Буало-Нарсежак

Жизнь вдребезги

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Они ехали в густом потоке машин, то и дело прерывавшим их многочасовой спор. Вероника даже остановилась на середине фразы, когда они поравнялись с тяжелым грузовиком, и договорила ее много времени спустя, дав Дювалю время собраться с мыслями.

Спавшее напряжение заставило их замолчать, так и не окончив ссоры, зревшей несколько месяцев. Во время спора они не глядели друг на друга, к тому же скорость была велика и не позволяла отвлекаться от дороги. Когда же "Триумф" с открытым верхом влетел в шумный и ветренный туннель, то слова и взаимные упреки пришлось просто выкрикивать. Время от времени какое-нибудь насекомое шлепалось в ветровое стекло кровянистым плевком, и тогда Вероника включала стеклоочиститель. Постепенно дорога пустела.

- Итак, я делаю из этого главный вывод.

Она заговорила первой, словно обращаясь к дороге, к медленно спускавшейся ночи, зажигавшей огни на грузовиках. Права была, конечно, она! Дюваль с болью осознавал, что во всем виноват он один. У него были отменные способности создавать неразбериху, подобно тому, как у других музыкальный или живописный талант. Ну, зачем, в самом деле зачем, он выбрал именно эту женщину! Почему?… Он отупел от шума и скорости. Жесткие, хлесткие слова вылетали сами собой. Нет, прежде он не был таким злым и стал им не без оснований.

- Я не жулик! - прокричал он.

Она рассмеялась и прибавила ход, чтобы обогнать машину с огромным катером-прицепом. Стрелка спидометра пересекла отметку 140.

- Ты должен был меня, по крайней мере, предупредить - сказала Вероника.

- Но я повторяю, черт возьми, что у меня не было времени!

- Но позвонить-то всегда можно.

- Да?… Позвонить?… Но куда? Может ты сообщила, где тебя найти в Париже?

И не преминул добавить:

- Разве кто-нибудь знает, где ты бываешь. Тут она повернулась к нему:

- Что это значит?

- А это значит, что стоит тебе покинуть Канн, как ты словно проваливаешься куда-то…

- Выходит, я обманываю тебя? Так?

- А почему бы и нет?

Она так резко затормозила, что Дюваль едва успел ухватиться за приборную доску.

- Что ты задумала?

- Ты мне сейчас объяснишь, мой дорогой, как это я изменяю тебе!

Машина ехала теперь в пределах 70, от этого стало жарко.

- Ну, ладно, валяй! Говори!

Дюваль провел ладонью по глазам и скулам. Спокойствие! Только спокойствие!

- Ты мне разрешила пользоваться твоим счетом, - сказал он.

- Я не вижу связи.

- Погоди! Вначале все, что принадлежало тебе, принадлежало и мне, а все мое - тебе?

- У тебя ничего нет.

- Допустим! - сказал Дюваль терпеливо. - Но это не мешает мне пользоваться правом на эти деньги? Так или нет?

Она пожала плечами.

- А теперь - продолжил он, - ты из меня делаешь вора. Я не вижу, почему бы мне тебя и не обозвать…

- Как?

- Послушай, Вероника, с меня довольно! Весь четверг я пытался дозвониться тебе. Я хотел лишь сказать об этом чеке и пытался это сделать до полуночи…

- Итак, где ты была?

Машина с катером медленно поравнялась с ними. Дюваль, словно тонущий пловец, увидел над собой белый Парус и винты. Вероника посигналила фарами. Высветились медные буквы на корме судна: "Лорелея".

- В Париже я всегда очень занята.

- Чем это?

- Представь себе, я хожу в кино, на выставки, демонстрации мод.

Она опустила верх кузова, и ветер задул снова.

- В отличие от тебя, мне все интересно. В Канне прекрасно, но в Париже свободнее дышится.

- Плевал я на Канн! Если я туда и приехал, то только потому, что там проще найти клиентуру, тех самых красоток в твоем духе, черт побери, которые пропадают от безделья и больны не больше, чем я сам, но это ведь так престижно - иметь собственного массажиста.

Он посмотрел на свои волосатые квадратные руки, медленно сжал кулаки.

- Они получают наслаждение от этих пальцев, бегающих по их коже. Наверное приятно, когда твой раб тебя растирает. Немного врач, немного полотер, немного гипнотизер, и всегда к твоим услугам.

Вероника яростно увеличила газ, и прекрасная белая лодка снова поравнялась с ними. У Лиона дорога была забита машинами.

- Прикури мне сигарету, - сказала она. - В ящике для перчаток есть новая пачка.

Он вскрыл пачку, брезгливо взял сигарету губами, отвратительный запах ментола наполнил его рот, словно глоток желчи: - даже табак у них разный. Он поспешно передал зажженную сигарету Веронике.

- Когда я решил открыть свое дело, - снова начал он, - ты согласилась. Только стоит это дорого. И я тебя предупредил, что аппаратура обойдется почти в миллион.

- Прежде чем заказывать аппараты, нужно было по крайней мере решить, останемся ли мы в Канне. Да и зачем они тебе. Обошелся бы и руками.

- В Канне или в другом месте мне все равно нужны кое-какие аппараты.

- Ну, вот еще, - сказала она. - Обойдешься и так.

Эти слова подействовали на Рауля словно удар. Он закрыл глаза, наклонился вперед. Гнев скрутил его словно судорога. Ему вдруг захотелось со всей силы влепить ей пощечину. И чтобы сдержаться, он скрестил руки. Она быстро взглянула на него и поняла, что зашла слишком далеко.

- Ты заработаешь много денег, - сказала она вдруг примирительно, - у тебя замечательные руки.

- Заткнись!

Множились плакаты, стрелки, фонари с высоты заливали улицу светом операционной. Дюваль хотел остановиться в Лионе. Оттуда ночным поездом легко было добраться в Канн. Продолжать отношения с этой женщиной было выше его сил. Он и так слишком долго боролся с собой. Обманщиками, вот кем они были друг для друга. И она даже больше, чем он. Намного больше.

- Выпьем кофе? - предложила она.

Он не ответил. Он тоже знал, как ее наказать. Она затормозила и направилась к стоянке.

- Ну, вот и приехали. Пошли, Рауль, не строй кислую мину. Ладно, я была не права, беру назад обидные слова. Идешь?

Она вышла из машины, оправляя юбку, и обратилась к служителю в синем комбинезоне.

- Полный. Посмотрите также воду… А потом поставьте в ряд… Спасибо.

Этот сухой тон, манера распоряжаться казались Раулю невыносимыми. Ведь она не была даже красивой. И это его жена! На всю жизнь! Всего через полгода после свадьбы он должен был отчитываться перед ней в своих расходах. Рауль проводил Веронику к станции обслуживания, заполненной толпой курортников. Протянул ей мягкий стаканчик с липким кофе, вкусом напоминавшим лакрицу. Она улыбнулась Раулю светло и открыто. Грязные слова к ней не приставали. Он же чувствовал себя в грязи до самой глубины души. Нет, непременно нужно вернуть ей деньги. Пусть ими подавится. Противная сытая буржуйка. В прошлом Рауль так много распространял листовок и брошюр, что для выражения ненависти у него не было иного словаря кроме плакатно-политического: "сытые", "обеспеченные". Вероника относилась к обеспеченным, к тем, кто приказывал, имея для этого сильный голос и вдоволь презрения.

Вот и сейчас она пила кофе мелкими глотками гурманки, как всегда, уверенная и невозмутимая, словно позабыла ссору, а может, на время отложила ее, как откладывают вязание. Вскоре она снова примется за него, пересчитает петли, нанижет их…Сейчас же ее захватила окружающая суета, снующие вокруг дети, женщины, подновляющие косметику. Плечи, бедра Вероники неуловимо танцевали под еле слышную за шумом модную мелодию.

- Ты поведешь, - сказала она, - я сыта по горло. Дюваль галантно поклонился.

- Слушаюсь, мадам.

Она уставилась на него с внимательным удивлением.

- Ну и глуп же ты бываешь, если хочешь!

Она заплатила служащему колонки, уселась в машину, немного поиграла застежкой спасательного пояса, потом растегнула его.

- От него очень жарко! Езжай помедленнее.

Он медленно поехал к основной дороге, выжидая просвет в потоке машин, затем ловко вырулил на шоссе. И снова они были одни среди убегающих огней.

- Что мне делать с оборудованием кабинета? Я не думаю, что останусь в Канне, он мне опротивел, - сказал Рауль.

- Предупреди поставщика. Ты вправе передумать. Если он не согласится, что-нибудь предпримем. Во всяком случае, обратись ко мне. Я ведь теперь буду жить отдельно.

- В другом месте у меня не будет такой клиентуры. Это единственное, что меня здесь удерживает.

- Ну и кончен разговор. Тогда за дело…

За дело! Знает ли она хотя бы, что это значит? Дни, проведенные за массажем… Усталость, застрявшая в пояснице, в плечах, руки, работающие как бы сами по себе… бегают, мнут, щиплют, погружаются в податливую плоть. Они напоминают спущенных с цепи собак, которые уже не слушают и не узнают голоса хозяина. А вечерами бессильные руки свисают словно мертвая дичь. И все это время ни малейшей мысли о себе, а только ощущение, что жизнь постепенно уходит.

Тишина затянулась. Часы в машине показывали половину двенадцатого. Дюваль захотел спать, спать долго-долго. Она, пожалуй, права, эта Вероника, что его ничто не интересует. Даже собственное ремесло ему не нравится. Он никого не любит. А больше всего - не любит себя. В нем живут как бы два человека. Один Дюваль ходит по пятам другого, словно полицейская ищейка в бесконечном сыске, Какое значение имеет все, о чем толкует тут Вероника. Он всегда будет рабом у месье Джо или у кого-нибудь другого.

Его рабству вот уже двадцать пять лет! Даже фамилия Дюваль и та не его! Да и само существование его в мире случайно, как у сорной травы, которую занес ветер. Он слишком легковесен и у него ничего нет. Абсурдно было уже само желание прочного устройства с медной табличкой на двери: "Рауль Дюваль. Кинезитерапевт". Он не умеет и никогда не сумеет играть в эту игру, где нужно с кем-то считаться, иметь сейф в банке, скупать ценности, медленно раздуваться и расти, словно денежная опухоль. Его руки годятся только для массажа. Он перепутал век или век запутал его. Наверное лучше было бы жить в средневековье, где-нибудь на узкой людной улочке он помогал бы людям просто так, а они шли бы к нему за советом издалека, засыпали бы дарами, считая его кем-то вроде святого, или чародея.

Вероника снова закурила и запустила музыку. Джо Дассен… Прекрасная ночь с длинными огнями автомобилей, блестевшими словно драгоценные камни, превратились в кафе-шантан. "Я убью ее, - вдруг подумал Дюваль. - Задушу ее вместе с миллионами". Ну, не так уж и много, какие там миллионы! Среди всех разочарований это было, пожалуй, самым огорчительным. Жениться на женщине с претензиями богачки, которая жила на широкую ногу на доходы, самыми понятными из которых были алименты прежнего мужа. Тут было много таинственного. Сколько же тот отпускал ей на самом деле? Он, видно, зарабатывает кучу денег. Если верить Веронике, он владеет большими землями в Нормандии, где занимается коневодством. Да только можно ли ей верить? Столько раз он уличал ее во лжи. В вещах совсем уж безобидных. К счастью, она ему безразлична. Хорошо бы она ему изменила. Он легко поддавался всяким влияниям. Стоило кому-либо предложить ему какой-нибудь план, как он тут же обольщался им, увлекался, верил в перемену жизни, быстро вставал на сторону того, кто решал. "Нам нужно что-нибудь солидное, - говорила она, - что-то вроде клиники. Если у тебя жалкий вид, то ты на всю жизнь останешься лекаришкой, костоправом. А если мы откроем дело с современным оснащением, тебя будут считать настоящим врачом". Она сразу нащупала больное место, а после, как только он заикнулся об обязательствах по расходам… Все! Бесполезно ворошить!

Он обгонял тракторы, крытые подводы…цирк… Цирки всегда переезжают ночью. Он вдруг почувствовал, что вовлечен в какой-то трюк фокусника… После Дассена - Энрико Масиас.

- Ты не могла бы немного убавить звук? Ничего не слышно.

В сущности они нуждались друг в друге. Он поддался денежному искушению. Нет, может не совсем так. Ему наплевать на деньги. Скорее хотел как-то возвыситься. А она… Тут вопрос сложнее. Она привязалась к человеку, который ее излечил. Она купила его. Он теперь служит ей, составляя часть ее удобств. Однажды Рауль услышал, как она говорила с кем-то по телефону: "Это великолепно, я больше не принимаю таблеток. Как будто у меня нет больше желчного пузыря!" Еще одна тайна. Он не знал ее подруг. Она никого не принимала. Никому не писала, даже своей сестре, которая жила где-то в Ландах, и с которой была в ссоре неизвестно из-за чего. По телефону же она говорила без конца. С кем? Наверное, с такими же, как и сама, бездельницами. Кто их разберет, этих женщин, которые от скуки приходят к массажисту, чтобы рассказать о себе, о своем разводе или климаксе…

В машине вдруг что-то застучало. Он почувствовал это по рулю. Спустила шина? Вероника небрежно обращалась с этим хорошеньким автомобильчиком. Ей никогда не понять, что вещи живут своей жизнью. Она управляет машиной кое-как, забывает переключить скорость, тормозит, бранится. Она бранится словно… "Я ненавижу ее, - подумал Дюваль. - Свирепо ненавижу!"

Развестись? Но для этого нужен повод. Ведь она приложила столько сил, чтобы прибрать его к рукам. Вложила немало денег. Вероника продала парижскую квартиру, чтобы переехать в Канн, заплатила за наем помещения, где он должен работать. Любой адвокат сказал бы: "На что Вы жалуетесь?" И был бы прав. Он прекрасно знал, что Вероника ему верна. Он только делал вид, что подозревает ее, но это была нечестная игра. Итак, в чем же ее упрекнуть? В том, что она ему приятель, а не жена? Но как объяснишь это правосудию? Приятель, который на глазах у всех, за его спиной расставляет вещи по местам, следит за Порядком, выбирает для него халаты, застегивающиеся, как у хирурга на одном плече: что-то вроде ассистентки, которая ведет счет расходам так, будто за них нужно отчитываться перед патроном.

А раньше!… Ах! Раньше, все было иначе… Дюваль пытался быть честным. Нет, лучше не было. Он жил в конуре, в трущобе. Грязное белье скапливалось в гардеробе, повсюду валялись книжки. Дикарь, вот кто он был. Но с надеждой в сердце! Уничтожить эту шлюху! Изменить образ жизни! Что же случилось? Откуда такая резкая неприязнь? Почему такая перемена? Вот в чем вопрос. Напрасно валить все ошибки на Веронику. Это он струсил. Ему бы больше не возвращаться в Канн. Такой прекрасный, такой богатый Канн! Где благоухающие красотки, увешанные драгоценностями, отдаются ему, оставляя чаевые, от которых он не может отказаться. Самое лучшее из ремесел он превратил в грязный бизнес. Так Рауль наивно казнился словами, в которых, пожалуй, было много несправедливого. Все это было не так уж и мерзко, хотя довольно неприглядно. Рауль утратил самое лучшее: бедность и способность возмущаться. Он стал соучастником Вероники, принеся ей в жертву достоинство.

- Выключи эту музыку!

- Ах, как ты мне надоел. Хочу и буду слушать!

Он затормозил, остановился на обочине. Она испугалась и убавила звук.

- Что случилось?

- Мне кажется, что шина приспущена.

Он заглушил мотор. Проезжавших машин стало мало. Справа на фоне неба вырисовывались горы, вершины Оверни. Должно быть, они находятся поблизости от Тэн-Турона. Он закурил свой "Голуаз", вышел из машины и увидел, что задняя левая шина наполовину села. С тоской Рауль подумал, что придется возиться в темноте со сменой колеса. В багажнике, правда, есть переносная лампа, но аккумулятор почти разряжен. Рауль все делал машинально: устанавливал домкрат, снимал колесо, не прекращая горьких размышлений. Если бы существовала справедливость… Он бы не стал массажистом… А Вероника не была бы его женой, что избавило бы его от такого идиотского существования… Кто же заставляет его продолжать? Рауль прикрепил вручную пять гаек. Замер. В голове мелькнула дикая мысль. Стоя одним коленом на земле, наклонив голову, он часто задышал.

- Поторопись, не торчать же здесь всю ночь!

У него не было даже сил для ответа. Пусть себе Клод Франсуа горланит. Он мучительно улыбнулся, обнажив зубы, медленно поднялся, привалился к крылу машины. Рауль узнал это легкое головокружение. Он уже испытывал его много раз при виде грохочущего поезда метро: сделать шаг, еще один, а затем - последний! Это чувство возникало где-то в животе, в пояснице, как в начале обладания женщиной. А затем желание исчезает, и ты пробуждаешься с потными ладонями. Все это смахивает на противную ребячью игру, вроде русской рулетки.

С трудом он закрутил ключом первую гайку, затем вторую. По логике вещей гайки должны свалиться в колпак через добрую дюжину километров отсюда, но скорость их удержит. Рауль быстро перешел к трем другим гайкам, покрутил их по, несколько раз. Еще есть время докрутить их все намертво. Он опустил руки. Посмотрел на спину Вероники. Она сказала нотариусу перед заключением брачного контракта: "Лучше все разделить, так будет удобнее". Вот и настал час дележа! Рауль собрал инструменты, вытер тряпкой руки, закрыл чемодан, глубоко вздохнул. Ночь изменила запах. Рассвет торопился к выходу на край неба. Всякая былинка, всякий листик снова принимался жить изо всех сил. Земля источала любовь. Дюваль наконец-то обрел внутреннее равновесие, подошел к Веронике.

- Хочешь немного повести? Я сменю тебя после Авиньона. Им никогда не бывать в Авиньоне. Исключается даже один шанс из тысячи. Вероника заворчала, поменялась с ним местами. Рауль сел на место смертника. Будет справедливо, если основной риск он примет на себя. Ремень безопасности Рауль не застегнул. Вероника приготовилась к движению, дала полный свет, выехала на дорогу и помчалась.

- Обожаю ехать ночью, - сказала она. - А ты нет?

Он не ответил, сжал ладони коленями. Спидометр показывал 80. Боже, чем же все это кончится!

- Ты не могла бы ехать побыстрее?

- Простудимся. Может закрыть верх?

Нет, нет! Для этого необходима остановка! Рауль был неспособен двигаться. Не от страха. Нет. Он чувствовал себя пациентом дантиста, приговаривая: "Я ничего не услышу", - ощущая тяжесть своего собственного сердца.

85. 90. Машина неслась свободно, без малейших покачиваний. Он не представлял себе, что произойдет дальше. Гайки не отскочат все вместе. Колесо сначала деформируется, сомнется, и машина покатится, как бочка. Их выбросит. Дюваль видит два тела на дороге… Он закрыл глаза. Может ли он исправить то, что сделал? Под каким предлогом? Если он попросит остановиться, Вероника отправит его прогуляться. А может она своей удивительной интуицией угадает истину? И вообще, хватит бояться. На дороге почти нет машин. У аварии не будет свидетелей. Временами справа мелькали автозаправочные станции, караваны машин с потушенными огнями. Навстречу бежали голубые панно указателей: Авиньон… Марсель… Цифры, стрелки… Знаки из другого мира, который начнется утром. Где тогда будут они оба? На какой больничной койке? Нет, я ничего не скажу. Вот только рукам приходилось трудно. Рауль поглядел на них. Они не заслужили этого. В руках была сила, жизнь и мудрость. Они укротили столько демонов, руки заклинателя. И вот они скрестились сами собой и молятся.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Надо бы ни о чем не думать, отрешиться от этого скрюченного на сидении тела, которое как бы принадлежит кому-то другому. А лучше всего ни на что не надеяться, ибо авария неизбежна.

Дюваль смотрел десятки вестернов с безумными лошадьми и разлетающимися колесами на переднем плане. У него перед глазами так и мелькают без передышки эти колеса: одни гайки отвинчиваются, другие мало-помалу ослабляются, навстречу со свистом несется земля. Достаточно легчайшего препятствия… Сейчас? Он осмелел. Он умирал. Ветер леденил липкий пот его тела. Надо стиснуть зубы, чтобы не застонать.

Машину затрясло. Рауль схватился одной рукой за спасательную ручку, другой - уперся в приборный щиток. В его мозгу возникло изображение парашютиста, готового к прыжку. Наконец-то эта жестокость, жившая в нем словно безумный двойник, наконец-то она исчезнет вместе с ним во взрыве, огне и крови.

Колесо держалось хорошо. Жизнь продолжалась. Мышцы Дюваля раслабились. "Авиньон - 20 км". Путь слишком прямой. Не хватает крутых поворотов, которые могли бы изменить положение. Вдруг он заметил, что выключил музыку, когда менялся местами с Вероникой. Хорошо было бы наоборот, включить ее, чтобы было красиво. Но на это у него не доставало сил. Дюваль еще раз подумал: "Я ее убийца… Я не имею права".

Когда Вероника обратилась к Раулю, тот от неожиданности подскочил.

- Ты слышишь шум?

Рауль прислушался, или скорее сделал вид, что слушает. Так, уже две гайки должны были упасть в колпак, они сталкивались время от времени и создавали неравномерный звук.

- Вот опять… Слышишь?

- Это в багажнике. Я видно плохо закрепил запасное колесо.

Дюваль говорил с трудом.

- Как меня это раздражает!

Он не ответил. Шум означал, что катастрофа приближается, и возможно они перевернутся на пересечении дороги с мостом. Мост приближался. Шум прекратился. Порыв ветра, и снова дорога, дорога, покуда хватало взгляда и света фар. Рауль взглянул на спидометр, на цифры, отсчитывающие сотни метров, которые быстро сменялись, плясали, как бы на месте, так что глаз не мог за ними уследить. Среди них была одна зловещая - семерка. Всегда-то в его жизни семерке принадлежала важная роль: родился он седьмого января, мать его умерла седьмого мая, женился седьмого декабря. Да и много было других моментов, теперь позабытых, которые были связаны с этой цифрой. Например, свой диплом он получил седьмого июля. Именно седьмого марта ему предъявили это глупое обвинение в драке и нанесении ранений… Впрочем, это пустяки! Еще одна история с автомобилем. Спор из-за места стоянки. Неудачный удар кулаком… Цифры струились, как песок в часах.

Раздался хруст. Кровь бросилась в сердце, стала душить. Мышцы сжались и замерли, скрученные в узлы. Он мог бы успокоить их одним движением мизинца. Мышцы - всего лишь пугливые звери, у каждой из них свой характер и настроение. Когда-то он мечтал написать книгу "Психология и физиология ласки". Как мы распускаемся перед смертью. Машина вильнула, Вероника вырулила.

- Наверное, я заснула - сказала она.- Сейчас самое тяжелое время!

Внезапно появились огни автозаправочной станции, освещенной словно вокзал. Ряд бензоколонок. Длинное строение отгораживало стоянку, где множество машин ожидало конца ночи. Вероника сбросила газ, затормозила, чтобы свернуть в свободный проезд…,,Триумф" вильнул задом, завихлял от бортика к бортику. Дюваль выпрямился: он уже понял, что ничего не вышло. Машина поехала медленнее, казалось, она шла по волнистому железу, клевала задом и передом, все больше и больше кренилась, и, наконец, сильно ткнулась в цоколь первого ряда колонок. Мотор замер. Наступила тишина. Послышался чей-то бег. Возник склоненный человек. Он был взбешен.

- В чем дело?! Вы что, заснули что ли?!

Это был блондин с пятном машинного масла на щеке. На голове его красовалась матерчатая фуражка с длинным козырьком. Мужчина возмущенно открыл дверцу и помог Веронике выйти. Дюваль не мог унять дрожь в пальцах. Он услышал голос Вероники, но не разобрал о чем она говорит. Он возвращался издалека… Замерз. Проиграл. Мир вокруг него постепенно обретал реальные черты. Было два часа ночи. Какой-то служащий вышел из строения, пытаясь застегнуть куртку, при этом руки его громадными тенями метались по асфальту.

- Пойди-ка, взгляни, - крикнул человек в фуражке, - есть над чем поломать голову.

Дюваль выставил наружу сначала одну ногу, затем другую. Ноги ощущались с трудом. Рабочие уселись на корточках позади машины. Вероника склонилась над ними.

- Колесо накрылось, - сказал один.

- Такого никогда не бывает, - сказал другой. - Ну, может одна гайка ослабнуть…, но не пять же. - Нет, это сделано нарочно!

- Мой муж на дороге заменял колесо, - сказала Вероника. Оба механика медленно распрямились. Дюваль понял, что все его объяснения никому не нужны.

- Но я же все их укрепил, - пытался настаивать Дюваль.

- Должно быть, недостаточно, - сказал старший, тот, что вышел из дома.

Он вытер руки о штаны и покачал головой.

- Вам повезло!… Ведь когда гайка не привинчена до конца, это видно сразу!

- У меня не было лампы.

- А лампа и не нужна. Вы что, никогда не меняли колеса?

- Нет, менял несколько раз.

- Так как же тогда, - это же самоубийство, честное слово.

Вероника оглядела Дюваля. Он искал слова. Свет на колонке был ослепительным, как на ринге.

- Мы спешили, - сказал Рауль.

- Спешили разбиться!

- Машина моей жены, я ее плохо знаю.

- Что вы рассказываете, колесо везде колесо… А! Так, так, вот на что нужно взглянуть.

- Можно ли его восстановить? - спросила Вероника. Оба механика повернулись к ней.

- Все будет зависесть от состояния барабана, - сказал молодой.

- У нас здесь мало инструмента для ремонта… Но попробуем.

В их голосах послышалось сочувствие: ведь ей пришлось ехать с таким психом. Итак, их было трое против Рауля. Рауль отчаянно искал ответ, движения, слова, которые вернули бы ему их расположение. Его застали врасплох. Он ничего подобного не предвидел. Он еще окончательно не пришел в себя, сознание еще было затуманено. Рауль резко повернулся на каблуках и зашагал к дому. Он услышал, как один из рабочих сказал Веронике:

- Похоже, он не в своей тарелке, ваш муж.

Рауль вошел в дом. Он был один среди витрин, заполненных мешочками с конфетами и разноцветными пакетами. Дюваль увидел стул и сел. Догадалась ли обо всем Вероника? А если так, то стоит ли отрицать? Она была все время с рабочими: разговаривала с ними, когда они сгрудились у больного колеса, сопровождала их, когда, поставив машину на домкрат, все отошли в сторону. Должно быть, она еще раз хотела убедиться, что колесо не могло отвалиться само, если ему не помочь оплошностью, неведением или чем-нибудь еще. Окончательный ответ могла дать только она, и, благодаря своей сообразительности, она наверняка знала его.

А вот и Вероника. Дювалю совсем не хотелось сцены. Он молча следил за ее приближением: вот она уже за стеклянной дверью, ищет его глазами. Он встал. Стоя удобнее защищаться.

Он попытался снова разгневаться, разозлиться, ожесточиться, чтобы казаться невинным, может быть для того, чтобы бросить ей в лицо всю правду, как выплескивают серную кислоту… Дверь бесшумно распахнулась. Вероника предстала перед Раулем во всем белом, возникнув из ночи, словно призрак. Бессонные лампы странным образом высветили ее лицо. Она остановилась в нескольких шагах от Рауля, словно обремененная смертельной ношей.

- Ты сделал это нарочно, - прошипела она.

Дюваль ничего не ответил. Когда-то в школе он бывал в таком же положении: отказываясь отвечать, опирался на правую ногу, с поникшей головой. Все думали, что он притворщик и упрямец, а он искренне не мог найти слов, чтобы все объяснить. За это молчание его всегда били: мать, учитель, унтер-офицер, полиция, а теперь вот его жена, которая сейчас настаивала на том, чтобы он во всем сознался.

- Отвечай! Скажи хоть что-нибудь!

- Все в порядке. Не нужно кричать. Да. Это я. Я сделал это нарочно.

- Но зачем?

- Чтобы проверить.

- Что проверить? Что?

- Можем ли мы продолжать жить вместе.

Вероника пыталась осознать услышанное. Сжала губы. Сощурила глаза. Сразу подурнела.

- Что это значит?

- А то, что с меня хватит.

- И ты хотел меня угробить?

- Нет, не специально тебя. Это было как пари… Да, вот именно, пари…

- Ты форменный псих.

- Возможно. Мне уже это говорили.

Вероника умолкла. Ее упорядоченный мирок распадался на части. Дюваль переменил ногу, сделал шаг. Она вдруг отпрянула от него, да так быстро, что задела витрину.

- Не дотрагивайся до меня!

Закричала она сипло. В ее голосе была готовность позвать на помощь. Она потерла ушибленную руку, не спуская с него глаз.

- Я не хотел тебе плохого, - сказал Рауль.

- Нет, ты хотел убить меня.

Она по-прежнему верила в преднамеренное убийство и никак не хотела сообразить, что он-то был в большей опасности.

- Это тебе даром не пройдет.

У тех, других, в детстве была точно такая же реакция, те же слова, угрозы, готовность к наказанию…

- Ты думаешь донести на меня? - спросил он. - Но кто тебе поверит? Я же был рядом, на месте смертника, и даже не пристегнулся.

Она была так потрясена, возмущена, вне себя, что слезы выступили у нее на глазах.

- Я больше с тобой не останусь! - воскликнула Вероника.

- Ты свободна!

- Я встречусь со своим адвокатом и тебе это дорого обойдется.

Он бы здорово удивился, если бы эта баба не заговорила о деньгах. Рауль глядел на нее сверху вниз, разбирая по деталям: белый костюм сработан известным портным, плетеный золотой браслет, дорогая дамская сумка. Она была дальше от него, чем дикарь с Амазонки.

- Я согласен, - сказал он, - разводимся! Так лучше. Положение прояснялось. Вероника немного угомонилась.

Она знала с чего начинать при разводе. Она посмотрела в окно: рабочие трудились над "Триумфом". Сказала тихо:

- Это правда? Ты решил?

-Да.

Она еще помялась. Рауль с нетерпением ждал. Он ни о чем больше не жалел. Будущее прояснилось. Он готов на все уступки, лишь бы все это побыстрей кончилось.

- Если это необходимо, я оплачу твое содержание, - сказал Рауль.

- Содержание? Из каких средств? И добавила:

- А в ожидании развода, кто меня приютит? Рауль удивился.

- Приютит?

- О! Не строй из себя дурака. Кто заверит меня, что ты не начнешь все снова?

- Я? Чего ты боишься?

Она ничего не поняла и ничего не поймёт, уверенная, что он мелкий злодей и преступник. Рауль не удержался от презрительного смеха.

- Я вижу, - сказал он, - ты не доверяешь мне.

- Есть отчего!

- Итак, что ты хочешь?

- Я хочу…, чтобы ты подписал одну бумагу.

- Я не против, объясни - какую?

- Бумагу, в которой ты напишешь, что попытался убить меня.

- Нет. Никогда. Не: рассчитывай на это. Она отступила к двери.

- Я их сейчас всех позову. Скажу, что ты повредил колесо нарочно и только что в этом сознался.

Вероника приоткрыла дверь наполовину.

- Если ты шевельнешься, я закричу.

- Что же ты думаешь делать с этой бумагой?

- Я положу ее в конверт, отдам адвокату. Знаешь зачем?… Если ты вздумаешь…

- "Открыть в случае несчастья", - усмехнулся он. - Забавно!

Этот спор был ему отвратителен. Уж лучше стерпеть удар. Но его загнали в угол. Честно говоря, он ведь пытался ее убить. Напрасно искать оправдание. У нее есть все основания настаивать на этом.

- Я не знаю, зачем ты этого хотел, - начала она, - но я буду чувствовать себя спокойнее. Поставь себя на мое место.

Ее послушать, так нужно всегда вставать на чье-то место. А кто когда-нибудь встал на его? Рауль придвинул стул. Как он устал!

Beроника отпустила дверь и подошла.

- Я прошу у тебя только две строчки, - сказала она. - Если у тебя есть немного сердца, ты мне в этом не откажешь. Это даже больше в твоих интересах, чем в моих, подумай о себе, бедный Рауль.

- Ах, поменьше слов.

Он поискал в карманах и достал блокнот, вырвал листок и приготовился писать, держа его на колене. В это время его осенило.

- Знаешь, - сказал Рауль, - эта бумага ничего не стоит. Если немного подумать, то это в общем-то глупо.

Он пожал плечами и добавил.

- Это напоминает сделку для облечения развода. Я тоже схожу к адвокату… завтра. Я объясню ему, что составил эту бумагу из любезности… Поскольку у меня нет любовницы, и я не ушел из дома, то в твоем требовании я усматриваю лишь предлог для оскорбления или давления на меня. Не так ли?

Вероника молчала. Она следила за ним так, словно ожидала нового подвоха.

- А впрочем, - продолжил Рауль, - может это и неплохая мысль. Так дело пойдет быстрее. Я приложу все силы. Я ведь к этому привык.

Он начал писать.

"Я, нижеподписавшийся Дюваль Рауль, признаю, что подстроил несчастный случай…" Вероника сухо оборвала.

- Нет! Отметь, что ты хотел убить свою жену.

- Но это ложь, - сказал он. - Я не хотел убить тебя. Он продолжил письмо.

"При следующих обстоятельствах: 6 июля на автомагистрали А-7, машина марки "Триумф", регистрационный номер 5530 RB75-A должна была остановиться в результате поломки заднего левого колеса…". Он прервался, поискал более точную формулировку, чтобы доказать свое бесстрастие и показать, как ему это все теперь безразлично. Пока Рауль писал, он монотонно читал этот текст, словно какой-нибудь чиновник за окошечком кассы. "Я заменил колесо и нарочно не закрутил гайки ключом, сделав таким образом аварию неизбежной…".

