Рената Литвинова

Обладать и принадлежать

Печатается с сохранением стилистических и орфографических особенностей авторского текста

Кира МУРАТОВА

ПРЕДИСЛОВИЕ

Можно сказать, я Ренату открыла. Прочитала сценарий «Принципиальный и жалостливый взгляд», и мне он понравился. Потом мы познакомились на фестивале «Арсенал» в Риге. Мне сразу показалось, что ее обязательно надо снимать, у нее замечательные и внешность, и манера говорить. Я в тот момент делала «Чувствительного милиционера», никакой роли для Литвиновой там не было, но она запала мне в сознание, лежала у меня в запаснике. Когда я начала работать над фильмом «Увлеченья», подумала, что надо эту Литвинову вызвать. Может, она сыграет нашу героиню, циркачку, которая ходит на ипподром, хочет номер в цирке сделать. Начали с ней репетировать. Она мне безумно нравилась, но эта роль была не ее, никак у нее не ложился текст, вообще этот образ с ней никак не соединялся.

Но до того не хотелось ее терять, что героиня раздвоилась. Женя Голубенко придумал «медсестру» и ее «увлечение» моргом. Так у циркачки появилась подруга, которая с ней ходит по ипподромам. И ничего поначалу в роли не было, кроме пластики, но потом Рената приехала на подготовительные работы и говорит: «У меня есть всякие тексты, хотите почитать?» Текстов оказалось очень много, не все они вошли в фильм, но те, что вошли, мы назвали «Монологи медсестры в исполнении самой медсестры», так в титрах и указано. Замечательные, с моей (и не только с моей) точки зрения, тексты, которыми она, можно сказать, прославилась.

Она была добрым ангелом картины. Мы ведь закрывались, несколько месяцев стояли, никто не давал денег, продюсеры один за другим банкротились и перепродавали нас друг другу. И тогда Рената нашла Игоря Каленова, он и спас картину. Но дело, конечно, не в этом. Просто Рената – из тех личностей, которые сразу цепляют… Я ее раньше вообще называла «божественная Рената». В ней есть все, что может очаровать и увлечь. Главное, что в ней есть очень редкое сочетание: острохарактерная актриса со своей странной манерой говорить, думать, двигаться, быть иногда просто безумно смешной – и красавица. Это соединение дает вспышку, искру высекает: характерная и красавица. К тому же она – добрая. Это в ней от внутреннего совершенства. Она не пытается что-либо скрывать о себе, казаться лучше, чем есть. Ей это ни к чему. Литвинова – образец самодостаточности. Когда о ней говорят как о представителе какого-то поколения и т. п. – это нонсенс. Она представляет себя – так же, как Марлен Дитрих. Ничего другого она не представляет. Ничего! Никакой тусовки, никакого поколения. Она есть она, и за это я ее и люблю. Потому что она уникальна. Ее внешние и внутренние данные, ее природное естество являют собой нечто особое, чего нельзя приноровить ни к чему. Да, ей ничего не нравится на самом деле. Кроме ее эманации. И она имеет на это право, хотя иногда может выглядеть забавно или странно, или смешно, или как-то дико. Но это ее право – как уникального создания природы. Я с опаской ждала просмотра ее «Богини»: знаете, неприятно, если не нравится фильм любимого человека, ужасно думать о том, что ты ему скажешь… Но мне «Богиня» очень понравилась. Интересная, своеобразная и свежая картина, она возвращает нас к праискусству, к шаманству, когда недостатки являются достоинствами. Начинается какой-то сюжет – и бросается, что-то недоговаривается, недоразъясняются вещи, которые в том нуждаются. Сначала я думаю: что не так? Потом чувствую, что это недоговаривание (как будто недоделано что-то) является свойством фильма, похожим на искусство шамана, который иногда что-то внятно тебе внушает, а иногда начинает плясать сам по себе, что-то бормотать, завывать. «Завывать» относится не только к звукам, но и к изображению, и ты впадаешь в некое дикое состояние. Это и является правилом игры, закономерностью фильма Литвиновой. Такая загадочность, импрессионистичность, туманность, когда все как будто плывет, такое бросание сюжетиков… Сейчас все это, может, и не редкость. Помню, я видела подобные фильмы, и они мне не всегда нравились. Но в центре «Богини» абсолютная органичность Ренаты Литвиновой, которая вот таким – для нее естественнейшим – образом произносит слова, чувствует и играет. То, что называется «органичностью», в Ренате присутствует божественно, от природы, а иначе и быть не может. Она себе нравится, поэтому и существует спокойно в этом мире. Подобной уверенности многим недостает.

ОФЕЛИЯ, БЕЗВИННО УТОНУВШАЯ

НОВЕЛЛА

(«Три истории»)

Регистратура в больнице родильного отделения. За стеклом, за столом сидит девушка, главная героиня, как все ее здесь зовут – Офа, и объясняется кокетливо с очередным отцом, ожидающим новорожденного:

– Ну что ты! Нет, нет, нет, я не касаюсь детей, я даже не имею такого образования – вытаскивать их из чрева! Я касаюсь только бумаг, только бумаг! – и она улыбается мужчине. Тот проходит мимо нее в коридор, она встает и второй женщине, стоящей у стеллажей с картотекой, быстро и приветливо говорит:

– Я скоро вернусь. Я на минутку!

Поднимается наверх, надевает марлевую маску на лицо. Входит в одну из палат – там сидит девушка на кровати в расстегнутой рубашке, значит, только что кормила ребенка.

Офа: Где же твой ребеночек, Таня? Унесли? Ну, как тебе? Что ты думаешь, Таня? Что ты решила, Танечка? Не молчи, не молчи, Таня, это все обернется против тебя. Я же знаю. – Она говорит мягко и любезно, но с тайным нажимом. Таня эта не реагирует на ее слова, сидит с отрешенным лицом, ничего не отвечает… – Таня, Таня, Таня!.. – продолжает Офа, – не делай того, что я не советую тебе, я пока тебе друг, не превращай все в обратное, слушайся меня. Одну только меня! Никого не слушай, а только мой голос, Таня!.. – Она хочет взять Таню за руку, но та с ненавистью отнимает руку и отталкивает белую, чистую, красивую Офу. Лицо у Офы страдальчески морщится, она что-то еще готова сказать, но в палату входит другая роженица, и Офа словно пугается и, поспешно отшатнувшись от Тани, быстро выходит из палаты, сдирает на ходу марлевую маску.

На лестнице ее догоняет парень, молодой врач. Они закуривают у окна.

– Офа, милая, красивая Офа! Как вы неожиданно мне встречаетесь, я так влюблен в вас, в ваш голос, в вашу походку, по которой вас можно определить издалека, вы всегда одна, загадочная Офа, куда вас можно пригласить? Куда вы любите ходить? Что я должен предпринять, чтобы вы не отказали мне? Говорите!

Офа засмеялась, не отвечая и затягиваясь сигаретой.

– Я должен знать, что вы любите есть, пить, какое время суток вы предпочитаете, какой сезон в природе, погоду, цвет, запах, какого персонажа и из какого произведения вы видите в своем воображении, когда вы засыпаете или вот когда вы так покуриваете, глядя непонятно?

Офа улыбаясь помолчала и тихо ответила:

– Да, ну вы же знаете, и все знают, что я люблю Офелию, безвинно утонувшую… – отметила она в конце фразы и замолчала, разглядывая доктора. – И нет прекраснее и чище ее!

Доктор засмеялся, ведь все это звучало как шутка: насмешливо, иронично.

– Поэтому вас сократили до Офы, хотя ваше имя иное?.. – сказал он.

– А я не против, а я не против, между прочим… – Она затушила сигарету, делая движение уйти. Он схватил ее за руку:

– Не уходите, вы пришли в мое отделение ведь не просто так?

Офа: Не просто так…

Он: А чтобы увидеть меня, так, Офа?

Офа (невинно): Почему?..

Он: Вы никогда не касаетесь палат, вы заведуете бумагами…

Офа (нахмурившись): Да, я пришла увидеть вас.

Он: Ну?

Офа: Я увидела. Пойду. Руку отпустите, доктор.

Доктор: Милая, любимая Офа, не играйте со мной, я же действительно без ума от вас!

Офа: Идут! Сюда идут! (Пытается вырвать руку, но он оглядывается: видит, что она его обманула, что никто не идет.) Доктор: Вы что, боитесь меня? Никто не будет любить вас так, как я.

Офа: Ах!.. Встретимся в семь после смены.

Он отпускает ее. Улыбается. Она ему тоже улыбается, быстро убегает, снизу с лестничного пролета спрашивает:

– А что мы с вами будем делать?

Стрелки больничных часов показывают без трех минут семь. Офа снимает халат. Доктор уже ждет ее за стеклом. Она берет сумочку, за полкой с картотеками поправляет чулки на резинках, красит губы и выходит к нему, как и каждый раз, поражая и веселя его.

– О, Офа! – говорит он ей.

Они вышли на улицу. Идут по улице, разговаривают. Офа идет чуть впереди, наклонив голову, послушно отвечает на вопросы.

– Что вы любите пить?

Офа: Ну, чай крепкий. С лимоном. Это утром. И кофе с сигаретой – вечером.

Доктор: А погоду?

Офа: Осень – хорошо. Когда дождь. И чтобы была ночь. Так люблю, доктор.

Доктор: А цвет? Какой вы любите цвет?

Офа: Я люблю белый. Я люблю черный. Я люблю красный. Я люблю сверкучий, из чешуи.

Доктор: А море?

Офа (задумавшись): Да, я люблю воду.

Доктор: А вы хотите замуж?

Офа: А, вы меня проверяете, все думают про меня что-то не то. Нет, я не фригидная, доктор. Я люблю мужчин.

Они подошли к скамейке, доктор бросил на нее свой портфель. Вслед за этим и сели на скамейку.

Доктор: А почему вы ушли из старой больницы, Офа?

Офа: Старая больница – сырая, грязная, стены у нее больные, мне не нравился район, где она стояла. Мне прискучило все там! Все они интересовались моей жизнью. Что я им сделала? Они не давали мне покоя. Нужно менять места – такое мое правило. И эти мужчины!..

Доктор: Вы говорите как эта Таня из моего отделения. Она сегодня уходит домой, мы составляли документы на ребенка, ведь вам уже отнесли дело в регистратуру?

Офа {скрывая возбуждение): Какое дело? Ничего не приносили!

Доктор: Дело в том, что она отказывается от ребенка.

Офа: И она уходит сейчас?

Доктор: Что? А, уходит, уходит… Офа, милая…

Он наклоняется к ней и целует ее – она не сопротивляется. После поцелуя, отстранившись, она спрашивает:

– А что мы будем делать?

Доктор: Поедемте ко мне?

Офа: А вы взяли с собой презервативы? Доктор в некоторой растерянности и смущении что-то невнятно отвечает:

– Ну… не-е-ет…

Офа встает со скамейки и обращается к нему уже сверху вниз:

– А я без них не буду. Прощайте, доктор, – и она быстро уходит, оставив его одного на скамейке с удивленным, и оскорбленным, и озабоченным лицом.

Едва завернув за поворот, пропав из поля зрения, поля видимости доктора, Офа начинает уже откровенно бежать в сторону своего больничного корпуса.

Вбегает в свою регистратуру. На столе ее сбоку уже появилось новое «дело». Она, не садясь, стоя, склоняется над ним, судорожно листает, ищет конец дела, читает, захлопывает его. Слышит чьи-то шаги, прячется за стеллаж с картотекой. Сквозь полки видит, что прошла одинокая фигура девушки по имени Таня. Офа ждет, когда та пройдет и хлопнет дверью.

Переждав несколько мгновений и услышав, что никто не идет, Офа бесшумно выскальзывает на улицу, идет некоторое время следом за фигурой девушки, не окликая, не догоняя ее, а только выслеживая. Так они проходят несколько кварталов. Довольно пустынно на улицах города в эти часы. Наконец Офа нагоняет девушку. Идет с ней некоторое время молча нога в ногу. Закуривает на ходу. Девушка говорит ей:

– Угостите меня тоже.

Офа молча дает ей прикурить. Девушка меньше ее ростом – Офа царственно вглядывается в нее.

Таня (затянувшись несколько раз, говорит): Какая вы добрая, Офа. Только вы одна…

Офа: Я бы не назвала себя доброй… Я бы назвала себя человечной. (Тут Офа, оглянувшись, нагибается и поправляет сползший чулок с ноги.)

Таня: Отчего вы носите чулки? Это же неудобно.

Офа: Удобно, но я могу снять, если тебе не нравится. Зайдем в подъезд, а то тут вдруг кто-то пойдет. Я сниму, а ты подержишь сумку.

Офа оглядывается по сторонам. Девушка покорно качает головой.

Офа: Нет, этот подъезд не годится… (Они проходят мимо нескольких подъездов и подворотен.) Нет, это не то… Нет, вот там дальше будет…

Вдруг навстречу им попадается незнакомый мужчина, он игриво цокает языком и не дает им пройти, но наконец пропускает и идет дальше.

Таня: Кретин, старый урод… Ненавижу мужчин. Эти мужчины!..

Офа: Вот подъезд, сюда!

Она завернула в какую-то глухую подворотню, верно, вообще нежилого дома. Они остановились в подъезде.

Офа: Да, ненавижу мужчин. Ненавижу женщин.

Девушка взяла из рук Офы ее сумочку, отвернулась спиной так, чтобы не стеснять регистраторшу, и, стоя спиной, сложив на животе руки с сумкой и подталкивая ее коленями каждый раз, спросила лирически, глядя из подъезда на улицу:

– А кого же вы тогда любите, Офа?

Офа: Я? (Снимая чулок с ноги.) Я люблю детей.

Она занесла над ее головой ленту чулка, перекинула на шею и резко затянула, поднимая вверх, заваливая набок и перекручивая тело девушки намного меньше себя. Когда та уже совсем свалилась на пол, вниз лицом, Офа оседлала ее, поставив коленку той на спину, та продолжала несильно дергаться • у нее в руках через концы чулка, которые она продолжала натягивать.

Офа: Больно тебе? Не больно, не больно…

Далее следовала техническая часть – долго-долго не отпускать чулок. Так Офа и сидела с настороженными глазами и ушами в проеме подъезда – вид у нее был со стороны, конечно, престранный: чулка-то издалека не было видно, и казалось – сидит девушка на каком-то пригорке с высоко поднятыми рукам, как дирижер, и лицо у нее морщилось от физического напряжения.

Но все когда-то завершается. Офа вышла из подъезда, надев перед этим чулок, даже и нигде не пострадавший, не порвавшийся.

Офа побежала по улицам, проверяя телефонные аппараты – многие из них не работали. Один все-таки сработал. Дрожащими пальцами она набрала номер телефона.

– Доктор! Доктор! – заговорила она в трубку. – Это ваша Офа. Я все сделала неправильно: зачем я вас оставила, простите ли вы меня теперь? Я совсем одна тут стою на улице, и мне очень-очень-очень страшно, доктор! Я записываю ваш адрес! – она его не записывала, но кивала, улыбаясь.

Ночью рядом с его плечом она резко очнулась. Встала, тихо оделась, вышла на улицу, вернулась на место убийства, зашла в подъезд – девушка все продолжала лежать ненайденной. Офа наклонилась над ней, чуть перевалила ее и стала тянуть из ее рук забытую сумочку свою. К ужасу Офы, девушка «не отдавала» ей сумочку. Видно, пальцы сильно сцепились. Офа встала перед ней на колени и по пальцу разжала руку. Забрала сумку. Вышла из подъезда. Уже наступал рассвет.

Она села у доктора на кухне (ведь двери, уходя, она лишь прикрыла, оставив небольшую щель), быстро сняла платье, оставшись в рубашке, закурила. Ее напугал вставший доктор. Она вздрогнула, когда он вошел.

– Ты много куришь, Офа, – строго и нежно сказал он.

– Я так еще неопытна, – пожаловалась она ему.

Он воспринял это по-своему, по-мужски – улыбнулся.

– И еще, – добавила она, – наверно, я сегодня сделалась беременной. И это что, я должна вынашивать твоего зародыша? Но я не хочу вынашивать твоего зародыша в себе, я должна делать карьеру!

– Какую карьеру? – изумился доктор.

– Мне дают место в архиве роддома. Я буду заведовать этими секретными архивами, всеми связями и данными, подложными фамилиями и адресами ускользнувших, расписки отказавшихся женщин будут в моих руках, одновременно я буду обладать их адресами и подлинными фамилиями – такое судьба посылает не каждому!

– Не каждому, – отозвался доктор. – А что же, Офа, ты не любишь меня, как говорила ночью?

– Я не люблю мужчин. Я не люблю женщин. Я не люблю детей. Мне не нравятся люди. Этой планете я бы поставила ноль.

– А кого же ты любишь, Офа?

– Я, наверное, люблю животных, – сказала она, – и не задавай мне этого вопроса, потому что у меня рождаются ассоциации. И не провоцируй, не провоцируй меня на лишнее! У меня отдельный большой план жизни, а ты, мой милый, сбиваешь, сбиваешь меня с толку. И не приближайся ко мне, пока я не уйду.

Настенные часы в больнице показывают семь часов вечера. Офа сидит в архиве за столом, пьет кофе и курит, наблюдая, как собирается ее пожилая напарница.

= Ну, до свидания, Офа, – говорит ей напарница, открыв входную дверь. – Неужели вы не устали, всегда такая веселая, бодрая, услужливая, такая чистоплотная, добрая девушка?

– Я люблю касаться бумаг. – Она взяла со стола одну из карточек, – вот, например, в семидесятом некая Косматова Жанна отказалась от своего первенца-мальчика. Его звали Петей и отдали в семью Тополь через год по адресу: Авиационная, 71.

– Тише-тише! – сказала ей напарница. – Это же секретные данные! Вдруг нас кто-нибудь подслушает?

– Вдруг никогда ничего не бывает, – сказала Офа, – все закрючковано, имеет свои заделы и забросы – есть судьба, и если ты ей не противоречишь, она несет тебя в заданном направлении ко всем тем поступкам, на которые ты запрограммирован и рассчитан изначально. И даже помогает и сохраняет тебя. И пока ты это не выполнишь, ничего с тобой не случится!

Женщина удрученно задумалась у дверей, вздохнула и сказала:

– Ну, ладно, пойду, Офа. Закроете потом все. – И ушла, тихо затворив за собой дверь.

Офа тут же вскочила и закрыла за ней дверь на замок. Как только она повернула ключ, тут же в дверь стал стучаться доктор.

– Офа, открой, это я! – забарабанил он в дверь. Офа молчала, застыв у дверей. – Пусти меня, Офа, – не унимался доктор.

– Не пущу, – наконец отозвалась она загадочно. – Тебе чего?

– Я принес тебе яблок, – сказал тот.

– Положи под дверь и уходи.

– Их украдут, Офа. Давай я тебе их передам. Заходить не буду, только передам через дверь.

Офа щелкнула замком. Сделала маленькую щель и высунула только руку:

– Давай! – она помотала в воздухе рукой, не показывая своего лица. Он вложил в руку сетку с яблоками, руку успел поцеловать. Она тут же закрылась снова, приговаривая:

– Спасибо. Ты уже помогаешь мне, значит, я на верном пути, – сообщила она. – Я не хочу, чтобы ты видел мое лицо, оно такое… разгоряченное! Просто я у цели, доктор!

Он покорно слушал ее.

– Иди! – приказала она ему, и он побрел по коридору вон из больничного архива.

Офа пошла в глубину архива, стала рыться на одной из полок и наконец достала тонкое «дело» – она закрыла лицо руками, тоненько взвыла даже, постояла с секунду, словно от головокружения, схватившись за лоб, потом побежала к столу и судорожно начала читать, листать, шевеля губами, и перелистывать.

Вслух несколько раз она прошептала:

– Цветочная, 25, квартира 5. Цветочная, 25, квартира 5!

Захлопнула дело, сложила его в два раза и запихала в свою белую сумочку с потрепанными ручками.

Офа стоит на углу дома 25 по улице Цветочной. Заходит в подъезд. На этаже звонит в квартиру 5.

– Кто там? – слышится женский голос.

– К вам по делу, пустите, – проговорила вежливо Офа.

– Не пущу, – сказал голос. – Я одинока, и уже ночь на дворе. Офа вышла во двор, посмотрела на окно пятой квартиры – увидела женщину лет пятидесяти с лишним. Запомнила ее внешность.

Утро следующего дня. Офа сидит на скамейке. Подъездная дверь открывается, выходит та самая женщина. Офа говорит сидящему рядом мальчику лет одиннадцати:

– Пойди и толкни ее. На, – она дает ему деньги. Парень бросает сигаретку, поправляет на пальце фальшивый перстень и бежит за женщиной. Делает вокруг нее несколько кругов – та настороженно остановилась, наблюдая за его манипуляциями. Мальчик толкнул ее в спину, тогда она врезала ему палкой прямо по голове – палка у нее была тоненькая, дамская, но, видно, била больно, потому что мальчик заорал как резаный и убежал, схватившись за окровавленную голову.

Женщина пошла дальше. Приятно пораженная, Офа двинулась следом за ней. При всей своей защищенности вид эта женщина имела незащищенный, и даже беззащитный, лирический. Двигалась она женственно и небыстро, прическу имела кудрявую и ухоженную, взгляд – рассеянный и отрешенный. На палочку она не опиралась, но несла в руках как зонтик. Палочка была белая, и в платье она одета была тоже белом, длинном, даже каком-то массивном, навевающем какие-то доисторические ассоциации.

Офа шла за ней, выслеживая, куда же та пойдет. Та вырулила в конце концов в парк и села на скамейку у реки в довольно глухом, уединенном месте, заросшем ивами. Скамейка была полуразрушенная. Хрустнув кустами, Офа подошла к женщине и села на скамейку. Та глянула на нее недовольно, шевельнув в руках книгой, которую она читала.

– Не знаете, здесь купаются? – спросила Офа очень нежным голосом.

– Да вы что! – сказала женщина. – Из этой реки потом нельзя выбраться. Здесь илистое дно и зыбкий берег.

Офа слушала и кивала ей, но самое главное – ее целью было лишить эту женщину палочки, которая стояла у той за спиной, прислоненная к скамейке. Офа вытянула руку по краю скамейки и пальцем толкнула палку, чтобы она свалилась в траву.

– Так-так-так… – деловито отозвалась Офа.

– Вы мне мешаете этим своим «так-так-так», – сказала женщина.

– Сразу видно, – сказала Офа, – что у вас нет детей!

– Чтобы они повторяли мою судьбу? – та отрицательно помотала головой.

– А что у вас за судьба, чтобы вы не хотели, чтобы они повторяли? – трехсложно, как песню пропела, спросила Офа настораживаясь.

– Здесь совпадения падают подчас и на детали, девушка…

– Можно, знаете, проверить. Вот, ну неужели вы сейчас читаете книгу про невинно утонувшую Офелию?

Женщина немного удивленно глянула на нее.

– Да, – сказала она. – Офелия – мой любимый персонаж, но вы, девушка, наверно, подглядели!

– Нет, – сказала Офа, – я просто действовала вашим методом совпадений. Но если все так получается, то это – ужасно!

Она стала внимательно вглядываться в лицо женщины, вырвала у нее из рук книгу, посмотрела оглавление и название. Вернула книгу и сказала:

– Простите мне мои сиротские выходки.

– Вы – сирота? – равнодушно поинтересовалась женщина. – Ну, ничего, ничего.

– Чем же мне вам помочь? – спросила ее Офа. – Вы не голодаете?

– Нет, – ответила женщина.

– Вы счастливы?

– Нет.

– А за что вы любите эту бедную Офелию? Скажите мне.

– Ну, за ее красивую, пожалуй, смерть, – неожиданно ответила женщина. – Я завидую ее смерти, как вы точно выразились, невинно утонувшая. Ах, как это притягательно. Но мне самой так никогда не удастся. Где моя палочка? – нежно проворковала она. – Мне надо идти, пора обедать. – Офа вскочила и стала как бы искать палочку, высказав предположение:

– Я помогу вам, я помогу вам, она, наверное, закатилась под уклон к берегу. Обе женщины подошли к самой воде, вглядываясь себе под ноги.

– Как все само совпадает и решается, – сказала Офа и толкнула женщину в спину. Та, не удержав равновесие, полетела в воду, ухнула в нее, и ее длинное платье, набираясь и пропитываясь водой, потянуло ее на дно.

Женщина стала цепляться за иву, опустившую свои ветки в воду, но они были очень скользкие. Офа нашла палочку и, оттягивая подальше от женщины спасительные ветки в сторону, говорила ей так:

– Ну это же хорошая смерть, мама! Ты же сама мечтала и грезила о ней, а я воплотила ее в жизнь. Давай прощаться, ведь все складывается независимо от нас, мама!.. И ты ни в чем теперь не виновата передо мной, я прощаю тебя!

Женщина, еще раз глотнув воздуха, скрылась с головой в прозрачную воду, утянутая своим надуманным офелиевским платьем. Через некоторое время все было с ней покончено: тихое течение шевелило ее труп на дне между трав – вода была прозрачная, и дно проглядывалось. Тело матери лежало на спине и двигалось, словно дышало, как живое, с извивающимися прядями вокруг головы.

Офа сидела на скамейке, держа в руках вынутое из сумочки дело ее матери из архива: как настоящий судья, перекинув ногу на ногу, опершись одной рукой о палочку.

Закуривая, она подпалила и дело. Палочку выкинула далеко в воду, встала и покинула место преступления.

МОНОЛОГИ МЕДСЕСТРЫ

(«Увлеченья»)

Морг – это хорошо. Прохладно. Вообще у нас очень сильные патологоанатомы, и сегодня я там тоже была по поводу одного нашего пациента, молодого мужчины. Каждый раз мне все это смотреть уже наскучило, и тогда я стала смотреть в лицо умершему, когда ему это делали, и оно у него было такое… сморщенное, как будто он еле терпит, а когда всё закончили и зашили, лицо у него так разгладилось, словно ему наконец-то настало облегчение. Правда, сегодня была такая хорошая патологоанатомша. Так она все виртуозно делает, сильная, сильнее любого мужчины, так она все проделывает, что можно засмотреться на нее, и даже странно: на таком посту – и красавица! О, ей все любуются!.. Ее серьезному лицу…

Еще когда я училась, здесь в Торах нашли одного повесившегося мальчика… восемнадцати лет. Говорили, что он умер из-за несчастной любви. А на солнце он не испортился, а наоборот, сохранился – замумифицировался, долго вися. Ну, потому что пока еще нежирный был. Мальчика для следствия не вынули из петли, а сняли прямо с суком. И теперь он у нас – на кафедре патологоанатомии, в шкафу. Так странно видеть такой насмешливый финал любви. И некоторые его желали выкрасть и захоронить, но только теоретически, только теоретически.

Есть для тебя как раз – место санитара. Носить… ну, ты Догадываешься, какие такие тяжести и ежевечерне-ежеутренне – ведро. В него тебе будут накладывать в банках органы. Банка на банке, главное не бряцать ведром и не разбить. А так ты даже не сможешь толком увидать!.. Ты привыкнешь.

– Я с вами оттого… что все-таки нужно иметь друзей. (Пауза и, может быть, такие фразы?) Я часто думаю, а кто понесет гроб?

– Какой гроб?

– Ну, мой собственный… Ведь у меня никого нет такого, кто бы мог поднять такую тяжесть. Не-ет, я не специально, но вот если… (Ударение на это слово.) Ну, вот если, то ты это сделаешь? Ладно? (Улыбается одновременно.)

– Отчего ты такие странные вопросы спрашиваешь?

– Ниотчего, нет никаких у меня оснований и фактов для этого, а просто подстраховываюсь. Как будто меня кто-то под руку толкает, вот сижу я с вами, а мне же самой идет нашептывание: «Спроси, спроси про это, кто же понесет? Подстрахуйся, ведь они назначались тебе в друзья», – вот я и не могу совладать, и спрашиваю так странно… (Пауза. Далее уже веселее. Опять просыпается рассказчик.) Хотя я знаю, как повлиять на судьбу. Одна моя подруга так вычислила… Я очень люблю ненормальные идеи этой подруги и ее саму тоже. Она живет на Востоке. Она поучает, что надо разрабатывать линию жизни и линию успеха прямо на руке, необязательно в реальности. Вот, например, от природы она у вас короткая и неразвитая, так вы берете и чем-то острым и тонким проводите – прочерчиваете по этой линии на ладони, делая ее жирной и значительной, и ваша жизнь тоже меняется. Оказывается, так просто! …Кажется, это она сама сочинила и постоянно держит на своих ладонях что-то острое или проводит ногтем… Прощайте.

Мой возлюбленный принес мне пистолет. Он принес его, заглядывая мне в глаза, чтобы он просто полежал у меня день, а потом, испугавшись, унес. А потом принес три пистолета, они лежали у меня долго, все заряженные, и он долго не звонил мне. Я все ждала его звонка, хотела сказать ему:

– Забери! Я предчувствую что-то нехорошее!..

Все-таки он позвонил. Я сказала эти приготовленные ему слова. Он тут же примчался несвойственно быстро и точно для него. Взял пистолеты и разрядил их. Вынул обоймы, а сами остовы оставил. Я улыбалась в те дни, засыпая, вспоминая его озабоченное лицо, когда он засовывал под ремень обоймы с патронами.

И вот он опять привез уже револьвер. И это был револьвер весь заряженный. Семь пуль. И я часто смотрела на черный мешочек, заброшенный у меня на шкафу, где хранилось все это: «А неужели он не боится за меня? Неужели?»

И когда он принес мне этот, уже пятый по счету револьвер, весь заряженный, я осознала, что «ЗДЕСЬ НЕТ ЛЮБВИ». Не-ет, не так, как говорят другие девушки, с подвывом и правдой жизни в глазах: «Он не лю-ю-юбит меня!» Нет! Я очутилась в огромном пустом поле, оглядев которое, можно было только и проронить:

– Здесь нет любви. Более того, здесь нет ни-че-го.

Но была история и с автоматом тоже. Но тут я испугалась за проживающих со мной. Все родственники столь бесцеремонны, им всегда что-то нужно не у себя в шкафу, а у меня. Я решила спрятать автомат у тети в соседней комнате, у себя она никогда не роется. Сначала я положила ей его под кровать, но вдруг вспомнила, что кровать у нее панцирная, тетя весит достаточно, и дно кровати у нее прогибается, едва не касаясь пола и, верно, задевая автомат.

Я представила себе, как она ворочается и задевается спуск.

Прямо ночью я достала автомат у нее из-под кровати. Тетя моя была очень поражена, увидев его, а потом мне показалось, ей это понравилось, но по глазам ее я увидела, что при малейшей опасности, когда кто-то соответствующий будет спрашивать ее, она предаст меня! Что-то такое было в ее глазах. Вместе с ней мы спрятали автомат у нее на шкафу. Я купила тете много куриц свежезамороженных в этот период хранения, много яиц, пирожных, бананов, семечек, которые она любила больше всего на свете. Я проводила с ней долгие беседы на кухне, пила с ней чай по нескольку чашек, приносила ей прессу, отдала ей ключи от всех своих замков и шкафчиков, дала распороть свое золотое платье, отдала ей читать письма моих прошлых поклонников и вообще все письма, которые я изредка получала от своих подруг тоже, – она вошла в мою жизнь! Она входила ко мне каждое утро, рано-рано, со словами:

– Пора вставааать!

Она была счастлива в тот период!

Как только появился мой возлюбленный, в пакете, со страшными словами, я отдала ему его автомат!

Пистолеты – это тоже отдельная тема, а вы говорите: лошади, лошади, лошади…

Меня заботит тема красоты и тема стремления к финалу. Каждый родившийся человек, пусть некрасивый, переживает в своей жизни пик красоты, хоть полчаса, хоть несколько мгновений, но он бывает прекрасным. Но обычно это бывает в ранней юности. Я видела, а вот хотя бы Саша Милашевский достиг в юности пика красоты – он тогда был на берегу моря на прогулке. Сидел в каталке, и я оставила его у кустов. Солнце падало ему на лицо, его мучила боль, но его лицо вдруг сделалось так прекрасно! Это, наверно, длилось до самого заката, а на следующий день – все прошло. Все ушло. Его лицо потемнело чуть, на него легла какая-то тень обыденности – оно стало обычным. Значит, пик миновал, подумала я. Некоторым даны сутки, некоторым – мгновения, у некоторых – месяцами длится красота, а потом куда-то девается! У иных годами лицо красиво – все время красота на пике!!

Но красота всегда стремится к финалу, то есть к самоуничтожению… Эта тема меня тоже заботит (пожимает плечами), но она неуловима, но она неуловима… Лично я боюсь не смерти, а бессмертия… Как объяснить? Меня прямо уже заранее передергивает от омерзения, прямо передергивает!..

А одна моя подруга с Востока мне по телефону вдруг говорит: «Остерегайся, – говорит, – красивых примет; если ты попадешь в опасную ситуацию, но будут соблюдены все условия красоты, то ты согласишься на такую погибель!» Я говорю: «Как? Как это?» Ну она отвечает: «Бойся красивых опасных ситуаций, у тебя туда склонность по судьбе, если…» Я не встречала ни одной Лилии в своей жизни, только себя… Есть такая песня – «Лучшие друзья девушки – бриллианты».

ОЧЕНЬ ЛЮБИМАЯ РИТА,

ПОСЛЕДНЯЯ С НЕЙ ВСТРЕЧА

– Ну, послушайте, ну, расскажите, пожалуйста, что вы там жуете…

– Да что вы… ничего особенного, вот колбаску…

– Да что же вы мне не предлагаете, а только молчите?

– К-ха (звуки поперхнувшейся).

– Да ничего, ничего… А вы думали вот как раз до бутерброда?

– Ничего не думала.

– А я очень много думаю о вас… об окрестностях, о болях возникающих. – Через паузу: – Расскажите, пожалуйста, что вы там записали себе в бумажки?

– Я? Это… письмо.

– Нет, врете. Ну, в общем, это дневник. Да и это естественно в вашем положении. Я б и сама начала заниматься этим делом, если б мне не было смешно смотреть на вас.

– … (Там молчание.)

– Ну, посмотрите, ну, послушайте, посудите – вы садитесь ко мне своей ровной спиной, прямо перед моим носом, садитесь на свою свалявшуюся подушку, потом вы уставляетесь куда-то вперед себя через воздух, а потом вы начинаете что-то медленно строчить. А главная штука, я валяюсь рядом как последний придурок.

Вы знаете, о чем я начинаю думать – всякую недостойную ерунду. Я начинаю думать, ведь как мне жарко, и что я почти мокрая под одеялом, а потом я начинаю вас разглядывать. Вы Давно не моете волосы, это дурно. Майка под мышками растянулась ну прямо до неприличного. У вас мне нравятся руки, они хороши, что плохо, что пальцы тупые – без ногтей. Но я вижу, вас это совершенно не трогает. Вот вам сколько лет?

– Я прошу вас, не курите здесь, не надо здесь курить, здесь нельзя курить, надоело уже!

– Нет, ничего, я помаленьку покурю, неслышно…

Этот разговор случился днем в двухместной палате, зимой, между двумя молодыми женщинами.

На улице из-за оттепели пропало солнце. Небо было равное и белое. Комнату заполнял серый свет.

Риточка Готье, та, которая все время спрашивала, лежала лицом к окну. Параллельно ее кровати, чуть впереди, стояла кровать соседки. Соседка все время цыкала языком, как это делают люди, прочищая зубы. Это было отвратительно.

Рита лежала, завернувшись в одеяло. Глядя на ее лицо, сразу можно было сказать – она хороший человек. Худые руки она протянула вдоль тела.

Ее соседка, значительно старше (лет на десять), с прямой спиной сидела на подушке и читала написанное ей самой в своей толстой тетрадке. Почерк у нее был мелкий.

В своих отрывочных больничных записях она писала:

«СО МНОЙ ЖИВЕТ ОЧАРОВАТЕЛЬНОЕ, НО ГЛУПОЕ, ИНФАНТИЛЬНОЕ СУЩЕСТВО. ПЕРВЫЕ ДНИ МНЕ С НЕЙ БЫЛО ТАК ХОРОШО – НАБЛЮДАТЬ ЗА НЕЙ, ЗА ЕЕ БЕССМЫСЛЕННЫМИ РЕЧАМИ, А ТЕПЕРЬ Я УСТАЛА ОТ НЕЕ И ПОЭТОМУ ДЕРЖУСЬ С НЕЙ СТРОГО И РАВНОДУШНО И МОЛЧУ. ОНА МЕШАЕТ МНЕ ДУМАТЬ».

Все стихло. Они полежали немного в тишине. Рита беспокойно и громко все вздыхала, пока тихо не открылась дверь и вошла Надя – врач с черными волосами. Взглянув на нее, можно было с уверенностью сказать, что она человек добрый, мягкий и отзывчивый. С ласковым лицом она подошла к постели Риточки. Против всех медицинских правил села на краешек кровати. Они радостно заулыбались друг другу. Рита наклонилась к своей тумбочке, достала два яблока, одно отдала Наде.

– Надя! – начала задумчиво соскучившаяся Рита, – лежа тут я вспомнила… такая ерунда: одна моя приятельница по институту. Да ты знаешь ее, Дина такая с лечебного. Мы с ней сидим в одной компании. Я помню, сидим, молчание, неловкость какая-то наступила, стало скучно. И один там приятель, уже порядочно пьяный, говорит, кто выпьет на спор стакан кипятку, и моя Дина говорит: «Я!», берет, наливает, выпивает и чуть не умерла. Но ничего, не умерла.

Потом, ты знаешь, мои мысли переключились, и я вспомнила, что мне всегда не хватало лимонов в доме, чай выпить… А так хотелось. Верно, когда я уже состарюсь совсем, высажу, разумеется, в просторный горшок лимон. Всегда будут лимоны, да. – Она болтала и смотрела на реакцию своей подруги, та откусывала яблоко и кивала. Это как-то приободрило Риту, и она стала болтать дальше: – Ну, вот послушай, мне нравится осень, когда непременно идет дождь, стоят мокрые голые статуи, и к ним непременно прилипают черные листья, и по невымощенной земле, обычной, натуральной, лежат уже темно-желтые листья и прикрывают грязь. А когда я легла – осенью. Я еще выходила в сад, там сидел один больной в тюбетейке.

– А! – перебила ее Надя. – Знаю, это из Киргизии.

– Ну да, с узкими глазами, очень скрытный оказался, но мне таки потом рассказал, что до войны и после войны он работал бог знает кем в милиции! – он ездил по всему Фрунзе на общественном транспорте и запоминал лица. Он знал всех в городе, а если появлялся новый, то он докладывал по всей форме, его в лицо тоже знал весь город. Однажды его все-таки хотели убить.

– Да, – сказала, выслушав, Надя, – ты рассказывала.

– Я соседке не рассказывала. Вы хорошо слышали? – спросила, поворачивая голову к замершей женщине с тетрадкой на коленях.

– Нет, – едва улыбаясь и косясь на Надю, сказала пишущая, – у меня свои дела.

Они помолчали как-то в неловкости. Рита огрызок положила на тумбочку. Надя вздохнула, собрала в руку и свой и Ритин огрызок, встала:

– Я пойду.

– Может, еще по одному? – спросила Рита.

Надя пожала круглыми плечами и повернулась к ней спиной. В разрез белого халата Рита увидела теплую вязаную юбку и сказала:

– У тебя хорошая юбка.

Уже стемнело. Несколько дежурных врачей в комнатке за списанным старым круглым столом, накрытым клеенкой. К ним вошла санитарка и приветливо спросила:

– Сейчас ужин был, принести в тарелочках?

– Несите, – сказал один врач. Та угодливо закивала.

Надя говорила толстому врачу:

– Епифанова вчера на тележке пришлось вывозить под простыней, чтоб больные не видели. Зачем сегодня-то? Больные подумали, врач умер на вахте, а он, дурак, взял одну медсестру из-под простыни за руку укусил.

– Ну, а вы Ритку сегодня позовете? – вмешалась Таня, доставая стаканы из шкафчика.

– Не надо, – не очень уверенно сказала Надя.

– Надо-надо-надо!!! – закричала Таня и прикрыла свой рот ладонью, тихо переспросила: – Доставать? – и она достала колбу с прозрачной жидкостью (спирт).

Ночью Надя, шатаясь в черном коридоре, нашла палату Риты. Она подкралась к ее постели и игриво спросила: «Ты не спишь?» Было тихо. «Я тебя так люблю!» – сказала Надя, но будить не стала, а только буркнула: «Мда, ну, ладно, мда» – с этими словами она оглянулась вокруг и увидела, как на нее смотрит пишущая соседка – внимательно и с неприязнью. Надя без слов поспешно выбежала в коридор. Навстречу везли пустую каталку.

Утренняя пятиминутка представляла собой неприятное зрелище. Все начиналось с того, что открывался давно не ремонтировавшийся огромный зал, который по многим следам на потолке, стенах и полу, был когда-то сильно – чуть ли не до краев затоплен.

Паркетный пол поднялся в некоторых местах «кочками» в тридцать пятьдесят сантиметров от пола. Вокруг вздутий расставлены разрозненные стулья. К стене прижат стол президента.

За окном – еще утренняя зимняя темнота. И в этой темноте тихонько входит весь персонал. Он входит и рассеивается с тихим шарканьем подошв, иной не редкий раз слабый вскрик споткнувшегося врача о массивную выбившуюся паркетину нарушает тишину. Почему-то перешептываясь, а не говоря в полный голос, заходит очень много стариков-врачей, проработавших здесь уже десятки лет. Как правило, они дрожащими шагами заходят первыми, занимая места поближе к «верховному» столу. В руках они всегда с собой приносят папки с какими-то специальными бумагами не в пример молодым врачам. Их сутулые фигуры можно увидеть и у окна, и в том углу ближе к батарее – они садятся поодиночке. Но прежде чем сесть, они чаще других спотыкаются и, что самое ужасное, неловко падают…

Затем входят врачи средних лет, и с их появлением зажигается свет, от которого начинают слезиться глаза у присутствующих.

Итак, входит профессор с розовой лысиной. За ним его заместительница.

– Ну, что? Здравствуйте, – говорит профессор, садится и рукой помахивает кому-то с первого ряда.

– Ну, да! Я знаю, – говорит женщина-врач длинного роста почти оскорбленно, – я сообщаю сегодня. – Она выходит, встает у стола на маленькое вздутие в паркете и тихо говорит:

– За ночь и за истекший вчерашний день все-таки умерло три человека, и все мужчины с мужского отделения, смерть их всех была ожидаема, и лечащий врач Дупель проводил с ними соответствующие мероприятия.

– Вы говорите как-то непонятно, – раздраженно перебивает ее профессор. Она удивленно поднимает брови и плечи, через паузу слово в слово повторяет сказанное выше, и теперь ее никто не остановил.

Надя сидит у окна рядом с задремавшей старенькой врачихой.

В это время Маргарите Готье снился страшный утренний сон.

– Тише, тише, моя девочка, не расстраивайся. Тебе уже все приготовлено.

– Ой, мама, ну, не сегодня. – Рита вместе с матерью шли скользящими шагами куда-то наискось ровного, с присыпанным тонким слоем желтого песка, пустыря.

– Ну, так нельзя, – уже строже говорит мать и берет Риту под руку. – Надо.

– Нет, мама, я боюсь.

– Нет, ну, что ты, смотри, как все приготовлено нарядно, ах, как радостно, и не бойся. – Они подходят к столу, длинному, на одной половине которого стоят яства, на другой – вытянутый дощатый ящик. Чуть подальше стоит ожидающая и недобро настороженная толпа гостей. В основном это одни мужчины, с круглыми наевшимися пузами и растерянными лицами. Одеты они в сатиновые черные одежды.

– Здравствуй, моя девочка, – говорит один из них, но голос его нерешителен, и слова повисают в воздухе.

– Что это за люди? – спрашивает Рита с любопытством.

– Ничего, это люди. Что ты задаешь неправильные вопросы в такой ситуации? – ласково и грустно отвечает мать.

К Рите подходит какая-то женщина, по сну она получается родственницей. Она говорит:

– Пора уже, – и голос ее дрожит торжественно и нетерпеливо.

– Просто я очень боюсь, – начинает оправдываться откровенная Рита.

Они ведут ее под руки. Она легко становится нарядными женскими каблуками сначала на скамейку у стола, потом на саму крышку стола.

– Ай-ай-ай, – умильно сложив руки перед подбородком, качает головой мама.

– Надо, все уже готово, вон пришел один уже, – уже более житейским тоном говорит родственница, кивая на показавшегося на том краю пустыря человека с золотыми музыкальными тарелками. – Вот обезьяна-то, – с презрением наблюдает она за ним.

– Плевать на него сейчас, – строго одергивает ее мать. – Нам надо дочь как следует положить, а ты что?

Одернутая, та молчит и уже немного обиженно поправляет бантики на туфлях у Риты, стоящей на столе, оттирает с них нанесенную пыль.

– Да я уж сама как-нибудь, – холодно говорит Рита. Становится в грубо сколоченный ящик сначала одной ногой, потом обеими. Садится в нем на корточки и строго говорит: – Подушки нет.

– На, вот, свою отдаю, – говорит родственница. Пока она ей подкладывает подушку, Рита спрашивает:

– Что ж так бедно?

Мать жалко пожимает плечами и говорит:

– Деньги-то всегда нужны, а на это уже нет такого богатства раскошеливаться, но и это прилично.

Рита ложится головой на подушку, вытягивает ноги и упирается каблуками в стенку – сколоченное дерево скрипит, трещит.

– Смотри не разломай раньше времени, – как в детстве грозит пальцем мать.

До самого подбородка укладывает на Риту живые цветы, Рита вертит головой, ищет мать и говорит:

– Мама, я боюсь. Я не хочу.

Мужчины поднимают ящик с ней. Причем сначала подняли «ножной» конец, потому что на том конце мужчины были более активными и веселыми, а потом уже только голову – это составило некоторое неудобство для Риты, и она совсем разволновалась и панически стала хвататься за борта ящика.

– Мама, – она повернула голову к сразу уменьшившейся матери, стоявшей на земле, – мама, я не хочу!

Мать стала «загребать» на нее ладошкой. (Такой жест.)

Тощая вереница тянется за ее «кортежем». «Обезьяна» бьет в тарелки, но получается как-то неслышно.

– Мама, можно я скажу, можно я скажу… – что-то Действительно хочет сказать Риточка, но мама сквозь ветер кричит таким заботливым спокойным голосом:

– Не верти головой.

Рита смотрит на ровное синее небо.

– Ты там не начни курить, уж, пожалуйста, – говорит мама и утирает платочком заплаканные глаза.

Рита просыпается. И опять видит перед собой ровно вытянутую спину пишущей соседки, сидящей прямо на подушке. Соседка обеспокоенно оглядывается на нее. Тронутая вниманием, Рита говорит:

– Мне снился сон, и там никак не дают сказать что-то последнее важное и несут-несут куда-то, и все это время я боялась вылететь с носилок и удариться об землю. – Рита намеренно сглаживает слово «самое страшное» во сне. Соседка без всякого выражения на лице смотрит на нее. Она ждет, пока Рита заговорит, но та все молчит, и пишущая без слов отворачивается. Рита разглядывает ее спину с худыми лопатками. Потом она разглядывает спутанные жидкие волосы соседки. Рита поднимается на локте, видит, что соседка ничем не занята, а только как обычно задумчиво «перевертывает» воздух, предлагает ей:

– Давай я вас причешу и сделаю прическу от чистого сердца? Соседка оскорбленно хватается рукой за свой взлохмаченный затылок, оглядывается испуганно.

– Ну, пожалуйста, – говорит Рита, быстро вынимает ноги из-под одеяла, как ребенок, не надевает тапочек и хлопает ступнями по холодному полу. Она садится прямо на кровать соседки. Впервые они видят друг друга вблизи. Соседка смущенно переворачивает свою исписанную истрепанную тетрадочку.

– Я не смотрю, – предупреждающе говорит Рита. – Где расческа?

Та делает странное движение головой, плечами, мол, «ну как хочешь, а я не уверена», достает из-под матраца коричневую сумку, а из нее расческу.

Рита смотрит на нее прямо в упор. Расчесывает ее так, что черты и весь облик соседки становятся определенными и да, вроде как даже, немного постарела, чуть причесавшись – видно, зачесанные волосы со лба ее только испортили. Нос У нее обострился, выступили круглые скулы, выпирающие прямо под глазами.

Что-то дрогнуло и «поехало» и в выражении лица Пишущей, она, вблизи встретившись с Ритой, стала сразу жалкой и стесняющейся.

Рита откровенно говорит ей:

– Ну, ничего, ничего.

Расчесывает ее. Та раскрывает глаза. Рита устраивает у нее на лбу челку, потом убирает все волосы набок, потом опять лохматит. Соседка глубоко вздыхает.

– Правда, приятно, когда тебя расчесывают? – по-детски спрашивает Рита. Та безвольно пожимает плечами.

– У тебя интересное лицо, – говорит с сомнением Рита. Та польщенно улыбается.

– Какое?

– Ну, такое. – Рита делает выразительную гримасу. Соседка криво улыбается и опять закрывает глаза.

Надя с пухлой подругой Таней стоят у окна. К ним подходит Рита в больничном халате.

– Ну, а ты ее не видела? – спрашивает ее Таня.

– Что? – Та не понимает. Татьяна с довольным видом кивает в окно.

Внизу стоит такси.

– За тобой?

– Да, он таксист. – Таня им «делает ручкой» и убегает.

– Опять с ней что-нибудь произойдет, – говорит Надя.

– Тьфу-тьфу-тьфу, – говорит Рита.

– Зачем ты встала? – спрашивает Надя, как врач больного. Рита прислоняется животом к подоконнику и горячо говорит:

– Мне так плохо с ней жить! Очень мертвая женщина, сидит и, верно, пренебрегает мной, и пишет к себе что-то. У меня прямо к ней отвращение. Ты видела, какая у нее черная противная майка, и она совсем не мытая. Я к ней буду так же относиться… Иногда она на меня так посмотрит, будто я нежилец какой-то и она умней меня. И она все свои тряпки и бумажки засовывает под матрац, и они у нее о пружины трутся и кусочками сорят пол под кроватью…

– Ну, я не знаю, – кривясь, говорит Надя, припомнив соседку. – Ну, ты должна потерпеть. – Она поворачивается к ней спиной. – А я пойду.

Рите видно, что халат у нее сзади отсиделся в неглаженые складки, а в разрез проглядывается, в чем она одета – в ту же вязаную юбку.

Когда она зашла в палату, соседки не было. Желтая постель ее имела вид несвежий и мятый. На подушке была протоптана почти темная вмятина: от постоянного сидения на ней.

Рита подошла к окну, но, оглянувшись раз на кровать соседки, уже не могла рассмотреть ее повнимательней. С одной из железных перекладин, на которых крепилась панцирная сетка, касаясь матового пола, висели черная выстиранная майка и еще что-то, похожее на разорванную в тряпку вещь, тоже темного цвета. Из-под матраца торчали запасные тапочки и край вывернутой исписанными листами наружу личной тетради соседки.

Рита натянула ее двумя пальцами и, вытащив до конца, вдруг уронила на пол. Она тут же подобрала ее и торопливо прочитала, вытягивая шею от удивления, потому что с первых же попавшихся строчек было написано про нее:

«СО МНОЙ ЖИВЕТ ОЧАРОВАТЕЛЬНОЕ И ГЛУПОЕ СУЩЕСТВО. ПЕРВЫЕ ДНИ С НЕЙ МНЕ БЫЛО ТАК ХОРОШО – НАБЛЮДАТЬ ЗА НЕЙ, ЗА ЕЕ БЕССМЫСЛЕННЫМИ РЕЧАМИ. ДА, НО ТЕПЕРЬ МНЕ ПРИЕЛАСЬ ЕЕ ПРИСТАВУЧЕСТЬ, Я УСТАЮ ОТ НЕЕ И ТЕПЕРЬ ДЕРЖУСЬ С НЕЙ СТРОГО И РАВНОДУШНО. И МОЛЧУ. ОНА МЕШАЕТ МНЕ ДУМАТЬ.

Я ЗНАЮ ТО, ЧЕГО НЕ ЗНАЕТ ОНА. ВОТ УЖ ЧЕГО БЫ Я НЕ ЖЕЛАЛА ЗНАТЬ, ЧТОБ ПРОСУЩЕСТВОВАТЬ ЗДЕСЬ СПОКОЙНО-ДА НЕТ, ВОТ МОЯ СУДЬБА – УСЛЫШАТЬ НЕПРИЯТНУЮ ДЛЯ МЕНЯ ПРАВДУ. НО САМОЕ ТЯЖКОЕ ДЛЯ МЕНЯ – НЕ ЖИТЬ С ОБРЕЧЕННОЙ. А ДОГАДКИ, ЧТО БОЛЕЗНЬ ЕЕ МОЖЕТ ПЕРЕДАВАТЬСЯ ПО ВОЗДУХУ. Я СЛЫШАЛА, ЧТО ЕСТЬ ТАКИЕ ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ. Я НЕ ЗНАЮ ПРО ЭТУ БОЛЕЗНЬ Л.-Л… Я ЗАПИШУ ЕЕ ДЛЯ СЕБЯ НА ЗАМЕТКУ. УЖ ЕСЛИ ОНА УМРЕТ, Я МОГУ ЗА НЕЙ ПОЛЕТЕТЬ». (Рядом были пририсованы плохо нарисованные бесстыдные крылышки.)

Рита по инерции засунула тетрадь под матрац, как она была. Быстро легла лицом к стенке.

Вечером соседка с ней не заговорила.

(С того самого дня Рита уже не вставала.)

Утром Надя не могла ничего понять. Рита лежала лицом к стенке и плакала.

Надя испугалась и спросила:

– Ты что? – и положила ей руку на горячую вздрагивающую шею.

– Надя, у меня опять температура, – сказала Рита.

– Ну и что? – спросила Надя.

– Нет, – та оборвала ее, – я-то уж теперь знаю, что со мной. Надя, зачем вы мне не говорили?..

Надя промолчала, потом спохватилась и быстро заговорила беспокойным тоном, стараясь ВСЕ быстро-быстро «забить» словами, что уже было понятно, что Рита права.

– Кто тебе сказал такую… бред? – с неправильным употреблением рода начала она, стала гладить ее по голове, что обозначало, что вот она – живая перед ней, а разве стала бы она гладить мертвую? – Ты что? А?..

1. Через два дня Рита умерла ночью, без Нади.

Надя запомнила только одну фразу, которая почему-то казалась ей самой ужасной: «Надя, мне больно глотать».

2. Надя ночью через два дня дома.

Надя и ее очень высокий и здоровый муж расставались в коридоре.

По длинному коридору из кухни шли голоса еще ничего не знающих товарищей. (Те сидели за круглым столом, заставленным тарелками и бутылками. Над ними держалось облако от сигарет.)

Надя выглядела очень мрачной, с опущенными уголками рта. На ней был надет пышный плащ.

– Ах, Надя, – горько сказал ее муж.

Он не виноват был, что не знал и с друзьями до этого много выпил. С красным лицом он выражал скорбь, но мало что понимал.

Она молчала и не шевелилась. Она хотела услышать от него поддержку. Муж стал счищать пятнышки на ее плечах.

– Подружка была очень хорошая, – убедительно сказал он, – добрая, смелая, отзывчивая, тонкий человек.

Стенка в коридоре была обтянута красным ситцем.

Надя посмотрела на мужа – она любила слушаться его, но теперь он говорил что-то не то, но она все ждала от него поддержки, он уже стал улыбаться, встретившись с ее взглядом.

– Папочка, я пойду, – сказала она грустно.

– Сейчас! – торопливо воскликнул он и тяжело пробежал в кухню, быстро вернулся и дал Наде бутылку коньяка… – Это уж всегда пригодится, – сказал он (тут уже серьезно) и засунул бутылку в женскую сумочку.

Она вздохнула, он тоже вздохнул – совершив такой поступок, он растрогался. Надя повернулась спиной, открыла дверь. Он дружески похлопал ее по «выходящей» спине и еще долго стоял в дверях, какой-то просветленный – смотрел, как Надя уходит в раздутом пышном плаще.

Надя вышла на улицу. Кажется, подморозило. Но зима была какая-то непонятная, без снега.

Деревья стояли прутьями. Она шла долго и оказалась в роще. Стояла «американская» ночь с ярко-синим небом.

Потом она оказалась у огромного поля, увидала скамейку и села на нее. Она села посередине, расслабленно вытянула ноги. Мимо метрах в тридцати проходили люди. Вдалеке на асфальтированном поле стояло здание, все в электрическом свете. В него заходили целые толпы народа. Может, она сидела рядом со взлетным полем, но вряд ли, хотя было очень похоже.

Она сидела в опасном окаменении.

Вокруг нее стали расхаживать несколько черных ворон, самых крупных и отборных. Сначала они смотрели на нее издалека, потом приблизились с серьезными «лицами» и стали бродить у самых ног, шевеля крыльями, кашляя по-вороньи.

Надя стала смотреть на них. Она достала из сумки коньяк, открутила пробку, отпила немного и спрятала в сумку.

Одна ворона напротив нее раскрыла клюв и так стояла, пока Надя не отпила еще глоток. Лицо у Нади раскраснелось, она сделала еще глоток онемевшими губами.

Ворона с открытым клювом вдруг запрыгнула к ней на скамейку, потихоньку подошла почти вплотную, постояв так с минуту, залезла к ней на колени и перешла по ним на другую часть скамейки.

Надя отпила еще. Скосив глаза, она наблюдала за воронами.

Другие тоже хлопнулись на скамейку, с хриплыми кашлями, они тяжело проходили по ее коленям, больно впивая свои черные когти в шерстяную юбку.

Это было похоже на сон, но это была правда. С ними Надя допила весь коньяк.

С невыспавшимся лицом Надя пришла утром в Центр. У лифта стояли две каталки, накрытые простынями.

– Не смотри, не смотри, – сказала узнавшая ее медсестра. Надя стала подниматься по лестнице наверх.

В своем кабинете она надела халат. Забыла покурить. Села на стул у окна.

Отсюда ей стало видно сидящую за шкафом Таню. Та сидела и ковыряла пальцем уже совсем изорванные колготки на коленях. Воротник на пальто был у нее совсем испачкан, на скуле царапина.

– Что с вами? – спросила Надя и кашлянула.

– Что-то мне так плохо, – сказала Таня. – Ну, посудите сами, Надежда Ивановна, обманули, оскорбили, бросили в канаве, избили? Ну, это как?

– Ну, что вы, Таня, вам можно только позавидовать, – сказала Надя.

Таня стала счищать рукой испачканную юбку.

– Это еще счастье, что я около работы оказалась. Я на пятиминутку не пойду.

Надя встала и вышла.

Утром на пятиминутке зал был полный. Вокруг кочек были густо расставлены стулья. Сообщение делала женщина. Она сказала:

– Сегодня никто не умер. Сегодня умерла только Надина подруга.

– Ах-ах, – тут же сказала старая Гринберг, которая всегда спотыкалась и чаще других падала. Сейчас она растирала ударенное колено, но, услышав про близкую смерть, стала медленно разворачиваться, чтобы посмотреть на Надю. Надя не стала дожидаться ее взгляда, она быстро встала и вышла вон из зала, в коридор, по которому расхаживали больные из мужского отделения.

Она посмотрела на них и заплакала.

Надя стояла около кабинета профессора. Он как раз только что вышел и вопросительно посмотрел на Надю. Она ему говорила:

– Я вместе с ней сидела за одной партой в школе, а потом учились в одном институте, а на приемных экзаменах она тоже сидела рядом со мной, в прошлом году она привозила девочку с Л.-Л., я прошу не вскрывать ее!

– Ах, вот. – Он наклонил голову.

– .Ну, кто я? Маленькая сошка, – сказала Надя жалобно, изо всех сил стараясь упросить, – но она моя подруга.

Профессор вдруг затряс головой и медленно пошел от кабинета. Надя двинулась за ним. Тот убыстрял шаги, потом повернул голову с розовой лысиной (он был худенький и роста никакого).

– Вы ведь должны там присутствовать, – сказал он.

–Где?

– Ну, там. Пойдемте вместе. Я не могу придумать, как еще помогать. Я не дурной человек.

Надя остановилась и отстала от него.

На улице, у подхода к низенькому зданию, она встретила ту же медсестру.

– Не смотри, Надя, – сказала та. Надя грубо сказала:

– Ты-то что?

Та пожала плечами:

– Я бы не пошла.

Надя вошла в низкую дверь, постучала ногами на крыльце. Внутри было тепло. В соседней комнате, за стеклом, сидел молодой чернявый юноша с пробирками и делал анализы. Он, затравленный работой, только покосился на нее и беззвучно прошептал:

– Добрый день.

Надя прошла мимо стендов направо. В комнате стояло несколько человек. Надя, стараясь не смотреть на ТО, вокруг ЧЕГО они столпились, скромно поздоровалась и встала у стены. Ей освободили место у окна, но она как будто этого не замечала.

Своим объектом, лишь бы куда смотреть, она избрала человека, ИСПОЛНЯЮЩЕГО ЭТО. Он был молодым мужчиной, и лицо у него было непозволительно хамское. Неприятные маслянистые волосы падали ему на восковой лоб, вызывая неизъяснимо гадливое чувство. Он устало и пренебрежительно морщился.

Иногда в поле зрения Нади попадали его маленькие, как не мужские, – его живые руки с железными предметами. Он закончил. Отошел к стене, вымыл быстро в раковине руки, вернулся к столу и закурил.

Рядом с Надей стояла заведующая с широкой спиной, она Держала руки в карманах. В ушах у нее висели янтарные сережки, и казалось, будто под ушами у нее помазано йодом.

Парень покурил, мелькнул по Наде взглядом и кинул окурок прямо в живот Готье.

Надя вздрогнула и оглянулась. Заведующая ничего не сказала, а только потерла себе нос. И никто ничего не сказал. Ассистент Исполняющего гадко, гадким голосом сказал: «Еу, я!..» – встал спиной к Наде и заработал, задвигал правым локтем (особенно напряженно) – было понятно, что он стал зашивать.

Надя стояла тихо.

Таня и Надя шли с работы вместе. У Тани из-под пальто торчал медицинский халат, и она все время повторяла: «Халат бы где бы снять…»

Они шли по городской улице. На Наде была одета вязаная шапочка по брови, на Тане – белая меховая; длинная белая шерсть шевелилась над открытым лбом, солнце на ровные полные щеки.

– Ну, ты же знаешь, как мы все ее любили, – сказала Таня, глубоко вздыхая.

Надя сказала:

– Та-та-та-та, – соглашаясь.

Таня сказала:

– Она же невеста Христова. Она молодая и без мужчины, ее нужно класть в белом.

– Она маме писала, чтобы та ей прислала черную кофточку и черную юбку, чтобы в этих вещах она возвращалась домой.

– Ну, сюда! – сказала Таня, увидев нужную вывеску. Они зашли в магазин.

– У нас нет белых платьев, – сказала продавщица Тане и развернулась на каблуках к ним спиной.

– Значит, может, и не надо ей платья, раз нет? – спросила Таня у Нади.

Они вышли на улицу и метров через тридцать зашли в другой магазин, и там, толкаясь в очереди, купили в прозрачных мешочках красного карпа.

«ПРОШЕЛ ГОД. НАДЯ ПО СЛАБОСТИ ХАРАКТЕРА И ПО ЖЕЛАНИЮ МУЖА УШЛА С ТАКОЙ РАБОТЫ.

ИЗ-ЗА ЧАСТЫХ ГОСТЕЙ ОНА СТАЛА МНОГО ВЫПИВАТЬ С ПРИЯТЕЛЯМИ, МНОГО СПАТЬ.

СЕГОДНЯ ВО ВРЕМЯ СНА ЕЙ ПОКАЗАЛОСЬ, БУДТО НА НЕЕ КТО-ТО СМОТРИТ».

Надя спала вместе со своим мужем, который был много старше ее, и сон его был тяжелым. Он лежал с широко раскрытым ртом и громко вздыхал. Надя за год заметно изменилась, она располнела, волосы у нее отросли и в данный момент были распущены по плечам.

Надя действительно чуть не задохнулась во сне и от этого испуганно очнулась, оглядываясь по сторонам. И вдруг боковым зрением уловила, что кто-то стоит.

И действительно, в дверях спальни, совсем близко к косяку, стоял человек в сером «плечистом» пальто, шерстяных рейтузах в каплях засохшей грязи и громоздких черных, бывших когда-то лакированными, ботинках. Человек стоял немного боком, но взгляд его упирался в глаза Наде и больше никуда.

Надя не заметила, как быстро поднялась с кровати, неловко подгребая под себя ноги.

Человек смотрел очень внимательно, терпеливо… В нем не чувствовалось опасности.

Надя откинула голову, и ее ослепило – перед ней стояла Рита Готье.

За этот срок волосы потемнели, зачесанные назад, они открывали лоб слоновой кости с одной-единственной, но очень выразительной морщиной по вертикали. Лицо у нее страшно похудело, равно как и тощие ноги в «дряблых» рейтузах.

Но в лице ее возникла выразительная торжественная незнакомая красота. Она глядела кротко.

Надя вскинулась. Оказалась голыми ногами на полу.

Вмиг ее сдавил горловой спазм, взмахнув руками, крепко прижав их к груди, она смотрела на Риту. На ее лице была печать беспокойства и строгости. Надю разорвали внутри рыдания, от спазмовых толчков она перестала дышать. Слезы навернулись у нее на глаза. Она проговорила, дрожа всем телом под ее страдающим взглядом: – Прости меня!..

Все поплыло у нее перед глазами.

Муж проснулся. В коридоре летал густой едкий дым подмоченной сигареты. Готье исчезла. Муж увидел:

Надя сидела на высокой наполеоновской кровати со спущенными на пол голыми ногами и пыталась наладить дыхание: вдох и выдох.

ТРЕТИЙ ПУТЬ

НОВЕЛЛА

(«Мужские откровения»)

Ничего нельзя было понять, что она говорит, сидя как всегда не так, как нормальные люди, а на ручке кресла (оно всю дорогу скрипело, готовое сломаться), при этом она говорила:

– А можно я не буду пересаживаться? Можно, я останусь на этой ручке? Ну, ты понимаешь, что я тебе говорю, хотя я совсем не умею говорить, я вот написала, хотя и писать свои мысли тоже не умею… Ну, ты понимаешь меня, а?

– Ну, так… примерно, конечно, но не очень. Ну, ты давай прочти, что ты написала, это ты вообще про кого говоришь? Про него, да? Он что сейчас делает? – спросила подруга, усиленно сконцентрировавшись на разговоре и даже подавшись всем телом вперед, в сторону качающейся на ручке Сони.

Та взорвалась:

– Ну, почему ты сразу так конкретно? Сразу про него?! Ну, он дома, дома он, я не выпустила его на улицу, заперла в квартире, он спит, спит он сейчас, и при чем здесь он? Всегда ты спрашиваешь про него, с какой стати?

И Соня вдруг стала чуть всхлипывать и немного всплакнула, сдерживая слезы, оправдывая свою грубость. Подруга ее озадаченно вздохнула, стараясь подыскать слова утешений:

– Ну что ты заплакала, какая вдруг причина, все же у тебя хорошо, ты выглядишь, правда, красиво, может, у тебя причина слез в том, что нету денег, или Он?

Соня с ненавистью опять рванулась:

– При чем здесь он? Ну, бывает же так, беспричинно!.. Я просто не знаю… чувства… ну все внутри… ну, понимаешь? И отчего у тебя всегда причина или в деньгах, или в мужчине? Какие вообще деньги?..

– Ну потому, что это так. Истоки всегда кроются где-то там. Причина всегда есть. Ты, просто, ее не формулируешь, – сказала подруга с досадой и добавила: – Ну да, я вообще очень реальный человек. Земной. Наверно, в этом мой минус. Но когда ты начинаешь о нем говорить, всегда отчего-то глаза блестят, плачешь, он что, бьет тебя, что он там с тобой делает?

– Ничего он со мной не делает. Я плачу не из-за него. Я просто заплакала от нервов, от тоски, от чувств, ну как ты не понимаешь, разве с тобой такого не бывало?.. И не будь как он, ты же хорошая, ведь разве не бывало?

– У меня всегда бывали причины, – сказала подруга. Подругу звали Полиной, она достала сигарету из пачки, закурила, Соня тоже взяла сигарету, затянулась ею и тут же потушила в какой-то чашке с кофе на столе. Всю ее как-то дергало, она взяла с колен свою бумажку, на которой от руки было что-то написано, стала читать ее про себя, очень при этом заражаясь волнением – рука у нее дрожала. Лист перекрывал ее лицо, она была поглощена полностью. Полине надоело это наблюдать. Она сказала:

– Ну, тогда давай прочитай вслух про свои чувства, а то так вообще ты меня запутала, я ничего не понимаю!

Соня стала читать откуда-то с середины:

– Ну вот, например… Хотя здесь тоже не очень понятно…

«У нее столько чувств было вначале, так огромна их история для нее – это весь ее мир, что она день за днем ощущает умирание чего-то огромного, по капле вытекающего… судорожно пытается словить, но уходящее льется ей на лицо в самые неожиданные моменты, перекрывая ей дыхание…»

Соня подняла голову, голос ее дрожал:

– Понимаешь?

Подруга ее, закусив губу, нахмуренная, сделала неопределенный жест рукой и все-таки сказала:

– Это что, про него? Ну, ладно, ладно, не отвечай, давай читай, что у тебя там дальше, ну, в бумажке.

«…когда он спокойно погружается в себя, кажется, что она сейчас крикнет так, что он умрет от разрыва сердца… Она устала, хочет принадлежать самой себе, ОСВОБОДИТЬСЯ, она уже не чувствует своего „я", даже дышит для него…» Ну, что-то такое, теперь ты понимаешь?

Полина загадочно поглядела на нее, но ее реальная земная суть опять выдала ее, не дала потянуть паузу.

– Освободиться? – повторила она, вспоминая слово. – Есть два пути освобождения: или убить себя, или убить его. Ты какой путь избираешь?

– Ну, какая разница? Какая разница, какой путь? – закричала Соня и бросила бумажку на пол. Замолчала.

Окно в комнате, где они разговаривали, было открыто. Был вечер на дворе. Закричала какая-то женщина. Полина стала вслушиваться в крик. Соня заметила ей:

– И что тебя всегда интересуют посторонние крики? Я вот их, например, и не слышу. Давай поговорим лучше о нашей теме.

Полина: Разница есть. Одного мужчину я хотела убить сама и даже описывала ему, как я его убью. Чтобы он знал свое будущее…

Соня: Ну и как?

Полина: Двумя ножами в живот, и чтобы ножи были длинные и пересеклись между собой там, внутри у него! – Полина встала и показала жест двумя руками. – Но это не твой стиль, Соня. Ты всегда что-то подготавливаешь и скрываешь, скрываешь…

Соня: А второй путь?

Полина: Второй раз я решила умереть сама и написала завещание, чтобы никто не вскрывал мое тело и не расследовал причины юридическими путями.

Соня (задумалась): Господи, какая разница? Какая разница!!! Дай мне померить свое платье.

Полина сняла платье через голову, отдала подруге. Та встала, пошла с ним куда-то в коридор, произнося:

– Только ты извини, я без трусов сегодня. Не надела их, торопилась, и вообще я их выкинула… – И ее голос потерялся там где-то, в комнатах. Полина в это время подошла к окну и опять стала прислушиваться к вою какой-то женщины на улице. Вслух она сказала:

– Чего она так кричит?

Вышла Соня в ее платье.

– Тебе идет, – сказала Полина.

Соня: Нет, все, что идет тебе, никогда не идет мне. Мне надо идти. У меня и было-то времени в обрез.

Полина: Я пойду провожу тебя. Куплю сигарет. И темно уже. Что он так на тебя воздействует, не позволяй это делать над собой? Я, правда, ничего не поняла, но тоже чувствую… чувствую…

Они вышли на улицу. Полина купила сигарет на улице. Тут же вскрыла пачку и попросила у мальчика-продавца прикурить.

Тот прикурил, Соня при этом нервно оглядывалась по сторонам и одергивала короткую юбку. Пошли пешком.

Соня: А я дома заклеила все окна… Ему сказала, что «такая пыль!..».

Мимо них прошел здоровенный парень. Девушки проводили его взглядом.

Соня: Какой здоровый, полный сил!..

Полина: Ты так идеализируешь мужчин, что ты так все возвышаешь?

Соня: Да? Возвышаю? А мне кажется, нормально, и так приятно ходить без трусов…

Полина: Смотри, говорить ты не умеешь, что чувствуешь – ничего не понятно, записать тоже не смогла, надо тебе еще какой-то путь искать… Надо что-то делать, а то ты все страдаешь, страдаешь…

Соня (раздраженно): Да не страдаю я! Мне хорошо. Мне очень хорошо. Я вообще сейчас жду освобождения, понимаешь? Понимаешь? После такого… (она неопределенно помахала рукой в воздухе) …всегда ждет облегчение!.. Я же тебе все объясняю, объясняю, а ты не понимаешь!..

Полина: Всегда говоришь неточно, загадочности какие-то… Почему не говоришь правды? Я, кстати, тебе могу подарить свое белье…

Соня: Да говорю я! Говорю! Отстань от меня!

И она забежала чуть вперед Полины. Теперь Полина видела только ее нервно вздрагивающую спину. Они вошли в какой-то скверик. Молча, друг за другом, пересекали его. Полина только один раз окликнула ее:

– Опять плачешь?

Та только дернула плечом и убыстрила шаги.

Они подошли к дому Сони. На втором этаже старого дома горел свет. Девушки встали под окном. В окне прошлась фигура, принадлежащая ЕМУ. Полина первая нарушила молчание:

– Ну? Что мы тут стоим? Я ничего не понимаю!..

Соня (не сводя с окна глаз): Не окликай его, не окликай!

Полина: Я и не собиралась. Он такой тщедушный, он же не курит?

Соня: Не курит. У него диета. Вообще он приболел… У него нос заложило… – Соня раскрыла свою ладонь – там у нее была монетка, чтобы позвонить. – Стой здесь, я пойду ему позвоню!

Соня перешла дорогу – там был телефон-автомат. Набрала номер телефона, дико как-то улыбаясь:

– А-а-ллё! Это ты? (Говорит очень нежно.) Ну, как ты?

ОН: Ты где?

Соня: Я здесь, на улице, прямо напротив дома. Захотела услышать твой голос. Помнишь, я писала сегодня, ну, что «без него у нее будто бы отрубали крылья на большой высоте, и она испытывала весь ужас падения»?..

ОН: Да болею я, какой такой голос!.. Ушла, ключи унесла, по всей квартире чем-то воняет!.. Что ты опять хочешь?

Соня в это время смотрела на окно во втором этаже опять полными слез глазами.

Соня: Не говори сегодня со мной так, не говори…

ОН: Это я устал, не могла бы ты быть немного понежнее?.. Ну, я читал, читал, что ты писала, ну? Что тебе еще надо?

Соня: Ну, ладно, не буду тебе говорить плохих слов сегодня… а ведь у тебя насморк, как ты можешь чувствовать запах? Ну ладно, не буду говорить тебе плохих слов сегодня… Я, наоборот, хотела все красиво, хотела попросить тебя в последний раз… одну вещь!

ОН (с тайным раздражением): Какую вещь? Что опять?

Соня: Не мог бы ты не присматриваться никуда, не искать ни запахов, ни вони, а выключить свет в нашем окне, подойти… там на кухне на подоконнике я оставила свечку. Зажги ее! Я посмотрю с улицы, как это выглядит. И сразу вернусь домой, к тебе! Пожалуйста, любимый мой!

Он молчал.

Соня: Сделаешь? Не отказывай мне сегодня, не сопротивляйся. Ведь ты же мой?

ОН: Свечку на подоконнике? Опять в сто десятый раз…

Соня: Да! И помаши мне рукой… как бы на прощание, понимаешь? Все в любви должно быть красиво, пойми, это же не трудно!

ОН: Ладно! Если это тебя так возбуждает…

Короткие гудки.

Соня постояла, вернулась к подруге, ждущей на парапете.

Полина: Ну? Я не зову его.

Соня: Сейчас, сейчас…

Свет в кухне погас. Темная фигура подошла к окну. Помахала слабо.

Полина: Что он там махает?

Но не договорила, вспыхнул огонь спички, вдруг внутри кухни все наполнилось взрывом, и к ногам девушек прилетел кусок белой шторы и кусок чего-то неопределенно-кровавого.

Полина, опомнившись, повернула голову на Соню. Кажется, она что-то стала понимать, но тоже не до конца, да и вообще, реально ли понять другую душу до конца?

ЖДАТЬ ЖЕНЩИНУ

НОВЕЛЛА

Фаина курит, перед ней чашка кофе. Сидит она у себя на кухне прямо перед окном и смотрит на улицу, не отрываясь. Не глядя берет новую сигарету, прикуривает от старой – пачка уже почти пустая.

Рядом с ней стоит ее муж Михаил. Он говорит:

– Почему ты никуда никогда не выходишь? Что ты все время сидишь на кухне? Куда ты смотришь все время?

– Зачем мне зря выходить на улицу? Когда будет работа, тогда выйду.

– Так нельзя. – Михаил смотрит на наручные часы. – Остается не так много времени. Ты ведь собралась пойти в ванную или?..

– Да, я хотела побыть одна…

– Иди сейчас, а то не успеешь. Скоро нам нужно будет собираться.

– Я собрана. Ну?!

– Тогда поговорим. Что ты думаешь? Он присел перед ней на корточки. Она заговорила:

– Я предчувствую, что опять получится грязь.

– Да ладно тебе! Разве из людей выходит грязь? Это же не грязь!..

– Нет, везде грязь и все грязь. Зачем ты согласился на мужчину? Ты же знал, что я не могу работать с мужчинами! Ты не стал ждать женщину, а согласился на мужчину. – Она сжимала и разжимала «веером» пальцы с коротко остриженными ногтями. Встала, оглядевшись, заметила: – У нас не убрано. Все грязное. И беспорядок.

– Ты куда? – спросил Михаил.

– Я должна вымыться.

Он взял ее за руку, она отняла ее, трагически-жалобно пропев:

– Ах, оставьте меня!

В сумерки они оказались в назначенном месте. Фаина вышла из машины, Михаил остался за рулем и проследил, как она зашла в подъезд.

Он глянул на часы – время пошло.

Некоторое время Михаил смотрел на окно на третьем этаже. Когда оно распахнулось, он даже вздрогнул от неожиданности. В окне мелькнуло плечо Фаины. Кусок шторы. Потом – спина какого-то невысокого полного мужчины, и тоже пропала; больше Михаил ничего не мог рассмотреть и очень беспокоился.

В это время в комнате перекошенное от злобы лицо Фаины склоняется над человеком, лежащим под подоконником:

– Но ты меня все-таки довел, – с ненавистью произносит она, – и теперь я должна нюхать твою кровь! – Голос ее переходит в ужасный шепот. Мужчина, лежащий вверх белым лицом, загипнотизированно молчит, не отрывая от нее своего взгляда.

– Скотина! – вся кипя, сказала она и выстрелила.

После выстрела она повела себя очень странно – тут же отпрыгнула от тела насколько могла дальше, выказывая спортивные достижения. Зажала руками лицо, нос, ее стало колотить… В конце концов она не сдержалась и ее вырвало.

Бледная, с мокрыми губами, она села в машину, за рулем ее ждал очень нервный Михаил. Тут же тронулись.

– Ну что? – через некоторое время спросил он.

Она не отвечала, не отвечала, потом заговорила сама:

– Я так не хотела. Он меня еще сильнее разозлил. Никогда со мной такого еще не было. Я оскорбляла его словесно, но это не относилось к нему лично, – сообщила она потрясенно.

Ты меня пугаешь, Фаня. Для чего ты с ними разговариваешь вообще? Это уже получается не просто заказ. – Помолчал. – Конечно, он не стал бы прыгать из окна никогда, ты зря надеялась. Мне даже дико, ты что, ему выдвинула два варианта: либо вывалиться из окна либо – что? Как все это выглядело, не могу себе представить! – начал было разглагольствовать он, но осекся, испугавшись своих слов. И, уже заискивающим тоном, добавил: – Мне, конечно, надо было продумать этот момент!

– Какой момент? – спросила она, тихо заводясь.

– Ну, маску тебе какую-нибудь придумать на лицо или респиратор, если тебе так плохо; но вообще странно… Как это ты так остро чувствуешь запах крови? – Муж каждый раз спохватывался и пытался смягчить упрек. – Ты же вроде говоришь, что и не внюхиваешься даже?

Она не отвечала.

– Ну, моя милая, не расстраивайся. – Он помолчал, проезжая светофор. – А, может, это у тебя признак какой-нибудь болезни? Знаешь, отвращение к мясу, например, у некоторых означает внутреннее заболевание, а у тебя отвращение к крови! То есть нет! Рвота от запаха крови, ведь не от вида же крови? Ты же любишь красные платья? Помнишь, я тебе подарил? – Не найдя отклика, муж вздохнул: – Ну что же делать? Надо тебе проветриться. Ведь у тебя раньше такого не было.

– Я не хотела, чтобы из него текла эта кровь, и поэтому – и только поэтому и не почему другому – всегда пытаюсь сделать дело бескровно. Даже от маленькой пулевой раны разит вонью. В крови вся грязь. Но он меня довел, он мне все нервы вымотал, обосрал всю комнату, и я нюхала. Он меня вывел из себя. Он не оставил мне надежды. – В голосе ее слышалось отчаяние.

– Не надо было с ним разговаривать. Ты напугала и его, и меня.

– Всегда так! А на самом деле это ты виноват! – сказала она.

– Я? Интересно, в чем же это я виноват?

– Я говорила, что не хочу больше работать с этими мужиками. С ними всегда грязь! Они не тонкие.

– Не изводи меня! Не ной, пожалуйста, Фаня.

– Ты не нюхал, а я нюхала!..

– Господи, что за странные упреки?..

– С мужчинами всегда не чисто, – перебивает Фаина. – И ты знаешь, что я не могу с ними ладить. С женщинами я лажу, а с мужчинами не могу! Всегда с ним кровь. Кровь! Кровь!

Она помолчала, опять заговорила:

– Никогда не встречала чистой крови. – Задумалась о чем-то, потом снова завелась: – Все равно одно и то же повторяется каждый раз! Я тебя о чем просила? Не бери заказ на мужчин, я не буду их нюхать, не буду, и нет – опять мужик! Ты всегда такой, думаешь только о себе. Я уже наизусть знаю, что ты сделаешь на ЭТИ деньги. – Она выдержала паузу. – Купишь новую машину!

– Зачем машину? У нас уже есть эта машина.

Михаил так занервничал, что не справился с управлением машины, и на повороте они въехали в какую-то колдобину, – машина завалилась и уткнулась в столб. Все, как водится, произошло очень быстро. Тишина. Муж лежал на руле, усыпанный осколками. Причем весь в крови. Фаина, абсолютно невредимая, только глянула на него и сразу выскочила из машины, сражаясь с приступами рвоты. Пока ее тошнило, он пришел в себя, поднял голову, стал выбираться из машины, размазывая по лицу кровь. Когда он вышел, качаясь, Фаина предусмотрительно отбежала еще на несколько шагов в «безопасную» для себя зону. Он прокричал ей:

– Перевяжи меня, Фаня! – и сделал ей навстречу шаг.

– Не приближайся ко мне, не приближайся, а то меня сейчас вырвет опять!

Он остановился и, подумав, сел на землю. Она осталась стоять метрах в пяти от него. Помолчали под уличный шум. Встретились взглядами, и она, вздохнув, сообщила ему:

– Слушай, Миша, какая у тебя, оказывается, вонючая кровь!

Когда она возвращалась домой, было уже поздно. На лестнице Фаина встретила пожилую соседку с помойным ведром. Открывая ключом дверь и улыбаясь, Фаина поделилась с ней:

– Мы с мужем сегодня попали в автокатастрофу. – Соседка ахнула. – Мужа оставили в больнице, – довольным тоном продолжала она, чуть оживившись на этой фразе, – я тоже пострадала. Очень простудилась на аварии – так долго простояла на ветру у машины в одной только кофточке. – Она закашляла.

Соседка, заслушавшись, отпустила ручку своей двери, и та с душераздирающим скрипом отворилась. Фаина увидела внутренность ее квартиры: одинокая узкая постель в перспективе комнаты, коврик, картина на стене, яркая трехрожковая люстра, светившая над всем этим, и чистота.

На Фаину это отчего-то произвело сильное впечатление – она зачарованно смотрела мимо соседки внутрь ее покоев, будто лично для нее случилось откровение. Наконец, оторвала взгляд и как будто пьяным голосом спросила:

– А вы одна?

– Да, я живу одна…

– Как вам, наверно, хорошо!

– Отчего, отчего вы так решили? – пропела соседка польщенно.

– Так. Чисто. Нет совсем грязи. Чисто. Нравится мне. – Вздохнув и кивнув на прощание, она ушла к себе.

Утром, когда Фаина в счастливом одиночестве пила чай, сидя на своем любимом месте и глядя в окно, вдруг во входной двери повернули ключом. Это вызвало у нее мгновенную панику – за три секунды она была выбита из колеи. Вошел счастливо улыбающийся муж. Не успел он еще ничего сказать, как Фаина из кухни спросила его:

– Тебя что? Уже отпустили?!

– Да, – сказал Миша, но вид у него был таинственный.

– Так у тебя там ничего не успело срастись, – перейдя на повышенный тон, заметила ему жена, показывая себе на темя.

Муж потрогал марлю на голове с пятнышком крови, подумал, взял с полки какой-то одеколон и обильно побрызгал то место, где была кровь.

– Чтобы не воняло тебе, – сказал он послушно и, помявшись, все же вошел к ней на кухню. – А ты что такая… грустная?

Фаина, прищурившись, стала приглядываться к нему, не стала говорить запланированные дерзости, а спросила:

– А что ты такой весь таинственный? Что с тобой произошло? Ты где-то еще был?

– Я?.. – невинно, как бы придуриваясь, переспросил ее Миша.

– Я знаю тебя наизусть, – сказала Фаина. – Ну?..

– Ты меня всегда раскусываешь! – с восторгом, но потом резко серьезнея произнес муж. – Я перед тем, как идти к тебе, уже где-то побывал! В общем, я всегда тебе пробалтывался сразу! Фаина, ты дождалась женщину.

– Да?.. – только и произнесла Фаня.

Помолчали.

– Сколько ты ждала этого дня? А? – Так характерно для многих людей – не вовремя снижая пафос сцены, начал Миша.

– Три года, – ответила она. – Я ждала женщину три года.

А когда он стал считать деньги, а при этом Миша всегда открывал балкон, и от ветра денежные бумажки у него в руках шевелились, как живые, Фаина ушла в ванную.

Пересчитав, Михаил подошел к двери ванной и постучал:

– Фаня, хочешь посмотреть на деньги?

– Нет! – ответила она.

– …а то я их прячу, – сказал муж.

– Отстань от меня! – закричала Фаина, бухнув о ванную что-то железное.

До аэропорта он провожал ее в такси. На коленях у нее подрагивал от езды букет цветов.

– Единственное, – говорила она, – не люблю куда-то уезжать.

– Да, ты как кошка, привыкаешь к месту, а не к человеку, – сказал Михаил.

– Дай сигарету, – она закурила. Спичку выбросила в опущенное окно.

Прощаясь у такси, повертев в руках букет, вернула его мужу.

– Жалко его. Завянет. Возьми домой.

– Фаина, скажи мне что-нибудь хорошее на прощание.

– Ну… – подумав, сказала Фаина, – пока.

В чужом городе она поселилась в самой скромной гостинице на окраине. Ближе к сумеркам Фаина вышла из гостиницы.

В кафе она поела, села у стеклянной стены, разглядывая прохожих.

Какая-то женщина подсела к ней за столик, когда она уже допивала кофе. Женщина была пьяная.

Фаня, вставая и оставляя на столе деньги на ужин, зачем-то сказала ей:

– Какая вы жалкая!

– Да, я жалкая, – ответила быстро женщина, мотая головой. Фаине она была неинтересна.

На улице Фаина сначала пошла в одну сторону, потом, остановившись, застыв, вернулась и пошла в противоположную.

К нужному дому она подошла пешком. Дом был многоподъездный. В некоторых окнах уже горел свет. Она шла мимо длинного дома и видела, как в окнах первых этажей сидят и, глядя на улицу, чего-то ждут пожилые женщины.

Она зашла в нужный подъезд. Покрутилась и вдруг, с гневом что-то обнаружив, проговорила:

– Первый этаж?.. – Она еще раз посмотрела на номер квартиры. – Скотина, – сказала она тихо и вышла на улицу.

Окна не горели. Она прошла дальше, к помойкам, у которых работал мусоросборщик. Она спросила у водителя, когда тот выбрался из машины:

– Вы когда приезжаете по утрам?

– В пять завтра… – сказал тот покорно и прошел мимо.

Фаина ушла подальше от дома.

Вернулась она уже глубокой ночью. Было полнолуние. Фаина, подойдя к самому дому, заглянула в низкие незарешеченные окна.

Увидела, что это кухня. Свет горел в ванной комнате. Фаина быстро вошла в подъезд. Ключом открыла замок, довольно легкий и банальный, бесшумно вошла в квартиру. Закрыла дверь. В полной темноте прошла в коридор, прислушиваясь к шуму воды. Постояла так, держа руки в карманах. Вошла на кухню, подняла голову, высматривая стеклянный проем, соединяющий ванную и кухню. Пододвинув табуретку, встала на нее и заглянула в ванную. Быстро спустилась, быстро пошла в единственную комнату, прошлась по ней, вдруг услышала стоны из ванной. Она замерла, слившись с темнотой. Вернулась на табуретку и некоторое время наблюдала через стекло за своей жертвой.

Потом спустилась, опять ее что-то повлекло в комнату. На ходу, не заметив, полой сбила с тумбочки легкую прозрачную вазу, похожую на стеклянную колбу. Мелкие осколки усыпали, блистая, на пол. Фаина спряталась под вешалку, где висели пальто, в коридоре.

Вода в ванной выключилась. Дверь со скрежетом отворилась, показалась мокрая голова женщины, испуганно осматривающейся по сторонам. Наконец, и сама она вышла, завернутая в простыню. Сначала, оставляя мокрые отпечатки ног, заглянула в кухню, потом пошла прямо на Фаину, не видя ее, но в ее сторону, и вдруг наступила на осколки. Женщина коротко вскрикнула, сделала шаг назад, схватилась за пораненную ногу, а Фаину, закутавшуюся в пальто, тут же начало мутить – запах крови долетел до нее за несколько мгновений, и начался ее обычный мучительный приступ.

Женщина, ступая теперь только на пятку, снова вернулась в ванную, включив воду, подставила ногу под кран.

Воспользовавшись этим, Фаина выскользнула из квартиры.

Потом Фаина некоторое время сидела на скамейке под фонарем, курила. Дошла до гостиницы пешком. Постель так и осталась нетронутой. Фаина за всю ночь даже не присела на нее.

Вымыв руки, она разложила что-то из своей сумочки перед зеркалом на столе и начала приготовления.

Специальный лейкопластырь, приклеив на висках, стянула На затылке так, что глаза ее получились раскосыми. Проверяя все это устройство на «прочность», страшно гримасничала лицом, мотала головой. С левой стороны лента отклеивается – она снова сделала из свежей ленты «подтяжку». Опять подергала мускулами лица. Надела парик из темных волос, закрывающий виски. Походила в нем по своему скромному номеру.

Затем опять села; сделала себе макияж, как боевую раскраску – ярко подкрасила черными стрелками глаза, обвела бордовой помадой узкие губы. Выбелила лицо. Долго разглядывала, изучая себя. Фаня стала похожа на идола: не на человека, а на воплощение чего-то… Из-за раскосых глаз, натянутой кожи лицо отчасти лишилось мимики. Маска.

Закончив с гримом, Фаина садится к окну, положив одну руку на подоконник, второй поднося сигарету ко рту. Так она всегда сидела дома. Так до самого рассвета.

Утром, выждав момент, когда с этажа отошла дежурная, она положила свои ключи ей на стол, быстро сбежала по лестнице, не воспользовавшись лифтом.

Фаина – у современного высотного дома. Она стоит сбоку от здания, выискивая взглядом какое-то определенное окно, потом внимательно оглядывает площадку под этим окном. Даже подходит ближе и прохаживается по ней – квадратные асфальтовые плиты.

Множество людей снует около здания. Фаина смотрит на часы. Подъезжают машины. Шумно. Яркое полуденное солнце. В одной из подъехавших машин она замечает женщину – та выходит из машины и, прихрамывая, зажав под мышкой папку, в сопровождении двух охранников идет ко входу.

Через некоторое время в здание входит и Фаина. В окошке она говорит:

– На мое имя заказан пропуск. Женский журнал, да-да!

Проходит сквозь контроль, охрану, железную рамку. Поднимается на нужный этаж.

В приемной с секретаршей сидит против света, иногда поглядывая в окно, из которого видно полгорода, – так это высоко.

Из приоткрытой двери до нее доносятся обрывки разговора между ее жертвой и какой-то посетительницей. Фаина прислушивается, потому что разговор очень странно близок ей. Чей-то плаксивый голос, принадлежащий, по-видимому, уже немолодой женщине, говорит:

– …и я бы давно уже выбросилась из окна у себя дома, но как подумаю, как я ухну на землю к нам под окно во… что-нибудь, ведь у нас столько кустов, столько кустов, и вот как я себе это представлю!

Секретарша резко встает и закрывает дверь плотнее. Фаина пытается улыбнуться ей. Если бы она видела себя со стороны, как пугающе неестественна улыбка-гримаса на ее переделанном лице.

Секретарша отводит глаза.

Когда Фаина заходит в кабинет к жертве, та, опустив голову, разговаривает по телефону.

Когда та опустила трубку, Фаина, уже оказавшаяся у окна, мягко заметила ей:

– Одинокие женщины долго разговаривают по телефону. Женщина вздрогнула, увидев перед собой лицо «журналистки», но быстро взяла себя в руки.

– Я из журнала для женщин. Мне было назначено, – официальным голосом пояснила Фаня, не отходя от окна. – Просто тема нашего следующего номера, где мы хотим поместить ваше интервью, будет посвящена… теме женского одиночества, не обижайтесь, – несколько нетипично сформулировала Фаня, входя в образ раскосой обрусевшей репортерши.

– Да, я одинокая, – женщина склонила голову набок, – но я думаю, любви нет. Садитесь, – добавила она, удивленно уставившись на Фаню.

– Нет, не могу, – чуть морщась и обмахиваясь от жары ладонью, доверительным голосом проговорила Фаня.

– А что такое? – спросила ее с любопытством жертва.

– Послушайте, вы ведь где-то недавно поранились? – морщась, спросила Фаня.

– Да. Откуда вы знаете? – холодно сказала жертва и вся выпрямилась.

– Я не переношу запаха крови, вот что. – Фаня закрыла рукой рот, потом открыла, чтобы набрать воздуха в легкие, продолжила: – Кровь… ее запах я чувствую… так сильно, что у меня даже начинается рвота! Простите, я не знала, что вы ранены… – Она стала задыхаться, все более поворачиваясь к окну. – Если бы я знала, я бы не пришла, о Боже!..

Жертва, вконец испуганная, что Фаину начнет рвать прямо у нее в кабинете, хромая, выскочила из-за стола, подбежала к окну и сама своими руками стала открывать его, наконец, распахнула, и Фаина высунулась в него чуть ли не по пояс, вдыхая свежий воздух сотого этажа. Через несколько мгновений она «вернулась» в комнату.

– Спасибо, – стараясь не улыбнуться, сказала Фаина, – как хорошо работать с женщинами, нежели с мужчинами. – Она сняла свою сумочку, достала блокнот, потом что-то острое, при этом продолжая разглагольствовать: – Мужчины не тонкие, а женщины тоньше. Интервью с женщинами мне удаются несравненно лучше… – Она осеклась и протянула жертве тонкий острый штырь, сделанный из пластмассы, сантиметров восемь длиной. – Видели такую ручку?

– Ручку? – спросила женщина, не дотрагиваясь до штыря, и уже готовая отойти от окна.

– А вы посмотрите, здесь просто ближе к свету, ручаюсь, никогда не видели… – обаятельно заубеждала Фаина и положила на подоконник эту свою вещицу, сама на полшага отодвигаясь.

– Ну, все это очень странно… – произнесла жертва, взяв в руки штырь. – И это ручка? – воскликнула она, наконец, сняв очки и нагнувшись над ним.

И в этот самый момент, когда она склонялась над штырем, острый конец которого был направлен прямо ей в лицо (а женщина была близорука и наклонилась почти вплотную к нему), Фаина с силой ударила ее по затылку так, что острие впилось той в лицо, и она закричала от боли.

С полсекунды Фаина рассматривала ее, кричащую, потом толкнула на окно и натренированным движением перекинула через подоконник в ею же открытое окно. Когда в кабинете наступила тишина, Фаня как бы «ответила» ей:

– Да, ручка.

После женщины на подоконнике осталась только одна ее туфля.

Не зная, куда ее спрятать, Фаина кладет ее к себе в сумку, идет к двери. Схватившись за ручку, стоит некоторое время, приготавливаясь, затем выходит и, развернувшись, напоказ, специально для секретарши, говорит в пустоту кабинета:

– Вы убедили меня, что одиночество – это то, что мне нужно. – И уважительно тихо прикрывает дверь. Схватившись за левый висок, где натяжение лейкопластыря стало ослабевать и глаз заметно стал обрусевать, теряя раскосость, Фаина расхлябанной походкой вышла из кабинета.

Коридор был пуст. Она понеслась по нему, спустившись по лестнице на пару этажей, вбежала в один из туалетов, у зеркала сорвала парик, клейкие ленты у глаз.

Когда, уже переодетая и невосточная, Фаина вышла из здания, толпа стояла у того самого намеченного места падения, где на асфальтовых плитах лежало тело.

Он встретил ее в аэропорту с цветами.

– Это те самые? Не завяли?.. – спросила она, взяв букет.

Они сели в новую машину. Уже наступила ночь. Первое, что она спросила, когда они остались наедине и могли спокойно говорить:

– А ты, Михаил, знал, что у нее первый этаж?

Он молча выруливал и был как будто занят и не слышал, но потом кивнул и сказал:

– С первого этажа она вряд ли бы… как это… ликвидировалась бы, да?

–Да.

– Как ты вообще съездила? Что там?

– Их вообще никогда не умеют охранять, – ответила она и через паузу добавила: – Отдохнула. Походила по городу. Не торопилась.

– А я раз пошел в церковь. Ад есть, но в нем никого нет, – вдруг добавил Михаил, – женщины бывают раз в три года, что ты сейчас думаешь? Больше не будешь работать? Будешь ждать эту свою женщину?

– А зачем мне работать? Я не хочу работать. Мне нравится ждать.

– А деньги? Или? Это не твои мотивы? Или?..

– Я тебе не скажу о своих мотивах. У меня нет мотивов.

