Мать

От переводчика

С автором этой повести советский читатель уже познакомился по роману «Взлётная полоса», вышедшему в переводе В. Пронникова и М. Прососовой в 1962 г.

Накамото Такако родилась в 1903 г. в крестьянской семье. Тяга к знаниям помогла ей, несмотря на нужду и трудности, получить среднее образование, после чего она в течение нескольких лет преподавала в начальной школе. В дальнейшем ей пришлось работать на фабриках и заводах в Токио и Кавасаки, где она познала на собственном опыте, что такое жизнь рабочих, и сдружилась со многими из них.

С 1929 г. Такако — участница движения за пролетарскую литературу, которое возглавляла компартия Японии. Вскоре она становится активным деятелем компартии, за что неоднократно подвергается арестам и пыткам в застенках полиции.

Здоровье Накамото Такако было сильно подорвано, однако дух её не сломлен, и она остаётся верной делу рабочего класса. Находясь на нелегальном положении и активно участвуя в борьбе, она усердно изучает революционную марксистско-ленинскую теорию.

Только после разгрома японских милитаристов, положившего конец открытому преследованию компартии, смог раскрыться писательский дар Накамото Такако. За последние годы в течение сравнительно короткого времени она написала большой роман «Взлётная полоса» и продолжение его — роман «Феникс». Её перу принадлежат также несколько повестей, публицистических статей.

Повесть «Мать» написана более десяти лет назад, однако она не утратила своей злободневности: японский народ до сих пор вынужден вести борьбу за воссоединение островов, отторгнутых у Японии американскими империалистами. Прототипами героев повести послужили реальные люди, которые продолжают жить и бороться за мир и полную независимость своей родины. Можно не сомневаться, что эта повесть будет прочитана с интересом и полюбится советским читателям не меньше, чем вышедший ранее на русском языке роман «Взлётная полоса».

В.М. Константинов

1

Токико вдруг заговорила совершенно о другом, как будто забыв, зачем к ней пришла Фумиэ. Она стала жаловаться на мужа, который завёл себе молодую любовницу и ушёл к ней. Для Фумиэ это было настолько неожиданно, что она даже растерялась. Ей искренне, по-дружески хотелось чем-нибудь помочь Токико, но что в таких случаях можно сделать? Фумиэ лишь приподняла правое плечо — она всегда так делала, когда оказывалась в затруднительном положении, — и, положив руки на стол, то сплетала, то расплетала пальцы.

Токико, не стесняясь Фумиэ, выплеснула всю накопившуюся на душе обиду и тяжело вздохнула. От волнения на её скуластом лице выступили красные пятна, а за толстыми стёклами очков лихорадочно заблестели продолговатые узкие глаза. Схватив чашку с остывшим зелёным чаем, она залпом осушила её.

Фумиэ пристально смотрела на Токико и, когда взгляды их встретились, робко улыбнулась и невольно потупила взор. «Не осуждай меня», — прочла она в глазах Токико, и это ещё больше смутило её.

Понурив голову, Токико погрузилась в свои невесёлые думы; она уже раскаивалась в откровенности. Скулы на её длинном, смуглом, осунувшемся лице резко выступали над впалыми щеками, бросая на них тень. Эта тень делала лицо похожим на маску, скрывающую что-то важное, к чему нельзя допустить других.

«Так вот оно как…» — Фумиэ в раздумье склонила голову на бок. Она несколько раз видела мужа Токико, который работал и кооперативе. Он произвел на неё впечатление приятного бесхитростного человека. И вот, оказывается, он бросил Токико, ушёл от неё. Однако это почему-то не вызывало в душе Фумиэ ни возмущения, ни протеста. Не была ли причиной тому маска на лице Токико? Но и Токико ей не в чем было упрекнуть. Такая судьба постигает сейчас многих женщин средних лет, думала она. Чувствуя, что вот-вот расплачется, Фумиэ опустила голову и закрыла глаза, полные слёз.

Она уже давно не заходила к Токико, а сегодня пришла, чтобы посоветоваться о своём старшем сыне Кадзуо, хотя и понимала, что разумнее было бы сделать это раньше. Сейчас Фумиэ служила в Демократической торгово-промышленной компании, организованной корейцами. Год назад там же некоторое время работала и Токико. Тогда они и подружились. Фумиэ содержала всю семью, потому что её муж Уэхара уже много лет был прикован болезнью к постели. Жилось им трудно, и она никак не могла решить, отдать ли Кадзуо в высшее среднее училище или ограничиться средней школой новой системы . Вот она и пришла к подруге за советом.

А Токико было не до того. Она сразу же начала изливать всё, что мучило её, как будто только и ждала прихода Фумиэ.

Шум от закипевшего медного чайника, стоявшего на жаровне рядом, привёл Токико в себя. Она встала, включила свет и заварила чай.

— Ты знаешь, это началось ещё с того времени, когда я работала в корейской компании. Почему все же мужчины такие? Тебе тоже надо за своим присматривать, — и Токико многозначительно взглянула на подругу. Чисто по-женски ей хотелось видеть Фумиэ в таком же, как она, положении.

Фумиэ сжала свои и без того узенькие плечи, как бы уклоняясь от удара, и невольно усмехнулась. Как далеки переживания Токико, жительницы Центральной Японии, от страданий Фумиэ, уроженки островов Амами! Причину этого в нескольких словах не рассказать. Конечно, уж не потому, что они живут на разных широтах и долготах.

— Но ведь Уэхара всё время лежит. Да дело не только в этом. Он погибает от чахотки…

Токико всё же упорно стояла на своём, заманивая Фумиэ в свои сети подобно науку, который старается, чтобы попавшая в его паутину жертва ещё больше запуталась в ней.

— Голова моя сейчас совсем другим занята. Мне приходится заботиться лишь о том, как бы прожить. Ты же знаешь, на моих плечах трое детей и больной муж. Работаешь, работаешь целый день, а придёшь домой — полно разных хлопот по хозяйству. Где уж тут думать о чём-нибудь ещё! К тому же из головы нейдёт несчастье, обрушившееся на нас, островитян, в прошлом году. Верно говорится в пословице: «И без того в слезах, а тут ещё оса летит».

— Да, конечно…А почему всё-таки твоя сестра до сих пор не замужем?

«Вот она куда клонит…» — подумала Фумиэ и почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Неужели Токико подозревает Кацуё?

Семья Фумиэ, все пять человек, ютится в небольшой комнатушке в шесть татами в многоквартирном доме; тут же лежит её больной муж. С ними вот уже три года живёт и младшая сестра Фумиэ — Кацуё, как будто решившая похоронить ради старшей сестры лучшие годы своей юности. А Токико говорит о Кацуё так нехорошо, с таким злым блеском в глазах! Чтобы положить конец разговору, Фумиэ спешит объяснить.

— Моя сестра? Она получила не одно предложение, но всем отказывает — хочет нам помогать. Что бы мы делали без неё?! Я просто не знаю, как и благодарить её. Ведь не всякая сестра на это пойдёт…

И всё же страдания Токико отдаются болью в душе Фумиэ. Конечно, переживания Токико искренни, но почему ей так хочется, чтобы и другие испытывали подобное? Фумиэ всегда гордилась бескорыстной любовью сестры. Тяжело вздохнув, она подумала: «Нет, Токико не понять нас, жителей отрезанных от родины островов».

Фумиэ пришла к подруге лишь к вечеру, а до этого она была в театре «Джэй-дза» и Китидзёдзи, куда её попросили зайти, чтобы расспросить о характере и обычаях жителей Амами. Артисты готовили пьесу «Красавица Канцумэ», в основе которой лежит предание островов Амами. По напряжённому молчанию и блеску глаз участников спектакля Фумиэ видела, с каким энтузиазмом они относятся к постановке, и от этого с ещё большим воодушевлением рассказывала о своей родине.

Сейчас она с мужем и детьми живёт в Токио, однако несчастье, постигшее тех, кто остался на островах Амами, все они переживают, как дети одной семьи, в жилах которых течёт одна кровь. Неужели Токико не знает о начавшемся в прошлом году движении за воссоединение островов с Японией? Что всех их связало чувство национального единства, которое оказалось сильнее личных чувств любви и ненависти? Но ей не хотелось сейчас говорить об этом с Токико. «Откуда у неё такое коварство? Ведь мы подруги, и уже много лет…» Сердце сжала тоска. Фумиэ, недовольная, поднялась:

— Ну, я, пожалуй, пойду, уж поздно. Будь здорова!

— Да? Что ж, приходи ещё, буду ждать…Я так рада, что ты зашла. Как я ждала тебя!..

С этими словами Токико тоже встала. Она была много выше маленькой, хрупкой Фумиэ и, глядя на неё сверху вниз, положила ей руку на плечо. Ощутив прикосновение горячей ладони подруги, Фумиэ почувствовала, как комок подкатывается к горлу. Токико не имела детей, и теперь, когда её покинул муж, она стала совсем одинокой и от этого горе своё переживала особенно тяжело. И понятно, что неожиданный приход подруги в такой момент поднял в её душе целую бурю: тут смешались и радость, и злость, и любовь. Фумиэ понимала это, и тем не менее неприятный осадок от разговора остался.

Фумиэ вышла от Токико так поспешно, будто хотела поскорее убежать отсюда. Уже совсем смеркалось. Затянувшаяся зима подходила к концу. Днём, казалось, земля улыбается под тёплым дыханием приближающейся весны, а теперь, когда солнце село, снова резко похолодало. Вдали мигало множество огней, и люди, освещённые ими, чем-то напоминали рыб в аквариуме.

Фумиэ шла твёрдым шагом. Тоска, охватившая её, не проходила. Что довело Токико до такого состояния? Может быть, присущая жителям больших городов Централыыой Япоиии манера всё сводить к личным отношениям? Фумиэ привыкла оценивать человека всесторонне. Возможно, такой подход к жизни и людям сложился под влиянием среды и воспитания: ведь ома родилась и выросла на небольшом острове, в деревушке, где кроме крестьян были лишь буддийский монах, синтоистский священник да один кузнец.

Когда Токико работала вместе с Фумиэ в корейской Демократической компании, их сблизили общие для женщин их лет интересы. Они нередко откровенно, по душам беседовали и в конце концов стали неразлучными подругами. Быть может, это объясняется и тем, что они были единственными японками в этой компании, которые по собственному желанию оказались среди корейцев. Так продолжалось до лета прошлого года, пока не начались переговоры о перемирии в Корее.

«Всё-таки мне здесь не по душе, — вырвалось как-то у Токико. — Я поступила сюда, чтобы помогать им, как могу, но их взгляды на жизнь так непохожи на наши. Они не хотят правильно понять мои добрые намерения. Их ограниченность просто невыносима, хотя я и стараюсь изо всех сил относиться к ним терпимо…»

И она ушла из корейской компании. В кооператив, которым руководил её муж, Токико почему-то не пошла, а стала работать лоточницей галантерейного магазина.

