Бьётся сердце

Жене и другу Марии Егоровне Даниловой посвящаю

I. Приехал…

— Ийэ! Мама!

Мальчик ворвался в комнату, сшиб ведёрце у печи, и оно, дребезжа, отлетело в угол. Мальчик махал руками от возбуждения, он даже рассердился и топнул ногой:

— Ну, мама!

— Ай, парень, — спокойно сказала мать, протирая тарелки. — В школу скоро, а под носом блестит. Для чего тебе мама дала носовой платочек?

Мальчик, едва не плача, дёрнул мать за подол: непонятливая какая! При чём тут носовой платочек? Какой ещё такой носовой платочек?

— Мама! Ведь там приехал…

— Кто приехал?

— Учитель! К бабе Дарье!

— Что такое?

Блюдце с голубями выскользнуло у мамы из рук, и — в черепки.

— Ай, мама…

У малыша заныло в животе: он хорошо знал, что бывает за разбитую посуду. Сметливый мальчик попятился к двери, толкнул её задом, ещё раз шмыгнул носом — и был таков.

Она стояла возле стола, прижав к лицу мокрое полотенце.

— Приехал, значит…

Вода, разлитая по столу, прочертив узор на клеёнке, побежала на пол. Потом струйка иссякла, и только редкие капли — кап, кап — стали падать на пол.

Вот ведь дело какое — Сергей Аласов приехал… А сама завороженно следила за каплями: кап, кап. Всё так же с застывшим взглядом, ощупью, она подобрала осколки и почувствовала, какими слабыми стали её руки, будто весь день таскала мешки.

Прошлась бесцельно по комнатам. Из гардеробного зеркала на неё участливо глянула женщина с печальными глазами. Она улыбнулась нехотя своему отражению, и отражение покачало головой: «Ой, Надежда Алгысовна, что-то будет?..»

Что же будет теперь, Надежда Алгысовна?

Оглядев себя, она разгладила морщинку, привычно заправила за ухо выбившуюся прядь.

— Приехал, значит…

Вдруг стремительно, словно подстёгнутая внезапным решением, она рванулась к комоду, захлопала ящиками, переворошила там всё, и скоро перед зеркалом стояла уже другая женщина, в нарядном платье, по-девичьи стройная, с высокой причёской. Право же, она ещё куда как недурна, эта Надежда Алгысовна. Просто-таки красивая женщина!

Подмигнув самой себе, Надежда — была не была! — разрушила строго уложенную косу, живые пряди вольно упали по плечам. Вот так! Затем она взяла с полки первую попавшуюся книжку, постояла с минуту, чтобы успокоиться и вышла из дому.

Улица была безлюдной, скучной, ветер гнал опавшие листья. Вид этой жалкой листвы словно бы отрезвил её на минуту: «Что я делаю? Глупость какая!» Но мысль тут же погасла, как в зимнюю ночь гаснет лёгкая искорка над трубой юрты.

— Дорообо, Надежда Алгысовна!

— Надежда Алгысовна, добрый день!

На школьном дворе, как всегда перед первым сентября, было столько детворы, что звон стоял в ушах.

«Здравствуйте! Добрый день!» — налево и направо отвечала она, не видя лиц перед собой и стремясь только вперёд: через двор, в конец длинного коридора, к учительской.

Перед дверью, обитой чёрным дерматином, она помедлила, собираясь с духом, и решительно вошла.

Учительская была пуста. В углу большой сумрачной комнаты, неожиданно тихой после гомона на дворе, сидел завуч. Он торопливо писал. Тимир Иванович Пестряков. Заслуженный учитель республики. Её муж.

Слыша, как кто-то вошёл, он поднял голову, очки сверкнули, и, честное слово, под этим взглядом законная жена Тимира Ивановича на секунду оробела, как школьница.

— А, это ты, Надя!

Он рассеянно улыбнулся ей и снова потянулся к листу. Но что-то в облике жены показалось ему необычным, Тимир Иванович ещё раз, теперь уже внимательней, поглядел на неё.

— Тыый! Ты что, Наденька? Дома всё в порядке?

Тут взгляд его упал на страницу под рукой, и человек забыл обо всём. Никому так трудно не приходится перед новым учебным годом, как завучу. Такая должность хлопотная, господи прости! Врагу не пожелаешь. Надежда тихонько вышла.

Он вернулся вечером, уже затемно, и с порога сказал:

— Новость у нас — Аласов приехал. Дождались наконец. Приходила баба Дарья, в гости зовёт. Тебя, конечно, тоже… Пусть дети сами ужинают, а мы давай пойдём. Голубая моя сорочка глажена?

— Папочка! А я уже всё знаю! Это же к бабе Дарье учитель! Я видел! Я к маме прибежал… прибежал… я прибежал… — Тут язык мальчика перестал его слушаться, наверное, снова представилась ему ужасная картина с разбитым блюдцем. Он умолк и покосился на маму.

Мама была такой сердитой, что даже отец забеспокоился.

— Надюшка, ты не заболела ли?

— Голова что-то… Извинись там за меня…

Чёрная ночь стояла в окнах. Всё слышались какие-то шорохи, стуки. Однажды ей почудились даже голоса, будто сюда и впрямь могли долетать звуки застолья из избы бабы Дарьи. Сон не шёл.

Там, в старой избе бабы Дарьи, сейчас, наверное, самый разгар: доброго здоровья Сергею Аласову, выпьем за здоровье Сергея Аласова! Выпьем за человека, который после стольких лет вернулся в родные края, под отчий кров! И за добрую матушку его, за бабу Дарью тоже выпьем…

Она ещё с весны знала, что Аласов переводится в их школу. Знала, обо всём передумала, кажется, успокоилась и всё объяснила сама себе… И вот на тебе — успокоилась! Посуду бьёшь, места себе не находишь, бог знает с чего вырядилась, помчалась сломя голову. Совсем свихнулась. Волосы по спине распустила. Что Тима подумать мог! Стыд и стыд… А ну как и в самом деле Аласов оказался бы там? Это счастье твоё, что не застала. Есть ещё время взять себя в руки. Ах, как бы это было, если бы действительно — лицом к лицу… Страшно подумать!

Лицо его… Далеко не молод теперь. Ещё бы, война прошла, да после войны уже сколько! Глаза у мальчишки были чёрные-пречёрные. Иногда он закручивал свои смоляные брови рожками, пугал её. Теперь он мужчина, педагог, член партии, говорят… Но во тьме перед глазами стояло всё то же юношеское лицо, всё тот же давний Сэргэйчик. Милый мой… Серёжка — брови рожками.

За баловство ему влетало чаще других. Но зато в пионерских походах никто так ладно и быстро не мог развести костёр меж двух камней, устроить шалаш из лапника, отыскать в тайге смородинник. В комсомол их принимали в один день. Он так рассказывал свою биографию, что все умирали со смеху. В седьмом классе это было.

Да, в седьмом. Тогда в школе впервые появился Тимир Иванович, Тима. Приехал в Арылах новый учитель, очень серьёзный, в очках. И какой великолепный был на нём костюм! Вот уж истинно новый учитель — с иголочки. Молодой был, но представительный, всем в деревне понравился. И уж аккуратист! Кажется, и пылинки нет на прекрасном тёмно-шоколадном костюме, и всё-таки нет-нет да смахнёт с рукава что-то уж совсем невидимое…

Ничто не укроется от ребячьего глаза, и через неделю любой в классе мог в точности изобразить, как новый учитель географии стряхивает с себя невидимые пылинки. А Наде прямо-таки проходу не давали: «Ну, представь разочек! Ну, ещё разочек!»

Каверзу с мелом тоже Надя придумала. Они вымазали мелом учительский стул. «Чистюля» уселся и потом весь день ходил с белыми фонарями. Вот смеху-то было!

Недобрая шалость, конечно. Тем более что Тимир Иванович сразу же показал себя как умный педагог, уроки географии в классе любили. Сейчас и не представить даже, почему они так над ним потешались. Детьми были… Сказал бы ей кто тогда, что этот «чистюля» станет её мужем, что они будут спать в одной постели и дети у неё будут от «чистюли»…

Между прочим, Сэргэйчик тогда немало удивил Надю — от него ли, озорника и насмешника, можно было ожидать… Они с девчонками настраивались повторить шутку с мелом. Аласов поманил её в угол, она с охотой подбежала: «Что, Сэргэй?» А он взял у неё мелок да бросил в окно.

— Смотри у меня! — погрозил с непривычной для него строгостью. — Косу выдеру!

Скажи, указчик какой! Надежда неделю презирала его, сколь могла… Но каверзы свои оставила.

Они окончили седьмой класс, и их ватага распалась: кто в колхоз, кто в лесной техникум в Якутск, кто в пушно-меховой. Надины родители решили, что дочка будет кончать школу в райцентре (в Арылахе тогда была семилетка).

Чужая школа… С каким тоскливым чувством шла она туда, плакать хотелось. Но первый, кого она встретила, — вот счастье-то! — был Серёжка Аласов. Как она обрадовалась! Бывало, в первые дни задумается на уроке и вдруг встрепенётся вся: здесь ли земляк, не пропал ли куда, не оставил ли её одну в чужой школе? Но очень скоро она освоилась. Тут ещё и арылахская подружка, Майя-смугляночка, появилась. Они ведь тогда задушевными приятельницами были, всё пополам. Кто бы теперь мог это представить!

Всё стало как в старой школе: если и поздно идти после уроков, она ближе к Серёжке, под его защиту. На каникулы они ехали в Арылах на какой-нибудь попутной подводе — все трое рядком, две подружки и Сергей. А на контрольных без зазрения совести списывали друг у друга.

И так до той памятной осени, до десятого класса. Казалось бы, какая особая разница: десятый класс — девятый класс? Но всё вокруг становится необычным от одного сознания — вот кончается… Вот после каникул мы пришли в школу, и старше нас нет уже никого. Мы выпускники! И мальчишки уже не хватали девочек за косы, и уже не затевалась в школьном коридоре общая харах симсии. Чаще, чем прежде, — вечера с танцами, но как они теперь странно вели себя на этих вечерах! Девушки, оттанцевав с девушками, забираются в свой закуток, шушукаются, неестественно громко смеются. А в другом углу зала парни столь же неестественно громко спорят о морском деле, о роли конницы на войне.

Всё переменилось. У Майечки завелись сердечные секреты с неким Сеней Чычаховым, капитаном сборной по волейболу. А Серёжа, тот словно бы стал даже сторониться Нади. Да и она уже не тянулась к нему, как прежде. Случись им теперь нечаянно встретиться взглядами, и оба поспешно отводили глаза в сторону, словно были в чём-то виноваты друг перед другом…

Помнится, зимой они всем классом пошли смотреть новый фильм о деревенской девушке, полюбившей приезжего учителя.

Серый камень, серый камень,

Серый камень — пять пудов.

Серый камень столь не тянет,

Сколь проклятая любовь.

Эта песенка из фильма запомнилась с тех пор на всю жизнь. «Серый камень столь не тянет…» И так было печально на душе! Слёзы стояли в глазах, но даже самой себе не могла бы она объяснить, откуда они. «Столь не тянет…»

Помнится, после фильма рядом оказался Серёжа.

— Догоним ребят! — Он протянул ей руку, и они побежали по узкой стёжке, меж сугробами, то и дело поскальзываясь и толкая друг друга.

— Ой, не могу больше… Погоди минутку.

Он стоял рядом, набычив голову в своей мохнатой шапке, и продолжал держать её руку в своей. Надя сделала попытку высвободиться, но он не отпустил.

— Варежки у тебя тонкие… — сказал он глухо, не сводя с неё глаз. — Разве в таких можно? В мороз…

Он сдёрнул с рук свои меховые.

— Вот, надень.

— А как же ты? Нет, возьми назад…

— Не возьму.

— Ну я прошу тебя… Сэргэйчик…

«Прошу тебя, Сэргэйчик».

И он сказал тогда:

— Наденька…

Её словно опалило.

— Нет-нет… — сказала она торопливо, чтобы хоть что-то сказать. — Ты забери рукавички…

Он взял её руку вместе с рукавицей и притянул к себе.

— Не надо… — сказала она, сама себя не слыша.

— Вдвоём давай, в одной рукавице…

— Давай… вдвоём…

Они пошли близко друг к другу, потому что тропинка стала ещё уже. Он одной рукой держал её под локоть, а другая рука была в рукавице — одной на двоих.

Они шли молча. Надя, наверно, не смогла бы и слова произнести, всё в ней было сосредоточено на этой рукавице, будто вся она была там. Каждая жилочка напряглась в ней, когда его рука, сначала робко, потом всё крепче стала сжимать её руку, и пальцы их переплелись в рукавичке, и уже нечем было дышать под этим большим морозным небом, и голова кружилась, как на качелях.

Потом они ещё постояли сколько-то времени у её дома, — Надя не могла представить сколько, — всё так же, руки в рукавичке, не разжимая горячих ладоней. Наконец она осторожно высвободила свою, не глядя на него и ничего не сказав, нырнула в калитку.

Вот и всё, что было. Только-то и всего. Ничего больше. «Ровным счётом ничего!» — не однажды потом уверяла она себя. Не поцеловались, даже слова не сказали про любовь. Просто грели руки в одной рукавице. Что же тут особенного?

Зачем человек даже с самим собой не может быть искренним? Сама себя она пытается обмануть, повернуть свою память, как в детстве поворачивают весенний ручеёк: теки не туда, а сюда. Пусть бы рассказывала всё это какой-нибудь подружке, оправдывалась бы перед кем-нибудь. Но зачем же перед собой!

Только руки в рукавичке? Но почему, ответь, почему ты вдруг после этого перестала замечать всё вокруг, кроме него одного? Почему нападали на тебя то слёзы, то смех без причины? Почему сто раз на дню вы украдкой встречались взглядами? Что бы ни происходило вокруг, ты думала об одном и помнила всё до малой малости, зная, что и он в эту минуту думает о том же и помнит всё: как шли, рука в руке, как несло звёзды куда-то в сторону и как сердце билось.

Стыдно сказать, почти ничего другого ей не запомнилось из этих последних школьных месяцев. Что-то там было, какие-то ужасные страхи перед выпускными экзаменами, билеты, отметки, букет на столе комиссии, торжественно обставленный последний звонок, девчонки обнимаются и плачут: кончили! На выпускной вечер пришли гости, родители, были речи, сердечные напутствия, снова целовались, обнимали учителей. Всё это, как положено, проделывала и Надя. Но и на экзаменах, и на торжествах всё равно каждую минуту она думала только о нём, о Серёжке. Совсем с ума сошла!

Кончился выпускной вечер, разошлись гости, проводили по домам любимых учителей и снова на часок вернулись в школу — на этот раз уже взрослыми. Тихонько, благоговейно обошли они класс за классом, потом сели за парты, где кто сидел. В зыбком свете белой ночи впереди перед нею была вихрастая Серёжкина голова. Она хотела бы думать о разлуке со школой, но думала о другом: а что, если сейчас она прощается с Сергеем навсегда? Не о разлуке со школой, о другом заплакала. Вот такой она оказалась благодарной ученицей!

Назавтра, в воскресенье, бывшие десятиклассники накупили в складчину мяса для шашлыков, консервов, немного вина и отправились в лес.

Июнь в Якутском краю — это ещё весна. В тайге первозданно зелено, нежна каждая веточка, солнце весёлое. Багровый костёр на круче и запах жареного мяса, вино, прямо из бутылки (никто не сообразил взять стаканы), — всё было так, как бывает только весной, как первый раз в жизни. Под гармошку танцевали осохай по-олёкмински и по-вилюйски. Обнявшись и глядя на огонь, в самую душу костра, пели песни о долгой зимней ночи и быстроногих оленях, о свежести первого цветка весной, о девушке Катюше и о городе, который в «синей дымке тает…». Они были рядом, Надя и Сергей. Даже не очень-то часто обращались друг к другу, только чувствовали: они рядом. И впереди ещё предстоял — она в этом была уверена — тот важный разговор, для которого сберегла самые дорогие слова.

Теперь она уже и не помнит, как вышло, что они остались у реки вдвоём. Тонкая ива тянулась к воде, по звонкому галечнику, рябя и посвёркивая, бежала речка. Серёжа сказал как о давно решённом:

— Подаём в институт. И чтобы в одной группе…

Она молчала, глядя в воду.

— Так, Надя?

— Так, Сэргэйчик.

— Вместе закончим. Вместе учителями в одну школу…

— В одну, Сэргэйчик.

Она всё смотрела на воду. Он взял её за плечи и осторожно повернул к себе.

— А потом навсегда. Да?

Она словно стала его эхом:

— Да.

Из бессчётного множества слов оказалось нужным только одно: «Да».

…Под вечер, разбойной гурьбой, они ввалились в деревню. Какой-то старик на околице с непонятной злобой крикнул им вслед: «Тише горланьте, бесстыдники!» На него не обратили внимания. Это был их день, и они имели полное право горланить и разбойничать, — что бы по этому поводу ни думали встречные свирепые старики.

А потом это слово: война. Его поначалу, пожалуй, никто и не понял. Это сейчас только, спустя много лет, пройдя через лихо войны, каждый вспоминает страшное мгновение: «Война, ребята!»

Уходили они от школы. Было шумно, бестолково, всё бурлило вокруг. Наконец он шепнул ей — «сбежим», и они оказались одни в пустом классе. Внизу, под окнами, уже выкликали фамилии, слышен был женский плач, они стояли рука в руке — как тогда в рукавичке…

За последние дни, как стало известно, что он уйдёт на войну, Надя тысячу раз пережила эту минуту, знала до последней малости всё, что должна была сказать и что сделать. Она должна была сказать, что с самого детства, когда ещё чуть ли не голышом бегали, и потом, в Арылахской школе, и здесь, в райцентре, всегда, всю жизнь она только его одного выделяла среди других, знала, что он будет её судьбой, что без него для неё счастья нет. Она должна была сказать ему всё это и крепко-крепко обнять и поцеловать так, чтобы он чувствовал этот поцелуй столько дней и месяцев, сколько им доведётся быть в разлуке.

Но она стояла перед ним и ревела, слёзы мешали видеть его лицо.

— Не надо, Надя. Ну, не надо! Это ненадолго, вот увидишь… Мы их разгромим!

И тут за окном безумным голосом кто-то завопил: «Стройся!» Народ заметался.

— Никуда не уходи отсюда, — сказал Серёжа, держа её за плечи. — Не уходи, я сейчас вернусь, — и, неловко ткнувшись губами в её мокрую щёку, выскочил. — Я мигом…

Он не вернулся. Их построили в колонну и уже не выпускали. Из окна она видела, как Серёжа всё пытался что-то сказать военкому, но раздалась команда, и колонна призывников, взбив пыль, двинулась в окружении голосящей, орущей толпы. Надя выбежала из класса.

Чем дальше уходили ребята, тем больше редела толпа по бокам колонны. Когда вышли на Якутский тракт, парней сопровождали уже только самые близкие и самые верные.

Надя, как могла, поспешала, держась за руку Майи. Вся в своей любви и в своей беде, она в последние дни мало что замечала вокруг и только сейчас подумала: а ведь у Майи в душе та же чернота — среди колыхающихся голов на дороге уходил и Сеня, её жених.

Чтобы не отстать от колонны, подругам приходилось двигаться перебежками. Они спотыкались о корни на лесистой обочине, оступались в ямы, но ничто не могло заставить их остановиться — ведь они могли ещё видеть наяву то, что завтра останется только во снах. Так и запомнилось: острые плечи Сергея, ярко-синяя кепка, сбитая на затылок, горбатый мешок за плечами. Время от времени он оборачивался, махал рукой, она тоже махала ему, перебегая по кочкам.

Так все и снилось потом — корни поперёк пути, алая вечерняя пыль, застилающая колонну, и его запрокинутое, необычайно светлое в низком солнце лицо.

Надежда Алгысовна рывком отбросила одеяло, встала с постели, зажгла свет, прошла в детскую. Потом зажгла свет и на кухне, и в коридоре. Она не могла больше лежать в темноте.

Что же он не идёт так долго! Муж должен был прийти и отвлечь её от прошлого. Нужно быть бессердечным человеком, чтобы бражничать всю ночь, когда твою жену обуревают такие муки! Бражничает сейчас в доме, куда ей навсегда закрыт вход. Едва ли баба Дарья действительно приглашала её — это сам Тимир уж так преподнёс. Никогда и ни за что она не появится в той избе…

Дочка заговорила во сне. По её лицу прошла тень — что-то и её уже тревожило в этой жизни. Впрочем, что значит — «уже»? Лирочке сегодня лишь немногим меньше, чем маме в те годы.

Стояла, обняв берёзу, а колонна всё уходила и уходила… И у той давнишней Нади — дочка теперь, почти взрослая девушка. Говорят, похожа на неё, молодую. Дочь и сын у неё — у этой другой Нади, у Надежды Алгысовны Пестряковой. И с той далёкой Наденькой возле берёзы эта нынешняя женщина не имеет почти ничего общего. А раз так, то и нечего терзаться пустыми воспоминаниями.

Не дождавшись мужа, Надежда Алгысовна уснула, сказав себе: всё прошло.

Живи спокойно.

Всё прошло.

Осенью ночи над Арылахом черны. Утихает за ближней сопкой тракт, шофёры в такую пору норовят свернуть к какой-нибудь придорожной избе. Ровно в полночь, чихнув в последний раз, замолкает движок колхозной электростанции. Меркнут окна. Даже собаки перестают лаять. Смутно прочерчивается во тьме то стрёха избы, то зубья забора. Лишь тот, кто знает здесь всё до последнего камешка, поймёт в ночи, что это за изба и где стоит тот забор. Когда знаешь и любишь, видишь даже во тьме.

Журчит чёрная вода под мостком. Нависли козырьки над окнами, как брови. Груда бочек странным пятном белеет возле сельмага. Если перейти за мосток, тропа поведёт круто вверх, доведёт до скотного двора. Якутские мохноногие лошадки вольно бродят здесь, они не боятся ночи. Мерцает «летучая мышь» над головой дежурного скотника. Скотник, конечно, спит без задних ног, хотя утром будет клясться, что не сомкнул глаз.

А на другом краю деревни, тоже на взгорке, стоит школа. Когда восток посветлеет и прорежется алая полоска зари — её прежде всего схватят школьные окна. В школе сегодня большое утро. Первое сентября.

Предутренний ветерок прошёлся по листве и затих. Первый петух загорланил — вон как его дерёт спросонья! Эй, школьники, не проспите своё первое сентября!

И вы, учителя, помните: первое сентября!

II. Первый день календаря

Первое сентября для всех одно — вставай, иди учись. Или вставай, иди учить. И всё-таки у каждого оно одно.

Русский бы сказал: хорошо спится тому, у кого совесть чиста. Якут скажет, имея в виду то же самое: у этого малого воротник из лисицы. У Фёдора Баглаевича Кубарова было то и другое — и чистая совесть, и шуба с лисьим воротником. Придёт зима — сами увидите. Вот почему Кубаров продолжал спать, хотя уже прозвенел будильник и солнце светило в окна.

Звяк и бряк из кухни нарушил добрый сон Фёдора Баглаевича. «Надо бы встать, — подумалось Фёдору Баглаевичу. — Сплю, будто на пенсии, будто не первое сентября сегодня. Но, с другой стороны, какие такие у меня заботы? Слава богу, всё у меня джэ бэрт…»

Тут солнечный луч коснулся скулы директора школы, не раскрывая глаз, директор уткнулся лицом в подушку, отчего дышать ему стало трудней, и мысли, соответственно, приняли минорный тон. Всё-таки не совсем это правильно, думалось директору, безмятежно спать, когда уже поднялось солнце. Есть в этом какая-то недоработка. Стареешь, Фёдор Баглаевич. Ребята, которых ты обучал, мужами стали. У Серёжи Аласова вчера гостил — посмотреть только на этого Серёжу, мужчина! Потчевал он нас славно. Я, кажется, даже перебрал маленько. На радостях, понятное дело. Молодец, Серёжа Аласов, что и говорить! Слух был, его даже в Министерство просвещения сманивали, в Якутск, а он — не-ет, в родимые края, и точка! Не я ли его таким вырастил? И умён, и прост, и уважителен, как подобает настоящему якутскому мужчине. О военных наградах разговор зашёл, другой тут такое северное сияние разрисовал бы, а он и не подумал хвост распушить… Да, Фёдор Баглаевич, твоей школе определённо повезло, экий сокол в родное гнездо вернулся! Вернулся, чтобы нашу старость крепким молодым плечом подпереть.

Даже в полусне Фёдор Баглаевич не мог удержаться, чтобы не потешить себя высоким слогом и сладостными для его сердца мыслями о старости, увы, неизбежной, но такой почётной.

Директор Арылахской средней школы Кубаров Фёдор Баглаевич был из тех людей, возраст которых не сразу определишь: вроде бы далеко не молод, но и не стар. Если обозреть Фёдора Баглаевича со спины, обратишь внимание на шаркающую походку, на его побелевшие по рантам вечные сапоги (если дело летом) или на меховые кюрюмэ (если зимой) — косматые, по-дедовски подвязанные к поясу кожаными ремешками. Старик стариком!

Но стоит заглянуть в его живые медвежьи глазки, на щёки, выступающие на плоском лице, словно крепкие маленькие яблоки, обратить внимание, что волосы на его стриженой, как у школьника, лобастой голове почти лишены седины, и скажешь по-другому: совсем ещё молодец! А между тем Фёдору Баглаевичу далеко за шестьдесят.

Где-нибудь на людях, особенно в молодёжной компании, Фёдор Баглаевич, загнав в свою знатную трубку из берёзового корневища добрых полпачки табака зараз и пыхнув едучим облаком, охотно пускается в рассуждения о прошлых днях, когда в Якутии водились борцы, которые сворачивали шею трёхгодовалому быку, бегуны, обгонявшие летящую утку, удивительные по своей дерзости таёжные разбойники. У Кубарова выходило, что он и сам в некоем роде был причастен и к борцам неимоверной силы, и к бегунам быстрее утки, и даже к разбойникам…

Словом, был Фёдор Баглаевич В Арылахе весьма видной фигурой. Он и родился здесь, и жизнь здесь прожил — лишь на три года отлучался из Арылаха, чтобы пройти курс наук в Якутском педучилище. Давно это было. Проводив в первый год войны прежнего директора на фронт, Кубаров с той поры так и оставался на директорской должности. Он был бы удивлён и даже, пожалуй, возмутился бы, если на каком-нибудь учительском совещании докладчик не призвал бы равняться на Арылахскую школу. Но такого ни с одним докладчиком, слава богу, ещё не случалось…

— Фёдор Баглаевич! Феденька, дорогой, да не помер ли ты случаем?

Кто-то стаскивал с Кубарова одеяло. Отбиваясь, он резко повернулся в постели и сел, зажав одеяло в кулаке. Ну конечно же Левин! Кто бы другой посмел таким образом обращаться с директором!

— Или новый учебный год нам без руководства начинать?

— Всеволод Николаевич…

— Э, нет! Давай-давай, Фёдор Баглаевич, поднимайся. На зарядку становись…

— Ах, стар я уже для зарядки, — жалобно сказал Кубаров, всё ещё не сдавая своей позиции и оставаясь в постели.

— Стар? — Левин наклонился к нему и шёпотом, будто сообщая великую тайну, проговорил: — Когда человек стареет, он совсем мало спит, ему каждый час всё дороже. Бывает, и совсем сна лишается. А ты у нас молод, Феденька. Спи! Прости, что потревожил…

Вот такой он, Левин. Можно сказать, второй директор в Арылахской школе. А бывает, что за советом иной к Левину прежде пойдёт, чем к Кубарову.

От недавнего удовлетворения, с каким Фёдор Баглаевич проснулся, не осталось и следа. Директор с укоризной оглядел свои голые ноги и стал натягивать штаны.

Задумав рассказ про то, как встречают первое сентября арылахские учителя, автор поначалу взялся за дело со всем возможным пылом. Но постепенно рука его стала водить по бумаге всё медленнее, пока наконец не остановилась вовсе. Автор призадумался. Если описывать утро каждого учителя, то на это уйдёт вся отпущенная бумага. Да и как описывать? По какой системе? Ведь в каждом деле должна быть своя система, без неё и корове сена не задашь… Может, описывать учителей по дисциплинам — литература, математика и так далее? Или идти по служебной лестнице, сверху вниз, начиная с директора?

Погоди! — сказал тут автор сам себе. Вот тебе какая-никакая, а система: показал директора, а теперь зайди с другого края, изобрази рядового из рядовых. Верх — низ, старость — молодость… Тут автор воодушевился и вновь принялся за дело.

Самая маленькая единичка учительского коллектива в Арылахе — это Саргылана Кустурова. Она сегодня, как первоклашка — в первый раз в первый класс.

Лёгкая простыня соскальзывает с Саргыланы…

Слаб человек. Автору бы развивать сюжет, а не подглядывать, как просыпается девушка. Но ничего с собой тут не поделать. Пусть сюжет ещё постучит копытом и погрызёт удила, а автор всё-таки заглянет на минуту к Саргылане.

Простыня соскользнула с девушки, и Саргылана, как была в ночной сорочке, босиком метнулась к столу. Прижала к уху часы, не понимая, стоят они или идут.

— Ланочка, что случилось?

— Майя Ивановна, дорогая! Мне показалось, что проспала!

— Глупая…

Хозяйка успокоила Саргылану, отправила её снова под одеяло.

Тысячи раз описаны волнения молодой учительницы перед первым уроком, в тысячах юмористических рассказов вышучены. Но вот поди ж ты — и знаешь, что это смешно, а вскочила ни свет ни заря. Оказывается, даже отличное знание литературы ни от чего не спасает. Теперь, конечно, ни за что не уснуть. Надо просто полежать тихо, дать Майе Ивановне доспать своё.

Занялась заря её новой жизни. Совсем как в стихах…

Школьницей Саргылана меняла свои привязанности чуть ли не каждую неделю. Спектакль со знаменитым актёром — и она на всю жизнь актриса. Пустили в Якутск новенькие автобусы, и Саргылана сейчас же к отцу: пойду в водители. Отец не противился. Не возражал он против полярной радистки, не смутила его и балетная карьера дочери. Обеспокоился отец лишь тогда, когда Саргылана перестала стрекотать о своих увлечениях, стала тихой и строгой. Забросив романы, она читала записки народной учительницы, методику ведения уроков и труды Макаренко о воспитании. Это нисколько не походило на прежние увлечения — это было серьёзно, и потому отец забеспокоился: неужели ей действительно нравится профессия учительницы?

Неприятно хлопая подтяжками на груди, отец ходил по комнате и говорил о том, что стать учительницей — значит закопать в землю своё будущее. Начнёшь учительницей, учительницей и кончишь. Другое дело — должность в аппарате. Или ещё лучше — научный работник. Будь ты хоть олух олухом, всё равно станешь продвигаться со ступеньки на ступеньку, ты только посмотри, сколько их вокруг, этих кандидатов всяких наук…

Недаром у себя в министерстве за столом главного бухгалтера Тарас Тимофеевич наводил страх даже на министра. Человек он был решительный и сам принёс дочери авиабилет в Москву: всё сговорено, будешь поступать на биофак университета.

Саргылана полетела в Москву, но в университет даже не зашла. О том, что дочь всё-таки учится в педагогическом, Тарас Тимофеевич узнал месяц спустя.

За год, проведённый вне дома, изменилось её отношение к родителям. Сказать честно, она теперь уже не так любила их, как раньше, особенно отца. Эти его отвратительные слова о педагогике! А его вечное недовольство всем «простонародным», хотя сам он родился в якутской деревне, старики его и сейчас жили в дальнем наслеге. А его пренебрежение к якутскому языку!

Однажды на третьем курсе была встреча с французскими студентами. По очереди пели песни на родных языках, всем хотелось послушать песни морозной и загадочной Якутии, но как признаться, что она не знает до конца ни одной якутской песни, что говорит на родном языке, как иностранка. Кто этому поверит!

Разбрызгивая от ярости чернила, Саргылана написала отцу длинное письмо: он вырастил её дурочкой, ей стыдно за себя и за его родительский эгоизм. После института она поедет преподавать в самый отдалённый якутский наслег. Перед родным народом она искупит и свою вину, и вину родителей.

Три года спустя мать лежала с мокрым полотенцем на голове, отец, небритый, мрачный, ходил из угла в угол, правда, уже не кричал как когда-то и не хлопал подтяжками. Саргылана была уже готова отказаться от своего решения, так ей стало жалко родителей! Но она всё-таки отправилась в Арылах. Уезжая, она чувствовала себя и несчастной и ужасно гордой — поступила по-своему!

Деревня Арылах стояла в окружении дремучих лесов, но в ней была настоящая десятилетка с интернатом, с отличными производственными мастерскими. Саргылану Тарасовну встретили радушно, обласкали. Учительница Майя Ивановна, одинокая молодая женщина, предложила ей уголок в своём домишке, а директор-старичок даже выразил готовность похлопотать «насчёт коровки» — не хочет ли Саргылана Тарасовна завести дойную буренушку, чтобы пить парное молоко по утрам? Саргылана едва не рассмеялась вслух. Коллеги то и дело предлагали ей свою помощь, что-то советовали, каждый чувствовал себя ветераном рядом с такой молоденькой.

И вот сегодня, через четыре часа, Саргылана Тарасовна даёт свой первый урок.

Через три с половиной…

— Ведь рано! — попыталась остановить её Майя Ивановна, когда Саргылана, едва клюнув раз-другой со сковороды, начала собираться. — В школе ещё ни души.

— Пойду я, Майя Ивановна…

— Ну иди, если не терпится.

Саргылана, празднично одетая, встала у двери.

— Так можно, Майя Ивановна?

Майя молча рассматривала девушку. Можно ли ей так выйти? Да хоть в рубище, юности всё к лицу! А Саргылана, наверно, и среди самых хорошеньких не затерялась бы: фигурка — тростиночка, глаза чудесные, загорелые девичьи ноги. Красивая, юная, какой ты уже никогда не будешь…

— Майя Ивановна, можно или нет?

— Можно… Ты красивая, Лана.

Она проводила девушку на крыльцо:

— Ну иди, будь умницей. Счастливого пути тебе.

Права оказалась Майя Ивановна — школа пустая, одна сторожиха баба Фекла шаркает войлочными туфлями по длинному коридору.

— Чего это ты, голубушка, чуть свет? Эрде… Иди спи ещё.

Бегом бежала, а тут на тебе — никого! Лана походила по гулкой учительской, почитала на стене объявления, начертанные аккуратным чертёжным почерком завуча, выглянула в окно. Крохотная девчушка с большим ранцем одиноко сидит на скамейке, болтает ножками. Хоть пойди да сядь рядом с ней.

Однако нет! Не только мы с тобой, малышка, оказались такими нетерпёхами! «Эх-хе-хе», — послышался за дверью знакомый хрипловатый голос с одышкой. Всеволод Николаевич Левин. Вошёл в учительскую, густой голос его загудел где-то под потолком, пустынная комната сразу наполнилась жизнью.

— А… Ланочка! Кэпсэ, коллега дорогая! Так вот какой бывает самая ранняя пташка! Прекрасный экземпляр пернатых, хо-хо… С добрым утром, коллега, с добрым утром! С первым сентября вас, Саргылана Тарасовна!

— Спасибо, Всеволод Николаевич! Вас тоже.

— Совсем молодая и так рано подымаетесь! Вы убиваете на корню мою стройную теорию. Всего десять минут назад я излагал её одному лежебоке…

— Вообще-то я спать люблю… — призналась Саргылана, смущаясь неизвестно отчего. — Только вот сегодня…

— Это бывает. Сегодня уж поволнуйтесь, дорогая, деваться вам некуда. Честно сказать, Саргылана Тарасовна, я вот свой сороковой год в школе начинаю, а всё равно волнуюсь. Да-да, представьте себе… Совсем как артист Качалов, — старик усмехнулся. — Тот тоже до самой смерти перед выходом на сцену дрожал ужасно. И артистам, и учителям так уж положено — к людям идём…

Саргылана кивала в согласие, понимая лишь одно: остаются считанные минуты!

Учительская постепенно заполнялась, к девушке то и дело обращались с вопросами, кто-то громко хохотал у самого её уха. Аласов — как и она, новенький в этой школе учитель — что-то назидательно сказал ей. Она бессмысленно поглядела на этого Аласова, на его странные брови, загнутые рожками…

Рядами вдоль коридора стояли ученики на торжественной линейке: белые фартучки, красные галстуки, серьёзные ребячьи лица. В торжественной тишине внесли тяжёлое школьное знамя. Саргылану подмывало самой сказать что-нибудь жаркое, сердечное: «Дорогие мои, если бы знали, как я вас люблю!» Сейчас прозвенит звонок. Сейчас, сейчас… Есть такие стихи: «Трелью медного звонка отзвенела наша юность». Так оно и бывает у людей: кончились школьные годы, и всё дальше, всё тише этот звонок. Для неё же он не отзвенит никогда. Переменки, каникулы летом, всё, о чём благодарно вспоминают люди и жалеют, как о невозвратном, — все остаётся с нею. Трелью медного звонка… Вот уже пошли ребята по классам. Уже захлопали крышки парт. Трелью медного звонка…

— Саргылана Тарасовна, прошу вас, — сказал кто-то, и мурашки побежали у неё по коже.

Завуч Тимир Иванович осторожно берёт её под локоток, чуть-чуть подталкивает к двери. И она понимает — всё!

Она впереди, завуч за нею, они подходят к двери, на которой крупно выведено 7 «Б». Невероятный шум…

— Надо идти, Саргылана Тарасовна.

И она решительно открывает дверь на себя.

В добрый путь, Саргылана Тарасовна!

III. Родное

На стене тикали древние ходики с амбарным замком вместо гири. Эти ходики Аласову помнились ещё с тех времён, когда он бегал по школе мальчишкой. Вот таким же, как те. Он выглянул в окно: школьный двор был полон детворы, стёкла позвякивали от их голосов.

Аласов разложил на директорском столе планы, любезно приготовленные для него Тимиром Ивановичем, попытался вникнуть в бумаги, но вскоре поймал себя на том, что только водит глазами по строчкам.

Снова он в той же школе. Самая памятная пора в жизни связана с этими стенами, с этим крепко вытоптанным двором, со старой лиственницей, на которую лазил мальчишкой, — кажется, и сейчас ещё ощущаешь, какая шершавая на ней кора.

А вот теперь строгий завуч зовёт его по имени-отчеству. Славный Тимир Иванович! Аласов всегда понимал, что за внешностью педанта в нём таится доброе сердце. Надо думать, Надежда счастлива с ним. Тимир Иванович вчера передал её извинения: не пришла погостевать, была нездорова…

И Майка не явилась: «Мы, Сергей, вдвоём отпразднуем твоё прибытие. Среди начальства не хочется, ты уж не обижайся…» Глупая, ему ли обижаться? Вдвоём? Чего же лучше!

Майка хороша стала. Кто бы мог подумать, что из худенькой смугляночки (как пирожок зажаренный) может возникнуть этакая краса! Брови стрельчатые, косы по плечам… Не якуточка-северянка, а княжна грузинская. Вчера за столом Майю Унарову хвалили наперебой: выросла в талантливого педагога, прекрасный сад выходила.

Впрочем, школьные патриархи кого только не прихватили. Старики всех помнили, знали судьбу каждого, и для каждого у них нашлось доброе слово. Аласов лишний раз подивился, как крепка стариковская память. Помнят ли они, эти выросшие теперь или даже состарившиеся Федотки, Катриски, Серёжки, Уйбааны, — помнят ли они своих учителей так же, как учителя помнят их? Где могилы тех, кто не вернулся с войны, в каких степях, под какими кручами? А здесь, в памяти учителей, они, погибшие, всё ещё живы: выводят первые свои каракули на листе, бегут сломя голову по школьному коридору…

Вчера Всеволод Николаевич оглядел его с ног до головы, расцеловал. А потом как-то в одно мгновение вдруг потускнел весь, будто выдохнул жизнь из себя: «Воевал, учительствовал, на родину вернулся… Да… Сколько воды утекло… А Сашка мой там остался, в Праге. Вот так-то оно…»

И живых, и павших — всех вчера вспомнили. Одну только Надежду обходили разговором. И Аласов не стал о ней расспрашивать. Правда, Тимир Иванович в разгар беседы начал было: «Вот моя Надюшка на этот счёт…» Но тут же осёкся, даже смутился. Удивительно было видеть Тимира Ивановича смущённым. Знает всё? Не может не знать…

Интересно, какой она стала? Наверное, о том, давнем, и думать позабыла?

— Надежда Пестрякова, — проговорил Аласов, дивясь непривычному сочетанию слов. — Пестрякова…

Он покосился в сторону учительской, которую от директорской отделяла тонкая фанерная стена. Покосился, словно могли его услышать. Может, и Надежда сейчас там? Было слышно, как дверь в учительскую то и дело хлопала.

— Доброе утро! — звонкий голосок. — Поздравляю всех с новым почином… А что, говорят, подкинули нам наконец стопроцентного холостяка?.. Ой!

Аласов словно воочию увидел: голосистой особе кто-то предупреждающе показал на директорскую и особа, зардевшись, прикусила язык.

Глупейшее положение — скрываться в кабинете начальства, когда все знают, что ты тут сидишь. Какого чёрта!

— Здравствуйте, товарищи, — Аласов решительно открыл дверь в учительскую. — Можно к вам?

На голос обернулись все. Надежды Пестряковой среди учителей не было.

— Заходи, Сергей Аласов, — пригласила Майка, она сидела в углу на плоском продавленном диване. — Хватит тебе от товарищей прятаться!

Аласов направился было к дивану, на милый этот голосок, но вовремя сообразил, что надо начать со старших.

— Здравствуйте, Всеволод Николаевич.

Старик протянутой руки не принял, хмуро оглядел стоящего перед ним Аласова.

— Это кто такой? Неужто и есть тот самый Сергей Аласов, который натаскал воронья на школьный чердак? Который окунул девочке косу в чернильницу? И после этого он смеет появляться в учительской?

— Тот самый, — покаянно опустил голову Аласов. — Тот самый, Всеволод Николаевич. Но одно примите во внимание: я ведь больше не буду…

— Он больше не будет! Ему уже под сорок, у него голова заблестела, и он, слава богу, больше не будет макать девчонкам косы в чернильницы!

Все рассмеялись. А Левин, помяв Аласову ладонь, передал его дальше:

— Любите Серёжу. Он всё-таки хороший человек!

— Кылбанов.

— Хастаева.

— Нахов.

— Белолюбская…

Новые имена. Скоро они станут ему близкими.

— Саргылана Кустурова.

Ладошка у девушки горячая, личико в красных пятнах. Волнуется, что ли?

Так, обходя всех, Аласов добрался до Майи и плюхнулся рядом с ней на диван.

— Другой бы в такой день раньше всех пришёл, — сказала Майя. — Проявил бы почтительность к коллективу. Каким был бесшабашным, таким и остался.

Глаза её смеялись, и снова, как вчера, Аласов удивился её красоте. Майка положительно не знала себе цены. Сидит, болтает о разных разностях, — кажется, заговори с ней о чём-нибудь серьёзном, и не получится.

Беспечный, ни к чему не обязывающий разговор не мешал ему осматривать учительскую, слышать её. «Ой, дорогая, как вы раздобрели за лето!» — «Неудачное расписание: у меня три окна в неделю». — «А вам, Саргыланочка, я самое главное скажу: забудьте, что это первый ваш урок. Чувствуйте себя так, словно вы уже в возрасте Всеволода Николаевича…» Некая особа в модном джемпере и вся сверкающая — кольца, браслеты на руках, серьги — постреливает взглядом в сторону дивана. Кажется, Степанидой Хастаевой назвалась. Не эта ли только что острила насчёт холостяка?.. Тот вон — Кылбанов. Коротышка с лицом, вкривь и вкось изборождённым морщинами, глаза-щёлочки, красные веки. Определённо где-то видел его раньше. Где-нибудь в Якутске, наверно… А этот по-хозяйски выставил ноги вперёд. Э, да у него протез, похоже.

— День добрый!

В дверях стояла дама в сером костюме, с высокой причёской. Да, Надежда. Она самая. Располневшая, вальяжная, почти не похожая на прежнюю, на ту длинноногую голенастую девчонку. И тем не менее — она. Надежда Пестрякова.

Общий поклон, и прошла к окну. Узнала ли его, скользнув взглядом по лицам? Наверно, не узнала. А может, узнала, но не испытала при этом ни малейшего интереса? Если так, то совсем хорошо. Ему эта встреча представлялась куда мучительней.

Он снова повернулся к Майе, с преувеличенной весёлостью продолжая прежний разговор. Появлению Пестряковой Майя, судя по всему, тоже не придала значения. Только взяла у него из рук газетку, скрученную жгутом. Сам того не замечая, он измочалил несчастную газетку, белая труха сыпалась ему на брюки.

Звонок на торжественную линейку оборвал их беседу. Аласов подал Майе руку, помогая ей подняться с дивана.

Начинался новый учебный год.

Открывая дверь в учительскую, она в тысячный раз предупредила себя: сейчас ты увидишь его, помни же обо всём.

Вошла и безошибочно, ещё не оглядев всей учительской, сразу нашла его.

Какой молодой! Почему он такой молодой? Ноги пронесли её к окну. Руки сами принялись раскрывать какие-то журналы, карандаш сам собой делал пометки. Удивительно молодой, скажи пожалуйста! Будто не было этих бесконечных лет. А губы так совсем мальчишечьи. И волосы ёжиком… Унарова Майка чему-то хихикает, отмахивается ручкой. Интересно, что ей так весело?

— Ещё раз добрый день, дорогая Надежда Алгысовна, — прошамкал рядом Кылбанов. Узкие его глаза совсем закрылись от удовольствия приветствовать жену дорогого товарища завуча. Почти не разжимая рта, только для неё одной, Кылбанов прошелестел: — А я гляжу, кого это вы так внимательно изучаете… Ба, нового учителя, оказывается! Этот Аласов определённо смутил покой всей нашей прекрасной половины, закрутил головки, как мутовкой. Посмотрите на Хастаеву — так и ест глазами, так бы, кажется, и сожрала живьём, как куница воробья. А наша-то «неприступная крепость» Майя Ивановна — куда и подевалась женская гордость. Вот как играет улыбочками, красуется перед ним. Да и ваш взгляд, дорогая Надежда Алгысовна, ах, ах…

Кылбанов засмеялся — будто закашлялся.

— Вам что-нибудь нужно от меня, любезнейший? — ровно спросила она Кылбанова и даже слегка улыбнулась, глядя в его глазки-щёлочки. — Если бы я была мужчиной, то за ваше любопытство попросту набила бы вам физиономию. — Улыбка её стала ещё шире. Всю свою боль и ярость она выплеснула на этого случайно подвернувшегося дурака. — А теперь отойдите…

— Гы! — только и сказал Кылбанов от неожиданности; по инерции он тоже продолжал улыбаться, со стороны могло показаться, что у окна любезно беседуют двое добрых знакомых. — Гы! — повторил Кылбанов и попятился. — Чтой-то вы… прямо уж, не ожидал от вас, признаться…

Но она уже отвернулась к окну, краем глаза успев заметить, как Аласов, поддерживая Унарову под руку, пошёл к двери. Не оглянулся…

Аласова в десятый класс повёл сам директор.

В классе было шумно. Фёдор Баглаевич попытался было добиться тишины, но без успеха. Махнув рукой, он стал скороговоркой объяснять, что и кто Аласов, назначенный к ним классным руководителем.

— Значит, до ноября, — как бы про себя, но достаточно громко прокомментировал кто-то с задних парт; в классе захихикали.

— Это кто там? А-а, всё тот же Монастырёв! Ну-ка встань, голубчик! Опять за старое! Так-то ты начинаешь новый учебный год?

— Точно так, — без тени смущения поднялся с последней парты долговязый парень.

— Дерзишь? — растерянно спросил директор.

— Дерзу, — серьёзно ответил Монастырев.

Аласов молча наблюдал жалкие педагогические усилия Фёдора Баглаевича. Наконец закрылась дверь за директором, класс зашумел ещё пуще, потом стал утихать. Безучастная фигура нового учителя, глубоко задумавшегося о чём-то своём, невольно заинтересовала всех. Тише, тише, и вот в классе воцарилась уже совершеннейшая тишина, когда слышно стало, как царапается берёзовая ветка в окно.

Учитель всё молчал.

— Почему же до ноября? — наконец спросил он негромко, словно подумал вслух. — Не до октября или января, а именно до ноября… Это ты, кажется, столько мне отмерил?

Монастырев снова поднялся над партой, теперь уже совсем неохотно, всем своим видом говоря, ну, чего привязались, жизни нет никакой.

— Почему ноябрь, спрашиваю?

— Ноябрь — конец первой четверти. Что же тут непонятного? А больше одной четверти у нас классоводы не держатся.

— Что так?

Парень иронически пожал плечами:

— Выбиваются из сил, должно быть. Силёнок не хватает…

Он явно красовался перед классом. Лица ребят застыли в немом восхищении — во, даёт!

— Хорошо объясняешь, — отметил Аласов. — Наверно, чувствуешь себя ухарем-молодцом? Эк учителю-то режешь! Сам чёрт тебе не брат, а? Не дождёшься перемены, чтобы в коридоре распушить хвост: видели, как я нового учителя срезал? Любишь погарцевать? Признайся, девчонок ещё и теперь за косы таскаешь?

— Таскает! — пискнула какая-то толстушка. — Проходу не даёт…

Лицо Монастырёва, утратив бравое выражение, стало заливаться краской. Он маялся на виду у класса: и сесть без разрешения учителя не смел, и стоять ему было неловко. Зыбки бывают симпатии толпы, перед коей лицедействуешь! Вслед за толстушкой ещё кто-то пустил шпильку в недавнего кумира: «Верно, Юрче только дай повыставляться».

Аласов поспешил усадить бунтаря на место, чем, надо думать, уберёг его от окончательного падения в глазах общества. Но, чтобы поставить точку, он всё-таки присовокупил в его адрес:

— Очень ты унылый человек, Монастырёв. Этакий шалун-переросток… Многократно осмеян, но всё-таки жив курилка. Специально сидишь на задней парте, до десятого класса сохранил непосредственность третьеклассника. Неужели самому не скучно в этой роли, а, Монастырёв? Ну да ладно. Давайте всё-таки и делом займёмся.

Класс ответил учителю сочувствием. Каждый сегодня шёл в свой последний, в десятый класс, впереди предстоял труднейший год. Аласов хорошо понимал: если умело поддержать этот порыв, можно многого достичь.

— А что касается классного руководства… — сказал он, — то буду я у вас руководителем не до ноября или февраля — а до конца учебного года. Летом провожу вас кого куда. Кого в институты…

— …Кого в коровники навоз чистить, — продолжил за него кто-то.

Класс, только что такой деловой, грохнул смехом.

Аласов не успел заметить, откуда пущена в него шпилька, это был уже не Монастырёв. Нет, далеко не просто здесь, как могло показаться с первого взгляда! Не в одном Монастырёве дело. Однако не было смысла отвечать на реплику, вновь заводить педагогическую обработку, выявлять остряка, толковать о чистке коровника, как о деле почётном… Не за этим он шёл к десятиклассникам, взрослым людям. Здесь нотация нередко срабатывает совсем не в том направлении, какого желаешь.

— Значит, так. Как уже известно, преподавать я вам буду историю СССР…

IV. Вечер. Девичьи слёзы

Аласов узнал её по чётким шагам, не оборачиваясь. Помедлил, ожидая.

— «Он шёл, опустив на грудь голову, полную противоречивых мыслей», — засмеялась Майя, догнав и тронув его руку — жест, свойственный только ей: так ласточки прикасаются к воде, всего лишь на миг, чтобы тут же взмыть. — «Самое поразительное, говорил он себе, что я так и не понял, кем же я теперь руковожу…»

— Правда, не понял, — ответил Аласов, подивившись, как точно она угадала; честное слово, именно об этом он и думал сейчас, пытаясь разобраться в минувшем дне.

Они пошли рядом. Прохладой тянуло по земле. В глубокой предвечерней тишине с другого конца деревни долетал звон железа.

— Мои подопечные, насколько я понимаю, в прошлом году забаву себе придумали — классоводов выживать, — заговорил Аласов. — На лёгкий хлеб в этом классе рассчитывать не приходится. Школа в целом? Что же, вполне образцовая школа, доброй своей славе соответствует… Что улыбаешься? Или не образцовая?

— Образцовая, образцовая, сам увидишь… Ты ведь не на один день к нам?

— Навсегда, Маечка. Если, конечно, на то твоя воля будет…

Майя шутки не приняла. Лицо её построжало и потемнело. Она вдруг сказала с обезоруживающей прямотой:

— А я бы на твоём месте сюда не приезжала. Нечего тебе здесь делать.

— Загадками говоришь. Как понимать прикажешь?

— У них ведь семья, Серёжа. Дети…

— Какие дети?

— Ну, у Надежды… У Надежды и Тимира Ивановича. Серёжа, разве молодость можно вернуть? И разве у тебя есть право разбивать чужую семью?

Аласов прямо-таки опешил.

— Погоди, Майя Ивановна, ты какую-то чушь несёшь. Дети, семья разбитая… Неужели ты вправду думаешь, что я приехал у Пестрякова жену отбивать?

— Не одна я так думаю.

— Ещё лучше! Однако на всех дураков, прости меня… Но ты-то!

— Я видела… — сказала она тихо, — Я ведь видела, как вы сегодня встретились. Какой ты был, когда она вошла…

— Ладно, Майя Ивановна. Хватит мне на сегодня небылиц. «Встретились, вошла»…

— А Лиру, их дочку, ты видел?

— Дочку?

Да, он видел сегодня их дочь. Делая перекличку, дошёл до фамилии «Пестрякова». Перед ним встала из-за парты высокая девочка с полными губами, с кудряшками на висках. Будто сама Надя! Непостижимое чудо природы — столько лет прошло, и вот она снова стоит перед ним — такая же, как тогда у речки под вербами, как в час прощания. Догадавшись наконец сказать ей «садитесь», он ещё добрую минуту просидел, уставившись в журнал и приходя в себя. «Ты видел их дочь?» — спросила Майя. Ему бы ответить на это какой-нибудь незначащей шуткой, перевести разговор, но он пробормотал:

— Да, видел… Пойми меня, Майя. Я, конечно, думал об этом, когда собирался сюда. Но я и тогда был уверен, и сейчас: всё в конечном счёте пройдёт. Ведь в нас самих этот конфликт давно разрешён. И это главное.

— Ты думаешь, разрешён?

Они шли теперь рядом, ольховой веточкой он сшибал головки засохших репейников. Говорить Майе было нелегко, но отступаться она не хотела.

— Ты думаешь, всё прошло? Конечно, я не судья ей. Но до сих пор не могу понять, что случилось с нею тогда. Надя и Тимир Иванович Пестряков! Даже в шутку нельзя было предположить. Помнишь, как мы над ним потешались — этот шевиотовый костюм, золотые очки… И вдруг в Якутск — я училась тогда в пединституте — доходит слух: Надя с Пестряковым! Я не поверила. Мы ведь с ней подруги были, сколько она мне о тебе, о вашей любви рассказывала! Но я человек прямой, взяла и всё-таки написала ей, как и полагается подруге: мол, представляешь, какая дурацкая сплетня. И не получила ничего в ответ. Приезжаю на каникулы, первым делом бегу к ней. От неё самой правду услыхала — всё равно не верю! Она мечется по комнате, всё мне о бедах войны, всё какие-то несусветные глупости: жизнь, дескать, проходит, от Сергея писем нет… Потом вдруг будто взорвалась, глаза злые: «Не лезь, — кричит, — в мою душу, ни в чьих советах я не нуждаюсь». Упала на кровать, заревела в голос: «Поздно, поздно…» Хотела я её успокоить, ерунда, мол, никогда не поздно. Такая я тогда рассудительная дева была! И вдруг вижу на шишечке кровати — галстук мужской… Висит мужской галстук на её девичьей кровати. Этого самого Тимира Ивановича принадлежность! Действительно, поздно было лезть со своими советами. Ушла я, на том дружба и кончилась. Сколько лет работаем вместе, а друг друга не замечаем. Правда, однажды… Праздник какой-то был, собрались учителя на вечеринку, вино, песни. Надежда Пестрякова в ударе была — уж так она плясала, так распевала! Я вышла во двор, на лавочке присела, гляжу, и она тоже. От вина или ещё от чего, она вдруг ко мне на грудь, с откровениями. А мне не нужны её откровения, для меня она что есть, что нет.

Так прямо и сказала тогда. Может, слишком уж прямо. Она тут как бомба лопнула. Когда дружили, не знала я за Надькой такой психопатии. «Вековуха! — кричит мне. — Старая дева! Теперь поняла, кто из нас прав? Ты видела моих детей? А у тебя что?» Не стала я дальше слушать, поднялась с лавочки и домой. Даже в её словах не «вековуха» поразила — это, в общем-то, верно, вековуха я и есть. Но слышал бы ты, каким голосом она на меня кричала! Тогда и поняла я: не всё для Надежды Пестряковой безболезненно обошлось, не всё прошло. Жжёт её изнутри…

— Нехорошо она, «вековухой»-то, — мрачно заметил Аласов. — Учительница, интеллигентка…

— Да уж интеллигентка… Вслед закричала: «У меня дети, а у тебя Сенькина фотокарточка». Где ей понять, что для меня эта фотокарточка!

Помолчали.

— А ты и вправду… — спросил Аласов осторожно, — ждёшь его до сих пор?

— Глупости, — ответила Майя устало. — Двадцать лет прошло, чего ждать? Иногда меня спрашивают: за столько лет и ничего другого себе не нашла? А я не ищу. Другой мне не нужен. Ни лучше, ни хуже. Никакой!

— Ну, так ли?

— Так! Никакой! И ни-ког-да!

Голос её странно осёкся. В больших глазах стояли слёзы.

— Ты что, Майка?

— Ничего. До свидания, Серёжа. — Она оттолкнула его руку и, повернувшись, быстро зашагала назад.

Он остался на пустынной улице, с болью и недоумением глядя ей вслед. Бедная женщина.

— Гутен абенд! Уже пошли тетрадочки?

С улицы в открытое окно заглядывала Стёпа Хастаева.

— Впряглась в воз… А вы что так, Стёпа, задержались?

— Да Левин. Замучил старик рассказами. Стал вспоминать о первом своём уроке — сто пятьдесят лет назад.

— Заходите, Стёпа.

— Нет, Надежда Алгысовна, что вы. Тороплюсь я. — Хастаева покрутила головой, но тут же пристроила на подоконнике свои книги и тетради, удобно привалилась грудью: — Ну, каково впечатление о наших новеньких? Об этой девчонке Саргыланочке и мистере Аласове?

Надежда Алгысовна безразлично пожала плечами: что можно определить с первого дня?

— Эта столичная девица — ребёнок ребёнком. На днях завожу с ней разговор о том, о сём, отвечает как первоклассница, бекает, мекает. Я ей: а что, дорогая Саргылана, замуж не собираетесь? Ну, как услыхала она «замуж», красней брусники стала. Смех! А потом я подумала: может, москвичка-то побольше кого другого повидала, только напускает на себя? Не понимает, дурочка, что на тихонь сегодня спрос невелик!

— Гм, Стёпа… Это уж как понимать. Про вас вот не скажешь, что не бойка…

— Бойка, а в девках, да? — зазвенела всей своей золотой галантереей Стёпа. — Будьте спокойны, Надежда Алгысовна, стоило бы мне только захотеть! Только свистнуть. Подходящего человека нет — вот моя беда. По всем моим исключительно повышенным требованиям…

Хастаева поколебалась — то ли ей обидеться на Пестрякову, то ли продолжать разговор как ни в чём не бывало. Но пока она колебалась, мысль её сама собой перескочила на другую тропинку:

— А что, оказывается, этот Аласов — местный уроженец? Поговаривают — у вас с ним… отношения были?

— Э, в детстве дружили, — неопределённо промолвила Надежда Алгысовна, она уже пожалела, что задержала болтунью.

— И вот чудо — внешне такой интересный мужчина, а холостяк! И это когда вокруг столько современных хорошеньких женщин!

— Наверно, как и у вас, Стёпа, — исключительно повышенные требования, — слабо улыбнулась Надежда Алгысовна.

Печальная эта улыбка не укрылась от Стёпы, она истолковала её по-своему.

— А что, — спросила она жарким шёпотом, чуть ли не влезая в окно. — Скажите честно, Наденька, хорош был? Настоящий мужчина? Стоящий?

— Исключительный, — сказала Надежда Алгысовна, постаравшись вложить в слово как можно больше иронии. — Исключительный мужчина, самый подходящий для вас, Стёпа…

— Подходящий для меня? Это как же понять — похвала или, может, издёвка?

— Похвала, похвала, — поспешила заверить её Надежда. — Ну, ладно, Стёпа, не буду вас задерживать. Вы ведь торопитесь…

— А? Ну, да… — Стёпа поджала свои ярко накрашенные губы. — Заболталась я тут. Всего хорошего, Надежда Алгысовна.

Нищенка. Нищая духом женщина!

Надежда чуть не вскрикнула, подумав так о себе. Истеричка! Муки, вздохи, ломание рук. Ты, достойнейшая женщина, педагог, мать двоих детей! Через все годы замужества ты свято пронесла честь жены и матери — ни единого, ни малейшего пятнышка! И вот позволяешь себе так распуститься, так низко пасть…

И тут же одёрнула себя: перестань, дорогая, паясничать. Перед собой-то… Прожила век верной женой, а сейчас заметалось сердечко — что тут удивительного? Потому и заметалось, что всегда жила праведно. Трещинка тебе уже чудится пропастью. Бывает, что и добродетельная жена ведёт себя как пятнадцатилетняя невинность — прячет от всех какую-нибудь засохшую веточку, и кажется ей: эта веточка опасней бомбы.

Надежда с усмешкой потянула на себя нижний ящик комода, под стопкой белья нащупала старую пожелтевшую карточку: девочка Наденька с юным Серёжей Аласовым.

Вскоре после свадьбы, в один из глухих зимних вечеров Тимир долго сидел за столом, разглядывая фотокарточки и читая письма Сергея с фронта. В этой щекотливой ситуации муж повёл себя на редкость достойно. Сколько в письмах Сергея встречалось такого, что могло взорвать любого другого мужчину! А он внимательно прочёл сумасшедшие строки признаний, все ласковые слова, которыми фронтовик награждал свою далёкую подружку, ничего не стал ей выговаривать или вдаваться в подробности. Просто заметил, закончив чтение: «Это всё уже прошлое. И я тебя, Надюшка, ни в чём не виню. Однако хранить это теперь не стоит».

Она сидела перед горящей печью, и он принёс ей всю пачку. Наде ничего не оставалось, как бросить её в огонь. Треугольники писем, фотокарточки вспыхнули жарко — будто в ней самой что-то взялось огнём. Но, странное дело, вместе с болью Надя почувствовала и облегчение: что сгорело, то сгорело! Но не всё сгорело. Много времени спустя она случайно нашла в старом учебнике эту любительскую карточку и оставила её у себя, не показала Тимиру. Так, любопытства ради: какими они были тогда.

Он обнял её одной рукой за плечо, а другой нагнул ветку к самому лицу. У неё на белой кофточке пятнышко, похожее на значок. Но это не значок, а цветок сердана. На карточке он серый, а в действительности был розовый. Сергей хотел сам прикрепить цветок, но дотронулся ненароком до её тугой груди, отдёрнул руку, будто обжёгся. Уши его запламенели. Тогда она сама подняла цветок, прикрепила к блузке и улыбнулась: «Экий ты неловкий!» Тут Сенька и сфотографировал их.

Странная штука — человеческая память. Спроси, например, что тебе сказал муж поутру или как он вёл себя в прошлый понедельник? Ничего не вспомнишь. А вот про цветочек зачем-то помнишь. Про давний пустяк…

— Ау! Мама, папа! Кто дома?

Надежда не пошевелилась. Лира прошла в свою комнату, затем вернулась, выставила мордочку между портьерами:

— Мама! Ты дома, оказывается? И сидишь молчишь?

Прыгнула к матери на диван.

— А у нас новый классовод. Сергей Эргисович. Такой славный! Мальчишки стали его испытывать, эти свои штучки… А он Юрчу Монастырёва так осадил, что весь класс смеялся. Девчонки наши влюбились в него с первого взгляда. Ребята каркают: «Вот погодите, все они, учителя, одинаковые…» А ведь сразу видно, если хороший человек! Командиром был на фронте. Монастырёв Юрча ершился-ершился, а потом сам же и говорит: нужно заставить его что-нибудь про войну рассказать. Мама, я так рада! — Девушка прижалась к матери, потёрлась носом о щёку, как делала это всегда, когда была счастлива. — Ты меня слушаешь? Мама, ты здорова? Почему у тебя такое лицо?

Тут девочка увидела фотокарточку, схватила её и стала разглядывать.

— Погоди, погоди… Мамочка, да ведь это ты! И какая тощая! Ругаешь меня, что кожа да кости, а сама-то была! Эта девчонка — моя мама?

— Не родилась же я готовой мамой!

— А рядом кто такой? Погоди… — Лира быстрым взглядом стрельнула на мать, потом опять на карточку, шёпотом спросила: — Мама, это Сергей Эргисович?

Мать кивнула головой.

— И вы с ним… дружили? Да? Мамочка, что с тобой!

По лицу матери текли слёзы. Лира почувствовала, что и у неё глаза на мокром месте.

— Мамочка!

— Тише, доченька. Тише, родная моя. — Прижала девочку к себе. — Я и сама не знаю, с чего плачу. Ласточка ты моя…

V. Судьба

Тракт петляет по аласу: с увала на увал, с увала на увал. Наконец он с трудом взбирается на Волчью сопку. Вершина её голая, только одинокая лиственница стоит.

Несведущий человек подивится: на ветвях старого дерева висят выгоревшие, иссечённые ветром лоскутки, ленточки, качается на ветру длинный волос из конского хвоста. Это обычай такой, доброе человеческое «спасибо» одинокому дереву: за приют, за свежесть и тень в жаркий полдень. И за смелость. Она в нашем метельном краю дорого ценится, дереву на вершине сопки смелость нужна каждый день.

Самые свирепые декабрьские ветры — все его. Мёрзлые ветки ломаются, будто горлом стон. И в грозу все молнии летят в него. И если один проезжий цветной ленточкой отблагодарит, то другой разожжёт меж корней костёр.

Стоит дерево — старое, старше всех нас. Может, триста лет ему, может, пятьсот. Что ему выпало на долгом веку? И всё ещё зеленеет…

Только ороговела широкая спина, да грубее и морщинистее кора, да всё больше рубцов по стволу и на корнях. Реже ветки в вышине, шишек меньше, а жёлтой хвои всё больше. Если ударить обухом топора по стволу, глухой надсадный гул пойдёт, густо хвоя посыплется.

Старо дерево. Но стоит…

Дети в семье кузнеца Левина были неживучие. Рождались что ни год, но в малолетстве и помирали. Всеволод, несмотря ни на что, выжил. Он и ещё двое: Ванятка и Катя — брат с сестричкой.

Втроём росли — дружно, на воле. Изба их притулилась на краю села. Совсем ещё карапузами, одни рубашки без штанов, потихоньку от взрослых ходили «шишковать» в тайгу, что есть сил колотили палками по шершавым стволам. Село их недаром звалось Сосновкой — вкрапилось оно в самую таёжную глухомань, до железной дороги по прямой не меньше двухсот.

Левин-отец, бородатый, цыганисто-чёрный, — то ли от природы, то ли от ремесла своего. Он был единственный на всю таёжную округу кузнец. Целый день гремел его молот. Он даже обедал в кузне, чтобы надолго не отлучаться, — стлал себе на чурбаке тряпицу. Но стучал, стучал, а из бедности всё не мог выбраться, ничего не выходило, с хлеба на воду перебивались.

О тех давних временах в памяти Всеволода сохранилось: звенит в ушах, не смолкая, железо о железо. И вдруг — тишина. Будто оглушило, будто слуха лишился. Это кузнец Левин ушёл на войну.

По какой-то особой мобилизации, когда уже подчистую выбирали, попал и он в аркан, который получается из серой солдатской скатки. Далеко от Томской губернии шла война, русский царь чего-то там не поделил с японским. И без Левина-цыгана у них, как видно, ничего не получалось. Никогда раньше кузнец из родного села и носа не казал, а тут — под Мукден…

Многое забылось, но час, когда воротился с войны отец, запомнился в самых малых подробностях.

Всеволод в тот вечер едва дотащился до постели. Второй год батрачил он по найму у Архиповых, а уж Архиповы даром никого не держали, умели выжать из работника. Всеволоду и десяти не было, совсем мальчишка, откуда силе взяться.

Он умостился в своём углу, затих. Сквозь сонно сомкнувшиеся ресницы виделся дрожащий огонёк жирника. Убиралась мать, тень её громоздилась по стене. Вдруг дверь в избу распахнулась, и кто-то огромный, согнувшись и почему-то спиной вперёд, ввалился через порог. Показалось — разогнись эта спина, так и поднимет на себе их избёнку.

Мать, изумлённо постояв минуту, кинулась к спине, с воем ухватилась за полу шинели:

— Николенька!.. О господи, боже мой!.. Живой! А Ванятка… Катенька наша… О боже мой!

Ванятка и Катя, братик с сестричкой, почти в одночасье померли минувшей весной от испанки — эпидемия косила в тот год целые сёла.

— Ты!.. Что баешь, стерва? — закричал отец (Всеволод уже понял, что этот огромный солдат в серой папахе и есть долгожданный отец). — Где дети, спрашиваю?!

— Николенька… не виновата, господь видит… Светлые их души… всевышний сам…

Отец оттолкнул мать и с перекосившимся от горя лицом шагнул к куче тряпья, в которое зарылся Всеволод. Мальчик с ужасом услышал, как стучит под солдатом деревяшка вместо ноги.

— Где дети, спрашиваю, так-растак!..

Он выхватил Всеволода из постели, больно прижал лицом к чему-то железному на шинели.

— Сева вот… Сева живой… — твердила сбоку мать.

Отец так стиснул, что помутилось в глазах, Всеволод повис у него на руках чуть живой.

Потом солдат до утра сидел перед огромной бутылью, пьяно мотал головой, зажатой меж ладоней:

— Думал, — а что мне нога! Думал, ведь дети растут, подпора мне… Детоньки мои…

И снова, в который раз, он шёл в угол, склонялся над сыном. Скрипела его деревянная нога, сивухой, острым духом солдатчины разило от отца, — Всеволод притворялся спящим.

— Спи, родной… Хоть и калека я, без ноги… А взращу! Жизни не пожалею, с голоду сам сдыхать буду… Взращу человеком. Выучу! Господь бог слышит — взращу…

И действительно, отец учил Всеволода, себя не жалея. Сначала церковно-приходская школа, потом городское училище — всё отец вытянул.

На каникулах из года в год повторялось одно и то же.

Видя, как ради него надрывается отец в своей прокопчённой кузнице, Всеволод заводил разговор: не поеду больше в город, останусь помогать тебе. Но отец был неумолим: «Поедешь!»

Училище Всеволод окончил успешно, и выпадало ему место в учительской семинарии — не каждому по тем временам такая честь. Но на этот раз парень сказал себе твёрдо: хватит учёности, пора помогать старикам! Он вернулся в Сосновку, чтобы больше уже никуда отсюда не уезжать. Не каким-нибудь архиповским батрачкой вернулся, теперь с его образованием можно было и писарем стать, и конторщиком.

…Такого страшного скандала старая избушка Левиных не знавала за весь свой век. Услыхав о решении сына, суровый кузнец едва не пришиб своё уже взрослое чадо.

— Собачий сын, выродок! В писари он захотел! А все мои труды, все муки — псу под хвост? Так и останешься недоучкой? Нет, накося! Утром же — назад в Томск! В ногах там валяйся! Не примут в семинарию — в песок сотру…

Он подносил к самому носу сына тяжёлый кулак. От кулака пахло железной окалиной.

Делать нечего, утром пришлось собираться в обратный путь, в Томск, проситься в семинарию.

В семинарии с ним и случилось то, что определило всю жизнь: он стал участником подпольного революционного кружка. Девятьсот семнадцатый Всеволод Левин встретил большевиком, членом партии. На этот раз он вернулся в родную Сосновку с пятизарядной винтовкой за плечом, обвешанный гранатами. Полномочный мандат предписывал ему немедля и категорически установить Советскую власть на селе. Так и написано было — «немедля и категорически»…

О революции таёжная Сосновка знала только по слухам. Всеволод Левин был первым живым красным, первым для сельчан вестником новой жизни. Нужно было видеть, с какой радостью встречала его беднота, вечные трудяги, вроде его отца!

Кузнец, теперь сребробородый и оттого, кажется, ещё более чёрный лицом, стоял на сходке позади всех. Деревенские выбирали ревком, сын ораторствовал, обещал расправиться с сосновскими мироедами. Он стоял у стены, Левин-цыган, поверх голов смотрел на сына невидящими от слёз глазами и без звука, одними губами повторял каждое его слово.

Это была награда полной мерой — за все лишения, за вековой горький труд. Сын вырос, как мечталось, — человеком.

На другой день отец с матерью провожали сына — снова в губернию. Далеко за околицей присели у высохшей на корню сосны. Мать прижалась к Всеволоду, зашлась в слёзах.

— Не плачьте, мама! — сказал он и поцеловал её в голову. — Не плачьте, наша жизнь только начинается. Всё по-другому будет… Свобода теперь. Прошлое забывать надо. А я вернусь скоро. Детишек здесь учить буду.

В те дни он на самом деле был уверен, что жизнь, о которой мечтали, воцарится с завтрашнего дня, что все трудности в прошлом, и это прошлое нужно поскорее забыть.

И вот тогда, на той росстани, старый кузнец Левин сказал слова, которые потом, на своём долгом веку, сын вспоминал не раз.

— Это хорошо бы! Чтобы сразу по-новому, как ты в речи говорил. Только боюсь… уж прости меня, старого, если что не так подумалось… Я их, кровососов, не по науке, а горбом знаю. Чует сердце, не сдадутся они так вот, за здорово живёшь. Драка может получиться… Бо-ольшущая драка! Господь тебя оборони, Сева. Свидимся ли ещё… А ждать тебя будем.

Так он и оставил их у чёрной сосны, двух совсем седых стариков — отца и мать.

К несчастью, прав оказался старый Левин, не ошиблось его сердце. Вскоре по стране такое заполыхало, навалилось сразу столько бед, что Всеволоду, всему трудовому народу, чтобы отвести эти беды, потребовалось ни мало, ни много — три года. Три долгих года, прикипев к пулемёту, на лихих сибирских дорогах, теряя лучших товарищей и кровью кровавя то белые снега, то зелёные травы. Вот как прав оказался старик Левин, Николай Савелович!

Сказал сын: ворочусь днями, а возвращался на четвёртый год. Под Гонготой, где партизаны Каландаришвили, прозванного Дедом, на смерть сошлись с последними японскими интервентами, пулемётчика Всеволода Левина прошило в двух местах. Очнулся он уже в иркутском госпитале. Так и встретил окончание гражданской войны в Сибири — не погибший, но и не скажешь чтобы живой.

Однако молодая кровь взяла своё, постепенно дело повернуло на поправку. Из госпиталя ему выписали документы в Томск.

Осенним хмурым деньком он стоял перед столом секретаря Томского губкома партии. Здесь ему пришлось несколько пошуметь, добиваясь скорой отправки в Сосновку. Губнаробраз оформил документы, и вот пулемётчик Левин превратился в сосновского новоявленного учителя, едет теперь на попутных подводах к родной избе. Ах, как рвалась туда душа! Шутка ли, за всё это время ни весточки, ни строчки от своих, хоть и написал из госпиталя дюжину писем — всё как в пустой свет…

Цепочка блеклых огней за рекой — это была уже Сосновка. Он перешёл знакомый мосток, в ранних сумерках нашарил ногой тропинку среди пожухлой листвы. За бугорком, вот только перевалить, на самом краю деревни… Только вот обогнуть гривку молоденьких сосенок. Закрыть глаза покрепче, постоять секунду, открыть — и, как чудо…

Он едва не закричал: в ложке за разросшимися за три года сосенками ничего не было — только бурьян да груда мшелых камней. Ни избы, ни кузни, ни баньки в огороде. Будто ошибся, будто с отвычки не в то место завернул. Но стояла всё та же надвое разделённая берёза, о которую когда-то опиралась отцова кузница. Но светилось окошко в избе соседа Михалёва.

Когда Всеволод постучал в дверь этой избы, оттуда послышался знакомый голос Андреевой жёнки: «Кого там ещё?» Потом, увидев Всеволода на крыльце: «Ой свят!», она словно провалилась там, за дверью. Дверь открыл сам Михалёв:

— Проходи, соседушко. С возвращением благополучным тебя. Жив, оказывается… А тут слухи распустили, чёрт знает что люди болтают — и убит, и всяко… Раздевайся, гость дорогой. Фекла, самовар мигом!

Странная и растерянная болтовня Андрея, известного в селе нелюдима, была для Всеволода страшней Феклиных слёз. Перепуганная баба, прикрыв рот фартуком, глядела на него из угла.

— Говори! — Всеволод словно кляп из горла вытолкнул. — Что с избой?

— С избой-то? — Михалев в замешательстве повёл рукой. — Пожар это… Что кузня, что изба — полыхнуло… Думали, и сами займёмся по соседству.

— Отец где?

— Погоди, успокойся.

Всеволод схватил соседа за плечи, притянул к себе:

— Слышь, Михалёв!

И словно вырвал из него:

— Отца твоего… Николая Савеловича… белые…

— А мама?

— Обоих.

Он упал головой на стол, не сняв котомки с плеч. Как когда-то его отец.

Сосед с соседкой молча стояли в отдалении.

— …Как отступили ваши, тут же они и явись. Карательный отряд Красильникова, слыхал, поди… — рассказывал Михалёв позже. — Архиповских сынков помнишь, Филю и Костю? Они это… Всех показали, кого ты тогда в ревком выбирал. У кого сыновья с красными или ещё что. Суд устроили. Да какой там, право, суд! Истребили до одного, а избы подожгли. Думал, наша вот-вот займётся, сгорим заодно…

— Да мои же не ревкомовцы! Никто ведь они!

— А сам ты? Вот то-то!.. Видать я не видывал, но люди говорили. Как повели их на расстрел, Савелович, отец твой то есть, на деревяшке своей скок да скок… Они для смеху костылёк у него выбей… Закричал он душегубам: вот вернётся, дескать, сынок мой Всеволод… Сева вам припомнит! Тут его и… до места не довели…

Что-то делал он в школе. С кем-то беседы вёл, однажды даже в застолье его затянули — с прибытием и погибших помянуть. Но всё как в дурном сне. «Сева вам припомнит!» Будто сам, своими ушами слышал это однажды, так явственно кричит отец: «Сева вам припомнит!»

Не стало жизни в родном селе. В один из дней, не выдержав, он сунул браунинг в карман шинели, и чтобы не дать себе передумать, почти бегом — к архиповской усадьбе. Знакомые ворота со следами коровьих рогов распахнул ударом ноги.

Было известно, что Филя с Костюном дали тягу на восток, бежали с последними колчаковцами. Но в глубине души всё равно таилась надежда: а вдруг? Вдруг они не захотели далеко, околачиваются по здешним чащобам? Представилось: он нагрянул, а они дома как раз, пожаловали обогреться. Нагрянул, распахнул ворота, а они перед тобой, нос к носу — Филя или Костя! Он постоянно думал о них, и потому ненавистные морды архнповских сынков представлялись Всеволоду явственно, до волоска в бороде.

Когда всходил на крыльцо, он был уже совсем уверен: тут они. Пальцы на браунинге свело, как судорогой. Всю обойму, до последнего патрона в ненавистные хари, в упор, рта бы не дал им раскрыть!

Но встретил Всеволода один Архипов-отец. Никого больше не было в этом доме, когда-то таком шумном.

Много воды утекло с тех пор, как маленький Севка Левин батрачил у старика. За эти годы Архипов обрюзг, оплешивел, на его мятом лице блуждала непонятная, незнакомая улыбочка. Уж не тронулся ли старый живодёр? — подумалось Всеволоду, когда Архипов при виде его разулыбался, будто друга любезного встретил.

Левин не удостоил старика и словом. Не вынимая руки из кармана шинели, он прошёл в дальнюю комнату, полез на чердак, обыскал амбар, спустился в ледник, — благо, изучил он подворье в своё время вдоль и поперёк. Но напрасно всё.

Когда весь в паутине и соломенной трухе вылез он из ледника и встретился взглядом с Архиповым, на лице старика не осталось и следа блажной улыбочки. Жёстко и осмысленно были нацелены в него два чёрных зрачка.

— Чего ищешь, товарищ? Подсобить, может? Я ить хозяин тут…

— Где выродки твои? Филя с Костей где?

— Выродки? Сыны мои, стало быть… Соскучился по сынам моим? Повидаться с сынами захотел, стало быть?

— Ты, старый сыч, говори, чего спрашивают!

— А чего?

— Сыновья где, куда прячешь?

— Тю-тю… Далеко орёлики. Чует моё сердце — далеко. И надёжно, под господом-то богом… Зря шаришь, товарищ, мышей распугиваешь, как кот.

— Зря? Это мы ещё поглядим! От меня не уйдут!

Болезненная краснота, как от огня, ударила в лицо старика:

— Руки коротки, вонючка! Бродяга драный…

На том и расстались. Такая у них встреча была. Ещё бы слово сказал Архипов, не сдержаться Всеволоду, так бы и разрядил обойму. Но старик больше ничего не сказал.

В эту зиму Всеволод Левин не столько учительствовал, сколько мотался с чоновским отрядом по окрестным пущам, помогая очищать родной край от бандитского отребья.

И всё думалось: нападёт на след… Когда ты молод и душа твоя в боевом запале, когда легко несёт тебя вперёд могучий поток народной борьбы и верные товарищи бок о бок с тобой, в такую пору верится, что всё по плечу, что нет на свете беды, какую бы не сумел превозмочь, стоит только захотеть.

Но вот наступает час, когда с болью и недоумением понимаешь: есть на свете такая беда. Та же сила в руках и так же сердце горячо, но руки опускаются как перебитые. «Сева вам припомнит!» Кому? В чёрных твоих снах всё кричит отец окровавленным ртом, изба горит, летят по ветру клочья пламени, и мать смотрит тебе в самую душу. Всеволод, просыпаясь, стонал от бессилия.

Он дошёл до точки, за себя уже не ручался. И тогда, бросив учительство на полуслове, Левин через сутки снова оказался в кабинете губкомовского секретаря, от которого — давно ли! — яростно добивался назначения в Сосновку. Он рассказал секретарю всё без утайки — больше не могу, хоть к стенке ставьте. И секретарь понял его.

Левина освободили от учительства, хотя сельские учителя были тогда дороже дорогого. «Куда же ты теперь?» — спросил участливо секретарь. Дорога у Левина могла быть только одна — на восток. Там ещё громыхали отголоски большой грозы и всё ещё дрался с белыми Дедушка.