- Согласна?

- Напиши, что были свидетели.

- Хорошо… "Авария произошла вблизи автостанции перед поворотом от Авиньона на север. Все обошлось, поскольку машина была заторможена для остановки на станции. Двое дежурных механиков обнаружили поломку и приступили к ее устранению".

Рауль вырвал листок, быстро перечитал, добавил несколько запятых, поставил дату и подпись, протянул его жене. Потом положил блокнот в карман так спокойно, как будто Вероники здесь не было. Поднялся, подошел к кофейному автомату и опустил монету в щель. Стаканчик с кофе обжег ему пальцы. Рауль пригубил кипящую жидкость, зашагал взад-вперед. Ни одного взгляда на Веронику, но повсюду, во всех витринах были ее отражения. Она прочитала слова признания, неподвижная словно манекен. Подумала, не обманули ли ее, заботливо сложила бумагу и положила ее в сумочку. Замок щелкнул. Они оба почувствовали, что нужно что-то сказать друг другу или сделать какой-либо жест, прежде чем расстаться навсегда. Хорошо, они враги. Но глупо расставаться среди тарелок с нугой и янтарных тюбиков! Вероника вышла, не повернув головы. Прощай, Вероника! Отныне между ними - война.

Дюваль собрал мелочь и автомат выдал ему пачку сигарет. Он закурил одну, сильно затянулся. "Зачем Вы женились?" - спросит адвокат. Доводы, к которым прибегают, не всегда истинные. Начнем с того, что Вероника первая бросилась на него. Она так хотела его заполучить, как хотят какую-нибудь собаку редкой породы или еще неизвестно чего. Вот и "Триумф", как только она его увидела, тотчас же купила. Правда, в кредит. У нее есть какой-то доход, но не настоящий капитал, а как у содержанки. А кстати, откуда она появилась? Может, подобно ему, росла, как трава на улице? Она никогда не говорила о своем происхождении. У нее обманчивая внешность, свободные манеры, элегантность, вкус, которые так быстро перенимают женщины. Уж он-то очень хорошо их узнал во время массажей. Не всегда-то легко уловить разницу между настоящей и поддельной дамой, он этому так и не научился. В чем он действительно был уверен, так это лишь в том, что Веронику никог-да не любил. В этом не так уж к лицу сознаваться тому, кто посвящен в женские тайны больше, чем священник.

Мимо по шоссе проезжали тяжелые грузовики, перемигивались огни. Дюваль вышел. Он задыхался в этом бункере, пропахшем бакалеей. Ночь истекала медленно, как ликер. Вероника была там, у машины. Голоса разносились далеко. Старик в куртке отложил в сторону молоток.

- Советую остановиться в Авиньоне. Болты сточились. Медленно двигаясь, вы ничем не рискуете. Тормозной барабан придется заменить. Колесо же нужно просто выбросить.

Дюваль должен был подойти, стараясь выглядеть непринужденным, чтобы сгладить плохое впечатление, которое он произвел.

- Ну, как дела? Лучше? - спросил молодой без всякой иронии.

- Да, все прошло. Немного побаливает голова.

Старик залез в "Триумф", медленно поехал и сделал круг. Другой механик следил за задним колесом, присев на корточки, чтобы лучше видеть его в движении.

- Можно ехать, - сказал он. - Колесо, конечно, виляет, но до Авиньона доберетесь.

- Идут ли автобусы? - спросила Вероника.

- Да, но не в это время! И не здесь. Нужно идти к дороге № 7. А зачем вам автобусы? Вы что, не хотите ехать сами на машине? Но бояться же нечего, уверяю вас.

"Триумф" остановился около них.

- Эй, Пепе? Оно крутится, не так ли? Мадам боится.

- Я предпочитаю добираться до Авиньона автостопом, - объявила Вероника. - Наверняка, найдется кто-либо, кто подбросит меня.

Старик медленно вылез из машины, дружески пнул покрышку ногой.

- Хороший товар. Умеют они работать, эти англичане.

- Я бы предпочла подождать, - сказала Вероника. - Не потому, что боюсь, но как-то не доверяю, что ли.

Оба механика посмотрели на Дюваля. Они ждали, что он поставит жену на место. Он же муж. Ему решать. Но тут Вероника нарушила молчание.

- Я хочу посидеть, - сказала она. - Если кто-то поедет, предупредите меня.

И она неторопливо ушла, раскачивая сумочкой. Мужчины проводили ее взглядами.

- Да, она не очень-то сговорчива, - пробормотал старик. По-моему, она заблуждается. После того, как тебя скинет лошадь, нужно тотчас же на нее сесть. После автокатастрофы то же самое, иначе рискуешь разбиться.

- Я предпочитаю ей не перечить, - сказал Дюваль с покорной улыбкой. - Мы уже и так повздорили.

- Оба виноваты, - сказал молодой, смеясь.

- Точно. Хорошо. Я поехал вперед. Ей придется сесть в поезд до Авиньона. Сколько я вам должен?

Пока старик считал, молодой протер ветровое стекло. Он был настроен сочувственно и даже готов был признать, что у Дюваля не было иного выбора.

- Лучше, пожалуй, ехать одному. Когда Тони выедет на своей трехтонке, он доставит мадам на вокзал. Он всегда здесь останавливается.

- Не говорите больше о случившемся, - сказал Дюваль. - Как это глупо! Угораздило же меня!

- Идет, не будем больше об этом!

Счет был умеренным. Дюваль округлил сумму.

- Мы за ней присмотрим, - сказал старик. - Можете спокойно отправляться. Езжайте потихоньку.

Рукопожатья. Они безусловно думают, что у этого путника трудная жена. Если однажды их придется пригласить в свидетели, то они, скорее, будут держать его сторону.

Последний взгляд. Вероника стоит за дверью. Он неторопливо отчалил… Дорога еще черна… как его жизнь… но восток уже занялся обещанием дня.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

У мэтра Тессие была замечательная седина, образующая на затылке беспорядочную пену. Это придавало ему сходство со стареющим актером или маститым музыкантом. На Лазурном Берегу никто не знал его настоящего занятия. Пока адвокат отдавал распоряжения секретарше, которая казалась голой в своем узеньком платьице, Дюваль сидел в широком кресле.

- Слушаю вас, месье Дюваль, - сказал адвокат, садясь за письменный стол, заваленный делами.

- О! - сказал Дюваль. - Речь идет об обычном разводе. Я женился в конце декабря… Впрочем сначала я должен вам кое-что объяснить…

Зазвонил телефон и мэтр Тессие долго слушал, подняв глаза к потолку и поигрывая пальцами свободной руки словно на пианино. Затем, зажав трубку между головой и плечом, сделал отметку о свидании и закончил разговор.

- Прошу прощения, месье Дюваль… Слушаю вас… погодите… Я бы просил вас очень коротко резюмировать разногласия между вами и супругой. Ваш жизненный путь… факты. Понятно? Ничего лишнего. У закона нет чувств. Дети?

- Нет.

- Мадам Дюваль не беременна?

- Нет.

- У вас, безусловно, есть доказательства измены?

- Измены нет.

Телефон зазвонил снова. Адвокат поднес трубку к уху округлым красивым жестом. Дюваль начал испытывать к нему недоверие. Впрочем, Рауль уже почувствовал недоброе, проходя через приемную. У него было впечатление, что он в гнезде врага. Как он мог забыть то время, когда вместе с товарищами в продрогших пригородах торопливо писал большими буквами на стенах заводов: "Долой спекулянтов!?" А теперь… Все это из-за Вероники… Они все сговорились за его спиной. Они все соучастники! Метр Тессие прекратил разговор, нажал на кнопку внутреннего селектора.

- Очень прошу больше меня не беспокоить. Затем обратился к Дювалю.

- Итак! У вас, конечно, есть обоснование жалобы?

- Развод просит моя жена.

- Ах, так! Прекрасно! Вы, видимо, ищите защиты… В чем же она обвиняет вас?

- Она полагает, что я хотел ее убить.

- У вас вид вовсе не убийцы, - сказал адвокат. - Не знаете ли кто ее представляет?

- Нет.

- Рассказывайте, ничего не утаивая!

Дюваль попытался объяснить случай с русской рулеткой. Наверняка адвокат не очень-то хорошо все понял.

- Ваше душевное состояние заслуживает внимания, дорогой месье… Не забудьте рассказать о вашем детстве. В конце-концов возникает единственный вопрос: о чем вы думали, когда закручивали гайки?

- Я не помню.

- Продолжайте.

Дюваль описал сцена на автостанции, не забыв упомянуть о бумаге, которую он подписал.

Адвокат закрыл глаза, словно пытаясь увидеть обстановку.

- Невероятно! Невероятно!

Затем уставился на Дюваля и покачал головой.

- Что же вы от меня хотите? Все козыри у вашей жены. Мы у нее в руках… Если она захочет, то сможет обратиться к прокурору республики… Ведь есть свидетели. Отдаете вы в этом себе отчет? Ваше положение безвыходное.

- Я написал это признание для облегчения процедуры развода, - сказал Дюваль.

- Нет, нет, вы слишком наивны, дорогой. Всегда можно найти причины для развода. Для того мы и существуем. Но никогда, слышите меня, никогда, никто так не поступал со своим противником, как вы.

Адвокат поиграл ножом для бумаги.

- Вы, наверное, почувствовали, что у нас будут большие затруднения.

- На каких условиях заключен ваш брак?

- На равных. Но все внесла жена. У меня же есть лишь мое ремесло. Я ведь кинезитерапевт.

- Она потребует средств на содержание и получит их сполна. Сколько вы зарабатываете?

- Это зависит… примерно от трех до четырех тысяч франков в месяц. Да! Я забыл вам сказать, что моя жена уже была в разводе.

- Замечательно! По ее вине?

- Нет. Чарльз Эйнольт, первый ее муж, все взял на себя.

- Жаль!… Во всяком случае, в данный момент мы сделаем вот что. Прежде всего, вы должны покинуть ваш общий дом.

- Я уже сделал это, - сказал Дюваль. - Я снял номер в гостинице.

- Хорошо! Там и оставайтесь. Это необходимо. Представьте, что вдруг у вашей жены пищевое отравление. Вообразите свое положение, если вы будете продолжать совместную жизнь. Вас сразу же заподозрят. Затем вы мне пришлете небольшое заявление… Попытайтесь как можно яснее изложить соображенья, которые привели вас к подобным действиям. Попытайтесь найти точные определения. После этого приходите ко мне через восемь дней… В следующую пятницу можете?

- Так не скоро? Я хотел бы поговорить о суде.

- Это всегда долго. По меньшей мере несколько месяцев. Адвокат поднялся.

- Мы попытаемся уменьшить неприятности, но ждите грубых выходок. Почему вы не пришли за советом, прежде, чем что-либо предпринять?… И потом это признание, надо же такое придумать!? Моя секретарша вам сообщит о сумме предварительного взноса.

Он проводил Дюваля, вяло пожал его руку.

- До скорой встречи, мужайтесь.

В передней ожидало человек двенадцать. Окинув всех взглядом, Дюваль почувствовал, что от них пахнет деньгами. Контора адвоката преуспевала. Внезапно Дюваль ощутил, что, покупая свой развод, он живет не по средствам. Он подписал чек на тысячу франков и попытался вспомнить свою часть на общем счете с Вероникой. Если вдруг она без предупреждения опустошит их счет, он останется без единого су. Дюваль так взволновался, что позвонил ей из кафе.

- Вероника… я только что виделся с адвокатом. Я хочу тебя спросить по поводу нашего счета в "Societe generate", да… Я хотел бы снять то, что мне принадлежит… Возможно, это мелочи, но у меня уже есть расходы… ты понимаешь…

- Понимаю, у тебя право на половину… Я хочу быть абсолютно честной с тобой.

Ни малейшего следа гнева. Она, видимо, только что после дневного сна. В ее голосе были слышны его остатки. Обычно она не была такой покладистой.

- Я выбрал мэтра Тессие, - продолжал Дюваль. - Он бы хотел знать, что ты предпринимаешь.

- Я еще не знаю, не думала об этом.

- Я еду домой, чтобы забрать свои вещи. Отныне мы не должны жить вместе.

- Хорошо, но ты сможешь вернуться, когда захочешь. Я же не выбрасываю тебя за дверь.

Он подождал еще немного. Она незаметно положила трубку. Дюваль был смущен ее дружеским тоном. Он бы предпочел ругань, ненависть.

Стояла жара. Улица была забита туристами. Вскоре Дюваль захотел снова позвонить Веронике, чтобы попросить ее поспешить, как она ему обещала. Получить свидание с адвокатом было просто. Уже три дня прошло с того шоссе!… Он посмотрел на часы. Было поздно. Месье Джо, конечно, скорчит мину. Мысли в голове его спутались… Как они были правы, его бывшие товарищи, в своих требованиях перемен. Ему уже двадцать пять лет и еще тридцать-сорок лет он должен массировать больные тела, в то время как месье Джо будет покупать квартиру в Суперканне, затем катер, дом в горах. Нет, он не желал богатства…, но лишь немного свободы, иметь право, как все эти бездельники, расслабиться, немного понежиться… Все это было ужасно банально. Обычно рабов жалеют, думают, что они несчастные. Но на самом деле, в действительности нас разрушает однообразие. Я молод, но уже поизносился, потому что варился в собственном соку. В конечном счете наш развод будет моей удачей, если только не отбросит меня в прежнее существование. Но может произойти и худшее.

Он осушил стакан "кока-колы", подсчитал монеты на ладони. Сколько нужно на алименты? Три - четыре сотни? Прикинул в уме, взяв цифру поменьше. Снова нужно будет заботиться о расходах на квартиру, питание. Необходимо сократить ненужные траты, экономить на табаке… Сколько он себя помнил до встречи с Вероникой, он всегда кому-то подчинялся. И это тоже надо объяснять адвокату… Так много, оказывается, нужно рассказывать. Он вышел и отправился по улице Антиб. Как это тяжело!

Месье Джо как обычно сидел за кассой. Прическа по моде отставного офицера, элегантная шелковая блуза, в руках "Экип".

- Мадам Верморель вас ждет, - сказал месье Джо. - Поторопитесь.

Упоминание о мадам Верморель вызывало в воображении у Дюваля лишь растяжение связок. Он не помнил ее лица, но знал наизусть ее ноги. Рауль натянул халат, тот самый, что застегивался на плече, долго мыл руки. Вокруг жужжали кондиционеры, доносился легкий шум разговоров, как это бывает в парикмахерских. Два других массажиста вовсю работали в соседнем кабинете. В конце коридора священодействовала маникюрша. Дюваль раздернул занавес, открыв то, что сам называл операционной. Мадам Верморель уже растянулась на смотровой кушетке. Сорок пять лет. Жена одного промышленника из Рубекса. Великолепное растяжение связок во время игры в теннис. "Богачка, - доверительно сказал месье Джо, - займись ею подольше". Пока Рауль снимал повязку, мадам вновь рассказывала, как все у нее произошло.

- Я хотела прыгнуть…

Как жаль, что нельзя было бросить этим бабам: "А мне наплевать! Дайте же мне спокойно работать!" Чтобы заставить ее замолчать, Рауль сильно нажал в месте растяжения. Пациентка застонала, и он тотчас же о ней забыл. Он превратился в глаза и руки. Повреждение почти зажило. Еще пару сеансов и третий, чтобы ублажить хозяина… Он посыпал тальком с ладони, слегка провел по коже. Боль похожа на недоверчивое животное, которое нужно успокоить, уговорить, приласкать… Если бы он мог, то стал бы нашептывать, как и делал иногда. Пациентки тогда думали, что Рауль обращался к ним, хотя на самом деле он заговаривал боль. Он видел, как она пробиралась сквозь нервы, сосуды, мышцы, преследовал ее кончиками пальцев, осторожно выдавливал ее и извлекал словно змею. Больная внезапно успокоилась, ее тело расслабилось, лицо, искаженное страданием, медленно разгладилось, и глаза засветились благодарностью.

У Рауля бывали настоящие больные, уставшие от страданий.

Они обращались к Дювалю за рекомендациями и готовы были платить любую цену, назначенную месье Джо. Для них он готовился специально и требовал от своих рук чуда. Но, к сожалению, других было большинство: бездельниц, любопытных, неутомимых, богатых, легковерных, требовательных, для которых он был немым магом. Некоторые из них справлялись у Дюваля о диете и рецептах косметики. Другие спрашивали, не лучше ли применять вместо таблеток другие противозачаточные средства. Рауль был в курсе их сердечных огорчений, проигрышей в казино. Если бы он хотел, то имел бы кучу приключений. Но он держался скромно. К тому же он был для них скорее другом и одновременно слугой, которому платили, и каждая банкнота в его руке была для него смертельной несправедливостью. Мадам Верморель радостно пошевелила ногой.

- Я ничего больше не чувствую. Великолепно! Какой же вы мастер!

Ах, комплименты их стоили дешево.

- Следующая!

Следующей была старая англичанка. Она жила с собакой и мужем на борту одной из яхт, которая никогда не снималась с якоря. Прежде чем лечь, она снимала колье, серьги, браслеты. Как говорил месье Джо: "Она таскает на себе сумму, достаточную, чтобы купить неплохой домик". Ее мучил ревматизм. Она никогда не жаловалась, что позволяло думать о своем… Вероника! Да, Вероника, была совсем другой. Она говорила, как и другие, но только в меру, проявляя интерес к нему самому.

- Как вы, должно быть, устаете к концу дня!

Обычно никто не думал о его усталости, поэтому такие речи трогали Дюваля. И оттого он любил ей рассказывать сам, а она слушала. Вероника приходила два раза в неделю, болтая, без стеснения раздевалась. Настоящая приятельница.

- Знаете, что вам надо делать? Вам нужно свое дело, здесь вас эксплуатируют.

- У меня нет средств.

- Я могу вам одолжить.

Бот так все и началось. Сначала говорили о делах, в чем, казалось, приходили к полному взаимопониманию… Старая англичанка, лежа на животе, держалась руками за края постели. Ей было больно. Она состояла из одних костей и была так же жалка, как те голодающие туземцы, скелеты которых часто фотографируют на обложках иллюстрированных журналов. Дюваль растирал ей спину, словно столяр, снимал стружку фуганком… Почему так неудачно все получилось с Вероникой? Это было неясно. Когда он задавался подобными вопросами, то всегда вспоминал свою мать. Она была "яблоком раздора". Если бы он смог полюбить ее… Раулю захотелось даже пойти к психиатру, но он не доверял медикам. Ему никак не удавалось увидеть правду, которая пряталась от него, натягивала на себя личину, драпируясь в мишуру медицинских терминов. Дюваль мог сам до всего дойти.

Он вспотел, поднялся и вытер лоб отворотом рукава.

- Ну все, бабуся, гоп! Вставайте.

Англичанка не понимала по-французски и никогда даже не пыталась этого делать. Она ему сказала что-то по-английски, наверное, поблагодарила, а он помог ей привести себя в порядок. Старуха посмотрела в зеркало, нацепила свои украшения, взбила сиреневые волосы. В этом старом остове еще тлело кокетство. Дюваль протянул ей трость и помог выйти за дверь.

- Следующая! Еще одна осточертевшая! Матушка Мейер со своим целлюлитом. От нее разило виски… Ну и что из того! У нее было толстое брюхо, зато она была женой "Моторов Мейер" и невесткой депутата. Обращаться с осторожностью! В этот раз займемся ее чреслами. Легкое облачко талька. Жесты мельника или булочника: нужно заставить это тесто затвердеть, окаменеть, раздались звуки сбиваемого омлета, затем руки стали подражать движениям дровосека… Дюваль любовался своим артистизмом. Он, правда, не забыл о своем заявлении адвокату. С чего же начать?

Написать: "Мой отец оставил мою мать"? или: "Я не знал своего отца?" Кому это интересно? И какая тут связь с тем плохо прикрученным колесом? В конце-концов никто его не торопит. У него еще в запасе восемь дней. Рауль обслужил Мейершу, с удовольствием затянулся сигаретой. Пять часов. Еще две клиентки и хватит. Он принялся за артрит, затем за остаточные явления после перелома. Лето. Мужчины бывают редко. Они приходят после того, как перепробуют все лекарства. Им трудно помогать: они недоверчивы, ругливы, изнежены. Дюваль мечтал о специальной клинике: больные там должны быть абсолютно нагими, головы упрятаны в капюшоны, говорить запрещено. Одни лишь безымянные тела. Вот тогда ремесло будет приятным. Последняя пациентка ушла. Дюваль старательно вымылся, сделал несколько гимнастических упражнений, чтобы снять усталость и вышел. Месье Джо пожал ему руку, посмотрев на часы.

Дом был новым. Квартира находилась на седьмом этаже. Дюваль не любил ее: слишком много мрамора, позолоты, мишуры. В почтовом ящике что-то было, проспекты и письмо со штемпелем Ниццы, адрес на котором был отпечатан на машинке. Дюваль разорвал конверт, развернул письмо: "Мэтр Рене Фарлини, нотариус". Эта идиотка, Вероника, никак обратилась к нотариусу? Текст был коротким: "Месье, приглашаю Вас срочно ознакомиться с делом, касающимся Вас. Примите уверения и т. д.".

Что все это означает? Она же сказала, что увидится с адвокатом. Причем же здесь нотариус? Он закрыл лифт, перечитал письмо. "Дело, касающееся Вас…" Речь могла идти лишь о разводе. Забавно! Ему хотелось тотчас же получить объяснение, но дома никого не оказалось. В прихожей, на самом виду, Дюваля ожидало другое письмо, вернее записка: "Так как я не хочу доставлять тебе неприятностей, оставляю в твоем распоряжении квартиру до принятия решения. Я сняла квартиру. Если хочешь связаться со мной, звони: 38-52-32."

- Черт! Она боится встречи!

Он было бросился к телефону, но одумался. Осторожно! Никаких раздраженных разговоров. Достаточно одного нечаянного слова и все можно испортить. Нет, довольно глупостей.

Он обследовал пустынную квартиру. Вероника ничего не тронула, взяла самое необходимое. Кондиционер работал. Холодильник был полон. Запах духов Вероники летал в гостиной, смешиваясь с ментолом сигарет. На электрофоне стояла пластинка… Беко… Конечно! На спинке кресла еще оставался отпечаток ее тела, будто она еще была здесь. Дюваль прошел в кабинет, и тут она поджидала его: оставила свою почтовую бумагу, позабыла солнечные очки. Он сел к столу, открыл средний ящик. Рука нащупала новый блокнот и туристский проспект: "Посетите СССР". Старая мечта! И памятная ссора! Для него это было бы посещением Мекки. Для нее это было абсолютно неприемлемо. Почему же он чувствовал себя теперь таким старым, сухим, таким одиноким. Рауль опустил блокнот в ящик. Завтра он позвонит Веронике, поблагодарит ее и скажет, что тронут ее жестом и что займет квартиру лишь на несколько дней. Ему вдруг захотелось быть великодушным. Рауль уже не знал, хотел ли он этого развода. Может и нет… Если он уйдет отсюда, то что возьмет с собой? Что здесь принадлежало ему, здесь, где, как думал он, находился в своем доме. Рауль стал искать вместительный чемодан, которым он пользовался уже более десятка лет в своих скитаниях по отелям и пансионам, где получил столько пинков. "Не мог бы ты выбросить этот ужас в подвал?" - сказала Вероника.

Но Рауль держался за чемодан как моряк за свой сундучок. Он открыл его на столе в гостиной. Очень приятно было делать запретное. Дюваль начал складывать туда свое белье, одежду.

У него и было-то всего три костюма, да плащ, и не было никакого стремления к элегантности. Рауль никогда не придавал значение одежде. Две пары носков, три галстука, которые нуждались в чистке, вот почти и все… электробритва "Ремингтон", подаренная Вероникой, которой он никогда не пользовался, поскольку предпочитал свой старый "Жиллетт". Рауль был свободен, как моряк, беден и всегда готов в путь. Стоянка кончилась.

Еще один беглый взгляд на эти стены, на ужасные абстракции, подписанные "самим" Блуштейном, неизвестным пока, но "восходящим" художником, "который вскоре будет знаменит". Рауль захлопнул чемодан и отнес его в комнату для гостей, которую никогда никто не занимал. Постелил постель. Он здесь расположится на самый короткий срок. Рауль пошел за пижамой, бросив взгляд на книгу, лежащую на ночном столике. Как всегда - Мазо де ля Рош… Он засмеялся и закрыл за собой все двери. Есть ему не хотелось. Хотелось заснуть. "Эй, матрос, постарайся все позабыть!" - обратился он к себе и проглотил снотворное.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

- Рад был увидеть вас до августа,, - сказал Фарлини, - я уезжаю в отпуск… Мне это было так необходимо… И я бы огорчился, если бы… Но, садитесь, пожалуйста, прошу вас.

Кабинет был богато обставлен, повсюду цветы. Толстые ковры. Мэтр Фарлини протянул Дювалю коробку.

- Сигару?… Нет?… В самом деле?… Они не крепкие… Хорошо, приступим к нашему делу.

"Лет сорока, - подумал Дюваль, - мало двигается. Пожалуй, несколько скован. Ему бы надо сбросить четыре-пять килограмм… Когда же он заговорит о Веронике?"

Нотариус заглянул в папки, продолжая улыбаться. Кондиционер освежал воздух, который временами становился почти холодным. Дюваль все больше и больше настораживался.

- Прежде всего, - сказал нотариус, - выполним некоторые формальности. Я должен удостовериться в вашей личности. Это необходимо.

Дюваль достал из портфеля свое удостоверение личности и водительские права. Он не очень любил эти процедуры. Адвокат его ни о чем не спрашивал! Нотариус громко зачитал: "Дюваль Рауль, родился седьмого января тысяча девятьсот сорок шестого года в Марселе".

Он взглянул на лист в папке, затем снова на Дюваля, улыбка нотариуса стала еще более радушной.

- Благодарю вас. Мне было очень трудно вас разыскать, очень трудно, но, наконец-то, вы здесь. Это главное. Дюваль - фамилия вашей матери, как я понимаю, мадам Мари-Луиза Дюваль, родившаяся двадцать пятого февраля тысяча девятьсот двадцать третьего года, в Тулоне.

- Да, отца я не знаю.

- Это мне известно, - сказал нотариус, - но вы знаете его фамилию.

- Хопкинс.

- Именно так, Уильям Хопкинс, служивший солдатом в американской армии. Уильям Хопкинс, родившийся одиннадцатого июля 1918 года в Толедо, штат Охайо.

Фарлини придавил ладонью папку.

- Здесь все есть.

- Я не рассчитывал услышать о нем, - сухо сказал Дюваль, - он подлец.

- Вы, возможно, вернетесь к этому вопросу, но сначала дайте мне договорить… Итак, Уильям Хопкинс познакомился с Мари-Луизой Дюваль в Марселе в 1945 году…

…и ее бросил.

- К сожалению, - пробормотал Фарлини, - это не единичный случай. Хопкинс вернулся в Толедо. Он испробовал кучу профессий… Могу вам их перечислить.

- Меня это не интересует.

- Пусть. Но я имею право довести до вашего сведения некоторые детали, которые вам неизвестны. Ваш отец упорно занимался предпринимательством… кто знает, не переняли ли вы от него некоторые качества…

Дюваль поднялся.

- Извините, - сказал он, - я пришел сюда не для того, чтобы узнавать об этом человеке, который был нашим несчастьем. Если бы я встретил его, то плюнул бы ему в рожу.

- У вас нет возможности его встретить. Он умер. Итак, месье Дюваль, сядьте и успокойтесь… Теперь вы его наследник, вот почему я искал встречи с вами. Вашему отцу удалось построить серию гаражей, а затем основать акционерное общество по эксплуатации автобусов и грузовиков. Он не был женат и не имел детей, умер от рака печени. А когда умирают от рака, то хватает времени для размышлений и принятия обдуманных решений. Все, что он имел, теперь ваше. Сколько месяцев я вас разыскивал… В мэрии Марселя я узнал, что Мари-Луиза Дюваль родила мальчика… Дом, где вы родились, снесен… К счастью, мне попались старые соседи, которые дали мне первый адрес вашей матери в Париже… Я не упрекаю вас за эти поиски.

Дюваль снова увидел эти трущобы, квартиру, напоминающую платяной шкаф, где он делал уроки, и особенно свою мать, всегда безмерно уставшую к вечеру… В последнее время она стала пить… А им и нужно-то было совсем немного денег…

- … с помощью социального страхования, - сказал нотариус. - Но след оборвался… На вас я напал благодаря случайному стечению обстоятельств. Вы закончили неполную среднюю школу в 1962 году.

- Я хотел стать врачом, - прошептал Дюваль, - но после смерти матери должен был работать. Попробовал себя в различных областях.

- Вы заслужили эту улыбку судьбы. Вот видите, я начал вас искать издалека, хотя вы были по соседству. Все прекрасно устроилось, и мы сможем часто видеться.

Он отрывисто постучал по папке.

- Вы не спрашиваете, что там внутри? Вы не хотите знать сумму наследства?

Дюваль пожал плечами.

- У меня нет на этот счет никаких мыслей, - сказал он. - Я думаю, что отец хотел вознаградить меня за мое рождение.

Нотариус удивился. У него было хорошее круглое лицо, на котором отражались все его чувства.

- Все пожелания сбылись, месье Дюваль, вплоть до исполнения последней воли умершего. Справедливость восстановлена…, не все пока улажено, но я вам назову лишь приблизительную цифру, я полагаю, что она составит около девятисот тысяч долларов… что означает в наших франках пять миллионов, или, если угодно, пятьсот миллионов старых франков.

Наступила тишина. Дюваль пока ничего не понял. Фарлини скрестил толстые руки и наклонил голову.

- Итак? Что скажете? Неплохой реванш, не так ли?

- Простите, - прошептал Дюваль, - не трудно ли вам повторить цифру?

- Пятьсот миллионов.

- Пятьсот миллионов… Мне?

- Естественно, вам. Не вы ли Рауль Хопкинс, единственный сын Уильяма Хопкинса?

Нотариус достал из дела фотографию и протянул ее Дювалю.

- Вот ваш отец. Эту фотографию мне представила канцелярия Гибсона, Гибсона и Моррисона, которым было поручено это дело. Вы похожи на него… волосы растут низко, вокруг носа розовые пятна… глаза голубовато-зеленые…

- Помолчите! - сказал Дюваль. Он вернул фото, которое держал кончиками пальцев так, словно это была какая-то гадость. Нотариус становился все благодушнее.

- Я к вам искренне расположен, месье Дюваль. Вас ждет теперь совсем иная жизнь.

Дюваль не слушал. Он почувствовал неприятный пот на спине и животе. Нотариус обошел стол и подошел к нему.

- Вы обескуражены, не так ли? Это пройдет. Удары судьбы, словно любовь с первого взгляда: все изменяется в один миг. В первый момент всегда становится плохо.

Он уселся на ручку кресла и покровительственно обнял Дюваля за плечо.

- И все же не будем задирать нос… Пятьсот миллионов на первый взгляд очень много… но, если подумать… немало торговцев, актеров, писателей, высокопоставленных чиновников имеют и больше. Только в наших краях я мог бы вам назвать, не будь я обязан хранить профессиональную тайну, дюжину фамилий… Богачей гораздо больше, чем принято думать… Вот увидите, к этому быстро привыкают… Давайте теперь разберемся в некоторых деталях этого дела.

- Нет, - сказал Дюваль, -. нет, потом, потом… Сделайте все сами. Я вам доверяю.

- Благодарю, но вы мне должны кое-что подписать. Конечно, ничего срочного. Безусловно, я бы хотел закончить все как можно быстрее, потому что для меня это большая ответственность.

Пятьсот миллионов! Цифра болезненно билась в голове Дюваля.

- Я телеграфирую Гибсону. Перевод денег не представляет трудностей. Это меня совсем не волнует, а вот их дальнейшая судьба… Что вы собираетесь делать с этими деньгами, месье Дюваль?

Нотариус закурил, заложил руки за спину и заходил по кабинету. Дюваль посмотрел на округлого человечка в костюме цвета морской волны. Ему показалось, что все это происходит на экране, на котором было два человека: один из них - рассуждающий адвокат, а другой, в кресле, молодой американец, по фамилии Хопкинс, время от времени подносивший руки к лицу… этим, последним, и был он, Дюваль.

- Вы женаты? - спросил мэтр Фарлини. - Да… У меня это отмечено… И на каких условиях?

- Общности имущества.

- А-а! Тогда мадам Дюваль имеет равное право на наследство, осмелюсь вам сказать. Вам знаком соответствующий закон? На всю движимость, включая наследство, вы имеете равные права. Вам лично может принадлежать лишь недвижимость, например, дом… Но мы поговорим об этом позже, когда вы будете более внимательны к моим словам, это и понятно. Мы не должны делать неверные шаги.

Хватит! Хватит! Дюваль не мог больше этого выносить. Ему вдруг захотелось ходить, смешаться с толпой, потолкаться среди живых людей. Он был как во сне, словно его одурманили, чувствовал себя разбитым.

- Вы будете продолжать свою работу? - спросил нотариус.

- Я еще не знаю… извините… я ничего не знаю. Я даже не знаю теперь, кто я такой.

Фарлини взял Рауля по-отечески за руки.

- Вы богач, и я вас поздравляю. Скорее возвращайтесь к себе, чтобы сообщить приятную новость жене. Но будьте осторожны!

Он открыл и тотчас же закрыл дверь.

- Не доверяйтесь никому и даже лучшим друзьям. У вас сразу появятся завистники. Не давайте деньги в долг. Деньги похожи на мед, они привлекают ос. Ах да, я совсем забыл.

Он отвел Дюваля в центр кабинета.

- Я тоже вроде вас потерял голову. Не хотите ли аванс? Я оформлю чек.

Дюваль тотчас вспомнил о совместном счете с Вероникой. Если вдруг он внезапно увеличится хотя бы на незначительную сумму, Вероника начнет допытываться, откуда взялись деньги.

