Далия Трускиновская

Кот и крысы

* * *

Солнечным летним утром по Пречистенке неторопливо катила карета - довольно наездился вскачь за свою боевую и посольскую карьеру московский градоначальник генерал-губернатор князь Михайла Никитич Волконский. Теперь, когда вот-вот шестьдесят стукнет, он понял: надобно любить покой и иметь о самом себе достойное попечение, иначе и тот свет - не за горами.

Он был одним из тех славных генералов елизаветинской поры, что любили и умели воевать. Получив боевое крещение в турецкой войне, Волконский отличился и в войне прусской. Прусская завершилась нелепо - когда после смерти Елизаветы на престоле оказался поклонник прусского короля Фридриха император Петр Федорович, тут же было заключено перемирие - редкий случай, когда победитель вдруг ни с того ни с сего склонился перед побежденным. Князь Михайла Никитич был сильно недоволен и несколько месяцев спустя, когда обнаружился заговор против императора, вместе со своим полком конной гвардии решительно встал на сторону государевой супруги, бывшей немецкой принцессы, а ныне российской царицы Екатерины. Так Волконский оказался одним из наиболее доверенных лиц императрицы. Вот она ему под старость лет и устроила назначение - командовать большим, сумбурным и суматошливым, только что опомнившимся после чумного бунта городом.

По левую руку, почти сразу за Долгоруковским дворцом, который недавно стали перестраивать заново, показался трехэтажный особняк - бело-зеленый, с непременными колоннами, с просторным курдоннером, с большими флигелями справа и слева. Красивая кованая решетка позволяла увидеть и немалую круглую клумбу во дворе, и фасад, на котором князю более всего полюбилось огромное полукруглое окно над колоннами - такой высоты и ширины, что хоть театр в нем устраивай на радость прохожим.

Кучер придержал коней, осторожно заставил их сделать поворот, тут же привратники, признав карету, засуетились.

Князь Волконский прибыл с неурочным визитом к обер-полицмейстеру Николаю Петровичу Архарову. Не в первый и, надо думать, не в последний раз. Но привычно подивился - куда Архарову такой домище? Жены нет, семьи нет - разве из комнаты в комнату на одной ножке скакать, как покойный государь Петр Федорович чуть ли не до тридцати лет баловался?

Надо сказать, и сам Архаров, вселившись сгоряча в сей купленный для него казной дворец, тоже недоумевал: какого черта?… Но обратного пути не было. Матвей Воробьев как-то в трезвую минуту запретил.

– Ты государынин наказ Главной полиции читал? Вот то-то. На полицейскую службу велено определять лиц из знатных фамилий, которые не ведают денежного недостатка, чтобы могли избежать повреждения чистоты своей совести! Вот как государыня насчет взяток деликатно молвить изволила. Так что сиди, Николашка, в сем сарае и делай вид, будто и ты богат, как граф Шувалов. Авось с перепугу и поверят. Тогда коли кто и осмелится притащить барашка в бумажке, так то будет целый баран, а не то чтобы сотенкой поклониться!

Архаров кивнул. Наказа он, понятное дело, не читал. Он его слушал. На то у него был секретарь Саша Коробов из недоучившихся студентов. Читать Николай Петрович был не любитель. Да и Матвей не читал - а просто очень уж развеселила государыня своим пассажем насчет чистоты совести, вот он и был у всех на слуху.

Как будто вся Москва не знает, кто такие Архаровы, откуда взялись и сколь туго набиты у них кошельки…

Князь Волконский был встречен знакомцем - камердинером Никодимкой, которому Архаров мог бы и вовсе не платить - Никодимка прилип к нему, как банный лист к неудобному месту, навеки. Еще в чумную пору он, оставшись один-одинешенек, поскольку покровительница его, лихая сводня Марфа, угодила в чумной барак, выбрал для себя новую опору в лице гвардейского капитан-поручика Архарова. Когда гвардеец по воле графа Орлова стал московским обер-полицмейстером, положение Никодимки переменилось к лучшему, хотя и не сразу.

– Хоть дурень, да фигурен - в потемках хорош, - сходу определил Архаров Никодимкины качества раз и навсегда. И не без оснований - Марфе, после того, как она его назвала ядреным кавалером, Архаров доверял - такая знающая толк в мужчинах проказница хилого сожителя держать не станет, а Никодимку, вернувшись из чумного барака, турнула прочь оттого, что своей сладостью наскучил.

Новой своей должностью он был отчасти обязан имени. Когда Архаров, соображая, куды бы девать Марфиного дармоеда, узнал значение его имени, то сперва было не поверил. Сам он греческого, понятное дело, не знал, а знакомый батюшка отец Никон из храма Антипы-священномученика, что на Колымажном дворе, сообщил, что имена «Николай» и «Никодим» означают одно и то же - «побеждающий народ».

– Как сие возможно? - строго спросил Архаров. Батюшка развел руками - семинарский курс греческого он давно позабыл, только про имена кое-что и помнил.

Архаров подумал, что дармоед, носящий чуть ли не одно с ним имя, не безнадежен, но брать его на Лубянку, разумеется, не стал, а поселил у себя в доме. Тут и обнаружились в нем камердинерские таланты - умение причесать, даже побрить, было известно и ранее, а прибавилась страстная любовь к одежде. Архаровские кафтаны, мундиры, камзолы, шляпы, епанчи, штаны и чулки он прямо холил и лелеял.

Князь был приветствован поклонами и со всей приличествующей суетой задержан на несколько минут - как если бы Архаров, на манер записной щеголихи, должен был встретить гостя непременно во всеоружии свеженького кружевного наряда. Сие означало - притащился не ко времени. Может, там сейчас из хозяйской спальни скоренько девку выпроваживают, а хозяин, чертыхаясь, натягивает штаны…

Наконец князь, пройдя чередой пустых комнат, кое-где оживленных одиноким стулом или канапе, препровожен был в знакомый кабинет, где стояли большие книжные шкафы с новенькими книжками, на русском, французском и немецком языках. Архаров, зная, как обставляют свои хоромы петербургские вельможи, решил - и у него будет не хуже. И Волконский видел, что, как туда все эти волюмы, из книжной лавки привезя, сгрузили, так более к ним и не прикасались - опять же, под стеклом стоят, даже пыль с них смахивать незачем.

Но только со шкафами и повезло. Прочая мебель торчала - с бору по сосенке. Шкаф-бюро для письменных занятий был, поди, старше самого Архарова, и расписан амурнымии картинками: голенькие нимфы едут слева направо на колеснице, в кою впряжен один-единственный лебедь, и тот - оседланный задастым купидоном. Мебель не то что в Москве - и в самом Санкт-Петербурге еще не стала обязательной принадлежностью хорошего дома. У иного вельможи, собиравшего за обеденным столом по сотне, а то и по две малознакомого дворянства, которое распознавалось у входа лакеями по наличию шпажонки, в гостиных не то что лишнего стула, а вообще никакого не водилось. Понемногу, взяв пример с государыни, господа выписывали мебель из-за границы или же растили своих мастеров. А пока предпочитали вкладывать деньги в наряды - кафтан-то, золотом шитый, при дворе наденешь, блистать в нем будешь, а резное кресло с собой туды не потащишь, следовательно, большого смысла в нем нет.

Впрочем, будь кабинет обставлен со вкусом, будь все в нем подобрано по цвету и отделке, сам хозяин смотрелся бы там чужеродным и огорчающим взор явлением. А так - вроде и ничего.

Архаров, нечесаный - прямо удивительно, что за ночь успевают натворить вьющиеся волосы на человеческой башке! - зато в дорогом, лазоревом, турецкой ткани, шлафроке, с витым золотым шнуром поперек пуза, украшенным толстыми кистями, ждал князя, всем видом являя безмятежность недавно проснувшегося человека и радушие московского барина - каковым сделался совсем недавно. Хотя трудновато ему с этакой хмурой длинноносой образиной радушие являть - так подумал князь, при всем своем жизненном опыте испытывавший при взгляде с обер-полицмейстером глаза в глаза некое беспокойство - как если бы соврал и был безмолвно прихвачен на том вранье…

Впрочем, они ладили. Оба оказались тут по решению графа Григория Орлова - когда после чумного бунта 1771 года государыня вздумала, и правильно вздумала, поменять всю московскую головку, он тут же присоветовал поставить градоначальником князя Волконского. Самому ему оставаться генерал-губернатором было не с руки - он торопился в Санкт-Петербург восстанавливать крепко пошатнувшееся фаворитское положение. Ведь до чего дошло - мало того охлаждения, которое явно показала ему государыня накануне московской чумы, устав от его проказ и дурачеств, так еще верные люди донесли - когда он в Москве обретался, бунт унимал, в Санкт-Петербурге все было готово к тому, чтобы при первой же весточке о его погибели тут же начинать служить панихиды. А вот как вернулся победителем - так и вновь был обласкан от души!

Князь был срочно вызван из Польши, где служил послом, и получил новое, несколько неожиданное назначение - взамен сбежавшего от чумы предшественника, старенького уже Петра Семеныча Салтыкова. Шестого ноября состоялась прощальная аудиенция, и в тот же вечер князь отправился принимать Москву из орловских рук. Тогда же и познакомился с малоприятным на вид преображенцем, почти полковником, которого Орлов прежде, чем ускакать в Санкт-Петербург за почестями, представил ему московским обер-полицмейстером, с лучшими рекомендациями. Этого тоже не столько государыня, сколько он сам на новую должность определил, и тоже взамен беглеца, кинувшего чумную Москву на произвол судьбы обер-полицмейстера Юшкова.

Но граф-то умчался рапортовать государыне о победе и греться в лучах славы, а доводить дело до конца пришлось им двоим - Волконскому и Архарову. По-настоящему чума только к январю семьдесят второго угасла.

– Добро пожаловать, Михайла Никитич, заходи, садись, сейчас Никодимка кофею спроворит, - сказал Архаров. - Он не хуже царицына кофишенка наловчился.

– Как будто тебя государыня кофеем угощала… Мир дому сему, - перекрестившись на образ Николая-угодника, строго отвечал Волконский и, не садясь, сразу приступил к делу. - Николай Петрович, жалуются на тебя со всех сторон. От подчиненных твоих никому покою нет.

– Не может такого быть, - убежденно заявил Архаров. - На службе все смирны, почтительны, лишнего слова не скажут…

Тут он не врал - почтительность на Лубянке наблюдалась, а если казалась недостаточной - насаждалась строгими мерами. Полицейские - не дворянские недоросли, пришедшие служить в Преображенский полк, тут нежности вредны, а вид сжатого кулака весьма полезен. Да кулак им и привычнее галантонного обхождения - потому что те молодцы, которых привел с собой Архаров в полицейскую контору, были бывшими колодниками, ворами и грабителями, во время чумы добровольно ставших мортусами. Они искупили свои грехи тем, что подрядились очищать зачумленный город от трупов, но их будущее представлялось весьма туманным - если бы не Архаров, давший графу Орлову слово, что сделает из них полезных членов общества. Повязанные круговой порукой, они уже почти два года служили в полиции, хотя понимали службу по-своему: ради поддержания порядка сами его то и дело нарушали.

– А как за ворота - так и святых выноси, да и сам выходи, - возразил князь. - Коли где слышен крик «Архаровцы идут!» - так сие и означает: спасайся, кто может!

– Кротки, аки голуби, - уперся на своем Архаров. - А что кого по рылу смажут - так ведь за дело.

– Ворота с петель тоже за дело? - вспомнил князь давнюю историю.

– А коли на двор не пускают?

– Твоих не пустишь - так они и забор снесут!

Архаров на это ничего не ответил.

– Недели не проходит, чтобы ко мне с жалобой не кидались! - продолжал князь. - Пьяные по торгам колобродят, и поди им возрази! Мы-де порядок на Москве охраняем! Одного злоумышленника тащат, а десять невиновных по дороге в зубы получают - - так, для острастки! А уж что с виновным у тебя на Лубянке творят - одному Господу ведомо! Твоим Шварцем мамки малых детей пугают!

– Да, Шварц у нас - черная душа, - преспокойно согласился Архаров. - Погоди, Михайла Никитич. Бывало ли такое, чтобы мне о пропаже сообщили, а мои молодцы ту пропажу не сыскали?

Он знал, что говорит.

Такого до сих пор не было.

Пропадали драгоценные оклады с образов, пропадала серебряная позолоченная посуда, кошельки и кареты, табакерки и сундуки, шпаги и свиные туши, мужья и жены. Казалось, после чумы Москва никак не опомнится - мастеровые все при деле, трудятся, воры частью расстреляны за мародерство, частью еще не успели вернуться, а какой-то страх заставляет делать совсем нелепые припасы - как будто, коли чума повторится, можно будет с выгодой продать и шпагу, и табакерку…

Пропадали - и находились. Или же являлась возможность выкупить их, возможность не совсем законная, но для многих - вполне утешительная, потому что ранее, при Юшкове, и такой не было.

Архаровцы многое распутали сами - наловчились, к тому же, знали ухватки ворья и налетчиков не по рассказам, однако и их командиру приходилось потрудиться - Николай Петрович часто выезжал на место покражи, говорил с людьми, и не раз бывало - вор сам, не дожидаясь допроса с пристрастием, винился. К самым отчаянным и неистовым посылали Шварца - слава о нем была раз во сто сильнее его сухих кулачков. В подвалы Лубянки волокли не всякого - но Москва знала, что там до правды докопаются в любом случае, там и покойник откроет уста, чтобы сообщить правду.

Вошел Никодимка с серебряным подносом, расставил на круглом столике маленький высокий кофейник, чашки на блюдцах, корзиночку плетеную с любимыми архаровскими сладкими сухариками, сахарницу и щипцы - сахар колоть. Последнее - на всякий случай, потому как хозяин кофея с сахаром как раз не жаловал. Сам остался стоять, чуть нагнувшись и напустив на красивое лицо сладкую и беспросветную дурь.

– А ты их все же придержи, - уже несколько идя на попятный, попросил князь.

Более отбиваться было незачем.

– Впредь послежу за ними, - пообещал Архаров. Так пообещал, что сразу стало ясно - по горячим следам кое-кого съездит кулаком по сусалам, кулак же у него чугунный, тем и ограничится. И все будут довольны, в том числе подвернувшийся под обер-полицмейстерскую руку - никаких тебе дурацких дознаний насчет девок, коим на задворках «Татьянки», «Ленивки», «Красилки» и «Ветошной истерии» - совсем недавно открывшегося кабака, - подолы оборвали, да насчет выпитого под запись вина, да насчет выхлестанных от широты души окон…

Князь покивал. Не первый день знал он Николая Петровича Архарова - впрочем, годами их знакомство мерить было пока рановато. Но трудились плечом к плечу, и частенько Волконский просто передавал Архарову собственноручные письма государыни, которая за московскими делами следила, - это по твоему скорее ведомству, разберись.

– А где на сей раз отметились?

– Срам сказать - в «Ленивке». Как будто трактира почище не сыскали, - огорченно сказал Волконский и вздохнул.

После этого вздоха возникла в беседе прореха.

Архаров смотрел на князя, словно видел - цель визита не только в жалобах на проказы архаровцев. Так ведь и было.

– И еще дельце, - помолчав, молвил князь. - Ты княжну Шестунову знаешь?

Архаров задумался. Княжон на Москве было - что ворон на заборах. Поди их всех упомни.

– Старая девушка, еще при государыне Анне была ко двору представлена, по сей день забыть не может.

– Так чего княжне от меня надобно?

Волконский вздохнул и наконец-то сел. Никодимка тут же налил ему горячего кофею.

– Эта Марья Шестунова перебралась в Москву, когда ей было уж куда за тридцать. И вскоре завела себе двор, как оно московской барыне полагается - там тебе и приживалки, и ворожейки, и богомолки, и мосек целая псарня, и уроды всевозможные, но… Но объявилась в этой дикой орде воспитанница Варвара…

– «Варвара» - то бишь, варварская, иноземка, - тут же объявил Архаров, а князь кивнул - выходит, ошибки не вышло.

– Когда и откуда ее привезли - не скажу, о том княжна молчит. Ну, вырастила она девицу, впору замуж отдавать, а все при себе держит. Вот девке и восемнадцать, и девятнадцать миновало, куды ж дальше-то тянуть? Ан не отдает! И женихи хорошие были, но старая дура уперлась - нет, да и все тут.

– Так ты, Михайла Никитич, сватать меня, что ли, явился? - не понял Архаров.

– Тебя, черта такого, посватаешь!

Архаров довольно усмехнулся - знал, что об него московские свахи зубы обломали. Марфа - и та отступилась, после того, как присмотрела для него богатейшую вдову, а он и знакомиться не пожелал.

– Нет, а вышло, что утром воспитанницу в ее комнатке не нашли. Судя по всему - сбежала. И тут началось! Кабы безродная девка сбежала, княжна не свалилась бы, как подкошенная. Лежит теперь, вокруг четыре доктора, рядом в горнице молебен служат, приживалки ревмя ревут, тут же, прямо на постели, ворожейка ей карты мечет - содом и гоморра! Вот я и полагаю - неспроста княжна перебралась в Москву да девицу потом привезла. Неведомо, каких родителей она дочь, эта Варвара. Коли сама княжна оскоромилась, и то - Шестуновы чуть ли не Рюриковичи, от ярославских князей род ведут. А ведь у дитяти и батька имеется…

– Так ты, Михайла Никитич, к ней спозаранку ездил, а потом от нее - ко мне?

– Нет, у Шестуновой я вчера побывал.

– Стало быть, уж неделя, как девка пропала?

Князь, хмыкнув, покивал - ничего не поделать, вот к таким тяжеловесным и тяжелодумным мудрецам занесли его Фортуна, лихая милость Орлова и указ государыни. Чем позволить знающим людям делать дело по горячему следу - они спосылают своих бестолковых Ванюшек и Петрушек по всей родне, включая самую отдаленную, назовут полон дом ворожеек, отслужат приличное количество молебнов, проделают все, чтобы сору из дому не выносить, и лишь напоследок, когда вся Москва про их неприятность злорадно галдит, оплакивая свой срам, потащатся с бедой в полицию.

Княжна же хватила совсем высоко - адресовалась к градоначальнику. Чтобы князь Волконский уже от себя приказал обер-полицмейстеру провести дознание шито-крыто.

– Коли до сих пор не приехала, с мужем повенчанная, и не бросилась в ноги, стало, попала в беду, - сказал Волконский. - А отсутствует четыре дня, коли не врут. Пришли кого-либо из своих, только не Шварца, я знаю, что он сыску лучше всех навычен, да только его как увидят - дворовые либо онемеют от страха, либо заикаться начнут.

– Знаешь, Михайла Никитич, как Шварц сам про себя намедни сказал? Сказал: «Я должен быть». Да этак свысока! Мол, вы все - пустые людишки, а коли не будет Шварца с его кнутобойцами - черта с два вы с народишком управитесь.

– По-своему черная душа права. Иной шалопай и соберется было начудесить, а как вспомнит, что на углу Мясницкой и Лубянки сидит в подвале Рязанского подворья Шварц с кнутобойцами, - так, глядишь, и поумнеет.

– Поумнеет, как же… - буркнул Архаров. - Хорошо, пошли к княжне сказать - пришлю человека. Пусть велит людям отвечать без утайки.

– А кофей у тебя и впрямь замечательно варят, - наконец изволил одобрить князь. - Пришли ко мне Никодимку, пусть моего Антипку поучит.

С тем встал и показал всем видом, что визит благополучно завершен. Про безобразия архаровцев более не поминал - здешнему хозяину одного слова было довольно, болтовни он не жаловал.

– Не выйдет, - возразил Архаров. - «Антипа» значит «крепкий», то есть - против всего упорный. Очень трудно ему в башку новое умение вколотить. У меня еще в полку такой Антип Кобылин был - хоть кол ему на башке теши.

– Ну хоть попытаться… Бог с тобой, Архаров, поеду я.

– С Богом.

Никодимка, счастливый от похвалы, кинулся открывать двери…

Вернулся он, когда Архаров уже отворил малую дверцу, которую за объемистым книжным шкафом, да еще в темном углу расположенную, было не углядеть.

– Вылезайте, негодяи, - велел Архаров. - Уж и не знаю, пороть вас, что ли? Придется!

Из конуры выбрались Федька Савин, Тимофей Арсеньев и Жан-Луи Клаварош. Встали перед начальством во фрунт и замерли, всем видом показывая: а пори, коли твоей душеньке угодно! Особенно задорно глядел француз.

– Что там в «Ленивке» вышло?

– Ложь и клевета, ваша милость! - выкрикнул Федька.

– Тебя как ни спросишь, все ложь и клевета, - Архаров шагнул к подчиненному. - Говори, сукин сын! Не то - ты мой кулак знаешь!

И уставился Федьке в глаза.

– Государь Николай Петрович, вы вон у Никодимки спросите - подтвердит… - вставил было Тимофей.

– Он что, с вами был?! Мало того, что вы Клавароша за собой всюду таскаете, как будто француз наравне с русским пить может!…

– Барин Николай Петрович, не было меня! - возопил Никодимка. - А только что они пьяное тело привезли и в людской на полати положили…

– Какое пьяное тело?

– Мы собирались доложить, а тут его сиятельство князь пожаловали, - объяснил Федька. - Вы нас троих - сюда, а тело так там и лежит, коли не проснулось.

– И на кой мне в моем дому кабацкая пьянь?

– А вы на него взгляните, - тихо и как-то очень душевно посоветовал Федька.

Пошли глядеть. Впереди - Архаров в шлафроке и пантуфлях, придававших ему росту, за ним - рослый Федька и Клаварош, замыкали шествие степенный Тимофей и Никодимка с подносом.

В людской народу было немного - Архаров, понимая, что дворни человеку его ранга полагается не менее сотни человек, все никак не мог придумать, чем бы такое количество бездельников занять. Сказывалась полковая выучка - каждый в хозяйстве должен был совершать свой маневр.

Кто был - те повскакали с мест.

Тут Федька проскользнул вперед и повел начальство в угол, где за печкой, на полатях, довольно высоко, виднелось горбящееся одеяло.

– Насилу взгромоздили, - сказал Тимофей.

– А чего не на Лубянку, чего ко мне?

– А вот сейчас и увидите…

Одеяло было сдернуто, спящий спущен на пол и затем лишь разбужен брызганьем холодной воды в физиономию.

Архаров присвистнул - перед ним стоял совсем юный щеголь, лет семнадцати или восемнадцати, одетый, как картинка во французском журнале, ничего на нем российского, все привозное. Наряжен весьма богато - Архаров, мало разбираясь в кружевах и тканях, все же знал цену хотя бы широкому золотому галуну с толстыми завитками и понял, во сколько обходится подобная роскошь наряда.

Клаварош шустро оправил на щеголе полы кафтана, чтобы красиво топорщились, подергал за обшлаги и манжеты, встряхнул кружево на шее и по-французски сообщил, что теперь юноша - настоящий петиметр. Но прическа петиметра смялась, букли имели жалкий вид, да и личико курносое тоже было - словно у побитого, пролившего слезы и полного раскаяния дитяти.

– Откуда ты такой взялся? - удивился Архаров.

– Где я? - жалобно спросил щеголек.

– В доме московского обер-полицмейстера, - вместо Архарова отвечал Федька.

– Они меня сыщут! - вскрикнул щеголек. - Они меня и тут сыщут!

И заметался по людской.

Архаров, не давая знака его удержать, следил за юным красавчиком с холодным любопытством.

– Чей таков? - спросил наконец у Федьки.

– Коли не врет - графа Хворостинина племянник, Вельяминов Кирила, - с немалым сомнением в голосе доложил Федька. - Но это он вчера так говорил. Сегодня, проспавшись, может, что иное скажет.

«Кирила» - стало быть, «Кирилл», а означает… Архаров вспомнил - он узнавал это, желая понять, что заложено в судьбе влиятельного семейства Разумовских. И оказалось, что граф Алексей Григорьевич, как говорили - тайный супруг бывшей государыни Елизаветы Петровны, умерший не так давно, в чумное лето, «защитник». И точно - многих в жизни по доброте своей защитил. А вот его младший брат Кирила Григорьевич, уже третий десяток лет состоящий президентом Академии наук (академии де сиянс, как прежде называли) - тот «солнце». По крайней мере, так отец Никон говорит. Тут еще можно согласиться, хотя странно… Или, если зреть в корень, «кир» по-гречески - господин. Тоже смысл имеется!

А что общего с солнцем у одуревшего недоросля? Должно же что-то быть!

– Господин Вельяминов! - громко обратился Архаров к щеголю. Тот повернулся. Архаров шагнул к нему, хмыкнул и, адресуясь к Федьке, сказал:

– Нет, не врет. Тащите недоросля ко мне!

Взрослый дворянин мужеска полу, обряженный не в мундир, а в нарядный кафтан, и встреченный не вечером в петербургской гостиной или в театре, а в Москве, не мог называться мужчиной - мужчины все служили по полкам, а этот прохлаждался под маменькиным крылом, как в свое время Левушка Тучков. Недоросль и есть.

Без лишних церемоний ошалевший от расстройства чувств щеголь был подхвачен под локотки, и процессия двинулась обратно: впереди, шлепая пантуфлями, Архаров, за ним - недоросль, далее - люди, которые поволоклись следом, не желая упустить забаву. Но на подступах к кабинету Архаров обернулся и мрачно поглядел на свою дворню. Тут она и исчезла - только топоток по пустым комнатам пролетел.

Щеголя внедрили в кабинет и силком усадили в единственное кресло, откуда только что встал князь Волконский.

– Ну, сударь, говори, - велел Архаров, а Федька с Тимофеем встали к стеночке чинно и смирно, как покорные слуги, выполнившие хозяйскую волю безупречно и в том обретшие себе награду.

Клаварош облокотился о высокую консоль - вещь в архаровском хозяйстве совершенно бесполезную, потому что нечего на нее было ставить, ни часов больших бронзовых, ни ваз он еще не завел. Француз для того ее и облюбовал, чтобы принимать картинную позу, и Архаров, подметив причуду, никогда его не одергивал. И то - позы ему удавались почище, чем иному танцмейстеру.

– Я самое несчастное в свете существо! - звонко сообщил щеголь.

– Подробнее нельзя ли?

– По земле ступать недостоин, - уже не так уверенно добавил собеседник.

– Сделай милость, сударь, растолкуй, какого черта ты по ней ступать недостоин.

Но щеголь спрятал лицо в ладони и разревелся, как дитя, скрючившись при этом в три погибели.

– Федор Игнатьич, докладывай. Никодимка, подавай одеваться, - и Архаров сделал шевельнувшемуся было Клаварошу знак ладонью: не подходи к дитяти, усмири в себе гувернера, пусть до конца выревется.

Затем не стесняясь, потому что все тут - свои, мужики, да и какое стеснение у человека, почитай, выросшего в казарме, Архаров скинул богатый шлафрок и стянул через голову рубаху, остался в белых подштанниках. Тут же подоспел Никодимка с другой рубахой, штанами, и, усадив хозяина на стул с овальной спинкой, тоже - единственный в своем роде, рухнул на колени и стал натягивать на архаровские ноги белые чулки.

– А чего докладывать - все было просто. Мы его, ваша милость, в «Ленивке» подобрали. Сидит пьяный в зюзю и с приказчиком каким-то забубенным торгуется - хочет у него кафтан купить, домотканый, а взамен перстень с руки сулит.

– Перстень где? Ну?

– Да вот он, - Федька неохотно добыл из кармана вещицу. Архаров принял ее на ладонь, изучил с нарочитым вниманием и испытующе посмотрел на рыдающего щеголя.

– Вот и мне показалось, что камушек настоящий, - сказал Федька. - Вряд ли, что шибко дорогой, но у него других на руках не было, вот те крест. А тут уж людишки какие-то подозрительные вокруг него вьются, подсаживаются, дружбу заводят. Ну мы, его, дурака, у них и отбили. Там Москва-река в двух шагах, а «Ленивка» - место известное. Обчистят, разденут донага - и в воду. Нам же потом и разбираться.

– Знаю… Отбили, значит. Вот оно что. В «Ленивке», поди, потом вышибленные зубы метлой выметали…

– Да там народишко случился какой-то суетливый, - в порядке оправдания степенно молвил Тимофей. - Сами под руку суются. Да еще этот господин идти с нами не пожелал.

– Он упирался и чушь нес, мы в него кружку мадеры влили, его развезло, - продолжал Федька. - Решили - чем на Лубянку через пол-Москвы, лучше на Пречистенку, опять же - мало ли кто его с утра отыскивать примется, так лучше, чтобы у вас тут нашли, мало ли чье чадушко…

– Да уж, чадушко, - согласился с Федькой Архаров. - Еще раз узнаю, что вы в «Ленивку» повадились, - ей-Богу, выпороть велю. И Клавароша с вами вместе.

– Так ведь для пользы дела! - воскликнул обиженный Федька.

– И выпороть - для пользы дела. Опять же, конюшню обновить надо.

Архаров совсем недавно завел свой выезд и очень им гордился. Даже без дела порой заглядывал и к лошадям, и в каретный сарай. Кучера Сеньку ему самолично князь Волконский приобрел и подарил - Сенька славился тем, что при самой отчаянной гоньбе ни одной кареты еще не опрокинул. А гоньбы обер-полицмейстеру хватало - должность такая.

Никодимка застегнул овальные пряжки башмаков, и Архаров встал.

– Ты, Федька, не дурак, а хуже дурака, - сообщил он подчиненному. - Дома, что ли, напиться нельзя? Вон полезай ко мне в третье жилье (тут он ткнул пальцем в потолок) и пей без продыху хоть неделю! Там пусто, бить некого, ломать нечего! А то от ваших проказ уже вся Москва стоном стонет!

– Так не собирались же, само вышло! - вступился за друга Тимофей. - Мы, ваша милость, тихонько посидеть хотели, без шума, ей-Богу, выпить по стопочке, закусить…

Никодимка, наслушавшийся подобных объяснений, интереса к ним более не имел. Сгребя в охапку шлафрок и рубаху, направился было из кабинета прочь, да оказался у окна и застрял.

– Барин Николай Петрович, к нам гости!

Шагнул к окну и Архаров. Очень не ко времени был бы еще один визит.

К воротам подъехала большая берлина, к которой сзади была привязана верховая лошадь, гнедая о трех белых чулках, на ней сидел мальчишка в ливрее. Кучер вступил в переговоры с дворовым мужиком, тем временем дверца открылась, и за кованой решеткой явилась долговязая фигура в преображенском мундире, очень знакомая, попрыгала, разгоняя кровь, нахлобучила треуголку…

– Тучков! - воскликнул Архаров. - Никодимка, дармоед, беги, лети, зови!

Но Никодимка уже бежал, летел, мчался по ступенькам.

– Федя, забери этого страдальца, - велел Архаров. - Тащите его наверх, стул ему поставьте, да не забудьте запереть. Клаварош, ты останься.

Федька с Тимофеем подняли рыдающего Кирилу Вельяминова и, опять же под локотки, вывели на лестницу.

Никодимка доставил Левушку наверх с такой гордостью, будто сам привез его из Санкт-Петербурга сквозь ружейную пальбу и пушечный гром. И тут же вернулись Федька с Тимофеем.

Архаров встретил Левушку без внешнего восторга.

То есть, он, несомненно, был рад, очень рад - насколько вообще был способен к таким чувствам. Вот только проявить этого не умел и даже не хотел, ему казалось, что в открытых чувствах есть нечто неприличное и даже немного опасное.

Потому Архаров и смотрел сперва не в глаза молодому человеку, а себе под ноги.

– Николаша! - завопил с порога привычный к таким нежностям Левушка, раскинул объятия и рухнул на старшего друга, словно покачнувшаяся и слетевшая с невысокого постамента статуя в полтора человеческих роста.

Был он с дороги помят, устал, но так же голосист, и тут же потребовал подавать фрыштик, гречневой каши непременно, потребовал кофею со сливками, и послал Никодимку в карету - там у него петербургские конфекты, десять фунтов конфект в нарочно купленном коробе, и, вдруг забыв про конфекты, разволновался - есть ли в архаровском особняке клавикорды. Понятное дело, их не было. Архаров даже не знал, где такое добро покупают.

Наконец ему удалось дознаться у восторженного Левушки - тот выпросился в отпуск и примчался в Москву врачевать сердечную рану. Какую именно - не сказал, и Архаров заподозрил было, что виной всему юная смольнянка, исторгающая из арфы божественные звука, но не угадал - Левушка уставился на него круглыми глазами и честно задумался: какая такая смольнянка? Ведь это было давно, еще до похода на чумную Москву, и он тогда был так молод, делал такие дурачества! Где их все упомнить?!

– А тебя уж вся Москва знает! - прервав бессловесную критику своей миновавшей молодости, неожиданно воскликнул Левушка. - У кого не спросишь, где дом господина Архарова, все на Пречистенку посылают!

Никодимка!

– Он на поварню побежал, - сказал Архаров. - Ты хоть обернись да на товарищей своих взгляни. Или забыл?

– Нет, я вас не забыл, - дрогнувшим голосом сказал Левушка Федьке, Тимофею и Клаварошу. - Ребята, братцы, да что же вы? Ну, давайте… давайте без чинов!

И распростер руки для объятия - сажени на полторы, не меньше. И обратился к Клаварошу с живой и взволнованной речью по-французски, из которой Архаров разобрал только, что поминалось сердце, а Клаварош назван другом.

Потом, когда удалось отвести Левушку к столу и усадить, Архаров уже знал, для чего судьба послала ему такой подарок. Отпрыск хорошего рода, взбалмошен, но при необходимости очень даже неглуп - вот кого следовало послать к старой княжне, ей будет приятно, что не черная кость ей вопросы задает, а дворянин при шпаге и известной на Москве фамилии. И при нем - ловкого Федьку. Федька все разглядит, втихомолку с бабами и сенными девками потолкует.

Тут Архаров сам себе возразил, что до сих пор Федькины толковища с девками почему-то добром не кончались - как-то даже сказался больным, а потом Устин Петров проболтался, что у орелика нашего вся рожа исцарапана. Видимо, Федька, числя себя красавцем, ломился напролом. Можно послать Тимофея, можно еще кого из той когорты, что он, буквально своими руками отцепив от каторжного этапа, привел в дом на углу Мясницкой и Лубянки, сказав: до первой дури! Но Федор все-таки лучше, и не только потому, что боек.

Его, несмотря на проказы, следовало тянуть вверх. Архаров на добро был памятлив, а Федька, похоже, однажды бескорыстно спас его от малоприятной смерти - на топчане в чумном бараке. Но, поблагодарив однажды, Николай Петрович более ему об этом не напоминал. Сам помнил - а не напоминал. Считал такое неприличным.

Задумавшись, он перестал видеть и слышать, что происходит в кабинете, и только возмущенный Тимофеев матерок привел его в чувство.

Совсем ошалевший Никодимка метался по кабинету с чугунной сковородкой в руке, а на сковородке шкворчала большая, на полдюжины яиц, яичница. Притащить - притащил, через весь дом - бегом, а куда поставить, чтобы мебель не повредить, - не знал.

– Ты сдурел, - сказал ему Архаров. - Катись на поварню, и со сковородкой вместе, а господин Тучков пойдет за тобой следом, и там ты ему настоящий фрыштик спроворь, понял?

За Левушкой вымелись и архаровцы - тоже ведь еще не завтракали. Сам Архаров есть не пожелал - у него по утрам желудок просыпался с трудом, чашки кофею с сухариком на сей раз вполне хватило. Вот к вечеру желудок приходил в азарт и требовал, чтобы его ублажали. И приходилось.

В кабинете наконец стало пусто и тихо.

Архаров запустил руки в волосы, взъерошил их, постоял, чувствуя пальцами собственный череп. Ему очень не хотелось допускать до головы Никодимку. А звать другого волосочеса не желал - Никодимка хоть в такие минуты священнодействовал молча.

Длинные вьющиеся пряди вдоль щек должны были насильственно закрутиться в аккуратные букли. Сейчас же висели уныло - глядеть противно. Архаров и всегда-то был недоволен своим лицом, а с утра - тем паче, обвислое какое-то, бодрости нет. И телом был недоволен - вон как взглянул поджарый Клаварош на архаровское пузо, когда начальство стояло босиком, в одних подштанниках. Сейчас оно было убрано в длинный красный камзол, и ряд пуговиц сверху вниз словно бы делал его незаметнее. Хотя последняя пуговка, застегнутая прямо под пузом, как раз и подчеркивала округлость, но что ж делать, раз все так носят?…

Архаров все про себя знал - некрасив, взгляд тяжелый, избыточно плотен - хотя на Москве, говорят, полноту достоинством считают, - и коротконог, на иную лошадь ему не взобраться. Потому в обществе мельтешить не желал - московские невесты, пусть и согласны под венец хоть завтра, а засмеют втихомолку. Вообще дамское общество его то пугало, то настораживало - как если бы зверь попал в стаю животных не своей породы.

Чаще всего женщины казались ему похожими на детей, играющих в какие-то непонятные взрослому человеку игры. Разве что Марфа несколько приближалась к его представлению о разумном существе, но Марфа немолода - было время поумнеть! И, перебрав чертову пропасть мужиков, от них немало нахваталась. Один Ванька Каин, чьей любовью всякий раз похваляется, чего стоит…

На этом месте размышлений прибыл Никодимка с тазиком, бритвой, полотенцем и прочим цирюльным прикладом. Усадил поближе к окошку, окутал пудромантелем и принялся наводить порядок. Потом прибежал с поварни мальчик, принес горячей и ледяной воды для компрессов. После бритья очень способствует свежести и цвету щек, как уверяет Никодимка. А нужна ли оная свежеть в тридцать один год?

Потом Левушка, поев, потребовал, чтобы господин обер-полицмейстер тут же показал ему свои новые владения. Пришлось повести по пустым комнатам, которые нисколько петербургского гостя не удивили - он и не такое видывал. Наконец оказались в большом помещении, с которым Архаров решительно не знал, как быть. Отапливать - на дрова разоришься, а оставить осенью и зимой без тепла - зданию на пользу может не пойти.

– Ишь ты, бальная зала! - восхитился Левушка. - Послушай, а ведь тут разминаться можно!

И тут же выхватил из ножен шпагу.

– Уймись, - сказал ему Архаров, подумав при этом, что приятель прав - тут можно учить полицейских, так, чтобы без посторонних глаз, не менуэты же разводить.

Левушка попрыгал, кидаясь в свои знаменитые выпады - таких выпадов ни у кого в Преображенском полку более не было, оба бедра вытягивались в прямую линию, Левушка буквально садился на пол, еще делал движение плечом и доставал кончиком шпаги на локоть дальше, чем мог бы предположить противник.

– Поупражняемся? - предложил он.

Архаров понимал, что надо бы, давно он не сжимал шпажного эфеса, но отказался - возможно, потому, что не желал позориться.

– У меня к тебя просьба, - сказал он. - Нужно одну барыню навестить, поспрашивать. Там такое дело - воспитанница сбежала. Я этих московских чиновных старух видеть не могу - дуры, а спеси - через край.

– Думаешь, я их обожаю? У меня тетка - так больше часа вытерпеть не могу, - признался Левушка. - А она хочет, чтобы весь белый свет к ней на поклон ездил. Узнает, что я у тебя остановился, - со свету сживет.

Подумал и добавил:

– А может, и не сживет? У нее и без меня тесно.

Левушкина беззаботность, как всегда, действовала на Архарова просветляюще - плохое настроение, сгустившееся было, рассеялось.

– Стало быть, я на тебя рассчитываю. Ну, пошли.

Тимофей и Федька отправились было вместе с Левушкой - помочь принести из кареты пожитки и рассказать полицейские новости. Клаварош увязался за ними, радостно перебрасываясь с гостем французскими словечками.

– Федя, стой! - вдруг велел Архаров. - Надо твою кабацкую находку все-таки как следует допросить. Коли он сопли уж утер, тащи сюда.

Недоросля Вельяминова, и впрямь несколько угомонившегося, вернули в архаровский кабинет.

Усадили в то же кресло. Хозяин кабинета взял стул с овальной спинкой, сам установил его напротив кресла, сел, Федька встал возле бюро.

– Ну, сударь, рассказывай, как ты в «Ленивке» оказался, - велел Архаров.

– В какой «Ленивке»? - удивился недоросль.

– Кабак так именуется, на улице того же названия.

– Самый старый на Москве, - вставил Никодимка.

– Врешь, «Под пушками» - самый старый, - тут же перебил его Федька.

– Цыц, не то обоих выставлю, - даже не оборачиваясь, прикрикнул Архаров. - Ну так как же тебя, сударь, туда занесло?

Недоросль смотрел на пряжки своих башмаков и молчал.

– Федя?

– Прятался он от кого-то, - скучным голосом доложил Федька. - Думал, наденет посконный кафтан и спрячется.

– Прятался. Похвально. Дворянин прячется в кабаке. Достойное занятие, - столь же скучно произнес Архаров.

– Я желал не посрамить чести… - совсем тихо сказал Вельяминов. - Пистолет купил… и чтобы потом не узнали…

– Мать честная, Богородица лесная! - воскликнул Архаров. - Федька, а ведь вы дурака поймали! Как есть дурак! Вам рядом с ним делать нечего! И что у тебя, сударь, за горе такое, ради которого ты Бога не побоялся, застрелиться решил? Дома у тебя блоха с печки упала?

Он кричал с умыслом - чтобы растормошить недоросля, услышать крик в ответ, а через тот крик добраться до правды. Но Вельяминов только рукой махнул.

– Стыдно ему, - подсказал Федька.

– Сам вижу. Девку обрюхатил? - тут Архаров вспомнил воспитанницу княжны Шестуновой и вмиг загорелся надеждой, что два дельца между собой увязаны. - Обрюхатить сумел, а под венец с тобой не пускают?

– Кабы девка… - прошептал Вельяминов и залился краской.

– Мне из тебя каждое слово клещами тянуть?

– А давайте, ваша милость, я в него вдругорядь кружку мадеры волью! - додумался Федька.

– Я в тебя в самого кружку дегтю волью.

Но Федькино средство, скорее всего, было единственным. Недоросль молчал, как записной вор. Архаров уж пригрозил, что пошлет за Шварцем. Безуспешно.

– Ну, хорошо. Молчишь - и молчи, - рассудил Архаров. - Федя, проводи кавалера. Выведи за ворота, убедись, что убрался.

Вельяминов вскочил.

– Я не могу! - воскликнул пылко. - Мне так нельзя!

Федькина физиономия расцвела - в допросе наметилась явственная подвижка.

– И мне нельзя, - возразил Архаров. - Держать тебя тут взаперти без причины не имею права. Ты закона не преступал, за руку не схвачен - ступай с Богом!

– Вы не можете меня выгнать!

– Отчего ж не могу? Ты в моем доме без моего ведома оказался. И недосуг мне разбираться… Ступай, сделай милость, не то прикажу - под руки выведут.

– Нет, нет, я не могу! - и недоросль длиннейшей разразился французской тирадой, в которой Архаров и Федька уловили неоднократно повторяемое слово «крюэль». То бишь, толковал о чьей-то жестокости.

Архаров понимал по-французски прескверно, а Федька кое-чего нахватался у Клавароша, но не настолько, чтобы допросы проводить. Да и по русски черта с два поймешь, когда так частят.

– Федька, тащи сюда Клавароша! - распорядился Архаров. - Пробил его час - пущай толмачит!

– С особенной охотой! - крикнул Федька и поскакал за французом наверх - туда, где обустраивался Левушка.

До явления Клавароша и обер-полицмейстер, и недоросль молчали.

– Вашей милости слуга! - сказал, входя, Клаварош.

– Переведи, что господин Вельяминов толкует.

Но господин Вельяминов, красный, как морковка, помотал головой. Клаварош любезно обратился к нему по-французски, тот соблаговолил кратко ответить, Клаварош не отстал, завязалось нечто вроде беседы, и опять «крюэль», и раз примерно шесть - «тромпери», и столько же «онер», то есть - честь. Жестокость, опасность и честь - приятнейшее сочетание, особливо коли дураку на голову рухнуло.

– А знаете, Николай Петрович, что этот фаля сейчас нам преподнесет? - спросил Федька. - Он, сукин кот, объявит, что по-французски ему сподручнее, нежели по-русски.

– И соврет, - отвечал Архаров. - Ты глянь, как Клаварош морщится.

Федька уже ничему не удивлялся. Раз начальство говорит - то так оно и есть. Не раз проверено!

И Архаров более не удивлялся тому, что люди, казалось бы, неглупые, не видят того на лицах, что прекрасно видит он сам. При ответах недоросля француз несколько кривился, как если бы нюхал кислятину, которую зачем-то предстоит пить. Из чего выходило, что недоросль шпарит по-французски хоть и бойко, но с ошибками.

– Его карточные шулера обобрали, - сказал, повернувшись к Архарову, Клаварош. - Завезли куда-то, новомодной игре обучили, сперва проиграл все, что при себе имел, потом дал расписки, на сколько - не хочет говорить.

Архаров и Федька быстро переглянулись.

Это был след! Долгожданный след!

– Значит, с горя и от ужаса, что расплатиться не сможет, решил застрелиться! - выкрикнул Федька. - Но какого рожна для этого тащиться в «Ленивку»?

– Боялся, что у трезвого у него на себя рука не поднимется, - предположил Архаров. - Оно не так уж глупо. Хотя на вид - дурак дураком.

Господин Вельяминов резко к нему повернулся.

– За таковое оскорбление, сударь!… - и схватился было за то место, где у приличного человека имеется шпажный эфес. Но шпаги на боку не случилось - то ли потерял, то ли проиграл - и второе вероятнее, потому что вряд ли щеголек таскал шпажонку с дешевым эфесом, а на дорогой мошенники могли польститься.

– А это видел? - Архаров, шагнув вперед, поднес к носу Вельяминова свой знаменитый кулак. Тот и обалдел.

– Среди дворян не полагается!…

– Как еще полагается. Я этим самым кулаком господина князя Орлова так благословил - по сей день почесывается.

Орлов действительно был уже князем, и не абы каким, а Священной Римской империи. Архаров сам проследил, чтобы в Санкт-Петербург было от него отправлено достойное поздравление с его собственным росчерком внизу. Впрочем, поздравлять-то и не с чем - титул входил в ту гору отступного, которое получил бывший фаворит от государыни - лишь бы впредь в ее дела не мешался. И кому он теперь такой нужен, чем ему заниматься - никто не знал, не ведал.

Обидно было, что в падении своем Гришка Орлов увлечет за собой и братьев, которые как раз были способны к государственной деятельности, особливо же - Алехана Орлова, к которому Архаров относился с уважением. Он сам, из гвардейцев попав в московские обер-полицмейстеры, превосходно понимал положение Алехана, человека сухопутного, волей судьбы возглавившего в Чесменском сражении российский флот. Турок удалось разгромить, за победу Орлов получил прозвание «Чесменский», и даже в Царском Селе поставили в его честь памятник. Было это в семидесятом году, еще до московской чумы, и тогда недоброжелатели помалкивали, теперь же распустили языки - якобы победу Алехан одержал случайно, не загорись турецкий корабль «Реал-Мустафа» и не рухни его пылающая мачта на русский «Евстафий», который от того взорвался, уничтожив флагман турецкой эскадры, удирать бы разгромленному российскому флоту неведомо куда. Архаров понимал, что и случайность свою роль сыграла, не без этого, однако отношения к Алехану не изменил.

– Но с чего бы вдруг в «Ленивку»? - не унимался Федька.

– Клаварош, потолкуй с ним особо. Забери его куда-нибудь и докопайся по-французски, где его ночью нелегкая носила, - велел Архаров. - Раз уж он по-русски не желает.

Клаварош приподнял брови и изобразил недоумение.

– Где его черт носил, - попроще выразился Федька, после чего француз по-своему объяснил недорослю, чтобы шел за ним следом, и тот неохотно, но подчинился.

Архаров и Федька остались одни.

– Это - они! - воскликнул Федька. - Как Бог свят!

– Сдается, да… - пробормотал Архаров.

Не так давно им было получено странное письмо из Франции, из Парижа, от тамошнего полицмейстера. Переводил Клаварош с небольшой помощью архаровского личного секретаря Саши Коробова.

Господин Габриэль де Сартин, выражая всякое почтение, извещал - поскольку в Париже карточных шулеров прижали, то они и подались на ловлю богатых дураков по иным городам. А ходят слухи, что российские вельможи на золоте едят и бриллиантами лакеям чаевые дают. Есть основания полагать, что вскоре иные из них объявятся в Санкт-Петербурге, но скорее уж - в Москве. И есть некий мусью Дюкро - коли мелькнет где его запятнанный многими безобразиями хвост, так чтоб не упустили. К сему прилагался словесный портрет мошенника: лет от тридцати пяти до сорока, ростом без дюйма шести футов, лицо округлое, нос широкий, мясистый, с нависанием над губой, левое ухо чем-то повреждено, как ежели бы его кусали - а может, и впрямь кусали, волосом черен, глаза черные, впалые, рот обыкновенный…

Господину де Сартину было отвечено очень любезно, однако в меру Клаварошевой грамотности. Француз всяко отбрыкивался от необходимости писать, но Архаров прикрикнул - пришлось. Проверить его было некому - секретарь Саша сам писал с ошибками.

После чего архаровцы пустились собирать слухи и сплетни - где да кто по-крупному проигрался. Пока что новости были неутешительные - знатные господа играли между собой и ежели путались с парижскими мошенниками - то сие дело держали в строжайшем секрете. Правда, завелось в свете несколько французов - граф какой-то из Санкт-Петербурга наехал, дама некая неподалеку, на Остоженке, поселилась, довольно богатая, чтобы иметь свой выезд. За ними потихоньку присматривали - но без особого толка.

Заодно узнали причину, по которой парижские шулера отправились ловить свою фортуну в Россию.

Причина оказалась забавная. Де Сартин здраво рассудил, что запрещать карточные игры бесполезно. Уже сто лет назад строжайшие законы принимали - ежели в чьем доме играли в брелан или открывали «игорную академию» (многие без всяких сомнений почитали карточную игру наукой), то хозяина такого дома могли выгнать из города. Карточные долги объявлялись недействительными, отцы получили право взыскивать по суду деньги с тех, кому их беспутные сыновья проиграли хоть какую сумму, долло до штрафа для игроков в три тысячи ливров и даже до тюремного заключения. Все было тщетно.

По части карточного мошенничества же Франция имела давние и стойкие традиции. Уже двести лет назад пришлось печатать карты с рубашкой, крапленой мелким рисунком, чтобы шулера не могли делать на ней своих тайных знаков. И хотя в приличном обществе для всякой игры брали новую нераспечатанную колоду, а один раз игранные карты могли и скинуть под стол, шулера и тут исхитрялись метить карты или ногтем по боковому обрезу, или нарочно изготовленным перстрем с острым коготком. И Сартин решил заменить карты, предоставлявшие прорву возможностей смошенничать, иным видом азартной игры, где мошенничество исключается.

Трудно сказать, действительно ли он сам додумался, или кто помог, но слух ходил такой - парижский полицмейстер изобрел игровое колесо. Оно-де крутится, в него кидают костяной шарик, шарик останавливается на цифре, предугадать которую невозможно. Модное устройство так и называется - «колесико», но петиметры не могут по-русски, и потому именуют затею по-французски - «la roulette», для удобства - «рулетка».

Эта игрушка появилась уже в Санкт-Петербурге, но до Москвы еще не доехала - по крайней мере, Архаров только слышал о ней, но ни разу нигде не встречал, - почему, видимо, шулера и отправились завоевывать именно Москву, а не Санкт-Петербург. Прятались они отменно.

И вот послал Господь недоросля Вельяминова.

Пришлось подождать, пока Клаварош терпеливо выпытает у него все подробности и явится с докладом.

Подробности оказались таковы: познакомился в модной лавке на Ильинке с таким же щеголем, оба пряжки для башмаков выбирали. Знакомец оказался речистый, веселый, так по-французски и частил, повез к кому-то обедать. Тут у господина Вельяминова прореха в памяти - ехали вроде по Никольской и к Чистым прудам, но потом как-то оказались на Воздвиженке…

Пообедав, уже втроем отправились к кому-то еще, и уж оттуда поздно вечером прибыли в дом, принадлежащий, скорее всего, барину средней руки. И барин тот был разгильдяем - перед самым домом так и разило конским навозом. Впрочем, было уже темно, Вельяминов ничего особенного не разглядел.

Прожил он в том доме около суток, не раздеваясь и не приклонив голову к подушке, за карточным столом. Был сперва принят радушно, выигрывал, пришел в восторг, наслушался похвал своему мастерству, потом Фортуна отвернулась.

– Старая песня, - пробормотал, слушая Клаварошев доклад, Архаров. - А на каком языке хвалили хоть?

– На французском, - со значением произнес Клаварош. И тут же перешел к векселям, которых юноша подписал на совсем уж несообразную сумму - сто тридцать две тысячи рублей.

У Архарова рот сам собой приоткрылся.

– Да как же у него рука поднялась такую цифру вывести?!

Клаварош, как всегда выразительно, развел руками.

– Тимофей, веди сюда недоросля! На какое же наследство он рассчитывал?… Федя!

Федька, ждавший с Тимофеем за пределами кабинета, просунул в дверь голову.

– Говоришь, Хворостинина племянник?

– Он сам хвалился, - сказал, входя, Федька. И тут же зазвенел еще не усвоивший приятного грассирования голос - очевидно, недоросль по-французски объяснял Тимофею, что ему надоело входить в кабинет и выходить из кабинета.

– Так пьян же был.

– Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, - Федька посторонился, пропуская Вельяминова.

– Хм…

Будь Архаров любителем наносить визиты, любая московская барыня из тех, что отсюда разве что в чуму уезжали, подробно бы ему растолковала про состояние Хворостининых. Но ездить по барыням с такими вопросами казалось ему дико, хотя… была женщина, нет, не женщина - баба, бабища, которая знала не менее всех барынь.

– Бери лошадь, Федя, дуй к Марфе. Расспроси толково. Какие такие Хворостинины, имеют ли племянников…

Тут он взглянул на Вельяминова и вдругорядь хмыкнул. По всему выходило - имеют, одного, но такого, что оторви да выбрось…

Федька почему-то поглядел на Клавароша, как бы спрашивая дозволения. Тот пожал плечами, и тогда лишь Федька убрался. Архаров опять посмотрел на Вельяминова, на сей раз - строго, это у него хорошо получалось.

– Вертопрах ты, сударь. Кашу заварил, а расхлебывать кому? Клаварош, пошли на Лубянку за Устином, посади их вдвоем, сам рядом будь - докопайтесь, куда он забрел, во всякую мелочь вникните… пистолет!

– Что пистолет? - спросил Клаварош.

– Он врал, будто купил пистолет, чтобы застрелиться. Где это он его среди ночи купил?

– Пистолет был, - возразил Клаварош. - Я его видел. Должно быть, остался в «Ленивке».

– Ну, стало, вы его больше не увидите. Сукины дети, ленивскую шваль пистолетом снабдили… Ладно, допроси и о пистолете, да построже, пусть Устин все подробно запишет, а вертопрах руку приложит.

Устин Петров после всех чумных событий тоже остался при Архарове. Как человек грамотный, он был определен в полицейскую канцелярию на Лубянке, но порой исполнял и должность личного архаровского секретаря. Это случалось в отсутствие Саши Коробова - тот и звался личным секретарем, и жил в особняке на Пречистенке, и питался, и занимался архаровскими письмами, и приходно-расходную книгу вместе с дворецким Меркурием Ивановичем вел, но здоровье его так толком и не поправилось, и потому он, выпросившись в отпуск, уезжал в какую-то деревню к деду-травознаю, тот дед парил его в бочке, набитой целебным разнотравьем, и еще какие-то штуки с ним проделывал - после них Саша месяца два-три держался стойко. Сейчас он как раз был в такой отлучке.

Если по правилам - то канцеляристом мог быть служивый в чине сержанта, подканцеляристом - в чине капрала, а о бывших дьячках, не имеющих воинского звания, закон недоуменно молчал. Архаров решил, что в таком деле он сам себе закон, и взял Устина писарем. Благо о служебной карьере тот мало помышлял, а свободное время, немного опомнившись после событий чумного времени и своего невольного соучастия в убийстве митрополита Амвросия, стал проводить не только в храмах, замаливая грех, но и в своей комнатке, с книжками божественного содержания.

– Я не буду говорить, - объявил Вельяминов. Хотя пять минут назад все исправно поведал Клаварошу.

Архаров только рукой махнул. Он все понимал - мальчишка больше боится родни, чем его, обер-полицмейстера. Мальчишка прошел через искушения - и стреляться думал, и бежать из Москвы переодетым неведомо куда. Хотя был же какой-то указ, был… давно, правда… придется читать.

Он уставился на книжные шкафы. Возможно, именно тут и спрятан тот важный указ, которому среди благородных игроков не придавали значения. Искать - целый день тратить, вот придет Устин - пусть займется.

* * *

Федька взял лошадь и поехал в Зарядье, где так и жила Марфа. Место было родное, красавицы-подопечные не переводились, и она даже из баловства выдала замуж кривозубую Глашку - чтобы на свадьбе, крепко подвыпив, жалиться на всю горницу, что перевелись-де после незабвенного Ивана Ивановича достойные мужики.

Но мучившей ее скуки тем не избыла.

Обычная бабья жизнь ее занимала - да в меру, и погоня за уходящей молодостью - тоже в меру, и даже смена дармоедов приелась, а ничего иного она для себя придумать не могла. И просто тещей да бабкой быть не желала - дочку выдала замуж аж в Ваганьково, и те, кто Марфу знал, подозревали - для того, чтобы пореже туда наведываться.

Как всегда, состояла при ней девчонка на побегушках, а для надежности и безопасности Марфа поселила у себя молодого и бодрого инвалида Тетеркина. Инвалидом он сделался недавно, под турецким городом Хотином, лишился ступни, но наловчился без нее обходиться и стал мастерить игрушки на продажу. Тут он был в выигрышном положении - с отставных солдат налогов не брали. Но жил сам по себе, в розовое гнездышко допущен не был.

Федька прибыл вовремя - как раз Тетеркин повздорил с соседским дворником, так что было кому разнять. А Марфа любовалась склокой и подзуживала обоих - как всегда, от скуки.

Он прямо во дворе, не сходя с коня, передал Марфе вопрос Архарова, и та задумалась.

– Хворостинины, точно, богатый род, только на потомство невезучий. Коли Николай Петрович желает, схожу к куме, разнюхаю. А ты заходи, угощу, чем Бог послал.

– Благодарствую на добром слове, а должен назад спешить. Нам с господином Тучковым еще к княжне Шестуновой, дознание проводить.

– А что у старой дуры стряслось?

Марфа была своя, ей страшную тайну сообщить - следствию не во вред, а может, чего и подскажет, подумал Федька.

– Питомка пропала.

– Ахти мне! С кавалером? - предположила Марфа.

– Поди знай. Искать надо.

– А который ей годок?

– Двадцать, что ли.

– С кавалером. Тут первым делом узнай, кто к ней сватался да по какой причине отказано. Потом - кто там в доме волосочес, кто музыке и танцам учил. Этим девку сманить - раз плюнуть.

– Так, а что еще присоветуешь?

Марфа даже обрадовалась - вот и ее жизненный опыт пригодился.

– К богомолкам приглядись. Иная такую святость на себя напустит - минуты без Божьего имени не живет, а записочки амурные таскает из дома в дом хуже всякого волосочеса. И ведь привечают ее!

– Еще! - потребовал Федька.

– Да что я тебе, оракул? - удивилась Марфа. - Коли книжки в доме есть, все перетряхни, в книжках тоже записочки прячут. Затем - что вместе с девкой пропало.

– Да это я и сам знаю.

– Умный! - тут же неодобрительно обозвала Марфа. - Ну так я и про Хворостининых, и про Шестуновых разведаю. А ты ступай - начальство, поди, заждалось.

И Федька отправился обратно на Пречистенку - чтобы вместе с Левушкой, да в архаровской карете, с лакеем на запятках и с лошадьми в парадной упряжи, для пущей важности, ехать к старой княжне.

Архарова он уже не увидел - тому, чтобы отвезти на Лубянку, поймали извозчика. А Левушка был хорош! В новом красном кафтане, на который положено было фунта два золотого галуна, в палевом камзоле, шитом цветами и травками, в палевых же штанах и шелковых чулках, от которых его длинные ноги становились сущим соблазном для глазастых московских невест, и с новенькой треуголкой под мышкой, чтобы не портить напудренной прически, - щеголь, петиметр, да и только. Живая его мордочка, глазастая, круглая, обрамленная белоснежными буклями, на которые Никодимка не пожалел наилучшей пудры из рисовой муки, прямо сияла, высоко вознесенная над столпившейся в курдоннере дворней. Многие знали, что этого петербуржца хозяин особо привечает, и норовили не просто припасть к ручке и к плечику, а неоднократно.

– Никодимка, причесывай Федора скорее, - велел Левушка. - В таком виде его в приличный дом везти нельзя.

Федька с утра шевелюрой не занимался - не до того было. А следовало завить и уложить букли, наново переплести косицу.

Его физиономия тут же выразила отвращение к неудобной прическе.

– Ишь, морду сквасил, - одернул его Левушка. - Пошел, пошел! Никодимка, пудры не жалей! Пусть хоть спервоначалу не примут за архаровца!

Он уже наслушался про подвиги новых московских полицейских.

Никодимка, вдохновленный чувством ответственности, воспарил мыслями и первым делом прижег Федьке ухо горячими щипцами. Много было шуму и ругани, прежде чем Федькина голова приобрела благообразный вид.

Наконец сели в карету и покатили.

Княжна жила на Воздвиженке, да так удачно, что с крыльца видны были кремлевские башни.

По обе стороны ворот стояли каменные колонны, и наверху на каждой лежал белый лев - сия зоологическая несообразица была в Москве делом обыкновенным. Карета проехала между этими бесполезными сторожами и, сделав поворот, встала дверцами напротив крыльца. Лакей Иван, здоровенный детина, соскочил с запяток, отворил дверцы, откинул ступеньки, и Левушка торжественно выплыл навстречу пожилому дворецкому.

– Вели доложить - поручик Тучков, с поручением от господина Архарова, - сказал Левушка, и тут из-за спины дворецкого явилось длинное худое лицо в чепце невиданного покроя - казалось, что женщина приспособила сзади, на затылке, к голове нимб, почти такой, как на образах. Не сразу изумленный Левушка понял, что нимб-то кружевной, просто кружево подкрахмалено, и вообще нечто подобное носила много лет назад его же собственная матушка.

– А не тех ли Тучковых будете, которые через Натали Солодухину по второму браку в свойстве с Челядниными-буфетами и Сикорскими-полоумными?

– Их самых, сударыня, - нисколько не смутившись, отвечал Левушка. Московская привычка всем давать прозвища была ему знакома, «буфет» означал лишь то, что фасад челяднинского дома напоминал о резной мебели, слово же «полоумные» говорило о безумии какого-то дальнего предка и бранным в таком его употреблении уже не считалось. Если бы он сам перебрался на жительство в Москву, женился и завел детишек, то эта ветвь рода уже именовалась бы «Тучковы-долговязые».

– Сочтемся, коли так, родством, - и, дав знак следовать за собой, женщина повела Левушку в сени и к лестнице, говоря непрерывно. Федька молча шел сзади, вертя головой. Ему не часто приходилось бывать в старых дворянских домах, а архаровский пока еще не был домом в полном смысле этого слова, потому что хозяин им почти не занимался. Проходя через комнаты княжны Шестуновой, уставленные старой мебелью и довольно скверно убранные, Федька сделал тот вывод, что, будь у него деньги, он бы устроился получше.

Женщина перечисляла имена и фамилии, вовсе Федьке неведомые, даже Левушка не все их помнил, и потому Федька все время поглядывал по сторонам. И на него поглядывали, да с тревогой - чего ждать от архаровца?

Спальня старой княжны была переполнена. Войдя, Левушка первым делом споткнулся о протянутые босые ноги и услышал звонкий лай. Опираясь спиной о комод, у самых дверей сидели две пожилые богомолки. Дальше - еще страшнее, девки, бабы и старухи плотно сидели на полу, не оставляя прохода к огромной кровати под балдахином, и говорили довольно громко. Три моськи, две - белые и лохматые, третья - вроде мопса, скакали по бабьим коленям, но слишком не приближались - нападали издали.

Женщина, что привела Левушку с Федькой в эту спальню, закричала, перекрывая лай, так, как кричат девки-ягодницы в дремучем лесу, только что рук ко рту не поднесла:

– Матушка-барыня, от полицмейстера приехали! Господин Тучков, что через Квашниных-ершей с вами в родстве! Пущать?

Левушка, стоя в дверях, вытянул шею, но и с высоты своего роста не смог разглядеть здешнюю хозяйку - на ее постели сидели какие-то дамы в пышных вздыбленных платьях. Только и маячило, что чепец-дормез, увенчанный посередке ленточной розеткой неизъяснимого цвета - петиметры и щеголихи давали таким цветам свои названия, но Левушке за служебными делами не всегда удавалось уследить за ежедневно меняющейся модой.

Из-под края мехового одеяла, это среди лета-то, явилась рука в кружевных воланах, сделала вот этак - пущать!

Следовало раскланяться, но проделывать правильный придворный поклон с риском для жизни Левушка не желал. Да и что за поклоны в дверях?

– Нельзя ли всех этих особ попросить вон? - обратился он к женщине, которая привела его сюда, как видно - доверенному лицу старой княжны, однако сама не двигалась с места.

– Нешто они тебе, батюшка, мешают?

Тут Левушка безмолвно пожелал чертей любимому другу, пославшему его в это бестолковое бабье царство. И вслух попытался объяснить, что разговор со старой княжной должен происходить наедине.

– Как же наедине, когда она - девица?!.

Левушка растерялся. Видать, забота о нравственности в этом московском доме была на недосягаемой высоте. Неудивительно, что воспитанница сбежала.

Не растерялся Федька.

– Она - девица, а мы - полицейские, - попросту сказал он. - Ну-ка, тетенька, пусти.

Он вошел в спальню и тряхнул сидящую богомолку за плечо.

– Ну-ка, освободи местечко, матушка!

Та дернулось под рукой, но пальцы были цепкие.

– Давай, вставай, нечего тут рассиживаться, - еще довольно ласково попросил Федька.

– Архаровец!

– Архаровец, - подтвердил он. - Ну, живо, живо, живо! Девки, выметайтесь!

– Ты чего там творишь? - раздался недовольный голос старой княжны. - Ты моих девок не трогай!

Богомолки встали, и в спальню смог войти ободренный Федькиной отвагой Левушка.

– Вашим девкам, сударыня, при важном разговоре делать нечего! - так же громко отвечал он. - Велите им в людскую убираться!

С великими препирательствами удалось выгнать из спальни ни много ни мало, а восемнадцать особ женского полу, не считая мосек. Оставались две родственницы-гостьи - но про этих княжна и слышать не желала. Оставила также молодого доктора приятной наружности - всякая дама в годах была бы рада, когда такой любезный круглощекий кавалер, благоухающий французской пудрой «марешаль», подает пилюльки, по утрам выслушивает судьбоносные сны, а по вечерам - как проведен день.

Левушке поставили стул в двух шагах от постели.

Княжну приподняли и обтыкали подушками, как если бы она, помирая, вовсе лишилась сил, но Левушка видел, что до смерти тут далеко, а просто охота переживать за воспитанницу со всеми удобствами. А по тому, как мощно помирающая княжна отодвинула сидевшую на одеяле, раскинув юбки, родственницу, Левушка понял - ей бы на театре играть, в пиесах господина де Мольера, которые уже в немалом количестве переведены на русский.

– Когда и каким образом пропала означенная девица? - стараясь подражать архаровскому спокойствию, осведомился он.

– Каким образом? Сами который уж день понять не можем!

Оказалось - из горенки своей в окно Варвара выбраться не могла - окно было изнутри закрыто. В парадные двери выйти не могла - изнутри закрыты, да и всю ночь в сенях кто-то обретается. Через службы уйти не могла - на заднем дворе ночью псов спускают, да и ворота заперты. Остается - улетела на помеле…

– Сие значит, что среди дворни у нее есть пособник. Он ее выпустил и двери за ней запер.

– Такого пособника выпороть бы не худо, - тихо сказал молодой доктор. - Но сперва сыскать и доказать.

Они обменялись взглядами, и Левушка понял - именно с этим человеком стоит потолковать, а не со старой девушкой, которая чуть что - за сердце хватается и спасительных декохтов требует.

Пока он домогался, какие носильные вещи пропали вместе с Варварой, да не взяла ли она с собой деньги и драгоценности, Федька забрался в людскую.

– Ну, архаровец, и что же? - держал он речь перед дворней. - Нас понапрасну порочат.

Он далее толковал о том, что за внешними безобразиями, зуботычинами и выбитыми окнами, народ не видит основного, толковал и видел - не верят!