— К Деду двину, куда ж ещё, — ответил Левин. — Получается, что не добрал я маленько… С этой святой парой, с Филей да Костей, у меня теперь вся жизнь скрестилась.

Он верно рассудил: если братцы-убийцы ещё живы, то где им и быть, как не среди самых отпетых?

Дед за эти годы стал сибирской легендой — о нём не только в газетах писали, о нём и песни слагали. Он был громкий, бровастый, белозубая улыбка сверкала в его косматой седеющей бороде.

В Иркутске это было. Они обнялись, как родные — комдив и пулемётчик, два дюжих медведя.

— Ай да Левин, аи, молодец! Вот угодил! Прямо сказать, как подарок ты мне.

На кожане у Деда посвёркивал новенький, тогда ещё невиданный орден боевого Красного Знамени. Вокруг Левина теснились знакомые и дорогие лица, Левина тискали, что-то кричали в самое ухо, и сам он что-то кричал.

Знаменитый отряд Каландаришвили только что прибыл маршем из Приамурья. Теперь ему предстояла труднейшая из всех кампаний — поход в Якутию. Подонки белогвардейщины, загнанные на якутскую окраину и обречённые, метались там по просторной земле, от улуса к улусу, зажигали костры контрреволюции, надеясь раздуть их, покрыть пламенем мятежа всю Сибирь.

Не сразу спохватилась революционная власть, было упущено дорогое время, и теперь якутский нарыв настолько созрел, болезнь так пошла вглубь, что никто уже не мог поручиться, как повернётся дело завтра. Особенно если учесть, что и на Дальнем Востоке, в монгольских степях ещё клубились такие же мрачные тучи вооружённой контрреволюции.

И ещё раз, ещё на одном примере, революция убедилась в мудрости своего вождя. Никто в те дни не почувствовал так остро опасности, нависшей над многострадальной Якутией, как Ленин в далёкой Москве. «Чрезвычайно серьёзная опасность», — настаивал он. Сиббюро ЦК РКП(б) заверило тогда Ленина, что указания его будут выполнены со всей неуклонностью. Каландаришвили и его бойцам — лучшим из всех, кто в те времена носил оружие, — был отдан приказ готовиться в якутский поход. Сам Ленин посылал их на подвиг. И выполнить приказ им предстояло именно под командой Деда, который видел Владимира Ильича, пожимал ему руку, беседовал с ним!

Вечерами у огня они дымили табаком, и Дед снова и снова повторял во всех подробностях, как он ездил в Москву, как был принят Владимиром Ильичём в Кремле, что тот спросил, что Дед ответил и какое при этом было лицо у Ленина. Слушая Деда, Всеволод видел себя на его месте, — то же казалось и другим бойцам.

Вот встал Владимир Ильич, идёт навстречу. Вот пожимает руку каждому партизану, рассаживает в глубокие кожаные кресла. Голос у него глуховатый, пальцы крепкие.

Когда Дед сказал Владимиру Ильичу: «Восемнадцать национальностей в моём отряде», Ленин даже встал со стула, возбуждённо заходил по комнате. «Восемнадцать национальностей! Скажите пожалуйста, восемнадцать… Вот наша сила! Таких нас, сжатых в кулак, кому одолеть? Никому!»

И снова расспросы: как относится к красным средний крестьянин? В чём нуждаются молодые ревкомы? Что требуется от Москвы? Когда прощались, Ленин, держа за руку Каландаришвили, сказал слова, которые вскоре узнала вся Сибирь: «Я верю в вас, уважаемый сибирский Дедушка!»

Никогда, как в эти дни перед походом, не были так близки сердцу суровые слова: «Это есть наш последний и решительный бой». Потому что каждый знал: идём и в решительный, и в последний.

В канун нового, 1922 года шестьсот красных бойцов двинулись санным путём, держа курс на Якутгубернию. С головной ударной группой при своём кольте-пулемёте ехал в перегруженной кошевке и Всеволод Левин.

Никому в отряде он не стал рассказывать, что пережил в Сосновке — хранил эту боль в себе. Лишь Деду признался однажды: «Общую задачу я понимаю, но у меня и своё поперёк горла: нужно двух знакомцев отыскать. Если есть справедливость на свете, непременно отыщу. И ты уж, Нестор Александрович, не обессудь, я тут заранее винюсь — над этими двумя собственный суд чинить стану…»

Холода в тот год случились страшные. Мороз стоял спиртовый, воздух шелестел, как поповская парча. Не будь бандитских засад на пути, всяческих передряг и трудностей, совсем бы замёрзли бойцы. «Благодаря бандитам только и греемся, — шутили в головном отряде. — А Левину в бою и вовсе лафа — кольт у него разогревается наподобие самовара».

Шестьдесят суток длился этот путь. На шестьдесят первые прибыли наконец в Якутск. Вслед за головным отрядом двигался другой — тот, где был штаб и сам Дедушка. В день, когда штабу прибыть в Якутск, на улицы вывалил весь город.

Но напрасно они прождали полдня. И потом тысячу раз Левин и его товарищи горько упрекали себя за это бездейственное ожидание, — почему не бросились навстречу, почему не проявили революционной бдительности?! Дорога через протоку Лены, между Тектюром и Табагой, узкая скалистая щель, обросшая густым тальником, стала смертельной ловушкой для отряда. Из засады пулемётным и ружейным огнём в упор бандиты расстреляли каландаришвилевцев.

Ещё не в силах постичь всего случившегося, Левин увидел на истоптанном, чёрном от пороховой гари снегу, среди стреляных гильз, среди трупов людей и лошадей, среди изломанных кошевок и перевёрнутых саней, — увидел тело Деда. Каландаришвили лежал, раскинув руки, в широко распахнутой дохе, голова его словно вмёрзла в лёд. Алые сгустки крови цвели вокруг головы. Валялся рядом пулемёт без замка — Дед в последний миг успел забросить его далеко в снег. И всего-то две ранки было на его могучем теле. Одна пуля попала комдиву в голову, другая — в сердце.

Не стало легендарного сибирского Деда. Для Левина после отца он был самый дорогой человек. И кто знает, не то ли самое ружейное дуло, что целило в отца, достало теперь и Нестора Александровича? То ли самое или какое другое — что тут гадать. Со страшной простотой вдруг понял Всеволод, стоя над трупом комдива: не в Филе с Костей дело. Плакали бородатые мужики, красные бойцы, сняв перед убитыми шапки со своих повинных голов. Уничтожать контрреволюцию до корня! Выжечь нечисть, не давая себе ни сна, ни пощады! Биться до конечной победы — или до той пули, которая найдёт и тебя, как нашла вот Дедушку, прошедшего через столько смертей, преодолевшего столько трудностей, чтобы пасть 6 марта 1922 года в скалистом ущелье между Тектюром и Табагой.

История о том, как каландаришвилевцы отплатили за гибель своего командира, какие испытания и подвиги выпали им на долю в суровой Якутии, как наконец был выполнен ленинский приказ и республика стала свободной, — это история не для одной, для многих других книг, которые будут ещё написаны.

Скажу только о Левине. Он со своим кольтом участвовал почти во всех сражениях, записанных в революционную летопись Якутии. Довелось ему хлебнуть горячего и в Хантагайском бою, и под Никольском, и в Сасыл-Сысы — в этой беспримерной в истории ледовой осаде.

Под Амгой, собирая оружие на поле боя, где были наголову разбиты «братья»-пепеляевцы, шедшие на Якутск, Левин с трудом вытащил новенький шошевский автомат из-под штабс-капитана, навзничь рухнувшего на гребне окопа и скованного морозом в страшной, нелюдской позе — как у кузнечика вывернуты ноги назад, заломлены над головой руки. Уже перепрыгнув через окоп с автоматом, он на ходу ещё раз оглянулся — чем-то царапнула память эта нелепая фигура пепеляевца. Левин присмотрелся, и как из недавнего прошлого на него глянул остекленевшими глазами младший Архипов — Филя. Штабс-капитан… Разинутый в предсмертной агонии рот его был полон снега.

Не испытывая каких-либо острых чувств, Левин глянул ещё раз на труп врага и ушёл. Не одному Филе — он всем им теперь отомстил полной мерой. И за отца с матерью, и за Деда. Амга подвела под большим его счётом черту.

Жизнь пошла как бы по второму кругу: опять он отвоевался, опять праздновали победу, опять разъезжались по родным краям боевые товарищи. Пришла пора сдать оружейному старшине свой верный кольт. Теперь уже навсегда.

Всё повторялось. Но сам Левин к этому времени стал другим! В жизни его произошла перемена, столь серьёзная, что от неё грешно отделаться простым сообщением, не рассказать, как вошла в жизнь Левина светлолицая Аннушка, чтобы потом появиться на свет и Сашке, мальчишке русоголовому, но с глазами смоляно-чёрными и по-якутски узкими.

А было это так.

Начиналась история плохо — хуже и не придумаешь: Левин попался в разведке, как белка в капкан, только зубья лязгнули.

Верхами, он и ещё пятеро, отправились в один из заречных улусов, где особенно неспокойно было. Мест толком не знали, всё им там было вчуже. В засаду влетели самым непростительным образом. Придорожные лиственницы снизу от корней засверкали острыми вспышками, взвизгнуло над головой, кони вздыбились. Не принимая боя, разведчики повернули — и дай бог ноги! Бандиты не мешкали. Дюжина всадников мгновенно выросла сзади на дороге: погоня!

— Уходите! Я прикрою! — крикнул товарищам Всеволод.

Он ударил из винта. Бандиты залегли и стали отвечать. Выиграв какое-то время, он выпустил ещё две обоймы и поднял коня. Добром эта погоня кончиться не могла: лошади у разведчиков были тощи и заморены в долгих переходах, бандитские же кони, застоявшиеся в скрадке, только и ждали показать себя.

Гнедой нёс Левина просекой, ветки хлестали по лицу, когтистый кустарник рвал коню бока, ошалев от боли, тот сигал по кустам. Вернее было бы спешиться и осмотреться. Но мысль об этом едва мелькнула в голове, как вдруг всё закружилось, вместе с седлом он нырнул под лошадиное брюхо — в скачке лопнула, не выдержала подпруга.

Ещё некоторое время он чувствовал, как обезумевший конь тащит его. Пытаясь выдернуть ногу из стремени, он схватился за куст, но тут — будто из пушки в упор — громыхнуло в ушах, зазвенело и всё померкло.

Очнулся Левин на снегу под деревом, видимо под тем самым, о которое его трахнуло на лету. Коня и след простыл. Не было с ним и винтовки. Но и погони, слава богу, не было слышно. Удивительная тишина стояла вокруг. Левин прислушался к тайге, к самому себе и сделал попытку встать. Но при одном только движении боль в ноге так резанула, что он едва не закричал. Передвигаться Левин мог только ползком, волоча валенки.

Так, на четвереньках, он и стал двигаться — неизвестно куда, только бы не лежать. Давно уже пала тьма, над макушками сосен маячил лёгонький серпик месяца-молодика, подсвечивал снег. Левин полз, ни на минуту не давая себе передышки, положив для верности браунинг за пазуху. Только бы сознание не потерять!

Наконец лес поредел, вовсе отступил, и Левин упёрся головой в изгородь. Перед ним оказалось какое-то длинное строение, крытое пластами снега. Похоже, коровник, хотон по-местному.

Если судить о хозяине по величине этого хотона, то попал Левин совсем не туда, куда можно было постучаться раненому красному разведчику. Сюда стучаться — что добровольно сдаться «братьям». Левин знал — за хотоном, с противоположного края, саженях в тридцати, полагалось быть загородям для сена. Доползти бы до этого сена, зарыться поглубже, посмотреть, что там с ногой. Только не было бы собак на подворье, иначе беда. Он так сосредоточился на этих тридцати саженях, что испугаться не успел, когда прямо перед ним со скрипом разверзлась дверь хотона и женщина, закутанная в шаль, едва не наступила торбасами на руки. Она с испугом отпрянула: «Ай!»

— Дорогая… хозяюшка… — униженно забормотал Левин, протягивая к ней руку. — Тётенька, ранен я. Ногу повредил… — Тут он вспомнил кое-какие якутские слова, раньше слышанные. — Мин ючюгэй! Кутанна суох… не бойся! Мин красный… Мин — хамначчит! Коня надо! За мной гонятся бандиты, понимаешь? Ат надо…

Слыша слова на родном языке, женщина чуть успокоилась. Показывая на хотон, она быстро стала говорить по-своему. «Туда… ползи…» — только и понял Левин. Дверь в коровник она уже открыла. Затем, неловко уцепившись за его шинель, помогла перевалить порожек.

Забеспокоились, завозились коровы. Налетевший ветер хлопнул дверью, которую она забыла притворить. Оба замерли. В самом дальнем углу коровника Левин привалился между яслями и стеной. Она забросала его сеном.

— Тихо-тихо лежи… Тут я дою…

— Спасибо, тётенька… дорогая.

За яслями негде было повернуться. С большим трудом он добыл из-за пазухи браунинг, зажал его в руке, хотя мало было надежды, что оружие поможет в таком положении. Можно ли довериться этой тётке? Не попал ли он в ловушку? И не лучше ли, пока не поздно, выбраться отсюда на волю?

Сил хватило лишь на то, чтобы подумать об этом. Ловя ускользающую мысль, он засыпал, будто валился с кручи, будто погребён был не под сенной трухой, а под обломками скал — уже не пошевельнуть рукой, не разжать веки.

Пришёл Левин в себя от громких голосов в хотоне: женщины доили коров и перекликались меж собой. Окошко в стене хотона — плитка льда, вмурованная вместо стекла, — слабо белело, снаружи уже занялось утро. Потрескивали лучинки, их неверное пламя отражалось на мокрых стенах.

Левин сдержал стон, даже язык прикусил — так болела нога. Два знакомых якутских слова то и дело повторялись в болтовне доярок — «бандит» и «красный». Видимо, и сюда дошёл слух о вчерашней стычке между разведчиками и белыми «братьями». Кто знает, может, прибилась его лошадь или винтовка нашлась. Может, «братья» сейчас вовсю шарят по дворам в поисках исчезнувшего конника?

Сквозь щели яслей была хорошо видна спина той, которую ночью он напугал до полусмерти. Она доила молча, не поднимая головы от ведра.

Но вот лучина, воткнутая в корявый столб, нагорела, стала меркнуть, — женщина встала, чтобы очистить уголь. Огонёк ожил под её рукой, и Левин успел разглядеть лицо своей спасительницы: та, кого он принял за «тётеньку», оказалась девушкой, довольно милой к тому же.

Чудно устроен человек: даже в своём бедственном положении парень оставался парнем. Словно куль затиснут, в нос и в рот лезут коровьи объедья, «братья» его ищут, чтобы поставить к стенке, а он обрадовался: «Ишь ты, попалась мне какая… краля!» У его спасительницы лицо было удивительно белое, чистое — это и в полутьме видно. Тонкие брови, рот чуть припухший… Совсем ещё юная. «Эх, и дрожит же она сейчас! В такое дело влипла…»

На этом он снова впал в забытье.

— Эй, догор. Табаарыс, — она тормошила его.

Левин приподнялся на локте. Чашка мучной каши с сосновой заболотью дымилась перед ним, поверх лежал кусок лепёшки.

— Поешь… И тихо-тихо лежи! Если найдут тебя — о-о-о… Алджархай!

Говорит, а у самой губы дрожат, как в ознобе. Схватила чашку (Левин опустошил её вмиг) и побежала.

Но тут же вернулась.

— Ты — бассабыык… табаарыс. Мой брат в Якутске. Тоже кысыл… красный. Зовут Сэмэнчик. Оторов Сэмэнчик… Не встречал?

В их отряде было немало якутов, но Семёна Оторова он не знал.

— Оторов, Оторов?.. — пытался вспомнить. — Много их, дорогая… Горевать не надо, жив твой Сэмэнчик — непременно! Вот доберусь до Якутска, сразу же разыщу. Оторов Сэмэнчик, я запомню, я запомню, ты только помоги мне. Коня надо, понимаешь? Ат, коня… Хоть какого. Тебя как зовут?

— Ааныс.

— А меня Всеволод. Вроде бы познакомились… Выбраться мне отсюда нужно, Анечка, понимаешь? Коня нужно…

Со двора послышались голоса, и девушку будто ветром сдуло. Левин нырнул в своё сено. Так и не понял: удалось ли растолковать девице, поняла ли она, как ему нужен конь… Не будет коня — каюк красному пулемётчику Всеволоду Левину.

Она всё поняла, славная девушка. Пришла глухой ночью, разгребла сено, склонившись, зашептала, — дыхание её он чувствовал на лице:

— Слушай, табаарыс… в лесу городьба… Покажу, как идти… Прямо — юрюйэ… В лесу городьба, понял? Коней хозяин там прячет.

На его счастье — ноге стало легче. С трудом, но всё же мог ступать. После удушливого хотона свежий воздух ударил в голову, как спирт. С усадьбы он выбрался, держась за плечо Ааныс — она перехватила его руку, перекинутую за спину.

— Теперь пусти, сам пойду… Беги, не спохватились бы! Спасибо тебе за всё. Милая ты…

Он притянул её к себе и поцеловал.

— Кэбис, — она вырвалась. — Будь счастлив! Иди!

Она пожелала ему счастья, эта славная якуточка, и всё у него вышло на редкость складно: хозяйскую утайку он нашёл в лесу без особого труда, выбрал себе коня, на тракт выскочил без приключений. Утром Левин был уже у своих. Как из мёртвых воскрес.

Однако не знал Всеволод тогда, как худо обернулась эта история для самой девушки.

Утром на хозяйском дворе поднялся переполох: из лесу пропал рысак, гордость тойона Дадая.

Около городьбы — мужские следы, валенки. Проследили их — со двора идут. Возле хотона нашли и женские следы, маленькие торбаса. Значит, кто-то из дворовых помогал красному.

Согнали всех батрачек, велели ступать в след.

Допрашивал Ааныс сам хозяин — с тяжёлой ременной плёткой в руке. Разъярён он был пуще пса:

— Засеку до смерти! Кого провожала ночью? Кто коня увёл?

Грешил он на её братца — не красный ли Сэмэнчик Оторов появился в родных местах? «Не знаю. Не знаю. Не знаю». Так ничего и не добился Дадай.

— Ладно! — пригрозил он. — Завтра «братья» тебя порасспросят. Им-то уж скажешь.

Её бросили в подвал и даже привалили дверь снаружи. Два дня и две ночи просидела Ааныс в ледяной тьме, совсем уже простилась с жизнью.

Бандиты не появлялись. Ни завтра их не было, как рассчитывал Дадай, ни послезавтра. А на третий день усадьба огласилась звоном оружия и конским топотом — приехали!

Красные приехали. Почуяв хозяйский двор, ржал под Всеволодом Левиным белоногий рысак. Однако прежнему его хозяину теперь было не до лошадей.

Так вот красный пулемётчик Левин и нашёл себе жену в снежном якутском краю.

Годик был Сашке. Чёрными мамиными глазами он с радостным удивлением смотрел на божий свет и таскал отца за усы. На пристани кипел народ, малыш и вовсе развеселился — столько вокруг интересного!

Уезжали товарищи Левина по отряду. Следующим рейсом предстояло отправиться и ему. Выбрали они с Ааныс для постоянного жительства губернский Томск. Возвращаться в Сосновку — только рану бередить! Ничего дальше своего наслега не видевшая, оглушённая этим огромным, по её представлениям, городом Якутском, Аннушка с любопытством и тревогой ждала встречи с Томском.

Отвалив, пароход бойко зашлёпал плицами и стал уходить вверх по Лене. Добрый путь, друзья!

— Вот и проводили… — не то с облегчением, не то с сожалением проговорил, ни к кому не обращаясь, человек рядом.

Левин глянул вбок и узнал Аммосова, председателя Совнаркома республики. Он только что держал речь на митинге.

— Точно так, Максим Кирович, — по-военному подобрался Левин перед начальством. — Проводили. В одном отряде служили, с Дедушкой всю Сибирь прошли. Левин я, — назвал себя бывший командир пульроты. — А это жена моя. Анна Левина. — Он притянул Ааныс за плечи, взял у неё из рук Сашку, завёрнутого в одеяльце.

Сашка выпростал ручонку навстречу новому человеку.

— Самый главный ваш? — спросил Аммосов.

— Так точно, — подтвердил Левин. — Александр Всеволодович, человек неясной национальности — не то русский, не то якут…

Только познакомились, а уже шёл у них разговор по душам. Левин стал рассказывать, как собирается устроиться в Томске, как страшится жена предстоящей поездки, да и сам он возвращается к мирному труду не без робости. В пулемётчиках за эти годы успел основательно порастёрять свою семинарскую премудрость.

— Давно в партии? — поинтересовался Аммосов.

— С самого девятьсот семнадцатого.

Аммосов покачал головой:

— Ай-ай…

Левин не понял, что его так огорчило.

— Учитель и коммунист! — ещё раз покачал головой Аммосов. И добавил: — Уезжает — учитель и коммунист!

Все трое стояли у самой воды, глядя вслед пароходу, который превратился уже в малую точку, но зато распушил по всей реке хвост чёрного дыма.

— Жалко, когда такие из Якутии уезжают, — сказал Аммосов. — И это вы твёрдо? Насчёт Томска?

— Твёрдо! — Левин даже рукой рубанул.

Столько было на этот счёт разговоров за последнее время, столько ему предлагали разных соблазнов, и туда приглашали ехать и сюда, что он уже просто боялся снова заводить этот трудный разговор.

— Всё взвесили, до последнего золотника. Томск, и никуда больше!

— Ну-ну, — сказал Аммосов со вздохом. — Ну-ну…

Они распрощались дружески — Аммосов крепко пожал руку Левину, потрепал за нос Александра Всеволодовича, а маленькую ладошку Ааныс на минуту задержал.

— Счастья тебе, Аннушка Левина. Поедешь далеко, новые места увидишь. Удачливая ты, прямо тебе скажу. Такого хорошего мужа себе нашла. И сына такого родила.

Он всё не выпускал её руку.

— Однако послушай меня, Ааныс, ещё два слова тебе скажу. Не ему, а тебе скажу. Одной. Его уже никаким словом не прошибёшь, — с напускным безразличием Аммосов повёл глазами в сторону Левина. — Ни решением, ни постановлением не остановишь. Поедет, куда задумал. Но говорят люди — вот слушай меня, Ааныс, — говорят, что бывает на свете такая любовь, сильней которой ничего нет. Она и приказов сильней, и всяких постановлений. А что, если и твоя такая? Взять бы тебе да и приказать ему любовью своей: останемся в Якутии!.. Если удержишь, от имени Совнаркома Якутской Автономной Республики поклонюсь тебе в ноги.

Ну и ну! Не ждал Левин такого оборота.

— А если бы ты захотел меня выслушать, дорогой товарищ Левин, то скажу как коммунист коммунисту: нигде ты не будешь нужнее людям, чем здесь. Якутия — это жены твоей родина! И сына твоего. Кровь твоя здесь пролита. Товарищи твои в этой земле лежат. Вот что для тебя теперь Якутия!

Левин вздохнул и опустил голову.

— И эта Якутия просит тебя: останься. Много думал — подумай ещё раз. Нет-нет, ничего мне сейчас не говори. — Аммосов предостерегающе покачал головой, видя, что Левин порывается что-то возразить. — Не говори ничего. Просто подумайте хорошенько вдвоём. А лучше — втроём. С Сашкой своим посоветуйтесь. Я же тебе скажу: все эти дни буду ждать тебя в Совнаркоме…

И ушёл, оставив их на пристани.

— Озадачил, скажи пожалуйста… — бормотал Левин.

Аннушка посмотрела на него внимательно, но ничего не сказала, ни о чём не попросила. Всё, о чём она думала, написано было в её глазах.

…Через неделю они и вправду пришли к Аммосову.

Тридцать шесть лет назад Всеволод Николаевич Левин приехал учительствовать в дальнее якутское село Арылах.

Тридцать лет — целая жизнь, а для учителя — сотни жизней. Его ученики выросли и стали колхозниками, гидрологами, солдатами или тоже учителями. И у них появились дети. И своих детей они привели в ту оке школу, к тому же Всеволоду Николаевичу. Он выучил, вырастил и их детей. И дети этих детей тоже стали звероводами, лётчиками полярной авиации, буровиками. Вот так оно выходит, если мерить жизнь делами.

У председателя Арылахского сельсовета нет на правой руке пальца. Его и учителя Левина одной гранатой окрестили бандиты, которых отряд ЧОНа выкуривал из тех вон лесов.

Есть на сельском кладбище две могилы. При одной лишь мысли о них обрывается сердце. А когда спускаешься к реке, по правую руку видны сгнившие сваи, развалины хотона. Когда-то это был добротный коровник. Учителю же Левину он казался прямо-таки прекрасней хрустальных дворцов: с него начинали в Арылахе движение за здоровый быт.

При чём тут коровник? — спросит сегодня какой-нибудь паренёк или девочка. А при том, дорогой друг, что родители твои, по обыкновению, ставили юрту и коровник под одной крышей, иными словами, жили вместе со скотом. Отделение юрт от хотонов было звеном, за которое тогда тащили весь новый быт. И не надо сегодня усмехаться: подумаешь, какая высокая жизненная задача — отделение юрт от хотонов! Для Левина, для первых сельских комсомольцев не было цели возвышенней: не пожалеем себя, но отделим юрты от хотонов!

А слышали ли вы такое слово — земпередел? А знаете ли, как организовывался в Арылахе колхоз? А можете представить себе, что у этого тысячелетнего старика, у Всеволода Николаевича Левина, когда-то была жена — самая красивая девушка во всем наслеге?

Она была белолицая и так легко вспыхивала ярким румянцем. И сын у них был — Сашка, Александр Левин. В Праге есть кладбище советских солдат, погибших при освобождении чехословацкой столицы. Там на белых плитах длинными рядами выбиты русские имена. Есть среди них строчка: «Александр Левин (1923–1945)». Имя русское, волосы у него были русые, а глаза чёрные-пречёрные, как у матери. Он был единственным сыном старого учителя. Был и остался.

Есть люди, о которых можно сказать, что история отечества прошла через их сердца. Однако в Арылахе не в ходу такие цветистые речи. В Арылахе о Левине просто говорят: «Наш учитель». Он приехал сюда молодым, золотоволосым. А потом голова и усы его побелели от слепящих якутских снегов. А теперь он так стар, что волосы его снова стали желтеть.

Вот идёт по Арылаху учитель Всеволод Николаевич Левин. Родной человек…

VI. Ни-ког-да…

Известно, что понедельник — день тяжёлый, для веселья не предназначенный. Но что человеку все приметы и присловья, если у него сегодня разгульное настроение! Встал на заре, накинулся с топором на чурбаки за сараем — то-то силушка играет! Мать за завтраком спросила: сон хороший привиделся? То ходил какой-то сам не свой, а тут весёлый поднялся с постели…

Мама, дорогая, сон не сон, а нечто подобное было. Спускаюсь я с горы к быстрой воде, навстречу мне красивая, какие только во сне бывают. Машет мне белой ручкой…

Понятно, ничего этого рассказывать он не стал — не посмел вводить старую в сомнение. Только обнял её за плечи: «Весёлый, мама, потому, что жизнь хороша…»

Ах, мама, мама, чуткое сердце! Ничего не укроется — слышит каждый вздох сыновний. Верно ведь — совсем худо мне было. Тот печальный разговор с Майей начисто выбил из колеи, то и дело вспоминалось: «Никто мне не нужен! Ни-ког-да!»

Похоже, до сих пор она любит своего Сеню, как двадцать лет назад. Возможно ли такое? Возможно или невозможно, но никто не дал тебе права лезть в душу. Уж ты-то знаешь, как у них всё было, никому другому, а именно тебе, Серёжке Аласову, доверял товарищ самое сокровенное. А ты? Эх, Чурбан Чурбанович…

Попытался оправдаться, заговорить с Майей на переменке, но школьные переменки совсем неподходящее время для серьёзного разговора. Вчера, в воскресенье, не выдержал, отправился на другой конец деревни. Прошёлся по-над кручей, спустился к воде и снова поднялся. Терпение его было вознаграждено. Глядь, она — с вёдрами к реке спускается, пёстрое ситцевое платьице вьётся вокруг колен.

— Ба! Кто это в наши края пожаловал! Здравствуй, Сергей Эргисович, чего бродишь у реки, как иччи печальный?

— Да вот пришёл речку Таастах проведать. Столько лет не виделись…

Но не получаются у него хитрости с этой женщиной! Вдруг, против собственной воли, брякнул:

— Извиниться хочу… Обидел я тебя…

— Да ну тебя! — Майя махнула рукой, милые её глаза засмеялись. — Каким ты, оказывается, сердобольным стал… Лучше бы за другое попросил прощения: пообещал отметить прибытие — и в кусты?

— Майечка! Да я хоть сейчас. Две бутылки вина припасены. Хочешь, сбегаю?

— Вот теперь узнаю Серёжку Аласова. Сегодня у меня генеральная стирка, — показала руки, красные от воды. — А вот послезавтра, скажем… У меня день без уроков, успею с пирогами.

— Послезавтра! — проговорил Аласов как на молитве. — Дай бог дожить до послезавтра.

Выхватил у неё ведра, сигая, побежал к реке.

— Ну, как речка далёкого детства? — спросила она, встав рядом.

Ветер рябил воду, полоскались в быстрой воде тальники. Словно было уже всё это в его жизни.

— Ничего речка. Только маленькая какая-то… Вспоминалась широкая, а в ней вон песок светится.

— Вырос ты, Серёжа Аласов. Через всю Европу прошагал, столько рек видел. Теперь тебе Таастах — ручеёк.

Она взяла у него из рук ведра, слегка подобрав подол, зашла по камешкам в веду, туда, где можно было поглубже зачерпнуть. У неё были сильные, по-деревенски загорелые ноги.

— Ладно, пойду я. А ты постой ещё, полюбуйся. Повспоминай. Думал, наверно, как придёшь сюда с войны, и она рядом. Кто бы мог знать тогда: и не я с Сеней, и не ты с Надей. А встретимся у речки случайно мы с тобой. Две разные половинки, — она усмехнулась невесело. — Не все сны сбываются, Серёжа. А Надежда твоя Пестрякова — отступница. Нет ей прощения…

— Слушай, — сказал Аласов сердито. — Если ты ещё раз заикнёшься о Пестряковой…

— То что мне будет?

— Вот посмотришь что… Сама ведь сказала: «Давай как взрослые». Вот я тебе по-взрослому: ничего у меня к ней не осталось. И мне всё равно, что по этому поводу говорят досужие языки… В том числе и ваша раскрашенная Хастаева — вчера навязалась с разговором, намекает насчёт старой любви. Чуть не послал её по-солдатски. А вот ты должна знать: мне Пестрякова — ни жарко, ни холодно. Никак. Запомнила, что я сказал?

— Запомнила, — сказала она, любуясь его гневом. — Мне-то что до ваших отношений? Главное, чтобы ты сам для себя решил.

Но по лицу её было видно, что ей всё это не безразлично.

— Знаешь, я даже рада твоим словам. Обидно, если бы Серёжа Аласов продолжал убиваться по такой.

«Я даже рада…» — это первое, что вспомнилось ему сегодня утром. Он приглашён в гости, и весь завтрашний вечер они будут вдвоём. Чёрт тебя возьми, Серёжа Аласов!

Вдвоём с Майей… Он говорил это себе, рубя дрова, машинально уничтожая завтрак, шагая в школу. С тем же настроением пришёл на урок, — ему бы сейчас не указкой водить по карте, а горы ворочать, быкам рога крутить.

Была большая перемена, на школьном дворе затеяли волейбол — Аласов, покосившись на окна учительской, тоже сбросил пиджак: подавайте на меня, ребята!..

Когда-то с Сеней Чычаховым они умели это.

— Накинь получше!

— Блок!

— Ещё раз!! Вот вам блок!..

В разгар игры он не сразу заметил, что зоолог Сектяев стоит на крыльце и подаёт ему выразительные знаки: кончайте, мол, зовут вас.

— Что там ещё? — спросил Аласов, на ходу заправляя рубашку.

— Чрезвычайное происшествие. В вашем десятом… Завуч бушует… Гроза!

В учительской и впрямь была гроза. Стоящего за столом Тимира Ивановича даже пошатывало, лицо его было бледнее обычного. Но громы и молнии метал не он, а его супруга, Надежда Алгысовна.

— Вы классный руководитель, — накинулась она на Аласова, едва он переступил порог. — Вы должны отвечать за класс! Я этого так не оставлю!

— Чего «этого»? — спросил Аласов как можно спокойнее.

— Сергей Эргисович, — взял его под руку завуч. — Дело в том, что ученики вашего класса отказываются учиться…

— Забастовка?

— …Они отказались учиться, — повторил завуч, пропустив вопрос Аласова мимо ушей. — И Надежда Алгысовна вынуждена была покинуть класс, не закончив урока.

— Да, да, — закричала Пестрякова. — Именно так. Была вынуждена. Я прошу их: поднимите руки, кто выполнил задание, ни одна рука не поднимается. Вызываю к доске — не выходят!

Экой крикухой стала с годами весёлая Наденька. Шея вздулась, лицо пошло пятнами. Но почему они решили бойкотировать урок Пестряковой?

Давно это копилось между десятиклассниками и учителями — вот и взорвалось! Однако почему именно против Надежды? Как она кричит… Майя верно сказала: раньше за Надеждой такой психопатии не водилось. Ах, Майка, кто бы подумал, что завтра у нас с тобой пир горой! Чего они кричат, брызжут, люди мрачные, если у нас завтра с тобой пир горой! Знали бы Пестряковы, о чём в эту минуту размышлял Аласов, отчего он не к месту заулыбался.

— Они мне ещё ответят! — продолжала между тем Надежда. — Не класс, а сборище хулиганов!

— Включая и вашу дочку? — полюбопытствовал Нахов.

— А с вами я вообще не разговариваю!

— О, горе мне! — простонал Нахов. — Со мной вообще не разговаривают!

От неуместного этого шутовства завуч скривился, как от зубной боли. Его раздражал не только Нахов. Вот и Аласов — вместо того, чтобы обеспокоиться происшедшим, сидит на краешке стола и улыбается неизвестно чему.

— Товарищ Аласов, — сказал завуч, обрубая словопрения. — Сейчас в десятом классе урок якутской литературы. Думаю, что Василий Егорович не станет возражать, если вы перед уроком проведёте с учениками энергичную беседу…

— Беседы, беседы, — заворчал Нахов. — Вместо уроков…

— Па-апрошу сделать так, как я сказал. Хулиганская выходка допущена в десятом, выпускном классе. Полагаю, здесь не нужно много объяснять, что это значит. Надо сейчас же, по горячим следам, выявить зачинщиков. А завтра соберём педсовет, Сергей Эргисович проинформирует нас…

Помучившись с классом минут десять, Аласов махнул рукой: нечего и время терять.

Нахов, демонстративно отойдя к окну, не принимал в беседе-дознании никакого участия. Весь вид его выражал возмущение — у него срывался урок!

— Извините, Василий Егорович, зря я у вас отнял время, — сказал Аласов вполголоса, подходя к нему. — Будет комсомольское собрание, там и разберёмся.

— Боюсь, что и на комсомольском не разберётесь.

Сочувственная его улыбка не понравилась Аласову.

— Не бойтесь, Василий Егорович, — успокоил он Нахова. — Главное, ничего не надо бояться.

Он хотел ещё что-то добавить, но вовремя остановился, заметив, как тянут шеи ребята.

— А как же отрапортуете на педсовете?

— Отложим педсовет.

Нахов не без любопытства поглядел вслед новому учителю. Ишь ты, как он по-хозяйски: «Отложим». Вот погоди, Пестряков тебе отложит…

Аласов постоял минуту в коридоре. Из-за каждой двери неслось своё — в одном классе писали диктант, в другом считали хором, в третьем бубнил что-то физик Кылбанов, а из угловой комнаты слышалось нестройное пение малышей. Шум ребячьего, рабочего улья — святей для учителя шум.

«Ничего! Ещё и рыбка наша взыграет, и солнышко наше взойдёт! — подумал Аласов словами старой якутской пословицы. — Сегодня такой день, что любая печаль — не печаль».

Приходит час, и сбываются сны. Настал вторник и вечер вторника. В парадном костюме Аласов появился на пороге Майиного дома.

— Ладно, ладно, Серёжа… — Майя с трудом отняла свою руку.

Аласов без слов глядел на неё, разрумянившуюся у печи, лохматую.

На кухне шкворчало и шипело, умопомрачительные запахи доносились оттуда.

— Осваивайся, кончаю уже.

Всё ещё чувствуя на ладони тепло её руки, Сергей зашагал из угла в угол. Девичья комнатка была тесна ему.

Вот уж правда — девичья. На всём словно печать: это Майино. Креслице, высокая кровать, зеркало. В это зеркало она смотрится утром, встав с постели…

В простой рамке портрет — юноша с запрокинутым лицом, хохочущий рот. Снимок размытый, нерезкий, из-под рамки выглядывает чьё-то отрезанное плечо, — переснято с групповой карточки.

Они с боем выиграли кубок по волейболу, весь райцентр кричал «ура», фотодеятель из местной газеты щёлкнул их, ещё разгорячённых победой. Отрезанное плечо — это как раз его, Сергея Аласова, плечо…

На маленьком столике стояла ещё одна карточка. Тоже Сеня — в гимнастёрке, в пилотке. Лицо его здесь было черно, брови насуплены, парню можно было дать все тридцать. А между снимками — всего несколько месяцев. Первый снимок — их юность, школа, волейбол, а второй — война. Фотографировались в Новосибирске, на рынке у «пушкаря».

Никаких других карточек в комнате Майи не было, даже их общей, после десятого класса. Сенька был единственным здесь хозяином.

Сергей поднёс карточку к глазам. Вопрошающий Семёнов взгляд устремился ему навстречу — взгляд человека, которого через полтора года убьют на войне. За спиной солдата был изображён рыцарский замок и белые лебеди на пруду.

Он не слышал, когда вошла Майя, только почувствовал дыхание рядом — Майя через плечо тоже смотрела на карточку.

— Без погон почему-то. Разве тогда ещё не было?

— Тогда ещё не было.

Он осторожно поставил карточку на место, но она снова взяла её, протёрла стекло фартуком.

— Расскажи, — попросила. — Как всё это было?

— Да я ведь рассказывал… И писал подробно.

— Расскажи, — повторила она.

Она села в креслице, он стоял, прислонившись спиной к стене. Снова, в который раз, стал он пересказывать — как они шагали строем по лесному тракту, как на полпути остановились на свой первый солдатский привал, и Сеня Чычахов, лёжа рядом с ним, головой на мешке, сказал тогда: «Майя с твоей Надей там остались. Они подруги верные. Давай и мы с тобой — до самого конца…» И Сергей ответил: «Давай, Сеня».

Новобранцев повезли на барже по Лене. Они спали бок о бок, ели из одного котелка. Почти совсем не спускались с палубы вниз — ведь видели Лену первый раз в жизни. И может, последний…

Однажды их подняли среди ночи по тревоге, зачитали сообщение Совинформбюро: советская авиация бомбила Берлин! Вот уж возликовали, как только баржу не перевернули!

Всю зиму они проучились в полковой школе под Новосибирском. Выпускникам в строю объявили: Аласов направляется в пехотное училище, Чычахов в маршевую роту, на фронт. Едва дождавшись команды «разойдись», кинулись к начальству: они непременно должны быть вместе! Всё напрасно. Расставаясь, они чуть не плакали, два парня. Сеня утешал: «Я тебя на фронте буду ждать».

Сергей рассказывал, искоса поглядывая на Майю. Она сидела неподвижно, и глаза её были сухи. Но блеск их был горячечный, и Аласов подумал: уж лучше бы заплакала…

— Не жив и не погиб, «пропал без вести», — проговорила она. — Сколько ни посылала запросов, всегда одно и то же — «пропал без вести». Как это можно — человек пропал?

Она встала, выдвинула ящик маленького столика.

— Письма Сенины… Можешь посмотреть…

Из кухни остро несло пригорелым, Майя пошла туда, оставив его наедине с письмами.

Военные треугольнички без марок, все в чернильных кляксах штемпелей, истёртые на сгибах. Можно себе представить, сколько раз она разворачивала их и сворачивала.

Сергей открыл одно, в глаза бросилось: «Пташечка моя…» — поспешно свернул письмо. По штемпелям можно было определить — это из полковой школы, а эти уже с фронта. Одно письмо было особенно истрёпано, наискосок по нему выведено расплывшимся химическим карандашом: «Передай дальше по цепи». Видимо, последнее. Сергей, почему-то оглянувшись на дверь, развернул треугольник.

«…Милая, золотая моя! Вот уже два дня, как он молотит нас, то сверху, то в лоб. Но о смерти не думаю… Пока даже не царапнуло. Живу и буду жить! Вернусь к тебе».

Они разлили вино по рюмкам, подняли, не чокаясь.

— За Сеню первую.

— За Сеню…

Может, впервые в жизни Аласову с такой сосущей тоской захотелось напиться. Но вино было слабенькое. Чтобы не обидеть хозяйку, он старательно ковырялся в жареном. Сама Майя есть ничего не стала.

«Ни-ког-да!» — закричала тогда на тропинке. А ведь и правда — никогда. Ни я, никто другой.

Это у неё даже больше, чем любовь. Зарубцовываются самые страшные раны, но на живом, на живущем. А здесь вдова до гроба — хоть и не венчанная.

— Ты мне о Сене всё рассказывай, любую подробность, какую вспомнишь. О чём вы тогда говорили?

— Говорили о войне… — с несдержанным раздражением ответил он и тут же поправился: — И о вас, конечно. Старались представить себе, как вы здесь с Надей. Тебя он очень любил…

Аласов поднял глаза и поразился незнакомому её облику — резко прочерченные к подбородку морщины, седые нити в волосах. Нет, давным-давно она уже не та девушка, какой показалась у речки, с вёдрами.

Проскрипели шаги под окном, кто-то на пороге с шумом стал обивать ноги.

— Это ты, Саргылана?

— Я, Майя Ивановна…

Ах да, у Майи ведь жиличка. Саргылана Тарасовна, молоденькая литераторша. Как он, собираясь в гости, не вспомнил об этом? И слава богу.

Теперь они сидели за столом втроём. Аласов изо всех сил стал ухаживать за постоялицей. Саргылана Тарасовна вблизи и вовсе ребёнок — глазки, кудряшки… Вино она выпила с гримасой, будто кислоты глотнула.

— А теперь давайте за нашу приживаемость. Мы ведь с вами, Саргылана Тарасовна, оба новенькие в школе, не так ли?

Девушка вместо ответа только взглянула умоляюще.

— Сергей Эргисович, — сказала Майя, легко тронув Аласова за руку. — Давайте лучше по-русски будем говорить. Саргыланочка по-якутски не может так быстро.

— Как?! — изумился Аласов. — Да она что… не якутка, выходит?

Ему не ответили, за столом воцарилось неловкое молчание. Но когда снова заговорили, беседа продолжалась уже по-русски.

Теперь Саргылана Тарасовна держалась куда бойчей — принялась рассказывать о своём недалёком отрочестве, вспоминать студенческие годы, потом пожаловалась, как плохо у неё получается в школе — ребята не слушаются, урока то не хватает, то слишком долго тянется время…

— Я вам одно скажу, дорогая Саргылана, — вдруг прервал он девушку. — Будет у вас ребёнок, непременно учите его якутскому. Потому что не дело это… — Он поймал предостерегающий взгляд Майи, но не остановился, а даже с вызовом пристукнул ладонью по столу. — Да, не дело! Однажды в Якутске останавливаю такого… сопляка. Спрашиваю что-то, а он мне: «По-вашему не говорю». По-вашему! Я так вам скажу, дорогая Саргылана…

Но та неожиданно поднялась и кинулась из комнаты. Майя укоризненно глянула на Аласова:

— Сергей, ну разве можно так!

— Чёрт знает какой у меня невезучий характер, — смущённо жаловался Аласов Майе уже на улице; накинув шаль, она пошла проводить его. — Как у Мэник Мэнигийээна — хочется лучше, а получается хуже. Шёл мириться, а вдобавок ещё одного человека обидел…

Майя стала рассказывать, какая славная девушка Саргылана, как она мучается, что так воспитана с детства. А он видел её лицо, поблёскивающие зубы и думал, что всё кончено. Майка рядом, что-то говорит ему, держит под локоть, а на самом деле она всё дальше и дальше. И тут уже ничего не поделать. Висит над её кроватью портрет, где торчит и твоё отрезанное плечо. Тут и весь ответ тебе.

— …А иначе как же без методики, верно? — спросила Майя и заглянула ему в лицо.

— Верно! — сказал он со всей возможной убедительностью. — Майечка, это ты совершенно правильно…

Он пожал ей руку, будто перед разлукой стараясь запомнить её лицо:

— За пироги спасибо, никогда вкуснее не едал.

Это случайно подвернувшееся «никогда» отдалось в нём эхом: «ни-ког-да»…

Майя что-то ещё говорила ему, но он думал теперь о том, что пора приниматься за дело, работой вышибать из себя дурь. Когда человек возвращается в родные края, сначала его носят на руках, угощают, мир кружится вокруг колесом, но проходят первые дни, люди опять обращаются к своим делам, и жалок гость, который вовремя не заметил перемены и всё ещё куролесит. Уймись. Ты не гость уже, а здешний житель, работник. Пора!

— Пора, — сказал он Майе. — Пойду…

— Иди, — сказала она. — До завтра.

VII. Чёрный лист берёзы

Который день дождь и дождь. Небо, ещё недавно такое высокое, теперь тяжело лежит на вершинах деревьев намокшим грязным одеялом.

Натянув на плечи свой элегантный московский плащик, с непокрытой головой, Саргылана сбежала со школьных ступеней прямо в дождь и, не обходя луж, побрела улицей.

Минул ещё один школьный день — безрадостный, зря прожитый. Как гордо стояла она на торжественной линейке — педагог среди педагогов! Но вот большой школьный корабль спокойно тронулся в путь, каждый занял своё место, а что она? У неё всё хуже и хуже.

Борис Куличиков ужас что натворил в тетради. «Да неужели ты не запомнил ничего? Ведь только что прошли!» Только что? Теперь и мальчик изумился: он ничего не помнил, ничегошеньки. Она долбила им, казалось, сама себя превзошла в терпеливости. Всё бесполезно, вылетело словно в форточку. В том же классе на днях Тима Денисов спросил: «Саргылана Тарасовна, а почему мы в пятом классе учили интересные стихи, а в этом году такие скучные?» Действительно, почему?

Все посмеиваются: «Начинать без мук — значит обкрадывать свою биографию». Завуч посидел у неё на уроке и сделал заключение — слишком мягкое обращение с классом! Враки! Ей противопоказано заниматься педагогикой, как другим медициной или парашютным спортом. Недаром говорят, что бездарный учитель — враг, от него вреда больше, чем от детской эпидемии.

Она всё шагала по лужам. Деревня кончилась, началось огороженное жердями картофельное поле, всё перерытое, в пожухлых стеблях. Дождь, на минуту притихший, зарядил с новой силой. Пришлось свернуть под защиту ближней берёзы.

Кичливые её слова, брошенные отцу: «Еду в село учительницей» — теперь вспоминались ей в таком жалком свете! Учительница… Бездарь безнадёжная!

Опёршись о мокрый ствол, не в силах сдержаться, она заревела в голос. Но слёзы не принесли облегчения. Стало ещё обидней за себя, такую неудачливую, всеми брошенную. Они были щедры на приветствия и посулы, но разве кто-нибудь хоть пальцем шевельнул, чтобы помочь ей в несчастье? Почему ни у кого не хватило честности сказать ей: остановись! Нет, они улыбались ей в лицо.

Вдалбливали в пединституте, какой там храм сжёг Герострат и что сказал Песталоцци. Но никто не объяснил, почему для Тимы Денисова стихи могут стать скучными? А этот Тимир Иванович, с его постной физиономией: «Наладьте дисциплину, придерживайтесь методик». Она ли не просиживает ночи над проклятыми методиками!

Но больше всех, конечно, виноват отец. Это он воспитал её посмешищем для людей. Притворяется любящим, пишет: «Ланочка, если тебе будет трудно на селе, бросай всё и возвращайся в Якутск — хорошее местечко ждёт тебя». Уверен, что она не выдержит, давно приготовил «местечко». Слово-то какое отвратительное.

Плети дождя сбивали с берёзы последние листья, они проносились мимо — чёрные, разбухшие. Чёрные! Не зелёные, не золотисто-жёлтые, какие всю жизнь ей показывали в кино, на любимых полотнах, на нежном фарфоре. Оказывается, листья-то у берёзы чёрные…

Саргылана в отчаянии потрясла берёзу, мёртвая листва облепила ей лицо.

Опустела школа, только из десятого всё ещё доносился шум, слышен был резкий тенорок Нахова, кажется, он даже палкой постукивал по столу.

Набравшись терпения, Аласов листал старые брошюрки. В какой-то миг, словно под пристальным взглядом, он вскинул голову и увидел в окне Майю.

Она стояла в глубине садика с запрокинутым лицом и протянутыми вперёд руками: две девочки наперегонки бежали к учительнице. Да, она любит детей, эта женщина, не знавшая материнства…

Собирает на занятие своих юннатов. Как недавно изящно выразилась местная газета, «преподавательница биологии М.И. Унарова отдаёт весь жар души»… Хотя оно и правда, едва ли где ещё в условиях вечной мерзлоты можно встретить такую коллекцию, как в пришкольном саду у Майи: малина, земляника, ежевика, смородина, стелющиеся яблони… Майин сад. Живая душа её.

Сейчас сад был по-осеннему жёлт, и в этой желтизне отчётливо рисовалась фигура женщины в чёрном плаще. Невидимый сам, он мог разглядывать её сколько угодно, но Аласов силой заставил себя отвернуться от окна. Если человек однажды сказал себе: «Всё!», то обязан поступать, как сказал.

В коридоре загрохотало, вал ребячьих голосов докатился до учительской. Нахов так резко захлопнул дверь за собой, будто ушёл от преследователей.

— Ох-ох… — грохнул он, тяжело отдуваясь. — Едва не растерзали дорогого своего учителя башибузуки. И знаете из-за чего? — Нахов явно обрадовался, что в учительской есть с кем перемолвиться. — Не представите! Из-за образа парторга Толбонова! — Назвал известную книжку. — Было бы из-за чего рога ломать! Скажу, по секрету, образ этот — весьма откровенная книжная липа, ни живой кровинки. Но я учитель как-никак, обязан воспитывать уважение к литературе… Я и покриви душой, — мол, хоть сам по себе Толбонов и не удался, но его роль в произведении… и тому подобное. Тут они меня и взяли в оборот! Разве такой пустозвон, кричат, достоин называться парторгом? Вот, друг мой Аласов, какой строгий народ у нас растёт. Даже за такой, в общем, малый грех, как пустозвонство…

— Ну, положим, пустозвонство не малый грех, — улыбнулся Аласов.

— Вы так думаете? — Нахов посмотрел на него серьёзно — куда серьёзней, чем того требовал их разговор. — Думаете, Толбонова надо было критиковать?

Но Аласов не стал углубляться в литературную проблему.

— Василий Егорович, — сказал он. — Есть у меня к вам серьёзный разговор. Как раз насчёт десятого.

— Ну, пожалуйста.

Нахов тростью доетал с вешалки фуражку и положил её на колени, как бы говоря — побеседовать можно, но на долгие разговоры не рассчитывайте.

— Мне, Василий Егорович, хотелось бы узнать поподробней историю класса…

— Так это к завучу или к директору.

— Помогите как товарищу. Меня ведь не просто летопись интересует, вы понимаете. Не сочтите за лесть, Василий Егорович, но мне думается, что только ваши уроки в этом классе и проходят с полной отдачей.

— Вы уверены, что с полной? Не знаю, не знаю… Есть на этот счёт и другое мнение. Почему, говорят мне, на твоих уроках только и слышишь споры да дебаты — у нас школа или дискуссионный клуб? А между прочим, ещё с древности известно, что спор — не обязательно ругачка да смута. В споре — истина, в споре мировоззрение оттачивается, приходит умение ясно выражать мысль! Знает это всякий, да мало знать. Впрочем, что же я… Вам ведь надо о десятом… Только от меня вам помощи будет немного. Голый практик, рублю сплеча. Ещё куда ни шло, могу вам факты… А вы уж сами их осмыслите.

За окном в саду промелькнули головы, донеслись голоса. Аласов отвернулся, чтобы не смотреть туда.

Нахов полулежал на диване, выставив вперёд ногу с протезом, — нескладный, большеголовый человек, очень усталый. Виски густо посеребрены. Едва ли он намного старше Аласова, а уже живот. Из-за протеза, надо думать, мало двигается. Протянул Аласову портсигар.

— Не курите? Ну, и правильно, не курите. Я уже взрослым мужиком на фронте выучился. С тех пор каждую неделю бросаю. Да… Так вот вам история. Класс был как класс: успеваемость прочная, на производственной практике завоёвывает вымпел. И вдруг — этот случай. Прямо сказать, гнусный…

Нахов провёл рукой по ёжику на голове, прикурил от одной папиросы другую.

— Была у нас некая особа, Клеопатрой Ксенофонтовной звали. Тоже вроде вас приехала, новенькая…

«Экая у него дурацкая привычка — кусаться без всякой нужды», — подумал Аласов.

— Завуч её любит, жена завуча, мадам Пестрякова, в задушевные подруги принимает. Как уж там она преподавала свою физику, эта Клеопатра, не скажу. Но человек — дрянь. Раскрашена, разговоры ведёт — уши вянут… В один прекрасный день — шум, крик, руки заломлены, слёзы потоком: «У меня в классе украли десять рублей». Свои тетради она оставила на столе, а в одной тетради червонец был. Этого червонца и не стало. «Учащиеся грабят своих учителей!»

Отправляются трое — завуч, классовод Пестрякова и пострадавшая. Левин, старик наш, попытался их усовестить, но где там!

У меня свой урок. Задал я ребятам разбирать рассказ по книжке, а сам выхожу в коридор — не сидится на месте, душа ноет. За дверью девятого вроде бы тихо — слышно, как Тимир Иванович что-то бубнит… Но вдруг открывается дверь, и вылетает в коридор парнишка, Макар Жерготов. Схватил пальтецо с вешалки и вон из школы. Вскоре ещё несколько ребят, и все почему-то держат раскрытые сумки. Тут меня как обухом: обыскивают! Тимир Иванович выскакивает следом: «Куда пошли, урок начинается!» А мальчишки ему: «Ворам учиться ни к чему!» Все ушли, ни один не остался.

— А вы-то! Стоять в стороне и не крикнуть… — возмутился Аласов, забыв про обидчивость собеседника.

Но тот не обиделся, только исподлобья, очень внимательно, поглядел на Аласова.

— Вы что, действительно об этой истории ничего не знаете?

— Да откуда мне!

— Гм… Может, вам и простительно. Почему я не крикнул, говорите? В этой школе нет никого, кто кричал бы громче меня. Едва до суда не докатился. Не чаял, да вдруг в этой истории главным её персонажем стал. Закричал я громко, когда увидел обыск, — прямо-таки внутри зашлось. Влетел в девятый, что уж я наговорил этим обывателям, потом и вспомнить не мог. Но если верить акту, который они передали в прокуратуру, так я и выражался нецензурно, и оскорблял, и даже пытался учинить физическую расправу. К акту червонец пришпилили, вещественное доказательство. Нашлась на тот случай у меня в кармане десятирублёвая бумажка, я её в физиономию Клеопатре швырнул.

— А прокурор что?

— Да ничего, прокурор… Выговором в приказе отделался. После мне дважды предлагали перевод в соседний район. Ну, уж нет, с Наховым у них ничего не выйдет. Оставить ребят в руках Пестряковых? Вот им… — Нахов сложил кукиш и повертел им перед лицом Аласова. — Понятно?

— Понятно.

— Не оставлю ребят! — повторил Нахов с такой категоричностью, будто именно Аласов отсылал его в соседний район. — Вас тут много любителей философии. А до драки доходит — все философы в кустах. Назавтра я всех учителей обошёл: нельзя же было оставлять это дело, в нашей школе детей обыскивают! Думаете, поддержали меня? «С одной стороны, с другой стороны…» С одной стороны, я вроде бы прав, что возмущаюсь обыском, но, с другой стороны, не имел права замахиваться палкой… Потихоньку спустили на тормозах, вроде ничего такого и не было. Клеопатра уволилась скорехонько, до конца года не дотянула. А между прочим, домработница её, простая душа, проговорилась потом: червонец-то в другом месте нашёлся. С мужем, доктором своим, Клеопатра всю ночь проскандалила. Он ей: «Откройся, как было, попроси прощения», а она: «Ты что, позора моего хочешь?» И пошла себе Клеопатра дальше следить по школам, как навозная муха по стеклу. А ведь в школе сволочь с дипломом — это, знаете ли, страшно. Мальчишки первые дни ждали, надеялись, что кто-то их защитит, разберётся в несправедливости. Ведь им в школе день и ночь внушают: в нашем обществе правда непременно восторжествует. Нет, на сей раз не восторжествовала. К нашему великому стыду и позору! Думаете, они не узнали, о чём проболталась домработница? Думаете, возня вокруг Нахова осталась тайной для них? А Макар Жерготов, который первый крикнул: «Нет у вас права школьников обыскивать», — тот и вовсе исчез из школы. Заболел, отстал, якобы сами родители настояли, чтобы парень шёл работать, в райцентре в какой-то сапожной артели ему место нашли, а учится в вечерней… Способный малый был, в отличниках ходил. Получается: сказал человек правду и пострадал за неё. Для класса это как рыбья кость в горле. Саднит, не забудешь о ней. Ждали справедливости и дождались. Тогда и начали бороться за правду сами, пошла «холодная война» с учителями. На старое напласталось новое, как снежный ком с горы. Пестрякова вскоре отказалась от классоводства, поставили Кылбанова. И тот полетел. Понимаете теперь, коллега, в какую вы кашу попали? Человек новый, да шишки в вас будут лететь старые, хорошо вызревшие! — в голосе Нахова прозвучала злорадная нотка. — А меня уважают — тут ничего удивительного, на сегодняшний день я единственный из учителей, кто по их сторону баррикад. Держу с ними оборону против Пестрякова и иже с ним!

— Против Пестрякова и иже… — в задумчивости повторил Аласов. — Против Пестрякова… опытного педагога, заслуженного учителя республики…

Нахова словно стёганули.

— Заслуженного! Республики! Как вас прикажете понимать? Моська лает на слона?

— Да нет, не об этом я…

— Впрочем, мне наплевать, о чём вы. Извините, нет времени вникать. Вы меня спросили — я вам откровенно рассказал. А уж верите или не верите — ваше дело… Только одно замечу — не обольщайтесь званиями. Будьте здоровы!

Нахов рывком, забыв о своей ноге, попытался встать, но тут же со стоном повалился на диван. Побледневшее лицо его несколько минут оставалось неподвижным, затем стало розоветь. Нахов вздохнул, наотмашь отёр лоб:

— Отпускает вроде…

Достал из кармана пузырёк, добыл пилюлю, бросил в рот.

— Плох становлюсь. Помоложе был, не замечал протеза. А теперь слабну. Хоть в архив сдавай Нахова. Чтобы перестал наконец путаться в ногах у заслуженных…

Аласов, будто сам испытывая его боль, помог Нахову встать, подал упавшую палку.

— Где вас так, Василий Егорович?

— Ногу-то? Западная Украина, февраль сорок четвёртого. Какая-то деревушка, и названия не запомнил…

— Западная Украина, сорок четвёртый? Я же там воевал. Маршал Конев?

— Нет, у нас Жуков. Выходит, соседями были… — снова потеплел Нахов. Но характер его и тут сказался: — Впрочем, кто не воевал. Вон даже Сосин… Теперь добывает из этого большие и малые выгоды.

Они шли молча. Солнце прощально рдело на закате. В школьном саду уже никого не было, лопаты и грабли были аккуратно составлены у заборчика. Ушла.

Искоса поглядывая на спутника, Аласов подумал: «Наверно, клянёт себя за откровенность. Идём вот рядом, два воина, но тебя-то Нахов в своём строю не числит. Один он мученик за правду: держу оборону против всех! А между тем далеко ты не праведник, дорогой Василий Егорович, с твоим-то неуживчивым характером, с неистребимым стремлением во что бы то ни стало уесть ближнего! Недаром в учительской боятся твоей страсти превращать каждую невинную фразу в спор. Только и ищешь случая высказать свою «правду в глаза». Такой непростой характер…»

И словно в подтверждение, Нахов за школьной калиткой вдруг повернул в свою сторону — не пожав руки, не сказав ни слова. Пошёл, тяжело выбрасывая ногу с протезом.

Потом он всё же остановился, оглянулся:

— Взвешивать да вымерять по миллиметрам — не моё дело. Я солдат, знаете ли… Буду стоять насмерть — пока не рухну. А порох ещё есть у Нахова, если поскрести хорошенько. И ещё кое-кому от него икнется, будьте уверены!

Угрожающе потряс палкой и зашагал, уже не оглядываясь. Весь тут человек — неистребимый солдат Василий Нахов.

VIII. Только правду!

Похоже, что Нахов и в самом деле знал этот класс лучше других. Это он ведь сказал: ничего у вас и на комсомольском собрании не получится.

Аласов не торопил класс: пусть обдумают, осознают. Но, кажется, вышло наоборот, класс только укрепился в своём. Внешне собрание шло как положено. Комсорг Саша Брагин в своём докладе «дал оценку», выступающие каялись: да, виноваты, да, я не вышел к доске, когда Надежда Алгысовна вызывала, признаю и исправлюсь… Выходило, что вся эта «сидячая забастовка» — простое недоразумение, печальное стечение обстоятельств.

«Каясь», ребята лукаво косились в сторону классного руководителя, который молча сидел у стены за партой — гость комсомольского собрания. Они говорили нарочито занудливыми, казённо-бюрократическими словесами: «Принимая во внимание недопустимое моё отставание…» Всё собрание было вызовом ему, классоводу: вам нужно было мероприятие, мы его проводим, не придерёшься. Но чего вы добились в результате?

Неподвижно сидя за партой, Аласов на этом собрании устал смертельно — будто полдня рыл окоп в полный рост. Устал от напряжённости, от того, что всё пытался отыскать в выступлениях какое-либо зерно. И ещё от того, что после рассказа Нахова каждая мелочь здесь приобретала особый «подтекст», любое словцо царапало. Сейчас будет предоставлено слово учителю, он обязан сказать им что-то очень серьёзное и веское…

Получилось глупо — начал речь и сам попал в струю казённой риторики, язык автоматически стал прокручивать известные истины насчёт ответственности десятого класса и необходимости крепить дисциплину. Собрание слушало его невнимательно, за партами перешёптывались, порхали по рядам записочки.

Нужно было закругляться, но Аласов знал, что его выступлением собрание и завершится: облегчённо вздохнув, ребята побегут по домам… И как плохой ученик, который тянет время, он продолжал говорить обо всём, что только приходило на ум: о важности математики, которую преподаёт Надежда Алгысовна, о самой Надежде Аллысовне — какой это серьёзный педагог и как она в юности, на таком же комсомольском собрании, выступила с инициативой помогать красноармейским семьям…

— А что же она сейчас так? — забывшись, вскочил с председательского места Брагин; перебив преподавателя, он смутился. — Извините, Сергей Эргисович…

Этот выкрик Брагина был, пожалуй, единственным душевным откликом на длинную речь классного руководителя. Но Аласов недаром считался когда-то мастером по разжиганию костров. Он ухватился за реплику:

— Что «сейчас»? Что ты хочешь этим сказать, Саша? Считаешь, что сейчас учителя мало интересуются положением в семьях? Или ты другое имел в виду?

— Ничего я такого особенного не сказал…

— Саша, а ведь это нечестно. Ты парень взрослый и можешь представить себя на моём месте. Ты — классный руководитель, отвечаешь за класс, и вот в десятом случается неприятное происшествие, ЧП. Ты приходишь помочь ребятам, а они ломают комедию. Понимаешь, о чём я говорю, Саша Брагин?

Лицом к лицу, под пристальным взглядом учителя не просто сидеть. Брагин — парень серьёзный, обычно из-под профессорских роговых очков смотрят спокойные, полные достоинства глаза. Тем более заметно сейчас, как он растерян.

— В конце концов вы можете рассматривать этот вопрос как вам угодно — здесь комсомольское собрание… Но мне хочется рассчитывать хотя бы на простую человеческую порядочность…

— Сергей Эргисович! — вскричал Саша. — Вы совсем не так меня поняли. Мы ничего против вас… и вообще… Если уж на то пошло, я скажу, а то получается, что только класс и виноват. Правду не надо скрывать!

— Какая же это правда?

— А такая. Третьим уроком у нас была тригонометрия. Надежда Алгысовна стала проверять домашние задания, у Егора Кудаисова не выполнено. Она давай ругать его — разгильдяй, лентяй. Отчима Егора стала склонять — пьяница, хулиган. Таким, говорит, и ты будешь… А он ей… ну, в общем, сгрубил. Она его из класса, а он: не пойду!.. Тут мы стали Егора защищать, а она кричит: не лентяй, так почему же он плохо учится? И тут такое дело… Никто не может ей объяснить, потому что скажи при Егоре, он же сквозь землю провалится. Хотя все знают…

— Что все знают? И где сам Кудаисов, почему его нет на собрании?

— Он не комсомолец. Это даже хорошо, что его нет, при нём бы я не стал… Понимаете, Сергей Эргисович, у него отчим — пьяница страшный, мотористом на электростанции работает. А мать болеет, две девчонки ещё в семье. Всё хозяйство у Гошки на руках — сестрёнок нянчит, обед готовит… Какие там уроки! Придёт в класс и дремлет, хоть отдохнёт маленько. А помочь ему невозможно — никого на порог к себе не пустит, боится, чтобы не увидели их жизнь. Только попробуй заговори с ним… Да и отчим у него там такой, кого хочешь может запросто за дверь вышвырнуть. Дома у Гошки каторга, а в школу придёт — здесь его ещё больше ругают, из класса гонят. Разве это по-человечески? Разве правильно?

— Неправильно!! — одним духом отозвался класс.

— Не имела права выгонять его!

— Пеструха всегда злобится…

Аласов поднял глаза и увидал за партой у окна личико Лиры Пестряковой. Оно было бледно, девушка судорожно перебирала косы на груди. Бедная девочка, это ведь о её матери так…

Вот тебе задачка, уважаемый классный руководитель: болезненное самолюбие паренька, отчим, неумная вспыльчивость учительницы, обострённая атмосфера в классе… А если узел распутать, пойти за ниточкой, то приведёт она не куда-либо, а к тебе, классный руководитель.

Он так и сказал вслух, не боясь уронить в глазах ребят своего учительского престижа. Классовод обязан был прежде всех обратить внимание на драму в семье Гоши Кудаисова. Однако вы, комсомольцы, тоже хороши, раз уж договорились только правду… Боялись обидеть Гошу, боялись сказать вслух, боялись, что пьяница может намять бока. Боялись всего понемножку и сидели сложа руки, благо есть оправдание. Самая прекрасная позиция для боевой молодёжной организации!

— В общем, сейчас Егору Кудаисову нужна самая скорая и самая конкретная помощь. Прямо же отсюда, с собрания, я к нему и отправлюсь. Если кто хочет со мной, доводите собрание до конца, я подожду в учительской…

— Все пойдём!

— Нет уж! — Саша Брагин снова ощутил под собой председательское кресло. — Сергей Эргисович, мы это сейчас обсудим, выделим для посещения…

— Выделяйте, — сказал Аласов. — Я жду вас… А меня уж извините, что не досижу до конца, есть дела.

Сейчас лучше всего было оставить ребят одних, дать им поговорить без учителя, со всей возможной откровенностью.

«А что же о Пестряковой ничего им не сказал?» — спросил Аласов сам себя, выходя из класса. Если «только правду» — выскажи вслух, что думаешь о её поступке! Как бы не так…

За дверью класса с новой силой забурлило. Выходит, не бессмысленно кончается это собрание, что-то стронулось с мели.

Идти с классным руководителем собрание поручило комсоргу и двум подружкам, Нине и Вере. Девушки были неразлучницами, за что в классе их прозвали «двойняшками», хотя одна была прямой противоположностью другой: Нина Габышева — тоненькая и мечтательная, а Вера, напротив, толстушка-хохотушка. И фамилия у неё подходящая — Тегюрюкова.

Они прошли деревню из конца в конец, неподалёку от колхозной электростанции остановились у дощатой халупы-времянки, одного из тех строений, что сколачивают за неделю — крышу кроют чем попало, стены для тепла засыпают опилками. Вместо ручки к двери был приколочен обрубок толстой верёвки.

Поочерёдно они нырнули в халупу. На приветствие никто не ответил. Комната без мебели, с почерневшими от копоти стенами и мутным оконцем могла бы показаться нежилой, если бы в дальнем тёмном углу не происходило нечто странное: взлетали руки, слышался детский плач и грозный мужской рык, причитала женщина. Аласов с порога кинулся туда. Плечистый мужик, пьяный, в разодранной рубахе, душил на кровати женщину. Гоша Кудаисов пытался схватить мужика за руку. В ногах дерущихся путались две маленькие девочки.

— Мать… мама, отдай… — кричал Гоша.

Женщина уже хрипела, белки глаз у неё выкатились, на губах была пена:

— Нет… не-ет… Лучше доконай… Не… Убей, убей! У-ух…

— Мама! Отдай!..

Гоша вцепился в мужика зубами, тот одним движением плеча отшвырнул его на середину комнаты. Аласов бросился к душителю, рывком развернул его на себя и что было сил ударил кулаком в заросшую рыжей щетиной морду. Детина саженного роста, раскинув руки, полетел спиной к противоположной стене. Такой удар сгоряча… Силясь понять, что произошло, он полежал с минуту, сосредоточенно глядя на разодранную рубаху, потом поднял глаза на Аласова и вдруг с неожиданной прытью вскочил на ноги, схватил широкий кухонный нож с плиты.

— А-а… В моём доме…

— Брось нож! — приказал Аласов и весь напрягся; пьяный шёл на него, пригнувшись и широко расставляя ноги.

Нина с Верой, визжа, рванулись к двери. Саша Брагин, очутившись на пути пьяного, кинулся к Аласову — не то хотел прикрыть учителя собой, не то спастись за его спиной.

— Брось нож! — крикнул Аласов ещё раз. И тут же, сделав обманное движение в сторону, ахнул пьяного в подбородок. Тот снова отлетел в сторону, нож со звоном ударился о пол.

Теперь мужик долго не поднимался, только в горле его клокотало, как в чане.

Тихо скулили девочки-сестрёнки, забившись к матери на кровать.

Аласов тяжело перевёл дух: вот чертовщина какая…

Удовлетворившись полученной взбучкой, пьяница медленно стал застёгивать пуговицы, тыльной стороной ладони стёр кровь с губы. Потом осторожно, словно желая убедиться, на месте ли, поворочал рукой свою челюсть.

— Скажи пожалуйста, — сказал разочарованно. — А ещё учителем называется…

И, шатаясь, вышел.

Молча стоял посреди комнаты Аласов. Ах, как нехорошо вышло!

— Жива? — склонился он к женщине.

Та потянула на себя одеяло.

— И без того умираю, почками мучаюсь… Задушил бы — так одним разом… — Она замолчала и, вопрошающе уставившись на Аласова, даже голову приподняла от подушки: — Погоди, ты ведь… Аласов, никак? Серёжа?

Костлявое лицо, жилы на висках, туго обтянутые кожей скулы — нет, Аласов решительно не знал этой женщины.

— А я ведь Аксю, Аксинья, дочь Седорэпэн… — женщина сомкнула чёрные свои веки, превозмогая боль. — Не узнать теперь меня… А маленькими ведь вместе на сайылыке бегали.

— Аксю, дорогая! — вырвалось у Аласова. — Как же тебя не знать? — Он положил свою ладонь на горячую руку женщины, слегка пожав её. — Здравствуй, Ксюша. Мы тебя, в ребятах, ещё Сэрбэкэ дразнили, у тебя такие волосёнки были остриженные.

— Точно, точно! — оживилась женщина. — Такие волосы были. Сколько лет прошло! Ты ещё молодой, а я уже старуха. — Глаза женщины замерцали слёзами, она прикрыла рот рукой, чтобы не дать вырваться стону. — Колет, как шилом… А я видела тебя, когда приехал, да постеснялась подойти. Вон какой важный стал — учитель… Не женат, говорят?

— Нет, Аксю, не женат.

— А я вот уже за третьим. Забрал меня тогда отец из седьмого класса… Дал бы доучиться, может, была бы сейчас как все вы… как Надежда или Майя, может, тоже учительницей… Я ведь училась не хуже их. Только одни как люди живут, а к другим жизнь всё задом!.. Года не прошло, как взяли меня из седьмого, а я уже замужем. Не знаю, помнишь или нет старика. Уйбан-кузнец прозвище было, на участке жил… Так я за его сына, Егоршу, вышла.

— Помню Егоршу хорошо. В пятом классе мы с ним за одной партой сидели.

— Он тебя тоже вспоминал. Мой первый муж…

Аксю помолчала, слабо улыбаясь и глядя в потолок.

— Полтора года жили с ним. Как в сказке… Ласковый он был, убаюкивал меня на руках. На второй год войны его призвали. А осенью уже и извещение пришло, что погиб… Сынок мой, Гоша — это ведь его…

Только сейчас Аласов понял, кого ему всё время мучительно напоминал Егор Кудаисов.

— Всё ждала, надеялась, а вдруг ошибка с похоронкой… Делать нечего — пришлось поверить. Вышла замуж второй раз…

— Ладно, Аксю, потом расскажешь. Тяжело тебе сейчас… Ребята, помогите-ка малышкам, носы им утрите, оденьте потеплей…

— Нет, ты послушай, — сказала Аксю с непонятным упорством. — От второго дочка вот… Года не прожили, слюбился с другой женщиной, бросил нас. А третьего видел ты. Пьянь горькая… Когда протрезвится, ласковей важенки будет, покладистый, поискать такого. Но пьёт.

— Ударил я его крепко, — сказал Аласов, хмурясь. — И не хотел ведь… Прости меня, Аксю.

— Ударил — не беда! Его не так бьют, случается. Ещё немного, задушил бы он меня, паразит. Последние деньги, на хлеб детишкам… — Она вытащила из-за пазухи комок бумажек, из-за которых едва не поплатилась жизнью. — Гошенька, сынок, возьми, в магазин сходишь, масла девочкам, сахару…

— Откуда же он такой? — спросил Аласов про мужа.

— Пришлый, издалека… — Аксю закусила губу, часто-часто задышала. — Прости, Сэргэй. Думаешь, наверно, безумная какая-то… Только на порог, а она про своих мужей, нашла время. Знаю, что про меня на улице болтают. Не хочу, чтобы ты от кого другого услыхал. Не от распутства это… Человек, чем ему хуже, тем всё больше надеется — вот повезёт. Гоша у тебя в классе… Он славный мальчик, ласковый, как отец его. Ты уж последи, Сэргэй, чтобы не обижали там Гошу, по старой дружбе. Не держи на него зла за отчима.

— Ну что ты, Аксю! Как можно говорить такое…

Крохотная, только начавшая ходить, девочка на слабеньких рахитичных ножках приковыляла к постели, ловя ручками край одеяла. Аксю попыталась поднять ребёнка к себе, но охнула, упала навзничь на подушку. Малышка заплакала, Аласов подхватил её, посадил рядом с матерью.

— Слушай, Аксю, что же доктора? Как можно в таком состоянии!

— Приходит тут молоденькая… Поила меня порошками, от них не лучше. Сегодня была, говорит, надо в районную больницу, направление дала… Гоша побежал в правление за машиной, а председатель Егор Егорович, как на грех, в отлучке… Завтра, говорят, пойдёт машина. После обеда…

— Какого чёрта! — Аласов хлопнул шапкой себя по руке. — «Завтра, после обеда!» Потерпи маленько, Аксю, я сейчас же добуду тебе машину!

— Сэргэй, Сережа… Стой, не надо так! Куда я сейчас поеду? Детишки без присмотра…

— За детей не беспокойся. Всё в порядке будет… Ну-ка, Гоша, где эта бумажка от доктора?

Уже на ходу он прочёл: «Острое воспаление почек. Требуется немедленная госпитализация, наблюдение уролога».

Колхозное правление было пусто, только молодица-счетовод уныло щёлкала в углу на счётах.

— Вот уж не знаю… — сказала она, выслушав Аласова. — Легковушка у нас поломанная, а на грузовой кирпич на ферму возят. Уже, наверно, загрузились — возле зерносклада…

Аласов бегом кинулся к складам, навстречу ему из-за поворота выехал тяжело гружённый кирпичом грузовик. Аласов замахал руками: остановитесь!

Толстощёкое круглое лицо высунулось из кабины:

— Тебе, дядя, жизнь надоела, под колёса бросаешься!..

— Слушай, парень, — переводя дух, сказал Аласов. — Женщина там больная. Надо в больницу быстро…

— А я тут при чём? Я кирпич везу по разнарядке.

— Приятель, — сказал Аласов как можно дружелюбнее. — Прояви рабочую сознательность. Тут кирпичи, а там человек живой. Вот справка, видишь, «требуется немедленная госпитализация». Беда ведь может случиться.

Намёк на возможный трагический исход подействовал на парня неожиданным образом — он и вовсе не стал разговаривать.

— Слышь, отпусти! Ничего не знаю, что мне сказано, то и делаю. Отпусти, тебе говорят!..

Он тронулся, но Аласов по-прежнему висел на подножке, держа дверцу:

— Стой, дурья голова! Человек ведь!..

— Отойди! — парень замахнулся на Аласова, пытаясь столкнуть его с подножки. — Отойди, тебе говорят!

— Что за базар? — перед машиной возник молодой мужчина в сером костюме. — Почему ещё здесь? — напустился он на шофёра. — Разве не было сказано, чтобы до обеда управиться?

— Да вот, товарищ председатель, — заныл шофёр. — Вот, дорогу не даёт… Бросай, говорит, кирпич, езжай в райцентр. Распоряжается… Дверцу чуть не выломал!

— Хорошо, хорошо, разберёмся тут без тебя. Поезжай немедля. Если будешь со всяким встречным…

— Я не всякий встречный! Я учитель здешней школы! И я требую, чтобы машина отвезла сначала в больницу тяжело больную женщину — вашу колхозницу! Фамилия моя Аласов.

— Ах, вот как! — сказал председатель уже другим тоном. — Слыхал про вас… А я Кардашевский, Егор Егорович. Кто заболел, позвольте узнать?

…Когда Аласов вернулся в хибару, там уже парни накололи дров и разожгли печь, Нина с Верой переодели в чистое сестрёнок. Брагин старательно мёл пол, придерживая очки.

Узнав, что машина всё-таки будет, Гоша кинулся собирать вещи матери в дорогу — достал шубу, платок, сложил всё у постели.

— Помогите хозяйке одеться, — наказал Аласов девушкам, выходя навстречу грузовику.

Сообразив, что мать уезжает, маленькие подняли рёв. Нетерпеливый шофёр принялся сигналить: быстрей! Девушки наскоро очистили кузов от кирпичной пыли, устроили больной ложе помягче, медсестра пришла…

Когда машина, покачиваясь и кренясь на ухабах, начала выворачивать на тракт, ей вслед сорвался с места Гоша и уцепился за борт.

— Выздоравливай, мама! Мы будем ждать тебя, мама!..

Человек не сентиментальный, Аласов проглотил тяжёлый ком — таким пронзительно-любящим был этот порыв паренька. Будь я проклят, сказал Аласов себе, если дам Гошку кому-либо в обиду. Пусть только тронет кто парня…

Две девушки возвращались под вечер домой. Они устали и были полны впечатлений. Нине хотелось помолчать, обдумать всё про себя, но разве это возможно рядом с Верой-тарахтушкой! Пусть даже Нина не откликается, всё равно подруга будет болтать — сама спрашивает, сама отвечает, случается, даже похвалит себя: это ты, Вера, точно сказала…

— Сестрички у Гоши, правда, славные? Тебе хотелось бы таких малышек?

— Не знаю.

— А я бы заимела. Прихожу из школы, они бегут навстречу, пухленькие, косматенькие!

— Не зна-аю… — пропела Нина, не отрываясь от своего. Без всякой причины она остановилась и сощурилась на закат. — Верочка, а я Сергея Эргисовича знаю давно-давно. Это странно, конечно, но я его всю жизнь знаю.

— Нинка! — строго сказала на это подружка. — Опять у тебя новый приступ? Опять голоса слышатся?

— Верочка, дорогая, — девушка присела на лавочку, попавшуюся им на пути, словно под тяжестью осенившей её мысли. — Так оно и должно было случиться. Он рыцарь настоящий!

— Кто? Сергей Эргисович?

— Я всю свою жизнь…

Вот вам пожалуйста, опять у Нинки бред. Вера, лишённая романтических наклонностей, эти Нинкины фантазии приравнивала к тяжёлому заболеванию. Стоя около подружки, подбоченясь и покачивая головой, она в эту минуту напоминала хозяйку на кухне, которая не знает, с какого боку приступиться к непотрошёному праздничному гусю.

— Вот опять мне с тобой возиться, Нинка… Беда моя, когда я только выколочу дурь из тебя!

— Ты не смейся, Вера, — сказала Нина тихо. — Он ведь такой… Самый хороший!

— Привет! — сказала Вера и покрутила пальцем возле виска. — Пламенный привет!

IX. Ничего такого не случилось

Честно сказать, Майю всегда немножко смешила Стёпа Хастаева. Одни её гремящие драгоценности чего стоят — как на новогодней ёлке! Забавно, что в школе Майю называют заодно со Стёпой: «наши милые девушки», «наши молодые педагоги». Майя в «наших молодых» ходит уже второе десятилетие. Наверно, и на похоронах скажут: «Прощай, наш молодой способный педагог». Стёпа любит повторять: «Мы с Майей Ивановной, как настоящие закалённые девушки», хотя Степа ещё совсем молода, а «девушке Майе» — под сорок.

С тех пор как появился Аласов, Степанида красится и душится с таким ожесточением, что от её парфюмерии в учительской дух переменился. Поскольку Аласов чаще, чем с другими, балагурит с Унаровой, Стёпа вынуждена была пересмотреть своё отношение к стареющей Майе. Что за стрелы мечут иногда выразительные Степины очи, подведённые карандашом!

А сегодня её определённо осенила какая-то идея, что-то ей хочется сказать Майе — на переменке она так и кружит вокруг, то справа зайдёт, то слева.

— Дорогая Майечка, что случилось с жиличкой вашей?

— А что случилось с жиличкой нашей?

— Как! Вы не знаете? В правлении машину себе заказывает…

…На счастье, она ещё застала в учительской Тимира Ивановича.

— Как это — отпустить с урока! Да вы соображаете, что говорите, Майя Ивановна, звонок уже… Разве я могу вот так на ходу заменить вас?