- Нет, нет!… - сказал Дюваль. - Нет. Не теперь. Мне пока ничего не нужно.

- Не стесняйтесь… Я в вашем распоряжении. Приходите к концу недели. У вас будет время обо всем подумать, а у меня - чтобы все подготовить. Теперь же у меня другая встреча. Извините.

Он проводил Дюваля до двери лифта и сердечно пожал ему руку.

- Я рад, месье Дюваль. Видите, не всегда последнее слово за несправедливостью!

Рауль вошел в лифт, и пока тот опускался, нотариус возвысился словно ангел-хранитель, затем Дюваль, слегка пошатываясь, очутился на тротуаре. Он не мог вспомнить, где оставил свою машину, не мог найти ключи. Его мучила жажда. Какая-то сила сдавила ему горло, болезненное ощущение счастья стояло в нем комом и увлажняло глаза. Рауль пошел по улице Жана Медика и сел на террасе какого-то кафе: - Кружку пива!

Вот тут- то Рауль почувствовал радость, какую никогда ранее не испытывал: он чувствовал себя тяжелым и налитым словно прямое дерево, прочно держащееся на земле. Звуки окружающего мира отдавались в нем песней… У него не было никаких мыслей по поводу свалившегося богатства. По его членам разлилось вдруг счастливое оцепенение. Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что мог оставаться здесь до ночи, если захочет, и никто не осмелится ему перечить. У него больше нет графика, свиданий с месье Джо, который ему больше не классовый враг. Хоть бы этот покой, этот прекрасный покой продлился!… Пиво было свежим. Проходившие женщины - прекрасны. Он повел глазами вслед длинной спортивной машине. Сколько за нее отдали? Четыре, пять миллионов? Внезапно он почувствовал болезненную радость: думать о стоимости вещи и знать: "Она мне по карману"! Всю свою жизнь он чувствовал витрину, мешавшую его протянутой руке. "Идем! - говорила мать. - Ты же знаешь, что это не для тебя!"

- Пожалуйста, еще пива!

Он отложил все трудности на потом, а пока праздновал с судьбой медовый месяц. Это была их свадьба, посвящение во что-то более сильное, чем наслаждение. Надо бы заснуть с этой радостью в руках, обнять ее, прижать к себе. Нужно кричать, петь, а не вздыхать в тиши. Хорошо бы рядом иметь кого-то близкого, любимого.

Дюваль расплатился и поднялся. Он пошел наугад, одолеваемый противоречиями. Было пять часов вечера, по тротуарам текла толпа. Вернуться в Канн? Снять жилье в Ницце? Он пытался думать, разглядывая витрины, внезапно вошел в табачную лавку.

- Мне нужна зажигалка.

- Для подарка? - спросила продавщица. Он не смог сказать: для себя.

- Да, для подарка. Что-нибудь поприличнее.

Он вдруг застыдился чего-то, ощущая озноб и раздражение одновременно. Продавщица выложила перед ним зажигалки и стала их зажигать.

- Вот эта замечательная. Из золота. Прекрасный подарок.

- Сколько она стоит?

Вопрос сорвался сам. Он так часто его задавал.

- Триста пятьдесят франков.

Рауль не мог не подумать слишком дорого. Засмеялся. - Она прелестна, не правда ли? - спросила продавщица.

- Да, она мне очень нравится.

Нужна ли ему была эта зажигалка? Ах, ни к чему задавать себе подобные вопросы. Можно, наконец, уступить своему желанию и только, без размышлений, без сожалений. Он еще помедлил.

- У нас есть и другие модели, - сказала продавщица.

- Нет, нет… Я беру эту… Не нужно заворачивать.

Он накрыл зажигалку ладонью, потом подписал чек и быстро вышел. Сердце бешенно колотилось. Он разжал пальцы. Зажигалка сверкала на ладони словно самородок. Дюваль остановился и прикурил. Пламя было длинным и голубым в основании, а вверху желтым и дрожащим, как у свечи. Когда он был маленьким, мать водила его в церковь, часто покупала свечи, которые он неловко ставил на железный поднос и наблюдал за тем, как они истаивали, пока мать шевелила губами в непрерывных молитвах. Пожалуй, для матери он и щелкал сейчас зажигалкой.

Рауль поискал машину на бульваре Виктора Гюго, заметил ее издалека, облезлую, усталую, стоявшую между "504" и "Мустангом". Нет, храбрая старушка, он не продаст ее, не станет менять свой образ жизни из-за какой-то Вероники. Да, отныне существовала проблема Вероники. И эту проблему надо было вскоре решать.

Дюваль сел в машину, закурил другую сигарету, еще раз полюбовавшись зажигалкой, и двинулся по направлению к Променаду.

Не может быть и речи о дележе, а значит и о разводе! Все просто и ясно!… Если бы, к несчастью, процедура зашла далеко, это было бы крахом. Слово, слегка мелькнувшее в сознании, заставило Дюваля задуматься. Неужели, за несколько часов он обрел сознание собственника? И не стал ли он в самом деле тем, кого ненавидел больше всех на свете? Вот они, деньги, стоит только протянуть руку. На свете столько умных способов их применения. В любом случае Вероника не должна иметь ни малейшего права на наследство. Эти деньги - плата за недосыпание и труды несчастной, которая до времени износилась ради сына. Это плата за ярость и оскорбления, боль загубленного детства. Деньги Хопкинса прежде всего деньги Дюваля. Закон несправедлив. Никакого дележа! Кубышка будет лежать в банковском сейфе так, чтобы никто не знал о ней. Однако, крестьяне были совсем не дураки, пряча свои экю в стене или за чугунной плитой камина.

Ну, а Фарлини, предупредит ли он Веронику? А может, он предложит вложить деньги в недвижимость, коммерческое дело, то есть, пустить деньги в оборот. На все это нужно время. А вдруг адвокат Вероники учует наживу?! К тому же Дювалю совсем не хотелось становиться собственником. Спрятанные деньги пусть себе будут как резерв. Это не капитал. А вдруг Вероника попытается вымогать деньги: "Ты хотел убить меня, у меня есть, доказательство, подписанное тобой. Ты заплатишь за это, друг мой!" И все эта бумага, причина бед. Отнять ее? Она теперь, должно быть, в руках какого-нибудь законника. Дюваль отчаянно искал выход. От его радости не осталось и следа. Если бы мать была рядом, она бы сказала: "Не судьба", - и погадала бы на картах, как когда-то по воскресеньям. Ей всюду мерещились враги, заговорщики, брюнетки, которые хотели ей плохого, письма с дурными вестями. Роковое совпадение развода и этого завещания выбило его из колеи. Все хладнокровие Дюваля исчезало, стоило лишь ему подумать о том, что он сам во всем виноват, что сам все испортил, что Вероника никогда не искала бы развода, если бы он сам так глупо за это не принялся, вот уже верно "не судьба".

Он ехал еле-еле в цепочке автомашин, двигавшихся к Круазетг, и беспрерывно спрашивал себя: как, как помешать разводу? Или хотя бы максимально отсрочить его. Возможно ли это? Дюваль неоднократно слышал о строгостях контроля за обменом валюты. Он понятия не имел, что это за штука. И подозревал, что это, видимо, связано с полицией, с хитростями, опасностями. Спросить совета? У кого? Не у Фарлини же, который стоит на страже порядка? И не у адвоката. Но у кого же?

Автостоянка была забита машинами. Он оставил машину "2CV" далеко от дома, возле какой-то стройки. Ему захотелось убежать из этого знойного города.

Рауль прикурил от золотой зажигалки. Пытаясь разрешить противоречия, он потерял способность к спокойному, точному мышлению, и сейчас скорее напоминал обломок кораблекрушения. Он прошел мимо дома и вернулся назад. И в почтовом ящике было пусто. Дюваль открыл дверь, прислушался. Никого. Он подбежал к холодильнику, открыл бутылку пива и с Жадностью опрокинул ее в себя. Теперь необходимо было позвонить Веронике. Это было, наверное, неблагоразумно, напрасно, но он чувствовал в этом потребность. А для чего? Пока не знал. Может, просто, чтобы услышать ее голос и постараться по нему догадаться о ее кознях.

- Алло… Можно поговорить с мадам Дюваль?

- Кто спрашивает?

- Дюваль.

- Одну минутку.

Это, видимо, хозяйка. Не доверяет. Небось, подслушивает.

- Алло… Вероника? Я хочу тебе сказать… я советовался с месье Тессие. Ничего пока не решено. Так, поговорили и все. То, что он объяснил мне, сложно понять. Он не скрыл от меня, что развод стоит очень дорого. А ты что думаешь?

- Я еще ничего не предпринимала. У меня плохо со временем.

Дюваль закрыл глаза, напрягся, изо всех сил прислушался. Голос был спокоен, с оттенком усталости.

- Моя позиция проста, - снова начал он, - я жду и не настаиваю. Не в моих правилах забегать вперед, понимаешь?

- Я знаю… После возвращения я кое-что предприму.

- Ты уезжаешь?

- Да, небольшая поездка на несколько дней. К тому же спешить некуда.

- Ты что, хочешь показать кому-то подписанную мной бумагу?

Он подскочил: на том конце провода раздался невнятный, быстро подавленный смешок.

- Я спрошу совета, - сказала Вероника. - А бумага упрятана надежно в конверт, на котором написано: "Вскрыть в случае моей смерти". Как видишь, теперь я спокойна. Вот я и говорю, что нет никакой срочности.

- Ты одна?

- Разумеется! Есть вещи, о которых не следует кричать.

На этот раз в ее голосе прозвучала злоба, смешанная с горечью.

- Послушай, Вероника. Уверяю тебя, что…

Она сухо оборвала его.

- Ты хочешь сказать, что не желал мне зла, или что ты сожалеешь. Не думаешь ли ты, что теперь уже поздно? Да и не в этом дело. А в том, что мы вели жизнь, которую больше продолжать не можем. Итак, я отступаю. Все. Когда я согласилась на брак…

- Извини, но ты-то его как раз и хотела.

- Допустим.

- Как это "допустим"?

- О! Прошу тебя, Рауль, не начинай снова. Уверяю тебя, что я даже не думала о замужестве… Если бы ты знал! Ну ладно, кончим об этом. По возвращении я повидаюсь с адвокатом. Он свяжется с твоим. Думаю, что нам нечего больше сказать друг другу.

Она повесила трубку. Дюваль возмутился таким нахальством. Чья была инициатива? Кто все время подзуживал его уйти от месье Джо? Ужасная баба! Жаль, что авария не получилась. Вот было бы здорово овдоветь! Дюваль позабыл о своем богатстве.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Рауль снова принялся за свою работу, вернее, его руки, мысли же были далеко, они отчаянно искали выход: как вырваться из этого крута? Как избавиться от Вероники? Он увиделся с Тессие, сказал адвокату, что он был занят, что потерял записную книжку. Адвокат заверил его, что бесполезно готовиться к защите, когда другая сторона никак себя не проявляет. Нужно ждать. А вдруг мадам Дюваль передумает?

- Конечно, нет.

- Был ли у вас разговора разводе?

- Я ее больше не видел. Она оставила мне квартиру, а сама снимает другую.

- Все говорит о том, что она склонна настаивать на разводе.

- Из этих соображений, мэтр, я хотел бы с вами обговорить один вопрос. Допустим…, но это чистое предположение…, допустим, я получил маленькое завещание.

Адвокат поглядел Дювалю в глаза.

- Вы думаете вам должны что-нибудь завещать?

- Нет, не совсем так. Повторяю, это предположение.

- Деньги подлежат разделу, это как раз то, что вас беспокоит, не так ли? Впрочем, вы не одиноки. Этот вопрос нам задают каждую минуту.

- Это несправедливо.

- Не так уж. Происхождение материальных ценностей может быть доказано, будь то вклад или слитки. Деньги же, в сущности, безымянны. О! Безусловно, можно всегда начать тяжбу, но я вам этого не советую. Лучше найти способ утрясти это дело без суда.

- А если кто-то хочет что-то скрыть?

- Опасно! Особенно в вашем случае, месье Дюваль. Разрешите говорить с вами откровенно? Вы сказали, что сделали некий неверный шаг, который может иметь драматические последствия. Я не уточнил тогда, я лишь запомнил, что у вашей жены есть некая бумага, компреметирующая вас. Хорошо. Теперь представим, что с неба вам падает завещание… несколько десятков миллионов франков… В наше время завещания не пропадают: если вы откажетесь от него, все забирает государство… Предположим, вы берете эти деньги, кладете их в банк, не меняете своего образа жизни, разводитесь. Однажды, когда вы вдруг почувствуете полную свободу, вы совершаете большую покупку… Ваша прежняя жена об этом узнает. У нее полное право возбудить против вас дело, настаивая на том, что во время развода у вас были скрытые средства. Она может состряпать бумагу, сказать, что вы из-за денег хотели от нее отделаться. Это ложь, я знаю, но вы сами видите, куда это все может завести. Итак, месье, примите хороший совет: играйте открытыми картами. Это более осмотрительно. Во время бракоразводного процесса, если вы вдруг крупно выиграете в лотерею или на скачках - такие случаи бывали - не вздумайте обойти закон.

Дюваль размышлял над этим разговором. Существовал лишь один путь: что-нибудь купить, неважно что: гостиницу, кинотеатр, гараж. Вероника потребует большую сумму на свое содержание, тем хуже. Но это все же лучше, чем дележ. Он вернулся в Ниццу. Нотариус принял его подчеркнуто любезно. В присутствии двух свидетелей Дюваль подписал два документа.

- Документы на английском языке, - сказал Фарлини. - Хотите, я их переведу? На это уйдет немного времени.

- О, нет! Бесполезно. Заранее знаю, что ничего в них не пойму.

- Должен вам сказать, что мистер Хопкинс отдал распоряжение в пользу некоторых из своих коллег… К счастью для вас, он не был женат, как я уже вам объяснил. У него был брат намного его моложе, который погиб два года назад в авиакатастрофе. Трогательный штрих: Хопкинс думал, что его ребенок - девочка. Он, наверное, был храбрым человеком!

- . Смельчак, убивший мою мать. Через какое время я вступлю во владение наследством?

- О! Очень скоро. Максимум через месяц, может, раньше.

Месяц! Значит, процедура уже скоро начнется! Может, открыть все нотариусу, спросить его совета? Дюваль колебался. Гордость мешала ему. К тому же не хотелось портить о себе впечатление. Не хватало только открыть нотариусу свои сокровенные мысли.

- Я подумал и решил: мы тотчас приступим к процедуре. Как все это будет происходить?

- О! Очень просто. Мои поверенные переведут деньги на мой счет, а я их передам вам… Для этого нужен только номер вашего банковского счета.

- Вы думаете без труда их инвестировать?

- Возможно, не сразу. Нельзя допускать легкомыслия в таком деле. Вы же не торопитесь?

Месье Фарлини пристально посмотрел на Дюваля.

- Вы хотите стать единственным обладателем богатства? Не так ли? Вы правы. Необходимо предвидеть все. Над нами не капает. В нужный час я к вашим услугам, если позволите.

- Нельзя ли деньги оставить за границей?

Нотариус перестал улыбаться.

- Нет. Будем вести себя правильно, месье Дюваль, не нужно играть с огнем.

- Да нет, я сказал так, наобум. А ведь ничего об этом не знаю. Итак, я открываю счет на свое имя.

- Замечательно. Что бы вы ни предприняли в дальнейшем, обязательно сообщите о перемещении капитала директору. Объясните ему ваши затруднения. Новость не должна иметь огласки в ваших же интересах. Повторяю, это необходимо. Достаточно проболтаться, как газеты сразу же набросятся на любую информацию. На вашем месте я вел бы прежний образ жизни.

Вот, пожалуй, выход! Дюваль думал о нем уже несколько дней. Уехать! Никогда больше не видеть Веронику! Создать центр по обучению массажа с самыми новыми достижениями техники, чтобы помогать страждущим, искалеченным на дорогах… Укреплять спины, бока. Он все больше утверждался в этом проекте, видел большой дом, в окружении парка, где-нибудь под Греноблем или в Дижоне, а может в Бретани. Оживали старые мечты. Он завел бы собаку, золотых аквариумных рыбок, птиц. Он бы нес людям жизнь.

Именно в этом он видит смысл собственного существования. Его богатство таким образом стало бы беспорочным. Дюваль думал так, потому что привык к старым терминам, но по множеству признаков он должен был догадаться, что деньги уже проникли в его кровь и мысли. Теперь существовал Дюваль-богач, который все чаще занимал место прежнего Дюваля, у которого была новая манера ходить, смотреть на людей, отвечать месье Джо. По утрам во время бритья он привыкал к широкому лицу, испещренному розовыми пятнами, к лицу американца. Прежняя ненависть к богачам постепенно исчезала, если бы не Вероника, то он бы в полной мере вкусил, что значит быть самому себе хозяином. Благодаря ее существованию ему приходилось сдерживать желания: дом будет поменьше, вместо парка вокруг будет сад, больных будет поменьше… Многие калеки из-за его глупости будут лишены помощи. Отдельные слова возникли в нем словно сигналы бедствия в черном небе: раздел, вознаграждение за убытки, пенсия. Ему захотелось стать колдуном, умеющим пронзать булавкой изображение Вероники. Она символизировала собой зло, эгоизм, распущенность, грубость. Женившись на ней, Дюваль думал воспользоваться ее средствами, чтобы открыть свое дело. Она всегда знала, что равные права на доход в конце концов обернутся в ее пользу. Ну, а теперь…

Просмотрев телефонный список по найму квартир, Дюваль нашел адрес Вероники. Он отправился к ней, но встретил хозяйку.

- Мадам Дюваль в отъезде. Она мне ничего не сказала, но я видела чемодан в машине.

- Автомобиль белый, спортивный?

- Да. Выезжая, она чуть не задела велосипедиста.

Внезапная мысль осенила Дюваля: "А нет ли у нее любовника?" У него уже и раньше возникало такое подозрение, но он подавлял его, считая слишком наивным. Первый муж Вероники взял на себя всю вину. Но что это доказывало? Вот если бы любовник был на самом деле, то-то была бы удача! Все ее отлучки, поездки… Дюваль пытался припомнить… Частые смены жилья… Они легко объяснялись. Их оправдывала продажа парижской квартиры. Никаких писем… или почти никаких… Почти никаких звонков. Было над чем задуматься. В этот вечер он перерыл в доме все комнаты, словно взломщик, вещь за вещью, ящик за ящиком. Ничего. Позвонил мэтру Тессие.

- Скажите, мэтр, а что если у моей жены есть любовник…

- У вас есть письма? Фотографии? Нужны доказательства.

- У меня ничего нет. Но…

- Зайдите ко мне.

Дюваль положил трубку. Ладно, сам обойдусь. Но как? Есть частные полицейские агентства, но слово "полиция" давно вызывало у него нервное напряжение. Он лучше умрет, ободранный, как липка, чем заплатит за полицейского! И все же…

Во время массажа Рауль часто прерывался, пытаясь воспроизвести жест, интонацию Вероники. Вечерами в постели, когда ему казалось, что она читает, он с удивлением замечал, что ее взор был направлен в пустоту… Чем больше Дюваль пытался вызвать прошлое, тем больше убеждался в том, что Вероника что-то скрывала от него. Была в ней какая-то грусть, или разочарование, он вдруг вспомнил, как однажды, когда они садились в поезд "Мистраль", как раз в момент посадки в вагон, она вдруг шепнула на ухо, словно жалея: "Ты знаешь? Я очень тебя люблю!" Так, наверное, говорят облезлой старой кошке перед тем, как ее усыпить. Но чего стоят эти воспоминания? Как восстановить в деталях месяцы совместной жизни?

Дюваль принялся за работу. Каждый вечер, пообедав в закусочной, он шел сразу домой, усаживался за письменный стол и собирал доказательства, из которых можно было бы составить заявление. Писал он мало, все больше мечтал.

"Вероника, безусловно, больна. Желчный пузырь увеличен, плотный, замедленное пищеварение. Желудок растянут. Этим объясняется трудный, изменчивый характер". Почему же она казалась ему желанной, когда успокаивалась под его руками? Другие благодарили после сеанса, она нет, она целовала его в лоб у корней волос без всякого трепета. А затем началась жизнь, полная любви, которую он не мог описать поверенному. Поначалу он был очень предупредителен, скорее для того, чтобы дать понять Веронике, что очень влюблен, но на самом деле - нужно называть вещи своими именами - потому что она была искусна в любви, делала все без нежности, словно профессионалка. Каждая их близость была как-будто последней, словно ему предстояло утром уйти на войну. Это-то и отвратило его от нее. "Может, она жалела меня", - подумал Дюваль. Почему? У нее не было необходимости выходить за него замуж. Не была ли здесь его инициатива? Не казалось ли ему всегда, что его жалели?

Он продолжил заявление:

"Рауль. Ничей сын. Бедолага".

Вот что было главным. Он чувствовал это с еще большей силой с тех пор, как его миллионы должны были принести ему свободу. Вот почему он пытался разобраться в своих отношениях с Вероникой. Здесь нужно было пойти до конца. Среди других неудач любовь была самой тяжелой. У него ведь было много женщин…, но никогда ни одна из них не стала врагом. Он записал:

"Руководить или подчиняться. Другого я не знал. Всегда среди женщин. Я брал или отдавал. Вероника владела мной. Не знаю, каким образом, но это так. И если я рискнул тогда на шоссе всем, то только для того, чтобы с этим покончить".

Он усомнился в убедительности этих строк для мэтра Тессие. Может, стоит добавить, что он не был в силу своего ремесла столь уж чувственным, эротическое воображение в достаточной мере было подавлено. Он ощущал себя скульптором по обнаженной натуре: ваял животы, округлял талии, облегчал бедра, ему известны все оттенки запахов пота. Адвокат хочет подробностей? Пожалуйста! Дюваль добавил строчку:

"Мне надлежало быть ветеринаром".

К черту адвоката! Веронику! Дюваль отбросил бумагу и прикурил от золотой зажигалки, поиграл с ней немного, положил на стол, осмотрел со всех сторон. Благодаря этому талисману он ни пред кем более не опускал глаз. Он часто трогал зажигалку и думал: "Мне достаточно, как в сказке, пожелать, и моя бедная разбитая колымага превратится в роскошный автомобиль…, а месье Джо в тыкву или крысу!" Это вызывало у него смех, когда он проходил мимо месье Джо. Рауль купил "Справочник Бертрана", который, как ему казалось, имел отношение к магии. На его страницах было множество объявлений. "Майенн. Замечательная ферма, полностью обновленная, недалеко от реки. Пять комнат. Гараж. Все удобства. Сад. 180000 франков". "Кот д'Ор. Небольшой дом. Восемь комнат. Сельская кухня. Отопление мазутное. Трехместный гараж. Парк в 12 гектаров. Цена по соглашению".

"Небольшой дом!" - сами слова уже были прекрасны. Сразу виделись угловые закругления, окна времен Возрождения, флюгеры в форме химер или орифламм над шиферными крышами.

"Просторный дом, конюшни. Многочисленные службы".

Это в Перигоре. Вся Франция продавалась. Вот она, тут, как на ладони, иногда на фотографиях: прекрасные фасады отражаются в стоячих водах, старинные строения, замки на фоне гребней… виллы в дюнах… и все цены ему доступны. Он везде был бы, как у себя дома. Он перелистывал страницы взволнованно и радостно, совсем позабыв о Веронике.

Рауля ждали важные и неотложные дела. Например, открыть новый счет… отложить покупку заказанной в Лионе аппаратуры, а может, купить новый костюм, обрести новую кожу. Чеки нотариусу он перешлет с большими, предостороженностями. Впрочем, спешить некуда. Ему нравился горьковатый вкус этой двойной жизни. Самым большим для него удовольствием стал отказ от чаевых, при этом приятно было шептать в ухо смущенным пациенткам: "Поберегите для вашего парикмахера!"

Тем временем от Вероники не было никаких новостей. Однажды, делая свои записки, Дювалю вдруг подумалось: "А не уехать ли в Америку?" Там он спокойно распорядится деньгами и надобность в разводе отпадет? Не нужно будет платить Веронике на содержание и не нужно ничего делить. Вероника не станет его разыскивать. Ей достаточно не иметь на его счет сомнений. Да, это, пожалуй, единственный выход. К сожалению, уехать в Америку для тех, кто поднимал кулак в демонстрациях и кричал: "Мир Вьетнаму!", "Долой плутократов!" - это непросто. Но деньги сделают свое дело, и сыну Уильяма Хопкинса нетрудно будет добиться визы. Вероятно, он сможет носить имя отца? Почему бы и нет? Он станет уважаемым дельцом, запишется в клуб и будет по воскресеньям посещать церковь. Нет, никогда он не опустится до этого! Никогда! Мысли жужжали в его голове словно большие летние мухи у окна. Последние несколько дней были мучительными. Раз уже он принял свою судьбу в виде долларов, то отчего бы не стать капиталистом? Все или ничего. Если уж быть точным до конца, то нужно отказаться от наследства. А если нет - сбежать! К тому же, в Америке полно разных городов, где он найдет друзей и единомышленников.

Рауль позабыл о времени, опоздал на работу. Месье Джо сделал ему замечание, на что он ответил грубостью. Только ради того, чтобы расстаться с месье Джо, стоит быть богачом. Краткое письмо от нотариуса прекратило всякие метания:

"Дорогой месье, имею удовольствие сообщить Вам, что перевод состоялся. Деньги в Вашем распоряжении. Сообщите адрес банка и номер Вашего счета. С наилучшими пожеланиями…"

Ну вот, все споры с собой окончены. Доллары стали франками, которые арестованы. Дюваль не отказался от них. Он был так счастлив, что устроил себе пикник за городом в полном одиночестве, уехал в какое-то захолустье, спал в палатке, гулял по диким ущельям. Он никогда не станет Хопкинсом. Хопкинс, убирайся домой! Лучше договориться с Вероникой. В понедельник с утра он открыл счет в банке и послал записку мэтру Фарлини. Рауль не спешил на работу. В понедельник больных мало. Однако, месье Джо встретил его с нетерпением.

- Рауль, вас ждут.

Он огляделся и зашептал:

- Недавно приходил жандарм. Он узнал мой адрес от консьержа. Вам нужно позвонить по номеру: 38-49-50.

- Зачем это? Что я сделал? Гнев бросился ему в голову.

- Думаю, что это по поводу вашей жены. С ней произошло несчастье, но подробностей я не знаю.

В этот момент лицо месье Джо стало вороватым, он сам набрал номер.

- Алло. Да. Месье Дюваль пришел. Передаю ему трубку. Голос был близким и взволнованным, прерывистым.

- Месье Дюваль? Нас просили сообщить вам, что мадам Дюваль… Вероника Дюваль, так? В машине с откидным верхом, в белом "Триумфе"…Вы слушаете?

- Да. И что же?

- Она попала в дорожную катастрофу вчера вечером.

- Она мертва?

- Нет. Серьезно ранена. Она находится в больнице в Блуа. Нам оттуда сообщили.

- Из Блуа?

- Да. Это случилось на двадцатом километре Амбуаза. Больше мы ничего не знаем. Вам все расскажут в больнице. Мы вам сочувствуем, месье Дюваль… Это превратилось в массовое убийство… Надеемся, что ничего страшного.

- Спасибо. Я тотчас туда позвоню.

Он машинально протянул трубку месье Джо, который аккуратно положил ее на рычаг. В Блуа? Что ей там понадобилось?

- Моя жена… с ней произошло несчастье, кажется, это серьезно.

- Ах, как это ужасно! - сказал месье Джо. - Где это случилось?

- Недалеко от Блуа.

- Вы, конечно, туда поедете?

- Разумеется.

- И вы не знаете, на сколько?

- Я пока ничего не знаю. Думаю, что ненадолго.

- Если вам придется задержаться там более, чем на восемь дней, я должен буду нанять кого-то другого. Вы понимаете… Сезон.

- Я все прекрасно понимаю. Я вам сообщу.

- Да, держите меня в курсе. Вас здесь все уважают… Все образуется.

Дюваль переминался от нетерпения. Наконец он отвязался от месье Джо и побежал на почту, чтобы узнать номер больницы и жандармерии в Блуа. Вернувшись домой, он начал с больницы. Связь оказалось получить невозможно. Он попытался связаться с жандармерией и тут ему повезло больше: через 12 минут он говорил с жандармом.

- Месье Рауль Дюваль из Канна. С моей женой произошло несчастье у Амбуаза.

- А! "Триумф", - сказал глуховатый голос. - Невероятно! Машина перескочила через барьер, перевернулась несколько раз и затонула в Луаре. Вашей жене повезло, если можно так сказать, ее выбросило. У нее большие повреждения. У машин с откидным верхом нет ремней безопасности. Когда они переворачиваются, голова водителя фатально беззащитна. Поезжайте в больницу. Там вам лучше расскажут. По нашим данным, у мадам Дюваль тяжелая травма головы. Прогноз неясен. Это все, что я знаю. Не поддавайтесь отчаянию, месье. Больница хорошая. Когда приедете, свяжитесь с нами. Машину извлекли. Она затонула неполностью. Слева на кузове мы обнаружили вмятину, как-будто ее кто-то ударил. В месте происшествия дорога узкая и извилистая. Возможно, на перекрестке мадам Дюваль кто-то задел. Она хорошо водит?

Дюваль вспомнил реакцию автомеханика: "После аварии, как после падения с коня, необходимо снова тотчас сесть за руль, иначе рискуешь разбиться".

- Да, - сказал он, - она достаточно осмотрительна.

- Протокол готов, - снова сказал голос, - но расследование затруднено из-за отсутствия свидетеля.

- Я буду завтра, - пообещал Дюваль.

Он снова набрал номер больницы, но линия по-прежнему была занята. Если бы Вероника умерла, то все бы проблемы отпали. Мысль, правда, не очень красивая, но мысли, как дикие звери, никому не подчиняются. Амбуаз? Почему? Дюваль поискал старый путеводитель "Мишлин", посмотрел в маленькую карту, отметил город. Открыл нужную страницу: "Амбуаз. Индр и Луара. 8192 жителя. Высота 57. Париж 206. Блуа 35. Тур 25. Вандом 50"… Любопытно… Любопытно, куда это она ехала одна, по берегу Луары. На какое свиданье? Он определил трассу. Так, Валенсия, Сент-Этьен, Роанн, Монтлюссон, Блуа. По меньшей мере двенадцать часов ходу на "2CV". Он вызвал больницу. Несмотря на беду, он чувствовал себя узником, которого только что освободили.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Дюваль не стал тратить время на безнадежные звонки в Блуа. Он достал свой старый чемодан и поехал. В Блуа он дозвонился только из Роанна и получил уклончивый ответ о том, что мадам Дюваль в тяжелом состоянии и посещения отменены.

- У нее что? Перелом черепа? - вскричал Дюваль.

- Нет. Но доктор Пеллетье вам все объяснит лучше меня… Приходите завтра к одиннадцати.

- Она в опасности? Скажите же, наконец, я ее муж. Голос был тих и непоколебим.

- Только врач может вам все объяснить… Спросите у Пеллетье.

Рауль пообедал в Роанне напротив вокзала. Она выберется! Конечно, пока она в шоке и, понятное дело, никто не может пока сказать, как все обернется. Но ведь нет перелома!…

В течение нескольких часов он пытался подавить в себе страх, который так полностью и не прошел. Вот уж в который раз он думал: "Допустим самое плохое. Она умирает. Ее поверенный открывает конверт и находит мое признание. Ну и что из того? Я ведь в это время находился в сотнях километров оттуда… Никакой связи. Это же сама очевидность". Очевидность, которую словно огонь, он поддерживал с трудом, отгоняя диких зверей, шаги которых неотвязно слышались по ночам.

После Монтлюссона ему стало лучше. Вероника будет растрогана его появлением, возможно, ему удасться вернуть бумагу. Он скажет ей: "Если бы с тобой что-либо произошло, ты видишь, в каком положении я бы оказался? Уничтожим это письмо, так будет справедливее. Найдем другой предлог для развода, менее опасный". До самого Монтлюссона он изучал эту мысль. Она и вправду была отличной. Вероника не сможет не согласиться с ней. Он жаждал скорее приехать и обнять ее… Да, именно обнять, без всякого лицемерия, а как только она сможет говорить, он предложит ей сделку. Благословенна будь авария, она избавит его от опасности! К счастью, после своего отъезда из Канна Вероника много разъезжала. В противном случае возникли бы подозрения, что машина была снова нарочно повреждена… Вероника поймет… Он уговорит ее. Это, конечно, унизительно для него, но так необходимо!

Блуа еще досыпал в туманой заре. Рауль чувствовал себя разбитым. В больших гостиницах были вывешены объявления: "Мест нет". На выезде из города он нашел номер, где, не раздеваясь, уснул как убитый, успев лишь подумать: "Вероника, ты должна"…

Медсестра встретила Рауля в просторном белом кабинете, говорила тихо, как-будто ее подслушивали.

- Ночь прошла спокойно, - сказала она. - Сознание к вашей жене пока не вернулось, но после такого шока это нормально… Я приоткрою дверь, чтобы вы могли взглянуть на нее. Правда, кроме повязок вы вряд ли что-нибудь увидите. Бедняжку наполовину обрили, и половина лица сильно пострадала, но это не самое страшное. От этого не останется даже рубца. Доктор Пеллетье вам расскажет все подробнее. Вы чем занимаетесь, месье Дюваль?

- Я кинезитерапевт.

- Очень кстати. Возможно, ваше ремесло ей понадобится. Теперь пройдите.

Она проводила его в длинный коридор, какой иногда вдруг увидишь во сне, остановилась у одной из дверей, которую медленно приоткрыла. Рауль подошел. Вероника лежала спокойно, неподвижно, от бинтов оставался свободным лишь один восковой заостренный нос, с кронштейна спускались резиновые трубки и исчезали где-то в постели. Медсестра закрыла дверь, отвела Дюваля в сторону.