Да и ту же «Ленивку» вспомнить - кто теперь поверит, что три архаровца просто-напросто хотели тихонько завершить день ужином и скромной выпивкой? И завершили бы, никто - ни Тимофей, ни Клаварош, ни сам Федька! - не имел намерения буянить и бить посуду! Они вообще люди мирные, не случись там этого дурака Вельяминова - расплатились бы и ушли. А так - говорят, большую, на шесть задниц, скамью разломали. Невозможно такую скамью человеку без топора разломать, нет такого способа, а теперь на архаровцев ее вешают…

Все-таки сердца умягчились, кое-что ему про воспитанницу Варвару поведали, а тут и Левушка за ним прислал - собираемся, уезжаем.

Левушка был сильно недоволен.

– Я бы таких дур порол! - пожаловался уже возле кареты. - Сидят, слушают, а потом та, в накидке, говорит этак жеманненько: тебе бы, сударь, говорит, в полку служить, а ты вон в какой должности, стыдно! Я было брякнул - Преображенского полка поручик Тучков к вашим услугам, сударыня! То-то бы рот разинула! Им, московским дурам, хоть без ноги, хоть без башки, лишь бы гвардейского полка!

– И что же? - осторожно спросил Федька.

– А ничего! Я ей так ответил: должен же, сударыня, кто-то и ваших беглых родственниц ловить. В другой раз с архаровскими комиссиями в преображенском мундире поеду. Чтоб с порога зауважали!

Они сели в архаровскую карету, но трогать Левушка пока не велел и дверцу оставил открытой.

– Кое-чем все-таки разжился, - он добыл из кармана некий овальный предмет на длинной ленточке. - Год назад немцу портрет заказывали. Вон она, Варвара…

Федька уставился на миниатюру, приоткрыв рот.

На него из глубокого полумрака смотрело девичье лицо, чуть оживленное модной полуулыбкой - одними уголками сомкнутых розовых губ. И скатывалась на грудь большая трубчатая прядь пушистых темных волос.

Нежностью от него веяло неизъяснимой. Румянец - никакой краской такого не наведешь, свой, живой, прозрачно-неустойчивый, как отсвет на фарфоровой белизне… и не захочешь, а заглядишься…

– Вот и я тоже, - признался Левушка. - Ведь красавица! Редкая красавица! Такой при дворе место, фрейлиной быть, а ее в Москве держат.

Федька отрешенно покивал.

У нее были печальные черные глаза, глядевшие не прямо, а вниз, хотя были распахнуты, как полагается. И волосы, высоко поднятые, совсем просто уложены, и нет четкой границы между мраком и этими пушистыми волосами…

– Врут… - севшим голосом сказал Федька. - Немцы так не рисуют.

– А ты почем знаешь?

– Видел. У них все гладенько и розовое.

Левушка забрал миниатюру и старательно в нее вгляделся.

– Ну, вот тебе розовое - платье…

Он задумчиво покачал портрет на шелковой ленточке и вдруг надел себе на шею.

– Не потерять бы, - объяснил.

Федька безмолвно согласился. Ну да - не простому полицейскому, бывшему мортусу, а до того - будущему каторжнику, таскать на груди под мундиром такие портреты, кишка тонка…

Из-за угла выбежала босая девчонка, проскочила карету, добежала до другого угла и, озадаченная вернулась. Встала перед Левушкой с Федькой.

– Вы, что ли, архаровцы? - спросила дерзко.

– Я ее удавлю, - тихо сказал Левушка.

– А что, не похожи? - полюбопытствовал Федька.

Девчонка оглядела изящно одетого Левушку.

– Не-е, не похожи. Мне господин Ремизов велели архаровцам, что у дверей ждут, передать, - она показала зажатый в ладошке сложенный листок. - Ушли, не дождались…

И она побежала обратно - туда, где за углом были, надо думать, ворота заднего двора. Федька, сообразив, выскочил, догнал и без лишней учтивости отнял записку.

– Не обманул доктор, - сказал, прочитав, Левушка. - Просил вечером жаловать к нему в гости, в дом Флейшмана, что в Колымажной.

– И все?

– А чего еще? Коли бы записку перехватили, то не к чему даже придраться - ни, к кому адресовано, написал, ни подписи своей не поставил.

– Больно умен.

– Так доктор же.

Федька пожал плечами - из докторов он знал только Матвея Воробьева, а по нему судил, что выпить они не дураки.

Поехали к Архарову на Лубянку.

Здание, где обреталась московская полиция, имело давнюю, но туманную историю. Когда-то все строения были деревяннми, каменные полаты поставили уже при царе Алексее Михайловиче. Тогда тут было подворье рязанских духовных владык. По приказу одного из них, Стефана Яворского, выстроили две каменные двухэтажные палаты, выходившие на Лубянскую площадь. После рязанских архиепископов часть подворья получила московская полиция, имевшая тут же поблизости, на Мясницкой, съезжий двор - малоприятное место, куда первым делом тащили всю сомнительную добычу, воров, грабителей, нарушителей порядка, пьяных и даже раненых в драках.

Помещение полицейской конторы пользовалось такой славой, что даже нищих поблизости не водилось - Архаров их не жаловал.

Кроме всего прочего, были архиепископские палаты с секретом - кроме подвала обычного имели и второй, под ним, и там-то расположился со своим кнутобойным хозяйством Шварц. Чем он занимался за дубовыми, обитыми железом, дверьми, Архаров знал - не всегда истязаниями, иной раз довольно было показать все эти кнуты да плети, чтобы у подследственного развязался язык. Но, не желая портить Шварцу кровавую репутацию, молчал. Как раз репутация и действовала порой лучше всякого кнута.

Архарова застали за делом - слушал донесения. Демка-мортус, он же Демьян Костемаров, заглядывая в бумажку, бодро докладывал: дураков на свете много, куда больше, чем злоумышленников, и меньше бы ямщики пили - больше проку было бы для дела, потому что утерянная вышеупомянутыми дураками-ямщиками Бобковым и Афанасьевым сума с письмами и документами нашлась на конюшне, заваленная сеном, никто оттуда ничего не взял, не украл.

Устин, успевший приехать с Пречистенки, стоял возле бюро, сверял какие-то бумаги, слушал вполуха и посмеивался.

– Обидно, - подытожил Архаров. - День твой на всякую околесицу потрачен. Ну, Бог с тобой, ступай. Устин, садись писать. А вы докладывайте.

– Как и ожидалось, девица прихватила немало добра, и в том числе занятных две вещицы, о них старуха более всего сокрушается, - передав сперва словесно всю обстановку в спальне, сказал Левушка. - Первая вещица приметная - табакерка парижской работы, с эмалью и бриллиантами. Вот так - картинка, расписная эмаль, яблоки с виноградом на подносе, а так, под ней, посередке - немалый солитер. Цена ему такова, что деревню с тремя сотнями душ купить можно - коли княжна не врет.

Он изобразил пальцем по ладони величину и форму табакерки, расположение бриллианта.

– Еще?

– Игольнички золотые, мушечницы, всякая девичья мелочь, что у нее в комнате хранилась. А вот табакерку как-то очень ловко у княжны утянула. И еще брошь - тоже приметную, более двух вершков в высоту. Букет - лилии из серебра, жемчуга и бриллиантов. Тоже с особинкой - там один ряд очень редких и дорогих жемчужин выложен. Голубоватые с некоторой прозеленью.

– Занятные вещицы хранятся у княжны, - молвил Архаров.

– А вот тебе загадка. Там же, где табакерка и брошь, часы лежали, тоже не дешевые, так их не тронула.

– Откуда вещицы, не спрашивал?

– Спрашивал - так врет же. Сказывает - от родителей достались. А я же знаю - новомодная парижская работа, во всех французских лавках теперь табакерки с расписными эмалями имеются, хотя без бриллиантов.

– Дальше.

– Федор, говори, - велел Левушка, явно держа в мыслях чем-то поразить Архарова. - Мне про женихов рассказывать не пожелала, уперлась - не хочет доброе имя воспитанницы порочить.

– Куда уж дальше… - буркнул Архаров.

– А Федору в людской рассказали!

Архаров повернулся к подчиненному и внимательно на него посмотрел.

– Сватались четверо. Бухвостов, Голятовский, Репьев и Фомин! - отрапортовал Федька. - Всем - отказ.

– Фомин, Николаша! - воскликнул Левушка. - Вот кто нам нужен! Ты что, не понял? Это же Измайловского полка поручик Фомин!

– Петр, что ли? - уточнил Архаров. - А то у них, помнится, еще другой был.

– Ну да, Фомин-второй. А другого я не помню! А этот - точно второй! Петр, измайловец - так, Федя? Так тебе сказали? Он в Измайловского полка бригаде был, когда на чуму нас посылали!

Архаров чуть не хлопнул себя по лбу - точно!

– Вот ему нужно написать. И с губернаторской почтой курьером письмо отправить! - выкрикивал Левушка, безмерно довольный, что напал хоть на какой-то след.

– А также сыскать остальных троих.

– Остальные-то, наверно, здешние, а Фомин - НАШ! - со значением сказал Левушка.

Архаров понял - московские женихи, получившие от ворот поворот, будут или отбояриваться от дотошных полицейских, или врать, возводя на девицу и ее родню всякие поклепы. Ну их, и с их враньем вместе… А гвардеец Фомин скажет правду.

– Устин! Диктовать буду, - сказал Архаров. - Тучков, помогай.

– Милостивый государь Петр… - Левушка задумался. - Слушай, Николаша, а как его по батюшке?

– Да кто ж это знает? - удивился Архаров. Среди офицеров было принято звать друг друга по фамилиям или же прозвищам. Имена - и те не больно были в ходу.

– Устин, погоди… пусть это будет черновик… Стало быть, записывай вопросы. Когда вы изволили свататься к девице Варваре… - тут Левушка замолчал и покраснел.

– Ну, что еще? - спросил Архаров.

– Фамилию-то ее мне так и не назвали, - признался Левушка.

– Пухова ее фамилия, - сказал Федька.

Левушка нехорошо на него глянул - мог бы и сообщить, пока ехали в карете.

– К Варваре Пуховой. И по какой причине сватовство не состоялось. И что вам известно о намерениях княжны Шестуновой в отношении ее воспитанницы девицы Пуховой, - как ни в чем не бывало продолжал вместо него диктовать Архаров.

– Глупо все это! - воскликнул Левушка. - Ведь не ответит! Иначе писать надобно!

– Как иначе? - спросил Архаров.

– Не знаю!

Левушка от расстройства чувств вдруг покраснел и выскочил за дверь.

Он не хотел позориться перед старшим товарищем.

– Ваша милость, Николай Петрович, а может, не надо писать? - осторожно спросил Федька. - Мы же еще доктора не допросили. А обещался важное рассказать. Стоит в доме Флейшмана, что в Колымажной. И еще. Волосья у них француз чешет, хозяйке, воспитаннице и еще двум дамам, что там у них гостят. Нанялся недавно. Дворне что-то не полюбился - всюду нос сует. А подружился с лакеем Павлушкой. И тот Павлушка летом спит в каморке при сенях, где зимой гости шубы оставляют, ему позволено.

– Так прямо тебе все выболтали? - не поверил Архаров.

– Так его же, того Павлушку, прямо при мне делить принялись! Девки чуть друг другу в волосья не вцепились, как стали перечислять, кто да когда к нему в каморку ночью бегал! Но это не я - это само вышло, - честно признался Федька.

– Найди Тучкова, возьмите мою карету, поезжайте - может, тот доктор уже объявился, - велел Архаров.

Федька и Левушка дважды побывали у доктора Ремизова, но все без толку. Он основательно застрял у старой княжны. Наконец записочку оставили - и оказалось потом, что делать этого не следовало.

* * *

Продиктовав вкратце Устину то, что выведал в доме у княжны, и оставив с Устином Федьку, Левушка исчез - понесся-таки по родне. И даже не вернулся ночевать - до такой степени загулял. А Архарову в тот вечер было не до поиска беглых девиц - очередной пожар потребовал его вмешательства.

Пожарное дело тоже входило в круг обязанностей полицмейстера. Москва издавна терпела от огня, но тушить его училась с большими сложностями. Сперва это делалось силами обывателей, которые не столько спасали имущество из горящих домов, сколько грабили. К тому времени, как Архаров заступил на свой новый пост, дело сдвинулось с мертвой точки - но куда-то не туда. После неслыханного пожара 1747 года запрещено было по крайней мере, в центре города - ставить деревянные заборы, а кому охота огораживаться - пусть тратится на железные решетки; призвали также к порядку извозчиков, которые во время пожаров взвинчивали цены за вывоз имущества погорельцев. На полицию возложили обязанность расписать их по частям, снабдить ярлыками (которые они теряли с умопомрачительной скоростью), а также следить, чтобы они являлись на пожары и вывозили имущество бесплатно. Нетрудно представить, какая из этого вышла морока.

Более того - неопытная пока по части хозяйственных указов молодая государыня подписала в 1763 году следующий: чтобы обязательная для полиции Санкт-Петербурга и Москвы пожарная команда имела в своем составе одного брандмайора, одного брандмейстера, семь унтер-брандмейстеров, мастера для заливных труб, кузнецов, слесарей, еще множество вспомогательных лиц, даже двух сапожников, и только одно было позабыто. Прореха обнаружилась при первых же пожарах - в штате не были предусмотрены обычные пожарные служители, которым положено с баграми лезть в пламя, так что блистательные команды вместе со своими трубами и насосами довольно долго не выезжали по сигналу тревоги, а с огнем по-прежнему управлялись сами обыватели.

Далее была невнятица: по «Наставлению губернаторам» от 1764 года противопожарные службы перешли в их подчинение - но в губернских городах. Москва еще оставалась на каком-то особом положении - там повелось использовать для тушения огня гарнизонных солдат, и даже более того - обучать их этому ремеслу. Из-за чего командиры были сильно недовольны - поди знай, когда разгуляется красный петух, срывая все планы господ офицеров к чертям собачьим.

Мирить людей Архаров умел одним добрым способом - сунуть кулаком в зубы правому и виноватому, это очень успокаивало. Но способ был хорош в полку с солдатами, и то - не всякий раз. Так что разбирался с пожаром и с неким сварливым пехотным капитаном, чьей фамилии не расслышал, он допоздна.

Наутро Архаров позвал Устина, велел прочитать вслух все, что набралось по делу господина Вельяминова.

Архаровцы, посланные в «Ленивку», были изруганы нещадно, однако хозяин убоялся зуботычин и пошел следствию навстречу - сбегали даже за девкой, что приставала к обалдевшему недорослю. Определили время его появления - вышло, что пришел, когда стемнело, и даже вспомнили - не вошел, а влетел, запыхавшись.

Был ли уже пьян? Этого не поняли, но отметили безумный взор и безнадежное бормотание.

Архаров осторожно, чтобы не испортить свеженького Никодимкиного волосяного творения, почесал в затылке. Похоже, тайный игорный притон, откуда выпустили недоросля, был где-то неподалеку. Можно бы посадить Вельяминова в карету, покатать по окрестным улицам, может, признает дом… ан нет!

Он, горемыка, запомнил, что у крыльца сильно благоухало конским навозом. А привезен был уже ночью, впушен в дом в потемках. Стало быть, доставили его на задний двор, где службы, сараи, конюшня, и ввели в притон с заднего крыльца. Оттуда же он и сбежал, не разбирая дороги. Стало быть, фасад дома и парадное крыльцо узнать не сможет ни за что - он их не видел. Ловко придумано… но должна же быть зацепка?…

Устин пономарским голосом бубнил показания полового из «Ленивки».

– Помолчи-ка, - велел Архаров.

Он вспомнил то, что в рассказе Вельяминова отметил было сразу, да за суетой позабыл.

Знакомство в модной лавке на Ильинке…

И кого же прикажете туда посылать?

На Ильинку?

Расспрашивать по-французски бойких хозяек и их шустрых помощниц, не был ли замечен некий юный и курносый господин Вельяминов в нарядном серо-голубом кафтанчике? Переходить от лавки к лавке с теми же вопросами, расплачиваясь комплиментами и обещаниями впредь сделаться постоянным покупателем?

Нет, и туда пусть Левушка идет. Он по-французски знает, он с этим смешливым племенем обращаться умеет! Или Клаварош… да, именно Клаварош.

Или - нет, нельзя туда пускать Клавароша. Она задержит его, примется расспрашивать, передавать благодарности.

Тут Архаров подумал, что делается некстати чувствителен. Какие благодарности?! Не может быть, чтобы она не поддерживала сношений с Клаварошем, все-таки человек ее от голодной смерти спас, да и крестник ее матушки. Все хорошее, что она могла бы ему, Архарову, по этому случаю сказать, уже не имеет силы.

Поди, давно забыла…

Она и она… и так ясно, кто. Если ее имя по-русски произнести, выйдет глупо - Тарасия. Так сказал священник, батюшка Никон, в старом-престаром храме Антипы-священномученика, куда Архаров забрел в общем-то случайно - исследовал окрестности своего нового жилья. Священник оказался приятным человеком, и именно туда Архарова всякий раз загоняло любопытство по части имен - а при первой встрече, только еще открыв для себя этот храм, он просто хотел знать, что означает необычное имя и насколько соответствует хозяйке, лишь это, ничего более, в подтверждение своей теории о тесной связи имени и судьбы.

Оказалось - «волнующая». По-гречески. Этого только недоставало.

Так что на Ильинку опрашивать Лизеток и Жанеток пойдет Левушка. Кстати - надо бы принять на службу несколько молодых людей, которых не стыдно пускать в приличное общество для разведки. Левушка-то приедет и уедет, а надобность в нем остается…

Левушка прибыл на Лубянку ближе к обеду, несколько смущенный. Принялся объяснять, что вот-де, допоздна к доктору Ремизову наведывался, но тот, видать, был прикован к постели страдалицы-княжны. Архаров только рукой махнул - трата времени, и только. Просьба Волконского выполнена - но нежелание княжны сообщать важные сведения мешает дальнейшему следствию. Как знать - может быть, она удерживала у себя насильно дочь знатного и богатого родителя, а тот сговорился с волосочесом-французом да и выкрал свое дитя? Кто в таком случае прав? И к кому следует применить всю строгость закона?

Объяснять другу задание Архаров начал уже в карете, которая везла их к Ильинке. Растолковал, что Вельяминов с незнакомцем именно пряжки для башмаков обсуждали, и показал списанные Устином приметы незнакомца - ростом на полвершка повыше Вельяминова, но тут нужно считаться с каблуками, круглолиц, с пухлым подбородком, в меру дороден, глаза черные, круглые, брови держит домиком, как если бы постоянно был удивлен. Кафтан модного серовато-зеленого цвета, этакого ускользающего от определения, камзол такой же, и еще треклятый недоросль почему-то запомнил пуговицы - серебряные, на один манер, только на кафтане большие, на камзоле поменьше. Лучше бы приметы дома, куда завезли, вспомнил!

– В лавках дом ни к чему, а пуговицы, со вкусом подобранные, француженки заметят, - возразил Левушка.

Продолжая напутствовать, Архаров в начале Ильинки, где-то у Ветошного переулка вышел вместе с Левушкой из кареты и принялся его провожать, старательно не замечая собственного поведения, как если бы увлекся сыском и о всем прочем забыл.

День был солнечный, какой-то праздничный - а, может, все дело в том, что публика по Ильинке слонялась нарядная, все блестело или поблескивало, голоса звенели, да еще впереди родителей бежали дети, одетые и причесанные на взрослый лад, даже самая малая девчонка, двух лет по третьему, имела настоящее, обрамленное кружевом декольте.

– А помнишь Терезу, Николаша? - вдруг спросил Левушка.

– Привидение, что ли? - не сразу уточнил Архаров, а словно вспоминая.

– Которой ты денег на обзаведение дал. Так вон ее лавка. Не туда глядишь! На той стороне!

– Гляди ты, не прокутила, не растранжирила! - подивился Архаров, как если бы этого не знал. - Русская баба так деньги считать не умеет, как иностранка. Или скряжничает, или тратит наобум, пока не разорится.

– Так для того сюда и едут, чтобы денег поболее заработать, - объяснил Левушка. - Я сюда, бывая в Москве, частенько наезжаю с кузинами, так заметил - старые вывески пропадают, новые появляются. И кузины то же говорят. Только к одному мусью привыкли - глядь, уже новый завелся. Мне потом растолковали - здесь, на Ильинке или в Гостином дворе, модному торговцу за два года состояние составить возможно. Вот он годика два-три тут помается, померзнет, а потом с набитым кошельком домой возвращается. И мадамы тоже. Едут домой с приданым, там их и дворяне замуж берут…

Архаров безмолвно усомнился в том, что музыкантша когда- либо накопит себе на приданое. Хотя и взялась за ум, но ее ум таков, что всякого выверта ожидать возможно. Впрочем, накопила бы и уехала в свой Париж - правильно бы сделала…

– Ну так ступай с Богом, - сказал он Левушке, - а я к карете. Других забот хватает.

Левушка устремился огромными шагами, чуть ли не вприпрыжку, по Ильинке - молодой, веселый, не спускающий с лица улыбку. Архаров при всем желании не мог бы за ним, длинноногим, угнаться - но и возвращаться к карете не спешил, а пошел себе неторопливо следом, словно не замечая самоуправства своих ног.

Он шел Ильинкой и дивился - надо же, сколько в Москве развелось щеголей и щеголих. Петербуржцы, заглянув сюда, конечно, задирали носы - против Невского Ильинка мелковата, блеск не тот, против Невского и московская Тверская слаба. Однако по улице то и дело проезжали большие высокие кареты, запряженные крупными породистыми голландскими лошадьми, которая - четверней, которая - шестеркой цугом. Качались кокарды, торчащие из конских налобников, вопили бегущие впереди упряжек скороходы, покрикивали щедро напудренные кучера, то и дело грозились бичами с высоты седел форейторы. Открывались дверцы, откидывались подножки, лакеи пособляли выпорхнуть хорошеньким юным дамам, умеющим показать ножку, и выводили почтенных особ, которым было не до резвостей. Тут же появлялись молодые вертопрахи, щеголи, петиметры, и образовывалось общество, и, галдя, вваливалось в двери модных французких лавок.

Архарову галантерейный товар был ни чему, и он шел потихоньку, развлекаясь уличными сценками, пока не обнаружил себя у известных дверей - тех, на которые указывал давеча Левушка.

Левушка, затерявшийся в толпе, наверняка уже забрался в какую-то иную лавку, первую на пути, и, резвясь, выпытывал насчет кафтана с серебряными пуговицами. Сюда он дойти не успевал.

Архаров поглядел на двери и, не останавливаясь, прошел мимо. Хотя в окошке торчали, друг на дружку глядя, две дамские восковые головы в нарядных чепцах, которые показались ему любопытны - как изрядно сделаны…

А вот в соседнюю лавку Архаров зашел - там, кроме прочего добра, имелась мебель, недаром же в окне выставлены позолоченные стульчики, которые можно установить на ладони.

Сидельцы приветствовали разом и по-русски, и по-французски, но хозяин, выглянувший из задних комнат, могучий купчина в темно-зеленом длинном русском кафтане на трех серебряных застежках-лапках, и без всяких там буклей - стриженый под горшок, признал обер-полицмейстера и, зная его нелюбовь к чужим наречиям, сразу приветствовал на том единственном, которым Архаров владел.

Тут же был предложен наилучший товар.

– А вот стулья с золотой резьбой, резьба в Вене сработана, а вот лучшие парижские бронзы, - показывал купец.

– Да на что мне они? - спросил Архаров. - Сам же видишь, что не возьму.

Стулья меж тем ему понравились - да и надо же чем-то домище наконец обставлять.

– Да ты, сударь, скорее купишь, чем все те амурщики, - купец показал в открытую дверь на толпу светской молодежи у вновь прибывших карет. - Они не за товаром - они к нам амуриться ездят, галантонщики проклятые! Просидят три часа, все им разверни, все покажи, хохочут, околесицу несут, а хороший покупатель в лавку уже не войдет… Мы государыне жаловаться хотим!

– И что, запретит им государыня амуриться? - удивился Архаров.

– А на то она и государыня, - почтительно сказал купец. - как скажет, так и сделается. Ей-то что! Ей товары на дом носят. Она и не знает про наше горе…

Заплатив за полдюжины стульев (взяли с него недорого, кто ж обер-полицмейстера обижать станет, таких дураков в купечестве нет!) и велев доставить их на Пречистенку, Архаров решил, что по хозяйству сделано довольно, и пошел обратно - снова миновав лавку Терезы и снова даже не удостоив двери и окошко взглядом. Хотя две изящно убранные восковые дамские головы почему-то так и требовали внимания…

Только у кареты он вспомнил, что собирался-таки сделать на Ильинке задуманную покупку, и вовсе не мебель.

За французскими было несколько нюрнбергских лавок, в которых торговали шерстью, полотнами, батистом, чулками, носовыми платками, и тут же - голландским сыром. Архарова в этих лавках интересовал табак - не будучи брезгливым, он не хотел все же посылать Никодимку взять на грош табаку у ближайшего будочника.

Изготовление нюхательного табака сделалось у будочников постоянным ремеслом, как полагал Архаров - от безделья, и завелись мастера, умеющие так тонко его перетереть, что к к ним графы и князья за фунтиком этого зеленого зелья посылали. Уже и дамы, любительницы взять понюшку и прочихаться всласть, завелись. Сам Архаров только еще проявлял интерес к этому модному развлечению - коли все его новые высокопоставленные знакомцы то и дело вынимали табакерки - серебряные, фарфоровые, черепаховые, с картинками, с эмалью, с камушками, - и предлагали угощаться, то и он обязан был соответствовать.

Архаров стоял у кареты, держась за приоткрытую дверцу и размышляя - то ли скоренько доехать до нюрнбергских лавок, то ли - ну их совсем. И тут другая карета, нарядная, щегольская, направляемая лихим кучером, едва не сбила его с ног. Кто-то уж так торопился на Ильинку - словно бы не чаял до вечера дожить.

Архаровский Сенька покрыл нахала лихой матерщиной, пожелав ему и самому шею свернуть, и коням своим, и господам своим, и потомству до седьмого колена. Но тот вдруг резко осадил лошадей. Не дожидаясь лакейской помощи, из кареты выскочила молодая дама.

– Сударь! Николай Петрович! А у меня радость!

Подбежала, смешно ступая на носки каблукастых туфелек, и сообщила, сияя:

– Меня на содержание взяли!

Первые делом Архаров увидел ленты - ленты немыслимого пронзительно-зеленого цвета, украшавшие все, до чего только можно додуматься: пышный сложный бант на груди, чуть поменьше банты - на рукавах, а уж в волосах, высоко взбитых и с выложенными спереди, в вершке ото лба, сверху вниз, буклями, из лент было и вовсе сплетено немыслимое, а в довершение имелся трогательный бантик под самым подбородком. И, как будто этого добра было мало, темно-красный наряд дамы украшали розовые бутоны - и на рукавах, и на подоле, а уши оттягивали изрядные серьги со многими камнями, красными и зелеными.

От всей этой роскоши он было шарахнулся, но вдруг понял - голос знакомый. И раскосые глазищи - вроде тоже. Вгляделся - точно, это была Дунька-Фаншета, румяная, свежая, счастливая. И все лицо в мушках! Так, что моднее и представить невозможно.

Как обходиться с содержанкой - Архаров не знал. Точнее, знал - в соответствии с рангом ее любовника, но поди пойми, кто подобрал девку. Похоже, человек богатый. Но и богатые всякие бывают…

– Не признали? - вдруг обиделась Дунька. - А я вас помню! Помню, как вы нас в лазарет на фуре отправляли! Мы вам все обязаны… я помню… хотите, приеду?

– Куда?

– В гости, вечерком, только я в другой карете буду. Хотите?

– Да Бог с тобой, какие тут еще обязательства, - несколько растерявшись, отвечал бойкой Дуньке Архаров. И совсем было кинулся спасаться бегством, но вдруг его осенила мысль простая и мудрая.

– Так не желаете? - Дунька даже растерялась от такого странного к себе отношения.

– А что, Дуня, и приехала бы, - негромко сказал Архаров. - Я на Пречистенке поселился, спроси дом Архарова - всякий покажет.

– Хорошее место, - одобрила Дунька. - Мы тоже туда переберемся. Там теперь многие строиться будут. Я к вам, сударь мой Николай Петрович, девку пришлю предупредить. Я-то не каждый вечер выбраться могу. А приеду!

– Непременно приезжай, я своим людям скажу, что жду гостью, тебя прямо ко мне и проведут. Скажешься Фаншетой, - велел Архаров.

От Дуньки, залетевшей неожиданно высоко, могла быть немалая польза - такого рода девки, что дорого берут за свою любовь, знают обыкновенно всех богатых шалопаев, кутил и игроков, а также все новости того круга, где играют по-крупному.

– Прощай, монкьор! - по-модному воскликнула Дунька, послала воздушный поцелуй и поспешила к своей карете.

Архаров испытал желание почесать в затылке. Надо же, как ее судьба ввысь подкинула…

Решив, что Левушке в его разысканиях мешать не следует, он сел в карету и велел везти себя обратно на Лубянку, сильно недовольный тем, что вообще отправился на Ильинку. Час времени потратил - правда, приобрел стулья. Какого черта он вообще вместе с Левушкой вышел на улицу, сел в карету? Как оно вдруг получилось? Почему, довезя его до Ветошного, не уехал сразу?

А потому, что сам себе врал, определил Архаров. Сам перед собой делал вид, будто все образовалось случайно. И возможна случайная встреча. Больше так нельзя. Блажь, блажь… от воздержания, не иначе… нужно будет послать за Марфой, пусть подыщет чистую и непритязательную вдовушку, а он уж сколько надобно будет платить…

На Лубянке его ждали Устин Петров с двумя томами под мышкой и Шварц.

– Ваша милость, я отыскал, вот он, указ, в доподлинности, - сказал Устин.

– Прочитай.

Оказалось - 10 марта 1766 года был подписан государыней указ о том, чтобы картежные долги уничтожить и при живом отце неотделенным детям не верить. Что означало - вексель, подтверждающий карточный долг, не может быть опротестован судебным порядком. И обязательствам недорослей также веры нет - что и должен запомнить всякий, желающий облапошить почтенное семейство черед посредство сынка-недоумка. Что-то такое Архаров и раньше слыхал, но сам он уже много лет, как из недорослей перешел в солдаты, а потомства, способного на шалости, не завел, и картежных долгов тоже почти не делал - так что указ ему был до сих пор без особой надобности.

– А вот еще один, по сей день не отмененный, - Шварц раскрыл второй том, стстоящий из подшитых бумаг и заложенный опрятным шнурочком.

– Читай, Петров, - приказал обер-полицмейстер.

Устин не сразу разобрал старинный почерк, да и неудивительно - указ был сорокалетней давности, во всей Москве о нем, может, один лишь дотошный Шварц и помнил.

– «Понеже указом Государя Императора Петра Великого, - так приступила к делу императрица Анна Иоанновна, - в прошлом 1717 году в народ публиковано, дабы никому в деньги не играть под тройным штрафом обретающихся денег в игре. А как нам известно учинилось, что не токмо по тому указу такая богомерзкая игра не пресеклась, но многие компаниями и в партикулярных домах как в карты, так и в кости и в другие игры проигрывают деньги и пожитки, людей и деревни свои, от чего не только в крайнее убожество и разорение приходят, но и в самый тяжкий грех впадают и души свои в конечную погибель приводят». Засим следовал запрет играть в карты на деньги и указывалась мера наказания - тройное изъятие обретающихся в игре денег в первый раз, во второй - тюрьма на месяц для офицеров и знатных людей, а игроков подлого происхождения бить батогами нещадно.

– Нет, пугать нашего вертопраха незачем, - решил Архаров. - Забери старый указ, Карл Иванович, а ты, Петров, отправляйся ко мне, покажи новый недорослю. Может, уразумеет, что его обязательства недействительны, и даст более путные показания.

Вельяминов и ночевал, и завтракал, и обедал в его доме под присмотром Никодимки.

Сам же Архаров полагал выслушать доклады о ведении некоторых дел, и действительно начал было, но к нему прислали от Волконского. Следовало ехать.

Полагая - и тут он не ошибался, - что это старая княжна воду мутит и, скорее всего, жалуется на грубых и неотесанных архаровцев, Архаров сел в карету, на запятки поставил двух молодых, Захара Иванова и Клавдия, тоже Иванова, и велел везти себя к князю, готовый защищать Левушку и Федьку от нападок. Но недалеко он отъехал.

Быстрый человек пересек улицу, вскочил на кучерскую подножку, обернулся - и в окошечке Архаров увидел ошалелое Федькино лицо.

И порядком помятое лицо - на щеке ссадина, глазу досталось… подбородок кровью измазан…

Он тут же открыл окошечко.

– Беда, ваша милость! Насилу догнал! - крикнул Федька. и тут же приказал кучеру: - К Охотному ряду, а там - по Моховой!

– Ты чего раскомандовался? - спросил Архаров, несколько даже растерявшись. До сих пор его так беспардонно не похищали вместе с каретой.

– Беда, говорю! Гони, Сеня!

– Пожар у нас, что ли?

– Нет, не пожар, а я дурака охранять место злодеяния поставил! Вы же к его сиятельству ехать собрались? Так рано ж! Сперва бы разобраться!

– Это по делу беглой девки, что ли?

– Оно самое!

Но Федьке затруднительно было докладывать, мостясь рядом с кучером, и Архаров взял его в карету.

Оказалось вот что.

Федька решил докопаться до правды в этом деле не только потому, что так велел командир. И не только потому, что хотел накопить служебных успехов, выдвинуться, получить чин, иное жалование, снять хорошую квартиру, приодеться. Все это само собой разумелось - а только он не мог забыть печальной миниатюры, которую Левушка - может, по рассеянности, а может, и по иной причине так и оставил висеть на шее.

Поэтому Федька самостоятельно пошел узнать, не вернулся ли доктор от старой княжны. А еслм вернулся - уговорить его взять извозчика (попробовал бы извозчик содрать деньги со спешащего архаровца! Тут же бы его по ярлыку определили и много неприятностей устроили!) и доставить туда, где он спокойно растолкует, что творится в доме старой княжны. Тем более - сам изъявил желание.

Дом Флейшмана был невелик, о двух этажах, второй сдавался. Там доктор нанимал одну комнату с полным пансионом, а две - какой-то рязанский помещик, приехавший судиться и застрявший в Москве на полгода. Федька спросил у хозяйки, хорошенькой беленькой немочки, которая нянчила близнецов и по такому случаю из дому почти не уходила, передана ли жильцу записочка. Оказалось - из боязни, что жилец придет очень поздно, а уйдет очень рано, хозяйка решила сунуть записочку в дверь. И еще заметила, что господин Ремизов нынче нарасхват - его еще некий господин вечером спрашивал, все никак не верил, что жильца нет дома. Замороченная младенцами хозяйка велела тому господину подняться наверх да и постучать, а самой ей бегать недосуг. Заодно попросила - коли доктор так незаметно прокрался, что она не слыхала, отдать ему записку, а коли его нет - так сунуть в дверь.

Федька вышел во двор и возле той отдельной лестницы, что вела наверх, в комнаты Ремизова и помещика, столкнулся с человеком.

– Там, чтобы на лестницу попасть, нужно сперва войти в сенцы, и в сенцах сразу лестница начинается, под ней всякий хлам. Дверь отворилась, он выскочил, - рассказывал Федька. - Шитье блеснуло - но, сдается мне, это на нем дорогая ливрея была. Хотя - черт его знает. Выскочил мне встречь, мы грудь в грудь столкнулись, но я туда спешил, он - оттуда, я даже его в лицо бы теперь не признал, все очень быстро вышло. Я - наверх, дверь закрыта, никакой записки не торчит. Взял ее доктор, стало быть. И тут мне в башку ударило - от кого же этот торопыга выходил? Я вторую дверь тряхнул - заперто. Второго жильца, выходит, нет. Тогда я к доктору ломанулся - а дверь-то лишь прикрыта! Влетел! Ну и вижу - помирает наш доктор, лежит на полу и помирает! Я кинулся, ногой двинул, мы сцепились…

– С кем сцепились? - пасмурно полюбопытствовал Архаров.

– Так там же еще человек был! Первый выскочил, второй замешкался. Они доктора ножом пырнули, нож застрял, он выдернуть хотел, выдернул, а тут я… у него нож в руке… я вывернул…

Федька замолчал.

– Дальше, - тихо велел Архаров.

– Что - дальше… Что мне еще оставалось?… Или он меня, или я его…

– Дальше.

– Я вниз кинулся - второго догонять. Не догнал, зря народ переполошил. А он, сука, не ждал, пока тот спустится! Я солдата поймал, велел стать у двери, охранять, сам - за извозчиком, сюда, вы укатили, я за вами…

Солдат - дурак, ни черта не понял…

– Архаровец ты, - сказал Архаров. - Солдата нужно было за подмогой слать, самому оставаться.

– А чего оставаться - двух покойников стеречь?

Но дело было не в этом доводе рассудка - Архарову показалось, будто он уразумел, что двигало Федькой. Это чувство очень хорошо определялось французским словом «азарт». Сиречь - задор, горячность, запальчивость.

Слов, какими перевести, много - а все не то…

Федька не мог сидеть на лестнице, охраняя два тела, ему непременно нужно было, разгоряченному дракой и погоней, бежать, нестись, что-то делать… или же то, что он совершил, вызвало в его душе взрыв отрицания - он не мог позволить себе спокойно сидеть рядом с убитым им человеком, он должен был продолжать действовать, имея простую и четкую цель - найти того единственного, кто мог его казнить или миловать на этой земле, действовать - чтобы не мыслить…

И вот сейчас, глядя на него, потрепанного и измазанного кровью, Архаров вдруг сообразил: да ведь Федька еще очень молод, немногим старше Левушки, чем и объясняется его неистраченная горячность - да еще имеющая свойство проявляться очень бурно. А другое - он уже однажды убил человека, убил в пьяной драке дружка-приятеля и сам себя казнил за это лучше всякого Шварца с кнутобойцами. И сейчас, как он ни пытался выставить себя доблестным и отчаянным полицейским, глаза выдавали страх, Федька даже боялся сам себе сказать безмолвно: Господи, да что же я опять натворил?…

И какое же объяснение было верным, первое или второе?

Федькино лицо неуловимо менялось, показывая Архарову: первое! нет, второе! нет, все же первое…

Карета меж тем неслась по Моховой, и Захар с Клашкой, мотаясь сзади, недоумевали - какой князь Волконский, нас что-то совсем не туда везут!

В Колымажном поднимался над домом Флейшмана густой дым и из одного окна уже лезло пламя. Обыватели устремлялись вытаскивать имущество, но не всем хватало духа - а только самым жадным.

– Захар, Клашка, держи воров! - крикнул, выскакивая из кареты, Архаров и тут же метнул вперед кулак. Кулак встретил непрочную преграду, мужичишка, прижимавший к груди охапку тряпья, улетел влево.

– Стрема! Полицмейстер!…

Стало ясно, что на дым и крики тут же понабежали мошенники.

– Ухряй, мазуры! - заорал сам Архаров. И точно - от дома отбежали еще двое.

Дальше была безобразная драка, в которой досталось и правому, и виноватому. Хотя вышла она короткой - в Москве уже раскусили натуру нового обер-полицмейстера: хмур и задумчив лишь до той поры, как появится повод махать кулаками. Не хочешь этакого благословения - удирай, покуда цел. Вот и вышло, что тушить некому…

Захар Иванов, вывернув на себя ведро воды, вбежал в дом и оттуда подал в окно детей. Кучер Сенька выпряг лошадь и поскакал за пожарной командой. В Москве уже кое-где стояли каланчи и дежурили на них служители, но позвать самим - как-то надежнее.

Федька пытался было пробиться на второй этаж, в самое пекло, - но Архаров так орал ему вслед, угрожая и поркой, и мордобоем, что пришлось отступиться.

Наконец явился Сенька, за ним прикатили пожарные фуры с насосом и трубами, вода из ближнего колодца залила первый этаж, а во втором уже и заливать было нечего.

Архаровцы стояли во дворе кучкой и глядели, как догорает верх дома. Мокрый Иванов, голый по пояс, выжимал рубаху. Сенька тихонько выспрашивал - что да как. Федька и Архаров, чуть в стороне, разбирались - что же такое произошло.

– Какого черта ты солдата оставил? Ну и где теперь твой солдат? - допытывался злой, запыхавшийся, чумазый и взъерошенный Архаров. - Сбежал?! И что вы там такое понаписали с Тучковым в записке? Что вы понаписали, если из-за вашей бумажки человека убили?!. И дом подожгли?!.

Федька молчал - записку Левушка ему не показывал, что касается солдата - оплошность, да, готов спиной расплатиться.

Подошел унтер-брандмейстер, поклонился.

– Ваше сиятельство…

Сиятельством Архаров не был, титулов не имел, но пожарный решил, что так как-то надежнее.

– Докладывай, Еременко.

– Там ребята наверху два тела нашли, до них не добраться. Можно попробовать вытащить баграми.

– Вытаскивайте, - распорядился Архаров.

Тут прибыл помещик, нанимавший две комнаты, и обнаружил себя погорельцем. С претензиями полез к Архарову. Делать этого не следовало - на его-то голову и вылил обер-полицмейстер все свое неудовольствие. Тем временем Еременко, видя, что начальство делом занято - дурака в хвост и в гриву кроет, тихонько отозвал Федьку.

На землю удалось спустить только одно тело - человека, которого Федька пырнул под сердце его же ножом. Лицо покойника обгорело, но Федька признал его по стати - он был помельче молодого и полноватого доктора. И как еще обгорело - похоже, в это мертвое лицо ткнули горящей головней и держали так довольно долго.

Тело лежало у его ног - тело убитого им человека. Федька вздохнул и опустился на корточки - выворачивать карманы. Скоро образовалась на траве кучка: платок, табакерка, кошелек, перочинный ножик, замшевый мешочек… Федька раздернул шнурок - внутри были игральные кости в кожаном стаканчике и обтрепанная по углам карта - дама крестей. И скомканную бумажку нашел с какими-то цифрами и записями. Не по-русски…

Архаров подошел и присел, упираясь руками в колени.

– В этом деле французским духом тянет, - сказал он, ткнув пальцем в бумажонку. - Глянь-ка на его тельник, православный или католический.

Федька осторожно, двумя пальцами, прокопался под рубаху к покойнику, вытянул цепочку и крест. Четвероконечный. Католический.

На обгоревшее лицо глядеть было неприятно - на него набросили какой-то лоскут. Архаров этот лоскут приподнял и тут же опустил.

Лица не врут. Но это - уже было за пределами правды и лжи, хотя…

Он дернул за буклю обсыпанных копотью волос. Предположение подтвердилось - покойник был в парике. Свои бы волосы, поди, вспыхнули факелом, а дешевый нитяной парик огню воспротивился. Под ним была круглая плешь, обрамленная седыми волосами. Правда, плешь странная, поросшая коротеньким редким ежиком…

– Мать честная, Богородица лесная! - воскликнул Архаров. - Да это ж католический патер! Или как его там! Федька, обшарь его как следует! Может, четки найдутся, или молитвенник, или еще что!

Но никаких принадлежностей ремесла не обнаружили.

– Он такой же патер, как я - повитуха, - вдруг сказал Клашка Иванов, оказавшийся рядом. Совсем еще молодой и необстрелянный, он сперва не подходил к мертвому телу, потом осмелел.

– А ты почем знаешь? - спросил, не оборачиваясь, Архаров.

– Руки.

– Точно…

У человека с выбритой плешью ногти были больно грязны и неухожены.

Архаров выпрямился. Нужно было что-то решать.

– Тело доктора - снять, доставить в приходский храм, пусть старухи обмоют, приготовят к отпеванию. Иванов!

– Я! - отозвались оба.

– Клашка. Тебе за сообразительность задание - останься тут, расспроси людей, добеги до Воздвиженки, спроси дом Шестуновой, что ли. Узнай у дворни, может, слыхали, есть ли у доктора хоть какая родня. Захар! Патера - на фуру, доставь на Лубянку, пусть снесут в подвал, положат на лед. Потом бери извозчика, поезжай за Матвеем Воробьевым, привези живого или мертвого, пусть посмотрит и выскажется.

– Будет исполнено, - отвечали Ивановы.

– Федор! Чего скуксился? Поедешь со мной к князю Волконскому. Расскажешь, как пытался задержать убийц доктора. И стой на том, что кабы старая дура не препятствовала ему рассказать вам с Тучковым нечто важное о побеге своей девки, то был бы жив!

Подумал и добавил:

– Старых дур тоже уму-разуму учить надо…

* * *

Тереза Виллье стала хозяйкой модной лавки не от природной склонности к торговле или от нежной женской любви к модным товарам, а в отчаянии.

Когда после нападения на ховринский особняк ее покинул отправленный к мортусам в барак Клаварош, она поняла - вот теперь все, погибель, спасения нет. Клаварош несколько дней спустя прибежал, оставил еды, ничего не объяснил, исчез, и смерть немного отступила…

А потом явился молодой офицер и выложил на крышку клавикордов холстинный узелок.

– Велено вам передать, мадмуазель, - сказал он по-французски. - Некая особа дарит вас сими безделушками…

– Я не могу принять, - тут же быстро отвечала Тереза. - Я девица низкого звания, но честью своей дорожу не менее знатной госпожи!…

Молодой офицер почему-то звонко рассмеялся (он вообразил Архарова, деловито покушающегося на честь девицы, картинка получилась презабавная, но Тереза этого не знала) и сказал:

– Успокойтесь, вам, к сожалению, сие не грозит. Берите подарок спокойно.

Он развязал узелок и показал Терезе целое сокровище. Архаров набрал в сундуке монет и побрякушек щедрой рукой.

– Я не могу это принять! - воскликнула она.

– Мадмуазель, вы это примете! - тут же выпалил он.

– Но с какой целью? Зачем? Что я должна сделать взамен? - взволновалась Тереза. Все это было - как сцена из романа, и она ожидала какого-то невероятного приказания.

– Есть некое условие. Вы должны будете оставить музыкальные занятия и открыть лавку, - сказал молодой офицер. - На Ильинке! Знаете, где это? Чума идет на убыль, скоро в город начнут возвращаться богатые госпожи, вы имеете шанс составить себе состояние.

Предложение было странным - но, если уж оставаться в Москве, то не учительницей музыки и не гувернанткой. При одной мысли о своем ремесле Тереза осознавала, что скорее сунет голову в петлю. Опять в богатом доме? Где есть настойчивые мужчины? И их маменьки, жены, сестры, готовын загрызть за одно лишь то, что обратила на себя внимание?…

– Очень хорошо, - отвечала Тереза. - Я буду считать, что это дано мне в долг…

– Не надо так считать, - попросил молодой офицер. - Лицо, пославшее вам эти безделицы, сильно огорчится.

Они еще немного попререкались. Тереза уточнила - точно ли от нее требуется только отказ от музыки. Офицер подтвердил - именно так. И вдруг ее осенило.

Неведомая особа нашла единственно возможный выход из положения, в которое Терезу загнала судьба. Это было сродни проламыванию дырки в каменной стене - но как же быть, если нет дверей?

– Пожалуй, я возьму подарок, - сказала Тереза. - И передайте тому лицу, что я отплачу ему полным и точным выполнением его пожелания. Я оставлю музыкальные занятия.

Левушка удивился выражению ее лица - с таким выражением петлю намыленную себе на шею надевают…

Тут же Тереза принялась уничтожать прошлое - начала с того, что вздумала порвать нотные тетради. Офицер отнял у нее тетради, тогда она ушла из гостиной. И музыка, словно пожелав с ней проститься, вдруг зазвучала, понеслась ей вслед! Как на грех, офицер взялся играть одну из пьес, что с такой живостью исполнял на клавикордах он… Мишель…

(Потом Левушка попытался пересказать Архарову странный разговор, но тот отмахнулся - было не до девиц с клавикордами, решалась судьба будущих архаровцев. И впредь они о том подарке молчали, как если бы его не было, пока Левушка не уехал вместе с прочими преображенцами обратно в Санкт-Петербург, Архаров же остался принимать полицейское хозяйство).

Тереза выполнила пожелание буквально. С того дня она даже мимолетным движением не коснулась клавиш.

Но, вспоминая все, связанное с офицерами, побывавшими во время чумы в ховринском особняке, она сообразила, кто та загадочная особа - некрасивый, более того, неприятный на вид офицер, который вломился за ней следом в темную гостиную и которого она потчевала музыкой, покуда не сбежал. Офицер ей очень не понравился - но этот человек нечаянно придумал, как ей отсечь от себя прошлое. Музыка была ее жизнью, музыка была ее юностью и любовью. Пока Тереза принадлежала музыке - прошлое никак не желало умирать, потому что каждая музыкальная фраза снова и снова воскрешала его.

Начать новую жизнь можно было только так, как додумался Архаров, - без единого музыкального аккорда!

И Тереза начала ее, начала, как всякая француженка, желающая успеха в торговле, с перемены имени. Теперь она звалась мадам Фонтанж - ярко, празднично, торжественно. И даже всякая старая просвирня на Москве знала, как наывают по-французски таких молодых и нарядных хозяек модных лавок - маршан-де-мод.

В лавке у мадам Фонтанж было не больно просторно - помещалась она сама с помощницей, да прилавок, да шкафы со стеклянными дверцами, да стулья для двух-трех покупательниц-дам в широких фишбейновых платьях, да консоли, на которых удобно было ставить деревянные болванки с большими чепцами из батиста и кружев, отделанными лентами разных цветов. Там же стояли модные куклы в платьях всех сортов и с разными к ним принадлежностями: те, что носят дома и не при весьма чиновных визитах, те, что надевают на гулянье, и праздничные.

В шкафах под стеклом Тереза держала дорогие кружева, посуду и фарфоровые фигурки, а также небольшие дамские табакерки - как раз самые модные дамы уже позаимствовали у мужчин моду нюхать табак, и Тереза даже сама не расставалась с табакерочкой, чтобы подвигнуть покупательниц к покупке. Правда, не нюхала - Клаварош отсоветовал.

В окне же была выставлена искусно вылепленная восковая дамская голова с черными волосами лучше, чем когда-либо их удается уложить на живом человеке, и в таком восхитительном чепце, что ноги сами вносили покупательницу в двери прежде, чем она успевала осознать красоту приманки. Рядом глядела на нее другая, с волосами соломенного цвета и в шляпке. Юная Терезина помощница Катиш как-то, желая прибавить красоты, немилосердно обе восковые головы нарумянила. Еле потом отчистили те румяна.

Словом, образовалось модное гнездышко, где любой другой девице ее лет жилось бы счастливо. Однако Тереза, выучившись щебетать о кружевах и лентах, не испытывала к ним горячей любви. И в торговле ей многое было не по душе. Особенно удручала необходимость говорить с покупательницами по-русски.

Конечно, приезжали и молоденькие хорошо воспитанные щеголихи, знающие французский и получающие от него удовольствие. Но московская барыня средних лет могла разве что поздороваться и осведомиться о погоде. Когда доходило до выбора товара - тут же пускалось в ход русское наречие.

Когда Архаров незамеченным проходил мимо лавки, старательно глядя в другую сторону, Тереза как раз принимала покупательницу - молодую купчиху из недавно разбогатевшего семейства. Видно было, что красавица очень неловко себя чувствует в платье с открытой грудью, а носить нужно - чтобы не позорить мужа своей русской старомодностью.

– А растолкуй, матушка мадам, для чего они так малы? - спросила, прикладывая к руке браслет, пышная красавица.

– Извольте разуметь, сударыня, - почти чисто выговаривая по-русски, произнесла Тереза. - Подвижный браслет должен указывать на изящество руки, плотно к ней прилегающий браслет - на ее приятную полноту.

Купчиха уставилась на свое налитое запястье.

– На соблазнительную полноту, - подчеркнула Тереза, и тут дверь распахнулась.

Влетела щеголиха, лет этак восемнадцати или девятнадцати, о которой, если судить по внешнему виду, можно было бы сказать так: то ли юная жена богатого пожилого мужа, осознавшая бедственность своего положения, то ли ранняя вдовушка, скоро затосковавшая на пустой постели. Однако щеголиха заговорила - и тут Тереза поняла, с кем имеет дело. Вдовушка из небогатых, которой Фортуна послала поклонника с туго набитым кошельком…

– Сказывали про тебя, сударыня, что у тебя… - бойким московским говорком приветствовала красавица и принялась перечислять все, чего ее душеньке было угодно отыскать в модной лавке: и длинные ажурные чулочки, и расписные веера, и ленты модных оттенков, и кружевные косыночки-фишю, прикрывавшие грудь ровно настолько, чтобы возбудить амурный интерес, и туфельки-мюли - без задников, которыми так сладострастно поигрывала в воздухе всякая жаждущая внимания хорошенькая ножка.

Щеголиха трещала, словно не видя другой покупательницы, трещала самозабвенно, многие названия правильно выговаривая на французский лад, однако Тереза вдруг поймала ее взгляд.

Щеголиха изучала хозяйку модной лавки тщательно, как если бы задумала приобрести ее самое.

Гляди, позволила Тереза, разглядывай, все на месте и все - по законам наилучшего вкуса. Подумалось было - все гармонично, однако мысль была недопустимая - Тереза решительно изгнала из жизни музыку, как явление по меньшей мере бесполезное, и все словечки, с ней связанные, тоже. Черные напудренные волосы приподняты надо лбом в меру - а не на пять вершков, как у одуревших от модных картинок дам, - и взбиты в меру. И никаких бус меж локонов не проложено, никаких ленточек, одна - и та на небольшом, опять же в меру кокетливом чепце-карнете, бледно-голубая.

И в самой главной точке декольте, где начинается ложбинка - не бант, а маленькая жемчужная подвеска, почти незаметная. Каскад бантов до талии - это на модной картинке, для покупательниц, чтобы брали ленты аршинами, а с хозяйки довольно одной этой случайно попавшей к ней подвески. Найденной в архаровском узелке и почему-то полюбившейся…

Равным образом и гирлянды искусственных цветов - хоть к лифу прикалывай, хоть к волосам, хоть к подолу, вон они висят, аккуратно разобранные, свисают с жердочек, и вечно за них беспокоишься - не залапали бы жирными пальцами… Зато хозяйка позволила себе дорогое кружевное модести, обрамляющее вырез. На него и полюбоваться не грех.

Щеголиха трещала, а купчиха, послушала ее, послушала, задрала подол и, выставив ногу, принялась одновременно требовать совета относительно пряжек для туфель. Обе друг друга уже не слушали и не слышали.

– Широкая пряжка на туфле способствует стройности ножки, сударыня, - одновременно выкладывая ленты для щеголихи, сказала Тереза. - У нас есть выбор… Катиш!

Выскочила помощница, опустилась на колени, стала прикладывать к туфельке то одну, то другую пряжку, от чего купчиха растерялась - ей трудно было сделать выбор.

Снова отворилась дверь, ворвался петиметр, купчиха пискнула и спрятала ногу под юбки. Щеголиха рассмеялась, и тут же начался амурный разговор. Оказалось, эти двое по всей Ильинке искали друг дружку.

Тереза поняла, что покупок от них не жди. Одна не за покупками явилась - а манеру перенять, другая, пока на нее свекровь не прикрикнет, выбора не сделает.

Были и другие покупательницы, взяли недорогие фарфоровые табакерочки, гребешки, коробочки с желтой пудрой для мужских париков. Все по мелочам, по мелочам - а, глядишь, и день не зря прожит, сколько-то прибыли имеется.

Ближе к вечеру решили, что в лавке и одна Катиш управится. Катиш постирала свои и Терезины кружева, еще какие-то вещички, и заняла хозяйское место. Ей нравилось быть в лавке главной. И она весьма любезно обслужила мещанку с дочерью, которые пришли набирать ленточек для приданого. Разумеется, сблагостила все немодные цвета, уверив, что их и сама царица в Петербурге носит.

Время было такое, что впору уже лавочку запирать, и Катиш, не ожидая покупательниц, вышла на Ильинку - поболтать с соседками.

Меж тем Тереза скромно сидела в задней комнатке, где хранились не выставленные пока товары, и занималась важным делом. Хотя они и торговала дорогими кружевами, но сама менять их каждый день не могла. Поэтому приходилось отпарывать и стирать. А сушить ценное кружево - целая наука. Его, осторожно отжав, заворачивают в мокрую тряпку, чтобы слишком рано не лишилось влаги, и, вытягивая оттуда понемногу, накалывают на особый барабанчик.

Как раз такой барабан, обшитый желтой байкой, лежал на коленях у Терезы, и она аккуратненько расправляла на нем широкую полосу золотистых блондов, закрепляя внатяг булавками. Расправив два-три вершка, вытягивала из влажной тряпицы следующий кусочек. И очень была поглощена этим делом, когда услышала, что дверь лавки отворяется.

– Катиш! - крикнула она помощнице.

Катиш не отозвалась, и Тереза поспешила сама встретить покупателя.

– Добрый день, сударыня, есть ли у вас черепаховые табакерки, которые не стыдно подарить другу? - довольно гладко, хотя не совсем правильно выговаривая слова, спросил по-французски мужчина в темно-синем, богатого цвета, бархатном кафтане, и Тереза сперва подумала, что бархат летом неудобен - в нем заживо испечься можно, а потом только осознала, что голос знаком, и как еще знаком!

Она окаменела, не зная, как быть - убегать было нелепо, но самой вступать в разговор с этим человеком - мерзко!

Он сделал еще шаг, удивленный молчанием хозяйки, и наконец-то посмотрел ей в лицо. А посмотрев - узнал…

– Тереза! Ты жива…

– Жива, - подтвердила она, повернулась и пошла прочь. Он, сбив по дороге консоль со стеклянным верхом, где лежали всякие трогательные мелочи - наперсточки, игольнички, мушечницы, выложенные перламутром, - кинулся за ней, схватил и развернул к себе.

От прикосновения пальцев пол ушел у Терезы из-под ног.

– Ты жива, - повторил он, - какое счастье!

– Прошу вас, сударь, уйдите! - сказала Тереза.

– Какое чудо, ты жива, - повторял он, не отпуская ее плеч. - Все полагали тебя мертвой…

– Для вас я мертва, уходите.

– Нет, я не уйду, раз уж я нашел тебя, я не уйду!

– Что же мне, звать на помощь? - и она действительно крикнула что было мочи: - Катиш!

Помощница на сей раз появилась сразу - возможно, заинтригованная тем, что пылкий кавалер вломился в задние комнаты лавки.

– Катиш… - а что приказать, Тереза не знала.

Помощница, девица лет двадцати двух, во все глаза смотрела на гостя. Он был хорош собой - высок, статен, причесан к лицу, и странными казались на этом смугловатом горбоносом лице светлые, почти прозрачные голубые глаза.

– Тереза, ты полагаешь меня виновным, но это не так, я ничего не знал, я потом только обнаружил твое отсутствие, это было ужасно, матушка приказала меня запереть, чтобы я не помчался в Москву…

– И что же, заперли?

Он промолчал.

– Ступайте, сударь, да впредь не извольте к нам жаловать! - крикнула по-русски Тереза. - Катиш, проводи господина и закрой дверь!

– Мы непременно должны увидеться, непременно, слышишь?

– Мы не увидимся более никогда! - это уж было заявлено по-французски.

Он, не обращая внимания на Катиш, стал целовать Терезу в щеки, в губы - мелкими, быстрыми, пылкими поцелуями. Такими, от коих голова идет кругом.

– Мишель, я вас ненавижу!… - с грехом пополам выкрикнула беспредельно взволнованная Тереза и уперлась ему в грудь руками. Тогда лишь он отступил.

– Теперь я знаю, где тебя искать!

– Вы не смеете!

– Я приду вечером!

И этот страстный Мишель действительно покинул лавку, а Тереза побежала следом и задвинула тяжелый засов.

– Ну, что, Катиш, что ты так глядишь на меня? Разве я не похожа на брошенную женщину? - в отчаянии спросила она. - Вот этот человек - этот мужчина, этот дворянин! - соблазнил меня, как глупую девчонку, а потом бросил в зачумленном городе умирать! И ты еще удивляешься, что я отказала господину Спиридонову?

Катиш была девицей шустрой и сообразительной. Еще три года назад ее звали попросту Катюшкой, и числилась она крепостной девкой богатых купцов Лепешкиных. Она, как и Тереза, в чуму не выехала из Москвы, но по иной причине - она не могла оставить умирающих братцев. А затем это сделалось невозможно. Зараза Катюшку почему-то не брала, и она жила впроголодь, спуталась с солдатом, который приносил ей поесть, потом он же рассказал, что крепостным обоего пола. которые будут в чумных бараках ухаживать за больными, обещана воля. Катюшка набралась мужества и пошла через всю Москву к Данилову монастырю - наниматься в бараки. Обещание графа Орлова московские власти сдержали - девушка получила вольную. Какое-то время она пожила с немолодым доктором Аникишиным, с которым сошлась в лечебнице, потом доктор воссоединился со своим вернувшимся семейством, а Катюшку пристроил к приятелю-купцу, торговавшему галантерейным товаром. Оттуда ее переманила французская мадам, и Катюшка за полтора года сменила несколько лавок на Ильинке, одновременно осваивая язык.

Терезу она высмотрела сама, когда та еще только обустраивалась, и явилась предлагать ей свои услуги.

Так что Катиш превосходно понимала, что творится в душе у ее молодой хозяйки. И по-бабьи знала - Терезе нужно выреветься и выговориться. Утешая ее и кляня что есть сил весь пол мужской, Катиш как-то одновременно выкидывала на стол конфекты, крендельки, бутыль со сладкой наливочкой, две стопки. И добилась своего - пролились спасительные слезы.

– Он же мог за мной вернуться, мог! Его матушка не просто так меня в Москве забыла, я не кукла, не моська! Мосек всех увезли, а меня забыли - и я потом лишь догадалась, в чем дело! Катиш, мне показалось, будто я беременна, и я сказала ему! А он проболтался своей драгоценной матушке, вот почему меня оставили тут умирать! Разве графине Ховриной нужна невестка, которая зарабатывает на жизнь уроками музыки?

Вот тут Катиш и удивилась.

За все время, что они трудились вместе, Тереза ни словом не обмолвилась о том, что обучена музыке, и в квартирке, которую они снимали на двоих, не было ни флейты, ни скрипки, ни клавикордов. И не объяснять же помощнице, что, занявшись делом, которое ей грубо, но правильно присоветовал незнакомый офицер, музыку она из своей жизни вычеркнула. Даже когда, идя по улице, слышала из распахнутого окна клавикорды, - ускоряла шаг.

Но умница Катиш, о музыке более не спрашивая, наполовину по-русски, наполовину по-французски стала утешать хозяйку, приводя в пример своих собственных любовников и утверждая, будто они вели себя не немного лучше. Хотя солдат несколько месяцев кормил ее, да и доктор, пока его семья была в безопасном от чумы месте, неплохо о ней заботился.

– Разве ж я его не любила? Я все ему отдала! Он моим первым стал, Катиш, я долго себя блюла… Да лучше бы я его не дожидалась, лучше бы еще в Лионе по кривой дорожке пошла! - и Тереза бурно жаловалась на соблазнителя, который позволил ловкой матушке увезти себя в подмосковную, не говоря, однако ж, что в час соблазнения ей был уже двадцать один годок, а ему - всего-навсего восемнадцать. Очевидно, полагала, что сие не имеет значения.

– Коли увидишь, что он на улице - сразу дверь засовом закладывай! - вдруг принялась она учить помощницу. - Я не могу видеть его, он мне противен, отвратителен! Я сама себя боюсь - я же могу убить его, Катиш, я точно убью его! После того, что он со мной сделал… Он же душу мою погубил, Катиш, душа моя опустела, я никогда более никого не смогу любить - вот что он со мной сделал!…

Помощница со всем соглашалась, да и всплакнула с хозяйкой заодно.

– Не извольте беспокоиться, я все ножики спрячу! - обещала она. - А коли придет - я Кузьму кликну! Он с молодцами живо прибежит! Выставим, как нашкодившего пса, пинками!

Поблизости и впрямь имелись сильные молодцы - служили у того купца, что продал Архарову венские стулья. Понятное дело, молодежь из модных лавок галантонилась и амурилась промеж собой напропалую, и Катиш времени зря не теряла. Она больше всего хотела выйти замуж за приказчика, скопившего капиталец, чтобы открыть свою торговлю, пусть не на Ильинке, да свою.

И подумалось ей, что коли бы тот еще не встреченный приказчик был так же хорош собой, как неожиданный любовник ее хозяйки, то лучшего она бы и не желала.

Тереза продолжала, плача и ругаясь, рассказывать горестную свою историю, а Катиш слушала внимательно, так что вскоре поняла, кто таков роковой соблазнитель - граф Михаил Ховрин.

Как и положено шустрой московской девке, она любила узнавать новости о графских и княжеских семействах - кто, да с кем, да как, да был ли ребеночек, да знает ли муж, да будут ли венчаться. И, слушая, тут же дала себе задание - узнать поболее про Ховриных, во-первых, любопытно же, а во-вторых, поди знай, авось и пригодится.

Сердце ей подсказывало, что страстный Мишель еще не раз объявится на Ильинке.

А Тереза вдруг ударила обеими руками по столу. И замерла - в душе все отозвалось каким-то удивительно слаженным и грозным аккордом.

Жизнь рушилась, музыка возвращалась…

* * *

Архаров поехал к князю Волконскому сразу после пожара, лишь размазав платком грязь на роже. И, сидя там за столом, послал к себе на Пречистенку сказать - пусть топят баню. Князю же сгоряча все отпел про старую дуру Шестунову: сдается, ей нужно лишь видимость поисков создать, перед кем-то неведомым оправдаться. Волконский согласился - Шестунова непременно перед нем-то отчитывается в воспитании девицы.

Вернувшись от князя, Архаров отказался от ужина - Волконский был хлебосолен - и сразу же собрался отмываться в баню. Пока истопилась окончательно и нагрелась вода, посидел с Устином, разбирался с кое-какими бумагами. С собой взял в парилку Сеньку-кучера, который оказался и превосходным парильщиком. Нужно было как-то избавиться от всей сегодняшней суеты.

Баня стояла при службах, особо, и для хождений в нее Архаров еще весной завел особливый наряд.

Огромный просторный дом, который при Архарове еще ни разу по-настоящему весь не протопили, отсырел хуже Ноева ковчега. Нарядный лазоревый шлафрок эту сырость позорно пропускал. Архаров велел послать по лавкам, и ему привезли кафтан не кафтан, халат не халат, шлафрок не шлафрок, а нечто длиной до пят, клюквенно-розовое, подбитое коротким темным мехом, широченное - коли запахнешься натуго, левая пола чуть ли не на спину заходит, - и на серебряных крючочках.

Цвет его не смутил, он тут же завернулся в покупку и был премного доволен. Для походов в баню недоставало валенок - вот кабы ему кто раздобыл теплые серые катанки, он был бы просто счастлив. Можно даже без вышивки на голенищах. Но потеплело, и он отложил покупку до лучших времен.

Распаренный и безмерно довольный, Архаров, похожий в своем одеянии почему-то на сытого турка, отправился на поварню - убедиться, что все благополучно, и нагрузить Никодимку самоваром. Время было позднее, однако камердинер потащил заранее растопленный самовар в хозяйскую спальню, а Архаров пошел следом. Туда же, в спальню, был зван Устин и угощен чашкой чая с баранкой. Пока Архаров наслаждался, Устин почитал вслух государынин Наказ Главной полиции - то есть, было исправно совмещено приятное с полезным. А потом они вместе прочитали перед образами вечернее правило - читал Устин, помнивший его наизусть, Архаров же повторял вполголоса. Оказалось, иметь в писарях бывшего дьячка - дело душеспасительное.

– Дождь, что ли, пошел? - спросил Архаров Никодимку, пришедшего за самоваром.

Никодимка прислушался - что там делается за окошком.

– Моросит маленько. К вечеру парить стало - нельзя без дождя.

– Что бы ему днем пролиться… - проворчал Архаров, вспомнив о пожаре. Этот пожар еще долгонько разгребать придется… впрочем, утро вечера мудренее, сейчас нужно все повыбрасывать из головы, не то, Боже упаси, приснится!

Совсем уж было собрался обер-полицмейстер завалиться в постель, как в дверную щель вставилась красивая Никодимкина голова.

– К вашим милостям девка!

– Какая девка?

– Простого звания, сказалась от Фаншеты.

– С запиской, что ли? - вспомнив Дуньку, предположил Архаров. - Ну так возьми записку, тащи сюда. Девке дай пятак за труды.

– Хочет непременно в собственные руки… - тут Никодимка закатил глаза к потолку, подумал и выпалил: - Сан манке!

У Архарова в особняке было немало всяких недоразумений - то дверь в третьем жилье повадилась сама среди ночи со скрипом отворяться, то дикий голос, опять же ночью, гудел и гулял по всему дому. Насчет голоса дознались - пожилой дворецкий Меркурий Иванович разучивал модные песни, не сообразив, что в особняке умопомрачительное эхо. А теперь вот Никодимка, взяв пример с архаровцев, стал перенимать у Клавароша всякие французские словечки. Веселый француз снабжал его в изобилии, но подозрительный Архаров чуял - тут дело неладно, в один прекрасный день Никодимка такую французскую матерщину загнет, искренне полагая ее приличными словесами, что позора на много лет вперед хватит.

Одно то, как он старательно мычал в нос, передразнивая француза, уже заслуживало хорошей порки.