– Фаня, женщин и убивать даже как-то нехорошо. Или?.. Что ты думаешь?

Она молчала. Наконец:

– Дай закурить.

Он протянул ей свою примирительную сигарету. Она вдавила прикуриватель. Подождала, пока он сработает. Прикурила. Опустила боковое стекло и выбросила прикуриватель от новой Мишиной машины прямо в окно.

Михаил резко ударил по тормозам.

– Не поооо-оняял! – говорит он.

– Ой! – говорит Фаня. – Я спутала со спичкой!

Михаил быстро выходит из машины и начинает шарить вокруг, а Фаина задумчиво наблюдает за ним. Потом пересаживается за руль, дает задний ход и сбивает Михаила, потом, еще раз переехав его, глушит мотор, поставив машину так, что проезжающим мимо не видна лежащая фигура.

Выходит на шоссе. Склоняется над ним. Он лежит на боку, глаза у него открыты. Он старается как-то повернуться к ней, изменившимся хриплым голосом повторяет и повторяет:

– Что ты сделала? Что ты сделала? Что ты сделала?.. – переводит дыхание.

– Мир в свою душу внесла, вот что я сделала, – сказала Фаня.

Он ничего не отвечает, а только тяжело дышит. Она заглядывает ему в лицо, рассматривает некоторое время, сидя на корточках. Потом полным сострадания голосом спрашивает:

– Скажи, страшно тебе?

Михаил смотрит на нее беспомощно, лицо его почти все в тени. Он тихо говорит:

– Вообще-то да… Страшно… Немного…

– Не бойся, это не страшно, это вообще не страшно, – говорит она ему и берет его за руку. И держит ее до тех пор, пока не замечает, что мужа ее, Михаила, больше нет, и она достигла, наконец, полного одиночества.

Возвратившись к себе на квартиру, она села в свое любимое кресло у окна. В сущности, любой вид из окна действовал на нее гипнотически.

О МУЖЧИНЕ

НОВЕЛЛА

(«Два в одном»)

Ночь. Под большим развесистым деревом стоят две девушки. Одна блондинка, другая брюнетка. Они возбужденно разговаривают, пока их не отвлекает шум ветра в ветках кроны. Обе они поднимают головы, и одна говорит другой:

– Слушай, наверно, это его душа отлетела. Как зашумело красиво!..

– Жалко его, – сказала другая. – Все-таки это был конец самого великого МУЖЧИНЫ на свете. По крайней мере, так говорили все его женщины. Они были самыми красивыми женщинами в городе, пока и он, и они не состарились. Моя мама мне признавалась, что у него был САМЫЙ член в мире!.. Да, мой папочка…

– …и какой неожиданный финал! – вставила вторая, блондинка.

– Ну, прощай же! – сказала ей брюнетка после паузы.

– Да, пора! – И их ангельские лица затуманились.

А начиналась история с того дня, когда в квартиру «самого великого мужчины» внесли долгожданную, им же заказанную картину с обнаженной женщиной. Он давно расчистил и отвел ей место на стене. Теперь он мог сидеть за столом, смотреть в окно, что он больше всего любил, и плавно переводить взгляд на обнаженную. Звали его Андреем Андреевичем. Денег он скопил, огромная квартира, про его мужские победы ходили когда-то легенды, но теперь он жил один и страстно мечтал встретить «женщину своей жизни», как он сам определял.

Единственным его близким родственником была дочь, которая на свою беду жила в том же доме, что и он. Ее мать, всегда любившая его, на которой когда-то, давно-давно он не мог Даже вспомнить, как давно, – Андрей Андреевич был женат, в этот год как-то незаметно для него умерла. Осталась дочь Маша.

В этот день, когда ему повесили картину, он позвонил ей.

– Что делаешь? – спросила Маша.

– Сижу пью чай, смотрю в окно, смотрю на нее, – сказал он загадочно.

– На кого? – переспросила дочь.

– На нее. Мне ее сегодня принесли. Она готова. Висит на стене. Вот сейчас смотрит на меня. С ней даже можно разговаривать. Она очень красивая. Не хочешь ли прийти посмотреть?

– Это твоя картина, что ли?

–Да.

Маша пришла к нему смотреть картину. Постояли. Маша закурила. Отец хлопнул ее по попе. Маша поспешила сесть на стул. Отец подошел к окну, вдруг оживился.

– Смотри, вот она опять идет!

– Кто идет? – не вставая, вежливо и холодно отозвалась Маша.

– Девушка! Девушка, выгуливающая собачку. Она здесь где-то недалеко живет. Скажи, Маша, ты не знакома с ней?

Маша подошла к окну, посмотрела.

– Нет, я ее не знаю.

– Жаль. Я давно уже приметил ее. Она как будто специально ходит медленно мимо моих окон. Нравится она тебе?

– Да она лицо отвернула, не могу понять. Но она слишком молодая…

– Да мне и нужна молодая! Хорошо бы сирота, с хорошим лицом, чтобы талия была, грудь, мыла бы полы… И вообще, была бы нормальной женщиной, – с особым значением сказал он последнюю фразу.

Надо заметить, что Андрею Андреевичу было лет шестьдесят, хоть и выглядел он поджаро. Он добавил, когда девушка скрылась за углом дома:

– Вообще, я еще не встретил женщину своей жизни. Но верю, что встречу. Встречу – и пойду с ней.

– Ты так хочешь?

– А что не бывает в жизни. – Отец прищурился на Машу. – Вот хочешь жить со мной?

– Ты уже спрашивал, – отходя от него, сказала Маша.

– Ты не ответила мне.

– Папа, но я же твоя дочь.

– Ну и что? Я же не воспитывал тебя. Я узнал тебя, когда ты была взрослая. И потом, Гете жил со своей дочерью.

– Нет, – сказала дочь. И ушла к себе. Отец остался один. Позже он позвонил ей.

– Что делаешь? – спросила она.

– Смотрю на картину, разговариваю с ней.

– И что?

– А она мне отвечает, – сказал отец. – Оказывается, с ней можно разговаривать.

Потом пошел дождь. Он сел у окна. Стал разглядывать проходящих мимо женщин. Он был страшно одинок. От тоски он пошел и налил себе рюмку водки, выпил залпом. Вдруг он увидел ту самую девушку с пуделем. От ветра с дождем она зашла в арку противоположного дома и стояла в ней, пережидая. Возбужденный Андрей Андреевич позвонил своей дочери.

– Беги скорее в арку напротив, – сказал он ей. – Там стоит она! Иди познакомься с ней, а я подожду тебя дома.

– Кто стоит? – стала оттягивать время Маша, подходя с телефоном к окну.

– Та девушка с собачкой! Может быть, это моя женщина, иди познакомься с ней и приведи ее ко мне.

– Прямо с собачкой?

– Как угодно!

– Но я не умею знакомиться с женщинами в подворотнях. Это что-то чисто мужское. Мне кажется, она даже испугается и заподозрит меня.

– А со мной она точно не пойдет, – критично отозвался про себя отец. – А так ты приведешь ее ко мне, она и привыкнет. – Глаза его горели.

Оба они стояли у окон, и каждый из своей квартирки смотрел на девушку в подворотне, на ее пуделя и спорили, кто пойдет с ней знакомиться – до тех пор, пока она не ушла.

– Я просто в бешенстве, – сказал отец. – Я совершенно один остаюсь в эту выходную ночь. И в этом виновата ты! Если ты меня сегодня с кем-нибудь не познакомишь, я обижусь на тебя до самой своей смерти, перепишу свое завещание в пользу библиотеки. Все, я жду тебя еще ровно час. Выбирай!

– А если я никого сегодня не найду? – робко и со страхом спросила Маша.

– Тогда приходи одна.

Он положил трубку. У Маши забилось сердце, все ее спокойные, мирные планы жизни были разломаны.

Отец в своей квартире выпил еще рюмку. Настроение его ухудшалось с каждой секундой. Одинокий, никому не нужный, он сидел в своей огромной квартире и смотрел на немую картину с обнаженной. Он стал опять звонить Маше.

Как только она услышала звонки, тут же выдернула телефонный шнур из розетки, чтобы не слышать этих пронзительных позывных. Подумав, выключила во всей квартире свет. Села в углу.

Ждать пришлось недолго. Отец пришел к ней сам. Сначала он просто позвонил в дверь. Потом закричал:

– Я знаю, что ты дома. Открой! – Маша стояла у самой двери, прислушиваясь. Отец стал колотиться к ней. Потом, устав, крикнул: – Если ты не откроешь, я поломаю тебе дверь. Как ты потом будешь без дверей?

Маша молчала. Потом она услышала странный звук – будто кто-то лил на ее дверь воду. Она замерла, догадываясь, на что это похоже: отец описал ее дверь. Закончив, он крикнул:

– Я пошел за топором. Приду через час, если ты сама не позвонишь.

Когда он ушел, она открыла дверь, увидела лужу и поспешила назад в квартиру, к телефону.

– Я приду через час с подругой, – сказала она ледяным тоном.

– О'кей, – сказал он строго.

Через час Маша пришла с подругой, высокой блондинкой Алисой. По его взгляду она поняла, как он восхищен. Он умел ценить, чувствовать и разбирался в женской красоте – как мало кто другой.

– А я вам приготовил подарок, – сказал он. Ввел девушек в комнату. Во всех вазах стояли красные розы. Они стояли на полу, на всех поверхностях, начиная со стола и кончая подоконниками. Это было очень красиво, но и что-то зловещее, похоронное. На всех окнах стояли железные решетки.

– Уже вечер, – сказал он и закрыл все ставни на специальные железные замки.

Маша спросила:

– Зачем тебе эти решетки?

– Чтобы никто не влез и не выпал.

Девушки сели за красиво сервированный стол с белой скатертью. Выпили шампанского из высоких бокалов. Вдруг Андрей Андреевич спросил:

– А ты предупредила, что останешься на ночь, – и никаких мам!

– Что такое «никаких мам»? – спросила Алиса.

– Это значит: «Мне надо к маме, меня ждет мама!» – а на самом деле стоит и ждет какой-нибудь мужик. И не надо меня обманывать, – сурово сказал Андрей Андреевич, задавая зловещий и одновременно интригующий тон встрече.

– Ага, – сказала Алиса.

– И звонить я тоже никому не дам. Все. Телефон отключен. Аппарат я спрятал, – добавил он уже весело. То, к чему он так стремился, было достигнуто. – Две красавицы сидят передо мной.

– Я лично не считаю себя красавицей, – кокетливо, но уже не таким уверенным тоном сказала Алиса. Она явно притихла и призывно смотрела в сторону Маши.

– Андрей Андреевич, мой папа, мне уже однажды сломал двери топором, а меня тогда действительно не было дома, – сказала Маша.

– Ну извини, извини, – сказал он. – Ты тогда уезжала к какому-то мужику. Но заметь, я, а не он поставил тебе новые двери.

– Так ты же их и поломал, – тихо отозвалась Маша.

– Так ведь он с тобой спал, а не я тогда, – сказал он убедительно.

– Ладно, давайте выпьем, – сказала Алиса.

– Вот хорошая девушка какая, – похвалил ее Андрей Андреевич.

Они выпили.

– Зря вы так сильно накрасили губы. Без краски гораздо красивей, – начал Андрей Андреевич, сильно прищуриваясь на Алису, держа у правого глаза сигарету. Он неожиданно протянул левую руку с белоснежной салфеткой и вытер девушке губы. Она была растеряна.

– Хотите пофотографироваться? – спросил он.

– Все девушки хотят пофотографироваться, – сказала Маша. Он вышел за фотоаппаратом.

– Боже! Какой ужас! – только и сказала Алиса, как он вернулся с поляроидом.

– Что ты сказала, моя красавица? – ласково пропел он и щелкнул фотовспышкой.

Девушки вздрогнули от неожиданности. Лица на фото вышли неважно, главное – перепуганные. Он попытался порвать фотографию, но она не рвалась. Он отшвырнул ее. Тогда девушки подобрали и посмотрели, что вышло.

– Какие страшные, – сказала Алиса.

– Какие есть, – сказал Андрей Андреевич, о чем-то задумавшись. – Небось хотите посмотреть, что там по этому телевизору показывают?

– Нет, нет, – быстро ответила Маша.

– И ваших блядских газет я тоже не читаю, – добавил он агрессивно.

Девушки молчали.

– Может быть, выпьем? – опять предложила Алиса. Маша молчала и как-то героически курила.

Выпили.

– Как это ты при папе не стесняешься курить? – начала уже полутрезвая Алиса. – И вы ей не запрещаете?

На вопрос никто не ответил.

– Вот что, – сказал папа, – будем фотографироваться, но не в таком виде. Ваш вид меня не устраивает.

– Я голая фотографироваться не буду, – поспешно ответила Маша.

– Как с вами скучно. А так на вас пленку тратить жалко.

– А что вы такой жадный? – сказала ему Алиса. – Надо скрывать эту черту характера, если она так присутствует.

– Нет, я не жадный, но когда жадничают по отношению ко мне, мне тоже неинтересно.

– Ну ни фига себе! – ответила Алиса в восхищении от Андрея Андреевича. – Ну у вас и ответики! Надо придумать для вас побольше вопросов.

– Валяй, – согласился он, добрея.

В таком духе они проговорили до полуночи.

Они обсудили много тем: что такое для каждого значат любовь, красота, даже затронули смысл жизни, вопросы литературы, музыки и живописи. Андрей Андреевич поставил на полную громкость несколько дисков своих любимых композиторов, но среди классики девушкам пришлось три раза подряд прослушать песню семидесятых годов «Красная стрела» в исполнении Софии Ротару. Это было тяжелое испытание, но Андрею Андреевичу нравилась одна фраза из припева. После третьего раза путем мимики и жестов, до того орала музыка, что нельзя было услышать друг друга, Алиса попросила остановить. Маша перечить боялась – у нее уже был кое-какой опыт, которого не имела ее подруга. Когда Андрей Андреевич понял, что Алисе не нравится, он с размаху разбил пластинку об пол вдребезги.

– Что-то в этом есть… – задумчиво проговорила тогда Алиса.

Потом он провел, как сам выразился, тест, нравится ли девушкам его «Обнаженная» на картине. В завершение повел их в дальнюю, почти тайную комнату, где у него стояла ОНА! Кровать для женщины его жизни, которую он скоро встретит и на которой он будет ее ласкать!

Девушки были потрясены. Под балдахином лежала большая перина, похожая размером на целый плацдарм. Но поражало другое – вся она была обтянута черным-пречерным бархатом.

– Почему она такая черная, эта ваша кровать? – спросила Алиса.

Андрей Андреевич выключил свет, зажег три свечи в старом подсвечнике и занес его над постелью.

– И представляете, – сказал он торжественно пропитым голосом, – если сюда положить красавицу со сверкающей белоснежной кожей?!!

Все помолчали, а ушли с почтением. Как раз стрелки часов приближались к часу ночи, когда девушки вышли вдвоем в туалет, а вернувшись, объявили, что им пора уходить.

Андрей Андреевич сразу помрачнел, как туча. Стал страшен. Лицо его сморщилось и резко постарело, выдавая возраст.

– Значит, так, – сказал он, – вы не выйдете отсюда до тех пор, пока я не кончу.

– Как это «не кончу»? – в своем стиле заспрашивала Алиса.

– А так! – враждебно огрызнулся Андрей Андреевич. И замолчал.

– А! Вы имеете в виду секс, – сказала Алиса. Обе рассматривали его лицо. Он опять курил.

– Но если мне совсем не хочется, – сказала Алиса. – Я совсем не расположена…

Он встал, вынул с полки кассету.

– Порнографию будешь смотреть? – спросил он.

– Для чего?

– Для подготовки. Я тебя понимаю. – Он всунул кассету. Появилось изображение.

– Но я, например, голодна! – сказала Алиса, отвернувшись от экрана.

Он остервенело выключил телевизор. Открыл холодильник, достал трехлитровую банку с икрой.

– Сейчас я вас попитаю, – сказал он, сверкая глазами. Стали с обреченностью есть икру. Он пристально наблюдал, когда девушки наедятся.

– А вы? – интеллигентно спросила Алиса.

– А я не хочу есть, – ответил он.

– Вы очень целеустремленный, – заговорила Алиса. – Давно у вас не было женщины? – как доктор поинтересовалась она, разжевывая бутерброд.

– Давно. О…ительно давно! – ответил Андрей Андреевич, прямо как ребенок.

Маша упорно молчала.

– А вот как же вы будете с Машей, например, спать? Она же ваша дочка! – не унималась Алиса. Она намазала себе новый бутерброд.

– А мне наплевать. Вы сами разберитесь, с кем мне спать. Если тебе жалко Машу, пойдешь одна.

– Ага, – сказала Алиса, – ну вы и крутой!

– Да, я крутой. Не люблю этих ваших словечек.

– Ну вы крутой…

– Ну что, поели?

– А если мы откажемся? – переглядываясь с Машей, спросила Алиса.

– Тогда вы отсюда не выйдете.

– А как это?

– А так.

– Вы очень немногословны.

– Да, я такой.

Алиса отложила бутерброд.

– Ешь, ешь. Я никуда не тороплюсь, например, – сказал Андрей Андреевич.

Вдруг девушки вскочили и рванули в коридор. Он не погнался за ними, сидел себе спокойненько. Те подергали двери, замки все были заперты. Тогда они скрылись в одной из комнат и защелкнулись на щеколду.

– И что это такое? И это он самый потрясающий мужчина в мире? – сказала Алиса.

– Он тебе не нравится? Совсем-совсем? Все женщины влюблялись в него. Он же не любил никого. Теперь он остался совсем один.

– А если он никогда не кончит? – нагнетала Алиса. Маша пожала плечами:

– Он на самом деле нас не выпустит.

Андрей Андреевич стоял в это время босиком у самых дверей и подслушивал. Наконец ему надоело, он громко забасил:

– Дверь тонкая. Я могу ее быстро высадить. Давайте – решайте.

Дверь открыла Алиса.

– Тогда идите помойтесь, – сказала она.

– А я чистый, – парировал он.

– Откуда я знаю… Идите помойтесь.

– Ну ладно… Могу и помыться. Тогда идем, я покажу тебе, где и как лечь.

Теперь уже вдвоем они подошли к парадной бархатной кровати. Свечи сгорели ровно наполовину.

– Раздевайся, – сказал он.

Она прилегла не раздеваясь. Он наклонился над ней.

– А вдруг вы никогда не кончите? – сказала она ему, проведя пальцем по щеке.

– Ну, ты должна постараться, – ответил он кротко.

– А как это «постараться», как это?

В это время Маша шарила у него по карманам, по всем курткам в коридоре, открывала все ящики и шкафчики – она искала ключи.

– Ты не будешь никуда выходить, а ноги твои будут приучены лежать у меня на плечах, – говорил он Алисе.

– Но ведь это же больно, все время держать ноги задранными, – возмутилась она.

– Да, я не подумал. Надо разработать эти мышцы, чтобы они у тебя не тянулись.

– Так что же, они у меня будут болтаться, когда я буду ходить в естественном положении?

– Ты не будешь ходить. Ты будешь все время лежать на этой кровати и держать ноги у меня на плечах – вот это будет самое твое естественное положение… – пояснил Андрей Андреевич Алисе ее перспективы.

– Ладно, – сказала она ему в конце концов, – идите мойтесь, я чувствую от вас запах…

Когда он ушел в ванную, подруги встретились в коридоре.

– Ну что? Нашла ключи?

– Наверное, с собой носит. Он не дурак. Ну что было? Не бил?

– А что, он будет бить? – спросила Алиса.

– Однажды мы его оттаскивали от одной… из его жен… Он сидел на ней верхом, весь одетый, она была вся раздета, – с тоской вспоминала Маша.

– Он положил меня на эту черную кровать и рассказал, как все будет. Вообще, интересно. И еще, мне кажется, он не кончит. Интуиция…

Они подошли к ванной, приоткрыли дверь.

– И еще… Я должна тебя предупредить… Однажды он гнался за одной женщиной с ножом… Порезал, исколол всю дверь!

– Это была ты? – прищурилась Алиса.

– Как я его ненавижу, – сказала Маша. Они опять приоткрыли дверь, подглядывая.

Еще о чем-то шептались, наблюдая за тем, как он залег в ванну и оттуда торчала лишь его голова, а когда он почти целиком погрузился, они ворвались туда вдвоем и, схватив за голову, окунули и держали под водой. Не отпускали долго. При этом Маша приговаривала:

– Отовсюду он всегда выходил сухим из воды, ничего его не брало, всегда выживал…

Потом вынули из брюк ключи. Открыли дверь, похватав пальто, выскочили на улицу.

…И остановились во дворе под деревом с огромной кроной. Звезды сверкали в небе, близился рассвет, мимо проходили праздные компании или одинокие прохожие.

– Он так ждал женщину своей жизни, – сказала Маша. – Так получается, что ею стала ты.

– Прощай же…

– Да, пора… – наговорившись, сказала одна другой. Поцеловались на прощание, даже пожали друг другу руки с легкими слезинками на глазах.

Они сделали только полшага друг от друга, как из подъезда дома прямо на них выбежал невредимый Андрей Андреевич в черном развевающемся кимоно на голое тело. Обе застыли – глядя, как он неотвратимо приближается к ним, на его атласное одеяние с красными пузатыми драконами на груди.

Когда он приблизился к ним, Алиса спросила его:

– Зачем вы надели этот черный халат? Вы очень сегодня напились…

Хочу быть как дьявол! – ответил он и достал длинный нож. Девушки завизжали и бросились в разные стороны, но Андрей Андреевич знал, за кем ему гнаться: он выбрал Алису. Подняв в зажатой руке нож, он бежал за ней по узкой улочке, потом вырулил на улицу побольше, но тоже глухую, то нагоняя, то отставая… Алиса бежала от него то молча, то с чудовищными подвываниями.

Наконец он выбился из сил и затерялся в темноте.

Через два часа Маша, дрожащая и кроткая, сидела у него на кухне. Андрей Андреевич держал в руке телефонную трубку. Лицо его было трепетное и сурово-протрезвленное. Он сказал:

– Так рождается любовь. Диктуй.

– 222-15-55.

Он набрал номер телефона.

– Алиска? Это я, – сказал он.

– Я вас узнала, – проговорила Алиса на том конце.

– Я слушаю тебя, – сказал он.

– Я вас тоже слушаю, – сказала она.

– Нет, это я тебя слушаю.

– Так это же вы мне звоните, а не я вам. Значит, я вас слушаю.

Помолчали.

– Эй! – позвала она в трубку. – Вы не обижаетесь? – спросила она. – Я почему спрашиваю, потому что я все-таки немного обижаюсь на вас…

– А я люблю тебя. Пожалуй, что так, – ответил он. Кхекнул.

– Да?????????? (Пауза.)

– Алиса! Я скучаю. Я начинаю ждать тебя прямо с этой секунды.

Она молчала.

Тогда Андрей Андреевич прокашлялся и сказал:

– Черная постель ждет тебя!

ДВЕ, КОМУ-ТО НУЖНЫЕ

НОВЕЛЛА

(«Вокальные параллели»)

– Ну, где ты была, сучка? – так встретила она вошедшую Певицу. Но это был не грубый тон, а снисходительно-ласковый.

Ре, подруга Певицы, сидела за столом, на котором стояли рюмки и бутылка. Она курила папиросу.

– Где была, сучка, где была? – повторила нежно. – Я же учила, это правило, никогда не опаздывай больше часа, тем более к тому, кто тебе нужен… пока. – Певица села рядом за стол.

– Я и так одинока, меня обозвали тут на улице, собака погналась, пыталась укусить, погода ужасная, жара такая, жара, я прихожу, и ты вместо поддержки в этом краю, в этой местности меня обзываешь, – ответила Певица.

Ре несильно ударила ее по щеке.

– Твоя щека в отличие от моей на сколько лет моложе?.. Мне-то уже пятьдесят… – сказала Ре.

Певица встала, отошла к окну. На окне стояла ваза с цветами. Певица сказала:

– Меня пугает, когда я прихожу, а цветы в вазе выпили наполовину воду. Они что-то делают без меня. Это пугает.

– Не смотри в окно на дорогу. Не смотри на дорогу, потому что там лежат сбитые собаки и кошки, – посоветовала ей Ре. Певица отошла от окна. – Рассматривание мертвого старит. Я всегда отворачиваюсь.

– Ну, учи, учи меня дальше, что не делать, – сказала Певица уважительно, смачивая носовой платок одеколоном и натирая им виски.

Брови надо до тонких ниток выщипывать, моды же нет, только такая, которую я тебе внушу. На красную помаду блеск точкой посередине… – задумалась, как в чаду, выпила из фужера горячительное. Опять заговорила, как вспомнила: – Железное правило, никогда, ни при каких условиях не подходить к телефону, когда он звонит понапрасну.

– Здесь же нет телефона.

– Я диктую тебе правила на всю жизнь, а не на этот жалкий отрезок времени. Я не желаю быть все время с тобой. Кто при ком: ты при мне или я при тебе? Через некоторое время ты останешься одна и я останусь одна. Возможно, ты будешь жить там, где есть телефон, и будешь бежать на каждый его сигнал, как сумасшедшая. Да ты такая сучка, что я тебе объясняю! Не вдумывайся в мои слова, просто запоминай, запоминай или запиши. И волосы должны быть всегда чистыми.

– А мода не брить подмышки? – спросила Певица.

– Это может возбуждать… но это негигиенично при такой жаре. Женщина в доме должна ценить настольные лампы, которые приглушают освещение, и железную входную дверь. Лишний не должен проникать через нее, – ответила Ре.

– Да ты ребенок в сущности, хоть и пьешь, хоть и пятьдесят, – сказала Певица.

– Ненавидеть меня легче, чем любить, – вздохнула Ре. – А, да! Еще правило – надо посещать могилы своих. Ты посещаешь могилу своего отца?

– Не посещаю. У меня денег нет поставить ему памятник, а без памятника я и не найду ее. Там просто холм. – Певица учащенно задышала.

– Желательно уметь стрелять в нашем теперешнем положении…

– Совсем не умею.

Ре встала, подошла к стене, пощупала, оторвав кусочек обоев.

– Плохие стены здесь.

– Плохие? Почему плохие?

– Не впитывают пули, – сказала Ре. – Есть хорошие стены, если пуля в них попадает, то так там и остается, а есть вот такие плохие, как здесь. Они не впитывают пуль. И если здесь вдруг выстрелить, то пуля, ударившись о стену, не впитается, а будет отражаться и летать по комнате от стены к стене, пока кто-то из живых не поймает эту пулю телом.

– Поймать пулю телом? Такая фраза, как в песне… – Певица тоже поковыряла пальцем в стене.

– Где пистолет? – спросила Ре.

Певица показала пальцем в сторону шкафа.

– На шкафу, – прошептала.

Ре подошла к шкафу. Достала мешочек, вынула из него пистолет, проверила обойму, положила на стол. Налила себе еще выпить.

– Почему ты мне не предлагаешь? – спросила обиженно Певица.

– И скучно с тобой, и отпускать не хочется, – сказала Ре и выпила. – Ты из тех, кому пить не впрок.

– Тебе впрок?

– Зачем ты меня сбиваешь? С тобой так скучно, дай мне вдохновение быть рядом с тобой… хоть так. У меня болит сердце, как будто оно не одно, а их много во мне, груда целая. Такая тяжесть… – Она задумалась. – Ты просишь, чтоб я тоже тебе налила?

– Да, – сказала Певица.

– Тогда я тоже попрошу. Я хочу потушить о твою руку сигарету. Во мне иногда такая ненависть, такой протест. С какой стати я должна учить тебя и пить с тобой?

Ре улыбнулась:

– Сколько раз об тебя гасили сигарету? А?

– Мне даже интересно, сделаешь или не сделаешь? – сказала Певица, не пряча белую руку.

Ре ткнула в нее окурок. Ненависть промелькнула на ее лице, потом опять выражение вернулось в маску. Певица чуть вскрикнула, отдернув руку с красным прижженным пятном.

Ре продолжала:

– Не пой на похоронах. Не спи с мужчинами каждый день. Отказывай. Береги себя. Пускай сбегают куда-нибудь и пользуются другими. Главное, не страдай, не страдай. Не дорожи его желаниями, думай о своем здоровье.

Они помолчали.

– А что ты сама думаешь, какие недочеты в себе констатируешь?

– Я? – спросила Певица. – Мне кажется, все портит мой нос и коленки – вот тут широко. Надо сделать пластическую операцию. Но нет денег. Нет денег на операцию.

– Дать тебе денег?

Певица покраснела, стала бурно отказываться:

– Нет, что ты, нет!..

– Какое это у тебя хорошее качество – отказываться от денег. Это бывает так редко, у молодых еще. Старые не отказываются от денег. А тебе неудобно. Что в тебе хорошего, ты еще чувствуешь боль, а я нет. Вот, смотри. – Ре взяла нож со стола и воткнула себе в руку. Вынула, зажала рану платком. – Вот видишь, мне так больно внутри, – она прижала руку к сердцу, – что я уже не чувствую боль снаружи. Ах, испачкала скатерть!..

Певица вскочила, побежала за бинтом, принесла. Ре уже плеснула из фужера алкоголь себе на руку, стала заматывать ее платком.

– Темнеет уже… – сказала мрачно. – Завтра рано вставать. Ты книги читаешь перед сном?

– Стихи, – сказала Певица.

– Я всегда читаю одну и ту же книжку много-много лет, и ту кто-то покрал у меня недавно, сволочь какая-то!.. Думаю одни и те же слова, которые всегда складываются в одну и ту же предрешенную фразу.

– Какую?

Не могу сказать. Я не в себе. Мне все хуже и хуже. Я все к тому, что мне не становится лучше. Вообще, лучше никогда не бывает, почти никогда. Но я знаю, что мне делать, у меня есть цели, я знаю выход! Но мне не хочется этого делать. Мне как будто бы не хочется идти умирать дальше.

– И мне, и мне! И мне нужно определить мой смысл жизни, ты мне поможешь? – спросила Певица.

– Ну-ка встань, покажись, как тебе в новом платье, – попросила ее Ре.

Певица встала, прошлась, спела несколько куплетов.

– Все, все, не надо больше, без моих приглашений не пой! – прервала ее Ре. – А я теперь люблю читать вкладыши, инструкции к снотворным, прежде чем их принять. Такое удовольствие.

Певица вышла в туалет, вернулась. Ре спросила ее строго:

– Тебя рвет в туалете? Ты так пытаешься не потолстеть?

Певица молчала.

– Ты плохо смываешь воду, и туда теперь ходят тараканы, их так много, когда включаешь свет, они толпами едят!

– Мне еще надо похудеть килограммов на пять, – сказала Певица.

Ре закурила, выпила.

– Не пей так помногу. Пей чуть-чуть, мне жалко тебя, – пропела Певица.

– Почему у меня все всегда из последних сил? – отозвалась Ре. – Чтобы нравиться, надо быть легкой, легкой… Ты умеешь питаться мужчинами?

–Нет.

– Надо научиться. Вот сидишь рядом с ним, надо пробудить в нем сильную реакцию и проглотить ее, когда он реагирует. Это очень омолаживает.

– Мужчина разве не истрачивается?

– Не жалей. Или питайся и женщинами тоже. Это не хуже.

– Как мне завтра одеться?

– Возьмешь мои камелии, наденешь, как ордена, в ряд несколько штук. Кольца переодень. Кольца надо носить только на указательных пальцах. Какие у тебя зубы, сядь, покажи мне.

Певица села ближе, открыла рот.

– У тебя такой большой рот, а ты не можешь его толком открыть, – сказала Ре.

– Ты говоришь как моя мама. Она стоматолог.

Ре засмеялась.

– Еще она любит повторять, у тебя плохой тургор. Тургор – это натяжение, дряблость кожи, – пояснила Певица. Она отхлебнула из бокала подруги. – Можно?

– Мы никому тут не нужны, – сказала Ре. – Нам нужно сделать, чтобы мы стали кому-то нужны.

– А зачем? – спросила Певица.

– Две, никому не нужные, даже себе.

– Я тут хожу с ключами на шее, как коза, позвякиваю, – сказала Ре, вынув из выреза нацепленные на цепочку ключи. – От всех моих дверей и шкафчиков… Что у нас из еды есть?

Певица пошла к шкафчику.

– Только шампанское.

– Неси его сюда, – сказала Ре.

– Почему ты не отвечаешь никогда на мои вопросы?

– И ты можешь не отвечать. Я все равно их не понимаю. И еще говори мне, пожалуйста, спасибо, спасибо, что ты ответила на мой вопрос.

Ре очень ловко открыла бутылку с шампанским. Выпили, чокнувшись.

– Итак, пистолет, – сказала Ре. Вынула обойму, показала, как вставить. Поставила на предохранитель, сняла с предохранителя, прицелилась. Встала, открыла окно. – Куда бы попасть? Куда бы попасть? – заспрашивала она, водя стволом. В сумерках шел дождь. – Хоть один раз, но ты должна выстрелить, – размышляла Ре.

– Выстрелите в меня, – вдруг сказал снизу человеческий голос. Подруги присмотрелись.

– Этот человек убирает двор, – сказала Певица.

– Только не насмерть, – крикнул голос, – вы же все равно промахнетесь!

Ре с силой захлопнула окно. Руки и пистолет были мокрыми от дождя.

– Какие бессмысленные люди ходят под окнами, – сказала она. – Совсем меня не боятся. – Ее заметно шатнуло.

– Я тебя боюсь, – сказала Певица.

Ре постояла, держась за сердце.

– Нет, не упала, – наконец сказала она. – Доведи меня до стула, – попросила Ре. Певица поддержала ее за худой локоть, оттопыренный от тела, как согнутая косточка.

– Я знаю, КТО ЧТО знает, бессмысленны ли люди или нет, – посидев, вдруг сказала Ре. – Это случай. И это даже проверяется. Если в нас, например, есть дальнейший смысл для проживания… Если мы для чего-то нужны судьбе, вот такие две, то мы будем сохранены… Значит, мы для чего-то заготовлены. В нас есть нужда.

– А как проверить?

– Вот так. – Ре взяла пистолет, прицелилась в то место на стене, где был оторван кусок обоев, стала стрелять в него. Пули, ударившись о стену, рикошетили веером в разные стороны, потом отражались от противоположных стен, потом еще и еще раз, пока секунд за тридцать со свистом они по очереди или вылетели в окно, разбив стекло, или впились в деревянный шкафчик. Обойма была выпущена вся. Певица страшно кричала сквозь выстрелы.

Ни одна пуля не попала в подруг. Стало тихо. Ре будто отрезвела и повеселела.

– Мы еще нужны, – перестав кричать, вдруг сказала Певица значительно и растроганно прижалась к плечу Ре.

– Это не в последний раз, – сказала Ре. – Позже я буду еще проверять.

Так посидели некоторое время.

– А мы не поговорим о любви? – ненасытно спросила Певица.

Нет, мы не поговорим о любви. Завтра поговорим о деньгах от мужчин и о драгоценностях. И надо бы завтра достать пиявок, дюжины две… Пора спать. Уже светает. Хотя я вряд ли высплюсь, я цокаю тебе всю ночь, как же ты храпишь, сучка!..

Разговор этот проходил в большой комнате, где стояла и кровать тоже. Разбитые часы показывали почти четыре часа ночи. Стол был усыпан окурками и пеплом. Нож блестел под лампой, наполовину испачканный мутной кровью. Так был истрачен еще один день из жизни подруг.

ОБЛАДАТЬ И ПРИНАДЛЕЖАТЬ

РАЗГОВОРЫ, ПОДРОБНОЕ ОПИСАНИЕ МНОГИХ ДНЕЙ, ХРОНИКИ, ДНЕВНИКИ, ПОПЫТКИ, ПОСЛЕДНИЕ ПРОЩАЛЬНЫЕ СЦЕНЫ

(«Страна глухих»)

ПОСВЯЩАЕТСЯ ФАИНЕ, попавшей в рай за то, что умела так сильно любить до самой смерти своего Михаила.

ГЛАВА: ВСТУПИТЕЛЬНАЯ

Когда они жили вместе, суп сгнивал – она не ела без него полезное. Как «в свет» она выходила в кафе на первом этаже, где пила кофе с бутербродом, пока не убили бармена вылетающими шилами из ножа. Несколько посетителей побежали за двумя молодыми убийцами, но не догнали. Кофе вреден для сердец.

Ночью она не спала и смотрела в окошко, оттого всегда и простужалась, потому что дуло из щелей. Отсыпалась днем, а днем: все, как грязь – звонки, кожа, город, если выглянуть, вся пыль видна на поверхностях. Жить можно было только ночью. Своей одежды у нее было мало, она разряжалась в старые платья, найденные в Алешиных сундуках, и так выходила подышать воздухом. Платья «охраняли» ее – никто не приближался, а только шарахались, а она все надеялась в любом прохожем вдруг встретить Алешу. Только один раз встретила. Он куда-то торопился, а она стояла на перекрестке через дорогу, и ему пришлось зайти домой, так он был тактичен. Он выпил чай тогда, съел тарелку супа, часа два пролежал в ванне, там заснул, проснулся, потому что потекла вода, и Рита спугнула его вскриком и жалко подтирала, что его отвращало. Оделся во все чистое и уехал в город Туву с пачкой чьих-то паспортов, которые она связывала ниткой на зеленом кухонном столе, а он курил, поднося сигарету к глазу белой распаренной рукой. И молчал. Как долго его потом искали. След его оборвался, когда он сел на автобус в сторону зверохозяйства, где разводили и убивали соболей. Потом он вернулся с новым товарищем, который оказался тоже из Москвы. Молодой мужчина был в сандалиях на босу ногу, с глазами так сильно навыкат, что она даже один раз не удержалась и попыталась эти глаза ему «заправить» вовнутрь лица, надавив сильно на фиолетовое веко, тот закричал:

– Больно же! – И выдрал свое такое необычное лицо из ее рук.

– Что же делать – я же хочу, чтобы вы покрасивели, и нос у вас очень кудрявый, и эти усы сбрейте! – отвечала она.

Со шкурками ничего не вышло у тувинцев, «такой народ!..», – повторял Алеша весело. Несколько паспортов у них во время драки потерялось. Ведь Алешу очень сильно, как всегда, побили, а товарищ в сандалиях спасся, только плащ ему порвали. Ночью, когда непострадавший урод уснул, Рита дорвала ему плащ на мелкие несшиваемые кусочки, не пользуясь никакими ножами и ножницами, а только руками, хотя и было его жалко, и знала, что он беден и есть жена с несколькими детьми, но Рита была возмущена, что тот бросил в беде ее возлюбленного и спрятался за сарай, едва ему надорвали рукав! А Алеше сделали сотрясение мозга, и он еще долго ходил с поджелтенным лицом и нацеплял страшные зеркальные очки даже ночью для конспирации побоев. Но при всех обстоятельствах он оставался красив и женщинами любим – такова была его порода, «очень породистая», как говорила Рита: никогда не толстел, не покрывался прыщами и нарывами, мог много выпить, пьянея в крайних случаях, не загорал, был пребел кожей, с прямой спиной, с закинутой гордо головой. Если с ним кто долго разговаривал, он все закидывался и закидывался назад головой, и не падал, и это принималось не за гонор, а за стать, которую уж не вытравишь ничем. Ни рукоприкладством. Он никогда не кричал ни на кого, говорил тихо, даже занудисто: до того ровно и без нервов. Красивые руки, тонкая талия, широкие плечи, густые волосы, откинутые с белого лба и образующие природный хохолок, который все остальные люди на земле могли бы сделать только при помощи бигудей и всяких стараний… По ночам, отогнув одеяло, она целовала его в колени. И сидела рядом на стуле, зажав его меховые стельки из промокших ботинок, чтобы потом положить их сушиться на трубу, и рассматривала его красоту. Потом шла готовить домашнюю лапшу, раскатывая и разрезая желтые пластины по всем правилам из кулинарных книг – невыносимо долго, до самого рассвета.

Из-за влажного, как тропического климата в кухне селились породы тараканов: больших летающих, белых пугливых – и орды классических, которые плотными рядами спали под картинами на стенах.

Одна Ритина подруга, приехавшая из Одессы, сначала рассказала о том, как по утрам специально стоит на балконе ради работы, чтобы была хорошая погода – разгоняет тучи над городом. А ее уволили. Она осталась без денег, начала нелечебно голодать и питаться кислыми яблоками, потому что они самые дешевые. Потом она ходила учиться успокаиваться и самооздоравливаться, и ей начались по ночам звонки, не человеческий, а электрический мужской тембр говорил ей всегда одно и то же:

– I love you. (Я люблю тебя.) – Связь обрывалась, и гостья из Одессы понимала, что некая сила любит ее и дает понять: «Ты не брошена, ты под нашим контролем». А когда Рита попыталась встрять в ее рассказ и похвалилась новыми туфлями, которыми так гордилась, как Акакий Акакиевич, – и на каблуках и так дешево, – подруга вдруг уловила боковым взглядом ползущего по стене таракана и сначала ухватила его двумя длинными пальцами: указательным и большим, а потом и раздавила. Рита смолчала, ведь гостья издалека и все творит от горя. Хотя сама она никогда их не убивала, даже любила их шорохи и шевеления, особенно когда оставалась одна. А старшая подруга с могучим ростом, тем временем распахнула балкон, включила радио – исполнялась страшная классическая ария, и тонкий голос взвывал все выше и выше и не срывался. Громкость была на пределе, и Алексея не было Дней пять или восемь. (В тот день он как раз стоял на краю вырытой специально для них могилы для устрашения вместе с одним другом, который выбивал надгробия, и враг – мужик, как на расстреле, обыскав их, нашел в Алешином кошельке ее красивую фотографию и спросил: «А это кто тебе?», но Рита ничего этого не знала.)

С улицы ворвался вихрь и вдруг хлынувший отдельными холодными струями дождь. Из голых черных веток, похожих на ивовые, влезших в кухню, хотя ивы во дворе не росли и вообще никакие другие деревья, ведь двор – колодец, влетело несколько отродясь не водившихся здесь летучих мышей. С писком, как показалось Рите, одна врезалась ей в щеку, другая задела то ли крылом, то ли рукой… Двое из них полетели дальше в комнаты, другие, покружив, откусили кусочек хлеба на холодильнике и покинули кухню. И ария закончилась. Стало тихо. Гостья с мокрым лицом обернулась к Рите, опустила руки и выключила радио, чтобы не началась другая, сбивающая музыка. Хлопнула балконной дверью. Стало тепло.

Обе выпили поддельного отравленного коньяка, купленного на углу в государственном ларьке. Выпили бутыль до дна. И, уходя, гостья заумоляла у Риты:

– Пообещай же и мне что-нибудь хорошее!!! Неужели я всегда буду одинока, нелюбима и несчастна, и мужчины будут уходить от меня к своим женам!!!

– Обещаю! – Рита словно вошла в роль и говорила с подругой, как Богиня, которая сжалилась. – Обещаю, что счастье твое скоро придет, я и сама в него не поверю, пока не увижу собственными глазами, и ты долго будешь сомневаться, так оно будет несбыточно! Но и ты должна измениться, стать простой радостной женщиной, а не Повелительницей туч! Даже рост твой уменьшится, согласись на это! Ты будешь не такая худая и побелеешь вся, разгладишься, вплоть до сегодняшних закудрявленных волос! Не обсуждаю твою пятнистую кожу. И мысли, и голос – все будет не твое, а некой счастливой женщины, согласись на это, и ты будешь счастлива! Я не знаю, откуда я это знаю, но обещаю тебе, что – так!

– Согласна! Согласна! – С блестящими глазами кричала одесситка, и они сфотографировали друг друга на «поляроид». Для памяти.

Это получилось прямо как условие ее ухода – после обещаний она покинула Ритин дом. Рита еще минут десять или пятнадцать сидела на табуретке под стеной, отдыхая. Глянула потом на свои новые туфли и увидела, что железные набойки ровно рядышком лежат отдельно от каблуков. Прибить их назад сапожник не смог – пропала обнова, зато через год Гостья влюбилась в молодого юношу, поверила ему, и он ее полюбил, и стали они семьей работать и вышли из бедности, и родила она ему ребенка, и из худой ее фигуры выросли бока и формы, глаза поменялись на совсем другие, правда, поменьше, но посветлее, не такие укоризненно-пронзительные.

Часто приходили и Алешины «друзья» и подстерегали его, чтобы забрать долги. Из них хорошим был только один: он выпивал все то время, что сидел, не вставая даже в туалет! А к ночи водка у него начала выходить обратно, и он, не желая ее терять и ронять на пол, задирал голову и держал ее так запрокинуто минут по пять, пока она вся заново не распределялась по его грудной клетке, мозгам, ногам, рукам, пальцам, по складкам одежды и прочим другим органам.

Однажды она отсыпалась после ночи ожиданий, и ей снились выстрелы, один, второй, третий, пока она не проснулась. Стреляли наяву. Рита побежала к окну: за домом еще раз пальнули. Окно задребезжало. Она надела плащ и побежала на выстрелы, готовая ко всему и на все.

Небольшая площадь за домом была огорожена железным сетчатым забором. Продев в сетку пальцы и закачавшись вместе ней от порывов, Рита разглядела: лежит убитый парень. Широкую одежду на нем мотает ветер.

Он лежал под непогашенным с ночи фонарем, как на сцене, будто специально искусственно подсвеченный. Он лежал лицом вверх, чтобы Рита могла рассмотреть – не Алеша.

Прямо при Рите это лицо покинула душа, и в считанные секунды оно обескровилось и стало цвета мертвой оболочки. Уже стало понятно, он – уже не человек. Тело примялось по земле, как пакет без молока. Нигде не было видно крови. Он лежал, непонятно куда убитый, со спокойным лицом. Никто не интересовался его смертью. Мужчина в штатском стоял к нему спиной, метрах в десяти, курил. За забором торговали. Там был маленький рыночек. Рита подумала: «Вот и я такая же, как он, никому не нужная, только еще не валяюсь под фонарем, а стою и запоминаю, как это бывает…»

Под впечатлением Рита вернулась во двор. Постояла, всматриваясь с земли в свое собственное распахнутое освещенное окно. Занавеска вывернулась и лизала грязную стену дома. Рита посмотрела на небо: еще не потухла с ночи бледным контуром луна и некоторые ее любимые, самые яркие звезды, одну из которых она принимала за НЛО. Она думала: «Вот как дрожит эта яркая звезда, она зависла ровно надо мной, она следит за мной, и вот она опять на месте!» И это явление Рита опять трактовала на свой счет.

Пока она смотрела, в арку вкатилась белая машина и засигналила. Вышли двое парней, похожих друг на друга буквально всем. Один закричал, глядя в Ритины окна:

– Алеша! Алеша! Алеша!

Она тоже стала смотреть себе в окна, как не на свои. По лестнице она предусмотрительно бежала как можно скорее под вскрики снизу: «Алеша, Алеша…» и сигналы: «Там-там-там-там-там»… «Такие примитивные, – подумала она про сигналы, – все ими сигналят, и все на них выглядывают».

Отчего-то Алеше не жилось в своем жилище, он находил причины вырываться из него, как на волю… Без перерыва, целую неделю жил он здесь только раз, когда привел вместе с двумя товарищами еще одного немолодого мужчину. «Это гость», – представил он без имени и фамилии, поселил его в дальней комнате. Постельное белье не принял от Риты, и она встречалась с незнакомцем, только когда кормила, в кухне. «Гость» всегда молчал и затвердевшим взглядом смотрел в окно. Через пять дней он вдруг бросился в это окно и по не очень широким архитектурным портикам побежал мимо всех комнат, пугая голубей и жильцов, и выбрался в подъездное окно на лестницу.

– Сбежал! – закричал один из товарищей Алеши, все выдав Рите этим вскриком. Его бросились догонять, но прошло уже много лет, но он не нашелся. Тогда Рита узнала, что мужчина был заложником и что иногда его беззвучно били – после побега она отмывала ту комнату и нашла немного крови.

Алеша сказал:

– Как он не сорвался? А если б он упал? Не знаю, что сказать соседу. Он пробежал мимо его окна.

– Даже коты не ходят по этим портикам – не рискуют, – сказала Рита.

В этой квартире происходило много горя – Рита раскрывала сундуки и находила вещи живших когда-то давно здесь женщин, фотографии их красивых лиц валялись по оцарапанным коробкам, никому не нужные, чтобы не вспоминать. И вот теперь очередь дошла до нее – она была поселена в этой старой квартире вместо всех этих уставших и умерших женщин, чтобы любить Алешу вместо них. Одна из них, самая красивая и молодая, приснилась Рите: пройдя сквозь слой земли, она оказалась с ней лицом к лицу – на маленькой кухне с ярким электрическим освещением. Обойдя Риту, женщина с несчастливым взглядом обняла ее за плечи крепко-крепко, навалившись сзади. Что она сказала, Рите было не дано запомнить, но, вернувшись наверх, опять пропуская слой земли перед глазами, она была уже в некой эстафете – и принята.

Закрывшись на несколько засовов, она вспомнила, как совсем недавно еще приняла на свой счет одну бегущую женщину. Дело было так. Рано-рано утром, в девять часов, а это было рано для Риты, она ехала в такси. Вдруг все впереди едущие машины стали тормозить, сигналить, потом очередь дошла и до Риты – посмотреть, что же там случилось. Ярко светило солнце, было холодновато, все ходили уже в плащах, а тут бежала женщина, лет тридцати. Бежала неумело, как уточка, раскачиваясь и размахивая руками, никуда не оглядываясь, босая, с голыми белыми ногами, не худыми и не толстыми, а такими женскими, одетая в одну только коротенькую сорочку – все было у нее напоказ, потому что бежала она и без трусов и вообще без всего, только в белой расстегнутой распашонке. Как она оказалась на этой улице, там и домов поблизости не было, да еще на таком подробном солнце?

– Хорошо, что живая, – сказал шофер.

Лицо у бегущей было испуганное, подпухшее, жеваные волосы развевались от ветра. Водитель нажал на газ, а Рита подумала: «Вот и мне надо остерегаться, я – такая же, как она, только пока одетая, и еду в машине, но надо мной так же улюлюкают, и подсмеиваются все, и хотят, чтобы еще больше сорочка задралась, и чтобы упала в лужу, и встала, и опять, еще более загрязненная, побежала неизвестно куда, к кому, совсем опозоренная, никому не нужная, больная похмельем и совсем сошедшая с ума!» Как некоторым хочется вдруг непреодолимо выпрыгнуть с каруселей скорее на землю, так и Рите хотелось побежать рядом с этой женщиной.

«Но ты должна себя держать на контроле!» – сказала она самой себе. Мысль понеслась в другую опасную сторону: «То есть это предупреждение тебе. Ты согласишься на смерть, если только она будет красива. Ты очаруешься ею, и тогда тебе не страшно будет умирать. Вот если она будет некрасива, ты спасешь себя! Тяга к красивой смерти – редкий дар. Как приятно слышать – предрасположенность к красивой смерти. Но смерть не страшит меня. Она как подруга мне, как сестра, улыбающаяся, вся в белом. Я представляю ее лицо, и мне хочется обнять ее за плечи, поговорить с ней: „Как долго я не видела тебя!.."»

ГЛАВА: ПОКА ОН НЕ ВЕРНУЛСЯ, ОНА САМА РЕШИЛА ДОСТАТЬ ЕМУ ДЕНЕГ

Когда Рита позвонила в дверь одного знакомого, у которого хотела занять деньги, но боялась уединяться с ним. Его уже трясло от гнева и нетерпения. Она опаздывала на три часа.

– Дрянь! Дрянь! Вот дрянь! – тонким голосом вскрикивал он, открывая дверь. – Какая дрянь! – Он распахнул ее. Рита стояла перед ним, покачиваясь на каблуках, выше его на целую голову, а звонок продолжал звенеть.

– Кажется, у меня запала кнопка и поэтому не перестает звонок… – сказала она.

– Аа-а!!! – вскричал ее знакомый и побежал назад в свою квартирку.

Она, как будто перешагивая грязь, стала ступать за ним, прижимая локтем сумочку и озираясь, как в музее:

– Я еле пришла.

Он, нервно порывшись в кухонном столе, пробежал обратно мимо нее с ножом. Звонок звенел, не переставая. Ножом он пытался выковырнуть кнопку, но ничего не получалось. Совсем доведенный, он резанул по проводу, и звон прекратился.

В тишине Рита стояла у коридорной вешалки, интеллигентно поджидая хозяина. Мрачный, лохматый, в кальсонах, он прошел мимо нее. Швырнул нож на подзеркальник рядом с ней.

– Это же невежливо, – тонким, неестественным для нее голосом начала она. – Почему ты в кальсонах? Почему не приглашаешь пройти? – Он ничего не ответил. Он был нездоров и с плохим характером, который ему потом помешал в жизни.

Ушел в дальнюю комнату. Она услышала скрип пружин – значит, лег на кровать и ждет, что она придет к нему. Она не двинулась с места, а занудно заговорила:

– Я опоздала, потому что у нас не свидание какое-то, как ты воображаешь всегда, а я пришла просить взаймы денег. – Она посмотрелась в зеркало, обреченно перевела дыхание. – Ты можешь там не лежать и не ждать, что за дурацкие подходы!

Тут она услышала, как от переполнившей его ненависти приятель стукнул кулаком в стенку. Как бы в ответ.

Она спокойно вздохнула и поморщилась. И все равно не пошла к нему в комнату на пружинящий диван, а даже наоборот – в кухню.

Все в этой квартирке было маленьким, под хозяина: низкие потолки, узкий проход в кухню, пятиметровую, с намертво приклеенной к окнам черной бумагой. Все было подсвечено настольной лампой. Рита хозяйственно поставила чайник на плиту. Уже более ласковым голосом позвала:

– Иди сюда! Попьем чаю! – Потом более резко: – Что ты там лежишь, как дурак!

И хозяин неожиданно тут же возник в дверях, постоял многозначительно, выпятив челюсть и облизывая сухие губы. Внешность у него была с первого взгляда вообще отпугивающая: рост чуть ниже карликовского, широкоскулое лицо с желтой кожей, на что Рита тут же откомментировала:

– Какая у тебя плохая кожа что-то!

Итак, его лицо. На нем все время выступала блуждающая улыбочка, одновременно и подлая, и приниженная, будто он смаргивает, каждую секунду ожидая, что его шлепнут прямо по лицу. Небольшие глаза пронзительно горели, рыжие вкрапины на зрачках – пометины последующих недугов – татарские глаза. Яркий растянутый рот. И волосы у него вечно пачкались, хоть он предпринимал различные ванные процедуры и очень ухаживал за собой, имея внутри какую-то болезнь, постоянно лечился и охал. Жирные свои пряди он любил заворачивать под майку с длинными рукавами.

С унынием оглядев его, такого свирепого и одинокого, но совершенно не жалкого, а даже воинственного и агрессивного деньгодателя, Рита спросила:

– Я прочитала на титульном листе: рассказ «Тик-Так»… – Она наклонилась к задвинутой печатной машинке в углу. – Ты что, решил стать писателем? Разве это приносит деньги?

Он подошел в ней вразвалочку и, с неулыбающимся лицом глядя в улыбающееся Ритино, схватил ее за талию.

– Это же невежливо! – недовольно сказала она. Он немного отпустил. Взгляд его потеплел. Она слегка пихнула его в грудь.

Тогда он уселся тут же в кресло – сделал равнодушное лицо. Забросив одну босую ногу в сандалии на другую, он уставился в стену.

– Какой у тебя тяжелый характер, – сказала Рита. – Если ты себя так бережешь, одень носки. И меняй их каждый час, чтобы всегда были сухие.

Прошла мимо него, чтобы взять чашки. Он опять резко зацепил ее за край платья и стал за него подтягивать девушку к себе.

Рите стало жалко платья, что он порвет последний подол, так энергично и сильно он его тянул, и она неохотно села ему на колени.

– Ну? Почему ты всегда пристаешь, пристаешь, пристаешь… прямо у дверей!.. Что у тебя там в голове?

Тот вскинул голову, выразительно посмотрел на нее. Она постучала ему по голове. Тогда он ответил:

– А почему ты всегда опаздываешь, опаздываешь, опаздываешь, потом обманываешь, обманываешь, а потом всегда не можешь, не можешь, не можешь?.. – У него был тонкий голос, пародирующий ее манеру говорить.

– Где обманываю? Я пришла занять у тебя небольшое количество денег, я никогда ни у кого не просила взаймы! – Она попыталась встать, чуть оскорбленная, но он держал ее крепко, даже как-то цепко, а она, возвысив голос, заспрашивала: – Почему ты всегда меня мучаешь?! – Он с улыбкой, как будто передразнивая ее, а на самом деле обороняясь, глядел расширенными глазами. – Разве ты меня любишь?

В ответ, как бы не найдя более веских доказательств, он стал расстегивать ей платье. Она опять рванулась из его рук, пожалев, что не надела глухого платья. Тут он разочарованно заметил:

– Что это у тебя все время под платьями надето?

Она опять рванулась, и он не стал удерживать ее. Она что-то хотела ответить ему, но тут же вздрогнула и вскрикнула и повернула указательный палец в открытую дверь:

– Кто это?

Выглядывая из комнаты, против света, разделенная косяком двери напополам, стояла, и, видно, давно, чья-то фигура.

Знакомый ничуть не испугался, помахал утрированно рукой, как вдаль, и, растягивая на слога, позвал:

– И-ди сю-да! – И опять замахал рукой, как провожающий на перроне.

Фигура помотала кудрявой головой.

– Вот дура, ревнует! – самодовольно сказал повеселевший знакомец. – И-ди сю-да! – Он опять замахал рукой. – Я те-бе го-во-рю!!!..

И тогда в кухню вошла девушка. Ее звали Яя. (Имя она придумала себе сама, и настоящее, простое русское, было только в паспорте.)

На ней была одета только длинная майка, и, значит, она пришла из той комнаты, где стояла кровать и скрипели пружины и в которой она, верно, все это время лежала и ждала.

– Боже мой! Так мы все это время были не одни! – сказала Рита, проникаясь жалостью к той, другой девушке и пропуская ее мимо себя, улыбающуюся одними уголками губ, холодную и надменную. Кудрявые черные волосы ее были спутаны.

Она села на табуретку, быстрой острой рукой схватила со стола сухарик, стала хрустеть им в тишине и что-то спрашивать неестественным, ненормально высоким голосом – несколько раз одну и ту же фразу-вопрос, пока, наконец, всем не стал понятен смысл:

– Что смотрррришь? – Обращаясь к мужчине и гордо поворачивая голову к растерянной Рите: – Что смот-рииишь?

– Красивая! – восхищенно сказала Рита. Она подумала, что девушка нерусская.

Та кивнула, пропевая высоко:

– Здррравствтвтвуйте!!! – резко и громко.

Мужчина не сдержался и безумно засмеялся такому своему сводничеству. Пока он наблюдал за девушками, в нем разгорался азарт.

Яя холодно глядела на него, как ящерица.

– Она глухонемая, – пояснил мужчина Рите. Та тут же расшифровала это по его губам. Обиженно прищурилась.

Так они познакомились.

Хоть Яя и была старше Риты на три года, ей было двадцать шесть, но лицо ее было сходно с лицом ребенка – очень красивая кудрявая девочка с острым профилем, худая, высокая, с острыми длинными пальцами. Пока пили чай, неловко разговаривали, она все время беспричинно, как дурочка, улыбалась (это было наивно, искренне и издевательски одновременно), надувала и сдувала принесенный с собою презерватив. Хлопала надутым боком себе по щекам или лизала его. Рита вежливо смотрела на нее, в ответ тоже улыбалась на каждую Яину улыбку. Яя тогда пояснила:

– Я ему сказала, – острым пальцем указывая в лицо татарина, – что только в презервативе! – Высоким фальшивым голосом, как иностранка, с акцентом: – СПИД!!! – Она показала широким жестом, раздвигая и шевеля пальцами, на кухню. Рита закивала, не отрывая завороженного взгляда от красивой глухонемой. Та резко спросила:

– Что смотришь?

– Красивая! – сказала Рита, показывая на нее. – Кра-си-ва-я!!!

– О! Спасибо! Ты, – ткнула в нее пальцем, – красивая! Мужчина, наблюдая за ними, задумался, нарочито закашлялся и сказал больным голосом:

– Мне необходимо прогреться от простуды.

Он достал из тумбочки кварцевый аппарат для загара, отключил настольную лампу, запуская свой кварц.

Девушки стали наблюдать за ним.

Охая, тот устроился перед аппаратом, похожим на вешалку. Загорелся кварцевый зелено-голубой свет, выбеливая лица сидящих. Кавалер надел черные объемные очки на впивающихся резинках, как пловец, стал покряхтывать, снимать тапки, стараясь не сдвигать подставленного под свет лица, вообще не стыдясь, растер руками сначала ступню одной ноги, потом другой. Лицо его с черными кружочками вместо глаз походило на лицо классического диктатора. Кварцевый аппарат щелкал-тикал (как из его рассказа «Тик-Так»), нагревая душный воздух кухни.

– Больной очень! – с жалостью громко пропела Яя, анализируя увиденное про мужчину. Рита же презрительно пожала плечами.

Потом они пошли гулять. Татарин снимал квартиру на самой крайней окраине города, рядом с озером. На противоположной стороне – лес, откуда периодически слышались мужские голоса и женские классические визги. Вокруг озера был разбросан грязно-желтый песок, две-три скамейки. Дул ветер, как негустая вода, прямо в лицо. Они шли вдоль берега. Кричали московские чайки.

Татарин шел вслед за девушками. Ему нравилось, как они вдруг составили парочку, да и кому бы не понравилось, так они подходили друг к другу: одного роста, обе с острыми профилями, две страдающие красавицы, почти сестры. Замотанный шарфом, соблюдая манеру идти немного в стороне от людей высоких, он счастливо щурился на ветер и напряженно мечтал…

Оборачиваясь с коварными улыбками, красавицы удалялись от него, вцепившись друг в друга «под ручки». Они что-то бурно обсуждали. Рита быстро усвоила манеру жестов и мимики, объясняясь с глухонемой Яей.

Рита уже рассказывала ей, восклицая:

– Боже, как мне нужны деньги! Как нужны!!! – Деля на слоги слова и преувеличенно закатывая глаза, повторяла она, стараясь быть доходчивей. – Я к нему, – она показала пальцем на татарина, – пришла просить денег…

– Он так не даст, только спать! Такой!..

– Как нужны деньги!!!

У Яи в ответ загорелись глаза.

– Я знаю, – она затыкала острым копьевидным пальцем себе в грудь, – я знаю способ достать деньги! – Пауза. – Деньги нужно брать от мужчин. Слушайся меня. Я знаю. – Она говорила простые, но очень убедительные фразы очень убедительным тоном. – Я сама пробовала два раза. Эти деньги мне очень помогли!

Рита еще с сомнением смотрела на нее. Тогда Яя, как последний довод, отогнула полу худого плаща:

– Это платье я купила на мужские деньги!!!

Когда татарин догнал их, ревниво оглядывая каждую, Яя спросила у него, указывая на Риту:

– Любишь ее?

Тот пожал плечами.

– А я люблю!!! – сказала Яя, и они обе заулыбались, как бы объединившись против него. Татарин пошел мрачно рядом. Не поворачивая головы, чтобы глухонемая девушка не поняла по губам, что говорят про нее, он начал:

– Ты не знаешь, какая жестокая эта глухонемая. – Тон его был нарочито горестным. Он искал, как бы встрять между ними, настроить одну против другой. Познакомил их… и ревность охватила его. – Ты не поворачивайся, я буду говорить. Вот однажды я пришел к ней в общежитие, сел. Она была тогда беременна от меня, но сделала аборт. Она не обращает на меня внимание пять, десять минут, полчаса!.. – уже разгоряченно рассказывал он под вой ветра. – Потом говорит мне своим ненормальным голосом, – и он стал передразнивать ее манеру говорить, – я спала с этим, с этим, с этим, и указывает мне на каждого хмыря, что рядом, с этим, с этим… А ты-то что тут делаешь??? – Он замолчал, а Рите этот рассказ понравился. – Она ненормальная! Она глухонемая, и психика у нее повреждена!

Яя заглядывая Рите в лицо, заговорила:

– Черным! Черным вот тут себе накрась завтра! – И она показала себе на веко. – Так красивее!

Рита закивала. Спросила у татарина:

– Так ты одолжишь мне денег?

Он гневно отошел в сторону, продолжая идти параллельно девушкам.

– Завтра! – сказала Яя. – Завтра все будет. – Своими возгласами она опять укрепила Риту. Изумляя подслушивающего их татарина, она продолжала: – Мы красивые! У нас все будет!

ГЛАВА: ПРИКЛЮЧЕНИЕ ПЕРВОЕ

Они встретились на троллейбусной остановке. Яя уже стояла и ждала Риту. На ней был черный, туго затянутый на голове платочек, который как бы уверял в скромности. У них с Ритой оказался схожий вкус – та, словно по договоренности, тоже была наряжена в скромный черный платок. Увидев Риту, Яя тут же пожаловалась, закатив глаза:

– О! Как мне надоели эти мужчины! – И она поскорее взяла ее под руку, и они пошли вниз по улице. К гостинице. Было уже темно. Мимо на большой вечерней скорости проезжали машины.

У столба они увидели девушку. Она рвала фотографии прямо внутри прозрачного пакета, засунув в него руки, мелко-мелко. Подруги обернулись на нее.

– О! Нельзя никого полюбить! Еще одно доказательство! – сказала Яя.

Тогда Рита вспомнила и рассказала следующую историю:

– Мне рассказали, что поймали одну девушку-проститутку из-за денег, не важно!.. – Рита говорила медленно, «по губам». – И ей отрезали уши!!! Вот так.

Яя схватилась за косынку в те места, где уши, и закричала по-ненормальному:

– О! Нет! Без ушей я совсем пропаду! – Рита пораженно глянула на нее, тогда Яя стала пояснять: – Если меня поймают, и если отрежут уши, и я еще неслышащая, и с отрезанными ушами! Все! Я тогда пропаду!

Рита даже пожалела, что рассказала ей эту историю, и замолчала, а Яя еще метров десять несла на лице выражение отчаяния и тревожно глядела вперед себя, обдумывая свою судьбу.

В этом молчании Рита нашла себе новое занятие – встречала и провожала взглядом «идущие» навстречу ей туфли – черные, блестящие, с бантами и без, с бляхами, на каблуках… – и сравнивала со своими, неважными.

Так они пришли к гостинице.

Яя сказала:

– Надо ходить, ходить! Не надо стоять! – И она потянула Риту, и они стали прогуливаться туда-обратно, туда-обратно. Яя делала вид, что она разговаривает с Ритой, и имитировала человеческую речь: – Ну… вот… да-да-да! (Это ей было легче всего произнести). Пни-ма-аешь? А?.. Да-Даааа… О! Конечно! – Особенно она любила это последнее сочетание и повторяла его на разные лады: – О! Конечччно! А-А! Каааанечно!!!

Поначалу Рита не сразу проникла в замысел Яи и раза три озабоченно переспрашивала ее, но потом поняла – ага, вот как надо. Тоже кивать, вскрикивать и реагировать по-разному.

Они сделали остановку у киоска. Яя стала смотреть себе на руку в то место, где обычно носят часы. Рита тоже решила принять участие, посмотреть вместе с нею, покачать головой на несуществующее чье-то опоздание (такая у них образовалась легенда), но на запястье у Яи часов не оказалось. Она просто смотрела на голую руку и кивала. Рите захотелось домой.

Мимо прошел старый иностранец. Смаргивающий, как больной голубь.

– Ф-ф-фуу! – скривилась Яя на него, когда он безразлично оглядел обоих.

Было как-то безнадежно грустно стоять и «работать» у киоска. Из остановившейся машины выскочил мужчина с наркоманским лицом и с огромным перстнем на мизинце.

– Сутэрнэр, – сказала Яя. Она плохо выговаривала сложные слова. – Два, нет, три раза у меня не было денег. Я набиралась сил и стояла тут одна!!! – Она сказала это героическим тоном, гримасничая, и жалобно улыбнулась. – Те деньги много спасли меня!

Они спустились погреться в подземный переход. Когда вышли, Яя толкнула вялую Риту и указала пальцем на полного мужчину, открывающего машину. Тот весело смотрел на них. Яя тут же помахала ему. Он помахал ей. И одновременно они сделали навстречу друг другу первые шаги.

Когда садились в машину, мужчина, отступив на шаг, все осматривал их со стороны и после каждого взгляда сосредоточенно смотрел в асфальт.

Когда поехали, обернулся с переднего сидения и поставил такое условие:

– Только не халтурить, а?..

И наивная Рита удивилась (еще не осознавая себя той, кем назначалась в тот вечер) и даже переспросила ухоженного господина:

– Как это?

Мужчина был толстый, нестрашный, чистый, веселый, такой человечный, с пухлыми круглыми руками, в которых звенели ключи, когда он отпирал дверь своей квартиры.

Квартира была съемная. В коридоре стояли коробки, коробки, одна упала на пол при их появлении, как живая. Голая лампочка. Он заглянул в комнату с единственным диваном. Рита и Яя стали снимать с себя свои тонкие холодные пальто. Рита решила накрасить губы. Она оттаивала от холода, параллельно думая обо всем авантюрно-простительно, водя помадой по губам, и увидела, поймав в зеркале, что-то такое неожиданно-быстрое в своем исполнении: Яя в недоснятом, повисшем на одном плече пальто стоит заломленно-запрокинутая, и мужчина этот целует ее безо всякого вступления. Яя по-глухонемому чуть простонала (громко и резко, отрабатывая программу), а мужчина поднял внимательный глаз на Риту и помахал ей вздутой своей рукой: мол, иди сюда-а, к на-ам!

Рита сказала:

– Ага. Да я сейчас, – и быстро защелкнулась в ванной комнатке. Пустила воду и, потрясенная, посмотрела на себя в зеркало. Из-за уха ее же собственный голос произнес насмешливо: «Ри-та». Она оглянулась и прижалась лбом к собственному отражению, и из зеркала она услышала вздох. В дверь начали стучать, и под мычание глухонемой Яи мужчина стал спрашивать ее:

– Что с тобой? Мы тебя ждем! Выходи!

Когда она вышла, Яя неловко перекатывалась с мужчиной по казенному дивану с расстеленными газетами. (Газеты были чище, чем сам диван.) На ней было расстегнуто платье, а он – еще в брюках. Скорее всего он пока стеснялся своей толщины. Он тут же встал, тоже закрылся в ванной.

Яя, прищуриваясь, заговорила:

– Ты хочешь деньги вместе получать, а оставила меня одну, да? – Голос уничижительный.

– Да нет же, – промямлила Рита и стала для убедительности снимать туфли.

– Тогда теперь ты его ласкай! Я устала! – сказала Яя. – Давай! Давай! – И она демонстративно откатилась на край дивана, шурша газетами. Сложила руки на груди и стала наблюдать холодно, как не человек, а ящерицыным взглядом.

Он вышел вдруг, весь раздетый догола.

– Это же первый этаж! Здесь нет штор? – с ужасом спросила у него Рита.

– Ветки густые, еще листья не облетели, – сказал он, присев на край дивана. – Хорошо, что мы теперь с ней не одни. – Он кивнул на Яю: – Я ее боюсь, что она мычит? Пускай там остается. Пускай не обижается.

– Деньги! Деньги где? – вдруг сказала Яя своим фальшивым резким голосом.

В такси Яя поделила деньги поровну. Одна стопочка и вторая стопочка.

В этом городе у Яи не было своего родного дома, и она очень любила ночевать в гостях, где будет чистая белая постель, домашний суп, отдельная ванная с запахом крема и мыла, а главное – зеркало…

Настроение у нее улучшилось, когда они зашли в коридор Ритиной квартиры.

– Спать вместе? – просяще спросила Яя. Рита пожала плечами. Алеши, как всегда, не было. Яя, с грохотом скидывая туфли (она не контролировала звуков, всегда все делала громко), побежала на кухню. Открыла холодильник.

Они легли вдвоем на одну большую постель, но одеяло было общее. Яя доверительно тут же закинула ногу на Риту.

Горела настольная лампа с зеленым абажуром. Яя, вспомнив, дернулась и забрала из-под кровати с полу свою сумку, с которой никогда не расставалась, и спрятала ее под подушку. Опять послушно, как пай-девочка, легла щекой на локоть, рассматривая Ритино лицо, как впервые.

Рита выключила свет. Легла в большую проваливающуюся подушку. Яя полежала немного в темноте и сказала:

– Ты должна знать! – Она привстала на кровати, опять зажгла свет, как для особого сообщения. – Если я не буду жить как в раю в тридцать три года, а буду жить как сейчас, то я буду кончать самоубийством! Потому что так жить невозможно! – с надрывом воскликнула она. – Я буду добиваться. – Она остановилась и вгляделась в Ритино лицо. – Ты не бойся. Просто я хочу, чтобы ты знала и потом… все поняла и не удивлялась. – Она сразу выключила свет, закончив фразу. Рита зашевелилась, желая что-то ответить. Яя приказала: – Не зажигай свет. – И опять по-хозяйски закинула ногу на Риту, и им стало как-то спокойней.

– Завтра, – сказала Яя, как главный идеолог-направитель. – Завтра все будет.

Деньги. Посчитав их наутро, Рита положила все в полиэтиленовый пакет.

ГЛАВА: САМО СОБОЙ

Яя любила гулять. Гулять она приучала Риту. Был дождь, но Яя сказала:

– Давай гулять. – Она помахала рукой и потянула воздух, показывая тем самым, что вдыхать свежий дождливый воздух полезно.

– Теперь понятно, почему ты такая худая, – сказала Рита.

– Гулять-гулять-гулять, – весело повторяла та.

Рита же не привыкла просто так, бесцельно идти куда-то по холодной забрызганной улице на каблуках.

– Я должна ждать… Как? Куда гулять? – сморщилась она на подувший холодный ветер и нарочито завернулась в теплую кофту.

– Давай пойдем туда, – потянула ее Яя. У них не было зонта.

– Не люблю зонтов, – сказала Рита.

– Какая ты всегда грустная, – начала Яя, идя вихляющей походкой рядом. – Взгляд как у собачки. – И она потянула кожу между глазами, имитируя взгляд Пьеро.

– Да?!! – испугалась Рита. – Я не буду, я не буду больше! – Такой взгляд ей показался уродским.

– Это из-за Алеши, да? Любовь! – хитро спросила Яя. Она уже все знала и ревновала Риту. – О!.. Мужчины! – воскликнула она театрально и презрительно. – Все подлые. Думай о себе! Думай о себе! – навязчиво стала повторять, осматривая холодными глазами прохожих.

Мужчины оглядывались на них. Они остановились под фонарем.

– Мне кажется, вот как я умру. Меня убьют ножом в спину, – сообщила романтическая Рита.

– О! Красиво! И ты знаешь, кто?

– Да, я не выдам его. Это будет на вокзале.

– В спину?

– Но он аккуратно положит на перрон, из жалости, и чтоб я увидела его лицо.

– О! – Одобрительный жест.

– Одна из лучших смертей, когда засыпаешь на морозе, а Снежная Королева, пока единственная, кто занимается падшими, поет и ласкает – все только плачут и улыбаются, и нельзя разбудить такого человека, хоть сердце его и постукивает!

– Ты будешь богатой?

– Буду. Буду приглашать тебя на завтраки в самые лучшие отели мира. Буду приглашать на завтраки и обеды самых интересных людей, но только по одному разу, поболтать за едой. У меня будет свой остров. Такая сухая, чопорная дама в перчатках.

Яя обиделась:

– О-о-о! – Она взметнула свою руку и несколько раз восторженно потрясла ею перед лицом подруги. Рита отшатнулась от нее – была большая вероятность, что Яя заденет ее своими острыми заточенными ногтями.

Они помолчали.

– Пошли к мужчинам, – сказала Яя, приставляя сложенные в щепоть пальцы – обозначение по-глухонемому слова «мужчина».

Какой-то пьяный им встретился в переулке. Он, шутя, загородил им дорогу.

– Куда это вы? – спросил он весело.

Яя обеспокоилась, шарахнувшись от него.

– Что? Что он говорит? – спросила она Риту.

– Спра-ши-ва-ет, ку-да это мы? – перевела ей Рита.

– А, – воскликнула Яя и ответила, оббегая его: – На работу!

«Добыча» была найдена около киоска с горячими бутербродами. «Добыча» была легкой. Мужчина – толстый молодой иностранец, белобрысый, простой. Они вели его под ручки в Яино общежитие. По его молчанию, напряженному, чувствовалось, что попался жадный и недоверчивый. Он шел, но каждую секунду казалось, что готов остановиться, – так он сомневался, тратить ему свои деньги или не тратить. Нужно ли, стоит ли, хочется ли…

Яя, отвлекая, рассказывала ему про свою жизнь:

– Вот юбка! – высоким голосом пропевала она, щепотью худых пальцев задирая ее повыше, прямо к его белобрысым глазам и показывая поношенное качество материи. – Бабушкина! Стоила семь рублей!

Рита кивала. Как бы переводила:

– Бедная жизнь! (Шумно вздыхала.) Где вам еще так повезет? (Добавляла она, оглядывая его некрасивую внешность, хотя он плохо понимал по-русски.)

Тот отчужденно пожимал плечами. Опять думал, похоже, о денежных проблемах.

Прошли мимо церкви. Яя нарочито-показно перекрестилась. Сгримасничала кротость.

Рита же в этот момент увидела, как бездомная черная собака нюхает дохлую крысу; тогда Рита, отстраняясь от иностранца, закомандовала:

– Фу-фу!.. – Повернулась к Яе: – Она, наверно, очень голодная!

Потом Рита посмотрела на иностранца со свертком горячих бутербродов, тот только пожал плечами.

Как раз возле церкви за забором находилось общежитие. Это было одноэтажное здание с решетками на окнах и с табличкой, что в нем выступал Ленин. Яя объявила:

– Это моя тюрьма!

У крыльца надпись: «Общежитие общества глухонемых».

Поднялись по бедной деревянной лесенке.

Яя их пока оставила в темном коридоре, сама первая зашла в комнату. Перед дверью она сняла туфли, как в деревне, и вошла босиком.

Вообще здесь перед каждой дверью стояли горки истрепанных шлепанцев и тапок. Пахло едой. Иностранец абсолютно ничем не интересовался и стоял смирно, с вежливой улыбкой рассматривая Риту.

Тут Яя выглянула. Они затянулись к ней в комнатку с двухэтажной кроватью-«нарами».

– Это – моя! – Яя с улыбкой похлопала по «второму этажу». Иностранец сел на «первый этаж», пригнув голову и уперевшись взглядом в круглое зеркало на стене. Здесь было так тесно, что все близко. Прямо под носом у клиента висела его прозаическая физиономия в отражении, как гиперреалистический портрет. На полке с одной-единственной книгой стоял лакированный, на керамическом овале портрет мужчины, как на могилку – с серьезным и бдительным лицом.

– Это – муж моей соседки из другого города! – сказала Яя, жестикулируя, плюхаясь рядом с иностранцем на «первый этаж», в полумрак. – Но у нее есть любовник из соседней комнаты! – успокоила она.

Иностранец достал кошелек, когда наступила томительная пауза.

– Стой! – вскричала Яя и бросилась зашторивать окно, а потом хлопотливо подбежала к двери и задвинула засов. Теперь все было готово.

– Я тебя, – иностранец вдруг заговорил по-русски, ткнул в Риту пальцем в дверях, когда уходил, – жду у церкви. Да?

– Да-да, – сказала Рита поспешно, чтобы Яя не увидела – та отслаивала деньги, вмятые в простыни.

Он зачесал ладонью редкие волосы, перебросив их на затылок, крякнул и пошел, громко стуча ботинками по деревянному полу.

Гоняясь за выгодой, они всегда соблюдали верность друг другу, и Рита, конечно, не пошла за ним. Она расшторила окно и молча смотрела, как уходят самоуверенные мужчины с мясистыми спинами, пока Яя хрустела деньгами и делила их пополам, сидя в одних чулках в полумраке ниши «первого этажа».

В комнатке за такой короткий отрезок времени сразу воцарился беспорядок, бордельный и грязный. Хотелось поскорее убраться отсюда.

Яя протянула свернутые бумажки, как выдают бухгалтера зарплату в окошке.

– Жа-а-дный, фу! – коротко определила она его, и больше о нем не вспоминали.

Одеваясь, Яя подошла к зеркалу, посмотрелась.

– Ма-а-а-ленькая у меня грудь! – грустно протянула она, вздыхая. Вернулась, села рядом с Ритой, провела рукой по ее груди. Улыбнулась. – Нра-а-а-вится мне! – пояснила она.

ГЛАВА: ЖАЛОБЫ

Рита опускает указательный палец в чай и смазывает виски, щеки… и слышит, как звонит телефон.

– Алеша!!! – говорит она.

– Это говорят от Яи. – По телефону чужой голос. Пауза. Шептание: – Она передает вам, что у нее все плохо!.. – Тут, видно, Яя вырывает трубку и кричит отчаянно, оглушая Риту: – Горе!!! О, горе у меня!!!

– Что случилось? – тоже кричит Рита.

Опять меняется трубка на чужой, старающийся быть «нейтральным» голос и объясняет:

– Она говорит: «Меня уволили с работы!»

– Да вы что? Почему?

– Она говорит: «Девушка, на место которой ее взяли работать, ушла в декретный отпуск. И вот недавно, три дня назад, у нее украли ребенка, так что она опять досрочно возвращается на работу, а вашу подругу увольняют».

Пауза. Голос кхекает:

– Что передать? Говорите! – как телеграфист повторяет он.

– Ну и что она теперь говорит? – отзывается Рита. – Пускай едет ко мне.

– Сейчас. – Голос опять обсуждает что-то с Яей. – Она спрашивает вас: «Когда вы пойдете на работу?»

– Какую работу?

– Она говорит, – продолжает «переводчик», – она знает, какую работу, вечером, сегодня! – Она вырывает трубку…

– Я еду к тебе! – Это уже Яин голос.

– Чай? – спросила Рита, уже зная и умея изъясняться по-глухонемому жестами. (Красивый взмах руки – как будто два сомкнутых пальца отлетают от губ.)

– Да, да, – трясла Яя кудрявой головой, по общежитской привычке снимая на пороге обувь.

– Ужас, – стала она рассказывать прямо из коридора. – Я ехала в метро и видела, как глухие разговаривали между собой про меня и сказали, что я – проститутка!!!

– Откуда они узнали?

– Просто обсуждали меня, не поняли, что я тоже глухонемая и все понимаю! Ужас! Вот я обратно ни с чем? Как я буду жить?

Сели за стол.

Рита: Я думаю, где Алеша, как давно его нет… – Она посмотрела на его пиджак на спинке стула. Яя ревниво скривила лицо.

Яя: Зачем он тебе? – Тут же придумала причину. – Пьет где-нибудь. Уже целую неделю ты страдаешь на моих глазах! Мне больно на тебя смотреть! – восклицает Яя, пытаясь поймать Ритин взгляд. – Он не ценит тебя. Твою любовь. Я знаю!!! – Она говорила простыми фразами, но они убеждали сильнее, чем сложные умные речи слышащих людей. – Ты – красивая. Я тебя люблю. У нас много будет денег. Зачем тебе Алеша?

Рита запоздало горестно соглашалась с некоторыми мыслями подруги: Да…

Яя: Ох ты наивная! Я! Я все знаю. Слушайся меня! – И она острым пальцем с пикообразным ногтем затыкала себе в кружева на груди. Она налила себе заварки в чашку. Посмотрела на Риту наигранно добрыми-добрыми глазами и даже охнула – так ей хотелось быть убедительной. – Ох! Ты моя наивная! Сегодня пойдем к одному глухонемому сутэрнеру…

Рита: Да… Деньги… Если будут деньги я смогу откупить его от долгов…

Яя: Что??? (Закричала презрительно.) Ты будешь их так зарабатывать и… отдавать Алеш-ке? – Ужас и негодование проступили у нее на лице.

Рита: И тогда я уйду…

Опытная Яя сказала: Себе! Себе деньги! Он думает о тебе? Нужна красивая одежда. Будешь красивая. Это еще больше денег. Из денег можно сделать себе счастье!

Пауза.

Яя опять ожила: Наивная, наивная. – Навязчиво повторяла она. – Ты не видела жизни.

Рита: Есть одно платье – он подарил, но я не могу в нем выйти, оно с расцветкой американского флага.

В молчании они попили свой чай.

Яя вдруг спросила:

– А если придет Алеша ночевать, то с кем ты спать ляжешь? С ним, да? – И она стала обличительно прищуриваться, не отрывая взгляда. Рита удивилась. Она тягостно вздохнула:

– Я не верю, что он еще вернется скоро…

– Ты! – сказала Яя, тыкая отточенным ногтем в грудь. – Со мной! Ты ляжешь спать со мной. Да?

– Хорошо, так я его накажу, если он придет.

– Надо сдвинуть нашу кровать покрепче, чтобы не расползалась! – радостно проговорила Яя и поцеловала Риту в щеку ближе к губам, схватив узкой «ящерицыной» рукой за плечо. – Люблю тебя!

ГЛАВА: ВЫСЕЛЕНИЕ ИЗ ОБЩЕЖИТИЯ

Поехали на троллейбусе. Яя всегда экономила деньги. Здесь было так тесно от народа, что девушек сначала сжало, а потом разъединило толпою. Рита определяла, где Яя, только по ее периодически громкому восклицанию-взвыванию на весь троллейбус:

– Помоги мне Бог только вырваться с этой Земли!!! – Видимо, Яю еще раз крепко сжали, и она опять не выдержала, и прямо из самой души у нее сама выкрикнулась просьба-вопль. Весь троллейбус глянул на встрепанную Яю, проталкивающуюся к дверям. Но просила она не смерти, как подумал весь народ, а просьба ее была политическая – Яя уже давно мечтала покинуть Родину и жить в другой стране, где «не так сохнут мои руки, хороший климат и к глухонемым хорошее отношение!!!».

– Всех перехороню, – сказала она Рите, сойдя на остановке, – чтобы уехать с чистой совестью из этой земли!

Они долго стучались в двери общежития, потом посильнее толкнули, и те сами открылись. Прошли по узкому коридору с блестящими от коричневой масляной краски полами. Рита хотела обсудить с Яей, какой это противный цвет, но каждый раз путалась и думала, что Яя – не глухонемая, а дальтоник, а когда вспоминала наоборот, то уже происходили другие события.

Кто-то выглянул из своей комнаты, как зверек. Яя приветливо кивнула, но голова, только полюбопытствовав, быстро исчезла. Лицо у Яи посерело. Рита тут же не преминула понимающе сочувственно поддержать ее:

– Как ты могла здесь жить, бедная?

В комнате на этот раз находилась глухонемая Яина соседка. Зная об увольнении Яи и ее выселении, она уже распорядилась – Яины платья, чашки, туфли она свалила в распахнутый чемодан на полу.

Увидев пришедших, соседка Марина тут же замахала руками, деловито показывая, что очень торопится и ей надо все закрыть на ключ. Оглядывая Риту, тут же распознав в ней слышащую, она добавила ненатуральным фальшивым в интонациях голосом:

– Быстрее! Быстрее собирайте свои вещи! – Слова у нее получались более разборчивые, но голос был лишен той прелести и обаяния, которыми обладала Яя.

Соседка тут же отвернулась и стала причесываться, смотрясь в настенное зеркало, а заодно подглядывая за девушками в него.

Рита села на нижнюю полку кровати.

«Немая» хозяйка тут же закричала, обращаясь не к сидящей Рите, а к Яе:

– Скажи ей, пусть сядет на стул!!!

Рита пересела на стул, оскорбленная, ведь она подогнула край белья.

Яя по локоть, как размешивая, порылась в своих запыленных вещах и тут же обнаружила пропажу.

– У меня украли туфли! Боже мой!!! – пожаловалась она Рите и блеснула слезой.

Рита поднялась со стула, чтобы начать защищать.

«Немая» соседка тут же оторвалась от зеркала, словно ожидая скандала, закричала так громко, как и некоторые слышащие не смогут закричать:

– Что вы так на меня смотрите?!! У нее всегда все пропадает!!! Ты думаешь, я воровка?

– А куда пропало? – стараясь медленно проговаривать губами, встряла Рита, неприязненно глядя на соседку, заступаясь за Яю.

Ага, ну ладно, – нейтрально сообщила «немая» Марина и выскочила из «купе». Через мгновение появилась с молодым рыжим мужчиной с уже совсем назревшим ячменем на глазу. Он, как бычок, наклонил набок голову со спутанными тонкими волосами – сразу же обнаружилась посередине головы нежного цвета лысина. Однако лицо его постепенно стало искажаться злобой, такой предельной, патологической, вихревой, какая бывает у злодеев в фильмах или у выстрадавших ее маньяков. Его прозрачное лицо с лирическими веснушками покраснело, и засунутые руки в карманы он сжал в кулаки.

Соседка почувствовала себя уверенней, опять удивляя Риту, что неслышащая умеет производить такой сильный гортанный звук.

– Как ты смеешь? – кричала она протяжно и размахивала перед лицом Риты руками с шевелящимися пальцами, и даже пытаясь в маленьком помещении наступать на нее с угрожающим лицом. Но в такой тесноте отступать было некуда, и Рита удивленно и брезгливо рассматривала ее. Та продолжала:

– Кто ты такая? Пришла, развалилась на моей кровати!

Мужчина нахмурился. Тут Яя встала грудью перед Ритой, и они перешли на свой язык. Сразу стало тихо, только остался некий физический звук: когда они «разговаривали», то во ртах у них щелкало, чмокало, выскакивали звуки из непроизнесенных слов.

Нагруженные вещами, они вышли на воздух. Яя сказала:

– Любовник мог тебя ударить!

Они молча с испорченным настроением завернули за сарай рядом с общежитием.

– В этом дворике на меня напал один мужик, но его нашли, и судили, и дали несколько лет, я сидела на суде. Не спрашивай об этом, – сказала Яя, вздохнув. Потом вдруг: – Правда, она красивая?

–Кто?

– Марина, соседка, она красивая?

– Да ты что!!! – Рита так возмутилась, уже перенимая обычное Яино гримасничанье лицом, выражая преувеличенно свои эмоции…

– Нет! – упрямо сказала Яя. – Я совсем глухая. А она – только на пятьдесят процентов! Ты слышала, как она хорошо разговаривает, и ты ее понимаешь! Она умеет жить! Я не умею. Я не умею так кричать. У нее есть муж и есть любовник.

И все ее любят, защищают. Муж приезжает, так ее любит, защищает, я ее ни разу не выдала никогда! А я всегда одна, одна, одна…

Яя никак не могла успокоиться таким «проводам», где столько лет прожила:

– О! Марина, она такая хитрая. Она никогда не раздевалась передо мной голая за пять лет! Я думаю, у нее фальшивая грудь. – Яя задумалась, вспоминая. – Все ее боятся. Если она улыбается, то все через силу ей тоже улыбаются. Хотя все ее ненавидят. Она сильная. Никогда не стоит в очередях, говорит, я глухонемая, пропустите меня!

– Ну и что хорошего, – не понимала Рита. – Она такая злющая, у нее такой • урод-любовник с ячменем. Она сидит в этом номере с нарами. Как хорошо, что ты ушла оттуда!

– А куда я ушла? Куда мне идти? Что будет со мной? – Яя даже приостановилась, чтобы поплакать. Отчаяние так захлестнуло ее, что она даже не имела сил нести дальше сундучок с одеждою и посудою. Она поставила его на землю. Они как раз остановились рядом с церковью. На ступеньках сидела безумная, из городских сумасшедших, попрошайка-нищенка.

– Вот, погляди на нее, – вдруг сказала Рита, сбив Яин настрой, – я такая же, как она! Мне хочется остаться рядом с ней, я так похожа на нее, мне нравится, как она живет, или не то… – изводя и растравляя себя, говорила Рита, но осеклась.

Когда поднялись снова в путь, Рита говорила:

– Начнем новую жизнь. Будем жить вместе. Будут всегда цветы на столе. Будем помогать друг другу. Ты хочешь?

Яе стало лучше – она повеселела.

– Да, я тоже хочу. Идти в церковь в платочке. Молиться. – Она изобразила, с каким лицом будет ходить в церковь и молиться.

– Во всем черном, – вставила романтичная Рита.

– Да, в узком черном платье, скромные и красивые, – так мечтала Яя.

Разговор их иногда мог быть неслышным, так как Рита произносила отдельные слова одними только губами и помогала себе выученными жестами или просто гримасой.

Когда они вернулись, вдруг дверь им открыл бледный, как принц, Алеша, которого сегодня никто не ждал. Он курил. Весь окутанный дымом, отстраненный и нейтрально-доброжелательный буквально ко всем, с безупречными манерами, он пропустил их со слегка тревожным выражением на лице. Невидяще уставился на сундучок Яи, но думал о своем, непроницаемом. Держался он помертвело, так что даже Яя, не говоря о Рите, испугалась его чрезвычайно прямой осанке с откинутым гордым аристократическим профилем. Он так держал себя, скрывая трагедию, что его и невозможно было по-влюбленому поцеловать или обнять после долгой разлуки. Рита «имела право» только ласково смотреть. Потоптавшись отчужденно, он тут же ушел в гостиную, где его ждала компания незнакомых опасных мужчин, похожих на стаю воронов – в черных пиджаках… Все стояли у круглого стола с темно-зеленым сукном и низким абажуром. Алексей затянулся к ним в комнату, закрыв створки двойных дверей, скрестив за спиной руки.

Не разбирая сундука, девушки прошли в другую комнату. Алеша заглянул к ним, уже одетый в габардиновое светлое пальто и опять курящий. В глазах был страх.

– Ложитесь спать? – спросил он, доброжелательно кивнув Яе. – Отлично. Ты не одна. Я ухожу. Я позвоню, – холодно добавил он и, не дожидаясь ответа, только «схватив» ужасный Ритин взгляд, поспешно удалился, загадочный, трагический, безнадежный, растерянный, уязвленный.

Внизу, у подъезда, спустившись в темноту, Алешу ударили в живот у стены, но не сильно, и он устоял на ногах. Вытер губу. Тот, кто его ударил, был пьян и стар.

– Алеша, купи еще выпить, – сказал он ему. Все расселись по нескольким машинам.

А он вспоминал, как Рита его учила:

– Если ты переживешь эти свои двадцать четыре года, будешь жить долго-долго. Я знаю, молодые любят умирать в двадцать четыре! Я и сама иногда вскрикиваю внутри самой себя: «Мне двадцать четыре года, и мне невыносимо!». Нашла тут у себя картину, на ней черной тушью нарисовано только одно слово много-много раз: «ненавижу-ненавижу-ненавижу». (Он тогда пожал ей руку, мол, не ненавидь, не ненавидь и успокойся.) Но если мы переживем двадцать четыре года и перейдем в двадцать пять, нужно будет потом бояться только: двадцать девять, но немного, тридцать три, тридцать семь, потом сорок два… Сорок восемь. Пятьдесят четыре. Вонючие восемьдесят!.. – Алеше было двадцать четыре года.

ГЛАВА: ЗА ЗАВТРАКОМ

Общие несчастья и общий грех соединил их чувством большим, чем дружба. Это был особый род человеческой привязанности, как родство, будто в них текла одна кровь. И чем дольше они общались, тем делались похожей друг на друга и лицами, и даже черты лица обострялись или утолщались у той и другой, гримасы, интонации голоса, вибрирующего, как при заклинаниях, и некоторыми выражениями, перенимая одна у другой, уродуясь в одном случае и украшаясь в другом. Риту уже принимали за глухонемую, а Яю – за слышащую или за сестру. И чем дальше они общались и страдали вместе, тем больше утверждались в мысли, что им нельзя расставаться, так они замечательно нашли и подходили друг другу. Яя успешно боролась за Ритину душу, за обладание этой душой, но знала, как силен и любим Ритой ее противник, Алеша. А без него они зорко уже следили друг за другом, не предает ли одна дружбу другой в столь предательском мире, и, ревнуя, внушали друг другу свои какие-то принципы.

За чаем Яя говорила: Тебе нельзя идти замуж.

Рита: Я оскорблена и унижена. Алеша так странно любит.

Яя: Я говорррила! Я говорррила! Все мужчины такие! Я! Я люблю тебя!!! – Она опять прокалывала себя острым пальцем в грудь. – Как я рада! Я мечтаю поехать на море! Теперь мы поедем на море!

Рита {мечтательно): Да? Да?

Яя: Поедем поправлять здоровье, наши нервы. Кожа загорит. – Она стала стучать себя по горлу. – Вот сколько там мужчин! Мы с тобой скучать не будем! Деньги будут! – Она сделала нахальное лицо. – Слушайся меня. – И вдруг. – Ты меня любишь???

Рита: Конечно! Ты самая красивая, – тут же с легкостью, научившись у Яи, объявляла она, зная, что такие слова для подруги самые приятные.

Яя: Да? Да? Это правда? А ты – не-о-бык-новенная!!! Первую такую вижу. Смотришь все время на небо. Задумчивая. Я придумала тебе такое имя, смотри, тебе нравится? – Она показала сочиненный ею жест, как будто подводя черную линию у века. – Мар-га-ри-та!– Говорила она по слогам, параллельно проводя по веку острым указательным пальцем. – Красиво? Я сама это придумала только для тебя одной!!!

Рита ушла и принесла Яе в подарок старинный черный веер.

Они радостно смотрели друг другу в глаза, не зная, как еще себя похвалить, обнадежить, в чем еще признаться, и кивали, сияя взглядами, наклоняя головы, любуясь друг другом и поворачиваясь профилями и затылками. Все так совершенно было в них обеих.

– Короче, едем! – подвела итог Мар-га-ри-та с «подведенным черным веком».

ГЛАВА: ПОХОД К СУТЕНЕРУ

К сутенеру они оделись со старательностью во все облегающее. Яя выбрала себе все розовое и желтый платочек.

– Где ты взяла эти розовые туфли? – спросила Рита.

– Нравятся? – с восторгом сказала Яя. – Мне их подарил один мужчина!

– Они же похоронные, из бумаги, для трупов! Ты не расстраивайся, только зазря подбили железом.

– О, я дуррра! Что ты всегда грустное рассказываешь!

Решили в этот день доносить «похоронные», по прогнозу дождя не было.

Высокие каблуки были подбиты железом, чтобы не знали сносу, «для нас главное – ходить, ходить», – всегда повторяла Яя с мускулами на ногах – она-то не слышала звук о мостовую, когда они двигались по намеченным целям.

Уже наступали сумерки. Самое красивое время суток. Зажигались желтые фонари. Пока добирались, разговаривали.

Яя: Я живу, как будто плыву в море. – Она показала, как раскидывает руки, и волны несут ее. – А ты живешь трудно. Думаешь. – Яя стала крутить пальцем над своей головой, обозначая «думы», преувеличенно хмуриться, как в немом кино. – Думаешь, переживаешь! Я плыву. А ты ходишь ногами по дну! – Это была явная критика в адрес Риты. Лицо у Яи было безмятежное, разглаженное и с «приклеенной» улыбкой, когда улыбаться ей совсем не хотелось.