— Нельзя мне! — Майя так разволновалась, что не сразу находила нужные слова. — Нельзя мне… В общем, я ухожу.

Тимир Иванович даже дверь загородил:

— Это безобразие! Учтите, я не разрешаю! На педсовете вопрос поставлю! Что у вас там, если не секрет — пожар, ребёнок заболел?..

Она бежала по улице, на ходу повязывая косынку. Чисто пестряковский юмор: у неё, у старой девы, не ребёнок ли заболел? Сам того не подозревая, он сказал истину. Саргылана стала дочерью ей. Что она задумала, девочка моя? Почему машину, зачем? Как далеко, оказывается, бежать до этого правления…

Всю жизнь прожила она одна, привыкла к налаженному быту одиночки. А сейчас и подумать страшно: как она могла без Саргыланы! Чувство сложное, необъяснимое… Может, от стародевичества: душа своего запросила, затребовала? Или ещё сложнее: выросла Майя без родителей, у тётки — женщины строгой, неласковой. Подружилась с детства с Надей — погибла дружба. Полюбила Сеню — остались на всю жизнь одни воспоминания. Одна, всегда одна. Вечные учительские хлопоты — как плотина от одиночества. Но такая плотина, которую нужно каждый час наращивать, укреплять, иначе прорвёт. И вдруг в доме появилась Саргылана, и понятно стало великое и таинственное — чувство матери. Жить радостями и бедами своей девочки, просыпаться по ночам, прислушиваясь к её дыханию. Однажды Саргылана пришла домой вся в слезах, чуть живая. Промокла до нитки, зубы стучат, что-то бормочет бессвязное: «Чёрный лист… чёрные листья…» Майя не стала церемониться, силой раздела её догола, укутала в шерстяное, дала горячего молока, малины, грелку к ногам. Почти всю ночь она просидела рядом, подтыкая ей одеяло с боков… «Майя Ивановна, только честно… почему из меня не получается учительницы?» — «Глупая, глупая, что говоришь-то… Ты знаешь, чем отличается хороший педагог от плохого? Плохому и в голову не приходит, что у него что-то не получается. Он под дождём с горя бродить не станет».

Майя была уверена, что этот кризис неизбежен для молодой учительницы, но Лана преодолела его. Так зачем же машина, что взбрело девочке в голову?.. В колхозное правление она не вошла — влетела: Саргыланы там не оказалось. И как бывает — бежишь в запале, а потом вдруг всё становится безразличным, — едва доплелась до своей избы.

Саргылана была дома. Странно белела голая стена над кроватью, где ещё утром висел коврик с оленем. На кровати стоял раскрытый чемодан. Девушка вскочила, стараясь заслонить его спиной.

Майя привалилась к дверному косяку: ничего, ничего, собирайся, девочка. Что могу тебе ещё сказать? Я тебя не просто в свободную комнату пустила жиличкой, я тебя в душу свою пустила. А ты вот как — даже не предупредила, не посоветовалась.

— Майя Ивановна! — Саргылана мяла в руках пёструю блузочку.

— Что, Саргылана?

— Как же… урок ведь у вас. Что-нибудь случилось? У вас такое лицо, Майя Ивановна…

— Ничего не случилось, Саргылана. Просто услыхала, что вы собираетесь уезжать, пришла попрощаться. Вы ведь не захотите уехать, не попрощавшись со мной, правда?

— Да что вы! Майя Ивановна… Машина будет совсем поздно… Я собиралась вам… я ведь ещё не еду…

— Ничего, Саргылана, ничего. Твёрдо решили, хорошо обдумали?

— Всё обдумала! Всё, Майя Ивановна! Нет больше сил. Какая из меня учительница? Нужно совесть иметь… И вы, пожалуйста, не уговаривайте меня больше, не тратьте времени.

— Я не уговариваю. Я не матушка тебе и не старшая сестра. Просто прожили полтора месяца под одной крышей… Одно только запомните, Саргылана Тарасовна: придёт день, когда вы об этом горько пожалеете.

— Майя Ивановна!

— Да, пожалеете, — сказала жёстко, как никогда не говорила раньше с младшей своей подругой. — Не бойтесь, не буду произносить слова «призвание», «долг». Тут всё объясняет одно простенькое словцо: бежите.

— Майя Ивановна!..

— Нет уж, выслушайте меня до конца. Бежите тайно, никого не предупредив. Бросаете на произвол судьбы своих мальчишек и девчонок. И это у вас называется — «надо совесть иметь». Ай да совесть! Как вот только мы ребятам объясним, почему у них нет больше уроков русского языка? Сказать: у Саргыланы Тарасовны, видите ли, совесть заговорила? Тем и запомнитесь Арылаху…

— Майя Ивановна, зачем вы говорите так!

Это было жестоко, слова, которые она произносила, ранили сердце ей самой, но Майя должна была сказать это, как бы ни любила Саргылану. Именно потому, что любила.

— Майя Ивановна!.. — Девушка припала к ней, лицом на грудь, кофточка у Майи стала мокрой.

— Ланочка… — проговорила она, обнимая её худенькие плечи. — Саргылана, дорогая…

— Эгей! Хозяева! — Что-то в сенях с грохотом обвалилось, наверное, старый таз с гвоздями. — Есть живые люди в этом доме?

— Всеволод Николаевич, это вы?

— А кто же ещё. Чего удивились, или вы кого другого, помоложе, ждёте?

— Заходите, пожалуйста, Всеволод Николаевич!..

X. Болит у одного — у всех болит

Лира сказала себе: ещё пять минуту и пойду… Больше уже невозможно. Пять минут она терпеливо простояла у окна, но улица была по-прежнему безлюдной. Тогда Лира быстро собралась и отправилась в школу одна. Каждое утро она случайно встречала на этом углу Гошу Кудаисова, и они вместе шли до самой школы. Встретились по дороге одноклассники, что тут особенного!

Дружба их началась с прошлого года. Гоша и тогда часто пропускал уроки, а переписывать пройденное просил у Лиры Пестряковой: «У тебя почерк хороший».

И вдруг всё рухнуло! Виновата в этом была только она одна. Лира давно знала, как плохо у Гоши дома. Дико даже подумать — голодают в наши дни! Бывает, намазываешь булку маслом и вдруг вспомнишь о Гоше, о его сестрёнках. Если бы она могла хоть чем-то помочь ему! Но заговорить об этом с Гошей, даже намекнуть, нечего было и думать — Гоша не простил бы ей жалости. Потому и разговоры были у них беспечные — об уроках, о новом фильме, о чём угодно, кроме главного.

А несколько дней назад произошло это непоправимое. Было воскресенье, ей понадобился учебник физики, который она накануне одолжила Гоше. Лира, не долго думая, отправилась к Кудаисову домой, к их бедной лачужке возле электростанции.

Кудаисов сидел на завалинке, держал на коленях по малышке. Девочки были очень похожи друг на друга, они и ревели одинаковыми голосами. Пытаясь унять сестрёнок, Гоша надувал щёки, что-то выкрикивал, сам едва не плача. И тут увидел перед собой Лиру. Лицо его исказилось. И как грубо он закричал на неё! «Ты… ты… убирайся отсюда! Что пришла?.. Что надо?» Ей даже показалось, что он замахнулся. Лира кинулась бежать.

На следующее утро он не появился на углу, прошёл в школу другой дорогой. И на второй день его не было, и на третий.

Когда решали на комсомольском собрании, кто пойдёт вместе с Сергеем Эргисовичем, её фамилии даже не назвал никто. Назначили «двойняшек», Нинку и Веру, — будто их больше всего интересует судьба Гоши Кудаисова! А она и думать не смей! Зачем, зачем только мама стала придираться к нему — из-за какого-то несчастного домашнего задания! Ах, если бы Лира могла вовремя остановить маму! Как неприязненно говорили о ней вчера на комсомольском собрании.

Лира обожала свою маму. Она выросла в гордости за маму, а когда в старших классах стала учиться у неё, и вовсе убедилась — нет среди учителей никого умнее, чем её мама. Даже отцу, заслуженному учителю республики, если правду говорить, далеко до мамы.

Лире всегда казалось забавным, что из всех девчонок деревни именно ей выпало на долю необычайное: учиться у собственной мамы. Вот у доски стоит, рассказывает новый материал учительница, которая после уроков будет кормить тебя обедом, и мы вместе будем сидеть, забравшись с ногами на диван, слушать по радио концерт из Якутска. Будем стирать, картошку на зиму перебирать…

Но потом она стала понимать: нет, это не только забавно и приятно, когда твоя мама учительница. В прошлом году, когда отец с матерью и той дурой Клеопатрой стали обыскивать ребят в классе, Лира едва не умерла со стыда! Но, видимо, любящее сердце всегда оправдает и защитит того, кого любит. Конечно же, во всём была виновата жаба Клеопатра, это она вовлекла родителей в позорное дело!

Так и теперь, когда из-за Гоши снова на все лады склоняют мамино имя, Лира и сейчас не спешит разделить общий гнев. Надо, чтобы для всех была равная правда — и для Гоши, и для класса, и для мамы. Ведь «сидячая забастовка» на мамином уроке — это отместка за прошлое. Ей мстят, а разве это — хорошо? Ах, мамочка! За последнее время с ней происходит что-то странное. Всегда спокойная и ровная, она вдруг стала сердиться по пустякам. В школе ходит будто оскорблённая, голова у неё всё время вызывающе вздёрнута. Смеётся совсем редко, разговоры за обедом у них теперь какие-то принуждённые. А как она расплакалась над старой фотографией!

А вчерашний случай! Сели за стол, и мама вдруг:

«Поздравляю вас, уважаемый завуч. Поручаешь Аласову призвать хулиганский класс к порядку, а он на комсомольском собрании выступает с речью: дескать, мы, учителя, во всём виноваты, а вы, ученики, во всём правы».

«Что за чёрт! — папа швырнул ложку на стол. — Кто тебе это наговорил?»

«Почему наговорил? Лира вернулась с комсомольского собрания и всё рассказала…»

«Мама! Как тебе не стыдно! Разве я так говорила?»

«А как ты мне говорила?» — теперь и мамина ложка со звоном полетела по столу. Такого в семье ещё не было, братец Локут со страха стал даже скулить потихоньку.

«Или не ты мне рассказывала, что Аласов даже не стал искать виновников, а пошёл с комсоргом помогать этому разгильдяю Кудаисову? Разве это не подстрекательство против учителей? Ты уже взрослая, могла бы понять, что к чему!»

Лира едва удержалась, чтобы, в свою очередь, не бросить ложку на стол. В своей комнате она упала на кровать: какой оговор от родной матери! Мамочка, мама, почему ты так переменилась, что случилось с тобой, почему ты не можешь стать прежней?

Потом они помирились. Лира в который раз всё простила маме.

Но осадок в душе остался. Разве это забудешь в одну минуту?

Когда Лира вошла, в классе было уже полно ребят. Лира ушам своим не поверила:

— А он ему р-р-раз в челюсть! Пьяница бряк на пол и нож выронил. Вот так…

— Эй, ты! — взвыл Ваня Чаркин. — Отпусти-ка. Слышь, Сашка! Размахался! А ещё комсорг…

— Да я же показываю!

— Дай-ка я тебе покажу! Моду какую взяли, чуть чего, сразу на кулаки… Ты вот погоди, вам ещё за такие подвиги влетит — и тебе, комсоргу класса, и учителю. Учитель, а драться!

— Так пьяница с ножом на него…

— Всё равно, учитель с родителями не имеет права драться!

— Иди ты, законник…

— Вот, братцы, теперь вы можете невооружённым глазом видеть, что есть среди вас мудрый человек.

— Кто же этот мудрец?

— Я лично. Некто Ю.Ю. Монастырёв. Вспомните, как я предсказал: Аласов у нас только до Октябрьских протянет? За драку с родителем снимут без разговоров. Но если мы такого классовода не сбережём, тогда мы и вовсе пропали.

— Почему это не сбережём? Надо сберечь! А то посадят нам опять Пеструху!

При слове Пеструха Лиру обдало жаром — это ведь про маму её, как про корову какую!

— Стоп, тих-ха! — Саша Брагин постучал ладонью по доске. — Тише, говорю! Это верно, к Сергею Эргисовичу легко придраться. Скажут: раз учитель, должен был убеждением… Как у графа Льва Толстого: он на тебя с ножом, а ты на него со святым словом.

— Начальство ни за что свою Пест… Пестрякову в обиду не даст. А на нашем классоводе отыграется!

— Слышите, батыры… — сказал Саша Брагин, и все притихли, — а что, если нам отделаться малой кровью? «Во спасение»… Пойти и извиниться перед Надеждой Алгысовной. Пресечь в зародыше, а?

— Э, нет! — хлопнул книжкой о парту Юрча Монастырёв. — Я — нет. В чём же таком нам виниться? «Хоть вы и не правы, но ми, холопы ваши…»

— Не юродствуй, — остановил его Чемпосов. — Сергея Эргисовича спасать надо, а ты всё с гордостью своей… «Капитан первого ранга»!

— Это правильно, что Надежда Алгысовна неправильно поступила, — сказал Ефим Сирдитов. — Но урок мы всё-таки сорвали, разве правильно? На собрании вчера все заявляли: мы неправильно себя вели, а сегодня уже другое говорим, — разве так правильно?

— Великий философ наших дней Ефим Сирдитов. Словарный запас у него из двух слов — «правильно» и «неправильно». Ты уж лучше давай сразу выводы: что предлагаешь?

— Извиниться перед Надеждой Алгысовной!

— Хорошо, — сказал Монастырев. — Вот ты и пойдёшь извиняться.

— И пойду! Саша, пойдём вместе. Стыдного тут ничего нету.

— Идите, идите!!

Показалось, что отсутствовали они вечность. Всё в той же позе, не поднимая головы, сидела на своём месте Лира.

Наконец звонок, и в то же мгновение, едва не вынеся дверь, ворвались Саша и Ефим.

— Всё в порядке, батыры! В лучшем виде!

— …Если просто гуляешь, тогда проводи старика немного.

— С удовольствием, Всеволод Николаевич!

— Представляю себе удовольствие: со стариком гулять.

Рядом с Левиным далеко не уйдёшь, приходится приноравливаться к его стариковскому шагу. Всеволод Николаевич ступает медленно, отмеривая каждый шаг тростью. Не идёт, а движется. От такого передвижения и мысль у старика спокойная, мудрая. Это у нас мыслишки, как зайцы: скачем, торопимся, и мысли скачут…

— Та-ак, Сергей Эргисович, — говорит Левин, скосив глаз. — Ай да Сергей Эргисович! Пришёл, увидел, победил… Вся школа столько бьётся с дикой оравой, а он раз-два, и вчерашние тигры — ягнята: извиняются, краснеют, ножкой шаркают… Ай, Аласов! И Макаренко, и Ушинского перещеголял!

— Всеволод Николаевич, ей-богу, я тут совершенно ни при чём! Ребята сами, вот честное благородное слово!

— Честное пионерское под салютом всех вождей, как говорили когда-то? Ладно, поверю, что ты тут ни при чём, просто случилось педагогическое чудо. А вообще-то как дела, как живёшь? Одержал победу, а нет радости на челе. Что так?

— Да ничего, Всеволод Николаевич. Вроде бы всё в порядке…

Действительно, всё в порядке у Сергея Аласова. С объективной точки зрения. А отчего голова пухнет — не поймёшь. Аксю тогда сказала: «Все людьми стали, а ко мне жизнь задом». Но разве боль одного — не общая боль? Ведь писал же когда-то Маяковский: «Чтобы на первый крик «товарищ!» — оборачивалась земля»… Мысли, как круги по воде, одна гонит другую. За историей Аксю — беда парнишки Гоши Кудаисова, а с ним связана «сидячая забастовка», сама судьба десятого класса. По силам ли тебе этот груз? Да ведь и это ещё не всё. Есть ещё одна проблема — Надежда Пестрякова. Что с ней произошло? Неужели та самая Надя, которую ты любил вчера, сегодня способна обыскивать школьников? Пусть ты обманулся в своей любви, но можно ли было обмануться так в самом человеке? Разве бывает, чтобы люди начисто перерождались? А если здесь не столько её вина, сколько беда? Может, помощь ей нужна не меньше, чем несчастной Аксинье?

— …А я такого подхода к делу не понимаю и понимать не хочу! — донёсся до Аласова голос Всеволода Николаевича. Оказывается, старый учитель рассказывает ему о своей недавней стычке с начальством.

Прислушавшись, Аласов постепенно начинает понимать, о чём идёт речь. Старика рассердила брошюра о передовом опыте Арылахской средней школы — сочинили такую директор и завуч. Сочинили и пригласили Левина тоже подписать: «Ваше имя украсит материал!» Но Левин на дыбы: «В жизни не подписывался ни под чем готовым, разве что на детских тетрадках! И с чего это вы взяли, что у нас есть право выставляться, поучать другие школы?» Пестряков в обиду: а наши мастерские, а сад, а успеваемость? «Что ни говори, а задача школы и сегодня — как в старину, — хорошенько учить детей наукам!»

В общем, пренеприятный и жалкий разговор.

— Так и не подписали?

— Ещё чего! — Всеволод Николаевич разволновался так, что сразу потерял сходство с патриархом. Лицо его покраснело, отчего седина стала ещё белее.

Падала под ноги жухлая листва. Неподалёку слышен был плотницкий топор: тюк, тюк… Они долго стояли, вслушиваясь в этот деловой стук.

— Изба-то почти готова, — сказал Левин. — Зайдём?

Новая улица выстраивалась параллельно той, что до сих пор составляла главную и единственную магистраль Арылаха. Тут дома блистали свежим тёсом, ещё не потемневшими крышами. Кончалась улица небольшой берёзовой рощицей, в полукружье которой вписывался только что сошедший с топора домик. К нему-то старый учитель и повёл Аласова.

— Ребята, хозяин пришёл! — выглянул в оконный проём какой-то мужичишка с топрром; те, что стелили полы в большой комнате, побросали работу, окружили их. Всеволод Николаевич со всеми поздоровался за руку.

— Как дела, мастера?

— Завтра полы принимай! Поднажмём и кончим… Дело к концу движется, можешь угощение готовить, хозяин! Дом хорош, ну и новоселье надо под стать…

— Эх, брат, и старик-то ваш! — зачастил под ухом у Аласова мужичишка. — Требовательный, и-и… — плотник прищёлкнул языком. — В каждую щель палец сунет. Тыщу лет жить собирается в этом доме…

— А ты как думал! — откликнулся старик. — Ещё, глядишь, молоденькую хозяйку сюда приведу — знай Левина! Э, дьяволы! Слушай, дорогой мастер, разве так стены конопатят? Или это первый случай в твоей практике? — Левин, рассердясь, стал выдёргивать мох из пазов. — Конопатить дом так надо, чтоб иголка не проходила… Ну что, гульнём, Серёжа, на новоселье?

Осмотр своего будущего дома развеселил старика. Немного пошумев на мастеров, он опять пошёл сыпать шуточками. Но они не очень-то смешили Аласова. Слабо вязалась эта домостроительная деятельность старика с той высотой, о коей они только что говорили.

— До свиданья, Всеволод Николаевич.

— До свиданья, Сергей Эргисович, — сказал и Левин, но его руки не выпустил. — Послушай, Серёжа, а не заглянуть ли нам с тобой к двум молоденьким созданиям — к Майе с Саргыланой? Видел сегодня Майю, что-то не понравилась она мне… Зайдём вместе, а? Ты ведь, насколько я понимаю, с Майей в добрых отношениях? — прищурил он глаз.

Сергей на минуту заколебался: велик был соблазн.

— Нет, Всеволод Николаевич, никак не могу. Мой привет передайте…

— Ну-ну, — сказал Левин и ещё раз пристально взглянул ему в лицо. — Ну-ну…

Приподняли шляпы.

XI. Знамя

— Заходите, пожалуйста, Всеволод Николаевич, гостем будете… Проходите…

Пока Левин возился у порога, Саргылана нырнула в свою комнату, а Майя успела привести себя в порядок, поправить причёску. Только заплаканные глаза выдавали её. Но старик, кажется, ничего не заметил.

— Незваный гость, как известно, хуже татарина… Однако из всех чингисханов я самый смирный… Если какой ясак потребую, так разве что тарелку супа. Моя Акулина по гостям поехала, так что я сирота.

— В один миг! Саргылана Тарасовна, выбирайся сюда, поухаживай за гостем, пока я на кухне…

Делать нечего, Саргылане пришлось показаться.

— А, Саргылана-детка…

Левин причёсывал свои пышные усы. В какое-то мгновение Саргылана перехватила в зеркале его внимательный взгляд. Захолонуло внутри: «Знает! Если спросит — умру со стыда». Что-то он ей говорил, она отвечала, ничего толком не понимая.

— Что вы сказали, Всеволод Николаевич?

— Говорю, грех мой великий — до сих пор не побывал у вас на занятиях. Не везёт человеку: у вас урок — я занят, а свободен — у вас уроков нет. Но даю честное пионерское — как один тут мой старый друг говорит, — исправлю ошибку в ближайшие дни. Пустите на урок?

— П-пущу… — едва промолвила Саргылана.

— Ох-хо-хо… — Всеволод Николаевич поудобнее уселся в креслице, жестом пригласил девушку устраиваться рядом. — Меня нельзя не пустить. Потому что этих самых ребят, которых вы теперь учите, я самолично, коллега дорогая, четыре года пестовал… Вам, педагогам-предметникам, и не понять всей психологии учителя из начальных… У нас ученики — вот уж подлинно дети. Пока ведёшь эту малышню от первого до четвёртого, сроднишься с ними, как с собственными. Что там в шестом Алеша Баскаров поделывает? Не шалит?

Уж этот Алёша Баскаров! Вот кто доставил Саргылане хлопот — щекастый такой, с петушиным хохолком. Алёшин хохолок на уроке — вроде флюгера в ветреную погоду, туда-сюда, туда-сюда…

— Ой, шалит, Всеволод Николаевич! Но очень способный мальчик…

— Верно. Способности у мужика имеются. И знаете, Саргылана Тарасовна, от этого и шалун он. Быстрее всех решит задачку — и давай вертеться. Горе от ума. Нагружать его постоянно — другого выхода нет. А как там Таня Павлова?

Саргылана поморщила лоб, пытаясь вспомнить.

— Да Таня же! Косички крючочками, бровей вовсе нет. На зайчонка похожа…

В памяти стала прорисовываться девочка с бледным остреньким личиком, действительно две косички вверх, неизменно тёплый платок на плечах, каждое слово клещами из неё тащишь.

— Да… Есть такая. Робкая девочка…

— Обратите на неё, Саргылана Тарасовна, особое внимание, — попросил старик. — Семья у неё исключительно трудная. Без матери растёт…

Саргылана одним ухом слушала его, а другим ловила каждый звук за окном. Добрую половину из тех, кого называл старый учитель, она, честно говоря, просто не помнила. Не знала и не узнает теперь никогда… Тем не менее она старательно кивала, а в одном месте даже засмеялась, поддержав шутку. На её смешок из кухни выглянула Майя Ивановна и, ничего не сказав, снова скрылась.

— Дайте мне расписание своих уроков, Саргылана Тарасовна. На следующей неделе я побываю у вас, послушаю московскую коллегу. Договорились?

— Договорились…

Боже, что я говорю! О чём мы можем договориться, если за той дверью чемодан собранный стоит! Стыдно, стыдно! Улыбаешься, поддакиваешь, и в каждой твоей улыбке — ложь.

— Обедать! — позвала Майя Ивановна. За столом она спросила: — Что это вы так оживлённо обсуждали без меня?

— Мой предстоящий визит к Саргылане Тарасовне на урок… Приглашает на будущей неделе.

— Вот как!

Саргылана уткнулась в тарелку.

— Всеволод Николаевич, я… — Майя смешалась, не зная, продолжать ли. — Вы не обидитесь, если я сейчас вам… глупость скажу?

— Майечка, дорогая, — запротестовал гость. — Что за придворные церемонии со стариком?

Свечерело. Машина не появлялась, за окном было тихо. Саргылана поняла: не приехал шофёр. Ну и пусть! Майя отметила про себя: ожила девочка.

После обеда они удобно устроились в креслицах перед горящей печью. Свет мягко очерчивал их лица, руки старика, протянутые к огню.

Майя продолжала:

— Часто слышишь: молодым сегодня не понять давние года… И верно! Но вы, люди старшего поколения, вы-то понимаете, почему молодые не понимают?.. Уф, запуталась — «понимаете», «не понимаете»…

— Сеп-сеп… Ничего, Майя, говорите. Мы-то вас непременно поймём.

— Героические подвиги, необыкновенные люди… Под пытками молчали. На снегу спали. Без воды и без пищи, как в Сасыл-Сысы… Умом понимаю, но представить себе не могу — как возможно такое! Человек ранен… Сегодня бы с такой раной два месяца в больнице, да месяц по бюллетеню, да на курорт… А тогда перебинтовался человек кое-как — и снова в бой. Из железа он, что ли? Я вот палец приморожу — и в слёзы… Без еды, наверно, и дня не вытерпела бы.

Некоторое время они сидели неподвижно, слушали, как потрескивают дрова.

— Конечно, Майечка, не просто всё это. Сегодняшняя молодёжь с удивлением смотрит на сверстников Чапаева. А пройдут годы, и, может, вот на нашу дорогую Саргылану Тарасовну молодёжь молиться будет — она ведь, скажут, из невероятного поколения: атом, космос, целина, великие стройки… Саргылана в некоем роде с юных лет героическая личность — из столичного института добровольно уехала в нашу глушь. Как её будут называть те, что за ней следом пойдут? Орлицей! (Саргылана отвела глаза в сторону.) Разговор этот не прост. А вот насчёт железных людей могу сказать с достоверностью: люди как люди были. Тоже пальцы отмораживали — и больно было! И с голодухи волком выли. В отчаянии об стенку головой — и так бывало, да-с. — Левин усмехнулся. — Знаю, хуже нет старика разговорчивого. Но если желаете, послушайте одну историйку…

Тридцать с лишним лет назад в самый глухой из якутских наслегов они приехали поздней осенью — молодой учитель, его жена, совсем ещё юная, и сын в пелёнках. Осень уже лихо забирала. Вещей у них — что на себе надето. Да ещё армейский котелок с кружкой. Ямщик, который их вёз, посоветовал юрту двух бездетных стариков — хорошие, мол, люди, тихие. Один орон хозяева уступили жильцам, на другом спали сами. Учителя, русского человека с браунингом, старики поначалу побаивались не на шутку, но Ааныс разговорила их, расположила к себе, внесла спокойствие в их души.

— Переночевали. Утром я отправился представиться в наслежный Совет. Нашёл избёнку, вхожу. Посреди комнаты стоит человек — длинный, ужасно худой, кости да кожа. Перед ним десятка полтора якутов, в шапках и торбасах, трубки в зубах. Он им какую-то бумажку читает — пламенно так выговаривает, как с трибуны. То и дело вздымает кулак над головой. Красноармейская шинель на нём, заломленная на затылок коммунарка. Я уже по-якутски мало-мало понимал, от своей Ааныс набрался, да и вообще…

Стою тихонько позади всех, слушаю: «Баям и тойонам, угнетателям бедняков… обломать рога без всякого разговора… баев вниз гнать, бедняков поднимать…»

Кончил он читать, поговорил с людьми ещё о том о сём, наконец разошлись все, остались мы вдвоём.

Отрекомендовался я. Ух, как он мне обрадовался — учитель приехал! Звали председателя Семёном Кымовым. Тоже воевал, из госпиталя едва живым выбрался.

«Вот уже в наслеге нас двое… Коммунистов! — говорит мне, да так у него это звучит, будто нас тысяча. — Уж мы им теперь покажем!» И костистым своим кулаком грозит кому-то.

Потом оглянулся на дверь, подаёт мне бумагу с печатью — ту самую, которую только что излагал.

«Будь другом, прочти, что из исполкома пишут…»

Сначала я и понять не мог, а когда понял, едва не расхохотался. Председатель-то неграмотный!

Рассказывает: когда вернулся из госпиталя с председательским мандатом, пошёл слух: «Семён Кымов большим грамотеем стал!» А он слухов не отводит — ведь грамотного богачи ещё пуще станут бояться…

Бумага та оказалась предписанием улусного исполкома насчёт дров для больницы — «заготовить и подвезти силами зажиточных хозяйств».

«Вот видишь, — говорит он. — Всё правильно я читал. Угнетателей запрячь в сани, а беднякам крылья дать! Так наша красная власть в любом документе нас учит!..»

Назавтра он отрезал половину своей канцелярии под школу, соорудил дощатую перегородку. Обошли мы вместе юрты, составили список учеников. Заносили в список только детей бедняков, председатель на сей счёт был неумолим. Заикнулся я было о семьях среднего достатка, он и договорить мне не дал:

«Чтобы Советская власть байских прихвостней обучала? Никогда! Знаешь ведь — кровь отцову не подведёт кровь сыновняя… От бая всегда бай получится».

И видели бы вы председателя в тот день, с которого наша с вами школа началась! Вычистил свою шинель, на гимнастёрке сам заплаты поставил (семьи у него не было, один жил)…

Рассадил я по скамьям ребят, человек двадцать пришло. Мешая русский и якутский (тоже волновался немало), стал объяснять детям, что есть школа, как мы будем заниматься и всё такое прочее. Кымов тоже сидит обочь, слушает внимательно, лишь головой изредка потряхивает — что-то ему в моих объяснениях не совсем нравится. Кончил я, и тут мой Кымов вскакивает с места, молча бросается за перегородку, а через минуту возвращается с Красным знаменем в руках. Флаг наслежного Совета. Поставил учеников строем, воздел знамя высоко и такую речь грохнул!..

Поздравляю, говорит, приветствую вас, красные школьники, с великим счастьем. Первая в наслеге большевистская школа призвала вас к себе под это знамя революции…

Если оратора хочешь похвалить, о нём обычно скажешь: произнёс пламенную речь. И всё-таки, хоть и много я пламенных речей слыхал за свою жизнь, такой, как Кымова, не приходилось — вот уж действительно живой огонь! Едва ли не слёзы у него на глазах, весь как струна, будто в небо летит, что-то орлиное в нём проглянуло. «Именем красных бойцов, отдавших жизни за наше счастье, поклянёмся быть верными знамени…»

Ребята по одному подходили под флаг, который Кымов в руке держал, звонкими своими голосочками повторяли слова клятвы: «До самой смерти будем большевиками…» Незабываемая эта картина, клятва у знамени… Да… Чертовски волнующая. Натура у меня грубая, солдатская, а тут стою, губы кусаю…

Потом Кымов флаг мне передаёт:

«От имени наслежного Совета дарится школе знамя, чтобы всегда оно осеняло вас, бедняцких детей…»

И ещё говорит (обратите внимание, очень верные слова): «Нам нужны, — говорит, — не просто грамотеи, а грамотные большевики».

— Некоторые твердят в наши дни: «Школа извечно для одного создана — наукам учить». — Левин фыркнул недовольно в усы. — Таким бы с Кымовым поговорить! Он бы им уточнил формулировку. А то ишь ты! Впрочем, ладно, отвлекаюсь опять…

Так мы и начали свой первый учебный год.

Ежедневно, вместе с моими маленькими учениками, появлялся в классе и председатель Совета. Якутских учебников тогда в помине не было, да я тогда и вообще бы не смог по-якутски… Даю урок по-русски, Кымов тут же по-своему переводит ребятам. Правда, порою перевод его слишком уж затягивался, — вслушиваюсь, а он им не про стихи Пушкина, а опять о революции, о задачах Советской власти, о классовой борьбе.

Мне помогал и сам потихоньку учился, выводил на листке каракули. А когда ребята разойдутся, расспрашивал меня, что непонятно.

Я ему сказал как-то: «Сэмэн, всё вы со школой да со школой, о Совете своём не забыл?»

А он сдвинул брови — такой был характер, и гневом и радостью вспыхивал, как от спички. «Если ты так думаешь, — отвечает мне, — то глубоко ошибаешься, товарищ. В чём задача наслежного Совета? Советскую власть укреплять. Как её укреплять? Воспитывать молодёжь, готовить себе достойную смену. Всё, что завтра, — всё в детях. Для большевика нет на свете задачи главней, чем воспитание молодёжи».

Был он человеком поистине государственного ума — такое о Семёне я бы смело сказал. Пусть и необразованный и незнаком со всеми тонкостями большой политики, а большевизм всем своим существом понимал. Да что там… Я со своим семинарским образованием, с партийным опытом, а от него много почерпнул, многому научился.

Лишь однажды мы с ним крупно не сошлись. Такая история вышла. Старый Байбас привёл ко мне своего младшего — смышлёный парнишка, на моего Сашку чем-то похож, такой же нос картошкой. Очень мне понравился. Ладно, говорю, пусть учится. Хотя знаю — Байбаса к беднякам никак не причислишь. А вечером влетает ко мне Кымов — когда только успел прослышать, — лица на нём нет, глаза горят бешено. Ужинали мы как раз. Он ни «здравствуйте», ни к Сашке, как обычно, а с налёта кулаком по столу, так что жирник замигал: «Ты мне, Левин, только одно слово скажи — коммунист ты?» — «Коммунист», — отвечаю. «Врёшь! Лизоблюд ты! С богачами спелся».

Тут и я взорвался от таких слов — душа терпит, да меру знает.

«Я спелся? — кричу. — А ты знаешь, кто моего отца с матерью изничтожил? Знаешь, сколько ран на мне самом?»

Однако тут же спохватился, понял трезвой головой, что этаким манером мы далеко с ним зайти можем. Он ведь дипломатии ни в чём не признавал, ломил напролом. Ладно, думаю, пусть из нас двоих я буду умней. Сдержал гнев, пытаюсь спокойно ему объяснять. Про то, что дети за родителей не ответчики, что нам никого из молодёжи не следует отдавать в руки каких-то иных воспитателей… Постоял, послушал он, набычившись. Потом надвинул свою коммунарку на лоб, уже на пороге обернулся — скулы у него алеют болезненным румянцем: «Вот попомни, Левин. Пока я сижу председателем Совета, ни одно байское порождение учиться на средства Советской власти не будет! Я тебе это официально говорю. И старика Байбаса об этом предупредил». Видимо, предупредил он старика серьёзно — сын Байбаса в классе так и не появился. Жалко было мальчонку…

Белым пеплом подёрнулись угли в печи, синие языки изредка пробегали по ним.

— Этого Байбасова сына… Федоркой звали? — спросила Майя.

— Да, именно… — очнулся Левин. — Фёдор Стручков. Он всё-таки учился потом, в колхозе бригадиром работал. Ушёл на фронт, под Ленинградом погиб.

— Так что же он… Кымов-то ваш! — увлечённая рассказом, Саргылана уже забыла прислушиваться к улице. — Диктатор какой!

— Диктатор? — усмехнулся старик. — Тогда, Саргылана Тарасовна, и слова-то такого, как мне представляется, не знали. «Диктатура» — это было. Диктатура пролетариата… Ею-то мой Кымов как раз и руководствовался. А «диктаторами» в те времена у нас в Сосновке знаете кого звали? Только я домой заявлюсь на каникулы, как ко мне народ идёт письма диктовать — шутка ли, грамотный человек объявился! Отец, бывало, выглянет в окно: «Опять твоих диктаторов чёрт несёт!» За мой долгий век, дорогая Ланочка, не одно слово обличие изменило… Вам, как преподавателю русского языка, можно было бы на эту тему интереснейшую беседу придумать… «Богатей», думаете, всегда так и было ругательством? «Бедность», думаете, всегда одинаково понималась? Кстати, как вот вы лично понимаете слово «бедность»?

— Ну, это все одинаково понимают! В доме мебель бедная, на человеке одежда бедная, некрасивая…

— Э, «мебель»! Вот вы бы по-тогдашнему бедность представили. Полсела в трахоме, в лишаях, а на селе не то что полфельдшера нет, медсестры какой-либо… Вообще никакой медицины, начисто! Можете себе такое вообразить? Юрта прямо на земле стоит. Едва угаснет камелёк, и уже чувствуешь, как морозище надвигается на тебя. У нас с Ааныс одежонки никакой, что было тёплого — старались ребёнка укутать. Весь мой доход — учительская зарплата, и ту выдавали раз в несколько месяцев. Молодой я был, в расцвете сил мужик, а семья голодает, у самого, бывало, во время урока голова от голода кругом пойдёт.

Бедная Аннушка моя… Ни словом, ни звуком, всегда ровная, весёлая. Дал же бог характер! Вторим ребёнком она тогда уже ходила. И работала. За миску молока, за стакан масла… Соседям хотоны обмазывала навозом, за скотом ухаживала. Жена учителя! Я было настрого ей это запретил — не смей, и точка. Но что ей делать оставалось, на что рассчитывать? Одно дело — взрослый голодает, а у нас Сашка.

Когда Кымов на меня напустился: «Байский ты прислужник», — была у этих его слов своя особая подоплёка. Считалось всегда, испокон веков, если человек образованный, значит, он держится за богатых людей, за денежных — как же иначе! Зачем в таком случае и образование, если никто не оплатит его?

Вот и про меня на селе, наверное, думали: ничего, прибьётся к знакомому берегу и этот грамотей, укатают сивку крутые горки. Позже я хорошо понял, откуда была такая ярость Кымова, когда он из-за Байбаса набросился. Видимо, показалось ему: всё, сдался учитель, не устоял! А сельские «почтенные» и вправду нажимали на меня изо всех сил. Прихожу как-то раз с уроков, вижу в руках у Сашки лепёшку, толстенно маслом намазанную. Моя бедняжка Ааныс с восторгом глядит, как малыш уплетает за обе щёки. Что такое, откуда у нас масло? «И тебя угощу», — говорит жена и достаёт миску доверху, прямо-таки в глаза ударило сиянием — жёлтое такое масло, от одного вида его по животу тепло пошло. «Старый Маппый прислал гостинца. Сашка ему наш очень нравится…»

А Маппый в те времена был знаменитой в Арылахе личностью. Мироед из мироедов, настоящий эксплуататор. До революции наслежным князьком был. Услыхал я о таком подарке, и словно над ухом другой голос зазвенел, кымовский: «Коммунист ты или байский лизоблюд?» Отвернулся я от Сашки, чтобы не видеть лепёшку у него в руках, говорю жене: сейчас же возьмёшь эту миску и отнесёшь обратно. И чтобы никогда, ни в какие веки никаких гостинцев…

Ааныс прямо-таки со слёзами: «Сева, — говорит, — ведь мы потом заплатим за масло. Когда деньги придут… Глянь только на ребёнка, на самого себя. Как иголку проглотил. Сердце разрывается, на вас обоих глядя…»

Но я ей железным голосом: «Сейчас же возьмёшь это байское масло и отнесёшь обратно».

Оделась моя Аннушка, ни слова больше не говоря, взяла миску под полу и ушла. Вернулась так же молча, разделась, забралась под одеяло. Лежит неподвижно. Старик я, всё давно в моей жизни было, так ужасно давно, что теперь об этом и вслух можно… Лежит она, и я лежу. На душе скверно, мысли куролесят, как мартовский ветер. Вот какую я для своей любимой жизнь устроил, жене своей, сыну своему единственному! Мужчина, глава семейства… Да так ли, думаю, верно ли я живу? Лежу, терзаюсь и вдруг чувствую её руку у себя на шее. Обняла она меня, ткнулась лицом в грудь, шепчет, вся в слезах: «Прости меня, золотой мой, милый! Я ведь знаю, что нельзя, что это вред тебе. Прости меня, не сердись. Мы без их масла проживём». Вот каким оно бывает, любящее сердце-то. Драгоценный подарок во всей судьбе моей — Ааныс, короткая любовь моя… Ну да ладно…

Левин потёр лоб, закашлявшись, виновато посмотрел на женщин.

— Такой вот я рассказчик. Начал об одном… Хотел рассказать, как я надежды этих самых баев обманул. Проходит некоторое время, и заявляется ко мне сын старого Маппыя как ни в чём не бывало. Отменный такой лоботряс, помню даже, как звали его — Никулааскы… То-сё, разговоры всякие, а сам посматривает на нашу нищую юрту — стены её с углов морозным куржаком взялись. Как же так, говорит, в таких вы условиях живёте, маленького мальчика пожалеть бы надо. А у нас, говорит, в большом доме комната пустует, сухая и тёплая. Налоги, говорит, совсем заели, деньги нужны, сдадим комнату постояльцу с удовольствием, за умеренную плату. Да вот, говорит, я как раз на лошади приехал, вещей у вас немного, хоть сейчас могу забрать. Раз Советская власть, говорит, не в силах позаботиться о таком человеке, так хоть мы сами должны друг другу помогать…

До поры я ещё слушал болтовню Никулааскы, но, как зацепил он своим языком нашу власть, тут у меня всё и вскипело — вспыльчивый стал у меня характер в Арылахе, будто от Кымова заразился! Так я на байского отпрыска нажал, что тот за порог юрты чуть ли не кубарем. Кымов мне в тот же день: «Что-то к тебе Никулааскы пожаловал?» Рассказал я, как было. Кымов слушает, да вдруг шапкой об пол, расцвёл, будто я ему невесть какую отрадную новость преподнёс. «Вот это да! — кричит. — Смотри-ка! Купить нас захотели, вот это да! Не даёт им наша школа покоя, никак не даёт! Это ведь здорово, Болот! (Он меня не Всеволодом, а Болотом для краткости звал.)

На другой день явился ко мне председатель Совета с двумя вёдрами, с лопаточкой специальной, обмуровали мы юрту льдом как следует. Сразу внутри теплей стало. А ещё через день тот же Никулааскы привозит мне на своей лошади целый воз сухих дров старой заготовки. Глаз не поднимая, пошвырял и уехал. Можно себе представить, какую с ним провернул организационную работу боевой председатель наслежного Совета!

Поняли те, что добром меня не взять, переменили тактику. Я как-то сразу это почувствовал. Крепко им захотелось выжить русского учителя из села! Всех каверз теперь и не пересказать.

Якутские дети сначала робели, но потом пошло у меня с ними всё лучше, а кончилось тем, что уже ходят за мной, как цыплята за наседкой. Удивляюсь я себе: как-то поначалу не мог различить их друг от дружки. На самом же деле они такие разные. Но вот случилась в нашей школе беда — заболел самый маленький из моих учеников, ёжик такой был, Чуораан. Страшные рези в животе, криком кричит. Родители — к шаману, пригласили камлать. Тот и напел им под свой бубен: «Это от школы всё! Дух родного нашего Арылаха рассердился очень. Со всеми учениками то же самое будет, в ужасном гневе мать-богиня…»

Умер Чуораан. Прихожу в класс — ни души, ни следа на пороге… Вот и Кымов влетает. Обвёл взглядом пустую комнату, шмякнул свою шапку на стол — она у него всегда за всё в ответе. Сидит, молчит. Потом мне: «Что же дальше? Как советует в таких случаях поступать марксизм?» (В последние недели я с ним усиленно занимался теорией коммунизма.) Что тут ответишь? Сейчас это просто смешной пережиток, а тогда суеверия, власть шамана над людскими душами — всё было такой дьявольской проблемой, даже не вообразите себе. Недаром у Ленина: религия хуже всякой сивухи, она из человека раба делает. Пожал я плечами, честно говорю ему, не знаю, Сэмэн, что и предпринять. Но вот глаза Семёна останавливаются на знамени, что со дня открытия школы у нас на стене висит. Срывается он с места, хватает флаг. «Никуда не уходи, — говорит, — жди меня здесь», — и выскакивает из школы.

Такой он был, преднассовета Кымов. В могущество Красного знамени верил безгранично. Всегда говорил: человек у этого знамени, — если только он не бай, не белобандит — никогда не скажет неправдивого слова, никогда не сделает вреда родному народу. Я взглянул в окно. На санях, с развёрнутым знаменем, рвущимся по ветру, Кымов летел селом. Уж не знаю, что он говорил сельчанам, как пересилил запрет могучего шамана, только не прошло и часу, как стали сходиться в школу ребята, те, что поближе жили. Входили по одному, боязливо поёживаясь, озираясь, будто впервые в этот класс попали, будто это какая-то людоедская пещера… Видя, что я — хоть и проклят шаманом — цел и невредим и страшное предсказание не спешит сбываться, мальчишки мои несколько приободрились. Но всё-таки стол мой огибали подальше и на разговоры отвечали нехотя, через силу.

Можно представить себе, какое невероятное испытание выпало этим маленьким, неискушённым сердцам! Они уже всем своим существом жили в мире советской школы, того светлого, что каждый день открывает учёба, они любили меня и знали, что я их люблю. Но шаман! Страх перед ним с молоком матери впитан!

Вскоре неукротимый мой Кымов привёз на санях остальных учеников. «Они хорошие ребята, — сказал он как истину, добытую в итоге всего этого трудного дня. — Они славные ребята, я каждому из них верю. Помнишь, как они клялись перед знаменем стать настоящими большевиками? Они ими станут». Нужно заметить, предсказание Кымова сбылось: именно из ребят того давнего нашего школьного выпуска и выросли первые комсомольцы наслега. И Лэгэнтэю Нохсорову, когда он колхоз ставил, они первыми помощниками были. Никто не затерялся в жизни, о каждом можно сказать: оправдал надежды…

Возобновились наши занятия. Подумалось — отступились недруги, кончились мои тревоги. Да как бы не так!

Прихожу однажды, ребята сгрудились у крыльца. «Почему не заходите?» Показывают на дверь. А к двери бумажка прикреплена. Череп со скрещёнными костями и печатными буквами: «Учитель, даём пять дней сроку, не уберёшься из Арылаха, получишь пулю в лоб».

Ребята смотрят мне в лицо, следят, как я читаю, от страха глазёнки вытаращили. С самым беспечным видом, весело усмехнувшись, снимаю бумажку с двери, не торопясь, рву на мелкие клочки и пускаю по ветру с ладони: «Пошли учиться!» Вздохнули они, обрадованные, кинулись по местам. И всё-таки в этот день какой-то особенной была тишина в классе — звякнет за окном, все вздрогнут, как по команде.

Вечером было собрание в Совете, задержался я, возвращаюсь домой совсем поздно. Вдруг из-за поворота тень мне навстречу — я уж было браунинг взвёл. Гляжу, мой ученик, Тихон Абрахов. Этакий длинный подсолнушек, на глазах вытянулся в подростка, торбаса уже отцовы носит. Вытаскивает из-за голенища нож. Протягивает мне.

«Что это?» — ничего понять не могу.

«Нож», — отвечает.

«Зачем он мне?»

«Пригодится, может быть…»

На другой день Ааныс вышла первой из юрты, глядь, такая же бумажка у нас на двери. Принесла, показывает мне, а у самой руки дрожат.

Опять череп, те же каракули. «Берегись! — начертано. — Погибнет и жена с ребёнком. Из твоего срока осталось 4 дня». Еле успокоил её.

— А сами-то хоть немножко испугались? — спросила Майя.

— Да как их объяснишь, свои чувства! Конечно, не каждый день такие письма получаешь, с черепами-то. Только что делать было — хоть дрожи, хоть песни пой, а жить надо. Прошёл срок, ими назначенный, я по-прежнему являюсь на занятия, и ничего мне. Попугали, значит. Что-то вроде психической атаки.

Только как-то за юртой в снегу нахожу я разбитую керосиновую бутылку, приглядываюсь, а одна стена у нас вроде бы закопчена. Юрта льдом обмурована, как стекло звенит — разве тут от бутылки загорится?

Шучу сейчас, а тогда не по себе было. Понимаю, не так уж они безобидны, эти черепа да кости. Стал браунинг на ночь под подушку класть, сплю неспокойно, вполслуха. Через два дня после этой керосиновой находки слышу сквозь сон — за стеной осторожные шаги, снег похрустывает. Не зажигая огня, ноги в валенки, шинель на плечи, тихо выбираюсь из юрты. Смотрю, прижался в тени дровяной поленницы человек. Ночь лунная, видно.

«Кто там? — говорю негромко. — А ну-ка выходи, стрелять буду!»

«Э-э, Болот! Не стреляй, Болот, это я», — очень знакомый такой голос.

Подхожу, на чурбане Кымов сидит, Семён Семёнович, собственной персоной.

«Ты что тут делаешь?»

«Да вот сижу», — говорит.

«Вижу, что не стоишь. А сидишь зачем?»

Мой друг вытаскивает из-за пазухи револьвер, величиной с добрый собачий окорок, — где только раздобыл такой. Выразительно повертел у меня под носом: «Понял?»

Поверх старой шинели у него заячий зипунишко, ещё более ветхий. Замёрз мой Кымов, едва губами шевелит, как говорится, пегого жеребёнка родил…

«И давно тут сидишь?»

«Вторую ночь… Бутылку видал? Только боюсь, что заприметили меня, сволочи, не показываются. А показались, были бы им череп и кости!»

Покурили в полночный час на чурбачках, поговорили о том о сём. Кымов утром в улусный центр ездил, вести нехорошие там. В Эсэляхе, в самом глухом углу, шайка собралась — белобандиты беглые, местные кулацкие выродки, жульё всякое. Немалая компания получилась. Промышляющих охотников в тайге силой к себе залучают. По ночам в избы врываются, морды платками завязаны, еду отбирают, охотничью справу, берданки. Ограбили лавку, а продавца убили…

«Наверно, Болот, придётся нам днями ещё немножко повоевать».

И действительно, не проходит и недели после этого нашего разговора, как вызывают коммунистов улуса в центр — по тревоге! Организовали нас в боевой отряд, человек около сорока, оружие, пулемёт. ГПУ накануне одного бандита живьём схватило, тот на допросе всю их систему раскрыл.

Отправились. Мы с Семёном на одних санях. Говорю ему: «Как в песне получается: бросай своё дело, в поход собирайся! Сколько ещё раз в жизни эту песню вспомнить нам придётся?»

А он: «Может, Болот, это самый последний раз. Смотри, уже почти совсем чистое наше небо…»

Так и сказал: «Может, это самый последний…»

Бандит-проводник показывает: здесь. Чащоба, действительно, самая волчья. Стягиваем кольцо. Всё тихо. Сначала даже сомнение взяло — не привёл ли нас бандит в пустой лес? Ползком по снегу, оружие на изготовку. Ничего… Кое-кто осмелел, в рост подниматься стал… И вдруг как полыхнёт ружейный огонь, да такой плотный. Оказывается, у бандитов ямы, землянки — забрались вглубь, как кроты. Залегли мы, стали им отвечать. Только всё попусту — наши пули для них ничего не значат.

Совсем светло стало, можно осмотреться, прикинуть, какова у бандитов дислокация, куда их подземные ходы-выходы идут. Наш командир, уполномоченный ГПУ, своего пленного за собой по снегу таскает, заставляет объяснять, что к чему. Слышим: «В той крайней траншее братья Онтоевы». А эти Онтоевы как раз из нашего наслега. В прошлом году корову украли у соседа, да попались, бежали в лес.

«Это же бедняки, — говорит Кымов. — Самые настоящие бедняки из бедняков, на преступление от голода пошли. Они же не баи, у них сердце для правды открыто. Я поговорю с ними. Они нам путь дадут».

Никто и сообразить не успел, а Кымов уже ползёт в сторону крайней траншеи, она от всех в стороне. Обернулся, ещё раз мне крикнул: «Это же наши, трудовые бедняки!»

Для Кымова слова «трудовой бедняк» как высшая похвала звучали. Чистота и благородство бедняка были для него вне всякого сомнения.

Вот он уже перед самой траншеей, шумит им: «Хабырыыс! Егорша! Это я, Сэмэн! Послушайте-ка, что скажу!» И дальше — про Советскую власть им, про чёрные дела баев, про союз всех бедняков на земле. «Не стреляйте! — кричит. — Я сейчас подберусь к вам поближе и ещё скажу. Не стреляйте, убьёте одного меня, какая вам польза? Я спасти вас хочу. Вас богачи в ловушку заманили». Молчит траншея. Семён и вовсе ободрился: «Не бойтесь меня! Смотрите, я же без всякого оружия». И тут встал в полный рост, показывает свои пустые руки.

Ах, какой болью сжалось у меня в тот миг сердце, даже дышать перестал. Как во сне все — вот сделал он шаг, ещё один и ещё, руки протягивает вперёд, как-то так доверчиво, по-детски выгнул ладони… Они выстрелили в него в упор. Бедный мой Семён, словно недоумевая, развёл руками, простонал: «О-о, несчастные!..» — и упал. Не помню уже, как схватил гранату, как кинулся к ямам с криком «Семён! Семён!», словно ещё можно было что-то поправить.

…Снова мы возвращались в Арылах вдвоём: я вёл лошадей, голова у меня перебинтована. А на санях бьётся о перекладины окаменевший на морозе труп Семёна, всё в той же шинели и коммунарке.

Скорбная весть о смерти нашего председателя уже облетела Арылах, встречал нас буквально весь наслег. И тут-то я понял по-настоящему, как его любили люди, как дорог и нужен был всем этот костром горящий человек! Бережно снимали его тело с саней. Не могу и передать вам, как велико было моё горе. И не знал я, что было это всего только полгоря. Ещё ужаснее весть ждала меня в селе: не стало моей Аннушки…

Судьба словно решила добить меня одним разом, чтобы после такого уже и не поднялся. Память смешалась, ничего не могу вспомнить связно. Помню, как в отчаянии сорвал кровавый запёкшийся бинт с головы… Как иду снежной целиной, утопая по пояс в снегу, иду напролом, кто-то хватает меня сзади за плечи, хочет остановить, но я вырываюсь, снова иду, и снег видится мне красным…

Она умерла, не приходя в сознание. Не спасли и ребёночка, которого носила. Умерла…

Она трудно переживала эту свою беременность. Всё сказалось: голод, подёнщина. Когда стали подходить сроки, Аннушка и вовсе почувствовала себя худо, решили её везти в улус в больницу. Запрягли молоденького, едва объезженного жеребчика, а везти нарядили подслеповатого калеку Хоосоя, совсем старика. Через час после отъезда Хоосой вернулся в разодранной шубейке, без шапки: «О, беда!» Жеребчик раздурился, понёс, сани врезались в придорожную сосну…

Их так и похоронили — в один день и час. Две могилы рядом — Аннушки моей и Семёна…

Какие-то люди приютили Сашку, накормили и спать уложили, я пришёл после похорон, всю ночь при свете жирника просидел в ногах у спящего мальчика, глядя на его лицо — с длинными, как у Ааныс, ресницами, с остреньким, как у Ааныс, таким милым подбородком и с ямочками на щёках…

Тогда-то, в ту страшную ночь, и пришло ко мне твёрдое решение: надо уезжать отсюда. Спасти хоть мальчика, Сашку. Кроме него, у меня никого не было. Уезжать в Томск, на Урал, за Урал, как можно дальше… Панический страх охватил.

В день отъезда я пошёл попрощаться с дорогими могилами. Безмолвно было на кладбище, берёзы стояли в куржаке, небо мглистое, тяжёлое — ни день, ни ночь.

Долго просидел я там неподвижно, тоже весь куржаком покрылся. Совсем стемнело, огоньки в селе закраснели.

Вспомнилось мне, подъезжали мы к Арылаху впервые, увидели эти самые огоньки. Аннушка нашему маленькому Сашке показывает: «Смотри, тоойуом, какие светлые! Скоро дома будем. Жить здесь будем…»

Всю дорогу мечталось ей — будет у нас большой, из звонкой сосны рубленный дом, все окна залиты светом. И никто не минет дома учителя, ни путник, ни сосед. Всякий зайдёт, и для всякого во всякое время будет накрыт стол. Она так и не увидела ничего этого — ни дома своего, ни самовара на столе… Ютилась в углу чужой нищей юрты, даже малышу кроватки не нажили, клали тут же, на скамью.

Семён Кымов, бывало, подтрунивал над ней: «Ага, не захотела переехать в хоромы к Никулааскы! Он тебе и пуховое своё одеяло отдал бы…» Они часто так подтрунивали друг над другом. Удивительное дело — что-то новое, вроде бы даже не свойственное им, приоткрывалось в характерах, когда они были вместе. Ааныс тихоня у меня, улыбка у неё смиренная. А Семён суров был — брови сдвинуты, коммунарку свою, случалось, так стиснет в кулаке, что пальцы побелеют… Но вот когда вместе сходились, становились они такими задирами, такими весёлыми колючками — что Семён, что Ааныс… Он ей про байское одеяло вспомнит, а она ему: «Хорошо тебе говорить, когда у тебя вон какая шинель, лучше всякого одеяла». А шинель у него от заплат и в самом деле на лоскутное одеяло стала похожа… Может, я один и знал до конца, какие весёлые души таились в них, как бы они могли раскрыться, эти дети сурового века, поживи ещё, дождись, когда жизнь станет легче… Мало, очень мало получили за все свои муки! Им бы жить да жить. Ведь что ему, что ей, всего по двадцать с небольшим было… А они уже лежат в земле, в двух шагах друг от друга.

Я едва не закричал при мысли о такой дикой, такой невероятной несправедливости. В земле оба — почему, за что?! Не за то ли, что их судьбы оказались связаны с моей? А мне словно на роду написано — шагать и шагать по дорогим могилам… Каким бы ни был суровым век, но не всякому даже в те годы выпадало, чтобы так безжалостно обрубало живые ветки — ветку за веткой. Вспомнил, как хоронил братца с сестричкой, от «испанки» они… Белые отца с матерью порешили… Каландаришвили я не уберёг, второго отца своего… И вот Семён… И Ааныс, самое моё дорогое… Ну, а для жизни что сделал? — спрашиваю сам себя. Да почти ничего. Один школьный класс — и тот не довёл… Вот уеду завтра, а для ребят надолго — пока-то новый учитель сыщется! — прощай школа, прощай мечты, которыми ты сам же смутил ребячьи души…

Всеволод Николаевич повёл рукой перед собой, словно отметая что-то.

— Нет, не высказать, что передумал я в тот вечер. Слов таких не сыщешь. Но одна мысль, которая неожиданно пришла тогда, и сейчас ещё всё кажется мне важной. «Да, завтра я уеду, — думал я. — Так повернулась моя судьба. Но ведь и у двадцати моих ребят, учеников, с этим отъездом что-то в судьбах круто изменится, пойдёт не так, как могло…» Майя, Ланочка, мы здесь все трое учителя. — Всеволод Николаевич повернулся к женщинам, под его большим и грузным телом креслице заскрипело. — Вам, без сомнения, хорошо знакомо это чувство. С него, собственно, и начинается педагог. Вдруг пронизывает оно тебя всего: ты педагог, и в твоих руках человеческие жизни. От тебя лично зависит, куда эти жизни повернуть — и у этого мальчишки, и у этой девчонки… Понятно, к каждому это чувство приходит по-своему и в свой срок. Но до меня оно по-настоящему дошло в такой вот невероятный час — на кладбище…

«Нет! — сказал я тогда себе. — Не надо больше никаких других мыслей. Одну себе мысль оставь — про Сашку. Уезжай без малейших сомнений!» Тут слышу хруст шагов, кто-то бродит по кладбищу. Несколько тёмных фигур в сумерках. Один держит на плече что-то похожее на деревянную лопату. Тени переминаются в нерешительности.

«Эй, кто там?»

«Это мы, учитель», — отвечает мне голос Тихона, старшего нашего.

Подходят. Все мои школьники.

«Зачем вы здесь? Почему с лопатой?»

«Это не лопата… Это флаг из школы».

«Знамя Кымова», — тихо говорит девочка.

И снова замолкли. Потом один спрашивает:

«Учитель, ты правда хочешь уехать?»

«Правда».

Опять стихли. Похрустывают снегом.

«А мы за Сашенькой могли бы все вместе смотреть», — говорит тот же девичий голосок, чуть слышный от робости.

Постояли, пошли прочь — медленно так. У кладбищенской ограды приостановились.

«Болот Николаевич! — это Тихон кричит. — Школы теперь не будет… Можно я знамя Кымова возьму?»

«Возьми», — отвечаю. И даже руками за лицо схватился, за свой перебинтованный лоб. Хлестнул, показалось, этим словом самого себя наотмашь! «Возьмите, — сказал. — Забирайте всё, что осталось от Семёна, мне теперь не нужно. Всё, что осталось от наших с Аннушкой мечтаний. От дней, когда под этим самым знаменем поклялся…»

Впрочем, тут уж философия пошла. О минуте, которой целая жизнь обязана. О том, знаете, что есть среди многих правда — одна главная, все себе подчиняющая. Не стану об этом, не ради морали рассказывал. Да, собственно, мой рассказ уже исчерпан. Вы, Майечка, спросили, было ли нам в те годы холодно на морозе. И больно, когда беда. Вот я и рассказал. Как видите, больно было. И малодушными мы бывали, и сомнения знали — всё, что человеку положено.

— А тогда, на кладбище?

— Ну, что тогда… Уже пропали в темноте мои мальчишки. И вдруг меня как бросило им вслед, ничего толком и обдумать не успел. «Постойте! — закричал. — Погодите, ребята!» Догнал их, кого-то за рукав схватил. «Завтра ровно в девять, — говорю. — Как всегда. Чтобы все на уроке были, без опозданий!» Ребята, чуткие души, все с полуслова поняли, ни о чём расспрашивать не стали, только закричали, как галчата: «Иэхэй! Придём! Ючюгэй!»

Вижу в сумерках — разворачивает Тихон знамя, руки у парня сильные, высоко поднимает его над головой и так идёт впереди всех. Словно сам Семён Кымов на минуту возник перед глазами.

Вот тогда я и заревел, прямо-таки навзрыд. Нервы не выдержали. Мужик… рёву… Ну, да ладно… Это я так… Что-то к ночи расчувствовался старче…

И впрямь, уже вечер был за окнами. От печи на руки Левина падал слабый отсвет.

Майя представила — этими самыми руками он свою Аннушку обнимал. Держался за ручки пулемёта. Поднимал окровавленного Кымова… Тяжёлые, с тёмными набухшими венами руки человека, прожившего бесконечно долгую жизнь.

Стало так тихо, что было слышно тиканье будильника.

— Вот от какой беды спасли меня ребята, — сказал Левин. — Бежал бы я тогда — до конца дней своих грех в душе носил…

И тут Саргылана услышала за окном шум мотора. Фары едущей мимо машины ослепили окно, скользнули по стене. «О проклятая, неужели остановится? Проезжай, проезжай, прошу тебя…»

Но она не проехала. Шофёр заглушил мотор перед самым крыльцом.

— Эй, люди! — закричал. — Здесь учительша проживает? Мигом давай, ночь на дворе, опаздываем! Будь я проклят с такой шофёрской жизнью…

Майя обернулась к девушке.

— Вас, Саргылана Тарасовна…

Её только на то и хватило, чтобы потрясти головой: нет!

Майя выбежала на крыльцо.

— Здесь никто не едет. Отправляйтесь себе спокойно!

— Чёрт бы вас побрал! — выругался шофёр. — То так, то этак!

Майя усмехнулась в ответ: какой сердитый молодой человек.

XII. Охотничьи страсти

Ещё не начиная этой книги, ещё только смутно предчувствуя её, я уже тогда с тайной радостью знал, что рано или поздно мои герои отправятся на охоту. Теплеет на душе от мысли, что рядом с героями ещё раз сможешь хватить воздуха охотничьей страды, того азарта, который для тебя теперь, увы, заказан.

Белесая кромка озёрного берега, чуть подсвеченная зарёй. Чёрный горб шалаша, похрустывает прошлогодняя трава. И время от времени доносится из небесной выси свист острых крыльев. Тогда ты нажимаешь гашетку ружья, и оно гремит… Ах, счастье человечье, наше счастье земное — охота!

Они разошлись по двое, залегли в засадках вокруг богатого дичью озера — Ойбон-кюель. Аласову и Кубарову досталась южная оконечность. «Местечко приличное, я тут не раз брал», — похвалил Фёдор Баглаевич.

К старой городьбе, когда-то сооружённой косарями, примостили колья, надёргали из копён сена, забросали сооружение. Получился скрадок.

— Э, да ладно… Хватит, друг, надрываться, — остановил Кубаров Сергея. — Северная сторона скрыта, и достаточно. Сегодня ночь будет пасмурная. Самый гусиный лёт.

Аласов уложил последнюю охапку и с удовольствием растянулся рядом со своим напарником, на всякий случай примостив двуствольную «ижевку» под локоть.

Пока они возились со скрадком, небо потемнело. С озера тянуло мозглым духом осенней воды, горько погибающей листвы.

Кубаров попыхивал трубкой, дымок синей струёй уходил в заросли.

Ощутив под ладонью холодную сталь «ижевки», Аласов вдруг вспомнил, какое испуганное лицо было у пьяницы Антипина, когда тот увидел ружьё: жидок оказался на расправу!

Последние дни этот Антипин не выходил из головы: перед глазами стояла испитая рожа, всё виделись взлетающие кулаки, глаза несчастной Аксиньи. Ударил человека, да ещё на глазах учеников. Растерялся, увидев, что женщину душат, и ударил.

После того как ребята извинились перед Пестряковой, Аласова поздравляли со всех сторон: «Десятого класса просто не узнать, это надо же так уметь воздействовать на ребят!» Ещё муторнее от этих похвал. Нет, нужно, не мешкая, рассказать всё директору — умел кулаками махать, умей и ответ держать.

Застав в учительской обоих, Кубарова и Пестрякова, он решительно начал было: «Тимир Иванович, Фёдор Баглаевич! Позвольте мне кое-что объяснить вам насчёт десятого класса…»

«И-и, Сергей Эргисович, дорогой! — Тимир Иванович не дал ему и договорить. — Зачем объяснения! Всё кончилось благополучно, и не будем размазывать пальцем по столу… Жму вашу славную руку, Сергей Эргисович, и бегу домой… Вы ведь с нами завтра на охоту? Постреляем гусей на перелёте? Ну-ну, без разговоров. До встречи на охоте!»

«До встречи…»

Чёрт возьми, сказал себе тогда Аласов, как всё-таки мир естественней для человека, чем ссора! Однако благодушие в один миг слетело, когда Аласов, придя домой, услыхал от матери: «К тебе тут пьянчужка-моторист приходил… И что у тебя, сынок, может быть общего с этим обормотом?»

Вот так штука, уж не задумал ли его «должник», проспавшись, продолжить с учителем кулачный разговор?

Тревога оказалась ложной. Голубь мира в этот день словно воспарил над грешной головой Аласова. Моторист заявился вскоре, трезвый и смущённый, как девушка. Тиская картуз, он стал невнятно объясняться: «Прощения просим. Говорят, с ножом я… Ничего не помню. Детей пожалейте, не заводите дело».

И тут Аласов непроизвольно потянулся к «ижевке» (как раз чистил ружьё к сегодняшней охоте), — нужно было видеть, как в испуге шарахнулся верзила с табуретки…

Под глазом у Антипина чернильной кляксой растёкся синяк, — Аласов поёжился смущённо: моя работа. Синяк этот, извинения, поясные поклоны за жену — всё было в такой степени тягостно и постыдно, что Сергей вздохнул с облегчением, когда гость наконец, распрощавшись и натянув на свою кудлатую голову картуз, исчез за дверью.

Вздохнул и тут же кинулся вслед.

«Эй, Антипин! Послушайте, Антипин, а деньги у вас есть?»

«Деньги-то? Деньги… да… были, да…»

«Нате вам маленько. Купите ребятам поесть. Берите, берите! Заработаете, вернёте… Не на водку ведь, на хлеб детям…»

«Какая водка! Да провалиться мне! Вот клянусь!»

Вспоминая эту картину сейчас, в охотничьей засаде, Аласов даже головой покрутил.

Фёдор Баглаевич придвинулся поближе, снизу вверх глянул медвежьими глазками.

— Слышь, Серёжа. Вот мы вдвоём только… Откройся старому учителю: как это ты сумел на десятый класс повлиять? Ну, хорошо, хорошо, не буду! — замахал он руками, видя, как скривился Сергей, словно ему на ногу наступили. — Не хочешь, не говори. Секрет мастера…

— Однако гуси нас презрели, — перевёл Аласов разговор.

И только он это сказал, на северном берегу взметнулись в зенит два огненных хвоста, через секунду, сливаясь в единый гром, ахнули два выстрела, хлёстко отдались по воде.

Аласов и Кубаров мгновенно схватили ружья. Но голоса всполошившихся птиц стихли где-то в стороне.

— Поторопились, черти. Ведь договорились — стрелять, когда гуси к самому озеру подлетят! Один промажет, другой помог бы… Два слепца собрались…

— Кто там у нас?

— Да Тимир Иванович в своих золотых очках… и Кылбанов-вьюн…

— Вьюн?

— Не вьюн, а самый настоящий желтобрюх. Не мне бы это говорить про учителя, но я тебя, Серёжа, насчёт этого Кылбанова как сына родного хочу предупредить: остерегайся. Человек из тех, что и шёпот на верёвку нанижет.

— Спасибо, Фёдор Баглаевич, — засмеялся Аласов. — Только бояться-то мне нечего. Самогонку тайно не гоню, фальшивых ассигнаций не печатаю.

— А кто тебя знает, — хихикнул Кубаров. — Вы ведь молодые, ух!

Ночь заметно свежела. Лужица у ног Аласова подёрнулась тонким ледком.

— Ычча! Холодно! Плохо наше дело, голова мёрзнет, — Фёдор Баглаевич опустил наушники меховой шапки. — Эгей! Охотнички!.. — завопил он в темноту.

— Э-эгей! — раздалось из дальних зарослей. — Фёдор Баглаевич! Аласов! К костру давайте!

Когда напарники добрались до овражка в ивняковых зарослях, там уже весело трещал костёр, все были в сборе. Кылбанов, Тимир Иванович, который чистил ружьё, Роман Иванович Сосин — математик. Дымил папироской Нахов. Молодой Евсей Сектяев, не дожидаясь чая, уже что-то жевал. Халыев, русист, немногословный человек, ладил над костром большой железный котёл.

— Будет чаёк? — весело спросил его Аласов.

Русист взглянул на него и утвердительно кивнул. Поговорили.

— А наш Кылбанов, наш Аким Григорьевич дорогой, перед тем экзаменом всю ночь в скрадке просидел… — Уже начал первую охотничью байку у костра повеселевший Фёдор Баглаевич; Кылбанов, став героем анекдота, заранее скривился. — Только ты не обижайся, Аким Григорьевич, я ведь правду говорю, ничего не выдумываю. Просидел он, значит, полную ночь в скрадке, а наутро экзамены. Только и успел, что штаны переменить. Явился в класс, присел за столом комиссии, дремлет потихоньку. А тут девочка одна вышла отвечать, Машенька, я её помню, такая голосистая, так и звенит. Не знаю, что уж нашему Акиму Григорьевичу приснилось, только он вдруг в самом неподходящем месте ка-ак взлетит над столом: «Гуси! — кричит. — Гуси!..» — и хвать Тимира Ивановича за руку — он рядом сидел. Девочка с перепугу к порогу.

Все рассмеялись, пронял смех и самого Акима Григорьевича.

— Охо-хо… «Гуси», значит!

— Вот это охотник! Девочку за гусёнка принял! Счастье, что ружья при нём не было…

— Тимир Иванович, неужто всё так происходило?

— Не скажу, чтобы в совершенном подобии… — начал дипломатично Пестряков, но ему не дали говорить.

Вскипел чай в котле. Усевшись в кружок и расстелив газеты перед собой, охотники стали выгружать припасы из рюкзаков.

Аласов извлёк несколько бутербродов, кусок варёного мяса, солёный огурчик, а к огурчику — пузырёк. «Нынешнего мужчину без вина на гусей и не выгонишь», — сказала мать, когда он засомневался было насчёт пузырька. Взять взял, а сейчас почувствовал себя с этой посудиной не совсем уверенно. После драки с Антипиным вдруг стал ощущать какое-то сомнение во всём: скажут, он к тому же ещё и выпить не дурак. Поистине, горек удел человека с подмоченной репутацией!

Вот и Нахов достаёт свою снедь:

— Та-та, — пощёлкал языком Кылбанов. — Не многовато ли, товарищ Нахов, прихватил на одного?

— Почему же на одного? Я ведь знал, что ты, братец, будешь пустым сидеть, слюну глотать. Я и на тебя рассчитал. Ох, люди, люди! — с неожиданной ловкостью он сгрёб всю снедь. — Общий котёл, по-солдатски!

— Мо-моя! — только и успел крикнуть Кылбанов вслед заячьей ножке.

Развеселившиеся охотники принялись чаёвничать.

— Ну, как вам у нас, Сергей Эргисович, нравится? — спросил общительный Сектяев, самый молодой среди присутствующих; было видно, что ему-то всё нравится. — Как находите охоту в здешних местах?

— Хорошая охота. Хоть и не подстрелили пока ничего. Когда-то на этом озере мы по дюжине уток брали за зорьку.

— «Когда-то»? Вы, Сергей Эргисович, совсем как Фёдор Баглаевич, о старине-то…

— Всё-таки двадцать лет прошло.

— Двадцать! Ого! Вы, оказывается, тоже имеете право о силачах и бегунах рассказывать.

— А представить только, что здесь ещё через двадцать лет будет, в нашем Арылахе! — заметил кто-то.

— Да ничего особенного, — вставил Нахов с усмешкой. — Если верить газетам, коммунизм будет, только и всего.

— Что значит — «если верить газетам»? — встрепенулся Кылбанов. — Я вас хочу при всех спросить, Василий Егорович, что значит «если верить газетам»?

— Только то, что слышали, — Нахов смахнул со лба чаевой пот. — Уж не донос ли куда собираетесь соорудить? Так я вам могу ещё материала подкинуть.

— Товарищи! — закричал Кылбанов. — Будьте свидетелями оскорбления!

— Ай, хватит вам, — остановил их Фёдор Баглаевич. — Что за мужики пошли.

Но, осудив обоих, он при этом, на всякий случай, собственноручно налил опасному человеку Кылбанову стопку.

— Угощайтесь, Аким Григорьевич!

— О будущем хорошо на днях Всеволод Николаевич сказал… — вспомнил Аласов.

— Старик Левин — ух, умница! — вскинулся Сектяев.

— Вот-вот! А вам всё кажется, что старики так себе! — Кубаров даже грудь выпятил. — Старики — они…

Но такой благостный поворот беседы был не по вкусу ершистому Нахову; он с упорством набивался на скандал:

— Старик Левин о главном думает: наше дело человека растить, а не проценты да рапорты! Хвастаемся: практика в колхозе. А землю они любят? Научили мы их любить? Только бы табличку привесить: сто процентов, тыща процентов! А наших медалистов с позором в институтах заваливают. Вот как мы работаем на коммунизм!

— Верно, Василий Егорович! — взвился Сектяев. — Вот верно!

— А что «верно»? — поинтересовался Тимир Иванович, до того хранивший молчание. — Кто мешает вам работать так, как товарищ Нахов?

В темноте было видно, как смешался Сектяев, даже отодвинулся от костра.

— Я это к тому говорю, — пояснил завуч, — что критику «мы все, мы вообще» считаю демагогией. Прошла пора, когда нас всех чохом накрывали, одним мешком. Сейчас времена деловые. «Не выполняем своих задач»… Кто именно? Фёдор Баглаевич? Сектяев? Аласов? Я — как заведующий учебной частью школы? Нет, каждый из нас выполняет свою задачу. Я лично делаю всё, что в моих силах. Может, это вы, товарищ Нахов, говорите в порядке самокритики? Тогда, будьте добры, разверните свой тезис поконкретнее на ближайшем педсовете…

— Ух, как красиво! — восхитился Нахов, ничуть не смущённый скрытой угрозой. — Но я только и твержу на всех углах: дайте мне возможность высказаться перед коллективом! Я вам фактами докажу, что наша школа плохо выполняет свои задачи…

— Погодите-ка, друзья, — Фёдор Баглаевич встал и подошёл вплотную к спорящим. — Во всяком деле должно знать меру… Или вы пришли не охотиться, Василий Егорович? И на озере хотите продолжать свои склоки? Дайте наконец отдохнуть людям спокойно! Ночь уже проходит.

— Верно, товарищи, к оружью!

— А то и пёрышка не принесём…

Все дружно поднялись, двинулись к воде. Аласов помог подняться с земли Нахову. Василий Егорович, опёршись о плечо Сергея, несколько раз подпрыгнул, разминая затёкшую ногу с протезом.

— Вот какой я охотник теперь, — грустно проговорил он. — То ли дело, когда ноги целы…

— Василий Егорович, — сказал Аласов укоризненно. — Ну на черта вы завели этот разговор? Действительно, нашли подходящее место.

— Возможно, и не к месту, — виновато вздохнул Нахов. — Но меня интересует: а вы лично как? У вас что, для таких разговоров специальные часы выделены?

Сергей убрал со своего плеча тяжёлую руку Нахова, закинул ружьё за плечо, ответил как можно спокойнее:

— Прежде всего, не надо меня ни в чём подозревать. Вы своей подозрительностью, Василий Егорович, точь-в-точь повторяете Кылбанова. Он тоже любит ловить на слове.

Тут Нахов взорвался.

— Любители круглых фраз! Философы-теоретики! Уж я-то знаю, что за вашими круглыми фразами стоит. Одно желание — кругло жизнь прожить, да-с… А от вас, Аласов, густым духом прёт, хоть нос затыкай. Решили поладить со всеми в нашем бедламе? Позор — заставлять ребят ползать на брюхе перед этой… Пестряковой! Знаете ли, такого ловкача у нас ещё не было…

— Слушайте, вы! Ещё одно слово… — Аласов схватил Нахова за руку. Тот закачался, едва удержавшись на протезе.

Через ивняковую чащу, круша сапогами всё на своём пути, Аласов зашагал прочь.

XIII. Ночной разговор

Майю поздравляли шумно и радостно, вокруг плавали ахи и охи:

— Великолепно!

— И выставка, и вечер. Колхозу утёрли нос!

— Если на маленьких участках растёт, должно и на больших вырасти. Вы бы наших бригадиров, Майя Ивановна, на перевоспитание к себе.

— За пирог спасибо! И за салаты! Не бригадиров надо, а наших хозяек к вам на обучение.

— Хотела бы я посмотреть, каким ты станешь от картофельных блинчиков да капустных котлеток! Тебе мяса подавай!

— Ха-ха, это верно!

— Новых вам побед, дорогая Майечка!

Словно гибкая весёлая рыбка ленок, кружила Майя в толпе, запрудившей длинный школьный коридор. Волосы у неё растрепались, глаза сверкали счастливо. С находчивостью и проворством она умудрялась отвечать всем сразу и каждому своё: «Ребят благодарите, не меня. Что ж, присылайте свою жёнушку на стажировку. Солнце? На полях разве солнце другое?.. Хорошо, хорошо, семена дадим».

Сергей издали следил за ней. Только что колхозные ораторы превозносили её учёность, а она никогда, как сегодня, не была так похожа на девчонку. Счастье и мука — смотреть на неё.

На вечер урожая в школу сошлось всё село. В двух классах, где устроили выставку, пахло земным и пряным — как пахнет на всех сельскохозяйственных выставках. Картофелины — не всякую и в карман засунешь, капуста — что ни кочан, то куст. Со скромной удовлетворённостью хозяев прогуливались меж стендов школьники, изредка поглядывая на свои богатства.

Аласов решил, что ему всё же следует подойти к Майе. Все поздравляют — глупо стоять этак букой в стороне, оно ещё заметнее.

— Сергей Эргисович, вас просят! — не дав ему дойти до Майи, шариком бросился под ноги мальчонка из пятого класса. — В учительскую просят…

Мальчонка знал, когда появиться.

В учительской Аласова ожидал ушастый парень в парадном костюме. Тимир Иванович представил его Аласову:

— Вожак колхозной комсомолии Аял Семёнович Ефимов.

— Вот собрание хотим провести с десятиклассниками, — как о решённом деле сказал вожак Аласову.

— Какое такое собрание?

— После десятого остаться всем в колхозе. Взять обязательства, обратиться с призывом к другим школам… Я только от телефона. Сообщил в райком, какой тут вечер, а они: куй железо пока горячо! — Парень засмеялся. — На волне общего энтузиазма…

— А вы откуда узнали, что десятиклассникам хочется остаться в колхозе?

— Кто узнал? Я, что ли? Да ниоткуда! Из райкома комсомола указание. По телефону!

— А райкому откуда известно?

— Почём я знаю?! — Парень уже сердился на бестолкового учителя: что тут непонятно? — Сначала нужна речь от руководства школы, потом от самих десятиклассников.

Простота этого сценария покоробила Аласова. Не слушая дальше, он сказал:

— Нет, друг мой, не будет сегодня собрания.

— Это почему же?

— Преждевременно. Так райкомовцам и доложи.

— Да как же это! Тимир Иванович, вы-то чего молчите? С меня же в райкоме стружку снимут!

Тимир Иванович только руками развёл.

— Классный руководитель — хозяин класса…

Нужно было ещё поработать. Он усадил себя за стол, заставил раскрыть тетрадь. Но дело не шло. Капустные кочаны, белые передники юных поварих, прыгающие от возмущения губы комсорга. И Майя… Бывает, взглянешь на что-то слепящее, и оно долго стоит в глазах пятном. Так неотступно стояло в глазах её счастливое лицо.

Сергей закрыл тетрадь и вышел. После яркой лампы ночь показалась чернее сажи — ни неба, ни земли. Перевалило за середину октября, но всё ещё держалась необычно тёплая для здешних мест осень. Издалека доносился собачий брёх. Неожиданно небо вдали посветлело, огни далёкой автомашины обозначили зубья леса. Волглая ночь будто впитала в себя шум мотора, и необычным казалось зрелище — во тьме беззвучно выросли две огненные жерди, покачались в воздухе, перемахнули через деревню и упёрлись в низкое клубящееся небо. Наверно, в сельпо привезли товар из райцентра.

Неповторимый рисунок лесной гряды…

Облачьё, цепляющееся во тьме за сосны.

Ни с чем не сравнимый дух влажной земли, собравшейся на зимний покой.

И две светлые жерди в ночи…

Всё это и есть — родина. Родная сторона.

Сам себе удивлялся, когда в последние годы стало так ныть сердце, так затосковалось по Арылаху. Пробовал посмеяться над самим собой: чисто стариковские настроения.

Но кончилось тем, что однажды махнул рукой на все прочие обстоятельства, решился… И вот он здесь.

Всё как-то не свыкнется с мыслью: он здесь. Здесь, насовсем. Учительствует в местной школе. И уже успел нажить себе некие неприятности, непредвиденные хлопоты. И обмануться в чём-то.

Приехал с совершенно твёрдым планом: буду учительствовать, не особенно нагружаясь, а всё свободное время, которого, надо думать, в сельской тиши будет немало (да под крылом доброй матушки), каждый свободный час — на подготовку к заочной аспирантуре.

Увы, на сегодняшний день эта аспирантура даже дальше, чем в день приезда.

И ещё… Впрочем, об этом не надо.

Но что с ней поделаешь! Опять наплыло, будто на фотобумаге, когда проявляешь, проступило радужно сквозь чёрную ночь её улыбающееся лицо, сощуренные глаза…

Да, Майя. Да, об этом. Самое тревожное из всего, о чём подумалось. Плохо с Майей… Уж лучше бы ничего вовсе не было!

