Джилл Барнет

Райский остров

Вместо предисловия

Где-то в Тихом океане

Октябрь 1896 года

Бутылка была такой же старой, как и само время. Она качалась на волнах, словно обломки старого корабля, несмотря на серебряную резную пробку, блестевшую в лучах яркого солнца. Чайки часто пикировали на плывущую бутылку, которая сверху напоминала им жирную серебристую селедку – достойный приз за мужество. Множество других морских птиц камнем падали вниз, чтобы затем столь же стремительно подняться, столкнувшись с твердым металлом вместо нежной добычи.

К сожалению, на древней бутылке не было драгоценных камней, только несколько царапин да отметки клювов. Камни так просто не заслужить, они даются, как крылья ангелу. Кроваво-красный рубин добавил бы бутылке своеобразия, а бриллиант – пышности. Высшей наградой – медалью за отвагу – был жемчуг, которым увенчивались самые героические деяния. Да-да, именно жемчуг был бы наилучшим украшением жилища джинна.

Да, джинна... Например, Мухдулы Али, джинна пурпурного цвета из Персии, известного также как Мадди. С незапамятных времен люди спорили, существуют ли джинны, при этом они верили в чудеса и ангелов. «Сколько же ангелов может поместиться на острие пера?» – ломали себе голову эти ученые. (Впрочем, давно известно, что там есть место только для фей, ибо ангелы слишком велики.) Те схоласты были учеными-прагматиками, а не фантазерами, у них не оставалось времени для мечты. Самым большим и горячим желанием Мадди было встретить какого-нибудь наивного простака, который мог бы поверить в неизведанное (то, чего никогда еще не видели) и который не стал бы спорить, а весь отдался бы воображению.

Мадди, в свою очередь, истово верил в то, что такие чудаки где-то на земле есть. Эта надежда жила в нем две тысячи лет с небольшим. Ему необходимо было найти счастливую в своем неведении душу, которая была бы способна отказаться от предубеждений и безоговорочно пойти за мечтой.

Понятно, что Мадди приходилось нелегко. Он по-настоящему нуждался в удаче. Его мучило то, что бутылка была девственно чистой, без единого украшения. Мадди никогда не везло. Да и история его началась-то неудачно.

Первым господином его был не кто иной, как Парис, троянский принц. У Париса никогда... не было ни гроша. Дальше все было в том же духе. Он начал с того, что похитил Елену Прекрасную, ни на секунду не задумавшись о том, что она – жена другого человека. Разразившаяся вслед за этим война длилась десять лет. Затем принц доконал отцовское государство, ибо решил, что большой деревянный конь – подарок дружественных греков.

У джиннов уж так заведено: они не могут превосходить в чем-то своих хозяев. Каков господин, таков и джинн. И вот уже две тысячи лет верой и правдой Мадди служил самым, быть может, большим неудачникам, самым невезучим из сынов человеческих. Один был поглощен собой, даже отказался от услуг Мадди, ибо не выносил волшебного дыма. Другой страстно хотел оставить свой след в истории. Бедная женщина из Чикаго, миссис О'Лири, хотела только завести корову. Остальные были еше невыносимее и невезучее.

Мадди вздохнул и откинулся на мягкие шелковые подушки, которые окружали его со всех сторон, почти заполняя изнутри пространство его бедной, неукрашенной бутылки. Он заложил руки за голову и позволил ленивым волнам укачать себя. Но как раз перед тем, как закрыть глаза, он подумал: много ли времени пройдет, прежде чем кто-нибудь найдет его? Пройдут месяцы? Или годы? Беспомощно пожав плечами, Мадди заснул, не подозревая, что его разбудят через каких-нибудь несколько недель.

Глава 1

Сан-Франциско

Октябрь 1896 года

Маргарет Хантингтон Смит выглядела так, будто у нее есть все. Она была уверена в себе, и ее высокий рост, казалось, подчеркивал, что она имеет на это право. Она была высокой блондинкой, очень красивой и богатой. Она была адвокатом, и в данный момент – очень счастливым адвокатом. Лицо Маргарет лучилось довольной улыбкой. Так, видимо, выглядит кошка, наевшаяся сливок. Спустившись по ступенькам лестницы здания суда, Маргарет села в сверкающий черным лаком экипаж и бросила свой портфель из телячьей кожи на сиденье. Устроившись на бархатных подушках, она лукаво подмигнула седовласому и весьма почтенному джентльмену, расположившемуся напротив нее. Гарлан Смит засмеялся, увидев выражение лица дочери.

– Маргарет, девочка моя, благословляю твою способность скрывать свои чувства в зале суда. Иначе ты не смогла бы выиграть ни одного процесса.

Она стащила перчатки и самодовольно усмехнулась:

– Положим, этот я выиграла.

– О да! И с каким триумфом!

– Ценю комплимент из уст не просто отца, но судьи. – Она звонко и беззаботно рассмеялась. – Удачно все прошло, правда?

– Прекрасно помню, как ты завязывала ленты в косы. – Он покачал головой. – Теперь на моих глазах ты оплела противника так, что ему уж было не выбраться.

– Это ты, папа, научил меня всему, что я знаю.

– Да, полагаю, да.

Как ему было не гордиться дочерью!

Ради одного такого взгляда отца Маргарет готова была забыть бесконечные месяцы труда, они не прошли даром.

Отец и дочь сидели молча, пока карета ехала по крутым холмам Сан-Франциско. Слышно было, как копыта лошадей цокают по мостовым и экипаж переезжает через рельсы конки. Мальчишки-газетчики громко кричали, продавая вечерние выпуски газет. Порыв холодного октябрьского ветра с Тихого океана ударил в окна элегантного экипажа. Далеко внизу, там, где собирался туман, громко били колокола, на перекрестке прозвенела конка. Маргарет почувствовала взгляд отца и повернулась.

– Как жаль, что твоя мать не видит тебя сейчас, – сказал он. Глаза его, лучившиеся гордостью, затуманились от далеких воспоминаний.

Маргарет потянулась и взяла его за руку.

– Я знаю, папа, мне бы тоже хотелось, чтобы мама была сейчас с нами.

Отец отвернулся на какое-то мгновение. Маргарет поняла: он опять переживает то, что приходится переживать так или иначе всем потерявшим кого-либо из близких, пытается предположить, «а что, если бы...».

Она отпустила его руку и вскоре заметила, что выражение его глаз смягчилось и он вынимает из кармана сюртука какой-то конверт.

– Что это?

Его лицо было непроницаемо.

– Открой и посмотри.

Маргарет сломала печать и заглянула внутрь. Затем достала целую пачку билетов, перевернула верхний, прочитала то, что там было написано, и взглянула на отца.

– Это билет первого класса на океанский лайнер.

Он кивнул.

– Направляющегося?.. – Она размышляла вслух, перебирая билеты и разглядывая описание маршрута. – Южные моря?

– Да, плюс ваучеры на переезды между островами. – Он улыбнулся. – Французская Полинезия, Таити, острова Кука и другие. Немного райских удовольствий для дочери, которая слишком много работает.

– О, папа, – она поцеловала отца в щеку и еще раз посмотрела на билеты, – благодарю тебя.

– Ты довольна?

Легкая улыбка тронула ее губы.

– Разумеется.

– Хорошо. – Он начал рассказывать ей о том, что ждет ее в путешествии. Оказывается, современная цивилизация еще не успела разрушить до конца все райские уголки на южных островах.

Маргарет слушала отца и смотрела в окно на залив. Пелена тумана надвигалась на город с моря и скрывала за собой плотные ряды ярко раскрашенных, тесно прижавшихся друг к другу домов. Как только карета проезжала мимо, они, казалось, сливались, как цвета в радуге.

Отец мечтал о таком путешествии всю жизнь. Это была его мечта, его, а не ее. Впрочем, последние несколько лет она работала не покладая рук, для мечты просто не оставалось времени. Она смотрела на конверт и думала, что обязательно поедет. Поедет, потому что отец всегда этого хотел. Маргарет внезапно нахмурилась и снова просмотрела билеты.

– Папа! Что такое? Здесь только один билет. А где твой?

Он прочистил горло, затем сказал:

– Я сейчас поехать не могу.

– Я что, еду одна? Но ведь...

Он поднял руку привычным жестом. Маргарет даже показалось, что в ней зажат судейский молоток.

– В суде полно дел. Мы должны начать слушания по делу Малларда.

– Так быстро?

Он кивнул:

– Да, послезавтра.

Маргарет закрыла конверт.

– Тогда я подожду, пока ты не сможешь поехать.

– Об этом не может быть и речи. К тому времени ты окунешься в другое дело и не захочешь отрываться от него.

– Но...

– Даже не пытайся спорить, Маргарет. Тебе не выиграть это дело. Я тебя всему научил, научил вести спор, но сейчас заявляю со всей ответственностью, что ты не получишь новое дело, пока не отдохнешь.

– Ты давишь на меня своим авторитетом.

– Да, и совершенно намеренно.

– Насилие над личностью, – проворчала Маргарет.

– Я – твой отец, и последние пять лет я наблюдал, как ты работаешь. У тебя совсем не остается времени наличную жизнь.

– Я счастлива, когда работаю.

– Да, я знаю, ты стремишься сделать мир справедливым и честным.

– Мир, несомненно, станет более пригодным для житья, если в нем прибавится справедливости для всех.

– Согласен, но такие вещи не делаются в одиночку.

– Я могу попытаться.

– Но при этом ты исключаешь все остальное. Маргарет, что ты сделала лично для себя за эти годы?

– Я выигрывала свои процессы.

Он пристально посмотрел на нее.

– Жизнь проходит мимо тебя.

– Это звучит так, как будто я стою одной ногой в могиле.

Он засмеялся:

– Тебе тридцать два, ты не становишься моложе.

– Премного благодарна.

– Поезжай, – он помолчал, – ради меня.

Маргарет мучили сомнения: она не хотела ехать в это путешествие. Она бы предпочла остаться и поработать. Закон давал ей ощущение надежности, безопасности и душевного уюта. Она так хорошо все знала и была уверена в себе. Но, подняв глаза на отца, девушка поняла, что не сможет ничего ему доказать. Она поедет, так как отец этого хочет. Мать Маргарет умерла, когда ей едва исполнилось семь лет. И они остались только вдвоем. Конечно, у ее матери были братья, партнеры отца в их адвокатской фирме. Ее дяди всегда были рядом с ней во время праздников и будней – когда она была ребенком и когда, повзрослев, начала изучать закон. Но на самом деле ее настоящей семьей был отец. И он прав. Она поедет в этот круиз ради него, ибо он единственный и самым важный человек в ее жизни.

Итак, ровно через неделю после этого разговора она поднималась по трапу океанского лайнера, уже вполне смирившись со своей судьбой. Пока она шла, многие смотрели ей вслед. Она уже привыкла к мужским взглядам и научилась мириться с ними. Маргарет прекрасно знала, что сильная половина человечества находила ее весьма привлекательной, но для нее это было сущим наказанием. Больше всего в жизни ей хотелось, чтобы ее воспринимали всерьез. Ее отец и дяди всегда относились к ней с уважением. Но все остальные!

Для них она была просто красивой женщиной, с которой можно пококетничать, и только. Никто не признавал, что у Маргарет Смит может быть душа. У такой хорошенькой женщины ее быть не может! Маргарет должна была сама добиваться уважения, ведь никто и не предполагал, что, кроме красоты, у нее есть что еще предложить миру.

Не может же она быть умной, ведь она так хороша! Она не может быть глубокой – у нее такие роскошные светлые волосы! Какой из нее мыслитель, когда у нее столько денег! У нее не может быть ни ума, ни сердца, ведь она не похожа на других. В этой жизни ей не приходится сталкиваться с оскорблениями и обидами.

Маргарет часто вспоминала, как ее приятельница однажды сказала ей с саркастической улыбкой: «Откуда тебе-то знать, что такое быть униженной! Ты же родилась и выросла с серебряной ложкой во рту».

И так думала не одна ее приятельница. «Эта Маргарет Хантингтон Смит, у нее-то есть все! Чего ей не хватает?» Никто и никогда не догадывался, что, хотя у нее есть любящий отец и заботливые дяди и она окружена красотой и богатством, она часто чувствует себя одинокой и незащищенной.

Она пыталась спрятать свое одиночество и не делилась ни с кем. Она скрывала беспричинные слезы от отца, так как не могла бы объяснить ему причину своего желания поплакать, ведь она и сама не всегда себя понимала, и ей не с кем было поделиться своими женскими сомнениями.

Она жила среди мужчин и хотела подражать им во всем, пыталась быть уверенной в себе и сильной, независимой и целеустремленной. Пока она росла, она всегда думала, что во всех отношениях должна быть безупречной в глазах окружающих, и особенно в глазах собственного отца. Может быть, поэтому она так много работала, пытаясь добиться, чтобы воцарилась справедливость. Самой Маргарет ее всегда не хватало.

Колония «Ворота прокаженного»

Остров Дольфин

Два месяца спустя

Хэнк Уайатт ни во что не верил, потому что никогда ничего не имел. Почти ничего. Когда-то у него была мать. Когда ему исполнилось пять, она отвела его в приют.

– Улыбайся, Генри Джеймс, и будь хорошим мальчиком, – сказала она. – Кто-нибудь обязательно возьмет тебя.

Затем она повернулась и пошла к двери, как будто его никогда и не было.

Но он существовал! Тридцать пять лет своей дальнейшей жизни он заботился о том, чтобы об этом не забывали.

И добился своего. Ни одна живая душа в «Воротах прокаженного» ни на секунду не забывала, что есть такой Генри Джеймс Уайатт.

Он был американцем, выходцем из питсбургских трущоб. Он вечно всем причинял беспокойство, но был из тех, кто выживал во всех экстремальных ситуациях. Он быстро всему учился, иначе бы он просто погиб. Жизнь никогда не выкидывала ему тузов, только двойки.

Но зато тузы всегда были у него в рукаве, и он всегда знал, когда их пускать в ход, когда лгать, когда обманывать, когда улепетывать во весь дух.

Уроки доставались ему очень тяжело, и он рано понял, что жизнь по десяти заповедям не для него. Никакой другой щеки. Никакой чуши вроде «поступай с другими так...». Он старался опередить других.

В «Ворота прокаженного» он попал случайно, по ложному обвинению. Это была ошибка. И Хэнк боролся изо всех сил с теми, кто посадил его на цепь. Первую же неделю он провел в карцере – деревянном гробу три на шесть футов, под палящим тропическим солнцем. Воду ему давали раз в день. Никакой пищи. Еда не для таких, как Хэнк. Таких узников, как он, надо ломать.

Все эти четыре года они пытались добиться своего. И до сих пор им не удалось подчинить его волю.

Он стоял под солнцем уже ровно два дня, его руки и ноги были привязаны к двум столбам, вкопанным в землю. Волосы на голове слиплись от пота в невероятный колтун, и серебряные пряди седины теперь были лучше видны. У Хэнка были иссиня-черные волосы, но сейчас цвет их потускнел, как у износившейся плетки-семихвостки.

Уголки глаз были в преждевременных морщинах, этих естественных шрамах прожитых лет, – каждый трудный год из его сорока оставил свою отметину.

У Хэнка Уайатта были полные решимости, твердые глаза. Они были серого цвета, цвета угля и металла. Эти глаза, как стальная стена, только отражали падающий свет, никак не показывая работу мысли, но Хэнк думал, и думал напряженно, ибо ему надо было выжить, выстоять.

Кожа его темно-коричневого цвета была прокалена жгучим солнцем настолько, что новички не выдержали бы на такой жаре и часа. У него был безжалостно квадратный, упрямый подбородок, покрытый неровной щетиной. Хэнк пытался бриться заточенным куском металла, который он подобрал в каком-то углу. Он был высок ростом, очень крепок, но строен. Его могучие, как у атлета, руки с годами стали еще крепче от постоянной работы кувалдой в карьере. Длинные ноги также были очень мускулистыми. Тяжесть цепей или закаляет людей, или ломает их. Как раз сейчас его ноги и руки так затекли и онемели, как никогда. Он их почти не чувствовал. Однако ум его был ясен.

С отчаянием обреченного Хэнк следил за окружающим из-под полуприкрытых век, не ослабляя внимания ни на минуту. Дыхание было прерывистым, неровным: Хэнк хотел обмануть сторожей и показать, что он близок к своему последнему часу. Рой гудящих насекомых кружился над местом, где томился Хэнк. Вдруг до его ушей донеслись крики какого-то истязаемого узника. Хэнк поклялся про себя, что из его горла не вырвется ни одного стона. Он стоял и слушал постоянное звяканье цепей и ножных кандалов, монотонные удары бесчисленных молотов в карьере. Одно это могло свести любого с ума. Откуда-то издалека доносился и другой шум – дразнящий зов моря да изредка резкие крики кружащихся чаек.

Все эти звуки шли как будто из другого мира, тревожили и не давали впасть в забытье. Его и раньше наказывали у столба. Но на этот раз он перешел все границы, и его будут держать здесь до самого конца. Он, Хэнк, прекрасно это понимал и был готов на все. Он приглядывался и прислушивался, ничто не ускользало от его внимания. Черт возьми, если бы это было нужно, чтобы выжить, Хэнк услышал бы, как он потеет.

Еще два дня они сомневались, жив он или умер. Наконец, когда обрезали веревку, Хэнк упал, и его оттащили в центр площадки и бросили там. С его губ не сорвалось ни одного звука. Он лежал абсолютно недвижим. Его долго поливали водой, ведрами пресной воды. Ни один узник, который был привязан к столбу, не мог удержаться, чтобы хотя бы не облизнуть губы после такой тяжелой жажды. Только мертвые не отзывались. И Хэнк.

– Он умер.

Воцарилось молчание, которое можно сравнить только с безмолвием, которое предшествует вынесению приговора.

– Дай ему как следует, чтобы удостовериться.

Хэнк услышал шаги. Чьи-то ноги в сапогах остановились около его головы, и он приготовился к удару.

– Не туда, – раздалась команда. – Сюда!

Ублюдок ударил его ногой в промежность.

Хэнк очнулся от дребезжания вагонетки. Наконец она остановилась. Тупая боль между ног помогла ему сообразить, что он еще не умер, и вспомнить последние мгновения перед тем, как он потерял сознание. Видимо, он не застонал и не согнулся пополам, а потерял сознание, и это его спасло. Он лежал на полу вагонетки в окружении мертвых товарищей. Он осторожно вздохнул и чуть не отключился снова то ли от боли, то ли от запаха смерти. Он знал, как все будет происходить. Узников провожали в последний путь священник и один стражник. Трупы вывозили за огороженную территорию в джунглях и бросали в общую яму. Хэнк прислушался. Неужели повезло? Никто не разговаривал. Вдруг сиденье под кем-то затрещало, и этот кто-то тяжело спрыгнул на песок. Пищали какие-то птицы. Горячий воздух был полон гудением насекомых. Задние дверцы вагонетки открылись. Наконец священник стал читать по-латыни свои молитвы. Медленно-медленно вагон разгружался. Пора бежать. Но он даже не мог себе представить, как поднимется на ноги. Черт возьми, он встанет, даже если это будет его последним движением в жизни. Кто-то схватил его за лодыжки и подтянул к себе. Священник запел и дотронулся до его лба рукой. Хэнк неожиданно открыл глаза, и его кулак метнулся вверх. Он сбил стражника и вскочил. Осмотрелся. Вокруг никого не было, кроме ошарашенного попа. Хэнк сделал к нему шаг. Молитвенник выпал из дрожащих рук священника.

– Молитесь за меня, святой отец. – Хэнк поднял книгу и подал ее священнику. – Мне понадобится и ваше участие, и Господа.

Его преподобие моргнул, затем с удивлением стал разглядывать ожившего узника. Хэнк ухмыльнулся. Священник потянулся за молитвенником и в этот момент получил удар по голове.

Глава 2

Порт Элен, северная часть острова Дольфин

Два дня спустя

Хэнк пробирался сквозь толпу людей, колышущуюся на оживленной улице, которая отделяла город от порта. Широкополую черную шляпу, взятую у священника, он надвинул на самые глаза, которые своим блеском могли выдать его, а руки засунул в карманы сутаны.

Слева стояли похожие на ряд странных цветных зубьев ярко раскрашенные дома с большими террасами. Далее следовало серое мрачное здание таможни. Ряд кокосовых пальм тянулся до самой западной оконечности гавани. Вдоль улицы стояли лотки продавцов фруктов, ломившиеся от папайи, бананов, манго, плодов хлебного дерева и других даров тропиков. В толпе было множество местных жительниц, деловито покупавших корзинами фрукты у уличных разносчиков, которые торговали всем, начиная с еды и мачете и кончая пестрыми тканями и бамбуком. Проталкиваясь сквозь толпу, Хэнк умудрился украсть три банана и губную гармошку. Стоящие в ряд ящики на деревянных поддонах, бочонки, бочки, тюки с коноплей напоминали узников во время переклички. Сразу за ними были штабеля готового к отправке леса, а также три вагона камня из карьера, где работали заключенные. Хэнк некоторое время задумчиво смотрел на них: перед его мысленным взором пронеслись последние четыре года его жизни. Затем он глубоко вдохнул свежий воздух и пошел дальше.

Здесь же на улице маленький оркестрик играл простые местные мелодии, музыканты азартно били в высокие гулкие барабаны, отбивая ритм.

Мальчишки и девчонки с огромными плетеными корзинами за спиной продавали сладкий сахарный тростник и ракушки. К причалу подходило маленькое суденышко, рыбаки которого весело сообщали о том, какой у них богатый улов тунца. В толпе показались монахини в высоких головных уборах и священники – их широкополые черные шляпы были заметны издалека. Эти последние благословляли улов рыбы, всяческую снедь, коз, ослов, даже кошек и собак, маленьких детей. Рядом с таможней прогуливались местные плантаторы, одетые в белоснежные костюмы, и богатые негоцианты в темном твиде или серой фланели. Хэнку чудилось, что карманы их слишком отягощены солидными кошельками, для которых, как и для розовых манго, подошло время жатвы.

Вокруг него кипела жизнь. Это была свобода. Во время этих долгих, невыносимо жарких дней и жизнь, и свобода представлялись ему абсолютно недоступными, какими-то нереальными далекими воспоминаниями. Пока Хэнк чистил и ел банан, он наблюдал за окружающими, наслаждаясь свободой. Когда он был заточен в камеру или в карцер во время наказаний, он всегда вспоминал простую жизнь, состоящую из мелочей. Быть может, частично, но он боролся и выжил именно потому, что хотел вернуться к этой жизни. В то же время, пока он стоял и смотрел, ему пришло в голову, что никогда еще у него не было своей собственной жизни, вернее, места в этой жизни. Он никогда и никуда не вписывался. В лучшем случае он занимал чье-то чужое место. Вот как сейчас. На нем была черная одежда, черная сутана, точно такая же, как у всех священнослужителей на этом острове, но сам он не служил Господу, он и здесь, в этом тропическом захолустье, был никем. Он выбрался из тюрьмы, но не смог выбраться из своей кожи. Он был всюду сторонним наблюдателем. И даже мог назвать причины. В одиночестве была своя прелесть. Оно было надежно и безопасно. Он всегда мог делать то, что хотел, и так, как хотел. Он исполнял только свои прихоти и капризы. Выжить в одиночку было гораздо легче. Он рано понял, что если бы даже ему вздумалось жить по правилам, то многие все равно бы думали, что он этого делать не станет.

В тюрьме он успел забыть, как одинок. Сейчас, оглядываясь вокруг, он вдруг осознал, что опять оказался аутсайдером и вынужден будет довольствоваться долей изгнанника.

Хэнк бросил кожуру банана, легко примирившись с судьбой и в любом случае предпочитая свободу.

Смешавшись с толпой, он мог легко осмотреть причалы в порту. Там стояло пять судов. Собак не было. Он только дважды слышал лай ищеек. Первый раз – почти сразу после побега, а затем – после того, как шел уже полдня. Тогда он перебирался через каменный горбатый мостик, соединявший северную и южную оконечности острова. Первый раз, когда он заслышал шедших по его следу собак, он измазался речной грязью с ног до головы, чтобы перебить свой запах. В следующий раз он использовал перец, который ему удалось стянуть в деревне. Он знал свое слабое место. Он никогда не был способен быстро бегать. Но, когда он перешел пролив под мостом, он понял, что обгоняет преследователей минимум на два часа.

В порту, по всей видимости, два судна стояли под парами: деревянный новенький клипер под названием «Амели» и приземистый небольшой пароход. Он был маленький, всего в одну десятую длины настоящего океанского лайнера. Это судно служило одновременно и почтовым, и грузовым, и пассажирским, курсируя между мелкими островами в южных морях. Его названия не было видно из-за горы ящиков и деревянных клеток с козами. Любой человек, который провел бы четыре года в такой вонючей французской дыре, как «Ворота прокаженных», ни минуты бы не сомневался, какое судно выбрать. Хэнк доел банан и пошел к пароходу. Он медленно шел по направлению к трапу, зорко наблюдая за матросом, который отвечал за погрузку.

Во-первых, можно было пробраться на судно тайком. Он осмотрел причал и лебедки, которые поднимали на борт ящики, и взвесил свои шансы.

Да, это будет непросто. Он потер подбородок рукой. Щетина уже грозила превратиться в бороду. Обдумав в очередной раз ситуацию, он вдруг вспомнил слова одного из своих бывших товарищей, похвалившего его живой ум. Да и правда, он всегда отличался сообразительностью. Авось и сейчас как-нибудь вывернется. Хэнк надеялся, что изобретет какую-нибудь отговорку и, когда очутится на борту, просто спрячется где-нибудь. Он потратил некоторое время, присматриваясь к тому, что говорит и как себя ведет вахтенный матрос.

Толпа неожиданно надвинулась на него. Совсем рядом что-то происходило. Хэнк застыл на месте, почти ожидая, что сейчас ему в спину ткнется ствол французского ружья.

– Дайте мне пройти, пожалуйста! Это мой корабль! – раздался нежный женский голос, судя по всему, принадлежащий американке. Он обернулся: толпа колыхалась, все толкались, неожиданно раздался резкий вскрик, и ему в руки как манна с небес упала высокая блондинка.

«О-о-о! День удач!»

Она схватилась за его сутану, чтобы сохранить равновесие. Хэнк удержал ее, обхватив обеими руками за талию. Она была высокого роста, ее нос оказался где-то на уровне его подбородка, так что перья ее коричневой шляпки тыкали его прямо в лицо. И тут его ноздри почувствовали запах женщины. Он наслаждался им какое-то мгновение, не смея поверить себе. Прошли буквально годы с тех пор, как Хэнк сталкивался с чем-то похожим. Она выпустила из рук край его одежды и взглянула на него. Божественное лицо! Оно не может принадлежать земной женщине. У Хэнка перехватило дыхание.

Хэнк посмотрел на причал и на все еще не погруженные ящики, на легкий дымок из трубы и сказал:

– У вас еще есть время.

– Правда? – казалось, она немного пришла в себя. Улыбнувшись, она, видимо, решила объяснить свой запыхавшийся вид: – Я не часто отправляюсь в подобные путешествия.

«Приди к папочке, дорогая. Я возьму тебя с собой в такое путешествие...»

Тут она посмотрела на его руки: он все еще держал ее за талию. Она снова посмотрела ему прямо в глаза с обезоруживающей прямотой. Он тут же отпустил ее, дотронулся до полей своей шляпы, благословляя ее, и она снова улыбнулась. Молоты в его голове застучали сильнее.

Она хотела уйти, а Хэнк по старой привычке намеревался шлепнуть ее и уже было занес руку, как вдруг она, щелкнув пальцами от досады, поспешно повернулась к нему и, схватив за поднятую руку, с силой пожала ее и сказала:

– Ох, чуть не забыла. Благодарю вас, отец мой.

Хэнк, едва успев подавить стон, с недоумением воззрился на свою правую руку, затем – на высокую фигуру, поднимавшуюся по трапу. Посередине она остановилась, помахала и продолжила свой путь.

– Мир да пребудет с вами! – крикнул ей вслед Хэнк и, задержавшись взглядом на ее крутых аппетитных бедрах, выругался про себя: «Какой, к черту, тут мир!» Даже после того, как девушка исчезла из виду, он стоял и думал, что под этой юбкой скрыты, должно быть, самые прелестные и длинные ножки в мире! Он тряхнул головой, отбрасывая несвоевременные мысли, и присвистнул. Вскоре кто-то в толпе толкнул его локтем, и Хэнк окончательно пришел в себя. Он стал осматриваться.

Никаких собак, никаких охранников, никаких полицейских. Только толпа.

Он усмехнулся и решительно пошел к вахтенному с самым невинным видом, который только мог на себя напустить. В руке он держал маленький кожаный кошелек, который вытащил из ее сумочки. Хэнк приблизился к матросу и сказал:

– Молодая женщина, которая только что поднялась на борт, выронила вот это.

Вахтенный, не слушая, закивал головой, быстро взглянув на кошелек.

– Да-да, ваше преподобие. – Затем махнул рукой: – Вы можете подняться и поискать ее.

Хэнк пошел по трапу, упиваясь охватившим его ощущением и насвистывая «Аве Мария» на весьма фривольный мотив. На палубе он отдал кошелек стюарду, подождал, пока тот не исчезнет в проходе, а затем небрежно пошел вдоль борта к корме. Поднявшись по трапу, Хэнк очутился на верхней палубе около спасательных шлюпок. Осторожно оглядываясь, отстегнул парусину одной из них. Команда была занята приготовлениями к отходу. С быстротой молнии он забрался под парусину и застегнул ее за собой.

Внутри шлюпки Хэнк обнаружил спасательные жилеты и клеенчатые костюмы, завернутые в дополнительный кусок парусины. Жестяной ящик с припасами, фонарь и бочонок с водой были укрыты в носу шлюпки. Он поспешно открыл банку с тушенкой и быстро проглотил содержимое, затем доел все украденные бананы и галеты и запил это водой. Да, надо признаться, что накануне у него был ужин получше, хоть и состоял из хлеба и сыра, которые он стащил в деревенской лавке. А все почему? Должно быть, запивать украденным пивом его организму не в пример полезнее, чем водой.

Он взял несколько жилетов, надул их и устроил себе отличную подушку, затем достал несколько одеял, парусину и устроил ложе. В это время он почувствовал, что пароход отчаливает. Вскоре судно уже медленно-медленно качалось на волнах, удаляясь от острова.

Хэнк глубоко вздохнул. Похоже, это был его первый по-настоящему глубокий вдох с тех пор, как он убежал. Еще один глоток свободы, и он снова представил себе побег и мучительную изоляцию последних четырех лет. Боже, Боже! Он провел рукой по лицу и откинулся на свое импровизированное ложе. Хэнк лежал и просто глубоко дышал. Дышал полной грудью соленым морским воздухом. Он не был похож на спертый воздух камеры. Хэнк закрыл глаза, и только через какое-то время каждый мускул его тела расслабился. Его время снова принадлежало ему одному. И ночи тоже. Больше он не будет ходить в бары, ну разве в те, где подают холодное-прехолодное пиво с толстущими бифштексами. Никаких цепей. Больше он не будет махать кайлом в карьере. Больше не будет душной камеры, где нормальный сон невозможен. Так много лет он делал вид, что спал! Теперь он может спать, когда хочет. Первый раз за все эти годы он почувствовал, что жизнь предоставила ему туза.

Глава 3

Однако уже в полночь Хэнк понял, что, напротив, ему выпала двойка. Судно все время зарывалось носом, видимо, чего-то не поделило с морем. Хэнку приходилось, отчаянно ругаясь, ежеминутно хвататься за борт шлюпки. После бесконечного часа отвратительной погоды ветер вдруг перестал завывать так же неожиданно, как и начал. Он лежал на дне шлюпки и прислушивался. Команда, кажется, вовсю готовилась к еще более сильному шторму. Все свободные матросы крепили все, что можно, к палубе, обмениваясь при этом солеными шуточками, скорее всего пытаясь таким образом скрыть страх. Скоро все затихло, и Хэнк закрыл глаза. Он проснулся, словно от толчка. Резко поднявшись, Хэнк покрутил головой, освобождаясь от кошмара, и постарался прийти в себя. Наконец он все вспомнил. Вспомнил, где находится, и прислушался. Все его чувства были обострены, точь-в-точь как в тюрьме. Вроде бы ничего не происходило. Он не смог бы сказать, сколько времени проспал Может быть, несколько минут, но могло пройти и несколько часов. Хэнк откинулся на подушки, руки были холодными и липкими, пульс неровным. Воздух был тих и неподвижен. Абсолютно. Он снова почувствовал такое же напряжение, как в заключении. Тут тишину разорвал ужасающий, оглушительный звук. Весь пароход качнулся. Хэнк выругался. Он слышал однажды такой звук. Так было, когда взорвался паровой двигатель.

Нос судна резко задрался вверх, на какое-то жуткое мгновение застыл, затем корпус снова шлепнулся в воду. Хэнка в это время прижало к днищу шлюпки. Затем последовал чрезвычайной силы грохот, как будто в недрах корабля что-то передвинулось, судно тут же накренилось.

Он услышал крики команды и понял, что груз в трюме на самом деле съехал на один борт и пароход потерял равновесие. Хэнк услышал и шум воды. Похоже, она хлынула в трюм. Он отодвинул парусину. Судно снова накренилось. Слишком внезапно шлюпка, в которой находился Хэнк, соскочила со своих лебедок и полетела вверх, затем – вниз. Хэнк выругался и инстинктивно свернулся в клубок. Шлюпка шлепнулась в воду, упав, к счастью, в вертикальном положении. Хэнка бы выбросило, разумеется, если бы не парусина, закрывавшая верх лодки. Он отстегнул ее и сел на сиденье, затем взглянул на пароход. Ночное небо было освещено заревом пожара. Отдельные языки пламени взлетали вверх, как ракеты. На месте двигателя было сплошное море огня. Вода попадала теперь в трюм со всех сторон.

Шлюпка Хэнка покачивалась среди бочек и ящиков, упавших с палубы. Хэнк надел один из своих спасательных жилетов. Тут сквозь шум и завывание пожара он услышал крики о помощи. Он посмотрел наверх. Люди кричали, пытаясь спастись от падающих отовсюду обломков. В этот момент он увидел ее. Ту самую блондинку. Она стояла на той части палубы, которая еще была цела, уцепившись за остатки поручней. Справа от нее пылало, слева было несколько метров палубы и больше ничего.

Хэнк схватил еще один спасательный жилет и нырнул в море. Буквально через секунду он плыл к ней. Вода вокруг него была оранжевой: отражала бушевавшее пламя. Он чувствовал запах огня, масла и угля.

Пароход заскрежетал, застонал и погрузился еще глубже. Хэнку оставалось плыть метров тридцать, когда судно накренилось над водой под углом в сорок пять градусов.

На женщине было надето черное пальто, она стояла одной ногой на нижней перекладине поручней, рукой судорожно вцепилась в стальную верхнюю перекладину, пытаясь избежать падения в море. Когда Хэнк подплыл настолько близко, что уже мог кричать, судно накренилось еще сильнее, теперь главная палуба и поручни были в пяти метрах от поверхности воды.

– Прыгай! – проревел Хэнк, колотя по воде рукой со спасательным жилетом.

Она быстро повернула голову.

– Прыгай!

– Не могу! – завопила она.

– Женщина, прыгай!

Она снова покачала головой.

Вдруг рядом с ней что-то взорвалось, она испуганно вздрогнула, и тогда он увидел детей. Два маленьких, объятых ужасом создания цеплялись за ее юбки. Она посмотрела на него и прокричала:

– Ребенок!

Тут Хэнк понял, что сквозь весь этот безумный шум он слышал, как скулил маленький ребенок. Выругавшись от всего сердца, он стал оглядываться в поисках какого-нибудь подручного средства. К счастью, по волнам, поблизости плавал жестяной бак для мусора. Хэнк подтащил его. Теперь уже их разделяло всего метра четыре.

– Бросай его! – закричал он.

Она, будто остолбенев, смотрела вниз, видимо, не в силах решиться.

– Бросай ребенка, я поймаю!

Она развернула ребенка. Ему было на вид года полтора.

Она наклонилась над водой, держа плачущее дитя за ручки, как бы пытаясь уменьшить высоту, с которой должна была его бросить.

Наконец она его отпустила. Ребенок упал очень удачно, прямо в руки Хэнка, он сразу же посадил его в бак, который стал придерживать рукой, чтобы вода не попала внутрь. Бак, к несчастью, усиливал плач и крики ребенка, теперь они были такими громкими, что у Хэнка прямо-таки зубы сводило.

– Брось мне спасательный круг! – проревел Хэнк. Она услышала, наклонилась и стала отвязывать его. Секундой позже круг упал на воду рядом.

– Теперь прыгайте! – закричал Хэнк.

Она быстро подвела детей к тому месту, где уже не было поручней. На какой-то миг они остановились. Огонь бушевал сзади них, и Хэнк видел только их черные силуэты на фоне оранжево-синей стены пламени, которое готово было их поглотить.

– Прыгайте! – в который раз крикнул Хэнк.

Она прыгнула, потащив детей за собой. Все вместе они погрузились в воду в двух метрах от него.

«Ну же, ну же, давайте!»

Ее голова показалась на поверхности воды, и рядом выпрыгнули дети. Старшая девочка сразу завопила, что не умеет плавать, и зарыдала, барахтаясь в черной воде. Свободной рукой Хэнк схватил ближайшего ребенка – им оказался маленький мальчик, который тоже начинал плакать.

– Держись за шею!

Парень сразу успокоился и сделал, что ему было приказано.

Девчонка, рыдая, обхватила женщину, мешая той справляться с волнами. Кроме того, пальто тянуло ее вниз. Хэнк протянул ей жилет, велев снять пальто. Она попыталась надеть жилет на бьющуюся в истерике девочку, но ничего не вышло.

– Надень на себя! – возмутился он.

– Я умею плавать, а она – нет! – отвечала женщина, отчаянно пытаясь держаться на воде.

– Надень жилет и держи ее, – закричал он и проверил, как держится за него мальчик. – Ты сможешь удержать ее голову на воде?

Блондинка сделала знак, что может, освободилась от пальто и сделала все точно так, как он сказал.

– Возьми круг.

Застегнув жилет, она оглянулась, нашла круг и приблизила руки девочки к нему. Та перестала сопротивляться, положила на него голову, продолжая, однако, рыдать. Женщина стала ей что-то тихо и спокойно говорить, видимо, пытаясь утешить.

– Вы в порядке?

Блондинка посмотрела на него и кивнула головой.

– Я скоро вернусь. – Хэнк взял жестяной бак и поплыл вперед, толкая его перед собой. Мальчишка схватил его за шею мертвой хваткой. Но, к счастью, на Хэнке был спасательный пояс, а бак плыл сам по себе, и они продвигались вперед. Малютка в баке плакал изо всех сил, стало быть, с ним все в порядке, пока воет – живет. А вот пассажир на спине был что-то уж слишком спокоен.

– Парень, как ты там? Держишься?

– Да, сэр. – Но слова эти прозвучали как рыдание. Еще несколько взмахов, и Хэнк спросил:

– Как тебя зовут?

– Теодор.

Но прежде чем Хэнк успел ответить, бак стукнулся о шлюпку, и маленький снова заревел.

Хэнк поднял бак, поставил его в лодку, затем посадил туда же мальчика, велев ему ждать, взял еще один надутый жилет и поплыл обратно. Женщина и девочка, продолжавшая плакать, плавали, схватившись за круг.

– Заткнись, или я сам тебя утоплю! – прикрикнул Хэнк, еле оторвав руки девочки от круга, чтобы надеть на нее жилет. Застегивая его на все крючки, он посмотрел на блондинку.

– В порядке?

– Да.

Он видел, что женщина напугана, но она держит себя в руках. Пригрозив девочке еще раза три, он таки добился, чтобы она замолчала, перевернул ее на спину и потащил за собой. Обернувшись к блондинке, он указал ей на лодку:

– Поплыли туда!

– Я вижу шлюпку.

Пока они добирались, Хэнк ежеминутно оглядывался и видел, что она плыла все время рядом с ним. У нее был еще запас сил, быть может, объяснявшийся отчаянием: «Умру, но не сдамся!» Он и сам долго жил с этим девизом. Наконец они очутились около шлюпки.

Он посадил туда девочку, затем женщину. Вздохнув, Хэнк внимательно огляделся, пытаясь обнаружить еще кого-нибудь. Повсюду плавали только какие-то бочки, обломки ящиков, куски груза и оснастки, людей нигде не было видно. Хэнк снова посмотрел на корабль. Вдалеке он различил еще одну лодку и пытавшихся сесть в нее людей. На палубе то тут, то там видны были фигуры моряков, они продолжали свои попытки спасти судно.

«Вот и дураки!» – подумал Хэнк, чертыхнулся и, схватившись за борт, сказал блондинке:

– Я должен вернуться.

За его спиной раздался скрежет, почти стон корабля.

– Подожди! – Она схватила его за руки.

Он проследил за ее полными ужаса глазами.

Дымовые трубы рухнули вниз, сокрушая остатки горящей палубы и увлекая в ужасный водоворот другую шлюпку. Раздались крики, и в минуту все было кончено. Почти одновременно корабль с грохотом раскололся надвое. Они были единственными выжившими, и вот они сидели и молча смотрели на оранжево-синие языки пламени на фоне черного неба.

Судно, видимо, в последний раз заскрипело, нос его задрался, затем стал уходить под воду медленно, со зловещим шелестом, сопровождавшим его погружение, шипением, когда вода гасила бушевавший огонь. Последними под водой исчезли буквы на носу судна, составлявшие его название: «Двойка».

Шлюпка потихоньку дрейфовала по темному и спокойному морю. Хэнк зажег с помощью безопасной спички маленький фонарь. Это была одна из тех современных ламп, которые при ровном давлении могут работать даже в шторм. Однажды Хэнк видел, как люди ловили рыбу с по – мощью такого освещения.

– Меня зовут Маргарет Хантингтон Смит.

«Ах вот оно что! У нас три имени».

Он молча поднял фонарь и воззрился на блондинку. Мокрая с головы до ног, она тем не менее выглядела чудесно. Просто красавица! Пожалуй, теперь особенно. Можно было любоваться ее телом сквозь мокрую одежду. Однако все свежие идеи, с которыми он носился, глядя на мадам Смитти, испарились, когда дети уцепились за нее на судне. Он переводил взгляд с нее на детей. Все сидели. нахохлившись и завернувшись в сухие одеяла и парусину. Малютку она тоже держала на коленях в сухом одеяле. Фонарь отбрасывал янтарный свет на обращенные к нему лица. На всех было написано трогательное ожидание.

Он даже отвернулся и посмотрел на окружавшее его черное море и ночное небо. Правда, он, естественно, ничего не увидел, кроме кромешной тьмы, как будто судьба бросила их, чтобы посмотреть, смогут ли они выжить. Он-то знал, как выживать. Черт, он только этим и занимался всю жизнь. Да, он сумеет позаботиться о себе. Но женщина! Да еще трое детей! Они никак не вписывались.

– Отец мой?.. – Она ждала, что он как-то представится, и смотрела на него в упор.

Хэнк мысленно выругался. Он совсем забыл про сутану и шляпу священника. Он срочно сделал вид, что возится с фонарем и не слышит. Она чуть-чуть подождала, затем взглянула на море.

– Когда я уезжала, то думала, что это будут каникулы, праздник, – сказала она задумчиво, как будто рассуждая вслух.

Хэнк резко хохотнул:

– Полагаю, можно и про меня так сказать, что у меня здесь были каникулы.

Она снова посмотрела на небо, затем на детей. У нее был какой-то потерянный вид, когда она смотрела на детей.

На днище шлюпки он нашел небольшую мачту и стал ее устанавливать. Несколько минут повозившись с такелажем, он спросил, показав на детей:

– Где их отец?

– Умер, – с горечью ответила маленькая девочка.

Хэнк внимательно посмотрел на нее. Она, не опуская взгляд, уставилась на него.

– Сколько тебе лет, малютка?

– Я – Лидия, и совсем не маленькая, – сказала она, упрямо вздернув подбородок. – Мне – одиннадцать. – Она натянула одеяло повыше. Она была рассержена, вся раскраснелась и, отведя глаза в сторону, сказала: – Наша мама тоже умерла. Все умерли.

Итак, их мать тоже умерла. Хэнк взглянул на мисс Смитти, которая чудесным образом снова превратилась в чудесную добычу.

– Их родители погибли случайно. – Она обхватила детей за плечи. – Их везли в приют на остров Кука. Мы подружились во время этого путешествия. – Она снова остановилась, затем продолжила, глядя на море: – Женщина, которая сопровождала их и которой поручили их доставить, тоже погибла. Она была в каюте недалеко от моей, но не сумела выйти, а я... я добралась до детей, но... – Голос ее упал, а девочка опять стала плакать. Женщина повернулась к ней и крепко обняла. – Мне так жаль, Лидия. Не сдерживайся. Плачь. Это тебе необходимо.

Хэнк отвел глаза в сторону. Вряд ли стоило говорить это Лидии. Она и так ничем другим больше не занималась.

Маленький мальчик, напротив, сидел совершенно тихо и только смотрел на Хэнка широко распахнутыми и любопытными глазами. Что-то щемяще-тоскливое было в этом взгляде. Странная смесь невинности и осторожности, как у человека, которого били без причины. Хэнк понимал, что парень уже начал вкушать горькие плоды познания жизни. Сам он был еще младше, когда ему на руки упала первая неудачная взятка. Он прекрасно помнил то горькое чувство смущения и растерянности. Он снова взглянул на мальчика.

– Ну что, паренек, поможешь мне?

Ребенок кивнул.

– Меня зовут Теодор.

– Я помню. – Хэнк указал ему на сиденье напротив. – Иди сюда.

Теодор с серьезным видом освободился от одеяла и сел, где ему было указано.

– Сколько тебе лет?

– Пять, – сказал он, но быстро добавил, показав пальцем на сверток на коленях женщины: – Но я не младенец. Это Аннабель еще не исполнилось двух.

Хэнк вручил ему два конца:

– Сначала подержи их вот так...

– Ваше преподобие?

Хэнк взглянул на блондинку. Она все еще успокаивала Лидию.

– Может быть, вы помолитесь за них? – предложила она.

Он застыл на месте.

– За всех, кто погиб.

Хэнк помедлил, достал четки из кармана и преклонил колени. Затем помахал ими в воздухе, как будто крестил волны.

– Да упокоятся они с миром. – И, положив четки обратно в карман, проговорил, глядя в океан: – Аминь.

– Аминь, – повторила и она, а затем прошептала: – Благодарю вас.

Где-то глубоко в душе Хэнка шевельнулось что-то похожее на раскаяние. Но нет, просто он слишком быстро съел бананы. Вот в чем все дело. Он никогда не будет чувствовать никакой вины ни перед кем. Не был и не будет ни в чем виноват. Его слова уже не принесут погибшим никакой пользы. Даже если бы здесь был настоящий поп. Никто не вернет их назад.

Он отвернулся, приладил маленький парус и стал показывать Теодору, как им управлять. Смитти тихонько разговаривала с Лидией и играла пальчиками Аннабель. Вдруг она резко подняла голову:

– Что это было?

– А что такое? – Он как раз вязал один конец.

– Этот шум. Вот он снова. Послушайте.

Снова раздался тот же громкий звук, и он закрутил головой.

– Вот там! – Она показала на северо-восток. – В воде, там!

Дети вскочили и стали смотреть туда, куда она показывала.

– Это коза! – Голос Теодора зазвенел от возбуждения.

Там, в воде, плавала коза, одна из тех, что грузили на пароход – теперь уже казалось, что это было так давно.

Голова животного то появлялась, то исчезала в волнах, изредка доносилось жалобное блеяние.

– Вот она! – Смитти повернулась к нему. – Давайте подплывем к ней.

Он нахмурился:

– Зачем это?

– Как зачем? Чтобы спасти бедняжку.

– Смотрите! Смотрите! – Теодор нагибался из лодки к самой воде.

Хэнк схватил его за штаны, чтобы мальчишка не вывалился из шлюпки.

– Она тонет. – Он оглянулся на Хэнка. – Спасем ее! Скорее!

Все трое смотрели на него и ждали. Тут неожиданно крошка Аннабель подняла головку из одеяла, выглянула и тоже уставилась на Хэнка.

– Спасти?

Все кивнули.

Всячески обзывая себя, Хэнк, достал весла и уже через минуту греб в сторону животного, раздумывая о вероятности спасения в южных морях, да еще с козой на борту.

Сам процесс занял у него пять минут. За это время испуганная коза успела лягнуть его пару-тройку раз в самые нежные места. Затем Хэнк закрепил весла вдоль днища, уселся на сиденье и снова стал ставить парус.

– О, какая удача! – сказала Смитти с весьма довольным видом. Не дождавшись ответа, она продолжила свою мысль: – Как хорошо! Теперь будет молоко детям.

Хэнк что-то пробурчал в ответ и занялся креплением паруса, остальные суетились над глупым животным.

– Передай мне компас. Он за тобой в ящике с припасами вместе со спичками и едой.

Смитти повернулась и стала перебирать содержимое ящика. Судьба опять обрекла его на, можно сказать, заключение. После того как он отсидел во французской яме четыре года, неожиданно он вновь осужден отбывать срок. На этот раз в спасательной шлюпке рядом с роскошнейшей женщиной, которая считает его священнослужителем. Черт возьми, ему придется и дальше притворяться, лучше пусть она продолжает так думать о нем. Кроме того, в шлюпку для разнообразия подсадили трех сирот и шумную козу. И теперь они дрейфуют в этой веселой компании где-то в южных морях!

«Жизнь прекрасна, не так ли?»

Смитти передала ему компас. Он ничего не сказал, просто встал, повернулся к ним спиной, поставил одну ногу на сиденье, затем нагнулся за концом веревки.

– Берегись! – вдруг истошно закричала Смитти.

Но Хэнк слишком поздно сообразил, что это относится к нему.

Коза боднула его. Очень сильно.

Компас вылетел у него из рук, а Хэнк спланировал вслед за ним.

Хэнк не просто выругался. Он употребил все самые худшие слова из своего богатого лексикона. Он сказал их очень громко. Очень отчетливо.

Компас ушел под воду первым, Хэнк – вторым. Когда он вынырнул, он был готов разорвать козу на кусочки. Пока он плыл к лодке, коза представлялась ему распятой на парусе. Пока он подтягивался на борт, воздух сотрясали самые отборные ругательства.

Дети пригнулись к сиденью, глаза и рты их были широко раскрыты. Смитти прижимала крошку Аннабель к самому сердцу, когда Хэнк выплевывал последние проклятия, отряхивая воду.

Хэнк схватил за рога козу, которая с самым невинным видом жевала банановую кожуру.

– Юп-юп-юп! – вдруг сказала Аннабель, откинув одеяло, и широко заулыбалась. – Юп! Юп! Юп! Демо! – Все присутствующие уставились на ребенка, который был неимоверно доволен собой. Захлопав в ладоши, малютка возвестила им: – Хукоза!

Молчание, последовавшее за этим сообщением, длилось около минуты.

– Изысканный язык, отец мой, – сказала Смитти, подчеркнув последние слова.

Он посмотрел ей в лицо и с трудом удержался от следующего изысканного выражения. Смитти уставилась на него, прищурив глаза.

– Кто же вы все-таки такой?

Глава 4

Нет, он не священник.

Маргарет сидела, изучая его лицо и пытаясь найти какой-нибудь ключ к разгадке. Кто же он такой? То, что она видела на этом лице, ее мало утешало. «Сейчас он мне солжет». Она первая нарушила затянувшееся молчание:

– Я полагаю, вам есть что скрывать.

Он рассмеялся очень громко и весьма цинично, затем опустился на сиденье напротив нее и стал смотреть на нее твердым, непроницаемым взглядом. Она никак не могла понять, что за этим стоит.

Она подождала немного.

Он тоже подождал.

– Кто вы?

– Я – тот человек, который спас вас и этих детей.

Она ни на секунду не опускала глаз. Этому приему ее научил отец. «Смотри людям прямо в глаза, моя девочка. Ты будешь удивляться тому, сколько ты сможешь узнать». Она помедлила, но в конце концов поняла, что в глазах этого человека ей вряд ли удастся что-либо прочитать.

Ни один из заученных способов не годился. Ему было совершенно все равно, молчит она или говорит. Большинство людей обычно не выносят пауз и неловкого молчания.

Все пытаются заполнить их так или иначе.

– Я задала вопрос.

Он все равно ничего не ответил, и казалось, тут ничего не сработает.

Она опять попыталась изменить тактику.

– Получается, что я просто должна принять тот факт, что нахожусь в обществе человека в чужом облике, и должна ему безоговорочно доверить свою жизнь и жизнь детей?

– Безоговорочное доверие? – Он облокотился о борт лодки. Рот его изогнулся в насмешливой гримасе. – А что?

– Я хочу услышать ответ.

– Да, – быстро вымолвил Хэнк.

– Что «да»?

– Да, – невозмутимо продолжал он, – вы можете мне безоговорочно довериться.

– Я хочу услышать ответ на другой вопрос.

– Ну, дорогая, придется тебе смириться с тем, что это единственный ответ, который ты получишь. – С этими словами он положил ноги на сиденье прямо перед ней, скрестив лодыжки, и бросил на нее надменный взгляд.

Поневоле Маргарет уставилась на них и сразу же заметила, что повыше щиколотки на каждой ноге есть светлая полоска незагорелой кожи, резко выделявшаяся на фоне загара. Она подняла голову и перехватила его взгляд, также устремленный вниз, на ноги. Он слегка прищурился, не выказав, однако, ни малейшего смущения и не подав вида, будто что-то произошло. Она надеялась, что теперь он как-то откликнется, но он промолчал. Впрочем, надменности стало чуть-чуть меньше.

– Ножные кандалы, – сказала она, упорно добиваясь ответа.

Хэнк только взглянул на нее.

– Вы из той французской тюрьмы, о которой я слышала от команды перед тем, как мы пришвартовались у острова Дольфин.

Он ничего не сказал.

– Полагаю, раз вы одеты как священник, вас не отпустили оттуда. На судне говорили, что оттуда никто живым не уходил.

Он вдруг засмеялся, как если бы она отлично пошутила:

– А я живым не ушел.

Маргарет нахмурилась, решив ни за что не опускать глаз.

– Они думали, что я умер.

– Но вы не умерли.

– Нет, и, поскольку вы спокойно сидите в лодке, а не плаваете среди обломков, являя собой добычу для акул, вы должны радоваться, что я таки жив.

Она догадывалась, что он хочет рассердить ее, или испугать, или то и другое вместе, но Маргарет не собиралась уступать. Несмотря на то что он был переодет, несмотря на его горькие слова и непроницаемый вид, именно он спас их. Нелегко было предположить, что он спас их, чтобы теперь утопить, поэтому она очень спокойно возобновила разговор:

– Долго вы там пробыли?

– Слишком долго.

– Почему вас туда посадили?

– Не нашли места получше.

Она попыталась подойти с другого конца:

– А что вы сделали?

Он, как и следовало ожидать, промолчал.

– Вы не собираетесь отвечать, – сказала она.

Он только бросил на нее ледяной взгляд.

– Учитывая обстоятельства, в которых мы оказались, – Маргарет широким жестом указала на маленькую шлюпку и бескрайний океан, – я была бы премного благодарна, если бы получила-таки ответ.

– Ну а как я был бы благодарен, если бы у меня был миллион долларов, кусок хорошего мяса на обед да вагон пива в придачу, но почему-то мне сдается, что я получу все это не раньше, чем отвечу на все ваши вопросы.

Она потрясла головой, как бы отбрасывая его слова.

– Не понимаю, почему вы не хотите сказать. Чем я могу вам навредить? Сдать вас? Уведомить власти? – Она опять взглянула на море. – Едва ли.

– Мне глубоко наплевать. – Глаза его сузились, и, не глядя на нее, Хэнк решительно сказал: – Я обратно не вернусь.

– Теперь, раз вы совершили побег, вас ждет еще более строгое наказание. Быть может, легче было бы дождаться конца срока.

Он посмотрел на нее исподлобья, медленно кивнул и произнес почти по буквам, спокойно и задумчиво:

– Легче. – Затем уставился на черную воду и замолчал.

Море покачивало лодку. Волны мягко тыкались в борт.

Хэнк повернулся к ней:

– Итак, Маргарет, как тебя там. Смит, откуда ты?

– Из Сан-Франциско.

Казалось, он смотрит не на нее, а сквозь нее.

– Я был в Сан-Франциско. Хорошее место.

– Мне тоже нравится.

– Вы с Ноб-Хилл? Верно?

– Рашн-Хилл.

– Почти угадал. Прекрасная погода. Великолепный город. Да, забыл, как там звучал девиз железных дорог Калифорнии?

– «Совершим золотое путешествие в золотой штат, землю обетованную».

– Да, именно так. Землю обетованную, – повторил он. – Много еды, много воды.

Он избегал теперь смотреть ей в глаза, выпрямился на сиденье с настороженным и еще более напряженным, чем раньше, видом. Через некоторое время, положив локти на колени, он вдруг приблизил к ней свое лицо.

– Значит, по-твоему, легче было бы отсидеть?

Было совершенно очевидно, что ответа ему не требовалось. Кажется, он рассердился. Лицо его пылало гневом.

– Ты, телка из Сан-Франциско, – он окинул ее взглядом с головы до ног, – тридцати лет от роду...

– Тридцати двух.

– ... С Рашн-Хилл, думаешь, ты знаешь, что такое тюрьма?

– Я не это имела в виду.

– Посмотрел бы я, сколько времени ты смогла бы вытерпеть кандалы.

Голос его был спокоен, но под его тяжелым взглядом ей стало не по себе.

– Да была ли ты хоть когда-нибудь голодна? Неужели было в твоей жизни время, когда у тебя не было воды или еды несколько дней?

Лицо Хэнка было так близко, что Маргарет даже не решилась ничего ответить. Голос его звенел от напряжения.

– Неужели ты, Маргарет, как тебя там, Смит, была когда-нибудь заперта в вонючей темной камере и боялась заснуть больше, чем на несколько минут? Ты даже не представляешь себе, что может грозить человеку в тюрьме.

Лидия, видимо, испугавшись, придвинулась ближе к Маргарет, которая инстинктивно опустила на нее глаза.

Хэнк тут же выбросил руку вперед, взял ее за подбородок и заставил смотреть на себя.

– Ну что, представляешь? – Он помолчал, было видно, как сильно он разгневан. – Вряд ли.

Лидия заплакала. Хэнк убрал руку и отодвинулся. Мрачно посмотрев на девочку, он перевел взгляд на Теодора. Дети придвинулись к Маргарет.

– Если бы мы вдруг поменялись местами и ты стала бы Хэнком Уайаттом, – при этих словах он ткнул себя пальцем в грудь, – вынесла бы то, что пережил я, тогда бы я, может, и послушал бы тебя, что легче, а что тяжелее.

– Вы пугаете детей.

Хэнк саркастически усмехнулся:

– Им лучше сейчас узнать, что им предстоит, какая тяжелая жизнь их ожидает.

– Они только дети.

– Они – сироты, – сказал он холодно. – Приют, в котором я вырос, был не лучше тюрьмы.

– Вы жестокий человек.

– Жизнь жестока и горька. Они могут получить этот урок с таким же успехом сейчас, пока молоды. Никто не будет заботиться о них. Поверь мне, я это испытал. Им лучше побыстрее вырасти.

Маргарет взглянула на побледневших детей, затем снова на него.

– Почему вы спасли нас?

– Не спрашивай меня.

– Почему?

– Потому, что я могу сказать тебе правду.

– Но...

– Доверься мне, милочка, ты не обрадуешься, если узнаешь. Ты займись детьми, и хватит с тебя. – Он снова обратил все свое внимание на крепление паруса и повернулся к ней спиной.

Теодор встал со своего места, слегка покачнувшись, и сказал немного охрипшим от волнения голосом:

– Мистер Уайатт!

Хэнк что-то пробормотал.

– Мистер Уайатт...

Наконец он обернулся:

– Можешь звать меня просто Хэнк.

Теодор кивнул, его маленькое лицо было серьезным.

– Вы сказали, что я должен вырасти как можно скорее, потому что я – сирота.

Маргарет прикрыла рот рукой, каторжник ничего не ответил, а Теодор набрал в грудь воздуха и сказал очень серьезно:

– Спасибо за то, что вы нас спасли.

Не в состоянии шевельнуть и пальцем, Маргарет сидела, наблюдая за стараниями Теодора быть храбрым, когда он стоял перед этим непроницаемым человеком, возвышавшимся над ним.

Мужчина с удивлением смотрел на малыша, который протягивал ему руку. Она затаила дыхание, испугавшись того, что бывший заключенный по имени Хэнк что-нибудь скажет или сделает этому ребенку, который, и так уже видел много горя и страданий. Она было потянулась, чтобы удержать его, но в это время увидела, что детская ручка утонула в огромной загорелой руке. Маргарет с облегчением выдохнула, только тут осознав, что сдерживалась. Сейчас в облике осужденного не было заносчивости и жестокого вызова.

– Все в порядке, парень. – Он пожал плечами и взглянул Маргарет в глаза поверх головы Теодора. Его глаза, как и раньше, ничего не выражали, и она не могла догадаться, о чем он думает. Но она почувствовала его внутреннее напряжение, он что-то явно хотел сказать.

Хэнк выпустил руку Теодора, мальчик отошел на шаг и сел рядом с Лидией. Они начали о чем-то шептаться. Довязав концы, Хэнк потянулся и, скрестив ноги на сиденье, посмотрел на детей, потом на нее – казалось, он о чем-то хотел ее предупредить. Помолчав немного, она спокойно сказала:

– Спасибо.

Они оба точно знали, за что она его благодарит.

– Не суетись напрасно, милочка. Я сделал то, что сделал, потому что сделал.

Он резко надвинул шляпу на глаза и лег, скрестив руки на груди.

– О, теперь понятно, – сказала она лукаво прямо в черную шляпу.

Указательным пальцем сбив шляпу на затылок, Хэнк посмотрел на Маргарет так, как будто выругался.

Она в ответ елейно улыбнулась. Ему опять пришлось спрятать глаза под полями шляпы, буркнув себе что-то под нос. Маргарет с сожалением подумала, что напрасно не попыталась узнать интересующие ее подробности через Теодора. Может, малышу удалось бы что-то выяснить. Она долго рассматривала Хэнка Уайатта и нахмурилась, решив, что он выглядит как человек, которому совершенно не о чем беспокоиться. Дышал он очень ровно, почти как спящий.

– Что вы делаете?

Ответа не последовало. Маленький парус бесполезно висел вдоль мачты.

– Мистер Уайатт?

Хэнк хмыкнул.

– Я спросила, что вы делаете?

– Собираюсь уснуть, – донеслось из-под шляпы.

Маргарет огляделась, хоть это было бессмысленно. Слева, справа, спереди и сзади – всюду было одно только темное-претемное море.

– Разве мы не должны попытаться что-нибудь сделать?

– Что, например?

– Не знаю. Плыть куда-нибудь. Не сидеть на месте.

– Я не намерен ничего делать до завтра, пока не рассветет.

– В ящике с припасами я видела карту.

Лидия и Теодор играли с Аннабель. Маргарет нагнулась, вытащила из-за спины карту и развернула ее. Хэнк опять сдвинул шляпу, перевел взгляд с карты на Маргарет и обратно и затем процедил сквозь зубы:

– Надо подождать до восхода солнца.

– Я понимаю, что еще темно и шрифт мелкий. Но если зажечь фонарь... – Она поднесла лист к самому носу. – Я смогу прочитать, если буду держать ее близко-близко.

– Ты сможешь прочитать. – Он повторил ее слова с едкой усмешкой.

– Да. – Она чуть опустила карту и посмотрела на него.

Он почти улыбался.

– Я умею читать карты. – Маргарет, упрямо вздернув подбородок, хлопнула по карте. – Вот смотрите. Восток, запад, север, юг. Тихий океан – здесь.

– О, Смитти, ты молодец, но у нас есть одна трудность. Покажи мне, где восток.

– Вот. – Она ткнула пальцем в карту.

Хэнк покачал головой:

– Нет, милочка, не там, а здесь. – Он обвел глазами лодку и темное море. – Где восток?

Маргарет ошеломленно посмотрела вокруг. Не было видно ни звезд, ни луны, только темное небо, затянутое низкими облаками.

– Компаса у нас больше нет. Благодаря вашей козе. – Он метнул такой грозный взгляд на животное, что оно должно было бы заблеять от испуга, но коза спокойно продолжала что-то жевать, лежа на днище у ног Теодора. – Именно поэтому я не стал разворачивать парус.

Хэнк стал втолковывать ей медленно и отчетливо, как будто объяснял ребенку:

– Какой смысл читать карту, если мы не знаем, где находимся?

Точка отсчета. Маргарет застыла на месте, чувствуя себя маленькой дурочкой, затем аккуратно сложила и убрала карту. Конечно, он был прав. Она избегала его взгляда. Это было ужасное чувство. Совершить такую глупую ошибку!

– Я посплю.

Тут она подняла глаза, но он уже опять натянул шляпу на глаза и скрестил руки на груди.

Маргарет осознавала свою беспомощность и бессилие, и это были чувства, к которым она не привыкла.

– Эй, Смитти! – вдруг раздалось через несколько минут.

– Что такое?

– Может, тебе тоже отдохнуть? А то ты завтра не сможешь прочесть карту. – Неприятный смешок сопроводил едкое замечание.

Маргарет молча отвернулась и приготовила постель для детей, сложив несколько спасательных поясов и одеял.

– Дети, ложитесь здесь и постарайтесь заснуть.

Теодор уже и так спал сидя, поэтому он заснул, едва положив голову на импровизированную подушку. Лидия тоже с радостью скользнула под одеяло, придвинувшись как можно ближе к козе.

Маргарет, в свою очередь, устроилась около Лидии, прижав к себе спящую Аннабель, но сразу уснуть не смогла, а лежала, вздыхая и вглядываясь в высокое черное небо. Только на какое-то короткое время облака раздвинулись и показался тоненький серпик луны, но тут же скрылся.

Она сделала ошибку, а это не так-то просто было принять. Ведь она знала, как читать карту, и тем более ей следовало догадаться, что необходима точка отсчета. Как она могла не подумать о такой простой вещи! И что самое главное – она прекрасно осознавала, что может наделать в будущем такого рода ошибок еще много.

– Смитти?

Маргарет, сделав вид, что не слышит, продолжала молчать.

Он тоже молчал.

Но в конце в концов она спросила его:

– Ну что?

– Разбуди меня, когда солнце встанет. – Хэнк выждал целую минуту, прежде чем добавить: – На востоке.

Проснулся Хэнк от толчка.

– Мистер Уайатт!

Он глубоко вздохнул и пробормотал что-то похожее на ответ.

– Мистер Уайатт! Вы просили разбудить вас.

– Я передумал.

– Солнце встало.

– Ну а я нет.

– Мистер Уайатт? Вы не спите?

Через несколько минут он услышал, как она вздохнула и что-то проговорила себе под нос. Она ходила по лодке, переставляя и перекладывая какие-то вещи. Он заставил себя не слышать этот шум и уже чуть было не заснул, как в лодке раздалось шуршание разворачиваемой карты.

Хэнк выругался про себя. Опять она достает его с этой картой. Хорошо, пускай поиграет в капитана Кука, а он поспит несколько минут.

Несколько позднее он проснулся во второй раз от блеяния козы над самым ухом и какого-то еще непонятного громкого звука. Дети о чем-то возбужденно говорили и, видимо, менялись местами, так как лодка качалась.

– Вот он! Теперь уже близко!

Хэнк сдвинул шляпу: первой он увидел морду козы, которая глазела на него с расстояния меньше чем полметра. Он треснул ее шляпой по морде и посмотрел на остальных.

Яркий солнечный свет почти ослепил его, радужные пятна поплыли у него перед глазами, но через какую-нибудь минуту он уже все ясно различал. Сначала прямо перед собой он увидел Смитти во всей красе. Она стояла к нему спиной, поставив одну ногу на сиденье и наклонившись за борт. В руках у нее было весло, и она орудовала им, видимо, что-то доставая из воды.

– Еще чуть-чуть! – восторженно кричал Теодор, который стоял с ней рядом на коленях, Лидия в это время на дне лодки держала Аннабель, чтобы та не выскочила.

Хэнк смотрел на них, затем услышал, как она снова колотит по какому-то предмету в воде.

– Наконец-то! – сказала Маргарет, бросила весло в шлюпку и, кажется, начала что-то привязывать. При этом она так соблазнительно водила бедрами, что Хэнк, сбив шляпу на самую макушку и скрестив руки на груди, весь отдался созерцанию.

«Восхитительно, просто восхитительно!»

Наконец Маргарет выпрямилась.

– Всего получилось семь.

Она повернулась, вытирая руки, встретилась с ним взглядом и замерла на месте.

Хэнк зевнул, почесался, потянулся, намеренно ни на кого не глядя, но, когда он все-таки обратил на нее внимание, Маргарет нахмурилась.

– Какого черта вы тут делали?

Она вздернула подбородок.

– Вытаскивали из воды вещи с затонувшего корабля.

Хэнк встал. На другом конце лодки к швартовой цепи был привязан целый караван чемоданов, деревянных ящиков и бочек. Мусорный бак, с помощью которого он вчера спас Аннабель, был доверху заполнен стеклянными бутылками и кастрюлями. Сверху красовался чайник. Хэнк огляделся. На блестящей глади воды плавала масса всяких предметов и обломков. Тут что-то несколько раз ударилось в борт лодки. Хэнк нагнулся, выудил небольшую серебряную бутылочку и стал ее разглядывать. Смитти тоже уставилась на нее.

– Ой, что это такое?

– Ничего, просто старый флакон из-под духов.

Она протянула руку.

– Выглядит прелестно. Может, я...

Хэнк тут же выбросил бутылку за борт.

– У нас здесь в лодке столько всякого хлама, что только этой бутылки не хватало.

После этого Хэнк снова проделал все то же самое: зевнул, почесался, потянулся, пару раз хмыкнул, хрюкнул. Краем глаза он видел, что она покачала головой. Он, естественно, плюнул на это. Посмотрел в ясное голубое небо, сел и стал разворачивать парус.

Смитти тут же достала карту, плюхнувшись на сиденье, разложила ее на коленях, затем вынула из ящика компас, весьма похожий на тот, угробленный козой, протрактор и маленький карандаш.

– Где ты это взяла?

– Хм, это? – Она выглядела рассеянной, видимо, задумалась. – Нашла в одном из чемоданов.

Он молча смотрел на нее.

– Я изучала карту и пришла к выводу, что мы должны держать курс... – тут она положила компас на карту, – ... должны... да, вот именно. – Она взяла протрактор и закончила: – 40 градусов на юг. Или, может быть, 60? Нет, 40 градусов на юго-запад, а не на юг.

Маргарет вытащила карандаш (он был прикреплен к компасу) и заткнула его за ухо.

Хэнк ничего не ответил, проверил концы, затем ветер.

– Мы шли на запад, когда отчалили из порта на острове Дольфин, а вот здесь на карте – остров Кука.

Она еще долго что-то болтала, объясняла, как она вычислила правильный курс, потому что учла время и расстояние. Ей ни на секунду не приходило в голову, что самое главное – это течение и ветер.

Хэнк снова широко зевнул, а она все продолжала рассказывать, как она смогла найти курс, которого им следовало держаться.

Выдохнувшись, она протянула ему карту, указывая пальцем на цепь островов.

– Вот же. 40 градусов на юго-запад.

Хэнк подтянул парус, посмотрел на небо и повернул лодку на 60 градусов на северо-восток. Маргарет посмотрела на него, на карту, на солнце, на парус и на направление, в котором они двигались.

– Мне кажется, вы выбрали не то направление.

Хэнк, как всегда, хрюкнул что-то неразборчивое, что могло трактоваться в соответствии со вкусом собеседника. Богатейшая гамма бормотаний включала оттенки от простого «да» до утонченного «кому это надо?». Маргарет сложила карту на коленях.

– Вы не собираетесь учитывать мое мнение, не так ли?

– Нет.

– Я – взрослый образованный человек, мистер Уайатт, и почему бы вам меня не послушать?

– Думаешь?

– Да, – твердо сказала она.

– А как насчет безоговорочного доверия?

– А как насчет демократии?

– У меня – монархия. Кроме того, ты женщина, – Хэнк ухмыльнулся, – и у тебя нет права голоса.

У Маргарет даже рот открылся от неожиданности, а глаза сузились.

Он сдержал улыбку, хотя и с трудом. Она была очень рассержена. Отвернувшись в сторону моря, Хэнк продолжал дразнить ее:

– Нечего тебе лезть в бутылку, Смитти. У женщин свои способы.