Рита: Я же иду к сутенеру, хоть и не хочу, так скорее это меня несет волна!

Яя: Ты очень умная! Не умею с тобой поддерживать умный разговор!

Рита (отчаянно вглядываясь в фонари, зазаклинала): И где же мой Алеша? Где же мой Алеша?

Яя вдруг поймала смысл по ее губам и тоже стала передразнивать:

– Где же муой Альеша??? Гдье муой Альешааа! – И подтянула указательным пальцем кожу между бровей, «сделав» взгляд несчастливого Пьеро.

Совсем стемнело, и они пришли к красивому старому дому. Покусывая палец, Яя металась между двух окон в первом этаже, забыв, в котором из них живет сутенер. Записей она никогда не вела, а в сумке носила чистый блокнот с карандашом, чтобы писать прохожим вопросы: «Где тут универсам?», «Где трамвайная остановка?», «Я глухая, пропустите меня без очереди» и т. д.

Одно окно принадлежало одному подъезду, другое – другому.

– Этот! – наконец, вспомнила она и показала пикообразным пальцем. – Вот в каких красивых домах живут сутэрнеры, – со значением и упреком сказала Рите, подбежала и постучала в окно кулаком так, чтобы задрожали стекла. Выглянула девушка. Яя помахала ей.

В коридоре стали объясняться по-глухонемому очень быстро, Рита ничего не понимала. Девушка очень ласково посмотрела на нее и довольно чистым голосом, едва искаженным фальшивой интонацией, сказала:

– Мы, глухие, любим поболтать!

Они опять стали «переговариваться» жестами, забыв о Рите. Были слышны звуки только от хлопающих губ и иногда «гыканья».

Сели в большой гостиной. Две глухонемые опять «болтали», видно обсуждая Риту. Улыбались. Наконец сделали паузу.

Девушка:

– Принесу чай, – и сделала жест рукой у рта, как будто отпивает глоток из чашки.

Рита закивала, сжимая перчатки в руках. Яя ненатуральным голосом пропела:

– Трудно тебе? Да? Когда ничего не понимаешь? И все киваешь и улыбаешься? А каково мне, когда ты болтаешь со слышащими? И про меня забываешь!!! А я терплю!!! А? – И она прищурилась, ее «ящерицыны» глаза заблестели.

– Извини, извини, извини, – говорила Рита, пока не вернулась девушка.

Принесла чай и много сладкого в вазочках. Сама, немного полная, с завитыми длинными локонами вдоль щек, одетая в серое дорогое платье, сказала:

– Я не ем, только пью.

Показала на металлический диск на полу. Сняла туфли. Осторожно встала на него, с усилием дернулась сначала в одну сторону, ударив локонами-плетками Яю, потом в другую. Сразу запыхалась, стала розовая, как кукла. Осторожно сошла с круга, вдела ногу сначала в одну белую туфлю, потом – во вторую.

– Это для талии. Мне пятнадцать лет. Меня зовут Марианна.

Яя восторженно пояснила:

– Марианна – очень добрая. Марианна– любовница сутэрнера. Его нет сейчас. Он придет. Она ему все передаст. Она нам поможет, и он нам поможет.

Марианна улыбнулась и тоже заговорила своим детским внятным голосом, если бы не чавкающие звуки от движения губ:

– Я бы сама тоже хотела пойти с вами к мужчинам. Мне тут так скучно одной сидеть! Но… не могу! – Она виновато пожала плечами.

– У нее любовник сутэрнэр, о!

– Так она все знает про нас?

Яя удивленно посмотрела на нее, отвернулась. Они возбужденно стали «переговариваться» с Марианной. Та чмокала, чмокала тубами, наконец обратилась к Рите:

– Я никому не скажу. Я все понимаю. Деньги!

Яя же презрительно заметила:

– Это я глухая! Эта мне надо бояться позора! А ты – слышащая! Чего тебе бояться! Твой мир об этом не узнает! Глухие общаются с глухими! Глухие ненавидят слышащих! – И она резко отвернулась.

Когда вышли от Марианны, Яя горестно заговорила:

– Счастливая Марианна. Много красивых вещей. Сутэрнер спит с ней. Вкусная еда. Много денег. – Она вздохнула. – Красивая у Марианны фигура?

Все, кто был толще Яи, считался обладателем красивой фигуры. Рита:

– Толстая же!

Яя же возразила ей таким аргументом:

– А сутэрнер ее любит! Кто любит нас? Никто!

Так хорошо убеждавшие примитивные фразы стали ее раздражать, Рита сказала:

– У тебя короткие мысли, Яя.

– Зато у тебя золотой язык!

Метров десять шли молча. Яя вдруг стала гладить Риту по волосам и бессмысленно улыбаться, повиснув у Риты на руке. Рита тоже заулыбалась. Яя, озираясь на пустынную улицу, вдруг «бумажно», ненатурально засмеялась. В несколько заходов. Потом спросила:

– Хорошо у меня получается, вот послушай, хорошо? Так Яя иногда репетировала женский смех, но у нее не получалось. Рита честно сказала ей:

– Нет, лучше тебе вообще не смеяться со звуком. Так отпугиваешь, даже страшно. Лучше по-доброму так улыбайся. – И она улыбнулась, показав «примерную» улыбку для Яи. Та серьезно закивала, но ввернула:

– Тогда я буду второй Ритой! Но я тебе верю. Только тебе. Если ты считаешь, я буду улыбаться именно так!

Этот их короткий разговор примирил подруг. Они прижались друг к другу, громко застучали каблуками, из-под которых в темноте видно было, как высекались потоки искр. Уже шли ли молча, щека к щеке, с одинаковыми улыбками на губах, с одинаково сияющими глазами.

ГЛАВА: ПРИХОД СУТЕНЕРОВ В 21.00

Напольные часы пробили девять, когда они позвонили в дверь. Рита дала знак Яе. Яя радостно побежала к дверям.

– Это сутэрнер! Это сутэрнер! – приговаривая.

Это действительно пришли сутенеры, но их было двое. Это были два таких пройдохи, со своим специфическим вкусом на одежду, потому что были выряжены как два брата-чечеточника. Оба в белых носках, особенно ярко светившихся из-под брюк. Красуясь перед девушками, один сказал тонким-тонким голосом:

– Мы не слышащие, но мы всегда красиво одеты, потому что мы живем глазами, и у нас есть вкус, как одеться!

Один был пониже, повеселее, чернявый, с бутылкой шампанского под мышкой. Второй, тот, что говорил речь, повыше, почти альбинос, с прозрачной тонкой-тонкой кожей, с болезненным выражением на лице. Они сразу же стали пораженно осматривать красивую прихожую и что-то соображать, обмениваясь короткими жестами. Яя им по-хозяйски приказала проходить в комнату, как главная по тяжбе.

Сама же с волнением отвела Риту из коридора и, зачем-то закуривая (вообще она никогда не курила), сказала:

– Нужно себя поставить! Пить не будем. Ты тоже не пей, а то потеряешься! Я тебя знаю!– Она потушила завонявшую папироску. – Понимаешь, когда-то Белый, – она погладила себя по волосам, имея в виду Альбиноса, – меня уже приглашал, чтобы я знакомилась с мужчинами. Но тогда я сказала «Нет! Нет! Нет! Я честная девушка! Я подумаю». – В конце ее интонация стала совсем соглашательской. – Теперь надо тоже сделать вид, что мы сомневаемся и вообще…

– А зачем? – спросила Рита.

Яя с досадой поглядела, опять закурила, разгоняя острой рукой дым.

– Это же мой авторитет среди глухих!!! – Она все больше и больше нервничала. – Ладно, дай сюда ключи от квартиры! Ты потеряешь! – вдруг решила она, забрав ключи.

Девушки отвлеклись. Сутенеры по своей инициативе вернулись в коридор, сняли туфельки, аккуратно поставив их в ряд около коврика. Через секунду они уже с послушными лицами, как ученики, сидели за круглым столом в комнате и рассматривали картины на стенах. Яя, поразив их, эффектно появилась в облаке крепких папирос. Она бывало прищурилась. Черный сутенер с улыбкой поставил ровно на середину стола шампанское. Яя сделала резкий жест, что пить никто не будет. Черный расстроился. Яя сказала голосом:

– У нас деловой разговор.

И без всяких знакомств начался торг. Рита сначала пыталась понять подробности «переговоров», но «переговаривались» жестами слишком неуловимо, и обстановка явно накалялась. Яя, перегнувшись через стол впополам, резко мотала перед сутенерами узкими острыми руками, чуть не задевая их «пантомимических» лиц. Одного даже прокарябала по носу.

и обоим все время пускала дым в лицо, чтобы те кашляли и страдали. Все трое были недовольны. Яя с чем-то не соглашалась категорически. Слышались только звуки двигающихся губ и дыхание.

Рита отошла к окну, поменяв угол зрения. Потом она по инерции стала смотреть в окно и ждать Алешу. Потом на цыпочках, по привычке слышащих, вышла в другую комнату.

Через некоторое время появилась Яя с немного растрепанными волосами, может, она там даже поборолась с ними… Она бросила папироску. Кожа на лице побледнела. Там, в коридоре, сутенеры с царапающими звуками одевали свои туфельки.

– Ну? Что? Уже? – спросила Рита.

– Выгляни, посмотри на них презрительно! – приказала Яя. Рита выглянула.

– Они говорят, – заорала Яя, – вам – 50 процентов и нам 50 процентов!!! И я им сказала – нет! Я себя уважаю! – Она опять затыкала себя в грудь.

– Ну? – Рита посматривала через ее плечо на готовых к выходу гостей. Чернявый с кровавой полосой на носу покрутил пальцем у виска.

– Не дай ему йода! (И без паузы.) Я им сказала, хорошо – 20 процентов! Ну 25 процентов!!! На меньшее мы не согласны!

– О! Боже мой!!! – сказала Рита.

– И еще сидеть ждать в нашей квартире каждый вечер с восьми! Самое золотое время! Сидеть и скучать! Нет!

– Правильно! Правильно! – заговорила Рита.

– Я себя уважаю! – горячо все время повторяла Яя и втыкала в себя заточенный палец. – Я не проститутка!!!

Никем не провожаемые сутенеры все же решили уйти сами. Яя быстрыми шагами пошла посмотреть в комнату, все ли цело – шампанское они расчетливо унесли с собой.

Девушки сели уже за пустой круглый стол. Яя мужественно сказала:

– Ничего. Все будет. Мы красивые. Сами найдем. Слушай меня. Я знаю!

– Хочется шампанского, правда? – отозвалась Рита.

– Можно купить.

– Совершенно нет средств. Яя подумала, вспомнила:

– Но с этими глухими нельзя было пить. Ты их совсем не знаешь, наивная…

Рита сказала:

– Не называй меня наивной. Ты сама наивная.

ГЛАВА: ПЯТНО НА ДИВАНЕ

Однажды Рита зашла в квартиру, стоял какой-то чад, как будто только что задуло сотню свечей. Была распахнута балконная дверь, длинная, недавно выстиранная занавеска болталась на улице. Яя лежала в этой же комнате на маленьком диване наискось. Держала бокал с шампанским наклонно. Лицо у нее было обычное. Вся фигура расслабленная, удовлетворенная, как после хорошо выполненной цели.

– Ты все пропустила! – сказала она высоким резким голосом, как только Рита предстала перед ней. Видно, она давно поджидала ее именно в такой позе и торопилась отчитаться, следя за ее реакцией. – Здесь был Алеша. Теперь он уехал на поезд.

– На какой поезд?

Ревнивой Яе резко не понравилось ее волнение:

– Откуда я могу знать! – жестоко сказала она. Деланно равнодушно огляделась вокруг. Рита с трагическим лицом отвернулась. Увидела: у зеркала лежало свернутое мокрое полотенце белого цвета. Рядом – ваза с мутной водой. Она посмотрела на Яю, понимая, что предстоит рассказ. Тогда она услышала такое вступление:

– Какой у тебя скучный образ влюбленной девушки!

Рита встрепенулась вся.

Яя: Это совсем неинтересно, Рита. Всегда такая ждущая его. Одно и то же! Одно и то же ! Скучно! – Она стала хлопать рукой то по дивану, то по коленям. – Такие женщины не нравятся мужчинам!

Рита: Все ты знаешь…

Яя: Знаю.

Рита села рядом. Она сразу хотела спросить. Пауза. Яя умела молчать. Наконец, Рита спросила, стараясь изо всех сил безразлично:

– Понравился тебе Алеша?

– Стеклянные глаза.

– Не понравился?

– Да. – Яя отвечала слишком поспешно, ударяя в самую душу Риты. – Он красивый. Кожа белая. Интеллигентный. Мы ждали тебя, ждали, ну что нам было еще делать? Говорили, говорили, полтетрадки исписали разговорами. Ну что нам оставалось делать?.. – спросила она невинно, прищурилась.

Рита встала.

Яя просто, как ребенок, рассказывала дальше:

– Ждала тебя, ждала… Думала, будем вместе. Но ты всегда опаздываешь. Не сдерживаешь слово. Всегда меня бросаешь. Ну мы и сделали это. – Она подняла холодные глаза и еще громче заговорила, уже восклицая горячо: – Теперь я поняла! Он не нужен тебе! Алеша не нужен тебе. Ты не нужна ему… Он недостойный тебя! – Она сказала это протяжно, занудисто.

Рита изумилась, губы у нее зашевелились для ответа, потом она ссутулилась, словно подавив в себе, наконец:

– Ну и как?

– Представляешь? – пожаловалась Яя. – Он попросил, есть ли у меня деньги!!! Я ему не дала. У меня нет лишних! Он улыбнулся и уехал. Он красивый. Вы были бы хорошая пара, но он тебе не нужен.

Шампанское стали пить не за столом, а на диване. Здесь не было зачинщиков, ведущих и ведомых. Яя смеялась и громко объяснялась, болтая пустым бокалом и ожидая, пока Алеша откупорит бутылку.

Яя: Я всегда смеюсь без причины. Рита знает. Я всегда без причины смеюсь.

Алеша кивал коротко по-офицерски остриженной головой.

На узком диване – мокрое пятно посередине от разлитого Алешой вина. У самой спинки валяется перевернутый пустой стакан. Эта небольшая комната не закрывалась – дверь была снята с петель.

Вся огромная квартира была пуста, неубрана. А эта комната была очень красива с тремя большими портретами, один впритык к другому над диваном. На всех тех картинах была одна и та же женщина в профиль, или это были разные женщины, но поразительно, по-сестренски похожие друг на друга. Балкон приоткрыт, и в комнату на черный пол сливалась в медленную лужу вода от непрекращающегося в это время года дождя.

Рита и Яя допили шампанское вместе.

Рита держала руку на мокром пятне дивана, как на сердце, которое стучит. Потом отдернула. Яя философски смотрела на нее, как издалека:

– Думай о себе. Он не жалеет тебя. Я тебе доказала, сама теперь видишь. Ты не верила мне про мужчин. Тебе не идет такой образ. – Она изобразила Ритино выражение лица, «как у собачки». – Мы будем жить вместе. Две красивые. Много денег. Мужчины.

– Скажи, он видел нашу кровать сдвинутой? Яя задумалась, закатив глаза:

– Видел.

– Ну, он не удивился?

– Нет. Теперь можем водить сюда мужчин. – Пауза. Вдруг Яя с чувством пропела: – Мне было хуже всех! Он был хороший!

–Кто?

– Маленький тихий человек. Каждый месяц давал деньги. Показывал меня всем друзьям! Мне было немного стыдно, что он такой некрасивый, но я терпела! Он мне помогал! Его звали МАО.

– И где он?

– Да его зарезали. Вот так. – И она стала показывать, ударяя себя сжатым кулаком сначала в шею, потом в грудь, потом в живот…

– Кто убил?

Яя пожала плечами:

– Я его никогда не любила. В поясе у него нашли пятьсот долларов! Он готовился, бедный, убежать… – Она печально вздохнула, и с этим вздохом улетучилась ее печаль.

– Он был маленький? – жалостливо спросила Рита.

Яя меланхолично показала рукой – он был где-то ей по грудь.

На этом их разговор закончился. Это был самый черный день в жизни Риты и победный для Яи – она доказала, что Алеша недостойный.

На следующий день в открытом кафе. Рита с Яей сидят за столиком вместе с солидным пожилым мужчиной. Он крутит бритой головой и тихо говорит, кивая на семью – две девочки и пожилая женщина:

– Уговори ту девочку, тогда в десять раз больше всем заплачу. – Он рассматривает 11-летнюю девочку в короткой юбке. Яя сразу начинает смеяться своим беспричинным устрашающим смехом. Мужчина смотрит ей прямо в лицо – у нее под глазами мелкие старческие морщинки. Мужчина поспешно встает и отходит от них, отряхивая колени от крошек.

ГЛАВА: ДЕНЬГИ

Рита теперь любила, имея деньги, носить их в карманах, а не в кошельках. Она засовывала руки в карманы и путалась пальцами во множестве скученных между собой бумажек. Она любила, запустив пальцы, трещать ими, а потом, вынув руку, ронять их на пол, и не жалеть их, и быть пьяной-пьяной, до пика счастья. Но при этом всегда приходилось слушать любимую Яю:

– Ты мучилась. Себе! Себе! – Указательным пальцем на деньги. – Себе!

Яя же засовывала все деньги в сумочку – хранила. Перед открытием долго трясла ее, как в лотерее со счастливым номером, запускала в нее свою острую руку, как удар кинжала, чтобы быстро вынести на воздух денежную бумажку. Вообще сумочку она негигиенично маниакально прятала себе под подушку, и засыпала только на ней, иногда накрутив на руку ее длинный хлястик.

Рите стали сниться цифровые сны.

Она спала и настойчивый голос диктовал ей:

– Пятьдесят! Почти тысяча!..

Другой голос:

– Семьдесят! Семьдесят! Прошу и требую семьдесят!

Сердце при этом радостно сжималось – слышен учащенный стук сердца. И сон нес ее дальше, в более приятные фантастические прогрессии, которые она не встречала, но всегда надеялась встретить в жизни.

Ее голос:

– Сто! Сто!

Уже появляется четкое разграничение на женский и мужской. Мужской голос:

– Могу и двести! За каждый раз – по сто! По двести!., триста… полутысяча… стостостосто…

И от таких снов она просыпалась и шла в ванную счастливая, и ее даже пошатывало, как будто эти цифры уже были воплощены в жизнь или являлись верным предсказанием денег – условием спокойствия, неунижения. И она причинно улыбалась по утрам, водя по лицу кусочками прозрачного льда.

Однажды, когда Яя выпускала одного такого, одетого в поспешности и заправлявшего рубашку на лестнице, неожиданно возвратился Алеша. Они встретились, когда тот вываливался из подъезда. Они внимательно интуитивно вгляделись друг в друга странными взглядами. Мужчина поторопился уйти, а до этого он назначил свидание Рите – встретиться еще раз за деньги, но не пришел. Рита зря простояла на углу, где выл сквозняк, и ей все не верилось, что даже такой безутешный, рябой, рыхлый, дрожащий – и тот пренебрег ею – отомстил.

За что? Она устала разговаривать с ними об одном и том же и стала прикидываться тоже глухонемой.

– Дэньги! Дэньги! – фальшиво и громко все повторяла она, протягивая ладонь вверх. – Давай! – И закрашенные ее глаза жалобно подмигивали.

Она слышала, как окружающие жалели их, когда они «болтали» где-нибудь в метро.

После того «пятна на диване» Рита решила «падать на самое дно» дальше. Часто утром она, просыпаясь, думала: «Ну, ничего, хоть дома, вот белая же простыня, не черная же, все цело во мне, все кончилось нормально, болит только правый бок, коленки, локоть сверху, голова, но вот и все…» Открывала сумочку и оттуда вынимала свои трусы, и не помнила, как они там оказались, с кем она была, пучки травы там же, взвывы Яи осуждающие, воспоминания: расстегнутые брюки на ком-то, но все без запаха, под «анастезией».

Птицы немного выклевали половинку арбуза, оставленного у открытого окна – Яя выбрасывала его, а Рита все норовила доесть.

– Жалко же! – говорила она, успевая отковырнуть кусочек и глотая его прямо с пальцев.

– Антисанитаррия!!! – Кричала Яя.

В развлечение, когда Рита «болела», Яя показала ей фотографию ее глухонемого класса:

– Вот этот стал валютчиком, потом сутэрнером, эта его любовницей стала. Она стала очень красивой, стала проституткой. Очень много пьет. Каждый день, но выглядит очень хорошо. И любовник ее за это ругает, хочет, чтобы она бросила так жить и родила ему ребеночка. Вот этого убили. А вот этот и этот гомосексуалист. Вот это моя подружка, она вышла замуж за валютчика Юру. Хорошо живет… На заводе никто не смог работать! Я пробовала! Никак!

Яя стала главной у них в паре. На рассветах, пошатываясь на высоких каблуках, она всегда уводила Риту, говоря мужчине:

– Не люблю оставаться с мужчиной и просыпаться на следующее утро. Наутро все совсем другое.

На рассветах они ложились спать. Яя сидела на кровати и расчесывала волосы… Подходила к окну и уже там расчесывала волосы. Это у нее была каждодневная привычка – минут по пять стоять, глядеть в окно и гладить себя по голове, как бы поощряя себя за все события, какие пережила.

ГЛАВА: ВЕЧЕР В РЕСТОРАНЕ С ГЛУХИМ ВОРОМ ПО КЛИЧКЕ СВИНЬЯ

Еще в один из дней Яя повела Риту на «важное знакомство». Вот как это было.

Они вошли в блестящий зал, наполненный гостями и официантами. Яя прищурилась. Парень, сидевший на возвышении у зеркальной стены за перилами, замахал им. Это был обаятельный Свинья – самый известный глухонемой вор в Москве. (Его кличка на языке глухонемых жестов – указательным пальцем приплющить нос, как свиной пятачок.)

Девушки пробрались к нему соблазнительными походками и с улыбками. По пути Яя сказала Рите:

– Нра-а-вится он мне! – Показала жестом его кличку, прижав нос. – У него золотой язык! Интэрэсный!

Рита поправила еще влажные после ванной волосы. Они сели напротив него. Он жестом подозвал официанта – видно, все его здесь знали. Встав перед ним, официант начал кланяться. Свинья показывал пальцем в меню, и официант опять кланялся. Яя пока спросила у Риты, чтобы знать, как себя вести:

– Музыка есть? Рита:

– Да. Но ужасная!!!

На сцене играл инструментальный ансамбль. Ресторан был старинный, весь в зеркалах. Узнав, что есть музыка, Яя стала передергивать по-цыгански плечами, как будто она слышащая и подтанцовывает в такт.

После длинных распоряжений Свинья весело заговорил неестественным, слишком тонким, неподходящим к его внешности голосом, помогая себе жестами:

– Я – самый известный вор в Москве! – Захохотал, заулыбался, стал бить себя в грудь кулаком и показывать жестом «корону» над головой из пяти пальцев, как Пугачева, что означало – вор. Еще несколько раз тряс «короной» над головой. Это было эффектно, он это знал, и девушки улыбались.

– Что ты воруешь? – спросила Рита. Яя ответила за Свинью:

– Секрет!

Свинья засмеялся. Спросил на глухонемом – жестами:

– Она – глухая, нет?

Яя (мотая головой и уже что-то схватив из тарелки и жуя): – Нет! Но она как глухая!!! – Это была высшая похвала и рекомендация среди глухонемых.

– Ага, – Свинья заговорил голосом. Вспомнил между делом, на самом деле всегда этим хвалясь: – У меня была жена слышащая! Хорошая! Красивая! Блондинка! Ее задавило автомобилем в прошлом году! – И все продолжал улыбаться.

Официант прятался в шторах, плечи его были окутаны шелком. Он ждал взгляда. Подошел, налил по рюмкам. Выпили. У Риты сделался румянец. Яя голосом, чтобы поняла подруга, сказала Свинье:

– Она, – показала острым пальцем на Риту, – любит мечтать! Читает книжки! О-о!

Свинья засмеялся:

– А я не умею читать!

Рита удивленно посмотрела на него, вообще не знала, как вести с ним беседу. Тот пояснил:

– Плохая школа была. Учителя нас боялись! – Засмеялся опять.

Яя продолжила рассказ о Рите:

– Смотрит все время в небо. НЛО! За ней охотится одно в виде звезды! Покажу! Все покажу! Она всегда над ней висит!

Любит мыться в ванной, – Рита покраснела, но промолчала, Яя же счастливо продолжала: – Не могу понять, что она там так долго моется?!! Что ты там делаешь? – вдруг спросила она Риту.

Официант опять налил. Свинья посмотрел на часы.

– Дай телефон,– чревовещательным голосом сказал он служке. Тот протянул ему телефон. Свинья надел сразу два слуховых аппарата на оба уха. Каждый вечер в одно и то же установленное время он одевал эти аппараты и ждал «связных» звонков. Второй слуховой аппарат долго пищал у него в руках, пока он его настраивал. Надел. Яя сказала, кокетничая и морщась:

– А я не люблю носить аппарат! Как протез на голове!

Позвонил телефон. Свинья услышал, взял трубку.

Яя специальным взглядом посмотрела на Свинью – полуприкрытыми глазами. Тот отошел, отвечая тонким, как марсианин, голосом. Яя спросила у Риты:

– Нравится тебе Свинья? – Жест – пятачок – палец к носу, обозначая его по кличке.

– Ничего, – отозвалась Рита.

– О-о!!! – восторженно возразила Яя, – богатый! Помолчали. Яя вспомнила:

– Был лучшим другом МАО.

– Да? – с уважением переспросила Рита. Опять помолчали. Яя вдруг увидела кого-то на том конце зала:

– Смотри! – Она толкнула Риту и показала глазами: – Тот самый!

Далеко-далеко в компании сидел их недавний клиент, который не пришел к Рите на вторую встречу. Он поднял наполненный бокал и кивнул им. Девушки гордо отвернулись. Рита сказала:

– Ужа-а-а-сно!

Яя холодно поглядела на нее. Заговорила:

– Тогда выходи замуж за рабочего. Простой. Обыкновенный. Ноги качаются в такси, как у оленя. Можно жить. Деньги маленькие будут. – Она сунула в рот кусочек апельсина.

Добавила еще: – Живи! – Это означало, что они ссорятся. Рита отвернулась. Свинья закончил разговор. Сразу снял слуховые аппараты. Он тоже считал их уродующими предметами к его внешности. Звуки слышащего мира казались ему шумом, утомляли его. Без аппарата он чувствовал себя естественно. Официант принес еду. Все откинулись, чуть пьяные, и с удовольствием наблюдали, как тот расставляет тарелки по своим местам, помахивает для шика над каждой салфеткой.

ПРОВАЛ В ПАМЯТИ РИТЫ, ВО ВРЕМЯ КОТОРОГО – КОРОТКИЙ РАЗГОВОР.

Рита все помнила, помнила, помнила: помнила, как Свинья сам уже наливал ей вина, помнила, лицо у него уже сделалось красным. Она объясняла ему:

– Это от того, что ты белое с красным мешаешь. Не пей цветного! – Рука Свиньи мелко-мелко дрожала, как у дедушки, и Рита показала ему пальцем на руку, тот не понял, тогда она стала передразнивать его, тоже тряся своей рукой, и наливать ему мимо стакана. Помнила, как тут же без тоста выпила все. До дна. Вытерла губы ладонью, трагически окидывая взором ресторан. И все. С этого момента она ничего не помнила.

На этом месте с Ритой случился провал в памяти. Ничем это не выражалось – она, притихнув, сидела за столом, нашептывая про себя и напевая, и смотрела Свинье умиротворенно куда-то в бровь.

В этот самый момент между Свиньей и Яей произошел следующий разговор.

– А ты знаешь, – «сказал» Свинья, раскачиваясь на стуле, – как убили МАО?

«Говорили» они на глухонемом.

Свинья уже был достаточно пьян, двумя пальцами он перевернул свою рюмку – все, больше не наливать.

На этот вопрос Яя сразу сделала страдальческое лицо.

– Ножом! – Она показала рукой, сжатой в кулак, ударяя себя по всему телу. – Наверно, сто ударов!

Свинья снисходительно засмеялся, похлопал себя по животу.

– Что?. Что?.. – заспрашивала с любопытством Яя, понимая, что она чего-то такого не знает, что знает Свинья. Она стала перегибаться через стол, хватая его за руки и прижимая их к столу. – Что? Что? Что смеешься? – Лицо ее обострилось. Свинья казался совсем пьяным и расслабленным.

– Он был твоим любовником, да? – Он сделал похабный жест. – Всем ходил, показывал тебя, коротышка… – Он вздохнул. – Вот так все было. – Сжатым кулаком он ударил себя три раза в шею и три раза в сердце.

– Откуда ты знаешь? – спросила Яя.

– Это я его убил.

– Ты? – с ужасной гримасой переспросила Яя.

– Я! Я убил! – голосом сказал Свинья и продолжительно посмотрел на Яю.

Та откинулась на спинку стула с блестящими глазами, посмотрела по сторонам. Глаза ее высохли. В занавесках шевельнулся официант.

Яя сказала:

– Зачем ты мне это говоришь? Я могу тебя выдать! – Она испуганно смотрела на него.

– Иди. Выдай. Я убил МАО. Иди говори. – Он перестал улыбаться. – Факты? Факты?! Факты… – с удовольствием запроизносил он голосом, ему нравилось это слово. – Где факты?!!!

Риту в этот момент несло по черному полю, будто бы она ехала в поезде с высунутой на воздух головой. Обхватив руками голову, она не могла ее удержать и только тихо приговаривала: «ох… ох…» – Поезд поворачивало, и она уже видела какие-то башни с курантами, метель на площади.

«Провал памяти» кончился, и Рита обнаружила себя в таком положении: она уже стояла на ногах, а напротив нее дрожал ее новый приятель Свинья с выпученными глазами, и в руках у него блистал ножик. Он балансировал на полусогнутых, как перед прыжком. Он оказался на полголовы ниже Риты и чрезвычайно вертлявый. Его как будто била лихорадка, и он психическим ненатуральным голосом пищал по-блатному:

– Уди-иии! Уди-ии!.. – что означало «уйди» или «отойди». Наступал и делал замахи ножом, очень убедительные и пугающие. С Ритой это было в первый раз, и ей не верилось, что кто-то ее может запросто зарезать. Поэтому вела себя несоответственно ситуации, как человек небывалый или слишком бывалый. Она бесстрашно и высокомерно улыбалась. Яя по-глухонемому нутряно закричала и стала оттаскивать Риту за локоть.

У Риты совсем испарилось чувство самосохранения. Она сказала:

– Ну, зарежь меня! – спокойно, улыбаясь, хотя никак не могла вспомнить, за что они сейчас в такой ссоре.

Свинья все повторялся, как герой из другой пьесы со своей однообразной репликой, на которую не дают правильный ответ по тексту:

– Уди-и-и!!!…

Яя опять вскрикнула, подбежала к столу. Засунула себе под кофту на живот подносик с еще приклеившейся к нему зеленью, и так обезопасив себя, опять вернулась оттаскивать Риту и кричать ей такие, например, доводы:

– Ты еще красивая! Пошли отсюда!

– Чего? – Рита не разобрала слов. Та повторила их внятнее. Рита расстроганно улыбнулась, и в этот момент Свинья всадил нож в крышку стола. Тяжелый, «под старину» стол закачался. Рита же в ответ с мефистофельской улыбкой попыталась вытащить ножик, но тот не вытаскивался, и тут Свинья толкнул ее, не разрешая завладеть оружием.

Так закончилась встреча в ресторане. Неудачный их день.

ГЛАВА: СТЫДНЫЙ РАЗГОВОР РИТЫ С ТАТАРИНОМ МЕЖДУ СТВОЛАМИ ДЕРЕВЬЕВ

В один из дней она встретилась с татарином.

– Что-то у тебя неважная кожа… – сказала Рита ему в этот солнечный полдень. Он дернул плечом. – Ну, что ты дергаешься, не обижайся, и давай я постригу эти твои волосы, хотя не давайся, чтобы тебя стригли посторонние, только любимые!..

Вообще она не хотела с ним долго разговаривать, но татарин, настоявший на этой встрече, тянул время. Прищурившись на солнце, он все шел и шел вперед, и поневоле Рита гуляла с ним сначала вдоль проезжей дороги, потом по мосту, а перейдя его, по небольшому парку с деревьями, как сосны, с высоко поднятыми кронами. Поэтому делалось ощущение, что гуляли они между стволами или узкими необлицованными колоннами. Татарин держал руки в карманах. Длинные, всегда маслянистые волосы его были собраны в пучочек, как у старушки. Он шел невежливо чуть впереди и все тянул, и не задавал свой главный вопрос, и оттого имел злое лицо, и передергивался весь. Рита, утомленная его мрачным укорительным молчанием, остановилась, отстав от него, и, прижав к животу сумочку, собрала со дна ее небрежно рассыпанные деньги.

– Эй! – крикнула она. Тот зорко оглянулся и остановился. Рита вздохнула. Стала подходить к нему с вытянутой рукой, на ладони – деньги. И говорить на ходу:

– Сто лет, давным-давно, если ты не забыл или перестал надеяться, или все ждал и ждал, когда же я вспомню… и вот, я должна была тебе деньги… и вот – отдаю тебе долг!

Тот взял деньги своими желтоватыми пальцами, посмотрел на толщину пачки, правильно ли, как дальнозоркий, отодвигая их подальше от глаз, и сунул их быстро в карман старых брюк. Рита сразу повеселела. Татарин как будто расстроился, потеряв преимущество, и вдруг спросил:

– Откуда у тебя деньги?

Она испуганно посмотрела на него, возмущаясь на его вопрос. Невинно и деланно-лирически стала глядеть вверх и тонким голосом объяснять:

– Я кое-что продала… А что?

Он нахмурился и спросил мягким голосом, чуть дрожащим от волнения:

– Расскажи, – пронзительно глядя прямо в глаза Рите, – как вы их заработали с Яей?

Теперь его глаза не смаргивали на солнце – светились маниакально, мутно-зеленые с вкрапинами. Рита закусила себе губу, глаза стали круглые. Татарин вдруг улыбнулся своим щелевидным ртом, довольный произведенным эффектом.

– Растеряна?– спросил он. Так он и планировал. Но он понимал, что просто она ничего ему не расскажет, и он решил убеждать ее быть с ним честной, но как? Он начал, заложив руки за спину:

– Я-то давно знаю Яю! – сказал он добрым голосом. Он снисходительно заулыбался своей щелью и кротко засмотрелся на свои замшевые чистые ботинки. – А она всегда мне говорила правду, я знал ее раньше, чем тебя! А ты хочешь меня обмануть. – Он опять выждал паузу, но она молчала, с ненавистью глядя на его лысеющую макушку, которую ей в подробностях было видно с высоты своего роста.

– Она никогда ничего не скрывала от меня! – повторил он, но уже наставительно в образе проповедника. – А ты хочешь научить ее обманывать меня! Она всегда мне рассказывала про свою беспутную жизнь. – Он отзывался о Яе как о положительном и благодарном своем ученике и выговаривал Рите за ее непослушание, и глазки его тайно горели. – Да! – воскликнул он посреди парка на маленькой дорожке. – Я все знаю про Яю! Она как ребенок! Она ничего не умеет скрывать от меня! – Он многозначительно поглядел на Риту. Улыбнулся, как святой. – Ведь до знакомства с тобой она уже это пробовала и даже… несколько раз!

– Что пробовала? – сказала Рита, вступая с ним в «переговоры». Она стала шагать нога в ногу с татарином, как бы теперь подчиняясь его законам.

Он же словно не заметил вопроса. Он важно преподавательски продолжал свое – говорил внятно, как гипнотизер:

– Она мне все рассказывала, ведь мы были близки! Один, самый первый, был старый, другой боялся болезней и они ничего не делали… – Выдав эту информацию, он сделал паузу. – А ты хочешь научить ее врать! А ведь это я вас познакомил, а ты так… тайком от меня… скрытно… Я уже не слышу ее рассказов, она не приходит ко мне, чтобы я жалел ее, она презирает мои ужины…

Рита молчала. Татарин решил сказать еще одну «правду»:

– Ведь я же хотел, чтобы она родила мне ребенка! Но она убила ребенка, и мне было очень больно от этого!

– Ты хотел жениться на ней? – медленно спросила Рита.

Он наморщился от плохих воспоминаний:

– Не знаю… Не обязательно. Я бы взял у нее ребенка и отправил бы к своей маме. Она бы воспитала его. – Он нахмурился.

– Как бы взял и отослал?

– Ну, ей только нужно было родить для меня красивого ребенка, и все… Никаких больше усилий, а она… – Он разозлился.

– Так ты ее любил? – проникновенно спросила Рита. – Как же ты позволял ей это делать… для денег?

Татарин упрямо втянул голову в плечи, пошел быстрее. Она поспешила за ним.

– И еще, – зачем ты расспрашивал ее об этом?

Разговор переломился не в пользу татарина. Он хотел описывать свою жизнь в романтических тонах, а получалось совсем недопустимо для рассказа постороннему… Он дернул головой, короткой своей ногой махнул по-чертиному. Каждый желает что-то скрыть.

– Когда она убила нашего ребенка, у меня ушла любовь.

– Я устала ходить, – сказала Рита, останавливаясь и оглядывая парк.

Татарин схватил ее за руку, крепко сжал пальцы:

– Пойдем посидим под деревом.

Рита опасалась его пронзительного взгляда. Ей уже хотелось поладить с ним, успокоить его, и она покорно пошла за ним. Сели под дерево, как на картине! Зеленая крона уходила в голубое небо с белыми облаками. Они торжественно посидели молча. Он вытянул свои короткие ноги по зеленой траве.

– Ну, расскажи, как это у вас было? – Он сказал это серьезно, с ответственным суровым лицом, потом страдальчески исказившись и отвернувшись, будто собираясь плакать, хватая ртом воздух с порывов ветра. – Сколько раз это было?

Я же видел, как вы с ней договаривались «ловить мужчин». Я же понимаю этот ее язык, а вы не очень-то осторожны. Ты думала, наивная, я не понимаю, а я понимаю! Правильно?

– Неправильно.

Тогда он стал по-другому подбираться к ней – прямо выкрикивать, качая правым ботинком в траве:

– Ведь это я! Я! Я познакомил вас! Я чувствую себя виновным, что вы, собравшись вместе, стали это делать! Я вас познакомил, подтолкнул, можно сказать, и у тебя не было денег, а я тебе не дал взаймы, и с какой стати? И она такая аферная, и я догадался, что будет означать такое сочетание двух женщин! И мне стало интересно, интересно так, из чистой абстракции, на теории. Я думал, да, их свести, это же интересно, и вот!.. Меня как отрубили! – надрывно говорил он.

– Да, ты познакомил.

– Ну, вот, расскажи мне, ты более нормальная, сознательная из вас двоих. Мне это очень важно. – Он запнулся. Стал оправдываться. – Я же переживаю, ведь моих рук дело…

– Тебе просто интересно. Ты же пишешь какой-то рассказ «Тик-Так»? – Она посмотрела испытующе.

Он оскорбился, пожал плечами, стал грызть ногти.

– Почему не хочешь рассказать мне? – проговорил он тихим голосом.

Она обхватила голову руками:

– Ничего нельзя исправить. Знаешь, мне хочется прибить тебя. – Татарин оживился, слушая Риту. – Но ведь тогда нужно убить и Яю как участницу, и того мужчину веселого…

– Какого мужчину? – приветливо отозвался татарин.

– Это было всего один раз, – примиренчески сказала Рита и посмотрела на него заблестевшими глазами. Под шелест листьев, под деревом, прижавшись спиной к стволу, она стала «разыгрывать» признание.

Татарину не верилось, что только один раз, и он без должного для этой минуты сочувствия уточнил:

– И сколько он вам дал?

– Вот. Я отдала тебе долг, – поддела она его.

– Хорошо, – согласился он. – Пускай. Не рассказывай. Не важно. Дальше… А как? Где вы его нашли? Что вы делали?

– Все равно мне кажется, ты не сможешь это использовать в своем «Тик-Таке», – интригующе уронила она.

– Почему? – Обеспокоенно.

– Да потому, что это, знаешь ли, неприлично… Но просто: он был немолодой. Веселый, очень много денег было, падали из всех карманов, не пьяный и очень богатый! – Она посмотрела на татарина снисходительно. Тот ощутил себя очень бедным в отличие от того мужчины. Он помолчал.

– Деньги! Вот что вы цените! Деньги!… – брезгливо прокомментировал он. – Ну, дальше, как ты поняла, что он богатый?

Рите сделалось скучно:

– Много денег валилось из карманов.

– Есть побогаче, – вставил он свое слово против.

– Не знаю, не знаю…– назло сказала Рита. – Очень богатый.

– Ну, а что, какие подробности…

Рита задумалась, мечтательным голосом «завспоминала»:

– У него был рот полон слюней, – врала она, – а взгляд такой, будто на голове у него растет член и он на него все время смотрит – посматривает, заводит туда то один глаз, то другой, понимаешь?.. Все время! Все время! – горячо говорила она.

– А что еще? – просил он продолжения.

– Все. Что я, за тебя должна делать всю работу? Сам сочиняй свой «Тик»!

– Как все?

– А что тебе еще?

– Ну, взгляд, слюни, а что делали?

– Я не умею рассказывать, чтобы было интересно.

– Можно неинтересно.

– Ничего не делали, разговаривали.

– Ты меня обманываешь. Что ты все время врешь? – сказал татарин.

– Фу! Он лег на диване.

– Ну, а детали? Были какие-нибудь детали?

– Это нельзя использовать в прозаических произведениях…

– Ну, говори!..

– У него были черные…

– Что?

– Мне неудобно. Опиши всю свою жизнь, и ты победишь! – Тот понятливо кивнул. Пауза. Рита отдыхала.

Татарин растроганно посмотрел на нее, опять завел свое:

– Ведь это я виноват. Я вас свел. У меня нет денег, чтобы давать их Яе, чтобы она хорошо жила. Ох… – расслабленно сказал он. – У меня нет этих денег, и поэтому вы – моя вина.

Он задумался, рассказать или не рассказать.

– Я никому не рассказывал этого, – начал он неуверенно, – мне было в юности стыдно этого, когда я понял. Стыдно. Я стыдился этого.

– Чего стыдился? Чего ты такой косноязычный, надо речь развивать.

Он взял ее за руку, она не отняла руки.

– И я не понимал отца, как он мог! Моя мать, когда он часто уезжал в командировки, тоже ходила… за деньги. Мы жили в портовом городе, моряки, и когда отец однажды вернулся, он все узнал. И я не понимал. Потом понял. Я не понимал, почему он с ней так разговаривает, так ужасно ее обзывает, я ненавидел его, он бил ее, а она терпела, а он так презирал ее вроде бы на словах, а сам оставался и жил с ней. Так если ты живешь с ней, так прости ей, а он – нет, не прощал. Я узнал, я – сын проститутки. – Он помолчал. – В юности это очень больно узнать.

– И что теперь с ними? Живут?

– Да. Живут. Мама у меня блондинка.

– Он ее простил?

Татарин пожал плечами.

– В конце концов я побил его, потом я схватил его, приподнял и посадил на горшок с кактусом. – Он вскочил с земли и закричал, вынув из кармана пачку вернувшегося к нему «долга»:

И все из-за этих вонючих денег, которые я так презираю! Все из-за них! Как я ненавижу! Ненавижу эти деньги! – Он опять потряс ими и, казалось, сейчас бросит их на землю, будет уговаривать Риту спасаться или отдаст эти деньги назад… Но нет, он больше ничего не сказал, только еще несколько раз потряс деньгами, брезгливо зажав двумя пальцами. Ничего больше не стал добавлять к своему рассказу и с яростью засунул их обратно в карман. Потоптался на месте, потому что уже не хотел садиться под дерево – он все узнал, ему сделалось безразлично и не терпелось уйти.

И еще одно событие случилось в эту встречу. Когда они в тягостном молчании покидали парк, татарин без лишних слов свернул с протоптанной тропинки, и его куда-то вне плана понесло под откос, в овраг, на крутом скате которого росли корявые кусты, образуя плотные заросли над медленно текущей речкой.

– Ты куда? – спросила его Рита. Он сосредоточенно махнул рукой, зовя за собой, будто показать что-то важное… там… в овраге. Она пошла за ним, недоумевая. Грязь хлюпала в этом сыром месте, каблуки тут же потопились и испачкались в темных глинистых лужах. А татарин был уже далеко внизу, над водой – нашел место у наклоненного дерева. Он непонятным взглядом смотрел на Риту снизу и махал рукой, как привидение: «сюда-сюда, иди ко мне…»

Рита послушно спустилась к нему на дно, к шуму воды, в «подводную» зеленоватую атмосферу берега. Она подумала, здесь он скажет самое важное или даст совет, словом, сделает что-то значительное и ответственное.

Она прискользила к нему, жалобно улыбаясь. Он же взял ее за руку и стал притягивать книзу, она подумала, может, он решил сравнять ее под свой рост, но так получится, только встав на колени! В мокром овраге летала мошкара, мухи. Или он давал ей знать, что она не противна ему после всех историй и он не брезгует… Она старалась заглянуть ему в глаза, а он смотрел ей в подбородок, на губы, устроившись спиной к бревну, ниже ее, подставляя ей свой бледный лоб с накопившимися продольными морщинами. Потом молча обнял, стал притягивать за шею железной рукой к себе, вниз. Рита поймала его за подбородок. Он мотнул головой, опять закинул руку ей за шею.

Он: Ну!…

Она (скользя туфлями по грязи): Стой секунду!..

Он отпустил ее, и она быстро закарабкалась наверх по откосу.

Татарин отвел взгляд с ее спины на черную воду. Мухи слетались на его белое теплое лицо, приставая к испарине, и он отдувался от них и уже схватился рукой за ветку, чтобы не сползти в жижу.

Рита оглянулась на него. Отсюда, сверху, она пожалела татарина за его всклокоченный униженный вид, за маленькую вздутую фигуру, повисшую над вонючей речкой после отказа, за патетическое некрасивое лицо с щелевидным ртом, сияющее мертвецкой бледностью из полумрака оврага. Татарин же посмотрел на свои грязные туфли, настроение перебилось на житейскую досаду, что с Ритой вновь не удалось. Он стукнул кулаком по коряге, как он, бывало, стучал от гнева в стены, когда был дома, и стал выбираться наверх.

ГЛАВА: ТАТАРИН ПИШЕТ

У двери своей квартиры он с досадою осмотрел перерезанный когда-то из-за Риты шнур к звонку, опять сказал:

– Вот дрянь! – и, щелкнув ключом, попал к себе.

Вынул из качающегося шкафа потрепанную книжку. После титульного листа заглянул в лицо писателю Э. Хемингуэю. Разглядев его мужественно фотографическое лицо, он не испытал облегчения. Он оглядел свою комнату, совсем пустую, необставленную – только кровать, один стул, узкий матрац для гостей у стены, и много-много белых листов, заметенных, как веником или пургой, в угол комнаты. Они шевелились там между собой, будто ими кто-то накрылся.

Вообще он не пил. Здоровье ему не позволяло: всегда по вечерам он кварцевался, принимал горячие ванны, но в этот вечер, под влиянием неудачливого оврага и Эрнеста X., он открутил бутылку водки. С омерзением вгляделся в ее прозрачность, предчувствуя всем телом, всем организмом – опасность, его передернуло. Он выдохнул, глотнул сразу побольше и вложил свой лоб себе в ладонь. Но «мысли замолчали». По стенам и потолку ездили тени-светы от машин с улицы. Он понаблюдал за тенями. Следующее отпитие далось легче. Он приободрился, встал, подошел к зеркалу на стене. Снял шарф, свитер, рубашку, еще кофточку, а потом майку, брюки, затем кальсоны – упакован он был основательно, что естественно для человека болящего. Он оглядел свое белое тело в отражении, поиграл мускулами.

Все было в точности как он описал, он трогательно не преувеличил, последовал за правдой, отобразил свое мироощущение комнаты – в ней гулко тикали часы: их было несколько в этом небольшом помещении и все – будильники, он всегда боялся проспать. Они одуряюще стучали, не попадая друг другу в такт.

Татарин с нежностью прочитал название на листке: «Тик-Так».

Сел и откинулся на стуле. Теперь издалека он всматривался на себя в зеркало и, вдохновившись, записал, проговаривая за собою вслух:

– Он имел мускулистое красивое тело, как атлет. Правда, лицо немножко подводило…– изменившимся, совсем незнакомым, елейным голосом произносил он. Откинулся на стуле. Потолок вспыхнул от проехавших мимо фар. И он продолжил, проговаривая вслух, как в пьесе: – Она была высокой красивой девушкой. Как только она зашла к нему, сразу прижалась к дверям, пораженная, не могла надышаться.

– Что с тобой? – спросил он.

– Тобой пахнет, – сказала она.

Ровно через три часа, ближе к прозаическому рассвету… Много раз татарин видел это со стороны – водка, оказавшись в теле, пригнала его в туалет. Удивляясь сам на себя, он обхватил руками белый фигуристый унитаз, встав перед ним на колени.

Иногда он поднимал измученное лицо и левой рукой тянул ленту туалетной бумаги от привинченной «рулетки» в стене, вытирал рот и отбитые на пишущей машинке, как у пианиста, пальцы. Холод унитаза, кафельного пола, куда бросила его судьба, и хаос тепла в теле не сочетались – и он задрожал.

Он проводил ночь, а рассвет встретил на кухне. С улицы его можно было видеть в окне у раскрытой форточки – он пил из пакета кефир, по-своему лечился. Порочная, искусившая его ночь отступила с первым звоном первого трамвая, что приравнивается к первым крикам петуха. Иногда звук скребущей лопаты или метлы дворника тоже спасает. Чары зла ослабели и померкли, как в негативе.

Яя (В каждую денежную неудачу повторяя одну и ту же фразу.): Ты живешь так, как идут ногами по дну. – И она «сделала» искореженное лицо, изображая жизнь Риты.

Яя нарисовала на салфетке Ритин профиль, приклеила его над кроватью.

– А что? – вспоминая, спросила Рита, – любила ты татарина?

– Ф-фу! – выкрикнула Яя, отмахиваясь – жест отрицания – рукой от подбородка. – Я однажды понюхала у него лоб между бровями… – Она накручивала прядь волос на палец, протягивая паузу. – Там кожа у него пахнет рвотой!

– Да? – без энтузиазма отозвалась Рита. – Но он совершенно не теряется в этой жизни. Всегда-всегда пристает!

– О!!! – протыкая воздух отточенными пальцами, воздевая руки вверх, восклицала Яя. – Он любит секс! Он не пропадет в жизни! Он развратный и несчастный! Заманивает женщин. Бежит от одиночества. Я прибегала к нему, я гордилась, что он – слышащий – дружит со мной – глухой! Он давал немного денег, кормил и всегда сочувствовал. Все мужчины сначала влюблялись в меня, с первого раза, а потом пропадали, я – глухая! А он все приходил и приходил за мной в общежитие, не терял меня.

Яя говорила очень простыми и короткими предложениями. Длинные предложения не воспринимала – она просто отворачивалась.

Яя: Твои ноги длинные, когда ты едешь в такси, они болтаются от качки. – И она покачала своими коленями, изображая.

Каждый день обязательно они и хвалили красоту друг друга, и делали обидные замечания. Как ритуал.

Потом они обменивались просто впечатлениями.

Яя: Нищие – хорошие артисты!

Рита: Ты видела у татарина на стене рядом с кроватью жирные пятна?

Яя: Ну-ну…– Жестикулируя и гримасничая, она как будто так «разрабатывала» застоявшие мышцы лица, одновременно болтая ногою и там тоже разминая мышцы.

Рита: Откуда они? Странно…

Яя: Я знаю. Это от его головы. Он облокачивается головой о стену или с какой-то еще девушкой тоже бьется головой и… отпечаток!

Рита: Да, у него жирный больной организм. (Вспоминая.) Он – чуть несчастный. Он скучает по тебе, забыла сказать.

Яя: Себя! – резко и агрессивно реагирует она. – Себя пожалей! – Подумав, она продолжила. – Я проживу дольше, чем ты. А ты – у-уфф! – И она сделала жест руками, как прыгают из окошка. – Ты быстрее, чем я, сошла с ума. Я еще нормальная, хоть все думают, что я сумасшедшая.

Рита зачарованно посмотрела сквозь нее. Яя попросила ее жестом погладить по волосам.

Яя: А потом я тебя! – пообещала она, как в игре, поворачиваясь к ней поудобнее. Вьющиеся от природы ее волосы легко разбирались на кольца.

Из-под умывальника выбежала мышь, остановилась посередине комнаты. Яя первая ее почувствовала, открыла глаза и, указуя острым пальцем, выдергивая с болью свои волосы из рук Риты, закричала:

– Мышь! Мышь!

– О! – сказала Рита в противовес Яе, обрадованно. – Я ее уже знаю…

– Ты что! Мышей надо убивать. Это негигиенично, – с трудом проговорила она длинное слово. Ссылаясь на Америку, презрительно сказала: – В Америке мышей убивают!

Они пронаблюдали, как мышь скрылась под кроватью.

Рита сказала:

– Какая она маленькая.

– Иди, поцелуй ее! – Она всегда так говорила, сказала так и сейчас, холодно усмехнулась. Потом расстроенно отвернулась и завосклицала трагично: – В Америке нет мышей! Там чисто! Там хорошо относятся к глухим! – И она рванулась к окну, к чистому воздуху.

Видно, ее охватили грустные мысли о жизни. От порывов из окна «профиль» отклеился от стены и приземлился на пол.

ГЛАВА: ЕЖЕДНЕВНЫЕ СОБЫТИЯ, ПОВТОРЯЮЩИЕСЯ РАЗГОВОРЫ

Однажды Яе приснилось, как она слышит стук часов – явственно. Она вскочила, стала прикладывать часы к одному уху, к другому, но, как только она проснулась, в реальности – наступила тишина. Она опять легла, полежала. Достала из-под подушки сумку, всегда туда спрятанную. Порылась в ней, запустив чуть не по локоть острую руку со свисающими кружевами от ночной рубашки, достала оттуда записную книжку, куда она вносила свои дневниковые записи. Полистав, она обратилась к Рите:

– Рита! – Рита проснулась. – Что такое… – Она запнулась, пытаясь прочесть: – Сейчас, сейчас… – Схватившись рукой за кудрявую голову, проговорила: – Что такое го-но-ррея?

Рита:

– Боже! Это болезнь!

– Врач лечил меня давно, но что такое – я не поняла…

– Это от мужчин. Плохо. Фу! – Рита сделала глухонемые жесты наивысшего неприятия.

– Это лысый Володя меня заразил,– сказала Яя, захлопывая свой дневник. – Сволочь он! – Она вздохнула легко. – У него был развратный член, – припомнила она. – Он хотел ограбить мою соседку, Марину, помнишь ее? – Она усмехнулась. – Я сказала ему, оставь ее в покое! – Яя опять отвлеклась, схватив часы-будильник, потрясла их и стала прикладывать к уху и «прислушиваться». Потом отбросила их. Пропела громко и трагично: – Мне приснилось, я слышу! Бог опять обманул меня!

Рита:

– У меня есть подруга… двойник, как сестра, всегда дает мне кивки из зеркала или советы, у нее голос похож на мой, очень, даже не отличишь! У нее есть всякие заклинания, может, она заколдует тебя, и ты услышишь!

– Какая подруга? – вдруг заревновала Яя. – Аферистка, точно, обманывала тебя! Меня нельзя вылечить. У меня был выбор: или умереть, или остаться глухой! Теперь я сама не хочу слышать! Звуки мне мешают, я схожу от них с ума. Ты – моя. – И она похлопала себя ладонью в грудь. – Моя! Я не поменяю тебя даже на звук! А ты?

ГЛАВА: НАСЛАЖДЕНИЕ ОТДАВАТЬ ВСЕ ДЕНЬГИ

Рита сидит на краю ванной, там стены под мрамор. Она смотрится в зеркало.

Она поднимает голову и улыбается так, что сжимается сердце – как будто это прощание, поклон из светлого детства, из солнечного полдня. Экранизация слова «Прощай!».

Рита, сидя на краю ванной, говорит вслух:

– На самом счастливом моменте хочется поскорее исчезнуть. Я не хочу больше следить за несчастиями, если они потом обязательно случатся. С пожеланиями всего хорошего, прощайте! – Говорит и взмахивает рукой, и сидящие за окном голуби разлетаются с подоконника веером.

Рита курит, курит:

– Не могу никак накуриться. Особенно сейчас, когда знаю, сигарет почти не осталось. Люблю воду, особенно когда ее нет. Самое важное – это как-то начать и еще важнее – правильно завершить.

Она смотрит на часики на руке. Пять утра.

Короткий звонок в дверь. Она переглядывается со своим отражением.

Яя не слышит, спит. Рита поверх своей ночной рубашки одевает мужскую, Алешину, вынимает из-под шкафа, верно, заранее спрятанный пакет с накопленными деньгами, прозрачный, из целофана, уже наполненный. Выходит на лестницу к Алеше. Он стоит у лифта, худой, с вечной манерой держать голову, надменно ее запрокинув. Он курит, приветливо и как-то виновато оглядывая Риту.

Рита: Я знала, что это ты, и все подготовила. – Показывает ему пакет.

Алеша: У тебя рубашка наизнанку одета…

Рита (Плюет три раза через плечо): Ты все-таки приехал так рано… Никогда ты так рано не умел вставать.

Он улыбается.

Алеша: Правильно, я всю ночь не спал, боялся проспать.

Рита: Поэтому-то у тебя бледная кожа. Ты сейчас с кем-то?

Алеша: Один. И тебе надо отделиться от меня. Уехать отсюда, чтобы никто не мог тебя найти. Ты не должна сейчас быть соединена со мною. Меня ищут. И если меня спрашивают, я теперь всегда отказываюсь от тебя.

Рита: Как? Как ты это делаешь?

Алеша: Они вынимают твою фотографию из моего кошелька и спрашивают, кто она тебе? Я говорю: никто.

Рита: Та Рита уже умерла, правда, Алеша? Я вспоминаю о ней с усмешкой и тоской.

Алеша: Так много, Рита, вопросов…

Рита: Если с тобой будет что-то плохое, я хочу быть с тобой. Зачем мне мучиться без тебя? Прятаться? Я буду рада уйти с тобой.

Он страдальчески поморщился, откинул сигарету. Ничего не ответил. Она протянула ему пакет:

–На.

Он подошел, прижал ее к себе, холодный с улицы, и она была рада хоть так согреть его. И так они стояли с минуту. Сквозь обложку плаща грохало его сердце – редко и физически непереносимо для нее – это как в руках держать живое, но раненое и умирающее. Он взволнованно сказал (нет фальши, он искренен):

– Если бы знала… Если бы ты только знала… Ты одна!.. Только ты одна!..

– Ах, – выдавила она тонким счастливым голосом, отстраняя его от себя.

И тогда он забрал пакет, засунув его на грудь, под тонкий плащ, сделав прокладку под сердцем. Прощальный взгляд, и он впрыгнул в заранее подогнанный лифт и погудел вниз. Рита запомнила, куда упала его недокуренная сигарета – подняла, рассмотрела со всех сторон и докурила ее.

Вернувшись в квартиру, она подошла к кухонному столу, выбрала нож поострее и проткнула им себе руку, просто положив ее перед собой на разделочную доску. Тогда боль из сердца переместилась в руку. Рита тут же зажала хлынувшую кровь полотенцем. Обмотала им несколько раз. Пошла легла в кровать рядом с Яей.

Она проснулась через час или два – стук Яиных голых пяток разбудил ее.

Яя танцевала перед зеркалом. Когда Рита шевельнулась и открыла глаза, Яя уловила это – и сразу начала еще «петь», – изображая певицу, приподняв брови, потряхивая иногда кудрями, как ведут себя обычно на сцене певицы. Но пела она всегда одну и ту же «мелодию» под все песни – минорную, хроматическую, как гамма, очень тоскливую. По бумажке, которую ей когда-то записала Рита в ресторане, она «пела», иногда подглядывая в текст:

– Я – фея из бара, я – белая моль, я – летучая мышь! Вино и мужчины – моя атмосфера!.. – Изменив музыку, она выпевала с сильным непонятным акцентом. На этой фразе она замолчала, улыбаясь. – Дальше – некрасивые слова!

Рита, приподнявшись на локте, сказала:

– Правда, это наше зеркало доброе? Есть в некоторых местах зеркала злые…

Яя бросила бумажку на пол. Села к ней на кровать:

– Хочешь еще почитать мои дневники, какая я несчастная была? Хочешь? Хочешь? Хочешь? – На третьем повторе она уже дурачилась. Засмеялась, бросила в Риту ветхим блокнотом.

Сама заметила на подоконнике еще одни часы. Она взяла их, приложила к уху, как раковину, прислушиваясь. Отбросила их, не умея рассчитать силу удара по звуку, разбила вдребезги:

– Ненавижу часы! – сказала она. – Этот счет!

ГЛАВА: ДНЕВНИКИ

«Лью слезы. До сих пор любовь не пришла мне по душе. Теперь я совсем одна. Или я слепая? Кажется, что нет. Друзей у меня мало, по мне их не интересуюсь. Что делать? Ничего не хочу писать».

«Как будто я умираю от тоски и скуки в постели с таким наслаждением. Мои ножки постоянно гладили матрацы. Какая я стала ленивая. Комфорт скоро исчезает, да у меня руки перестали работать, супа давно не сварила.

Всего тоскливее, что СПИД размножает на земном шаре».

«Мне плохо и тоскливо. Чувствую себя пустой. Не понимаю, не могу найти дело развлекательное. Мне все скука. Смотрю на Володю лысого и думаю, ни за что не выйду за него замуж. Ощущаю, он ждет, когда придет время, зная, что я нахожусь в тупике. Нет. Я его совершенно не воспринимаю, как мужчину. Чего мне ждать? Какой толк? Неужели все зависит от жизни и личности, в которой я нейтрально живу. Теперь я трепещу и жду».

«3 сентября.

Я в общежитии переоделась. Надела себе платье и красивые туфли с цветочками и поехала на встречу второй раз.

Я приехала, а ребята ушли. К черту с ними! Я решила обратно на дорогу пешком: воздух чистый и дует свежо с реки! Мне хотелось гулять куда-нибудь поинтересней, а тут друзья разбежались. Затем в голову приходила мысль, и я решила поехать на кладбище к МАО, моему другу-содержателю, убитому весной. Я остановилась на той улице и узнала, что там никакого кладбища нет. Опять мне наврал лысый Володя! Для какой цели он обманывал? Не понимаю. Все-таки я походила. Место действительно неприятное – много строительных домов и старых зданий. Не понимаю, какое имел дело МАО в провинциальном уголке, где его убили под городом.

Милый мой! Как я буду без тебя теперь жить? Я не могу ходить ни в ресторан, ни покупать фрукты с базара, ни одеть дорогую вещь, ни кататься на машинах, ни твоих самых нежных ласк, как Святой Ангел! Я все помню твои советы и угрозы! Ты говорил, что никому нельзя доверять, все хитрые и любят обманы. Все помню. Не забуду все, как ты меня возил, как в раю. Жаль, что мы с тобой не будем в следующее лето кататься на пароходе на море. Прощай! Может быть, это первый и последний раз в моей жизни! Господи, я не привыкла, что теперь я вынуждена экономить копейку каждую! Тьфу! Целую тебя! Твоя самая красивая Яя».

«Я лежу на кровати. На душе стало грустно, что после двадцати пяти лет часто влюблялась в мужчин. И вот я обратно ни с чем. Одни мужчины женатые, то другие еще молодые и тысяча всяких проблем! И вот, я осталась ни с чем. Но чувствую в себе гордость в окружении множества обаятельных мужчин. Боюсь одно, что мне всех на земном шаре не обнять и помнить свое сердце!!!»

Яя обернулась к ней, желая знать мнение. Рита сказала по слогам, чтобы та поняла сразу:

– Кра-си-во! Кра-си-вые о-шиб-ки!!!

ГЛАВА: НАЧИНАЯ С КАФЕ…

Рита сидела в кафе, прижавшись плечом в стеклянную стену и в полупрофиль, чтобы видеть, как Яя на улице разговаривает с глухонемыми. Напротив Риты сидел случайный юноша лет семнадцати, и они давно уже разговаривали.

Он: Ты ему одолжила деньги, но он тебе их не отдаст потом?

Рита: Да мне не хочется, чтобы он отдавал. В этом весь смысл. – Папироса опять потухла. – Ах! – с досадою воскликнула Рита, но потом успокоенно проговорила: – Тем они и выгодны, всегда тухнут и идет малый расход. А сигареты сгорают сами по себе, даже если их вообще не затягивать, и через час, особенно в нервном состоянии, идешь за новой пачкой. Так-то, Рита, – сказала она сама себе. – Что происходит днем? Никак не могу пожить днем в городе. Она помолчала, потом опять заговорила:

– Он ждал меня в дождь. Я этого никогда не забуду. Шел дождь, я опоздала, а он меня ждал. Так просто. Но забыть этого невозможно. Ты тоже должен кого-то подождать, когда идет дождь.

– Кто? Он…

– Он – это не она. Он – это он. Белая кожа. Я так скучаю по нему. Так давно не видела, как будто умер.

– Ладно, – сказал парень. – Я стараюсь с тобой говорить вежливо.

Где ему было больно, никто не знал. Его хотели убить, но недобили, и не из пистолета, а ногами. Их было больше одного человека, а он выжил, бледный, с бескровной кожей, непонятно за что убиваемый, ни денег, ни недвижимости, ничего у него не лежало по карманам. Зимой у него был плащ на плечах, тонкий, из по-летнему светлого полотна, потому-то он вечно ходил простуженный и все время что-то выкашливал-выкашливал из себя, но без результата и без шапки – есть такие мужчины, что ходят и в морозы без головных уборов, – стесняются, да и трудно в нашей стране подобрать себе что-то красивое, согреть голову. Мне почему-то помнится, как он плакал, прямо слышу его плач, хоть он никогда и не плакал. Он был без единого содрогания мускула на лице, что бы не произошло, такое у него было воспитание – он был очень нежадный, во вред всем, все продавал, у него было много авантюр в голове. Сам он не любил подходить к людям, чтобы предложить дружить, так что, если к нему кто-то приклеивался – то совсем пропащие товарищи. И все очень некрасивые, как специально подобранный контраст к нему: вот он был очень высокий и молодой, так друг его, лучший, вдруг оказывался старым, под пятьдесят, низеньким и только что из тюрьмы, правда, не за убийство, с именем Витя. Или вот мой Алеша был худой, так его друг детства обнаруживался толстый, друг выбивал прямо у себя дома портреты на надгробия… – Она замолкла на секунду, глянула на Яю за стеклом. Опять быстро-быстро неостановимо заговорила: – Что же мне делать, никак его не могу забыть, и все вспоминается мне его плач, хоть никогда он и не плакал, хотя и били его при мне, и больно ему было, и родители его умирали, и всего привычного он лишался, и собака единственная умерла, и в изолятор попадал, и на дознание в метро его возили, и денег он был должен, но не отдавал, потому что не с чего было, – и все-таки никогда не плакал, а даже улыбался или замкнуто откидывал голову. Загадочный, и цели его нельзя определить словами, все бесцельно, но не глупо, как у большинства бесцельных людей, а очень душеранимо. Туфли всегда единственные, фруктов не ест, может съесть, только если сильно попросишь, яичницу или бутерброд. И никогда он не делал больно, а если кто-то плакал поблизости и шантажировал его этим, то все делал правильно – от вины не отказывался, но через сутки исчезал. – Пауза. – Здесь продается крепкое? Только не вино, а сразу чтоб. Купи мне сейчас выпить, а я защитю тебя позже. Я уже с самого дна к тебе тянусь… – Она улыбнулась. Была при этом чистая и красивая.

– Ну, тогда я сейчас пойду и… приду.

– Давай.

– Пошел, – сказал парень покорно.

Когда он вернулся, она не преминула ему сказать:

– Какой же ты покорный. Все мужчины вначале покорствуют. Ты не обижайся, просто я тебе правду докладываю.

– Это правда, – он засмеялся. – Там есть крепкое. Сейчас принесут.

– Тогда давай садись. Ты молодой парень. У тебя хорошая кожа. Всегда меня поражает этот момент в людях. Кого что, а меня поражает качество кожи на лице… Правда, странно, но у всех свои странности, – сказала она ему, выпив рюмку, когда неряшливый официант принес им выпить. – Чем-то воняет здесь. Мне везде мерещатся запахи – никто их не слышит. А я, как роженица, все с брезгливостью отмечаю, любую подпорченностъ… можно опробовать на мне.

Парень тоже выпил.

– Ну, как ты? – спросила она его. – Ты решился падать на дно, мама тебя рожала, в чистые пеленки пеленала, а ты решил пить… она очень заплачет…

– Обо многом хочется поговорить, – сказал он. Она удивилась.

– Ну, а как ты, чувствуешь свою линию судьбы? Чем ты станешь, чем ты закончишься? Скоро ли это случится?

Парень задумался:

– Ну, у меня есть предчувствия… где-то 21…

– Да? Все юные так думают, и вот – ты тоже. Но оставил себе десять лет. Зачем они тебе?

– Нет, – сказал парень, – ты не подумай, я этого сам не хочу, просто предчувствия…

– Значит, ты знаешь кто? Ты – черный романтик! И попытался одеться почернее.

– Почему? – Он покраснел.

– Есть такая каста людей, и ты хочешь в нее, но не надо!.. Да и лицо у тебя такое, и голос приглушенный. Есть приметы таких людей. Это очень красивые люди, но живут они, и правда, мало. Они выполняют долг ради большинства. Пример идеальности. Не стареют, проявляют волю к смерти. – Она опять выпила. Блестящими глазами перевела взгляд сквозь стеклянную стену – Яя под зонтиком, укрывая исключительно только себя, вела «переговоры» с несколькими глухонемыми. Они спорили. Яя все время повторяла жест «Нет, нет, нет!» – Нет, она им говорит, – перевела Рита, кивая пьяно в сторону улицы. – Сколько ты заплатил за это?

Парень сказал:

– Эти деньги – не деньги. Потому что инфляция. Я знаю, как надо жить. Чем больше потратишь, тем больше придет к тебе. А что ты хочешь, начался капитализм! – Он разлил по бокалам.

Она расстегнула плащ. Прижала руки к щекам. Юноша посмотрел ей в лицо, сказал:

– У меня ненависть к толстым губам. Мне нравятся холодные руки. – Он засмеялся. – Вообще я теряю нить… Теряю нить разговора. О чем мы?

Рита заговорила сложно и завораживающе, воздевая во время фраз руки:

– У черных романтиков из физической плоти проступает «лицо» души, им, правда, непозволительно стареть. – Она выпила. – Есть смысл в жизни, нет смысла в смерти. Есть смысл в смерти, нет смысла в жизни. От усталости нельзя мыться мылом. – Она скривилась, качнулась к нему. Выпрямилась на стуле. – Стучи меня по спине, когда я начну сутулиться.

Юноша закурил. Она закурила вслед, закрыла рукой глаза.

– Все, – сказала она.

Юноша вместо того, чтобы выпрямлять, стал отряхивать ее от сигаретного пепла. Она поставила руки на локти – кисти рук повисли.

Грохнув стеклянно-железной дверью, в кафе вошла озабоченная Яя. Тряхнула кудрявыми волосами в каплях дождя, села, обняв за спину Риту. Та подтолкнула к ней бокал с выпивкой. Яя сказала, оглядываясь:

– Бедные! – Громко и протяжно: – Зачем пить? – Она закатила глаза, изображая пьяную. – Зачем? Я не хочу! Я хочу в Америку, – опять на весь зальчик сообщила она. – Там такого нет! – убежденно продолжала она. – Там культурно относятся к глухим! – Она отчужденно и с упреком посмотрела на пьяных своих спутников.

Юноша поцеловал Рите руку.

– Целуйтесь, целуйтесь, – тут же ревниво сказала Яя. – Я люблю смотреть.

Рита отняла свою руку. Яя передернула плечом. Тоже расстегнула плащ, положила нога на ногу, осматривая посетителей. Потом она дошла до лица юноши и спросила его:

– Ты знаешь, кто? – Она стала показывать волнистую линию от носа. (У парня был нос с горбинкой, и этот жест подходил ему.) – Это ты. А я, смотри, – она показала жест: проведя пальцем по веку, – это значит я! А вот это Рита! – Она натянула кожу на виске.

Все счастливо засмеялись. Яя с доброй усиленной гримасой пропела, обращаясь к юноше и болтая ногой:

– Хо-рро-о-о-ший! – И погладила его по волосам, как животное. Тот смутился.

– Она! – Яя затыкала пальцем в сторону Риты. – Моя! – Стала хлопать себя по груди, еще сильнее болтая ногой с острым каблуком. Рита встретилась с ней взглядом и закивала согласно. Потом вдруг сказала ей:

– Нет у меня желание идти. Нет. Пропало. Не могу себя заставить.

На это Яя вскинула брови, оглядывая ее полупьяное лицо.

– Куда-то идти, кого-то искать… – по слогам выговаривала Рита. Но она не встретила сочувствия со стороны Яи.

Та сразу, исключив Риту из своего внимания, обратилась к юноше:

– Кто ты такой? Где твоя мама?

– Дома, – сказал тот.

– У тебя есть девушка?

– Нет, – сказал парень.

– Ты не веришь нам, а мы занимаем неплохой пост! – громко сказала Яя и засмеялась. – Ты стал к ней привязываться, потому что от нее веяло духами! – Она показала пальцем в Риту. – Тебе приятно понюхать духи!

Помолчали.

– Рита говорит много, плавно, певюче и поэтично. Яя, – она указала на себя: – Много улыбается, мало говорит, похоже, у тебя закружилась голова!!! – Яя наклонилась к юноше. – Ведь у тебя жизнь тяжелая!

Тот вежливо молчал.

– Что? – громко и вызывающе крикнула Яя Рите. – Громко? Глухие на улице мне сказали, что Свинья сам в себя воткнул нож, сам себя зарезал, когда к нему пришла милиция!

– Когда? – переспросила Рита.

– Лысый Володя сейчас на улице сказал. Свинья кричал: «Я не убивал! Я не убивал!» И в доказательство воткнул в себя нож. Сейчас в больнице. О! Какой! – протянула она, очень довольная. – Хи-и-трый!

Из подсобного помещения кафе появился немолодой, носатенький, но богато одетый мужчина. Он неторопливо подошел к стойке, видно, давая распоряжения. Увидев Яю, отвернулся. Яя прищурилась в его сторону. Тот опять обернулся и кивнул ей приветливо.

Яя сказала:

– Я знаю его. Он – хозяин кафе.

Мужчина неторопливо прошел мимо них. Перед самой дверью ненавязчиво кивнул Яе. Та улыбнулась в крайней степени, болтая ногой.

Через стекло все наблюдали, как он побежал к своей машине, сел в нее, завел мотор. Развернулся ближе ко входу, посигналил, открыв переднюю дверь.

– Он сигналит, – перевела мир звуков Рита.

Яя с неопределенной улыбкой поднялась, вихляющей походкой вышла на улицу. Наклонившись к открытой двери, закивала. Потом позвала рукой Риту. Та медленно встала.

– Еще приедете? – спросил юноша, вставая за ней.

– У тебя очень хорошее милое лицо, и тебя должны любить тысяча женщин. Потому ты и говоришь, что ты холостяк? Не выходи со мной, – сказала она ему и стала уходить, уходить, уходить. Открыв дверь, запустила холодный ветер.

Яя уже сидела в машине, выставив для красоты на тротуар одну ногу.

– Это рядом! – сказал мужчина деловито и неестественно весело для его удрученного лица с длинным носом и плачущими глазами.

Яя (ее речь накладывается на его голос): Ты подождешь меня?

Рита села на заднее сидение.

Мужчина: Это быстро. Посидишь в машине. Подождешь. Пятнадцать минут, не больше. Вот, уже приехали.

Яя вертелась, улыбалась Рите загадочно, крутила на палец прядь волос. Засмеялась, вдруг сказала:

– Я пьяная!

Мужчина только снисходительно посматривал на нее. В его быстром взгляде чувствовалось сильное желание. Когда он затормозил, что-то железное забренчало у него в машине.

– Что у вас бренчит? – спросила слышащая Рита.

Мужчина оглянулся – от него повеяло таким одиночеством, – быстро сказал, видно, даже не вникая в смысл своего ответа:

– Да это пустые банки. Никак не могу завезти сыну, он собирает… – Он вздохнул, остановил машину, опять забряцав пивными банками.

Они закрыли Риту в машине. Уже наступали сумерки. Рита легла на заднем сидении. Уходя, Яя через стекло прокричала ей, переживая и успокаивая:

– Я вернусь, и мы поделим деньги пополам! – Тыльной стороной руки она стукнула по ладони, деля пополам.

Рита покрутила пальцем у виска и опять легла на сидение. Она слушала, как стучали каблуки Яи, удаляясь.

Взгляд Риты попал как раз на верхние этажи дома, в который они зашли. Она заметила, как зажглось одно окно, может – они там. Изо дня в день – все повторялось.

В такси Яя достала деньги, чтобы поделить их. Рита отрицательно помахала рукой. Яя подозрительно прищурилась:

– О! – зловеще протянула она. – Какая ты хитрая! Значит, если у тебя будут деньги, то ты не поделишься? О! Какая ты, оказывается, змея! – проговорила Яя, распаляясь и засовывая деньги в сумочку. – Я все теперь поняла! – Она отодвинулась, отвернулась к окну и пропела, удивляя шофера: – Какая я несчастная! Ты не любишь меня! Не любишь! Я совсем одна! – Рита хотела повернуть ее к себе лицом, но та отстранялась, не желая «выслушать» глазами оправдания Риты. – Как я ошибалась! Я одна! Совсем одна! Бедная моя мама!

Рита увидела обернувшееся любопытное лицо таксиста. Яя крикнула ему:

– Стоп! Стоп!

Еще из неостановившейся машины выскочила, как ослепленная, пошла куда-то наискось дороги, дико оглядываясь на Риту и приговаривая:

– О! Какая ты!

Рита, расплатилась и побежала за ней. Дождь прекратился. Яя ступала прямо по лужам, не берегла свои туфли, что было ей несвойственно. Вырывалась, если Рита брала ее за руку или за плечо. Глаза ее блестели, попадая в свет фонарей. Она тяжело переводила вздохи. Это был стихийный трагический приступ тоски – он охватил ее беспричинно и без подготовки, слезы лились длинными линиями по щекам.

Рита, зараженная ее тоской, брела за ней метрах в пяти, тоже вздыхая и вздыхая, оглядываясь отчаянно по пустынным улицам.

Уже была почти ночь, подвывал ветер, когда они вышли на набережную.

Яя села прямо у воды на сумочку, в которой сразу стало что-то трещать и трескаться.

Рита постояла, наблюдая за легким волнением черной воды в реке. Обида стала проступать и на ее лице. Яя неожиданно резко оглянулась. Ветер раздувал ее юбку, открывая ноги. Тут же резко отвернулась. Тогда Рита ушла.

Она вернулась в квартиру, когда Яя уже была дома. Переодетая в домашнее, она с равнодушными «ящерицыными» глазами ела из вазы салат острыми, как вилка, пальцами, сидя на диване с ногами в шерстяных носках. Смотрела телевизор, который подсвечивал ее лицо в разные цвета. Холодно, как хорошо умела, иногда скользила по проходящей мимо Рите взглядом.

Рита пошла в туалет. Пронзительно белое дно ванной покрывало множество черных волос Яи. Рита пустила на них воду, чтобы смыть. Так был истрачен еще один день.

ГЛАВА: КАК РИТА ОБОЗНАЛАСЬ

– Хороший день, – сказала Рита, – как раз такой, какой нужен. Холод сегодня, и ветер дует. – Все это она констатировала, открыв окно и высунувшись в него по пояс.

Яя ушла «на работу» одна.

Рита вышла на улицу. За ней уцепился мужчина с портфелем и со словами:

– Вы такая элегантная. Она сказала:

– Что?

– Вы такая элегантная, – повторил он.

Она отмахнулась от него. Он отвязался, а какой-то молодой парень, только ростом и волосами похожий на Алешу, погнался за ней, говоря:

– Девушка! Девушка! Он ей понравился.

– Алеша? Где ты сейчас живешь? – спросила она его.

Сели на метро. Она держала его все время за руку и почему-то говорила с ним иногда с акцентом, будто нерусская. Потом теряла акцент.

…Рита: Знаешь, отчего я с тобой пошла? Ты похож на одного… Я просто ошиблась! Хотя с какой стати я должна тебе открывать тайну? Мне тебя совсем не жалко.

Первый: А почему меня должно быть жалко?

Рита: Ты, наверно, родился в деревне, да?

Первый: На! – протягивает ей паспорт. – Только твой паспорт теперь недействительный.

Рита: Да? – Она стала разглядывать свой паспорт. – А что это он какой-то черный?

Первый: Это я его пробовал поджечь. Не получилось…

Рита: Как, поджечь мой паспорт?!! – В темноте она стала вглядываться в парня, а он стал отступать, отступать в темноту и растворился на пустыре недалеко от дороги.

Рита посмотрела на небо – отыскала свою дрожащую, как студень, звезду.

Навстречу выбежала ничейная собака.

– О! – Сказала ей Рита, как будто давно знала ее. Та дала себя погладить, потом куснула за туфель, Рита стала выдергивать из ее пасти свою ногу, но та не отдавала, а грызла, как кость из супа. Рита еле вырвалась и побежала, собака гналась за ней лишь до кустов, а заросли ее саму напугали, и она встала, весело и смело глядя на покусанную Риту, как молодом хулиган, не способный еще на подготовленное убийство.

Рита очнулась у стены рядом с пустырем. Метрах в десяти светился фонарь в ночи. Она поднялась с колен, поднимая за собой сумку, сорвала и прижала живой прохладный цветок ко лбу.

– Невозможно мне, невозможно… – Произнесла она.

Однажды с ней уже было такое – она нашла себя в три часа ночи у магазина «Диета», наряженная скопировано, как одеваются семейные женщины для покупки продуктов – даже черную, матерчатую и давно потерянную авоську она сжимала в руках. Был мороз, на себе она несла тяжелое зимнее пальто с воротником из водяной крысы, длинные волосы которой выпадали целыми прядями, как из облученного человека. Несколько молей вылетели из воротника к крупным снежинкам. Рита поглядела на вывеску, где указывались часы работы магазина, но внутри головы Мозгами не могла узнать, во сколько же он открывается и закрывается. Глядеть – не обязательно понимать.

– А! – сказала она, решив не заостряться.

На электрических часах под фонарем показывало три .минуты третьего. Она сунула руку в карман, ключи радостно звякнули прямо по ее стучащему сердцу. Отсюда, с крыльца магазина, был виден их дом – горели только окна соседа без штор. Рита вздрогнула – раскачиваясь в проеме, висел черный пиджак с брюками, без головы, будто жилец повесился на портьере или на короткой веревке. Со второго взгляда она углядела, что костюм пустой и болтается от сквозняка на вешалке.

«Так что же, – начала Рита уже про себя, – я оделась в темноте, так, может, я хотела занять очередь за чем-то важным заранее?» – И она никак не могла ни вспомнить, ни придумать, что за такой продукт? – «И ведь я не пью, мне пить нельзя, и не война идет, и я – не моя бабушка, которая по старой памяти могла так выбежать…» Она потопала по скрипучему снегу.

боясь встретить при таком «позоре» знакомого или незнакомого, чтобы не быть убитой. В подъезде она пересчитала взятые с собой деньги – их хватило бы ровно на хлеб. «Значит, я пошла за хлебом, – поняла Рита, – но ведь я его не ем!» Она поднялась до дверей квартиры. «А кто его ест? Из всех – Алеша не ест, лишь гости едят, но все такие разбалованные, никто специально хлеб не просит, так берут рукой, даже не посмотрев, если стоит тарелка с ломтями рядом. Могу вспомнить нескольких, кто ценил хлеб, но вот один был из той недавней книжки про актрису, там было большое про него описание, как он все ел с черным хлебом, а особенно борщи. А другие любители и домой к нам никогда не пробирались… Так кто же меня послал за хлебом?»

Она открыла дверь, счастливо подумав про ключи, что «подошли».

Алеша в ту ночь не присутствовал, и узнал от соседа, мимо окон которого уже пробегал ненайденный «заложник», и вот теперь он доложил про Риту: «В три часа ночи стояла под „Диетой" с черной сеткой, "а потом вернулась, вся мокрая, и с кем-то разговаривала, и кто-то ей отвечал».

– Кто? – спросил Алеша, но не из ревности, а вычисляя врагов, которым был должен.

– Женщина. С таким же голосом, как у нее самой.

– Неправда, – сказала Рита. – Я была совсем одна!

Рита с сожженным паспортом добралась до дома к пяти утра. Она села на кухне, чтобы не разговаривать с Яей, но та пришла сама, села напротив:

– Я встретила и разговаривала с русскими спортсменами. Хоккеисты. Мне их жалко. Они такие скромные, печальные, грустные и милые и в самой темной одежде! Если бы я была богатая, я бы вышла замуж за русского. Потом я вспомнила, что здесь я редко встречала доброго, застенчивого и печального парня. Почти их нет! Я думала о тебе, если ты здесь, Рита, останешься, а я уеду, что с тобой будет! Ну, наверно, то же самое нелегкое. Помнишь, ты хотела летать туда-сюда? Ох, мужчины будут против из-за денег! Я знаю! Несмотря, если муж и жена любят друг друга, все равно они считают монеты между собой, чтобы они – наравне. Рита, что ты как настоящий поэт, все время расстраиваешься?!! Я почти ничего не реагирую!!!

ГЛАВА: ПОСЛЕДНИЕ ДНИ

Он позвонил ночью: «Приезжай», – и сказал название города. Она приехала в другой город в пять дня на проходную самого большого завода. Она стояла до десяти, пока ее не попросили выйти. Она подождала его на улице, но было холодно и понятно, что он не приехал, но она все верила, что вот он подбежит. Она заплатила женщине у поезда и сняла комнатку на окраине. Она вернулась туда, белое белье на бедной постели в маленькой комнате. Она отвернулась к ковру на стене и попыталась заплакать, но только смогла закричать и долго кричала, напугав простую иссушенную женщину – хозяйку. Рита сразу потом собрала свои вещи «с побега», пошла на улицу, простившись и не взяв денег назад. Спустилась в подвал – там была рюмочная, пустая от посетителей, а Рите все хотелось кого-нибудь прижать к себе покрепче, но некого было схватить. Она стала читать меню, но не понимала его смысл. К ней вышла девочка лет одиннадцати вместо официантки с блокнотом и сказала:

– Что закажете? – со взрослыми интонациями и оглянулась на пустой прилавок, показывая, что ее послали оттуда и там ее силы.

Рита застеснялась девочки, что она пришла ночью и у нее плохая одежда и мало денег – стала разглядывать свои туфли, и они ей показались потасканными… Девочка заскучала, закачалась, положив крупную ладонь на стол. Рита взяла себя в руки и сделала заказ:

– Можно салату и триста грамм?

– Водки? – спросила девочка.

Рита опять застеснялась и отказалась от водки:

– Нет!

– А чего?

– Коньяка, – сказала Рита.

Но она зря «жалела» девочку – та не подобрела к ней и даже не улыбнулась. Тогда Рита схватила проходившего мимо кота и зажала его пушистость между руками и грудью. Кот затвердел в руках, как каменный. Рита вспомнила одну женщину, которая очень любила котов и всегда их схватывала и начинала целовать безотрывно в нос, мелко-мелко, не давая место для вздоха, и хохотала при этом, а если коты вырывались и прятались, то громко хлопала в ладоши и кричала: «Где он? Зацелую!» Рита опять подумала: «Я как она! Все осуждали и дивились на эту женщину, но не я». Девочка ей принесла салат, а взрослая женщина отдельно доставила коньяк. При чужих Рите пришлось выпустить животное. «Вот другое теплое», – подумала она, глядя на мензурку с коричневой жидкостью и отслеживая убегание кота. «Свалявшиеся войлочные лапки», – подумала она про него.

Рита все аккуратно допила, оставила деньги у нетронутой тарелки, чтоб те еще раз продали порцию – так она за всех решала.

Рано-рано утром она уже была в Москве, но как после войны, вернулась, совсем не такая, какая уезжала.

ГЛАВА: СТРЕМЛЕНИЕ К ФИНАЛУ

Иногда человек не отвечает за свои мысли или слова, сказанные на воздух. Рита, крепко схватившаяся за ручку круглого зеркала, подумала вслух, лежа параллельно спящей Яи:

– Это ее последнее изображение. – И внимательно в саму себя вгляделась, отмечая подробности: бледность, бледность, бледность…

Она отложила зеркало.

На улице сказала соседу из соседнего окна:

– Слышите? Слышите? Передайте для Яи: сей-час приду. – Вот ее последняя фраза – «сейчас приду», и ее не дождался никто. Ни на дальних расстояниях, ни на ближних.

У смерти много поз, если так можно сформулировать ее осуществление. И смерть ей была именно ниспослана – как ей удалось попасть в такое сочетание, скрещение – неизвестно, как нужно называть. Провидение одарило ее красивым финалом – судите сами.

Она была найдена полусидящей, полулежащей на скамейке у взлетного поля. Был черно-белый зимний полдень без Солнца. На скамейке сидели несколько ворон. Одна рука у нее лежала на горле, и белое платье ее было залито вином, и полузакрытый «взгляд смотрел» на взлетающие и приземляющиеся самолеты вдалеке, и скрипела доска в скамье, как дверью, как будто дух ее то входил, то выходил, то возвращался еще раз оглянуться и нерешительно покидал опять… И вздохи наполняли пространство или шум крыльев, атмосфера прибрежья – не моря, а мория. А бледность лица не мертвая, а походила на присыпанные пудрой щеки, и чудилось, что вся она дрожит от ветра. И, видно, выпито было немало, множество рюмок дымилось, расставленных по скамейке и в ногах. И что-то прозрачное, как глицерин – тянулись линии слез из опущенных глаз и не высыхали, бликуя, отражаясь неизвестно от какого источника света. Это была многословная, многоподробная картина, как послание, как завещание, как то, ради чего рожден был этот человек. Только ради этого мгновения, этого поступка, этого изображения.

Откуда-то из другой, мирной жизни заиграло слышимое радио: вой скрипок на несколько секунд. Ну, что ж, и следовало ожидать. И на ее лице – никакого испуга. Опять вздохи. Красота – конечна, и Рита теперь – просто мертвая девушка, замерзшая в ночь на двадцать пятое число, с криминальными обстоятельствами смерти.

ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ

Яя позвонила в дверь Ритиной квартиры – были врезаны новые замки – свежие «раны» на коричневой двери. Ей открыла незнакомая девушка, сразу же появился чернявый парень.

Он по-хозяйски сказал:

– А заходите, заходите… Никого нет… – Сказал он неопределенно. Яя не поняла его слов из-за невнятной дикции, но с равнодушной улыбкой зашла, с любопытством осматриваясь, потому что все было переставлено.

Из комнат непрерывно пугающе звонил телефон.

Из туалета выглянула еще одна незнакомая девушка.

Яя по приглашению села в кухне за стол. Две девушки дружно стояли над плитой и солидарно о чем-то перешептывались и после каждой фразы смеялись отдельно от Яи, которая деланно отвернулась.

Вошел парень с видом хозяина, одобрительно оглядывая красивую гостью. Сел за стол под низкий абажур. Девушки сразу замолкли, оглядываясь на него. Яя все более и более удивлялась. Но выжидала и ничего не спрашивала, холодно улыбаясь. Парень тоже молчал, посерьезнел. Длинная тень от носа повисла у него на губах. Одна из девушек принесла две чашки сильно разбавленного чая на стол. Наклоняя голову, пальцем показала небольшую лысинку на голове (такие бывают только у поживших мужчин) и сказала, непонятно к кому обращаясь:

– Вот выпадают… что делать… жизнь надо наладить…

Яя ничего не поняла, дико поглядела на пролысину и перестала улыбаться.

Девушки, как служанки, поставив все к чаю, тихо присели с краю стола в тень. Лица у них сделались надменными, едва они разглядели вблизи пришедшую красавицу. Они тут же закурили, прищуриваясь.

– Рита! – проговорила Яя высоким голосом, настораживая «хозяев». – Где Рита?

Парень вскинул брови.

– Ты разве ничего не знаешь?

– Нет! – ловя по губам смысл, панически закричала она. – Что? Что?

– Мы ничего не знаем, – умиротворенно распевно произнес парень, – но ее нашли мертвой. – И он бросил осторожно в горячий чай один кусочек сахара, потом второй, потом третий. Природный любитель таких сообщений, он хладнокровно, с удовлетворением посмотрел в Яино лицо. Размешал чай. Эти три кусочка сахара Яя запомнила на всю жизнь – как они медленно распадались, выпуская пузырьки в прозрачном чае. Девушки отдали ей чемодан с вещами. Квартира принадлежала им.

Оказываясь на улице – у Яи всегда была одна цель, а сейчас настало раздвоение – она поймала себя на мысли – куда идти: или на заработки или скорбеть?.. В голове она стала сравнивать эти два «дела»: Как же так? Рита умерла, а я вчера искала мужчин! Как теперь жить? Вот она лежит мертвая, – и Яя очень ярко представила, как Рита лежит почему-то в ее воображении в белой земле, вся вытянутая, как только что родившийся и умерший ребенок, по деревянным доскам, уже навсегда потерянный. – И вот она, Яя…

В сумерках ищущий навстречу Яе мужчина соблазнился, пошел за нею, заглядывая в лицо, улыбаясь, вчера бы она обрадовалась, но сегодня Яя со всхлипом, резко и громко, махая перед его лицом раскрытой ладонью, пугая выражением лица и голоса, непонятно закричала:

– Нет! Нет! У меня есть совесть!.. – Мужчина затормозился, и она пробежала мимо него вверх по пустынной улице.

Татарин положил перед собой свою пухлую рукопись. Обхватил руками лоб.

– Какой у меня финал? – проговорил он в свою очередь.

Он размышлял, обвязав голову холодным полотенцем. Он не знал, не находил подлинного финала для своего рассказа. Потом он предположил тайно и только для себя: «У меня просто не хватает для этого таланта. У меня просто не хватает для этого таланта, у меня просто не хватает для этого таланта…» – И его охватило облегчение. Он сидел на своем единственном стуле в комнате и улыбался простоте ответа.

ПРИНЦИПИАЛЬНЫЙ И ЖАЛОСТЛИВЫЙ ВЗГЛЯД АЛИ К.

ПРОЛОГ

– Ну что, хорошо, ну а как это сделать? – тихо и осторожно спросил сын Али, будто кто-то мог подслушать. Девушка пожала плечами.

– Я так не могу уйти. Она же мне ма-ма! – нотационно, словно он сам «мама», произнес и стал ловить взгляд девушки.

Она сидела за его письменным столом. Она поглядела на старую настольную лампу с зеленым абажуром, и у нее сжалось сердце. Она не знала, что ответить.

Сын огляделся: в его небольшой комнате по-женски, маминой рукой, было поставлено много ненужной мебели, здесь был даже сервант без посуды – мешался у самой двери. Над кроватью висел ковер – как он только поглядел на него, тотчас стало стыдно, что он так живет.

– Вот, – уже тверже сказал он, – собрать вещи и уйти. Это бесчеловечно… – Он уже принял решение, и все его слова – это была уже какая-то придуманная дань матери. – Скоро она придет. Нет, я так тоже больше не могу жить. А жить здесь вместе…

– Ну, решай сам. Нет времени. Да или нет. – Она поднесла руку к лицу и стала греть камень на кольце.

– Да, я хочу уйти, но мне ее так жалко! – Он встал и посмотрел на часы. – Надо успеть уйти, пока ее нет. Объясняться с ней я не смогу. Это будет скандал. Я уже устал от этого, меня уже трясет от этой жизни с ними, здесь можно… Ах, какие подлые слова я говорю! Но ведь это так. Мне жалко ее оставлять с бабкой…

– Я не понимаю… – сказала девушка тонким голосом. – Ты же хотел уйти.

– Да, – сказал он, сел к столу и на большом листе бумаги сверху написал: «Мама! Я ухожу из дома и буду жить с… (тут он остановился и внимательно посмотрел на девушку, как будто забыл ее имя; он увидел ее лицо и дописал) Сашей. Я люблю ее и не могу без нее жить. Я позвоню».

– Очень глупая записка, – вставая, с довольным лицом, сказала Саша.

– Да… – подтвердил он. Лицо у него было такое, будто что-то внутри у него оторвали. Он долго прохаживался с загибающимся белыми полями листом бумаги. Он искал, куда его положить, а девушка стояла и ждала его в коридоре.

– Положи его на кухне! – крикнула она. Таким голосом она разговаривала, когда все было хорошо, – веселым.

– Нет, бабка прочтет, – непонятно ответил он.

Он положил его в комнате на узкую белую постель. Здесь пахло мамой – он опять запереживал, чувствуя свою негодность и подлость.

Потом он, извиняясь, весело стал смотреть на девушку, пока они ехали в лифте. Едва он покинул квартиру, он как бы «на одну ступень» освободился.

На улице он посмотрел, как на его девушке развевается шарф, а потом взглянул на окна своей квартиры.

Этот мальчик, ему было девятнадцать лет, имел красивое лицо с раскосыми глазами. Им можно было любоваться. Он закурил, кривя ровно-овальное лицо с пребелой кожей.

Уже стемнело. Они сидели у девушки дома. Он не мог ни есть, ни пить поставленный перед ним чай. Он посмотрел в оконную черноту; пользуясь таким ориентиром, он решил:

– Пора звонить.

Девушка шевельнулась, положив голые белые руки на стол. Она с жалостью стала наблюдать, как он набирает номер телефона. В комнату зашел какой-то их приятель. Он тоже остановился. Сын поднял руку, чтоб все замолчали. Все посмотрели на его раскрытую ладонь.

Трубку взяли. Он услышал голос матери.

– Мама! – только виновато сказал он и больше ничего не успел сказать. Он что-то выслушал, и все.

– Как она неправильно поняла! – с отчаянием сообщил он всем. – Бедная, я с ней ужасно поступил, а она сказала, что я ее унизил запиской. Она сказала, что я ей больше не сын!

– Я тебя останавливала, не надо было ей сразу звонить, это неумно, – сказала девушка.

Они сели пить чай.

– А как твою маму зовут? – спросил приятель, чтобы хоть этим вопросом принять участие.

– Аля.

Все застыли, наклонив затылки.

ЧАСТЬ 1

Некоторые сцены из Алиной жизни после ухода сына

Одна.

Комната Али на рассвете. Она пока спит.