- У нее хорошее сердце. Будем ждать. Тут есть другое. Возможно, вы предпочли бы знать всю правду.

- Да, пожалуйста.

- Мы делаем все возможное, но в настоящее время у нас есть некоторые трудности. И еще. На вашей жене был золотой браслет, который мы сняли. Я вам его верну. Он в кабинете. Ее чемодан мы не открывали. Вы найдете его в шкафу. Была там еще дамская сумочка, но ее нужно почистить, она в крови и грязи… Мы это сделаем сами.

Сестра торопливо и молча провела Дюваля в кабинет, извлекла завернутый в вату браслет и, прежде чем вернуть его, заботливо протерла.

- Он немного ободрался у застежки, но ничего… Одежда была порвана. Вероятно, бедняжку несколько раз перевернуло. Да уж, она вернулась из такой дали. Ах! Кажется, я слышу доктора. Пройдите сюда, месье Дюваль.

Она провела его в комнатку, напоминавшую тамбур метро. Здесь ожидали две женщины. Рауль остался стоять, машинально рассматривая книги в шкафу, который похоже, никто никогда не открывал, потом принялся разглядывать браслет, положил его в карман. Руки у него тряслись от усталости. Один вопрос не давал ему покоя: в чем он мог быть полезен Веронике? Останется ли она калекой? Все будущее зависело от ответа. Может, развод никогда и не понадобится. Доктор открыл дверь кабинета.

- Месье Дюваль?

Это был высокий худой, подстриженный бобриком мужчина с сильными и быстрыми движениями.

- Присядьте.

Сам он занял место за заваленным бумагами столом, сложив молитвенно руки.

- Я буду прямолинеен, месье Дюваль. Положение не блестящее. Нам пока удалось лишь спасти ее… Но что потом? Не буду вдаваться в подробности. Короче, у нее нет особых повреждений. Сломана рука, поврежден позвоночник. Это все восстановимо, но внутримозговое кровоизлияние… которое отнюдь не означает гематому. Нет, я думаю, что травма сама небольшая… как я понял, вы массажист?

- Кинезитерапевт, - поправил Дюваль.

Доктор сделал жест, означавший, что это одно и то же.

- Итак, вы имели дело с параличами?

- Да, и часто.

- Прекрасно. У мадам Дюваль правосторонний паралич. Неизвестно, как все пойдет дальше. Пока рано судить об этом. Все будет ясно через несколько дней, когда сделаем необходимые анализы. Очевидно одно: справа полная потеря чувствительности. Поскольку организм у мадам Дюваль молодой и сильный, думаю, что электроэнцефалограмма ничего плохого нам не покажет. Есть небольшая лихорадка. Со стороны легких, как-будто, ничего, но пока рано судить об этом. Подобный случай нельзя сравнивать с тромбозами стариков. Остальные повреждения заключаются в кровоизлияниях на лице, что, безусловно, неопасно. Нам, правда, пришлось обрить ей половину головы, но не в этом суть. Обещаю, что это не изуродует больную. Единственно, что я не могу вам обещать, так это то, что она скоро сможет ходить, а также и то, что она будет говорить. Вот что, действительно, ужасно.

- Долго ли вы намереваетесь держать ее здесь? - спросил Дюваль.

- Это зависит от множества факторов. Что-нибудь около месяца… Вы где живете?

- В Канне.

- Это не место для выздоравливающих, особенно в это время года. Ей необходим покой, для этого лучше подходит деревня. На вашем месте я бы подыскал тихий дом. Ей понадобится чья-нибудь помощь… А у вас работа…

- Я постараюсь это устроить, освободиться.

- Очень хорошо. Я дам вам знать, когда потребуется ваша помощь… Резервы природы неисчислимы. Нельзя отчаиваться, месье Дюваль. Будьте мужественны.

По- прежнему торопясь, он проводил Дюваля и тепло пожал ему руку. Коридор опустел. Номерами на дверях и брошенной тележкой, наполненной склянками, коридор этот напоминал ночной кошмар. Здесь тихо витало горе, которое остановилось возле Дюваля, когда тот приоткрыл дверь палаты.

Вероника не двигалась, казалось, она была высечена из камня и здорово напоминала надгробие. Ее палата была под седьмым номером. Дювалю вдруг захотелось убежать отсюда. Он заплутался, потом спросил дорогу и, наконец, отыскал выход.

Время было почти полуденное. Среди белых песков вдали голубизной сверкала Луара. "Если она не сможет больше говорить, - думал Рауль, - я никогда не узнаю, кому доверено то письмо". Но эта мысль не вызывала у него беспокойства. Он вовсе не покорился судьбе, чувства его скорее можно назвать волнением, страданием. Рауль пообедал на берегу реки, отметил, что поиздержался и что, пожалуй, настало время посетить банк, это отвлекло его от мыслей о Веронике. В конце-концов он наймет сиделку, черт возьми! Чего ради он должен терзаться из-за какой-то немой? Вероника пусть живет у себя, он у себя. Он принялся за подсчеты. И в самом деле! Не поехала бы она к любовнику, ничего бы не произошло. Иначе - что бы ей делать на дороге в Амбуаз? Тому, другому, больше повезло, на его долю выпали сожаления и благородные чувства. А вот ему…

Глядя на бегущие воды Луары, Дюваль вспомнил о массовых нантских утоплениях во времена Революции. Тогда связывали попарно живого и мертвого и бросали их в воду. Вот так и он связан с Вероникой, что обещало ему успешное утопление. Еда, кофе, крепкое винцо согрели его, а переживания окончательно прогнали сон. Он почувствовал себя в западне. Ему вдруг захотелось уехать обратно, сославшись на неотложные дела. Жить несколько дней в Блуа с ежедневными посещениями больницы было выше его сил. Стоит только Веронике открыть глаза и узнать его, уж она-то найдет способ высказать ему свое отвращение. Что же ему тогда говорить сестре и врачу? К счастью, она не способна говорить. Может с его стороны это и неблагородно, ну и пусть! Чья здесь вина?

Он вышел из ресторана, чувствуя свою ненужность больше, чем солдат в увольнении. Город кишел отдыхающими, даже на его маленькой машине невозможно было протиснуться. Он нашел банк, снял тысячу франков, не без отвращения пошел в жандармерию. Жандарм для него отождествлялся с классовым врагом. Рауль с недоверием вошел в кабинет, где толстый мужик с крестьянским лицом курил трубку.

- Месье Дюваль? Вы по поводу аварии на Шомонском мосту. Ну, пострадавшая чувствует себя получше?

- Да, благодарю.

- Пройдите, пожалуйста, сюда.

Еще один коридор. Запах тюремных камер. Другой, более просторный кабинет. Помощник, не прекращая телефонного разговора, пригласил его жестом сесть.

- Я высылаю "Скорую помощь" и фургон… Хорошо… Да. Полностью… Тем хуже! Они подождут.

Он положил трубку, и жандарм ему объяснил:

- Это месье Дюваль.

- Ах! Месье Дюваль… Вы уже побывали в больнице?

Он подошел с протянутой для пожатия рукой. Это был плотный широкий человек с живым взглядом обыскивающих глаз. "Грубоват, но не зверь", - подумал Дюваль усаживаясь, в то время как жандарм ушел. Помощник открыл кляссер, положил на стол несколько листов бумаги.

- Вот отчет, - сказал он. - Как себя чувствует мадам Дюваль?

- Она жива.

- Да. Я понимаю. Это уже хорошо. Поговорим о случившемся. Здесь много неясного. Вы не знаете это место? Сразу после Шомона, на левом берегу? При выезде из города есть мостик, после которого дорога изгибается и идет вдоль Луары на протяжении нескольких сотен метров. Шоссе отделяется от берега лишь откосом и песчаным берегом длиной около 20 метров. Пейзаж здесь очень живописен, отчего водители часто невнимательны к дороге и забывают смотреть вперед. Несчастье случилось около 20 часов, т. е. во время интенсивного движения. Что же произошло? Нам бы тоже хотелось это узнать. О случившемся сообщил шомонский булочник, который возвращался домой на велосипеде.

Помощник открыл рапорт и пробежал его глазами.

- Мадам Дюваль нашли распростертой на берегу у воды в состоянии, которое вы можете себе вообразить. К счастью, она не пристегнулась спасательным поясом. Эта небрежность ее и спасла. Машина лежала на правом-боку, почти погруженная в воду, с разбитым ветровым стеклом, что указывает на то, что она несколько раз перевернулась. Если вы пойдете на то место, то увидите отчетливые следы. Вокруг валялись разные вещи… карты, электролампа, путеводитель "Мишлин", водительские права и техталон… Машина перелетела через откос, растеряв содержимое. Возможно, кое-что упало в воду. Мои люди искали, но течение здесь сильное, даже летом. Из багажника мы извлекли чемодан, который немного намок, но уцелел. Останки машины в гараже Газо, можете их осмотреть. Мы все сложили в мешок, кроме сумки и чемодана, которые отправили в больницу, бумаги у нас.

Помощник закрыл рапорт, водрузив на него волосатые руки.

- Первое, что приходит в голову, - продолжал он, - это то, что мадам Дюваль стала жертвой собственного невнимания. Она обычно ездила быстро?

- Да.

- Осталась одна деталь, которая нас волнует: когда мадам Дюваль отправилась в путь, была ли на левой дверце вмятина?

- Откровенно говоря, я об этом не знаю. У меня своя машина. Я отсутствовал целый день. Жена моя много разъезжает, может, железо как-то и помялось, в Канне это не редкость. Она могла мне даже об этом и не говорить.

- Речь идет о большой вмятине. Нам кажется, что по машине нанесен удар от какого-нибудь встречного. Правда, дверца могла прогнуться и при переворачивании. Но нет… нам знакомы такие аварии. Лично я за то, что удар был. Машина сошла с дороги именно из-за толчка… скорее всего, нечаянного, воскресный вечер, водители частенько под хмельком… Нам хотелось бы задержать виновного. На этом участке уже случались аварии, и нам хотелось бы от них избавиться. Дознание будет проводиться сколько нужно, но мы считаем свое предположение верным… Вы еще побудете в Блуа?

Дюваль заерзал на стуле. Он разом охватил все случившееся: уикэнд он провел в одиночестве в горах, его старенькая машина избита хуже любой теплушки для скота. Он вполне мог бы находиться на Шомонском мосту в воскресенье вечером, а утром в понедельник быть уже в Канне. Стоит только вскрыть конверт Вероники… Его свобода теперь зависит от упрямства этого полицейского.

- Э-э… да… обязательно, - промямлил Дюваль.

- Можно будет вас побеспокоить?

- Я остановился в гостинице "Коммерс".

- Замечательно. Если появятся новости, я вам сообщу. Ах, да, чуть не забыл. Машину пострадавшей можно использовать, механические повреждения несерьезны. Вы найдете ее в гараже Газо при выезде из Блуа, на дороге в Тур. Не забудьте сделать все необходимое для получения страховки. Вот вам документы на машину.

Полицейский протянул Дювалю пластиковый футляр. Зазвонил телефон.

- Извините… Мы сейчас в тяжелом положении. Всегда к вашим услугам, месье Дюваль.

"Боже мой! Что я такого сделал, чтобы меня так преследовала неудача", - думал Дюваль, выходя из жандармерии. Ведь если он и сможет доказать свое алиби, его все равно заподозрят в том, что он подкупил кого-нибудь для покушения. Для такого богача, каким он стал, это ведь ничего не стоит. Тут уже выплывает наружу то старое дело со стрельбой и ранеными. Тут уже его заклеймят как неустойчивого, малость ненормального, гошиста… Правосудие придет в смущение.

Дюваль спросил дорогу и проехал в сторону Тура. Город протянулся вдоль реки и растояния были внушительными. Он стал уставать.

"Триумф" стоял на площадке среди других останков машин, рядом с гаражом. Для разбитого он выглядел вовсе неплохо: разбитое ветровое стекло, измазанное железо и наполовину оторванный капот. На левой дверце отчетливо проступала отметина от удара в виде воронки, от которой отходила к заду глубокая царапина. Жандарм прав: Веронику кто-то зацепил. Дюваль порылся в ящике для перчаток, в карманах. Все было влажным и липким. Он осмотрел задний багажник, который почти не пострадал, немного задержался, захваченный видом развороченной машины, и попытался представить себе удары на теле Вероники, а себя - на месте того лихача.

Какой- то человек в грязной одежде подошел к нему, приветствуя кивком головы и протягивая мизинец.

- Это вашу красавицу так изуродовало? Как она там?

- Скорее плохо, - ответил Дюваль.

- Бедняжка! С этими железками шутки плохи. Что вы собираетесь с ней делать? За четыре-пять тысяч франков ее можно восстановить, и снова будет как новенькая. Но только стоит ли?

- Посмотрим. Я еще ничего не решил. Она может пока здесь постоять?

- О! На этом месте она мне не помеха. Позвоните, когда надумаете. Надеюсь, у вас все уладится. Какое несчастье эти столкновения!

Дюваль извлек из кармана пластиковый футляр с документами. Вероника всегда держала его в ящике для перчаток, который, должно быть, открылся, когда машина перевернулась перед падением в воду, и теперь водительское удостоверение было влажным. Бланки регистрации аварии исчезли. Дюваль еще порылся в кармане для мелочи. Все напрасно. Ничего. Жандармерия выдаст другой. Ему еще придется иметь с ней дело. Надо ли заплатить что-нибудь механику? Медсестре? Он ненавидел чаевые за то, что не умел их давать. Ну, да потом! Он все откладывал на потом. Сейчас он должен осмотреть то место, где машина сошла с дороги. Следователь удивится, если он не поспешит к месту происшествия. Отныне все: движения, походка, слова, все должно подчиняться одной задаче - изображать убитого горем мужа. Он должен уметь играть эту роль безошибочно.

Дюваль - поблагодарил механика и вернулся в город. Он поехал по направлению к мосту, миновал его, свернул вправо на дорогу к Амбуазу, рассеянно оглядывая окрестности, беспрестанно думая о письме. "Вскрыть в случае смерти". Пока Вероника жива, адвокат не имеет права его вскрыть. Вероника для него теперь все равно, что кислородный баллон, отсрочка ареста… А если она умрет?… Тут Дюваль перестал задаваться вопросами. Может, он успеет сбежать, если хватит времени. Он набьет чемодан банкнотами и попытается перейти границу. Все было зыбким, ненадежным. Он был уверен только в том, что не допустит, чтобы его арестовали.

Так Рауль доехал до Шомона и у моста сбавил ход. Как сказал жандарм, авария произошла где-то здесь. Правый бортик шоссе был невысок. Река казалась совсем рядом, если бы не табличка "Купание запрещено", она была бы просто очаровательна. Рауль уже издалека заметил следы бывшей драмы, он остановился. На месте, где "Триумф" сошел с дороги, лежало битое стекло. Вот тут, где взрыта трава, машина и перелетела через барьер и скатилась по другой стороне прямо на песчаный берег. На влажной земле видны еще следы ремонта дороги и глубокие колеи, ведущие к городу. Множество отпечатков ног уходило к реке. Дюваль подошел к воде, которая перекатывалась по камням, поднял ветку и забросил ее подальше. Она, медленно кружась, заскользила по течению.

Рауль попробовал воду рукой и счел ее холодной, потом закурил, подержал зажигалку в руке. Теперь он видел все. И что же?

Ему нужно запастись терпением надолго. Где-то в мозге Вероники разрушались обескровленные клетки. Рауль зависел теперь от столь малых вещей, что и под микроскопом их не всегда различишь. В голове его вертелся лишь один вопрос: сколько продлится эта мучительная игра? Он возвратился в гостиницу и позвонил в больницу.

- Состояние без изменений, - ответила медсестра. - Не волнуйтесь, месье Дюваль.

" Завтра принесу цветы, - подумал он, - это как раз то, что должен сделать настоящий муж. А что сделает ее возлюбленный?"

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Каждый день после полудня Дюваль появлялся в больнице. Он подходил к столику старшей медсестры, которая быстро сообщала ему: "Ночь прошла спокойно" или "Сегодня небольшая температура". "Вчера к ней как-будто вернулось сознание. Ей дали успокаивающее". Несколько раз ему попадался на дороге доктор Пеллетье, который собирался поехать обедать после операции. Тот, как всегда, был сдержан и скуп на новости. Он быстро сообщал о результатах артериографии, о фибринолизе, о тесте Бурштейна… для Дюваля все это был темный лес. "Все идет неплохо, - заключал доктор. - Но травма серьезная. Нужно избегать всяких волнений, потрясений…" Дюваль довольствовался тем, что наблюдал за Вероникой через слегка приоткрытую дверь.

- Можете подойти, - говорила Жанна, сиделка Вероники.

- Нет, нет, - протестовал Дювалв. - Доктор просил не доставлять ни малейшего волнения.

- Но она же спит.

- Потом, потом. Нужно ли ей что-нибудь?

- Пока нет. В чемодане было белье. Я положила его в шкаф.

- Спасибо.

- Через несколько дней, когда она начнет подниматься, ей понадобится домашний халат.

- Уже? Подниматься?

- Конечно! Но не для ходьбы.

Дюваль уходил на цыпочках. Он не спешил встретиться взглядом с Вероникой. Он знал, что скоро должен будет подойти к ней, ласково заговорить, проявить заботу, потому что все это произойдет при Жанне, которая так отзывчива и участлива к судьбе супругов. "Еще три дня, - говорила сестра, - ей снимут большую повязку, и вы увидите ее прежней. Какая радость! Представляю себя на вашем месте! Она, наверное, была красавицей! Я никогда не видела такого замечательного телосложения". Он хотел было пожать плечами, но спохватился, сжал кулаки и, грустно улыбнувшись, изобразил подходящий случаю вздох, а как только вышел из больницы, бросился искать место, где бы выпить коньяку, чтобы переварить эту новость.

Он старался заполнить время каким-нибудь простым делом: например, читал описание происшествия, долго выбирал домашний халат для Вероники, а потом отложил покупку на другой день, звонил месье Джо: "Да, да, все идет неплохо, но нужно подумать о моей замене". А дальше что? У него все равно оставалась еще куча времени. Он гулял вдоль Луары, смотрел на рыбаков, а голову сверлила одна мысль: "Допустим, она не сможет больше говорить, но есть и другие средства выражения… например, жесты, глаза, которые могут изобразить "да" и "нет"… Она ведь сможет дать понять, что не хочет меня видеть"…

Под любым незначительным предлогом Дюваль по нескольку раз звонил в больницу. Искал Жанну.

- Состояние прежнее. Она, как-будто, начинает понимать речь, но по-прежнему сонлива из-за медикаментов.

- Она каким-нибудь образом проявляет свои желания?

- Нет. Пока нет.

- Она знает, что находится в больнице? Помнит ли, что с ней случилось?

- Возможно… Спокойной ночи, месье Дюваль. Не волнуйтесь.

Спокойной ночи! Какой тут покой, когда стрижи горланят над крышами, а туристы спешат на террасы кафе! Дюваль бродил по улицам наугад. Иногда он останавливался и громко говорил: "В конце-концов мне наплевать! Мне наплевать!" Он честил Веронику, письмо, свой страх, все на свете! Он богат. Нельзя отнять у него эту радость! Только эта мысль и утешала его, давала ему короткую передышку, помогала переносить длинные дни ожидания, которые кончались пышными красками заката на горизонте. Луара вспыхивала огнями. Дюваль облокачивался о перила моста, и вечерний покой разливался в нем. Когда зажигались фонари, он шел обедать, выбирал длинные меню, уходил последним. Через три дня ему вернут жену. Еще три дня…

Он чувствовал слабость, пытался дозвониться до больницы. По телефону пытался объяснить Жанне, как он страдает.

- Бедный месье, - говорила Жанна. - Видно, ваши силы иссякли. Как это ужасно. Думаю, когда вы придете, вас будет ждать сюрприз. Мадам явно лучше. Сегодня она вышла из комы. Ее больше не лихорадит. Конечно, правосторонний паралич остается, но лицо приняло осмысленное выражение. Ее соседка по палате выписалась из больницы. Вы не будете больше стесняться говорить с женой. Я скажу ей о вашем свидании. Думаю, она будет счастлива.

"Чертова дура! Да замолчи же ты!"

- Извините, я очень устал, - прошептал Дюваль.

- Отдыхайте и приходите скорее. Думаю, вас будут ждать с нетерпением.

Голос сестры стал липким от сочувствия. Дюваль швырнул трубку. Нетерперние Вероники! От этого не убежать! Он сел в машину и поехал в ближайший лес. Там, по крайней мере, его не будут преследовать. Он долго ходил, чтобы успокоиться. Итак, мадам лучше. Худшее позади, пусть, и это немало. Остается только вообразить себя наедине с калекой, которая будет следить за тобой ненавидящим взволнованным оком, если вдруг ему вздумается взяться за какую-нибудь ампулу или таблетку. Темный подозрительный взгляд Вероники преследовал его даже здесь, от него не было спасения.

У нее к тому же уцелела рука, она может попросить бумагу и написать кое-что для медсестры, врача, полиции… К счастью, рука левая, но если очень постараться, то можно научиться выводить буквы и написать всего лишь одно слово: убийца.

В затуманенном мозгу Вероники оба происшествия, безусловно, могли слиться в одно… К тому же жандарм непременно придет в больницу, чтобы собрать сведения от самой пострадавшей. Гипотезы… Фантазии… Под деревьями было тихо. На дороге дрожали солнечные пятна, пахло сырой землей, плесенью.

Дюваль подумал о любовнике Вероники. Он как-то упустил его из виду. Существовал ли тот на самом деле? Если да, то он должен ведь был поинтересоваться судьбой Вероники, которая не подает о себе вестей. Дюваль успокаивался, когда воображал себе соперника, не знавшего, куда обратиться, а лишь беспомощно ждавшего вестей, и, наконец, вынужденного сказать себе: "Она оставила меня и вернулась к своему массажисту". Дювалю необходимо было сознавать, что он не один страдает, он даже стал шептать что-то вроде молитвы: "Боже, сделай так, чтобы он существовал! И пусть ищет ее подольше!"

Дюваль пошел по собственным следам к машине и, вернувшись в Блуа как можно позже, позвонил в больницу. Никаких особых новостей. Веронику уже кормят.

- А как вы, месье?

- Так себе. Что-то печень пошаливает.

В ответ получил сочувствия по поводу печени. Советы, от которых можно загнуться.

- Ах, да! - сказала Жанна. - Сумочка вымыта. Я положила ее в свой стол, не забудьте ее захватить. Нашей больной она еще не скоро пригодится.

- Благодарю!

Следующий день Дюваль провел в Туре. В голове его все яснее проступал один план. Ему нравились здешние окрестности. Не купить ли здесь жилье? Просторный дом, в котором можно разместить восстановительный центр, где Вероника будет такая же больная, как и другие, тогда никто не сможет упрекнуть его в пренебрежении к жене, и в то же время он мог бы освободиться от нее. Таким образом, он осуществил бы свою давнюю мечту и сохранил внешние приличия. Более того, если он окружит Веронику внимательным уходом, или приставит к ней опытную сиделку, кто всерьез станет верить этому письму "в случае смерти". Достаточно того, что он дорого платит за свою ошибку.

Дюваль забыл о вчерашних мрачных мыслях. Чем больше он думал о своих новых намерениях, тем больше они ему нравились. Теперь не могло быть и речи о разводе, а раз так, то подобный план будет как раз кстати. Он просмотрел объявления различных агентств: домов на продажу было полно, некоторые даже с охотой и рыбалкой. Главное - не спешить! Нужно сначала составить список из наиболее приемлемых предложений и их посмотреть… Есть чем занять дни в Блуа. Назавтра он выехал в Шинон, Монбазон, Азей-ле-Ридо. По дороге он сделал замечательное открытие: оказывается, раньше он не знал своей родины. Ему по душе пришелся этот край с медленными реками, садами, парками под слегка затуманенным, скорее серым, чем голубым небом. Он вернулся в Блуа с чувством радости и был так сердечен по телефону с медсестрой, что та удивилась:

- Вы поправились, месье Дюваль?

- Да. Кризис прошел.

- Хорошо. Здесь все тоже потихоньку налаживается. У нашей больной живой взгляд и левая рука слегка двигается, она открывает и закрывает глаза. Вы удивитесь улучшению. Мы вас завтра увидим?

- Непременно.

- Мы припарадимся к встрече.

Вот так всегда: когда нужно сказать глупость, она тут как тут. Впервые за долгое время Дюваль спал без снотворного. Сердце его немного участило сокращения, когда он входил в больницу. Дюваль прикинул: он не видел Вероники с той ночи на шоссе. И вот теперь эта встреча, оттягивать которую уже было неприлично…

Он поднялся по лестнице сквозь толпу посетителей. Жанна уже ждала его возпе стола старшей сестры. Она протянула ему пакет, заклеенный липкой лентой.

- Вот сумочка, месье Дюваль. Вы, конечно, о ней забыли. Она понизила голос:

- Вы ведь ненадолго?… Доктор разрешил всего на пять минут. Вы понимаете. Она перенесла шок… Больная и без того слишком много двигается, поскольку не может говорить. Как только она узнала о вашем визите, ей стало хуже.

Она пригласила Дюваля пройти в палату, сама осталась у двери.

- Пять минут. Будьте благоразумны… Я пойду в одиннадцатую и вернусь.

Она открыла дверь, согнулась и сказала слащаво, словно ребенку:

- А кто к нам пришел?… Это ваш муженек, мадам Дюваль… Он мечтает вас обнять.

Дюваль быстро подошел к кровати, чтобы скорее покончить с этим. Он наклонился над больной и замер. У женщины были голубые глаза. Рауль распрямился, повернулся к сестре. Это была не та палата и вовсе не Вероника. Жанна делала ему ободряющие знаки, слезы выступили ей на глаза, когда она прикрывала дверь. Дюваль смотрел на незнакомку. Легкая повязка окружала ей голову, оставляя свободным лицо. Правый глаз был полузакрыт, левый - жив и смотрел на Дюваля с непереносимым упорством. Правая часть рта одеревенела, другая слегка дрожала, словно кожа лошади от мухи.

Дюваль все смотрел на незнакомку. Ему хотелось спросить: "Кто вы?". Он медленно отступил, не сводя взора с голубого глаза, который следил за каждым его движением. Левая рука больной корчилась на одеяле. На руке не было обручального кольца, но рубашка была точь-в-точь как у Вероники. Дюваль словно вор подкрался к шкафу. Все сложенное там белье принадлежало Веронике. Он вынужден был облокотиться на кровать. Незнакомка сделала усилие, от которого раздулось ее горло, и испустила ужасно странный стон. Это уже было слишком. Дюваль побежал к двери, где столкнулся с Жанной.

- Не нужно показывать своего волнения, наоборот, нужно улыбаться, ей необходима поддержка и уверенность. Она ведь вернулась издалека…

- Это сильнее меня…, - бормотал Дюваль. - Извините… Мне необходимо остаться одному.

Лестничный спуск он преодолел с колоссальным трудом. Временами он оглядывался, чтобы убедиться, что никто не следит за ним. Где же тогда Вероника? Где она скрывается? Истина открылась ему позже, когда он сидел в кафе.

Вероника, как доказывает чемодан, вероятно, сопровождала эту женщину. Потом она упала в Луару, что тоже бесспорно, а течение унесло ее тело. На месте же происшествия была найдена незнакомка, документы которой… Дюваль внезапно вспомнил, что в лежавшем перед ним свертке находится сумочка… Он разорвал бумагу. Сумочка была белой. Он никогда не видел ее у Вероники. Содержимое состояло из пудренницы, пилки для ногтей, связки ключей, удостоверения личности.

Фамилия: Версуа, в замужестве Дюваль.

Имя: Вероника, Клер.

Дата и место рождения: 24 января 1943 г., Париж.

Адрес: Канн, ул. Масэ, 45.

На фотографии была не Вероника, а та, другая. На Рауля смотрели слегка смеющиеся светлые глаза. Дюваль схватился за виски: не изменил ли ему разум? Нет. Он сидел в тихом кафе, перед ним джин-тоник. Как же все это понимать? Удостоверение, безусловно, поддельное. Раненая хотела выдать себя за Веронику. В таком случае, почему она была тоже в "Триумфе"? Возможно, что она была и одна в машине. Одна… с чемоданом, набитым вещами Вероники, с ее браслетом на руке? Все это никак не склеивалось друг с другом. А ключи? Ни один из них не был похож на те, что от квартиры в Канне.

Дюваль добрался до главного отделения в сумке: губная помада, коробка с кашу[1]… смятые бумажные салфетки, несколько банкнот… Здесь был еще один карманчик, закрытый на молнию, которую удалось открыть. В нем лежала только одна бумажка со штампом: Симоно-Пломбери, ул. Рабле, 12. -Амбуаз. Это был счет, на нем стоял адрес: мадам Вероника Дюваль, "Гран Кло", шоссе Грийон-Амбуаз. Дюваль поднял глаза. Он, ощутил потребность увидеть вокруг себя людей в повседневных заботах, официантов с заставленными кружками подносами, большого полосатого кота, медленно переходящего от стола к столу.

Затем он снова перечитал: "Гран Кло", шоссе Грийон. Это уже было слишком. Чистый абсурд. Было ли что-нибудь неожиданнее, сногосшибательнее, чем этот счет:

Прочистка ванны 20.00.

Замена клапана в уборной 30.00.

Прокладка крана (в ванной и кухне) 14.00.

Дюваль обследовал все уголки этой таинственной сумочки, откуда он словно фокусник извлек неизвестную вместе с домом. Жену его звали Вероника, дом тоже принадлежал Веронике, а значит, и ему тоже, если вспомнить брачный контракт…

К сожалению, Вероника оказалась не Вероникой. Теперь все ясно. Дюваль скупо рассмеялся. Руки его дрожали, когда он засовывал в сумку извлеченное содержимое. Он допил стакан и ушел. Все планы его провалились. Теперь и речи быть не могло о покупке дома. Да и не владеет ли он им уже? "Гран Кло" на шоссе Грийон! Ему только и осталось теперь залезть в эту нору и ждать жандармов, поскольку в случае гибели Вероники письмо вскроют и полицейская машина придет в движение. В смерти жены Дюваль больше не сомневался. Главная задача сейчас - выяснить, что именно случилось с Вероникой. Над остальным нечего ломать голову.

По дороге к Луаре Дюваль лихорадочно думал. Мысли его были обрывистыми. Первая догадка, безусловно, верна: Вероника сопровождала неизвестную, чему свидетель ее чемодан в багажнике. Может и наоборот: за рулем была незнакомка, и она сопровождала Веронику, ставшую очень пугливой после того случая на дороге. Вероника, возможно, была рядом с сумочкой в руках. После удара последний оборот машины выбросил ее в реку, и тело унесло под воду. Свидетелей нет. Интересно, на каком основании в полицейском отчете говорилось, что в машине была одна женщина?

Дюваль пошел вдоль парапета набережной. Река поблескивала между тополями на берегах. Он вдруг необыкновенно ясно представил себе жену, и слезы навернулись на его глаза: все это так несправедливо, так подло. Однако это не помешало ему сохранить прежнее течение мыслей. Если Вероника утонула, то тело рано или поздно всплывет и неизбежно обнаружится. Столь долгое пребывание в воде сделает Веронику неузнаваемой. Кто тогда ее опознает? Для друзей она находится в больнице в Блуа. Итак, никаких проблем: труп, который всплывет в Луаре останется неопознанным и для близких родственников раненой тоже, поскольку он принадлежит Веронике.

Дюваль остановился из-за того, что мысли обогнали его и он не понимал, каким будет заключительный вывод его рассуждений. Он еще раз повторил в уме свою версию, проверяя ее. Пожалуй, она верна. Он вдруг почувствовал успокоение. Теперь нужно пройти вперед до конца набережной, и факты не замедлят подтвердить предположения.

Возможно, Вероника жива. Возможно, ее не было в машине, несмотря на очевидность этого. Необходимо просмотреть местную прессу, особенно страницу происшествий, кто знает, может, выловили тело. Он вернулся в гостиницу, принялся рыться в куче газет, которые складывались в гостиной. К счастью, уборка проводилась небрежно, и он легко нашел кипу "Республиканских новостей". Об утопленниках не сообщалось, но это ничего не значило, тело могло застрять в коряге или…

Он вызвал номер 88-52-32.

- Алло! Я хотел бы поговорить с мадам Дюваль.

- Ее нет… Она в больнице в Блуа. Она попала в аварию.

- С кем я говорю?

- С хозяйкой дома.

- Благодарю вас. Он повесил трубку. Мертва ли Вероника или нарочно исчезла, положение в высшей степени критическое. Если бы неизвестная не выдавала себя за Веронику, письмо было бы вскрыто, и полицейская машина давно пришла бы в движение. Итак, раненая была его благословением, последним шансом, защитой… по крайней мере до тех пор, пока не обретет дар речи. Он вдруг почувствовал к ней прилив жалости и признательности. Вернуться к жизни, чтобы услышать от медсестры: "Добрый день, мадам Дюваль…" Но она, видно, не очень расстроилась, узнав, что ее хитрость удалась и ее принимают за Веронику… Кто она такая? Откуда? Что ей нужно? У Дюваля не было времени задаваться подобными вопросами. Существовало под-дельное удостоверение, которое, чувствуется, было сработано профессионалом. Все указывало на подозрительную аферу. Дюваль снова извлек из сумочки документ и стал разглядывать незнакомку. Внимание его приковали глаза: такие светлые! У Вероники были глаза лгуньи. В этих же как-будто видна была душа. Необъяснимо! Все это окутано тайной, и потом этот адрес: шоссе Грийон. Дюваль взглянул на часы. Время вполне позволяло ненадолго подскочить к этому дому до обеда. Он достал связку ключей и быстро поехал по дороге в Шомон, спеша очутиться в "Гран Кло". Кто откроет ему дверь? Кто живет там? Любовник? Глупо задавать себе подобные вопросы, на которые никто не ответит. Любовник! Значит некое лицо, незаконно разгуливающее на свободе, которое в нужный момент дергает ниточки. Безусловно, его нет в природе, есть лишь некая мишень, на которую можно направить оружие и обрушить ненависть. Дювалю необходимо было кого-нибудь ненавидеть! Он остановился на главной площади Амбуаза и спросил прохожего о дороге, но через пять минут понял, что сбился с пути и затормозил перед магазинчиком.