Она еще сильнее рассердилась, даже суставы пальцев у нее побелели, так она вцепилась в сиденье, губы напряглись, но, надо отдать ей должное, она не попалась на живца. Он видел, что она обдумывает то, что он ей сказал. Она посмотрела на детей, которые наблюдали за их перепалкой, потом на море. Когда Маргарет обернулась к Хэнку, на губах ее играла улыбка, чего он никак не ожидал. Затем она рассмеялась искренне и без всякой задней мысли.

– О, я вполне вас поняла.

– Думаешь?

– Да. – Она сделала паузу, затем воинственно постучала в грудь кулаком и басом сказала: – Вуф-уф! Мужчина – охотиться, женщина – стряпать!

Хэнк сделал вид, что размышляет, потом поскреб подбородок и произнес:

– Неплохо сказано.

Нимало не смутившись, Маргарет сказала:

– По-видимому, вы и не представляете себе никакого другого, менее примитивного подхода?

Хэнк резко рассмеялся. Да, голова у нее варит.

– Быстро соображаешь. – Он помолчал, затем добавил со значением: – Для женщины.

– Как скажете, ваша милость. – Она одарила его самой сладкой из своих улыбок. – Вы же сами сказали, что у женщин свои способы.

Глава 5

– Эй, Смитти. Как настоящая женщина, знающая свое место, подай мне воды.

Маргарет медленно подняла глаза. Она занималась с Аннабель, пытаясь отвлечь ее. Но ребенок прыгал на коленях, упорно пытаясь уползти и осмотреть лодку. Аннабель не хотела играть, она хотела бы бросать повсюду галеты, крошить их, делать что угодно. Единственное, на что она не соглашалась, – это посидеть спокойно.

Лидия и Теодор два раза поссорились по поводу того, кому из них можно посидеть рядом с козой. Один раз из-за того, кто первый спросил, еще один – кто чье место занимает, и три раза из-за того, кто первый начал. Лидия надула губы, а коза гнусно блеяла.

Было очень жарко, Маргарет сидела вся красная, у нее от солнца жутко болела голова. Воздух был таким плотным, что казалось, можно плыть по нему. Маргарет натянула кусок брезента над собой и над детьми. Мокрые от пота волосы свисали на лоб, кроме того, вся она была в крошках от галет, а тут еще монарх повелел подать ему воды.

Хэнк снял свою сутану и остался в той одежде, которая, видимо, была надета на нем в тюрьме: в грубых холщовых штанах с веревкой вместо пояса и рубахе, на которой осталась только одна пуговица. Он остался полураздетым: виднелась его волосатая загорелая грудь и плоский, как стиральная доска, живот. Когда-то, может быть, год назад, его одежда скорее всего была белой, но сейчас превратилась в грязно-серую. Одной рукой он придерживал парус, а другой отстукивал какой-то противный мотивчик. Широкополая шляпа затеняла его лицо, и Маргарет не видела его выражения, но тут Хэнк сдвинул шляпу, зевнул так, что чуть не вывихнул челюсть, затем почесал свой заросший волосами живот. Потом стал скрести подбородок, потом перешел к шее и занялся ею уже с такой силой, что Маргарет искренне недоумевала, почему он не поможет себе ногой. Она наблюдала за ним с беспредельным удивлением. Спустя некоторое время уже он воззрился на нее, как будто ожидая чего-то. Она улыбнулась с невинным видом.

– Ну...

– А что, вы что-то сказали?

– Воды. Дай мне воды.

– О, конечно. – Одной рукой она обняла Аннабель, а другой достала маленькую чашечку. – Позвольте вас обслужить.

Хэнк, с презрением оглядев сосуд, спросил:

– Откуда это взялось?

– Эта чашка? Я нашла ее в одном из чемоданов.

Она повернулась на сиденье к нему спиной. Ребенок засмеялся и захлопал в ладошки от радости.

– Ура! Ура!

«Да, Аннабель, это будет забавно». Маргарет оглянулась украдкой и увидела, что Хэнк, насвистывая, смотрит на море. Она для вида погремела канистрой с водой, а сама быстро опустила посудину в океан, затем осторожно вытерла ее внешнюю поверхность юбкой. Одарив Хэнка еще одной медовой улыбкой, она протянула ему чашечку:

– Ваша вода, сэр.

Как всегда пробурчав что-то в ответ, он поднял чашку ко рту и осушил ее одним неандертальским глотком.

Вода брызнула у него изо рта во все стороны, и вслед за этим из его глотки полились все его ужасные слова. Хэнк вытер рот тыльной стороной ладони.

– Это же морская вода!

– Я знаю.

– Что тогда это, черт возьми, значит?

– Бунт на корабле.

Он вскочил так, что лодка покачнулась, остановился около мачты, затем прошел мимо нее, схватил емкость с водой и, выпустив очередной заряд своих самых отборных слов, вернулся к своему сиденью. Аннабель посмотрела на него и сказала довольно отчетливо:

– Демо!

Он нахмурился, а ребенок заулыбался, замахал руками и закричал:

– Демо! Демо!

– Нет, Аннабель. – Маргарет погрозила ей пальцем. – Это плохое слово.

Хэнк поднял канистру, отпил воды и поставил ее между ног.

– Разве мы не должны разделить воду на разумные порции?

– Что, испугалась, Смитти?

Она обвела взглядом горизонт и спросила:

– Вы знаете, где мы находимся?

– Мне не нужно знать, где мы.

Это было все равно что разговаривать с камнем.

– У мужчин развиты инстинкты. Шестое чувство.

– Которое называется равнодушием к мнению женщины.

– И это тоже. Я точно знаю, куда направляюсь.

– Без карты и без компаса?

Он для наглядности постучал пальцем по виску и посмотрел на нее с надменным выражением всезнайки.

– У меня все здесь! Дар природы, милочка. Это все равно как вовремя обчистить чей-нибудь карман.

Она покачала головой:

– У вас нет моральных принципов.

Он усмехнулся так, как будто она сделала ему комплимент. Положив руки на борт, он кивнул на чемоданы, качавшиеся за кормой.

– А что, там есть сигары?

Маргарет бросила на него взгляд, который совершенно точно давал понять, что он должен сделать с этими сигарами.

– Пиво?

– Нет. Ни сигар, ни пива, ни танцовщиц канкана.

Хэнк усмехнулся и уставился на ее ноги. Она тоже непроизвольно посмотрела вниз. Мокрое платье прилегало к телу, как вторая кожа.

– Не думаю... – Тут он поднял голову и посмотрел ей в глаза.

Через несколько минут он засвистел и стал выстукивать другой мотив. Вздохнул и оглянулся.

– Вот это жизнь. Свежий воздух. Солнечный свет.

Неожиданно Аннабель запустила Маргарет в лицо галетами. Та заморгала, отряхнулась и отобрала жестянку у малютки. Малышка завопила, стала выгибаться в руках у Маргарет с необычайной для ребенка силой. Истерика продолжалась пятнадцать мучительных минут. Хэнк сверкал глазами и в сотый раз спрашивал:

– Ты что, не можешь заставить ее замолчать?

– Я стараюсь, – отвечала Маргарет сквозь зубы, уже отчаявшись справиться с ребенком. Ей даже никогда в голову не приходило, что можно спасовать перед маленьким человечком, который медленно, но неуклонно добивался своего. Маргарет попыталась отдать ей жестянку с галетами, но безуспешно. Аннабель рванулась в очередной раз, все рассыпала и закричала еще громче.

Маргарет отбросила волосы с лица и сказала:

– Я не знаю, что мне делать.

– Боже ж ты мой, сделай что-нибудь!

Тут Лидия подала голос из-под навеса:

– Мама всегда укачивала ее.

– Да, Смитти, послушай, что говорит девочка. Покачай ее. – Он так говорил, будто это была его идея.

Она медленно сосчитала до десяти.

– Ну чего ты ждешь? Покачай ее.

Маргарет встала, взяла ревущего, брыкающегося ребенка на руки, нагнулась и положила ему на колени.

– Ты покачай!

– Какого черта!

Хэнк как будто превратился в кусок льда. Он сидел, не решаясь даже прикоснуться к девочке.

– Возьми ее у меня!

Аннабель замолчала так внезапно, что они все воззрились на нее как завороженные. Она последний раз всхлипнула, подняла свое мокрое личико и уставилась на Хэнка, а он – на ребенка так, как иногда смотрели на Маргарет адвокаты-соперники. Девочка вздохнула, засунула два пальца в рот, свернулась калачиком, положив головку ему на руку, и заснула.

Похоронные звуки страшной песни каторжников гулко раздавались в густом насыщенном воздухе. Мелодия оказалась еще печальнее, чем думал Хэнк. Он отложил губную гармошку в сторону. Смитти в это время смотрела на океан, дети спали, а коза методично жевала ее юбку. Было слышно, как волны плескались о борт лодки. Через несколько минут Маргарет обернулась и с отчаянием сказала:

– О, мы затерялись в этом океане.

– Нет.

– Вы знаете, где мы?

Хэнк с умным видом посмотрел направо, налево, затем в небо.

– Мы посреди Тихого океана.

– Как забавно, – потерянно уронила она, – очень забавно.

Она намочила носовой платок в воде и обернула им шею и щеки, затем мокрой тряпкой пригладила волосы.

– Вы вечно волнуетесь о всяких пустяках. Еще ничего не случилось, а вы уже паникуете.

– Ах вот оно что. Мужчины всегда спокойны, рациональны и все всегда понимают.

– Мы не дергаемся из-за всяких мелочей. – Он выразительно посмотрел на ее носовой платок.

– Я не считаю, что освежить себя в такой духоте зазорно. Впрочем, не думаю, чтобы вы это могли понять.

– Мужчина знает, как бороться за жизнь и выжить. Это важнее, чем вышивать подушки и чай попивать.

– Лично я ничего не вышиваю, а чай пью очень редко. У меня есть профессия.

– Профессия? – повторил он со смехом, затем рассмеялся уже от души: – Женщина, чем-то занимающаяся в жизни, кроме болтовни и вышивки.

Ей очень хотелось ответить, но она промолчала.

– Ну и какова же она, эта профессия? Чай дегустировать? – Он снова засмеялся.

Маргарет внимательно посмотрела на него и сообщила:

– Не думаю, что даже когда-нибудь скажу тебе.

Он пожал плечами, как будто ему было все равно, но через минуту сказал:

– Одну вещь я знаю наверняка.

Маргарет вздохнула:

– Какую?

– Эта твоя профессия не может быть связана с мореплаванием.

– Смейтесь, смейтесь. Я все равно утверждаю, что мы потерялись.

– Вот почему я управляю лодкой, а ты нет.

Он сложил руки за головой и спокойно наблюдал, как она вытирает мокрым платком шею и руки.

– Смитти, перед тобой целый океан прохладной воды. Действуй смело.

– Извините, не поняла.

– Разденься и прыгай.

– Вы что, думаете, что я прыгну в воду?

Он пожал плечами:

– Почему бы и нет? Там прохладно. Назовем это купанием.

Она в очередной раз смочила платок.

– Мне этого достаточно.

Хэнк хмыкнул.

– Что опять такое?

– Фу-ты ну-ты! Неужели нельзя просто поплавать? Сними одежду и искупайся.

Она подозрительно посмотрела на него.

– Я должна поверить на слово, что вы не будете смотреть.

– Этого я не говорил. – Он подмигнул. Она ничего не ответила. – Что такое? Смелости не хватает?

– Сдавайтесь. Ваши приемы на меня не действуют.

– Да. Ты на живца не клюешь. – Он остановился, затем снова стал выстукивать пальцем какой-то мотив, так как догадался, что ее это раздражает. – Скажи мне одну вещь.

– Какую?

– Как называется то, что на тебе надето?

Маргарет нахмурилась.

– Что «то»?

Он махнул рукой на ее одежду.

– Вот это.

– Платье, – сказала она с ядовитой насмешкой, которую мог не заметить только слепой.

– Не очень похоже. Оно слишком тонкое.

– Это импортный хлопок, из Франции.

– Ну это все объясняет.

– Что объясняет?

– Я был в Париже. – Тут он премерзко улыбнулся.

– О чем вы говорите?

– Ну, Смитти. – Хэнк помолчал. – Эта штука не очень-то тебя прикрывает, когда намокнет. – Он еще выждал, затем присвистнул и, став похожим на кота, глазеющего на сметану, предался воспоминаниям: – Когда я тебе помогал подняться в лодку, это было получше французских открыток.

Маргарет застыла на месте, она молчала и не смотрела в его сторону.

Но Хэнк не успел насладиться эффектом от своей колкости – неожиданно поднялся ветер, почти так же неожиданно, как и прекратился несколько часов назад. Первый порыв сорвал устроенный ими навес из парусины, второй, посильнее, наполнил парус и растрепал заколотые волосы Маргарет. Лодка закачалась на волнах, стало гораздо прохладнее. Нахмурившись, Хэнк стал осматривать горизонт. Сзади, далеко за ними, быстро передвигались по небу темные грозовые облака. Смитти смотрела в ту же сторону.

– Шторм приближается.

Он буркнул что-то в ответ.

Маргарет наклонилась и поправила одеяло.

Теодор сразу проснулся и сел. Протерев глаза, он сидел и моргал, глядя то на Хэнка, то на океан. Вдруг, показывая пальцем вверх, он закричал:

– Смотрите, это чайка!

Хэнк и Маргарет одновременно посмотрели вверх, затем друг на друга.

– Земля! – сказали они вместе.

Он стал вглядываться в горизонт на севере, а она – на юге. Вскоре Маргарет закричала, показывая на юго-восток:

– Вон земля! Смотрите!

На первый взгляд остров казался просто краем начинающегося шторма, в котором можно было только разглядеть туманно-пурпурные и серые тона. Но ветер потихоньку усиливался, маленькая лодка мчалась по мелким пока волнам, и буквально через пять минут у них не осталось сомнений, что впереди земля. Остров. У них появилась надежда выжить. Хэнк различал теперь высокие вулканические горы, вздымавшиеся из моря, как кулак. С тревогой смотрел он вверх. Между островом и их лодкой был шторм, темные вихри кружились в безграничной высоте неба.

Шлюпка взмывала в воздух, затем падала почти отвесно вниз. Маргарет чувствовала, как ее желудок падал внутри так же, как лодка. Лидия плакала. Маргарет крепко держала ее за руку, временами приговаривая:

– Все в порядке. С нами все будет хорошо.

Но лодка падала снова, и она сама не знала, кого хочет убедить – себя или детей.

Она, дети и коза лежали под брезентом, который Хэнк закрепил у самого дна лодки, пытаясь как можно лучше защитить детей. Со своего места Маргарет видела его колени. Хэнк привязал себя куском веревки к сиденью, он пытался с помощью весел удержать лодку на плаву. Ей не видно было его лицо, только руки, крепко сжимавшие весло.

Огромная волна снова потащила шлюпку наверх. Воды кругом было столько, что Маргарет почувствовала ужас, близкий к паническому. Волны продолжали накрывать их, шторм бушевал, выл ураганный ветер. Коза дико блеяла, иногда вскакивала, Лидия и Теодор с трудом держали животное за шею. Маргарет, уткнувшись лицом в брезент, постаралась призвать на помощь логику, обдумать ситуацию. Хэнк в это время пытался до нес докричаться, но, пока не ударил ее ногой, она ничего не слышала.

– Женщина! Ты оглохла?

Она обернулась, только когда он еще раз прокричал ее имя.

– Иди сюда, черт побери!

Она повернулась к испуганным детям.

– Лидия! Теодор! Держитесь крепче друг за друга, – сказала она, укладывая между ними Аннабель, – и лежите под сиденьем. Я иду! – крикнула она, выбираясь из-под брезента.

Дождь бил ее по щекам, ветер свистел и бесновался. Маргарет подумала, что сейчас он вырвет у нее все волосы, один за другим. Шум был ужасающий, казалось, он исходит и от океана, и от ветра одновременно. Она видела, как вал за валом накрывает их. Хэнк опять прокричал ее имя, и она повернула к нему голову.

– Мы уже подошли к берегу. Я хочу, чтобы ты смотрела вперед, на рифы.

Все еще стоя на коленях, она попыталась посмотреть в ту сторону, где, по его предположениям, был берег, но почти ничего не смогла увидеть, кроме стены дождя и моря, которое опять поднимало лодку, чтобы через полминуты швырнуть ее вниз. Маргарет в который уже раз попрощалась с желудком, а вода ударила ее с силой брандспойта, струя которого была направлена прямо ей в лицо. Она услышала, как Хэнк выругайся, а потом, схватив ее за плечи, приказал:

– Держись за мою ногу!

Маргарет и правда судорожно схватилась за него обеими руками. Шлюпка опять провалилась вниз. Соленая вода океана больно ударила ее, обожгла нос и глаза. Маргарет поняла, что их выбрасывает из лодки, но веревка, которой они были привязаны, выдержала. И они грохнулись обратно.

Маргарет держалась за Хэнка изо всех сил и чувствовала, что он поддерживает ее за плечи. Когда они упали, она ударилась коленями так, что закричала от боли, но Хэнк помог ей и усадил на дно лодки. Сквозь бурю она услышала, как плачут Лидия и Аннабель, и рванулась к ним, но Хэнк не пустил ее.

Еще одна колоссальная волна, сильнее, выше и массивнее, чем предыдущие, накрыла их. Но тут Маргарет различила какой-то новый звук, которого раньше не было. Она приготовилась к очередному удару, не замедлившему последовать. Вода заплескалась в лодке, опять защипало в глазах, потом дождь смыл соль. Вдруг Маргарет истошно закричала:

– Рифы! Боже мой!

Лодку несло прямо на неровную стену рифов.

Глава 6

Смитти завопила, потом зарылась лицом в колени. И тут Хэнк тоже увидел рифы. «Вот как это бывает. Ну, прощайте...»

Он закрыл глаза в ожидании удара. Стена воды чуть не расколола лодку. Хэнку показалось, что Господь Бог стукнул его по шее, но он отряхнулся от воды, чтобы посмотреть, откуда же их накрыла последняя волна. Было такое впечатление, что она пришла с другой стороны. Но Хэнк не успел это обдумать – их накрыла следующая волна, и пена забурлила на брезенте. Рифы все еще были впереди, но теперь их накрывали еще волны, которые шли уже от скал. Шлюпка опять поднялась на волне, но не полетела вперед, а как бы застыла на месте, остановленная рукой великана. Валы накрывали их один за другим, но лодка не двигалась вперед. Едва дыша от обрушивавшейся на него воды, Хэнк оглянулся и все понял. Понял, в чем было дело. Их перенесло над первой грядой рифов, но вместо того, чтобы разбиться о скалистый берег, они удержались... на швартовочной цепи, к которой Смитти привязала подобранные в море чемоданы и сундуки. Они застряли, как крючок, в рифах, и лодка болталась, как на якоре. Хэнк не верил своим глазам.

– Ну, не теперь! Еще поборемся. – Он не договорил, вода залила ему рот и нос.

Лодка прогнулась и чуть не перевернулась. Хэнк, не медля больше ни секунды, отрезал веревку, которой он был привязан к сиденью. Смитти что-то крикнула, и он почувствовал, как она опять схватила его за ногу. Он пополз к цепи.

«Продержаться хотя бы еще несколько минут». Он продвигался медленно, но наконец ему удалось схватить цепь. Он зацепился ногами за сиденье и стал тянуть цепь, перебирая по ней руками и стараясь подтянуть лодку к рифу. Это была тяжелая работа. Цепь была скользкой. Ему с неимоверными усилиями удавалось преодолевать всего по нескольку сантиметров. Но самое худшее было то, что он не знал, сколько еще времени выдержит ниточка, связывающая их с жизнью. Если она выдержит. Одной волны было достаточно, чтобы разорвать ее, и тогда они понесутся прямо на рифы. Но тут лодку боком ударило о скалы и опять накрыло волной. Хэнк закашлялся, и руки его снова заскользили по цепи, как по водоросли. Он выругался, закричал и нечеловеческим усилием остановил лодку. Он держал ее так крепко, как это только было возможно. Затем рядом с ним оказалась Смитти, она тоже схватилась за цепь и, прокричав ему: «Не останавливайся!» – стала тянуть ее изо всех сил.

Они работали вдвоем, рука об руку, с адским напряжением, несмотря на волны. Вскоре лодка стукнулась о скалы, сразу за этим обрушилась волна, но они держались с отчаянием обреченных. Хэнку удалось ухватиться за корму и вместе с очередной волной сделать последнее мощное усилие. Рывком лодка продвинулась вперед и скользнула в расселину скалы.

– Хватай детей и выбирайся! – крикнул он, борясь с морем за обладание лодкой.

Смитти передала ему скулящую Лидию. Он подсадил девочку, дважды пригрозил ей, и она оказалась в защищенной от волн выемке под прикрытием скалы.

– Жди там и прекрати ныть!

Затем Смитти подтолкнула Теодора, который, естественно, сначала подсунул Хэнку козу. Хэнк, конечно, послав козу ко всем чертям, бросил ее Лидии, затем поднял ребенка, который уже сам переполз в укрытие, поближе к сестре и козе.

Теперь настала очередь Смитти, прижимавшей к себе Аннабель, но следующий вал воды сбил их с ног. Хэнк, державший лодку на последнем дыхании, услышал за спиной крики Смитти и плач Аннабель.

– Смитти, вставай!

Она каким-то чудом сумела подняться, прижимая Аннабель к груди.

«Иди же, милая».

Она подползла – хотя и невозможно было представить, как ей это удалось, – и через мгновение оказалась в относительной безопасности. Следующая волна перевернула пустую лодку вверх дном и прибила к расселине. К несчастью, якорь полетел вслед за лодкой, и холодный металл ударил Хэнка по голове. Мгновенная острая боль пронзила его, и что-то теплое потекло по правой стороне лба и глазу. Он смахнул кровь и увидел прямо перед собой ржавые звенья цепи. Не думая о том, что делает, он взял якорь и, размахнувшись им, как молотом, вогнал его в утес.

Шлюпка была небольших размеров, но она могла послужить хоть какой-то крышей и защитить их от стихии. Волны били в днище лодки, и скорее всего она недолго бы продержалась, если бы не якорь с одной стороны и цепь с сундуком – с другой.

Хэнк дышал часто-часто, кровотечение усилилось. Он повернулся к ним. Дети и Смитти были в безопасности. Он увидел на их лицах неподдельный ужас.

– У тебя кровь! – закричала Смитти, протягивая к нему руки.

Затем все закружилось, и в глазах у него потемнело.

Маргарет попробовала вытащить якорь, но он даже не шелохнулся. Она дернула еще раз, потом выронила цепь и вытерла руки подолом платья. У нее не хватило сил ни ослабить цепь якоря, ни подтянуть сундук. Она вернулась в расселину. Хэнк все еще лежал без сознания. Тут же были дети с неизменной козой. Шторм недавно кончился, хотя она не могла бы сказать когда. Она совершенно потеряла счет времени. Маргарет понимала, что должна предпринять что-то. Они не могут здесь оставаться. Надо подумать и выбираться отсюда. Лидия играла с Аннабель. Вдруг девочка спросила:

– Что мы будем делать?

– Пока не знаю. Я не могу вытащить якорь, поэтому мы не можем выбраться.

Маргарет села и, склонившись, положила голову Хэнка на колени.

Дети смотрели на тоненький ручеек темной крови, струившейся у него из раны на лбу. Маргарет слегка прикоснулась к нему обрывком платья.

– Я думаю, он скоро очнется и все будет в порядке, – сказала она бодрым голосом. Но, скорее, она пыталась подбодрить себя. Она совсем не была уверена, что все будет хорошо.

Но по крайней мере они были живы. Хэнк, несмотря на рану, тоже был жив. Грудь его поднимается, значит, он дышит. Рана его шла от черной брови вверх, по лбу, и исчезала в волосах. Именно там и была ее самая глубокая часть. Его загорелая кожа была слишком темной и поэтому не казалась бледной, но губы были серого оттенка. В этом не было ничего хорошего. Вдруг он еле слышно застонал.

– Мистер Уайатт?

Ничего. Никакого ответа.

– Хэнк?

Он опять застонал.

– Ты слышишь меня?

Она оглянулась на детей, снова на него. Если обморок продлится, надо срочно что-то делать.

– Хэнк?

Его дыхание было медленным и ровным.

Она опять прижала лоскуток материи к ране, обеспокоенная тем, что приходится применять силу, чтобы остановить кровь.

– Не знаю, какова именно твоя профессия, но ты, милая, явно не Флоренс Найтингейл.

Его нос был в десяти сантиметрах от ее груди, отделенной от его горячего дыхания тонкой батистовой преградой.

– Я был прав, – он причмокнул, – сквозь это платье видно решительно все.

Его лукавый взгляд переместился от ее груди к глазам, он ей подмигнул.

– У тебя две секунды, чтобы убрать голову.

– А то что? – Он не двинулся, только ухмыльнулся.

Маргарет слегка наклонилась и прошептала:

– Получишь по носу!

– Почему-то я тебе верю, Смитти, – послышался его гнусный смешок, который был ей так же приятен, как щелчок по носу.

Хэнк быстро сел и поморщился, затем обхватил руками голову и чертыхнулся. Опустив руки и с удивлением увидев кровь, спросил:

– Что это было?

– Тебя ударило якорем, – ответила ему Маргарет и взяла у Лидии ребенка.

Укачивая Аннабель, она ехидно добавила:

– К счастью, удар пришелся по голове, иначе он бы тебя убил.

Хэнк подозрительно посмотрел на нее, во взгляде было обещание возмездия.

Она невинно улыбнулась в ответ и продолжала качать ребенка.

– А когда кончился шторм?

– Трудно сказать. Некоторое время назад.

Хэнк поднялся и начал раскачивать лодку. Вскоре якорь, который она не смогла даже сдвинуть, стал поддаваться. Он схватил цепь обеими руками, освободил якорь и наклонил шлюпку на одну сторону. Все, что они смогли увидеть перед собой, было неширокой полоской розоватого неба, но этот вид показался им просто прекрасным, ведь еще совсем недавно Маргарет была убеждена, что скалы – последнее, что она видит в жизни.

Хэнк полез на скалы, а она повернулась к Лидии и Теодору, которые были увлечены разговором с козой. Как заботливые родители, они убеждали животное, что все уже позади и теперь все будет в порядке.

– Эй, Смитти!

Она взглянула наверх. Солнечный свет бил ей прямо в глаза, и сначала ей ничего не было видно. Она только слышала мерный плеск волн о берег, крики чаек, чувствовала приятные свежие ароматы тропических растений.

– Иди сюда. Посмотри, – позвал ее Хэнк.

Она с трудом вскарабкалась на скалы, так как у нее на руках была Аннабель. На коленях она добралась до плоской вершины скалы и застыла на месте. Она не могла вымолвить ни слова, не дышала, казалось, сердце и то перестало биться.

Перед ней лежала широкая бухта небольшого островка в тропиках. Над ней и над зелеными холмами переливалась насыщенная цветами радуга. Вдали высился темный конус вулкана, на его высокой стройной вершине притулилось белое кудрявое облако, и поэтому казалось, что небо касается острова. Вода в бухте поражала всеми мыслимыми и немыслимыми оттенками голубого и синего, от цвета морской волны до бледно-зеленого. У самого берега отливающая серебром вода пенилась, как сахарная вата, и исчезала в мокром песке. Вдоль берега было множество высоченных пальм и цветущих кустов.

Даже небо здесь было другим. Предзакатное солнце огромным желто-розовым шаром катилось на запад, окрашивая облака в жемчужно-серые цвета. Это было то же самое небо, та же самая земля, но это было слишком красиво, чтобы быть землей. Может быть, она так остро переживала красоту этого обыкновенного для тропиков места потому, что никогда раньше не испытывала таких острых ощущений, не сталкивалась с нетронутой природой далеких островов. Радуга рассеялась, как вчерашние мечты. На поляне белый песок слегка окрасился в розоватые тона заката. Облако заслонило солнце, но воздух был теплым. Кокосовые пальмы слегка качались под теплым бризом, похожие на широко распахнутые ладони, ласково приветствуя вновь прибывших. Цвет листьев на ее глазах изменился от зеленого до фиолетового, а море стало из серебряного розовым.

Удивленная тем глубоким впечатлением, которое произвел на нее остров, Маргарет наблюдала за изменением окружающей природы.

Нельзя сказать, что это был первый остров, который она видела в своей жизни, или первый закат, или такое розовое небо после шторма. Она видела множество великолепных пляжей: северное побережье Калифорнии недаром ими славится.

Но на этот раз все было совсем по-другому. Ей трудно было поверить, что это тот же самый Тихий океан, который был знаком ей с самого детства. Остров, лежащий у ее ног, покорил ее не просто чувством умиротворенности. Она не просто преклонялась перед его сказочной красотой. Он был нетронут, как будто мир прошел мимо него. Его как будто сама природа спрятала, чтобы защитить, сохранить в неприкосновенности такую драгоценность.

Дети молча к ним присоединились, сначала осторожно, потом с любопытством, затем начали оживленно болтать, показывая друг другу цветы и птиц, растения и ярких рыб. Аннабель тянула ее за ворот платья вниз, но Маргарет только крепче обнимала ее.

Девочка трогала ее за плечо, хотела привлечь внимание, но Маргарет не могла оторваться, даже отвести глаза. Единственное, на что она была способна, это прошептать:

– Это земной рай.

Глава 7

– Глупости!

Маргарет, вздернув подбородок, в упор смотрела на Хэнка.

– Что конкретно глупо? То, что я имею свои соображения, или то, что ты со мной не согласен?

– Послушай, милочка. – Сундук, который Хэнк нес на плече, с глухим стуком упал на песок. – Занимайся детьми, а все остальное я буду решать и делать сам.

Маргарет отвернулась и поискала глазами детей не потому, что он так сказал, а потому, что поймала себя на том, что и правда на какой-то момент забыла о них. К счастью, Аннабель спала, свернувшись калачиком на куске парусины под пальмой. Рядом на всякий случай стояла керосиновая лампа. Не то чтобы было темно, но видимость все же была плохой. Теодор рядом что-то строил из мокрого песка. Коза жевала водоросли, подле нее на коленях стояла Лидия. Ее светлые волосы вовсю подметали песок, так как девочка пыталась взглянуть на живот козы. Под выменем стояла маленькая чашка. Видимо, она пыталась подоить козу.

– Лидия, подожди! – Она повернулась к Хэнку, который тоже смотрел на девочку, и они одновременно пошли к ней.

– Эй, девица! – закричал Хэнк. – Ты что, собираешься доить ее?

Лидия взглянула на него и молча кивнула.

– Просто бери ее за сиськи.

– Соски! – Маргарет немедленно двинула его локтем по ребрам.

– Черт тебя возьми, Смитти, это одно и то же.

Она поморщилась и тихо сказала:

– Не забывайся. Ты разговариваешь с одиннадцатилетним ребенком.

– У нее они тоже когда-нибудь будут. Поэтому с тем же успехом она сейчас может узнать, как это называется.

Маргарет задумчиво посмотрела вниз.

– Ничего не выходит, – нахмурившись, объявила им Лидия, явно ожидая ответа на вопрос.

Хэнк опустился на корточки и взялся рукой за вымя. Коза тут же повернула к нему голову и проблеяла что-то нелестное прямо ему в ухо.

– Провались оно все пропадом! – возопил Хэнк, от неожиданности усевшись на песок, и начал хлопать себя ладонью по уху. Коза спокойно затрусила по пляжу к новому островку водорослей.

Маргарет обняла за плечи погрустневшую девочку:

– Наверное, сейчас не время доить ее, Лидия. Может, ты посмотришь за Теодором, чтобы он не приближался к воде?

Она кивнула и убежала, а Маргарет, набрав в грудь воздуха, приступила к Хэнку.

– Ты не должен так разговаривать с маленькой девочкой.

– Как разговаривать?

– Грубо. Она только что потеряла мать и отца, пережила кораблекрушение, попала на остров с двумя незнакомыми взрослыми. Ей же до смерти страшно.

– Ничего, переживет.

– Ты такой же чувствительный, как камень.

– Думаешь? Смитти, послушай меня. Ты, наверное, полагаешь, что чувствительность и несколько монет – это как раз то, что позволит тебе раздобыть чашку кофе. – С этими словами он встал и пошел по песку прямо к сундукам и бочкам.

Маргарет, облокотившись о шершавый ствол высокой кокосовой пальмы, смотрела, как он подтаскивает еще один сундук к их имуществу. Затем она снова стала говорить о своем:

– Ты только усугубляешь наше трудное положение, а зачем? Ведь это никому не принесет пользы.

– Ты права. Все легко и просто. Спокойно делай, что я тебе говорю. – Он повернулся к ней спиной и пошел вдоль пляжа.

Молчание далось Маргарет с большим трудом. Ее так и распирало запустить в него что-нибудь очень тяжелое и громоздкое, хотя бы сундук. Но к тому времени, когда Хэнк подтащил еще две огромные штуковины, она взяла себя в руки и решила изменить тактику.

– Хорошо, приведи мне пять веских причин, почему надо строить лагерь здесь, а не там! – И она указала ему на восхитительный уголок, который нравился ей тем, что был не виден с берега, укрытый скалой, но оттуда все равно можно было любоваться лагуной. Кроме того, она считала очень важным его местоположение. Там протекал ручей с пресной водой и, главное, находился небольшой водопад с естественным бассейном, скрытым в роще гибискуса, росли две огромные мимозы и бананы. Кроме того, что там было очень красиво, ее устраивало и то, что у них будет вода и пища. Ее план был основан, как ей казалось, на логике. Она довольно долго анализировала сложившуюся ситуацию и считала, что все очень хорошо продумала. Хэнк тем временем носил чемоданы, сундуки и все припасы, которые они смогли отобрать у моря, на самый край лагуны, туда же он приволок и шлюпку. Он посмотрел на нее и тряхнул головой:

– Ты никогда не сдаешься?

– Не пытайся сменить тему, не поможет.

– А что поможет?

– Легче ответить. – И она повторила свой вызов: – Приведи мне пять веских причин, почему мы должны остановиться именно здесь.

– Ну хорошо. Причина первая. – Он махнул перед ней большим пальцем. – Я так сказал.

Она закатила глаза.

– Номер два. – Он поднял указательный палец. – У меня есть опыт выживания в трудных условиях.

Да, с этим она была согласна.

– Номер три. – Теперь он размахивал у нее перед носом уже тремя пальцами.

– Подожди!

Хэнк замолчал.

– Что ты делаешь? – Она уставилась на его пальцы. Он бросил на нее сердитый взгляд, потом отрывисто сказал:

– Я перечисляю тебе доказательства того, что я прав, а ты нет.

– Ты неправильно считаешь.

– Один, два, три. – Он выставил вперед сначала большой палец, потом указательный, потом средний. Хэнк, кажется, был искренне удивлен. – Ты знаешь другой способ? Два, девять, семь?

– Указательный палец обычно означает один, средний – два и так далее, а большой – это номер пять.

У него даже глаза сузились от злости. Он попытался помахать у нее перед самым носом средним пальцем.

– Это, как бы там ни было, номер три.

Напрасно он рассчитывает, что она так легко обидится и прекратит дискуссию. Она неслышно вздохнула и посмотрела в сторону.

– Номер три, – продолжал он. – Я абсолютный монарх, а вы – мои подданные.

Она бы с удовольствием возложила корону на чело его величества, но если даже якорь не смог его вразумить, то ему уже ничего не поможет.

– Номер четыре. Ты – женщина, у тебя нет права голоса.

Она почувствовала, что вся напряглась, и стала ногой бессознательно отбивать какой-то ритм, но тут же остановилась: ей не хотелось показывать свое отношение к его словам.

– Номер пять. Я – мужчина, и все будет так, как я скажу.

Хэнк повернулся к сундуку, всем своим видом показывая, что его приговор обжалованию не подлежит.

Это было даже хуже, чем разговаривать с камнем. Она в упор смотрела на его широкую спину. Хэнк склонился над цепью, которой были связаны сундуки и чемоданы, он никак не мог отвязать цепь от ручки одного из них.

– А я еще думала, что его оскорбила. Но разве можно оскорбить камни, они ведь бесчувственны! – пробормотала она себе под нос.

Он остановился и посмотрел вверх, на нее.

– Что?

– Ничего. Просто одно наблюдение.

– Хорошая мысль, Смитти. Ты именно должна наблюдать, а это значит смотреть, а не говорить.

Он хихикнул.

В этот самый момент коза как-то занервничала и вдруг уставилась на Хэнка. В следующее мгновение...

С некоторым раскаянием, что должна была бы его предупредить, Маргарет взглянула на козу. Та, наклонив голову, била копытом песок, затем посмотрела на цель: Хэнк нагнулся над сундуком спиной к ним, все еще довольно усмехаясь.

Да... Она вздохнула и малодушно отвела взгляд в сторону. Надо бы его предупредить. Маргарет вместо этого закрыла глаза. Почти сразу она услышала шлепок. Затем проклятия. Маргарет отметила, что его выражения стали еще язвительнее.

Внезапно он остановился. Звук приобрел какой-то новый оттенок. Он стал как бы приглушенным. Она открыла глаза. Хэнк поднялся. Все его лицо было в жемчужно-белом песке. Брови были похожи на двух упитанных песочных гусениц. Рана от якоря тоже покрылась песком. Особенно много его налипло на подбородок, даже губы побледнели. Только около глаз было чисто.

Козу, по всей видимости, эта кутерьма не трогала. Как ни в чем не бывало она трусила по пляжу, опять присмотрев себе завидные водоросли, которые ее интересовали теперь гораздо больше, чем пятая точка Хэнка.

Хэнк стал вставать, как тут же Маргарет подняла руку и закричала:

– Постой!

Он замер, изумленно уставившись на нее. Хэнк хотел было что-то сказать, но только сплюнул вместо этого.

– Не двигайся!

Песочное лицо неподвижно смотрело на нее.. Он сплюнул еще раз, и наконец ему удалось вымолвить:

– Что такое?

– Я хочу запомнить тебя таким. – Маргарет хотела сдержаться и не захохотать. Но у нее ничего не вышло.

Солнце, казалось, двигалось в тропиках нехотя. Вставало и садилось медленно, как будто вязло во влажном густом воздухе, становясь таким же вялым, как и человек. Это утро ничем не отличалось от других. С трудом поднявшись на востоке, ленивое светило окрасило небо над Тихим океаном в розовые, голубые и серебряные краски перламутровой раковины. Хэнк стоял на самой оконечности мыса и смотрел оттуда на остров. Северо-восточное побережье представляло собой сплошные утесы и скалы из известняка. Кроме того, там было очень сильное течение, слишком сильное для спасательной шлюпки. На юго-западе было почти то же самое. Стены из непроходимых скал окружали маленькую лагуну и пляж. У конической вершины далекого вулкана были видны склоны из застывшей лавы, которую воздух и вода окрасили в темный, как у глины, свет. Эти черные реки текли в плотную, буйную зелень джунглей, не тронутую человеком, да и не доступную ему.

Постояв еще немного, Хэнк стал спускаться на уединенный пляж с белым песком. Он глубоко вздохнул, потянулся, стряхивая с себя ночь, проведенную на сырой земле.

Над ним суетились чайки, вспорхнувшие из своих уютных гнезд на самом мысу. Они кричали буквально как петухи при восходе солнца. Одна из них резко нырнула вниз и там уже полетела, свободно скользя над морем. Эту свободу лишь немногие в мире способны оценить, остальные даже не считают ее бесценным даром природы. Он разделся и вошел в пенный прибой. Пройдя немного, Хэнк нырнул в светлую сине-зеленую волну, потихоньку ожидая следующую. Над ним кружились всякие морские птицы. Вода была прохладнее и чище, чем небо, волны медленно и нежно бежали на берег с утренним приливом. Большими и сильными гребками он легко преодолевал пространство океана, того далекого океана, шум которого он постоянно слушал в камере. Вскоре он был уже за линией прибоя и плыл над отмелью. Хэнк встал, ноги его погрузились в мягкий песок. Вода была ему по пояс, и он медленно пошел, любуясь на желто-оранжевых рыбок, которые с быстротой молнии носились вокруг него и камней, встречавшихся на дне. Дойдя до конца лагуны, он нырнул и тут заметил какой-то отблеск на дне. Он вынырнул, набрал воздуха, опустил голову, вернее, лицо, вниз и постарался сосредоточить внимание на том месте, где ему показалось, что он видит какой-то металлический блеск. Нет, он потерял его. Он опять набрал воздуха, нырнул поглубже, почти пополз по дну и снова заметил блеск, когда морские водоросли, колебавшиеся из-за морского течения, неожиданно немного раздвинулись. Он отбросил растения и увидел за ними что-то металлическое, наподобие глыбы, но это была явно не скала.

Хэнк набрал в горсть песку и стал стирать налипший ил и водоросли там, где что-то поблескивало. Наконец он понял, что перед ним латунный замок. Замок на чемодане. Руками он наскоро сгреб с него песок. Тут ему пришлось подняться на поверхность. Снова очутившись на дне, он принялся ожесточенно пинать чемодан, пытаясь расшатать его. Высвободив его, Хэнк схватился за металлическую ручку и попытался поднять его на поверхность. Но выплыть с такой тяжестью оказалось невозможным, и Хэнку пришлось волочь его по дну, оставляя за собой глубокую борозду. Пять раз он поднимался, чтобы подышать и отдохнуть, но в конце концов, разумеется, добился своего. Дотащившись до мелководья, Хэнк, уже не останавливаясь для передышки, донес чемодан до берега, где упал на колени и стал хватать ртом воздух. Восстановив дыхание, он стал пристально разглядывать чемодан. Он был сделан чрезвычайно добротно, покрыт черным японским лаком, по краям металлических уголков виднелись шляпки декоративных гвоздиков, правда, потемневших от воды. Замок и точно оказался латунным. Хэнк наклонился к нему поближе. Йельский? Он был не совсем уверен. Но зато он не сомневался в одном: пытаться грубо сломать латунь – это все равно что ожидать страсти от девственницы. Абсолютная потеря времени. Хэнк прошелся по пляжу и нашел обломок доски со ржавым гвоздем. Тогда он сильно. ударил доской по стволу пальмы и выбил гвоздь. Вооружившись им как отмычкой, Хэнк бросился на штурм. Сражение, впрочем, длилось недолго. Уже через полминуты замок сдался. Хэнк довольно усмехнулся и прищелкнул пальцами. Как хорошее вино, некоторые навыки с годами становятся лучше. Он потер руки от предвкушаемого удовольствия и открыл чемодан. Дорогие запахи наполнили воздух. Внутри были вечерние туалеты. Очень хорошего качества фрак и вечернее платье. Еще не веря себе, Хэнк быстро просмотрел все содержимое в поисках драгоценностей, чего-нибудь стоящего, но, увы, там ничего не было.

Ни камней, ни золота, ни монет. Ничего!

Горько рассмеявшись, Хэнк так и сел на песок. Решительно ничего! Бросив мрачный, даже злобный взгляд на чемодан, Хэнк пнул его ногой, думая, что он захлопнется. Но тут неожиданно раздался приглушенный звук. Такой, как если бы что-то стеклянное ударилось о крышку. Он снова открыл его, определенно что-то перекатывалось в крышке. В волнении встав на колени, Хэнк стал уже планомерно исследовать крышку и нашел потайное отделение. В нем в бархатных мешочках лежало пять бутылок. Он достал их одну за другой и присвистнул одобрительно. Там были две бутылки темного выдержанного рома, одна – шотландского виски и две – прекрасного французского коньяка. Он усмехнулся. Это было уже нечто стоящее. Хэнк уселся поудобнее, сорвал печать с виски и, сделав большой глоток, вымолвил долгим вздохом, почти сладострастно:

– Ах! – Он поднял бутылку и поприветствовал ею восходящее солнце. – Отличная вещь. Продирает до самых пяток, – пробормотал Хэнк, затем снова сделал огромный глоток.

Закашлялся, вытер рот тыльной стороной ладони. Жизнь определенно налаживалась.

– Что тут происходит?

Хэнк повернул голову. Метрах в трех от него стоял Теодор. Он ел банан, покачиваясь на носках. Теодору было плохо видно Хэнка из-за чемодана, и тот, воспользовавшись этим, спрятал бутылку в песок и поднялся на ноги. Он не хотел, чтобы мальчик подходил ближе.

– Где остальные?

– Около кокосовых пальм.

Теодор доел банан и, еще дожевывая, вытянул шею, пытаясь рассмотреть получше, что делает Хэнк. Проглотив остатки, он наконец спросил:

– Где ты нашел чемодан?

– В воде.

– А что там?

– Ничего. – Хэнк со стуком захлопнул крышку. Глаза мальчика вдруг широко открылись.

– А почему ты голый?

Хэнк вдруг осознал свою наготу и выругался про себя.

– Я плавал. Послушай, не окажешь ли мне услугу?

Теодор кивнул.

– Мои вещи остались там, на пляже. Сзади тебя. Около той рощицы из кокосовых пальм. Пойди туда и принеси их мне.

– Я мигом! – Теодор повернулся и бросился со всех ног выполнять его просьбу...

Хэнк собрал бутылки быстрее, чем, бывало, доставал туза из рукава. Затем он быстро закинул их в самую середину большого куста гибискуса, росшего на краю пляжа, у скалы. Он наскоро забросал их песком и быстрыми шагами отбежал.

К тому времени, когда Теодор вернулся, запыхавшись от быстрого бега, Хэнк уже сидел на чемодане, пытаясь скрыть собственное неровное дыхание.

Парнишка протянул ему одежду, и Хэнк стал надевать штаны, повернувшись к нему спиной.

Теодор охнул.

– Что за багровые следы у тебя на спине?

Хэнк свернул веревку, которой пользовался вместо ремня, и спокойно сказал:

– От кнута.

– Это в тюрьме тебя били?

– Да.

– Тебе еще больно?

– Нет, больше не болит.

– А тогда?

Он пожал плечами, надел рубашку и застегнул единственную пуговицу.

– Да.

Теодор помолчал, потом все-таки не выдержал и спросил:

– А почему тебя наказывали кнутом?

– Видимо, не могли найти себе занятия получше, – бросил он уже на ходу. – Пойдем отсюда.

– А как же чемодан?

Хэнк обернулся и смерил Теодора мрачным взглядом.

– Что ты имеешь в виду?

– Разве ты не возьмешь его с собой?

– Нет.

– Но мисс Смит сказала, что нам надо собирать все, что мы сможем найти, потому что нам все может пригодиться.

«Но вряд ли нам понадобятся фрак и бальное платье. А я тут уже собрал все, что мне нужно».

– Просто оставь его там, где он лежит.

– А что, если волны утащат его? Видишь, его уже почти подмывает.

«Да, прилив возьмет его себе, и по мне это лучший вариант».

Хэнк мельком взглянул на обеспокоенное лицо мальчика, решив его успокоить, взлохматил его рыжие волосы и сказал:

– Не волнуйся, я потом за ним приду.

Он повернулся, чтобы продолжить путь, точно зная, что он придет сюда, правда, не за чемоданом, а чтобы откопать те бутылочки. Мальчик пытался его догнать, Хэнк слышал его учащенное дыхание и краем глаза видел, как сжались в кулачки руки, а ноги так и мелькают. Теодор старался изо всех сил, чтобы не отстать, и Хэнк сбавил ход, а вскоре и вовсе пошел медленным шагом.

– Хэнк!

– Да?

– Ты говорил, что ты – сирота.

– Да.

– Я тут думал...

Хэнк остановился и посмотрел на него.

– На что похож приют?

Он задумался и стал машинально шевелить засохшие водоросли палкой. Затем перевел взгляд на море. Ребенок терпеливо ждал.

– Холодно. – Он смотрел на волны, потом вдруг размахнулся и бросил палку далеко в море. – Там было холодно.

– Ты хочешь сказать, что там не было одеял? Не было огня? Ничего не было?

Он смотрел на Теодора и видел себя. Тридцать пять лет прошло. Наивные годы. Он не стал ничего объяснять, просто отвернулся.

– Послушай, если мне было тяжело, то это не значит, что ты пройдешь через все то же самое. Это совсем не обязательно.

– Ты сказал, что приюты – как тюрьмы.

Хэнк пожал плечами:

– Это было очень давно.

– Когда?

– Давно. Ну, парень, хватит вопросов. – Тут Хэнк резко оборвал его и пошел по пляжу, направляясь к пальмовой рощице, на опушке которой они провели предыдущую ночь.

Он уже отошел довольно далеко, когда вдруг понял, что не слышит шагов Теодора.

Мальчик стоял там, где он его оставил, спиной к нему, и смотрел в безбрежный океан.

– Эй, в чем дело? Ты что, прирос к месту? Иди сюда!

Теодор вытер несколько раз глаза рукой, затем побежал к нему, но вскоре опять остановился. Глаза у него были красные, а лицо мокрое. Он не поднимал головы и стоял, глубоко засунув руки в карманы и уставившись на кучку сухих водорослей. Хэнк внимательно посмотрел на его низко склоненную голову и вдруг предложил:

– У меня есть для тебя загадка.

Теодор сразу оживился.

– Какая загадка?

– Игра в вопросы и ответы.

– А какие правила?

– Я задаю тебе вопрос, а ты должен правильно на него ответить.

– Хорошо, – почти прошептал мальчик.

– Что самое лучшее на необитаемом острове?

Теодор огляделся.

– Пляж?

– Нет.

– Песок?

– Нет.

– Солнечный свет?

Хэнк мотнул головой.

– Бананы?

– Нет.

Теодор глубоко задумался.

– Сдаешься?

Мальчик еще подумал, потом кивнул.

– На необитаемых островах нет приютов и тюрем.

У Теодора от удивления раскрылся рот, через некоторое время его лицо прояснилось.

– Теперь пойдем. Мне нужна твоя помощь.

– Да?

– Старина, мы должны построить хижину.

Хэнк повернулся и пошел. Через несколько секунд он услышал шаги Теодора.

– Хэнк!

– Да?

– Что вон там такое? – Теодор указал на кокосовый орех, лежащий на песке.

– Кокос.

– А откуда он?

– Вон там, видишь? Те высокие пальмы?

– Да.

– Там высоко на ветках есть кокосы. Смотри внимательно.

Ребенок даже засмеялся от радости:

– Вижу!

Они прошли еще немного, и мальчик спросил:

– А что такое кокос?

– Еда.

– Что за еда?

– Кокос.

Теодор нахмурился, видимо, не зная, что сказать. Хэнк усмехнулся и слегка подтолкнул его локтем.

– Теперь ты должен сказать: «Что такое кокос?»

– Зачем?

– Просто скажи так.

– Что такое кокос?

– Еда.

Теодор остановился в недоумении, подумал и сказал:

– Что за еда?

– Кокос, – ухмыльнулся Хэнк.

Мальчик, испытующе посмотрев на Хэнка, спросил:

– Что такое кокос?

– Еда, – засмеялся тот.

– Что за еда?

– Кокос.

К тому времени, как они добрались до опушки, ребенок уже смеялся от всей души.

Глава 8

Она потеряла Аннабель.

– Черт побери, как это можно потерять ребенка?

Маргарет выбралась из глухих зарослей олеандра и, взглянув на Хэнка, плачущим голосом сказала:

– Не знаю, со мной этого раньше не случалось.

Она встала, стряхнула песок и опять стала осматривать окрестности. Лидия плакала. Хэнк даже вспотел от волнения. Теодор молча ждал, что будет делать Хэнк. Аннабель нигде не было.

Маргарет чувствовала себя ужасно, ее терзали угрызения совести, снедали гнев и чувство вины. Мгновение назад Аннабель еще ползала по песку рядом с ней, а теперь ее нигде нет!

– Ради Бога! – Хэнк обернулся к Лидии и закричал на нее: – Прекрати это нытье и ищи сестру!

Лидия остолбенела. Рыдания прекратились, рот ее захлопнулся, и она уставилась на Хэнка мокрыми глазами.

– Вставай!

Лидия быстро вскочила и вся напряглась.

– Иди туда и ищи там! – Он резко махнул рукой в сторону ручья и водопада. – Теодор, отправляйся с сестрой.

Ни слова не говоря, дети помчались к ручью. Он повернулся к Маргарет и после длинной паузы сказал, мрачно окинув ее взглядом:

– Я пойду обыщу весь пляж. – И добавил, помолчав немного: – И воду.

Маргарет остановилась как вкопанная. Ей даже показалось, что ее сейчас стошнит. Аннабель же не умеет плавать. Она была уверена, что девочке еще нет и полутора лет. Ребенок, только что вышедший из грудного возраста! Он может захлебнуться в одной волне. Ее охватила паника, ноги подкосились, она была вынуждена опереться о ствол дерева, в глазах все потемнело. Ей представлялись картины одна страшнее другой. Она глубоко вздохнула и закричала:

– Аннабель!

Никакого ответа.

– Аннабель!

Голос ее дрогнул. Она слышала, как вдалеке все остальные тоже зовут девочку. Она слышала и шум волн, звук, который сейчас никак не успокаивал ее душу.

«Думай, думай! Думай головой!»

Она обхватила руками голову, сдавила виски и попыталась взять себя в руки. Она пошла на то место, где в последний раз видела Аннабель. Никаких следов.

Маргарет заставила себя глубоко дышать и вспоминать все. Аннабель смотрела на небо, показывая пальцем на птиц, и хихикала. Ей очень нравилось, как они летают. Маргарет заставляла себя пристально всматриваться в землю, искать следы медленно. Она стала ходить концентрическими кругами, исследуя каждый дюйм травы и земли в поисках следов. Но ничего не получалось. Маргарет остановилась, оглянулась и снова стала вглядываться в песок, просто на всякий случай. Полянка, где она стояла, с трех сторон была окружена густыми зарослями, а с четвертой граничила с пляжем. Справа от нес, у скал, росли высокие кокосовые пальмы, которые бросали тень на прибрежный песок. Кругом было пустынно. Маргарет решила расширить круг поисков. Еще несколько кругов. Она рассмотрела глубокие круглые следы, оставленные копытцами козы, и маленькие черточки чаек, но, кроме ее собственных, никаких человеческих следов не было. Снова и снова она всматривалась в песок и двигалась по кругу, время от времени отбрасывая с лица волосы, развеваемые теплым бризом.

Маргарет посмотрела в сторону ручья. Лидия и Теодор искали там Аннабель среди кустов и скал. Она перевела взгляд на берег и увидела, как Хэнк бродит по воде. В ужасе она отвернулась и снова уставилась в песок. Ей во что бы то ни стало надо было найти ребенка, и когда она наконец увидела следы маленьких ножек на песке, она уже боялась этому верить. Нет, они там были. Едва заметные следы младенческих ножек. Она хотела закричать, позвать Хэнка, но слова застряли у нее в горле. Уголком глаза она увидела веревку, натянутую между пальмами, на которой висели их мокрые одеяла. Хэнк натянул ее прошлой ночью. Она подошла поближе. Здесь они провели предыдущую ночь. Маргарет опять стала всматриваться в песок. Тут лежали сундуки, парусина и все, что им удалось спасти. Здесь было много следов Хэнка, Теодора, Лидии и ее собственных. Но следы были не сегодняшние, а вчерашние.

– Аннабель! – в отчаянии закричала она.

Теплый бриз был довольно сильным, и влажные одеяла шевелились.

– Аннабель! Аннабель! – Плечи Маргарет поникли, руки безвольно опустились. Бриз неожиданно прекратился, и воздух сразу стал тяжелым и влажным. Она прикрыла рукой глаза от солнца и в который уже раз осмотрела берег. Вдруг она услышала какой-то мерный стук.

– Аннабель? – Маргарет крутилась на месте, пытаясь понять, откуда идет звук. – Аннабель!

Тут она заметила, что один из огромных деревянных сундуков качается. Не помня себя от обуревавших ее чувств, Маргарет бросилась к нему и отшвырнула огромную горбатую крышку. Маленькая головка с рыжими кудрями появилась оттуда, как ванька-встанька, и раздалось бодрое «привет».

Маргарет осела на землю. Кровь бросилась ей в лицо, она даже не могла толком вздохнуть, так ее всю трясло. Аннабель улыбалась. Ухватившись за край ящика пухлыми ручками и подтянувшись, она встала.

– Пикабу!

Она мотнула головой и засмеялась от радости. Маргарет поймала себя на том, что с удовольствием бы сейчас завыла, зарыдала, как Лидия. Она нагнулась и подхватила Аннабель на руки. Ребенок болтал ножками в воздухе и смеялся.

– Так, так!

Маргарет прижимала Аннабель к груди, не в силах отпустить ее. Девочка вскоре затихла, засунула два пальца в рот, удобно устроилась у нее на коленях и стала перебирать ее влажные от. слез пальцы, а Маргарет прижалась щекой к мягким волосам Аннабель и закрыла глаза. Она держала ее так крепко, как никого и никогда в жизни. И в такой позе нашел их Хэнк.

– Ты что, плачешь? – Хэнк смерил ее подозрительным взглядом.

– Нет, – сказала она твердо, но глаза ее были влажными от слез.

Хэнк хмыкнул, отвернулся, приложил руки ко рту рупором и закричал:

– Эй, дети! Возвращайтесь.

Он стоял и смотрел, как дети спускаются вниз, прыгая по скалам. Маргарет слышала его бормотание.

– Не успело солнце встать, как она потеряла и нашла ребенка. Вместо того чтобы сообщить об этом, она сидит и ревет.

Он повернулся к ней и увидел, что она укладывает затихшего ребенка в открытый сундук. Затем Маргарет стала отряхивать налипший песок и отвлеклась. В эту же самую секунду Аннабель, ухватившись опять за край, подтянулась на ручках, вылезла из своего убежища и направилась к кокосовой пальме, около которой мирно паслась коза. Хэнк с любопытством ожидал дальнейшего развития событий. Тут Смитти выпрямилась и посмотрела в сундук.

– Боже мой! – Она так и закружилась на месте.

Хэнк не стронулся с места, а просто показал ей на козу.

– Аннабель! – выдохнула Смитти и подхватила на руки смеющуюся девчонку. Пристроив ее себе на бедро, она медленно вернулась и обожгла его взглядом. – Почему ты позволил ей опять убежать? После всего, что случилось? Почему ты мне ничего не сказал?

Хэнк пожал плечами:

– Я же знал, где она. Кроме того, ты заботишься о детях. Это твоя головная боль.

Маргарет в ответ даже вздрогнула, как будто у него выросли рога и хвост.

– Ты произнес ужасные слова.

– Что конкретно тебя возмущает? То, что они – проблема? Но это так. Просто ты – женщина, и они – твоя проблема.

– Пол не определяет ответственность.

– Нет, но другой пол – это очень занятно, гораздо занятнее, чем играть в няньки.

Она скосила на него глаза.

– Это серьезно. По справедливости, мы оба должны нести за них ответственность до тех пор, пока нам кто-нибудь не поможет.

– Нам здесь никто не поможет. Остров необитаем.

Она оглянулась.

– Ты уверен?

– Да, в джунглях-то есть жизнь, но с тремя детьми мы проверять не будем. – Он хотел на этом уйти, но затем решил разыграть свой козырь. – На некоторые из этих островов никогда не ступала нога белого мужчины и никогда – женщины. Только туземцев. – Он сделал эффектную паузу и продолжил: – Или людоедов.

– Чушь!

– Думаешь? Хорошо, милочка, как хочешь, а я лично не собираюсь попасть в чей-нибудь горшок на воскресный ужин.

– Ты, кажется, не шутишь. – Она нахмурилаеь, слегка вздрогнула и устало оглядела горизонт. – Что мы будем делать?

– Об этом буду думать я, а ты занимайся детьми. – Он опять повернулся, чтобы уйти, но решил съязвить под занавес: – После того, что сегодня случилось с этим ребенком, я бы сказал, что тебе невредно будет потренироваться.

Смитти тут же открыла рот, чтобы ответить, но не успела, так как к ним подбежали Теодор и Лидия.

– Ты нашла ее! – Мальчик остановился около Смитти и стал похлопывать Аннабель по ручке. Лидия же остановилась на самой опушке, метрах в четырех от них, и у нее было такое лицо, что Хэнк озадаченно уставился на нее. Девочка посмотрела на него, быстро отвела взгляд и пересекла поляну.

– Дайте мне мою сестру.

Смитти молча протянула ей девочку. Хэнк неодобрительно покачал головой. Он видел: что-то здесь не то.

Тут Смитти тронула его за рукав.

– Нам надо поговорить.

– О чем?

Она оглянулась через плечо на детей, затем посмотрела ему прямо в глаза и спокойно сказала:

– О детях.

Хэнк вытянул руки вперед и отрицательно помотал головой, отвернулся и пошел прочь.

– Хэнк, подожди. – Она рванулась за ним вслед.

Он сделал вид, что не замечает ее. Ему еще надо было выкопать бутылки и построить хижину.

– Хэнк. – Она коснулась его плеча, но он не остановился. Маргарет не отставала. Вскоре он услышал ее яростный шепот: – Я не умею обращаться с детьми. Я ничего не знаю об этом.

– Получше смотри за ними.

– Что? – Она застыла как вкопанная. Нельзя, конечно, было сказать, что она завопила, но звук, который она издала, был криком души.

Хэнк остановился и в последний раз повернулся к ней лицом. Она стояла подбоченившись и пронзала его взглядом. Выражение ее лица напомнило ему мула из «Ворот прокаженного».

– Боже милостивый, женщина, неужели так трудно уследить за маленьким ребенком?

Это было еще труднее, чем спорить с Хэнком Уайаттом. Маргарет в отчаянии подергала за веревку, которая была завязана у нее на талии, потом повернулась и пошла к зарослям. Но как только она потянулась за бананом, веревка натянулась как струна.

– Опять! – пробормотала она в сердцах. Ей казалось, что за последний час она уже как минимум в десятый раз пыталась преодолеть эти несчастные несколько метров. Еще ни разу она не добыла ни одного банана. На этот раз веревка протянулась через три куста гибискуса и украсила веерную пальму, которая стала теперь походить на майское дерево.

В самой чаще находилась Аннабель. Противоположный конец бечевки был привязан к ее поясу. Жизнь била из нее ключом, она улыбалась, качалась на своих толстеньких ножках, приседала и оглашала воздух своим загадочным «Пика-бу!». Она хохотала и ползала между кустов, с наслаждением запутывая веревку. Она, видимо, была просто счастлива, когда привязывала себя и Маргарет ко всем окружающим предметам.

Когда-то давно Маргарет попросили присмотреть за соседскими мопсами, и собаки протащили ее по всей Тейлор-стрит чуть ли не волоком, так как погнались за бродячей кошкой, но заниматься с ребенком, оказывается, гораздо труднее. Сначала ей показалось, что она нашла ясный и логичный выход из того затруднительного положения, в которое попала. Она обдумывала решение этой задачи и вроде бы нашла его. Она убеждала себя, что идея привязать к себе Аннабель имела смысл. Однако теперь, глядя на замысловатые петли веревки, протянутой между деревьями и кустами, она понимала, что это все равно что распутывать клубок, которым долго играл котенок. В это время по пляжу пробегала Лидия с каким-то ведерком в руке. Увидев ее, Маргарет выпустила конец веревки и помахала рукой. Девочка остановилась, посмотрела на бечевку, потом на сестру и поставила на землю свое ведро. В нем были спелые манго.

– Мама обычно играла с ней.

– Правда?

– Да.

– А как?

– Ну знаешь, во всякие смешные игры, как это всегда делают мамы со своими детьми.

– Лидия, я на самом деле не знаю.

Девочка наклонила голову набок и уставилась на нее, как на сумасшедшую.

– Как это?

– Я не часто имела дело с детьми.

– Ты не любишь детей? – В ее голосе был вызов, как будто она ожидала признания, что Маргарет не любит ее.

– Это не имеет никакого отношения к любви или нелюбви. Я просто не умею нянчиться с детьми.

Лидия обдумывала ее слова. Маргарет тоже молчала и не двигалась. Она не знала, как заставить девочку поверить, что она не враг ей, и как ей сейчас преодолеть неловкость и натянутость между ними.

Раздался крик Теодора. Он звал Лидию. Та что-то пробормотала и унеслась, видимо, довольная тем, что ее позвали. Маргарет смотрела ей вслед, искренне недоумевая, чего могла ждать от нее Лидия. Девочка воспринимала в штыки каждое ее слово, она смотрела на нее, как на недостаточно, по ее понятиям, взрослую.

Маргарет опустилась на песок, обхватила руками колени и положила на них голову. Она переживала ужасную горечь поражения. Ей было невыносимо грустно, может быть, еще и потому, что это случалось с ней чрезвычайно редко. Она сидела на песке и думала, думала, не в силах найти подходящее решение.

Когда она сталкивалась с какой-нибудь трудной задачей в своей практике, она обычно приступала к поиску выхода, делая различные заметки, анализировала вопрос со всех точек зрения, пыталась собрать воедино все возможные решения. Этот метод позволял ничего не упускать из виду. Мыслительный процесс основывался на отборе отдельных ключевых слов, на которых она и сосредоточивала свое внимание.

Маргарет пристально посмотрела на песок перед собой и стала писать пальцем отдельные слова: «Девочка. Гнев. Потеря. Сирота. Ребенок. Мать. Дитя». Ничего не приходило ей в голову. Ни одно слово не было ключевым. Ни одно не вело к разгадке. Она нахмурилась. Потом посмотрела на Аннабель, и ее мысли потекли в другом направлении. Ребенок спал под кустом гибискуса, зажав в маленькой ручке ярко-оранжевый цветок. Два пальца другой руки были засунуты в рот. Маргарет встала, подошла к девочке и развязала веревку. Аннабель спала. Маргарет вытащила ей пальцы изо рта, погладила по головке. Ребенок вздохнул, но не проснулся. Кожа Аннабель была нежной и мягкой. Щеки окрашены розовым румянцем. Кудрявые волосы абрикосового цвета гармонировали с цветком гибискуса, зажатым в руке. Аннабель, сладко вздохнув во сне, подложила одну руку под голову. Ее маленькие босые ножки были испачканы песком, рваный подол ситцевого платья был усеян глянцевыми листьями гибискуса. Только что девочка играла, и через какую-то минуту она уже забылась мирным глубоким сном.

Как так получается, что один маленький здоровый ребенок производит столько шуму и является причиной такой кутерьмы и беспорядка? За последние два дня Маргарет стала совсем по-другому относиться к материнству. Раньше она даже не подозревала о том, как много времени и внимания требуют дети. Раньше она и представить себе не могла, как быстро дети проваливаются в сон. Вот только что они бегали, смеялись, что-то затевали, играли, и вдруг – хлоп! – спят. Причем без всякого перехода – сразу в глубокий сон.

Маргарет потянулась и опять погладила Аннабель по головке. Если бы ее спросили, она не могла бы сказать, сколько времени она вот так просидела. Ее мысли были так далеко! Она размышляла о том, о чем никогда прежде не задумывалась. Интересно, что бы она пережила и почувствовала, если бы ей пришлось дать жизнь другому существу?

Глава 9

Бутылка Мадди достигла берега после сильнейшей бури. Впрочем, за две тысячи лет у Мадди уже накопился огромный опыт по части атмосферных явлений. Он пережпл не одно наводнение и ураган. В одном месте, под названием, кажется, Канзас, он повстречался с торнадо. Иногда какие-то безумцы, найдя бутылку, выбрасывали ее. Мадди не переставал удивляться, сколько идиотов сами отказывались от возможности исполнения трех золотых желаний.

За сотни лет он уже научился определять тот момент, когда бутылку выбрасывало на твердую землю. Это было похоже на скачки на верблюдах, когда оседланное животное вдруг ударяется о каменную стену. У него была еще одна примета: все в бутылке переворачивалось вверх дном. Вот и сейчас. Золотые шелковые подушки разлетелись в разные стороны. Тяжелые книги в кожаных переплетах и пожелтевшие газеты вперемежку свалились на персидские ковры. На грудах имущества сверху красовались медный кальян и бейсбольная бита, которая, кстати, пролетая, поставила ему преогромную шишку.

Каждый новый хозяин, новое десятилетие и новая страна приносили с собой что-нибудь. Обычно Мадди удавалось разжиться многими современными идеями и вещами. В последние годы он собрал целую библиотеку самых модных авторов, шахматы и шашки из слоновой кости, жаль только, что приходилось играть за себя и за партнера. У него были и бадминтонные ракетки с воланчиком, и бейсбольные принадлежности, и даже все необходимое для фотографирования.

Мадди сидел по-турецки на полу бутылки и складывал рассыпавшиеся шахматы в коробку. Взглянув на пробку, он подумал, что если с помощью молитвы чего-нибудь можно добиться, то его обязательно найдут.

Маргарет положила спящего ребенка в люльку, сделанную из сундука, и обернулась. Прикрыв глаза от солнца рукой, она посмотрела на пляж.

Не так давно Хэнк послал Лидию и Теодора таскать дрова для костра, и дети действительно собрали уже целую гору хвороста. Коза расположилась рядом с Теодором, видимо, не встретив поблизости свою обычную мишень – Хэнка. Когда Маргарет вспомнила о нем, то подумала, что давно уже не имела счастья его лицезреть, впрочем, нельзя сказать, чтобы это ее беспокоило. Безумием было бы стремиться чаще видеть Хэнка, уж лучше поужинать с дьяволом. Мгновение спустя она услышала, как черт насвистывает. Хэнк появился из чащи леса с огромной связкой желто-зеленых бамбуковых палок на плече. А свистел он что-то вроде «Уж скоро вернусь я домой...». Недалеко от нее он остановился, оглянулся и сбросил свою ношу.

Маргарет уставилась на груду зеленых палок.

– Для хижины?

– Да.

– Почему ты здесь их положил?

– Потому что мы здесь ее построим.

Указав на то место, которое она выбрала, Маргарет спросила:

– Не там?

Он отрицательно покачал головой.

Глубоко вздохнув, она опять заговорила о своем:

– Я понимаю, что мы не раз уже это обсуждали, но мне хочется сказать тебе, чтобы ты знал, что я очень долго вес обдумывала.

Хэнк посмотрел на нее выразительно. Всем своим видом он явно намекал, что она не соображает, о чем говорит.

– Целесообразнее строить хижину поближе к источнику пресной воды.

Хэнк стал невозмутимо перебирать бамбуковые жерди.

– Мы построим ее здесь, – лаконично ответствовал он и снова стал насвистывать.

Маргарет попыталась сменить тактику:

– Послушай, если ты считаешь, что остров необитаем, почему бы нам не разместиться там? Это идеальное решение.

Он что-то хмыкнул в ответ, а Маргарет продолжала:

– Я была бы признательна, если бы ты относился ко мне как к равной и прислушивался к моему мнению и моим предложениям. Это было бы справедливо и поэтому правильно. Я не мужчина, но ведь не существует никаких научных доказательств, что мужчины превосходят в чем-то женщин, кроме грубой мускульной силы. И, поскольку я образованная женщина и профессионал в своем деле, всегда тщательно продумываю все свои дела и поступки, это дает мне основания для уверенности, что мое мнение только послужит общему делу. Я никогда не принимаю поспешных решений и полагаю, что партнерство всегда может быть равным и надежным.

Хэнк встал и отошел от нее, потом внезапно остановился и язвительно произнес:

– Что ж, я бы рад был, например, неожиданно найти клад, но сомневаюсь, что это случится в обозримом будущем.

Он начал наматывать веревку, которую ей удалось найти, вокруг локтя. Маргарет наблюдала за ним с минуту, скрестив руки на груди.

– Нет, интересно, что именно придает тебе такую уверенность, что твой путь – единственно возможный и верный?

Хэнк взглянул на локоть, на веревку, на свою открытую ладонь. С отвратительной мужской самоуверенностью, с умным всезнающим видом он постучал пальцем по виску несколько раз и произнес:

– Инстинкты. Я преодолеваю все препятствия благодаря своей природной смекалке.

– Полагаю, природная смекалка и довела тебя до тюрьмы?

– Ну, знаешь, я бы там не оказался, если бы не один крючкотвор-поверенный. – Хэнк сердито дернул за веревку, но она еще сильнее запуталась.

Было видно, что он зол и ему так и хочется подраться.

Маргарет ничего не ответила.

Хэнк снял веревку и бросил на землю.

– Эти гады-охранники еще нас называли подонками. Сажать-то адвокатов надо, а не наоборот.

Она подождала чуть-чуть, затем сказала задумчиво:

– Я так понимаю, что поверенных ты повидал на своем веку предостаточно!

– Этих ловкачей я, слава Богу, изучил! Задницы проклятые! Только и делают, что засыпают словами.

Маргарет наморщила губы, наблюдая, как он бегает вокруг нее, весь поддавшись гневу, двигает сундуки, закрывает и открывает их без всякой причины. Она вздохнула.

– А ты, разумеется, при этом ничем противозаконным не занимался никогда!

– Законы на то и существуют, чтобы их нарушать.

– Думаешь?

– Да!

– И ты еще обвиняешь своего поверенного в том положении, в котором он оказался.