Во тьме заалел светлячок папироски. Он двигался, постепенно приближаясь.

— Сергей Эргисович?

— Он самый… — ответил Аласов, не узнавая голоса.

Прохожий подошёл вплотную, в слабом свете папиросы обозначилось его лицо.

— А, Егор Егорович… Добрый вечер, уважаемый председатель. Откуда так поздно?

После истории с добыванием машины для Аксю Аласов с Кардашевским встречался несколько раз, отношения между ними сложились добрые.

— По участкам гонял. Дело такое наше, председательское. А чем всё в школе кончилось?

— Как и положено — играми да танцами…

— Выставка отличная! За передовой агротехникой мы вон куда ездим — в краснознаменный «Эсемях». А тут, оказывается, под боком. Я бы вашу Майю Ивановну на руках носил, честное слово!

Оба засмеялись. «И я бы носил», — не без горечи подумал Аласов. То, что Кардашевский так тепло сказал о Майе, сердечно расположило Сергея к этому человеку, затурканному своими председательскими заботами.

— А что, Егор Егорович, может, заглянем ко мне в дом? Обсудим, как нам носить Майю Унарову на руках?

— Есть другой вариант — отправиться ко мне. Там сегодня рыбный пирог запланирован.

— Да здравствует пирог! — воскликнул Аласов и единым духом перемахнул через изгородь.

Конечно, мальчишество это — идти в незнакомый дом, да ночью. Но такое водилось за Аласовым: был он лёгок на подъём.

— Оксана, дорогая! Гостя тебе привёл.

— Сейчас… Я сейчас! — метнулась женщина в соседнюю комнату; голос у жены Кардашевского был певучий, низкий — очень подходящий женщине, носящей такое звучное имя. — Присаживайтесь там, и извините меня, пожалуйста.

Увидев молодую женщину, успевшую за минуту красиво причесаться, Сергей не узнал хозяйки — да она ли? Ладошка у Оксаны была нежная.

— Каждый вечер вот так допоздна. Тойон мой…

— Тойон… — кивнул Кардашевский в сторону кухни, куда ушла жена. — Слыхали, Сергей Эргисович? Моя Оксана вроде того Карла Пятого, который с богом по-испански, с друзьями по-французски, с врагами по-немецки, а с женщинами по-итальянски. Оксана о делах — по-русски, когда я ей нравлюсь, на украинскую мову переходит: «Коханий мий…» А хочет приструнить, тут пробует по-якутски вразумлять. Благо десятка два слов знает. Тойон вот…

Заглянув в комнату, где только что переодевалась Оксана, Кардашевский поманил за собой гостя. В кроватке, разметавшись среди одеялец, спал толстенный малыш. Соска-пустышка лихо торчала у него в уголке рта.

— У нас тут своя выставка, — сказал Кардашевский с плохо скрываемой гордостью. — Тоже гибрид: волосы по-якутски ёжиком, а глаза синие… Ничего себе богатырь?

На цыпочках они вышли.

— Богатырь… И в такое хорошее время родился. Будет счастливым!

— Должен быть, — подтвердил Кардашевский со всей серьёзностью; и вдруг без всякого перехода: — Там у вас сегодня собрание десятиклассников должно было состояться… насчёт нашего колхоза. Сорвалось?

Сергей понял: председателю все известно, — не за этим ли Кардашевский и зазвал его к себе?

— Не состоялось. Сочли, что несвоевременно.

— Кто же это так «счёл»?

— Ваш покорный слуга.

— Вот те раз… Быть этого не может! — Кардашевский старательно изобразил на лице удивление. Экую комедию затеял!

Аласов засмеялся. Теперь удивился Кардашевский: чего же тут весёлого? Он даже начальственно постучал мундштуком по пепельнице — будто на колхозном собрании.

— Вопрос этот, Сергей Эргисович, очень серьёзный. Поставлено на карту будущее колхоза: молодёжь рвётся в город.

— Не тому я смеюсь, что считаю вопрос пустяковым. Прошу извинить меня, — Аласов посерьёзнел. Почувствовал: от того, как сложится этот разговор, будут зависеть дальнейшие взаимоотношения с председателем. И больше — как вообще пойдут у него дела в Арылахе.

Он помолчал, размышляя, как бы толковее изложить всё, что было передумано, выношено в спорах с самим собой. Однако председатель понял молчание Аласова по-своему: гость уклоняется от разговора. Видимо, и он много ждал, тоже хотел разумной беседы, а не просто стычки и спора.

Мягко тронув гостя за колено, председатель сказал доверительно:

— Вы поймите моё положение, Сергей Эргисович… Не думайте, что я вторгаюсь в школьные дела, хочу залезть грубым копытом в тонкое дело воспитания… Если я заговорил об этом, так от великой беды и нужды. Вы попробуйте вот взглянуть на эту проблему отсюда, с нашей колокольни… Говорят: сами виноваты, создавайте молодёжи условия, чтобы она без всяких понуканий шла к вам. Может, со временем и создадим, но… создадим лишь с помощью молодёжи. Не со стариками же и старухами!.. Заколдованный круг какой-то… Вот вы выступаете против того, чтобы десятиклассники взяли обязательство остаться в колхозе. Может быть, для иного это и диковато звучит — «обязательство остаться в колхозе». Но, повторяю, не от хорошей жизни это. Или они останутся — и колхоз расцветёт. Или разъедутся, уйдут — тут наш Арылах хоть закрывай…

На лице Кардашевского тяжёлая забота, можно было представить, как огорчил его срыв собрания в десятом классе.

— Вы, Егор Егорович, напрасно так со мной, ей-богу… Будто я с Луны свалился… А я и сам сельский человек, в Арылах вернулся с мыслью сделать всё возможное, чтобы людям в моей родной деревне лучше жилось… Учитель детей воспитывает прежде всего в любви к отчизне, к труду отцов… Вы вот Майей Унаровой сегодня восхищались. Разве то, что она делает, не есть самое активное воспитание этой любви! Но нынешний десятый класс — это особая статья. Класс озлобленный, переживший кризис. К любым «мероприятиям» у них органическая сопротивляемость. «Не будем чистить коровники» — как девиз. Как довели ребят до такого? Не стану утомлять вас анализом причин, много их. Есть и среди учителей свои дураки. Иные лентяев стращают: «Не желаешь учиться — пойдёшь в колхоз за коровами убирать!» Правда, за последнее время в классе немного стронулось…

— Ну так почему же!.. — Кардашевский даже подался к Аласову.

— Почему же вы в таком случае возражали против собрания? — докончил его мысль Аласов. — Скажите мне прямо, Егор Егорович, разве вам такие работники нужны, которые подпишут обязательства сгоряча, а завтра остынут и ахнут: вот как нас поймали — «на волне энтузиазма», как говорит тот ваш долдон, что с телефона сорвался, с ножом к горлу — подай ему обязательства! Такие «вербованные» едва ли колхозу нужны, цена им известна. Разве в прошлые годы в школе не проходили такие собрания — «в порядке массового охвата»? Много они дали вашему колхозу?..

— Мужчины, хватит разговоров, несу пирог! — Оксана, выразительно подбоченясь, встала на пороге.

Выглядела она живописно — щирая украинка, прекрасная в своей молодости. Олицетворение всего, что видится мужчине за словами: домашний очаг, семья. Можно было представить себе, какое это счастье для Кардашевского — его Оксана. Пусть любые неприятности, но всегда знаешь, что вечером эти руки обнимут тебя, и эти губы… Аласов отвёл взгляд — не прочла бы она его грешные мысли,

— Сергей Эргисович, вернитесь к действительности. Позвольте вам как гостю… Вот кусочек… Вы всегда такой задумчивый, Сергей Эргисович, или это мой Егор вас расстроил?

Улыбка у неё милая, глаза синие-синие…

Кардашевский разлил по рюмкам вино:

— Ладно, Сергей Эргисович, давайте за наше общее дело… Оксана, выпей и ты с нами — очень уж тост ответственный.

XIV. Имя такое: Надежда

— Гоша, да ты молодец!

Парень поднял голову, не веря: его похвалили!

Надежда Алгысовна ещё раз просмотрела решение и тут же, на парте, подчеркнула страницу красным карандашом, вывела жирную пятёрку.

— Молодец!

Не подавая виду, что замечает ликование вокруг пятёрки Кудаисова, учительница отвернулась к тёмному окну. Как немного человеку нужно в молодости!

— Всё, ребята, на этом кончим. Следующие дополнительные занятия в понедельник.

Потом она долго сидела в пустой учительской. Где-то в дальнем классе шло заседание праздничной комиссии во главе с Аласовым — близятся ноябрьские торжества.

Да, перед этим Гошей она виновата — пусть пятёрка зачтётся во искупление вины. Она обошлась тогда с ним грубо, а у парня несчастная, говорят, семья. Не избежать Тимиру объяснений в роно, пришлось бы ему изворачиваться, выгораживать жену, но, слава богу, обошлось: ребята, извинившись, приняли вину на себя.

Тима говорит, что заслуга тут Аласова, подобное чудо с дерзким классом мог совершить только настоящий педагог. А ей так хотелось сказать мужу: ещё бы, разве он может быть другим, мой Сэргэйчик! Она-то знает: это ради неё Сергей заставил смутьянов прийти в учительскую! Её спасая!

Гулко хлопнула дверь, Надежда вздрогнула, подобралась. По коридору кто-то прошёл. Не он. Подождём ещё…

Что и говорить, первая встреча с Сергеем была как ушат ледяной воды на голову — такое убийственное для женской гордости невнимание! Удивительно ли, что с постели она поднималась больной, измученной ночными мыслями. Развинтилась, растерялась…

Успокоишь себя с трудом, но стоит утром встретить Аласова, или эту заносчивую Майю, или Стёпу Хастаеву, вслух мечтающую окрутить холостяка, достаточно малейшего толчка, чтобы опять всё поднялось… Да неужели же не осталось в нём и капельки прошлого чувства? Как те якутские её сородичи на севере, что в полярной ночи с тоской ловят на чёрном горизонте малейший отблеск света, так и она исподволь следила за Аласовым: неужели ничего?

Однажды перед стареньким трюмо в учительской она поправляла причёску и вдруг увидела в зеркале обращённые к ней глаза. Прочла в них без слов: какая Надежда всё ещё красивая! Какие у неё губы, брови, грудь. Эти губы он когда-то целовал… Да-да, именно это было в его взгляде! У неё даже голова закружилась на мгновение, она смежила веки, а когда открыла — в зеркале уже никого не было. Но с неё было достаточно и такой малости, теперь она твёрдо знала: нет, он ничего не забыл. Он помнит мои губы, он помнит всё…

Чем больше она наблюдала за ним, тем больше узнавала прежнего Сэргэйчика: вот этот жест, этот смех… Одной ей это принадлежало — никому больше! Пусть жизнь на время развела их, и тем не менее они оба помнят.

После открытия у зеркала появилось чувство, словно между ними произошло что-то необыкновенное, словно состоялся решающий разговор, которого она (что обманывать себя!) ждала с первого дня. Один только взгляд — больше ей ничего не надо. И снова вернулось душевное равновесие, захотелось быть лучше в его глазах, умнее, добрее.

Он заставил десятиклассников извиниться перед ней, и это был словно сигнал от него: он думает о своей Надежде, дорожит её добрым именем!

На днях Аласов подошёл к ней:

— Нельзя ли для моих десятиклассников организовать дополнительные занятия по математике?

— Ну конечно же! — не дав себе подумать, воскликнула она. — Конечно, Сергей… Эргисович!

— Спасибо, Надежда Алгысовна.

И коснулся её руки.

Он ушёл (зазвенел звонок), а она ещё стояла у окна, всё не убирала руку с подоконника, всё не хотела, чтобы ушло тепло его прикосновения.

А дальше пошла сказка о рыбаке и рыбке. Уж не хочет быть она столбовой дворянкой… Одного взгляда, одного прикосновения руки ей уже мало! Представилось: доведись им встретиться наедине, не на переменке, а где-то спокойно и укромно — какие бы слова она от него услыхала! Недаром родители выбрали ей это имя — Надежда…

Однако благоприятного момента не выпадало. И тогда она сказала себе: лисица, которая долго ждёт бурундука с дерева, на всю жизнь остаётся остромордой… Не ждать, а самой надо ковать своё счастье! В праздничную комиссию из преподавателей входит только Аласов. После заседания он зайдёт в учительскую.

Топот ног по коридору. У самой двери остановились. Голос Сергея — о чём-то ещё там они не договорили… Боже, как они долго! Ага, ребята прощаются.

— Надежда Алгысовна, что так поздно?

— Да вот, дополнительные занятия… Как это в армии говорят: ваше приказание исполнено…

— «Выполнено».

— Так точно. Кстати, могу поздравить, Сергей Эргисович: ваш Кудаисов сегодня честно заработал первую в жизни пятёрку по математике.

— Пятёрка! Надежда Алгысовна, я рад. И за вас рад, и за парня.

Такая радость на лице! Смешно думать, что от мальчишеской пятёрки. «Я за вас рад». Боже мой, но почему же я молчу? Надо задержать его разговором, он ведь уже снял с вешалки шляпу.

— Сергей Эргисович… — Пальцы её нервно щёлкали замком портфеля. — Сергей Эргисович, а мне, знаете, вспомнилось… Вон видите дерево?

— Лиственница.

— Ничего она вам не напоминает? Ну да, вы, конечно, уже сто раз успели позабыть… А вот некоторые помнят и до сих пор. Тринадцатилетняя девчонка, страшно глупая, хочет обратить на себя внимание кое-кого. И ничего лучше не придумывает, как взобраться на дерево, на виду всей школы. Туда забралась, а назад никак, ужас в глазёнках… И тогда самый ловкий лезет на лиственницу и возвращает эту дурёху на землю…

— Ну как же, помню! Девочка так обхватила его шею, что едва не задушила спасителя. А когда спустились, она ему в благодарность, ещё и в волосы вцепилась… Хорошо помню.

— А я и на час не забывала. Вечер после кино… Одна варежка на двоих… Так давно, так давно! Вот и лиственница с тех пор почернела.

— Но ведь зима, Надежда Алгысовна. А по весне, надо думать, опять зазеленеет. Если хотите знать, Надя…

Что она слышит! «Надя»…

— Сергей!

Но тут дверь в учительскую распахнулась. На пороге стоял Фёдор Баглаевич, как ключник, увешанный ключами.

— А-а! Тут ещё живые души, оказывается… Что, Серёжа, отзаседались? А вы, Надежда Алгысовна, всё со своими неучами возитесь?

— Дополнительные занятия, — едва выдавила из себя Надежда Алгысовна, глядя в одутловатое лицо директора.

— Так-так, молодцы, молодцы… Сейчас только оденусь, и вместе пойдём. Что-то я в темноте видеть стал худо.

— Надюшка, дорогая! Последнее время ты совсем как наша якутская весна, — изволил пошутить за ужином Тимир Иванович. — С утра метёт, в обед травка зеленеет. Ни с того ни с сего вернулась радостной, будто по лотерее выиграла.

— А я и вправду выиграла!

— «Волгу»?

— Чуточку счастья выиграла.

— Я предпочёл бы «Волгу»!

Она проверила тетради и продолжала сидеть просто так, рисовала на листке цветочки и лица.

А муж всё не спит. Дожидается…

Делать нечего, она собрала портфель, проведала детей, стала медленно раздеваться. Может, всё-таки он уснул?

Осторожно отвернула одеяло, прилегла с краю, стараясь не дышать. Как бы не так! Через минуту рука его медленно, словно сама собой, поползла по шёлку. Надежда подумала с тоской: вот, началось. Сейчас он поцелует меня в шею, потом повернёт к себе. Как по нотам разыгрывается — все двадцать лет.

— Спи… Тима.

— Да ведь не поздно.

— Устала я.

— Вот-вот — два дополнительных на одной неделе! Совсем себя не жалеешь. И меня не жалеешь…

— Давай спать.

— Может, я обидел тебя? Ну ладно, спи. Спи, пташечка моя. Просыпайся утром весёлой.

«Тут он поцелует меня в плечо», — подумала Надежда. И точно — он приложил к её плечу губы, откинулся навзничь и через минуту уже похрапывал. Счастливый человек!

Она осталась одна. Одна со своими счастливыми и грешными мыслями, со своей памятью, хранившей каждое его словцо, каждый жест. Расцветет, сказал. Придёт весна, и снова расцветёт то, что кажется погибшим навек. «Если хотите знать, Надя…»

Богопротивный этот Кубаров, сам чёрт его подгадал именно в такой момент! «Если хотите знать, Надя…» Что знать, Серёжа? Да, я хочу знать, я очень хочу! Что тебе не дали досказать?

Другим не понять: почему мужчина-красавец в холостяках? Почему он вернулся в Арылах? Сергей из особой породы — верных, вечных. Если даже Майка столько лет бережёт в душе своего Сеню, давно погибшего, то почему бы и Сергею все годы не беречь их любовь? Ведь она-то не погибшая, она живая, горячая! И вот они снова рядом, стоит только протянуть руку.

Да, она вышла замуж, не дождалась его. Но все годы она жила только им одним. Придёт весна, и зазеленеет…

Постой-погоди, словно сказал ей другой, трезвый голос. Погоди, мечтательница! Ты о детях своих подумала? А учительская твоя репутация? А эти честные твои, незапятнанные годы, целая жизнь, прожитая с мужем? Можно ли лежать рядом с ним и нежить в мыслях другого!

Она опасливо отодвинулась. Только что он униженно просил её о ласке, а она оттолкнула его…

Надежда крепко обняла мужа.

— Ы-ы… — замычал тот сквозь сон. И повернулся спиной к жене.

XV. Галилей, Архимед и Лэгэнтэй Нохсоров

На большой перемене учащиеся столпились у доски объявлений.

«Внимание! Внимание!

Сегодня после шестого урока в физическом кабинете встреча.

Старейший колхозник Л.М. Бахсытов будет беседовать с теми, кто его захочет послушать.

Приходите, не пожалеете!»

— Что за Л.М.Бахсытов?

— Сказано — «старейший колхозник»…

— Ребята, да это же Лука-пастух с фермы!

— Ха-ха, вот номер. Оказывается, и Лука теперь проводит встречи…

— Мы с ним раз двадцать за день встречаемся!

— Расскажет нам старик, как коровам хвосты крутить…

— Ой, смеху!

На другой день, припадая на левую ногу, Лука Максимович браво шагал по школьному коридору. Был он маленьким, сивеньким старичком в меховом жилете, со спины совершенный подросток. И только жидкая, прядями свисавшая бородка на дублёном лице выдавала его возраст.

Он вздрогнул, когда, загрохотав крышками парт, поднялся в приветствии класс. Но растерянности не выказал, степенно, в пояс поклонился в одну, в другую сторону. И взял быка за рога.

— Ты чего это мне так хлопаешь? — выставив бородёнку, спросил у парня на первой парте.

— Приветствую вас, Лука Максимович, — это был Юрча Монастырёв. — Рад встрече. Вас, Лука Максимович, приветствую. Старейший вы колхозник, Лука Максимович.

— А-а, за старость, значит. За чёртову эту бороду!

Он ухватил свою бородёнку в кулак, дёрнул вниз, словно силясь вырвать. Аудитория отозвалась смехом. Встреча с самого начала приобретала опасно развлекательный характер.

— За старость хлопать? Стареть и дурак может…

Гость достал из кармана кисет и трубку, но, спохватившись, сунул назад в карман.

— Курите, курите, Лука Максимович, — разрешил ему Аласов.

— Это ещё почему? — обернулся старик. — Порядок никому нарушать не позволено! — И ещё раз, с особым тщанием, примял кисет в кармане. — Так что же вы молчите, друзья любезные? Если встретились, разговаривать полагается. Корова корову встретит, и та что-нибудь промычит…

Класс засмеялся.

Неискушённый в подобных делах пастух явно начинал не с того. Заложив руки за спину и повернувшись спиной к слушателям, он с интересом рассматривал портреты на стене.

— Это кто? — спросил он, ткнув пальцем.

— Архимед.

— Кто такой?

— Математик. Великий древнегреческий…

— Так-так, — пощёлкал старик языком. — А тот, в белом ошейнике?

— Галилео Галилей… Великий итальянский…

Пастух согласился и с великим итальянским:

— Молодцы, молодцы! Такие грамотные. Не то что я. Раньше кто четыре года в класс ходил — тот в деревне всё равно что этот Кулилей с ошейником…

— Галилей!! — поправили его.

— Как же, великий итальянский. Я запомнил. И греческого Кулилея. А Лэгэнтэя Нохсорова кто-нибудь знает? — вдруг крикнул он тоненьким голоском.

Ребята приумолкли.

— Лэгэнтэй Уйбанабыс Нохсоров был первым председателем колхоза в Арылахе. И вы должны его знать. Раньше, чем Кулилея! — рассердился старик, обращаясь почему-то к Саргылане, — видимо, принял её за ученицу. Та вспыхнула до ушей, пробормотала что-то вроде «не проходили мы этого»…

— Должны проходить! Кулилея они знают, а Лэгэнтэя Нохсорова не знают! — Прищурившись, с лисьей подозрительностью он втянул воздух в себя. — А от матери и отца вы ещё не отказались?

Класс возмущённо загудел. Но на гостя это не произвело впечатления. Присев на краешек стула, сгорбившись, он стал бормотать, будто себе самому:

— А и такое бывает… Приехала старая Ёкюлина на Новый год к сыну в город, являются гости, а ему, образованному человеку, стыдно сказать: «Это мама моя». Он на неё указал и говорит: «Тут одна знакомая старушка из сельской местности приехала». Бедняжка на утро собралась да обратно домой. Э, да что с вами! Пойду я лучше, учитель!

— Лука Максимович! — кинулся за ним Аласов.

— Дедушка Лука, не уходите! Лука Максимович! — зашумели ребята, улыбочки и смешки пропали.

— Лука Максимович, вы о Лэгэнтэе Нохсорове начали рассказывать, — напомнил Аласов.

— Расскажите, дедушка Лука! Мы будем тихо сидеть!

— Да что ж о нём расскажешь… — сменил гнев на милость Бахсытов. Вернувшись, он удобно присел на стул, маленький, щупленький, ноги едва достают до пола. — Соколом он был среди людей! Отцом родным был каждому. Колхоз этот от него пошёл, а мы все от колхоза. Как не знать такого человека! Кулилея они знают… Хоть и умер Лэгэнтэй в молодых летах, но прожил жизнь — на десятерых бы хватило. Меня он два раза от смерти спас.

— Расскажите!

— Вот это интересно.

— Тише вы там!

— Хе-хе, ещё как спас! — личико старика залучилось морщинами. — Первый раз ещё совсем малышами были. Росли мы с Лэгэнтэем в одном сайылыке, старше меня он был на два года. У нашего сайылыка, как полагается, свой бык. Очень славная скотина! Рыжий, силища — у-у… Кличка ему была Кытарбайы, и сейчас помню… А в соседнем сайылыке — чёрный бык славился Суордай. Тогда у детей самая любимая забава была быков стравливать. Однажды договариваемся: будет драка! Раздразнили, разъярили мы своего Кытарбайы, ох и здорово! Пена у него на губах, землю роет. А соседские ребята, вот они, своего Суордая гонят, тоже шум подняли страшный. А уж как заставить двух быков подраться, не мне вас учить…

Боевым задором загорелись глазки старика Луки, он вскочил со стула, разводя руками, стал показывать, откуда один бык, откуда другой. Но было это, однако, так далеко от той беседы, которую Аласов обещал школьному начальству, что Сергей Эргисович даже за щеку схватился, словно от зубной боли. Остановить старика нечего было и думать. Директор Кубаров посмотрел на Аласова с укором: «Зря ты не подписал обращения, когда тебе советовали! Видишь, до чего довело твоё упрямство…»

— Бросается чёрный бык на нашего рыжего, — продолжал Лука Максимович. — Ревут быки! Какой пепел от дымокуров был в аласе, весь копытами взбили. Глотки хрипят, рога стучат… А мы, понятное дело, кто как умеет — кричим, визжим, свистим, подзадориваем. Такой бой пошёл! Котёл варева мог вскипеть, а они всё бьются, ни тот, ни другой не уступает. Уже наша берёт, рыжий Кытарбайы наступает, мы орём: «Ну, ещё немножко! Ну нажми!» А в это время тот чёрный дьявол делает в сторону, вот так… выгибает голову нашего Кытарбайы набок, заставляет пятиться назад… А сзади ямина, Кытарбайы в неё ногами… Ох, несчастье! Тут Суордай его, конечно, и пропорол. Завалил набок, несколько раз поддел рогами, пошёл с гордым видом — ревёт, хвостом себя хлещет. Победитель! А бедняжка наш хватает воздух, из боков и шеи кровь течёт. Ах, как жалко мне его стало! Мальчишка я был, лет семи. Захотелось утешить Кытарбайы, погладить его лоб.

Подошёл я к быку, протягиваю ручонку. А бычище как посмотрел на меня кровавым глазом да как вскочит на ноги, рога выставил — на меня! Я с воем прочь, а бык за мной, хрипит сзади. Ребята, как воробьи, кто куда, на городьбе спасаются, в траве на животах ползают… Штаны на мне были такие, из телячьей кожи… Тя-яжёлые, бегу — чувствую, спадают… Ну всё, ещё чуток, и быть мне у быка на рогах, подбросит, пойдёт играть как мячиком… О-о, какое несчастье! Вот и погибаю…

Всё так и было бы, да Лэгэнтэй нашёлся, пусть земля ему будет пухом… Выдрал кол из городьбы, сбоку — к быку. Да что есть сил ка-ак огреет по башке! Бык от неожиданности остановился, а мне того и нужно было — душу спасти. Я ужом под изгородь, не верю в своё счастье. Тут взрослые набежали, отбили Лэгэнтэя у быка… Такой вот он был, Лэгэнтэй! — Лука Максимович с восхищением покрутил головой.

Класс зашумел. Переволновавшись вместе с рассказчиком, ребята вздохнули полной грудью, будто сами спаслись.

— А второй раз? — вспомнил кто-то.

— Дед Лука, давай про второй раз.

— Что-нибудь тоже интересное…

Старик, громко засопев, исподлобья глянул:

— Я вам не для интереса рассказываю, а то, что по правде было! Может, кому и не нравится…

— Нравится! Нравится!

— То-то же, — старик победно задрал бородёнку. — Тогда слушайте и молчок. Да… А другой случай был уже на самом исходе его жизни. Много воды утекло… Стал наш Лэгэнтэй настоящим народным богатырём. Ух, какая сила была в нём! И ума сколько… Когда Кымова нашего бандиты застрелили, Лэгэнтэй после него Совет принял. Потом учиться его в Якутск взяли. Вернулся из города — запустил в богачей ураган с пургой! Как раз большие перемены пошли по земле якутов. Байские наделы отобрали, из бедняков колхоз организовали, появились у нас и дома свои, и поля, и стадо коров небывалое…

А я при этом стаде, можете поверить, самым главным был. Так и звали: Лухачаан — коровий тойон. До скота я охоч. И сообразительный!.. То лето очень засушливое было, трава не уродила. Я предлагаю: половину стада, яловых да нетелей, угоним на Хоптолоох-остров на Лене-реке… Вы же знаете его. Там всё лето мы и траву косили, и стадо пасли. И зиму там перезимовали, корма вдоволь было.

Весна, значит… Вот-вот река вскроется. Должны были помощников мне подослать, чтобы скот назад гнать. А их всё нет да нет. День за днём проходит, река совсем потемнела. А в один вечер слышу: затрещал лёд, поднялся. Моё счастье, снега в тот год мало было. Рассчитывал я так: паводок спокойный будет, не стану скот с места трогать, а уж если что, погоню на высокий край острова. Я так себе думаю, а река возьми да вздурись! Навалилась вода потопом. Вот как я сам себя наказал! Чуть свет взваливаю пожитки на горб, погнал скот на другой конец острова. Кто был на Хоптолоох-острове, так знает — там посредине низинка. Вот её уже водой залило… Коровки мои — трёхтравные нетели — что за проказницы… Эти никогда не могут степенно идти куда их гонишь, задерут хвосты да норовят пастуху побольше хлопот наделать…

Дошло моё стадо до воды в низинке — и ни в какую! Я их в одну сторону, они заворачивают в другую, я их оттуда, а они в обратную. Вот началось для меня мученье! Зло и обида! Хоть садись и волосы на себе рви: вода сзади прибывает, движется по нашему следу, заливает остров… Что делать, кому молиться?

И вот поднимаю голову, вижу — уж не снится ли… Люди там, на берегу. Бегают у воды, руками машут, что-то мне кричат… Понял: помощь мне пришла. Да только как они могут теперь помочь? Река между нами вот-вот закипит. Лёд битый, льдина на льдину лезет… Нет, не помогут!

Но что это такое — мелькает чёрное по белому. Не ворона бродит по льдине, не волка занесло… Ближе, ближе, а это — человек! Кричит мне, по плавучим льдинам сигает, за торосами исчезает, кажется, — ну, пропал смельчак…

Понял я: один во всём колхозе мог быть этим сумасшедшим — председатель наш. Мой друг любимый и брат Лэгэнтэй Нохсоров… Уже до острова ему совсем немного осталось, но тут, о несчастье, чистая вода, промоина бурлит! Он не долго думал — бух в воду, как был в шубе, поплыл… Я ему шест тяну. Ухватился. Ещё на берег не вылез, ещё за кусты хватается, а сам уже зычным своим голосом ревёт, рассердившись на меня: «Что стоишь и смотришь, где скот твой, сейчас вода понесёт его…» Я костёр хочу, чтобы его обсушить, а он: «Какой ещё костёр, бежим коров спасать! Если хоть одна погибнет, будем судить тебя как классового врага!»

Кинулись мы на коровёнок, жердями их беспощадно колотим, гоним через воду. Иных быстро обратали, с другими помучились — какую приходилось за рога Лэгэнтэю вести, а мне сзади погонять. Нахлюпались в ледяной воде за всю свою жизнь.

И вовремя! Всё, что было земли по ту сторону низинки, прямо на глазах ушло под воду. Глядь, а там уже сплошное море… Ну маленько опоздай мой Лэгэнтэй, и очутился бы я со своим стадом подо льдом, уплыл бы в Ледовитый океан… Никогда бы вы не услышали моего правдивого рассказа…

Когда же согнали скот в безопасное место, развели наконец костёр. Обсушились, поели. Были у меня две коровы дойные, я Лэгэнтэя кипячёным молочком отпаиваю, то-сё… Неужели не спасу?

Напрасно всё! Не одолел он. Воспаление лёгких, думаю, было у него. Среди ночи сознание потерял, потом бредить начал… На рассвете пришёл в себя, говорит мне, голову пробует поднять: «Луха, а Луха… что же это со мной? Как бокам больно! Задыхаюсь совсем, не дают бока дышать!»

Я над собой власть потерял, слёзы у меня текут, кричу я: «Что же ты наделал, Лэгэнтэй! И зачем ты сунулся, ты ведь умирать сюда приплыл! Зачем тебе было в воду лезть! Уж лучше бы я со своим стадом подо льдом пропал, моя глупость — мне и тонуть. Что ты наделал, Лэгэнтэй!»

Долго лежал Лэгэнтэй с закрытыми глазами, совсем силы его покинули. Потом всё-таки открыл, через силу говорит. Кашель его бьёт, лицо синеет, а он всё досказать спешит. Что сказал — на всю жизнь мне запало, слово к слову…

Сказал мне: «Что ты, Лухачаан, здесь молол по-пустому? Как же мне было не плыть, когда вижу — колхозное стадо гибнет. И ты, друг мне с детства, гибнешь… Радоваться надо — всех, до последнего телёнка, спасли… Размножится стадо, через десять лет колхоз уже сотней коров будет владеть. Сколько благодати от них людям! Такая жизнь хорошая идёт нам навстречу, Лухачаан! За неё и умирать не страшно. Ты это запомни, Луха: нам и умирать не страшно. Сколько бед мы знали… Помнишь, земпередел проводили, кулаки вредили… А как стога хлебные у нас пожгли! И всё-таки мы колхоз поставили на ноги. Ведь мы ничего за это себе не имели — всё для людей, каждое зёрнышко, всё для них… Потому мы и будем всегда жить в этом среднем мире…»

Лука достал кисет и спички, раскурил трубку, пыхнул дымом.

— Лэгэнтэй в земле давно, а я всё живу, вот какая история! Совсем старик Луха зажился… Не знал, что до такого чёрного дня доживу. Приду в школу к молодым, а они скажут: Лэгэнтэй Нохсоров? Кто такой? Не знаем такого. Кулилея знаем, а Лэгэнтэя Нохсорова не знаем… Да где же они были все эти годы, что Лэгэнтэя Нохсорова не знают? Он колхоз кровавыми мозолями для них построил, а они говорят: зачем нам в колхозе навоз таскать, мы лучше в город уедем, а колхоз пусть старый Луха тянет…

Он придавил огонь в трубке большим пальцем. С изломанным ногтем, был он чёрный, уже и на палец не похож, какой-то сучок корявый. Погашенную трубку старик сунул в карман.

— А кто из вас могилу Лэгэнтэя знает? Никто не знает… Раньше ещё вот эти, — кивнул он на Аласова, — когда были пионерами, — смотришь, подновят могилку, красной краской звезду покрасят. А сейчас уже никому нет дела до тебя, Лэгэнтэй. Совсем никому!

Старик вдруг вскочил со стула, огляделся вокруг, видимо ища свою шубейку и шапку, оставленные в учительской, и повернулся к Аласову:

— Уважаемый учитель Сэргэй… Не обессудь, не будет никакой тебе беседы. Сердце у меня уже плохое. Я за Лэгэнтэя вот как обижен… Прощай, учитель!

Не поднимая головы и что-то бормоча себе под нос, старик пошёл к двери, хромая больше обычного. Тщедушный, с острыми торчащими лопатками, он был похож на подростка.

В классе стояла мёртвая тишина.

XVI. Будем счастливы!

Праздники для Майи были сущей бедой: опять вокруг будут суетиться, шуметь, опять будут приглашать её в компании, и опять она будет отказываться. Сколько ни ругала она себя за этот глупый стыд в кругу семейных — всё парами, а она одна — за неприкаянность в кругу молодых, сколько ни презирала себя за обывательские эти условности, — всё-таки в ней было что-то такое, что оказывалось сильнее здравого смысла: её звали, а она не шла.

Но теперь стало особенно сложно — теперь с ней была Саргылана.

— Майя Ивановна, а Нахова мы в гости позовём? Как-то жалко мне его всегда…

— В гости? Какие гости, Ланочка? — смутилась Майя, застигнутая врасплох.

— Ну в гости… Ведь праздник же! — теперь и девушка, в свою очередь, смутилась: сказала что-то не так.

С тех пор как Саргылана едва не сбежала в Якутск, в их дружбе появилась какая-то щепетильная боязнь неловкого слова — так несёшь в руках дорогую посуду, и всё кажется, что вот-вот споткнёшься.

— Простите меня, Майя Ивановна. Я просто подумала…

— За что «простите»? Верно ты подумала. А что! Давай-ка мы, Ланочка, действительно устроим пир!

В этом году на Октябрьские праздники выпало гулять три дня: первый был отведён торжеству колхозному, второй — школьному, а третий день — гостевание меж собой.

С утра в избушке, где жили подруги, дым стоял коромыслом. Обе носились из кухни в комнату с тарелками и бутылками, сталкивались на бегу, смеялись, суетились, волновались. К часу, когда должны были пожаловать гости, Майя вдруг обессилела: а вдруг никто не придёт?

Но гость ныне пошёл аккуратный. Точно в назначенный час на пороге послышался глуховатый басок Всеволода Николаевича, следом явился Евсей Сектяев, потом Аласов с бабой Дарьей. «С праздником!» — «Давно не виделись!»

Сергей, вручая Майе книгу в подарок, сказал:

— Не думал, что меня в этот дом пригласят ещё раз. Гость с испытательным сроком…

Майя шутливо шлёпнула его по губам: не болтай глупостей!

Баба Дарья, освободившись от шалей и сняв гарусный кэсеччик, притянула Майю к себе:

— Ну-ка, наклони, деточка Майыстыыр, головку свою, дай я понюхаю тебя.

Потом то же самое она проделала и с Саргыланой.

— Смотрите какая! Как белочка, глазёнками туда-сюда, и такое имя красивое: Саргылана! Вся жизнь у тебя будет — Саргы-джаалы… Хорошенькая какая!

Через минуту она уже хлопотала на кухне, выпроводив Майю к гостям:

— Иди, иди, чычагым огото, я здесь сама управлюсь! Вот с белочкой вместе. И не возражай, того-сего, всё сделаем как надо.

Опаздывал только Нахов, однако стоило Левину посетовать на это вслух, как в дверь постучали: Василий Егорович Нахов и его супруга Евдокия Михайловна оказались легки на помине.

— Кто сказал, что Нахов может опоздать к такому столу! — ещё с порога замахал он тростью. — Я ферт такой, что к вину и с того света прискачу…

— Да не шуми ты, — певуче увещевала его жена, полнотелая, седеющая женщина, — извинился бы за опоздание… И палкой-то не маши, разобьёшь чего-нибудь!

Нахов торжественно пожал мужчинам руки, поздравляя с праздником, а когда дошёл до бабушки Дарьи, звучно поцеловал ей руку.

— Это ещё что! — оторопела та. — Пальцы старушке целовать.

— Не старушке, а женщине! — поправил Нахов многозначительно. — Майечка, дайте припасть и к вашей ручке… Я, Майя Ивановна, сегодня утром уже немного выпил с одним таким же калекой-солдатом. Не обессудьте… И пока жена моя не слышит, позвольте откровенно вам сказать: я, Майя Ивановна, изо всех женщин, существующих в свете, к вам отношусь, вот ей-ей, с величайшей симпатией… Кстати, где наша Саргылана Тарасовна?

— Хоть ребёнка-то не смущай! — дёрнула его за полу пиджака жена. — Вот такой он у меня. Другой мужчина выпьет — и уже в звериной шкуре, а мой готов со всеми перецеловаться…

«Ой-ой, — возразил ей про себя Аласов, вспомнив Нахова на охоте. — Не такой уж он у тебя голубь».

Впрочем, Нахов и сам опротестовал заявление жены:

— Нет, Джебджейчэн! — свою Евдокию он назвал на якутский манер. — Не со всеми. Если это будет, скажем, Тимир Пестряков, так я с ним целоваться отказываюсь…

На его лице была написана такая решимость не лобызаться, что все рассмеялись.

— За стол, за стол!

Отведённое бабе Дарье место между Майей и Сергеем чем-то ей не понравилось, она подсела к Левину, и Аласов оказался рядом с хозяйкой.

— Вот видишь, Майя Ивановна, какие повороты судьбы. Хочешь не хочешь, а придётся тебе со мной в соседях…

— Ой, Серёжа! Странно ты стал говорить в последнее время. Вроде девушки-кокетки, всё на комплименты напрашиваешься. Успокойся, ты и гость у нас желанный, и сидеть рядом с тобой удовольствие.

Что ни скажешь ей, всё какая-то несусветица получается. Думаешь пошутить, а выходит жалоба: ах, я тебе не нужен…

За столом между тем подняли бокалы, все повернулись к Левину.

— Надо понимать, слово предоставляется такому-то, — догадался старик. — Ну что ж… Как и следует в этот день, первый тост — за Великую Октябрьскую социалистическую революцию… — Тут он умолк на минуту, рассеянно вертя в пальцах тонкую стеклянную рюмку. — Всё проходит… А эти слова — на века: «За Октябрь!» Вот я их сейчас сказал, а мне через сто, через тысячу лет кто-то эхом откликнется: «За Октябрь!» Будут эти слова произносить за праздничными столами все новые люди, новые поколения. И все мы в веках будем повенчаны этими словами: «За Октябрь!» В них мы всегда оживаем… Ну, радости всем и удачи.

Гостевание пошло: жареное, заливное, строганина и субай, рыбка всех видов, нежные якутские блинчики и полные чаши духовитого юрюмэ… Когда гостям хватает еды-питья, да когда собрались за столом добрые приятели, тут хозяйкам и стараться нечего: застолье само как ручей в апреле течёт. О вчерашнем праздничном вечере толкуют, со знанием дела ругают бюро прогнозов, вспоминают беседу со школьниками деда Луки.

Евсей Сектяев, встрёпанный, как ошалевший от солнца воробей, принялся нахваливать Саргылану.

— Учитель русского языка в школе — хозяин волшебного слова! Ведь что в нашей жизни значит русский язык? Вот взять, к примеру, африканца или нашего чукчу. Или меня, якута. Как нам понять друг друга? Русский язык! Мировая культура вся перед тобой — вот русский перевод с английского, а вот с бразильского… Стихи есть:

Я ко всем наукам ключ имею,

Я со всей Вселенною знаком —

Это потому, что я владею

Русским всеохватным языком…

Вот так, дорогая Лапочка! Когда вы якутских ребят учите русскому — вы уже их судьбу решаете! На всю жизнь они вам благодарны будут. Вот какая вы у нас замечательная!

Аласов, до которого долетало кое-что из этого пылкого монолога, и сам бы охотно поддержал юного Сектяева. Тем более что ему давно хотелось загладить свою бестактность, допущенную за этим же столом, — когда он Саргылане стал выговаривать за незнание якутского. Однако Нахов, сосед Сергея справа, ни минуты не давал ему передышки — развивал свою тему.

— Я тебя, Аласов, как холостяка, уважать не могу. Холостяк — всё равно, что полчеловека. Никогда вам, холостякам, не постигнуть, что значит жена! Думаешь, мне эти схватки в школе дёшево обходятся? Поругаешься — и всю ночь глаз не сомкнёшь, жрёшь валидол. А она, бедняжечка, со мной рядом бодрствует… Выложишь ей начистоту, она разберётся во всём и самую истину для тебя извлечёт. Жена — лучшее лекарство моё! В самую худую минуту вдруг да вспомнишь: а ведь у меня жена есть! Обруганный, оплёванный — всё равно ты ей дорог. Нет, Аласов, женись, тебе говорю… Я тебя за Макара Жерготова уважаю. Что вернул, сдержал слово… Право, молодец! Если ты, Сергей, больше ничего уже в Арылахе порядочного не сделаешь — уже за одного Макара Жерготова тебе спасибо…

— Тост, товарищи!

— Дарья Даниловна, по старшинству!

Баба Дарья протестующе замахала руками, но все-таки поднялась.

— Чего же, того-сего, я могу сказать вам, таким умным… — начала тихо. — Милым да светлым. Рада я, что и меня в гости позвали. К таким милым деточкам… От меня хозяйкам пожелание будет. Чтобы на следующем празднике, того-сего, рядом с ними за столом по правую руку молодые хозяева сидели. Один рядом с Майыстыыр, другой рядом с Ланочкой…

— Верно!

— Отличный тост!

— Горько-о! — рявкнул под ухом у Аласова Нахов.

Все засмеялись.

Они сидели рядом перед пылающей печью. Майя, проводив гостей, грела озябшие руки. Часто закидывая голову, она смеялась, рассказывая, как они с Евдокией Михайловной вели под руки Нахова:

— Оба смешные… Чем больше спорят, тем виднее, что любят друг друга. Нахов для меня вроде другой стал…

— Они забавные, — согласился Аласов, вспомнив, как с простодушной искренностью Евдокия Михайловна расхваливала мужа, какой замечательный человек её Вася и как ей без него жизни нет. «Конечно, иным людям Васин характер может и не нравиться. Думают, что на язык злой, а у него это, поверьте, от застенчивости. За всех он переживает, всё к сердцу принимает. Я ему говорю: «Вася, да разве может один человек все рытвины заделать и все ухабы сровнять». А он: «Кто же, Джебджейчэн, их заделает и сровняет, если я пройду мимо и ты пройдёшь мимо». А стеснительный! Потому иной раз и напускает на себя грубость. Людям кажется: Нахов — человек толстокожий, а он добрый. И обидчив, как малый ребёнок…»

После застолья, дав своему благоверному немного отдохнуть, Евдокия Михайловна быстро и ловко помогла мужу надеть валенки и шубу. Всех вызвавшихся проводить она придирчиво оценила взглядом и выбрала Майю: «Мы с Майей Ивановной лучше всего с ним сладим».

Сергея оставили на хозяйстве.

В праздничной суете забыли вовремя закрыть печную вьюшку, к вечеру стало страсть как холодно. Оставшись один, Аласов с рвением принялся кочегарить. Когда Майя вернулась, в избе опять было тепло и домовито, печь гудела, как самолёт перед взлётом.

Они сидели рядом у огня, одни в избе, не зажигая света. Майя смеялась, рассказывая о Нахове, но вдруг вопрошающе поглядела на собеседника:

— Послушай, друг мой Аласов, а ты чего такой постный? Или не понравилось у нас?

— Вот-вот! Теперь и ты на комплименты набиваться стала.

Сказал так, отшутился, а подумал совсем о другом.

Подумал: спасибо тебе, Майя, мы целый день были рядом, а почему мне сейчас грустно, это и самому себе не объяснить. Как глупо загорланил Нахов своё «горько»! Противно всё это… А впрочем, к дьяволу рассуждения! Нашла меланхолия, да и только.

— Слушай, Майка, гляжу я на огонь и думаю: никому он так не дорог, как нам, якутам. Морозы восемь месяцев в году. Вся жизнь около огня. Вот я, к примеру, — в пионерах мне всегда костёр поручали, истопник по призванию, потом на фронте — и там костры, и ещё на охоте…

Умолк на полуслове.

Они сидели, не отрывая глаз от огня, каждый в своём.

— Ланочка-то моя в сапожках убежала… В такой мороз! — вдруг сказала Майя.

— Ай-ай, — отозвался Сергей. — Не простудилась бы.

Смолистые поленья трещали в огне. Тикали часы. От Майиных волос пахло чем-то лесным, горьковатой хвоей. И тут почудилось ему — после шумного праздника остались хозяева и сидят у огня — он и она. А девочка их убежала на танцы в одних сапожках — не простудилась бы…

— Знаешь, о чём мне сейчас подумалось? — но то, что подумалось, он рассказать не посмел, переиначил. — Посреди беспредельного мира стоит одна-единственная юрта, горит в ней печь и два человека у огня. Даже озноб по спине…

— Не пугайся, Серёженька! — сказала Майя, поняв его по-своему. — В этом среднем мире с тобой рядом у огня сидит ещё три миллиарда с лишним тебе подобных…

— Всё бы ты насмешничала, — сказал он безнадёжно. Ничего он ей не в силах объяснить!

Всё бы ты посмеивалась надо мной, милая моя Майя Ивановна. Впрочем, ты сегодня верно сказала: что-то Аласов жалостливым стал. Мне, дорогая Майя, и самому противно иметь дело с таким Аласовым. Всю жизнь считал себя человеком разумным, способным посмотреть правде в глаза, привык не терять своего лица в любых бедах. А что же сейчас? Не нужен ты ей — так и пусть! Не будь жалким. Оставайся ей другом — открытым, без недомолвок, нельзя терять этой дорогой простоты в отношениях. Оставайся для неё Серёгой Аласовым, каким она тебя знала всегда. И к чертям эти слюни!

— Ко всем чертям! — он двинул ногой по поленнице дров.

Майя вздрогнула.

— С ума сошёл!.. И что значит «ко всем чертям»?

— А это значит, что нужно послать к чертям рассуждения у огня об одиночестве! — он нашарил выключатель на стене, щёлкнул, комнату залил свет. — Вот тебе, Майка, приказ: пять минут на сборы. Идём в клуб, на танцы. И не маши ты на меня руками!

— Нет, нет! Вот видишь, и в печи затрещало. Да я и танцевала в последний раз лет сто назад.

— Чего-нибудь пожалостливей придумай. Одевайся! А то я сам тебя одевать начну. Кстати, и валенки Ланочке отнесёшь. Быстро! Мы молоды и веселы, в нас кровь как кипяток! Мы танцевать идём!

Хромоногий счетовод наяривал на гармони, две девчонки в углу держали наготове радиолу. Танцы, теснота! Саргылана увидела Майю и Сергея, замахала рукой, но общий поток понёс её в противоположный угол.

Ещё минута, и Сергей уже кружил Майю, да с такой силой, будто надеялся наверстать упущенное.

— Ой, не могу… — едва не задохнулась она. — Позволь, я отдохну. Пойди вон ту толстушку пригласи…

Но до толстушечки Аласов не дошёл — чья-то довольно крепкая рука ухватила его.

— Ага, попался! Прошу на вальс.

Степанида Хастаева — при всём своём золоте, в ярком, вызывающе открытом платье.

— А я смотрю — ба, уж не снится ли! Сам Аласов на танцах… С праздничком вас, Сергей Эргисович. И нельзя ли повеселей, поживей ногами работать? Сейчас такой час, когда всю учительскую важность можно отбросить. Был тут Фёдор Баглаевич, всех наших ученичков спать выпроводил…

Она сама «прибавила ходу», всё замелькало вокруг — лица, руки, лозунги на стенах. Где-то там осталась Майя, он попытался на ходу отыскать её глазами.

— Что вы шеей крутите? Галстук вас душит, что ли? Вы всегда такой на танцах?

— Какой «такой»?

— Чурбан… вот какой. Ваша рука лежит у меня на спине или не лежит? Держите меня покрепче! Сергей Эргисович, а Сергей Эргисович? Давайте, в честь праздничка, зададим друг другу по одному вопросу. Отвечать — по честности. Идёт? Вам первый вопрос задавать…

— Гм… Ну… О чём же вас спросить? Ну вот, скажем: о чём вы думаете, когда танцуете?

— Очень смелый вопрос, — похвалила Степанида. — Немцы в этих случаях говорят: вагехальс, что в переводе значит — сорви-голова, рисковый человек.

— Я чем-нибудь рискую?

— Тем, что в ответ на такой вопрос можете услышать… Впрочем, вопрос задан, надо отвечать. Так вот: думаю во время танцев о вас, Аласов. Думаю, что по сравнению со многими известными мне мужчинами вы ужасно неуклюжий. И угрюмый. И тем не менее почему-то мне нравитесь. Сама удивляюсь.

— Действительно, загадка, — согласился Аласов. — Тем более, что речь идёт о простом чурбане…

— Э, — погрозила пальчиком Стёпа. — Если чурбан от сухой лиственницы произошёл, он даст столько жара! Теперь мой вопрос. Не буду оригинальничать — отвечайте: что вы обо мне думаете? Самую правду, я не обижусь.

— Гм, гм… Эк вы в лоб! — Аласов принялся искать слова, успевая при этом выполнять и свои танцевальные функции. — Девушка вы, несомненно, хорошая. Красивая. Разве что модница чересчур… да боевита, как мальчишка.

— Красивая? Не возражаю. А насчёт того, что скромности не хватает — что за беда! Обратите внимание — у входа на скамеечке ваша хорошая знакомая сидит, Майя Унарова. Образец скромности! Только я не желаю быть такой! Мне её долю — лишь по приговору народного суда! Обнимите меня покрепче, что за партнёр!

Но тут, к счастью, танец закончился. Проводив Стёпу к свободному стулу, Аласов поспешил к Майе.

Около неё уже стояли Саргылана и Сектяев. Оба красные, как молотобойцы в кузнице. Известие о валенках привело Саргылану в восторг:

— Вот спасибо, Майя Ивановна! Ах, как я люблю вас!..

— Все мы её любим, — сказал Аласов, поднимая Майю за руку (краем глаза он заметил, как с первыми тактами метнулась в их сторону Стёпа). — Все мы её любим! — он положил руку на спину Майи, крепко обняв её, как только что его учили. — Сегодня, Майя Ивановна, мы танцуем всё, без разбора. И только вдвоём. Наберись мужества, Майечка дорогая.

Она так и не смогла уснуть в эту ночь. Множились в глазах огни, она плыла, полузакрыв глаза. Только вдвоём. Весь вечер.

Почему она вышутила его, когда он сказал о том, как на огромной земле двое сидят у огня? Потому, что тогда у печи и сама подумала о том же. Испугалась, как бы он не прочёл её мысли…

До странности остро захотелось сладкого. Майя встала, пошарила в темноте возле буфета. Что-то звякнуло у неё под рукой, — она на лету успела подхватить портрет, соскользнувший с гвоздя.

Это была Сенина карточка.

Сенечка, о-о, Сенечка!.. За весь день она ни разу не вспомнила, не подумала о нём! В праздник — и не вспомнила! Сенечка, жизнь моя, прости…

XVII. Тихие люди

Праздники отошли, а Аласов всё ещё продолжал ходить по гостям.

Началось с Гоши Кудаисова.

— Как там мама, выздоравливает?

— Выздоровела, — засиял Гоша. — Бегает уже… Собирается на ферму в доярки. Очень вас благодарит. Говорит — передай, чтобы в гости зашёл…

— Скажи, завтра зайду.

По слухам, моторист Антипин стал в последнее время прикладываться меньше, кто знает, может, и остепенится человек?

Побывав у Гоши, он на другой день решил заглянуть к Юрче Монастырёву, потом к Чомпосову, так и пошло.

К вечеру мороз прижал, полушубок на плечах казался лёгким пиджаком. Ычча! Холодище! Легли снега, но теплее не стало, якутская зима с каждым днём набирала силу.

Аласов остановился завязать наушники шапки.

— Доброго здоровья, Сергей Эргисович!

Пригляделся — за высоким плетнем стоял мужичонка в потрёпанной телогрейке, перепоясанный кушаком. Сосин? Ну да, тот самый математик, с которым были на охоте.

— Здравствуйте, Роман Михайлович. Вот вы куда забрались, оказывается.

— Да, забрались! — охотно согласился Сосин, воткнув вилы в снег, подышал на руки. — Раньше в учительском общежитии жили, возле школы, а потом вот построились. Свой домишко, хозяйство… Заходите, гостем будете.

Аласов продрог, — хоть погреться, что ли, несколько минут.

Сосин повёл гостя по дорожке к дому под лай пса, беснующегося у сарая.

— Вы не бойтесь, он у меня на привязи.

Дом у Сосина был поставлен как-то странно — своими боками словно закрывал от улицы подворье. На подворье могучими штабелями громоздились колотые швырковые дрова, в синеве вечера белели снежные шапки на стогах сена. Под стать самой избе высился амбар, он паровал, сизые клубы вились над крышей.

— За амбаром у нас свиной катушок. И хотон…

Судя по курганам навоза, в коровнике обитала отнюдь не единственная коровёнка. «Эк размахнулся дядя!» — отметил Аласов.

— Сюда, сюда, — вёл его хозяин. На ходу крикнул в открытую дверь хотона: — Акулина! Ну-ка выгляни на свет. Аку-улина!

— Чего разорался? — донеслось из недр коровника.

— Куля, выгляни, гость у нас.

— Что ещё за гость? — из коровника с деревянной лопатой в руках показалась толстуха — сама Акулина Евстафьевна.

Бог мой, что за картину являла собой учительница в эту минуту! Облезлая, выношенная до дыр заячья шапка, какое-то тряпьё вместо пальто, подхваченное волосяной верёвкой, задубевшие от навоза опорки на ногах…

В избе Сосиных было тесно: шкафы, шкафчики, какие-то одёжки на стене…

— Раздевайтесь, пожалуйста.

— Да я ведь на минутку. Тороплюсь я…

— И-и, никаких!

В большой комнате, треть которой занимала массивная кровать с горкой подушек мал мала меньше, Аласова усадили в почётный угол, к тёплой стене. Мальчик и девочка, очень похожие на хозяйку, глядели из дубовых рам на стене.

— Детки наши. Старшая в Якутске учится, парень в армии.

Выгоревшие за лето бумажные цветы на комоде, зеркало, ковёр над кроватью. Аласов, греясь у тёплой стены, поглядывал вокруг — чего-то, казалось, недостаёт в этой комнате… Сразу и не сообразишь: книг не видно, вот чего! За дни хождения по избам Аласов уже привык к этой доброй примете наших дней: в любом доме, пусть самом бедном, есть книги. Где учебники, пёстрые детские книжки-раскладушки, где полочка с художественной литературой, а то и целый шкаф. Удивительное дело, у Сосиных ничего «бумажного», кроме цветов, — что же они, и газет не выписывают, что ли?

За дверью зашептались, что-то там звякнуло: чёрт побери, никак угощать собрались, взбрело же ему делать здесь «обогрев». Ходу отсюда!

Однако легко было подумать «ходу», — пока Аласов отбивался, на столе уже выстроились тарелки, чашки, рюмки. Акулина Евстафьевна оказалась расторопной хозяйкой. Успев снять своё тряпьё и причесаться, она загромоздила собой выход, круглолицая и крутобёдрая.

— Будьте любезны, Сергей Эргисович, сделайте одолжение! По-людски бы, можно было приготовить и как следует, но разве с этим идолом… с моим добрым Романом… С ним ведь ни о чём нельзя по-человечески. Ещё по теплу я ему шею проела: пригласи Сергея Эргисовича, а он на меня кивает: ты приглашай…

— Ну, за знакомство! — перебил её хозяин, нетерпеливо постукивая рюмкой по столу. — Будем знакомы!

— Уже вроде бы знакомы, Роман Михайлович, — улыбнулся Аласов. — Как-никак целую четверть проработали в одном коллективе…

— Что четверть! — снова овладела инициативой за столом Акулина Евстафьевна. — Что четверть! Мы вот уже пять лет в этой школе, а всё как приезжие. И представьте — всё из-за этого… из-за Романа Михайловича. Будь мой муж человеком компанейским, мы бы, глядишь, уже в заслуженных ходили. Где люди и узнаются, и сходятся, как не в доброй компании. Кто за хорошим столом сдружится, тому враждовать не захочется.

— Ну ладно тебе, — остановил свою половину Сосин. — Угощайтесь, ради бога, Сергей Эргисович.

— Вот едим мы сейчас мясо коровки, которая до самой осени доилась. Бедняжечка, такой молочной была… — в голосе хозяйки проникновенная печаль. — Не поверите, Сергей Эргисович, уже стародойная, а в день до десяти литров давала.

— Не хочешь ли ты сказать, что Эриэнчик я тебе хуже приобрёл? — обиделся захмелевший хозяин.

— Вот и хуже! Пусть Сергей Эргисович рассудит…

Хозяин хоть и препирался насчёт Эриэнчик, но за угощением следил исправно.

Наконец Аласов не выдержал:

— Всё, Роман Михайлович, я готов. Спасибо.

— Не пускай его, Роман! — закричала бдительная Акулина Евстафьевна из кухни. — Совсем почти ничего не съели…

Но Аласов был уже на ногах. Он шёл на решающий прорыв, понимая, что если сейчас не отобьётся, то не выпустят они его до глубокой ночи.

— Бегу, товарищи! Спасибо за угощение.

— Какое это угощение! — отвечала польщённая Акулина Евстафьевна. — Вот будем чаще ходить друг к другу, вы ещё узнаете, как мы хороших гостей потчуем. Как у нас, у якутсв, говорятся: гостя на ладошку посади… Спасибо, что заглянули, а то есть некоторые — уж очень возносятся! Вроде Пестряковых — сколько раз их приглашали… Вот директор — добрый человек, ест и пьёт у нас охотно…

— Тимира Ивановича не вини, — возразил хозяин. — Ты его не вини, Тимир Иванович отличный человек, я люблю его. Это жена у него стерва: идёт — нос к потолку… А он добрый человек. Во всяких школах мы побывали, слава богу, видели начальство. Не-ет, Пестряков хоть строг, но жить с ним можно. У Пестрякова этот бандит Нахов на своей хромой ноге особенно не распляшется!

Аласов даже спиной почувствовал всю силу ненависти, с какой в этом доме говорили о Нахове.

— А что вам Нахов? Не поладили? — спросил он.

Но Акулина Евстафьевна оттёрла своего мужа, затараторила примирительно:

— Что нам ладить с ним или не ладить? Мы люди тихие. Если что, лучше обойдём сторонкой… Вы ведь с этим Наховым, не в обиду будет сказано, Сергей Эргисович, вроде бы друзья-приятели. У Майи Унаровой вместе праздновали… В нашей маленькой деревне и дворы общие и дымы смешанные, всё известно… Да я не в укор вам, хотя, как старшая по годам, и поостерёгла бы вас… Этот Нахов ой-ой что за птица!

Аласор не удержался:

— Чем-нибудь напугал вас?

— Не напугал! Не напугал, Сергей Эргисович. Нам, слава богу, пугаться нечего. А вот слышали бы вы, что он в прошлом году на педсоветах болтал. «Иным учителям, — говорит, — свиньи дороже учеников». Это надо же! А молодой дурачок Сектяев…

— Ну и что же? И такие встречаются.

— …а дурак Сектяев начал щерить свои редкие зубы и на нас пальцем тыкать. — Акулина Евстафьевна с разбегу не сразу остановилась, но постепенно смысл замечания гостя дошёл до неё. — Как это «встречаются»?

— Я говорю, что верно Нахов подметил — есть и такие учителя. Словом, будьте здоровы.

Хозяева ничего ему не ответили. Сосин угрюмо глядел себе под ноги.

— Мы люди тихие и мирные, — сказала Акулина Евстафьевна очень внятно. — Мы, Сергей Эргисович, не враждуем с теми, кто нас не задевает. Но, говорят ведь, что и самую смирную коровку не надо дразнить, боднуть может… До свиданья, спасибо, что зашли.

До ворот Аласова никто не провожал.

XVIII. Своими руками

— Неужели ты пойдёшь? — в десятый раз начинала мама всё тот же разговор.

— Пойду, — Лире нравилось отвечать одним и тем же коротким и категорическим словечком.

— Тимир, это чудовищно! Выгнать детей на холод, в метель! Почему ты молчишь?

Отец смущённо поправлял очки.

— Надюша, неудобно это. Весь десятый класс пойдёт, и только одна наша девочка… Ведь просьба исходит от партийной организации, секретарь Бурцев приходил. Скажут: вот Пестряковы свою дочь не пустили. Между прочим, метель утихла…

— Ах, эти вечные расчёты — что подумают, что скажут… Поведёт ребят, конечно, Аласов? Этот Аласов, я смотрю, стал у тебя любимчиком.

— Ну, уж бы скажешь! С чего бы я его особенно любил? Неплохой учитель, инициативный. И только…

— Делайте как хотите. Пусть девочка обмораживается, замерзает… Меня в этом доме уже давно не слушают!

Утром Лира вместе со всеми отправилась в рейд по спасению колхозной фермы. «Орлы! На нас с надеждой смотрят все бурёнки и зорьки!» Юрча Монастырёв насмешил всех, изображая монолог дойной коровы, обращённый к комсоргу Саше Брагину: «У меня, как известно, молоко на языке, у тебя молоко на губах, о приди ко мне в Чаран…»

Такой ранней пурги старики не помнили лет пятьдесят (старики тем и замечательны, что вечно чего-то не помнят — такого разлива речки Таастах, такого лютого мороза, такого засушливого лета). Три дня мело, будто что-то в небе прорвалось, Арылах превратился в сплошной сугроб. Всё замерло под снегом, замолк тракт за сопками.

Больше всех досталось колхозным фермам. Конечно, столь ранней пурги никто не ждал, конечно, корма вовремя не подвезли, на дальней ферме Чаран скот который день стоял без клочка сена — как же иначе! Пытались послать туда машину, но она, едва выйдя за околицу, забуксовала в снегах.

Шли с шумом-гамом, не спасательный рейд, а свадебная процессия. Позади всех Аласов вёл унылого школьного мерина, незаслуженно носящего кличку Абаасы. Тяжело гружённые инструментом сани то и дело увязали в сугробах, несколько парней специально были прикомандированы к мерину и саням. Однако весёлого настроения хватило только на полдороги. Шутки и песни стали постепенно стихать, колонна всё больше растягивалась — пошагай-ка в этаких снегах! Мерин Абаасы и вовсе отстал.

Добрались до Чарана уже ясным днём. Навстречу из юрты, сверкавшей обледененными стенами, проворно выскочил старичок, бессменный чаранский скотник Хаачан. Сухонький и подвижный, с бурыми пятнами отмороженных щёк и седыми бровками, белеющими, как клочья заячьего меха, он напоминал юркого чертёнка из сказки.

Две женщины, одинаково тощие, с хмурыми лицами, появились вслед за старичком, будто его молчаливые телохранители.

— Ур-ра! — закричал Юрча Монастырёв. — Для встречи высоких гостей был выстроен почётный караул.

Однако Хаачан только внешне напоминал весёлого чёртика. На самом деле он оказался стариком сердитым и скандальным. Тех, которые раньше других добрались, старик встретил чуть ли не кулаками.

— Помогать пришли? А что же с пустыми руками? Где ваше сено? Где отруби?

— Нет у нас ни сена, ни отрубей, — отвечали ему. — Трактор только начал пробивать дорогу. Там столько снегу — едва ли и завтра пробьётся…

Ребята стояли, не в силах отдышаться после марша по сугробам, а маленький Хаачан бегал вокруг них на своих кривых ногах, хлопал себя рукавицами по бокам.

— Ай, горе мне! Ай, несчастье! Ай, председатель — обманщик! Люди — обманщики! Наш Чаран всегда обделён, всегда в конце стола. В Чаране коровки яловые, а председателю молоко нужно! Не даёшь коровка молока — подыхай без сена!

Хаачан схватил за локоть Лиру, стоявшую ближе других, и поволок её за собой. Схватил так грубо, что у девушки даже слёзы навернулись на глаза: какой ужасный старик, вот бы увидела мама!

Но вид голодного скота не мог бы не тронуть и самого чёрствого сердца. Кыбыы, загородка для сена, была словно начисто подметена, — травинки не найти. Коровы жалобно мычат — бока ввалившиеся, морды тоскливые. Одни осаждают кыбыы, другие тычутся мордами в мёрзлый навоз, пытаются просунуть голову под прясла городьбы. Только несколько дряхлых стародойных коров, равнодушные ко всему, стоят в стороне и мерно жуют жвачку. В своей многоопытности они хорошо понимают всю бесполезность суеты. Увидев пришедших, годовалые тёлочки и бычки кинулись к ним, стали тыкаться ребятам в ладони мокрыми носами.

— Вот… вот… — голос старика Хаачана задрожал. — Можете любоваться. Сегодня второй день как некормленные.

В углу два бычка возились у корявого ивового пня.

— Гляди-ка, забаву себе нашли! Будто собаки с валенком играются…

Старик услышал это, повернул к Гоше Кудаисову своё маленькое личико:

— Играются! Тебе бы так играться! Кору они грызут. С голоду. Не видел никогда, как коровки бревном завтракают? Вот полюбуйся, да потом председателю расскажи. Или вы приехали голодным бычкам концерт показывать?

Кричал старик, мычали бычки, трещали прясла под напором коровьих лбов. Ребята смотрели на всё это, потерянные.

— Бедняжечка, горькая моя… — Лира погладила по мягкой шёрстке тёлочку со звездой во лбу; та обнюхивала её, прося пищи. — Ну нет же, нет. Понимаешь, нет у меня ничего. Если бы я знала…

Если бы она знала, что увидит здесь! У мамы, провожавшей её в Чаран, одно было в голове — как бы её девочка ноженьки не приморозила. Мальчишки по дороге развлекали девочек остротами, шли на ферму будто на представление. А здесь стонут от голода несчастные животные! Здесь бегает вокруг хотона отчаявшийся старик.

— Как же так… Лэгэнтэй Нохсоров колхозный скот спасал, жизни своей не пожалел… а эти? — сказал Гоша; на скулах его, как у взрослого, заходили желваки.

Лира благодарно посмотрела на парня: вот и у Гоши душа болит. Как только не стыдно Кардашевскому.

Из-за поворота дороги показались остальные «спасатели». Беспорядочной толпой, еле волоча ноги, они шагали за санями.

Лира бросилась им навстречу:

— Сергей Эргисович, ребята! Они помирают от голода…

— Чёрт знает что! — поддержал её Юрча Монастырёв. — Сергей Эргисович, давайте без передышки за ветками. Эй, народы, быстрей топоры и лопаты сгружать!..

Позабыв про усталость, все бросились к возу. Старичок Хаачан, ни минуты не отступая от Аласова, всё говорил, говорил, но теперь в голосе его появилась надежда.

— А я, понимаешь, учитель, их за бездельников принял. Вот дурья голова, совсем из ума выжил…

Около фермы весь тальник был изведён начисто.

— Ближе, чем в долине Даркы, и нет ничего, — объяснял Хаачан, почёсывая затылок. — Может быть, на кочки отправитесь?

Решили и туда и сюда — разбились на две бригады. В долину Даркы ребят повёл Аласов. Юрча и Гоша с сонным мерином под уздцы замыкали колонну.

Дармы оказалась укромной долинкой — летом здесь, наверно, всё было в цветах и травах. Однако тальниковые кустики, как бы отмечавшие невидимый сейчас под снегом речной берег, были совсем редки. Излазив долинку вдоль и поперёк по пояс в снегу, охотники за кормами всего-то и добыли охапку лозы на пяток веников.

Исход экспедиции решил мерин Абаасы. Конягу с санями оставили на бугре. Подремав некоторое время и, видимо, изрядно продрогнув, мерин по собственной инициативе направился в ложбинку по ту сторону холма. Гоша кинулся в погоню, крича во всё горло мерину всяческие слова. На бегу заметил — как-то странно подпрыгивают пустые сани, влекомые конягой.

— Кочки! Эй, люди! Кочки!.. — возрадовался Гоша, как тот моряк на мачте Колумбова корабля, который первым увидел Америку.

Минут через десять на кочкарнике уже шла работа. Стоит хорошенько расчистить снег, да загнать поглубже лопату, да нажать как следует, как поросшая щетинистым мхом кочка с хрустом вывернется: корм!

— Лира! Верочка! Несите к саням, складывайте в кучу!

— Э-эх! Любишь, брат Монастырёв, молочко пить…

— Кочки, они даже лучше веток! Я знаю — тёлки к кочкам хорошо относятся.

— А я их топором. Гляньте, как я их топором! Куда там твоя лопата. Хрясь — и летит! С одного удара!

Лира выдернула кудрявую головку кочки, которую только что срезал Гоша. Какая она мягонькая. И совсем зелёная…

Хрясь! Хрясь! Не жалей плеча, добрый молодец! Лира, подхватывай! Бегом, к саням! И назад бегом! Работа! Это тебе не картошку копать — не выроешь сегодня, так завтра выроешь! Здесь работают спасатели, тут-то и понимаешь, что значит настоящий труд…

— Лира! Вера! На сани грузите. Чтоб с верхом было. И на ферму галопом! Поживей, девочки, поживей!.. Довезёте сами?

— Довезём, Сергей Эргисович! Мы галопом!.. Живей и ты, коняга, живей! Покажи, какой ты чёрт на самом деле. Не спи на ходу, выручай своих рогатых собратьев!

Замаячил впереди гребень фермы. Лире кажется, что даже сюда ветер доносит рёв голодной скотины. Как там её тёлочка, жива ли ещё?

— Гляди, а вон наши с топорами, бригада номер два… Боже, что они там делают?

Лира взглянула с саней, куда показывала Вера, и обмерла вся.

— Что вы делаете! Сергей Эргисович! — завизжала она, словно учитель в Даркы мог и на самом деле услышать её. Роняя кочки, Лира на ходу скатилась с саней, побежала по глубокому снегу, не переставая при этом визжать: — Что вы делаете, сейчас же остановитесь!

Ребята с Кимом Терентьевым во главе рубили топорами берёзу. Три берёзы, заснеженные и розовые на солнце, стояли здесь, на виду у фермы, несколько часов назад. Теперь две лежали на земле срубленные, их разделывали, а Ким уминал снег вокруг третьей.

Истошный крик остановил их. Опустив топоры, с некоторым даже изумлением, глядели парни на бегущую к ним Лиру Пестрякову, — на девушке лица не было.

Подбежав наконец, она словно подкошенная рухнула, обхватив руками ствол последней, ещё живой берёзы.

— Не дам рубить!

— Да ты что, сдурела, что ли? Вот напугала девка… Как это «не дам», если сам старик Хаачан велел. Веточный это корм, понимаешь?

— Не дам! Мы кочки везём, воз целый. Ещё будут… Не прикасайся, говорю-у!..

Подбежала Вера. Человек решительный, она без долгих слов принялась вырывать топор из рук парня.

— Отдай, Терентьев!

— Вот девчата бестолковые! Вам же говорят — на корм это. Берёзовые ветки, если хотите знать, лучше всяких кочек ваших.

— Лучше! Она двадцать лет росла, а ты её за минуту топором. Душа у тебя, как у топора этого, из железа! Кончайте, парни! — сказала Вера тоном, не терпящим возражений. — Те две срубили, а эту не трогайте.

— Ладно, ребята. В общем, верно — жалко берёзу. Двух пока хватит…

— И ты в слезу, мужик! Берёзу эту, если хочешь знать, фермерские всё равно свалят. Ещё один хороший буран, и всё! На войне танками целые леса валили, когда надо было…

— Сравнил! То ж на войне.

— А тут у них хуже войны. Поглядите, сколько пней торчит. А местечко, между прочим, Чаран называется. Само название топорами вырубили да коровам скормили…

— Ладно, пусть валят. Да не нашими руками. Верно, очень жалко берёзу…

Лира секачом размельчала кочки, другие замешивали, запаривали и солили, приготовленный корм тут же несли скоту. Озверевшие от голоду коровенки набрасывались на пищу. В глазах щипало, глядя на них.

— А я, девочки, вот что предложила бы. Останемся здесь и на ночь, — сказала Нина Габышева; её Сергей Эргисович определил «комиссаром» при старике Хаачане, и она прониклась сознанием своей роли. — Сделаем настоящую квашонку, а утречком отправимся пораньше, ещё и на уроки успеем.

— Верно, Нина! Что они тут одни!

— Остаёмся! — за всех решила Лира, стукнув по доске своим секачом.

Только вот мама… Сойдёт ведь с ума, когда узнает: её Лирочка осталась на дальней ферме, не пришла домой ночевать. Ничего! Родителей тоже воспитывать нужно маленько. Кроши, секач, больше жизни! Ох, мамочка, мочи нет!

— Лира, ты куда?

— Воздуха глотнуть…

— Остынь сначала!

После душного коровника на воздухе благодать. Закатно ещё раз проглянуло солнце — забагровело, зарозовело все вокруг.

Опираясь на лопаты, кружком стояли ребята — мужчины, работники. Досталось им всем сегодня, потрудились на совесть. И как положено мужчинам, сделавшим нелёгкое дело, теперь они стоят, неспешно ведут разговор.

— Разве это хозяева? Хотон вот-вот завалится. А что с коровами! Что же они, черти, летом думали? Гляньте, какая луговина вокруг! Сегодня мы какую им площадь окультурили — порубили кочки, теперь там отличная травка будет, только коси себе… И это за один день. Привести бы тут луга в порядок, с этой Даркы можно сена на весь колхоз запасти…

— Точно! Ферма на лугу стоит, а скот кормить — деревья рубят. Дикость!

— Надеялись, что в этом году зимы не будет, не планировали.

Но рассудительный Макар Жерготов вносит в пылкие эти обличения трезвость:

— Луга улучшать… Нас вот раз за год сюда выгнали, постучали мы денёк лопатами, только нас Чаран и увидел. Нам ли Хаачана носом тыкать: почему плохо, дедушка, луга улучшаешь? Колхоз нас выучил, а мы кончим школу — улучшать луга придём?

Лира оглянулась — стоит за ней Сергей Эргисович, тоже слушает спорщиков.

— Кочки рубить — такая старинка! — качает головой Саша Брагин. — Скрепы, бульдозеры — вот дело! Не с рабочих рук начинать надо. С машин!

— С головы начинать надо, — вставил своё Гоша Кудаисов. — Тогда и руки будут, и машины. Тут в Чаране можно чудеса творить, если по-умному. Луга спланировать. На ферме подвесную дорогу… Скот племенной завести…

— И электростанцию на том вон бугре!

— Силосные траншеи, цементированные. Да кормокухню… Слыхали, теперь корм для скота даже из нефти добывают?

— Гениальный план! Осталась самая малость — нефть в Чаране отыскать.

— Поставить бы дом для животноводов — белый такой, каменный. С душами…

— А речку запрудить и озеро сделать!

— А в озеро кобяйских карасей напустить!

— И деревья насадить, чтобы снова Чаран — берёзовая роща была. Киму Терентьеву присудить каждый год сажать по двадцать пять берёз, вместо срубленных.

— Ты, умник! Я их для себя рубил? Велел старик…

— Эх-хе-хе, хозяева молодые! — лёгок на помине, явился старик Хаачан, как из сугроба возник. Теперь, когда его коровы получили кое-что, и сам скотник повеселел. — Эх-хе-хе, как вы всё распланировали хорошо! Да не получится…

— У нас, дед, получится! Захотеть только.

— А вот и не получится! От фермы Чаран через год и следа не останется. Под корень её… От деревни далеко, дороги к ней плохие… Вот на правлении как порешили!

— А мы пойдём к твоему Кардашевскому да стукнем кулаком: руки прочь от Чарана! И оставят твою завалюху.

— Помоги вам тангара… — пробормотал старик, несколько ошеломлённый такой молодой уверенностью. — Я, старый конь, не хочу с Чараном расставаться. Я и родился здесь…

Он обернулся, поманил Аласова пальцем.

— Подойди-ка сюда. Слыхал, какую красивую сказку придумали? Озеро, белый дом… Разве это серьёзно?

— Как знать, — ответил Аласов. — Вон ведь наш Юрча сказал: только бы захотеть.

— Парни вы мои дорогие! Ну захотите, что вам стоит!

Лира улыбнулась про себя: вот как старому хочется увидеть белый дом в Чаране. А что, если и в самом деле! Здесь построим электростанцию…

Ай, коровы мычат! Кочки — не сено и не отруби, они всего лишь кочки. Какие там сказки — надо тальник резать, болотный мох запаривать… Погодите, бурёнушки, не ревите. Я всего на минуту себе передышку позволила. Прости меня, тёлочка-звёздочка, умаялась твоя Лира. Я сейчас, я бегу!

Лира — всегда чуточку в стороне от других — сегодня обо всем забыла: секач у неё в руках, как танцор на кумысном празднике.

— А знаете, девчонки, что с Пестряковой происходит? Раскрыть тайну?..

Лира похолодела: сейчас Верка Тегюрюк брякнет что-нибудь про Гошу.

— Это физический труд из неё человека сделал!

Лира кинулась за Булочкой, обе с визгом стали носиться вокруг чанов.

— Тише вы, коров напугаете!

— После такого голода их ничем не напугаешь. Верно, Звёздочка?

— Муу-у…

— Вот видишь — согласна.

XIX. «Если бы я был волшебником»

Она долго робела перед этой темой, но решилась наконец. И вот стопка тетрадей перед ней. Неужели не получилось?

Верхняя тетрадь с заслюнявленными углами — это Сёма Брызгалов, прозванный Брызгулей. Он и на самом деле «брызжущий» человечек — ни минуты не посидит, слова из него вылетают, как пробки из пугача.

Итак, дорогой мой Брызгуля, ты волшебник. Так что же?

«…Я бы построил самый большой космический корабль и вывел такие семена, которые могут расти не по дням, а по часам…»

Космический корабль и удивительные семена нужны Сёме Брызгалову для экспедиции на Марс, который «пустыня, а нужно сделать, чтобы там были сады». Себе самому он отводил скромную роль командира космической экспедиции, а ответственной за озеленение Марса назначил — кого бы вы думали? — преподавателя ботаники и зоологии Майю Ивановну Унарову!

Деловито и уверенно Сёма разъяснял, почему озеленение Марса следует поручить именно их юннатскому кружку. О «волшебстве» он просто не вспоминал, поскольку речь пошла, с точки зрения Брызгули, о вполне реальном — космос, Марс, растения, ракета, Майя Ивановна. Требовалось только разрешение правительства и школьной дирекции.

Ах ты, Сёмочка дорогой, дитя космической эры! Как не почувствовать перед тобой свои годы. Когда Саргылана училась в своём шестом «А», ей и в голову не могли прийти такие деловые рассуждения о Марсе. А я ведь, Сёмочка, не из прошлой эры, мне совсем ещё недавно было двадцать! Что ж, спасибо за Марс. И за Майю Ивановну, что удостоил её такой чести, — она хороший человек, достойна быть ответственным лицом в марсианской экспедиции отважного космонавта Брызгалова, по прозвищу Брызгуля.

В следующих тетрадях «волшебного» было больше: Тима Олесов хотел бы превратиться в человека-невидимку и летать без крыльев, а Толя Курбатов предлагал смелый план истребления всех водородных бомб вместе с поджигателями войны.

А вот тетрадочка чистенькая, будто только из магазина — отличницы Дины Сергучёвой. На уроках отвечает — словно читает на память учебник. За партой не шелохнётся, не отведёт от тебя глаз. Всегда наутюжена, каждая складочка на месте. Что же в твоей чистенькой тетрадочке, маленький ты мой «всем ребятам пример»?

«Если бы я была волшебником, — прочла Саргылана, — я бы постаралась ещё лучше усваивать весь необходимый учебный и внеклассный материал, чтобы никогда не получать «4», а только «5». Дальше описывалось, как бы Дина с помощью волшебства выполняла и все другие пункты, отмеченные в «Ступеньках пионера» и «Правилах поведения учащихся в школе и вне школы». Бедная ты моя… Хоть бы разочек дрогнуло у тебя перо в руке, хоть бы брызнули от сильного нажима чернила, написала бы шальное что-нибудь. Нет, всё правильно. Дина, Диночка. С малых лет глухое сердце… Почему?

Саргылана ещё раз прочла написанное Сергучёвой, как бы ища ответ на свой вопрос, но за ровными строчками, как за забором, ничего не разглядела. Вспомнилось, как однажды зашла она к отцу Дины. Заместитель председателя здешнего колхоза, отдельный кабинет, табличка на двери… «Хочу вас обрадовать, ваша дочь учится очень хорошо!» Но Сергучёв-отец отрубил, как резолюцию наложил: «Обязана учиться очень хорошо». Всё наше внимание уходит на двоечников, а за таких, как Дина, вроде бы и беспокоиться школе нечего. Нечего? Так ли?

А вот кто-то пишет, что будь в нём волшебная сила, всю её употребил бы на одно — оживить Владимира Ильича, лежащего в Мавзолее на Красной площади. Саргылана глянула на обложку: Алёша Тытыгынаев. Ах, Алёшенька, почему ты не волшебник?!

Он оживил бы Ильича и по праву близкого теперь человека попросил бы его приехать к ним в Арылах. Они прилетят из Москвы на ТУ-104, и Ленин придёт в избу Тытыгынаевых, и бабушка угостит дорогого гостя самым вкусным: керчехом и кобером с земляникой и поджаренным карасём на вертеле…

Стопка тетрадей перед Саргыланой заметно убывала. Кто-то из шестиклассников мечтал с помощью электричества растопить льды Ледовитого океана и превратить якутскую вечную мерзлоту в оазис. Был также проект постройки небоскрёба, в котором бы уместилось всё население республики. А вот Уле Осиповой было не до льдов и не до высотных зданий, она написала: «Я всегда думаю — почему люди часто ругаются и скверно обзывают друг друга? Если бы я была волшебником, я уничтожила бы плохие слова, сделала бы так, чтобы все люди на земле стали добрыми…»

Забитое существо, вздрагивает от каждого стука. Деревенские говорят, сколько живут вместе родители Осиповы, столько и кричат на улице, что завтра же разведутся, потащат друг друга в суд. Скандалы творятся непременно «на миру», с кулаками. Можно себе представить, сколько девочка должна была вынести, чтобы так ненавидеть брань, тосковать о словах нежных!