- Скажите, пожалуйста, где шоссе Грийон? Бакалейщица оказалась очень любезной.

- Первый поворот направо. Как увидите трансформаторную будку, сразу берите влево и вот вам шоссе Грийон… четвертая улица налево.

- Я ищу "Гран Кло".

- А! Знаю, знаю!

Она сделала шаг к машине и взглянула на номер.

- А вы случайно не месье Дюваль? Я сразу догадалась… В газете была напечатана заметка о случае с вашей супругой. Бедняжка! Она к нам заходила несколько раз за покупками… Такая симпатичная, и ей так нравилось здесь. Как она? Ей хоть немного лучше?

- Не теряем надежды. Спасибо.

Дюваль отъехал. Ему было трудно поддерживать разговор. Он сильно ударил по рулю. "Вы, случайно, не месье Дюваль?" Его, оказывается, ждут здесь, черт возьми! В "Гран Кло" меня встретят цветы в вазах и домашние туфли. А еще, небось, домработница, которая справится, удачно ли я доехал… Это уж слишком!

Прорычав: "Довольно!", - он резко затормозил. Перед ним стоял "Гран Кло". Большой белый дом из местного молочно-белого камня. Дом его мечты. Он сверкал в лучах заката и источал радость жизни.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Название дома было выгравировано на черной мраморной доске: "Гран Кло". Калитка была на замке, самый большой ключ из связки легко открыл ее, и Дюваль пошел по аллее через запущенный сад к подъезду в сопровождении воробьев и скворцов. Справа под огромным тиссом расположился складной стол с железными стульями. Слева гараж. Все окна в доме были закрыты. Дюваль подошел к двери, выбрал нужный ключ. Его не оставляло чувство, что он пришел к себе… Он безошибочно нашел выключатель, и лампа осветила просторный вестибюль, выложенный клетками в шашечку. Дюваль бесшумно затворил дверь и прислушался, он уже знал, что был здесь один. На вешалке он увидел синий плащ, который, безусловно, принадлежал незнакомке. Это естественно. Плащ как бы приглашал его чувствовать себя как дома. Дюваль пересек вестибюль. Двойная дверь слева должна была вести в гостиную. Так оно и оказалось. Прекрасная люстра венецианского стекла отбрасывала сдержанный и изысканный свет на мебель старинного стиля: глубокие кресла, комоды, канапе, одноногий столик. Следом находилась другая комната, поменьше, служившая, очевидно, курительной. Дюваль медленно прохаживался по комнатам, ни до чего не дотрагиваясь. Возле телефона лежала пачка сигарет, он понюхал: ну, разумеется, ментоловые… те самые, что любила Вероника. Он швырнул пачку словно в ней таилась опасность. Итак, Вероника жила в этом доме с другим? Он прошел в библиотеку с пустыми полками. Комната казалась заброшенной. Почему? Еще одна загадка. Он стал ходить быстрее из нетерпения все осмотреть и попытаться раскрыть тайну. Коридор провел его в просторную, удобно обставленную кухню, где высились батареи сверкающих кастрюль, плита была смешанной: газ и электричество, вместительный холодильник содержал бутылки с аперитивом, салат, морковь, яйца, банки с консервами. Он прошел в столовую в крестьянском стиле с длинным столиком для посуды, столом на восемь персон, окруженным плетеными стульями. По стенам развешены старинные тарелки с наивными ребусами и деревенскими сценками, загадками… Дюваль очень удивился, оказавшись снова в вестибюле, который смог получше разглядеть: над вешалкой рогатая оленья голова, а напротив громадная кабанья морда между двумя охотничьими ружьями. Все было в приличном состоянии. Он пошел к лестнице. Прекрасные перила. На лестничной площадке сундук, над которым картина с изображением псовой охоты. Чуть дальше еще комнаты. Дюваль открыл первую дверь и зажег свет. Здесь царил жуткий беспорядок: на столе раскрытые дамские журналы мод, пепельница, полная наполовину выкуренными сигаретами, на постели плохо натянутое покрывало, кусок материи, застрявший в дверце платяного шкафа, между двумя окнами на столике проигрыватель. Он подошел и прочел название пластинки, стоявшей на нем: Беко! Рауль мог держать пари, что это именно он. А книга на ночном столике… Черт побери! Мазо де ля Рош! Вероника была здесь!… Не ее ли духи еще витают в воздухе? Он вертел головой и принюхивался к едким запахам, к которым примешивался аромат увядших цветов. Может, это все игра его воображения? Это не комната Вероники, потому что на стене висела огромная фотография раненой незнакомки… Он тотчас узнал, фото в удостоверении было лишь жалкой карикатурой. Со стеснением в груди Дюваль снова увидел лицо бедняжки с перекошенным ртом… Он сравнивал его с этим прекрасным изображением, напомнившим ему известную кинозвезду: глаза Морган, нос Далиды… Мадам Дюваль, урожденная Версуа… Он вздохнул и вошел в туалет. Все как везде. Он открыл гардероб. Немного одежды: несколько летних платьев, блузок, которых не было у Вероники.

Кому принадлежали другие комнаты? Какие чудеса поджидают его еще? Дюваль вышел, пересек коридор и вошел в дверь напротив. Он зажег свет и тотчас увидел две картины. Одна со знакомой подписью: Блуштейн… Такая же висела в Канне. Не совсем та же, у этой краски были поживее. Но среди пересечения линий были те же странные пятна… Блуштейн! Вероника, конечно, здесь бывала. Она их и повесила. Блуштейн, пока еще неизвестный художник…

Спальня была полностью мебелирована. У стены стояла кровать. Деревенский шкаф. Два стула, кресло, стол. В ванной Дюваль обнаружил пару тапок с белыми подошвами, которые еще не надевали, и туалетный несессер с вензелем: Р. Д. Ну, конечно же! Рауль Дюваль! Подарок Вероники. Эта комната предназначалась ему. Все было подстроено, чтобы завлечь его в "Гран Кло". Это была дорога "Мальчик-с-пальчик", ведущая в дом Людоеда. Забавно! Кто же тот Людоед?

- Кто Людоед? - спросил Дюваль громко, открывая ящик стола. В ящике были конверты и прекрасная бумага светлосерого цвета, в углу листов стояли те же буквы: Р. Д. Была тут еще кожаная папка с теми же инициалами, в которой лежали фотографии. Он взглянул на верхнюю и чуть не задохнулся: это было посильнее тайны Р. Д. На фотографиях был изображен он сам на улице Антиб.

Дюваль медленно поднялся и пошел к свету, чтобы получше все рассмотреть. На всех фотографиях был он: на улице Круазетт, за беседой с месье Джо, покупающий газеты в табачном киоске у вокзала… Всюду был он: в профиль, в три четверти. Увеличение тоже было подходящим. Это нормально, что у мадам Дюваль полно фотографий ее муженька! Ты у себя, старина! Ты у себя. Тебе удобно, уютно, ты здесь, пожалуй, и останешься. Почему бы и нет? Вот твоя комната. Ты устроился отдельно. Не трогай даму! Если бы еще знать - какую! Ты ведь тоже не знаешь, кто твоя жена. Он засмеялся и повернул голову, посмотрел в коридор. Никого.

Ну да, ведь это он сам так глупо захохотал.

Где- то в темноте невидимые часы пробили семь раз. Звуки помогли Раулю придти в себя. Он бросил фотографии на пол, собрал их в кучу носком ботинка. Как-нибудь он ими займется снова и распутает этот клубок. Не всегда же незнакомка будет в немоте.

Первый этаж был празднично освещен. Дюваль погасил везде свет, запер дверь на ключ и прошел через парк, прикрыв калитку привычным движением хозяина. Теперь он месье Дюваль, рантье. Ему необходимо было глотнуть воздуха и забыть, что он находится между тюрьмой и "Гран Кло".

- Вам звонили из больницы, - сказали ему в гостинице.

- Хорошо. Позвоните туда. Я буду у себя.

Звонила Жанна, которая закончила работу и спешила домой.

- День прошел неважно, - сказала она. - Ваше посещение взволновало больную. У нее повысилась температура. Доктор полагает, что вам пока не стоит приходить. Может, через два-три дня и ненадолго. Бедняжка стыдится, понимаете… Она была так красива, а теперь чувствует себя дурнушкой. Конечно, у нее всякие страхи, что вы ее разлюбите… Будьте с ней поласковее, предусмотрительнее, поняли?

- Да, спасибо. Хорошо. Я тоже того же хочу.

Он бросил трубку. Нервно закурил. Ему вдруг захотелось кого-то бить, пинать ногами. И все же отсрочка была ему очень кстати. Он уже вошел во вкус быть хозяином дома, совать всюду нос, ему хотелось порасспросить соседей.

Спать, спать, позабыть вопросы, которые змеями копошились в нем. Он проглотил несколько таблеток снотворного.

На другой день в девять утра Рауль поставил машину в центральном гараже Амбуаза, в двух шагах от улицы Рабле. Нашел магазин Симоно. Хозяин нагружал фургон.

- Я пришел уплатить по счету, - сказал Дюваль.

- О! Никакой срочности нет!

Он развернул бумагу, прочел адрес и протянул руку для пожатия.

- Месье Дюваль? Не так ли? Рад познакомиться. Мадам Дюваль частенько говорила: "Мой муж очень занят. Он обязательно приедет, только вот не знаю, когда"…Как ее дела? Мы узнали о несчастье с ней.

- Сейчас получше.

- А! Очень хорошо… В "Гран Кло" она спокойно поправится. В доме только нужно починить водопроводные трубы. Его хозяева Ламиро ничего больше не могли делать: она была прикована к постели, он страдал от ревматизма… Дом не нуждается в ремонте. Давно приехали?

- Скоро уже две недели. Я остановился в Блуа, но все время хотел вырваться сюда, что и сделал вчера вечером.

- О! Дом замечательный. Ламиро там чувствовали себя превосходно. Такой дом с полной мебелировкой не часто сдают… Если вам необходима помощь мадам Депен, мы ее предупредим… Ведь это мы ее рекомендовали вашей жене, когда она сказала, что ищет домработницу… Мадам Депен знает "Гран Кло" лучше всех, она часто там бывала, помогая мадам Ламиро.

- Она что, болела?

- Рак, - прошептал водопроводчик. - Ваша жена вам не рассказывала об этом?

- Я был в отъезде, когда она сняла этот дом. Я совсем этим не занимался. У меня голова занята другим.

- Да. Рак… внутренностей. Муж ее такой неприспособленный. Он из рода книгочеев и почти ни для чего не годился. Если бы не мадам Депен!

- Я заметил… библиотека пуста.

- После смерти он уехал к сыну в Дюнкерк и все оставил, кроме книг. Дом в безукоризненном порядке. Правда, сад не совсем ухожен, но на лето вы легко найдете садовника. Я вам его поищу.

- Спасибо. Вы очень любезны. С мадам Депен я пока повременю. Я еще не знаю, как все обернется.

- Да. Понимаю. В любом случае, не стесняйтесь. Дюваль вынул чековую книжку.

- Я предпочел бы наличными, - сказал водопроводчик, сощурясь, - я ведь не силен в письме. Можете порвать счет.

Оба понимающе рассмеялись.

- И скорого выздоровления мадам Дюваль, - пожелал хозяин.

Дюваль неспешно пересек городок. Он почти свыкся с мыслью, что находится у себя. По пути он отметил магазины, которые могут ему понадобиться: булочная, аптека, прачечная. Что может быть лучше "Гран Кло" для ожидания дальнейших событий, которые, безусловно, последуют. Незнакомка не стала бы изображать из себя Веронику Дюваль, не имея определенных намерений. Он остановился у бакалеи: нужна соль, сахар, кофе и печенье.

- Ну, как? Устраиваетесь? - спросила бакалейщика.

- Не совсем.

- Мадам Дюваль долго еще пробудет в больнице?

- Выздоровление идет тяжело. Самое страшное - это то, что она плохо помнит разные события. К примеру, она думает, что приехала сюда впервые месяц назад…

- Месяц? Гораздо раньше… А, Людовик?… Это было на Пасху. Когда я увидела ее впервые, такую элегантную… Людовик мне сказал: "Это с телевидения", - а я ему в ответ: "Это к Ламиро. Они, наверное, нашли нанимателя дома". Вот видите: апрель, май, июнь, июль - четыре месяца. Да вы же знаете лучше меня.

- Да. Четыре, - подтвердил Дюваль.

- Только она не все время здесь была, - вмешался бакалейщик, - то уезжала, то возвращалась, возможно, ваша жена думает о том периоде, когда она пробыла здесь дольше всего.

- Как бы там ни было, бедный месье, я понимаю, как вы озабочены, - сказала бакалейщица.

Целых четыре месяца! Невероятно! А частые отлучки Вероники? Есть ли тут связь? Он вошел в дом и, не решаясь открыть ставни, всюду зажег свет. Он исследовал дом с подвала до чердака, стараясь разобраться, что принадлежало Ламиро, что Веронике, а что незнакомке. Это оказалось очень нелегко. Все находилось в ранней стадии переезда, а катастрофа, видно, прервала задуманное. Но что? Он обошел парк и фруктовый сад, который находился позади дома и отделялся от деревни только плетнем. Прекрасный дом со всеми удобствами: вода, газ, электричество, мазутное отопление, телефон. И все на имя Дюваля. Зачем, господи, зачем?

Он не отважился позавтракать в доме, а выбрал для этого уютный ресторанчик над Луарой, откуда был виден огромный замок Май и река, величественно текущая к востоку. Потом снова вернулся в "Гран Кло", чтобы докончить расследование. Водопроводчик не обманул: в шкафу полно белья, в ящике столика для посуды - столовое серебро. Остается только здесь обосноваться, и для этого все готово! Пока же лучше пожить в гостинице во избежание щекотливых вопросов. Рауль снова поехал в Блуа и в одном из кафе настрочил мэтру Фарлини и мэтру Тессие по письму, где не обещал скорого возвращения в Канн. Потом он еще написал просьбу в банк о переводе счета в Амбуаз. Затем порвал все письма. Нет, не надо писем… Они, возможно, ответят, начнут спрашивать, выяснять. Это неблагоразумно. Остается лишь научиться спокойно считать часы и дни и жить подобно лишайнику на стене. Нужно увеличить время приема пищи, чтения газет, научиться ждать.

- Гарсон! Дайте, пожалуйста, железнодорожный справочник.

Необходимо самому поехать в Канн, все уладить. Сменить обстановку.

К концу полудня Рауль позвонил в больницу. Состояние прежнее. Хорошо. Больная немного поела. Очень хорошо. Он навестит ее через три дня. Ему нужно кое-что уладить в Канне.

- Счастливого пути, месье Дюваль.

- Спасибо.

Как, оказывается, приятны все эти предотъездные волнения и суета. Чемодан. Газеты. Ожидание у кассы. "В Канн туда и обратно. Первым классом". Жаль, что нет возможности уехать в Венецию, Константинополь или вообще на край света.

Ночной поезд был почти пустой. Дюваль тотчас уснул. У него будет время подумать о завтрашнем разговоре.

Открыв глаза, Дюваль обнаружил, что уже утро, за окном море и много света, радость сиюминутного бытия. Придя домой, он принял ванну и уже в половине одиннадцатого был перед мэтром Тессие и бормотал что-то насчет отказа от развода.

- Понимаю… понимаю, - соглашался адвокат.

- Она, наверное, навсегда останется калекой. Конечно, в таком случае…

- К тому же более осмотрительно в вашем положении оставить все как есть, - говорил мэтр, не веривший в подобные чувства. - Имейте в виду, что я всегда в вашем распоряжении. При малейших затруднениях звоните мне… без стеснения или пошлите записку, избегая уточнений… Нам лучше встретиться. Конечно, все это печально.

Адвокат без труда играл свою роль, Дюваль - вполне убежденно - свою.

- Желаю все уладить, - сказал мэтр Тессие, провожая Дюваля. - Испытание иногда бывает лучшим советчиком.

Уф! Кажется, адвокат нейтрализован. С нотариусом посложнее, он любопытнее. Дюваль сел в автобус до Ниццы и позавтракал в старом городе. Надо бы, наверное, заранее предупредить о визите. А вдруг Фарлини не будет?… Но нет. Нотариус был на месте и тотчас пригласил Дюваля пройти в кабинет, встретив его с большим радушием.

- Скорее расскажите, что же произошло. Я в курсе событий из "Утренней Ниццы"… Присаживайтесь.

У нотариуса был такой искренне взволнованный вид, что ему можно было простить эту роль, если он даже и играл немного.

- Совершенно глупая авария, - сказал Дюваль. - У моей жены был "Триумф" с откидным верхом. Из-за неправильного маневра машина сошла с дороги… и вот… травма черепа, правосторонний паралич.

- Это ужасно, - прошептал Фарлини. - Бедный мой друг! Если бы вы знали, как я за вас огорчен! Как я вам сочувствую! А паралич, он что, пройдет?

- К сожалению, нет. У врачей почти не осталось надежды.

- И что же вы будете делать?

- Пока что я спешу. Не может быть и речи о возвращении в Канн. Я приехал ненадолго, чтобы уладить кое-какие срочные дела. Я бы хотел просить банк о переводе счета, поскольку думаю обосноваться в Турени.

- Как! В Турени?… Вы хорошо все обдумали?… Зима в тех краях не для больного, не навредить бы.

Фарлини уселся на угол стола.

- Это не мое дело, - продолжал он, - но не делаете ли вы ошибку…

- Я уже присмотрел дом, - сказал Дюваль.

- Уже?!

Нотариус не мог скрыть своего недовольства.

- Дорогой месье Дюваль, так дела не делают. Никогда не стоит горячиться.

- Для начала я его сниму. Дом удобен, обставлен, в хорошем состоянии. В моем положении, что может быть лучше?… Места там прекрасные. Вы знаете Амбуаз?

Нотариус прикрыл глаза.

- Амбуаз… подождите-ка… это где-то рядом с Туром… Я проезжал там как-то, но у меня остались самые общие впечатления… Шел дождь… я увидел замок.

- Да, это там… "Гран Кло".

- Что это такое "Гран Кло"?

- Так называется дом.

- Секундочку… я запишу адрес… Надеюсь, что мы еще увидимся. К концу лета будут продаваться дома, которые не стоит упускать. Я вам об этом сообщу. А вы иногда пишите мне хоть несколько строк, чтобы я был в курсе дел, уже будьте так любезны. Надеюсь, врачи ошибаются, и мадам Дюваль быстро поправится. Будьте осмотрительны, не спешите с покупкой дома, чтобы потом не пожалеть.

Он открыл Дювалю дверь и еще долго жал ему руку.

- Будьте мужественны, дорогой друг, и, конечно же, до скорого. Можете полностью на меня рассчитывать.

- Благодарю вас.

Нет, этот нотариус и впрямь очень мил. Если вдруг кому-то нужно будет довериться… Что за вопрос! Приятно чувствовать, что ты не одинок. Дюваль вернулся в Канн, выполнив кое-какие необходимые формальности в банке, и, освободившись, купил билет в "Голубой экспресс", который, сделав крюк к Парижу, попадал в Блуа назавтра лишь к полудню.

Дюваль еще чувствовал себя усталым, когда пришел в больницу. Дорога была хоть и не длинной, но все равно выбила его из колеи. Когда же он увидел перекошенное лицо незнакомки, то испытал нечто вроде шока.

- А мы сегодня очень послушные, - сказала Жанна с покровительством старшей. - Мы хорошо ели пюре и у нас нет температуры.

Дюваль коснулся губами мертвого лба. Это необходимо! Сел на край постели, взял больную за руку, которую та хотела спрятать под одеяло и, улучив момент, когда медсестра пошла опускать штору, быстро прошептал.

- Умоляю. Для всех я ваш муж… Я никому не сказал правды и потом объясню вам, почему.

Живой голубой глаз глянул на него откуда-то из головокружительной дали, словно свет небесной звезды. Другой неподвижно стеклянел.

- Понимаете ли вы меня?

Восковидные пальцы ответили слабым пожатием, вполне достаточно давшим понять, что послание принято и смысл его понят. В ответ Дюваль тихо улыбнулся без малейшего усилия. Внезапно он наклонился и коснулся губами рта незнакомки. Это движение потрясло его. Он вовсе этого не хотел, и теперь не знал, как скрыть свое волнение от неотступного проницательного взгляда больной.

- Приходите помогать нам ее поднимать, - сказала Жанна. - Она при вас будет уверенней… Это дело двух-трех дней, если, конечно, мадам Дюваль будет паинькой и отбросит мрачные мысли. А теперь, месье Дюваль, оставьте нас. Мы немного поспим.

Дюваль потерял чувство времени. Он думал только об этой женщине, которая, как ему показалось, обрадовалась его появлению, поскольку нуждалась в поддержке и опоре. Теперь стоило ему встать и пройтись по комнате, как больная начинала поворачивать голову и даже пыталась улыбнуться. Кровоподтек на правом виске почти исчез. Лицо принимало свои прежние очертания и было прекрасным, невзирая на худобу, значительным и немного торжественным, словно у ссыльного. Она первая протянула руку к руке Дюваля, просто, чтобы почувствовать прикосновение. Для лучшего взаимопонимания он попросил ее закрывать глаза в случае согласия, но она не ответила. Возможно, ее возвращение к жизни не было окончательным. Настал день и при поддержке Жанны и другой медсестры, они попытались поднять ее на ноги, но она отказалась, скорее из-за нежелания, а не из-за отсутствия сил.

- Будьте энергичнее, - советовала Жанна. - Если вы нам не поможете, то останетесь в теперешнем вашем состоянии. Подумайте о муже.

Дюваль прижал больную к себе, пока Жанна меняла простыню. Он почувствовал под рубашкой нагое тело и грубовато-властно сжал его, при этом он ничего не понимал: казалось ему надлежало ненавидеть эту женщину, а он оберегал ее, и чем дальше, тем больше испытывал чувство покоя и наполненности. Стоило ему уйти, как он снова хотел ее видеть. Теперь он все больше и больше времени проводил с ней, одаривал цветами. Он не разрешал себе смотреть на нее во время сна, не защищенной от него взглядом. Что же он будет с ней делать? Рауль не знал, не понимал, что попал в какое-то невероятное положение. А вдруг правда откроется, что он тогда скажет? Пожалуй, теперь поздно думать об отступлении, ибо эта женщина заняла определенное место в его жизни, к тому же то, что он предполагал, произошло: несколько строк в разделе происшествий имели отношение только к нему: "Недалеко от Тура рыбаки обнаружили в воде тело, которое, видимо, долго находилось в Луаре. Речь идет о молодой, пока не опознанной женщине, при которой не найдено никаких документов. В регионе не известно о каких-либо исчезновениях. На утопленнице остатки элегантной одежды, на руке витой золотой браслет. Другие признаки, способствующие опознанию, отсутствуют. Неизвестно, что послужило причиной утопления: несчастный случай, преступление или самоубийство".

Итак, браслет… Безусловно, речь идет о Веронике. Дюваль почувствовал себя бегущим в грозу: того и гляди молния саданет, а вокруг никакого укрытия. Бежать только вперед, только вперед! Единственное спасение - идти во лжи до самого конца.

На следующий день в разделе происшествий появились дополнительные сведения: "Утопленница, выловленная в Туре, была еще жива при падении в воду. Вскрытие обнаружило под правым ухом след сильного удара, что исключает самоубийство. Расследование продолжается".

Итак, все было так, как предвидел Дюваль. Теперь существует только одна мадам Дюваль, настоящая мадам Дюваль, вот она, здесь, рядом со своим мужем. Другую никто не опознает. Отсутствие посетителей у раненой означало, что ее никто не придет навещать. Вероника порвала с семьей, у нее не было настоящих друзей. Никто не стремится видеть Веронику, вот что нужно прочно усвоить, чтобы продолжать игру.

И Дюваль пришел в больницу, сел возле незнакомки, поглаживая ее руку.

- Поговорите с ней, месье Дюваль, - посоветовала Жанна. - Развлеките ее.

Дюваль начал рассказывать о том, что делал днем: "Я позавтракал в "Бургиньонской Пивной". Съел солянку…" или: "Я ходил к парикмахеру". Стоило медсестре уйти, Дюваль тотчас умолкал, при ее возвращении опять принимался за рассказ: "В гостинице адская жара. Наверное, нужно поменять номер". Жанна бесцеремонно вмешивалась: "Не трудитесь месье Дюваль. Скоро ваша жена выйдет отсюда, так сказал сегодня врач".

Да, конечно, она выпишется! А это означает, что он должен будет ее забрать и принять на себя все тяготы по уходу. Клетка захлопнулась. Была минута, когда ему хотелось сбросить с себя эту обузу, что, в конечном счете, было бы глупо. В конце концов, она мадам Дюваль или нет?… Что произойдет, когда ей удастся произнести или написать хотя бы одну фразу? Не лучше ли быть при ней в этот момент? Между нею и другими?

Вот почему, когда врач принял Дюваля, тот покорно выслушал его.

- Мы больше, пожалуй, ничего не сможем для нее сделать, месье Дюваль. Теперь очередь за вами.

- Да… Мы сняли дом в Амбуазе.

- Замечательно! Там за больной может наблюдать доктор Блеш, замечательный практик, да и я буду недалеко. Ей, безусловно, со временем станет лучше, но она останется калекой. К ее счастью, вы сами сможете заняться восстановлением утраченных ею функций. Я вам приготовлю памятку с необходимыми назначениями. Не исключено то время, когда она сможет владеть снова правой рукой…, с ногой дело обстоит хуже.

- Сможет ли она говорить? Врач заколебался.

- Честно говоря, месье Дюваль, не знаю. Ее случай похож на полиомелит, а вы не хуже моего знаете, что это значит. Могу сказать лишь одно: сделайте все возможное и невозможное, чтобы она не замыкалась в себе. Если это случится, то все пропало. Если же, наоборот, она почувствует снова вкус к жизни, можно надеяться на что-то. Все зависит от нее самой и в то же время от вас. Ей необходима любовь, и я на вас рассчитываю, месье Дюваль. Можете забрать жену послезавтра.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Итак, настало время действовать. На Дюваля вдруг свалилась куча обязанностей. Нужно было приготовить дом, купить продукты, заказать машину для перевозки, нанять прислугу. Он то и дело повторял: "Чем я рискую? Никто к ней не придет. Никто не узнает ее". Он не хотел знать о том, что произойдет, когда она будет в состоянии проявить свои желания. Он закуривал, подбрасывая зажигалку, и тогда ему чудился какой-то пугающий свет… То, что он делал - безумие… Ничего из этого не выйдет… Его ждет катастрофа… Он пожал плечами. Не его вина, что дорога так извилиста. Другой ведь не было. И еще он хотел знать правду…

Накануне отъезда Рауль подумал, что все пропало. У постели больной он обнаружил следователя жандармерии.

- Ну же, мадам Дюваль, еще небольшое усилие.

- Он уже четверть часа тут торчит, - зашептала медсестра.

- Сдается, что он хочет заполучить свидетельские показания.

Дюваль подошел. Следователь сделал ему знак молчать и терпеливо продолжал.

- Помните ли вы происшествие? Мне необходимо выяснить, не толкнули ли вас. Это несложно… Вам нужно только прикрыть глаза.

Она закрыла глаза.

- Так, значит вам нанесли удар. Кто? Обычная машина? Нет? Грузовик? Грузовичок?… Не помните?

Он повернулся к Дювалю.

- Извините, я не хотел ее утомлять, но нужно выяснить самое главное, поскольку она видела виновника и ее свидетельство самое важное. Мадам Дюваль, я вас спрошу по-другому… Тот, кто ехал вам навстречу, делал зигзаги?

Она прикрыла глаза.

- А! Хорошо! Он ехал зигзагами. Вы ехали прямо на запад и были ослеплены солнцем?

Она снова закрыла глаза.

- Да, так я и думал. Сужение дороги, встречный едет зигзагами, мадам ослеплена заходящим солнцем. Обычная ситуация… В воскресный вечер это не мог быть тяжелый грузовик.

Он склонился над постелью.

- Еще немного мадам. Совсем крошечное усилие, и я ухожу. Это была обычная машина? Попытайтесь вспомнить. Машина иностранная? большая… широкая? Нет? Подумайте. Машина с рыболовными удочками на крыше?

Она закрыла глаза… Следователь похлопал ее по руке.

- Благодарю. Вы здорово помогли нам. Больше не буду вас терзать.

Он поднялся и, обращаясь к Дювалю, сказал:

- Вот видите, как нужно действовать? Мало-помалу мы все выясним, это дело не простое. Я спросил об удочках, поскольку в воскресенье здесь полно рыбаков, и часть из них немного выпивает. Продолжайте ненавязчиво спрашивать, а как только узнаете что-то новое, предупредите меня. Мне сказали, что мадам завтра выписывают из больницы. Вы вернетесь в Канн?

- Нет. Мы сняли дом в Амбуазе - "Гран Кло".

Голубые глаза уставились на него. Они не выражали не испуга, ни удивления, скорее большую усталость и ничего другого. Они были очень голубыми, и свет от окна отражался в них словно в зеркалах.

- Замечательно! - сказал следователь. Если мне понадобиться, я смогу спокойно к вам приехать. Там есть телефон?

- Да, - сказал Дюваль, - но я его позабыл. Вы найдете его в справочнике.

Следователь сразу подобрел.

- Там вам будет хорошо, мадам Дюваль. Вот увидите. В вашем возрасте

быстро поправляются. Желаю удачи!

Больная снова закрыла глаза и больше не открывала. Дюваль проводил следователя до двери, пожал ему руку, успокоил Жанну, которая нервно ходила по коридору, повторяя в возмущении, что никто не давал следователю такого права беспокоить больную.

- Ничего страшного, - прошептал Дюваль, - теперь я буду заботиться о ней.

Он придвинул стул вплотную к кровати, так что лицом почти коснулся лица незнакомки. Он заметил, что слева на голове ее начали отрастать светлые волосы, напоминавшие птичий пух.

- Вы еще не знаете, куда я вас отвезу, - зашептал Дюваль. - Я вам сейчас скажу. Я нашел в вашей сумочке адрес и ключи от "Гран Кло". Дом готов к вашему приезду. Там вам станет лучше. Я буду сам ухаживать за вами. Мы будем месье и мадам Дюваль. Вы ведь этого хотели? У меня полно денег и времени. Я займусь вашим здоровьем. Вам нечего бояться.

Тут ее веки задрожали и на ресницах выступили слезы.

- Ну, будет! Не плачьте… Послушайте, что я вам скажу… Мне ничего от вас не нужно… Поначалу я, действительно, разозлился из-за этого фальшивого удостоверения. Поставьте себя на мое место… Я все спрашивал себя… Впрочем, не будем об этом… Вы живы, и я буду оберегать вас. Вы ведь этого ждали от меня?

Он положил руку на дрожащую худенькую ладонь.

- Вот и все, - сказал он, силясь улыбнуться… - Пакт заключен. Я не могу называть вас Вероникой. Пусть лучше вы будете Клер. Ведь это второе имя из вашего удостоверения. Клер -это… это замечательно… Согласны на Клер?

Мертвенно бледные пальцы сжались на его ладони. Свободной рукой он нащупал носовой платок и вытер ей слезы, стекавшие по скулам.

- Вот черт! Платок пропах табаком. В одиночестве я много курю, но теперь, с вами, я буду осмотрительнее. Может, вы думаете, что я не справлюсь со всеми обязанностями? Ошибаетесь. Я умею делать все, к тому же мадам Депен мне поможет. Теперь же я вас оставлю. До скорой встречи, Клер. До завтра.

Он подался вперед и слегка коснулся ее неподвижного правого глаза, ощутив при этом под левым веком дрожание, напоминавшее дрожь испуганного животного.

- Я всегда буду рядом, - прошептал он, убегая.

Он провел день в "Гран Кло", проверяя каждую мелочь, обставляя дом цветами: "Это не для нее, а для меня, я люблю, чтобы дом выглядел приветливо". Он запасся тальком и мазями, необходимым для массажа, и другими принадлежностями по уходу за больными для мадам Депен.

Время шло, и по мере приближения рокового часа Дюваль начинал ощущать сжимающие боли в животе. Он почувствовал, что находится на пороге важного и не исключено страшного события. Часы летели с беспощадной скоростью, словно кипящая вода в паровозе. Наконец, настал день, когда нужно было забирать Клер. Дюваль не рассчитал, что серый костюм из чемодана Вероники будет слишком велик. Клер была миниатюрнее, но теперь об этом знал только он один. Жанна невинно заметила, что ее больная что то долго собирается. Наконец, нужно приступать к прощальным рукопожатиям. Все это смахивало на свадебное путешествие, особенно это ощутилось в "Гран Кло", когда Дюваль должен был на руках отнести молодую женщину через вестибюль на второй этаж. Он уложил ее в постель, включил проигрыватель, а сам спустился вниз расплатиться с водителем и закрыть калитку. Донесшаяся издалека музыка обещала таинственную радость, но Раулю отчего-то вдруг стало страшно. Он помчался проведать Клер. Нет. Они были одни. Эта женщина была целиком в его власти, словно выпавшая из гнезда птица или зверек, найденный случайно охотником в кустах. Он подошел к постели. Голубые глаза следили за ним. Ему давно показалось, что в них промелькнула доверчивая улыбка.