Фумиэ переселилась из Кагосима в Токио за год до того, как разразилась война в Корее. В столице уже жила её младшая сестра Кацуё, она-то и помогла Фумиэ обосноваться в городе. Сначала Фумиэ поступила на фирму в Канде, а потом по рекомендации знакомого заглянула в корейскую Демократическую торговую компанию. Ей понравилась царившая там атмосфера товарищеского сочувствия, и она перешла туда.

Никогда прежде Фумиэ не сомневалась в том, что она такая же японка, как жители главных островов, и потому, живя здесь, чувствовала себя не хуже других. Однако вскоре после окончания войны, в первых числах февраля 1946 года, острова Амами, расположённые южнее 30 й параллели, были отрезаны от Японии, и с этого времени Фумиэ потеряла покой. Горе оторванных от родных мест корейцев, с которыми она теперь постоянно общалась, стало её горем. После ухода Токико Фумиэ осталась среди корейцев одна. Там она работает и по сей день.

А с июня прошлого, 1951 года, когда Фумиэ узнала о проекте японо-американского договора, о том, что острова Амами будут подвластны США, она ещё больше стала симпатизировать корейцам. Резкий запах чеснока и красного перца уже не выбывал у неё отвращения. Она видела в корейцах товарищей по несчастью, и ей хотелось быть к ним ближе. У них общая беда, и переносить её легче вместе.

«А о Кадзуо я лучше посоветуюсь завтра с Ким Он Сун», — решила она. При этой мысли шаг её стал ещё твёрже, и Фумиэ пошла быстрее. Вернулось хорошее настроение, хотелось, чтобы скорее наступил завтрашний день, когда она сможет побежать в контору и поговорить со своей сослуживицей.

2

На окраинах Токио, за каналом Аракава, улицы совсем не такие, как в центре, — низкие, запыленные, как бы приплюснутые. Кажутся они мрачными и жалкими.

Когда Фумиэ вышла из электрички на остановке К., было уже восемь часов. Волна пассажиров, заполнявших перрон в часы пик, к этому времени схлынула, и платформа была шуста.

Дул порывистый, холодный ветер. Фумиэ, невольно пригнув голову, подняла воротник пальто. Пересекла площадь перед вокзалом. Справа от неё ослепительно горели огни кинотеатра «Асахи-кан». Было светло как днём. Холод, казалось, стал ещё более пронизывающим.

Перед кинематографом стояли несколько человек, рассматривая рекламу — увеличенные кадры из фильмов. Фумиэ было не по себе в этом потоке яркого света, и она ускорила шаг. Завернув за угол европейского магазина, она вдруг увидела своего среднего сына Тэцуо. Он шёл ей навстречу, озираясь по сторонам. Мальчик только в этом году пойдёт в среднюю школу, а ростом уже скоро догонит Фумиэ.

— Куда это ты, Тэцу-тян?

Услышав голос матери, Тэцуо остановился как вкопанный.

— А-а! Здравствуй, мама! Я ищу Хироо. Не видела его у «Асахи-кан»?

— Да нет…Не заметила, может, он и там…

Она пожалела, что так быстро прошла мимо кино, и вместе с Тэцуо направилась обратно в сторону «Асахи-кан»… И там среди взрослых она увидела двух подростков, которые стояли, впившись глазами в кадр из американского фильма. Подойдя к ним, Фумиэ положила руку на плечо приземистого мальчика.

— Пойдём домой, Хиро-тян! Чего ты здесь стоишь, простудишься…

С другой стороны к Хироо подошёл Тэцуо и, крепко схватив брата за руку, сказал:

— Хироо, опять ты тут! Сколько раз тебе говорил папа, чтобы ты вечером не уходил без спросу из дому… Вот он тебе задаст!

Хироо, оробев, насупился. Он был похож на мать и такого же маленького роста, но крепкий и мускулистый. На грубоватом лице его отражалась энергия. Он не производил впечатления слабого и нервного ребёнка, как это нередко бывает с детьми, выросшими в городе. Но многочисленные щупальца пороков уже тянулись к его душе. Он часто убегал из дому смотреть рекламы у кинотеатров. У Фумиэ, едва управлявшейся с работой и больным мужем, не было времени, чтобы водить детей в кино. Да и денег на это не хватало. Она видела, как портится её любимый сын, и горечь наполняла её сердце.

Рядом с Хироо стоял мальчик. Это был Ёсицугу. Его влияния на сына она особенно боялась. Мальчик был одет в какое-то тряпьё. От него противно разило чем-то кисловатым. Он выглядел таким запущенным и грязным, что, казалось, дотронься до его одежды, и посыпятся вши. Но не это настораживало Фумиэ, а его дурные наклонности и семья.

С тяжёлым чувством смотрела на них Фумиэ. Когда она увидела, с каким выражением Хироо и Ёсицугу уставились на рекламу, у неё перехватило дыхание. По-видимому, они простояли здесь несколько часов подряд, и всё это время их восхищённые взгляды были прикованы к двум большим пистолетам, которые, выставив вперед, держал какой-то бандит с голубыми глазами. У Фумиэ по спине пробежали мурашки при одной мысли о том, какой отпечаток на детскую душу накладывают подобные сцены из американских фильмов. «Этого нельзя так оставлять», — подумала Фумиэ, ясно, как физическую боль, ощутив опасность, угрожающую всем им.

— Ёси-тян, ты что, ждёшь отца?

Ёсицугу с тупым выражением на лице кивнул в ответ. Фумиэ, оставив его в покое, потянула за руку Хироо.

— Разве так можно, Хироо, сколько тебе надо говорить?.. — сказала она, когда они шли домой.

И хотя Хироо оробел, тон у него был капризный.

— Меня Ёси-тян сманил, — прогнусавил он. — Идём, говорит, посмотрим там пистолеты… Во, какие они здоровые!

Слова Хироо, которого как самого младшего в семье Фумиэ слепо любила, точно ударили её. Она растерялась и некоторое время ничего не могла сказать, отчётливо сознавая, что мальчика влекло как раз то, против чего борются его родители.

Отец мальчика, заманившего сюда Хироо, был самым низкооплачиваемым рабочим. Жили они в жалкой лачуге, сколоченной из подобранных где-то или украденных досок, рядом с «Зелёным особняком» — так назывался дом, где Фумиэ снимала комнату. Свет в жильё Ёсицугу проникал через небольшое, вроде форточки, окно. Пол голый, без циновок. Мебели никакой, лишь никогда не убиравшийся с пола облезлый тюфяк, набитый старой ватой, торчавшей из дыр. И здесь ютилась семья в шесть человек!

Отвращение у Фумиэ вызывала не бедность, а Асако — мать Ёсицугу. Эта болтливая женщина в ярком свитере, с перманентной завивкой и вечно накрашенным лицом никогда не пришьёт детям оторванную пуговицу, не заменит порвавшиеся петли у гэта. Она целыми днями курит, пьёт и валяется. К тому же и на руку нечиста: в «Зелёном особняке» и в соседних домах то и дело пропадает бельё, развешанное для сушки. Больше того, иногда из комнат исчезают кошельки с деньгами. И тогда взоры всех жильцов устремляются в сторону Асако, но они не могут привлечь её к ответственности — «не пойманный не вор». Да и боятся: Асако, как из пулемёта, обольёт грязной бранью всякого, кто скажет против неё хоть слово. Однако случалось, что полицейский заставал её на месте преступления, и тогда ей приходилось пять-шесть месяцев сидеть «на тухлом рисе». А через некоторое время, по возвращении из тюрьмы, Асако снова попадалась на чём-нибудь. Естественно, что у такой матери и дети, предоставленные сами себе, были непутёвые.

Примерно за месяц до описываемых событий, когда мать Ёсицугу отбывала очередной срок, Фумиэ как-то вечером пошла разыскивать исчезнувшего куда-то Хироо. Заглянув в дом к Асако, она разглядела в полумраке комнаты Ёсицугу и его брата, которые, расположившись друг против друга, были погружены в какую-то игру. Рядом с ними сидела с ребёнком на руках их старшая сестра и заливалась идиотским смехом. Фумиэ вбежала в комнату, как подхлёстнутая бичом, но тотчас же повернула назад, поняв, каким пороком заражены дети. До этого Фумиэ не относилась к семье Ёсицугу гак настороженно, как другие. Ей даже казалось, что несправедливо обвинять во всех грехах одну Асако. Ведь любой рабочей семье в шесть человек трудно прожить на нищенскую заработную плату. Однако сцена, увиденная Фумиэ в тот вечер, не оставила и следа от былого благодушия. Она категорически запретила своим детям общаться с Ёсицугу и его братом. Но Хироо, хотя и был младше Ёсицугу, учился в одном классе с ним и поэтому, несмотря на предупреждение матери, нередко поддавался уговорам приятеля поиграть вместе. Особенно соблазнительно было то, что Ёсицугу делал луки и стрелы, а иногда приносил с собой игрушечный пистолет и давал позабавиться им Хироо, которому дома не разрешалось иметь такие игрушки. Разве можно усмотреть за мальчиком, когда отец не встаёт с постели, а мать целый день на работе!

В конце апреля вступал в силу «мирный договор» с Америкой. В городе стали расти цены на старую военную форму. Откуда-то постоянно доносился топот солдатских сапог, над головой ни днём, ни ночью не смолкал гул самолётов. На вкусах и настроении детей это, естественно, не могло не отразиться. У них появилась тяга к военным игрушкам. Воочию убедившись в том, что и её сын этим заражён, Фумиэ была опечалена вдвойне: японо-американский договор нёс с собой не только военный психоз — для неё и других жителей Амами он означал потерю родины.

Когда Фумиэ пришла домой, в «Зелёный особняк» (он лишь носил громкое название «апартаменты», на самом же деле это жалкий доходный дом, построенный в сыром, нездоровом районе, где воздух отравлен испарениями от канализационного рва), нервное напряжение, в котором она всё время находилась, сразу спало, тело охватила гнетущая усталось, ноги налились свинцом. Её комната была в конце коридора. Фумиэ чуть не наткнулась на старшего сына, который, скрестив руки и уставившись на огонь жаровни, стоял у входа в полутёмное помещение. Он варил суп из мисо. В семье был установлен такой порядок: утром пищу готовила Фумиэ, а вечером — старший сын. Кадзуо, уже обогнавший ростом мать, скоро кончает среднюю школу. Его приятель Сёдзабуро идёт учиться в высшее среднее училище, а ему придётся поступить на работу в типографию, вот он и задумался о своём будущем. Фумиэ вдруг до боли стало жаль сына.

— Что случилось, Кадзуо?

— Да ничего…

Мальчик мотнул головой и, даже не взглянув на мать, угрюмо потупился. Он учился с увлечением, мечтал о высшем среднем училище и теперь никак не мог побороть в себе досаду — Кадзуо был очень огорчён тем, что ему, наверно, не удастся продолжать учёбу и придётся идти работать в типографию.