Саргылана побывала в доме Осиповых дважды. Особенно тягостным оказалось первое посещение. Отца она не застала, мать встретила учительницу враждебно — ходила по избе распатланная, швыряла вещи. Видимо, и в этот день уже успела поругаться со своим муженьком. Тут же, при учительнице, мать погрозила девочке: «Погоди, чертовка! Натворила чего-то, учителя попросту не ходят».

Уля со слёзами на глазах выскочила в сени. Саргылане стало так нехорошо, будто ей самой пригрозили. «Нет, нет, — стала она убеждать женщину. — Я ведь не жаловаться на Улю пришла. Она очень славная девочка. Но в школу доходят слухи, что у вас тут… некоторые ссоры бывают…»

«Ссоры?! — Глаза у женщины побелели. — Это, милочка, не ссоры. Это смерть моя, проклятье всей жизни. Только это, милочка, наше дело собственное, тебя и твоей школы не касается! Ты знай своё — учи детишек, а в наши дела соваться не смей! А то носик могут дверью прищемить».

Сейчас Саргылане даже вспомнить было противно, что она ещё услыхала в избе Осиповых, пока наконец не сообразила ретироваться к двери, пролепетав с порога какие-то жалкие слова об ответственности родителей.

И вот Уля пишет: отчего люди злые… Люди! Ей целый мир представляется сплошным безобразием. Что Уле все небоскрёбы на свете — ей бы немножечко простой человеческой ласки, милосердия!

Были и другие тетради без космоса и без растопленных льдов. Волшебство маленьким авторам требовалось, чтобы вылечить больного, построить новое школьное здание со спортивным залом… Коля Мигалкин, например, написал совсем неожиданное: «Если бы я был волшебником, я бы крепко проучил Яшку Якорного Кулака! Я бы ему показал, как колотить тех, которые слабее тебя! А он ещё нарочно что-нибудь тяжёлое в варежку кладёт. Я бы ему ноги превратил в вату, чтобы не пинался. Я давно мечтаю — даже по ночам».

Яшка Якорный Кулак, по классному журналу Яков Дьячков, — долговязый угрюмый парень из восьмого класса. Однажды завуч Пестряков в учительской отчитывал драчуна. Доведённый нотацией до слёз, Яшка как дитя малое упрашивал Тимира Ивановича не вызывать родителей, клялся, что больше и пальцем никого не тронет. Вот они, его обещания!

История с Якорным Кулаком особенно взволновала Саргылану, хоть и не была «волшебной». Напиши это кто-либо другой, можно подумать, что ябеда: тётя учительница, чего он дерётся! Но это написал Коля Мигалкин, лобастый крепыш, физиономия которого вечно в бойцовских синяках и царапинах. Коля — защитник слабых и малых, среди мальчишеской братии он независимая личность. И уж если Коля открылся перед своей учительницей в сокровенном (даже ночью снится), значит, это настоящее, из души идёт. Доверие, о котором мечталось! Спасибо, ребята…

Не понять постороннему, через какие страсти-мордасти, никому другому неведомые (и, наверное, неинтересные), проходит на своём нелёгком пути учитель. Давно ли Саргылана Кустурова вступила на этот путь, а сколько уже поворотов за спиной! Была принуждённая, будто резиновая, улыбка, с которой она входила в класс. Потом, после замечания завуча Пестрякова, было железное цоканье каблуков: идёт учительница суровая из суровых… А ещё был холодный дождь и неправдоподобно чёрные берёзовые листья — как хлопья горелой бумаги. Потом разинутый зев чемодана на кровати, плюшевый коврик, снятый со стены. Прибежала Майя Ивановна, — когда уже не было слёз, нечем было плакать. С глазами, словно обожёнными, Саргылана припала к спасительной груди, говоря себе: или ты поверишь сейчас Майе Ивановне, или уже не сможешь верить никому никогда… Вот какие повороты позади! А если бы она уехала?

Словно испугавшись того, что могло случиться, и спеша удостовериться в реальности происходящего, Саргылана зажгла верхний свет, зажгла настольную лампу, достала красные чернила и села за тетради уже с пером в руке. Волшебники волшебниками, а грамматические ошибки нельзя оставлять без внимания.

Обязательно надо повторить тему и в шестом «Б». Одно только тревожит — завуч, как ему покажутся эти мои «волшебники»? Как он меня за Дантеса-то!

В седьмой на урок литературы вдруг являются Пестряков и Аласов. Сидят на задних партах, слушают. Тимир Иванович как обычно что-то царапает в своей ужасной общей тетради с клеенчатой обложкой (учителя её так и зовут — «чёрная книга»).

Где-то в середине урока потянулась вверх рука, Андрюша Гермогенов что-то хотел спросить.

Известно, что раненый Пушкин тоже в свою очередь выстрелил и тоже попал, но только ранил Дантеса в ладонь, которой француз прикрывал себе грудь. Отец Андрюши, промысловый охотник, посмеялся над этой историей: если пуля прострелила руку, то почему же на груди и царапины не нашли? Пуля не то что царапнуть — уложить этого негодяя должна была.

— Как это объяснить, Саргылана Тарасовна?

Вот именно — как? Хотя погодите… Не так давно она читала в одном журнале… Погодите, ребята, сейчас я вам все растолкую. История эта вызвала недоумение не одного Андрюшиного отца. В наше время ею заинтересовались и некоторые учёные — медики, юристы. Писатель Вересаев, как было написано в журнале, предпринял целое исследование, сопоставляя факт за фактом. Дантес сначала был напуган вызовом на дуэль, но по прошествии двух недель его словно подменили. Он стал вести себя вызывающе нагло, угрожать Пушкину, торопить с дуэлью… Почему шакал за две недели превратился во льва? Почему пуля Пушкина, отличного стрелка, лишь ранила Дантеса в руку?

Такой тишины на своём уроке Саргылана и представить не могла: тридцать ртов застыли открытыми. Как в кино, когда Чапаев бросается в реку…

— Так слушайте, ребята. Дантесу верный ему человек успел привезти из Архангельска специальный панцирь, надеваемый под мундир. Идя на дуэль, Дантес ничем не рисковал! Он приехал на Чёрную речку для того, чтобы убить Пушкина, а самому остаться в живых.

— Вот собака-то!

— А куда остальные смотрели!

— В милицию надо было…

— Ха, в милицию! При царе Николае-то?

Что поднялось в классе! Ребята повскакивали со своих мест, затопали ногами.

Саргылана стояла, прижавшись спиной к доске. Пусть покричат. Пусть переживут горечь случившегося, несправедливость, непоправимость этой трагедии. Возмутитесь, ребята! Ничего, можно даже ногами постучать.

А потом, когда гомон несколько поутих, она стала читать:

Погиб поэт! — невольник чести —

Пал, оклеветанный молвой,

С свинцом в груди и жаждой мести,

Поникнув гордой головой!..

Смертельно раненный поэт, откинув голову, лежал на снегу, ветер трепал его чёрные кудри. А убийцы, злорадно щуря глаза, следили, как на белом разрастается алое пятно.

…Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:

Оно вам не поможет вновь,

И вы не смоете всей вашей чёрной кровью

Поэта праведную кровь!

…А через четверть часа в учительской — молчит Аласов, молчит Саргылана, и только монотонный голос Тимира Ивановича: грубое отступление от поурочного плана, вредная отсебятина, неумение правильно распорядиться рабочим временем, использование каких-то сомнительных историй о панцире Дантеса… Самое ужасное, что Саргылана Тарасовна даже и в учительской не могла вспомнить, в каком именно журнале это было напечатано, — Тимир Иванович посматривал на неё подозрительно из-под очков: да и было ли напечатано?

— Тимир Иванович, помилосердствуйте, — попытался вступиться Аласов. — С панцирем-то как раз получилось хорошо. Ведь какая главная задача урока? Вызвать у ребят активное отношение к социальному злу! И если с точки зрения методики тут можно придраться…

— Придраться? Вы считаете, Сергей Эргисович, что я всего лишь придираюсь?

Теперь пришлось круто Аласову.

— У вас, Сергей Эргисович, получается так, будто все наши поурочные планы, учебные программы и учебники — только лишний груз на ногах учителя. Вот, пожалуйста, учебник, помеченный нынешним годом, утверждённый министерством, Учёным советом Академии педагогических наук. И академия, и министерство считают, что о панцире Дантеса на уроках рассказывать не следует. Вы же с Саргыланой Тарасовной считаете, что о панцире рассказывать необходимо… Какую тут позицию прикажете занять мне, завучу школы?.. А теперь представьте, во что превратятся наши уроки, если и остальные учителя с вашего, Сергей Эргисович, благословения станут учить детей не по учебникам, а по развлекательным заметкам… Как можно, Сергей Эргисович, вы педагог опытный, а при разборе урока молодого товарища поощряете самовольство! Как я должен вас понимать в этом случае?

В тот день, испив свою чашу до дна, они возвращались из школы вместе — Саргылана и Аласов. Не скажешь, кому больше влетело — самой виновнице или её защитнику. Можно было представить, как трагикомически выглядели их унылые фигуры со стороны: идут два «новобранца», те самые, что в нынешнем учебном году пополнили коллектив передовой Арылахской школы.

— Влетело вам из-за меня? Будете знать в другой раз, как выступать в роли рыцаря Дон Аласа Арылахского.

Но Аласов вдруг сказал:

— А знаете, Саргылана Тарасовна, вы ведь учитель божьей милостью! Состоялось, понимаете? С чем и разрешите вас поздравить.

И даже голову склонил перед нею, вконец растерянной.

Вот человек: всегда остаётся сам собой. Не притворяется, ничего из себя не изображает — всегда Аласов… Однако погоди, Саргылана Тарасовна, за что же, не боясь греха, кукушка хвалит петуха?

Сейчас, сидя над тетрадями, Саргылана подумала: и всё-таки не в том только дело, что он её похвалил. Аласов действительно хороший человек. Недаром его полюбила Майя Ивановна — уж она-то способна полюбить лишь самого-самого…

— Ау, Ланочка!

В сенях загремели лыжи, застучали ботинки. В клубах пара и морозной свежести в комнату ввалились Майя Ивановна и Аласов — легки на помине.

— Эх, Ланочка, жаль, что не поехала с нами… Ты что такая?

— Какая?

— Какая-то не такая… О чём думала-мечтала?

— О любви, — смело сказала Саргылана.

— Вот это тема!

— О любви между мной и шестым «А». Вот посмотрите, какие они мне сочинения преподнесли! Сергей Эргисович, и вам хочу показать, почитайте, пожалуйста.

— «Если бы я был волшебником»… Гм… Сами придумали?

— Майя Ивановна, спите? Можно к вам?

— Можно, беги.

Девушка протопала босыми ногами по полу, нырнула к ней под одеяло.

— Аи, холодная… Повернись ко мне спиной, я тебя обниму.

— Майя Ивановна, мне мысль пришла…

— Опять! Я же тебе сказала: зови меня Майей… Или это так трудно?

— Майя… послушай, Майя, мне мысль пришла… Жизнь — какая всё-таки прекрасная! Всё вместе — и школа, и зима, и что вот я с вами, и мальчишки мои смешные… Жизнь — это чудо, правда?

— Правда, Лана.

— А этот Евсей Сектяев… Старуха наша нянечка зовёт его: Лэпсэй. Я ему тоже крикнула: Лэпсэй! А он мне: а?

— Имя как имя.

— Очень уж смешное. И сам он смешной… Танцует со мной, еле пальчиками держит. Вы Аласова всё вышучиваете, а мне его жалко. Я сколько раз думала: трудно вам вдвоём будет. Зато так инте-ересно! Если бы Лэпсэй был такой…

— Что ты, Ланочка? О чём ты?

Но девушка, не досказав, стихла на полуслове.

Майя бережно подоткнула под неё край одеяла, легла поудобней и стала глядеть во тьму. В ночной тишине потрескивала наружная ледяная обмазка кухонного окна: трак, трак…

XX. Кто пробивает лыжню

Аласов строго-настрого сказал себе: дружба так дружба, и незачем мутить душу бесполезными мыслями. Всё между ними должно быть просто: вот стали они на лыжи, проверили крепления, палки в руки и — вперёд! Свежий ветер, быстрый бег хорошо приводят человека в трезвые чувства…

В воскресенье Аласов должен был вывести на заре своих десятиклассников в большой лыжный поход. Решили сходить к старому кладбищу, на могилы первых арылахских коммунистов — Семёна Кымова, Лэгэнтэя Нохсорова. «Союз боевых следопытов» хочет собирать исторические материалы о гражданской войне, об организации колхоза. Поход — всему начало.

Где-нибудь на Кавказе весь аул сбегается на общий танец. В Прибалтике сотни людей собирает певческий хор. На Рязанщине любят массовые грибные набеги. А в Якутии — лыжи. Сколько связано с ними славных минут в жизни каждого северянина, какие давние и добрые традиции живут в этих общих снежных походах!

— Физкульт-привет, Майя!

— Здравствуйте, Сергей Эргисович!

Опёршись на палки и притоптывая лыжами, Майя ждала общей команды. Какое сегодня славное утро! И как жаль, что Саргылана не увидит его. Майя поглядела на дорогу: может, всё-таки передумает, оторвётся от своих тетрадок? Совсем замучила себя, бедняжка. Пословица есть: способный на одном месте не засидится. А с моей девочкой как раз наоборот: способная, потому и с места не сдвинешь.

— Здравствуй, Майя.

А, Надежда Пестрякова, собственной персоной.

— Здравствуй…

В своей богатой дохе из лисьих лапок проплыла Пестрякова мимо — уж не собралась ли и она в поход? Нет, пришла дочку проводить. С каких это пор Надежда Пестрякова стала такой сверхзаботливой мамой, — несмотря на ранний час, хочет на своей девочке шарфик поправить…

— Ах, Майя Ивановна, миллион извинений!..

Едва не налетела на Майю невесть откуда взявшаяся Степанида Хастаева — уже раскраснелась, полна боевого задора. Пыжиковая шапка чуть набекрень, спортивные брюки обтягивают бёдра.

— И вы тоже, Майя Ивановна?

— Тоже, Стёпочка.

— Вы, Майя Ивановна, говорят, лыжница азартная?

— Азартная, Стёпа.

— Ну что ж, посоревнуемся. Я ведь — ух! — Стёпа сделала разбойничьи глаза. — Я ведь, Майя Ивановна, своего не упущу, прямо говорю. И уж если соревноваться… я имею в виду лыжи… так я в лепёшку расшибусь!

— Стёпа, не надо расшибаться. И обратите внимание на свои крепления — как бы и вправду не расшибиться.

Но Стёпа уже не слушает её. Вытянув шею, она смотрит в сторону Аласова, который в эту минуту разговаривает с Надеждой Пестряковой, та о чём-то расспрашивает его, он отвечает, показывая рукой на сопки, засмеялись чему-то. А вот уже настоящий удар для Стёпы: Надежда привлекает Аласова к себе и застёгивает потуже «молнию» на его куртке…

Майя едва удержалась, чтобы не рассмеяться, — бедная Стёпа, она прямо-таки с лица спала. Ах, Стёпа, Стёпа! Пока ты мне своими «соревнованиями» грозишь, там другая ему «молнию» поправляет. Нет, глупая Стёпа, не я твоя соперница. Жаль, что некие «светские условности» не позволяют сказать тебе открыто: да не косись ты на меня, не жги порох понапрасну!

Поскорее бы Стёпа окрутила нашего блестящего холостяка. А то наши женщины словно с ума посходили, то и знай шушукаются в учительской. Надежда Пестрякова вон вдруг стала проявлять к лыжным походам небывалый интерес. Стёпу здесь сто раз понять можно, простить ей любую выходку, но куда эта лезет в своей боярской дохе, мать семейства, мужняя жена! Не ей ли одной когда-то только и светила его любовь, а она? Нет у мужчин гордости. Я бы на месте Аласова показала этой Пестряковой «возврат нежных чувств»!

Сергей шагает сюда.

— Как твои лыжи, Майя?

— Отлично, Сергей Эргисович.

Степанида рванулась навстречу Аласову, будто на амбразуру дзота:

— Мои посмотрите, Серёжа! У меня что-то с креплениями…

— Один момент, Степанида Степановна, сейчас мы вам подыщем постоянного кавалера… Эгей, Евсей Филиппович!

Степанида обиделась:

— Кавалеров себе я привыкла подыскивать без посторонней помощи. Подбором кадров занимаюсь лично!

Но Евсей Сектяев был уже рядом.

— Слушаю вас, товарищ Аласов!

— Боевое вам задание, товарищ Сектяев: устроить Степаниде Степановне крепления и всячески опекать её во время похода.

— Слушаюсь! Степанида Степановна, я в вашем распоряжении. Что прикажете?

— Ах, Евсей Филиппович… — сказала Стёпа, печально глядя вслед Аласову, — Нечего мне вам приказывать… И глаза бы мои на вас не глядели…

Сектяев только рот разинул.

Первым шёл Аласов, за ним комсорг Брагин, гордый тем, что поставлен сразу же за пробивающим лыжню, за фронтовым командиром.

Майя шагала в середине колонны, следом за Егором Кудаисовым, который двигался странным манером — то рванётся вперёд, то отстанет. Оказалось, впереди Егора шла Лира Пестрякова. Ах, молодость! Как легко читаются на твоей физиономии самые сокровенные тайны!.. Уж не этой ли тайной озабочена сегодня Надежда Пестрякова? Их дочь и паренёк из халупы… Вон она, всё ещё стоит на бугре, смотрит вслед ушедшим.

На восточной окраине аласа, куда двигались лыжники, лес наподобие пилы — зубьями вверх. Пики сосен черны, валуны льдисто-зелены, а небо наливается алым жаром, отчего котловина аласа светлеет на глазах, всё больше алых искр вспыхивает в воздухе и под ногами. И вдруг, словно пробив головой горизонт, над лесом появляется наконец солнце: «Люди, ура! Я здесь! Вот оно я!»

Они шли колонной всё вперёд, а Надежда осталась там, на бугре, одна. В своей дурацкой шубе… Может, вспомнит, что была когда-то лучшей лыжницей в классе, ходила в самые далёкие походы? На минуту Майе стало жалко бывшую свою подругу, но тут же она подумала: ещё неизвестно, кого из них двоих надо больше жалеть: Надежда, проводив дочь в поход, вернётся сейчас домой, где детские кровати, игрушки, валеночки сына и школьные тетрадки дочери… То, чего нет у неё. И никогда не будет. Девица с мисками да ложками…

Мимо, вдоль колонны, красиво выгибая спину, пробежала Степанида — к Аласову помчалась… Вскоре впереди зазвенел её смех, что-то Стёпа стала выкрикивать, вереницу лыжников даже слегка притормозило. Вдруг сильный, очень молодой голос Аласова взвил над колонной песню:

Есть у нас в Якутии

Парни боевые…

Это была песня, с которой когда-то уходили на фронт такие же мальчишки, сверстники нынешних, и такие же девчонки их провожали. Перед самой войной эту «Песню боевых лыжников» — словно в предчувствии — пели особенно часто. Сеня беспрестанно мурлыкал себе под нос: «Есть у нас в Якутии…»

Давно нет Сени и многих из тех, кто уезжал с этой песней на запад. И мелодия, некогда популярная, всё больше забывалась с годами. Давно не слыхивала её Майя. И зачем только Сергею вспомнилось — её ведь сегодня никто не знает.

Но песню помнили. Дружные голоса разом подхватили, понесли:

…Парни остроглазые,

Верная рука!

Аласов стоял, пропуская колонну, увидел Майю, подмигнул: помнишь песню? «Помню», — кивнула Майя. Он пошёл рядом, время от времени поглядывая на неё. Потом запели что-то нынешнее — про девчонку, которая ищет алмазы, не зная, что сама алмаз…

— А наша-то лучше, а? — сказал Сергей. — «Парни боевые», разве сравнить?

— Наша-то в сафьяновых сапожках, — засмеялась Майя.

— Смейся, смейся, ведь и в самом деле лучше!

Майя спросила, далеко ли до цели. Оказалось, всё рассчитано так, чтобы быть в полдень. К двум часам дня на фермерских санях обещали туда старца Авксентия подвезти.

— Как Авксентия! Старец Авксентий… жив ещё?

— Жив-здоров, чего и нам желает…

Аласов высоко взмахнул палками, умчался вперёд, оставив Майю в замешательстве: старец Авксентий, оказывается, жив ещё! Глубоким стариком Авксентий был уже тогда, когда Майя бегала малюсенькой девчонкой. Сколько же теперь ему? Наверное, все сто.

Историю Авкеентия Майя часто слышала в малолетстве, когда на летних выселках, усевшись в свободный час в тень юрты, женщины со скорбными лицами вели свой сказ:

— Был Авксентий в молодости живым да бойким, говоруном да песнопевцем и такого приятного вида, что не одна девушка вздохнёт, бывало, украдкой. Однако привлекательность и чистый голос не принесли Авксентию счастья, а скорее, стали причиной горькой его беды.

Полюбился он первой красавице наслега, неповторимой и неописуемой Мато. На любовь ответил ей любовью. Летом, в берёзовой роще, во время весеннего кумысного праздника ысыах, они открылись друг другу и дали клятву быть верными своей любви.

Но уже висела над ними беда — отец Мато нашёл дочери жениха по своему вкусу, вдовца, владельца большого стада. Два дня и две ночи валялась девушка в ногах у своего родителя, однако отец и внимания не обратил на её слёзы, хотел даже пройтись по спине дочери сыромятными вожжами, да мать оборонила. Когда же наступила третья ночь, в амбаре, где обычно спал юный Авксентий, со скрежетом приоткрылась тяжёлая дверь. Видя, как мелькнула в лунном свете чья-то тень, парень вскочил на ноги: «Кто тут, что надо?!»

«Тише, Авксен, тише! Это я пришла, Мато твоя… В окно я…»

Девушка стала рассказывать, как бежала под покровом ночи к нему, но вдруг на полуслове прильнула к Авксену, обхватила его шею руками, стала целовать, ласкать, шептать ему нежные слова.

«Авксен, золотой мой, земля велика, бежим вместе. Куда угодно с тобой».

Но у парня мысли были совсем иные. Видели, наверно, посторонние глаза, как входила девушка в амбар, завтра пойдут по Арылаху слухи…

«Что за слова ты говоришь, куда мы побежим, куда денемся! Зачем мучить себя несбыточным!»

Девушка долго плакала, а потом вытерла слёзы и говорит:

«Видно, не судьба нам… Так хоть полюби ты меня на прощание — как мужчина женщину. Пусть запомнится эта ночь на всю мою горестную жизнь. Чтобы тебе, любимому, моя девичья честь досталась, а не старому вдовцу поганому. А уж дальше — что угодно».

Но бедняга Авксен разнимает её руки на шее у себя:

«Что ты, что ты! Грешно это! Светает уже, беги домой скорее. Если увидит кто — беда будет…»

Она чуток помедлила на пороге, отрешённая, сама не своя.

«Не бойся, — говорит. — Уж твоё-то имя опозорено не будет. Одно обидно: думала, что сокол ты. А ты, Авксен мой, всего только белкой-летягой оказался. Ну да уж ладно. Прощай!»

И исчезла в предутренних сумерках.

Ушла Мато из амбара, а домой, к родителям, не вернулась. Исчезла, как летняя зарница, — вспыхнула, и никто её больше никогда уже не видел. Родители и тот старик, которому Мато просватана была, подняли на ноги окрестные наслеги, неделю искали по всем омутам и чащам — никакого следа. Тогда отец донёс старосте на Авксентия, взяли его, учинили допрос.

Парень во всём признался. Рассказал, как приходила Мато ночью, что говорила ему, что он ей говорил. Хоть и клялся бедняга в слезах, что и духом неповинен, но признание мало ему помогло — увезли Авксентия в город, года полтора просидел он там в тюрьме. Выпустили, однако…

Вышел Авксен из тюрьмы старик стариком, согбенный и чёрный, слова из него клещами не вытащишь. В детстве Майя до ужаса его пугалась, будто был старик воплощением какой-то неизбывной вины человеческой…

Авксентий не женился, прожил свой век в семье родной сестры — той самой, что была матерью Лэгэнтэя Нохсорова. Мальчика Лэгэнтэя он вынянчил на своих руках.

Старая-престарая история, похожая на сказку. А ведь всё здесь происходило, в Арылахе. И Авксентий, оказывается, ещё жив-здоров. Вот чудеса!

Пока Майя, энергично работая палками и поглядывая на беспокойного Гошу Кудаисова, размышляла таким образом, колонна пересекла долину и двинулась к нависшей над аласом высокой круче. Приумолкли песни и разговоры, только мерный скрип да облачка пара над побелевшими от инея шапками.

У крутояра сделали короткий привал. Ребята поглядывали на утёс с лихостью, девочки опасливо отводили глаза.

— По-одъём! — сложив ладони рупором, скомандовал Сергей. — Идти всем «ёлочкой»… Ребята помогают девушкам, за каждую отвечают головой!

На крутизне он подождал Майю, протянул ей свою палку — так она и взобралась, на буксире. Бамбуковая палка, за концы которой они держались, прочно соединяла их. У Сергея была сильная и надёжная рука. Спокойно, без рывков, шаг за шагом, вверх и вверх…

А вот и вершина! Часто дыша, Майя прислонилась спиной к кривой берёзе. Весь родной алас из края в край — с лесами его и сопками, белыми, как хребтовина песца, с едва заметней под снегом ниточкой замёрзшей речки Таастах, с островком деревни, накрытой шапкой тумана, — всё это, подёрнутое сизой изморозью, являло картину, от которой захватывало дух. Вот награда тебе за храбрость!

— Ай-ай! Несчастье! — вдруг раздался вопль. Кричала Нина Габышева.

Беда оказалась невелика. Вниз по склону, только что преодолённому, неспешно скользила оброненная лыжа. Словно решив проделать весь путь назад самостоятельно, а если ничего особенного не приключится, так и воротиться в Арылах, лыжа жёлто-лаково поблёскивала на снегу, вслед ей понеслось улюлюканье, смех.

— Лови!..

— Держи-и…

— Ой, ужас! Как же я теперь с одной лыжей?!

— В погоню!

Кто-то сорвался вниз, чертя сумасшедшую кривую по склону крутояра, помчался лыже наперерез. Это был Аласов. Снежная пыль, радужная на солнце, клубилась следом за ним. Молодец, догнал всё-таки!

«Надо же, каким красивым может быть человек в полёте!» — с невольным восхищением подумала Майя.

И тут же услышала свои слова, повторённые вслух.

Это было так неожиданно, что Майя испугалась: уж не стала ли она выбалтывать мысли?

Нет, это не она сказала. Неподалёку — как всегда вместе — стояли «двойняшки», Нина Габышева и Вера Тегюрюкова.

Нина это произнесла…

Широко раскрытые, обо всём забывшие глаза. Девушка подалась вперёд, словно хотела кинуться вслед за Аласовым, рука намертво вцепилась в плечо подруги:

— Вот он, сокол… Красивый… смелый…

— Тише, Нинка, тише… с ума сошла, — предостерегающе дёргала её Вера.

Но та твердила, будто в забытьи:

— Сокол… мой сокол…

Майю всю передёрнуло: этого ещё не хватало! Мало того, что из-за Серёги Аласова сходит с ума Степанида, плетёт свои неуклюжие петли Надежда Пестрякова… А тут девочка, совсем ребёнок: «Сокол мой»… Об учителе своём, о человеке, который ей в отцы годится!

Майя уже не смотрела вниз, история с лыжей стала безразлична ей. И вообще, куда как противна вся эта неприличная бабья возня вокруг холостого учителя! Все потеряли голову, даже девчонок включая. Этакий Дон-Жуан, пожиратель женских сердец объявился в наших краях…

Противно!

Совершенно напрасно пошла она в этот поход, когда столько дел дома, хозяйство запустила, гора нечитаных книг лежит…

В полдень впереди по курсу замаячили знакомые купы берёз. Под берёзами можно было различить сани с лошадьми, группу людей. Недалеко от старого кладбища сняли лыжи, построились в колонну по трое, Саша Брагин вынул из чехла знамя.

Смело, товарищи, в ногу,

Духом окрепнем в борьбе…

Медленно, пробивая дорогу в снегу, колонна двинулась к могиле Лэгэнтэя Нохсорова. И так же тяжело, под стать этому движению, пробивалась вперёд старая песня — гимн тем, кто жертвовал собой во имя «царства свободы».

Вытянувшись струной, стоял впереди заиндевевший на морозе дед Лука, за ним сгрудились фермерские — доярки, усатый фуражир, детишки. На санях поодаль, свесив ноги в мохнатых унтах, сидел старец Авксентий, древний, иссохший до кости.

У могил строй рассыпался. Принялись разгребать снег, пошли в ближний лесок добыть свежей хвои на венки.

Аласов не раз бывал на старом кладбище. Тут был похоронен его отец. Неподалёку от могилы Лэгэнтэя Нохсорова высились два снежных холма с пирамидками: один — Семёна Кымова, геройского арылахского председателя, другой — жены старого учителя, Ааныс Левиной, погибшей по дороге в больницу… Старик Левин вчера вечером пришёл к Аласову, дал ему две свежие алые ленты: «Прикрепи там к пирамидкам. Скажи, что всё в порядке. Обезножел я немного, трудно ходить. Но приду… Скажи там ей».

Десятки лент трепетали на пирамидке. Одни ещё хранили свой цвет, другие выгорели на солнце, морозы изожгли их добела. Аласов прикрепил новую, постоял, стараясь представить себе жену Левина. Тряхнул головой и пошёл назад, к народу.

Вокруг старца Авксентия стояла толпа.

— Дед Авксентий, дорообо! — сказал Аласов, пробившись в круг и пытаясь сделать его пошире, оттеснить самых напористых.

Старик на приветствие не отозвался. Чёрные губы его слабо шевелились, он что-то бормотал.

— Ты погромче ему, — подтолкнул Аласова в бок старик Лука. — Кричи что есть мочи…

— Дорообо, дед Авксен! — рявкнул Аласов так, что девочка рядом отшатнулась.

На этот раз старец заинтересовался, поднял глаза. Против ожидания, они глядели разумно.

— Здорово, здорово, сыночек, — прошамкал старец и руку протянул. — Чей ты такой?

— Алааса… Эргиса Алааса. Помнишь?

— Помню… Этих детей ты привёл?

— Сами пришли. К Лэгэнтэю на могилу.

— Вот спасибо, сыночек, вот уважил. Лэгэнтэй-голубчик обрадовался бы…

Крупная слеза покатилась по его лицу. Аласов потоптался около плачущего старца и махнул рукой Саше: пора!

Ребята выстроились перед могилой длинной шеренгой, на правом фланге рдело знамя. Стихли голоса.

— Ребята! Товарищи дорогие… — сказал Аласов и почувствовал, как перехватывает голос.

Он заговорил о судьбах, неподвластных обычному ходу времени. Одни уходят из жизни, как роса с листвы, даже следа не остаётся, будто не жили, а другие бессмертны. Память о Лэгэнтэе будет жить в Луке, в старце Авксентий, в любом из колхозников. Он будет всегда жив, Лэгэнтэй Нохсоров, пока стоит колхоз, пока течёт река, на которой он мечтал поставить плотину, пока люди не разучатся понимать простую и великую истину: мы потому сегодня радуемся солнцу, что другие пожертвовали для нас жизнью.

— И верно… он был как сама правда! — вдруг крикнул за спиной Аласова старец Авксентий. Голос его был пронзительный, — наверно, так вот камлали шаманы в старину.

Старец попытался слезть с саней, две женщины подхватили его под руки, поставили рядом с Аласовым.

— Это я, дядя твой, Лэгэнтэй, сыночек мой, слышишь? Вот я пришёл к тебе и стою здесь. Я тебя вынянчил. К тебе детишки пришли… Я спросил: «За какие грехи бог обрёк наш род на вымирание? Почему не дал тебе, Лэгэнтэй, ни семьи, ни сыновей?» А ты сказал тогда: все дети, какие вырастут в Арылахе, будут мне родные, в моём колхозе — мой род… Правда твоя, Лэгэнтэй, пришли дети, о которых ты говорил. Голубчик мой…

Старик упал перед могилой на колени и сдёрнул малахай. Аласов и дед Лука кинулись его подымать.

Саша Брагин, заранее написавший свою речь, стоял, переминаясь с ноги на ногу, глаза его за роговыми очками смотрели сурово. Он то скручивал в трубку свои листки, то снова разворачивал, наконец сунул их в карман.

— Мы не забудем сегодняшний день, — сказал он просто. — Разве забудем?

— Не забудем! — ответили ему звенящие голоса.

«Не забудем!» — отдалось эхо.

XXI. Жизнь прожить…

Аласов долго топтался на пороге учительского общежития. Вот чертовщина! Не знаешь, как вести себя в таком положении. Он даже стал было спускаться вниз по ступеням, но вовремя остановил себя: будь наконец мужчиной! Не хватало, чтобы кто-нибудь увидел из окна эти твои «восьмёрки». Давай так: или ты идёшь, или убирайся отсюда.

Уходить ему было нельзя, и потому Аласов, так и не придумав, как он войдёт и что скажет, потянул на себя задубевшую от мороза дверь. Спотыкаясь в темноте о какие-то ящики, прошёл в самый конец коридора, где, как ему растолковали, комната Степаниды Степановны.

Повод для визита был серьёзный — Хастаева уже несколько дней не поднималась с постели, а Сергей Аласов к болезни девушки имел самое прямое отношение.

Случилось так, что их воскресный поход едва не завершился бедой. Было уже довольно поздно, когда лыжники повернули назад. Впереди засветились вечерние огоньки деревни. Аласов остановился у озера, поджидая отставших. Где-то сзади остался дед Лука с лошадью — свернул прихватить по пути копёшку сена для своей коровы. Сначала подошла Майя, угрюмая, неразговорчивая. Потом из-за увала показалась Степанида Хастаева в сопровождении многотерпеливого Евсея Филипповича. Сектяев, несмотря ни на что, до конца выполнял распоряжение командира — опекал Хастаеву.

От утренней лихости Стёпы не осталось и следа — она раскисла, ковыляла на лыжах кое-как. Да и Сектяев тоже не излучал оптимизма. Они переругивались.

— О чём спор, молодые люди? — крикнул Аласов как можно веселее. — Чего не поделили?

— Да вот Степанида Степановна всё капризничает…

— Что поделаешь, Евсей Филиппович, такая уж наша мужчинская доля — сносить от них. Опять крепления? Ну-ка, Степанида Степановна, снимите полозья…

Тут-то на другом берегу озерца и показался дед Лука со своим сеном. Увидав его, Степанида, как ветром подхваченная ринулась по льду: «Деду-ушка Лука! Стой, тебе говорят! Возьми меня…»

Подняв голову, Аласов похолодел: там, куда неслась, ничего не видя, Степанида, темнела прорубь. Видимо, здесь заготовляли лёд для питья.

— Сто-ой! — завопил Аласов в свою очередь.

Но она всё бежала — прямо к своей погибели. Сбросив лыжи, Аласов кинулся вслед. Когда он достиг проруби, девушка уже барахталась в чёрной воде. Лицо её было безумным.

— Держитесь, Стёпа! Дорогая, держитесь… Подгребайте к краю… — Он тянулся к ней рукой, но не доставал.

«Уйдёт под лёд — и конец», — только и успел подумать Аласов, уже прыгая в прорубь.

Вода прожгла тело, он сделал несколько энергичных гребков, ухватил Степаниду за ворот и потащил туда, где Сектяев и Майя протягивали лыжные палки. Причитая, бегал на полусогнутых ногах у кромки льда дед Лука.

Немало повозившись, их вытащили наконец. Степаниду едва удалось поставить на ноги.

— Бежать надо! Бежать, не стоять! К саням давай, к саням! — Дед Лука уже трусил впереди. Возле саней он мигом развязал быстрик, сбросил верхушку копны, разгрёб яму в сене и швырнул туда овчинный тулуп.

— Забирайтесь, живо! На тулуп, на тулуп! Да живо, будь вы неладны…

Майя содрала с девушки мокрую куртку, набросила на неё свою дублёнку. Степанида так стучала зубами, что Евсей Сектяев даже глаза закрыл.

— Сергей, почему ты стоишь? — накинулась Майя на Аласова. — Быстрей на воз!

— Нич-чего, побегу…

— Я тебе «побегу»! — дед Лука даже кнутом на него замахнулся. — А ну-ка лезь без разговоров!

Сектяев сорвал свою куртку, но Аласов сказал только: «Майе отдай», — и, как давеча в прорубь, нырнул вслед за Степанидой. Лука уже стоял наготове, подняв большой навильник сена. Пострадавших стали заваливать сеном, было слышно, как старик стелил слой за слоем, и даже придавил чем-то сверху. Пахучая тьма будто запечатала не только глаза, но и уши. Сани дрогнули, начало заметно потряхивать.

«Утопленница» не подавала признаков жизни, словно задохнулась в копне.

— Степанида, а, Степанида?

— Здесь… Вот я… — совсем около уха услышал он слабый голос.

— Замерзаете?

— Немного… Да вы весь мокрый. Придвигайтесь ближе. Тут тулуп есть и ещё дублёнка сухая…

Аласов придвинулся, на овчине стало теплее.

— Очень испугались?

— Оч-чень! Вода чёрная… Спасибо вам.

— Что вы, Стёпа… Я сам сдрейфил не меньше вас.

— Милый вы мой. Я ведь люблю вас…

И ни слова больше, только дыхание стало чаще.

Аласов и подумать ничего не успел, только почувствовал — прижалась к нему мягкая девичья грудь, голые руки обвили шею.

— Серёжа, милый, люблю тебя… Хоть убей, хоть презирай, всё равно люблю!

Такая история.

А подумать: разве он давал Степаниде повод? Один бог знает, что стряслось с этой сумасшедшей девкой. В клубе однажды танцевал с ней, было дело. Посмеивался про себя над её побрякушками. Слушал, как она забавно пикируется с директором. Повторялось одно и то же: Фёдор Баглаевич здоровается со всеми за руку, а Хастаеву окидывает с ног до головы сощуренным оком: «Ладно, так можно. Сегодня терпимо». Это насчёт её косметики. А в другой раз: «Не пойдёт! Перехватила, голубушка». Та по-своему всё комментировала: «Любит старик меня ужасно! От большой любви ко мне. И от ревности». Правда, иногда он ловил на себе её вопрошающий, словно голодный взгляд, но особого значения этому не придавал, — кажется, она на всех мужиков так смотрит. Дело девичье, понятно… И вдруг — такое признание на возу!

— Заходите, пожалуйста. Кто там ко мне?

Аласов не слишком браво переступил порог.

— Ваш единокрестник по ледяной купели…

— Боже милосердный! — Степанида при виде гостя сделала попытку подняться. — Какая милость судьбы — Сергей Эргисович у меня в гостях!

Лицо у Стёпы бледное, странное без обычной косметики.

— Ну, а ваша простуда как?

— Да никак, Степанида Степановна. Хватил по приезде спирта — и в постель. Утром не сразу вспомнил даже, что было…

— Вот видите, как хорошо! Даже не вспомнили…

— Я на минуту, Степанида Степановна. Зашёл по пути, сейчас побегу дальше.

— «Побегу дальше». Прямо как заяц. Уж не кажусь ли я вам серым волком, Сергей Эргисович?

— Рад, что вы шутите, — это добрый знак.

— Раздевайтесь, усаживайтесь, коли к больной пришли. Скажите, вас не Майя ли, случаем, прислала сюда?

— Майя, — не найдясь сразу, простодушно ответил Аласов. — То есть не то чтобы Майя…

— Понятно, — сказала больная. — Любите её?

— Ну, Степанида Степановна! Прямо-таки допрос…

— Ничего, не смущайтесь. Я ведь если и позавидую ей, так от чистого сердца. Она не бегает за любовью, как за курицей по двору. Таким любовь приносят к ногам. И при этом ещё робко в глаза смотрят… Хотите, развлеку вас, пока вы повинность отбываете? Расскажу, что значит, когда человек за счастьем гоняется. Я ведь, Сергей Эргисович, не всегда такой была…

Тихо, будто самой себе, рассказывает Степанида. Стараясь не шелохнуться, лишний раз не напомнить о себе, слушает её Аласов, примостившись на табуреточке. Он слушает, а сам думает о своём, порой теряя нить её рассказа. Одно только понимает: надо дать ей высказаться, как выплакаться.

— …Старая сказка про Золушку — сиди и жди своего часа. Протанцуешь с подругой — шерочка с машерочкой, как по-русски говорят, да и всё. А иной раз за весь вечер из угла так и не выйдешь — и стыдно и обидно. Особенно когда вспомнишь, как наряжалась на эти танцы, с какими надеждами летела. Распроклятая девичья доля — сидеть и ждать, когда тебя подберут! Говорят, иные о замужестве не беспокоятся. Враньё! Нет таких! Для любой и всякой нет ничего страшней, как в старых девах остаться, своего ребёночка не понянчить, не ощутить сладость, когда грудью его кормишь… И отчаяние берёт, когда подумаешь, что могут и не взять… Выпускной вечер в институте — вокруг меня парни табуном, а возле моей подружки один только. Но с этим одним у неё свадьба после защиты диплома. А я в деревню Арылах, к чёрту на кулички, одна еду. Потом однажды встаёшь с постели, смотришься в зеркало, а у тебя около рта такая едва заметная чёрточка. Растираешь её, а она только виднее от этого…

«Дьявол возьми, — думает Аласов, — оказывается, и такие ещё трагедии существуют».

— Стёпа, дорогая, — не удержался он, перебил хозяйку, — вы только не думайте, что я ради утешения… Но ваш день ещё придёт. Найдётся настоящий, достойный…

— Знаете что, господин утешитель! Давайте-ка покончим, а? Ауфвидерзейен! Я больная, устала от разговоров!

Аласов не вышел, а выскочил за порог общежития, будто его вышибли под зад коленом. О, дьявол бы тебя забрал! Какую такую сморозил он глупость, что и сам не понял?

А Стёпу жаль. Хоть выдь на бугор да крикни: «Эй вы, парни-мужики, где глаза ваши?» Хоть пострадай за общество да сам на ней женись.

Всеволод Николаевич Левин осматривал свой новый дом. Ровные ряды стеллажей: книги, книги, книги… Собственно, это и есть всё его движимое и недвижимое, накопленное на долгую жизнь. Где-то он вычитал: книги — как люди. Сейчас он шёл вдоль стены, проводя по твёрдым корешкам пальцем, шёл «последним парадом», прощался с книгами, как с людьми. Есть среди них друзья на вечные времена. А есть и такие, что неизвестно, зачем и покупал, зачем держал годами на полке: только взглянешь — во рту кисло.

Недолгий зимний день быстро уходил, в окнах засинело. Во дворе гомонила детвора. Там стояли сани, нагруженные книгами, ребятишки таскали всё это добро в дом. Белобрысая колхозная библиотекарша Тамара руководила переездом, входила в роль хозяйки.

Левин стоял у синеющего окна, не зажигая света. Свежая грань сосновой рамы приятно холодила лоб. Вот он и довёл до завершения задуманное, хоть и хлопотное это дело — обзаводиться домом.

— А что, хозяин здесь?

В прихожей гулко забухали валенки. Всеволод Николаевич поспешно щёлкнул выключателем.

Вслед за колхозным председателем Кардашевским и парторгом Бурцевым сунулись было в открытую дверь ребячьи мордочки, но Кардашевский цыкнул на них и прикрыл за собой дверь.

— С новосельём вас, Всеволод Николаевич!

— Спасибо. Присаживайтесь под новой крышей.

— Отличный дом, — Кардашевский постучал в стену кулаком, потыкал пальцем в пазы, щупая конопатку. — Лиственница сухая, так только старинные дома звенят.

— «Старинные», — проворчал Левин. — Хороший сруб уже диковинкой в деревне стал! Привыкли строить тяп-ляп, трёх лет не проходит — стены в труху…

— Верная критика! — согласился Кардашевский. — Хотя на всё есть объективные причины! Однако вы нам, Всеволод Николаевич, о главном скажите: как вас прикажете понимать?

— Да-да! — заволновался и Бурцев. — Всегда я твоей затее, Всеволод, был первый доброжелатель: человек на старости лет захотел пожить в своём доме. Но при чём тут библиотека? Гляжу, куда-то книги перетаскивают…

Левин безучастно сидел, словно в дрёме. Наконец он отозвался:

— Ай, братцы, бросьте вы это. Или мы с вами дети малые? Неясно вам, что к чему?

— Неясно, Всеволод Николаевич! В том-то и дело, расшиби меня гром!

— Жил-был одинокий человек, — Левин пощупал пальцами свои жёлтые усы. — Состарился вконец. Есть кое-какие сбережения, построил дом, хочет, чтобы в нем была колхозная библиотека… Ведь там даже книгам ни вздохнуть, ни охнуть, не то что людям. Если разложить этот ваш чулан на все грамотные души в деревне — по три квадратных сантиметра выйдет на брата.

— Согласен! — поспешил заверить Кардашевский. — Тоже верная критика. Но вы же знаете наши проекты — новый клуб построить, с библиотекой, спортзал…

— Э, хватит с меня ваших речей! Про клуб я уже лет двадцать слышу. Может, когда-то и построите. А пока, товарищи дорогие, вот вам дом…

Бурцев вздохнул:

— Ты, Всеволод Николаевич, меня прямо под корень сечёшь! Ну, задумал такое мероприятие — что бы поставить в известность? Мы бы массово-воспитательную работу развернули вокруг факта…

— Да-да, — подхватил Левин ему в тон. — Сколько речей можно было произнести! Зоотехник Бурцев совсем бы забросил своих коровёнок. Несчастные детишки сидели бы по углам, заучивая речи, им же, Бурцевым, сочинённые. Нет, право, жаль, нужно было мне заранее…

— Шутки шутками, — возразил Кардашевский, — но, думаю, ничего предосудительного, если люди по такому поводу соберутся.

— И то! — воскликнул ободрённый парторг. — Может, и в самом деле? Вы только взгляните в окно: народ валом валит.

— Эх вы! — укорил их Левин. — Всё-таки взбаламутили людей. А теперь разыгрываете спектакль.

— Вот клянусь! — Бурцев даже в грудь себя ударил. — Честное слово, Всеволод Николаевич!

— Хорошие вести — они с крыльями, — вставил Кардашевский и распахнул дверь: — Входите, товарищи! Все входите…

— С новым домом, Всеволод Николаевич!

— Обмыть не мешало…

— Кому что, а ему только обмыть!

— Болот Нюкулайабыс, с новосельём вас!

— И нас!

— Вот вам и митинг, товарищи. Прямо-таки негаданно получилось, — сказал председатель. — Как ни сопротивлялся хозяин, а придётся ему выслушивать наши благодарности.

— Дай-ка мне, — попросил из задних рядов тракторист Паша Томмотов. — Расступись, народ, а то испачкаю… Дайте человеку раз в жизни серьёзно высказаться… Я к Всеволоду Николаевичу вот таким шпингалетом пришёл учиться. Почему-то в детстве мечтал олонхосутом стать… Жаль, не получилось, талант не к тому. А сейчас вот как пригодилось бы! О таких людях не скажешь словом, надо песню спеть…

Тут все загомонили. Левин обнял Пашу, что-то сказал ему на ухо — тот засмеялся.

— Простите меня, старика, — сказал Левин, — устал я что-то. Больно много шума получилось. А касательно благодарности, то будет у меня к вам просьба: ходите сюда почаще. Вот тебе, беляночка…

Старик протянул Тамаре-библиотекарше ключи на проволочном кольце, оглянулся ещё раз на книжные стеллажи и стал пробираться к двери:

— До свиданья, всем спасибо за добрые слова…

Слышно было, как Левин грузным шагом сошёл с крыльца.

— А ведь за сердце держится старик! Худо ему стало…

— И проводить не догадались!

— Ахти нас, бежим догоним!

Левин даже испугался, увидев бегущую на него разноголосую толпу.

XXII. С чего началось

— Саргылана Тарасовна, разрешите, пожалуйста, ознакомиться с вашими поурочными планами.

— Пожалуйста.

Пестряков минут десять читал, словно заучивал наизусть. Затем он пошевелил губами, чем привёл в движение усы.

— Н-да, план подробный… По такому плану и работать легко, — он подтолкнул снизу свои очки. — Так как называется у вас тема сочинения для шестого «Б»?

— «Если бы я был волшебником».

— Волшебником?..

— Прекрасная тема! — вмешался Нахов. — Хоть позаимствуй! А то сплошная преснота: «Моё лето», «Пионер — всем пример»…

Тимир Иванович не спеша открыл свой портфель, достал министерскую книжку. Начинался государственный разговор.

— Садитесь, Саргылана Тарасовна, в ногах правды нет. Вам известно, какие темы рекомендуются для шестых классов?

— Известно. Я читала…

— И ваша тема здесь тоже указана?

— Нет, не указана.

— Выходит, такую тему нам не рекомендуют? — спросил Тимир Иванович, подводя собеседницу к нужному выводу.

— Не знаю…

— Плохо, что не знаете. Программа для нас — закон, принятый государством, и мы обязаны выполнять его. Кстати, я вам об этом уже говорил, — помните, случай с дуэлью Пушкина? А теперь — здравствуйте, «волшебники»… и уже успели провести в шестом «А». Вина наша общая, ваша и моя, недоглядел. Так давайте больше не повторять этого. Попади это сочинение на глаза какому-нибудь придирчивому инспектору, как пить дать, идейная ошибка! Говорю вам как старший товарищ.

Словно зелёная веточка, вынесенная на мороз, Саргылана сникла на глазах. А ведь недавно и Майя и Аласов так хвалили её «волшебников»! Саргылана глянула на Майю, ища поддержки.

— Поступим, Саргылана Тарасовна, таким образом: эту тему вы замените другой, более подходящей…

— Нет, — еле слышно пролепетала девушка.

Тимир Иванович не сразу понял:

— В каком смысле «нет», Саргылана Тарасовна?

— Не заменю, — осмелела она и сама устрашилась своей смелости.

— Молодец! — рубанул Нахов.

Завуч, откинувшись в кресле, посмотрел на девушку как на диво: до вчерашнего дня голоса подать боялась, не то что перечить… Однако сердиться на детей — не самая верная педагогика, и потому свой гнев завуч обрушил на Нахова:

— Прошу не вмешиваться! Я разговариваю с Саргыланой Тарасовной, а не с вами, товарищ Нахов! Прошу не мешать нам. Если это в ваших возможностях!

— Возможности есть… — буркнул Нахов и повернулся спиной к завучу.

— Уважаемая Саргылана Тарасовна! Может быть, вы всё-таки объясните, что значит ваш отказ?

— Не заменю, и всё, — с упорством сказала та, не поднимая глаз.

— Вот я и прошу вас объяснить. — Завуча уже не хватало, он начал сдавать. — Вот я и требую…

Майя поняла: пора вмешаться.

— Тимир Иванович, я тоже не понимаю… Тема творческая, я читала сочинения шестого «А», у них очень хорошо получилось. Вот и Аласов читал…

В учительской появился Сергей, раздеваясь, он отряхивал иней с шапки.

— Вот как? — удивился завуч. — Вы тоже, Сергей Эргисович, считаете, что уместно заставлять детей писать сочинения про волшебников? Это в то время, как от нас требуют укреплять материалистические воззрения?

— По-моему, материализму здесь ничего не угрожает, — пожал плечами Аласов. — Даже наоборот…

— Гм… гм… И вы действительно после уроков сообща изучаете школьные сочинения?

— А что, разве это плохо? — спросил Аласов.

Завуч постучал в дощатую перегородку. Директор сейчас же явился, по обыкновению, с трубкой в зубах.

— Вот, пожалуйста, Фёдор Баглаевич. Некий новоявленный методический центр в нашей школе вынес решение, целиком игнорирующее нас с тобой.

Историю с «волшебниками» в изложении завуча Кубаров выслушал терпеливо, время от времени поглядывая то на одного учителя, то на другого: «Вот как! Скажи, пожалуйста». Приговор его был миролюбив, но категоричен:

— Друзья мои, не надо горячиться. Саргылана Тарасовна заменит тему — и спорить тут нечего. На её месте я бы ещё поблагодарил Тимира Ивановича за добрый совет. Ха! «Если бы я был волшебником»! А то можно и поближе к Якутии — «Если бы я был шаманом»?!

В этом месте своей речи Фёдор Баглаевич так пыхнул трубкой, что скрылся в облаке дыма.

В коридоре зазвенел звонок.

В тот же день, после уроков, задержав Саргылану «на минуточку», Фёдор Баглаевич вынес из своего закута толстую прошнурованную книгу:

— Саргылана Тарасовна, вот тут… прочитать и расписаться.

Майя, поджидая подругу в сторонке, видела, как девушка отложила портфель и хотела уже расписаться, но остановилась.

— Расписывайтесь, расписывайтесь… Это ведь формы ради. Тут вот написано. «Ознакомилась». Только в том смысле, что ознакомилась.

Закусив губу, Саргылана черкнула на раскрытой странице. Фёдор Баглаевич вздохнул облегчённо.

— Саргылана! Фёдор Баглаевич! Погодите же… — только и успела крикнуть Майя. — Фёдор Баглаевич, за что расписывается Кустурова? Что это всё значит?

Фёдор Баглаевич, зажав книгу под мышкой, вместо ответа достал из кармана трубку и коробочку с табаком, прицелившись, вынул из табака несколько крупных будылок, аккуратно сложил их на столе, забил нужный заряд в трубку, уплотнил его большим пальцем, зажёг, с напряжением втягивая щёки, пыхнул несколько раз и только потом ответил:

— Э, пустяк, Майечка! Мелочи жизни…

— А всё-таки? Я хочу взглянуть на запись.

— Пожалуйста, — разрешил директор, правда, без всякого энтузиазма. — Вот, прошу. Мне от учителей скрывать нечего.

В книге приказов было сказано, что учительнице С.Т. Кустуровой директор ставит на вид «за недопустимое… некритическое… неуместное…».

Майя вспыхнула от негодования.

— Это несправедливый приказ! Разве можно накладывать взыскание на молодого учителя, который только-только нащупывает дорогу? Так нельзя, Фёдор Баглаевич! — Майя просительно дотронулась до рукава старика. — Я вас очень прошу, отмените этот приказ!

— Отменить уже подписанный приказ? Зря ты, Майя Ивановна, шум поднимаешь!

— Нет, Фёдор Баглаевич, я буду шуметь! Ещё громче буду шуметь! Завтра у нас педсовет…

— Вот ты нам всем и докажешь! — подхватил Фёдор Баглаевич. — Постарайся, Майечка, молодцом будешь. Думаешь, мне самому приятно? Но как оставить выходку без внимания! Ты бы, Майя, лучше разъяснила толком молодой своей подруге… И вообще, нечего тут убиваться, подумаешь, великое дело — на вид! Скажу вам, что я, например, за свой век их столько, этих самых выговоров и предупреждений, нахватал! Однако хожу жив-здоров, табак курю…

С этими словами, удовлетворённый своей справедливостью и принципиальностью, Фёдор Баглаевич, не торопясь, удалился за перегородку.

Майя представила себе во всех подробностях эту сцену и опять, как тогда, задохнулась от негодования: как они посмели! Обидеть Саргылану, мою девочку…

Она сидела в пустой учительской — после уроков не пошла домой, решила дождаться начала педсовета. Уж она выскажет им всё! И тут же усмехнулась сама себе: ишь ты, воительница!

До сих пор был у неё сокровенный, от всех отгороженный мир: память о Сене. Пусть вокруг любые бури, но в этот мир не долетит и пылинки от них, здесь воздух чист, закаты печально-спокойны. Так было всегда. А теперь? Почему-то вздумалось тебе праздновать Октябрьские, назвала гостей. Помчалась на танцы с Аласовым, а потом ревела до утра. Накинулась на директора, истерику ему закатила. А в лыжном походе? Экая впечатлительность! Уже сколько раз говорено: не лезь, куда тебя не просят. Аласов свободный человек, пусть себе любезничает с кем угодно. Пусть вешаются на него хоть Надежда, хоть Степанида, тебе-то какая забота! Давно пора этого Аласова женить на Стёпе, сразу спокойней станет.

Нервы, нервы…

Стал собираться на педсовет народ: развешивал диаграммы Пестряков («графические доказательства нашего роста»), умостились на диване Сосины. К Майе подсела Стёпа Хастаева.

— Не помешаю?

Стёпу после болезни не узнать: краситься перестала, тихая какая-то.

— Стёпа, как здоровье?

— Спасибо, Майечка.

— Грустная вы…

Стёпа слабо улыбнулась:

— Это и есть, Майечка, верный признак моего выздоровления. Отпрыгала Стёпа своё…

Слово «выздоровление» она произнесла с особым, только ей одной понятным значением.

— Стёпа, дорогая, что с вами всё-таки происходит?

С острым вниманием Хастаева взглянула на Майю.

— Вот хочу посмотреть на вас… — сказала она, странно растягивая слова. — Запомнить, какие бывают… счастливые…

Озадаченная Майя попыталась свести всё к шутке:

— Если оно такое, счастье-то…

Но Хастаева не поддержала, глаза её были сумасшедшими.

— Ах, как он вас любит, Майя! Боже, если бы…

Не договорив, Стёпа поднялась с места и вышла из учительской.

«Ах, как он вас любит, Майя…»

Любит? Меня? Серёга Аласов? Зачем она это сказала? Разве можно бросаться такими словами? Лучше сгореть сейчас до пепла, чтобы не думать, не повторять мучительно: «Ах, как он вас любит!»

— Товарищи, прошу внимания!

Усаживается на председательское место Кубаров, рядом с ним завуч: положил перед собой «чёрную тетрадь». Пришёл позже других Аласов, сел неподалёку. Майя взглянула на него, наверно, такими же глазами, как давеча Стёпа: неужели правда?

— Успеваемость у нас в целом по школе восемьдесят два процента… (Это Фёдор Баглаевич держит речь.) И эти проценты, товарищи, не фунт изюму. Это победа нашего дружного коллектива! (Кубаров, говоря свою речь, пустой трубкой чертит в воздухе плавные круги, священнодействует.) Позвонил я сегодня директору Соболохской школы, — как, думаю, дела у них. И до восьмидесяти не дотянули… Будем же идти дальше и выше! Без лишнего шума-гама, без склок и препирательств!

Погоди, Фёдор Баглаевич, я испорчу тебе обедню, сейчас я тебе настоящую правду о нашей школе скажу! А то убаюкивает: «без шума-гама»…

И убаюкал. Евсей Сектяев безмятежно читает книжку: положил себе на колени, как ученик на уроке, незаметно от начальства. Две молоденькие учительницы из начальных классов строчат друг другу записочки. Кто-то занялся извечной учительской заботой — проверяет тетради. Сладко смыкаются веки у Сосина — вот-вот задремлет, труженик коровий.

— …Таковы наши расчёты на ближайшую четверть, товарищи, — а это уже читает по бумажке Пестряков, то и дело подталкивая пальцем очки кверху. — А восемьдесят пять процентов, повторяю, для нас совершенно реальный рубеж…

— Верно! — Кылбанов даже в ладоши ударил.

Аласов сидел и томился: эта дурацкая привычка читать заранее писанное! Укачивает, как лодка на мёртвой зыби. В последнее время успеваемость в классах на самом деле заметно возросла: вместо двоек и троек — пятёрки… Как на пашне после благодатного тёплого дождя: была только серая земля — и вдруг разом поднялась зелень. Приятно взять в руки любой классный журнал! Но вместе с тем какая-то заноза в душе то и дело даёт о себе знать. Один только пример — Савва Ордахов — лентяй, который дотягивает десятый класс из расчёта на великий «авось», вдруг за какую-то неделю по ненавистной ему физике четвёрку получает, а следом ещё четвёрку — не чудо ли? Приписки? Но как доказать? Не докажешь — клеветником назовут.

Ого, кажется, завуч и его хвалит. «Инициативность, улучшилась дисциплина, растёт успеваемость». Гм, после этих слов он положительно обязан встать и рассказать о Савве, простая порядочность повелевает это сделать.

А вот и Майю хвалят. Её-то за дело, но что с ней сегодня? Уже трижды Аласов поймал её взгляд на себе. Глаза страждущие, молящие. Нервно мнёт листок в руках, на себя не похожа. Майка, милая, что с тобой?

— …Это граничит с подрывом авторитета школьного руководства! И такое позволяет себе молодая учительница, комсомолка…

О ком это? Неужто о Саргылане Кустуровой? Ну, зачем же! Она только на ноги становится, а он набросился. Ба, да Саргылане, оказывается, и в приказе записали. За этих самых «волшебников»… И при этом с постным лицом: «Мы всегда должны помнить, что педагогическая работа — дело творческое». Нет, друг Аласов, деваться некуда, как только Пестряков кончит, тяни руку вверх. С Саргыланы и начнёшь. Вот тебе и умный человек, Тимир Иванович: живые примеры, цитаты из «чёрной тетради», а по существу ни анализа, ни обобщений. Факты, факты, мешок фактов… Слава богу, кончился наконец доклад. Кажется, Майя потянула руку, или показалось? Показалось. Просто трёт ладонью лицо.

— Слово предоставляется Акулине Евстафьевне…

Досада, опередила тётка! Сосина поднимается со скорбным лицом — покритиковали её сегодня, бедняжку. Сейчас будет каяться.

— У меня не всегда получается хорошо, это верно. Однако кто из учителей к каждому уроку готовится? — Изрёкши столь глубокую истину, она передохнула, утёрла пот с лица и пошла дальше: — Очень хорошо сказал Фёдор Баглаевич — давайте работать мирно и дружно. Поменьше склок, больше времени останется об уроках думать…

Завуч сочувственно кивает головой, выразительно смотрит в сторону Нахова.

— Продолжайте, продолжайте, Акулина Евстафьевна. Но та в самый ответственный момент опростоволосилась — смахнула локтем охапку бумаг — шурр! — всё разлетелось по полу. Толстая, в поту, она полезла подбирать. Сосин-муж зарычал: «Соберу сам…» — и сполз на пол вслед за супругой. Пропал весь эффект… Так Акулина Евстафьевна и не довела до завершения мысль: какая связь между её собственной бездарностью и «критиканами». И вот с этакой халдой ставят рядом умницу Саргылану Кустурову, обеих критикуют заодно!

«…Надо жить мирно…» Между прочим, очень похоже на твои недавние мысли. Можно сказать, что ты с этой Акулиной Евстафьевной вроде как единомышленник, такой же любитель тихого житья — чтобы былинка не надломилась и водичка не всколыхнулась… Немедленно бери слово! Тяни руку, дьявол тебя побери!

— Аласов? Очень приятно. Слово предоставляется товарищу Аласову… Давай, давай, Серёжа, а то мы тебя на педсоветах ещё и не слыхали. Свежий человек — свежий голос. Что хорошего скажешь?

— Боюсь, Фёдор Баглаевич, что не всё про хорошее получится.

— Ничего, давай как можешь.

— Я начну, товарищи, с критики доклада Тимира Ивановича…

Завуч снял очки, в упор посмотрел своими острыми глазами (интересно, зачем ему при таких глазах очки?).

— Доклад этот, товарищи, мне не понравился. И вот почему…

Они вышли из школы вместе. На скользкой дорожке, раскатанной ребятами, Аласов поддержал Нахова под локоть.

— Да, знатная банька получилась, — кряхтя, сказал тот. — Даже кости ломит. Ты меня прости, Сергей Эргисович, подпортил я тебе маленько. Возбуждаюсь, несдержан. У тебя была разумная речь, а меня опять чёрт понёс.

— Зато вам, Василий Егорович, и досталось в заключение больше других!

— Тактика! Не со всеми ругаться, а одного отбить от стада и выпороть в назидание остальным. Что же касается вас, Сергей Эргисович, то тут дело похитрее. Вы его раскритиковали, а он великодушно обошёл вас в заключительном слове, да ещё и пряник подкинул: «Мой ученик, наш воспитанник»… Знаете, что это значит в переводе на нормальный язык? Дорогой мой бывший ученик Серёжа Аласов! Ты, конечно, сегодня набедокурил немало, но мы люди не злопамятные — на первый раз можем и простить. Только ты правильно оцени нашу доброту. Сегодня мы пощадим тебя, а там уж пеняй на себя… Ясен вам перевод?

— Уж так ясен!

— Вот то-то же.

XXIII. Газета тридцать девятого года

Рёв потряс школу, будто пролетел над крышей истребитель. Фёдор Баглаевич хлопнул себя по бокам, как наседка крыльями, и выскочил во двор, на ходу надевая свою знаменитую доху с лисьим воротником.

Производственные мастерские, пристроенные к зданию школы, с недавних пор стали приютом для кружка мотористов. Возглавил его энтузиаст-колхозник, некогда первый в наслеге тракторист Алексей Ынахсытов. Было оно хоть и полезное дело, но, с директорской точки зрения, небезопасное — того гляди, сожгут школу.

Появления директора в мастерских никто не заметил — десятка два учеников, с физиономиями, весьма перепачканными, кричали, размахивали ключами и кусками ветоши, по-шамански прыгали вокруг сотрясающегося допотопного трактора. С чёрными полосами на щеках тут же стоял Аласов. Сам Ынахсытов лежал под трактором, торчали наружу только его подшитые кожей валенки.

Кубаров, поднатужившись, перекричал шабаш: рёв мотора покорно умолк. Усатый Ынахсытов вылез из-под трактора.

— Воскрешаем, Фёдор Баглаевич, сердце покойника… Не хуже тех хирургов! Слыхал ведь звук?

— Как не слыхать! Оглохнуть можно. Сергей Эргисович, хоть бы ты их в рамках приличия держал!

— А я что, — Аласов невинно пожал плечами. — Я тут рядовой курсант.

Приобняв за талию, директор повёл Аласова к выходу:

— Пойдём-ка, Серёжа, на свет, я тебе платочком копоть сотру с лица. По-отечески поухаживаю, пока ты молодой женой ещё не обзавёлся.

— Спасибо, Фёдор Баглаевич. Эк я, оказывается, перемазался…

— Рабочая грязь — дело не зазорное, А вообще хочу тебе от чистого сердца сказать: тут ты, Сергей Эргисович, настоящим молодцом себя показал. И со «следопытами», и с трактором этим. Нужно к ребятам постепенно, а не то что с ножом к горлу — полюбите колхоз немедленно!

«Вот именно», — подумал Аласов, но промолчал, не стал ничего напоминать старику.

— Между прочим, говорят, твои «следопыты» какую-то старую газетку отыскали?

— Отыскали. Письмо бывших наших учеников…

Кубаров всё не отпускал его, снизу вверх заглядывая в лицо добрыми медвежьими глазками.

— Ах, Серёжа, Серёжа, умница. А ведь что на педсовете нагородил?! Эх, молодо-зелено… И кого в зубах трепал? Учителей своих! Людей с тридцатилетним педагогическим стажем! Знаешь, Серёженька, с твоими взглядами ой-ой как трудно тебе будет! Особенно с Тимиром Ивановичем. Я-то всегда тебя и пойму и прощу. А он…

— Это что же, — Аласов высвободился из объятий. — Вроде бы предупреждение от лица руководства?

— Да что ты городишь! — директор замахал руками. — Вот нынче молодёжь обидчивая пошла! Как порох. Я ведь сердечно! Если хочешь знать, — он понизил голос до шёпота, — я его сам, Тимира-то Ивановича, порой побаиваюсь… Он, брат, у-у… серьёзная штука! Ты человек новый, всех здешних хитросплетений не знаешь… Не знаешь, а в своей речи, если хочешь начистоту, весь коллектив охаял! В точности как Нахов. Кой чёрт тебя, Серёженька, к этому крикуну тянет? Разве ты не видел, как он твоё выступление использовал — свои дрязги раздуть!

— Какие дрязги? Очень даже дельно сказал. Разве что погорячился малость.

— Между прочим, поговаривают, ты с ним водку пьёшь?

— Не буду больше, Фёдор Баглаевич.

— Чего не будешь?

— Не буду больше водку пить. Перехожу на молоко.

— Ах, Серёжа, Серёжа, ты всё-таки подумай, не шути.

— Не шучу, Фёдор Баглаевич…

Газета, о которой вспомнил Кубаров, стала в десятом классе сенсацией. А маленький тихий Ваня Чарин выбился в герои — ведь с него-то всё и пошло.

В одно из воскресений парнишка отправился в дальний Урасалах проведать старую тётку. Бездетная одинокая женщина, как водится, постаралась использовать физическую мощь юного родственника — Ваня весь день провёл с молотком и топором, укрепляя ветхую тётушкину избушку.

В углу под потолком, где обои отстали, стена оказалась оклеенной старинными газетами — на немецком языке. Откуда и когда в Урасалах могли попасть немецкие газеты? Ваня попробовал читать, получилась удивительная вещь: стали складываться не немецкие, а… знакомые якутские слова! Рассказывалось не о чём-либо, а об их школе! Мелькнуло в тексте даже имя Гоши Кудаисова… У Вани Чарина от удивления голова кругом пошла: тысяча и одна ночь!

Будучи истинным следопытом, Ваня Чарин сначала постарался терпеливо разобраться в тексте — делать это ему пришлось, вися чуть ли не вниз головой. Оказалось, это был номер якутской газеты «Эдэр бассабыык» за 1939 год. На видном месте здесь было опубликовано письмо двенадцати комсомольцев — они окончили школу и решили остаться работать в родном колхозе. За комсомольской бригадой правление колхоза обещает закрепить специальную ферму, тягло и технику, земельный участок, а молодёжь берёт на себя обязательство в ближайшие годы вывести свою ферму в число передовых. Под письмом подписи: Вася Терентьев, Дора Иванова, Гоша Кудаисов…

Исключительный документ сам идёт в руки! Кто знает, может, этот первый вклад в науку Ивана Кирилловича Чарина потом будет отмечен во всех биографиях знаменитого учёного-историка!

Парень взял топор и под негодующие крики тётки вырубил кусок стены вместе с газетой.

В школе дощечку бережно передавали из рук в руки, её расшифровывали, комментировали на все лады. «Гоша Кудаисов — это, как выяснилось, отец сегодняшнего нашего Гошки (который, как известно, Егор Егорович).

— А «Вася Терентьев», — похоже, мой дядька, — догадался Ким Терентьев. — Был у меня дядя, старший брат отца, на войне погиб. Я его на снимке видел.

После уроков в хибару возле электростанции отправились делегацией. Аксю в первую минуту испугалась нашествия, но Гоша объяснил матери, в чём дело. Оказалось, она не только всё знала о бригаде, но сама была её членом. И заметку в газету писала!

— Погодите, деточки, погодите, дайте собраться с умом.

Верно, перед войной это… Вася Терентьев был заводилой. Лохматый он такой ходил. Ух, как тряхнёт кудрями, как махнёт рукой: добьёмся самых высоких надоев! Молодые были, силы сколько хочешь, всё сможем. Колхоз сомневался, а потом, однако, дали нам небольшую ферму. Ту, что за Толооном, сейчас там и пеньков не осталось. Ох, и работали мы! Хорошая была у нас дружба. И любовь… Поженились сначала Вася Терентьев и Олечка… На другой год и мы с отцом Егорши свадьбу справили. Да… И всё у нас ладно пошло. Мне даже премию дали — шапку такую модную, с бисером, как сейчас её помню. А какая озимь в тот год выдалась, сердце веселилось!

Аксю задумалась, замолчала надолго.

— И вот — война. Пришла, проклятая, всю жизнь крест-накрест. У меня на том всё и кончилось. Первые ушли Вася, Коля Кондратьев, Фёдоров. Конечно, в колхозе сразу пошли срывы. Стали нас бросать то туда, то сюда, поломалась бригада. А потом и мой Егор ушёл. Когда прощался, сказал: «Вернёмся — опять одной бригадой работать будем». И не вернулся. И Вася не вернулся. И Митин, и Фёдоров. Коля Кондратьев на одной ноге пришёл. Дора на третьем году войны сопровождала колхозный гурт за Медвежью речку, простудилась в дороге и померла… А Нюту замуж взяли в другую деревню… Вот и осталось нас от бригады — я да Вера ещё, Веру Михайловну знаете? Разметала всех война…

Гоша и мучился, и гордился, и стыдно было ему, когда мать разрыдалась, долго не могла уняться, но когда сказала о премии, не без тайной гордости покосился на товарищей, особенно обрадовало его, что Лира это услыхала. Пусть знает, что не всегда Кудаисовы были посмешищем деревни, не всегда они славились скандалами. Мать его когда-то была молодой и весёлой, знатной колхозницей была — премии получала!

Молодой была… Гоша никак не мог представить себе мать молодой. Сколько помнит её, всегда она была старая, измученная. Как горько сказала она тогда учителю Аласову: «Ко мне жизнь всё задом». Мать часто рассказывала, какая в войну нужда была, как жилось голодно. Да и потом не легче. Эти драки проклятого пьяницы, откуда только он взялся на их горе! Не раз замечал Гоша, с какой тоскливой завистью смотрит мать на женщин, которые проходят мимо их хибары. Женщины хорошо и тепло одеты, сытые, бывает, под руку со своими мужьями… А у неё одна забота день и ночь: как прожить, как детей накормить, одеть. «Мама, а что же ты сама не ешь?» — «Кушай, кушай, сынок, я не голодная, я пока готовила, наелась…» И стареет, стареет, год от году всё заметнее, и всё больше страха в глазах. Неужто так ей до самой смерти теперь?

Гоша поднялся с постели, сел, глядя в душную темноту. Нет, сказал он себе, нет, так нельзя. Серьёзно сказал, как мужчина, как человек, которого жизнь подвела к единственно верному решению. Нет, так дальше не будет, по-другому будет. Весной кончу десятый и сейчас же на работу. На самую тяжёлую! Чтобы хватало трудодней на всё: и мать поддержать, и сестрёнок поставить на ноги. Правда, она всё об институте твердит. Хочется, чтобы как у людей, чтобы дети в жизни не бедствовали из-за куска хлеба. Не беспокойся, мама, станем людьми! Вон колхозный партсекретарь Бурцев — простым фуражиром был, а теперь зоотехник, выучился без отрыва от колхоза.

Я всё смогу! Только бы мать не помешала. А на Антипина, на этого пьяницу, разве можно надеяться? Ты на меня надейся, мама! Скорей бы утро… Он встанет и сразу же всё скажет ей. Не заколеблется, не отступит! И ещё увидит, как мать улыбнётся, как сестрёнки станут бегать по деревне в белых заячьих шубках…

А Лира?! Они столько раз фантазировали, когда вместе шли, бывало, в школу: она поступит в МГУ, он в Тимирязевку, это в Москве, говорят, совсем рядышком.

Выходит, этого теперь не будет? Но ничего, ничего, надумал всерьёз, значит, чем-то и поступиться надо. Ничего! Лира окончит свой филфак и вернётся преподавать литературу сюда же, в Арылах…

На первой перемене он отозвал Юрчу Монастырёва в сторону. Юрча тоже мечтал о Москве, и у них было нечто вроде мужского договора — в столице держаться вместе. Отозвал, не глядя другу в лицо, твёрдым голосом, как об окончательно решённом, рассказал ему всё. Но удивительно — Юрча не рассердился, не попрёкнул. Он хлопнул Гошу по плечу:

— Слушай, Егорша, ты — молодец! О тебе обществу нужно сообщить, народ должен знать своих героев!

Не успел Кудаисов и рта раскрыть, как Юрча уже митинговал перед классом:

— Братцы, народы! Гошка после выпускного добровольцем идёт в колхоз работать! И подаёт на заочный! Нашего общего друга Антипина сдаёт в металлолом на переплавку. Высшая форма сознательности!

Последнее время десятый класс постоянно пребывал во взвинченном состоянии. Его то и дело сотрясали общественные катаклизмы, по поводу чего мужчины держали речи, а женщины, как водится, кричали «ура» и в «воздух чепчики бросали». То история с пастухом Лукой Бахсытовым, то возвращение в строй изгнанника Макара Жерготова, то взбудоражившее всех известие, что старый Левин подарил деревенской молодёжи дом с библиотекой, то находка Вани Чарина. А теперь вот — Гоша Кудаисов.

И снова загомонил десятый класс, слава опустилась на плечи очередного героя. Гоша под этим бременем сидел уткнувшись в парту и головы не поднимал.

— Гоша, неужели правда?

— Что тебе взбрело, Кудаисов!

— Пусть Егорша сам скажет!

— Ой, девочки, как романтично! Егоршин отец, помните, как сказал: я вернусь. И вот в колхоз опять приходит Егор Кудаисов!

— Нинка, тебе бы романы писать!

— А что!..

Лишь одного голоса Кудаисов так и не услышал — голоса Лиры. Глянув в её сторону, он перехватил её тревожный, вопрошающий взгляд и ещё ниже опустил голову: не Юрче Монастырёву, а ей нужно было рассказать прежде всего. Ах ты, дурила!..

— Я вот, Гошка, посмотрю-посмотрю на тебя, да и сам тот же номер выкину… Работать и учиться заочно — чем плохо? На заочный и устроиться легче, — говорил между тем Ким Терентьев.

Он с силой двинул Гошку в бок и уселся с ним рядом. Они сидели, подперев друг друга плечами и вроде бы даже чуть-чуть обособившись от остального галдящего народа.

— Мой дядька бригадиром был, а я что же? Вдвоём двинем, верно?

— Почему это вдвоём? Может, больше наберётся!

Это Макар Жерготов сказал. Будучи человеком рассудительным и «мятым жизнью», он не хлопал по-ребячьи в ладоши, не шумел зря, а с основательностью взрослого человека лишь усмехнулся отчаянному порыву Терентьева:

— Тут, брат, никакого особенного геройства не требуется. Для меня, например, этот вопрос давно решён. Считай, уже трое нас, ещё кого-нибудь сманим. И будет у нас своя бригада.

— Бра-атцы, это идея! Свою ферму, трактора свои, непременно автомашину,

— Ты, Юрча, ещё вертолёт потребуй!

— А ферму возьмём ту самую, Чаран, куда после бурана ходили! Там луга, озеро можно соорудить. Нет, серьёзно! — Монастырев ещё пуще взвинтил себя. — Первая ферма в Якутии! Во всей Сибири! Бра-атцы, я — всё! Остался…

Саша Брагин вовремя понял, что нужно брать бразды, иначе очень просто можно оказаться на обочине общего движения.

— Тише, люди! Во-первых, я сейчас перепишу всех желающих…

— Он перепишет! А сам-то? — Юрча Монастырёв с некоторой ревнивостью воспринял попытку комсорга вырвать у него инициативу из рук. — А сам что же?

Брагин растерялся, вид у него был такой, словно человек с разбегу на сосну налетел.

— Я, конечно, я почему же… Я тоже не должен в стороне…

— А как же твоя философия?

Все знали, что Брагин уже с седьмого бредит философским факультетом Московского университета.

— Ну да… философия… — Брагину нелегко было взять себя в руки. — Хотя, с другой стороны, философия — это наука о жизни… С жизни надо начинать!

— А по-моему, надо быстренько за Сергеем Эргисовичем сбегать!

— Дело. Верочка, беги!

XXIV. Любит — не любит

Счастьем было вновь и вновь вспоминать те минуты: она поправила ему кашне и затянула «молнию» на куртке, он поблагодарил её, а тут как раз мимо прошествовал Надин «крёстник» — кривоногий Макар Жерготов с таким преогромным рюкзаком на горбу, словно собрался на лыжах к полюсу. Они улыбнулись, но тотчас погасили улыбки, чтобы не смутить паренька. Это была тайна — их общая. Она словно сказала Аласову, поведя глазами вслед Макару: «Как видите, вернулся в класс, и ничего страшного». Он ей ответил: «Вот именно». И ещё раз улыбнулся. Так в далёкие времена улыбался ей юный Сэргэйчик.

И сладко и печально становится от этих воспоминаний. И горько порой: боже, какой малости она радуется как дитя! Сколь крохотны были её приобретения, эти «золотиночки», которые она день за днём собирает…

Немного пока собрала. Был здесь однажды пойманный в зеркале его выразительный взгляд: какая красивая! Была благодарность за дополнительные занятия, был тот безжалостно оборванный Кубаровым разговор… А история с Макаром Жерготовым в её «коллекции» — самородок. В прошлом году парня выпихнули из школы — после досадного случая с дурой Клеопатрой. Теперь Аласов по собственному почину разыскал Макара и снова привёл его в школу: Макар всё-таки закончил девятый класс, посещал вечернюю школу в райцентре, пусть продолжает учиться.

Учиться бедному Макару или не учиться — казалось бы, что ей до этого! Пустячная история. Но так уж повелось в их тайных, никому не ведомых отношениях: с виду мелочь, а для Надежды драгоценность, потому что связано это с Сергеем. Теперь стоит ей услыхать фамилию Жерготова, как сердце сейчас же откликнется и память подскажет.

Она вышла тогда ранним утром из дому, направляясь в школу, вышла и ахнула: снег! После осеннего ненастья, после воя ветра, вокруг притихло всё и пошёл тихий снег — ласковый, умиротворяющий. Она словно пила это тихое умиротворение, шагая в школу по белому и хрусткому чуду, улыбаясь не зная чему. Сама посветлела, как мир вокруг.

В учительской Марфа Белолюбская, прильнув к ней, шепнула: «Ах, Наденька, ты сегодня как девушка…» И даже Нахов, этот грубиян, строптивый, словно ель, которую волокут комлем вперёд, даже он попытался сказать ей нечто вроде комплимента. И тут она увидала, как в дальнем углу учительской разлюбезный её супруг крупно разговаривает с Аласовым: какое имел право Сергей «явочным порядком» привести Жерготова в школу? Привёл, и парень теперь ждёт за дверью окончательного решения завуча.

«Такие Жерготовы будут прыгать из школы в школу, а я должен благословлять их забавы?»

Аласов стоял, набычив голову, и явно не собирался уступать завучу. Назревал скандал.

Могла ли Надежда дать испортить такое волшебное утро первого снега!

«Нет, уважаемый Сергей Эргисович, просто я не знаю, что вам сказать, — говорил Тимир, разводя руками. — Из нашей школы Жерготов ушёл самовольно. И ещё вы должны учитывать — класс десятый, выпускной. Принять отставшего — значит ударить по общему проценту успеваемости! Нет, тут необходимо посоветоваться. Обсудим этот вопрос на педсовете».

«Верно! — рявкнул Нахов. — Я с прошлого года требую вынести вопрос о Жерготове на педсовет. Пора наконец разобраться!»

И вот тут-то сказала своё слово Надежда.