Без сына Аля стала сама как ребенок. Что она была за человек – наивный и нелепый. Человек, который забыл и забросил себя. Увидевшего ее во сне поражало лицо старенького ребенка, обиженного, терпящего несправедливость. Лицо, уже несколько подпорченное вечной болезненностью, отстраненное – лицо само по себе. «И уже никто мне не нужен, – как бы говорило оно, – уйдите от меня. Я сама». И страшная жалость охватывала смотрящего.

Перед самым рассветом она начинала просыпаться. Испуганно моргать глазами и смотреть в упор на будильник. И так до самого звонка через каждые полчаса она приглядывалась к стрелкам, все более распаляя себя и раздражаясь. К утру у нее было совсем нервное, помятое лицо. Она все-таки с трудом вставала, накидывала короткий старый халат и шла умываться, даже не взглянув на свое отражение в зеркале.

Ставила на огонь разогревать себе чайник и надолго уходила в комнату, чтобы там, одеваясь, задумываться о чем-то, сидя на стуле. Лицо ее «прочищалось», одно плечо задиралось выше другого, глаза не мигали. Света она не зажигала, ориентируясь по памяти. (Рассвет еле брезжил.) Она надевала ту же одежду, которую сняла с себя вчера и оставила брошенной в кресле.

А если было холодно, она доставала из шкафа совершенно несовместимую по цвету с ее кофтой фиолетовую жилетку и, не глядя, надевала сверху.

И как ни характерно для некоторых людей безразличие к себе, это совсем не подходило ей, Але. Ей вот-вот исполнялось тридцать девять лет.

С утра она рассмешила свою мать. Та, отсыпаясь днем, рано выходила пить чай и смотреть на дочь. На этот раз мать вышла, выключила полувыкипевший чайник и села в углу, дожидаясь.

Во время чаепития Аля так о чем-то призадумалась, что выронила ложку и тут же стала доставать ее из-за стола. Опустившись на оба колена, она уже подняла ложку, но отвлеклась. Под столом лежало объемное черное пятно. Аля остановилась, не понимая, что такое? А потом, низко нагнувшись, стала ощупывать его пальцем, пока не поняла…

Поступок, совершенно ребячий, ничуть не разыгранный, а искренний, подсмотрела мать и зачем-то громко стала хохотать. Зная, что Аля может обидеться, мать все-таки не успела подумать об этом и не сдержала себя.

И вот в чем проявилась Алина «испорченность» жизнью – ее лицо искривилось. Она тут же разозлилась, распаляясь в одну секунду. Повернув свое покрасневшее лицо, она несколько раз повторила: «Грубая женщина!»

– А сама-то какая! – ответила мать, одновременно и с жалостью и с гневом оглядывая ее.

Работала Аля в полуподвальном помещении с длинным коридором, крытым серым жирным линолеумом. По стенам стояли лавки для больных. Лампочки мигали над низкими потолками. Все в этой поликлинике, поработав год, жаловались на головные боли.

Аля имела свой отдельный шкафчик. Там у нее хранились тапочки на смену и белый халат. Рассеянно посматривая по сторонам, она шумно скидывала с ног сапоги.

Низко опустив голову, засунув выше запястий руки в округлившиеся карманы, она проходила мимо посетителей. И никогда не придерживала за собой дверь в кабинет по рассеянности. Все знали, стук означал ее появление. Все в кабинете на мгновение поднимали головы и, досадуя, тут же отворачивались, лениво здоровались кивками. Из этого следовало – все были уже давно на месте, уже работали, а она приходила позже всех. Чувствуя их неприязнь, она тихо-тихо проходила к своему столу.

К концу рабочего дня пришел мужчина лет сорока.

Это был подполковник в отставке, Анрик, которого она знала уже лет десять. Он часто приходил к ней подлечиться, но сегодня он пришел без звонка, непонятно зачем.

Он взял тон развязного «своего человека со всеми». Это был единственный мужчина, с которым Аля часто виделась, хотя и не по своей инициативе. С годами она потеряла к нему всякий интерес и уважение и только немного удивлялась и по привычке выполняла все его просьбы.

В отставку он вышел год назад и стал ходить в штатском. Из жадности он не купил себе новой одежды и донашивал старое. И если бы не военная привычка к порядку, подтянутости, чистоте, наряд его мог бы вызывать жалость или недоумение. Один и тот же пиджак (от «привычки» сидеть на одном и том же теле он в точности повторял фигуру Анрика, а полы его даже закруглялись по бедрам), коротковатые, узкие брюки, перешитые из военных, и неизменная тряпичная сеточка в руках. На дне ее болтались ключи.

Анрик был одинок и редко жил у себя дома. Он всегда появлялся откуда-то и загадочно скрывал, у кого он живет. Но он появлялся веселый и, как определяла Аля, «чистенький».

Анрик подходил к Але и широко улыбался.

В метро Анрик стал жаловаться, морща белый ровный лоб:

– Я так устал. Я бы где-нибудь прилег. Я пойду посплю, пока мы доедем. И где бы сесть? – Освободившееся место было в трех шагах от него. Он жалобно посмотрел на Алю.

– Иди, иди, садись, конечно, – поняла она его, пожалев, – я не хочу сидеть. Я привыкла стоять. Иди, что ж ты?

Он как раз этого и хотел, но замялся, а потом пошел, сел и тут же закрыл глаза. Але не пришло и в голову обидеться, она только, чтобы не стоять рядом с ним, отошла к окну.

Их разговор в кухне.

Анрик: Я люблю чай из простого стакана с подстаканником. Подстаканника у тебя нет?

Аля: Да нет. У матери где-то есть…

Анрик (очень расстраиваясь каждый раз, что нет подстаканника): Это нас армия приучила. А знаешь, к чему она нас еще приучила? (Восторженно.) Нас, мальчишек еще тогда?

Аля: Ну, к чему?

Анрик: К подсолнечному маслу! Я, знаешь, как ел, и теперь так есть люблю! В суп обязательно подливаю масло и в кашу гречневую. С ним мне все вкусно. Хочешь, попробуй. Даже обязательно попробуй.

Аля морщится.

Анрик: А-а-а-а, вот так-то, деточка! (С превосходством. Смотрит очень внимательно, заварился ли чай. Нет, еще недостаточно хорошо, это можно прочитать по лицу Анрика. Он захлопывает крышку и деловито спрашивает): А варенье какое-нибудь, хозяйка, дашь?

Аля: Дам.

Анрик: А-а-а-а-а! (Очень довольный.) Я люблю чай крепкий, только что заваренный. Ты что себе чашку не поставила? Ставь!

Аля: Да я не пью, это ты пьешь, а я не люблю.

Анрик: А где мамаша? Тогда я с мамашей попью, зови ее сюда! Эй, небось опять бока пролеживает!

Аля: Не надо ее звать.

Анрик (наливая с наслаждением заварку, втягивая носом ее запах): Опять что-то? Надо с ней побеседовать! (С неослабеваемой энергией реагирует на все.)

Аля: Мне тут ее подруга звонила из другого города и начинает вдруг отчитывать меня. Как вы себя ведете со своей мамой, вы ее довели, она мне письмо написала, пожаловалась. Все письмо пропитано слезами, что ей жизнь не мила и что она хочет повеситься.

Анрик испуганно смотрит на нее.

Аля (уже распаляясь): Ты представляешь мое состояние? А я об этом даже ничего не знаю. Хоть бы она это как-то выразила, а то такая довольная ходит, а на меня пишет… Нет, я не понимаю. Я ведь и не подозреваю!

Анрик (задумываясь): Нет, она этого не сделает. Она очень жизнелюбивая женщина. (Он трясет руками и плечами, показывая, какая она женщина.) Я бы с ней вообще после этого не разговаривал.

Она сидит некоторое время молча. Анрик занят: он маленькими глотками отпивает, как дегустатор, чай и устало улыбается. Аля сидит у окна и рисует себе что-то шариковой ручкой на ладони. В доме очень тихо.

Анрик (наливая из чайника последние капли в чашку): А что твой доклад?

Аля (испуганно вздрагивает, видно, что это для нее больная тема. Она начинает беспокоиться, торопливо объяснять): Надо, надо писать. Надо сесть. Только зачем мне поручили? Я докладывать не могу, мне просто плохо становится. Ладно, не напоминай, надо, надо.

Анрик: Ладно, тогда вот что (он тянется к своей сумке, достает оттуда кулек, из него – брюки. Разворачивает прямо над столом и начинает рассказывать), вот они мне уже жмут страшно. Я понял, что вот тут, в поясе, надо надставить. Вот, гляди, пожалуйста, не отвлекайся, вот тут надставить. Я принес нужный кусочек материала, и ты вот тут расшей и прострочи. Я тут долго разбирался, и ты, как женщина шьющая, должна разобраться. Первое, тут отрезать…

Анрик уходит. Мертво в квартире. Аля, не зажигая света, подходит к двери матери. Прислушивается, но там – ничего. Непонятно. Она открывает дверь и всматривается в темноту. Шторы в комнате не закрыты, из окон несет сквозняком.

Потом она различает, что мать смотрит на нее почти в упор со своей «панцирной» кровати и молчит. Аля недоуменно пожимает плечами и говорит первое попавшееся:

– Ты жива тут?

– Жива, жива, – отвечает мама. При этих словах кровать под ней покачивается и скрипит.

– Ага. А то… тихо, – и Аля закрывает дверь.

Она идет к себе. Зажигает верхний свет. На столе посреди комнаты стоит швейная машинка. Разложены какие-то недошитые вещи. Стулья и тумбочка – все со стопками сложенных платьев, тетрадок, журналов.

Аля слышит, как пищат полы в коридоре. К ней заглядывает мать как ни в чем не бывало. Ее лицо оживленно, ей очень любопытно, чем занимается Аля. Аля понимает это и тут же оскорбляется. Мать стоит и не решается даже войти, но все поглядывает с робкой улыбкой примирения.

– Мама, – слабо говорит Аля, – что ты?

– Да я хотела спросить, можно у тебя взять твое молоко? Аля не понимает, то ли это какая-то полуигра, то ли все, что говорит ей мать, надо расценивать как сложившиеся отношения.

– Зачем ты спрашиваешь? – еще тише говорит она, но даже не может поймать взгляда матери, та уже что-то рассматривает на стуле. – Бери, конечно.

Они вместе выходят из комнаты. Мама уходит явно неохотно.

– Ты что, не хочешь уходить? – наивно спрашивает Аля. – Что ты хочешь посмотреть?

– Я? – Та снисходительно и хитро смотрит на нее. – Я уже все посмотрела, – расценивая это как свой успех, отвечает она. – Ты опять ничего не сделала, все так же на прежних местах.

– Я еще успею. Мне некогда, я потом сделаю. И отстань от меня, пожалуйста!

Аля закрывается в ванной комнате. Здесь тепло, течет вода, шумит, ярко-желто светит лампа. Аля принесла с собой настольные часы, бутерброд, воду в стакане и книжку, уже всю нечитанную много раз, раздувшуюся и покореженную от воды. Она ложится с ней в полную ванну, загораживается занавеской и начинает читать.

Она долго листает книгу. Не может решить, откуда начать. Наконец она останавливается где-то на середине.

Вдруг кто-то начинает трясти дверь снаружи. Аля вздрагивает, половина книжки опускается в воду. Эта ее неловкость проклятая, она даже не знает, куда ее положить, так как табуретка заставлена стаканом, часами и тарелкой с объедками. Ведь ей было так хорошо здесь, и тут раздается громкий панический голос мамы:

– Аля, Аля! – Мощные рывки за ручку так, что образуется щель туда, в черноту, в квартиру.

– Что? – спрашивает Аля. Старуха, удивляясь ее спокойствию и кротости, кричит: – Открой, тебе звонят!

Действительно, им звонили очень редко. Аля вышла и больным голосом спросила:

– Алле?

– Алле, – слабо отозвались на том конце. И молчание.

– Алле. – Аля села на стул, прижимая к мокрым волосам трубку.

– Алле, Аля? – Очень ровный, невыразительный голос этот нельзя было спутать ни с каким другим.

– Лена, это я.

– А, – с длиннейшими паузами проговорили там. – Здравствуй. Это я, Лена. – И опять молчит. С ней нельзя было разговаривать, не задавая никаких вопросов. Она просто молчала и дышала в трубку, как будто отключаясь и вообще ничего не думая. Но за этим ее молчанием стояли страннейшие и интереснейшие мысли и нерассказанные истории.

– Ну, что, – четко выговаривая каждое слово, начала Аля, зарядившись терпением, – как ты живешь? – Аля краем глаза видела, как мать, сокрушенно качая головой, заходит в ванную, пока ее нет. Она отмахивается от пара, наполнившего комнату, и вскрикивает, вынимая из раковины книжку…

– Странно, что никто друг другу уже не радуется, – заметила Лена глухим нерадостным голосом.

Аля задумалась над ее словами. Потом она опустила голову и вежливо ответила:

– Нет, я о тебе часто вспоминаю. Это правда. Просто со мной что-то происходит, все очень плохо, я совсем одна. – Простодушно начала она оправдываться. – Что ты молчишь? – уже чуть раздраженно спросила она.

Лена не торопилась с ответом.

– Подожди, – сказала она. – Я сейчас принесу радио.

– Радио? – удивилась Аля. – Ну, принеси.

Лена долго отсутствовала, вернулась, тяжело дыша, стала крутить ручку настройки:

– Сейчас, – времени для нее не существовало. – Ну, вот. – Она нашла музыку. – Нет, – ей что-то в ней не понравилось, она перевела на «человеческие голоса» и стала говорить параллельно с ними: – Я не могу… здесь…

– Не можешь говорить, да?

– Не кричи. Мать тут только и горазда подслушать. – И она стала, верно для конспирации, произносить ничего не значащие слова. – Ага, ага, ха-ха, – тем самым выводя Алю из себя.

– Кто там? Уже ушли?

– Нет. – Голос у Лены был низкий, тупой, выматывающий. – Родственница прошла. Ходит. Ну, что ты здесь ходишь? – Аля услышала, как она стала притворно-ласково обращаться к кому-то. – Скрылась.

– Ты мне что-то хотела рассказать? – громко, как к глухой, обратилась Аля.

– Да! Да! – вдруг с волнением низким плюющим шепотом зачастила она, – хочу. – И она счастливо засмеялась, не разрешая себе произнести большего по телефону. Але передалось ее волнение и счастье, она засмеялась и сказала:

– До чего мы дошли, стали радовать только такие ничтожные… – она не могла подобрать определяющего слова, – штучки!..

– Я вчера прыгала через ров с одним человеком, – все-таки осмелела Лена. – Тоже было хорошо. Я расскажу. Давай завтра.

– Давай погуляем где-нибудь!

Они встретились днем в одном из городских парков и ходили друг за другом по дорожке, разговаривая. Внешне они составляли полную противоположность. Лена была большая, высокая, даже дородная женщина лет тридцати трех, а впрочем, нельзя было точно определить ее возраст.

И если лицо Али было совершенно детское – беспомощное, растерянное, обиженное, то у Лены на гладком лице сохранялось одно и то же застывшее «мощное» выражение. Если она и морщилась, то только едва-едва заметно, между бровями. А так никаких сомнений на ее лице не отпечатывалось, одна лишь медленная мысль и упорная сила. Именно этой силой оно и притягивало к себе. Его можно было бы назвать и красивым: смуглое, но с какими-то желтыми пигментными пятнами, черные брови вразлет, большие глаза, узкие, ярко и неровно накрашенные губы, полный, круглый подбородок, открытый чистый лоб и едва намечающиеся под глазами тени.

Одета она была в совершенно немодное платье из такой материи, из которой делаются платки с бахромой – яркие цветы были раскиданы по светлому полю. И оттого, что платье было светлое, бросалась в глаза его несвежесть. Оно обтягивало всю ее полную фигуру, а на коленях были болячки, которые постоянно бывают у детей…

При всей своей косноязычности, исходящей от нее нерастраченной энергии Лена завоевывала внимание и вызывала бурю эмоций у своей подруги.

– За мной стал ухаживать один мужчина, – Лена говорила без интонаций. – Он, наконец, не такой старый, как все мои кавалеры, – она ухмыльнулась. – Правда, он худенький и вот такого роста, – она показала воображаемого человека ростом где-то себе по нос.

– Такой незначительный? – подивилась наивно Аля. Глаза ее светились чисто женским любопытством.

– Да, он незначительный, – бесстрастно и жестоко согласилась Лена, – но я решила не замечать этого, потому что мне с ним интересно, и он очень умный и изучает искусство…

– А он кем-то работает?

– А ты знаешь, я и не спрашивала, нет, я спрашивала, но он виляет. – Тут она сделала глубокую мрачную паузу. – Я вот еще знаю, что он где-то в массовках снимается, это его интересует, хотя я подумала, что несолидно. Да, он очень неверный и вилючий. Но мне показалось, что он так чисто ко мне относится. И всегда встречается со мной и водит меня гулять то в парк, то еще куда-то. Вчера он подавал мне руку, чтобы я не упала, когда мы там нашли один ров. – Лена остановилась и неожиданно перешла к другой теме, но, видно, для нее это было все о том же… – Как бы ты мне посоветовала, я хочу избавиться от одного человека. Я всеми силами возненавидела его. Я ненавижу и презираю его, и мне даже нисколько его не жалко, потому что он подл, мерзок, он – чудовище.

– Какое еще чудовище? – Аля очень была удивлена. – А зачем его убивать? Я ведь так поняла?

Лена кивнула, удивляясь простоте этих слов.

– А что он такого сделал? – сворачивая с дорожки к деревьям, спросила Аля.

– Сейчас, сейчас все расскажу, – тупо проговорила Лена. – Меня прямо захлестывает, и я не могу по порядку. Ну так вот, этот мужчина. Давай я тебе расскажу всю правду. Он слабый, безвольный, неверный, это я правильно про него догадалась с самого начала. Он потом мне сам признался в этом и рассказал, какой он дурной человек… Но дело все в том, Аля, что я, кажется, его полюбила и теперь ничего не могу с собой поделать, и он мне говорил о своем чувстве. И я ему ничего такого не позволяла, я вообще очень строга к этому и ни-ни, но я стою с ним где-нибудь чуть ли не в подворотне, я, взрослая, и не могу с ним распрощаться, а он такой хитрый… Я и стала приводить его в дом к нам. – Тут она замерла и стала оглядываться вокруг. Было пусто. Они зашли уже вглубь парка.

– А ты знакома с моей матерью? – как бы невзначай спросила Лена, проходя вперед и не оборачиваясь.

– С твоей мамой? Я же никогда не была у тебя, но, кажется, видела… Она такая у тебя веселая. Очень хорошая, – вспоминала свои смутные впечатления Аля.

– Да, она веселая и молодая еще…

– А сколько ей?

– Пятьдесят, – сухо ответила Лена и отвернулась.

Аля поняла, что она сказала что-то не то, и замолчала.

– Сколько я ее помню, – заметила Лена, – она все время брови брила, и эти места, надборовья, у нее всегда блестели.

– Ха! Да подумаешь, какая ерунда! – рассмеялась Аля, но осеклась, заметив, что Лена совсем помрачнела.

– Я хочу тебя пригласить к нам, – сказала она, – и ты увидишь, какая она хорошая на самом деле и какая она… – И тут Лена задрожала.

– Что с тобой? – Аля приблизилась к ней. Что-то жалкое и человеческое промелькнуло на лице подруги.

– Дело все в том, – заявила Лена, – что я как-то спряталась за занавеску, и никто не знал, что я дома. И он, этот мужчина, который за мной ухаживает, пришел к моей матери, и они смеялись надо мной. Вот что! И я пришла тебе сказать…

– Не верю, что ты рассказываешь…

– Ты мне не веришь? Я спрячу тебя, и ты увидишь, потому что он приходит к ней постоянно, а ты говоришь… – И тут губы ее задрожали.

– Да это какой-то бред, – тряхнула головой Аля.

– Нет, ну я тебя приглашаю за занавеску!..

– Да ты что, мне неудобно, разве так делают?

Далее разговор не имеет смысла приводить. В Але победило сострадание к подруге, вместе с тем что она совершенно во все рассказанное не поверила. И она согласилась пойти с Еленой за занавеску, чтобы не оставлять ее без участия.

ЧАСТЬ 2

Рассказ о второй Алиной подруге, Галине, и о том, как та повела ее креститься

Крещение было назначено Галей на воскресенье.

Уже рано утром, едва рассвело, они ехали в почти пустом троллейбусе, но не садились. У троллейбуса был такой маршрут, что он все время заворачивал. Стоять было неудобно, но Аля объяснила:

– Нет, нет, не сядем. Сидеть холодно. – Но на самом деле ей именно стоя хотелось говорить Гале: – Я не могла заснуть всю ночь и все-все встретила, и рассвет, и кто первый пройдет под окном, и про тебя многое подумала. И рано пошла в ванную, вымылась, но я… прости, все потешалась над собой, что я такая дурная, что еду вдруг креститься, от всех это скрываю, я же почти не верю. Вот видишь, сколько во мне плохого, я даже поймала себя на том, что мне просто любопытно посмотреть и тебя обижать не хочется. Мне с тобой хочется дружить, ты очень добрая. – Галя при каждой ее фразе менялась в лице, то холодела, то страдала, то радовалась. И выражения их лиц были в этот момент очень схожи. – Но я решила, что сделаю это, пусть на всякий случай, и пусть тебя это не оскорбляет. Это все от безнадежности моей. Это же так просто, что у меня появляются такие мысли, вдруг поможет. – Аля говорила с ней как с равной, и это была ее ошибка. Она тут же настроила Галю против себя.

– Но тебе же не везет? – спросила та прямо, вспоминая, что это самый главный повод к крещению.

– Да-да. Мне очень не везет. Ты же знаешь, у меня сплошные неприятности. И очень давно они начались, Галя. И я их не исправляла, а как? Я только все время надеялась на лучшее. А этот случай на работе, кто на меня так несправедливо донес и меня так несправедливо наказали. Мне же просто нужны деньги, я не отработала, а кто-то донес… Кто? Мне уже начали нашептывать разное, а мне от этого только хуже…

– Да. Люди вокруг потеряли всякую жалость, – тут же подхватила Галя. – Я ведь тоже работаю, и такие же женщины рядом со мной. Они все озлоблены, потому что им так же не хватает денег, а они устают на работе, и их никто не жалеет. Они ничего не успевают. Они очень быстро кончаются, как люди. И они не видят выхода…

– И я, – простодушно узнала себя Аля по этой «схеме». Они уже и разговаривали одними и теми же словами, продолжая и подхватывая мысли друг друга. Делали те же жесты руками, одинаково сжимали губы, и уже было непонятно, кто на кого больше влиял и кто от кого что перенял. – Я тоже зла, – уже наговаривала она сама на себя.

– Ты не зла!..

– Но ведь я тоже так же, я уже ничем не отличаюсь от них. У меня очень давно обида… Я помню обиды с раннего детства. С тобой бывало такое, что мать отказывалась от тебя? А мне тогда было лет шесть, и я запомнила, как мы с матерью ехали в поезде и контролер стал проверять билеты, а она из экономии не купила мне. И она стала ему врать, что будто бы «эту девочку ее попросили просто перевезти незнакомые люди» прямо перед отходом поезда, и что она ничего не знает, и что «пусть уж я перевезу ее, не трогайте, смилуйтесь». А ты представляешь мое состояние, когда я сижу рядом и знаю, что она моя мама. А мама сидит и при мне же отпирается и отказывается от меня. Я заплакала, и тут же дело решилось в ее пользу. Ну, я потом спросила ее, что же ты отказывалась от меня, а она, представь, ничего и не поняла. Для нее это было как тьфу, она, наоборот, была рада, что сэкономила деньги, она умилилась на мой вопрос и стала объяснять что-то, а потом отмахнулась. А я это запомнила на всю жизнь. А она теперь страдает и не может понять, почему я к ней невнимательна. А она ведь мне чужая…

– Нет, так нельзя, – не поняла этого Галя.

– Нет! Скажи, как бороться с такими людьми, грубыми, чтобы они поняли.

– Никак не бороться, – уже знала ответ Галя. – Бедные, несчастные люди. У них нет ничего светлого в жизни, а у матери есть только ты. И их всех, кто вокруг тебя, их надо пожалеть. И тогда они изменятся…

– Нет, – как о чем-то проверенном возразила Аля, – чем больше я им делаю добра, тем они делаются опаснее, неблагодарнее. Нет, мне уже никого не надо.

– Что? Ты больше не хочешь помогать людям? – строго спросила Галя.

– Но… Но за что же они так ранят меня? – с болью воскликнула она. – Я вот что точно знаю, и мне все это рассказала жизнь, – все-все несправедливо здесь, – горячо заговорила Аля, – в этой жизни. И скажи, – она опять и опять вспомнила про себя и про свое, все мешая в голове, – за что они на меня донесли и неужто им всем мало? Что я им сделала? Нет у них жалости, что ли? А? – И она взяла Галю за отворот пальто, требуя ответа.

Галя только страдала от этих слов. Ей хватало своих таких же воспоминаний, и она не имела сил возражать.

– Я хочу того, что совершится сегодня, – с благодарностью продолжала Аля. – Спасибо тебе, пусть, как ты говорила, снимутся с меня грехи моих родителей и плохие дела, которые я когда-то совершила. И кто-то, может, простит меня, и все поправится.

– Да-да! – Галя растрогалась и стала открывать свою большую сумку. Достала оттуда живые цветы, обернутые в прозрачную бумагу, и подала их Але.

– Это ты мне! – пораженная, спросила она, не принимая, но и не отталкивая.

– Такой день, – серьезно сказала Галя, – тебе, конечно.

Какой-то мужчина, недавно вошедший на остановке и наблюдавший за ними не более десяти секунд, довольно громко проговорил:

– Блаженные, точно, – и тут же вышел. Они услышали, и им обеим только понравилось это определение, сближающее их еще больше и общей обидой и тем, что они так похожи.

И они засмеялись ему вслед.

В церковь они пришли одни из первых. Служба еще не началась, но уже пришли какие-то люди, скромно жавшиеся по стенам. Они беспомощно смотрели на каждого проходившего мимо, и Аля тут же примкнула к ним, встав так же у стены и приняв такую же позу. И это чувство «братства» ей доставляло радость.

За высокими окнами церкви падал снег. Было очень красиво. Тихонько ступали вокруг старушонки, и если бы они вели себя как-то не так, то все равно Аля простила бы им это, не захотела бы заметить. Она была заражена каким-то особым настроением так сильно, что ни о чем не думалось. Лицо ее было покорно. Ей уже мысленно хотелось ходить точно так же, тихо и легко, и она мысленно уже подлаживалась под их походку, запоминала, как они размашисто и ловко крестятся.

Галя отошла и весело разговаривала с продавщицей свеч, верно, самой главной из всех этих женщин при приходе. Та ласково кивала и с любопытством издалека глядела на Алю, будто они говорили о ней.

И вот все зашевелились, увидав на секунду показавшегося в дверях батюшку. Галя незаметно подошла, обняла подругу и сообщила ей что-то на ушко. Алю это сообщение поразило как громом. Она потемнела лицом и воскликнула:

– Так дорого! – Все обернулись к ним, и Галя пришла в замешательство. Она взяла свою подругу за плечо, но та отшатнулась и стала быстро-быстро объяснять: – Я не могу… у меня нет столько… я не взяла, я не знала… так много. Уйду сейчас, уйду, – с отчаянием в голосе зачастила она.

– Сколько тебе не хватает? – медленно, в упор, с металлом в голосе, уже не нашептывая, спросила Галя. Дело ее жизни рушилось. Она встала напротив, перегородив Але проход.

– Да вот у меня… Но нет, – оборвала Аля. – Я не могу себе позволить. Этак у меня ничего не останется.

– Я добавлю.

– Но я не могу принять.

Галя подбежала к продавщице свечек, что-то торопливо объяснила ей, наваливаясь грудью на стойку, указывая глазами на подавленную, сомневающуюся Алю. Та выслушала и нарочито громко сказала: «Ну что ж, Бог это запомнит, не я. Потом принесет».

Все собравшиеся в церкви наконец-то сняли пальто, оставшись в скромных нарядах. Их приняли на руки стоявшие за спинами торжественные, сияющие крестные. Собрались в круг, в центре – батюшка.

– Это он? – тихо спросила Аля и стала рассматривать его. Раньше она представляла его себе большим, крупным, даже полным. Этот же был невысок, коренаст и тих в голосе. Он подходил к каждому, и рядом стоящему не слышно было, что он говорил. А когда он подошел к Але, назначил ей имя:

– Анной, подходит? Будешь, да? Согласна. Ну-ну. – Когда он отвернулся, она тут же забыла его лицо и стала разглядывать тех, кто вместе с ней стоял сегодня в кругу.

Девушка. Сзади нее – толстый мужчина, которому было очень жарко, молодой с круглыми холеными щеками. Он нисколько не смущался, даже что-то советовал девушке в спину и тяжело отдувался. Когда к ней подошел поп, она подняла брови. Была еще женщина с дочерью. На дочь все смотрели. Она была одета в синее, наверное, свое полудетское платье, которое ей очень шло. А мать ее Але не понравилась. Ей показалось, она все портит своим видом и поведением, словно издевается над собой и над всеми. Она насмешливо кривила губы, «мол, что за комедия», и как-то шутя отвечала священнику. И после священника она не останавливаясь что-то болтала дочери. «Зачем пришла?» – удивлялся каждый.

Потом женщин отвели за перегородку. Все разделись и, дрожа не от холода, а от волнения, стали поджидать попа. Все переглядывались между собой, а женщина спрашивала у дочери: «И что, это тоже снимать?» Поп в это время крестил младенца.

Когда он пришел, Аля ступила в третий таз, он налил ей на голову воды так, что потекло по волосам на спину. Некрасиво перекрестил. Аля уступила очередь другой. И когда она подняла повыше голову, чтобы все стекло, то увидела в верхнее окно, что на улице совсем побелело.

Аля одевалась. Ей стало свежо, сама того не замечая, она заулыбалась и в щели перегородки стала отыскивать Галю. Она уже уходила, а дочь все вытирала спину своей маме, и та опять насмешничала, и дочь стояла красная. «Не понимаю», – вслух подумала Аля, глядя на них.

Галя накинула ей пальто, и они быстро побежали через двор в другую церковь, где шла служба. Их всех впустили в боковую дверь, так как в церкви было полно народу и нельзя было пробиться с общего крыльца. Крещеные встали в первом ряду, как особенные.

Эта церковь была намного просторнее, красивее, выше. В ней блестело больше золота и присутствовали несколько священнослужителей. Начали причащаться. Аля вставала на носки и наблюдала, что ей предстоит… Она не могла сосредоточиться и все оглядывалась вокруг. Восторженные лица действовали на нее, ей самой искренне хотелось иметь такое же лицо. Улыбка сама сложилась у нее на губах, и она уже не отрывала взгляда от рук священника, который поил с ложки причащавшихся и подносил крест. Она подняла голову, чтобы рассмотреть его лицо (он стоял на возвышении), но успела заметить только черные круглые глазки, и тут же подошла ее очередь. Она быстро шагнула к нему, словно кто-то толкнул ее в спину. И нагнулась, повторив в точности движения всех, кто был впереди нее. Но священник медлил и как будто специально заставил ее разогнуться. Он твердо поглядел ей в глаза и вдруг зашипел: «Губы сотри…» – сам же тыльной стороной руки смазал ей помаду и тут же поднес и толкнул ложкой в губы, и она проглотила вино.

Это было так неожиданно, грубо. Глаза у Али заблестели. Она потеряла ориентировку, и ее отодвинули к стене. И уже оттуда ей вдруг попалось на глаза лицо той самой насмешливой женщины с дочерью, которая так раздражала ее недавно. И сейчас Аля похвалила ее: «Все правильно». И тотчас «сделала» себе такое же выражение.

Пробравшаяся к ней Галя не сразу узнала ее, так резко она изменилась.

Галя после службы вышла очень довольная, она еще раз выполнила свой радостный долг, став чьей-то крестной. Она записала себе это в заслуги и похвалила себя.

На обратном пути от жары, не смея расстегнуться на морозе, Галя все запахивала на себе платок, пальто и все ждала, когда Аля позовет ее на торжественный обед.

По дороге домой Галя, уже как своему человеку, рассказывала Але совсем неизвестные моменты из ее жизни как верующего человека. Она рассказывала, что часто ездит в монастырь, а позавчера ночевала у одной известной старицы-матушки и что всю ночь ей под иконами являлись лики святых, «оттого что спала она в Божьем месте». Но Аля ей не верила. Она чувствовала, что вот, висит крест, но не чувствовала никаких перемен.

Когда они приехали, мать приоткрыла маленькую щель из своей комнаты, разглядывая, кто пришел, не здороваясь и думая, что она никому не заметна и что делает она это тайно. Эти хитрости Алю тотчас неприятно поразили, и сработала ее обычная реакция – она резко отвернулась.

Галя засуетилась, спрашивая тапочки, еще не сняв пальто. Она волновалась. Аля спохватилась, что одним из условий обеда было позвать мать к столу. Тогда она повернулась и, пересиливая себя, громко сказала, вглядываясь в щель:

– Мама! Это Галя. Переоденься и выходи к нам, будем обедать.

– Очень приятно, – откликнулась мать, закивала, сжимая рубашку на горле. – Это та самая Галя?.. – Хотя она в первый раз слышала о Гале.

– Ах, какая приятная женщина! – завосторгалась Галя и, понизив голос, сказала: – Тебе надо с ней помириться.

Они втроем дружно сдвинули к окну стол в светлой большой Алиной комнате. Постелили даже скатерть. Мать не понимала, по какому случаю собрались, но с готовностью подыгрывала и не спрашивала, боясь раздражать дочь.

Она по приказанию дочери переоделась в яркое, шелковое летнее платье. Оно трогало своим несоответствием с холодной погодой. Мать надушилась старыми духами, накрасила губы и гладко расчесала волосы, разделив голову пробором на две половины. (Прическу эту она завела себе с шестнадцати лет.)

Галя обманывалась – она радовалась, что все так мирно, тихо, оттого, что она присутствует здесь. Совсем недавно она хотела защищать мать подруги, но, сравнив их, когда они стояли рядом, растерялась. «С такими людьми нельзя веселиться», – вдруг почему-то подумала Галя.

Выпили… Мамино лицо пошло красными пятнами, стало агрессивным. Она вдруг заметила, что ей никто не предлагает ничего вкусного.

– А что ж, и мне можно было бы положить, – она указывала на свою тарелку… Потом заметила, что Галя играет ее старой рюмкой, и, не в силах уже сдержаться, но крайне ласковым и притворным голосом заговорила:

– Вы не болтайте рюмкой-то… Она стоять должна, что тут такого?..

За столом завязался разговор, который привел к тому, что Аля осталась у себя в комнате, а крестная, как и хотела, увела мать для примирительной и ознакомительной беседы, составив в своей голове ряд тем, на которые они поговорят.

Оставшись одна, Аля закрылась и стала переодеваться в домашнее. Сняв кофту, она увидела и вспомнила про крест, купленный ею в церкви, и поглядела в зеркало, как он смотрится на ней. Ей было жалко снимать, но и носить его она не могла.

На руке она рассмотрела, как грубо сделан крест, и он показался ей чересчур толстым, но все равно она не могла его оставить где-нибудь в ящике стола. Она положила его в сумку, в отсек, куда прятала важные бумаги, чтобы никто не заметил на работе. И чтобы также оправдаться перед Богом (непонятным, с сегодняшнего дня появившимся в ее жизни), она произнесла про себя: «Я ношу сумку с собой везде, на работу, а больше никуда и не хожу, так что он всегда будет со мной».

Она нагрела чайник и стала ожидать всех к чаю. Никто не возвращался, и Аля легла на диван у окна. Она не выспалась и быстро задремала. И тут же ей приснился, верно, под влиянием церкви, бородатый мужик в овчинной коричневой и ободранной шубе, с очень грозным лицом. Лет ему было сорок. Он стоял у кирпичной стены и глядел в упор. И вдруг, ничего не говоря, он взлетел метра на два от земли и повис в воздухе. Аля ахнула. Мужик висел, раздвинув руки и распластав подол шубы, как на воде. Он висел лицом, ладонями, животом вниз и опять же в упор смотрел и хмурился. Всю его фигуру колыхал ветер, шевелил бороду и челку на лбу.

В это время беседа двух женщин приближалась к самой кульминации. Старуха посадила Галю напротив – на маленький полированный табурет. «Ну, если она со мной так хочет поговорить…» – думала она, тут же проникнув в замысел Гали. Сама она села в свою провалившуюся кровать на одеяло. Мать упиралась двумя крепкими и полными руками в края кровати, не шевелилась, а только гневно подергивала плечами.

– Ну вот, оглядитесь, как я тут живу, – начала она несколько плаксивым голосом. – Вы чувствуете, как дует от балкона, самая холодная комната! – сказала она, изобразив крайнее чувство неприкаянности на лице.

Галя огляделась. Комната была узкая и темная оттого, что громоздкая старая мебель была расставлена в ней неправильно и только загромождала ее.

На полу была постелена ярко-зеленая с красными полосками ковровая дорожка. Стояли тумбочка со старым телевизором, большой многостворчатый шкаф, старая радиола, вторая кровать – мужа; фотографический портрет мужа был прислонен к стене у кровати. На столике лежали газеты и тетрадки.

– Хожу на кухню греться, там можно и чай попить; но когда нет Али. Она раздражается и кричит на меня, на старую мать! А сколько я для нее сделала. И ведь все, что есть у нее, это я дала! Только вы ей ничего не говорите.

– Я не скажу, – сказала Галя, более того, она тут же проговорилась: – Мы сегодня с ней ходили в церковь, креститься, и я думаю, ваши отношения поменяются. И вы тоже должны быть сдержаннее… – Сказав это, Галя испугалась, но тут же, посмотрев на мать, поняла, что нельзя не сказать. Что она – хочет добра. И что Галя тоже хочет добра. Так что все правильно.

– Покрестилась? – вдруг нахмурившись, спросила мать. – Зачем? А вдруг кто узнает!

Галя твердо:

– Ну и что.

Да ну вас! – махнула старуха с этаким пренебрежением. – Это, конечно, вы придумали? – Она тут же разгадала в Гале верующую, но даже не задумалась о том, что обижает ее. – Господи, и чем же они занимаются?!

Галя сделала крайне оскорбленное лицо и хотела что-то сказать, но старуха перебила ее громким голосом:

– Вот послушайте меня…

– Нет, – возразила Галя, – вы должны сначала понять…

– Вот вы послушайте меня, – перебивая, начала мать, – с Алей я уже все поняла. Вы ей не нужны. – Здесь Галя замерла. – Ей никто не нужен уже. Вот у нее никого нет и ей не надо. Она такая же, как ее отец, тяжелый характер, несостоявшаяся, должности никакой не занимает. Послушайтесь меня, бросьте!.. Все от нее шарахаются, даже сын ушел!

– А что же с ней будет, если я ее брошу, кому она тогда будет нужна! – Галя задрожала, принимая на себя такую миссию.

– Да заболеет и умрет, – просто сказала мать.

Галя всего-навсего думала, что без нее Але будет очень плохо и одиноко. Она вздрогнула:

– Да что же вы такое говорите?

– А вот увидите, все будет так. Она слабая.

– Да как же я, зная это, могу ее оставить? Как я буду жить потом после этого… если все случится… как вы говорите? – стараясь укорить и призвать к состраданию, спросила Галя.

– А что, вы лучше о себе думайте, вот как сын ее! Да зачем вам это надо, уж берегите себя. У вас не лучше… И вы так же забудете свою вину. Все забывается. Вы понимаете. Человек как бы со временем черствеет, что ли. Он становится жестокий. – Она произнесла все это мягко и с сожалением. – Так что живите, как вам удобнее. Это и будет лучший поступок. Это я вам говорю, потому что хочу вам добра.

– Да нет! Как же я смогу потом почерстветь?.. После всего.

– Вот мне муж часто снится… Уже несколько раз приходил ко мне, – очень спокойно сказала мать, подняв блестящие глазки к потолку.

–Ну?

– Ничего не говорит. Приходит, и все.

– Куда приходит?

– Ну вот ко мне в комнату. Я сплю, смотрю, дверь открывается, и он входит и молчит. И хотела бы с ним поговорить, но так разволнуюсь, что просыпаюсь и ничего не успеваю.

– Ну и как он выглядит? – спросила Галя.

– Хорошо выглядит. Побрит, молодой, в хорошем костюме. Они помолчали. Мать сказала, перейдя на плаксивый панический тон:

– Вот кому сказать! Как дочь относится ко мне, хуже, чем к собаке; когда она здесь, я выйти никуда не могу!.. Она даже этому Анрику подносит чай, а матери жалеет. А Анри натуральный идиот, самый настоящий идиот! Не успеет в дом зайти, дверь закрыть, сразу же ему чай подавай, а от меня она всю еду прячет. Пред вами ей неудобно вид показывать, а так мы питаемся отдельно. Я даже и не знала, что она вдруг меня позовет. – Мать пожала плечами и заулыбалась.

ЧАСТЬ 3

Возвращение к первой подруге, Елене.

Сцена за занавеской

Женщины поднимались в лифте. Аля была одета совсем небрежно, а в ее раскрывшейся сумочке Лена увидела ломтик ссохшегося лимона между страницами книги. Аля любила пить чай обязательно с лимоном, и, когда он у нее был, она возила его с собой, даже по половинкам. Лена покачала головой, оглядела ее и спросила:

– Что же ты никак не приоденешься? Все хуже и хуже. – Она пошевелила пальцами в карманах своего пальто.

Аля вздохнула, придумывая ответ:

– Нет средств, – сказала она и посмотрела в потолок, потому что знала, что иногда ее взгляд почему-то вызывает сочувствие.

– Понятно. – Лена взяла ее за руку выше локтя и вывела из лифта.

Лена включила свет в маленьком коридорчике. Сразу со всех сторон прямо в лицо полетели мухи. Это были редкостные зимние мухи, расплодившиеся в квартире от тепла и духоты. Лена сняла с себя короткую шинель и увидела, что Аля не раздевается и думает о чем-то нехорошем.

– Что стоишь? – Лена толкнула ее. Аля сняла перчатки, погляделась в овальное зеркало, повешенное очень высоко, не для ее роста, сняла пальто, не вешая.

– Идем, – сказала Лена, взяв его у Али из рук, и, вся подавшись вперед, пошла в темную комнату. Аля старалась идти не за ней, а по стенке, вернее в темноте. Достигнув штор, плотных на ощупь, края покрывали пол, Лена отогнула их, уложила, утрамбовала на подоконнике пальто и позвала за занавеску Алю. Они присели, уперевшись носками в пол.

– Я скажу, оставь меня. Оставь, пожалуйста. Замолчи, не подходи ко мне, можешь со мной не разговаривать… – шепотом сказала Аля, схватившись за шею.

– Что такое? – переспросила Лена.

– Это я скажу… матери, а потом сделаю паузу и продолжу, глядя ей прямо в глаза, хотя это так бессмысленно, потому что она… такая примитивная, состоит из одних хитростей, но жизнь-то она мне попортила. Я скажу, не мучь меня… – Аля повернула к ней свое худое личико и опять задумалась, не кончив фразы.

Через некоторое время она опять прошептала:

– А ты слышишь, что-то пищит? Слышишь?

Лена приглядывалась.

– Это часы, – сказала она. – На столе. Они перестали ходить, но начали вот так… – Лена опять с трудом подбирала слова, при этом не делая жестов, не меняя напряженного выражения лица и неудобной позы. – Их надо встряхнуть, – заключила она, но для этого надо было выходить из-за занавески; осторожность и волнение охватили Лену, и она осталась тихо стоять рядом с подругой. Но теперь ее стал мучить писк, о котором напомнила Аля.

Вдруг в прихожей что-то грохнуло, сквозь дырки занавесей они увидели желтый свет, и обе женщины схватились друг за друга, как бы боясь, чтобы одна из них не выбежала наружу. И вскоре стало– отчетливо слышно, что там кто-то не один. Ударились об пол упавшие сапоги, и разговорчивая Аля подивилась, что все это проделывалось без единого звука, молча, как-то тайно.

А потом она услышала вздохи, глубокие и тяжелые. Свет эти люди не зажигали и вошли в комнату совсем близко к занавескам.

Але с каждой секундой становилось все тяжелей и тяжелей стоять и сохранять тихое дыхание, и теперь уже не приходило в голову, что можно опять присесть на подоконник. Она услышала, как кто-то по-мужски ударяет пятками по полу. «Ведь женщина не может ходить и бить ногами в пол с такой силой», – пронеслось в ее голове. Она со стыдом заглянула в дырку в занавеси и сразу увидела поблескивание предметов на круглом столе; переведя глаза, Аля заметила женщину на стуле у стены с открытым свежим лицом, насколько можно было судить в сумерках комнаты. Она приглаживала, видимо, с мороза застывшей плоской ладонью и без того гладкие, зачесанные назад и собранные в пук густые красивые волосы. Теперь она выпрямилась на стуле, положила руки на плотно сжатые колени и ясным взглядом стала наблюдать за тем, вторым.

Второй и был Ленин жених, и он никак не мог усесться, похаживал, демонстрируя малый рост, казавшиеся на нем «полуигрушечными» брюки, где все как на настоящих, только очень широкие; а рубашка, наоборот, облепляя его грудь, сковывала его круглые плечи и тонкие руки; пятки его как-то особенно стучали об пол…

Вот он шумно вздохнул, мучаясь фальшивой тишиной и одиночеством, привалился к покачнувшемуся буфету. Там что-то задрожало.

Мать Лены негромко засмеялась, наклоняя гладко убранную красивую голову, прищурила глаза. Аля машинально отшатнулась от шторы – вдруг прищур относился к ней?

По легкости шагов Аля поняла, что поднялась женщина. Прошла в следующую комнату с распахнутыми дверями. Она зашумела чем-то и подошла к высокому старому фортепьяно, стоящему в глубине комнаты. Она открыла его крышку.

Свет в эту комнату проникал только узкой полоской – она доходила до самых ножек стула, на который села мать. Время пришло, у нее отогрелись руки, и она стала небрежно наигрывать что-то такое грустное, щемящее. Все это доносилось из темноты, и видны были силуэты вещей и покачивающаяся в такт прекрасная голова женщины.

«Боже. Как же?» – очень членораздельно произнесла Аля из самого своего детского сердца и примолкла, так как Ленин жених отошел от .шкафа, встав на ту самую перекладину, что разделяет комнаты. И было видно по всему его нерешительному виду, на его молодую душу действовали эти, и правда, красивые звуки. Он вытянул маленькие ладони из карманов серых брюк и заслушался.

Она продолжала играть, но уже совсем небрежно и стала оглядываться на него бессмысленными глазами.

Жених отошел к ней в комнату, попадая ногами в скрипучие места в полу. Она бросила играть, убрала руки с инструмента как-то слишком рано.

Аля тут же села на подоконник на мягкие пальто и поглядела на Лену. Та не поворачивалась. Аля взяла ее за локоть и пожала его несколько раз, мол, «не смотри». Лена медленно пошевелилась, повернула лицо. Из глаз у нее катились две черные слезы, оставляя за собой борозды.

ЧАСТЬ 4

Как Але не повезло – она познакомилась со стариком, умеющим гадать

Аля шла по улице, зашла в магазин. Она бесцельно стала рассматривать образцы материалов на витрине, только чтобы занять себя. Незаметно шептала: «Вот этот ничего. Да-а, но дорогой…»

Потом глаза ее устали от пестроты, она перевела взгляд на продавщицу и стала незаметно рассматривать ее. Продавщица заметила это и удивленно подняла брови, встав вполоборота, по-королевски.

Аля отвернулась к зеркалу, неудобно прикрепленному прямо к стене. Ей не понравилось в своем отражении все: тени под глазами и под носом (искусственный свет «убивал» ее лицо и бледнил его), ее пыльное узкоплечее пальто, бесформенная сумка.

Она вышла на улицу, сначала пошла в одну сторону и поняла, что ей не надо туда идти. Она вернулась к входу и остановилась, не зная точно, куда же теперь. Она отступила к стене, освобождая путь прохожим. Она расстегнула пальто, часто задышала, беспричинно улыбаясь просто оттого, что появился румянец и стало свежо. Она заметила, как неразборчива в своем движении «туда-сюда» толпа, и зрачки ее стали мелко двигаться во все стороны, не останавливаясь ни на чем.

Тут она заметила, что через улицу неторопливо идет старик в клетчатом пиджаке. Она увидела его именно из-за этого пиджака рыже-бежевого цвета, из-за его крупной броской клетки. Волосы у него были белые, а на макушке за их прозрачностью была видна коричневая блестящая кожа головы. Контраст составляли малиновые вислые губы. Он шел равнодушно до тех пор, пока не увидел ее. Он как бы «притормозил» свои шаги и вгляделся в ее бледное слабое лицо.

Аля тут же отвернулась и побежала в ту же самую сторону, в которую она раздумала идти минуту назад.

Боковым зрением она увидела, как метнулось за ней песочно-клетчатое пятно.

– Старик же он!.. – подумала она, убыстряя бег.

Она так пробежала метров пять; увлеченная скоростью, постепенно забыла, почему так спешит, забыла о старике.

Она вспомнила, что идет не в ту сторону, и повернула назад. И тут она столкнулась с ним. Он уже в упор стал разглядывать ее и что-то стал спрашивать у нее, поднимая свои холодные рыбьи глаза.

– Что? Что?.. – спросила она у него. Он раздельно произнес:

– У вас есть время?

– Время? – делая ударение на этот вопрос, переспросила Аля.

– Ну да, – спокойно ответил он, идя с ней рядом шаг в шаг. Она подчинилась этому взятому им ритму движения и, наклоняя голову, простодушно спросила:

– Время… А что вам надо?

– Да мне действительно сейчас нечего было делать, – говорила Аля, поднимаясь по узкой лестнице вслед за стариком. – Я просто никак не могла решить, в какую же сторону мне пойти.

Старик ничего не говорил, выслушивая ее. Он вел себя как очень умный старик. И сейчас, пока она не видела его лица, оно у него как-то неприятно сосредоточилось.

Он стал открывать дверь, загораживая собой замок. Аля рассеянно глядела по сторонам и говорила:

– Смотрите, красивый у вас балкон с лестницы!..

Старик пропустил ее вперед в свою квартирку и медленно сказал:

– Вот первая моя просьба ко всем – надевайте безразмерные тапочки.

Аля послушно закивала, пригибаясь к полу, стала стаскивать сапоги.

В комнате было душно, шторы на окнах по обеим сторонам были прибиты к стенам и не пропускали прямого света.

– Не любите яркого света? – учтиво и с пониманием спросила Аля.

– Нет, не люблю. – С величественной осанкой старик вошел в свой полумрак. Он что-то резко раскидал на своем столе и зажег настольную лампу на покачивающейся ножке.

Аля присела боком за стол и облокотилась на него локтем. Она стала рассматривать красивую старинную мебель у стен.

– Я ценю эту квартиру за тишину, – бесстрастно сказал старик, ушел, вернулся, сел на стул напротив.

За окном закаркали вороны, из рам подуло холодом.

– Ну, – равнодушно спросил он, хлопая по столу белой сухой ладонью, – что будете пить? Хотите коньяк?

– Нет, – волнуясь, в сравнении со стариком, ответила Аля, – мне… что-нибудь сладкого… – Она, как бы извиняясь, улыбнулась и положила обе руки на колени, как школьница.

– Сладенького? – оживился старик на секунду, встал и зазвенел бутылками в низком шкафчике.

– Ха! – сказала Аля, когда он налил ей, – вы что, выпивоха, да?

– Я? Никогда этого в жизни не было со мной. Я только угощаю.

Они подняли стопки.

– За что? – спросил старик.

– Ваше здоровье, – ответила Аля. Они вылили. Аля поморщилась, стала вертеть головой, и взгляд ее упал на картину над столом.

– Это что, вы? – растерянно спросила она, увидев на портрете огромного размера изображение старика.

– Да, – сказал он, – портрет мне льстит.

– Да… – протяжно и не очень вежливо согласилась Аля, так как на нем губы не были столь малиновы и бесформенны, как в жизни. Старик там был изображен в костюме, при галстуке, сложив ручки на коленях.

– Не надо было вас в галстуке, наверно, рисовать… – заметила она.

– Да, вы правы, – покладисто согласился тот. – Этот портрет рисовали семь лет.

Аля сочувственно кивнула. Они еще выпили.

– Я знаю этого художника, – сказала Аля. – Он что, ваш друг?

– Ну да, – раскачиваясь на стуле, кратко ответил старик. – Очень давнишний.

– Я знаю, у него случилась какая-то трагедия.

– Да, у него пропала жена.

– Как пропала? – Глаза у Али расширились.

– По всему, – горячо заговорил старик, – это очень продуманное исчезновение. Она пропала ближе к сумеркам. Она подгадала специально день его рождения. Она заранее продумала каждую деталь. Что вы думаете!.. А, кстати, в книжке есть ее портрет. – Он подошел к шкафу, достал красивое издание, полистал и протянул, раскрыв посередине.

Это был портрет женщины с круглым лицом, черными волосами и черным нервным взглядом.

– Обычная совсем, – сказала Аля, захлопнув книжку.

– В последнее время, я вам доложу, я с ней разговаривал. Вот я будто говорю, а она и не слышит меня…

– И он что, теперь живет один, ждет ее? – спросила Аля.

– Да что вы. Конечно, не один. Он взрослый человек…

– Ну почему, вот вы же живете один, – сказала Аля. Старик расхохотался.

– Я? Один? – И он продолжал хохотать, ничего не уточняя. Аля ссутулилась.

– Я не живу с женой вот уже лет восемнадцать, – сказал он, – но у меня сильное чувство ответственности, понимаете? Я продолжаю о ней просто заботиться.

– А дети у вас есть? – как будто вдруг вспомнив, спросила Аля.

– Да! – восторженно заговорил старик. – Она такая у меня умница. Заведует отделом. Я скажу вам, мне повезло с дочерью!

– Ну, давайте выпьем за вашу дочь, – мрачно сказала Аля. Выпив, она заметила: – Странно мы познакомились…

– Ничего странного. Вы просто отличаетесь от толпы.

– Ничего подобного, – сказала Аля, но больше возражать не стала как бы от усталости. Она наклонила голову и постепенно начала краснеть. Она почувствовала это, еще сильнее застеснялась: схватилась обеими руками за щеки и быстро-быстро проговорила, как маленькая: – Ах, меня от вашего вина… боже, покраснела!..

Старик еще выпил, не приглашая Алю, и сказал:

– Вот, знаете, вас не назовешь красивою, но есть в вас что-то такое.

– Ой-ой, не говорите, я совсем закраснеюсь, – сияя глазами, воскликнула Аля.

Старик потер руки и стал наклоняться вперед, чуть не падая со стула.

– А вот если вы так быстро краснеете, значит, у вас с сосудами не в порядке, да?

– Как это не в порядке? Я ничего об этом не знаю… – рассеянно сказала Аля.

– А вот дайте вашу руку. – Старик еще сильней съехал со стула, подвинув почти вплотную свое белое морщинистое лицо, пахнущее тонким одеколоном.

Аля отстранилась и взамен протянула ему свою ладонь. Он схватил ее, крепко сжал, всматриваясь в ладонь, как в лицо, тонущее в полумраке комнаты.

– Плохо видно, – заскрипел он стулом.

– Ну? Что там? – не вытерпела Аля.

– Слушайте, – сказал старик страдальчески, – вам действительно себя надо беречь…

– Беречь? – нервно вскрикнула Аля и испуганно отдернула руку. – Зачем?

– Ну, у вас действительно что-то с сосудами… – туманно пояснил он, видя, какое действие производит он своими словами. Он опять потянулся за ее рукой, взял и заговорил как по написанному: – Ну вот, у вас на руке написано, что нервы ваши на пределе. А этот ваш предел может дойти до бесконечности, то есть до трагического. Вас нужно беречь. Вы хорошо спите?

– Да, – покорно ответила Аля.

– Засыпаете быстро?

– Да…

– Вот это-то вам и надо беречь в своей жизни; спокойствие, спокойствие, спокойствие… Вот вы мне ничего не говорите, а ведь на вашей руке написано, что у вас какое-то страшное потрясение.

– Нет никакого потрясения, – сказала Аля, но по ее лицу было понятно, что она обманывает.

– Зря вы не говорите, – сказал старик.

– Ну, а что там еще написано? Сколько продлится моя жизнь? – задала дежурный вопрос Аля.

– Это я вам не буду говорить, – уже совсем напугал ее гадатель.

Аля побледнела, а он и не заметил этого, как будто это был принцип его гаданий – чего-то недоговаривать. Он все вертел ее худую руку, добавляя:

– Ну, вот у вас самая средняя линия жизни. Все среднее… – как бы про себя бубнил он, не находя ничего интересного, – но и это неплохо. – Он поднял на нее глаза.

Она отобрала у него руку. Он спохватился и заговорил, откидываясь на стуле:

– Вот я вам должен говорить комплимент, а я вам сказал правду.

– И что, – с надеждой спросила Аля, – все это сходится? Я что, мало буду жить, и вот вы промолчали об этом?

Старик не понимал таких «детских» вопросов, он рассуждал как-то не по-человечески, не жалостливо, а по-научному. Он думал, что он вправе ответить так:

– Более того, это все всегда сходится, это так и есть! – И он налил в рюмки вина. – Ваш тост!

Аля очень хотела ему сказать: «Дурак». Вид у нее был совершенно беззащитный. Она подняла рюмку прямо к лицу старика и сказала;

– За то, чтобы все, что вы тут мне сказали, оказалось ерундой!

– Ага, – отреагировал старик.

Аля стала подниматься, старик тоже поднялся и суетливо заговорил:

– Щечку, щечку вашу, – и стал тянуться к ней лицом, чтобы поцеловать. – Щечку, щечку. – Аля вдруг схватилась рукой за его лицо, чтобы остановить.

– Вы что, пристаете? Да? – спросила она с отвращением, оглядывая линию морщин у его рта.

Она молча одевалась. Старик тоже стал одеваться: он снял с плечиков вешалки белый коротенький плащ, шурша, влез в него.

Аля и старик вышли на улицу, и она побежала от него, даже не прощаясь. Но, кажется, старик был этим доволен. Руки опустил в карманы.

Некрасивым бегом отдалившись метров на двадцать, Аля прижала руку к груди, так страшно болело.

В этот вечер Аля не выдержала и сама позвонила сыну.

Он долго не подходил к телефону. Сначала подняла трубку его девушка. Аля бросила трубку. Походила. Еще раз набрала номер. Подошел ее родной сын. Она сразу узнала его.

– Это твоя мама, – сказала она, улыбаясь. – Я так соскучилась по тебе, правда.

Она замерла, ожидая, что он ответит. Он закричал:

– Ну-у-у! Мама! Я тоже!

– Наверно, плохо там тебе без меня. Никто о тебе не заботится…

– Мама! Приходи к нам в гости.

– Нет… Я не могу, это же ее квартира?

– Ну хочешь, ее там не будет, просто придешь, посмотришь, как мы живем.

Аля молчит, колеблется. Ей очень хочется увидеть сына. Сын это понимает и начинает уговаривать:

– Ну правда, давай, посмотришь… Во сколько?

– Давай в пять часов. Я поеду после работы…

После работы она в метро бежит с большой сумкой. Она очень торопится и боится опоздать. У нее приветливое, радостное лицо. Она не обращает внимания на тех, кто толкает ее, не уступает дорогу.

Она прибегает ровно в пять и стоит под электронными часами. Она беспокойно и радостно смотрит по сторонам, готовясь тут же увидеть сына. Она перекладывает из руки в руку тяжелую сумку, потом догадывается поставить ее на пол.

Сердце у нее тарахтит. Она вглядывается в народ, который ползет в метро лавиной, из дверей на нее дует ветер. Она пожимает худыми плечами. Она уже в полной растерянности.

Так проходит полчаса. Часы показывают 5:30. Тут она видит сына. Он делает радостное лицо, но она не улыбается ему в ответ.

– Я… – говорит она, перебивая его, – я так! Готовилась к сегодняшнему дню! Я собрала тебе… вам, еды. Я бежала. Я носилась с этой сумкой, а ты, значит, позвал просто так, то есть ты не ждал. – Она отдает ему в руки сумку. Она просто готова заплакать. Сын не знает, как отвечать. Она отворачивается и уходит.

Он как бы заново видит ее после долгой паузы, какая она у него – в старом уже, коротком черном пальто, в вечных сапогах на толстом каблуке, ее худые локти, белое лицо и острый подбородок в профиль…

Дома под лампой он начинает разбирать сумку, что она передала ему. Все у нее аккуратно завернуто, видно, она подумала, что, как и куда положить. Всего передала немного: несколько яблок, несколько пирожных…

ЧАСТЬ 5

Смерть Миши и самые светлые моменты в жизни Али, связанные с ним

Был один вечерний звонок. Аля подбежала, взяла трубку и сразу же начала плакать, и мать тут же вышла и стала смотреть на нее. В первое мгновение Аля не могла сообразить вообще ничего, а потом она повернулась спиной и стала сухо переспрашивать: «Как туда проехать? Как-как?» – и она стала быстро записывать на бумажке. А когда она, вздыхая, повесила трубку, мать, преграждая ей путь, паническим голосом закричала: «Кто умер!» Аля вздрогнула от такой проницательности матери, тут же прониклась к ней еще смутной неприязнью. Но, стараясь держать в такой горестный момент и вести себя примерно, кротко ответила: «Миша… ты, наверное, поняла, умер Миша».

– Ах, – жалобно вскрикнула старушка и схватилась за шею, и, глядя на нее, у Али опять полились слезы, но матери хотелось подробностей.

– Когда? – Мать безжалостно повела себя; она не желала оставлять ее одну, не узнав подробностей.

«Как она может идти за мной?» – мелькнуло у Али, и ей даже показалось, что мать чуть ли не ломает дверь, которую она прикрыла за собой.

– Эгоистка, – сказала мать, проникая за ней в комнату, – я ведь тоже хочу знать.

– А зачем тебе знать? – спросила Аля. Мать отшатнулась от нее, как настоящая актриса на сцене, и Аля узнала этот ее прием.

Они постояли молча, и, конечно, мать, как бы забывая обиды, начала первой:

– Это кто тебе позвонил, это его брат? Да? – И она, увидев, что Аля кивает, произнесла запальчиво: – Ах, какой хороший человек, какой хороший человек!.. Не забыл про нас.

– Да… – сказала Аля и покраснела.

– Когда он умер? – Ее лицо, ее поза с «зажатым» рукой горлом, со сверкающими глазками, выпрямленные брови – все казалось Але игрой и поводом для участия в чем-то интересном.

– Он умер несколько дней назад, и завтра его хоронят.

Аля посмотрела на нее холодно. Села и стала набирать чей-то номер.

– А ты пойдешь? – спросила мать. Аля пожала плечами, вся сосредоточенная.

– И я тоже пойду, – загораясь, сжимая руки, сказала старушка и стала глядеть перед собой, и глаза ее увлажнились. Она отошла и приготовилась слушать, куда звонила дочь.

– Сынок, – вдруг очень жалобно выговорила Аля в трубку, глубоко и часто задышала – дыхание у нее перехватило. – Да! Это я! – она стала словно выжимать из себя. – Ты знаешь, твой папа умер… – И тут Аля стала махать-махать рукой в сторону матери и разрыдалась прямо в трубку. Не переставая плакать, она вскочила. Держа в одной руке телефон, вышла и закрылась в своей комнате.

Старуха ушла к себе, нисколько не обижаясь. Она, глубоко вздыхая, со скрипом легла в свою «панцирную» провалившуюся кровать. Туфли она сняла, сложив одна на другую, вытянула ноги и свесила с края кровати. Замерла. Потом включила настольную лампу без колпака, горела одна голая лампочка, как в учреждении, бросая резкие тени. Она надела очки, взяла большую конторскую, старую, еще сохранившуюся с прошлых лет, с желтыми листами в клетку, тетрадь. Пролистала ее с бережностью и удовольствием, ища конец записей. Судя по записям, это были стихи – написаны они были аккуратно в столбцы. Она нашла последнее стихотворение с крупно выведенным названием «Пришла весна», со вздохом перечитала его. Следующая страница была пустая. Сверху старушка вывела титульное слово «Мише». Она опять задумалась, вздохнула и поглядела на шкаф: что на нем лежит, прикрытое съехавшей бумагой? Начала писать: «Ушел из жизни человек…»

Старушка встала рано. Аля уже ушла на работу. Дверь ее комнаты была заперта, мать подергала ее, отошла, набрала по телефону «время» и стала торопливо собираться на похороны.

Ничего особенно черного у нее не было. Пальто даже зеленое с рыжим воротником, чулки одни – темно-рыжеватые, и только на голову она надела сплошно-черный короткий платок. Нет, у нее не было тяжести на душе, наоборот, лицо ее было свежо и благочестиво спокойно. Она хорошо выглядела в этот день.

Она шла с готовностью, бодрым шагом и не хотела опаздывать. Из-под куцего платка торчала голая толстая шея, уже красная от холода. В этот день был мороз, и под ногами поскрипывало.

Она сошла с трамвая у кладбища. Трамвай уехал. Она перешла рельсы. За красивой старинной оградой стояла церковь. Бежали, но не успели к трамваю две старухи, маленькие, немного ниже матери, веселые, как две блаженные.

– Бабки! – не удержавшись, крикнула мать. Те с живым интересом и послушно подошли к ней. Вблизи было видно, они что-то жевали. Не дожидаясь вопроса, они сказали, что «мы здесь каждый день!..» – заболтали приветливо и даже не заглядывая в глаза, а так, сами по себе, опустив между колен в длинных юбках мешочки.

Мать прибежала на похороны Миши радостная. Сначала она увидела толпу людей, стала искать глазами знакомых и вдруг увидела мать Миши. Та, скованная, почему-то расстегнутая и без шапки, ходила одна между провожающими. Она развернулась и широкими шагами, твердо ступая на каждую ногу, пошла прямо на Алину мать. Та бросилась к ней, и Мишина мать поглядела на нее отсутствующим взглядом и спросила:

– Ну ты знаешь… Миша… – И потянула ее за рукав вниз. Потом она подняла лицо, поправила висячие волосы со щек и стала разглядывать старуху. – А ты молодец, – сказала она, – хорошо выглядишь.

Алина мать, оставшись одна и прижимая к себе нарядные зеленые ветки, стала оглядывать людей вокруг. Перед ней стояла женщина в хорошей длинной шубе и, будто бы совсем о постороннем, разговаривала с другой богато одетой женщиной. Потом она вдруг увидела девочку лет тринадцати и стала пристально приглядываться к ней: та очень мерзла, скучала и ходила между памятниками, прижимая руку ко рту и дыша в нее. Потом она облокотилась о дерево, прижала к нему ладонь, тряхнув головой, спрыгнула обратно на дорожку и подбежала к женщине в шубе.

Там, дальше, кладбище было совершенно пустое в такой мороз. Аля все еще не приходила, и мать ее так и оставалась стоять одна, как-то бедно и ярко одетая, не привлекая внимания. Все ждали выноса и разговаривали все тише и тише между собой, поворачивая голову к закрытым дверям сторожки, на крыльце которой сидела расстегнутая, лохматая Мишина мама, и ее кто-то, тепло одетый, полный и застегнутый на все пуговицы, нарочито важно начал уводить куда-то в сторону.

Вдруг дверь открылась, и оттуда быстро посыпались мужчины, отскакивая и уступая место чему-то надвигающемуся и плоскому.

– Ты понимаешь, – говорила мать Але уже дома, – ты зря опоздала, да уж, конечно, как он тебя помучил, и попался тебе такой в жизни – прямо неудача, но я поглядела на все: жена у него богатая, привезли его в таком хорошем богатом костюме, я даже ахнула, но его пронесли, а вот так бы я его не узнала. Какой же он маленький, лицо все обтянулось…

Аля махнула рукой, чтобы мать замолчала, но та только с жалостью проследила за ее жестом, ее так и распирало, и не могла она молчать; разжигаясь своими воспоминаниями, заговорила, глядя в занавески и себе в руки, а на самом деле перед ее глазами вставали картинки похоронного утра.

– Мои еловые ветки пригодились больше всего. Ими накрыли могилу, и так неожиданно хорошо получилось, что даже мать его спасибо еще раз сказала. Она мне говорит: «Молодец, что пришла». Я обхватила ее и говорю, что он мне зятем был! Но он, конечно, нагрешил, испортил многим жизнь, иначе бы был жив. Я, Аля, его даже поцеловать не могла, такой он худой, словно и не Миша это! Я только поглядела на него на прощание и не запомнила даже.

Аля встала и вышла, не дослушав. Мать ее есть уже не хотела, она спрятала миску в холодильник, выключила свет и села на кухне в темноте, подперев лицо руками.

Потом она пошла к себе и включила телевизор, легла в свою кроватку на высоких железных ножках, которые поблескивали в полутьме, и быстро задремала от усталости.

Аля услышала музыку из комнаты матери, решила переодеться. Открыла створку шкафа, погляделась в зеркало. Лицо ее состояло из одних теней. Она провела пальцем по тени правого глаза.

Она легла спать, заведя часы. Под впечатлением рассказа матери ей снилось «худое, обтянутое, не Мишино лицо» с открытыми глазами. Вот голова с затылка. Потом голова повернулась – у нее было Алино лицо. Оказавшись на месте Миши, она не моргала, не дергала головой, а только покорно поглядывала…

ЧАСТЬ 6

Это очень важный и правдивый эпизод из Алиной жизни.

Этому рассказу надо верить!

Алин голос, очень взволнованный, сочетаясь с изображением сцен, которые она рассказывает:

«Мы с ним познакомились на работе. Мне кто-то сказал, что пришел работать новый врач. Я сидела спиной к окну, писала истории болезней, и от этого сообщения даже отвлеклась и перестала записывать. Вдруг стукнула дверь, я вздрогнула и посмотрела. Я посмотрела на него, он полузашел, поставив одну ногу в наш кабинет, а другой оставаясь в коридоре. Я посмотрела на него и тут же увидела и себя со стороны: как я сижу, ровно выпрямившись, у меня была высокая пышная прическа, и волосы были связаны сзади во что-то такое… Я посмотрела на него, и мне сразу захотелось, чтобы он запомнил мой взгляд и меня, поэтому я посмотрела на него, наверно, черт знает как странно! Не надо мне было так, но ведь все по глупости, а потом я быстро наклонила голову и стала что-то писать, писать и не видеть строк, а видеть, как он стоял в дверях, и какое у него было лицо, и как он отреагировал. А он что-то спросил у врача и ушел.

А потом мы случайно встретились в городе и уже больше не расставались.

Я переехала к нему. В одной комнате жила его мать, в другой – его некрасивый, но добрый брат, а в третьей, средней – поселились мы.

Была зима. Страшный мороз. Он рано утром встал, пошел на работу. Я посмотрела, на батарее лежали толстые стельки из его уже давно старых ботинок. Я их еще вчера положила сушиться. Я испугалась, что он схватит воспаление легких, положила эти стельки в свою сумку, понесла их ему на работу.

Стою в коридоре и не знаю, как отдать. А он смеется, такой худой, глаза серые, блестят, в белой рубашке и в белом халате нараспашку, и тут я ему сую стельки и, как это у меня голос сел, свищу ему шепотом: „Стельки, твои стельки…" Он так рассмеялся.

Когда я жила с ним, я была очень худая. Я вот стою худая у окна, наблюдая за тем, как он собирается на работу. Я уже сама давно собрана, держу в руках пальто; вот он ходит по комнате, сонный, собирает свои носки по полу. Я тяжело вздыхаю и говорю: „Опаздываем", говорю занудным нехорошим тоном. Я подмечаю, что он ходит все время вокруг кровати и так и норовит упасть в нее и никуда не идти. Я ему – помеха. Меня это очень удивляет. Я прохожу перед самыми его глазами, чтобы помешать ему лечь.

Он морщится. Я говорю ему: „Я отношусь к тебе как к ребенку, ну, по-другому никак не получается. Почему ты такой…"

Я стараюсь себя чем-то отвлечь, открываю одну за другой книжки, которые свалены на трюмо. В одной из них я тогда и нашла свои неоконченные и неотправленные письма к Мише. Все эти отрывочки я писала на нескольких листах бумаги, и они были даже не разорваны между собой. Они лежали свернутые сразу под обложкой книги. Я стала читать их про себя, а потом решила, почему бы не прочесть их ему, ведь они написаны ему. Я стала читать, сама поражаясь их наивности. „Что же за человек мог писать их? Дурочка разве что…" Я спросила:

– Хочешь, я прочту тебе письма к тебе, когда я уезжала?

Он задумался, и по его лицу я поняла, что, конечно, сейчас не время. Я тут же их свернула и поспешила сказать:

– Хотя нет, не надо. Они такие дурацкие, прямо стыдно, пойду выкину.

И тут он испугался за них и оживился, вынул их из моей руки и сказал:

– Нет, нет, не надо, это мои письма.

Я стала их читать вслух, не переставая улыбаться и хихикать: „Здравствуй, мой Мишенька. Я никак не могу тебе дозвониться и совсем уже соскучилась. Сейчас я опять бегала на почту и звонила тебе, но там никто не подходит, тогда я поговорила с бабушкой, но это неинтересно. Да, я по тебе очень скучаю и тоскую, что ты там один или делаешь что-то не так, плохо ешь или грустишь и, не дай бог, заболел. А сегодня я не спала полночи, был страшный ветер, а мы живем в просторной хорошей комнате на самом берегу. И, представь себе, по крыше кто-то быстро-быстро пробегал, легко, как черт. А потом кто-то шуршал нашими пакетами на веранде под дверью. И мне показалось совершенно явственно, что далее сдвинул крышку с нашей кастрюли с вегетарианским супом, оставшимся с обеда, а потом опять поскакал по крыше, и будто бы их было уже несколько… Еще я услышала, как кто-то скромно, стараясь не шуметь, поднимается к нам по лестнице. И я вдруг поняла, что это ты приехал и ищешь меня, голоден – посмотрел, что в кастрюле. И боишься всех перебудить. Я встала, хотя мне было страшно, отодвинула занавески и долго высматривала тебя, но видела одни только белые поручни на веранде. А когда я легла, то стала очень подробно вспоминать тебя…"

Тут я закрыла свое лицо этим письмом и, хохоча, стараясь скрыть свое стеснение, спросила, уже точно зная, что все равно дальше этот отрывок читать не стану.

– Ну, читать дальше вслух?

– Ну, конечно! – Он сразу проснулся и улыбался ласково.

– Нет, нет, нет, этого я читать не буду. Я пропустила целый кусок и спросила:

– Могу только прочитать через абзац. Хочешь?

„А по крыше так кто-то скакал, что проснулись все. Я хочу отметить, что с нами поселилась одна девушка, студентка, и я так этому рада. Она такая смешная, ей двадцать три года – в данный момент она уехала в город на пароходе покупать фотопленку. Она очень чистая девушка. Ее дед прожил до девяноста шести лет, и к старости у него мерзла голова – он повязывал себе платочек и как-то ушел гулять и поверх него надел еще и кепку. Он умер, но я верю, что…"

– Дальше это письмо обрывается, – сказала я. – Есть другой отрывок.

„Четыре дня были ветры и дожди, теперь началась жара, и я плохо себя чувствую. Лежу в постели. У меня тянет и больно стучит сердце. Здесь мне тоскливо без тебя, я скучаю.

Рядом – гора, на ней пасется коза, очень похожая на нашу кошку. Она мечется туда-сюда и бегает очень тревожно, как человек. Еще есть собака, кошка, худая-худая, рыже-черная и маленькая, но есть наш сыр отказалась, и голос у нее хриплый. Вот сейчас внизу какая-то женщина кашляет совсем как моя мама.

Ветра здесь действительно сильные, дуют в разные стороны…»

– Точка поставлена неясно, письмо оборвано. – Я подняла голову».

Если бы Алю спросили, что бы она хотела повторить в своей жизни, то она тут же начала бы вспоминать один случай в саду. И Миша был молодой, с веселым добрым лицом, в просторных брюках и в широкой белой рубашке, которая болталась на его прямых плечах. А Аля была наряжена в белое батистовое платье по щиколотки. Ее светлые волосы мелко вились. Она шла чуть впереди.

Он шел за ней, покорно опустив голову и считая ее шаги.

Так они вышли в сад на узкую песчаную дорожку. Сияло солнце. На каждом дереве пели птицы.

Они быстрыми шагами достигли самой середины сада.

Это был настоящий цветущий сад. И на самой его середине Аля резко остановилась и достала из широкого кармана своего платья горсть зерна. И громко стала сзывать к себе птиц. Все они замолчали на своих ветках и присмотрелись. Аля кинула горсть зерна себе в рот, и птицы стали слетаться прямо к ее прекрасному запрокинутому лицу и выхватывать корм с ее губ. И ведь надо было уметь так ловко их кормить, чтобы они не расклевали лицо. Наконец их собралось столько, что уже нельзя было и подойти к ней. Остались видны только ее ступни и подол широкого платья.

Тонкий голос Али за кадром, вместе с изображением сцен, о которых она рассказывает:

«Я иду с занятий. Я жила в таком месте, что никому со мной не было по пути. И никто со мной заранее не договаривался, как с другими, подождать друг друга. Поневоле я даже была одинокой.

Я плелась из школы одна. Идти было недалеко, и я не торопилась. А когда уже смеркалось, то мне надоело, я, чтобы подогнать саму себя, вслух говорила:

– Что же ты идешь еле-еле? Тебя же ждет попугай! Да-Да, – тут же отвечала я сама себе. – Я именно к нему и спешу, потому что он сидит совсем один в своей клетке. – Так я сама себя заряжала и бежала домой.

Дома никого еще не было. Тихо. Запах. Свет везде выключен, темно. Комнату нашу едва „освещает" незашторенное окно.

Уроков я не делала. Я все слонялась, слонялась по квартире.

На кухне я клеила „золотинки" от конфет и проверяла, все ли целы. Их накопление на стене меня очень занимало. Каждая новая бумажка вызывала во мне восторг.

После осмотра стены я садилась на пол и перебирала из ящика уже сто раз пересмотренные свои старые детские книжки, тонкие, все в картинках. Помню, пол был пыльный. А я включала радио и ложилась спиной на него и под музыку говорила: „Я умерла". И лежала с закрытыми глазами, вытянув лицо, представляя себя умершей.

После слушала какую-нибудь радиопостановку… Подходила к зеркалу, к окну.

Чтобы не заниматься уроками, я придумывала всякие развлечения для себя. И вот что открылось во мне…

Я брала в руки свой набитый учебниками портфель. Прижимала его крепко к груди и начинала раскручиваться вокруг себя с огромной скоростью. Я достигала того, что меня начинало кружить по всей комнате, и постепенно ноги мои отрывались от пола, уже не в силах справляться со скоростью. Я со свистом вращалась вокруг люстры, боялась задеть ее или врезаться в стену, так как носило меня по большим и по малым кругам. Мне оставалось только увертываться, но иногда я больно ударялась плечом о стену и вскрикивала.

Летела я по комнате, на улице же боялась упасть – то есть мне даже самой не верилось, что могу удержаться в воздухе. Поэтому я не рисковала. А когда дух совсем перехватывало и чувствуя, что скоро придут мать и отец, я выпускала портфель. Резко легчало – менялась моя линия кружения. Я сбивалась и падала на пол или на кровать.

Сейчас мне все продолжает казаться, что если я попытаюсь порепетировать и если мне предоставить комнату побольше, то я смогу сделать все в точности, настолько я ясно и до каждой мельчайшей подробности помню мои „кружения по потолку"».

ЧАСТЬ 7

Когда Аля решает пробудить совесть у своей подруги Елены,

и из этого ничего не получается

Аля пошла в гости к Лене. Как раз Ленин жених во дворе выгуливал собачку, когда Аля пробегала мимо него. Он приветливо позвал:

– О! Здравствуйте! – Хотя совсем не был представлен Але. Та остановилась, переминаясь с ноги на ногу. – Вы к нам? – Улыбаясь, спросил этот человечек, снимая с руки варежку.

– Да, – сказала Аля.

– Угу-угу, – энергично подхватил жених, который, видно, уже перестал быть им. Он вытянул голую руку по направлению к подъезду: – Проходите, проходите, я еще поброжу.

– Хорошо, побродите, – согласилась Аля.

Лена открыла ей двери. Аля тут же спросила:

– У вас что, есть собачка?

Лена нахмурилась, сняла с нее пальто:

– А что?

Они сели в кухне. Аля простодушно начала:

– Лена! Я пришла узнать у тебя про это… дело! Как ты? – И она, уже заранее сочувствуя, подалась к ней. – Ты ведь не звонила.

Та вся встрепенулась и резко перешла с низкого голоса на совсем тонкий.

– Ты что, не знаешь, ведь мать моя пропала. – В лице ее напряглось.

– Что ты говоришь? – печально, невпопад воскликнула Аля и вдруг испугалась: – Как пропала?

– Ее уже ищут, нас всех вызывали. Но она, и мне не больно об этом говорить, была блудливая дама, ушла как-то и не вернулась. Может, она так захотела.

– И что же? – Аля ничего не поняла. Подруга ее сморщилась и сказала:

– Давай не будем об этом говорить.

Она поднялась. Аля увидела, что на подруге юбка ее матери, которую она видела, будучи за занавеской. Лена сняла чайник, заварила заварку. Аля стала гадать, что еще на ней надето нового: вот она стала разглядывать руку – на пальце новое кольцо.

– Ты как-то не вовремя, – сказала Лена.

– Но она хоть что-нибудь оставила, хоть записку, – не унималась Аля.

–Нет.

– Ты знаешь, есть такие люди, они по фотографиям определяют, что с человеком случилось.

– В каком смысле?

– Ну, стоит ли искать его. Ты понимаешь, надо же что-то предпринимать! Что ты на меня смотришь?

Лена застыла многозначительно с дымящейся чашкой.

– Как это произошло? Я должна знать. Я же твоя подруга, – заговорила Аля. – Несчастный случай, да?

– Да, несчастный случай, всего скорее, – промямлила Лена и резко встала.

Дверь треснула в прихожей, и сначала в кухню вбежала собачка, а уже за ней румяный жених. Он скромно потер руки и спросил:

– Чаек? – Тут он огляделся, что-то сообразил. Тихо ступая, он вымыл руки на кухне, взял из шкафа самую большую чашку, налил себе покрепче чаю, стал собирать со стола в блюдечко чего-нибудь вкусного: печенье, конфеты. Наконец, составив порцию для себя и разогнувшись, он учтиво, по-светски сказал:

– Да что ж вы не едите, не пьете, – и закивал и заулыбался.

Лицо Лены смягчилось; жених, продолжая кланяться и кивать, попятился. Чашка его прозвенела где-то в коридоре – он ушел пить чай куда-то в комнаты.

Лена залпом выпила чай, желая показать, что чаепитие и «прием» окончен.

Она проследила, как Аля надевала свои заляпанные в грязи баретки в коридоре. Опять Аля была одета кое-как: под пальто она подкладывала подстежку из клетчатой материи.

– Она ж совсем не греет, – не удержалась Лена.

– Нет. Здорово греет. – Аля посмотрела на спокойное и строгое лицо подруги.

Аля накинула на голову шарф и, не застегиваясь, подгоняемая Лениным недовольным видом, вышла на лестницу. Там, между этажами, поставив сумку на подоконник, она потеплее запахнулась, глядя, какая за окном разыгралась метель.

Аля пришла домой, мать с ней не поздоровалась, хотя специально вышла из своей комнаты и прошла зачем-то в кухню.

Аля закрылась у себя в комнате. Она легла, запустив руки в волосы. Вот прошаркала мать мимо ее двери. Полная тишина.

На улице уже стало черно, прежде чем Аля встала, зажгла лампу и при ее тусклом освещении стала рыться у себя в ящиках. Она выложила коробочки с красками. В некоторых краски были уже так стары, что совсем рассохлись, не выдавливались, а только крошились из тюбиков.

Под кроватью она нашла довольно большой ватманский лист, разрезала его пополам.

Она все разложила у себя на полированном столе, зажгла верхнюю лампу. Низко-низко наклоняясь, перегораживая себе свет своей же головой, она стала выводить черным жирным карандашом чье-то лицо.

Работа над портретом протекала у нее совсем непрофессионально и непонятно: она все время тяжко вздыхала, что-то припоминая, далеко откидывалась на стуле от нарисованного, сильно щурилась, закрывала глаза, опять как бы что-то припоминая.

Потом она стала раскрашивать лицо – лицо ужасное, страшное, дикое и в то же время с каким-то несчастным воспаленным взглядом, который совсем случайно получился у Али «не сводящим глаз» с любого места, откуда бы на него ни смотрели. Лицо принадлежало женщине, все больше и больше похожей на Ленину пропавшую мать. Вот Аля стала ставить ей по всему лицу едва заметные красные точки, утопающие в белизне бледного лица.

Аля вскочила, стала расхаживать по комнате, соображая что-то. Потом выбежала в коридор, взяла баллон с распылителем и стала брызгать им на лицо нарисованной. Распылитель засыхал в белый прозрачный налет – точки стали совсем неразличимы. Потом она стала рисовать ей волосы, но не такие приглаженные, как видела в жизни, а разделенные на какие-то слипшиеся пряди, одна падала на лоб, пересекая вздернутую бровь.

Потом она нарисовала разноцветный тяжелый фон. Бросила, страшно вдруг устав.

– Бедная ты, бедная, – сказала Аля своей нарисованной. Она дорисовала ей обтягивающее платье синего цвета, одну руку и опять стала разговаривать с ней: – Можно ли иметь совесть, так взять и забыть тебя. И не мучиться. И знаешь, прогуливать собачку с веселым видом. – Аля обращалась с ней на «ты», ничуть не страшась ее ненавидящего взгляда, а видя только в этом свое отношение к происшедшему. – Как они смеют не помнить. И это все так странно, что с тобой произошло. И мне так жалко тебя, хотя ты была не права, когда так поступала. – Аля вздохнула. Прилегла на кровать и стала оттуда обращаться к картине. – Я хочу, чтобы они не забывали, понимаешь. А что я в силах сделать? Просто они теперь будут смотреть на тебя, и у них не хватит сил, чтобы снять тебя. А глядя на тебя такую, нельзя не содрогаться. Вот так. Это я по себе сужу, хотя они – другие люди… если они выгуливают собачек и у них на лицах все нормально… не понимаю, – заключила она и задремала…

Уже наступил рассвет, когда какой-то шорох вдруг помешал ей спать, Аля открыла глаза.

Над самой головой, глядя ей прямо в глаза своим страшным реальным взглядом, висела Картинная Женщина. У нее не хватало одной недорисованной руки – смотрела она с укоризной. Ее как будто шевелили проходившие по комнате струи воздуха, но она каждый раз зависала снова над головой Али. И она чуть ли не дышала ей в лицо, ожидая полного Алиного пробуждения.

Она неожиданно соскочила с потолка, касаясь его чуть ли не спиной, и Аля увидела ее удаляющейся к окну. Спина ее была измазана в побелке – это виделось на ярко-синем платье. И она сильно болтала недорисованным обрубком руки, словно он ей не принадлежал. Вот она остановилась у окна, повернувшись плоским профилем, и растворилась…

Аля встала. Пошла умылась. Она слышала, как на улице лопатой уже кто-то разгребал снег. Еще совсем рано. Она села и стала дорисовывать руку у портрета.

Оставив его сохнуть, она стала одеваться. Все то же, оставленное с вечера на кресле: старый свитер, который еще мог послужить, как считала Аля, шерстяные чулки.

Она подошла к столу, вглядываясь в портрет, взяла лист, стряхнула налипший распылитель. Завернула его в бумагу, не сворачивая в рулон.

По раннему снегу она пришла в дом к своей подруге, неся портрет двумя пальцами, как пластину (настолько он был легкий).

Она позвонила в дверь. Ей не сразу открыла Лена. От нее пахло постелью.

– Ты что? – спросила она опять как ребенка.

Аля посмотрела на нее, глубоко задумавшись: отдавать ей картину или не отдавать.

– Я тебе принесла подарок, – сказала она значительным тоном. И сама прошла в комнату. – На, повесь его на стенку. Только при мне, чтобы я увидела.

Вышел заспанный Ленин жених, опять гулко шлепая об пол пятками.

– Что вы так громко ступаете? – весело спросила его Аля. – Не отбивается ничего?

Он учтиво покривился.

– Ничего, – сказал. Прошел в ванную, пустил воду. Лена взяла у нее картину, развернула и стала разглядывать.

– Что это за кошмар? – наконец выдавила она.

– Ну что ты! Это не кошмар. Это моя картина, бери-бери.

– Да… – протянула Лена. – Вряд ли она мне понадобится…

– Ее вешают на стену. Как она еще по-другому может понадобиться? – с ненавистью ответила Аля, но не уходила. – Повесь, повесь, – зашептала она, не зная, как еще можно подействовать на заторможенную Елену. Та растерялась. Аля зашла к ней в комнату и наивно показала пальцем:

– Вот сюда, – целя прямо над кроватью. – Как раз очень пусто.

– Аля, – вдруг мрачно позвала ее подруга. – Ты что, а? Я тебя сейчас затрясу, я… – И она потянулась к ней, чтобы схватить за отворот пальто. Шурша оберточной бумагой, Аля отступила. И на всякий случай загородилась острым локтем.

– Ты что, ударить хочешь? – спросила она и с вызовом, и как-то беззащитно. Ее детское лицо стало совсем некрасивым, как у старушки.

Лена равнодушно помолчала, ответила:

– Нет, что ты, не хочу.

Они опять помолчали, слушая, как плескается жених.

– Ну ладно, – сдержанно сказала Аля. Глаза ее блеснули. – Я пошла. Мы, верно, с тобой больше не увидимся…

– Тьфу-тьфу-тьфу, – сказала Лена.

– Вот в чем дело, – продолжала свое Аля.

– Главное – жить. И чтоб все было спокойно, – сказала Лена житейским тоном.

– До свиданья, – сказала Аля, хотя ей полагалось сказать «прощай», но она постеснялась произнести такие высокие слова в этом доме. Они были бы бессмысленны и смешны. Поэтому Аля лишь официально кивнула, сама открыла замок и вышла на морозную лестничную клетку.

От одного взгляда на картину становилось жутко. Лена откинула ее, испачкав красками пододеяльник.

Ночью Лена проснулась. Как будто кто веткой стучал в овальное окно. Она привстала на локте. Поднялась в ночной рубашке. Стучали в крайнее узкое полукруглое окно. Лена побоялась подходить к нему близко. Прижав голые полные локти к талии, чтобы сохранить в себе постельное тепло, она встала в трех шагах от окна. Она отпрянула, так и не поняв сразу, что же это такое: будто бы там кто-то стоял, будто бы стоял на коленях. Она даже признала, что колени эти молодые, круглые, женские. И закричала. Отлетела на расстояние от подоконника и опять поглядела – но больше ничего там не виделось.

С женихом они даже решились и растворили окно. Подул холодный, мокрый ветер – была оттепель. Черная пустая площадь под окном. Прокричала ворона. «Давай закроем», – сказала Лена, отталкивая плечом жениха.

Они опять легли, тесно прижавшись друг к другу. «Завтра пойду в церковь, – сказала Елена, облегченно вздыхая от этого решения. – Надо только выкроить время и узнать, когда пускают, а то я ничего не знаю. Это, говорят, очень помогает. Все спокойно».

ЧАСТЬ 8

Совершенно будничная. Встреча с Галей

Галя работала в подвале на складе при большом магазине. Она сидела в узкой комнатке и пересматривала поступившие в продажу ботинки. Она еле могла выйти из-за стола, заваленного коробками с обувью. Она наклонялась, подбирала очередную упаковку, разглядывала ее со всех сторон и что-то заносила в ведомость из прозрачной бумаги.

Галя сидела в шапочке и аккуратном полуватнике. Над головой свисала голая слабая лампочка, освещая все бумаги на столе плоским светом. За шкафом с документацией, прилипшей даже к стеклам, сидела ее напарница, тоже женщина немолодая, с ярко подрисованными губами. Она прислушивалась, работает ли Галя.

Галя трудолюбиво шуршала за шкафом, а когда она смолкла и загремела стулом, та крикнула ей нетерпеливо:

– Встаешь?

Галя появилась из-за шкафа и сказала:

– Приду сейчас.

– А ты куда? – спросила ее напарница.

– Ну, мне надо наверх, – уклончиво ответила Галя, не позволявшая себе обижать людей, не обращая внимания на их вопросы.

Она стала подниматься по узкой каменной лестнице, которая переходила в цементное помещение, заставленное коробками. Здесь она и увидела Алю.

– Ой, – обрадовалась Галя. – Ты ко мне наконец-то пожаловала! Какая ты молодец, – похвалила она ее. – Что ты не на работе?

– Да я заболела что-то… – пожаловалась Аля. Она вся ссутулилась, следуя за подругой.

Галя начала заветную для нее тему:

– Ну, ты ходишь?

– Куда? – сначала не поняла Галя.

– В церковь ходишь? – спросила она.

– А-а-а-а… Почти не хожу, – сказала правду Аля, потому что еще ни разу не была на службе после крещения, – времени не хватает. Надо ехать в центр, далеко. Я и так устаю… – Она виновато замолчала. – Ты знаешь, я не чувствую, чтобы мне это как-то помогло или что-то изменилось. Может, он, – сказала она многозначительно о Галином боге, – что-то еще от меня хочет?

– Надо, надо ходить, вот что.

Они прислушались – за шкафом раздалось:

– Опять завела, о гос-с-споди… – И напарница с насмешливым лицом вышла из комнаты, из самых лучших побуждений – не мешать.

– Вот видишь, какие люди, – с досадой сказала Галя. – Грубые, невнимательные, злые, но они так несчастны, и их нельзя осуждать. Работа у нее трудная, зарплата маленькая, и потом, у нее нет того, что есть у меня…

Аля взялась за голову:

– Так все болит. Я, наверное, точно заболела…

Галя погладила ее по руке и спохватилась:

– А тебе ничего не надо купить? Может, халатик какой или купальник, пойдем посмотрим…

– Спасибо, – благодарно сказала Аля. – Зачем мне купальник?

Галя вынула из сумки отпечатанную бумажку:

– Это святое письмо, бережет от злого.

Аля порылась у себя, не зная, что же подарить крестной – подарила кусок мыла в красивой обертке.

Галя стала ее провожать – они поднимались по лестнице наверх, когда она притиснула ее к стене и начала горячо рассказывать:

– А ты знаешь, я была в Прибалтике. Там мы жили в одном монастыре. Мы туда приходим, встречает нас женщина несказанной красоты. Вся в черном, добрая, накормила нас. Мы поели и сразу же пошли им помогать работать на огородах. И так хорошо там, так покойно! – восклицала она, поднимая свое белое лицо. – Воздух чистый! Потом мы пили чай с их вареньем, разговаривали. Лица у всех поразительно красивые. А девушка, что была со мной, тоже очень красивая, хочет идти в монахини и готовится. Тебе и не описать, какая это была счастливая поездка.

– Да ты что, – только и смогла отреагировать Аля, смутно представляя себе монастырские огороды и холодный чистый воздух. Она поднялась еще на две ступеньки и вдруг спросила:

– Господи, где же мой сын теперь?

ЧАСТЬ 9

День рождения Али

В этот день она позвала Анрика, мать и Галю. Она накрыла вместе с матерью стол белой скатертью. Мать сказала, пробуя двумя пальцами на ощупь скатерть:

– Не надо бы новую. Для такого идиота, как Анрик этот. – Она знала, что Аля не послушается, но все-таки не удержалась и высказалась.

Мать заранее была настроена враждебно к Анрику. Враждебность ее возросла, когда она увидела, что он будет пользоваться чистой скатертью, и еще сильнее возросла, когда он появился первым. И ей надо было им заниматься, так как Аля переодевалась.

Анрик пришел все тот же, самоуверенный и нагловатый. Не обращая особенного внимания на мать, он встал у зеркала, расчесался и, не обращаясь ни к кому конкретно, спросил:

– А где же именинница?

– А где же ваш подарок? – спросила враждебно мать. Он снял пальто и, похлопывая себя по карманам, с удивлением уставился на мать.

– Подарок? – переспросил он.

– Да. Подарок, – ответила бабка.

Он достал из сеточки тонкий букетик, подарил его старухе и, огибая ее, прошел в ярко освещенную комнату с серебрящимися бокалами на четыре персоны на столе. Она пошла за ним. Одет он был совсем непарадно, а как обычно: в тесных брюках, в пиджаке и темной рубашке. Бабка тяжело вздохнула, начала:

– А что же вы, Анри Возгенович, никак не женитесь?

– Да кому я нужен! – весело откликнулся он, забрасывая одну ногу на другую. – Вот вам я нужен? – глупо и самодовольно улыбаясь, как бы «пошутил» он.

– Мне? – Бабка пожала плечами. – А мне-то вы на что? У меня муж покойный есть. А вот сколько женщин одиноких, – завела она нравоучительно и настырно. – Вот будете вы болеть в старости. И нечего вам будет даже укусить в доме… в смысле еды. Один-одинешенек будете. Выть научитесь, – с радостью закончила она.

– Ну ты как, развлекла гостя? – спросила Аля, внося на подносе пирог. Она была одета в голубое платье, все в оборках, улыбалась. Старательно поставила на стол блюдо. Анрик недовольно дернул ногой. Вынул из оттопыренного кармана дутую из синего стекла пепельницу. Поставил ее на стол:

– Для гостей будет.

– Ха-ха-ха, – засмеялась Аля, крутя в руках подарок.

Когда все собрались, Галя предложила:

– Может, погасим свет.

Они погасили свет, зажгли несколько свечек. У старушки выделялись щеки и здоровый нос, глазки сильно блестели, и лицо все было напряжено. Анрикова пошлая наружность попала целиком в тень, его выпуклые глаза были полуприкрыты, а на тонких губах играла ухмылка. Галя сидела, подавшись вперед и выпрямив спину, как ученица. Одна ее сухая маленькая рука держала вилку с наколотым хлебом, другая обхватывала коленку в шерстяной юбке. Аля себя плохо чувствовала, дышала ртом и все улыбалась каждому, стараясь сделать вечер веселым.

– Ну что, давайте шампанского? – спросила она, оглянувшись на мать.

– Мне немножко, – закричала та.

– А можно мне не ухаживать сегодня за Алей? – спросил Анрик, играя роль разбитного друга, своего человека. Он вытер рот салфеткой, а руки стал как бы демонстративно вытирать о край скатерти. Аля сделала вид, что не заметила. Мать ее зорко и с ненавистью впилась взглядом в глупого Анрика, тот налил себе фужер и сказал:

– А давайте выпьем… я тут узнал о таком несчастье… давайте за Михаила. – Он встал, все подняли головы. – Я его не знал, – начал нравоучительно Анрик, – но видел однажды. Очень приятный человек, хоть Аля с ним и рассталась. Очень его жалко!

Все с неловкостью встали, тяжело вздыхая – никто не мог возразить, Аля помрачнела.