Глядя на сына, Фумиэ почувствовала, как у неё комок к горлу подкатывается. Ей были так понятны его переживания! Теперь она упрекала себя, что не прервала раньше разговор с Токико и заставила сына так долго ждать.

— Ты уж извини меня, пожалуйста, за опоздание, — промолвила она наконец, пытаясь подбодрить его, и отодвинула сёдзи, отделявшие кухню от жилой части комнаты.

На полу на чистой постели в глубокой задумчивости лежал Уэхара. При звуке отодвигаемой сёдзи он взглянул на Фумиэ, и глаза его засветились радостью.

— А, это ты! — приветливо сказал муж, не вставая с постели.

На обеденном столике у его изголовья стояли пиалы на шесть человек, покрытые белой салфеткой. При виде их Фумиэ вновь почувствовала себя виноватой. Нетронутая посуда под белой салфеткой как будто упрекала её в невнимании к сыну — не надо было так долго сидеть у Токико. Фумиэ не раз просила, чтобы обедали без неё, если она запаздывает: ведь дети уже взрослые, а больному необходимо вовремя питаться. Но Уэхара упрямо ждал жену, то ли из чувства благодарности, то ли из чувства долга.

Кацуё работала в центре города и тоже ещё не пришла. Она часто возвращалась поздно вечером, задерживаясь на собрании кружка или на заседании правления землячества окончивших высшее среднее женское училище города Надзэ. А иногда по дороге домой заходила в небольшую типографию, где имела дополнительный заработок. Кацуё нередко опаздывала даже к ужину. А ужин в тесном семейном кругу был для них, живших вдали от родного края, самой большой радостью.

Фумиэ торопливо снимала пальто. «Как всё-таки хорошо дома!» — подумала она, и её охватило радостное волнение. Мелькнула было мысль о намёках Токико, но сейчас они вызывали у неё лишь улыбку.

Уэхара укоризненно-строго посмотрел на Хироо, который с унылым видом, понурившись, вошёл следом за матерью. Однако отец не стал сразу упрекать его: не хотелось портить настроение жене. Да и боялся, что, если начнёт бранить сына перед едой, испортит аппетит себе и другим.

Фумиэ надела фартук и собралась уже разливать суп, как вошла бодрая и довольная Кацуё. Она выглядела лет на двадцать пять. Стройная и тонкая, рос-том чуть выше Фумиэ, точёное лицо, большие чёрные сияющие, как два драгоценных камня, глаза.

С появлением Кацуё в тесной, неприхотливо убранной комнате, казалось, стало светлее. Она наполнилась приятным ароматом, будто бросили в неё чудесный букет цветов.

— Ой, как ты вовремя пришла! — с радостной улыбкой встретила её Фумиэ.

— Сегодня у меня получка, вот я и поторопилась домой. А кроме того, мне нужно сделать срочный заказ для типографии.

У неё был приятный грудной голос. Приход Кацуё поднял всем настроение. Она присела, не снимая пальто, достала из кармана костюма конверт с деньгами и положила его у изголовья Уэхары.

— Вот, зятёк, пожалуйста. Извините, что немного…

— Спасибо. Даже неудобно, что ты всегда всё отдаёшь…

Уэхара с благодарностью посмотрел на Кацуё и, протянув худую, как восковая свеча, руку, взял конверт и засунул его под тюфак. Кацуё же, повернувшись к Фумиэ, сказала:

— Да, вот ещё что! Сегодня мне на работу звонил дядя. Говорит, что скоро в Токио приедет папа по служебным делам… Он хочет воспользоваться этим, чтобы повидаться с нами.

— Что ты говоришь! Папа едет?

Фумиэ застыла с поварёшкой в руке и многозначительно с горькой усмешкой взглянула на сестру. Волна беспокойства и какого-то безотчётного, почти детского страха перед властью отца захлестнула её. А Кацуё ответила ей безмятежной, открытой улыбкой.

— Узнаю отца: он, как всегда, действует не прямо, а обходными путями — предупреждает нас через дядю…

Фумиэ почувствовала, как учащённо бьётся её сердце. Да, ей нужно набраться смелости и встретиться с отцом, против воли которого она когда-то посмела пойти.

Уэхара вдруг сильно закашлялся. Бросив взгляд на миску, над которой поднимался пар, Фумиэ вспомнила, что суп остывает, и стала разливать его по чашкам.

Уэхара встал с постели и присел к столику.

— Ну, давайте кушать, — сказала Фумиэ, и изголодавшиеся дети набросились на запоздавший ужин.

Взяв палочки для еды, Кацуё спросила Фумиэ:

— Каким образом папа оказался в гражданском управлении или как там его называют?

— Кто его знает… Мы считали, что ему лучше остаться директором начального училища… По-видимому, чиновники гражданской администрации больше получают.

— Да, брат часто пишет оттуда, что на жалованье учителя начальной школы не проживёшь. Похоже, что жизнь на Амами гораздо хуже, чем мы представляем её себе здесь. Письма моих подруг с Амами полны такой безнадёжности, что читать тяжело…

Опустив глаза, она замолкла. Красивые брови Кацуё сошлись, как тучи перед грозой. Её чувства, которые она пыталась скрыть, выдавала сердитая глубокая складка, появившаяся между бровей.

Отец и дети тоже ели молча. Все сидели задумавшись. И Фумиэ не проронила больше ни слова. Мысли её унеслись к далёкой родине, образ которой стоял у неё перед глазами.

По окончании войны в городе Надзэ американские оккупационные войска открыли отделение общего для островов Амами и Окинава управления гражданской администрации. С февраля 1946 года связь этих островов с главными островами Японии была запрещена. А они не имели своей промышленности. До войны в Надзэ существовала шёлковая фабрика, которая выпускала осимскую чесучу, но и она была разрушена, а строительных материалов для её восстановления негде было взять. Лишились они и продовольствия, прекратилась торговля сахаром. Невозможно стало купить рису. Рамьше всё это острова получали из центральных районов префектуры Кагосима. Сейчас же их связь с Японией поддерживали лишь рыбацкие суда, занимавшиеся контрабандной торговлей. Обычной пищей для островитян стали плоды саговой пальмы да батат. Не хватало не только продуктов. Не было ни одежды, ни жилья. Спасаясь от голода, молодые девушки уезжали с Амами на Окинаву, в Наха в надежде найти там работу и в конце концов превращались в проституток или, как их стали называть, «пампан». Молодые парни, чтобы заработать на жизнь, нанимались грузчиками, чернорабочими, а то и «охотниками за военными кладами» — они разыскивали на дне моря снаряды, взрывчатку, боеприпасы, попавшие туда во время войны, а затем поднимали всё это на сушу. А некоторые парни становились карманниками и грабителями. В Наха к пришельцам с островов Амами относились, как к корейцам в Японии, и называли их презрительно «амамимоно».

Когда Фумиэ попала в Токио, ей стало казаться, что коренным жителям столицы совершенно безразлично, принадлежат острова Амами Японии или нет. Ей же они очень дороги, они для неё, как плоть и кровь её. На оживлённых улицах столицы Фумиэ чувствовала себя одинокой, её одолевали мучительные мысли о родине. Она постоянно слышала, как стук своего сердца в груди, шум волн, которые там, у неё на родине, разбивал о скалы свирепый тихоокеанский ветер.

Сейчас, в конце марта, на Амами стоит такая тёплая погода, какая здесь бывает лишь в мае — июне. Ультрамариновый, каким его изображают европейские художники, Тихий океан бросает на острова гряды волн, которые как белоснежные львы набрасываются на берег и вонзаются в него зубами. Но в глубоких бухтах чуть желтоватая морская вода спокойна и прозрачна, сквозь неё чудесными хризантемами просвечивают кораллы, обрамляющие остров. Днём лазурное небо безоблачно, а ночью сияют громадные звёзды, которые там, над Амами, в несколько раз больше и ярче, чем над Токио.

Фумиэ закрыла глаза, и ей показалось, что с далёких звёзд падает светящаяся роса, и она ощутила её на своём лице. Фумиэ мечтала о родине, её душа стремилась к далёкому южному небу, как душа Миньон…

Договор ещё не вступил в силу, а оторванные от Японии жители Амами, оказавшиеся под властью американцев, уже ходят в лохмотьях, питаются жи-денькой бурдой из саги. Отрезанные от родины островитяне всёещё не могут ликвидировать последствий войны, восстановить здания, разрушенные налёами авиации. Прошло пять лет как кончилась война, а детям и сейчас приходится учиться в школах, напоминающих сараи. До сих пор амамичан поддерживала надежда, что после заключения мирного договора острова снова будут принадлежать Японии и тогда жизнь наладится. Принятый 10 июня 1951 года проект договора разрушил все иллюзии. На шею им накинули петлю, которую оставалось лишь затянуть. Жителей островов охватило желание во что бы то ни стало разорвать её. Под требованием воссоединения с Японией поставили свои подписи около двухсот тысяч человек, проживающих на островах, и примерно столько же уроженцев Амами, находящихся в других районах. В кампанию за возвращение островов Амами и Окинава включалось всё большее и большее число жителей главных островов Японии, она становилась всенародным движением.

Однако амамичанам, несмотря на отчаянные усилия, предотвратить несчастье не удалось. Дьявольская рука американского империализма упорно тянулась к ним, и жители островов с ужасом ожидали конца апреля…

Конечно, и Фумиэ, и Кацуё, и даже больной Уэхара по мере своих сил участвовали в движении.

— Не в связи ли с вопросом о воссоединении с Японией приезжает сюда папа? — спросила наконец Фумиэ, взглянув на молча жевавшего мужа.

— Гм, кто его знает… — каким-то безразличным тоном ответил он, склонив голову на бок и устремив взгляд куда-то вдаль.

Глухой голос мужа насторожил Фумиэ, и она обратилась уже не к нему, а к сестре:

— Мне не хочется встречаться с отцом. Я думаю, что как только мы увидимся с ним, начнутся разговоры, при одной мысли о которых мне делается не по себе.

Кацуё окинула тёплым, сочувственным взглядом слабенькую фигурку старшей сестры.

— Я думаю, что папа уже простил тебя. Не будет же он упрямиться без конца. Говорят, с возрастом человек делается добрее… А теперь, с таким поворотом дела на Амами, ему ещё больше приходится думать о нашем положении…

3

Жизнь ставила перед Фумиэ такое множество трудных вопросов, что она не знала, как подступиться к ним. И нередко даже на работе она вдруг забывалась и сидела, подперев щеку рукой. Вот и сейчас она сидит так. Её сослуживица кореянка Ким Он Сун озабоченно спросила Фумиэ:

— Уэхара-сан, о чём это вы задумались? Об Амами?

Ким Он Сун родилась в Японии и говорила почти без акцента.