– Ч-черт… - ругнулся Архаров. Он сообразил, что откуда тут взяться записке? Дунька-то писать не умеет!

– Так вести, что ли?

– Веди сюда.

И запахнулся поплотнее, и встал, чтобы встретить гостью стоя, а то невесть что подумает. При всей своей решительности и пренебрежении ко многим светским условностям, Архаров вечно побаивался, что дамский пол поймет его как-то не так и будет потом предъявлять однообразные претензии.

В спальню проскользнула невысокая девка, до самых глаз укутанная в накинутую на голову отсыревшую клетчатую шаль. Она действительно оказалась простого звания - даже не в модном платьице, как полагалось бы горничной девке содержанки, а вовсе в легком сарафане.

Девка довольно низко поклонилась.

– Ну, говори, что Фаншета передать велела, - позволил Архаров.

Девка повернулась к Никодимке, всем видом показывая: вот этот здесь нам не надобен.

– Поди вон, - мирно приказал камердинеру Архаров. И, когда дверь закрылась, повторил адресованную девке просьбу.

Однако она молча подошла к нему, и даже не подошла, а как-то вмиг оказалась рядом, грудь в грудь.

– Не шали, - отступая, приказал Архаров. - Кому сказано - не шали!

Последний шаг назад оказался лишним - обер-полицмейстер, подбитый под зад собственной кроватью, невольно шлепнулся на перину.

Девка скинула с головы шаль и расхохоталась.

Это была сама Дунька-Фаншета.

– Долг платежом красен! - закричала она. - Тут вы, сударь, не отвертитесь!

И нахально завалила на спину человека, которому не отказала бы, поди, самая привередливая из московских невест.

Архаров хотел было сказать Дуньке, что она все делает неправильно - это не ей нужно безобразничать, а ему самому, ей же - ждать, чего он соблаговолит придумать или потребовать. Таковы были условия амурной связи Архарова с какой бы то ни было женщиной, и, помнится, тогда, в Зарядье, Дунька вела себя, по его разумению, безупречно.

Но и сейчас получалось неплохо.

Дунька растребушила на нем розовый кафтан, раздернула на груди рубаху, но ему пришлось отпихнуть ее, чтобы встать - все-таки нехорошо лежать под бабой кверху пузом, неправильно, не она тут главная. Дунька, добрая душа, сама протянула ему руки, чтобы вытащить его из перины, и, видя ее разудалую улыбку, Архаров и сам невольно улыбнулся.

Дунькино лицо было честным - она и впрямь радовалась своей проказе.

Он прямо по-русски весело сказал ей, что и как собирается с ней сделать, а Дунька хохотала-заливалась и в нужную минуту опрокинулась на спину наилучшим для него образом… кажется, ей даже все это понравилось…

Потом она подвинулась, давая ему прилечь рядом, и обняла, и притихла. И ни словечка не произнесла - за что всякий мужчина женщине должен быть просто благодарен.

Архаров же, когда горячка спала, задумался вот о чем: красную цену Дуньке он знал, цена была названа еще тогда, в Марфином домишке, в чумную осень, и с того времени Дунька моложе и свежее не стала. Но тогда она была - шалая девка из Зарядья, да еще и попавшая в беду - вовремя не сбежала из чумного города, теперь же - вон какие ажурные чулочки взметнулись к потолку… знать бы, как положено платить чужой содержанке? Для Дуньки полтина - в самую пору, а содержанкам, поди, сотня полагается?

Не заплатить он не мог. Не так сам себя воспитал.

Тут некстати вспомнился Шварц - нарисовался в голове, как живой, с поднятым вверх указательным перстом и назидательным изречением на устах: «Всякий труд должен быть оплачиваем».

Опять же - должность. Обер-полицмейстеру совать девке за услугу полтину - как-то нехорошо, не по чину. Надо больше, но сколько? Может, с высоко залетевшими Дуньками не звонкой монетой, а имуществом расплачиваются? Перстеньками, каретами, платьями, мебелью? Архаров не знал, да и перстеньков не имел, вот разве что те новехонькие вызолоченные стулья с Ильинки. Вообразив себе Дуньку, перетаскивающую под дождем полдюжины стульев, он невольно усмехнулся.

Нет, коли она повадится к нему бегать, то нужно как следует подумать об оплате… и вообще устроить так, чтобы повадилась, это избавляет от большого неудобства…

Да, ее нужно как следует отблагодарить. Она ворвалась вовремя. Она избавила от большого затруднения, сама того не зная. Она вытряхнула из души смятение, погнавшее на Ильинку, и вселила туда звонкую и блаженную пустоту. Вот только Архаров не знал подходящих слов для таких объяснений. Он даже не представлял, как вообще в таких обстоятельствах можно благодарить словами.

– А нам, Дуня, кое о чем потолковать надобно, - сказал он наконец.

– А потолкуем, - как-то очень сонно отвечала она, и тут лишь Архаров понял причину ее умного молчания - Дунька вздремнула. Он легонько похлопал ее по плечику.

– Аюшки?

– Потолкуем, Дуня. Ты, я гляжу, совсем дама сделалась. Сожитель твой на тебя денег не жалеет.

– Да ну его совсем… ты лучше.

Архаров ужаснулся - ну как шалая Дунька в голове своей решила, будто нужно бросить того сожителя и пойти к нему на содержание?!.

– Я тебе дело говорю, - строго молвил он. - У тебя, коли по твоей карете судить, дом открытый, гости бывают.

– Да наезжают, только все старики. Мой-то хитрый.

Тут и пришло окончательное озарение.

– И в картишки играют?

– Так для того и ездят! Мой велел, чтобы всегда в доме нераспечатанные колоды были. И угощение им выставляем. Не хуже, чем в Париже, - вино и бисквиты! А потом три-четыре старичка обязательно ужинать останутся.

– А сама? Садишься с ними? В мушку хотя бы?

Архаров нарочно назвал одну из несложных модных игр.

– Бывает… - тут Дунька поняла, что амуры иссякли, пошла неожиданно деловая беседа. - А на что тебе?

– Так, может, и записных игроков знаешь? Тех, кто с карт кормится? Не может быть, чтобы они твое гнездышко миновали.

– Мой их не жалует. Говорит - карты не коммерческая игра, а приятное времяпро… препро…

– Времяпрепровождение, - четко выговорил Архаров. - Но ведь заглядывают? Не может быть, чтобы не заглядывали и под тебя клинья не подбивали.

– Да на что тебе мои клинья?…

Архаров подумал, подумал - да и брякнул прямо.

– На Москве шайка шулеров завелась. Завозят ночью людей в какие-то дома, затевают игру по-крупному, грабят хуже налетчиков. И, Дуня, играют там под запись. Кто проигрался - вексель дает. Векселю тому цена, правда, медный грош - указ такой был… Но они, черти, видать, по-хитрому все обставляют, дома имеют благородный вид. Придется вылавливать. Так вот, коли услышишь, что кто продулся до кишок…

– А как это можно обставить по-благородному? - заинтересовавшись, спросила Дунька. - Может, и мне у себя так же завести? Мой денег не пожалеет! Мы и князя Волконского у себя принимали - мой говорил Михайле Никитичу, что тут у нас амурное гнездышко, князь много смеяться изволили!

– Как обставить?

Тут Архаров понял, что девка случайно навела на верную мысль.

Коли игра идет в грязном притоне - то от записи отречься можно запросто, а пригрозить, что притон будет разгромлен. Человеку с именем добиться такого несложно - взять да и приехать самолично с жалобой к обер-полицмейстеру. А коли игра идет в благородном доме на слово, с лицами чиновными и титулованными, чье слово на Москве много значит, то тут и без всякого векселя изволь платить.

Вельяминов мог не знать про указ - сопляк еще, запутали, запугали. Но даже всякий взрослый человек, что не первый год балуется картишками, может попасть в ловушку благородства и навесить на себя неподъемный долг чести. А теперь понять бы, кто им там это благородство своим ясновельможным присутствием обеспечивает… кто из московских аристократов нанялся к шулерам, будь они неладны…

Вот и прелестно, подумал Архаров, у них - ловушка, и у нас тоже.

Ежели в городе появится место, где по-крупному играют люди благородного звания, однако же шулерство по каким-то причинам невозможно, то вокруг того места начнут вертеться посланцы шайки, чтобы разнюхать, что да как, чем переманивают их дойную скотинку, потому что рискуют лишиться заработка… Именно те самые сукины сыны, которые образуют благородную часть общества шулеров… графья да князья, поди…

Архаров встал и потянулся. Затем надел и крепко подпоясал розовый кафтан.

– Собирайся, Дуня, - велел он. И вышел.

Никодимка околачивался поблизости. Архаров велел ему отыскать Устина, выдернуть из постели и отправить в кабинет, а одновременно - собрать на поднос кренделей, апельсинов, всяких заедок и доставить к дверям спальни, водрузив на стул.

Устина долго ждать не пришлось. Приплелся даже одетый - заново, вспомнив былые грехи, вычитывал перед образами допоздна молитвенное правило.

– Пиши, - сказал Архаров. - В Санкт-Петербург, в Главную полицию, как полагается, тут же отправишь к князю Волконскому, чтобы спозаранок послал со своим курьером.

И задумался.

Устин довольно долго глядел на него, ожидая слов.

– Надобно, чтобы они отыскали в Санкт-Петербурге французскую рулетку, - вдруг сказал Архаров. - Вот черт, надо бы это слово по-французски написать, а Сашка в деревне, Клаварош хрен знает где! Пусть отыщут и как можно поспешнее доставят в Москву, тайно. Расходы покрою. Изложи вразумительно, понял? Чтобы не приняли меня за бешеного. Напишешь, стукни в дверь спальни, только сам не лезь, я выйду и руку приложу.

Затем он отпер большую черную шкатулку, в которой хранил деньги, долго на них смотрел, наконец решил - деньгами нехорошо. А надо завтра послать Левушку в ювелирную лавку выбрать модные браслеты.

Вернувшись к Дуньке, он прямо на кровать поставил поднос.

– Угощайся и слушай. Заведешь у себя в доме большую игру. Я сам первый приеду деньги проигрывать. Среди товарок раззвони - у нас-де теперь по-крупному играют. Тысячи на стол мечут, поняла? И… погоди…

Оставив Дуньку с лакомствами, он опять мелкой побежкой устремился в кабинет.

– Устин, припиши еще - пусть объяснение пришлют, как играть! Они-то уже грамотные, а мы тут сиволапые, опозоримся! Подробное, понял?

– Напишу «доскональное», - пообещал Устин.

– Ну-ка, прочитай, чего ты там навалял.

Навалял Устин невразумительно - и они долго ломали головы, как описать рулетку, которой оба ни разу в жизне не видели, словами. Сошлись на цифирном игровом колесе.

Устин сел переписывать письмо.

Архаров быстро вернулся к Дуньке и сел рядом.

– Чего-то ты пыхтишь, монкьор, - жеманно сказала она.

– Дунька, я тебя самой модной на Москве блядью сделаю. Слушай и не перебивай. Привезут к тебе в дом одну игрушку, что все карточные игры разом заменяет. И эта игрушка будет у тебя самой главной для гостей приманкой, поняла? Второй такой на Москве нет - так всем и говори. Всякую шваль не зови, а с большим разбором! Чтобы понимали - им честь оказана!

– Не блядью, а мартоной, - поправила Дунька.

– Кем?

– Мартоной. Так теперь называют.

– Может, Матреной? - усомнился Архаров.

– Мар-то-на, - четко произнесла Дунька. - По-благородному.

– Ишь ты. А скажи, Дуня, как это вышло, что ты вся в жемчугах и парче оказалась? Вряд ли твой сожитель тебя в Зарядье сыскал.

Дунька рассмеялась.

– А я в горничные нанялась, - сообщила она. - Марфа, пошли ей Господи здоровья и хорошего жениха на старости лет, место нашла. У госпожи Тарантеевой, что на театре Венер представляет. Она мне сказала: ты тут со мной пропадешь, зазря истаскаешься, а ты ступай-ка туда, где большие деньги крутятся. А у моей хозяйки как раз молодой любовник завелся, музыкант! А у нее сожитель об этом проведал!…

Дуньке страшно хотелось рассказать всю свою историю, достойную французского романа, где были и спрятанные под кроватями мужчины, и не вовремя тявкающие постельные собачонки, и звонкие оплеухи, и поспешные переодевания, и ларчики с деньгами, и побеги из окон, и много иного. Но Архарову было довольно - суть он уже понял.

* * *

На следующий день Архаров встал довольно рано - Никодимка разбудил.

– К вашем милостям дамская особа!

– Какая такая особа? - первым делом он, понятно, вспомнил благодетельницу Дуньку. И подумал - надо же, не наигралась!

– Да Марфа! - уныло воскликнул Никодимка.

Архаров невольно улыбнулся - день начался неплохо, Марфа не с пустыми руками явилась.

Встретил ее по-свойски - в шлафроке.

– Ух, пока от Зарядья до тебя, сударь, добрела! Вели Никодимке кофею сварить. Погляжу, не забыл ли, чему я его, дармоеда, учила, - потребовала Марфа, войдя в кабинет. - Ну, одно тебе скажу - женить тебя пора! Жена в дому-то порядок наведет.

– Садись, Марфа Ивановна, в ногах правды нет, - предложил Архаров. - Я тебя не только кофеем попотчую - а чумные пироги помнишь?

Она рассмеялась.

Архаров вывалил на блюдо тех конфектов в нарядных бумажках, которые Левушка привез из Санкт-Петербурга. Они были недолговечны - желательно бы съесть поскорее. А когда ешь - поглядеть с изнанки бумажки, там непременно стишок.

Марфа, жуя, разобрала по складам свой:

«Он был тотчас

Пленен заразами твоих прелестных глаз».

– Нешто у меня, кроме глаз, больше ничего не осталось? - смеясь, спросила она. - Ты глянь, сколько округлости! А тебе, сударь, что досталось?

Архаров вынужден был прочитать нелепицу:

«Коли душу погублю,

То тебя я полюблю».

– Сечь таких шутников! - рассердилась Марфа. - Удумали - душу губить! Жить надо весело, да, но душу беречь… хотя ее скука пуще всякого соблазна губит… Никодимка, это у тебя кофей?! Пенку сам, что ли, слопал? Пеночка должна быть, сколько раз тебя учила, а сверху, над пузыриками, вроде масляной тоненькой пленочки!

Наконец дошло и до дела.

– Род Хворостининых на убыль пошел, и свелся он к немногим старикам, прямого потомства нет. Прасковья Хворостинина - вот тетка твоего Вельяминова. Хворостинина она по мужу, Вельяминова - в девичестве.

Все на ней сошлось, все к ней стеклось. Своих детей схоронила, есть внуки, но с внуками она в ссоре, и потому написала завещание на племянника Кирилу, а он ей даже не прямой племянник, а сын родного племянника. Коли и на этого озлится - опять все на внуков перепишет. Но Кирила ей угодил - красавчик, любезник, одет всегда как куколка! Лет ему восемнадцать, приписан к какому-то полку, но тетка дала кому надо денег - вот его в полк и не зовут.

– А многие ли про то знают?

– Да вся Москва!

Марфа еще кое-чего наговорила про Хворостининых, указала приметы недоросля - совпали, и замолкла. Никодимка догадался - сделал из бумаги фунтик, ссыпал туда оставшиеся конфекты. То есть, дал понять бывшей подруге: попила с барином кофею, пора и честь знать. Но Архаров еще кое-что вспомнил.

– Ты, Марфа, всю Москву знаешь. Со свахами, поди, дружишься.

– Я и сама сосватать не хворая! А что, надумал-таки жениться, сударь? Так та вдова-то…

– Надумал, да не я. Как там у вас, у свах, Москва на участки не поделена?

Это была шутка, однако Марфа задумалась.

– А оно бы и неплохо - поделить… Так где ты себе красавицу высмотрел?

– На Воздвиженке. Кто из свах вокруг дома Шестуновой петли вьет?

– А я-то понадеялась! - с притворной печалью воскликнула Марфа. - А у тебя и тут - сыск. Сглупила княжна - нужно было отдавать, пока честью девку брали. Уперлась - и ни в какую! А теперь - ищи-свищи!

Осведомленность Марфы Архарова не удивила - на то она и Марфа. Он и не подумал подозревать Федьку.

– К этой беглой воспитаннице сватались четверо. Один в Санкт-Петербурге, ему я сам напишу. А есть еще такие… - Архаров взял листы, исписанные Устином, и с грехом пополам отыскал нужное место. - Бухвостов, Голятовский, Репьев. Поузнавай, кто таковы, только по-хитрому.

– А я иначе не умею, - кротко сказала Марфа.

– Может, эта девка давно уже у кого-то из них блудным образом живет.

– Голятовский, Репьев, Бухвостов, - повторила Марфа. - А по именам как?

– Кабы знал - сказал бы.

– Коли чего разнюхаю - или сама приду, или девчонку пришлю.

– Приходи сама, - пригласил Архаров. - Да, вот еще что. Помнишь, при тебе девка была, Фаншета, оказалась Дунька?

– Как не помнить! - Марфа даже улыбнулась. - А ты, сударь, не позабыл, поди, как она тебе тогда угодила?

– Знаешь, кто ее подобрал?

– Как не знать? Господин Захаров. И поселил у Ильинских ворот. Там всякого спроси - скажут, где дом Черкашина. Так чего еще надобно-то? Ты сразу говори, пока я не увеялась. Ты не смотри на мои приятные округлости, я на ногу легка!

– Да знаю, заметил, - тут и Архаров невольно улыбнулся.

С этой неунывающей задирой, с этой восьмипудовой проказницей он чувствовал себя легко и без тревоги: она вроде и была женщиной, вроде и поглядывала порой зазывающе, однако простота отношений между ними, которую она установила сразу, ему почему-то нравилась.

Когда она ушла, Архаров осведомился о Левушке.

Сам он вернулся от Волконского не рано, а Левушка - еще позднее, уже когда убежала Дунька. Встретились за завтраком, причем завтракал один Левушка, Архарову хватило конфектов.

Архаров спросил, не нашлось ли той лавки, где недоросль Вельяминов пряжки для башмаков смотрел. Лавка нашлась.

– Только, Николаша, там я немного узнал. Тот мазурик, что увез недоросля, бывать-то частенько бывает, да знают о нем лишь имя, а кто таков - лишь догадываются.

– И что же за имя?

– Имя - Ларжильер. Вернее - де Ларжильер. Появился сразу после чумы. Как Ильинка оживилась, так и он откуда-то вылез.

– Каков покупатель?

– То-то и оно! - воскликнул Левушка. - Покупает мало! На это в первую голову жаловались! Сидит в лавке часами, тары-бары растабарывает, а купит - когда пудры баночку, когда пламперов пару…

– Чего пару?

– Не поверишь, Николаша, я их сам впервые увидел! Не французское, аглицкое изобретение. Никодимка! У меня в комнате, во вчерашнем кафтане, узелок в кармане лежит, нарочно купил показать, Спирька тебе даст, тащи сюда живо!

В узелке оказались две маленькие, с чуть приплюснутую сливу, подушечки из пробки, бязью, что ли, обтянуты, - Архаров и Левушка определить не смогли. Левушка, прополоскав рот кофеем, ловко засунул эти подушечки за щеки, отчего его физиономия сделалась - как у гравированной и грубо раскрашенной красотки на дешевом лубке. Архаров звонко расхохотался.

– И вот этой дрянью они очень даже бойко торгуют! - несколько изменившимся голосом продолжал Левушка. - Берут же престарелые щеголи и щеголихи, у кого недохватка зубов и щеки оттого провалились. А как сунут за щеку - то сразу и кожа гладкая, как у молодых, и никакого подозрения насчет коренных зубов!

– Выплевывай, - отсмеявшись, велел Архаров. - Не то проглотишь!

Потом вздохнул и насупился.

– Заварили вы с Федькой кашу… Что такое было в записке доктору? В той, которую хозяйке не в руки ему отдала, а в дверь засунула?

– Да что там могло быть? Что поручик Тучков наведывался по известному делу и просит, коли что, искать его на Пречистенке, в доме Архарова…

– Дурак, - тихо сказал Архаров. - Вот это его и погубило.

– Как погубило?

Левушка еще не знал о смерти доктора и о пожаре.

Архаров рассказал вкратце и завершил так:

– Кабы дело было только в амурах - обошлось бы без смертоубийства. Доктор о побеге что-то такое знал, что не с амурами, а с немалыми деньгами и именитыми людьми связано. Я и князю Волконскому сказал. Он не берется вразумить старую княжну, однако обещал ей написать и сделать внушение…

– Доктор непременно знал, кто девице помог бежать, - задумчиво произнес Левушка. - Однако диковинно, что из-за убийства дом подожгли. Должно быть, тот убийца - особа на Москве известная…

– Вот и я о том же толкую. Что это? Опять?- Архаров прислушался.

– Дождик, - глянув за окно, сказал Левушка.

– Дождик?! Ливень! Так и барабанит! Никодимка, чеши мне волосы, пора ехать должность исправлять. Ты со мной?

Левушка посмотрел на него с недоумением и обидой.

– А ты полагал, нет?

– Ну так собирайся. Как приедем - не забудь Устину или кому другому донесение продиктовать. Пусть и твои труды к делу подошьют.

На Лубянке они обнаружили Матвея Воробьева.

С запойным доктором произошла обычная история - Архаров предложил ему оставаться в Москве, и Матвей согласился, полагая, что, избавившись от петербургских собутыльников, он начнет новую жизнь. Но московские собутыльники завелись тут же и оказались ничуть не хуже.

Захар Иванов отыскал Матвея в непотребном состоянии. Но было не впервой - он знал, где лежит Матвеева укладка со всяким врачебным прикладом, и привез доктора на Лубянку таким, каким нашел, даже не пытаясь как-то протрезвить.

Шварц для таких случаев - что привезут человека не низкого звания, не шибко виновного, и нужно его несколько времени подержать, - имел особую каморку с прочным запором. В той каморке были топчан, покрытый тюфяком и одеялом, стол и стул, а окна не было вовсе. Зато у двери стояло судно, которое арестанты непонятно с чего принялись звать женским именем «параша». Туда и засунули Матвея, здраво рассудив, что до утра от голода не помрет, и жестоко оставив его без опохмелки.

Поэтому доктор, выпущенный на волю, был весьма сварлив.

– Что? В покойниках копаться?! Николашка, да ты сдурел!

– Нужно знать об этом подлеце поболее, - терпеливо повторял Архаров. - Ежели его гнусное рожество решили огнем попортить, и для того целого дома не пожалели, значит, человек на Москве видный, многим известен. И, сдается мне, известен под благообразным видом католического патера. А тут, извольте радоваться, прихвачен с ножом в руках над свеженьким трупом. Матвей, добром прошу! Не то… ты меня знаешь!

– Ты у нас известный архаровец! - согласился Матвей. - Опохмелиться дашь?

– Так ведь опохмелишься в зюзю - и никакого с тебя проку!

– Нет. Я свою пропорцию знаю.

– Оно по тебе и видно…

Архаров искренне надеялся, что переезд отвадит приятеля от запоев, и огорчался, видя неудачу затеи.

Сторговались на кружке пива, за которой был послан прибившийся к Лубянке мальчишка Макарка, употребляемый на побегушках. Платил ему Архаров из своего кармана. Сбегать поймать извозчика, отнести записку, притащить из лавчонки бумагу, перья или сургуч - тут он был незаменим, и Шварц даже как-то подарил ему пряник.

– В вознаграждение за добродетель, - сказал Шварц. - Коли преступление карается, то добродетель непременно должна быть вознаграждаема. Никто из вас не замечает Макаркиного старания - придется вознаградить мне.

И даже намечал обучить Макарку ремеслу.

Тут Архаров возмутился - не хотел делать из мальчишки кнутобойцу. Но оказалось, Шварц совсем не то имел в виду.

– Нам могут понадобиться люди для наружного наблюдения, - объяснил он. - Выследить кого Тимофея не пошлешь - его за версту видать. А мальчик незаметен и скор.

Этот самый Макарка доставил доктору пиво и две воблы. Приведя себя в чувство, доктор отправился в мертвецкую при съезжем дворе, а Архаров занялся иными делами.

Вскоре Матвей явился.

– Есть ли что? - спросил Архаров.

– Немного. Лет твоему покойнику за сорок, может, и все пятьдесят. Черной работой не занимался.

– Ежели по ногтям судить - был землекоп.

– А по ладоням - нет. Ладошки у него мягкие, без мозолей. И не бит никем ни разу, и зубы почти все целы… - тут Матвей протянул через стол нечто желтоватое и совершенно неизвестной Архарову формы.

– Кость ты из него, что ли, выломал?

Матвей расхохотался.

– Эту кость не с моими силенками выламывать! А разве всем Рязанским подворьем навалиться! Слоновая это кость, Николаша. И не мучайся - все равно не догадаешься. Накладные зубы.

– Что-о?!.

Архаров страх как не любил показывать свою неосведомленность и обычно сдерживал удивление. Но тут уж никак не мог, да и одно к одному слепилось - Левушкины пламперы с этим новоявленным изобретением.

– А что слышишь. Накладные волосья есть, накладные титьки и задницы есть, вот до зубов человечество додумалось. Я раньше про такие только слыхал, а вот сподобился и увидеть.

– А как же держатся?

– А вот, - Матвей надел костяное диво на палец. - Так вот насаживаются, схватывают и цепляются. Из чего делаем вывод - человек не простого звания. Для чего-то ему нужно было улыбкой блистать. А у щербатого что за улыбка?

– Впервые вижу, чтобы духовное лицо о своей улыбке беспокоилось… - недоумевая, сказал Архаров. - Хотя щербина - примета…

– И это еще не все…

Тут в дверь архаровского кабинета постучали, и тут же всунулась голова Устина.

– Ваша милость, тут со странным делом пришли.

Для случаев воровства и мелкого разбоя были у Архарова полицейские сыщики, к которым сразу и адресовались жалобщики. Хотя и сам он не брезговал докопаться, кто унес тюк белья у бедной вдовы. Делал это еще и затем, чтобы поучить людей своей методе - внимательному вглядыванию в лицо подозреваемого и подмечанию мелких примет вранья. Но никому, кроме него самого, такие штуки в полной мере не удавались.

«Странное дело» означало, что пришли не с кражей и не с чьим-то пьяным буйством.

– Зови. А ты, Матвей, погоди малость.

Вошел молодой мужчина, одетый скромно, без шпаги, поклонился, перекрестился на образ Николая-угодника.

Лицо простое, округлое, лицо человека трудящегося, не бездельника, взгляд настороженный, чего-то трудящийся человек боится.

И даже известно, чего боится. Увидел хмурую личность обер-полицмейстера, встретил его взгляд исподлобья, малоприятный взгляд - как оно и бывает, когда одна бровь нависает ниже другой, а одно веко чуть толще другого.

Устин вошел следом, готовый записывать все, что скажут. Архаров, довольный таким рвением, указал ему на столик сбоку, обычное место писаря. Устин сел и положил перед собой бумагу.

– Добрый день вашему сиятельству, - сказал мужчина неуверенно. И то - попав в кабинет на Лубянке, не сразу и придумаешь, с чего начать.

– Представьтесь, сударь, - почти любезно предложил ему Архаров.

– Я номера держу в Замоскворечье, в Кадашах, а прозваньем Черепанов Илья, - пытаясь соблюсти достоинство сообщил посетитель. - А прибыл сам к вашей милости, не человека за полицией послал, потому, что дело, сдается мне, шума не терпит… такое вот дело…

И показал глазами на Матвея.

– Это наш полицейский доктор, - объяснил Архаров. - Служит тут. Говорите, сударь.

Узнав о том, что он служит, да еще в полиции, Матвей невольно приоткрыл рот. И тут же захлопнул.

– Мы, Черепановы, держим номера еще с большого пожара.

Больших пожаров на Москве было не счесть, может статься, Черепанов имел в виду тридцать седьмой год, когда от упавшей перед образом свечки порядочно выгорели и Кремль, и Китай-город, и Белый город; может статься, сорок шестой - тогда и на Пречистенке двадцать два дома и три церкви сгорело.

– У нас всякая публика останавливается, и купцы, и духовное звание. А такого, чтобы титулованное лицо - врать не стану, еще не было.

– Что за лицо?

– Сказалось гвардии офицером… - как-то смущенно отвечал содержатель номеров. - Насчет прозвания они просили не беспокоиться…

– Стало быть, пустил ты человека, - сразу избавившись от уважительного тона, перебил Архаров, - беспаспортного, неведомо откуда, какого-то мазурика!…

И замолчал. По глазам Черепанова прочитал, что не до выговоров сейчас.

А тут и Матвей вступился.

– Да что ты, Николаша, буянишь? Вот как раз клевые мазы и шуры и ходят все с паспортами! С новешенькими! Мало ли паспортных бланков из Сенатской типографии крадут! Да мешками!

– Он точно гвардеец, - сказал Черепанов. - Денщик при нем, сейчас у меня сидит под замком, злой, то ревет, как теленок без мамки, то рычит, как цепной пес. А он сам, прости Господи, пулю себе в рот пустил. Затылок разнесло, личико…

Тут Черепанов сглотнул сбитый судорогой в горле ком, но легче ему не стало - лицо застрелившегося гвардейца, видать, как возникло перед глазами, так и не уходило…

– … личико почти цело… кровь в подушку ушла…

– Господи-Иисусе! - с неподдельным ужасом воскликнул Устин.

Архаров тяжко задумался.

Самоубийцы на Москве попадались редко. Народ все больше православный, что такое смертный грех - понимает. Чтобы гвардеец - и вдруг застрелился? Такого быть не должно. Однако Черепанов не врет - выстрел в рот имел место. Гвардеец - значит, узнав про беду, может встрепенуться высокопоставленная родня…

– Что же, поедем смотреть твоего грешника, - решил Архаров. - Но с чего ты взял, будто это дело надобно сохранять в тайне?

– А вел он себя диковинно. Прожил недели две - то не ночует, на рассвете явится, то кого-то у себя тайно принимает, так и смотрит, чтобы ни с кем тот человек не встретился. Сперва, как приехал, довольный был, веселый, в последние дни - будто заживо в аду оказался. Носился где-то, весь почернел. И от хорошей жизни такого не сотворишь, прости, Господи, его душу грешную…

– Хорошо, ступай, подожди там, я тебя в своей карете довезу, - подумав, решил Архаров. - Устин! Сыщи Федора. Скажи - со мной поедет!

Федька сыскался в обществе Левушки - сидели в уголке, обсуждали вчерашнее. Вдвоем и пришли к Архарову, который сцепился спорить с Матвеем: Архаров утверждал, что нет такой причины, от которой себя жизни можно лишить, не сотворил ее Бог, Матвей же почему-то взялся возражать: коли человек так болен, что уже сам себе в тягость, и ближние от него намучались, так ведь разумно будет их от себя освободить. Архаров назвал приятеля нехристем, тот еще как-то отругнулся, и оба были страшно довольны, что есть кому прервать такую милую беседу.

– Матвей Ильич! - закричал с порога Левушка. И тут же полез обниматься.

– Уймись, уймись, - попросил Архаров. - Не до нежностей.

– А что это у тебя, сударь мой? - спросил Матвей, тыча пальцем в металлический ободок миниатюры, что так и висела на Левушкиной шее. - Невестой обзавелся?

– Какая там невеста! Из дому сбежала, архаровцы ее ищут. А я думаю, давно она в Петербурге, может, уже и замуж выскочить успела, такие красавицы в девках не засиживаются, - Левушка потянул ленту, вытащил портрет и показал Матвею.

– Ну, я тебе как доктор скажу, коли мазилка не соврал… В девках-то, может, и не засиживаются, да и на земле не заживаются. Легочная болезнь у твоей красавицы. С того такая тощенькая да румяная. Первая же простуда ее надолго уложит.

Федька невольно прислушался.

Легочная болезнь… не к ночи будь помянута!…

Он вдруг затосковал. Не может умереть такая красавица! Не должна! Сам бы за нее костьми лег! И это было бы даже справедливо - он, Федька, уже много бед натворил, ему и пострадать полезно, а ей-то за что?…

Архарову, пока Матвей дулся, а Федька душой на тот свет вместо Вареньки Пуховой просился, доложили, что карета подана.

– А ты, Матвей, возьми-ка накладные зубы и поузнавай по докторам, чья работа, - попросил Архаров.

– Я тебе и сам скажу, что нездешняя. Разве в Петербурге такое мастерят. И то вряд ли.

– Поспрошай, поспрошай!

– Да куда я потащусь - такой? - пробовал было отнекаться Матвей.

– Куда? Сперва с нами поедешь, - решил Архаров. - Докопаться надо - точно ли этот грешник сам себе в рот выстрелил, может, злодеяние.

Левушка, кстати, не имел намерения ехать смотреть на самоубийцу. Федька - тот получил приказ вместе с начальством производить дознание. Левушка приказов не получал - он не был подчиненным Архарова. Да и Матвей до сего дня - тоже, а только иногда выполнял просьбы. Но как-то так образовалось, что в карету они вколотились целой компанией - на заднем сидении Архаров с Левушкой, на переднем Матвей с очень смущенным Черепановым, там же примостился Федька - дождь лил, как из ведра, и сажать его к Сеньке на козлы Архаров не пожелал - у Сеньки для таких случаев епанча чуть ли не просмоленная, выдержит всемирный потоп, а Федька - в одном мундирчике…

Поехали в Замоскворечье. Не езда - горе: дождь лил с утра, улицы поплыли, в иных местах колеса вязли чуть не по ступицу. Это было вечное московское недоразумение - и старожилы охотно показывали места, где прошлой осенью соседская свинья в луже утонула.

Номера оказались не так уж далеко, за Воскресенским храмом, поблизости от старого Кадашевского монетного двора, и Матвей пошутил: знал Черепанов, где селиться.

Черепанов повел наверх, в коридор, куда выходили двери, числом более десяти. У одной сидела на корточках девка, что-то шила.

– Поди, Анютка, - сказал Черепанов. - Вели хозяйке на стол накрыть.

Он большим ключом отпер дверь - и Архаров, войдя, даже не сразу увидел тело, оно лежало на постели и было загорожено стулом.

– Извольте, - сказал дрогнувшим голосом Черепанов.

– Это ты его уложил? - спросил Архаров.

– Он сам лег. Готовился, значит. Ваше сиятельство, я его не убивал…

– Знаю, что не убивал. Ну, с Божьей помощью…

Архаров шагнул к постели, отодвинул стул, на котором висел простой черный кафтан, нагнулся… и выпрямился.

– Тучков, - позвал он. - Или я совсем с ума сбрел, или…

Не успел он договорить, любознательный Левушка оказался рядом, посмотрел - и ахнул, и прикрыл рот ладонью, и откачнулся назад.

– Что за притча? - удивился Матвей, отстранил Левушку, глянул - и неожиданно для всех широко перекрестился.

– Господи, да что же это делается? - спросил он. - Я же с ним на той неделе штофчик распил…

– Ты знал, что он в Москве? Знал? И не сказал? - напустился на Матвея Архаров.

– Да в чем дело-то? Я-то тут при чем?

Тут Архаров понял, что Матвей действительно ни при чем, и повернулся к Федьке.

– Федя, это знаешь кто? Это ее императорского величества гвардии Измайловского полка поручик Фомин… Помнишь? Тогда, осенью…

– Записка, - вдруг сказал Левушка. - На столе. Можно, я возьму?…

Левушке случалось видеть и убитых, и умерших от чумы, и раненых его же собственной шпагой. Самоубийцу он видел впервые, и зрелище смерти, добровольно избранной, ему оказалось не под силу - он растерялся и очень хотел оказаться где-нибудь подальше. Хуже того - он испытал совершенно беспричинный страх. И ему было необходимо, чтобы Архаров что-то стал делать и заставил трудиться всех. Тогда на душе несколько полегчает - выполнение приказов очень этому способствует.

Он знал, что читать Архаров все равно заставит по привычке именно его, и попросил о приказе.

– Читай вслух, - сказал Архаров, подтащил стул к постели, сел и стал смотреть в лицо красавцу и доброму малому, истинному гвардейцу, Петру Фомину. Как будто просил: да объясни же ты, что стряслось?!.

– «Не могу длить свое постыдное существование. Обещаний, данных известным особам, не сдержал, а только вверг в беду. Не от пули, а от стыда умираю, иного пути для себя не вижу. Лишь смертью своей могу поправить дело. Молитесь за меня, коли хватит духа», - прочитал Левушка. - Господи, спаси и помилуй, что это на него нашло?… И подпись… полностью, со званием…

– Потому я и знал, что гвардеец, - тихо сказал Черепанов. Матвей похлопал его по плечу: да никто тебя не винит, и правильно ты рассудил - в таких записочках про себя врать негоже…

Архаров, пристроив локти на широко расставленных коленях, нагнулся и смотрел в лицо мертвому. Лицо все еще ничего не сообщало. Однако он знал Фомина давно. Помнил его юным красавчиком еще в шестьдесят втором, когда измайловцы первыми поднялись возводить на трон государыню Екатерину. Помнил его в приснопамятном московском семьдесят первом. Помнил кое-что из его проказ - амурного толка были проказы, но случалось и кутить в одном благородном обществе. Помнил… да…

А вот кое-что вспомнилось кстати…

Архаров как-то, уходя, оставил честную компанию за картами, а было это уже крепко заполночь. Играли в фараон - тогда вся столица в него, обезумев, денно и нощно сражалась. Утром узнал - Фомин бился, как лев, и выиграл какие-то бешеные деньги, после чего его в полку недели две не видели и не слышали.

Игрок. И яростный.

Неужто и этот неведомо кому проигрался?

– Читай еще раз, - велел он Левушке.

Он хотел услышать знакомый фоминский голос. Он хотел, чтобы лихой гвардеец, добрый товарищ, СВОЙ, заговорил с того света Левушкиными устами и к написанным словам прибавил еще что-то…

Не получилось.

Все то же - «не от пули, а от стыда»…

Архаров умел брать себя в руки. Как Шварц учил? Обстоятельства - прежде всего. Обстоятельства узнавать сразу, пока обстановка не нарушена и люди что-то помнят. Его бы сюда…

– Кто обнаружил мертвое тело? - спросил Архаров тихо. - Да ты не бойся, сударь, отвечай. Мы его и без паспорта все знаем.

– Горничная… Он денщика с запиской отправил, тот - за дверь было, да дождь припустил, он остался в сенях, а там случилась наша Марьюшка. Дело молодое, остановились, амурничают, пока ливень потише станет. Тут грохнуло. Все забеспокоились, побежали смотреть. Она быстрее всех оказалась. Позвать?

– Не надо.

Архаров не любил допрашивать баб. Околесицы много, толку мало, а если еще и слезы…

– Денщик где? - спросил он.

– Заперли, сперва орал, теперь ревет белугой.

– Тащи сюда.

– Не дури, Николаша, - сказал Матвей. - Тут он еще пуще разревется. Пусть нас в другое помещение проводят.

– Твоя правда. Черепанов, отведи нас куда-нибудь.

– Моя хозяйка в горнице накрыла, чем Бог послал, не откажите.

– Да уж не откажем! - оживился Матвей. - Надо же помянуть.

И опять похлопал хозяина по плечу, показывая: обер-полицмейстер суров, да тебе ничто не угрожает.

Накрыто было без затей: водка по стопочкам, черный хлеб, сало, солонка.

Только было выпили, крякнули, закусили, влетела Марьюшка.

– Сбежал Степан-то! - доложила хозяину.

– Как сбежал?

– Христом-Богом - не знаю, а дверь открыта!

– Ступай-ка сюда, - велел Архаров, но девка, повернувшись к нему, ахнула и попятилась. Почему-то схватилась обеими руками за большую розовую косынку, что перекрещивалась у нее на груди, завязываясь сзади, и принялась ее натягивать, закрывая от сурового барина кусочек обнаженного тела.

– Делай, что велят, - приказал Черепанов.

– Господи, спаси-сохрани, а не виновата я, я его не выпускала…

– Может, в окно ушел? - предположил Левушка.

– Окно-то закрыто? - передал девке вопрос Черепанов.

Она ахнула и кинулась прочь.

– Выходит, в окно. Но какого черта? - спросил всех Архаров.

– Его же покойник с каким-то письмом посылал, - напомнил Федька.

Архаров задумался. Это был не амурный билетик, как называли петербургские щеголихи любовные записочки. Человек, собравшийся стреляться, может, конечно, послать любовнице последний поцелуй, да только денщик, узнав про смерть хозяина, вряд ли кинется доставлять такую дрянь по назначению, да еще с прыжком в окошко.

Послали за Марьюшкой Анютку, привели. Нет, девка не врала, - Степан не говорил ей, кому адресованы письма, их было два, сама же неграмотная, прочитать не могла… да и конверты лежали, поди, за пазухой или в глубоком кармане…

Степан был просто необходим - он единственный мог бы сказать, что из хозяйского имущества пропало за время московского вояжа. Гвардейцы щеголяют дорогими перстнями, табакерками, шпажными эфесами, башмачными и иными пряжками, да и платок, что кладут в карман, у иного не дешевле башмаков…

Все же Архаров спросил Марьюшку - не жаловался ли денщик на хозяйскую расточительность.

– А чего тут жаловаться, он привычный. Барин и в Петербурге проигрываться до подштанников изволили, потом отыгрывались, и тут у нас, дорогую табакерку отдавали в заклад…

– Не от пули, а от стыда, - повторил Архаров слова, что застряли в голове.

– До подштанников - это по-гвардейски, - согласился Матвей. - Ну так не в первый раз. А что он отыгрываться любит - это всем известно. А на сей раз, видать, не получилось.

– Он же опытный игрок! - воскликнул Левушка.

– Нашлись поопытнее, - сказал Архаров, чувствуя при этом, что его рот как-то нехорошо дергается и кривится. - Играл под запись, на честное слово, дал векселя на немыслимую сумму, как наш недоросль Вельяминов, стал отыгрываться - еще хуже вышло…

Федька насторожился - вот точно то же самое стряслось, и тоже горемыка за пистолет хватался, и те же слова звучали. Он подошел поближе к Архарову - тот заметил, но молча одобрил.

– Так нет же в суде веры таким векселям! - Матвей все еще не понимал, что творится.

– При чем тут суд? Коли бы ты с князем Волконским на честное слово играл - заплатил бы? А? До суда бы дело не довел?

– Так то с князем!

– Ну так и он не с простыми людьми, видать, играл, коли все в честь уперлось!

– Вельяминов! - тут только до растерявшегося Левушки дошла связь двух несчастий.

– Шайка! - единственным словом отвечал Архаров. - Думаешь, Тучков, только эти двое? Врешь! В Москве богатых дураков много! И способ придумали! Кого - на Ильинке подцепят, кого… я не знаю где! И ведь им платят! Дворяне - мазурикам платят! Боятся стыда и платят! И не выследишь их, потому что все молчат и молчать будут!

– Не от пули, а от стыда, - теперь уж эти слова повторил Матвей.

– Да что же это такое?! - в отчаянии воскликнул Федька. - Да они же, как крысы! Подкопались, забрались - и жрут! Куда ни ткни - крысы!

– Не вопи, - одернул его Архаров. - Твоя должность такая, что…

Он хотел сделать строгое внушение, на манер Шварцевых, но вдруг вспомнил Марфу и что-то этакое, с крысами и с ней странным образом связанное… услышал ее хитроватый голосок…

Еще при первом знакомстве она, сразу в Архарова поверив, рассказала ту причудливую басенку Ваньки Каина - то же самое была в начале басенки, та же беда… Забрались крысы в амбар и никак их не извести…

– Они - крысы, а ты - кот! - крикнул Архаров, безмерно довольный, что вспомнил главное.

– Мало ли крысы кошек загрызли?

– Они - крысы, а ты - кот, - повторил Архаров. - Вот и вся наука.

И тогда лишь басенка ожила - и образовался, как живой, рыжий котишка, вся победительная сила которого была в убеждении: они - крысы, а я - кот. Стало быть, по закону природы я обязан их одолеть. И они, сволочи, это знают!

Тут в душе проснулось веселье.

Архаров знал за собой эту способность к злому веселью, знал - но старался воли ей не давать. Очевидно, о ней догадывался Шварц - судя по тому, что он избегал присутствия Архарова на допросах самых закоренелых преступников. Допрос должен быть делом спокойным и скучным, чтобы одна эта тяжкая неотвратимость скуки и унылого повторения одних и тех же вопросов подействовали на злодея угнетающе, а если явится некто, сгорающий от азарта, то следствию будет вред - преступник воспарит душонкой и еще хуже закаменеет в своем упорстве.

Лишь тот, кто несколько лет служил с ним в одном полку, как Левушка, знал эту архаровскую особенность: говорить чуть медленнее, ронять слова чуть увесистее, чем обычно, именно потому, что внутреннее нетерпение уже полыхает и огонь рвется во все щели.

– Черепанов, дай бумагу, чернильницу, перо, - сказал Архаров и подвинул в сторону пустые стопки. - Тучков, садись. Пиши. Тебя как, Марьей звать?

Она кивнула.

– По прозванию Петрищева, - подсказал Черепанов.

– А денщика того?

– Степаном звали, - опять подсказал Черепанов.

– По прозванию?

Тут все разом посмотрели на Марьюшку. Она пробормотала невнятицу. Переспросили и добились: вроде Канзафаров.

– Из татар, что ли? - полюбопытствовал Матвей, но Архаров любопытства не одобрил и не поддержал.

– Барин часто посылал его с письмами?

– Часто, - подумав, отвечала Марфа.

– К кому - денщик не сказывал?

– К копыту… И вчера вот тоже к копыту, а потом еще одно письмо…

– К кому?…

Архаров недостаточно прожил на Москве, чтобы изучить все причудливые прозвища.

– Не во гнев будь сказано, князь Горелов-копыто, - объяснил Черепанов.

– Горелов? - переспросил Матвей. - Николаша, ты его должен помнить по шестьдесят второму. Серж Горелов, ну?

Архаров задумался.

– Тот, который барабан проколол?

– Он самый.

– Вон он где!

– Кто это, Матвей Ильич? - спросил любознательный Левушка, а Федька хоть и молчал, однако все мотал на ус.

– Офицер один, когда гвардия поднялась, не пускал солдат государыне Екатерине присягать, дрался, полковой барабан отнял и проколол. Тем его офицерская карьера и кончилась.

– Так разве ж такие были?!

Левушка имел в виду: неужто в июне шестьдесят второго, когда вся гвардия отвергла несуразного царя Петра Федоровича, дружно встала за Екатерину и возвела ее на престол, нашелся хоть один дурак, пытавшийся воспрепятствовать?

– Еще и не такие были, - сказал Матвей. - Потом он сгоряча в отставку подал. Ну, конечно, куда ж ему еще деваться, как не в Москву? Тут всякого недовольного пригреют.

Левушка задумался. Про Петра Федоровича он знал крайне мало - и из сведений образовался малоприятный образ государя-предателя, который в бытность великим князем военные секреты собственной страны пересылал обожаемому им прусскому королю Фридриху, с коим Россия как раз в те годы воевала. Став после смерти Елизаветы царем, Петр тут же с Фридрихом замирился, чем вызвал великое неудовольствие армии и гвардии - ведь победа уже была, почитай, в руках! Однако, выходит, были и у него свои поклонники…

– А с чего копыто? - спросил Архаров. В Петербурге князь такой приставки к фамилии не имел.

– Бог его знает. И дед, и дядя были копытами, - отвечал Черепанов и даже развел руками, показывая: он за странное прозвище не в ответе, с Москвы спрашивайте.

– Устин, про копыто не пиши. Часто ли барин посылал к князю Горелову?

– Не раз посылать изволили. Однажды деньги посылали.

– Карточный долг! - воскликнул неуемный Левушка.

– Может, так, а может, и нет. К кому еще?

Марфа вспомнила про лавочника, который по записке продал каких-то нужных в хозяйстве мелочей, чулок и шнурков. И еще вспомнила: некоторые письма Степан доставлял в какую-то модную лавку на Ильинке…

– Вот черт, все на Ильинке сходится, - буркнул Архаров. - Устин, ты пиши, пиши…

– Немало мужей через ту Ильинку обзавелось преизрядными рогами, - заметил Матвей. - Может статься, наш Фомин с любовницей таким манером переписку имел.

– Он к воспитаннице княжны Шестуновой сватался, - напомнил Левушка.

– Одно другому не помеха.

Федька невольно фыркнул.

Потом Черепанов объяснил, где проживает князь Горелов-копыто. Архаров решил ехать к нему сразу же - может, там и удастся поймать беглого Степана. Левушку взял с собой. Как-никак, преображенец, гвардеец, СВОЙ. Глядишь, и пригодится.

Матвей и Федька остались в номерах, в горнице Черепанова. Пришла его жена, пришла теща, прослезились, стопочки как-то сами собой наполнились. И разговор зашел о деле малоприятном - о похоронах.

Матвей был за то, чтобы дерзким образом солгать священнику. Самоубийцу могут даже отказаться отпеть, а уж о месте на кладбище и не мечтай - велят закопать за оградой да еще и присмотрят, точно ли тело закопано.

Федька, осмелев от выпитого, стал противоречить. Ни один поп не поверит, что злоумышленники так метко выстрелили жертве в разинутый рот. Кабы хоть в сердце себе попал Фомин - еще можно было бы врать и выкручиваться. А тут - грех налицо.

– А есть старцы, которые благословляют молиться за самоубийц келейно, - сказала теща. - Совсем не молиться тоже нельзя.

Беседа зашла о всевозможных покойниках, Матвей пустился рассказывать случаи из своей докторской практики, а за ним уже числилось немалое кладбище. Наука наукой и знания знаниями, а не всех удавалось спасти.

Тут Федька из-за стола удрал.

Он стоял у окна, глядел на дождь и тосковал.

Все-таки он был еще очень молод - правда, постарше Левушки, но изрядно моложе Архарова. Если бы не пьяная драка - жил бы себе в Твери, старшие женили бы его во благовременье, сейчас росло бы дитя, а то и двое. Но он неожиданно для себя стал архаровцем.

– Я вас, дураков, в люди выведу, - сказал Архаров, когда в отчаянии представлял всю свою команду графу Орлову. Иного пути спасти своих людей от тюрьмы и каторги он не видел. Конечно, они получили бы какие-то послабления, но - в разумных пределах, он же хотел неразумного - чтобы служба в мортусах и охота на мародеров были им зачтены как искупление былых грехов. И ему это удалось.

Федька знал, что его выводят в люди. Он боролся за свою ступеньку на человеческой лестнице со всем задором молодости, и радовался безмерно удачам, и горько страдал от неудач, потому что в нем не было любимого Архаровым качества - спокойствия.

Даже в суматошном Левушке этого качества было поболее, чем в Федьке. Просто Левушка выкрикивал то, что сию секунду приходило в голову, и потом ему не было нужды суетиться. Федька же выкрикивать не мог - архаровский кулак очень способствовал тишине и деловитости на Лубянке. Но случалось… А вот сейчас и не заорешь благим матом - слов таких нет, чтобы их проорать.

Милое грустное лицо выступало из туманного полумрака, обычного для портретистов полумрака, экономящего время художника и придающего всякому, изображенному на портрете, некое вечернее состояние души. Точно ли беглая Варвара была грустного нрава? Точно ли определил Матвей легочную болезнь? А коли так - она помчалась прочь из шестуновского дома, чтобы успеть вкусить хоть малость того меда, в котором ей так упорно отказывала старая княжна. Вырваться, примчаться к любимому, взять все, что успеешь, - и умереть! Не угаснуть, а разом! На вдохе, на взлете души!…

Федька вдруг понял, каково это, и сам захотел себе такой же судьбы - не со ступеньки на ступеньку, потихоньку вверх, а взлететь в безумии - и, сгорев от счастья, рухнуть вниз.

А дождь все никак не унимался, и его мерный шум еще больше способствовал зреющему беспокойству. Федька чувствовал: еще немного - и он полетит, помчится, чего-то такого натворит, что чертям в аду станет тошно.

И кинет к ногам красавицы свою жизнь, и разделит с ней смерть… ох, как ему сейчас этого хотелось…

Поэтому, когда подошел черепановский дворник в старой епанче с широкими рукавами и предложил сбегать за извозчиком, Федька глянул на него дико - как глядит человек, извлеченный из звездных миров, исполненных высокой страсти, на мир, куда поневоле падаешь, плохо понимая, зачем он такой нужен.

* * *

Как разговаривать с Гореловым-копытом, Архаров не знал. Левушка тоже. Они просто рассчитывали, что он, хоть и в отставке, хоть и сбежавший дуться в Москву, все же СВОЙ. Опять же, это благородно - коли ты так был привержен покойному монарху, не признать нового двора, а сохранить верность сюзерену.

– Кому? - спросил Архаров.

– Государю, повелителю, - объяснил Левушка рыцарское слово.

Этого безупречного вассала они по случаю дождя обнаружили дома.

Князь оказался высоким статным мужчиной лет сорока - Архаров сообразил, что он мог бы быть ровесником покойного Петра Федоровича. Одет был не по моде, да и неряшливо, и явно не ждал гостей - не был причесан и напудрен. Левушка разлетелся было по-французски - князь с нехорошей важностью ответствовал по-немецки. Тогда Архаров кратко по-русски изложил цель визита.

– Господин Фомин действительно проиграл мне в карты два империала и прислал деньги со своим человеком. Более переписки между нами не было, - сказал князь, даже не полюбопытствовав, с чего это обер-полицмейстер расспрашивает его о делах гвардейца Фомина.

– А сдается, вы, сударь, запамятовали, - отвечал на это Архаров.

Прежде, чем признаться в отсутствии переписки, князь сделал легонькую такую паузу и посмотрел на пряжки своих башмаков. Кабы так поступил, скажем, Левушка, Архаров бы поверил - сие означало бы поиски в глубинах памяти еще каких-то сношений с человеком, о коем спрошено. А у князя взгляд служил явственным признаком вранья.

– Нет, не запамятовал, господин полицмейстер, - сказал князь. - А коли дворянин обвиняет другого дворянина в бесстыжем вранье, так на то у нас шпаги есть.

И приосанился этак задиристо, глядя с вызовом. И точно - в шпажном бою Архаров был ему не соперник, князь прекрасно видел явную непригодность обер-полицмейстера к этому занятию.

Возможно, Архарову все же удалось бы неторопливо и спокойно развязать язык этому наглецу и даже добыть от него важные сведения. По крайней мере, установить, сюда ли удрал денщик Степан с последним посланием своего горемычного барина.

Но вмешался Левушка.

Нельзя сказать, что у преображенцев была в обиходе трогательная забота друг о друге. Ни Архаров Левушку с ложечки кашкой кормил, ни Левушка ему в нежных чувствах изъяснялся. Но офицеры, которые вместе школят солдат на плацу, проводят стрельбы, ездят в манеже и машут шпагами у одного фехтмейстера, много друг про друга знают. Вот так и Левушка знал, что ноги у старшего товарища, может, и сильны, да коротковаты и неспособны к быстрым прыжкам, что и рука крепка, да кисть малоподвижна.

А в князе он сразу увидел зловредного противника.

Бойца, истосковавшегося по склоке и настоящему бою, фехтмейстер не в счет, ему за это деньги плачены…

Он угадал - князь Горелов-копыто, сбежав в Москву и устав ждать за приверженность свою к покойному императору каких-то несусветных кар, возвращаться в Санкт-Петербург незваным посчитал ниже свого достоинства, а от скуки и от великого недовольства стал каждый день заниматься с французом, которого прихватил с собой из столицы. И ему безумно хотелось хоть как-то уязвить весь тот мир, что, будучи им брошен, и его, в свою очередь, беззаботно вычеркнул из списков.

Архаров был человеком, который одним своим существованием, даже незримый, его безмерно раздражал. Вся Москва недоумевала - как лихо граф Орлов поставил на самые значительные должности своих людей. Человек, за чьей спиной стоят братья Орловы, главные затейщики переворота, виновники смерти императора Петра Федоровича, уже по одному этому был князю ненавистен. А тут и сам пожаловал.

Всех этих умопостроений Левушка не совершал - а просто ощутил опасность для Архарова и сделал то единственное, что пришло на ум, - принял удар на себя.

– Коли вам длина моей шпаги любопытна, так я и обнажить могу! - объявил он быстро, пока Архаров еще только изобретал достойный ответ. И шагнул вперед, не то чтобы заслоняя собой приятеля, это было бы уж чересчур, а всем видом показывая: по части шпажного боя он тут главный.

– А коли нет? - глумливо спросил князь.

– Тучков, уймись, - безнадежно приказал Архаров.

– Коли нет - так мне длина вашей, сударь, шпаги любопытна. А что до бесстыжего вранья, так я любого вруна берусь отучить! И не раз доводилось!

Левушкин задор показался было князю забавным, но юноша действительно выхватил из ножен шпагу. И стоял, готовый в любой миг принять должную позитуру.

– Да и мне доводилось хорошим манерам обучать! - с тем князь выхватил свой клинок.

Тут оба противника сообразили, что комната, даже просторная, для таких стычек - не место.

– За мной, живо! - велел князь и быстрым шагом понесся по коридору к бальной зальце, в которой был устроен фехтовальный зал. Левушка - следом.

– Дурак! - бегом догоняя его, крикнул Архаров. - Кафтан сними!

Он на ходу помог Левушке скинуть нарядный, вышитый букетами, кафтан, и преображенец остался в довольно длинном камзоле, не имевшем стесняющих движение рукавов. То же самое сделал в зале Горелов-копыто - и ждал Левушку, да еще скоренько расстегнув все пуговицы, ради пущей свободы фехтующей руки.

Левушка прямо от дверей бросился в атаку.

Глядя на долговязого, словно бы не знающего, куда девать длинные руки, Левушку, никто бы не подумал, что в полку поручик Тучков - один из лучших фехтовальщиков, что стальные пальцы музыканта, ложась на эфес, чувствуют клинок так, как если бы эволюции клинка были музыкальными фразами и разыгрывались по нотам.

Он был силен и в нападении и в защите, а главное - уж коли чем увлекался, то доходил до крайности, и скрестил шпаги со многими офицерами, которых в Санкт-Петербурге считали мастерами шпажного боя. Это были учебные поединки, но они научили Левушку считаться со всяким противником. Князь же годами только своего фехтмейстера и знал.

И сам не подозревал, насколько он отяжелел…

– Штос! Укол! Штос! Еще укол! - кричал, разгорячившись, Левушка и бросился в последний выпад. - Третий укол, сударь! Довольно ли с вас?

– Тучков, хватит! - безуспешно призывал Архаров. - Миритесь, господа!

– Какого черта! - отвечал князь, продолжая бой. И даже распорол Левушке рукав рубахи. Делать этого не следовало - вложив душу в удар, он чересчур открылся и тут же ощутил на шее острие клинка.

Левушка молча стоял перед ним, чуть приоткрыв рот, и его круглая мальчишеская рожица окаменела. Он был готов вонзить шпагу противнику в горло - и князь вдруг понял, что так оно и будет.

Но сказать ничего не мог - от злости лишился употребления языка.

Архаров тоже вытащил шпагу - для того, чтобы ударом снизу прервать это противостояние и заставить противников разойтись.

– А ведь и всего-то просил вас, сударь, что два слова сказать, - скучным голосом произнес он. - Получали ли письма от господина Фомина и было ли в тех письмах что, связанное с его кончиной. Про полученные вами письма мы знаем. И нам остается думать, что и про кончину вам тоже немало известно.

– На Лубянку меня свезете? - спросил князь. - Стыдно дворянину якшаться с кнутобойцами!

– Стыдно дворянину лгать! - выпалил Левушка. И чуть было не затеял снова драться, но Архаров неожиданно переложил шпагу в левую руку и поднес к его груди плотно сбитый кулак. И глянул сердито.

– Пошли отсюда, Тучков. Дури много, а толку мало.

– Как скажешь, Архаров.

Они неторопливо вдели шпаги в ножны, повернулись и пошли прочь, не озаботившись прощальными поклонами.

– Кажись, врага нажили, - сказал Архаров уже в карете.

– Дурак он, - отвечал Левушка, - а не враг. Засел на Знаменке, как сыч в дупле, одна злость в нем осталась.

– Почуял?

– А то…

Какое-то время ехали молча. Левушка все не мог понять, что мешает князю Горелову вернуться в Санкт-Петербург. Кроме всего прочего, московское прозвище «копыто» там уж не будет в употреблении. Наконец спросил.

– Полагает себя особой столь высокого ранга, что его явление переполошит весь двор, и тут же ему припомнят приверженность к покойному государю, - объяснил Архаров. - А десять… больше, двенадцать лет прошло! Для государыни он - все равно как если бы из Америки приехал. Ну, князь, эко дело, мало ли при дворе князей.

– Может, он как раз этого боится? Не того, что переполошатся, а того, что не заметят? - разумно предположил Левушка.

– И то верно. Только сам себе в этом признаваться не желает. Князь!

– Дурак, - подтвердил прежнюю свою оценку Левушка.

– Но сей дурак что-то знает про Петрушу Фомина, царствие ему небесное… - тут Архаров осекся. Коли верить попам, самоубийцу на том свете ждало отнюдь не царствие небесное, а вечные муки.

Однако ж Фомин попал в беду не только по своей глупости и доверчивости. А еще и потому, что некий преображенский капитан-поручик, оказавшись на обер-полицмейстерском посту, проворонил появление в Москве шулерской шайки, которая совсем уж нагло орудует, пускаясь во всякие маскарады и не смущаясь убийствами.

Несколько поразмыслив, Архаров решил, что он имеет право просить для Фомина царствия небесного. Имеет - и все тут…

– А это, Николаша, Москва, - отвечал, не заметив богословской ошибки, Левушка. - Вот и старая дура знает что-то, хочет найти Варвару, а молчит. Вроде как ты правильно сделал, что меня послал, я тут не чужой, родни - хоть ее на плац выводи, рота образуется, а молчат! И косточки за спиной перемывают. Что в Петербурге - то сплошной разврат, а они тут - ангелы небесные!

– Все Гришке Орлову с братцами их богатства простить не могут, - по-простому добавил Архаров. - Кто ж вашим-то детям мешал впутаться в революцию?

Считалось хорошим тоном именовать июньские события 1762 года именно так, не бунтом, не государственным переворотом, - революцией, а совсем уж утонченно - шелковой революцией, потому что при смене царствующей особы крови почти не пролилось - разве что из разбитых в драках носов. А что касается загадочной смерти Петра Федоровича - так тут один только Алехан Орлов и знает правду. Может, и впрямь, как было объявлено, геммороидальные колики, геморрой - не та хвороба, которой хвастаются, как знать, возможно, государь ею и страдал. А может, и что иное…

– Им до князя Орлова тянуться - не дотянуться! - убежденно сказал Левушка. - Что он от государыни на прощание получил, это их с государыней дело. А отдарит по-царски! Им так не отдарить - кишка тонка!

– А что?

– Ты Ивана Лазарева помнишь?

Архаров задумался - вроде бы, так звали придворного ювелира. Оказалось - да.

– Ему его жены дядя камушек продал. А камушек - что грецкий орех, вот такой. Вывезен с востока. Чистейшей воды армаз, чуть в голубизну отдает. Сказывали - двести каратов! Цена ему - не выговорить, и потому Лазарев даже не всякому такой товар показывает. Князю Орлову показал. И вот теперь переговоры о продаже ведутся. Лазарев пятьсот тысяч просит…

– Ого!

– Ну, столько князь не даст, - уверенно заявил Левушка. - А если цену чуть спустят, он камень выкупит. Он знаешь что сказал? Второго такого алмаза в России нет, так я этот государыне подарю на именины, и пусть его вправит в навершие скипетра. Будет в российском скипетре доля и от нас, Орловых. Вот как он мыслит! Никто из москвичей до такого бы не додумался - отдать полмиллиона за красивый жест!

– За что?

Левушка вздохнул - незнание Архаровым языков его порой угнетало.

Они заговорили о деле. Как-то само собой получилось, что Левушка принял участие в охоте на шулеров, и Архаров даже не задавался вопросом, насколько он, московский обер-полицмейстер, правомочен давать поручения петербургскому гвардейцу. И более того - он был уверен, что и Левушка таким вопросом не задается. Тем более - речь шла о людях, которые едва не довели до самоубийства недоросля Вельяминова и погубили-таки измайловца Фомина.

Вдобавок - смерть доктора Ремизова.

Связана ли она каким-то образом с французскими шулерами? Пока ниточка одна - католический патер-убийца со вставными зубами и грязными ногтями. Ниточка ли - Бог весть, а потянуть надобно.

– Ну-ка, сведем все вместе, - решил Архаров. - Доктора убили потому, что он мог разболтать мне и тебе нечто, связанное с побегом. Побег девицы сам по себе - не такое событие, чтобы из-за него людей губить. Оная девица прихватила с собой драгоценности, и драгоценности приметные, напомни-ка…

– Брошь, в которой редчайший жемчуг, и табакерку, где под эмалевой картинкой вправлен немалый солитер. И еще всякие безделушки.

– Так. Нужно будет послать людей по ювелирам и по скупщикам - не вынырнули ли где эти жемчуг и солитер. По внешней видимости, эта история отношения к шайке и игральному притону, где Вельяминов дурью маялся, не имеет, но сейчас у нас пусть будет всякое лыко в строку… Марфа!

– Что - Марфа?

– Она всегда под ручной заклад деньги дает.

– Николаша, да коли все Зарядье, и вместе с Марфой, с торгов продать - вряд ли столько денег наберется, сколько эти вещицы стоят.

– Ты не понял. Она и других, кто деньги под заклад дает, по Москве знает, и скупщиков краденого - по старой памяти…

– А что, разве раньше твои архаровцы к ней с такими вопросами не бегали? - удивился Левушка.

– Бегали, сам посылал, так ведь о мелочах речь шла, ложки там серебряные или шуба какая-нибудь на чернобурках… Она и выдала тех, кто по мелочи промышляет. А тут нам нужен человек, который в состоянии за табакерку хотя бы четверть ее настоящей цены дать. Но, знаешь, сдается мне, это выйдет напрасный труд.

– Мне тоже, но проверить не мешает, - задумчиво сказал Левушка. - Но тогда уж и петербургских ювелиров со скупщиками тоже. Напиши в петербургскую полицию. Сдается, эта Варвара Пухова с любовником своим в Петербург укатила. Не в деревню же!

– Коли в деревню, чтобы там отсидеться, пока старая княжна не подобреет, то драгоценности должна была продать в Москве, там их и подавно покупать некому… Нет, не с того конца мы за дело беремся. Ей, чтобы убежать и затаиться, проще всего было взять деньги, и такая возможность у нее имелась. А она унесла приметные вещицы… Понять бы, какого черта! Ладно, Марфа подскажет, где ее женихов искать…

Тут он вспомнил, что один из четверых - уже на том свете.

– Федька докопался, что в побеге замешан француз-волосочес вместе с лакеем, - напомнил Левушка. - Надобно за тем французом послать и побеседовать с ним при любезном содействии герра Шварца…

Тут Архаров шлепнул себя по лбу.

– Дурак, вертопрах!

– Ты, что ли?

– А то кто же! Заболтался тут с тобой о беглых девицах!

Архаров тут же велел Сеньке гнать на Лубянку, благо было недалеко. По дороге растолковал Левушке, что к особняку князя Горелова нужно приставить наблюдение. Наружное наблюдение, как называл его Шварц. А именно - уже имеющего некоторый навык Макарку и кого-нибудь еще из молодых архаровцев. И чтобы друг дружку сменяли.

На Лубянке обнаружился приехавший из деревни и посвежевший секретарь Саша Коробов. Он сидел с теми архаровцами, что были на тот момент свободны от дел, и рассказывал про непостижимые разуму лекарские затеи деревенского знахаря.

– Вот объясните мне, почему, коли больное место он непременно красной шерстинкой обвяжет, а не зеленой, почему именно красная шерсть лечит? - спрашивал он. - Или те же травы. Почему настойка на двадцати трех разных корешках? А если взять двадцать два - то уже не то? Откуда это все берется?

Архаров не стал слушать рассуждения, тут же послал Демку за Макаркой и еще одним пареньком, которого подобрал и привел Устин. Тот был из поповичей, сынок какого-то давнего знакомца, и умел красиво писать. По отцовской линии идти решительно не желал, а желал учиться в университете. Нашла коса на камень, в поповском доме разразилась гроза, и вольнолюбивый сынок скрылся на время, надеясь, что родители когда-либо поумнеют. Звали его Максимкой, а фамилия самая что ни на есть иерейская - Крестовоздвиженский.

Архаров и без отца Никона вспомнил, что «Максим» означает «величайший». Парень действительно был довольно высок и крепок для пятнадцати лет, грамотен, и Архаров подумал, что это было бы неплохое приобретение для Лубянки.

Макарка с Максимкой оказались поблизости. Тут же, на Лубянской площади, стоял дом Новикова - того, что издавал небезызвестный журнал «Трутень». Новиков прославился тем, что не побоялся сцепиться с другим журналом, «Всякая всячина», который издавала не более не менее как государыня Екатерина. Споры шли о каждом слове, и в конце концов оба журнала были закрыты - породив, тем не менее, всевозможных последователей. И сам Новиков, затеяв издавать «Живописца», впредь был умнее - да и нелепо было бы ругать комедию неизвестного автора «О, время!», написанную, право, весьма забавно и с просвещенным взглядом на вещи. Вот он и похвалил, как бы не ведая, что это - творчество государыни, развлекавшее ее чумным летом семьдесят первого года.