– Я сказал этому бумажному волоките, этому гнусному пройдохе, что не может быть справедливого суда на Богом забытом острове! Какой дурак! – Он с сердцем захлопнул крышку сундука.

– Ах, так ты не виновен! – устало, словно бы безразлично, бросила она.

Он резко остановился и выдохнул ей прямо в лицо:

– Я не виновен!

– Хэнк Уайатт не виновен! – повторила она, постучала пальцем себя по щеке и добавила: – Настоящий оксиморон!

Хэнк смотрел на нее с минуту, потом произнес медленно и раздельно:

– Ну, я и вполовину не так глуп, как какой-нибудь адвокатишка.

Маргарет сначала удивилась, зажмурилась, потом не удержалась и расхохоталась от души.

Хэнк смачно сплюнул на песок, затем уставился на нее, а Маргарет все хохотала, не в силах остановиться.

– Ты с ума сошла.

Наконец, отсмеявшись, она глубоко вздохнула и принялась за объяснения:

– Оксиморон – это сочетание противоположных по значению слов. Ну, это стилистическая фигура, например, как «живой труп».

Хэнк оскорбленно замолчал. Маргарет, подавив улыбку, сказала:

– Никогда бы не подумала, что ты не виновен.

– Да, со мной всякое бывало, но я не виновен.

– Пословица говорит, что в тюрьме вообще не бывает виноватых.

– Я никого не убивал, – проговорил он так быстро, что они оба растерялись. Казалось, Хэнк с удовольствием проглотил бы язык, вернул бы свои слова обратно, если бы мог.

Она тоже оцепенела, но мозг ее продолжал работать, даже с удвоенной скоростью. Убийца! Ведь это означает смертный приговор или пожизненное заключение.

– Тебя должны были казнить? Ты поэтому убежал?

– Адвокат сказал, что мне повезло. Мне дали пожизненное.

Он смотрел на нее с вызывающим видом, как будто она сейчас взвизгнет и убежит. Но это ей даже в голову не приходило. В конце концов он как бы нехотя проговорил:

– Вам нечего бояться.

– Я знаю. – Маргарет потянулась и тронула его за плечо. – Убийца никогда бы не стал рисковать жизнью и спасать трех детей и женщину с тонущего корабля.

Хэнк с удивлением и смущением смотрел на ее руку на своем плече. Однажды она видела такое же выражение лица у одного своего клиента – китайца, который не говорил по-английски. Хэнк медленно поднялся.

Рука Маргарет упала.

Он достаточно долго смотрел на нее, как будто решая, что же такое он сейчас видит. Сделал еще один шаг и вперил в нее пронзительный взгляд.

Она спокойно ждала.

– Ты – сообразительная женщина. – Он помолчал, потом повернулся и медленно пошел прочь. Отойдя чуть-чуть в сторону, он повернулся и с ухмылочкой сказал: – Вот тебе еще один оксиморон.

Маргарет настаивала.

Хэнк отказывался идти ей навстречу. За последний час он заоксиморонил ее до смерти, не прислушиваясь к ее предложениям, выплевывая свои грубые замечания о поверенных, судьях, тюремщиках и законе вообще – обо всем, к чему он относился с презрением.

– Послушай, милочка. Я и не собираюсь соглашаться с тобой. Сдавайся. Я же сказал, что мы построим хижину здесь, и именно здесь мы ее будем строить. Другая сообразительная женщина уже давно должна была бы догадаться об этом.

Маргарет должна была признаться сама себе, что иногда ей нравилось мериться силами с Хэнком. Он был хорошим спарринг-партнером, совсем не похожим на ее знакомых, и обычно это вызывало у нее интерес, но не в данном случае.

– На самом деле я еще сообразительнее, чем ты думаешь.

– Да, – добавил он со смешком, – я и забыл. У тебя же есть профессия!

– Именно.

– И голова, – добавил он, словно это была искрометная шутка.

– Думаю, нам пора поработать над твоими суждениями.

– Сделай мне большое одолжение, Смитти.

– Какое?

– Не думай.

– Мне платят, чтобы я думала.

– Тогда не говори.

Она засмеялась и обошла его.

– Вообще-то мне платят также за то, чтобы я говорила.

Он снова долго смотрел на нее, выказывая явное недоумение, что кто-то может платить ей деньги за то, что она говорит.

Впрочем, Маргарет не собиралась облегчать ему задачу. Они словно играли в молчанку. Он обжигал ее горячим взглядом, который должен был, видимо, поставить ее на место, то есть дать понять, кто здесь главный. Кто мужчина, а кто женщина. Напомнить, кто представитель слабого, а кто – сильного пола.

– Я не обижаюсь на мелочи.

– Это я уже понял, Смитти.

«Скоро ты еще кое-что поймешь», – подумала она, предвкушая мстительное удовлетворение, но, естественно, промолчала.

– Итак, что же это за профессия? – вопросил он, подчеркнув последнее слово, как если бы это была шутка.

Маргарет скрестила руки на груди и, в свою очередь, дала понять ему взглядом, чтобы он попробовал свои силы и сам догадался.

– А, уловил. – Он подошел к ней совсем близко. – Ты мне не скажешь.

Он пытался ее запугать, нависая над ней, подавляя ростом и мощным телом. Маргарет отвечала упрямым взглядом и молчанием.

– Хорошо, идет! Поиграем в угадайку. – Хэнк стал ходить по песку перед ней взад-вперед. – Сиделкой ты быть не можешь. Пальцы у тебя как из цемента. – Он смерил ее взглядом. – Что ты там бормотала насчет моей головы?

– Ничего. – Она взмахнула рукой.

– Не волнуйся. Я тебя вычислю. Ты сказала, что тебе платят за твои разговоры, – повторил он медленно.

Она кивнула.

– Учительница?

Она отрицательно покачала головой. Видимо, ей следовало насторожиться, когда она заметила дерзкое выражение его лица. Хэнк перевел взгляд с веревки, опутавшей деревья и кусты, на Аннабель, спящую в самодельной колыбели.

– Сегодня утром я убедился в одном. Ты не няня.

Если бы Маргарет не была заранее уверена, что обязательно победит в этом споре, она бы, наверное, не выдержала и в ответ на его едкое замечание запустила бы в него чем-нибудь, или бы закричала, или выкинула бы еще что-то. Вместо этого она ответила равнодушным взглядом.

– Библиотекарша?

– Весьма холодно.

– Портниха?

Маргарет презрительно закатила глаза. Ей даже пуговицу было пришить сложно.

– Модистка? Шляпница? Не-е-ет! – Хэнк покачал головой и задумчиво потер заросший подбородок. – Ой, вряд ли. Я помню ужасающую коричневую шляпку, в которой ты была на рыночной площади. Вряд ли это было твое произведение.

– Ты такой остроумный!

Он деланно усмехнулся:

– Стараюсь.

– Тебе нужна лопатка, Хэнк.

– Это почему?

– Углублять лужу, в которой ты сидишь.

– Какую лужу?

Теперь она придвинулась к нему ближе.

– Я не учительница, не сиделка и не няня. Да, еще – на что там хватило у тебя воображения – не библиотекарь, не портниха и не шляпница.

Хэнк хмыкнул. Она остановилась.

– Я... Дай-ка мне вспомнить самые приличные слова. Ах да... – Она остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. – Я – проклятая задница, мерзкая пройдоха. – Тут она сладко улыбнулась. – Гнусный адвокат.

Хэнк был ошеломлен. Даже его квадратная челюсть, казалось, округлилась.

– Адвокат из юридической фирмы «Райдерсон, Келли, Хантингтон, Смит».

Он нахмурился, видимо, отказываясь верить.

– Саттер-стрит, Сан-Франциско.

Можно было услышать биение сердца колибри, так было тихо, и тут он выразил то, что было у него на душе, одним кратким словом.

Глава 10

К концу того дня они все-таки пришли к мирному соглашению. Когда они договорились все-таки не убивать друг друга, Хэнк стал строить хижину, как он считал, на самом лучшем месте, а Смитти свою – на худшем.

– Подай мне вон ту веревку.

Теодор поторопился выполнить его просьбу.

– Теперь вот здесь подержи, – сказал Хэнк, показывая пареньку, как надо держать бамбуковые палки и как связывать, чтобы рама хижины не рассыпалась.

Хэнк сделал надежный узел и посмотрел, чем там занимается Смитти. Она как раз пыталась вбить шест в песок, ударяя по нему камнем, как молотком. Аннабель бегала вокруг нее и таким образом привязывала их друг к другу все крепче и крепче.

Хэнк скрестил руки и наблюдал за той классной ситуацией, в которую попал знатный поверенный. Их всех бы надо связать одной веревкой. Найти бы слова поостроумнее или устроить какую-нибудь шуточку!

Смитти, пытаясь утихомирить ребенка, стала выбираться из веревочных петель. Ее белокурые волосы были прихвачены сзади обрывком какой-то ленты. Когда она наклонилась, то из-под рваной юбки стали видны ее бедра. Он присвистнул. У нее были великолепные ноги. Черт возьми, вообще фигура и лицо у нее были выше всяческих похвал. У нее и рот был очень красивый.

А у него были одни сплошные проблемы и заботы. Он, сбежавший из заключения узник, оказался на пустынном острове один на один с женщиной-адвокатом. Проклятие, он даже не знал, что такие бывают. Что после этого можно сказать? Разумеется, мир летит в тартарары!

Теодор подергал его за рукав:

– А теперь что мы будем делать?

– Покончим с собой, – пробормотал Хэнк, не в силах отвести от Смитти взгляд.

– Что?

Хэнк посмотрел на ребенка.

– Ничего, это я так шучу. – Хэнк осмотрел раму из бамбука, которую они сделали для хижины. – Теперь нам нужен строительный материал для стен.

– А какой, например?

– Большие пальмовые листья.

– О, как здорово! Я видел как раз такие около кустов у ручья. – Мальчик стремглав кинулся за листьями.

Хэнк перешел полянку и остановился в нескольких шагах от Смитти. Рядом с ней в песок были воткнуты три кола и связаны между собой под самыми фантастическими углами. Если бы он приближался по-настоящему быстро, то они упали бы от ветра, который бы он поднял. Подавляя улыбку, он молча ждал, когда она обернется. Два шеста начали медленно сползать на песок. Смитти схватила их, бормоча что-то себе под нос. Аннабель ползала у ног Маргарет, и третий шест упал на первые два.

Хэнк многозначительно бровями указал на шесты:

– Вигвам строим?

Она тоже посмотрела на них, слегка поморщилась и ответила ему холодным взглядом, но тут как раз Аннабель что-то возопила. Оказывается, ее ножки попали в петлю, которая свисала с пояса Смитти.

– Аннабель, посиди немного на месте, а я укреплю наше сооружение.

Ребенок заплакал и стал сопротивляться. Смитти явно не знала, чем ее занять. В это время Хэнк, уже уходивший, остановился, потому что девчонка перестала хныкать. Он обернулся и увидел, что Маргарет сидит в самом центре своего бедлама, а ребенок устроился у нее на коленях.

– Эй, советник!

Она взглянула на него.

– Надеюсь, процесс ты ведешь лучше, чем строишь хижину.

Хэнк отошел, весьма довольный собой.

Да, она не могла построить решительно ничего. И особенно хижину. Может, ей и дела не удавались? Выигрывала ли она процессы? Она не построила хижину, у нее получился вигвам, как ехидно назвал ее сооружение Хэнк.

Маргарет встала и оценила свою работу. Не так и плохо. Она скрепила жерди наверху, раз уж они не хотели стоять прямо. Потом они с Лидией связали вместе широкие плоские листья, и получились неплохие циновки, из которых они и сделали стены. Маргарет обошла свой чум со всех сторон и осмотрела его со всех направлений. Не очень-то симметрично, но стоит достаточно крепко, а именно это ей сейчас требовалось. Она оглянулась на Лидию.

– Что скажешь?

Та пожала плечами:

– Нормально.

Маргарет вытерла руки о юбку.

– Я думаю, мы хорошо поработали. – Улыбнувшись Лидии, она добавила: – Спасибо за то, что ты мне помогла.

Лидия, однако, не ответила. Она наблюдала за братом и Хэнком. Маргарет повернулась и тоже посмотрела на другую сторону поляны.

Хэнк поднял Теодора на плечи, и тот укладывал пальмовые листья на крышу хижины. Квадратное сооружение выглядело очень солидно. Стены и крыша были покрыты пальмовыми листьями. Она оглянулась на свой чум и, подумав, что их крыша выглядит лучше, засмеялась.

– Надо будет поблагодарить мистера Уайатта за такую мысль.

Лидия только неопределенно пожала плечами. Маргарет вспомнила все те мерзкие слова, которые сказал Хэнк, и пробормотала себе под нос:

– Ничего не скажешь, достойное опровержение.

– Что такое опровержение?

А Маргарет казалось, что девочка ее совершенно не слушает.

– В суде одна сторона выступает с каким-нибудь заявлением, а другая опровергает его, представляя какие-нибудь доказательства, например, что это заявление ложно и не соответствует фактам. Это как победить в споре: если ты прав, то другой, само собой, ошибается.

Лидия задумалась, затем бросила на Маргарет какой-то странный взгляд.

– Ты правда адвокат?

– Да.

– И ты ходишь в суд и всякое такое?

Маргарет кивнула. Лидия наклонилась и обняла Аннабель, крепко прижав ее к себе.

– Мама сидела с нами дома.

– Многие женшины посвящают себя семьям. Но, ты знаешь, сейчас все больше женщин работают. Учителя, врачи, адвокаты, журналисты. У меня дома, в Лос-Анджелесе, одной крупной газетой руководит женщина.

Лидия внезапно отстранилась от сестры и с нотой вызова в голосе ответила:

– Наша соседка, миссис Роббинс, была учительницей. Однажды я спросила маму, хотела бы она быть учителем или кем-нибудь другим, но она мне ответила, что ей хватает и нас.

Маргарет привыкла спорить с упрямыми и самоуверенными мужчинами. Отношение Хэнка к женщинам не удивляло ее. Он был далеко не первым и вряд ли будет последним, кому она пыталась доказать, что женщина имеет право на то, чтобы к ее мнению прислушивались. Большинство мужчин не сомневались, что только они могут управлять миром. Давным-давно она поняла, что ее отец и дяди скорее исключение, нежели правило. В детстве именно они внушили ей мысль, что она, когда вырастет, сможет стать кем угодно. Отец всегда уважал ее ум и помогал ей совершенствоваться, и, разумеется, ни разу в жизни он не сказал ей, что она чего-нибудь не может или не должна делать из-за того, что принадлежит к слабому полу. Наоборот, он убеждал ее, что если она будет упорно трудиться, то сможет добиться всего, чего захочет. И так, твердо в это веря, она прожила тридцать два года.

Маргарет могла бы объяснить свою позицию другим женщинам. Заставить их понять, что мир должен быть устроен так, чтобы справедливость и равенство были для всех: и для женщин, и для мужчин. Пока, правда, ее чувства разделяли далеко не все. Коллеги-адвокаты, отец, дяди понимали ее страсть к закону. В нем была жизнь Маргарет. Но она сильно сомневалась, что ей стоит сейчас говорить обо всем этом девочке. И уж тем более пускаться в дискуссии с ее матерью, которой уже нет в живых. Она чувствовала, что ей нужно как следует поразмыслить, как вести себя, как обращаться с этими детьми. Маргарет знала, что ей необходимо понять их, быть способной думать, как они, смотреть на мир их глазами, или она никогда не будет способна помочь им.

Но, находясь с ними наедине, она все время нервничала, как будто шла на судебное заседание не подготовившись. Маргарет чувствовала ответственность за детей – им не на кого больше было надеяться, кроме нее.

Она смотрела на Лидию, которая играла с Аннабель. Даже сейчас девочка не улыбалась. Маргарет вдруг осознала, что она никогда не видела ее не то что смеющейся, а просто радостной.

Как раз в этот момент Лидия подняла на нее глаза. Маргарет подумала, что они ужасно старые для подростка.

– Дай мне Аннабель, я за ней присмотрю.

– Нет, – вдруг заупрямилась Лидия. – Она – моя сестра.

Неожиданная резкость девочки опять захватила Маргарет врасплох. Лидия намеренно отвернулась, проходя мимо Маргарет, и затянула какую-то глупую детскую песенку. Минуту спустя она взяла Аннабель за руку и повела ее по пляжу. Заметно было, что Лидия старается держаться на расстоянии. Эти несколько метров показались Маргарет огромным расстоянием между ней и детьми.

– Мисс Смит! Мисс Смит! С Хэнком что-то случилось!

Маргарет схватила Теодора и прижала к груди, пытаясь успокоить взволнованного мальчика.

– Тише, Теодор, тише. Пожалуйста, не надо. Все будет хорошо.

– Но Хэнк болен! Скорее, он может умереть. Пойдемте, пожалуйста. – Он затравленно взглянул ей в глаза. – Все умирают.

Маргарет обернулась к Лидии:

– Я скоро вернусь.

Она взяла Теодора за руку, и они побежали через поляну к убежищу Хэнка. Солнце только что село. На багровом небе оставалась едва заметная узкая розовая с золотым полоска, когда Маргарет вошла в темную хижину.

Хэнк лежал в углу. Маргарет легко опустилась на колени рядом с ним. Теодор почти дышал ей в затылок.

– Видите?

Она нагнулась еще ниже. Хэнк был пугающе неподвижен.

– Он умер?

Маргарет приникла ухом к его груди и вдруг вздрогнула, испугавшись храпа Хэнка. Теодор тоже подскочил на месте.

– Все в порядке. Отойди немного.

Она нагнулась теперь к самому лицу Хэнка, причем у нее из глаз чуть не хлынули слезы, так насыщено было его дыхание парами виски. Усмехнувшись про себя, она подумала, что Хэнк действительно мертв. Мертвецки пьян. Вдруг она заметила в его руке наполовину пустую бутылку с виски. Теодор придвинулся поближе.

– Он просто спит, – быстро соврала она, разжав пальцы, стиснувшие бутылку.

Хэнк опять захрапел, как целое стадо голодных свиней, повернулся, закрыл лицо локтем и вдобавок пробормотал несколько таких слов, что краска бросилась в лицо Маргарет, и оно запылало в темноте. Оправившись от смущения, она аккуратно спрятала бутылку в складках платья, другой рукой обняла Теодора за плечи, одновременно выталкивая его из хижины, чтобы он не рассматривал лицо Хэнка.

– Пойдем со мной. Ты побудешь с нами. Оставим его здесь. Пускай отдыхает как хочет.

– Но ведь я же должен был остаться здесь.

Она не видела лица мальчика, но ей и так было понятно, как сильно он разочарован. Теодор чуть не плакал.

– Он сказал, что я могу остаться, так как помогал строить хижину. Он сказал, что даст мне поиграть на губной гармошке.

– Я знаю. – Маргарет продолжала подталкивать его к выходу. – В другой раз, хорошо?

Вслед им доносился могучий храп. Как бы ей хотелось отколошматить Хэнка Уайатта. Ее охватил гнев. Теодор шел, опустив голову и шаркая ногами по песку. Мальчик подошел к пальме, около которой была привязана на ночь коза, обнял ее за шею и тихо о чем-то заговорил.

Маргарет глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и посмотрела вокруг. Она прекрасно понимала, что гнев, который душил ее, никому не пойдет на пользу. Луны пока не было, лишь немногочисленные звезды начинали сверкать на сине-черном небе. В ближайших кустах уже запели цикады, а волны набегали на берег с глухим рокотом барабанов войны.

Она видела, как Теодор попрощался с козой и неохотно побрел в ее хижину, засунув руки в карманы, плечи его подозрительно вздрагивали. Маргарет сама едва подавила слезы, увидев, как сильно разочарован ребенок. Маленький пятилетний мальчик, который выстрадал уже в своей жизни столько, что не каждый взрослый способен вынести. Она еще помедлила на краю поляны, с отвращением разглядывая полупустую бутылку. Как можно быть таким эгоистом? Маргарет покачала головой. Какая безумно пустая трата жизни.

К тому времени, когда поднялась луна, температура упала на несколько градусов, поднялся ветер. Сквозь щели в соломенной крыше проходил золотой свет от фитилька лампы, найденной Маргарет в одном из сундуков.

Дети и Маргарет с Аннабель сидели, закутавшись в одеяла. Теодор сказал, что сейчас наступила пора вечерних сказок и историй.

– И тогда волк сказал, – мальчик понизил голос, – «Поросенок, открой немедленно дверь! А не то, маленький негодник, я как дуну, я как топну, так и сдую твой домишко. Он и рассыплется».

– Нападение, противозаконное вторжение в жилище, – пробормотала Маргарет.

Теодор кивнул:

– Да, он был плохой волк.

– Плохой волк, – радостно вторила Аннабель. – Демо! Демо! Плохой волк!

– Аннабель, не надо так говорить. Это плохое слово.

– Демо! – ухмыльнулась Аннабель.

Маргарет решила отступиться от ребенка. Она надеялась, что девочка еще долго не сможет произносить «р» как следует.

– Хотите знать, что было дальше?

– Что? – спросила Маргарет.

– Волк дунул, и домик из прутиков развалился, как и домик из соломы, и оба поросенка побежали к своему братцу в домик из кирпича. И...

Маргарет с недоумением посмотрела на него:

– Ты хочешь сказать, что плохой...

– Демо! – немедленно отреагировала Аннабель.

Маргарет, пропустив и на этот раз мимо ушей реплику ребенка, продолжала допрос свидетелей потерпевшей стороны:

– Как же он мог дунуть и разрушить дом из кирпича? Ну и грудь же у него!

Про себя она подумала, что если бы Хэнк сейчас слегка дунул, то хотя бы один кирпич растворился бы точно.

– Ну, нет. Все было не так. – Теодор усмехнулся.

– Он не стал дуть на кирпичный домик?

– Ух-ух! Он очень старался, дул изо всех сил, но умненький поросенок построил очень крепкий дом. Наконец, чтобы войти в дом, волк забрался на крышу и прыгнул в трубу. А знаешь, что было потом?

– Что?

Теодор смотрел Маргарет прямо в глаза. Она ждала. Чувствовалось, что мальчик хочет удивить ее.

– Поросята повесили над очагом огромный котел с кипящей водой, сняли крышку, и волк упал в него. – Глаза ребенка расширились, он прищелкнул пальцами, предвкушая драматическую концовку. – Они сварили его и съели!

– Съели волка? – Маргарет сделала гримасу. – Это ужасно.

Лидия бросила на нее мрачный взгляд.

– Мама часто читала нам эту книгу. Это самая любимая сказка Тео.

Маргарет взглянула на Теодора, который хмурился, и на Лидию, сидевшую с подчеркнуто равнодушным видом, и закрыла глаза. Она готова была убить самое себя. В этот момент она поняла, что разочаровала детей, особенно Теодора, почти так же, как Хэнк.

В часы предрассветных сумерек, до того как проснулись птицы, во время утреннего отлива, когда все они крепко спали, на остров обрушился еще один шторм. Он пришел с запада, облака немедленно закрыли небо, пошел дождь, и задул сильный ветер. Дождь застучал по песку и по жестким и гладким листьям тропических растений, а ветер завыл с ожесточением и яростью, как голодный волк. Он дунул, плюнул и повалил на землю их хижины.

Глава 11

Хэнк проснулся от запаха мокрой овечьей шерсти, который так живо напомнил ему тюрьму, что сначала ему показалось, будто он проснулся на своем лежаке в камере. Он быстро повернулся и сразу же пожалел об этом, такая резкая боль пронзила его голову.

Тогда он крепко сжал челюсти и тут же в этом раскаялся. Во рту как будто паслись тысячи обросших шерстью овец. Коза в это время подошла поближе, должно быть, хотела, чтобы он вдоволь насладился ее ароматом, и почти провела своей длинной шерстью ему прямо по лицу, потом громко проблеяла что-то победное.

Со стоном Хэнк откатился от нее подальше, в голове застучал молот, похожий на тот, которым он орудовал в каменоломне. Он схватился за голову руками и подождал немного, пока боль утихнет. Несколько раз глубоко вздохнув, Хэнк прищурился, затем открыл один воспаленный, красный глаз. Яркий солнечный свет почти ослепил его. Он потер лицо руками, но сразу же отнял их и стал с удивлением рассматривать. Они были мокрыми. Оторвав голову от земли (странно, почему ему тут же не вручили медаль за такой героический поступок?), он осмотрел себя.

Нет, ему не показалось. Он был весь мокрый, с головы до пят. Хэнк попытался сесть: делал он это медленно и осторожно, чтобы его голова тоже успела сесть с ним. Постепенно он даже смог сосредоточить свое внимание на одном предмете. Таким объектом оказалась, разумеется, коза, которая стояла очень близко от него, жевала что-то и, в свою очередь, рассматривала Хэнка. Он сначала спокойно взирал на козу, затем увидел, что из ее пасти торчит что-то металлическое. Он нахмурился. Какого черта! Что может жевать это проклятое животное? Он решил подобраться к ней поближе, но коза тут же попятилась.

– Что у тебя там?

Коза равнодушно передвинулась.

Хэнк пробормотал что-то изысканное и двинулся ползком вперед. Животное отошло и остановилось, все еще что-то жуя.

– Эй ты, иди сюда! Сюда давай!

Коза моргнула.

– Иди к папочке.

Опять все началось сначала: он выдвинулся вперед, коза подалась назад. Хэнк полз на четвереньках, явно надеясь на успех. Он смотрел козе прямо в глаза. «Один, два, три!» Он бросился вперед. Коза также моментально переместилась назад. Хэнк приземлился. лицом точно в островок водорослей. Он кожей чувствовал, что коза стоит над ним. Стараясь глубоко дышать, он медленно приподнял голову. Как раз в это мгновение что-то твердое ударило его в затылок. Хэнк заскрежетал зубами от боли и посмотрел вслед спокойно удалявшейся козе. А рядом с ним на песке лежал серебряный флакон.

Он сел и потер ушибленное место. Нахмурившись, взял бутылку и повертел ее в руках. На ней были видны следы зубов, когтей и какие-то царапины. Но в целом ничего интересного. Старая бутылка, похожая на ту, которую он выбросил за борт. Никаких украшений, драгоценных камней – ничего. Хэнк глубоко вздохнул, огляделся и чуть не зарылся снова носом в песок. Он выронил бутылку и стал оглядываться по сторонам.

– Какого черта?

Его хижины не было. Не было крыши, не было стен. Все как будто испарилось. Остался только каркас из бамбука. Хэнк с трудом поднялся, его ноги по щиколотку увязли в иле и влажных водорослях. Он огляделся и понял, что прошел сильный шторм. Вокруг остова его хижины валялись ветки деревьев и пальмовые листья, которые еще вчера были стенами его жилища. Некоторые даже были отнесены на несколько метров ветром и торчали теперь из кустов.

Пар поднимался от земли, покрытой лужами от недавнего дождя. Хэнк повернулся и посмотрел в ту сторону, где вчера стоял чум Смитти. Все шесты, составляющие основу строения, развалились. На месте чума лежала громадная гора циновок из листьев и травы, прикрывавших сундуки и чемоданы, которые натаскала в свое жилище Смитти. Хэнк выругался и побежал через поляну, опасаясь, чтй под всем этим погребены дети и Смитти, но, не добежав немного, понял, что там никого нет, и тогда помчался вдоль пляжа. Вскоре, однако, он остановился, так как услышал взрывы веселого смеха совсем рядом.

Смитти держала Аннабель под мышки так, что она ножками почти касалась воды, и раскачивала ее. Когда набегала небольшая волна, то Аннабель пальцами касалась воды и весело кричала. Недалеко от них Теодор рыл нору в песке. Вдруг он вскочил, стал подпрыгивать на месте и указывать рукой куда-то в море. Лидия бежала к ним с берега. Руки ее были полны бананов.

Хэнк, прикрыв глаза от солнца, посмотрел в ту сторону, куда указывал мальчик. Над гладкой поверхностью моря то и дело показывались блестящие спины дельфинов. Хэнк сразу вспомнил, как он первый раз в жизни вот так же наблюдал дельфинов. Они выпрыгивали из воды и тотчас погружались обратно, окруженные морской пеной. Тогда он, кажется, понял, что на земле есть существа, которые тоже имеют на это право, люди не единственные, кто борется за выживание на планете. Что-то давным-давно забытое всколыхнулось в душе Хэнка, и он подумал, что, наверное, на месте Теодора был бы точно так же возбужден и так же радовался бы жизни. Наблюдая за детьми, он почувствовал благоговейный трепет и острое наслаждение. Он смаковал свои воспоминания. За последние несколько лет он начисто забыл о таких вещах. Хэнк стоял и радовался тому, что может сейчас делать только то, что хочет. Затем его охватила ошеломляющая волна горечи, он задумался о том, чего еще лишила его тюрьма. Где-то вдалеке на скалах резко кричали гагарки, и эти звуки напоминали скорее не голоса птиц, а вопли заключенных.

Да, в тюрьме люди иногда плачут. И он плакал, когда об этом никто не знал. Хэнк запрокинул голову и стал вдыхать полной грудью морской воздух. Он был свободен! Сегодня он не услышит, как за его спиной с шумом захлопывается дверь камеры. Он бы и этой ночью ничего не услышал. Хэнку все-таки не верилось, что все позади. И его мучили кошмары, поэтому он вчера вечером подстраховался виски. Целую ночь он спал крепким сном. Хэнк давно мечтал об этом, он не думал, что когда-нибудь ему удастся выспаться.

Он открыл глаза и оглянулся, напоминая себе, что он стоит сам по себе, а не в цепях на солнцепеке и не привязан к столбу, щиколотки не скованы цепью!

Высоко вверху, в голубом небе, над танцующими дельфинами кружили чайки. Справа у скалистых утесов волны разбивались фонтанами мелких радужных брызг. Воздух был напоен утренней свежестью. Море было спокойным, волны тихо плескались, а не грызли с яростью берег.

Смитти и Аннабель смеялись. Он оглянулся. Смитти стояла на самом мелководье, а Аннабель сидела на корточках и брызгала водой на Смитти, тонкая рваная юбка которой была уже совсем мокрой и поэтому совершенно прозрачной.

– Хэнк! Хэнк! – Теодор бежал по пляжу так, что чуть было не врезался в него. – Посмотри!

В раскрытых ладонях мальчика были обкатанные кусочки синего, зеленого и янтарного стекла, отполированного морем до блеска.

– Ты знаешь, что это?

– Кусочки цветного стекла.

– Ну да. Мисс Смит сказала, что если расплавить песок на этом пляже, а затем охладить, то знаешь, что выйдет?

– Что?

– У тебя получится стекло.

Хэнк посмотрел на Смитти, забавлявшуюся с Аннабель.

– Она так сказала?

– Да.

Тут набежала волна, и Смитти подбросила девочку высоко в воздух. Хэнк невольно опять залюбовался Смитти и ее неправдоподобно красивыми ногами.

Солнечный свет обрисовал ее силуэт. Смитти подняла девочку вверх. У Хэнка перехватило дыхание. Черт возьми, он просто забыл, что надо дышать. Ее спутанные, влажные, слегка волнистые волосы спускались тяжелой светлой волной на спину. Ни за какие блага мира, даже за целый вагон золота он не смог бы отвести взгляд.

– Взгляни еще на это.

– Сейчас, сейчас. – Хэнк смотрел на девушку не отрываясь. Если бы подвинуться немного влево, ему бы было видно лучше.

Теодор тащил его за рубашку.

– Ты не слушаешь меня.

Хэнк что-то пробормотал, не в силах отвлечься от Смитти.

Мальчик опять подергал его:

– Хэнк?

Никакого ответа.

– Хэнк... – Голос Теодора упал. И в этом слышались такая безысходность и отчаяние, боль от того, что тебя не замечают. Хэнк не возвращался к своим собственным детским огорчениям уже долгие годы, но он был прекрасно знаком с тем, что испытывает человек, с которым обращаются, как с пустым местом.

Он перевел взгляд вниз. Теодор смотрел на него с таким трепетным ожиданием, что Хэнк смутился. Он даже не подозревал, что может чувствовать себя виноватым.

Теодор быстро запрятал драгоценные стекла в свои необъятные карманы и вытащил оттуда какой-то предмет. Он поднял перепачканную руку, и в ней оказался доллар, весь покрытый слоем песка. Хэнк воззрился на доллар и усмехнулся. Только что он сказал себе, что не отвел бы глаз от Смитти и за вагон золота, а тут один доллар – он отвел взгляд от невыразимо прекрасной картины.

Его провели как мальчишку. Он встряхнул головой. Такой всегда была его жизнь.

Сундуки, выловленные из моря, были для Маргарет и спасением, и развлечением. Ей представлялось, что она нашла клад. Надо отдать должное Хэнку: он очень ловко открывал их все подряд. Маргарет, правда, воздержалась от изъявления благодарности. Она была занята: просматривала содержимое одного из двух найденных сундуков.

Вдруг она вскрикнула от испуга: «Где Аннабель?», выпрямилась и тут же вспомнила, что она спит рядом. На всякий случай она проверила, где ребенок. Девочка действительно спала спокойным сном. Затем Маргарет обернулась к детям, крепко зажав в руке свою находку.

– Смотрите, – сказала она громким шепотом, протягивая им кусок французского мыла. Лидия и Теодор, надо отдать им должное, не были потрясены случившимся. Мыло, как и ранее найденные зубные щетки и порошок, не вызвали у них слез умиления.

Маргарет в упоении продолжала говорить:

– Видите? Это мыло. Настоящее мыло. Мы можем принять ванну и наконец вымыть голову. Ванну, настоящую ванну. – Она вздохнула и еще крепче прижала мыло к груди.

Теодор фыркнул.

Маргарет скрестила руки на груди и внимательно по смотрела на мальчика.

– От ванны, молодой человек, не умирают.

Молодой человек вздернул веснушчатый нос.

Она почувствовала на себе взгляд Хэнка и посмотрела на него. Казалось, он тоже созерцает мыло.

– Это я оставлю себе. – Маргарет поторопилась положить мыло в глубокий карман юбки, куда раньше уже были надежно спрятаны зубной порошок и щетки. Впрочем, никто из присутствующих и не претендовал на ее сокровища.

Она и Хэнк последние полчаса все время спорили, что необходимо им в борьбе за существование, а что нет. В результате Маргарет «отвоевала» одежду, расчески, зубные щетки и ленты. Только это последнее привлекло внимание Лидии. Хэнку достался складной нож, инструменты и кремень. Открыв очередной чемодан, он быстро откинул крышку и просмотрел содержимое. Маргарет увидела, как он выудил кепку с большим козырьком, посмотрел на нее и надел на голову. «Сидит прекрасно, наверное, большого размера», – машинально отметила она.

Хэнк нагнулся и стал быстро откладывать в сторону все, по его мнению, ненужное. В это время к нему подошла коза и бросила что-то у его ног. Хэнк нахмурился, нагнулся, взял в руки какой-то предмет, состроил гримасу и закинул его далеко в воду.

Коза что-то проблеяла и направилась вдоль пляжа, видимо, надеясь найти то, что он бросил.

– Что это было?

– Старая никчемная бутылка.

Хэнк нагнулся над ящиком и выбросил еще что-то.

– Ты просто не можешь не выбрасывать вещи.

– Они ничего не стоят, – пробормотал он, продолжая рыться в сундуке.

Маргарет уперлась в бока руками.

– Что это было?

– Это? – Хэнк приподнял за завязки корсет.

Она упрямо приподняла подбородок и твердо сказала:

– Мне это нужно.

Хэнк уставился на нее, как будто увидел в первый раз, потом на корсет, повертел его в руках, снова оценивающе оглядел ее фигуру и деланно нахмурился:

– Думаешь, подойдет?

– Ох, какой ты умный! – оборвала она.

Хэнк хихикал еще минуты две, довольный, своей остроумной шуткой.

– О, вот нечто полезное, – сказал он, доставая из сокровищницы колоду карт и тасуя ее с ловкостью шулера, родившегося с картами в руке. Затем проделал небольшой карточный фокус.

Теодор, естественно, не пропустил такой момент. Затаив дыхание, он робко спросил, нельзя ли ему тоже научиться показывать такой фокус.

– Нет, – резко ответила Маргарет.

– Обязательно, – одновременно сказал Хэнк.

Она бросила на него значительный взгляд.

– Он ведь еще ребенок.

– Тем легче ему будет учиться. – Он отдал карты Теодору, и тот, сидя на песке, попытался перетасовать колоду. Карты летели куда угодно, но только мимо руки мальчика. Озадаченный, Теодор собрал их и отдал Хэнку.

– Вот как надо. – Хэнк наклонился, взял руки паренька в свои и аккуратно перетасовал карты.

Она ничего не сказала, да она и не смогла бы, увидев, как просиявший Теодор переглядывается с Хэнком.

Маргарет посмотрела на Лидию. Судя по всему, девочке тоже хотелось бы присоединиться.

– Может быть, ты и Лидию научишь?

– Я вовсе не хочу возиться с глупыми старыми картами, – фыркнула Лидия и, отвернувшись, отошла к козе.

Маргарет подождала, пока Хэнк выпрямится, и стала сверлить его глазами.

– Ты выбросил одежду, щетку, ленты как якобы не нужные. Но колода карт тебе необходима?

Он пожал плечами:

– Я бантов не ношу.

– Но Лидии они нужны.

Хэнк посмотрел вслед девочке.

– Она что, рыдать ушла? Из-за чего?

– Обиделась.

– Ей лучше не дуться из-за пустяков.

Маргарет возмущенно тряхнула головой. Здесь он ей не помощник. Лидия что-то шептала козе, крепко обняв ее.

Маргарет хотела подойти к девочке, но остановилась на середине пути, встретившись с Лидией глазами. Вернее, они посмотрели друг на друга одновременно. У Маргарет было такое впечатление, что Лидия прочитала ее мысли на расстоянии и намеренно повернулась к ней спиной. Маргарет остановилась. Она очень хотела бы помочь, но не знала как. И поэтому решила не трогать девочку и дать ей побыть наедине с собой. Маргарет также нужно было время, чтобы обдумать положение и попытаться найти какой-то путь к сердцу девочки. Она оглянулась на Хэнка. Он раскладывал вещи в различные кучи, причем делал это так быстро, что Маргарет и глазом моргнуть не успела, как он уже все закончил. Себе он отложил кости, кремень, пистолет, перочинный нож, черные штаны и пояс. Только кости нарушали картину и явно выбивались из ряда вещей.

Она с раздражением отметила про себя, что он откинул в сторону то, что им с Лидией могло бы пригодиться. Вдруг она увидела еще одну гору вещей.

– А это кому?

– Тебе.

– То есть?

– Ну это же твое хозяйство. То, что нужно женщинам.

Эта последняя груда состояла из нескольких горшков, кастрюль и сковородок. Там были также маленькая ручная щетка из тех, которыми служанки чистят одежду, утюг, передник и кружка.

Маргарет скрестила рукжна груди.

– Я никогда ничего не чищу, не умею шить и готовить.

– Ты же у нас ученая женщина. У тебя ум и образование, так что научишься. – Он замолчал. – Вспомните, госпожа советница, ваши собственные слова: «Мужчине – охота, женщине – плита!»

– Я привыкла, что мужчины, считающие себя высшей кастой, повторяют мои слова с раздражением.

– Я не считаю себя высшим существом. Я это точно знаю. – Он стоял с жутко самоуверенным видом и чесал свою черную бороду.

Маргарет молча за ним наблюдала. Он снова стал ожесточенно чесать, на сей раз шею.

– Знаешь, иногда мыло помогает.

– Чему помогает? – с недоумением переспросил Хэнк.

– Ты скоро себе все лицо расцарапаешь. Мыло успокоит зуд во всем теле.

– В какой части тела? – Он одарил се похотливой улыбкой.

Маргарет быстро посмотрела на детей, которые играли с козой совсем близко, и торопливо зашептала:

– Только не говори вслух.

– Чего не говорить? – Он нахально изображал невинное дитя.

– О чем бы ты там ни думал, молчи.

В ответ раздался противный смех.

– Ты и так думаешь за двоих. Вполне достаточно. Я не думаю, а делаю.

Маргарет склонилась над чемоданом, который перебирала, и выудила оттуда кожаный футляр. Протянув Хэнку вещицу, она посоветовала:

– Тогда попробуй вот это.

Он уставился на нее.

– Возьми, это – бритвенный прибор.

– Я и сам вижу.

– Там станок, стаканчик, кисточка, расческа и зубная щетка.

Хэнк открыл прибор, поскреб бороду в очередной раз и пожал плечами.

– Мне нужна мыльная пена.

Затем он спокойно повернулся и вознамерился кинуть прибор в кучу ненужных вещей.

– Остановись! Вот, держи.

Не раздумывая, Маргарет протянула ему свое чудесное маленькое мыло.

Хэнк так ловко подхватил мыло, как будто только этого и ждал.

– Спасибо, Смитти, мне и просить не надо было. – Он помахал драгоценной находкой перед ее носом и рассмеялся.

Маргарет, если бы ее попросили описать такого рода смех, сказала бы, что это похоже на карканье старой вороны. Это было бы самым приличным словом, которое она смогла бы найти. Она уставилась на счастливого обладателя мыла.

– Только подумай, теперь я смогу принять ванну. Настоящую ванну, – передразнил он ее и пошел вдоль пляжа женской, как ему представлялось, походкой. – Не скучай, милочка.

Маргарет смотрела ему вслед, и ей хотелось хлопнуть себя по лбу изо всей силы, а Хэнк стал вдобавок насмешливо насвистывать что-то про старую серую кобылу. Да, лучше уж было его треснуть чем-нибудь по лбу. Очень просто и ловко, без затей, он перехитрил ее.

В то утро Хэнк познал многое. В частности, когда он шел по пляжу, он понял, как быстро Смитти может выхватить у него прямо из рук вожделенное мыло. Он был свидетелем того, с какой скоростью она бегает. Вот уж чего он никак не ожидал. От этой самой неожиданности он остановился как вкопанный и, раскрыв рот, смотрел ей вслед, когда она убегала к скалам, за которыми находился водопад. Ее рваная юбка задралась гораздо выше колен, и он вдоволь полюбовался на пару самых стройных и быстрых ног, которые он когда-либо видел. Он понял, правда, еще кое-что. Смитти смеется тогда, когда считает нужным.

На бегу она однажды оглянулась через плечо: у нее был такой вид, как будто она ожидала увидеть его позади себя. Он помахал ей рукой, уселся на выступ скалы и стал ждать. Через некоторое время она высунулась из-за скалы.

– Я не могу решиться искупаться. Я тебе не доверяю.

Хэнк ничего не ответил, потянулся за бананом, сорвал его, затем медленно очистил и начал есть. Смитти вышла из-за скал и забралась к нему, на ходу пряча в карман зубную щетку и порошок. Усевшись рядом, она выудила из другого кармана мыло и задумчиво посмотрела на него, потом на Хэнка.

– Полагаю, ты не дашь мне слово, что будешь держаться на расстоянии, да?

Он доел банан.

– И не подумаю.

Помолчав, она вздохнула, бросила на свою драгоценность прощальный взгляд и протянула мыло Хэнку:

– Ты выиграл.

Хэнк отбросил подальше кожуру банана и засмеялся:

– Ты умеешь проигрывать.

Маргарет молча наблюдала, затем спокойно сказала:

– Зато ты не умеешь выигрывать. Я так и знала, что с тебя спрос невелик. Ты не мог выиграть и при этом не ржать, как ишак.

– Никогда не следует сдаваться, Смитти. – Он встал и подбросил мыло, искушая ее. – Ты же женщина ученая, должна бы знать.

Хэнк прошел уже половину пути, когда остановился и прокричал ей:

– Пока ты тут просто так время теряешь, помолись и попроси, чтобы к тебе с неба направили волшебницу-крестную или ангела-хранителя. А будешь хорошо себя вести, явится джинн из волшебной лампы. Или Санта-Клаус.

Довольный собой, он пошел к водопаду, а вслед ему полетел банан. К сожалению, Маргарет промахнулась.

Глава 12

У водопада Хэнк плескался добрый час. Три раза намыливался, стоя по пояс в воде. Смитти была права. Это было здорово. Никакого распорядка. Никакого графика. Никаких охранников с дубинками и кнутами. Никто не может наказать его за то, что он моется слишком долго. Ему не нужно больше быстро намылиться, сполоснуться и выходить, чтобы не быть жестоко и несправедливо наказанным. Хэнк обильно намылил подбородок и шею, обмакнул станок с лезвием в воду и стал бриться.

– Хэнк!

Он поднял голову и осмотрел скалы, отделявшие водопад с небольшим естественным водоемом от пляжа. Голос Смитти раздавался с другой стороны.

– Хэнк! Ты одет, ты прилично выглядишь?

Он громко и от души рассмеялся:

– Учти, я никогда не выгляжу как приличный человек.

Молчание.

Хэнк живо представил себе, как она стоит за скалой, уперев руки в бока и бормоча что-то под нос. Он хихикнул и стал аккуратно выбривать верхнюю губу, затем крикнул:

– Ты что-то сказала?

Пауза.

Он занялся подбородком.

– Я думала.

«Черт побери!» Хэнк посмотрел на небо и подумал, что сейчас должно быть около одиннадцати.

– Так рано?

– Что ты сказал?

– Да пустяки.

– Ты слушаешь меня?

– Ты, как всегда, предавалась размышлениям...

– Верно. Я считаю, мы должны работать вместе.

Он провел бритвой по лицу, в ярких красках представляя, чем именно они могли бы вместе заняться. «Если бы только она никогда не думала и не говорила».

– Я имею в виду хижину или навес, которые нам необходимы. Все утро я пыталась найти оптимальное решение...

Он сполоснул бритву и мыло со щек, потом провел пальцами по подбородку. Гладко, ничего не скажешь.

– Если бы ты только послушал меня...

Хэнк нырнул, отряхнулся, а она все еще говорила:

– ... разумеется, к которому мы можем прийти...

Хэнк откинул мокрые волосы назад, пригладил их, вылез из воды, надел черные короткие штаны, которые только что нашел в одном из сундуков, и застегнул их.

– ... Когда нет другого выхода, надо мириться с тем, что есть. Ради детей и ради нашего собственного блага мы должны объединить наши усилия и, добившись успеха...

Хэнк закинул свою старую одежду на плечо и направился в обход скалы.

– ... уверена, что ты тоже убедишься, что мы только выиграем...

В это время Хэнк появился из-за поворота, Он застегивал ремень. Смитти стояла и смотрела на него, открыв рот и широко распахнув глаза. Она молчала. Он обернулся, затем посмотрел по сторонам, потом опять на нее.

– Что-нибудь не так?

Она закрыла рот, но продолжала подозрительно безмолвствовать. Хэнк тут же встал в позу, скрестив руки на груди и устремив на нее мрачный взгляд, видимо, желая ее запугать.

После напряженной паузы он вдруг понял, что она стоит и практически не дышит. Наконец она отвела глаза и сказала, глядя куда-то вниз:

– Я предлагала соединить усилия.

– Для чего? – Он, напротив, смотрел куда-то поверх ее головы.

Она моргнула от удивления и объяснила:

– Давай построим вместе хижину.

– Что ты там болтаешь?

– Хижина, – сказала она быстро. – Я имею в виду совместное строительство.

– Почему?

– Вот почему. – Она показала на поляну, и они вместе уставились на то, что осталось от их строений.

– После шторма от твоей хижины остался каркас.

– Да.

– А циновки, которые мы с Лидией связали из пальмовых листьев и веток, выдержали ветер и дождь. Но все они разъехались, потому что упали опорные шесты. У тебя улетели стены, а каркас выдержал все удары стихии. Совершенно очевидно, что нам нужно построить хижину с твоим каркасом и нашими стенами. Работать надо командой.

Он посмотрел на нее долгим взглядом, потом – на остатки хижины. Он потер свою гладкую щеку и снова взглянул на нее.

– Будем строить, где я скажу.

– Но на самом деле мне кажется, что строить хижину надо поближе к воде.

– Чтобы нас смыло, когда пойдут дожди?

Она перевела взгляд с него на то место, которое ей так нравилось. Хэнк с самого начала знал, что ее площадка слишком низко расположена и, когда пойдут настоящие дожди, зимние муссонные хляби разверзнутся, ручей выйдет из берегов и затопит окружающую местность.

Он обернулся и поймал на себе ее взгляд.

– Муссоны... – начал он и понял, что она не слушает.

Рот Смитти был слегка приоткрыт, она прерывисто дышала, и тут он только понял, почему она так странно себя ведет. Кажется, не только у него проблемы!

Он не усмехнулся, хотя это стоило ему определенных усилий. Вместо этого он подошел к ней еще ближе. Она покачала головой, затем взглянула на него слегка расширившимися глазами. Хэнк подумал, что надо отдать должное Смитти: она уже собралась с силами и смотрела на него в упор, как обычно. Он сделал еще шаг вперед.

– Партнерские отношения? Между мной и тобой?

Она сделала шаг назад и кивнула:

– Партнеры на равных.

– Женщина – партнер?

– Вот именно. – Она сделала очередной шаг и уперлась спиной в скалу.

Хэнк пожал плечами.

– Это «да»?

Он кивнул.

– Хорошо, тогда... – Она замерла и оглянулась, как будто самым сильным ее желанием было отодвинуть его в сторону и побежать быстрее ветра. Но вместо этого Маргарет вздохнула и протянула ему руку: – Я согласна:

Хэнк был удивлен. Может быть, еще никогда он не пожимал руку женщине. Он помедлил, но все-таки ее ладонь скрылась в его. Хэнк улыбнулся ей, и Маргарет слегка расслабилась и ответила ему робкой улыбкой.

В этот момент он резко прижал ее к себе, одной рукой притянув затылок, другой – бедра, и закрыл ее губы поцелуем. Рот ее открылся от изумления, чем он сразу и воспользовался, ни на секунду не отпуская ее. Маргарет же уронила руки, ослабев до такой степени, что, если бы не Хэнк, она потихоньку сползла бы по скале вниз или даже упала бы на песок. Черт побери, Хэнку показалось, что она сейчас пролетит до самой Аргентины. Так же неожиданно, как и начал целовать, он отстранился и стал ее рассматривать. Она, впрочем, быстро пришла в себя и молча ждала. Не двигалась и даже ничего не говорила. И, судя по ее глазам, не думала ни о чем.

Хэнк отошел, сказав:

– И я согласен, милочка. – Он поднял руку в приветственном жесте. – Соглашение достигнуто. – Затем подмигнул ей, пошел к поляне, насвистывая что-то веселенькое.

Однажды Маргарет прочитала старинную еврейскую мудрость, которая сейчас пришла ей на ум: если мошенник поцелует тебя, то потом обязательно проверь, все ли зубы на месте. Все ее тридцать два зуба были на старом месте. Но разум, похоже, покинул ее. Она шла по пляжу к Аннабель, которая возилась около сестры. Посидев немного на песке, девушка встала и протянула Лидии банан, который вытащила из кармана платья. Лидия посмотрела на зрелый плод с отвращением.

– О Господи, мне просто плохо от них.

– Мне тоже, – пробормотала Маргарет, упав на песок. Она подумала, что ничего страшного нет в том, что ее мутит. Она гладила себя по переносице большим и указательным пальцами и думала, как бы исхитриться и заставить себя забыть, что Хэнк Уайатт существует. Но недавняя сцена стояла у нее перед глазами. Она все вспоминала, как он вышел из-за скалы, застегивая пряжку на ремне. Его обнаженный торс и склоненная голова стояли перед ее мысленным взором так ярко, что ей хотелось зажмуриться. Что-то было в этом сугубо интимное, не предназначенное для чужих глаз. Его-то это ничуть не взволновало. Но ее чрезвычайно взволновало то, как он выглядел! Каким он был чистым, каким красивым, какие дьявольски классические черты!

Ей было просто плохо от того, как он был великолепен.

Она нахмурилась, уставилась на волны, набегавшие на песок около ее обнаженных ног. Она провела пальцем по губам, затем облизнула их. У них был вкус банана и зубного порошка. И Хэнка. Наверное, с ней что-то случилось. Может, это травма после кораблекрушения, которая сказалась не сразу? Ну или что-нибудь другое. В общем, должна быть какая-то логическая причина этого совершенно нелогичного поведения.

Она приложила ладонь ко лбу. Может, у нее температура? Маргарет лихорадочно стала ощупывать щеки и лицо. Не горячие. Интересно, может ли малярия привести к такому столбняку? Маргарет начала искать у себя укусы москитов. Нет, и тут ничего. Как не было и никакого объяснения, почему она так реагирует на Хэнка, на его поцелуй. Ее и раньше целовали, все-таки ей тридцать два года.

Но она-то! Стояла как девчонка, без единой мысли. Маргарет глубоко вздохнула. Ничего ни с чем не сходилось. Как будто бы она попала в другой мир, как Алиса у Льюиса Кэрролла. Мир, в котором она не могла узнать даже себя. Она закрыла глаза и увидела, как будто бы играет в крокет с фламинго. Но сейчас же ей привиделось, как Хэнк встает сзади нее, берет ее руки в свои и помогает ударить по шару. Но тут же глаза ее сами собой открылись, она почти боялась дать себе волю. Она не знала, какую еще шутку, сыграет с ней воображение, и не решалась закрыть от страха глаза. Маргарет предпочла смотреть на пляж и море. Хэнка и Теодора видно не было. Они хотели прочесать северный конец пляжа в надежде найти что-нибудь полезное.

– Нет, Аннабель, отстань, я не хочу.

Маргарет подняла глаза на Лидию, отталкивающую банан, который Аннабель пыталась засунуть ей в рот.

– Прости, пожалуйста, что ты сказала?

– Мне осточертели бананы. Неужели больше совсем нет никакой еды?

– Плоды хлебного дерева. Вон те большие круглые штуки. Но Хэнк говорит, что их надо еще приготовить. – Маргарет растерянно помолчала, глядя на ближайшее хлебное дерево. – Интересно, как это делается?

Лидия ничего не сказала.

Маргарет вздохнула и опять уставилась в песок.

– Здесь очень много мидий. – Она подняла черную раковину и стала разглядывать ее. – Мидии просто великолепны. – Маргарет открыла раковину. – Особенно вот такие маленькие, с зеленой верхушкой.

Лидия застонала.

– Нет, правда-правда. Дома, в Норд-Бич, есть прекрасный маленький итальянский ресторан, в котором восхитительно готовят устриц в белом вине.

Уставившись на раковину, Маргарет сказала:

– Если честно, то повар я плохой. Если бы мне только понять, как готовить такие вещи. – Она посмотрела на Лидию с извиняющимся видом.

– Моя мама очень хорошо готовила.

Маргарет вдруг показалось, что она наконец-то сейчас сможет найти с Лидией общий язык. Она улыбнулась и спросила:

– Да? Правда?

Лидия кивнула.

– А что она готовила?

– Еду.

Девочка пожала плечами и пошла прочь.

– Куда ты?

– Хэнк сказал, что нам нужны дрова для костра. Я видела там, на пляже.

– Давай я тебе помогу. – Маргарет поспешно встала.

– Я сама, – бросила Лидия и даже не оглянулась.

Маргарет сидела, обхватив колени руками, думая обо всем сразу и не в силах сосредоточиться на чем-нибудь одном. Рядом с ней ползала Аннабель. Маргарет посмотрела на девочку как раз в тот момент, когда она засовывала в рот водоросли.

– Нет! Нельзя. – Маргарет выхватила у ребенка траву, погрозив пальцем, и, нахмурившись, повторила: – Нельзя!

Аннабель посмотрела на нее очень серьезно, потом нахмурилась. Маргарет взяла в руки банан, очистила от кожуры и протянула девочке, стараясь говорить как можно убедительнее:

– Аннабель, возьми банан. Ба-нан. Вкусно. Ням-ням.

Возьми, съешь.

«Боже милостивый, какая я зануда». Аннабель, видимо, тоже так думала и поэтому совершенно игнорировала лакомство, а вес внимание сосредоточила на своих собственных пальцах на ногах. Маргарет выбросила банан. Подумать только, как жизнь может круто измениться за какую-то ночь. Вот она сидит и что-то лепечет на младенческом наречии, думает о бежавшем заключенном, о человеке, который откровенно презирает все, во что она верит и чему поклоняется. А еще безуспешно, но отчаянно пытается найти общий язык с девочкой-подростком, которая не подпускает ее к себе. Маргарет взяла Аннабель на руки, посадила к себе на колени и еще некоторое время размышляла о том, что ничего у нее не сходится, ничего не получается, но потом встала и решительно пошла по пляжу.

На другой стороне лагуны Хэнк с трудом шел по узкой полоске песка и тащил за собой самодельную волокушу: деревянный ящик, к которому была привязана веревка. Наполовину он был наполнен дровами, обломками судна, камнями и обрывками канатов. Всем, что могло пригодиться для устройства хижины или для костра. Хэнк подумал, что ночной шторм многое поднял на поверхность и вынес на берег, и пошел поискать что-нибудь полезное. И вот он шагал по влажному еще после дождя песку в лучах яркого солнца.

– Хэнк! Сюда! Смотри, смотри! – Теодор махал руками в нескольких метрах от него. Рубашка его раздувалась, как парус от легкого бриза. Штанины малыша были закатаны со всем как у Хэнка. Он попытался из листьев банана сделать себе и шляпу, как у Хэнка, связав их водорослями, но ветер все распотрошил, и теперь остатки с таким трудом прилаженных листьев свисали, как зеленые уши, по обе стороны головы Теодора. Он стоял по щиколотку в пене прибоя, и кусок мокрой, повидавшей виды веревки был у него в руках.

Хэнк подошел к пареньку.

– Смотри, – гордо сказал тот.

Он взъерошил рыжие волосы мальчика. При этом самодельная кепка пришла в полную негодность.

– Да-а.. Ты молодец! Положи в ящик.

Хэнк еще не кончил говорить, а мальчишка уже слетал к волокуше и обратно и, нагнувшись, продолжал искать раковины, которых было множество среди водорослей.

– Хэнк, смотри! Только посмотри на это.

Он подошел поближе, чтобы взглянуть на раковину. Она была точно такой же, как и двадцать предыдущих. Хэнк мрачно подумал, что если они будут двигаться с такой скоростью, то дров не хватит и на очень маленький костер. Теодор стоял на коленях и искал раковины среди водорослей. Немного поколебавшись, Хэнк сказал:

– Слушай меня внимательно. Я сейчас пойду туда, дальше по пляжу, и обыщу вон тот участок, а ты оставайся здесь и все, что найдешь, складывай горкой.

– Хорошо.

– Но только не уходи и не теряй меня из виду. Понял?

Теодор серьезно кивнул, и Хэнк пошел дальше один.

Мадди возлежал в своей бутылке на трех плюшевых подушках с кисточками. Где-то вдалеке волны бились о берег, но они уже не катали, не били, не швыряли его драгоценную бутылку. Больше никаких взлетов и падений. Только мир, тишина, спокойствие и идеальный порядок. И он сам спокойно читал бульварный роман.

Ужасный Том Торг вот-вот должен был скрыться, захватив коня отважного защитника закона и общества Бови Брэдшоу и взяв в заложницы его любимую женщину Клементину Пурди. «Приключения Бови Брэдшоу» была одной из его самых любимых книг. Несколько романов он прихватил с собой, когда возвращался после исполнения последнего желания своего бывшего хозяина. Мадди как раз читал потрясающую кульминационную главу, когда Том поднял «кольт» и собирался выстрелить Бови в спину, как вдруг снаружи бутылки раздались какие-то звуки. Мадди бросил книжку и прислушался. Шаги! Ошибки быть не может. Он стал пристально смотреть вверх, туда, где была пробка. Шаги послышались снова, на этот раз совершенно отчетливо. Мадди вскочил со своего ложа и начал беспокойно ходить взад и вперед. Его пурпурный тюрбан вдруг съехал ему на один глаз, он в нетерпении дернул головой, чтобы поправить свой царственный убор. Колокольчики на загнутых носках его туфель звенели. Мадди махал руками, как будто мог привлечь чье-то внимание:

– Я – здесь! Найдите меня!

Мадди остановился, задержал дыхание и с ужасом прислушался. Шагов больше не было слышно. Только несмолкаемый шум моря. Но вот шаги вернулись снова. Мадди стоял и не отрываясь смотрел на пробку, потом со вздохом перевел глаза на ковер, потом опять упал на свои подушки.

Сколько раз бывало так и прежде! Разочарование уже вошло в привычку. Мадди снова занялся чтением, но скоро понял, что злоключения Бови совершенно перестали его интересовать. Он откинулся назад, положив руки под голову. Ему так хотелось немного развлечься, расцветить свое унылое, скучное существование.

И вдруг бутылку встряхнули, опрокинули вверх дном, покачали, снова перевернули. Мадди летал во всех направлениях, подушки и всякие другие предметы летали вместе с ним. Бейсбольная бита со всего размаху ударила его по голове. И тут это случилось. Пробку открыли. Яркий золотой луч осветил внутреннее пространство бутылки. В облаке пурпурного дыма Мадди вырвался из бутылки и полетел вверх с силой водяного смерча, так что шелковый тюрбан чуть не размотался, а золотые кольца чуть не вылетели из дырочек в ушах.

Густой пряный воздух тропиков окутал его, Мадди сделал круг над землей и штопором опустился на песок. Он приложил правую руку ко лбу и склонился в поклоне. Облако волшебного дыма понемногу рассеивалось. Он начал проговаривать привычные слова, которые вспыхивали у него в мозгу. Перед его мысленным взором вдруг возник образ Бови Брэдшоу. А что, если следующий хозяин будет похож на знаменитого сыщика?

– Приветствую, мой господин, настал счастливый для тебя день.

Он услышал, как рядом с ним вздохнули. Вечно повторяется одна и та же история. Недоумение. Скептицизм. Даже цинизм. Мадди разогнал руками дым и заморгал. Яркий свет солнца ослепил его, когда он перестал кланяться и поднял голову. Протерев глаза, Мадди увидел своего нового хозяина – маленького рыжеволосого мальчика.

Глава 13

Ребенок!

– Джинн!

Мадди раскрыл от удивления рот. Мальчонка говорил с американским акцентом. У него были рыжие волосы и огромные веснушки. Ростом он был чуть выше метра. Одет в коричневые рваные штаны, руки и колени в песке. В одной руке он держал пучок водорослей оливкового цвета. Из карманов торчали ракушки и обрывки веревок. Обуви не было. У ног мальчика среди раковин и кусков стекла кобальтового цвета валялась серебряная пробка от его собственной бутылки. Наряд мальчика дополняла самодельная шляпа из глянцевых зеленых листьев, сдвинутая низко на лоб.

– Самый всамделишный джинн, – сказал мальчик с такой верой в голосе и таким трепетом, что Мадди чуть не распростерся ниц у его босых ног.

– Слава Аллаху, истинно верующий! Еще повеселимся, парни!

Мальчик недоуменно смотрел то на бутылку, то на джинна, затем поднял ее к глазам, заглянул внутрь, потрогал горлышко пальцем, нахмурился и спросил:

– А как же ты оттуда вышел?

Мадди внимательно посмотрел на мальчика и внушительно произнес:

– Точно так же, как святой Николай спускается по печным трубам.

Глаза мальчика округлились, как золотые динары.

– Ты знаешь Санта-Клауса?

Джинн скрестил руки на груди и задал еще один вопрос ради проверки:

– А олени летают?

– Олени Санта, конечно, могут. – В тонком голоске не было и тени сомнения.

«Истинно верующий!»

Мальчик все разглядывал бутылку, вертел ее во все стороны.

– Клянусь, правда то, что олени Санта-Клауса передвигаются по воздуху, и то, что я знаю его самого. – Мадди для верности ударил себя в грудь кулаком.

Мальчик радостно улыбнулся.

Мадди набрал в грудь воздуху и постучал три раза толстыми золотыми браслетами, которые были у него на запястьях, затем приложил правую руку ко лбу и низко-пренизко поклонился.

– Приветствую тебя, мой господин!

Мадди из-под руки подглядывал за хозяином. Тот, разумеется, открыл рот от удивления.

– Я – Мухдула Али, фиолетовый джинн Древней Персии. В качестве награды за то, что ты освободил меня, ничтожного, из одиночества моей, к несчастью, ничем не украшенной бутылки...

– Что? Как ты сказал?

Все еще согнувшись в низком поклоне, Мадди слегка повернул голову и подмигнул своему новому хозяину.

– Подожди еще немного, сейчас я тебе все объясню, только дай мне минуту, я еще не проговорил все, что должен сказать. Так на чем я остановился? – Мадди уставился в песок и сосредоточился на древних словах. – Ах да. На моей несчастной бутылке. – И он забубнил снова: – Я, покорный слуга, презренный раб... – Потом, не разгибаясь, опять взглянул на мальчика: – А как тебя зовут?

– Теодор.

– ... моего господина Теодора, готов исполнить три желания моего хозяина и повелителя. – Мадди выпрямился, скрестил руки на груди и стал ждать.

– Желания? Я могу загадать желания?

Мадди подтвердил:

– Три желания.

– Священная корова!

– Да, такие есть.

– Что-что?

– Бывают священные коровы, но на твоем месте, господин, я не стал бы просить корову. Знаешь, из-за них часто случаются пожары.

Мальчик в растерянности нахмурился. Мадди взмахнул рукой.

– Ничего, не обращай внимания.

– О, у меня есть желания! Я знаю, что загадать. – Теодор прыгал от возбуждения. – Я хочу, чтобы мои мама и папа были живы.

Джинн смутился. Ребенку никто не объяснил, чего он не может сделать. Мадди понурился.

– Прости, хозяин, мне так жаль, но я не властен воскрешать тех, кто уже умер.

– Не можешь? – Голос мальчика упал, его счастливое ликование сразу сменилось растерянностью и болью. Мадди покачал головой. – А почему?

– Я могу исполнять желания только в этой жизни.

Мальчик печально смотрел в песок.

Ленивые волны лизали его босые ноги, но он, казалось, решительно ничего вокруг не замечал. Ничем не нарушаемая тишина воцарилась в густом тропическом воздухе. Наконец Теодор нагнулся и начал перебирать раковины у себя под ногами, но было такое впечатление, что он ничего перед собой не видит. Когда мальчик поднял свои влажные глаза – это были глаза обиженного ребенка.

– Это было мое единственное желание.

Маргарет стояла на четвереньках, прижавшись одной щекой к земле, и в упор смотрела на кучу дров, которые ни под каким видом не хотели загораться. Она чиркнула еще одной спичкой, и тут веревка у нее на поясе сильно натянулась.

Маргарет обернулась.

– Аннабель, пойди сюда! – Она прислушалась. Никакого ответа. Спичка догорела и обожгла ей пальцы. Маргарет скривилась от боли. Аннабель опять бегала кругами. Маргарет пришлось встать с колен и сесть на корточки, должна же она когда-нибудь зажечь костер.

– Иди сюда, Аннабель. Кому я говорю!

Девочка остановилась, посмотрела на нее, тоже села на корточки, улыбнулась и помахала ей своей крохотной ручкой.

– Пожалуйста, иди сюда. – Маргарет похлопала по песку рядом с собой.

Аннабель, засунув два пальца в рот, спокойно смотрела ей прямо в глаза. Казалось, для нее нет ничего более интересного и важного в целом мире.

Маргарет плюхнулась на песок, уселась по-турецки и оперлась руками о колени. Их разделяло всего-то метров десять. Чуть-чуть выждав, Маргарет опять заговорила:

– Ну почему же ты не делаешь так, как я прошу? Почему? Я пыталась по-всякому говорить с тобой, была терпелива, просила по-хорошему. Несколько раз. Но это переходит всякие рамки. Это же глупо. – Она постучала пальцем себе в грудь. – Взрослая среди нас – я. Ты понимаешь, я – взрослая, а ты – ребенок. Я большая, а ты маленькая.

Девочка подняла ручку и поприветствовала ее. Маргарет вздохнула. Ей не удавалось урезонить этого ребенка. Да и кто мог бы на ее месте! Разве можно такому малышу что-либо доказать и объяснить! Почему люди рождаются без способности логически мыслить? Ей было так же трудно разговаривать с Аннабель, как с Хэнком. И удавалось добиться таких же результатов, то есть ровно никаких.

Маргарет бросила взгляд на горшок с мидиями. Она собрала их только что на пляже. Похоже, приготовить их будет не так уж трудно. Но вот разжечь дрова ей никак не удавалось. Маргарет уставилась на гору дров. Обломки, которые они нашли на берегу, были слишком влажными, чтобы заняться от одной маленькой спички.

Она еще немного подумала, взяла одно полено посуше и разломила пополам. Оно оказалось внутри сухим, а влажным от прошедшего ночью дождя было только снаружи. Маргарет положила оба куска сверху на костер и зажгла третью спичку. Ей пришло в голову, что следует попытаться зажечь дерево как бы изнутри. Причем она прекрасно понимала, что спичками нельзя бросаться. Ей нужно было думать и о будущем.

Спичка опять догорела, и с тем же результатом. Она задумчиво смотрела на костер. Понятно, что она должна найти что-то, что горело бы достаточно долго и подожгло все остальное. Маргарет оглянулась. Чем бы таким пожертвовать, сжечь, не опасаясь пожалеть об этом впоследствии?

Она осмотрела все припасы, все, что они насобирали на берегу, и пришла в отчаяние. Она ни от чего не могла отказаться.

В этот момент веревка на поясе напомнила ей о ребенке. Ну все! С нее довольно. Маргарет резко обернулась и закричала не своим голосом:

– Ан-на-бель!

Девочка, переваливаясь на своих толстых ножках, шла к ней, протягивая бутылку с остатками виски Хэнка.

– Гениальное дитя. Вот предмет, который нам абсолютно не нужен. Вот чего нам не будет не хватать.

Маргарет улыбнулась, протянула руки и взяла малышку на колени. Затем высвободила бутылку и ласково погладила Аннабель.

– Вот умница девочка!

Потом Маргарет вытащила пробку, поднесла бутылку к носу и поморщилась. Посмотрела на этикетку. Ну и ну! Шестьдесят градусов!

Злорадно улыбнувшись, она достала одну из кастрюль, которые Хэнк – черная его душа – дал ей, и вылила в нее содержимое бутылки, затем бросила туда маленькую спичку. Ух, какие там синие огни заплясали! Маргарет с удовольствием положила туда же какой-то деревянный обломок, и он сразу занялся. Усмехнувшись, она бросила через плечо опустошенную бутылку тем жестом, которым Хэнк расправлялся с ненужными, по его мнению, вещами. Совсем скоро перед ними горел великолепный костер, которым они с Аннабель самозабвенно любовались.

Маргарет глубоко вздохнула. Может быть, ей и удастся что-нибудь приготовить?

Хэнк шел по берегу, когда почувствовал на себе чей-то взгляд. Подняв голову, он увидел Лидию с охапкой хвороста в руках. Странно, он был уверен, что девочка предпочтет остаться со Смитти. Она стояла и смотрела в сторону непроходимых джунглей и вулкана. Он подошел к ней поближе и остановился, глядя на нее выжидающе.

Она объявила ни с того ни с сего, что собирала хворост.

Хэнк кивнул в сторону своего деревянного ящика.

– Складывай туда.

Она послушалась, но вдруг спросила:

– Как ты думаешь, нас найдут?

Он пожал плечами, что, мол, не знает.

– Хэнк! Хэнк! – К ним бежал Теодор. – Смотри, что я нашел.

«Еще одну раковину», – недовольно подумал Хэнк.

Теодор запнулся за что-то и прокричал:

– Смотри, что я нашел!

И упал, но быстро вскочил и побежал дальше. У него в руке что-то было.

Неожиданно Лидия спросила Хэнка, взяв его за руку:

– А как узнать, что начинается извержение вулкана?

Хэнк быстро взглянул на нее.

– В воздухе летают дым и хлопья сажи. А почему ты спрашиваешь?

– Смотри, – она указала на запад, – это вулкан?

Хэнк посмотрел туда, куда она показывала.

Над густым лесом поднималось в воздух черное облако.

– Это не вулкан. Что-то горит на берегу!

Он все бросил и помчался туда, где они оставили Смитти и Аннабель. Дети побежали следом.

С горьким сожалением думал Мадди о том, как это он забыл предупредить Теодора, чтобы тот ни в коем случае не бегал. Сейчас он вынужден был, уткнувшись головой в свою самую большую подушку, подпрыгивать на кровати, которую он когда-то, очень давно, прикрепил к дну своей бутылки. С тех пор он не раз уже имел случай убедиться в удобстве этого приспособления. Теодор продолжал бежать, а внутри бутылки все было вверх тормашками.

Голова Мадди, тело, руки, ноги подпрыгивали, подскакивали, покачивались и бились о диван в каком-то ужасном ритме. Колокольчики на туфлях звенели не умолкая. Все вещи перемещались, стукались друг о друга, создавая полный хаос. В какой-то момент бутылка так подпрыгнула и так подкинула его, что он выпустил углы подушки и полетел головой в противоположную стенку. Мадди еле поднялся, перед глазами все плыло и мерцало. К счастью, Теодор, видимо, остановился. Мадди попробовал пошевелить головой, затем покачал ею легонькр и осмотрелся. Кругом царил полнейший хаос. «Этот идиот Бови Брэдшоу думает, что это у него-то – настоящие трудности».