«К чему педсовет, друзья-а-а! — протяжно пропела она (ей самой понравилось, как она сказала это «друзья-а-а!»). — Мальчик Жерготов решением педсовета из школы не исключался, и педсовет тут ни при чём. Я его знаю, он способный, по математике быстро наверстаем. Уж коли пришёл, так пусть и отправляется в класс».

Нужно было видеть, с какой благодарностью взглянул тогда на неё Сергей. Так Макар Жерготов стал их общим «крёстником».

В то лыжное утро они улыбнулись разом, увидев Жерготова, а она — никто не заметил этого — любовно поправила Сергею кашне и затянула потуже «молнию» на куртке. Пять минут — драгоценная её «золотиночка». А потом, когда колонна лыжников спустилась вниз, она ещё долго смотрела Сергею вслед. И чувство у неё было такое, как у жаждущего, которому дали лишь прикоснуться губами к чаше. «Доколе же? — говорила она себе, — до каких пор будут одни лишь недомолвки, случайно оброненные словечки и улыбки, сколько ей жить крохами?» Однажды она уже отчаялась, решилась спросить у него прямо: да или нет? Кубаров не дал им договорить… Серёжа, милый, услышь слова, которые я твержу про себя, повторяю, когда мы вместе в учительской, словно шаманский заговор: «Посмотри на меня. Посмотри на меня. Улыбнись мне…» А когда расходимся по домам, всякий раз прошу: подари мне, Сэргэйчик, улыбку на прощанье — она до завтрашнего утра будет греть меня… Если на самом деле глаза человека выражают мысль его и душу, то почему ты до сих пор не прочёл этого в моих глазах? Загляни в них хорошенько, прочти!

Надежда в сердцах пристукнула утюгом по столу. Надо, надо решать!

Размышляя таким образом, то пеняя Сергею, то упрашивая его, она вместе с тем ни на минуту не прекращала своих домашних хлопот — что-то строчила на швейной машинке, убиралась, принялась гладить бельё. Она любила эти мирные домашние часы, когда школьные занятия уже позади и завершена каторжная проверка тетрадей. От домашних забот она никогда не уставала, были они для неё душевным успокоением. Под шипение утюга на сыроватом бельё или под ровный стрёкот швейной машины так хорошо думается!

В доме тишина, Тимира ещё нет из школы, сын сбежал в кино. Лира в соседней комнате готовит уроки, едва слышно мурлычет себе под нос: «Я всегда тебя помню»… Что за привычка, господи прости! За уроками непременно ей нужно что-нибудь напевать.

Я все-ег-да те-ебя по-омню,

Как мелькаешь ты в окошечке своём…

Надежда взяла рубашку мужа, очень тщательно, не пропуская ни шва, стала разглаживать. Странно, что Тимир запаздывает сегодня, не затащил ли его кто в гости…

Бывало, прежде в праздники, когда жёны возвращаются домой под руку со своими повеселевшими мужьями, лишь одни они, Пестряковы, бредут домой трезвые и усталые. В такие минуты Надежда иногда с тайной досадой подумывала: хоть бы Тимир уж выпил как следует, хоть бы от вина повеселел! Однако, когда в последнее время Пестряков стал всё заметней благоволить к рюмочке, Надежда быстро разочаровалась в таком способе увеселения жизни. Ничего хуже она и представить себе не могла.

Сорочка наконец выглажена, и Надежда лёгким движением набросила её на спинку стула. Но упал свет из окна, и на рукаве — вот беда! — явно обозначилась морщина. Может, на Тимире эта морщина и не будет заметна, но всё равно непорядок: муж любит только безупречно выглаженные вещи, да Надежде и самой приятно видеть, когда на муже всё аккуратно и чисто. Как живётся человеку в семье — об этом прежде всего скажет людям его одежда. А Сергей сегодня явился в школу с таким измятым воротником, что у Надежды сердце сжалось. Наверно, баба Дарья гладила, совсем уже слепая, бедняжечка, и старается, наверное, да не умеет. Если бы Надежда его рубашку погладила! Погладила, помогла бы надеть мягкий холодящий шёлк, прижалась бы щекой к его плечу.

Из комнаты Лиры без всякого выражения:

Я все-егда-а те-ебя по-омню…

Вот уж действительно: я всегда тебя помню… За годы жизни с другим она никогда не расставалась с Сергеем. В любом случае мысль всё равно повернёт к нему, — так горячая кровь, совершив круговорот, снова и снова возвращается к сердцу.

— Мама, палёным пахнет! — крикнула Лира.

Надежда схватила утюг. На сорочке, на видном месте, остался отчётливый след.

Раздосадованная, она сгребла приготовленное для утюжки бельё, швырнула на кровать и ничком упала на него. За что ей такая мука!

Я все-егда-а тебя по-омню-ю…

Надежда забарабанила кулаком в стену.

— Эй, хватит! Перестань сейчас же…

Но оттого, что усмирила дочь, легче не стало. Ничего нельзя поделать, совсем ничего!

Как можно: замужней женщине целыми днями размышлять о чужом мужчине! А что страшного? Иные не то что думают — делают невообразимое, и при этом ходят, не опуская глаз. Зачем противиться себе самой? Не лучше ли отдаться во власть потока — уж к какому-нибудь берегу да прибьёт. Значит, продолжать всё так же ловить его взгляды, искать нечаянных встреч, придумывать, как лишний раз ввернуть в разговоре злосчастного Макара или пятёрки Кудаисова, опять как бы невзначай приставать к почтальонше Галине: «Что-то у тебя сумка толстой стала, уж не новому ли нашему учителю Аласову поклонницы пишут?» Терзаться, сходить с ума — сколько это выдержишь?

Как-то на днях совершенная уже нелепость приключилась, рассказать бы кому! Бог знает с чего вдруг ударило в голову: я сижу сейчас дома, а он в школе, кружок у него. Может, отпустил ребят, остался один в пустой учительской, надеется — а вдруг она заглянет. Он ждёт её там, а она сидит дома! Так явственно это представилось, что, не давая себе отчёта, она мгновенно оделась, что-то сказала своим и побежала к школе: милый, погоди ещё минутку, я лечу к тебе!

Конечно, никого в школе не было. Натыкаясь в тёмном коридоре на скамьи, она ощупью добралась до учительской, зажгла свет. Долго и бессмысленно стояла, вслушиваясь в тишину большого здания, и вдруг заметила ещё сырые отпечатки чьих-то ног у дверей. Его ног! Ждал и не дождался…

Пошатываясь, как больная, вышла она на воздух. Ждал и не дождался! Что бы тебе поторопиться чуток, хоть бы на полчаса раньше!

Стояла ясная ночь. В свете луны избы слились с белизной снега, но чёрные их тени ложились поперёк пути. Дыхание застывало, шуршало, как сухая трава. Вдруг стеклянный скрип чьих-то поспешных шагов — Надежда вся напряглась: оказалось, мальчишка пробежал к интернату, зажав руками уши.

Она пошла по улице, всё ускоряя шаг. Ресницы опушило, она едва различала дорогу. Наконец остановилась — перед домом Аласовых. Сами ноги сюда привели.

Дом Аласовых! Порог любого дома в Арылахе она могла переступить просто. Но сюда, где когда-то была желанной гостьей, она войти не могла.

«Деточка, доченька», — звала её баба Дарья.

Получив от сына треугольничек с фронта, старушка терпеливо ждала Надежду, не распечатывала, только ей одной доверяла. Когда письмо приходило Надежде, она бежала с ним к бабе Дарье. Читая, отдельные строки опускала: «Тут лично меня касается». И баба Дарья согласно кивала, она-то понимала, какие там слова написаны.

Выходя замуж за Пестрякова, ничего так не боялась Надежда, как встреч со старухой. Но как ни избегай, а в одной деревне, под одним небом — разве не встретишься!

В войну не стало свадеб. Такой-то женится — перебирается на жительство к такой-то или наоборот. Зарегистрировались — вот и семья. Даже словечко такое пошло: не женились, а сошлись…

Полмесяца прошло, как Пестряков жил у неё. Уже стал притупляться страх перед встречей, уже свободней ходила она по деревне, как вдруг на улице навстречу ей — баба Дарья…

Отнялись ноги со страху.

«Деточка, что же ты совсем меня забыла? — стала говорить старушка, поглаживая ладонью её рукав. — Люди врут бог знает что… Ведь врут же, проклятые. Ведь неправда?» Надежда смотрела в сторону, а баба Дарья всё гладила её рукав: «Зачем же ты в глаза мне не смотришь?»

И тогда Надежда не сказала, а крикнула: «Правда! Всё правда!» Но, сказав, она всё ещё продолжала стоять.

«А как же наш Серёжа? Или узнала что-нибудь о нём?»

«Что вы, баба Дарья! — тут и у Надежды слёзы брызнули. — Грех вам так говорить!»

«Так почему же ты… Почему?»

Ещё много дней потом слышался ей этот вопрос: «Почему?» За все годы Надежда больше ни разу не разговаривала с бабой Дарьей. Не однажды шарахалась за ближний угол, заметив старушку, запинающуюся на каждой выбоине деревенской улицы… Серёжа, милый мой, простишь ли ты меня когда-нибудь?

Да, я виновата. Но послушай меня: девятнадцать лет мне тогда было, пустая, легкомысленная девчонка, за глупость той не может отвечать сегодняшняя взрослая женщина! Честно сказать, я даже не представляла, что так сильно и беззаветно люблю тебя. Это ведь я только сейчас поняла! А тогда была война, разлука, разве трудно сбиться с пути? Тебя-то ведь не было рядом! Ты оставил меня одну — слабую, безвольную. Разве одна я бросилась в те годы к случайному огню — от страха, от неверия в свои силы! Но и став женой другого, я ни на секунду не подумала о тебе плохо! Да, я виновата, но разве не сказано: нет такого греха, которого не простил бы истинно любящий. А ты меня любил истинно. Я твоя любимая. С тех давних лет и навсегда! Я знаю: ты из однолюбов, которые до гроба остаются верны своей единственной. Потому ты и холостяк до сих пор. Сердце привело тебя в Арылах. Я — любовь твоя. Если другой и завладел моим телом — это всего только его вероломство! Ты не совершишь ничего предосудительного, протянув ко мне руки. Я — твоя единственная! Ты не мог забыть меня, как ни пытался. И теперь не пытайся бороться с сердцем, оно всегда победит. Я — твоя любимая!

Стучат? Ну, конечно же, муженёк. Судя по всему, явился сердитый.

Умылся, переоделся, сел за стол — всё молча.

— Где мальчик?

— Гуляет… — ответила Надежда смиренно.

— Девочка?

— У себя. Лира, иди обедать!

Некоторое время ели молча.

— Между прочим, этот ваш Аласов всё-таки изыскал способ прославиться. Наконец-то подвезло человеку! — В слова «этот ваш Аласов» Тимир вложил весь возможный сарказм.

Надежда невинно спросила:

— Чем же он прославился?

— Спроси у дочери. Лира, расскажи-ка…

Девушка передёрнула плечами.

— Не дёргайся! — вконец рассердился глава семьи. — Что за отвратительная привычка! Почему молчишь? Или Аласов не велел рассказывать родителям про свои художества?

— Тимир, как можно!

Тимир Иванович осёкся на полуслове, краска сошла с лица.

— Так какой же способ прославиться нашёл Аласов?

— А такой: подбил группу учеников идти к Кардашевскому, просить, чтобы после выпуска приняли их в колхоз. То он наотрез отказывается поддержать райком комсомола, а то в единоличном порядке быстро проворачивает дельце!

— Папа! Ведь не так было…

— Лира, помолчи, — оборвала её мать.

Девочка потупилась над тарелкой.

— Когда он осенью запретил собрание, я и подумать не мог, что тут просто ловкий ход. Ещё бы! Ведь тогда это была инициатива руководства школы и комсомола, а сейчас — мудрость одного человека. Воспитал, пробудил гражданское сознание и те де, и те пе…

— Неправда! — всё же не сдержалась Лира. — Папа, почему ты говоришь неправду?

— Твой отец лжёт? Или ты тоже записалась в колхоз?

Девушка вскочила с места.

— Лира, остановись! — приказала ей Надежда. — Тебя отец спрашивает.

— Не бойтесь, ещё не записалась!

— Что значит — «ещё»?

— А то! Мне стыдно за вас… Сергей Эргисович не сделал ничего плохого, а вы порочите его…

— Молчи, хотуой! — крикнул Тимир вслед дочери. — Ничего, мы ещё поговорим с ней. Едва ли девочка предпочтёт коровий хотон университету. Этот Аласов не одной нашей семье наделал бед. Представляю, в скольких домах сегодня такое же творится!

Он пытался говорить спокойно, но какой-то бес словно толкнул его под руку:

— Вот каким оказался твой хвалёный Аласов!

Надежда резко повернулась к мужу. Никогда раньше он не переступал запретной черты, не смел попрёкнуть её прошлым. При дочери она кое-как стерпела «вашего Аласова», но сейчас дала волю своему гневу.

— Мой Аласов? — переспросила она, сощурив глаза.

— Вот именно… — струсил Пестряков. — Я хотел этим сказать…

— Оглянись на себя! Ты не можешь навести порядка в школе, везде в дураках, со всеми переругался. А срываешь злобу дома! Наорал на ребёнка, выгнал из-за стола, поесть не дал…

— Кто выгнал, кто выгнал! — Он отбивался, как мог. — Ты же видела: нагрубила отцу, стала защищать этого проходимца…

— Глуп ты. Даже свою дочь не можешь понять… «Защищала, нагрубила…» Что же тут плохого, если ребёнок защищает своего учителя? И как девочке не сравнить его с родным отцом? Скандалишь, выпивать стал.

У благоприличного Тимира Ивановича глаза на лоб полезли, но Надежда решила его проучить полной мерой. Она хорошо изучила муженька и знала, как приструнить его в случае надобности.

— Едва поел, сразу спать на диванчик. Заведующий учебной частью! Кругозор не шире, чем у пастуха, даже в газеты перестал заглядывать.

— Ты… ты…

— Потерпи! От жены это не так больно. Вот когда на народе выскажут…

— Кто же это выскажет? Не Аласов ли, твой… ухажёр? — Пестряков, в свою очередь, попытался поддеть жену, но в горячке ничего умнее «ухажёра» не придумал.

— Да! Мой Аласов! Был бы моим, кабы ты не спутал мне ноги. Совратил девчонку, взрослый мужик, воспользовался военной бедой!

— Боже мой, я и в этом, оказывается, виноват… А ты думаешь, я без глаз? Думаешь, не вижу, как ты вокруг него вьёшься, как играешь, голубушка, своим хвостом? Так вот, — Пестряков широким жестом указал на дверь. — Можешь убираться к своему милому!

— И пошла бы! Только бы позвал.

— Не зовёт? Что же так?

— Эх ты, сордоох… Человек, укравший жизнь у меня… — И ушла в спальню, не оглянувшись.

Спокойно, Тимир Иванович, возьми себя в руки, разложи всё на элементы, проанализируй всё, ты же умеешь. Сколько раз трезвый разум тебя выручал! Аласов — вот куда сходятся все нити, какую ни тронь.

Бунт молоденькой учительницы Саргыланы Кустуровой с её «волшебниками» — Аласов благословил. Хлебнул ты позора с возвращением Макара Жерготова — затея Аласова. Раскритиковал доклад на последнем педсовете — Аласов дал сигнал. Нахов разошёлся вконец, сопляк Сектяев рвётся в драку, тихоня Майя Ивановна закатывает в учительской истерики… Всё Аласов!

И наконец, сегодняшняя новость, которую принёс в клюве Кылбанов. Оказывается, Аласов ходит по учителям и выспрашивает, что означает обилие отличных оценок в классных журналах, с чего вдруг такой бурный рост успеваемости. Тут Пестряков знобко поёжился.

Не так давно, явившись в школу пораньше, он сидел в одиночестве и листал классные журналы. Тройки, двойки, единицы — как воронья стая, куда ни глянь. Беда! Он ли не требует от учителей частых опросов, повторных и дополнительных уроков, подтягивания отстающих? Не хватало, чтобы передовая Арылахская школа с горы да в яму!

Чёрт возьми этого олуха Кылбанова, что у него творится в журналах, уму непостижимо — прорыв по всем классам! А куда смотрел завуч Пестряков? Кылбанов со своей лютой ненавистью к Аласову, кажется, нарочно всаживает десятиклассникам по физике кол за колом — хоть так насолить классному руководителю. Вот уж дурак-то, господи прости!

Пестряков листал журнал за журналом и не находил утешения. Вот ещё эта «золотая пара» — супруги Сосины! Как понахватали ребята единиц и двоек на контрольной, так весь срам и красуется до сих пор, Акулина, старая квочка, и не почесалась исправить дело.

Собрать педсовет и порку всем подряд! Впрочем, не надо сгоряча. Того и гляди, тебя самого выпорют… Куда надёжнее старое проверенное средство — вразумительные беседы с каждым в отдельности, индивидуальный подход. В этом жанре Пестряков был мастер.

Кричать, скажем, на Кылбанова бесполезно — вернётся домой и настрочит на тебя же очередной донос куда-нибудь в министерство, только и всего. Акиму Григорьевичу нужно посулить значок «Отличник народного просвещения», тут он всё сделает, в лепёшку расшибётся. Что касается Сосиных, то их следует как раз припугнуть: «Если успеваемость не улучшится, придётся прислушаться к голосу Нахова — он давно требует отстранить от работы неспособных…»

Выработав план действия, Тимир Иванович стал умело претворять его в жизнь — уже через неделю появились плоды, страницы классных журналов отразили на себе его усилия. Школа медленно, но верно выбиралась из прорыва. И как Аласов ни пытался охаять их за «процентоманию», факты и цифры, как известно, упрямая вещь!

Но тот не успокоился. Оказалось, по квартирам ходит, компрометирующие сведения собирает. В высшей степени неприятная новость.

Разведка уже произведена — Фёдор Баглаевич имел беседу с Аласовым, предупредил его. Пестряков умело накачал старика-директора, обработал его и грубым шерхебелем, и тонким скользящим рубаночком.

Поговорил Кубаров с любимым своим учеником. Не понял нашей доброты Аласов, не захотел понять. Что ж, пусть пеняет на себя, дальше будет проще: дадим тебе под зад коленом, да и только! Не таким обламывал рога Пестряков, не из таких боёв выходил победителем!

Ты ещё беспечен, Аласов, ещё любуешься своим молодечеством, а между тем уже начертан тебе приговор: в Арылахе ты не жилец. Ты переступил границы дозволенного, попытался использовать в борьбе жену мою, дочь! Ведь всё, что происходит в последнее время с Надей, скандалы в семье — это опять-таки по твоей вине.

Правда, Аласов оказался холоден к своей юношеской любви. Настолько, что Пестряков (странно устроен человек!) даже пожалел Надежду. Острым своим умом, шестым чувством Пестряков понимал: сейчас нельзя выказывать ревности. Сам Аласов равнодушием своим её отрезвит. Вот тогда-то Надюшка и почувствует себя виноватой перед мужем, вернётся к нему душой!

Прогноз, увы, не оправдывался.

Тимир Иванович прислушался: из спальни доносились всхлипывания. Ничего, пусть поплачет! Не забывай, дорогая: ты моя жена, у нас с тобой дети. Скоро двадцать лет, как ты делишь со мной супружеское ложе. И до конца своих дней ты будешь моей женой!

— Папа, газетки пришли!

Тимир Иванович вздрогнул.

— Папа, почему мама лежит?

— Отдыхает.

— А Лира?

— Тоже отдыхает, деточка.

Он посадил мальчика на колено, крепко прижал к себе. Нет, никаким Аласовым никогда не разрушить его дом, его мирное счастье!

От детских ручонок, от тёплого дыхания словно выгорел недавний гнев Тимира Ивановича. Как бы ни клубились тучи над ним, сердце подсказывало: всё будет хорошо.

Хорошо… Но что она сейчас наговорила! «Ты украл у меня жизнь…» А ну, как уйдёт в самом деле? Пусть не к Аласову, а вообще — бросит дом, заберёт с собой ребятишек. Разве разводы редкость в наши дни?

От этой мысли Тимиру Ивановичу стало совсем плохо. Он живо представил себя одинокого, неухоженного, как он сидит за грязным столом в пустом доме. Эй, Аласов, слышишь ты меня, Аласов! Не будет по-твоему! Я терпел твои фокусы долго, но всякому терпению есть мера. Даже воробей за своё гнездо бьётся, как орёл. А я к тому же не воробей, Аласов! Могу тебя заверить.

Тимир Иванович сильнее прижал к себе ребёнка, словно боясь, что вот сейчас войдёт кто-то и отберёт его.

— Сыночек, кушать хочешь?

— Хочу, папа.

— Дорогой мой, пушистый…

XXV. Достигшие шестнадцати

Стояла самая холодная пора года — темнело уже в два часа дня, морозный туман давил на плечи, прохожие находили дорогу ощупью.

Пропустив Саргылану вперёд (та догадливо нырнула в туман), Майя крепко взяла Аласова под руку и спросила без обиняков:

— А теперь скажи — что с тобой, какая беда?

— Никакой беды. Даже напротив… Слыхала новость: пятнадцать моих ребят хотят остаться в колхозе?

— Это понятно. Но не потому же у молодца широкая спина сузилась?.. Какие ещё новости?

— У Кылбанова в гостях побывал… Майя, а он ведь псих!

— Открыл Америку. И чего тебя понесло? К Кылбанову родная сестра и та лишний раз не заглянет!

— В другой раз и я не пойду! Но результат определённо есть: теперь я твёрдо знаю, что в школе с процентами нечисто. Надо бить во все колокола.

— Думаешь, это тебе сойдёт с рук?

— Знаю, предупреждён. Правда, пока по-дружески. Но что делать? Разве ты скажешь мне: не лезь, не суйся? Что молчишь?

— Не знаю я, Серёженька. Право, не знаю…

— Дурацкий у нас разговор: «Не знаю, не знаю»… Любимая поговорочка перестраховщиков!

Она остановилась, взяла его за отвороты полушубка и притянула к себе:

— Боюсь я за тебя, Серёжа. Если с тобой что случится, если снова я одна…

— Майка!

Но она и сама испугалась сказанного, оттолкнула его, оступилась в сугроб.

На афише перед клубом была нарисована толстощёкая девица, рот её был так широко разинут, что в него можно было бы всыпать добрый мешок картошки. Под этим ртом крупными буквами (крупнее названия фильма) извещалось, что «дети до 16 лет не допускаются».

Зал колхозного клубика, неуютный, с унылыми скамьями и побуревшими от времени плакатами на стенах, оживляла лишь сверкающая в электрическом свете пышная бахрома изморози — здание насквозь промёрзало по углам. Пар из многих ртов сливался под потолком в облако.

Клуб был полон. Сошлись сюда едва ли не все арылаховцы, достигшие заветных шестнадцати лет: семейные пары, старшеклассники, старушки, кое-кто из учителей, колхозные правленцы. К Саргылане присоединился Евсей Сектяев, и они затараторили, словно нарочно, чтобы оттенить хмуро сидящих рядом Сергея и Майю.

Началась музкомедия. Показывали каких-то ярко одетых колхозников, которые беспрестанно пели частушки и хохотали. Все они куда-то мчались на мотоциклах и в сверкающих «Москвичах», а также обильно ели. В цветном изображении блюда выглядели эффектно, помидоры и окорока лежали будто живые.

Майя быстро потеряла нить сюжета, задумалась о своём.

Сама не поняла, как это вырвалось у неё: «Если что с тобой случится». Сказала — и перепугалась. Сама себя не поймёшь, а где уж Сергею! Вот, наверно, думает — какая-то полусумасшедшая бабёнка. Недаром он в сердцах только что прикрикнул на неё: перестраховщица! Перестраховщица я и есть.

На экране в перерывах между плясками и частушками колхозники успели добиться всех трудовых побед, после чего пиршества пошли у них ещё более изобильные, столы на экране буквально прогибались под тяжестью всевозможной красочной снеди. Вкушали они теперь в беломраморном колхозном Дворце культуры, выросшем у зрителей на глазах.

Майя хотела было попросить Сергея: не достаточно ли этой комедии. Но вовремя одёрнула себя. Кто тебе велел являться в кино в таком настроении! Саргылана и Евсей, например, воспринимают пиршества с явным интересом, даже время от времени чему-то смеются. Да и Аласов тоже не отрывает глаз от экрана. Кто знает, может, там, в тёплых краях, колхозная жизнь такая и есть, покорно подумала Майя. И в эту минуту она ощутила его пальцы.

Майя покосилась на Аласова. Он всё так же смотрел перед собой. Майя закусила губу, но не убрала руки. Так они сидели, не глядя друг на друга, в темноте перед мелькающим и ревущим разноцветным экраном.

«Да?» — спрашивала его рука.

«Да! Да!!»

И тут она почувствовала на себе чей-то посторонний взгляд. На скамье перед ними, чуть влево, сидела Надежда Пестрякова. Она глядела на них, на их сомкнутые руки. В свете кинопроектора Майя увидела её лицо, отдёрнула руку. Непонятно, когда Надежда появилась в клубе, почему она одна? И как долго наблюдает за ними? Милое, сокровенное, её рука в его руке, а у этого сокровенного был, оказывается, соглядатай!

Фильм закончился, дали свет. Зал шумно поднялся, загомонил, задымил. Предполагались ещё танцы. Саргылана что-то оживлённо говорила Майе. У выхода, прислонясь к стене, стояла Надежда.

За всю дорогу домой они не проронили двух слов. У порога Майя торопливо пожала ему руку: «До завтра, Серёжа». Он посмотрел на неё долгим взглядом, сказал бесцветно: «До завтра», — и быстро ушёл. Скрип шагов его замирал в тумане.

— Сергей! — крикнула она и кинулась следом. Догнала, уткнулась лицом ему в полушубок. Он обнял её за плечи, и они долго стояли так, не двигаясь.

— Май-я!

— Да, Серёжа.

— Ах ты, Майка!

— Что, Серёжа?

Она подняла лицо и, оттолкнув его, побежала.

Дышать было нечем. Казалось, туман, эта сгущённая зимняя стужа, набивается в рот. Но Надежда шагала и шагала, боясь остановиться — по сугробам, по острым снежным застругам. Она видела всё: как они сидели в кино, рука в руке, как выходили из клуба. Как Сергей вёл Майю под локоть и какие у него при этом были глаза — в них всё читалось! Не оставалось ни сомнений, ни самой крохотной надежды. Всё, что она передумала, что носила в себе, было ложью! Любви его захотела? Как бы не так!

Это был конец. Было так же, как много лет назад, — клуб, поздний сеанс, рука в руке, стужа на улице, сугробы… Только на этот раз с ним была не она. И ушёл он из кино не с ней, не с Надеждой, — с другой. Их, тесно прижавшихся друг к другу, поглотил сизый туман.

«Серый камень, серый камень, серый камень пять пудов…» К её дому пошли! Майечка Унарова, подружка юности. Подколодная змея…

Надежда выпытывала о письмах у почтальонши, не осталась ли у Аласова любовь в других местах. Ревновала его к разбитной Стёпе. Обрадовалась, когда поняла, что опасности нет — Стёпа, после того как выкупалась в ледяной проруби, словно навсегда остудила свой пыл. О Майе же думала меньше всего — эта богом обиженная старая дева, какая она соперница! Обман! Обвели вокруг пальца!

Дома, ни слова не сказав мужу, как была в шубе, следя снегом по чистым коврикам на полу, она прошла к гардеробу, открыла нижний ящик, извлекла фотокарточку, где была снята с Сергеем, не взглянув, твёрдой рукой разорвала надвое, на мелкие кусочки, перемешала их, перетёрла меж ладонями, открыла дверцу печи и швырнула бумажную труху. И успокоилась.

В тёплой пижаме, пригревшись в уюте, Тимир Иванович под зелёной настольной лампой читал газеты — целый ворох перед ним на столе. Обернувшись, он молча глянул из-под очков на озабоченную жену и опять углубился в чтение. В последнее время у него была такая жизнь, когда нужно было ко всему привыкать, ко всему быть готовым.

Жена ещё долго ходила за спиной, переодевалась, что-то шумно роняла, бормотала про себя — он стоически глядел в газету.

Но вот шаги её замерли за спиной. Тимир Иванович невольно вобрал голову в плечи.

И вдруг горячие руки жены обвились вокруг его шеи. Ничего ещё не понимая и не желая понимать, он бережно разнял обнимавшие его руки, стал их целовать.

— Тим, прости меня.

— И ты меня, — с благодарностью ответил он, не поднимая глаз.

Полная грудь её упиралась ему в плечо.

— А Лиру мы им в колхоз не отдадим, — сказала она, и он согласно кивнул.

Неожиданно, сильным движением он обнял её за талию и привлёк к себе на колени. Смеясь, она по-девчоночьи заболтала в воздухе ногами…

Среди ночи Тимир Иванович проснулся от стона.

— Надюшка, проснись! Что с тобой, голубушка? Болит что? — Он зажёг свет, потрогал её лоб. — Да у тебя температура!

— Нет… ничего. Горло только…

Он кинулся к аптечке, принёс стакан воды.

— Норсульфазол… И аспирин ещё.

Не успокоившись на этом, Тимир через некоторое время возвратился из кухни с тряпочкой, в которой была завернута тёплая зола.

— Вот приложи к горлу, где болит. Ты, честное слово, как ребёнок малый, недоглядишь, и пожалуйста. Крошка ты моя!

С трудом шевеля губами, она прошептала:

— Тима… склонись поближе…

Он склонился, сколько было возможно.

— Послушай, Тима, а нельзя ли этого Аласова… в какую другую школу?

Он даже отпрянул от неожиданности!

— Выгнать? Аласова?

Но тут же взял себя в руки.

— В другую школу его… Пока он здесь, жизни не будет. Прошу… для меня сделай.

И голос его прозвучал клятвенно:

— Сделаю всё, что просишь. Всё!

XXVI. Тебе, как сыну

Когда-то старик ему сказал: ожидал, что ты ко мне прибежишь советоваться. Не дождался и стал больше верить тебе.

Такой это старик.

Как ни нуждался Аласов сейчас в помощи, однако к Левину пошёл бы сейчас не с жалобами, — пошёл бы просто посидеть рядом, услышать хрипловатый, с одышкой, голос Всеволода Николаевича. Слишком смутно было на душе: фальшивые четвёрки Саввы-лентяя, скандальный педсовет, «дипломатия» Кубарова.

Всё знает деревенская молва, везде поспевает. Бывает, расскажешь что-нибудь интересное по пути домой, посидел, поговорил и пошёл дальше, а пришёл — твоя же байка тебя дома встречает, до неузнаваемости обросшая, с хвостом и гривой… Прослышала о его выступлении перед учителями мать: «Разве, сынок, можно так со старыми людьми, с воспитателями своими? За этим столом они сидели, как приехал…» И Майя его смутила немало: «Не советчица я, одно только знаю — страшно за тебя…»

Отплёвываясь, вспоминал Аласов свой визит к Кылбанову. Ох, как засуетился тот, увидев Аласова на пороге! Достал початую бутылку, подёргал себя за ухо:

«Закуски порядочной нет…»

«Спасибо за угощенье, — ответил Аласов. — Только пить не буду».

«Воля ваша».

Но расточал улыбочки хозяин лишь до той минуты, как узнал о цели визита.

«Почему рост оценок по физике? Напрасны ваши намёки, дорогой друг. Мой метод: хорошо учу, вот и хорошие оценки. Я не ребёнок малый, понимаю, куда вы гнёте, уважаемый Сергей Эргисович. Однако что за дознание? Вы кто — завуч? Директор школы? Инспектор роно? — Схватил бутылку со стола, крепко заткнул её пробкой и унёс в буфет. И лишь после этого продолжал: — У меня нет желания отвечать на ваши вопросы. Знает мальчик Савва физику или не знает — я решаю сам. И запомните: в яму, которую роете, вы же первый и попадёте. Я вас предупредил!»

И ещё одна непростая встреча была в эти дни.

Давний ночной разговор с Кардашевским получил своё продолжение — будто тогда был задан вопрос, а сейчас явился ответ.

Они отправились в колхозное правление — учитель и его комсомольцы-добровольцы. После раздумий несколько человек отпали, но зато выявились другие, плюс-минус, всего к Кардашевскому отправилось двенадцать человек.

Обрадовался им председатель, добрый час просидел с ребятами, ударился в мечтания. Но кончил беседу так: требования ваши немалые, особенно насчёт фермы и техники. Нужно обсудить на правлении.

Аласов ему напомнил:

«А ведь не верили в добрый исход, а?»

«Не верил, расшиби меня гром! Готов просить прощения. Хо-ороший урок вы мне преподали, Сергей Эргисович».

Вот такие комплименты заработал Аласов от колхозного председателя.

Но не ради комплиментов Аласов задержался в правлении.

«Понимаете, дорогой Егор Егорович, какое тут дело… Учим детей колхозников. Коммунисты-педагоги объединены в колхозной парторганизации. Спрашивается: почему же колхоз так мало интересуется трудностями десятилетки? Вы, надо думать, уже слыхали о трениях в коллективе педагогов?» — «Слыхал, слыхал кое-что, — согласился председатель; лицо его, недавно лучезарное, заметно поскучнело. — Сергей Эргисович, дорогой мой, да что мы — я или Бурцев — честно сказать, понимаем в вашей тонкой механике? Всё равно если бы мы медикам в нашей больничке взялись указывать да советовать».

Такой ещё был у Аласова разговор.

Левина ему недоставало сейчас, вот как недоставало!

И он, махнув рукой на запреты, пошёл к старику.

Они проговорили весь вечер, и всё, что сказал Левин, Сергей запомнил до словечка.

Старик говорил тяжело, иногда надолго умолкал, словно прислушиваясь.

«Да что ты, — говорил он, — до чёртиков рад видеть тебя. Самое удачное время — Акулины нет, лекари в бегах! Я уж и так попользовался безнадзорностью, на газеты накинулся. До того дошли — и газеты запрещают… Расскажи, как там на воле. Да поближе садись. Был на ферме, говоришь? И что народ толкует? Татыяс? Как же, как же, знаю её! О коммунизме? Ай, молодец! Слушай, это же нужно завтра доктору рассказать, она любит этакое… ха-ха… кха… Значит, так — фантазирует доярочка Татыяс, какой будет их ферма при коммунизме, всех упомянула, даже древней бабке Моотуос определила жить в бесклассовом обществе. А про фуражира Доропууна ни слова! Тот в панику: почему, дескать, его не пускают в эту изобильную жизнь? Татыяс же ему: коммунизму лентяи не нужны! Ай да девка… Агитация фактами… Самую суть, понимаешь, ухватила: коммунизм — это труд. А ты чего такой невесёлый? Так-таки и ничего? Ну, ладно, не хочешь о серьёзном, давай просто так поболтаем. Ты ведь никуда не спешишь?

Это верно, ни жены, ни детей… И у тебя, молодого, и у меня, старого. А как-то жутковато звучит, не находишь? «Ни жены, ни детей…» Максим Горький говорил о сыне — «лучшее моё произведение». А, Сергей? Что скажешь в оправдание?

Учитель не бывает бездетным? Вот тут ты прав, учитель всегда с детьми… Какие бы неприятности откуда ни взялись, а мальчишки всегда выручают. Я за жизнь это десятки раз испытал,

Значит, хотят свою бригаду? А Кардашевский что? И это твёрдо обещает? Ах, черти, хорошо-то как!

Знаешь, в старости не о том жалеешь, что, мол, недопил чего-то, недоел. Жалеешь — вот хулигана посадили на два года за решётку, а он у меня когда-то учился. А то ещё хуже бывает.

Прошлым летом ездил в Якутск, встречаю бывшего ученика, лет пять назад он в нашем районе секретарил по комсомолу. Пошёл в гору, теперь начальник в центре, да немалый. Понятно, обрадовались мы встрече.

Был, конечно, принят у него дома, поговорили, всё как следует, прощаться пора. Говорит мой парень: погодите, Всеволод Николаевич, незачем вам на городском транспорте, есть у меня служебная машина.

Вызывает, садимся в авто.

Шофёр — пожилой человек, седина в усах. Мой парень как только откинулся на мягкую подушку, сразу будто его подменили. Это он свой начальничий облик принял. Кинул шофёру: «Пристань», — и ко мне с разговором. Однако, когда мимо рынка проезжали, вспомнил и про шофёра. «Отчего сегодня, — говорит, — ты подъехал с опозданием на пятнадцать минут? Жена нервничает, жалуется. Где был?» — «Заезжал в гараж. Ведь на базар Нина Прокопьевна…» — «Куда ехать и зачем, не твоего ума дело, ты знай своё, крути баранку. В следующий раз опоздаешь, сниму с машины, пеняй на себя».

Я слушаю всё это, и как-то нехорошо мне стало. Говорю парню: «Ну-ка, остановимся да выйдем, любезный!» — «Что вы, Всеволод Николаевич, до пристани ещё не доехали…» — «Выйдем!» — говорю. Я вышел, открыл дверцу шофёру: «Вы тоже, пожалуйста, выйдите. Как вас зовут и величают?» — «Алексей Васильевич…»

Стали мы втроём на тротуаре, парень мой глаза пялит, ничего не поймёт. Снял я шляпу, обращаясь к шофёру: «Ваш начальник — мой бывший воспитанник. А учитель всегда отвечает за своих учеников. Простите меня, Алексей Васильевич, что не смог я его выучить должным образом, что барина и грубияна воспитал…»

Такую потерю в жизни до конца дней помнишь. Дьявол его побери! Серёжа, голубчик, там, в углу, на маленьком столике: накапай в воду двадцать пять капель. Не бойся, ничего страшного. Если все мысли только в себе держать, ещё хуже будет. А я умирать прежде, чем смерть придёт, всё равно не намерен. Пока оно бьётся — дрожать не желаю. Не хочу перед ней канючить на коленях, как иные пенсионеры.

Ладно, Серёжа, давай кончать с байками. Я ведь хорошо понимаю, что у тебя внутри. Старик хвор-хвор, а видит… Знаю всё! И о выступлении твоём на педсовете — касательно процентомании. И даже как тебя Фёдор Баглаевич Кубаров попугал маленько — «от имени и по поручению». Откуда знаю? Хе-хе… Я ведь старый, Серёжа, а за долгие годы и на домового не штука выучиться. Впрочем, тут ломать голову нечего — был у меня Кубаров недавно, всё это я из него самого вытянул… Уж он от меня, старого своего дружка, ничего скрыть не может.

Так вот, Сергей Эргисович, теперь и ты ответь мне по всей правде и честности: что намерен делать? Не знаешь? Обнадёжил, Сергей Эргисович! Какого же чёрта, скажи, ты развёл речи на педсовете? Покрасоваться в роли правдолюбца, потыкать пальцем в больное место — не велика доблесть для партийца. Ах, оставь, пожалуйста, — волнуюсь! Отложить разговор до другого раза? Нет, брат. Что хочу сказать — скажу сейчас. Оставлять на завтра для моего возраста непозволительная роскошь. Ага, вон оно что! Да формулируй точнее, без всяких этих… Старые учителя оказались плохими руководителями, и вот ты закручинился: есть ли у тебя право поднять голос на тех, кого любишь. Верно я излагаю? Юморист ты великий! Петуха в суп отправлять собираются, а он в тот момент, хозяйку жалеючи, слёзы льёт. Душа у тебя, Серёжа, мягкая. Это, в общем-то, хорошо. У самого отчаянного из бойцов, каких я знал, у деда Каландаришвили, сердце было добрейшее. Объяснить такое можно… Между прочим, к вопросу о жалости. Вот Фёдор Баглаевич Кубаров, коль он в разговоре вспомнился, фигура исключительно выразительная. Симпатичный медведь с трубкой. Добр, старателен и прост, как дитя. Давеча приходит ко мне, прорвался сквозь мой этот… медицинский заградотряд. Начинает заячьи петли выделывать: здоровье, говорит, у него неважное. А я его петли уже на пороге понял — на простецкой физиономии всё написано. Говорю: «Смирно, Фёдор, слушай мою команду! Доложи по всей форме цель прихода». — «Освободить от преподавания, перевести на пенсию». — «Сам додумался или кто подстрекал?» — «Подстрекал». — «Кто именно?» — «Секретарь райкома товарищ Аржаков». — «Рассказывай подробно, как он подстрекал».

Вот такой он, Фёдор с трубкой. Что против его простоты возразишь? К тому же человек он порядочный, старательный, вся душа в деле. Ну, а если честно, если без христианства и слюней? Какой он директор школы, к чертям? Ещё куда ни шло — топливо завезти, добыть посуду для горячих завтраков, опять же печи дымят… Хороший человек, да не на своём месте. А ведь на этом месте мог бы сидеть действительно директор школы, а?

Гм, гм… Ты прости меня, Сергей, за нескромность, этот вопрос я давно должен был задать, Надежды Пестряковой касается. Известно, вы в юные годы… как это по-старинному сказать… Помолвлены были? А она от тебя — за Тимира Ивановича удрала. Нет ли камешка за пазухой? Понятно, Серёжа. Я так и думал. Иначе не могло быть. Не обижайся. А касательно школьных дел, конечно, можешь спросить: а сам-то? Ведь болезнь на твоих глазах, товарищ Левин, развивалась. Боролся ты с нею, поборол? А не поборол, то как можешь другим советовать — лезть в огонь?

Так сейчас думаешь, а, Серёжа? Не думаешь? Гм… Может, другому я таких советов и не стал бы давать. Больно уж ответственное дело — посылать человека в огонь… Но с тобой не то, что с другими. Ты как сын мне. С Сашей вы были товарищами, одногодки почти. Ты сейчас пришёл ко мне, как, может, Саша пришёл бы к отцу. Саша!.. Вот видишь, даже заговариваться стал старик. Серёженька! Коммунист, офицер. Педагог Сергей Эргисович. Седина у тебя в голове уже… Хватит быть отроком в жизни! И в общественной, и в личной. За лучшее драться надо! За любовь свою, за мальчишек наших. Прости, что я так высокопарно, бывает, иначе не скажешь. Идти в огонь — только это и есть жизнь! Дай твою руку подержать. Ничего, ничего… Не надо, ничего не говори. Посидим. Кино кончилось… Слышь, движок замолчал. Ну, иди, Серёженька. Хорошо, хорошо. Прощай… Приветы всем. Хорошо, хорошо… Будь здоров. И не робей».

Попрощавшись с Левиным, ушёл Сергей Аласов.

А я всё не могу поставить последнюю точку в этой главе. Словно не написал ещё какой-то последней фразы, последнего слова об этой встрече двух дорогих мне людей…

Когда-то, несколько лет назад, напечатал я рассказ об одной истинной истории, приключившейся в полярной тундре: замерзавшего в снегах тракториста спас старый охотник.

Вёл молодой парень свой трактор, из радиатора ушла вода, а тут пурга. Нет ничего страшнее — оказаться одному в тундре.

Но что такое тундра? Нет, это не один. Настоящая тундра — это всегда двое.

Старый Байбаас, положив парня на нарты, сам бежал рядом. Второй олень обессилел, тащил лишь головной. Тогда охотник, чтобы облегчить нарты, оставил в снегу всю свою добычу — десяток песцовых связок. Правда, закопал их поглубже, примял ногами, но это лишь для облегчения души — волки всё равно унюхают, найдут и сожрут без остатка. Но об этом ли разговор, когда на нартах человек без сознания!

Остался один головной олень, — с натугой, но тянул. Старик толкал нарты сзади, и так — тридцать пять километров, по метели. На последние пять километров оленя не хватило — поранил ногу, стал пятнать след кровью. Всё виновато оглядывался на хозяина, умнейший «передчик» был. Делать нечего, старик сам впрягся в нарты.

Была ночь, когда на больничном дворе появились сани, запряжённые человеком. Снег на нём был как панцирь. Поселковые собаки бесновались вокруг нарт. Человек наткнулся на крыльцо как слепец. Выскочившие из больницы медики едва могли разобрать сказанное им: «Спасать надо…» Не понять, кого спасать прежде. Парень был молод, а охотнику Байбаасу шёл седьмой десяток…

Что такое Якутия? Это тайга, и горы, и океан, и мирные луговые долины, и полярная тундра. Она всякая, Якутия. Но законы полярной тундры, суровые и справедливые, почитаются в ней, пожалуй, строже всего и повсеместно. Тундрой здесь мерят человека, его душевную закалку. Оттого и родилось присловье: тундра — это двое.

Не так ли о самой жизни скажешь? В жизни невозможно одному, человек непременно опирается о плечо человека. Особенно когда ему трудно.

Жизнь — это всегда двое.

XXVII. Простейшее решение

Подозрения Аласова насчёт «процентов» подтвердились неожиданным образом.

Уроки кончились, Аласов устанавливал на стеллаже исторические карты, когда прибежал к завучу Евсей Сектяев, растрёпанный, с лихорадочно румяными щеками. Они заспорили, Евсей и Пестряков, потом Нахов, как всегда, подоспел «на огонёк».

Аласов, занятый своим, поначалу даже не прислушивался, о чём они там. И вдруг уловил фразу, будто им самим произнесённую:

— Завышать оценки безнравственно! Это значит развращать ребят…

Сектяев энергично размахивал тетрадкой:

— Зачем стараться, бояться двоек и «колов», если их всё равно переделают в тройки и четвёрки! Сердобольный Роман Михайлович натянет.

Роман Михайлович Сосин стоял у окна и при имени своём даже не оборотился, будто в школе не один он Роман Михайлович. Однако со стороны видно было, как вздрогнула его худая, с прочерченными лопатками спина.

У Кылбанова, оказывается, были свои последователи, умельцы выдавать чёрное за белое.

— Вы только взгляните на эту работу! — продолжал Сектяев, всё больше горячась, и растопыренными пальцами чесанул кверху мешавшие ему волосы. — Посмотрите: стоит тройка, но ни одной верно решённой задачи. Никакого представления о дробях. Чистый «кол», а Сосин выводит тройку… Как классный руководитель я подписываться под этим отказываюсь.

— Святое очковтирательство! — подтвердил Нахов. — Где-нибудь на заводе за эту показуху к ответу бы!

— Однако что вы-то молчите, Роман Михайлович? — не выдержал, вмешался Аласов. — Роман Михайлович, а Роман Михайлович? Скажите что-либо в ответ, объяснитесь с товарищами…

Спина Сосина ещё раз передёрнулась.

— Товарищи, товарищи! — постучал Пестряков по столу. — Уроки кончились, завтра будет новый день. Утро вечера мудренее. Не будем устраивать митингов. То, что вы нам сообщили, товарищ Сектяев, принято к сведению. Обязанность руководства школы спокойно разобраться, почему завышена оценка одному из учеников. До завтра, товарищи!

На дворе была метель, третий день она хлестала по окнам, каждому хотелось поскорей добраться до домашнего тепла. И когда завуч изрёк мудрое «утро вечера», учителя сейчас же расхватали пальто и портфели. Скоро учительская опустела.

У стола завуча остался один только Аласов. За фанерной перегородкой в своём кабинетике покашливал и пофыркивал Фёдор Баглаевич — будто морж в проруби.

Пестряков поднял на Аласова глаза:

— Вы с чем-нибудь ко мне, Сергей Эргисович? Сегодня я, простите…

— Я ненадолго, — сказал Аласов и крикнул в директорскую: — Фёдор Баглаевич, можно вас на минутку? Садитесь, — сказал он Кубарову, когда тот появился; директор недоумённо поморгал, но тем не менее сел.

— Что здесь происходит? — спросил Пестряков, сняв очки и сощурив глаза. — Да объясните же, Сергей Эргисович!

— Я обязан поговорить с вами.

— Вы — с нами? Откройте тайну, Сергей Эргисович, уж не сделали ли вас за последние двадцать четыре часа заведующим роно? По какому праву вы созываете это совещание во главе с самим собою?

— Мы трое — коммунисты. Хочу поговорить с вами, членами нашей парторганизации.

Тимир Иванович даже головой покрутил.

— Знаете, Сергей Эргисович, у меня нет уже ни сил, ни желания заниматься вашими разговорами. Я сыт ими по горло. И вся школа давно сыта. Могли бы это заметить, если вы наблюдательный человек…

— И тем не менее вы меня выслушаете!

— Послушаем, Тимир Иванович, — смирился директор.

— Не буду снова подымать всё, о многом я говорил на педсовете, хотя история с Саргыланой Кустуровой из головы не идёт. Как мотыгой по живым росткам! Логика трусов: «Дай волю учителям, что-то они учудят!»

— Что за демагогия! У вас есть факты? Или вы так и будете ехать на общих фразах?..

— Хорошо, оставим это. О деле. В нашей школе бесстыдно ведутся приписки. Этому нужно положить конец! Мы подрываем в детях веру в саму справедливость!..

— Фёдор Баглаевич, — Пестряков вскочил из-за стола, щёлкнул замком портфеля. — Уволь меня, пожалуйста, от популярных лекций в ночной час. А вы, Сергей Эргисович, постыдились бы. Не забывайте, что перед вами сидят не ребятишки, а ваши учителя. И газеты мы читаем внимательно… Ради того, чтобы сказать о «вере в справедливость», вы нас и задержали?

— Оставьте, — сказал Аласов угрюмо. — Не берите горлом, сейчас это не пройдёт. Ничего, кроме дела. Я говорю о «процентной кампании» и требую прямого ответа…

— «Требую»… Слышишь, Фёдор Баглаевич, он от нас требует! Хорошо, объяснимся начистоту. Учебная программа вам — как гири на ногах. А для нас программа — закон! И всегда будет законом, как бы вам ни хотелось заниматься на уроках вырезками из журналов да анекдотами, кто во что горазд, кого на что хватит! Впрочем, что я говорю об этом опытному, судя по документам, учителю. Вы могли бы сидеть и на моём месте, и на месте вот Фёдора Баглаевича. Жаль, что не мы эти вопросы решаем. Но вернёмся к делу. Вы, Сергей Эргисович Аласов, чуть ли не с самого своего появления создаёте нервозную обстановку в школе. Раздуваете жар вокруг уроков молодой учительницы Кустуровой: «волшебники», «панцирь Дантеса»… Вам приятна роль заступника за молодых, за дерзающих. Роль несгибаемого борца против завуча Пестрякова, консерватора и буквоеда. А того не представляете, что, может, и Пестрякову всё это было бы приятно… Да, и он бы с удовольствием покопался бы в газетных курьёзах и похлопывал бы по плечу дерзкую молодость. Но, к сожалению, я на должности, уважаемый товарищ Аласов. Я завуч. Если угодно, представитель государственных интересов, госконтроль в школе. За это, собственно, я и получаю зарплату. Есть законы школьного производства, и я обязан их защищать всеми возможными способами, нравлюсь или не нравлюсь я вам в подобном качестве. Вот так. Через полчаса я должен быть уже дома — у меня, знаете ли, жена, дети… Недосуг, к сожалению. Впрочем, ещё кое-что я вам всё-таки обязан сказать.

Пестряков помедлил, собираясь с мыслями, поправил очки на переносице. За окном выла метель.

— Послушайте, пожалуйста. Появившись в школе, вы, Аласов, систематически и целенаправленно разваливаете коллектив. Есть много тому доказательств. Самый свежий пример — сегодняшняя истерика юноши Сектяева, существа вообще робкого и благоразумного. Прямой результат вашего, Сергей Эргисович, хождения по квартирам учителей, собирания компрометирующих сведений у школьников. Мы по кирпичику, по жердочке и соломинке строили этот дом! Тут вся жизнь — и моя, и вот Фёдора Баглаевича. И мы не дадим, — голос Пестрякова зазвенел, — не дадим в один момент разрушить всё!

— Я требую одного — чтобы мне ответили по поводу дутых отметок. Только о них сейчас речь, — упрямо повторил Аласов.

— Дутые отметки? — переспросил Пестряков как бы даже с удивлением. — А вот это уже чистый поклёп, милейший… Впрочем, что вам доказывать! Нахов, ваш друг, сегодня справедливо сказал: если на советском производстве наблюдаются факты очковтирательства, обман государства, об этом необходимо прямым путём сообщать в соответствующие органы. Пожалуйста — роно, райком, наконец, прокуратура…

— Тимир Иванович, я ведь к вам и к Фёдору Баглаевичу с открытой душой. Говорят же: что не удаётся топором — удаётся советом, а вы даже обернуться не желаете в мою сторону! Но если мы здесь не поймём друг друга…

— Тогда? — насмешливо спросил Пестряков. — Боже, что же нам тогда будет?

— Плохо будет, — сказал Аласов.

— Война?

— Если угодно.

— Ой нет, — легонько покачал головой завуч, поглядывая на Аласова сквозь очки. — Нет, Сергей Эргисович, никакой войны не будет. Не станем мы дожидаться боевых действий. Мы вас просто выгоним.

— Как… выгоним?

— А вот так. В самом прямом смысле слова. За неблаговидные действия, за методы, несовместимые со званием педагога… Ко всему — факты по личной линии. Слишком явственно пышет от вас ненавистью… Впрочем, всё это мы ясно обоснуем в приказе по школе…

— Вы это серьёзно? — Аласов был огорошен услышанным. — Фёдор Баглаевич, вы действительно так решили насчёт меня?

Шея директора побагровела, по лицу его было видно, что решение Пестрякова и для него новость. Но сказал он всё-таки то, что от него требовалось:

— Да, Серёжа, ничего у нас с тобой не получается. Я ведь предупреждал… Ты извини, не со зла всё это, такие уж обстоятельства… — он помялся, подёргал щекой. — Тимир Иванович, конечно, несколько сгустил. Оба вы горячи… Приказа, марания трудовой книжки — ничего такого не нужно… Отпустим тебя с миром. В какую школу захочешь, туда и пойдёшь.

— Согласен, — поспешил поддержать его завуч. — Есть простейшее решение: по собственному желанию. Напишите заявление в роно, придумайте мотив какой-нибудь по своему усмотрению. Остальное беру на себя.

— И здесь от надувательства не удержались! — горько усмехнулся Аласов.

— Вам смешно, Сергей Эргисович? В таком случае — спокойной ночи. Мы терпели до поры, уговаривали. Но, видно, не судьба нам под одной крышей. Всё, что нужно было сказать, вам уже сказано. Срок — до конца текущей четверти…

— Не выйдет… Не рассчитывайте! Из этой школы я никогда не уйду.

— Уйдёшь!.. — сказал Тимир Иванович сквозь зубы. — Прогоним заледенелой жердью!

— Вот теперь всё ясно, — сказал Аласов в дверях, надевая пальто. — Никакого тумана. Спасибо за откровенность.

XXVIII. Сегодня не кончается

Промысловые лыжи, широкие, на оленьем меху, надёжно держали в самых глубоких ярах, не проваливались и не черпали снега. На таких лыжах можно свободно пройти всю тайгу насквозь. Только бы сил хватило да было зачем.

Вчера из района, как ни спешил, вернулся поздно. Хотел тотчас же отправиться в Летяжье, вдогонку за ребятами, но мать отговорила: куда в ночь, усталый, из одной дороги в другую. Ничего с твоими школьниками не случится — взрослые парни и девки, в старину такие уже по второму ребёнку нянчили. Да и старик Лука с ними.

Она ни словом не обмолвилась о его поездке в райцентр, но от скорбных её глаз Аласову делалось не по себе. Смотрит так, будто он уже обречён. В какой-то миг (словно душа надломилась) ему захотелось, как в детстве, припасть к коленям матери, зарыться лицом в её фартуке.

Но он засмеялся во всю глотку, прочитав нечто забавное в газете, которую просматривал за ужином: «Слушай, мама, что написал один пенсионер…» Приступ сыновнего веселья среди ночи нисколько не развеселил мать. Она даже стала посматривать на него с некоторой опаской: ишь ты, как хохочет странно…

Ну да ладно! Спать, спать! Завтра подняться затемно и — в Летяжье!

…Тонко повизгивая на прочном насте, лыжи несут его вперёд, сквозь сумрачную чащобу. Деревья впереди сливаются в сплошную чёрную стену, и только в одном углу неба, над макушками лиственниц, засерела промоина. В эту промоину одна за другой исчезали предутренние звёзды. Лишь искристая Венера, вызывающе яркая, долго ещё мелькая меж стволов, неслась рядом с лыжником.

Мать не ошиблась — ничего хорошего из этой поездки в райцентр он не привёз. Всё вышло на редкость нескладно. Прежде всего, ему не дали слова на учительском совещании. Сработала та нехитрая механика, когда председательствующий выбирает из списка наиболее подходящие ему фамилии, а остальных — под черту: «Товарищи, поступило предложение прекратить прения». Сомлевший от двухдневного говорения, зал охотно голосует: «Подвести черту!»

Тимир Иванович сидел в президиуме рядом с завроно, поблёскивали его очки, отражая все электричество зала. Он то и дело шептался о чём-то со своими соседями слева и справа.

Арылахскую школу вспоминали часто, и всё «во здравие». Особый фурор произвело сообщение о том, что знатный педагог, старый большевик Левин, построив дом на собственные средства, подарил его вместе с личной библиотекой деревенской молодёжи. Добрых пять минут зал стоя аплодировал старику… Понятно, что аплодисменты перепадали некоторым образом и самой школе, её руководству. Своё выступление Кубаров с того и начал: «Педагоги нашей школы, в числе которых мой старый друг и товарищ Всеволод Николаевич Левин…» — и сорвал в этом месте ещё один всплеск оваций.

Но, может быть, в «зажиме» Аласова была даже своя справедливость? Представить только, какой бомбой после этих аплодисментов оказалась бы та речь, какую он вынашивал!

Так или иначе, но речь произнесена не была, и, услышав о подведении черты, Аласов с досадой смял приготовленные листки.

Майя успокаивающе прижала его локоть тёплой ладошкой: «Выше нос, Серёжа! Сегодняшним днём жизнь не кончается…»

Он улыбнулся ей, тряхнул головой.

В перерыве Аласова разыскала какая-то девица и осведомилась о его ближайших планах.

«Если у вас будет свободное время, вас просит зайти в райком партии второй секретарь Марк Дмитриевич Сокорутов».

«Да я и сам к нему собирался…»

«Вот и хорошо, совсем удачно. Марк Дмитриевич ждёт вас».

Сокорутов эти дни сидел в президиуме, солидный такой дядя с залысинами. Раньше Аласову встречаться с ним не доводилось. «Что день грядущий мне готовит?» — чувствуя некоторый холодок в груди, подумал он и на всякий случай расправил смятые записи, пожалуй, ещё сгодятся…

Увы, бумажки эти в райкоме не сгодились. А от самой беседы с Сокорутовым только и осталось: «Учтите, товарищ Аласов, вам есть о чем серьёзно подумать!»

Сергей взмахнул палками, наддавая ходу, словно стремясь подальше убежать от того, что было. Деревья впереди поредели, обозначился алас. Вот тебе и Летяжье. Искры фейерверком бурлили над трубой маленькой юрты — то-то шуруют топку молодые кочегары!

Ещё месяц назад родилась у десятиклассников эта славная идея — на каникулах всем вместе поохотиться в тайге. В Летяжьем есть юрта с отличной печкой и всем прочим, что нужно для жизни. Летом здесь приют фермерских доярок, а зимой юртой полностью распоряжается дед Лука Бахсытов, балуется ружьишком, ставит силки. Всё сложилось как нельзя лучше: Лука Максимович обещал приготовить юрту к приходу юной компании, поводить ребят по своим охотничьим тропам. Колхоз тоже расщедрился (Кардашевский с некоторых пор в десятиклассниках души не чает), выделил лошадь и сани.

Аласов договорился с ребятами: его не ждать, сам приедет в Летяжье, как только освободится.

— Можно к вам, товарищи? Разрешите узнать — охотники здесь собрались или любители набивать брюхо? Утро уже на дворе, а они все завтракают!

В ответ раздался такой радостный вопль, что едва не погасла лампа на столе. Ребята накинулись на учителя — кто стаскивал с него заплечный мешок, кто полушубок, а иные просто гомонили в избытке чувств.

— Не надо, Сергей, не говори так о моих гостях, — заступился за школьников дед Лука. — Они не сони, а вовсе бессонными охотниками оказались. Всю ночь заставляли меня, выжившего из ума, вспоминать всякие были и небылицы. Да ещё песни кричали, да танцевали с гитарой. Такие у нас тут дела. А что они сегодня подстрелят на охоте — одному богу известно…

— Сергей Эргисович, что в районе было? — вспомнил кто-то за завтраком. — Хвалили нашу школу?

— Ещё как! И следопытов наших отметили и добровольцев-колхозников…

— Ай да молодцы мы!

— Золотой народ!

— Первое место по хвастовству.

— А как мы уезжали из Арылаха, если бы вы только видели, Сергей Эргисович! Переселение народов Северо-Восточной Азии. Вся деревня на ногах! Мамаши кричат, собаки лают, слёзы ручьями… Мы уже скарб в сани грузим, а наших девчат матери назад за полы тащат: где это слыхано, чтобы девочки на охоту? Корзину с охотприпасами едва не потеряли. Провожали как на войну…

Насытившись, охотники и охотницы во главе с Аласовым и дедом Лукой вышли на боевую тропу. План охоты был таков: три группы, у каждой свой маршрут. Самые ярые сплотились вокруг берданки деда Луки. Другую группу препоручили Киму Терентьеву — охотнику наследственному (отец его был промысловиком). Третий отряд Аласов взял на себя.

— Кто вернётся без добычи, будет спать эту ночь на снегу, под дверью юрты! — грозно предупредил Ким Терентьев. Весь он был как с картины — обвешанный петлями, перетянутый ремнями; верные его ассистенты волокли на себе капканы и несколько дюжин черканов.

Три цепочки потянулись в разные стороны от юрты, ребята ещё некоторое время продолжали перекликаться меж собой — сколько голоса доставало.

— Эгей! А вы знаете — когда Терентьев народился — вороны уже радовались.

— С чего бы?

— За таким охотником будет чем поживиться…

— Ха-ха! У нашего доброго молодца левая рука — чёрный соболь…

— Медведя добудьте, мальчики!

— Отставить! — подал голос Аласов. — Нападёте на берлогу — не трогать! Категорически запрещаю, слышите?

— Ни пу-ха!.. Добы-ычи…

— Какая уж там добыча, — только и сказал дед Лука. — Орут, на двадцать вёрст в округе всё живое распугали…

В команде Аласова девушки идут налегке, их котомки добровольно взялись тащить ребята. «Лучше мы сейчас их котомки понесём, чем потом их самих тащить», — трезво рассудил Брагин.

Гоша Кудаисов и Лира Пестрякова, оба в ватных брюках — глянешь сзади — два мальчика-подростка, и только. Лира в школе скромнее скромного, но после поездки в Чаран всё чаще слышишь в классе её голосок. Однако Гоша записался в бригаду добровольцев, а Лиры Пестряковой в этом списке нет…

Интересно, как бы реагировали Пестряковы, запишись их дочь в колхозники? Как вообще у них дома? Надо думать, ей всё известно. Интересно бы узнать, как она, их дочь, воспринимает позорное поведение папаши-завуча?

Погоди-погоди, Сергей Эргисович. Почему ты так уверен, что дочь Пестрякова считает позицию отца позорной? Ведь не кажется же она позором ни Кубарову, ни Сосиным с Кылбановым, ни Сокорутову в райкоме…

На приём к Сокорутову он шёл с надеждой: сейчас всё разъяснится. Так всегда думается человеку, когда он безусловно уверен в своей правоте, когда ослеплён ею и не даёт себе труда представить: а как дело видится иными глазами, с другой стороны?

Но пойми, подумай: так ли просто было Сокорутову разглядеть истину сквозь «факты», преподнесённые ему Пестряковым? Не просто. Но всё-таки он обязан — на то и секретарь! Как бы ни складывались обстоятельства. Чёрт их побери, эти обстоятельства!

Вблизи Сокорутов оказался много моложе, несмотря на залысины. Круглое и сонноватое лицо его не отражало никаких эмоций. Костюм на секретаре был совсем ещё новый, а рукава хозяин уже успел извозить по столу, залоснить. За разговором эти рукава то и дело отвлекали. Аласов даже разозлился на себя: привязалась чепуха, что тебе до этого!

Помня, как много нужно ему сказать, Аласов не стал затягивать «общую часть» про жизнь и здоровье. Важно было сказать о школе, обрисовать все сложности так, чтобы Сокорутов увидел картину как бы своими глазами.

Человеческая наша наивность! Ничего-то из своей обширной программы Аласов не осуществил. Дурацкое положение — чего бы он ни касался, Сокорутов тут же любезно останавливал его: «Это нам известно, товарищ Аласов. Об этом мы осведомлены». На круглом густобровом его лице ничего, кроме терпения, не отразилось в продолжение всего рассказа: «Да… да… Продолжайте, пожалуйста. Только не так подробно… Это ясно».

«Так, всё ясно», — сказал он с облегчением, когда Аласов исчерпал свои попытки «нарисовать картину». Если секретарю вопросы заранее известны, то, может, и ответы, готовы? Оказывается, были готовы не только ответы, но даже решения. Он, Сокорутов, уже успел обменяться мнениями с завроно товарищем Платоновым о положении дел в Арылахской школе, о той… э… некоторой шумихе, что там возникла… «Так что наше решение, о котором я сейчас скажу, следует понимать как согласованное».

«Решение?»

«Да, уважаемый Сергей Эргисович. Ясно, что вам, человеку в Арылахе новому, сработаться с руководством школы не удалось. Да, видимо, уже и не удастся. Очень жалко, конечно. Предполагалось при Арылахской школе образовать самостоятельную партийную организацию, и кандидатура Аласова на пост секретаря до сих пор казалась наиболее подходящей… Что делать. Трения, какие возникли, не на пользу школе, поэтому принято такое решение. Бордуолахская школа давно страдает без историка… Конечно, селение Бордуолах отдалённое, но, значит, тем более там нужны энергичные работники. Райком в этом случае весьма рассчитывает на опыт и партийную активность Сергея Эргисовича. Следует заметить, что назначение не без перспективы: бордуолахский директор который год рвётся на учёбу, так что с осени, вполне реально, товарищ Аласов сможет принять все ключи от школы…»

О ключах Сокорутов сказал уже весело, будучи убеждён, что перспектива стать директором для Аласова лучшее утешение.

«Значит, всё-таки заледенелой жердью, как обещал Пестряков?» — горько усмехнулся Аласов.

«Не надо, товарищ Аласов, переходить на личности. Будем говорить только о принципиальных вещах. «Заледенелой жердью», говорите? Не думаю, не думаю. Слабо вяжется с товарищем Пестряковым, каким я его знаю. Человек он на редкость интеллигентный».

Заметив усмешку Аласова, секретарь пристукнул ладонью по столу:

«Вам кажется, товарищ Аласов, что я говорю нечто смешное? Однако хочу, чтобы, выходя из райкома партии, вы уяснили себе твёрдо: Арылахскую школу, лучшую в районе, мы вам на погром не дадим! Вы явились сюда на готовое, приехали, извините, из дальних странствий, а мы эту школу, как деревце, растили. Вам смешно? Но для меня Арылах связан прежде всего с именами Пестрякова, Кубарова, Левина. Пока они там — за эту школу я спокоен. Ошибки и недостатки? Вполне допускаю. Больше того, всё, что было полезного в вашем рассказе, будет взято на заметку и проверено — за это не беспокойтесь. Хотя скажу уже сейчас: ничего особенного я не услыхал. Это типичные недостатки многих школ, и мы боремся с ними планомерно. Всё дело в том, под каким углом посмотреть на факт, под каким соусом и с какой приправой его подать. У педагогов Кылбанова и Сосина вы находите завышение отдельных оценок отдельным ученикам? Вполне возможно. У нас пока учителями работают живые люди, а не кибернетические машины».

«Да ведь я же говорил не о промахах, а об умышленном…»

«Не будем спорить. Я вас выслушал, товарищ Аласов, теперь вы меня послушайте. Другой пример: завуч, как вам кажется, слишком строго подошёл к учительнице Саргылане Кустуровой. Допускаю. Но я беру при этом во внимание, что Кустурова весьма молодой педагог. И с первых же шагов фокусы — отказывается выполнять распоряжения завуча! Думаю, что верно поступили товарищи, наложив взыскание на такую… (он поискал слово) работницу. Так что факты, как видим, сложная штука, их и сюда и туда можно повернуть. Относительно вас лично, товарищ Аласов, я не желаю говорить ничего плохого. Мы ведь с вами едва только познакомились. С настоящего момента, думаю, будем знакомы лучше. А Пестрякова, Левина, Кубарова я знаю больше двадцати лет. Прямо скажу: я их уважаю».

«И я уважаю, это мои учителя…» — начал было Аласов, но осёкся, перехватив взгляд Сокорутова, полный иронии.

«Ваши учителя — и вы их… вот таким образом? Итак, ближе к выводам, товарищ Аласов. Мы всё вложили в Арылахскую школу частицу своего труда и никогда не принесём её имени в жертву каким-то драчкам! Поезжайте в Бордуолах, и забудем об этой прискорбной истории. Не хватало, чтобы учителя друг за другом с жердями гонялись!»

«Нет, — сказал тогда Аласов. — Нельзя забыть об этой прискорбной истории. Сам не забуду и вам не дам».

«Вот вы какой! — Сокорутов внимательно, словно только сейчас увидел, посмотрел на собеседника. — Но будем завершать. Я тут не совсем точно выразился… А я ведь школьником вас знал. Помню, как вы в волейбол здорово играли. И всегда ходили вместе с Надеждой Алгысовной… теперь Пестряковой».

«Да, ходил. А что?»

«Нет, ничего. Всего вам доброго».

Глаза его не выражали ничего, кроме грусти по ушедшим годам. Однако само упоминание имени Надежды Пестряковой на прощание было многозначительно. Похоже, обо всём, что касалось Аласова, секретарь был информирован более чем обстоятельно.

Так окончилась эта встреча. Аласова и в самом деле начинали гнать из Арылаха, передавая «заледенелую жердь» из рук в руки.

Во Дворце культуры, где шёл концерт для участников совещания, Майя поджидала Аласова в фойе. Кинулась навстречу, как санитарка к раненому!

«Всё плохо?»

«А что, на физиономии написано?»

«Написано».

«Ты почему не на концерте?»

«Какие уж тут концерты!»

Они долго бродили по заснеженным улицам. Майя слушала внимательно, как только она одна могла слушать.

«Да, дела невесёлые… Но теперь, Серёжа, и я вижу: прав ты, что заварил эту кашу. Иначе нельзя было. И ни в какой Бордуолах ты не должен ехать!»

«Ага, — нашёл Аласов силы пошутить. — Умывала руки: не советчица я тебе, а что теперь? Никак повзрослела наша Майка?»

«С тобой поведёшься — повзрослеешь».

«Ты разве водишься со мной?»

«Серёжа, я ведь серьёзно. Это вовсе не склока, как бы хотелось Пестрякову представить. Тут принципиальный конфликт. Если бы ты уехал в Бордуолах, может, для тебя лично это был бы лучший выход. Сколько сил для настоящих дел сберёг бы! И меня бы в свой Бордуолах с собой забрал, а? Потянулась бы туда за тобой, как отважная декабристка. Но ведь Бордуолах — это бегство! Ребят предать, показать, как просто может быть повержена правда…»

«Ах ты, Майя! Ах ты, славная Майя!» — говорил про себя Аласов, налегая на палки, пока наконец не сообразил, что оставил свою охотничью команду далеко позади. Остановился, стал поджидать.

Хорошо она сказала: сегодня не кончается. Нескладно вышло с Сокорутовым, но ведь этим-то не кончается! Жаль, что не удалось Майю заманить в эти снега. Была прилежной из учениц, теперь прилежнейшая из учителей. Осталась честно отсиживать на всех положенных семинарах и инструктажах.

— Ну вы и помчались, Сергей Эргисович!

Ребята подошли разгорячённые, у Веры даже нос вспотел.

— Где же охота? — спросила она. — Идём-идём, а дичи нет.

— Где наши горностаи и белки? — подхватил Ваня Чарин.

— Тише, товарищи… Ещё тише, — остановил их Аласов. — Дед Лука верно сказал: первое дело на охоте — не шуметь.

— Ну это не для меня! Вот из нашей Нинки охотник получится — за весь день словечка не проронит.

— Следы!

Ребята склонились, рассматривая.

— Это заяц, — уверенно сказал Саша Брагин.

— А когда был? — спросил Аласов.

— Не сегодня. Не с этой ночи. — Саша, присев, потрогал след пальцем. — Старый…

— А ну-ка ты, Ваня. Что мы там видим?

Чарин растерялся, как у классной доски.

— Это тоже след… С когтями… Может, собачий? Нет, лисий… Верно ведь, лисий?

— Следопыт! — присвистнул Гоша Кудаисов. — Это же косач! Тетерев, косач, понимаешь? Верно, Сергей Эргисович?

— Верно, Кудаисов. Стрелял косачей?

— А чего ж… И косачей приходилось.

— Девочки! Товарищи! Караул! Честное слово, здесь медведь прошёл. И совсем недавно…

Ребята ринулись на помощь, будто Вера обнаружила не только след, но и самого медведя.

— Ха-ха! Медведь… Самый обыкновенный конь прошёл. Это же след от копыт!

— Вот и не от копыт, и не от копыт! — стала защищать своего «медведя» Вера.

— Верно, Верочка, — сказал Гоша Кудаисов. — Самый настоящий косолапый. А зачем косолапому подковы — его личное дело, верно? Пускай хоть в галошах резиновых…

— Проваливай! — обиделась девушка на насмешника.

— В охотничью цепь ра-азвернись! — скомандовал Аласов. — Гоша, будь внимателен. Куропатки у тебя по курсу сели…

— Видел!

Изготовив ружьё, парень внимательно осматривал каждый кустик. Лире передалось его охотничье волнение — она шла рядом тихо, словно плыла по снегу. На опушке Гоша показал на свежие следы:

— Здесь они недавно пробежали. Лира, затаись!

Он начал бесшумно подкрадываться. Лира за ним.

— Смотри внимательно — вон они расхаживают… Теперь надо, чтобы перед мушкой сошлись…

Упирая приклад в плечо, парень старался унять в себе предательскую дрожь: не хватало ещё промахнуться при Лире.

Тут и Лира увидела птиц. Доверчивые, они не подозревали о близкой гибели, белые, удивительно чистые. Вот, прислушиваясь, они постояли рядком, вытянув шеи, потом успокоились, разошлись. И вдруг, словно балерины, очень проворно перебирая ножками, пошли друг другу навстречу. Одна птица с пушистой шейкой (видимо, это был «он», а вторая поменьше, нежная и грациозная, — «она»). Движения у неё лёгкие, робкие. Дошли до валежины, разделявшей их, остановились на миг, затем «пушистик», бойко перескочив через преграду, оказался рядом с подругой. Она, умилённая, положила маленькую головку на его удобную мохнатую шею, спрятала там свой клюв.

Гоша прицелился и плавно стал нажимать на спуск.

— Не стреля-а-ай!

Лира бросилась ему под руку, и в тот же миг прогрохотал выстрел, затрещали и полетели мёрзлые ветки с ближних лиственниц.

— Не стреляй, не стреляй! — не слыша себя, повторяла девушка.

— Да ты что!..

— Убил, да? Уби-ил!..

— Не убил! Ты же мне под руку… Не реви ты, пожалуйста. Улетели они…

Действительно, куропаток и след простыл.

— Ну, Гоша, с чем тебя?

— Ни с чем, Сергей Эргисович. Промахнулся я… — нехотя ответил парень, повесив ружьё на плечо стволом вниз. И с силой нажал на палки. Лира, виновато потупившись, последовала за ним.

Так-то оно бывает, братцы охотнички.

Пройдя лиственную чащу насквозь, отряд дружно ринулся на штурм пологой сопки. Наверху стояла высокая сосна — совсем как у Лермонтова. Идя лыжным клином, в десять голосов загорланили… «На се-ве-ре ди-ком сто-ит оди-ноко…»

— И до чего же ты, Верка, тяжёлая, — сокрушался Саша Брагин, утирая пот. Ему досталось сопровождать наверх толстушку Тегюрюкову.

— Стыдись, рыцарь бледный!

Молодое солнце сияло в снегах. Ветерок разогнал изморось, небо заголубело. Утро, солнце — ничего нет милее! Зимой ли, весной, поздней ли осенью — всегда. Ещё Аласов не учился в школе — лет шесть было ему. Мать разбудила: поищи корову. Раздирая рот от зевоты, натянул он порточки, побрёл на выгон. И поразился тому, что уже сто раз до этого видел: на цветах, листках, на каждой мелкой веточке — по хрустальной бусине, а в каждой бусине своё маленькое солнце. Выгон блестел, как волшебный край, о котором рассказывали песни-олонхо.

Чувство утра — как чувство прозрения. Пока человек способен восхищаться каждым новым утром — до той поры он и живёт. Замереть перед чудом, задохнуться утром, окунуться в утро! Никогда так ясно, как утром, не ощущаешь истинность мудрых слов: жизнь — это действие.

Действие! А ты? Повздорил со вторым секретарём и убрался восвояси: пусть будет, что будет!. Но ведь есть ещё Аржаков — первый секретарь. Есть завроно. Есть, наконец, бюро райкома.

Крепко уверен в своей правоте, а дал тягу из райцентра! Показал характер. Старик Левин не зря сказал: «Взрослый мужик ты, солдат, откуда у тебя, Серёжа, эта отроческая робость? Баба Дарья, пожалуй, так и не дождётся внуков понянчить».

Так вот и живу: одеяло зябко, подушка жёстка, кровать неспокойна. Каким нужно быть рохлей, чтобы до сих пор таиться от любимой женщины! Идут дни, месяцы, а он всё ходит вокруг да около. Баста. Тут предел. Вернусь из Летяжьева — и к Майе. Сенька? Память о нём дорога нам обоим, и уже по одному этому мы должны быть вместе. Сенька был парнем простым и весёлым. Он был живым, как жизнь, и имя его никогда не может быть запретом живому.

Утро, молодость, — таким был Сенька. Как на карточке у Майи: с запрокинутым лицом, со спутанными волосами, в солнечных бликах, весь полон радости.

Утро — это и Сенька, которого уже нет, и забавная Верочка Тегюрюкова, и Ваня Чарин, так доверчиво глядящий на свет божий, и Нина Габышева — мечтательница, молчальница. Спросишь её — ответит «да» или «нет», а сама уставится на тебя вопрошающе, даже не по себе сделается: ну что, девочка, о чём ты так трудно задумалась?

— Нина, а Нина! Как дела? Не устала? Что-то ты, милый друг, такая серьёзная нынче?

— Ничего, Сергей Эргисович, — тряхнула головой.

— А всё-таки?

— Смотрю вот… Берёзки. Опустили веточки…

— А на каждой по вороне! — захохотала Вера.

Нина только посмотрела с укоризной на подружку.

Глядите, ребята. Не спешите опять на лыжи, глядите во все глаза. Сердцем глядите. Это всё — наше. Здесь мы живём. Ничто не кончается сегодня! Ещё столько будет разного под этим синим небом.

XXIX. Прощай!

Майя и Саргылана

— Майя, что же будет? Если райком решил… значит, всё?

— Не знаю, Ланочка. Почему ты говоришь шёпотом?

— Мне всё кажется, что Пестряков услышит.

— Глупышка ты у меня.

— На совещании говорили о следопытах, о тракторном кружке, а самого Аласова даже не упомянули. Разве честно так, разве хорошо?

— Плохо, Лана. Всё плохо…

— Боже, как я хочу Аласову хоть чем-нибудь помочь! Майечка, пойдите к нему… пойди, скажи, пусть не падает духом.

— Вот вернётся с охоты, пойдёшь к нему и сама всё скажешь.

— И скажу!

Надежда Пестрякова

После совещания супруги Пестряковы задержались в райцентре по своим делам и теперь возвращались домой в последний день каникул.

Колхозный «газик» резво подпрыгивал на ухабах. Тимир Иванович сидел рядом с шофёром, Надежда на заднем сиденье забилась в угол, спрятала лицо в воротник.

…В доме, где они остановились, гостям отвели лучшую комнату. Но всё равно не родная изба — спалось плохо, болела голова.

Вчера вечером Тимир долго не приходил. Наконец: «Добрый вечер, дорогая», — наклонился над ней, пахнуло винцом.

«Новости расчудесные, — сказал он, тиская ладонь в ладони. — Песенка Аласова спета. Секретарь райкома взашей выгнал его: вопрос о переводе решён, можете собирать вещицы. В роно Платонов даже похвалил меня: скандалы надо душить в зародыше. Между прочим, в роно его ждали, думали, примчится выяснять отношения. А он, представляешь, сбежал. В лагере противника паника! Довольна, деточка? Твоё приказание исполнено… — Он припал к ней лицом, остро кольнул отросшей за день щетиной. — Ну скажи, довольна? Дай ещё разочек поцелую… Вот сюда…»

Чтобы оторвать мужа от своей груди, она подняла его голову и поцеловала в лоб. В ответ поцелуи посыпались градом.

«Дорогая моя! Любое твоё желание…»

«Перестань! Перестань… Вот уж человек… Люди за дверью, неудобно. Возьми себя в руки. Разденься спокойно. Повесь одежду на стул».

Пока он раздевался, Надежда лежала, плотно зажмурив глаза. В висках стучало: бух, бух… На улице под окном отвратительно скулила хозяйская собака.

«Послушай, Тим. А куда же Аласова?»

«Да в Бордуолах! — отозвался муж. — В Бордуолах, кормить комаров…»

Надежде представилось: Бордуллах, медвежий угол, один-одинёшенек стоит посреди пустой комнаты Аласов… (Почему пустой?) Он стоит, а за чёрным окном, в ночи, вот так же нескончаемо скулит собака.

«Ты сказал — любое моё желание… Так вот, слушай. Больше никогда, ни под каким предлогом, из нашей школы не отпускай ни одного учителя… Обещаешь мне?»

«Об-бещаю, — протянул муж, несколько озадаченный. — А если Нахов?»

«Нахова можно. А больше — ни человека».

«Хорошо… Я ведь знаю, что все твои приказания — от любви ко мне, от заботы. Но если ты думаешь, что за Аласовым другие начнут разбегаться, то не бойся, этого не случится».

«Всё равно не отпускай».

«Коллектив мы годами сколачивали, за один день не разрушишь. Но ты умница. Распускать, действительно, нельзя…»

Меньше всего у неё болело сердце за коллектив. Разрушится — не разрушится, что ей до того? А её странная с виду просьба имела одну причину: не вздумала бы и Майка потянуться вслед за Аласовым! Будет так, как она решила, как угодно ей, Надежде Пестряковой: Аласов в Бордуолахе, а Майка в Арылахе, и никак иначе!

Слишком вы дружно ходили по деревне, сцепив руки. Слишком победно глядела ты, дорогая Майечка, — помнишь, когда выходила с ним из кино? Я-то всё помню…

И ещё помню, с каким презрением ты все эти годы поглядывала в мою сторону: дескать, я, Майечка Унарова, чище чистого!