Дом был интересен архаровцам потому, что, по слухам, там время от времени собирались московские масоны. Что такое «масон» - архаровцы имели темное понятие, а Тимофей - тот убеждал всех, будто так на французский лад стали звать себя мазурики. Нелепо было бы, если бы под боком у полицмейстера и впрямь завелся притон, поэтому за домом приглядывали. Оттуда и привел Демка мальчишек.

Случайно вышло, что они встали перед Архаровым возле Саши Коробова, который докладывал о своем лечении, но уже без красных шерстинок.

Архаров хмыкнул: Макарке было, по его словам, четырнадцать, Максиму Крестовоздвиженскому - пятнадцать, а нельзя сказать, что Саша выглядел старше их обоих. Ростом - так Макарка был самый длинный, но у Максимки уже пробивались черные усы. Саша же, беловолосый и маленький, худенький - хоть в обручальное кольцо его продевай, бриться - брился, но об этом догадаться было мудрено, такой нежной кожей наделил его Боженька. А двадцать шесть лет парню. Никодимка с Потапом извелись, пытаясь его откормить.

– Вот что, братцы, - сказал Архаров. - Нужно за одним домом присмотр наладить. Демьян, ты за главного. Парнишки - тебе в подмогу. Спросите на Знаменке дом Горелова. Покрутитесь вокруг него, только осторожно. Хозяина непременно должны навещать всякие сомнительные людишки. Докопаться! Кто таковы, где проживают… Устин!

– Чего угодно? - бодро спросил Устин.

Архаров посмотрел на него с удовольствием - бывший дьячок иногда, сам того не замечая, выглядел бойко и молодцевато, невзирая на малый рост и плотненькое сложение. Должно быть, выходило по пословице: с кем поведешься, от того и наберешься. И не поверишь, что этот архаровец совсем недавно, рыдая в три ручья, просился на эшафот…

– Прочитаешь им из показаний и донесений все, что есть про подозрительных французов. Может, которого-нибудь сразу опознают. Возьми показания Вельяминова, Тучков тоже тебе должен был продиктовать. Другое - сегодня к этому князю Горелову шел человек, денщик господина Фомина. То ли шел, да не дошел, то ли он там побывал и оставил письмо. Попробуйте узнать. Саша! Пойдешь с ними. Коли будут говорить по-французски или по-немецки, парнишки не поймут, вся надежда на тебя.

Саша растерялся, но тут же сообразительный Демка стал придумывать, во что его нарядить. На сей предмет в подвалах у Шварца с дочумного времени уже было прикоплено кое-какое добро и даже дамские платья. Они-то и навели на мысль.

Эта мысль вызвала у Устина протест. Он вспомнил, что и в Святом писании не велено в платье иного пола одеваться.

– Скажи это нашей государыне, - посоветовал Левушка. Все знали, что Екатерина любила одеваться кавалером, лишь после шелковой революции стала отходить от этой забавы.

– А как именно не велено? - полюбопытствовал Максимка.

Они пустились в рассуждения, и оказалось, что попович грамотнее дьячка: бабам в мужское переодеваться не след, а насчет мужиков ничего не сказано.

– Мальчишек погонят прочь, а девку никто не тронет, - подводя итог прениям, сказал Демка. - Почему-то им во всем послабление.

Архаров вспомнил, как Шварц толковал про те послабления в пыточном деле, - и промолчал.

Но когда Саша всерьез воспротивился, он прикрикнул на своего секретаря так, что архаровцы невольно шарахнулись и заткнулись. Один только Левушка захохотал - и никакого с ним не было сладу, пока сам не угомонился.

Полчаса спустя команда из четырех человек - Демьяна, Макарки с Максимкой и переодетого Саши в премилом кокетливом белом чепчике с голубенькой ленточкой - отправилась на Знаменку. Шли пешком, по отдельности, чтобы там, даже не встречаясь, неприметно занять свои места.

По дороге к Горелову на Знаменку архаровцы сделали крюк и стянули на Ильинке большую шляпную картонку. Ее повесили Саше на локоть, и теперь он мог беспрепятственно совать нос во все дворы, якобы потеряв бумажку с адресом и отыскивая заказчицу наобум лазаря.

Отправив эту экспедицию, Архаров и Левушка вошли в кабинет и послали Клашку Иванова за обедом в ближайший трактир. Их на Москве развелось чуть ли не полтораста. Тот, что у Мясницких ворот, звался «Татьянка» - хозяин утверждал, что у него, и только у него, кутила когда-то со своими молодцами известная налетчица Татьянка из Ростокинских лесов. Очевидно, он был привычен к буйствам, потому что и архаровцев привечал.

На худой конец, всегда можно было потребовать той каши, что готовил в верхнем подвале Филя-Чкарь для узников, и сдобрить ее толченым салом. Но Архаров, сам не брезговавший едой из Филиного котла, хотел побаловать Левушку.

– Не удивлюсь, когда они выловят там того волосочеса, что ходит к княжне Шестуновой, - сказал Левушка. - А чего бы тебе, Николаша, не послать меня туда вызнать про волосочеса и про лакея, как бишь его… Павлушку?

– Ну и чего ты добьешься? Либо княжна из глупости примется его покрывать, либо он пропал, сгинул и адреса не оставил.

– А коли княжна поумнела?

Архаров только рукой махнул - не могла она за столь короткий срок поумнеть!

И оказался неправ.

Когда пообедали, вернулся Федька, сказал, что Черепанов помог договориться с попом. Тот недоволен, но коли заплатят - отпоет Фомина, как полагается. Кроме того, Федька обшарил все имущество покойного и смутился отсутствием бумаг. У него хватило ума заглянуть в печку. Там нашелся пепел, но старый или новый - Федька сказать не мог. На вопрос о Степане отвечал - нет, денщик не вернулся, сгинул.

Явился Клаварош, который вместе с Тимофеем Арсеньевым разбирал драку возле церковной лавки.

Это было вечное горе Архарова - заступая на полицмейстерский пост, он не подозревал, что теперь в ответе за Божьи храмы…

Государыня определила главную задачу полиции - благочиние. И всякий, кто, в пьяном виде придя поставить свечку Николаю-угоднику, говорил в храме чересчур громко, уже подпадал под соответствующие статьи Наказа полицейским от 1766 года. Равным образом, коли какой батюшка в престольный праздник своего храма затеет крестный ход, Архаров должен был посылать архаровцев следить - чтобы в лавках по пути продвижения хода не торговали спиртным. Самое занятие для людей, которым полагается вылавливать мошенников. А тут еще и такая морока повисла на Архарове, как соблюдение всевозможных строительных правил. Это тоже все еще было в ведении полиции. Хорошо хоть, многое он мог спихнуть на канцеляристов и на старых офицеров - пусть их и мало, однако все грамотные. Сам же норовил высвободить время для сыска.

Потом он выслушивал очередной доклад - о фонарях. Их количество росло - когда Архаров вступил в свою неожиданную должность, то обнаружил, что бунт и тут прогулялся: была чуть ли не тысяча, осталось втрое меньше. И теперь их ставили чуть ли не по сотне новых в месяц, на больших улицах - через каждые сорок саженей, в кривых переулках - чаще, чтобы не оставалось темных уголков. Удовольствие было недешевое - один столб с фонарем обходился казне в рубль, и Архаров сам проверял, где их устанавливают.

В разгар доклада заглянул Устин и сказал, что прибежал Макарка со Знаменки, смертельно перепуганный. Архаров решил дослушать до конца, так что Макарку сразу к нему не пустили. Оно и к лучшему - перед тем, как войти в кабинет, парнишка успел отдышаться.

– Чего принесся? - спросил Архаров.

– Ваша милость посылала за гореловским домом на Знаменке посмотреть, не будет ли гостей-французов…

– Ну, что, были?

Макарка рухнул на коленки.

– Ваше сиятельство, Николай Петрович, простите дураков!

– За что прощать-то? - удивился Архаров.

– Мы господина Коробова потеряли!

– Как потеряли? - Архаров был ошарашен и не скрыл этого.

– Сами не знаем, одна шляпная картонка, какую ему держать дали, осталась! И та вся истоптана!

– Вставай, дурак, и говори вразумительно. Не то Шварца позову, - пошутил Архаров.

Вразумительность оказалась такова - установив Сашу собственно на Знаменке, Демка и мальчишки зашли со стороны Знаменского переулка и полезли между домишками искать подступы к службам при гореловском особняке. Заодно заводили знакомства с бабами, девками и такими же, как Максим с Макаркой, парнишками, Демка задавал вопросы, люди отвечали, и так выяснилось, что князь, приехав из Петербурга, живет по-всякому, то целыми днями из дому не вылезает, слоняется в халате, то вдруг затевает светские развлечения, выезжает в карете нарядный, возвращается к утру. И в последнее время именно так баловался…

– Да много чего наговорили, - перебил себя Макарка. - Это все Демьян Наумович расскажет!

– Ишь ты, Наумович, высоко себя ставит, - недовольно заметил Архаров. - Ну а ты что скажешь?

– Так господин Шварц учили - нельзя слишком долго глаза мозолить. Меня послали господина Коробова сменить. Прибегаю - а его нет, а перед воротами шляпная картонка, копытами помятая, а его нигде нет!

– Вот черт… - пробормотал Архаров. - Прохожих расспросили?

– Да какие там прохожие! Которые были - за теми уж не угонишься, - доложил Макарка. - А бабка одна сидела там на приступочке, так та врет - сперва, говорит, девка в чепце с кавалером амурилась и обжималась, потом он ее увез.

Архаров тяжко вздохнул.

Если бы такое стряслось с тем же Макаркой или Максимкой - сам пропал, от всего маскарада осталась лишь смятая картонка, - Архарову и на ум бы не взбрело беспокоиться: парнишка увязался за кем-то сильно подозрительным, потом даст о себе знать. Но Саша…

– А что за кавалер? - вдруг спросил он. - Ты не думай, бабки не всегда врут, порой и дельное говорят.

Макарка задумался.

– Сказывала, у ворот околачивался. Должно, говорит, ту девку поджидал. Потом к ней подошел, обнимать зачал, она не кричит - тоже, выходит, его искала… Ваша милость, Николай Петрович, того же не может быть! Чтобы господин Коробов на улице с кавалерами амурился!

– Все может быть, - веско сказал Архаров. - Вставай, дуралей, отряхни штаны и ступай к Шварцу…

– Батюшка, Николай Петрович! - мальчишка на коленях пополз к полицмейстеру. - Я не виноват, я как велели, так и делал, это все Демка-мортус, ему меня раньше посылать надо было!

– Уже не Наумович? Эк ты его в звании понизил. Говорю тебе - спускайся к Шварцу, - Архаров чуть подождал, глядя, как ужас переполняет мальчишескую рожицу, - и зови его сюда. Приказ всегда до конца выслушать надо, понял, дуралей?

Макарка вскочил - и его как ветром вымело из кабинета.

Вскоре поднялся Шварц, сильно недовольный, что оторвали от дела.

– У тебя, Карл Иванович, такое раньше случалось - чтобы лазутчик среди бела дня на улице пропал, одна шляпная картонка осталась?

– Пропадали, - согласился немец. - И не раз.

– Что присоветуешь?

– Пойти в храм Божий, отслужить панихиду. Свечку поставить за упокой души. Можно сорокоуст заказать в поминовение, - сказал Шварц и добавил, впрочем, с некоторым сомнением: - Милостыню раздать…

– Хорошо же ты наш обычай усвоил, - почему-то обидевшись за это на немца, молвил Архаров. - А прежде, чем панихиду служить, искать не пробовал?

– Николай Петрович, - строго сказал Шварц. - Коли ваш подчиненный при расследовании дела о шулерской шайке пропал, то я полагаю, начинать следует с отпевания и панихиды. Вам известно, как они расправились с доктором Ремизовым - а знал он, поди, немного, иначе бы расправились ранее.

– Полагаешь, эти два дела между собой увязаны? - на всякий случай спросил Архаров.

– Да, - спокойно сказал Шварц. - И тут, и там французский след. Что же касается господина Горелова-копыта, то его нежелание говорить правду само по себе уже является потребной нам правдой. Возможно, и он проиграл этим господам немыслимые деньги. Потому и не выдает их - выдать тех, кому проиграл, особливо коли среди них лица из древних и почтенных фамилий, для него прямой позор и бесчестие.

– Полагаешь, оба они с покойным Фоминым - собратья по несчастью?

– Допускаю. А крови господа шулера не боятся. Человек, который был ими замечен в наружном наблюдении, скорее всего, лежит уж где-то с перерезанным горлом. Но из сего не следует, что его более незачем искать. Напротив, поиск того человека поможет напасть на след шайки. Только вести его должно по горячим следам и це-ле-нап-рав-лен-но. Сразу бросить все силы, коими мы на сей момент располагаем.

– Секретарь мой, Карл Иванович… - потерянно сказал Архаров. - Тихоня, красная девица… Он и воспротивиться не умел…

Шварц развел руками.

– Вольно ж вам, сударь, держать в секретарях красных девиц. Секретарь господина Архарова должен быть… - Шварц задумался на миг, собираясь огласить список качеств, но, видать, список оказался больно длинным, и он сбил его весь в единое слово: - Архаровцем. Возьмите себя в руки, милостивый государь Николай Петрович. Шулера, напав на вашего секретаря, вам же подарок сим сделали. Потому что теперь, да по горячим следам, вы у них на плечах в их логово тут же ворветесь.

– По кровавым следам!

– Не без крови… Кот, когда амбар от крыс очищал, тоже покусан от них бывал, - неожиданно заметил Шварц. - Однако ж одолел. Потому что они - крысы…

– А я - кот!… Карл Иванович, и ты эту басенку слыхал?

– Да еще и от кого слыхал… Любимая у него басенка была. Потому что они - крысы, а я - кот. Коли ко мне более вопросов нет, дозвольте, сударь, в подвал идти. У меня там злоумышленник на дыбе отдыхает, чего доброго, заново упрямства наберется. Это тот, который купца Денисова с женой зарезал.

– Ступай, черная душа… И всех ко мне сюда гони!

– Всех?

– Архаровцев!

Это означало, что канцеляристов с подканцеляристами и старых полицейских на сей раз не надобно. Архаров звал свою буйную молодежь. Звал обормотов и выпивох, драчунов и матерщинников, знатоков байковского наречия и шуровских ухваток, звал тех, кого чуть ли не зубами и когтями вытащил из тюрьмы. Звал вора Демку и убийцу Федьку, мародера Клавароша и грабителя Тимофея, звал бесшабашных мортусов - Сергейку, Михея, Харитошку-Ямана, Яшку-Скеса, звал тех, кто промеж собой именовал его самого пертовым мазом и наотрез отказывался разъяснить, что такая кличка значит…

И они пришли. Они поодиночке втиснулись в кабинет, и над всеми возвышалась лохматая башка безносого Вани, которого в последнее время стали кликать Носатым.

– И ты? - спросил Архаров. Имелось в виду - ты служишь у Шварца в глубоком подвале, сам себя там заточил, редко вылезаешь наружу, чтоб не позорить своей каторжной рожей Рязанское подворье, и все-таки явился?

– Всех же звали.

Архаров встал.

– Всем - на Знаменку. Там Костемаров с парнишками и мой секретарь Коробов вели наружное наблюдение. Коробов пропал, сдается, что похищен. Подробнее Демка скажет. Перетряхнуть все! Пошли!

Давно архаровцы не видели командира таким злобным. Перечить не посмел никто.

Ваню Носатого он задержал.

– Пойдешь со мной.

И тут же велел Устину озаботиться - чтобы подали оседланного коня.

Храм Гребенской Богоматери стоял при входе на Мясницкую улицу с Лубянской площади, как раз по правую руку. Гребенская Богородица была прославлена тем, что лет с сотню назад при пожаре дивным образом сама себя спасла - поднялась на воздух. Видимо, за это архаровцы и признали ее своей.

Был храм мал и темен, но именно это и способствовало молитве.

Архаров и Ваня шли по улице рядом, так что человек посторонний, не из здешних улиц, пожалуй, стал бы пнем, от изумления крестясь: плотный, начальственного вида господин в шитом золотом мундире, при шпаге, и с ним вровень верзила-каторжник.

Они вошли в храм.

– Шварц сказал за упокой свечку ставить. А ты что думаешь? - спросил Архаров.

– Рано вроде.

Ваня понятия не имел, за какие добродетели сам обер-полицмейстер взял его с собой в церковь. А дело было просто - Архаров вдруг с неожиданной и болезненной остротой ощутил, насколько Ване охота быть вместе со всеми. Однако посылать на Знаменку вести розыск полицейского с вырванными ноздрями, заклейменного по всем правилам, Архаров не мог. Нужно было что-то взамен…

– Тогда стой и молись о здравии раба Божия Александра.

– А Карл Иванович?…

– Я тебе Карл Иванович. Стой и молись, дурья башка.

Ваня подошел поближе к дивному образу и опустился на колени.

Архаров постоял, помолчал, молитвенные слова на память пришли, да на язык все никак не укладывались. Он не мог сейчас молиться.

Стало быть, вся надежда по этой части - на каторжника Ваню Носатого…

Не на Устина даже, мастера по этой части, усвоившего наизусть весь молитвослов, а не только «Отче наш» и «Трисвятое», умевшего молиться истово, не замечая течения времени и впадая - правда, не всякий раз, - в исторгающую слезы радость. А на Ваню - который мало того, что обращался к Господу и Богородице своими словами, так еще и слова это наполовину были, поди, взяты из байковского наречия. Не Богу молился, а Стоду чунался, не в церкви, а в оклюге…

Каким-то непостижимым образом Ваня это уразумел.

Постояв и ни слова не сказав Господу, Архаров вышел из храма. Он безмолвно доверил свои слова кнутобойце, подвальному жителю, человеку, не носившему в себе более ни прошлого, ни будущего, ни ответа за свою судьбу - ответ взял на себя той чумной осенью Архаров. Вот и настала пора получать тот хлеб, что был отпущен по водам.

У Лубянки его ждал конюх Григорий, держа в поводу оседланную рыжую кобылку с древнегреческим именем Фетида. Архаров выбирал ее под себя - не слишком высокую в холке, с длинной сильной спиной, с чуть расходящимися передними ногами, что обещало быструю езду. Сев в седло, он послал кобылку рысью и довольно скоро, выехав к Охотному ряду, миновал Кремль и оказался на Знаменке.

Там он никого не искал - был уверен, что свои тут же заметят. Так и вышло.

Словно бы конный монумент, торчал Архаров на своей рыженькой кобылке посреди Знаменки, неподалеку от дома графа Романа Воронцова, где был устроен театр. К нему подбегали, докладывали, убегали, и от этой суеты архаровцев на улице стало как-то подозрительно пусто, одни лишь экипажи да телеги проезжали.

Наконец нашли бабу, которая божилась, что невысокая девка, одетая на французский лад и белом чепце, стремглав неслась в сторону Каменного моста, хотя за ней никто, кажись и не гнался. Поиски перенесли ближе к мосту, а там объявились те добросердечные кумушки, которые даже подсобили усадить «французенку» в карету к никому не известным дамам.

– Какие еще дамы? Что он, умом, что ли, тронулся? - спросил Архаров свое взъерошенное и ошалевшее от столь стремительного поиска воинство.

Никто ничего не понимал. За кем гнался Саша, почему согласился, чтобы его усадили в карету - осталось покрыто мраком. И чья карета - тем более.

Описать ее кумушки никак не могли. Вспомнили они лишь, что небольшая, лазоревая с золочеными резными накладками на самый модный манер, и на дверцах голые младенцы намалеваны.

– Теперь все московские петиметры и щеголихи в таких разъезжают, с амурами, и сами там в них амурятся, - сказал Тимофей. - Иной раз катит карета, а из нее такое доносится!

– Кто у нас коренной москвич? Ты, Костемаров? - спросил с высоты седла Архаров.

– Я, ваша милость.

– Куда могла дальше покатить та карета?

Демка пожал плечами и стал объяснять, что Замоскворечье велико, но ничего там как будто нет подходящего - владельцы дорогих и модных карет селятся совсем в других частях Москвы.

Архаров послал на розыски Демку с Макаркой, остальным велел продолжать наблюдение за гореловским особняком. Сам же вернулся на Лубянку. До вечера след кареты мелькнул в Кадашах, а далее она как сквозь землю провалилась.

– Ночевать здесь будем? - полюбопытствовал Левушка, когда Архаров засиделся в кабинете. - Сенька с каретой который час ждет.

– Нет, домой поедем, - буркнул тот.

Они вышли на Мясницкую. Был теплый летний вечер. Архаров вдохнул полной грудью и яростно, уже не боясь повредить Никодимкины труды, поскреб в затылке.

– Черт бы их всех побрал… Садись, Тучков. Французов мне тут еще недоставало…

Когда архаровская карета подъехала к особняку на Пречистенке, Сенька почему-то не стал въезжать в курдоннер, а вступил с кем-то в переговоры. Левушка выглянул в окошко, чтобы понять причину, и вдруг распахнул дверцу.

– Николаша, кажись, по твою душу!

– Мать честная, Богородица лесная! Это что еще за катафалк?! - спросил потрясенный до глубины этой самой души Архаров.

Он увидел карету, но какую карету! Старинный дормез, еще тех времен дормез, когда каретные мастера не выучились делать хорошие рессоры! В длину эта колымага была, коли считать от облучка до запяток, саженей четырех, не меньше. Кузов же - целое жилище. И впрямь, в таких каретах можно было, путешествуя целым обществом, и спать, и готовить пищу, и в коммерческие игры играть.

Великолепие этой кареты, расписанной красивыми гирляндами невероятных роз, усугублялось сопровождавшим ее народом. Это и точно был целый народ - кучер, с ним кто-то в епанче, сидевший на облучке, лакеи, ждущие приказа вскочить на запятки, форейтор, а также два парня верхом, очевидно, гайдуки. Все они укрывались от дождя, как умели, кто - рогожей, кто - епанчой.

– Ваше сиятельство, не погубите! - с таким криком бросился к Архарову незнакомец в епанче. - Барыня Марья Семеновна за вами карету прислала! Садитесь скорее, она вас с обеда к себе ждет!

– Княжна Шестунова, - вполголоса объяснил Левушка. - Это, Николаша, по-московски, сперва нос задрать, потом за тобой кареты по всему городу рассылать. Терпи!

– Дурь несусветная, - тихо заявил ему Архаров, имея в виду, что уж до Воздвиженки он и на своих лошадях прекрасно доберется.

– Полезай в колымагу, - шепотом велел Левушка. - Думаешь, они твой чин уважают? Они уважать будут, когда ты из себя вельможу корчить начнешь.

Архаров подумал - и, перебежав от кареты к карете, еще должен был ждать под дождем, пока лакеи откроют ему дверцу. В последний миг туда вскочил и Левушка.

– Одному негоже, буду твоим секретарем, - объявил он. - Этих старых дур иначе не проймешь.

– Может, прикажешь все Рязанское подворье посадить на-конь для сопровождения? - спросил недовольный Архаров, но выпихивать друга из кареты не стал.

Ехать было недалеко - тут же, по Пречистенке, потом по Волхонке, по Моховой, и сразу налево.

Старая княжна Шестунова ждала его не в спальне с приживалками, а в гостиной, полностью одетая и нарумяненная. Было на ней темно-коричневое платье, отделанное красным, с темно-зелеными бантами спереди, на шее - красная кружевная горжеточка, по ней пущен ряд крупных жемчужин, справа на груди большая шелковая роза с листьями, в просто причесанных волосах, на самой макушке, - другая, и закрытый веер в руке. То есть, княжна решила щеголять не старческими хворями, как выпало на долю Левушке, а, напротив, всем, что уцелело от молодости. Левушка хотел было шепнуть Архарову, что этак ему большую честь оказывают, да воздержался.

Разумеется, при княжне находилась и компаньонка - та самая худая женщина в старомодном чепце, знающая назубок, кто с кем в родстве и свойстве. Очевидно, за это ее и держали, как живое московское родословие.

Более никого в гостиной не обнаружилось - даже мосек выс тавили вон.

– Сударыни, - сказал Архаров. - Чему обязан?

Хотя прекрасно он знал, чему обязан! Со сведениями, сообщенными Левушке в шестуновском доме, можно было Варвару век искать - и не найти. Хорошо хоть, Федька не растерялся, исхитрился расспросить дворню.

И тут он шарахнулся от неожиданного крика.

– Батюшка, голубчик! - старая княжна готова была рухнуть на колени. - Сыщи мне ее, ведь помрет без меня!

– Кто, воспитаннице ваша? С чего бы ей помирать? - удивился, чуть опомнившись, Архаров.

– Грудка у нее больная, травками и декохтами отпаиваем! Полон дом травознаек назвала, чего только не пробовали! Доктора у нас живмя живут! Такая погода ей - смерть!

– Что же вы, сударыня, раньше молчали да моих подчиненных крыли всякими словами почем зря? - строго спросил Архаров, имея в виду ее беседу с князем Волконским.

– Так как же не крыть, все Москва кроет! Архаровцы же! - без малейшего стеснения выпалила огорченная княжна.

Обер-полицмейстер вздохнул - по милости князя Орлова досталось ему весьма беспокойное и бестолковое хозяйство…

– Садитесь, сударыня, и теперь уж выкладывайте все как есть. - сказал он. - Господин Тучков, приготовьтесь писать.

– Как вашей милости угодно, - подобострастно отвечал проказник Левушка. - Благоволите, сударыня, приказать, чтобы принесли перо, чернильницу и бумагу.

– Татьяна Андреевна, вели, да поскорее, матушка, что ты, как сонная муха!

Компаньонка выскочила за дверь.

Когда же, с трудом сообразив, где в доме такое добро хранится, притащили необходимое, Левушка сильно расстроился из-за того, что перо плохо очинено, и Архарову пришлось, чтобы кончить это театральное представление, исподтишка показать другу кулак.

– Итак, сударыня, вопрос первый. Чья дочь ваша Варвара?

– Да побойся Бога, батюшка, при чем тут это?

– Без всех сведений искать не могу, - отрубил Архаров.

– Ничья она не дочь, я ее младенцем взяла для своей утехи и чтобы доброе дело сотворить!

– Тучков, пиши - девица Варвара, точного прозвания нам не сообщили, ничья дочь. Князю Волконскому будет любопытно. Такого он еще не видывал.

– Да что ты, сударь мой, каждое лыко в строку! - возмутилась княжна.

– Должность такая, - ответствовал Архаров. Ему очень хотелось получить дурацкую запись, чтобы сунуть ее в нос Михайле Никитичу и отбояриться от отчетов о поисках девицы - не дают-де способов к отысканию, и все тут. То же, что в связи с ней сделалось известно, пустить в ход при розыске шулерской шайки.

– Да на что ж тебе прозвание? Коли ее кто увез, так прозвание по дороге будут скрывать, - сопротивлялась старая княжна.

– А коли их повенчали - так что, по-вашему, в церковные книги вписали? Варвару без роду и племени? Коли найдется батюшка, чтобы этак венчать, я первый его Священному Синоду с рук на руки сдам. Сдается мне, вам, сударыни, ни к чему, чтобы девицу сыскали. Может, вы сами ее и упрятали, - перешел в наступление Архаров.

– Для чего, батька мой?!

– А мне почем знать. К замужеству принуждаете. Или, скажем, принять постриг. А чтобы скрыть пропажу, вы и придумали, будто бежала. Окна-двери-то на запоре были, а сквозь стенку девицы проходить еще не выучились. И подземных ходов у вас не выкопано - они под Кремлем да под Москвой-рекой все нарыты, к вам не ведут.

Княжна показала, что вот-вот упадет без чувств, и зашарила в воздухе рукой, отыскивая спинку кресла. Компаньонка сразу ей кресло подвинула, и княжна повалилась, ахая и собираясь помирать.

Архаров переглянулся с Левушкой - этого еще недоставало. Левушка исподтишка показал пальцами знак - как если бы кисть руки шла пальцами по воздуху. Что означало - уходим!

По части московских тетушек Архаров ему вполне доверял - Левушка имел их достаточно и знал их повадки.

– Я вижу, мы не ко времени, - сказал, вставая со стула, Архаров, и тут же агония кончилась.

– Да что ты, судать, такой обидчивый? - спросила княжна.

– Я задаю вопросы по существу дела, - отвечал Архаров. - мне бы желательно получить ответы от вас, сударыня, а не от случайных людей. Скажем, мне уже сообщили, что фамилия девицы - Пухова…

Княжна только вздохнула.

– Согласитесь, сударыня, долго утаивать такие общедоступные сведения от полиции вы не могли, нелепо это. Затем - к девице сватались четверо, все получили отказ. Назвать фамилии?

Она только рукой махнула.

– Также мне желательно знать причины отказа. Если не скажете вы - скажет кто-то другой.

– Да причина-то, батюшка, такая, что заурядному человеку не понять.

– Тучков, пиши - причину не понять, - распорядился Архаров.

– Постой, сударь, не пиши галиматьи. Доктора ей не позволяют в брак вступать, - догадавшись, что Архаров твердо решил выставить ее перед князем Волконским в самом дурацком свете, сказала княжна. - Я же говорю, здоровье у нашей голубушки слабое, грудная болезнь, ей всякий сквознячок вреден, а сейчас она в сырость и в холод неведомо где, а я над ней тряслась, берегла, лекарств в доме - не на одну сотню рублей, в Италию везти думала, там, сказывали, выздоравливают, только хотела, чтобы она для такого путешествия хоть малость окрепла! В Италию ей надобно, а не замуж!

– А что сказали доктора?

– Что ей супружеская жизнь вредна и может вызвать чрезмерное волнение. Да ну тебя, сударь, что ты о таких моветонных пакостях все расспрашиваешь?!

Тут Архаров вспомнил, что княжна - старая девушка, и должна рассуждать о браке соответственно.

– С причиной отказа все понятно. А теперь другой вопрос - не было ли у девицы склонности к которому-либо из женихов?

– Да какая у нее могла быть склонность?! Она у меня в строгости воспитывалась. Музыке, танцам, французскому, рукоделиям учили, а амуры заводить - этому я не потакала.

– Стало быть, к жениху она сбежать не могла?

– Нет, батюшка Николай Петрович, не так воспитана.

– Но куда-то ведь она подевалась! - воскликнул Архаров, теряя терпение.

– Так для того я тебя и звала, чтобы твои молодцы сыскали, куда она подевалась!

– Тучков, пиши, - велел Архаров. - На другой бумажке, не на этой. Не забыть послать депешу в Петербург, в Главную полицию. Пусть докопаются, кто родители девицы Варвары Пуховой, им это несложно, у них всюду свои люди. Может статься, она всего-навсего к родным отцу-матери из Москвы укатила…

– Да ты что?! - тут старая княжна, явив неожиданное проворство, едва не выхватила из-под Левушкиной руки бумажку. Но он оказался ловчее - и чуть ли не одним прыжком пересек гостиную, а там стал махать обоими листами, суша чернила.

– Стало быть, родители девицы в Петербурге, и Боже упаси, чтобы они про сию каверзу пронюхали, - попросту сказал Архаров. - Ну что же, Тучков, ничего нового мы не узнали, зря только госпожа Шестунова лошадей гоняла.

– Про грудную болезнь нам еще с утра доктор по портрету сказал, - напомнил Левушка.

– Может, еще что-то вспомнится? - участливо спросил Архаров. - И еще вопросец - волосочеса вашего давно ли в последний раз видели?

Компаньонка Татьяна Андреевна, до той поры молчавшая и лишь мимически сопровождавшая каждое движение и каждое слово княжны, вдруг открыла рот, чтобы ответить, да и замерла - очевидно, крепко боялась своей барыни.

Княжна тоже несколько смутилась.

– Я, когда про побег донесли, без чувств свалилась, не до того было, - сказала она, и тут не то что Архаров - даже малонаблюдательный Тимофей опознал бы вранье.

Стало быть, или о волосочесе, как о возможном посреднике между беглянкой и теми, кто подбил ее на побег, просто в доме не подумали, или же велась некая загадочная игра, в которой француз и старая княжна почему-то были заодно.

– Затем благоволите, сударыня, позвать вашего лакея Павлушку, который, может статься, был с тем волосочесом в сговоре, - попросил Архаров.

– Ахти мне! - совсем по-простому воскликнула княжна. - Нет его у нас! Он ведь сбежал, мошенник, того же дня вечером сбежал, как его милость у нас побывать изволила!

И показала закрытым веером на Левушку.

Движение на языке светских махателей означало «Будьте смелы и решительны!», однако Левушка даже не улыбнулся.

– Стало быть, замешан в побеге, а мы его спугнули, - внимательно гляля княжне в лицо, произнес Архаров. - И еще вопрос, сударыня. Поскольку девица - ваша воспитанница, очевидно, вы, коли все же соберетесь ее замуж выдавать, и приданое ей обеспечите, или же вклад в монастырь.

– Да чего ж ей в монастырь уходить, пусть при мне живет!

Княжна уходила от вопроса о родителях и о приданом - стало быть, тут и следовало искать следы. Но не сейчас, не сейчас. Да еще касательно лакея Павлушки не то чтобы врала - а как-то так хитро выразилась, что переплела правду с ложью, и лжи было куда больше.

– Батюшка мой, Николай Петрович, - произнесла она наконец весьма горестно. - Сделай так, чтобы про мою Вареньку по всей Москве не растрезвонили, Христом-Богом прошу… коли она, голубушка моя, жива, так, глядишь, все и обойдется… А наши дамы, сам знаешь, чужой беде рады…

Архаров насторожился. То, что старая княжна боялась сплетен, его не удивило, но тут что-то еще примешалось, а точнее - кто-то, наблюдающий исподтишка за тем, как Марья Семеновна растит девицу Пухову. И докладывающий о своих наблюдениях в Санкт-Петербург… Некая дама возникла перед внутренним взором, прячущая лицо под бархатной маской. Возникла и пропала.

Поблагодарив за сведения, Архаров встал, позвал Левушку, и их на трехсаженной колымаге повезли обратно на Пречистенку.

– Надо и к княжне наружное наблюдение приставить, - сказал Архаров. - Федька толковал, что из-за того Павлушки у княжны все девки передрались. Кто бы у нас смог к девкам половчее подкатиться?

Левушка задумался и перечислил несколько человек архаровцев, кому поручение пришлось бы впору. Обсуждая их особы, Архаров с Левушкой добрались до Пречистенки.

А там была суета.

Никодимка, невзирая на сладкую рожу и прирожденное дармоедство, отнюдь не был дуралеем. Это сказывалось и в том, как он удачно подбирал себе кормушки: то у Марфы горя не знал, а теперь за Архаровым - как за каменной стеной. Но, к чести его будь сказано, к благодетелям своим он привязывался искренне, душевно, и служил наилучшим, по его разумению, образом. Он и с Марфой бы по сей день оставался, кабы не наскучил.

– Ваши милости Николаи Петровичи, у нас неладно, пойдемте, доложу. И гости у нас…

Оказалось - возле особняка на Пречистенке замечены странные люди, соглядатаи, и приставали к кухонным девкам, которые вечерком, невзирая на дождь, бегали к калитке - к кавалерам. У девок хватило ума испугаться и от волнения онеметь. Но это - по их словам, а могли и сбрехнуть чего-то важного…

– Кто бы мог? - спросил Архаров Левушку.

– Копыто треклятое!

– Погоди с копытом! На кой ему наши домашние дела?

Вопрос был задан на лестнице, ведущей в покои Архарова, а ответа от Левушки не прозвучало - юноша только разинул рот, увидев выходившего им навстречу Шварца.

– Я в кабинете посидел, - сказал Шварц, - и почитал весьма умные книги.

– Рад тебя видеть, Карл Иванович, а с чего вдруг?…

Шварц помолчал.

– Пройдем в кабинет, - сказал тогда Архаров. - Никодимка, ступай с нами.

– Велите Никодимке привести господина Вельяминова, - кротко и почтительно попросил Шварц, однако Архаров понял - приказывает.

Втроем устроились в кабинете.

– Я хотел поскорее донести о сегодняшнем событии, потому счел долгом явиться. Именно на дом к вашей милости. Ибо наша беседа не для посторонних ушей.

Тут Архаров встревожился - что за беседа такая, с которой нельзя подождать завтрашнего утра, и откуда лишние уши в палатах Рязанского подворья?

Левушка уселся так, что сразу было понятно - его отсюда удастся выпроводить только вместе со стулом, и то будет цепляться за мебель, стены и двери. Впрочем, Шварц, очевидно, ему доверял, коли приступил к делу сразу.

– Благоволите, сударь, вспомнить дело о краже черепаховых табакерок. Тогда нас несколько озадачило, что некоторые показания явились в записи не таковыми, каковыми их ожидали увидеть.

– Припоминаю. Но это по твоей части, Карл Иванович. Ты у себя в подвалах вел допрос, при тебе сидел писарь, я в эти подвальные дела не мешаюсь.

– Да, это верно. Я помнил, что допрашиваемый говорил одно, а на бумаге прочитал несколько иное, как если бы писарь недослышал или же потом, переписывая, намеренно исказил признание.

– В чью пользу?! - выкрикнул сообразительный Левушка.

– Мне нравятся старательные юноши, которым не нужно объяснять простые вещи, - сказал Шварц, то ли одобрительно, то ли с тайным ехидством - Левушка не понял, а Архаров понял, да оставил при себе. - Очевидно, для таких случаев мне следует постоянно носить в своих карманах пряники. Да, господин Тучков правильно ставит вопрос. Показание обратилось в пользу вора. Поскольку дело было малозначительное, я не стал проводить внутреннее следствие, но того писаря оставил под подозрением. И показания, им искаженные, держу особо, на всякий случай. Далее. Я стал приглядываться к писарю…

– Да кто же эта сволочь? - возмущенно спросил Архаров.

– Потерпите, сударь, всему надлежит быть во благовременье. Человек, который служит в полиции и берет взятки, очевидно, по одному этому уже известен многим мошенникам. Так что сегодня мне удалось поймать его во время переговоров. Оба, и писарь, и тот, кто с ним сговаривался, у меня в подвале. Сперва я допросил взяткодателя. И услышал неожиданные вещи. Якобы его наняла старая графиня Хворостинина, которой донесли, будто ее племянника арестовали архаровцы и где-то держат взаперти, так что он пытался выяснить правду. Хочу заметить, что я того человека, сказавшегося Платоном Куравлевым, госпожи Хворостининой поставщиком и доверенным лицом, пальцем не тронул. Но оставил в подвале. Писаря же допросил со всей строгостью.

Шварц замолчал. Он знал, что подробности Архарову не нужны. То, что делалось в подвалах, по безмолвному соглашению, не обсуждалось.

– И что обнаружилось? - спросил Архаров.

– Про господина Вельяминова его спрашивали, но не только. Почему-то и про пожар в Колымажной.

– А при чем тут пожар в Колымажной?

– Вот и я точно так же подумал - при чем тут пожар в Колымажной, - задумчиво сказал Шварц. - Ведь он не имеет к господину Вельяминову ни малейшего отношения. И подумал также, что коли тот Платон Куравлев задавал вопросы про оба этих дела, то они, разумеется, как я и ранее полагал, связаны между собой.

– Это и так было ясно, одна шайка, - буркнул Архаров. - Французишки…

Левушка покосился на него - коли вдуматься, то связь, скажем, Фомина с шулерами была пока что умозрительной, да и французов на Москве - что грязи, и сам он пока не видел настоящей ниточки между побегом Варвары Пуховой и дуростями Вельяминова.

– Осмелюсь повторить - я этого Куравлева и пальцем не тронул, - продолжал Шварц. - Полагая, что ваша милость захочет узнать о нем подробнее и прикажет последить, куда он с Лубянки отправится и чем занимается на самом деле.

– Верное решение, - одобрил Архаров. - Вот только придется его до завтрашнего утра подержать. Мои молодцы присматривают за гореловским домом - может, чего новенького разведают.

– Ваш секретарь, насколько мне известно, еще не найден.

– В толк не возьму, что с ним стряслось. Вроде и не похищали, а сам добровольно сел в какую-то карету, да и не там, где мы его оставили, а на Каменном мосту. Ни черта не понять!

– Коли угодно, я принес показания писаря, - Шварц показал на консоль, где лежал большой самодельный конверт. - И осмелюсь дать совет - не прогонять его немедля, а дать еще послужить. Но держать под строжайшим надзором. Возможно, к нему еще кто-либо обратится с просьбой подправить показания или поведать, о чем промеж собой толкуют господа полицейские.

– Тучков, читай, - привычно сказал Архаров, и Левушка начал было, но тут послышался шум за дверью.

– Да там целая война! - воскликнул Левушка и распахнул дверь кабинета. За дверью взвыли. Она отворялась наружу и кого-то крепко благословила по лбу.

Через миг выяснилось - кого. Кирилу Вельяминова.

– Господил Архаров! - воскликнул недоросль, держась за голову, и ввалился в кабинет, за ним - непрошенный Никодимка. - Коли я под арестом, то за что?! Я хочу выйти по своей надобности, меня не пускают!

– Кто не пускает?

– Ваш человек! Сперва он держал меня взаперти, теперь хватает за руки!

– Ты, Никодимка, что ли? - спросил Архаров, меж тем Шварц преспокойно вышел навстречу гостю, до поры ни слова не говоря.

– Я, ваши милости Николаи Петровичи!

– Молодец, хвалю.

– За что похвала?! За то, что хватал дворянина своими грязными лапищами? - возмутился Вельяминов. - За такое в хороших домах порют на конюшне!

– Гляди ты, совсем ожил, - заметил Архаров. - Уже и не рыдает, а на конюшню шлет. Маньифик!

Слову научил Клаварош - так он отзывался обо всем некстати чудесном.

– Разрешите, сударь, представиться, - сказал Вельяминову Шварц. - Шварц Карл Иванович, служащий Московской полиции, к вашим услугам.

Архаров давно уже заметил склонность Шварца к своеобразной черной иронии. Немец, видать, неоднократно, выбрав нужную минуту, представлялся таким деликатным образом, и при этом за ним тут же возникали огромные, мрачные, плечистые тени его знаменитых кнутобойцев.

Вельяминов попятился.

– Стань в дверях, Никодимка, - попросил Архаров. - Не то по всему дому будем этого петиметра ловить. Тебя, сударь, ни по какой надобности отпускать нельзя.

– Дайте мне карету, я съезжу и вернуть!

– Посмотри за окошко, сударь, - посоветовал Архаров, потому что часов на кабинетной консоли еще не завел. - Ночь на дворе.

– Так вот потому, что ночь и меня никто не увидит…

– Карл Иванович, объясни ты, - распорядился Архаров. - Меня, вишь, не слушает. Растолкуй ему - не то беда, что его кто-то узнает, а то, что он сам кого-то узнать может. Он единственный из нас всех видел в лицо и способен опознать того мазурика, что заманил его в тайный игорный притон, а также прочих мазуриков - тех, что его там обыграли. И именно поэтому ему грозит опасность. Шулера, составляющие эту шайку, уже проведали, что господин Вельяминов спрятан в доме московского полицмейстера, и что его там держат неспроста. И даже предполагают, что он в этот дом явился с повинной. И что оказывает нашим сыщикам посильную помощь. Подозрительные личности уже вьются вокруг этого дома и сегодня были замечены…

Вельяминов выругался по-французски - помянул дьявола.

– Тучков, отведи его в его комнату, присмотри, чтобы заперли хорошенько, - попросил Архаров. - А ты, сударь, изволь материться по-русски, переводить тебя некому.

– Никодимка отведет, - рассеянно отвечал Левушка, в руке у которого так и остались листы с показаниями злосчастного и безымянного писаря. - Не мешай, Николаша…

И вернулся к чтению.

– Коли вздумаешь, сударь, сбежать, то Никодимка тебя не то что за руки - за шиворот схватит и в комнату доставит, - пообещал Архаров.

– Ссориться с полицией не советую, - тихо добавил Шварц. - И кстати, сударь, запомните. В тысяча семьсот шестьдесят первом году от Рождества Христова государыня Елизавета изволила подписать указ о запрете на азартные игры и о дозволении игр так называемых коммерческих. Его еще никто не отменял. В соответствии с тем указом, запоминайте, сударь, играть в знатных дворянских домах дозволяется только на самые малые суммы, для препровождения времени. У ослушников, взятых по донесению, вся сумма в игре и закладе изымается и делится на четыре. Четверть идет на госпитали, четверть - доносителям, и две четверти - на содержание полиции.

– Вот это было бы кстати, - заметил Архаров. - Там на кону сто тридцать две тысячи вдруг оказалось. Мне бы… Тучков, сосчитай!

– Шестьдесят шесть тысяч, - тут же сказал готовый к вопросу Шварц.

– Шестьдесят шесть тысяч, а, господин Вельяминов? Это ж всю Москву фонарями утыкать!

Ответа не было.

– Заучите этот указ, как «Отче наш», - ласково посоветовал Шварц, и Архаров испугался - ну как достанет из глубокого кармана пряник и начнет обучение недоросля немедленно?

Но, в полном молчании, Вельяминов, пятясь и не сводя с немца испуганных глаз, вышел из кабинета.

Дверь захлопнулась.

– Как сие ни прискорбно, однако я должен быть, и должен быть всегда, - с определенным удовлетворением заметил Шварц. - И, следственно, должен дожить до того дня, когда каждый житель Российской империи будет знать и понимать ее законы.

– Не доживешь, черная душа, и никто не доживет, - сказал Архаров. - Недоросля, стало быть, - под замок. До того времени, как он нам потребуется.

– У меня есть подходящее помещение, - предложил Шварц. - Даже окна не имеет, но там сухо и стоит удобный топчан. Господин Воробьев может подтвердить.

Архаров задумался. Отсутствие окна - это бы неплохо, потому что недоросль, коли ему приспичит, может сдуру выставиться в окошко и орать благим матом на всю Пречистенку, привлекая ненужное внимание. Архарову сие ни к чему. Но рано или поздно его придется выпускать. Пожелает ли он помогать в розыске после длительного сидения в подвалах Лубянки?

– Николаша, вот оно!… - вдруг закричал Левушка. - Я же говорил, говорил же я!

И подскочил, тыча пальцем в показания.

– Ты прочитай, Тучков.

– Черт с тобой! Вот! «И еще спрашивал вышепоименованный Куравлев, не проходит ли по канцелярским бумагам покража броши жемчужной, видом как букет лилий, двух с половиной вершков в высоту, и я ему сказал, что не слыхано…»

– Варвара Пухова!

– Варвара Пухова! Все одно с одним увязалось! И доктор этот бедный!… Я же говорил - с этим побегом дело нечисто! Доктор что-то проведал про этих мазуриков! И они боялись, что нам расскажет! Я же говорил!

На самом деле Левушка полагал, что один из четырех женихов, а то и некто пятый, увез девушку в Санкт-Петербург, но сейчас честно не помнил собственных слов.

– Хорошо, говорил, только сделай милость, помолчи немного, - сказал Архаров. - Карл Иванович, ты знал, чем именно эти дела связаны между собой? Ведь знал - иначе не принес бы показания, да еще чуть ли не ночью.

– Я тщательно делаю то, к чему меня обязывает служба, - сказал Шварц. - И писарь был допрошен с применением всех разумных способов вызнавания правды. Если вы, сударь, заметили, он еще много чего наговорил. Я полагал, что в этом потоке правды может обнаружиться нечто, полезное для вас, и, как видите, не ошибся.

– Да уж, поток правды… Табакерка с солитером там не всплывала?

Левушка опять углубился в чтение.

– Противник у нас - врагу не пожелаешь. Хорошо, господин де Сартин предупредил. Ну что же - переходим на военное положение. Никодимка!

Камердинер возник, хотя не сразу.

– Ты сейчас возьмешь мою карету, съездишь за архаровцами, привезешь сюда. Здесь пока поживут, места хватит всем. Мне нужны Федор, Тимофей, Костемаров, Ивановы, Клаварош… Ну, ты понимаешь. Все наши.

Он имел в виду - те самые первые архаровцы, которых он нечаянно привел в полицию осенью семьдесят первого. И знал же, что прочие полицейские честны, верны, деятельны, а выбрал этих - самых что ни на есть своих. Вот разве что Ивановы в мортусах не состояли. Но Ивановых привел Тимофей. Стало быть - отнюдь не ангелы… Вот их-то и надо…

Да и странно было бы вообразить ангелов, которые собираются выследить и взять с поличным шайку заезжих карточных шулеров.

Архаров даже не пытался.

– Ты, черная душа, тоже оставайся, - сказал он Шварцу. - Комнату во флигеле дам.

– Нет, Николай Петрович. Мне ничто не угрожает.

Он настолько был уверен, что никто не посмеет к нему и пальцем прикоснуться, что Архаров даже не нашелся, что возразить. Тем не менее Никодимке было велено довезти Шварца до Никольской, где он квартировал, единственно по причине плохой погоды и ради скорости.

Они отбыли, а Архаров сел боком на подоконник и крепко задумался.

* * *

Дунька, несмотря на головокружительную карьеру, все еще в глубине души считала себя девкой из Зарядья, которую Марфа по внезапному вдохновению решила определить в театральный мир.

А в театральном мире царила презабавная катавасия, которой Дунька по своей безграмотности и малой любви к изящным искусствам оценить попросту не могла. Началась она за год до чумного бунта - насмерть сцепились московский главнокомандующий граф Салтыков, столь бесславно завершивший свою карьеру бегством из зачумленного города, и драматург Александр Петрович Сумароков, тоже своего рода беглец - из Санкт-Петербурга в Москву.

Актриса - хотя чаще ее называли актеркой, а то и театральной девкой, в чем не было, право, ничего обидного, - госпожа Тарантеева, к коей Марфа приставила Дуньку, охотно рассказывала за туалетом про театральные сражения, да только Дунька и половины интриг не разумела. Поняла только, что граф, взъевшись на драматурга, изобрел неслыханную месть.

Как раз тогда Сумароков предложил к постановке свою трагедию «Синав и Трувор», где под видом славянских из головы придуманных князей тщился, как вздумал граф, изобразить неких царствующих ныне особ и читать им со сцены бестолковые поучения. Репетиции были в разгаре, но до показа для публики работы оставалась ступа нетолченая, когда граф прибыл в театр и объявил, во-первых, что представление назначается на 30 января, меж тем месяц январь только что начался, а во-вторых - что роли актерам сам раздавать будет и приказывать, что и как им декламировать. Драматург возразил, что главнокомандующему подчинена Москва, но не музы. Граф в ответ забросил все дела и, на радость всей Москве, взялся командовать музами. Одной из них как раз и была госпожа Тарантеева.

Представление она вспоминала по-всякому - иной раз крестясь, иной раз плюясь, иной раз и с хохотом. Графская режиссура была смехотворна, чем сильно порадовала публику - давно московские барыни так не веселились. Обученные графом актеры изображали благородные страсти пакостно и сами это понимали. Словом, трагедия с треском провалилась. А вскоре обнаружилась в городе чума.

Театр был закрыт целый год, иные актеры успели убежать, иные застряли в столице. Госпожу Тарантееву увез любовник, средней руки помещик, но не в усадьбу, где пряталось от чумы его многочисленное семейство, а поселил у соседа, куда и повадился наезжать в гости. Дозналась жена, вышел скандал. О подробностях актриса умалчивала.

Дунька все недоумевала, для чего было связываться с таким любовником, но Марфа объяснила: у всякой бабы наступает возраст, когда выбирать не приходится. А госпожа Тарантеева и впрямь была не так уж молода - она оказалась на сцене еще в 1757 году, и это был университетский театр, что давал представления на Воскресенской площади. Попала она туда удивительным образом - по объявлению. Поскольку сочли нелепым, чтобы юноши играли героинь и субреток, нигде в Европе так более не развлекали публику, то университетское начальство додумалось дать в «Московских ведомостях» объявление: «Женщинам и девицам, имеющим способности и желание представлять театральные действия, также петь и обучать тому других, явиться в канцелярии Московского университета». Семнадцатилетняя Малаша, тогда еще не Тарантеева, а Жукова, славилась звонким и переливчатым голосом, добрые люди прочитали ей объявление, а сосед-аптекарь надел парадный кафтан и за руку отвел ее в канцелярию.

Сперва представления давались только на святки и на Масленицу, потом студенты вздумали всерьез изучать театральные художества и создавать настоящий публичный городской театр. Он получил название «Российского театра» и начал давать представления в выстроенном итальянцем Локателли Оперном доме на Красных прудах. Место было крайне неудачное - самая окраина. Чуть ли не десять лет спустя театр перебрался в дом Воронцова, что на Знаменке, да там и остался.

Все эти годы Малаша Жукова, успев стать Тарантеевой, играла не столько драматических героинь, сколько бойких молодых девиц и дам в Мольеровых пьесах. Бойкость эта перешла в ее собственный характер и послужила причиной многой суеты вокруг хорошенькой актрисы. Вот только чума ее, сведя на целый год со сцены, крепко испугала - Маланья Григорьевна поняла, что пора бы остепениться, потому что театр-то, оказывается, не вечен.

Дунька попала к ней, когда она, вернувшись в Москву после чумы, тут же обзавелась новым поклонником, причем выбирала постарше, чтобы видел в ней прежнюю бойкую девочку и ценил за это. В театре меж тем продолжал вести сражения Сумароков - он подал государыне проект об учреждении московского государственного театра, во главе которого драматург желал поставить самого себя. В то же время бывший семинарист Нарыков, уже известный в театре под прозванием Дмитревский, добивался того же для себя. Третьим соискателем был итальянский антрепренер Гроти. Интриги забурлили бешеным кипятком!

Госпожа Тарантеева после чумного поста провалилась в эти бурные страсти с головой, и Дунька только диву давалась да взмокала от суеты - к одному сбегай с записочкой, от другого принеси письмецо, третьего впусти черным ходом, чтобы не видел четвертый, пятому подай из окна знак, а шестого запри до ночи в своей горенке, да знай не перепутай!

Кончилось же сие не хуже, чем во французской комедии. Дунька, переодетая в платье госпожи Тарантеевой и соответственно причесанная и размалеванная, надвинув шляпу так, чтобы тень падала на лицо, в ее карете отправилась по лавкам, чтобы все видели и могли подтвердить - актриса безгрешно болталась по Москве и тратила деньги. Сама же Маланья Григорьевна отправилась на некое тайное совещание чьих-то непонятных сторонников, где рассчитывала встретиться с молодым своим любовником и после увезти его домой. Однако покровитель по какому-то несуразному выверту Фортуны встретил им же подаренную карету неподалеку от Ильинки и, имея на то полное право, пересел туда из своей. Дунька сидела ни жива ни мертва, онемев от ужаса, отворачиваясь к окошку. Но испуг длился недолго - актрисиному покровителю взбрели на ум амурные забавы, и тут уж она, обрадовавшись, что может занять мужчину делом, а не вести с ним светские беседы, все необходимое тут же в карете ему и предоставила.

Покровитель Гаврила Павлович был весьма опытен - он начал карьеру еще при дворе покойной государыни Екатерины, вдовы Петра Великого, был пажом, после ее смерти оказался в разудалой компании, сопровождавшей нового фаворита - любимчика Петра Второго, Ивана Долгорукого. Тут ему удивительно повезло - он во время охоты, свалившись с лошади, сломал ногу и пару ребер впридачу. Таким образом он провел в постели все время очередной смены власти - когда юный Петр умер, а на престол взошла его двоюродная тетка Анна Иоанновна. Долгоруких отправили в ссылку, их приверженцы затаились, а шестнадцатилетнего Гаврюшку Захарова, к счастью, попросту забыли. Родня тут же определила его в армию, от греха подальше, и он, выздоровев, несколько лет прослужил, успев побывать с фельдмаршалом господином Минихом в Крыму, а затем под Очаковым. Бывши ранен, он испросил себе отпуск и появился в Санкт-Петербурге, где тут же обрел покровительство нескольких придворных дам, помнивших его еще пажом. И, счастливый, был передаваем дамами из рук в руки, совсем потерял голову от амурных восторгов, женился на племяннице одной из своих пассий, вышел в отставку, и, продвигаясь вверх по чиновной лестнице, продолжал шалить - пока не дошалился до недовольства государыни Екатерины Алексеевны. Собственно, он и без недовольства уже хотел покидать Санкт-Петербург - двор был молод, другие красавчики, юные вертопрахи, привлекали внимание дам, другие молодые дворяне рвались поймать случай и сделать карьеру при помощи прелестниц. Гаврила Павлович рассудил - в Петербурге он уже траченый молью товар, а в Москве еще погуляет, опять же - и там есть театры, есть актерки. И там можно быть счастливым и беспечным, почитывая Вольтера и «Нескромные сокровища» господина Дидро.

По свежести тела и повадке старый проказник догадался, что не с тридцатилетней своей подружкой имеет дело, но, усмехаясь, не подал виду, позволил себя обмануть, заморочить себе голову, и искренне наслаждался пикантным положением. Затем он велел везти себя на квартиру к актрисе. Предупредить госпожу Тарантееву никак не удавалось, и Дунька из преданности хозяйке, едва войдя с покровителем в дом, тут же и продолжила забавы в гостиной, не подпуская его к спальне.

Такая лихая бабья отвага горничной ему несказанно понравилась. Опять же, не зря Марфа тратила время на ее обучение - как не зря тратил время на обучение совсем юной Марфушки многоопытный по бабьей части Ванька Каин.

Были еще похождения, смешные и жуткие, а завершились они тем, что госпожа Тарантеева получила отставку. Дунька же была вознесена столь высоко, что актрисе и не снилось. Хорошую квартиру снял для нее сожитель, одел в лучшие парижские платья, обвешал украшениями, а взамен просил лишь одного - проказ, на которые она была мастерица. Да еще нравилось покровителю, как бойкая Дунька передразнивает стихотворные монологи из русских пьес, безбожно их перевирая.

Дунька тут же призвала на помощь Марфу и под ее незримым руководством стала одной из самых модных мартон Москвы, создав гостиную, куда почтенный проказник мог приглашать своих приятелей на вольготные пирушки. Марфа знала о ней все и кормилась из ее рук, как в свое время сама Дунька кормилась из Марфиных рук. И это шло обеим на пользу: как в свое время заметила Марфа, есть вещи, которые под силу только молодой красавице, есть вещи, с которыми управится только много в жизни повидавшая старуха, но вот если они объединят усилия - то не найдется преграды, способной их остановить!

И вот сейчас Дунька по привычке примчалась в Зарядье похвастаться новым приключением. Она знала, что обер-полицмейстер чем-то приглянулся Марфе, и была уверена, что услышит похвалу - не зря же тогда, в зачумленной Москве, в ночь пожара в Головинском дворце, Марфа сама, своей рукой подвела ее, самую юную и красивую, к хмурому преображенцу и велела угодить.

Но о своем подвиге она рассказала не сразу - по извечному бабьему лукавству сперва хотела выслушать о подвигах Марфы, чтобы потом сразить ее наповал.

У Марфы же, как на грех, ничего нового в жизни не объявилось. Выставив наскучившего ей Никодимку, она поозиралась по сторонам, ничего достойного себя в Зарядье не обнаружила и затосковала. То есть, женихи-то были - она считалась невестой с приданым, но какие-то скучные. А Марфе вдруг захотелось кавалера возвышенного до такой степени, чтобы говорил умные речи - а она в них ничего разобрать не могла!

И нечто в этом роде она-таки высмотрела.

Архаров с первых месяцев своего полицмейстерства повадился присылать к ней архаровцев с вопросами, вздумав отчего-то, будто никто лучше нее Москвы не знает. Она и впрямь не раз сообщала сведения, которые немало пригодились, а взамен полиция смотрела сквозь пальцы на ее проказы: она продолжала давать деньги под ручной заклад - всякую мягкую рухлядь, золотые и серебряные побрякушки, - выставляя безбожный процент. С того и кормилась, не трогая драгоценностей, оставленных ей незабвенным Иваном Ивановичем.

Она знала в лицо чуть ли не все Рязанское подворье, но чуть ли не год спустя выяснилось, что один человек как-то избежал знакомства с Марфой. Это был Клаварош.

Марфа встретила его на улице с кем-то из архаровцев и пленилась его высоким ростом и живым смуглым лицом. Стала выяснять, кто таков, и вдруг ее осенило: для полноты счастья ей непременно нужен живой, природный француз!

Кто-то ей сказал, что Клаварош прежде, чем попасть в полицию, служил гувернером, и Марфа умилилась - человек, которому знатные бояре доверяют своизх недорослей школить, непременно должен быть умен! Про кучерское прошлое Клавароша она узнала уже потом, когда требования к уму были позабыты.

Положив глаз на француза, Марфа выстроила хитрый план. Были у нее приятельницы на той же Ильинке, и за простенькое позолоченное колечко, вовремя не выкупленное, она получила бумажку, неведомо кем написанную по-французски. С этой бумажкой она заявилась на Лубянку. Растолковала, что приняла-де в заклад письменный прибор (у нее действительно имелся один такой, на подставке из малахита), за прибором никто не является, и ей это странно - мужчина, его сдавший, был из приличной публики и обещал, что придет с деньгами через неделю, не позднее. Она, забеспокоившись, потому что сбыть с рук такое сокровище будет трудновато по причине его старомодности, захотела сыскать закладчика. А в приборе есть пенал для перьев, а в пенале нашлась бумажонка - так нельзя ли по ней сообразить, кто хозяин.

Как Марфа и рассчитывала, ее отвели к Клаварошу.

Клаварош прочитал про себя написанное и поглядел на Марфу с некоторым удивлением. Осведомился, не письмо ли это, ею полученное. Сказал, что понимает - женщина должна быть скромной и стыдливой, потому и придумывает, будто письмо найдено Бог весть где. Марфа, искусно засмущавшись, призналась: да, получено от молодого кавалера, который хотел, как видно, ей угодить, и не нашел способа получше. Тогда Клаварош, хмыкая и крякая, стал ей переводить вслух - и Марфа прокляла день, когда пошла покупать это непотребство на Ильинку.

Письмецо было написано некой беспутной француженке молодым вертопрахом, к сожалению, довольно знавшим французский, чтобы, благодаря ее за прекрасную ночь, на всяких случай подробно перечислить все имевшие место утехи.

Не то чтобы Марфа этих утех не знала - благодаря Ваньке Каину она любую француженку на сем поприще бы запросто обставила, но для первого знакомства сюжет был уж чересчур вольный. Да еще Клаварош добавил пикантности - архаровцы, имея темное понятие о словах, принятых в высшем обществе, обучили его словечкам совсем иным. И, понятное дело, не предупредили, что их не во всякой компании брякнуть можно.

В конце концов Клаварош, мужчина догадливый, понял - с этим письмецом что-то не так. И преспокойно позволил Марфе провести все необходимые бабьи маневры, в результате коих угодил в розовое гнездышко.

Историю с Клаварошем Дунька знала - сама же Марфа пересказывала ей похабное письмо, для пущего ужаса немилосердно привирая. И эта история, к Дунькиному удивлению, длилась по сей день - о чем на Лубянке, кстати говоря, многие не подозревали. Так что амурных новостей она не услышала - а только всякие сплетни про соседей. Этим добром Марфа охотно снабжала подопечную - та, хоть и, подобно вороне из поговорки, залетела в высокие хоромы, менее всего интересовалась жизнью светского общества, а желала знать, кто в Зарядье к кому сватался да кто от кого ребеночка понес. Но и сплетни иссякли.

– Марфа Ивановна, а ведь я у Николая Петровича была, - вдруг призналась подопечная.

– У полицмейстера, что ли? Ну и дура, - хладнокровно отвечала Марфа. - А как твой прознает?

– Не прознает, я переодевшись бегала. Одежонку-то свою старую я припрятала…

– Вся в меня! - с известным удовлетворением сказала, как похвалила, Марфа. - Ну, сбегала, и будет. Или условились как-то?

– Не условились… а он был рад…

– Еще бы не рад. Француженка-то из него все соки высосал, пора бы очухаться.

Как всякая женщина, имеющая глаза и уши, Марфа вроде и не вызнавала, напрямую выспрашивая Клавароша, однако прекрасно знала, что Архаров послал Терезе Виллье денег, чтобы завела себе дело и перестала бренчать на клавикордах. Точно так же она знала, что, поселившись на Пречистенке и обзаведясь дворней, в которой были и девицы приятной внешности, он не снизошел, не возвысил ни одну до положения барской барыни, хотя несколько раз заваливал прачку Настасью - видно, совсем уж было невтерпеж. То есть - кого-то держал на сердце.

Марфа по доброте своей порасспрашивала кое-кого и обнаружила, что та француженка, сменив имя, не сменила своей дурной головы и тоже явного любовника не имеет, вертопрахов к себе близко не подпускает. Из чего опытная сводня сделала неверный вывод: между этими двумя в чумную осень и последовавшую за ней зиму было-таки нечто амурного толка, не поладили, разбежались, а все друг дружку забыть не могут. Насчет француженки она мало беспокоилась, девка была ей чужая, а насчет Архарова даже вздыхала - вот ведь как его воспоминание когтистыми лапищами держит… норов, будь он неладен! С таким норовом надолго разбираться станет!

Услышав про француженку, Дунька насторожилась. И точно - она ведь повстречала Архарова на Ильинке, где он стоял у своей кареты, да все никак не решался войти и уехать! Но это могло быть и случайностью.

Высосала соки - да и послала поискать ветра в поле…

Прямо вызнавать ей не хотелось - Марфа бы отругала ее за нелепую ревность, и только, велела бы не забирать в голову несбыточную блажь, и правильно бы сделала. Что, в самом деле, за амуры между девкой из Зарядья и московским обер-полицмейстером?

Марфа же, глядя на Дуньку, вдруг испытала легкую зависть. Хорошо девчонке - ударила в голову блажь, и она, переодевшись, несется на ночь глядя, к кавалеру, и шустрой мышкой проскальзывает обратно, и всей душой веселится от своей затеи! Марфа же в последний раз веселилась этак, когда удалось заполучить Клавароша - ну и давно же это было…

Впрочем, не только в амурной затее как таковой была беда - а в том, что сама Марфа знала, что никогда в жизни не прискачет молодой козочкой к ядреному кавалеру Архарову. Не то чтобы влюбилась - а было нечто, не дававшее ей покоя. И не красавчик ведь сахарный, и не проказник, как Клаварош, оно и на роже написано - ох, не проказник! - а тем не менее засело в ней сожаление о том, что с этим упрямым кавалером вовеки ничто не сбудется.

– Ты вот что, Дунька, - сказала Марфа, более чем внимательно глядя на свое рукоделие, полосатый шерстяной чулок, и ровно шевеля спицами. - Ты отправляйся на Ильинку, поищи там ту французенку, которой господин Архаров денег на лавку отвалил. Погляди, что да как. Звать ее Терезой. Пока лавку не завела - была, кажись, Тереза Виллье, а нынче - Тереза Фонтанж. Коли он все еще туда шастает - бабы должны знать…

– Да я и сама туда собиралась, - беззаботно отвечала Дунька. Главное было - не показать, насколько ее задела неприятная новость.

– Все мне донесешь.

– А твоя-то какая печаль? - дерзко спросила Дунька.

– Да нет тут моей печали, одно бабье любопытство.

Дунька не поверила, но спрашивать не стала. После того, как Марфа дала отставку красавчику и дармоеду Никодимке, а допустила до себя Клавароша, после того, как и Клаварош ей явно надоел и не был изгнан лишь потому, что другого никого не подворачивалось, Дунька с минуты на минуту ждала от давней своей приятельницы, которая и в ход ее пустила, и ремеслу учила, всяких эскапад. Но положить глаз на московского полицмейстера?… Это у Дуньки в голове не укладывалось. Марфа и Архаров казались ей такой же несообразной парой, как корова и седло.

Хотя, может, и не такой уж несообразной - Дунька вдруг представила себе обер-полицмейстера таким, каков он был, приступаясь к ней в спальне. Тогда ее веселил дух шального приключения, но теперь-то можно взглянуть правде в глаза?

И в чем же тут правда?

В том, что был миг, когда она хотела его не менее, чем он - ее? Необъяснимый миг, пронзительный, болезненный миг?

Ох, как все запутывается порой в бабьей жизни…

– А что, Марфа Ивановна, не поехать ли нам на Ильинку вместе? А потом ко мне, я тебе домишко свой наконец покажу? - предложила Дунька.

– Сейчас мне не с руки, а денька через два, через три - с большой охотой, - отвечала Марфа.

* * *

Следующие дни у Архарова выдались неудачными - ни Саша дал о себе знать, ни подозрительные людишки, что крутились на Пречистенке, позволили увидеть свои гнусные хари. Наблюдение за особняком князя Горелова-копыта тоже оказалось весьма унылым - князь засел дома и упражнялся с фехтмейстером. Если к нему и присылали какие-то записки, так разве что голубиной почтой. Старая княжна Шестунова притихла и более не тормошила Волконского - возможно, уже знала что-то о беглой воспитаннице, а поди ее допроси со всей строгостью.

Архаровцы не дремали и разведали, что и волосочес-француз сгинул, словно корова языком слизнула, и лакей Павлушка воистину исчез.