Тут он услышал какой-то громкий крик, причем голос ему был отдаленно знаком. Это было какое-то проклятие. Затем все началось снова, бег и качка. Подушки летали по воздуху, как птички. Кувшин для вина полетел прямо на Мадди по спиральной траектории. Открылась дверца буфета, и из него высыпались все фрукты. Гранаты, фиги и финики катались по коврам, как бильярдные шары.

Тюрбан Мадди полетел в сторону, сам он шлепнулся на пол. Голова его слегка кружилась, когда он попытался сесть. И вдруг он увидел, как древний медный кальян летит прямо на него, переворачиваясь в воздухе, причем так быстро, что столкновение казалось неминуемым. У Мадди было такое впечатление, как будто его головой ударили в огромный дворцовый гонг. Хуже того, кальян не просто стукнул его по башке – дрянную штуковину как будто нарочно надели ему на голову! Не слишком волнуясь, Мадди попытался освободиться от него, скинуть с головы, но проклятый кальян даже и не подумал сдвинуться. Он как будто приклеился. Мадди закрывал и открывал глаза, но это ничего не меняло в его положении. Он мог видеть только темную пустоту медного кальяна. Он поднял руки и стал ощупывать окружающее пространство. Водяные трубки обмотались вокруг него, как щупальца гигантского осьминога. Мадди долго и усердно выражал свое мнение об умственных способностях всех потомков того, кто изобрел кальян. Но он добился только того, что услышал медное раздраженное эхо. Он попробовал дотянуться до ручек, но это ему ничего не дало. Голова его прочно застряла в кальяне.

Запутавшись в собственных проблемах, Мадди даже не заметил, что дикая тряска прекратилась. Он пытался стащить с головы глупый горшок, но ничего не получалось. Если бы Аллах пожелал перенести гнусный кальян в самое отдаленное и жаркое место дикой пустыни!

Но сначала надо вытащить из него голову.

Глава 14

– Смитти, чем ты, черт побери, занимаешься?

Маргарет поудобнее устроила Аннабель и попыталась рассмотреть Хэнка через черную стену дыма, которая их разделяла.

– Я тебя слышу, но не вижу.

«Видали, нашелся тут президент Кливленд».

– Проклятие, женщина! – Хэнк неожиданно опустился рядом с ней, схватил ее за руку и вытащил обеих за пределы дымовой завесы, туда, где был чистый воздух. – Ты хочешь спалить весь остров?

Аннабель вдруг громко расплакалась. Маргарет бросилась ее успокаивать, одновременно сухо сказав Хэнку:

– Прекрати орать. – Потом посмотрела на малышку. – Все хорошо, детка.

Аннабель продолжала плакать. Хэнк цыкнул на ребенка, потом с опаской посмотрел на Маргарет, должно быть, вспомнил, как она передавала ему ребенка на спасательной шлюпке, и на всякий случай отодвинулся. Затем он посмотрел на высокое пламя. Видимо, никак не мог ничего понять.

Теодор подошел к Маргарет и подергал за юбку.

– Я нашел джинни.

Аннабель громко хныкала. Маргарет смахнула ей слезки и опять стала качать ее.

– Теодор, я не знаю никого по имени Джинни.

Маргарет обошла Теодора.

– Его имя Мадди.

– Дорогой, что-то я тебя не понимаю. – Маргарет погладила его по голове и положила руку ему на плечо. – Отойди немного, Теодор, от огня. Будь осторожен.

Хэнк стал забрасывать песком пламя.

– Что ты, черт возьми, делала?

– Готовила.

Хэнк заглянул в дымящийся горшок.

– Тут все чернее, чем лава. – Хэнк выпрямился и обернулся к ней. – Ты готовила или жгла все подряд?

Маргарет вздернула подбородок.

– У мидий – черные раковины.

– Знаю, Смитти, но они же не должны дымиться.

– Это не дым, а пар.

– Пар – белый, а дым – черный.

Хэнк взял концом рубашки кастрюльку за длинную ручку. Маргарет призналась себе, что она не могла достать ее, потому что огонь был несколько больше, чем она предполагала. Он перевернул посудину, потряс ее, потом мрачно сказал:

– Это уже вар настоящий.

Она стояла перед выбором: или продолжать дискуссию, обреченную на неудачу, или сдаться.

Маргарет задумчиво посмотрела на огонь. Готовить все-таки оказалось довольно трудно. Но она не успела ответить: Хэнк бросил кастрюлю, так как увидел свою пустую бутылку из-под виски, поднял ее, посмотрел на свет, как будто в этом была нужда, и в ярости повернулся к Маргарет:

– Что случилось с моим виски?

– Для того чтобы разжечь костер, мне необходимо было какое-то горючее. – Ее слова неловко повисли в воздухе.

– Ты истратила мое виски, чтобы как следует сжечь мидии?

– Нет, виски мне понадобилось, чтобы добиться ровного огня и сварить мидии, иначе мне было никак не поджечь дрова, которые намокли под дождем.

Хэнк смотрел на бутылку так, как будто все еще не мог смириться со случившимся и хотел бы бросить ее, может, даже в Маргарет.

– Лидия очень жалуется на наше меню, состоящее из одних бананов, да, признаться, и меня от них тошнит.

Хэнк пробормотал какие-то гнусные слова.

Теодор снова подошел к ней поближе, спрятался за юбку и громко прошептал:

– Почему у Хэнка такое красное лицо?

– Ему просто жарко, Теодор.

– Ты чертовски права. Мне так жарко, что я готов просто лопнуть.

– Пожалуйста, прекрати кричать и ругаться.

– Буду! Буду! Буду!

– Интересно, жарко ли джинну в бутылке? – произнес задумчиво Теодор. – Надо было его спросить.

– Пожалуй, – сказала Маргарет, явно не слушая. – Хорошая мысль. Но, дорогой, как раз сейчас мы с Хэнком обсуждаем важные вопросы... – И с этим она снова ринулась в бой с Хэнком. – Ты ведешь еебя отвратительно. Я просто нашла для виски применение и взяла немного.

– Немного?! Бутылка пуста! – Хэнк перевернул ее и потряс. – Ни одной капли не осталось.

Теодор зашел с другой стороны, встал между ними и поднял руку с серебряной бутылкой.

– Моя бутылка не пустая. В ней самый настоящий, всамделишный джинн. Хотите посмотреть?

Маргарет и Хэнк были слишком увлечены своим сражением, и оба не хотели сдаваться. Они не обратили внимания на слова Теодора и, разумеется, ничего не поняли. Хэнк умел быть упрямым, Маргарет – настойчивой.

– Могу только сказать, если это тебя утешит, что я точно не знала, сколько топлива мне понадобится, так что, быть может, и не рассчитала.

– Я нашел бы этому «топливу» применение, будь спокойна.

– Вчера у меня было время насладиться картиной последствий этого применения.

Маргарет смотрела на него в упор, и не оставалось сомнений, что она думает о его ночном возлиянии. Она подождала возражений, потом добавила:

– То, что я сделала, на самом деле продиктовано обстоятельствами и было необходимо всем нам. Я действовала ради общего блага. Уверена, что, когда ты перестанешь кричать и подумаешь, ты и сам придешь к точно такому же мнению.

– Лучше бы ты думала как можно меньше.

Хэнк стал бегать как тигр в клетке и бормотал что-то о тех, кто так и толкает человека к излишествам и пьянству.

– Я могу пожелать какой-нибудь напиток. – Теодор так и стоял с бутылкой в руке, надеясь, что его заметят.

Маргарет недоуменно пожала плечами:

– Здесь сколько угодно пресной воды.

– Джинн пообещал исполнить три моих желания. Настоящих желания!

– Не могу никак тебя понять, Теодор. Здесь на острове нет никого по имени Джинни, как бы тебе этого ни хотелось. О чем ты все время толкуешь?

– Но я нашел джинна в бутылке, настоящего! Смотрите! – Теодор вытащил пробку, и облако пурпурного дыма вырвалось из горлышка и спиралью закружилось по поляне.

Все сразу замолчали. Вдалеке слышен был плеск волн и крики чаек. Но все равно можно сказать, что воцарилась мертвая тишина. Волшебный фиолетовый дымок постепенно возникал в воздухе, так, как, вероятно, материализовывалось бы привидение. Сначала он клубился, потом стал выходить прямо, затем закружился, как ястреб над добычей.

Маргарет и Хэнк озабоченно переглянулись, Лидия затаила дыхание, Теодор подпрыгивал на месте и кричал:

– Ну, теперь-то вы видите? Видите?

Дым неожиданно стал похож на раскрытый веер, переместился к земле, потом постепенно растаял.

– Какого черта? – Хэнк нахмурился и подошел ближе.

Маргарет прижала Аннабель к себе еще крепче. Она пристально смотрела на дым, потом на странную фигуру перед ней.

– Боже мой! Боже мой! – только и смогла она сказать.

Мадди очутился снаружи бутылки, но увидеть ничего не смог, так как кальян все еще был у него на голове. Ну что ж, это, вероятно, будет любопытно.

Женщина вдруг вскрикнула:

– Нет, Хэнк, обойдемся бей ножей.

Мадди тоже моментально вскрикнул:

– Нож? Где? У кого? – Он инстинктивно повернул голову в ту сторону, забыв, что ему все равно не видно самого интересного. Трубки кальяна соответственно тоже дернулись влево, затем обратно вправо, причем их медные концы громко хлопнули по самому кальяну, то есть Мадди прямо по лбу, и у него в голове опять все зазвенело.

– Не надо, не надо! – прокричал Мадди и поднял руки вверх быстрее, чем когда-либо удавалось Бови Брэдшоу выхватить из-за пазухи пистолет. Душа его ушла в пятки, должно быть, поэтому жутко затряслись колени.

– Мадди!

– Я здесь, хозяин, – откликнулся джинн и затем шепотом поинтересовался: – Что там с оружием?

– Не знаю, что задумал этот болван, – сказал кто-то мужским голосом, – но если хоть волос упадет с головы мальчика, то ему не поздоровится, я такое тут устрою!

Мадди затаил дыхание.

– Нет, Хэнк! – закричал Теодор что было силы.

– Хэнк, ну пожалуйста, – вступилась и женщина, – не думаю, что Теодору угрожает какая-то опасность..

– Да смотрите. – Мадди поднял руки еще выше. – Вы видите? Я совсем не сопротивляюсь.

Тут Мадди услышал, как кто-то сделал шаг вперед. Он совсем дышать перестал, даже глаза закрыл, хотя это и было бесполезно.

Ничего не было слышно.

После продолжительного молчания мужчина наконец поинтересовался:

– Что, черт возьми, происходит? Кто ты такой?

– Я – джинн! – Мадди завопил так горделиво, что в кальяне даже тесно стало от раскатов его голоса.

– В таком случае я – Аладдин.

– Хэнк, – просительно сказала женщина.

– Он – джинн, – упрямо повторил Теодор. – Он знаком с Санта-Клаусом, вот!

Мадди чуть не застонал вслух. Это был сильный аргумент. Ничего не скажешь. Теперь-то они сразу поверят. Если бы не кальян, он схватился бы руками за голову! Но, кроме всего прочего, он еше боялся опустить руки.

– Он – джинн. – Казалось, Теодор готов заплакать. – Я знаю, что джинн. Он позволил мне загадать три желания за то, что я выпустил его из бутылки. – Мальчик все-таки не выдержал и заплакал.

– Теодор, ну что ты, – спокойно попыталась утешить его женщина.

– Да! Да! Скажи им, Мадди, – закричал Теодор что было сил, – скажи им, кто ты!

– Я – Мухдула Али, фиолетовый джинн славной Персии... – Мадди склонился в низком поклоне и тут же об этом горько пожалел.

Он упал ничком, и кальян приземлился с ужасным стуком.

«Хоть бы Аллах проклял этот предмет». Мадди лежал, распластавшись на земле, его лицо было разбито о медную неровную внутреннюю поверхность кальяна. «Да это хуже, чем скачки на пьяных верблюдах». Его голос звучал так, как будто ему прищемили нос.

– Теодор, отойди. – Тон голоса женщины стал просительным. – Хэнк, пожалуйста...

– Я совершенно безобидный, – быстро заговорил Мадди. – Не надо ножей! Только не ножи!

Гулкое эхо целую минуту предлагало ему обойтись без ножей, а он лежал и стонал. Затем последовало молчание, длившееся, казалось, целую вечность.

– Мадди? Ты в порядке? – робко спросил Теодор.

– Да, господин. У меня просто возникли некоторые трудности. – Потом он, поколебавшись немного, спросил: – А как там старина Хэнк? Он все еще здесь?

– Старина Хэнк и его верный друг кинжал здесь. Можешь не сомневаться.

Мадди вздохнул и попытался опять защитить себя.

– Я не собираюсь никому делать зла. Просто хочу попытаться подняться. Хорошо? Договорились?

Хэнк молчал, и Мадди показалось, что прошли чуть ли не часы, хотя на самом деле миновало несколько секунд.

– Ладно, только делай все потихоньку, помедленнее.

Мадди встал на колени, но тяжелый кальян не давал ему оторвать голову от земли. Он схватил его за ручки и со стоном выпрямился. Теодор спросил:

– Что это такое у тебя на голове?

– Это кальян, мой господин, и я никак не могу его снять.

Мадди потянул для наглядности кальян вверх так сильно, как только смог, но боль помешала ему, и он вынужден был остановиться.

– Тебе больно?

Мадди кивнул – какой глупец! И ударился лбом о кальян дважды. Не успев ничего понять, он опять растянулся на земле, на сей раз упав на спину. Мириады звезд вспыхивали и гасли у него перед глазами. Немного придя в себя, он ответил как можно сдержаннее:

– Жутко неприятно в нем падать, вот что можно сказать без обиняков.

Опять повисла напряженная тишина, и Мадди забеспокоился, где там Хэнк и его нож.

– Я хочу... – неожиданно закричал Теодор, – хочу, чтобы кальян исчез с головы Мадди!

Не успел никто и глазом моргнуть, как бронзовая (медная?) штуковина растаяла в фиолетовом дыму, как будто ее и не было.

Хэнк пристально разглядывал человека, лежащего у его ног. Это был какой-то умалишенный в дурацких штанах, да еще с сережками! Этот болван лежал и разглядывал всех по очереди, потом помахал руками, видимо, приветствуя, и сказал:

– Здрассьте, ребята!

– Не двигайся, – предупредил его Хэнк, придвинувшись поближе с неторопливостью человека, который познал тактику уличной борьбы лет тридцать назад.

Человек посмотрел на Хэнка, потом на лезвие кинжала в его руке, сверкавшее в лучах солнца, и задрожал так сильно, что золотые кольца в его ушах стали мелодично позвякивать, глаза округлились и наполнились страхом.

Он был очень смуглым, с основательным носом, густыми бровями, темными глазами. Острый подбородок оканчивался маленькой козлиной бородкой, такой же черной, как и волосы, торчавшие в разные стороны, как верхушки ананасов. Для мужчины у него безобразно выпирал живот, что было особенно заметно, когда он лежал. Одет он был в разноцветный балахон с блестками и немыслимые бочкообразные фиолетовые штаны. Хэнк даже не предполагал, что существа мужского рода могут просто подумать о такой одежде без тошноты, не то что напялить на себя. Хэнк опустил глаза и с отвращением отметил, что туфли на этом болване были яркого сине-зеленого цвета, как бабское вечернее платье. Он почти застонал, когда разглядел, что носки у этих, с позволения сказать, туфель загибаются вверх и украшены бубенчиками, похожими на этакие медные ягодки, качающиеся на ветру. Потом взгляд Хэнка упал на запястья незнакомца. Даже невооруженным, но натренированным глазом он сразу определил, что широкие браслеты сделаны из червонного золота. Если продать такую штучку кому надо в одной из европейских столиц, то можно жить безбедно несколько месяцев. На широкую ногу. Наконец Хэнк посмотрел в упор на джинна. Его темные глаза были широко распахнуты и с опаской следили за каждым движением противника. Лицо и щеки джинна покраснели от усердия. Он затаил дыхание и ждал.

– Вставай, – жестом показал ему Хэнк, недвусмысленно помогая словам кинжалом.

Болван вскочил на ноги так быстро, что даже колокольчики на туфлях не успели звякнуть. Он был гладкий, как орех, и вроде бы безобидный, а может, такое впечатление создавалось потому, что уж больно его трясло, украшения в ушах и мишура на жилете аж брякали. Трудно было представить, чтобы от этого субъекта, одетого в костюм исполнителя танца живота, могла исходить какая-нибудь угроза.

Хэнк бросил взгляд на Смитти. Она сидела на камнях, лицо ее было слегка бледным. Он повернулся и жестко спросил:

– Так, ну колись, в какие игры ты тут играешь?

– Шахматы? Бадминтон? Бейсбол?

Хэнк подошел поближе.

– Прекрати! Не прикидывайся дураком! Кто ты такой? Фокусник? Циркач? Кто?

– Я сказал правду. Я – джинн.

– А я ответил тебе, что в таком случае я – Синдбад-Мореход.

– Вообще-то если быть точным, то ты сказал, что ты – Аладдин.

Не долго думая Хэнк приставил ему к горлу лезвие кинжала.

– Синдбад, Синдбад, как я, презренный невежда мог перепутать, да-да, теперь я вспомнил, все вспомнил. Именно так вы говорили. Я ослышался, – в испуге затараторило чучело.

– Не делай ему больно! Пожалуйста, Хэнк! – Теодор снова заплакал, подбежал и схватил его за рукав.

– Отойди назад, парень.

– Мадди не сделает мне ничего плохого. Он – джинн, и он выполнит три моих желания.

– Не говори глупостей, парень, какие еще джинны? Их нет. Они не существуют.

– Хэнк! – Смитти окликнула его мягко, но решительно, видимо, хотела привлечь его внимание и, когда он обернулся, бросила выразительный взгляд на Теодора и нахмурилась.

– Черт возьми, Смитти, ты знаешь, и я прекрасно знаю, что ничего этого не может быть. Почему бы и ему не узнать, что это правда?

Тут Лидия подняла глаза и заговорила в первый раз:

– А как же тогда эта штука упала у него с головы?

– Трюки, обман зрения, ловкость рук, зеркала, – ответил Хэнк.

– Это не фокус! Я этого пожелал. Я использовал одно из моих желаний.

– Спасибо, мой господин. Это был очень великодушный поступок.

Хэнк внимательно слушал обмен любезностями, но по глазам было видно, что он пытается догадаться, где же кальян.

– Если ты уберешь нож с моего горла, я докажу, что я именно тот, за кого себя выдаю. Джинн.

Хэнк горько рассмеялся.

– Разбежался!

– Скептицизм стар как мир. – Противник Хэнка вздохнул с таким видом, как будто уже устал повторять одно и то же. – Я две тысячи лет доказываю скептикам, кто я такой.

– Хорошо, но помни: одно неверное движение с твоей стороны, угрожающий жест – и я буду тем последним скептиком, которого ты увидишь на своем веку. – Хэнк улыбнулся, но глаза его остались холодными, он помахал кинжалом для вящей убедительности. Хэнк отошел назад и потянул Теодора за руку туда, где на скале молча сидела Смитти. Она держала малышку на коленях и, казалось, о чем-то раздумывала. Рядом с ней расположилась Лидия. Хэнк отвлекся на них на секунду и почти тут же услышал вопль Теодора:

– Священная корова! Только посмотрите! Смотрите на Мадди! – Теодор от возбуждения подпрыгивал, выкрикивая каждое слово.

Хэнк метнулся с кинжалом в руке к тому месту, где только что красовался тюрбан этого мошенника, но теперь там никого не было. Он быстро осмотрел окрестные кусты, ожидая увидеть, как новоявленный джинн улепетывает, но услышал удивленные крики Смитти и Лидии.

– Я зде-е-сь!

Хэнк взглянул наверх и выругался.

– Демо! – как всегда выразительно вступила в беседу Аннабель.

Но Хэнк, естественно, и не пошевелился. Не мог сдвинуться с места, просто стоял и смотрел вверх, в небо. Этот болван летал!

Глава 15

– Этого не может быть! – сказал Хэнк.

Маргарет невозмутимо наблюдала за тем, как Хэнк продолжает упорствовать, хотя отрицать то, что они все видели, было невозможно.

– Нет, нет и нет! – Он закрыл глаза и потряс головой.

– Я вижу! Это чудо. Это волшебство, – сказала Лидия. – Мадди – настоящий джинн.

Хэнк открыл глаза, посмотрел на Лидию, нахмурился и быстро перевел взгляд на Маргарет:

– А ты видишь?

Джинн в это время нарочно пролетел у Хэнка перед носом, обдав его облаком пурпурного дыма. Хэнк моргнул, упрямо покачал головой и заявил:

– Я его не видел.

– А я видела, – ответила ему Маргарет.

– Мне вообще непонятно: ты, образованная женщина, высокоученый адвокат, Мисс-На-Все-Имеет-Свое-Логическое-Объяснение, веришь тому, что этот старый горшок в фиолетовых штанах и золотых кольцах летает?

Она кивнула.

– Ты, как и я, прекрасно знаешь, что никаких джиннов и быть не может на свете! – взорвался Хэнк.

– Но я его вижу! Дети его видят, ты его видишь. Мы все его видим. Следовательно, он существует.

– Нет, этого не может быть, – повторил он, потом пробормотал себе под нос: – Явно где-то тут зеркала. Где зеркала?

Джинн летал вокруг него теперь уже просто как пчела, жужжал над головой, парил, затем взмыл прямо вверх.

Хэнк так нахмурился, что его черные брови почти сошлись на переносице.

– Мы можем принять на веру тот факт, что рассудок не может найти рациональное объяснение в мире, который настолько иррационален, – пустилась в объяснения Маргарет.

Ее собеседник уставился на нее с таким видом, как будто вместо слов получил удар по голове бейсбольной битой, правда, вскоре взгляд его прояснился, он махнул ножом в сторону джинна и поинтересовался:

– Ты что, в самом деле веришь в эту чушь?

– Я вынуждена. Нет разумного повода не верить в то, что видишь собственными глазами. – Маргарет задумчиво наблюдала за свободным передвижением по воздуху пурпурной фигурки. Хэнк сидел недалеко от нее, обхватив руками колени. – Я вижу, как он летает, следовательно, приходится признать этот факт.

Хэнк тоже поднял голову. Джинн пролетал над верхушками кокосовых пальм, внезапно прямо и стремительно он спикировал прямо на Хэнка, который, надо отдать ему должное, даже не отклонился. На следующем крутом вираже Мадди сорвал с его головы кепку.

– Отдай немедленно! Кому говорю! – Хэнк вскочил, но не настолько быстро, чтобы отобрать свой головной убор. Впрочем, через несколько секунд кепка мягко спланировала прямо к его ногам.

Некоторое время Хэнк дико таращился на нее, потом схватил и нахлобучил на голову.

– Дай-ка мне посмотреть на эту проклятую бутылку.

Теодор вручил сосуд Хэнку, с гордостью сказав:

– Я ее нашел и получил целых три желания.

Хэнк поднес бутылку к глазам и стал пристально рассматривать ее, как ювелир – драгоценный камень. Он сразу узнал ее, но вида не показал, разве что чуть плотнее сжал губы.

– Выглядит она точь-в-точь как та, которую ты выбросил, – произнесла Маргарет как можно небрежнее.

Глаза Хэнка сузились, он записал на ее счет лишнее очко и поклялся про себя ей это припомнить.

Маргарет, разумеется, обо всем догадалась и добавила с самым невинным видом:

– Причем ты выбросил ее два раза подряд.

Они спорили еще целый час. Мадди, которому надоело летать, сидел тут же на камне, подперев голову рукой, и следил за ними взглядом так, как это делает человек, наблюдающий за мячиком в большом теннисе.

– Послушай, Теодор, – говорила женщина по имени Маргарет, – пожалуйста, не волнуйся. Хэнк просто привык так кричать, он ничего плохого не имеет в виду.

– Тысяча чертей!

– Прекрати орать. Он всего лишь маленький мальчик и не совсем понимает, как это важно. – Маргарет встала перед Теодором на колени, чтобы сравняться с ним ростом и смотреть ему прямо в глаза. – Дорогой мой, ты должен понять, что только ты один можешь помочь нам выбраться с этого острова.

– Я понимаю, – ответил тот. Было видно, что мальчик замкнулся в себе.

– Одно слово, и мы все отправимся домой.

Он уставился на свои босые пальцы.

– У меня нет дома.

Мадди видел, что Маргарет вздрогнула, как от удара. Она выпрямилась, глубоко и печально вздохнула и провела рукой по лбу; естественно, она была очень смущена.

– Послушай, парень. – Хэнк оттеснил Маргарет и встал впереди нее. – Я тебе скажу. Вот как ты должен поступить, понял? Ты должен помочь нам выбраться отсюда. Пожелай этого, слышишь?

Теодор посмотрел на Хэнка долгим взглядом исподлобья, его личико окаменело точно так же, как у Ханка, и он окончательно замкнулся.

Мадди с удивлением подумал, что верблюды казались ему упрямыми. Куда им! Он поцокал языком, и тут его взгляд упал на малышку. Ее кудряшки пламенели ярко-рыжим цветом, она одна была счастлива, весела и всем довольна. Увидев, что он смотрит на нее, она заулыбалась и положила два пальца в рот. Мадди помахалей рукой. Она ответила, спрыгнула со скалы и пошла к нему. Ей оставалось пройти около метра, когда веревка, привязанная к ее поясу, натянулась и не пустила ее дальше. Аннабель попробовала дернуть ее посильнее, ничего не вышло, она не поддавалась, тогда девочка, глубокомысленно посмотрев на веревку, произнесла:

– Демо!

Мадди с трудом удержался от улыбки и посмотрел на остальных. Таких он еще никогда не встречал. За две тысячи лет он еще ни разу не сталкивался с семьей, хотя эти не были семьей как таковой. Но они были очень интересной группой. Теодор стоял рядом со своей сестрой, тихой и, кажется, закомплексованной девочкой по имени Лидия.

Дети о чем-то тихо толковали между собой, Хэнк бегал перед ними взад и вперед. Маргарет – удивительная красавица! Парисова Елена могла бы ей позавидовать! – стояла, упрямо скрестив руки на груди.

Наконец Маргарет, склонив голову с роскошными светлыми волосами набок, посмотрела Теодору прямо в глаза:

– Ну?

– Я не хочу отсюда уезжать.

– Ради Бога! – завопил Хэнк что было мочи.

Мадди закрыл голову руками.

Маргарет пихнула Хэнка локтем под ребра.

– Прекрати на него кричать. Ты только все портишь.

– Тут уже нечего портить.

Теодор стоял между ними прямо, говорил решительно, не желая ни в чем уступать. Глядя на них прямо, не опуская головы, он сказал просто:

– Мне здесь нравится.

Хэнк застонал. Теодор бесстрашно подошел к нему и сказал:

– Ты говорил, что необитаемые острова – лучшее место на земле.

– О чем ты?

– Помнишь загадку?

Хэнку, видимо, хотелось, чтобы кто-нибудь стукнул хорошенько его по башке.

– Там нет тюрем и приютов. – Теодор явно повторял то, что сказал ему Хэнк.

Еще одна цитата, и Маргарет скорее всего пойдет навстречу желанию Хэнка.

– Я не хочу жить в приюте. Там не дают одеял, Хэнк говорит, там холодно и плохо, почти как в тюрьме. – Теодор странно торопился, чтобы успеть сказать все то, что запомнил. – У Хэнка на спине багровые шрамы. Это его били в тюрьме. Он говорит, им больше нечего было делать. Я не хочу, чтобы кто-нибудь бил меня или моих сестер.

Маргарет резко обернулась:

– Как тебе в голову пришло говорить ему такие вещи?

– Я не говорил.

– О, наверное, он это выдумал. – Глаза ее сузились от негодования. Она проговорила издевательским тоном: – Ох, прости, я забыла. Пятилетние дети и сами все об этом знают.

Хэнк забегал по песку, оправдываясь:

– Он все время задавал вопросы, черт побери! Я просто отвечал, вот и все!

– Хорошенькое время ты выбрал, чтобы неожиданно записаться в праведники и стать воплощением честности.

– Я сам с этим справлюсь. – Хэнк отодвинул ее в сторону.

– О да, я совсем забыла. Ты же мужчина, – сказала она насмешливо.

– По крайней мере ты знаешь свое место.

Мадди присвистнул. Надо было наподдать ему! «Вот дурак с длинным языком», – подумал он. Опыт подсказывал ему, что именно Хэнк должен был бы найти бутылку.

– Жаль, что папа научил меня делать логические выводы вместо того, чтобы посылать противника в нокдаун, – сказала Маргарет в спину Хэнку, затем посмотрела на Мадди. Хэнк возвышался над Теодором.

– Послушай, парень. Давай заключим сделку, махнемся?

– Какую сделку?

Хэнк сорвал с головы кепку и бросил ее оземь.

Затем достал губную гармошку, добавил к кепке, предварительно помахав ею перед серьёзным лицом мальчика.

Теодор следил за каждым его движением, вел себя осторожно, несмотря на естественное любопытство. Хэнк протянул кепку Теодору.

– Моя шляпа и гармоника за джинна и бутылку.

Мадди моментально вскочил.

– Желания не передаются. Мой господин – Теодор. Только он может загадывать желания. Он, и больше никто.

Хэнк и Маргарет задумчиво посмотрели друг на друга, и Мадди скороговоркой добавил:

– И вы не сможете, дождавшись, когда он загадает свои желания, взять бутылку и загадать свои. Ни один человек из тех, кто знает о моем существовании, не может стать новым хозяином бутылки.

Хэнк смачно выругался и бросил на Мадди взгляд, который мог бы сварить его заживо. Маргарет только вздохнула. Мадди снова уселся, скрестив ноги и подложив руку под подбородок.

– Хорошо. Я повторю тебе, Тео, какова будет наша договоренность, – продолжал Хэнк. – Нам надо отсюда выбраться, понимаешь?

Теодор кивнул.

– У тебя три желания.

Мадди согнул один палец и снова поднялся.

– Простите меня. У моего хозяина осталось два желания. Он великодушно помог мне избавиться от кальяна и истратил одно желание.

Хэнк выразительно хмыкнул, недвусмысленно намекая о первом желании Теодора. Мадди сел, скрестив ноги, и стал качаться вперед и назад. Колокольчики звенели на ногах, как от порывов ветра. Хэнк тут же резко обернулся и уставился на его туфли с колокольчиками. Мадди застыл под его взглядом. Хэнк посмотрел на Теодора и поднял большой и указательный пальцы.

– Два желания.

Тут Маргарет хмыкнула, Хэнк и на нее метнул уничтожающий взгляд, затем продолжил, еще выше подняв пальцы:

– Значит, ты вполне можешь пожелать покинуть остров, и у тебя еще останется желание. Так?

Теодор потупился, потом опять посмотрел прямо на них.

– Я пытался загадать то, чего бы по-настоящему хотел.

– Что ты имеешь в виду? Когда пытался? – спросила Маргарет.

– Я хотел, чтобы наши родители вернулись, но это невозможно, не по правилам. Мадди может исполнять желания только в этом мире.

Долгое время они молчали, потом Теодор посмотрел на Маргарет и Хэнка.

– А больше я ничего не хочу. Только остаться здесь.

Маргарет подошла к Хэнку поближе.

– Дай мне попробовать.

Теодор, низко опустив голову, рисовал пальцем босой ноги какие-то узоры на песке. Заглянув ему в лицо, Маргарет заговорила:

– Теодор.

Мальчик поднял голову. Она обняла его за худенькие плечи.

– Я понимаю, в каком трудном положении ты находишься. Послушай меня. Я никогда не была связана ни с каким приютом. Я могу заверить тебя, что подыщу для твоих сестер и тебя самое лучшее заведение. Ты должен обдумать все это со всех сторон, со всех точек зрения, и тогда ты сможешь точно и ясно определить, как лучше действовать. Мне такой метод всегда помогает. – Она улыбнулась. – Мы с тобой должны собрать все факты воедино, проанализировать их, взвесить каждую возможность, решить, что самое главное. Тогда мы сможем прийти к удовлетворительному для нас всех решению и соблюсти интересы всех без исключения сторон.

– Я любил в кондитерской взвесить сладости, но мне это редко удавалось, – серьезно ответил ей Теодор.

Хэнк расхохотался:

– Ну что, Смитти, довольна выводом, который сделала другая сторона?

Она перевела взгляд на Мадди. Тот неподвижно сидел на скале, опустив голову. Вдруг он всхрапнул, выпрямился, заморгал и, наконец, широко открыл глаза.

– Теодор, я пыталась поговорить о твоих страхах и опасениях и объяснить, что в нашем положении самое разумное – это выбраться с острова.

– Но я не хочу уезжать! Здесь здорово!

– Надо учесть мнения всех остальных. А твои сестры?

– Лиди! – Теодор взял Лидию за руку. – Ты что, хочешь в приют?

Она покачала головой и взяла его за руку, как бы защищая от всех остальных. Брат и сестра стояли, взявшись за руки, с одним и тем же упрямым выражением на лицах, а потом сказали хором:

– Мы хотим остаться здесь.

Хэнк перемешал колоду.

– Парень, это называется покером.

Карты летали в его руках, как перья по ветру, и складывались, как веер.

– Священная корова! А можешь ты меня этому научить?

– Само собой. – Хэнк взглянул на Смитти, которая пыталась заставить Аннабель съесть банан. – Но сначала я должен научить тебя игре настоящих мужчин.

Смитти немедленно отреагировала недоуменным взглядом, но ей пришлось тут же отвлечься, так как ей в плечо полетела банановая кожура.

Он захохотал. В целом ему пришлось уже объяснить Смитти свой план, как добиться, чтобы ребенок отдал им одно свое желание. Она была настроена скептически, но Хэнк был уверен в себе. Если он что-то и может держать под контролем, так это игру. Дать пареньку увлечься игрой, а затем руководить им через игру, и вот они уже, считай, дома! Быстрее, чем срезать кошелек. Он посмотрел на Теодора, тот нетерпеливо ждал. Хэнк улыбнулся и принялся объяснять правила. Впрочем, он и не предполагал, сколько нервов ему придется потратить. Он учил Теодора больше часа, показывая и объясняя правила, ответил на сотню вопросов. Но они взяли карты, когда Хэнк уже думал, что сточит себе все зубы от досады, сдерживая желание наорать на ребенка.

Первое правило опытного и умелого игрока: завоевать доверие того, кого следует обчистить. Хэнк взял свои карты даже не глядя. Он перевернул козырек кепки задом наперед. Правило номер два: никогда нельзя забывать о том, что у противника может быть счастливая звезда.

Теодор пристально за ним наблюдал:

– Зачем ты это сделал?

– Для удачи.

– Ох, у меня ничего нет. Только мои сестры.

– Тео, сам знаешь, я не очень везучая. – Лидия вздохнула, но вдруг лицо ее просияло. – У тебя есть Мадди и бутылка.

– Точно! – радостно вскричал Теодор и вынул пробку – из горлышка тотчас показалось небольшое облачко пурпурного дыма.

Хэнк встряхнул головой, пытаясь не обращать внимания на то, что он видит.

– Да, хозяин.

Этот старый пень был уже тут как тут со своими дурацкими колокольчиками и пурпурным тюрбаном.

– Мадди, ты будешь моей удачей, хорошо?

Джинн бегло осмотрелся и сказал:

– Как вам угодно, господин.

Хэнк, оглядев его опять с головы до ног, вздрогнул от омерзения. Ну и видок!

Теодор сидел и рассматривал свои карты, закусив губу, морщил лоб – одним словом, размышлял.

– Я забыл. Что самое сильное?

Хэнк принялся медленно считать про себя. Дойдя до пятидесяти, он решил, что может говорить спокойно.

– Королевская флешь. Запомнил?

Мальчик кивнул и повторил:

– Королевская флешь бьет все остальное.

– Каре бьет тройку и двойку.

– Ага.

– Те, в свою очередь, старше флеши, флешь бьет тройку, а тройка – двойку.

– Хорошо.

– Ты все теперь запомнил? – Лицо Хэнка будто окаменело.

– Теодор, – обратилась к мальчику Смитти, – ты умеешь читать? – Она встала на колени рядом с ним на песок.

Он отрицательно покачал головой.

– Лиди умеет, правда?

Лидия кивнула.

– Давайте я напишу на песке все комбинации, а сестра тебе их прочтет, когда понадобится. И тебе не придется все время спрашивать Хэнка.

Они провели еще несколько минут, рисуя схемы на песке, а Хэнк бездельничал, наблюдая за Смитти. В ее белокурых волосах были остатки засохших бананов, но этого он даже не замечал. Он смотрел за тем, как она двигается. Боже, какие великолепные у нее ноги! Он всегда обожал женские ножки. А таких, как у нее, он вообще никогда не встречал. Она стояла на коленях, пока писала на песке, и то приближалась к нему, то отдалялась. Ее платье натянулось и немного поднялось, так что слегка обнажились незагоревшие бедра. Вскоре она встала и пошла к ребенку, двигаясь плавно и легко. Аж дух захватывало.

– Хэнк?

Он с трудом отвел от нее взгляд и посмотрел на улыбающегося Теодора.

– Я готов.

Хэнк коротко вздохнул.

– Прекрасно.

– Туз – самая старшая карта?

– В точку попал.

– А я могу менять карты?

– Да. Сколько ты хочешь?

– Не знаю. – Мальчик потратил еще пять минут, хмурясь и глядя в свои карты. Наконец он объявил: – Я хочу четыре новые карты.

Хэнк сдал ему четыре карты, заранее в душе предвкушая выигрыш.

– А ты сколько меняешь?

– Одну.

– О, – мальчик явно был в затруднении, – только одну?

– Предпочитаю не стрелять из пушки по воробьям.

– Я ничего не понял.

– И хорошо, тебе тут и понимать ничего не надо, – вмешалась Смитти.

Хэнк взглянул в свои карты. Королевское каре. Он скоренько изобразил на лице тяжкое сомнение. Ребенок смотрел на него спокойно и задумчиво, потом отвернулся, стал изучать схемы, нарисованные Смитти на песке.

– Я забыл, что такое флешь.

Джинн, сидевший молча до сих пор, заохал потихоньку, а Хэнк закашлялся.

– Это когда карты одной масти, Тео. – Лидия указала ему на нужную строчку. – Вон у тебя в руках две одинаковые черные карты, на клевер похожи. Вот это одна масть.

Джинн закрыл глаза, чтобы больше ничего не видеть.

– Ставлю свою губную гармошку, – Хэнк сделал паузу для пущего эффекта, – и кепку. – Он торжественно положил их на кон горшок, наполненный раковинами и галькой.

Смитти пристально и с подозрением посмотрела на него. Он украдкой кивнул ей, намекая, что все, мол, будет в порядке. Она и правда немного расслабилась. Теодор не отрываясь смотрел на гармонику, как на пирожное с кремом. Хэнк подождал немного и объявил:

– Теперь тебе надо поставить что-нибудь на кон.

Теодор положил карты на песок, порылся в карманах, затем сказал с озадаченным видом:

– У меня ничего нет.

– Совсем ничего?

Детское лицо Теодора было поразительно серьезным. Хэнк сосчитал до пятидесяти, потом еще до десяти, только тогда он взглянул мальчику в лицо.

– Я думаю... Да нет, это не сработает.

– А что такое? – с неподдельным интересом спросил ребенок.

– Мне пришло в голову, что ты мог бы поставить желание.

Теодор испуганно посмотрел на джинна.

– Мадди сказал, что я не могу отдать тебе желание.

– Да, это так. – Хэнк сделал вид, что размышляет, ну очень глубоко задумался, целых две минуты тер подбородок, затем сказал, будто его только что осенило: – Вот что я тебе скажу. По-моему, ты можешь поставить желание. Если ты проиграешь, то тогда загадаешь то, о чем я тебя попрошу. Если ты выиграешь, то получишь мою кепку, гармошку, и у тебя будут еще два желания.

Теодор высунул язык, облизнул губы, пожевал что-то, подумал и, наконец, спросил у джинна:

– Могу я так сделать?

– Да, хозяин. Пока ты загадываешь, все правильно.

Но взгляд, который он бросил на Хэнка, ясно дал тому понять, что он насквозь видит все эти игры.

– Хорошо, ставлю желание, и давай откроемся.

Лидия и Мадди наклонились вперед и затаили дыхание.

Хэнк открыл свои карты. У него было четыре короля.

Он засмеялся и потер руки.

– Каре из королей. Любуйтесь и завидуйте.

Джинн вздохнул и осуждающе покачал головой. На лице Лидии было написано горькое разочарование.

Теодор, похоже, не собирался предаваться отчаянию. Он перевел взгляд с карт Хэнка, разбросанных по песку, на записи Смитти, потом спросил:

– Туз – самая сильная карта?

Хэнк машинально кивнул.

Затем мальчик посмотрел на Мадди, на свои карты, внезапно лицо его просияло, и он выпалил:

– Хочу, чтобы у меня было четыре туза.

Глава 16

Резкие, пронзительные звуки губной гармоники разрывали воздух. Мадди закрыл глаза и уши. В сотне метров от него Теодор бродил, не разбирая дороги. Кепку Хэнка он надел козырьком назад и изо всех сил дул в гармонику.

Хэнк нахмурился и пробормотал Маргарет:

– Мне кажется, у меня из ушей идет кровь.

Маргарет уселась с ним рядом, потерла глаза руками и тяжело, можно сказать, обреченно вздохнула.

– По крайней мере утешимся тем, что он не сможет сейчас сказать «я хочу».

Теодор выдал ужасную, душераздирающую ноту. Все поморщились и одновременно вздохнули.

– Боже мой! – простонал Хэнк.

Маргарет с жалостью посмотрела на мальчика.

– Он, я уверена, очень талантлив, просто его способности в чем-то другом.

– В покере, – хмыкнул Хэнк.

– Не могу поверить, что он потратил желание на карты. – Маргарет как будто разговаривала сама с собой. – Надо было предвидеть. Такая вероятность была.

Хэнк пригладил волосы, потом стал рассеянно тасовать колоду карт. Сосредоточенно глядя на карты, он задумчиво произнес:

– Это был настоящий шедевр.

– Какой еше шедевр?

– Те карты, которые я сбросил парнишке. Самые плохие карты, которые я кому-либо сдавал в жизни.

На лице Маргарет было написано величайшее возмущение и недоумение. Она посмотрела на Мадди. Тот пожал плечами, решив, что политика невмешательства – самый безопасный для него вариант. Она обратилась к Хэнку:

– Ты что же, обманывал пятилетнего мальчика?

Хэнк бросил на нее взгляд, который говорил о том, что он явно переоценивал ее умственные способности.

– Проклятие! Разумеется, я плутовал.

– Ох, извините меня, ради Бога! Как глупо было с моеи стороны думать, что взрослый мужчина может и так победить ребенка, не жульничая, особенно в игре настоящих мужчин.

Ответ Хэнка потонул в сильном раскате фальшивых звуков, извергавшихся Теодором. Мадди подумал, что это и к лучшему. Никто из них не услышит ответа. Сам он прочитал его по губам. Теодор дунул еще раза три. Мадди даже забеспокоился за свои зубы. Как бы они не вылетели, так их сводило. Взглянув на своих соседей, Мадди понял, что и им не лучше. Хэнк пробормотал:

– Как будто тысяча гусей умирает.

– Эй, Хэнк! – Теодор бежал к ним, размахивая несчастным инструментом. – Ты слышал? – Он выдал еще пять нот, одну хуже другой. – Тебе понравилось? Я стал лучше играть, правда?

Мальчик смотрел на Хэнка, как будто ожидал, что тот ему сейчас орден повесит.

Хэнк молчал как убитый и разглядывал Теодора, как миссис О'Лири, должно быть, смотрела на большой пожар Чикаго – с изрядной долей раздражения и покорности судьбе.

Теодор же, естественно, ничего не заметил и жизнерадостно продолжал:

– Я хотел бы...

Хэнка и Маргарет одновременно подбросило на месте, и они подскочили к ребенку, вместе вскрикнув:

– Остановись!

Хэнк успел зажать ему рот. Теодор смотрел на них поверх загорелой руки Хэнка широко раскрытыми глазами.

– Понимаешь, что ты мог сделать?

Теодор кивнул, и тогда Хэнк осторожно убрал руку.

– Прошу прощения, – сказал мальчик, опустив голову. – Я чуть не использовал свое последнее желание, да?

Маргарет обняла его за плечи.

– Теодор, ты дал нам слово, что ты обязательно поговоришь с нами прежде, чем загадаешь последнее желание.

Маленькое веснушчатое личико посерьезнело. Мальчик кивнул.

– А мы, в свою очередь, обещали не говорить больше о том, чтобы покинуть остров. Так мы договорились.

Теодор опять кивнул, и она потрепала его по плечу.

– Я знала, что ты не забудешь.

– У меня ведь уже лучше получается, да?

Мальчик поднес гармонику к губам и стал дуть с такой силой, что его лицо сразу покраснело.

Маргарет содрогнулась, а Хэнк отвернулся.

– Хэнк, ну скажи что-нибудь. Уже неплохо звучит? Я ношу твою кепку задом наперед для удачи и очень стараюсь.

– Уже получше, парень, – медленно повернулся к нему Хэнк.

– А Лиди страшно злится. Говорит, что я так громко играю, что кокосы падают с пальм, а один чуть не убил ее.

Наступило неловкое молчание. Хэнк потянулся, ободряюще потрепал Теодора по плечу и сказал:

– Мы потренируемся, хорошо?

Мальчик радостно заулыбался:

– Вот здорово! Мне почему-то казалось, что я ужасно играю.

Он повернулся и побежал, но вдруг остановился и повернулся к Мадди:

– Ты зеваешь.

– Да, господин.

– Ты хочешь обратно в свою бутылку?

– Хотелось бы, хозяин.

В бутылке хорошо. Тихо, спокойно. Никаких споров, никаких концертов для гармоники соло. Теодор достал из кармана штанов бутылку и протянул руку вперед.

– Оставь ее здесь, Теодор, – сказала Маргарет, – я ее сохраню.

Мальчик посмотрел на бутылку, потом на Мадди. Тот с радостью кивнул, так как женщина внушала ему доверие.

Теодор поставил бутылку на камень рядом с джинном и побежал, размахивая гармошкой.

Мадди удовлетворенно вздохнул и стал парить над горлышком.

«Домой», – подумал он с удовольствием. Там ждут его покой и хорошая книга. Его пурпурный дым сгущался и закручивался спиралью, которая концом упиралась в ворота его прибежища. Последнее, что он слышал, были отдалявшиеся звуки губной гармошки.

Маргарет сидела на камне и разглядывала белый песок пляжа под ногами. Воздух стал тяжелее, потому что солнце поднялось выше, лучи его стали жарче. Она чувствовала, как сильно припекает затылок.

– Он совсем не ребенок, – сказал вдруг Хэнк.

Она подняла глаза. Оказалось, он наблюдает за Теодором.

– Это карлик пятидесяти лет от роду.

Маргарет понимала, что он чувствует. За последнее время она тоже усвоила, что дети – совсем непонятные существа.

– Нелегко смириться с тем, что тебе нанес поражение пятилетний ребенок, не так ли?

Хэнк ничего не ответила На вид он был так же непоколебим, как скала, на которой сидел.

– Ах да, я забыла. Признать поражение еще труднее.

Казалось, он с удовольствием пронзил бы ее взглядом.

– Почему же? Я признаю справедливые замечания и веские доводы.

– Неужели? Какие же, например?

– То, что я прав, а ты нет. – Он злорадно усмехнулся.

– У тебя одна песня.

– Да, милочка. Я – само постоянство.

Она встала со своего места и подошла к бутылке. Три желания. Маргарет подняла ее и осторожно повертела в руках. Кому сказать! Она держит в руках бутылку с настоящим джинном. Маргарет подумала, что дома ей никто бы не поверил. Если она вообще когда-нибудь доберется домой.

– А что, если мы застрянем на этом острове надолго? – повернулась она к Хэнку.

– Значит, будем здесь жить. Я бывал в местах и похуже.

Маргарет оглянулась. Настоящий тропический рай. Внезапно ей представилось, что она может пробыть здесь двадцать или даже тридцать лет.

– Боже мой! – Она опустилась опять на камень, так ее затрясло, все тело похолодело от ужасной мысли. А что, если их никогда так и не найдут?

Хэнк заметил, что Маргарет как будто окаменела. Потом вдруг пошла к пляжу с решительностью и энергией германского кайзера. Черт... Видно было, что она думала-думала и что-то придумала. Он медленно пошел за ней, прислонился к стволу высокой пальмы, скрестил руки на груди и стал наблюдать. Она таскала куски дерева отовсюду так же прилежно, как бобры, строящие плотину. Маргарет складывала все, что находила, на небольшом каменистом возвышении. Он наблюдал, не отвлекаясь, она видела это, но не останавливалась. Наконец она встала, уперла руки в бока и принялась критически осматривать свое творение.

– Получила удовольствие? – спросил Хэнк.

Маргарет молча переложила несколько кусков дерева с одного места на другое, пока ей не понравилось, – Бог знает, почему так, а не иначе.

– Если тебе не терпится что-нибудь построить, Смитти, то у нас еще впереди хижина.

Она отвлеклась от своего костра и решила, очевидно, заметить его и дать ответ по существу:

– Если корабль пройдет, мы должны быть готовы.

Она наклонилась и вернулась к прерванному занятию.

– Ага!

Маргарет как раз отбрасывала песок от своей пирамиды, но она тут же остановилась, выпрямилась, набычилась и заявила:

– Ненавижу этот снисходительный тон.

– Я только сказал «ага».

– Ты сказал это отвратительным тоном. – Маргарет огляделась, постукивая пальцем по губам и раздумывая. – Может, сделать еще один такой костер? Вон там.

Он скрестил руки.

– Ты не скажешь мне, что тебя вдруг разобрало?

Она оглянулась через плечо:

– О чем это ты?

Он помахал рукой.

– Ну, эта неожиданная жажда строить сигнальные огни?

Она долго стояла, ничего не отвечая, по всей вероятности, в ней происходила внутренняя борьба. Он видел это по ее лицу и позе. Она крепко обхватила себя руками, как человек, которому внезапно стало холодно.

– Да так, ничего, – вот и все, что она сказала.

– Я сложил костер для сигнального огня в первое утро на острове.

Она резко обернулась, кисти рук все еще были прижаты к локтям.

– Шутишь? – спросила она на всякий случай, ибо поверила ему сразу.

Она провела рукой по лбу и подошла к нему поближе. Маргарет стояла рядом с Хэнком, но смотрела на океан и вдруг спросила, как будто разговаривала сама с собой:

– Что, если нас никто не найдет?

Ах вот в чем дело! Хэнк наклонился, подняв первую попавшуюся раковину, потом тоже стал смотреть на безбрежные просторы.

– Кто-нибудь да появится.

– Но это не обязательно. Может пройти лет двадцать.

– А может, это произойдет завтра.

Они долго молчали. Издалека были слышны только звуки гармоники, да волны разбивались о скалы на мысу и тихо плескались в лагуне.

– Тебя кто-нибудь ждет? – спросила она.

– Меня? – Он засмеялся. – Кто, например, тебя интересует? Жена или любовница?

Она пожала плечами. Хэнк посмотрел на воду, бросил ракушку и выпрямился.

– Я сам по себе. Один. Меня никто не ждет. – Он немного подождал, думая, что она обязательно обернется.

Но она этого не сделала, села на песок, обхватила руками колени и продолжала смотреть вдаль. Он подсел к ней поближе, ожидая, что она будет делать. Против его ожидания она не сдвинулась с места.

Маргарет показала ему на серебряную бутылку:

– Посмотри, какая она старинная, даже, может быть, древняя.

Хэнк бросил беглый взгляд на бутылку, а Маргарет подняла ее повыше, к солнцу.

– Посмотри на гравировку и рисунки. Они сделаны вручную, так как слишком несовершенны. То, что делает машина, всегда ровно и правильно и сильно отличается от несовершенства ручного резца.

Он не отвечал, хотя, надо признаться, ему было интересно узнать, куда она клонит.

Маргарет чуть поколебалась, потом спросила:

– Интересно, что бы изменилось, если бы мы нашли эту бутылку?

Хэнк лукаво усмехнулся:

– Мы бы были уже далеко отсюда.

– Думаю, да. Я бы уже вернулась в Сан-Франциско. – Она немного помолчала, закопала ступни в мокрый песок, потом задумчиво продолжила: – Была бы дома. А где бы ты был?

Хэнк пожал плечами:

– Где-то в Штатах.

– Разве нет такого места, которое бы ты мог назвать домом?

– Я вырос в Питсбурге.

– Что привело тебя в южные моря? Такой выбор мне представляется странным.

– Ты же тоже здесь.

– Я в отпуске, путешествую. По крайней мере я отправлялась отдыхать. – Она бросила на него лукавый взгляд. – Мне не кажется, что ты приехал сюда в отпуск, а тем более путешествовать.

– Это перекрестный допрос?

– Вовсе нет. – Она от души расхохоталась. – Старое как мир любопытство. Не нужно сразу лезть в бутылку.

– В свое время я слышал, что здесь много денег, золота, жемчуга. Люди приезжали сюда за состоянием.

– Только этого не хватало. Неужели ты приехал искать клад? – В притворном ужасе она закатила глаза.

– Да можно и так сказать. – Он рассмеялся.

– Что тут смешного?

– Я не собирался ни охотиться за состоянием, ни заниматься кладоискательством. – Он помахал колодой карт. – У меня были большие планы найти тех, кто бы добровольно поделился со мной.

– Но тебя схватили, и ты кончил в тюрьме, – продолжила она за него.

– Нет, меня не повязали. – Хэнк не смог скрыть горечи в голосе. – Все дело в том, что на этих островах не существует «невиновности, пока вина не доказана». – Он бросил раковину в набежавшую волну.

– Да, наполеоновские законы, – пробормотала она рассеянно, рисуя что-то на песке. – Иногда мы, американцы, принимаем как должное то, что имеем, и не ценим того, за что должны воздавать хвалы судьбе и Создателю ежедневно.

Они посидели еще недолго молча, став как бы ближе друг другу. Ветер шелестел в кронах соседних пальм. Песчаный краб пробежал по берегу и исчез в норке, спрятался в мокром песке, только небольшой бугорок остался на том месте. Через несколько минут Смитти снова обратилась к бутылке.

– Если бы у тебя, – она крутила ее в руках, – было три желания, то что бы ты загадал? Что бы ты выбрал?

– Свободу, – сразу ответил он.

Он чувствовал, что она смотрит на него, и даже знал, что она хочет спросить. Ее интересует, почему ему присудили пожизненное заключение. Он обернулся и, следуя ее манере, посмотрел ей прямо в глаза. Он увидел интерес и любопытство, в какой-то степени оправданное, но он и так сказал слишком много.

– А ты? Что бы ты выбрала?

Хэнк поднял маленькую палочку, потыкал ею песок, потом посмотрел на нее. Ответа все не было.

– Я думаю.

Он рассмеялся про себя. Какая неожиданность. Смитти думает. Он бросил палочку в воду и стал наблюдать, как волна подхватила ее и понесла опять на берег.

– Чего, интересно, могла бы захотеть женщина-адвокат? Выигрывать каждое дело?

– Совсем нет. Я люблю борьбу и с удовольствием принимаю вызов. Трудности меня вдохновляют, ситуация так часто меняется. Мне очень нравится бороться за справедливость.

– Это твой любимый оксиморон, милочка. Мир в принципе не может быть устроен справедливо.

– А я верю, что он может быть справедлив для всех.

– Ты пытаешься влезть на радугу.

– Закон – он один для всех. Подумай об этом. Без законов в мире царил бы хаос.

– Хаос царит и с законами. – Он рассмеялся еще более едко. – Представляешь, какой будет ад на земле лет через сто?

– Мир станет еще лучше, справедливее, совершеннее.

Он просто покачал головой. Идеалистка. Для него все это звучало как шутка. Да, пожалуй, она и вправду адвокат.

– Ну так что там с желаниями, Смитти? Чего хочет адвокат, который работает для того, чтобы мир стал совершеннее?

– Ты забываешь, что до того, как стала адвокатом, я была женщиной.

– Хорошо, тогда что бы загадала женщина?

Она покачала головой:

– Не могу ответить за всех, только за себя. Я бы хотела очутиться дома.

– У тебя три желания, остается еще два.

– Не знаю, на самом деле не знаю, – сказала она, как будто рассуждая вслух. Она вдруг взглянула ему прямо в глаза. – Странно звучит, да?

– Нет, ты, наверное, просто не думала об этом достаточно долго. – Хэнк постарался сохранить серьезное лицо, только сделал ударение на слове «думала».

Смитти бурно расхохоталась:

– Хорошо тебе смеяться надо мной.

Ее смех прекратился так же внезапно, как и начался. Налетел порыв ветра и растрепал ее волосы, она машинально откинула их. Хэнк наблюдал за тем, как она убрала прядь с самых красивых губ, какие он когда-либо видел. Все в ней: и лицо, и тело – было именно тем, о чем мечтают в тюрьме, да и не только там, мужчины. Именно тот тип красоты, который сбивает с ног: полная грудь и бедра, узкая талия, длинные-длинные ноги. Он все время чувствовал присутствие рядом женщины, и не просто женщины, а именно ее. Кроме того, он вдруг понял, что они могут вместе провести на этом острове долгое время. Как давно у него не было женщины! До него долетал ее нежный запах, смешанный с запахом моря и леса. Женский запах, который так знаком любому мужчине. Запах, который может побудить мужчину перейти грань и взять то, что возбуждает желание. Он никогда не принуждал женщин. Ему это никогда не требовалось, и он презирал идущих на это мужчин. Он всегда был способен отговорить себя от ненужного поступка, убедить себя отказаться от любой женщины. Да и не так уж трудно это было.

Но сейчас... Он смотрел, как она чертит что-то рассеянно на песке, видел ее профиль и не мог удержаться. Ему так хотелось потрогать, коснуться ее!

Он придвинулся ближе к ней, одну руку положив на песок сзади нее.

Маргарет обернулась. Глаза ее расширились от удивления, когда она увидела, как близко он от нее. Ее взгляд упал на его рот, потом снова поднялся к глазам. Ее губы раскрылись, и она глубоко вздохнула.

Свободной рукой он отвел еще одну прядь волос с ее губ и щеки, потом обхватил ее шею, и не успела она ничего сообразить, как он уже ее целовал.

Глава 17

Иногда бывают в жизни моменты, когда действительность оказывается гораздо хуже того, что можно было себе представить. Маргарет вернулась к действительности только тогда, когда она, действительность, накрыла ее океанской волной, шлепнула и окатила чем-то мокрым и неожиданно холодным. Вода промыла ей мозги, и секундой позже она поняла, что катается с Хэнком по пляжу. Она отвечала на его поцелуи, а он своим тяжелым телом пригвоздил ее к мокрому песку, одной рукой поддерживая шею, а другая оказалась у нее между ног. Она открыла глаза, моргнула несколько раз, затем отодвинула его в сторону и встала на ноги так быстро, что какое-то мгновение у нее перед глазами плыли разноцветные круги. Она прикрыла глаза рукой и вздохнула несколько раз полной грудью, чтобы хоть как-то успокоиться.

Вода капала с ее лица и волос. Еще одна волна омыла ей ноги, песок мягко струился вокруг щиколоток. Море тянуло ее в одну сторону, тело – в другую. Голова спорила с обоими.

Хэнк тоже поднялся на ноги, подошел к ней, его тень накрыла ее. Она не хотела смотреть на него, не хотела верить в то, что это с ней происходит. Она еще раз набрала в легкие воздуха, повернулась и сделала шаг в сторону.

Он схватил ее за руку и заставил обернуться.

– Убегаешь?

Маргарет была смущена, растеряна и одновременно сердита.

– Н-нет.

– Лгунья.

– Пусти меня.

Он, разумеется, не послушался.

– Пожалуйста, отпусти меня. – Она говорила почти шепотом.

Он чертыхнулся и отпустил ее руку. Непонятно, откуда у нее взялись силы, чтобы посмотреть ему в лицо.

Он тоже был очень сердит. Глаза его потемнели от гнева. Хэнк отвесил ей шутовской поклон и помахал рукой.

– Иди-иди! Беги так быстро, как только сможешь. Но помни: я здесь, и ты здесь. Тебе этого не изменить, точно так же, как ты не сможешь забыть того, что сейчас произошло между нами.

– Я не хочу, чтобы между нами что-то происходило.

– Поверь, милочка, не больше, чем я.

Он провел рукой по волосам, стряхнув воду, затем вытер лицо.

Как ни была она сердита и смущена, на самом деле она чувствовала, что что-то между ними происходит. Что-то совершенно нежелательное. Она не могла этого отрицать. Он был прав. Спустя минуту она тихо сказала:

– В благоустроенном, совершенном мире ты был бы доктором, судьей или учителем. Кем угодно, но не мошенником.

Он подошел еще ближе, и темная тень скрыла ее от дневного светила. Со сдерживаемой яростью Хэнк проговорил сквозь зубы прямо ей в ухо:

– Но мир несовершенен, и я не доктор. Именно мошенник и знает, что мир никогда не будет справедлив. И знаешь почему?

Она отрицательно покачала головой. Ей совсем не хотелось слушать. Тогда он схватил се за плечи, рывком повернул к себе.

– Вот почему.

И тут его рот с силой впился в ее губы.

Маргарет как будто окаменела, ее руки были прижаты к бокам, губы как будто запечатаны, глаза широко открыты. Она отказывалась отвечать. Его взгляд был холоден и жесток. Казалось, он пронизывал ее насквозь, заставлял смотреть на вещи по-своему. Неожиданно он отпустил ее, даже легонько оттолкнул, хотя смотрел все так же исподлобья.

– Подумай как следует. Слишком много мужчин в этом мире устроены так, как я. Они идут напролом, пока не получают то, чего добивались. Любым способом. Это надо принять, иначе тебе не выжить.

Маргарет долго смотрела ему вслед, обхватив голову руками. Что-то определенно происходит с ней. Она не имела понятия о том, сколько времени она простояла, глядя на горизонт и на воду. Потом, опустившись на песок, сидела и размышляла. Неожиданно ей стало очень жалко себя, она ощутила себя совершенно одинокой. Такого острого смятения чувств и противоречивых желаний никогда не было в ее душе.

Она никак не могла сосредоточиться, ничего не складывалось, было невозможно построить ни одной логической цепочки, и тогда, чтобы дать выход обуревавшим ее разноречивым мыслям, она принялась пальцем писать слова.

«Хэнк. Мужчина. Маргарет. Поцелуй. Любовь? Болезнь! Вина? Горячий. Солнце. Травма. Что-то... Нечто».

Маргарет уставилась на песок, перечитала, рассердилась сама на себя и все стерла.

Два часа спустя Маргарет, откинув с лица прядь волос, горестно наблюдала за тем, как горят на ее костре три великолепные рыбины, недавно выловленные Хэнком. Теперь они уже были похожи на крохотных черненьких рыбок. Хэнк вручил ей добычу вместе с заостренными палками, которые он выточил, чтобы приготовить на них рыбу, как на вертеле. А сейчас, когда Маргарет потащила за одну из этих тлеющих палочек, она разломилась пополам. Вторая половина вместе с остатками рыбы полетела в огонь. Девушка впала в настоящую прострацию, она не могла поверить, что опять сожгла весь обед.

– Ты закончила? Рыба готова? – Подошли Хэнк и дети.

Она взглянула на рыбу, потом с трудом заставила себя посмотреть им в глаза.

– Да, с ней покончено, я бы сказала.

Хэнк взглянул на костер и завопил:

– Боже милостивый! Смитти, опять?!

Она виновато и смущенно смотрела в их голодные глаза. Ей было ужасно неловко, она попыталась улыбнуться:

– Может, кто-нибудь хочет бананов?

Дальше было еще хуже. Это был один из тех неудачных дней, когда только и остается, что ждать ночи. Она занималась с детьми, но ей все не удавалось полностью прийти в себя. Она заставила Теодора искупаться у водопада, потом пришла очередь Лидии. Девочка вымылась и надела фланелевую ночную рубашку, которую они нашли в одном из сундуков.

Под лучами яркого послеполуденного солнца они занялись прической Лидии, когда волосы относительно высохли и стали шелковистыми. Маргарет зачесала их назад и завязала голубыми лентами. В течение часа, который они на это потратили, Маргарет несколько раз по тревоге убегала к Аннабель. Малышка то падала в воду, то пыталась съесть бабочку, пожевать жуков или листья окружающих кустов.

– Все готово. – Со щеткой в руке Маргарет отступила на шаг назад, искренне надеясь, что Лидия хотя бы улыбнется. Ей хватило бы даже тени удовольствия, если бы только оно промелькнуло в глазах девочки. Лидия стала на колени у озерца, посмотрела на свое отражение, быстро встала и сказала:

– Теперь я возьму Аннабель, чтобы ты могла помыться.

И все. Никаких «спасибо» или «мне нравится». Ничего.

Девочка просто протянула ей кусок мыла.

Маргарет опять почувствовала себя неудачницей. Она печально смотрела вслед сестрам и все-таки, не выдержав, окликнула Лидию:

– Тебе понравилась прическа?

Та в ответ пожала плечами:

– Мама всегда заплетала мне в косы желтые ленты.

Сразу вслед за этим дети исчезли за камнями. Встряхнув головой, как будто пытаясь избавиться от грустных мыслей, Маргарет разделась и, взяв мыло, погрузилась в воду. Она дала себе слово в следующий раз дать Лидии самой выбрать себе ленты. Маргарет долго смотрела на свое отражение в воде и осталась очень недовольна. Драная кошка, да и только. Нет, хуже, хуже! Она нырнула и стала снова разглядывать себя. Удивительно, но на нее смотрела незнакомая женщина.

Она адвокат, а не мать.

Она умная, даже талантливая женщина. Ей раньше все легко удавалось, само шло в руки. Ее отец и дяди всегда поражались, с какой быстротой она схватывала самую суть сложных хитросплетений закона, как будто родилась с этим знанием. Она обычно легко находила выход из самых сомнительных ситуаций. Но здесь, на острове, с детьми и Хэнком у нее ничего не получалось. Она не понимала детей и совсем уж не понимала Хэнка. И дело было не только в том, что она не умела готовить. Эта ее неспособность как бы символизировала все, чего ей не удалось понять.

Дети совершенно не знали, что такое распорядок дня, они жили по своей схеме, всячески расстраивая любые планы Маргарет. У нее совершенно не оставалось времени для себя. Ей не удавалось побыть одной и пяти минут. Она часто думала о том, что матери – удивительные создания. Как они вообще что-то успевают делать?

Не успела она об этом подумать, как раздался плач Аннабель. Маргарет перешла маленький бассейн и взяла с камня мыло, которое грозило уже превратиться просто в горошину. Малышка кричала: «Мама!»

Маргарет попыталась намылиться почти исчезнувшим куском.

Аннабель все плакала и плакала.

Маргарет мылась, пытаясь убедить себя, что Лидия с сестрой и все будет в порядке. Она промыла волосы и нырнула. Но даже под водой она слышала детский плач. Наконец она вышла на берег, вытерлась и тоже натянула на себя фланелевую ночную рубашку, правда, она была ей коротка и тесновата в груди, но зато она была чистой и крепкой.

– Моя маленькая птичка, – закатывая рукава до локтей, бормотала Маргарет, обходя камни.

Малышка вопила и била Лидию ногами, чтобы вырваться, но, увидев Маргарет, сразу перестала брыкаться и закричала:

– Мама!

Лицо Лидии заметно побледнело.

Маргарет, протянув к Аннабель руки, сказала:

– Дай мне, я ее возьму.

Лидия взглянула на сестру, которая опять стала извиваться в ее руках и вопить так, что начала икать:

– Ма-а-а-ма-а!

Девочка передала ребенка с таким лицом, как будто сердце вырвала из груди, повернулась и побежала прочь.

– Лидия, подожди, пожалуйста! – закричала Маргарет с малышкой на руках. – Извини, я все понимаю, но...

Девочка, как будто не слыша ее, шла не останавливаясь, пока не скрылась за деревьями на другой стороне поляны.

Маргарет стояла и еще долго смотрела ей вслед, туда, где она скрылась за деревьями. Она не переставала спрашивать себя, как может по-настоящему умная и образованная женщина устраивать такой бедлам во всем, за что ни возьмется.

Она посмотрела на Аннабель. Та спала глубоким сном, свернувшись у нее на руках.

Материнство свалилось ей как снег на голову, и, разумеется, ни ум, ни образование не могли тут помочь.

Мадди проснулся от того, что кто-то стучал по его бутылке. Он провел по лицу рукой, стряхнув окончательно сон с усталых глаз, и посмотрел вверх, на пробку. Если бы ему когда-нибудь дали три желания, то он бы первым делом поставил себе дверь с замком. Мадди свесил ноги с дивана, колокольчики на туфлях звякнули. Он встал и потянулся.

– Мадди! – донесся до него громкий шепот. – Ты спишь?

Джинн сложил руки рупором и крикнул:

– Нет, хозяин!

Пробку вынули, и исполинский голубой глаз появился в отверстии.

– Ты выходишь?

– Да, хозяин, как только ты отодвинешься.

– Я понял. – Глаз мигнул и убрался. – Так?

Ноги Мадди оторвались от ковра, и через секунду он уже вылетел в облаке волшебного дыма на поверхность. Как только пурпурный туман рассеялся, джинн увидел, как его хозяин с любопытством смотрит в горлышко бутылки, пытаясь разглядеть, что там внутри.

– Что там у тебя есть?

– Ты хотел бы посмотреть?

Теодор отвел глаза от бутылки, и Мадди понял, как сильно маленький хозяин хотел бы увидеть, что внутри.

– А можно?

Мадди опустил руки, скрещенные на груди. Пусть Аллах простит его за нарушение ритуала. Какому-то слабоумному на заре времен показалось, что настоящие джинны должны всегда стоять скрестив руки, дескать, это очень им к лицу, а тут стой теперь две тысячи лет, конца-края не видно. Мадди взглянул на Теодора – тот, сгорая от нетерпения, ерзал на месте – и протянул ему руку.

– Только возьми меня за руку, хозяин.

Теодор подбежал и с готовностью протянул руку. Их сразу окутало чудесным пурпурным облаком, и они начали парить над землей.

– Священная корова!

Они делали круги, слегка поднимаясь над землей и над бутылкой, как два сокола, нацелившиеся на добычу. Теодор радостно смеялся, не в силах успокоиться, и Мадди решил еще немного покружить, чтобы дать ему время привыкнуть и насладиться полетом.

Они как раз собирались сделать последний круг и зависли над бутылкой, когда Лидия появилась из-за камней.

– Лиди! Посмотри на меня: я летаю! У-у-у! До свидания, Лиди. Я скоро.

И они исчезли внутри бутылки.

– А где паренек?

Маргарет осторожно уложила Аннабель в кроватку, сооруженную из сундука, и подняла глаза. Хэнк, насупившись, смотрел на нее.

– Тердор? Я его не видела.

– Я тоже. – Хэнк огляделся. – А где Лидия?

– Она ходит где-то здесь.

– Ради всего святого! Неужели так трудно последить за детьми?

Она медленно повернулась, руки сами собой сжались в кулаки.

– Подожди минутку.

– Пойди и приведи ее.

Маргарет сосчитала про себя до двадцати пяти и потом спокойно сказала:

– Я не могу оставить малышку. Она только что заснула.

Он выругался так громко, что мог бы разбудить любого, тем более маленького ребенка, и Аннабель тут же проснулась и заплакала.

Хэнк нахально посмотрел на Маргарет:

– Ну что ж, она больше не спит.

Маргарет сделала небольшой шаг назад.

– Прекрасно. – Она повернулась и пошла к скалам. – Пойду поищу Лидию.

– Какого черта? Куда ты?

Маргарет не оборачивалась, более того – она подхватила свою юбку и побежала как ветер.

– Смитти! Ты не можешь оставить ребенка на меня! Проклятие! Вернись.

Она понеслась пуще прежнего. Вот единственное, чего она не лишилась на острове. Бегает она по-прежнему. Ее длинные ноги пожирают метры, как и раньше. Недаром она всегда славилась как самая быстрая бегунья в команде колледжа. У нее даже было прозвище Антилопа.

– Смитти! Черт тебя побери!

Она только рассмеялась и исчезла из виду быстрее, чем Хэнк Уайатт осознал свое поражение.

Глава 18

Аннабель смотрела на Хэнка из-за края сундука так пристально и пугающе-серьезно, что он невольно подумал, что ей следует стать судьей. Он провел рукой по волосам и выругался, ибо не знал, как еще дать волю гневу.