— Да, и об Амами… Но не только… Когда имеешь семью, приходится о многом думать.

— Да! Верно, жизнь — сложная штука…

Эта молоденькая кореянка с коротко подстриженными разделёнными посередине прямым пробором волосами, не знавшими перманента, говорила не по возрасту рассудительно. При этом на тонких губах девушки невольно появлялась смелая, задорная улыбка. У неё на родине, разделённой по 38-й параллели на Север и Юг, идёт жестокая борьба, а она здесь, в Японии, где так трудно живётся, старается внести свой вклад в эту борьбу. Она ещё не забыла, как её однокашники дрались с полицейскими, когда закрыли корейские школы.

У Ким Он Сун гладкая, нежная кожа на щеках и узенькие, чуть приоткрытые глаза. Ей нет и двадцати лет, а она уже давно знакома с невзгодами жизни. Вот с ней-то и решила посоветоваться Фумиэ о своём старшем сыне.

На том, чтобы Кадзуо пошёл работать в типографию, упорно настаивал муж. Да и сама Фумиэ понимала, что раз денег, необходимых для продолжения учёбы, достать неоткуда, то придётся мальчику устроиться на работу. И всё же ни Кадзуо, ни Фумиэ не могли примириться с мыслью, что он не будет учиться в высшем среднем училище.

— Почему вас так беспокоит, что он станет рабочим? Ведь будущее принадлежит нам, трудящимся, — категорически заявила Ким Он Сун.

Возможно, девушка вычитала или услышала на занятиях кружка то, что она сейчас говорила Фумиэ. Но в тоне, каким рассуждала эта почти девочка, была абсолютная уверенность в своей правоте. Ким Он Сун без малейшего смущения смотрела на Фумиэ, как бы стараясь внушить ей свои мысли.

— Да, конечно…

Восхищаясь убеждённостью Ким Он Сун, Фумиэ прочла в её глазах мечту о будущем. А девушка снова горячо заговорила:

— Странные вы, японцы: и голова у вас хорошая, и соображаете вы хорошо, но уж очень услужливы. — Оглянувшись вокруг и убедившись, что кресло директора и стулья других мужчин, работающих в этой же комнате, пусты, Ким Он Сун понизила голос и продолжала:

— Вот, например, наш босс то и дело приказывает вам: «сходи купи папирос», «сбегай за хлебом», — и вы идёте. Бросьте, не выполняйте такие поручения! Не за тем мы здесь находимся. Наша работа связана с переговорами о пошлинах, с торговлей, с борьбой против несправедливого, жестокого отношения к нам, корейцам. Мы пришли сюда не для того, чтобы быть на побегушках. Кому это нужно?

Фумиэ с удивлением, смешанным с испугом, широко открыв глаза, смотрела на Ким Он Сун. Фумиэ ведь тоже была вместе с теми, кто, невзирая на личные симпатии и антипатии, выступал против угнетения корейцев, вёл борьбу с японскими властями. Но ведь сейчас они говорили о личных делах Фумиэ, о её повседневных отношениях с людьми, и поэтому она оробела перед этой девушкой, так решительно защищавшей её интересы.

— Ведь я уже не молода, а вы, молодёжь, не всегда можете понять наши поступки, — сказала Фумиэ, стараясь охладить пыл девушки.

«Действуем мы по-разному, но стремимся к одному и тому же идеалу», — таков был скрытый смысл её слов. И тут ей вдруг вспомнилось, что Токико, перед тем, как уйти отсюда, из-за чего-то поссорилась с Ким Он Сун.

В это время в комнату вошёл коренастый, среднего роста лысеющий мужчина лет пятидесяти. На тёмном, загоревшем лице его выделялся большой шрам. Это был Цой Хэ Сон, сборщик металлического лома из посёлка старьевщиков. На нём был потёртый коричневый джемпер и хлопчатобумажные галифе. Он даже не поздоровался и с вызывающим видом подошёл к столу Фумиэ.

— Говорят, вы японка? — развязно, нарочито грубым тоном спросил он.

Фумиэ не обиделась за бесцеременность и улыбнулась, взглянув на его неуклюжую фигуру: ей вдруг представилось, что голос идёт из пня.

— Да, а что?

— А то, что у меня к вам просьба именно как к японке, — Цой, неожиданно смутившись, провёл по лицу своими большими руками, а потом опустил глаза и начал говорить. От его вызывающего вида не осталось и следа.

У него есть сын, которому исполняется двадцать лет. Он хочет поступить на работу, но его нигде не принимают, потому что он кореец и рекомендацию даёт ему тоже кореец. Вот Цой и решил попросить Фумиэ поручиться за парня.

— Хорошо, я дам поручительство. Но где он? Вы привели его с собой?

— Сегодня нет. Завтра приведу обязательно, — лицо Цой Хэ Сона просияло от радости. Он закурил и разоткровенничался.

— Мой сын — крепкий парень, не боится никакой работы, готов пойти на самую тяжёлую и мучительную, лишь бы взяли…

Он с довольным видом затянулся, широко раздувая ноздри, потом кашлянул и продолжал рассказывать.

Его сын учился в начальном училище в самый разгар войны. Школьники японцы дразнили его: «Корейчонок, корейчонок!», но он не давал себя в обиду. Однажды, выведенный из себя, он пригрозил одному из забияк ножом. Директор вызвал в школу отца и накричал на него. Он сказал, чтобь сын Цоя не смел носить в школу ножей. В ответ Цой попросил директора, чтобы тот запретил школьникам дразнить мальчишку. Однако после этого ребята стали ещё больше издеваться над ним. Тогда Цой велел сыну взять с собой нож и, если уж не будет другого выхода, снова пригрозить обидчикам. В результате — опять вызов к директору и нагоняй. На этот раз отец категорически отказался дать обещание, что сын выбросит нож. Ведь директор не давал никаких гарантий. Так они ни о чём и не договорились. И Цой разрешил сыну в крайнем случае даже воспользоваться ножом. Теперь Цой с гордостью заявил, что благодаря такому воспитанию у его сына закалился характер, он стал храбр и не дрогнув, встретит любую опасность лицом к лицу. «Поэтому-то он и стал человеком, пригодным для всякой, самой трудной работы», — закончил Цой.

Затаив дыхание, с побледневшими щеками слушала Фумиэ Цоя. «Да, — думала она, — в нынешних условиях надо уметь постоять за себя, если живёшь в стране, законы которой не защищают тебя от дискриминации».

Цой Хэ Сон ушёл, и Фумиэ вспомнила, что её Хироо увлекается оружием. Чем это объяснить? Может быть, тем, что он уроженец Амами? Или он достиг такого возраста, когда мальчики начинают интересоваться оружием? А возможно, потому, что на улицах города всё чаще раздаётся топот солдатских сапог… Она мысленно перенеслась на родные Амами.

Островок, где родилась Фумиэ, расположен у южного берега Амами-Осима. В раннем детстве она слышала рассказы о том, как много лет назад, кажется, во времена Мэйдзи, с Амами-Осима на их островок прибыли чиновники налогового управления, чтобы разыскать лиц, тайно занимающихся винокурением. Островитяне устроили им торжественную встречу, три дня подряд щедро угощали и поили, а потом сказали: «Пойдёмте, мы покажем вам очень красивый вид!» Они отвели незваных гостей в пещеру, выходящую к Тихому океану по ту сторону острова, и сбросили со скалы в море. Тогда на остров прислали других чиновников. Переправиться сюда можно было только на небольшой лодке — других средств сообщения не было. Гребцами жители острова выбрали самых крепких и надёжных молодых парней. Забрав пассажиров, эти парни пригнали судёнышко к глубокому и сильному водовороту, и там оно перевернулось. С тех пор чиновники стали бояться этого острова и больше не появлялись.

На таком вот островке и родилась Фумиэ. Её отец, единственный из всех жителей окончил Кагосимскую учительскую семинарию, а впоследствии стал даже директором начального училища. Так что Фумиэ принадлежала к семье, занимавшей привилегированное положение. Сначала она училась в женском училище города Надзэ, потом — во втором отделении женской учительской семинарии в Кагосима, по окончании которой учительствовала в префектуре Кагосима. Тогда-то Фумиэ и познакомилась с учителем Уэхара Ёсихиро, тоже уроженцем островов Амами. У них были общие интересы, одинаковые вкусы. Оба они любили литературу, вместе читали Толстого, Ромэна Роллана и других иностранных писателей. Отец Фумиэ противился браку дочери. Но молодые люди были привязаны друг к другу и, несмотря на запрет, поженились. У них появились дети, которым они старались дать хорошее воспитание.

События послевоенных лет перевернули всю жизмь Фумиэ. В 1948 году Уэхара был приговорён военным судом к тюрыме за нарушение закона, запрещающего учителям и другим государственным служащим участвовать в политических движениях. И Фумиэ, которая ещё во время войны оставила преподавательскую работу, пришлось думать о том, как бы прокормить семью. Сначала она шила для продажи одежду, затем ходила из района в район и сбывала контрабандный рис. А трое маленьких детей оставались дома одни. Полиция то и дело отбирала у неё рис, и в конце концов Фумиэ пришлось заняться торговлей квашеной редькой. Она вставала до рассвета, погружала товар на коляску, прицепленную к велосипеду, и целыми днями разъезжала по Кагосима в поисках покупателей. После того как Уэхара отбыл срок наказания и вышел из тюрьмы больным туберкулёзом, они решили всей семьёй уехать в Токио…

В пять часов рабочий день заканчивался, и Фумиэ собиралась уже идти домой, когда в контору, с опаской озираясь по сторонам, вошёл Пак Тхай Вон, кореец, скрывающийся от принудительной репатриации. Воротник его пальто был поднят, мягкая шляпа глубоко надвинута на лоб.

У высокого, широкоплечего, закалённого физическим трудом Пака было скуластое с грубой обветренной кожей лицо, которое легко выдавало в нём корейца. Фумиэ давно нравились его крупная мужественная фигура и смелый характер. Пак Тхай Вон был руководителем одной нелегальной организации.

Столкнувшись с Паком лицом к лицу у самого выхода из конторы, Фумиэ улыбнулась. Он же оторопело уставился на неё широко открытыми глазами, очевидно, не сразу узнав. Но тут же лицо его расплылось в приветливой улыбке.

— А-а, это вы!.. — пробасил он.

В его тоне было столько неподдельной радости, что Фумиэ вспыхнула. Она казалась совсем крошечной рядом с этим, чуть не вдвое выше неё, мужчиной, загородившим ей дорогу. Она вдруг как-то странно напряглась вся, у неё перехватило дыхание. Дрогнувшим голосом Фумиэ произнесла:

— Какими судьбами? Как хорошо, что вы живы-здоровы! Ведь вы уже с полгода не показывались. Я даже беспокоиться стала, не случилось ли с вами чего.