Платона Куравлева держали в верхнем подвале Лубянки - Шварц отсоветовал его выпускать. Говорил - пусть тот, кто послал его к продажному писарю, еще малость побеспокоится, ему полезно!

Особняк все еще был на осадном положении - Федька с Тимофеем, Демка и Клаварош так там и ночевали. Левушка с превеликим восторгом укладывал на ночь у изголовья заряженные пистолеты. Вельяминов совершил было попытку бегства, но был задержан прачкой Настасьей и препровожден наверх, в одну из пустых комнат третьего жилья, где и посажен под ключ. Для его развлечения Никодимка с Клаварошем приволокли кучу старых французских журналов и книжонок, полагали утешить ими затворника, но нарвались на злобную отповедь. Тут лишь выяснилось, что петиметр понимает французское наречие только на слух, а грамоту освоить не посчитал нужным.

Тогда Клаварош взялся выспросить, что бы утешило недоросля в его временном заключении.

Архаров собирался, взяв с собой Левушку, ехать на Лубянку, и уже выстраивал в голове предстоящий трудовой день, когда в просторных сенях его перехватил Никодимка с вопросом: покупать ли недорослю Вельяминову зубной порошок?

– Что ему покупать? - Архаров решил было, что ослышался.

– Порошок - зубы полировать, - несколько смущаясь, объяснил Никодимка. - Еще они просят купить им парижскую мазь для свежести лица…

– Та-ак…

– И пахучей водицы, и румян для губ, и особо - для щек… и сурьмы для бровей…

– Та-ак, еще чего?

– Мушек! - выпалил Никодимка и тут же отскочил. Но Архаров не имел намерения бить - он лишь замахнулся.

– Ты чего на себя дурь напускаешь?! - возмутился Архаров. - Зубной порошок! Еще ему чего купить?! Сам, что ли, уже не видишь, где - дело, а где - баловство?! Тебя вот сурьмой намажу да на улицу выпущу, девкам на потеху!

За спиной у него раздался хохот - ухватившись за перила, помирал со смеху Левушка.

– Ни… Николаша… Сама государыня чистить зубы изволит!… И весь двор!…

– И ты, что ли? - недоверчиво спросил Архаров.

– Когда как выйдет.

– И как?

– Очень просто - палец в порошок, сунул в рот, потер, выплюнул.

– Вот тоже новая блажь…

Архаров, сопя, прошел мимо Никодимки, не дав ответа. Левушка же достал кошелек.

– Купи там ему чего-нибудь подешевле, сожитель.

– Чем бы дитя ни тешилось, - глубокомысленно произнес Никодимка.

– И не приставай к Николаю Петровичу с глупостями, понял? И без тебя от забот голова пухнет.

– Как изволите приказать.

– На черта ему, сидя дома, мушками облепляться? - глубокомысленно спросил себя Левушка. - Никодимка, стой! Вели, чтобы ему туда, наверх, большое зеркало оттащили. Коли он сам себе главная забава, так пусть тешится.

На Лубянку, впрочем, поехали не сразу, а сперва Архаров нанес не совсем служебный визит князю Волконскому.

Ловушка, которую он затевал, требовала более коротких отношений с князем. То, что Архаров был принят в его доме и обласкан супругой Елизаветой Васильевной, на сей раз являлось как бы недействительным.

Следовало, чтобы Волконский без лишнего смущения взял с собой Архарова туда, где тот мог бы познакомиться с покровителем Дуньки-Фаншеты.

При всем своем пренебрежительном отношении к светским приличиям Архаров не мог сделать ничего такого, что пошло бы Дуньке во вред. А как отнесется тот покровитель (от коего, кстати, в немалой мере зависел успех ловушки) к внезапному появлению в Дунькином окружении бодрого и вполне молодого кавалера с Лубянки - Архаров подозревал. Плохо относятся престарелые сожители к таковым кавалерам. Тем более те, что, как рассказала Дунька, не приглашают в «амурное гнездышко» гостей моложе шестидесяти лет.

Пока Архаров, а главным образом - Левушка, старательно говорили комплименты хозяйке и показывали себя с лучшей стороны, жизнь на Лубянке шла должным порядком.

Надо сказать, что жизнь эта была архаровцам весьма любезна. Где бы еще они узнавали столько любопытного и колобродили почти безнаказанно? Потому Федька, дождавшись, пока начальство уедет, сбежал с Пречистенки. У него были и более важные дела, чем сидение в особняке на случай, ежели карточные шулера пойдут на него штурмом с осадными лестницами на плечах.

Взяв извозчика, он поехал к Илье Черепанову и узнал, что денщик не возвращался, писем на имя Фомина не приходило, но приезжал некий господин, говорящий по-русски не совсем чисто, с высокомерной картавостью, осведомлялся.

– И что же ты? - спросил взволнованный Федька, осознав их общую с Архаровым ошибку: надо было придумать, что отвечать подобного рода посетителям.

– Сказал, что господина Фомина видеть никак невозможно, они в отсутствии. Спросил, не угодно ли чего передать, - отвечал Черепанов.

– Ишь ты! - восхитился Федька. - И ведь не соврал! А теперь говори живо - как выглядел тот господин?

– Молод, собой хорош, мои бабы его видели, переглянулись да и припечатали словцом: бабья погибель, - усмехнувшись, сказал Черепанов. - Может, лучше их позвать? Они-то всего его доподлинно разглядели.

– Зови!

Пришли Анютка и Марьюшка. Первая застыдилась, зато вторая определила визитера так: хорош, как ясный день.

– Ну уж и ясный! - возразила, покраснев, Анютка.

Стали докапываться, чем красавчик ей не угодил.

– Да ведь черен, как арап! - объяснила она.

– Это как это?! - Федька повернулся к Черепанову.

– Да врет она, арапа и я бы приметил, - отвечал хозяин.

– И не вру, как Бог свят! Какой же ясный день, коли у него волосья вороные?! - возразила, несколько освоившись в обществе полицейского, Анютка.

– И опять же врешь, волосья у него убраны и напудрены, - возразил Черепанов.

– Вороные, - стояла на своем Анютка. - И не русский он. Может, француз, а может, вовсе черкес.

– С чего ты взяла? - удивился Черепанов. - Где ты, из Москвы не выезжавши, черкесов видеть могла?!

– А видывала!

– Вот, Федор Игнатьич, какие новинки дома обнаруживаются, - растерянно пожаловался Черепанов. - И чем же тот кавалер смахивал на черкеса?

– Носом, - подумав, сказала Анютка. Так и выяснили, что нос у него с горбинкой, лицо худощавое, смугловатое, и ему самому, видать, этот тон кожи нравится, иначе бы его запудрил, а так - ходит почти без пудры. Потом установили и рост - повыше Федьки, и что в плечах широк, и что лет около двадцати. Но далее возник спор. Анютка настаивала на черных, как полагается черкесу, глазах, Марьюшка же утверждала, что глаза светлые и сверкали, как два алмаза. То есть, красота визитера ошарашила ее куда больше, чем товарку, что и заметил вслух Черепанов.

Затем дошло и до одежды. Цвет кафтана и камзола все дружно определили как лазоревый. Отметили присутствие шпаги - но в шпагах не разбирался никто.

– Трость! - вспомнил Черепанов. - Щегольская трость!

Однако, будучи спрошен про ручку, ничего сказать не мог - особых примет не было.

По просьбе Федьки он записал на бумажке приметы, после чего Федька поехал на Лубянку.

Там он зашел в канцелярию и отдал бумажку, чтобы переписали нужным образом, а потом занес показания Марьюшки и Анютки в кабинет к Архарову, положил на стол. И тут в двери, которую он за собой не прикрыл, потому что заглянул на полминутки, встал Устин Петров.

– Феденька, тут с находкой, - сказал он.

Устин, прижившись на Лубянке и освоившись, со всеми был приветлив, услужлив и ласков, всех называл именами приятно-уменьшительными, кроме, разумеется, Архарова со Шварцем и старших офицеров.

– Впускай, - распорядился Федька, которому показалось забавным допросить посетителя в начальственном кабинете.

Вошел чистенький маленький старичок, в длинном зеленом кафтане, явно переделанном из старого пехотного мундира, с коричневой заплатой на левой поле, в чулках со спущенными петлями, в разбитых башмаках и с узелком. От порога поискал взглядом образа, нашел один - Николая-угодника, перекрестился.

– Мир дому сему, - сказал неожиданно полнозвучным голосом.

– Заходи, дядя, с чем пожаловал?

– Меня с детства учили чужого добра не брать, - сообщил старичок. - А тут добро лежит у самого порога. Я думаю - все равно же к куму в Зарядье собирался, именины у кума, дай занесу на Лубянку. Может, у кого украли, может, кто ищет… может, погубила девка душу…

– Какая девка?

– Может, в реку бросилась, - горестно продолжал старичок, - а может, злодеи девства лишили… всякое Божьим попущением случается…

– Давай сюда, дядя, - велел Федька, показывая на узелок. - Сейчас разберемся.

– А награждение за находку разве не полагается?

– Ты сперва находку покажи.

– Я покажу, а ты - цап? Нет, ты сперва мне награждение.

– Так откуда же я знаю, как тебя награждать? - удивился Федька. - Может, там у тебя драные лапти? Награждение полагается за ценную находку - скажем, ты табакерку золотую подобрал или часы… Что там у тебя?

– Платье, - совсем тихо сказал старичок. - Платьице… Думал, дадут награждение… Мне и полтинничек - большие деньги…

Федьку как резануло, он полез за кошельком.

– Держи рубль, покупаю у тебя твое платьице! Не глядя! Давай сюда!

Старичок тут же отдал ему узел.

– Я за тебя помолюсь, только скажи, как звать!

– Федором звать. А теперь ступай, Христа ради, у меня дел невпроворот.

Старичок ушел, а Федька недоуменно уставился на свое приобретение. До сих пор он сам себя в жалости не уличал.

– Вот ведь смуряк охловатый, - обозвал он сам себя. - Хрусты тебе, смуряку, девать некуда! Платьице тебе понадобилось… Может, и впрямь дорогое?

Он развязал узел и обнаружил в нем испачканные юбки, серую и белую, и при них красный жакетик-карако, отделанный фестонами. Хмыкнул, прикидывая - не отдать ли это сокровище Клаварошу для его зазнобы? Распялил одежду на руках - нет, Клаварошева зазноба тут не поместится. И додумался - понес приобретение Шварцу. У того в чуланчике есть всякая маскарадная одежда, включая монашеские рясы, женский наряд тоже пригодится.

Он спустился в первый подвал, ниже не пошел - никто из архаровцев не любил бывать во втором. Там было Шварцем разведено такое пыточное хозяйство - человека неподготовленного мороз по коже продирал.

С беспредельной аккуратностью были развешены по стенам кнуты и плети, там же имелась дыба, в углу лежала «лиса», представлявшая собой распиленное вдоль пополам двухсаженное бревно с отверстиями для пяти пар ног. Верхнюю часть бревна приподнимали, заправляли туда ноги сидящего на полу преступника, потом вновь опускали, и таким образом он дожидался своей очереди на допрос, попутно наблюдая подробности предыдущего допроса, что зачастую лучше всяких уговоров способствовало решению покаяться.

Кроме того, на видном месте стоял весьма вонючий бочонок с дешевой селедкой крепкого посола. Кормление селедкой, после которого сутки не давали воды, тоже входило в Шварцев арсенал, и немец утверждал, что за дознанием такого рода - большое будущее, ибо человек, чье здоровье не на шутку подорвано допросом, будучи отправлен в каторгу, плохой работник и только даром ест казенный хлеб. Преступник же, чья спина и кости остались целы, хлеб в Сибири будет есть не напрасно.

Федька крикнул, и к нему поднялся Шварц, очень недовольный, что отвлекли от дела.

– Вот, Карл Иванович, в твой чуланчик, - сказал Федька, вручая смотанное в ком платье. - Старичок один подобрал на улице и принес, чаял получить награждение. Отчистить - глядишь, пригодится.

– Пригодится, - преспокойно сказал Шварц, развернув приобретение. - Я всегда полагал тебя наблюдательным полицейским служащим. Я полагаю, ты не отпустил добродетельного старичка?

– А на кой он тебе, Карл Иванович?

– Спросить, где и при каких обстоятельствах найдено сие платье. Коли бы поступить по справедливости, то награждение ему должен выплатить я, потому что это мое платье.

– Твое?

– Оно, бывши выдано для наружного наблюдения, тогда же пропало, насколько я понял, вместе с господином Коробовым…

– Карл Иванович! Точно оно?

– Точно оно. В таковом случае…

Продолжать Шварц не стал - он остался без слушателя.

Федька кинулся наверх, выскочил на Лубянскую площадь, заметался - хорошо, увидел своих, возвращавшихся с добычей. Архаровцы вели воришку, который повадился промышлять по церквам. Долго охотились - и вот повезло, взяли с поличным. За архаровцами шел человек, держась за щеку, и клялся добраться до государыни, чтобы слезно жаловаться на полицейский произвол. Он вовсе не собирался спасать негодяя от рук правосудия, будучи лицом посторонним, и коли негодяй, спасаясь от погони и крепких кулаков, заскочил ему за спину и им на миг загородился, так это еще не повод выбивать зубы.

К Шварцу, дознавать подробности, воришку потащил один человек, держа разом за шиворот и за вывороченную к спине руку, прочие кинулись искать старичка.

Он далеко не ушел - поймали на Никольской.

Со всевозможными любезностями его вернули обратно на Лубянку и усадили в комнате для расспросов свидетелей. Тут же вызвали свободного канцеляриста, и старичок, безмерно гордый, что вот ведь, кому-то для важного дела понадобился, да и сам нечто значительное совершил, рассказал, как утром нашел платье на речном берегу, куда выходит калитка его домишки. Лежало себе и лежало, опрятно сложенное, как если бы кто нарочно снял и оставил.

Кое-чему Федька уже научился.

– А как земля вокруг, сильно потоптана и разрыта?

– Ничуть не разрыта.

– Драки, выходит, не было?

– А какая драка, коли злодей напал на девку? Она, поди, и пискнуть не успела.

Федька хотел было возразить, но вспомнил Сашино телосложение - самое что ни на есть девичье. Он ведь в такой беде тоже пискнуть не успеет.

Платье лежало на столе. Федька распялил его и стал внимательно изучать. Старичок наблюдал за ним с огромным интересом, отвечая меж тем на вопросы канцеляриста - кто таков и где проживает.

– А живу за новым Успенским храмом, всякий покажет, - очень довольный тем, что всякое слово записывается, рассказывал старичок. - Оттуда идти к Дербеневской набережной, все вправо забирая, и будет тебе примета - забор с красным крестом, что от чумы остался. И там, еще направо поворотя, тут же за домишком нашего пономаря мой будет…

– Какого черта! - вдруг воскликнул Федька. - Тут же все цело!

Он показал старичку шнурование.

Федька имел в виду - если с Саши одежду сдирали силком, то и шнурки, и дырочки для них должны были пострадать. Старичок его понял, но имел свой домысел - начал толковать, что достаточно задрать девке подол, и он сам еще не позабыл, как это делается. Федька слушал сие рассуждение, чувствуя, что сходит с ума, еле сообразил - старичок-то не знает, что платье было на лице мужеска полу!

Выходит, Коробов сам снял с себя юбки. С одной стороны, оно и понятно - сколько же можно в женском платье гулять? С другой - почему оставил казенное имущество на берегу Москвы-реки, сложивши, дабы не помялось? В самом деле, что ли, топиться пошел, как предположил шустрый старичок? И куда после того в одних подштанниках направился? Или кто-то его снабдил мужским нарядом?

Потом, вспомнив поучения Шварца, Федька стал сводить концы с концами по части сроков. Без опытного канцеляриста бы не справился. Получилось, что старичок нашел платье на третий день после того, как карета с амурами увезла Сашу, а принес его тоже с немалым опозданием - дня три собирался навестить кума в Зарядье.

Все сходилось - Саша как раз и отсутствовал шесть дней.

Доложили Архарову. Показали платье.

– Мать честная, Богородица лесная… - пробормотал Архаров. - Ну и запутанное дело… Федя! Завтра с утра займешься. Поедешь, поглядишь, что там хорошего на берегу. Позор - народу на Лубянке прорва, своего же человека чуть ли не неделю сыскать не можем! Бить вас некому!

После такого вразумления оставалось только выскочить из кабинета.

Потому что как раз было, кому бить. Вот уж и кулаки должным образом сжимаются.

Архаров легко освоился в новой должности. Многое в ней ему нравилось, например - отсутствие иного начальства над головой, кроме князя Волконского. Он умел распоряжаться людьми и поддерживать порядок в Рязанском подворье, умел и заставить себя уважать - с посторонними бывал немногословен, да еще и хмурость на лицо напускал.

Но одного он не выносил - вынужденного бездействия.

Ему не довелось служить в армии и он не знал изнуряющих длительных маршей, не знал безнадежной траты времени в ожидании, пока кто-то наверху примет судьбоносное решение и двинет войска хоть в какую-то сторону. Жизнь гвардейского офицера в Санкт-Петербурге была деятельна, то учение, то парады, то в караул, хотя результата деятельности было не предъявить. В полиции же всякий раз можно было видеть определенный результат, но иногда приходилось добывать его, не ведая сна и покоя, иногда же, если сравнивать следствие с водным потоком, словно бы какой-то камень валился с небес прямо в русло, поперек течения, делая запруду, и все усилия не способствовали продвижению вперед. И оставалось ждать не той минуты, когда объединенные усилия многих рук вывернут и выкинут к чертям вышеупомянутый камень, а совсем иного - случая, порой нелепого, как если бы к камню подскочил кузнечик и, брыкнув его задней ногой, отшвырнул на полторы сажени.

Сейчас в ловле шулеров как раз наступило такое бездействие, и Архаров тихо злился. Да еще секретарь Сашка…

Архаров ждал гонцов из Санкт-Петербурга с ответом из Главной полиции. И даже не представлял, каков мог бы быть на вид этот ответ.Он понимал, что и дорога длинна, и не сразу, возможно, ему сыщут требуемый предмет, но ожидание его истомило, руки чесались чего-нибудь натворить.

Зная его смурное состояние, подчиненные все куда-то попрятались, и лишь Шварц безбоязненно к нему заглядывал - немец настолько был уверен, что ему ничто не угрожает, что и впрямь оказывался в опасных положениях крайне редко.

До того дошло, что и Левушка притих, присмирел - Архарову пришлось посылать за ним, чтобы дать ему поручение: съездить на Ильинку и купить чего-либо дамского, не слишком дорогого, но и не грошового, и без баловства - одни пламперы в особняке на Пречистенке уже имеются, зубной порошок также приобретен. Левушка умчался и вскоре был назад с парными браслетами - золотыми, французской работы.

Архаров осведомился о цене и счел, что Дунька вполне достойна пятидесятирублевого подарка. После чего поехал на Пречистенку переодеваться - денек выдался нескладный, так хотелось хотя бы завершить его полезным образом, и Архаров собрался к князю Волконскому. Левушка увязался было следом, но Архаров растолковал положение дел: он хотел вместе с Волконским попасть в гости к Дуньке, покровитель которой молодежи не жаловал, и с тем покровителем поладить.

Архаровцы вскоре после Дунькиного лихого набега на Пречистенку разведали и доложили, что оный Гаврила Павлович Захаров - человек в годах, в отставке, прежде служил в немалых чинах, женат, имеет внуков, но смолоду был превеликим шалуном. И теперь московским сальцем не оброс, лишь покрылся морщинами, как печеное яблоко, и был поджар и проворен на зависть иному раскормленному недорослю. Кроме того, он действительно привечал ровесников - и особливо рад бывал, когда к нему наезжал князь Волконский. На то у Архарова и был главный расчет.

– Стало быть, в доме, где Захаров поселил Дуньку и сам живмя живет, мы и поставим на шулеров ловушку, - говорил он Левушке, сидя перед зеркалом в пудромантеле, пока Никодимка заново налаживал ему букли.

– Только одна закавыка - туда теперь старички ездят каждый со своей мартоной, - сказал Левушка. - А ты явишься один - оно как-то сомнительно. Впору Марфу с собой брать!

– С кем? - переспросил Архаров, успевший забыть Дунькину болтовню.

Никодимка, уже уносивший прочь свое цирюльное хозяйство, даже задержался в дверях из любопытства.

– С мартоной. С сожительницей, то есть. Ты бы, Николаша, хоть одну модную книжку прочитал! То бы и знал, как их теперь называют.

– И в какой книжке про сожительниц пишут?

– Господина Чулкова сочинение, «Пригожая повариха». Не бойся, это на русском писано, но лучше всякого французского романа. Там девку Мартоной зовут, мы и переняли. Все лучше, чем матерно поминать.

Архаров хмыкнул. Получалось, что Левушка обвинил его в употреблении матерных слов. Но вот как раз это он делал довольно редко - в тех случаях, когда бывал выведен из терпения, иногда для шутки, а также в обществе женщины, с которой условился об амурных услугах.

Он подумал, что надо бы достойно ответить на обвинение, - и не стал отвечать. Заместо того кликнул Никодимку.

Тот примчался, всей своей сладкой образиной изъявляя: чего прикажете?

Архаров вдруг представил, что с тем же выражением дармоед приступался к Марфе в ее розовом гнездышке, и моментально понял сводню. Он сам бы тоже, натешившись, скоро прозрел и выпроводил наскучившее приобретение.

– Никодимка, завтра пошлешь в книжную лавку за «Пригожей поварихой», - велел Архаров. - Отдашь Устину. Скажешь - по вечерам будет мне читать.

– Устину? - переспросил Левушка. - Архаров, побойся Бога!

И расхохотался.

– «Пригожая повариха», - повторил Никодимка. - А для чего ж Устину? Я ее сразу Потапу на поварню снесу.

Левушка повалился на кресло, взбрыкнул длинными ногами, целясь в потолок, и уже не то что хохотал - ржал до слез. Едва с кресла не слетел.

– Умничаешь больно, - сказал камердинеру Архаров.

– Так ему ж надобно. Ему Меркурий Иванович почитает, как хотя бы то же бламанже стряпать… - начал было Никодимка, но тут, перекрывая Левушкин смех, захохотал и Архаров.

– Ступай, ступай, уморишь! - закричал Левушка и замахал на камердинера руками. Тот понял, что дело неладно, и выскочил за дверь.

Левушка сам снял с друга пудромантель и помог надеть парадный красный кафтан с толстенным золотым шитьем, насчет коего у них вышел спор: прошибет его пистолетная пуля с десяти шагов или же отлетит, как от хорошей кирасы.

Архаров был убежден, что при его чине золотое шитье должно быть соответствующим - в палец толщины и с большими завитками. Это юный вертопрах, вроде Левушки, может скакать в легком кафтанишке, отделанном лишь перламутровыми пуговичками, а обер-полицмейстер обязан являть собой солидность. Во всем! И тощим быть ему также не полагается.

Князь Волконский был несколько удивлен интересом Архарова к амурному гнездышку господина Захарова, но перечить не стал - в самом деле, где-то же должен обер-полицмейстер хоть изредка играть в карты с партнерами своего круга. И за молодого щеголя его Захаров не примет - Архаров выглядит несколько старше своих лет, держится достойно. Надо полагать, общества он не испортит.

Архаров решил сразу не говорить князю про будущую ловушку - а действовать по обстоятельствам. Кто его, это гнездышко, знает - может, оно таково, что ловушку в нем и не наладить? Мало, к примеру, народу привлекает, да и гости - убогие старцы, которых на крупную игру не раскачаешь?

Общество в Дунькином новом доме подобралось небольшое, но веселое. Девицы - кто успел побывать в актерках, кто и по сей день играл на театре, их немолодые покровители, приближенные к покровителям лица - всего в тот вечер гостей набралось не более дюжины. На карточных столиках, а их было два, лежало золото, и порядочно золота - вопреки указу государыни Елизаветы Петровны от 17 июня 1761 года.

Архаров отметил, что Дунька завела все необходимое для светско карточной игры - не только ломберный столик велела в углу поставить, но также приобрела толкие мелки и изящные щеточки для стирания записей на зеленом сукне, костяные фишки, заменявшие в расчетах деньги, фарфоровые лотки для фишек, красивые шватулки для карт. Карты она велела покупать французские и немецкие, пренебрегая теми, что изготовлял в Санкт-Петербурге на Итальянской улице, позади католической церкви, карточный фабрикант Рамбоа. Все колоды были клейменые - почему Архаров и догадался о их происхождении. Если на русской колоде червонный туз был мечен печатью, изображавшей сирену, то на заграничной - крючком рыболовной уды под радугой, что можно было воспринимать как весьма откровенную аллегорию.

Игроки произвели на Архарова хорошее впечатление - никакой особой злости он на лицах не прочитал, а только веселье от приятного времяпрепровождения, опять же - персоны чиновные, а на Москве слово такой отставной персоны имеет большой вес. Тогда он попросил князя намекнуть хозяину дома, что обер-полицмейстер посетил его неспроста.

Архаров уже давно был знаком с господином Захаровым, их, наверно, год назад представили друг другу, и большого удивления его визит не вызвал. Легкое недоумение, пожалуй, и при том - вполне чистосердечную любезность. Опять же, его князь Волконский в своем экипаже привез. А князь - фигура почтенная, кого попало с собой таскать не станет, да и собственная должность Архарова достойна уважения. Все это вместе взятое перевесило его относительную молодость, и тревоги в сердце хозяина не возникло.

А вот Дунька, которую здесь звали исключительно Фаншетой, даже несколько растерялась. Они никак не ожидала, что обер-полицмейстер нанесет ей такой визит, и прямо не ведала, что и подумать. Особливо когда ловила на себе его взгляд - обычный архаровский взгляд исподлобья. Да еще прищур… Дунька знала, что прищур у Архарова природный, однако на сей раз в нем был некий смысл, и она подала ему знак - открытым веером дотронулась до левого уха. Сие означало: чего ты на меня таращишься, за нами следят!

Архаров веерной азбуки не знал и сигналом пренебрег.

Тогда Дуньку охватило волнение - ну как он сюда за ней приплелся? То-то было бы похождение на зависть товаркам! Коли бы сам обер-полицмейстер вздумал ее у сожителя отбить!

Дунька была натура добрая и широкая - любви особой ни к кому не испытывая, дарила свою ласку весело и от всей души. Покровитель был старше ее, пожалуй, втрое, но, единожды оказавшись с перепугу в его объятиях, она более не придавала возрасту и лицу особого значения. Архаров же, как ни странно, вызвал в ней некоторое смятение - она догадалась, что этот человек мало кого впускает в свое одиночество, и уж, во всяком случае, бабьему сословию дороги в его сердце нет, до такой степени нет, что он от раза до раза успевает позабыть, как амурные дела делаются. А тем не менее силой его Господь не обидел, и сила эта выплескивается буйно, обильно, пронзительно…

И коли бы он, взяв ее к себе, всегда был таков, как в вечер ее набега, то, пожалуй, они бы неплохо приспособились друг к другу.

Дунька, убедившись, что ее сожитель занят с картежниками, послала Архарову призывный взгляд и тут же, подхватив юбки, исчезла, успев стремительно обернуться. Более отчетливого приглашения и вообразить было невозможно. Архаров убедился, что на него не обращают внимания, и пошел следом.

Дунька заскочила под лестницу и его туда поманила. Место темноватое, однако сюда никто непрошенным и незамеченным не сунется, выдадут скрипящие ступеньки.

Они оказались совсем рядом - Архаров в новом увесистом кафтане, золотное шитье которого на груди вполне могло заменить кирасу, и Дунька в беспредельно открытом платье из голубой, густо затканной серебром ткани. И неизменные банты на груди и на рукавах бодро топорщились вырезными кончиками, и плиссированный газ в три слоя торчал прямо от локтей, так что руки вырастали словно бы из сердцевины цветка.

Высоко поднятые и ненапудренные волосы венчала шляпка не шляпка, а нечто сложное, с маленькими воланами из лент, кружевами и целой клумбой крошечных искусственных цветков. Острым мысиком оно опускалось вниз и завершалось цветком из золота и камушков. Архаров подивился тонкой работе и совершеннейшей бесполезности этого убора.

– Ты, сударь, для чего пожаловал? - в упор спросила взволнованная Дунька.

Она рано пошла в ремесло, у нее не было первых поцелуев с ровесником под лестницей, и вот теперь оно и дало о себе знать…

Архаров полез к себе в карман, шагнул к Дуньке и нашел ее руку.

– Держи, Дуня, подарок, - и вжал ей в ладонь оба браслета.

Дунька посмотрела на подарок и удивленно спросила:

– Это, сударь, за какие же заслуги?

Архаров не то чтобы смутился - а почему-то никакого приличного слова на ум не взошло, одно лишь неприличное.

Очевидно, она догадалась.

И очень ей не понравилось его лицо в тот миг, когда он вручал браслеты. Было в том лице нечто безнадежное, обреченность непонятная, даже тоска - коли Дуньке не померещилось. А, статочно, и не померещилось. А острой бритвочкой наяву резануло.

– Забирай свои браслеты, сударь, другой подаришь, - решительно заявила Дунька и положила их на торчащий край ступеньки.

– Нельзя же так. Это тебе, сама знаешь за что…

– Не возьму.

– Дуня, тут ты неправа, нельзя же без подарка… - Архаров попытался разумно и приличными словами объяснить, что женская услуга требует вознаграждения, как и всякая иная, но Дунька встала на дыбы. И такой вопрос задала, на какой ответа не существует в природе:

– А с чего ты, сударик, решил, будто девушка не может с тобой лечь без всякого подарка? Просто так? Не чтоб из тебя браслеты выманить, а - так?

– Дуня…

– Я двадцать лет как Дуня! Вот мне двадцать, тебе - тридцать два, я знаю, Марфа сказывала. Так я тебя вдвое умнее. Ты вот не знаешь, что можно прийти к кавалеру просто так, просто так, а я, вишь, знаю!

– Что значит просто так? - насупившись, спросил он. Она почувствовала каменную стенку, прошибить которую невозможно, и все же не утерпела, ринулась в бой.

– Потому, что захотелось прийти!

– Нет, это ты потому, что я вас тогда на фуре в госпиталь отправил… я же понял… Возьми браслеты, Дуня. По-хорошему.

– Не то ты понял! - Дунька устремилась к нему и ухватила за плечи, даже встряхнула. - Ну с чего ты, сударь, решил, будто с тобой можно только за деньги?!

– Не деньги же, браслеты… - пробормотал Архаров, чувствуя, что Дунька просто не желает его понимать. Были же неписаные правила отношений между мужчиной и женщиной, он их просто соблюдал, весьма удобные правила, вот разве что стоимость браслетов его смущала - может, по теперешним Дунькиным понятиям следовало бы сделать подарок подороже?

– А ну, сударик, погляди мне в глаза! - вдруг потребовала она.

Сроду Архаров не глядел в глаза женщине, с которой имел амурно-денежные отношения. А вот пришлось. И взгляд вышел тоскливый и очень недолгий.

– А Марфа-то права, - произнесла Дунька. - Крепко тебя та французенка подцепила.

– Какая еще француженка?

– Та, которой ты деньги на обзаведение дал. У нее модная лавка на Ильинке.

Архаров стряхнул с себя Дунькины руки, сунул браслеты в карман и попытался было гордо и безгласно уйти. Но она не дала.

– Вот почему тебе нужно, чтобы за деньги!… Хитрый, сударь! Для нее себя бережешь? Ну так и напрасно! У нее другой есть!

Отродясь никто Архарову сцен ревности не устраивал, и он решительно не знал, как себя теперь вести.

Да и не полагалось Дуньке скандалить, имя ее тому не способствовало, поскольку означало «благоволение». Очевидно, благоволение могло заводить женщин чересчур далеко, там, где всякая вещь от избытка чувств обращается в свою противоположность.

Обер-полицмейстер спасся бегством.

Он думать не желал ни о каких «других». Он знать не желал, что там, на Ильинке, творится в действительности! И еще - он сам себя испугался, ведь, коли Дунька продолжала бы развивать сию пикатную тему, он мог, вполне мог бы, не удержавшись, закатить ей порядочную оплеуху.

Ну, стало быть, и сбежал. Поднялся по лестнице так быстро, как только мог. Лишь ступеньки жалобно заскрипели, оценивая тяжесть его тела.

Господин Захаров меж тем был подготовлен Волконским к важному разговору. Узнав, что в его доме намечено устроить ловушку для шулеров, он, как и предполагал князь, развеселился.

– Мое амурное гнездышко - к вашим услугам, господин Архаров, со всем своим содержимым! - воскликнул он, полагая, что полицейская затея сможет его немало развлечь. И, к счастью, не имел такой способности читать по лицам, какую обер-полицмейстер тщетно пытался воспитать у подчиненных. Иначе уловил бы, что его собеседник на мгновение окаменел.

* * *

Наконец с утра пораньше заявилась Марфа.

Никодимка, докладывая о ней, имел огорченный вид - похоже, пытался вернуть себе ее благосклонность, да потерпел афронт.

– Тащи сюда, - распорядился Архаров.

– Точно ли сюда к вашим милостям? - ушам не поверил Никодимка.

Поскольку Марфа завела себе привычку являться в гости ни свет ни заря, то Архаров узнал о ее визите, лежа в постели. И решил - не будет особой беды, коли он примет сводню в спальне. Конечно, накинув шлафрок и подпоясавшись. И ничего особенного - многие вельможи этак поступают.

– И кофе тут же готовь! - не отвечая на глупый вопрос, приказал Архаров.

Марфа вошла без всякого стеснения, и Архаров вспомнил афоризм, который услышал от кого-то из сослуживцев: дар быть всюду, как дома, присущ королям, девкам и ворам.

Судя по Демке Костемарову, так оно и было - Демка легко осваивался в любом помещении. А теперь вот и Марфа подтвердила афоризм - уселась возле постели, да еще стул по полу возила, чтобы получилось поближе. Вот разве что с королями Архаров дела пока не имел - их только на Пречистенке недоставало…

– Ну, слушай донесение, - сказала Марфа. - Четверо женихов - это ты мне, сударь мой, соврал. Пятеро их было. Голятовский уж на другой женат. Репьев по-настоящему и не сватался, так, начал, да бросил это дело. Бухвостову не до невест - он, подлец, оказался женат, недавно это открылось. Фомин… тут я, прости, не докопалась, он петербургский, здесь наездами бывает, но сватался дважды.

– Я докопался, - буркнул Архаров. - А кто же пятый?

– Пятый - человек не простой, князь. Горелов-копыто!

– Мать честная, Богородица лесная… - пробормотал ошарашенный Архаров.

– Но этот не сватался и отказа не получал, а старая дура (Марфа почему-то княжну иначе не называла) сама к нему ластилась и делала авансы!

– Очень странно. Мне она сказала, что доктора запретили девице замуж выходить, чтобы от супружеского волнения ее болезнь не усилилась.

– Супружеское волнение, чтоб ты, сударь, знал, все болезни лечит! А запрет этот старой дуре нужен, чтобы девку свою до поры придержать.

– Стало быть, всем четверым так и было заявлено?

– А чего ж для всякого отдельное вранье придумывать? Так и запутаться недолго. Всем - одно, и на том стоять крепко! - убежденно сказала Марфа.

Архаров безмолвно согласился.

– Но почему Горелов-копыто, каков с него прок? - спросил он. - Не богач, при дворе не блистает…

– А вот тут, сударь мой, прелюбопытное дельце… - Марфа прищурилась и тихонько засмеялась. - Кофею велишь сварить? Тогда - расскажу!

– Никодимка! - заорал Архаров.

И тут же началась вся кофейная суета.

– Многие глупости рассказывают об этой Варваре. И что княжна ее в девичестве родила, и что покойной государыни дочь от Разумовского, и что даже нынешней государыни дочь неведомо от кого, и что покойного царя Петра дочь - вот и до такого додумались… Правду знает только старая дура, потому что на девку свою откуда-то пенсион получает.

– А что за пенсион и как ты про него догадалась?

– Не я - добрые люди подметили. Шестуновы всегда жили небогато. Род знатнейший, да в кармане - блоха на аркане и вошь на веревочке. А как эта Варвара у княжны завелась, так и роскоши всякие - с ней вместе.

Варвару-то она иногда вывозит, так на девке всякий раз то брошь неслыханной цены, то серьги, как у царицы. Чьи-то подарочки.

– Про отца добрые люди ничего не говорили?

– На Лопухиных грешат, кто-то из них. Ты подумай, фамилия Варвары - Пухова, а незаконным как раз такие клочки от фамилий достаются.

– Тогда была бы Пухина.

– Ну, про это ты спрашивай того, кто крестил, а я только сплетни передаю. Лопухины или кто иные - неважно, а важно другое - о ней заботятся и хотят ее в свое общество ввести. Для того старой дуре и князь - хоть какой, а князь, и девка за ним вмиг становится княгиней. А потом, когда ее княгиней Гореловой в Петербург привезут, ко двору представят, никто уже особо докапываться не станет, откуда она взялась. Из Москвы - и ладно! Станут, конечно, да только княжеский титул все прикроет.

– Ты полагаешь, Марфа, родители девицы этот брак затеяли? - Архаров призадумался. - А чем же им Петр Фомин был плох? Хорошего рода, гвардеец,и его жена не на последнем месте бы в столице оказалась…

– А не князь!

– Выходит, очень хотят дочку при дворе видеть?

– Выходит, и сами таковы. Разумеешь? И тогда лишь смогут ей каким-то хитрым способом передать то, что назначено в приданое. Помяни мое слово - окажется, что она на Москве - богатейшая невеста… А как старая дура тайно к Горелову-копыту на извозчике ездила, я тебе рассказать могу!

– Когда?!

– Не так уж и давно!

Марфа торжествовала. Жизнь ее всякий раз, как Архаров давал поручение, хоть на время лишалась скуки, и добывать нужные ему сведения ей безумно нравилось, особенно когда сведения его удивляли.

– Что, коли девица у князя? - спросил Архаров. - Сама она этому и способствовала… но для чего тогда Волконскому на пропажу жаловалась?…

– А может, князюшка жениться раздумал. Подержал у себя девку - да и раздумал, - неуверенно сказала Марфа. - Хотя не верится мне что-то…

И ее лицо вдруг помрачнело.

– Да и мне. Однако ж надо бы проверить…

Как проверить - Архаров понятия не имел. После Левушкиного поединка с князем обращаться к нему за содействием было бы нелепо. а вызнавать что-то через слуг - попросту опасно, такого дознателя могли и прибить.

Тут нужно было что-то изобрести…

– Гляди, сударь, не пришлось бы беглую девку на том свете искать, - вдруг предупредила Марфа. - Вон старая княжна шум подымает, без чувств валится, а сама ведь не больно-то и ищет пропажу.

– Ну-ка, говори! - приказал Архаров. - Что еще проведала?

– Ничего не проведала, а только не первый год на свете живу. Коли в дому блудный грех заводится, хозяева его порой так истребляют - кровь ручьями льется. Знаешь ли, как вышло, что мой Иван Иванович незабвенный к московской полиции прибился?

Очевидно, она и впрямь тосковала по Каину - иначе не потчевала бы всякий раз Архарова байками о его похождениях.

– Ты мне про девку говори, про твоего Ивана Иваныча - иным разом, - попытался было призвать сводню к порядку Архаров, но не тут-то было.

– А вот расскажу про Ивана Иваныча - поймешь и про девку. Он у меня смолоду у купца служил, потом сбежал, да и денег с собой унес немало. Жил весело, то гульба, то воровской промысел, но однажды купец его выследил, повязал и на двор к себе доставил. Ну, как быть? А наши купцы, сударь, за высокими заборами много чего творят, а дворня молчит. Иван Иванович был тогда совсем еще молод, двадцать три годочка исполнилось. Помирать в такие годы - неохота, а его на цепь посадили, голодом морить вздумали, ясное дело - забьют. И как-то приехали к купцу служилые люди. Ванюшку дворовая девка предупредила, он и заори: «Слово и дело государево»! Его и поволокли в Тайную канцелярию. А там ему уж было что сказать. Еще пока он у купца служил, повадился к купеческой дочке по ночам гость приходить. Она собак прикормила, сторожам денег давала, сама его принимала. Выследили, поймали, а он, сударь, из гвардейцев! Ну, как быть? Венцом он греха не прикроет, отпускать подобру-поздорову купец не пожелал. Забили насмерть - да и в старый колодец вниз головой. Вот про это Иван Иваныч и рассказал на допросе. Проверили - точно, в колодце давний труп. За что Ванюшка мой и получил денежную награду. Я к чему клоню - там, на Воздвиженке, у княжны заброшенных колодцев нет ли?

Архаров ничего не ответил. Поведение княжны Шестуновой и его самого порядком смущало.

На словах княжна только одного и желала - чтобы воспитанница сыскалась. На деле же…

Тут Архаров громко ахнул.

Было ли хоть единое доказательство тому, что Варвара Пухова вообще покинула пределы шестуновского дома? Она исчезла из своей комнаты - это все, что он знал доподлинно. Пропал лакей Павлушка, который мог ее тайно выпустить - но трудно ли княжне отправить его хотя бы в свою подмосковную с наказом сидеть тихо? Не появлялся и волосочес - а трудно ли отказать от дома приблудному французу? Московская барыня могла бы, коли ей бы на ум взбрело, выгнать французишку из дому в тычки, натравливая на него при сем своих мосек. И вся родня бы ее в этом бурно поддержала.

– Ну, Марфа, благодарствую, - сказал он внимательно на него глядевшей сводне.

– То-то, - вполне удовлетворенно отвечала она. - Коли девка себя не соблюла, старой дуре перед родителями за то ответ держать. А так - и концы в воду.

– Как будто ей за побег ответа держать не придется!

– Не найдется беглая девка - ничего не поделаешь, так Бог судил, а коли отдать девку замуж, а она порушенной окажется, позору будет много. Может, в Петербурге с этим делом и попроще, а у нас тут - и Боже упаси.

– Заморочила ты мне голову, - честно признался Архаров. - Ничего уже не понять, то она у тебя замуж за князя собирается, то в колодце…

– А вот был бы жив мой Иван Иванович, он бы живо сыскал. Не в упрек тебе, сударь, говорю, а только у него всюду свои люди были. У тебя их покамест не завелось, а у него были и много о чем предупреждали.

– То-то он на каторгу отправился, - поддел Архаров. - Да еще на вечную каторгу. Безвинного человека так не карают.

– Злодеем любого ославить можно. Вон Карл Иванович, как баб послушаешь, кровопийца и сущий аспид, - сравнила Марфа, обнаруживая знакомство с подлинным, а не созданным московским воображением Шварцем. - А про Ванюшку моего и хорошего можно рассказать немало. Вон ты, сударь, знаешь катальную гору за Мытным двором? Это у нас, в Зарядье. Зимой все на салазках катаются, а есть такие оглашенные, что на коньках по ней съезжают. Так только малые дети не знают, что ее Ванька Каин поставил. Так она втихомолку Каиновой и зовется. Сейчас-то все там простенько, а тогда в снег елок понатыкали, флагов, деревянных болванов понаставили, шутов и музыку завели, народ пряниками угощали, орехами, калачами, кавалерам брагу подносили - праздник был знатный! Я еще девкой-подростком была, туда бегала. Сказывали, горку он к своей свадьбе устроил, мне и невдомек было, как судьба-то повернется… Погоди, настанет зима - ты меня туда свозишь!

Архаров, вообразив, как он с Марфой в обнимку летит стремглав на детских салазках, звонко расхохотался. Засмеялась и она - довольная, что согнала угрюмство с лица обер-полицмейстера.

– А он и театральное позорище как-то на Масленицу устроил! По всей Москве охочих людей собрал - до тридцати человек комедиантов вышло, а выучили о царе Соломоне премудром игрище. Так я с ног сбилась, наряды собирая. Молоденькая совсем была, а он на то не посмотрел, велел мне наряды всем устроить. Уж все бы образовалось, уж народ собрался, публика, представление глядеть, и тут мой Ванюша ко мне врывается: Марфушка, кричит, метлы забыли, дуй на торг, скупай все метлы! А сколько тебе, спрашиваю, надобно? Двести штук! Ахти мне! Я подхватилась и понеслась! В котором месте два десятка, в котором - три… Скачу по Москве, за мной сани с метлами, одни, другие!… А там Соломон вора судил, приговорил сквозь метельный строй провести, а строй - двести человек! А он судит, судит, а метелок-то и нет! А он время тянет, тянет, ну хоть оправдывай вора подчистую! И тут я прикатила!… Мне Ванюша за это знатный фермуар подарил, уж не знаю, кто ему поднес, с изумрудами и алмазами. Он ведь меня как царицу наряжал. Будет случай - покажу. Из всего, что он оставил, фермуар мне всего дороже. Как погляжу - сразу ту зиму вспоминаю и Ванюшеньку, как он меня за те метелки обнимал и целовал…

И она вздохнула - радостно, однако не без печали о былых своих поцелуях.

– Тебе бы на театре служить, Марфа Ивановна, - сказал Архаров. - Ишь как все живо представляешь.

– А я бы пошла, - и тут Марфа снова вздохнула, но на иной лад. - Это теперь в воронцовском доме настоящий театр, раньше-то лишь масленичные балаганы были да в частных домах господичи с барышнями баловались, по-французски представляли. Ты, сударь, на ус-то мотай. Поставил бы зимой катальную горку, народ прозвал бы архаровской, и людям радость, и о тебе бы доброе слово молвили, по-хорошему помянули.

– Да уж поминают. Как где переполох - так и крик: «Архаровцы воюют!»

– А может, оно и неплохо. Что по фамилии полковника полк прозвание получает - так раньше делалось, помню, а чтобы полицейские по полицмейстеру - так ты, сударь, первый, - заметила Марфа.

– Ты куда собираешься? - спросил Архаров. - Я пока еще не одет, могу дать карету, подвезти.

– А дай! Я к Дуньке поеду, помнишь Дуньку? Она теперь такая знатная мартонка - не подступись!

Оказалось, что и Марфа знает новомодное слово. Поди, и книжки читает, неодобрительно подумал про сводню Архаров.

– Покровителем обзавелась? - спросил он, как ежели б не знал.

– И каким еще! Отставной сенатор Захаров, я его знаю, я к нему девок водила, большой проказник Гаврила Павлович. Дунька умница, умеет его удержать, он на нее денег не жалеет. Обещалась мне дом показать.

Поблагодарив Марфу, дав ей денег на извозчика и отпустив ее восвояси, Архаров крепко задумался. Был бы жив Фомин… Фомин, возможно, знал, кто родители Варвары, иначе с чего бы ему, блестящему гвардейцу, высматривать себе невесту не в Петербурге, а в Москве? Да и много иного он, похоже, знал. И про соперника тоже…

– Вот, выходит, что скрывала княжна Шестунова. Но коли она предполагает, будто Варвара к Горелову сбежала - чего ж князя Волконского тормошит? - разумно поставил вопрос Архаров.

Ответа на вопрос не имелось.

Марфа меж тем отправилась домой - и велела извозчику не спешить, чтобы получить все возможное удовольствие от поездки с Пречистенки в Зарядье…

Дома же инвалид Тетеркин сообщил ей, что ее ожидает некая девка, подлого звания, в горницу он ту девку не пустил, а велел сидеть на заднем дворе, на лавочке. Марфа гостей в такое время не ждала и пошла на задний двор, несколько насторожившись: поди, опять принесли грошовый заклад, а будут слезно вымаливать под него пять, а то и десять рублей.

Девка в синем крашениновом сарафане сидела, до такой степени задумавшись, что не сразу повернулась на оклик.

Это была Дунька.

– Что ты, мать моя, среди бела дня маскарады затеваешь? - спросила недовольная Марфа. - Прознает твой - куда денешься?

Дунька только рукой махнула.

Чутья Марфе было не занимать.

– К полицмейстеру, что ли, опять бегала?

– Да нет, он сам к нам приезжал…

– Как это приезжал?

– Его князь Волконский с собой брал. Посидели немного, в ломбер поиграли, в мушку, потом уехали.

– Ему что, больше негде в мушку играть?

– Да нашлось бы где…

Дунька отчетливо давала понять, что Архаров приехал в дом у Ильинских ворот ради нее, Дуньки-Фаншеты, и в то же время отнюдь не хвасталась своим успехом, нет - она была сильно чем-то огорчена и озадачена.

Марфа хорошо знала подопечную. В Дунькиной жизни немало всяких глупостей набралось, немало амантов, галантонщиков, амурщиков и просто хахалей приняла она в силу своего ремесла, не делая из этого великой беды, а только до сих пор не случилось ей повстречать мужчину, как случилось Марфе, которой Бог послал Ивана Ивановича Осипова, он же - Ванька Каин.

– Ну так в чем же дело-то? - сердито спросила Марфа. - Для чего ты ко мне притащилась? Какого совета хочешь?

В глубине души она понимала, что не может тут быть никаких советов. Дунька что-то уже решила для себя и хочет подтвердить свое решение.

– Не знаю, как быть, ходить к нему, не ходить…

Дунька была уверена - Марфа поймет, о ком речь.

– Коли деньгами дарит или, скажем, золотишком - чего ж не ходить? - грубовато выразилась сводня.

– Не-ет, денег я у него не взяла… - отвечала Дунька, да так, что видавшей виды Марфе сделалось страшновато.

– А сулил?

– Браслеты золотые давал, вернула.

– А он?

– Уговаривал.

– А ты?

Дунька помотала головой.

– Ничего же он, дурак, не понял, обиделся, надулся! - воскликнула она. - Неправильно, твердит, не положено! Мало ли что не положено? А коли я не могу?!.

– Ну так и скажи - не могу, мол, соври чего-нибудь.

– А что тут соврешь?

– Ну, правду бы сказала, - наугад брякнула Марфа.

– Так как же бы я сказала бы ему, что я его пожалела?! - в отчаянии воскликнула Дунька.

– Пожалела? - повторила Марфа. - Ох!… Ну, коли так - дело худо. Это для нас, баб, беда… Это, Дунька, плохо. Твоя жалость для его гордости - как масло в огонь. Пуще вспыхнет.

И тут Дунька наконец заревела.

Она плакала взахлеб на широкой Марфиной груди, а Марфа гладила ее по голове, по плечам, по длинной русой косе, и шептала что-то бессвязное, и называла голубкой, жизненочком, цветиком, сиротинушкой, и целовала в висок, и у самой вдруг полились какие-то удивительные слезы - не горохом, а одна за другой, ровненько, не кривя лица, не порождая смятения в носу.

Инвалид Тетеркин заглянул - у него там в сарайчике игрушечная мастерская была налажена, - да и встал в пень, присвистнув. Чего-чего, а рыдающей Марфы он еще не видывал.

– А тут еще эта полымянка с Ильинки, ее мне только еще недоставало! - сквозь слезы говорила Дунька. - Она ему, вишь, теперь не по зубам, вот он и кобенится, дурак!…

– Да она против тебя - что индюшка против голубушки, - утешала Марфа. - Мало ли что у них там было? Было, да прошло!

– Так не прошло же!…

Инвалид Тетеркин понял, что поработать сегодня не выйдет - лавочка, на которой рыдали сводня с подопечной, стояла впритык к сарайчику. И он молча, совершенно не замеченный, покинул задний двор.

* * *

Прибыв на Лубянку, Архаров тут же занялся обычными своими делами - выслушивал доклады, следил за розыском наиболее важных дел - об убийствах и грабежах. Сообщили ему также, что князь Горелов-копыто ночью выезжал верхом. Поскольку парнишки из наружного наблюдения безлошадные, а улицы в такое время пусты, князь в сопровождении одного только человека ускакал галопом и умчался, надо полагать, по Каменному мосту в Замоскворечье.

– Ох, мать честная, Богородица лесная… - пробормотал удрученный Архаров. - Опять это Замоскворечье! Не возвращался?

– Нет, государь Николай Петрович… - растерянно сказал Макарка.

Демка доложил, что беглый лакей Павлушка, скорее всего, доподлинно беглый - удалось потолковать с дворником старой княжны Шестуновой, и все попытки передать через него фунтик табака, который Демка якобы задолжал Павлушке, оказались тщетны.

– А коли бы взял? - спросил Архаров.

– А вот тогда бы другой разговор вышел, - отвечал Демка, сразу поняв, к чему клонит начальство. - Тогда б я его и стал выслеживать. За вранье он бы мне в тот же день ответил!

– Федьку позови, - велел Архаров.

– Федька с утра в Замоскворечье, след господина Коробова ищет.

– Это он правильно… Ступай, попробуй еще кого из шестуновской дворни расспросить, девок, что ли, не мне тебя учить. И вот что мне сделай - попробуй проберись в усадьбу. Марфа тут мысль подала - а жива ли вообще та беглая девка? Может, не уберегли, померла, а теперь все на покойницу валят - сбежала-де безвестно.

Выпроводив всех, он тяжко задумался.

Дела не ладились.

И мало того, что беглая девка как в воду канула, что Саша совсем сгинул, что шулера неуловимы, так еще и Дунькино сообщение…

Ну, какое, ко всем чертям, дело московскому обер-полицмейстеру до какой-то приблудной Жанетки? Лизетки? Анетки?!. Гори она синим пламенем, эта Ильинка!

Конечно же, Архаров ничего такого вовеки не произнес бы вслух. Он просто насупился и, сам того не замечая, ломал в руках лепешку красного сургуча в мелкую пыль.

Потом понял, что так нельзя. Встал. Знал, что придумал плохо, да только лучше не придумывалось.

– Захар! - позвал Архаров подчиненного, заведомо сидевшего снаружи у дверей.

Захар Иванов тут же оказался перед ним.

– Зайди-ка, дельце есть.

И уже в кабинете Архаров сказал так:

– На Ильинке есть лавка Терезы Виллье. Сдается, что туда захаживают наши голубчики и оставляют друг для друга записки или что на словах передать. Тучков там был, но побоялся чересчур решительно приступать. Отправляйся, погляди, кто ту лавку навещает, да товара не берет…

Архарову в жизни приходилось врать, без этого нельзя. Но никогда еще вранье не давалось ему столь тяжко.

– Я по-французски не знаю.

– И не надо. Ты только проследи, кто таковы, куда уходят, приметы запомни. Как тебя Шварц учил.

– Больше приказаний не будет?

– Пока не будет, ступай с Богом. Да! Спустись к Шварцу, он тебя переоденет ну хоть разносчиком.

Оказалось - Шварца нет, куда подался - неведомо. Но никому ничего не сказал, выходит - немец где-то неподалеку. Если вспомнить, что он с рассвета до заката пропадает в подвалах, то и ругаться грешно - имеет право подышать после сырости свежим воздухом. Неподалеку? Что ж у нас тут достойного неподалеку? Ага…

Архаров вспомнил Ивановский монастырь и Шварца с нелепым узелком, откуда торчало бутылочное горлышко.

Людоедка все еще была жива, сидела под строгим солдатским караулом и не являла ни малейшего раскаяния. Она смирилась с волей государыни, которая выставила ее на позорище в саване, с табличкой на груди, и ввергла в узилище. Но почему государыня поступила так, а не иначе, Людоедка не ведала и вины своей никак осознать не могла - следовательно, и раскаяние ей не давалось.

И Архаров подумал, что воля Божья иной раз свершается через совершенно неожиданных людей. Черная душа совершила то, что и на ум бы не пришло куда более светлым душам. Шварц уберег жизнь Людоедки - а точнее, продлил ее бессмысленное существование во имя всемогущего порядка, хотя за порядком земным, вероятно, угадывал порядок небесный. Руками Шварца Бог послал Людоедке возможность и время для осознания своих грехов. А уж на какие мысли она это время употребила - другой вопрос, вне компетенции и Шварца, и самого Архарова.

Сказывали, кто-то совсем отчаянный к ней туда забрался и обрюхатил. И ведь не побоялся же многолетней грязи! Архарова даже передернуло, хотя он сроду не был брезглив.

И вот теперь Шварц - очевидно, в чем-то усомнившись, или же просто устав считать себя необходимым для Москвы пугалом, - пошел пешочком постоять у стен Ивановской обители. Убедиться, что справедливость все же есть. Ну, сие ненадолго, скоро вернется.

До вечера дел хватило - и пожары, и воровство. Москва знать не желала, что обер-полицмейстеру охота бросить все силы на поимку шулерской шайки. Она все преподносила да преподносила свои подарочки.

Поздно вечером он, вымотавшись беспредельно, прибыл домой, прихватив с собой Тимофея и Клавароша, и тут же Никодимка, видя его состояние, засуетился, чуть ли не в сенях принялся его раздевать. Поднял гвалт, всполошил весь дом, крикнул, чтобы подавали горячий самовар, и сам за ним помчался. Наконец он уложил хозяина в постель и сам заботливо подоткнул одеяло.

– Спокойной ночки, ваши милости Николаи Петровичи! Вы господина Тучкова не ждите, они в гостях, а ложитесь и спите, спите, я сам за вас Богу помолюсь!

Лицо не врало - Никодимка действительно был намерен вычитать вечерние молитвы и за себя, и за Архарова.

Может, и вычитал - Архаров так никогда этого и не узнал. Утром не до того было.

Равным образом он не узнал, в котором часу ночи разбудил его преданный камердинер. Были у него часы стеновые большие, боевые, немецкие, в китайском корпусе с картинками, но врали немилосердно, и за то были сосланы в пустую комнату третьего жилья. Хорошие стоячие часы обер-полицмейстер так и не удосужился приобрести, ни в спальню, ни в кабинет, а малые карманные остались в кармане кафтана - кстати, незаведенные. В таких случаях он рассчитывал на часы Меркурия Ивановича, который ухаживал за ними со всем тщанием старого холостяка и даже никогда не терял ключика.

Возможно, это было уже раннее утро. По крайней мере, мрак за окном несколько поредел.

Коли судить по шуму - архаровский особняк брали штурмом турки. Среди голосов особенно звонок был Никодимкин. Архаров резко приподнялся на локте и тут же спустил ноги на пол, зашарил в поисках пантуфлей.

– Батюшка Николай Петрович! - возопил, влетая в спальню, заполошный Никодимка. - Привезли! С курьерами! Денег дать надо! Умаялись! Уж заносят! Михайлы Никитичи велели сразу сюда тащить!

– Какие курьеры, чего тащить? - спокойно спросил Архаров.

– Из Санкт-Петербурга вашим милостям посталь!

– Посталь? У Клавароша нахватался? Переимчивый какой… - запахнув шлафрок и перетянувшись золотым шнуром, Архаров пошлепал в пантуфлях вниз - разбираться.

В сенях уже стоял ящик, привезенный из Санкт-Петербурга. Возле него обер-полицмейстер обнаружил архаровцев - Клаварош и Тимофей первыми прибежали на подозрительный шум, Клаварош - с пистолетом, Тимофей - с кистенем, который он в сложных обстоятельствах обычно имел при себе, но начальству старался лишний раз не показывать.

– И это чудище на верховой лошади доставили? - глядя на ящик даже с некоторым уважением, недоверчиво спросил Архаров.

– Пробовали поперек седла везти, одна морока, ваша милость, - доложил измотанный курьер. - Тут же поняли, что понапрасну лошади спину собьем. А велено спешно, без замедления. Ну, как быть? Догнали карету, офицер барышню увез, скакали в Москву венчаться, очень спешили. Мы сговорились - офицер армейский, лишних денег у него нет, так что будьте любезны… А мы ему со сменными лошадьми помогли, сами рядом скакали, оберегали…

– Из казенных можно, - подсказал ошалевший от события Никодимка.

– Пошел к черту. Сколько вы там офицеру пообещали?

– Тридцать рублей! - выпалил курьер.

Честные круглые глаза, вытаращившись от усердия, меж тем сообщили Архарову: вдвое меньше! Однако надо же и курьерам что-то с этого дела поиметь?

– Тридцать, говоришь? Ладно, быстрота того стоит. Никодимка, тащи из кабинета черную шкатулку. Стой, дурак! И в спальне часы мои возьми! В кармане!

Ключ от шкатулки с деньгами висел на часовой цепочке вместе с золотым часовым ключиком.

Пока Никодимка бегал, Архаров велел истопнику Михею вскрыть ящик. Внутри оказалось нечто, завернутое в рогожу. Михей с Сенькой извлекли это вместе с рогожей, и тогда обнаружился второй слой - мягкая байка в четыре сложения. Отмотали и байку, вынули прилагаемый к «посталю» мешок - и московский обер-полицмейстер Николай Архаров впервые в жизни увидел изобретение парижского обер-полицмейстера Габриэля де Сартина.

Перед ним стояла на полу большая чаша из отполированного красного дерева, изнутри по ее стенке шел круг из черно-красных кусочков, по наружному краю круга были вразнобой вставлены цифры.

– Сколько ж тянет? - спросил Архаров курьера.

– Вместе с ящиком - пуда три! - доложил тот. - Умаялись! Но доставили!

– Ну, Бог с тобой, ступай. Стало быть, это она и есть… Ля рулет! Ну-ка, тащите в кабинет! - велел Архаров. - Никодимка, придумай там, на что ее взгромоздить!

А сам взял мешок и распустил шнур.

Внутри обнаружились запечатанный конверт, плотный свиток и другие мешочки, в них - что-то мелкое. Замыкая процессию носильщиков рулетки, Архаров, Тимофей и Клаварош поднялись в кабинет.

Дворня чуть ли не вся, невзирая на поздний час, набилась в прилегающую к кабинету пустую комнату - хоть в щелочку поглядеть на диво.

Архаров вскрыл конверт.

– «Милостивый государь Николай Петрович! - прочитал он. - Выполняя ваше требование, при сем препровождаем описание игры и также несколько систем, кои почитаются выигрышными…»

– Сашка! - крикнул было он по привычке доверять секретарю чтение всяких невразумительных бумаг. И осекся.

Сашки не было.

Он оглядел торчащие в дверях головы - все были безграмотны!

– Меркурия Ивановича сюда тащите!

Привели пожилого дворецкого, всучили ему описание, и он забубнил, да так, что вскоре Архаров утратил логическую нить повествования. Однако он был обязан разобраться.

– Никодимка, расстилай цифирную карту!

Никодимка размотал свиток и завертелся, ища, на что бы его уложить. Подходящей мебели, разумеется, не нашлось, и не посылать же за ней среди ночи…

Ежели бы бы кто вздумал заглянуть в кабинет московского обер-полицмейстера примерно ко времени пения третьих петухов, то обнаружил бы такую картину. Посреди помещения образовано на полу пустое пространство этак в две квадратные сажени. На паркете установлена деревянная чаша и разложена цифирная карта, поверх которой выложены разноцветные костяные фишки. Никодимка, заведующий чашей, запускает бегать по ней костяной же шарик, а кучер Сенька, истопник Михей, выездной лакей Иван, повар Потап, архаровец Тимофей и даже дворецкий Меркурий Иванович сидят вокруг на полу, кто на пятках, кто по-турецки. Сам же хозяин кабинета устроился так, как ему удобнее, - на корточках, и, с описанием в руке, руководит игрой, преодолевая восторженную бестолковость домочадцев. Над ним же возвышается, согнувшись пополам, долговязый Клаварош и изрекает все потребные по ходу игры словечко по-французски. Странное и дикое зрелище, надо сознаться, но иного пути быстро освоить рулеточную науку Архаров просто не сыскал.

Когда ему показалось, будто он уже начал нечто понимать, Архаров разогнал дворню и отправился спать, наказав Никодимке, чтобы с самого раннего утра было послано за Устином.

Устину предстояло написать под диктовку письмо господину Захарову с просьбой приготовиться содействовать в известном деле, о коем говорено совместно с господином князем Волконским, и доставить по его общеизвестному, а не амурному местожительству. А также ждать ответа старого проказника. Для такого случая Устину велели надеть мундир - проказник как-никак был женат, так пусть бы жена видела, что тут - без галантной подоплеки, а доподлинно полиция супруга беспокоит.

Левушка прибыл как раз к фрыштику, который Архарову подали в кабинет. Уж где и с кем он провел ночь - Архаров не допытывался, видя, что приятель спит на ходу. Велев Никодимке присмотреть, чтобы господин Тучков не заснул на столе, рылом в недоеденную яичницу, он потребовал экипаж.

Ответ от Захарова был принесен уже на Лубянку, куда без особой охоты потащился сонный Архаров. Гаврила Павлович на словах передавал, что уговор помнит и новой игрушки ждет с нетерпением. А также - что отправляет гонцов к господам, вхожим в Дунькин дом, с приглашениями. Иначе говоря - все, чем мог бы быть полезен господину обер-полицмейстеру, осуществляет исправно!

Дом, где добрый содержатель поселил Дуньку, был невелик и избыточной роскошью не блистал, однако ж туда все охотно езжали - амурное гнездышко еще и тем было притягательно, что его можно было посещать не с венчанной супругой, за тридцать лет законного брака ставшей хуже горькой редьки, а с молоденькой дурочкой, которая за жемчужную нитку покажет чудеса страсти нежной. Опять же - коли в Париже принято, чтобы вельможи имели для утехи такие тайные домишки, то чем Москва хуже?

Архаров отправил туда ящик с рулеткой и Устина с описанием впридачу - чтобы, за неимением господина Захарова, растолковал хоть Дуньке, что это за диковина такая. Тем более, что уж Устин-то не вызвал бы у покровителя никаких амурных подозрений - достаточно было раз на бывшего дьячка взглянуть, чтобы навеки уразуметь: прелестницы ему совершенно не требуются, и он им - равным образом.

А послушать, как Устин читает описание игры, - это уже само по себе было ни с чем не сравнимое удовольствие. При всяком чтении, будь то хоть показания грабителя, полученные с применением Шварцевых средств дознания, хоть «явочная» бедной вдовы о том, что гарнизонный поручик соблазнил и обрюхатил дочку, Устин тут же настраивался на тот самый лад, каким дьячок читает псалмы у гроба новопреставленного. И переучить его не было никакой возможности.

Устин ушел и исчез на весь день. Вернулся чем-то сильно озадаченный и доложил: рулетка установлена в гостиной на большом овальном столе, который пришлось нарочно покупать, а когда Дунькин благодетель, прибыв ближе к вечеру, увидел все вкупе - новый стол, на нем деревянную чашу и расстеленную цифирную карту, то дара речи лишился и долго веселился, предвкушая прелестный вечер. Тут же он сам затеял игру с Дунькой, и ловкая девка прямо на глазах у потрясенного Устина, ставя все на красное да на красное, выиграла у сожителя его любимую табакерку.

После обеда прибыл Левушка. Все объяснялось просто - его наконец арестовала тетка, которой он все старался избегнуть, но она его перехватила у каких-то иных родственников, повезла к себе и полночи допытывалась про петербургскую жизнь в подробностях, особенно в подробностях неудобь сказуемых - с кем да как ныне делит ложе государыня-матушка, да надолго ли сие, да не показалась ли с прибылью, как будто поручик Преображенского полка лазил под юбки государыне и видел набухшее чрево!

Левушка, позавтракав, обнаружил в кабинете письмо из петербургской полицейской канцелярии про рулетку и пришел в неописуемый восторг. А восторги Левушкины были таковы, что от его молодого голоса стекла в оконных рамах трепетали и дребезжали.

И он сразу же взялся составлять план военной кампании, хотя ни разу в бой не ходил и ни одной диспозиции в глаза не видывал.

Левушка предполагал в первые же вечер окружить амурное гнездышко тройным строем вооруженных архаровцев, а в переулке поблизости держать оседланных лошадей на случай погони и карету с зарешеченными окнами - сажать захваченных мазуриков. Насилу Архаров ему втолковал, что в первый вечер, скорее всего, тех господ, что обеспечивают шулерам вид благородной компании, не будет - господин Захаров довольно строго отбирает гостей, вон и самому обер-полицмейстеру пришлось воспользоваться помощью его давнего приятеля, князя Волконского.

Однако мысль о тайном присутствии в амурном гнездышке людей из Рязанского подворья Левушка подал верную.

– Вряд ли старый проказник согласится, чтобы по дому рота чужого народу болталась. Пусть это будет один человек, и такой, что французскому обучен, - сказал Архаров Левушке. - Дай свой парижский кафтан Клаварошу, он тоже долговязый, ему будет впору.

– Я и сам могу.

Архаров, когда на него нападала подозрительность, и всех прочих людей полагал безмерно подозрительными.

– Нельзя, вся Москва знает, что ты у меня остановился. Тут же и свяжут вместе рулетку с архаровцами.

– Это - коли с одной стороны поглядеть, - возразил Левушка. - А с другой - там будут вельможные старцы, которые с человеком не дворянского звания играть не станут. Скажем, Клаварош маркиза изобразит - на Москве этих французских маркизов, которые в своем отечестве лакеями служили, что грязи, тут им на слово верят. А русского человека так просто не примут. Меня же все знают - кто таков, кто родители, рекомендаций не требуется.

Архаров задумался.

– Толку там от тебя… - буркнул он.

– А что?! Или я французского не знаю?! Николаша, все равно же Захарова просить! Так ты сразу за двоих проси! А, Николаша? Архаров, клянусь - не подведу! Слово гвардейского офицера! Оно что, уж для тебя более ничего не значит?