– Демо! – тут же повторил ребенок, засунул два пальца в рот и уставился на него снова.

Мрачный, он стоял и думал, что теперь предпринять. Тут Аннабель неожиданно упала на спину в своей постельке, потом поднялась.

– Пикабу!

– Да-да, пикабу-пикабу.

Она опять нырнула вниз.

Хэнк закатил глаза: «Я что, так и буду пикабукать тут целый день?!»

Над краем сундука показались кудрявая рыжая головка и два ярких глаза.

– Папа!

– О нет, ну уж нет. Ни под каким видом! – Он поднял руки вверх и отступил назад так быстро, что ударился о ствол дерева. – Никаких пап! – Он показал на себя пальцем. – Я – Хэнк. Поняла? Хэнк!

Аннабель улыбнулась, вытащила пальцы изо рта и помахала ему своей пухлой ручкой.

Пока он метался взад и вперед, бормотал что-то, приглаживал волосы, ругался про себя всеми известными ему плохими словами, Аннабель вылезла из ящика и подбежала к нему на своих коротких толстеньких ножках.

Он обернулся и увидел у нее в руках банан. Они смерили друг друга взглядом. Невинность и воплощенный цинизм. Хэнк опустился на корточки, и малышка протянула ему банан.

– Ребенок, ты есть хочешь?

Она в ответ только улыбнулась. Пока он чистил банан, она придвинулась, пальцем ткнула ему в нос и вдруг сказала:

– Нос.

Он был поражен, но вскоре ему пришлось удивиться еще больше.

– Нос Хэнка, – произнесла Аннабель чисто-чисто, без ошибки.

Он засмеялся:

– Правильно. Это мой нос. – Он сел на песок и протянул ей угощение. – На, возьми.

Малышка схватила банан, но сжала его так сильно, что он превратился в кашицу.

Аннабель взглянула на свои пальцы, на Хэнка и проговорила:

– Демо!

– Да, похоже, все правильно, ты смышленый ребенок.

Аннабель затолкала немного банана себе в рот, слизнув с руки, и заползла ему на колени, устроилась, прислонившись спиной к его груди, а ножки скрестив по-турецки.

Хэнк впервые внимательно рассматривал ее. Аннабель вертелась. У нее были пухлые ручки и толстенькие ножки, которые выглядели слишком короткими и маленькими, чтобы поддерживать ее.

– Ребенок, а где твои ножки?

– Ножки! – Она показала на нос, забавно сморщила его и вдруг чихнула.

– Нет, это носик.

– Ножки! – Она чихнула еще оглушительнее.

– Носик.

– Ножки, – сказала Аннабель и как бы в подтверждение дважды хихикнула и чихнула.

Он расхохотался. Аннабель снова хихикнула и. засмеялась с ним за компанию. Хэнк посмотрел на ее ножки еще раз и сказал:

– Ну и правильно, незачем знать, что такое ножки, пока у тебя свои не вырастут.

Она встала прямо у него на коленях. Теперь ее личико было в нескольких сантиметрах от его. Подняла ручку и начала тыкать липким пальцем ему в глаз.

Он схватил ее за запястье.

– Так не надо делать.

– Глазки.

– Да-да, это мои глаза.

Аннабель провела грязной ладошкой ему по голове.

– Волоски.

– Да, волосы.

Малышка схватила еще банан, раздавила его и попыталась запихнуть ему в рот.

– Демо! Демо! Демо!

– Ребенок, Смитти права, не очень-то это хорощее слово.

Аннабель надула щеки и с силой выплюнула банан ему прямо в лицо. Хэнк утерся и спокойно произнес:

– Ладно, ребенок. Ешь, поговорим в другой раз.

Он очистил очередной банан, но малышка опять надула губы и бросила его в песок.

– Не хочешь больше?

– Не-а.

– Я тебя не виню. Они всем нам смертельно надоели.

Он оглянулся вокруг, но больше ничего съестного не обнаружил. Хэнк потер подбородок в раздумье, поставил Аннабель, встал сам и протянул ей руку. Ее ручка была скользкой от мятых бананов, и Хэнк вытер ее полой рубашки, потом взял девочку под мышки и подбросил в воздух.

Малышка засмеялась от радости и захлопала в ладошки:

– Еще! Еще!

Хэнк хотел снова подкинуть ее, но в этот момент увидел козу, трусившую по песку к ленточной пальме, росшей неподалеку. Коза остановилась и стала жевать какие-то водоросли. Хэнк понаблюдал за ней, потом посмотрел на Аннабель.

– Ребенок, хочешь немного молока? Молоко ведь не варят, и Смитти его не сожжет, хотя она сможет, если постарается.

Коза посмотрела ему в глаза и заблеяла. Хэнк наблюдал. Животное вроде было спокойно, оно опустило голову и мирно жевало.

Хэнк огляделся и усадил девочку на камень.

– Сиди здесь. Понятно?

Аннабель улыбнулась и помахала ручкой. Хэнк пожал плечами.

– Черт побери, что это, если не «да»?

Он пересек поляну и взял одну из кастрюль Смитти, затем стал медленно подбираться к козе. Когда ему оставалось около метра, коза подняла голову, и они уставились друг на друга. Животное моргнуло и вернулось к своему занятию. «Неплохо пока получается», – подумал Хэнк и подвинулся еще на шаг, медленно подставив приготовленную емкость под вымя. Очень осторожно опустился на колени, положил на них руки и замер. Коза мерно жевала, не давая себе труда следить за его манипуляциями. Он взялся за сосок, но коза передвинулась и встала к нему задом. Хэнк чертыхнулся.

– Демо! – немедленно отозвалась Аннабель.

Хэнк оглянулся и нахмурился. Малышка сидела на камне и наблюдала за ним с самым серьезным видом. «Вечно Смитти делает вид, как будто нет ничего труднее, чем смотреть за ребенком. Ох, эти бабы. Из всего устроят историю».

Он повернулся к козе, и тут она лягнула его что было сил. Хэнку показалось, что весь воздух покинул его легкие, он согнулся от боли, ибо она угодила в самое нежное место. Он потряс головой, и коза перестала расплываться у него перед глазами, но было уже поздно, она отошла слишком далеко, чтобы он мог ее схватить. Хэнк глубоко вздохнул и попытался достать ее в прыжке.

Проклятое животное носилось почти так же быстро, как и Смитти. Он, пытаясь поймать его, бегал по поляне, не разбирая дороги, перепрыгивая для скорости через кусты и траву, деревья и камни. Еще целых пять минут гонялся он за чертовой козой, которая предвосхищала любой его маневр.

Ребенок на камне сопровождал смехом и хлопками каждый его бросок и повторял все ругательства, которые слетали у него с языка. Он обежал скалу в честной погоне, кинулся последний раз к козе, но та отпрянула назад, и он промахнулся.

Хэнк лежал лицом вниз на песке, пытаясь восстановить дыхание. Ему потребовалось на это несколько минут. Черт побери, он стареет. Он поднял голову и увидел, что коза скрывается в джунглях.

Ребенок хлопал в ладоши и кричал «ура».

– Думаешь, это смешно?

Аннабель улыбалась.

– Да, действительно, я признаю: швах, а не карты. Хэнк поднялся на колени, еще раз глубоко вздохнул, встал и пошел к кастрюльке, которую он приготовил, чтобы собрать удой.

– Эх-эх!

– Тише, Аннабель, тише! Я знаю, что ты там. – Он наклонился и взялся за ручку кастрюли.

– Демо!

Хэнк удивился и, не разгибаясь, обернулся:

– Что ты сказала?

И коза пригвоздила его на этот раз сзади.

Маргарет отошла от пляжа довольно далеко в джунгли и словно попала в другой мир. Листья папоротника и высокие стебли травы мешали идти по узкой тропинке, которая вскоре повернула туда, где лес был еще более густым и темным, а воздух тяжелым и таким влажным, что звуки в нем тонули. Щебетали птицы, трещали и жужжали насекомые. С нижних веток деревьев свисали лианы и целые бороды мха. Как позабытые гости, прятались в лесу от тропического солнца обрывки тумана. Роса дрожала на глянцевитых листьях. По мере того как она заходила в глубь леса, становилось все темнее. Ее плотнее окутывал таинственный полог буйной тропической растительности. Маргарет казалось, что не она входит в лес, а ее заглатывает темно-зеленая ночь.

Неподвижный воздух. Застывший мир. Никакого движения, никакого дуновения, только джунгли.

Она пошла медленнее, и вдруг как будто гигантские руки раздвинули перед ней занавес. Внезапно перед Маргарет открылся райский уголок. Всюду были цветы. Орхидеи всех цветов радуги, насыщенные фуксии горели на ковре из мха и лишайников. Это был цветной мир, мир красок. Здесь, в центре поляны, на давным-давно упавшем дереве сидела Лидия. Она сидела спиной, и плечи ее вздрагивали.

Маргарет замерла, не решаясь пошевелиться.

Лидия плакала, закрыв лицо руками. Она была слишком юной, чтобы справиться со всеми навалившимися на нее несчастьями. К сожалению, Маргарет было прекрасно известно это чувство заброшенности и неприкаянности. Она помнила, как ей было страшно и одиноко, несмотря на то что с ней был отец и дяди. Она помнила, что рыдала, как Лидия, отдаваясь плачу целиком, не в силах ни утолить эту боль, ни заполнить пустоту, которую оставляют после себя дорогие, ушедшие из жизни люди.

Инстинктивно она протянула руку к девочке, но остановилась. Она была растеряна. Как объяснить Лидии, что время и возраст все-таки приглушат нестерпимые страдания, боль утраты. Сейчас это невозможно сделать. Девочка только что потеряла родных, и ее боль слишком велика. Вдруг сзади Маргарет раздались громкий шум и треск, как будто кто-то бежал сквозь джунгли. Она быстро отошла и спряталась за дерево, сплошь увитое лианами.

К маленькой поляне по дорожке приближалась коза. Лидия оглянулась. Коза и девочка посмотрели друг на друга. Лидия вытерла мокрые щеки тыльной стороной ладони и сказала:

– Коза, подойди сюда.

Ни одному человеку – ни Хэнку, ни Теодору, ни Маргарет – еще ни разу не удалось заставить козу подойти поближе. При малейшем намеке на то, что они собираются ее подоить, козу как ветром сдувало. Маргарет с удивлением наблюдала, что коза, издав радостное блеяние, как какая-нибудь комнатная собачонка, затрусила к девочке. Лидия обняла ее, стала целовать и гладить.

– Хорошая моя, хорошая, – пробормотала она и прижалась к шее животного. Тут Лидия снова горько заплакала, она, не переставая обнимать козу, пыталась ей что-то рассказать. Маргарет расслышала только отдельные слова, но она все равно поняла, о чем говорила Лидия, чувства которой были ей так знакомы. Девочка говорила о том, что она очень одинока, что ей очень страшно и никто ее не может понять.

В конце концов Лидия так крепко прижала к себе козу, что та заблеяла, но не отошла.

– Извини, пожалуйста, – сказала девочка. – Я не хотела сделать тебе больно. Не думала, что получится так сильно. Мне кажется, это я от страха. Больше нет никого, кто бы обнял меня.

Маргарет прислонилась к стволу дерева, потерла лоб, подумала и, выждав немного и глубоко вздохнув, крикнула:

– Лидия! – Стараясь произвести как можно больше шума, она вышла на край полянки. – О, вот ты где.

Девочка к этому времени выпрямилась и сидела в напряженном ожидании. Постояв еще чуть-чуть, Маргарет сказала:

– Здесь очень хорошо.

Само собой, никакого ответа не последовало.

«Хорошо... А что дальше?»

Девочка молча перебирала пальцами бороду козы.

– Что ты делаешь? – вздохнула Маргарет.

– Заплетаю козе косички.

– А почему?

– Ну она же девочка. Мама всегда говорила, что девочки должны носить косички.

Маргарет присела на поваленный ствол рядом с Лидией, их руки слегка соприкоснулись, и девочка сразу отодвинулась подальше. Маргарет теперь как бы со стороны разглядывала голову Лидии, вернее, то, как она уложила ей недавно волосы, завязав их в два хвоста голубыми лентами.

– У меня никогда это не получалось.

– Что «это»?

– Косы. – Маргарет принужденно улыбнулась, надеясь все же разбить лед между ними. – Никогда не могла научиться.

Лидия ничего не ответила.

– Нам нужно как-нибудь назвать нашу козу. Мне кажется нечестным, что мы зовем ее просто «коза». Как ты думаешь?

Девочка пожала плечами.

– Ты сама можешь это сделать, – предложила Маргарет.

– Мне ничего сейчас не приходит в голову. – Лидия выпустила из рук бороду животного.

Маргарет огляделась. Она чувствовала, что вот-вот опять потерпит поражение. Она не представляла себе, как утешить Лидию. Что-то подсказывало ей, что она и сама остро нуждается в том, чтобы завоевать доверие девочки. Она наклонила голову набок и спросила:

– А почему ты здесь?

– Просто так.

Маргарет опять стала оглядываться с таким видом, как будто только что заметила джунгли.

– Здесь тихо и уединенно, не так ли?

– Мне нравится быть одной. – Лидия сложила руки на коленях.

– Правда? А я этого никогда не любила. – Маргарет повернулась и посмотрела ей в глаза. – Когда мама умерла, прошло много лет, прежде чем я смогла оставаться в одиночестве.

Девочка обернулась наконец к Маргарет, и та заметила, что даже суставы у нее побелели, так сильно она стиснула пальцы, щеки ее были в пятнах, а губы и глаза слегка порозовели.

– У тебя умерла мама?

Маргарет кивнула и принялась пристально рассматривать линии на своей ладони. Она поняла, что ей лучше сейчас не смотреть девочке в глаза, иначе та не будет ее слушать.

– Да, после этого я никак не могла привыкнуть быть одной. Думаю, именно поэтому я всегда боялась, что если меня не будет рядом с кем-нибудь из моей семьи, то тогда еще кто-то умрет. – Она помолчала, потом призналась: – Находиться в одиночестве для меня было самым страшным в жизни. Я не могла, да и сейчас не могу, это ни с чем сравнить.

– Я не одна, – сказала Лидия, как будто бросая вызов всему миру. – У меня есть Теодор и Аннабель.

– Да, ты совершенно права.

Они обе притихли, но через какое-то время, Лидия заговорила первой:

– А кто был с тобой тогда?

– Мой отец и мои дяди.

– У тебя нет братьев и сестер?

Маргарет покачала головой.

– Ох... – Лидия рассеянно сорвала орхидею и стала обрывать толстые розовые лепестки и бросать их на землю. – А твои домашние знали, что тебе страшно?

– Не имею понятия. Моему отцу было тогда очень тяжело. Он ужасно горевал, а тут еще надо было заботиться обо мне.

– Он плакал по ней?

– Думаю, да.

– А ты?

– Я и до сих пор иногда плачу.

– Правда?! – Казалось, Лидия была потрясена. – Сколько тебе было лет, когда она умерла?

– Семь. – Маргарет посмотрела на окружающие их цветы. – Я была слишком маленькой, чтобы хорошо ее помнить, и слишком большой, чтобы забыть, что она была.

– Я всегда буду помнить маму и папу, – с силой сказала Лидия. – Всегда, – снова повторила она спокойно и твердо.

Маргарет и сама расчувствовалась. Она попыталась помочь Лидии понять, что она когда-нибудь увидит впереди выход. Время смягчит потерю, но воспоминания все равно останутся. Умершие родители никогда не уйдут насовсем, они благодаря нашей памяти всегда будут с нами, они будут жить, пока живы и мы.

Она взглянула на Лидию: они нашли что-то общее, между ними родилась некая близость.

– Да, – сказала она со спокойной уверенностью. – Ты всегда их будешь помнить.

Глава 19

– Подождите-подождите. Правильно ли я понял, чего вы от меня хотите? Значит, мне надо взять за руку этого парня в сережках, красных штанах и туфлях с бубенцами, полетать над вами в облаке подозрительного дыма и усохнуть до такой степени, чтобы поместиться внутри бутылки?

Мадди сидел с совершенно неподвижным лицом, хотя это и было очень нелегко. Хэнк немало его забавлял, не давал соскучиться.

– В противном случае я не знаю, что мы можем сделать. – Маргарет наблюдала, как Хэнк бегает взад и вперед как тигр в клетке. – Иначе Теодор не выйдет оттуда.

Хэнк пригладил волосы, повернулся и снова начал ходить. Маргарет вдруг заметила, что он как-то странно приволакивает одну ногу.

– Ты ушибся?

Он резко остановился, развернулся, как немецкий солдат на посту, посмотрел на нее исподлобья и бросил отрывистое «нет».

– Тогда почему ты хромаешь?

Его глаза немедленно заполыхали огнем. Маргарет показалось, он смотрит на козу, которая щипала траву за ее спиной. Лидия гладила ее, как гладят любимую кошку.

– У меня просто нога задеревенела, – пролаял Хэнк и посмотрел так грозно, что все поняли, что лучше оставить его в покое и эту тему больше не обсуждать.

Мадди подумал, что он-то ни за какие коврижки не будет дознаваться, в чем тут дело. Если бы он был настолько глуп, чтобы лезть не в свое дело, он бы давным-давно пропал за эти две тысячи лет.

Как будто грозного тона было мало, Хэнк бросил на него дикий взгляд, в котором было грозное предупреждение.

– Хэнк, нам необходимо узнать, почему Теодор не выходит оттуда. Он сказал джинну, что хочет поговорить с тобой. Следовательно, тебе нужно попасть вместе с Мадди в бутылку. Единственный способ это сделать – дать ему руку.

– Если ты лжешь, болван, это твоя последняя выдумка. – Хэнк бросил на него тяжелый взгляд.

Мадди безмолвствовал.

– С какой стати ему врать, объясни мне, – опять вступила Маргарет.

– Думаю, Хэнк побаивается, что все, чего я на самом деле добиваюсь, – это подержать его за руку. – Мадди удалось сохранить серьезное выражение лица, а Хэнк пунцово покраснел.

– Думаешь, он и правда боится? – Маргарет так подчеркнула слово «боится», произнеся его с таким преувеличением, что Мадди ей мысленно зааплодировал. Вместо ответа он просто подмигнул ей.

– Я стою здесь, черт побери, чего еще надо? И уж, во всяком случае, я, разумеется, не боюсь какого-то чудилу в цветных штанах.

– Великолепно, – Маргарет кусала губы, чтобы не расхохотаться, – тогда ты можешь просто сделать вид, что пожимаешь ему руку.

Хэнк еще несколько минут чертыхался, ворчал, что-то булькал, наконец подошел к джинну и протянул ему руку.

Мадди взял ее. Ему страшно захотелось ущипнуть Хэнка, но он побоялся схлопотать по шее. Вместо этого он напустил на себя солидный, серьезный вид и сказал:

– Предупреди меня, когда будешь готов.

Хэнк раздраженно нахмурился.

– Хочешь с нами попрощаться? – хихикнула Маргарет и посадила Аннабель себе на бедро.

– Ох, как остроумно, Смитти.

– Какие будут последние слова? – В глазах у нее горел озорной огонек.

– Да, хочу сказать пару ласковых. Привяжите эту проклятую козу покрепче, пока меня не будет.

Маргарет посмотрела на него с понимающим видом.

– Опять тебя коза боднула?

Молчание Хэнка было красноречивее любого ответа.

– Я придумала ей имя! – вдруг сказала Лидия.

Впервые за все это время она так оживилась. Они разом повернулись к ней.

– Имя козе. Мы назовем ее Опровержение.

Маргарет широко улыбнулась девочке:

– Прекрасное имя! Мне очень нравится.

Лидия одарила их первой улыбкой, наполненной радостью и гордостью. Мадди заметил про себя, что Маргарет вздохнула с облегчением.

– Давайте покончим с этим, – вступил Хэнк в их диалог.

Мадди взглянул на Маргарет, та в ответ закатила глаза, затем – на Хэнка, который слегка съежился и смотрел на него, как Парис, должно быть, взирал на троянского коня.

– Мы должны повернуться лицом на восток, – сообщил Мадди серьезно.

– Хорошо, что ты не летишь, Смитти, а то ты бы думала до завтра, в какую сторону следует смотреть.

– Восток вон там, – указала Маргарет на север.

Хэнк хмыкнул и отвернулся.

– Да пребудет с нами благословение Аллаха, – громко объявил джинн. Он был очень доволен, ему удалось внести мелодраматическую нотку. Потом он добавил громким театральным шепотом: – Пожалуйста, воздержитесь от проклятий, не упоминайте имя дьявола всуе.

Хэнк выглядел неважно. Челюсти его закаменели, даже появился тик на правой щеке. Он посмотрел на землю с таким видом, как будто опасался, что видит ее в последний раз, и потер лоб левой свободной рукой.

Мадди обменялся с Маргарет взглядом, подмигнул ей и повернулся к Хэнку:

– Порядок.

Потом подождал целую минуту.

– Приготовиться.

У Хэнка был такой вид, будто Мадди сейчас поведет его на гильотину.

Мадди крепко сжал руку Хэнка и сказал:

– Поехали!

И они полетели вертикально вверх, метров на сто в высоту, видимо, Мадди не смог отказать себе в удовольствии подразнить Хэнка.

У-у-укин сын! – раздалось откуда-то с небес.

Хэнк долго моргал, наверное, в течение минуты, пытаясь освободиться от волшебного облака, попавшего в глаза. Но это мало помогало, пока дым не рассеялся сам собой. Внутри бутылка походила на рай в представлении старьевщика. Хэнк бывал в закладных лавках, но нигде не видел подобного хаоса.

Ясно было одно: Мадди собирал новинки техники и всякие диковинки всех времен и народов. Некоторые странные механизмы были с зубцами и шестернями, другие – с приводными ремнями. Древний боевой топор соседствовал с чашей, полной фиг и фиников, песочные часы – с набором каких-то лотков, скорее напоминающих лабиринт для крысы.

Там были и камера, и треножник, пудреный парик, пряжки для обуви, коллекция пиджаков, один ярче другого, дорожные шашки и шарманка стояли у стены рядом с грелкой для кровати и кузнечными мехами.

Хэнк подвинулся и тут же локтем въехал в греческую вазу, полную каких-то книжек. Он пошарил рукой и вытащил бульварный роман. Господи, это-то хоть откуда? Он взглянул на джинна, который сидел, подперев голову рукой, на рыжей в красную полоску скамье. Ножки ее были выполнены в виде драконов. Ноги джинна болтались, не доставая до земли, и он своими колокольчиками вызвякивал какую-то мелодию. Хэнк никак не мог к этому привыкнуть.

Он взглянул вниз и увидел под сиденьем пачки газет, каких-то листовок и буклетов. Сверху и с боков свисали шелковые драпировки – пурпурные, красные, желтые, они походили на карнавальные палатки. Тончайшая москитная сетка висела на медных настенных крючках в виде голов пифонов.

Больше всего там было подушек из разных тканей, с кисточками и бахромой, всех цветов и размеров, а пол был устлан старинными персидскими коврами.

Неожиданно рядом с его правым ухом раздался удар гонга. Хэнк повернулся на его звук и увидел причудливые деревянные часы, которые как раз стали отбивать глупейшую мелодию. Из дверец на часах появились две деревянные фигурки мужчины и женщины с крошечными цимбалами в руках. Они обошли круг и, встретившись на середине, стали бить в цимбалы друг друга. Насмотревшись, Хэнк повернулся и... застыл на месте. Он увидел вдруг то, что не попадалось ему уже много лет. У ярко-красной стены лежали бейсбольная бита, черная перчатка с ловушкой и мячик. На негнущихся ногах он подошел поближе, взял в руки биту, машинально слегка подкинул ее в руке. Он смотрел на нее и не верил собственным глазам. Он вспоминал о том времени, когда у него была мечта, нет, не мечта, а скорее это был его шанс. Теперь, когда прошло столько лет, ему казалось, что это все было не с ним, а с кем-то другим. История, выдумка, предлог – все равно как большая рыба, которая сорвалась с крючка. Он смотрел и смотрел на биту в руке. Может быть, потому, что он проторчал в тюрьме последние четыре года, может, потому, что неумолимо бежит время. Эта проклятая бита напомнила ему все, что он отбрасывал от себя почти десять лет, каждую дверь, которая могла бы открыться и осветить темную дорогу, которую он выбрал для себя, боясь поверить, что жизнь не так плоха, как он думает.

Он закрыл глаза на какое-то мгновение и представил себя на беговой дорожке судьбы: вот он бежит, изо всех сил прячась от всего хорошего, что предлагала ему жизнь. Он всегда был готов проиграть, но отчаянно боялся попробовать выиграть.

– Привет, Хэнк!

Он мгновенно обернулся, как будто его ударили. Сзади него стоял Теодор. Хэнк растерялся. Ему было неловко, что его застали в тот момент, когда он парил между прошлым и будущим. Он нагнулся и поставил биту на старое место у стены и только потом взглянул в лицо мальчику. Но судьба продолжала глумиться над ним: на Теодоре была кепка чикагской бейсбольной команды. Лавровый венок был зачем-то надет на шею, поверх его обычной одежды красовалась тога, свисавшая почти до пола. На плече висела ракетка для бадминтона. В кулаке он зажал белый воланчик. Теодор помахал Хэнку рукой, а Мадди сидел на диване и, казалось, с удовольствием и большим интересом наблюдал эту сцену. Хэнк нахмурился, джинн сделал большие глаза и схватил первый попавшийся роман.

– Не обращайте на меня внимания, – сказал он якобы небрежно, откинулся на подушки, положил ногу на ногу и начал читать.

Хэнк еще выждал, но Мадди глаз не поднял.

– Иди сюда, парень.

Теодор склонил голову к плечу и не сдвинулся с места.

– Что-нибудь случилось?

– Да. Я сказал, чтобы ты подошел.

– Я не хочу.

– Если мне придется этим заняться, то предупреждаю, что могу рассвирепеть.

– Я хочу...

– Только не это! – взревел Хэнк и бросился к мальчугану, чтобы закрыть ему рот.

Ребенок и сам уже захлопнул рот себе ладошкой, когда услышал вопль Хэнка, и испуганно смотрел на него поверх руки. Он не успел ничего произнести. Хэнку, впрочем, показалось, что с дивана донесся приглушенный смешок, и он тут же метнул взгляд на джинна, но тот лежал и похоже был поглощен книгой.

Хэнк тряхнул головой и посмотрел опять на Теодора.

– Почему ты не выходишь из бутылки?

– Потому что.

– Я хочу, чтобы ты мне ответил.

Теодор огляделся.

– Я мечтал, чтобы ты все это тоже увидел.

– Итак, ты не выйдешь?

Ребенок кивнул. Хэнк наблюдал.

– А ты не мог меня просто попросить?

– Ты бы не пришел.

Да, черт побери, он подумал, что ребенок прав. Именно так. Он бы не пришел.

– Послушай, нельзя прожить жизнь, манипулируя людьми, пользуясь другими как куклами, чтобы добиться своего.

Ему показалось, что он слышит голос Смитти. Вот бы она обрадовалась, если бы присутствовала здесь. Она бы не упустила случай вставить какие-нибудь крылатые слова, вроде «чья бы корова мычала».

– Но у меня сработало.

– На этот раз – может быть. Ну а дальше? Если не получится, что ты будешь делать?

– Ты устроишь мне взбучку?

Хэнк опешил:

– А что, твой отец так поступал?

– Иногда.

Он заложил руки за спину и посмотрел на джинна, но именно в тот момент джинн нырнул обратно в книгу.

– Но я же тебе не отец.

Теодор молчал некоторое время, потом прошептал:

– А мы не можем хотя бы вид такой сделать?

– Тебе не терпится, чтобы тебя отлупили?

– Нет.

– Хорошо, а то я детей не бью.

Ребенок что-то прошептал.

– Я тебя не слышу.

Тогда он взглянул на Хэнка, его лицо посерьезнело.

– Я бы перенес порку, если бы это значило... если бы кто-то... – Теодор остановился, потом выпалил: – Я просто хочу иметь отца!

Хэнк услышал чье-то фырканье и метнул взгляд в сторону дивана. Книга ходила ходуном в коротеньких толстых руках. Хэнк опять вернулся к Теодору, тот как будто ожидал услышать «да». Не в силах смотреть ему в глаза, он перевел взгляд на дурацкие деревянные часы.

– Прости, я не могу быть настоящим отцом.

– Почему?

Хэнк горько рассмеялся.

– Черт меня возьми совсем, если я знаю. У меня никогда не было отца. – Он посмотрел на ребенка и понял, что такой ответ не удовлетворяет его.

– Чтобы стать папой, обязательно нужно самому иметь отца? Разве нельзя научиться?

Хэнк потер подбородок, чтобы скрыть смущение. У него не было ответа. Он помолчал, потом опустился на колени, чтобы смотреть Теодору прямо в глаза.

– Послушай, я был сиротой, и ты – сирота. У нас есть много общего, может, мы просто будем друзьями? Будем товарищами?

Ребенок задумался.

– У меня никогда не было товарища. А что, делают друзья?

Хэнк пожал плечами:

– То, что мы с тобой делали. Ты можешь мне помогать, как помогал с парусом и с хижиной.

– Приятели время вместе проводят?

– Конечно.

– Ловят вместе рыбу?

– Мы можем этим заняться.

– Плавают?

– Разумеется.

– Я не умею плавать.

– Ты можешь научиться.

– Если я могу научиться плавать, почему ты не можешь научиться быть отцом?

Хэнк мог бы поклясться, что кто-то на диване пробормотал: «Ну-ка ответь на этот вопрос, болван», но, когда он обернулся с быстротой молнии, джинн сидел в том же положении.

– Гораздо легче учиться, когда ты молод.

Теодор, видимо, что-то вспоминал:

– Теперь я понимаю, что Смитти говорила о твоем образе жизни.

– Каком образе жизни?

– Не знаю. Смитти сказала, что у тебя устоявшийся образ жизни.

– Правда?

Мальчик кивнул.

Хэнк с благодарностью подумал о том, что Смитти нашла довольно приличные слова для описания такого куска осла, каким он был на самом деле.

– А ты научишь меня играть в бейсбол?

Хэнка как будто кто-то ужалил, так он заорал: «Кто тебе сказал...» – но тут же осекся.

Теодор взял в руки биту и смотрел на него с искренним удивлением. Хэнк внезапно понял, что он завопил на парня без всяких оснований. Мальчик ничего ни о чем не знал, да и никто здесь об этом не знал. Он посмотрел на джинна. Тот уже не читал книгу, а наблюдал за ним с пытливым интересом. Хэнк сдвинул брови с мрачным видом, но ничего не добился, ему пришлось взять биту из рук Теодора и отбросить ее на подушки.

– Давай выберемся отсюда.

– Но...

– Сейчас. – Хэнк протянул ему руку. – Пошли.

Теодор посмотрел на него, положил бадминтонную ракетку и воланчик, снял кепку, венок и тогу, торжественно отдал их джинну и важно объявил:

– Нам пора уходить.

Мадди свалил все вещи на диван, дал одну руку Теодору, другую – Хэнку, и через мгновение они вылетели из бутылки, как пробка из шампанского.

Маргарет стояла около Хэнка на коленях, он лежал плашмя на песке. Туманное кольцо из цветного дыма постепенно рассеялось. Теодор, Мадди и Лидия со спящей Аннабель на руках толпились рядом и с опаской выглядывали из-за спины Маргарет.

– Он умер? – спросил Теодор.

– Нет, дорогой.

Хэнк застонал. Маргарет успокоила остальных:

– Видите, он приходит в себя. Хэнк? – Она положила руку ему на грудь.

– У меня получилось? – спросил он слабым голосом. – Где я? Невредим?

– Ты несколько минут был без сознания.

Хэнк охнул, потом открыл глаза, но сначала не мог их сфокусировать. Затем, видимо, узнал детей, Маргарет, его жуткий взор переместился на Мадди. Хэнк сразу же заморгал, сморщился, как будто хлебнул уксуса, потер кулаками глаза и выругался, как пьяный матрос. Маргарет обернулась к остальным, закатила глаза и сказала:

– Ну, вы видите, он явно пришел в себя. Я же говорила вам, что нам не о чем беспокоиться. Он, вероятно, упал головой вниз. Бегите, не ждите нас. Мадди пойдет с вами.

– Подождите! – крикнул Теодор, и его рыжая голова показалась из-за плеча Маргарет. – Хэнк, с тобой все в порядке?

– Да, не бойся, – проскрипел контуженный.

– Хорошо. Мы ведь останемся товарищами?

– Да.

Мальчик развернулся на месте и опрометью бросился прочь.

– Лиди! Подождите меня!

– Что, черт возьми, произошло? – насупясь, спросил Хэнк.

– Когда вы вылетели из бутылки, ты отпустил руку Мадди.

Он опять разразился целым залпом ругательств.

– Жаль, что ты не упал ртом в песок.

Глаза его сузились, и он язвительно произнес:

– Если бы это случилось, я был бы не способен утешить тебя, милочка.

Он быстро пригнул ее голову к себе и жестко поцеловал. Маргарет вскрикнула, уперлась ему в грудь руками и высвободилась.

– Прекрати немедленно!

Маргарет обернулась: дети, разумеется, стояли неподалеку и с открытыми ртами наблюдали за ними. Она почувствовала, что багровый румянец покрывает ее щеки.

Боже, и это в тридцать два года!

– Эй, Лиди! Мадди! – улюлюкал Теодор. – Вы видели, что делали Смитти и Хэнк?

– Ну и черное сердце у тебя, Хэнк Уайатт!

– У меня нет сердца, Смитти. – Он сел. – Я думал, что такая сообразительная женщина, как ты, давно уже догадалась об этом.

– Они же дети.

Он мельком взглянул на детей и замахал им рукой:

– Смитти помогала мне выровнять дыхание. Идите, не бойтесь. – Он посмотрел на нее и серьезно сказал: – Если только ты не хочешь, чтобы я снова тебя поцеловал, лучше отодвинься.

Он медленно встал, бормоча, что становится старым, расправил плечи, почесал затылок, поморщился, вытер руки о себя, взял банан и стал есть.

Маргарет не могла удержаться от замечания:

– Видел бы тебя сейчас Чарлз Дарвин.

– Кто?

– Чарлз Дарвин, великий ученый, который разработал теорию происхождения видов, в частности он говорил о том, что люди происходят от обезьян.

Он бросил на нее непроницаемый взгляд.

– Я всему учился на улицах, Смитти. Там Дарвинов не проходят. – Он распрямил плечи и посмотрел на нее свысока. – Никогда мне не приходилось задавать себе вопросы о том, зачем жить. Весь свой ум я направлял на то, чтобы выжить.

Маргарет с удивлением обнаружила, что он очень рассержен, да и в голосе было много горечи. Она, не раздумывая, нежно взяла его за руку.

– Хэнк?

Он бросил на нее такой же серьезный взгляд, посмотрел на ее руку, потом уставился на океан.

– Тебе незачем стыдиться. Ты нужен детям, Хэнк...

Он повернулся и молча прошел мимо нее, остановился спиной к ней неподалеку, засунул руки в карманы и стал смотреть на лагуну.

– Хэнк, пожалуйста...

– С чего ты взяла, что мне стыдно?

Она опять промахнулась. Сказала совершенно не то, что нужно. Она смотрела на его массивную спину и не знала, что сказать.

– Я вовсе не хочу сражаться с тобой.

– Правильно. Потому что проиграешь. А теперь уйди куда-нибудь.

Глава 20

Следующие несколько дней стояла прекрасная погода. Природа была настроена к ним ласково, по-товарищески. Сильные ветры миновали остров, дули только легкие бризы, и, к облегчению Маргарет, не было дождей. Совместными усилиями они построили новую хижину. Хэнк все время ворчал, что скоро нагрянут муссоны, и поэтому за два дня возвел для нее каркас. Они сделали и прочные стены, сплетенные из бамбука и листьев. Хэнк и Маргарет надеялись, что теперь их укрытие сможет противостоять грядущим штормам.

Новое сооружение, как нейтральная страна, располагалось как раз посередине поляны, на равном расстоянии от прежних хижин. Это была длинная и узкая постройка типа бунгало. Хэнк устроил в ней оконные проемы и навесил ставни, которые можно было закрывать во время непогоды и, естественно, открывать днем, чтобы впустить солнце и легкий ветерок.

В домике была одна дверь. Как и ставни, она была сделана из стеблей бамбука, крепко связанных между собой. Около двери поставили бочку, всегда полную свежей воды. Спали робинзоны в гамаках из копры, а сидели на циновках, прямо на земле. Среди вещей, выловленных из моря, был огромный плоский деревянный сундук, его торжественно установили в центре вместо стола, маленькие деревянные бочонки служили стульями. Найденная керосиновая лампа освещала хижину, но горючее было на исходе, вообще их быт был устроен, мягко говоря, скромно. Они часто спорили из-за кухни. Хэнк издевался, что им нужно завести добровольную пожарную команду. Маргарет же вынуждена была терпеть его насмешки, ежедневно кремируя половину добытых продуктов.

Когда однажды она сожгла пять огромных манго, то провела после этого целый час на пляже, конспектируя на песке, что можно есть сырым, а что необходимо варить. Мрачное настроение Хэнка почти не изменилось. Маргарет, однако, чувствовала, что разгадка кроется не в их беседе о Дарвине, а в чем-то другом. Он не был настроен именно против нее. Он дулся на весь мир. Целыми днями он отмалчивался, а вид у него был такой, как будто он подрался бы с любым, кто согласился бы на потасовку.

Резким, гневным голосом он запретил Теодору выпускать джинна из бутылки. Хэнк кричал, что будто Мадди всем мешает, отвлекает от работы. В данном случае отвлекался только сам Хэнк, непрерывно ворчавший и жаловавшийся на облака цветного дыма, якобы застилавшие горизонт.

Впрочем, работали они дружно, не покладая рук, вернее, усердно помогали Хэнку во всем, и наконец он смягчился и разрешил даже, чтобы Мадди помог ему укрепить соломенную крышу. Однако это случилось только после того, как он сам дважды оттуда упал. Пурпурному дыму было, несомненно, не справиться с черной меланхолией, которая окутывала Хэнка плотнее, чем цветное облако Мадди.

По ночам Хэнк куда-то исчезал. Проснувшись утром, Маргарет заставала его храпящим в гамаке, и от его дыхания можно было захмелеть. На третью ночь она решила проследить за тем, куда он ходит. В тот день Маргарет сопутствовала удача, ибо ей удалось сжечь только половину рыбы и три плода хлебного дерева из десяти.

Она осторожно выбралась наружу и потихоньку пошла по пляжу. Тонкий серпик луны висел высоко в черном небе, поэтому песок был не таким светлым, как обычно, а море скорее серым, чем серебряным.

Волны где-то глухо бились о скалы. Кроме этого немолчного грохота да шуршания воды на пляже, когда она уходит сквозь песок, откатываясь назад, ничего не было слышно – ни человеческих голосов, ни каких-либо других звуков, царил только властный голос Тихого океана.

Маргарет шла по пляжу, увязая в песке, как в губке. Легкий ветерок раздувал ее волосы и юбку. Она обыскала пляж и ближние скалы, шла вдоль кокосовых пальм, листья которых выглядели на фоне ночного неба как раскрытые ладони с растопыренными пальцами.

Наконец, пройдя весь пляж и взобравшись на утес, она увидела Хэнка в маленькой бухточке, со всех сторон окруженной скалами. Он сидел, ярко освещенный луной, положив руки на согнутые колени, и смотрел на темный безбрежный океан. Она могла даже разглядеть, как ветерок играет его волосами. Маргарет не двигалась. Шестое чувство подсказывало ей, что лучше помолчать. Была в нем какая-то незащищенность, уязвимость, которой не было раньше. Может быть, она просто ничего не замечала? Несколько минут она молча наблюдала. Он казался частью окружающей природы, как будто принадлежал скалам, пляжу, волнам и ветру. Нельзя было различить его черты, только контуры – резко очерченного подбородка, шеи, плеч: как черный силуэт на окне.

Подождав еще немного, она сделала шаг вперед, и несколько камешков скатилось со скалы. Хэнк резко обернулся, все в нем сразу переменилось, он насторожился. Маргарет спустилась и пошла по мелкому прохладному песку. Приблизившись, она мягко спросила:

– Что ты тут делаешь?

– Пирую. – Он взял бутылку, стоявшую с ним рядом, поднес к губам и сделал большой глоток.

– Опять виски?

– Ром.

– Где ты его взял?

– Нашел зарытый клад.

Он засмеялся, снова поднял бутылку и отпил из нее. Вытерев губы ладонью, Хэнк протянул свое сокровище Маргарет.

– Сделай глоток, дорогая. Тебе это тоже пойдет на пользу.

Она отрицательно покачала головой.

– Смелости не хватает?

– Мне не требуется выпивки, чтобы расцветить красками мир.

– Не могу этого сказать про себя.

– Может, тебе только так кажется. А что, если ты не нуждаешься в этих костылях?

Он пристально посмотрел на нее. Было заметно, что он рассердился.

– Костыли? Пусть так. – Он сделал исполинский глоток.

– Тебе абсолютно все равно?

– Да.

– Разве не обидно зря тратиться?

– Ну, это зависит...

– От чего?

– Зависит от того, о ком ты говоришь, о себе или обо мне. – Он расхохотался, донельзя довольный своей шуткой.

– Ты невозможен.

– Знаю. Бьюсь об заклад, что если бы тебя хватило на то, чтобы выпить со мной глоток-другой, то с тобой еще можно было бы иметь дело.

– Что это, интересно, значит?

Хэнк ничего не ответил. Иногда его молчание беспокоило ее больше, чем слова. Он внимательно вглядывался в бутылку, но мысли его были где-то далеко, на другом конце земли. Вдруг он усмехнулся так, как будто хотел сам себя оскорбить, покачал головой и поторопился сделать еще один огромный глоток. Маргарет стояла на некотором расстоянии и наблюдала за ним, удивляясь про себя тому, насколько тяжелая жизнь выпала этому человеку.

На Хэнке словно лежала тень череды одиноких лет, которые преждевременно его состарили. Этого нельзя было не видеть. Впрочем, иногда, при определенном настроении, печальные следы пережитого он показывал всем, как герой демонстрировал бы свои медали.

Это был грубый, циничный человек, его нелегко, практически невозможно было вызвать на откровенность, и, даже если бы это удалось сделать, он никого не подпустил бы близко. В его сердце было слишком много шрамов и ран, полученных еще в раннем возрасте и не затянувшихся до сих пор.

– Мне так жаль, – сказала Маргарет; ей было действительно жаль его, жаль, что именно так сложилась его жизнь.

Хэнк поднял на нее глаза, он как будто только сейчас вспомнил, что она рядом. Отпив еще раз из бутылки, он перевел взгляд на море и сказал в темноту:

– Мне тоже жаль, дорогая. Чертовски жаль.

Маргарет еще постояла немного, повернулась и ушла.

В последнее время Хэнк все чаще задумывался о своей жизни. Может, выпивка заставляла его, а может, то путешествие внутрь бутылки и воспоминания о прожитом вынуждали его переосмысливать прошлое. Но он приходил сюда каждую ночь, сидел на песке в одиночестве и думал. Он вспоминал свою жизнь, перебирал в памяти годы, то нанизывая их на невидимую нить, то пытаясь утопить их в выпивке, чтобы забыть, кто он такой и кем мог бы стать.

Только виски да ром зачеркивали все: и мечты, и промахи.

Итак, он пил, коря себя за каждую идиотскую ошибку, которую он когда-либо сделал. А за сорок лет он сумел в этом плане добиться многого. Однажды, будучи еще ребенком, он получил серьезное предупреждение, но не обратил на него внимания. Ему говорили, что он настроен на разрушение. «Ты никогда никем не станешь, Генри Джеймс Уайатт». Он слышал нечто подобное и позже, когда был подростком лет пятнадцати, колючим, обиженным и озлобленным. Седовласый старый тренер по бейсболу орал на него: «Никто не сможет испортить тебе жизнь так, как это сделаешь ты сам, упрямый ублюдок!»

Билли Хобарт, тот самый мудрый старик, оказался совершенно прав.

Хэнку сейчас было сорок, и жизнь не оставила уже от него почти ничего. Он часто спрашивал себя, было ли хоть что-нибудь в нем, о чем стоило бы сожалеть. Он так долго боролся, чтобы не походить на всех остальных и именно поэтому с пренебрежением относя весь свет к олухам или простакам. Но именно сейчас ему пришло в голову, что только он-то и оказался полным болваном.

Хэнк опять сделал продолжительный глоток, не потому, что нуждался в этом или ему так хотелось, а чтобы отключиться, не смотреть правде в глаза. Он так долго отбрасывал от себя все хорошее в жизни, что никак не мог остановиться.

Хэнк проснулся из-за того, что ему показалось, будто на него с треском падает крыша. Он застонал и заворочался. Он лежал на полу домика. Видно, вчера не мог попасть в гамак. Голова раскалывалась, была готова вот-вот взорваться. Он открыл один глаз, потом второй. Но солнечный свет оказался таким неожиданно ярким, что чуть не убил его.

Откуда-то появилась тень Смитти, и снова раздался тот же самый металлический звук. Как будто ему запустили кастрюлей прямо в голову – нет, в челюсть. Это Смитти переставляла кухонные принадлежности на полке.

– Боже, – простонал он и схватился руками за уши. С трудом оторвав тело от земли, Хэнк перебрался в гамак. Она подошла к нему, чуть задержавшись на пороге.

– Ты когда-нибудь спишь?

– Я – ранняя пташка.

– Она ранняя пташка, слыхали? – передразнил он, когда она исчезла. Потом закрыл глаза рукой и так лежал некоторое время. Во рту было такое ощущение, будто там кто-то умер совсем недавно.

Очередной грохот из кухни прозвучал словно разрыв снаряда. Казалось, произошло крушение поезда. Он, шатаясь, встал. Нет, пожалуй, поезд потерпел аварию у него в голове. Он подобрался к ведру с водой, которое стояло в углу хижины, и, проигнорировав кружку для питья, висевшую рядом, взял его в руки целиком и опрокинул в себя половину, потом вытер рот тыльной стороной ладони. Половину трупа во рту куда-то смыло. Хэнк добрался до порога и оттуда стал наблюдать за Смитти. Она носилась, как трудолюбивый маленький бобер, переставляя свои горшки и кастрюли без всякой видимой цели. Может, она исполняла металлическую симфонию на сковородах?..

Когда она в очередной раз стукнула кастрюлей о кастрюлю (Хэнк каждый раз вздрагивал), его терпение лопнуло.

– Что ты делаешь, черт побери?

– Готовлю. – Очередной оглушительный взрыв сопровождал ее слова.

– Варишь на обед поезд? – Хэнк помассировал руками лоб и сжал виски, когда Смитти положила крышку на железный чайник.

– Нет, бананы. – С этими словами она вылила что-то из бутылки.

– Боже всемогущий! Это же мой ром!

Она взглянула ему прямо в глаза:

– Ой! Правда? – Она опять перевернула бутылку, и последние капли жидкости оказались на сковородке. – Спасибо за то, что ты великодушно поделился с нами. – Она наградила его сахарной улыбкой, пробудившей в Хэнке острое желание отомстить во что бы то ни стало. Сейчас, правда, он не мог сосредоточиться, в голове билась какая-то жилка, в ушах стоял колокольный звон. Даже зубы болели. Смитти зажгла спичку и подожгла содержимое кастрюли. Хэнк стал чертыхаться как заведенный. Его ром с громким хлопком вспыхнул оранжево-синим пламенем и улетел в небеса. Он убьет ее, но попозже, когда воспрянет к новой жизни. Он сделает это голыми руками и получит удовольствие.

Маргарет нахмурилась, взяла палку, которая служила ей. вертелом, ткнула во что-то на сковородке, перевернула, и все с таким видом, как будто знала, что делает. Потом вытащила что-то коричнево-желтое и скользкое, подошла к Хэнку поближе и стала водить этим перед его носом. Сладковато-пряный сильный запах рома ударил в его ноздри, и все внутри у него перевернулось. Желудок подпрыгнул, кровь, напротив, отхлынула от головы, Хэнк еле успел схватиться за жердь, служившую косяком.

– Ты какой-то бледный. Наверное, от голода, бедняжка. – Она помахала «едой» прямо у него перед носом. – Дать откусить?

Зажав рот руками, Хэнк метнулся мимо нее в кусты, чуть не сбив с ног детей. В зарослях олеандра ему стало совсем плохо.

– Что случилось с Хэнком? – недоумевал Теодор.

– Не уверена, но думаю, он просто не любит печеные бананы.

Мадди спрашивал себя, существует ли судьба, рок, о котором столько говорят. Трудно поверить, что кто-то (или что-то) захотел слить воедино судьбы Маргарет Смит и Хэнка Уайатта, столкнуть их вместе, да еще на необитаемом острове в Тихом океане. Или судьба слишком жестока, или у нее пристрастие к черному юмору.

Всю следующую неделю Мадди наблюдал за Маргарет. Она развивала в себе охотничьи способности настоящего хорька. Ей удалось отыскать еще две полнехонькие бутылки Хэнка. В глухую полночь она спрятала бутылки в карманах юбки, крадучись, вернулась в хижину и пробралась в темный угол. Бросив быстрый взгляд на храпящего Хэнка, она аккуратно припрятала бутылки в самую большую кастрюлю и тихонечко положила крышку на место.

На следующий день после обеда Мадди заканчивал соломенную крышу и сверху видел, как злорадно хохочет Маргарет, выливая в керосиновую лампу дорогущий бренди. Лампа действительно прекрасно горела две ночи подряд. На третью ночь Хэнк хватился своих бутылок и ворвался в кухню со скоростью урагана.

– Какого черта, где моя выпивка?

Маргарет спокойно закрыла за ним дверь и повернулась.

– Даже представить себе не могу.

– Послушай, Смитти. Я не шучу. Лучше признайся, что ты сделала?

– Я только что приняла ванну.

– Как остроумно. – Он подошел к ней близко-близко. – Не притворяйся, что ты не знаешь, о чем я говорю. Мы оба знаем, что я закопал бутылки, а ты их нашла и утащила. Там весь песок в твоих следах. Поэтому не разыгрывай оскорбленную невинность. Где бренди?

– Я нашла ему лучшее применение.

Она прикрутила лампу, спокойно улыбнулась и скрестила руки на груди. На ее кухонной полке красовались трофеи: рядком стояли две квадратные бутылки из-под бренди и одна высокая из-под рома. Хэнк посмотрел на них и сказал:

– Еще осталась одна бутылка, и будь я проклят, если ты ее получишь. – Глаза его обещали грозное возмездие. – Это война, Смитти!

Она посмотрела на дверь, которую он захлопнул так, что чуть не развалился дом, постояла задумавшись, глядя ему вслед и в пол, потом обернулась и встретилась с Мадди глазами.

– Ты – смелая женщина, Маргарет Смит, отважнее многих других. Он не успокоится, пока не сравняет счет. В его глазах горела жажда мести.

Она пожала плечами, снова посмотрела на дверь, зябко потерла руки. Ей явно было неуютно, но она твердо сказала:

– Все равно лучше, чтобы он был сердит, даже разгневан, чем жалел бы себя, напиваясь в одиночестве. Я согласна принять на себя эту бурю, если ему это поможет.

Через несколько минут Мадди удалился в привычную тишину и спокойствие своего дома. В бутылке был полный порядок и уют. Он устроился на подушках с новым романом Буффало Билла «Истории Дикого Запада». Он открыл его, прочитал страницу, потом вдруг книга упала ему на грудь, а сам он подложил руки под голову и задумался. В эти последние дни он потерял интерес к своему чтиву. Он взглянул вверх. Пробки теперь не было, и ему был виден отсвет горевшей в хижине лампы. Мадди лежал и ухмылялся про себя. В конце концов, судьба, может быть, и знает, что делает.

На следующее утро Хэнк сидел на камне неподалеку от хижины. Он всю ночь провел без сна в раздумье, как бы похлеще отомстить Смитти, но не мог придумать, что бы такое предпринять, ведь ему обязательно нужно было изобрести что-то оригинальное.

В результате он решил, что не будет спешить, а разработает план чрезвычайно тщательно и не торопясь. Сначала он усыпит ее бдительность, а потом раз – и квас!

Хэнк не просто сидел на этой скале, а чистил оружие – шестизарядный «кольт» 38-го калибра, в котором было пять пуль. Он нашел его в одном из сундуков. Других боеприпасов там не было. Он долго чистил дуло пистолета, всячески стараясь привлечь к себе внимание. Смитти действительно видела, чем он занят. Неужели она думает, что он может выстрелить в нее? Он-то не собирается, но пускай поживет в страхе. Это поможет ему выиграть еще одно сражение.

Он отложил пистолет и принялся точить свой нож. У мужчины инструменты должны быть всегда в порядке. За его спиной раздалось блеяние козы, он поднял глаза: животное трусило мимо и тащило за изжеванную веревку его последнюю бутылку виски. Его аж подбросило.

– Черт тебя возьми! Проклятие ада! Где ты это взяла?

Хэнк выронил нож и попытался схватить козу за веревку, но она уже спокойно пробежала мимо, и он промахнулся. Тогда он вскочил и бросился вслед за ней, поднимая облака пыли. Животное, увидев погоню, понеслось вскачь с такой прытью, какой трудно было от него ожидать. Коза то разворачивалась на маленьком пятачке и направлялась в другую сторону, то выкидывала такой финт, что обманывала его, как новичка, короче, действовала с хитростью опытного отбивающего и давала ему такие крутые подачи, что сбивала с толку, а в результате еще и помчалась в глубь джунглей.

Он погнался за своей любимой бутылкой. Не то чтобы он так страстно хотел выпить (хотя, оставшись со Смитти наедине, и самый целомудренный священник бы запил) – дело уже было в принципе. Проклятые тетки – баба и коза – решили, видимо, взять над ним верх. Не бывать этому!

Через пятнадцать минут, весь мокрый, он вышел, спотыкаясь, из леса. Пот ручьями тек по его лицу и шее. Рубашка намокла, штаны были усеяны колючками и лепестками цветов. И конечно, он был весь в мошке и комарах. Хэнк тяжело дышал, в груди все горело, но он был доволен, в руке он держал отвоеванное сокровище и улыбался с видом игрока, взявшего немыслимо крученый мяч.

Смитти стояла на пороге хижины и смотрела на него прищурившись.

– Последняя бутылка, дорогуша. Я выиграл последний бой. – Хэнк согнулся пополам, упершись в колени, чтобы восстановить дыхание. Он все еще смеялся, но, когда выпрямился, улыбка сползла с его лица: он увидел, что она держит в руках.

– Брось бутылку, Хэнк.

– Ты с ума сошла, отдай мне пушку, Смитти! Ты можешь натворить чего-нибудь.

Она покачала головой.

– Тогда тебе придется застрелить меня, милочка, добровольно я ничего не отдам.

– Хорошо. – Она подняла оружие.

Он засмеялся:

– Ох-ох! Как я испугался! – Он сделал шаг вперед. Она взяла «кольт» двумя руками.

– Э-э! Ты меня почти убедила: выглядишь как человек, который знает, что делает. – Он снова засмеялся.

Она прицелилась, и Хэнк увидел, что ее палец скользнул к курку.

– Подожди хоть минутку, Смитти, я...

Она выстрелила в бутылку. Осколки стекла и ручейки виски окропили землю, как будто прошел дождь со снегом. Хэнк окаменел. Он смотрел на свою правую руку. Виски капало, и он сжимал только стеклянное горлышко.

– Проклятие! – закрыл он свой волей-неволей открывшийся рот и взглянул на нее.

Она улыбнулась и, как заправский ковбой, подула на пистолет, затем спокойно повернулась и вошла в хижину.

Глава 21

Маргарет завязала бантик на косе Лидии.

– Ну вот и все.

Лидия повернулась. Несколько прядей вообще не попали в косы, при этом одна из кос свисала над ухом, а другая покоилась почти на макушке и была такой тугой, что стояла под углом к голове.

Маргарет с сожалением посмотрела на творение своих рук, покусала губу, взяла щетку и сказала:

– Немножко неуклюжие. Я попробую снова.

Лидия вздохнула и снова села на бочку. Она сидела совершенно молча, пока Маргарет расчесывала ее светлые волосы и разделяла на пряди. Аннабель спала рядом в своем ящике.

Лидия рассеянно посмотрела на свои руки и спросила:

– Как ты научилась плавать?

– Меня папа научил.

– Ого!

– А что?

– Просто мне было интересно.

Маргарет продолжала расчесывать девочку и решила выждать немного.

– А папы обычно проводят время с дочерьми?

– Некоторые да.

– А чему еще твой отец тебя научил?

– Кататься на роликовых коньках и прыгать через веревку.

– Не может быть!

Маргарет рассмеялась:

– Он заставлял моих дядей крутить веревку, а сам показывал, как прыгать. Прямо посреди парка, где любой мог его увидеть. Тем более что он очень высокий. Теперь, когда я думаю об этом, я понимаю, что, наверное, это выглядело очень странно. Высокий, известный в городе адвокат прыгает в парке через веревочку. – От этих воспоминаний у нее потеплело на сердце. Она подумала, чем сейчас занимается ее отец. Знает ли он о том, что случилось?

– Он тоже адвокат?

Маргарет кивнула и, глубоко вздохнув, сказала:

– Сейчас он еще и верховный судья штата.

– Расскажи о нем.

– Когда он учил меня кататься на роликах, то однажды сломал себе руку на катке. Он научил меня ездить верхом, а когда мне было тринадцать, то показал, как стрелять из пистолета.

– А мой папа был ученым-ботаником. Мама всегда говорила, что у него очень важная работа и мы должны понимать, что он не может проводить с нами много времени.

– Мне кажется, в семьях часто так бывает, Лидия. Мы с папой остались одни, когда мама умерла, поэтому все свое время я проводила с ним.

Через несколько минут Лидия задала вопрос, который был для нее, видимо, очень важным:

– А ты помнишь, как выглядела твоя мама?

Собравшись с мыслями, Маргарет ответила:

– Она тоже была высокой, как и я. У нее были темные волосы и глаза и самая чудесная улыбка.

Маргарет отвлеклась и сразу сбилась – сделала ошибку. Коса опять не получалась. Ей пришлось все расчесать заново и начать в который уже раз.

– А какая была твоя мама?

– У нее были рыжие волосы, как у Тео и Аннабель, и голубые глаза.

– Как у тебя.

Лидия наклонила голову набок и прошептала:

– Мне так кажется, но я не помню. – Помолчав, девочка задала очередной вопрос: – Когда люди умирают, они становятся ангелами?

– Не знаю.

Теперь обе замолчали, погрузившись в свои мысли.

– Ты веришь в рай?

– Да.

– Ты думаешь, люди в раю видят нас?

– Мне бы хотелось верить, что мама видит меня и что твои мама и папа видят тебя. Мы же их часть, которая осталась на земле. Может быть, они приглядывают за нами.

– Как ангел-хранитель?

– Угу. – Маргарет помолчала, потом сказала: – Я сейчас тебе расскажу то, о чем никогда никому не говорила, и мне хотелось бы, чтобы это осталось между нами. Пусть это будет нашим секретом, хорошо?

Лидия серьезно кивнула головой и стала слушать.

– Однажды, когда мне было примерно столько же лет, сколько тебе, я играла с другими детьми у кого-то на именинах. Обруч от бочки быстро двигался вниз по холму, а ребята кричали мне, чтобы я его догнала. Все знали, что я быстро бегаю и всех всегда обгоняю, и я побежала изо всех сил, а кольцо катилось и катилось между деревьями и по покатым зеленым холмам. Я неслась вниз все быстрее и быстрее, потому что оно катилось к утесам на берегу. Наконец обруч остановился на высокой скале. Я немного замедлила бег, решив, что теперь уже его не упущу. Когда мне оставалось несколько метров, неожиданно меня как будто потянули назад за руку. Это случилось так внезапно, что я ужасно испугалась. Оглянувшись, я поняла, что рядом решительно никого нет. Я была одна. Ни единой живой души.

В следующее мгновение та часть утеса, где лежал обруч и куда я секунду назад должна была поставить ногу, вдруг с шумом начала сползать вниз на берег. Короче, я чуть было не погибла.

Лидия смотрела на нее широко открытыми глазами.

– Ты думаешь, это была твоя мама?

– Не знаю.

– Конечно, это она тебя спасла. – Лидия произнесла это с такой уверенностью, какой не было даже у самой Маргарет, хотя и до сего часа она живо переживает то далекое мгновение, всей кожей помня это прикосновение. Этот эпизод не поддавался логическому объяснению, поэтому она никогда ни с кем его не обсуждала. Но это было! Ей ничего не приснилось. В конце концов, сейчас же она видит, как Мадди летает! Она посмотрела на Лидию и вздохнула. Обе косы торчали вверх, как коровьи рога.

– Думаю, я что-то тут опять неправильно сделала.

Лидия подняла руки, ощупала свои волосы и нахмурилась.

– Подожди, я попробую еще раз.

Девочка встряхнула головой, одна коса упала. Но это уже не имело значения, потому что она вдруг порывисто обняла Маргарет и сказала:

– Спасибо тебе большое.

Черт возьми, она опять о чем-то думает. Хэнк уже по ее походке издалека заприметил верные признаки знаменитого мыслительного процесса. После утреннего заплыва он стоял по пояс в воде и смотрел, как она приближается к нему по пляжу.

Смитти остановилась в двух шагах от него и скрестила руки на груди. Можно со стопроцентной уверенностью сказать, что сейчас она или затеет какую-нибудь из своих излюбленных песен о равенстве, о том, что он «не прав», или заведет дурацкий спор.

– Мы должны поговорить о детях.

– О чем тут говорить?

Хэнк набрал воды в ладони, сполоснул лицо и зачесал волосы назад.

Она не смотрела ему в глаза, а пялилась на грудь. Он недоуменно посмотрел туда же, несколькими пригоршнями вымыл ее, но все равно ничего не увидел.

– Я думаю, мы должны... – Смитти покачала головой, пробормотала что-то себе под нос, чего он не расслышал, и, взявшись за переносицу, взглянула на него беспомощно и сказала: – Мне надо начать сначала.

– Валяй. – Хэнк махнул рукой.

– Нам нужен график, какой-то продуманный план. Мы должны проводить с детьми время по отдельности и вместе по, так сказать, определенной схеме.

Он тоже скрестил руки на груди.

– У нас с Теодором все хорошо по этой части.

– Но Лидия тоже нуждается в твоем обществе, может быть, больше, чем Теодор.

– Она же девчонка.

Маргарет подняла брови:

– И...

– Ты – женщина, она должна быть с тобой.

– Она потеряла и отца тоже.

– Я не собираюсь никому заменять отца, я сказал об этом парнишке и говорю тебе. Этого не будет.

– Ты не можешь заставить ее почувствовать себя исключенной из общества из-за того, что она девочка.

Хэнк злорадно усмехнулся:

– Хочешь воочию увидеть разницу между полами?

– Господи, я пытаюсь говорить с тобой по делу, а ты изо всех сил стараешься доказать мне, что ты тупой и еще тупее. К чему эти непристойности?

– Смитти, теперь ты меня послушай для разнообразия. Я не дурак. Ты просишь меня о помощи после того, как украла, сожгла и разбила мои бутылки с выпивкой. И ты якобы борешься за то, чтобы в мире все было по-честному. – Он засмеялся. – Если ты трешь мне спину, то я тру тебе. Тут либо так, либо никак.

– Я же думаю о Лидии, а не о себе.

– А это твоя проблема, Смитти. Вечно ты думаешь.

– Тебе лучше и нам лучше, когда ты не пьешь.

– Если бы я выпил немного, я бы не был таким тупым и не сыпал бы непристойностями.

Она опять что-то пробормотала себе под нос, но у ее босых ног прошелестела волна и заглушила слова. Смитти посмотрела на него в упор с вызовом, высоко вздернув подбородок.

Он скрестил руки на груди.

– Что ты сказала?

Она вздохнула, видимо, терпение ее истощалось. Через минуту она сказала:

– Пожалуйста, выйди из воды, тогда мне не придется стоять здесь и кричать.

Хэнк насмешливо поклонился.

– Разумеется, Смитти, как прикажете, милочка. – И он вышел из воды.

– Господи боже мой! – взвизгнула она и отвернулась. – Ты же голый!

– А в чем дело? – Он развел руками. – Я же делаю то, что ты мне сказала. – Он злорадно усмехнулся.

– Тебе меня не запугать! – крикнула она ему через плечо.

– А как насчет компромисса, милочка? – Он театрально наморщил лоб. – Дай подумать. Хм-м... Ты можешь снять свою одежду, тогда мы оба будем голые. Если ты будешь себя чувствовать свободнее – пожалуйста.

Она покачала головой и пошла по пляжу не оглядываясь.

Хэнк сложил руки рупором и громко крикнул:

– Смитти, тебе кто-нибудь говорил, что ты – зануда?

– На этой земле я вовсе не для того, чтобы тебя развлекать, Хэнк Уайатт! – истошно завопила она.

Он, покачав головой, пробурчал себе под нос:

– Тебе так только кажется, милочка. – Он подошел к пальме и взял свои штаны, посмотрел на них, и вдруг дьявольская улыбка заиграла на его губах. Хэнк оглянулся, но Смитти уже ушла; он потер подбородок. «Ну-ну, – подумал он, – она сама себе яму вырыла, хороший пирог испекла».

Потом он вспомнил, что речь идет о Смитти: она могла только сжечь, а не испечь. Он одевался и смеялся. Месть будет сладкой.

Он украл ее одежду.

Было яркое и свежее утро. Он нарочно проснулся пораньше и поджидал в своем гамаке, когда Смитти встанет и пойдет мыться. Она, разумеется, направилась к бассейну около водопада, чтобы немного поплавать. Он неслышно прокрался вслед за ней, потирая руки, с удовольствием предвкушая сладостное отмщение. Жизнь прекрасна и удивительна! Она была уже в воде. Он слышал, как она плескалась в бассейне, что-то напевая себе под нос. Он помедлил, хихикнул и выглянул из-за камней. В воде просвечивало бледное тело и длиннющие ноги. Хэнк присвистнул себе под нос. Он позволил себе подглядывать еще несколько минут. Уж очень хороша была Смитти! Другой такой божественной фигурки не найдешь по эту сторону небес. Хэнк подождал, пока она отплыла подальше, и, полюбовавшись восхитительной спиной и бедрами, быстрее молнии схватил одежду купальщицы. Затем исчез в направлении хижины.

Это был удачный день. Он отомстил женщине и нашел устриц. Хэнк украл у нее одежду и бросил в хижине, а потом пошел понырять и наткнулся на целую колонию устриц.

Он насобирал их целое ведро, хотя думал скорее не о еде, а о жемчужинах. Он вытащил ведро на берег, затем наскоро натянул рубашку и штаны.

«Идите-ка к папе, мои маленькие, но такие милые сердцу жемчужинки».

Он достал нож, уселся и стал открывать раковины одну за другой.

Одна устрица за другой. Одна пустая раковина следовала за другой, такой же пустой. Хэнк уставился на свою добычу. Целое ведро устриц – и ни одной жемчужины. Это же южные моря, родина самого великолепного и ценного жемчуга! И ни одной распоследней жемчужины. Он выругался и бросил последнюю раковину в ведро. Что-то беленькое выкатилось из нее и отскочило ему по руке. Он порылся в песке и нашел одну малюсенькую молочную жемчужинку. Из дешевых. Она была прозрачной и мелкой. Ее лишь приблизительно можно было отнести к жемчугу, но Хэнк, осмотрев ее, бережно засунул в карман штанов.

– Что это у тебя тут? – Теодор стоял неподалеку от него и смотрел на ведро.

– Еда.

– Правда? – Мальчик приподнялся на цыпочки. – Какая?

– Устрицы.

– Да? – Он нахмурил брови и подошел поближе. – А что такое устрицы?

– Еда.

– Какая еда?

– Устрицы.

Теодор засмеялся:

– А что такое устрицы?

– Еда. – Хэнк взъерошил емy волосы. – Начинаешь привыкать.

Теодор улыбнулся ему в ответ и перевел взгляд на ведро.

– Устрицы похожи на мидий, – объяснил Хэнк.

– Фи! – Мальчик сморщил нос, нагнулся над ведром, нахмурился и спросил: – А из них дым идет?

Хэнк весело расхохотался. Он встал и поднял ведро.

– Нет. Просто Смитти так готовит всю еду. А вот тебе загадка. Что ты должен делать, если потерялся?

Мальчик пожал плечами:

– Не знаю.

– Просто подожди обеденного времени. Увидишь дым и пойдешь на него назад, домой.

– Как сигнальный костер!

– Да, парень. – Хэнк хихикнул. – Ну где же маленькая Смитти? Слышала бы она твои остроумные замечания.

Теодор, однако, не смеялся. Сложив руки за спиной, он смотрел на Хэнка серьезными глазами, слишком серьезными для такого маленького ребенка.

Хэнк потрепал мальчика по плечу.

– Почему такая вытянутая физиономия?

Тот пожал плечами.

– А я думал, мы друзья, – заметил Хэнк.

– Мы и есть друзья.

– Тогда скажи, в чем дело.

– Я однажды слышал, как Смитти сказала, что она научится готовить, даже если придется погибнуть, вникая в тайны костра.

Хэнк язвительно подумал про себя, что она может и их всех за собой потянуть – вспомнить хотя бы вчерашний ужин: он вручил ей гигантский плод хлебного дерева, а пока она его готовила, он почти исчез, превратившись в маленький уголек.

– Я не хочу, чтобы Смитти умерла, как и все остальные.

– Ну, это просто так говорят. Готовка не убьет ее. – Хэнк посмотрел мальчику в глаза. – Ну а что касается смерти... не надо прятаться от нее. Ничто не вечно.

– Почему?

– Потому что смерть – это часть жизни.

– Нет, почему мы не можем жить всегда?

– Потому что все умирают, чтобы могло родиться что-то новое.

– Я не хочу умирать.

– Когда мы умираем, то какая-то часть остается на земле. – Хэнк встал на колени, чтобы смотреть Теодору в лицо. – Вот возьми, например, нашу игру в слова. Мы все время задаем в ней одни и те же вопросы. Она как бы движется по кругу, да?

– Угу.

– Жизнь – она тоже как круг. – Хэнк даже нарисовал круг на песке. – Земля – пыль, рождается человек, живет, умирает и снова превращается в пыль, становится частью земли. Понимаешь?

– Вроде бы.

Хэнк взял пригоршню песка.

– Дай руку. – Он высыпал песок в ладони мальчика. – Как ты полагаешь, что такое песок? Что ты чувствуешь?

Теодор перетер его в ладонях.

– Это как маленькие камешки.

– Вот именно. Эта пригоршня песка была когда-то одним целым с утесом, с теми большущими скалами.

– Не может быть!

Хэнк важно кивнул.

– Но море, ветер и время превратили скалы в песок. Именно то, что ты держишь в руке, может, когда-то было камнем в какой угодно части света.

– В Китае?

– Почему нет? Вспомни, Смитти говорила, что получится, если расплавить песок?

– Он станет стеклом.

– Правильно, а если смешать песок со всякими химическими веществами, которые добываются в горах, да еще с водой, то получится цемент и бетон. А из бетона строят здания...

– Статуи в парках.

Хэнк кивнул:

– Вот видишь, как устроена жизнь. Даже такие большие, монументальные скалы могут в какой-то момент уйти, раствориться, но на самом деле ничто не исчезает окончательно. – Он опять ткнул пальцем в нарисованный круг. – Понял?

– Получается, что мама и папа все еще здесь?

– Ты – их частичка, и твои сестры – тоже. А вы же здесь!

Теодор кивнул, подумал и задал новый вопрос:

– Что случится, когда мы умрем?

– Наши дети будут жить на земле.

– У тебя разве есть дети?

Хэнк засмеялся:

– Нет.

– А что же будет с тобой, когда ты умрешь?

– Думаю, меня похоронят, постепенно я превращусь в пыль, потом мне бы хотелось, чтобы поднялся по-настоящему сильный ветер и сдул бы меня в какое-нибудь классное место. – Он помолчал. – Вот тебе еще одна загадка. – Хэнк поднял пустую раковину и бросил ее в океан. – В этой раковине жила устрица, она была морским существом, потом умерла, теперь это только скорлупка. Вода разобьет ее о песок, а через много-много лет, угадай, что произойдет?

Лицо Теодора просияло.

– Превратится в песок.

– Молодец! Ну а сейчас пошли. Только возьмем это с собой. – Он взял ведро и пошел по пляжу, Теодор засеменил вслед. Хэнк обернулся и замедлил шаги. Мальчик догнал его и взялся за ручку ведра, чтобы нести его вместе с Хэнком.

– А устрицы попадают на небо?

– Не сомневаюсь.

– Откуда ты знаешь?

Хэнк остановился опять, поставил ведро и достал из кармана жемчужинку, которую он нашел.