Получайте же оба, что заслужили. И ты, Сергей, получай. Я распахнула настежь сердце: входи! И что же? Словно щепу отбросил ты меня с дороги. Даже не удосужился спросить ту, которую любил: почему вынуждена была поступить так, а не иначе? Не полюбопытствовал… Винить человека просто, а ты попробуй понять, попробуй представить, что в жизни и так бывает: принадлежишь телом одному, а душой другому. Так вот тебе за все мои слёзы! Бордуолах, край света, пустая комната с чёрными окнами…

Майя

Вот как рождаются иллюзии, как может обмануться не один человек — весь свет вокруг!

Саргылана вчера сказала: ваша любовь ни для кого не секрет. Неужто знают? Знает об этом старый Левин? И завуч Пестряков? И баба Дарья? А… Надежда? Неужели и она? И что они думают об этом — каждый из них?

Люди говорят: «ваша любовь», а любви нет и быть не может. Сегодня они с Сергеем ничуть не ближе, чем в день его приезда, когда встречались школьные товарищи: «Здравствуй, Серёжка!» — «Здорово, Майка».

Ничуть не ближе? Так почему же, когда вы бродили по снежным улицам райцентра, ты вдруг сказала: «Если Бордуолах, то и я за тобой»?

В первый день, ещё совещание не начиналось, Майю затеребили со всех сторон: «Унарова! Расцвела, голубушка…» — «Верно, верно, похорошела на редкость. Девочка, и только…» — «Влюбилась, влюбилась, не скрывай! У меня на этот счёт глаз намётанный…» — «На свадьбу приеду обязательно. Только телеграммку отстукай».

Это говорили люди, которые от Арылаха за сто вёрст! На свадьбу собираются. На её свадьбу…

Ноги лёгкими стали, а голова дурманно-пьяная. Будто кем-то подменили вековуху Унарову. Помнишь — сама себя спрашивала: что с тобой случилось? И не нашла тогда ответа. А он есть, ответ. Вековухой жить спокойнее: ни звука снаружи, печаль и память. А вот сохрани-ка этот покой, когда рядом Саргылана со своими бедами и радостями, когда чуть ли не ежедневно стучится в дверь Серёжка Аласов — пошли на лыжах, шире шаг, шире шаг, всё мелькает перед глазами, дух захватывает… Гульбище на Октябрьские праздники, танцы до утра, бросился Сергей в полынью, чуть не умерла от страха за него. Непонятно, каким образом снова ожило всё, что когда-то было между ней и Надеждой.

Скажи ей кто-либо ещё минувшим летом, что придёт зима и она готова будет умчаться из родной школы куда-то в Бордуолах! Страшно подумать: вот он уедет, а она останется тут…

После его визита в райком они долго бродили по улицам, за сегодняшним как-то начисто забыв, что это тот самый райцентр, где они учились, откуда Сергей и Сеня уходили на фронт. «Слушай, давай зайдём, а?» Они уже подошли было к воротам знакомого зданьица, поразительно маленького. Однако, взявшись за скобу двери, она передумала: нет, не пойду.

Чего она испугалась? Ведь была в школе, не раз заходила вспомнить прошлое, забраться в тёмный угол класса, вообразив, как всё было, всплакнуть безутешно, душу облегчить: вот, Сенечка, я снова здесь, всё такая же, всё одна.

Чего испугалась, почему на этот раз не посмела зайти? Потому что была теперь не одна. Потому что стала бояться себя самой, потому что стоит Сергею взять её крепкими руками и всё прошлое — в тартарары!

Надежда Пестрякова

Спина мужа, чисто выбритая шея в морщинах. Каракулевый воротник. Плечи высоко подняты, голова чуть покачивается — Тимир в благодушном настроении, беззвучно напевает. Всё ещё переживает свою победу.

Боже, как она его хорошо знает, мужа своего! Каждый жест — радуется ли, трусит, трубит ли победу.

Вот и победа. Изгнали Аласова, прищемили хвост Майечке. Кругом удача. На совещании столько было похвал в адрес школы, сорвали такие аплодисменты!

Надежда и сама бы охотно порадовалась этому, не мучай её ужасная головная боль — словно чугунный шар перекатывается при каждом толчке машины. Ух, как ей опротивела за эти дни чужая кровать — узкая, жёсткая. И такой громкий в этой чужой комнате храп Тимира. За окном собака скулит, а под ухом он выводит рулады. Ведь и дома храпит, всю жизнь храпит, сколько она его знает, но как-то не обращала внимания, притерпелась с первого дня замужества. А тут — нет сил, хоть криком кричи!

Стареешь, Надежда Алгысовна, становишься всё нетерпимей. Как передёргивает её всю, когда Тимир случайно коснётся её во сне своей жёсткой пяткой! Не нога, а копыто какое-то. Недаром многие супруги к старости заводят каждый своё ложе. Пора бы и нам подумать.

Оцепенелые на морозе лиственницы плывут назад по обе стороны тракта, кружит белое однообразие. Как здесь красиво летом! Рядом с трактом вьётся неторопливая, вся в цветах, просёлочная дорога. Бывало, соскучишься по дому, ботиночки за плечи, и босиком по тёплой траве айда в родной Арылах. День побыла дома — и опять той же дорогой в школу. Однажды с Сергеем… Раннее лето было, уже зеленело всё…

Нет, не надо. Надежда отвернулась от окошка, ещё глубже втиснулась в свой угол, словно сторонясь кого-то четвёртого в машине, которого видела лишь она одна.

Теперь у тебя, Надежда Алгысовна, единственная тема для любовных воспоминаний — собственный муж, Тимир Иванович, который сидит сейчас рядом с шофёром и покачивает головой. Здесь можешь вспоминать сколько душе угодно: как давно-давно Тимир ни с того ни с сего стал ухаживать за тобой — строгий учитель, «чистюля», за своей недавней ученицей. Как принёс и задвинул под её девичью кровать свой чемодан. У него был прекрасный чемодан, в чехле.

А потом годы, годы… Словно отдушина — коротко мелькнувшая институтская пора, студенчество, муж далеко, дочка у родителей… Но мелькнуло, и снова прежнее — она мать, жена, будто не уезжала из Арылаха. Любовь под тёплым одеялом (тоже называется любовью), одни и те же праздники, нетрезвые разговоры за столом. Второй ребёнок родился, снова милые сердцу хлопоты вокруг малыша…

Но только ли для этого приходит женщина в мир? Только ли затем стучит в ней гулкое сердце, горят жадные губы, вспыхивают щёки?

Что он делает сейчас? И где он? Если райком и роно решили, то Бордуолах, конечно, неминуем. А может, он и сам уже понял это? Понял и, не дожидаясь худшего, собрался и махнул в Бордуолах? Неспроста же уехал он из райцентра раньше других — пока все учителя в районе, без лишних глаз и лишних свидетелей… К тому же начинается новая четверть, надо быть в Бордуолахе к началу занятий.

Господи, что я наделала! Что я наделала… Ведь это я одна во всём виновата! Вот сейчас приедет и узнает, что Аласова уже нет в Арылахе, не будет ни завтра, ни послезавтра. О господи! Пусть уж лучше прежняя мука, слёзы и метания, но всё-таки видеть его — хотя бы случайно, мельком, хотя бы словечком с ним перекинуться! А теперь — никогда?

Надежда даже привскочила со своего места, словно собираясь поторопить шофёра. Воротник душил, она распахнула пальто.

Тимир Иванович обернулся и вопросительно посмотрел на жену. Под его взглядом она осела, как оседает на холоде опара в горшке: нет-нет, Тима, я ничего…

Зевнув разок-другой и пошевелив затёкшей спиной, Пестряков обратился к шофёру:

— Какие новости в Арылахе?

— Да никаких, — с охотой отозвался шофёр. — Неделю назад весь наш десятый класс на охоту поехал — в Летяжье… Деревню взбулгачили не знаю как. А за главного у них пастух Лука, хромой-то!

Тимир Иванович откашлялся:

— А… классовод, Аласов?

— И он с ними. А верно ли, Тимир Иванович, что Аласов уезжает?

— П-правда…

— Жаль. Хороший он человек. Недавно Кардашевскому говорит: давайте устроим вечернюю школу в Арылахе. Для недоучек, вроде меня. В колхозе их порядочно наберётся, у кого пять классов, у кого шесть… Чем мы других хуже, со средним образованием? Я бы и в институте потянул…

— Ладно, ладно тебе! Давай гони поживее! — оборвал Пестряков. — Тут езды-то всего ничего, а мы тащимся целый день…

Майя

Ушла куда-то по своим делам Саргылана. Тихо в избе. Сидеть бы и сидеть вот так, у тёплой стены, запрокинув голову.

Сидишь, словно ждёшь чего-то, прислушиваясь и вздрагивая от каждого стука во дворе.

Ждала-ждала и дождалась.

Он вошёл, как был, в снегу, не обив валенок, стал перед ней на пороге.

— Майка, пришёл я… — и перевёл дух. — Наверно, скажешь, чурбан я, не так это делается, но не могу по-другому. Слушай, Майка, иди за меня замуж. Я же люблю тебя… Погоди, не говори ничего. Ответь одно только: да или нет. И я убегу.

Будто пол сдвинулся под ней. На глаза навернулись слёзы, она мотнула головой, стряхивая их, но слёзы снова подкатили.

— Да или нет?

— Погоди, Серёжа, как же ты…

— Майка, ни слова больше! Только да или нет.

Слёзы бежали у неё по щекам. Кто-то прошёл под окном, скрипя валенками. За секунду решалась целая жизнь.

— Нет, Серёжа.

— Майка, что ты говоришь, Майка! Ты подумай, что ты сказала! Да? Ведь да?

— Нет.

— Да, Майка, да?

— Нет… нет, нет и нет! — она закричала так, что он отшатнулся. — Уходи.

И когда за ним закрылась дверь, она, держась за стены, подошла к карточке:

— Все слыхал? Так ведь надо? Доволен? Всё теперь! Умер ты — и меня жизни лишил… Чем я виновата перед тобой? За что ты меня так?

Волосы её метались из стороны в сторону:

— О! О!

Билась в истерике женщина — одна в пустой избе.

Пестряков

Осадив разговорчивого шофёра, Пестряков надолго замолчал. Известие о том, что Аласов из райцентра отправился на весёлую охоту — это после всего, что произошло с ним в райкоме! — немало его озадачило. Новый маневр? Или просто рехнулся? Кстати, если весь класс ушёл, значит, и Лира? Отвела братишку к родственникам, а сама на пикник? Своенравная девчонка, с неё ведь станется!

Так что же всё-таки происходит с нашим другом Аласовым? Или секретарь райкома недостаточно категорически заявил ему о переводе?

Ах, Наденька-Надюшка! Живёшь ты спокойно за широкой спиной мужа, даёшь ему всяческие боевые задания, а даже представить себе не можешь, сколько барьеров приходится одолевать, чтобы эти задания выполнить! Чего греха таить — заставила ты меня, Надюшка, поволноваться. От многих лет супружеской жизни, как известно, у жён любовного пыла к мужьям не прибавляется — закон природы. К тому же она в самой поре, а он уже по другую сторону перевала. С появлением Аласова Тимир Иванович и вовсе пал духом — этого ему только не хватало!

Однако ошибся, пронесло грозу. Такой ласковой, страстной, заботливой, как в последние недели, он давненько жену не знал. Вот тебе и «охладела»…

Какой прекрасной может быть наша жизнь, если Аласова сплавим. Ему тут не жить, это ясно, но чует сердце, ещё хлебнём мы с ним неприятностей! Сегодня же по приезде надо позвонить Кириллу Сантаевичу, между делом лишний раз напомнить — чего тянуть, пусть издаёт приказ. Нужно действовать решительно и без промедления!

Впереди показались дымы, устремлённые в небо. Вот и Арылах.

Неожиданно из-за увала, едва не угодив под колёса, бросился машине наперерез какой-то сумасшедший лыжник — в расстёгнутой шубейке, в шапке, нелепо сбитой на ухо.

Аласов!

Разглядеть как следует не успел, но конечно же это Аласов. Проскочил, нырнул с дороги куда-то вниз. Шофёр бормотал сквозь зубы проклятия — перепугался парень страшно, даже нажать на тормоз не успел.

— Видала? — изумлённый Пестряков обернулся к жене. — Ты знаешь, кто это был?

— Знаю, — ответила она коротко.

Пестряков понял всё по металлическому блеску её глаз.

Аласов

А он гнал и гнал, не разбирая пути. Ветер, казалось, сдирал кожу со скул. Проще всего было бы сейчас сломать голову на валунах, и делу конец! Но как он ни бросал себя то вверх, то вниз, тренированное тело само себя защищало.

Почему она сказала «нет», когда должна была сказать «да»? Он шёл к ней за одним, ничего иного не мог себе представить, а она сказала — нет.

Когда он думал об этом там, в Летяжьем, он даже на минуту не мог вообразить, что будет, если она ответит — нет. Особенно после того, как он сознанием преодолел последнюю преграду — Сеню, когда понял: он ведь никогда и не был преградой. Сеня всегда был за них!

Как она закричала страшно: «Уходи!»

Почему?

Впрочем, что теперь все эти зачем и почему?!

Вернулся от неё, мать испуганно поглядела: что ещё? Потыкался из угла в угол, не зная, куда деть себя, вспомнил про лыжи, и — в стужу, в снега, через увалы, к чёрту в зубы!

Дурачина: отправиться к ней не раньше и не позже, а сегодня, когда нужно решать совсем другую головоломку, когда над тобой висит Бордуолах и тебе как никогда требуется душевная прочность!

Впрочем, это тоже из серии дурацких почему. Задним умом мужик крепок. Потому и пошёл именно сегодня, что не мог иначе. Должен был пойти и сказать — напрямую. И получил ответ — тоже прямой.

Был уже тебе однажды от ворот поворот, только ты не захотел тогда понять, не поверил горькой правде. Что ж, дождался. «Уходи!» — яснее не бывает.

Даже хорошо, что произошло это именно сегодня: всё одним разом. Никаких иллюзий.

Её он не винит ни в чём. Наверно, для Майи это и в самом деле невозможно. Когда для человека невозможно — о чём же говорить.

Из-за горизонта встала огромная медно-красная луна.

Прощай, Майка!

XXX. Большая удача Акима Кылбанова

Как и когда приходит к человеку удача? Золотое яблочко вдруг падает в руки, а откуда и как — никакой Ньютон не объяснит.

Началась новая четверть, и Кылбанов налёг на задачки: во-первых, сразу возрастает число оценок — откройте журнал и увидите, что физик не ест хлеб даром; во-вторых, выпускные экзамены. Задачки на выпускных год от года сложнее. Если этих сорванцов не поднатаскать в году, опозорят на весь район.

Пестряков представил Кылбанова к значку «Отличник народного просвещения». Однако инспектор в роно — Кылбанов уже побывал там — чего-то мнётся: то да сё… Не подложил ли ему свинью Аласов?

Размышления об Аласове не мешали Кылбанову внимательно наблюдать за классом: не списывают ли.

Да, Аласов — штучка исключительная: являться каждый день в школу, где тебя видеть не могут! Завуч смотрит на него как на пустое место. Сосины и Марфа Белолюбская, увидев отщепенца, спешат перейти на другую сторону улицы. Что же касается его, Кылбанова, то он, напротив, не сторонится Аласова — с какой стати ему пугаться вчерашней тени! А кроме того, незачем лишать себя удовольствия: иной раз такую шпильку сунешь Аласову, что тому целый день присесть не на что… Помнишь, как ты меня трепал на педсовете? Теперь отольются тебе мои слёзы. И вот что любопытно — даже любовница Аласова, пресвятая Майя Унарова, похоже, откачнулась от него в последнее время. Что-то расстроилось, пробежала между ними чёрная кошечка. С тех пор как Аласов вернулся из района, Майя и не глядит на него. Поделом тебе, Аласов! Верно сказано про гордеца: останешься ты в рубище, без друзей и жены, и некому будет омыть твои язвы.

Внешне он ещё петушится, ещё хочет сделать вид, что всё это его мало волнует. Затеял в своём кружке следопытов встречу с участниками гражданской войны. Отрывает десятиклассников от учёбы, в самые-то ответственные дни! Понятное дело, мальчишкам интереснее вечера устраивать, чем над задачками сидеть, они за Аласовым бегают, как собачки. По его приказу терзают деревенских стариков, записывают в тетрадки их россказни. Хотят устроить музей при школе!

Кылбанов, узнав об этой затее, остроумно заметил в кругу учителей: первым экспонатом в музее будет бутылочка с надписью: «Дух, оставленный С.Э. Аласовым». Чтобы никто не сказал, будто от Аласова в школе и духа не осталось. Ха-ха-ха!..

Или Аласов надеется этими торжественными вечерами замолить грехи перед школьным начальством? Наивный человек! Ты хоть пляши перед Пестряковым и Кубаровым — тебя ни в каком виде терпеть не могут, вот ведь в чём гвоздь!

Ага, кое-кто из школяров, кажется, уже справился с контрольной. Брагин, Лирочка Пестрякова, Тегюрюкова… Но не сдают тетради, поджидают других оболтусов, которые будут мусолить задачки до самого звонка. Ох, уж эти хитрости юных созданий! Думают, что можно опытного учителя на чём-то провести. Ладно, пусть делают вид…

Последний фокус Аласова совсем уж на грани разумного. Идут в школе уроки, вдруг в учительской звонок — сам секретарь райкома партии товарищ Сокорутов. Директор бегом в класс к Аласову: телефон! А тот при школьниках чванливо так отвечает: пусть секретарь позвонит потом, я, видите ли, в настоящее время на уроке. Тут даже благодушный Фёдор Баглаевич не выдержал, вышел из себя, затопал ногами: «Имейте совесть, ведь в райкоме партии ждут!»

Делать нечего, пришлось Аласову идти к телефону: «Я слушаю». Передают, что разговаривал он с секретарём так безобразно, что поверить трудно. Секретарь, видимо, спрашивает: что же происходит, почему вы не в Бордуолахе, как прикажете это понимать? Указание райкома партии для вас есть закон или нет? А этот в ответ предерзко: «Я, товарищ Сокорутов, всегда выполнял и буду выполнять партийные законы, но вы для меня, извините, ещё не партия». И, уже совсем распоясавшись, стал в трубку читать секретарю райкома мораль: «Я бы посоветовал вам, товарищ Сокорутов, не спекулировать именем партии…»

Марфа Белолюбская, которая оказалась на тот случай в учительской, рассказывает, что от этой морали трубка вдруг так зарычала, что мороз по коже прошёл. А Аласову хоть бы что!

Между прочим, за последние дни в десятом классе снова забродили старые дрожжи, опять назревает бунт. Как же, есть предлог похулиганить: их любимого учителя хотят перевести в Бордуолах! Надо вовремя предупредить завуча.

Минуточку, чем это занялись мои прекрасные ученицы? Вера Тегюрюкова упёрлась лбом в парту, хихикает, похоже, книжка у неё. Подружка её Нина Габышева тоже тянется, хочет заглянуть…

Кылбанов, неслышно ступая, подошёл к девице, сунул руку в парту и вытащил толстую тетрадь в голубой обложке. Девчонка взвилась:

— Отдайте! Аким Григорьевич, прошу, отдайте!

И подружка её тоже вскочила, глаза отчаянные:

— Как вы смеете?

— А вот и смею, дорогие мои, — ответил Кылбанов негодницам. — Тетрадь получите после звонка.

Прикрыв тетрадь классным журналом, Кылбанов снова углубился в свои мысли. Но подружки никак не давали ему сосредоточиться — Тегюрюкова уткнулась лицом в парту, горе у неё великое! Габышева, красная как морковка, возмущённо выговаривает ей. Чем они так встревожены, что это за тетрадочка голубая?

Любопытствуя, Кылбанов отогнул обложку. Ба! «Дневник Нины Габышевой». Вон, оказывается, каким чтением забавлялись подружки…

На первой странице переводная розочка и старательным почерком: «Писать правду, и только правду!»

Ишь ты, ещё один борец за правду. Что же это за правда у девочек, с чем её едят?

«…В последнее время наши взяли глупую моду: только соберутся вместе, начинаются разговоры про парней — тот хорош, этот плох…»

Эх-хе-хе, всё понятно. Девушки в возрасте!

«Светлане мать привезла из города подарок — капроновую комбинашку, отделанную кружевами. Сегодня она хвастала ею, то и дело приподымала свою юбочку и показывала. Кое-кому, конечно, завидно».

Приподнимала в классе? Ай да Светочка!

«Что я сегодня заметила — у Юрки Монастырёва пух на губе, очень смеялась: Юрка — и усы! Смешно…»

А вот про учительницу.

«…Степанида Степановна прочитала по-немецки стихотворение Генриха Гейне. Как девушка радуется и страдает, ожидая любимого. Стихи о любви — чистые, романтичные! Очень хорошее стихотворение! И прочла его Степанида Степановна как настоящая артистка. Как было бы хорошо знать немецкий язык, как Степанида Степановна, прочесть всего Гейне в подлиннике, поехать в Германию и разговаривать с немцами на их родном языке!..»

Эта выжига Степанидушка, оказывается, в классе читает стихи о любви. Совсем свихнулась на половой почве.

Кылбанов начал быстро листать страницы дневника — где-то вдруг мелькнуло его собственное имя. Ага, вот оно. Так, так…

«Аким Григорьевич будто всё время что-то вынюхивает, водит носом, как собака…»

Как собака! Смотри-ка на негодницу, уподобить учителя собаке! Ого, и про Аласова есть.

«Сегодня наконец разгадала загадку, которую долго не могла разгадать. Оказывается, я по-настоящему влюблена в Сергея Эргисовича! Да, да, влюблена! Он — рыцарь мой!»

Кылбанов не поверил глазам своим, перечитал строки о любви к Аласову ещё раз и ещё. Товарищи дорогие, да это, пожалуй, и на самом деле интересно! Наш критикан, наш боевой жеребчик, оказывается, выступает в роли «рыцаря» несовершеннолетних школьниц! Ну и ну…

Раздался звонок. Быстро собрав контрольные, Кылбанов устремился к выходу.

— Аким Григорьевич, тетра-адь! — с криком бросилась за ним Вера Тегюрюкова, но учитель даже не обернулся.

С чего начать? Нужно прежде всего хорошенечко облаять Аласова в лицо и только после этого бросить на стол перед завучем тетрадь. Хотя, пожалуй, просто выложить — не тот эффект. Надо бы ещё почитать дневничок детально. Не будем торопиться.

На выходе из школы, словно собачка, под ноги кинулась к нему несчастная Тегюрюкова, вся в слезах:

— Аким Григорьевич, прошу вас! Вы же обещали отдать… Аким Григорьевич, прошу вас!

— Всё в своё время, Тегюрюкова! Обещал вернуть, так верну.

Он попытался обойти девушку, но тут на его пути выросли сразу трое молодцов из десятого класса — лоботрясы, каждый на голову выше учителя.

— Аким Григорьевич, — сказал Монастырёв угрожающе, — сейчас же верните. Чужой дневник не читают без разрешения хозяина.

— Ты, мальчишка! С кем разговариваешь? Разве с учителями так разговаривают? — прицыкнул на него Кылбанов. — Я ли не знаю, что можно и чего нельзя? Отойди-ка с дороги!

Парень не сдвинулся с места.

— Верните… Лучше верните, Аким Григорьевич…

— Дневник — всё равно что письмо. А чужие письма читать воспрещается, — вмешался и Брагин. — Так записано в Конституции! — У комсорга класса от волнения даже очки сползли с носа.

— «В Конституции»! Знатоки какие! Я вам покажу Конституцию! — Кылбанову пришлось буквально силой пробиваться сквозь неожиданный заградотряд. Вот ведь какая молодёжь пошла!

Дома Кылбанов долго не мог прийти в себя. Лишь успокоившись и пообедав, он вновь принялся за дневник, предварительно заложив дверь своей спаленки на крючок — неизвестно зачем. Тетрадь оказалась на редкость интересной.

Нужно отдать справедливость девчонке, критические её уколы были направлены не только в адрес одного физика Кылбанова, доставалось и другим коллегам. Да так метко схватывала, чёртова девка!

«От Сосина пахнет свиным катухом…»

Точно! Как-то чудак забыл переодеться, заявился в школу прямо из свинарника.

Или вот о Тимире Ивановиче:

«Всегда холодный — не человек, а холодильник».

Ох-охо! Пускай-ка завтра почитает о себе правду наш важный завуч! А вот супружница его в дневнике явно приукрашена:

«Надежда Алгысовна в этом году помолодела, переменилась! Она, оказывается, красивая — как я раньше этого не замечала! И характер у неё, оказывается, не злой. Одного не могу понять: как она могла выйти замуж за Тимира Ивановича?»

Было в дневнике и много всякого другого — о книжках, подружках и прочих пустяках. Но главным предметом был Аласов. Любовь к Аласову, мечтания об Аласове… То, что Кылбанову давеча бросилось в глаза, было только самое начало. Дальше девушка почти на каждой странице писала о Нём — каких только нежных эпитетов, каких признаний не удостаивался избранник её сердца! Он красивее всех мужчин на свете, он отважнее и умнее всех. Совершенный портрет героя из какого-нибудь старинного романа!

Погоди-ка, а как же сам-то он относится к этой неистовой любви? Кылбанов стал листать взад и вперёд, но точной записи, определённого ответа на столь важный вопрос не попадалось.

Было лишь нечто примерное, вроде:

«Сергей Эргисович сегодня меня назвал «Ниночка»… Не «Нина», а так и сказал: «Ниночка». У меня даже уши запылали. Почему он так сказал?»

Действительно, — «Ниночка»!

Или такое свидетельство:

«Сергей Эргисович пригласил меня на танец. Когда он взял меня за руку, мне показалось, что у меня остановилось сердце».

Когда же это? Э, да в новогодний вечер, на школьном балу. Действительно, танцевали — Кылбанов это помнит.

Ага, поездка на охоту — парни с девками! И учитель с ними, их пастырь и наставник.

«Лира с Гошей, Вера, Брагин ушли вперёд, мы отстали — Ваня Чарин да я. И Сергей Эргисович. Я шла рядом с ним! Шла и внимательно наблюдала за каждым его движением. До чего он энергичен, ловок. Каждый его жест красив! Вот он опередил нас, остановился и ждёт меня. Если я упаду, то поднимет за руку и поставит на ноги. Смеётся над моей неуклюжестью. Один из самых светлых дней в жизни!»

Пожалуй, достаточно. С такого крючка не сорвёшься, друг Аласов! Важно только не продать дневник дёшево, не упустить своего.

Кылбанов вскочил с кровати и лихорадочно стал натягивать штаны. Наш первый номер — сам Аласов. Вот это ход так ход!

— Хозяечка дорогая, принимай гостя!

— Здравствуйте, Аким Григорьевич. Раздевайтесь. — Баба Дарья тут же взялась за самовар.

— Сынок-то дома?

— Дома. В комнате у себя. А вы как живёте, Аким Григорьевич?

— Один из ста!

Наливая воду в самовар, старуха покосилась на развесёлого гостя.

Услышав голоса, из своей комнаты показался Аласов. Глаза вытаращил, увидев Кылбанова. Долг платежом красен — помнишь, как ты сам ко мне ввалился однажды, незван-непрошен?

— Ну, расскажи, Аким Григорьевич, — промямлил Аласов, когда уселись возле стола.

— На мои рассказы мешка не хватит…

Бедновато, бедновато живёшь, гордый человек! Разве что книжек много, когда и успел натаскать. Незаметным движением Кылбанов ощупал тетрадь во внутреннем кармане пиджака. Подождёшь ещё — с какой стати я стану выкладывать тебе с ходу? Подожди, потомись. Вот сидишь, ломаешь голову: зачем Кылбанов и почему? Вовек не догадаешься!

Слава богу, наконец-то неповоротливая баба Дарья управилась с самоваром, пригласила к чаю. Кылбанов окинул прищуренным оком стол.

— Эге, что же это вы… Неужто в вашем хозяйстве самого главного не водится? Сергей Эргисович, если помнишь, я-то тебе бутылочку выставил. Должок за тобой! У якутов говорится: лучше гостя обругать, чем не угостить.

Старуха, устыдившись, метнулась на кухонную половину.

Не то чтобы Кылбанову на самом деле очень уж требовалось пить; просто захотелось поозорничать, поиграть силушкой, властью, покуражиться над этими человечиками, которые теперь в кулаке у него. Сегодня Кылбанов хозяин положения! Узнай Аласов, что у меня в кармане, наверно, не пожалел бы выложить на стол всё, что только имел — не то что паршивую бутылку. А ведь покривился как! Не понравилось! Погоди у меня…

Баба Дарья выставила стопочки с золотой каймой.

— Вот так гостевали бы друг у друга, глядишь, того-сего, познакомились поближе, подружились.

— Затем и явился, — охотно отозвался Кылбанов.

Чокнулись. Выпили.

— Ого, вы, Сергей Эргисович, тоже, оказывается, потребляете!

Аласов промолчал, за него ответила матушка:

— Из уважения к вам…

Верно, Аласов, давай уважай меня. Да как следует уважай! Он пристально посмотрел на хозяина. Вот чёрт, с виду и впрямь недурен собой. Потому что не курит, зубы белые, ровные, как у бабы. Брови рожками, чуб лихой. Что ещё нужно женщинам! Был бы дюжий мужик, остальное простят! Вот ведь ничего у него нет, голодранец, да и ума не слишком богато. А бабы виснут! Из-за белых зубов да широкой кости.

Природа, природа! К одному она чересчур щедра, к другим скупее скупца. За какую провинность родился он, Кылбанов, таким неприглядным, что и в зеркало смотреть противно? За какую вину его наказали — в школе сверстники иначе и не звали, как «гориллой». Глаза узкие, веки толстые, красные. Ни разу в жизни ни одна дура не то что ласкового слова не сказала, даже не посмотрела приветливо. Теперешняя жена раньше была замужем за стариком, убежала к Кылбанову от большой нужды. Двое некрасивцев сошлись — да так и живут который уже год.

Люди часто рассуждают: если я внешностью не взял, то уж тем более обязан о своём положении позаботиться, побольше денег загрести — с ними полюбит и раскрасавица. Но ведь и тут Кылбанов пока не преуспел — учителем начинал, учителем и остался!

Аласов, видя, что гость задумался о своём, стал проявлять нетерпение. Подождёшь, подождёшь, красавец. Не торопясь, хозяйской рукой Кылбанов налил из бутылки ещё по стопке.

— Я, баба Дарья, человек прямой, — сказал он, адресуясь к старухе, напряжённо застывшей возле самовара; на Аласова демонстративно не обращал внимания. — Я, баба Дарья, больше всего на свете доносчиков не люблю. «Стукачей», как мы их на Севере называли, где мне пришлось поработать. — Он на минуту утерял нить, быстро разомлев от водки и горячего чая. — О чём я? Да, о доказчиках, о критиканах… Не люблю, которые при народе глотку дерут. Но пуще всего тайных не люблю. Ненавижу! Которые тихо, по ночам — царап, царап… Подгрызают человека с затылка. На товарища своего куда-нибудь в роно, в министерство… — В этом месте Кылбанов выразительно, как ему показалось, глянул на Аласова. Рожа у того была свирепейшая. Ничего, любезнейший, ещё немножко потерпи!

— Ну тебя, Аким Григорьевич, с такими разговорами! — старушка замахала на Кылбанова руками. — Доносы на товарища… Да разве можно, того-сего, людей с затылка-то подгрызать?

— Вот и я говорю! — ничуть не смутился гость. — Иные кляузничают, сутяжничают, доносы на товарищей пишут, а так посмотреть — ради чего? Вот сегодня по радио передавали — американцы опять испытывали бомбу. Кинут они эту штуку — и капут всей земле. И тем, кто пишет заявления, и тем, на кого пишут, — все превратимся в золу. Читал где-то, один учёный проделал опыт. Облучил крыс, а от них родились другие крысы — без шерсти и костей, вроде змеёнышей. Будет атомная война, превратимся мы с вами, баба Дарья, в змеёнышей, ползать будем. Ха-ха!

— Грех какой! Наговорил, уши бы не слыхали.

Старуха быстро допила свою чашку, перевернула на блюдце:

— Вы уж гостюйте, а мне к корове надо. Извините, если что…

Без старухи говорливость Кылбанова как рукой сняло: остался один на один с Аласовым и заробел. Торопливо выпил остывший чай, поднял глаза на хозяина:

— Слушайте, Аласов, я люблю говорить прямо.

— Я тоже.

— Тогда к делу. Имеются сведения, что вы в райкоме партии заявили, будто в погоне за высокими процентами я умышленно завышал оценки учащимся. Заявлял такое?

— Заявлял.

— Кому заявлял?

— Секретарю райкома Сокорутову.

— А ещё кому?

— Секретаря райкома недостаточно?

— Гм… И что же он на такие ваши слова? Чего вы добились, Аласов? Жалоба-то оставлена без последствий?

— Рано радуешься, Кылбанов.

— То есть ещё будешь жаловаться? Или уже послал?

— Если потребуется, могу и послать. Скрывать обман не стану.

— Нет, Аласов, станешь! Будешь ходить с невидящими глазами и с неслышащими ушами. И вид у тебя будет жалкий… — Кылбанов откинулся на стуле, вытянул ноги. — Сиди, сиди, не вставай. Вы, товарищ Аласов, очевидно, вскочили со стула, чтобы схватить меня за ворот и выкинуть во двор? Советую не делать глупостей. Прежде всего о слухах, какие вы обо мне распускаете. Ну подумайте, разве от того, что вы на меня напишете, у вас заведётся длинная шуба? С Пестряковым можете сутяжничать сколько угодно, тут я даже могу дать полезные советы…

— Хватит, Кылбанов!

— Не торопитесь, слушайте. Судьба ваша в моих руках. Если я захочу — о! Ничего не поняли, да? Так слушайте. Вы разложились в морально-бытовом отношении. Сидите, сидите… Вы занимаетесь любовными интрижками с ученицами, которых обучаете. Скажете, ложь? Доказательства у меня в кармане. Дневник одной из ваших любовниц-девочек… — Кылбанов показал краешек тетради, не вынимая её из кармана. — Я ведь из жалости к вам. И не очень много мне нужно. Во-первых, твёрдое обещание, что вы не будете больше предпринимать ничего…

Аласов встал во весь свой рост — в страхе вскочил и Кылбанов. Лицо у хозяина дома было такое, будто его в горячие уголья сунули.

— Выметайся отсюда. Немедленно… Сволочь! — Он выдернул руку из кармана, Кылбанов шарахнулся к стене.

— Ну-ну, ты! Не по-одходи!.. — Пятясь вдоль стены, гость добрался до двери, как был, выскочил во двор, на мороз.

Аласов швырнул вслед пальто и шапку.

С вещами в руках, сжав кулаки, Кылбанов крикнул в дверь:

— Ну, берегись, Аласов! Вот теперь-то ты пропал наверняка!

XXXI. Свет в собственном окне

Зажигаются тёплые жёлтые огни, над трубами курятся мирные вечерние дымы. Вот ввалился отец семейства с мороза, весь в инее. Стучит промёрзшими валенками. Бегут детишки к нему, мать собирает на стол. Пахнет свежим хлебом, печным дымком…

Аласов шёл пустынной деревенской улицей, посматривая на окошки и пытаясь угадать, что там происходит в эту минуту, за морозными стёклами.

Падал медленный снег. Он шагал и шагал сквозь этот снег — наверно, дважды обошёл деревню, потому что стало уже повторяться: сани с бочкой, обросшей льдом, покосившийся шест на крыше, рукастая тень в ярком окне магазинчика…

Шагал и шагал, а чего? Почему домой не шёл, где столько дел, — и сам не знал.

Вспоминались какие-то подробности визита Кылбанова, но это было столь мерзко, что Аласов тут же поспешил отогнать их, — когда вокруг мирный снег и тёплые огни в окнах, в этот добрый мир нельзя пускать кылбановых.

Вот ведь человек, умудрился поссорить его даже с матерью. Третий день баба Дарья не разговаривает. Чтобы гостя выкидывать на мороз? Позор на всю Якутию! Какой ни дурной человек, а гость — всегда гость… Эх, мать, знала бы, с какими дарами приходил этот гостьюшка!

Сил нет, пустота во всём теле. Руки крепкие, и ноги ходят исправно, и голова в порядке, но всё через силу. Мысль эта — и она через силу. И скрип собственных шагов — будто из-под воды.

У дома Майи постоял минуту — окна закрыты ставнями, пробивается полоска света. Там у неё оранжевый абажур с висюльками, с витыми такими шнурочками. Долго ещё будет помниться всё до мелочей: абажур, висюльки…

После того как прогнала его, дальше всё шло обычней обычного: поскольку работают рядом, встречаются ежедневно, нет-нет да и перекинутся парой слов, иногда даже пошутят. Всё как положено. Только всё это — уже за чертой.

Спи, Майка. Спокойных снов тебе, отдыхай. Как у неё дрожали губы тогда! Пришёл с объяснением, жених, ввалился… Э, да ладно!

Вчера после уроков его остановил Пестряков:

«Сергей Эргисович, вы ещё не изменили своего решения насчёт Бордуолаха?»

«Нет».

«Напрасно. Я бы очень советовал вам взвесить всё».

«Я всё взвесил».

«Всё ли? Обстоятельства могут и меняться…»

«Не вижу оснований».

«Не видите?» — он расстегнул портфель и извлёк из него голубую тетрадь. Похоже, эта тетрадь у них вроде эстафетной палочки: один на ходу передаёт другому.

«Послушайте, Аласов, нужно быть реалистом. Если сведения, содержащиеся в тетрадке, станут достоянием вышестоящих органов»…

«Ваши советы я выслушал. Позвольте и мне дать вам совет. Верните дневник, у кого взяли. Уж вы-то понимаете, как непорядочно это».

«Аласов толкует о морали! Забавно… Впрочем, пререкаться с вами не собираюсь. Едете подобру в Бордуолах?»

«Нет».

Так вот и поговорили — завуч с учителем…

Дичь, дурной сон — дожить до таких разговоров!

Избы, избы… Знакомое учительское общежитие. Крайнее окно — Стёпы Хастаевой. А это — Левина. От настольной лампы зелёная занавеска, смутные тени ходят по её складкам. Как ты там, старый? Я-то что, я выдержу!

Вчера от него записка — принесла запыхавшаяся Акулина. Пришла, озираясь по сторонам, — боялась, не обнаружили бы её преступления медики. Всеволоду Николаевичу запрещена всякая связь с внешним миром. Поводя глазами, Акулина то и дело повторяла чьи-то чужие слова: «Ограждать Всеволода от всякого беспокойства».

Бедный мой старик. Видно, совсем худо ему.

Чёрт возьми, надо же так поворотиться жизни! С матерью поссорился из-за Кылбанова. С Майей — конец, навсегда. Наглухо закрыт доступ к Левину. Жил человек среди людей, да вдруг остался один. Известно, как поступит в этом случае герой в кино: придёт домой, упадёт плашмя на холостяцкую постель.

Шутки шутками, а что-то и в этом есть. Рано или поздно со всяким случается, когда нужно пройти не просто огни и медные трубы, а много больше — одиночество. Что же, раз нужно — пройдём.

«Серёжа, дорогой, — писал Левин в записке, — хочу рассказать твоим следопытам ещё одну боевую штуку. Как только встану на ноги, поедем на место действия — возьмём лошадь с санями, шубы и махнём! Мы с тобой, Серёжа, ещё попылим по земле и ещё наделаем всяческих дел. И вообще — выше нос!»

Снег пошёл гуще, стало переметать дорогу — погода портилась на глазах. Аласов решительно повернул к дому: хватит прогулок, надо готовиться к завтрашним урокам. Пока ты ещё учитель.

Вот у завуча Пестрякова, например, темно уже — завершил человек дневные дела и с чистой совестью отошёл ко сну. А у кого совесть нечиста, тот знай себе бродит, подсчитывает свои прегрешения.

Как снег повалил, как закрутило! Метелица настоящая, откуда и взялась! Слава богу, уже дома.

Но погоди-ка, откуда у меня свет в окне? Мать уже спит… Аласов едва удержался, чтобы не заглянуть меж ставен в своё окно. Кто и зачем?

В его комнате, у стола, не раздевшись, сидела Надежда Пестрякова.

Она не встала навстречу, лишь скорбно глянула на него:

— Вот я… пришла…

Она выкрала у мужа голубую тетрадку и прибежала к Аласову. Баба Дарья открыла ей, ни слова не промолвила, только показала рукой на его комнату.

Долго ли прождала его или недолго, вечер был за окном или уже ночь — Надежда потеряла всякое представление. Кажется, она даже задремала, облокотись на стол, а подняв голову, увидела Сергея перед собой — в полушубке, в снегу с головы до ног.

Сколько раз в мечтах ей представлялось: будет поздний вечер, метель за окном. А они вдвоём… Но потому как раз, что был действительно вечер и они оказались вдвоём в его комнате, — именно поэтому, задушив в себе мысль о несбыточном, она поспешила заговорить о деле. Только по делу пришла она сюда: принесла ему злополучный дневник.

— Сергей, — сказала она, прижав кулаки к груди и немного подавшись вперёд. — Я украла эту тетрадь. Тут твоё несчастье. Муж вместе с Кылбановым решили написать на тебя ужасное заявление. Там много всякого, но главное — эта тетрадь… В ней… Ты сам ведь знаешь… любовная связь с ученицей…

— Сама читала?

— Читала.

— И что же, там подтверждается моя… связь?

— Н-нет, не подтверждается. Формально… Но разве посмотрят на это? Им нужен повод. Есть места, которые если прочесть придирчиво… Но без тетради их писания ничего не стоят!

— Однако Тимир Иванович всё равно узнает, куда девалась тетрадь?

— Да, узнает! И пусть…

Аласов взял со стола дневник и, не раскрывая, протянул его назад:

— Нет, Надя. Верните тетрадь. Только не мужу, а законной владелице… Чёрт знает, сотворить такое с девушкой!

— Но ты… Но вы ведь даже не прочли!

— И не буду. Не для меня писано.

— Но я вам её принесла! Вам, слышите, Аласов, — Надежда с упорством стала совать ему тетрадь в руки. — Защищая вас! Спасая вас!

— Дорогая Надежда Алгысовна, не меня надо спасать. Вы о девушке подумайте.

— И… не возьмёте?

— Не возьму, Надежда Алгысовна. Верните её Габышевой.

Что же это было? — спрашивала она себя, шагая сквозь метель, увертываясь от хлёсткого ветра. Ради чего она пошла на самое страшное — обокрала мужа? Хотела продать тетрадь подороже — за любовь? Не сторговались? Оттолкнул, хотя не может не понимать, перед какой пропастью она сейчас стоит. Он же умный, он не может этого не понимать. Побрезговал. Словечка благодарности не сказал. Кинул небрежно: отнесите туда-то. Что она, рассыльная ему! Только и осталось ей в жизни — оказывать услуги каким-то шалым девчонкам, которые изливаются в дневниках: «О, сокол мой! О, мой герой!» Не надо тебя защищать? Что ж, пропадай пропадом! И будь проклят, нет моих сил больше! Я уже через всё прошла.

Дома её ждал погром: вся квартира вверх дном. Дети испуганно жались в углу. Тимир — в одном исподнем, всклокоченный — метался из угла в угол.

— Надюшка, тетрадь… Не видала голубой такой тетради? Всё обыскал…

Надежда молча вынула тетрадь из кармана и швырнула её на стол.

— Она! — не поверил глазам Пестряков. — Но откуда? Зачем ты её брала? Куда носила?

— К Аласову, — спокойно сказала Надежда.

— Зачем? Зачем к Аласову, я спрашиваю! О-отвечай! — Он был смешон и страшен: подслеповатые без очков глаза и волосы дыбом. — Зачем носила?

— Хотела, чтобы не было её у тебя. Хотела, чтобы она у Аласова была.

— А он? А он что?! А он что, тебя спрашиваю?!

Надежда вышла в спальню и плотно прикрыла за собой дверь.

XXXII. Два письма

Фёдор Баглаевич Кубаров заметно сдал за последнюю зиму. Лучше всякого другого понимал это он сам. Не тянет больше на люди, всё реже приходит охота порассказать молодёжи о старине, о знаменитых бегунах и разбойниках. Трубка душит, бывает, за полчаса никак не откашляться, кол стоит в груди. Ещё недавно старый Левин любил пошутить над ним: спать слишком любишь. А нынче он и спать разучился. Ночь напролёт таращит глаза в темень, ворочается с боку на бок — как тот человек, что, по пословице, съел глаза вороны. До чего дошло — кровати своей бояться стал. Вспомнит днём о ночных муках — и душой затоскует. Сегодня проснулся среди ночи, промаялся часов до шести, петухи во тьме откричали, плюнул в сердцах и отправился в школу.

В учительской, ещё не топленой, холод собачий. Угол комнаты, как раз у директорского стола, покрылся снежным налётом. Никогда такого не было в прошлые годы, всё на свете пошло наперекосяк! Если так же промёрзло и в классах, просто беда…

Фёдор Баглаевич взял указку, стал соскребать иней со стены, но вдруг почувствовал — если сейчас не присядет, свалится с копыт долой. И вот сидит он в своём директорском закуте, без мыслей, едва шевелясь, прочищает проволочкой старую трубку. Эх, как всё неладно, всё не так! Вчера он с Тимиром Ивановичем поссорился — впервые за многие годы. Про иные школы только и слышишь: директор с завучем на ножах. А вот Фёдор Баглаевич, не задумываясь, во всех случаях охотно уступал Пестрякову первенство — и разве кому худо от этого? Все годы их обоих ставят в пример другим. А вчера повздорили.

Фёдор Баглаевич так Пестрякову и сказал: хватит с Аласова и явных грехов, зачем напраслину на человека вешать? Подписываться под письмом не стал. За всю многотрудную жизнь никого он ещё под суд не подводил. Господи, как они тихо да мирно, как беззаботно жили до нынешней зимы — слеза навёртывается, как вспомнишь. Воды не взбалтывая, травы не шевеля… Вот беда-то пришла! Недаром милый наш питомец Серёжа Аласов однажды приснился в виде филина — глаза вытаращены, нос крючком. Чего бы ему, и в самом деле, не перебраться в Бордуолахскую школу? То-то тихо стало бы опять!

Аласов плох, плох — не получилось бы у тебя, старик, как у того несчастного из побасенки: все вокруг проходимцы, только мы с собакой умницы. И с этими поругался, и с теми. Почему? Со всеми хотел в мире жить — вот почему.

Нет, Фёдор Баглаевич, ты верно поступил, не подписав доноса. Пусть на душе черно, как в этой прокуренной трубке, но ты верно поступил.

Ага, уже и народ собираться стал. Хлопнула дверь за перегородкой. Тимир Иванович Пестряков — по шагам узнаю. Разделся, кресло двигает. Обычно, поставив портфель на стол, завуч заходит к директору перекинуться словом-другим. Сегодня не заглянул, презрел. Ох-хо-хо, горе моё горькое. А в чём я виноват? Ну и чёрт с тобой, очкастый! Ты сиди, и я сидеть буду. Ещё хлопнуло.

— Доброе утречко! — (Это Кылбанов.) — Знаете, Тимир Иванович, случайно нашёл дома уголовный кодекс…

Будто захлопнул рот, — видимо, завуч показал на перегородку. Зашушукались, зашелестели. Подбирают, по какой статье сподручнее упечь Аласова. Вошла Пестрякова со своим «здравствуйте», шептуны замолчали. Оказывается, у Тимира Ивановича и от жены секреты.

За каждым стуком двери — новые голоса, и всяк на свой манер. Человека можно понять уже по тому, как он здоровается.

«Здрав…» — прошелестел Сосин, шагов его вовсе не слышно — ходит в меховых унтах.

«Всем привет!» — это Сектяев. Небось даже вскинул руку в приветствии. Вот кому время пошло на пользу — был тише мышонка, а сейчас голосистый стал.

«Доброе утро!» — звонкий голосочек Саргыланы. Наверно, как всегда, пришли вдвоём, хозяйка и постоялица. Майя, похоже, только головой кивнула? Что с бедняжкой?

У всякого своё. Эх-хе-хе! Сектяев расцвёл. Майя сникла. Нахов вроде сил набрался, а Степанида даже краситься перестала. Чудеса!

«Фрр… Эхма… мор-розяка, чёрт его подери! Что же творится, товарищи дорогие». Ввалился Нахов — с громом-стуком, будто вязанку дров внесли и бухнули на пол. Каждое утро Фёдор Баглаевич слышит его рык и всё никак не привыкнет. Нахов проревёт своё «здравствуйте», а директору слышится — «Негодяй!».

— Товарищи, дорогие, ещё двадцать минут до звонка… Попрошу немного внимания. — Нахов похлопал в ладоши. — Фёдор Баглаевич, вы у себя? Покажитесь, будьте добры.

Немного поколебавшись, директор вышел в общую комнату.

Нахов держал в поднятой руке несколько исписанных листков.

— Фёдор Баглаевич, Тимир Иванович… Я написал письмо в одну из вышестоящих организаций… Изложил свои соображения о недостатках учебно-воспитательной работы в нашей школе… Также и насчёт обмана государства, погони за процентами… О зажиме критики и преследовании товарищей… В общем, всё как есть. Персонально в этом виноваты вы, директор и завуч. Я так и пишу…

Тимир Иванович смотрел на Нахова как на сумасшедшего.

— Странная речь! Если вы задумали жаловаться, то почему бы не делать это по-людски?

— То есть за вашей спиной? Презираю жалобы за спиной!.. Кстати, у меня не жалоба, а вполне законные требования, которые я не однажды излагал… Прошу товарищей прочесть письмо. Может, кое-кто захочет поставить и свою подпись.

Словно пружиной вытолкнутый со своего стула, завуч вскочил, сверкнул очками и скрылся за дверью.

Листки пошли по рукам. Кто-то фыркнул, читая, кто-то вышел из учительской — от греха. Саргылана пробежала текст, покраснела, изумлённо посмотрела на директора, словно видела его впервые. И подписала.

Сосин, когда листки дошли до него, замахал руками, будто творил крёстное знамение против нечистой силы.

С презрением отвернулся Кылбанов: «Я с доносчиками не имею ничего общего». Фёдор Баглаевич, несмотря на двусмысленность своего положения (письмо-то против него подписывали), не удержался от улыбки: «Ха, Кылбанов клюв о кочку вытирает. Он, оказывается, доносов не терпит».

Подписалась Майя Унарова. Евсей Сектяев будто наградной лист подмахнул. Стёпа подписала, но заметила при этом: «Местами слишком уж дипломатии много, покрепче надо бы! Это первая ваша жалоба, Нахов? Ну ничего. Поднатореете, будете писать не хуже Кылбанова».

«Ах ты, Стёпа, вот ты какая! — подумал Кубаров о девушке, с которой ещё недавно любил пошутить. — И ты меня не пожалела…»

— А почему мне не даёте? — вдруг послышался голос Надежды Алгысовны. — Или я не член коллектива?

Нахов смешался, забормотал в растерянности:

— Да, пожалуйста… Да мы что ж…

Надежда Алгысовна взяла листки, лишь скользнула по ним взглядом и подписала. Директор глазам своим не поверил.

Да и Нахов движение сделал остановить её:

— Вы бы почитали. Там ведь…

— Ничего, — оборвала его Надежда Алгысовна, щеки её пылали. — Ничего, всё верно.

XXXIII. Горе

В пятницу, ранним утром, умер Всеволод Николаевич Левин.

Отлучилась дежурная сестра-девчонка, не уследила старая Акулина. Старик сполз с постели, потихоньку оделся, видно, истосковалась душа, вышел из комнаты.

В сенях он долго стоял, держась за решётку. Казалось, грудь набита чем-то плотным, как пакля. От усилия у него закружилась голова, пальцы, вцепившиеся в решётку, стали неметь.

«Дьявольщина какая-то, неужто так ослаб за эти дни? — подумал старик. — Совсем распустился, лежебока!» — прикрикнул он на себя и, с силой оттолкнувшись от решётки, вышел во двор.

На воздухе ему стало легче. Ах, кто бы знал, какое это счастье, когда можно свободно вдохнуть воздух! Пар изо рта застывал в ледяные иглы и с шорохом ссыпался. Весь мир был в сером куржаке. В такой мороз живое силится сжаться, хоть как-то защититься от стужи. Избы густо окутаны туманом и изморозью, окошки сузились до пятака.

Приглядевшись, старик увидел: в тумане катится посреди улицы нечто круглое. Малыш. Эк тебя разодели! Подкатив к Левину, шарик остановился, где-то в глуби одежды обозначилась черноглазая мордочка.

— Все-лод Нико-ла-ич! Здра-сте!

— Здравствуй, здравствуй! Куда направился?

Алёша, самый малый во втором классе «Б», стал усиленно скрести себя рукавичкой, сдирая иней вокруг рта.

— В биб-ли-теку…

— Ага, понятно.

Разговаривая с малышом, Всеволод Николаевич отметил, что боль от него вовсе отступилась. Здоровый, бодрый стоял учитель у своего дома, преспокойно разговаривая с учеником второго класса «Б». Нет, врачи того не понимают, что даже стальной нож ржавеет от долгой лёжки. За годы учительства он эту истину познал в совершенстве — с ребятами откуда и сила прибывает! Давно бы ему встать с постели да пойти к своим Алёшкам.

— Ты погоди, — сказал Всеволод Николаевич. — Постой здесь чуток. Я сейчас тебе принесу… ха-арошую книжку!

Книжку он нашёл быстро и так же быстро вернулся. Мальчонка терпеливо ждал.

— Забротали меня врачи. Не хотят выпускать из дому.

— Меня тоже… мама не пускала, — понимающе отозвался малыш. — Мы к вам два раза приходили… Акулина гонит… Теперь можно приходить?

— Можно, можно! Ну, двинули в библиотеку потихоньку. Я сам почитаю. Как Ленин был маленьким…

Он не договорил, замер на ходу, боясь шевельнуть хоть единым мускулом. Но боль уже обрушилась, обожгла левую сторону груди, словно острые осколки чего-то хрупкого, разлетевшегося вдребезги, впились в рёбра, в голову, зелёные кольца закружились, запрыгали перед глазами, улица вместе с избами и заборами стала валиться набок. Старик схватился за плечо мальчонки и, видимо, сделал ему больно, тот закричал, завертел головой в своих шалях.

— Я сейчас… сейчас… — шептал Левин.

Он лежал в сугробе. Очистившееся от морозной мглы высокое небо летело от него прочь. По-комариному бился рядом голосок перепуганного мальчика. Думая о том, как его успокоить, Левин проговорил:

— Не бой…ся! Алёшка… чего испугался, чудак?

В этот миг и небо, и снежную даль, и мальчика — всё накрыло, задёрнуло чёрным.

Три дня Арылах стоял в слезах у гроба Всеволода Николаевича Левина. К колхозному клубу подъезжали всё новые машины — из района, из Якутска. Прилетели самолётом несколько старых товарищей, воевавших с Левиным ещё у Каландаришвили. Немало было здесь давних учеников Левина, уже седых людей, иные проходили перед гробом с внуками на руках. Весь район хоронил старого большевика, вся большая республика. Телеграммы шли из самых неожиданных мест, и по ним можно было представить, какую большую жизнь прожил он, со сколькими человеческими судьбами пересекался на веку его путь…

На третий день Левина похоронили на старом кладбище, опустили в землю гроб рядом с могилой милой его Ааныс.

Гремучие комки земли застучали о крышку гроба. Ударил в лицо едкий порох прощального залпа. Белый иней с берёз полетел на чёрную толпу у могилы. Напуганный выстрелами, плакал чей-то ребёнок.

А Левин был уже в мёрзлой, железной от стужи земле — ещё недавно живой и тёплый человек.

В одной из последних машин, в открытом кузове, притиснутый к кабине, ехал с кладбища и Аласов. После долгого и тягостного молчания наступила разрядка, все заговорили вдруг.

— Целый дом с библиотекой…

— А этот полковник-то… Оказывается, с его сыном служил.

— Такого человека не уберегли! Медики!..

— По радио из Якутска передавали…

— Русский, а всю жизнь в якутской деревне. Так и звал себя: «Я, — говорит, — русский якут…»

Машину опасно кренило набок, люди хватались за что попало.

— Ну и дорога!

— Я вот газетчик, разных похорон повидал, но и мне удивительно: ни одного родственника, а такое горе! Жаль, что при жизни его не знал…

Они как-то шли по деревне, старик часто останавливался, сверлил снег тростью. Арылах был в огнях, на трактовой дороге гудели машины. Старик долго смотрел на деревню, потом сказал: «А когда я приехал, тут, на взгорье, юрты стояли, окна изо льда… Первые ученики из этих юрт были. Беднота страшная…»

— А жену его о дерево… лошадь взбесилась. Остался с сынком, не женился. Сын его Саша до Праги дошёл, война уже считай кончилась. И тут погиб. Остался совсем один на свете. Не повезло в жизни хорошему человеку!

Кто это, интересно, разглагольствует? Сколько теперь всякого будет плестись вокруг имени старика — недаром он ещё при жизни стал легендой. «Не повезло в жизни…». Чепуха какая! Это про Левина-то, который терпеть не мог жалельщиков. Он говорил о себе: «Жизнь я прожил солдатскую, нелёгкую… Солдат тоже понимать надо, разных они армий бывают. Мы — солдаты армии, которая победила! Кто не воевал, тот не поймёт счастья общей победы. Всё моё в ней. Всё ею окупается. Мы победили! Этим жил и живу…»

Говорил «живу» и вот уже не живёт. Едем с похорон Всеволода Николаевича Левина.

Аласов хватил воздуха раскрытым ртом, почувствовал: ещё минута, и взвоет в голос. У какого-то поворота, когда машина сбавила ход, он прыгнул через борт. Ему что-то кричали, но он махнул рукой и, не оглядываясь, пошёл назад.

У могилы старика снег был истоптан, зеленели ветки хвои, ленты венков шевелились на ветру. Что-то металлически поблёскивало в сером снежном месиве. Аласов нагнулся и подобрал стреляную гильзу.

Как жить без старика? Аласов зажмурился и почувствовал, что плачет. Мокрые ресницы охватывал мороз.

«Ты мне как сын, — сказал тогда Левин. — Саша погиб, ты у меня остался».

Аласов обхватил голову руками и упёрся лбом в берёзовый ствол. Как жить?..

Плачет мужчина.

Я сам знаю горечь этих слёз. И холод прокалённого морозом берёзового ствола я чувствовал собственным лбом. Я знал того старика, которому дал имя Левина, — знал настоящего, не книжного. И я его хоронил.

«Это было с бойцами или страной, или в сердце было моем»… Повторяю слова поэта, не слыша собственного голоса, но сами слова здесь и не важны. Этим живёшь — это было в сердце моем.

Когда-то, в старинные годы, на тризне героя певец-олонхосут выходил в круг и подсаживался ближе к огню. Таков был обычай: когда он садился к огню, был вечер, а когда затихали последние строки олонхо — стояла уже ночь…

Выйдя в круг, олонхосут некоторое время сидел неподвижно, с закрытыми глазами и отрешённым лицом, тяжёлые руки его безвольно спадали, белая голова пламенела в отсветах огня.

Вот сейчас он начнёт, и первыми его словами будет: «Знали мы его соболем из якутов…» Так он начнёт, и прежде чем спеть о подвигах героя и смерти его, олонхоcут расскажет о народе героя, о его стране. Так полагается в олонхо, и в том исконная мудрость: слова о народе — как защита души от того страшного, что разверзнется перед слушателями с гибелью героя. Да, он погибнет, перед смертью мы бессильны. Но сколько видит глаз, лежит в цвету земля его — белые ромашки клонятся на ветру, берёза разворачивает клейкий лист. Пастух сгоняет оленей в круг, воин перебирает в колчане стрелы, ребёнок ищет грудь матери. Уходит из жизни герой, но земля его пребывает вовеки. И эта прочность и незыблемость земного — для всех нас надежда, сила, без которой не пережить бы горе.

Будь сложена песнь о Левине — пулемётчике и учителе, певец, наверло, начал бы её с Арылаха — рассказал о зелёных аласах, о прозрачной и холодной речке Таастах, о взгорбившихся на горизонте сопках, где летом рождаются туманы, а зимой пурга. Избы Арылаха. Люди Арылаха. Красное знамя на длинном древке. Школа, большие её окна…

Впрочем, песня-олонхо не знает таких слов, самих таких понятий: школа для якутов, врач для якутов, клуб для якутов, книга для якутов… Кажется, совсем ещё недавно над необъятной, заснеженной, забытой богом якутской землёй, над этой «тюрьмой без решёток», над её задымленными юртами с мёрзлыми земляными полами и окошками, вырубленными из куска льда, над этим голодным, трахоматозным, вымирающим народом били в бубны шаманы и удаганки…

К чему я об этом? Чтобы ещё раз подивиться: вот пишу книгу о якутских учителях. Те же у них заботы, что и в Риге, и в Магнитогорске, и в Москве. Поурочные планы, дополнительные занятия, аттестация выпускников… Но постой, перо, остановись, дай осмыслить: ведь это учителя той самой Якутии!

Спой, олонхосут, о Левине, о многих Левиных — отважных русских людях. Вечная им слава и великий, от всего сердца якутский махтал. На заре новой жизни свой Левин стоял рядом с молодым якутом-учителем. Свой Левин следил за первой операцией якута-хирурга. Свой Левин помогал сделать первый шаг якуту-архитектору и якуту-драматургу…

Когда-нибудь в зелёном парке Якутска — верится мне — подымутся белые грани обелиска в память несказанному героизму Левиных, «русских якутов», чьи могилы, вечно оплакиваемые, разбросаны в долинах Аз и Вилюя, по ущельям скалистых гор Верхоянья и Токко, по тундрам Колымы и Булуна. Сколько их, прекрасных в своём бескорыстии сыновей русского народа, покинуло родные дома, чтобы помочь зажечь свет в якутских улусах, чтобы остаться жить среди этих охотников и скотоводов, а то и сложить головы за счастье северного народа. Спой о них, сегодняшний олонхосут!

XXXIV. Самый опытный инспектор района

Логлоров смотрел правде в глаза: расследование, которое ему предстояло провести в Арылахе, было не из лёгких.

Но не зря его считали в районе мастером инспекторских проверок. Душевная уравновешенность помогала ему смело браться за самые запутанные конфликты. А знание педагогической специфики и человеческой психологии вообще ставило его вровень со следователями. Сказать по секрету (об этом мало кто знает) — районный прокурор не раз пытался сманить к себе инспектора, но тот остался верен наробразовской системе.

В эту поездку Логлорова подняли как по тревоге: поступило письмо Кылбанова. Трясясь в лёгких наробразовских санях, инспектор напрягался, пытаясь представить себе облик этого самого Аласова. Он встречался с учителем лишь однажды и, при всём своём опыте психолога и человековеда, ничего особого тогда в нем не заметил. Даже симпатичный внешне, а уж анкета преотличная — пять фронтовых наград, стаж… Лихой, надо думать, мужчина, если не побоялся завести шашни с ученицей! Впрочем, не будем торопиться с выводами, никаких предвзятых суждений…

Тимир Иванович Пестряков встретил инспектора роно с понятным смущением: только что школу хвалили на совещании, вышла в Якутске книга о её передовом опыте, ещё переживает коллектив свою невосполнимую утрату, хвоя после похорон увять не успела… А тут на тебе…

— Справедливо, Тимир Иванович, справедливо, — успокоил Логлоров завуча. — О Всеволоде Николаевиче мы все в районе горевали. Но жизнь есть жизнь. И знаете, уважаемый Тимир Иванович, именно сейчас и надо быть особенно строгим. Речь ведь идёт о чести школы, которую он создавал.

Пестряков, человек тактичный, не стал предлагать инспектору, приехавшему на расследование, остановиться в доме у него или у кого-либо из учителей. Логлорову застелили койку в библиотеке, а готовить пищу поручили школьной сторожихе бабушке Фекле. Он принял это с солдатской стойкостью: объективность и ещё раз объективность!

Пока не накоплено достаточно сведений, Логлоров не спешил трогать главного виновника. Но сам случай столкнул их. Видимо, Аласов запомнил его ещё с осени, увидев, просто-таки расцвёл:

— Товарищ Логлоров, какими ветрами!

Логлоров не мог видеть в эту минуту собственного лица, но представить мог: недаром Аласов поперхнулся да так и остался стоять в растерянности. Догадался, какими ветрами занесло сюда инспектора роно!

Утром следующего дня, согласно разработанному плану, Логлоров принялся за директора школы Кубарова.

— Не читал я этой тетради. И читать не стану. Тимофей Федотович, Христом-богом прошу вас — не впутывайте вы меня, пожалуйста, в это дело.

— Я думаю, что Фёдор Баглаевич правильно мыслит, — вмешался завуч. — К данному вопросу нет нужды привлекать слишком многих. Чем больше людей, тем больше позора, — об этой стороне тоже надо думать. В письме указаны определённые факты. Самое главное — выяснить, достоверны эти факты или недостоверны. Я верно понял вашу миссию, Тимофей Федотович?

— Поняли-то верно. Но директор школы…

— А может, достаточно будет, если от имени дирекции приму участие я, заведующий учебной частью?

Кубаров, воспользовавшись таким оборотом дела, быстро собрался и ушёл. Улизнул.

— Фёдор Баглаевич убит горем, совсем сдал старик, — сказал завуч после его ухода. — С покойным Левиным они были друзья, погодки. Вы беднягу уж не донимайте. Ах, Аласов, Аласов… Я-то уже привык к таким превратностям жизни, но у Фёдора Баглаевича он был любимым учеником… Тимофей Федотович, если не секрет: когда вы будете разговаривать с самим Аласовым?

— Вечером. Прошу его предупредить.

— Предупредим. И с девочкой будете? После уроков можно и её вызвать.

— И ещё, товарищи, есть новость, — Кылбанов перешёл на шёпот. — Этот Аласов, оказывается, из тех, у кого закон в кулаке. Даже дракой не назовёшь — одностороннее избиение…

— Кого это он? Когда? — оживился завуч.

— Антипина, моториста с электростанции. Избил в присутствии учеников, достоверный факт.

— А что говорит сам Антипин?

— Вот этого не знаю. Не разговаривал с Антипиным. Я вам, Тимофей Федотович, официально заявил о факте, а вы уж сами решайте, что и как.

После обеда Логлоров отправился на электростанцию. В сумеречном большом помещении с земляным полом стоял грохот, крупный мужчина в заячьем треухе возился с чем-то в углу.

— Скажите, кто здесь Антипин?

— Я Антипин, — с трудом выдавил из себя мужчина, взгляд его шарил по углам.

— Если не ошибаюсь, вы отец ученика Гоши Кудаиcова?

— Отчим я ему…

— А я из отдела народного образования. Приехал я к вам, товарищ Антипин, вот зачем. Знаете ли вы учителя Аласова?

— З-знаю…

— Товарищ Антипин, верно ли, что учитель Аласов минувшей осенью избил вас в вашем же доме?

— Заходить-то он заходил…

— Не смущайтесь, товарищ Антипин, расскажите всё по порядку.

— Избивать он меня, конечно, не избивал… Но ударил…

— Один раз ударил или больше?

— Два раза, кажется…

— И сильно?

— Ага… сильно, — Антипин пощупал челюсть.

— За что он вас ударил?

— Да так просто…

— Неужто «так просто» можно прийти в дом и бить человека?

— Да вот… так.

— А вы его ударили?

— Н-нет…

— Прекрасно! За что же всё-таки он вас два раза ударил?

— Пьянствовал крепко… — сказал Антипин, после некоторого молчания.

— Хорошо. И что же было после того, как он ударил вас два раза?

— Ничего… Удрал я.

— А почему не пожаловались?

— Не имею привычки такой.

— Встречались ли вы с Аласовым после этого?

— Встречался.

— О чём-нибудь он говорил с вами?

— Н-нет… деньги давал.

— Деньги? А вы?

— Взял…

— Вот как! Почему же он предлагал вам деньги?

— Не знаю.

— Но что-нибудь он говорил, когда предлагал деньги?

— Да ничего особенного…

— Вспомните-ка хорошенько, Антипин.

— Да вот… того… — Антипин почесал затылок. — Сказал, чтобы я купил продуктов и прочее.

— А вы как думаете, почему он дал вам денег?

— Не знаю.

Логлоров ещё помучился немного с неразговорчивым мотористом, но ничего существенного больше выудить не смог. Впрочем, чего-либо добавлять к услышанному и не требовалось!

— Всё, что вы сейчас сказали, чистая правда, так, товарищ Антипин?

— Чистая правда.

— И вы обо всём смогли бы написать мне?

— Нет, писать не буду! — категорически отказался Антипин, даже головой затряс.

На обратном пути Логлоров размышлял о людях, во множестве встречавшихся ему на нелёгком его инспекторском пути. Вот Антипин. Простой мужик, тёмный. Другой бы на предложение написать немедленно схватился за карандаш и бумагу, отомстил бы сполна. А этот ничего писать не желает, какой-то святой дядя. Хотя, похоже, и на самом деле выпить не дурак.

Теперь сравни этих двух — прекрасно выглядящего внешне, пышущего крепким здоровьем Аласова и тёмного, несимпатичного с виду рабочего человека. Недаром старые якуты говорят: корова пестра снаружи, а человек изнутри…

Послушаем, послушаем, что ответит и как всё объяснит сам Аласов. Трудно даже вообразить, как тут можно оправдаться. Букет подобрался! Не сработался с коллективом — чистая правда. Стал в школе зачинщиком склоки — правда. Сорвал обращение к выпускникам района — правда. Избил Антипина — правда. Пусть даже и не подтвердится связь с ученицей, и без того достаточно.

Смуглая, с диковатым взглядом — как у оленёнка, когда его запрут в узкий загон, — девушка сидела, опустив голову. Вошёл инспектор, она краем глаза стрельнула на него и опустила голову ещё ниже.

— Тимофей Федотович, вот Нина Габышева. Поговорите с ней. — Пестряков уступил инспектору кресло.

Логлоров в кресло не сел, а пошёл за стулом в дальний конец комнаты, на ходу соображая, как приступить к разговору. Разговор такой, что любое слово — уже бестактность. И неизвестно, о чём тут говорили с ней. Может, вообще напрасно вызвали ученицу? Но жалеть о сделанном было уже поздно.

— Если не желаешь нам рассказать, то расскажи вот инспектору отдела народного образования, — сказал Тимир Иванович, стоя над девушкой и глядя на неё сверху вниз. — Товарищ инспектор специально приехал, чтобы послушать тебя…

Девушка дёрнулась при этих словах, сжалась. Логлорову от души стало жаль её. Сомнительно, чтобы о подобном девушка решилась поведать даже самой близкой подруге, а не то что какому-то приезжему. Как Тимир Иванович, умный человек, не понимает этого?

— Ты ведь ни в чём не виновата, — заговорил Кылбанов и придвинулся вместе со стулом к Габышевой. — Что тебе говорил Сергей Эргисович?

Девушка прошептала:

— Нет… нет…

— Выходит, вы нисколечко не любили друг друга? Неужели о чём ты писала в дневнике — неправда? Ты писала неправду?

— Нет…

— Тогда, значит, ты писала правду?

— Н-нет…

— Ты что, как утка-сокун твердишь «нет» да «нет»? Одно из двух: правда или неправда?

Девушка молчала.

— Пойми, Нина, тебе всё равно придётся сказать правду, — вступил в разговор Тимир Иванович.

— Вот именно! — пособил ему Кылбанов. — Если мы не узнаем — врачи узнают…

В эту минуту открылась дверь и вошёл Аласов.

— Меня вызывали? — и вдруг увидел судилище. — Что тут происходит?

Он так это спросил, что Кылбанов попятился подальше от Нины.

Аласов подошёл к девушке, поднял её подбородок.

— Сергей Эргисович, я ни в чём не виновата!

— Ничего сейчас не говори! — приказал ей Аласов. — И не плачь.

Он провёл ладонью по волосам девушки. Та стихла, утёрла слёзы. Аласов подал ей портфель, помог надеть пальтецо.

— Иди домой, Нина… Иди домой.

Он смотрел ей вслед, пока не закрылась дверь и не утихли шаги. После этого оборотился к Логлорову.

— Вы, инспектор роно, принимаете участие в этой гнусности… — Лицо его побелело, он стоял один против них.

— Послушайте, Сергей Эргисович…

— Нет, это вы послушайте меня! Я шёл сюда с намерением по-человечески поговорить с вами, обстоятельно, обо всём… Но сейчас я разговаривать с вами не желаю.

Можно было бы растолковать грубияну, что он, Логлоров, не причастен к допросу, и если с ученицей поступили не так, как подобает педагогам, то он, Логлоров, виновен в этом лишь отчасти. Но не Аласову было порицать инспектора! Не Аласов ли главный виновник того, что девушка подверглась таким унижениям. Ему ли кричать и топать ногами!

— Разговаривать со мной или не разговаривать — ваша добрая воля, товарищ Аласов. Заставить вас беседовать со мной не в моей власти. И всё-таки я попрошу вас ответить на один вопрос.

Аласов остановился в дверях.

— Скажите, товарищ Аласов, был ли случай, когда вы избили человека по фамилии Антипин?

— Антипин?

— Моторист электростанции.

— А-а… Да, было. Ударил я его.

— За что?

— За хулиганство! — крикнул со своего места Кылбанов. — Вы, глядите, повсюду он блюститель нравов, наш Аласов! Наводит порядок кулаками по морде…

— Погодите, — Логлоров поморщился. — Тогда ещё вопрос. После этого избиения вы предлагали Антипину некую сумму денег?

— П-предлагал.

— Зачем?

— Чтобы он накормил своих ребятишек.

— Ха-ха! — опять не удержался Кылбанов. — Лучше скажи, взятку давал, чтобы держал язык за зубами!

Аласов посмотрел на него, но ничего не сказал.

— Позволю себе ещё вопрос… Теперь уже действительно последний. Что вы можете сказать о дневнике Нины Габышевой?

— Ничего. Я не читал его. Не имею привычки читать чужие дневники.

— Врёте, вы знаете, о чём там написано! — крикнул Кылбанов.

— Товарищ Кылбанов! Ещё одно слово… Простите, Сергей Эргисович, если вам неизвестно, что в дневнике, так я вам скажу. Десятиклассница Нина Габышева пишет о своей любви к вам.

— Если она действительно так пишет, мне остаётся только гордиться.

— Как понять вас?

— Я горжусь любовью этой девушки, её чувством. Вы устроили допрос ей… Вам ли понять, как можно гордиться любовью!.. — Аласов оглядел их троих. — Ещё есть вопросы?

— Больше вопросов нет.

Дверь за Аласовым хлопнула.

— Каков фрукт, даже не попытался что-либо отрицать! — развёл руками завуч. — Вот он, весь перед вами.

В тот же вечер Логлоров вернулся в районный центр.

XXXV. Мама, защити!

Сопротивляться, доказывать — всё бесполезно. Она поняла это, когда её наконец отпустили, и она, не помня как очутилась на улице, побежала.

Все эти дни Нина жила в состоянии, похожем на сон: летела в бездну, но понимала, что это всего лишь сон. И как во сне, напрягаясь всей душой, держалась из последних сил — лишь бы дотянуть до того момента, когда беда отступит. Но когда они сказали про врачей, она словно проснулась. Сон продолжался наяву. Сергей Эргисович велел ей: иди домой, и она пошла. А они остались там с её дневником. Инспектор из райцентра приехал, чтобы отвести её к врачам.

Тут ей показалось, что уже глубокая ночь, и она идёт не в ту сторону — куда-то в алас, где тайга и валуны. Она в страхе повернула назад, но скоро остановилась: а в другой-то стороне, что там? Разве среди людей — не тайга, разве не валуны?

Вдруг будто светом её озарило: мама! Ты одна можешь меня спасти, умоляю тебя, мама!

Нина кинулась к дому.

Рослая женщина, большерукая и по-мужицки широкоплечая, недвижно сидела в кухне. Ей было видно, как двором пробежала Нина в распахнутом пальто.

— Мамочка!.. — Нина уткнулась ей в колени. Она плакала обречённо, как не плакала никогда в прежние времена. Но колени были неподвижны. Почему она не погладит дочь своей большой тёплой ладонью?

Девочка подняла лицо и увидела отчуждённые глаза матери.

— Отчего пришла такая? Гнались за тобой?

Где знать девушке, какие длинные ноги у сплетни, какая в ней таится сила, как она может поколебать даже самое верное сердце.

Один бог знает, что пережила сегодня Анфиса Габышева, поджидая дочь из школы. Ещё утром к ней заглянула коротышка Настасья и с удовольствием пересказала то, что всем остальным уже известно. Выпроводив разносчицу новостей, мать, словно из помойного ушата облитая, весь день просидела у окна, думая об услышанном, вспоминая, какой странной стала дочка в последнее время. Вперится в одну точку и долго так стоит — котёл с мёрзлым мясом успел бы закипеть… А то ночь напролёт ворочается в постели. Учитель Сергей Аласов… По годам-то он, наверно, и самой Анфисы старше!

— Что же ты молчишь? Или позор в дом принесла? — Анфиса оттолкнула дочь.

— Мама!

— Ты знаешь, негодница, что о тебе говорят?

— Мама, не надо!

Девочка боком, путаясь в пальто, стала пятиться от матери и вдруг нырнула в сени.

Взошёл над деревней месяц-светляк. Он забегал то справа, то слева, будто пытался заглянуть ей в лицо.

Неизвестно, долго ли она брела, увязая в снегах, только вдруг наткнулась на сенную изгородь. За редкими деревьями мигали огни, от которых она ушла. За городьбой слышен был настороженный гул леса.

— Мама!..

Перегнувшись через прясло, она плакала в голос что было мочи — никто её здесь не мог услышать. Потом утёрла слёзы, посмотрела на манящие огни деревни. Разве может она вернуться? Убежать бы далеко-далеко, оставить позади весь позор!

Она двинулась по санной дороге к восточному краю аласа. Как в деревянном чороне с кумысом, в голове у неё что-то бродило, но никак не могло оформиться в мысль — только неизбывное чувство несчастья стояло над всем.

Скоро она сообразила всё же, куда идёт. Было у неё заветное местечко в этом лесу: если пройти берёзовую рощу, попадёшь в листвяк, а в том листвяке кругленькая поляна. На поляне когда-то две берёзы росли из одного корня. Одну спилили, лишь пень от неё, а другая осталась. Одна осталась… Была она кривая, — наверно, за то её и не тронули. И всё тянулась туда, где когда-то стояла её подружка… Не раз минувшей осенью Нина приходила к любимому дереву — посидеть на пне в одиночестве, помечтать.

Увязая в снегу, она долго тащилась по этому странно непохожему на себя лесу, где всё похрустывало, всё гудело.

Подойдя к берёзе, Нина обняла её: о, бедная моя, бедная! Потом опустилась на пень, обхватила голову руками: забыться, забыться…

Снег, набившийся в валенки, стал подтаивать. Надо бы походить, согреться, но будто чей-то голос, очень похожий на кылбановский, велел: «Сидеть! Мы тебя судить будем… Врачи всё узнают…»

Во всём я одна виновата. Это я навлекла беду своим проклятым дневником, в школу его зачем-то принесла, доверилась Вере. Я должна спасти Сергея Эргисовича — хоть ценой жизни!

Она замёрзнет здесь, у одинокого дерева, на холодном пне. Как у Некрасова: «А Дарья стояла и стыла в своём заколдованном сне…»

Не поверили её любви! Что ж, они ещё пожалеют об этом — на её похоронах. И он придёт к её гробу, скажет: она унесла с собой великое чувство… Тогда и мама всё поймёт.

Живите без меня, я всем вам мешала. Только не прощайте им моей смерти, Сергей Эргисович! За меня возненавидьте Пестрякова с Кылбановым, за мою любовь отомстите! «А Дарья стояла и стыла в своём заколдованном сне…» Как горло болит! Вот передохну чуть и встану, не надо меня торопить. Веки тяжёлые-тяжёлые. И тепло так…

Анфиса рванулась было за дочерью, да удержалась: пусть помучается, осознает, что натворила. Побежала, конечно, к Верке, жаловаться. А может, к нему самому? О, подлая!

Тем не менее уже через час она стала беспокоиться. Муж, вернувшись с работы, набросился на Анфису: «Сплетнице поверила, богом убитой коротышке. А дочку в ночь выгнала, да ещё, говоришь, с ангиной… Попомнишь у меня!»

Он выскочил из дома, Анфиса за ним. У подружки Веры дочери не было, она и не заходила сюда. Вера, узнав, в чём дело, пришла в такое смятение, что Анфиса и вовсе пала духом. Теперь они втроём пошли из дома в дом — к знакомым, одноклассникам, родственникам. Через полчаса всё село, уже собравшееся было ко сну, поднялось. Чуя тревогу, с лаем носились собаки.

Оказывается, Нину Габышеву после уроков допрашивали в учительской, а к врачу со своей ангиной она и не обращалась. Из школы ей было велено идти домой, после этого никто, кроме матери, девушку не видел.

Прибежал, застёгивая на ходу шубу, сам председатель колхоза Егор Егорович. Часть ребят обходила избы уже подряд — не пропуская ни одного двора, другие побежали звонить из правления к дальним родственникам Габышевых в Силэннях.

Но ни обход деревни, ни телефон ничего не дали. Машина, посланная на тракт, вернулась. Надо было прочёсывать весь алас. И скоро на тропах за околицей Арылаха замелькали фонари, там слышались надрывные крики: «Нина! Ниночка-а-а! Габышева, отзовись! Нина!»

Широко шагая по дороге, огибающей лесную опушку, Аласов в одном месте увидел следы маленьких ног — они уходили от дороги. Страшась затоптать след, он пошёл за ним. Но это оказались всего лишь ребячьи шалости — играли тут днём, выскакивали на целину.

Полчаса назад у колхозного правления Фёдор Баглаевич кидался от одного к другому: «Друзья, постарайтесь! Разыщите девочку». Даже Кылбанов был здесь — отправился на поиски в грузовой машине, с борта прокричал: «Найдём или не найдём, но отвечать кое-кто будет!» Гнида проклятая.

А впрочем, все мы хороши. После того, что увидел в учительской, разве не его долг был как учителя, классовода — успокоить девочку, отвести её домой, разумно поговорить с родителями?

Сзади послышалось тарахтение колхозного «газика». Поравнявшись, машина высадила Веру Тегюрюкову с двумя парнями, а сама двинулась прочёсывать дорогу дальше.

— Ничего, Сергей Эргисович?

— Ничего…

— Слушай, Верка, — Жерготов, видимо, не в первый раз задавал все один и тот же вопрос. — Ты припомни: куда она могла пойти? Вы же ведь «двойняшки», чёрт возьми, кому же знать, как не тебе!

Но та в ответ лишь хлюпала носом. И вдруг…

— Ребя-ята… — прохрипела Вера голосом, застуженным от долгого крика на морозе. — Вспомнила! Сергей Эргисович, я вспомнила! Осенью ходили с ней… Полянка там, пенёк, кривое дерево… Вон в ту сторону!

— Что же ты молчала до сих пор, тетеря! — набросились на неё ребята. — Тебе бы только слёзы лить.