— Пока в-в-всё в порядке, — и Пак засмеялся, привычным жестом шлёпнув себя рукой по толстой, как у буйвола, шее. Он с детства знал японский язык, говорил очень быстро, но иногда заикался.

Его громкий голос, массивная фигура, дышащая могучей силой, и диковатое лицо действовали на Фумиэ, как крепкое вино. Вспомнив, что жена Пака на десять с лишним лет моложе мужа и на вид ещё совсем девочка, Фумиэ почувствовала, что завидует ей.

— Вас так давно не видно, что я уже стала волноваться… — начала было Фумиэ, но вдруг сконфузилась, покраснела и замолчала.

Пак Тхай Вон не заметил состояния Фумиэ и ответил таким зычным голосом, будто она находится не рядом с ним, а где-то очень далеко:

— Ж-жив-то я жив… Да вот дела у меня н-неважные, туго приходится…

И он снова хлопнул себя по шее большой сильной рукой, пожал плечами и горько усмехнулся. Фумиэ поспешила распрощаться:

— Ну, берегите себя, смотрите не попадайтесь… Ведь вам грозит тюрьма или фронт…

— Спасибо. Вам тоже желаю в-всего хорошего.

Пак протянул Фумиэ могучую руку. Она без колебаний вложила в неё свою. Его ладонь была широкой, с жёсткой дубленой кожей, а рукопожатие — сильное, как судорога. Фумиэ снова кровь ударила в голову. Пак выпустил руку Фумиэ и, бросив рассеянный взгляд, вошёл в контору. А Фумиэ засунула руку в карман и, всё ещё чувствуя крепкое рукопожатие Пака, вышла на улицу. «И как это я не научилась владеть собой», — ругала она себя.

На улице резко похолодало. Фумиэ сразу же озябла и машинально наглухо застегнула пальто. Уставившись в землю, она медленно побрела к стоянке автобуса. «Почему я так смущаюсь в присутствии Пака, почему он меня так волнует? — думала она. — Ведь он относится ко мне просто по-товарищески». Но в её жилах текла южная кровь, такая же горячая, как солнце её родины.

Когда Фумиэ подошла к остановке, автобус быстро удалялся, оставляя за собой газолиновый дымок. Она рассеянно глядела вслед машине. Тревога не покидала её. Она почувствовала себя совершенно обессиленной. Автобус скрылся — теперь придётся ждать целых тридцать минут. Время будто остановилось. Фумиэ бродила туда и обратно по тесной окраинной улочке, по обе стороны которой тянулись зеленные и мясные лавки, булочные, магазинчики, торгующие солёными овощами. Навстречу ей в вечерних сумерках плыли огни, вырывая из мрака то один, то другой дом и освещая Фумиэ. Лицо её всё ещё пылало от вол-нения. Ей хотелось и петь и говорить одновременно. «Я прямо, как молоденькая!» — с укором думала она.

Чистота и целомудрие в ней странно сочетались с горячностью. Но она умела взглянуть на себя со стороны и вовремя вспомнить о своём возрасте.

Фумиэ остановилась возле цветочного магазина и загляделась на выставленные в витрине букеты оранжерейных цветов. «Эти растения были раньше сплошь зелёными, а теперь они покрыты такими яркими алыми цветами, будто цветы эти прежде где-то прятались внутри», — подумала она, и её вновь захлестнула волна страсти.

Вот уже несколько лет у неё с мужем нет физической близости. Она прекрасно понимала, какое место в супружеской жизни занимает такая близость. И вместе с тем знала, что семейная жизнь не только на этом основана. Она постоянно заботилась о том, чтобы муж не чувствовал себя одиноким, и пыталась как-то отвлечь его от печальных дум. Она экономила на сладостях, иногда на игрушках для детей и покупала мужу книги. Несмотря на усталость, Фумиэ, возвратившись с работы, частенько сидела до поздней ночи, чтобы сшить ему из материала с ярким, весёлым рисунком ватное одеяло. Но сейчас её переполняло другое чувство, которое, как ей казалось, готово вот-вот перевернуть в ней всё.

4

Долго в эту ночь Фумиэ не могла заснуть. Только к рассвету она успокоилась немного и забылась в тревожном сне.

Они жили в сырой, болотистой местности, и ночью она сильно зябла. Слева от неё лежал Уэхара, справа — Кацуё. Головами к их головам лежали сыновья. Дети беспокойно ворочались во сне, и Фумиэ зажгла ночник, чтобы помочь им удобнее устроиться, поправить одеяло. Всё кругом было погружено в глухую тишину.

Уэхара часто кашлял. Он, по-видимому, тоже не мог заснуть. Вот он повернулся к Фумиэ спиной.

Кашель Уэхара отдавался в груди Фумиэ. Его спина высилась перед её глазами, точно стена, которой он хотел отгородиться от её чувств. Она тяжело вздохнула. Уэхара ставил силу духа и выдержку превыше всего. Фумиэ разделяла его мнение, и между ними должно было бы быть полное единодушие, но они часто по-разному воспринимали повседневную жизнь и по-разному реагировали на неё. Фумиэ хотелось бы рассказать мужу о чувстве, охватившем её при встрече с Пак Тхай Воном, и об ощущении, которое осталось от его рукопожатия. Фумиэ надеялась, что когда она, держа за руку Уэхару, сознается во вспыхнувшей в ней страсти, то найдёт в его взгляде прощение и спасение от самой себя. Она думала, что тогда чувство неудовлетворённости пройдёт и ей станет легче.

Уэхара вот уже год не встаёт с постели, но Фумиэ стойко переносила все невзгоды. Она любила мужа, любила его задумчивый взгляд, в котором отражалась усиленная работа мысли, ценила его за высокую убеждённость и прежде всего — за честность. Правда, в последнее время Фумиэ стало казаться, что в их жизни не всё так гладко, как прежде, что в их отношениях появилась какая-то трещина и что-то стоит между ними. Она вечно так занята, ей и подумать об этом было некогда. Но теперь-то она видит, что происходит неладное и что её, Фумиэ, вот-вот может поглотить страшная пучина.

Уэхара всё решал с прямолинейностью и непреклонностью честного и твёрдого человека. Фумиэ же хотелось, чтобы он при этом проявлял хоть капельку простого, доброго человеческого чувства. Вот и сейчас её муж, не выказывая признаков переживания, велел сыну идти работать в типографию. Фумиэ же, хотя и понимала, что в нынешних условиях им ничего иного не оставалось делать, никак не могла примириться с этим. Где-то в глубине её души затаились сожаление и горе. Ей не давала покоя мысль: отдать сына в типографию — значит похоронить среди наборных касс и типографской краски его многообещающий талант, выбросить в море драгоценный жемчуг. Если откровенно поговорить с мужем, он лишь рассердится — кроме гневных упрёков от него ничего не услышишь, и она молчала. Но от этого слабый ветерок, начавший дуть сквозь щель в их отношениях, только усиливался, и всё больше и больше студил её сердце. Фумиэ принадлежала к таким людям, которые, будучи недовольны сегодняшним днём, начинают думать о лучшем будущем. И всё же она не могла жить лишь надеждами на завтра и мириться с тем, что её не удовлетворяет в настоящем. И недовольство росло и росло.

Фумиэ вдруг вспомнила Токико. И ей впервые стали понятны чувства, волновавшие подругу, которая, настрадавшись в одиночестве, с таким жаром излила ей свою обиду на мужа, покинувшего её. Теперь она с теплотой думала о Токико и по-настоящему сочувствовала её горю. Фумиэ стало досадно, что тогда она не приласкала подругу, не поплакала вместе с ней. «Как бы я поступила сейчас, если бы у Уэхары появилась какая-нибудь женщина? — подумала она. — Кто знает, может быть, сошла бы с ума? А если бы у меня был любовник?» Нет об этом она не должна думать! Во-первых, нет такого человека, которого она могла бы полюбить, а главное, зачем? Фумиэ вовсе не была в плену условных понятий о вечной супружеской верности. Просто она не представляла себе, что может быть счастлива с кем-нибудь кроме Уэхары. Однако как же назвать чувство, которое пробудилось в ней при встрече с Пак Тхан Воном? А, это просто минутный порыв! Оба они принадлежат к угнетённым народам и в знак солидарности пожали друг другу руки. Никакого иного значения их рукопожатие не имеет. Но, что это за огонь, который готов был спалить её? И ею вдруг снова овладело смятение. Её будто пронзило электрическим током. В одно мгновение в сердце её что-то вспыхнуло, как яркий фейерверк, и перед его ослепительным светом отступили и разум, и воля. Тело требовательно напоминало о себе, будто оно существует отдельно, независимо от неё. Фумиэ была потрясена… Растерянность и чувство вины ещё долго не оставляли её.

С желанием покаяться Фумиэ повернулась к спавшей рядом сестре. Кацуё до поздней ночи просидела за работой, и теперь мирно спала сном уставшего здорового человека. Фумиэ долго смотрела на сестру, и ей вспомнилось предание о Канцумэ, которое она не раз слышала у себя на родине.

Лет полтораста назад на южном берегу острова Амами-Осима, в селе Суко, расположенном неподалёку от деревни, где родилась Фумиэ, в бедной крестьянской семье жила девушка по имени Канцумэ. Она была красавица собой и очень хорошо пела. Случилось так, что пришлось ей стать служанкой у одного богатея в соседнем селе Нагара. А за горой в деревне Кудзи служил писцом в сельской управе молодой парень Ивакана. Канцумэ и Ивакана полюбили друг друга. Встречались они в горах, в шалаше, украдкой от ненавистного хозяина, который постоянно приставал к девушке. Свидания эти были единственной радостью в их жизни. Но вот хозяин проведал о их любви, и его обуяла бешеная ревность. Он поймал Канцумэ и избил её раскалёнными хибаси. Девушка не вынесла мучений и позора, убежала от хозяина и повесилась в шалаше, где виделась со своим милым.

Прошло время, и народ сложил песню о Канцумэ и её чистой и верной любви. Эту песню поют на родине Фумиэ и сейчас.

Ах, Канцумэ — красавица,

Судьба твоя оплакана,

Но жить навек останется

Любовь твоя к Ивакана.

Ещё вчера до вечера,

Бедой не разлучённые,

На счастье, счастье вечное

Надеялись влюблённые…

Ах, Канцумэ, умолкла ты,

Покинув мир страдания,

И рукавом лишь шёлковым

Взмахнула на прощание.

Иногда, напевая эту песенку, Фумиэ думала о том, что в её жилах течёт такая же кровь, как у Канцумэ. В своей сестре она также видела черты Канцумэ: если Кацуё полюбит, любовь её, конечно, будет так же горяча, как любовь Кан-цумэ.