– Видишь? Ты знаешь, что это?

– Жемчужина?

– Да, их находят в устричных раковинах.

– Я не знал.

– Точно. Дай руку. – Хэнк положил жемчужину на ладонь мальчика. – Что такое рай?

– Там живут Бог и ангелы.

Хэнк взял раковину и раскрыл ее.

– Видишь? Она снаружи шероховатая и некрасивая, а загляни внутрь. – Он показал мальчику ровную переливающуюся поверхность.

– Похоже на жемчужину.

– Правильно. А ты слышал о Жемчужных Вратах Рая?

Теодор посмотрел внутрь раковины, а потом на жемчужину. Лицо его все осветилось, он засмеялся от удовольствия.

Хэнк взглянул ему в лицо, подмигнул и снова поднял ведро.

– Пошли.

Теодор побежал за ним.

– Мы друзья, Хэнк?

– Заметано.

– Заметано, – низким голосом повторил мальчик. Хэнк заулыбался, а Теодор схватился за дужку ведра с другой стороны, и они пошли вместе. Хэнк видел, что мальчик старается скопировать его походку.

– Парень?

– Да? – Теодор сбился с шага.

– Я возьму это. – Хэнк перенес ведро в другую руку. Мальчишка сразу нахмурился, но ничего не успел ни спросить, ни сделать. Хэнк дернул его назад за руку и побежал изо всех сил, крикнув через плечо:

– Спорим, я тебя обгоню!

Теодор бросился за ним, возмущенно крича:

– Это же нечестно!

– Нет! Но ты же должен дать более слабому старшему товарищу фору?

– Эй, Смитти! Мы принесли тут тебе кое-что новенькое, чтобы тебе было чем разжечь костер! – весело закричал Хэнк с порога.

В хижине было тихо и царил полумрак. Он огляделся. Вдруг из темного угла раздался стон. Что-то там пошевелилось. Хэнк поставил ведро с устрицами и пересек комнату.

– Смитти?

– Радуйся, Хэнк Уайатт, торжествуй, если можешь.

Она лежала в какой-то странной позе, а голос ее, казалось, исходил из-под земли.

– Что ты там делаешь?

– Пытаюсь изо всех сил сдержаться и не застрелить тебя.

– Ах да! Твоя одежда! – Он довольно хохотнул. – Я стырил ее из-под самого твоего носа. Вижу, ты ее нашла.

– Через несколько часов, – слабо выдохнула она и наконец взглянула на него.

Хэнк внимательно посмотрел на нее и застыл как громом пораженный.

– Ты загорела, – сказал Теодор.

Это было слишком мягко сказано. Она сгорела, зажарилась так, что казалось, от нее идет дым. Ее лицо, шея, веки, губы и щеки, руки и ноги были ярко-розовыми. Только в уголках глаз были белые полоски. Один сплошной ожог. Смитти скосила глаза вниз и прошептала:

– Я тут и без вас нашла что зажарить, мне все равно, что там у вас в ведре.

Хэнк почувствовал себя жутким мерзавцем. Ему хотелось что-то сказать, но язык не поворачивался. Нужных слов не находилось, он был, впрочем, не уверен, есть ли такие слова вообще, пожалуй, ему не было оправданий. Он просто молча стоял, не зная, что сказать. Маргарет пошевелилась, попыталась встать, но не смогла.

– Я тебе помогу. – Он сделал шаг вперед.

Она подняла на него глаза, затуманенные болью.

– Тебе не кажется, что ты уже сделал все, что мог?

– Да, признаю. – Он взял ее за талию и помог подняться.

Она с трудом встала, подавив стон.

– Ты можешь идти?

Маргарет кивнула, но ее способ передвижения нелегко было назвать ходьбой.

– Смитти...

– Я не могу смотреть за малышкой.

– А где она?

– Спит вон там... – Она попыталась поднять руку, но не смогла и прикусила губу.

– А где Лидия?

– Я послала ее собирать фрукты.

Теодор рванулся к плоскому сундуку, который служил им столом, и взял в руку бутылку.

– Я могу попросить Мадди выйти.

– Нет! – резко сказал Хэнк и провел всей пятерней по волосам. – Я сказал тебе, чтобы ты оставил бутылку в покое.

Теодор укоризненно произнес:

– Ты не любишь Мадди. А он мог бы помочь.

Хэнк ничего не ответил на это обвинение, а повернулся и направился к выходу.

– Хэнк, – безнадежно позвала его Смитти.

– Я сейчас вернусь! – прокричал он через плечо.

– Куда же ты? Пожалуйста, подожди. Я не в состоянии присматривать за Аннабель. Я даже не могу поднять ее, – простонала она чуть не плача.

Он остановился уже на пороге и приказал Теодору:

– Побудь со Смитти. Я вернусь через несколько минут.

Только через несколько часов Маргарет смогла шевелиться, не думая о том, что кожа ее сейчас лопнет, разорвется у нее на глазах. Какая-то тень придвинулась к ней.

– Ну что, тебе хоть немного лучше?

Она лаконично обронила:

– Проваливай.

Последовала неловкая пауза. Хэнк потоптался на месте, не зная, куда девать свои руки и ноги, отвернулся, затем, все-таки набравшись храбрости, спросил:

– Тебе хоть немного помогло мое лекарство?

– Да, мне уже не так больно.

Хэнк принес ей сока и мякоти какого-то растения и посоветовал намазать кожу. Он рассказал ей, что узники в тюрьме, и особенно во время работы в каменоломне, часто применяли это средство против ожогов. Затем Хэнк внимательно осмотрел ее и сказал, что ей лучше бы сейчас пойти на пляж.

– Да, немного солнышка мне сейчас не повредит.

– Я пытаюсь дать тебе хороший совет.

– Ох да, я забыла. Я же женщина, а ты – мой властелин. Пожалуйста, повелитель, скажите неразумной, что ей делать.

Хэнк почесал в затылке.

– Ну ты и язва! Ты...

– Ничего не говори. – Она подняла руку. – Ничего.

– Проклятие! Мне жаль, черт побери! – Привычным жестом он пригладил волосы, засунул руки в карманы и стал ходить взад-вперед. Она уже давно заметила, что это признак того, что Хэнку Уайатту неловко, что он смущен.

– Унести мои вещи было жестоко, Хэнк.

– Мне даже в голову не пришло, что ты можешь сгореть из-за этого. Что ты делала? Просто стояла на самом солнцепеке?

– Я сидела в воде, – прошептала она.

Хэнк ничего не ответил, но было понятно, что он считает ее сумасшедшей.

Еще тише Маргарет продолжила:

– Я думала, ты меня поджидаешь.

– Меня там не было. – Он бросил на нее странный взгляд.

– Я поняла это, но часа через два.

– Об этом я и не подумал, – пробормотал Хэнк, глядя в землю.

Ей было слишком плохо, и она не могла бросить чем-нибудь в него, да теперь она поняла, что ей не хочется с ним сейчас мериться силами.

– Просто уйди. Пожалуйста. Присмотри за детьми. Я не могу. Никак не могу.

Хэнк ушел не сразу, у двери помедлил и, стоя спиной к ней и не вынимая руки из карманов, проговорил:

– Все-таки я скажу. Океан, соленая вода быстро помогут тебе. Твоя кожа не будет так гореть.

– Сейчас я хочу только одного: поспать, – тихо промолвила Маргарет, бережно положила голову на руки и опустила красные тяжелые веки.

Хэнк подал детям устриц, каждую на половинке раковины. Он взял одну из кастрюль Смитти, вернее, это была большая сковорода на длинной-длинной ручке, и выложил дно свежими устрицами. Лидия, Теодор и Аннабель сидели на травяной циновке кружком. Хэнк поставил в центр блюдо, сам уселся рядом с ними, взял первую раковину и с огромным удовольствием проглотил моллюска.

«Ох, как хорошо-то! Еще бы соуса! Табаско, например. Ну и два холодных пива». Он съел еще три устрицы и только потом увидел, что дети ничего не едят, а уставились на него и молча наблюдают. Рука его с поднесенной ко рту раковиной застыла. Он скосил глаза налево, потом направо, посмотрел прямо перед собой. Три пары серьезных, широко раскрытых голубых глаз наблюдали за ним. Он проглотил-таки кушанье и помахал рукой:

– Ну что же вы? Давайте начинайте.

– Я не голодна, – тихо сказала Лидия.

Теодор покачал головой:

– Я тоже есть не хочу.

Хэнк перевел взгляд на малышку. Она протянула ручку и ткнула пальцем в устрицу несколько раз, поднесла ее к глазам, внимательно осмотрела и медленно передвинула к носу. Затем скорчила гримасу и вынесла свой приговор:

– Демо!

Хэнк обвел их глазами.

– Ешьте.

Они посмотрели на сковородку, как на чудовище.

– Попробуйте, это очень вкусно.

Лидия медленно взяла одну раковину в руки, поднесла ко рту, с ужасом глядя на нее, тяжело вздохнула, сделала непроизвольное глотательное движение, посмотрела на Хэнка, снова на устрицу и вдруг бросила ее, как будто обожглась.

– Я не могу. Никак не могу. – Она вздрогнула и вытерла руки о юбку.

– Ну же, дружище, – Хэнк кивнул мальчику, – покажи этим дурочкам, какие они глупые. Попробуй, и сам меня поблагодаришь. Будь мужчиной.

Теодор с сомнением смотрел на блюдо.

– Давай!

Мальчик так же осторожно, как и Лидия, взял одну раковину. Бросив тревожный взгляд на сестру, поднес к своему маленькому рту, его веснушчатый нос сморщился. Теодор набрал полную грудь воздуха и проглотил залпом устрицу.

Хэнк сделал великолепный бросок, закрыл рот мальчика рукой, подхватил его и выбежал вон.

В одно мгновение они добрались до спасительных олеандровых кустов. Оставив там Теодора, Хэнк быстро вернулся в хижину. Аннабель, как и следовало ожидать, размазывала устриц по волосам. Лидия сидела не шевелясь, а рядом стояла, зевая, Смитти.

– Что тут у вас происходит?

– Я думал, ты спишь.

– Правильно, я и спала.

Хэнк взял сковороду за ручку, поднес ее к самому лицу Маргарет и с негодованием произнес:

– Они не хотят даже попробовать.

– Разве? – Она осторожно повернула обожженную шею. – А чем ты их кормишь?

– Устрицами! – Хэнк бушевал.

– Не кричи так, у меня голова кружится.

– Прости. – Он опустил руку. – Только посмотри сюда.

– Ого! – У нее загорелись глаза, она быстро взяла и попробовала одну, потом вторую. – Восхитительно, – еле проговорила она с полным ртом.

– Проклятие! Вот именно.

Маргарет проглотила еще три штуки одну за другой, качая головой и даже чавкая от удовольствия.

Вдруг она вздрогнула. Ее глаза широко распахнулись, горячие красные щеки раздулись от устриц. Хэнк взглянул на нее, недоумевая, что могло приключиться. Похоже, она что-то перекатывала во рту, потом поднесла руку к губам и выплюнула это на ладонь.

– Боже! Смотри, что у меня есть. Жемчужина!

Хэнк почти перестал дышать и уж тем более двигаться. Не мог прийти в себя. Смитти протягивала ему черную жемчужину, совершеннее которой он в жизни не видел.

Глава 22

– Я не ослышалась? – Маргарет смотрела на Хэнка, открыв рот от удивления.

Он держал Аннабель на руках, а она извивалась и вопила как резаная.

– Да, черт побери! Она засунула себе в нос жемчужину.

Маргарет моргала, то открывая, то закрывая рот.

– Как... Ну это не так уж и важно, – прервала она себя.

Хэнк смотрел на малышку, как будто у нее выросла вторая голова. Нахмурившись, он спросил у Маргарет:

– Думаешь, это опасно?

– Нет, конечно. Это совершенно естественно, что дети засовывают себе в нос все, что им захочется.

– Прекрати свои шуточки. Мне нужна твоя помощь. Как же мы ее вытащим? – Он был так возбужден, что забегал быстрее прежнего.

Маргарет внимательно осмотрела нос малышки. Небольшая выпуклость виднелась почти у переносицы.

– Может, нам попробовать нажать слегка на эту сторону носа и выдавить жемчужину наружу?

– Именно этим я и занимался, а она начала визжать и изгибаться.

– Теперь я попробую, но сначала давай отнесем ее в кроватку.

Они так и сделали, а потом Маргарет сказала:

– Держи ее покрепче, Хэнк.

– Она меня ненавидит, – пробормотал он.

– Мама! Мама! – Аннабель пыталась подняться.

Ее маленькое личико покраснело, сердитые слезы лились ручьями по щекам. Она хотела дотянуться до Маргарет, изо всех сил пиная Хэнка за то, что он ее не пускал. Даже сквозь загар было видно, что лицо Хэнка побледнело, как будто ему загоняют иголки под ногти.

– Тише, моя птичка. Все хорошо, Аннабель. Все будет в порядке, успокойся. – Маргарет гладила девочку по голове, что-то шептала, но, как только она поднесла руку к носу Аннабель, та опять залилась диким плачем, запрокинула голову и стала биться о край сундука.

– Будь оно все проклято! – Руки Хэнка тряслись. – Что же ты не можешь извлечь эту чертову жемчужину!

– Классная идея! Может, лом подашь? Мы просто взломаем ей нос. Разницы между закрытыми дверями и младенческими носами никакой нет.

Хэнк выругался себе под нос.

Маргарет пыталась придумать что-нибудь, но понимала, что они – два взрослых человека, которые стоят и смотрят на малышку, заходящуюся криком, – не в силах ничего придумать.

– Чуть-чуть еще подержи ее, мне надо сосредоточиться.

Маргарет сделала шаг назад, пытаясь проанализировать ситуацию.

Хэнк взял девочку на руки, с жалостью посмотрел на ее заплаканное личико, потом положил обратно. Ему захотелось согнать комара с ее мокрой щечки, но не успел он до нее дотянуться, как Аннабель зарыдала громче, чем прежде. Хэнк взглянул на ребенка так, как когда-то давно посмотрел на Маргарет судья, когда она вела свое первое дело. В этот момент в хижину пришли Лидия и Теодор, у обоих были бананы в руках.

– Что это с ней?

– Она засунула себе в нос жемчужину, – объяснила Маргарет.

– А-а. – Лидия продолжала спокойно чистить банан. – Она все время это делает.

У Хэнка прямо челюсть отвисла от удивления, и он взревел как осел:

– Что? Сует жемчужины в нос?

– Нет, горошины, – констатировал Теодор.

Хэнк отозвался тремя отборными словами, которые Аннабель четко повторила осипшим от крика голосом.

– Однажды она туда камешек засунула. – Лидия не переставала жевать.

– А один раз ту монету с головой индейца. Помнишь, Лидия?

– Как же вы поступали? – Маргарет неотрывно наблюдала за Аннабель. Та сидела в сундуке и потихоньку сосала пальцы, иногда всхлипывая. Слезы текли по ее розовенькой физиономии. Она подозрительно поглядывала на них.

– Мама всегда заставляла ее чихать.

– Чихать? Ну конечно, как мы сами не догадались? – проговорила Маргарет, постукивая себя по губам.

Хэнк схватил ребенка на руки так быстро, что остальные и опомниться не успели.

– Что ты собираешься делать?

– Смотри. – Он сел на циновку по-турецки, посадил малютку спиной к себе и взял ее ножки в свои большие ладони.

– Где твой носик, крошка?

– Нос. – Аннабель показала пальчиком на свой нос.

– Где у Хэнка нос?

– Нос, – снова сказала Аннабель, почти засунув свой маленький палец в левую ноздрю Хэнка.

– Умница. А где у тебя ножки?

– Ножки. Апчхи! – Детское личико сморщилось, она чихнула и высморкала одну ноздрю.

– Молодец! А где у Хэнка ножки? – Хэнк взглянул на Маргарет. – Смотри.

– Ножки. Апчхи! – Хэнк зажал Аннабель ротик, и она сильно высморкала вторую ноздрю. Жемчужина вылетела, как пуля из револьвера 38-го калибра.

– Вот хорошая девочка! – Хэнк на лету поймал жемчужину и сидел, тупо уставившись на нее. Он откинулся назад и с застывшим лицом, глубоко и часто дыша, смотрел то на малышку, то на жемчужину, потом поднял глаза.

Пот струился ручьем с его лба, капал с носа и верхней губы. Он выглядел как человек, прошедший ад и переживший все.

– Трудный денек выдался, а, Хэнк?

Лицо его сразу прояснилось, казалось, он раздумывает над ее словами, но он промолчал, только бросил на нее слишком многозначительный взгляд.

– Подумаешь, большое дело, хочу сказать... – Маргарет проковыляла в свой угол, подражая, однако, движениям Хэнка. – Неужели так трудно уследить за маленьким ребенком?

На долю Хэнка в эти дни выпало кое-что потруднее, чем побег из тюрьмы. Когда Аннабель бодрствовала, Хэнку приходилось носить ее на плече, хотя все мелкие предметы были давно убраны подальше. Он ужасно боялся, что случится нечто подобное вчерашнему. С двумя другими детьми было все гораздо проще. Но и тут судьба сдала ему плохие карты. Следующие три дня шел проливной дождь. Не короткий ливень, не нудные, но мелкие капли, а настоящие потоки воды. Разверзлись хляби небесные.

В течение первого дождливого дня Лидия и Теодор ссорились, спорили, ныли, щипали друг друга до тех пор, пока Хэнк не пригрозил им, что если они не перестанут, то он заставит их съесть по пять устриц.

Теодор хныкал, ерзал, не мог усидеть на месте, в полдень он разнылся окончательно. Сначала он хотел идти на рыбалку. Хэнк объяснил ему, что нельзя ловить рыбу во время бури. Тогда он придумал, что нужно искупаться, научиться плавать, и никак не мог понять, почему и этого нельзя, ведь так и так вымочишься.

Весь остаток дня он ныл потому, что ему нечем было заняться. Ныл потому, что Лидия не давала ему гладить Опровержение. Ныл потому, что Хэнк не играл с ним в покер. Ныл потому, что Хэнк не разрешал выпустить Мадди из бутылки. Ныл потому, что Хэнк позволил ему поиграть на гармонике только десять минут – на девять минут дольше, чем можно было вытерпеть, по подсчетам Хэнка, хотя он вообще уже перестал что-либо соображать за этот нескончаемый день.

Началось второе дождливое утро. С тоской глядя на улицу и вздыхая, Теодор произнес, видимо, представляя себя на сцене:

– Я хочу...

Но он не успел договорить – так быстро подскочил к нему Хэнк и закрыл ему рот рукой. Спустя десять минут Хэнк сдался и разрешил детям выпустить Мадди, что принесло ему огромное облегчение. Джинн читал ребятам книгу о покорении Дикого Запада. Теодор и Лидия сидели перед ним, скрестив ноги и широко распахнув глаза и уши.

«Большой Вождь Золотой Орел оглядел своих воинов и сказал:

– Снимем скальп с бледнолицых, с врагов нашего племени. Отомстим тем, кто обманул нас. Смерть бледнолицым!

Индейцы стали бить в свои тамтамы и танцевать под их звуки воинственные пляски под звездами Запада».

Хэнк с удивлением следил за ними. Получается, что одна какая-то дрянная побасенка может отвлечь маленьких разбойников на целый день и даже вечер. Ложась спать, они не могли говорить ни о чем, кроме индейцев, буйволов и тропы войны.

На третий день Хэнк проснулся от ужасающего грохота. Теодор взял железный чайник, накрыл его какой-то тряпкой, перевернул вверх дном и бил по нему ботинком.

– Какого черта ты делаешь?

– Моя – Великий Вождь Огненные Волосы! Моя – на тропе войны. – Мальчик изо всей силы заколотил по своему барабану. – Моя любит свой тамтам.

Через мгновение Лидия испустила истошный вопль. Хэнк уже понял, что только девчонки способны на такого рода звук, как будто с них и правда сдирают кожу живьем.

Хэнка подбросило. В одну секунду он перепрыгнул через всю комнату. Лидия рыдала, ее плечи вздрагивали, так что он с трудом разобрался, в чем дело.

– Моя коза! Бедное Опровержение!

– Кто ее так обкорнал? Теодор! – завопил Хэнк и схватил мальчугана.

– Моя – Великий Вождь Огненные Волосы! Моя снял скальп. – Теодор надулся от важности и бил себя кулаком в костлявую грудь.

– Кажется, ты хочешь быть Великим Вождем Огненный Зад.

– Ты же говорил, что не бьешь детей.

– Это было четыре дня назад. С тех пор я передумал.

В ответ Теодор задумчиво покусал губу. Хэнк принялся смотреть на него в упор, чтобы заставить поверить в то, что он говорит серьезно.

– Чем ты это сделал?

– Ножницами.

– Давай их сюда.

Для ребенка, который остриг козу маникюрными ножницами так, что этого никто и не заметил, Теодор двигался что-то поразительно медленно, со скоростью времени, текущего в камере узника. Он копался в карманах, вынимал оттуда бесчисленные раковины, камешки, куски цветного стекла, выудил веревку, кусок панциря краба, и наконец появились забавные маленькие ножнички, ручки которых были сделаны в виде птичек. Хэнк нахмурился.

– Где ты их взял?

Теодор упорно смотрел вниз, на свои босые ноги.

– Лиди нашла их в корзине с шитьем.

– Пойди верни их и извинись перед сестрой.

Мальчик неохотно пошел в тот угол, где тихонько плакала сестра.

– Извини, Лиди, возьми, пожалуйста, – протянул он ей ножницы.

Девочка – не глядя – протянула руку, взяла предмет раздоров и снова обняла козу за остриженную шею.

– А теперь иди – встань в угол и стой там, пока я тебе не разрешу выйти. Да смотри не вертись. Понял?

Опустив голову и еле переставляя ноги, наказанный отправился в угол.

Когда на четвертый день на горизонте наконец показалось солнце, Хэнк вдруг совершенно ясно осознал, что ни черта не смыслит в воспитании детей.

Два дня спустя Маргарет впервые вышла из домика на волю. Правда, она сидела на пляже в тени самодельного зонтика из бамбука и бананового листа, защищаясь от жгучих солнечных лучей. Лидия и Аннабель играли с песчаными крабами в нескольких метрах от нее. Аннабель, переваливаясь, бегала за ними и за сестрой, радуясь, когда Лидии удавалось накрыть какого-нибудь руками.

Детский крик нарушил тишину. Теодор все еще играл в индейцев и изображал кого-то из великих вождей.

Каждый день Хэнк учил Теодора плавать, час или два они плескались в бассейне у водопада, а потом приходили на пляж и начинали развлекаться, играя с большими волнами.

Мальчик пробежал мимо Маргарет. На нем были надеты мужские купальные трусы, которые они нашли в одном из баулов. Они, естественно, были очень велики мальчику и спускались почти до середины икры, но Теодору они все равно очень нравились. Паренек с силой колотил руками по воде, обдавая все и всех фонтаном брызг.

В этот момент из-за дюны показался Хэнк. Его свободная, от бедра, походка опять привлекла внимание Маргарет. Хэнк, чтобы плавать, очень коротко обрезал свои штаны, в которых он бежал из тюрьмы, и сейчас стоял неподалеку от нее с обнаженным торсом. Хэнк смотрел, как резвится Теодор, а Маргарет, инстинктивно зажав рот рукой, разглядывала спину Хэнка, всю в рубцах и багровых шрамах. Это были те самые метки кнута, которые видел Теодор. Маргарет знала, что не должна выказывать ни сострадания, ни жалости: гордость Хэнка не позволит принять их.

– Хэнк, я выиграл.

– Ты меня надул.

– Ну иди сюда! – крикнул Теодор, и в этот момент волна ударила его сзади и сбила с ног. Мальчик беззаботно рассмеялся.

Хэнк пробежал мимо девочек и нырнул вдоль волны, появившись на поверхности с другой стороны. Его мокрые черные волосы блестели, как кожа морского льва, а тело с невидимыми издали шрамами казалось почти бронзовым.

Маргарет почудилось на какое-то время, что ветер вдруг стих. По причинам, которые она даже не хотела уяснять и анализировать, Маргарет была не в силах отвести взгляд от Хэнка. Он учил Теодора нырять в волны. Они смеялись, бегали, толкались, и каждый стремился прокатиться как можно дальше, выбрав волну повыше.

После нескольких минут этого глупейшего любования она заставила себя отвлечься, повернуться и поговорить с Лидией. Девочка тоже смотрела на Хэнка и Теодора, и на ее лице была написана такая тоска, что Маргарет встала и приблизилась к ней. Лидия с завистью наблюдала за тем, как Хэнк и ее брат резвятся в пенистых волнах.

– Тебе бы хотелось в воду? – спросила Маргарет.

– Я не умею плавать, – отозвалась девочка, не отрывая от них глаз.

– Ты можешь побродить по воде, если будешь осторожна.

Лидия с сомнением посмотрела на свое платье и нерешительно затрясла головой.

– Ты уверена, что можно?

– Безусловно.

– Посмотри на глупых девчонок, – закричал Теодор. – Они не умеют плавать. Не умеют, не умеют! – Он дразнился и гримасничал, крутил пальцами у носа и у висков. Хэнк, скрестив мускулистые руки на груди, тоже смеялся с ним вместе. Лидия посмотрела на Маргарет. Ясно было, что ей очень хотелось в воду.

– Что бы сделала твоя мама, если бы ей захотелось купаться?

Девочка нерешительно покачана головой:

– Не знаю. – Ее лицо посерьезнело, она посмотрела Маргарет прямо в глаза. – А ты, что бы ты сделала?

Та не раздумывая отбросила зонтик на одеяло, на котором сидела здесь, на пляже.

– Я не собираюсь уступать. Мне все равно, я войду в воду. – Маргарет взяла Аннабель за одну ручку и оглянулась на старшую сестру: – Ну что, ты идешь?

Девочка посмотрела на брата, который плескался в воде с таким видом, будто это доступно лишь мужчинам.

– Не волнуйся, я буду страховать тебя, и мы не пойдем туда, где глубоко. Возьми Аннабель за руку.

Лидия взяла пухлую ручку малышки.

– Готова?

Теодор попытался что-то там засвистеть, правда, у него ничего не вышло. Лидия взглянула на него, и улыбка появилась на ее губах. Она кивнула. Через несколько минут они втроем уже бродили по мелководью, приподымая Аннабель в воздух, когда набегала небольшая волна и брызгала в них соленой пеной. Все трое весело смеялись.

Глава 23

Мадди был свободен. Наконец-то! И он летал, оставляя в голубом небе за собой пурпурную полоску. Он парил над пляжем, и прохладный ветерок овевал его лицо и бороду. Его одеяние развевалось, не успевая за его поворотами и спиралями. Он прочертил все небо сиреневыми петлями, которые могли бы соперничать с черными дымами от костра Маргарет.

Вот он пролетел низко над пляжем, где счастливые Теодор и Лидия строили что-то из песка. Они сразу подняли головы, засмеялись, стали по-детски неподражаемо указывать пальцами в небо. Мадди вдруг нырнул с высоты, на бреющем полете пронесся над ними, сорвал с Теодора кепку, вертикально взмыл вверх и с высоты наблюдал, как тот подпрыгивает на месте. Через какое-то время джинн снова оказался низко, над самыми их головами, и бросил кепку Лидии на колени. Девочка усмехнулась и помахала ею в воздухе. Мадди сначала еще планировал над пляжем, потом начал выделывать замысловатые сальто в воздухе, колокольчики на загнутых носках его туфель звенели как сумасшедшие, вдруг он резко пошел на посадку и приземлился как раз между детьми.

– Возьми меня с собой, Мадди, пожалуйста. Давай полетаем. – Теодор прыгал и вертелся на месте.

Хэнк стоял неподалеку, сложив руки, как дворцовый страж. Он сверлил Мадди взглядом, который должен был запугать любого и каждого, потом отвернулся, покачал головой с отвращением и, немного пройдя по воде, нырнул в волну. Мадди прекрасно знал, что Хэнк все еще не принял его и относится с раздражением к самому факту его существования. Джинн встал и протянул руки старшим детям.

– Пойдемте. Я вас обоих возьму с собой.

– Меня тоже? – проговорила Лидия голосом, который сорвался на писк.

– А ты хочешь летать?

– Лиди – трусиха.

– Вовсе нет, – твердо сказала девочка и крепко взяла Мадди за руку.

– Держитесь крепче, – предупредил он и набрал высоту мягко-мягко, как не взлетал ни одного раза за две тысячи лет.

Мадди держал каждого за руку. Оседлав воздушный поток, они летели, делая виражи и отбрасывая тень на песок. Волосы детей развевались по ветру, щеки раскраснелись. Они парили над Маргарет, которая смотрела на них из-под руки. В другой она держала зонтик из банановых листьев. Они летели над самыми высокими кокосовыми пальмами, задевая листья, потом нырнули к кристально прозрачному морю, отражаясь в гладкой воде, кружили над мрачным Хэнком, явно стараясь его подразнить.

Вдруг Мадди пожал маленькие ручки, подмигнул ребятам, покрепче взял их, и они начали взлетать вверх по ухабам воздушных потоков, выше и выше, пробиваясь через кудрявые белые облака. Роса, осевшая там на их щечках, потом долго еще блестела на ярком солнце. Высоко в небе, над голубым Тихим океаном, долго летали они благодаря Мадди, который блестяще владел древним искусством волшебства и сердце которого таяло от того, сколько радости и восхищения он принес детям. Устоять перед радостью и восхищением возбужденных детей было невозможно.

Маргарет сидела на пляже, завернувшись в одеяло, как в бурнус. Она вертела на плече самодельный зонтик, как на пасхальном параде, задумчиво провожая глазами порхающих детей. Никто дома ей не поверит. Даже папа будет потрясен, ведь раньше она не давала ему повода сомневаться, что она – здравомыслящий человек. Она чуть обернулась и посмотрела на Аннабель, безмятежно спавшую на другом одеяле под импровизированным навесом, который Маргарет устроила из паруса от спасательной шлюпки.

Свежий ветерок дул с моря, шуршал парусом, шелестел в зонтике и играл со складками ночной фланелевой рубашки, которая была надета на ней. Она сидела, прижав колени к груди и глубоко, по щиколотку, закопав ноги в песок.

Вода была прекрасного ярко-голубого оттенка, вдалеке слышался шум волн, разбивающихся о рифы. Песчаные крабы бегали по мокрому песку, успевая зарыться в него каждый раз перед волной, которая так и норовила утащить их в море. Неожиданно неподалеку or нее вынырнул из воды Хэнк и через мгновение плюхнулся с ней рядом на песок.

– Ты должна искупаться, Смитти. Здесь очень интересно нырять.

Она посмотрела туда, куда он показывал, – на спокойные воды лагуны. Но ничего не ответила.

– А устриц там! Никогда не сможешь столько съесть, дорогуша!

Она искоса взглянула на него.

– Так и скажи, что тебе нужны жемчужины, ведь на себя ты не надеешься.

Хэнк откинул голову назад и от души расхохотался:

– Ты права.

Они посидели немного, затем Маргарет заговорила о том, о чем раздумывала последнее время.

– Сделай мне, пожалуйста, одолжение. Мне бы хотелось, чтобы ты научил Лидию плавать.

– Ты сама умеешь плавать.

– Но ты занимаешься с Теодором, тебе будет совсем нетрудно взять и Лидию. А у меня еще кожа горит, – добавила она.

– По-моему, у тебя все прошло.

– Поверь, это не так.

Он пристально посмотрел на нее.

– Сегодня утром ты пробовала воду.

– Ты сам сказал, что от соленой воды я быстро поправлюсь.

– Но это было неделю назад.

– А раньше я никак не могла, все так и горело, – сказала она усталым тоном. Театральным жестом пощупала лоб и глубоко вздохнула: – Я думаю, что и так провела на солнце больше времени, чем нужно. Голова начинает кружиться.

Хэнк озадаченно смотрел на нее, а Маргарет надеялась, что он ни о чем не догадается. Через длинную-длинную минуту он согласился:

– Хорошо, я буду ее учить.

– Спасибо, – произнесла она самым слабым голосом, который только смогла изобразить.

– Но только до тех пор, пока ты не поправишься, поняла?

Маргарет кивнула, натянула побольше на себя одеяло и стала украдкой наблюдать за Хэнком, который в это время смотрел на океан.

Капли соленой воды и даже пена морская блестели на его загорелой коже, скользили и падали в белый песок. Он поднял руку, привычным жестом пригладил волосы и откинул их с загорелого лба.

Обрезанные штаны не доходили ему до середины бедра, пожалуй, они были всего лишь уступкой, соблюдением приличий. Все его тело было словно выставлено напоказ. Черные волосы (эти последние росли очень густо на его груди) спускались к животу и затем снова возникали на смуглых бедрах и икрах. Линии его тела только четче проступали сквозь мокрую ткань. Ноги казались невероятно длинными и мускулистыми. Рельефные мускулы, когда он шел, перекатывались под кожей, как скользкие змеи. Она не отрываясь смотрела на него, а он лежал на животе, глядя вдаль.

Маргарет понятия не имела о том, сколько времени провела она так, очарованная необузданной силой этого великолепного тела.

Темные волосы, загорелая кожа, хорошо развитые мускулы – она никогда не видела такого яркого выражения мужского начала.

Маргарет всегда осознавала, насколько они отличаются друг от друга. Столкнулись два мировоззрения, две философии, два восприятия жизни. Хэнк не давал ей забыть и о физиологической разнице между ними.

Маргарет отвернулась, она чувствовала себя неуютно, когда он сидел так близко, да к тому же почти без одежды. Она потрогала пальцем губы, похлопала себя по переносице. Неожиданно во рту пересохло. Исподтишка Маргарет попыталась увидеть, заметил ли он ее состояние. Но Хэнку, кажется, было не до нее. Он хмурился, глядя в небо на Мадди и детей.

– Я все еще не могу поверить тому, что вижу собственными глазами.

– Я тоже, – поддакнула она, заставив себя смотреть куда-то в сторону.

– Это невозможно ни понять, ни как-то объяснить.

– Вот именно.

Маргарет закрыла глаза и попыталась отогнать навязчивый образ. Когда она их открыла, то, в свою очередь, встретилась с внимательным взглядом, который, правда, не смогла бы объяснить.

Она сидела, крепко вцепившись в колени. Рубашка закрывала ее почти до пят. Больше всего на свете ей хотелось бы сейчас скинуть эту чертову фланель и нырнуть в воду, но она не могла на это пойти. Ей безумно хотелось заставить-таки Хэнка научить Лидию плавать.

Неожиданно Аннабель восстала ото сна и села на соседнем одеяле, хлопая глазами. Она посмотрела на них серьезно, как бригадный генерал, потом улыбнулась и сказала неизменное «Пивет!».

– Привет! – засмеялась Маргарет.

Забавное выражение физиономии Аннабель наводило на мысль, что она знает что-то такое смешное, чего не знает никто, какой-то детский секрет.

Маргарет почувствовала, что на нее легла тень. Это Хэнк выглядывал из-за ее плеча на крошку. Она чувствовала его дыхание, теплое, как вечерний ветерок, но почему-то ее пробрала дрожь, а на теле появилась гусиная кожа, хотя она была полностью одета.

– Привет, ребенок, – его низкий голос согревала улыбка.

Аннабель помахала ему. Хэнк засмеялся, и смех этот глубоко тронул Маргарет. Малышка встала, уморительно подбросив самое себя вверх, подошла к нему, переваливаясь на пухлых ножках, привычно устроилась на его ногах – Хэнк сидел по-турецки – и ловко повернулась спиной к нему, запрокинув голову так, что ее волосы цвета спелого абрикоса смешались у него на груди с его черными.

– Привет!

Маргарет словно окаменела. Она была так растрогана, что в носу у нее защипало, слезы подступили к глазам, в горле встал комок.

Она отвернулась, попыталась восстановить дыхание и поняла, что у нее на самом деле кружится голова.

Уже через два дня Хэнк добился того, что Лидия плавала по-собачьи в бассейне. Теодор в это время уже скатывался с водопада. Дразнил сестру, и та очень старалась догнать его.

Маргарет сидела в тени большого хлебного дерева на противоположном берегу небольшого водоема, одетая с ног до головы. Хэнк подплыл к ней, оперся руками о скалу и принялся внимательно смотреть на нее. Маргарет неловко заерзала. Дело в том, что она просто умирала от жары. Пот тек с нее ручьями, лоб был в испарине, она вытирала его рукой и обмахивалась широким зеленым листом.

– В воде прохладнее, Смитти.

– Не сомневаюсь.

– Ты не была в воде с тех пор, как вы втроем бродили по волнам.

Она пожала плечами.

– Проклятие, возьми какую-нибудь тряпку, обмотайся ею и плавай. Что здесь такого?

Она бросила на него затравленный взгляд.

– Ты больше не сгоришь. Твоя кожа закалена. – Хэнк подтянулся на руках, вылез из воды на край бассейна и сел с ней рядом. Вода текла с него маленькими струйками, и около ее ног образовалась целая лужица.

Маргарет еле заметно отодвинулась, но Хэнк все равно пересел к ней поближе.

– Посмотри. – Он задрал ей юбку и приложил свою руку к ее икре. – Твои ноги уже почти такого же коричневого цвета, как и мои.

Она резко опустила подол.

– Никогда так больше не делай.

– Бога ради, Смитти. Ты что, думаешь, я первый раз вижу женские ноги? – Он покачал головой и спрыгнул в воду.

Когда он вынырнул, встал на дно и опять обратился к ней, Маргарет поняла, что не хочет смотреть ему в глаза.

– Поверь, я видел все, что только можно увидеть по женской части.

Хэнк понял, что она взволнована. Но Маргарет промолчала.

– Твои ноги ничуть не отличаются от тысячи других женских ножек.

Хэнк снова ушел под прохладную воду и не торопясь поплыл. Себе-то он мог признаться, что сейчас бесстыдно соврал. Пожалуй, ему еще не приходилось никогда в жизни произносить такую чудовищную ложь.

Это случилось несколько дней спустя. Хэнк шел по узкой полосе сонного, залитого солнцем пляжа. Смитти сидела и задумчиво водила пальцем по песку. Она не сразу заметила его, и некоторое время он за ней наблюдал. Волосы ниспадали ей на плечи, и их прядями лениво играл ветерок. Он подошел совсем близко, она встрепенулась и лихорадочно все стерла. Интересно, что она там писала? А может быть, рисовала?

Он шел прямо на нее и остановился в каком-нибудь метре. Она была одета во фланель, открыты были только лицо, кисти рук и ступни ног. Очевидно, ей было очень жарко. Она же еще ругает его за упрямство. Он сел рядом. Близко-близко. Смитти окинула его испепеляющим взглядом, что его ужасно рассмешило. Остерегаться надо было ей самой в первую очередь. Сначала он решил выждать, не начнет ли она разговор первой, поэтому откинулся на локти, вытянулся на песке и стал наблюдать за тем, как чайки ныряют в море. Но вскоре он почувствовал на себе ее взгляд и поднял голову. Она смотрела куда-то ему в грудь. Хэнк скосил глаза, но ничего не увидел, а потом она уже отвела взор в сторону моря.

– Если ты будешь сидеть здесь и париться, то, может, позвать аборигенов, они тебя доведут до готовности?

– Какой ты остроумный.

– Стараюсь.

– Ни к чему. Я просто думаю.

– Шутишь? Думаешь? – Хэнк расхохотался и стал ждать продолжения, но его не последовало, Смитти молчала.

Хэнк с удивлением прикидывал, когда она разродится какой-нибудь очередной идеей. Ее волосы выгорели, как будто тропическое солнце, завидуя, вытравило из них золото. На щеках играл здоровый нежный румянец. Она вообще замечательно выглядела. Хэнк подумал, что Смитти – одна из самых красивых женщин, если не самая красивая, каких он когда-либо встречал. Но не это было в ней самым главным. У нее был острый ум, и, хотя он поддразнивал ее это вызывало в нем симпатию и уважение. Ему нравились ее остроумные замечания и колкости. Она никогда не оставалась в долгу. Она заставляла его думать, шевелить мозгами, и одно это было неплохо. Ему пришлось по душе то, что она вечно вызывала его на поединок и была непредсказуема.

– Что тебя гложет, дорогуша?

– Я тебе не дорогуша.

– А могла бы ею стать.

Смитти медленно повернулась и лукаво посмотрела на него.

– Ох, сердце девичье, успокойся, молю.

Хэнк захохотал.

– Ну, не хочешь разговаривать – мы могли бы...

Он хотел сказать грубость, но остановился.. Одно дело было называть вещи своими именами про себя, другое – вслух. Он был уверен, что она будет оскорблена, правильно. Ему хотелось подразнить ее, а не обижать, поэтому он сделал вид, что вообще ничего не сказал.

Когда он все-таки поднял на нее глаза, то вдруг понял, что ее снедают те же чувства, что и его. Они оба все время ощущали присутствие другого. Он приподнялся и сел поближе. Вдруг Смитти подняла руку, словно пытаясь остановить его, указать на невидимый барьер, их разделявший. Хэнк понял, что это естественная реакция, инстинктивный жест. Он ничего не сказал, но не стал и придвигаться.

Но тут рука ее упала, как белый флаг, – сигнал о сдаче на милость победителя. И уже через мгновение она лежала на песке в его объятиях.

Он схватил ее голову руками и стал яростно целовать. Какой она была желанной! Боже милостивый, как он скучал по вкусу женщины! Эта была самой сладкой из всех, кого он когда-либо пробовал. Ему так хотелось длинных, горячих, волнующих поцелуев, он изнемогал от неутоленных желаний.

– Нет! – закричала Смитти и вырвалась, вскоре ей удалось восстановить дыхание, затем она вскочила и отвернулась к морю.

Хэнк тоже поднялся и встал рядом. Последовала неловкая пауза.

– Все размышляешь, милочка? Неужели ты до сих пор не поняла, что никакие думы не помогут тебе?

– Уходи.

– Я могу оставить тебя наедине с мыслями, но это не решит твоих проблем.

– Может, и нет.

– Поговори со мной, Смитти.

Она покачала головой:

– Я не могу.

– Какого черта? Что тебя гложет?

– Я не знаю, – растерянно отвечала она. – Я не могу понять, почему я так чувствую. Я... не люблю тебя.

Он рассмеялся.

– Любовь не имеет к этому никакого отношения.

– Ты никогда не любил?

– Я? Любил? – На этот раз он уже просто ржал. – Любил свою руку.

Смитти смотрела на него с искренним недоумением, слегка склонив голову набок.

– Не обращай внимания. Это была пошлая шутка.

– Ну, я понимаю, что ты более опытен во всех этих делах.

– Да, у меня годы опыта.

Спина ее застыла, и она отошла подальше, и тут он понял, что ей даже в голову не приходит, что он шутит. Смитти подвело ее здоровое чувство юмора.

Несколько секунд он наблюдал за ней, потом ухмыльнулся:

– Никаких поводов для ревности, милочка.

Она чуть не подпрыгнула и развернулась в одно мгновение:

– Что-о-о?

– Я тебе и раньше докладывал. – Он поднял руки вверх. – Ни жены, ни любовницы. К чему ревность? Я твой всей душой.

Смитти молчала. Вдруг она приложила палец к щеке и произнесла с явной издевкой:

– А еще говорят, чудес не бывает!

Хэнк захохотал, но Смитти не смеялась. Они смотрели друг на друга, и молчание длилось, как дни в одиночестве. Он сделал шаг к ней.

– Объясни мне, почему нельзя взять то, что идет к тебе в руки? Развлечешься немного, чего-чего, а забав я тебе обещаю предостаточно.

Он взял ее за упрямый подбородок и развернул к себе.

– Чем больше ты будешь думать, тем хуже.

Смитти опять отодвинулась.

– Все равно ничего не получается. Ничего ни с чем не сходится. Я не могу выстроить картину, – бормотала она, – мне необходимо подумать.

– Ты думаешь и так за нас двоих. Проклятие, Смитти, надеюсь, ты не собираешься думать за весь мир?

– Хотя бы один из нас должен работать головой.

Хэнк заливисто рассмеялся. Она посмотрела ему прямо в глаза.

– У тебя голова слишком крепкая, чтобы помочь в этом вопросе.

– У меня не только голова крепкая, – пробурчал он себе под нос.

Смитти отвернулась и, видимо, решила, что ей пора.

– Ну нет! Ты так не уйдешь. – Хэнк взял ее за руку и очень нежно потянул к себе.

Смитти, не ожидавшая никаких активных действий с его стороны, споткнулась, а Хэнк с готовностью подставил руки, подхватил ее и поднял, так что она не успела и глазом моргнуть.

– Подумай о последствиях, если ты решился на грубое со мной обращение.

Он ничего не ответил.

– Поставь меня на место.

– Никак не могу решить, что именно тебе пойдет на пользу. То ли тебя лучше остудить немного, то ли разогреть. – Хэнк медленно пошел к воде. – Склоняюсь к мысли, что остудить будет вернее. Особенно теперь, когда Лидия плавает как рыба.

Смитти ойкнула.

– Ты все знаешь?

Хэнк только засмеялся и подбросил ее в воздух.

– Отпусти меня, Хэнк.

– И не собираюсь. – Он продолжал заходить глубже и глубже. – Теперь как раз пора вспомнить мой ром, истраченный на бананы, пропавшее бренди. Пришло время ответить за виски, из которого ты сделала мишень.

– Хэнк...

– Желаете сказать последнее слово?

Она посмотрела на воду.

– Даже не думай об этом.

– Не буду, дорогуша.

– И не пытайся.

– Думать я не собираюсь. – С этими словами он бросил ее в воду, а сам спокойно пошел обратно. На пляже он обернулся, дождался, пока она, отфыркиваясь и кашляя, показалась на поверхности.

Потом засунул руки в карманы и, насвистывая, стал удаляться. Через некоторое время все-таки остановился, приложил руки ко рту рупором и прокричал:

– Эй, Смитти! – Она выжимала воду из платья. – Я не буду думать. Эту привилегию я оставляю за тобой.

На следующее утро Маргарет решительно вышла на пляж. На ней был надет самодельный купальный костюм. Она соорудила из лохмотьев юбки спортивные короткие штаны. На самом берегу она остановилась, подождала, чтобы Хэнк, качавшийся на волнах, заметил ее. Он увидел ее, когда встал на дно и повернулся к берегу. Половина его торса была видна над водой. Хэнк застыл на месте и молча, без всякого намека на улыбку, смотрел на нее. Смотрел так, как будто не мог насмотреться.

У нее тоже пересохло во рту. Интересно, что он сейчас о ней думает? Ей бы очень хотелось выглядеть уверенной в себе и показать, насколько ей безразлично, что она наполовину обнажена. В конце концов, она не какая-нибудь юная девица. Она – женщина. Профессионал. Интеллигентная, разумная особа.

– Составить тебе компанию?

Хэнк ухмылялся, как всегда, и шел ей навстречу. О, на этот раз она все предусмотрела, она же не дура, и бросила ему штаны. Потом отвернулась и подождала немного.

– Ты оделся?

– Да, – сказал он прямо ей в ухо, так что она даже подпрыгнула от неожиданности.

Маргарет обернулась, почти уверенная, что он проигнорировал ее просьбу и держит «плавки» в руках. Но нет. Он был одет. Она заглянула в его темные глаза... и забыла, о чем собиралась ему сказать. Но потом, вздохнув. несколько раз, сообразила:

– Мне бы хотелось еще устриц.

Хэнк склонил набок голову.

– Устриц или жемчужин?

– Вообще-то устриц, но жемчужины бы тоже не помешали.

Он протянул ей руку:

– Тогда пошли.

Маргарет сначала опешила, не зная, как ей поступить, потом протянула ему свою, но не двинулась с места, а уставилась на то, как ее рука скрылась в его и утонула. И руки у них были удивительно разные. У него огромная, загорелая до черноты, с сильными пальцами, большой ладонью. У нее, безусловно, бледнее и тоньше. Пальцы – длинные и тонкие.

– Пошли же, Смитти.

Они побежали в воду, держась за руки, хотя волны перекатывались через них.

– Нам надо проплыть немного, затем пройти по отмели, и вскоре я покажу тебе это место.

Она кивнула, еще одна волна накрыла их.

– Устрицы, которыми ты меня угощал, были великолепны. Я ужасно их люблю.

– Да, это было заметно.

– Единственное, чего не хватало, так это немного соуса табаско.

Хэнк расхохотался.

– А что тут смешного?

Он покачал головой:

– Ты никогда мне не поверишь.

Они медленно шли по песчаному дну лагуны, волны стали выше и сильнее. Один раз Маргарет даже чуть не сбило с ног, она ухватилась за Хэнка, а он легко поднял ее перед собой, как будто она совсем ничего не весила. Это было совсем ново для нее. Обычно мужчины не носят на руках женщин, которые одного с ними роста. Маргарет вся обмирала, чувствуя его руки у себя на талии. Он находился сзади нее, и, когда их накрывала высокая волна, он поддерживал ее сзади, как нерушимая стена, а она спиной прикасалась к его широкой мускулистой груди.

Это тоже было совершенно новым для нее ощущением. А однажды волна толкнула ее так сильно и неожиданно, что колени ее подогнулись, и если бы Хэнк не подставил ногу, то она уселась бы на дно. Но через несколько минут они дошли до кораллового рифа. Хэнк взял ее за руку повыше локтя.

– Это здесь. Ты будешь нырять?

Она кивнула.

– Готова?

Она опять кивнула.

– Вдохни как можно глубже несколько раз.

Они стали дышать одновременно. Потом по его знаку сделали особенно глубокий вдох и нырнули.

Сине-зеленая вода была прозрачной как стекло. Маргарет открылся целый новый мир. Незнакомый и таинственный, он завораживал. Вокруг них резвились рыбки всех цветов радуги: желтые, красные, оранжевые, фиолетовые. На скалах и на дне – всюду виднелись красные и пурпурные анемоны, которые были сверху похожи на небольшие молитвенные коврики.

Подводные растения с розовыми, лимонными и багровыми листьями лениво покачивались в медленном токе воды. Он тянул ее еще глубже, вниз, крепко держа за руку. И пока они плыли, Хэнк указывал ей на белые, красные и даже черные кораллы, которые росли на скалах, как огромные грибы.

Маргарет и Хэнк плыли в волшебном мире, расцвеченном мириадами разноцветных рыбок, райских созданий, как ей представлялось. Невозможно было даже представить себе такое. Подводный рай походил на раскрашенный Млечный Путь. Маргарет казалось, что они попали внутрь радуги. Солнце пронизывало водную толщу, заставляя все сверкать и переливаться, как драгоценные камни.

Хэнк поднял большой палец вверх, и они поднялись на поверхность.

Не успев отдышаться, Маргарет заявила:

– Давай скорей спустимся обратно. – И уже хотела нырнуть, но он остановил ее.

– Надо передохнуть. Дыши глубже.

Было что-то гипнотическое, завораживающее в подводном мире. Маргарет понимала теперь, откуда взялся миф о сиренах. Это было восхитительно-чудесное, но простое чувство. Ее глубоко тронуло то, что она увидела, и это не имело ничего общего со здравым смыслом или любопытством. Как будто открылась какая-то маленькая дверь в иную галактику, которая была ведома только ей, Маргарет Хантингтон Смит.

Она лихорадочно дышала, ей не терпелось скорее нырнуть обратно, а Хэнк смеялся:

– Успокойся. Оно там и будет, никуда не убежит.

– Я хочу увидеть все-все. Сейчас же, Хэнк.

– А как же насчет устриц?

– Их я тоже хочу увидеть. Как там внизу великолепно! – Она заглянула ему в лицо, положила руку на грудь и прямодушно улыбнулась. – Спасибо за то, что ты взял меня с собой. Это самое красивое место из всех, которые я когда-либо видела.

Казалось, даже Хэнк подрастерял здесь свой цинизм. Он выглядел по-другому, был настроен проще и серьезнее. И он долго-долго смотрел на нее не отрываясь. В конце концов Маргарет смутилась от того, что позволила себе так расслабиться, и тут случилось самое неприятное. Хэнк все испортил: притянул ее к себе и поцеловал.

Хэнк все шел следом, когда они выбирались из воды.

– Не понимаю, чего ты так взъелась.

– И никогда не поймешь! – гневно кричала Маргарет, резко дергая головой, чтобы убрать со лба мокрые пряди. Выжав немного свой костюм, она быстро пошла прочь. – Для этого ты слишком упрямый и самоуверенный.

– Черт побери, да это был всего лишь поцелуй.

Она ничего не ответила и не остановилась.

– Проклятие! Это была только разведка.

Маргарет так резко повернулась на месте, что чуть не столкнулась с Хэнком.

– А мог бы этим не ограничиться, надо было пощупать все, что мне хотелось, ведь твой язык был у меня аж в горле, дорогуша.

– Не ври. Я это просто ненавижу.

Хэнк уже овладел собой, засмеялся и, обойдя ее, заглянул ей в лицо.

– Ну нет, милочка, не притворяйся. Вовсе нет. – Он шлепнул ее. – Не можешь ты это ненавидеть, или я ничего ни в чем не понимаю. Ты это обожаешь.

Маргарет так рванулась к нему, что свалила бы с ног, но Хэнк отпрянул и дико заржал. Ему доставило немало удовольствия ее раздражение. Хэнк ушел, но вкус его остался. Маргарет уже совсем ничего не понимала, не понимала себя. Кто она есть? Самое печальное заключалось в том, что, к ее стыду и сожалению, он оказался прав. Ей действительно понравился его поцелуй.

Всю следующую неделю Маргарет посвятила тому, чтобы изменить порядок вещей. Она научится готовить и поймет, что с ней происходит. Она поймет, почему Хэнк Уайатт так на нее действует.

Крещение огнем, иными словами.

Огня она добилась. Она сожгла три рыбины, два блюда с гагачьими яйцами, кокос (Хэнк проинформировал ее, что вряд ли найдется на земле второй человек, которому пришло бы в голову печь кокос), четыре плода хлебного дерева, много батата, юбку, запястье и три пальца.

Кроме этого, Маргарет много времени отдала наблюдениям. Она пристально следила за Хэнком и размышляла. Хэнк строил хижину, вернее, пристраивал к ней комнату, которая была якобы нужна детям на случай дождливой погоды. На самом деле он строил ее не для них, а для себя. Эта мысль пришла ему в голову после того, как Аннабель три дня подряд будила его рано утром. Сначала она довольствовалась тем, что таскала его за густые брови, хлопала в ладоши, когда он вскакивал с криком. На следующее утро малышка подползла под его гамак и била кулачками по его дну, пока Хэнк с рычанием не встал. Еше один новый день начался с рева Хэнка, которому запустили в нос бананом.

Маргарет наблюдала за тем, как он работает, как блестит его тело в лучах солнца, как он играет с Теодором, даже с Лидией. Ему прекрасно удавалось вовлекать детей и в игру, и в работу.

Однажды утром, когда Маргарет тушила их очередной горящий завтрак пригоршнями песка, к ней подбежала радостная Лидия. Ее русые волосы были аккуратно заплетены в две ровненькие косы. Вечером того же дня, после бурного купания и катания на волнах, Хэнк у нее на глазах снова причесал девочку. Но добил ее окончательно звонкий поцелуй в щеку, которым Лидия одарила Хэнка, ужасно гордясь своей прической. Маргарет даже отвернулась, чтобы потихоньку сморгнуть слезу умиления.

Хэнк очень хорошо относился и к Аннабель, часто таскал ее на плечах, чтобы крошка могла дотянуться до веток деревьев и иногда сорвать листочек. Он показывал ей птиц и насекомых. Аннабель с детским, наивным восторгом наблюдала за тем, как колибри перелетают с цветка на цветок. Часто Маргарет бывала смущена, когда Хэнк и сам пристально следил за ней взглядом, как будто он знал что-то, что ей не было известно. Вместо ответов перед ней вставали только вопросы. Внимание Маргарет, например, всегда привлекала его походка. Почему? Никогда прежде она даже не замечала, как ходят мужчины. Почему она часто по утрам пробиралась за ним на пляж и смотрела, как он плавает? Зачем она это делала, ведь потом комок подступал к горлу и она прямо не знала, куда себя девать.

А что она делает сейчас в результате недели наблюдений и анализа? Взрослая тридцатидвухлетняя женщина, адвокат, степенная и разумная, крадется меж камней к водопаду, чтобы подглядеть, как Хэнк бреется. Руки дрожат, впрочем, дрожит и все внутри, дрожит от необъяснимого волнения, которое невозможно унять.

Она стояла, думая об одном. О том, что ей нужно уйти. Но ей не удавалось сдвинуться с места. Она стояла и ждала, чтобы услышать, как он ныряет и плещется, но за камнями царила тишина. Еще через мгновение Маргарет вдруг осознала, что делает, и так смутилась, что краска бросилась ей в лицо. Она закрыла рот ладонью, затрясла головой. Надо бежать отсюда. Это полная глупость. Она сильно потерла лоб рукой и спросила себя в очередной раз, как ей пришло в голову прийти сюда, что она здесь делает. Вот дура. Маргарет обернулась... и увидела Хэнка. Он стоял, скрестив руки на груди, нахально улыбался с видом превосходства и смотрел на нее так, как будто уже давно наблюдал за ней.

Глава 24

Хэнк сделал шаг вперед, Маргарет отступила назад, страстно желая, чтобы земля разверзлась и поглотила ее целиком. Он сделал еще один шаг, Маргарет опять отступила.

– Что ты делала? Ты научилась этому у козы?

– О чем ты?

– Не важно. – Хэнк подошел еще ближе. Маргарет, сделав ответное движение, ударилась спиной о кокосовую пальму и отошла влево. Хэнк последовал за ней. Она еще отступила и уперлась в скалу.

– Ну что, затеваем что-то новенькое? Заключаем другой договор? Теперь отношения не будут партнерскими, да? – издевался Хэнк. – Будем дружить?

Обеими руками он как бы пригвоздил ее к скале. Маргарет попыталась поднырнуть под них, но Хэнк опустил ладонь ниже, не давая ей ускользнуть, и она была вынуждена посмотреть на него. На лице Хэнка расплылась улыбка, какая, наверное, украшала бы морду кота, дождавшегося птички.

– Не пытайся острить, – прищурилась она.

Хэнк придвинулся так близко, что она чувствовала его дыхание.

– Нам надо ввести новую схему... – Издеваясь над ней в открытую, он говорил с расстановкой, подражая ей в манере изложения мыслей. – Как насчет того, чтобы грудь прижать к груди?

Маргарет почувствовала, что пунцовый румянец заливает ей щеки. Как бы ей хотелось стать совсем маленькой, незаметной, съежиться каким-нибудь сверхъестественным образом, пропасть, удалиться, все, что угодно! Но самое грустное заключалось в том, что она поняла, что испытывает к Хэнку чувство, которое он из всех живущих должен был бы вызывать у нее в последнюю очередь.

Маргарет прикусила губу, закрыла глаза. Унижение ее было полным, но хуже всего, отвратительнее осознания своего отношения было точное знание, что и Хэнк прекрасно обо всем догадался.

Она попалась! Хэнк мысленно потирал руки. Смитти не поднимала на него глаз. Он спокойно ждал. Если он чему-нибудь у нее и научился, то терпению. Вдруг Смитти сползла по скале вниз, на землю и уткнулась головой в колени. Хэнк непонимающе уставился на нее. Какого черта?

– Смитти?

Он не был к этому готов. Было такое впечатление, что она плачет. Ошеломленный, он стоял нахмурившись. Это невозможно. Она не может плакать. Она должна отвечать ему, бросать язвительные замечания, тыкать колкостями, как всегда. Он подождал немного. Ее плечи вздрагивали.

– Ты плачешь? – Хэнк нагнулся и услышал всхлипывание. – Этого не может быть, ты плачешь!

В ответ она зарыдала. Он неловко переминался с ноги на ногу. Оглянувшись по сторонам, он убедился, что рядом никого нет.

– Смитти. – Хэнк отошел на шаг, помахал ей рукой, хотя она и не могла этого видеть. – Хорош плакать!

Она заплакала еще громче и горше. Это было как в аду. Нет, в аду, надо надеяться, получше будет.

– Ну-ну, не надо. Я просто так тут болтался.

Она все равно всхлипывала.

– Перестань, Смитти.

Хэнк принялся ходить перед ней взад и вперед.

– Послушай, я хотел... – Тут он оборвал сам себя. – Нет, думаю, следует признаться, что мне хотелось тебя проучить. – Он провел рукой по волосам. – Но, черт подери, я уже две недели досаждаю тебе. Ты же раньше не плакала.

Смитти рыдала громче и громче. Она дернула плечами, видимо, стараясь восстановить дыхание. Хэнк взирал на нее со смешанным чувством удивления из-за того, что довел ее до слез, и неприязни к себе из-за того, что так поступил. Ему было невыносимо признаться себе, что он совершил сейчас самый непорядочный и низкий поступок. Сколько лет он тратил свою жизнь не раздумывая, а теперь получается, что он отыгрывается на других. Хэнк вытер вспотевшие ладони о штаны. Он стоял и смотрел на Смитти, а вернее, вглядывался в нее. Она по-настоящему рыдала. Хэнк лихорадочно искал какие-нибудь подходящие слова, но ничего не приходило в голову. Ее лица не было видно, его закрывали волосы, она вцепилась в колени так, как будто на земле ей больше не за что ухватиться. В какой-то момент ему показалось, что она даже уменьшилась.

– Перестань же, хорошо? – Он опять потер ладони о штаны и глубоко вздохнул. – Пожалуйста. – Он опустился на песок перед ней на колени. – Посмотри на меня. Пожалуйста. – Она не шевельнулась. – Пожалуйста.

«Смотри-ка. В третий раз совсем легко», – подумал он. Маргарет сидела все так же скрючившись и плакала.

– Черт! Черт! Черт!

Хэнк подсунул под нее руки, поднял ее, прижал к груди и встал. Она свернулась калачиком, положив голову ему на плечо. Все тело ее обмякло.

– Я-я-я не хочу... Я-я-я не з-знаю почему... что со мной п-п-происходит... – Она заикалась, голос был слабым, слова вырывались вместе с дыханием.

– Я знаю. – Хэнк, медленно и осторожно ступая, нес ее к хижине.

– Я-я не х-хочу чувствовать т-так. Это п-просто с-слу-чилось само. Так глупо. Так непонятно.

– Конечно, дорогая.

Ее мокрое от слез лицо ткнулось ему в плечо.

– Как это могло произойти?

– Не спрашивай меня.

– Я стараюсь, но это сильнее.

– Вижу. – Он потерся подбородком о ее макушку.

– Я не хочу ничего чувствовать. Знаешь, ты не такой человек, кого я могла бы полюбить.

– Я знаю.

Она опять стала всхлипывать. Он слегка погладил ее.

– О, Хэнк...

– Что такое, милая?

– Ты даже мне не нравишься.

– Если бы я был на твоем месте, я бы чувствовал то же самое.

– Да?!

– Нет, я же упрямый ублюдок.

– Иногда.

Она затихла на минутку. Он искоса посмотрел на нее. Черт побери, это все же намного лучше, чем плач. Она думает!

Маргарет вздохнула и пробормотала ему куда-то в шею:

– Непонятно. Почему-так? Почему... мы?

Наконец она подняла на него лицо. Оно было розовым и опухшим от слез. Хэнк взглянул вниз, пожал плечами и продолжал идти. Через некоторое время он вздохнул:

– Да, дорогая, судьба сдала тебе двойки.

К тому времени, когда они добрались домой, Маргарет успокоилась. Она все так же прижималась к нему, но не двигалась. Ей хотелось, чтобы он продолжал держать ее крепко, ей было очень уютно в его объятиях. Можно было ни о чем не думать, не пытаться быть совершенной, а, напротив, позволить главенствовать чувствам. Пускай неясные ей самой желания руководят ею, хотя бы сейчас.

В хижине было прохладно, царил неясный полумрак. Хэнк потихоньку ослабил руки, и она соскользнула на пол, но по-прежнему обнимала его за шею, а он поддерживал ее за талию. Он тяжело дышал, но не двигался.

Она не станет, не может больше бороться. Она устала сражаться с тем, чему в душе и в сердце она не хотела больше противоречить, пускай даже рассудок осуждает эти чувства. Она взглянула ему в глаза, теряясь в догадках, что он собирается делать, но не смогла прочесть ответ. Маргарет почувствовала, что в нем тоже идет напряженная, нелегкая борьба. У него даже руки дрожали. Она шепотом назвала его по имени. Он на какое-то мгновение закрыл глаза, потом со вздохом снял ее руки со своей шеи, подержал их в ладонях. Хэнк смотрел куда-то поверх ее головы, и по глазам невозможно было понять, о чем он задумался. Она склонила голову ему на плечо.

– Что мы будем делать?

Хэнк отпустил ее и отстранился.

– Я ухожу.

– Что?

Он сделал шаг назад и отвернулся. А она уставилась ему в спину. Через какое-то мгновение он был уже в дверях.

– Я ухожу. – Хэнк стоял неподвижно, освещенный лучами вечернего солнца. Он был пугающе велик, занимая весь проем двери, как портрет без рамы.

Маргарет видела, что Хэнк находится в огромном напряжении, дышит прерывисто и смотрит в сторону.

– Почему ты уходишь?

После неловкой паузы он взглянул на нее.

– Потому что на этот раз я не собираюсь брать то, что хочу.

– Почему нет? – прошептала она.

– Потому что на этот раз все слишком серьезно.

Маргарет сидела одна в темной хижине, обхватив голову руками. Она пыталась доказать себе, что это неправда. Что она ничего не чувствует. Но она не могла лгать больше ни себе, ни ему. Она остро переживала свою незащищенность и заброшенность. Сердце ее кровоточило. Вдруг ей послышался какой-то шорох, и сразу же глаза ее с надеждой обратились к двери. Его там не было. Там никого не было. Но он стоял у нее перед глазами так или иначе. Высокая красивая фигура на фоне лучей заходящего солнца. Образ посланного на землю ангела. Но она знала его именно таким, каким он был на самом деле. Не ангел, а сплошная сердечная боль.

Каждый вечер Хэнк ходил купаться. Он вынужден был плавать до изнеможения. Это был единственный способ, чтобы заснуть ночью. Он переплывал лагуну бессчетное число раз. Это охлаждало немного его голову. Освежало тело и успокаивало жар в крови, с которым он не мог справиться первый раз в жизни, и ему это страшно не нравилось.

Смитти избегала его. Подумав, он решил, что это к лучшему. Последнее время, когда он был свободен, он только и делал, что наблюдал за ней.

Наблюдал, как она разжигает костер, как обугливает на нем еду, бегает за Аннабель, разговаривает с Теодором и Лидией.

Взяв с нее пример, он даже прокрался к бассейну, пока она там купалась, и смотрел за ней в щелочку между камнями. И хотя он видел практически только ее силуэт, неясную тень в воде, он пришел к выводу, что это слишком сильное для него испытание. После этого случая Хэнк позволял себе смотреть, как она сушит волосы на солнце, но даже это зрелище било ему по нервам. Как она была хороша!

Однажды он увидел, как она бродит по пляжу, пишет веточкой какие-то слова на песке. Когда Маргарет ушла, он попытался их прочитать. Это была цепочка слов, не очень-то связанных по смыслу, как ему представлялось. «Болезнь, разум, сердце, Хэнк, поцелуй, нет, почему».

Он только понял, что она переживает то же самое, что и он.

Хэнк и сам точно не знал, как относиться к смятению своих чувств, поэтому он и плавал каждый вечер. А иногда, не в силах уснуть, опять шел на пляж среди ночи, опять плавал, одевался и возвращался в хижину.

Было уже далеко за полночь. На западе свесилась низкая луна. Он зашел в дом, закрыл за собой дверь и посмотрел на гамак Смитти. Но там никого не было. Хэнк принялся осматривать хижину, не успев привыкнуть к темноте. Наконец он различил контуры ее тела на полу, на самодельных циновках, в той части хижины, которую он недавно построил, там, где стояла кровать Аннабель.

Хэнк на цыпочках бесшумно подошел к ним. Она спала на боку, а на ее руке, спиной к ней, пристроила головку малышка. Другая рука Смитти обнимала Аннабель, как будто хотела чувствовать биение сердца ребенка.

Какое-то незнакомое чувство охватило Хэнка. Смущенный, он стоял, продолжая любоваться ими, и пустота, всегда томившая его, каким-то чудесным образом заполнилась. Затем он взглянул на Теодора и Лидию. Они тоже спали глубоким сном. Переведя взгляд на Смитти, он вдруг вспомнил, что всю жизнь его удивляло, как это и почему людям хочется рожать детей, давать им жизнь. Он никогда раньше не мог себе этого представить. Только сейчас он начал понимать.

Глядя на них в темноте, он осознал, что знает их гораздо лучше, чем всех людей, вместе взятых, с которыми сталкивала его судьба. Раньше у него не было ни времени, ни особого желания. Он как будто слышал властный призыв и не понимал, что с ним происходит. Хэнк не мог перестать смотреть на них. Он не знал, сколько времени так простоял.

Но наконец лег, вытянулся, заложил руки за голову и уставился в потолок. Ночь была уже на исходе, хотя кругом и стояла кромешная тьма, та чернота, которая спускается на землю перед рассветом.

Где-то снаружи луна поспешно скатывалась вниз. Хэнк был хорошо знаком с темнотой. Он носил ее в душе годами. Только теперь рядом со Смитти и Аннабель, Теодором и Лидией он чувствовал, что она еще может рассеяться.

Глава 25

Огромный голубой глаз смотрел на Мадди сверху, через отверстие его бутылки. Джинн улыбнулся и помахал рукой. Глаз отодвинулся, и вдалеке стали различимы черты лица Лидии. Колокольчики, как всегда, звякнули, когда Мадди спустил ноги с полосатого дивана на пол, встал, проверил, свободно ли на самом деле пространство над бутылкой, поднял руки и вылетел. Ему, как всегда, хотелось рассмешить детей, доставить им удовольствие, поэтому он сделал три курбета в воздухе, сальто-мортале и медленно приземлился, как орел, торжественно паря над их головами и звеня своими бубенцами.

Лидия закрыла рот рукой и захихикала. Теодор был, как всегда, в восторге.

– Священная корова! – произнес он громким шепотом.

Мадди оглянулся. Оказывается, они были внутри хижины.

– А почему шепотом?

– Аннабель спит. Видишь?

В уголке, свернувшись калачиком, спала малышка. Мадди заулыбался, растрогался и зачмокал губами. В спящих малышах – не важно, дети это, крольчата, котята, щенки, утята, цыплята, поросята или слонята, – всегда есть что-то такое, что умиляет того, кто на них смотрит.

Физиономия расплывается в умильной улыбке, сердце сжимается от необъяснимого удовольствия. Да, почти каждый взрослый глупеет на глазах, когда восторженно глазеет на спящих младенцев. Это истина, не требующая доказательств вот уже две тысячи лет в любой части света.

Мадди сразу вспомнил одного ребенка, маленького мальчика, рожденного в конюшне. На его колыбельку, сделанную из яслей, пришли любоваться мудрецы из других далеких стран. Они смотрели, как он лежит на сене, так же умилялись, и сердца их таяли. Чистота и невинность могут растрогать и куда более циничных, чем Мадди.

Впрочем, можно сказать об одном исключении, которое подтверждает правило. Новорожденные верблюды. Они противные, размером меньше, чем взрослые, а плюются так же часто и метко.

– Нам скучно, – заявил Теодор со вздохом, от которого вздрогнуло все его маленькое тело.

Мадди взглянул на него, потом на Лидию.

– Хотите побывать внутри?

– И я? Правда? Я могу войти внутрь?

– Это «да»?

Дети кивнули. Он протянул им руки:

– Держитесь крепче и закройте глаза.

Через мгновение они скрылись в бутылке.

Хэнк собирал орехи, вернее, так он называл эти плоды. По виду они были похожи на каштаны, а внутри наполнены каким-то маслом. Он открыл, что они прекрасно горят. Если повесить несколько штук на веревку, сплетенную из волокон кокоса, и поджечь снизу, то орехи начинали гореть как свечки и в течение нескольких часов могли освещать хижину голубоватым мерцающим светом. По мнению Хэнка, они нуждались в освещении. Даже днем в хижине было темновато, а ночью – темно, как в яме. Горючее в лампе давно кончилось, Смитти и так удалось растянуть его на неправдоподобно длинный срок. А по ночам Хэнку не хватало света, чтобы смотреть, как они спят.

Каждую ночь он стоял в центре хижины, как будто думал, что они могут исчезнуть, ожидал, что вот-вот ему скажут, что все случившееся было чьей-то искрометной шуткой: «Ха-ха! Дурак ты, Хэнк Уайатт! Ты что, думал, что тебе все это отколется? Вот так ни за что ни про что? Ха-ха!»

– Хэнк, Хэнк! Смотри, смотри скорее!