- Вы знаете, чем я занимаюсь, - сказал он. - Я ведь немного врач, немного медсестра… Я сейчас вас раздену, и вы должны забыть, что я мужчина.

Он принялся снимать одежду с Клер, которая изо всех сил старалась ему помочь уцелевшей рукой, но вскоре силы оставили ее и она застыла, закрыв от усталости глаза. Дюваль уговаривал себя не волноваться. "Это всего-навсего пациентка!" Но ему пришлось сдерживаться, в руках появилось вдруг какое-то лихорадочное нетерпение: их волновала обнаженная плоть. Пальцы его сами принюхивались к ее бокам и груди. Чтобы избавиться от наваждения, Дюваль заставил себя заговорить, но получилось отрывистое бормотание:

- Вам нужно переодеться. Вот ночная рубашка. Отдохните, пока я готовлю завтрак… Я вам еще не говорил, что хорошо готовлю, если захочу? Итак, вы теперь королева.

Клер похлопала себя по лицу левой рукой и показала на что-то в комнате. Дюваль глубокомысленно почесал затылок.

- Что? - спросил он, - и отправился к комоду за сумочкой.

- Это? Нет? Одеколон? Нет?… Дальше? Но дальше стена… Ах, зеркало!

Она несколько раз моргнула. Дюваль подошел к постели.

- Подожди пока, малышка Клер. Уверяю вас, что не осталось никаких следов… Небольшая ассиметрия рта, только и всего, но и это скоро пройдет… Через несколько дней я принесу вам зеркало, обещаю… Только потерпите немного.

Он пошел за сумочкой, вынул пудреницу и губную помаду. Она протянула руку.

- А ну-ка, спрячь лапку… Дайте-ка я сам сначала.

Он присел рядом с ней и со школярским тщанием принялся красить ей губы. Помада слегка растеклась. Он затаил дыхание.

- Не шевелитесь!

Ему хотелось продолжать, он даже стал приговаривать: "Очень мило в мои-то лета играть в куклы".

Между ними вдруг возникло чудесное согласие, какие-то первобытные животные флюиды побежали по его коже, и лицо Дюваля застыло. Внезапно рот его скорчила гримаса, он послюнявил палец, стер с угла рта Клер лишнюю краску.

- Неплохо! Неплохо! Один мазок пудры и готово! Вокруг лица больной появилось белое облачко.

- Ай! Я, кажется, переборщил!

Взмахами пуховки он убрал излишки пудры, поднялся и посмотрел на свою работу, склонив голову набок, словно художник. Перед ним и впрямь был портрет для него одного, правда, не без излишних красок: белой и красной, что придавало ему трагический оттенок, и отчего у Рауля что-то сжалось внутри… "Господи! Я люблю ее, - подумал он. - Да, это любовь".

Она испытующе смотрела на него. Он затряс головой, как бы отгоняя видение.

- В следующий раз у меня получится лучше, - сказал он с оттенком фальшивой живости. - Я, пожалуй, выключу эту машину, она нас оглушила.

Он остановил пластинку и снова подошел, не имея сил уйти.

- Хотел бы я узнать ваше настоящее имя. Вот было бы здорово! Колетта? Габриель?… Фернанда?… Нет, вы не Фернанда… и не Антуанетта… Не напишите ли? Как было бы славно! Как это бывает у пианистов… концерт для левой руки… Сейчас найду карандаш и блокнот.

Он пошел в свою комнату за бумагой и шариковой ручкой, которые положил перед ней, но в ответ на это она не сделала никакого движения.

- Нет? А это так бы меня порадовало!

Он ощутил горестный укол и понял, что отныне его жизнь будет полна радостями и огорчениями, каких у него никогда не было. Он взял бумагу и ручку, бросил их на кресло.

- Я глуп! Я вам объясню… хотя нет… я вас утомил своими вопросами. Давай, старик Рауль, иди-ка на кухню! Если буду вам нужен… - Он поискал вокруг себя, не найдя ничего подходящего, снял туфель, положил его у кровати так, чтобы его можно было достать рукой.

- Вот… Постучите по полу… Потом я куплю колокольчик. Он вышел, прихрамывая, в прихожей снял другой ботинок и натянул тапочки, которые пока стояли без употребления. Они были ему почти впору. Кому их предназначали? Таинственному месье Дювалю, о котором Клер говорила бакалейщику? Может, Клер и впрямь была замужем? Правда, на ней нет обручального кольца, да только это еще ничего не значит… Допустим, она замужем, но муж пока в отъезде, за границей… Он еще ничего не знает. А может и узнал уже каким-нибудь образом, что жена его в больнице. А там уже я занимаю его место. Не может же быть два Дюваля… Иначе все рухнет! Все? Что значит: все? И потом, кому нужны все эти выкладки? Вообразишь себе невесть что, уж лучше вовсе ничего не воображать. Рауль повязал фартук и начал колдовать над кастрюлями, припомнив свое детство, когда ему приходилось заниматься готовкой к приходу матери. Эти мысли разогнали грусть, он даже стал насвистывать, пока рубил мясо. Закипела вода, Рауль поломал макароны и побросал их в кипяток. Забавно: он теперь так богат, что может содержать несколько слуг, а сам вкалывает как маленький Рауль из его прошлого. Поставив бифштексы на огонь, он снова поднялся в спальню.

- Ну как? Сейчас все будет готово… Признавайтесь, что вас удивляет? Ах, да. Вас удивил этот фартук. Мама всегда велела мне надевать фартук, чтобы не запачкаться.

Он присел на краешек постели, там, где уже привык сидеть.

- У меня ведь всегда был один костюм, который надо было беречь. Мы жили очень бедно. А вы знаете, что такое бедность? Нет. Я так и думал… Это большой недостаток - не иметь лишнего су. Мне казалось, что я карлик…, а мы с матерью пигмеи среди великанов. Каждый мог нас обидеть. Он весело сжал руку Клер.

- Ну, да кончим об этом… Теперь-то у меня полно денег, полно… Вы, небось, думаете, что речь идет о двух… нет, трех миллионах в старых франках, потому что я привык всегда считать на них. Нет… миллионы в новых… Я вам это объясню… Мне еще так много нужно вам объяснить, так хочется все вам рассказать… Раньше я все больше молчал… Ах, черт! Мои котлеты! Он пронесся по лестнице, погасил газ. Бифштексы еще только начали румяниться. Рауль попробовал спагетти, опрокинул их в большое блюдо и облил кетчупом… Потом он повез в спальню тарелки, стаканы, бутылку… Все это он проделывал, не переставая говорить, даже на лестнице, в кухне, чтобы не оборвать ту нить, которая теперь связывала их и вдоль которой бежала его жизнь.

- Для вас поменьше соли, - кричал он снизу, - с большим куском мяса… Что-то я многовато приготовил, хватит на четверых… За стол!

По дороге одна из тапочек соскочила с него, и он чуть не шлепнулся, в комнату он вбежал подпрыгивая на одной ноге.

- Полюбуйтесь, каков сервис, Госпожа…

Он усадил Клер между двумя подушками и повязал ей на шею салфетку.

- Сегодня я вас покормлю, но впредь научу управляться самой левой рукой, увидите, это несложно. А пока не соизволите ли приоткрыть ротик?

Он размял макароны, встал на колени и протянул Клер полную ложку. Рауль так старался, что стал невольно шевелить пустым ртом одновременно с Клер, делая жевательные и глотательные движения.

- Макароны - моя специальность… А еще паровая картошка. Я ведь вырос на лапше и картошке. Не бойтесь, я знаю и другие рецепты, да и вы мне подкините новые… Дайте только срок… А ну-ка, еще одну… Нет? Ну ладно, перейдем к котлетам.

Он подул на ложку, попробовал сомкнутыми губами, показал головой.

- Ну-ка… Ложка мне, ложка вам. Вы замечательный младенец…

Она живо брала пищу левой частью рта… Немного пюре упало на подбородок, он вытер его углом салфетки. Ей стало за себя неловко, а его огорчило отчаяние, отразившееся на лице Клер, превратившее его в мучительную маску.

- Пожалуй, хватит на сегодняшнее утро? Неплохо, правда?… Вот персик на, десерт, а потом чашечку домашнего кофе… не то, что в больнице. Моя мама была ценителем кофе, для нее он был единственно доступным праздником. Бедная старушка!

Рауль пошел варить кофе и при этом шумел как можно сильнее то кофемолкой, то кастрюлей, то чашками, чтобы Клер не, чувствовала себя одинокой и как бы помогала ему. Наконец, он вошел с подносом.

- Может, хотите с молоком?… Я о нем совсем позабыл. Тем хуже. Ну, да ладно, до завтра. Сколько сахару? Покажите пальцами. Не все же мне делать самому!

Она пошевелила левой рукой, показала три пальца.

- Даже три! Готово! А теперь маленький сюрприз…

Он вытащил пачку ментоловых сигарет, закурил и вставил ей в губы.

- За то, что вы были умницей. Я заметил, что почти сыт от того, что кормил вас. Ничего, наверстаю вечером. Что, кофе нехорош? Он великолепен, и не возражайте. Соберем сахар со дна. Это самое вкусное. Стопроцентно, малышка.

Дюваль поцеловал Клер в лоб и растянулся в кресле, почувствовав усталость. Их окружила тишина, и он задремал. Время от времени он открывал глаза и проверял, здесь ли она, а потом снова засыпал.

Когда Рауль проснулся, перевалило за четыре часа. Боже! Сколько еще у него дел! Вот так каждый день будет забит до отказа. Каждый миг будет полон волнений, как у зеленого юнца.

Он принялся за уборку комнаты, стараясь все делать бесшумно, боясь разбудить спящую. Фотографию Рауль снял. Пусть лучше висит в гостиной. Посудой займется мадам Депен. Он составил список срочных покупок и решил приступить к массажу больной.

Глаза Клер были открыты. При появлении Рауля она издала нечленораздельный звук, слова проскальзывали между зубами, она безуспешно жевала их, но они так и не получились. Эта неудача окончилась слезами.

- Я все понимаю, - прошептал Дюваль. - Не думайте, что вы мне в тягость. Мне так хорошо, как давно не было… Сейчас попробуем несколько упражнений.

Он отбросил одеяло.

- Вы прекрасны. Только я вам об этом не скажу и даже не замечу этого. Снимем рубашку… ляжем для начала на живот.

Он лгал. Стоило его рукам коснуться теплых бедер, он умолк и горло его сжалось. Большого труда стоило ему не высказывать свое чувство в прикосновениях. Он разминал омертвевшие мышцы, сообщая им свое тепло, нежность, сочувствие, проникал в их глубину, щипал, чтобы вернуть им былую гибкость, потом перевернул больную на спину.

- Закройте глаза, - приказал Рауль, как-будто боялся ее свидетельства.

Ему не хотелось, чтобы она догадалась о том, какие чувства вызывает в нем. Он растирал голубые тонкие жилки на ее груди, слегка вспотевший живот, завитки волос на лобке и ему хотелось целовать ее, повторяя: проснись!

Он снова принялся за дело, устремив вперед большие пальцы и едва дотрагиваясь до кожи ладонями. Нельзя пугать ее, касания должны быть свободными, точными, запретных мест не существует. Понемногу за работой волнение исчезло, тело ее стало ему родным, он раскрыл его тайны. Рауль ощущал себя водолазом, разыскивающим останки кораблекрушения. Он вытер пот со лба тыльной стороной руки.

- Теперь движения, - сказал он.

Она открыла глаза и жадно взглянула на него, стремясь изобразить гримасу удовольствия. Перед ней было внимательное, нежно улыбающееся лицо.

- Сначала нога.

И он сделал медленное педалирующее движение, затем принялся за руку, согнув ее и вытянув.

- Нужно запастись терпением надолго. Но мы победим.

Он стер салфеткой остатки талька, надел на нее рубашку, обнял за талию и, поддерживая, прижимая к себе, поставил Клер перед собой.

- Обними меня за шею.

Это обращение на "ты" пришло вдруг само так естественно, что оба они не обратили на него внимания.

- Вот, взгляни, это твой сад!

Тут Рауль засмеялся, прижимаясь к голове Клер.

- Ты ведь разрешишь говорить тебе "ты", как это делают с детьми… Посмотри, видишь скворцы!… Солнце заходит. Вот для чего надо жить.

Он чмокнул ее в щеку и уложил в постель, а сам пошел за судном и подставил его под нее.

- Не нужно ничего стесняться.

После обеда Рауль спустился выкурить сигарету и пройтись по темным аллеям. "Я счастлив, - повторял он. - Ночь уже наступила, мне больше ничего не нужно, даже, чтобы она выздоровела". Наконец, он угомонился и пошел спать, засветив ночник в комнате Клер. Рауль оставил открытыми двери, но все равно бы так далеко от нее, что даже не слышал ее дыхания.

Ночью он несколько раз вставал, подходил к ее комнате, прислушивался, совсем забыв о том роковом письме, которое должно было приговорить его в случае ее смерти. Теперь для него важным было только ее дыхание. Оба была бесплотным пламенем, которое нуждалось в поддержке, ибо если оно погаснет, то померкнет и мир. Наконец, Рауль уснул и не слышал наступления утра.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

- Вы так много сделали, - говорила мадам Депен.

Это была веселая круглая толстушка, беспрестанно поправлявшая шпильки, слабо державшие шиньон, одна из шпилек непременно торчала у нее изо рта, в то время, как руки похлопывали по затылку. Зато она любила Клер, и Дюваль поэтому терпел ее. Мадам Депен прибирала, чистила, покупала провизию, купала Клер, с которой ловко управлялась, приговаривая разные нежные прозвища, приходившие ей в голову. У нее был вид сплетницы, что смешило больную. Когда же они оставались наедине с Дювалем, шумно жалела его: "Мой бедный месье, какое несчастье! Такое милое существо… Вот я и говорю: добрый боженька не всегда бывает справедлив… Вот уж, действительно, каждому свое". Эти речи вызывали в Дювале раздражение, но он все терпел, потому что ему удавалось иногда выудить из нее кое-какие сведения, которые пока, правда, не очень-то помогали ему во всем разобраться.

- Ее подруга, конечно, жила здесь?

- Какая подруга?

- Да вы знаете: молодая, худощавая брюнетка, у которой была спортивная машина.

- Нет, я ее не видела. Мадам всегда была одна.

- Она не приезжала на своей машине?

- Нет, она приезжала с вокзала в такси.

"Итак, Вероника избегала показываться, она появлялась здесь, когда Клер оставалась одна".

- У мадам всегда было много багажа, - добавляла мадам Депен. - Я даже не раз смеялся над этим, что, мол, это все похоже на переезд. Мы частенько шутили. Она была очень веселой, кроме тех минут, что говорила о вас, месье.

- Как!?

- Да, она все опасалась за ваше здоровье. Она говорила, что вы переутомились в Канне, и доктор предписал вам длительный отдых. Но вид у вас вполне здоровый. Возможно, нервы переутомились? Не надо с ними шутить. Я вспоминаю своего бедного мужа…

Дюваль задумался, безрезультатно пытаясь найти объяснение этим словам.

- Мадам Депен, когда вы впервые появились здесь?

- О! Надо подсчитать… В последней декаде апреля. Мадам попросила водопроводчика Симоно найти домработницу.

Дюваль подначивал:

- Значит, она нечасто гостила здесь?

- Что вы! Почти каждую неделю, особенно в последнее время. Но я была ей нужна через раз.

- Говорила ли она вам о наших планах?

- Она? Нет, совсем напротив, она говорила: "Что здесь замечательно, так это - покой".

Дюваль усаживался рядом с Клер. Тайна скрывалась там, за этим выпуклым лбом, который увлажнялся при малейшем усилии. Голубые глаза неотступно следили за ним, мрачнея при его озабоченном виде. Между ними возникло глубокое взаимопонимание, не оставлявшее место притворству. Он целовал ее веки и шептал:

- Не волнуйся. Когда тебе станет лучше, мы попытаемся в этом разобраться.

Возможно, он совершал ошибку, говоря так, поскольку ей при этом лучше не становилось, ела она плохо, делала упражнения вяло, не пыталась даже шевелить левой рукой. Даже не будучи врачом, Дюваль видел, что больше всего ей хотелось уйти в свою болезнь, как улитке в раковину. Никогда она не скажет правды. Может, из недоверия к нему, а может, напротив, из-за боязни потерять. Дюваль же ощущал в себе чудовищное терпение, и не спешил узнать. Совершенно непонятным и таинственным образом он сам, как и она, медленно возвращался к жизни, с удивлением открывая это для себя. Часто он ложился рядом с ней, сжимая руками ее холодную ладонь, и, подняв глаза к потолку, пытался вызвать ее расположение собственной откровенностью, как это делают психиатры:

- Моя фамилия не Дюваль, как ты думаешь, а Хопкинс. Это фамилия моего отца. Бедная мама, несмотря на все несчастья, этим гордилась. Наши соседи знали нашу историю благодаря ей. Меня это злило. В школе однокашники звали меня Амерлек. Я слышал рассказы о евреях и их желтых звездах. Но это было еще хуже. Меня никто не жалел. Ты же, моя малышка, ты чувствуешь себя очень несчастной, заклейменной. Уверяю тебя, что все это пустяки в сравнении с тем, что я пережил. Учителя тоже были не лучше, хотя и честные люди, но там, где мы жили, маленький американец… ты понимаешь… Меня звали ковбоем или Аль-Капоне. Понятно, меня били. Нет, не думай, что я хочу тебя разжалобить, просто я хочу сказать, что до 15 лет и даже теперь, я был не как все… Да, у меня есть мои миллионы… Но самое дорогое для меня - это ты. Двое калек вместе! Мы можем оставаться самими собой, не краснея. Не удивительно ли это? Знаешь, с Вероникой - я могу легко говорить о ней, потому что вы были друзьями… Я всегда должен был защищаться. Я презирал себя… Мне всегда хотели причинить зло, а я всегда спрашивал себя: не играют ли со мной? И теперь, что за игру ведут против меня? Почему ты фальшивая мадам Дюваль? Но это теперь неважно. Ничего плохого я от тебя не жду… Хочешь, чтобы я любил тебя? Чтобы оберегал? Немного погодя ты поправишься, я открою клетку. Ты будешь свободна. Но если ты уйдешь, я снова стану тем маленьким Аль-Капоне, на которого все указывали пальцем.

Он повернул голову и встретил тяжелый взгляд. На ее щеке снова появился тик.

- Знаешь, давай останемся так, ведь мадам Депен нет сегодня.

Когда приходила Депен, Дюваль делал безразличное, немного скучающее лицо, ему не хотелось показывать своей внутренней связи с Клер.

- Бедный месье, - говорила мадам Депен, - разве это жизнь?… Пойдите, погуляйте, пока я здесь… Пойдите хоть на рыбалку или, как месье Ламаро, на охоту. От него остались ружья. Разве охота еще не открыта? Разузнайте. Прогулка вам доставит удовольствие.

Чтобы ее не видеть, Дюваль уходил на часок, читал газеты на улице Майль, но об утопленнице не было больше ни слова. Он почти забыл, что его женой была Вероника. Настоящей женой стала другая. Чем дальше удалялся он от "Гран Кло", тем больше ослабевало колдовство. Он не переставал терзаться вопросами, от этого ощущение счастья улетучивалось, и он спешил вернуться, полный решимости расспросить Клер, на этот раз совсем серьезно, чтобы наконец покончить со всем этим… В кухне он находил мадам Депен.

- Она ждет вас, месье. Она чувствует себя покинутой, когда вы уходите.

Он не решался ответить: "Я тоже", - и перепрыгивал через ступеньки, замирая на пороге спальни. Застывшее лицо Клер силилось улыбнуться. Она часто дышала, двигала здоровой рукой по одеялу. Он садился на постель, трогал ее лоб, щеки, как-будто она только прибежала.

- Будь умницей! Я ведь недалеко уходил. Ты даже не представляешь себе, как мне нравится этот городок. Я все думаю, кто это надоумил тебя выбрать его.

При этих словах он чувствовал, как съеживается ее неподвижное тело, как она замыкается в себе, словно зверек, который заживо хоронит себя. Он брал ее за руку и ощущал учащеное биение крови. Пульс был чувствительнее любого детектора лжи.

- Не надо, не надо, - шептал он, - ты же знаешь, что я тебя не обманываю. Это хорошенький городок, только и всего.

Несколько раз наведывался доктор Блеш. Он охотно разговаривал с Дювалем и не скрывал от него своего смущения. Он был доволен состоянием больной; анализы обнадеживающие, и тем не менее…

- Есть тут что-то мне непонятное, - говорил он доверительно. - Может, то, что я скажу покажется вам смешным, но я все же скажу. Мне кажется, наша больная чего-то боится. Может, воспоминаний об аварии? Все возможно. Нужно бы дать ей возможность проявить себя. Оставьте около нее бумагу и карандаш. Может, у нее появиться желание, потребность высказаться. Увидим. Может, ей необходим невропатолог? Кто знает о психических последствиях травмы?

Дюваль последовал совету и положил на видном месте блокнот и карандаш. Клер смотрела на него со страхом, как-будто он готовил хирургическую операцию.

- Это для тренировки руки, - объяснил он. - Сначала порисуй что-нибудь. Почерти палочки, крестики…, не сейчас. Я не тороплю с выполнением заданий… Но иногда для развлечения возьмись за карандаш… Ну хоть за этот, красный… Ну-ка сожми его… Сильнее… Я знаю, что ты можешь. А теперь попробуй написать букву, заглавную, ее легче изобразить… Ну, например, А или И… не хочешь? Ну, тогда Л, Н… Видишь? Совсем неплохо… Теперь попробуй сама… А это что? А! Держу пари это - Р - Рауль. Ты очень добра. Но, пожалуй, это еще трудновато.

Она отложила карандаш и устало откинулась на подушку. Дюваль потрогал ее лоб.

- Ну как? По сигаретке за труды?

Он прикурил две сигареты от золотой зажигалки и растянулся возле Клер. "Чувствуешь, как хорошо… Тут мы в безопасности… Я знаю, что ты волнуешься. Она никогда нас не найдет, хотя бы просто потому, что ее больше нет на свете. Она упала в Луару и от неё не осталось даже следов… Для жандармов, больничного персонала, прислуги, для мадам Депен, кроме тебя нет другой мадам Дюваль… Теперь у тебя нет больше причин для беспокойства".

Он пощупал ее учащенный пульс.

- Мы еще поговорим о Веронике. А пока забудем о ней… Итак, мы ее забыли.

Клер понемногу успокоилась. Дюваль загасил сигарету. Он любил эти мгновения тишины, прерываемой изредка жужжанием случайной мухи, залетевшей в окно, чтобы покружиться над постелью. Иногда налетал легкий ветерок, тогда казалось, что в парке кто-то ходит. Клер просунула ладонь в руку Дюваля и сжала ее как можно крепче.

- Тебе что-нибудь нужно?

Она настойчиво смотрела на него и тянула к себе… И тогда вдруг его осенило.

- Ты вправду хочешь этого? Не из благодарности, не так ли?

Глаза ее были широко раскрыты, в горле хрипело, тело впервые зашевелилось. Дюваль с трудом решился на смелую ласку. Может ли она, с ее больными нервами, выдержать подобное напряжение, которое освободит ее от тоски?

У него возникло ощущение, что он проводит эксперимент, ничего не испытывая сам. Все это смахивало на дьявольскую игру: он пытался вдохнуть в это тело дух, который покинул его. В голове проносились бессвязные мысли: "Я в тебе… Ты начинаешь вздыматься словно море, дрожать… ты волна… ты волна". Но волна эта была очень низкой. Отлив наступил быстро. Убогая радость… Осталась неподвижная, с отрешенным взглядом женщина с пеной у рта…

- Я почувствовал, я все понял, - шептал Рауль, - ты не огорчайся… Ты еще очень слаба.

Она отчаянно замотала головой на подушке.

- А раньше? Раньше… разве раньше было сильнее? Полнее? Да? Может это я виноват, не такой искусный как другой?

Радость его улетучились, и он ничего не мог с этим поделать, сколько бы ни уговаривал себя, что такой срыв закономерен… Он пошел в ванну. Ему необходимо было погрузиться в воду, чтобы успокоиться и позабыть о том, другом, который наверняка был сильнее, грубее его, и о котором она теперь, небось, вспоминает. Доброта! Еще один путь для самозакабаления. Как, наверное, смешны и глупы его преданность и ласка. Он вернулся к постели с полотенцем, наброшенным на непросохшее тело. Она даже не попыталась натянуть на себя одеяло и предстала его взору, словно жертва разрушения. Он раздраженно прикрыл ее.

- Послушай, Клер… Послушай меня… Видишь ли, то, что произошло между нами… В этом, наверное, виновато твое состояние… А может, я был не на высоте…, но есть и другая причина, мысль о которой только что пришла мне в голову.

Он властно сжал ее запястье в том месте, где лучше всего ощущалось биение жизни.

- Может, ты недовольна собой, - продолжал он. - Ты, верно, скрываешь от меня кое-что из стыда, а от этого радость исчезает. Если это так, то наши дальнейшие неудачи неизбежны, понимаешь?… Мы так и останемся чужими друг другу.

Она смотрела из-под прикрытых век; но пульс бился часто.

- Мы словно разочарованные любовники… Мы так хорошо понимаем друг друга. Итак, я имею право знать… Есть ли в твоей жизни кто-то другой?

Ну вот! Теперь он заговорил точь-в-точь, как его мать! Он пожал плечами.

- Ты замужем?

Она пыталась освободить свою руку, но он не отпустил. Под пальцами он ощутил бег истины.

- Это так, не правда ли?… Кто-то есть у тебя, не муж, но есть… Но где же он? Где скрывается? Что ему нужно?

Он отбросил ее руку словно ненужный инструмент.

- Что вам всем нужно от меня, в конце-то концов? Зачем вы сняли этот дом, а?

Он скрутил полотенце и швырнул его через всю комнату, рванул на себя рубашку так резко, что та порвалась на плече, но вдруг внезапно замер: раздался резкий телефонный звонок. Впервые… Он все звонил и звонил, приглашая Дюваля в гостиную.

- Я сейчас верусь, - сказал он, - не волнуйся. Это, наверное, ошибка.

Он спустился и взял трубку.

- Это из жандармерии Блуа… Месье Дюваль? -Да.

- Я по поводу происшествия с мадам Дюваль. У нас есть новости… Может, мадам нам ответит, машина, которая толкнула ее, была белого цвета?

- Я сейчас спрошу… Подождите, пожалуйста.

Он положил трубку, а сам остался сидеть на месте. Верно, они задержали кого-то, кто утверждал, что в "Триумфе" было двое. Ну и попал же ты в историю, бедняга! В конце-концов это их дело - искать, пусть и ищут. У них с Клер хватает своих проблем. Он подождал, прежде, чем ответить.

- Алло! Сожалею, но жена не помнит этого.

- Жаль… Спасибо, месье Дюваль… Как состояние мадам, лучше?

- Так себе.

Он положил трубку. Нечего связываться с ними! Он никому не позволит себя дурачить. Плевать ему на расследование. У него свое следствие, и он будет его продолжать.

Когда он увидел бледную маску Клер, у него упало сердце.

- Это из жандармерии, - объяснил он, - по поводу твоей аварии. Они все дураки. Клер, дорогая, прости меня. Я тогда потерял почву под ногами.

Он наклонился и поцеловал ее в беззащитные губы.

- Я ревнив, подозрителен, свиреп, мстителен, жесток… Хочешь продолжу? Я весь создан из пороков. Тебе не повезло… Но тебя я полюбил и никому не отдам. Что мое - мое. Может, если ты мне расскажешь все, что знаешь, тогда посмотрим. Может, я все это выдумал? Ты должна разубедить меня, догадаться я сам не могу. Мне надоело жить с этим "может быть". Открой глаза, Клер, не оставляй меня одного.

Он выпрямился и снова поглядел в замкнутое лицо.

- Ладно… Отдыхай… Я накрою на стол.

Обычно он любил этот миг. Из каждой трапезы он старался сделать праздник. Мадам Депен придумывала забавные меню, он покупал редкие вина, а все вазы в доме были заполнены тем, что он находил в саду. Названий цветов он не знал и понятия не имел об искусстве составления букетов. Эта немая сцена отняла у него присутствие духа, и поскольку он больше не говорил за двоих, в доме воцарилась тишина, как будто здесь кто-то находился при смерти. Хватит с него грусти и горечи. Он упрекал себя за то, что подчинился им, до этого все шло прекрасно. Он стал издеваться над своей слащавостью, напомнившей ему сестру Жанну. Ну и что? Да, он спал с Клер, но не он первый, не так ли? И что из того? По какому такому праву он требует от нее отчета? Вот идиот! Он знал о любви все: плохое и мелочное. Еще бы: сколько раз ему приходилось массировать омертвевшие тела, готовя их для новых страстей, заранее обреченных на неудачу! А теперь он сам поражен этим же вирусом. В тот самый миг, когда фортуна могла бы помочь ему освободиться от всех унижений. Вдобавок этот жандарм не упускает его из виду, следя из-за кулис. Расследование продолжалось, то самое, которое началось еще в Америке, и цель которого потерялась из виду. Было отчего веселиться. Он принес рыбу, фарш из дорады. В другое время они оба от души посмеялись бы над таким названием, но в этот зловещий вечер все шло не так, и рыба скоро оказалась в помойке.

Дюваль вышел в сад. Ночь уже наступила. Чувствовался конец августа. "Может, любовь подобна фруктам? - думал Дюваль. - Она бывает летней, весенней, любовь, изжаленная осами и падающая с деревьев, а еще такая, которую забывают на полке. А моя? Созреет ли она когда-нибудь?" Обернувшись, он увидел отсвет ночника в комнате Клер. Он попытался представить себе обледеневший сад, затяжные дожди, треск льдинок под ногами. А потом будет новый год…, а за ним другой. Он прислонился к стволу вишни. Когда сигарета опалила ему пальцы, он вернулся в дом. Спит ли она? О чем думает? Об этой глупой ссоре? Надо бы сказать ей, чтобы забыла о ней, и как можно скорее.

Она пыталась что-то писать. Бумага не слушалась. Клер беспорядочно старалась изо всех сил. Дюваль слегка поворчал на нее.

- Завтра утром у тебя будет для этого время, а теперь спать, ты устала… Я тоже. Мы слишком разволновались.

Он хотел отнять у нее листок, но она так закричала, что он сдался.

- Ну, раз ты хочешь продолжать, то не стану мешать. Что это за буква? "Б"? Начни снова, я подержу бумагу. Ах, "Д", нет, это же "П"… неплохо получилось.

Затем она начертила "Р". Дыхание ее участилось, рот скривился. Дюваль понял, что это было не просто упражнение, а что-то важное.

"ПР". Не начало ли это фамилии?

Она продолжала писать с таким усилием, как-будто перед ней была дорога с множеством препятствий.

- ПРО… Это начало названия того места, откуда ты приехала?

Она не слушала. Следующая буква досталась ей просто. Это была "С".

- ПРОС?… Ах, прости? Так?

Она положила карандаш, и в глазах ее засветилось удовольствие. Они сверкали как драгоценные камни. Дюваль опустился перед ней на колени, обнял ее.

- Прости! Это я должен просить прощения. Ведь я такой… Черт возьми, я готов не знаю что сделать… Малышка Клер! Да, мне было плохо. Я расстроился из-за пустяков. Теперь все прошло.

Он обнял ее и лег рядом.

- Очень важно, чтобы ты ничего от меня не скрывала. А на то, что ты делала до нашей встречи, мне плевать. Знаешь, я хочу, чтобы между нами… не знаю, как сказать… не было даже такой преграды как кожа… чтобы мы были друг для друга прозрачны. Ну, как медузы в море, что ли. Не знаю, правда, понимают ли медузы в любви. Пусть каждый будет розой, раскрывающейся для другого.

Клер ровно дышала. Она спала. Дюваль вздохнул.

- Ну вот, ты меня покинула. Как ты теперь далеко от меня… Как это трудно - быть вместе. Но если ты заснула, значит, доверилась мне.

Он умолк, оставшись наедине с этой вновь обретенной радостью, словно путник у костра: с одной стороны можно обжечься, с другой - замерзнуть. Наконец, он тоже заснул. Ночью он вдруг внезапно проснулся, словно боясь опоздать на ночной поезд. Голова его была ясной, внимание сосредоточенным. Ему захотелось пить. Часы показывали без четверти двенадцать.

Рауль в одних носках спустился на кухню и открыл банку пива. Сон совсем пропал. Он закурил, надел ботинки и выглянул за дверь. За оградой он увидел чей-то силуэт, который вдруг растаял. Рауль подбежал к калитке, но она оказалась на замке. Тщетно он вытягивал шею, вглядываясь вдаль, но ничего не было видно.

А что тут такого?! Погода прекрасная. Любой прохожий имеет право гулять, где ему вздумается и задержаться у решетки, чтобы вдохнуть ароматы сада. Глупо так волноваться и впадать в панику. Он еще немного послушал ночь, прежде чем повернуть назад. Конечно, какой-нибудь полоумный! Он проверил запоры и только после этого поднялся к себе и улегся, повторяя, как автомат, успокоительные доводы, которые знал наизусть.

Отчего же тогда исчез его сон? Почему в ящике оказались каннские фотографии? За что Клер просила прощения? Да… Вот именно: за что?! Может, здесь какой-то умысел с целью убрать Веронику? Неясного было много. А теперь еще этот силуэт за калиткой сада, который снова вызвал к жизни прошлые подозрения. Где же, наконец, снотворное? Сегодня не обойтись без хорошей дозы.