Интересно, что сейчас снится Кацуё? Когда она спит, у неё такое невинное лицо. Другие девушки в её возрасте тратят время на кино и танцульки, на чайные церемонии и свидания, а она только и знает, что трудится, даже на дом берёт работу, — всё старается помочь Фумиэ свести концы с концами. Не может быть, чтобы Кацуё не знала девичьих грёз. Но к чему стремится, о чём мечтает она?

Кацуё с детства любила музыку. Ещё в начальной женской школе она мечтала поступить в музыкальное училище. У неё было нежное сопрано, которое сравнивали со сладким соком ананаса. А старший брат, поддразнивая её, говорил: «Ну, настоящая мисс Колумбия!»

Кацуё краснела, сердилась и убегала из дому, а на берегу моря, поросшем панданусом, снова начинала петь. Но вот вспыхнула война, пришла разруха, жить становилось всё трудней и трудней. Отец не позволил девушке пойти в музыкальное училище, и ей пришлось отказаться от своей мечты. Тогда она поступила в Кагосимскую женскую учительскую семинарию, потом перешла в женский учительский институт в Нара. Тем временем закончилась война, острова Амами, захваченные американцами, оказались отрезанными от Японии, денежные переводы от отца прекратились, и Кацуё была вынуждена бросить институт и уехать в Токио к дяде. Она поступила на работу, стала молчаливой, задумчивой. Теперь уже никто не слыхал её песен. Лишь изредка она напевала потихоньку «Интернационал» или какую-нибудь другую революционную песню.

Фумиэ была всегда так занята, что у неё не оставалось времени по душам поговорить с сестрой о её личной жизни. А именно этого ей очень хотелось бы…

Возле подушки Кацуё лежала книжка Леона Блюма «О браке». Девушка сказала Фумиэ, что взяла её в профсоюзной библиотеке и что за ней все охотятся.

Кацуё служила в центре города, в одном экономическом научно-исследовательском институте, где было много её сверстников. Они советовали ей прочесть эту книгу, так как решили в ближайшие дни собраться и поспорить о ней. И Кацуё каждый день после работы читала по нескольку страниц.

Накануне вечером, когда Кацуё читала, Фумиэ, сидевшая возле неё с шитьём, спросила, интересно ли.

— Очень интересно, есть просто удивительные места, — ответила Кацуё. — Говорят, что эта книга была издана в Японии ещё до войны, но сразу же запрещена. Знаешь, в ней написано, что мужчина и женщина должны свободно отдаваться своим чувствам и лишь после этого вступать в брак. Наверно, этим она и перепугала многих. Мне порой кажется — я говорю не только в связи с этой книгой, — что иногда у нас слишком перебарщивают. Не знаю, может быть, я ошибаюсь, у меня ещё нет опыта. Вот если бы ты почитала, ты бы правильно разобралась во всём.

— Да-а, мне хотелось бы иметь время, чтобы читать книги, — со вздохом ответила Фумиэ сестре, смотревшей на неё с ласковой улыбкой.

Фумиэ залюбовалась этой чистой улыбкой. «Нет, её не коснётся пошлость», — подумала она. Фумиэ нередко задавала себе вопрос, любит ли кого-нибудь Кацуё. И сколько ни старалась, не могла заметить в сестре ничего, что говорило бы об этом. Кацуё всегда была благоразумна, рассудительна, собранна, а это, как известно, не свойственно влюблённым.

Как же выросла Кацуё! — удивилась в душе Фумиэ.

В детстве она была непослушной и шаловливом девочкой, должно быть, по-тому, что отец очень баловал её. Фумиэ, старшая сестра, никак не могла справиться с ней. Когда Кацуё училась в женской школе в Надзэ, Фумиэ уже преподавала в школах префектуры Кагосима, и они редко виделись. Фумиэ почти ничего не знала о том периоде в жизни младшей сестры. Когда им доводилось встречаться во время каникул, они зачастую не могли понять друг друга и Фумиэ чувствовала со стороны сестры какое-то отчуждение. А теперь Кацуё так помогает ей и так ведёт себя, будто это она, Кацуё, старшая сестра.

Фумиэ задумалась. А почему всё-таки Кацуё живёт вместе с ними? Не связано ли это с какими-нибудь её планами? Конечно, они родные сёстры. Но у них разные характеры, разные интересы. Фумиэ даже не знала ничего о Кацуё как о женщине, о её сердечных делах. На какое-то мгновение у неё вдруг появилось мучительное подозрение. Но она тотчас же отбросила нелепую мысль… Они не только сёстры, они — амамичанки. У её сестры ясный, светлый ум, она чиста и благородна. Да, Кацуё вполне сложившийся человек. Фумиэ не о чем беспокоиться: сестра смело шагает по жизни и не оступится, она сумеет решить любой вопрос. Тут Фумиэ с заботливостью старшей стала думать, как бы поскорее освободить Кацуё от их семьи, так её связывающей, и помочь девушке устроить собственную жизнь.

Приедет отец, обязательно заведёт разговор о Кацуё. Когда-то он был против брака Фумиэ с Уэхарой. Потом у них появились дети, и он почти смирился. Но когда Уэхара после войны попал в тюрьму, её семья опять впала в немилость. И если теперь, воопользовавшись приездом в Токио по служебным делам, отец решил зайти к ним, то это можно объяснить лишь его желанием поговорить о младшей дочери. У Фумиэ щемило сердце при мысли о предстоящей встрече.

Фумиэ почти всю ночь не спала и утром встала с разламывающейся от боли головой. На улице моросил дождь. Тэцуо и Хироо могли ещё поспать: у них весенние каникулы. Но Кацуё нужно спешить на работу, а Фумиэ должна уже сегодня отвести Кадзуо в типографию, в район Усигомэ.

Кацуё раньше всех покончила с собранным на скорую руку завтраком.

— Ну, Кадзу-тян, не вешай голову! — сказала она племяннику на прощанье. — Надо бороться за свою судьбу, хоть это и не всегда легко. Держись бодрее!

Фумиэ уложила в небольшой чемодан самые необходимые сыну вещи, потом открыла окно, чтобы посмотреть, перестал ли дождь. И тут в глаза ей бросились лук и стрелы, висевшие на невысоких перильцах за окном. Лук был неумело сделан из бамбука, а стрелы — из металлических прутьев от зонтика. Конечно, это забавы Хироо.

— Хиро-тян, что это такое?

— Это оставил Ёси-тан, — испуганно ответил Хироо, сидевший за обеденным столом.

Фумиэ насторожилась.

— Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не водился с ним, а ты даже в такие дикие игры играешь!

— Да я не играю… — продолжая сидеть к матери спиной, неуверенно протянул Хироо.

Но теперь Фумиэ не сомневалась, что Хироо всё ёще продолжает дружить с Ёсицугу.

— Сейчас же, на моих глазах сломай и лук и стрелы! — приказала она сыну.

— Ладно… — глухо отозвался Хироо, но даже не шевельнулся.

— Не хочешь? Ну, тогда я сама выброшу это.

Хироо продолжал сидеть. Ему никогда не покупали игрушек, и для него эти стрелы и лук были настоящим сокровищем. Вдруг неожиданно, как ружейный выстрел, раздался голос отца:

— Хироо! Что тебе говорит мать?

Голос этот как бичом хлестнул всех. Гнев обычно молчаливого Уэхары был страшен. Испуганный Хироо вскочил, схватил лук и стрелы и опрометью бросился на улицу…

Фумиэ задержалась. Она хотела дождаться возвращения Хироо. Но время шло, а мальчик не появлялся. Тогда она стала торопить Кадзуо:

— Пора идти. Видно, Хироо не скоро вернётся.

Кадзуо подошёл и опустился на колени у постели отца.

— Ну, будь здоров! Самое главное — поскорее привыкнуть к работе, — сказал Уэхара. — Будет свободное время — приходи. Мне о многом надо поговорить с тобой.

Кадзуо, потупившись, кусал губы, стараясь сдержать обуревавшее его волнение.

— До свиданья! Я пошёл… — произнёс он хрипловатым голосом и, поклонившись, отошёл от отца.

Уэхара тоже едва владел собой: на него нахлынула жалость к сыну. В глазах его можно было прочесть: «Подожди, не уходи!». Фумиэ поняла его взгляд. Ей всей душой хотелось, чтобы Уэхара остановил Кадзуо. Вдруг он закрыл глаза и кулаком прикрыл рот, как бы надеясь таким образом помешать вырваться наружу непрошеным словам жалости.

Фумиэ, очнувшись от оцепенения, охватившего её, уже печалилась не только о том, что ей приходится провожать сына из дома: её сейчас больше беспокоило поведение Хироо, чем будущее Кадзуо. «С него ни на минуту нельзя спускать глаз», — подумала она.

Когда они пришли в типографию, там уже собралось около десяти подростков, которые так же, как и Кадзуо, окончили в этом году среднюю школу новой системы и теперь в поисках работы пришли сюда с отцами или старшими братьями. Для всех них это было первым столкновением с пасмурной стороной жизни, и они поёживались, как от холода в ненастную погоду. Вскоре появился старый рабочий Такэмура-сан, которого Фумиэ просила помочь Кадзуо устроиться на работу. На его попечение она и оставила сына. Отныне Кадзуо будет жить в общежитии.

Простившись с сыном, Фумиэ пошла домой. Почему-то ей вспомнилось вдруг, как после суда над мужем она ходила к нему в тюрьму на свидание. «Что это я печалюсь, будто Кадзуо попал в неволю… — успокаивала она себя. — Сколько ещё воды утечёт, прежде чем для японских рабочих настанет светлое, желанное будущее! Сколько ещё перемен произойдёт в жизни Кадзуо до этого!..»

Возвратившись, Фумиэ застала Хироо дома: он сидел у окна, подперев щёку рукой, и безучастно смотрел на моросящий на улице дождь. Она подошла к нему, но он даже не пошевелился. Его сжавшаяся в комочек фигурка с втянутой в плечи шеей выражала беспомощность и обиду; он не привык к окрикам отца. «Что-то получится из него?» — спрашивала себя Фумиэ. Опустевшая после ухода Кадзуо комната казалась ей непривычно большой и печальной. Ей стало жаль Хироо. Она положила руку ему на плечо.

— Ну, Хиро-тян, будешь хорошим мальчиком? Я сейчас иду на работу, смотри не балуйся такими опасными вещами. Я куплю тебе какую-нибудь игрушку.

Фумиэ ушла, но сердцем она всё время была с сыном, как будто её связывала с ним невидимая нить.

В тот же день вечером к Фумиэ неожиданно пришёл её отец Мацуока Митимори. Дядя позвонил Кацуё на работу, и та вернулась пораньше домой.

Когда отец, официальный и натянутый, появился в их тесной комнатушке, Фумиэ до того растерялась, испугалась и сконфузилась, что всё её маленькое тело стало трясти мелкой дрожью.