Хэнк вздрогнул, но быстро вспомнил, где находится, повернулся на возбужденный голос Теодора и застыл на месте.

– Смотри, у меня бейсбольная бита и перчатки. Мадди разрешил нам с Лидией взять с собой то, что нам нравится, чтобы мы играли и нам не было скучно. Я взял все для игры в бейсбол! – кричал Теодор.

Чуть-чуть не добежав до места, он споткнулся, и кепка слетела у него с головы. Теодор быстро подобрал ее, стряхнул с нее песок, нахлобучил обратно и опять припустил бегом. Остановившись перед Хэнком, он выглянул из-под длинного козырька.

– Смотри! – Лицо ребенка сияло от возбуждения, он протягивал Хэнку биту и мяч. – Помнишь? Мы видели это в бутылке. Ты научишь меня играть, Хэнк? Пожалуйста!

Сразу ожили все забытые тени и призраки прошлого, они плясали и пели, заставляя вспоминать все, что он хотел забыть. Хэнк стоял в растерянности, потеряв контроль над собой.

Ну почему еще и это? Ему и со Смитти забот хватает. Он все еще продолжал бороться сам с собой, недоумевая, почему ушел тогда.

Сверхъестественная глупость, дешевый героизм победили тогда все инстинкты, кричавшие: «Болван! Иди возьми ее. Баран, она – твоя. Только протяни руку».

Вместо этого он, как последний слюнтяй, любуется ею по ночам. Кто бы мог подумать, что он на это способен...

Теперь еще и это.

– Ты научишь меня играть в бейсбол, Хэнк?

Хэнк отвернулся к дереву и стал срывать орехи, чтобы себя занять.

– Я сам не умею.

– Не умеешь?

– Нет. – Хэнк боялся посмотреть мальчику в глаза.

Молчание.

– Неужели ты никогда даже не видел, как играют?

– Извини, не могу тебе помочь.

Опять гробовое молчание. Хэнк не хотел оборачиваться, но пришлось сдаться. Теодор стоял и смотрел на ненужные ему теперь принадлежности с таким видом, как будто они сломались у него в руках.

– Ну, знаешь, давай я завтра научу тебя рыбу ловить. – Хэнк дотянулся до очередного ореха, взял его. – Но когда речь идет о бейсболе, тут я не могу тебя ничему научить.

– Ох, – протяжно вздохнул ребенок, у Хэнка и у самого все внутри оборвалось – столько разочарования было в голосе мальчика, в одном возгласе.

Хэнк бросил орех в кучу, не глядя на мальчика, и опять обернулся к дереву.

– Иди домой. Становится темно. Ты не можешь болтаться один в джунглях.

– Но ты же здесь. Можно, я останусь?

– Вот возьми несколько штук и отнеси Смитти, – проговорил Хэнк, не отвечая на вопрос. – Скажи ей, чтобы она зажгла их. Они как свечки, каждый горит около пятнадцати минут. Я скоро приду.

Теодор нахмурился, разглядывая коричневые кругляшки и перекатывая их на ладони.

– Что это такое?

– Орехи.

– А что такое орехи?

– Смитти разберется.

Теодор бросил на него странный взгляд. Но Хэнк был слишком поглощен своими воспоминаниями, чтобы помнить об игре в слова.

– Дружище, иди снеси орехи.

Паренек стоял неподвижно, видимо, собираясь спорить.

– Мы с тобой друзья? Так?

Теодор вздохнул, наполнил свои карманы «свечками», поднял биту, бросил последний взгляд, полный тоски и недоумения, на Хэнка и побежал к хижине.

А Хэнк остался стоять, вглядываясь в прошлое.

Мадди пролетал низко над деревьями, делая стремительные виражи, когда ему нужно было обогнуть особенно высокие деревья. Залюбовавшись огромным баньяном, крону которого можно было сравнить разве что с куполом большой мечети, он почти наткнулся на высокого мужчину с черными волосами, который стоял у подножия раскидистого дерева неподвижно, как статуя. Не привлекая внимания, джинн вернулся немного назад, осмотрелся, увидел в верхних ветвях одного из растущих неподалеку деревьев удобную развилку и устроился там, как на балконе.

В конце концов Хэнк все-таки сдвинулся с места, поднял с земли короткую, но крепкую палку, взвесил в руке, положил на плечо и опять застыл. Вид у него был сердитый и серьезный. На кого, интересно, он сердится?

Затем неожиданно он схватил один из орехов, лежащих у его ног, подбросил вверх и ударил по нему палкой. Орех полетел с такой бешеной скоростью, что Мадди от души порадовался, что наблюдает за этим сверху и не рискует встретиться с этим снарядом ни в джунглях, ни в небе.

Он взял второй орех и послал его на восток. Третий полетел исследовать южное направление. Хэнк с такой скоростью подбрасывал орехи в воздух и так профессионально бил по ним, что от груды его снарядов скоро не осталось ни одного. Хэнк оперся о свою биту и минуты две восстанавливал дыхание. Пот блестел у него на лбу и щеках.

В это время Мадди услышал какой-то шум. неподалеку. Он оглянулся: у подножия дерева, где он сидел, стояли Маргарет и Теодор. Мадди смотрел на них, гадая, что они будут делать. Маргарет взяла маленькую ручку мальчика в свою, а палец приложила к губам, делая ему знак молчать. Потом они отошли немного назад, чтобы Хэнк их не заметил, и принялись наблюдать за ним.

Хэнк не двигался. Он стоял, опираясь на ветку, и был подобен дереву, сломанному слишком сильным ветром.

Теодор смотрел на него так, как будто потерял лучшего друга. Очень тихо он прошептал Маргарет:

– А Хэнк сказал мне, что не умеет играть в бейсбол.

Маргарет притянула мальчика поближе к себе и к стволу дерева.

– Давай оставим его одного, ладно?

– Но он сказал, что не может научить меня. Он сказал, что не умеет играть.

– Знаю, дорогой.

– Как в прошлый раз он сказал, что не умеет быть папой.

В ответ Маргарет только крепче прижала мальчика к себе.

– Он даже забыл нашу игру в слова. Все забыл.

– Теодор, ты же видишь, что Хэнку сейчас плохо. Я уверена, он сделал это не нарочно.

По лицу ребенка было видно, что он ничего не понимает. Он последний раз обернулся на Хэнка, взял Маргарет за руку, они повернулись и ушли. Мадди видел, как они исчезали из виду в густом лесу, за деревьями. Они отошли совсем недалеко, когда джинн услышал, что Теодор заплакал.

Глава 26

На следующее утро Лидия вдруг объявила им, что до Рождества осталось четыре дня. Они сидели около хижины после завтрака и все как один воззрились на нее, открыв рты. Хэнк учил Теодора вязать узлы на веревке, которую они будут использовать как леску, когда пойдут на рыбалку. Аннабель съезжала, как с горки, с ног Маргарет, а та, в свою очередь, одновременно пыталась очистить сковородку. В руках у Лидии был странный предмет. Она прихватила его с собой для развлечения из бутылки Мадди. Это было нечто, отдаленно напоминающее часы-лабиринт из сосудов небольшого размера с водой и песком, из блоков и шестеренок. Время от времени оттуда раздавались странные, непонятные звуки, пересыпался песок, поворачивались зубчатые колеса, что-то передвигалось.

– Я догадалась, что это такое, – продолжала Лидия, – это календарь. – Она указала на колесо с рычагами. – Смотрите.

Хэнк и Теодор бросили свои снасти и подошли поближе.

– Вот это часы. Здесь, на этом колесе, – цифры от одного до тридцати одного. Понимаете? Они вращаются вокруг двенадцати делений.

Хэнк внимательно рассматривал чудной прибор, потом с удивлением взглянул на девочку.

– Да, она права. Выходит, сегодня 21 декабря.

– Через четыре дня – Рождество? – Теодор, ликуя, стал прыгать на месте. – Ура! Скоро придет Санта-Клаус!

Маргарет обменялась с Хэнком быстрым взглядом.

– Санта-Клаус! Санта! Ура! – Теодор вдруг перестал прыгать и нахмурился, разглядывая свои босые ноги. – Нам же нужны носки. – Он вопросительно посмотрел на них: – А Санта придет, если нам некуда будет положить подарки?

Маргарет оглянулась на Хэнка, чтобы он ответил на этот важнейший вопрос, но он струсил и отошел назад, предоставив ей право выпутываться самой.

Она посмотрела на Теодора. У нее перед глазами все еще стояло его заплаканное личико. Вчера вечером она пыталась объяснить ему, что Хэнк вовсе не хотел его обидеть. Но маленькие мальчики не очень-то стремятся понять сложные настроения взрослых.

Дети делят все на черное и белое. К счастью, они способны быстро восстанавливать свои силы, как душевные, так и физические, и не склонны раздумывать над прошлым, если встретились с чем-то новым. Вчера Теодор утешился обещанием половить рыбу, а сегодня Санта-Клаус затмил все остальное. Маргарет обняла мальчика за плечи.

– Не расстраивайся заранее, по-моему, я видела какие-то шерстяные носки в одном из сундуков.

– Правда? – Лицо его снова загорелось надеждой.

Она торжественно кивнула, взяла Аннабель на руки и сказала:

– Пошли посмотрим.

После обеда в тот же день Хэнк учил Теодора ловить рыбу.

– Дай я тебе покажу, как это делается. Держи повыше. – Хэнк подмигнул мальчику и встал за его спиной. – Легче поймать рыбу длинной удочкой. Течение уводит в сторону бечевку, которая не привязана.

– Но ты поймал таким образом много рыбы.

Этот ребенок никогда за словом в карман не полезет.

– Только потому, что у меня не было времени сделать нормальную удочку.

Буквально через минуту они увидели, что у них клюет. Ребенок завизжал от радости и, как всегда, сопроводил это продолжительными прыжками. Хэнк взял леску, обмотал ее вокруг запястья и подставил мальчику:

– Тащи!

И они вытащили. Через несколько минут здоровенный окунь бился на песке рядом с двумя, которых поймал Хэнк.

– Как называется моя рыба? – Теодор еще не закончил прыжки.

– Окунь.

– Это большая рыба?

– Да, ты поймал прекрасную рыбу.

Хэнк стоял на песке на коленях и вынимал крючок. Внезапно Теодор обнял его за шею и крепко поцеловал, чем застал его совершенно врасплох. Он продолжал стоять на коленях, а ребенок висел у него на шее. Хэнк похлопал мальчика, а тот, захлебываясь от восторга, закричал:

– Спасибо, Хэнк! Я сделаю тебе самый лучший рождественский подарок на свете. Вот ты увидишь и убедишься.

– Подарок? – повторил он, как бы не понимая.

– Ну да! Смитти говорит, что мы должны сделать друг другу рождественские подарки. Можно, я пойду и расскажу им о рыбе? Об окуне?

– Конечно, что ты спрашиваешь! Иди.

Теодор побежал по пляжу со всех ног.

«Рождественский подарок», – подумал Хэнк. Проклятие! Он даже не помнит, когда еще у него были подобные заботы. Он долго стоял с удочкой в руке, делая вид, что рыбачит. На самом деле он думал.

Смитти и дети собирали раковины. Может, готовились к Рождеству? Слышался их смех, чистый, звонкий и свежий. Лидия несла в подоле собранные сокровища, а Теодор показывал им все, что ему удалось найти. Аннабель толкалась около Смитти, которая сидела в центре веселой компании, рылась в песке и болтала так же возбужденно, как и все. Она была больше похожа на девчонку, чем на умудренного профессионала.

Хэнк отбросил удочку и уселся на камень, нисколько не интересуясь временем. Он исподтишка наблюдал за ними, как будто это было самое важное занятие на земле.

Через несколько минут (или часов?) он взглянул на океан, который все так же гнал свои волны, они накатывались на берег и отступали, оставляя пену и мокрый песок – все те же кокосовые пальмы покачивались под ветром. Те же птицы летали в поднебесье. Ничего не изменилось. Так будет продолжаться всегда, и через тысячу лет. В то же время он знал, что многое в нем и для него переменилось. Он чувствовал теперь по-другому, он сам изменился и не мог решить, нравится ему это или нет.

Хэнк спиной почувствовал, что Смитти посмотрела в его сторону. Он ощущал ее теплый и ласковый взгляд, такой же свежий и приятный, как прохладный бриз. Он повернулся как раз тогда, когда она поднялась на ноги. Она сказала что-то Лидии, та кивнула и взяла малышку. Смитти направилась к нему своей грациозной, исключительно женственной походкой, в таких случаях он всегда думал, почему он не сидит сзади нее и не любуется этими длиннющими ногами.

Подойдя поближе, она улыбнулась:

– Мы собираем ракушки.

– Я вижу.

Смитти отбросила волосы со лба.

– Не хочешь присоединиться?

Он покачал головой.

– Мне надо ловить рыбу, чтобы тебе было что кремировать на обед.

– Да, общеизвестно, что я последовательна. – В голосе ее был слышен смех. Она взглянула на лежащую рядом с ним рыбу. – Тебе как подать, в виде угля или головней?

Он засмеялся вместе с ней.

– Я намерена усовершенствовать свое мастерство, – произнесла она с напускной важностью, и они снова расхохотались.

За последние несколько дней их отношения переменились, особенно это касалось манеры их общения. С самого начала, сначала в спасительной шлюпке и потом на острове, они дразнили и подначивали друг друга, каждый старался досадить другому. Теперь они больше шутили, меньше говорили колкостей, больше смеялись. Хэнк считал, что вряд ли где-нибудь есть женщина, с которой так легко разговаривать и которую можно было бы поддразнивать, а она бы не обижалась и умела смеяться над собой, подобно Смитти. Она стояла, заложив руки за спину. Ветер прижимал тонкую ткань к телу, развевал разорвавшийся подол юбки так, что были видны загорелые ноги. Маргарет смотрела вниз и в своей обычной манере зарывала ноги в песок. Хэнку же непреодолимо захотелось охладиться, поплавать. Он с тоской взглянул на океан. Что же он будет делать дальше? Все время сидеть в воде? Как он будет справляться с желанием? Он хотел ее, но не только его тело так отчаянно реагировало, он хотел ее и умом. И когда он был рядом с ней так близко, как сейчас, он только еще четче, яснее понимал это.

Тут Смитти откашлялась, склонила голову набок и одарила его одним из своих прямых взглядов.

– У нас есть одна трудность.

Он спокойно ответил:

– Да, думаю, есть.

– Хорошо, я рада, что ты понимаешь. Нам надо подготовиться к встрече Санта-Клауса.

Это была не совсем та трудность, о которой он думал, поэтому он, пытаясь скрыть удивление, коротко спросил:

– Как?

– Нам нужно сделать какие-то подарки, игрушки, чтобы положить им в носки. – Она помолчала, потом добавила: – После всего того, что они пережили, мы должны постараться и устроить им настоящий праздник.

Хэнк слушал ее и видел само совершенство. Прекрасная линия рта, золотые глаза, гладкая кожа цвета меда. Рядом с ней можно умереть и посчитать это за счастье.

– Я подумаю, что я могу сделать, – с трудом произнес он.

– Я тоже. – Она улыбнулась, потом повернулась и пошла к детям.

Хэнк смотрел как завороженный ей вслед, теперь он мог бы любоваться ее походкой, но перед его глазами стояла ее улыбка.

В тот вечер все были удивлены, а Маргарет больше всех, когда Хэнк притащил в хижину огромную, больше его самого, сосну. Дерево было очень стройным, пышным и зеленым, даже с оттенком голубизны, как те благородные ели, которые всегда приносил домой ее отец после Дня благодарения.

Маргарет и дети с восторгом наблюдали, как он протаскивает здоровое дерево через дверь. Теодор на радостях начал не просто прыгать, а исполнил настоящую джигу вокруг Хэнка и его добычи. Вместе с сосной в хижину пришел острый и чистый запах Рождества. Несмотря на жару, на тропическую влажность, на жгучее солнце, хижина сразу наполнилась давно забытыми, но знакомыми запахами.

Маргарет поймала себя на мысли, что она сама с трудом верит, что перед ней тот же человек, который был с ними на шлюпке. Но внезапно ее охватило острое чувство вины перед ним: она вдруг поняла, как сильно ошибалась. То, о чем она сейчас подумала, было чудовищно несправедливым. Хэнк спас им жизнь сразу, как только увидел их, до того, как они попали собственно в лодку. Она относилась к нему точно так же, как общество всегда было настроено по отношению к ней.

Предубеждение к человеку, основанное на первом, поверхностном отношении к нему, без стремления заглянуть к нему в душу – вот как бы она это назвала. А ведь внешняя оболочка, как правило, не определяет сути личности. Ей ли этого не знать! Если Хэнк суров, то у него не может быть сердца, а если она хорошенькая, то явно не умна. Он беден, значит, не достоин уважения, она богата, значит, у нее в жизни все очень хорошо. Раз он заключенный, то ничего собой не представляет, ну а раз она – женщина, то ей не быть адвокатом. Она всегда боролась с этими предрассудками, стремясь к совершенству во всем, а он пытался доказать всему белому свету, что он являет собой именно то, чего от него все ожидают, – воплощение всяческих неприятностей.

– Где ты хочешь ее установить?

Маргарет заморгала, она не сразу отвлеклась от своих мыслей, кроме того, этот глубокий голос, как и всегда, взволновал ее, потом уж она сообразила, о чем он спрашивает. Хэнк придерживал дерево, интересуясь ее мнением. Она чуть не засмеялась, подумав о том, как все изменилось.

– Прямо тут и ставь, очень хорошо. – Она встала, подошла поближе, провела рукой по иголкам, потом повернулась к нему: – Где ты ее раздобыл?

Он пожал плечами:

– Там, подальше от берега, на холмах, их много.

Маргарет посмотрела на возбужденные лица детей, коснулась его руки и сказала с глубоким чувством:

– Спасибо тебе, Хэнк.

Он был слегка смущен, но ничего ей не ответил, только позвал детей с собой. Они вышли из хижины, но вскоре вернулись, прикатив бочонок с мокрым песком. Хэнк установил в нем сосну. Они дружно смеялись и весело болтали, а он рассказывал им о деревьях, о том, где и как они растут. Дети, толкаясь, поддерживали дерево, изо всех сил желая помочь. Малышка Аннабель крутилась рядом, то хлопая в ладоши, то взвизгивая от радости, смеялась, трогая хвою.

Маргарет наблюдала за всем этим, наслаждаясь душевным покоем. У нее было очень тепло на душе. Этот высокий мужчина с огромными сильными плечами и руками, спина которого была исполосована кнутом, в начале их знакомства был нежен и деликатен, как сошедший с рельсов поезд, но теперь она понимала: у него есть душа и он заслуживает уважения, даже если сам делает вид, что оно ему не нужно. Маргарет уже поняла, что у него есть сердце, как он ни старается это скрыть.

Глава 27

Незаметно, без фанфар и литавров, подошло утро сочельника. На небе не было ни облачка, солнце одиноким странником сияло с высоты, легкий ветерок шелестел в листьях, смягчая жару и принося прохладу. В сотне метров от полосы прибоя, там, где джунгли уже достаточно густы, около маленького ручейка была полянка, в то утро превратившаяся в фабрику по изготовлению игрушек, от которых запросто мог бы раздуться мешок Санты, если бы этот последний не забыл заглянуть на затерянный тропический остров. Там были мячи, кубики из благородных пород дерева, огромная юла из раковин, украшенная разноцветными перьями, трещотки из половинок кокоса и листьев. Самой дорогой вещью в коллекции была деревянная доска с углублениями, заполненными жемчужинами вместо мраморных шариков. Они со Смитти попытались создать новую игру, нечто среднее между шахматами и шашками. Два дня они ныряли, чтобы набрать достаточное количество фишек-жемчужин разных цветов. При этом Хэнк, который нырял самым усерднейшим образом, не нашел ни одной жемчужины, а Смитти достала все, некоторые даже оказались слишком велики для игры. Последним был огромный, очень редкий розовый шарик размером с его ноготь. Она усмехнулась и подкинула его вверх, а он закрыл лицо руками и застонал от своего невезения и ее удачи.

Рано-рано утром Маргарет принесла ему то, что изготовила сама для детей: головной убор индейца с колоссальным количеством перьев, томагавк из плоского причудливого камня и две самодельные куклы. Головы куклам она сделала из кокосов, глаза, носики и улыбающиеся рты – из раковин, волосы – из волокон. Туловища смастерила из мешочков с песком. Щепочки заменяли руки и ноги. Конечно, эти куклы не шли ни в какое сравнение с фарфоровыми созданиями из игрушечных магазинов, но они были сделаны с трепетной любовью и желанием принести радость делом своих рук, рук высокообразованного адвоката, чьи таланты ценились в суде, а не в мастерской.

Хэнк достал мешок, наполнил его игрушками, забросил за плечо, подошел к большому камню, где были спрятаны его изделия, и достал удочку для Теодора. Подумал немного, взвесил на руке, осмотрел леску, добавил еще один узел. Для Аннабель он сам сконструировал волчок, который крутился очень долго и издавал необычные звуки: шуршал, свистел, завывал и дребезжал. Для Лидии Хэнк вырезал набор расчесок и гребней из черного дерева. Детскими подарками он был, вообще говоря, доволен. Смитти он тоже вырезал набор гребней, но, даже закончив его, он все-таки сомневался. Он должен был придумать что-то другое, подсказывало ему шестое чувство. Он снова посмотрел на гребни, но ничего не приходило в голову. Он пожал плечами, закинул мешок за спину и пошел к пляжу.

Недалеко от доморощенной фабрики игрушек, на полпути к пляжу, стояло огромное цветущее дерево. С первого взгляда казалось, что это гигантский красный зонтик, покрытый огромными алыми бантами.

Пышные цветы вдруг раздвинулись, и из-за них показался пурпурный тюрбан. Мадди сидел верхом на толстой ветке и смотрел вниз. Там Хэнк ходил взад и вперед перед серебряной бутылкой и что-то бормотал себе под нос. Пробка валялась рядом, видимо, Хэнк этого не заметил. Наконец он остановился и взял бутылку. Он был очень напряжен. Казалось странным, что искры не летят от него во все стороны.

– Эй, ты! – Хэнк поднял бутылку к самым глазам, выругался, оглянулся по сторонам и пролаял туда: – Какого черта ты не выходишь?

Мадди, беззвучно рассмеявшись, осторожно, чтобы не звякнули колокольчики, пересел, поставил локоть на колено, подпер подбородок ладонью и принялся ждать дальнейших событий.

– Эй ты, джинн!

Нет ответа.

– Эй, Мадди!

Джинн на ветке выжидал.

– Черт меня побери. – Хэнк нахмурился и приставил глаз к отверстию.

– Не меня ищешь?

Хэнк дернулся как ужаленный, посмотрел на дерево, насупился, бросил бутылку и с неохотой признал:

– Да.

Пауза длилась долго. Наконец Хэнк прервал затянувшееся молчание:

– Проклятие, ты спустишься когда-нибудь?

Мадди покачал головой.

– Мне и здесь хорошо.

Хэнк подошел к дереву и посмотрел наверх. Еще минуту он что-то жевал, боролся с собственной челюстью, в итоге из него вырвались слова:

– Сделай мне одолжение.

– Никакого исполнения желаний.

– Это не имеет ничего общего с желанием.

– Я не собираюсь приглашать тебя к себе.

– Можно подумать, я этого хочу, бол... – Он сдержался. – Нет, спасибо.

Мадди погладил свою бородку.

– Тогда о каком благодеянии речь?

Хэнк забегал по поляне.

– Смитти считает, что для детей было бы очень хорошо, если бы нас сегодня посетил Санта-Клаус.

Джинн не собирался облегчать ему задачу. Пускай произнесет все до конца.

Хэнк отошел от дерева к тому месту, где увидел бутылку, взял там мешок, вернулся к Мадди и бросил подарки у подножия.

– Я бы хотел, чтобы ты положил все это им в носки и походил бы по крыше, ну, знаешь, чтобы был слышен шум.

– Как от оленей Санты?

– Ну да. Я сам не могу этого сделать. Я слишком тяжелый, сразу провалюсь сквозь крышу вместе с мешком.

Мадди подождал, потом, ловко скопировав голос и одну из фраз Хэнка, сказал:

– Подожди, правильно ли я тебя понял? Ты хочешь, чтобы я взлетел на крышу, сделал вид, что я Санта и его олени, и разложил подарки по носкам?

– Да.

Джинн выждал и решил продлить себе удовольствие: нельзя было упускать такой случай.

– Сделал бы одолжение тебе?

– Нет, детям.

Мадди глубоко вздохнул и скрестил руки на груди.

– Я сделаю.

– Хорошо.

– При одном условии.

Хэнк прищурился.

– Каком?

– Ты должен научить Теодора играть в бейсбол.

Хэнк грязно выругался и снова стал ходить взад и вперед.

– Я достану биту и мяч, а ты будешь тренером.

Хэнк остановился и ожег джинна взглядом:

– Ах ты подлец, подглядывал за мной?

– Я? – Мадди надулся от важности и стукнул кулаком себя в грудь, потом просто пожал плечами и сказал: – Я только хочу видеть счастливым своего хозяина.

– О, хорошо, что ты не заставляешь меня съесть это дерево. – Хэнк постоял в глубокой задумчивости, засунув руки в карманы, и посмотрел на мешок. – Хорошо, ты победил. Я согласен.

– Когда ты хочешь услышать оленей?

– Я подам тебе знак.

– Какой?

– Буду насвистывать «Джингл беллз».

Мадди отсалютовал:

– Есть... болван.

Хэнк хотел что-то ответить, но покачал головой и пошел И только на краю поляны проворчал:

– Спасибо, – немного отошел и добавил: – ... болван.

В сочельник хижина была ярко освещена. Всюду были зажжены свечи, сделанные из собранных Хэнком орехов. Они горели на сундуках, на бочонках, во всех углах и, само собой разумеется, стояли вокруг подножия рождественского дерева, мерцая, как маленькие звездочки, отбрасывая золотой отблеск на подарки, лежащие рядом.

Подарков было много, они были завернуты в банановые листья вместо бумаги, обвязаны лианами вместо лент, и на каждом красовалась орхидея, как большой бант. Комнату украшали и рождественские венки, правда, они были сделаны из тропических растений и увиты южными цветами, но все равно в комнате царила праздничная атмосфера Рождества. Капельки воды на венках и цветах блестели, словно льдинки. Само дерево было тоже украшено гирляндами из орхидей и бусами из раковин. Смитти и дети вырезали из банановых листьев фигурки ангелов, а Хэнк позаботился о главном украшении – настоящем рождественском подарке южных морей – красной звезде, которая была сейчас водружена на самую вершину сосны.

Мадди сидел, лениво развалясь, на крышке сундука, наслаждаясь самим духом Рождества, уютом и покоем настоящего домашнего праздника. Искреннее добродушное веселье, улыбки и смех украшали это торжество. Мадди был сторонним наблюдателем и не принимал никакого в нем участия, он по-настоящему расслабился, набив желудок и чувствуя в голове и на сердце легкость необыкновенную.

Уму непостижимо, но Маргарет умудрилась ничего не сжечь. Видимо, это был рождественский подарок судьбы. Они ели рыбу, в поимке которой Теодор принимал активнейшее участие, ели фрукты, собранные Лидией, совершенно неожиданно бананы были приготовлены самым чудесным образом. Теперь они собрались под своим рождественским деревом, сидели и смотрели на него, каждый погрузившись в свои мысли.

Вдруг Теодор достал из кармана губную гармонику и начал вертеть ее в руках. Мадди поморщился, а Хэнк и Маргарет обменялись обеспокоенными взглядами, но Теодор встал, обошел Лидию и Аннабель и протянул бесценный инструмент Хэнку.

– Ты умеешь играть рождественские песни?

Присутствующие перевели дух с облегчением, а Хэнк поднял гармошку к губам и заиграл «Тихую ночь». На втором куплете Маргарет присоединилась к нему. У нее был чистый и очень приятный голос. Она помахала рукой Мадди и детям, чтобы они ей подпевали. Так они пели гимн за гимном, каждый последующий громче и увереннее, чем предыдущий. Закончив пение, они засмеялись от удовольствия и радости. Но вот следующая прекрасная мелодия, чистая и трогательная. Без всякой задней мысли они начали петь: «Мы хотим, чтобы всем...» Вдруг Хэнк, быстро отняв от губ гармошку, закрыл рот Теодору ладонью:

– Ты не пой!

Голоса Маргарет и Лидии оборвались. Мальчик смотрел на них поверх руки Хэнка, а взрослые обменялись вздохом облегчения. Хэнк утер пот со лба и медленно отнял руку. Теодор же заморгал, нахмурился и сердито сказал:

– Все равно я слов-то не знал.

Хэнк снова вздохнул и сказал:

– Сейчас споем «Джингл беллз», и настанет время ложиться спать.

– Я не устал, я не хочу, – сразу возмущенно заявил Теодор. Хэнк кивком указал ему на Аннабель, которая уже заснула на руках Маргарет.

– Пора спать. Чем раньше вы ляжете, тем скорее наступит утро.

– Почему? Разве время идет быстрее, когда спишь?

Хэнк посмотрел на Маргарет в надежде, что она подскажет, что отвечать, но она пожала плечами, и он вынужден был ответить на свой страх и риск.

– Да, – твердо произнес он и заиграл последнюю мелодию. Затем Маргарет понесла Аннабель в кроватку. Глаза Теодора сверкали все так же ярко, похоже, и правда он не будет спать всю ночь.

Вдруг на крыше хижины раздался сначала шорох, потом стук, что-то посыпалось с потолка. Все посмотрели вверх, сразу замолчав.

– Это Санта-Клаус, – прошептал Теодор; казалось, на лице его сверкают только огромные, белые, как яйца чаек, белки глаз.

Хэнк вскочил с места так резко, что Мадди вздрогнул. Маргарет положила ему руку на плечо.

– Что-нибудь не так?

Хэнк смотрел на крышу, он онемел от удивления, потом взглянул на Мадди, который не проронил ни слова, и прищурился. Джинн сидел спокойно, обнимая Теодора за плечи, напевая себе под нос «Джингл беллз» и небрежно позвякивая в такт своими колокольчиками. Хэнк развернулся и вылетел пулей наружу, так что Мадди, естественно, захихикал.

Они все услышали голос Хэнка:

– Нет, этого не может быть.

Там, где-то вдалеке, раздавались какие-то незнакомые звуки. Не тихое мелодичное позвякивание башмаков Мадди, а звон бубенцов под дугой. А если бы они прислушались еще лучше, то различили бы взрыв веселого далекого смеха над великим Тихим океаном.

На рассвете дня самого Рождества было прохладно. Маргарет лежала в своем гамаке. Она не спала, не бодрствовала. Вдруг она расслышала какие-то звуки и открыла глаза. Хэнк медленно закрывал за собой дверь хижины. Он вообще был какой-то странный весь вечер, даже когда дети уже угомонились. Она просыпалась и ночью и видела, как он стоял посреди хижины, сжимая в руках рваный подол ее платья. Она не подала виду, что проснулась и видит его, а, наоборот, скорее зажмурилась, но ей стало любопытно, что это он делает. Это был странный для него поступок.

Увидев закрывающуюся дверь, она поднялась и проверила, спят ли дети. Убедившись в том, что их действительно сморил крепкий сон, она подошла к дверям и потихоньку отправилась за Хэнком.

Он вышел на берег, нырнул в воду и поплыл к отмели, как и каждый день. Но почему-то Маргарет казалось, что сегодня все по-другому. Она стояла, раздумывая, почему же она все-таки пошла за ним. Как будто кто-то велел ей так поступить. Какое-то шестое чувство. Или как тогда, когда она бежала за обручем. Он плыл как обычно, несколько раз нырнул. Она покачала головой, сама себе удивляясь, потом решила посмотреть последний раз и уходить домой. Только тогда она увидела это. Всего в сотне-другой метров от его головы – плавник акулы. Тогда она помчалась как ветер.

Глава 28

Маргарет шарахнула дверью хижины, схватила пистолет и опрометью метнулась обратно. По пляжу и песчаным дюнам к воде мчалась она так быстро, как не бегала никогда в жизни. Там, в отдалении, то появлялась, то пропадала на поверхности воды голова Хэнка. Широкими кругами двигался и черный плавник акулы. Маргарет, не переводя дух, что было силы летела к кромке воды, ноги ее пожирали расстояние, сердце клокотало в горле. Она крепко сжимала пистолет в руке. Судорожно глотая воздух, уже почти ничего не соображая, она неслась, едва не касаясь поверхности. В голове вспыхивали клочки разрозненных мыслей: «Расстояние? Опоздала? Близко? Далеко? Что?»

Маргарет резко остановилась, подняла пистолет дрожащей рукой, вскинула его на согнутый локоть другой, прицелилась и нажала на курок. Она выстрелила четыре раза подряд.

Кровь забурлила в воде, сначала пошли розовые круги, потом – цвета вина.

Она выронила оружие и застыла в ожидании. Чья это кровь? Вдруг Хэнка? Или все-таки акулы? Затем вдруг рванулась, пробежала несколько шагов. Снова остановилась как вкопанная: волны принесли к ее ногам кровь. Она с трудом подняла глаза. Ее всю трясло. Темная голова Хэнка виднелась рядом с неподвижной массой акулы.

– Хэнк! – завопила она во весь голос, потом приложила ладони ко рту рупором и опять позвала его.

Он поднял руку в ответ, чтобы показать ей, что жив. У Маргарет вырвался полукрик-полустон, колени подогнулись, и она осела прямо в волны, но тут же вскочила и вновь стала пристально вглядываться в даль. Есть ли у него кровь? На руках? Боже милостивый, есть!

Он двигался как-то странно, как будто одна сторона не действовала. Неужели она попала в него? Красная полоска тянулась за ним по воде. У нее еще мелькнула какая-то дикая мысль о Рождестве и красных бантах.

Маргарет зажмурилась. «Ты просто истеричка». Она подняла глаза. Красный след продолжал виться за ним по воде. Пуля задела его. «Господибожемой».

Маргарет пробежала еще немного по воде. Он что-то прокричал. Она застыла на месте, руки бессильно опустились.

– Вернись назад, черт подери! – Хэнк в это время шел по отмели к берегу.

Маргарет побежала навстречу, нырнула и поплыла так же яростно, как бежала. Вскоре она уже слышала, как он ругается.

– Разреши мне помочь тебе, Хэнк.

– Смитти! Какого черта!

Он стоял на отмели, странно скособочившись и как будто скрывая от нее свои раны.

– Да не будь же ты таким ослом, – причитала она. – Хоть раз в жизни ты можешь принять от кого-то помощь или нет? – Она подплыла поближе, но в этот момент волна накрыла их обоих. Вскоре она почувствовала, что ее ноги уже достают до дна, и встала. – Ты ранен? Я попала в тебя? У тебя кровь, Хэнк, Боже мой, кровотечение! – Она почти рыдала.

Но Хэнк в ответ выругался, сделал непонятное резкое движение, и она наконец увидела, что он не закрывает раны рукой, а тащит по воде за собой огромный чемодан. Маргарет схватила баул за ближайший к ней край и тут увидела, что рука Хэнка все-таки кровоточит. Она взялась-за ручку рядом с ним, и они вдвоем потащили свою кладь на берег. Там почти одновременно упали на песок, чтобы отдышаться. Маргарет села, а Хэнк откинулся на баул и вытянул вперед ноги.

– У тебя кровь, – повторила Маргарет, оторвала подол и так уже изорвавшейся юбки и обмотала небольшую, но глубокую рану на руке. Она взглянула на него, он все еще не мог восстановить дыхание из-за травмы и перенапряжения. Он попытался что-то сказать, но она видела, что словам не вырваться из судорожно сжатых губ. Хэнк посмотрел на свою руку, как на чужую, вздохнул, опять хотел сказать что-то, но на этот раз у него застучали зубы. Она догадалась, что все это от пережитого шока.

– Гадина чуть меня не слопала, – наконец удалось ему произнести. Хэнк поднял на нее глаза и покачал головой: – Ну ты и бегаешь, Смитти! Да и стреляешь тоже.

– Что ты там делал? Зачем тебе этот идиотский чемодан?

Она и сама еще тяжело дышала, никак не могла успокоиться. Вздохнув, она мокрой щекой прижалась к его плечу. Ей так хотелось прикоснуться к нему, чтобы окончательно поверить, что он жив и вне опасности. Она закрыла глаза и произнесла вслух то, о чем не могла и думать без содрогания:

– Мы чуть тебя не потеряли. Господи, Хэнк... Слава Богу!

– Мне нужна была эта вещь, – пробормотал он ей куда-то в макушку, поглаживая ее плечо.

Маргарет с удивлением посмотрела на него:

– Зачем?

– Для тебя.

– Для меня?

Он похлопал по чемодану рукой.

– Счастливого Рождества, дорогая.

И потерял сознание.

– За тобой по-честному гналась акула? – Теодор нависал над Хэнком, почти тычась ему в лицо своей рыжей головой.

Хэнк внимательно посмотрел на ребенка, который только что не совал веснушчатый нос прямо в рану.

– Отодвинь голову, дорогой, а то я не вижу, что делаю. – Смитти была вынуждена остановиться, потом снова сделать стежок.

Хэнк изо всех сил сжал челюсти и не проронил ни слова, пока она буквально заштопывала его руку.

– Все. Готово.

Он с облегчением выдохнул. Теодор склонил голову, задумчиво осматривая руку.

– Забавно.

Хэнк нахмурился:

– Правда?

Теодор кивнул и спокойно сказал:

– Теперь мускулы не торчат.

Хэнк усмехнулся:

– Это хорошо или плохо?

Мальчик пожал плечами:

– Наверное, хорошо, – и вернулся к сестрам и к рождественскому дереву. Он уселся рядом с ними на пол, больше не интересуясь ни следами акульих зубов, ни заштопанными ранами. Рождественские подарки – вот что снова занимало его.

Маргарет и Хэнк переглянулись.

– Кровожадный мальчуган, – засмеялась она, – и не очень тактичный. Кого-то мне сильно напоминает.

– Я очень деликатный, Смитти, сама посуди. Будь я проклят, если мне не хватает такта.

– Можно открывать подарки? – заныл вдруг Теодор.

– Конечно. – Маргарет встала и подала Хэнку руку.

Он засмеялся:

– Да что ты, дорогая, я прекрасно себя чувствую. – И поднялся одним движением.

– Все равно, возьми мою руку.

Хэнк внимательно посмотрел на нее, потом подхватил ее под руку, но, видимо, не этого хотела Маргарет – она ловко вывернулась и вложила ему в ладонь розовую жемчужину. Он ошеломленно уставился на свою ладонь, а она улыбнулась:

– Счастливого Рождества.

Хэнк подбросил жемчужину в воздух, поймал, усмехнулся, подмигнул ей, взял ее за руку, и они вместе пошли к детям. Маргарет сразу обратила внимание на то, что Мадди сидит в углу, в стороне, как будто не уверен, пригласят ли его. Она тут же зашептала что-то Теодору на ухо, тот немедленно встал, подошел к джинну, взял за руку.

– Счастливого Рождества, Мадди.

– Счастливого Рождества, хозяин.

Теодор подвел джинна к остальным. Подарков было множество, дети были счастливы. Хэнк потянул за веревку и завел волчок, который сделал для Аннабель. Малышка, смеясь, в восторге бегала за ним, хлопала ладошками, но никак не могла поймать. Теодор, едва получив наряд индейского воина, тут же превратился в Большого Вождя – Победителя Больших Окуней.

Лидия сидела важная, как дама на великосветском приеме. Она надела все подаренные ей ожерелья и бусы из раковин и воткнула в волосы все новые гребни и банты. Лидия походила на девочку, в которой просыпается женское начало, и в то же время была сущим ребенком: она не в силах была оторваться от козы и с упоением баюкала тряпичную самодельную куклу.

Мадди внезапно скрылся в своей бутылке и скоро появился в красно-зеленом облаке.

– Скорей смотрите! У Мадди теперь дым другого цвета.

Волшебное облако рассеялось, и перед ними предстал Мадди с полными подарков руками.

И праздник продолжался.

Теодор получил ракетки и волан для бадминтона, Лидия – шарманку, Аннабель – золотую чашечку, Маргарет – хорошенькую серебряную рамку для фотографий. Затем джинн достал из-за спины сверток и подошел туда, где сидел Хэнк. Чем ближе подходил Мадди, тем сильнее прищуривался Хэнк. Маргарет с интересом следила за обоими, гадая, что же между ними произошло. Наконец джинн вручил Хэнку нечто, завернутое в старые газеты. Тот что-то проворчал себе под нос, направился к единственному оставшемуся нераспакованным подарку, поднял его и сунул Мадди в руки.

– Вот тебе.

Присутствующие затаив дыхание ждали, когда будут сняты с пакетов желтоватая бумага и обертка из банановых листьев. Хэнк и Мадди сидели и смотрели на подарки, как на гремучих змей.

Маргарет решила ускорить события:

– Веселого Рождества вам обоим.

Никто не шевельнулся.

– Ты – первый, – сказал Хэнк.

– Нет. Ты. – Мадди скрестил руки на груди и упрямо выпятил подбородок.

Оба смотрели друг на друга, не отводя взгляда, и Маргарет торжественно объявила:

– Считаю до трех, и тогда оба открывайте.

Взглянув друг другу в глаза, они кивнули.

– Раз... два... три!

Оба продолжали сидеть неподвижно, и каждый пробормотал:

– Болван!

Тогда Маргарет пошла на крайние, непопулярные меры.

– Если вы сейчас же не развернете подарки, то я попрошу Теодора, и он усладит ваш слух двухчасовым концертом на губной гармонике соло.

Джинн и Хэнк в ужасе переглянулись, побледнели и одновременно вскрыли свои свертки. Последовала мертвая тишина.

Хэнк вытащил биту и мяч, отличную перчатку с ловушкой и бейсбольную кепку лучшей чикагской команды.

А Мадди? Мадди держал в руках ботинки Хэнка.

Луна стояла высоко над соломенной крышей в Рождественскую ночь. Доносились взрывы смеха, шутки и звуки шарманки. Меж щелей пробивался голубоватый свет, песок вокруг хижины блестел и искрился. Хэнк, прислонившись к стене, сидел в сторонке, наблюдая за детьми, Мадди и Маргарет.

Какие у нее все-таки исключительно красивые ноги! Она стояла, подхватив подол, и раскачивалась под звуки музыки. Теодор, Аннабель и Мадди держались за руки и танцевали. Лидия крутила ручку шарманки и играла польку. Хэнк тряхнул головой. Да, теперь он будет по-другому относиться к Рождеству. Оказывается, оно может быть веселым и задушевным праздником не только для детей.

Через некоторое время Маргарет подошла к чемодану, стоящему в другом углу комнаты, достала оттуда бальное платье и стала гладить руками шелковистую розовую ткань. Хэнк смотрел на нее и чуть не лопался от гордости. Господи, как тепло было у него на душе! Смитти улыбалась такой загадочной и нежной улыбкой, что голова шла кругом. Но вот она повернулась, подошла к нему и остановилась, прижав платье к груди.

– Спасибо за подарок.

– Тебе нравится?

Она кивнула, но потом подняла голову, выражение ее лица стало серьезным.

– Платье – великолепное, но... хотя... это бы не стоило, если бы, – она совсем замолчала, потом подошла ближе, положила руку ему на грудь, – я потеряла тебя.

Хэнк оглянулся на детей, потом положил на ее руку свою и пальцем правой руки коснулся ее губ. Никто из них ничего не сказал. Слова были им не нужны. Он провел пальцем по ее щеке, улыбнулся, кивнул в сторону платья и сказал:

– Надень его.

Она склонила голову:

– Пожалуй, если ты наденешь смокинг.

– Эту мартышкину одежду?

Она кивнула.

– Ну уж нет. Исключено.

Увидев, как вытянулось у нее лицо, Хэнк решил смягчить удар и добавил:

– Все равно он мне не подойдет. Будет мал.

– Почему ты так уверен, что платье моего размера?

– У меня глаз наметан, дорогая.

Маргарет отложила платье и достала из чемодана смокинг. Его нельзя было назвать маленьким, даже он вынужден был это признать. Маргарет повертела им в воздухе.

– Посмотри и убедись. Мне не кажется, что он маленький. Хэнк, пожалуйста.

– Ну хорошо. Но я соглашаюсь только потому, что сегодня – Рождество.

Он достал из чемодана все необходимое для переодевания. Последняя надежда была на то, что брюки окажутся короткими.

Но Маргарет окинула его холодным взглядом, показавшим ему, что она следит за ходом его мыслей. Хэнк пожал плечами.

– Должен же я был попытаться.

Он направился к двери, бормоча, как он счастлив, что Рождество бывает раз в году.

– О! Посмотрите на Хэнка!

Маргарет повернулась, и платье заструилось вслед за ней. Он стоял в проеме двери, полностью и тщательно одетый для официального приема где-нибудь в Белом доме. Маргарет всегда казалось, что белый галстук и смокинг украсят любого. Но Хэнк! Он стал умопомрачительно красив. Он и так был высок, но черный костюм делал его еще выше и стройнее. Белая рубашка оттеняла его загорелую кожу, а галстук он повязал на удивление искусно. Единственной деталью, которая все-таки отличала Хэнка от какого-нибудь высокопоставленного лица, были незастегнутые манжеты рубашки. На острове нет запонок. Он пересек комнату и подошел к ней.

Маргарет улыбнулась:

– Привет!

Хэнк пристально смотрел на нее, вернее, беззастенчиво разглядывал ее декольте, даже присвистнул и, не отдавая себе отчета в том, что говорит вслух, сказал:

– Надо же, они больше, чем я думал.

Маргарет повела плечами.

– Ну очень романтично.

– Проклятие, Смитти, что я не могу...

Она прикрыла ему рот рукой, чтобы прекратить этот обмен мнениями, ибо Теодор крутился рядом, смотрел на них во все глаза и внимательно слушал. Он тут же с любопытством спросил:

– Что больше, чем ты думал?

Хэнк пришел в себя, оглянулся на мальчика и сказал так же сладко, как продавец сахарной ваты:

– Рукава у платья.

– А, – протянул Теодор, с недоумением поглядывая на платье, и отправился к сестрам.

– Неплохо, сэр, – прошептала Смитти.

– Соображаю я не хуже, чем другие бегают.

– Я так понимаю, что мне вы не собираетесь ничего объяснять.

Хэнк окинул ее долгим взглядом.

– А ты не понимаешь? По-честному, как говорит Теодор? Ну да ладно, дорогая, когда-нибудь поймешь. – Хэнк отвернулся и пробормотал: – Теперь уже, я надеюсь, совсем скоро.

– Потанцуй с ней, Хэнк! Потанцуй со Смитти!

Теодор вдруг запрыгал на месте, а Лидия заиграла на шарманке вальс.

Из всех присутствующих Маргарет была удивлена больше всех, когдаХэнк взял ее за руку и легко притянул к себе. Они танцевали, и он вальсировал со знанием дела. У него был легкий и ровный шаг, он придерживал и вел ее, как многоопытный партнер. Маргарет была подхвачена какой-то нереальной волной теплоты его тела и глаз, которые, казалось, ей что-то обещали.

Потанцевав с ней, он вдруг неожиданно для нее пригласил Лидию на тур вальса. Теодор в это время сидел у шарманки. Девочка была счастлива. Она кружилась, причем Хэнк поднимал ее в воздух так, что она почти не касалась пола ногами, и от радости и удовольствия все время смеялась, что было ей до сих пор не очень-то свойственно. Хэнк танцевал и с Аннабель. Но ее он просто взял на руки и кружился по комнате. Девчушка радовалась так же бурно, как и сестра. У Маргарет от умиления защемило в горле. Она взглянула на свое платье. Оно было такого же розового цвета, как та жемчужина, которую она подарила Хэнку. Она с удовольствием провела по шелку рукой и в следующее мгновение опять очутилась в объятиях Хэнка. И они закружились по хижине, крытой соломой. Им хотелось, чтобы эта волшебная ночь никогда не кончалась, чтобы дети все так же легко смеялись, улыбался джинн, горели самодельные свечи и звучала простенькая мелодия вальса вместо оркестра, хрустальных канделябров и праздничной толпы.

Глава 29

Когда Хэнк и Смитти перестали танцевать, Аннабель и Теодор уже спали глубоким сном, а Лидия клевала носом, тяжелые веки так и норовили опуститься и закрыть голубые глаза. Они отнесли каждого на свое место и некоторое время смотрели на спящих детей. Хэнк взял ее за руку. Это казалось самым естественным. Ему не хотелось, чтобы она уходила, не сейчас. Хэнк взглянул на Смитти, которая смотрела ему прямо в глаза. Осязаемая тишина повисла в воздухе.

– Вы можете идти погулять, – вдруг раздался голос Мадди.

Он сидел у сундука, подперев голову руками. Джинн говорил небрежно, не глядя в их сторону:

– Я присмотрю за детьми.

Маргарет не успела и глазом моргнуть, как оказалась за дверью. Хэнк почти вынес ее на руках и потащил в сторону пляжа. И вот уже они, взявшись за руки, бегут, освещенные луной, смеются и выкрикивают имена друг друга. Но, приблизившись к воде, они вдруг остановились. Она все еще смеялась, а он жадно смотрел, как она улыбается, и не мог наглядеться. Внутренне он был рад тому, что она даже не подозревает, не знает, какой силой обладает и что могла бы с ним сделать одна ее улыбка. Но вот взгляды их встретились. Настала напряженная пауза, они смотрели друг другу в глаза, улыбка ее растаяла.

Он знал. Она тоже знала.

Все остальное можно было не принимать в расчет. Они не обращали внимания ни на волшебный блеск лагуны ночью, ни на вздохи легкого ветерка и шелест пальм. Они были поглощены тем, чему не было названия, – чувством слишком сильным, чтобы его можно было определить однозначно.

В молчании они шли вдоль берега по песку, переливавшемуся серебром из-за блеска луны. Совсем рядом была полоса прибоя, волны разбивались о берег, откатывались, а пена шипела, уходя в песок.

Хэнк держал ее за мягкую нежную руку, пока они шли так рядом, ни на секунду не забывая ни о ветре, , ни о море, ни тем более о присутствии друг друга. Его чувства были обострены, с каждым дуновением ветерка до него доносился ее божественный запах, он окутывал его со всех сторон, близость этой женщины будоражила его, заставляла радоваться и гордиться тем, что он – мужчина. Среди всех ароматов тропической ночи и сильного запаха океана ее запах выделялся так, как будто ничего другого и не существовало. Он слышал только, как шелестит ее платье, и видел только ее профиль на фоне луны.

Хэнк остановился, улыбнулся ей и легко привлек ее к себе, слегка обнимая за спину и приподняв руку. Маргарет даже не пыталась сопротивляться, она сразу поняла, что они продолжат свой вальс сейчас, но уже под луной. Так и произошло. Они танцевали на серебряном песке под вздохи прохладного бриза. На сей раз музыку источали сама природа, вздохи океана, шелест и шорох пальмовых листьев, быстрое биение сердец.

Они одновременно, не сговариваясь, остановились, почувствовали, когда настал для этого момент, как будто слились в одно существо. Хэнк задумался, глядя поверх ее головы на океан. Все это показалось ему так ново, а ведь еще так недавно он был убежден, что для него давным-давно нет и не может быть тайн. Но тут он взглянул на нее, и опасения и страхи рассеялись. Хэнк погладил ее по щеке, потом рука его упала на ее шею, ниточка пульса выдавала ее волнение. Он нагнулся и поцеловал ее так нежно, как никогда прежде не целовал женщину. Он ничего не хотел брать, только касаться. Хэнк немного отодвинулся и посмотрел на нее. Она прерывисто дышала, а в ее глазах он увидел такое же неуемное желание, которое буквально пожирало его самого.

Это была не просто физическая потребность, это было нечто большее. Трудно сказать, кто же сделал первый шаг: она или он. Он нагнулся, и она привстала на цыпочки. Она была в его объятиях. Наконец это нежное, мягкое женское тело было так близко. Он снова поцеловал ее. Впервые женщина так много значила для него.

Он не дал Маргарет возможности что-нибудь сказать. Да ей и не надо было ни говорить, ни просить, кроме того, она все равно не нашла бы слов для выражения желаний. Но он сделал то, что показалось ей единственно возможным, и именно то, чего ей больше всего хотелось. Он поднял ее на руки и понес вдоль пляжа.

Вскоре она почувствовала, как его руки напряглись, Хэнк перенес ее через камни, и они очутились на том небольшом уединенном участке пляжа, который был окружен морем, скалами и камнями, – там, где он когда-то запивал свои мысли найденным в чемодане ромом.

Он выпустил ее ноги, и она легко соскользнула вдоль его длинного тела. Теперь он придерживал одной рукой ее голову, другой обнимал за талию и нежно целовал в губы, а она, обнимая его за плечи, почти повисла на его руках, с радостью отвечая на его поцелуи. Сначала его язык нежно касался ее губ, затем проник в рот и потребовал отклика. Она обняла его за шею, потом стала гладить по волосам, потом, не выдержав, судорожно схватила за черные пряди и притянула его голову еще ближе. Посреди чувственных стонов до нее донеслось ее имя, а она вес отвечала на его поцелуи, целовала так, как никогда прежде, она не подозревала даже, что способна на это. Все ее движения были естественными и безотчетными, как будто она родилась с этим знанием, но оно дремало в ней, не зная, как вырваться наружу. Его руки слегка массировали ее бедра. Он сильно прижимал ее к себе и застонал, когда она стала гладить его по спине, постепенно спускаясь все ниже и ниже, к талии. Его бедра двигались в одном с ней медленном ритме нового, неведомого ей танца. Вскоре их движения стали более страстными и свободными, он, сорвав кнопки на ее платье, начал ласкать ее шею, его губы спускались все ниже, и вот он уже завладел ее грудью, стянув с нее легкую ткань платья. Он чуть-чуть подталкивал Маргарет головой, заставляя опереться на руку и слегка выгнуть спину, а сам жадно набросился на ее грудь и, казалось, решил проглотить ее целиком. Маргарет постанывала от мучительно-сладостных ощущений, продолжая прижимать к себе его голову и качаясь в одном с ним ритме. Но вот он начал проделывать то же самое и со второй ее грудью, одновременно поглаживая ее бедра и поднимая их немного повыше, почти усаживая ее на себя. Он неясно бормотал, что, как и когда конкретно он собирается с ней сделать. Хотя она с трудом его понимала, но все же надеялась, что он сдержит слово.

Издав какой-то странный низкий горловой звук, он откинул ее платье одним движением, так быстро, что она почувствовала вдруг ночную прохладу. Он и смокинг сорвал мгновенно, так же поспешно освободился от остальной одежды: рубашки, пояса и брюк. И вот он уже снова привлек ее к себе, снова взял на руки, встал на колени и положил ее на серебристый песок. Маргарет смотрела на залитого лунным светом Хэнка и думала о том, как он прекрасен. Он резок, порой грубоват, но в нем есть что-то подлинное, настоящее, импонирующее ее душе.

Хэнк подвинулся и стал на колени у ее ног, которые принялся массировать точными, аккуратными движениями, потом он медленно положил их себе на плечи.

– Боже, эти ноги... – прошептал он, и столько было восхищения в его словах, неудивительно, что он начал покрывать их поцелуями, снова и снова – щиколотки, икры и колени.

Маргарет уже давно потеряла счет времени. Она таяла от прикосновений кончиков его пальцев, ногтей, губ и языка. Затем он поставил ступни ее ног на песок, а колени согнул и стал медленно-медленно, целуя внутреннюю поверхность бедер, продвигаться вниз к животу, пока ее бедра не стали приподниматься сами по себе и она не стала выкрикивать его имя все громче и громче.

– Открой глаза, милая. Посмотри на меня.

Она послушно открыла глаза, но увидела только его силуэт в легкой дымке. Он медленно ввел свой палец туда, куда ей больше всего хотелось, где жар был нестерпимым. Потом остановился и приказал:

– Смотри на меня.

Он снова и снова погружал палец в ее лоно, и она забыла обо всем на свете, кроме этой точки своего тела. Он добавил еще один палец и усилил давление так, что ее бедра поднимались все выше и выше помимо ее воли, а колени задрожали. Тогда он взял ее ноги, положил на свои широкие плечи и приник к ней ртом. Все исчезло и растворилось в вихре острого наслаждения. Теперь уже он не целовал ее так же жадно, как в губы, а нежно и легко искал самую чувствительную точку и только после этого позволил себе утолить свою нестерпимую жажду и войти глубоко.

Когда тело ее успокоилось, она заплакала, а он положил голову ей на живот. Когда дыхание восстановилось, а сердце перестало биться так, что казалось, оно вот-вот выскочит прямо из горла, он поднял голову, посмотрел на нее, и все началось снова. Он целовал каждый дюйм ее тела, но только колени ее начинали дрожать, он принимался гладить их руками, и когда дрожь проходила, он принимался за новый круг. Он говорил с ней, учил тому, как велика власть ее тела и как люди любят друг друга. И вот он прижался к ней всем телом, приподнял ее бедра и стал медленно входить в нее, теперь уже по-настоящему, проникая в нее еще глубже, чем прежде.

– О-о, малышка, вот он, рай земной! Держись, милая, держись крепче.

Он накрыл ее рот своим и вошел в нее. Острая боль распространилась по низу ее живота и ногам. Вздрогнув, она застыла и впилась ногтями в его спину. Послышалось проклятие, потом он уткнулся лицом в ее шею.

– Прости, дорогая. Полежи тихонько. Не двигайся минутку.

Она так и сделала, и жжение скоро прошло. Он дал ей время, потом властно сказал:

– Посмотри на меня, Смитти.

Она открыла глаза.

– Ты в порядке?

Она кивнула, хотя слезы ручьем текли по ее вискам и пропадали потом в волосах.

– Я буду двигаться очень медленно. Правда.

Она крепко зажмурилась и, сжав зубы, сказала:

– Хорошо.

Он лукаво усмехнулся:

– Проклятие, надеюсь, это не будет так уж плохо.

– А ты разве не знал?

– Я же не женщина, Смитти.

Она моргнула, потом нахмурилась:

– А тебе разве не больно?

Он покачал головой.

– Ну разумеется, ведь Бог мужчина.

Хэнк засмеялся. Она видела, как плечи его сотрясались от хохота.

– Не так уж это забавно.

Он поднял голову и усмехнулся.

– Никогда бы не подумал, что можно смеяться и заниматься любовью одновременно.

– Очень романтично.

Он смотрел на нее так же, как смотрел на бутылку джинна.

– Ты ужасно разозлилась, да?

– Да.

– Почему?

– Оказывается, и здесь нет равенства и справедливости.

– Но, дорогая, это зато чертовски приятно.

– Потому что ты – мужчина.

– Дай мне немного времени, и я заставлю тебя взять свои слова обратно.

– А как?

– Тебе понравилось, как я ласкал тебя? Здесь?

Он провел языком по ее груди, не сводя с нее взгляда.

Дыхание у нее перехватило, и она вымолвила чуть слышно:

– Да.

Он спустился ниже:

– А здесь?

– Да.

– Если тебе не понравится то, что я сделаю сейчас, то ты скажи, и мы навсегда ограничимся только этим.

Это было предложение, в котором сквозило обещание.

Единственное, что ее беспокоило, – это выражение его лица. Оно слишком подозрительно напоминало ей то, как он играл в покер с Теодором. По его глазам было видно, что козыри – у него.

– Договорились?

Она кивнула.

– Расслабься, Смитти. Я буду все делать очень осторожно, пока ты не будешь готова. Так больно?

– Нет.

Он действительно двигался медленно до тех пор, пока она не поняла, что он был прав. Она не чувствовала боли, а Хэнк, если видел, что она морщится, сразу останавливался.

Он снова взглянул на нее:

– Ты в порядке?

Она кивнула и обняла его руками, ей нравилось, как играют мускулы у него на спине, она гладила его и через какое-то время поняла, что он двигается слишком медленно. И сказала ему об этом.

– Слава Богу! – выдохнул Хэнк и, явно обрадовавшись, прибавил темпа.

Она двигалась заодно с ним. Это было очень хорошо, так приятно. Она слышала, как волны бьются о берег, и чувствовала, что в ней тоже нарастает желание, идущее из глубины. Боли не было, только нервная дрожь, трепет, то же, что она испытывала, когда он любил ее языком, только сейчас ее волнение было глубже, сильнее, как будто все вообще заканчивалось и начиналось его телом.

Ее ожидание было не напрасным, он вдруг так глубоко вошел в нее, что ей показалось, будто она воспарила высоко-высоко. Из Хэнка посыпались чудные слова благодарности, перемешанные с проклятиями, он хрипло выкрикивал ее имя, а Маргарет с трудом переводила дыхание.

В какой-то момент ей показалось, что она отключилась, хотя тело продолжало жить своей инстинктивной жизнью. Хэнк шепотом позвал ее и начал снова и еще быстрее, чем раньше. Вдруг он застонал, заскрежетал зубами, и вот наступил для него момент наивысшего напряжения. Неожиданно он оставил ее, и что-то теплое и мокрое оросило песок. Маргарет, естественно, ничего не поняла, но она и не могла ни о чем думать. Она жила наконец не разумом, а чувствами. Его вес, дыхание, руки, волосы на груди отвлекали от мыслей. Они лежали рядом, сердца бились учащенно, в унисон. Спустя некоторое время, немного успокоившись, он сказал ей куда-то в шею:

– Ну что, ты продолжаешь думать, что в любви нет равенства и справедливости?

– Я не уверена.

Хэнка как подбросило; он привстал на локтях и недоуменно возопил:

– Что ты хочешь сказать этим «не уверена»?

Маргарет постаралась ответить как можно серьезнее:

– Я должна об этом как следует подумать. – И, только увидев, как он нахмурился, расхохоталась. Но не успела она как следует посмеяться, как он уже встал на колени, подхватил ее на руки и положил ее ноги себе на плечи.

– Ну-ну, дорогая, думай-думай.

Глава 30

Маргарет сидела на песке, прислонившись спиной к груди Хэнка. Они любовались темно-пурпурным ночным небом и заходящей луной. Легкий ветерок освежал ее щеки. «Удивительно, – думала она, – как остро можно ощушать все, что происходит вокруг. Прикосновение ветра, прохладу песка, тепло тела Хэнка, его близкое дыхание».

Ей казалось, что ее кожа и ее чувства обострены как никогда. Более того, за последние несколько часов она вообще стала другим человеком. Она размышляла о том, что произошло между ними, спрашивала себя, осталась ли Маргарет Смит той же, какой была. Она улыбнулась, может быть, она теперь и правда Смитти. Она легко, блаженно вздохнула, отдаваясь всецело той радости, которую испытывала просто потому, что они сидели рядом, вдвоем, как будто жили в собственном отдельном мире, в котором не было никого, кроме них. Она наслаждалась особым чувством покоя, близости, уединенности и отрешенности от всего, что когда-либо существовало или будет существовать. Они долго молчали, но это было молчание старых друзей, которое ничуть их не тяготило. Оно в корне отличалось от тех пауз, которые возникали прежде, когда они еще боролись с тем, что уже возникало между ними. Небо стало еще темнее, а серебристая луна исчезла за горизонтом. Маргарет запрокинула голову, покойно устроившись на его плече, и сказала:

– Поговори со мной.

– О чем?

– Не знаю, – сказала она как можно небрежнее. – Расскажи мне о своей жизни.

Он цинично хохотнул:

– Нам не хватит времени, дорогуша.

– Тогда расскажи мне о самом главном.

Маргарет почувствовала, что он переменил положение, видимо, хотел заглянуть ей в глаза.

– Например?

– Например, начни с того, где ты научился танцевать?

Он засмеялся:

– Я брал уроки.

Хэнк явно хотел подразнить ее. Она покачала головой – у нее не было настроения смеяться – и стала ждать ответа. Он ничего не ответил, и Маргарет взяла горсть песка и задумчиво пересыпала ее в руках.

– Расскажи мне о бейсболе.

Он обнял ее еще крепче, а потом руки его упали. Ей не удалось его обмануть. Вскоре он совсем отодвинулся, поднял колени и положил на них голову. Отвернувшись, он глухо проговорил:

– Бейсбол – это такая игра, для нее необходимы бита, перчатка и мяч.

Она нежно взяла его за руку:

– Не надо. Пожалуйста. Я видела тебя тогда, в джунглях, как ты бил по орехам. А Теодор сказал мне, что ты не хочешь учить его играть. Почему? Что с тобой произошло?

Хэнк взял камешек, обкатанный морем за столетия, и начал подкидывать его вверх, как мячик. Только сейчас Маргарет поняла, что это не просто привычка. Она часто видела раньше, как он это делает. Это ключ к его прошлому.

Он взглянул на нее:

– Как далеко ты хочешь зайти?

– Я хочу все понять.

Хэнк помолчал, потом сказал:

– Иногда, дорогая, я и сам не уверен, что все понимаю.

– Очень тебя прошу, Хэнк.

Уставившись на камень и продолжая вертеть его в пальцах, очень неохотно он начал говорить:

– Я уехал из Питсбурга, когда мне было пятнадцать. Выбор был невелик: или попасть в тюрьму, или уехать. Меня поймали на улице на краже. Полицейский, который меня схватил, сказал, что ему надоело вечно возиться со мной и я должен убраться из города, иначе он позаботится, чтобы меня посадили и долго-долго не выпускали. – Теперь он смотрел на море, на него нахлынули воспоминания. – Ну, перебрался с грехом пополам в Филадельфию. Несколько месяцев жил под железнодорожной эстакадой с такими же пацанами, как и я, в жалкой хибарке, воруя еду и ночуя на куске картона.

– В пятнадцать лет?

– Ага. – Он лукаво улыбнулся. – А что ты делала в пятнадцать?

– Ходила в школу, играла на фортепьяно, болтала с подружками. Делала то, что делают все девочки в таком возрасте.

– На фортепьяно?

– Это лучше, чем играть в покер.

– А я и не играл в покер в пятнадцать.

– Неужели? – Она наклонила голову набок.

– Нет. До шестнадцати я не имел понятия, как метят колоду.

Маргарет хмыкнула:

– Продолжай, пожалуйста.

– Я жил на улице уже около года, когда однажды отправился на бейсбольный матч, потому что прослышал, что там можно разжиться чем-нибудь съестным. «Филадельфия» играла против «Бостона», и стадион был полон. Уличные торговцы стекались туда рекой, как всегда в таких случаях, шла бойкая торговля пивом и сосисками. Но в толкучке привлекательнее еды была возможность поживиться чьим-нибудь кошельком, и я принялся слоняться по стадиону, присматриваясь к тому, кто как бережет свои денежки. Тут-то я и залез не в тот карман. Пострадавшим оказался Билли Хобарт – владелец команды, и меня схватили. Он сам меня и догнал. Я даже мальчишкой не умел как следует бегать.

Маргарет грустно улыбнулась ему. Ведь смеются же люди над выходками ярмарочного клоуна, который получает тычки и зуботычины, – часто смех вызывают и печальные обстоятельства.

– Билли притащил меня обратно за шкирку и заставил работать – чистить поле, чинить сломанные скамейки и ограду стадиона. Проклятие, он даже заставил меня чистить отхожие места.

– Ты не пытался убежать?

– Только однажды. Я успел добраться до левого края. Вся команда загнала меня в угол, и с тех пор со мной рядом всегда был один из игроков с клюшкой в руке.

Хэнк помолчал, глядя на океан, весь во власти прошлого, потом все-таки заговорил:

– Я бесновался, обзывая этого сукина сына последними словами, но работал. Он стал кормить меня вместе с командой и дал тюфяк в комнате игроков. Он продержал меня несколько месяцев, но потом я уже не хотел уходить.

Я стал частью команды, хотя и продолжал скандалить с Билли по любому поводу. В следующем сезоне они заставили меня подавать мячи, иногда разрешая немного потренироваться и покидать мяч. Один раз на тренировке Билли замордовал меня. Перед глазами стояли красные круги, но, когда мяч полетел на меня, я от ярости так ударил по нему, что выбил его со стадиона, и тогда Хобарт подозвал Обруча Хантера...

– Обруча?..

– Ну да. У игроков всегда есть прозвища. Вильсон – Гудок-в-Тумане, Моррис – Пушечное Ядро, Джин Уитни – Кузнечик.

– Серьезно?

– Конечно.

– Наверное, у мужчин так принято.

Хэнк хмыкнул.

– Ну а как же? Не называют же знаменитую Бетси Росс Вышивальщицей или бесподобную Джейн Остин – Пальцами-в-Чернилах.

– Как насчет Кровавой Мэри?

Маргарет вздернула подбородок.

– Несомненно, ее так прозвал мужчина.

Хэнк бросил на нее взгляд, который говорил о том, что не следует испытывать его мужское терпение. Она махнула рукой:

– Продолжай.

– Я забыл, на чем я остановился.

– На Обруче.

– Ах да, правильно. Ну, Билли велел ему бросать мне мячи. В тот день какие только крученые передачи он мне ни подавал, я отбил все. Через два года я играл в команде как полноправный ее член. Мы ездили по стране, и я участвовал в играх в Чикаго, Цинциннати, Кливленде, Атланте, Бостоне и так далее. После чемпионата 1878 года мы даже попали в Европу на показательные игры. Вот почему я умею танцевать. Нам для всей команды наняли учителя танцев прежде, чем мы уехали из Штатов. Когда мы были в Англии и во Франции, то днем играли, а вечерами ходили во всякие приятные места.

Хэнк опять остановился и, казалось, не имел никакого желания продолжать, но Маргарет не отставала.

– И что случилось?

– Билли умер от сердечного приступа в конце сезона 1883 года. Знамя разыгрывалось между «Бостоном», «Филадельфией» и «Чикаго». В дело вмешались толстосумы, и всякие аферисты стали предлагать тем игрокам, кто согласен уйти в сторону, большие денежные суммы в качестве отступного.

Он опять замолчал, бросил гальку в море и уставился в песок, , сложив руки на коленях.

– И?

Он пожал плечами.

– Мы проиграли. Разразился большой скандал, и многие игроки были занесены в черный список. В частности я.

– Я не верю, что ты бы взял отступные.

– Черт побери, Смитти. Первый в своей жизни кошелек я украл, когда мне было шесть лет.

– Мне наплевать, чем ты там раньше занимался. Я никогда в это не поверю.

– Ты сама меня называла мошенником.

– Я была не права.

– Боже правый, чем черт не шутит, когда ты спишь.

– Тебе ничто не поможет уйти от ответа.

– Да, пора бы мне уже привыкнуть к тому, что с тобой это не пройдет.

– У меня только один вопрос.

– Ну да, да! Ты права, я не бросил команду, но все равно попал в черный список, новый владелец решил, что от меня одни неприятности. И я оказался весь в дерьме.

– Это был совсем не тот вопрос, ответ на который я хотела услышать.

– Нет?

Она покачала головой.

– Тогда какой же?

Она улыбнулась:

– Я хочу знать твое прозвище.

Хэнк от души рассмеялся, и его напряжение сразу прошло.

– Ты сумасшедшая! – Он повернулся к ней: – Вы с Биллом Хобартом бы сошлись. У вас очень много общего. Он был такой же упрямый, настойчивый, как ты, и очень быстро соображал.

– Я жду.

Хэнк отвернулся, потер подбородок и пробормотал что-то в ответ, но в этот момент волна разбилась о берег с плеском.

– Не слышу.

– Твердоголовый.

Она посмотрела на него и спросила, как бы желая убедиться:

– Твердоголовый Хэнк?

– Ну да. Твердоголовый Хэнк Уайатт.

Маргарет расхохоталась.

Домой они вернулись потихоньку, уже на заре. Было очень темно, только на востоке виднелся еле различимый розовый отблеск. Они проверили детей – те спали глубоким сном. Мадди тоже спал, рядом с ним валялась его бутылка. Маргарет тронула Хэнка за руку и кивнула на джинна. Мадди спал, на ногах его были ботинки Хэнка.

Они стояли в центре темной хижины обнявшись. Хэнк нежно и страстно поцеловал ее, обхватив руками ее лицо так бережно, будто оно было фарфоровое. Она тоже его обняла. Они не в силах были отпустить друг друга, хотя это было необходимо сделать. Они не знали, сколько простояли так. В его объятиях было так спокойно, тепло, уютно. Маргарет даже подумала, что если он выпустит ее из рук, то все это окажется сном и на самом деле с ней ничего не произошло.

Наконец Хэнк прошептал ей, что пора немного поспать. Она кивнула, но не отпустила его. Тогда он одним движением, от которого у нее опять перехватило дыхание, поднял ее, отнес к гамаку и осторожно положил туда. Маргарет подумала, знает ли он, как бьется у нее сердце, когда он берет ее на руки. Хэнк постоял еще около нее, как будто ожидал, что она может исчезнуть, если он отведет взгляд, и Маргарет решила, что слишком невероятно предположить, чтобы их мысли так совпадали. Может ли мужчина чувствовать так же, как женщина? Могут ли у него быть такие же страхи, опасения, восторги?