Одна свеча треснула, пламя ее наклонилось и погасло. Алино лицо ушло в темноту, и Анрик сказал:

– Не вижу, не вижу твоего лица!

– Ну и хорошо, – отозвалась она. Анрик пропустил это мимо ушей и продолжал:

– Я видел его когда… прошлой зимой. Он приходил в этот дом как славный и добрый друг. Вначале он ко мне отнесся невнимательно, но потом рассказывал столько историй. Очень жалко его.

– Не могу, не могу это слушать, – заговорила Аля.

Анрик обескураженно остановился и поставил фужер на стол.

Мать провожала Анрика в коридоре. Тот уже надел шапку, когда она доложила ему:

– Вы знаете, Анри Возгенович, я ваш подарок сразу хотела потихоньку засунуть вам обратно – в рукав пальто, чтоб вы больше не дарили таких пепельниц.

Анрик ничего не отвечал, трусливо оглядываясь. На прощанье они зачем-то пожали друг другу руки.

Последние

сцены из жизни Али, болезнь и угасание

Алина болезнь обострилась, и ее положили в больницу…

Не включая свет, экономя электроэнергию, в полутьме ее мамаша собирала свертки в сумочку. Алина комната с распахнутой дверью уже не привлекала ее своей запретностью и потеряла всякий интерес. В дочерином холодильнике все завяло, но мать боялась пока это выкидывать, надеясь, что, возвратившись, дочь поймет, что мать ничем не пользовалась. В этом она видела свою заслугу и независимость. Еще мать сохраняла чистоту во всех комнатах, чтобы, опять же, дочь похвалила ее. И вот сейчас, увидя какой-то сор на полу, она не поленилась, а подняла его, положила себе в карман с тем, чтобы выбросить на улице.

Мать Али накинула пальто и вышла из дома на белый снег. Сапоги скрипели. Она ровно дышала, разрумянилась. Никого она теперь так не любила, как свою дочь, – заходя на территорию больницы и продвигаясь, боясь поскользнуться, между серыми корпусами. Она неожиданно для себя заплакала, но очень быстро вытерла слезу и вошла в нужный корпус, сбивая снег с каблуков.

Она уже всех здесь знала. Не скрывая, что только что плакала, кивнула гардеробщице и даже специально перед ней еще раз вытерла уже вытертую слезу. Та сочувствующе покачала ей головой и издалека спросила:

– Ну как?

Старушка подошла к ней и пожаловалась:

– Ну что, гонит меня, не велит приходить, грубит. Но что поделаешь, надо терпеть.

– Да, – согласилась гардеробщица, принимая у нее пальто.

Мать перед зеркалом надела темный платочек, громко высморкалась, натерев до красноты крупный нос, и, жалостливо поглядывая на каждого, кто бы ни шел ей навстречу, стала подниматься на второй этаж.

Она встретила санитарку. Та уже ее знала. Бабка сунула ей что-то завернутое в фольгу:

– Здесь четыре сосиски, перекусишь, – сказала она. Старая санитарка не обижалась такому дару. Она закивала и деловито спрятала сверток под халат.

Мать постучалась к Але. Она лежала в огромной, заставленной множеством других кроватей, на которых лежали и болели другие женщины, палате. Алина кровать стояла у стены, головой к окну. Больница была на окраине, в окнах виднелись шоссе и серый лес из поломанных сухих деревьев. Аля не поднималась с подушки. Мать села на стул, шурша принесенной в свертках едой.

– Мне кто-нибудь звонил? – спросила Аля, морщась на темный «театральный» платочек матери.

– Нет, нет, никто, – кротко отозвалась мать, стараясь ее не раздражать. – Вот тебе пюре с котлетками.

– Да я не хочу, – сказала Аля.

– Как не хочешь, съешь, – настырно проговорила старуха, как истинная мать.

– Да невкусно ты готовишь, – сказала Аля.

– А где ж денег на вкусное взять? – отозвалась мать. Аля отвернулась.

– Какая же ты дурная, – сказала она.

– Как ты ко мне относишься, – укоризненно протянула мать, – неблагодарная, э-эх! – Она все свернула и стала копаться в ее тумбочке.

– Вот тут, понимаешь, есть совсем безнадежные больные, – сказала Аля, ей уже было не важно, с кем делиться, – и знаешь, что они все переживают напоследок? Они итоги какие-то подводят, жалеют о каких-то целях, планах. Моя же жизнь – сплошная нелепица. Я в ней не могу разобраться. Я же не живу, я существую, вот что. Я слабею с каждым днем, мама! И мне очень жаль тебя, старуху. Как ты одна? И какой смысл всего? То есть я его не могу уловить.

Старуха с жалостью поправила ей одеяло в ногах.

– У меня такая апатия, – сказала Аля. – Но ночью мне стали сниться платья, которые я хотела бы приобрести. То, как я иду по солнечной улице на тонких высоких каблуках и вся обтянутая красивым черным платьем. То я на каком-то приеме, и у меня в руках бокал с чем-то вкусным, и я в длинном платье, до полу, а плечи и спина открыты. И столько вариаций! – Аля улыбается. – Ну, ты прости, если что не так, – сказала Аля.

– Я сейчас приду, – мать увидела проходящего врача.

– Нет, не приходи, я хочу одна полежать.

Старуха ушла, как бы уступив свое место Алиному сыну. Тот пришел румяный с улицы. Она схватила его руку и попросила:

– Скажи ей, пусть она больше не приходит. Она мучает меня! – Аля отвернулась к стене.

Сын нахмурился.

– Она позорит меня, носит какие-то сверточки санитаркам. Мне стыдно. – Аля поглядела ему прямо в глаза.

– Хорошо, я скажу, – не выдержал сын.

– Вот у меня не получается, а надо быть сильным, сильным, сильным, – вдруг заметила Аля.

В коридоре мать догнала крупную женщину-врача. Та, отдавая на ходу приказания другим врачам, остановилась:

– Ну, мы ее переведем в другую, отдельную палату, – сказала она безразличным тоном. Заранее скорбящий вид матери не внушал ей доверия, и она не вступала с ней в откровенные разговоры.

– Очень жалко мне одну женщину, – говорила та же самая врач у себя дома, сидя за круглым столом. Здесь у нее было тепло, кипел чайник. – Очень жалко мне эту женщину. – Врач закурила, держа крупную руку у усталого прищуренного глаза.

– Какую женщину? – спросил муж, сидевший на лавке напротив. Она равнодушно поглядела на него и заговорила:

– Что… женщину одну жалко, лежит у меня. Аня, нет, Аля… Ладно, я стала какой-то равнодушной теперь; когда умирают старые, черт с ними, но она, молодая такая, приятная, на нее обращают внимание.

– А что такое? – посерьезнев, спросил муж. Она так же в тон ответила ему:

– Я не могла ее никуда пристроить… в хорошее место, у них нет свободных мест. Ты же знаешь! А что мы… у нас ее не вылечим. Там надо одно, другое делать, пройдет время. Будет поздно. И так уже катастрофически много прошло времени.

– Ну что, умрет?

Врачиха только молча покачала головой: «месяц-два…»

– А что, – с большим сомнением начал муж, – где-то ее, думаешь, спасли бы?

– Да. Могли бы. – Она раздражалась на его попытки оправдать ее вопросами, вставленными в ее честный, по крайней мере, рассказ.

Так была поставлена окончательная, официальная, но сказанная в домашнем доступном тоне, точка в маленькой несчастной жизни Али К. И мы уже не узнаем продолжений всех оборванных немногочисленных ее связей.

И все дальнейшие описания, к сожалению, не могут ни изменить, ни остановить событий – они бессильны, бесполезны, их можно опустить.

Аля лежала уже в отдельной узкой палате. Матери, на Алину муку, позволили постоянно находиться при больной. Для нее поставили специальный мягкий стул, на котором и сидела старуха.

Але все мерещилось, что перед ней сидит не мать, а Лена и что-то ест из стеклянной литровой банки (такая у нее была привычка – всюду носить за собой банку с едой). Аля спрашивает у нее:

– Ну что, вкусно? – И видит, Лена вздрагивает.

Вздрагивает мать и низко наклоняется к ней, вглядываясь в худое лицо. Аля спрашивает у нее:

– Мне никто с работы не звонил? Вот откуда мне никто не звонил еще!

Аля начинает водить рукой по воздуху перед собой, словно прочищая для себя воздух, чтобы лучше разглядеть. Мать хватает ее за руку, прижимает к постели, потому что от этого жеста ей становится жутко.

Аля чувствует теплую полную руку матери, пожимает ее. Пожимает несколько раз, хочет подняться, но только в груди у нее от этого что-то напрягается и шумит.

И тут у Али появилось такое ощущение, будто она лежит в теплой ванне, откуда только что была выпущена вода. И все вокруг приятно белое. Она слышит шум труб, такой приятный домашний звук, по которому она так соскучилась. И она для удобства поворачивает голову, смотрит в ослепительную стену ванной и видит, что стена не плоская, а с углублениями, белая и сверкающая. И она начинает сливаться с ней, становиться чем-то однородным, потому что чувствует, что уже больше ничего не шевелится у нее в сердце, оно не стучит. Все замерло, как при вздохе. И только где-то с краю уходящая жизнь показывает ей черный сумеречный кусок палаты, от которого ее всю передергивает…

Вошла ночная дежурная сестра. Она важно отворила дверь, неторопливо вошла, поглядывая, когда же повернется к ней широкая спина Алиной матери. Но та была глуховата и не могла слышать чужих шагов. Сестра, не теряя достоинства, обошла стул и первым делом обратилась к старухе:

– Ну что? Спит?

– Пожала мне несколько раз руку, – спокойно сообщила мать, – значит, попрощалась и умерла.

– Как? – закричала сестра. – Что ж вы не позвали?!

Мать значительно поглядела на нее, поправила черный платочек, пожала плечами и сказала:

– А зачем?

О СЧАСТЬЕ И О ЗЛЕ…

(«Богиня: Как я полюбила»)

Фотографические портреты людей, документальные и постановочные.

Начинаются голоса.

Фразы, которые преследуют всю жизнь, накапливаясь и забываясь:

1. – Хо-о-о-лодно…

2. – Любовь – ну, это не мясо, но что-то кровавое.

3. – Даже дети в меня плюются из трубочек на улицах.

4. – Не смотри на меня так. Я просто не смогу забыть тебя.

– Забудь. Забудь. Забудь.

5. Я люблю их вначале, а они меня – в конце. А они со мной всегда только когда пьяные.

6. У меня много желаний – и самое главное – оно не исполняется.

7. Мне хочется сказать «Я люблю тебя», но мне некому это сказать.

8. Смерть в исполнении всех условий красоты.

9. – Он не поймал пулю телом!

– Пуля такая маленькая, мир огромен, ее, наверно, отнесло куда-то вбок от этого урода!

10. Он бьет ее, догоняет, опять бьет, она кричит, а потом они целуются… В общем, они делают все то, что я так ненавижу.

11. Жизнь, я недостаточно физически активна в тебе, я тренирую волю, экспериментирую с людьми, но болезни и холода душат меня.

12. Все достижимо, но не теперь, может, завтра?

13. Мне кажется, за мной следят, уважаемый.

14. Вам непременно нужно дожить до следующего заседания.

15. Родина превыше всего.

16. Черные люди.

17. Я бы хотела дарить свои фотографии с разными надписями и пожеланиями всяким едва знакомым людям.

18. Я была несчастна тогда, но сейчас, из моего теперешнего несчастья, мне кажется, я была очень счастливой.

19. В моей голове поселилась добрая, но тупая вата, я осталась без крайностей.

20. Мой стиль – все непоследовательно и вздохами.

21. Как я счастлива, как я счастлива, как я счастлива.

22. И никто тогда не подал мне руки и не пожалел, и не улыбнулся, хоть я так старался!

Множество черно-белых фотографий с лицами: портреты, документальные или любительские, в профиль или просто смотрящие в упор… Некоторые портреты сдвоенные, смотрят два лица, прижавшись щека к щеке, или в друг друга в профиль.

Голос: От этих людей уже не избавиться никогда, когда закрываешь глаза.

(На этих фразах проходят титры.)

СОН

Посередине комнаты стоит женщина в белом. Она вытягивает руки ладонями вперед и вдруг взлетает метра на полтора от пола, зависает, из рук ее исходят лучи. На ресницах, под глазами у нее – иней, окна и стены в комнате тоже зарастают инеем. Конец сна.

Зима в Москве. Бой курантов на Кремлевской площади. Ночь. Вьюга. (Несколько планов переулков.)

В переулках, недалеко от Красной площади, – ресторан. Ветер рвет афишу, на которой изображена блондинка в сверкающем платье с микрофоном.

Вот она, Маргарита, после песни спускается со сцены неверными шагами. На секунду заходит в гримерную, забирает пальто. Идет по узкому коридору. Ее заносит, плечом протирает стену. Проходит мимо кабинета директора, на табличке сего фамилией с отвалившейся последней буквой «с»: «Директор М. А. Богу…»

– Что же ты гаснешь и гаснешь, дорогая? – обращается к сигарете. Сигарета начинает гореть опять.

(ТИТР НАЗВАНИЯ ФИЛЬМА)

Телефонный звонок. Рита в своей квартире, проснулась на кровати между шкафом и стеной. Нашарила телефон. Кровать узкая, как монашенская. Пол под ней усыпан множеством газет, там же стоят несколько пустых чашек и стаканов.

Рита (в трубку): Алле…

Женский голос: Рива?!! Рива, это ты?

Рита: Нет, это не Рива…

Женский голос: Рива, скажи, что это ты!

Рита: А кто вы?

Женский голос: Это я, твоя мама!

Рита (пауза, потом говорит вежливо-уважительно): А… Здравствуйте. Это я, Рита, вашей Ривы подруга, но ее тут нет, а что случилось?

Молчание.

Рита: Алле!..

Женский голос: Как у вас похожи голоса, даже обманулось материнское сердце!..

Рита: Что вы… Спасибо.

Женский голос: Это правда, не ты, Ривочка?

Рита: Это правда. Я не Рива. Правда.

Женский молящий голос: Рита, девочка моя Рива ушла три дня назад в булочную и не вернулась, может, она звонила вам?

Рита: Я не видела ее два месяца с тех пор, как она уехала на родину… К вам.

Голос заплакал: Убили мою девочку, уже прошло три дня… – И связь прервалась.

Рита спустила ноги на зашуршавшие газеты, покатилась пустая бутылка.

РИТА И РИВА

Железнодорожный вокзал этой же ночью. Рита стояла у головного вагона, когда грязный поезд причалил к платформе. Рива, девушка лет двадцати пяти, появилась среди последних пассажиров. Подпрыгивающей походкой как-то набок и наискось она прошла мимо. Ростом почти вполовину ниже Риты, в руках – только прозрачная сетка, набитая палками копченой колбасы. Еще сбоку блестели ключи. Лицо трагическое, шагами она не попадала в такт толпе. Странность добавляли домашние туфли на ногах в сочетании со старомодной норковой шубой.

– Рива! – Рита радостно позвала. Та вздрогнула, медленно разворачиваясь к ней. – Здра-вствуй-те!

– О, Рита… (Нерадостно, голосом интеллигентной девушки.) Что ты здесь делаешь, Рита?

– Я вычислила тебя!

– Как ты узнала… я никого не предупреждала. Тут вообще такая история… (Возвращается потерянное выражение лица.)

– Твоя мама позвонила и сказала, что ты пропала три дня назад.

– Да?!! (Пронзительный голос и пронзительный взгляд.)

– Я сразу подумала, что поезд от твоего города идет как раз три дня, и вычислила тебя! А твоя мама думает, что тебя убили.

– О, не напоминай мне, а то я сейчас умру.

Рита дает подруге сигарету, огонь. Та жадно затягивается.

Идут. Их разговор:

Рива: У меня с собой только паспорт и деньги. Я всем сказала дома, что пошла за хлебом, а сама взяла все деньги из шкатулки… Вот, вышла в тапках, еще сама точно не зная, что со мной будет. Ах!.. А сама я пошла на вокзал. Это было как наваждение. И как раз в те полчаса, что я там оказалась, отходил поезд на Москву. Я купила билет, причем я купила все купе, чтобы меня никто не спрашивал… чтобы быть совсем одной! Мне стало ужасно уже часа через три, когда поезд разогнался и не было никакой возможности ни сойти с него, ни позвонить… Он не сделал ни одной остановки более пяти минут!!! На одной станции я только успела бросить телефонистке в окошечко номер мамы и деньги, чтобы позвонила… Что ей стоило позвонить!..

Рита: Она не позвонила.

Рива (словно оправдываясь): …А поезд имел такие короткие остановки, и не успевала позвонить ни на одной станции. Я сидела одна в этом купе и куда-то ехала-ехала-ехала!..

Рита: Ты же уже пропадала два раза, может, мама привыкла… (Пытаясь утешить.) Наверно, ты знала, что поедешь, потому и надела эту шубу.

Рива: Это мамина… Она ее только один раз надела, чтобы не завидовали. Видно, что старый фасон?

Рита: Ты решила вернуться к нему?

Та молчит.

Рита: Он уже один раз погубил тебя!

Рива: Я сама от него ушла.

Рита (показывая на колбасу): А это что, все ему? Он же и так стал толстый! Я его тут недавно видела – он даже не поздоровался. А до этого я его видела, он так насмешливо разговаривал со мной. «Не понимаю, – все время говорил мне, – не понимаю твою жизнь…» А сам рассказывал, как его нанимают воры стоять под домом, как водителя, пока они выносят вещи, а он делает вид, что не понимает.

Рива: Да?.. (Пауза.) В поезде не знала, какие подарки купить… пополам разделю, половину – тебе, половину… его маме, она хорошая и живет в бедности, гордая… Хочешь, возьми всю колбасу?

Неожиданно чужая женщина подошла к ним сбоку, как из-под платформы вылезла, и стала предлагать пирожки.

– С мясом, – сказала она. – Покупайте пирожки с мясом!

– А у вас нет с яблоками? – спросила Рита.

– Вот с мясом хорошие же!

– Да я не хочу с мясом, у меня и так все горит внутри. Они хотели пройти мимо.

– А вы не сдаете квартиру? – Проницательно и целеустремленно спросила продавщица.

– Нет, не сдаю. А что, похоже, что я сдаю квартиру? – спросила Рита.

Продавщица: А что-то мне показалось, что вы сдаете комнату?!!

Рита: Нет, не сдаю. И никогда не сдавала.

Продавщица: Вы же здесь где-то неподалеку живете?

Рита: Да. Вон мои окна можно увидеть в том доме. Но я не сдаю квартиру. Почему вы решили, что я сдаю?

Продавщица: Моей дочери с мужем так нужна комната, чтобы недорого!

Рита: Нет, я не сдаю.

Продавщица: Может, сдадите? (Заканючила.)

– Не нойте, женщина, не нойте!.. – приструнила ее Рива.

Продавщица помолчала, опять начала: У меня есть шторы, вам не нужны шторы дешевые?

Рита: А стаканы, высокие, из белого хрусталя, на свадьбу у вас есть?

Рива: На какую свадьбу? Ты женишься?

Рита: Да. Я тебе сейчас все расскажу.

Продавщица: Есть. Завтра могу принести. В это же время. Я на этом месте каждую ночь.

Рива: А какого цвета шторы, не пронзительно-древесно-коричневые, чтобы были теплого цвета?

Продавщица: Я своей родной сестре купила – ее город как раз пасмурный, всегда дожди, и я купила ей «согревающие».

Рива: Какой цвет?

Рита (осуждающе): Это ты ему хочешь? Я так против!

Продавщица: Такой… желтый, как будто в комнату вошло солнышко!

Рива: Нет, наоборот, хочется, чтобы они отгораживали от солнца!

Продавщица: Дайте мне свой телефон. Мне не разрешают давать свой телефон. Давайте вы свой. И я вам позвоню!

Рита: А кто вам не разрешает?

Продавщица: Мои хозяева мне не разрешают. Не мой телефон, не могу дать.

Рита написала ей свой номер телефона. Та, тяжело вздыхая, отошла.

Рита (неуспокоенно): Неужели у меня такой образ, будто я сдаю комнаты? – И откусила пирожок. – Эй, смотри, у меня внутри пирожка стекло, а у тебя?

Рива: Плюнь-плюнь!

Рита послушно плюнула на платформу осколок зеленого бутылочного стекла – разбившись, зазвенел. Продавщица пропала.

Рива (выплевывая свой чебурек): Они все набиты стеклом!

Рита: Не надо было ей давать телефон!

Девушки обошли вокзал и завернули за угол, где двое мужчин, один в засаленном белом халате и другой – просто в гражданском, пронесли мимо них носилки с телом, покрытым белой простыней. Видны были худые нестарые ноги.

– Какие бедные у него ботинки, – сказала Рива.

Ветер приподнял несвежую простыню, показав худой живот.

Рита: Худой – мало ел. И непожилой-немолодой, и бедно одетый…

Рива: Нет, все-таки молодой!..

Ветер сильнее дернул, и они увидели, что у тела не было еще и головы.

Рита (сочувствуя, пронзительно): А где его голова?

Тот, что был в конце носилок, с пронзительным взглядом, спросил ее:

– Тебе это надо?

Рита: Нет.

Подруги вышли на дорогу ловить такси. Издалека они увидели несущийся на огромной скорости грузовик. Не доезжая до них метра три, он резко вильнул, и поехал уже прямо на них. Они чудом отскочили, увидев за рулем улыбающегося узкоглазого водителя.

– Смотри, когда мы вместе, у нас всегда такое начинается, – сказала Рива. – В последнюю вашу встречу у меня украли паспорт. Помнишь?

– Это он у тебя его и украл, чтобы ты от него зависела. Еще помогал отрывать половицы, якобы искал, помнишь?.. А ты к нему еще возвращаешься через такие страдания мамы.

В КВАРТИРЕ У РИТЫ

Рива за столом опрокинула бокал с шампанским – она наклонилась под стол и стала салфеткой вытирать не само пятно, а рядом с пятном. Она тщательно потерла сухое место несколько раз и выпрямилась.

Рита: Сколько у тебя сейчас близорукость?

Рива: Сейчас минус пять.

Рита (через паузу): Та девушка, которую ты знала, та Рита – уже давно скончалась. У меня уже поменялась кровь… У меня скоро будет тайная свадьба.

Рива: Почему тайная? Почему не явная?

Рита: Сейчас я тебе расскажу. Ночь. Все торжественно встают и выходят во двор из-за стола: ты, его друзья, я, он, а на улице лошади будут бить копытами. Идти оперный снег. А сани завалены цветами. Всех избранных друзей мы соберем в ту ночь… Подожди, мне надо отойти, – сказала Маргарита.

Она подошла к окну, отогнула тяжелый занавес от окна и стала смотреть – ровно, когда стрелки на ее часах показали три часа ночи, в здании напротив кто-то стал подавать «огненные знаки» – из башенок чердака вспыхивал и потухал яркий фонарь. В ответ она коротко помигала зажигалкой в окне.

– Смотри! – позвала Рита, когда увидела, что подруга стоит за спиной, надев очки. – Всегда в одно и то же время!

Рива: Кому ты подаешь знаки? Рита: Это мне подают знаки. Рива: Лично тебе? Рита: Мне. Рива: Зачем?

Рита: Мне напоминают, меня не оставляют: что-то будет, помни о нас!

Рива: Откуда ты знаешь, что прямо такие фразы… тебе?

Рита: Есть приметы, я одна не сплю в это время, окно угловое, и мне ЭТО… очень близко!

Рива: А ты не хочешь сходить и поймать, кто это?

Рита: О! Не надо!..

Рива: Проверить. Познакомиться. Разглядеть лицо.

Рита: Это такая сила, что ее нельзя поймать, да и недостойно поступать с ней так. Не-благо-родно!

Рива: Это пугает меня, Рита. Это не пугает тебя?

Рита: Меня никто не поддерживал в этой жизни, кроме этих огней. Нет такой силы защитить меня, нет такой Богини…

Рива {вставила): У тебя заниженная самооценка.

Рита: Вот какое у меня теперь положение: я пела. Один Господин послал мне букет цветов и аккомпаниатору, хоть он и мужчина, погнался за мной до туалета, я дала ему телефон. Мы выпили. Господин оказался старше на двадцать лет… За этот год, что я его знала, он превратился из очень богатого человека в излишне богатого – все, о чем он мечтал в своей бедной юности, он достиг и стал колоться! И пять дней назад к нему приехал его сын Михаил!.. Если бы все можно было вспомнить… В тот день я приехала к Господину в гостиницу. Номер был открыт…

ОТСТУПЛЕНИЕ 1

Огромный многокомнатный номер в гостинице. В большой комнате с роялем накрыт низкий стол.

Как только они увиделись, Рита и Михаил, Господин закричал:

– Ну, что же вы, поцелуйтесь! – И Рита, удивленная, поцеловала его сына в щеку. На вид ему было лет семнадцать-восемнадцать. Вблизи он поражал неестественной красотой бледного своего лица. Он не смотрел в глаза. Опустив голову, мучил в руках длинный бокал с водой.

Расслабленно сидел чуть наискось дивана. Сидеть ему было низко, и длинные ноги торчали над круглым столиком.

Ужинали втроем: отец, сын и Рита. Постучался официант, принесший шампанское. Михаил вежливо и сдержанно улыбался.

Господин: Какая же ты красивая, Рита! (Обращаясь к сыну.) Красивая она?

Тот отстранено вглядывался в нее и кивал.

Господин: А красивый у меня сын?

Рита (вторила): Красивый.

Господин: Я был таким двадцать лет назад.

Ему позвонили, и, когда он вышел с телефоном, Михаил вдруг перевоплотился, ожил и заговорщически спросил:

– Передай мне сигарету, Рита! Чтобы он не видел… – Он стал торопливо курить. Прищурился хитро. – Почему ничего не ешь? – Он улыбнулся, как будто что-то знал про нее.

Она, удивляясь, сказала:

– Потому что я не голодна.

И тут вошел Господин.

А ночью Михаил ушел в соседнюю комнату, закрыв за собой дверь. Стало тихо.

Когда Господин стал целовать Риту, кровать заскрипела. Господин не стал раздеваться, а просто вытянулся на кровати, закинул руки за голову, закурил. Он сказал тихо:

– На этой самой кровати я спал с одной женщиной. Я ее очень любил. Первый раз в своей жизни я полюбил тогда.

– Когда? Вчера?

– Да нет же! Давно. Как я любил эту женщину!.. – сказал Господин, и непонятно было, правда это или неправда, но говорил он очень пронзительно.

Тогда Рита тоже легла, повторяя его позу – на спине, закинув за голову руки. Они лежали, раздельные друг от друга, отстраненные.

Господин: Ночью она убегала от своего мужа, и я ждал ее на улице… А потом она возвращалась к нему.

Рита: Ты что, ее любишь?

Господин: Нет! Я рассказываю…

Он снял с нее свитер.

Господин: Скажи, ты любишь меня, любишь? Любишь, любимая? Ничего, ничего, скоро мы будем вместе…

Утром Рита проснулась на одной из двух в этой комнате кроватей. Она огляделась. На соседней – лежал Михаил и смотрел на нее.

Она спрятала ногу под одеяло.

Рита: Доброе утро.

В соседней комнате за закрытыми дверями сильно кричали.

Рита: А что там?

Михаил: Одного знакомого ночью в гостинице убили. Прямо в номере. Ты его, наверно, вчера видела.

Помолчали.

Михаил: Что у тебя на руке?

Их кровати разделял метр, не больше. Она посмотрела на свою руку с синяком.

Рита: Верно, током ударило… У меня что-то с электричеством. Возьму в руку – всегда лампочка взрывается.

Михаил сдержанно посмотрел.

Рита: Что он так кричит?

Михаил: Он уколотый. (Спокойным тоном сказал про своего отца.)

Рита (вставая на одном локте): Да?!! А ты знаешь про это?

Михаил: Да видно же! А ты никогда не пробовала?

Рита: А ты?

Михаил: Да. Пробовал. Вчера мне один его друг приносил в номер героин. И утром у меня один куб был, я в туалет выходил, уже уколол. (Он как будто гордился, докладывая ей это.)

Рита (стараясь не показать своего потрясения): Да?.. Хорошая вещь?

Михаил: Хочешь попробовать?

Рита (стараясь не обидеть): Интересно… Но странно. Как вы друг от друга отдельно колетесь. А тебе сколько лет?

Михаил: Семнадцать.

Рита: Никогда бы не дала тебе, намного взрослее! Я старше тебя…

Михаил: Ну, есть у тебя сигарета? (Тон разговора у них быстро стал заговорщический, как вчера вечером.)

Рита: Есть.

Михаил: И напиши, куда тебе звонить, если он тебя сегодня увезет. Я достану тебе попробовать. Я знаю, он уже снял для тебя квартиру.

Рита: А кто достанет? Друг отца, который из них? – обеспокоенно застращивала она.

Михаил: А! Нет! Ты думаешь, я без него не сумею достать? – Он усмехнулся и быстро спрятал сигарету, потому что в номер зашел Господин.

Господин (задумчиво): Зря я выбрал эту гостиницу… Теперь у меня не будет здесь покоя. Что вы сейчас хотите? Есть хотите?

Потом Рита лежала на подоконнике за занавесками. И Господин распахнул их и сказал, показывая ее Михаилу:

– Посмотри, как она лежит!

И у Михаила был влюбленный взгляд.

В номер пришел фотограф и сфотографировал их втроем. Рита обняла Михаила, как маленького, и Господин стоял над ними, как коршун, раскинув руки.

Господин долго разглядывал фотографию.

– Как вы друг другу подходите, – сказал он. – Михаил, пригласи Риту танцевать. – (Хотя не было музыки.)

– Я не умею, – сказал сын.

Она положила руки ему на плечи. Получился «медленный танец».

– А ты знал ту женщину, которая была у твоего отца до меня? – спросила Рита.

– Да, – сказал Михаил.

– Красивая она была?

– Нет, большая, не знаю… Ты красивая. Мой отец любит тебя.

– Спасибо.

Он посмотрел на ее жемчужные бусы:

– Настоящие?

– Нет, ты что!

– А у моей мамы таких много-много, длинные, и все настоящие! – Он испытующе посмотрел на нее.

– Да?.. – Она покраснела.

– А ты любишь его? У моего отца много денег, я не верил той его женщине. Женщины хитрые, – наивным голосом говорил он.

– Да, это так, – сказала Рита. – Ну, а ты в кого-нибудь влюблялся?

– Никогда! – сказал Михаил. – Никого не полюблю!

Когда она уезжала, Михаил принес ей пальто. И тихо сказал на прощанье:

– Завтра позвоню… Завтра!..

ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ

Он приехал к Рите днем с двумя букетами.

Михаил: Больше у продавщицы не было. Кончились.

Сели у стола друг напротив друга.

Михаил: Сколько тебе сделать? – И достал шприц.

Она пожала плечами.

Михаил: Ладно, давай руку. – Она подала ему руку. – Куда колоть будем?

Рита: Только не здесь! Здесь больно будет!

Михаил: А куда? Я больше никуда не попаду.

Некоторое время он прокалывал и прокалывал кожу ей на руке, как нарочно, оставляя синяки. Она каждый раз вскрикивала.

– Что? Больно? – жестоко спрашивал он.

– Да нет… Просто что ты делаешь?

Он оставил ее руку. Стал смотреть на нее.

– Это большой грех перед Богом – колоть первый раз. Я не буду тебе этого делать. – Тон был чуть театральный, будто он разыгрывал спектакль.

– Спасибо. – Она забрала руку, потирая синяки.

– За что мне говорить спасибо? – вскрикнул он и усмехнулся.

Зажав свою руку между скрещенными коленями, чтобы вздулись вены, он исступленно стал втыкать иголку, словно напоказ. Она отвернулась.

– Поцелуй меня, – вдруг сказал Михаил. – Такой закон есть, – пояснил он, – когда уколются.

– Нет такого закона. – Поцеловала его в щеку. – Ты в школе учишься?

– Нет, в институте. На первом.

– В каком?

Он нахмурился.

– Не знаю. То есть… не помню… Она засмеялась:

– Как это?

Он «припоминал-припоминал» и сказал:

– Зато факультет – экономический! Факультет помню! – Они засмеялись вместе.

– Жарко. – Она подошла к окну.

– Иди сядь, что ты все время встаешь. Давай поговорим.

– Давай поболтаем, – сказала она, улыбаясь и рассматривая его лицо. – Если бы твой отец узнал, Боже мой, Боже мой!..

Михаил: Он ничего не узнает. Если ты не скажешь. Я точно ничего не скажу.

Рита: Я тоже ничего не скажу.

Михаил: Поклянись. {Сказал очень серьезно.) Ну, хорошо, не надо, я тебе верю.

Рита: Как странно…

Михаил: Что странно? Ты любишь моего отца?

Она пожала плечами, неуверенно, виновато улыбаясь.

Михаил: Давай, роди ему ребенка. Девочку! Будет моя сестра.

Рита: Правда? Ты будешь любить ее?

Михаил: Да, конечно. Давайте вместе поедем куда-нибудь в путешествие.

Рита: Куда?

Он пожал плечами.

Михаил: Вместе куда-нибудь на пароходе…

Рита: Да… Красиво… А как это будет? Как ты думаешь? Михаил: Мы будем вместе, все время вместе… Рита: А если вместе, то обязательно что-нибудь будет… Михаил: Да, будет, – вдруг твердо сказал он. И он притянул ее к себе и стал смотреть прямо в лицо, не целуя.

– Можно попробовать… – сказала она, и тогда он поцеловал ее.

Сначала они целовались за столом. Потом встали. Он сказал:

– Пошли туда.

Они легли и целовались уже на кровати.

– Вот видишь, – сказал он. – Я не интересуюсь тобой для постели. Я люблю тебя!

– Что?!! – переспросила она.

– Я люблю тебя! Ты – моя любимая! Я люблю тебя! Я люблю тебя! – положив голову наискось подушки, повторял он.

– Какой ты красивый! – сказала она.

– Ты – самая красивая. Я люблю тебя!

Он тянул ее за руку.

А ты? – спросил он. – Ты любишь меня? Хоть немного? Любишь? – требовательно, как ребенок, повторял он. – Любишь меня?

– Да, да! – подтвердила она. – Как я сразу этого не поняла! Я люблю тебя! Я люблю тебя! Как только я увидела тебя, я полюбила.

– Я люблю тебя больше!

Потом они лежали. Он говорил:

– Мы убежим. Я брошу все. Я хочу быть только с тобой. Я брошу наркотики. У нас будут дети.

– Ты – сам ребенок. Я старше тебя.

– Мы вместе постареем. Ты всегда будешь самая красивая.

– Ты – сам ребенок.

– Да, ты поймала ребенка. – Он стал надевать крест, который до этого снял, поцеловал его, пошутил: – Грешница прикасалась к нему. Я люблю тебя! Как я люблю тебя!

в зеркале улыбалось ей странной счастливой улыбкой. Рита схватилась за свой рот – желая поймать эту улыбку у себя на лице.

Проступает голос Риты: И теперь я пытаюсь обмануть Господина… и с кем? С его сыном!

На улице с визгом затормозили несколько машин, стали сигналить распространенным позывным: «Та, та, татата…»

Рита (испуганно): Это Господин!

И почти сразу же – звонок в дверь. Обе вздрогнули.

Рива: Он как метеор!

Рита: Господин – очень большой человек. Но он, Рива, очень, очень черный человек.

Открыла дверь. Появился Господин с двумя бутылками шампанского под мышками, не один, а с вечно сопровождающим его Жориком – толстым мужчиной лет пятидесяти. Не снимая верхней одежды, все проходят на кухню.

Рива остается в комнате и наливает себе шампанское.

Разговор ведут без Ривы на кухне. Господин мимоходом тут же открыл и обследовал холодильник, заваленный одной колбасой. Положил туда же бутылку.

Господин (представляя Рите товарища): Это мой самый близкий друг Жорик!

Рита: Ты всех называешь своими «самыми близкими».

Господин: Ты что! Жорик – это как я сам. Мы с ним!.. Скажи, Жорик!

Жорик (очень польщенный, долго думает, потом выдавливает довольное): Да.

Господин: Жорик, иди скажи Михаилу, что я останусь у любимой моей здесь. А, не скрывай, не скрывай. (Он приглядывается к Рите.) Рита – моя любимая. Скажи, Рита, мы любим друг друга?

Рита: Зачем так спрашиваешь?

Господин вынул из кармана деньги. Дал Жорику. Тот значительно загреб деньги к себе во внутренний карман. Преданно мигнул ему глазами. Ушел.

ном спрашивает): А скажи, нравится тебе Жорик, не подозрительный? (Впивается в нее взглядом немигающим.)

Рита (как будто застигнутая врасплох, отвечает): Да… нет, только смотрит как-то… маниакально…

Господин: Как ты сказала? Ма-ни-а-кально? (Подумал.) Да, да, точно, как ты точно сейчас сказала!

Вглядывается в окно на кухне. Вдруг вскрикивает притворно.

Господин: Смотри, мой сын! Михаил!

Рита смотрит туда, куда он ей показывает, начинает очень сильно волноваться – по ней это видно.

Под фонарем в окружении нескольких мужчин с угодливыми лицами стоит строгий и надменный полуюноша-полумальчик лет семнадцати. Он высокого роста, взгляд отстраненный, одет во все черное. Некоторое время, секунд двадцать, Господин с Ритой в молчании наблюдают за ним, как загипнотизированные. Первым «ожил» Господин:

– Помаши, прошу тебя, рукой ему из окна, хорошо?

Рита машет ему рукой. У Михаила непроницаемое лицо, как у принца по меньшей мере. Рита неловко и как-то неестественно вынужденно пару раз тоже махнула ему. Михаил посмотрел на нее – это длилось с полсекунды – и отвернулся, скрываясь за фигурами черной свиты Господина.

Господин: Мой сын влюбился в тебя! Но я первый встретил тебя.

Рива все это время сидела за столом в комнате и, нервничая, пила шампанское.

Вдруг дверь открылась – на пороге стоял Господин в сером пальто с меховым воротником. Рива как раз занесла стакан, но выпить ей так и не удалось – так она загляделась на значительные гримасы, которые все время пробегали по лицу Господина. В руках он зажимал то ли огромный фужер, то ли вазу с шампанским. Он сделал навстречу из дверей всего один шаг, протянул руку так, что Риве пришлось поспешно вскакивать из-за стола и бежать к нему чокаться, как к более старшему.

Он выше ее уже не в два, как Рита, а в три раза…

Господин (начал веско): Я услышал вашу историю! – Тут он вгляделся в нее, потом, словно потеряв интерес, запнулся, с рассеянным лицом достал из кармана деньги, положил их на край стола, кивая головой, мол, это тебе. – Купите себе теплые туфли и еду. (Значительно кивнул.)

Как в театре, ретировался опять в двери, закрывая обе створки за собой.

Рита стояла у окна на кухне, она вздрогнула, когда он вошел.

– Я помог этой несчастной… (Пауза.) Так это она выпила мое шампанское? Кто у нее отец?

– Академик, – сказала Рита.

– А мать?

– Профессор.

Господин был поражен. Опять пауза.

– А я добился всего сам. Я из простой семьи. – Еще раз пауза. – Да. Рива хорошая. Пускай пока с тобой живет. Она хорошая, ты точно знаешь? Она не обворует тебя?

– Ты что?!! Я знаю ее много-много лет. И нечего у меня обворовывать.

– У тебя денег нет? – Сразу принимает на свой счет. Одновременно вынимает, как огромные гири, пакеты с деньгами, которыми у него набиты карманы пальто и внутри и снаружи.

Господин (объясняет): Всем надо платить наличными в моей жизни. Все хотят от меня денег.

Вдруг испытующе вглядывается в нее.

Господин: Покажи мне свои руки! Покажи мне свои вены! – Он проверяет ее руки.

Господин с бутылкой шампанского идет в комнату с Ривой.

– Идите сюда, выпьем. Я хочу перебить одно другим. Лучше много выпить, чем кайфовать, правда, Рива?

Рива пожимает плечами, закуривает.

Господин: Рива, у тебя действительно папа академик?

Рива: Да.

Господин: А я всего в своей жизни достиг сам. В моем доме туалет вот как эта комната. Пойди посмотри мою машину, не украли ее еще… а я пока поговорю с моей любимой.

Рива (немного в шоке): Ну, ладно… – Выходит, оставив раскрытую дверь.

Рита: Она же гость! – Хочет бежать за ней, но Господин схватил ее за руку. Тогда Рита крикнула: – Рива, назад!

Господин (поверх ее слов): Она так уставилась на меня! Ей трудно, что ли, понять, что я хочу побыть с тобой, наконец…

Свободной рукой наливает себе огромный бокал с шампанским. Прямо в пальто ложится на диван на белую простынь, усаживая Риту рядом с собой.

Господин: Я куплю тебе другую простынь! Я так устал, я сразу лягу. (Вынимает из внутреннего кармана пиджака залепленную ампулу.) Поставь, моя милая, пожалуйста, в холодильник. А то испортится до завтра. А мне плохо будет.

Рита уходит, ставит ампулу в холодильник, там, где ниша для яиц.

Когда возвращается к Господину, тот уже спит – стал невидимый, зарывшись в простыни.

Рита: Уже?

Она нагибается над ним. Оглядывается вокруг себя: везде навалены деньги.

Входит Рива с дымящейся сигаретой:

– У него какая машина, он же не сказал, что я должна была смотреть?

Рита: Тсссс… (Выходят на кухню.) Извини! Извини! Извини!

Рива: Я не понимаю, как я буду здесь жить! Здесь же только одна комната.

Рита: Это только сегодня такой особенный день, а так я всегда-всегда одна, над телефоном… Ношу его под кофтой, на животе, когда же Михаил позвонит!

Телефонный звонок. Рита берет трубку:

– Да, Михаил!!! Он спит. Нет, я не сплю с ним! Давай я все расскажу ему, но почему не надо? Что? – Разъединило.

Рива: Завтра я сама куплю себе шампанское и буду отдельно от него пить…

Вдруг слышат голос Господина:

– Рита! Рита!

Рита заглядывает в комнату.

Господин (подняв заспанную голову): Почему ты не ложишься? Мне плохо без тебя. Где Рива?

Появляется Рива.

Господин (к Риве): Принеси шампанского, моя миленькая Рива! А ты, Рита, иди ко мне, дай обниму тебя!

Рита: Как ты неожиданно просыпаешься. Я пугаюсь тебя.

Господин: А что вы там делали? О чем вы там говорили?

Рита: О тебе, Господин.

Господин: А кто тебе звонил? Мой сын не звонил?

Рита: Нет.

Господин: Если он позвонит, будет спрашивать, где я, скажи, не знаю… Вы с моим сыном очень друг другу подходите, но я, Рита, был первый, кто встретил тебя. И скажи ему, Михаил, не звони мне больше, не звони. – Лицо у Господина в этот момент очень настороженное. – Что с тобой, моя Рита?

Рита: А если позвонит твоя жена, что ей сказать?

Господин (насторожившись): Она не будет тебе звонить… Скажи, не звони мне больше никогда сюда, пошла к черту, не знаю никакого Господина!

Рита: Прямо матом советуешь?

Господин: Да! (У него портится настроение.) А что, она уже звонила?

Рита: Однажды ночью скреблись ключом в дверь.

Господин: А! Это не она!

Рита: У тебя же есть дубликат ключей. Пока ты спал, она их выкрала у тебя и поехала по этому адресу.

Господин: Она не может уйти ночью, у нее дом! И она в другом городе! Не начинай сейчас!..

Рита: Ты с ней спать ложишься?

Господин(как бы шутя): Жалко иногда женщину!.. Где мое лекарство?

Рита: Ты что, хочешь сейчас?

Господин: Да, принеси мне его.

Появляется Рива с бутылкой шампанского.

Рива: Я не могу открыть ее. Я не умею.

Господин: Садись, Рива, что ты какая-то не такая, как была? – Пронзительно смотрит на нее. – Скажи, Рива, кто твой отец? Где он? Кто твоя мама? У тебя есть братья, сестры, зачем ты здесь?.. Садись, что стоишь.

Рива садится на краешек его постели.

Рита в этот момент уходит.

Оставшись одна, открывает холодильник – вдруг чей-то женский голос над ухом говорит:

– Рита! – Она оглянулась. Никого.

Возвращается в комнату, где Господин ведет «допрос» Ривы, и застает их на такой фразе:

Рива: …да, Рита носила челку тогда, и тот парень ее очень любил, но он был недостоин ее!..

Господин (кивает и вставляет): Люди! Помяните мое слово! Вы еще услышите об этом человеке! Будете еще детям рассказывать, что вот так вот запросто сидели с ней! (Во время речи он торжественно, как на заседании, указывал на нее перстом. При этом Господин, уже в золотых очках, внимательно и, как старый друг, кивал. А Рива имела открытое выражение лица, сидела, как ученица, все подробно рассказывая.)

Господин имел потрясающий дар располагать к себе.

Оба посмотрели на вошедшую Риту.

Рита: Какой парень меня любил?

Господин: Принесла? Я Риве все рассказал про свой порок! Про болезнь мою! Что я вот такая сволочь, все имею, а убиваю себя. – Он тут же забрал из сцепленных рук ампулу, поверх очков уставился на мензурку, рассматривая ее против света. Повисла тишина. – Но я брошу! Рита поможет мне в этом. Правда, Ри? – Он не договорил ее имя. Что с тобой, моя Рита? – Насмешливо и участливо спросил он.

Он вынул шприц из кармана. Затянул «лекарство» в шприц, чуть поменял позу в кровати, но продолжал лежать.

Господин: А знаешь, что со мной сегодня случилось? Я сижу сегодня в туалете, ты знаешь, я читаю всегда в туалете! Все газеты у меня кончились, и я кричу моему Жорику, чтобы он принес еще что-то. И Жорик мне в щель подает журнал, и прямо на обложке – ты, моя любимая Ри! И что-то про тебя было написано! Я потом Жорика спрашиваю: это ты специально? А он даже не заметил, нет, говорит, просто первый попавшийся журнал дал!..

Рита: Ведь нет такого журнала!..

Господин (веселясь): Нет, есть!

Рита: Врешь как дышишь.

Все содержимое шприца – львиную дозу – он вколол себе.

Откинулся. Почесал себе нос и щеки, содрал с лица очки. Лихорадочно оглядел обеих.

Господин: Рита! Ты разбавила лекарство? Ну, говори же, я все знаю!

Рита: Нет! Нет же!

Господин: Почему не говоришь, чтобы бросал?

Рита (быстро): Бросай!

Господин (уже обращаясь к Риве): А ты… Смотри мне! Скажи, сколько сейчас времени?

Рива: Уже четыре часа утра…

Господин: На черта мне все это, мне вставать завтра в семь! (Подумал.) Рива, я люблю ее. Ты не должна думать плохое. – Он прижал Риту и стал гладить ее по голове, поражая Риву все больше и больше. – Я пропащий, пропащий, совсем пропащий грешник я! Но нас ждет хороший финал!

Рита: Откуда ты знаешь про финалы?

Господин (отпускает ее, опять откидывается на подушки): Знаешь, как у меня в жизни? Что бы я ни захотел, какие бы препятствия ни встречал, все равно будет по-моему! Так было всегда. Ну, Рива, что ты все время молчишь и молчишь, как немая. Скажи что-нибудь!

Рива (закуривает нервно): Что сказать?

Господин: Почему ты одета во все черное, а? У тебя кто-то умер?

Рива: Нет, черный цвет – не обязательно траур, просто люблю…

Господин: А желтый? Желтый – это что означает?

Рива (задумывается, произносит медленно): Желтый – цвет печали.

Господин: Да? – В нем очень сильное любопытство к жизни, к людям, к тому, что они рассказывают, – это очень обаятельно в нем и располагает к нему. – А вот Рита всегда боится цифры «25». Как ты думаешь, почему, Рива?

Та оборачивается к Рите.

Рива (как эксперт или доктор): Двадцать пять?

Господин (весело, как ребенок): Да! Да! Говорит, «боюсь этой цифры! Это число – двадцать пять!» (Смеется.) Знаешь, я сегодня ей подарил пистолет. Знаешь, для чего?

Рива (уже вторя ему улыбкой): Нет!

Господин: Она и сама этого пока не знает. Я знаю!

Рита: Ну и зачем?

Господин: Чтобы она застрелила меня когда-нибудь из этого пистолета! Двадцать пятого числа как раз! (Смеется, тоже закуривает, жестом подманив к себе Риву, для того чтобы взять у нее из пачки сигарету, как у служанки.)

Рита: И что, тебе так хочется умереть?

Господин: А что, хочется не хочется, придется. Судьба у меня такая. Люблю я тебя! (Декламирует, как в театре.)

Рива: Вы очень артистическая натура. (С некоей недоговоренностью.)

Господин (радуется, как ребенок): Правда? Правда? А ты тоже, Рива, очень интересная личность! Рива, придумай нам с Ритой свадьбу. Придумай что-то… Что с тобой, Рива?

Рива: Ничего.

Господин: Ну, подумай хорошо, а сейчас надо ложиться спать.

Наклонившись к настольной лампе у кровати, выключает ее – единственный источник света в комнате, и все остаются в темноте, как дураки. Осталась только одна горящая сигаретка Ривы.

Рива: Ну… и что это?

Через несколько секунд Господин опять включает свет.

Господин: Мне надо уйти.

Где-то далеко-далеко вдруг начинают кричать петухи, предвещая близкий рассвет, – и Господина, как нарочно, начинает колотить.

Господин: Сколько я у вас тут пробыл?

Рита: Тридцать минут.

Господин: Как я отдохнул душой! Но – пора.

Как только он уходит, звонок в дверь. Рита открывает. В квартирку входит надменный Михаил – бледный и худой, похожий на принца по созданию пространства поклонения вокруг себя. И – по одежде. Смотрит он тепло-зачарованно, чуть исподлобья. Оглядывается. Заходит в комнату, смотрит на разобранную мятую постель.

Михаил (оборачиваясь к Рите, которая стоит в дверях): Здесь вы с ним спали? На этой кровати?

Рита не отвечает, лицо ее меняется на растерянное выражение. Михаил подходит к кровати, рассматривает, запрыгивает на нее и «вытирает» ноги, как вытирают их, перед тем как зайти с грязной улицы в дом, перед порогом.

Михаил: Я вытираю ноги о вашу кровать! Вот что я делаю!

Теперь сидят на той же самой кровати, о которую Михаил только что вытирал ноги.

Михаил: Что ты хочешь спросить? Спрашивай!

Рита (панически): Что делать? Что делать?

Он отклонился.

Михаил: Я люблю тебя. – Сказал как заклинание. – Но он ничего не должен узнать.

Рита: Да… Да… – Она замолчала, повторила: – Что же делать? Что? Мне с ним спать?

Михаил: Да! Да! (Зло.) Спать! Спать!..

Она вышла из комнаты. Рива в волнении стояла на одной ноге у окна на кухне и курила. Михаил протяжно позвал ее:

– Рита! Рита! – Она вернулась, успев только кивнуть подруге.

Михаил: Ты не должна видеть его. Прогони его. Ты не должна спать с ним, если ты меня любишь!!!

Рита: А как мне иногда представляется, что тебя убили! – Она закрывает лицо руками, открывает. – Нам надо умереть вместе.

Михаил (ложится наискось кровати): Нам не жить здесь. Почему нам не дают жить вместе?

Рита: Моя мечта – быть вместе ночь. Хотя бы одну ночь в жизни!

Михаил: Да? Это твоя мечта?

Рита: Как? Как ты думаешь, мы будем когда-нибудь вместе?

Михаил: Будем. Мы с тобой повенчаемся скоро – это моя мечта. Рита! Рита! Ты плачешь?

Рита: Нет, нет, что ты! (Успокаивает его.) Я никогда не плачу.

Михаил: Просто, прости меня, я предчувствую, нас поймают вместе. Отец очень любит тебя.

Рита: Что же делать?

Он поворачивает к ней голову на подушке. Она вглядывается в его лицо и опять изумляется его красоте.

Рита: Как ты красив! Нет красивее тебя!

Михаил: Ты – моя королева! Не видел красивее тебя! Мы убежим. Я всех оставлю. Клянусь! Я хочу жить только с тобой! Вставать утром, вместе есть, ты будешь готовить еду. Я сейчас пробую заработать много денег, не спрашивай только, как! Я здесь встретил некоторых друзей. Тебя с ними познакомлю. Я рассказал им про тебя. Все уже заранее тебя любят и уважают. Потому что без денег убежать не удастся.

Рита счастливо вглядывается в него, зачарованно кивает.

Михаил: Я так устал, Рита! (Вдруг говорит со взрослой тоской в голосе.) Я так устал, такие плохие предчувствия. Рита! Не бросай меня! Ты не бросишь меня?

Рита: Ты не бросишь меня?

Михаил: Я люблю тебя. (Глаза у него закрываются. Она гладит его по щеке.)

Рита: Может, я сама могу что-то заработать?..

Он вдруг просыпается, отрицательно качает головой.

Михаил: Это должен сделать я сам! Если я буду с тобой, все-все оставлю, все брошу!.. Ты многого про меня не знаешь…

Рита сжимает ему руку.

Михаил: Ты знаешь, кто я? Я – преступник уже.

Рита: Какая красивая фраза! Каким красивым голосом ты говоришь!

Михаил: Я – наркоман, и у меня нет денег.

Рита: Не говори…

Михаил: Ты не знаешь, сколько у меня было много денег совсем недавно! Очень много, не от отца. Я их достал сам. И все, все, все – бездну денег! Потратил. Морфий! Мы купили столько морфия! Я не знаю, как мы не умерли – все деньги мы отдали за морфий, ничего не оставили себе. А если бы я знал, что встречу тебя, этих бы денег хватило, чтобы убежать и жить, очень долго жить, ни о чем не думая. Счастливо жить!.. Если бы я знал! Судьба такая злая…

Рива сидит в кухне и, прислонившись в стене, слушает их разговор – глаза у нее блестят от слез, она прихлебывает шампанское. Голоса:

Михаил: Ты не знаешь, как я люблю тебя. Я люблю тебя сильнее, чем ты меня. Нет, ты меня совсем не любишь. Я люблю тебя! Я люблю тебя! Ты – моя любимая. Я люблю тебя.

Под эти голоса Рива звонит по телефону и дрожащим голосом говорит кому-то в трубку:

– Это я… Да… Ты ждал меня? Я приехала.

Потом они разговаривали втроем уже на кухне. Рита разливала по чашкам чай, к которому никто не притронулся.

Рива: Что твой отец спрашивает одно и тоже?..

Михаил (тут же вставляет похожими на отца интонациями): Кто у тебя отец? Кто твоя мать?

Рива: Да! Сколько твоему отцу лет?

Михаил {прищуривается, пожимает неопределенно плечами): Уже сорок пять! Старый.

Рива {говорит Рите): Ты должна точно обвенчаться с Михаилом. – Поворачивается к Михаилу. – Вообще я не представляю тебя состарившимся. Вам обоим надо ценить время.

Михаил {вдруг он вздрогнул): А сколько сейчас времени? Меня Георгий ждет, и вдруг. Господин приедет… Я думаю, он знает, что я здесь. Он всегда все знает, – отстраненно сказал он про своего отца.

На последних словах Михаил помрачнел и резко встал со стула.

Рита: Я пойду с тобой.

Михаил: Тебе со мной нельзя. Там будет опасно… чуть-чуть.

Наступало раннее утро в Москве – по радио забили куранты. Девушки опять остались одни. Засыпая, на диване Рита все еще пыталась дорассказать истории про своего возлюбленного… Рива уже спала.

Рита {подражая шепоту своего возлюбленного): У него есть друг – Георгий, очень молодой… По утрам на Георгия находит такая черная тоска! И ночью она приходила к нему, эта тоска, но ночью на нее не было времени – все курили, устраивались встречи, разговоры, черные люди, черный мир, а наутро… Наутро все совсем другое!..

ОТСТУПЛЕНИЕ 2 Как Рита себе представляет, что делает без нее Михаил и кто его друзья: черные романтики Георгий и Михаил

Георгий шел по утренней улице с Михаилом – они торопились на встречу. Георгий кричал:

– Я думал, все, конец, отбил ты ему голову!

– Георгий! Георгий! Брат мой! – отвечал Михаил, обнимая того за плечи. – Ты – брат мой! Пусть все услышат, ты брат мой, кровь моя! – После этих слов возбуждение спало. Они шли молча, считая номера домов.

– Двадцать третий, двадцать пятый… дробь второй…

Георгий тоже сильно погрустнел, взгляд сделался неподвижным – он вздыхал, все время тяжко вздыхал. Они зашли в нужную подворотню и стали ждать, прислонившись к стене.

Михаил вынул фотографию Риты и посмотрел на нее.

– Эй, Георгий, это все Рита нам принесла удачу. С ней, – он показывает на фотографию, – нас не убили. А так бы обязательно убили.

– Я совсем не спал, уже три ночи не спал, и не могу спать… – сказал Георгий Михаилу.

В этот момент появился «связной» – парень лет семнадцати.

– Георгий, у меня для тебя есть передача и подарок.

Все трое кивнули друг другу.

Покашляли в подворотне, закурили, щурясь на солнце. Посыльный был одет в черный плащ, такого же романтического вида, как оба его товарища. Говорили они все тоже одинаково – чуть придушенными, как бы шепчущими, севшими голосами.

– Вот твой пистолет. Спасибо. Вчера сделали одно дело.

– Ладно, – сказал Георгий одобрительно, спрятал пистолет на груди во внутренний карман плаща.

– И еще вам подарок – это для начала… – Он передал сверток, оглядываясь. – Мы берем себе десять, остальное дарим.

Связной отделил от пакета несколько свертков и часть отдал Михаилу, остальное запрятал себе в карман:

– Все у друзей будет лежать. Знайте.

Помолчали, прикуривая друг у друга. Георгий сказал, улыбаясь и показывая на Михаила:

– Он женится.

– Да, обещал все бросить, – ответил Михаил. – Она уже… как жена мне. Ты не знаешь, в какой церкви хорошо повенчаться?

Парень тоже заулыбался:

– Надо узнать. Мне сказали, это Рита такая? – Дальше он не договорил, но в голосе чувствовалось одобрение. Помолчали.

– Жених! – засмеялся Георгий. – Каждый день от милиции откупается! Вчера его били, но, правда, не по голове… Ты лучше подумай о последнем слове на суде!

Михаил засмеялся.

Сели в такси. Михаил сказал таксисту:

– Поедем, посмотрим церкви, где венчают.

Таксист не показал удивления, только дернул головой, когда заводился. Проехали несколько кварталов. На углу посадили еще одного приятеля. Через два квартала еще одного. Набилась, короче, машина. Ехали-ехали.

У одной церкви остановились.

– Сделай круг, осмотреть надо, – сказал кто-то из юношей таксисту. – Хорошо заплатим.

Сделали торжественный круг. Вдруг Михаил сказал:

– Не нравится мне!

Поехали к следующей. Сделали круг.

– Красивая, – сказали парни. Грустный Георгий вдруг предложил:

– Я выйду, посмотрю внутри. Вы подождите тогда здесь.

– Здесь нельзя стоять, – сказал таксист. Все мрачно на него посмотрели.

– Тогда делай круги. Вокруг давай! – сказал Михаил.

Георгий поднялся по ступенькам церкви. Внутри было пусто перед службой. Он купил свечек, пошел в самый дальний конец церкви.

В это утро он был торжественен. В белой рубашке под пиджаком. Худой бледный мальчик. Первую свечку он зажег зажигалкой.

В такси они уже делали пятый круг.

– Что он там так долго делает? – спросил кто-то из парней.

Уже никто не осматривал церковь снаружи, все скучали.

– Давай, – сказал Михаил таксисту, – можно увеличить скорость?

Уже на более великой скорости сделали еще три круга. Затормозили все-таки у входа. Михаил открыл дверцу машины. Он закурил, сказал, прищуриваясь:

– Пойду, позову его… – И он не успел договорить – внутри церкви раздался выстрел. Михаил побежал первым.

Георгий лежал в самой глубине церкви на полу. Он стрелялся, и пронзительно-белая рубашка на глазах окрашивалась в кровь. Он лежал на спине, выпустив из руки пистолет.

– Георгий! Георгий! – закричал Михаил, приподняв его голову. – Что ты сделал? Что ты сделал?!!

– Не могу говорить… – проговорил Георгий. – Пуля в животе… – И он попытался улыбнуться, как будто он победил, исполнив свою смерть.

Утро. Рива тщательно красится, смотрясь в маленькое круглое зеркальце сначала одним глазом, как птица, потом другим. Оба глаза получились по-разному накрашены. Все лицо она выбелила, как луну: нарисованные брови, нарисованные губы. Надела короткое то ли платье, то ли свитер,, из которого торчали две тонкие ножки. Рита вздрогнула, когда увидела ее. Рива нервно закурила.

Рита: Ты что, так на улицу пойдешь?

Та строго поглядела на нее.

Рива (проговорила с достоинством): Да. А что?

Рита: Просто очень белое… – Она показала на лицо. – И глаза разного калибра вышли.

Рива: Это как маска – защита.

Рита: Пошла к нему на свидание? Не ходи.

Они вышли на улицу. Если кто встречался им на пути – все дико и бурно реагировали на Риву, некоторые улюлюкали беззлобно вслед, свистели или предлагали пойти с ними, даже выпить. Рита очень страдала весь этот путь, пока они не добрались до остановки и не сели в троллейбус. Но в нем произошла небольшая драка.

ДРАКА

На первой же остановке какой-то мужчина сильно ударяет Риве в спину, выходя. За это Рита машинально, от порыва чувств, прихлопывает того по выходящей голове – сумочкой. Идущая за ним женщина, оказывается, имеет близкое к нему отношение, потому что сразу реагирует:

– Ах ты! – Разворачивается против выходящего потока людей обратно в троллейбус.

Ее мужчина оборачивается. Лицо у него озверелое, со сбитыми волосами. Он прицеливается и попадает Риве кулаком прямо в лицо, которая его даже не трогала. Еще ей прибавляет женщина, но времени у них все-таки мало. Они невольно и недовольно прекращают драку и вываливаются на улицу. Двери захлопываются. Рита виновато глядит на подругу.

Рита: Я хотела защитить тебя, когда он пихнул!

Рива {интеллигентно сдерживаясь – получается ледяной тон): Никогда бы не подумала, что ты научишься вступать в драки по троллейбусам. Раньше ты не была такой… {Трогает себя за лицо.)

Рита: Ну, извини, извини меня, пожалуйста!

Рива: Прошу тебя, больше не защищай меня никогда.

Рита с шумом выдохнула, борясь с собой, чтобы не улыбнуться.

Люди с любопытством разглядывали их, пришлось выйти на следующей остановке.

ВТОРАЯ ТАЙНАЯ ВСТРЕЧА С МИХАИЛОМ

Ночь. Рита подъезжает к старому дому на такси. На улице никого нет. Она мечется взад-вперед, зовет иногда:

– Михаил, Михаил!..

Подходит к телефонному автомату – сломан, опять ждет, сидя на лавке, потом перейдя на качели, потом на другой лавке под деревом.

Резко из подъезда выходит Михаил. Он садится рядом с ней. За ним – его друг, невысокий, некрасивый, особенно – в контрасте с Михаилом.

– Ненавидишь меня? – спрашивает Михаил.

– Почему? – Она пожимает плечами.

– Мой последний лучший друг Константин, – представляет Михаил.

Друг целует ей руку. Улыбается. Отходит в сторону.

Они садятся на скамейку под фонарем.

Михаил: Я знаю, я все знаю, ты встречаешься с ним, спишь?

Рита: Нет. Ты не знаешь, как прошли эти несколько дней… Отец твой говорил, что ты пропал, переживал…

Михаил {морщится): А! Не говори, пожалуйста. Лучше молчи. Нельзя обманывать! Я же хочу всегда верить тебе.

Она каждый раз в удивлении от его наивно-возвышенных слов, не находится, что сказать, – это все равно что на стихи отвечать прозой.

Рита {через паузу): А где ты был? Сколько прошло дней… Ты опять колешься?

Михаил: Да, да, я совсем потерялся. Я тебе должен рассказать…

Тут из подъезда в темноту выходят очень много, один за другим, преступного, мрачного вида друзья Михаила. Они, еще очень молодые, худые: среди них всякие – и коренастые, и тонкокожие, с различными формами головы, – но чем-то между собой похожие. Все курили, прищуривались, одеты, как черные романтики – в черное. Семеро. И все очень убедительные. У одного шея замотана бинтом.

– Вот, – сказал Михаил. – Это моя Рита.

Они стали по очереди подходить к ней поздороваться. Более взрослые целовали ей руку. Другие стеснялись и были сдержанны. Некрасивый друг Михаила подсвечивал лицо Риты зажигалкой, чтобы при знакомстве все могли увидеть ее лицо в темноте.

– Это Алексей. Это Тимофей. Это Сашко. Это Валентин. Это Серго… – придушенным полушепотом каждого представлял Михаил. Церемония проходила очень торжественно.

Рита и Михаил сели в машину. Это была одна из машин Господина, его отца. Михаил нервно стал заводить. Тронулись. Машина вздрагивала, виляла, визжала. Быстро поехали.

– Куда? Куда? – спрашивал он, дергая машину и смотря по сторонам.

– Уже скоро рассвет, – сказала Рита. – Встань где-нибудь. Поговорим.

Встали за дом.

Михаил стал откручивать сидение, чтобы оно упало назад.

– Послушай, – говорила она во время откручивания. – Послушай…

– Поцелуй меня, – попросил он.

– Ну, вот… – сказал Михаил. – Никто не знает этого секрета. Только два моих близких друга, и ты сейчас узнаешь.

– А что? – спросила она.

– От моих пуль умер человек, – сказал он грустно. Смотрел поверх руля. Курил. Она схватила его за руку. Он вскрикнул:

– Что ты делаешь! Вена здесь!

Вена в этом месте была настолько исколотой, что превратилась в длинный размазанный широкий шрам. Он прижался головой к рулю. Видно, была сильная боль.

Михаил: Его звали Тимур. Он пришел на встречу с нами. У него был плохой пистолет, то есть «Макаров», но испорченный. Он выстрелил в меня сквозь машинное стекло, но промазал, а Сергею попал в шею. И тогда мы стали стрелять в него. У нас был автомат. В него попало очень много пуль. И когда подсчитали, моих пуль у него было четырнадцать, а чужих только три. И умер он от моих пуль. Друзья унесли его. (Непонятно, сочиняет он или говорит правду.)

Рита: А зачем вы его убили?

Михаил: Так вышло. Мы не думали его убивать специально, но если бы мы промедлили, он бы убил меня. Он первый начал стрелять.

Рита: Молодой был этот парень?

Михаил: Да, восемнадцать. Дерзкий был, – прибавил он с уважением. – Рита, я знаю, отец подарил тебе пистолет. Прячет у тебя много оружия… Зачем тебе это?

Рита: Ты хочешь его взять для себя?

Михаил: А, если хочешь, не давай! Только один мой друг так недавно погиб, у него в квартире стены не впитывали пули! Блядские были стены. У него был день рождения, двадцать лет. И ему тоже подарили пистолет, а он хорошо играл на пианино. Он сел, стал играть, а потом выпил шампанского, взял пистолет и выстрелил в потолок и в стену. Пьяный был. А стены были именно такие, что отразили пулю рикошетом, и она убила моего друга прямо в лоб! – заключил Михаил. – Почему не бросаешь моего отца?

Рита: Я не с ним, я жду тебя, когда же мы будем вместе?

Он поцеловал ее.

Михаил: Ты можешь делать звуки? Стонать? – спросил, наклоняясь над ней.

Возвращаясь, в подворотне своего дома Рита даже вскрикнула от неожиданности: эти двое отскочили друг от друга и встали напротив, прижавшись спинами к стенам. Это была Рива и ее возлюбленный, пополневший, с животом и с визиткой, висящей на руке. Лицо у него было разгоряченное, а у Ривы – с эйфорической полуулыбкой. Она согнула ногу и приставила ее к стене, протяжно вздыхая.

Рита: А что вы на улице?

Они оба одновременно загадочно пожали плечами. Тогда Рита понятливо прошла мимо них, только заметила мужчине:

– Как ты изменился!.. – Он приподнял брови: «мол, вот так…»

Они ее не задержали и не окликнули.

На рассвете Рита видит: сидит ее подруга за круглым столом с потерянным лицом. Перед ней одна бумажка денег.

Рива: Он не дал мне денег… – В голосе ее великое отчаянье. – У меня совсем нет личных денег!

Рита сидит перед окном, смотрит на улицу, ждет. По радио – бой курантов, огни в доме напротив. Она ждет.

ОТСТУПЛЕНИЕ (В Ритином воображении.)

Множество планов, как сидят и ждут люди перед окном: кто-то стоит, кто-то сидит в старом продавленном кресле, молодые и старые – все они чего-то ждут в своей жизни. Самым последним ей привиделся Гога – он стоял у окна и все повторял: «Вот жду…»

ГОГА

Рита решилась ехать к Гоге. Она вышла в ночь. Поймала такси. Приехала к дому в новостройке. Вошла в подъезд. Ей так не терпелось, что она не дошла до последнего этажа, ошиблась и стала звонить в дверь на предпоследнем этаже, хорошо, там никого не было. Она позвонила, позвонила, потом, опомнившись, побежала на последний. Там ей открыл Гога.

– Привет, – сказал он ей.

– А ты меня узнал? – вежливо-удивленно сказала она. – Помнишь, я приезжала вместе с таким Господином…

Тот закивал, приглашая зайти.

Он пропустил ее. Из коридора было видно, что в комнате, маленькой, пятнадцатиметровой, сидят, стоят, курят – человек десять или больше, все мужчины. На диване с оторванными ножками, как труп, лежит старик, покрытый какой-то тряпкой. Изголовье дивана приподнято. Тусклый свет, отсутствие телевизора. Гога сказал ей:

– Господин – представь, такой богатый, приезжал ко мне с цыганами, сам такой богатый, а специально любит грязь, людей изучает, я у него был – он снимал двухэтажный номер в гостинице, а поехал ко мне и остался ночевать…

– Думаешь, приедет сегодня?

– Нет, вряд ли… Его сын часто приезжает… Не помню, как его зовут.

– Михаил!

– Помню…

– Я подожду его у тебя. Можно? Вдруг он приедет. Гога пожал плечами:

– Проходи прямо на кухню.

Она быстро прошла, но мужчины из комнаты заметили ее. И двое сразу пошли за ней. Они спросили у Гоги:

– Она зачем пришла?

Гоге было трудно сосредоточиться.

– Какое твое дело? – сказал он негромко и безвольно. Тогда один из парней спросил у Риты:

– Ты давно его знаешь?

– А ты что, прокурор? – спросила она.

– А ты знаешь, что ты отсюда не выйдешь, пока не скажешь, чего ты пришла?

– Как это, не выйду?

Тут вмешался Гога, как бы очнувшись:

– Да она не то, что ты думаешь!

Второй парень, пучеглазый, молчал, жевал жвачку.

– Чего ты пришла? – не унимался все-таки тот. – Что, ты ему что-то принесла?

Она кинула ему свою сумку. Оба они обыскали ее. После, ничего не найдя, заухмылялись, и тот, первый, сказал:

– Знаешь, этот парень, – он стал похлопывать Гогу по подбородку, – он – мой. Он принадлежит мне!

– А!.. – беззлобно отстранился Гога от его руки. Они опять заухмылялись и ушли с кухни.

– Какие пидорасты, эти твои друзья, – сказала Рита.

– Тихо, – сказал он. – Они думали, ты принесла лекарство. Раздался грохот в прихожей.

– Ага, – сказал Гога, – сейчас я их провожу. Он быстро вернулся и спросил:

– Вата есть?

Она стала рыться в сумочке.

– Да, немного ваты, но она в помаде.

Отдала ему. Тот сосредоточенно стал разглядывать грязный комочек.

Она огляделась. На широкой лежанке с оторванными ножками, низкой и наклоненной так, что изголовье было выше, вместе со стариком лежал еще и пожилой крепкий мужчина в норковой шапке и ботинках. Шапка была надвинута на глаза. Под столом у окна на специально подстеленном матрасе лежал какой-то молодой парень с широкими черными бровями, с открытым ртом. Рита зашла на кухню.

– Кто это под столом лежит? – спросила она у Гоги. – Это не друг Михаила?

– Представь, – сказал он, потирая нос, – это сын того, что спит рядом со стариком.

– А кто спит со стариком?

– Он – вор в законе, – сказал Гога уважительно. – Представь, он говорит, пускай мой сын лучше со мной, при мне колется, чем он будет где-то без меня убивать себя.

Рита задумалась.

– А старик – хозяин квартиры, это я у него снимаю комнату. Сегодня надавал ему липких, – весело рассказывал Гога.

– Побил?

– Пришел, только я ему дал сегодня деньги на еду, а он напился и устроил здесь!.. Сейчас тихий, спит и спит целый день. – Подумал. Встал у окна, вглядываясь в ночь. – Вот жду… Скоро и меня, наверно, заберут.

– Да ты что?

– Да. Всех моих уже забрали, а мне передали, что за мной следят.

– А есть сейчас, за что? Ты же ничего не делаешь, ты же вот… болеешь? Когда же ты успеваешь? На криминал нужно время!

– Это все за старое, – сказал Гога, плоскогубцами он снял железную розетку с конфорки, и оттуда рванул столб красного огня.

Рита вышла в комнату, села у окна. Вдруг в уголке она увидела еще двоих, сидели они тихо-тихо за столом, перед бутылкой, ни единого слова не говоря друг другу – молодая, красивая, но уже, видно, пьющая девушка в домашнем халатике вместе с влюбленным в нее мужчиной. Появился Гога.

– Кто эта девушка? – спросила Рита.

– Эти ходят к деду. Не ко мне. У нас разные гости. Многим моим друзьям эта девушка нравилась, хотели ей помочь, влюблялись в нее, все равно она пьет и пьет, приходит каждый день к деду. Уже пахнуть плохо стала…

Девушка подняла на него глаза.

Прошли в отдельную комнатку – Гогины покои. Ровно посередине стены висел бумажный плакат со свежими фруктами. Сели под нее за стол. На лицо Гоги попадал яркий свет от лампы.

– Боже! – сказала она ему. – Как изменилось твое лицо!!! – Оно у него налилось как будто новым объемом, словно наложили маску из теста. Его шатнуло вбок. Вдруг открылась дверца шкафа, показывая ему его же отражение.

– Да, – строго сказал Гога, увидев себя. – Постарело.

Вдруг в пустом шкафу за зеркалом зашуршало и затихло.

– А сегодня меня при облаве поймали, посмотрели здесь, – он показал на внутреннюю сторону руки, – а там же у меня вообще вен нет! И отпустили! – И он усмехнулся, закрывая глаза.

– Сейчас нормальное лицо стало, – сказала Рита.

– Спасибо, – отозвался он.

– А я сегодня еще сильнее упала на дно, – начала она, – везде ухудшение, ухудшение, ухудшение. Все тебя отвергают. Я даже знаю признаки: собаки начинают увязываться и кусаться, дети на улице обзываются или толкают или деньги хотят от тебя, начинаешь чаще падать, спотыкаться, пользу отечеству не приносить, деньги не присоединяются к тебе, а наоборот, а если кто и любит тебя, то сам в еще большей беде, чем ты. Таких осуждают, никакая из Богинь их не бережет, нам нужна свежая Богиня… Что ты думаешь?

Он задумался:

– Так сложно, Рита… Будут деньги, куплю сахар к чаю.

Она потянула к себе сумочку, которую всегда таскала в такой обстановке у себя на плече по всем комнатам, достала, порывшись, и протянула ему несколько купюр:

–На!

Он взял только две бумажки денег. Кинул в пустой ящик стола, в котором забегал крупный таракан.

– Представляешь, как это стало дорого сейчас. А раньше! Как хорошо было раньше! Приезжаешь на рынок, а там уже стоят, и не один, а несколько сразу продавцов!.. И прямо там же, на воздухе!.. А сейчас купил, еле поймал, они боятся всего, сделал, и все – вода! Воду продают! Надо теперь идти, искать, искать, бить его, если найдешь, деньги или лекарство забирать, а можешь и не найти его!

– Кого?

– Ну, кто продает! А раньше у меня был свой, к нему сразу и подходишь, а он ждет меня…

Он пошел к зеркальному платяному шкафу, открыл одну его половинку, с полки снял заварной чайник, сахарницу, две чашки. В углу шкафа кто-то завозился. Это была ручная крыса.

– Это моя крыса. Ждал на рынке долго одного и купил ее. Рита спросила:

– Как ее зовут?

Гога немного задумался.

– Крыса.

Стали пить чай.

– Уже рассвет. Поеду, что ли, – сказала Рита, грустно вспоминая Михаила. Рассматривая руку, добавила: – При утреннем свете все по-другому.

– Куда ты поедешь? Давай поболтаем. А спать не хочешь? Отоспись, потом поедешь.

– Нет, – сказала она, – нет… спасибо, ты ведь почти и не знаешь меня.

– Нет, я помню тебя.

Они стали смотреть на «фруктовую» картину над столом.

– Жалко, нет у тебя лимона, – сказала она. – Вот на картине он есть.

– Да, – сказал Гога. – Я долго разглядывал все фрукты, вот это лимон, это яблоко, а вот это что, не пойму?

Оба они стали вглядываться.

– Да, я тоже что-то не пойму. Похоже на молодую картошку, но и не похоже тоже… Брак, наверно. – И тут она оживилась. – А что ты, скажи, подумал про меня, когда я пришла с Господином, думал, кто я, я ведь не кололась… Помнишь, когда мы в первый раз познакомились? Ты мне еще сказал, где я вас мог видеть?

– Представь, – он закурил, – у меня… короче, было плохо, ничего такого не подумал.

– Понравилась я тебе или нет? Он пожал плечами.

– Сколько же ты должен работать для лекарства?

– Я ни дня в своей жизни не работал! – гордо сказал он. – И никогда не буду работать!

– Это что, у тебя протест? – удивилась она, не понимая специфику данного заявления.

Он стал стелить чистую постель. Лег к стене. Она на самом-самом краешке. Оба не раздевались. Закаркали вороны – утро. Встала. Оделась. Он очнулся.

– Ты что, уходишь?

– Да, – прошептала она.

– Ты ненормальная, – сказал он, тяжело вставая.

– Да…

– Мы так и не поговорили с тобой, про Новую Богиню, чем ты там занимаешься, что думаешь, а?

Он пошел за ней, провожая ее.

Вор в законе, седой здоровый мужчина, шевельнулся на широкой приподнятой лежанке и сказал:

– Слышь, не нужна тебе одна вещица?

– Какая? – спросила Рита.

Тот, не вставая, достал из кармана носовой платок, развинтил его и поднес к их глазам золотую брошку, но чудовищную по своему содержанию: какой-то мышонок с глазами-изумрудами и тельцем, покрытым серой эмалью и вкраплениями бриллиантов!

– Бриллианты, вещь тяжелая, из золота, вещь штучная! Такой второй в мире нет! Если ты хочешь себе, тебе отдам дешевле.

– Жалко, – сказала Рита, – столько бриллиантов потрачено на это…

– Не, ей не надо, видно, – сказал Гога. – Ты спи, Семеныч.

Тот спрятал опять в карман платок, не меняя статичной позы на спине, нога на ноге, в начищенных стариковских сапогах, руки на свитерном животе.

– А цепочки принести, посмотришь? – спросил он.

– Спасибо, – сказала Рита, а уже в коридоре прибавила: – Такой старый и тоже колется, да?

Когда она уже вышла за дверь, Гога в щель ей сказал:

– Представь, каково мне было тяжело лежать рядом с тобой и не прикасаться к тебе? – Он засмеялся.

Она вспомнила и достала из сумки пакет:

– Забыла, я принесла тебе рубашку, новая совсем. Хотела подкупить тебя, чтобы пустил. А ты так пустил.

– Спасибо, – сказал Гога, стесняясь, взял пакет, не разворачивая его. – Резко мне нельзя бросать, можно умереть.

– Боишься умереть, да?

– Я еще молодой. Хочу еще хорошо пожить. Что сказать этому парню? – вспомнил он.

– Что я ждала его, ждала…

На остановке остановилась, ожидая автобуса. Рядом стоял ребенок, непонятно какого пола, с женщиной. Он вдруг ни с того ни с сего плюнул Рите на пальто. Рита отошла, тогда ребенок напрягся и опять, стараясь попасть на расстоянии, плюнул в нее. Женщина стояла, отвернувшись, трагически курила и смотрела вдаль. Рита пошла по дороге. Ребенок смотрел ей вслед.

Через пять минут после ее возвращения домой – звонок в дверь. На пороге стояла Рива, почему-то в мокрой шубе и блестящем Ритином концертном платье, которое ей велико и волочится отдельно и помимо… Лицо смертельно усталое. Она прошла в комнату, сначала кинула на нее Ритин пистолет (Рита вскрикивает, схватив пистолет), скинула шубу.

– Он не поймал пулю телом, – сказала Рива.

– Пуля такая маленькая, – заговорила Рита, ощупывая пистолет, – мир огромен, ее, конечно, унесло вбок от этого урода. Но ты же плохо видишь, как ты могла пойти без меня?!!

Рива: Я попала… в эту… как ее, в визитку его! Рита: О Боже, куда?

Рива: В визитку его, ну, помнишь, в такую дурацкую сумочку, которую он все время крутил на руке. С документами.

Рита: А-ах!..

Рива: …Я не стала его убивать. Я дала выстрел поверх его головы. Давай подожжем его хозяйство, я знаю, где стоит его свиноферма.

Рита: У него – свиноферма?!!

Рива: Я пришла к нему домой. Села за стол. А в соседней комнате у него, оказывается, жена! А он берет трусы с батареи и вытирает ими стол передо мной и говорит: «Чистые! Чистые!..»

Рива замолчала, повернулась спиной – все платье сзади у нее было в крови.

Рита опять вскрикнула.

Рива (повернувшись в профиль и скосив на нее темные глаза, сказала страшным голосом, как Медея): Я продала все нательные драгоценности… мамино кольцо… и убила его ребенка.

Рита поет в ресторане. Двери раскрыты на улицу – видно, еще яркий день.

Мимо медленно проехал трамвай.

Рива сидит за столиком у сцены и оглядывает зал. В зале сидит компания людей: несколько полных женщин и немолодых мужчин – видно, что все сослуживцы.

Рита {обращаясь с заказанным поздравлением, видно, что она сочиняет на ходу – и ее вдохновенно несет): Поздравляем с днем рождения и веселою порой. Будь весела, будь счастлива, оставайся молодой, энергичной, симпатичной, никогда не будь седой, улыбайся больше людям, не поддавайся никаким тревогам, мукам, пусть пройдет все стороной, не омрачит твой день рождения неприятностью и скукой.

Рита: Предупреждающая песня! (И запела про «гранитный камушек в груди» – за столом женщины притихли.)

Рива смотрит на неприятную даму, всю в бриллиантах. Та встает и выходит на улицу.

Рива выходит за ней.

Рита со сцены возобновила поздравления, глядя в маленькую записку.

Рита: Валентину Пантелеймоновичу Попову, бодрому, энергичному, высокому, симпатичному, организатору отличному. (Вздох.) Посвящается лично вам! Прошли года, промчалась юность, прошла и зрелость навсегда, лишь серебром виски покрылись, и… вся седая голова! Но жизнь по-прежнему прекрасна! И вспомните вы иногда… Как был молод, как был красив, как жаждал в жизни все успеть, и так всегда вы торопились в работе, в жизни и в заботе и часто мучился зазря… Вы не жалейте о всем прошедшем, вы жизнь прожили совсем не зря! Вы – энергичный, сильный, стойкий, так и остались. Таким уж мать вас родила!

Заиграла музыка. Стала отбивать какой-то непонятный ритм каблуками, потом вдруг в микрофон пояснила:

– Это я передаю азбукой Морзе сведения своему любимому: «Забери меня отсюда! Забери меня отсюда!»

Женщины зааплодировали. Рита запела. С Ривой у бара заговорил мужчина.

Рита ждала Риву у дома под фонарем. Рива возвращалась с каким-то полноватым мужчиной, который увидел странную женщину с ярко-красным месивом вместо лица. То есть лицо Риты было покрыто какой-то жижей. Он остановился метрах в десяти и дальше не пошел. Качающаяся близорукая Рива пошла, улыбаясь, одна.

– Смотри, что ты сделала со мной, – сказала Рита, когда подружка приблизилась вплотную. – Где ты была? Я была совсем одна!

Та, пошатнувшись, тронула ее пальцем и лизнула красную жижу на лице.

– Это не кровь, это клубника! – сказала Рива.

– Да… но где ты была? Где ты была? Это же не он, а кто-то другой?

Рива повернулась, чтобы позвать мужчину, но тот пропал.

Рива: Пришлось выпить с ним. Ты не понимаешь, я старалась ради нас. Я подбивала его ограбить ту «буфетчицу» в бриллиантах, за которой я вышла тогда.

ОТСТУПЛЕНИЕ 4 Условная тюрьма, условная решетка

Михаил (говорит отцу через решетку): Георгий умер. Сергея приговорили к двенадцати годам, еще один пропал, скрывается или убили его?.. Еще один сделался такой странный, думаю, с ума сошел после одного события… Мне кажется, у меня не осталось ни одного друга, я совсем один. Я не знаю, как мне жить в нормальном мире. Ты не бойся, я знаю, какие законы в тюрьме, а как жить на свободе – не понимаю. А денег от тебя не хочу больше брать. Живи. Забудь меня. Прости меня. Я хочу уйти в тюрьму.

Господин: Ты больной, ты ненормальный, Михаил!

Михаил: Так получается. Не хочу бегать от своей судьбы. А, я точно знаю, что не проживу долго, да и не хочу я жить до старости! Прости меня, у меня такая усталость, можно, я пойду в камеру, скажи ему, что все, поговорил, пускай уведут. – Показывает на охранника.

Господин: Почему ты не попросил у меня денег?

Михаил: Я должен был заработать их сам. Я хотел убежать от всех с ней!.. Хотел жить счастливо. У меня ничего не вышло. Я не могу смотреть тебе в глаза. Ты очень любишь ее.

Господин молча вглядывается в сына.

Михаил: Я отнял ее у тебя. А ты… отнимаешь ее у меня. Я что-то решил. Не обижайся на меня.

Он зачарованно-тепло смотрел на отца.

Господин: Я все сделаю, как ты скажешь. Больше никогда не увижу ее! Клянусь тебе! Мы одна кровь!

Михаил {улыбается, качает головой): Я смерти не боюсь. Она мне как сестра.

К зданию аэропорта подкатывают сразу несколько машин – это приехал Господин со своей обычной свитой. Михаила чуть ли не выгружают из машины, где он сидел скрюченный на заднем сидении.

Все заглядываются на Михаила – он отчужденно и одновременно тепло взглядывает иногда на проходящих мимо, словно в надежде встретить кого-то, потом опять опускает голову. И этот его взгляд излучает что-то приятное – почти божественное, – хочется попасть под этот свет лишний раз, специально. Кожа на лице светится. Развинченная походка. Никакой опасности, никаких корыстных устремлений, только красота. Господин обнимает его за плечи. Тот отклоняется. Господин пытается улыбнуться, но получается скорбная гримаса.

Все расположились в ожидании рейса в кафе перед открытым окном.

Михаил {говорит с огромным усилием, как можно тише, как будто заставляя себя): Я прошу, умоляю, если ты хочешь, чтобы я был живой, разреши мне остаться.

Господин: Ты что, мне угрожаешь?

Михаил: Нет, не могу сейчас уехать, прошу тебя!

Господин: Дай мне отдохнуть от тебя, Михаил. Я приеду завтра. Будет новая жизнь.

Михаил отворачивается. Парень из свиты показывает на часы.

Михаил: Сейчас, сейчас, я пойду. {Пауза.) Я пойду. Передай Рите… Ведь у нее день рождения?

Господин: Не знаю.

Они расходятся в разные стороны.

Вдруг Михаил вспрыгнул на подоконник распахнутого окна. Лишь секунду он забалансировал на тонкой перекладине, и в ту секунду к нему со страшными криками и воем все бросились. Стащили его тело на кафельный пол, ставшее сутулым и безвольным, как кулек…

Свернувшись, он лежал на боку, лицо, мокрое от слез… кругом валялись куски от его пальто… Господин сидел на полу и держал-качал у себя на руках голову сына – вид у Господина был обезумевший.

РИТА

Рита выходит из автобуса, вдруг видит свою подругу у метро: та стоит в ряду продавцов в норковой шубе, очень сильно накрашенная, как в маске, покуривает и продает колбасу.

Рива: Очень хорошая колбаса. Может, вы продадите за меня? – спрашивает она близстоящего дяденьку, торгующего старыми шурупами и кранами. Тот отрицательно мотает головой. – Хотите, продавайте меня. – Тот дико на нее смотрит. – Будете говорить: «Не нужна девушка? Совсем недорого».

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

В этот день она пела в ресторане. После песни пошла к себе в комнатку, где ее ждала Рива.

Вслед за ней вбежал Господин.

Господин (ярко улыбаясь и оглядывая девушек): Как я расшевелил ваше гнездо! Ты никуда сегодня не пошла, моя любимая?

В гримерную входит «женщина-змея» в трико, лет тридцати семи. Господин тут же обращается к ней.

Господин: Я близкий друг Риты. Я очень люблю Риту. – Тут же обращается к Риве, прислонившейся к стене и опять курящей с задумчивым лицом. – А! Здравствуйте, моя хорошенькая! – Та удивленно кивает. – Как поживаете?

Рива: Спасибо. Ничего.

Господин: Ты же знаешь, Рита, как я всегда помню о тебе, я поздравляю тебя с днем рождения и прошу, приглашаю тебя и твою Риву и вас (обращается к «трико») в ресторан. (Пауза, все молчат.) Все уже приготовлено, не обижай меня в такой день. Почему я перед всеми получаюсь всегда виноват? Я содержу такую ораву и всегда всем должен, всех я обижаю, почему меня окружают такие люди? Я, честное слово, проклятый! Кто-то проклял меня!

Женщина-змея: О!

Они вышли в еле освещенный коридор, причем проходившие мимо Господина люди тут же его узнавали и вежливо шарахались в сторону. Господин сказал проходившему мимо официанту:

– А, мой милый дружок! Вот видишь этих женщин? Проводи их в какой-нибудь из кабинетов. Нет! В отдельный директорский номер накрой! Давай-давай, поторапливайся.

И он, оставив девушек, пропал за поворотом коридора.

Так они оказались в мрачно освещенной отдельной от общего зала комнате в том же затрапезном ресторане, где пела Рита. Длинный стол с белой скатертью, с чистыми приборами. Стояли стеклянные шкафы с занавешенными стеклами.

Висела картина, изображающая дичь.

Только девушки сели, официант пропал.

Рита: Только не напивайся, Рива. Только не напивайся.

Рива: С чего ты так решила?

Рита: Он всегда всех любит спаивать.

Приходит официант с закуской и водкой. Наливает в рюмки.

Рива (оживляясь): Выпьем?

Рива выпила залпом и сама налила еще.

Рита: Прошу тебя, не пей много, разделяй рюмку, разделяй.

Рива: О, Рита, это невежливо! Не делай мне замечаний.

Рита выглядывает в коридор. Там стоит Господин с двумя пожилыми мужчинами.

Господин (вздрагивает, потом, как ни в чем не бывало выкрикивает); А! Моя любимая, это у нее сегодня день рождения!

Лица у обоих мужчин хоть и старые, но заматерелые: один, грузный, одет чисто и богато, другой, в щетине, крепкий, в ватнике и грязных сапогах.

– Поздравляем, поздравляем, – кланяясь, повторяют мужчины.

Рита возвращается в номер.

Господин (спрашивает у одного): Что Михаил? Все шантажирует, что умрет?

Первый: Нет. Плачет. Плачет.

Второй: Ему очень плохо. Мы отвели его наверх, там стоит старая газовая плита.

Рива выпила еще раз залпом, когда все вошли в номер.

Рита (наклоняется к подруге): Не пей больше и не говори про Михаила.

Рива: Нет, нет, все неправильно. Я пью, потому что мне плохо. И вообще, потому что хочется выпить!

Господин усаживается за стол. Вместе с ним садятся другие мужчины. Они вглядываются в лицо Риве.

Рива: Какие все красивые здесь! Я имею в виду Риту и Михаила, хоть его и нет здесь! Я остальных не считаю! Вообще не считаю! Я перечисляю вообще красивых людей, их так мало! Ох, ох, ох! – Рива вдруг начинает улыбаться старику в ватнике пьяной вызывающей улыбкой. Рита дергает ее.

Рита (шепчет на ухо): Молчи, молчи, прошу тебя, молчи!

Рива: Тогда я выпью.

Рита: И не пей, прошу тебя!

Рива: Что ты мне все запрещаешь, Рита? Оттого что у тебя день рождения?

Рита: Мы пошли в туалет.

Встает, но ее пресекает полустарик с лукавым лицом в ободранном ватнике:

– Сиди, сиди, я провожу ее туда.

Он выводит Риву, обняв за спину.

Господин (поднимает бокал шампанского): За Риту! Я хочу, чтобы она была счастлива! Всегда желаешь счастья таким, как она! Такие мне не встречались в жизни… Я не достоин такой девушки, как она…

Он подходит, целует ей руку, подсаживается к ней, начинает совать ниже уровня стола деньги, Рита отодвигается от него.

Господин: Надо помогать друг другу!

– Да, да, – вдруг .подтвердил его оставшийся сотоварищ. Выпили.

Рита: Где же Рива? Что она так долго?

Господин: Сейчас придет. Она с нашим товарищем, и ничего с ней не случится.

Рита: Я все-таки пойду поищу ее.

Быстро выходит из комнаты. Ходит по коридорам. Слышит какой-то хрип, входит в одну из комнат, пусто, выходит на лестничный пролет, поднимается выше-выше на чердак. Там вдруг видит, как Рива, полуголая по пояс, висит на веревке, привязанной к шее, и хрипит. Ее перекрывает тело старого бандита в ватнике. На шаги Риты он весело оборачивается, приспускает веревку, и полупридушенная Рива сползает на пол – ее тошнит.

Рита: Что вы с ней делаете?

Старик (весело и бездушно): Чтобы вытошнило, чтобы вытошнило…

Рита подходит близко – замечает, как старик смотрит ей за спину, нет ли кого еще следом за ней, глаза у него бегают беспокойно.

Тот прищуривается, отдает ей снятый с Ривы свитер, поднимает ту с пола.

Рива (очнувшись): Оставьте меня! Блядь, сука ты, сука, убийца, дерьмо!

В это время этажом ниже Михаил в скрюченной позе полулежит-полусидит на кухне у стены. Прижимает рукой сердце. Рядом по бокам его сторожат двое дядек. Входит Господин.

Господин: Ну, покажи мне, на что ты способен.

Михаил, шатаясь, уходит в другую комнату.

Господин садится на скамейку, обхватывает руками голову, слушает, как чем-то бряцает о железное его сын. Выходит Михаил.

Михаил: Все.

В руках у него маленькая рюмка, наполовину наполненная темно-коричневой жидкостью. Рука очень дрожит.

Господин: И сколько тебе надо, чтобы тебя отпустило?

Михаил показывает уровень, сколько нужно ему отлить.

Господин (кивает служкам.): Сделайте ему. – Бросает окурок, не глядя на сына, выходит в коридор.

Михаил садится на скамейку – видно только его лицо. Один из дядек возится над его рукой. Вдруг лицо Михаила покрывается мелкими каплями крови.

Господин ждет. К нему выходит один из подручных.

Дядька (вытирая тоже испачканное кровью лицо): У него вена лопнула. (Отдает наполненную склянку.) Что осталось.

Господин (прячет пузырек с коричневой жидкостью во внутренний карман): М-да… Отвези его в гостиницу. Я скоро приеду.

Ночь. Рита и Рива вышли на улицу к машине. Ждут Господина. Рита оборачивается, разглядывая окна ресторана. Вдруг видит, погасло окно на верхних этажах. Подъехавшее такси, разворачиваясь, осветило фарами одно из окон. И вдруг Рита заметила, в окне – стоит Михаил!

Он стоял, прижавшись к стеклу, и всматривался сквозь нее, как призрак. Ей стало и страшно, и стыдно, и больно. Она стояла и смотрела на него, пока он едва не махнул ей рукой, слабо-слабо, как прощаясь, будто он уплывал на пароходе, и вдруг отошел.

Чья-то рука опустила занавеску. В ту же секунду к ним вышел Господин.

Сели в его машину. Рита с Ривой сзади. Сначала ехали молча.

Рива (кричит, ощупывает себе шею): Хочу курить! Где я была? Я задыхаюсь! Дайте мне курить!

Господин (злобно): Не будешь ты курить. Сиди молча.

Рива: Не приказывай мне! Ты кто такой, чтобы мне все время приказывать, а?

Рита: Не говори, не говори ему ничего сейчас…

Рива: Ах, оставь меня, пожалуйста, Рита. Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Лучше, чем я, к тебе вообще никто не относится, и поэтому оставь меня! Дай мне лучше покурить. Жизнь такая короткая, раз, два, три, вот что можно успеть сказать, даже три не успеешь, и она уже кончится! (Протяжно декламирует. Берет у Риты сигарету.) Дайте прикурить!

Господин: Не будешь ты курить!

Рива: Буду курить! Господи, кого вы боитесь, Рита? Его? Это ради него ты боишься быть счастливой? Да кто ты такой, чтобы распоряжаться здесь, ну-ка останови машину! Ты, капиталист проклятый! Уркаган ебаный, да кто ты такой! Да как ты смеешь тут?

Рита (шепчет): Умоляю, только не выдавай нас…

Рива (громко): Да не бойся ты его! Я не скажу твоей тайны! Скажу только, что он дерьмо! Да, вообще, скажи ты ему, что ты его боишься? А?

Господин останавливает машину, поворачивается к Риве.

Господин: Не будешь ты здесь курить, убирайся из моей машины! Приживалка вонючая!

Рива: Да ты сам убирайся из моей жизни! Кто тебя звал? Да она не любит тебя, она с тобой ради твоих денег!

Господин прицеливается и старается через Риту, которая загораживает подругу, через сидение схватить Риву за воротник. Та выворачивается и ударяет тому кулаком прямо в лицо.

Господин: Ах ты, пидорастка! – И ударяет ту кулаком. Несколько раз. Та, пьяная, не особенно ощущает боли, дергает ручку у дверцы, чтобы выпрыгнуть из лимузина Господина.

Рива: Блядь, сука, сволочь!.. Ах ты пидораст сам! – Выскакивает из машины. С улицы кричит: – Она тебя не любит, капиталист проклятый! Она с тобой только из-за бедности была!.. Да я с тобой разговариваю только из-за Риты и Михаила!

Господин на эти слова тут же выскакивает и гонится за отбегающей Ривой. Та комична и жалка – беззащитна и агрессивна: расстегнутая, растрепанная, как Кабирия.

Выскакивает перепуганная Рита, она пытается встать между ними, Господин хочет ударить Риву.