Отцу исполнилось шестьдесят лет. У него были правильные и благородные черты лица. Его внешность несомненно выигрывала от больших усов и крупного лба. Роста он был небольшого, но своей гордой осанкой выделялся даже среди жителей столицы. По окончании войны он оставил место директора начальной школы и устроился на работу ответственным чиновником гражданской администрации города Надзэ. По служебным делам он и приехал в Токио.

С появлением Мацуока Митимори Уэхаре пришлось волей-неволей встать с постели. Он температурил и от долгой болезни так исхудал, что от него остался один скелет. От слабости его покачивало.

Митимори тяжело сел на пододвинутый Фумиэ дзабутон и с суровым видом, плотно сдвинув густые брови, стал молча крутить усы. Уэхара, Фумиэ и Кацуё опустились на колени против отца и приветствовали его церемонными поклонами, как было принято у них на родине. Мацуока лишь кивнул им головой, не произнося ни слова. На внуков, робко забившихся в угол комнаты, он даже не взглянул.

Мацуока Митимори только появился в доме и ещё и рта не раскрыл, а все уже почувствовали его раздражение. Он придерживался правила: «Переговоры веди с тем, кто далеко, а на близких наступай». Поэтому отношения у него и с младшим братом были неважные.

Фумиэ не встречалась с отцом десять лет, и теперь, когда она увидела, как сильно постарел он за эти годы, у неё перехватило дыхание от подступивших слёз.

Мацуока Митимори даже не старался скрыть своего недовольства, которое было написано у него на лице. Он окинул комнату таким отсутствующим взглядом, что, казалось, не видит никого из присутствующих.

— Говорят, у Уэхары чахотка? — вдруг резким, напоминающим свист выхваченного меча голосом спросил он.

Фумиэ и Уэхара испуганно переглянулись. У жителей захолустий, каким был и их остров, больные туберкулёзом вызывают отвращение. Тон Мацуока Митимори не оставлял сомнений в том, что он испытывает такое же чувство к Уэхаре.

— Разве допустимо, чтобы в тесной комнате вместе с чахоточным жило столько людей!

У Фумиэ язык прилип к гортани. Она бросила успокаивающий взгляд на Уэхару и чуточку подвинулась к нему, словно желая защитить его своим телом. Она боялась, как бы у мужа не подскочила температура. Уэхаре трудно было сидеть, но он всё-таки держался, собрав последние силы и сжав колени трясущимися руками.

Мацуоке с самого начала Уахара Ёсихоро пришелся не по душе. Поэтому и в дальнейшем, когда Уэхара стал мужем Фумиэ, тесть и зять не могли поладить. Мацуока считал Уэхару неподходящей парой для своей дочери, так как тот был сыном рыбака — и даже не старшим, а вторым.

Учителем Уэхара стал лишь потому, что работал и учился одновременно. Экзамены за высшее начальное училище сдавал экстерном. Он прекрасно знал, какая судьба ждёт младших сыновей жителей островов Амами — они вынуждены в конце концов уезжать на заработки из родных мест. Поэтому он, устроившись в контору на фабрику осимской чесучи в Надзэ, продолжал самостоятельно учиться. Мацуоке, происходившему из семьи потомственного помещика, не нравилось, что его зять не получил регулярного школьного образования, и относился к нему с нескрываемым презрением. А послевоенная общественная деятельность Уэхары ещё больше настроила против него тестя.

— Сегодня я пришёл сюда, чтобы поговорить о Кацуё, — торжественно-официальным тоном заявил Мацуока и посмотрел на Кацуё, а затем на Фумиэ с таким видом, будто Уэхары не существует.

— Кацуё, тебе уже двадцать пять лет, — продолжал Мацуока. — Мать беспокоится о тебе, не переставая говорить, что надо скорее выдать тебя замуж, а то поздно будет. Фумиэ, твой дядя Канэацу утверждает, что вы живёте на средства Кацуё. Что это такое? Неужели вы не понимаете, что, во-первых, если она будет находиться здесь, заразится чахоткой? Что тогда делать? Во-вторых, она упустит время и останется без мужа. Мой брат Канэацу говорит, что он старается найти для неё подходящего человека. Почему же вы об этом не подумали? Хотите, чтобы она принесла вам себя в жертву?

Слова из него вылетали, как пули. Фумиэ, Кацуё и Уэхара, поражённые, молчали. Они сидели потупившись, а на них потоком лилась его гневная речь. У Фумиэ сжалось сердце.

— О чём только вы думаете! После войны было совсем неплохое время, а вы? Ни с того ни с сего ринулись в какое-то движение. Теперь же, когда настали действительно тяжёлые для Амами времена, вы совершенно безучастны, будто это вас и не касается. Сейчас уроженцы Амами, все как один, независимо от положения, борются за воссоединение островов с Японией. Дело доходит до голодовок! Все сидят на жиденькой саговой каше, не могут покрыть развалившиеся крыши, купить новую рубашку взамен износившейся до дыр. А вы знаете, что у нас детям есть нечего? Здоровье их совсем подорвано. В городах, например в Надзэ, треть школьников страдает от истощения, а у десяти человек алиментарная дистрофия. В деревнях ещё хуже. Учителя получают гроши — в среднем около тысячи иен в месяц. А на Окинаве, находящейся в таком же положении, как и Амами, — две тысячи семьсот иен… Нам говорили, что иены Амами втрое дороже, чем японские. Но в Токио я убедился — наши деньги в одной цене с ними. Задумывались ли вы когда-нибудь о том, что творится сейчас на Амами?

Мацуока Митимори замолк, взял протянутую Фумиэ чашку чаю и выпил.

Уэхара продолжал сидеть с низко опущенной головой; его сжатые на коленях кулаки нервно дрожали. У него тоже был горячий, унаследованный от предков характер… Да, он вынужден лежать, он болен, но это не значит, что его мысли не заняты Амами. Он испытал на себе всю тяжесть оккупации — военный суд, тюремное заключение и больше чем кто-либо иной горевал о том, что Амами переходят в подчинение иностранному государству. Даже будучи прикованным к постели, он изучал теорию освободительной войны в надежде, что хоть чем-нибудь сможет помочь Амами сбросить чужеземное иго. Болезнь не помешала ему наравне с другими уроженцами Амами, проживающими в Токио, участвовать в движении за воссоединение с Японией.

А Кацуё? Если она и решила похоронить лучшие годы своей юности в этом доме, то не только во имя сестринской любви. Она хотела принести посильную пользу жителям родных островов. Как брату доверяла она Уэхаре и возлагала на него большие надежды. Зная его боевой дух и непоколебимую стойкость, Кацуё искала в Уэхаре поддержку в борьбе за освобождение родины. Обратись к ней за помощью совсем чужой человек — уроженец Амами и борец за освобождение родной земли — она помогала бы и ему. Чтобы избежать взгляда отца, Кацуё спряталась за сестру и, еле сдерживая рыдания, всхлипывала, утирая глаза носовым платком.

Все, даже двоюродная сестра Кацуё, пришедшая сюда с Мацуокой, сидели затаив дыхание.

От несправедливых упрёков отца Фумиэ бросало то в жар, то в холод. Возмущение и гнев в ней постепенно сменились чувством горечи и печали. Отец наговорил много лишнего. В таком возрасте надо бы быть более выдержанным. Для своих шестидесяти лет он слишком горяч…

Уэхара сильно закашлялся, потом с трудом отдышавшись, поднял голову и заговорил слабым, срывающимся голосом.

— Признаюсь, мне тяжело слушать ваши упрёки, но вы и сами видете, в каком я положении и что от меня толку. Поверьте, сердцем я всегда был и остаюсь с Амами. Уроженцы Амами и в Токио ведут борьбу за воссоединение с Японией. Однако мы здесь все разобщены, поэтому особенно большого эффекта наше движение не может дать.

— Вот, вот! Это как раз потому, что вы вечно через край хватаете. Везде необходима умеренность, иначе ничего не получится. Я, например, считаю, что мы можем пойти на любые соглашения с Америкой, лишь бы добиться воссоединения островов Амами с Японией.

— Неужели вы полагаете, что ради этого можно пойти и на то, чтобы земли с могилами наших предков были затоптаны и превращены в аэродромы и военные дороги? Чтобы везде были понастроены публичные дома для американских солдат? Или вы считаете возможным, чтобы от восьмидесяти с лишним тысяч наших избирателей в парламенте был только один депутат, лишь бы осуществилось формальное воссоединение с Японией? А ведь кое-кто именно на это и рассчитывает… Это очень сложный вопрос. Кроме того, воссоединения с родиной мы должны добиваться вместе с жителями Окинавы, которые находятся не в лучшем, чем мы, положении.

Уэхара сказал это тихим, глухим голосом, но в его словах было столько убеждённости, что они прозвучали как могучий боевой призыв…

Метнув разъярённый взгляд в сторону зятя, Мацуока Митимори нервно схватился рукой за бороду, как будто для того, чтобы сдержать слова, готовые вот-вот вырваться. Потом сердито запыхтел, щёлкнул языком и опустил руку.

— Нет, с такими, как ты, невозможно разговаривать, — взорвался он. — Ну ч-что это за сумасшедшие взгляды! Как это можно валить в одну кучу Амами и Окинаву… А в общем, что мне за дело, поступайте с вашим движением за вос-соединение как хотите!.. Я пошёл. Ты, Кацуё, пойдёшь со мной, собирайся. Я не могу больше оставлять тебя в таком месте.

Кацуё, продолжая сидеть, лишь слегка отодвинулась назад и почти с ненавистью посмотрела на отца, который с грозным видом стоял перед ней. Она с такой силой потянула платок, которым несколько минут назад вытирала глаза, что, казалось, он вот-вот разорвётся, Кацуё до глубины души была возмущена тем, что отец не считается с её чувствами и желаниями и хочет подчинить её родительской воле. Но старые времена прошли. Негодование и гнев мешали ей найти слова для ответа.

Воспользовавшись молчанием дочери, Мацуока Митимори продолжал.

— Нет, больше ты здесь не останешься! Ну, пошли!

Кацуё дала волю рвавшемуся наружу негодованию.

— Я остаюсь здесь и буду здесь до тех пор, пока острова Амами не воссоединятся с Японией.

— Одно к другому не имеет отношения. Неужели и ты посмеешь прекословить мне, твоему отцу?! Смотри, подумай, не позволяй своим чувствам взять верх над разумом. Ведь я приехал сюда специально за тобой и не только по своему желанию, но и по просьбе матери.

— Послушайте, папа, присядьте, пожалуйста, — с трудом взяв себя в руки и пытаясь говорить спокойно, произнесла Кацуё. — Я ведь тоже всегда думаю о вас и о маме и тоскую. Знали бы вы, как тяжело мне, именно потому, что я люблю вас. Мысль, что не только сейчас, а может быть, и никогда я не смогу вернуться на Амами, угнетает меня. Вот вы сумели приехать сюда по делам службы. Вам как ответственному чиновнику гражданской администрации дозволено многое. А для нас ведь отрезан путь домой… Но хоть мы и далеко от родины, никто из нас не забывает её. Не забываем мы и вас с мамой… И тем не менее поехать с вами не могу. Я нужна именно здесь до тех пор, пока мы не сможем встретиться вновь, уже на освобождённых Амами.