Сон еще не унес Дюваля, а силуэт, тень возникла снова. Это прохожий… прохожий…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Через день произошло одно примечательное событие. Когда Дюваль заполнял чек для уплаты по письму Фарлини, вдруг раздался звонок у калитки. Мадам Депен сегодня не должна приходить, и Дюваль никого не ждал. Он закрыл конверт, написал адрес, сунул письмо в карман и пошел отворять. Наверное, это очередная сборщица пожертвований на слепых или калек. Он всегда в таких случаях давал какую-нибудь мелочь и потому, проходя через парк, проверил свой кошелек, откуда извлек несколько монет. У калитки стояла женщина в черном, которая тотчас обратилась к нему.

- Вы месье Дюваль?

- Да, Рауль Дюваль.

- Я сестра Вероники.

Рука его лежала на ручке калитки. Как только он это услышал, то всей тяжестью навалился на нее, словно подстреленный.

- Сестра кого? Как вы сказали?

- Я думала, что она вам обо мне рассказывала. Я знаю, что ничего для нее не значу, но… Мое имя Тереза… Тереза Ансом.

- Ах, да… Тереза… Ну, конечно.

Он уже лихорадочно искал предлог, чтобы избавиться от этой женщины. Он напоминал актера, позабывшего свою роль, который чувствовал от этого смущение и растерянность. Женщина в черном… в трауре…, значит, она знает правду. Она приехала за наследством.

- Вас прислала жандармерия?

Он не знал, что сказать. Открыл калитку, она прошла мимо него, вызывающе, с высоко поднятой головой, мучительно напоминая Веронику, только поменьше ростом и темнее волосами, чуть постарше, словно двойник, задубевший от времени.

- Нет, меня прислала больница. Месяц назад я потеряла мужа… У него была опухоль, которая его очень быстро унесла. Он так страдал…

Она открыла сумочку, вынула носовой платок и приложила его к лицу. Вдовий наряд ей шел, и Дюваль проникся к ней симпатией. Тереза, овладев голосом, который принял обычную для него сухую и твердую интонацию, продолжала:

- Я известила об этом Веронику.

При этом она протянула Раулю конверт, окаймленный черной полосой, на котором стояло множество отметок.

- Если бы бедняжка Вероника сообщила мне о своем замужестве, все было бы иначе. Но разве я знала? Я написала ей на девичью фамилию, Версуа, которую она снова взяла после развода. Письмо было отправлено на старый адрес, а оттуда; видимо, консьержка переправила его в Канн, а уж потом его послали в больницу в Блуа, но оно снова вернулось ко мне с пометкой "адресат неизвестен". Мне это показалось странным, и я встревожилась. После смерти мужа я осталась совсем одна и не у дел, поэтому и поехала в больницу. Там по картотеке нашли Веронику Дюваль, урожденную Версуа. Вот так я и узнала о ее замужестве и несчастье. Мне дали ваш адрес и все необходимые сведения.

Дюваль немного успокоился, но тревога не оставляла его. Он должен был это предвидеть. Тереза с любопытством рассматривала своего зятя.

- Мне сказали, что вы кинезитерапевт. Веронике повезло… Ей всегда везло… Правда, после всего, что теперь произошло, не стоит так говорить. Как она себя чувствует?

- Неважнецки, - ответил Дюваль с расчетливой сухостью. - Совсем неважнецки… Правосторонний паралич, речь отсутствует… Очень слаба. Словом, калека.

- О! Как я вам сочувствую, Рауль. Дюваль чуть не подпрыгнул.

- Разрешите мне вас так называть? - сказала она. - Как же вы собираетесь выйти из этого положения?

Они медленно шли по аллее. Ока проворно оглядела дом и сад.

- У меня есть преданная домработница.

- Я бы тоже могла вам помочь… В таком большом горе можно и забыть о прошлом, не так ли?

- Благодарю вас, но в течение какого-то времени необходимо избавить Веронику от малейших волнений. Доктор категорически запретил шум и посещения.

- Даже сестре?

- Даже ей. Вы, наверное, плохо себе представляете, что она пока еще очень, очень больна. Из-за любого пустяка у нее поднимается температура.

- Видно, зря я тащилась так издалека, - сказала она злобно.

- Если бы все зависело от меня, я бы вас тотчас к ней проводил, - сказал Дюваль. - Это так естественно. Но она мне этого никогда не простит, и знаете почему? За напоминание о прошлом.

- Она считает себя обезображенной?

- У нее осталось несколько шрамов на виске и волосы пока не отрасли, ей ведь обрили половину головы для перевязок.

В черных глазах Терезы блеснула и померкла радость.

- Да, она ведь всегда была гордячкой. Теперь я понимаю, почему она никого не хочет видеть, для ее самолюбия это непереносимо.

- Вдобавок она здорово похудела. Оттого, что она теперь все осознает, ее страдания усилились. Слава богу, что меня пока терпит.

- Она что совсем не говорит?

- Только подает знаки левой рукой. Она ведь практически оторвана от мира… Зайдите в дом на минуту.

Они прошли через подъезд и остановились в вестибюле.

- Я снял этот дом, - сказал Дюваль, - поскольку он находится на отшибе. Никаких соседей. Мало движения. Больничный покой.

- Должно быть, он обошелся в копеечку?

- Обременительная жертва… Прошу вас в гостиную.

Он широко раскрыл дверь. Она вошла и тотчас увидела фотографию на круглом столике.

- Черт возьми, - воскликнула она, - Фабиана! Везде она тут как тут!

- Вы ее знаете?

- Знаю ли я ее… О! Да, к несчастью.

- Присядьте и расскажите мне о ней.

Она поддернула юбку, чтобы не помять, и осторожно уселась на диван.

- Не говорите мне, что вы не в курсе дела.

- В курсе чего?

- Вероника никогда не рассказывала вам о нашей ссоре?

- Она избегала этой темы.

- И хорошо делала. Вы знаете, что Веронику вырастила я. Мама всегда болела. Она умерла в санатории, а я посвятила себя малышке, она ведь на 13 лет моложе меня, и я ее считала почти своей дочерью. Не могу сказать, что это было просто. Вероника была трудным ребенком, но мы, вроде, понимали друг друга. Вдруг возникла эта Фабиана. Вероника просто влюбилась в нее… Нет, я не думаю ничего такого! Вероника совершенно нормальная женщина. Я просто хочу сказать, что она боготворила Фабиану. К несчастью, эта девица была при деньгах, а нам их всегда не хватало… Я работала, месье.

Она вынула платок и, зажав его в руке, трогательно изобразила страдание.

- И долго они встречались?

- Годы! Вы не представляете себе, что это было, Рауль! Извините, я снова вас так назвала, месье… Я теряю голову, когда думаю об этом. Если Фабиана покупает браслет, то Веронике необходим такой же. Фабиане нравится книга, Веронике подавай такую же. Меня отправляли на прогулку, когда они встречались, я им не подходила. Фабиана приглашала Веронику на вечеринки… Вероники постоянно не было дома. Она возвращалась, когда хотела. Так она познакомилась со своим первым мужем, Шарлем Эйнолем, который был кем-то вроде мелкого дворянина. Он был намного старше и занялся ее воспитани- ем Половину же времени он проводил в Америке.

- В Америке?

- Да, в Америке. Самолет для него, что для меня такси, к тому же я такси никогда не пользуюсь, очень дорого. Мне обо всем рассказывала Вероника, конечно, чтобы подразнить меня. "Чарли сейчас в Нью-Йорке", - сообщала она, - они обе были помешаны на нем. "Чарли там, Чарли здесь. Чарли продал "Мятный крем"… Чарли купил "Ночную красавицу"… Похоже, что это были имена лошадей. Вы играете Рауль?

- Нет, никогда.

- Вы благоразумны.

- И он был состоятелен, этот Эйноль?

- Поди узнай. Чтобы зарабатывать деньги подобным ремеслом, нужно, на мой взгляд, не иметь чести, только и всего.

- А Фабиана была замужем?

- На моей памяти нет. Но мне рассказывали только то, что считали нужным. Мне намекали, что он и она… вы понимаете? Для того, чтобы разойтись, необходим был некий предлог… Развели их быстро.

- Но как понять… две подруги, выходит поссорились? Так?

- А! Я тоже сколько раз задавалась этим вопросом. Может, и лучше, что мы с вами так несовременны, Рауль.

Она улыбнулась, довольная, что заронила червь сомнения в Дюваля, и спокойно добавила.

- Когда я поняла, что Вероника во мне не нуждается, я изменила свою жизнь. У меня было на это право, не так ли? Я вышла замуж за хорошего парня и перестала видеться с сестрой. Со своей стороны она тоже ничего не сделала, чтобы удержать меня. Между нами, вы счастливы с ней?… Не совсем, не так ли? Она такая эгоистка! К тому же между вами остается Фабиана.

Она впилась в Дюваля черными глазами, в которых, как головешка, тлела злость.

- Она не заставит себя долго ждать. Правда, вас нелегко найти, но она такая пройдоха. Считайте, что вам повезло, если она не омрачит вашего существования. Правда, калека…

Она сухо рассмеялась.

- У нее теперь нет охоты кому-то подражать.

И голосом, полным меланхолии, добавила:

- Я все же жалею ее, бедняжку.

- Что я не очень понимаю, так это то, чем эта Фабиана так привлекла и действовала на Веронику.

- Вы же мужчина. Вы думаете о дружбе, товариществе… А будь вы женщина, то поняли бы, что это все несчастное соперничество. Для Вероники Фабиана была эталоном.

- Допустим, она переняла ее вкусы.

- Вкусы! Вы смешите меня! Не только вкусы, но манеру одеваться, говорить, курить. Это было смешно, глупо, но тем не менее это так. Стала вроде двойника. Все наши ссоры были только из-за этого. Наконец, все кончилось. И, пожалуй, к лучшему… Что вы намерены теперь делать? Вы же работаете и не можете оставаться здесь безвыходно. Я не имею привычки навязываться, но могу быть вам полезной. Уход за больными мне прекрасно известен и, если это необходимо, я снова буду рядом с Вероникой.

- Благодарю вас, - сказал Дюваль холодно. Может быть, когда-нибудь…, но не сейчас. Нельзя ее утомлять.

- Да, пожалуй, я ей напомню многое плохое из ее прошлого.

- Вот именно. Не хотите ли выпить чего-нибудь?

Она вынула из сумочки мужские часы и посмотрела на них.

- Нет, спасибо. Не проводите ли меня на вокзал? В Туре у меня пересадка на Бордо.

- Охотно.

Они поднялись. В вестибюле она остановилась и пальцем показала наверх.

- Она там?

-Да.

- Мне бы все же хотелось ее увидеть.

- Послушайте, - сказал Рауль, - когда все наладится, я вам сообщу, согласны?

. - Обритая голова…, кругом шрамы, - шептала задумчиво Тереза, - простите, я не расслышала.

- Я говорю, что сообщу вам, как только ей станет лучше.

- Да да. А если появится Фабиана, не впускайте ее. В вас чувствуется характер. Не бойтесь быть поэнергичнее с Вероникой. Ей необходима опора…

Рауль посадил ее в машину. Она в последний раз оглядела

- Он слишком велик для двоих, -сказала она.

- У вас есть багаж?

- Чемодан. Он в камере хранения.

Дюваль повернул ключ в калитке.

- Вы боитесь, что ее украдут? - спросила она. - Любопытно было с вами познакомиться, с человеком во вкусе Вероники.

- Вы удивляетесь, что мы поженились? Он не торопясь поехал к Майи.

- Да, немного, - сказала она, чуть помедлив. - Вы так отличаетесь от того, другого.

- От кого? От Чарли?

- Огромный, грузный, с кожей англичанина. Я видела его мельком и не была ему представлена.

- Думаю, что он платит большие алименты Веронике. Сказав это, Дюваль почувствовал болезненный укол. Еще забытая деталь: каким образом осуществлялось поступление этих денег.

- Он? Это удивительно. Я вижу, Вероника вам ничего не рассказывала о своем прошлом.

- Ничего.

- Ну и девка! Во всяком случае, сомневаюсь, чтобы ей что-то перепадало от него, поскольку у них не было детей. Более того, я думаю…

Она наклонилась, чтобы лучше рассмотреть панораму Луары и продолжила:

- Я полагаю, что вы хорошо зарабатываете на жизнь. Думаю, что такой поспешный брак после развода произошел из-за денег.

В голове Дюваля вспыхнуло: деньги! миллионы!

- Может, вам кажется, что у меня дурной язык, но вы мне симпатичны, и мне не хотелось бы так уж все вам рассказывать. Вероника всегда много тратила, и мне было неясно, откуда берутся эти средства. Наверное, она в больших долгах, иначе этого не объяснишь. Теперь мне понятно, почему мне не сказали о замужестве.

- Почему же?

- Не обижайтесь, но вы не такая завидная партия, как Чарли. Массажист после дворянина. Практично, но не звучит. В этом вся Вероника. Я вас огорчила.

Дюваль не ответил. Он смущенно чувствовал, что эта женщина, ядовитая как паучиха, где-то права, и она прикоснулась к чему-то гнусному и опасному. Он чуть не забыл, что Вероника мертва. Они доехали до вокзала.

- У вас растерянный вид, - оглядела его Тереза, разыскивая багажную квитанцию.

- Скорее любопытствующий, - поправил он. - Когда мы поженились, деньги были у Вероники, а не у меня.

Они постояли немного около ее чемодана, вопросительно глядя в глаза друг другу.

- Напомните мне ваш адрес, - наконец, сказал он.

- Дакс, ул. Генерала де Голля, 17. Напишите мне о ее здоровье и держите меня в курсе дел. У меня есть еще многое вам рассказать. Если понадобится помощь, не стесняйтесь.

Она протянула ему руку, и в этом жесте ощутилось немое лукавство.

Дюваль с отвращением сжал ей пальцы.

- Поцелуйте Веронику за меня.

Он проводил ее взглядом пока она не исчезла. Пока опасность миновала, но надолго ли? Может, уехать из Амбуаза? Спрятаться? Уехать за границу?

Дюваль медленно возвращался. Он вконец запутался: Чарли, Вероника, Клер, нет, Фабиана… потому что она была Фабианой. Что между ними общего? Не нужно понимать слова этой ведьмы буквально, и тем не менее… Он все повторял: Фабиана, Фабиана, чтобы привыкнуть к этому имени, почувствовать его на губах и услышать отзвук на него в своем сердце… Фабиана, которая просила прощения… Фабиана - центр интриг… Фабиана, которая подделалась под Дюваль… Фабиана, которую он любил по-прежнему.

Настал час массажа. Рауль опустил в ящик письмо к Фарлини. "Шевроле", словно умный ослик, сам знал дорогу домой и довез Дюваля к "Гран Кло" без его вмешательства. Всю дорогу он думал о Веронике. Это она настояла на браке, а Фабиана, ближайшая подруга, конечно, знала зачем. Трудно было во всем этом разобраться. Вероника знала о миллионах, поскольку ей было известно о существовании Уильяма Хопкинса, и все это не без участия Чарли, который частенько околачивался в Америке. Какова связь Чарли с Хопкинсом нужно узнать у Фабианы…

"Хопкинс, - думал Дюваль, - я так говорю о нем, словно он мне не отец. А о Веронике думаю не как о своей жене. У меня теперь никого нет, кроме Фабианы…"

Он еще раз повторил ее имя, тихо остановился у ограды, как-будто это слово само могло открыть калитку и высветить ему правду. Он стал поворачивать ключ в замке и обнаружил, что калитка заперта только на засов. Он точно помнил… Еще эта жуткая женщина заметила: "Вы боитесь, что ее украдут?" Кто-то приходил. Он был в этом уверен. Он почти пробежал парк, лестницу и остановился на пороге спальни. Фабиана лежала в той же позе, в какой он ее оставил. Она с трудом посмотрела в его сторону.

Он состроил мину спокойствия и прошел к окну, чтобы отворить его и впустить предвечерний свет. Глаза его быстро обежали все предметы. Все было на месте. Стулья никто не сдвигал. Запах был все тот же. Он присел на край кровати, погладил лоб больной.

- Знаешь, кто здесь только что был? Ты, небось, слышала наш разговор. Одна особа; которую ты раньше встречала.

Голубые глаза вперились в него и снова обозначился тик.

- Думаю, что ты ее не особенно любишь. А она, в свою очередь, тебя… Сестра твоей подруги, Вероники. От нее-то я и узнал твое имя, Фабиана. Красивое имя. Оно мне очень нравится, очень женственное.

Глаза отчаянно вопрошали его о чем-то.

- Мы долго болтали. Она обязательно хотела подняться и посмотреть на тебя, потому что уверена, что ты Вероника. Никто не знает, что Вероника мертва, я надеюсь. Но достаточно кому-нибудь появится здесь, как случится катастрофа. Никто не приходил в мое отсутствие? Сожми мне руку, если нет.

Она сжала его запястье.

- Хорошо. Я ведь недоверчив, как ты поняла. Мы оба ходим по острию ножа. Мы зависим от малейшего случая. Понимаешь ли ты это? Если, к несчастью, кто-либо узнает, что ты не Вероника, я пропал. Раз ты была ее ближайшей подругой, то должна знать, что произошло на шоссе. Закрой глаза, если это так.

Она закрыла.

- Но ты не знаешь обстоятельств. Она, очевидно, обманула тебя. Это неправда, я не хотел ее убивать. Посмотри, похож ли я на преступника. Посмотри хорошенько.

Голубые глаза были глубоки как море. Он вздохнул и продолжал:

- Мне она просто надоела, но особенно надоел я сам себе. Мы оба, эта нелепая жизнь, которую мы вели. Да, я ослабил колесо…, чтобы испытать судьбу…" пусть решит случай… А она потом заставила меня написать то письмо. Я мог бы отказаться, заметь…, но потом подумал, что тем облегчу наш развод… Мне и в голову не пришло, что Вероника может исчезнуть. Я допускаю, что у вас в самом деле случилась авария. Закрой глаза, если так… Хорошо. И никто ее не устроил нарочно? Сожми мне руку, если нет. Она сжала.

- Не хватает только, чтобы узнали, что Вероника утонула, тогда письмо будет вскрыто и передано полиции… Знаешь ли ты, кому Вероника его доверила? Закрой глаза, если да… Нет? Это правда?

Он нащупал ее пульс на левой руке.

- Пульс частит! Она старается обмануть, чему я не удивляюсь… Берегись, Фабиана. Это вопрос жизни и смерти. Вероника ничего тебе не сказала?… По словам ее сестры, она ничего от тебя не скрывала. Ну, ладно. Сейчас не время плакать… Отвечай же… Ну же, Фабиана! Подумай о нас. Разве нам плохо вдвоем? Ты хочешь, чтобы меня арестовали? Хочешь, чтобы допрашивали? Фабиана, я люблю тебя. Ты должна мне все сказать, все, только так мы сможем защититься.

Он тронул губами ее лоб, скользнул к изуродованному виску, почувствовал слезы и прошептал:

- Любовь моя, Фабиана, я не знаю роль, которая принадлежала тебе во всей этой истории. Подозреваю, что она была не из благородных, но хочу сказать наперед, что я на тебя не сержусь. Ты слышишь? Мы оба, ты и я, покинуты всеми, сироты. Ведь когда утратишь надежду, то совершишь не знаю что… Я женился на Веронике потому что думал, что она богата. Ведь когда сердце мертво, остаются только деньги, не так ли? Теперь, видишь, мы квиты. Я женился из-за денег и хотел покончить с Вероникой и собой. Чудовищно, но теперь извинительно, поскольку я люблю тебя. Я тебе совершенно доверяю. Твоя вина не больше моей. Я ведь не судья. Я пойму. Только правда может нас спасти. Кому же Вероника доверила письмо?

Он поднялся, чтобы сверху лучше видеть ее лицо.

- Отказываешься отвечать? Она моргнула.

- Что это значит? Ты отказываешься? Она снова моргнула.

- Прекрасно. Но ты заговоришь, я тебя уверяю. Он вышел, хлопнув дверью.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Так началась война, война взглядов, молчаний, смешков, заклинаний, пауз, уловок, хитростей, угроз. Дюваль терпел поражение. Фабиана не уступала. Она забралась в свою болезнь как в бункер, и такое положение могло существовать бесконечно. Дюваль выдвинул массу различных гипотез, всех и не упомнишь. Все возможные пути были испробованы. Его старания оказались тщетными. Итак, ему пришлось вернуться в то место, где, казалось ему, оставался какой-то просвет.

- Фабиана. Ты слушаешь?… Я хотел уточнить кое-какие мелочи о твоих документах. Они ведь были поддельными, да? Безусловно, для этого необходим был специалист. Может, даже кто-то из твоих близких… Ты ведь не можешь этого отрицать… Открой глаза. Посмотри на меня. Я ведь не враг тебе, Фабиана. Ты должна была прибегнуть к помощи какой-нибудь лаборатории… Это нетрудно сделать. Я знаю, что понадобись мне фальшивые бумаги в Канне, у меня не возникли бы затруднения, тем более в Париже… Я полагаю, что ты жила в Париже… Или я ошибаюсь? Ты жила в Париже, Фабиана?… Да или нет?… Ну, ладно, оставим это. В конце концов не это главное. Единственно, что я хотел бы знать, зачем ты выдавала себя за Веронику…, а особенно, почему Вероника на это пошла?

Он закурил. Стал ходить по комнате, повторяя как диктант. "Почему Вероника с этим согласилась?"… Резко повернувшись на каблуках, он бросился к постели.

- Почему она согласилась?

Фабиана оставалась мертвенно неподвижной.

- Почему она приезжала сюда, как гостья, но так, чтобы ее не видели? А? Ты должна помочь мне разобраться в этом. В противном случае я должен подозревать самое плохое…, глупое…, на что ты, наверное, вовсе неспособна. Если ты мне ответишь, то я оставлю тебя в покое. Обещаю… Ведь это ты сняла этот дом, а Вероника знала об этом. Ты же не станешь это отрицать. Ты сняла его несколько месяцев назад. Вот что главное… Соседи в округе знали, что ты замужем и что твой муж, сейчас очень усталый, в Канне, должен вот-вот приехать отдохнуть, как только освободится. Этим человеком и был я. Итак, объясни, зачем тебе и Веронике понадобилось привезти меня сюда? Что вы расчитывали получить от этого?

Фабиана больше не плакала. Несколько раз она бледнела или рот ее вдруг принимался дрожать, как будто ей делали укол. Дюваль подошел к столу, взял бумагу и карандаш.

- Одно слово - и я буду на пути к разгадке. Ведь ничего не стоит, одно только слово… А потом будет спокойно. Кто мог заставить приехать меня в Амбуаз?… Я не знаю… Допустим, что вопрос о разводе с Вероникой вообще никогда не возникал. К тому же, когда ты сняла этот дом, он еще не возник. Хорошо. Допустим, я приезжаю сюда. Вероника ведь не исчезла бы, оставив это место тебе. А ты ведь не могла бы появиться передо мной, заявив: "Я - Вероника". На что вы рассчитывали? Заметь, у меня уже есть точный ответ, но я пока его не скажу… Сначала ты скажи. Прошу тебя, Фабиана… Не заставляй меня приставать к тебе с этим! Это ужасно! Я ведь вижу, как ты страдаешь. Попытайся понять, что мы в невероятном положении. Подумай хорошенько… Даю тебе четверть часа.

Он спустился вниз с опустошенным сердцем, подошел к калитке и через решетку осмотрел округу. Его не оставляло чувство, что кто-то приходил и видел Фабиану. Может, это только психоз, поскольку эти ощущения ничем не подтверждены, но только с этого момента началось сопротивление Фабиа-ны. Ее упрямство, очевидно, вызвано страхом. "Мне пора писать роман, - подумал Рауль. - Ей никто кроме меня не угрожает". Он вернулся наверх.

- Ну и как? Что же вы обе собирались делать? А! Я вижу, что ты написала. В добрый час. "ХВАТИТ". Ты что, не нашла ничего другого? Ну, нет… конечно, не хватит… Я хочу знать… Бедняжка Фабиана! Ладно, на сегодня хватит. Если бы я смог понять сам, то не терзал бы тебя.

Он снова принялся ходить от стены к стене, из комнаты в комнату. Пришла мадам Депен.

- Эй, влюбленные, как дела?

Она весело принялась хлопотать по дому. Дюваль оставил на ее попечение Фабиану, прислушиваясь из своей комнаты. Он знал, что обе женщины нашли общий язык, подобный языку глухонемых. Ему удавалось иногда уловить глухой голос Фабианы. Для мадам Депен она старалась менять модуляцию своих ворчаний, даже старалась составлять слова. Рауль ревновал, сжимая кулаки: ему-то за все его заботы доставались лишь молчаливые грубые отказы за то, что он пытался проникнуть в тайну, которая касалась прямо его. Разве это справедливо? Иногда он думал, что делает ошибку, прошлое есть прошлое, лучше заняться будущим. Но где оно, будущее? При всем при том еще эта Тереза, которая в любой момент могла возникнуть, и еще какой-то мужчина, тот самый, который дергал за нужные веревочки. Чарли! В его существовании Дюваль был почти уверен.

Мадам Депен прощалась.

- Курица будет готова через полчаса. Последите за ней, не сожгите, как в прошлый раз.

Он засмеялся. Не была ли эта женщина доверенным лицом, посредницей между Фабианой и… кем? Чарли, безусловно, сыграл свою роль, но как он отыскал следы Фабианы? Дюваль боялся уходить из дома. Он заказывал продукты по телефону. Вечерами проверял все запоры, чердак, подвал. Однажды, проходя мимо ружей, достал их из подставок и обследовал. Они были заботливо смазаны и находились в прекрасном состоянии. Дюваль вложил патроны и закрыл резким движением затворы. Если вокруг дома обнаружится что-либо подозрительное, он не колеблясь будет стрелять в воздух, чтобы дать понять, что он начеку, и что Фабиану украсть не удастся. Он поставил ружья на место. Вот до чего он дожил, до полного абсурда. Настроение его становилось все хуже.

- Фабиана, я знаю, вы обе сговорились. Я сам скажу тебе, раз ты не хочешь этого сделать… Вы целились на мое богатство. Это очевидно… Не нужно быть такими хитроумными, чтобы

догадаться. Муж Вероники часто бывал в Америке. Я думаю, что он торговал лошадьми или чем-то вроде этого. Мой отец заправлял грузовым транспортом. Лошади… Транспорт… А? Видишь, где связь?

На этот раз Фабиана открыла глаза.

- Ага, я вижу, ты заинтересовалась. Начала понимать, что бедный Дюваль не такой уж и дурак! И в то же время дурак. Доказательство? Он женился на Веронике, ничего не понимая. И правда, я ничего не понял, я даже не предполагал, что мой отец был так богат, и я однажды получу наследство. Но Вероника знала об этом от вашего пресловутого Чарли… Это все Тереза, добрая Тереза надоумила меня. Но будем, пожалуй, завтракать. Остальное расскажу на десерт.

Он накрыл на стол, удивляясь своему злорадству. Откуда эта дрожь, эта ярость? Посмотри на нее, она так бледна. Если хочешь убить ее, продолжай. Эй, Фабиана… Прости меня.

Он приподнял ее, положил другую подушку под спину. Она отказывалась открывать рот.

- Ну, ладно… Ешь сама. Ты ведь уже можешь. Сожми покрепче ложку, еще крепче. Посмотри, как я делаю. А ведь я плохо управляюсь левой рукой… Фабиана, не хочешь ли ты отказаться от пищи? Ты думаешь, мне это приятно? Хорошо, я покажу тебе, как поступала моя мама, когда я был маленьким. Она всегда спешила, и я не имел права привередничать.

Он зажал Фабиане нос и сунул ложку в рот. Она задохнулась и выплюнула рис, который он аккуратно собрал.

- Нет, нет, малышка. Со мной голодная забастовка не пройдет. Мне нужна твоя жизнь. Вспомни о письме. Как только его раскроют, я окажусь на скамье подсудимых. Ну, давай. Хоп! Еще ложечку. Думай о том, что вы мне сделали.

Она кашляла, и в глазах стояли слезы, протестуя, она напрягала половину тела, а он был при этом угрожающе спокоен.

- Ты знаешь, я ведь могу привязать твою руку. Лучше сохраняй спокойствие. К тому же рис замечательный.

Ложка натыкалась на сжатые зубы.

- Нужно, чтобы тебя мучили угрызения совести. Ты сама себя наказала. Тем хуже. Ты будешь есть.

Лицо ее поворачивалось то вправо, то влево. Она сдерживала стоны, чтобы пища не попала в рот. Ложка стерегла у рта, и как только рот приоткрывался, она оказывалась в нем.

- Попей немного. Она задыхалась.

- У меня полно времени. И эта Вероника! Что она натворила! Ей нужен был не свадебный контракт, а совместное право пользования имуществом. Какое прекрасное доказательство любви! А я-то поверил! Казню теперь себя за то, что был таким негодяем и женился из-за денег. Я-то вообразил, что у нее есть солидный доход. А оказалось, ее финансировал все тот же Чарли. Я все спрашиваю себя, а не разошлись ли они нарочно, чтобы Вероника была свободна и очутилась в руках будущего наследника Хопкинса… Рис остывает, поторопись, Фабиана.

Он наполнил ложку. Она смотрела с животным страхом на его приближение.

- Открывай!

Она уступила и откинулась, разбросав влажные от пота волосы.

- Мне хотелось бы знать, что вы делали, чтобы разыскать меня. Кругом полно Дювалей. Вы поделили работу на троих. Видно, мой папенька здорово заинтересовал вашего покровителя. Ах, знал бы я об этом раньше!

Он задумался, в блюде дымилась еда. Фабиана неловко вытерла салфеткой рот.

- Как вы, должно быть, издевались надо мной!… Этот идиот Дюваль, разве он догадается? Теперь я понимаю, зачем эти фото. Вероника прислала их тебе, чтобы ты увидела, как жалок ее муж.

Он поднялся и вышел. Он больше не мог. Потаскухи! Ежедневно он вспоминал, что одна из них мертва, другая парализована. Он вернулся и с отвращением оглядел стол.

- Вечером поедим получше. От этих историй можно свихнуться. - Он собрал со стола, пошел за туалетной перчаткой и одеколоном.

- Давай сюда свою рожицу, я ее вытру.

Он успокоился, умывая Фабиану. Потом причесал ее, наложил грим, превратив в куклу, обнял и стал укачивать, приговаривая:

- Забудем это, все не так уж страшно. Не нужно мне было жениться на Веронике, только и всего, вы же не могли тащить меня за руку. Вы просто решили рискнуть. Что меня бесит, так это то, что вы изучали мои привычки, разглядывая как в лупу. Раз у меня не было денег, вы решили: "Они будут", - и оказались правы. Как же мне упрекать вас, когда я сам все это устроил. Я целился на доходы Вероники, в то время как вы хотели наложить лапу на милионы.

Переживания стали душить его с новой силой. Он принялся снова за прежние рассуждения.

- Должно быть, у твоего приятеля, этого лошадника, тяжело на сердце… Фабиана! Отдаешь ли ты себе во всем отчет?! Теперь ты мадам Дюваль, моя жена, которая мне и была нужна. Вот уж верно, что жизнь смахивает на игру в покер: то все теряешь, то снова отыгрываешь.

Он опять разволновался, обвинял себя в несправедливости к Фабиане. Ведь настоящая мошенница - Вероника. Да и так ли это? Его самого кто вел в мэрию? Никто не угрожал ему пистолетом, он сказал "да" от души. Рауль так расходился, что никак не мог успокоиться в течение часа, словно принял наркотик. Он спустился в сад, нарвал охапку цветов для Фабианы и, вернувшись, спросил:

- Чего бы тебе хотелось? Напиши… Может, какую безделушку… браслет, да, вместо того, из-за которого произошла эта путаница в больнице. Кому пришло бы в голову, что такой же браслет может носить другая. А почему, собственно, нет?

Он внезапно умолк. Его снова терзали демоны сомнения. Да, в самом деле, почему?: те же безделушки, книги, пластинки, картина? А потом и удостоверение личности. Может, Вероника подражала Фабиане? А может, кроется за этим что-то другое?

Он принялся ходить взад-вперед, курил одну сигарету за другой так, что комната наполнилась дымом.

- Раздел имущества, вот, что не укладывается в моей голове. Перед свадьбой я ведь очень сомневался, меня мучила совесть. Может, она тебе не рассказывала. Я ведь предложил разделить наши доходы. Это было что-то вроде приступа… порядочности, что ли. Правда, он продолжался недолго, она вскоре поставила все на место: "Ты ведь вносил свой труд…, свой талант…" Когда надо, ей ловкости не занимать. В самом деле, она ведь не всегда выполняла условия, но это тоже входило в ее расчеты.

Рауль задержался возле кровати.

- Не так ли? Это ведь было частью плана? После замужества - развод и раздел имущества. А я-то ей сам протянул соломинку. Забавно! Тот случай на дороге - я ведь сам преподнес его ей на блюдечке, Она его и использовала, чтобы я написал эту чушь, это письмо. Гениально! С этим письмом она не только разводилась со мной с пользой для себя, но и заставила меня плясать под свою дудку. Наконец-то все позади!

На все эти тяжкие вопросы Фабиана не отвечала. Между ними установилась молчаливая вражда.

Дюваль бесшумно скользил по дому. Иногда он пропадал в гостиной, рассматривая портрет Фабианы, перед которым, словно перед хитрым противником, он высказывал, свои соображения. Рауль напоминал шахматиста, нащупывающего слабые места в партии: Например: если Вероника с самого начала все подстроила специально, надеясь получить развод, то почему она стала говорить о нем лишь после того случая на шоссе? Ведь до того она ничего не предпринимала. Чего она ждала? А если развод был единственной целью ее планов, то зачем дом в Амбуазе? И почему Фабиана выдавала себя за Веронику? Опять круг замкнулся. Женщина с портрета по-прежнему смотрела голубыми глазами, словно знала какую-то тайну. Дюваль почувствовал, что сделал еще один шаг к разгадке. Он сказал Фабиане.

- Я все ближе и ближе к открытию тайны.