Господин: Ах ты, сучка! Разорву тебя сейчас, ах ты!.. Пьяница!

Рива (возмущенно): Я? Это ты наркоман!

Рива отбегает… Отбежала на два шага и продолжает выкрикивать матерные ругательства, грозить кулачком, стоя почему-то на одной ноге.

Господин: Ах ты, сучка, пускай уходит, иначе разорву…

Отходит, садится в автомобиль.

Рита идет к Риве. Та отбегает от нее, как дикая собачка.

Рива {жалобно подвывая слова): Ах, вот ты какая, Ри-и-та! Я относилась к тебе лучше всех, лучше всех, лучше всех, никто к тебе не будет так относиться, ты не знаешь, Рита!..

Рита: Иди сюда, Рива. Я не против тебя… прошу…

Рива: Нет, ты мне не друг уже. Ты мне точно враг. Ты с ним. Ты как они, все лажа! Да кто он такой вообще? Э-эх!

Она опять отбегает на порядочное расстояние.

Рива: Не подходи ко мне! Все! Прощай! Я теперь тебя тоже ненавижу!

Стоит, пошатываясь, на середине шоссе, ловит машину, криво и по-бесовски улыбаясь – она как безумная в пьяном виде.

Рита {жалобно): Рива!

Перед той остановилась машина. Рива, не спрашиваясь, садится в нее. Рита бежит к машине, заглядывает в нее – там трое молодых парней.

Рита: Куда ты? Куда ты?

Рива: Иди ты на хуй, любимая Рита!

Хлопает дверью, и машина со злорадным водителем, его снисходительными товарищами и пьяной подругой резко отъезжает в ночь.

Господин сигналит ей из машины. Рита проходит мимо нее. Он едет параллельно с ней.

Господин: Что она тут говорила, а? Вот ее истинное лицо, а ты всем веришь. Садись, надо поговорить.

Рита перешла на другую сторону шоссе.

В гостинице, в одной из полутемных комнат номера, на кровати у Михаила сидел один из прислужников. Поставив на край постели тазик с теплой водой, мыл тому руки. Поднимал сначала одну руку, легкую, как что-то отдельное от Михаила, и, с ужасом глядя, обтирал ее тряпочкой.

Михаил: Все. Спасибо. {Дядька вышел, и к нему подсел отец.) Михаил: Ведь ты встречался с Ритой сегодня? Не говори ничего, я бы хотел всегда верить тебе. Всегда ищешь ее, почему не скажешь, что любишь ее?

Господин: Я люблю ее.

Михаил (после паузы): Как мне холодно, папа.

Господин потерянно молчал в огромной мрачной спальне, похожей скорее на нежилые покои.

Они все устроили так, чтобы Михаил, не имевший сил голосом позвать Господина, мог «позвать» его, дернув за веревку, вложенную ему в руки. Это была длинная белая бечевка, тянувшаяся от Мишиной одинокой больной постели в другую комнату, где спал Господин. За правую руку отца и был привязан ее конец.

Господин, полежав, поблестев глазами в потолок, скоро заснул быстрым наркотическим сном.

Он спит и не чувствует, как безответно «дергается» за веревку его «спящая равнодушная» рука…

Михаил зовет его.

Рита просыпается – звонок в дверь. На пороге Рива с испуганным обескровленным лицом.

Рита (обрадовавшись): Пришла?

Та стоит на пороге, не решаясь зайти.

Рива: Что было вчера, Рита? Я ничего не помню!

Рита замечает – на ногах у нее нет колготок, голые разбитые коленки выглядывают из сапог.

Рива: Я потеряла куда-то сумочку. Помню только какой-то лифт, он то закрывался, то открывался – и между дверьми лежала моя сумочка раскрытая… Всю ночь я ездила на этом лифте!.. Это было ужасно. У тебя вчера был день рождения… Я поздравляю тебя, Рита, и я уеду. Я уеду сегодня, я решила.

После этих слов она вошла.

Они сели на кухне.

Рива: Извини, такой день рождения, я поздравляю тебя! Рита: Спасибо. Мне вообще не надо справлять дни рождения, у меня всегда что-нибудь случается.

Рива: Ты знаешь, я проснулась у НЕГО… Я не могу понять, как я там очутилась. Он спал в соседней комнате с женой, там закричал ребенок, а я лежу на клеенчатом диване в коридоре. Он вышел такой недовольный. Я только у него попросила какие-нибудь чулки, и он не хотел мне давать! Я говорю, что же мне, ехать с голыми ногами, ведь зима?

Рита: А он что?

Рива: Да, говорит, езжай так… (Вздохнула тяжко.) А что вчера было?

Рита: Не думай лучше.

Рива (похолодев от стыда): Да? Что же я такое делала? Представь себе, я вообще ничего не помню.

У подъезда они встретили городскую сумасшедшую – в тысячу раз сильнее накрашенную, чем Рива, на голове – сразу несколько шапок, высокие каблуки, сразу три сумочки – что-то случилось с этой женщиной, и она обезумела. Она сидела на скамейке, вся вытянувшись, как струна. Рядом с ней сидел и волновал ее мужчина лет сорока пяти, одетый в тугие светлые коротковатые брюки. Он жался к безумице двумя соединенными вместе, направленными в нее коленками.

Незнакомец: Я предлагаю вам стать моей любовницей. Вы переживаете, что забеременеете? Не переживайте, у меня долгое время была одна взрослая женщина, и я умел сделать так, что она не сделала ни одного аборта!

Безумица: А где она сейчас?

Незнакомец: Да… Если бы она была здесь, она бы вас убедила. Я сам – студент, учусь в институте, – неожиданно добавил он, оглянувшись диким взглядом на Риту.

Рита (обращаясь к женщине): Здравствуйте.

Все тот же вокзал, на который когда-то причалил Ривин поезд. Рита провожает подругу. У той нет никаких вещей.

Они стоят у вагона.

Рита: Уезжаешь?

Рива (уже бодрая и обновленная – курит): Да.

Рита: Когда я с кем-то прощаюсь, у меня всегда: «Вдруг я больше никогда не встречу этого человека?»

Рива: Не говори так. Это даже невежливо. Смотри, я обязательно заработаю кучу денег, я куплю маленький остров возле Кубы, там будет вилла, яхта, слуги. Я это точно знаю, что так и будет у меня в жизни, а без этого просто нельзя жить. Ты приедешь туда с Михаилом.

На прощание они жмут друг другу руки, как руководители двух сверхдержав.

Рита: Ну, ты же не будешь все время жить на острове в отрыве от земли?

Рива: Я буду монашески путешествовать, останавливаться в отелях инкогнито – такая сухая женщина в перчатках. Буду проводить время в ресторанах, чаще одна, но и буду приглашать на завтраки интересных мне людей, но только по одному разу!..

Рита заметно грустнеет, кивая в такт ее речам, которые иногда заглушает гудок поезда.

Рива (выдержав паузу): Понимаешь, Рита, не могу так жить: в нужде, в голоде, в зависимости, пусть даже от тебя… Я хочу войти, наконец, в свой собственный дом. С тех пор, как я появилась в этом городе, мы ни разу не ели супа!..

Рита: Тебе хорошо, тебе есть куда уехать. (Пауза.) Ну, просто я жалуюсь, могу же я впасть в расслабление? – Улыбается. Подносит руку к ее плечу, одним пальцем легко отталкивает от себя. – Ну, иди. Пора.

Рива: Да.

Она на прощание опять подает Рите руку. Короткое пожатие.

Уходит в вагон.

На том же вокзале из другого поезда на платформу выходит немолодая женщина, вся в черном, богато одетая, вместе с несколькими приживалками, тоже наряженными в черное. Их встречает прислужник Господина. Они идут к машине. Женщина – это мать Михаила – закуривает и у самой машины бросает окурок на землю. В машине ее ждет Господин. Машина отъезжает. Рита подбирает окурок, не зная, чей он, и докуривает его.

В РЕСТОРАНЕ

Рита не сразу заметила, как в зал прошли несколько приятелей Михаила. Встали у стены. Послали заказ через самого маленького парня. Полупридушенным голосом он сказал ей, когда она наклонилась к нему со сцены:

– Серебристое крыло.

– Что, мальчик?

– Серебристое крыло… просим. Заказываем тебе. Давай, Рита! И она запела:

– Я СИЖУ И СМОТРЮ В ЧУЖОЕ НЕБО ИЗ ЧУЖОГО ОКНА И НЕ ВИЖУ НИ ОДНОЙ ЗНА-А-КОМОЙ ЗВЕЗДЫ…

На втором куплете ребята поднялись к ней на сцену и хором стали петь припев, а потом уже всю песню, кто во что горазд.

После песни, не кланяясь, с достоинством покинули сцену и каждый, проходя мимо, говорил ей кто глядя прямо в глаза, кто не глядя, но одну и ту же фразу:

– Прощай, Ри!

– Прощай, Ри!

– Прощай, Ри!..

Она догнала самого маленького из них. Схватила его за рукав в коридоре.

– Мальчик, мальчик, где Михаил? – Тот дернулся из ее рук, опустил голову.

– Где Михаил?

– А что, – сказал он медленно, – разве ты ничего не знаешь?

– А что? – испугалась Рита.

– Михаил умер. Двадцать пятого числа. У него все полопалось внутри. – Он поглядел в сторону своих товарищей, исчезающих один за другим в дверях, и дернулся опять. Она уже не держалась за него.

Зашла из коридора в первую же дверь. Это была маленькая подсобка со стулом, свисающей голой лампой к самому лицу, на полу стояло несколько ящиков с бутылками. Рита села, сжав руки. Стала раскачивать стены вокруг себя, закачалась лампочка, задребезжали бутылки, одна-единственная беззвучная черная слеза катилась у нее из глаза, один из ящиков разбился… Она подняла с полу уцелевшую бутылку.

Вышла в коридор. Потащилась к выходу, наткнулась на дверь с директорской табличкой с оторванными теперь почти целиком буквами – осталось только три «…Бог…».

Дверь, скрипнув, отошла. Оттуда замерцал белый свет. Она вошла внутрь. Посередине комнаты сидел красивый молодой мужчина в светлом костюме-тройке, может, несколько тесноватом или облегающем, и с тросточкой. У него было усталое, утомленное лицо. Отовсюду летел ветер. Подвывал… Сложив руки на шее, Рита проговорила:

– Я прошу вас, я умоляю, только один раз! Только один раз!

– Нет, я не могу это выполнить! (Видимо, он делает усилие, чтобы проговорить это.)

И исчезает.

Она вышла на улицу, не надевая пальто, но не оставляя бутылку, в концертном платье, хотя было холодно. Став несчастной влюбленной, она замечала только влюбленных или несчастных, а они, как нарочно, попадались ей на пути. Одна, другая парочка. Бурят с буряткой: она со счастливым лицом дала ему свой палец с остро отточенным ногтем, и он ими вычищал себе свои ногти… Протащилась ничейная собака, которая тоже принадлежала к беззащитным. Старушка, непонятно что выискивающая в столь поздний час… Мелькнул между домов в переулке тот усталый парень в коротковатых светлых брюках. Она погналась за ним в ту сторону, но никого… Пурга. Поземка. Этим переулком она вдруг вышла на огромное взлетное поле… Села на лавку. Вдалеке с полукруглого края земли беззвучно взлетали самолеты.

Пошел крупный, как в опере, снег. Засияли звезды и луна. Ноль ветра. Она отхлебнула из бутылки – озноб прошел, изображение в глазах промылось, засверкало. К Рите стали слетаться вороны.

Одна, другая, третья, перекаркиваясь, они стали ходить вокруг нее, словно что-то ожидая. Одна из ворон запрыгнула своим вороньим телом к Рите на скамейку, стала приглядываться к ней, потом вдруг перешла через Ритины колени на другую половину скамейки. Ее когти чувствовались сквозь юбку. Рядом на самый край скамейки сел мужчина, одетый в шуршащую болонью курточку, бедные ботинки, тонкий шарфик свисал с шеи. Свои замерзшие красные руки он прятал в карманы на животе. Голова непокрытая. Он только один раз тяжко вздохнул и сидел тихо, беззвучно, закрыв глаза. Вид у него был одинокий, заброшенный, и идти ему было некуда…

Когда Рита очнулась – приближался рассвет. Мужчина, скрючившись, как в коконе, лежал на скамейке. Она наклонилась над ним. Снег падал ему на лицо и не таял.

– Открой глаза! Открой глаза! – страшно закричала она незнакомцу и затрясла за твердое, как ледышка, плечо. Замерзшая материя на куртке топнула, и Рита увидела, что под ней – только голое худое тело, а кожа покрыта кристаллами льда, совсем промерзла. Упавшая рука как была согнута, так и не разгибалась, большая, свернутая, распухшая, как боксерская перчатка. Шарф шевелился на земле. Она подняла и замотала ему руки. Оглядываясь, закричала: – Помогите, помогите!.. – Вороны разлетелись. Взлетное поле с самолетами растворилось из-за сплошного снегопада. Мужчина не просыпался, заваливаясь все сильнее и сильнее на бок, и не было сил удержать его.

ОТСТУПЛЕНИЕ 5

В огромной с высокими потолками белой комнате лежал Михаил. В черном костюме, белой рубашке, с зализанными волосами, в блестящих ботинках – на столе. Окно было раскрыто настежь, будто проветривали помещение, отчего волосы шевелились у него на голове, как у живого.

В комнате на стуле сидел Господин и вглядывался в лицо сына.

Он стал слышать странный звук – и звук этот стал нарастать. То ли стон, то ли плач его Михаила. И нарастал он откуда-то сверху.

– Ри! Ри!.. – неслось отовсюду и ниоткуда конкретно.

Господин встал и выглянул в соседнюю комнату – там сидели женщины в черном, мужчины стояли отдельно у окна. Он захлопнул дверь. Стон опять вернулся, уже отчетливее:

– Рита! Рита! Рита!.. – плакал голос его сына. Тогда Господин наклонился к нему, сказал:

– Сейчас-сейчас… – закатал у мертвого рукав пиджака и сделал ему укол, достав заготовленный для себя шприц.

Отбросил в угол далеко от себя шприц, закрыл лицо рукой, отошел.

И действительно, стон Михаила стал затихать, меняться на облегчительный вздох и совсем стал неслышим для Господина, как будто душе умершего стало небольно…

Дома Рита легла в ванну. Брала и роняла в воду книги, не пытаясь читать. Если она поворачивала голову в одну сторону – капля крови сползала по белому скату прямо перед ее глазами, в другую – та же капля крови медленно проползала мимо ее зрачков.

Осев на дне, книги просвечивали своими названиями сквозь толщу воды. Надела белое платье и фату, которые, оказывается, хранила в сундуке. Наряженная, легла на кровать, навела на себя маленькое ручное зеркало и, обращаясь к своему отражению, говорила:

– Это ее последнее изображение. Больше ее никто не видел! Ни на дальних расстояниях, ни на ближних… А что, разве вы ничего не знаете, что Рита двадцать пятого числа умерла?..

Потом она встала, резала лимоны на дольки и раскладывала их по книгам между страницами. Потом пошла на лестницу. Найдя хоть один окурок на ступеньках, тут же докуривала его. Ее спугнул гул лифта… Она прыгнула назад в свою разгромленную квартирку. Легла на подоконник, целуя себя в плечи… Потом сама себе целовала руки, как будто сама себя жалея, ведь никто ее больше не мог утешить.

Очнулась от резкого телефонного звонка. Голос в трубке сказал:

– Ну, хорошо, сегодня в пять. Но только две минуты! – И раздались гудки.

Она посмотрела на часы на стене – без пяти минут пять – но еще не светало. Она стала готовиться, подвела глаза, губы и румяна. На спутанных волосах старательно усаживала фату с небольшой короной с искусственными бриллиантами, она съезжала набок. Ровно в пять позвонили в дверь. На пороге стоял Михаил: бледный, в несвойственном ему, как дедушкином, костюме, в белой рубашке. Он, постояв, вежливо зашел. Сел за стол, она пододвинула ему чашку с чаем. Он ласково и зачарованно посмотрел на нее, как издалека. А она, сложив руки на шее, смотрела на него. Он наклонил голову. Сказал не своим, а совсем молодым-молодым голосом, как детским:

– Там так весело! Но я не встретил Георгия.

В часах что-то зашипело – вдруг время истекло, и он встал, как солдатик. Механическими шагами вышел, даже не оглянувшись. Дверь скрипнула, и он исчез.

Она закричала.

В открытое окно намело небольшой сугроб. На подоконнике сидела ворона. Длинная занавеска выворачивалась наружу. Ветром ее задуло в огонь на плите, который она не выключала… Занавеска загорелась. Когда она уходила, один раз оглянулась с улицы: в окне полыхали теплым огнем занавески.

На ветровом стекле, засыпанном снегом, она написала указательным пальцем: «Не ищите меня никогда. Ри…» – но имя не дописала, отвлекаясь на карканье ворон в небе.

Снегопад засыпал надпись.

Она тронулась не спеша, присматриваясь к земле, подбирая на ходу бумажки, увлекаясь и отдаляясь, все дальше и дальше от дома, собирая мусор в красивую лакированную сумку, которую когда-то носила в «мирной» жизни. Постепенно в нее набиралось – торчали пакеты из-под молока, грязные и мокрые упаковки, даже туфель на высоком каблуке…

Господин подъехал к дому Маргариты. Он был совсем один. Он посигналил под ее окнами своей «специальной» трелью. Вышел из машины, вгляделся в пустое окно – оно было раскрыто, и ветер выворачивал и трепал длинную белую занавеску, обгорелую с одного края. Несколько ворон, каркая в наступающих сумерках, летали вокруг окна – занавеска мешала им сесть. Старая женщина с мусорным ведром сказала ему с досадою и укоризненно:

– Она ходит с колбасой у метро.

Сначала Господин увидел, как компания из уличных пьянчужек-полубомжей, двух мужчин и опухшей женщины, собравшись в кружок, у стены с вытяжкой, ели Ритину колбасу. Рядом с ними лежало еще несколько палок. Сама же Рита была им установлена тут же невдалеке. С тремя пакетами и клеенчатой сумкой в руках. На белых волосах у нее вместо шапки была посажена корона с ободранными блестками и свисающими вдоль нарумяненных щек гирляндами бус. Множество громоздких поддельных украшений, как будто взятых из театра: перстни с выпавшими камнями, ожерелье из поддельного жемчуга, как монисто, одетое на него еще одно ожерелье. Серебристая, сверкающая на скудном солнце накидка, порванная в нескольких местах, туфли на высоких расщепленных каблуках – ничего это не могло согреть ее в такой мороз, но она не дрожала. Мальчишки бежали вслед и плевались в нее из трубочек. Она им говорила:

– Оставьте меня!

Под порывом ветра плащик вспыхнул, под ним было надето белое платье, как у Снежной королевы. Она свернула в переулок. Господин – за ней, все желая заглянуть в лицо, но видя только сутуловатую худую спину. Началась поземка. Она периодически залезала в полуподвальные ниши у окон, тянула свою руку, всю в болячках и перстнях, сквозь решетки, чтобы достать, например, полусгнивший пакет… Так они дошли до продуктового магазина. Видно было, что она боялась в него зайти, стояла и заглядывала в дверь своим острым лицом. Из магазина вышла уборщица и стала курить, глядя вдаль. Рита забеспокоилась: под ногами у женщины валялся очередной пакет, из которого вышел крупный таракан в сторону дверей. Она взяла его двумя пальцами, не убивая, не давя, положила обратно в пустую картонку.

– Видите, – негромко заговорила Рита, заискивающе глядя на уборщицу, – что вам тут подбрасывают! – Таракан стал выползать опять. – Вот вы видите, видите, какое!!! – уже громче восклицала она, захватывая насекомое пальцами и вкладывая его назад в упаковку, откуда оно вырывалось снова и пыталось убежать. А она возвращала его назад.

Господин стоял невдалеке и наблюдал.

Она стала возвращаться к метро. Он окликнул по имени, но ее как засосало по ступенькам в шахту перехода.

Он обнаружил ее на платформе, – сверкая одеяниями, Рита пошла сначала в одну сторону, потом в другую.

По-безумному накрашена, неровно, как трагический клоун, тянула за собой несколько пакетов с мусором и что-то иногда протяжно завывала, принимаясь петь то одну, то другую песню. Часто незнакомую, например:

– …кровь с мостовых да не смыва-а-е-е-тся! – И так несколько раз, или: – Пойду в аптеку, куплю яду, аптека яду не дает, а я молоденькая девчонка, любовь с ума меня сведет!.. – Бросала на полуфразе. – Ты ее с собою не зови, у нее гранитный камушек внутри! – Или, остановившись, как заклинание, вдохновенно повторяла самой себе: – Сердце бьется, бьется, бьется и добьется своего!!!

Господин нелепо смотрелся на платформе в своих вызывающе богатых одеждах, в пальто с необычным воротником – он много лет не был в метро и чувствовал себя там неуверенно, тем более что люди глядели на него почти с ненавистью.

К платформе подошел поезд. Она впрыгнула в вагон. Он – за ней. Она пошла в конец вагона туда, где места на трех. Положила все свои пакеты. Люди брезговали и отшарахивались от нее. Она не замечала зла – села, положила все свои тюки на лавку, прилегла на них, закрыла глаза и тут же открыла, не умея спать. Вся переливаясь под электрическим светом, не отводила глаз ни под чьим взглядом и досматривала в людей до конца. Грязными пальцами нервически вытягивала прядь за прядью слипшиеся волосы из-под короны. Потом подробно развязала бинт на руке, проверила рану всем напоказ, что даже кто-то охнул. Потом опять прилегла, положив руку и ногу на свои пакеты для контроля. Господин подкрался к ней совсем близко.

Вдруг в вагоне, как это часто бывает, выключили свет, и он положил ладонь ей на плечо. Она вздрогнула у него под рукой, как, бывает, вздрагивают кошки и замирают, чтобы потом улучить момент и вырваться.

На станции, когда двери раскрылись, она выскочила и побежала по платформе, в ужасе не переставая кричать. Он догнал, схватил ее. Она, падая спиной ему на руки, ослепляя блеском резко треснувшей короны, кричала:

– Коты-коты-коты-коты-коты-коты!.. – Вокруг собрались несколько человек. Он потащил ее – она завывала, сопротивлялась, но пакеты из рук не выпускала. На улице он прислонил ее к дереву.

Лицо ее застыло в трагическую маску. Она жалобно заговорила, будто не узнавая его.

Рита (торжественно): Москва. Власть не очень защищает. Таких, как я! В городе происходят странные, как инсценировки, самоубийства, несчастные случаи… Разве в наше время в Москве правительство разрешило вам такую казнь?

Господин сильно поплохел за это время: глаза остекленели, желтая кожа, затемненные очки. Он снял очки. Тогда она заговорила с ним по-новому, жалобно, словно увидела другого человека.

Рита: Я и так без никого. Меня обозвали тут на улице. Собака погналась за мной, пыталась укусить, так холодно! И вы вместо поддержки в этом краю, в этой местности хватаете меня! Мне всегда так нравилось слушать, как голос дикторши в вагоне объявлял: «Станция „Ба-а-а-а-бушкинская"». Правда, красиво?

Господин: Да.

Рита: А что? У меня нет последнего желания?

Господин: Желания не выполняем.

-«ПРОЩАЙ, ГОСПОДИН!»

Уже наступала ночь, когда они вошли в Ритину квартиру. С кровати повскакивали и разбежались в разные стороны и в окно несколько котов. В квартире – разруха. Вслед за Господином с Ритой трое мужчин внесли много-много цветов в вазах, заставили ими всю комнату, ушли не прощаясь. Господин подробно закрыл дверь на все замки и засовы. Рита покорно сидела за столом и шевелила пальцем сломавшийся бутон от розы. Иногда принималась петь.

Господин: Сейчас выпьем шампанского.

Рита: Нельзя пить цветную воду.

Он сел за стол напротив нее.

Рита (разглядывая его): Здравствуйте. Вас, наверно, разыграли, но мы не знаем, кто вы такой, – вдруг сказала она, как в радио.

Господин горестно вздохнул, открыл бутылку шампанского.

Господин: Какой тост?

Рита: Тост, но ты его не расшифруешь никогда.

Господин: Какой?

Рита: За потерянный солнцем рай!

Он выпил один. Вытер сухой рот.

Господин: Я люблю тебя.

Рита: Любовь… ну, это не мясо, но что-то кровавое.

На рояле под стеклом лежала посмертная маска и руки Ленина.

Рита (склоняясь над маской): Родина превыше всего. Рыба в воде, мои серьги со мной. Давайте, спрашивайте меня, я перечислю свои незаживающие раны. И ничего с ними нельзя поделать. Я ими ранена. (Пауза, опять заговорила, быстро-быстро.) Имела склонность к поджогам, была чувствительна, если вдруг не замечали и не ценили – сразу внутренне плакала. Возбуждалась, когда били по лицу, несильно!.. Старея, научилась ценить молодую кожу на молодых лицах, даже прыщи казались показателем здоровья. Когда хватали за волосы на затылке, как кошку, цепенела, становилась ручной… А вы выдирайте, выдирайте поразившие вас фразы!

На столе она нашла рассыпанные таблетки, проглотила одну. Остальные Господин поспешно смахнул на пол.

Рита: Таблетка – это как стакан водки, который пьют за упокой души. Надоело говорить внутри себя, поэтому-то я с вами. И не мешайте моей искренности повторять эти мои слова.

Господин: Любимая.

Рита: У нас похожи с ней голоса.

Господин: С кем?

Рита: Уходишь из дома, возвращаешься, а они выпили без тебя полвазы воды, неприятно мне, что они что-то делают без меня, – сказала она про букет цветов в банке.

Он подошел к окну. С высокого этажа открывалась вся Москва.

Рита: Не смотри в окно на дорогу! Потому что там лежат сбитые собаки и кошки. Их никогда не прячут. Рассматривание мертвого старит – я всегда отворачиваюсь!

Господин: Посмотри, что с тобою стало. Что у тебя с рукой?

Рита: Это вместо бриллиантов! (Поправляет бинт на ране.)

Господин: Как ты будешь без меня?

Рита: Я же вам написала письмо на лобовом стекле машины. Прощальное письмо!.. Уже давно без вас!

Он одел, вздыхая, свои зловещие очки.

Рита: Раз так, то так. Раз так, то так. Девушка в белом. Иногда девушка в красном. Успокой себя сама, говорю я себе.

Господин: Я в тебе не ошибся. Иди сюда.

Рита: Эх, кончается работа…

Он стал закатывать ей рукав.

Рита (кричит и сжимает колени): Только без взаимности!

Господин (разглядывая ее руки в болячках, царапинах и ссадинах): Отчего у тебя такие руки?

Рита (быстро): Уже спрашивали! Я работала в саду.

Он крепко схватил ее за запястье.

Она закричала, стала руку вырывать, он ее крепко сжал.

Рита: Нет такой Богини, которая бы вступилась за меня хоть на час!.. Где она? Нужна Новая Богиня для такой, как я… А что, у меня нет последнего желания?!!

Господин (покрываясь испариной, нервничая): Желания не выполняем.

Рита (тихо-тихо): Спасите. Спасите. И никто не спасает меня.

Господин выливает коричневую жидкость в тонкую рюмку.

Господин (показывает на склянку): Это от Михаила. Он передал.

Это вдруг успокоило Маргариту. Она покорно вздохнула, положив руки на колени.

Рита: Спасибо. Спасибо. Какое спасибо!.. Смерть, она как сестра мне. Девушка в белом. Не страшная, а хочется обнять ее и прожалобить: «Ты люби-ишь меня? Ну отчего ты оставила меня? Отчего ты больше не любишь меня?» Смерть – вечная девушка, она просто невинна! Другие боятся, не готовы вообще, а я нет – я готова. Нет смерти для меня. Нет смерти для меня… – зазаклинала она.

Господин: Откуда ты знаешь эти слова?

Рита: Мишины… Я ведь люблю его. А ты?

Господин (через паузу): Если бы все можно было вернуть.

Рита: Можно! Можно! (Опять читает стихи.)

Ночью она отправляется в путь.

Куда она?

Ее не свернуть!

Читай эти стихи, и все про меня поймешь!

Господин: Да. Я был несчастен тогда, но сейчас, из моего теперешнего несчастья, мне кажется, я был очень счастливым.

Рита: Я к зеркалу. Мне хочется красивой!.. (Она не договорила. Встала.)

Он отпустил ее, достал пронзительно белый платок, стал вытирать лицо. Она завернула за угол коридора, подошла к огромному старому зеркалу. На подзеркальнике лежали шпильки и расчески – она накрасила губы, брови, стала пудриться…

Присмотрелась к своему отражению в зеркале, поцеловала его. Вдруг отражение ее устремило на нее горестный взгляд вперед, ее прекрасная голова высунулась по плечи из зеркала. Потом и вся она выпрыгнула, схожая с Маргаритой во всем.

Они обнялись, слезы черными линиями лились у обеих из глаз при встрече и прощании.

Двойник (сверкающим, как из снега, невероятным голосом): Я умру вместо тебя.

И она подтолкнула ее – Рита вошла в зеркало.

Двойник прощально улыбнулся.

– Прощай, Ри!

Рита, прижав руки к горлу, пошла в глубь зеркала, расступавшееся в огромный зал. Вдали вспыхивали огни. Она прошла через дождь, снежную вьюгу и огонь, и платье ее изменилось на сверкающее, как будто из металла. Она оказалась у себя во дворе – огни подавали ей знаки.

Ночь стояла в мире, ее единственное окно мутно светилось, как будто в нем что-то варилось – за плотно сшитыми портьерами на кровати как будто спала лже-Рита с накрытым белым платком лицом. Сам же Господин сидел жив и невредим – укол ему всегда приходился впрок, есть такие люди – несмертные.

Посидев, он подошел к окну и вдруг с ужасом увидел, как Маргарита пересекает двор в ночи, он слышит даже шум ее каблуков. Хор из торжественных голосов над ухом тихо повторил ее стихи:

Ночью она отправляется в путь.

Куда она?

Ее не свернуть.

Маргарита идет по переулкам засыпанной снегом Москвы – никто не попадается ей на пути. Холод и тишина, медленно падает снег…

Скрип снега под каблуками.

Портреты безумиц и несчастных покинутых, которые оказались не так сильны перед судьбой, они сидят на специально для них поставленных стульях – их очень много, а была рассказана история только одной из них – Риты. Но все они хотят что-то сказать. Начинаются голоса, но они уже принадлежат конкретному персонажу:

1 персонаж: …я и так без никого, меня обозвали тут на улице, собака погналась, пыталась укусить, так холодно, и ты вместо поддержки в этом краю, в этой местности ты меня обзываешь…

2 персонаж: …не смотри в окно на дорогу. Не смотри на дорогу, потому что там лежат сбитые собаки и кошки. Рассматривание мертвого старит, я всегда отворачиваюсь!..

3 персонаж: …я всегда читаю одну и ту же книжку много-много лет, и ту кто-то покрал у меня недавно, сволочь какая-то!.. Думаю одни и те же слова, которые складываются в одну и ту же предрешенную фразу.

Рита: Какую же?

3 персонаж: Не могу сказать, не могу. Я не в себе. Мне все хуже и хуже. Вообще лучше никогда не бывает. Но я знаю, что мне делать, у меня есть цели, я знаю выход! Но мне не хочется этого делать! Мне как будто не хочется идти умирать дальше…

4 персонаж (молодая девушка с двумя чашками сильно разбавленного чая на подносе наклоняет голову, пальцем показывает на небольшую лысинку на голове, говорит): Вот выпадают… что делать… жизнь надо наладить.

Рита– Я помогу! Я помогу! Я ваша Новая Богиня падших! (Взлетает на тридцать сантиметров от земли, летит меж ними.)

Задрав головы, каждый прокрикивает свою выстраданную фразу.

5 персонаж: …Я звезда, звезда вашего периода!..

6 персонаж: Скажи, скажи мне что-нибудь! Поговори со мной! Что ты думаешь? Что ты думаешь?

7 персонаж: Мне хочется сказать: «Я люблю тебя», – но мне некому это сказать!..

8 персонаж (показывает на синяки от уколов): Это вместо бриллиантов…

9. Появляются знакомые – это тот самый бомж со взлетного поля, что пришел к Рите на скамейку и замерз у взлетного поля. Он говорит: «Мама! Мама!»

10. Георгий, убивший себя в церкви, кричит вдаль: И никто не подаст мне руки!

Рита отзывается: Я! Я подам тебе руку! Я!

11. Сама же Рита, какой была до ухода в зеркало: И нет такой силы, которая бы защитила меня. Нет такой Богини!

Теперешняя Рита: Я защищу. Я твоя Богиня! (Голосу нее изменился – стал страшным и низким, могучим и сильным.)

12. Молодой мужчина: За потерянный солнцем рай! За потерянный солнцем рай…

13. Гога… Рита спрашивает его: А как твоя крыса? Где она?

Гога {резко расстроившись): А… крыса… умерла… Прихожу как-то домой, ищу ее, ищу, не могу найти, думал, убежала, а потом открываю шкаф, а она туда забилась и умерла, может, ее дед отравил?.. (Он с нежностью посмотрел на Риту.) А помнишь, ты подарила мне рубашку, так в день смерти крысы меня еще и обокрали, все вынесли, твой подарок тоже, кто-то теперь носит эту рубашку…

Рита: О чем ты думаешь.

Гога: Найди мне квартиру. В той квартире уже жить невозможно. Двери пять раз выламывали, а вчера ночью дверь подчистую снесли. Ее даже вешать не на что. Как жить без дверей-то? (Вздохнул.) А какая ты, крысу мою вспомнила!..

14. Женщина отбивает чечетку и поясняет: Это азбука Морзе. Я передаю сведения: «Заберите меня отсюда! Заберите меня отсюда!..»

15. Молодой усталый мужчина в белом костюме сидит тут же в кресле, говорит: Богиня в городе!

16. Михаил протягивает руки: Рита! Рита! Прости меня!

Последней была Рива, пробиваясь среди других голосов, обращается прямо в камеру:

– А что со мной было дальше, я вам не расскажу никогда. Там такое!!.

Рита выслушивает каждого, когда она появляется возле кого-то из них – сразу начинает идти снег, и ее освещает луч света как на сцене – она у них Богиня, но не они, а она целует руку у каждого и словно плачет, грустя над ним… Она такая же, как они все: безумно накрашена, но это маска – трагична, одежды у нее оборваны, но серебристые, сделаны из снега, несчастное лицо сковано вечным льдом и могущественным холодом. И на голове у нее, не как у них у всех – по несколько шапок, а сдвоенная корона со свадебной фатой, вместо пакетов – огромный хрустальный посох с вороной и кошкой на тоже раздвоенном набалдашнике. Она взлетает высоко над городом – Москва завалена снегом, гудит метель. «Ш-ш-ш», – говорит она метели, и та чуть стихает, видно стало: мерцают звезды на Кремлевских башнях, внизу мелкими букашками едет эскорт машин в Спасские ворота, а она огромной тенью, как птица, прилепляется к одной из звезд, ее белый сверкающий наряд разлетается на ветру, идет густой снег… Покрытые ресницы инеем дрожат, слеза замерзает в ледышку, нечеловеческим заклинательным голосом она произносит, не разжимая губ:

– Хо-о-о-лодно!.. – Вьюга усиливается, снег густеет. Слепит, ничего не видно.

Куранты начинают бить, вместе с несколькими воронами она срывается вниз, елки вздрагивают и пригибаются, параллельно с птицами летит некоторое время, оставляя за собой «хвост» звездной пыли, в которой они отстают.

Она подлетает к первым домам и заглядывает в окна своим огромным лицом, спускается ниже в переулки, идет уже по земле, опять взлетает, зависая перед чьим-нибудь окном, кого-то отыскивая. Теперь она сама стала той Новой Богиней, которую так долго звала и ждала для защиты.

Она летит над улицами, спускаясь все ниже и ниже. Вот уже идет ногами – снег скрипит, горит луна, а она кружит и кружит, отыскивая в переулках слабого упавшего человека.

ВЕСНА

Сценарий написан в соавторстве с Глебом Алейниковым

Наступала весна. Природа неторопливо пробуждается от сна. Из-под снега уже освободилась почти вся земля, лишь в некоторых затененных местах, в лощинах, возле кустарников и деревьев остались полосы снега, покрытые ледяной коркой. Из-под снега освободилась прошлогодняя трава и начали появляться новые ростки.

В небольшом поселке с появлением весны у жителей стали появляться новые заботы. Люди пробуждаются после долгого зимнего сна. Николай, герой нашего повествования, мальчик лет одиннадцати-двенадцати, идет в школу с ранцем за спиной. Навстречу ему едет телега, на которой мужчина везет сено. Мужчина насвистывает мелодию. Он и мальчик вежливо обмениваются кивками. Телега проезжает мимо. Высоко в небе щебечут первые птицы.

Николай вместе с другими учениками заходит в здание школы. Ребята торжественно молчат, обмениваются приветствиями.

Школьный класс. Ученики уже расселись по местам, сидят, сложа руки на партах. Входит Мария Николаевна, учительница, строго одетая женщина с красивыми чертами лица, в очках. Класс встает. Ученики – только мальчики и лишь одна девочка.

Мария Николаевна: Здравствуйте.

Она кладет сумку на свой стол и задумчиво подходит к окну. По дороге промчался мотоциклист. Ученики продолжают стоять. Учительница заметив наконец, что не посадила класс, извиняясь, просит всех сесть. Ученики садятся.

Мария Николаевна: Понимаете! (Она на мгновение задумалась и посмотрела на девочку, сидящую на первой парте?) Сегодняшнее сочинение вы можете написать… (Она подняла руку к самому лицу и, опустив, прижала крепко к груди.) Вы должны написать из самого сердца, из самой души. Самое откровенное – вот, что я хочу. Чтобы слова, соединенные в предложения, не обременяли разум читателя, не утомляли его уставшие глаза, а возвращали в сознание, извлекали из него образы, которые дороги каждому человеку. И чтобы эти образы в итоге отдавали чувства, те чувства, которые запрятаны глубже, чем сердце, которые существуют вне человека, которые невозможно описать словами, потому что слова это ничто в сравнении с тем, что я испытываю, наблюдая за тем, как медленно сходит с полей снег, как неуверенно набухают почки и распускается листва, как ароматно пахнет трава…

Она улыбается, тяжело вздыхает и смотрит в класс. Ученики молча смотрят на нее, выражая внимание и готовность.

Мария Николаевна: Например, если бы мне предложили написать из души, я бы, пожалуй, написала о том, как осенью с пожелтевших деревьев падают под ноги листья, и ноги обращают их в хруст. (Она на мгновение задумалась.) Впрочем, пишите.

Ученики покорно спускают головы и приступают к выполнению задания. Николай пишет очень быстро, не задумываясь и не отрывая взгляда от письма.

Закадровый голос (мужской, хорошо поставленный): Герой нашей истории, мальчик Николай, обладал удивительной способностью: при наличии тонкого слуха он абсолютно не говорил. Никто не знал, с чем это было связано, то ли Николай не умел говорить, то ли не хотел, а, возможно, и не мог физически. Во всяком случае, никто никогда не слышал из уст Николая вырвавшегося слова.

Мария Николаевна стоит у открытого окна. Она ловит в стекле свое отражение и, сняв очки, вглядывается в свое лицо. За окном по дороге вновь промчался мотоциклист.

Мария Николаевна бездумно идет вдоль парт, касается рукой склоненной головы единственной девочки. Девочка бросает недовольный взгляд. Все продолжают писать, и только Николай сидит прямо, сложив руки перед собой. Мария Николаевна смотрит на него и понимает, что закончил работу над сочинением и готов отдать его для проверки. Учительница тихо походит к Николаю, чтобы не привлекать внимания учеников, и легким движением руки берет сочинение в руки. На двойном листке бумаги ровным аккуратным почерком написано следующее: «Однажды я и мой отец пошли в лес. С собой мы взяли трехлитровые банки. На поляне мы поставили банки на пеньки и стали по очереди бросать в них камни. Камни, попадая в банки, разбивали их, и стекла мелкими осколками разлетались вокруг пней. Когда все банки оказались разбитыми, мы направились домой. Смеркалось. Мы шли по дороге».

Дочитав сообщение, учительница оглядывает класс. Все уже закончили писать и сидят ровно, сложа руки перед собой. Дотронувшись до плеча Николая, учительница сообщает классу: «У Николая хороший стиль, я ему ставлю «пять». Послушайте, что он написал. (Читает.) «Остается лишь незначительная часть из этих пожухлых прожилок на омертвевшей листве, опавшей с дерева вниз. И взгляд бессмысленно блуждает в оставшихся следах, утерянных вследствие прикосновения ветра. Как и всегда, заход солнца означает лишь новое присутствие бледного света. Это луна. Поредевшие лучи дают отражение, и в нем читаем все то же…» (Учительница делает паузу. Николай вскакивает и недоуменно смотрит на учительницу. Та рукой сажает его наместо.) Молодец, Николай. Все согласятся, что за это нужно ставить «пять»».

Звенит звонок.

Мария Николаевна: Занятия окончены.

Ученики молча встают и выходят их класса, оставляя на учительском столе сочинения. Последним выходит Николай, он оглядывается на учительницу. Мария Николаевна стоит около окна и сдержанно улыбается. Когда Николай покидает класс, она поворачивается и смотрит в окно. Ученики выходят из здания школы и идут по дороге в сторону поселка. Только Николай сворачивает с дороги и идет перпендикулярно движению всех учеников по целине, в надежде сократить путь.

Николай идет быстро. Надвигается вечер.

Учительница отходит от окна. Садится за стол, открывает сочинение Николая и ставит оценку «пять» цифрой и в скобках прописью. Улыбается.

Николай стоит, перед ним лежит труп. Николай смотрит труп.

Закадровый голос (тот же): Труп мужчины лежал на земле, вниз лицом, головой в сторону севера. Голова трупа слегка была повернута влево и правой щекой соприкасалась с землей. Ноги были вытянуты по оси туловища. Пальцы рук согнуты. На левой руке отсутствовал безымянный палец. Судя по состоянию культи, ампутация была произведена много лет назад. Голова была обвязана сильно загрязненным и пропитанным кровью вафельным полотенцем белого цвета. На трупе был стеганый ватник синего цвета с обильными следами крови. В карманах ватника вещей и документов не имелось. Поскольку одежда трупа, полотенце, которым была обвязана голова, и правая половина лица примерзли к земле, то было затруднительным перевернуть труп на спину. У трупа были узкие, опущенные плечи и длинная тонкая шея с выступающим кадыком. Лицо было скуластое и имело овальную форму. Лоб же был низкий, скошенный, а надбровные дуги, покрытые густыми темно-русыми бровями с проседью, выступали. Рот был полуоткрыт, на губах коркой затвердела засохшая кровь. В верхней челюсти отсутствовали два зуба. Ушные раковины имели овальную форму, мочка была сросшаяся.

Николай поднимает взгляд от трупа и осознает, что время уже позднее. Солнце почти скрылось за горизонт. Дома его ждут, он быстро бежит в сторону дома.

Николай по крыльцу вбегает в дом и заходит в комнату, где сидит его семья. Отец, мать и сестра сидят молча, опустив глаза на пустые тарелки. Но стол накрыт. Стоит полная супница, салат и другая еда. Николай моет руки, вытирает белым вафельным полотенцем и подходит к столу. Все продолжают молчать.

Мать (не поднимая глаз): Где ты был?

Николай начинает объяснять на глухонемом. Родители продолжают молча смотреть вниз. Сестра поднимает глаза и смотрит на Николая.

Сестра (переводит для родителей): Он говорит, что заходил к Пете.

Мать: Как же ты мог, не спросив, пойти на долгое время. Мы с папой уж думали, что с тобой случилось несчастье.

Отец нервно дергается и локтем сбивает на пол солонку, та разбивается. Николай отвечает.

Сестра: Он у Пети делал уроки.

Мать: Перестань крутить пуговицу. (Пауза.) Ты у Пети не был.

Николай отпускает пуговицу, та падает на пол, Николай виновато смотрит вниз.

Мать: Покажи, как ты уроки сделал.

Николай достает из портфеля тетрадь, протягивает матери. Та не берет, не поднимая глаз. Николай кладет перед ней на стол.

Мать (немного полистав): А задача-то неправильно решена.

Сестра (переводит жестикуляцию): Он говорит, что ему так Петя подсказал.

Мать: Как же он мог неправильно решить такую легкую задачу. (Пауза.) Ты, кажется, совсем запутался в своей лжи. Какой стыд! И у меня, честного человека, – такой сын!

После некоторого промедления Николай отвечает.

Сестра: Он говорит, что действительно наврал. По дороге домой он наткнулся на труп и, рассматривая его, не заметил, как наступили сумерки.

Мать (после паузы, поднимая глаза на Николая): Необходимо всегда говорить правду. Зачем же врать? Ведь это стыдно. Садись.

Николай садится за стол. Мать раскладывает из салатницы всем салат. Отец наливает себе и матери вино. Все собираются приступить к запоздалому ужину. В это время распахивается окно, сбивает на пол горшок, и в окно заглядывает молодой человек.

Молодой человек: Добрый вечер, а позвольте вашу дочь, Веру, пригласить на вечернюю прогулку.

Вера: Нет, извините, я останусь дома заниматься с Колей арифметикой.

Молодой человек исчезает. Слышен мотор уезжающего мотоцикла.

Мать: Молодец, Вера.

Отец слегка дергается от голоса жены и сбивает на пол бокал с вином. Бокал разбивается, вино растекается и сливается с рассыпанной солью. Мать встает и подбирает осколки разбившегося горшка.

Вера: Я сейчас принесу веник. (Бежит за веником.)

Мать: Однако, горшок разбился… А ведь это был подарок.

Вера веником сгребает в совок землю, соль, осколки бокала и пуговицу.

Мария Николаевна сидит за трюмо в своем доме. Над одним из сочинений о чем-то задумывается, снимает очки и смотрит на себя в зеркало. Вдруг за окном вдалеке раздаются два выстрела. Мария Николаевна встает и подходит к открытому окну. Она живет вместе с мужем, лесником, в одиноко стоящем доме, в лесу. Мария Николаевна вглядывается в темноту. Лес, освещенный полной луной, спокоен. Вдалеке раздается вой волка. Мария Николаевна, закрыв окно, садится обратно. Она выдергивает из тетрадки листок и что-то быстро пишет.

Ирина Викторовна, мать Николая, стоит около своего окна и смотрит на полную луну. Вдалеке продолжает выть волк. Она закрывает окно и взволнованно ходит взад-вперед по комнате.

Мария Николаевна продолжает писать на листке. За входной дверью раздается шум. Слышно, как пришедший насвистывает мелодию. Мария Николаевна поспешно прячет листок в своей одежде. Заходит ее муж в форме лесника. Он ставит в угол ружье. Останавливается посреди комнаты.

Муж: Как мало осталось в лесу настоящих волков. Они постепенно исчезают.

Мария Николаевна: Садись есть. Уже давно остыло.

Муж садится, моет в миске с водой руки. Ищет взглядом, обо что их вытереть.

Муж: А где белое вафельное полотенце для рук?

Мария Николаевна: Все износились. В магазинах же совсем исчезли из продажи.

Муж вытирает руки об одежду. Берет ложку в руку. Перед ним стоит тарелка с супом, покрытая коркой застывшего жира. Он аккуратно снимает ложкой жир, перекладывает его в другую тарелку, начинает есть. Мария Николаевна достает исписанный листок, быстро перечитывает его, разрывает на части, кладет в пепельницу на столе, за которым ест муж, и поджигает. Лесник продолжает есть, недовольно поглядывая на огонь. Огонь почти потух, но вдруг вновь вспыхивает от серы неиспользованной спички. Муж ложкой выливает на огонь бульон, тем самым тушит его.

Молодой человек, который заглядывал в окно, сидит на бревне. Горит костер. Недалеко стоит мотоцикл. Молодой человек насвистывает под гитару. Рядом с ним сидит девочка из класса Николая и внимательно слушает музыку.

Николай лежит в постели. Музыка продолжается. Он закрывает глаза и засыпает. Ему снится сон. Он идет по пустой улице. После пересечения водопроводной магистрали, поверх которой проложена пешеходная тропинка, Николай натыкается на труп мужчины с перерезанным горлом. Труп лежит на дне сточной канавы, пролегающей параллельно водопроводной магистрали на расстоянии одного метра от насыпи последней. Одежда трупа сильно испачкана кровью. Кровь впиталась в воротник рубашки и пиджака. Брюк и ботинок на трупе не было. Труп лежал вверх лицом, головой на север. Одет в легкий пиджак, ситцевую рубашку и белые кальсоны. Вокруг головы трупа было обмотано белое вафельное полотенце. В области горла имеется восемь ножевых ран. Николай сходит с дороги и отправляется блуждать по кустарнику. На кустах растут цветы, прилетают птицы и щебечут. В кустах Николай натыкается на двух женщин, сидящих на земле. Женщины как будто затаились. Николай узнает в них мать и учительницу. Они одеты в красные переливающиеся золотом платья. В руке у матери окровавленный нож. Она поднимает глаза на Николая и прячет нож за спиной, виновато улыбается. Учительница, делая вид, что ничего особенного не произошло, начинает насвистывать Грига, «В пещере у горного короля». Мать говорит сыну: «Проснись, Николай. Кроликов пора кормить».

Николай просыпается. Рядом стоят мать и отец. Отец насвистывает ту же мелодию.

Мать: Вставай, вставай.

Отец, вытирая лицо белым вафельным полотенцем и продолжая насвистывать, выходит из комнаты. Николай встает, отбрасывая одеяло на дальний край кровати. Он оглядывается на простынь и видит на ней какие-то пятна. Мать перехватывает взгляд сына и после некоторой паузы протягивает к пятнам руку. Но, не дотронувшись, выпрямляется.

Мать: Это недопустимо. Я верю, что ты это сделал не специально. Но я тебе много раз говорила, что руки нужно класть в одеяло. Если ты и в дальнейшем будешь так поступать, то будешь строго наказан. Хорошо, отцу я ничего не скажу. Пусть это будет нашей тайной. Но учти, первый и последний раз.

Николай недоуменно переводит взгляд с простыни на мать. Мать выходит из комнаты.

Николай моет руки и садится за стол, где уже сидит отец, мать и сестра. Они, не дождавшись сына, уже завтракают. Николай садится и кладет себе в тарелку кусок круто сваренной гречневой каши. Ложкой он начинает громко его разбивать о дно тарелки. Размельчив, заливает кашу молоком.

Мать: Сын, ты должен быть более откровенным. Более правдивым. Не скрывай своих недостатков перед матерью и отцом (отец задумчиво смотрит на мать). Мы тебе всегда поможем и простим. Например, вспомни, как ты однажды, желая испробовать острие перочинного ножа, разрезал три висевшие для просушки сорочки. Ты сознался в своем проступке, и тебя не наказали, а только спокойно разъяснили, какой ущерб ты нанес семье.

Вера (после некоторой общей паузы): Мама, будем ли мы сегодня заниматься нашими цветами?

Мать (немного помедлив): Обязательно, доченька. Отец кладет ложку и пристально смотрит на дочь.

Молодой человек сидит на том же бревне, опустив голову на колени. Рядом стоит мотоцикл. Костер еле дымится.

Николай ходит вдоль ряда клеток, раскрашенных в разные цвета. В них сидят кролики. Николай сквозь прутья просовывает кроликам капустные листья.

Мальчик вытаскивает из клетки маленького новорожденного кролика. Отсаживает его в белую картонную коробку и уносит в дом, ставит возле своей кровати и некоторое время рассматривает его.

Мать (стоит в дверях): Николай, не забывай закрывать дверь в свою комнату. Ты взял на себя теперь ответственность за жизнь этого существа. Наша кошка всегда голодна.

Мать выходит из комнаты.

По дороге мимо дома едет телега и останавливается напротив крыльца. Мужчина на телеге зажигает потухший огонь папиросы, раскуривает ее.

Ирина Викторовна в это время выбегает из дома к остановившейся телеге. В руках у нее крошечное жестяное ведерко и детский пластмассовый совок. Она садится в самых ногах у лошади и быстро собирает из-под нее навоз в ведерко.

Мать (оправдываясь, немного виновато): Как мне повезло в том, что вы остановились напротив моего дома.

Мужчина на телеге задумчив. После ее слов он довольно улыбается и затягивается папиросой. Ирина Викторовна встает, оборачивается и видит, что в дверях стоит ее муж. Она звонко закрывает крышечкой ведро и поднимается по крыльцу и заходит мимо мужа в дом. Возчик провожает ее взглядом, и телега трогается. Возчик насвистывает. Муж смотрит вслед телеге. Подождав, когда телега скрылась с глаз, Анастасий Григорьевич, перекинув через плечо полотенце, отправляется вслед.

Николай стоит в прихожей с одетым на спину ранцем. Мать открывает ранец на спине сына и кладет туда пачку открыток в полиэтиленовом пакете.

Мать: Эти открытки передашь Марии Николаевне. Там разные изображения лошадей. Вам пригодятся для занятий. Ступай. Только иди другой дорогой.

Николай уходит.

Мать заходит в свою комнату, садится напротив зеркала. Достает открытки с изображением грибов. Она рассматривает их некоторое время. Берет в руки ручку и начинает тщательно зачеркивать название грибов.

Николай идет по грунтовой дороге. По обеим сторонам растут деревья и кустарники. Дорога суха, но напротив поляны, где стоит одноэтажное строение, в неглубокой выемке имеется лужа грязной воды, занимающая всю проезжую часть.

В это время мать удобряет из ведерка пышно цветущие цветы на подоконниках. Рядом стоит дочь с лейкой и за матерью поливает цветы.

Мать: По улице раньше Коля ходил размахивая руками, иногда умышленно задевая прохожих. У него было много суеты, лишних движений и жестов. Коля злоупотреблял этим, ему стали указывать на недостаток и отучать от него. Классная руководительница заставляла его сдерживаться, говорила о том же со мной. Мы показали ему, как надо себя держать. Раз покажем, а потом требуем от Коли повторения. Мы обращали внимание сына на то, как ведут себя в общественных местах люди, которых Коля уважал. Эти уроки дошли до его сознания.

Вера: Мама, будем ли мы сегодня наклеивать названия цветов?

Коля стоит недалеко от лужи против здания. Рядом с ним на боку лежит телега вместе с мертвой лошадью. Обод и спицы переднего колеса сломаны.

Закадровый голос: Перед телегой в оглоблях на боку лежала лошадь рыжей масти. Ее шея вытянулась в сторону края полотна дороги, и голова свесилась в кювет. Передние ноги были полусогнуты в коленях, а задние вытянуты. Левая оглобля находилась под туловищем лошади. На лошади был хомут, затянутый супонью, шлея, сиделка и лопнувший чересседельник. Глаза лошади были полузакрыты, пасть ощерена, в ноздревых отверстиях засохла кровь. Незначительное количество крови наблюдалось на обочине под передней частью морды. В том же кювете, правее кровавого пятна, лежал телевизионный приемник «Рекорд». Линза была разбита, деревянный корпус имел четыре трещины.

Около разбитого приемника растет мухомор.

Мать приклеивает к горшкам с цветами наклейки с названиями, которые она изготовила сама из белого лейкопластыря (название написано шариковой ручкой). Дочь помогает ей.

Мать: Я помню, как отправилась с сыном и группой детей на прогулку и увидела на шоссе выбоину. Я сказала: «Ребята, давайте забросаем яму, а то машины могут поломаться». Дети с радостью принялись забрасывать яму камнями и землей. Хорошенько ее утрамбовывали. Велика была радость детей, когда очередная машина проехала без помех через исправленное место дороги. Они закричали «ура» и замахали ничего не подозревающему шоферу.

Мать нечаянно сбивает горшок на пол, тот разбивается.

Николай стоит около лошади. Он снимает ранец и приседает на корточки, достает из ранца пачку открыток. На них изображения различных пород лошадей, типографское издание. Коля смотрит то на открытки, то на мертвую лошадь. Вдруг среди открыток он обнаруживает фотографию. На ней – Мария Николаевна и мать. Николай переворачивает фотографию и обнаруживает с обратной стороны надпись: «Когда мы стояли у колодца, мне почему-то показалось, что ты меня меньше любишь, поэтому я волновалась. Но это все глупости. Если ты увидишь во мне что-то плохое, ты ведь мне сразу скажешь? Я все равно тебя люблю».

Николай кладет фотографию в карман, открытки в полиэтиленовый пакет и засовывает в ранец. Надевает его и бежит в школу.

Мать выходит из комнаты, держа в руках развесистый цветок. В комнате остается дочь. Она собирает разбившийся горшок на совок. Сзади нее раздается шум, она оборачивается и видит стоящего в дверях молодого человека, который накануне заглядывал в окно. Молодой человек улыбается. Вера быстро подходит к столу, на котором еще не убрали завтрак.

Вера (строгим голосом): Ты хочешь есть?

Молодой человек (нерешительно приближается к столу, не отрывая взгляд от Веры): Мне сегодня снился сон.

Вера: Садись.

Она собирает в чистую тарелку оставшуюся кашу из других тарелок. Он непонимающе смотрит на нее и садится. Она ставит перед ним тарелку.

Вера: Это очень вкусная каша. Это от моей порции осталось. Это от брата. А это мама немного не доела.

Молодой человек покорно приступает к еде и рассказывает: «Мне приснилось, что я, ты и твоя мать ходим по лесу и собираем грибы. Но грибы эти вовсе и не грибы, это открытки с изображением грибов, торчащие из земли. Мы их поднимаем и пытаемся понять, что за грибы изображены на открытках, съедобные или нет. Но понять мы не можем, поскольку названия грибов на открытках густо замазаны чернилами. Так мы и не можем решить, какие съедобные, а какие нет. И все грибы складываем в папку, надеясь, что все будет хорошо». Вера стоит рядом и слушает.

Вера (кладет руки на живот): Ох, как потолстела после еды. Посмотри.

Молодой человек смотрит на ее живот и сразу замечает, что в дверях кто-то стоит. Это отец. Дочь тоже оглядывается.

Молодой человек (встает): Здравствуйте.

Отец неторопливо подходит к ним и смотрит попеременно то на молодого человека, то на живот дочери. Он садится напротив молодого человека. В комнату заходит мать и ставит цветок на подоконник.

Николай в школу опоздал. Он стоит возле приоткрытой двери в класс и через щель слушает урок Марии Николаевны.

Мария Николаевна: Лошадь Пржевальского была впервые обнаружена в азиатских степях. В отличие от нормальных, известных лошадей она обладала более приземистой осанкой, недоразвитыми копытами, почти сросшимися, прижатыми к холке ушными раковинами. Шерсть более длинная, но реже, чем у обычных лошадей. Глазные впадины неглубоки, в связи с чем глаза выпирают. Расположение глаз указывает на архаичность вида… Лошадь Пржевальского не в состоянии бегать галопом и предпочитает передвигаться рысью или аллюром. Чаще же она просто стоит на месте. Шея лошади недоразвита, отчего она не может объедать листву с деревьев и питается с земли травой, мелкими грызунами, насекомыми и иногда падалью. Но более всего лошадь Пржевальского привлекают грибы, которые мы считаем несъедобными. Это мухоморы, бледные поганки, ложные опята. Зубные пластины у лошади Пржевальского стачиваются довольно быстро, и она зачастую погибает не от старости, а от голода. Мертвых лошадей зачастую отказываются поедать животные-падалыцики. И часто в степях можно встретить никому не нужные трупы. Живые же лошади не возвращаются на места смерти своих сородичей. Поэтому около мертвых лошадей никогда нельзя увидеть живых сородичей. Отсюда сложилось мнение, что будто лошади этого вида вымирают. На самом же деле этих лошадей достаточно много для того, чтобы каждый год натыкаться на их трупы и предполагать, что они вымирают.

Во время речи учительницы, стоя за дверью, Николай испытывает непонятные для себя чувства. Он закрывает глаза и закусывает губу.

Мария Николаевна (обращается к классу): А теперь за оставшееся до конца урока время вам предлагается написать изложение всего того, что я вам рассказывала.

Николай засовывает руку в трусы и находит там склизкие выделения. Он заходит в класс и останавливается около доски. Все смотрят на него.

Мария Николаевна (подходит к нему): Почему ты опоздал?

Николай начинает жестикулировать, что-то объясняя. Учительница сперва пытается разобрать, о чем он говорит, но потом внимательно смотрит на его руку, которой Николай размахивает перед ее лицом.

Мария Николаевна: Постой {берет руку Николая за запястье), а в чем у тебя рука испачкана?

Николай жестом показывает на свои штаны, где он испачкал руку.

Мария Николаевна: Вымой руки и садись. {Классу.) Почему никто не пишет?

Николай подходит к раковине, расположенной между доской и дверью. Он моет руки с мылом и вытирает белым вафельным полотенцем. Перед тем как сесть, он подходит к учительскому столу, снимает ранец, достает из него пакет с фотографиями лошадей, отдает Марии Николаевне и садится на место.

Мария Николаевна {когда Николай проходит мимо нее): А шалости эти, Коленька, прекращай.

Николай достает из ранца тетрадь и начинает писать. Мария Николаевна рассматривает открытки. Класс, не отвлекаясь, пишет.

Досмотрев открытки, Мария Николаевна встает и медленно идет вдоль парт. Поравнявшись с партой, за которой сидит Николай, она останавливается.

Мария Николаевна {наклонившись, тихо): Мама передала?

Николай утвердительно кивает.

Мария Николаевна: Если хочешь, не пиши. Ты ведь не слышал, о чем я рассказывала.

Николай бросает на нее взгляд и снова продолжает писать. Видно, что под общим заголовком «Лошадь Пржевальского» мальчик выводит аккуратно ничего не означающее письмо, бесконечную букву «ш».

Мария Николаевна идет дальше и наконец возвращается к своему столу. Она не садится, а подходит к окну и всматривается в свое отражение в открытой створке. За окном видно поле, рощу и пустую дорогу. Все продолжают писать. Звенит звонок.

Мария Николаевна: Перемена. Тетради – ко мне на стол.

Ученики выходят из класса, кладут тетради на учительский стол. Дети в школьном дворе начинают играть в «прятки». Николай водит. Он зажмуривается. Все разбегаются и прячутся. Когда Николай открывает глаза, все уже разбежались. Он идет искать. Идет прямо через поле и заходит в рощу. Он не оглядывается и выходит на поляну.

В классе. За учительским столом сидит Мария Николаевна. Около нее сидит девочка. Девочка внимательно смотрит на ее волосы. Мария Николаевна смотрит на стопку тетрадок.

Девочка: У вас что, шиньон?

Мария Николаевна хватается рукой за шиньон и, улыбаясь, смотрит на девочку.

Мария Николаевна: Да. {После некоторой паузы.) Знаешь что, вымой, пожалуйста, пол около доски. Мел рассыпался.

Девочка ищет тряпку, не может найти.

Девочка: Нигде нет тряпки.

Мария Николаевна {оглядывается по сторонам и указывает на полотенце, висящее около раковины): Вон, возьми полотенце, мой им. Девочка берет полотенце, полощет его в струе воды и начинает мыть пол. Мария Николаевна достает из сумочки зеркальце и смотрит в него.

Николай стоит на поляне возле трупа молодого человека.

Закадровый голос: Труп мужчины лежал в юго-восточной части поляны головой на север. Лежал на спине, затылком соприкасаясь с землей. Руки трупа были закинуты за голову и вытянуты, ноги лежат по оси туловища. Общая поза трупа соответствовала позе человека, висящего на турнике. Одет труп был в белую нательную сорочку и белые кальсоны. Вокруг головы было обмотано белое вафельное полотенце. В области затылка и темени располагались три раны: две линейной формы по девять сантиметров с рваными краями и третья типа вмятины длиной одиннадцать сантиметров. У трупа было правильное телосложение. Плечи врастали в шею. Она была средняя и толстая. Плечи были широкие и горизонтальные. Голова имела овальную форму с усеченным затылком. Длинные русые волосы, зачесанные на левый пробор, пропитались кровью. Лоб был высоким, слегка скошенным. Три лобные морщины горизонтального направления резко выделялись. На тыльной стороне кисти левой руки, выше среднего и безымянного пальца, четко видна была татуировка, выполненная фиолетовым красителем и изображающая рулевое колесо, в центре которого разместился текст «Вера». От трупа в сторону дороги пролегала полоса примятой травы и царапин на сыроватой земле, соответствующие следу волочения.

Пройдя вдоль полосы, Николай выходит к пню. Около пня было пятно засохшей крови. Грунт глинистый, лишенный растительности. На поверхности пня и около него на земле Николай увидел много крошек черного хлеба. Здесь же лежит откупоренная банка рыбных консервов без этикетки, заполненная на одну треть кусками рыбы в томатном соусе. Рядом лежит большой новый чемодан, обтянутый темно-коричневым дерматином, и топор. На лезвии топора, на боковых стенках ушка, на клинке топорища располагаются пятна бурого цвета с приставшими обрывками русых волос. В трупе, который лежит на лужайке, можно было узнать молодого человека, приходившего в дом к Николаю. Во время закадрового голоса слышится насвист мелодии, которую играл молодой человек на гитаре.

Николай смотрит на солнце, понимает, что перемена закончилась, бежит в школу.

Дома. Мать в комнате одна, она поливает цветы из лейки. Среди цветов стоят несколько горшков, в которых растут мухоморы.

Николай, запыхавшись, врывается в класс. Он останавливается около доски и тяжело дышит. Мария Николаевна строго и вопросительно смотрит на него. Николай продолжает тяжело думать и размахивает руками, что-то объясняя. Учительница подходит к нему и внимательно смотрит на его руки. Ничего на них не замечает, но тяжелое дыхание Николая вызывает у нее подозрение. Она быстро засовывает свою руку ему в трусы. Николай закрывает глаза и закусывает губу. Учительница вынимает руку. Рука покрыта слизью.

Мария Николаевна (спокойно и сурово): Как тебе не совестно врать. Ты не был в лесу и ничего там особенного не видел. А опоздал на урок ты потому, что опять баловался. Тебе должно быть стыдно. Я все расскажу твоей маме. Садись.

Николай садится. Мария Николаевна моет руки. По привычке пытается снять с гвоздя полотенце. Но полотенце, грязное лежит в углу класса. С досады Мария Николаевна вытирает руки о платье. Она поворачивается к классу и продолжает урок.

Мария Николаевна: Товарищами мы называем людей, с которыми вместе работаем, учимся, отдыхаем, с которыми идем вместе по общему жизненному пути к единой цели. Друзьями мы считаем близких и преданных нам людей, которые делятся с нами сокровенными мыслями и чувствами, и которые всегда готовы в трудную минуту прийти на помощь. Чувства дружбы и товарищества делают нашу жизнь краше. Неправильно поступают те ребята (Мария Николаевна посмотрела на Николая), которые стараются изолироваться от товарищей, оторваться от коллектива. Из таких людей могут вырасти индивидуалисты и эгоисты, думающие только о себе, о своих личных интересах.

Дома. Мать тряпочкой вытирает листья своих любимых цветов от пыли. Этой же тряпочкой она стерла пятно со стекла, нечаянно замеченное ею во время работы. Вздохнув, она стала стирать грязные капли воды с пола у подоконника. В это время она слышит свист мужа (он все время посвистывает).

В комнату заходит муж.

Мать: Хочешь, я приготовлю вечером грибной суп? (Она поворачивается и рассматривает Анастасия Григорьевича. Он продолжает насвистывать.) Я достала пачку хороших сигарет. Хочешь?

Пауза. Он молча вышел.

Школа.

Мария Николаевна (немного подумав): Хорошо. Возможно, Николай не солгал. Тогда он должен пойти и показать всем нам труп, чтобы реабилитировать себя. Собирайтесь, все идем в лес, за Николаем.

Класс идет по полю. Впереди всех Николай. Мария Николаевна позади всех. Она не торопится, словно на прогулке.

Единственная девочка из класса идет рядом со своей учительницей. Иногда она преданным взглядом смотрит на нее, но ничего не говорит.

Моросит дождь.

Мария Николаевна (улыбнулась): Что ты сделаешь, когда поймешь, что твое лицо несовершенно? (Девочка задумалась и не может ничего ответить). Нужно сделать пластическую операцию. Я даже знаю, какую! Нужно натянуть у висков кожу, чтобы лицо стало, как… атласное. С расширенными глазами. Вот с таким взглядом, чуть безумным. (Она натягивает руками кожу у глаз и «показывает» свое лицо.) Нет ничего красивей такого взгляда! Да?

Девочка: Да. (Она бросает взгляд в сторону.) Ой, смотрите. Вроде весна, а уже растут грибы.

Они останавливаются. На пеньке, как опята, растет семейка мухоморов.

Мать заходит в комнату сына, подходит к окну, чтобы полить цветы, и замечает на полу растерзанного крольчонка. Она бросает взгляд в открытое окно. За окном слышится мурлыканье кошки. Мать ставит лейку на подоконник, собирает остатки кролика в коробку. Подходит к столу сына и кладет лапку кролика на стол. Что-то пишет на листке бумаги и выходит из комнаты с коробкой.

Николай стоит перед трупом. Все окружили тело и смотрят на него. Николай окидывает учеников взглядом. Девочка взволнованно смотрит на труп, оборачивается и видит в кустах мотоцикл.

Прищурив глаза, учительница чем-то заинтересовалась и, нагнувшись, замечает на краю полотенца, обвивавшего голову трупа, две буквы: «А. Г.». Николай перехватывает ее взгляд и тоже слегка наклоняется, замечает надпись. Николай и учительница смотрят друг на друга. Учительница выпрямляется и задумчиво смотрит в сторону.

Мария Николаевна (громко): Все идем домой. Уже поздно.

Ученики расходятся. Мария Николаевна задерживает рукой за плечо Николая. Он, полуоглянувшись, смотрит на ее руку.

Мария Николаевна (убирает руку): Я пойду с тобой, мне нужно поговорить с твоими родителями.

Они молча идут по размокшей дороге, ведущей в село. Смеркается. Проходя мимо кустарника, Николай замечает там белеющее пятно. Он, не обращая внимания на Марию Николаевну, направляется в кусты. Около кустарника он оборачивается и рукой дает знак учительнице, чтобы она шла за ним.

Мария Николаевна: Я не могу, боюсь порвать платье о колючки.

Николай скрывается из виду. Учительница тревожно вглядывается в кустарник. Тишина. Вскоре раздается треск, и из кустов выходит Николай. В руках он держит белое вафельное полотенце.

Мария Николаевна (она не берет полотенце): Ты думаешь, здесь где-то лежит труп? (Пауза. Николай молча смотрит на нее.) С чего ты взял?

Учительница доверительно кладет руку на плечо Коли, и проникновенно, приближая лицо, вглядывается в его глаза.

Мария Николаевна (улыбается): Ты что-то от меня скрываешь? Что? Только не лги.

Мальчик смотрит в глаза учительнице, медленно поворачивает голову и смотрит на ее руку, лежащую на плече. Он закрывает глаза и закусывает губу. Улыбка исчезает с лица учительницы. Она убирает руку с его плеча. Мальчик открывает глаза.

Мария Николаевна: Пойдем, уже поздно. Учительница разворачивается и идет. Николай бросает полотенце, следует за ней. Они растворяются в сумерках.

Учительница и мальчик входят в дом. Они заходят в комнату, где сидят отец и мать. Они ужинают. Стол снова хорошо накрыт. Стоят бутылки с винами.

Мать (встает, увидев вошедших): Добрый вечер, Мария Николаевна, что-то случилось?

Мария Николаевна (смеется): И да, и нет.

Отец не отрываясь, продолжает есть.

Мать: Ну, хорошо, мойте руки. За столом поговорим.

Пока пришедшие моют руки, мать накрывает на стол еще два прибора. Все садятся за стол. Мать ухаживает за гостьей. Наливает ей в рюмку красного вина. Предлагает мужу. Тот отрицательно качает головой.

Мать: За встречу.

Мать и учительница пьют вино, смотрят друг на друга.

Мать (спохватившись): Что же случилось?

Мария Николаевна (сделала паузу и поболтала в воздухе рюмкой): У вас очень любознательный и активный сын. Я очень рада за вас. В последнее время мальчик проявляет большой интерес к поискам. Это хорошо, что он увлечен.

Мать (после некоторой паузы): И все же, Мария Николаевна, что мой сын натворил?

В это время смотрит на пустующее место, где обычно сидит сестра, и переводит взгляд на отца. Отец поднимает голову от тарелки и смотрит на сына.

Мария Николаевна: Понимаете, в жизни каждого мальчика начинают происходить изменения. Некоторых это пугает. Они стараются уединиться, замыкаются в себе. Никого не хотят слушать, игнорируют любые замечания.

Мать (понимающе кивает): Да, мне все ясно.

Мария Николаевна: Так вот. Николай ведет себя несколько странным образом. Он постоянно балуется и категорически не признает замечания старших. Меня несколько волнует его психическое состояние. Необходимо разобраться, в какую сторону происходит трансформация окружающего мира в его юном сознании. Следует оберегать Николая от психического травматизма.

Мать: Да, вы абсолютно правы, Мария Николаевна. Но в чем, собственно, заключается его баловство?

Мария Николаевна: Он увлечен мимолетным наслаждением, отказываясь думать о будущем. В конце концов, это вредно для юного организма.

Мария Николаевна смотрит на Анастасия Григорьевича нарочито безумным взглядом. Она в замешательстве замечает, что он отвечает ей точно таким же взглядом, передразнивая ее (утрированно выкатив глаза). Она тут же отводит взгляд на мать.

Мать: Да… (После некоторой паузы.) Придется отцу его наказать. (Переводит взгляд на мужа.) Она продолжает, немного подумав. Впрочем, он уже донаказывался.

Анастасий Григорьевич брезгливо кривит рот и резко передергивает плечами.

Мария Николаевна (улыбаясь, оглядывает всех): Что-то случилось, Ирина Викторовна?

Мать (встает): Пойдемте покажу.

Отец (встает): Не выноси сор из избы.

Мать: Ладно, ладно. Мария Николаевна своя. Сядь.

Женщины выходят из комнаты. Отец садится, быстро смотрит на Николая, желая понять, подсмотреть его реакцию.

Мать и учительница стоят в комнате дочери. На кровати лежит ее труп. Голова, шея и грудь покойной залиты кровью. Кровью пропитаны подушки. Выше подушек, на стене множество кровяных брызг, пятен и подтеков. У стены между окнами стоит стол, накрытый серой скатертью. Рядом со столом стоят два стула. На спинке одного висит окровавленное полотенце. На той же стене висят часы-ходики.

Мать и учительница некоторое время смотрят на труп, после чего Ирина Викторовна поворачивается к трупу спиной. Она нежно смотрит в глаза Марии Николаевне.

Мать: Я так давно тебя не видела. Я очень волновалась. Что-то случилось?

Мария Николаевна: Нет, не обижайся, все хорошо. Ты должна все понимать.

Мать: Да, конечно. Я так люблю тебя. Мы так редко видимся. Это все невыносимо. Это все так ужасно. Я совсем запуталась.

Мария Николаевна: Ничего невозможно изменить.

Мать: Я хочу завтра с тобой увидеться, давай? (Она вопросительно смотрит на нее.) Выпьем вина…

Она начинает застенчиво улыбаться.

Мария Николаевна: Да… Знаешь, еще я люблю яичный ликер. Однажды я пробовала. Приятно. (Она рассеянно смотрит в сторону окна. Спохватившись.) Как я накрасилась? Мне так идет? Как ты думаешь?

Мать (оценивая, очень серьезно): Да… но мне нравилось, как ты вот здесь проводила линию. (Она проводит пальцем себе по веку, поясняя свои слова.)

Марию Николаевну немного расстраивает такой ответ. Она скользящим, равнодушным взглядом смотрит на подругу.

Мария Николаевна (мерным голосом): Тебе нужно выспаться… Спать, спать, спать… для того, чтобы хорошо выглядеть.

Мать: Да, я как раз сегодня собираюсь выспаться. (После некоторой паузы.) Ты получила мою открытку?

Мария Николаевна (удивленно): Нет. Я получила каких-то лошадей. Но я подумала, что ты не могла дать другой знак. Я почувствовала, что должна прийти.

Мать: Я так хотела, чтобы ты пришла. Но странно, куда могла подеваться эта открытка.

В это время она замечает, как к порогу комнаты приближается чья-то тень. Мать прикладывает палец к губам и разворачивается к постели, где лежит дочь.

На пороге появляется Николай. Он останавливается в дверях и смотрит на труп сестры.

Мать (монотонным голосом): Удивительно способная была девочка. Изумительная память. Я ничего подобного никогда в своей жизни не встречала. Вон ту книгу она помнила наизусть. (Она кивает на стол, где лежит какая-то книга.) Дочь и сын часто ссорились, бывали резки друг с другом. Мы с отцом неоднократно высказывали им свое недовольство, но дружеские отношения между детьми не налаживались. Вот тогда я им принесла эту книгу. Посоветовала прочитать ее детям. После того как дети с увлечением прочитали эту книгу о короткой, но замечательной жизни юных героев, вечером, когда вся семья была в сборе, я привела несколько фактов из взаимоотношений своих детей и сравнила их с взаимоотношениями героев книги. Эти слова, подкрепленные впечатлениями от только что прочитанной книги, произвели на детей гораздо большее впечатление, чем ранее высказанное недовольство по поводу их ссор. Дети стали после этого более внимательно относиться друг к другу. У них снова нашлись общие интересы, хотя возраст их неодинаков. (Немного помолчав, мать и учительница выходят из комнаты. Николай сторонится, чтобы их пропустить.)

Когда они исчезли, Николай подходит на три шага ближе к кровати и останавливается.

Голос за кадром: Труп лежал на правом боку, прикасаясь правой лопаткой к стене. До пояса труп был закрыт одеялом. Левая рука трупа была вытянута вдоль туловища, правая рука полусогнута в локтевом суставе и ладонью прикасалась к животу. Левая нога была вытянута, правая согнута в колене и пяткой прикасалась к стене.

Мария Николаевна, мать и отец за столом и пьют чай.

Мария Николаевна (держа в руке чашку, говорит в сторону отца): При помощи палки и розги нельзя воспитывать активных и сознательных граждан, уважаемый Анастасий Григорьевич. (Отец пристально, затаив дыхание, смотрит на нее). Применение физических наказаний к детям – это нарушение высокого и почетного звания граждан, нарушение принципа гуманизма. Родители, применяющие физические наказания, причиняют большой вред делу воспитания детей. Вместе с тем они обнаруживают свое полное бессилие в этом деле. Ведь гораздо легче побить ребенка, чем доказать, что его поступок не хорош, и убедить его в том, что так поступать не следует. Для этого необходимо проявлять большое терпение, выдержку и умение. А для того, чтобы ударить ребенка, большого ума не надо.

Мать (немного подумав): Я не делаю ничего особенного в воспитании детей. В общении с ними всегда бываю очень спокойна и справедливость люблю. Дети знают, раз им что сказано, то это надо делать обязательно. Два раза я никогда не повторяю своих требований, причем требую и заставляю делать то, что посильно ребенку. Основное в воспитании, по-моему, порядок в семье, справедливость, спокойный тон. Нужно держать себя в руках.

Мария Николаевна (подхватывая на фразе): Это правильные мысли, никакие беседы и замечания родителей не дадут нужный результат, если вы, родители, не будете показывать детям примеры высоконравственного поведения. (Она смотрит на часы, которые висят на цепочке в вырезе платья) Ну, впрочем, уже поздно. Мне пора идти домой. Меня, наверно, ждут. Муж один в холодном доме. Жалко его. Пойду.

Она встает.

Мать (тоже встает, кричит): Николай! Выйди попрощаться с Марией Николаевной!

Николай стоит на том же месте около сестры.

Закадровый голос: Темно-русые волосы спутались и обильно пропитались кровью…

Николай разворачивается и выходит попрощаться с учительницей.

Мария Николаевна (подходит к Николаю и протягивает руку): Ну, Николай, до завтра. Не опаздывай.

Николай смотрит на протянутую руку, закрывает глаза. Его дыхание углубляется. Наступает пауза.

Мария Николаевна (восклицает): Снова?

Происходящее в глазах Николая мутнеет.

Его галлюцинация:

В ресторане Николай сидит за столиком рядом с невзрачным мужчиной, у которого тонкие свежевымытые волосы.

Николай со своего места замечает быстро приближающуюся Марию Николаевну, неотрывно смотрящую в затылок молодому человеку. На голове Марии Николаевны головной убор, как шляпка мухомора. На ней надет белый официантский фартучек. Подойдя вплотную со спины к соседу Николая, она с радостью разглядывает его бежевые волосы. В руке у нее нож. Она остригает чистую прядь с головы мужчины и счастливо начинает быстро-быстро резать ее ножом на разделочной доске. Мелко порубленные волосы она ссыпает в суп.

Мария Николаевна: Вот теперь это вкуснятина!

Она ставит тарелку перед молодым человеком на белую крахмальную скатерть в белом, светлом от солнца ресторане.

Николай лежит на полу в обмороке. Вокруг него стоят отец, мать и учительница.

Мать (сухо): Придется наказать…

Учительница (решительно смотрит на Анастасия Григорьевича): Не смейте этого делать.

Анастасий Григорьевич (недоуменно): Что делать?

Мария Николаевна (быстро): В семье дети проходят первую школу морали. Нравственное воспитание детей нужно начинать как можно раньше. Бесспорно, сложнейшей задачей нравственного воспитания в полном объеме решаются не в первые годы жизни, а в более зрелые годы жизни. Однако… (В это мгновение она замечает на полотенце, которое она держит врунах, две вышитые буквы «А Г.». Анастасий Григорьевич перехватывает взгляд. Голос Марии Николаевны меняется: она теперь говорит низким и медленным голосом.) Первые семена будущего характера и поведения создаются в самом раннем детстве и… М-да, ну… ладно, Анастасий Григорьевич.

Анастасий Григорьевич (Пристально смотрит на Марию Николаевну и забирает из ее рук полотенце.): Вы так считаете?

Некоторое время все стоят в нерешительности.

Мария Николаевна: До свидания.

Она направляется к двери.

Мать (мужу): Иди проводи Марию Николаевну. Сейчас самое время разгула волков.

Мария Николаевна {приостановившись, говорит, опустив голову в пол): Нет. Волки постепенно исчезли из наших лесов.

Она уходит без провожатого.

Мать склоняется над лежащим в обмороке Николаем. Он открывает глаза. В это время Анастасий Григорьевич, перекинув через плечо полотенце, подходит к зеркалу, висящему около входной двери, критически смотрится в него. Расчесывает волосы.

Мать: Ты куда? Уже ночь.

Анастасий Григорьевич: Пойду на речку. Искупаюсь.

Мать: Какую речку? Лед еще не сошел.

Анастасий Григорьевич: Я знаю место, где есть полынья.

Он выходит насвистывая.

Мать задумчиво смотрит на захлопнувшуюся дверь. Вдалеке за окном слышится вой волка. Николай встает и выходит, покачиваясь, в другую комнату.

Он в своей комнате около стола, на котором лежит лапка крольчонка и записка: «Сынок, я же тебя предупреждала». Николай подходит к кровати и плюхается в постель.

Мать в узкой ночной рубашке откидывает одеяло со своей тщательно застеленной постели. Кровать у нее крайне узкая, не семейная, плоская. Она ложится, включает на тумбочке настольную лампу. Здесь лежат уже заранее приготовленные для чтения газеты. Она берет одну. Шуршит ею, разворачивает на середине, читает. Под глазами у нее наложен толстым слоем крем. Иногда мать смаргивает усталыми воспаленными глазами. Она выключает лампу.

Ее сон:

Ирина Викторовна и ее подруга Мария Николаевна сидят в ресторане.

Ресторан очень необычный: небольшой круглый зал почти пуст. Окна зашторены, сквозь них проникает свет цвета морской волны.

Женщины сидят за круглым столиком вдвоем. Мария Николаевна расчесывает свою подругу длинной с редкими зубьями расческой. Она как бы размышляет, что же ей придумать с прической для подруги, перекладывая прядь волос то на лоб, то зачесывая назад. Это каждый раз очень меняет лицо Ирины Викторовны. Но ей почему-то не подходила ни та, ни другая прическа. Подруге было приятно, что ее расчесывали, ее это усыпляло, иногда глаза ее закрывались.

Мария Николаевна: Нет. (Она недовольно опускает руку с расческой.) Пусть будет как раньше.

Они вздыхают. Оборачиваются и смотрят в другой конец зала, где за отдельным столиком сидят трое мужчин. У всех мужчин головные уборы, как шляпки мухоморов. Среди них молодой человек, который приходил к дочери. Мужчины приветливо закивали им, но женщины высокомерно отвернулись.

Мария Николаевна обхватила виски руками. Кожа у глаз натянулась, и глаза стали раскосыми.

Ирина Викторовна (восторженно восклицая): Стой, стой, вот так. Не убирай руки. Надо запомнить этот жест. Очень красивое лицо.

Мария Николаевна (продолжает сидеть с поднятыми руками; польщенно переспрашивает): Да? Очень красивое лицо?

Ирина Викторовна: Да! Да! Очень красивое. (Еще раз разглядев Марию Николаевну.) Надо так сняться.

Мария Николаевна: Смотри, как надо позировать у фотографа. Вот так. Вот так…

Она стала показывать Ирине Викторовне. Здесь не было ничего особенного и сложного. Просто она наклоняла голову то в одну, то в другую сторону, то «позировала» взгляд исподлобья. На нее было приятно смотреть. Официант в белом и шляпке-мухоморе, проходя мимо ее столика, загляделся на нее.

Мария Николаевна (сопровождая свои движения словами): Вот так.

Ирина Викторовна (замотала, стесняясь, головой, закрыв лицо обеими руками): Нет, я так не могу!

Она была намного раскованнее своей подруги.

Ирина Викторовна проснулась. Только начинает светать. В комнате стоит муж.

Ирина Викторовна (некоторое время молча смотрит на мужа): Послушай, а где полотенце?

Анастасий Григорьевич (сперва задумался, затем решительно отвечает): Оставил на другом берегу. Лень было плыть за ним.

Ирина Викторовна: Ты что же, с полотенцем плавал?

Анастасий Григорьевич: Да, я обмотал его вокруг головы, когда плыл на тот берег, чтобы голова не мерзла. На том берегу я вытерся и забыл его, уплыв обратно.

Ирина Викторовна: В следующий раз бери два полотенца.

Анастасий Григорьевич (задумчиво): Да, второе бы пригодилось…

Ирина Викторовна: Ты растерял почти все белые вафельные полотенца. (Поворачивается на бок, спиной к мужу.) Кретин.

Дом погружается в сон еще на несколько часов.

Утро. Анастасий Григорьевич лежит в своей кровати и наблюдает за женой. Ирина Викторовна уже встала. Ее кровать через тумбочку аккуратно застелена. Она поливает из банки с мутной удобренной водой цветы на подоконнике. Вода издает запах, и мать отворачивает лицо в сторону. Ее взгляд падает на собственное отражение в стекле окна. Она оставляет банку и повторяет движение Марии Николаевны из сна. («Запомни этот жест».) Она натягивает кожу у висков и смотрит, как поменялось ее лицо при этом.

Анастасий Григорьевич отворачивается к стене.

Коля сидит на табуретке у клеток с кроликами. Одна клетка открыта. На коленях он держит кролика и забинтовывает его голову, туловище, ноги… Закончив бинтовать, убирает кролика обратно в клетку. Идет в дом. Надевает ранец. Смотрится в зеркало перед выходом на улицу. Выходит.

Ирина Викторовна оборачивается на мужа. Анастасий Григорьевич храпит во сне. Она цокает несколько раз языком. После этих звуков Анастасий Григорьевич затихает. Несколько секунд тишина. Потом опять начинает храпеть. Она снова цокает. Тот замолкает. Она выходит из комнаты. Когда дверь за ней закрывается, он опять начинает храпеть.

Класс сидит, положа руки на парты, и ждет прихода учительницы. Среди учеников отсутствует единственная девочка.

Николай лежит головой на парте, подложив под голову руки. Он себя нехорошо чувствует.

Пауза. Николай поднимает голову, смотрит в окно, встает и выходит из класса.

Николай налегке, без ранца, идет по лесу.

Лесной массив представляет из себя смесь сосен с могучими дубами. Снег сошел почти везде, но в тени около деревьев еще оставался. Из земли выбивается молодая трава. Николай выходит к дому лесника.

Входная дверь распахнута, и Коля смело входит вовнутрь. Из коридора он проникает в комнату, это спальня.

Стены и потолок спальни побелены известкой, пол окрашен светло-коричневой краской. Направо от двери у стены стоит мягкий стул светло-коричневого цвета. В углу спальни, образуемой южной и западной стеной, стоит трюмо, рама и тумбочка которого окрашена в светло-коричневый цвет и полирована. На окне висят тюлевые шторы в две полосы. В углу полутораспальная кровать, деревянная, полированная, светло-коричневого цвета. На кровати стена задрапирована бархатным ковром с узорами, выполненными в коричневых, оранжевых и голубых тонах. Выше ковра висит репродукция картины. На кровати беспорядок: простыня, одеяла, покрывала, две подушки скомканы и разбросаны по постели. Около кровати, примыкая к восточной стене, стоит тумбочка светло-желтого цвета. В центре спальни находится перевернутый черный пуф. Комната освещается электрической лампой в абажуре, подвешенной в центральной части потолка.

Николай видит труп Марии Николаевны.

Закадровый голос: Труп лежал в восточной части комнаты. Головой в сторону северной стены. Лежал на спине. Голова затылком соприкасалась с полом. Правая рука была вытянута и лежала ладонью на животе. Пальцы были полусогнуты. Левая рука лежала вытянутая вдоль туловища и внутренней частью ладони соприкасалась с полом. На трупе было надето серое хлопчатобумажное платье-халат с белым шелковым воротником. Под платьем была надета бледно-розовая комбинация. Розовый шелковый бюстгальтер и черные шелковые трико-рейтузы. На ногах были хлопчатобумажные чулки стального цвета и черные кожаные туфли. Голова была обмотана белым вафельным полотенцем. Подол платья был приподнят и скомкан в области живота, левая «ножка» трико была разорвана по шву и представляла собой полосу, вследствие чего левое бедро трупа было обнажено. Четыре кровоподтека овальной формы наблюдались на шее в области сонных желез по два с каждой стороны. В области висков и затылка наблюдалась синюшность. Глаза были полуоткрыты, глазные яблоки слегка выдавались из орбит, и веки их полностью не закрывали. Рот был полуоткрыт, и кончик языка был зажат зубами.

Мать дома. Готовит грибной суп: мелко нарезает мухоморы и кидает в кастрюлю с кипящей водой.

Николай выходит из дома по лесу. Через некоторое время он натыкается на труп волка. Коля обходит его и идет дальше. Он выходит из лесу, на грунтовую дорогу. Идет торопясь. Иногда поглядывает по сторонам в кусты. На полпути к дому его догоняет человек. Это лесник. У него в руках ружье и белое испачканное в крови полотенце. Лесник быстро обгоняет Николая, насвистывая мелодию. Через некоторое время лесник исчезает из поля зрения мальчика.

Вскоре Николай приближается к собственному дому. Дверь дома открыта настежь. Окна фасада плотно закрыты ставнями. Николай подходит к другой стороне дома. Ставни одного из окон приоткрыты. В правой нижней нише окна стекло отсутствует, и лишь частично сохранились отдельные зубчатые осколки, задержанные оконной замазкой. Под окном на траве у стены дома лежит старая тряпка, имеющая форму неправильной трапеции. Тряпка густо смазана клейким веществом желтоватого цвета. К тряпке прилипли куски стекла различных размеров и форм.

Николай входит в дом и оказывается в столовой. В правом переднем углу стоит шкаф-буфет с различной посудой. Между окнами фасада находится тумбочка с радиоприемником, в левом переднем углу этажерка с книгами. В центре комнаты, под матерчатым абажуром размещается обеденный стол, покрытый льняной скатертью, голубоватого цвета. На столе стоит супница и одна тарелка, полная супа. Вдоль стены расставлены восемь жестких гнутых стульев.

В комнате лежит труп Анастасия Григорьевича. Николай подходит к нему. Около трупа лежит ружье.

Закадровый голос: Труп лежал головой к обеденному столу, на юг. Лежал на животе, лицо левой щекой касалось пола. Руки раскинуты, ноги были вытянуты по оси туловища и слегка раздвинуты. На трупе была одета белая рубашка и черные полушерстяные брюки. Желтые бумажные носки и самодельные тапочки. Голова была обвязана белым вафельным полотенцем. В правом кармане лежал носовой платок с синей каймой, в левом – расческа. Брюки трупа сзади были разорваны по шву, отчего были обнажены левая и правая ягодицы. В области грудной клетки трупа, ниже на три пальца левой грудной мышцы, есть рана от огнестрельного оружия. Рубашка трупа была залита кровью. Большая лужа крови находилась под трупом. Серые глаза трупа были полузакрыты, рот приоткрыт. Зубы были крупные и ровные. Лицо имело овальную форму. Волосы черного цвета были зачесаны на правый пробор. Над глазами далеко выступали надбровные дуги, покрытые густыми черными бровями, дугообразными по форме. Ушные раковины имели овальную форму и были растопырены. Мочки ушей были сросшимися.

Николай садится за стол и ест суп.

Николай выходит во двор. Он разгуливает вдоль грядок, на которых растут овощи. Он ходит строго по прямым линиям, выписывая геометрические фигуры.

Он останавливается возле клеток с кроликами. Кролик, которого он перебинтовал, лежит мертвый на боку. Николай осторожно достает из клетки кролика, садится на табуретку, которая стоит рядом. Он кладет кролика на колени, поворачивает к себе мордой, гладит его по голове.

Хлопает дверь. На пороге дома появляется мать. Она держит в руках две лопаты.

У нее осунувшееся лицо. Оделась она соответственно моменту: открытый лоб, затянутые платком волосы. На ногах резиновые сапоги. Она опускается, громко стуча по деревянному крыльцу, и подходит к Николаю. Он откладывает кролика на табурет и встает.

Ирина Викторовна: Пойдем. Нужно выкопать яму.

Они выходят со двора.

Они уже вошли в лес. Идут по тропинке. Впереди идет мать, сын тяжело идет за ней. Видно, ему очень плохо. Дыхание у него углубленное, срывающееся.

Через некоторое время он просто останавливается и садится на землю между деревьями. Мать тоже вынужденно останавливается, подходит и наклоняется над ним со смешанным чувством жалости и досады.

Мать: Ты ел суп? (Не смотря на сына.)

Николай: Да, мама.

Мать (смотрит на него недоуменно): Ты что-то сказал?

Но Николай молчит, закрыв глаза.

Погода изменилась. Усилился ветер. Николай дремлет, накрытый пальто. Мать сидит рядом с ним. Она оглядывается на него. Взгляд у нее беспомощный и беспокойный. Она поправляет ему пальто.

Ирина Викторовна: Ну, мне надо идти… (Почти с вопросительной интонацией.)

Рука ее скользит по пальто. Из кармана она вынимает ту самую фотографию, которую она передавала учительнице. Она забирает фотографию, встает и, несколько раз оглядываясь, уходит.

Николай открывает глаза, некоторое время смотрит вслед матери, потом отворачивается, закрывает глаза.

Мать последний раз оборачивается на Николая. Уходит.

Солнце касается макушек деревьев. Приближается вечер.

НЕЛЮБОВЬ

ОТРЫВОЧНЫЕ СОБЫТИЯ, ПЕРЕЖИВАНИЯ, ПОПЫТКИ В ТЕЧЕНИЕ СЕМИ ДНЕЙ

Ажар А-ой

– С моей бабушкой случилась такая несправедливость в жизни показательная! – сказала Маргарита своему молодому кавалеру, который сидел за столиком напротив нее, сжимал ей руку, и взгляд у него был покорный. Она потрогала на ощупь его ладонь, высунула оттуда свою руку и продолжила: – В тысяча девятьсот тридцатом году она не знаю как оказалась в деревне. И ей нужно было под вечер возвращаться на станцию, .чтобы успеть к поезду. Понимаешь? – она вздохнула. Глаза его не меняли своего выражения независимо от произносимых слов. – Ответь мне. – Тогда он кивнул. Она отвела взгляд от него и стала рассказывать дальше. – Было уже темно, надо было ехать мимо леса. Она очень торопилась. Она была женщина обаятельная, по фотографиям. У нее было много поклонников. У нее были малиновые загадочные губы и раскосые глаза, такое белое лицо, все говорят, что она была вполне красавицей. Как на твой вкус, тебе нравятся такие? – спросила она. Тот стал раздумывать, потер себе лоб. Она не стала дожидаться, пока он придумает, она и так знала, что бабушка была красавицей. – Так вот ей дали лошадь по знакомству, чтобы она добралась до станции. Она села в повозку, она не умела управлять, но лошадь знала дорогу, и она выехала поздними сумерками, ее уговаривали остаться переночевать, она не согласилась, и с тех пор ее никто не видел. – Маргарита вздохнула, припоминая лицо бабушки на фотографиях. – Нашлась лошадь и повозка, а бабушку не смогли найти. Но весной разнесся такой слух, будто в разрушенной церкви вдруг под провалившимся куполом таким островком выросла пшеница! А знаешь, был большой голод. Все туда побежали, церковь стояла у леса, заброшенная. Один крестьянин копнул лопатой… чуть-чуть, прямо в то место, откуда росла пшеница непонятная, и наткнулся на что-то твердое… Стали раскапывать, и это оказалась моя убитая бабушка, которую едва замели землей. Оказывается – ее спутали с кем-то, кто ходил и отбирал хлеб, и убили для назидания, по ошибке! А убив, разрезали ей живот и засыпали туда пшеницы, которая весной и проросла! Иначе бы и не нашли, наверно… – Рита остановилась в своем рассказе. Она потрогала свою челку, в порядке ли ее прическа. Вздохнула.

Рите было двадцать лет. У нее было еще довольно припухлое щекастое лицо. У нее была манера – хватать себя за горло правой рукой. Она немного сутулилась, говорила тонким голосом и заворачивала одну ногу за другую.

– Ты представляешь, ведь ее отговаривали, а она отвечала, нет, нет, я поеду. Это правда, что смерть зовет, – сказала она патетически так, что молодой ее Миша вздрогнул и еще сильнее задумался. – Вот мне кажется, что я буду долго жить, дольше всех, всех перехороню, или мне кажется, ты меня заревнуешь и убьешь в спину, да? – Она шевельнула его рукой. Тот сказал ей:

– Не-е-ет!