Смотреть на круглую рожицу, ставшую вдруг беспредельно жалобной, было смешно и невыносимо. Левушка рвался в бой, и левая рука уже придерживала эфес шпаги, облегчая задачу правой…

– Придется князя уломать, - сказал Архаров, имея в виду Волконского, - чтобы тебя с собой привез. Придумайте с ним, с чего у вас вдруг дружба такая горячая завелась.

– Тогда уж сразу меня и Демку пусть везет. Демка ловкий, всюду прошмыгнет и все углядит, - тут же на радостях обнаглев, потребовал Левушка.

– И ручонки у него ловкие. Не пришлось бы потом из его карманов серебряные ложечки вытряхать, - заметил Архаров, который прекрасно знал о прошлом своих архаровцев и по мере возможности старался не давать им повода к соблазну.

– Так на то нитки с иголками есть! Зашьем ему карманы потайным швом - и никаких забот!

– А как он табакерку или, скажем, платок из зашитого кармана доставать станет?

Архаров любил порой затевать такие умозрительные споры о вещах незначительных. И Левушка за ним это знал.

Они начали было поспешно обсуждать подробности вылазки, невольно увлеклись - и стали хором напоминать друг другу: несколько дней пройдет-де, прежде, чем шулера узнают о рулетке и пришлют лазутчиков. Стало быть, можно в первый вечер, когда Дунька предъявит эту затею веселому обществу, и не беспокоиться, однако беспокоиться хотелось!

Ведь наконец-то удалось наладить ту самую ловушку, о коей мечтал Архаров. Ловушки ставить Архаров любил, вот только не часто доводилось ему это проделывать. И он, понимая всю остроту положения, все же исподтишка наслаждался работой мысли и ее неожиданными поворотами.

Так его и осенило: ведь один из тех, кто будет приглашен на испытание игровых качеств рулетки, и станет источником сведений для шулеров, но - кто? Тоже ведь ниточка.

– Тучков, я придумал. Список знатных гостей вместе с их девками потом продиктует князь, а нам надобно иметь своего человека в прислуге. Прислуга тоже может не вовремя разболтаться. Особенно коли покажут серебряную полтину.

– Тогда следует этого человека уже сейчас в Дунькин вертеп разврата определить, - сказал Левушка. - Можно Демку, он проворный, все углядит.

Архаров хотел было напомнить, что Демка на руку нечист, но пришло иное соображение.

– Дунькин хозяин не позволит, чтобы она молодого человека в дом приняла, все равно, лакея ли, кучера ли. Он-то не каждый день, поди, там ночует, а девка молодая, сплошной соблазн…

Тут он вовремя вспомнил про неожиданный Дунькин соблазн, однако промолчал.

– Так у нас же Марфа есть! Пускай посидит там вечерок-другой на кухне! - вдруг сообразил Левушка. - И нам польза, и ей веселее!

Архаров невольно засмеялся - Марфина скука становилась чем-то вроде притчи во языцех.

– Опять же, ей способно будет Дуньке от нас указания передавать. Хорошо, Тучков, ты придумал - тебе и исполнять. Бери мою карету, дуй за Марфой!

– Как же ты без кареты?

– Я до князя верхом доеду. Надо ж иногда размять старые кости.

– Да, оно тебе полезно.

Князь Волконский уже ждал новостей с Лубянки.

– Список гостей с их мартонками я тебе предоставлю, - пообещал. - Только ты так явственно мне об этих делах дома не докладывай. Прознает супруга, куда я ездить повадился, - вздумает, будто и я метреску завел А мне оно уж не по годам, мне бы в картишки в приятном обществе. А что, верно ли, что в рулетку нельзя сжульничать?

– Мне из Главной полиции целый том объяснений прислали, так одно жульничество уже выявлено - кладут костяную фишку не на серединку черного или красного поля на цифирной карте, а совсем сбоку, и как шарик в лунке успокаиваться начнет, под шумок сдвигают. Особливо для тех удобно, кто ставит на «rouge et noir», - Архаров как можно точнее скопировал Клавароша, после знаменательной ночи, когда дворня в кабинете разыгрывала показательные рулеточные сражения, учившего архаровцев французским названиям игровых затей.

– Стало быть, тебе нужен человек, который будет заведовать той рулеткой и выкликать цифры, а также следить за фишками, - решил князь. Архаров хмыкнул - об этом-то он и не подумал. Ночью таким человеком, рулеточным главнокомандующим, был он сам, при подсказках Клавароша.

– Человек такой будет, - пообещал он.

И за полчаса до того, как к Дуньке съезжаться гостям, окончательно решено было, что рулеточным заправилой станет именно Клаварош.

К счастью, он вместе с Демкой, Тимофеем и обоими Ивановыми сидел в полицейской конторе, ожидая приказаний. Архаров взял его в карету и повез на Пречистенку - переодевать.

Клаварош возражал - в бытность свою гувернером он встречал немало знатных московских особ, и вряд ли все его запомнили, но, как назло, кому-то одному его личность непременно в память врезалась, и будет нехорошо, коли в галантном маркизе опознают домашнего учителя.

– Так я тебе свой кафтан дам, камзол, Никодимка причешет, напудрит, - уговаривал Левушка, Архаров же смотрел на подчиненного с неудовольствием, понимая его правоту, но не желая ее признавать.

Лицо Клавароша, живое и деятельное лицо, врать умело неплохо, однако ж надо бы ему подсобить.

– Тучков! - прервал Левушкину речь Архаров. - Помнишь, ты с Ильинки дрянь приволок? В рот вставлять?

– Приволок, точно.

– Куда ты ее сунул?

– Это у моего Спирьки спрашивать надо, он за порядком в баулах следит.

– Вели, чтобы приволок. Эта дрянь рожу меняет до полной неузнаваемости.

Левушка выглянул из кабинета и потребовал, чтобы сыскали денщика и передали ему поручение.

Вскоре ворвался Спирька, достал из кармана узелок. Это была пара пламперов. Архаров показал их Клаварошу.

– Сунешь за щеки, вмиг помолодеешь!

– Я на преклонные годы не жалуюсь! - обиделся француз.

– Потом не забудь сдать Шварцу, пусть лежит у него в чуланчике, - додумался Левушка, и тут же стал по-французски командовать, как Клаварошу сесть и как встать, чтобы его удобно было причесать и обрядить в изумительный нарядный кафтан наимоднейшего пюсового цвета. Цвет этот, попросту «блошиный» имел превеликое множество оттенков - и в честь спинки, и в честь брюшка, и оттенок «мечтательной блохи», и даже «блохи в обмороке». Левушка, как человек молодой, мог одеваться в светлое и выбрал именно мечтательную блоху, а особенно гордился пуговицами - из розоватого перламутра в золотой оправке, а по перламутру рисуночки - крошечные букетики.

Под кафтан Клаварош надел камзол того же цвета, с вышивкой, довольно длинный, а потом вышла заминка с чулками - денщик Спирька, следивший за Левушкиным имуществом, не заметил, что на свежевыстиранных в области пяток образовались дыры. Пришлось Архарову приказывать Никодимке, чтобы выдал из своих запасов наилучшие чулки.

В конце концов полностью одетый и с пламперами во рту Клаварош с письмом для господина Захарова был отправлен на извозчике, и когда Левушка с Архаровым, стоя у раскрытого окна, того извозчика проводили взглядом, то оба разом, не сговариваясь, выдохнули:

– Ф-фух!…

Ловушка была налажена - оставалось ждать, кто туда попадется.

– Сашка не объявлялся? - спросил Левушка.

– Как сквозь землю провалился. Может, права черная душа?

– Ты насчет панихиды? - догадался Левушка.

Архаров со вздохом кивнул.

– Ничего, Николаша, ничего… Может, мы как раз в амурном гнездышке на его след и нападем?

– Может, и нападем, - Архаров настолько устал, что уже не мог возражать.

– Так я поеду к князю?

– Поезжай…

Левушка направился к двери, которая вдруг сама приоткрылась навстречу. Архаров, провожая его, вышел следом и обнаружил за дверью Никодимку.

– Чего тебе? - тихо спросил он.

– Я вашей милости приказание исполнил! - гордо сообщил Никодимка.

– Какое еще приказание?

– Книжку приобрел, - и Никодимка добыл из кармана небольшой, как раз карману и соответствующий, пухленький томик.

– На кой мне еще книжка? В кабинете полны шкафы.

– Так велели ж! - Никодимка показал обложку.

Это была «Пригожая повариха» господина Чулкова.

Архаров замахнулся было, но, как мгновенно пришел в ярость, так мгновенно же и остыл.

Как будто ему только и осталось счастья в жизни, что читать про похождения чужих мартон…

* * *

Тереза полагала, что Мишель объявится сразу же после того, как воистину по капризу Фортуны заскочил в ее лавку за башмачными пряжками. Хотя она и выставила бывшего любовника чуть ли не в тычки, но в глубине души часа два спустя уже хотела бы, чтобы он повторил попытку примирения. Хотя бы для того, чтобы быть вторично отвергнутым!

В ее жизни, как ни странно, было не так уж много мужского внимания. Из Франции она уехала еще девочкой - ее увезла с собой сестра. Затем она жила при сестре. Ее мало кто видел и мало кто мог на нее посягнуть, пока она со всем пылом отдавалась музыке. Затем нашли ей место в доме чиновника Литвинова. Она, восемнадцатилетняя, обучала клавикордной игре и пению двух его внучек от вдовой старшей дочери, живущей ныне с родителями. Дом был бабьим царством, хозяина Тереза видела не часто, а интерес к себе со стороны прислуги тут же гордо пресекла.

В двадцать лет сестра нашла ей место в доме графов Ховриных. Там тоже жили две девочки, нуждавшиеся в наставнице. Но там же подрастал и недоросль - Мишель. Ему было шестнадцать, и домашние девки уже успели явить пред ним полную покорность. И он не сразу догадался, что молодой учительницы музыки можно и нужно домогаться. Может, и вовсе не догадался бы, кабы она сама не обратила внимания на высокого статного юношу.

И вспыхнуло…

Таким образом Мишель оказался первым и единственным мужчиной в ее жизни - потому что сразу после него случилась чума и было уж не до амуров. И знала она лишь характер и особенности этого мужчины - его юную пылкость, его настойчивость. Правда, сидя в покинутом ховринском особняке, додумалась она и до таящейся под бойкостью и задором пугливости своего друга - мог же, не послушав маменьки, вернуться за ней, за своей возлюбленной, вывезти ее из Москвы, где-то спрятать! И тут же Тереза возражала себе - да как?… И клеймила отступника, и тут же его оправдывала, и запуталась вконец.

Мишель же явился отнюдь не так, как было бы удобно для сцены с громами и молниями. Он проскользнул вслед за парой пожилых покупательниц и тихонько пристроился в уголке, перебирая висящие на стене и разобранные по оттенкам ленты. Тереза попыталась было его выпроводить - да старухи вступились, очень он им понравился своей кротостью и огромными голубыми глазами.

Наконец, они, набрав белил и румян, бархатных и тафтяных мушек, ушли, а он остался.

И таким растерянным гляделся, что Тереза позволила ему говорить…

– Я жить без тебя не могу, - сказал Мишель. - Ты одна моя утеха! Когда я проведал, что тебя оставили в Москве, едва руки на себя не наложил! Тереза, радость моя, жизненочек! Кабы ты знала, как я пор тебе тосковал! Мне ведь знатных невест сватали - всех послал к чертям! Матушка ко мне уж подступиться боится! Тереза! Я ведь, как батюшка помрет, сам себе хозяин буду!

– Все сие я не раз слышала! - воскликнула Тереза. - Еще тогда, тогда… Уйдите, умоляю, не травите мне душу! Иначе я вас убью и себя не пощажу!

Мишель отошел к окну. Постоял, помолчал…

– Путь будет так, как ты захочешь, - тихо сказал он. - Только об одном прошу, об одном, тебе это ничего не будет стоить. Мелочь, безделица, четверть часика…

– Что?…

Тереза зашарила в складках платья.

После встречи с Мишелем в лавке она стала носить с собой нож. Оружие это ей по ее просьбе принес Клаварош. Он знал, для кого предназначается клинок, но возражений не имел. Просил только пустить в ход лишь в самую опасную минуту, не ранее. И показал ухватку - как внезапно бить противника в живот, повернувшись к нему на мгновение спиной.

Разумеется, Клаварош никому об этом ноже не докладывал, равным обюразом и о том, что изредка навещет Терезу. Он полагал, что полуродственные отношения двух иноземцев, оказавшихся в России, никого не касаются - в том числе и полиции. Архаров же догадывался об этих визитах - но никогда не задал ни единого вопроса.

– Тереза, я пальцем к тебе не прикоснусь, слово чести. Четверть часа, не более. Пойдем со мной.

– Куда?

– В дом почтенного человека. Там будет он сам, будет его жена. Будут слуги. Это тут неподалеку,… Мы даже не сядем в карету, тебе ничто не угрожает. Четверть часа, не более. Или ты настолько боишься меня?

Его прозрачные голубые глаза вдруг оказались совсем близко.

– Я не боюсь вас, сударь.

– Пойдем, умоляю. Это будет наше прощание.

– Нет! - вскрикнула Тереза.

– Ты боишься меня? - взволнованно и горестно спросил Мишель.

– Я не боюсь вас, но никуда с вами не пойду.

– Тогда я останусь тут и не уйду ни за что! - воскликнул Мишель и бросился в кресло. - Выноси меня вместе с мебелью, коли угодно!

– Я велю Катиш кликнуть соседских приказчиков! Они смогут…

– А я буду кричать, что ты жестокостью своей убиваешь меня!

– По-французски? - не удержалась от ехидства Тереза.

– Нет, по-русски! Вся Ильинка сбежится, - предупредил Мишель. - Все узнают, что граф Ховрин твой любовник!

Тереза не слишком беспокоилась о своей репутации, а как-то само вышло, что ее репутация на Ильинке до сих пор оставалась безупречной. Но Мишель мог основательно навредить - товарки-соперницы тут же присочинят того, чего и на свете не было, дюжину младенцев, коих растят в ховринских деревнях, или, чего доброго, изгнание Терезы из графского особняка за кражу. С них станется.

– Если я пойду с вами - вы клянетесь сразу же после этого оставить меня навеки? - строптиво спросила Тереза.

– Клянусь, коли ты того желаешь!

– Тогда идем.

Дом, куда Мишель привел Терезу, и впрямь был совсем рядом. Однако на жилище вельможи, пусть и удалившегося в отставку, он не походил. Прежде всего, при вельможе обычно состоит многочисленная дворня. Тут же для нее просто не было места. Затем - престарелый вельможа под конец дней своих скапливает немало портретов высокопоставленной родни, почтенных портретов в полный человеческий рост, при всех регалиях и желательно в придворных туалетах. Тут же не было ни единого, а только сплошное легкомыслие, вроде модных картинок с девицами на качелях. Юбки у тех девиц вздымались так высоко, что делались видны ножки - и гораздо выше алых подвязок.

Тереза, взволнованная церемонией прощания навеки, не обратила внимания еще на одну мелочь. Мишель не велел привратнику, пожилому калмыку в весьма скромной ливрее, доложить о себе хозяевам, напротив - всего лишь поздоровался с калмыком, как с родным дядюшкой, да и тот разулыбался - видать, они были хорошо знакомы.

– Мы подождем в малой гостиной, - сказал ему Мишель.

– Как вашей милости угодно.

И тут Тереза не насторожилась - ни одно женское лицо не возникло в дверной щелке, хотя дом, где проживают пожилой вельможа с супругой должен кишьмя кишеть разнообразными особами женского пола, как правило - весьма любопытными ровесницами супруги.

Так нет же - казалось, он был совершенно пуст.

– Сюда, сюда, сударыня, - галантно говорил Мишель, указывая направление.

Малая гостиная была скорее уж диванной - вдоль стен стояли диванчики и канапе, обтянутые узорным шерстяным штофом; в таких диванных приятно посидеть после сытного обеда в мужской или же в дамской компании, с чубуками, коли мужская, с конфектами, коли дамская. Для того, чтобы еще более скрасить послеобеденный досуг, у окна стояли клавикорды.

– Тереза, - жалобно сказал Мишель. - Я прошу тебя, сыграй что-нибудь, пусть будет, как тогда, хоть минуту, хоть миг…

– Я разучилась, - холодно отвечала Тереза. - Я дала слово, что больше никогда не прикоснусь к клавикордам.

– Кому ты дала это слово? - ревниво спросил он.

Эта ревность неожиданно оказалась ей приятна.

Однако вопрос требовал хоть какого ответа, а правда вдруг показалась ей смешна, и она невольно улыбнулась.

– Кто он, я знаю его? - не унимался Мишель.

– Я сама его не знаю.

– И дала ему слово?

– Да, сударь, дала ему слово, что более вовеки не прикоснусь к клавикордам. Это было той осенью, когда я чуть не умерла от голода в вашем особняке.

Мишель вздохнул.

– Прости меня, Тереза. Прости… ты просто не знаешь, что я, узнав о твоей смерти, едва сам не умер…

– Мне до вас, сударь, дела нет, живы вы или умерли. Вот мы пришли сюда - что еще требуется, чтобы вы навеки оставили меня в покое?

– Сыграй что-нибудь… безделицу, этюд… Прошу тебя! Ну хоть из «Нотной тетради»!

Тереза так и вскинулась, резко повернулась к Мишелю - да как он смеет напоминать?!

Эту «Нотную тетрадь», которую австриец Леопольд Моцарт весьма удачно сочинил для обучения своих детей, она сама, своими руками, тщательно переписала, готовясь сделаться настоящей учительницей музыки. Коли по ней Моцарт сумел обучить гениального младенца, покорившего Брюссель, Париж и Лондон, так, видно, в них в самих заложено нечто гениальное. Незамысловатые пьески оттуда играли сестрицы Мишеля, а Тереза поправляла их, потом же сама садилась к клавикордам и исполняла с блеском, это был знак, что урок вот-вот окончится, девочки уйдут, но придет тот, кто ждет за дверью…

– Я же сказала - дала слово, что в моей жизни больше не будет этой нелепой музыки! - воскликнула Тереза и устремилась прочь из гостиной. Мишель перехватил ее, прижал к груди, и она, вырываясь, невольно отметила: восемнадцатилетний мальчик вырос сильным мужчиной, и сердце его стучит так, что закладывает уши…

– Кто он? Кто этот человек?!

– Я не знаю! Я видела его лишь раз в жизни, если это был он!

– И с какой стати ты дала ему такое слово? Тереза, кто он тебе?

– Никто! Он дал мне денег, чтобы я открыла модную лавку! А взамен потребовал, чтобы я не прикасалась более к клавикордам!

– Так и сказал? - не поверил Мишель.

– Так и сказал! Велел оставить навеки музыкальные занятия и открыть лавку!

– А для чего?

– Я не знаю, сударь, но это было единственным условием, я согласилась и взяла деньги. Поэтому прошу - оставьте меня в покое!

– Кто он?

– Я не знаю!

– С чего он вздумал, будто ты должна держать модную лавку?

– Не знаю!

– Он твой любовник?

– Да говорю же вам - я его видела только раз в жизни! Когда из вашего, сударь, дома его солдаты вывели целую шайку мародеров! Он старый толстый офицер, более неприятного человека даже вообразить невозможно.

– Ах, неприятный старый офицер? И за какие заслуги он вас столь знатно наградил, сударыня?

– Я не знаю, пустите!

Терезе удалось вырваться и отскочить.

– Выходит, любовник. Недолго же ты была мне верна…

– А какой верности вы от меня ожидали, бросив меня одну в чумном городе? Вы бросили меня - он меня спас, спас от голодной смерти, спас от нищеты!

Тереза в тот миг напрочь забыла, что как раз от голодной смерти ее спас Клаварош.

– И вы ему за это по-королевски заплатили!

– А ежели даже так? Разве я должна держать перед вами отчет? Разве я…

– Будет об этом, - прервал ее Мишель. - Я узнаю, кто этот человек, и верну ему деньги.

– Воля ваша, возвращайте!

Он заступил дорогу - пробиваться к дверям, выставив перед собой Клаварошев нож, Тереза не могла, хотя нож был тут же, в складках юбки, на самый крайний случай, на случай неприкрытого насилия. Но ей хотелось одолеть Мишеля Ховрина не оружием, а гордостью и презрением - насколько это вообще в сей жизни возможно.

Тереза не сообразила только, что перед ней - пылкий и за время их разлуки сильно избалованный дамами мальчик, для которого все на свете женские маневры - блажь по сравнению с его собственным капризом. Сейчас каприз, очевидно, был таков: одолеть похорошевшую за время разлуки и злую, как ведьма, француженку. Сопротивление только горячило кровь, и чувство, которое испытывал, глядя на Терезу, Мишель, было ему внове - до сей поры никто ему, утонченному красавцу, не отказывал, и он даже подумал, что хорошо было бы развернуться и выйти вон, оставив гордячку навеки сожалеть о ее непостижимом упрямстве.

Однако он не мог…

Он смотрел на Терезу - и вдруг понял, что между ними действительно все кончено, что она будет драться, как дикая кошка, лишь бы настоять на своем. Это было обидно и… грустно.

В память, которая у всякого из нас несколько напоминает дом, выстроенный в течение жизни, как положено дому, с окнами и дверьми, с потайными чуланчиками и сундуками, с комнатами, в которых живут давно покинувшие нас люди, - в память эту, как если бы и впрямь она была домом, ударил вдруг мелкий град. Простучал по крыше, по стеклам, хрустально и отчетливо выстучал музыкальную фразу. Это была много значившая для них когда-то фраза, и если бы Мишелю было сейчас до сравнений, он назвал бы ее утренней - юная гувернантка, садясь каждый днь за клавикорды, сперва прогоняла обязательные гаммы, а потом в раз и навсегда установленном порядке - свои учебные пьески из той самой «Нотной тетради», первая из которых так и начиналась, именно так, чуть медленнее, чем следовало бы, то ли потому, что начало нравилось Терезе и она хотела растянуть удовольствие, то ли чтобы подчеркнуть контраст между этой самой первой фразой - и тем, что следовало за ней отточенно и ритмично.

Мишель любил музыку именно так - не за ее собственную красоту, а за связь с его жизнью, за способность привязываться к определенным моментам и создавать в доме его памяти этакие опознавательные значки, вроде привязанных там и сям цветных ленточек, как у иных людей служат ароматы.

Он знал эту незамысловатую пьеску, он помнил ее, хотя помнил весьма приблизительно - и, коли садиться играть, сыграл бы упрощенно, словно прошелся по тем сочетаниям созвучий, что образуют его смысл.

Отныне пьеске суждено было стать прощальной.

Мишель молча прошел мимо отшатнувшейся Терезы, поднял крышку клавикордов, пододвинул табурет, сел, не забыв раскинуть полы бланжевого кафтала, подобранного матушкой так ловко, чтобы светлотой своей оттенить смуглоту Мишелева лица, и сыграл фразу так, как она запомнилась. Ему казалось, что он преспокойно доиграет до конца всю пьеску, но в середине он сбился. Это была обычная ошибка пальцев, но от нее возникла в известном произведении какая-то новая, утонченная гармония, и повела за собой. Мишель ударился в импровизацию, неловкую, потому что руки не поспевали за фантазией и пальцы шлепались не туда, но и внезапно страстную.

Вдруг он понял, насколько может показаться смешным - сел ни с того ни с сего за инструмент, забарабанил, заврался. Не дофантазировав, Мишель встал, махнул рукой и вышел из гостиной.

Ему было все равно, как станет отсюда выбираться Тереза. В конце концов, можно попросить привратника-калмыка, давнего знакомца, помнившего Мишеля еще мальчиком, чтобы он ее выпроводил.

И вдруг раздались аккорды!

Мишель резко повернулся.

Он недалеко ушел - в четыре длинных шага оказался у дверей гостиной.

Тереза играла отчаянно и самозабвенно. Она просто-напросто изголодалась без музыки, истосковалась, и была слишком взволнована, чтобы устоять перед соблазном запретного плода. К тому же, она ведь не давала никакой клятвы… и столько времени не прикасалась к клавишам… и имела же право последний раз в жизни сыграть самое любимое!…

Музыка увлекла ее, она тоже ударилась в импровизацию, почти такую же неловкую, как у Мишеля, сказывались месяцы, проведенные без инструмента. Но он слышал то, что гудело и плескалось в нем, смутно, она же ощущала каждый точечный удар хрустальной россыпи отдельно и безукоризненно.

Тереза играла и… просыпалась, как будто модная лавка на Ильинке была тяжким и скучным сном, утро било в глаза жаром и светом сквозь сомкнутые веки, оставалось сделать еще одно усилие, рвануться, взлететь!…

И взлетела, ощутив на плечах две цепких руки, одновременно вздымающие ее вверх и разворачивающие лицом к солнцу. Правда, именно в этот миг ее глаза, бывшие незряче открытыми, перестали видеть какие-то необязательные вещи, узор на обоях, бронзовые завитки подсвечника, но увидели ослепительный звездный мрак… и все, и ничего более, и желание раствориться в головокружительном поцелуе целиком и полностью…

Длинный диван был совсем рядом, оба не видели его и попали на него чудом. Руки словно с цепи сорвались, на кончиках пальцев жила музыка, растекалась по коже… и все, и ничего более…

Это было неловко, суматошно, оглушительно, бестолково и бездумно, однако даже такое счастье взахлеб иссякает, приходят в себя мышление, слух и, в последнюю очередь, зрение.

Тереза услышала что-то вроде голосов, возможно, женских, но ей было все равно - хоть бы полк драгун сюда ввалился вместе с лошадьми. Она желала получить наконец то, что мучительно зрело в ней и выносило ее ввысь, как выносит песчинку со дна морского высокая волна… и свершилось!… И блаженное «ах!» на вдохе, и выдох, с которым уходят из тела последние силы - все это было, истаяло, а голоса сделались звонкими и отчетливыми. Где-то возле гостиной находились молодые женщины, они смеялись и уснащали свою речь забористыми русскими шутками, соль которых ускользала от Терезы.

Тереза, перепугавшись, попыталсь оттолкнуть Мишеля, чтобы и он, опомнясь, услышал, но как раз в этот миг и ему было безразличны все голоса в мире, от ее сопротивленеия в нем лишь прибавилось ярости, и произошло то, что им обоим в пору их тайного романа доставляло немало хлопот, - он закричал.

Тут же голоса стихли.

Казалось бы, дамы, сидя в большой гостиной и услышав крики в малой, должны были поднять визг, призвать слуг с оружием, устроить переполох. Однако было тихо. И вдруг дверь с треском распахнулась.

На пороге стояла молодая щеголиха, вооруженная увесистым бронзовым канделябром.

– Это кто тут безобразничать изволит? - спросила она звучным голосом. - Как вы сюда попали?! Эй, сударик, слезай с девки да рожу покажи!

– Не кобенься, Дунька! - потребовала незримая пока женщина. - Отойди, дай им подобру-поздорову убраться.

– Подобру-поздорову? А как же! Приходят в мой дом, занимаются непотребствами! Агашка! Фаддея зови, с кнутом!

– Сама-то гляди какая праведница сыскалась!

– Так мой-то проведает, шуму будет!

– Сама же ты шум подымаешь, а ну, пусти…

Устранив из дверей молодую красавицу, вошла низенькая дама в три обхвата, на которой все было чрезмерно, и оборки, и банты, особливо - чепец с большой ленточной розеткой.

– Шли бы вы отсюда поскорее, сударь, и ты, сударыня, - сказала она миролюбиво. - Дом этот почтенному человеку принадлежит, а вы сюда забрались без его ведома. Неровен час, прознает, а Авдотье Ивановне за вас ответ держать.

Мишель с большим трудом возвращался к действительности. Перепуганная Тереза пыталась как-то привести в порядок его наряд, а сам он повернулся к разумно рассуждаюшей даме и, поняв, что она ждет ответа, заговорил.

– Гаврила Павлович в обиде не будет. Сам просил бывать у него почаще, без чинов… Мы его ожидали…

– Кого просил?! - подвинув даму, ворвалась молодая щеголиха и тут лишь узнала гостя. - Тебя, сударь, просил? Да мне ж опосля того, как тебя Шепелев приводил, два дня покою не было, все домогался: кто ты таков да что промеж нас было, да как мы за его спиной сговорились! Марфа Ивановна, вот он, тот вертопрах, который в фараон всех обыграл!

– Я еще раз говорю тебе, сударыня, что твой сожитель приглашал навещать почаще… - попытался было возразить Мишель.

– Любезный он у меня! А Шепелеву сказал: чтоб таких вертопрахов, петиметров сопливых, водить в гости более не смел! Мало того, что всех обыграл, так еще и на дам бесстыже глядел!

– Дунька, уйди, - велела дама. - Не то на твои крики вся Москва сбежится. Надобно их убрать отсюда поскорее да тихомолком, а не белендрясы сгоряча разводить. Собирайся, сударыня, в накидочку заворачивайся…

– Я еще доберусь, как их Филимонка пропустил! - пригрозила отчаянная Дунька.

– А доберись! Откуда-то же этот вертопрах знал, что днем дом бывает пуст. А у вас тут всякого добра - на многие тысячи. И ты же еще не все мне показала. Только шуму не подымай, - строго сказала Марфа. - Твой-то шум услышит - в тонкостях разбираться не станет. Коли хочешь, я найду, кто это дельце втихомолку раскопает.

– Архаровцев, что ли, попросишь?

– А и попрошу. Они молодцы смышленые, живо из твоего Филимонки толк выбьют… а бестолочь останется!

Дунька рассмеялась.

– Ступай уж, сударь, - приказала Марфа Ивановна. - Да впредь жаловать не изволь и Филимонку здешнего под плети не подставляй. Господин Захаров молодых гостей страсть не любит.

Мишель неторопливо, стараясь соблюсти достоинство, покинул гостиную. Тереза, пряча лицо в капюшон накидки, поспешила следом. Марфа Ивановна, велев Дуньке не двигаться с места и не галдеть, сама проводила их до парадных дверей и убедилась, что они оказались на улице.

– Принес же дьявол эту шлюху, - сказал Мишель. - Я бывал у Захарова, и не раз. Он сам говорил, что коли некуда податься, я могу на его жилище рассчитывать, особливо коли у меня амуры с замужней дамой, он ведь сам проказник…

Тереза ничего не ответила. Музыка в душе уснула, проснулся разум, и она явственно слышала в голосе возлюбленного вранье.

Однако ничего не могла с собой поделать - шла и шла с ним рядом, почти не слушая слов и лишь пытаясь понять, что же такое с ней стряслось.

– Я люблю тебя, - вдруг как-то растерянно сказал Мишель. - Клянусь тебе чем угодно, люблю, я для тебя квартиру сниму, будем жить вместе… брось ты эту лавку! Какая из тебя модная торговка?…

– Не могу. Я обещала, что буду зарабатывать на жизнь этой лавкой, - тихо сказала она, ощутив наконец подлинный страх.

– Скажи, кто он, я встречусь с ним, - грозно пообещал Мишель. - Я не маленький, имею свои деньги, за лавку с ним рассчитаюсь. И можно ведь продать эту лавку со всем имуществом, а деньги ему отдать.

– Невозможно, - отвечала Тереза. - Я не знаю этого человека. Он ведь даже не сам дал мне эти деньги, а прислал с молодым человеком…

Тут она вдруг вспомнила - его фамилию, кажется, называл Клаварош! Давно, правда, это было, когда она опять осталась одна в покинутом особняке. Прибежав, он вкратце объявил, что будет служить господину… господину… Нет, русские фамилии были невыносимы. Тому, кто совершил налет на особняк и захватил врасплох шайку мародеров, он собрался служить! И служит по сей день… И звать того толстого офицера…

– Но он ведь где-то живет, где-то служит, - продолжал допытываться Клаварош.

– Мишель, я не знаю, где он живет… - тут ожило еще одно воспоминание. - Я лишь однажды встретила его в доме князя Волконского. Я привезла туда образцы лент и кружев для княгини. Я ждала, чтобы мне нашли извозчика, а он и господин князь поспешно вышли из особняка и сели в экипаж. Они меня не заметили, и я была тому очень рада.

– Он дружен с Волконским? - тут Мишель призадумался и более вопросов задавать не стал.

А Терезе и подавно после всего, что произошло, хотелось молчания.

Она сама себя более не разумела.

Мишель довел ее до лавки. Внутрь она не пустила - там сидели покупательницы, с которыми кое-как управлялась Катиш, и пора было браться за ежедневный свой труд - ублажать старых и молодых дур.

Он, собственно, особо туда и не рвался.

Тереза вошла, держа на лице любезную улыбку, заговорила по-французски, сама достала высоко подвешенную гирляндочку искусственных цветов, и вдруг поняла, что ей что-то мешает вести беседу и предлагать товар.

В голове звучала музыка, больше там ни для чего не оставалось места, полная голова музыки…

Та утренняя тема, которую взял для своей импровизации Мишель, под руками Терезы переплавилась в нечто иное, а сейчас, словно бы ведя по тропинке, привела к чему-то очень знакомому, однако - ночному…

Да, музыка была как-то увязана с беспросветной ночью. Хотя за окном ховринского особняка мелькали факелы.

В пронизанной музыкой темноте было видно лишь белое - и белые створки дверей, прямая линия косяка была искажена - это рисовался силуэт, который сливался с мраком, силуэт старого толстого офицера-преображенца, чью фамилию определенно называл Клаварош!

Но вспоминать ее уже не было сил, да и музыка мешала, да и покупательницы едва не перессорились за стальные пряжечки для туфель.

Нужно было как-то жить дальше в мире, где опять появилась музыка и потащила за собой все, что, казалось бы, улеглось и угомонилось навеки в темных и смутных глубинах души.

* * *

Как и следовало ожидать, в первый вечер рулетка была для всех диковинкой, игра шла не на деньги, а ради ознакомления, новинка понравилась и все прошло весьма мирно - Левушка даже обиделся на Фортуну. Вельможные старцы, над коими он посмеивался, все казались совершенно вне подозрений - ни один из них не мог быть сообщником шулеров. Вот только не в меру элегантный и галантный Клаварош, бывши принят за доподлинного маркиза, несколько смутил гостей - мартоны только на него и глядели.

К счастью, Клаварош сам осознал опасность и всячески показал - не являюсь-де петиметром и вертопрахом, щеголем и любовником, одной рулетке отдан всецело, и произнесенное почти сквозь зубы приглашение остаться на ужин отклонил - какой ужин, коли полон рот пламперов? Проглотишь еще невзначай!

Князь Волконский исправно предоставил список почтенных гостей. Архаров сидел над ним, чеша в затылке - никто не был ему знаком достаточно, чтобы сказать: нет, сей - вне подозрений. Марфа, проведя весь вечер в людской, донесла: слуги, понятное дело, судачили про рулетку, но никто ничего сомнительного не сболтнул.

– Твоя ловушка в первый раз и не могла сработать, - сказал в утешение Волконский. - Не жди в сей жизни невозможного! Ставь ее несколько дней подряд, хоть месяц…

– Пока Захарову не надоест, - буркнул Архаров.

Он не рассказывал Волконскому и половины того, что было в его понимании увязано с шулерской шайкой.

Заточение недоросля Вельяминова (которое, кстати, не могло длиться вечно!), исчезновение Саши Коробова, смерть Петра Фомина, смерть доктора Ремезова - все это пока оставалось известно только в полицейской конторе, а уж тайная связь между этими делами - и подавно. Что же касается Варвары Пуховой - Архаров все отговаривался тем, что старая княжна утаивает самые важные для следствия сведения. А после утреннего визита Марфы даже намекнул, что девицы, возможно, уже нет в живых, раз она по сей день никоим образом не объявилась. Про загадочную осведомленность противника о пропавших вместе с нею драгоценностях он тоже пока молчал.

А время меж тем шло и шло!

Федька, взяв себе в помощь еще двух человек, прочесывал те места, где был найден женский наряд Саши Коробова. Никто ничего не ведал, ни криков в ту ночь не слыхал, ни сомнительные вещи находил. Матвей Воробьев, которого, как человека, просили выяснить хоть что-то о накладных зубах из слоновой кости, ушел в запой. В номерах, где жил Фомин, более никто подозрительный с расспросами не появлялся. И Архаров все больше уверялся в том, что следы потеряны, французские мазурики затаились.

Вторично ловушка была налажена через день - престарелый проказник сочувствовал Архарову, но, имея не такую уж старую и в меру бдительную супругу. не мог ежевечерне ездить к своей мартоне.

Отправились высматривать подозрительные лица Марфа, Левушка и Клаварош с пламперами во рту.

Левушка прекрасно знал отношение господина Захарова к молодежи, и потому держался вельможных старцев, в сторону мартон и не глядя. Разве что на Дуньку-Фаншету, да и то - исподтишка. Очень ему было любопытно, во что превратилась девка из Зарядья, нацепив на себя фижмы с жемчугами.

А Дунька вела себя так, как и полагается хозяйке дома. Она, гордясь новым платьем, модного зеленого цвета, и безупречно белоснежным плиссированным газом, бойко торчащим из рукавов и вокруг декольте, и розовыми бутонами в высоко взбитых волосах, обходила гостей, каждому говорила нечто забавное, со всеми смеялась, и должное время провела возле рулетки. При этом Дунька тоже поглядывала на Левушку, как бы подсказывая: не будь фалей, гляди, как я хороша да прельстительна, а затем передай сие своему несуразному другу.

От Архарова, от Марфы и от своего сожителя она знала, зачем в гостиной стоит рулетка. И тоже невольно приглядывалась к тем, кто крутился вокруг диковинки, расспрашивал, учился делать ставки. Гости были все свои, испытанные, привычные, и их юные подруги тоже были Дуньке знакомы. По некому негласному договору мужчины не пытались тут друг у друга перебить молодую любовницу, однако Марфа присоветовала все же держать ушки на макушке: такой щедрый сожитель, каков господин Захаров, всякой пришелся бы по вкусу, а что ревнив - так это не беда! Коли Дунька от него бегать навострилась, то и любая другая эту науку живо осилит.

Потому обычно Дунька, всех обходя, изучала наряды возможных соперниц и их ужимки, ко всем проявляя любезность, улыбаясь сладенько и щебеча, как обезумевшая канарейка. На сей же раз она, подученная Марфой, еще и хотела понять - нет ли у кого из этих девок тайного галантонщика, которому завтра же будет рассказано про новую светскую игрушку?

Дуньке страшно хотелось сделать для Архарова нечто такое, чтобы он увидел в ней не только молодое и шустрое тело, способное оказывать определенные платные услуги. И потому она, обнаружив на четвертый вечер в гостиной пару незнакомых лиц, тут же насторожилась. Гости пришли, пока она, сидя у цифирной карты, учила товарку делать ставки посредством цветных костяных кругляшков.

Это была именно пара, причем мужчина вроде бы еще когда-то попадался на Дунькином пути, женщину же она точно видела впервые в жизни.

Мужчина был немолод, дороден и с господином Захаровым знаком. Хотя знакомство было не сказать, чтоб очень близким - Дунька, видя, как эти двое приветствовали друг друга, ощутила некоторую неискренность своего сожителя. Дама же была совсем незнакома. И, на Дунькин взгляд, старовата для того, чтобы сопровождать в такое общество богатого и знатного человека. Лет ей было не менее тридцати. И одета она была как-то уж больно ярко. Дунька нарядилась бы так разве что в первые дни своего житья у госпожи Тарантеевой - ошалев от количества платьев, кружев и лент. Та, будучи, как положено, щеголихой, невольно привила горничной не то чтобы любовь к тонким оттенкам, а понимание их значения в модном туалете. И если днем Дунька еще норовила вырядиться попестрее, чтобы ее за версту видно было, то вечером старалась угодить сожителю, обладавшему хорошим вкусом, именно оттенками и полутонами.

Кроме того, Дунька знала повадки своих бесшабашных товарок-мартонок. Эта особа была неуловимо иной - и несла в себе загадку, которая показалась весьма притягательна для престарелого проказника. Господин Захаров, пристроив гостя к рулетке, где составилась игра и Клаварош, наловчившись, бойко запускал шарик, тут же принялся уделять ей внимание, а она тут же изобразила этакую тонную красавицу, воплощение добродетели и прелестного высокомерия.

Такая игра Дуньке сильно не понравилась. Глядя издали на проказы веера в руках незнакомки, она забеспокоилась - прямо на ее глазах совершалась попытка увода ее почти законного сожителя! Или же, что еще забавнее, попытка его увлечь и разговорить.

Сперва дама приоткрыла одну пластинку веера, что означало: «будьте довольны моей дружбой». Затем отмахнулась развернутым веером, сказав тем самым: «я занята». Потом приоткрыла два листка, которые составляли целое обращение: «вы страдаете? Я вам сочувствую». То есть, кокетство велось по всем правилам. И господин Захаров, прекрасно зная сие веерное наречие, вел себя соответственно.

Дунька стрельнула глазами в Левушку. Убедившись, что он поймал взгляд и насторожился, резким движением раскрыла веер. Обычно это означало вызов на словесный поединок, приглашение к перепалке, смысл которой сводится к одному: «Хочешь? - Да!» или «Хочешь? - Нет.»

Увы - не было в веерном лексиконе знака: «У меня для тебя, сударь, наиважнейшее сообщение! Исхитрись, подойди!»

Левушка сидел возле одного из вельможных старцев, следя за игрой. В Петербурге ему уже доводилось играть в рулетку, так что большого любопытства он не испытывал. Даже естественный интерес, существует ли некая система, позволяющая рассчитать порядок выпадающих чисел, его мало беспокоил. Левушка был азартен, но этот азарт направлялся в иное русло - то в музыку, то в фехтование.

Поймав Дунькин сигнал, он чуть заметно кивнул. Встав, он пошел вдоль стены, словно бы любуясь картинами, которых господин Захаров понавез сюда немало, и, внимательно следя, не обернется ли занятый волокитством хозяин дома, приблизился к Дуньке.

– Глянь… - шепнула она. - За кем это он машет, кто такова?

Что касается махания - то тут главную роль играла, видать, именно гостья, и играла решительно. Незнакомка плавным жестом опустила раскрытый веер, что очень Дуньке не понравилось: веер явственно произнес: «Сударь, я побеждена!»

– Ты ее не знаешь? Точно? - шепотом спросил Левушка.

– Вот как Бог свят… Ее вон тот привез, как звать - не знаю, но где-то встречался…

Левушка кивнул и так же осторожно, вдоль стенки, огибая пышное и пестрое дамское общество, вернулся к рулетке.

Там уже разгорелись страсти. Как и положено новичкам, игроки вообразили, будто близки к открытию системы выпадения чисел, и разгорячились. Уже лежало на кону золото - перстни, табакерки, просто крупные монеты. Фараон и ломбер были забыты, невинная мушка - и подавно. Левушка усмехнулся - каково-то вы, господа, зарыдаете, когда цифирная чаша из полированного красного дерева отъедет обратно в Петербург!

Нового гостя, что привез Дуньке опасную соперницу, звали Степаном Васильевичем, и он Левушке не понравился. С виду, правда, несколько смахивал на Архарова - такой же недобрый взгляд исподлобья, тяжелое лицо, крупный нос, однако Архаров был привычен во всех проявлениях натуры, Архаров был СВОЙ, Архаров был надежнее каменной скалы. А этот все как-то увиливал от прямых обращений…

Положение было таково, что и совета спросить не у кого. Клаварош вовсю развлекался за рулеткой. Архаров сидел на Лубянке и ждал доклада. Левушка, конечно, страстно желал, чтобы в ловушку хоть кто-то угодил, и всячески предлагал свои услуги в поимке мазуриков, но тут он растерялся: против новоприбывшей пары говорило лишь то, что Дуньке особа дамского пола не понравилась.

Представляли ли эти двое опасность? Были ли они теми самыми лазутчиками шулерской шайки, которых ждали устроители ловушки?

Левушка нашел взглядом Дуньку.

Дунька, решав сама о себе позаботиться, устремилась к сожителю, который вовсю махал за незнакомкой. Левушка видел издали, как она в другом углу гостиной обратилась к гостье - и по лицу ее понял, что дело неладно. Сожителю, судя по всему, Дунькино обращение не понравилось, он сказал нечто такое, что она шарахнулась.

Это видел и Клаварош.

Он тоже заметил новых гостей, но, в отличие от Левушки, не пялился на них, как баран на новые ворота. Он осторожненько за ними присматривал и ухмылялся, глядя на демарши престарелого проказника.

И он лучше Левушки осознал опасность.

Коли сейчас Дунька отколет какое-либо коленце - возникнет ненужный при ловле мошенников скандал.

Скандал хорош, когда он продуман заранее, так рассудил Клаварош, а сейчас ему разражаться преждевременно…

Нужно было вмешиваться. И Клаварош так ударил костяным шариком о дно игровой чаши, что шарик, подскочив, улетел куда-то ввысь и вдаль. Тут же Клаварош, призвав всех известных ему дьяволов, стал громко звать лакеев, разносивших заморский оранжад и свой родимый клюквенный морс, на поиски необходимого в игре шарика. Он и сам выскочил из-за стола, устроив вокруг своей затеи немалую суматоху.

Суматохой этой он отвлек от выяснения отношений и господина Захарова, и Дуньку-Фаншету. Захаров, как хозяин дома, прикрикнул на лакеев, Дунька же успела шепнуть гостье нечто угрожающее и очень удивилась отсутствию должного ответа.

Левушка, как самый молодой, тоже присоединился к поискам - он-то и нашел укатившийся к самому камину шарик, и подхватил, и поднял с торжеством! А когда поднял - увидел прямо перед собой ту смутившую умы гостью.

Он, так и держа шарик над головой, уставился на даму - но поражен был отнюдь не ее красой. Краса была обычная - покупная. И румянец, и белизна, и, скорее всего, волосы - все было из французской лавки. И мушки на груди обещали все то же - готова к кокетству и амурным подвигам. А вот брошь на груди - та вызывала трепет.

Букет из лилий, стебельки серебряные, лепестки и бутоны выложены жемчугом, как бы нанизанным на нити, а между нитками тоненькии цепочками - мелкие бриллианты, а одна нить - приметного голубовато-зеленоватого жемчуга, немалой цены, и где-то же слыхал он про тот диковинный жемчуг…

Вспомнил!

Левушка торжественно понес шарик к Клаварошу.

– Дама в красном, - шепнул он по-французски. - Наша…

Клаварош кивнул. И его смуглое умное лицо на единый миг исказилось - в нем проснулся взявший след хищный зверь. Но лишь на миг - тут же Клаварош, бурно благодаря молодого человека, вернул шарик в игру, и призвал игроков поскорее делать ставки, и внимательно уставился одним глазом - на чашу, где уже замедлял движение шарик, а другим - на цифирную карту, костяные кругляши на которой лежали не по серединке полей, а все как-то ближе к краям - вельможные старцы неожиданно сами открыли один из способов мошенничества и, как дети, ему радовались.

Левушка меж тем из гостиной исчез.

Дом у Ильинских ворот был невелик, людская - мала. Обычно в ней обитали привратник, калмык Филимонка, стряпуха, кучер, горничную Агашку Дунька поселила поближе к себе - чтобы девка была под присмотром. И не потому, что Дунька так уж дрожала над ее добродетелью, а просто - боялась, что горничная по указу сожителя за ней шпионит, так чтоб знать о ее передвижениях доподлинно.

В тех случаях, когда господин Захаров устраивал званый вечер у своей мартоны, он и лакеев с собой привозил, и гости являлись с челядью, так что в людской свободного вершка не оставалось. Левушка с трудом туда протиснулся и увидел, что тут правит бал Марфа. Она собрала вокруг себя всех, имевших уши, и наслаждалась беспредельно - рассказывала про молодые свои годы и про страстную любовь к Ваньке Каину.

Порой рост был Левушке помехой, но тут выручил - его круглое лицо так возвышалось над головами, что Марфа сразу его заприметила.

Она прервала свою увлекательную речь, ожидая сигнала, и получила его - сигналом был краткий кивок.

Марфа поняла, что в ловушке кто-то сидит.

И, стало быть, в людской - сопровождающая мазурика челядь.

Левушка исчез, а она, не переставая рассказывать о полузабытом былом, переводила взгляд с лица на лицо. И ее, как Левушку, как Клавароша, подхватил и потащил за собой азарт погони.

В гостиной меж тем игра шла все яростнее. К своему удивлению, Левушка обнаружил рядом с Клаварошем этого малоприятного Степана Васильевича. Он, проникшись духом рулетки полностью, окончательно и бесповоротно, забыл даже о своей спутнице с брошью. Она уже стояла рядом и явственно волновалась.

Беспокоился и Клаварош. Все-таки он не имел опыта в подобной игре, а также, на беду, был не силен в стремительном счете, который необходим, чтобы каждому игроку тут же после выпавшей цифры объявить его выигрыш или проигрыш. Он уже не справлялся, Степан Васильевич меж тем входил в раж и выкликал свои ставки, поражая прочих игроков их обилием. Он ставил разом и на черное с красным, и на чет с нечетом, и на первую треть, и на вторую, и на третью, и с удивительным постоянством - на двадцать восемь, и на загадочное «зеро». Уследить за ним было бы сложновато и для опытного крупье - а на Левушкин взгляд, странный гость просто-напросто вступил в поединок с игровой чашей, и деньги его уже интересовали менее всего, а лишь безоговорочная победа мысли над устройством, указующим на цифры.

Азарт как раз был Левушке понятен - он только не представлял себе, как быть далее.

Архаров сидел вроде и неподалеку, в Рязанском подворье, ждал гонца - караулившего в соседнем переулке Максимку-поповича, державшего на случай ночной слежки двух оседланных лошадей под уздцы. Да пока его сгоняешь да распоряжение получишь!…

Левушка решил действовать самостоятельно.

Он направился было к Дуньке, но та тут же дала, дотронувшись вмиг раскрытым веером до левого уха, хорошо ему знакомый знак: «сгинь, за нами следят!» Очевидно, не хотела всерьез ссориться с сожителем - и так уже нарвалась на некое резкое слово, попытавшись отвлечь его от незнакомки с жемчужной брошью.

Тогда Левушка напрямую адресовался к господину Захарову.

Тот уже был несколько смущен обстановкой в гостиной. Рулетка оказалась весьма подозрительной забавой - вместо игры ума, необходимой и приятной спутницы карточных игр, она предлагала игру неких неопределенных чувств, простор для бешеных порывов, озарений и отчаяния, она олицетворяла собой неумолимую Фортуну, вознаграждающую и карающую как попало. А господин Захаров был умен и видел, что этакое буйство куда как опасно.

– Милостивый государь, - шепотом обратился к нему благовоспитанный Левушка. - Благоволите мне минутку уделить…

Они отошли в сторону, и Захаров первым прошел в малую гостиную. Там не было ни души - все, и мужчины, и женщины, и даже не имевшие сейчас никаких поручений лакеи собрались вокруг рулетки, восхищенно таращась на обезумевшего Степана Васильевича.

– Я слушаю вас, сударь, - сказал Захаров юноше.

– Вы, я полагаю, уж поняли, что я содействую тут господину Архарову, для того у вас и оказался…

– Понял.

– Кто таков сей господин, что прилип к рулетке?

– Сей господин вне подозрений. Давний мой приятель, не игрок… Служил, был под Кольбергом, вышел в отставку полковником… чего еще? Подолгу в своей деревне проживал, мы несколько друг от друга отдалились, потом стал бывать у меня при наездах своих в Москву, хотя более любит столицу. Вам довольно?

– А его даму вы раньше знавали?

– Нет, даму вижу впервые, - честно сказал господин Захаров и заулыбался. - Хитрая парижская бестия!

– Она француженка?

– Я полагаю, да, и по русски ни бельмеса не смыслит. Фаншетка разлетелась было к ней с русскими упреками, не тут-то было!

– Гаврила Павлович, на этой даме брошь, украденная из дома княжны Шестуновой!

Тут утонченный престарелый проказник ахнул и высказался весьма по-простецки. В пристойном обществе передать его слова можно было бы примерно так:

– Да где ж этот…, так его…, эту… подобрал?!.

– Надобно ее хватать, Гаврила Павлович! - тут же распорядился пылкий Левушка.

– Не в моем доме!

Левушка уставился на Захарова с изумлением, Захаров уставился на Левушку с яростью, неожиданной для его преклонных лет.

– Так надобно ее как-то из дому выпроводить…

– Отродясь гостей не выпроваживал! Я сам Степану велел у себя бывать без чинов! И позорить его не намерен!

– Москва… - прошептал Левушка. И точно, это не отставной сенатор Захаров, успевший пожить в Санкт-Петербурге и набраться лоску, французских модных философий и веселого вольнодумства, это сама Москва сейчас на него окрысилась, это Москва препятствовала Рязанскому подворью сладить с воровством, потому что пособник воров - СВОЙ…

Но спорить с человеком втрое себя старше Левушка никак не мог.

– Как вашей милости угодно, а только воровку упускать нельзя! - звонко воскликнул он. И тут же в малую гостиную влетела Дунька.

Нетрудно было догадаться, что она станет подслушивать!

– А что я тебе толковала, монкьор?! - напустилась она на сожителя. - Я эту блядищу знаю, я ее на Ильинке видывала! Ты там всех спроси, все про нее скажут! Я индесенту не боюсь, я велю людям ее в тычки выставить!

– Нельзя ее выставлять! - возразил Левушка. - Ее к господину Архарову на допрос надобно! Она ж нас на шулеров наведет!

– Не из моего дома! - заявил господин Захаров. - А ты вон пошла! К гостям! С тобой, Фаншетка, я потом еще поговорю!

Дунька ахнула и, развернувшись со скоростью, неожиданной для девицы в тяжелых и мешающих стремительным поворотам юбках, выскочила из малой гостиной. Левушка кинулся следом.

Очевидно, загадочная гостья, о которой господину Захарову довольно было знать, что она - мартона его давнего приятеля, живо сообразила, что к чему. Действовала она быстрее и мудрее, чем можно было бы ждать от обычной девки.

Мигом оказавшись у стола, она смешала все костяные кругляши на цифирной карте. И тут же, вцепившись в локоть своего спутника, рванула его прочь, да так, что он едва не рухнул.

Некоторое, весьма быстролетное время Степан Васильевич глядел на разорение, учиненное его мартоной, с трудом возвращаясь из мира, где есть лишь азарт и цифры, цифры и азарт, в мир, где еще и люди впридачу имеются, и странные отношения между людьми, и опасности, возникающие вдруг ни с того ни с сего…

Он даже не понял, что такое крикнула ему по-французски дама с жемчужной брошью. Вспомнил лишь, что ее приказам почему-то нужно повиноваться. Но почему - пытался осознать уже на лестнице.

Левушка хотел было их преследовать, но ему заступил дорогу господин Захаров.

– Пусть убирается! Не в моем доме!

Поднялся галдеж. Непременно нашлась девка, умеющая визжать пронзительно, до лопанья барабанных перепонок. Нашлась и другая, столь узко зашнуровавшая свой плотный стан, что от волнения никак не могла обойтись без обморока…

Клаварош, видя, что Левушка споткнулся о господина Захарова, сам кинулся в погоню. Он перепрыгнул через лежащее на полу тело, попал ногой на раскинувшиеся юбки, запутался, едва не свалился, но устоял и, оттолкнув кого-то из вельможных старцев, выскочил на лестницу.

Удивительное дело - хотя челядь всех гостей привольно расположилась в людской, именно кучер и лакей Степана Васильевича и оказались вне дома, при экипаже и при лошадях.

Когда Клаварош выбежал, незнакомка уже сидела в карете и за руку втаскивала туда Степана Васильевича. Лакей на запятках обернулся и посмотрел весьма злобно - не может быть, чтобы свет фонаря, торчащего поблизости, так исказил человеческое лицо. Обернулся и кучер, засмеялся и хлестнул по лошадям.

Карета сдвинулась с места, беря разгон.

Клаварош большими прыжками кинулся в переулок.

– Diablerie, Maxime, les chevales!…

Но Максимка его и по-французски понял. Он уже бежал навстречу с лошадьми.

Клаварош в бытность свою кучером научился прыгать в седло почище любого берейтора. Он утвердился на конской спине, тут же перехватил поводья другой лошади и поскакал обратно к дверям амурного гнездышка, где уже появился ускользнувший от господина Захарова Левушка.

Левушка завизжал, как башибузук, и пташкой взлетел в седло.

Далее была погоня.

Вот когда пригодились фонари, о коих так радел обер-полицмейстер Архаров!

Сперва карету упустили было из виду, обнаружили, уже свернув на Варварку. Судя по всему, она неслась к Москворецкому мосту. Оставалось лишь преследовать, но смысл преследования как-то уже не умещался в голове ни у Клавароша, ни у Левушки. Они не представляли себе, что будут делать вдвоем, нагнав и захватив карету. И кучер, и лакей явно были готовы оказать сопротивление. Да и Степан Васильевич тоже вступился бы за свою подругу.

Они просто неслись следом, и влетели в Замоскворечье, а там уж по Пятницкой, пока преследуемый экипаж не свернул налево.

До сих мест обер-полицмейстерская рука с фонарем еще не дотянулась. Кое-где горели они, но не так тесно, как в Китай-городе или же Земляном городе. К тому же, кучер прекрасно знал дорогу, а Левушка с Клаварошем ее не знали вовсе и оказались тут впервые в жизни.

Потому они и не поняли, куда их занесло, потому и обрадовались, увидев, что расстояние между ними и каретой как будто сокращается.

Но тут-то и обнаружилось, кто на самом деле ставил в тот вечер ловушку.

Карета остановилась в весьма пустынном месте - справа было недавнее пожарище, слева - пустырь. Свет был лишь от фонаря при карете - весьма сомнительный свет, ну да привередничать не приходилось.

Левушка с Клаварошем, сдерживая лошадей, подъехали совсем близко, крича по-русски и по-французски, чтобы все из экипажа выходили, и, к счастью, Клаварош для пущей важности держал наготове седельный пистолет.

Из кареты раздался выстрел, Клаварошева лошадь вздыбилась, и тут же лакей, соскочив с запяток, бросился на француза с преогромным ножом.

Нашелся погубитель и для Левушки - кучер, соскочив с козел, пошел на него с кнутом, а управлялся он этим огромным кнутом изумительно - мог, очевидно, захлестнуть противника за шею и рывком бросить к своим ногам. Левушка таких штук еще не видывал, но ему про них рассказывали.

Он перекинул ногу через конскую шею и, соскакивая, выхватил шпагу. К счастью, он знал, чего ожидать от противника, тот же полагал, что долговязый вертопрах мало опасен. И промахнулся!

Левушка, раз и другой уклонившись от летящего узкого ремня, бросился в свой коронный выпад и, поднырнув, так ударил кучера шпагой по правой руке, что тот заорал благим матом. Рука ежели и не отлетела напрочь, то повреждена была изрядно.

Клаварош, изображая маркиза, имел при себе шпагу, и был довольно ловким фехтовальщиком. Более того - он знал приемы того уличного французского боя, в котором странным образом соединились фехтовальные ухватки с дракой ногами. Он тут же сократил расстояние между собой и противником, чтобы пустить ноги в дело, но не учел, что при таком расстоянии нож опаснее шпаги. Левушка обернулся вовремя - лакей обнаружил в защите Клавароша прореху и готов был ткнуть в эту прореху своим преогромным клинком.

С криком он кинулся на лакея сзади, тот резко обернулся, и тогда Клаварош треснул его наотмашь эфесом по виску.

Но это еще не было победой.

Из кареты выскочил совершенно неожиданный человек - возможно, это он и стрелял. А из-за обгоревшего строения бежали еще трое.

– Засада! - заорал Левушка. - Клаварош, сюда!

Француз вовремя кинулся к нему, еще мгновение - и он был бы прострелен.

Левушка быстро прикинул и, дернув товарища за руку, развернул его лицом в нужную сторону, сам стал с ним спиной к спине. Теперь они могли драться, не опасаясь нападения сзади и даже выстрелов из кареты - нападающие как раз оказались между ними и каретой, противнику слишком легко было бы во мраке подстрелить своих.

У нападающих были и шпаги, и длинные ножи те, что держат в левой руке, и даже кавалерийская сабля. У архаровцев - только две шпаги того образца, что положены офицерам для посещения светских гостиных. Клаварош потерял свой пистолет, а два Левушкиных так и остались в седельных кобурах.

Бой был безнадежен - Левушка в одиночку прорвался бы и ушел, но он слышал, он всей плотью ощущал, как за спиной теряет дыхание Клаварош. А когда Клаварош не сможет больше защищаться и упадет, противники, перестроившись, развернут поручика Тучкова спиной к карете, откуда довольно будет сделать один-единственный выстрел.

Потом останется только свалить трупы в реку.

И какое нелепое озарение снизошло в его голову, какая блажь - можно сказать, предсмертная блажь?

Левушка заорал.

– Сюда, архаровцы! Архаровцы, ко мне!… - крикнул он, как если бы услышал вдали спасительный стук копыт.

Это смутило притивников - но ненадолго, на единый миг.

В этот миг без звона клинков Левушка и Клаварош услышали шаги. Какие-то люди бежали к побоищу. Бежали молча и слаженно - то ли двое, то ли трое.

Первая мысль была - спешат на подмогу к убийцам, заманившим архаровцев в ловушку. Второй мысли не случилось - раздался из мрака выстрел, и один из Клаварошевых противников повалился наземь.

Дальше все было очень просто.

Двое мужчин выскочили из темноты, один орудовал дубинкой, другой - тяжелым пистолетом, ухватив его за дуло. Противников осталось только трое, архаровцев вместе с нежданными помощниками стало четверо.

Фехтовальная схватка превратилась в драку, где каждый сражался так, как умел лучше. Левушка бился клинком, Клаварош ухитрился поднять с земли длинный кнут, с которым управлялся, как оно и положено опытному кучеру, и, судя по воплям, навеки изуродовал чье-то лицо.

И вдруг оказалось, что воевать не с кем. Противники побежали прочь, оставив победителям карету.

– Вы кто такие? - хрипло спросил Левушка, опуская шпагу.

– Сам же орал - архаровцы, архаровцы! - передразнил, появляясь в пятне фонарного света, человек. - Мы это, Савин и Иванов… Что, некстати?

– Федька… без голоса прошептал Левушка. - Ах ты, чучела беспокойная! Ах ты хрен монаший…

– Не рад, что ли? Пошли, Клашка, не любят нас тут, - сказал Федька Клашке Иванову и сделал вид, будто и впрямь разворачивается, но Левушка поймал его в охапку и крепко стиснул. Тогда и Федька его облапил, оба замерли: кто кого?

Подошел Клаварош и длинными руками обхватил обоих.

Клашка, правда, проявлять такие нежности не решился.

Постояли молча, разомкнули объятия.

– Ну-ка, чего это мы тут натворили? - деловито спросил Федька. - Клашка, глянь-ка кругом…

Левушка тут же кинулся к карете, заглянул - пусто! Незнакомка с жемчужной брошью тоже исчезла. И нельзя было уже поручиться, что это не она стреляла в Клавароша, да промахнулась.

Федька и Клаварош стояли, озирая поле сражения. Сперва увидели одно тело - того противника, которого достал пистолетной пулей Федька. Оно лежало лицом вниз. Подошли, перевернули.

– Тут только попа звать… - сказал несколько расстроенный Федька. Клаварош похлопал его по плечу - ну, чем тут утешишь? Не баловства ради стрелял - друзей выручал.

Более покойников не было. Убрался и тот лакей, кого Клаварош треснул эфесом в висок. И кучер пропал, возможно, даже не остался без руки - отрубленную руку архаровцы нигде не увидели. Клашка, держа наготове дубинку, обошел карету сзади - вроде никого там нет…

– Федя! Сюда! - вдруг позвал Левушка.

Федька и Клаварош разом повернулись.

Левушка стоял на коленях у тела, которое сразу не бросилось в глаза, потому что лежало под ступеньками экипажа, почти под кузовом, тронь лошадей - его колесами и переехало бы.

– Живой, дышит… - растерянно сказал Левушка.

– Главное - его до Лубянки живым дотащить, - хмуро заявил Федька. - Дураки мы, надо было хоть одного пленного брать, а мы всех разогнали!

– Степан Васильевич! - вдруг позвал Левушка. - Степан Васильевич! Нет, не понимает…

Над раненым склонился Клаварош, начал расстегивать ему на груди камзол и отдернул руку. Рука попала в кровь.

– Под сердце клинок попал, - определил Федька. - Ты знаешь его, Тучков?

Было не до субординации.

– Какое там знаю! Его эти сукины дети в разведку вместе с девкой прислали! - воскликнул расстроенный Левушка. - Братцы, кто это его?

– Не я, - сказал Клаварош. - Его среди нападавших не было. Я бы заметил.

– Не я, - добавил Федька. - Клашка, не ты ли?

– Так его, поди, шпагой пропороли, а у меня только дубинка, - отвечал Клашка. - Может, сами господин Тучков изволили?

– Нет, вот те крест! - Левушка перекрестился. - Я бы уж заметил, коли шпага бы кому меж ребер прошла!

Он в неподдельном отчаянии опустился на колени возле умирающего и стал дальше, снизу вверх, расстегивать окровавленный камзол.

– Не надо, - удержал его Федька. - Тут врач надобен… вот коли бы господин Воробьев в запое не валялись…

– А коли в Павловскую больницу свезти? - предложил Клашка. - Она тут неподалеку…

– Сморозил! Неподалеку! До нее еще чесать и чесать! - возмутился Федька, который помнил местоположение больницы еще с чумного времени.

– Так вот же карета!

Но оказалось, что неприятель, убегая, полоснул клинками по упряжи. Разве что вести лошадей шагом под уздцы…

– Кончается, - сказал Левушка, стоя возле Степана Васильевича на коленях. - Рбята, снимите кто-нибудь рубаху! Может, перевяжем, успеем спасти?… Ах ты черт!…

– Ты чего? - Федька первым понял, что дело неладно.

– Видишь? Видишь? - Левушка в отчаянии, что свет падает на тело не так, как ему надобно, схватил Федьку за руку и приложил к нужному месту.

– Мать честная… - пробормотал Федька. - Вон оно что!

Не просто так погиб, в бою не приняв участия, Степан Васильевич, чьего прозвания пока не ведали, а в груди у него торчала не сразу различимая рукоять длинного и тонкого ножа.

– Свои же закололи! Господи, какие сволочи, какие твари! - закричал Левушка. - Сперва доктора, что им доктор-то сделал?!. Потом Фомин! Теперь еще этот! Господи, да ты не видишь,что ли?…

И сел на пятки, уж не зная, с какой такой мольбой обратиться к Богу, чтобы хоть слово подсказки сверху услыхать.

Но подсказка жила в нем в самом.

Он вспомнил черепановские номера, вспомнил Архарова, сидящего перед телом измайловца Фомина. И вспомнил также, как друг произнес несколько не своим, звонким и едким, как прожигающая железо кислота, голосом:

– Они - крысы, а ты - кот!

Только сейчас, после сражения, он осознал эту архаровскую присказку.

Крысы поселились в Москве, крысы вредили всему, до чего дотягивались их острые зубы. Человеческая жизнь для них не значила ни гроша.

Стало быть, вы - крысы, но я - кот.

Левушка встал.

– Едем на Лубянку, - сказал он сколь возможно спокойнее.

– Не могу, - отвечал Федька. - Езжайте сами. Клашка тело пока покараулит, а я - не могу.

– А ты, Федя, как тут вообще случился? - наконец догадался спросить Левушка.

– Да в засаде сидел! - с досадой воскликнул Федька. - Накрылась корытом моя засада!

– А что такое?

– Меня послали Сашкиных следов искать. А разве возможно все Замоскворечье в одиночку прочесать? Мне двух человек дали. Следов - ни хрена хренащего! И вот напоролись - да не на Сашку.

– А на что? - Левушка сгорал от нетерпения, да и Клаварош тоже вмиг оказался рядом.

– На землю! Кто-то повадился по ночам землю на берег вывозить да тут же в воду кидать, за день, глядишь, кучу и смоет. Я подумал - кабы кто погреб копал, так землю бы на огород кидал, чего ее в Москву-реку спускать, да еще ночью? Мы с Клашкой решили последить, что это за землекоп завелся.

– Делать вам, братцы, нечего, - отрубил разочарованный Левушка. - Поедете со мной, нужно этого Степана Васильевича как-то до Лубянки довезти.

– Погоди, господин Тучков, - мотнув головой, возразил Федька. - Ты полагаешь, я умом тронулся, делать мне не хрен свинячий? А ты вспомни - в этом дельце у нас уже один землекоп имеется! Ты вспомни! С кем я в Колымажном сцепился! Этот, то ли аббат, то ли не аббат, под париком плешь выстрижена, руки барские, а под ногтями - земля? Забыл? А я вот помню!

* * *

Архаров, дожидаясь новостей, так и провел ночь на Рязанском подворье. Он нашел ключ от чуланчика без окон, где Шварц держал порой взаперти то Матвея Воробьева, то кого иного, и завалился на топчан. Этого от него никто не ожидал - и Левушка, прискакав из Замоскворечья и не найдя друга в кабинете, сгоряча рванул на Пречистенку, где перепугал всю дворню.