Он погладил ее по щеке и пересек комнату. Маргарет смотрела ему вслед, но вот его широкая спина уже превратилась в неясную тень, она услышала, как скрипнул его гамак. Кроме неумолчного шума океана, больше ничего не было слышно. Они лежали в своих гамаках с закрытыми глазами, но ни один не мог заснуть – слишком свежи были воспоминания и велико возбуждение, слишком близко они находились друг от друга.

Очень много людей на земле встретили эту рождественскую ночь подарками и любовью. Хэнк Уайатт и Маргарет Смит тоже получили бесценный подарок. Друг в друге они нашли больше, чем любовь, больше, чем страсть. Они нашли потерянную часть собственной души. И нашли там, где им бы даже в голову никогда не пришло искать.

Это был прекрасный день для матча по бейсболу. На небе не было ни облачка. Дул легкий бриз. Мужчины играли против женщин.

«О, жизнь просто не может быть еще прекраснее!»

Хэнк погладил Аннабель по головке. Он смастерил ей домик из оставшихся сундуков, и малышка, играя в нем, была счастлива.

Он вернулся туда, где они собирались играть, и загляделся на Смитти. Она, чуть наклонившись, о чем-то шепталась с Лидией. Солнце светило им в спину. На ней было надето то самое французское платье, через которое можно было разглядеть все, что угодно, если свет падал с нужной стороны.

Свет падал совершенно правильно, но тут Маргарет поменялась местами с Лидией и испортила ему удовольствие. Он подкинул мячик на ладони и нетерпеливо закричал:

– Так, все-все! Разговорчики прекратили. Все по местам!

Хэнк оглянулся на Теодора. Парень вел себя именно так, как его учили. Стоя на месте, он переносил тяжесть тела с одной ноги на другую, готовый сделать бросок, как только полетит мяч.

Хэнк поставил его кетчером – игроком, принимающим мяч на биту. Мадди был обязан следить за порядком на поле, а Хэнк подавал мяч, то есть был питчером. Игроков было слишком мало, и они договорились играть на одну базу. Кроме того, поскольку Хэнк несколько отстал от последних решений Национальной бейсбольной лиги, то они согласились играть по упрощенным правилам, понятным детям и взрослым. Первыми начинали женщины.

– Отбивающий!

Смитти и Лидия перестали разговаривать и посмотрели на него.

– Это значит, кто-то из вас должен ударить по мячу, когда он прилетит.

Смитти задорно уперлась кулаками в бедра.

– Хорошо, что ты все объяснил, а то мы ведь могли решить, что тебе молоток нужен, – прокричала Смитти с притворной скромностью.

– Это всегда можно устроить. – Он подкинул мячик и поймал его. – Зачем мне молоток, все равно все сгорит. Смотри, это мячик, а не батат, а то бросишь обратно уголек, знаю твои способности.

– Ох, какой ты умник!

– Стараемся. Ну хорошо, кто-нибудь из вас может наконец выйти вперед с битой?

– Иди, Лидия. Ты же знаешь мужчин. У них терпения ни на грош. Просто ударь по мячу, дорогая. Ты можешь это сделать, я уверена.

Лидия вышла вперед. Но тут Теодор что-то шепнул ей, и девочка выронила биту, рот у нее раскрылся от удивления.

– Вы слышали, что он мне сейчас сказал?

Хэнк ухмыльнулся, одобрительно подмигнул Теодору и поднял большой палец вверх. Нет ничего в бейсболе важнее, чем научиться вовремя оскорблять противника, заставив его растеряться.

– Играем!

– Но он сказал, что у меня уши, как у слона!

Хэнк хихикнул и опять подмигнул мальчишке. Смитти бросила на него гневный взгляд.

– Хорошенькое дело. Чему ты учишь детей?!

Хэнк пожал плечами.

– Вы же сами хотели научиться играть в бейсбол. Словесная борьба допускается.

– Лидия, просто не обращай на них внимания. Это только слова, дорогая.

Хэнк послал прекрасный кривой мяч. Никаких замахов из-за плеча для маленькой девочки. Не зверь же он! Она взмахнула битой, но промазала.

– Все в порядке, дорогая.

Теодор опять что-то сказал, Лидия замахнулась на него битой.

– Ничем от меня не пахнет! Отродье ты этакое!

Мальчишка усмехнулся, Хэнк засвистел и отвернулся.

Он и так прекрасно знал, как смотрит на него сейчас Смитти, с каким именно выражением. Он сделал вторую подачу, Лидия ударила по мячу, и тот полетел к базе, но мяч перехватил Мадди, он как раз пролетал мимо.

– Ты в ауте! – заулюлюкал Хэнк.

Мадди спокойно передал мяч обратно Хэнку и улетел в облаке пурпурного дыма.

– Нет уж, подождите минуточку! – Смитти налетела на него. – Это нечестно, ведь Мадди не должен уметь летать.

Хэнк опять пожал плечами.

– Мужчины играют против женщин. А если бабы летать не умеют, то это их трудности. Правила утверждены. Мужчины против женщин. Назад дороги нет. Ведите себя спортивно, вам этот диспут не выиграть.

Смитти обняла Лидию, потрепала по щеке, взяла биту и вышла на позицию. У нее был вид человека, готового на все. Но сначала она погрозила пальцем Теодору.

– Одно ваше слово, молодой человек, и я заставлю вас отдраивать все сгоревшие кастрюли. Это понятно?

Мальчишка сморщил нос, кивнул и молча встал на позицию принимающего.

– Эй, Смитти, а это честно?

– Спокойно делай свое дело, подавай.

Он сделал замах из-за плеча, но Смитти умудрилась послать ему обратно скользящий мяч, и не успел Хэнк поднять биту, а она уже была на базе. Он свистнул и покачал головой. Ну и бегает она! Никогда в жизни такой не встречал. Она сладко улыбнулась и приветственно помахала рукой, ясно давая понять, что утерла ему нос. Хэнк мрачно наблюдал за тем, как она приплясывает на базе от удовольствия. Маргарет повернулась к нему спиной и, болтая руками, пела: «Та-та-та! Та-та-та!»

Он подумал-подумал, повернулся и подал мяч Лидии.

Девочка два раза промахнулась. Хэнк легко подбросил мяч на руке, затем небрежно подошел к Смитти. Остановился близко-близко, так что никто не мог слышать, о чем они говорят – наклонился и сказал:

– Ты хорошо бегаешь, дорогая. Ты знаешь?

Она ухмыльнулась, подбоченилась и сказала:

– Догадываюсь.

Он очень тихо прошептал:

– Ты хихикаешь тогда, когда это нужно.

Она ничего не ответила.

– А какая ты вкусная! Сегодня целый день вспоминаю, какая нежная у тебя кожа, как ты пахнешь, как возбуждаешь меня... – Он еще долго продолжал в том же духе, пока она окончательно не смутилась. – А еще знаешь, о чем я думаю?

Она нашла в себе силы только покачать головой.

– Ты в ауте, твоя нога вне базы.

Глава 31

Команда женщин проиграла со счетом 27:3, им не помогло даже то, что они объявили Опровержение членом команды. Коза притрусила к полю и паслась около позиции Хэнка. Казалось, она всерьез собиралась рассчитаться с ним за то, что он был невежлив с дамами. Так и произошло. Минут пятнадцать спустя коза выбила его с базы дважды, как раз когда он стоял, приготовившись к бегу. Тем не менее трогательное (и весьма чувствительное для пятой точки Хэнка) участие козы ничего не изменило. Хотя Маргарет бегала как ветер, никто не мог превзойти Хэнка в точности удара. Когда он брал биту, его мяч летел выше кокосовых пальм.

Но игра закончилась, и они пошли к пляжу, чтобы искупаться и освежиться. Маргарет взяла Аннабель на руки. Лидия и Теодор побежали наперегонки, кто первый добежит до воды. Мадди летал в поднебесье вместе с чайками и смешно их передразнивал. Дети смеялись и показывали на него друг другу. На самом деле джинн выполнял серьезное поручение Маргарет: следил за акулами.

Хэнк же старался не обращать внимания на то, что кто-то там летает, окутанный пурпурным дымом. Маргарет повернулась к Хэнку.

– Я никогда не видела, чтобы так били по мячу, как ты.

Он засмеялся:

– Раз я не мог бегать, мне необходимо было научиться подавать и бить.

– Но ты ни разу не промазал.

Он повел плечами и посмотрел вдаль.

– Во время моего третьего сезона в Национальной лиге я выбил 492 очка.

– Это много?

Хэнк рассмеялся.

– Мне следует всегда перед тобой хвастаться, дорогая. Да, достаточно неплохо. Не думаю, что мой рекорд кто-нибудь побил. Когда я уезжал из Штатов, он держался, но, может быть, за последние годы...

Теодор подбежал к ним, упал коленями на песок и, задыхаясь, спросил:

– Можно, я сплаваю на отмель? Я уже очень хорошо умею.

Маргарет побледнела, вспомнив, что только вчера она застрелила акулу.

– Нет! – закричала она резко. – Это слишком опасно. С тобой все, что угодно, может случиться.

– Ты имеешь в виду акулу? – невинно спросил мальчик.

– Да, – ответила она, сильно нервничая.

– Но ты же убила ее. Почему бы мне не попробовать? Ну пожалуйста.

Хэнк взял Теодора за плечо.

– Ты хочешь знать почему?

– Да.

– Потому, что у тебя рыжие волосы.

Теодор заморгал, нахмурился, задумался, потянул себя за волосы, посмотрел на огненно-рыжую прядь. Хэнк с серьезнейшей миной посмотрел на него и спросил:

– Ну что, какого цвета?

– Рыжего.

– Правильно.

– С такими волосами нельзя плыть к отмели?

Хэнк покачал головой. Теодор посмотрел на море, на буруны над отмелью, опять насупил брови, видимо, пытался что-то понять. Потом, смирившись, глубоко вздохнул.

– Ладно.

Теодор еще переминался какое-то время на месте, потом побежал обратно на мелководье.

Маргарет смотрела на Хэнка, не в силах прийти в себя от изумления. Однако она сказала очень спокойно:

– Но это же бессмысленно.

– Проклятие, если я что-то и понял в психологии детей, Смитти, так это то, что они думают по-своему. Совершенно не обязательно, чтобы мы с тобой что-то понимали. Главное, чтобы они сами видели в этом смысл.

К ним подошла Лидия. Они с Маргарет взяли Аннабель за ручки с двух сторон и пошли с ней в воду. Несколько минут, пока они плескались, Хэнк о чем-то раздумывал, глядя на океан. Маргарет вдруг обернулась – он по-прежнему стоял, пристально вглядываясь в прошлое. Она отдала Аннабель Лидии, а сама решила, что должна обязательно вытащить его оттуда, вернуть в настоящее.

Она стала подкрадываться к нему сначала медленно, потом перешла на шаг и, наконец, побежала прямо на него.

– Эй, Хэнк!

Он обернулся.

– Имеешь право сказать последние слова. – И она толкнула его прямо в волны.

Маргарет засмеялась, дети расхохотались, когда он упал плашмя на воду в бурунах пены. Она перестала хихикать, увидев у Хэнка то же выражение, которое она замечала у козы перед тем, как та бросалась в бой. Маргарет побежала, и правильно сделала, потому что Хэнк рванулся за ней, сделал бросок, решив, видимо, схватить ее за ноги, но промахнулся и, взметнув вверх пену и мелкие брызги, ткнулся носом в песок. Маргарет замедлила темп, видя, что ему до нее далеко, и вскоре остановилась. Он лежал не двигаясь.

– Хэнк!

Нет ответа.

– Хэнк! Ты в порядке?

Он даже не дышал. Она медленно пошла обратно.

– Хэнк? – опять робко спросила она, протянув к нему руку.

И тут внезапно он нырнул вперед и схватил ее за колени, она шлепнулась, как мешок с картошкой.

– Это нечестно, – пыталась она протестовать.

– Я знаю. – Хэнк держал ее как в тисках и ухмылялся.

– Отпусти меня.

– Хорошо. – Он поднялся и со смехом протянул ей руку, помогая встать. – Никогда не думал, что ты попадешься. – И прежде чем она успела охнуть, он подхватил ее под колени и поднял на руки. – Теперь тебе не убежать, дорогая.

– Поставь меня на землю.

– Нет.

– Ты обманул меня.

– Да.

– Это нечестно.

– Да, нечестно, но сработало.

Он зашел в воду, а она пыталась освободиться. Она ругала его, пищала, смеялась, угрожала ему, обещала, что он пожалеет, если решится бросить ее в воду. Потом она нагнулась, присела, обвила его шею руками и проникновенным шепотом попросила:

– Поцелуй меня.

Он поцеловал. Звонко, в щеку.

– Отлично, Смитти. На твоем месте я бы тоже попробовал этот приемчик.

Смеясь, он отклонился.

– Хэнк! – завопила она. – Не смей!

Но он бросил ее в воду.

Мадди наклонился над камерой и поправил треногу.

– Всем приготовиться!

Он посмотрел на них через объектив, выпрямился, рукавом потер свою камеру из красного дерева. Потом снова нагнулся и бросил еще один взгляд на живописную, группу, сидящую перед ним на фоне роскошного куста гибискуса, ясного чистого неба и огромного Тихого океана.

Лидия и Теодор отчаянно пихали друг друга локтями, Аннабель бегала кругами у ног Маргарет, склонившейся вперед и пытавшейся остановить ребенка. Хэнк смотрел прямо перед собой на бедра и спину Маргарет.

Мадди достал инструкцию и опять прочитал ее на всякий случай, установил фокус, приник к объективу и накрылся черным покрывалом.

– Я готов!

Лидия подтащила козу поближе, чтобы она тоже попала в кадр. Еще несколько минут прошло в поисках лучшего места. Маргарет по-своему завязывала белый галстук Хэнку, поправляла свое платье. Теодор решил сниматься в бейсбольной кепке (естественно, что он повернул ее козырьком назад), с битой, мячом и перчаткой. Лидия надела все украшения из ракушек и гребни, которые сделал ей Хэнк. Аннабель с любопытством следила за манипуляциями джинна.

Вскоре они объявили, что готовы. Маргарет сидела в центре на камне, с Аннабель на коленях, слева от нее Лидия обнимала Опровержение, Теодор справа опирался на биту с видом заправского игрока в бейсбол. Хэнк стоял позади Маргарет и по-хозяйски держал ее за плечо.

Мадди улыбнулся:

– Раз... два... готовы?

Все кивнули.

– Три!

И Мадди сделал свою первую фотографию – семейный портрет.

Хэнк и Смитти сидели на берегу и любовались закатом. Она держала на коленях уснувшую малышку. Теодор и Лидия удили рыбу неподалеку. А джинн? Проклятие! Он насаживал живца, потом летел и бросал в нужное место крючок. Видимо, дела шли лучше некуда, потому что визгам детей не было конца. Наверное, они наловили столько рыбы, что ее хватит, чтобы приготовить ужин, сожги Смитти хоть половину.

Смитти задумчиво что-то рисовала на мокром песке, а Хэнк любовался не столько закатом, сколько ею. Пожалуй, за последнее время он вообще только этим и занимался. Дул очень приятный бриз. Ветерок шевелил ее волосы. Господи, она просто совершенство! Казалось, такое лицо можно увидеть только во сне, а на ее коленях спит ребенок. Маргарет погладила девочку, а Хэнк растрогался так, что у него чуть слезы не выступили.

– Если бы ты мог выбрать, где бы ты сейчас оказался? – спросила она.

Он пересел поближе к ней.

– Почему ты спрашиваешь?

Она пожала плечами:

– Ну, думала об этом.

Он засмеялся:

– Да что ты? Неужели?

Маргарет улыбнулась:

– Я знаю. Ты думаешь, что я слишком много думаю. – Она покрутила головой и весело сказала: – Я думаю, что ты думаешь, что я слишком много думаю.

Они оба засмеялись.

Продолжая улыбаться, она сказала:

– Звучит ужасно. Может, думать не стоит совсем?

Хэнк ничего не ответил. Он не хотел думать. Просто сидеть и смотреть на нее. Хотел просто быть. Она, казалось, все-таки ожидала ответа. Он покачал головой.

– Ты-то, наверное, знаешь, где хотела бы оказаться?

Она пожала плечами:

– Не совсем. Я всегда считала, что хочу быть именно там, где и находилась в данный момент. Я была счастлива в Сан-Франциско. Всем довольна. У меня был дом, семья: отец и дяди. Работа.

– О, кстати, Смитти, расскажи мне, как женщина может пробиться в адвокаты.

Она взглянула на него исподлобья.

– Просто. Точно так же, как мы когда-нибудь добьемся избирательных прав. Надо всего лишь заставить мужчин понять, что мы такие же, как и они. Мы будем работать и со временем покажем мужчинам, которые от рождения упрямы как ослы, что и они могут ошибаться.

Он засмеялся:

– Наверное, ты хороший адвокат, дорогая.

– Папа так считает. Он был блестящим адвокатом, пока не ушел в судьи. Сейчас он – верховный судья Калифорнии.

Хэнк застонал.

– Он тебе понравится. Он любит поспорить, любит состязаться в уме и красноречии. Это он меня всему научил. Когда я росла, взрослела, мы обычно за ужином о чем-нибудь спорили. Он предлагал мне исходную точку и забрасывал вопросами, заставляя меня защищать свою позицию, потом, правда, почти всегда загонял в угол своими аргументами, потом смеялся и предлагал поменяться местами.

Хэнк присвистнул.

– Тогда я начинала защищать противоположную точку зрения, которую только что пыталась опровергнуть. Он научил меня думать. Он очень меня любит.

– Ты скучаешь по нему?

Маргарет посмотрела ему в глаза.

– Я очень беспокоюсь за него. Ведь я – это все, что у него есть. Не знаю, что ему сказали. Наверное, он думает, что я погибла, поэтому я волнуюсь, как он переживает эту весть.

– Может быть, он надеется.

Она кивнула.

– Ты все-таки мне не ответила, как женщина становится адвокатом.

Маргарет нахмурилась.

– Женщина может стать кем угодно.

– Только – не игроком в бейсбол.

– Дай нам время.

Он рассмеялся.

– Я училась в колледже. Первой получила докторскую степень по праву Энн Арбор. Но вообще-то степень иметь не обязательно. Можно быть и учеником. Я, например, сначала стажировалась, а потом получила степень. Я работаю в семейной фирме. Мой отец и дяди – старинные партнеры.

Хэнк опять невольно замычал что-то сквозь зубы.

– Мне всегда нравилось изучать право. Мне нравится искать решение сложных загадок, которые подкидывает мне закон. Закон всегда допускает разные толкования, разные подходы. Право, как и жизнь, не стоит на месте. – Маргарет задумалась, помолчала и вдруг добавила: – Но знаешь, вот сейчас я сижу здесь, и все это представляется мне таким далеким.

– Почему?

– Мне кажется, что все это было не со мной, а в какой-то другой жизни. Когда я оглядываюсь вокруг, – она кивком показала на море и пляж, – мне даже и в голову не приходит, что я могу очутиться в другом месте.

Они посидели молча, им не нужны были слова.

– Расскажи мне о тюрьме.

– Дорогая, это то, о чем, я уверен, тебе знать не надо. И я не уверен, что могу тебе рассказать.

– Почему бы и нет?

Он знал, что когда-нибудь этот вопрос возникнет, и посмотрел ей прямо в глаза..

– Это имеет такое значение для тебя?

– Если ты думаешь, что это повлияет на мое к тебе отношение, то очень ошибаешься, Хэнк.

– Ты не ответила на мой вопрос.

– Да, это имеет для меня значение, потому что это связано, с тобой.

Хэнк долго подыскивал слова, чтобы поточнее рассказать то, что было самым важным.

– Я жил на островах, переезжая с одного на другой, нигде не задерживаясь надолго. Самое большое – несколько месяцев. На тот злополучный остров меня занесло только на неделю. Я должен был забрать лодку, которую купил. Но, приехав к этому сукину сыну Ларошу, я обнаружил, что его нет и лодки тоже. Три недели я искал этого ублюдка, нашел его, выбил из него всю пыль, весьма основательно. Он делал вид, что первый раз меня видит. Целую неделю я был мертвецки пьян, почти ничего толком не помню. Меня разбудили местные жандармы, вытащили из постели и сволокли вниз по лестнице.

Оказалось, что пока я пил и бросал на ветер свои последние деньги, кто-то ухлопал Лароша выстрелом в голову. Через день они устроили судебное заседание – чистую комедию – и сказали, что я виновен, есть два свидетеля, которые видели, как неделей раньше я делал из него отбивную. Проклятие, у меня даже не было оружия, но об этом все, и первый мой адвокат, дружно промолчали.

– Неужели?

Он печально кивнул.

– Заседание велось на французском языке. Я, конечно, доброй половины не понял, и никто не побеспокоился, чтобы перевести. Приговор огласили на английском. Пожизненное заключение. Адвокат сказал, что мне повезло. Они хотели меня повесить. – Он остановился и посмотрел вниз. – Потом я очутился в «Воротах прокаженного».

Маргарет, помолчав, спросила:

– Как ты убежал?

Он рассказал ей все, подробно и спокойно. Когда он закончил, Смитти плакала навзрыд.

Он положил ей руку на плечи, обнял и привлек к себе. Он поддерживал ее и думал, что первый раз в жизни у него в руках что-то достойное и то, что не пройдет сквозь пальцы, как вся его остальная жизнь.

Бриз доносил до него чистый, свежий запах ее кожи. Он окутывал его, как море омывало скалы и берег, проникая во все мелкие трещинки, которые время и стихия сотворили в граните и песчанике.

Он держал в объятиях женщину, бывшую в его представлении тем, чем это море является для земли – то ласковым, то бурным, то нежным, то неистовым, но всегда прекрасным. Рай – там, где море и земля встречаются. Хэнк знал, что там, где нет Смитти, нет ничего стоящего.

Это было непривычное, странное чувство: смотреть на женщину, не рассчитывая на то, что можно от нее что-нибудь получить. Вместо этого он любовался ею и думал, что с легкостью может представить себе, что и двадцать лет спустя он будет рад тому, что она рядом.

Она внезапно обернулась, как будто он высказался вслух. Заходящее розовое солнце освещало ее лицо – лицо женщины, которая плакала из-за него. Она заставляла его забыть о том, что еще так недавно ему и в голову не могло прийти, что он сможет волноваться и заботиться о ком-то другом.

Она улыбнулась ему, и эта неторопливая ласковая улыбка сказала ему все так ясно, как если бы она вслух произнесла то, что было у нее в мыслях.

Хэнк потянулся к ней и медленно провел пальцем по ее щеке. Где-то в глубине души он сомневался, что она знает, как велика ее власть, как велика сила одной только ее улыбки.

Он приблизил лицо к ее лицу так, что до него доносился вкус ее дыхания. Он не хотел торопить события, со Смитти он дорожил каждым мгновением. Потом вдруг, неожиданно для себя, сказал слова, которых никогда еще за много лет никому не говорил:

– Знаешь, дорогая, любить тебя непросто.

– Любить меня?

Он приподнял ее подбородок и прошептал прямо в губы:

– Да, любить.

И она заплакала снова.

Полная луна быстро двигалась по безоблачному, великолепному небу, сплошь усеянному звездами. Казалось, звезд было столько, что неба на них не хватало. Маргарет и Хэнк, увязая в мокром песке, молча шли вдоль пляжа, держась за руки.

Еще один день прошел. Потом еще, пролетела неделя, пошла другая. Для Маргарет каждый новый день был лучше предыдущего. С ней происходило что-то невероятное. Раньше, в той прежней жизни, она даже не надеялась, что будет испытывать подобные чувства.

Они разговаривали, беседовали о своем детстве, таком разном и все-таки в чем-то очень схожем. Он не рассказывал ей обо всем, что с ним когда-то происходило, потому что хотел ее скорее рассмешить, чем опечалить.

Маргарет остановилась и подняла голову к звездному небу, потому что теперь у нее часто глаза были на мокром месте, когда она была с ним рядом. У них было чувство, как будто они вместе уже годы. Все происходило так естественно.

Он обнял ее, притянул к себе так, что спиной она прижалась к его груди, и положил подбородок ей на голову. «Пожалуй, немного бы нашлось мужчин, которые могли бы себе позволить такую позу», – пронеслось у нее в мозгу.

Они очень подходили друг другу. Вроде бы такие разные, а ведь у них было так много общего.

Он просто держал ее, она положила голову ему на плечо, он что-то шептал ей, а она прислушивалась к его голосу, как к шуму прибоя.

– Я никогда не видела так много звезд. Их тысячи. Как будто мы идем по Млечному Пути.

– Хм, – только и ответил Хэнк.

Она улыбнулась:

– Ты не слушаешь меня.

– Я слышал каждое твое слово.

– Тогда повтори, что я сказала.

Он коснулся губами ее уха.

– ... что ты не видела так много звезд.

– Правильно.

Он легко поцеловал ее в шею.

– Что еще?

– Если ты и правда хочешь увидеть звезды... – Он глубоко вздохнул, на мгновение теснее прижавшись к Маргарет, и стал нашептывать, чем конкретно они бы занялись, если бы у них было пять дней уединения.

Во рту у нее пересохло, колени задрожали, когда он закончил.

– ... А потом я тебе обещаю, что ты увидишь не только звезды, но с небес будешь смотреть на землю.

Она повернулась и стала целовать его нежно, со всей любовью, на которую была способна. Потом отстранилась и провела пальцем по его губам.

– Ты блефуешь?

Он засмеялся:

– Проклятие, любимая. Ты не веришь? Я только пообещал показать тебе небеса.

Она покачала головой.

– Я уже там была, – она обвила руками его шею, – но хочу попасть туда снова. Увидеть другую сторону луны.

Хэнк сдержал слово. Длинные ночи и дни проходили в разработке тысячи способов попасть на небо. Тем временем бризы сменились пассатами, прошла неделя, началась другая.

Глава 32

Маргарет принесла Аннабель в хижину. Малышка заснула у нее на коленях, утомившись от игр. Полдня дети все вместе закапывали Хэнка в песок.

Маргарет смотрела на спящего ребенка. Личико Аннабель загорело, ведь она все время проводила на воздухе. Волосы отросли и немного посветлели на солнце, она вообще выросла и теперь уже бегала, почти не падая.

«Как, оказывается, быстро растут дети, как быстро они меняются», – думала Маргарет. Она сидела на перевернутом бочонке с девочкой на руках и смотрела на пляж и океан. Она видела воду и деревья, кусты и цветы. Все было залито солнечным светом. Рай на земле, который был ее собственным домом. Она думала об отце. Чем-то он сейчас занят? Где он? В суде? Или в огромном, пустом теперь доме? Может быть, он в кабинете, готовится к слушанию очередного дела. Маргарет всплакнула немного. Ведь отец не знает, что она жива. Он думает, что остался один. Маргарет плакала и, глядя на Аннабель, думала о том, что теперь она лучше понимает собственного отца. Она вспоминала некоторые взгляды, которые бросал он иногда. Теперь она понимала, как волнуются родители за своего ребенка.

Маргарет сидела и тихо плакала, сжимая в руках малышку, пока Аннабель не заворочалась во сне. Маргарет рассматривала пухленькие загорелые ручонки. Каждый день эти пальчики находят что-то новое. В Аннабель ее часто изумляла непосредственность восприятия, и ребенок заставлял ее самое заново открывать мир, с одинаковым любопытством рассматривая перо птицы и раковину, наблюдая за полетом чаек и нюхая цветы. Маргарет тоже начинала видеть привычные предметы иначе.

Аннабель снова зашевелилась во сне и пробормотала:

– Мама...

У Маргарет сразу защипало в глазах, и она стала глубоко дышать, чтобы остановить наворачивающиеся слезы. Это было довольно глупо, но так трогательно и так чудесно. Не важно, что не она родила Аннабель. Сейчас было важно другое. Настоящее и будущее. Она ласково отвела волосы малышки назад, погладила по головке и сказала:

– Я здесь, милая, мама здесь.

Маргарет не заметила, когда пришел Хэнк. Он уже давно стоял в дверном проеме, наблюдая за ней. Ей было не видно его лица. Слышал ли он то, что она говорила? Но он подошел ближе, встал сзади и положил руку ей на затылок. Это была ласка, которой она не знала прежде. Он не мог бы яснее выразить свою нежность.

Маргарет взглянула на него замутившимися от слез глазами. Хэнк встал на колени около нее и обнял за плечи. Она подумала о том, что чувствует что-то странное, какое-то безотчетное напряжение, причины которого она и сама пока не понимала. Но ей стало неожиданно зябко, она поднялась, и Хэнк вопросительно посмотрел на нее.

– Я положу ее в кроватку, хорошо?

Не глядя на него, Маргарет пересекла комнату; уложила Аннабель, выпрямилась. Она знала, что он следит за ней глазами и на лице его написано недоумение. Уже несколько дней у нее было неспокойно на душе. Наконец она заставила себя поднять на него глаза. Хэнк изучал ее, видимо, пытаясь понять, что с ней происходит. Она отошла к окну, положила руки на некое подобие подоконника, который они соорудили из бамбуковых стеблей, переплетенных водорослями. Она выглянула и посмотрела на безупречно голубое небо, ослепительно синее море. Казалось бы, рай на земле.

– Как ты думаешь, найдут нас когда-нибудь?

– Не знаю.

– А если найдут?

Она услышала его шаги, Хэнк подошел и встал рядом.

– О чем ты, Смитти? Что тебя беспокоит?

– Я не уверена. Меня тревожит все. Что будет с нами? И с ними?

– С детьми?

– Да. Что их ждет? У них никого нет, но я не собираюсь отдавать их в приют.

Он глубоко вздохнул, потом сказал:

– Ну они же не одни. А мы на что? Ты же адвокат. Что говорит закон?

– Юридически я как раз бессильна.

Хэнк помолчал.

– Потому что ты не замужем?

Она кивнула.

– А если мы будем вместе?

– Что ты говоришь, Хэнк?

Опять последовала пауза.

– Мы могли бы пожениться.

Когда прозвучали эти слова, слова, которые она так хотела услышать, естественнее было бы повернуться и обнять его, но у Маргарет не было сил. Дело ведь не в словах. Как все непросто! Боже милостивый, как хотелось бы, чтобы все было иначе.

Он сделал еще шаг.

Маргарет протянула руку, достала фотографию в серебряной рамке, которую сделал им Мадди, и стала разглядывать ее со смешанным чувством.

– Если нас найдут, мы вернемся в Штаты, поженимся, усыновим детей. По-моему, все очень просто.

Маргарет повернулась и посмотрела ему в лицо.

– К сожалению, это не так просто.

Хэнк прищурился:

– Почему это?

– Хэнк, у тебя есть прошлое. Прошлое, которое может разрушить все.

Он невесело рассмеялся:

– Но это только здесь, на островах. В Штатах я чист.

– Ты был в тюрьме. Мы не можем хлопотать об усыновлении, пока ты под подозрением. Ты же не виновен, надо бороться.

– Ты прекрасно знаешь, что у меня не было шансов на честное слушание дела. А дома? Смогу ли я добиться справедливости, того, чтобы меня оправдали?

Она ничего не ответила, слишком хорошо понимая, что без прошлого нет будущего.

Хэнк начал ходить взад и вперед по хижине.

– Проклятие, Смитти! Ты ищешь предлог? Если ты не хочешь выходить за меня замуж, просто скажи об этом!

Он уже кричал.

– Хэнк, я люблю тебя, но ты не можешь больше убегать от себя.

– Я не собираюсь снова в тюрьму. Выслушай меня внимательно, дорогая. Я никому не позволю запереть меня снова.

– Я не хочу, чтобы ты снова попал в тюрьму, но мы не можем жить и бояться, жить с оглядкой. Это будет всегда угрожать нам. Я не могу так, потому что тогда мы не сможем взять детей, а они нуждаются в нас. Когда-нибудь ты научишься доверять людям. Дай закону возможность помочь тебе.

Хэнк быстро подошел к ней и взял за плечи.

– Ну ладно, зачем мы спорим об этом сейчас? Это глупо. Ведь может так случиться, что ни один корабль не пройдет мимо. Мы можем жить как жили. Давай будем думать об этом тогда, когда нас найдут.

Услышав в его голосе панические нотки, Маргарет попыталась объяснить ему то, что чувствует:

– Все, что с нами происходит на этом острове, похоже на сон. Мы не настоящая семья. Мы только делаем вид.

– Смитти, то, что я чувствую к тебе и детям, – это не игра и не сон.

– Мои чувства тоже самые что ни есть настоящие. Но пойми, нам только кажется, что мы – семья. Это иллюзия. Эти дети не наши. Они не могут быть нашими, пока мы не станем официально их родителями.

– Какое нам дело до формальностей?

– Мне есть до этого дело. И закону есть до этого дело. Только закон вправе отдать их нам. Я не могу идти против всего, во что верю, ты должен понять, что тени прошлого не рассеются сами по себе, если ты просто будешь делать вид, что ничего не было.

– Черт меня побери, если я этого не знаю!

– Не ори на меня.

– Я отказываюсь понимать, почему ты вытаскиваешь все это на свет сейчас. Почему надо беспокоиться о том, чего никогда не будет. Мы можем спокойно жить, как и раньше.

– И никогда не думать о будущем? – Она не в силах была сдержать сарказм, хотя и старалась.

Он долго и пристально смотрел на нее. Несомненно, он был очень зол.

– Я говорил это и раньше, но ты, видно, не сделала выводов. Ты слишком много думаешь, – обронил он тяжелые слова и пошел к двери.

Она окликнула его по имени, и он остановился.

– Помнишь, ты когда-то сказал, что никогда не умел бегать?

– И что? – спросил он горько.

– Знаешь, ты не прав, Хэнк. Ты бегаешь от жизни лучше всех, кого я когда-либо знала.

Выслушав этот упрек, он молча повернулся и вышел. Маргарет долго сидела молча, уставившись на дверь, потом закрыла лицо руками и разрыдалась.

Мадди почувствовал, как у него в руке пальцы Теодора напряглись и задрожали. Они стояли в темном углу хижины и видели, как Смитти упала на колени и заплакала; ее сердитые слова, казалось, все еще звучали у них в ушах. Теодор поднял лицо к Мадди. Слезы текли по его веснушчатым щекам. Джинн приложил палец к губам и нежно, но настойчиво повел мальчика к выходу. Но Теодор вдруг остановился и оглянулся на плачущую Смитти. Его маленькие плечики тоже задрожали, и Мадди, стараясь не шуметь, заторопился к выходу, увлекая ребенка за собой.

Оказавшись на воздухе, они, не сговариваясь, направились к водопаду, чтобы спокойно побеседовать. «Как объяснить ребенку, что произошло и почему?»

В ту ночь не было луны. Черное небо казалось бескрайним одеялом, накрывшим джинна и мальчика. Все остальные обитатели острова спали. Теперь на острове не было того беззаботного веселья, которое царило там все последнее время. Не слышно было ни разговоров, ни смеха. В воздухе висели невысказанные колючие слова. Ничего не осталось от их рая.

– Мадди!

– Что, господин?

– Мы полетаем последний раз перед тем, как ты уйдешь?

– Да, хозяин. – Джинн склонился в глубоком поклоне.

Выпрямившись, он подмигнул Теодору и протянул ему руку.

Уже через мгновение они были высоко над землей, и детский смех звенел в ночном небе. Они кружились в небе, ныряли к самой воде, парили, как два ястреба над воробьем.

Две тысячи лет джинн истово верил, что встретит какого-нибудь счастливого чудака, способного не споря пойти за мечтой. Ему повезло, пускай недолго они были вместе – лиловый джинн и рыжеволосый мальчик, веривший в то, во что в мире больше никто уже давно не верит, в то, что неподвластно воображению.

Они летали над миром, оставляя за собой след из радостного смеха и улыбок, волшебного дыма и мечты.

Затем они приземлились в уединенном месте пляжа, где никто не мог бы их увидеть. Мадди нагнулся к мальчику, а тот прошептал ему на ухо свое последнее желание, и они попрощались так тихо, что никто не мог бы их услышать. Джинн склонился в последнем глубоком поклоне, на этот раз отдавая хозяину свое сердце.

Окутанный лиловым облаком, Мадди исчез в бутылке, а мальчик в последний раз поднес ее к глазам, помедлил чуть-чуть – из глаз его катились слезы, – плотно закрыл ее пробкой и осторожно положил на воду. Потом потер глаза руками. Волны подхватили бутылку и потихоньку увлекли ее за собой. Теодор засунул руки в карманы поглубже и наблюдал за тем, как она покачивалась, то пропадая из вида, то появляясь, поблескивая пробкой. Волшебная серебряная бутылка, древняя, как само время, исполняющая желания тех, кто может поверить в мечту.

Глава 33

– Корабль! Смотрите, корабль! – кричала на бегу Лидия.

Маргарет схватила под мышку Аннабель и, вооруженная коробком спичек, помчалась за девочкой к пляжу.

На горизонте и вправду виднелся силуэт корабля. Маргарет огляделась в поисках Хэнка. Он стоял довольно далеко от нее, там, где соорудил свой сигнальный костер. Он не пришел в хижину прошлой ночью, и она не знала, где он провел ее. Она пристально смотрела за тем, что он будет делать, зажжет ли костер, или он в таком отчаянии, что просто позволит судну пройти мимо, не пытаясь привлечь его внимание. Для него это будет отличным выходом из положения. Он опять сможет убежать от жизни. Маргарет посмотрела вслед Лидии, которая бежала к Теодору. Мальчик сидел на камне и следил за кораблем. Потом, зажав спички в руке, взглянула на Хэнка. Едва заметный дымок закурился там, где он стоял. Слава Богу! Он зажег костер. Руки ее дрожали, когда она достала спичку и принялась разжигать свой.

Маргарет бродила по хижине, рассеянно собирая вещи, которые, по ее мнению, следовало взять с собой. Внезапно, обуреваемая сомнениями, она остановилась и взглянула в окно. Нет, все в порядке. Корабль становился все больше и больше, приближаясь к острову. Очевидно, их заметили. Впрочем, она беспокоилась уже о другом. Хэнка нигде не было.

Маргарет достала свое платье, вздохнула и упаковала его. Затем положила в чемодан фрак Хэнка. Через несколько минут ей удалось сосредоточиться на том, чтобы паковать вещи. Она делала все молча. Дети тоже притихли. Лидия уложила в маленький ящик куклу, гребни и ожерелья и теперь тихо сидела, обнимая Аннабель. Коза тоже была рядом, она, как обычно, жевала водоросли.

Теодор уселся на кучу своих вещей и бейсбольного снаряжения Хэнка. От него не было слышно и слова.

– Теодор!

Мальчик обернулся и взглянул на нее.

– А где Мадди? Где бутылка?

Ребенок отвел глаза.

– Ты уже взял ее с собой?

Он покачал головой. Внимательно присмотревшись, Маргарет подошла к мальчику и обняла его за плечи.

– Теодор?

– У меня нет больше бутылки. – Опустив голову, он разглядывал свою кепку.

– Ты потерял ее? Мы поможем тебе, поищем все вместе.

– Я бросил ее в море.

– Почему? Ты загадал свое последнее желание?

Он кивнул.

– Ты попросил, чтобы нас нашли?

Мальчик ничего не ответил.

Маргарет чуть-чуть подождала, потом спросила:

– Ты не хочешь сказать мне, что ты загадал?

Мальчик отрицательно покачал головой. Она минуту раздумывала, следует ли ей настаивать, но пришла к выводу, что теперь это уже не важно.

– Теодор, посмотри на меня.

Он медленно поднял голову.

– Все в порядке. Это твое дело. Положи свои вещи в этот сундук, чтобы мы могли отнести их на пляж.

– А как же Хэнк?

Лидия тут же подняла голову. Затаив дыхание, дети ждали ответа.

– Я не знаю, где он сейчас.

– Может быть, нам поискать его?

– Он же видел корабль, Теодор, и зажег сигнальный огонь. Он придет...

«Если захочет», – добавила она про себя.

Через полчаса они притащили вещи к кромке воды и стали ждать лодку с корабля, шедшую к ним на веслах. Маргарет одной рукой обнимала за плечи Теодора, другой – Лидию, которая держала Аннабель. Чем ближе подходила лодка, тем больший ужас охватывал Маргарет. Она обернулась и в который раз тщетно обвела взглядом пляж. Хэнка нигде не было: ни на пляже, ни в джунглях, ни на опушке пальмовой рощи.

Он может остаться на острове и больше не бояться прошлого. Избежать необходимости принимать решение. Может, он избрал такой путь?

Лодка уже приблизилась настолько, что были видны лица матросов, а Хэнка все не было. Он не придет. Маргарет обернулась к детям, не зная, что сказать, как им объяснить. Вот уже начали грузить их вещи, а Теодор и Лидия все ждали Хэнка, вглядываясь в берег.

– Это все, мадам? – спросил Маргарет старший матрос.

– Смотрите! – вдруг закричал Теодор и принялся прыгать от радости. – Вот он! Это Хэнк, смотрите!

Маргарет обернулась. Хэнк неспешно шел к ним по пляжу.

Хэнк стоял у поручней рыболовного траулера из Британской Новой Гвинеи и смотрел на исчезающий вдали остров. Он становился все меньше и меньше. Уже нельзя было различить белый песок и зеленые деревья, все слилось в тонкую полоску. Остров, на котором его жизнь началась снова, был неотличим от линии горизонта. Он услышал какой-то шорох и обернулся. Сзади стояла Смитти, держась за железные поручни трапа. Она тоже молча смотрела на остров. Они еще не разговаривали друг с другом ни разу со вчерашнего дня.

Внезапно Хэнк понял, что на ее лице написано то же самое чувство потери, которое ощущает и он сам. Он закрыл глаза, а когда открыл их, Смитти уже не было. Хэнк остался смотреть на исчезающие вдали контуры острова. Судно разрезало голубые просторы, направляясь к Папуа, Порт-Моресли, к территории Великобритании. Это получилось весьма удачно, достаточно безопасно, так как входило в зону юрисдикции Великобритании. Оттуда можно добраться до Австралии или Новой Зеландии, а там затеряться среди тысяч таких же, как и он, людей без прошлого.

Все складывалось отлично. Можно убежать и спрятаться. Он долго бездумно смотрел на воду, но в конце концов, глубоко вздохнув, принялся размышлять. Смитти права, он действительно изо всех сил всегда убегал от жизни. Сейчас ему это было так ясно. Но только он убегал не от прошлого. Все эти годы ничего не менялось. Он бежал от будущего. Именно будущее страшило его.

Легче было бежать, чем попробовать что-то по-настоящему стоящее, к чему можно привыкнуть, бежать, прежде чем попасть в ловушку, или затесаться туда, где ты чужой. Глядя на воду, он вспоминал то чувство, которое испытал тогда, в порту, после того как убежал из тюрьмы. Ему показалось, что он всюду чужой: вне стен тюрьмы и внутри ее. Он долго стоял так и думал: предавался любимому занятию Смитти.

Для него очевидно было, что у человека очень мало шансов изменить заданный порядок вещей. Может быть, Смитти – последняя для него возможность это сделать. Проклятие, нет, не это самое главное. Смысл в том, сумеет он удержаться и не убежать сейчас или нет. Ради нее и ради детей. Может статься, он всегда чувствовал себя всюду чужим потому, что у него не было Смитти, не было детей. Он никогда не любил настолько ни одну женщину.

Может, не важно, каков мужчина, важно то, кто с ним, чтобы он не был чужаком. Где-то в тайниках души (а он-то всегда был уверен, что и души у него нет) он знал, что ничего в жизни ему так не хотелось, как удержать Смитти и детей.

Но, черт побери, ему было страшно. Он боялся потерять их, как будто что-то внутри его дрожало от ужаса неминуемого расставания, как будто они могли выскользнуть, пройти как песок сквозь пальцы. И он не мог придумать, как их удержать.

Услышав свое имя, Маргарет оглянулась и увидела Хэнка в дверях их маленькой каюты. Сердце у нее сильно забилось. Он снова очень тихо позвал ее. Предательская дрожь прошла по всему ее телу, хотя Бог свидетель, как ей хотелось сдаться, утешить его, сказав, что все будет хорошо, подойти к нему, согласиться бежать куда глаза глядят, уверить, что ее сердце с ним и давно готово на жизнь вдали от всех, если ему этого хочется.

Он встал в полосу света. Господи, какой он огромный, особенно в этой маленькой каюте.

– А где дети?

– Там. – Она кивнула на соседнюю дверь.

Он посмотрел туда, куда она показала, и перевел взгляд на нее. Казалось, он не может насмотреться, как будто это самое важное занятие в его жизни. Привычным жестом засунув руки в карманы, он огляделся, тщательно избегая встретиться с ней глазами. Изучив как следует пол, он сообщил то, зачем, видимо, пришел:

– Я на этот раз не убегу.

Маргарет была не в силах пошевелиться, боясь поверить в то, что услышала. Сердце ее забилось так сильно, что казалось, его биение слышит и Хэнк. Она была смущена и испугана.

– Смитти.

Она отвела взгляд.

– Ты слышала, что я сказал?

Она покачала головой. Хэнк вдруг усмехнулся:

– Спорим, ты хочешь заставить меня сказать это дважды.

– Что?

– Я не собираюсь никуда убегать.

Она все еще не могла поверить, закрыла глаза и выдохнула, отметив как-то машинально, что, оказывается, сдерживала дыхание. В горле был комок, а в глазах стояли невыплаканные слезы. Через мгновение она была в его объятиях.

Они поженились в Морсби в маленькой церкви, стоящей на высоком утесе, у подножия которого волны разбивались о камни. Церковь была ослепительно белого цвета, с высоким шпилем и деревянными зелеными ставнями на узких окнах. В этой самой обыкновенной церкви происходила церемония венчания, подобной которой здесь не было никогда.

Невеста пришла в церковь босой и в шелковом розовом бальном платье. В ее светлых волосах были орхидеи. Щиколотки и запястья обвивали браслеты, сплетенные из местных цветов. Она шла по проходу между скамьями с двухгодовалым ребенком на руках – девочкой в белом платьице.

Рядом с невестой стоял маленький мальчик, одетый во все новое с ног до головы. На курточке блестели медные пуговицы, а лицо сияло от неописуемого восторга, даже счастья. С ними еще была девочка постарше, одетая в бело-розовое платье, с огромными бантами такого же цвета в косах.

Жених был одет в шикарный фрак с белым галстуком, на рукавах сияли жемчужные запонки.

Странным завершением его наряда была бейсбольная кепка, надетая козырьком назад. Все они были в прекрасном настроении, никто не нервничал, не суетился, ни о чем не спрашивал. Никакой сутолоки, ни одного гостя. Никого, кроме этой маленькой семьи.

Малышка вытащила цветок из прически невесты и пыталась украсить им свои волосы. Вскоре она захныкала, так как ей не удавалось его никуда пристроить, и цветок, конечно, упал на пол. Жених поднял его, заткнул за бантик девочки и, погладив ее по головке, сказал, что она великолепна, потом повернулся к невесте и добавил:

– Очаровательна, как твоя мама.

Маргарет стояла подле Хэнка и детей и слушала священника. Теодор ерзал на своем месте. Уголком глаза она видела, как Лидия ущипнула его, потом прошептала что-то на ухо. Наверное, убеждала стоять спокойно. Маргарет улыбнулась и обвела глазами церковь. Если бы даже она задумывалась раньше, какова будет ее свадьба, то такое никогда не пришло бы ей в голову. Маргарет Смит, известный адвокат, разутая, с одним ребенком на руках и двумя детьми рядом, выходит замуж за неотесанного дикаря, бывшего игрока в бейсбол, к тому же осужденного, пусть и ложно на пожизненное заключение. Впрочем, она точно знала про себя, что находится именно там, где ей суждено быть.

Священник обратился к Хэнку:

– Есть ли у вас кольца для благословения?

Маргарет знала, что их нет, но ей было наплевать. Ее совершенно не волновали формальности, иначе она пришла хотя бы в туфлях. Но Хэнк похлопал себя по карманам. Потом нащупал что-то в кармане брюк. Усмехнулся и протянул священнику раскрытую ладонь. Там лежала огромная розовая жемчужина.

– Благословите это, святой отец. Совсем скоро это будет ее обручальным кольцом.

Маргарет смотрела на своего мужа, удивляясь, что он предусмотрительно приготовился к вопросу священника. Мысленно она дала себе слово, что впредь никогда не будет недооценивать его. Хэнк подмигнул ей, пока остолбеневший святой отец благословлял залог их любви и передавал его обратно. Хэнк, улыбаясь, вложил огромную жемчужину в руку Маргарет и спросил потихоньку:

– Ты плачешь?

Она кивнула, глаза ее наполнились слезами волнения и восторга. Хэнк неодобрительно покачал головой, но это ее не остановило. Она плакала, когда священник наконец объявил их мужем и женой, плакала, когда Теодор, подпрыгивая, кричал:

– Поцелуй ее, поцелуй!

Плакала, и когда муж ее целовал, и когда вдруг подхватил ее и Аннабель на руки и понес из церкви, а дети бежали следом и смеялись от радости. Это было донельзя глупо – плакать сейчас, ведь никогда в жизни она не была так счастлива.

Хэнк стоял на балконе номера, который они сняли в отеле Морсби, расположенном в центре набережной.

Внизу лежал залитый лунным светом залив. Хэнк видел несколько судов, стоящих на рейде и у причалов. Свет их фонарей отражался в черной воде. Через два дня они и сами отплывали на американском лайнере, который должен был прибыть в Морсби завтра утром. Через три недели они будут в Сан-Франциско. Три недели.

Тяжело вздохнув, Хэнк оперся о деревянные перила и погрузился в не очень-то веселые думы о будущем. Несмотря на то что было уже поздно, на улице внизу кипела жизнь, грохотали пролетки и экипажи, чувствовалась близость порта.

– Они заснули.

Он обернулся на звук голоса Смитти и прислонился спиной к перилам. Она стояла в ореоле света лампы, горевшей в комнате. Судя по всему, она только что выкупалась, волосы были еще влажными, одета она была в платье с оборками, которое они купили утром вместе с детской одеждой в лавке за углом. Наверное, он должен был что-то сказать по поводу того, как она выглядит. Муж он или кто?! Но, честно говоря, ему было наплевать, что на ней надето. Лучшей, на его взгляд, одеждой Смитти была ее «иди-ко-мне» улыбка.

Хэнк подошел к ней, обнял за плечи и повел внутрь.

– Давай выйдем.

Он закрыл за собой балкон, потом на всякий случай проверил дверь комнаты, за которой спали дети. Теодор выходил оттуда раз пять после того, как разделся и лег спать.

– Он уснул. Я проверила.

Хэнк покачал головой.

– Этот ребенок говорил пятнадцать часов подряд.

Смитти засмеялась.

– Он был очень взбудоражен.

Они помолчали немного, потом Хэнк произнес вслух то, о чем думал:

– Интересно все-таки, какое последнее желание он загадал?

– Не знаю, он отказывается сказать даже Лидии.

– Может быть, он попросил у джинна, чтобы нас подобрало какое-нибудь судно?

– Я так не думаю. В церкви на лице его сияла довольная улыбка. Может, он попросил то, чего ему всегда недоставало?

Хэнк недоуменно уставился на нее.

– Чего?

– Теодор всегда хотел, чтобы у него был отец.

Он лукаво улыбнулся.

– И добился своего, только что он будет со мной делать?

– Лет тридцать будет висеть у тебя на шее.

Они рассмеялись, Хэнк нежно взял ее за подбородок и, глядя в глаза, тихо спросил:

– А ты, дорогая? Что ты собираешься со мной делать?

– Буду вешаться тебе на шею лет тридцать.

Хэнк расхохотался и крепко-крепко обнял ее. Она слегка отстранилась, одарила его улыбкой, о которой он мечтал, и прошептала:

– А что ты собираешься со мной делать?

Хэнк с готовностью стал расстегивать крючки на ее платье один за другим. Улыбка, другая, ласка, другая, сильнее забилось сердце, и платье куда-то соскользнуло. Он подхватил ее на руки и понес в постель.

– Я буду любить тебя, дорогая, лет тридцать.

Глава 34

Сан-Франциско, Калифорния

Шесть недель спустя

Особняк горделиво красовался на высоком холме над заливом. Вокруг дома, как ожерелье царствующей королевы, росли пышные кусты цветущей розовой бугенвиллеи. К дому вела мощеная дорога, вдоль нее росли старые ивы, густые ветви которых образовали навес, почти непроницаемый для дождя.

С южной стороны дома был разбит гигантский цветник, в центре которого находился фонтан. Струя воды била из пасти мраморного льва. В этом райском уголке среди дремлющих роз паслась коза с розовыми бантиками.

Внутреннее убранство дома отличалось изысканным вкусом. Мебель была в основном из черного дерева. Лестница и обшивка стен – из дорогих местных пород деревьев. Всегда такой тихий и величественный, дом в последнее время помолодел: наполнился детским смехом и гомоном.

Вот хлопнула задняя дверь, и гравий заскрипел под чьими-то быстрыми шагами.

Это Теодор бежал из дома по саду к скамье, на которой сидели Маргарет и Хэнк. Еще издалека мальчик прокричал, что дедушка Гарлан послал его за ними.

Хэнк схватил Маргарет за руку.

– Это уже ответ?

Она засмеялась:

– Ну что ты, еще недели не прошло, как мы подали апелляцию. Нет, это слишком рано.

Она встала и протянула ему руку. Когда они вошли в дом, Маргарет стала подталкивать Хэнка к кабинету отца, откуда доносились голоса.

Войдя первой, она вдруг остановилась почти на пороге, встретившись взглядом с сурово-серьезными глазами отца.

– Что такое?

Тот сразу взглядом указал на бумагу, которая была у него в руке, снял очки и положил их на стол. Потом посмотрел на Хэнка, сразу же выпустившего руку жены.

Еще не понимая, в чем дело, она переводила взгляд с отца на мужа и обратно, пытаясь понять то, что уже, кажется, было для них очевидным.

Она быстро подошла к отцу, он отдал ей документ. Маргарет бегло прочитала и подняла глаза на мужчин, находившихся в комнате.

– Но ведь это же приказ взять Хэнка под стражу. Очевидно, произошла какая-то ошибка. Во время слушания его отпустили под залог. Я думала, все улажено. Что происходит?

– Это мистер Корнелиус, Маргарет, от окружного прокурора.

Вперед вышел человек в черном, слишком длинном сюртуке.

– Французское правительство обратилось в Департамент юстиции, а те, в свою очередь, издали распоряжение, чтобы власти штата взяли мистера Уайатта под стражу до полного выяснения всех обстоятельств.

– Но он сдался добровольно, нам обещали, что его оставят под нашей опекой.

Мистер Корнелиус заговорил с ней, как с маленьким ребенком, которого гладят по голове и уговаривают, чтобы он не капризничал.

– Дело в том, что мистер Уайатт обвиняется в убийстве, и, кроме того, он совершил побег...

– Он не собирается скрываться от правосудия.

Помощник прокурора снисходительно улыбнулся:

– У меня нет сомнений, что вы говорите искренне, миссис Уайатт. Но вы его жена, и неудивительно, что французское правительство не склонно верить вашим словам.

– Я не только жена, я еще и адвокат, а вы, мистер Корнелиус, можете передать Департаменту юстиции, а также французскому правительству, чтобы они убирались ко всем чертям.

– Маргарет!

– Я обещала Хэнку, папа. Это какой-то бюрократический казус. Просто нонсенс!

Все это время Хэнк стоял, не проронив ни слова. Ее отец подошел к нему, положил руку на плечо и что-то сказал. Хэнк странно мигнул в ответ, ничем больше не показав, что расслышал хотя бы одно слово.

Один из сопровождавших Корнелиуса мужчин достал из кармана наручники, подошел к Хэнку и деловито сказал:

– Мистер Уайатт, руки за спину.

Она видела, как Хэнк тяжело вздохнул и протянул руки. Он смотрел в сторону.

Маргарет схватила отца за рукав:

– Папа, я ему обещала, пожалуйста. Сделай что-нибудь.

Он отвел дочь в сторону и заговорил мягко, но убедительно:

– Постараюсь сделать все, что в моих силах, но перестань так себя вести. Ради Хэнка. Ты только все осложняешь. Ему же тяжелее оставлять тебя. У него нет выбора, да и у нас тоже. Он должен идти с ними.

– Хэнк!.. – Она произнесла его имя так жалобно, что он вздрогнул.

– Маргарет, – прошептал отец ей на ухо, – если ты его любишь, прекрати немедленно. Его гордость и так уязвлена.

Маргарет почувствовала предательскую дрожь в коленях и прислонилась к дверному косяку. Когда Хэнка уводили из кабинета, ей только удалось еле слышно проговорить:

– Я люблю тебя.

Он остановился на мгновение, серьезно кивнул ей и пошел дальше, в холл.

– Это мой папа, – прозвенел вдруг откуда-то сверху детский голос.

Взгляды взрослых обратились к лестнице, на верхней площадке которой стояли Лидия и Теодор и непонимающе смотрели на них.

Маргарет с болью заметила, что Хэнк даже споткнулся, увидев детей.

Теодор тем временем сбежал вниз и стал хватать за рукава уходящих мужчин.

– Что вы делаете с моим папой? Куда вы? Почему он в наручниках?

Маргарет подошла к детям и обняла их. Лидия стояла вроде бы спокойно, но Маргарет почувствовала, что плечи ее вздрагивают.

– Смитти, они его в тюрьму уводят? – спрашивал Теодор. – Скажи!

– Это совсем ненадолго, – постаралась ответить она спокойно, отчаянно надеясь в душе, что говорит правду.

Неожиданно для всех Лидия рванулась к Хэнку, обняла, ткнулась в него щекой и крепко-крепко зажмурилась. Хэнк остановился, он не мог даже приласкать ее, мужчины беспомощно смотрели на девочку. Никто не знал, что предпринять.

Тут отец Маргарет нежно привлек Лидию к себе:

– Пойдем со мной, дорогая.

– Лиди! – Голос Хэнка звучал как обычно, но было понятно, чего это ему стоило. – Пригляди за этой проклятой козой, пока меня не будет, договорились?

Девочка кивнула, слезы бежали по ее лицу.

Процессия двинулась дальше, они вышли на улицу. Там стоял черный экипаж с открытыми дверцами. Рядом гарцевали на конях два полицейских.

Маргарет с детьми наблюдали в окно, как они сели и экипаж тронулся. Она привлекла детей к себе и сказала:

– Ваш папа скоро будет дома. Я вам обещаю. Он вернется.

Хэнка привезли в мрачное сырое здание. На полу лежал серый линолеум, изгвазданные облупившиеся стены дополняли «благоприятное» впечатление. Чем глубже они заходили в недра тюрьмы, тем более спертым становился воздух, как будто там никто не открывал ни окон, ни дверей лет сто или двести.

Сначала они шли мимо каких-то контор, откуда долетали пулеметные очереди пишущих машинок и шелест бумаги. Вот миновали стеклянную дверь, за которой сидел мужчина, настолько сильно пахнущий луком и бальзамом для волос, что было неясно, как же он сам выживает в такой удушливой атмосфере.

Очередной длиннющий переход, в котором гулко раздавались стук каблуков охранников да звяканье наручников. Вот опять забрякали связкой ключей, заскрежетала следующая дверь, и Хэнк оказался в начале коридора, куда с обеих сторон выходили двери камер. Все, как в худшем из его кошмаров. Он слишком задержался на месте, и охранник подтолкнул его в спину. Хэнк еле-еле переставлял ноги, ему казалось, что стены сдвигаются за ним, не оставляя ни малейшего просвета. Ему стало трудно дышать, идти, поднимать ноги. Еще труднее оказалось не завопить изо всех сил, не наброситься с кулаками на стражу и не пытаться бежать из этого каменного мешка. Каждая клеточка его тела кричала: «Беги, беги, сделай по-своему. Молокосос! Болван! Беги!»

Они остановились перед пустой камерой, он услышал знакомое звяканье ключей в замке и вскоре очутился внутри. Хэнк огляделся. Кирпичные стены, в самом темном месте – оловянный кувшин и кружка. На топчане – полосатый матрас и тощая подушка. Аккуратно сложенное шерстяное одеяло. Дверь камеры бухнула за его спиной, но он даже не пошевелился. Послышались шаги охранника, вот закрылась дверь блока. Воцарилась мертвая тишина.

Хэнк не отдавал себе отчета, сколько времени он так простоял. Единственным источником света была очень слабая лампочка. Хэнк обошел всю камеру. Стены сложены из твердого кирпича. Он ударил кулаком по стене изо всех сил. Один раз, второй, третий, пока не содрал кожу и рука не начала кровоточить. Ему явно не хватало здесь воздуха. Он посмотрел на ободранные суставы, потом на стену. На серых камнях – кроваво-коричневые следы.

Он прислонился локтем к стене, потом лбом уткнулся в руку.

Рука задрожала, но никто этого не видел.

Плечи тоже задрожали.

Но никто не видел, как он там стоит.

Никто не видел его лица.

Никто не знал, что он плачет.

Дверь комнаты свиданий закрылась за Теодором и Лидией и их дедушкой. Они оживленно болтали, как могут это делать только дети.

– Смитти.

Маргарет взглянула на Хэнка, сидящего на другой стороне, за перегородкой, и на охранника за его спиной.

– Никогда не приводи их сюда.

– Хэнк, пожалуйста.

– Черт возьми! Я тебя прошу. Детям здесь не место.

– Тебе здесь тоже не место. – Она посмотрела ему в глаза. – Мне так жаль, я не хотела, чтобы ты снова прошел через это. – Она остановилась, слова казались ей ненужными, пустыми.

Хэнк коснулся ее руки, сна переплела свои пальцы с его пальцами, ей хотелось держать его за руку.

А может быть, ему это было нужно даже больше, чем ей. Они посидели так немного, потом он поднял ее руку к губам, закрыл глаза и поцеловал.

Маргарет молча ждала.

Хэнк вздохнул и бесстрастно посмотрел на нее:

– Обещай мне, Смитти, что ты не будешь приходить сюда с детьми. Обещай.

Маргарет кивнула.

– Я всюду разослала телеграммы. И папа тоже. И все, кого мы знаем. Нам надо теперь ждать. Это не продлится долго.

Он покачал головой:

– Не надо.

Ей не приходили в голову нужные слова, слова, способные помочь, облегчить боль. Наверное, их просто не существовало. Он это знал, и она тоже. Потому они сидели и просто держались за руки. Маргарет слышала монотонное гудение вентилятора под потолком. Вдалеке можно было различить звуки, обычные для работы любой конторы. Стрекот машинок, голоса, шелест бумаги, чей-то смех. Она чувствовала запах мастики, которой натирали мебель и пол в комнате. Тут она услышала звук приближающихся шагов.

– Время истекло, Уайатт. – Охранник посмотрел на нее. – Миссис Уайатт?

Она хотела подняться, но с отчаянием поняла, что не может этого сделать без посторонней помощи, и осталась сидеть на месте.

Хэнк встал и пошел к двери. Охранник открыл ее. Хэнк обернулся и внимательно посмотрел на нее. Последовала неловкая пауза, каждый отчаянно хотел что-то сказать, подбодрить другого, но слов по-прежнему не находилось.

Хэнк был по-настоящему напуган. Первый раз в жизни он боялся потерять то, чем дорожил. Дети и Маргарет. Ему безумно хотелось брыкаться, царапаться, биться изо всех сил. Схватить в охапку свою семью и бежать со всех ног на свой остров, где они были бы в безопасности. Но он не мог себе этого позволить. И не хотел. Он должен был сделать так, как хочет Смитти. Ведь она исповедует, что в этом безумном мире есть справедливость, а добро побеждает зло. Короче, верит во всю эту чушь, в которую он не верил никогда. Но он обязательно попробует стать другим ради детей, ради нее, ради будущего. Если бы ему предоставили выбор, дали другую возможность, он бы лучше опять прожил собственную дерьмовую жизнь, просил бы, умолял, унижался, лишь бы быть с ними. Хэнк редко вспоминал Бога, но за эти несколько дней он отмолился за целую жизнь. Он столько посулил Богу, сколько за сорок лет не обещал никому. Хотя что он мог отдать Всевышнему, кроме черной души? Он был готов безусловно пожертвовать ею, лишь бы появился этот единственный шанс.

Телеграмма пришла рано утром. Даже Маргарет была еще в постели. Каким-то шестым чувством она услышала велосипедный звонок, вскочила с кровати и выглянула из окна своей спальни. Велосипед посыльного валялся недалеко от ступенек крыльца.

Судорожно схватив халат, она набросила его на ходу и бегом помчалась вниз по лестнице. Она распахнула дверь в тот момент, когда посыльный поднимал руку к колокольчику.

– Телеграмма для... – паренек опустил глаза к конверту, – Гарлана Смита и Маргарет Хантингтон Смит У...

Маргарет одним движением выхватила у него послание, сунула монету в руку, благо кошелек лежал на столике у двери.

– Спасибо.

Она не могла решиться посмотреть, что там внутри, сердце ее безудержно колотилось. Потом вскрыла конверт, прочитала, снова перечитала, ноги у нее подкосились, она схватилась за дверь, чтобы устоять, глубоко вздохнула. Ничего не помогало, ей было не унять волнения. Через мгновение она упала на колени, согнулась, коснулась пола лбом и зарыдала. Слезы текли сами, Маргарет никак не могла успокоиться и восстановить дыхание. Наконец она встала, всхлипывая, медленно пошла к лестнице, подняла голову и позвала детей.

Хэнк услышал шаги в коридоре. Вот повернулся в замке ключ, заскрежетала дверь камеры. Он открыл глаза, еще не совсем очнувшись ото сна, который не приходил так долго.

– Вставай, – уронил охранник. – Следуй за мной.

Хэнк поднялся на ноги, которые плохо его слушались, вышел в коридор, там ждал еще один сопровождающий. Его привели в какую-то комнату, у двери охранник пропустил его вперед. С порога Хэнк увидел своего тестя, который быстро подошел к нему и протянул телеграмму. Хэнк машинально взял листок. Рука его дрожала. «Вот оно!»

Ему не удавалось сосредоточиться, строчки прыгали перед глазами.

«В Департамент юстиции штата Калифорния, Сан-Франциско.

От Ги де Партена, губернатора Папеэте, Таити.

Благодаря новым данным и признанию Жана Лароша, брата убитого Генри Лароша, все обвинения против гражданина Соединенных Штатов Генри Джеймса Уайатта сняты 5 декабря 1896 года, за три дня до его побега из мест заключения».

Хэнку пришлось прочитать еще раз, и все-таки он недоуменно посмотрел на Гарлана:

– Это правда?

– Да.

– До того как я убежал?

Он опять уставился в текст, буквы плыли у него перед глазами. Комок стоял в горле. Он тяжело вздохнул, провел рукой по волосам и не сдвинулся с места: не верил глазам своим.

– Ты свободен, сынок. – Гарлан взял его за плечи, слегка встряхнул и кивком указал на другую дверь. – Твоя семья ждет тебя.

Хэнк с опаской подошел к двери, несмело толкнул ее. Она была открыта! Он распахнул ее настежь и побежал по темному коридору, повернул, преодолел еще один проход и увидел в конце ярко освещенный солнцем дверной проем. Боже, как он бежал! Он никогда не бегал так за всю свою спортивную карьеру. Да что там! Быстрее, чем Смитти. Наконец Хэнк остановился, ослепленный солнцем. Тут он увидел их. Сначала различил только силуэты. Высокая женщина с малышкой на руках, девочка с туго заплетенными косичками и маленький мальчик в бейсбольной кепке задом наперед. И Хэнк Уайатт, человек, бегавший сам от себя и от жизни почти сорок лет, рванулся к тому, во что верил. К своей семье.

Где-то в Тихом океане

Бутылка была такой же старой, как и само время. Она качалась на волнах словно обломки старого корабля, несмотря на серебряную резную пробку, блестевшую в лучах яркого солнца. Чайки часто пикировали на плывущую бутылку, которая сверху напоминала им жирную серебристую селедку – достойный приз за мужество. Множество других морских птиц камнем падали вниз, чтобы затем столь же стремительно подняться, столкнувшись с твердым металлом вместо нежной добычи.

Там, на старой серебряной бутылке, сияли пять изысканно ровных жемчужин – медаль за доблесть, которой венчают самый трудный подвиг в стране джиннов.

Мадди улыбался. Вещей в бутылке заметно поубавилось. На этот раз он гораздо больше отдал, чем взял с собой.

Он посмотрел на свою обувь. Это были обыкновенные черные кожаные ботинки. Никаких бубенцов. Он щелкнул каблуками и засмеялся. Потом потянулся и достал с полки то, что было ему дороже всех хитроумных последних изобретений человечества и всех драгоценных камней на свете, и даже на собственной бутылке. Это была фотография семьи, сидящей на залитом солнцем пляже.

Сан-Франциско. Калифорния 1908

Яркий осенний день на новом стадионе для игры в бейсбол в Сан-Франциско. Старый был разрушен во время землетрясения, как, впрочем, и добрая половина города. Восстановление шло быстро благодаря настойчивости жителей и их боевому спортивному духу. Вот и сейчас трибуны заполнены болельщиками. «Морские львы Сан-Франциско» сражаются против «Смельчаков из Портленда».

Хэнк Уайатт привычным жестом провел рукой по волосам и нахлобучил кепку. Он ходил взад и вперед вдоль скамьи, где сидела его команда. Собственная команда, которой он отдал десять лет жизни. Он взглянул на своих игроков, а они не отрываясь смотрели на него. У каждого кепка на голове была надета козырьком назад. Чтобы повезло.

Они проигрывали. Счет был 8:5. Финальная игра сезона. Тот, кто выиграет, будет чемпионом Тихоокеанского побережья. Хэнк взглянул на поле и выругался. Его худший игрок, Табаско Рейнольдс, вышел вперед. Парень не попал по мячу ни разу за два года. Хэнк отвернулся, чтобы не видеть поля, и взглянул на трибуны.

Теодор, его сын, махал ему из семейной ложи. Хэнк нахмурился, а Тед повернул несколько раз свою кепку, делая ему какие-то знаки. Вдруг Хэнк увидел козырек собственной кепки и быстро повернул ее назад. Сын показал ему большой палец.

Теодор – отличный парень, работал с командой все лето, а сейчас, осенью, поступил в Стэнфордский университет. До сих пор он отказывается сказать им, какое же желание тогда загадал.

Взгляд Хэнка скользнул дальше. Вот сидит его жена. Она – один из самых известных адвокатов города и почти не изменилась за двенадцать лет. Несколько седых волос и две, может, три морщинки, но для него она по-прежнему самая красивая и обаятельная женщина из всех, кого он когда-либо видел. Она чуть-чуть раздалась в бедрах после того, как родила троих детей, но ему это только на руку. Есть за что подержаться.

Последние полтора года она много работала, чтобы помочь пострадавшим от землетрясения получить надлежащую компенсацию. Им самим крупно повезло. Дом устоял. Но очень многие остались без крова. Хэнк знал свою жену: она не успокоится, пока не сделает все возможное и невозможное. Рядом со Смитти – Лидия. Улыбается и машет. Косичек уже давно нет. В июне она окончила Стэ-форд. Когда он дразнит ее, она серьезно отвечает:

– Папа, доктора не носят косы.

Аннабель подбрасывает орешки в воздух и ловит их ртом так, как он ее научил. Она очень милая девочка, такая ласковая и отзывчивая, хотя иногда вдруг у нее срывается с губ одно из словечек Хэнка. Джонни и Джейк – братья, дети улицы. Они нашли их спящими в мусорном баке у конторы Смитти зимой, восемь лет назад. Коре – семь лет, она круглая сирота с того самого дня, когда родилась. На второй день у нее уже была новая семья. Билли, Деннис, Люси. Их родила ему Смитти. Ох и порезвились они, когда их делали! Умные ребята, как их мать. И такие же спорщики. Хэнк ухмыльнулся. Не проходит и дня, чтобы он не благодарил Всевышнего, судьбу и даже джинна за то, что даровали ему жизнь.

Девять детей – целая команда. До сих пор, впрочем, дети для него загадка. Надо бы еще родить, может, тогда он что-нибудь поймет в их воспитании.

Воздух взорвался вдруг ударом биты по мячу. Толпа взревела, и Хэнк обернулся.

С чувством необычайного облегчения он увидел, как мяч взвился высоко-высоко в небо. Хэнк быстро перевел взгляд на трибуны. Смитти отчаянно кричала, махала и смеялась именно тогда, когда это нужно. Он полюбовался немного, как не уставал делать это каждый день, наконец, засунув руки в карманы, опять стал ходить у скамьи своей команды. Кепки летели в воздух. Игроки и болельщики ликовали. Он остановился на мгновение и опять посмотрел на свою семью.

Хэнк Уайатт точно знал, что ему нечего больше желать. У него есть все.

Content

Джилл Барнет
Райский остров

Вместо предисловия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34