Вприпрыжку на своих коротеньких ножках Вера кинулась по дороге назад, остальные за ней. Берёзовая роща, поляна с одиноким деревом — Макар Жерготов тоже что-то смутно припоминал. Не эта ли?

Ночью берёзовая роща вся сливалась в одно белесое пятно, расплывалась в морозном мареве.

— Там… — указала Вера.

Впереди открылась поляна. Одинокое дерево. Свет фонарика заметался по стволу. Пенёк… Она!

— Нина! Нинка-а! — взвыла Вера, с отчаянием выдёргивая ноги из глубокого снега. — Ниночка!

Та не пошевельнулась. Спит? Мертва?

Страшась правды, Аласов с усилием протянул руку, поднял голову девушки и ахнул: голова была горячая.

— Машину!.. Быстрей за машиной!..

XXXVI. Приказ

В пустой учительской сидели голова к голове Пестряков и Кылбанов — совещались. Можно было представить о чём! На приветствие Аласова они не ответили, но его сегодня трудно было вышибить из седла. Сегодня праздник: Нина будет жить! Он взглянул на коллег — знают или нет?

Странное превращение произошло с Тимиром Ивановичем: ещё недавно это был важный и высокомерный человек, а теперь водил дружбу с Кылбановым, весь в своих интригах, стал суетным, дёрганым, говорил резко, фразы недоговаривал. Теперь он и часа не обходился без своего задушевного советчика — Акима Кылбанова, они даже чем-то походить стали друг на друга. По крайней мере, сейчас, когда оба враз, словно по команде, отвернулись от Аласова — ну совершенные близнецы!

После звонка с очередного урока стали сходиться учителя. Каждый справлялся о Нине, и каждому Аласов опять, слово в слово, повторял всё, что узнал от врача.

— А у меня, Сергей Эргисович, тоже добрая новость, — Нахов потряс пачкой ученических тетрадок. — В восьмом «А» записали рассказы четырёх участников Отечественной войны. Бригадный метод: ветеран говорит, все записывают, потом варианты сводятся в один — самый полный. Здорово придумано?

— Все ищут героев войны, непременно подавай им героев, — откликнулся Евсей Сектяев. — Подадутся как один в историки!

— Или того хуже — в писатели, — засмеялся Аласов.

— Э, не смейтесь! — возразил Нахов. — Совершается верное дело. Пусть ищут, пусть пишут…

Запыхавшись, влетела Саргылана Кустурова — розовощёкая, с ресницами в инее, с побелевшей прядкой на лбу.

— Товарищи, ка-акую новость я вам принесла! Ниночка наша…

Новость все знали, но никто не стал лишать Саргылану удовольствия сообщить её ещё раз.

— За эту весть вам от коллектива поцелуй в щёчку! — сориентировался Нахов. — Евсей, друг, что же ты?

Перемена кончилась, раздался звонок. Учителя пошли в классы.

— А вы, Сергей Эргисович, погодите…

Аласов в нетерпении остановился.

Тимир Иванович постучал в перегородку:

— Фёдор Баглаевич, вас ожидают…

Хмурый, будто заспанный и оттого ещё больше похожий на зимнего медведя, вышел из директорской Кубаров. Глядя в сторону и немилосердно пыхтя трубкой, он положил на стол перед Аласовым лист с текстом, отпечатанным на машинке.

«Приказ…» Аласов скользнул взглядом ниже: «За организацию склоки в коллективе, за нарушение нормальной деятельности школы, а также за морально-бытовое разложение отстранить от учительской работы…» Подпись: «Заведующий районным отделом народного образования К.С. Платонов».

— Считать себя уволенным могу лишь после того, как выйдет приказ директора школы.

Завуч остановил Аласова движением руки:

— Минуточку! Поскольку я являюсь заведующим учебной частью, то властью, данной мне, запрещаю вам, Аласов, входить в класс. Отдайте журнал Акиму Григорьевичу! Вы сняты, с вами всё покончено. А если вы нуждаетесь в приказе директора, то вот он, — Пестряков эффектно развернул лист. — Фёдор Баглаевич, я всё тут учёл, о чём мы говорили…

Даже со стороны было видно, как основательно Пестряков «всё тут учёл», — его аккуратным почерком исписана была вся страница.

Кылбанов, победно зажав журнал под мышкой, отправился на урок в десятый класс.

— Попрошу, Фёдор Баглаевич: перепишите в книгу приказов, а копию вручите этому человеку.

Кубаров, торопливо водивший в эту минуту пером по бумаге, был немало удивлён тишиной в учительской: за перегородкой никто не произнёс ни слова.

И тут вскоре ворвался в учительскую Кылбанов:

— Диверсия, иначе не назову! Да его не то что с работы снять, его…

— Аким Григорьевич, что произошло?

— А то, что в десятом классе моей ноги больше не будет! — Кылбанов швырнул по столу журнал, тот, перелетев столешницу, шмякнулся на пол.

Вышел Кубаров из своего закутка, держа в руках выписку.

— Да что там случилось, говори по-человечески! — рявкнул Пестряков.

— Так я же рассказываю… Десятиклассники наотрез отказываются учиться. У них, видите ли, по расписанию должна быть история, и они хотят заниматься только историей! Я им говорю: «Учитель истории отстранён от занятий», а они давай крышками стучать. Молокососы! Бунтовать вздумали…

— Да, бунтуют. А что вас удивляет, Аким Григорьевич? — с печалью сказал завуч. — Полгода ученики обрабатывались в определённом направлении. В угоду личным целям отдельного лица. Теперь пожинаем плоды. Фёдор Баглаевич, прошу вас, пройдите с Кылбановым в десятый, наведите там порядок.

Кубаров, оставив свою бумажку на столе перед Аласовым, послушно отправился с физиком. Вернулись они минут через пять.

— Убедились? — упрекнул Кылбанов директора. — Вы думаете, что Аким Григорьевич не способен…

— Замолкни ты! — Кубаров был вконец раздражён. — А что им делать остаётся? «Историк отстранён… историк изгнан…» Кой чёрт поручал вам соваться с объявлениями? Эти парни лучше нас чуют, что хорошо и что плохо.

— Вот теперь и стрелочника нашли! Кылбанов теперь во всём у вас виноват!

Показав крикуну спину, директор обратился к Аласову:

— Сергей Эргисович, уважь просьбу старого человека. Нельзя дать бунту разрастись…

Аласов молчал.

— Не ради меня, ради школьников, — продолжал директор.

— Однако как же… Мне ведь запрещено.

— Разрешаю! — поспешно сказал Кубаров.

— Хорошо, попробуем… — кивнул Аласов. Подойдя к двери класса, он сказал физику: — Придётся минуту здесь подождать. Если получится, я вас позову.

Класс, радостно ахнув, стеной встал ему навстречу: «Здравствуйте, Сергей Эргисович!»

— Садитесь. Сейчас вместо истории у вас будет физика. Меня отстранили от учительства, — просто сказал Аласов.

Поднялась буря: «Неправильно это!». «В райком комсомола напишем», «Не уходите, Сергей Эргисович!»

Юрча Монастырёв вскочил с места:

— Эй вы! Тише, говорю. Тегюрюкова, умолкни! Цыц, сказал! Сергей Эргисович, мы ведь не маленькие, и с нами нечего в кошки-мышки. Это клевета, и вы не имеете права отступать!

— Погоди, Монастырёв. За то, что верите, — спасибо. Да, тут несправедливость, и я это докажу. Но при условии, если мне не будет мешать ваш десятый класс.

— Мы комсомольцы, Сергей Эргисович, — возразил Саша Брагин. — Мириться с несправедливостью…

— А я вас не призываю мириться с несправедливостью. Никогда не миритесь! Однако ведь Монастырёв тут ответственно заявил: «Мы не маленькие». А если так, то знаете, как ваш срыв урока называется? Замутить историю ещё больше, на одно другое навалить! Думаете, это на пользу? Как бы не так! Всякий рассудит: вот, значит, как Аласов вёл воспитательную работу! Если я прошу вас о чём-либо в тяжёлый момент, так об этом: не ставьте мне палки в колёса. Вы поняли меня? Могу я на вас рассчитывать?

Аласов едва не пришиб дверью Кылбанова, — к счастью, физик успел увернуться.

— Прошу…

Вошёл Кылбанов в класс боком, робея. Десятиклассники встретили его с неожиданным, необъяснимым для него спокойствием. Аласов за дверью удовлетворённо кивнул головой.

Из соседнего класса показалась голова Майи: «Серёжа?»

Она вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

— Что там у вас происходит? Митинг какой-то… Разве сейчас не твой урок?

— Заменили Кылбановым.

Тут только Аласов обнаружил, что держит в руке выписку из директорской книги приказов. С этим листком он так и беседовал в классе.

Директорский приказ был кратким: «Согласно приказу роно освободить учителя истории Аласова С.Э. от работы».

Пожав плечами, Аласов протянул бумажку Майе.

— Что значит «освободить»? Ты сам уходишь? Или тебя увольняют?

— Потом расскажу.

Он пошёл, но что-то заставило его обернуться. Майя смотрела вслед.

— Сергей! — она подбежала к нему. — Тебя прогонят — и мне тут нечего делать… Борись за двоих!

Аласов взял её руку и поцеловал.

Пожалуйста, можешь залечь спать. Можешь, пожалуйста, почитать роман или взяться наконец за свои аспирантские учебники. Пожалуйста…

Всегда, изо дня в день, из часа в час был занят, вздохнуть некогда: школа, кружки, посещения ребят на дому, родительские собрания, отчёты, поурочные планы, беседы на ферме и лекции в клубе, возня с будущим музеем, вечно откладываемая на потом аспирантура, партийные собрания, да ещё что-то надо по дому сделать, матери помочь, да и на лыжах хочется, и с ружьишком по лесу…

И вдруг никакой заботушки, свобода!

Он шёл медленно, едва волоча ноги.

Уж не надеешься ли ты, что начальство одумается, бросится вслед с признанием: мы ошиблись? Нет, выписка из приказа у тебя с собой — чёрным по белому. И при всей своей дикости она — совершенный факт.

Это факт, что Сергей Аласов, всю жизнь занимавшийся учительством, любящий своё дело, сейчас идёт по улице, уволенный из учителей.

Уволен за морально-бытовое разложение. Бывают бытовые условия, бытовые приборы, бытовая химия… А у него, пожалуйста, бытовое разложение… Нелепость этого словосочетания неожиданно развеселила и как-то вдруг успокоила Аласова. Всё это было бы так грустно, когда бы не было смешно…

Есть возня науровне мышиного подпола. А есть — борьба, когда ты ясно утверждаешь правду, за которую — хоть на костёр! Если на такой высоте стоять, то ничегошеньки они с тобой не сделают, брат Аласов. Майя как раз это и имела в виду: «За двоих борись…»

Спокойно, Аласов. Будь мужчиной — как сам же к этому призывал других. Не суетись, не маши руками. Прежде всего об увольнении нужно матери рассказать. Пусть узнает от меня, а не от соседей. Затем — Аржаков. Если он вернулся с партконференции, надо немедленно ехать в район. Потребовать, чтобы на бюро было поставлено моё персональное дело, чтобы выслушали меня коллективно. Там-то всякой мышиной возне и конец придёт!

Не то задремал он, сидя за столом, не то задумался, — вдруг голоса под дверью, какое-то там движение народное.

— Сынок, к тебе!

На пороге ребята из десятого.

— Сергей Эргисович, мы к вам учиться. По истории… Если, конечно, согласитесь…

— Соглашусь, конечно. Это вы лихо придумали. Как вот только я размешу вас в своей клетушке…

— Разместимся!

— Мы утрамбуемся…

— Веру я себе на колени посажу!

— Я вот тебе посажу!

Загудело в избе!

— Мама, складывайте одёжки прямо на кровать.

— Сейчас, сейчас, оыночек! Чайку вам поставлю…

— Вот это я понимаю, урок! С чаем!

— Ну ладно, ладно, — сказал Аласов строго. Проглотил что-то в горле, даже губу закусил. — Тише, товарищи. Если урок, так всерьёз. Начинаем сегодня новую тему…

XXXVII. Бегство

Собираясь, Надежда подстёгивала себя: «Скорей, скорей!»

Достала из-под кровати небольшой чемоданчик, вытряхнула содержимое прямо на пол, стала набивать заново. Ничего ей пестряковского не нужно! О боже, как он ненавистен ей, это лягушечье лицо в очках, белая тощая грудь… Что ещё им куплено?

Но разве определишь, разве вспомнишь? Лучше она вообще ничего не возьмёт! Платья полетели назад в гардероб. Пусть будет как можно меньше из прошлой жизни! Несчастная, за эти тряпки ты продала свою молодость, свою жизнь! На тряпки обменяла любовь…

Надежда склонилась над пустым чемоданом. Тряпки ещё наживёшь, а молодость? Кому ты теперь нужна такая? Нелепо устроен мир, если мудрость приходит тогда, когда она человеку без надобности. Уже накануне брачной ночи она ясно сознавала, что не любит его. Но ханжеская, дураками придуманная пословица утешала тогда: стерпится — слюбится…

Стерпится — слюбится — рассуждала она в те времена, и, казалось, весьма разумно рассуждала, мало ли семейных пар вокруг — сходились без книжной любви, а живут себе, да как ещё хорошо живут!

Несчастная… Если бы она тогда могла знать, как лживо это — стерпится. Если бы кто-то умный, видящий на много лет вперёд, объяснил тогда: нет, дорогая, в жизни совсем не так, как ты себе нашептала. Всё по-другому будет. Сначала-то как раз всё будет нормально: первая сладость супружества, новые хлопоты, детишки. Отрезвление придёт позже, когда ты, кажется, уже привыкла к жизни с немилым. Тут вдруг и поймёшь, что жизнь у человека одна. Не жила, а терпела — изо дня в день. Но с каждым годом всё трудней становилось, из терпенья проросла ненависть. Отвратителен голос его, жесты, глянцевый блеск его очков, шарканье его ног по комнате, тоскливые мысли его — высказанные и невысказанные. Девчонкой думала: учитель, ум, культура, благородный человек. А оказался? Мелкая душа. А знаний его — на одну школьную тетрадку. Что привёз из пединститута, тем и довольствуется по сей день. Маленький человек, что мог он дать ей? Замуровал её душу… Ни разу, сколько помнила себя замужем, она не порадовалась так, чтобы кровь вскипела. Вовремя накормить его, выслушать его рассуждения, нарожать от него детей…

Ах, если бы не дети! В мыслях она ведь давно ушла от него. Когда поссорились после кражи дневника, и вовсе выставила его на диван, швырнула туда подушку и одеяло. Не было вечера, чтобы она не сказала себе: «Сегодня последняя ночь. Завтра я уйду». Но утром, встретившись с вопрошающими взглядами детей (они давно почувствовали, что в доме неладно), теряла решимость. Но сегодня — всё!

Пестряков собрал учителей и, не пытаясь скрыть торжества, огласил приказ об увольнении Аласова. Она слушала ликующий голос мужа, и мысль её была одна: «Вот и конец! Вот и конец!»

Щёлкнул выключатель, и комнату залило светом — это Лира пришла из школы. В пальто и с сумкой, она всё стояла, держа руку на стене около выключателя.

— Мама? Разве тебе не темно? Мамочка, что такое? Скажи, мама!..

— Деточка… Мы уходим сегодня отсюда. Совсем уходим…

— А папа?

— Папа остаётся.

— Мамочка, не надо… Не надо, мамочка!

У девочки от слёз перехватило горло. Она рванулась, как бы желая обнять мать, но тут же круто повернулась и выскочила из комнаты. Хлопнула входная дверь.

Ты уверена, что дети когда-либо поймут и оправдают тебя? С тобой всё ясно — нет у тебя иного выхода. Но как это видится глазами дочери? А сын? Он ещё крошка, он и не подозревает, что сейчас происходит — мать и отец никогда уже не будут вместе! Беспечно играет на улице… Если она увидит плачущего сына, она не переступит порог. Надо уйти прежде, чем кто-либо вернётся домой. Потом она их заберёт. Завтра же придёт за своими детьми, но уже оттуда.

Надежда выгребла из ящика свои безделушки, ссыпала в сумку, вспомнила про документы, нашла их, потом оделась и взяла чемодан. Прощай. Всё тут было ухожено её руками — вышивки, накидочки, подставочки. Но совсем не «гнёздышком» был этот дом — тюрьмой! Будь ты проклята — вместе с тюремщиком!

Подумала — и застыла с чемоданом в руке: хлопнула дальняя дверь. Муж, знакомое шарканье.

Что ж, пусть так. Уйду не крадучись. Пусть он войдёт и увидит… Но где же он, почему не входит? Ах, да — он разденется сначала. Прошёл в кухню. Наконец идёт сюда. Взялся за ручку двери…

— Это как понимать — мы сегодня без обеда? — недовольное лицо, раздражённый голос. Взгляд сначала сердитый, потом удивлённый, брови поползли вверх. — Ты откуда?

Выдвинутые ящики, раскрытые дверцы, одежда и обувь по всей комнате.

— Н-надя, это… что?

Она шагнула к двери, выставив чемодан перед собой.

— Так, так… — сказал Тимир Иванович и опустился на стул, обхватив руками голову, как человек, который приготовился выслушивать любые объяснения, упрёки, угрозы. Его выставленное колено дрожало.

Но жена ничего не стала объяснять, она уже взялась за ручку двери. Она уходила!

— Стой! — крикнул он тогда. — Не рассчитывай, что я тебя отпущу вот так… Почему ты молчишь? Ты уходишь из дому? Почему? Я виноват перед тобой? Отвечай!

Она смотрела на его шевелящиеся губы и молчала.

— Ты!.. — крикнул он, захлебнувшись, бросился, прижал дверь спиной. — Надя, Надюшечка, подумай только, что делаешь. Разденься, присядь, поговорим разумно… Куда идёшь, к кому? Уж я ли тебя не люблю! Ты вон письмо Нахова подписала, донос на мужа, а я и это простил тебе… Если какие мелкие недоразумения, разве можно из-за них? На руках носить тебя буду. Разве ты не видишь, что я всё только для тебя, чтобы тебе было хорошо, семье! Разве я тебя тронул хоть пальцем, как другие мужья? Ведь мы столько лет с тобой, Наденька, ведь ты же любила меня? Если меня не жалеешь, то детей!..

Надежда с силой рванула дверь на себя и шагнула через порог. Он догнал её в сенцах, попытался схватить за плечо, но она оттолкнула его.

— Уходишь, так уходи! А детей не дам!

На дверях библиотеки висел замок. Надежда в темноте с трудом разобрала записку, пришпиленную рядом с замком: «Уехала в райцентр». Она так уверенно рассчитывала на пристанище у Тамары-библиотекарши, и вот…

Стараясь держаться подальше от людных тропок, по еле видимой санной дороге побрела она к окраине Арылаха — сама толком не зная куда. Чемодан оказался тяжёлым. Сначала она несла его перед собой, потом попыталась умостить на плече.

…Поздней ночью, когда замолкла электростанция и в деревне уже не было ни огня, Надежда, уставшая и чуть живая от холода, постучалась к Степаниде Хастаевой.

— Кто тут?

— Я, Стёпа… Я…

Послышался шорох спичечной коробки, запрыгал бледный огонёк. Степанида, увидев Пестрякову, густо покрытую снежным куржаком, так и застыла со свечой в руке.

— Надежда Алгысовна?!

— Я самая… Переночевать пустите?

Хастаева помогла раздеться, усадила гостью у тёплой плиты.

— Грейтесь, грейтесь. Сейчас я чаю вам…

Только в тепле Надежда почувствовала, как замёрзла. Зубы стучали — невозможно было унять.

— Что случилось, Надежда Алгысовна?

— От мужа ушла. Не спрашивайте, Стёпа…

Хастаева стала собирать для Надежды постель на диванчике. Та сидела неподвижно, странная и незнакомая при свете колеблющейся свечи.

Почему, зачем? К Аласову собралась? Сомнительно. Ни ты, Надежда Алгысовна, ни я, грешная, никто из нас ему не нужен. Там другая вошла клином. Какие фортели жизнь выкидывает — гордячка Надежда Пестрякова среди ночи стучится к ней, к Стёпе Хастаевой! Та самая Пестрякова, которая привыкла свысока смотреть на безалаберную Стёпку, лишь изредка снисходя до беседы, да и то из милости. Важная дама, «хозяйка школы» и мать своих прекрасных детей, она разговаривала со Стёпой точно с Лукой-пастухом или с косоглазой Настасьей-сплетницей…

— Детей я оставила, — словно про себя сказала Надежда.

Ага, детей вспомнила. Страдальческое признание беглой жены. Несомненно, Стёпе тут следует разжалобиться, как всякой женщине при мысли о несчастных детках. Но у Стёпы был, видимо, нестандартный характер — она ничуть не разжалобилась. Несчастные дети, несчастная семья? А кто виноват, Надежда Алгысовна? Хорошо известно, как ты обошлась с Аласовым в войну, как ловко окрутила важного завуча. Тогда ведь Сергей Аласов любил тебя. Экое счастье шло в руки! Нет, дорогая, в этом среднем мире ни одно бесчестье не остаётся безнаказанным! Дети страдают невинно — это уж точно. Рожать детей — тоже право должно быть. Иная родит — как преступление совершит. Что же касается её, Степаниды, то никогда в жизни она не пойдёт за нелюбимого!

Конечно, негоже обижать гостью, однако не сдержалась, проговорила в ответ:

— Детишек жалко. А вас, Надежда Алгысовна, мне, по правде сказать, не жаль.

Надежда подняла глаза, лицо её отвердело.

— Я и не нуждаюсь в жалости, Степанида Степановна.

— Ну хорошо, хорошо, — спохватилась та. — Спать-то будем?

Огарок свечи догорел и потух, стало беспросветно темно.

— Спите? — спросила Степанида.

Гостья не ответила.

XXXVIII. Умный совет дороже верёвки

В Арылахскую школу приехал заведующий районным отделом народного образования Кирилл Сантаевич Платонов.

Со здоровьем у старика было худо, все знали, что из райцентра он выезжает лишь при крайней необходимости, и если появился где в школе, одно это уже много значило.

Воротник рубашки подпирал щёки Платонова, он был похож на бульдога. Первое впечатление: развалина, ему бы уже в лучший мир готовиться или на пенсионный покой. Однако тот, кто подумает о завроно так, очень и очень ошибётся. Ни болезнь, ни малоподвижность не мешали Платонову быть хозяином строгим и уверенно держать в узде учителей района. Мало выезжал, да видел любого насквозь.

Грубоватая прямота его — Платонов мог и прикрикнуть, и оборвать на полуслове, — не означала жёсткости характера. Не этого побаивались, а его проницательности. Какой-нибудь директор школы живёт от райцентра за тридевять земель, не видится с Платоновым по полгода, а Платонов будто вчера с ним чай пил… И боялись, и уважали: старый человек зря свой хлеб не ест, с ним действительно можно было всерьёз поговорить о деле. Прямота вместе с таинственным «всезнайством» создавали заведующему репутацию хозяина, который знает, что делает.

Возле Платонова хоть плачь, хоть танцуй осохай, а будет так, как он сказал. Разревётся иная учительница — успокоит, сам слёзы вытрет. Но у двери всё-таки скажет на прощание: «Вот мы, значит, и решили, дорогая моя…» И всё тут.

После такого предуведомления легко понять, как необычен был в его практике случай с Аласовым. Пусть смутьяна и отлучили от учительства, но зловредные семена, им посеянные…

Взгляд хозяина просвечивал каждого из входящих, и никто не оставался спокойным под этим взглядом, даже отважного воина Нахова и того пронял. Василий Егорович невольно поёжился, увидев в учительской тучную фигуру Платонова. Но такой уж был характер у него: устал — прибавь ещё нагрузочки, оробел — лезь на рожон! Гремя протезом, Нахов пересёк комнату, уселся прямо напротив Платонова, откинув ногу и взгромоздив перед собой массивный портфель.

— Заседаем — воду льём? — спросил он громко.

Платонов покосился на него.

Нахов умостился, передохнул и тут увидел под рукой у завроно некогда сочинённое им письмо — то самое, которое было подписано товарищами и заказной почтой от правлено в министерство. Они ждут ответа из министерства, а письмо, оказывается, у Платонова!

Третьего дня Нахов пошёл к Аласову домой, застал его лежащим на кровати, ноги кверху. Читает толстенный том какого-то английского историка о второй мировой войне.

«Ты только послушай, Василий Егорович, какие петли нижет почтенный фальсификатор!..»

«На кой чёрт мне твой фальсификатор! Из здешних бы петель выбраться. Ты что же, Сергей Эргисович? Лежишь преспокойненько, будто не тебя вытурили взашей из школы! Там коллектив бурлит, а ты?»

«И я бурлю. Только что мне делать-то? С топором за Пестряковым гоняться?»

«Не валяй дурака! Знаешь, что обязан делать — ехать в райком, в Якутск. В Москву, наконец».

«Не имею права через голову. Приедет с партконференции Аржаков, вынесут моё персональное дело на бюро, а уж потом, в зависимости от принятого решения… Пока нет Аржакова, остаётся фальсификатора читать. Не волнуйся, Василий Егорович, не всё так уж чёрно. Хоть и уволен, а занятия по истории веду без всякой зарплаты».

Тут Нахов и вовсе рассердился:

«Не хотите ли вы, Сергей Эргисович, пококетничать? Вот я какой святой! Могу и бесплатно учить! Ребята ждут, когда же правда восторжествует. А может, правды-то и нет вовсе? А вам, вижу, плевать на эти ожидания».

Аласов построжал, — видимо, проняла его критика:

«Всё верно, Василий Егорович. Мои шуточки — не от хорошей жизни. Завтра же отправлюсь в район».

— Не пора ли начинать? — завуч постучал по графину. — Пожалуйста, Кирилл Сантаевич.

Платонов трудно, с астматическим свистом дыша, придвинул к себе бумаги.

— Приехал я к вам не мораль читать и не разбирательство вести. Для этого у меня Логлоров есть. Я к вам по-товарищески, поговорить хочу, посоветоваться. Умный совет в дороге верёвки дороже…

Часто делая паузы, он заговорил о том, что Арылахская школа в республике — флагман педагогического дела. Но красивое яблочко изнутри оказалось червиво!

Нахов поискал глазами Кубарова: как бы директора от такого сравнения удар не хватил! Но Фёдор Баглаевич сидел с безучастным лицом. Сидел он на краешке стула, стопку книг на коленях держал: представься случай, и тут же улизнёт.

Между тем Платонов перешёл к существу, заговорил о мотивах, вызвавших приказ по роно относительно Аласова.

— Приказ-то мы слыхали, а понять его по сей день не в силах! — кинул реплику Нахов.

Теперь Платонов обратил на него внимание. Замолчал, исподлобья добрую минуту созерцал физиономию возмутителя.

— Да, товарищ Нахов, именно вы-то и не поняли ничего, — сказал наконец завроно, за уголок приподнял письмо, заглянул в конец и, будто впервые, с недоумением перечитал подписи: — Нахов, Халыев, Унарова, Сектяев, Пестрякова. Н-да… Товарищи на товарищей… Даже трудно сказать: кого в нашем обществе может порадовать такое ледовое побоище — между своими же…

— Если так рассуждать… — Сектяев с досадой махнул рукой и отвернулся.

— С высоты взгляд! — поддержал его Нахов. — Глобальный, так сказать… Очень выигрышная позиция: изрекает истины, и никаких доказательств.

Платонов очень спокойно выслушал Нахова: склонил седую голову набок, пожевал губами.

— Есть тут подпись и Степаниды Хастаевой. Она тоже записалась в критики. Есть ещё Кустурова… Саргылана Тарасовна, так, кажется? Вам, Саргылана Тарасовна, я одно бы сказал: начинать педагогическую карьеру с писания доносов… Плохо у меня укладывается в голове: кляузник и педагог…

Платонов помолчал, выпил воды, опять стал листать письмо, но потом, словно отряхивая руки, бросил листки в общую папку.

— Минуя инстанции, сразу подавай им министра! Но мы хоть и малые власти, а ещё не упразднены. И мы своим, пусть малым, но всё-таки авторитетом хотим внушить: пожалейте школьников. Подписывая это бесстыдство, ответили ли вы сами себе — чего хотите? Развала школы или её укрепления? Хотите провалить работу в самую ответственную пору? Давайте подумаем обо всём этом сообща, хочу вас послушать.

Некоторое время учительская безмолвствовала. Тимир Иванович машинально позвякивал по графину, потом спохватился: «Итак, кто будет выступать?»

Молчание было добрым знаком для завуча — не кинулись с криком. Нахов так и застыл притихший.

Тимир Иванович скользнул взглядом к окну, где устроилась Надежда. Сидит спокойная, с иллюстрированным журнальчиком на коленях, никаких признаков смущения. А ведь тоже подписала!

Теперь, когда письмо вернулось назад, Тимир Иванович прочёл его — донос был составлен со знанием дела. Не было человеческого греха, какого бы не навесили эти субчики на завуча. Нет, жаль, что Платонов из-за деликатности обошёл Надежду в своём выступлении. Дал бы ей припарку, может, пришла бы в чувство!

Он всё ждал, знал, что она вернётся… Пытался подстеречь её одну, поговорить, однако напрасно. По слухам, живёт у Хастаевой, подыскивает квартиру…

— Так кто же, товарищи? Давайте начинать, — сказал Тимир Иванович и вперил взор в Кылбанова.

— Слово имеет Аким Григорьевич…

Кылбанов, умная голова, сделал точный ход. Он не стал распространяться об Аласове. Он закреплял успех и потому взялся за Нахова.

— Человек, не знающий никакой узды! Сколько ещё потакать ему? Сколько он будет прикрываться своей инвалидностью?..

Послышался ропот, Тимир Иванович поспешил на помощь оратору:

— Тише, товарищи. Каждому будет дано слово.

Кылбанов продолжал:

— Кирилл Сантаевич призвал нас к честному разговору, и это хорошо… Так вот, нам давно бы надо присмотреться, какие умонастроения у педагога Василия Нахова. Его послушать, так руки опустишь. Были мы осенью все вместе на охоте… Я ведь хорошо помню, Василий Егорович, какие ты разговорчики тогда вёл. И все, видимо, помнят, могут подтвердить…

— Что подтвердить?

— А то! «В газетах одно пишут, а на деле другое…» Говорил? Говорил! А о возможности построения коммунизма? Таких пораженческих идей я ещё не слыхивал. А я вам говорил и сейчас скажу, уважаемый Нахов: коммунизм в нашей стране будет построен, и в самые сжатые сроки!..

Трибун! Тимир Иванович поощрительно кивнул Кылбанову. Действительно, чему могут научить молодёжь пораженцы вроде Нахова? Однако собранием надо руководить. Сейчас Сосин, потом… Чёрт возьми, Нахов уже встаёт. Он уже говорит!

— Пусть скажет… — прохрипел рядом Платонов. — Так как вы изволили выразиться, Василий Егорович?

— Я изволил выразиться, товарищ заведующий роно, что не наше письмо было бесстыдством, а скорее, ваша речь. И всё, что здесь происходит!

— А что здесь происходит? Происходит демократическое, свободное обсуждение, где каждый и любой волен сказать всё, что считает нужным.

— Вот именно, — кивнул Нахов и замолчал, уставясь себе под ноги. — Меня одно смущает. Как-то всё ловко у вас получается — вроде бы действительно демократично… Но вот в письме затронуты больные проблемы, а о них ни слова, всё свелось к проработке жалобщиков. На учителя Аласова льют грязь, однако в его отсутствие. Так не пойдёт! Мы добьёмся, чтобы наше письмо поставили на широкое обсуждение. Да, товарищ Платонов, не смотрите на меня так… А те, кто организовал травлю коммуниста Аласова, ещё ответят!

Тимир Иванович изучил повадку буяна: начал горячиться, сейчас пойдёт чесать, сам себе на язык наступая, наговорит глупостей и дерзостей. Ну конечно! Грозит, что и на министерстве не остановится, до Москвы дойдёт… Ага, пытается взять себя в руки. Но слова, помимо Нахова, вылетают из него, как шрапнель. Бедняга, тебе бы у Кылбанова поучиться.

— Нет, Аким Григорьевич, я не сомневаюсь, что коммунизм будет построен. Но при условии, если сумеем убрать с пути брёвна, вроде вас, Кылбанов! И иже с вами… Иначе никак нельзя!

В этом месте было бы уместнее всего лишить Нахова слова за оскорбление товарища. Тимир Иванович поднялся, но Платонов, изображая либерала, снова остановил его: «Пусть говорит».

— Много чудес повидал я в этом среднем мире… — Нахов усмехнулся, заговорил тихо, как бы через силу. — Но никогда не предполагал, что придёт время и Аким Кылбанов будет учить меня патриотизму. До слёз смешно… Ты помнишь, Аким, летом сорок первого, перед самой войной?..

— Не ври! — закричал Кылбанов. — Грязная твоя ложь…

— Какая же ложь? Чего ты авансом-то отпираешься, я ещё не сказал ничего. Так вот, жили мы в одном общежитии. А тут война. Конечно, большинство сразу же в военкомат, все военнообязанные — куда нам ещё? Только Кылбанов не пошёл в военкомат. Он бегом в наркомат просвещения и к вечеру уже был с назначением — преподаватель на Крайнем Севере. Оттуда в армию не призывали. На радостях выпил хорошенько… Помнишь, Аким, что ты мне тогда сказал?

— Прекратите сейчас же, Нахов! — возмутился Тимир Иванович. — Пересказывать какие-то пьяные разговоры столетней давности… Стыдитесь! Мы все знаем о вашей заслуженной инвалидности, о вашем протезе….

— Что-то вы подозрительно часто стали запинаться о мой протез… — отвечая завучу, Нахов продолжал неотрывно смотреть на Кылбанова. — Я тебя, Аким, потом не раз вспоминал! И на Дону. И на Западной Украине. Всё думал: как же все они, вот этакие, будут дальше жить? Эти кылбановы… Как в глаза будут нам смотреть после войны? А оказалось куда как просто. Вернулся Кылбанов с Севера раздобревший да с деньгами. Нас, серых, которые на войне поотстали от наук, стал носом тыкать, патриотизму учить. Ах ты червь навозный! Да откуда тебе знать, как на самом деле Родину любят!

Тут и Платонов не выдержал:

— Хватит, Нахов, хватит. Не об этом сейчас речь…

Нахов заковылял почему-то не к своему месту, где оставил портфель, а в дальний угол. Большой и нескладный, он невпопад хватался за спинки стульев. Мокрое от пота лицо его исказилось гримасой.

Тимир Иванович был доволен оборотом дела: вместо того чтобы говорить по существу письма, Нахов весь порох растратил на воспоминания, с комичным жаром стал доказывать Кылбанову свой патриотизм.

К сожалению, кое на кого выступление Нахова произвело впечатление. Учительская провожала инвалида сочувственными взглядами. Нужно было выпускать кого-то из своей гвардии. Тимир Иванович поискал глазами Сосина — Роман Иванович, оказывается, сидел уже наготове.

— Можно мне высказаться? — и трогательно смутился, как девочка.

— Пожалуйста, пожалуйста, Роман Иванович, — поспешил ободрить его Пестряков. — Выходите сюда, Роман Иванович… Тише, товарищи! Послушаем одного из самых уважаемых наших учителей…

На всех прежних собраниях и педсоветах шпыняли несчастного Романа Ивановича и в хвост и в гриву, кому не лень. Сам Пестряков не раз скакал на этой лошадке. Но тут даже Сосин своим умишком смекнул: сегодня не до него, сегодня бьют других. «Один из самых уважаемых учителей…» Бедняга даже покраснел от неожиданности.

Сосин начал плести свою речь старательно, только бы понравиться завучу и завроно — у Тимира Ивановича даже во рту кисло стало. «На все сто процентов одобряю и подписываю… Конечно, и раньше у нас в школе бывали мелкие неприятности, это даже дома в семье бывает… (Посмотрел на свою любезнейшую, на Акулину Евстафьевну.) Но тут — стыд и позор… Кто во всём виноват? Аласов во всём виноват. Совершенно неподходящий для учителя человек… (Дьявол тощий, двух слов связать не может! Косноязычная скотина!) А то что получается — мнит себя как пуп земли… Всеми командует! Даже вот к жене моей, учительнице начальных классов Сосиной, пристал как с ножом. Спрашивает: читала какой-то там журнал и какими материалами пользуешься? Да какое твоё дело, суёшь нос везде! Ты такой же рядовой, как и я, а я же не вмешиваюсь… А теперь понимать я стал: этот Аласов, оказывается, на место Тимира Ивановича прицеливался, потому уже и вообразил себя командиром… Хорошо, что раскусили его на все сто процентов наши уважаемые руководители… (Так и сказал — «раскусили наши уважаемые», Платонов при этих словах только головой качнул.) Поэтому я приветствую на все сто процентов насчёт Аласова… (От такой необычно длинной речи язык у Сосина стал заплетаться, эти «сто процентов» висели на нём, как гири.) Да и Нахов тоже… Э, да ладно, не буду про Нахова…»

Не кончив, Сосин рухнул на свой стул.

— Вы уж доскажите свою мысль, Роман Иванович, — мягко посоветовал Пестряков. — Когда же и вылить всё наболевшее, как не сегодня?

— Да этого Нахова вообще надо упечь в особое место!

— Дайте мне слово! — поднялся Сектяев.

— Я раньше просила… — Стёпа Хастаева тоже тянет руку, лицо у неё красное и злое.

— И мне тоже!..

Чёрт бы побрал Сосина — после его коровьей речи каждый почувствовал себя Цицероном. Где Тимиру Ивановичу взять против скандалистов нужных ораторов? Паршивка Белолюбская отводит глаза в сторону — определённо струсила.

Всё-таки Платонов не сумел приструнить крикунов, развёл либерализм. Если сегодня возьмут верх скандалисты, то обстановка в школе станет ещё хуже. Иногда подкатывает даже такое — плюнуть бы на всё! Крикнуть им всем — и Нахову, и Платонову, и Кубарову: «Пошли вы все знаете куда! Живите тут, как хотите, без меня!» Оставить бы их с разинутыми ртами, а самому сесть в самолёт да зафитилить куда подальше. Заслуженный учитель, где-нибудь да пригреют. Только вот дети! А Надежда? Сидит вон у окошка, склонила голову. Белая шейка, нежный пушок… По утрам её протяжный грудной голос: «Ти-им, завтрак готов…» Он выходит и, прежде чем сесть во главе стола, целует эту шейку. «С добрым утром, моя дорогая».

Тимир Иванович чуть не застонал при этом воспоминании. Нет, проклятые, этого я вам не отдам! Ты ещё увидишь, Надюшка, мою победу!

Кто знает, может, это раздумье о сокровенном не заняло у председательствующего и малой секунды. Однако недаром говорится, что на войне и секундное промедление опасно. Пока Тимир Иванович мешкал, Стёпа Хастаева, воодушевлённая примером Нахова, сама, без разрешения, взяла слово — плевать она хотела на всех председательствующих!

— Хоть Кирилл Сантаевич и считает, что я должна помалкивать, но я всё-таки скажу.

И Стёпа сказала. Только одна она, бесшабашная голова, могла отчаяться на такое. На общем учительском собрании, в присутствии высокого районного начальства закатить речь в защиту Аласова!

— Эх вы, люди! Появился наконец в нашем монастыре человек, которого на руках бы носить: умница, свежий взгляд на всё. Он наши «проценты» высмеял, — но мы-то, как сами не видели раньше! Будто дятлы, выколачиваем на уроках цифирь для рапортов — всеми правдами и неправдами. А он о настоящих знаниях заговорил! О людских душах, какие растим! Чёрта в тех процентах (Тимир Иванович позвенел о графин), если при этом мальчишек обыскивают в классе, обращаются с ними как с малолетними правонарушителями! А с учителями у нас лучше обращаются? Любая живинка в преподавании — уже ты на подозрении. Хорош тот учитель, который как автомат действует, как солдат по казарменному уставу. А Сергею Эргисовичу даже представить дико, что так можно жить в школе! Об этом он и заявил во весь голос! Он ведь от чистоты своей, не ради корысти — потому что не может иначе! И что же, думаете, мы ему кинулись на шею?

— Не скажите, Стёпа! Кое-кто и на шею кидался! — ловко вставил Кылбанов.

Хастаева словно в стену врезалась на полном скаку — недоумённо посмотрела на Кылбанова, соображая. Пересилила себя, решила всё-таки презреть прозрачный намёк. Стала продолжать своё.

— Сегодня слушаем Сосина, его бессмыслицу. Дикость: Кылбанов учит Нахова, как быть патриотом. Сосин решает судьбу Аласова. «На все сто процентов согласен…» (Пестряков, уже не переставая, звенел по графину.) Чем же этот бедняга может сравниться с Аласовым? Знаниями? Культурой? Педагогическим мастерством? Да когда же возьмутся за ум и очистят советскую школу от сосиных?

— Одних Аласовых оставят!

— Да, Аласовых — умных, людей с чистым сердцем…

— Ай да Степанида Степановна, какой восторг! — осклабился Кылбанов. — Недаром на одном-то возу под сеном.

Докончить фразу ему не пришлось. Хастаева кошкой метнулась к нему и с размаху, что было сил, отвесила такую пощёчину, что даже Тимир Иванович отшатнулся.

— Хастаева!!

Едва не опрокинув рассевшуюся в проходе старушку — учительницу пения, Степанида выскочила из учительской.

Шум поднялся невообразимый — ничего подобного на педагогических собраниях до сих пор ещё не было.

— Смотрите, смотрите! Все видели? Все будьте свидетелями, я на неё в суд подам!

— Несчастный! Получил, что причиталось, так сидел бы уж! — Это Надежда брезгливо скривила губы. И она не удержалась, своё слово вставила.

— Кылбанов, пиши меня в свидетели. Когда тебя за оскорбление женщины будут судить, я первый выступлю…

— Я так не оставлю!

— Но Хастаева тоже: «Ах, Аласов, ах, ангел!»

— Тимир Иванович, ведите, пожалуйста, собрание!

— Да дайте же мне слово наконец!

— Левина на вас нету! Видел бы старик этот позор…

— К порядку, товарищи!

Ах ты разнесчастная Стёпа, что наделала, что сотворила… Не знаешь, куда глаза от стыда девать. А что она тут про Аласова молола! Всё мероприятие загубила, превратила собрание в базар… Теперь вот, отпихивая друг друга, все рвутся выступать: Сектяев, да Халыев, да эта девчонка Саргылана Кустурова — все!

Увидев, что собрание пошло прахом, Платонов взял бразды в свои руки.

— Дела в педколлективе на грани катастрофы, я в этом убедился. Мы в роно подумаем… А сейчас, пожалуй, разумно кончить. Закрывайте собрание, Тимир Иванович…

И стал укладывать бумаги в папку.

— Лира! — крикнул Тимир Иванович в глубь квартиры, пропуская вперёд Платонова и Кубарова. — Прошу, товарищи, раздевайтесь.

Из комнаты вышел маленький Локут, замурзанный, пальцы в чернилах.

— Где Лира, сынок?

— Ушла Лира… С девчонками, в больницу.

— Ужин варила?

— Варила. Я ел уже.

— Хорошо, сыночек, иди продолжай… В той комнате… Сюда проходите, товарищи. Фёдор Баглаевич, чего вы будто гость заморский? Прошу по-простому. Хозяйки у меня теперь нет…

Неловко управляясь с посудой, Тимир Иванович накрыл на стол.

Ещё полгода назад можно ли было представить Тимира Ивановича в такой вот странной роли? В неприбранной, плохо натопленной квартире он накрывает на стол, пыхтя и потея, достаёт горшки из печи, орудует поварёшкой. Разлив суп по тарелкам, хозяин стал было выставлять из буфета рюмки, но Платонов удержал его:

— Не надо мне, Тимир Иванович. Да и вам, думаю…

Тимир Иванович послушно закрыл буфет. Некоторое время ели суп молча. Опорожнив свою тарелку, Платонов загородил её ладонью: спасибо. И закурил папироску.

Разговор, можно было понять, предстоял не из приятных. Платонов не стал ходить вокруг да около:

— Кошмарный день, други мои… Но не буду о минувшем, хочу о завтрашнем. Как же вы дальше-то собираетесь жить и работать?

Фёдор Баглаевич, тоже задымивший, пожал плечами.

— Как собираемся? — ответил Тимир Иванович. — Как работали, так и будем работать.

— То есть без оглядки до самой пропасти? Кстати, до пропасти — рукой подать. Это надо же суметь — восстановить против себя весь коллектив!

— Почему весь? Вы же видели по выступлениям…

— Тимир Иванович, давайте серьёзно! Я ещё никому не давал повода считать себя дураком… Будто я не знаю настоящую цену Кылбанову или этому вашему «уважаемому педагогу»… Кстати спросить, почему вы и в самом деле не поставите вопрос — способен ли Сосин заниматься педагогической деятельностью?.. Почему умница Майя Унарова или серьёзный человек Халыев — они против вас, а вот Сосин — за вас? Не кажется ли вам красноречивым уже само это размежевание? Как это могло случиться?

— Аласов, всё он, — ответил Пестряков. — А наша вина, что долго в обороне сидели.

— А вы, Фёдор Баглаевич, как мне объясните?

— Виновных ищете, Кирилл Сантаевич? Так завуч уже ответил вам.

— Хорошо, предположим, Аласов бесчинствует. Но где вы-то были? И вообще, уважаемый Фёдор Баглаевич, как понимать ваше поведение? Отказались вести собрание, при обсуждении молчали, будто посторонний. И сейчас разговариваете, простите, через губу. Вы что, перессорились тут между собой?

Фёдор Баглаевич, отложив трубку, посмотрел на Платонова в упор.

— Если о виноватых, так тут, наверно, больше всего ваша милость виновата, Кирилл Сантаевич…

— Ого!

— Было у нас плохо, а ваш приказ насчёт Аласова и совсем добил.

— Интересно слышать! Однако приказ явился не сам собой, а по вашему настоянию, товарищи руководители школы! Телефон оборвали, звонок за звонком…

— Я не звонил.

— Может, и не вы персонально. Но Тимир Иванович-то не против вашего желания действовал?

— Я не звонил, — упрямо повторил Кубаров.

— Может, и о переводе Аласова в другую школу не вы хлопотали?

— Хлопотал, этого не отрицаю. Допустил грех…

— Грех! — взвился Тимир Иванович. — Слышите, он допустил грех!

На минуту Пестряков стал похож на Кылбанова, даже интонации те же: «Слышите, люди! Будьте свидетелями!»

— Он грех допустил… Удивительно вы вдруг в присутствии завроно заговорили, уважаемый Фёдор Баглаевич! Наконец немного приоткрыли лицо. А то, я гляжу, в последнее время — что-то слишком часто вы спиной ко мне да спиной!

— Только не кричите на меня, пожалуйста, Тимир Иванович.

— Не кричать? Нет, я буду кричать. Хватит! Сколько лет я стелю, а вы полёживаете на всём готовом. Я дерево валю, а вы с него белок собираете? Сколько можно тащить школу на своём горбу, от первого до десятого, от сентября до экзаменов? А вы только и знаете — дровишки да бочки с водой… И это называется директор школы? Вы — завхоз при школе!

— Э… не надо так, — Платонов положил ладонь ребром на стол, словно судья на ринге, разводящий противников. — Не дело, други… Если ещё вам разругаться — тогда совсем пиши пропало. И не в том суть — требовали вы, Фёдор Баглаевич, снятия Аласова или не требовали. Дело сделано, и чего тут вашим головам болеть?

Кубаров отодвинулся вместе со стулом от стола, завернул трубку в мешочек, сунул в карман.

— Кирилл Сантаевич, я на самом деле не могу. Лучше будет, если вы освободите меня.

— Э, совсем плохо сказал! Или дурной сон мне снится? Старый директор обиделся, как девочка, и я должен его уговаривать!

— Кирилл Сантаевич, тут не обида. Я от всего сердца: отпустите Христа ради. Постарел. Устал. Надоело всё смертельно… Если я и прежде всего-навсего завхозом был, то теперь вовсе не потяну. Такой воз нужно вытягивать молодому, энергичному… и образованному.

— Эк, расписал! Такого образцово-показательного директора разве что с выставки я вам выпишу?

— Зачем с выставки? И у самих найдётся. Тот же Аласов.

— Гм… так-так… Посмеяться надо мной решили, Фёдор Баглаевич?

— Нет, я серьёзно. Знаете, Кирилл Сантаевич, чем больше я слышу наветов на Аласова, тем больше убеждаюсь: дали мы тут промашку. Может, сейчас одно нужно — сесть с Аласовым за один стол, поговорить по душам…

— Ах ты иуда! — Пестряков потерял последнюю выдержку. — Вот какой ты, Фёдор Баглаевич: куда ветерок потянул, туда и туманец! Не удивлюсь, если завтра меня продашь!

— Погодите! Однако вы, Фёдор Баглаевич, и в самом деле… — Платонов трудно задышал, вынул пилюльку из кармана, положил под язык. — Как можно вилять туда-сюда в таком деле? Вчера писать на Аласова, сегодня кричать «ура» Аласову. Куда это годится, Фёдор Баглаевич?

Но старик словно не слышал попрёков. Поднялся из-за стола, встал перед Пестряковым:

— Называешь меня торговцем? Нет, Пестряков, не торговал я людьми.

— Уже торгуешь, старый! Посмотрите на него — и ему хочется полетать соколом! А если я сейчас всё начистоту…

— Не надо, — устало сказал Кубаров. — Не хочу я с тобой, Тимир Иванович. Ни начистоту, никак не хочу. Мне лучше уйти отсюда… Старуха, поди, заждалась, — Кубаров оделся, поклонился. — Всего доброго вам.

И ушёл.

Платонов сосредоточенно мял хлебный мякиш, не глядя на хозяина, бегающего по комнате и роняющего на ходу табуретки.

Сел напротив Платонова, зажал голову руками.

— Что же творится? Как жить, Кирилл Сантаевич?

— Плохое творится… Потому как я сейчас тебе совсем плохое скажу. Когда мы вдвоём — могу себе это позволить… Я ведь, дорогой Тимир Иванович, поддерживаю тебя в этой буче вовсе не ради красивых глаз твоих… И не потому, что считаю тебя правым и безгрешным. Я ведь всё вижу, как оно на самом деле. И если кривлю душой, ради одного — честь школы спасаю… Как пишут в фельетонах — честь мундира. Да, нашего общего мундира, который носим. Болею за общественные интересы, а вовсе не за тебя… А уж ты мне за всё происшедшее ещё ответишь, дай только утихнуть бурям… Я человек прямой, как тебе известно. Потому хочу заранее предупредить, чтобы всё в открытую.

— Ага, — сказал Тимир Иванович и потянулся руками по столу, будто хотел достать Платонова. — Ага, вон как вы все… Добить, значит, Пестрякова решили? Отняли у меня жену, всё разрушили…

— Ладно, друг, успокой нервы.

— Ага! Все на одного!

Из соседней комнаты выбежал перепуганный мальчик.

— Папа! Дядя-а! Папа, не надо!

Пестряков упал головой на стол.

Платонов недоумённо глядел на него.

XXXIX. Гостинцы

В больнице она разучилась спать. Да и не только спать — плакать разучилась, есть со вкусом, петь, смеяться, писать чернилами. Чуть забылась и тут же с испугом дёрнула головой — в коридоре что-то грохнуло. Это Отарик-сторож принёс дрова и бросил у печи. Ещё недавно «печной час» приходился на полные сумерки за окном, а сейчас уже светлее, дни удлиняются, скоро весна.

Первое время Нина считала дни, даже часы, потом перестала: бесполезно считать. Врачиха словно решила навсегда оставить её в этих скучных стенах, выкрашенных синей масляной краской.

«Скоро выпишем!» — это Галина Яковлевна повторяет постоянно, лишь бы подбодрить. Но Нине даже не разрешают вставать с постели, день и ночь пичкают её таблетками, колют, слушают в трубку — конца нет.

Домой бы! В лес бы сходить! Но Галина Яковлевна твердит одно: «Погоди, Ниночка, погоди, уже скоро…»

Потрескивают поленья в печи. Тишина. Нина одна в палате.

Ничего не было милей раньше, как эти фантазии: если бы она летать могла… если бы стала певицей… Фантазии отрывали от земли, наполняли душу свежестью неба. Ну, давай подумаем о чём-нибудь хорошем-прехорошем! Чтобы тепло стало, как весной на солнышке. Чтобы нежное-нежное, как пух с деревьев, как первый снег. Вот, кажется, ресниц уже коснулось что-то необычное, лёгкое… Но в эту минуту из глубины: а ты помнишь, что ещё было в дневнике? Ах, боже, и они об этом читали! Как стыдно, стыдно, стыдно. Почему она не умерла на той поляне!

За дверью палаты гости сговариваются, входят с улыбками. Но слухи и сквозь больничные стены проникают. В другое время ей показалось бы это чудовищным: выгнать из школы Сергея Эргисовича! Но теперь она не удивлялась: они всесильны, эти кылбановы, они втопчут в грязь, кого пожелают. Ведь поверила же им даже мама!

Бедная мама. Она подолгу сидит у постели и всё говорит, говорит. Нина знает: маме тяжело, она раскаивается, она страдает… Но чем она может помочь маме? Ничем. Она одна виновата во всём, но нечем, решительно нечем искупить вину. О, если бы она могла сделать что-нибудь! Почему она не умерла!

Одного она не знает, что думает о ней Сергей Эргисович. Несколько раз он приходил, шутил, смеялся, говорил о пустяках. Но это всё называется — «у ложа больной…». А сам — изгнанный, опозоренный ею, описанный в этом проклятом дневнике. Дневник — главное ему обвинение, из-за дневника его и выгнали. С Сергеем Эргисовичем у неё язык совсем отнимается. «Да» или «нет», одним словечком ответит, ни разу даже не взглянула ему в лицо.

— Да-да, войдите, — поспешно натянула одеяло до подбородка.

Вошёл Аласов. Присел к кровати.

— Здравствуй, Нина. Говорят, ты уже молодцом? А я из райцентра подарок тебе привёз.

— Спасибо…

Книжка. А ей на секунду подумалось, что гостинец — это хорошая новость. Книжки ей надоели. И хорошие, и любые — всё в них не похоже, не так, как в жизни. Он ещё что-то говорил о книжке, о погоде, о ветеранах войны: ребята разыскали каких-то необыкновенных стариков… А Нина слушала его и гадала: что же в райцентре, удачно он съездил или неудачно?

В коридоре опять затопали, приоткрылась дверь. Вера явилась!

— Вера, заходи!

Та вошла, застеснялась при учителе.

— Проходи, Вера, садись вот сюда. Я уже собрался… Ты, Ниночка, давай поправляйся скорей. К следующему моему приходу книжку прочти. Гляди, спрошу!

— Ну что он? — зашептала Вера, когда они остались одни. — О чём вы тут говорили? Как он к тебе? А что в райцентре, с хорошими новостями?

— Нет… не сказал ничего. Книгу вот принёс.

Вера взяла, повертела книгу в руках, пожав плечами, вернула обратно.

— Нинка, закрой глаза! Гоп-ля! Открывай!

Шлёпнулась знакомая общая тетрадь в голубой обложке. Нина схватила её, поднесла к глазам. Сколько часов вечерами проведено над ней, какие сокровенные тайны поверены!

— Где взяла?

— Фёдор Баглаевич вернул. Зазвал в директорскую, на, говорит, отнеси Габышевой в больницу.

— Больше ничего не сказал?

— Ничего.

Затолкав ноги в тапочки, как была, в одной рубашке, Нина выбежала в коридор и швырнула тетрадь в печь.

— Ты что делаешь? — рванулась вслед Вера.

Но было уже поздно спасать. Подруги стояли рядом и молча смотрели, как клеенчатая обложка быстро свёртывается в огне, как печной ветерок листает страницы.

Вернувшись в палату, Нина ничком легла на кровать. Перепуганная подружка сидела тихо, притаившись.

— Нин, зажечь свет?

— Не надо, так лучше. Послушай, Вера…

— Что? — откликнулась та шёпотом.

— Как ты думаешь… Любовь — она может вдруг пройти?

— Как вдруг?

— А так: сейчас есть, а вот уже и нет.

— Вряд ли… Какая же она тогда любовь?

— А что же она тогда?

— Не знаю…

— Слушала я его сегодня и вдруг почувствовала: это не он. Это другой.

— Разочаровалась?!

— Нет, не так… Он настоящий человек. Но он — не он. Я это поняла. Он, оказывается, такой старый, седой. Похож на моего папу… А кто же тогда — он? Где он? Может, его совсем на свете нет?

— Не говори так, я прошу тебя. Он обязательно должен быть! Есть он!

Вера бросилась к подруге, обняла её за шею. Обнявшись, они долго сидели во тьме.

Закатное солнце отсвечивало в окнах школы на взгорке, и Аласову вдруг захотелось заглянуть в знакомые классы. Не противясь желанию, он решительно, прямо через сугробы, пошёл к школе.

Неделю он пробыл в райцентре. Придушив в себе всякую амбицию («хожу по инстанциям жалобщиком»), честно проделал он круг, который определил себе. Давал объяснения, коротал долгие сидения в приёмных, говоря себе: «О ребятах помни!» Это напутствие Нахова было ему как пароль. Побывал он и в райисполкоме, и в райкоме комсомола, у редактора местной газеты, опять у Сокорутова, а в конце недели — у Платонова в роно.

Беседа у них получилась престранная. Платонов дал ему высказаться до конца — до того, что и говорить было уже нечего. Завроно покряхтывал, передвигал с места на место какие-то чашечки, то поднимал глаза на Аласова, то опускал… А выслушав, коротко сказал: «Отменять приказ не собираюсь».

Таков был итог поездки.

А приехал — и сразу в больницу. Девочке, оказывается, ничуть не лучше. Ангина и воспаление лёгких — всё отразилось на сердце, Нина тает на глазах. «Мы ей обещаем скорую выписку, хотим подбодрить… — сказала ему медсестра, прежде чем пустить в палату. — Как же вы там учите, если умудрились довести девочку до такого состояния! Не обессудьте за прямое слово».

Нелепы были его шуточки и разглагольствования о погоде. Но ещё кощунственней прозвучали бы здесь тирады о любви к людям, о непременной победе хорошего над плохим. Какая тут, к чёрту, любовь, если девочку затравили! Случилась беда. Тут должны бы греметь все колокола, голосить все гудки, — бросайте дела, выбегайте на улицу!

Ходя по начальству, ты боялся произнести резкое слово о Пестрякове: как бы не подумали, что тут личное. Не заикнулся о странном директорстве Кубарова: славный ведь, в сущности, старик. Говорил о фальшивых оценках Кылбанова, а нужно было вообще о пребывании в школе этого растленного типа. Борешься, да с оглядочкой. Шаг вперёд, два шага в сторону. Почему, не добившись толку в райцентре, не сел в самолёт, не отправился в министерство, в обком партии? Пороху не хватило? Нет, брат, за правду всё-таки борются, а не просто защищаются.

Ну, погоди ты у меня, «застенчивый жалобщик!» — пригрозил Аласов себе самому. Словно новое зрение открылось ему в больнице, такой решимостью и убеждённостью был он наполнен! Говорят, понять свою ошибку — это уже шаг. Он сделает и второй шаг, и третий. Он сделает!

Не много времени прошло с того дня, как выставили его из школы, а поди же ты — словно год здесь не был. Как-то даже отвыкнуть успел: классная доска, стенгазета, бачок с водой, кружка на цепи. Аласов тяжко вздохнул — ах, школа, школа, боль моя и радость.

Пустая школа, но, оказывается, не один он был в этот час под её крышей, — какой-то замешкавшийся мальчонка вдруг выскочил из класса, округлившимися глазами, по-детски не скрывая изумления, посмотрел на Аласова: «Здравствуйте…» — и пулей вылетел вон.

На доске объявлений на одной кнопке висела записка, обращённая к членам кружка натуралистов. Аласов прикрепил её понадёжнее. Записка была написана рукой Майи.

В учительской просмотрел несколько классных журналов. Евсей Сектяев честно тянул тяжкий для него воз исторической науки: все уроки во всех классах провёл согласно расписанию. И только у десятиклассников по истории СССР — чистые графы. Значит, не разрешило начальство внести оценки, которые передал Аласов через Сектяева. Секретарша в роно под большим секретом сказала ему, что в Арылах ждут нового историка — сделан срочный запрос. Так-то оно! Ты всё надеешься, а на твоё место уже едет новый человек…

Но сегодня он был в больнице. Сегодня он сказал себе: «Баста! Кончился застенчивый и пугливый жалобщик». И что бы там ни шептала секретарша роно, а он хозяином вошёл в свою школу. За неё он ответчик целиком.

Высыпали ранние звёзды. Звучно повизгивал снег под подошвами. Из глубины улицы, из мглистой дали спешил человек. По тому, как быстро он шёл, чувствовалась тревога, не беда ли какая?

— Сергей!

Это была Майя. Она тяжело дышала.

— Здравствуй, Майечка. Что случилось?

— Ты… На работу вернули?

— Нет, не вернули.

— Ка-ак? Что же… Что же ты делал в школе?

Оказывается, прибежал соседский парнишка, Нюргун из пятого «Б», кричит на весь двор: «Сергея Эргисовича вернули! Сейчас в школе своими глазами видел». Вот Майя и помчалась.

— Ах ты, глупая Майка.

Он взял её за плечи. Словно ожидая этого, она припала к нему.

— Сергей, не бросай меня… Я тебя очень люблю!

У дома Пестряковых от тёмной стены отделилась тень и скользнула за угол сарая. Надежда Пестрякова! Пришла посмотреть в окно на своих детей. Аласов скосил глаза на Майю: заметила ли она?

Нет, не заметила. Лицо её было счастливое и как бы летящее. Любимая моя! Неужели это правда? Остановил, повернул её к себе:

— Майка, неужели правда?

XL. Весна, капель с крыш

Женщины, поздоровавшись и водрузив перед учётчицей ведра с молоком, ныряли за фанерную стенку, которая разделяла комнату пополам. Там слышалась шумная возня, голоса и смешки.

— Эй, женщины, — нетерпеливо крикнул за перегородку Кардашевский, — пора и совесть поиметь. Ждёт ведь Алексей Прокопьевич…

— Долго ли ждёт? — донёсся из-за фанеры задорный голосок. — Говорят, в приёмных у начальников люди сутками сидят. Пусть Алексей Прокопьевич искупает грехи…

— Если бы так просто было грехи искупать, неделю бы у вас просидел, — вздохнул Аржаков. Народ наконец расселся. — Все в сборе? Женщины, дорогие, что же это у вас на ферме творится?

Женщины зашумели, пошёл знакомый разговор: корма подвозят несвоевременно, трактор без горючего, райпотребсоюз обманул с комбикормами… Кардашевский тоже не оставался в долгу — стал поимённо называть и любительниц позоревать в тёплой постели, и болтушек, про которых пословица: шутила да смеялась, а солнце уж заходит…

— Нет, председатель, ты меня лентяйкой не обзывай. Я тут с вами лясы точу, а у меня двое под замком сидят.

— На собрании решили: концентраты всем поровну! Что ж ты, Егор Егорович, против народа идёшь? Всё мимо нас в Ымыяхтаах возишь?..

— Неразумные вещи говоришь, Лариса. Как же туда не возить, пока ещё дорога стоит! Или Ымыяхтаах — не наш колхоз? Заладила о концентратах, будто в них одних дело.

— А то не в них? Или запамятовал, Егор Егорович, что у коровы молоко на языке?

— Ты, дева Лариса, помолчи немного! Своему языку дай отдохнуть! — говорит старая Алексаш. На руках у неё синие жилы, щёки отморожены, в тёмных пятнах. Старуха она властная, самого секретаря райкома Алексеем зовёт.

— Почему надои упали? Да метель чёртова была, две недели под снегом сидели. На Ымыяхтаахе ещё труднее, мы понимаем. Но молоко будет…

— Вот! Уважаемая Алексаш мудро сказала! — Кардашевский приободрился, отыскивая переход к главному — к соцобязательствам на весенний период.

Однако после объяснений Алексаш доярки неожиданно затихли, словно выдохлись, накричавшись.

Наступает тягостная пауза.

— Охо-хо, — вздыхает женщина в стороне, она сушит над плитой сырую шаль. — Телята да надои, телята да надои… Другие слова совсем позабудешь.

— Да ведь на ферме работаешь, Аксю, а не на флоте, — возражает Кардашевский. — О чём же другом прикажешь нам беседовать?

— Погоди-ка, Егор Егорович, — останавливает его Аржаков. — Аксиньей вас зовут?

— Ну, Аксинья. — Женщина, смешавшись, мнёт свою шаль.

— А отец кто?

— Мой отец? Да что о нём, о покойнике, говорить-то?

— Звали отца как?

— А… Фёдором звали.

— Аксинья Фёдоровна, идите к нам в круг, что в стороне-то… — Аржаков освобождает женщине место. — «Телята да надой»… Очень печально это у вас получилось. Уж не горе ли какое?

Пока Аксинья идёт к скамье, устраивается на самом краешке, Кардашевский успевает шепнуть секретарю: «Антипина фамилия… Муж мотористом был, неладно жили…»

Аржаков смотрит в измученное лицо женщины.

— Говорю, уж не горе ли у вас какое?.. Конечно, если не секрет.

— А какие у меня секреты? Моя беда всем известна. Все мои слёзы на виду… Третий раз замужем. Пьяницей оказался, детей бьёт. Теперь и вовсе куда-то сбежал, прощай не сказал… А у меня трое… Сыночек, такой умный паренёк! Говорит мне: ничего, мама, к весне кончу школу, пойду в колхоз, хорошо заживём. Всю семью, говорит, кормить буду!.. Ах ты, Гошенька, говорю, ах, сыночек, если бы сбылись твои мечты, как бы мы зажили! Чуть полегчало у меня со здоровьем, уговорились мы с сыном: ты, Гошенька, кончай свою школу, а я пока на ферме поработаю. Когда-то ведь умела… Вот как мы всё хорошо придумали с сыном.

— И что же? Трудно вам на ферме?

— Не обо мне речь — о сыне…

— Заболел?

— Хуже чем заболел. Является домой: бросаю школу! И до экзаменов дотерпеть не хочет. А ведь учиться было стал совсем хорошо. Проклятый наш Арылах, говорит, нет здесь правды. Хочет ехать в город, в ремесленное училище, а потом, говорит, и вас отсюда заберу. Все надежды наши прахом пошли…

— Да что же он, твой Гоша, так на родной Арылах?

— А то… Учителя у них несправедливо уволили! Сергея Аласова. Я с ним в одном классе училась… Гоша мальчик умный, верно говорит: какая тут может быть правда, когда лучшего человека в шею гонят!

Аржаков вопросительно смотрит на Кардашевского, тот морщится, как от болячки.

— Старые разговорчики!

— Оболгали его! Всё неправда! — Аксю костлявым побелевшим пальцем оттягивает на себе ворот, словно он душит её.

— Хорошо, хорошо, Антипина, — пытается успокоить её председатель. — С Аласовым разберутся по совести, будь уверена. А мы собрались, чтобы о ферме подумать, о надоях.

Но от Аксю не так-то легко отделаться, у неё своя беда, и она для неё из всех бед беда.

— Вот я и говорю — вам надои да надои! А у доярки горе — это что, не надои? Вон Ласточка, лучшая моя молочница, совсем доиться перестала: чует ведь, что у хозяйки беда. За Серёжу Аласова вы все ещё ответите!

— Отстань ты, Антипина, со своим Серёжей Аласовым! — теряет выдержку Кардашевский. — С чего это мы станем здесь школьные дела решать!

Но председательский окрик только взвинчивает обстановку, за Аксю вступаются другие.

— Что говорить, клевета на учителя, любой скажет!..

— Вот, пожалуйста, хотел паренёк к нам в колхоз, а теперь — «в ремесленное поеду…». Такие мы хозяева!

— Это завуч из-за жены своей затеял. Я-то всю правду знаю…

— Правда — как масло над водой, всегда всплывёт!

— Ещё и девочку Габышеву к учителю приплели… Девочку не пожалели!

— Учителя называются! Как соберётся двое-трое — непременно у них склока…

— Не наше это дело в школьное лезть…

— Как «не наше дело»! В школе-то дети наши!

Кардашевский только успевает вертеть головой от одной женщины к другой. Поёживается и Аржаков.

И снова, как давеча, конец смуте кладёт старая баба Алексаш — такая у неё повадка.

— Разгалделись! А Лариска-то громче всех… Сядь на место, Аксинья! От тебя сегодня у гостей наших головы разболятся…

— Для того и говорим, чтобы слушали.

— Вся деревня об Аласове шумит, а иные ходят, будто уши у них заложило. Ничего, от нас узнают!..

— Потише, говорю! Ты, Аксю, с этим Серёжей хоть в школе училась. А мне он никто. И в школе я вовсе не была. Но за правду заступлюсь. Оклеветали учителя — верно, все говорят. Кроме хорошего, ничего об Аласове не слыхала. Почему же такая несправедливость? Говорят: это райком велел. Хорошо. А вот перед нами самый главный райком. Сейчас мы его и спросим: скажи, Алексей, за что ты сынка бабы Дарьи из школы велел прогнать?

Как тут быть Аржакову? Не станешь же объяснять, что хоть ты и «главный райком», но об учителе Аласове слышишь впервые, что по структуре райкома школы входят в компетенцию второго секретаря…

— Я предупреждаю! — кричит Аксинья о своём. — Если Гоша уедет — и дня на ферме не останусь!

Аржаков встаёт.

— Вижу, вопрос не шуточный. Только я вам честно признаюсь: ничего об этом не знаю. Был в отъезде, вчера только вернулся. Одно обещаю: всё по ниточке переберу, пока сам не разберусь, хотя… Не один я вопросы решаю.

— Так-то оно так!

— Да, товарищи, именно так! — перехватывает инициативу Кардашевский. — А сейчас прошу вернуться к нашим соцобязательствам…

— Что к ним возвращаться? Доим и доить будем. Вы вот прежде телят — о детях решите…

— Верно, у меня дома двое под замком!

— Всё говорим, говорим…

— Будем кончать, товарищи женщины. Одно словечко только: вот вы, баба Алексаш, напрасно думаете, что начальство больше о телятах печётся, чем о детях.

— Да я тебя не попрёкаю, Алексей! Однако послушай старуху — не дай погубить хорошего человека.

— Хорошего не дам, баба Алексаш!

— Вот и слава богу.

В «газике» Аржаков сел не рядом с шофёром, как обычно, а сзади, потеснив Кардашевского. Тот сердито сопел.

— Ты чего, Егор Егорович?

— Чёрт бы побрал эту Антипину! Всю обедню испортила. Высунулась с этим своим Серёжей.

— Кстати, о Серёже. В чём его обвиняют?

— Избиение колхозника… Как раз этого беглого, мужа Антипиной. Я бы и сам ему под горячую руку…

— Ещё что?

— Склоку завёл в коллективе, подстрекал учеников против завуча. Есть там и чепуха, навертели, как обычно.

— А именно?

— Любовную связь со школьницей пришивают. Я лично этому мало верю. Не таким человеком он мне показался.

— А каким?

— Сложный человек, конечно. В чём-то путаник, горяч больно… Но в смысле моральном, уверен.

— А о школьнице… на селе огласка есть?

— Ещё какая! До больницы дело дошло — хотела самоубийством покончить.

— Чёрт возьми! А как родители девушки, тянут учителя в суд?

— Наоборот! Защищают его как могут. Да нет, с девочкой явная липа…

— Сокорутов приезжал?

— Нет, не приезжал. Платонов был.

— А какова твоя лично позиция в этом деле?

— Да никакая… Я-то тут при чём?

— Ишь ты… Парторганизация у вас со школой общая? Школа не чья-нибудь, а посреди твоего колхоза? Это ведь твоя школа, председатель!

Однако Кардашевский и бровью не повёл. Он не лезет в эту грязь и лезть не собирается. Председателю с одними бы колхозными делами с ума не свихнуться! Привыкли на председателя всё сваливать — и детские ясли, и школы, и уход за кладбищами!

— А я, Алексей Прокопьевич, не школьный специалист и не судебный следователь…

— Председатель — да, он только за свой колхоз отвечает. А коммунист? «За Россию, за народ и за всё на свете». Как сказал поэт… Между прочим, исключительно верно сказано!

До самого правления они не обмолвились больше ни словом. Было за полдень, заметно потеплело, крупные капли падали с крыш. Шли мальчишки из школы, шумели, как весенние воробьи. Снег слепил глаза.

— Может, зайдём к Аласову? — спросил Аржаков, когда машина встала перед крыльцом правления.

— Нет, не пойду, — решительно сказал Кардашевский. — Не взыщи, Алексей Прокопьевич.

— Ну как знаешь.

— А дом его…

— Ладно, сам найду.

Аржаков неспешно шёл деревенской улицей, щурясь на солнце и ощущая подошвами непривычную податливость снежной тропинки.

Ух, как расшумелись доярки — до сих пор в ушах звон. Для тебя школа — один из многих «секторов», а для них: «В школе дети наши, не чьи-нибудь!»

Между прочим, спроси тебя, уважаемый секретарь, к примеру, об арылахском колхозе — назовёшь поимённо всё руководящее звено, припомнишь все угодья. А что ты знаешь о здешней десятилетке?

Действительно, что? Гм… Левин вот был, Всеволод Николаевич… А директор и завуч — эти уже туманнее… Помнится, грамоты им вручал… Да, вот ещё, был недавно случай… У Аржакова товарищ старый, сто лет знакомы, сейчас в больших начальниках ходит. Получает от него частное письмо с просьбой. Некий знаменитый в столице республики бухгалтер, исключительно почтенный человек, недавно вышел на пенсию, плохое здоровье, подорванные нервы. А его единственную дочь заслали учительницей в Арылах. Просьба такова: нельзя ли уважить престарелых родителей, перевести дочь в Якутск? Основание в общем-то благопристойное: престарелые родители… Позвонил в Арылах, пригласил учительницу С.Т. Кустурову.

Юное существо будто с обложки иллюстрированного журнала — ресницы, причёска, тоненькая шейка, краснеет и теребит висюльки на кофточке.

Беседа вышла комическая. Девушка едва не расплакалась: «Ни за что! Никуда я из Арылаха не поеду».

Дурацкое положение: выходило, будто он, секретарь, предлагал молодой учительнице сделку с совестью, а юное существо преподало ему урок принципиальности. «Ах ты славная девушка», — подумал тогда Аржаков, провожая Саргылану Тарасовну на крыльцо. Велел отвезти её в Арылах на райкомовской «Волге» и долго ещё вспоминал тот разговор: если в районе такие учителя, за школьный сектор можно быть спокойным! А вот оказывается…

В тылах деревенской улицы, на просторном выгоне стояли мастерская и кузня. Там всё звенело, полнилось весной, её весёлыми хлопотами. Эх ты, как наяривает кузнец со своим напарником! Весна, весна, чёрт возьми! Крестьянская душа секретаря сладко заныла при звуке наковальни, ноги сами едва не свернули туда, но он себя удержал.

Аржаков вошёл во двор. Стеной стоял снег, который отгребали целую зиму, желтели дорожки к хотону. Смоляной дух шёл от штабеля колотых дров, пригретых первым солнцем.

Около хотона возилась старая женщина с усталым тёмным лицом.

— Дома, дома он, — ответила, вглядываясь в незнакомого человека. — Урок у него.

— Урок? — не понял Аржаков.

Расспрашивать он не стал. Толкнул дверь, обитую коровьей шкурой. В прихожей было пусто. Однако из открытой двери комнаты был слышен отчётливый «учительский» голос. Похоже, на самом деле здесь шёл урок.

— …Особо прошу обратить внимание на последний раздел. На экзаменах он будет во многих билетах.

— Сергей Эргисович, а вы сами в каких войсках воевали?

— В пехоте.

— Сергей Эргисович, на похоронах полковник выступал… который про Сашу Левина говорил… Вы в той же армии были?

— Нет, мы с Сашей Левиным на войне не встречались. Но всё, что говорил полковник, могу подтвердить. С Сашей мы дружили. Девочки его называли Подсолнушек. Такой сын только и мог быть у Левина… Мы вот говорили о роли партии в войне. И подумаешь: не в том ли и состоит подвиг партии, что коммунисты Левины задолго до сорок первого уже ковали будущую победу — в людях, в таких, как Саша, как наш герой Фёдор Попов…

— Сергей Эргисович, на экзаменах это нужно говорить? Про Левина?

Тут учитель, как видно, развёл руками — все засмеялись. Аржаков снял шапку и присел в прихожей на табурет.

— Что ж, про Левина можно и на экзаменах говорить. Славный человек он был. Так он и стоит у меня в глазах, наш старый. Седой, а усы жёлтые. Рукой подбородок мнёт: «Тот не человек, — говорит, — который живёт как рыбак на бережку, авось клюнет. Быть человеком — значит действовать!»

Посреди комнаты Аржаков сидел на табурете, зажав шапку в кулаке и склонив голову. Что-то давнее-давнее напомнили ему и слова о старом Левине, и сам голос учителя, и этот ребячий гомон.

Вот и школьники уже об экзаменах хлопочут. Кузнец наяривает в своей кузне — даже здесь слышен звон железа. Весна, капель с крыш…

Ведь и вправду весна, товарищи!

1962-1966

Дорообо — здравствуйте (якут.).

Тыый — характерное якутское междометие, выражающее удивление.

Харах симсии — игра, нечто вроде русских жмурок.

Джэ бэрт — прекрасно (якут.).

Кюрюмэ — торбаса из оленьих лапок с длинными голенищами.

Эрде — рано (якут.).

Кэпcэ — дословно: расскажи (по-якутски звучит как приветствие).

ЧОН — части особого назначения, созданные в первые годы Советской власти для борьбы с контрреволюцией.

Мин ючюгэй! Кутанна суох… — Я хороший! Не бойся… (якут.).

Хамначчит — бедняк (якут.).

Ат — конь (якут.).

Догор, табаарыс — друг, товарищ (якут.).

Алджархай — беда (якут.).

Бассабыык — большевик (якут.).

Юрюйэ — ручей (якут.).

Кэбис — не надо (якут.).

Иччи — в якутском фольклоре дух, хозяин данной местности (все предметы и явления природы имеют своих таких «хозяев» — есть иччи у речки, у леса, у пурги, у весеннего цветения).

Мэник Мэнигийээн — герой популярных якутских сказок, часто попадающий впросак.

Тегюрюк — круглый (якут.).

Сайылык — летник, летнее стойбище (якут.).

Сэрбэкэ — коротковолосая (якут.).

Важенка — молодая олениха.

Батыр — герой олонхо (якутского эпоса).

Сеп-сеп — так-так (якут.).

Орон — нары вдоль стены юрты, заменяющие скамьи и кровать.

Якутская поговорка: такая худоба, как от проглоченной иголки.

Болот — меч (якут.).

Пегого жеребёнка родить — донельзя замёрзнуть. Якутские кобылы обыкновенно жеребятся к исходу ночи, в самую морозную пору суток. Наутро, когда приходит хозяин, жеребёнок ему кажется пегим — так он инеем покрыт.

Тоойуом — малыш, дитя (якут.).

Иэхэй! — у якутов восклицание радости, одобрения.

Ючюгэй! — Хорошо! (якут.).

Тойон — господин, в данном случае: хозяин.

Якутская мера времени, равная примерно одному часу.

Жить в среднем мире — то есть жить на этой земле — присловье, часто употребляемое в живой речи якутами. Идёт оно от якутской мифологии, согласно которой Вселенная состоит из трёх миров: Нижнего (преисподняя), Среднего (земля) и Верхнего (небо).

Кэсеччик — женская старинная одежда, наподобие жакетки с буфами.

Понюхать — у якутов выражение нежности.

Саргы-джаалы — счастье и удача (якут.).

Чычагым огото — пичужка моя (якут.).

Субай — колбаса из конской крови.

Юрюмэ — жирная пенка со вскипевшего молока, её специально собирают и подают как угощение.

Примета, идущая от старины: если в то время, когда решается дело, послышится в печи треск или свист, то якуты принимают обратное решение: дедушка-огонь, мол, запрещает. Старые якуты убеждены, что огонь всегда прав.

Абаасы — чёрт (якут.).

Чаран — берёзовая роща (якут.).

Местность в Якутии, славится крупными карасями.

Тангара — добрый дух, божество (якут.).

Керчех, кобер — лакомые якутские блюда.

Якутская пословица: не вышедшая замуж девица с мисками и ложками дерётся.

Имеется в виду якутская пословица про ворону, которая хвалит своего черноногого воронёнка: он у меня в сафьяновых сапожках.

Якутская письменность поначалу использовала шрифты латинского типа, а с 1939 года приняла шрифты русского начертания.

«Эдэр бассабыык» — газета «Молодой большевик», выходившая на якутском языке.

Хотуой — девка (бранное слово) (якут.).

Сордоох — несчастный (бранное слово) (якут.).

Якутская поговорка о человеке, претерпевшем горе.

Черкан — ловушка для малого пушного зверя — белки, горностая и др.

Ироническая якутская поговорка об охотнике-неудачнике: «У нашего молодца в левой руке — чёрный соболь, в правой — красная лисица».

Якутская пословица о холостяке.

Местное выражение: из ста игроков выигрыш одному достался.

Ну, расскажи — традиционное якутское приветствие.

В якутском фольклоре филин — провозвестник несчастья, зловещая птица.

Тут игра слов: «Юте кюн» («добрый день») по-якутски созвучно с «Теокюн» («негодяй»).

Якутское присловье, имеющее смысл — лучший из лучших.

Махтал — благодарность, спасибо.

Осохай — якутский народный танец.

Content

Бьётся сердце

I. Приехал…

II. Первый день календаря

III. Родное

IV. Вечер. Девичьи слёзы

V. Судьба

VI. Ни-ког-да…

VII. Чёрный лист берёзы

VIII. Только правду!

IX. Ничего такого не случилось

X. Болит у одного — у всех болит

XI. Знамя

XII. Охотничьи страсти

XIII. Ночной разговор

XIV. Имя такое: Надежда

XV. Галилей, Архимед и Лэгэнтэй Нохсоров

XVI. Будем счастливы!

XVII. Тихие люди

XVIII. Своими руками

XIX. «Если бы я был волшебником»

XX. Кто пробивает лыжню

XXI. Жизнь прожить…

XXII. С чего началось

XXIII. Газета тридцать девятого года

XXIV. Любит — не любит

XXV. Достигшие шестнадцати

XXVI. Тебе, как сыну

XXVII. Простейшее решение

XXVIII. Сегодня не кончается

XXIX. Прощай!

Майя и Саргылана

Надежда Пестрякова

Майя

Надежда Пестрякова

Майя

Пестряков

Аласов

XXX. Большая удача Акима Кылбанова

XXXI. Свет в собственном окне

XXXII. Два письма

XXXIII. Горе

XXXIV. Самый опытный инспектор района

XXXV. Мама, защити!

XXXVI. Приказ

XXXVII. Бегство

XXXVIII. Умный совет дороже верёвки

XXXIX. Гостинцы

XL. Весна, капель с крыш