– Их милости Николаи Петровичи не возвращались! Ахти мне! - возопил заспанный Никодимка и продолжал далее в уже известном стиле: - Ахти мне, сиротинушке! Только и было в жизни защиты, что Николаи Петровичи незабвенные! Опять я остался один, как перст! Куды ж вы, ангелы-хранители, глядели, коли Николаев Петровичей проворонили?

Тут он получил подзатыльник от не растерявшегося истопника Михея.

– Сеньку-кучера спросить надобно, - догадался дворецкий Меркурий Иванович.

Сеньку отыскали на конюшне, при лошадях. Он клялся и божился, что коли бы барин куда собрался, прислал бы за ним - либо карету закладывать, либо рыжую Фетиду седлать. А пешком ходить он не любитель. Левушка подумал - и велел закладывать карету. Все-таки нужно было поскорее привезти на Лубянку и определить в мертвецкую покойного и пока бесфамильного Степана Васильевича - пока на замоскворецких улочках не появился народ. Тем более, что уже светало.

Сенька, прекрасно знавший Москву, не сразу разобрался в путаных Левушкиных указаниях. Мало ли пустырей в Замоскворечье, да и недавних пожарищ предовольно. Однако Левушка вспомнил про Федькину засаду. Стало ясно, что драка произошла неподареку от речного берега. И тогда Левушка вспомнил еще кое-что важное - из показаний старичка, что нашел на берегу женский наряд Саши Коробова. Он толковал, что проживает неподалеку от нового Успенского храма - стало быть, и Федька где-то там ночью бродит да в засадах сидит. Эти показания он сам Федьке вслух читал в надежде, что удастся прицепиться к какому-то слову.

Сенька удивился - вроде Успенский храм ему знаком, так он же старый, когда в тех краях успели поставить новый? Пришлось остановить карету на перекрестке, Левушке - спешиться, и тогда дождаться пастуха со стадом буренок. Пастух и растолковал: храм был построен лет с полсотни назад. Старичок, принесший в полицию находку, совсем ветхий - для него этот храм как звался в годы молодости новым, так и по сей день таков.

Покрутившись в Кожевеннических переулках, которые местный народ как-то различал по приметам, Левушка с Сенькой увидели и пустырь, и пожарище, и брошенную карету. В карете находились Клаварош и мертвое тело, а Клашка Иванов ушел вместе с Федькой выслеживать загадочных землекопов.

Было уже достаточно светло, чтобы обыскать карету. Тело Степана Васильевича перетащили в архаровский экипаж, и Левушка впервые в жизни взялся за обыск. Клаварош стоял снаружи и давал советы.

Карета была обыкновенная, с простой росписью по дверцам и стенкам - цветочными гирляндами, весьма облупившимися. Внутри нашелся шелковый веер с картинками и блестками - таких на Ильинке, поди, не одна сотня. За подушками на сиденьях Левушка обнаружил кучу всякого добра - крошки, роговую пуговицу, карандаш, несколько игральных карт, два яблочных огрызка, грязный платок и пузырек с притертой крышкой. Открыл, понюхал - пахло прескверно. Однако запах был чем-то знаком. Далее последовала вещица неожиданная - нарядный мешочек, из тех, которые ввела в моду давешняя фаворитка французского короля, и названный в ее честь «помпадур», а в нем два клубочка и вязальные спицы с начатым то ли чулком, то ли носком.

Левушка сел и задумался. Трудно было вообразить себе бойкую даму в красном платье, занятую рукодельем. Клаварош взял у него вязанье, изучил и невольно улыбнулся.

– Это для дитяти, - сказал он. - На малую ножку.

Тогда до Левушки кое-что стало доходить. Он вылез из кареты и обошел ее кругом.

– Что вы, друг мой, можете сказать об этой колымаге? - по-французски спросил он Клавароша. Тот обошел экипаж, всюду заглянул, в иные места - встав на четвереньки, многое потрогал пальцем.

– У вас, у русских, принято пороть нерадивых слуг, - сказал француз. - До сей поры я сомневался в сем обычае, но сейчас назвал бы его похвальным. Кучер, который должен содержать карету сию в порядке, заслуживает порки. Извольте убедиться - там, внизу, не кожаные ремни, а… (тут последовало сложное переплетение пальцев, означающее и поиск слова, и состояние упряжи)…все на связанных веревочках держится.

– Сколько лет сему экипажу, как вы полагаете?

Будучи с Клаварошем в русской речи на «ты», Левушка, переходя на французский, обращался к нему куда более церемонно. Таковы уж были ее правила - и любовники в постели тоже друг к дружке на «вы» обращались, коли не хотели прослыть дурно воспитанными.

– Он старше вас, мой друг, - сразу объявил Клаварош.

– А можете ли вы, мой друг, починить упряжь?

– Отчего же нет, мой друг? Коли мусью Симон соблаговолит поделиться имуществом своим.

Сенька слез с козел, и они вдвоем с Клаварошем, уже по-русски, стали решать, как сделать, чтобы загадочная карета хоть шагом дотащилась до Лубянки. И им это удалось.

После чего Левушка укатил в архаровском экипаже со всей возможной скоростью, увозя мертвое тело, а Клаварош в нарядном кафтане, более похожий на чистокровного французского маркиза, чем это требуется и для взыскательного общества, а не только для замоскворецких кумушек, беззаботно уселся на козлы, свистнул лошадям, щелкнул кнутом и неторопливо двинулся в том же направлении.

На Лубянке был обнаружен Тимофей с подбитым глазом и хромающий на левую ногу. Накануне он разбирал драку между пьяными сидельцами в Охотном ряду и утешался тем, что сам немало им навешал и по ушам, и по прочим членам, поддержав славу архаровцев. Одного из сидельцев, зачинщика, он приволок с собой и сдал Шварцу. В таком виде Тимофей не годился для беготни по городу и Архаров велел ему быть на Лубянке, не отходя далеко от кабинета.

К Левушкиному явлению Архаров уже проснулся и беседовал с Марфой. Тут же сидел Устин, записывая ее воспоминания о буйно проведенном вечере.

Она оставалась в Дунькином доме до последнего - когда сбежали Степан Васильевич и дама в красном, преследуемые Левушкой и Клаварошем, когда стали разъезжаться испуганные гости, когда Захаров вздумал было наконец как следует отругать свою мартону, да нарвался на решительный ответ, Марфа тихонько сидела в людской и слушала. А потом, как стало светать, побрела не к себе в Зарядье - отсыпаться, а прямиком к Рязанскому подворью.

И, кажется, была счастлива оттого, что есть куда спешить, о чем рассказать, похвастаться своей сообразительностью. Одно плохо - Архаров на узком топчане плохо выспался и его явно опять в сон тянуло, а варить кофей на Лубянке не было заведено.

– И сдается мне, что тот лакей, что за француженкой выскочил, как раз и был беглым шестуновским Павлушкой, - говорила Марфа. - Устюшка, пиши! Ростом высок… нет, это он для меня высок, я-то маленькая, мал золотник - да дорог… Пиши так - ростом с господина Архарова. Носом курнос, белобрыс, щекаст… Рожа - как у моего дармоеда, сладкая, девки, поди, так на нее и бросаются, дуры.

– Именно так, - вспомнив Федькин доклад, подтвердил Архаров. - А с чего ты взяла, будто Павлушка?

– А мне его хозяева сразу не полюбились, - отвечала она. - Баба больно злая. Вот я и стала в людской врать, будто на Воздвиженке в Успенский храм при доме Разумовского причащаться ходила, а он и поправь - не Успенский, а Знаменский. Я заспорила - он поправлять! Тут и сделалось ясно, что он там жил. Я тут про шестуновский дом словечко вставила - гляжу, не понравилось.

– Так ты что, сразу знала, что он и есть беглый Павлушка? - удивился Архаров.

– Так я же понимаю - все в один узелок увязалось, и где французские мазы - там и наш дурак непременно обретается. Вот и проверила.

Дверь приоткрылась, явился Тимофей.

– К вашей милости господин Тучков с мертвым телом, - деловито доложил он.

– Мать честная, Богородица лесная! - воскликнул Архаров, чувствуя, что сон окончательно отступился от него. - Вы что, тело ко мне в кабинет затащить решили?

– Нет, оно покамест в вашей карете, - отвечал Тимофей, стоя в дверях, и тут его отодвинул Левушка.

– Николаша, надобно сей же час вызвать Захарова, чтобы опознал своего любезного приятеля!

– Что за приятель? - уж вовсе ничего не понимая, спросил Архаров. - И при чем тут моя карета?!

Тогда Левушка наконец получил возможность сесть и рассказать, какими чудесами окончилась погоня за вражеской разведкой.

Марфа и Архаров слушали очень внимательно. Когда дошло до обыска кареты, Марфа сильно заинтересовалась находками. Но Клаварош еще не добрался до полицейской конторы.

Оставив Марфу в кабинете, Архаров пошел глядеть на тело. Левушка сопровождал его.

Теперь, не при свечах и не при свете каретного фонаря, и Левушка смог разглядеть лицо более внимательно. Оно было немолодое, толстое, какое-то бесцветное. Волосы, однако ж, покойник носил свои, достаточно густые, париком не пользовался. Лицо оказалось самое что ни на есть обыкновенное и имело одну лишь особенность - коли описывать его отличие от прочих мужских лиц, то поневоле начнешь скрести в затылке и маяться. В паспортах про такие физиономии пишут не мудрствуя лукаво: «Нос - средний, рот - обыкновенный, глаза - обыкновенные». Ни бородавки, ни шрама, ни даже какого пятнышка Архаров с Левушкой не углядели.

– Такого не знаю, - сказал Архаров. - Да мало ли на Москве отставных армейцев? Они все, поди, сюда, выйдя в отставку, перебираются.

– Так надо послать кого-нибудь к господину Захарову! - не унимался Левушка. - Пусть назовет своего знакомца!

– Погоди. Потом пошлем.

Архаров беспокоился о Дуньке. У нее и так размолвка с покровителем, а тут еще этого покровителя полиция разыскивать станет, вопросы задавать, кому приятно? Марфа рассказала, что ссора вышла нешуточная - Захаров решительно объявил, что коли Дунька собралась вести себя в светском обществе, как базарная торговка, не разумея приличий, так он ей купит корзину, горшки и усадит торговать пареной репой. И на эти доходы она впредь будет жить!

Однако же разузнать о покойнике надо.

Архаров велел положить тело в мертвецкой, предварительно обыскав карманы. Из карманов выгребли черепаховую табакерку, платок, серебряные часы, кошелек со скромным содержимым - семьдесят копеек. И кое-что забавное - дамскую брошь в виде банта, усеянного мелкими бриллиантами.

– Вот то, что нам требуется. Тимофей! - позвал Архаров. - Марфа растолкует, куда это отнести. Потребуй господина Захарова. Скажи - обер-полицмейстер полагает, что сия безделушка в его доме у кого-то из гостей украдена. Будет задавать вопросы - ты ни хрена не знаешь, пусть с вопросами ко мне едет. Пошел.

Он здраво рассудил, что коли Захаров сам пожалует на Лубянку, то и разговор выйдет другой. А он пожалует - он уже остыл после ночной суматохи, да и непременно захочет узнать подробности о краже. Так что спервоначалу он сам будет задавать вопросы, а Архаров таким образом попадает в выгодное положение - как всякий держатель важных для визитера сведений. Возможно, к Захарову уже присылали спрашивать - не нашлась ли брошка, и он уже чувствует определенную неловкость от того, что пропажа случилась в его доме. Опять же, Тимофей - не Левушка, он рассудителен, внушает доверие, умеет себя вести со старшими по званию.

Пока отправляли Тимофея, прибыла карета с Клаварошем на козлах. Ее поставили в переулке и обыскали уже более тщательно. Марфа первым делом потребовала вязание.

– А гарус-то дешевенький, - отозвалась она о пряже. - И, вон, петля спущена. Старушка, поди, вязала. Небогатое рукоделье.

Архаров покивал. Он уже по рассказу Клавароша понял, что карета вряд ли принадлежала мошенникам. Не ездят столь роскошно одетые дамы, носящие на себе многотысячные украшения, в таких жалких экипажах.

– А про это что скажешь, кума? - он протянул пузырек с настойкой.

Марфа понюхала и поморщилась.

– Это, сударь, для бодрости. Настойка из оленьего рога - так называется. Да еще чего-то, кроме скобленого рога, туда подмешивают. У нас на Москве - в большом ходу.

– Спрячьте все обратно под подушки, - распорядился Архаров.

– Поплетусь я, - сказала Марфа. - Спать охота - сил нет!

– А можешь и у нас прикорнуть, - предложил Архаров. - У черной души в чуланчике.

Марфа в ужасе перекрестилась и поспешила прочь.

Когда Архаров вернулся в кабинет, доложили о посетителе.

Посетителем оказался человек, чем-то смахивавший на Шварца - такой же на вид незначительный, узкоплечий, с сухим личиком, похожий на чиновника в каком-то скучнейшем и бесполезнейшем учреждении, однако голосистый. Едва перекрестив лоб на Николая-угодника, этот человек, даже не представившись, заговорил весьма сварливо.

– Ваша милость, что ж это такое делается? При предшественнике вашем, господине Юшкове, таких безобразий не слыхано было! Воры уж до того обнаглели, что ночью во дворы вламываются, хозяйничают, как у себя дома! Я человек небогатый, не чиновный, для меня пятиалтынный на извозчика потратить - уже немало, слыханное ли дело - пятиалтынный, однако ж издеваться над собой не позволю! Во вверенном вам городе творится воровство и разврат!

Архаров молча сидел и слушал, шуметь не мешал, имени-прозвания не спрашивал.

На крик в кабинет заглянул без спросу Левушка.

– Вы, сударь, как с господином обер-полицмейстером разговаривать изволите? - возмутился он.

– Сообразно тому воровству, какое его милость допускает! Штат полицейских содержите, про их дурачества вся Москва знает! И ничего, окромя дурачеств! Воры обнаглели беспредельно! Ну, кошелек, бывало, из кармана выдернут, ну, табакерку, ну, белье, что бабы постирали, со двора унесут, но чтобы под покровом ночи!…

– Успокойтесь, сударь, - сказал наконец Архаров. - Мы раньше вашу пропажу сыскали, чем вы о ней спохватиться изволили. Тучков, вели Макарке отвести господина в переулок. А вы, сударь, вперед извольте быть любезны в присутственном месте. И супруге вашей кланяйтесь. В ее годы лишиться кареты было бы весьма огорчительно. Не пешком же к внучатам добираться. Да и вам-то, при вашем слабом здоровье…

Посетитель онемел.

– Ваше сиятельство!… непослушными губами произнес он.

– Ступайте, ступайте с Богом, - скучным голосом велел ему Архаров. - Коли надобно, наш парнишка сядет на козлы, довезет вас до дому. И велите кучеру упряжь наконец починить. Мои люди умаялись, пока ваше имущество сюда доставили.

Посетитель, пятясь и не сводя с Архарова безумных глаз, вышел.

– Тучков, проследи, чтобы его расспросили - кто таков и где проживает, - негромко сказал Архаров. - И, когда он домой поедет, непременно кого-то из наших следом пошли. Можно Ушакова.

– Будет сделано, - пообещал Левушка. И вдруг зевнул - до скрежета за ушами.

Зевота заразительна - Архаров тоже испытал позыв. И вдруг засмеялся, вспомнив лицо посетителя.

Засмеялся и Левушка.

Зная Москву, он представлял себе, как дальше сложится день обокраденного чиновника. Вернув себе экипаж, он тут же, не починив упряжи, поедет по родне рассказывать о своем приключении. А Москве не вредно знать, что обер-полицмейстер отыскивает покражи еще до того, как они были замечены. И зрит насквозь!

– Как это ты понял, что он карету ищет? - спросил Левушка.

– Он пятиалтынный извозчику дал - и от того в ужас пришел, стало быть, давно на извозчиках не ездил. И далековато живет. Сболтнул, что воры во дворе похозяйничали. Кабы в доме - не так бы вопил. И влетел с таким задором, как ежели бы у него со двора арабского жеребца свели. Да - и еще с гордостью вопил. Не у каждого карету крадут, теперь двадцать лет будет о чем вспоминать.

– А я думал - опять на роже написано… - расстроился Левушка. - Матвей не объявлялся?

– А что? Полагаешь, и это тело нужно осматривать?

– Да нет, я про накладные зубы вспомнил.

– Этого Матвея стоит о чем попросить - так тут же у него душа горит, заливать надобно, - буркнул Архаров. - Напрасно я его в Москву перетащил. В столице у него больше знакомств было, больше визитов, а тут он от безделья не знает, к чему себя применить.

– А что, Николаша, неужто полиции свой доктор не требуется? Тело осмотреть, или когда кто из наших пострадает?

Архаров задумался.

– Требуется, поди… Без работы он тут не останется.

– И отдать его под начало к Шварцу!

Немец пьянства не любил, считая его нарушением порядка. Хотя крепкие напитки признавал - скажем, по субботам или по воскресеньям, в определенное время и в постоянной компании можно пить жженку, получая от этого изрядное, но не чрезмерное удовольствие. Прелести многодневного запоя Шварц не понимал и, будь его воля, вылечил бы Матвея скоро и решительно - батогами.

Посетитель пропавшую карету опознал и проболтался: держит ее обыкновенно не в каретном сарае, а прямо у крыльца, сарай от ветхости стал опасен, а разобрать и поставить новый руки все не доходят. Так что вывести ее со двора на пару часов ночного времени, дав гривенник сторожу, чтобы привязал на задворках собаку, несложно. А вот с лошадьми недоразумение - в карету впряжены какие-то совсем посторонние лошади.

Макарка, исполнив роль кучера, вернулся на одной из этих, тоже явно где-то украденных, кобыл, вторую ведя в поводу. И доложил - посетитель, оказавшийся чиновником таможенной службы Прохоровым, проживает на Зацепе, у храма Пресвятой Богородицы. То бишь, опять же - Замоскворечье.

– Не так уж далеко от места, где господин Тучков с Клаварошем ночью воевали, - сказал случившийся при Макаркином докладе коренной москвич Демка. - Стоило эту шавозку взад-вперед таскать…

– А почему Зацепа? - спросил Архаров, знавший далеко не все московские улицы и всякий раз любопытствовавший, откуда берутся их причудливые названия.

– А там в прежние времена таможенную цепь натягивали, - объяснил Демка. - За ней ждали, пока ищут на возах непоказанное вино. Улица, выходит, была за цепью.

– А господин Прохоров - потомственный таможенный служитель… Костемаров, ты рисовать можешь? - вдруг спросил Архаров.

– Смотря на чем! - обрадовался Демка. - Коли углем кляп на заборе…

– Дурак. Я тебе дело говорю. Надобно нарисовать всю эту замоскворецкую местность - где храм Богородицы, где Успенский, где тот дедка живет, что платье принес.

– Ага-а… - протянул Демка и поглядел на Архарова уважительно.

– Сыщи Федьку. Он там целыми днями околачивается и тоже наверняка что-то занятное приметил.

– Да уж не более моего! - обиделся Демка.

Архаров поглядел на него внимательно.

Демка Костемаров, хотя и сделался архаровцем, еще точно не определился - хочет ли он честно служить в московской полиции, или же пережидает, пока его былые подвиги несколько забудутся. В свое время, осенью семьдесят первого, Орлов, единым махом определив на службу в полицию чуть ли не три десятка вчерашних воров, грабителей и убийц, спас их от наказания - хотя и смягченного за службу в мортусах, однако наказания. И Демка некоторое время вел себя очень тихо. В последние же месяцы осмелел. И началось у него некоторое своеобразное раздвоение личности.

Ее воровская часть тосковала о свободе, это Архаров понимал, о внезапных больших деньгах и разгуле, об азарте и дорогих девках - награде удачливому шуру.

Ее полицейская же часть, независимо от воровской, стремилась подниматься со ступеньки на ступеньку и делать карьеру. Причем своим соперником Демка не без оснований считал Федьку Савина. Он видел, что Федька находится под особым покровительством Архарова, и его это раздражало - он не понимал причины покровительства. Они почти ровесники, но Федька - не московский, города не знает и никогда так не будет знать, как Демка, - это раз. Связей в мире шуров у него никогда не было и содействовать в выкупе, скажем, украденного столового серебра, или же узнать подробности какого-то безобразия он не может - это два. А тем не менее Архаров более благоволит Федьке… Обидно, право!

Возможно, именно соперничество и удерживало Демку в полиции.

И вот теперь Архарову любопытно было по живой Демкиной физиономии читать, которая часть натуры берет перевес.

Неизвестно, до чего бы он дочитался, кабы эти научные штудии не были прерваны скрипом двери.

– К вашей милости от княжны Шестуновой, - доложил Тимофей.

Он впустил лакея с потертой ливрее, а уж лакей положил на стол письмо. Архаров завертелся в поисках Левушки. Его взгляд остановился на Демке.

– Костемаров, читай.

Демка вскрыл конверт.

– Милостивый государь Николай Петрович, не извольте более беспокоиться, - прочитал он вслух. - Воспитанница моя Варвара Пухова сыскалась и находится ныне в Санкт-Петербурге у родни… Мы получили о том верное известие…

– Тучков! - на всю Лубянку закричал Архаров.

Левушка был неподалеку - скоро прибежал.

– Тучков, глянь-ка.

Левушка взял у Демки письмо, пробежал, хмыкнул.

– Ну-ка, скачи на Воздвиженку, вызнай подробности. Тут же ни черта нет - какая родня, от кого известие.

– Николаша, я ночь не спал!

– Ничего, разберешься со старой дурой - поедешь ко мне отсыпаться. Больше-то послать некого - с моими орлами она и разговаривать не станет.

Левушка недовольно посопел, забрал письмо и вышел из кабинета.

– А ты побудь-ка тут! - велел Архаров шестуновскому лакею. Он не хотел, чтобы старую княжну предупредили о явлении Левушки. Четверть часа спустя он велел лакею убираться.

К середине дня, так уж вышло, в архаровский кабинет набилось довольно много народу. Абросимов ждал, пока Архаров просмотрит фонарные счета, одновременно Устин вслух читал присланные Шварцем снизу бумаги, и тут же обретался в углу Демка, занятый рисованием. Ему помогал еще один архаровец, Сергей Ушаков, тоже москвич, Макарка стоял у дверей в ожидании приказаний, а Клаварош торчал у окна просто так.

Распахнулась дверь, влетел взволнованный Левушка.

– Дело неладно! - выкрикнул он. - Я ей письмо, а она - шмяк! Я думал, Богу душу отдаст! Насилу отходили!

– То же самое, Тучков, только вразумительно, - попросил Архаров, даже очень миролюбиво попросил, подчиненные за таковой доклад могли сподобиться затрещины.

– Приезжаю, велю о себе доложить, - сказал Левушка, понемногу приходя в себя. - Она, сказывают, никого не принимает. Тут уж я… в общем, прошел к ней.

– Ага, - одобрительно молвил Архаров. - Гляжу, становишься архаровцем.

– Бабы эти в меня вцепились, еле вывернулся. Подхожу, письмо показываю. Сударыня, говорю, нужны подробности. Какая такая родня, кто привез известие, и было ли письмо от самой госпожи Пуховой, или же просто кому-то показалось, будто он ее на Невском в проезжающей мимо карете видел. Она смотрит на меня, краснеет, бледнеет и падать начинает. Я ее подхватил. Сударыня говорю, оставьте дурачества, говорите дело! Она - ни слова. Тут приживалки вой подняли, моськи залаяли. Гляжу - а ведь доподлинно всех чувств лишилась! Сколько живу - впервые такое вижу!

Из чего человек светский мог бы сделать вывод, что нередко прелестницы потчевали любезного поручика Тучкова мнимыми обмороками, дабы сподвигнуть его на амурную отвагу.

– Дальше что предпринял?

– А что тут предпримешь? Сбежал… Жаль, тебя не было - ты бы и по бесчувственному лицу правду прочитал!

– Мне для того там быть не обязательно, - возразил Архаров. - И так видно, что девка в беду попала. Может, и на свете ее больше нет, а старая дура изворачивается. А как поймали на вранье - так и перепугалась до полусмерти.

– К вашей милости дама, - сказал, заглянув, Тимофей.

– Пусть ее Абросимов примет, - отвечал Архаров. - Как я его отпущу.

Дамы хотя и не часто, однако бывали на Лубянке. Главным образом с жалобами: у которой дворовая девка проворовалась, у которой драгоценности непонятно кто унес. Им помогали назвать действительно относящиеся к делу подробности, писали «явочную» и отпускали их с миром.

Абросимов, из тех полицейских служащих, кто пережил в Москве чуму и за кого поручился Шварц, был немолод и наловчился составлять такие «явочные» весьма толково и связно. Тимофей вышел, и стоило Архарову сказать еще два слова Левушке о его вторжении в шестуновский дом, дабы вернуть его на грешную землю, появился опять.

– Ваша милость, она вас домогается. Настырная кубасья.

Архаров тихо фыркнул - коли пущено в ход байковское наречие, стало быть, архаровцы сильно недовольны.

– Проси, - буркнул он и изготовился к краткой беседе. То есть, напустил на лицо суровость и встал, чтобы выглядеть повнушительнее.

Тимофей отступил, пропуская в кабинет женщину, судя по стремительной походке - молодую. Тут же стоявший у дверей Макарка потянул носом и поморщился, Клаварош изумленно округлил глаза, а Левушка на полуслове онемел.

Благоухая парижским ароматом, в кабинет Архарова ворвалась дама лет двадцати трех на вид, одетая в темное, даже не определить словами, какого цвета были ее юбки и накидка. Она не смотрели по сторонам из-под легкого шелкового капюшона, ни даже прямо перед собой, а почему-то в пол. Быстро пройдя, чуть ли не пролетев через кабинет, она чудом остановилась у стола.

Из-под накидки появилась рука, сжимавшая собранную сверху в складки ткань небольшого мешка. Мешок был опущен на архаровский стол, прямо на важные бумаги.

Дама, не поднимая глаз, повернулась и быстрым шагом устремилась в еще открытую дверь. Тимофей только успел шарахнуться - и ее уже не стало.

– Держите ее! - закричал Левушка, когда уже было поздно останавливать.

– Стоять! - тут же раздался голос Архарова.

– Но это же Тереза Виллье!

– Ну и что? - Архаров помолчал и в такой тишине, какая в его кабинете стояла крайне редко, произнес: - Мы знаем, где ее искать.

– Это… - Левушка протянул руку к мешку, но продолжать не стал.

– Сдается, да. Погляди, Тучков.

Левушка развязал мешок, накренил его, и на стол выкатилось несколько серебряных рублей.

Никто, кроме Архарова, Левушки и Клавароша, не знал, что часть сокровищ сундука, из-за которого погиб митрополит Амвросий, оказалась у француженки и легла в основу ее финансового благополучия.

Клаварош первым сообразил, что это за деньги.

– Bete comme ses pieds! - воскликнул он.

– Вот именно! - подтвердил возмущенный Левушка. В конце концов, Архаров заслужил хотя бы скромного «merci», коли уж не светского «je vous remercie».

– Чего? - хором спросили Ушаков и Демка.

Устин же просто онемел.

Архаров молчал, глядя мимо мешка.

Лишь сейчас он запоздало почувствовал, как в нем, где-то в глубине крупного тела, нечто ощущается болезненной судорогой, сжимается, закручивается в шар и каменеет, наподобие ядра. И сам он, весь, с головы до пят, наливается этой гранитной тяжестью: лоб, кулаки…

Левушка взглянул на него - и замахал на всех руками, выгоняя из кабинета. Архаровцы, не в состоянии закрыть разинутых ртов, безмолвно вымелись, и последним, закрыв за собой дверь, скрылся Левушка.

Он еще прогнал всех немного вперед по коридору и тогда лишь заговорил.

– Господи, какая несусветная дура! - воскликнул он. - Как же теперь быть-то?

Левушка имел в виду все сразу - и состояние архаровской души, и дальнейшую судьбу денег.

Оставить их себе Архаров не мог - они ему никогда и не принадлежали. Раздать архаровцам теперь, когда все они состояли на службе и имели оклад месячного содержания, - тоже было бы странно. Разве что фонарей новых на них понаставить, проведя по бумагам, как пожертвование некого благодетеля, пожелавшего остаться неизвестным.

Архаровцы ничего не понимали, только видели - дело нешуточное.

Наконец дверь кабинета отворилась, на пороге встал обер-полицмейстер с мешком. Хмурый, как черная грозовая туча, от которой солнечный летний день вдруг делается ледяным и холодным осенним вечером.

– Устин, поди сюда, - позвал он. - Держи. Раздашь нищим и на храм, хоть бы на Всехсвятский.

– Николаша, там же не менее тысячи рублей… - прикинув по размеру и тяжести мешка, сказал Левушка.

– Мне они без надобности.

Устин принял мешок, после чего Архаров вернулся в кабинет и дверь захлопнулась.

– Ловко… - прошептал Левушка.

Архаровцы же вдруг развеселились.

– Устин Трофимович! Подай на бедность! А вот мне - руки-ноги ядром отшибло, один кляп, да и тот покляп! Сотенку на пропитание! Пожалуй убогому! А вот мне, я турку воевал! Век за тебя молиться стану! - загалдели они, пытаясь выхватить мешок. Устин прижал его к груди и, не желая понимать шутки, бегом кинулся прочь.

Левушка побежал следом.

Он поймал бывшего дьячка уже на улице.

– Устин, хватит дурить. Сдай мешок Шварцу, - велел он. - Потом отнесем сколько-нибудь во Всехсвятский храм…

– Нет! - выкрикнул Устин. - Не велено!

– Нищим, что ли, раздашь?

Устин задумался. Очевидно, вспомнил свою драку с нищими у Варварских ворот, после которой недели две не сходили синяки и еще какое-то время шатались два зуба.

– Нищим, да, - произнес он. - Нищеты своей не ведающим…

Левушка с большим подозрением посмотрел на него. В глазах Устина засветился знакомый огонек. Такой же, как в чумную пору, когда он был полон желания положить душу свою за други своя, служить прекрасной затее и всей жизнью искупить гибель Митеньки.

– Верши… - сурово предупредил Левушка.

Устин покивал, но видно было, что мыслями он вознесся в какие-то опасные высоты.

– Ты хоть до поры подержи деньги на Лубянке, - попросил Левушка.

Устин задумался и помотал головой. Пришлось жестко взять за плечо и препроводить обратно в полицейскую канцелярию.

Но там Левушку окликнул вернувшийся Федька, он отвлекся, а когда стал искать взглядом Устина - того уже не было.

* * *

Саша Коробов к архаровским полицейским делам привлекался редко. Полицмейстер получал немало писем, читать их не любил, отвечать - ненавидел, и письма занимали все служебное время Саши. А неслужебное - книги. Все-таки он не оставил мысли вернуться в университет, но хотел подкопить денег, чтобы уж потом ничто не отвлекало от учебы. Да и подлечиться.

Архаров поселил его у себя на Пречистенке в одном из флигелей, это Сашу очень устраивало, с одной стороны - он всегда был под рукой у начальства и не платил за квартиру, с другой - был достаточно далеко, чтобы устроиться так, как считал необходимым. И первым делом он завел библиотеку.

Та, что у него была раньше, погибла в чумную осень - дом, откуда Сашу увезли в барак, остался вообще без хозяев, был сочтен выморочным и сожжен во избежание распространения заразы. Но хилый студентик, всем на удивление, выжил и вернулся на пепелище. Погоревав о книгах, Саша стал думать - куда же теперь деваться. Университет был закрыт, родня вся пропала, пришлось брести обратно к Донскому монастырю, к доктору Самойловичу, и тот приставил его ухаживать за больными. Сиделка из Саши не получилась, и Самойлович был рад представить его Архарову как человека грамотного. Только про любовь к книгам забыл сказать. Сразу после чумы это было в Коробове серьезным недостатком - он подбирал и тащил домой всякий печатный товар, мало заботясь, что раньше за него хватались чумные руки. А полоскать книги в уксусе, убивающем чуму, он не мог, и коптить их в дыму от навозного костра - тоже.

Саша тосковал по лекциям, вспоминал с умилением, как лазил с профессором Поповым в астрономическую обсерваторию, где учился наблюдать небесные явления. Он раздобыл у приятелей сохранившиеся лекции по физической и геометрической астрономии, читал их, вздыхал, но чем дальше - тем более наука делалась несбыточной мечтой.

Случалось, в свободное время Саша приходил на Моховую, к университетскому зданию, давно обветшавшему и ставшему тесным, смотрел с завистью на молодых студентов, только что из гимназии, бойко трещавших на французском и ввертывавших в речь латинские афоризмы. Это было грустно. Саша знал, что учиться с утра ло вечера ему уже просто не под силу. Однако учился, как мог, и тем утешался…

День его на взгляд архаровцев был скучен, как у немца-булочника. Прочитав с утра вслух те письма, которые требовали ответа, записав вкратце, что велел отписать Архаров, Саша потом делал черновики и нес их Архарову на одобрение, если дело было срочное, прямо в полицейскую контору. Если не слишком срочное - черновики ждали до утра, а Саша погружался в свои безнадежные астрономические и прочие штудии. Одновременно учил французский и английский языки - у французов и англичан выходили прелюбопытные научные книги.

Словом, коли взглянуть со стороны - бывший студент Коробов жил, как у Бога за пазухой.

Гениальное решение Демки Костемарова и Устина Петрова переодеть его в девичье платьице было для Саши подобно снегу, среди летнего полдня рухнувшему рассыпчатым комом на голову. Да еще и Архаров прикрикнул… что делать, пришлось идти в чулан с маскарадными припасами и наряжаться…

Девочка из него получилась самого нежного возраста - лет четырнадцати, не старше, тоненькая, застенчивая. Поверх чуть-чуть для приличия напудренных и собранных сзади в косицу волос нахлобучили кокетливый чепчик, прикололи его шпильками, косицу же распустили и выпустили с боков небрежные прядки.

Поскольку припасливый Шварц имел также белила с румянами, Демка, раздухарившись, сделал из бледного кабинетного читателя книг вполне румяную девицу и даже изготовил из бумажки, замазав ее чернилами, мушку. Налепил ее на Сашу Максимка-попович, утверждая, будто это «плутовка», чье место возле рта, но получилась уж скорее «проказница», потому что Саша не давался, и мушка оказалась почти на подбородке.

Телосложение у двадцатишестилетнего парня было хоть и худощавое, но не девичье. Демка натолкал ему за пазуху всякой дряни, Устин возмутился - не возражавший от растерянности Саша стал похож на грудастую кормилицу, так что в четыре руки всю эту дрянь из-за пазухи вынули обратно. Нацепили две нижние юбки, одну серенькую верхнюю и красный жакетик-карако с фестонами. Такие как раз входили в моду, и Шварц, обследуя разнообразный слам, найденный у очередной шайки налетчиков, прибрал его к рукам вместе с аптекарским сундучком и вызвавшей общее удивление кожаной нижней юбкой.

– Конечно, коли по уму, тебя следовало обрядить девкой подлого звания, - сказал Саше Архаров. - В сарафане все твои прелести были бы скрыты. Но простую девку, если не туда сунет нос, могут и прибить. А ты у нас сейчас похож на блядь с Ильинки, так что не тронут.

Архаров имел в виду, что примерно так могла бы быть одета помощница или служанка в модной лавке. Левушка сообразил это и велел архаровцам, идущим присмотреть за особняком князя Горелова-копыта, разжиться где-нибудь шляпной коробкой или стянуть с веревки сохнущее белье, соорудить узел, как если бы Саша и впрямь был послан модисткой-француженкой к заказчице.

Демка в прошлой своей, доархаровской жизни был вором. Когда попался, успел избавиться от добычи, почему и застрял в тюрьме - вроде все ниточки к нему вели, а доказательств не было. И Шварцу, к счастью, оказалось не до него - были более злобные злодеи. Освободила из тюрьмы Демку чума, довершил это дело Архаров. И раздобыть шляпную коробку он мог без особого труда - скажите только, где оная стоять изволит.

По дороге к Горелову на Знаменку сделали крюк - добежали до Ильинки. И Саша был экипирован должным образом. Коробка была от самой что ни на есть модной шляпы - как раз и прически понемногу делались все пышнее, и дамские шляпы обретали совсем диковинные очертания, так что на обычную голову их бы надеть было уже невозможно, съехали бы до ушей, а на взбитой прическе сидели достойно.

А то, что коробка оказалась не порожняя, Демку совершенно не смутило - мало ли что случится, ну как заглянут к товарищу в коробку, а она и пустая? Теперь же при нем оправдание на все случаи - ищет заказчицу, а бумажку с адресом потерял, то бишь потеряла…

Но, наслушавшись поучений от Демки, Саша намного мудрее и способнее к сыскной работе не стал. Мальчишки, красавчик Максим и Макарка, уже получили опыт выслеживания подозрительных лиц, а Саша имел об этом деле смутное понятие. Живя сперва в университете (дома ночевал, и то не всякий раз), затем - в архаровском особняке, законов не нарушая, на самом деле он имел о полицейской конторе туманное представление.

Вот сейчас Архаров велел околачиваться на Знаменке возле гореловского дома в надежде, что явятся какие-то посетители, говорящие по-французски либо, учитывая давние политические симпатии князя, по-немецки. Так что же - подходить к ним бесстыдно, наставляя ухо? И другого Архаров с Демкой, Шварцем и Левушкой не учли - Саше довольно редко приходилось вести беседы на французском и немецком, он знал языки по книжкам и даже не всегда понимал Клавароша, который и сам норовил побольше говорить по-русски. А немец Шварц изъяснялся исключительно по-русски, да еще занудно-возвышенным штилем, хотя мог и простонародное словцо ввернуть. В книжке-то хоть час гляди на буквы, пока их сочетание не сделается понятным. А живая речь - как воробей, булькнуло-квакнуло - и не поймаешь.

Сбежать было невозможно - где-то, справа и слева, спереди и сзади, находились Демка и мальчишки.

Саша прошелся со своей шляпной картонкой взад-вперед, как бы разглядывая дома, прошелся вдругорядь, остановился как бы в задумчивости - ну, не было подозрительных особ, говоривших на французском! Он ощутил страшную неловкость от своего положения - казалось, все мимобегущие девки, бабы и женщины мещанского сословия глядят на него с хитростью и издевкой: видим, мол, кто ты таков под твоими юбками!

А тут еще горе - мужик стал на него поглядывать. Вот так - ворота особняка, вот так, напротив и наискосок, стоит в мнимой задумчивости Саша, а вот этак - мужик, совсем неприятной наружности, скуластый, узкоглазый, и лицо такое темноватое…

Саша перешел подальше - вот только мужского внимания ему сейчас и недоставало. Мужик за ним не последовал, но поглядывал. Стоял себе, ковырялся пальцами в дешевой табакерочке, был делом занят - понюшку брал. Саша остро пожалел, что не пристрастился к табаку, - всякий владелец табакерки имеет законное право хоть полчаса стоять посреди улицы, ублажая свои ноздри, и никто на него не взглянет, дело привычное. Но, с другой стороны, дамы еще только осторожно подступались к новой забаве, и модистка из французской лавки, нюхающая посреди улицы табак, как раз и привлекла бы к себе ненужное внимание.

Мощно и с немалым наслаждением чихнув, мужик спрятал табакерку и направился к Саше. Теперь было видно, что он простого звания - кафтан из дешевой каштанового цвета байки, без позумента, башмаки простые, ни кружевца, ни строчки золотного шитья. И черные волосы убраны просто, не напудрены, схвачены сзади ленточкой, и только, жесткий хвост торчит метелочкой, а шляпа - самая что ни на есть дешевая. Не то чтобы книжник Саша разбирался в ценах на шляпы, но видывал в архаровском особняке и очень дорогие, с плюмажами, с бриллиантовыми аграфами. В этой же не иначе как под дождем прогуливались.

– Искать кого изволите? - полюбопытствовал мужчина, улыбкой показывая свою доброжелательность.

От улыбки глаза сощурились и совсем исчезли, губы же раздвинулись неестественно, отчего широкое лицо сделалось весьма неприятным.

Саша растерялся. И не сказал ни слова, только отступил назал.

– А я гляжу - такая прелестная барышня стоит. Хотел было услужить, - продолжал мужчина. Теперь Саша определил его возраст - около тридцати. Хотя с такой азиатской рожей точно не скажешь - бывает, встретится калмык-швейцар с гладкими щеками, а ему уж под шестьдесят. Калмыков в прислуге держать все еще модно, их еще детишками в Петербург и в Москву привозят, тут их и выращивают, и женят, но этот, сдается, был иного роду-племени.

– Коли барышня кого поджидает, могу беседой развлечь, так время быстрее пролетит, - сказал сообразительный азиат. По-русски, впрочем, изъяснялся, как природный русак.

Саша все еще молчал. Не имея опыта бесед с прелестным полом, он не знал, чего ждать от такого уличного приставалы и как сделать ему укорот.

– Приятно, коли барышня скромница, - заметил приставала. - Такие скорее прочих себе женихов находят.

Саша смотрел в землю, моля Господа, чтобы на азиата обратили наконец внимание Демка или мальчишки.

– А вот встанем так, в стороночку, - не слишком смущаясь его молчанием, предложил азиат. - Не то проедет карета, а кучера норовят колесами по луже прокатить. Так обрызгает - не отчистишься!

Тут он был прав - и ждать ли чистоты от лужи, в которую всякая пересекающая ее лошадь свою надобность справляет? Саша оказался в неком воздушном объятии - прикасаться к нему азиат не прикасался, но так округлил руку, что Саша вынужден был сделать, охваченный этой рукой, несколько шагов в нужном азиату направлении.

При этом он оказался задом к гореловским воротам.

Это было некстати. Его сюда послали выслеживать гостей, а не любезничать с азиатами. Поэтому Саша попытался проскочить мимо приставалы.

– Да стой же ты, дурочка, не обижу, - прошептал азиат. - Хошь, пятак дам, только постой тут со мной, мне так надо… Стой, говорю…

В Сашино плечо вцепились жесткие пальцы. Азиат сжал их так, что причинил боль, но щурился при этом вроде бы с улыбкой. Тут лишь Саша поглядел ему в глаза и вдруг понял: перед ним - зверь. Азиат так скалился, как будто хотел перегрызть горло.

Самое жуткое - Саша лишился дара речи и не мог даже закричать, чтобы позвать на помощь. А ведь и Демка, и мальчишки были где-то поблизости. Он безмолвно рванулся, но был удержан железными пальцами.

– Стой, дура… стой, говорю… - шептал азиат, глядя мимо Сашиного лица и ничего более не предпринимая. От этого было еще страшнее. А ведь бывает и так, что совсем посторонние люди на помощь обиженным девицам приходят, Саша даже вспомнил такую историю, нужно только сделать нечто…

Догадавшись, он выронил свою шляпную коробку, и она покатилась прямо под копыта лошадей.

Это был сигнал бедствия!

Если бы Демка увидел, как катится эта картонка и никто не бежит за ней следом, он бы уж догадался - дело неладно. Но он не появлялся, и мальчишки - тоже.

Лошади же взялись на Знаменке неспроста - они выволакивали со двора князя Горелова-копыта экипаж. Именно выволакивали - как оно и полагается после дождя, вся улица была в огромных вязких лужах, и хотя сейчас вовсю светило солнце, сохнуть они что-то не желали. Одна вольготно расположилась прямо в воротах гореловского особняка.

Азиат невольно проследил взглядом движение шляпной картонки. Он увидел, как две первые в запряжке лошади вскинулись, насколько позволяли дышло и сбруя. Закричал кучер, шлепнулся на конские крупы кончик длинного кнутв, копыта рухнули на страшную шляпную картонку.

Эта секундная задержка княжеской кареты в распахнутых воротах перед самым поворотом имела для азиата некое значение - он замер, глядя на каретные окна, потом оттолкнул Сашу и побежал по Знаменке вперед, словно скороход, которого вельможи пускали перед своими экипажами.

Саша шлепнулся наземь.

И сейчас, когда непонятная опасность исчезла, в нем проснулись и голос, и соображение.

Азиат не просто впереди кареты помчался - он хотел, напротив, бежать за каретой, и выиграл, сколько мог, форы. Кто-то привиделся ему за каретными окнами, возможно, сам князь Горелов-копыто, а может, князь был там не один…

Саша вспомнил, зачем он поставлен у ворот особняка в женском платье и с дурацкой картонкой, от которой, как и от шляпки в ней, осталась одна пестрая лепешка. Он поставлен следить, выслеживать, выведывать. Особо много ему не разъясняли, он понял только, что князь может вести с кем-то опасные переговоры. И что Архарову нужно знать все досконально.

Саша вскочил с земли и побежал за каретой.

Он понимал, что долго этой гонки не выдержит, но хотел сделать хоть что-то! Чтобы не было потом, на Лубянке, стыдно перед архаровцами.

И добежал до Каменного моста, и перебежал мост, уже не видя перед собой кареты, а видя лишь дорогу под ногами и потеряв всякое соображение. Одно осталось в нем - мысль о необходимости передвигать ноги, побыстрее ступать левой, правой, левой, правой, а получалось все медленнее и медленнее. Наконец он упал.

Карета удалялась, Саша затуманенными глазами смотрел вслед. Он вовеки не подозревал в себе таких способностей - способности перепугаться до немоты, способности бежать, потеряв голову. И ему было странно - он перестал понимать, что такое с ним творится.

Отчасти это объяснялось тем, что бегал он очень редко и едва не задохнулся.

Какие-то добрые бабы попыталсь ему помочь - подняли, оттащили в сторонку, усадили наземь, прислонив к столбику ворот, стали расспрашивать, но говорить он не мог. Как только чуть наладилось дыхание - сгорая от стыда, поблагодарил по-французски, незнание русского избавляло от объяснений. И слушал сочувственные домыслы, понимая, что все его подвиги - глупость невообразимая, сплошное дурачество…

Был миг обиды - почему сгоряча отправили его, переодетого и неопытного? Есть же в полицейской конторе свой знаток французского - Клаварош! Почему было не послать за Клаварошем Макарку, а делать заведомую глупость?

Он и не заметил, что поблизости остановилась карета.

Тот, кто сидел в экипаже, послал человека разузнать - с чего вдруг на неподходящем месте сгрудились бабы, не проехать, не пройти.

Бабы и принялись наперебой доносить - кто-то видать, гнался за девкой-француженкой, неслась, себя не помня, рухнула, теперь вот вроде и в себе, но и не в себе, бормочет невнятицу. И нашлась умница, которая видела - за девкой гнался зверовидного образа кавалер, размахивая саблей.

Человек подошел к дверце кареты, дверца приоткрылась, он тихо доложил о разведанном и получил краткое приказание.

Саша, которого добросердечные бабы загородили своими подолами от всего мира, ничего этого не заметил. Он понимал, что нужно вскочить, прорваться сквозь бабье кольцо и дать деру, но от расстройства чувств совсем одервенел. И то - не часто ему доводилось в последнее время испытывать потрясения, разве что Архаров прикрикнет.

Он осознал беду, когда бабы расступились, а крепкая мужская рука, пробившись сквозь юбки ему под коленки, рванула вверх, другая рука тут же поддержала спину - и Саша, все еще тяжело дыша, поехал по воздуху.

Рванулся было - да опоздал. До распахнувшейся каретной дверцы оставался лишь шаг - и Саша впорхнул в карету, распростерся на полу. От ужаса он зажмурился.

– Гони! - услышал он негромкий мужской голос, и тут же дверца захлопнулась.

Много всякого творилось на Москве - а вот чтобы посреди улицы похитили архаровца, закинули в карету и увезли вскачь - так это впервые!

Саша себя архаровцем, понятное дело, не считал - он был тих, задумчив, опрятен и в часы отдыха, когда не хотелось читать, более всего любил клеить красивые аккуратные конверты из плотной бумаги - это добро всякий секретарь заготавливал для себя сам. Но, служа полицмейстеру, он часто привлекался для канцелярских дел в Рязанском подворье и, как Устин Петров, не делал большой разницы между полицейской конторой и личным делопроизводством Архарова. С точка зрения Москвы Саша был чудаковатым, даже с придурью, но все ж - архаровцем.

Карета выкатила на тот самый Каменный мост, по которому, четверти часа не прошло, унеслась карета князя Горелова-копыта. И уже на мосту к Саше обратился звонкий женский голос, причем - по-французски. Он поднял голову и увидел даму.

Молодой он бы ее не назвал - даме было куда за двадцать пять. Поверх серо-голубого платья, понизу отделанного большими курчавыми рюшами, дама куталась в атласную накидку, ярко-голубую, с капюшоном, который был отделан по краю тоненьким таким забавным кружевцем. Рядом сидела другая женщина в коричневом платье и коричневой же накидке без всякого кружевца - видать, компаньонка. И тоже немолодая - за тридцать.

Не то чтобы Саша так уж разбирался в дамском возрасте - он даже на архаровских сенных девок глаз не подымал, но тут он как-то сообразил - не девицы…

Дама по-французски осведомилась, хорошо ли себя чувствует мадмуазель и как ее звать.

Саша молчал. Положение было дурацкое.

Компаньонка уверенно выразила опасение, что от пережитых опасностей у мадмуазель происходит нервная горячка.

– Но вы француженка? Вы из Франции? Одно только слово скажите! - допытывалась дама, и склонилась к Саше, и белые пальчики коснулись его щеки, проскользнули к затылку, женский аромат, сладкий и пряный, овеял его, обеспокоенное лицо незнакомки вдруг оказалось совсем близко…

– Да, мадам… - тихо отвечал Саша. И ничего удивительного - от волнения еще и не то ответишь.

– Какое счастье! Сам Господь посылает тебя нам, моя красавица! - воскликнула дама. - Где бы ты ни служила - переходи ко мне, моя прелесть, я положу тебе жалования вдвое больше! Моя Туанета, дрянь, шлюха, сбежала с толстым торговцем! Он даже не пудрит волос, а стрижет их, как сибирский варвар! Не отказывайся сразу, ты должна сперва увидеть мое жилье! Туанета оставила платья - я подарю их тебе! Ты за год скопишь себе такое приданое, что в Париже блистательно выйдешь замуж! Ну же, решайся, мое дитя!

– Но, мадам, я не могу… - пробормотал Саша по-французски, - У меня обязательства…

У него и до этого приключения голос был слаб, а теперь архаровский секретарь и вовсе, пустив петуха, словно пятнадцатилетний мальчишка, удивился бы собственному писку, когда бы имел силы удивляться.

– Какие глупости! Камеристка мне необходима…

Карета катила по Замоскворечью, и Саша, сидя не полу, не видел, куда его везут, а женщины наперебой расписывали его будущее счастье. Даме нужна была девица для услуг, непременно француженка, и коли Саше не угодно упустить свой шанс, он обязан соглашаться!

– Я служу уж второй год, премного довольна, - усватывала и компаньонка. - У себя в Компьене я никогда не заработала бы на такие кольца, как эти, полученные в подарок от хороших господ!

И показала руку, на которой как раз и сверкали четыре перстня, показавшиеся Саше подозрительно огромными. Тут же была предъявлена и табакерочка, и золотая мушечница с эмалевой крышечкой, и даже предложено прямо в карете налепить Саше на личико мушек - и главным образом на лоб, потому что такая мушка означает скромность.

Зная неплохо французский, худо-бедно немецкий, читая с лексиконом по-английски и разбирая неизбежную для образованного человека латынь, Саша решительно не знал особливых языков щеголей и щеголих. А было их немало - язык веера, язык налепленных на лицо и грудь мушек, язык цветов. Красавицы вели с поклонниками беззвучные разговоры, умея ловко назначить час свидания или же предупредить о некстати вспыхнувшей мужниной ревности.

Полагая, что Саша, как подсказали жалостливые бабы на Знаменке, служит в какой-либо лавке на Ильинке, хозяйка экипажа и ее подруга толковали между собой так, как если бы он понимал, что значат эти «галантные», «тиранки», «злодейки», «шалуньи», «кокетки», и до него не сразу дошло, что речь идет о содержимом мушечницы, об этих крошечных кружках из черного муара и тафты, даже из бархата, придававших столько смысла жизни щеголихи. Расшалившись, дама и ее компаньонка даже налепили друг дружке на лица, впридачу к уже украшающим их, хозяйке - около левого глаза мушку «влюбленная», компаньонке же с хохотом - на кончик носа, и эта обнаглевшая мушка по справедливости звалась «дерзкая».

Зазевавшийся Саша не сразу понял, что пора сопротивляться, и заполучил две мушки рядышком на левой щеке, что означало склонность к галантным похождением и жажду поцелуя.

– У нас мало времени, - сказала дама, поглядев на дорогие часики, висевшие у нее на шее.

– Я говорила, что незачем заезжать к этому варварскому князю, - отвечала компаньонка. - После того, как они с Перреном так страшно кричали друг на друга, я еще удивляюсь, что он вообще у нас появляется.

– Это все из-за глупости, которую сделал де Берни. Ему, когда стало ясно, кто любовница того петербуржского офицера, следовало послушаться князя, оставить офицера в покое и отпустить его с миром. А он продолжал игру…

– И доигрался. Но кого бы не соблазнил тот прелестный букет лилий?

– Не для меня он добывал тот букет, это был бы слишком дорогой подарок. Я едва выпросила его на два вечера поносить…

Саша навострил уши - вот теперь разговор сделался весьма любопытным!

– Будь умницей, Розина, - сказала дама, - и мы вместе, отделавшись от Перрена, уедем в Петербург. Но для этого придется помочь князю в его беде. Я готова принять участие в добром деле - если он нам за это неплохо заплатит.

– Если узнает Перрен, он нас убьет…

– Он ничего не сможет нам сделать.

И далее речь пошла о каких-то парижских похождениях этого загадочного Перрена.

Меж тем карета, повернув налево, катила довольно долго и наконец, сделав еще крутой поворот, встала во дворе.

– Вставай, дитя мое, - сказала дама. - Вот мы и прибыли.

По обстоятельствам Саше пришлось выходить из кареты первым - иначе дамы в их пышных юбках принуждены были бы через него карабкаться. Он вышел - и обнаружил себя в небольшом, но ухоженном дворике, даже более того - ворота, отворившиеся, чтобы принять карету, еще были распахнуты, а привратник пустился в беседу с лакеем, несущим коробку на манер шляпной картонки.

Дом был розовый, несколько странный на вид - не с балконами, а с открытым каменным гульбищем во втором жилье, длинным - почти во весь фасад.

Следовало бежать. Удирать следовало стремглав!

Тем более, что на крыльцо вышел кавалер, распростер дамам объятия и устремился самолично вынимать их из ареты, причем тут же по-свойски расцеловал.

Чем-то этот кавалер вдруг сделался для Саши подозрителен. Улыбчивость и статность, приятная дородность вроде и внушали расположение, однако…

В отличие от архаровцев, для Саши слово написанное означало куда больше, чем слово прозвучавшее, и даже чем понятие, этим словом означаемое. Написанные слова он помнил крепко. А тут возникло ощущение, что темноглазый и темнобровый мужчина чем-то знаком, как если бы Саша о нем в книге прочитал…

Но он не читал книг, в которых сочинитель преподносил бы словесные портреты, он читал книги научного содержания или же великолепные французские трагедии. Портрету взяться было неоткуда. Брови? Так многие щеголи их подбривали и красили, чтобы образовались две изящные дуги… Французская речь? На то он и француз…

Саша встал пнем, долго и мучительно пытался вспомнить, где, на каких страницах, ему попадалась эта рожа. И вдруг сообразил - не в ней дело, в пуговицах! Что-то такое пуговичное застряло в голове. Чьи-то приметы на бумаге, для прочтения вслух архаровцам, и особо почему-то было сказано про серебряные пуговицы одинакового фасона, только на кафтане большие, а на камзоле поменьше. Ну вот же они!… И наряд модного цвета, серовато-зеленого, вроде бы зеленая ткань пыльцой присыпана.

Наконец озарило - это же приметы того молодца, что увез из модной лавки недоросля Вельяминова (с легкой руки Архарова иначе бедолагу в полицейской конторе уж не звали) и завез его в тайный игорный дом!

И страницу прочитал вслух Устин, а потом ее взял Саша, просмотрел еще раз…

Но описание наряда в памяти застряло, а описание лица отчего-то выветрилось. Саша напряг все свои способности, составляя словесный портрет, чтобы запомнить его слово в слово и тут же бежать на Лубянку. Хоть что-то доброе и он, выходит, способен совершить! Хоть и нечаянно.

– Ростом с Федора, ежели снять с каблуков, рылом кругловат, в меру пузат, так что последняя на камзоле пуговичка, будучи застегнута, очень даже пузо обрисовывает, так что камзол морщит…

Затем полагалось хоть одним словечком обозначить глаза, волосы, прямизну носа и бородавки, буде обнаружатся.

– Глаза темные под темными же бровями домиком, а красит их или нет - того издали не понять, нос и рот обыкновенные, волосья напудрены и уложены в две букли, сзади зеленоватый бант и коса в мешочке… кажись, все…

Вот теперь бы и бежать.

Ан нет.

Саша замер, глядя на этого человека во все глаза.

Он начал вспоминать все, с ним связанное.

Беспечно болтающий по-французски кавалер, надо полагать, и впрямь был тем, кто увез из модной лавки недоросля Вельяминова и свел его с шулерами. А из-за шулеров, коли верны догадки Архарова и архаровцев, застрелился гвардеец Фомин… и подумать-то об этом тяжко…

И письмо от парижанина Габриэля де Сартина тут же вспомнилось. Хоть отвечал-то на него Клаварош, а первым читал Саша, и на пару с Клаварошем они перевели его Архарову во всех подробностях, каких слов не знал по-французски Саша - те знал, естественно, Клаварош, а чего не мог сказать по-русски Клаварош - передавал, как умел, Саша…

Стало быть, тот притон, который вся Лубянка ищет и сыскать не может, сам вот-вот примет секретаря Колобова в объятия?! Господи Иисусе!

Дама с компаньонкой вспомнили про Сашу и окликнули его с крыльца.

– А это, господин де Ларжильер, наше новое приобретение, мы модистку с Ильинки переманили! Скромница и немногословна - как раз такая девица нам нужна взамен наглой мерзавки Туанеты.

– Вы, милая Луиза, блестяще умеете находить и приручать людей.

– О, я ее не искала! Бедную девушку сбила карета, мы всего лишь хотели оказать ей помощь…

Саша, которого разом произвели и в бедные девушки, и в модистки, и в скромницы, и в жертвы опрометчивой езды, тем не менее отметил: де Ларжильер! Была, была эта фамилия в показаниях! Была!

Вот теперь следовало принимать решение…

– Как вас звать, дитя мое? - спросил, спускаясь, вальяжный кавалер.

Саша с француженками дела не имел, разве что с героинями трагедий, так их звучные имена сейчас совершенно не годились. Назваться Федрой или Ипполитой он никак не мог. А вот одно пригодное из памяти выскочило - давным-давно, когда они с Устином писали для графа Орлова, отъезжающего в Санкт-Петербург, донесение по охоте за шайкой мародеров и по взятию их в плен, была в доме князей Ховриных француженка-гувернантка…

– Тереза Виллье, к услугам вашей милости, - совсем тихо сказал он. И совсем низко склонил голову в беленьком чепце с голубой ленточкой.

– Она согласна! - воскликнула Луиза.

– И точно скромница, - заметил кавалер де Ларжильер. - Юбка до пят. Проследите, Луиза, чтобы более в нашем доме таковой скромности не водилось.

Луиза рассмеялась. Тут же компаньонка схватила Сашу за руку и потащила на крыльцо.

Юбки в том году еще носили короткие, хотя к тому и шло, что они удлинятся. Видны были башмачки и даже щиколотки - у кого стройные. Молодежь на Ильинке ножек не прятала. А вот Саша, оказывается, прятал - хотя это вышло само собой. Во-первых, в кладовке у Шварца других подходящих юбок не сыскалось, во-вторых, дамских туфелек он там не держал, и потому Саша пошел на первое в своей жизни наружное наблюдение в обычной своей обуви - в тех самых туфлях, в которых ходил по архаровскому особняку. Были они обыкновенные, черные, со скромными пряжками и с тупыми, чуть округленными носами. Ни одна женщина, хоть краем глаза на них глянув, не признала бы их за дамские. Так что длинные юбки оказались даже кстати.

Еще можно было вырваться и убежать, еще были открыты ворота!

Но Саша решил - нет уж, если сейчас дать деру - потом он вовеки не найдет этой улицы и этого дома. Надо все высмотреть подробно - и тогда уже, ночью, скрытно, выскользнуть и уйти, оставляя в известных местах знаки.

Можно известки где-нибудь отломить и ставить белые крестики - про такое он уже однажды читал…

Двигал им отнюдь не азарт - Саша по натуре был тих и склонен к созерцанию. Но при этом имел некоторое самолюбие. Со стороны его было не разглядеть - во всяком случае, ни Архаров, ни архаровцы о нем не подозревали. Саша сам ставил перед собой цели и сам перед собой отвечал за их достижение. Сейчас ему было попросту стыдно за то, что он испугался дикого азиата и не смог так распорядиться своим дыханием, чтобы его надолго хватило, а разогнался, от напряжения сил утратил разум и грохнулся прямо посреди улицы.

Именно стыд перед собой удержал его и приказал не ерепениться, а следовать за компаньонкой туда, куда она ведет.

– Меня зовут Розина, - быстро говорила на ходу компаньонка. - Идем скорее, что ты плетешься? Жить будем в одной комнате. Там есть большой шкаф и умывальник. Два платья проклятая Туанета оставила, но чепцы забрала, тебе понадобятся чепцы, сейчас я дам тебе батист, ленты, ты быстренько сделаешь два - себе и мне, но не дормезы, а по новому образцу, только ленты положишь не слишком яркие, ну да что я тебя учу…

Чего-чего, а обычного скромного чепчика, который дамы носят в комнатах, Саша отродясь вблизи не видывал. Нянька, которая его воспитала, носила платок, завязывая его спереди на узел с торчащими концами; тетки, к которым его возили в гости, для приема родственников наряжались в парадные чепцы-карнеты; сестриц не имел; в университете тоже никто в чепчиках не хаживал…

Но спорить он не стал.

Поскольку они прибыли с парадного входа, Розина повела Сашу на антресоли, где жили слуги, через гостиные, поразившие его убранством. Особенно изумило количество стульев, стоящих вдоль стен и вокруг больших овальных столов. В самой большой гостиной места хватило бы для сотни человек, и посередке имелось место для танцев по меньшей мере на восемь пар торжественного менуэта.

– Ты когда-нибудь видела такие люстры? - спросила Розина.

Саша поднял голову - их оказалось пять штук, одна посередке, четыре по углам воображаемого квадрата, все одинаково трехъярусные. Сейчас свечи не горели - хватало света из трех окон, обрамленных красивыми золотистыми шторами.

– Ты не представляешь, Тереза, какие тут бывают кавалеры! Не будь дурочкой - и тебе тоже перепадет! Ну, что ты все время молчишь? Ты действительно скромница? Это тоже неплохо - многие любят скромниц!

Тут раздался дикий взвизг, и прямо Саше в лицо полетели бутылки.

Он отскочил, а Розина закричала так, как кричат пресловутые парижские торговки рыбой, если кто-то вздумает обидеть их товарку:

– Дурак, скотина, грязная задница, дерьмо! Ты не нашел себе другого места?!

Бутылки, не долетев до Саши, странным образом вернулись, все три, в руки к выскочившему из-за спинки стула человеку - тощему, длинному, черному и носатому, в расстегнутой рубахе, из-под которой на груди торчала густая черная шерсть до самого горла. И замелькали в его руках, подбиваемые вверх не только ладонями, но даже локтями.

Саша уставился на это диво - он пренебрегал ярмарочными увеселениями и едва ль не впервые видел такого ловкача, да еще и мохнатого.

– О-ля-ля, крошки! Спляшем? Тарантелла! - выкрикнул, а точнее - взвизгнул этот шут, подскакивая и презабавно вертя курчавой головой.

– Пусть с тобой черти в аду пляшут! - отвечала Розина. - Идем, Тереза, этот шут еще будет приставать к тебе со своими дурацкими нежностями! Хоть бы его вышвырнули отсюда туда, где подобрали!

Человеку, как видно, не было дела до ругани - продолжая подбрасывать свои три бутылки, он вскочил на стул.

– Я убью тебя! - закричала Розина. - Грязными башмаками - на атлас! Я пожалуюсь господину де Перрену!

– Какие башмаки, разве я посмел бы?!

Тут Саша увидел, что причудливый господин с удивительно скрипучим голосом скачет по мебели босиком.

– Сумасшедший! - Розина опять схватила Сашу за руку и повела через гостиную к незаметной двери. - Его держат в доме, как большую и вредную обезьяну, но это уже не смешно, это отвратительно, в Париже господин де Перрен себе бы такого не позволил, о, у него бывал весь Париж, вся знать, какого черта он все бросил и поехал в эту проклятую Москву?

Саша слушал и мотал на ус. Хотя и не все слова понимал.

– Хочешь орехов, детка? - спросил сумасшедший господин. - А ну, поди сюда!

Конечно же, Розина устремилась прочь, но он догнал и совершенно нелюбезно ухватил ее за нос, подергал - и, к огромному Сашиному удивлению, на пол, на дорогой наборный паркет, из носа посыпались орешки! И затрещали, разбегаясь!

– Угощайся, моя голубка! - с тем босоногий чудодей кинулся прочь, но Розина поспешила следом, крича:

– Мои серьги! Негодяй, дерьмо, верни мои серьги!

Саша попятился. Не могло того быть, чтобы злодей, вытрясая из Розинина носа орехи, той же рукой исхитрился снять с нее обе серьги, однако ж произошло! Дразня девицу, он обежал вокруг гостиной, потом кинул сережки на консоль, показал язык и ускакал.

Розина схватила их и вернулась к Саше.

– Держись от него подальше, Тереза, - сердито предупредила она. - И не бойся жаловаться господам на итальянскую обезьяну! Ее нужно держать взаперти и выпускать только когда соберутся гости…

Саша не понял туманной логики этих слов и пошел за Розиной дальше, уже не просторными парадными комнатами, а узкими коридорами, а потом такой же узкой лестницей - наверх. Наконец они оказались в тупичке. Розина большим ключом отворила дверь.

– Входи, вот тут, справа, твоя постель. Проклятая Туанета забрала покрывало! Ничего, мадам Луиза даст тебе денег на новое, если ей сегодня повезет и Бог пошлет хороших гостей.

Розина опустилась на колени и вытащила из-под кровати большую рабочую корзину с крышкой, взгромоздила ее на стол, стала добывать мешочки, моточки, сверточки.

– Вот! Не какой-нибудь бумажный, а самый доподлинный шелковый батист! Ты должна выглядеть достойно и кокетливо. Давай, скрои и приметай ленты…

Саша уставился на это богатство в ужасе. До сей поры он кроил лишь конверты из плотной бумаги для архаровской переписки.

Розина же стала быстро раздеваться. Она скинула свою коричневую накидочку и стала ловко распускать шнурованье на спине. Голубые банты, украшавшие корсаж, оказались завязанными навеки, и очень скоро платье сползло с плеч Розины, она выпростала руки и сдернула его с боков, а затем и вышла из него.

Саша впервые в жизни увидел, что у женщин под платьем. А был это фишбейновый корсет с небольшими фижмами. По летнему времени Розина не злоупотребила нижними юбками, на ней была одна, и та лишь закрывала колено.

Сняв корсет и приделанные к нему фижмы, Розина осталась в одной рубашонке с широким вырезом и рукавами по локоть.

– Как хорошо! - воскликнула она. - Так я лягу поспать, иначе вечером буду совсем нехороша собой, а ты, детка, займись чепцами. Главное, чтобы они вышли очень кокетливы и симпатичны…

Саша не совсем понимал, зачем среди бела дня укладываться в постель, но спорить не стал. Тем более, что в споре обнаружились бы несовершенство его французского языка и, возможно, подвел бы голос - сколько ж можно пищать?

Скинув туфельки, Розина забралась под одеяло, послала Саше воздушный поцелуйчик и повернулась к нему спиной.

И действительно заснула.

Саша подождал, прислушался, позвал Розину - она не ответила. Тогда он тихонько встал. Вот теперь можно было на цыпочках пройти по дому, все разглядеть, а главное - по виду из окон определить местоположение. Не может быть, чтобы рядом не нашлось ни одного церковного купола с крестом! А запомнить его приметы несложно, главное - себе самому их изложить словесно.

Из Розинина окна были видны далекие крыши, тесовые и даже соломенные, и, кажется, блеснула река. Саша вышел, спустился по лестнице и попал в тот самый узкий коридор, который, очевидно, огибал парадные помещения. Сделано это было для удобства - чтобы прислуге не носиться через гостиные, а возникать из стены и исчезать в стене, на манер благовоспитанных привидений. И именно для удобства гостей - а слугам было тут и темно, и тесно, особенно женскому полу в его широких юбках.

На Сашу фижм не нацепили по уважительной причине - их в чулане не сыскалось. Поэтому он шустро проскочил по коридору и свернул в другой, там уж пошел на цыпочках.

Другой коридор вывел к новой лестнице. Саше требовалось окно, глядевшее не в сторону реки, а куда-нибудь еще, и желательно, чтобы это окно было повыше. Он поднялся из второго в третье жилье и остановился - от лестницы расходились два коридора.

Тут он и услышал скрип за спиной.