Доктор Блеш навещал больную не чаще раза в неделю и становился все озабоченнее, хотя перед больной старался выглядеть оптимистом:

- Совсем неплохо… Пошевелите-ка рукой, ногой… Вот видите, получается. Вы должны неустанно тренироваться и, конечно же, пытаться говорить. Вы должны мысленно сосредоточиться на каких-нибудь простых вещах… хлебе, молоке. В один прекрасный день речь вернется; скажите-ка: хлеб.

Все это было и трагично, и смешно. Однажды, когда Дюваль провожал его, доктор задержался.

- Я начинаю беспокоиться, - сказал он. - Уж очень низок тонус. С ней что-то происходит. Очевидно, ей не хочется жить. Ее воля подавлена. Она ведь должна бы уже ходить одна, опираясь на палку. Поймите, она должна быть активнее, а она угнетена. По-моему ей необходима специальная клиника. Подумайте над этим, месье Дюваль.

Рауль долго размышлял. Да, конечно, клиника - это хорошо, но позже. Когда он узнает правду. Иначе он никогда ничего не узнает. Может, эта самая правда и разрушает Фабиану? И он снова принялся умолять ее, а потом снова стал мучить, громко рассуждая в ее присутствии.

- Отнять у меня половину состояния - это легко, но причем тут мадам лже-Дюваль?

Именно этот вопрос и стоил длительных размышлений для того, чтобы найти настоящий ответ. Рауль повторял его до полного отупения. Он варил кофе, убирал в кухне, усаживал Фабиану в кресле, перестилал кровать, укладывал калеку в постель, массировал ее по всем правилам своего ремесла, задавая себе все тот же вопрос: зачем понадобилась мадам псевдо-Дюваль?

Однажды после обеда, закрыв все двери и обняв Фабиану, он сказал: "Спи спокойно… Я рядом с тобой… Тебе нечего бояться… Он устроился в гостиной, положив рядом пачку сигарет: "Начнем сначала, - сказал он себе - в "Гран Кло" должны жить мадам и месье Дюваль… Знали лишь одну мадам Дюваль, но это бы выглядело неважно… Все должно было быть солидным… Поскольку псевдо мадам Дюваль не должна была попадаться мне на глаза, значит, мужчина, который должен был приехать…"

Тут- то он все понял. Сердце его забилось так гулко, что он, казалось, услышал его в тишине. Значит, человек, который должен был приехать, выдавал бы себя за Дюваля, а он настоящий Дюваль, должен был исчезнуть. Для этого и нужны были его фотографии. Итак, речь шла о наследстве, а не о половине. Значит, я должен был умереть…

В эту ночь он не спал. Его лихорадило, словно ученого на пороге открытия, а все, что он раскрыл по крупицам, было преступлением. Он готовил себе кофе, зажег везде свет, который ему был необходим физически, и принялся шагать по дому. Понемногу ситуация приняла четкие очертания во всех деталях и оказалась такой простой, что он удивился своей прежней недогадливости. Его должны были убить, да только упустили из виду, что всегда подозрительно, когда женщина внезапно наследует огромное состояние. Тут вмешательство полиции неизбежно. Труп бы тотчас изучили, и, если бы убийство было обставлено как дорожная авария, все равно полиция отнесласть бы к этому недоверчиво.

Ведь заинтересовалась же она таким обычным случаем на дороге в Блуа. Стало быть, нужно было действовать хитроумно, распустив слух, что Дюваль думает приехать попозже, не уточняя сроков… В конце концов достаточно было того, что один Дюваль исчезнет из Канн, а другой появится в Амбуазе. Никто бы и не подумал, что это другой человек. Ведь у Дюваля не было близких и друзей. Люди приезжают, уезжают. О них быстро забывают. Его бы убрали незаметно, возможно, отравили бы, где-нибудь тайком схоронили бы и дело в шляпе. Псевдо-Дюваль, притаившись в "Гран Кло", ждал бы, когда, наконец, он сможет вступить в свои права. В случае необходимости он вел бы двойную жизнь, уезжая в Париж или еще куда, чтобы его приняли за настоящего. У него-то, небось, была семья и друзья. Сначала он написал бы в Канн, в банк или метру Фарлини, подделав, почерк настоящего Дюваля. Он перевел бы миллионы в Амбуаз. Для такого умелого дельца ничего не стоило бы переправить капитал за границу, вслед за чем выехали бы сами "Дювали". Рауль теперь все видел так ясно. Всю свою жизнь он был тенью, которую легко стереть. Ему не хватало прочности, чтобы быть достойным богатства. А Фабиана! Разве можно любить отражение, туман? Для Фабианы он просто не существовал. До той дорожной аварии, разумеется. Негодяи! Низкие негодяи! Он не мог больше сдерживаться. Посмотрел на часы: пять часов, помчался по лестнице, зажег плафон в спальне.

- Фабиана!

Она спала. Свет жестко очертил ее исхудавшее лицо. Он схватил ее за плечо и затряс.

- Фабиана!

Она испуганно открыла глаза, как бы возвращаясь из ночи, немного растерянная, с трудом приходя в себя.

- Вы хотели отравить меня?

Она попыталась осмыслить происходящее, понять.

- Я все понял… Вот здесь, в голове весь ваш план… Я не ошибаюсь… Вы хотели убить меня, из-за этих миллионов. Вам казалось, что им не место в моем кармане.

Она внезапно раскрыла рот, словно задохнулась или хотела позвать на помощь. Она протянула к нему руку.

- Вы потерпели неудачу. Вы думали, что я у вас в руках, теперь же - вы в моих. Есть или нет настоящая или псевдо-мадам Дюваль, письмо не будет открыто. Я хозяин положения. Твой соучастник ничего не сможет сделать. Ах, чего бы я ни дал, чтобы увидеть вас вместе! Какая прекрасная встреча! А теперь спи. Я разбудил тебя потому, что… впрочем, какая разница, зачем… Спи!

Он подошел к постели, положил пальцы ей на веки, как это делают мертвецам, чтобы закрыть глаза, и вышел. Он тяжело, ступенька за ступенькой, спустился с лестницы. Нет, правда еще не открыта до конца. Еще немного усилий! День слабо засветился в доме с первыми утренними звуками. Час агонии. Еще один шаг! Еще немного подумать! Почему Вероника вышла за него замуж? Почему не Фабиана? Почему? Соучастников трое? А не одна или двое? Ответ один: Фабиана любила мужчину, который любил ее. Она не хотела с ним расставаться, став женой другого. Для того и купили Веронику. Как, наверное, нужно было любить друг друга, чтобы придумать такую подлость… Неважно какой ценой, но быть богатыми и вместе. Вероника все видела большими глазами Фабианы… Она согласилась. Может, она и не знала настоящего плана супругов.

Он оперся о перила, чтобы не упасть. У него разыгралась мигрень, он выпил последнюю чашку кофе, потом открыл ставни. По аллее прыгал скворец. Воздух был так свеж, почти холоден. Начало хорошего дня. Рауль прошел через прихожую, потрогав по дороге приклады ружей и пожав плечами. Все было непросто. Не пора ли обороняться? Он создан, чтобы быть спасителем, а не судьей. Главное было - жить возле нее… Неважно, что в ее голове, главное, что она была рядом, зависела от него, словно птичка в клетке или рыбка в банке. Он нетребователен! Любовь! На все остальное наплевать.

Фабиана повернула к нему голову, сделала усилие ртом, глазами, шеей и произнесла что-то наподобие: "Рауль!".

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Дюваль говорил и говорил, как бы желая доказать Фабиане, что ему все известно. Он хотел отнять у нее даже само желание возражать, хотел подавить ее, подчинить себе. Чем дальше продвигался он в своих доказательствах, тем лучше видел, где именно был обманут, предан. Наконец, он не смог удержаться от смеха.

- Я смеюсь потому, что все-таки существует справедливость. Твой любовник потерял все и сверх того подарил мне тебя. Не правда ли замечательно!? Бедняга, все его ставки биты. А теперь…, если только захочу…, я могу позвать жандармов…

В ее глазах появилась мольба.

- Ты думаешь, что я для тебя палач. Ты меня не знаешь… Тебе на все плевать. К тому же твой любовник имел над тобой власть… Боже мой! Но это не прошло! Да, именно это! Что в нем такого, что вы обе ему подчинялись? Достаточно ему было сказать: "Нужно убрать с дороги Дюваля", - и ни одна из вас не возразила. И вы все втроем месяцами были начеку. Он спал то с одной, то с другой… Словно какой-нибудь султан.

Она быстро задвигала рукой, пытаясь поймать ножку столика.

- Хочешь написать что-нибудь? Замечательно.

Он придвинул столик. Она начала выводить свои неверные каракули.

- Н…Е…Т.

- Что это значит - нет? Я ошибаюсь? В чем именно? Он не спал с вами двумя? Брось! Не обманывай! Нужно написать: "ДА", причем на все, что я рассказал, тогда, может, я все предам забвению. Пиши!

Она снова взялась за карандаш и что-то начертила:

- Н…Е.-…Т.

- Как? Ты хочешь сбить меня с тольку? Я уверен в своей правоте.

Она упрямо опять вывела "Н". Он вырвал бумагу, и столик укатился на середину комнаты.

- Только не это, слышишь, только не это! Проще всего сказать "нет". А твое фальшивое удостоверение - тоже нет? Или все эти шмотки, помеченные моими инициалами, чтобы обмануть домработницу, тоже нет? Фабиана, я согласен на все, кроме того, чтобы меня дурачили… Возможно, я погорячился, но не надо доводить меня до этого. Держи… вот стол… Раз я ошибаюсь, объясни мне в чем… не спеши… я вернусь немного погодя.

Он вышел, сжав в кармане кулаки, внезапно осознав всю свою жестокость. Что она может сделать с этим листком? Нет, надо терпеливо ее расспросить, каждую мелочь, не упуская и скабрезностей… спокойно так побеседовать. Может, где-то в его рассуждениях и есть брешь, раз она говорит: "нет"? А вдруг она хочет его предупредить?

Нужно приготовить список покупок для мадам Депен. Он совсем об этом забыл! Впрочем, ему все равно, есть ли масло, печенье… Он открыл дверцы буфета, осмотрел банки, думая о Фабиане. Сможет ли он теперь с ней жить, когда между ними тайна, которую он никогда не узнает до конца!?

Ладно… оливки…, колбаса…, макароны… она так любит рубленое мясо. Он достал бумажник. Давно пора пойти в банк, и как можно скорее. Купить любовь Фабианы! Любой ценой, которая никогда не будет слишком высока! Купить, пусть не другую Фабиану, но хотя бы ту, что была в начале их знакомства, у которой при его приближении в глазах вспыхивал яркий свет. Мадам Депен придет только к десяти, он сможет заскочить в банк. К тому времени бедняжка сможет что-то сделать с листком бумаги.

Он тщательно закрыл за собой калитку. Шагая к центру городка, он испытывал физическое наслаждение. Ведь уже несколько дней он не выходил из "Гран Кло". Жизнь его была ужасной. Избранный им путь был не из лучших. Необходимо решительно покончить с прошлым, и как можно быстрее. Уехать! В Италию, Швейцарию… На берег озера. Новые впечатления, новая жизнь, новая любовь.

Дюваль уже сочинял новую историю. Если он не сочинит ее и не увидит утопающего в цветах домика на берегу озера; он бросится в Луару.

Он пришел немного раньше открытия банка и ему пришлось подождать. Он снял 500 франков. Ему нравилось получать небольшие суммы, как это делают расчетливые рантье. На обратном пути Рауль купил кучу журналов. Сегодня нужно забыть все ссоры, постараться жить как обычно, поговорить об Италии, о Великом озере… Он купил еще "Голубой путеводитель". Раз ей очень хотелось быть богатой любыми средствами, можно создать иллюзию богатства, прекрасный парк с кипарисами…, мраморная лестница, спускающаяся к воде, лодка из красного дерева. Забыть, что она никогда не пойдет, всегда будет лишь свертком в руках безразличных слуг. Он открыл запертую на ключ калитку.

Его внезапно поразила мысль, что тот, другой, наверное, владеет ключом тоже, ведь он собирался здесь жить. Он, должно быть, и приходил, когда калитка оказалась открытой. Думал найти здесь Веронику, а увидел Фабиану. Как он отреагировал? Что ей сказал? Нужно спросить об этом Фабиану. Только не теперь. Прогулка успокоила его. Ему захотелось сказать Фабиане что-нибудь ободряющее. Еще не поднимаясь на лестницу, он крикнул:

- Это я! Мне пришла в голову интересная мысль.

Он поднимался, улыбаясь. Она лежала, повернув к нему удивленное лицо.

- Как тебе понравится Италия? Я принес путеводитель. Он остановился в дверях комнаты.

- Изучим его вместе… Ты что, еще дуешься на меня? Одеяло сползло, плед упал.

- Фабиана! Ты что, пыталась встать?

Он подбежал к постели. Фабиана лежала на боку. Лицо ее было лиловым.

Дюваль все понял. Красноватые пятна на шее не оставляли сомнений: ее задушили.

Он опустился перед ней на колени. Говорить ему не хотелось. Вместо нее был лишь неодушевленный предмет, а сам он тоже в него превратился. Дюваль пришел в отчаяние. Он не шевелился, не думал. Не существовало больше ни времени, ни усталости. Вдруг он вспомнил о приходе мадам Депен. Нет, он не хочет ее видеть! Никого! Он спустился в сад и медленными шажками пошел к калитке, чувствуя холод и стеснение в груди. Ни малейшего нетерпения, он должен быть как всегда.

Мадам Депен вскоре появилась, как всегда глупо улыбаясь и чрезмерно жестикулируя, с букетом в руках. Вот смех!

- Не сегодня, - сказал он.

- Что, мадам Дюваль плохо?

-Да.

- У вас такой вид!… Ничего страшного?

- Не знаю.

- Я вот принесла…

- Потом, потом.

- Не скрывайте ничего от меня, месье Дюваль!

Он держался за решетку двумя руками в таком напряжении, словно по ней пропустили электроток.

- Уходите, - закричал он, - вам же говорят! Вы больше не нужны!

Она, дрожа, отступила, сразу подурнев.

- Ах! Извините. Но я хочу знать, что я такого сделала.

- Мадам, уходите, - повторил он. - Уверяю вас… Так будет лучше.

Она покраснела. Может, так у нее проявлялся страх.

- Не сердитесь, - сказала она, - я вам больше не нужна, хорошо, но зачем же так гневаться?

Он повернулся к ней спиной и пошел назад. Она пойдет теперь болтать, что он сбрендил, что болезнь жены свела его с ума! Но ему все было безразлично. Он хотел остаться с Фабианой, запереться с ней наедине. Когда он останется с ее телом, то узнает с удручающей силой, что все его попытки оказались тщетными, боль бесполезна, жизнь остановилась.

Он сел на пол у постели, взял ее за руку, но то была уже не рука, а какой-то посторонний предмет с пальцами, которые он машинально перебирал словно бусины четок. Временами в его сознании возникало желание позвать на помощь… Все это должно было плохо кончиться, в любом случае она все равно бы умерла, а он бы осиротел…

Оставался еще шанс - бегство. Любимая женщина навсегда осталась в неподвижности с гримасой ужаса на лице, которую так часто он видел и при жизни.

Рауль поднялся. Да, он, вероятно, смешон… снял с камина вазу с цветами, бросил на мрамор. Осколки разлетелись в разные стороны. Ударом ноги он отбросил цветы к постели. Голова его кружилась, он вышел, держась за стены. Он заходил по гостинной как зверь в клетке. Да, тот, другой, точно рассчитал свой удар! Небось, теперь он уже далеко… с тем самым злополучным письмом. Он, наверняка, теперь даст ему ход. Дюваль рассмеялся про себя и прислушался к этому смеху… Если, предположим, он все расскажет в полиции, кто будет его слушать? Он заставил поверить в то, что Фабиана и есть его жена, а ведь настоящая-то утонула. Чтобы пролить хоть какой-нибудь свет на эту историю, нужно представить письмо в полицию… но, с другой стороны, оно ухудшит его положение, поскольку из него узнают, что он хотел убить свою жену, которая в конце концов погибла от аварии. Говорят, что скорпион, попавший в огненный круг, умервщляет себя собственным жалом. Его круг замкнулся, вокруг бушует пламя. Обличить убийцу? Но на основании чего? Бежать? Чтобы тебя искал Интерпол?… Бедная Фабиана! У нее не было времени страдать, он же обречен на медленную и мучительную смерть.

Дюваль опрокинул в себя добрый стакан коньяка, отчего на глазах выступили слезы, но немного вернулось хладнокровие. Потом он поднялся в спальню, чтобы привести Фабиану в порядок. Испытывая страшное отвращение от прикосновения к трупу, он уложил мертвую на спину, скрестил ее руки на груди, как делали соседи, когда умерла его мать. Одна из соседок быстро провела по лицу покойницы, опустив веки на глаза. Рауль попытался сделать то же с Фабианой, но ничего не вышло. Он умел обращаться лишь с живыми телами. Необходимо было принять какое-то решение, но все они казались абсурдными.

Телефонный звонок раздался в тишине дома так громко и неожиданно, что Дюваль чуть не закричал. Он тотчас подумал: мадам Депен, она ждет объяснений. Ну, погоди, сейчас он поставит на место эту чертовку! Звонок был похож на крик, он настаивал и пугал. Рауль резко сорвал трубку.

- Месье Дюваль?

Послышался незнакомый глухой голос.

- Не кладите трубку. С вами будут говорить.

Звуки шагов, дверей. А если это тот, другой, звонит из гостиницы?

Руки у Дюваля вспотели, и трубка задрожала.

- Алло! Месье Дюваль? Это из жандармерии Блуа. Мы задержали одного подозрительного типа и думаем, что он устроил аварию на дороге, жертвой которой оказалась ваша супруга…

Дюваль почувствовал, как мышцы его расслабились, он сел на ручку кресла… Авария… Они теперь будут говорить ему об аварии! Все это фарс!

- Мы хотели опросить мадам Дюваль. Дюваль положил трубку на рычаг.

"Пошли вы к чертям", - пробормотал он и пошел за коньяком…

Боже мой, почему они не хотят оставить его в покое! Земля, может, еще и вертится, но для других, для него нет. Застыв посреди кухни, он сделал большое усилие над собой и заставил себя снова рассуждать… Забрать деньги, пока это еще возможно… при условии не зарываться и не брать слишком много, чтобы не задавали лишних вопросов… не просили об отсрочке… Десяток миллионов… вполне сойдет… чтобы уехать в Италию… В конце концов его арестуют, но какое-то время он сможет поиграть в свободу, ему так необходимо ее почувствовать, чтобы думать о Фабиане, посетить те места, где они могли бы быть счастливы… Нужно сделать ей могилу. Он похоронит ее… да, он похоронит ее здесь… за домом… без мещанской могилы, как она, наверное, хотела бы. А когда он придет на берег озера, она будет с ним… Он ей покажет ту виллу, где они должны были бы жить… Да, Фабиана, ты увидишь…

Рауль заплакал, вытер глаза рукавом. Хватит! Нельзя терять ни минуты. Он пошел в гараж за лопатой, обогнув дом. У самого забора земля была мягче всего. Он начал копать, намереваясь сделать глубокую яму. Рауль копал неистово, но работа продвигалась медленно. Он вынесет тело ночью, завернув в одеяло… Потом… Сначало ему нужно снова после полудня пойти в банк. Он возьмет столько, сколько дадут… После похорон он будет до утра ехать в машине, переедет горы…

Зазвенел входной звонок. Еще чего! Он решил, что пока лучше не вызывать подозрений. Если он пойдет посмотреть с лопатой в руках, как садовник, никто не подумает, что… Звонок прозвенел снова.

- Сейчас! - закричал он. - Сейчас!

Схватившись за поясницу, он направился к углу дома. Пе- -ред калиткой стояла машина с длинной антенной. Нужно вернуться назад. Он попался. У жандарма, который звонил, было добродушное лицо. Дюваль подошел, сжимая в руке лопату.

- Месье Дюваль? Нам бы нужно поговорить с мадам Дюваль. Вам сегодня звонили, но связь прервалась.

- Моя жена больна.

- Мы ее не утомим… всего несколько вопросов.

- Посещения запрещены.

- Но мадам ведь выписалась из больницы уже с месяц назад.

- Ну и что?

Внутренний голос в нем взывал: "Успокойся, успокойся. Смени тон".

- Послушайте, месье, если я настаиваю, то только в интересах следствия. У нас есть распоряжение. Лучше бы вам нас впустить.

Второй жандарм вышел из машины и тоже подошел.

- Месье Дюваль не соглашается, - сказал первый.

- Я здесь у себя и не позволю беспокоить жену.

- Мы сами этого не хотим…, но ваша жена - единственный свидетель в этом сложном деле.

- Очень сожалею.

Оба жандарма смущенно переглянулись.

- Вы делаете ошибку, - сказал второй, - но, может, нам удастся все уладить… Может, вы сами зададите интересующие нас вопросы мадам Дюваль? Это избавит ее от волнений.

Дюваль понял, что он не сможет отказать. Открыл калитку. Жандармы тихо переговаривались. Первый вошел в дом, а второй вернулся к машине. Дюваль пошел впереди жандарма, оставив по дороге лопату, воткнув ее в кучу земли. Он проводит полицейского в кухню и поставит перед ним стакан вина.

- Располагайтесь здесь… Садитесь. Хотите чего-нибудь?

- Нет, спасибо… Всего два слова. Человек, которого мы арестовали, цыган, который довольно давно живет здесь, в старом "Додже" с прицепом. Он только что устроил еще одну аварию. Вот мы и пришли узнать, не толкнул ли он машину… Это первый вопрос.

- Хорошо. Подождите меня здесь.

Дюваль быстро поднялся по лестнице и остановился перед дверью в комнату. Тут он услышал шаги и скрип ступенек, отчего он повернулся взбешенный.

- Я ведь не кончил, - сказал жандарм.

Он решительно поднимался по лестнице, держа в руках фуражку. У него была коротко стриженная голова, на которой фуражка оставила красную полосу. Дюваль вдруг с болезненной отчетливостью увидел все эти детали. Он весь сжался, как когда-то в детстве, перед ударом. Жандарм тяжело дышал, сапоги его скрипели, он заполнил собой всю лестницу.

- Нет, - сказал Дюваль, - я запрещаю.

При этом он неожиданно с силой лягнул жандарма. Удар пришелся на грудь, жандарм, потеряв равновесие и опору и тщетно пытаясь удержаться за перила, упал назад с грохотом, от которого зашатался дом. Оглушенный, он повернулся на спину, но его рука нащупывала ремень и кобуру, где поблескивал пистолет.

- Дерьмо! - крикнул Дюваль.

Он перемахнул через ступеньки и подскочил к ружьям, выхватив одно из них.

- Убирайтесь отсюда!… Вы придумали все заранее, не так ли?

Жандарм приподнялся на одном колене, лицо его было пугающе бледно-зеленым.

- Ты сейчас же уберешься отсюда, - рычал Дюваль.

- Не стреляйте!

Человек уже стоял, вытянув руки вперед, как будто хотел поймать налету пулю. Он попятился к стене и пошел к двери прихожей неверной походкой, как будто двигался по краю крыши. Одно его ухо было выпачкано чем-то красным. Дюваль поворачивался вслед его движениям, держа на прицеле.

- Вы меня не получите, - сказал он, выплевывая слова словно кровь.

- Поторопитесь! Жандарм открыл дверь.

- Руки вверх!

Жандарм побежал словно под грозой. Когда он очутился за оградой, Дюваль выстрелил. Послышался звук подпрыгнувшего гравия на дорожке, который молоточками застучал по железной двери. Дюваль одурело установился на дымящееся ружье. Он потер ушибленное отдачей плечо, плохо понимая случившееся. На крыльце стоял какой-то человек с ружьем в руках. На дороге послышался звук отъезжающего, автомобиля… Что все это значит? Что произошло?

От пороха шел острый и теплый запах, заслонивший ароматы сада. Это война. Нет пути к отступлению. Нужно сражаться. Вот что вдруг осознал Дюваль. Через полчаса они будут здесь, окружат, все в касках, с гранатами, ружьями. Дюваль вошел в дом и заперся на ключ. Потом закрыл ставни. Ненадежная защита. Он взял другое ружье, набил карманы патронами и поднялся наверх. Оттуда легче следить за садом. Они, безусловно, придут оттуда, поскольку войти лучше всего через входную дверь. Они должны действовать осторожнее. Итак…

- Прости, Фабиана, - бормотал он, проходя через комнату покойной.

Он открыл окно и закрепил одну из ставен. Бойница была широковата, он прикрыл часть ее одеялами. Теперь все готово. Он даже не удивился своим действиям, настолько они ему казались логичными.

Есть жизни, похожие на траектории: они неуклонно мчатся к концу для того, чтобы разбиться на месте, которое давно им уготовлено. Напрасно хитрить, изощряться. Он уже сделал попытку тогда, на шоссе… шоссе не захотело его принять. Ему предназначалось стрелять в жандармов.

Зазвонил телефон. Он сделал пару шагов, засомневался, затем призвал в свидетели Фабйану.

- Они бы хотели схватить меня внизу, но просчитались.

От звонков он задрожал как зубное сверло. При каждом звуке его руки сжимали ружье. Он взглянул на Фабйану, покачал головой.

- Они хотят убедить меня… Знаю я это! Ты вот тоже пыталась… и Вероника тоже… Они готовы рассказывать мне невесть что, лишь бы обмануть меня. Но это не пройдет!

Телефон умолк, и наступила головокружительная тишина. Дюваль на цыпочках отправился к своей засаде в углу окна. Был почти полдень, но тени оставались по-утреннему длинные, медленно летали паутинки. В воздухе чувствовался сентябрь.

Дюваль прикурил от золотой зажигалки. О том, что жандармы здесь, он догадался по едва заметному шороху. Они, должно быть, оцепили квартал и приближались, преодолев стены сада.

Дюваль представил себе баррикады, любопытных с вопросами. "Да тут один псих забаррикадировался". Неправда! Он совсем не псих! Он никогда не был спокойнее, чем сейчас. Он просто не нужен никому, вот и все. У него отняли имя, деньги, жизнь и даже право защищаться. Хорошо, раз так, он готов стрелять. Рауль пристроил второе ружье в пределах досягаемости, зарядил первое. Вдруг за калиткой возник человек в штатском. Он был в нерешительности, затем толкнул калитку и вошел в парк.

- Дюваль! Покажитесь… Я пришел с вами поговорить… Я комиссар полиции. Мы вам не сделаем ничего плохого.

Дюваль вскинул ружье.

- Убирайтесь отсюда! - закричал он. - Я…

В углу калитки что-то блеснуло. Рауль пригнулся, послышались раскаты и верх ставни отвалился, с потолка на Фабиану посыпалась известка. Дюваль подскочил к кровати и тщательно стряхнул нашлепки извести, потом, нелепо тронув Фабиану за плечо, сказал:

- Спи, я с тобой.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Мужчина исчез. Спрятавшиеся стрелки прикрыли его отступление. Дюваль увидел, что в аллее никого нет. Они нарочно стреляли высоко, чтобы сохранить живьем, бросить в тюрьму. Может, они забавлялись, хотели задержать его на тот срок, пока не придумают что-нибудь похлеще. Рауль на четвереньках дополз до "мертвого угла" и проник в свою комнату, из которой были видны поля. Он не стал открывать окна, поскольку не сомневался, что они там, прислушался. Они ведь могут подставить лестницу, влезть на крышу набросить слезоточивую гранату в трубу. Но нет. Все было спокойно. Во избежание неожиданного нападения он старательно забил заслонку камина тряпками и полотенцами, после чего вернулся на прежнее место к углу окна. Вдали слышался какой-то рокот и иногда звук хлопающей дверцы. Виднелись два знака: полицейской машины и передвижного лазарета, который привезли сюда на всякий случай. Дорога за калиткой была по-воскресному безлюдной. И так же, как в воскресенье, часы текли светло и грустно. Они, видно, ждут ночи для атаки.

Около пяти телефон снова зазвонил. "Я вижу вас насквозь, вы хотите отвлечь меня от окна. Но я не такой уж идиот", - подумал Дюваль. На этот раз звонок звучал очень долго. Дюваль заткнул уши пальцами, как делал это в детстве, чтобы не слышать грозы. Снова настала тишина. Ему захотелось есть и пить. Он прошмыгнул в ванну и долго пил. Ожидание подтачивало его силы. Он уже не знал, какую лучше занять позицию для удобства наблюдения. Если встать на колени, начинали болеть суставы. Если сесть, не увидишь парка. Стоя он был весь на виду, умелый стрелок мог его запросто подстрелить. Рауль очень устал и хотел сдаться, но вспомнил о яме позади дома и задушенной женщине, все это могло навести на подозрение, что убийца - это он. Вдруг в саду раздался крик:

- Месье Дюваль!

Он рискнул выглянуть. Это был доктор Блеш, он стоял посреди аллеи раскинув руки, чтобы показать, что у него нет оружия.

- Убирайтесь! - завопил Дюваль.

- Сдавайтесь!… Нет смысла сопротивляться. Вы же знаете, что последнее слово не за вами. Бросайте ружье. Вы выйдете под моей защитой. С вами ничего не случится, даю вам слово!

- Бесполезно!

- Будьте благоразумны.

Он сделал шаг вперед. Дюваль взял его на мушку.

- Ни шагу дальше… Еще один, и я уложу вас.

- Что же вы хотите, в самом деле? - спросил доктор. -Можно ведь поговорить. Вы же не какой-то там бродяга. Дайте мне войти. Я ведь не враг вам, вы же знаете меня.

Он сделал еще шаг. Дюваль выстрелил в край дороги. Взметнулась земля, и доктор отскочил в сторону. Со стороны дороги рванул ветер. Стекло разбилось. Осколки засыпали спину Дюваля. Он выстрелил вторично. Из левой руки текла кровь. Болело бедро. Он почувствовал резкий удар хлыста, и ему обожгло поясницу. Он быстро выглянул наружу. В парке никого не было. Под ногами хрустнуло. Стекло. Рауль пополз к кровати. Ружье выпало из его рук, хотя он не хотел этого.

Ему хотелось сражаться из нескольких понятных и множества неясных соображений. Небо хмурилось. Он сел на края постели. Силы оставляли его. Сильно болели бока. Наверное, его задела пуля, пущенная ниже других. Он стал ощупывать себя под рубашкой. Пальцы его слиплись. Рана поверхностная. Ничего страшного. Легкий туман принялся размазывать очертания окна, проник в комнату.

Уже ночь! Невероятно! Он попытался встать: голова закружилась, и он упал. Нет времени раскисать! Они не замедлят атаковать. У них тысячи способов подступить к крыльцу. Они могут спрятаться за щитами, могут пройти через огород, прокрасться вдоль стен… Их не остановит какое-то жалкое охотничье ружье. К тому же общественное мнение на их стороне. Наверное, по радио уже сообщили: "Один сумасшедший забаррикадировался после того, как убил свою искалеченную жену". Этого уже достаточно, чтобы миллионы слушателей требовали его смерти.

Жаль, что здесь нет ни радио, ни телевизора… Сумасшедший Дюваль!… Миллионер-убийца. Они уже, небось, и об этом знают. И не только в Амбуазе… в Канне, Ницце.

Наверное, уже выступал директор банка, нотариус, адвокат, полицейские и журналисты роются в его прошлом… прослеживают его путь от Марселя до Парижа, от Парижа до Канн, от Канн до Блуа. Они, небось, уже выстроили истину на потребу обывателю, жадному до кровавых историй. Наверное, из него сделали злодея, молчаливого, в тайне мятежного, на которого свалилось неожиданное наследство, который готов сражаться за справедливость.

Дюваль медленно склонился набок, как задок из песка, подмытый морем, оперся на локоть, медленно перевернулся на спину. Наверное рана была тяжелой, а может, это кровотечение отняло у него силы. Кто это лежит рядом? А!… Фабиана!… Он открыл глаза. Откуда этот свет? Выходит, он потерял сознание? Но сейчас оно прояснилось, он, например, сразу понял, что свет в комнате исходит от прожектора, который они, наверное, притащили сюда, готовясь к последнему удару. Как больно делать даже малейшие усилия! Боль еще переносима, но ноги… ноги. Раздался громовой голос, заполнивший собой ночь. Казалось, он шел со всех сторон.

- Дюваль… есть кое-что новое… Вы ничем не рискуете… Бросьте оружие и выходите…

- Сочтемся на небесах, - сказал он.

Рауль оторвался от кровати и, шатаясь, приблизился к окну. Ружье! Где же оно?

Он нашел его и пристроился к амбразуре, сделал выстрел, в ночь, в голос, в мир… рухнул на колени… Им удалось убрать его. Теперь в этом не было сомнений… Я умираю, Фабиана. Он заметил неподвижный длинный силуэт на постели, лоб Фабианы бледнел в луче света словно белый камень… Я иду к тебе, Фабиана… Он пополз на коленях по битому стеклу. Он услышал что-то вроде звука икоты и вопрошающий, тот самый, страшный, напыщенный голос, который на ярмарках обещает чудеса и диковины…

- Дюваль… Вы невиновны… Виновный только что сознался…

Они готовы на всякие уловки, чтобы захватить его. Он направился к постели, но прежний голос вновь остановил его.

- Дюваль… Выходите… Вы свободны… Фарлини сдался… Это он задушил свою любовницу в приступе ревности.

Фарлини! Как забавно! Фарлини! Добрый, смелый, честный нотариус. Конечно, ему не нужен был Чарли… Как только он узнал… Фабиана, ты слышишь… как только его предупредили… он все это устроил с тобой, Фабиана.

Руки его согнулись, он скользнул вперед щекой по полу, на губах выступила пена. Губы его зашевелились:

- Можно умереть от смеха… умереть…

Примечания

1

Кашу - сок акации, пальмы, применяемые в медицине.

Content

Буало-Нарсежак
Жизнь вдребезги

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Примечания

1