– Бедная у бабушки судьба, – подвела итог Рита, – знаешь, какая она у нее? Как ты думаешь, какая? Нельзя определить. Просто судьбоносная судьба. Судьбоносная судьба, – повторила она. Она оглянулась вокруг, на людей, особенно ей интересны были женщины. Они сидели в фойе выставки фотографий одного известного фотографа и пили кофе. Выставку смотреть Рите было лень встать, поэтому пока для начала они пили-пили кофе до самой последней усталости, и Рита рассказывала ему свою жизнь. Миша же все осмысливал очень основательно, отвечать не успевал, поэтому только пока выразительно молчал, подперев свой нос загнутым в колечко пальцем, как на старых жеманных фотографиях подпирают подбородки. Еще он умел очень шумно и глубоко выдохнуть и вздохнуть, у него были «говорящие» круглые глаза и пухлый рот. Рита огляделась по сторонам и спросила:

– Ты бы мог ограбить квартиру? А?

– Я не люблю насилия, – сказал он, кхекнув.

– А какие это насилия? Насилие только над одной дверью, – изумилась она его моментальной трусости. Он пожал плечами, делая мудрое лицо. Она опять вспомнила про «судьбоносную судьбу» и сказала: – Никто не знает своей судьбы, да? Ведь смотреть в будущее это грех, но я думаю, себе можно что-то напророчить, и тогда это сбудется, поэтому себе не надо предрекать плохого, – сказала она ему свой опыт. – А мне все думается и думается что-то особенно трагическое… Послушай, ну что ты такой… немножко тупой? – стараясь говорить ласково, спросила она и передразнила выражение его лица с толстыми губами.

– А я вовсе не тупой, – не согласился он. – Мне хорошо тебя слушать.

– А я вчера… мне одна девушка рассказала, что они пошли куда-то в кафе. Две девушки. Выпили в кафе. Ужасно скучно им было в жизни в тот вечер, и на беду им какой-то пожилой старичок подмигнул. Они и пошли с ним гулять. Зашли в сквер. Уже была почти ночь. Сели там на скамейку, стали пить шампанское, прямо из бутылки. Старичок посадил одну себе на колени, стал раскачивать ее, она стала его щекотать. Он, эта девушка мне рассказывает, стал хохотать. Видно, на него это очень подействовало. Другая девушка тоже подхватила, и они вдвоем стали его щекотать и защекотали насмерть. Он упал со скамейки на землю, сшиб бутылку, ему сделалось дурно, и эта девушка мне рассказала, что у него глаза закатились и что он умер. И они побежали из парка, обгоняя друг друга, и, представляешь, хохотали!..

– Может, он все-таки выжил? – с сомнением спросил Миша.

– Не ходи ты в скверы, – посоветовала ему Рита, вздохнув и опять оглядываясь и вспоминая еще какую-нибудь историю.

– Да я и не хожу, – сказал он простодушно, – ты же знаешь. Я все время дома сижу, жду твоего звонка, а ты всегда обманываешь.

Она не любила выяснять такие скучные темы, она показала ему в окно и сказала:

– Дождь, погода совсем больная какая-то. – И опять повторила: – Судьбоносная судьба.

Миша вздохнул. В окно Рита увидела, как подъехал автомобиль, из него вышел мужчина в свитере и стал, прищуриваясь, смотреть на окна выставки.

Это был тот самый фотограф, чьи фотографии представлялись в зале. Он не понимал, зачем, по большому счету, он приехал на эту свою выставку, хотя он назначил одну неточную встречу здесь, но приехал он не ради нее, а от одиночества и скуки, которая охватила его дома, когда он посмотрел в окно на начинающийся дождь, и поэтому он сел в машину и приехал для начала на свою выставку. Ему было пятьдесят пять – пятьдесят семь лет. И с первого взгляда он совсем не казался признанным фотографом, потому что немного был похож на алкоголика, лицо у него было чуть испитое и смуглое. Он закурил, заходя на территорию выставки и уже заранее скучая и жалея, что ему некуда девать себя в этот свободный свой период жизни. Он зашел, и его все сразу стали узнавать, пока он шел по фойе прямо ровно посередине, прищуриваясь, с пустыми праздными руками, удивительно уверенно посматривая по сторонам.

Рита в этот момент стояла уже у стены, согнув одну ногу в колене и приставив ее к стене. На ней – короткая юбка, голые ноги без чулок. Она грызла длинную прядь волос и тоже смотрела на фотографа. Были чьи-то шепоты: вот он, вот он и т. д. Все оборачивались на него, чуть расступаясь. К нему сразу подошли какие-то знакомые: один – похожий на гусара с усами и молодая женщина с широко поставленными глазами и порочной какой-то полуулыбкой, и еще лысоватый мужчина с маленьким размером ноги, очень бросавшимся в глаза, и извинительным выражением лица, и другие. Но прежде чем они обступили его, Рита встретилась с фотографом глазами и после быстро и низко опустила голову, отчего-то смутившись.

У двух лифтов стояла толпа. Рита с Мишей присоединились к ней. Рита заметила фотографа. Он стоял рядом. Он был в белом свитере, лицо казалось чуть подсвеченным снизу. Открылся лифт. Миша зашел с общей толпой в него. Рита осталась, махнула ему, чтобы он не выходил, он собирался уже выйти, но не успел.

Рита поехала в другом лифте с фотографом. Он стоял рядом с ней и улыбался, словно подбадривая что-то спросить у него. На самом деле он хотел, но не умел знакомиться, не решался, поэтому улыбался. Она спросила его:

– Это правда, внизу ваша выставка?

Все в лифте посмотрели на них.

Миша ждал ее наверху. Она вышла из лифта вместе с незнакомым ему известным фотографом и сказала ему:

– Привет.

Но это было слишком неожиданно холодно для их влюбленных отношений. Он удивленно посмотрел на нее.

– Это мой знакомый. Миша, – представила его Рита.

– Здравствуйте, – почтительно сказал Миша старшему по возрасту мужчине.

Фотограф протянул ему руку.

– Очень приятно, – сказал он, тут же отворачиваясь и теряя к нему интерес. Миша потоптался на месте. Рита с сочувственной улыбкой посмотрела на него. Обращаясь сразу к двоим, она сказала:

– Я натерла ноги. У меня новые туфли. Давайте посидим, пока не началось. – Все посмотрели на ее новые туфли.

Они пошли и сели втроем в кресла. Фотограф спросил:

– Что-то выпьете? – Она кивнула. Он встал, отошел купить ей выпить.

– Что? – спросила Рита у Миши.

– Ничего, – ответил он, вглядываясь в ее лицо. Он размышлял, почему она так странно с ним говорит, ведь это он пригласил ее сюда. Он ничего не понимал: – Я бы мог тебе купить.

Между тем вернулся фотограф. Отдал ей стакан. Миша критически посмотрел на нее из своего кресла. Мимо них побежали люди.

– Фильм начался! Фильм начался! – Прошла мимо служительница с ключами, сжатыми в сцепленных пальцах.

Никто не оглянулся на нее.

– Может, это можно выпить в зале? – спросила Рита, отпивая из своего стакана.

– Да, конечно, можно! – сказал фотограф.

Все трое встали и втроем пошли в зал. Рита спрятала стакан под кофтой. Они вошли в темный зал. Фильм уже начался. Рита чуть оступилась, фотограф первый поддержал ее. Мише вдруг показалось, что они оба объединились против него.

– Ближе надо сесть, – сказала Рита.

– Сбоку лучше, – сказал фотограф, наклоняясь к ее уху. Миша тревожно обернулся на них. Рита на ходу глотнула из своего стакана. У нее захватило дух. Сели, и правда, сбоку. Фотограф оказался между ними.

На экране шел цветной фильм. Пожилая женщина говорила:

– Я очень влюбилась в одного араба. Он на двадцать лет младше меня. – Она обращалась к своей молодой дочери и ее мужу: – Я пришла сказать вам это. – Она встает, уходит.

Муж ее дочери говорит:

– Твоя мама, она того, крезанутая.

Потом эта пожилая женщина идет по темной улице, возвращаясь домой. Около подъезда ее ждет араб, тот самый, которого она любит. Он очень молодой. Он очень трепетно смотрит на нее. Она бросается к нему. Они обнимаются. Женщина эта – совсем старушка, полная немного. Они идут к ней домой.

Он моется в ванной. Его показывают целиком голым в отражении запотевающего зеркала.

Фотограф говорит негромко про этого голого араба свое мнение:

– Ничего особенного.

Рита смеется на такое его замечание. Миша опять беспомощно и настороженно оглядывается на них – ему плохо слышно, над чем они смеются.

Араб моется в ванной. Пожилая героиня заглядывает к нему и говорит, засмотревшись:

– Какой ты красивый.

Рита допивает свой стакан до конца. Ставит его на темный пол. Встает. Проходит мимо фотографа и Миши, цепляясь за их колени и объясняя:

– Я пойду умоюсь. Совсем опьянела. Сейчас.

Миша протяжно и умоляюще смотрит на нее. Она выходит из зала. Навстречу ей идет служительница. Она говорит ей:

– Где тут можно умыться?

Та показывает ей пальцем.

Рита заметно хромает от своих новых туфель.

Она выходит из туалета. Навстречу ей идет фотограф. Оказывается, он тоже зачем-то ушел из зала.

– Как мне больно идти! – жалуется она, припадая на обе ноги сразу.

– Поехали отсюда! – вдруг предлагает он ей. – Я вас отвезу.

– А что Миша? – спрашивает она, польщенная.

– Он кино смотрит, – говорит убедительно фотограф, только что покинувший зал. – Пошли. Пускай смотрит. Не надо мешать, – просто объясняет он, как о чем-то не особенно важном.

– Да, действительно. Пускай. Фильм хороший. Я там оставила стакан на полу.

Миша сидит в зале один рядом с тремя пустующими креслами. Ему не смотрится. Он все время оборачивается, не вернулась ли Рита.

Они стоят у выхода.

– Моя машина там, – говорит фотограф.

– Я не могу, не могу идти, – говорит жалобно Рита.

– Иди босиком, что ли, – советует он. Рита снимает туфли. – Я подгоню машину!

Она стоит босиком у входа. На улице уже совсем стемнело. Зажглись фонари. С ревом машина фотографа разворачивается посередине улицы, подъезжает к Рите. Она садится. В руках у нее – по туфле. Она аккуратно ставит их на пол машины. На большой скорости машина отъезжает.

Тут спускается вниз Миша. Он спрашивает у служительницы:

– Здесь не выходила девушка?

Та делает напряженное лицо, отвечает:

– Не выходила… Она хромая? – вспоминает.

– Нет.

– Не выходила. Миша возвращается.

Фотограф тормозит на одной из улиц.

– Здесь мой дом. Подожди. Я принесу кое-что сейчас. – Он выходит из машины.

Быстро возвращается. У него в руках – тапочки, правда, большого размера.

– На, надень, – говорит он ей.

– Здесь остановите, пожалуйста, – говорит она ему.

– Завтра? – спрашивает он ее, видно, уже не в первый раз. Она улыбается.

– Да. Спокойной ночи, – выходит из машины. Он слепит ее фарами с головы до ног в тапочках, со всеми подробностями. Она машет рукой. Он дает медленный газ, отъезжает.

На следующий день

Рита с Мишей стоят у двери его квартиры, в коридоре.

– Ну прости, прости меня! – говорит Рита и быстро-извинительно целует Мишу в руку. Тот отдергивает ее, печально вздыхает.

Дома у Миши – большая черная собака. Она прихрамывая бегает из одного конца коридора в другой, ударяясь боком об стену, отталкиваясь и опять разбегаясь по коридору.

– Это она от радости, – говорит Миша.

Миша подзывает ее, когда она смотрит в окно: два мальчика стояли под дождем (у одного был зонт) и рассматривали мертвого голубя. Обсуждали его.

– Иди посмотри, – сказал он святым каким-то голосом.

Она подошла к столу. Он отодвинул ящик в столе. В нем лежали три маленькие Ритины фотографии. Он опять задвинул ящик.

Когда Рита была одна в комнате, она подошла и сама хотела посмотреть на фотографии. Она отодвинула ящик, но их не было. Они куда-то исчезли.

Рите захотелось под впечатлением Мишиной преданности и любви самой позвонить фотографу еще до их назначенной встречи. Она знала, что это не гордо и так не полагается делать. Она даже не знала, что ему сказать, но желание было таким сильным, что она не смогла отказать себе набрать номер его телефона. Она сделала это прямо при прохаживающемся мимо нее Мише. Он что-то хотел ей сказать, она махнула ему рукой, чтобы он сохранял тишину. Он примолк, открыв рот на полувздохе. Были гудки. Она не знала, как поступить, если подойдет кто-то к телефону.

Фотограф взял трубку и три раза сказал: «Да! Алле! Не слышно…» Она, послушав только его голос, испуганно положила трубку, боясь, что он догадается как-нибудь, что это звонила она, и назовет ее имя. Насчет Миши она не беспокоилась совсем. Она улыбнулась, когда положила трубку. Посмотрела в окно.

– Мне хочется вымыться в ванной, – сказала она, – только не заходи ко мне.

– Не закрывайся, я не войду, – сказал он, добрый такой, переминаясь с ноги на ногу.

Она послушалась его, закрыла дверь и долго смотрела на слабый, висевший на одном только гвозде замок, закрыть его или не закрыть. Но она не ослушалась. Она пустила воду в ванну. Она посидела с минуту, когда вода уже добралась до щиколоток. Она сидела на корточках, потом изменила положение и села на колени так, чтобы вода из высокого крана попадала ей на спину. Она опустила голову и закрыла глаза. Тут ей почудилось, что кто-то смотрит на нее. Она оглянулась на мутную занавеску. Правда, в том месте, где стоял туалет, кто-то сидел и, повернув в ее сторону голову – белое смазанное лицо, – смотрел на нее.

Она испуганно отодвинула занавеску, подозревая, что это обманул ее Миша и теперь сидит и пугает ее своим немым подсматриванием. Она приготовила выражение на лице, чтобы сказать ему, «как он осмелился?..».

На унитазе сидела пожилая женщина в йодной длинной рубашке. Это была Мишина больная мама. Вид у нее был отрешенный. Она бессмысленно смотрела на Риту. Она была уже очень старая, в маразме, она никого не узнавала и плохо понимала окружающее, хотя сохраняла привычки и потребности, чтобы жить. Рита схватилась в замешательстве за край ванны, она не знала, как поступить и что сказать в такой ситуации. Мать пристально смотрела на нее, было впечатление, что ей интересно смотреть на нее, голую, она даже рассматривает ее. Глаза ее лениво «бродили зрачками» по телу Риты. Она шумно вздохнула, придерживая подрагивающими руками край ночной рубашки. Рита учтиво сказала ей:

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – ответила старуха, сохраняя достоинство в голосе и отчужденность на лице, будто они встретились на высоком приеме.

Рита опять задвинула занавеску, решив, что, может быть, мать стесняется до конца оправиться, если она смотрит на нее. Она включила воду посильнее, чтобы лишить себя определенности звуков.

Через минуту она отодвинула занавеску, но матери уже не было. Было пусто. Она, видимо, опять отправилась спать.

Миша тем временем сидел на краю кровати своей мамы и, накручивая ей на руку истрепанную веревку: так, чтобы она не отвязалась, скрещивал ее на запястье и между большим и указательным пальцем. Его мама, признавая только Мишу, покорно смотрела на него, утопая головой со спутанными, как у ведьмы, волосами в подушке. Миша, стараясь говорить громко и упрощенно, объяснял ей:

– Ты, мама, не кричи. Ты, если тебе что-то надо будет или боль почувствуешь, дерни за эту веревку. Позови меня. Потому что другой конец я привяжу к своей руке. Поняла? – спросил он, наклоняясь к ее белому несчастному лицу.

– Не уходи, – сказала она, как ребенок иногда упрашивает родителей перед сном. – Мне страшно. Ложись со мной, – предложила она.

Он поморщился.

– Мама, – повторил он. – Ты поняла систему, которую я тебе объяснил?

Она беспомощно посмотрела на него.

– Ну-ка, порепетируй, дерни! – попросил он ее. Она слабо дернула. – Молодец! – сказал он.

Миша с Ритой лежали на достаточно узкой, предназначенной только для одного кровати. Миша лежал с закрытыми глазами – он дремал, хотя еще был полдень. Миша лежал с краю. Правая рука, перетянутая в запястье веревкой, свисала у него с кровати. Рита не спала. Она нашла на стене воткнутую в обои женскую шпильку. Она стала ковырять ею уже несколько прорванные обои, как ей почудилось легкое шевеление. Она обернулась. Заглянула через Мишу и увидела, как дергается его рука за протянутую из комнаты его матери веревку. Мама из своей комнаты беззвучно звала его, а он не просыпался.

Рита толкнула его. Он очнулся. Она сказала:

– Мне пора. Мне нужно уходить…

Первая встреча

Рита пришла на одну минуту раньше. Она удивилась, фотографа не было. У него в запасе была еще минута. Она прошла десять шагов вперед-назад. Его не было. Она остановилась, стала напряженно смотреть на дорогу.

Рита села на скамейку. Посмотрела на часы. Он опаздывал на сорок минут. Рита встала и медленно стала уходить от назначенного места свидания. Знаменитый фотограф не пришел.

Рита прошла метров тридцать, потом решила смириться, не гордиться, еще подождать и вернулась на прежнее место.

Это было людное место, где они договорились встретиться. Она много отвлекалась на прохожих, принимая их за фотографа. Подъезжали и уезжали все чужие машины.

Так она пропустила его приезд. Он посигналил. Она повернула к нему голову. Увидела.

Он думал, что же сделать, чтобы она простила его за опоздание?

Он быстро открыл дверь, вышел из машины и встал на колени прямо перед своей машиной, никого не стесняясь, прямо на землю. Мотор работал. Одет он был в белый, казавшийся ему шикарным пиджак.

Рита схватилась руками за щеки, смущаясь. Он все не вставал с колен, улыбаясь ей и прижимая руки к груди. На него уже оглядывались.

Рита подбежала к нему, простодушно улыбаясь и тонким голосом повторяя:

– Что вы! Встаньте, встаньте! Пожалуйста!.. – Она улыбалась, и ее блуждающие руки перемещались то на челку, то на щеки, то касались его белого пиджачного плеча.

Он вел машину очень быстро. Курил. Рита стыдливо покашливала и сжимала руки на сдвинутых коленях. Лирически смотрела в окно, стараясь не показывать беспричинную улыбку на губах. Он, покуривая, рассказывает Рите, чтобы ей было не скучно:

– …аварий я много видел на дороге. Я всегда замечал, там, где происходит смерть, – там что-то происходит в этом возрасте! Атмосфера… Какая-то неизвестная мне сила. На всем этом месте лежит «печать»…

– Не знаю, – сказала Рита. – Когда мне было шесть лет, я видела на пляже, как из кузова грузовика снимают утонувшего. – Она вздохнула. – Он утонул, бедный. Молодой. И он был белый-белый-пребелый, как мраморный. Поразительно красивый был. Нисколько мне не страшно было смотреть на него.

Он пожал плечами и тоже вспомнил:

– Я видел одну велосипедистку, она так сильно разогналась, опустив голову, что врезалась в борт впереди идущей машины. Мне говорят, поезжайте быстро мимо этого места, там авария. Но я поехал медленно, мне хотелось посмотреть. Так вот, эта велосипедистка лежала на обочине, на траве. Ноги согнуты в коленях, а лицо закрыто, как от солнца, газетой. Но были уже сумерки. Только-только что это все случилось! И самое поразительное – у нее был… живой цвет ног!..

Рита сказала:

– Давайте здесь повернем.

Они свернули в деревню, быстро проехали ее. Дорога шла теперь мимо леса.

– Уже закат! – сказала Рита, высунув руку в окно. Они съехали на берег речки. Он остановил машину под деревом.

– Выйдем? – спросил он. Она согласно открыла дверцу. Поставила ноги на землю, оглянулась на него.

Под деревом он поцеловал ее. Она вблизи рассмотрела его лицо, все его морщины. Он удивился, когда она сказала ему: «Вы – красивый…» Он пожал плечами.

– Хорошо бы искупаться, – вдруг сказала она. Спустилась к воде и стала будоражить дно голыми ступнями.

Он устало прищурился на нее.

– У меня в машине есть чистые простыни. Есть чем вытереться потом. – Он стал возвращаться к машине.

Рита быстро разделась за деревом. Связала в узелок вещи. Неловко спустилась к воде, боясь поскользнуться на глиняном берегу. Не оглядываясь, как взрослая женщина, с «охом» вбежала в воду и тихо поплыла.

Она плавала, плавала, пока не устала. И ни разу не повернула к берегу головы. Она никак не могла придумать, как ей выйти голой из воды при нем. Она стеснялась. Течение сносило ее левее. Вдали, в камышах, стояли два рыбака.

Вечерний свет так ложился на воду, что она сверкала черным непрозрачным цветом. Торчали только белые худые плечи. Рита подплыла к берегу, но не знала, как выходить. Она встала ногами на дно и посмотрела на фотографа.

Он сидел совсем рядом у воды и прямо смотрел на нее, держа на коленях ее узелок с вещами.

– Очень красиво, – сказал он.

– Мне уже пора домой, – жалобно сказала Рита из воды.

Оба они лежат в кровати. Рита обнимает фотографа за спину. Совершив это, она расстроенно плачет, словно униженная навсегда. Она плачет бесшумно, чтобы он не заметил. Если он заметит, как ему объяснить? Она уже считает, что совершила предательство. Фотограф откидывается на подушку. Он совсем не замечает ее слез. (Просто две мокрые полоски на щеках.) Он говорит:

– Схожу за сигаретами, – встает.

Рита остается одна на кровати. Окно раскрыто. Ночь. Дует из окна. Она лежит, завернутая в чистую, накрахмаленную простыню. Ветер волосы шевелит, край простыни в ногах шевелит. Он приходит, садится на край постели, курит. Она ему говорит из темноты:

– Но все равно, я все думаю, все равно, если вернуть все назад, я бы опять поступила так же.

Он оборачивается. Она говорит:

– Ах будь всё неладно или ладно… Длинный сегодня у меня день.

Она встает, перегибается через подоконник. Он отстраняет ее, закрывает окно, говорит:

– Не надо, можно свалиться.

Замотавшись в простыню, она ходит вокруг него в темноте.

– Почему ты вдруг так испугался… открытого окна?

– Их надо бояться. Открытое окно – это опасно, – говорит он.

– Ну скажи, что такое? Я не понимаю.

– Я был лет шестнадцати, когда моя мать разбилась. Меня разбудили утром, когда она уже была мертвая.

– Как разбилась?

– Ее стали искать, нашли на подоконнике ее туфель. Второй туфель был на ней. Она разбилась. Что это было, никто точно не знает.

Рита не стала больше спрашивать. Она помолчала, ожидая, что он сам ей что-то расскажет. Он просто курил, рассматривая ее профиль.

– Ты можешь меня отвезти? Или нет, я сама… Вы лежите… – она то говорила с ним на «вы», то переходила на «ты».

– Ты не останешься?

– Я не умею. Так сразу оставаться.

Критический солнечный день

Она шла с Мишей по улице. Она спросила его:

– Сколько времени?

– Уже час дня.

– О! – сказала она и быстро пошла к телефонной будке. Он хотел зайти в будку вместе с ней, но она незаметно не пустила в нее, вместо этого отдала ему свою сумку.

– Кому ты звонишь? – заунывно спросил он. Она не ответила, а с беспричинной радостной улыбкой прикрыла дверь. Это ему показалось подозрительным. Ему это не понравилось. Он поставил ее сумку между ног на землю, достал ручку. За ее спиной он, щурясь, стал рассматривать, какой номер она неконспиративно набирает. Он записал его по цифрам на чуть вспотевшей от волнения руке. Сомнения вызвала только первая цифра – и он поставил над ней вопрос: то ли 3, то ли 2. Записав, он сжал ладонь, чтобы она не заметила. Она как раз повернулась к нему, посмотрела на него. Он не понимал, кому она звонит.

Она звонила фотографу. Она старалась говорить с ним нейтральными словами.

– Да! Да! Приду через час! Да. – Он еще что-то ей говорил, но она, сказав самое важное, не стала рисковать дальше, а положила побыстрее трубку. Она вышла на воздух. Ей немного стыдно было смотреть в глаза Мише. Он нес ее сумку. Спросил:

– Куда ты хочешь пойти?

Я не могу… – сказала она безропотным голосом. Она не поднимала лица, и опытному проницательному человеку сразу бы стало подозрительно, но Миша не был таким. У Риты нелегко получалось вранье. Она сделала умоляющее лицо: – Но мне очень нужно, и ты увидишь, к вечеру мы обязательно встретимся. Обязательно.

– Я буду ждать, – поверил он ей. – Только не переживай так.

– Ладно. Иди, – сказала она ему, оттолкнув его пальцами. – Я буду ловить такси.

– Я помогу. Куда тебе?

Рита совсем не хотела называть, куда ей было нужно. Она, нервничая, сказала:

– Ну иди, иди. Не помогай мне.

Он, как обычно, послушался ее и пошел, оглядываясь, зажав в кулак руку с цифрами.

Вечер настал.

Рита лежала с фотографом на постели, завернувшись в полотенце. Он же, докуривая, лежал под одеялом, торчали только его голые плечи. Он говорил:

– Ну давай, иди под одеяло. – Тут позвонил телефон. Рита вздрогнула. Отчего-то она испытывала тревогу, и он уже поднес руку к трубке, она сказала:

– Не бери!.. – Но он уже взял и уверенным тоном сказал: – Да! Да. Да… – Тон с каждым «да» у него менялся. Очень удивленный, он протянул ей трубку и сказал: – Тебя какой-то Миша. Кто такой Миша?

– Боже мой… – тихо-тихо сказала Рита, зажав руками рот и правую щеку. – Ну зачем ты взял трубку?! – Он держал трубку в руке. Он хотел ее положить, разъединить. Но это было бесчеловечно. Она взяла трубку и уже наверняка зная, что скрывать нечего, сказала: – Да… Зачем ты звонишь? Тебе не надо было этого делать. – Она говорила это с большим сочувствием. – Ой нет! Не надо, не надо, – быстро заговорила она. Фотограф тоже заволновался вслед за ней. Смешно было смотреть, как его озабоченное лицо теперь не подходило, не сочеталось с белой постелью рядом с девушкой. – Не приезжай. Не надо. Я прошу тебя, не позорься, пожалуйста, не надо, это я тебе точно говорю… – Тут их разъединило. Она потрясение сказала: – Он сейчас приедет.

Фотограф подумал немного и возмущенно сказал:

– А кто он такой?

– А!.. – неопределенно промямлила она. Голос у нее пропал. Она ничего не могла объяснять. Все силы у нее ушли в стук сердца. Она медленно сползла с кровати, села, нащупала на стуле свою одежду, чтобы одеться и встретить Мишу одетой. Фотограф все еще продолжал лежать голым со своим неподходящим лицом, его охватывало возмущение. Он прокашлялся и сказал:

– Ну, во-первых, я его не приглашал…

Она натягивала, как во сне, коричневое, похожее на школьное платье. (Она его еще носила в школе, оно было очень старое, сшитое по старой моде, сильно обтягивающее, с белым воротником.) Оно совсем не сочеталось, в свою очередь, теперь и с голым фотографом, и с раскрытой белой-белой постелью.

– Боже, боже мой, боже мой… что мне делать, я ужасная, боже мой, – приговаривала Рита, тряся головой, полосками волос, упавших на щеки. Она даже ни разу не заглянула в лицо фотографу. Она считала себя теперь хуже всех – ей не было оправдания, она испытывала самые глубочайшие угрызения совести, самые сильные, какие она только испытывала в своей жизни до этого момента и после. Лицо у нее сделалось глубоко трагическим и растерянным. Даже изменились черты лица, как перед казнью, – они обострились. Дрожащими руками она застегивала на себе бесконечное число крючков, придуманных старой модой сбоку на платье. Она была близка к обмороку, и даже если бы ей кто-то сейчас что-то говорил, она бы все равно не услышала, потому что в голове у нее шумело, как будто ее несло куда-то по ветру с великой скоростью, в полном мраке.

Что-что-штошто? – обернулась она к нему через плечо, посмотрела на него изменявшимся безумным немного взглядом. Он все еще вальяжно продолжал лежать, хотя сигарета его потухла рядом с его растревоженным озабоченным лицом. В свою очередь, он очень дивился перемене, произошедшей в Рите. Она щелкнула последним крючком и побежала в темный коридор и остановилась у дверей, словно она ожидала ареста, никак не меньше. Она стояла в темном пыльном коридоре и слушала беззвучные звуки, и это была очень странная картина, очень странная. Сразу позвонили в дверь, не успели они даже объясниться. Звонок был длинный и трагически-решительный. Рита вздрогнула и бросилась открывать двери, но у нее даже, на удивление, не хватило сил повернуть тонкий засов на двери, так она потеряла много сил на первых переживаниях… Она беспомощно оглянулась на вышедшего к ней в халате фотографа. Вид у него был в этом халате очень красноречивый по сравнению с Ритой. Сейчас, в данную секунду, он не испытывал таких больших, глобальных чувств по сравнению с Ритой, у которой это было первое предательство в жизни – так она для себя это определила. И сейчас он был примитивен в сравнении с ней со своим затронутым за живое самолюбием и возмущением, со своим видом в «петушином» халате с голыми, видневшимися из-под него ногами. Он грозно прокашлялся и открыл дверь. Они оба, опережая друг друга, одолели общий коридор и оба разом остановились у прозрачной двери, за которой стоял Миша. Рита, прикусив кулак, зачарованно смотрела на Мишу и немного безумно улыбалась страшной и жалкой одновременно улыбкой. Ее немного шатало.

– Вы кто такой? – громко спросил между тем фотограф, продолжая играть свою непонятную роль. Голос у него был недовольный и резкий.

– Я? – серьезно отозвался из-за двери Миша, переминаясь с ноги на ногу и заглядывая на Риту. – А вы кто такой?

Фотограф вздрогнул. Двери он не открывал и, гордо выпрямившись, стоял приблизившись к стеклу, стараясь рассмотреть стоящего против света мальчика-юношу. Свет бил прямо в лицо смотревшим, как наиболее провинившимся, и стояла просто черная высокая фигура, и совсем не по-хулигански переминалась с ноги на ногу…

– Ты его знаешь? – спросил фотограф, обращаясь к Рите уже другим голосом.

– Знаю, – сказала она, – это Миша.

Тогда он проявил мужество – иначе бы это было совсем не по-мужски: струсить вроде и не открыть двери, – он открыл дверь. Миша двинулся вперед, но фотограф не уступил ему дороги, а опять повторил:

– Кто вы такой?

– А вы кто такой? – спросил тот дрожащим от волнения голосом. Он был поразительно бледным, когда он приблизился, стало различимо его лицо во всех подробностях. Губы у него были тоже белыми, как будто у него вырвали сердце или вылили всю кровь. – Кто вы такой? – сказал он ужасным голосом. – Как вы можете?.. – заговорил он, не умея подобрать слова. Он оглянулся на Риту. Она сказала, продвигаясь, чтобы встать между ними:

– М-мммммми… – Она встала между ними, переводя взгляд с одного на другого. Она опять стала улыбаться, как дурочка, в такой момент, рукой она стала ловить свою улыбку на лице, но никак не могла правильно попасть, чтобы зажать себе рот, а попадала то в щеку, то в лоб худой холодной рукой.

– Ты, – сказал Миша наконец, кое-как подобрав выражения, – в школьном платье, и он – старый!.. – Все, он больше ничего не мог произнести.

– Ну что? – спросил деловито холодно-оскорбленный фотограф. – Выгнать его, что ли?

– Нет… – сказала Рита, а почему она не сказала «да»? Она и сама не смогла бы объяснить. Она просто что-то произносила.

– Ну так ты что, будешь с ним разговаривать? – спросил он у нее язвительно, продолжая оставаться обиженным.

– Да. Я поговорю с ним, – отозвалась она. Он удивленно посмотрел на нее и гордо отошел в сторону, потом быстро пошел к себе в квартиру и стал поспешно одеваться, чтобы не быть больше в этом смешном халате и с голыми ногами – это-то он понял.

Миша смотрел все время в глаза, взгляд у него сделался умоляющим, он смотрел на Ритино безжизненное, «раздавленное» лицо. Он жалел его, и ненависть его куда-то ушла. Он сказал:

– Поехали отсюда. Что тебе здесь делать?

Да, действительно… – машинально сказала она, ей было смертельно стыдно. Ее уже не существовало – ее словно убили, уличили, и у нее уже не могло вообще быть чести и гордости – так она ощущала себя в эту минуту. Она опять улыбнулась. Он поразился этой ее дикой жалкой улыбке.

– Поехали, – сказал он, и она вдруг ответила:

– Нет.

– Как нет?..

– Нет, – сказала она. На самом деле ей казалось, что теперь, с этой минуты, она не может делать еще кого-то несчастным, что уходить не надо, что уходить теперь бессмысленно. Она предала. Зачем нужны продолжения? Ей было очень больно внутри души, но из-за такого решения ей делалось совсем безнадежно плохо. Она не поднимала лица своего.

– Ну хочешь, я встану на колени? – спросил он, отчаявшись. Он встал на колени. Стоя на коленях в полуметре от нее, он не приближался к ней, и ей показалось, будто он теперь вообще брезгует прикасаться и трогать ее. Она зажала одной рукой глаза и сказала:

– Нет. Нет. Нет. Нет. – Уже более холодным голосом.

Это был совсем безнадежный отказ. Он понимал это по голосу, но он отказывался учитывать это свое понимание «от ума». Он тогда схватил ее за локоть и потащил куда-то вбок, на себя – на самом деле он хотел вывести ее на улицу. Она не вырывалась, она была как ватная, слабая, как истощенная. Она только скрывала свое пристыженное и трагическое лицо предательницы с белыми губами. Один белый воротничок на платье у нее из-за поспешности был завернут внутрь. Миша отвернулся от такой детали. Он потащил ее вниз, по ступенькам, оставив открытой дверь в квартиру фотографа. Он вывел ее на улицу, посадил на скамейку, поцеловал и сказал «сейчас найду такси». Она отчужденно сидела, как будто это не она была провинившаяся, а кто-то другой ее сильно оскорбил, почти убил. Она тупо смотрела, как он стоит, ежесекундно оглядываясь на нее, и ловит машину. Наконец поймал одну. Он распахнул в ней дверцу на заднее сиденье, опять подошел, взял ее, как бессильную старушку, за локоть, повел, стал помогать зайти в машину, но Рите все никак почему-то не заходилось. То нога не поднималась, то спина все никак не сгибалась, она обернулась и сказала ему:

– Нет, нет, я уже не поеду… – Она вдруг сделалась сильной, и насмешка у нее стала осмысленно уничтожающей и жестокой. На самом деле она относилась не к нему, а к ней – она, получалось, так судила только единственно себя, но не его. – Пойду, уже много времени мы здесь… – сказала она.

Машина чуть тронулась и проехала сантиметров на двадцать вперед с открытой дверцей. И шофер стал кричать что-то…

Из ирреальности, которую Рита ощущала с того самого звонка, и еще когда она стояла в темном коридоре, ожидая его прихода, и еще когда она безумно улыбалась, рассматривая лица соперников, – вот из этой ирреальности жизнь возвращалась к ней своей реальностью. Но эта реальность была серого цвета, с запахом улицы и бензина и беспокойства, с умоляющими взглядами, с криками полоумного шофера, а главное – с чем-то таким ужасным, необъяснимым, что случилось с ней в жизни. И если бы ей сказали сейчас, что за это ей полагается смерть, она бы не удивилась, а приняла этот приказ как должное и даже с некоторым облегчением. Как будто у нее оторвали что-то внутри, но она была сама в этом виновата. Она сделала это своими руками. Ей казалось, что с этого момента началась правда в ее жизни. И нечестно теперь опять уезжать с ним, покидая другого. Предательство уже было совершено. Дальнейшее было нечестью еще большей. Вот так думалось ей. Она отвернулась от него. Пошла обратно обратной дорогой.

Миша пошел за ней. Она обернулась и уже автоматически, по старой какой-то врожденной привычке, вдруг сказала:

– Может, я приеду вечером…

Она поднялась наверх. Вошла в по-прежнему распахнутые двери, хотя прошло немало времени и фотограф мог бы их уже закрыть, но он не сделал этого. Она заглянула в комнату, где стояла кровать. Его там не было. Она зашла на кухню. Он сидел торжественный и тщательно одетый за столом, положив большие руки на крышку.

– Ну что? – спросил он понимающе отчего-то… – Поговорила?

– Да, – сказала она, садясь на стул напротив него.

Тогда фотограф встал, закивал – он чувствовал себя хорошо, потому что получалось, что он победил. Он стал улыбаться, и Рита улыбнулась вслед за ним. (Что это было?)

Понедельник (первая половина дня)

– Нет, ну вот только приходите через неделю, освободится это не самое ответственное место, потому что эта женщина уйдет в большой отпуск, – говорила Рите женщина-главврач госпиталя-приюта. Она остановилась возле дверей приемного отделения. – Вот это здесь. Здесь бывает не больше пятнадцати человек. – Они не открыли еще дверь, как главврач поглядела почему-то на ее волосы и сказала: – Ходите здесь только в шапочке, очень пропитываются волосы… знаете ли, запахом! – Она кашлянула. Потом вдруг предложила: – Мне вообще-то надо сейчас в столовую. Хотите посмотреть вместе со мной?

Рита сказала:

– Конечно.

В кухне при столовой никогда не был включен свет. Все серое, бесцветное. Каша, пюре, подрагивающий суп в огромных кастрюлях казались остывшими, такими же холодными, как мозаичный кафельный пол.

Здесь уже толкались санитарки с верхних этажей, гремя каталками, на которых они увозили выданный на все отделение обед, прибывали все новые. Все они возбужденно перекликались между собой и зорко-подобострастно наблюдали за главной поварихой.

Та ходила с голыми ногами в замасленных войлочных шлепанцах и до крайности коротком халате. На широкой спине он настолько натягивался, что был весь в продольных морщинах. Это она распоряжалась, кому какой кусок мяса бросить, сколько отсчитать желтых проваренных кур и на какие порции их разрубить. Все было в ее власти. И санитарки ревниво за этим наблюдали, а потом получали каждая свою порцию, и некоторые иногда обижались – это делалось видно и по их лицам, – это означало, что им выдали без излишков, точь-в-точь – значит, из-за чего-то они попали в немилость поварихи.

Повариха все делала немыслимо скоро. Санитарки быстро рассасывались, с лязгом увозя с собой тележки с наполненными кастрюлями.

Рита с главврачом прошли между расступающимися девушками. Рита чуть поскользнулась на липком полу. Они прошли под ласковым и кивающим взглядом поварихи за ширму, где стоял «дегустационный» стол.

А как заражала эта атмосфера взаимной слежки и предвкушения обеда! На ходу санитарки жадно отщипывали от куриц кусочки мяса и проглатывали их на ходу, словно не в силах сдержаться от голода. «Какие мы голодные, – как бы говорили их возбужденные блестящие взгляды, – но ничего. Сейчас мы наедимся. Что там у нас?» И они двумя пальцами поднимали крышки с кастрюль, нюхали желтый казенный пар из супов, и лица их веселели.

– Отобедаете с нами? – спросил какой-то парень в грязном халате на голое тело, наклоняясь к главврачу и Рите с улыбкой.

Рита встала и сказала:

– Я появлюсь через неделю.

– Ага, – сказала ей врачиха с сияющим «продажным» выражением на лице.

Рита, уже ступая осторожно и опасаясь поскользнуться, вышла из кухни. Прошла мимо столовой, огромной, откуда доносился стук железных ложек о дно тарелок, словно это была не больница, а тюрьма.

На улице Рита остановилась и понюхала прядь своих волос – она действительно пропиталась каким-то особенным тошнотворным запахом.

Понедельник (вторая половина дня)

К вечеру, когда на улицах поднялся ветер, вышли гулять парами и четверками приезжие мужчины, настало время, когда вот-вот включат фонари. Рита пришла к фотографу на свидание к нему в дом. Она с удовольствием сначала рассмотрела его большую дубовую старую дверь, прежде чем позвонить. Она хотела позвонить торжественно и значимо дважды, но волею судьбы получилось единожды и очень кратко (это было похоже на то, что происходило у нее в душе). Она послушала, нет ли приближения шагов, как это всегда слышится за всеми дверьми, но дверь открылась для нее неожиданно бесшумно, причем незнакомым молодым человеком с голыми ногами, в халате, под которым ничего не было. Молодой «доктор» завертелся на месте вокруг себя, приговаривая: «Вы уж простите, сейчас я свет найду, где же здесь свет найти?..» На лице у него была мефистофельская острая негустая бородка. Волосы были черные, кольцами, особенно на висках. Рита услышала голос фотографа, немного изменившийся, чуть полупридушенный: «У вешалки, у вешалки кнопка!..» – и легкое поскрипывание и удары во что-то деревянное. Рита с улыбкой обошла бедного белого молодого человека с обнаженными ногами и розовыми ладонями, хотя тот уже нащупал кнопку под вешалкой и включил свет в коридоре, и уже сделал встречающее лицо, и уже сложил губы, чтобы что-то произнести. Но Рита с извинением на лице обогнула его и заглянула в большую светлую комнату, откуда только что говорил фотограф. Фотограф лежал на длинном высоком столе посередине просторной комнаты под самой лампой на белой простыне, чем очень сразу напугал Риту. Фотограф скосил глаза и в одну минуту прикрыл свое тело, так что Рита не успела даже поглядеть на него, желтым клетчатым пледом и сказал:

– Ну что? Раздевайся…

Рита опустила глаза, опомнившись, чтобы фотограф не стеснялся ее, и, повернувшись к молодому человеку с благоговейным лицом, спросила громко:

– А вы тут что делаете?

Тот стыдливо и еще более благоговейно потер руки и тихо пояснил:

– Я массирую…

Рита расстегнула плащ. Массажист сказал:

– Я, простите, не встречаю, не ухаживаю… – Он взял у нее из рук плащ, повесил его на крючок. Она прошла первой в комнату и быстро заговорила-заговорила, обходя стол с лежащим на нем фотографом вокруг и не отрывая взгляда от его лица с набухшими морщинами под резким близким светом люстры:

– Давно ли вы? Я же помешаю вам. Я могу выйти в другую комнату, мне так и следует сделать, я уйду, уйду, и тебе не придется прикрываться, вы массируете все тело? Или что? Только, может быть, спину?.. – спрашивала она, не интересуясь ответами. И про спину она спросила зря, потому что он лежал именно на спине… Рита заговорила, все более отчего-то волнуясь и заражаясь этим волнением. – Но почему ты лежишь на столе, почему? У тебя такое лицо, что плохая примета – лежать на столе, – с ходу придумывала она «приметы». Массажист по-рабочему, как-то по-простому улыбался, не вникая в смысл ее слов, а только благодушно и благодарно всматриваясь ей в лицо. Они обменялись понимающими взглядами: голова фотографа со стола и нависшая над ним голова массажиста.

– Так нет, отчего же ты должна уходить, напротив, не уходи, я не стесняюсь, – опять сдавленным «лежащим» голосом проговорил фотограф.

– А мы, собственно, все… – вставил приветливый массажист, но Рита прервала его скромный голос и заспрашивала опять:

– Но отчего ты накрыт одеялом, сними одеяло, массируйся: ничего стыдного в этом нет… – как бы уговаривала она его.

Когда тело отмассировано, – опять вмешался массажист, – на нем нужно сохранять тепло. Поэтому-то и одеялом, одеялом… его, – вывернулся он из своей «народной» фразы. Он улыбнулся. Взял непокрытую руку фотографа, стал потряхивать ее, потом схватился своей розовой рукой за его пальцы и стал каждый по отдельности палец потирать с особенным, как Рите показалось, старанием и усердием, как будто он сдавал экзамен. Фотограф с беззащитным лицом лежал на белой простыне: то он с какой-то высшей «покойницкой» покорностью глядел в потолок, то оборачивался на Риту, хотя это было неудобно для его шеи, и улыбался ей многозначительно. Потом он даже высунул язык – но это у него не получилось, потому что он не умел делать этого, это ему было не свойственно, и делал он это первый раз в жизни. Но он подумал, как-то так, наверно, нужно делать для нее, молодой, – она должна оценить это. Он улыбнулся. Она поправила на нем одеяло и, чтобы больше не смотреть на это зрелище, отошла к окну.

После массажа фотограф спрыгнул на деревянный пол голыми ногами со стола – Рита спиной услышала этот звук и специально не повернулась, чтобы не застать опять какое-то неловкое его положение. Она не хотела «ронять» его в своих глазах и в его глазах. Она переждала немного и повернулась, когда он уже натягивал через голову свитер, а его массажист, как подручная женщина на стройке, бегал с узелком своих вещей и по-церковному приговаривал: «Куда же мне, приодеться бы…»

Они совместно отвернули простыню со стола, и под ней показалась белая крахмальная скатерть. Массажист с радостным уважительным выражением на лице присел на самый краешек стула, сложил свои наработавшиеся мягкие руки на коленях и, склонив затылок, ждал, когда фотограф наполнит каждому по бокалу вина. По звуку из бутылки он каждые раз правильно догадывался и поднимал голову как раз в тот момент, когда чей-то бокал был наполнен, убедившись, что он наполнен, массажист опять скромно опускал глаза. Он поджидал, когда его позовут, специально пригласят, он боялся навязываться и вел себя предельно скованно и тихо. Фотограф поднял свой бокал. Остальные взялись за свои, тоже сжав стеклянные ножки у самого основания.

– Если именно у самых ножек держать рюмки, получается красивый звон! – не выдержала и поучила всех Рита.

Массажист покашлял, выпрямился, тряхнул своей курчавой головой, невольно обращая на себя особое внимание, и сказал:

– Выпьемте за мое вхождение в эту семью!

Фотограф растроганно усмехнулся. Рита обернулась, посмотрела соответственно произнесенным словам кругом, словно бы осматривая «семью», в которую «вошел» массажист. Они переглянулись между собой, не чокаясь, и выпили каждый до дна.

Фотограф надел очки для близкого расстояния, пододвинул к себе какую-то бумажку, чиркнул в ней что-то и спросил уже более житейским тоном:

– Ты у меня какой сеанс? Восьмой?

– Седьмой, – честно, с предельно честным лицом выпрямился массажист, ставя перед собой аккуратным жестом бокал. Скатерть была мягкая, в складках.

– Седьмой?.. – фотограф снял очки. Посмотрел на Риту и спросил у нее врасплох: – У тебя есть деньги? – Она покраснела, оглядываясь на постороннего массажиста, и кхекнула. – Ты говори, – серьезно повторил он ей, – у меня есть…

– Нет, – сказала Рита, стараясь говорить ровно и безразлично, но получалось с жалкими ненатуральными интонациями.

Фотограф вместе с массажистом с психологическим сомнением посмотрели на нее. Тогда она три раза повторила на разные лады, как в песне:

– Не надо мне!.. Не надо… мне не надо, нет…

Этим она как-то убедила их, они оба отвели от нее взгляды и уже переглянулись между собой.

Еще один день вместе

Фотограф уже был достаточно пьяным, его шатало из стороны в сторону. Он поставил бутылку на землю рядом со своей машиной и сказал Рите: «Ты же меня не любишь…» Он вздохнул. Рита покачала головой. Он открыл машину, сел в нее.

– Куда ты? – сказала она ему, наклоняясь. – Ты же пьяный. Я тоже тогда с тобой.

Они оба уселись в машину. Оба они были достаточно пьяными. Рита смотрела сквозь стекло, и ей все время казалось, что стекло грязное, она несколько раз протирала его рукой. Фотограф завел мотор. Поехали. Улочка была узкая, пустынная. Он развил скорость предельную и стал гонять из одного конца улочки в другой. Скорость была просто бешеная. Рита, побелевшая, героически молчала. Чудом им никто не попадался на пути. Так они проездили по этой улочке раз пять туда-обратно, удовлетворяя пьяное лихачество. Было весело и без всякой музыки, просто под шум мотора и шин и тормозов каждый раз при развороте. Но на шестой раз в конце улочки, там, где она переходила через две колонны в другую улицу, им попались две нарядные женщины, взявшиеся под ручки. Фотограф несся прямо на них. И затормозил сантиметрах в десяти от их спин. Причем они еще, увидя, что на них несется автомобиль, завизжали и еще своим ходом бежали, как могли быстро, метров десять. Фотограф затормозил. Женщины были лет сорока, в блестящих сверкающих платьях, на каблуках, довольно полные, напудренные, завитые – им никак не шел их взволнованный перепуганный вид. Они стали заглядывать, наклоняясь, в ветровое стекло машины и что-то тонко кричать.

Фотограф сдал назад и, отъехав метров на тридцать, опять разогнался и опять стал с бешеной скоростью наезжать на этих двух. Они тут же перестали ругаться, опять закричали и побежали на каблуках в сторону колонн, чтобы спрятаться за ними. Он опять затормозил довольно точно сантиметрах в пяти-десяти от их убегающих юбок.

– Что ты делаешь? – проговорила Рита. Она немного отрезвела. Женщины не стали больше кричать, а сначала добежали до спасительных колонн, скрылись между ними и опять что-то закричали.

Фотограф опять сдал назад. Разогнался…

Тут появился постовой в форме.

Фотограф сдал еще назад. Они уехали в другой конец улочки. Бросили машину и побежали дворами: впереди фотограф, за ним – Рита. Оба немного отрезвели.

Рита спросила на ходу:

– Куда нам теперь?

Он забежал в подъезд. Они поднялись на второй этаж. Он позвонил в дверь. Ему открыл какой-то низенький мужчина, предварительно спросив: «Кто там?» «Это я!» – ответил фотограф, и тогда дверь открылась, видно, его уже знали по голосу.

– Быстро, быстро! – сказал фотограф, забежал в квартиру, захлопнул дверь. – Мы машину бросили, – сказал он.

– Давай, давай, – снисходительно сказал низенький мужчина и ушел в комнаты.

– Это кто? – спросила Рита.

В коридор к ним вышла девочка лет пятнадцати-шестнадцати с раскосыми глазами, с белым лицом.

– Это моя дочь! – сказал фотограф. Дочь улыбнулась ему и улыбнулась Рите.

Все пошли на кухню. Дочь села в угол и неожиданно и удивительно для Риты закурила, и все молчали и ничего не говорили ей.

Опять стали выпивать, только уже вместе с низеньким мужчиной. Тот, осушая рюмку, говорил фотографу, глядя на Риту:

– Ты совсем с ума сошел, это уже старческий маразм, это ненормально! Это у вас какая разница? Тебе же шестьдесят почти… скоро…

Фотограф пьяно улыбался, не обижаясь и вообще простительно и по-доброму реагируя на каждое слово. Он стоял почему-то, ему хотелось быть выше всех сидящих, чтобы все смотрели на него и чтобы Рита тоже смотрела на него.

Рита встала, вышла в коридор. Но куда ей уходить? Она тогда не стала возвращаться в кухню, а вошла в комнату, маленькую, где стояло пианино. Она открыла его. Нажала на несколько клавиш. Вошел низенький непонятный ей хозяин и сказал:

– Если вы сыграете мне вот по нотам, то я буду восхищен! Я быстро пьянею, извините, – добавил он, прикрываясь ладошкой, чтобы избавить ее от запаха.

Он взял первые попавшиеся ноты с пианино, раскрыл их, поставил перед Ритой. Она с трудом стала разбирать мелодию сразу двумя руками. Получалось у нее очень медленно. Хозяину стало скучно стоять рядом с ней и дожидаться, когда она разберется. Он ушел. Рита захлопнула крышку и вернулась в кухню.

Когда они уходили, Рита сняла с себя бусы, стала протягивать их красивой дочке и повторять:

– Это вам. На память, вам пойдет. Мне больше нечего сейчас подарить. Только это. – Но та не спешила брать.

– Бери, бери, – разрешил ей фотограф, – это от сердца, от самой души.

Тогда та взяла мягкими пальцами. Бусы блеснули у нее в руках под ее взглядом.

Они вернулись домой к фотографу. Вымытый, протрезвевший, он лежал на широкой кровати и ждал Ритиного появления. Закурил, не отрывая глаз от двери.

Рита сидела на краю ванны. Была включена вода, но Рита не раздевалась. Медленно запотевало большое зеркало. Рита пальцем вытерла от пара то место, где было ее лицо на зеркале.

Вышла из ванной одетая, удивляя фотографа.

– Ты что? – спросил он.

– Ничего. – Она опять присела на спинку кровати, таким же манером, как только что сидела в задумчивости на краю ванны. Стала болтать ногой. Она не смотрела ему в лицо, не смотрела на него всего, раздетого и готового ко сну. Он лежал, как ребенок, с выложенными поверх одеяла руками, часто моргал. Она смотрела в сторону окна – хотя окно было занавешено, как будто она видела сквозь него. – Я не хочу… – сказала она.

– Что ты не хочешь? – повторил он. Она молчала. Повернула к нему голову, посмотрела красноречиво. Тогда он сказал: – Ложись просто поспи, никто тебя не заставляет…

Она жалостливо посмотрела ему куда-то в брови, сказала таким честным и жестоким голосом:

– Но я ничего не хочу. Ничего, понимаешь ли?..

– Иди тогда выпей чаю, – нашел он выход. – Я посплю, мне плохо что-то.

– Нет. Я ухожу, – договорила она.

Встала. Посмотрела на него сверху вниз, на его вымытое страдальческое лицо, лежащее посередине большой накрахмаленной подушки. Посмотрела на вторую приготовленную для нее пустую подушку. Лицо ее брезгливо покривилось – она была до конца жестока.

– По-ка, – сказала она, дошла до двери. Там, открывая замок, опустив голову, еще размышляла, оглянуться или не оглянуться. А когда замок поддался, она просто вышла. Захлопнула за собой дверь. В голове сделалось пусто. Она быстро стала спускаться по лестнице навстречу новому стремлению.

Миша гулял с собакой. Собака у него хромала. На ноге у нее была повязка, поэтому он далеко с ней уйти не мог, ходил между скамейками возле дома. Он стоял спиной к подъезду. Он заметил, что собака его подняла голову и смотрит в сторону дома. Он оглянулся, увидел Риту. Она заходила в подъезд. Он еще мог успеть позвать ее, но он смолчал. Она зашла в подъезд.

Миша сел на скамейку, чтобы быть менее заметным. Он знал, что она сейчас спустится вниз. Собака поджала ногу, боясь боли, чтобы опереться на нее.

Вот Рита опять появилась. Выражение всей ее фигуры было пронзительно грустным. Она смотрела куда-то в сторону.

Миша решил мужаться, чтобы не позвать ее, он отвернулся и стал считать:

– Раз, два, десять, сорок, – у него не получалось подряд, даже цифры скакали вне последовательности, – четырнадцать, пятнадцать, семнадцать, сорок шесть, четыреста… – На слове «четыреста» он не выдержал и, повернув голову, закричал, вставая: – Рита!

Она оглянулась – сначала не в его сторону, близоруко щурясь, потом в его – и на лице ее уже была приготовлена замечательная улыбка.

Миша позвал ее в комнату из кухни, когда она смотрела телевизор и протирала лицо кусочками льда, который лежал у нее в высокой прозрачной вазе.

– Иди! – позвал ее Миша. Она встала, пошла за ним. Она шла за его спиной, шерстяной и немного сутулой, похлопала его мокрой ладонью – «не сутулься!». Он повернул к ней свое взволнованное и радостное лицо и сообщил:

В знак… – он смутился, не договорил. – Я просто тебе дарю ящерицу! – сказал он и показал спрятанную стеклянную банку с зеленой, как игрушечной и драгоценной, ящерицей. – Мне рассказали, что она может есть только мух и насекомых. Их можно ловить у нас в духовке или под шкафом! – весело посоветовал он ей.

Его позвала мама. Он ушел.

Рита некоторое время рассматривала у окна «подарок». Зашла в комнату Мишиной мамы. Он сидел, ссутулясь, на ее кровати и стриг ей ногти на левой руке.

Фотограф был один дома. Он поставил перед собой зеркало, небольшое, на ножке. Стал сам стричь себе челку. Несколько раз укололся ножницами, когда состригал себе немного сзади – ведь он стриг на ощупь.

Это было мучительным занятием, но фотограф никогда не ходил и не доверялся парикмахерским. И сейчас в одиночестве он стриг себя по своему вкусу.

Миша сидел рядом с Ритой за столом. Рита выдавила на стол из тюбика детский крем. Сказала:

– Знаешь, как приятно?

–Как?

Она стала пальцем водить по выдавленному крему, делая круги.

– И так все быстрее и быстрее, – сказала она, сочиняя ощущения прямо на ходу, – неизъяснимо, почему так приятно. Попробуй! – Он послушался, стал так же водить толстым своим пальцем. Рита вздохнула.

Встала. Села за телефон. Стала делать звонки по вдохновению.

– Мама! – звала она, говорила: – Он такой милый, только нос толстый, но на носу можно сделать операцию, но любит ли он меня? – Пауза. – Ну а что у тебя вкусного? Ах мне хочется, как хочется приехать… но я не приеду… – говорила она.

Еще она позвонила. В трубке был женский голос. Верно, это был не тот голос, который она ожидала услышать. Она бросила трубку. И некоторое время держала палец во рту.

С ней была тоска. Она протяжно вздохнула. Наизусть стала набирать номер. Два раза срывался диск.

Фотограф нашел в журнале статью о Мерилин Монро. Здесь было ее фото, разрезанное наискось. Одна половина с глазами была наверху, другая внизу статьи. Это возмутило фотографа и вызвало в нем любопытство – он захотел соединить фото. Поэтому сейчас он разрезал статью. Он сопоставил две части фотографии Мерилин Монро, и зазвонил телефон. (Это звонила Рита. Он давно изучил эту ее манеру звонить по наитию.) Он взял трубку. Там молчали. Тогда он сказал: «Рита…» Трубку положили.

Он поглядел на М. М. Соединенная, она оказалась не очень. Он разъединил половинки.

Рита стояла в коридоре. Миша, округляя глаза, спрашивал бессмысленным голосом:

– Ты куда? Ты куда?

Он посмотрел на часы. Было два часа ночи. Рита сказала очень убедительным голосом:

– Ну-у, мне очень надо! По делу! – она прижала обе руки к груди, чуть наклонившись, – так стоят умоляющие о чем-то люди. – Очень важно… – добавила она, одной рукой открыла замок, быстро вышла. – Я позвоню!.. – сказала она.

Была ночь. Горела луна. Она вышла на площадь. Вдоль стены дома пробежал трус-прохожий. Рите сделалось весело. Сию секунду на площади было пустынно. Машины ехали по площади, как им нравится: наискось, дугой, овалом и т. д. Рита подняла руку. Она видела, как две машины стали соревноваться, обгоняя друг друга, чтобы первой остановиться возле нее. Она села в машину «победителя». Тот даже ничего не спросил. Он улыбался ей из полутьмы машины. Быстро поехали. Она сказала:

– К вокзалу. Знаете улицы у вокзала? – У нее был очень веселый голос. Пожалуй, это было ее ошибкой.

Водитель кивнул, свернул в такт кивку.

– Быстрее, быстрее, – попросила она его, – я очень тороплюсь.

Он опять посмотрел на нее. Она была одета в белое-белое. Он сказал:

– Ох!..

–Что?

Он объяснил:

– Я сразу вас приметил. Вы как специально шли в белом. Эта сволочь хотел меня опередить, но я срезал его!

Через несколько секунд она сказала ему, глядя в окно:

– Но смотрите, вы едете, делая большой крюк. Можно было не так ехать. Вы что, не знаете дороги?..

– Нет, – ответил он уверенным тоном, – я-то знаю дороги. Хочу вас повозить побольше.

– А зачем? Зачем вам это?

– А не зря вы все-таки попали в мою машину? А не к нему?.. – сказал он.

Она задумалась.

– Остановите машину, – кротко сказала она, уже испугавшись и оглядываясь на пустынные улицы, по которым ехала машина. – Пожалуйста, остановите машину!

Он молчал. Скорость была порядочная. Правда, он с досадой цыкнул. Уже больше не поворачивал своего лица, как будто он на что-то решился.

Тогда Рита открыла дверцу. Посмотрела на «быстрый асфальт».

Он протянул через нее свою руку, захлопнул дверцу и нажал кнопку.

– Остановите! – сказала Рита.

– Да нет же! – забубнил он тупо. – Не зря же ты попала ко мне в машину!..

– Ага!.. – как будто догадалась Рита. – Что же такое это будет? – спросила она его. Тот вздохнул. – Что это за улица?

– Не самая далекая улица… – отозвался он. Рита посмотрела на него. Лоб у него стал блестящим, как будто его смазали маслом.

Рита решила опять открыть дверцу, но он не дал.

– Ну! – сказал он. – Хватит! Не зря же ты мне попалась в машину! – опять повторил он скорее для собственного убеждения свой главный аргумент.

– Не будь дерьмом, – сказала она ему проникновенно, осознав всю сложность положения, – будьте человеком, у вас же есть мама? Есть мама? Вы ее любите? Остановите, я выйду. – Он не отвечал, хотя она ему «оставляла» паузы для ответов. Она продолжала: – А не то будет плохо, я обещаю!.. – она сокрушенно вздыхала, пытаясь одновременно и что-то придумать и понять, что за улицы они проезжают. Мимо них на скорости проезжали какие-то машины, но никто не оглядывался на них. Все было обыденно.

Когда уже было «можно», она открыла дверцу и выставила на землю ноги. Он возился за спиной. Он подобострастно сказал:

– Не выходи! Я сейчас отвезу тебя, куда ты хочешь!..

Ее белая кофта была чуть порвана. Она вышла из машины и надела колготки, подобранные с пола. Она молчала, лицо у нее было красное от слез. Тогда он вышел за ней, заглядывая ей в глаза и одновременно поправляя брюки.

– Ну ты что? – подобревшим голосом сказал он. Когда он вышел из машины, обнаружился его рост – он был на голову ниже Риты. Она сказала:

– Сволочь ты, ты знаешь, что ты сволочь? Он пожал извинительно плечами.

Она пошла от машины. Он сказал:

– Давай, я тебя отвезу, а то опять что-то случится. Она подумала, вернулась. Он завел мотор.

– К вокзалу, ты говорила?

– Назад меня вези.

Он погнал машину. Все обдумав, он сказал:

– Ты мне должна дать свой телефон. Я привезу тебе сто роз! Ты ведь не куришь? И правильно, я всегда презирал этих, кто курит, а ты – просто балерина, наверно!.. Да? Я тебе привезу роз, чтоб ты меня извинила, но по-другому нельзя-я было!.. – Он засмеялся. Рита не смотрела на него. Он остановился на площади.

– Напиши телефон, – он опять не давал выйти.

– У меня нет.

Она сочинила ему на бумажке телефон. Вышла. У подъезда ее ждал Миша. Она как его увидела, закрыла лицо руками.

Она лежала в постели. Он налил ей еще в рюмку.

– Выпей ты тоже, – сказала она ему.

– Ну хорошо, – сказал он ей. Они оба выпили, он вглядывался пронзительно в ее лицо.

– Не смотри так, – сказала она. Подняла одеяло, посмотрела себе на живот и показала на царапины, – вот здесь еще и здесь, – показала на правый бок. Он поцеловал ее.

– Спи, – сказал он.

– Иди ко мне, – сказала она, – если тебе теперь не противно…

– Что ты говоришь такое?.. – Он лег рядом с ней, хотя был одет, обнял ее, завернутую в одеяло. Она глубоко-глубоко вздохнула, закрыла глаза.

Он полежал так вместе с ней. Посмотрел ей в лицо. Тихо спросил:

– Ты спишь? – Она не отвечала. Тогда он встал. Вышел в коридор, посмотрелся в зеркало. Он сделался бледным, губы стали узкими. Он, стараясь не хлопать дверью, спустился на улицу. Вышел на эту самую площадь, чтобы отыскать водителя.

Впереди него шел какой-то человек. Миша побежал за ним. Тот испуганно оглянулся, ускорил шаги. Миша догнал его, внимательно, как ненормальный, посмотрел ему в лицо. Кажется, этого человека спас его возраст – ему было лет шестьдесят. Миша отступил от него, утратив интерес. Тот почти побежал от него.

Засунув руки в карманы, Миша вышел на середину площади и стал поджидать автомобили, как маньяк. Была самая тихая и пустая середина ночи, близкая к рассвету. Медленно выехала на площадь старая «Победа». Миша вгляделся в водителя, несколько метров пробежав за автомобилем. Там сидел усатый в беретке, добропорядочного вида мужчина. Он гордо посмотрел из своего окошка. Миша остановился, ссутулившись. Стал грызть ногти на левой руке. Машина уехала. Он огляделся. В наступившей тишине он увидел стоящий на краю площади автомобиль темного цвета, который он не мог заметить сразу, потому что он был загорожен киоском. Миша быстро пошел прямо туда. Работал мотор. Это сразу усилило подозрение, а то, что водитель сидел и еще курил, совсем решило его участь. Миша подбежал и стукнул кулаком ему в лобовое стекло, как сумасшедший. Тот занервничал, открыл дверцу машины, собираясь ему что-то сказать. Миша поставил ногу между дверью, чтоб тот не смог ее больше закрыть, и наклонился в салон, протягивая руки и пытаясь ухватить водителя за грудь… Хотя это был совсем другой человек!

Миша вернулся домой. Рубашка у него была немного порвана (только на спине). Он сразу же заглянул в комнату, где оставил спать Риту. Она не спала. Сидела на кровати, облокотившись о стену. На одеяле в ногах у нее лежала собака, которой он обычно не разрешал спать на постели, но зато это ей всегда разрешала Рита, балуя ее за строгое воспитание. Миша ничего не сказал ей, но собака, как только увидела его, сразу же трусливо спрыгнула с кровати.

– Как ты? – спросил Миша, присаживаясь на край.

Она закурила. Помахала рукой, разгоняя дым. Сделала одну затяжку, другую.

– Неприятно, конечно… – сказала она и жалко засмеялась.

Днем они пошли в магазин. На улице Рита постучала Мишу по спине:

– Не сутулься! – сказала она ему. Тот выпрямился. – Сначала в магазин, а потом в кафе, – сказала она ему. Он согласно закивал. – Купи вот этот журнал, – она остановилась у ларька. Он купил «приказанный» журнал. Она на ходу стала рассматривать его. – Скажи, – спрашивала она, – вот эта женщина красивая? Она похожа на меня? Нет?

Они дошли до магазина. Рита по наитию оглянулась, увидела проезжающего в своей машине фотографа.

Они зашли в магазин. Миша пошел платить в кассу. Она стояла возле матового стекла и смотрела на улицу. Вдруг с улицы постучали в стекло. Она присмотрелась – сквозь матовое стекло едва был узнаваем фотограф. Он звал ее. Рита оглянулась на Мишу.

Миша подошел к ней.

– Ну что? Теперь пить кофе, не забыла?

Она вышла из магазина с опущенной головой. Фотограф пошел за ними, выдерживая дистанцию.

Они сели в кафе. Миша сам выбрал столик у окна. Рита потеряла из виду фотографа, она все время смотрела на улицу. Его нигде не было видно.

Пока Миша покупал кофе, она сидела и старательно разрисовывала известного узбекского писателя перьевой ручкой. Сначала она нарисовала ему родинку на щеке, как у Мерилин Монро. Потом сделала его толстые губы поярче. Потом прическу. После этого она посмотрела на улицу. Фотографа не было. Посмотрела на Мишу. Он стоял в очереди из нескольких человек вторым. Она отыскала в журнале еще одно крупное фото одного политического деятеля – из него М. М. получилась гораздо похожее.

Миша принес кофе. Она спросила его, когда он сел и с сожалением посмотрел на испорченный журнал:

– Похож на Мерилин Монро?

Он пожал плечами. Тогда она у него спросила:

– Ты ведь умный мальчик?

– Я не мальчик, – сказал он.

Рита опять посмотрела на улицу сквозь стекло и увидела, как фотограф подъехал на своей машине к кафе и затормозил. Он не вышел из своей машины. Сидел, ждал. Рита сказала:

– Я подумала, ты должен бросить меня, – сказала она.

– Как бросить? – испугался он.

– Пусть мне будет плохо. Я плохая, – сказала она, – тебе нужно найти добрую правильную девушку, она тебе будет помогать с твоей мамой. Ты будешь ходить на лекции, учиться. Я же останусь одна. Может, я стану человеком. Пойму что-то… – Она говорила какой-то бред, потому что все время оборачивалась и отвлекалась на улицу. Фотограф кивал ей. – Я ведь это серьезно решила. Нельзя так, я плохой человек. Брось меня, пусть мне будет хуже.

– А мне? – сказал он. – Мне тоже хуже?

– Нет-нет, – сказала она и посмотрела на него.

– Не пугай меня, – попросил он.

– Хорошо, – сказала она. Улыбнулась.

– Разве ты не хочешь детей?

– Я? Нет, наверно.

– Но почему?

Она пожала плечами.

– Почему?

– Не хочу…

– Почему? – еще раз спросил он.

– Иди принеси мне еще кофе! – сказала она и протянула ему свою чашку.

Он встал, взял чашку. Посмотрел – она была полная.

– Но там есть еще! – он громко поставил чашку на стол.

– Он холодный. Принеси мне горячего, – сказала она, улыбаясь.

Миша что-то хотел сказать, но послушно взял чашку и пошел к стойке.

Рита быстро встала и вышла на улицу. Села в машину фотографа. Он быстро отъехал. Она, не оборачиваясь, охваченная волнением, сжимала и разжимала руки и говорила:

– Ты знаешь, как ты виноват? Знаешь, как ты виноват передо мной? Ты знаешь, что со мной случилось ночью? Во всем виноват ты, потому что я ехала к тебе!.. Когда я вернулась назад, с тех пор мне не хочется жить! Я не вижу никакого смысла! Никакого. Я ничего не хочу понимать в жизни. Жизнь меня очаровывает и сразу же всякий раз разочаровывает. Надо быть и добрым и злым, щедрым и жадным, красивым и скромным, сволочью и отличником, выпить и отказаться, бросить и согласиться… – Она вздохнула. – Ночью я засну. Завтра буду жить опять. Я знаю, что мне нужно делать, но я не делаю этого, я буду работать, буду одна, буду доброй. А сейчас мне даже жалко жить так, такой жизнью, учиться на ее уроках. Ее уроки – дерьмо. Вот если я завтра не проснусь, мне совсем не жалко. Мне жалко маму. Жизнь хороша весной, летом, осенью в прохладу, закутавшись в простыню, лежа под распахнутым окном!.. Да? Да?..

Фотограф остановился около магазина. Рита осталась ждать его в машине.

Фотограф сказал продавщице в косметическом отделе:

– Всех помад по одной, и вот это и это…

Он вышел с большим свертком.

Дома у себя он нашел большую фотографию М. М. и стал Риту гримировать под нее. Убрал ей челку со лба, накрасил губы, поставил родинку. На столе лежала груда всяких помад. Рита все время старалась дать совет и говорила:

– Может, лучше этот цвет? Или этот!

Он ей не отвечал. Посадил напротив окна. Принес фотоаппарат и сказал:

– Пленка все равно черно-белая. Она засмеялась:

– Как сесть? Так?

Он ее фотографировал, она говорила:

– Как я живу, как чувствую… Наверно, это неправильно. Я осуждаю себя, но я бываю счастлива, но… – она задумалась, – и несчастлива одновременно…

Он сказал ей:

– На последних фото у Монро совсем трагическое лицо. Абсолютно трагическое лицо. – Здесь он уже говорил, как настоящий профессионал. Он вздохнул.

Уже было темно. Миша ходил под окнами квартиры фотографа. Он все ждал и надеялся, что она выйдет, ведь уже наступила ночь. Их окно горело. Миша еще раз прошелся, закурил, когда он поднял глаза, то увидел, что свет в их окне погас – она легла с ним спать.

Он постоял, уже безнадежно все-таки надеясь, что она выйдет из подъезда.

Суббота накануне важного события

Была хорошая погода, ближе к теплому вечеру, и окно в комнате, в которой тоскливо и скучающе присутствовала Рита, было распахнуто на «звуковую улицу». Тихий ветер, летающий вдоль улицы, возвращался, как муха, из одного конца в другой. Фотограф, одетый в домашнее, с сигаретой, в тапочках, мягких и точно таких же, какие он выдал Рите, прошел мимо нее. Она сидела откинувшись на диване, сложив, как выживший из ума старичок, руки на животе. Диван был белый, как парадный конь. Глаза у нее были закрыты, веки дрожали.

Фотограф проходит – по Рите проползает медленная фотографова тень. Она с закрытыми глазами чувствует ее, ловит как бы рукой и, поймав на полсекунды, гладит ее на себе.

Вот он уходит. Рита встает, идет к большому столу, отрывает небольшой кусочек бумажки, как бережливый, экономный бухгалтер для своих мелких подсчетов. На самом деле на этом скромном клочке она пишет заглавие: «Итоги жизни». Она вздыхает и пишет пункт первый.

1. (И под этим пунктом она пишет сокращенные, но понятно, что имена мужчин или их какие-то специальные обозначения.) М-ша, Ит-ц, Н., Фот., К., М., Перв., Фр., Ит., Б., Гр… и т. д.

2. Папа умер. Я не могла найти в наказание его могилу. Принесла ему нечетное количество цветов, как живому.

3. Мама бедная, ничего не понимает. Жалко маму.

4. Я одна. Что дальше?

5. Деньги. (Тут она пишет малопонятные, но достаточно мелкие цифровые расчеты: 100 + 2524 – 40 и т. д. Вывод: ничего. 0.)

Тут на этом месте она задумывается, осматривая вспомненные ею итоги ее двадцатилетней жизни, бросает карандаш и свои «клочковые» расчеты на столе – бумажку шевелит ветер. Входит фотограф. Она поворачивается к нему и быстро говорит:

– Ну, милый, что же ты не спрашиваешь, не говоришь со мной? Я хочу сказать, что мне снился сон про маму, будто мы с ней поднимаемся по крутой лестнице нашего дома. Я иду за ней, мой взгляд все время упирается в ее щиколотку. И понимаешь, тут я замечаю с ужасом, я никогда у нее этого не видела, что на щиколотке у нее татуировка. Какая-то эмблема, похожая на цветок. И тут на моих глазах эта татуировка медленно начинает ползать по ноге, как муха, из стороны в сторону. Меня охватывает такой ужас. Понимаешь, когда что-то грязное происходит с близким человеком, которого любишь. И такая гадость.

Он, проникаясь ее гадливым рассказом, смотрит на нее с сочувствующим лицом, подходит к столу, замечает бумажку и читает ее без спросу. Он тут же начинает считать, сколько мужчин она вписала в свои итоги жизни:

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, – говорит он безжалостно вслух.

Она говорит ему:

– А я вообще никогда не была невинной. У меня этого не было с самого рождения. Я это точно знаю. Хочешь знать, как это было? – она смотрит на него: у нее пребелое лицо и малиновый «мертвецки узкий» рот. Ее трясет какая-то неведомая сила изнутри, вырывает на лице неправдивую улыбку. – Это было, когда я отдыхала на море с бабушкой моей, – поясняет она. Уже точно заметно, что ей не стоит верить. Она, кажется, сочиняет. – Я тебе вот что расскажу. Я поссорилась со своей бабушкой накануне вечером и ушла на берег. Было уже темно и ночь, и я легла у самой воды прямо в мелкие камни. И лежала. И ко мне подошел через некоторое время мужчина в черном костюме, в пиджаке. Он сел рядом, ничего не произнося. Он лег рядом, и так мы лежали вместе, смотрели на небо звездное или беззвездное. И вот… Вот так все и произошло. И он потом ушел, я еще полежала в камнях и вернулась домой. И тогда я узнала, что у меня вообще не было невинности.

Она еще рассказывает, не останавливая, не желая останавливать свой монолог. (Он уже сидит в кресле. Курит.)

– Вот грех. Был грех. Кто-нибудь считает свои грехи? Я считаю. Это был первый грех.

Он пожимает в ответ плечами.

Он лежит вместе с ней на белом диване. Она говорит ему:

– Я раньше знала, что страшно умирать. Теперь я знаю, что да, умирать страшно, но жить гораздо страшнее.

Она вглядывается в него, понял ли он степень ее искренности. Он понял ее, но по-своему. Не так, как она. Она трясет его за вороток свитера и повторяет:

– Когда теперь умирает кто-то молодой, я не жалею его сильно. Ему уже легче. Ему теперь нет надобности и смысла жить и так мучиться. И так страдать и видеть несправедливости, я не могу видеть бедняцких одиноких собак. Близость ничейных, значит, незащищенных собак – это мне чувствуется, близость беды, бедности. И даже смерти, у меня горло сразу становится ранимым, я чувствую, как меняется мой взгляд. – Она поднимается на локте и говорит ему так, что ему видно ее шевелящееся горло. – Еще мне жалко стариков, – докладывает она ему про свои тайные боли, – когда они уже перешли самый последний порог и окончательно утратили независимость. Они зависимы от всего, так же, как я: от прохожих, от погоды. Меня пугает, как они осматриваются вокруг, видят что-то очень определенное, свое, не видят меня… Я думаю: вот я такая же, как эта собака или эта старуха, жалкая, пусть и хорошая и для себя в данную минуту счастливая. Но любой посторонний прохожий констатирует сразу ее неуверенный вид… привкус заразной смерти, бедности, несчастий, и прохожий тут же посторонится. Никому не приятно. Правда, есть люди со специальным… не нравящимся мне названием «мазохисты». Да, как ты думаешь, я такая же, да? Ты думаешь, да? – она повторяет, как повторяют молитву.

Он ворочается на диване, двигает бровями. Она говорит очевидные для него вещи. Но она говорит на особенном языке, на котором он не может объясняться. Он тыкает, кхекает. И как решение всего вопроса, закуривает. Она опять продолжает (уже более спокойным голосом, медленным):

– Так что по улицам несчастным… я ходить не люблю! Потому что там много всяких людей, собак… Каких-то поражающих скрытых символов общих несчастий… или дурной знак лично на мой счет. И я все это замечаю! Все это кричит со своего места в мою сторону! – Она встает, надевает вместо тапочек туфли и говорит-говорит. – Я все это слышу, но я не хочу этого слышать! Ощущать эту постоянную боль.

И если я уж такая изначально чувствительно-врожденная, то мне лучше сидеть в теплом доме, пить чай…

Она потухла. Она успокоилась. Он же, напротив, лежал с испорченным настроением.

Он сказал басом:

– Я думал о смерти, но мне неприятно о ней думать.

Она засмеялась инфантильности его ответа.

Он сказал:

– Я же живу прошлым! Я уже ничего сейчас не делаю. Деньги приходят ко мне за мое хорошее прошлое. В твои годы я не думал такие мысли.

Она сказала ему житейски:

– Просто ты лучше жил, чем я.

– Может быть. Но я не думал вот так. Я хотел что-то…

Она перебила его:

– Лучше гулять тогда в сумерки, когда все собаки попрятались, а старики боятся выходить в ночи! – Она улыбается такому компромиссу. – Горят огни. Каждый шаг об асфальт обладает эхом. Эти звуки мне приятны. А потом – в постель. Потом мне посылаются сны. Таких крайних переживаний я никогда не смогу испытать в жизни. Так что пускай снятся, я согласна. А светлые и хорошие сны выветриваются, как правило, из-за своей ненадобности.

Все-таки они не понимали или были не в состоянии друг друга понять. Он явно недоумевал, на него довольно сильно действовало ее тоскливое настроение, но мыслей ее, ее трагического лица он пока не осознавал. Она напоминала ему тоску, которую он испытывал в прошлом. С чем-нибудь в связи-с неприятным чем-нибудь. Он поморщился.

– Я не могу жить один, – признался он, – это точно. Она постучала каблуком в пол.

– Набойки железные поставлены, – сказала она. Он посмотрел на ее туфли.

Она сказала:

– А мне приснился сон, будто меня будит мамин звонок, Я иду через двор, занесенный снегом. А это можно проделать только путем перелезания через высокую эмалированную лестницу. И ступени в ней сделаны так же часто, как в моей расческе. Высотой в двадцать этажей, так, что камня нельзя на земле различить, скамейки похожи на узкие мазки с чьих-нибудь картин. Я лезу и думаю почему-то: «Бедный мой папочка, бедный мой мамочка…» У тебя так не бывало? Беспричинная тоска… Я достигла пика высоты, и теперь мне нужно было вниз. Лестница в высоту, в мою верную смерть. Ее еще раскачивало! Я спускалась вдобавок спиной! – Рита улыбается, рассказывая это. – Сердце мое не по-человечески, а по-кошачьи мелко-мелко билось. «Бедный мой папочка, бедный мой мамочка» – я думала и думала только это. И тут с собой я увидела… я обнаружила свою знакомую. Ее зовут Катя. Она – чрезвычайно мне приятная девушка. Оказывается, ей тоже выпало такое испытание. Я опускаю глаза и вижу, что на ногах у нее надеты высокие старомодные, со шнуровкой, черной кожи ботинки-коньки! С острыми золочеными лезвиями коньки. Простите меня за столько уточнений! Но их нельзя удержать внутри! – говорила Рита, показывая себе в грудь и обращаясь к фотографу на «вы». – Простите!

Он снисходительно усаживается на диване.

– Но тут, во сне, она считалась мне врагом, она моя соперница! И я рассматривала ее как впервые. Ее профиль.

Рита смотрит на профиль фотографа.

– Ее выпуклые глаза. И мне хотелось плакать. Это была пытка. Это была мучительная «почти-явь». Я сделала какой-то «финт». Лестнично-расчесные перила полетели у меня перед глазами. Я была на земле, а что было с Катенькой – я не помню. – Рита улыбнулась и серьезно сказала еще одну свою красивую мысль: – Я думаю, есть на свете дьявол. Это он толкает под руку.

Он опять ответил ей что-то не то:

– Я не верю в Бога, хотя меня крестили.

В заключение она сказала ему, оглядываясь через плечо голубиным взглядом с заведенным зрачком:

– Я люблю тебя до гроба и после гроба.

Фотограф вышел. Но когда он вернулся к ней в комнату, в которой покинул ее, она была пуста. На распахнутом окне, на подоконнике, на самом его краю, ему показалось, лежит одна туфля.

Он подбежал к окну и навалился на него, чтобы посмотреть вниз. И нечаянно он скинул туфлю с подоконника, будто и не было вовсе. Он смотрел вниз на мостовую – там шли какие-то люди, все было спокойно и буднично. Риты нигде не было. Тогда он вспомнил, что ему показалось, как оставалась после нее туфля. Но невозможно было разглядеть ее сверху среди проходящих мимо людей.

Он побежал на улицу. Он быстро спустился по лестнице.

Место под самым его окном было чистое. Никакой туфли не было. Он стал оборачиваться вокруг – вдруг ее мог кто-то украсть сию секунду? Вначале он не обратил внимания на грязную старушку, одетую в плащ в такую жаркую погоду. Плащ был весь загажен как будто голубями. (Она ночевала, видно, в голубятне.) Плащ был резиновый, но ей было ничуть не жарко. Она двигалась медленно, зорко осматривая асфальт у себя под ногами и особенно у стен домов. В руке у нее была сумка когда-то белого цвета, сейчас запачканная и разорванная во многих местах.

Фотографа отвлекло от рассматривания сумки ее лицо – она обернулась к нему. Лицо у нее было в болячках, а на лбу – родовой шрам-вздутие с выступающими венами. Она была блаженная. Свою вечную цель, выходя на улицу, она видела в том, чтобы подбирать всякий мусор, особенно бумажки, окурки, коробочки. Она даже специально присела у подвальной сетки около дома, чтобы рукой, тоже в царапинах и болячках, достать белую заметную бумажку-мусор. Она встала и спрятала найденную ею бумажку себе в сумку. И тут фотограф увидел, как из той же сумки каблуком наружу торчит невмещающаяся только что упавшая и подобранная этой сумасшедшей старушкой Ритина туфля. Он подбежал к ней и, не спрашивая, сунул руку и выдернул ее двумя пальцами за спиной блаженной, которая не умела следить за своей торбочкой с тем, чтобы ее не обокрали. Она ничего не почувствовала и пошла дальше, оглядываясь и пригибаясь к земле.

Едва фотограф выбежал на улицу, Рита вышла из-за шторы, за которую она спряталась. Она, все время посматривая вниз, спустилась, никого не встретив, до первого этажа.

Вот она едет в машине.

Вот она стоит под Мишиными окнами и звонит из телефонной будки.

Вот она сидит у него на кухне, согнувшись, рассматривает свои колени в черных чулках. Миша стоит у окна, привалившись к подоконнику.

– Где я могла порвать чулок? – спрашивает она, засовывает палец в образовавшуюся дырку на коленке из-за спустившейся петли.

Пальцем она начинает разрывать эту дырку, рвет ее со всей силой. Рвет чулок на другой ноге, пока они оба не превращаются в повисшие черные полоски вокруг бледных ног.

Миша с Ритой в постели, завернутые в простыню. У Миши – совсем мокрое лицо. Он отодвигается от Риты, берет в руки будильник, поставленный заранее перед кроватью на сиденье стула – низко-низко, так, что у самой подушки слышно его тиканье. Миша смотрит с удовольствием на циферблат, придвинув часы себе прямо к носу, как близорукий, и говорит:

– Целых сорок минут! Мы с тобой целых сорок минут! Как тебе? – Он улыбается и отдает ей, как доказательство, часы в руки, она вертит их, зачем-то смотрит им в «спину» – туда, где они заводятся. Слабо улыбается, встает с кровати, волочит за собой простыню. Так начинается ее утро с Мишей. Шторы в комнате плотно сдвинуты и посередине сколоты английской булавкой.

Миша уходит на свои лекции. Хлопает дверь. Собака ложится на чистую постель, как только он уходит, потому что Риту она не слушается и не боится. На кровати она начинает грызть свою белую повязку на раненой ноге, чтобы избавиться от нее.

Рита идет к подаренной Мишей ящерице. Та сидит в трехлитровой банке, поставленной на подоконник. Рита заглядывает в банку. Из банки плохо пахнет, хотя она совершенно прозрачная и пустая, если не считать ящерицы.

Рита в задумчивости, что той опять нужно ловить тараканов и мух, берет банку, прижав ее локтем к боку, выходит в кухню. Там, как ей кажется, большая возможность наловить тараканов. Она ставит банку на кухонный стол, надевает вязаные старые перчатки (других у нее нет, чтобы ловить тараканов, перчатки разного цвета). Открывает духовку в плите, заглядывает туда. Потом отодвигает немного вбок картины со стен – там виден более светлый кусок побелки, но нигде нет тараканов.

Тогда она приглядывается к абажуру на потолке – нет ли там мух. Прислушивается.

О стекло бьется муха. Рита накрывает ее стаканом. Но потом все-таки упускает ее. Нет ничего грустнее, чем смотреть, как Рита ловит насекомых для ящерицы в полном одиночестве.

Наконец она выпускает ящерицу из банки в темный напольный шкаф, «Лови сама», – говорит, снимает перчатки, захлопывает шкаф.

Рита в халате спускается вниз за газетами. Она открывает почтовый ящик. Поднимается на лифте. Встречает в дверях мальчика-почтальона, лет пятнадцати. Он останавливается, одновременно и закуривает и выпрямляется и говорит немного срывающимся голосом:

– Вы из этой квартиры, кхм-кхм? – спрашивает предварительно и отдает ей телеграмму. Рита кивает, сжимает на груди халат. Читает на бланке почти вслух, шевеля губами (телеграмма уже распечатана, видно, почтальон тоже знает ее смысл): «Рита, вчера весь день искал твою открытку, которую, помнишь, ты прислала мне однажды? Но ее нигде нет, видно, ее унес тот же ветер, который унес твою любовь ко мне».

Рита поднимает голову, прячет телеграмму в карман. Она, похрустывая телеграммой в кармане, кивает на прощание курящему молодому почтальону, который вызвал лифт. Лифт загудел откуда-то снизу. Рита прошла в квартиру. Захлопнула дверь. Собака залаяла один раз, опять положила голову.

Рита звонит фотографу. Он сразу берет трубку. Она слушает его голос. Бросает трубку. Ее скучное спокойствие уходит, ее охватывает трепет.

Последние сцены

Пустая прозрачная банка на столе.

Шорохи.

Рита перешагнула через брошенную смятую простыню, полную теней и красиво изогнутую на полу, подошла к шкафу. Выбрала один только ей известный плащ, достала из его кармана бутылку. Она была полна до половины.

На кухне для маскировки все содержимое из бутылки она вылила в заварной чайник. Бутылку спрятала в бачок унитаза – все у нее было продумано достаточно изобретательно. Она стала разгуливать по коридору, отпивая из чайника, как будто ее мучит жажда. Она заходит в комнату к Мишиной безумной маме.

Говорит ей:

– Смотрите, сколько у вас засохших роз! Их можно заваривать в чай для аромата!..

Мишина мама была одета в полосатый купальный махровый халат. Она сидела в подушках, прислушиваясь к Ритиному голосу. Рита дрожащим от волнения голосом опять поведала ей:

– Вы знаете, вот что я поняла. Умирать страшно – это правильно. Но жить – гораздо страшнее. Вот это точно! У меня шалят нервы, – она ссутулилась. Еще раз отпила из чайника.

– Я пойду погуляю с собакой…

Мишина мама подняла на прощание свое лицо с таким выражением торжественности, как будто она про себя исполняла гимн Советского Союза.

– Миша! – вдруг позвала Мишина мама, обращаясь к Рите.

– Я здесь! – ответила ей Рита дрогнувшим голосом, сжав рукой ее иссохшую руку.

– Отчего же твои руки так жестки? – спросила старая женщина.

– Я работала в саду… – ответила ей Рита.

На этом, к сожалению, их разговор оборвался…

Рита в коридоре сняла повязку с ноги черной собаки. Она ей, как теперь казалось немного пьяной Рите, мешала. Собака очень радовалась, что ее ведут гулять. Характер у этой собаки был достаточно предательский – она любила поесть, поиграть, погулять – не важно с кем.

– Сейчас, сейчас, – сказала ей Рита.

Она вышла на улицу, чуть-чуть пошатываясь. Собака ее здорово хромала, Рите приходилось сдерживать быстрый шаг. Так они вышли вон со двора в сторону проезжей части.

Фотограф сидел у окна. Перед ним стоял таз. На дне его – чуть воды.

На самом деле он ничего не мог ни есть, ни пить. У него была такая угроза – как будто организм все время что-то отторгает изнутри, – для этого перед ним и стоял постоянный таз.

Фотограф сидит, уткнувшись в окно, чуть нависая над белым эмалированным тазом. Мимо его окон проходят все не те люди. Он небрит. Он ждет.

Вот он видит наконец Риту. Как она идет, пошатываясь, с хромой собакой. Она поднимает голову, подслеповато смотрит на его окна. Он отшатывается от окна, стыдясь, что она увидит, как он ее ждал.

Рита заходит в подъезд. Медленно снимает перчатки, греет руки, замерзшие от внутреннего волнения, о подъездную батарею. Собака не узнает чужого подъезда, тянет поводок. Рита достает из кармана флакон духов, душится перед тем, как начать подъем. Они начинают подниматься по ступенькам. Рита помогает хромой собаке подниматься, обхватив ее за бока и подталкивая снизу.

Из-под каблуков у нее вылетают искры.

Она звонит ему в дверь. Он открывает, она улыбается:

– Я пришла, извини, не одна. Не обижайся, такая красивая собака. Ты должен оценить ее, ты же все понимаешь в красоте. Что красиво, что некрасиво. – Она смотрит ему прямо в глаза. Он отступает. Она проходит в квартиру, не останавливаясь, говорит: – Эта собака попала под машину, у нее сломана кость в ноге, но теперь она зажила, осталась только хромота, может, теперь на всю ее жизнь, если не повезет, – она вздыхает. – Ты прислал мне такую телеграмму, ты очень разбираешься в красоте, я не могла не прийти…

Рита смотрит на него, подняв голову. На губе у нее откуда-то уже появилась болячка – видно, она где-то упала уже, добираясь в пьяном состоянии к нему в гости. Он сказал ей:

– Какая ты красивая с болячкой. Тебе идет!

Она потрогала ее пальцем, пошла кровь. Она засмеялась, облизываясь. Ей было все равно про себя. Она бросила поводок, собака ушла куда-то в комнаты. Она начала врать:

– Какая-то девушка ударила меня утюгом, прямо по затылку, когда я стояла спиной.

Он обнял ее, она положила свою голову ему на плечо, по-собачьи. Он сказал:

– Я помню твои глаза, я помню твой голос, твои руки, твои уши… – У нее заблестели глаза. – Я ждал тебя все это время, я сидел у окна, я ждал, когда ты вернешься, я не мог сам вернуть тебя, мне оставалось только ждать. Я ничего не мог есть, я не мог пить, меня рвало. Я поставил себе таз и сел у окна… Прости меня.

Она замотала головой.

– Я совершенно не могу говорить так, как ты. Мне стыдно. Ты такой красивый, я привязала собаку, когда ловила машину, дерево было такое тонкое, оно гнулось… – Она вздохнула. – Мне надо оправдываться?

Они лежали в постели, а хромая собака стояла рядом с кроватью и лизала голую свесившуюся с кровати Ритину ногу. И ее никак нельзя было отогнать.

Рита встала, трогая свою разбитую припухшую губу, извинительным нерешительным тоном спросила:

– Я пойду?..

Этим вопросом она нанесла удар в самую душу фотографа. Он говорит:

– Поживи со мной хотя бы день. И ты будешь моя. Мы же с тобой никогда не жили, ты ничего не понимаешь…

Она мотает головой, отступает, застегивает себе что-то на груди, улыбается, как безумная. Он сильно хватает ее за руку. Тогда она говорит (более или менее решительно):

– Нет, нет, я не останусь, я не могу… может, завтра, потом когда-нибудь… честно… – Она улыбается и отодвигается от него.

Она хлопает себя по ноге, как будто все уже решено между ними, она зовет к себе непослушную собаку. Он опять сжимает Рите руку так, что она вскрикивает. Он отталкивает ее к стене.

– Ну не поить же мне тебя все время, чтобы ты осталась? – спрашивает он.

– Нет, не поить… – Она опять улыбается, кажется, ей даже нравится такая ситуация. – Зря… все зря… но твоя телеграмма такая красивая, скажи, как я могла не приехать? Как? Никак. – Она с жалостью смотрит на него: – Ты сам – как ребенок. Ты моложе всех. Я не буду с тобой жить. Вот. Так. Мне все равно, кто-то должен сказать правду…

Они в последний раз сидят за столом. Опять выпивают, получается, как на прощание.

Собака в коридоре грызет туфлю.

Они чокаются. Она улыбается ему. (Выражение одновременно пронзительно жалкое и отстраненное, жестокое.) На ней уже плащ. Она готова встать и уйти. Она говорит ему чуть заплетающимся языком:

– Ну слушайся меня. Не сопротивляйся. Я говорю так, как надо. Мы еще увидимся! И еще увидимся…

Он опять повторяет:

– Не бросай меня. – Он берет за локоть ее, за другой. Не отпускает, притягивает к себе. Она вырывается.

– Вот и все, все… – Берет со стола ножик, вертит его в руке. Встает, улыбаясь. – Я ухожу… – Она осматривается и произносит красивые, немного бессмысленные слова: – Увидимся завтра. И тогда ты поймешь все сам…

Тогда он хватает ее за полу длинного плаща. Притягивает ее. Она просит:

– Не надо, не надо… пожалуйста… Я сейчас воткну в тебя вот этот ножик.

Он усмехается. Тогда она легко тыкает ему ножом в плечо, отпускает рукоятку. Нож, неглубоко вставленный в плечо, держится, не падает. Фотограф правой рукой вынимает этот нож из своего плеча, с силой втыкает его в крышку стола.

– Простите… – тихо произносит Рита. Вот он ее уже не держит. Отпустил.

Сидит с чуть порозовевшим от проступающей крови плечом. Стук входной двери. Она опять ушла. Рита возвращается к Мише домой. Ее шатает. Она зовет еще из коридора:

– Миша? Миша!.. – Но он еще не пришел. Рита заходит в их крошечную комнатку. От духоты открывает окно. Раздевается. Заворачивается в три простыни, чистые, крахмальные и хрустящие.

Собака, с грохотом распахнув дверь, прихрамывает к ней.

Рита ложится на плоскую, похожую на ровный белый чистый стол кровать. Лежит головой к окну. Ветер, сильный, вечерний, шевелит ее волосы. Шевелит край прохладных простынь в плечах и в ногах. Что-то похожее с ней уже было. Рита улыбается в сумерках комнаты. Кажется, в комнате – все шелестит, будто она наполнена бумагами, рукописями…

Рита не может заснуть. Она принимает сразу три таблетки, взяв со стола пузырек со снотворным.

Поворачивается на бок.

Выбрасывает подушку из-под головы.

Вертится. Совсем не может заснуть.

Принимает еще три таблетки.

Смотрит в окно, приподнявшись на локте.

Принимает еще пять таблеток. Аккуратно закупоривает пузырек с лекарством.

Берет к себе в постель телефон. Говорит фотографу медленным голосом:

– Я не могу заснуть. Сейчас я приняла снотворное, надеюсь, я засну, а завтра мы увидимся… я очень хочу, лишь бы мне заснуть… – Она кладет трубку рядом с телефоном. – Подожди… – Принимает еще несколько таблеток. Ложится на бок, ноги ее затянуты, как в кокон, тремя тугими простынями, Рита улыбается, что-то бессвязно говорит: «…за потерянный солнцем рай…» В заключение она доканчивает таблетки: высыпав их себе в руку, до последней.

Телефон со снятой трубкой валяется с ней на белой плоской кровати.

За окном моросит в ночи. Рита спит.

Верно, в этом месте сон переходит границу жизни и нежизни и уводит ее в небытие.

Ветер продолжает шевелить ее холодные волосы на затылке, в челке. Лицо спрятано в тень, в темноту. Она лежит на щеке.

Вытянута правая рука с коротко обстриженными по-детски ногтями – она лежит в очень беззащитной какой-то позе.

Я, автор, выхожу из этой комнаты на улицу. Идет дождь. Смотрю на черную улицу. И только теперь с какой-то отстраненной безнадежностью вдруг понимаю, что Риты нет и уже больше никогда не будет.

НЕБО. САМОЛЕТ. ДЕВУШКА

…НАПИСАНО КРОВЬЮ…

По мотивам пьесы Эдварда Радзинского «104 страницы про любовь»

1. Залы аэропорта. Уже ночь

Пара идет через залы. Подходит к кафе. Аэропорт. Уже ночь. Девушка в легком плаще, на высоких каблуках заходит в кафе.

2. Кафе. Лара, Георгий, Иван (знакомство)

Подходит, цокая каблуками. К стойке.

Лара (бармену): Ваня! Привет.

Официант: Здравствуй, прилетели?

Лара (кивает): Ну, как дела? Приносит доходы кафе?

Официант: А, нет… (Смеется.) Только самоокупается.

Лара: А я одна сегодня. Наш Николаша пропал, больше в кафе пойти не с кем, все очень семейные, разъехались по домам, на ужины, или к кому-то стремятся, а меня никто не ждет. На самом деле – тоже приятно.

Она исследует меню, вздыхает.