Мацуока Митимори медленно опустился на татами, сглотнул подступившие слёзы, вынул платок, старательно вытер им рот и наконец заговорил упавшим, взволнованным голосом.

— Да я и не собираюсь отвозить тебя на Амами. Тебе нельзя оставаться в этом доме, вот мне и пришла в голову мысль отвести тебя к дяде Канэацу. Там и поговорим обо всём откровенно, по душам… А что касается моей службы в управлении гражданской администрации, то я пошёл туда только потому, что никак нельзя было отказаться. В конце апреля, когда договор вступит в силу и острова Амами отойдут навсегда от Японии, уйду с этой работы, так как то, что произошло, лежит и на моей совести. Я чувствую себя виноватым и перед нашими предками — ведь и в моих жилах течёт кровь народа Амами. Расстанусь со своей должностью и вернусь на наш островок, в родную деревню — хочу заняться сельским хозяйством. Но разве этим проживёшь на такой истощённой земле, как наша… Не знаю, что и делать…

Кацуё сидела опустив голову, прижав ко рту носовой платок. Плечи её тряслись, она беззвучно плакала. Фумиэ, сложив на коленях руки, не шевелилась. Она понимала, как далеки желания отца от его дел, как он в сущности беспомощен и жалок.

— Мать так постарела! — продолжал Мацуока еле слышным голосом. — То и дело говорит: «Хочу хоть одним глазком взглянуть на них». Стонет и стонет: «Хорошо было бы если бы, как раньше, они смогли свободно приплыть к нам! Тогда вернулись бы детки домой и я побывала бы на свадьбе Кацуё. Наверное, так и умру, не повидав их».

Кацуё, не в силах больше сдерживать себя, разрыдалась. Плакала и Фумиэ, закрыв лицо руками.

Уэхара, казалось, ещё более побледнел и осунулся. Он опирался о колени вытянутыми руками, поддерживая ими своё ослабевшее тело. Мацуока молча глотал слёзы. Он будто только сейчас заметил окружающую обстановку и сказал:

— Похоже, вам тоже туго приходится. У нас, амамичан, где бы мы ни находились — на своих ли островах или в другом месте, у всех жизнь тяжёлая. Видно, уж так суждено нам… Да, чуть не забыл! Я сладости внукам привёз, да вот заговорился…

Мацуока вынул из лежащего рядом с ним свёртка коробочку с лакомствами и протянул её Тэцуо и Хироо, которые робко жались к стене позади Фумиэ.

5

Вечером, после ухода Мацуока Митимори, температура у Уэхары подскочила до 39. Три месяца назад он выписался из загородной больницы, где пролежал целый год. Там ему удалили три ребра, после чего дело пошло на поправку, и ему разрешили вернуться домой. Уэхара надеялся, что как только потеплеет, он станет ходить, снова побывает в больнице, окрепнет и после этого непременно примет активное участие в движении за воссоединение Амами с Японией. И вот на тебе… Всё пошло прахом, теперь температура снова надолго прикуёт его к постели.

С каким-то отупением Фумиэ думала о том, что все её старания поставить мужа на ноги оказались тщетными. Она впала было в отчаяние, исчез, казалось, последний луч надежды. Но трудная судьба, выпавшая на долю Фумиэ, закалила её. Нет, ничто не заставит её безнадёжно опустить руки. Ведь она южанка и от рождения оптимистка. Если она встречала на пути препятствие, то всегда старалась одолеть его, бросалась на борьбу с ним с упорством шахтёра, дробящего скалы.

Когда рассвело, Фумиэ сходила за врачом. Осмотрев и выслушав Уэхару, доктор сказал, что больному некоторое время нужен полный покой. Ничего угрожающего жизни он не нашёл. Фумиэ с облегчением вздохнула и с новой надеждой взглянула на мужа, который, обессилев, лежал с закрытыми глазами. Его смуглое мужественное волевое лицо побледнело, осунулось, скулы заострились, щёки ввалились ещё больше. Можно было подумать, что лежит живой скелет. Фумиэ посмотрела на исхудавшее лицо, и ей вдруг до боли стало жалко мужа, вместе с которым они переносили лишения и невзгоды. Нет, этот человек никогда не изменит ей, не предаст. Да и она никогда не оставит его… Фумиэ погладила Уэхару, убрала упавшую ему на лоб прядь волос.

Она вспомнила далёкое прошлое их совместной жизни: как по-детски они стеснялись друг друга, когда зарождалась их любовь; как радовались, что нашли в себе силы не подчиниться воле отца и пожениться; как она ходила к мужу на свидание в тюрьму и смотрела на дорогое лицо через металлическую сетку, разделявшую их. Нет, она не раскаивается и не жалеет, что соединила свою судьбу с Уэхарой. Она не щадила сил, чтобы вылечить его. Верно, сейчас для них невозможна физическая близость, но ей достаточно и того, что они рядом и любят друг друга.

Фумиэ вспомнила, как недавно ходила к своей подруге Токико. Как она, покинутая мужем, одинокая, без детей будет жить дальше? На глаза Фумиэ навернулись слёзы.

Ласковое прикосновение жены успокоило Уэхару. Он открыл глаза, они блестели от жара.

— Мы должны лучше знать людей, принадлежащих к поколению отца, — сказал он.

— Характер у него такой же, как и раньше: увидел нас и выложил всё, что думал… И всё-таки он сильно сдал за эти годы. Да! Всё хочу тебе рассказать о нём. Ведь и у него молодость не обошлась без романтики, — Фумиэ улыбнулась мужу, словно прося извинить отца за деспотизм.

Уэхара с трудом дышал. Брови его были напряжённо сдвинуты, но смотрел он на жену ласково. Поймав его взгляд, она вспыхнула, взяла его руку и крепко сжала обеими руками. Ведь только так она могла выразить ему свою любовь. И Фумиэ стала рассказывать о романтической любви своего отца, хотя и не была уверена, что уже не говорила мужу об этом.

Мацуока Митимори смолоду отличался большими способностями и стал директором начальной школы едва ему исполнилось двадцать лет. На противоположном берегу в сельской начальной школе была совсем молоденькая учительница. Однажды Мацуока, который уже давно любил девушку, отправился к ней на лодке и попросил стать его женой. Она тоже любила Мацуоку, но родителям было жаль отдать дочку замуж. Ведь тогда она уедет от них на небольшой островок, отделённый от их деревни бурным проливом со множеством водоворотов, и они отказали Мацуоке. Его любимая была в отчаянии, однако ослушаться родителей не посмела. Мацуока не пал духом. Он долго уговаривал родителей девушки, пока те в конце концов не уступили. Только тогда состоялась свадьба.

Уэхара слушал Фумиэ с закрытыми глазами, не убирая своей руки из её рук. Когда она закончила, он слабо улыбнулся и заговорил совсем о другом.

— Отец должен знать Идзуми Ёсиро, председателя Совета воссоединения островов Амами с Японией. О нём все узнали, когда он объявил голодовку в знак протеста против захвата американцами островов. Раньше Идзуми был учителем начальной школы, потом директором, а затем инспектором начальных училищ…

— Пожалуй, знает… Думаю, что да… — неуверенно сказала Фумиэ. Мысли её были далеко-далеко, на родном острове. Ей стало грустно. Ведь с конца апреля у её родины начнётся иная жизнь…

В комнату вбежал перепуганный Тэцуо.

Фумиэ отослала детей играть на улицу, чтобы они не беспокоили отца, а так как боялась, что Хироо может всякое натворить, приказала Тэцуо ни на минуту не спускать с него глаз.

— Мама, Хироо!.. Хироо… — закричал Тэцуо.

От волнения он задыхался и не мог ничего больше сказать. Фумиэ поняла — произошло что-то страшное. Она похолодела. Наскоро обувшись, она опрометью бросилась на улицу. Из квартир выскакивали перепуганные жильцы. На дворе было по-весеннему тепло, всё было залито ослепительными лучами солнца. Фумиэ увидела Хироо, который стоял посреди дороги и жалобно плакал, зажав ладонями лицо. Между его пальцами просачивалась кровь и капала на землю.

— Ой, больно, ой, как больно! — вдруг в отчаянии закричал он.

Фумиэ почувствовала, что вот-вот лишится сил, что руки и ноги её цепенеют.

— Хиро-тян, что с тобой? — дрожащим голосом спросила она, подбежав к сыну.

Дети, окружившие Хироо, кричали, перебивая друг друга:

— Это его Ёси-тян!.. Ёси-тян! — и показывали пальцами на Ёсицугу, стоявшего на другой стороне улицы, плотно, как ящерица, прижавшись к стене дома. Заметив, что все смотрят на него, он швырнул на землю лук, который до этого держал в руке, и, громко заплакав, бросился бежать.

Взглянув под ноги Хироо, мать увидела стрелу, сделанную из прута зонтика. От ужаса у неё волосы на голове дыбом встали. «Не в глаз ли он попал?» — подумала она в отчаянии и потянула руки Хироо, которые он прижимал к лицу. В нос ударил резкий запах свежей крови. И ладони, и лицо были залиты кровью. Она струилась из правого глаза.

— Больно, больно! — стонал мальчик.

Не обращая внимания на его крики, Фумиэ раздвинула веки правого глаза: стрела пронзила самый зрачок.

— Ой, ой, а-а!.. — плакал Хироо.

Фумиэ оцепенела, у неё перехватило дыхание, она не могла оторвать взгляда от глаза сына, из которого ключом била кровь. От ужаса у неё скривило рот, начали трястись руки… Кружилась голова, она едва держалась на ногах. Обхватив голову руками и закрыв глаза, она силилась понять, как такое могло случиться. Ей вдруг представилось, что какой-то невидимый охотник, постоянно преследующий её как зверька, выпустил стрелу, но она нашла другую жертву, и теперь этот охотник, вставив в лук новую стрелу, ехидно спрашивает: «Ну, как?»

— О-о… Больно, мама!

Крик сына привёл Фумиэ в себя. Она схватила мальчика на руки и прижала к груди. Теперь в ней заговорил материнский инстинкт: она дала жизнь Хироо и готова взять на себя все муки и страдания ребёнка, готова умереть за него.

— Ничего, ничего, успокойся! — шептала она в самое ухо Хироо.

Казалось, она говорила это не столько сыну, сколько самой себе. Потом, держа ребёнка на руках, она бросилась бежать, как бы спасая его от зловещей, дьявольской руки преследователя.

© Накамото Такако, текст, начало 1950-х гг.

© В.М. Константинов, авториз. пер. с япон., 1964.

Content

Мать

От переводчика

1

2

3

4

5