Лара: У тебя есть салат, такой, чтобы не толстил… Кофе, хотя нет, от него так сердце бьется, невозможно мне… потом заснуть. Тогда чай, несколько порций лимона можно, я заплачу дополнительно. Ну, ладно, что я… уже ночь почти, а я ничего не ела. А стакан вина сколько стоит, что тут нигде не написано, как тайна какая-то, дорого?

Официант (тянет из рук ее меню): Лара, ты столько раз читала это меню.

Лара (читает): Господи, мне так нравится читать всякие меню или инструкции к снотворным. (Не отдает ему листок.) Такое удовольствие – «салат оливье»… Что-нибудь случилось, пока меня не было?

Официант: В мире или в политике?

Лара: В политике. Или экономике. Расскажи, меня это так успокаивает.

За соседним столиком сидит наш герой. Уж ему и не естся и не пьется, потому что сидит он тут давно – рейс его задерживается. Она замечает его – их взгляды сталкиваются, Лара вдруг, как будто узнав мужчину, тихо автоматически произносит:

– Здравствуйте.

Он удивленно кивает в ответ. Она сразу отворачивается. Говорит официанту.

Лара: Мне есть что-то расхотелось.

Официант: Как так? Может, чай?

Лара: У меня от него депрессия. А что есть? Есть что-нибудь горячее, мне так холодно. Холодно, ужасно холодно. Здесь у тебя какой-то ветер от стойки.

Официант глядит недоуменно.

Лара: Закрой окно.

Официант: Так закрыто.

Лара: Тогда давай сделай тишину.

Официант выключает музыку.

Лара: Ой, спасибо.

Она отходит к столику. Кричит оттуда.

Лара: Ваня! Я решила. Салат с чаем!

Теперь в кафе тихо. За окнами – ночь. Она осматривается – их только двое в зальчике, – она прищуривается на соседа.

Он: Зря. Я хотел пригласить вас на танец.

Лара: Это под музыку? Да ну, здесь не танцуют.

Он: А вы умеете танцевать?

Лара: Нет, не научилась. Пропустила момент.

Официант приносит ей чай и унылый салат в пиале.

Он: Вы одна?

Лара: Я? А что?..

Он: Я не хочу, чтобы к вам вдруг кто-нибудь пришел.

Лара: Ну и что, пусть придет хоть кто-то… Смотрите, он не принес мне вилку. Он никогда не приносит мне ни вилку, ни ложку. Ваня! (Опять ему кричит, так что тот вздрагивает немного.)

Он: Какой у вас вскрик…

Лара: Привычка – самолеты летают, заглушают.

Он встает, приносит ей вилку, ножик, захватывает со своего стола бутылку вина, стаканы, подсаживается к ней.

Лара (берет вилку): Спасибо. (Удивленно смотрит на него.)

Он: Вы же хотели, чтобы я подошел к вам? (Он сел напротив нее.)

Лара: Ой, вы странный, какой вы странный!

Он: Что? (Он приглаживает рукою волосы.) Вы же сказали первая… «здравствуйте».

Лара: Это все ерунда, я просто проголодалась и зашла сюда. (Он наливает ей полный стакан вина.) Я пить много не могу, я улетаю сегодня.

Он: Ничего, я тоже улетаю. Только мой рейс задерживается. (Он чокается с ней.) А вы куда?

Лара: Я? (Задумывается растерянно.) Представляете, не могу вспомнить! (Молчит.) А однажды я забыла свое имя минуты на полторы, не больше. Но я так испугалась, что схожу с ума!

Он: У меня тоже как-то спросили мой номер телефона, так я тоже его забыл, но одновременно я забыл и номер своей квартиры, и дома… минуты на две!

Лара: Ну вот… вы шутите, а я – нет. Туда-обратно, часто просыпаюсь в номере и не могу вспомнить, где же я? Хотя бы название города.

Он: Да вы что?

Она: Название приходит не сразу. Все постепенно. Вот я сейчас прилетела из… одного города, забыла название, но это минуты на две! Такой некрасивый город попался, мы там переночевали.

Он: Русский город хотя бы?

Она: Да! Да, конечно, русский, что вы такое спрашиваете, страны я различаю!

Они молчат некоторое время. Она быстро достает из сумочки пудреницу, смотрится в зеркало, красит губы. Он наблюдает за ней.

Он: Много лишних слов. И в людях, которых я встречаю, только ступлю. (Он рассматривает ее.) Они «делятся» со мной, «делятся», произнося слова, что им надо от меня?

Она: Это что у вас, гордыня? Я вас видела по телевизору, в новостях с опасных точек, хотя я ненавижу телевизор.

Он: Это вы себе сами акцент придумали?

Она: Какой акцент? Это не акцент, это я так разговариваю.

Он: Вы, наверно, с юга…

Она: Я не с юга, я могу паспорт показать, если вы такой профессионал. Это вы, наверно, с юга. Вы в телевизоре такой крупный, а живьем – помельче, покомпактней… наверно, экран увеличивает?

Он: И вы мне сразу стали улыбаться…

Она (перебивает): Вы просто попались мне под настроение.

Он: Я просто вам понравился.

Она: Нет… (Пауза.) Вообще, да. Буду говорить вам правду.

Он: Вас даже не портит, что вы все время красите губы. Мы с вами встретимся?

Она: Нет… Не знаю… (Пауза.) Я прилечу через два дня. А как ваше имя, а то я запомнила только фамилию?

Он: Георгий. А ваше?

Она: Почему-то мне сейчас стало неудобно говорить свое имя.

Он: Почему?

Она: Оно некрасивое. Можно, я потом скажу.

Он (подражая ей): Вы странная! Какая вы странная!

3. Самолет. Салон, помещение стюардов. На следующий день

Лара в самолете – она стюардесса. Вышла из-за занавесочки и заговорила в микрофон «специальным» своим голосом: «Наш самолет летит на высоте… Командир и экипаж корабля желают вам приятного полета…»

4. У «Динамо». Свидание первое

Лара стоит на ступеньках у «Динамо». Георгий ужасно опаздывает, но она ждет. Он подбегает неожиданно сбоку и сразу становится на колени – так он виноват перед ней!

Лара: Что вы! – Она наклоняется над ним, но он не встает. – На нас смотрят, Георгий! Я прощаю вас!

Георгий: Я так виноват, но я только сегодня прилетел. Лара: Я тоже.

4а. Садятся в машину

Они садятся в его машину. Она опять красит губы. Трогаются с места.

5. В машине Георгия

– Ну, как? – вдруг спрашивает он. Ему приятно оборачиваться на нее, отвлекаясь от дороги.

Она сидит беспокойно. Она поправляет юбку на коленях. Она открывает окно, чтобы глотнуть воздуха, и опять закрывает. Она накручивает на палец волосы. Пудрится. Беспричинно улыбается или хмурится.

– Я выпила очень крепкого чая, – рассказывает она. – Так бьется сердце! Вспоминается и грустное, и веселое одновременно. У меня непонятное настроение, – тонким голосом говорит она ему.

– Ох, какой у вас вдруг писклявый голос, – смеется он. – Не делайте его таким.

– А каким?

– Низким, женским, – поясняет он. – Взрослым.

– Понятно, вам нравятся женщины со взрослыми голосами. Ох, какая скорость у вашей машины! – замечает он, сделав уже другой голос, постарше. – А я вспоминаю пляж в детстве. Я стою в такой соломенной шляпе. Потом сажусь и закапываю ноги в песок. Никого народу. Лодочная станция. Пьяный лодочник еще был. Солнце четырехчасовое, вечернее. Приезжает на велосипеде немолодой мужчина. Разбегается и бросается в воду, и с таким фырканьем плывет и в секунду превращается в точку на середине реки!..

– А что вы там делали?

Я сторожила бабушкины ковры, которые она выстирала в речке. Тогда это модно было – стирать на водоемах, – уже грустно сказала она и стала разглядывать своего кавалера. – У вас красивый профиль, – наконец сказала она свое мнение. Он повернулся к ней лицом, она тут же заметила: – И так тоже мне очень нравитесь. У вас такие глаза, как это называется? Персидские?

Он засмеялся.

Он: У тебя голос похож на голос как из… моего прошлого.

Она: Как это? На маму, что ли? Где она?

Он: Убежала.

Лара смотрит на него удивленно.

Он: Всех, кто умирает, я называю убежавшими.

Она: Как упрекаешь их прямо!

Он: Да, упрекаю. Последние годы она жила в тоске и жарила картошку на завтрак, обед и ужин, одну только картошку… с салом – и балуешь себя, и все же как будто принимаешь яд. Уносила к себе в комнату дымящуюся сковородку, словно жила в коммуналке. Лежала через стенку от меня, и я чувствовал ее тело…

Она: Почему ты не покормил ее вкуснее? У нее не было денег?

Он: Я не понимал, я был так занят. Сейчас бы я уже приносил ей фрукты… (Он замолчал.) Но поздно. Что я могу сделать во имя нее сейчас?

Она: Наверно, уже ничего. Давай переведем тему.

Он: Давай, если ты такая добрая.

Она {легким голосом): А моя мама всегда смотрит на руки у мужчин. Она судит их по рукам. Моя мама поехала сейчас отдыхать. Вчера звонит оттуда и с таким удивлением мне говорит: «Знаешь, оказывается, здесь, на отдыхе, нет моря!» Она думала, что есть, когда ехала. А я ей говорю: «Боже мой, зачем же ты туда поехала?» Она, бедная, говорит: «Да, плохие люди посоветовали…» А вы что думаете?

Он: Я? Ничего. Дорога.

Она: А леса за городом какие-то пожухлые, пыльные, поломанные, как из моих снов.

Он: Мне не снятся сны. Хочешь, туда поедем?

Она {опускает ветровое стекло): Дайте мне дохнуть. Мне всегда снятся такие сны – не ищите в нем чего-то красивого, хорошего. Только плохое. То меня оскорбляют, то хоронят, то умирают живые, то я отстаю от поезда. И все такое серое, как белье, которое сушится в дождливую погоду и его теребит гадкий ветер… Я очень разговорчивая сегодня. Вы не злитесь? Вы же все время молчите.

Он: Хотите искупаться?

Она: Вы смеетесь надо мной?

Он: Нет. Будет очень красиво.

6. Выход из машины в парке статуй

Уже ночь. Они вышли из машины

Она: А что… вы не дарите цветов?

Он: У меня есть подарок, он у меня дома. У меня там все приготовлено для тебя.

Она: Я не пью кофе, я и так не могу заснуть никогда. Сердце стучит, спать не дает заснуть – я на сны время мало трачу – жизнь такая короткая. Выпить, наверно, приготовили?

Он: Ну… есть такой момент… Ты счастливая?

Она: Нет… да…

Он: У меня сейчас решается одно важное дело. Ты принесешь мне счастье?

Она: Хорошо, принесу.

Они помолчали несколько секунд.

Она взяла его под руку, потом отпустила и вдруг неожиданно спросила:

– Я люблю вас? – Он замер. – Как вы думаете, я люблю вас? – отчаянно переспросила она.

7. В квартире Георгия

У него дома. Штор нет. В комнате только письменный стол, кровать, два стула. А на подоконнике – горшок с цветком.

Он: Вот – это тебе.

Она: Как на могилку. Прямо с горшком? Мне никогда не дарили цветы в земле. Вы – первый. – Она осматривает квартиру.

Он: Хочешь спросить, почему я один?

Она: Не хочется, хотя это неправильно. Заранее нужно знать о мужчине… Но и ты не спрашивай у меня. У меня тоже было столько всяких историй!

Он: Что-то мне это неприятно…

Она зажимает себе рот.

Он подходит и целует ее. Она отстраняется.

Он: Ты ведь хотела, чтобы я поцеловал тебя? – Она махнула рукой, отстраняясь.

Она: Что вы!!! Я тебя не поцарапала?

Он молчит.

Она: Возьмите, продезинфицируй духами рану. (Кидает в него свою сумочку.)

Он бросает ей сумочку назад – она еле успевает ее поймать.

Она: Вы обиделись? Вы очень обиделись? Вы очень обиделись.

Он: Нет, нет, нет. Опять ты перешла на «вы». Ты специально притворяешься в сумасшедшую такую?

Она: Мне больше нравится другое слово: безумная. Безумная, и я согласна с таким словом. Я не обижаюсь, пусть, думай как тебе удобней.

Он: Когда ты волнуешься, много раз повторяешь одно и то же слово.

Она: Ты думаешь, я влюблена в тебя? Что ты думаешь? Что ты думаешь?

Он целует ее.

7а. Квартира Георгия, в постели

Уже в темноте они лежат в постели. Она смотрит на него с удивлением.

Она: Да, я люблю тебя. Я тебя люблю. Ты меня любишь?

Он: Да.

Она: Не могу объяснить. Я люблю тебя. Я тебя люблю. Ты меня любишь?

Он: Да.

Она: Я люблю тебя. Я так люблю тебя. А ты? Ты меня хоть чуть-чуть любишь?

Он: Ты что, плачешь?

Она: Что ты! Я вообще никогда не плачу. Я… сдержанная очень. Спать уже не смогу.

7б. Квартира Георгия. Утро. Лара уходит

Утро, еще рано-рано, едва брезжит рассвет, а она, уже одетая, стоит, наклонившись над ним, рассматривает его.

Он: Ты куда? Сколько сейчас времени?

Она: Уже пять утра! Я поехала, мне надо еще домой заехать.

Он: Поспи еще…

Она: Нет, мне пора… Я не спала.

Он: Совсем? А я заснул. Я тебя провожу.

Она: Нет, не надо. Я побегу, уже ничего не случится, уже метлами метут, слышишь, дворники встали. Это приравнивается к крику петуха – значит, все темные силы потеряли… свою силу. Как я слова с тобой забываю!

Он: А когда мы увидимся?

Она: Я улетаю на два дня.

Он: Тогда в понедельник в шесть у «Динамо».

Она: Да. Видишь, я тебе не навязывалась. {Вдруг заметила она, подняв палец.)

Он: Позвони сейчас, как доедешь домой.

Она: Да. Поцелуй меня на прощание, вдруг мы больше никогда не увидимся. – Наклоняется над ним.

Он: Что ты такое говоришь? (Целует ее в «приготовленное» лицо.) Или ты так намекаешь, что не придешь на встречу?

Она: Толкни меня так одним пальцем, а то я никак не могу уйти. Нет, не надо. Я ухожу. Ухожу. Ухожу. – Выходит, захлопывает за собой дверь.

8. Лестница, лифт, дом Георгия

Вызывает лифт. Долго стоит, пока он едет, смотрит, не выйдет ли за ней на лестницу. Села в лифт.

7в. Квартира Георгия. Лара звонит

Он спит, звонит телефон.

Он (сквозь сом): Да!

Она: Это я. Я приехала.

Он: Ага. Все нормально?

Она: Представляешь, я как вышла из твоего подъезда, там за мной сразу пошел какой-то парень и долго шел за мной, и не было ни одной машины, ни одного человека, минут десять я от него быстро-быстро отбегала, он уже совсем нагнал меня, но его спугнула машина на перекрестке…

Он: Господи, надо было тебя проводить! Как он выглядел?

9. Лара

Она: Стриженный наголо со странным взглядом сквозь утренний воздух – я много раз оглядывалась на него.

Он {сразу проснулся): Вот зачем ты убежала так рано?

Она: У меня так много дел.

Он: Каких дел?

Она: Ну, много, Колю надо еще найти.

Он: Какого Колю?

Она: Это наш… бортпроводник, и, знаешь, запил… Хорошо, что ты непьющий. Ну, спи спокойно, а то еще шесть утра.

Он: Да, спасибо, я уж не засну. Давай поговорим… об этом Коле, например…

Она: Нет, спи. Не буду тебя расшевеливать. – И она положила трубку.

10. В самолете. Кухня

Она в самолете.

Мышка: Ты звонила Коле?

Она: Я звонила. Он на каком-то мосту подрался, и у него прямо во время «боя» откусили кончик носа. Я, когда это от него услышала, прямо вскрикнула. А он мне говорит, ничего, я его приставил обратно и приклеил лейкопластырем… Короче, я позвонила врачу. Тот к нему съездил, говорит, нужно нос операцией пришивать – идет отторжение тканей… назначил ему день, а Коля не приехал. Я ему сегодня звоню, а там девушка уже совсем другая, новый голос. Я ей говорю: Коля дома? Она: да, дома. Я ей: его же ждут на операции, а она мне: а, сейчас я посмотрю, ой, он уехал на операцию! Я ей: у него нос может отвалиться, девушка, ему пить нельзя. Она мне – мы за ним следим, он сегодня совсем мало выпил! Короче, он опять гуляет. Но жалко, как же он без носа теперь будет… по салону ходить? И вообще…

Мышка: Он прямо помнит, что ему на мосту откусили?.. {Подумала.) Это ему отомстило за то, что он меня обидел.

Входит командир корабля. Лара нечаянно рвет чулок, рассматривает дырку.

Лара: Порвала, совсем новые.

Мышка уходит в салон с подносом напитков.

Командир: Давай я тебе куплю таких много-много.

Лара: Купила их на последние деньги, какая же я дура… {Пытается перекрутить дырку набок, чтобы было не так заметно.)

Командир: Ты почему сегодня опоздала?

Она начинает петь в стакан, как в микрофон, популярную песню.

Она прерывает свою песню.

Она: Что ты так меня рассматриваешь?

Командир: Ты даже не накрашенная сегодня… Откуда ты? Я же все про тебя знаю наизусть.

Она: Я же просто человек, слабая, что ты допрашиваешь меня? Я и так сейчас могу заплакать… Я должна быть выдержанной. Выдержка – это самое главное.

Командир: Ты все равно никого не найдешь, кто бы любил тебя так, как я. И мне тебя жалко. Мне кажется, тебя никто не жалеет, и он тебя не жалеет…

Входит Мышь.

Командир {быстро перестраиваясь): Есть один частный полет. Всем хорошо заплатят.

Мышь: Когда лететь?

Командир: Срок уточняется.

Она: Как хорошо, как раз мне так нужны деньги! (Ставит Мышке на поднос несколько бутылок. Та выходит.)

Командир: У тебя нет денег? Давай я тебе дам.

Она: Да нет, это я так, неконкретно!

Командир: Я же просто люблю тебя и хочу тебе облегчить…

Она: Спасибо. (Вздыхает.)

Командир: Тот, другой, парень, я вижу, не очень заботится о тебе.

Она: Вот когда ты ведешь самолет, ты – очень значительный, а когда так…

Он: Понятно, кто он, этот парень?

Она: Я тебе первому расскажу, если что…

Он: Если ты любишь, то прощаешь все-все-все, и это сильнее тебя. Влюбленный слаб. Скажи своим парням…

(Входит Мышь.)

Она: Иди, пожалуйста, Леша, ну ты же мешаешь!

Он: Дай тогда печенье!

Она: Ты что, это же смерть на взлете – такое жирное, ты станешь толстеть.

Он (кладет печенье в рот): Как летчик тебе сообщаю, что смерть чаще наступает при посадке, а не при взлете.

Она: Понятно, смерть при посадке, но так как-то не звучит. Все, иди, иди, пожалуйста, ты меня размагничиваешь!

Мышь: Зачем он приходил?

Лара: Спрашивал, почему опоздала. Молодец, ты очень похудела.

Мышь: Зачем ты разговариваешь с ним таким голосом?

Лара: Каким голосом?

Мышка: Обнадеживающим. Ты даешь ему надежду!

Лара (задумывается): Да? Ну, прости меня, я опять не так все делаю, что мне сделать, как правильно?

Мышка: Счастливая ты, все за тобой ухаживают, вот если бы он позвал меня, как тебя, я бы была более благодарная… Он бы понял, что я предназначена ему.

Лара: Ну, надо же, какое я произвожу впечатление. В чем же мое счастье?

Мышка: В тебя все влюбляются, ты… такая худая, тебя любит командир, и если ты будешь умная… Что с тобой?

Лара: Да, что это со мной? Прорвало обшивочку немножко. Я, как всегда, прекрасна, я как всегда прекрасна… – И она вышла в салон со своей обычной улыбкой.

11. У «Динамо». Свидание второе

У метро «Динамо» – на лестнице. Он стоит, ждет ее. Она спускается к нему. Она его еще то ли стесняется – улыбается.

Она: Вы пришли? Я думала, такие мужчины не приходят… Как ваши важные дела? Я принесла вам счастье?

Он: Да, принесла. Ты сегодня очень красивая.

Она: Правда? Наоборот, я так мало спала, сердце билось, специально губы накрасила, на сколько лет я выгляжу, старая?

Он: Что с тобой, такие вопросы, наоборот, я хочу тебя поцеловать.

Она: У меня заниженная самооценка, меня так воспитали – всегда говорили, что мужчина осчастливливает, если ухаживает.

Он: Извини, я не подарил тебе цветов. Просто никому не дарю цветов.

Она: Ничего… Я сама себе все дарю. Получаю какие-то деньги и трачу их, трачу… Но мне иногда дарят цветы… Сегодня в салоне забыли большой букет цветов и шляпу от солнца. Нет, я не взяла себе, вы не думайте… но летела такая шикарная женщина, все позабывала!

Он: Коля дарит цветы?

Она: Николай, он – не-ет, у него тяжелый период, ему нос подшивали… Куда пойдем?

Он: Приказывай сама. Ты мне сегодня очень нравишься, к чему бы это? К дождю?

Она: К какому дождю? Как-то ты поглупел, не такой самоуверенный сегодня.

Он: С тобой неудобно стоять, на тебя все смотрят, я так хочу тебя поцеловать.

Она: Я не люблю. Когда люди целуются на улице, афишируют…

Он: Ты меня не хочешь поцеловать, а я не могу больше ждать, я могу умереть…

Она: Как умереть?!!

Он: Я уезжаю в командировку завтра, там стреляют, все сбылось, как я хотел, вот и все, а ты не хочешь меня поцеловать!

Она молчит, смотрит на него.

Она: Это шантаж. Какие у тебя методы…

12. Улица, второе свидание

Они целуются прямо на улице. Уже стемнело. Он: Уже ночь. Пошли ко мне.

Она: Вот я стою, мне даже холодно ногам. А потом буду вспоминать об этом как о самом большом счастье. А ты? Что ты думаешь обо мне?

Он: Никогда у меня такого не было. Я так давно не стоял на улице и не целовался. Только в детстве.

Она: Я бы уже сегодня была согласная умереть, так я предельно счастлива. А ты?

Он: Пошли отсюда. Какие у тебя холодные руки.

Она: Это ценится у женщин. Я читала! В жару она должна быть с холодными руками, в холод – с горячими.

13. Аварийная посадка, провинциальный город N (летное поле)

Ее самолет приземляется в другом городе. К самолету едут несколько пожарных машин и «скорая».

14. Справочная, Лара звонит Максиму (город N)

Лара звонит из аэропорта одному из репортеров. Его зовут Максим – он как раз в этот момент идет по коридору Останкино.

Лара: Максим! Максим! Это Лара!

Максим: Неужели это ты? Неужели ты мне звонишь?

Лара: Да, здравствуй. Я не могу долго говорить, но у меня такая просьба.

Максим: Что с тобой такое случилось?

Лара: Я звоню, звоню… Ты не можешь мне узнать про одного человека?

Максим: Про какого человека?

Лара: Он работает у вас, Георгий Павлов. Я не знаю, что с ним, он вернулся или не вернулся, ты не мог бы для меня узнать?

Максим: Посмотри сегодня телевизор и узнаешь…

Лара: Я смотрю, но сейчас у меня нет условий, я на аварийной посадке.

Максим: Мне-то ты никогда не звонила вот так… это что-то новое в тебе.

Лара: Но ты же никогда никуда не уезжал, тем более туда, где опасно.

Максим: Понятно, унижение принял. Я узнаю про него.

Лара: Спасибо! Спасибо! Я перезвоню тебе. Ой, подожди, можно я еще потрачу твой телефон? Скажи, а там, где он, – очень опасно?

Максим: Ничего ему не опасно. Он непрошибаемый, все кругом поубиваются, а он – несмертный. Как тебя угораздило встретить его?

Лара: Не говори так, он же живой!.. Я перезвоню.

Она отключается. Максим останавливается, смотрит в окно – лицо у него очень потерянное.

16. Поздно, справочная аэропорта города N

Лара в аэропорту. Сидит у диспетчеров в предбаннике.

Лара: Можно, я опять позвоню? {Набирает номер.)

Слушает длинные гудки.

Лара: Что же это такое!.. {Кладет трубку.)

Спрашивает у девушки за столом.

Лара: Ничего, я посижу полчаса?.. И еще раз быстро перезвоню. Через пять минут.

Девушка: Сидите, ваши поехали спать в гостиницу?

Лара: Да.

Девушка: А вы?

Лара: Что вы, я совсем не могу спать в моем теперешнем состоянии. Мне, наверно, надо научиться нервно курить, знаете, чтобы страдающий образ был законченным.

Девушка {до этого курила, затушила сигарету): А! Я перестала уже страдать…

17. Георгий и Максим встречаются в телецентре

Георгий и Макс прямо сталкиваются нос к носу в телецентре.

Макс: Ты когда прилетел?

Георгий (немного удивленный): Только сейчас.

Макс в серебристом пиджаке, в затемненных очках закуривает – в петлице у него странный искусственный цветок.

Георгий (между прочим): Что это у тебя за цветок? Или это напрокат из костюмерной?

Макс: Какая у тебя интуиция!!! Ведь это ЕЕ цветок! Моей любимой, то есть экс-любимой. Он долго не вянет, она давно мне его подарила. Она же везде летает, в недостижимых уголках. Ну, я шучу, шучу… (Он выбросил цветок в мусорку.) Я просто видел, как ты ее провожал.

Георгий: Ты ее знаешь?

Макс: Я давно ее знаю. Мы живем с ней в одном доме. Она такая странная-странная, очень милая-милая, я даже чуть-чуть не женился на ней, даже страшно. Никакой стабильности. К ней нельзя прикипать сердцем.

Георгий: Да ты что!.. (Очень мрачно.)

Максим: Любите ее, длинноногую, блондинку, стюардессу, но издалека! И где ты ухитрился с ней познакомиться?

Георгий: Не твое это дело.

Макс: Она мне раз сто звонила.

Георгий: Зачем она тебе звонила?

Максим: Чтобы я узнал, не убили ли тебя еще… Просто позвони ей.

Георгий: Я ей скажу, чтобы она не тревожила тебя больше никогда.

Максим: Просто позвони ей…

18а. Общий план, у справочного скапливаются люди, дежурной нет, в справочном только Лара, входит Мышка

17а.

Максим отходит от него. Набирает ее телефон. Никто к нему не подходит.

18. Позже. Справочная аэропорта города N+люди

Лара сидит в уже пустом кабинете – ждет звонка. За ней зашла Мышка.

Мышка: Ну, у нас аварийная поломка. Пошла я сходила к местным диспетчерам. Пококетничала. Посмеялись. У меня сегодня тоже свидание в Москве срывается. Но я не переживаю. Я уже сходила с этим парнем в кафе, а он мне вдруг говорит, представляешь: «У меня не хватает денег», и мне пришлось заплатить за его пиво. Мне так совсем неинтересно. А гулять по улицам я с ним не хочу.

Лара: Да, тебе надо познакомиться с мужчиной, чтобы он тебя сделал счастливой.

Мышка: И я его сделаю счастливым! (Очень уверенно.) Я тут познакомилась с одним, он работает в банке. Правда, полноват. Я ему сразу сказала, что у меня серьезные намерения. Он знал! Пригласил меня к себе домой. Познакомил с мамой. Потом повел к себе в комнату. А у него простыни на кровати все мятые, несвежие. Я ему говорю, поменяйте хоть простыни! Он поменял. Я ему говорю, хоть покорми меня. Принес из кухни какие-то макароны, я с отвращением съела, чтобы не пропадало.

Лара: И что?

Мышка: Вот уже неделю не звонит. Обидно. Зачем же я спала с ним? (Вдруг задумчиво произнесла она, как будто не могла вспомнить ответ.)

19. На выходе на взлетную полосу города N

Лара набирает номер Максима.

Лара: Ты нашел его? Да?

Максим: Да. Он приехал. Шел из монтажной.

Лара: А, поэтому его телефон не отвечал. Как он выглядел? Очень расстроенный?

Максим: Очень неприятный.

Лара вздыхает на том конце провода.

Лара: Ты передал, что я на аварийной посадке? Что я не могу прилететь?

Максим: Он даже не спрашивал. Он не нуждался в моих пояснениях. Лара: Да?

Максим: Да. Знаешь, он такой. Мне тебя очень жалко. Лара: Да?

20. У «Динамо». Свидание третье, несостоявшееся

В этот день шел дождь – он стоял на ступеньках у метро «Динамо», но она не пришла. Ему все время звонили по телефону, но это была не она.

21. Гостиница города X. Лара и Мышка, разговор с Георгием по телефону

Той же ночью в другом городе.

Лара и Мышка в скромном номере в какой-то безликой гостинице.

Мышка спит на своей половине кровати, а Лара держит под подушкой телефон, сама лежит на этой подушке. Опять набирает номер его телефона:

Лара: А я не могу дозвониться до тебя!

Георгий: Зато ты дозваниваешься до других неожиданных персонажей!

Лара: У нас тут… вылета не дают! А ты был на «Динамо»?

Георгий: Был.

Лара (обрадованно): Спасибо… Почему ты так сурово отвечаешь, ты разлюбил меня? Или что?

Георгий: Все нормально.

Лара: Я звонила тебе домой много-много раз, тебя не было…

Георгий: Я работал.

Лара: Правильно, ты работай. Я дополнительно за это уважаю! Что у тебя на работе, я так боюсь за тебя, все время хочу подержать тебя за руку. Понимаешь, такие мечты у меня!..

Она старается говорить тихо-тихо, чтобы не разбудить соседку на кровати.

Георгий (мстительным голосом): Что ты шепчешь, кто-то рядом тебя слушает?

Лара: Да, чуть-чуть…

Георгий: Понятно. Небось, веселишься направо-налево?

Лара (молчит растерянно): Да… знаешь ли, если ты так подозреваешь.

Георгий: Передавай им всем привет.

Лара: Нас только двое – я и один человек…

Георгий: Приедешь, расскажешь. Не буду тебе мешать.

Лара: Алле! Алле!

Он положил трубку.

Она ложится рядом с краю кровати.

Мышка шевелится, просыпается.

Мышка (включает телевизор – но в нем нет звука): Звука нет… Ага! (Она щелкнула туманным телевизором!) Лара!

Лара: Что?

Мышь: Если мы вместе на несколько дней, ты должна меня слушаться: поздно не приходи и не мойся каждый день!

Лара (автоматически): Почему не мыться?

Мышь: Это от этого у тебя все время простуды. Все защитное с себя смываешь.

Лара кипятильником греет воду в чашке. Заваривает чай. Мышка вынимает из-под подушки сумочку, проверяет в ней кошелек. Обратно прикрывает подушкой.

Мышь: Ну, теперь мы счастливо заживем!

Лара садится на край постели.

Лара: Неудобно же будет спать на такой подушке, и сумка грязная.

Лара ставит на пол чашку.

Мышь: Убери чашку с пола. Наступишь. Я молодец, что настояла, чтобы мы их купили. Буду командира поить, и он наткнется на мою домашность. Ах!..

Лара покорно переставляет чашку на тумбочку.

Мышь: Какую нам холодную комнату подсунула эта дежурная, сразу возненавидела нас за красоту!

Лара: По-моему, это слишком ты хватила, она не специально это сделала.

Мышь: Та! Много ты знаешь! Ах, убери с пола шаль. Она же грязнится, я ее стирала-стирала, а ты надела и испачкала!

Какая ты небережливая, Лара! Как ты будешь дальше жить! – И она заглядывает в лицо подруги, как в лицо безнадежного больного. – Ты не избирательна.

Лара (осматривая номер): Да, я не избирательна. Любой человек имеет доступ ко мне. Вот мне с тобой разговаривать не хочется, я не знаю, права ли я, разговаривая с тобой из вежливости. Во что бы то ни стало. Вот эта повисшая штора на окне, белая и прозрачная, мне чуть-чуть улучшает настроение. Как мало.

Мышка (перебивает ее): Слышишь, он к нам идет. Это он. Я предчувствую его! А ты – нет.

Лара (повторяет за ней): Я – нет.

Стук в дверь. Это Командир. Мышка открывает ему.

21а

Командир (в номер не заходит): Ну, застряли надолго. А где Лара?

Мышка отходит в сторону.

22. Коридор гостиницы города X, Лара, командир

Лара выходит в коридор. Командир за ней прикрывает дверь. Закуривает, прислонившись к стене.

Лара: Слушай, на сколько мы еще здесь?

Командир: Дня на два.

Лара (прямо закричала): Ах!

Он глянул на нее, промолчал.

Лара: Как долго!

Командир: А я, наоборот, рад.

Лара (через паузу): Я, знаешь, как заметила, что у нас произошло – когда пошла в туалет, вода из крана брызнула на стену, а они же там металлические – и прямо зашипело, так они были раскалены, и тут самолет накренило, меня прислонило к стене плечом – я сквозь пиджак обожглась! И никто из пассажиров не заметил, что у нас хвост загорелся!

Командир: Да, ты вдруг стала сильнее обычного улыбаться.

Лара: У меня чем хуже, тем больше улыбаюсь. Защитка такая.

Командир: Я утром заезжал за тобой. Хотел подвезти, а ты, оказывается, дома не ночевала…

Лара: Да, не ночевала.

Командир: Ты уже много ночей не ночевала…

Лара: Да… Я не скрываю.

Командир: Як тому, что – зачем?..

Лара: Что?

Командир: Зачем же ты говорила со мной ласковым голосом?..

Лара (жалобно): Когда, Лешечка?

Командир: …подарок дарила на день рождения и на Новый год?..

Лара: Я всем близким дарю и разговариваю… даже не знаю, ты такой хороший человек!

Командир: Все понятно. У нас опять все плохо. Никакой стабильности.

Лара: Что ты такое говоришь?

Командир: Лучше страдать, чем надеяться. Будто бы нельзя прощать измену… А если любишь, простишь все-все-все, и это сильнее тебя. Можно простить все, кроме одного – когда тебя перестают любить или не любят. После этих слов все теряет смысл и силу.

Лара: Нет, неправда, ты самый добрый и красивый и благородный летчик… Но тебе нужно встретить другую… то есть не меня. Но если у меня есть на свете самый близкий человек и друг, то это ты.

Командир: Какую другую?

Лара: Ну, будут же встречаться хорошие… сердца? (Она улыбнулась.)

Помолчали.

Лара: Хочешь чаю? Мышка сегодня купила чашки, чтобы тебя угощать чаем.

Командир: Да ну! Я от тебя совсем… уже весь в слабых местах. Нам не надо разговаривать… по вечерам. На самом деле, я хочу тебя поцеловать. (Пауза.) Это на прощание, как спокойной ночи. Боишься?

Лара: Я не боюсь.

Командир (поцеловал ее): И все-таки я никогда не встречу такой, как ты. Ты – самая лучшая девушка Москвы и Московской области.

Она уходит в номер.

23. Позже в номере гостиницы города X, Лара, Мышка

Мышка (стоит у дверей с той стороны): Ты просто пустая девушка и жизнь свою всю профукаешь!

Лара: Ты так по-старушечьи говоришь, так не можно говорить, Мышка!..

Мышка: Я все слышала.

Лара улыбается на ее слова.

Мышка: Если ты, наконец, перестанешь улыбаться, ты сразу же задумаешься о своем финале и умрешь!

Лара: Как ты красиво сказала…

Мышка: Цель в жизни женщины – выйти замуж, а ты всегда-всегда будешь одна, потому что…

Лара: Да, это тебе будет очень важно… Я расскажу: был один человек, он сейчас такой известный стал, и он на мне не женился, а я его с самого детства знала, думала, только бы он женился, только бы он женился, так все вокруг говорили, и я повторяла, а он – не женился.

Мышка: Ты любила его?

Лара: Нет, что ты! Так просто полагалось. Я страдала, как очень молодая душа. Главное – это выдержка. Каждый день начинается с того, что нужно взять себя в эти… в руки. Вступать в борьбу, как я все это ненавижу. Просто не перевариваю. Периодами, все периодами… Потери, в сущности, я рассматриваю как выигрыш, большой…

Мышка: А Георгий, он кто?

Лара: Георгий… Если бы все можно было вспомнить, как там было на самом деле. Собрать все улики и данные, до мельчайшего слова и взгляда.

Мышка: Он кто? Хоть обеспеченный?

Лара: О первой нашей встрече. Был полдень солнечный. Я улыбнулась ему. Он отклонился от меня и только сказал мне в тот день, в тот раз: «Здравствуйте». Ты скажешь, разве это была такая важная встреча, такая уж новость, а я помню ее как фотографию перед глазами: как он был одет, и как я покачала ему головой, ни да, ни нет, моей самой большой любви на свете.

Мышка: Это же он тебе сюда звонил?

Лара {кивает): Я его брошу… Он не любит меня, просто у меня сейчас плохо с выдержкой, ведь я его люблю, и нет у меня поэтому гордости, но иногда мне кажется, я ему нужна, он так кладет голову мне на колени, и мне его очень жалко.

Мышка: Да, подожди его пока бросать.

Лара: Ты так думаешь?

Мышка: Если он обеспеченный, попросишь у него для меня взаймы, мне тут немного не хватает, ты же знаешь, я коплю-коплю, но мне одной трудно! Никто мне не помогает, и маме в другой город я должна посылать.

24. Ночь. Номер гостиницы города X

Он позвонил ночью. Лара ходила по комнате, держа на животе телефон. Села у окна и, разговаривая, смотрела в ночь с раскачивающимся фонарем.

Лара: Алле! Это ты?

Георгий: Я.

Лара: Как хорошо, что это ты. Я хожу и думаю, что же тебе подарить, когда получу деньги, – мне так хочется тебе что-то подарить, думаю, то ли свитер от холода, то ли часы с боем… или плотные шторы? Я сама так люблю темные уголки, а у тебя без штор, как на сцене живешь. В общем, меня всю разрывает. А ты?

Георгий: Я так хочу увидеть тебя.

Лара: И я. Ты где?

Георгий: Я не в Москве.

Лара: Я могу прилететь туда. К тебе!

Георгий: Сюда нельзя, тебя и не пустят. Ты можешь завтра, в пять, в каком-нибудь другом городе рядом?..

Лара: В каком? В каком?

Георгий: Какой город ты хорошо знаешь?

Лара: Я? Никакой, но ты говори, я буду там! В любой город, где есть аэропорт, и я буду ждать тебя!

25. Из окна гостиницы города X, Лара убегает

Она убегает прямо ночью – Мышка стоит у окна, смотрит, как Лара пересекает пустую улицу, цокая высокими каблуками.

26. Зашарпанный аэропорт города У

Зашарпанный аэропорт какого-то города. На часах пять. Лара стоит на улице, на ветру у аэропорта.

Она заходит внутрь здания, пьет чай. Уже темнеет. Она все время смотрит по сторонам. Его нигде нет. Даже не попадаются похожие на него.

26а

Она опять выходит на улицу. Какие-то мужчины ей что-то говорят…

Уже совсем ночь.

Она звонит из автомата, но его мобильный отключен.

Она едет в рейсовом автобусе с немолодой женщиной.

Лара: Главное, у вас точно есть телефон?

Женщина: Точно, девушка. Отдельная комнатка, свежее белье. Если к вам кто приедет, доплачивать не надо.

Лара: Спасибо вам. Спасибо. Далеко здесь военный аэродром?

Женщина: Нет, недалеко от моего дома.

Лара: А телевизор у вас работает?

Женщина (улыбается): Нет, не работает. Я телевизор не смотрю, времени не хватает. Спать все время хочу, как стемнеет.

29. Комната у женщины в городе У

Лара сидит на краю кровати в маленькой комнатке. Набирает номер – не отвечает. Набирает другой номер.

Лара: Мышка, ты не спишь? Он не искал меня?

Мышка: Звонил твой Георгий! Я ему сказала: «Что же вы еще не выехали? Она же вас там на улице ждет!» А он так кричал на меня, орал, чуть ли не матом, зачем ты улетела, не созвонившись… то есть не дождавшись его какого-то второго звонка? Я ему говорю: «Как зачем?!! Вы же договорились!!! Она сразу же и уехала!..» Он там еще сказал, что не приедет, сказал, чтобы ты ехала назад! У него не получилось, слышишь, вот они все какие! Что это у них обозначает? А ты как?

Лара: Я? – Она потерянно молчит. – Значит, он не прилетит… Мышка, спасибо тебе, не могу говорить, не мой телефон… Я скоро прилечу.

Она положила трубку.

Легла на бедную, заправленную белым бельем кровать, отвернулась к ковру на стене и попыталась заплакать, то только смогла закричать и долго кричала, напугав простую иссушенную женщину-хозяйку.

30. Улица городка У, проход к рюмочной

Потом Лара взяла свою неразобранную сумочку и, не простившись, выскользнула на улицу.

В этом же доме в подвале она увидела кафе и спустилась в него. Это была рюмочная, пустая от посетителей.

31. Рюмочная городка У

Она села за столик и стала читать меню, не понимая его смысл. К ней вышла из подсобки девочка лет одиннадцати вместо официантки. Шевеля блокнотом, спросила:

– Что закажете?

Лара: Можно салату и сто грамм?

Девочка {взрослыми интонациями): Водки?

Лара: Нет, что вы…

Девочка (грызя карандаш): А чего?

Лара: Коньяка.

Девочка, не улыбнувшись, ушла.

Лара, перелила в стакан весь коньяк и аккуратно выпила его залпом. Салат оставила нетронутым. Деньги оставила под графином. Захватила с собой ножик из-под тарелки. С улицы доносился вой ветра.

32. Улица города У, Лара режет руку под деревом

На улице под деревом несколько раз достаточно острым ножом протыкает себе руку, закусывает губу, чтобы не закричать от боли, и тут же завязывает ее платком. Над ее головой красиво шумит крона огромного дерева.

33. Аэропорт Москвы, взлетная полоса. (Общ.)

Самолет приземляется в Москве.

34. Аэропорт Москвы, у выхода для экипажа. Они идут

Он встречает Лару. Она прячет замотанную руку за спину.

Она подходит к нему.

Лара: Я так ждала тебя в аэропорту. У меня даже несколько раз документы проверяли, это потому, что я стояла на самом видном месте, чтобы ты меня не пропустил. А потом я сняла комнату у одной женщины. С белыми простынями. Так не люблю в цветочек.

Георгий: Знаю. Никогда так не делай. Меня срочно вызвали и сказали: самолет через час – ты должна была дождаться моего второго звонка. Подтверждающего!

Лара: Я ничего не понимаю в подтверждающих звонках, это там у вас на работе, наверно, распространено!!! Ты не перезванивал и не перезванивал, я ждала, ждала, я не могла больше ждать. Мне было легче ехать к тебе.

Георгий выругивается про себя. Кулаки у него сжимаются.

Идут некоторое время молча.

Лара: Тебе нужна послушная женщина.

Георгий: Что?

Лара: Чтобы звонила. Делала предупреждающий звонок. Тогда ты будешь довольный. Да?

Георгий: Что у тебя с рукой?

Лара: Так больно было внутри, а как только поранила руку, стало легче. Боль перенеслась из сердца в руку.

Георгий: Ты серьезно это говоришь?!!

Лара: Что ты, я шучу-шучу, но мне кажется, я второго такого раза не выдержу. Я думала, что ты… как это говорится, бросил меня.

Георгий: Если бы это была не ты…

Лара: То что?

Он идет сбоку и как-то по-новому вглядывается в нее.

Лара: Что ты так смотришь?

Георгий: Никогда не видел тебя в форме. Стюардесса!

Лара: Не люблю этого слова. Бортпроводница.

Георгий: А что там ваш Коля, тоже бортпроводник?

Лара: Он таки лег в больницу, только у него нос не приживается, он так долго гулял без него, прямо как у Гоголя, только это наш Николаша.

Георгий: Какая нежность в голосе, значит, его с вами не было?

Лара: Да, он хороший человек. Жалостливый. Я так это ценю во всех, кто соприкасается со мной. Я всегда подам руку, от кого отвернулись.

Георгий: А я– нет, многим не подам, и не нужно… Какой у тебя орел на груди.

Лара: Это не орел. Это птичка.

Он резко остановился.

Георгий: Мы не поздоровались, здравствуй…

Лара (улыбается): Здравствуйте…

Георгий: Как ты жила без меня?

Лара: Без тебя со мной случается все плохое.

Георгий: Я тебе не верю. Боже, как я сильно тебе не верю…

Лара: Я тебе абсолютна не нужна. Что тут спорить, конечно, я повержена. Сейчас я слабее. Просто слабая, против тебя – никакой силы, никакой защиты, ведь я люблю тебя. Я перед тобой на коленях стою. Мне больно мучиться. Успокой меня, Георгий!

Георгий: Что ты скачешь с рейса на рейс? Тебе денег не хватает?

Лара (поспешно): Хватает-хватает.

Георгий: Поцелуй меня.

Лара: Не хочу. Тебе нужна, наверно, тихая домашняя женщина, чтобы никуда не уезжала. Я вся в недочетах.

Георгий: К чему это ты? У тебя там что-то было?

Лара: Я так и знала, что ты спросишь, будешь нападать.

Георгий: Так что же? Что-то было без меня?

Лара: Ничего. Поцеловала одного летчика.

Георгий (Безразлично и деланно холодно): Ну и что дальше?

Лара: Что?

Георгий: Было?

Лара (подумав несколько секунд): Было. Ты же всегда относился к этому так легко!..

Он молчит.

Лара: Вот видишь, я тебе не нужна. Я тебе не подхожу. Тебе нужна другая женщина.

Георгий: Ты так хочешь?

Лара: Я… все жду, вдруг ты мне возразишь? А ты не возражаешь. Ты со мной согласен.

У него звонит телефон. Он останавливается поговорить. Она обгоняет его, но останавливается невдалеке – ждет его. Только он поговорил, ему опять позвонили. Она садится на лавочку, ждет его. Когда он подходит, она говорит:

Лара: Раньше, когда мы встречались, он не звонил.

Георгий: Я его отключал.

Лара: А сейчас?

Георгий: У меня много работы.

Опять идут молча.

Лара: Ты совсем отвык от меня, Георгий-чик. Тебе не о чем со мной говорить.

Георгий: А что бы ты хотела… здесь?

Лара: О чем ты сейчас думаешь?

Георгий: О работе. Ну что, давай я тебя провожу.

Лара: Куда?

Георгий: Куда ты скажешь, наверно… тебе домой?

Лара: Нет, не надо, меня подвезут. (Голос ее дрожит.)

Георгий: Почему же, я провожу тебя, все-таки в последний раз!

Она даже на секунду останавливается, как от боли, но ничего не говорит в ответ. Кажется, она пытается сдержаться, чтобы не заплакать.

Идут молча к его машине.

Георгий: Может, ты не хочешь ехать со мной?

Лара: Единственное мое желание – это ноль желаний, совсем не хочется идти и жить дальше, Георгий.

Георгий: Мне хочется только закончить все это поскорее, только закончить.

35. В его машине, проезд от аэропорта Москвы

Они едут в машине. Диктор читает сводку погоды. Л ара: Сделай погромче. (Через несколько мгновений.) Выключи совсем.

36. Обочина на пути в Москву из аэропорта

Машина стоит на обочине – он обнимает ее.

37. В машине беседуют

Лара: Неужели ты поверил?

Георгий: В меня вдруг ударила такая тоска, как несколько пуль. Я ехал и боялся тебя.

Лара: Наоборот, ты самоуверенный со мной, я так не умею. Совсем не жалеешь. Ты мой любимый и убиваешь меня.

Георгий: Просто никогда не обманывай меня.

Лара: Я перед встречами с тобой буду принимать снотворное, чтобы не реагировать… не реагировать, я буду во всем согласная с тобой, можешь тогда говорить мне что угодно. (Она посмотрела на часы?}

Георгий: Ты торопишься?

Лара: Представляешь, я не хотела тебе говорить…

Георгий: Что такое?

Лара: Мне через три часа опять улетать.

38. Под лестницей аэропорта в Москве

Стоят под лестницей в аэропорту, целуются. Георгий: Подожду. Посмотрю, как ты будешь взлетать. Лара: Не надо, нескоро еще, прошу, поезжай спать, тебе надо выспаться.

Георгий: Давай я тебя доведу из рук в руки.

Лара: Что ты такой вдруг грустный?

Георгий: Мне что-то приснилась мама…

Лара: Тебе же не снятся сны?

Георгий: Да, меня очень удивило.

Лара: Расскажи!

Георгий: Я сплю там в одном доме в командировке, вдруг часам к трем ночи слышу скрип. Дверь так медленно открывается, рывками. Она заходит, со вздохами, как при жизни, останавливается невдалеке от кровати и смотрит.

Лара: И что?

Георгий: Слушай, на меня это так не похоже, чтобы я сны рассказывал.

Лара: Ты что, такой важный сон!

Георгий: Ты действительно так считаешь? Мне это не нравится.

Лара: Что же она сказала тебе?

Георгий: Она так жалобно сказала: «Можно с тобой поговорить?».

Лара: А ты?

Георгий: Я?.. Сказал, что очень устал, только не сегодня, и она ушла.

Лара: А почему ты так сказал?

Георгий: Я ей еще сказал: «Как ты нашла меня?» – ведь это была окраина района, стреляли… Я ей сказал: «Ведь ты же никогда здесь не была?»

Лара: А она? Каким голосом тебе отвечала?

Георгий: Да, голос у нее был не старый, как в жизни, а очень молодой, как у ребенка.

Лара: Да, конечно, у душ не стареют голоса, они все разговаривают молодыми голосами.

Георгий: Откуда ты знаешь?

Лара: Мне так кажется. Зря ты с ней не поговорил.

Георгий: Вот у меня что с тобой началось, это все ты так действуешь, я думаю.

Лара: Я тебя страгиваю с твоей спокойной точки. Страгиваю. Тебе это не нравится?

Георгий: Я же фаталист. Лара: Ты фаталист?

Георгий: Все же не случайно. Только для чего, я не понимаю.

39. Закуток аэропорта в Москве

Поднимаются по лестнице. Опять останавливаются в каком-то закутке.

Лара: Мне пора.

Георгий: Когда ты возвращаешься?

Лара: Уже завтра, тьфу-тьфу-тьфу.

Георгий: Тогда поедем в гости.

Лара: Я так хорошо отношусь к тебе. Вот если бы я относилась хуже, я могла бы просто так, не говорить эти мучительные слова. Я сегодня прозрела, что ты никогда не будешь ко мне относиться так, как я хочу, – я буду всегда случайной. А когда ты уезжаешь, я всегда думаю, что там – опасно.

Георгий: Что ты…

Лара: Скажи мне, зачем я нужна тебе, тебе же никто не нужен?

Георгий: Ну, что ты, что ты, не знаю, как тебе отвечать, какие слова…

Лара: Я, наверно, сегодня все равно буду плакать. Такие есть дни – все время глаза плачут… Ужасно я несдержанная сегодня.

40. У самолета, ветер, Георгий провожает Лару

Провожает ее к самолету. На улице ночь и ветер.

Лара: Поцелуй меня еще раз.

Георгий: Какие у тебя красивые волосы, улыбка, голос.

Лара: Тише, тише, прошу тебя… На нас все смотрят. Побежала.

Георгий: Завтра…

Лара: Побежала…

И она вырвалась из его рук и бегом заспешила к освещенному в темноте прожекторами самолету.

41. У «Динамо»-, перед вечеринкой. Свидание четвертое

Она прибегает к нему на ступеньки к «Динамо».

42. Вечеринка

Закрываются вдвоем в маленькой комнатке – за дверями слышны шум, музыка.

Лара и Георгий садятся на диван. Она сжимает его руку.

Лара: Какие у тебя красивые руки. Теплые. Мне так холодно.

Георгий: Ты всегда мерзнешь.

Лара: Мне там так скучно. Все время хочется с тобой разговаривать, все время хочется спрашивать: что ты думаешь? Что ты думаешь?

Он встает. Приносит бутылку шампанского.

Георгий: Смотри, видишь, в нем плавает золото? Это шампанское с золотом. Его пить очень полезно.

Лара: Настоящее золото?!! (Он хочет открыть бутылку.) Не открывай! Я сама люблю открывать. Мне нравится, когда пробка ударяет в руку.

Открывает сама шампанское. Они разливает его. В дверь стучатся, и заходит Максим.

Макс (обращается к Георгию): Уединились? Познакомь же меня скорее.

Лара: Мы же с тобой знакомы, Максим.

Макс: Ой, я не признал. Мы же соседи! Смотрите, у вас золотое шампанское…

Лара: Какой ты весь серебристый. (Рассматривает его костюм.)

М а к с: У меня всегда был дурной вкус. Ты же мне больше не советуешь, что с чем носить.

Лара: Что ты, тебе очень идет, тебе подходит. Зря ты так говоришь.

Она тихо говорит ему, Георгию:

Лара: Знаешь, это он…

Георгий: Знаю.

Георгий убирает свои руки с ее рук. Она нервно встает, прохаживается по комнате.

Георгий: Сядь.

Она послушно садится на диван.

М а к с: О, как ты ее подмял! Мне на самом деле нужно поговорить с тобой.

Георгий: Начинай.

М а к с: Я просил, чтобы меня послали с вами…

Георгий: Знаю.

Макс: Так что?.. (Он с надеждой вглядывается в волевое жесткое лицо Георгия.)

Долгая пауза. Георгий смотрит на него, вот собирается что-то ответить, но Макс опережает его.

Макс: Так ты против, и вы не берете меня с собой?

Георгий: Ты и сам все понял.

В комнату заглядывает несколько человек.

Макс (деланно веселым тоном обращается к Ларе): Лара, давай, что ли, потанцуем?

Лара (встает с дивана): Да, конечно, обязательно потанцуем, Максим.

Максим: Только музыки нет.

Лара (очень сочувствующе ему): Ничего, я без музыки очень люблю.

Они некоторое время танцуют.

Максим: Слушай, что-то ты очень грустная. И я тоже – очень грустный.

Он останавливается.

Макс: Что-то мне тошно, Лара. Я пойду.

Лара: Да… Но погоди, послушай меня, не слушай его, а послушай меня: у тебя все будет очень хорошо.

Макс (оживившись): Да? Ты так думаешь?

Лара: Я же знаю, я все всегда предчувствую. Как я говорю, так и сбывается. Ты должен быть сильным. У тебя все будет просто замечательно. Тебе еще все будут подражать и завидовать. Я… просто обещаю тебе. Ты мне веришь?

Максим: Тебе? Верю. Ну, пойду. (Уже громко обращаясь к Георгию.) Она первая бросила меня. Для таких, как ты, это очень важно…

Лара: Что?

Максим пронзительно всматривается в нее, пытается улыбнуться.

Максим: Ну, пока.

Лара: Прощай-прощай.

Максим: Что ты так прощаешься, как навсегда?

Лара пожимает плечами.

Максим: Господи, Лара, самое главное…

Лара: Что?

Максим: …объясни мне, как они взлетают, эти ваши самолеты? Всегда хотел у тебя спросить.

Лара: Сама не понимаю – они такие тяжелые.

Максим кивает.

Максим (смотрит ей в лицо): Ну, все, запомнил тебя до следующего раза.

Он уходит.

Пауза.

Георгий (со своего дивана): Что стоишь? Ну, беги, догони его, поцелуй, как того летчика… Ты шизофреничка, наверно?

Лара: Я не обижаюсь на тебя.

Георгий: Ты такая вся странная и ненормальная, да?

Лара: Да. Вот все-таки тебе хочется более нормальную. Я стараюсь, но не устраиваю тебя, но ты зря так предпочитаешь нормальных… Я не обижаюсь на тебя. Не все такие сильные, как ты. Ведь он у тебя просил помощи?

Георгий: Меня не касаются его трудности. Я сам ни у кого ничего не просил. Никогда.

Лара: Как будто ты никогда ничего в жизни не терял.

Георгий: Не терял. Все, что должно отвалиться, должно отвалиться и умереть.

Лара: Нет, нет!.. Но ведь это же какой-то у тебя дефект – быть таким холодным, совсем не жалеть живых людей. По-моему, у нас у всех жизнь и так короткая, по-моему, люди и так беззащитны, смертны, под этими костюмами бьются живые сердца, все так недолговечны…

В комнату заходит еще один приятель. Она осекается. Берет сумочку. Выходит в дверь.

Лара: До свидания.

Георгий плотно сидит на диване, даже не взглянув, не шелохнувшись.

Наконец, произносит жестко: – До свидания. И она уходит.

43. Салон самолета, Лара. (Общ.)

Салон самолета. Пассажиры уже все вышли.

44. Кухня самолета

Лара слышит звон разбитой посуды. Заглядывает за занавеску. Мышка, вся заплаканная, подбирает упавший поднос. Рядом стоит дико удивленный и встревоженный командир.

Лара: Что с тобой? Почему ты плачешь?

Мышка: Я уронила чашки, разбила всю свою пудру, тени – все, что у меня есть… Так стало жалко!.. (Иона опять принялась всхлипывать, подтирая рассыпавшиеся краски из сумочки.)

Лара (отводит летчика в сторону): Почему она плачет? Что ты с ней сделал?

Командир: Ничего, я попросил воды, выпил стакан, отдал ей, а она вдруг заплакала. Это что-то женское. Может, у нее горе, но так резко!..

Лара (присаживается на корточки, помогает Мышке): Ничего, ничего, я подарю тебе свою новую пудру. Какая ерунда! Из-за этого плакать.

Мышка: Мне просто стало обидно, что он со мной не мужчина. Ему все равно, есть я, нет меня. Знаешь, обидно, что не мужчина. Со мной. Я редко плачу. Я открою тебе один секрет: я плачу тогда, когда кто-то рядом должен умереть.

Лара: Да ты что? Зачем тебе это? Ты хочешь, чтобы командир умер?

Мышка: Вот не знаю я, просто у меня такая примета! (Ей стало легче.)

Лара: Давай я тебе подарю свою пудру лучше. (Она вынимает из сумочки новую коробочку. Кладет на столик.) Возьми.

Мышка (гордо и прищуренно): Я просто сказала самой себе, я вот сейчас заплачу! И разрыдалась, а он испугался! Мне стало просто так обидно, так обидно. У меня было тридцатилетие, а он мне ничего крупного не подарил!

Лара: Так у тебя когда было день рождения? Ведь давно уже?

Мышка: Да, я никого не приглашала, я обмолвилась, и никто не вздрогнул даже – у меня просто нахлынуло, вступило в голову, думаю, дай зарыдаю! Так обидно вдруг стало! Я же обо всем забываю, когда кокетничаю, считаю себя самой красивой, не думаю о внешности!

Лара: Конечно, ты очень симпатичная!

Мышка: Просто так стало обидно, и ты мне на тридцатилетие ничего стоящего не подарила!

Лара (смотрит на нее тоже испуганно-удивленно): Я подарю, подарю!

Мышка: Тебе всегда все дарят, а я все себе сама покупаю. И отказываю себе во всем!

Лара: Я тоже сама себе все покупаю!

Мышка: Ты ни на что не копишь, ты транжиришь деньги.

Лара: А ты копишь?

Мышка: Знаешь, сколько я уже накопила?

Лара: Сколько?

Мышка (подумав секунду): Не скажу.

Лара: Ага…

Мышка (высморкавшись): Когда ты мне подаришь подарок на тридцатилетие?

Лара (снимает с головы платок): Он новый, только один раз надела!

Мышка (придирчиво осматривает его, смиренно вздыхает): Ну, ладно, ты мне всегда отдаешь один раз надеванное. Я уже привыкла!

Лара: Прости, пожалуйста, я тебе придумаю подарок! И ты найди себе влюбленного мужчину – мне кажется, он будет тебе все дарить, такая ты женщина!

Мышка: А только ты одна и даришь!.. Просто обидно стало, что он так относится… Думаю, что же это такое, где же мужчина, наконец? (Прилаживает на себя шарфик.) Лара пожимает плечами.

Мышка (хочет уйти, останавливается в дверях): Думаю, забрать тогда мне твою пудру или не забрать?

Лара: Конечно, забирай! Она хорошая!

Мышка смахивает коробочку в сумку и, удовлетворенная, исчезает.

ПОСЛЕДНИЕ СЦЕНЫ:

45. Его квартира, он собирает вещи

Он собирает вещи у себя дома. Звонит телефон. Он подбегает, берет трубку. Это звонит не Она. Он бесцветно отвечает.

– Да. Да. Когда машина? Хорошо.

Опять звонит телефон.

Он бросается, опять не она. Он говорит:

– Спускаюсь. – Застегивает сумку.

46. У его дома, встречается с Ларой

Выходит из подъезда. Она прячется за колонной. Он проходит мимо, потом останавливается, резко поворачивается к ней. Она в форме стюардессы. Начинает говорить первая.

Она: Я так хотела просто увидеть тебя.

Он: Почему ты не звонила? Почему? (Он хватает ее за порезанную руку.)

Она: Прошу тебя, не надо… не делай мне больно!

Он: Сколько ты здесь?

Она: Я? Нисколько… Час…

Он: Я люблю тебя. Я очень люблю тебя.

Она: Да?

Он: Я очень люблю тебя. (Он обнимает, прижимает ее к себе.)

Она: Нет, я люблю тебя больше. (Пауза.) Вот видишь, справедливость все-таки есть! Я загадала, если мы с тобой сегодня встретимся, то справедливость все-таки есть. Мы вообще друг другу не подходим. У нас нет духовного общения, как говорит моя мама, и я тебя брошу. Я возьму себя в руки и брошу тебя. (Он обнимает ее.) А сейчас у меня плохо с выдержкой.

Он целует ее.

Он: Я люблю тебя.

Она: Я люблю тебя больше!

Слышно, как ему сигналит машина с тротуара.

Она: Машина… за тобой?

Он: Да, любимая. Я скоро вернусь к тебе.

Она: А я улетаю завтра, и тоже хочу вернуться к тебе, так что я тоже улетаю.

Он: Куда?

Она: Ой, это такой частный самолет, но я заработаю деньги, там так хорошо заплатят, наконец.

Он: Если ты из-за денег, то не лети!

Она: Да?

Он: Я дам тебе денег! Сколько тебе надо?

Она: Нет, что ты. Уже поздно… Ты их так опасно зарабатываешь, а мне там будет несложно. Всего несколько человек в салоне. Такое тебе спасибо, ты никогда так не говорил. (Машина сигналит уже более настойчиво.)

Он (нервно оглядываясь): Нет, не лети, я тебе не разрешаю! Я теперь тебе всегда буду давать все свои деньги, я их буду зарабатывать для тебя. Мы будем жить вместе. Все время вместе. Ты будешь мне готовить еду. Мы с тобой состаримся вместе. Ты всегда будешь самая красивая. Вот я тебе это хотел сказать. Я, наверно, не смогу уже отпускать тебя. Ты согласна?

Она: Ты говоришь как ребенок. Уж все, мне нельзя отказаться, поздно, прости меня, что я лечу. Вот так – я правильно тебе сказала? Тебе приятно?

Он: А потом – ты согласна?

Она: Да.

Он: Значит, разлетелись… Я все так и запланировал. Прилечу, потом монтаж, и ты прилетишь, да?

Она: Да, да.

Он: Ты будешь обо мне вспоминать? (Машина сигналит уже более настойчиво.)

Она (снимает с кармана «орла»): Вот тебе моего орла, он мой, приносит счастье. И у тебя все будет хорошо.

Он: В шесть часов у метро «Динамо»! Она: Я чувствую, что все дела твои будут очень хороши. Я чувствую.

Он отрывается от нее. Уходит.

В глазах у нее блестят слезы.

Но он уже не отвечает, садится в машину и уезжает.

Она долго еще стоит и смотрит ему вслед.

47. Салон самолета, где летит Георгий

Сон.

Он летит в самолете и ему снится сон.

48. Сон

Лара. Она оборачивается к нему. У нее белое, сверкающее, как из сказки лицо.

Низким, как у Богини, голосом она произносит, глядя сквозь:

– Хо-о-о-лод-но!..

47а. Посадочная полоса. Самолет приземляется, шасси касается земли

47б.

Он вздрагивает и просыпается – самолет приземлился в Москве.

Он сразу включил телефон. Сначала он позвонил туда, где долго не брали трубку. Отбой. Он позвонил в другое место.

Георгий: Это я. Мы прилетели. Ничего нового? Ничего плохого? Ага. И еще, мне нужны деньги прямо сегодня. Прямо сейчас. До пяти. Ты сделаешь?

49. Трап самолета в Москве, Георгий теряет сознание

Он сходит с трапа самолета. Останавливается, потому что у него начинает кружиться голова и ему будто зазвенело в ушах и Ларин голос из-за затылка проговорил:

– Георгий…

И в этот момент он вдруг потерял сознание и, как в замедленной пленке, упал на асфальт.

50. Коридор телевидения

На телевидении.

Георгий идет по коридору, останавливается у окна – пачки с деньгами распределяет по карманам. Пиджак у него оттопыривается, но, похлопав по карманам, успокаивается. Смотрится в отражении на стекле – на лбу у него небольшой подтек от удара во время падения. Мимо него пробегает товарищ.

Товарищ (останавливается, здоровается на руку): Здорово! Что у тебя с головой?

Георгий: Впервые в жизни сегодня потерял сознание.

Товарищ: Неплохая версия. (Закуривает, присматривается к нему.) Зачем тебе столько денег?

Георгий: Надо подарок подарить или… лучше отдать деньгами?.. Никогда никому ничего не покупал. А ты куда сейчас? Мне надо на «Динамо». Я без машины.

Товарищ: Чего ты все время повторяешь – никогда, никогда!.. Как раз по пути – я в аэропорт.

Георгий: А зачем тебе туда?

Товарищ: Кое-что подснять. Без жертв.

Георгий: Зачем же ты едешь, если без жертв?

Товарищ засмеялся.

Георгий: Нужно успеть купить цветы. Кстати, тоже в первый раз. Никогда не дарил цветы.

51. Георгий у «Динамо»

Вместе с товарищем стоят на ступеньках. В руках у Георгия цветы – почему-то сразу два букета, завернутые в отдельные пакеты.

Товарищ: Можно, я ее с тобой подожду?

Георгий (ревниво): Зачем?

Товарищ: Хочу поздороваться с ней.

Георгий: Ладно. Стой.

Товарищ: Зачем ты два букета купил?

Георгий: Это все, что осталось из роз. Все купил. (Он поправил хрустящий завернувшийся пакет.) Никогда не дарил букеты.

Товарищ: Она, наверно, всегда опаздывает. Я побегу, а то неудобно – я группу с другой съемки специально сорвал. Георгий: Давай! Уходи! Товарищ уже на прощание жмет ему руку: Убегает.

51а. Позже, подходит Мышка

Теперь Георгий один.

Вдруг на ступеньках появляется Мышка – она в форме. Но на голове у нее Ларин платок, из него видны растрепанные пряди. Размазанные глаза. Нервно подходит к нему.

Мышка: Вы Георгий?

Он {вздрагивает, увидев под носом девушку): Ну, допустим.

Мышка (растерянно рассматривает его): Можно вас?..

Мышь отошла, оглядываясь по сторонам. Он потянулся за ней. Она все оглядывалась блуждающим взглядом по сторонам.

Мышка: Вы ждете Лару? (Он кивнул.) Она мне очень хорошо вас описала… какой вы и где должны ее ждать.

Он (страшным голосом): В чем дело?!!

Мышка: Она не придет! Потому что… она все волновалась, что у вас происходило важное на работе. Она не придет… потому что… у них там что-то загорелось – она всех выпускала, выпускала, всех выпустила, а сама не успела. Потом она пришла в сознание. Она еще долго жила – целых полтора часа! И все волновалась за вас, как вы там… Мне потом уже не разрешили быть возле нее. Ее увезли, я нашла ваш телефон в ее сумочке и все звонила вам, но вы не брали трубку, а больше у нее никого и нет. Она не придет… Она так хорошо рассказала о вас. Она волновалась за вас. И еще… она просила передать вам, что главное – это выдержка. Все. Я больше не могу. Я пойду.

И Мышка, даже не глянув ему в лицо, быстро уходит.

52.У больницы

В тот остаток дня он долго ходил вокруг больницы, а потом, не пьянея, очень много пил, нигде не забывая два пожухлых букета в шуршащих целлофанах – они всегда лежали прямо перед ним, перед его глазами.

Алексей ВАСИЛЬЕВ

ВЫСОКАЯ БЛОНДИНКА В ЧЕРНОМ

Я по-настоящему познакомился с Ренатой, получил возможность рассмотреть ее как следует, когда она впервые и сполна вошла в фазу, в которой пребывает и поныне: сверхзанятой, сверхвостребованной барышни. Работа и свела нас: к премьере ее режиссерского дебюта всю вторую половину 2003 года мы вместе – я в качестве интервьюера-изыскателя, она в качестве источника информации-вдохновения – готовили книгу «Богиня. Разговоры с Ренатой Литвиновой». Параллельно собственным трудам на «Мосфильме» она тогда летала в Одессу на съемки в «Настройщике» Киры Муратовой, готовила еженедельные выпуски собственной телепередачи «Стиль», участвовала в съемках для глянцевых изданий на объектах вроде парижского «Ритца» и даже готовилась исполнить роль Раневской на сцене МХАТа, а я мотался за ней повсюду как пристегнутый, готовый в каждую свободную от прочих дел минуту отжать «Паузу» на диктофоне. Так что Рената-дылда, гимнастка с «Бабушкинской», исписывающая заборы сакральным словом «Кино» и пропадающая с заныканным от мамы «Партагасом» в резиновых сапогах на близлежащем кладбище, и Рената-немощь, бледная недоедающая студентка сценарного факультета ВГИКа, чьи выспренные курсовые приводят педагогов в ступор, и Рената-миф, богемная девушка при каблуках и алой помаде, исследующая зондом своего романтизма обломки СССР и спускающая гонорары от журнальных публикаций на туфли и съем квартиры в высотке с «Иллюзионом», знакомы мне только по ее собственным рассказам. «Они были прекрасны, они умерли, их больше нет», – как рефрен, повторяла сведения о нынешнем местонахождении этих Ренат убранная в черное заслуженная артистка Литвинова, и это было единственное, что она сообщала, сохраняя полную серьезность. В остальном передо мной воплотилось то самое существо, которое я и ожидал обрести в создательнице образа «русскоязычной Шарон Стоун из сумасшедшего дома», как я окрестил тогда для себя девушек, написанных и сыгранных Ренатой в ее первых совместных работах с Муратовой, «Увлеченьях» и «Трех историях». Ехидное, насмешливое, паясничающее, глумливое, потешное – сгодятся все прилагательные, за которыми маячат смех и улыбки, кроме «ироничного»: рассудочного остроумия, единственного ненавистного мне типа юмора, в Литвиновой я не обнаружил. Она может споткнуться и растянуться посреди прямых спин, кислых мин и пресных блюд гламурного ресторана, что Пьер Ришар, а потом еще раскудахтаться так, чтобы не дай бог не подумали, что она предпочла бы скрыть свою неловкость. Заиграться в барышню без царя в голове, за какую ее до сих пор склонна держать армия телеадептов, да так, что пародисту Галкину останется только съесть свои носки, а руки собеседников так и потянутся в карман за кошельками – за просмотр подобных шоу денежки платят. Сравнять с землей иных из псевдоконкуренток на актерском поприще, одним словом, а следом без передыху высмеять и собственную страсть к злословию. Или подразнить вас – по-моему, этот тип ее поведения распространяется исключительно на мужчин, – как мышку; в этой игре она напоминает мне Эстеллу из диккенсовских «Больших надежд», девочку, взращенную, чтобы мучить мужчин, мстя за весь женский род; признаюсь, на первых порах я поддавался на провокацию и прилюдно злился, но сейчас играю во влюбленного и поруганного Пипа с неменьшим удовольствием, чем в остальные Ренатины затеи. Потому что и жестокие, и невинные, и нацеленные на других, и устроенные с целью поднять саму себя на смех игры Ренаты родом из той же страны забав, откуда происходят моды и спорт, сплетни и опера, аперитивы и файв о'клок – те пилюли от депрессии, что позволяют людям не брать в голову жизнь во всей ее ничтожности и конечности, а жизни, благодаря этому, – продолжаться.

Сам факт появления этой книги, где в нетронутом виде опубликованы результаты литвиновских ночных бдений – она хронически пишет по ночам, усаживаясь за работу утром, только когда сроки совсем припирают, убеждаясь, что при свете солнца формулируется легче, но так и не умея превратить утреннее письмо в привычку, – иные из которых так и не стали основой реализованных фильмов, лучшее свидетельство нынешней наращенности ее артистической мускулатуры. Сегодня она так востребована, что не успевает утолить интерес публики своими текущими работами, вот и приходится скрести за плинтусами ее творческого багажа, извлекая на свет и любуясь полуошметками, некогда забытым и невостребованным. А ведь еще назад лет пять или около того, когда одно издательство проявило интерес к публикации ее повести «Обладать и принадлежать», по которой была снята «Страна глухих», Ренате вернули отправленный ею текст погребенным под частоколом редакторских ремарок. «Какой кошмар! – сказала мне тогда Литвинова. – Это же просто возвращение в мою вгиковскую историю!» Мастером сценарного курса, который Литвинова окончила почти одновременно с кончиной СССР, была Кира Парамонова – «Красавица. Блондинка. Киноведка. Про нее даже Галич песни пел какие-то». Она возвращала Ренате ее курсовые все исчерканными красными чернилами и с негодной оценкой в конце, сбивалась со счета стилистическим ошибкам, уверяла, что так вообще нельзя писать. У Ренаты хватало куража не соглашаться: «Вы послушайте, как это красиво!» И она принималась читать собственный текст, подковыристыми интонациями оттирая с него кровь профессорской правки, а Кира Константиновна, согласно кивая вслед литвиновским смысловым ударениям, как кобра – факиру, и говорила: «Вот когда вы сами это вслух читаете, вы меня убеждаете, что только так и должно быть», и снимала эту ошибку, и эту, и ту, и в итоге исправляла «три» на «пять». Возможно, именно эти «читки» стали первыми актерскими работами Ренаты, опытами заклинания-приручения неподатливой публики, которая нынче весьма охотно несет свои накопления в кассы киноплексов, театров и видеомагазинов за свежей порцией ее стилистической безграмотности – увы, тех опытов, самых принципиальных, переломных, потребовавших, как всякое начало, наибольшей отваги, и мужества, и решимости отстаивать себя против всего мира, нам увидеть не суждено. Решающей схваткой стал диплом. Сценарием под названием «Нелюбовь» – не тем, который стал фильмом Рубинчика «про девушку, которая разрывается между старым мужчиной и молодым любовником», ему она отказала только звучное, да непрозвучавшее название, другим – «про ревность, про любовь, что вы!» – ей, как она планировала, защищаться не дали: профессор сочла его недостойным. «У меня какие-то его ошметки остались, я их недавно перечитала. Боже мой, Вы себе не представляете, как он мне нравится! Всё, что недостойно, – мне очень нравится». А защищаться дали «Принципиальным и жалостливым взглядом». Вспоминает Литвинова:

– Я отвезла его, этот сценарий, рецензенту, достаточно полной женщине-режиссеру. Она на меня посмотрела убийственным взглядом и написала, что это очень плохо, что это достойно только средней удовлетворительной оценки, представляете? А меня девушки на кафедре так любили! Они посчитали, что надо поставить «хорошо», и на выпускном экзамене они зачитали эту ужасную рецензию этой жирной режиссерши, но поменяли резюме на «Я считаю, что нужно поставить „хорошо"». И вот начались прения, сидели какие-то киноведы, редакторы. И вот эти редакторы как пошли выступать! Меня так все ужасно критиковали! Одна женщина спросила меня: «А вы вообще умеете говорить по-русски?» А я еще в короткой юбке, кудрявая, накрашенная – и говорю: «Я, вообще-то, в Москве родилась». А она мне: «Такое ощущение, что читаешь плохой перевод, не по-русски вы пишете!» А потом встал Евгений Григорьев, сценарист, кстати, написал сценарий «Романса о влюбленных», и говорит: « А я считаю, что это гениально». И весь экзамен переломился в другую сторону. А так, если б Григорьев не встал, я думаю, мне так и поставили бы «три». Или «два»… Хотя все равно это не повлияло бы на мою жизнь.

– В итоге вам поставили «четыре»?

– Нет, в итоге мне поставили «пять». Потому что после выступления Григорьева встали другие знаменитые сценаристы. Ежов, который, собственно, написал «Белое солнце пустыни», «Сибириаду», сказал: «Я тоже так считаю». Поднялся Мережко. Стали говорить, как же все у меня интересно, прекрасно, замечательно… Только я удивляюсь, почему они до этого молчали.

Григорьев опубликовал литвиновский диплом в альманахе «Киносценарии». Именно его хотел изначально ставить Рубинчик – но ему тогда не дали, и так родилась «Нелюбовь». Впрочем, «Принципиальный и жалостливый взгляд» дождется своего часа, пять лет спустя увидит свет, и даже принесет престижный приз артистке Колякановой. На премьере Рената не выдержит и пяти минут, но особо и не расстроится. Ей – по крайней мере, тогда – было свойственно небережение собственным творчеством, она его безразлично продавала всем заинтересованным лицам и хорошо помнит тот вечер в Доме кино, когда, страница за страницей, подписывала контракт на передачу прав на повесть «Обладать и принадлежать» Тодоровскому, собиравшемуся снять по ней «Страну глухих», даже не заглядывая в содержимое документа. Получившееся кино она совершенно не считает своим, отмечая как неоспоримое достоинство разве что Дину Корзун, которая «конечно, обессмертила себя этой ролью». В остальном же: «Мои героини и вся история в фильме сильно идеализированы. В моей книге они спали с мужчинами за деньги, и глухонемая претендовала на какую-то власть над человеком, который слышит. Это была, знаете ли, не любовная связь. С ее стороны это была страсть – удержать человека любой ценой из страха остаться одной, глухонемой. Слышащая, которую играет Чулпан Хаматова, написана была в сценарии слишком положительной. Тяжело играть ангела, этакого комсорга с наполненными слезами глазами, почти святого, – а на самом деле в повести она делала такие радикальные поступки ради любви к одному человеку, всё деньги ему добывала, которые он был должен. В моей повести она погибает, как случайная жертва, получив пулю, которую должен был получить он… Влюбленная безответно. А Валера сделал свою версию, с какими-то казино, разборками, перестрелками. Его фильм прозвучал, но они не присвоили мою повесть». Для Ренаты продать сценарий, сюжет – не значит распрощаться. Она справедливо уверена, что в ее собственных руках, если она когда сыщет время к нему вернуться и обратить в фильм, он раскроется во всей первозданной нетронутости, не способный быть затменным иными версиями. Кстати, и на заказ ей писать тоже почти не доводилось – к самому процессу письма Рената хронически относится с трепетом. Напротив, были случаи, когда она бросала сулившую деньги работу, когда идея перегорала внутри нее – тогда не то что финансовые, но и так называемые личные обязательства были не в состоянии призвать ее к ответу: «Мне один, не буду называть фамилии, режиссер припоминал: он три месяца или даже полгода ждал от меня сценарий. Потом он меня встречает и говорит: „Ну как, работа идет?" – а я отвечаю: „Вы знаете, не буду я вам писать сценарий". Сказала – и пошла. А он стал кричать, кричать мне вслед: „Мне 33 года – и из-за вас я потерял полгода жизни!" А я, как он рассказывает, остановилась, обернулась, усмехнулась, у меня была такая сумочка на цепочке, так я усмехнулась, потянула за цепочку, перекинула сумочку с плеча на плечо и ушла, цокая каблуками. Представляете, какая я в его глазах получилась злодейка? Перекинула золотую цепочку с одного плеча на другое и, жестокая, пошла! А с моей-то стороны я воспринимала все по-другому: чего, боже мой, этот немолодой толстенький мужчина от меня хочет? Я подумала: „Это же где-то было у Чехова… «Мне 33 года», куда-то побежал, как дурачок, швырнулся с моста… А, это же «Неоконченная пьеса для механического пианино», разве что с моста не швырнулся, но монолог целиком прочитал". Почему-то я тогда разочаровалась. И пошла. В действительности я не предаю, и меня судьба за это очень отблагодарила. Но момент искренности во мне тоже присутствует, видно, мне нечего было написать этому человеку. Вообще-то, я ходила на компромиссы из человеколюбия, но и тогда – если был повод отхлестнуться от работы, я всегда его использовала». Браво, Рената! Вот именно то, чего, на беду, нашему дорогому отечественному кинематографу, не могут понять именно наши именно сегодняшние кинодеятели: дружба – дружбой, а творчество – врозь. Да и что может быть интимнее творческого акта?

Вообще, Ренате не свойственно цепляться за кромку собственного текста – это показали ее собственные режиссерские и продюсерские опыты, особенно «Богиня», где сценарий перелопачивался прямо по команде «Мотор», в свете последних прорывов или технической необходимости. К профессии сценариста, своей единственной подтвержденной институтским дипломом, Рената относится без особого пиетета: «Это какой-то загробный мир: чего-то там скребешь, скребешь, что с этим режиссер сделает – непонятно. Тебя никто не видит, не знает, не чтит. Ужасно неблагодарная профессия. Хотя, казалось бы, сценаристов пестовать надо». Оттого Литвинова остается и всегда пребудет безмерно благодарной тем, кто вывел ее с ее монологами по эту сторону камеры.

В ее жизни есть два человека, которых в системе координат советского менталитета определили бы «учителями», а духовно-монастырского, вроде того, что описан Гессе в «Игре в бисер», – «менторами»: это режиссеры Кира Муратова и Рустам Хамдамов, две главные легенды нашего киноандерграунда 60-70-х, чьи порядком вычурные, но на поверку – наивные, примитивистские фильмы хронически оставались невыпущенными и незаконченными при Советской власти. Литвинова сама не помнит, кто из них в начале 90-х, когда наша богема торчала на авангардистских выставках и первых партиях ЛСД, «открыл» ее первым и «присоветовал» другому, а те двое, в свою очередь, никак не могут договориться за спиной друг у друга, кто ж из них «цветок в пыли» – так назывались популярная у нас в середине 60-х индийская мелодрама и статья, посвященная Муратовой Хамдамову, хотя Хамдамов продолжает упорствовать, что цветок в пыли – это не он с благородным барахлом виниловых оперных записей и оставшихся от Грейс Келли шляпок своих «Вокальных параллелей», а Муратова с черно-белой запыленной пленкой и монозвуком ее «Настройщика». Так или иначе, Литвинова оказалась вытащена из небытия сценарного дела под софиты публичного внимания именно этими двумя и начала в качестве актрисы свой крестовый поход на зрителя именно в их фильмах – «Увлечениях» (1994) Муратовой и «Вокальных параллелях» Хамдамова (выпущенный лишь в этом году, этот небывалый фильм-концерт с Литвиновой в роли конферансье был запущен в производство лет девять тому назад). Я наблюдал Литвинову на съемках у обоих. Первые проходили в Одессе, вторые – в Алматы, и фактура брошенных Советской властью республиканских центров аккомпанирует Ренате, в чьем словаре надушенный салон идет рука об руку с канцелярским стилем, идеально. Разницу в одесской и алматинской Ренатах не чувствуешь, ее нет; даром что в первом случае вдаль уходит море, а во втором – горы, как раз об этих топографических украшениях напрочь забываешь, когда оказываешься в этих столь по-разному дивных местах на пару с Литвиновой. Она-то как раз не появится в обзорном баре с видом на пленэр, зато не преминет завернуть в обшарпанный двор с голодными котами, гостиницу-пятиэтажку с.порыжевшими некогда багряными коврами и вахтершами на каждом этаже, на почту и в столовую, где обветрившиеся образцы съестного выставлены под стеклянной витриной во всеоружии неказистых ценников. Рената как будто спешит засвидетельствовать свое почтение обломкам казенного советского стиля, воспитавшего ее собственный, с каждым годом, удаляющим нас от коммунизма, становящийся все более уникальным, вобрать последние токи социалистического убожества, все реже и слабее бьющие по окраинам бывшей советской империи. Подобно многим великим художникам – той же Муратовой – она знает, что в произведениях искусства драмы и страсти разворачиваются тем выпуклее, чем ничтожней фон, и старается задержать в своей памяти ту уникальную искусственную конструкцию всеобщего утлого равенства, тесным знакомством с которой одарила ее ранняя фаза жизни. Самое удивительное в этих ее инспекциях – что Рената, все чаще упакованная в Hermes и снабженная инвалютой, не смотрится в подобных местах белой вороной, туристом, вставившим физиономию в размалеванный задник курортного фотографа. Она обналичивает спешную и трепетную пластику советской НТР-щицы за рабочим полднем и за траченым излишком жира столовским пловом перетряхивает с товарками нехитрый скарб жухлых сердечных дел и домашних неурядиц всегда знакомых ей поименно и памятных каждой невзрачной судьбой третьестепенных сотрудниц подзаброшенных провинциальных студий. В эти минуты я ее особенно люблю.

Если Одесса и Алматы в присутствии Ренаты стремятся нивелировать свои различия, Рената в присутствии Муратовой и Хамдамова, напротив, поворачивается разными гранями. Насколько мне удалось разобрать, вне работы Муратова склонна скорее шушукаться с Литвиновой о столь любимых Ренатой якобы пережитых ею – зачастую тут же, в Одессе – «подлинных» мистических приключениях (достойных, как правило, детских страшилок про Синюю Платинку и Зеленые Глаза, что «бегут-бегут по стенке»), по крайней мере – чем-то бытовом, а Хамдамов – наставлять ее, подобно собственной креатуре, как в выборе дальнейшего творческого пути, так и личной жизни. При этом Хамдамова Литвинова не слушается (на моих глазах он почти приказным тоном дал ей три глобальных совета, и в течение последующего полугода она выполнила их с точностью до наоборот) и ничтоже сумняшеся убирает в обеденный перерыв посреди съемочного дня «Вокальных параллелей» 200 гр: не пьянства ради, а потому что за обедом в алматинском ресторане нарисовывается самса столь сочная («Волшебство „Куин" в Будапеште!» – как провозглашает Литвинова, когда сил нет, как вкусно), что без водки – никак. С Кирой Георгиевной – совсем другая песня: Литвинова не отлучается на перерыв в отдельные гастрономические авантюры, а послушно ковыряется с осветителями и ассистентами гримеров в пеленгасе и картофельном пюре и оказывается парализована неподдельным страхом, когда посреди сцены запинается на реплике – выволочку Муратовой, заподозрившей заслуженную артистку в том, что та не выучила текст, она принимает с потупленным взором, как заядлая двоечница – праведный разнос раздухарившейся математички. Дело не в абстрактном пиетете, гениями Рената называет обоих. Возможно, тут как раз проявляется во всей наглядности разница в отношении Литвиновой к мужчинам и женщинам: первых она, похоже, не склонна воспринимать всерьез. В том ли дело («коленкор» – как выразилась бы Литвинова), что Ренату воспитывали мама и бабушка, в том ли – что кино 70-х, на котором она выросла, вопреки сегодняшней системе приоритетов, вращалось вокруг женских образов, но факт остается фактом. Диккенсовскую Эстеллу, кстати, растила ходячим наказанием мужскому роду и орудием собственной мести именно бабушка по материнской линии.

Психоаналитики считают, что человек склонен поверять всю реальность мира той небольшой, что во времена детства была обналичена в его семье. Рената росла в окружении трех дам (помимо мамы и бабушки была еще своенравная кошка). Нынче женщин – белокурых, бойких, спорых, легких на подъем – тоже три. Рената перемещается по городу в компании пятилетней дочки (о которой она предпочитает не распространяться, потому что ее тошнит от сюсюкающих мамаш) и девушки, которая вошла в ее жизнь как архитектор, вызванный отремонтировать перед заселением купленную Ренатой старую квартиру, да осталась на правах секретаря. Эти три дамочки вместе насмешничают, столуются и рыскают по центру в поисках мест, в названиях которых фигурируют женские имена и подарочные цветы, где наверняка пахнет бисквитом и отутюженными лентами, в которых любой мужчина ногу сломит и предпочтет воображать по обрывкам веселых и восторженных фраз этого триплета как некий женский раек, куда нам ходу нет, нежели оказаться там взаправду. Их явления напоминают мне ту сцену из феллиниевских «Восьми с половиной», когда Клаудия Кардинале появляется на просмотре отснятого материала вместе с молодой секретаршей-американкой, то жестом, то словом приглашает ее разделить с ней каждое новое впечатление и говорит о себе исключительно словом «Мы» («Мы будем обязательно», «Мы придем» – имея в виду свой тандем с секретаршей). На самом деле реальной Кардинале эта секретарша (также вполне реальная, приглашенная Феллини в свой фильм из подлинной жизни) была навязана ревнивым мужем-продюсером и часто становилась для актрисы, согласно ее мемуарам, ходячим проклятием, неотвязным балластом. Но в том-то и прелесть Ренаты и ее жизненного устройства, что образы, связанные со времяпрепровождением див прошлых лет – истории которых для нее всегда были источником неподдельного интереса, – она трансплантирует в свое «здесь и сейчас» именно в великолепии образа, свободным от бытовой шелухи и печальной подоплеки. Игра или нет, но у меня часто складывается впечатление, что она отважно взялась пережить открыточную часть знаменитых звездных биографий, отделив от них и отбросив тягостную суть – и преуспев в этом. Это еще одно любимое мною в ней качество – детская вера во всамделишность кино, которое она полюбила с первых шагов, достаточно сильная, чтобы позволить ей на самом деле превращать целлулоидные сказки в плоть собственной жизненной истории. Эта вера делает ее и единственной постсоветской актрисой – простите, все! – в чьих экранных и театральных выходах, при всей их жеманности и остраненности, не сыскать фальшивых нот, которыми переполнена партитура нынешнего нашего экрана: в то время как ее героини, объекты ее стремлений – деланые и ненатуральные, Ренатина вера в них – полнокровная и безоглядная. А сила искусства – вовсе не в доподлинном отражении реальности, но в способности верить и транслировать веру в то – пусть даже самое немыслимое, – что становится его объектом. Литвинова, существо инстинктивное, как всякая стопроцентная женщина, нутряным знанием с самого начала учуяла этот секрет актрисы – и стала звездой. Кстати, все фильмы, которые заставляют ее особенно плакать, – о том, что полем битвы любви, ненависти, привязанностей, радостей и страданий является только человеческое воображение. Она всякий раз принимается плакать на «Солярисе» с той сцены, когда в минуту невесомости Крис и Хари под музыку Баха поднимаются под своды библиотеки, и не может остановить слез уже до конца. Недавно плакала на «Вечном сиянии страсти» – сверхблизком «Солярису» по философии. Выдумки и фантазии для нее – самая осязаемая реальность, и оттого, в жизненном пространстве Ренаты, в итоге становятся ею.

Раз уж речь зашла о секрете актрисы, позвольте поделиться еще одним соображением, отчего именно Литвиновой дан дар анимировать наш такой безжизненный сегодняшний экран. Из вечеров, проведенных с ней на пару, мне памятны два. Один – в парижском «Ритце»: Рената в бархате барных кресел и бриллиантов, на пару каратов выше собравшейся высокородной толпы, приучает меня к местному фирменному коктейлю «Хемингуэй». Сухой мартини с экстрактом малины, замаринованной в водке, или чем-то вроде этого. Идеально утоляет жажду. Обрекает выпить еще и еще. Парализует тело, речь, рассудок. Рената почти недвижна, только глаз под высокой прической блестит чем-то заговорщицким, насмешкой над наслаждением, сигналом об особом удовольствии, доступном лишь посреди этого расточительного паноптикума. И другой темный вечер, в тот же год: в московском дворе болтаем ногами на лавке у качелей, перемигиваемся под луной совсем другой, скромной, тайной, с притихшим молодняком, посасывающим джин-тоник из жестяных банок на скамейке напротив – этот сладкий кайф доступен лишь рабочему сословию. Понимаете, как те бармены «Ритца» вытягивают сбивающий с ног экстракт из пропитанной водкой малины, Рената способна сделать вытяжку удовольствия из любого куска жизни, независимо от того, пристал ли он достигнутому ей социальному статусу. Только подобная любовь к жизни стоит за спиной у всего, чем могут манить фильмы, книги, песни. Хотя у меня порядком знакомых и друзей среди нынешних кино деятелей, только на фильмы с Ренатой я отправлюсь легко и без сомнений. Равно как и позволяю ей соблазнить себя улететь к черту на кулички назавтра, после случайной встречи в московском баре. Из любимых мною в ней качеств второе место после юмора занимает авантюризм, и если бы мне пришлось сравнивать ее с фильмом, она оказалась бы приключенческой комедией: главное – не упустить из виду. Еще хочу, чтоб вы знали, что это – друг, который нарисовывается в телефонной трубке, прознав через какие-то свои источники о твоих проблемах, и предлагает не эфемерное сочувствие, а действенную помощь… Но тут, боюсь, мы вступаем в те самые сопли, от которых она начинает сердиться.

ФИЛЬМОГРАФИЯ

1990 Ленинград. Ноябрь (реж. Андреас Шмидт, Олег Морозов) совм. с Олегом Морозовым, Андреасом Шмидтом

1991 Нелюбовь (реж. Валерий Рубинчик)

1992 Трактористы-2 (реж. Глеб и Игорь Алейниковы) совм. с Глебом Алейниковым

1994 Увлеченья (реж. Кира Муратова) монологи

1996 Мужские откровения (к/м, реж. Юрий Грымов)

1996 Принципиальный и жалостливый взгляд (реж. Александр Сухочев)

1997 Три истории (реж. Кира Муратова) новелла «Офелия»

1998 Страна глухих (реж. Валерий Тодоровский) литературная основа сценария

2000 Нет смерти для меня (неигр., реж. Рената Литвинова).

2002 Небо. Самолет. Девушка (реж. Вера Сторожева) по мотивам пьесы Эдварда Радзинского «104 страницы про любовь»

2004 Богиня: Как я полюбила (реж. Рената Литвинова)

2005 Вокальные параллели (реж. Рустам Хамдамов) совм. с Рустамом Хамдамовым

2007 Два в одном (реж. Кира Муратова) новелла «О мужчине

Content

Рената Литвинова
Обладать и принадлежать

Кира МУРАТОВА ПРЕДИСЛОВИЕ

ОФЕЛИЯ, БЕЗВИННО УТОНУВШАЯ НОВЕЛЛА («Три истории»)

МОНОЛОГИ МЕДСЕСТРЫ («Увлеченья»)

ОЧЕНЬ ЛЮБИМАЯ РИТА, ПОСЛЕДНЯЯ С НЕЙ ВСТРЕЧА

ТРЕТИЙ ПУТЬ НОВЕЛЛА («Мужские откровения»)

ЖДАТЬ ЖЕНЩИНУ НОВЕЛЛА

О МУЖЧИНЕ НОВЕЛЛА («Два в одном»)

ДВЕ, КОМУ-ТО НУЖНЫЕ НОВЕЛЛА («Вокальные параллели»)

ОБЛАДАТЬ И ПРИНАДЛЕЖАТЬ РАЗГОВОРЫ, ПОДРОБНОЕ ОПИСАНИЕ МНОГИХ ДНЕЙ, ХРОНИКИ, ДНЕВНИКИ, ПОПЫТКИ, ПОСЛЕДНИЕ ПРОЩАЛЬНЫЕ СЦЕНЫ («Страна глухих»)

ГЛАВА: ВСТУПИТЕЛЬНАЯ

ГЛАВА: ПОКА ОН НЕ ВЕРНУЛСЯ, ОНА САМА РЕШИЛА ДОСТАТЬ ЕМУ ДЕНЕГ

ГЛАВА: ПРИКЛЮЧЕНИЕ ПЕРВОЕ

ГЛАВА: САМО СОБОЙ

ГЛАВА: ЖАЛОБЫ

ГЛАВА: ВЫСЕЛЕНИЕ ИЗ ОБЩЕЖИТИЯ

ГЛАВА: ЗА ЗАВТРАКОМ

ГЛАВА: ПОХОД К СУТЕНЕРУ

ГЛАВА: ПРИХОД СУТЕНЕРОВ В 21.00

ГЛАВА: ПЯТНО НА ДИВАНЕ

ГЛАВА: ДЕНЬГИ

ГЛАВА: ВЕЧЕР В РЕСТОРАНЕ С ГЛУХИМ ВОРОМ ПО КЛИЧКЕ СВИНЬЯ

ГЛАВА: СТЫДНЫЙ РАЗГОВОР РИТЫ С ТАТАРИНОМ МЕЖДУ СТВОЛАМИ ДЕРЕВЬЕВ

ГЛАВА: ТАТАРИН ПИШЕТ

ГЛАВА: ЕЖЕДНЕВНЫЕ СОБЫТИЯ, ПОВТОРЯЮЩИЕСЯ РАЗГОВОРЫ

ГЛАВА: НАСЛАЖДЕНИЕ ОТДАВАТЬ ВСЕ ДЕНЬГИ

ГЛАВА: ДНЕВНИКИ

ГЛАВА: НАЧИНАЯ С КАФЕ…

ГЛАВА: КАК РИТА ОБОЗНАЛАСЬ

ГЛАВА: ПОСЛЕДНИЕ ДНИ

ГЛАВА: СТРЕМЛЕНИЕ К ФИНАЛУ

ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ

ПРИНЦИПИАЛЬНЫЙ И ЖАЛОСТЛИВЫЙ ВЗГЛЯД АЛИ К.

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ 1 Некоторые сцены из Алиной жизни после ухода сына

ЧАСТЬ 2 Рассказ о второй Алиной подруге, Галине, и о том, как та повела ее креститься

ЧАСТЬ 3 Возвращение к первой подруге, Елене. Сцена за занавеской

ЧАСТЬ 4 Как Але не повезло – она познакомилась со стариком, умеющим гадать

ЧАСТЬ 5 Смерть Миши и самые светлые моменты в жизни Али, связанные с ним

ЧАСТЬ 6 Это очень важный и правдивый эпизод из Алиной жизни. Этому рассказу надо верить!

ЧАСТЬ 7 Когда Аля решает пробудить совесть у своей подруги Елены, и из этого ничего не получается

ЧАСТЬ 8 Совершенно будничная. Встреча с Галей

ЧАСТЬ 9 День рождения Али

Последние сцены из жизни Али, болезнь и угасание

О СЧАСТЬЕ И О ЗЛЕ… («Богиня: Как я полюбила»)

ВЕСНА Сценарий написан в соавторстве с Глебом Алейниковым

НЕЛЮБОВЬ ОТРЫВОЧНЫЕ СОБЫТИЯ, ПЕРЕЖИВАНИЯ, ПОПЫТКИ В ТЕЧЕНИЕ СЕМИ ДНЕЙ

НЕБО. САМОЛЕТ. ДЕВУШКА …НАПИСАНО КРОВЬЮ…

Алексей ВАСИЛЬЕВ ВЫСОКАЯ БЛОНДИНКА В ЧЕРНОМ

ФИЛЬМОГРАФИЯ