Он обернулся, чтобы тот, кто вышел из дверей, не подумал, будто он здесь совсем чужой и собирается, натворив бед, удрать. Надо сказать обернуться стоило Саше немалых душевных усилий. Но когда он это сделал - громко ахнул!

В коридоре у открытой двери стоял мужчина, держа на руках женщину. Женщина эта, в бледном дезабилье, откинулась, как неживая, и Саша особо отметил свисающую руку. Мужчина же оказался знакомцем - это был давешний азиат.

Саша узнал его - но и он узнал Сашу.

Азиат попятился, попятился и Саша.

– Стой! - тихо велел азиат. - Ступай сюда…

Саша помотал головой и кинулся прочь.

Остановился он где-то наверху - там, где кончалась лестница. А кончалась она высоко - особняк, сдается был построен на французский лад, в три жилья и мансарду. Понимая, что азиат с женщиной на руках за ним не последует по крутым ступенькам, Саша затаился. И лишь полчаса спустя, молясь всем святым, осмелился спуститься в третье жилье.

Азиата не было, зато донеслась музыка. Кто-то играл на флейте, но играл странно - повторял один и тот же пассаж. Саша пошел на звук в надежде узнать что-то новенькое. И услышал за дверью голоса.

Говорили по-русски.

– Пыль я всюду смахнула, горшки полила, свечи поставила, чехлы сняла, мел, щетки, корытца, фишки и платки разложила, колоды на всех столах, чего еще надобно? - спрашивала баба.

– Довольно, ступай к себе, - распорядился мужской голос.

В разные стороны разбежались шаги - одни каблукастые и тяжелые, другие легкие, босоногие. Пропала и флейта.

Саша заглянул в дверь.

Он увидел большое помещение, по вечернему времени - уже довольно мрачное.

Хорошо, что он заглядывал в узенькую щелочку - минуты не прошло, как помещение осветилось, хотя и весьма тускло. Вошел лакей в ливрее, принялся зажигать свечи в подсвечниках и больших многоярусных жирандолях с хрустальными подвесками, что стояли на консолях и на каминной полке. Вошел также мужчина, одетый в простой кафтан, не в ливрею, стал спускать многорожковую люстру, лакей же, обойдя ее по кругу, зажег свечи и в люстре.

Помещение преображалось на глазах и явилось чуть ли не бальным залом, украшенным вдобавок цветущими померанцевыми деревьями и миртами. Растения составляли боскеты, как в хорошо разбитом парке при богатой усадьбе, разделяя таким образом столы для карточной игры и образуя как бы кабинеты, в которых стояли канапе на две персоны, обитые дорогим штофом, и кресла с подлокотниками.

Стоило лакею зажечь все свечи, как зазвенели голоса и в зал вошло целое общество.

Это были прекрасно одетые дамы, пять или шесть, а с ними несколько мужчин, тоже в богатых кафтанах. Дамы звали мужчин присесть на изящные канапе, скрытые деревцами, смеялись зазывно и трещали по-французски, тут же явился лакей с подносом и стал безмолвно предлагать напитки - может, прохладительные, а может, и какие иные.

Саша обратил внимание на статного высокого кавалера, который переходил от одной группы гостей к другой, как хозяин этого маленького бала. Кавалер этот, в жонкилевом кафтане казался золотой статуей - кафтан был выткан букетами, и переплетение нитей само по себе было блестящим, к тому же, широкий золотой галун и спереди, и по обшлагам, и по швам, и золотистое кружево блондов на груди и манжетах - все это создавало прямо-таки ореол вокруг него. Саша залюбовался - в светском обществе ему бывать не доводилось, бывавшие у Архарова гости наряжались в меру, а на Лубянке все вообще было очень просто и подчинено принципу наибольшего удобства.

Вдруг Сашу крепко взяли за плечо. Он ахнул и повернулся.

– Плутовка, ты у нас новенькая? - спросил лакей по-французски. - Это тебя привезла с Ильинки мадам Бутон?

– Да, сударь, - по-французски же прошептал Саша.

– Ну, погляди, тебе все это необходимо знать, ежели ты станешь камеристкой мадам Бутон. Вон, полюбуйся, как отлично ведет дело твоя хозяйка, вон, вон, за дамой в голубом.

Лакей вошел в дверь и притворил ее настолько, чтобы осталась щелочка для Саши. Он посмотрел туда, где стояла у карточного столика дама в голубом, и чуть подальше увидел даму в темно-красном. Насилу он признал в ней Луизу, похитившую его возле Каменного моста. Ее волосы были взбиты и присыпаны золотой пудрой, юбки и кружева торчали во все стороны, на открытой груди сверкало что-то уж вовсе немыслимое.

Луиза повернула голову на чей-то оклик и, взметнув юбками, поспешила, почти побежала, скрылась из виду. Голоса вновь зазвенели - Саша понял, что прибыли еще гости.

Мужчин в зале оказалось больше, чем дам, составлялись карточные партии, кавалер в жонкилевом кафтане переходил от стола к столу, и Саша следил за ним взглядом, но вдруг понял, что случилась какая-то ошибка. Минуты не прошло, как высокий кавалер был с округлым и сытым, в меру напудренным и подрумяненным лицом, и тут же, стоило ему ненадолго исчезнуть из виду, ростом убавился, словно он сошел с каблуков, лицо сделалось тонким, остроносым, со впалыми глазами, да еще склонным к веселым гримасам. Саша не сразу признал итальянскую обезьяну в белом напудренном парике. И с трудом допустил мысль, что хозяева особняка просто надели два очень похожих и дорогих кафтана.

Итальянец, встав у стола, щегольски вскрыл запечатанную карточную колоду - резко сжал ее левой рукой, отчего бумажные ленты, ее перекрестившие, лопнули, и тут же обратил ее в ленту из карт, висящую прямо в воздухе. Лента собралась обратно в его ладони, он развел руки - лента снова образовалась. Потом он стал кидать карты на стол - и вдруг раздался общий смех. Саша остро пожалел, что не понял смысла карточного фокуса.

Понемногу все карточные столики оказались заняты, пошла игра, мелки чиркали по сукну, щеточки вздымали над исчезающими цифрами белую пыль, разноцветные фишки с треском падали в серебряные корытца, вскрывались все новые колоды, карты так и летели под столики, дамы приветствовали первый крупный выигрыш. Смотреть на все это было скучновато - Саша увидел то, что и полагал увидеть, а забавный итальянец в жонкилевом кафтане то пропадал из виду, то появлялся где-то вдали, вился вокруг столов, проделывал какие-то кундштюки то с картами, то с монетами, запускал в воздух разом две табакерки, три нераспечанные колоды и туфельку с дамской ножки, причем все это кувыркалось и безошибочно приходило в его ловкие руки.

Следовало выбираться, пока все заняты - и господа, и лакеи.

Саша отступил от двери и оказался на лестнице. Тут он задумался. Конечно же, дом имел по меньшей мере два крыльца - парадное и заднее. Парадное Саша видел и понимал, что там в сенях полно народу - вряд ли все эти блестящие господа приехали без слуг. Так что имело смысл пробираться к заднему.

Он отошел от двери вовремя и поднялся на несколько ступеней по лестнице вовремя. Дверь распахнулась, он увидел сперва двух дам в прекрасных платьях, голубом и палевом, но с совершенно одинаковыми лицами, а за ними - немолодого кавалера. Дамы говорили по-русски, но как-то странно.Не сразу Саша понял, что это речь особы, овладевшей двумя дюжинами слов и умеющей употреблять их к месту, как хорошо обученный попугай.

Каким-то чудом уразумев, что сейчас эта троица поднимется вверх по лестнице, Саша, чтобы не попасться на глаза, стал беззвучно и быстро подниматься. Он оказался на площадке, откуда расходились два коридора.

Тот, откуда возник азиат с женщиной на руках, Саша отверг сразу. Выбрал второй - но, когда он, пятясь, сделал по нему десяток шагов, женский голос предложил поднимавшемуся по лестнице кавалеру повернуть направо, и Саша понял, что веселая компания, сама о том не подозревая, его преследует.

В коридор выходили две двери. Одна была заперта, другая - нет, и Саша невольно ею воспользовался.

Он попал в большую комнату, убранную как спальня знатной особы. Там были и большая кровать под балдахином, и кушетка, и канапе у стен, но более всего поразило Сашу, во-первых, что там горели все свечи, во-вторых, обилие зеркал.

У самой двери стояли ширмы на китайский лад, затянутые вышитым шелком. Сюжеты картинок были затейливые - китайские красавицы соблазняли китайских же кавалеров на террасах маленьких дворцов, в саду среди крошечных деревьев на скамейках и даже в колясочке, которую тащила, кажется, безбородая коза. Догадавшись, что сейчас сюда войдут, Саша зашел за ширмы и обнаружил там все, необходимое совершающей интимный туалет даме. На полу стоял медный таз для мытья ног, рядом с ним - кресло, в спинку которого была вделана вышитая картинка, опять же китайская, под креслом - красивая ночная ваза. На сиденье лежала какая-то дамская одежда.

Саша забрался за кресло, чуть его подвинув, и присел на корточки.

Действительно, и дамы, и кавалер вошли в комнату.

То, чем они занялись потом, Саша и в страшном сне вообразить бы не смог. Его природная застенчивость не позволяла ему и вполне невинно ухаживать за девицами. То есть, он знал про себя, что при свете даже поцеловать прелестницу бы не осмелился. Тут же свет никому не мешал, кавалер ржал стоялым жеребцом и подсказывал дамам, в каких именно нежностях нуждается, причем подсказывал по-русски и с совершенно военной прямотой. Саша, ужаснувшись, возвел глаза к потолку и обнаружил, что именно там поблескивают еще одно зеркало - над кушеткой, отражающее все то, чего он из-за ширм и дамских юбок не видел. Он прижал ладони к горящим щекам.

Дверь приоткрылась, протиснулась девица и тоже шмыгнула за ширмы. Но ей было не до Саши - она достала маленькую флейту и заиграла совершенно пастушеский буколический мотив. Вот теперь блаженство кавалера было полным и без изъяна.

Потом кавалер меткой рукой запустил монету - и она, проехав по полу, оказалась за ширмами, у ног флейтистки. Похоже, это был золотой империал. Девица еще немного поиграла, потом подобрала монету и выскользнула из-за ширм. Саша выбрался из-за кресла, прислушался - дамам и кавалеру явно было не до него. И он со всей осторожностью выбрался из развратной комнаты.

Дальше его носило по всему дому, он прятался за углы и под лестницы, поднимался и спускался, даже перестал понимать, в какое жилье угодил. Он шарахался от голосов, возникавших в самых неожиданных местах, от французской и русской речи, он даже несколько раз впадал в полнейшее отчаяние. И в какую-то скверную минуту ощутил острейшую зависть.

Обычно он архаровцам не завидовал. Федька Савин был красив, боек, смел, любимчик Архарова, но читать и писать вовсе не умел. Изящный, как маркиз с десятивековой родословной, Клаварош читать умел, но годился Саше в отцы. Ровесник его Устин был грамотен и несколько образован - но знал отнюдь не то, что считал важным Саша. Он знал, что Господь сотворил мир за шесть дней, без единой подробности, и ему этого было довольно, Саша же не мог принимать всерьез повествование о сотворении мира, в котором звезды и кометы не названы поименно. Демка был ему неприятен. Тимофей - чересчур для него прост, даже несколько тяжеловесен, без полета мысли и воображения. Ваня Носатый вообще внушал смертный ужас.

Но сейчас он понимал, что в его положении Федька просто бы выхватил шпагу и с победным криком пробился из притона разврата на волю. Клаварош бы вошел в гостиные на равных и вышел неторопливо, еще даже кинув кому-то из дворни гривенник на чай. Ване просто достаточно было бы показать свою страшную рожу да взрычать медведем - дамы с кавалерами сами бы брызнули врассыпную, освободив ему проход. И Тимофей, и Демка, и, возможно, даже Устин что-нибудь бы уж придумали, а не отступали и не метались, как ополоумевшие крысы…

От волнения Саша стал ощущать сердце. Это еще не было болью, а всего лишь ощущением присутствия в груди работающей, но недовольной тем, как с ней обходятся, мышцы. Он остановился и глубоко вздохнул. Только и недоставало, что свалиться здесь без чувств, как с ним порой случалось. Нужно было сесть, спокойно посидеть, изгнать из головы все мысли, прийти в себя - и тогда уж снова начать искать выход из дома.

Саша как раз был в узком коридоре для прислуги, он приоткрыл первую попавшуюся дверь, за которой было тихо, и попал в одну из малых гостиных. Судя по всему, ее только что покинула амурная парочка - на столике возле канапе стоял поднос с бокалами и сластями, горела единственная ароматическая свечка, на полу валялось что-то белоснежное и кружевное. Саша, совсем одурев, подошел к канапе, сел, откинулся и стал дышать, пытаясь быстренько и без суеты обрести покой. Он даже произнес молитву - «Трисвятое», которая из всех кратких молитв наиболее ему нравилась.

И тут-то Сашин ангел-хранитель взялся за работу.

Вторая дверь гостиной, соединявшая ее с парадными апартаментами, вдруг скрипнула. Саша сорвался с канапе, кинулся к двери для прислуги, но ангел-хранитель, несомненно, видевший сверху здешнюю географию куда лучше горе-архаровца, выдвинул вперед банкеточку на кривых ножках, в которой Саша и запутался ногами. Он, пытаясь не упасть, ухватился за консоль, сделал неверный шаг - и оказался чуть ли не в камине.

По летнему времени камин не топили и даже углей и золы в нем не оставили. Но каминный экран наподобие маленьких ширм стоял рядом. Саша, не видя другого пути для спасения, отважно шагнул в камин, опустился на корточки и потянул к себе экран. Долго ли эта слабая защита будет действенна - он не знал.

– Входи, уличная тварь, - приказал по-французски звонкий и весьма приятный мужской голос. - Господин де Ларжильер, пусть она вам все расскажет. Я бы сказал, что ее подкупили, если бы не был убежден в ее непроходимой глупости!

– Розина, ты еще не забыла, откуда мы взяли тебя, чтобы привезти в Москву? - холодно осведомился по-французски же мужской голос, который Саша определил для себя как голос зрелого мужчины, для коего это наречие - родное. - Надеюсь, не забыла. Господину Перрену нетрудно вернуть тебя в тот работный дом, где ты ждала, пока соберется партия таких же, как ты, уличных шлюх, чтобы быть отправленной в Ла-Рошель и оттуда морем - в колонии. Поверь, нетрудно!

– Я ни в чем не виновата, господин де Ларжильер! - чуть не плача, воскликнула Розина. - Я знаю, что должна всю жизнь быть вам признательна! Это Луиза, это она не может обойтись без камеристки… Это она привезла сюда девчонку и велела мне устроить ее там же, где Туанетту! Только не говорите господину Перрену!

– А когда девчонка пропала, Луиза послала тебя на поиски и ты бегала по всему дому, забыв про свои обязанности?

– Да, мы испугались, что она… - и Розина замолчала.

– Извольте радоваться, де Берни, - сказал кавалер де Ларжильер. - Весь вечер в доме бродит какая-то чужая девка…

– Извольте вспомнить, что именно я сказал вам об этом, - огрызнулся молодой де Берни, грассируя так, что Саша, невзирая на свое опасное положение, опять ощутил зависть - такого блестящего парижского выговора ему бы ни в жизнь не добиться…

– Кто поручится, что ее не прислали разведать о нашем сомнительном приобретении? Где вы, две грязные коровы, подобрали эту девчонку? - продолжал допрос де Ларжильер.

– Это девица с Ильинки, госпожа Луиза переманила ее…

– Когда, как переманила? Вы что, ездили на Ильинку? После того, что было? Луизе непременно нужно было, чтобы ее там узнали и донесли?

– О сударь!…

– Ты сперва говорила иначе! - вмешался де Берни.

– О да, я спуталась, мы встретили ее на улице, возле моста… На Ильинку мы не ездили! Я знаю, нам нельзя!…

Это все Луиза! Я умоляла ее никуда не ездить! Я говорила, что господину де Перрену это не понравится!…

– Эти шлюхи затеяли свою игру, - сказал кавалер де Ларжильер. - Я могу держать пари на самый крупный алмаз из коллекции Перрена, что они пытались навестить князя Горелова.

– Это все Луиза! Я ничего не знаю, это ей нужно было говорить с князем, но мы не застали его, а потом Луиза велела остановить карету, когда увидела ту девицу, я была против!… И когда она сказала, что служит на Ильинке, Луиза тут же заявила, что нам нужна новая горничная… но я возражала…

– Подобрать девчонку, не спросив имени, не стребовав рекомендаций! Луиза сошла с ума, она за эту глупость дорого заплатит!… - воскликнул кавалер де Ларжильер. - Я не погляжу на ее любовные таланты!

– Нет, мы знаем, как ее зовут! Она - Тереза Виллье! - с жалким торжеством отвечала Розина.

– Как ты сказала? - опять вмешался де Берни, но в его голосе было уже не высокомерие, а неподдельное волнение.

– Тереза Виллье, а вы, сударь, с ней знакомы? - с надеждой спросила Розина.

– Вы с ней знакомы, де Берни! - тут же заявил мужчина средних лет. - И тесно знакомы. Не отпирайтесь. Я прочитал по вашему лицу.

– Я слыхал имя, не более.

– Не только слыхали. Розина, повтори еще раз.

– Тереза Виллье с Ильинки, сударь!

– Де Берни, мы зря тратим время, - голос кавалера де Ларжильера сделался умудренно-усталым, так взрослый обращается к разыгравшемуся дитяти, желая призвать его к порядку мирным путем, без угроз и авторитета розги. - В этом доме не место посторонним. Если девица вам знакома и вы в состоянии за нее поручиться, то ей ничего не угрожает, она просто будет служить здесь, а не там, и нет большой причины для беспокойства. Не все ли ей равно, где и как зарабатывать себе на приданое?

– Мало ли с кем я знаком, господин де Ларжильер. Имя известное - сия девица и впрямь держит лавку на Ильинке. Назваться этим именем может любая уличная девка, которая хоть раз в жизни побывала на Ильинке… - тут де Берни осекся, словно сболтнул лишнего, или же, прислушавшись к своим словам, уловил в них некую несообразицу.

– Держит лавку? Свою собственную? Не служит в чьей-то лавке? Стало быть, ей незачем наниматься горничной непонятно в какой дом? - в голосе де Ларжильера было неподдельное изумление.

Розина охнула.

Саша съежился - похоже, он заварил некую диковинную и опасную кашу.

– Дьявол! - воскликнул кавалер де Берни. - Кажется, я кое-что понял! Девицу нужно срочно изловить. Коли это и впрямь Тереза Виллье - она всех нас погубит.

– С чего вдруг такое решительное обвинение, господин де Берни? - в голосе де Ларжильера была явственная насмешка.

– Коли это она… А это может быть только она!

– Почему? - хором спросили Розина и де Ларжильер.

– На Ильинке она взяла себе новое имя, там она Тереза Фонтанж. О том, что она Тереза Виллье, знают очень немногие.

– Допустим, но что, по-вашему, в этом опасного для нас?

– Знаете ли, кто она такова на самом деле? - помолчав, спросил кавалер де Берни.

– Да вы же только что сообщили, что она владеет лавкой на Ильинке.

– Кто дал ей денег на приобретение лавки - вам известно ли?

– Очевидно, известно вам, - отрубил де Ларжильер.

– Московский обер-полицмейстер господин Архаров!

Де Ларжильер громко присвистнул.

– Стало быть, она его любовница?! Любовница обер-полицмейстера?! У нас?! И вы молчали? Де Берни, берите всех лакеев, всех прислужников, обыщите дом, найдите девку! Вы ведь знаете ее в лицо, не отпирайтесь! Она нам нужна, необходима!

Сашу прошиб холодный пот. Он понял, что минуты не пройдет, как этот злобный де Берни или этот грозный де Ларжильер схватит его за шиворот.

Но раздался звук пощечины, навзрыд зарыдала Розина, выругался де Ларжильер, опрометью бросился прочь кто-то из кавалеров - скорее всего, де Берни. Саша же, устав сидеть в непривычной позе, решил для облегчения опереться на внутреннюю боковую стенку камина - и не ощутил ее.

Он пошарил рукой в темноте. Там было немалое пространство, по ощущениям имевшее вид невысокого, впору пробираться на корточках, тоннеля. Саша влез туда, и на расстоянии аршина от камина пространство расширилось.

Это был потайной ход, и он наверняка вел прочь - на свободу!

В гостиной горела одинокая свеча, и, обернувшись, Саша мог видеть хотя бы вход в лаз. Но впереди была тьма кромешная, и он двигался очень медленно, ощупывая каждый пятачок пола перед собой. Это его и спасло - он обнаружил круглую дырку, такой величины, что даже полный человек мог бы через нее спуститься вниз. И более того - из дырки торчали концы лестницы, очевидно, деревянной.

Саше выбирать не приходилось - он нашарил первую ступеньку и стал осторожно спускаться. Спуск этот длился целую вечность - пока Сашина подошва не уперлась в пол.

Не отнимая правой руки от лестничной перекладины, Саша поворачивался, шаря левой рукой в воздухе. Ничего хорошего он не нашел - только влажную стенку. Тогда он стал, утвердившить на правой ноге, трогать левой пол во всех направлениях. И обнаружил какой-то подозрительный край.

Решительно ничего не видя, Саша опустился на четвереньки и руками обследовал этот край. Оказалось, и тут есть дыра, и тут из дыры торчат два бруса - края лестницы. Он утвердился в мысли, что нечаянно набрел на потайной ход, ведущий из притона в безопасное место, и полез дальше.

Там, куда он угодил, под ногами была не древесина, не кирпич, не камень, а просто утоптанная земля. Но, что сильно обрадовало Сашу, откуда-то шел свет. Не то чтобы настоящий свет - а как если бы где-то далеко в потолке была дырка, ведущая в комнату, в которой, возможно, зажгли огарок самой тонкой церковной свечки.

Саша все же боялся, что и тут в полу имеются сюрпризы. Он пошел вдоль стенки, очень медленно, все время касаясь ее ладонью. Напоролся на угол, повернул, опять дошел до угла. И в конце концов вернулся к лестнице. Тогда он понял, что угодил в замкнутое пространство.

Это его весьма огорчило. Путь к свободе оказался лживым. А возвращение было невозможно - вряд ли шулера так просто отпустили бы на волю свидетельницу своих проказ, особливо же если она окажется не свидетельницей, а свидетелем.

Саша подумал - и решил подождать. В конце концов, если тут ведут ночной образ жизни, то где-то на рассвете угомонятся и завалятся спать. Тогда можно будет выбраться и поискать заднее крыльцо.

Покрутившись в этом замкнутом пространстве и примерно определив его размеры - сажени полторы в длину, сажень в ширину или около того, Саша стал искать подходящий уголок, чтобы сесть и хоть немного подремать. К своему большому удивлению, он отыскал лежащие на полу толстые доски. Это даже обрадовало. Он задумался - для чего тут доски. Мысль образовалась сразу - вряд ли хозяева дома устроили лаз вниз и помещение, куда попал Саша, для того, чтобы хранить тут кислую капусту. Значит, работы по прокладыванию подземного хода - в разгаре, и доски понадобятся для укрепления его свода.

Саша уселся и, поскольку уснуть в такой обстановке и после таких волнений затруднительно, стал сам себе читать стихи Ломоносова. Так и задремал. Но сон, который начал сниться, вверг его в смятение - в том сне Саша был немолодым кавалером, что праздновал карточный выигрыш в обществе двух прелестниц. Хотя увидел он немного, а самое пикантное - в зеркале, привинченном к потолку, этого хватило - воображение дорисовало страшные подробности. Самое же трогательное было в том, что Саша одновременно отдавался ласкам прелестниц и, сидя за ширмами, играл на очень большой флейте. Было от чего проснуться в холодном поту…

Саша опять заснул и опять проснулся, а вот на третий раз его разбудили не шалости воображения, но вполне земной звук. Лестница скрипнула - кто-то спускался по ней вниз в полной тьме. Саша сжался в комочек.

Неизвестный ступил на утоптанную землю и тяжко вздохнул. Затем раздался быстрый скрежет - раз, другой. И зажегся огонек.

Саша увидел лицо сидящего на корточках человека, который только что высек огнивом искру на трут и поджег какую-то бумажку.

Это был азиат.

Дыхание само собой прекратилось, а рот как открылся - так открытый и окаменел.

Азиат Сашу не заметил, зато заметил доску на полу. Он задул бумажку. Затем раздался скрежет, но иной - не краткий, а длительный. И, наконец, огонь возник снова.

Саша понял, что произошло: азиат наощупь настругал с доски стружек и развел костерок, при свете которого уже стал изучать местность подробнее.

Тут их глаза встретились.

Саша решил, что сейчас он вскочит, затопчет огонь и молниеносно взлетит по лестнице. Азиат крупнее него, тяжелее - ускользнуть удастся! Решил, набрал воздуха в грудь - и от страха не смог пошевелиться.

Азиат также был здорово ошарашен явлением в подземелье девицы, к которой он приставал у ворот гореловского дома на Знаменке, а затем встреченной на лестнице.

От изумления он выразился в лучшем архаровском стиле.

Саша понял, что смерть его близка.

– Ну, девка… - сказал азиат. - А ты-то как сюда угодила? Что, не разумеешь по-русски? А я по-французски не разумею. Если б хоть немного понимал! Я бы всю эту свору, ух!… Ты не бойся, мне и без тебя тошно…

Велико же было удивление у азиата, который после этих слов впал в длительную задумчивость, когда он услышал сказанное дрожащим голоском:

– А я и не боюсь!

– А коли не боишься - как сюда попала? - деловито спросил азиат.

– Заманили, - кратко и жалобно объяснил Саша. - Хотела уйти, дверей не нашла…

– Ничего, вместе поищем.

Азиат поднялся и пошел вдоль стенок, выстукивая их и бормоча. Его спокойствие несколько обнадежило Сашу. Но задавать вопросы он не стал - побоялся.

– Вот что, девка… Окошко видишь?

– Где?!

– Вон, под самым потолком. Ступай сюда, подсажу. Зажги бумажку… - он вынул из кармана два конверта, один сунул обратно, второй разодрал и свернул половину листа жгутиком.

Саша сделал, как велено, был вознесен так, что затылком едва не прошиб потолка, и бросил в соседнее помещение горящую бумагу через длинное узкое окошко.

– Там погреб, - сказал он. - Вон, даже бочка старая стоит. И кадушка…

Бумага погасла.

– Господи, понять бы, в какой стороне тот погреб… - пробормотал азиат. - Господи, да сделай же так, чтобы в верной стороне! Господи Иисусе!

Саша был крепко удивлен тем, что азиат оказался православным, хотя с такой рожей - только гоняться по степям в шапке с лисьими хвостами, пить кумыс да грабить караваны, идущие от китайской границы.

– Вот что, девка. Я тебя подсажу, ты вылезешь.

– А ты? - спросил Саша, понимая, что азиат в дырку не пролезет.

Азиат поковырял ножом стенку вокруг окна.

– Деревянная, да возни с ней… и к утру не управлюсь… Полезай! Хоть ты отсюда выберешься.

– А коли там тупик?

– Нет там тупика. Разве что… Ну, коли тупик - обратно возвернешься. Лезь, дурочка.

Худенький Саша, путаясь в юбках, забрался к нему на плечи и без особого труда протиснулся в окошко, которое и окном-то не было, а скорее щелью.

Приземлившись, он ощупью отыскал кадушку, перевернул, установил у стены и встал на нее так, чтобы видеть хоть часть покинутой им темницы.

– Держи-ка, - азиат передал горящую длинную щепку. - Разберись-ка, что к чему.

Саша пошел по погребу, принюхался - от бочки прямо-таки разило гнилью. Тут он сообразил, что бы это могло быть такое. После пожаров на Москве оставалось немало таких брошенных погребов, разрушенные дома над которыми уже на второе лето немедленно зарастали и крапивой, и бурьяном, и кипреем. Потом на этой же земле ставили другой дом, не на самом пожарище, а рядом, и рыли другой погреб, не озаботившись потыкать лопатой в землю справа и слева. Видимо, на месте, где сравнительно недавно возвели розовый домище, стояли простые избы, да сгорели, или же их выкупили у хозяев да снесли, не позаботившись засыпать погреба.

Возле бочки было что-то черное. Саша подошел поближе и понял - лаз! Такой, что впору пройти собаке, и все же - лаз, явно вырытый недавно - вон и куча земли рядом.

Он рассказал о находке азиату.

– Слушай, девка, я тебя выручил - теперь ты меня выручай, - потребовал азиат. - Мне отсюда так просто не выбраться, а ты выскользнешь. Не бойся, этот лаз - точно на волю! Побожись, что доставишь, куда велено…

– Что доставлю?

– Письмо. Крестись и землю ешь!

– Чтоб мне помереть без покаяния, - сказал Саша.

– Землю!

Саша взял горсточку и сделал вид, что кладет в рот, жует и глотает.

– Держи…

В окне появилось, было выпущено азиатом из пальцев и упало на пол письмо в плотном конверте.

– Что это? - спросил Саша.

– Письмо. Отнесешь на Лубянку, в Рязанское подворье, и отдашь в собственные руки господину Архарову.

Вот тут Саша чуть не сел наземь.

– Кому?… - переспроси лн.

– Обер-полицмейстеру. Как выберешься - живым духом на Лубянку! Станут тебя расспрашивать - не бойся, отвечай, как есть, и приведи полицию сюда… дорогу-то запоминай, дурочка… Письмо важное - от него жизнь и смерть зависят. Ну, ступай с Богом!

– Господь с тобой… - прошептал Саша и, с трудом засунув письмо за пазуху, под дурацкое шнурование, полез в лаз, светя себе горящей щепкой.

Лаз оказался короток и вывел в другой подвал. Там Саша изготовил себе новый факел, благо отыскал немного полусгнившей пакли, и попытался пробиться вверх. Не вышло - люк он нашел, но сверху было навалено земли, возможно, даже разбит огород. Однако обнаружился следующий лаз, более широкий и удобный.

Саша продвигался под землей, кое-где - сильно нагнувшись, кое-где чуть ли не ползком, не замечая сырости и стараясь не придавать значения ознобу, в иных обстоятельствах - важной причине, чтобы бросить все дела и. забравшись под одеяло, отпиваться травами. Третий подвал лаз, можно сказать, миновал - Саша видел разлом в стене, но не более того. По двум ступенькам Саша вступил в четвертый подвал, где отыскал продолжение хода. После четвертого ход стал круто подниматься вверх и в конце концов Саша ощутил затылком твердое.

Это были положенные встык доски.

Саша кое-как втиснул пальцы в щель между ними и стал пихать доску, одновременно сдвигая ее. Наконец образовалась приличная щель. Тогда он смог действовать уже обеими руками и с грехом пополам выбрался наружу.

Угодил он в какой-то сарай, а уж из сарая - на волю.

Летняя ночь чем ближе к восходу - тем делается прохладнее, и прохлада весьма ощутима, а Саша имел на себе легкомысленный наряд - открытый жакетик-карако и юбки. Надобно было согреться. Он попрыгал на месте, а потом, благо после темноты подземелья ночная темнота казалась ему светлой, побежал все быстрее и быстрее.

Выбежал он к реке. Очевидно, это была Москва-река, какая ж еще, но понять, которая из ее крутых излучин, Саша не мог. И куда идти, чтобы оказаться поближе к Пречистенке или Лубянке, он тоже не понимал.

– Господи, вразуми! - задыхаясь, сказал Саша и вдруг понял, что молитва может быть не услышана. Он же, если поглядеть на него с небес, имел совершенно непотребный вид - в испачканных юбках, с нелепыми бантиками.

Хорошо хоть, чепчик в подземельях потерял.

Саша веровал - но веровал умеренно. Он видел перст Божий в том, что Архаров забрал его из чумных бараков и держал при себе, потом поселил на Пречистенке и избавил от многих забот. Более или менее спокойное бытие обер-полицмейстерского личного секретаря вселило в душу некую расслабленность - в последнее время Саша не имел большой нужды в беседах с Богом, и без того все в жизни шло ладно.

И вот в полном одиночестве, на берегу реки, где если позовешь - неизвестно, какая пьяная образина отзовешься, он, умница и книжник, встал перед вопросом: направо или налево? И стоял в растерянности, а речной ветер становился все порывистее и острее.

Направо, решил Саша, лучше направо. И пошел.

Голова немного кружилась, он подумал - не может быть, чтобы от бега. Ночь, проведенная непонятно где, скорее всего - под землей, в сырости и трепете, как-то забылась в тот миг, оставалось одно - движение. Он весь сосредоточился на том, чтобы продвигаться скоро, и даже додумался читать сам себе вирши Ломоносова - они должны были отвлечь его от времени.

– Спаси меня от грешных власти и преступивших твой закон, - совсем беззвучно выговаривал он, стараясь при этом подладить шаг под стихотворный размер. - Не дай мне в челюсти их впасти, зияющи со всех сторон…

И невольно вспоминал Устина, с которым раза два круто поспорил о псалмах. Устин, человек истинно православный, считал всякое вторжение изящных искусств в веру подозрительным. Саша же полагал, что читать псалмы такими, каковы они в Псалтыри, конечно, душеспасительно, однако хорошее стихотворное переложение скорее пробудит в человеке высокое и сильное чувство, на то ведь они и стихи, чтобы чувство будить. Доспорились они до того, что перемахнули на церковную музыку. Устин твердил, что украшательства ей ни к чему, деды и помыслить не могли о концертных обеднях, жили же праведнее нас. Саша возражал - да если у сочинителя возникает музыка божественного содержания, почему же не исполнить ее в Божьем храме?

– Враги мои, чудясь, смеются, что я кругом объят бедой, однако мысли не мятутся, когда Господь защитник мой, - шептал Саша и одновременно каким-то иным голосом возражал Устину: - Вот видишь, как складные вирши легко запомнились и легко возникают на устах? Ты и сам, поди, не знаешь этого псалма наизусть, а я выучил ломоносовское переложение словно бы играючи, и вот в миг, когда нужна длительная, чтобы надолго хватило, молитва, псалом сей - к моим услугам!…

– Молитва должна быть трудной, ибо в ней Господь должен видеть, как ты себя понуждаешь к молитве, - отвечал Устин.

– Да зачем же? - спросил Саша и вдруг испугался. Голос в ушах, несомненно, Устинов, прозвучать никак не мог - так кто же вступил в беседу?

– Затем, что иначе не будет царствия небесного, - сказал Устин, явно предлагая продолжить ученый спор со множеством аргументов.

– Но даже если переложение нельзя считать подлинной молитвой, Господь сверху его слышит и понимает… - возразил Саша.

– Это неправильно, - строго сказал Устин. - Вот сейчас я тебе все заново растолкую…

И принялся толковать, увязывая почему-то между собой странные вещи - камертон в руке Архарова и тележное колесо, принадлежащее Никодимке, письмо от Невтона к Меркурию Ивановичу и тайную комнату, которая обнаружилась, когда Саша отодвинул лежащие у стены кучей старые книги…

Саша же отвечал, что готов читать молитвы, вот только приведет себя в праведный вид, ибо нехорошо, когда человек стыдится перед Всевышним своего непотребного вида, а вид мужчины в женском платье истинно непотребен, и в письме Невтона тоже ведь пишется о недопустимости красного карако.

Странная жизнь, которой живет в бреду подхвативший горячку человек, длилась, а что в это время происходило за ее пределами - Саша, понятное дело, не знал. И не понял, когда ноги перестали нести его, когда подогнулись колени…

* * *

Устину даже не пришло в голову пересчитать деньги в мешке.

Это были огромные деньги - и довольно.

Самое же дивное - что он как раз с утра молил Господа послать их. От души молил, бил поклоны, даже прослезился. Они потребовались для важного и святого дела.

И вот они оказались в руках!

Теперь главное было - донести их до места.

Устин, как и большинство архаровцев, носил синий мундир, по летнему времени - расстегнутый. Он стал на ходу прилаживать мешок, чтобы кто попало его не видел. Служба на Лубянке научила его, что мазы и шуры попадаются на московских улицах чаще, чем хотелось бы. Устин взял мешок за пазуху, устроил его слева и, придерживая обеими руками, как если бы нес живого кота, быстрым шагом двинулся к намеченному месту.

Его душа ликовала. На ходу он радостно шептал молитвы.

Такое состояние уже посетило его однажды в чумную пору - когда он, познакомившись с Митенькой, затеявшим собирать деньги на всемирную свечу, тут же принял решение стать его другом и служить ему всем своим существом и всем имением. Великая цель обозначилась перед Устином - они вдвоем хотели придать образ и ощутимость всеобщей молитве за исцеление Москвы от чумы, воплотив ее в огромной горящей свече. И ведь придали бы, кабы не покойный митрополит…

Опять же, служа на Лубянке, Устин кое-что в жизни понял, например - он пришел к мысли, что с тем сундуком непременно что-то должно было случиться, как со всякой ценностью, которую охраняют двое блаженных. Не митрополит, так шуры бы положили на него глаз. До воззжения всемирной свечи дело вряд ли бы дошло…

Но в глубине души Устин твердо знал - Господь даст ему совершить некое деяние во славу Свою, рано или поздно Господь приведет туда, где оно и возможно, и необходимо. Ради этой минуты Устин жил - и вот она, кажется, настала.

От Лубянки до Ильинки идти было недалеко - и Устин, можно сказать, пролетел это расстояние, не глядя по сторонам. А на самой Ильинке человеку истинно православному и незачем вправо-влево таращиться, потому что один соблазн. Высаживаясь из карет, щеголихи задирают юбки чуть ли не до самых подвязок - такое действие называется «ретруссе», пространно говоря - умение искусно показать ножку. Или молодые девки, служащие в лавках, то и дело проносятся мимо со шляпными картонками и свертками, тоже - в коротких юбках, чуть ли не икры на бегу видны, и косынки на груди лишь для вида - они решительно ничего не прикрывают.

Опять же, голоса. Такого наслушаешься - уши вянут. Хотя все больше по-французски, но ведь нетрудно догадаться, о чем толкует молодой вертопрах смеющейся вертопрашке, держа ее при этом за руку и заглядывая туда, где нарочно для привлечения мужских взглядов к ложбинке между грудями, топорщится большой шелковый бант.

Приближаясь к нужному месту, Устин и рад был бы заткнуть уши, да только обе руки были заняты мешком. И потому он издалека услышал пронзительный голос:

– Попробуй, дяденька! Слаще мамкиной титьки! Попробуй, не погнушайся! Своими ручками стряпала!

Устин несколько удивился - Ильинка была местом французских и немецких модных лавок, тут съестным на перекрестках не торговали. Но, чем ближе он подходил, тем громче звенел дерзкий голосок.

И наконец Устин увидел торговку. Она пренагло устроилась со своим хозяйством у Николаевского храма, что близ Ильинских ворот. Перед ней на перевернутой корзине, покрытой полотенцем, была кучка некого, издали неразличимого товара, а рядом толпилась молодежь - почему-то главным образом мужского пола. Устин, вынужденный волей-неволей пройти мимо, скосил глаз и увидел такую картину.

То ли на низкой скамеечке, то ли на чем ином сидела, широко расставив колени, странно вырядившаяся особа. На ней было шелковое платье прелестного персикового цвета, в котором впору придворный бал открывать, сильно вырезанное на груди, медальон с портретом, сверкающий золотом и драгоценными камнями, а голова повязана платком по-простому, узлом вперед, с бойко торчащими хвостиками. Молодежь, собственно, не столько покупала, сколько сверху вниз таращилась в декольте.

Торговка подняла голову, Устин увидел веселые раскосые глаза на круглом личике и ахнул.

– Так что, дядя, берешь? - спросила Дунька. - С тебя копейка!

Тут же она схватила ножик, задрала юбку и достала из-под себя, из какого-то хранилища, горячую пареную репку. Протянув ее на кончике ножа, Дунька стрельнула глазами в сторону, невольно поглядел туда и Устин. Он увидел стоящую карету с распахнутой дверцей. В карете сидел пожилой вельможа и очень неодобрительно глядел на Дунькину торговлю.

– Только ли репой торгуешь? - задирали Дуньку парни, приказчики и сидельцы из модных лавок. - Бабьим товаром не промышляешь?

– Всем промышляю! - бойко отвечала она. - А у тебя денег хватит ли?

– А почем товар?

– А выставь мне за мой бабий товар сорок шестов собачьих хвостов да сорок кадушек соленых лягушек! И по рукам!

– Потрогать надо, хорош ли товар! - не смутившись, отвечал красавец-приказчик.

– Товар добрый, первого разбору! - совсем раздухарилась Дунька. - Чего трогать? Бери, не глядя!

Все это прекрасно слышали и Устин, и вельможа в карете.

Вельможа с ловкостью молодого щеголя выскочил и подошел к ней.

– Фаншета, довольно дурачиться, - сказал негромко.

– Я не дурачусь! - обиженно отвечала она. - Ты, сударь, сам послал меня торговать пареной репой и тем на пропитание зарабатывать! Нешто я против твоего слова пойду? Эй, молодцы, налетай, разбирай пареную репу, мое прокормление! Копеечка к копеечке - глядишь, и не пропаду!

– Фаншета, коли ты немедленно не бросишь свои дурачества и не пойдешь в дом…

– И что? - спросила Дунька. - Отправишь меня поискать ветра в поле? Нет, голубчик, не давши слова - крепись, а давши - держись! Сам велел репой торговать, а теперь на попятный? Я твое слово полностью исполню! Я до той поры тут с пареной репой под юбками сидеть стану, пока не заработаю на пропитание не хуже твоего! Тут, сударь, Ильинка, тут моему товару цену знают!

Вельможа повернулся, сделал несколько шагов до кареты, оттолкнул желавшего ему помочь подняться лакея, сел и приказал себя везти прочь.

Дунька проводила карету взглядом.

– Ну, посмотрим, кто кого… - прошептала она.

Устин стоял в сторонке, ничего не понимая.

Дунька опять залезла к себе под юбки, добыла другую репу и откусила от нее хороший кус.

– Так срядились, что ли? - спросил приказчик.

– С другими сряжайся, мне недосуг. Видишь - ем, - с набитым ртом выговорила она.

Ела Дунька неторопливо, а Устин все стоял и глядел, не разумея, чем же этакая торговля может кончиться.

Наконец к церкви подъехала карета, оттуда выскочил пожилой вельможа и подошел к Дуньке.

– Весь твой товар беру, - сказал он, кинув ей на колени нечто блестящее. - Ну, теперь довольна?

Дунька выпростала из шелковых складок ожерелье с большим круглым фермуаром.

– Хоть и не парижская работа, однако камушки знатные, - заявила она. - Срядились! Мне - камушки, тебе - репа!

И, вскочив, подвинула к нему ногой корзину, в которой стоял укутанный в тряпки горшок. Затем она, не оборачиваясь и совершенно не беспокоясь, как вельможа будет разбираться с горшком, направилась к дому, на пороге которого ее ждала молодая горничная. На ходу Дунька стащила с головы простецкий платок, явив Ильинке хоть и помятую, однако ж модную прическу, отдала его горничной и вошла в дом.

За ней двинулась такая процессия: впереди - ничем не обремененный вельможа, за вельможей - лакей с корзиной, откуда торчали тряпки, а уж за лакеем - Устин с мешком денег.

– Diablesse… - бормотал вельможа, хотя невольно улыбался.

– Ишь, чертовка, - ворчал лакей.

– Господи, спаси и сохрани, - тихо твердил, собираясь с силами, Устин.

Народ, прекрасно разобравшись в смысле этой комедии, проводил Дуньку и ее свиту молчанием. Хохот раздался уже потом.

Устин уж совсем было вломился в дом, но был задержан горничной. Он попытался объяснить, что должен видеть хозяйку по важнейшему делу, но горничная была непреклонна: барыня с барином сейчас никого принимать не станут, так что извольте жаловать попозже.

К счастью, на Устина обратил внимание добродушный калмык-привратник Филимон. Старик скучал в этой должности изрядно, и потому стал расспрашивать Устина в надежде, что тот согласится посидеть с ним немного в его каморке. Устин и согласился, о чем вскоре несколько пожалел - Филимон, изругав тот способ заваривания чая, который принят в Москве, предложил свой, известный с далекого детства. Устин опрометчиво согласился и вынужден был употребить вовнутрь смесь горячей воды, чайной заварки, муки, соли и масла. Хорошо хоть, Филимон дал закусить баранку.

Некоторое время спустя вельможа быстро проследовал к дверям, и калмык еле успел выскочить, чтобы достойно их отворить и поклониться хозяйской спине.

Устин, быстро перекрестясь, чуть ли не бегом устремился в Дунькины хоромы.

И тут же раздался знаменитый перезвон - в Николаевском храме, что стоял неподалеку, в Юшковом переулке, были знатные колокола, в честь которых он и получил прозвание «Красного Звона». Кто их отливал, как они в храм попали - старожилы не помнили, но знали, что и деды их, и прадеды радовались тем колоколам, особливо на Святой неделе, когда вся Москва звенела и можно было, сравнив, убедиться: наши - лучше всех.

Устин принял это как знак, поданный свыше, и воспарил душой - до того воспарил, что чуть с лестницы, споткнувшись, не полетел.

Он вошел в ту самую гостиную, где обучал Дуньку игре в рулетку, и увидел эту самую рулетку на нарочно для нее купленном столе. Вот только она была прикрыта большим платком, чтобы не пылилась, но и под платком исправно обрисовывались очертания огромной деревянной чаши.

Дунька, выпроводив господина Захарова, которого ей удалось удержать при себе довольно рискованным способом, была неодета - в нижних юбках да шали поверх всего, и собиралась сесть к карточному столику, разложить пасьянс, когда услышала на лестнице шаги. Эти шаги остановились в гостиной.

Решив, что содержатель позабыл то ли сказать важное и неприятное, то ли сунуть в карман табакерку, она поспешила навстречу. И сильно удивилась, увидев незнакомое восторженное лицо.

Оказавшись не по своей воле на службе в полиции, Устин был вынужден обрить бороду, не пощадило начальство и усов. И открывшаяся физиономия его мало обрадовала - бело-розовое личико вечного мальчика, правда, хорошо выкормленного мальчика. Огорчило его и то, что мундир сидел на нем весьма неуклюже - не то что на стройном, широком в плечах, тонком в перехвате Федьке или на осанистом Тимофее. Еще доставили огорчение ноги - он привык к долгополой одежде, а тут, извольте радоваться, кафтанишко по колено, видны чулки, которые постоянно сползают.

Но всем этим Устин, собравшись с силами, решил пренебречь. И в чулках ли дело, когда Господь сподобил его послужить спасению грешной души?

– Сударыня! - воскликнул он. - Не пугайтесь, Христа ради! Я к вам с доброй вестью пришел!

Дунька всяких мужчин повидала. И тех, кто чересчур серьезно относился к жизни и всем ее проявлениям, побаивалась. Памятен был случай, когда одну из Марфиных подопечных, хорошо выданную замуж, зарезал бывший дружок. А ведь как завидовали девки когда она про того дружка рассказывала - и подарки-де носит, и в любви неутомим! Дозавидовались…

Поэтому Дунька близко подходить к визитеру не стала - вид шальной, глаза выпучены, а ну как накинется? Опять же - руками что-то за пазухой удерживает, а ну как топор? Она даже так шагнула, чтобы между ней и Устином оказалось кресло.

Устин и не задумался о причине такого маневра.

– Сударыня! - продолжал он. - Я всю ночь Бога молил, и он мне средство послал вас спасти!

– От чего спасти? - удивилась Дунька.

– От разврата! - покраснев не то что до ушей но и до затылка, объявил Устин. - Я вас видел, я понял - вы не по своей воле в грех впали, а вас злые и богатые люди на грех подбили! И теперь вы полагаете, будто вам иначе не прожить, как только во грехе. А можно жить иначе, право слово, можно!

– Ты откуда такой взялся? - уже начиная сердиться, спросила Дунька.

– С Лубянки! - честно отвечал Устин, и тут она признала полицейского, который заунывно бубнил с бумаги правила обращения с рулеткой.

– Тебя, сударь, кто прислал? - строго спросила она.

– Ангел ваш хранитель! Сударыня, не предавайтесь разврату! Вам нет более в нем нужды! - с тем Устин выложил на стол мешок с деньгами. - Вот - тут надолго хватит! Ни в чем не будете знать отказа - только прогоните соблазнителя, прогоните соблазн! Понадобится - милостыньку просить буду, лишь бы вам не пришлось более своим телом торговать!

Дунькин рот сам собой приоткрылся.

Устин же замолчал, ожидая ответа.

Ответ воспоследовал не сразу.

– Сам, стало быть, пришел? Никто не посылал? - уточнила Дунька. - А служишь в полиции?

– Да, именно так, по грехам моим… - признался Устин. Он и впрямь порой считал свою службу своеобразной епитимьей, наложенной на него графом Орловым за причастность к убийству митрополита.

– А денег-то сколько?

– Не ведаю, я не считал. Но много!

– Где ж ты их взял? Заработать не мог… наследство, что ли, получил?

Устин не ответил.

– Ну, соври хоть что-нибудь! - приказала Дунька. - Не клад же ты сыскал! Или клад?

– Господин Архаров вручил… - совсем смутившись, ответил Устин.

– Господин Архаров?! А что ты мне тут наговорил - тоже господин Архаров велел передать?! Отвечай, болван! - закричала до глубины души возмущенная Дунька.

Устин от крика этого вовсе лишился дара речи. А хуже всего - он напрочь позабыл одну важную вещь. По дороге к Дуньке он собирался рассказать ей про святого подвижника, который через то и сподобился святости, что давал гулящим девкам деньги, лишь бы они не ходили на свой промысел. А сейчас мало что рассказать позабыл - так еще и имя подвижника совершенно вылетело из головы.

– Забирай деньги, глаза б мои их не видали! - продолжала Дунька. - Пошел вон! И с деньгами проклятыми вместе! Не то сейчас же кучера кликну, он тя в тычки выставит!

И, чуть не плача от обиды, кинулась из гостиной прочь.

Это была смертельная обида на Архарова. Золотые браслеты, теперь вот мешок денег! Насчет разврата он вряд ли велел передать, настолько еще не сбрел с ума, это уж посланец сам сдуру или спьяну сочинил, но деньги!… Сказано же ему было!…

Дунька вошла в спальню, бросилась на постель и заплакала. Это случалось с ней редко - однако случалось, и слезы лились неудержимо.

Устин горестно вздохнул - такого афронта он не ожидал. И к чему прелестница вдруг приплела Архарова - тоже понять не мог.

– Эк ее нечистая сила корчит и ломает, - прошептал он. Конечно же, следовало предусмотреть, что грех в человеке силен, бесы сразу не отдадут жертву, и для того, кто вздумал затеять с ними брань, главное - терпение. Поэтому Устин, оставив на столе мешок, сел в уголке на стул и стал ждать, когда Дунька, остыв, выйдет из спальни. Для сокращения времени он повторял молитвы, а она все не выходила и не выходила.

За окном понемногу темнело. Вошла горничная Агаша; не заметив гостя, прошла в спальню и вышла оттуда на цыпочках. Опять вошла, неся на растопыренных руках что-то белое, воздушное, исчезла в спальне, вышла оттуда, потом ее каблучки простучали по лестнице. Устин все сидел да сидел, твердо решив не покидать притон разврата, пока Дунька не согласится взять деньги. Он утешался мыслью, что возвращение этой души на стезю добродетели станет его великим подвигом, и молитвенным, и духовным! Не менее великим, как если бы удалось возжечь ту всемирную свечу. Свеча-то что, прогорит и нет ее, а тут - живая душа человеческая от греха освободится!

Если бы он знал, что собрался спасать Дуньку на те деньги, которые, коли вдуматься, были собраны как раз на всемирную свечу, то и вовсе впал бы в восторг, увидев в этом несказанный промысел Божий. А так он еще побормотал немного, вычитывая наизусть вечернее правило, и прямо на стуле заснул.

Проснулся он даже не от стука шагов, шаги были беззвучны, и не от скрипа пола - скрип он уловил уж потом. Было какое-то дуновение воздуха, коснувшееся лица и глаз.

Устин вдруг осознал, что в гостиной происходит некое движение. А когда приоткрыл глаза - то увидел свет.

Это была та полоса света, которую кидает на пол потайной фонарь, длинная и очень узкая.

Кто-то передвигался по гостиной, шаря этой полосой и что-то выискивая.

Устин подался вперед.

Полоса сделалась неподвижна - она лежала поперек нового большого овального стола, угловато вскарабкиваясь на покрывающий рулетку платок. Потом чья-то незримая рука платок сдернула.

– Ха! - услышал Устин. И следом - короткий смешок.

К этому мигу он уже освоился настолько, что выделил во мраке более черную, чем прочие предметы, человеческую фигуру. Фигура двигалась вдоль стола, словно бы примериваясь к нему. При этом она была спиной к Устину.

Вдруг над ее правым плечом вознесся к потолку некий предмет, такой же черный, как если бы она высоко подняла его. Предмет несколько подвигался в воздухе, фигура переместилась опять. Затевалось что-то нехорошее и явно связанное с казенной рулеткой…

А защищать казенное имущество необходимо - не то потом будут большие неприятности.

– Караул! - закричал неожиданно тонким голосом Устин, бросаясь на незнакомца. Тот как раз успел повернуться на голос, и Устин не в плечо ему сзади вцепился, не на спине повис, а нечаянно ухватился за правую руку, сжимавшую что-то округлое и холодное.

– Караул! - опять завопил он, не выпуская этой руки, хотя ее хозяин пытался стряхнуть с себя обезумевшую ночную тень. - - Грабят! Караул!

Тут Устин был впечатан спиной в стенку, прямо в резную деревянную панель. И левая рука незнакомца нашла его горло. Одновременно незнакомец выронил то, что было в правой руке и мешало расправиться с Устином. Оно грохнулось о паркет.

– Агашка! - раздался Дунькин заполошный крик. - Агашка, дура! Филимонка! Огня! Саввишна! К нам воры забрались! Фаддея будите!

Устин забился в сильных руках, отдирая пальцы от своего горла.

Мир исказился, начался полет, Устин ощутил его, как невесомость тела, и это была даже приятная невесомость, мрак перед закрывшимися глазами был звездный, коли смерть такова - отчего бы и нет, такая странная мысль возникла вдруг, овеяла душу прохладой…

Распахнулась дверь, широкая полоса тусклого света пересекла гостиную. По лестнице кто-то затопотал.

Незнакомец выпустил Устина, не сумев придушить, но на прощание от души заехал в зубы. Устин свалился, а незнакомец кинулся прочь. На лестнице раздался грохот, ругань, визг. Тут же завизжала выскочившая из спальни Дунька.

Сидя на полу, Устин видел Дунькино лицо, слышал шум и, держась за подбородок, невольно его ощупывая, жадно дышал.

Он возвращался в мир с трудом, и мир был малоприятен.

К нему подбежал крупный мужик, наклонился, встряхнул за плечи и крикнул:

– Барыня, вот один, не ушел!

– Барыня, душенька, он на вас топор припас! - вдруг заголосила незримая девка. - Вон, вон топор, на полу лежит!

Дунька подошла к кучеру Фаддею, не выпускавшему Устина, и осветила лицо добычи свечкой.

– Пусти его, - приказала. - Это полицейский.

– Господь с вами, барыня, - отвечал Фаддей. - Что тут ночью делать полицейскому? Вор это! Мундиром разжился - вот и весь полицейский! Агашка, веревки тащи! Сейчас мы его!

– Да полицейский, ты что, не помнишь? Архаровец! Который с рулеткой прислан был!

– Точно ли? - усомнился Фаддей. - Ну-кась, вставай, архаровец! Поглядим на тебя! Да где ж Филимонка?

Устин кое-как встал, одернул на себе мундир и покраснел, всей кожей ощущая, что проклятые чулки опять спустились.

– А ну, говори! - приказала Дунька. - Как ты здесь, ирод, оказался?!

– Я вас, сударыня, ждал… вы кричать изволили и ушли… я не мог уйти, коли мне Господь деньги в ответ на молитву послал, а я же о вас молился, чтобы Он мне средство дал вам из беды выручить! - вдруг, неожиданно для себя, пылко и звонко заговорил Устин. - Я не уйду отсюда, покуда вы меня не услышите и денег не возьмете! Там много, надолго хватит!

– Молчи, дурень! - приказала Дунька. - Агаша, взгляди, что там у него в мешке.

И показала рукой на столик.

Агашка высыпала содержимое и ахнула.

– Барыня, голубушка, точно - золото и серебро! Берите, коли дают!

Дунька подошла к столу и осветила свечкой монеты.

– Собери их, Агашенька, - ласково сказала она. - А потом… потом вот что! У меня в спальне рабочая корзинка есть! Найди там иголку, вдень нитку и неси сюда.

Как всякая москвичка, Дунька умела и шить, и вышивать, и даже кружево на коклюшках плести, хотя не слишком сложное. В соответствии с правилами светского обхождения она, отправляясь в гости туда, где ожидала увидеть женское общество, непременно брала с собой рукоделье. Тут хороший пример показывала сама императрица - она могла, принимая даже наиважнейших министров, сидеть в это время за пяльцами, вышивая шерстью. А уж в богатых купеческих домах, подражая тому, как было заведено сто лет назад в домах боярских, держали полную светлицу мастериц, и не столько для домашнего обихода, сколько чтобы расшивали для дарения в храмы покровы и воздухи.

Агашка принесла иголку с ниткой, и Дунька быстро зашила мешок с деньгами потайным швом: мужчине хоть час приглядывайся, а все равно нитку не углядеть.

– С утра пораньше ты, Фаддей, отвезешь это на Лубянку, отдашь в собственные руки господину Архарову, на словах добавишь: у барыни-де всего довольно, в подарках не нуждается! - объявила она. - Только чтоб спозаранку! И расскажи там, что ночью к нам воры забрались. Стой! Уж не за тобой ли с твоим мешком воры-то пришли?

Это относилось к Устину.

– За мной? - переспросил он. - Да Бог с вами! Никто и не знал, что я вам деньги несу!…

Тут в Устиновой голове наступило просветление. Он вспомнил, как вышло, что он бросился на незнакомца, чтобы повиснуть у него на плече и исказить направление удара.

Устин сделал шаг, опустился на корточки и поднял топор.

Это был здоровенный колун, им колоду мясника развалить - и то было бы нетрудно. И не лень же было тащить, подумал Устин, выпрямляясь, и тут же понял: а чем бы иным можно с одного удара располовинить деревянную чашу рулетки?

– Ахти мне! - воскликнул он, кидаясь с топором к дверям, да так прытко, что Фаддей шарахнулся. В голове же у Устина была одна мысль: на Лубянку! Доложить господину Архарову, что ловушка сработала! И вот же оно, доказательство - фунтов на десять, поди, потянет!

Не слыша, что его зовут Дунька и Агаша, напрочь забыв про деньги, не послужившие великой цели, Устин сбежал по темной лестнице, освещенной лишь из раскрытой наверху двери, в сени, но, забыв, как из этого дома выходят на улицу, сунулся не туда. И споткнулся о мягкое.

На колени упал опять же в мягкое.

Потрогав свободной от топора рукой, понял - вроде человек.

По лестнице уже спускалась Агаша с подсвечником.

– Ты куда подевался? - негромко спросила она.

Устин молчал - ему вдруг стало страшно. Человек, с которого он никак не мог подняться, был недвижен. Агаша тоже испугалась - замедлила шаг, позвала Фаддея. И лишь когда он спустился и, взяв у нее подсвечник, осветил сени, Устин, успевший встать на ноги, увидел лежащего.

Это был старый калмык Филимонка, уже неживой.

* * *

Тереза сидела перед клавикордами, опустив руки на колени.

Все был скверно, сквернее некуда. Она не понимала, что творится вокруг, чего от нее хочет Мишель, в чем ее упрекают, чувствовала только, что вокруг - непонятная опасность, примерно такого свойства, как сырость в подвале - все насквозь пронизывает.

И настолько, что она плотнее завернулась в свою темную шелковую накидку.

Дом, куда ее привезли, но привезли с заднего двора, был убран кое-как, рядом с дорогими вещами стояли чуть ли не подобранные на пожарище. Однако две гостиные и бильярдная оказались обставлены хорошей мебелью. Сперва Терезу отвели в комнатенку, где только дворовым девкам спать, там даже стула не было, и она сидела на топчане. Потом за ней пришел мужчина, для которого французский язык был родным, предложил перейти в гостиную. Там стояли клавикорды, и она подошла, откинула крышку, больше-то все равно нечем было себя занять, но музыка, порой переполнявшая душу, очевидно, вся иссякла.

Дверь отворилась, быстро вошел Мишель. Увидел ее, улыбнулся, устремился к ней с обычным своим нетерпением, но сейчас оно не радовало Терезу - оно было некстати. Тереза полагала, что без тяжкого для обоих и откровенного разговора не обойтись, и не хотела топить этот разговор в море страстных поцелуев.

– Любовь моя, прости - раньше не мог, - сказал Мишель по-французски. - Ну, как ты выполнила мою просьбу?

– Это была не просьба, а приказ, - отвечала она. - И, любовь моя, даже не твой приказ, а того толстого носатого господина! Кто он такой?

– Тереза, не говори, умоляю тебя, о том, чего ты не понимаешь, - тихо, проникновенным голосом, попросил Мишель.

Она резко встала - и тут же угодила в его объятия.

– Почему этот человек приказывает тебе, графу Ховрину? - спросила она. - Почему ты ему подчиняешься?

– Любовь моя, тебе показалось. Ты выполняла не его приказание, а мою просьбу. Он только напомнил о том, что я позабыл. И я полагаю, что любой мужчина, попав в мое положение, поступил бы точно так же, как я, - продолжал настаивать на своем Мишель.

– Хороша просьба! Сперва ты врываешься ко мне, кричишь на всю Ильинку, что я любовница обер-полицмейстера! Потом ты устраиваешь мне унизительный допрос в присутствии того господина, зовешь Катиш, зовешь приказчиков из соседних лавок, чтобы убедиться, что я тебе не вру и что весь день, весь вечер была у себя, занималась торговлей, потом занималась хозяйством! Мне стыдно смотреть людям в глаза - что они обо мне подумали?!

– Подумали, что у тебя ревнивый и страстный любовник! - не давая ей вырваться из объятий, отвечал Мишель. - И разве это не так? Я не собираюсь делить тебя ни с кем, а менее всего - с московским обер-полицмейстером! Одна мысль о том, что в твоей жизни может быть другой мужчина, для меня невыносима! Я, кажется, охотнее убил бы тебя, чем допустил, что ты однажды подумаешь о другом! Я душу дьяволу бы заложил, лишь бы этого не случилось!

– Мне кажется, ты так и сделал! - крикнула Тереза. - Откуда у тебя взялись эти деньги? Там же не менее восьмисот рублей, а скорее целая тысяча! Еще неделю назад у тебя не было пятидесяти рублей, чтобы купить кружева на манжеты!

– У меня их при себе не было. И давай забудем об этом. Обо всем забудем! Я клянусь никогда больше не расспрашивать тебя о том, как вышло, что господин Архаров прислал тебе деньги…

– Когда-нибудь я убью тебя, - перебила любовника Тереза. - Но вернемся к нашим баранам! Ты слушать больше не желаешь об Архарове! Чудесно! А как же понимать приказ того носатого господина?

– Тереза, это была шутка, обычная галантная шутка, - успокаивая ее словами, пылкий Мишель запустил руки под накидку. - Так сказал бы каждый благовоспитанный мужчина… Тереза, тебе эта шутка показалась фривольной, но лишь показалась! Ты отвыкла от светского обхождения…

– Мишель, это была не шутка. Когда ты в его присутствии дал мне деньги и приказал…

– Я попросил тебя…

– Приказал, чтобы я вернула обер-полицмейстеру свой долг, этот господин тут же добавил, что я не должна быть с ним слишком строга, что я должна изъявить свою благодарность, быть с ним ласкова…

– И что же тут такого? Тереза, я верю тебе, я верю, что он помог тебе совершенно бескорыстно! Тогда тем более ты должна была поблагодарить его наконец, высказать ему, как много для тебя значила его помощь… да и даже если бы ты с ним пококетничала немного - что за беда? Ты красивая женщина, ты имеешь право…

– А для чего? Вы оба врываетесь ко мне, вручаете деньги для обер-полицмейстера, он приказывает, чтобы я сделала обер-полицмейстеру авансы, как если бы я была дорогой шлюхой, приглашающей к себе в постель богатого поклонника!…

– Тереза! Все было не так! Ты не поняла обыкновенной шутки, - твердил Мишель. - Я не хотел, чтобы ты оставалась в долгу перед этим человеком, тем более, что деньги он дал тебе не в награждение…

– Но я не желаю понимать таких шуток. Мишель, скажи мне правду - эти деньги дал тебе господин…

– Господин Перрен, к вашим услугам, - услышали они, и в гостиную вошел тот самый высокий носатый кавалер в черном кафтане. - Простите, мне только что сказали, что вы дожидаетесь меня, сударыня.

Тут только Тереза вспомнила, что он, приехав с Мишелем на Ильинку, сразу ей представился. Но их совместная затея, подкрепленная мешком денег и обильно сдобренная Мишелевой ревностью, так ее взбудоражила, что было уже не до имен.

Мужчина по имени Перрен не понравился ей тем, что во время ее с Мишелем перепалки словно бы сидел в засаде, давая им обоим выкричаться и устать душевно, а потом говорил свои веские слова, имеющие вид совета старшего младшим, а на деле - почти приказ.

У него был неприятный взгляд - глубоко сидящие черные глаза смотрели очень внимательно, как если бы он на пари подрядился счесть количество волосков в бровях Мишеля или Терезы. И рот был неприятный - узкий, с нависающим над почти отсутствующей верхней губой широким мясистым носом. И еще менее приятны были руки с неимоверно длинными пальцами. Очевидно, он знал это - кисти едва выглядывали из-под роскошных кружевных манжет. И светился сквозь кружева крупный зеленоватый камень в перстне - словно кусочек граненого льда.

– Я жду вас не менее часа, господин Перрен, - высвободившись наконец из объятий Мишеля, сказала Тереза. - Объясните мне, ради всего святого, откуда у Мишеля эти деньги и что означал ваш приказ!

– Отойдите от своей прелестницы, Мишель, - неожиданно жестко велел Перрен, и Мишель, понурившись, отступил на два шага. - Коли вам угодно знать, сударыня, так я скажу. Ваш любовник примчался ко мне в отчаянии. Он клялся, что готов продать душу дьяволу за тысячу рублей. Взять их было ему негде - а он где-то слышал, что вас считают одной из любовниц обер-полицмейстера, и что обер-полицмейстер таким образом взымает с вас проценты за деньги, данные вам на обзаведение.

– Боже, кто мог придумать такую глупость? - воскликнула Тереза.

– Всякий порядочный мужчина, узнав, что его возлюбленная оказалась в таком положении, будет грабить почтовые кареты на трактах, лишь бы выкупить ее из позорного рабства, - сказал Перрен. - Я дал деньги Мишелю, хотя…

– Господин Перрен! - перебил его Мишель.

– Сударыне угодно знать правду. Извольте - хотя он уже должен мне немалые деньги, потому что имеет скверную привычку играть под честное слово, - объяснил Перрен. - Но я не мог оставить вас в беде.

Он коротко поклонился, как если бы сказал нечто приятное, и взял со столика початую колоду карт.

– О Боже мой… - только и смогла сказать Тереза. - Но ведь это же ложь, я видела обер-полицмейстера всего дважды в жизни - когда он захватил шайку мародеров в вашем доме, Мишель, и сегодня - возвращая ему деньги…

Перрен играл с колодой, тасуя ее по-всякому, и Тереза невольно следила за мельканием черного, красного и белого.

– Тем не менее деньги уже у него, а вернуть их мне должен ваш любовник. И теперь мы перейдем к моей скромной просьбе. Возвращая обер-полицмейстеру долг, были ли вы с ним достаточно любезны? Был ли он в ответ галантен с вами?

Задав этот вопрос, Перрен добыл из колоды карту и выложил ее на столик картинкой вверх. Это был пиковый король. Не глядя на добычу, он опять прокинул колоду.

– Да, - опустив глаза, сказала Тереза. - Я выполнила вашу скромную просьбу, хотя и не понимаю, для чего вам галантность обер-полицмейстера.

Все фигуры карточной колоды имели общеизвестные имена. Тереза, разумеется, знала их и видела перед собой не просто пикового короля - а Давида, царя-музыканта с маленькой арфой. Музыка, что ли, пыталась сейчас прийти ей на помощь?

– Все очень просто. Один из моих друзей попал в неприятную историю. Господину Архарову очень легко было бы своей властью не дать этому делу хода. Но кто-то должен его попросить. Он не светский человек, за дамами не ухаживает, подобраться к нему затруднительно. Вы, сударыня, единственная женщина, о которой известно, что у нее с обер-полицмейстером…

Очевидно, этот человек имел глаза на пальцах. Он опять выдернул из колоды карту - рядом с королем легла червовая дама, Юдифь, победительница полководца Олоферна. Вот только не было у нее под рукой меча…

– Молчите! - приказала Тереза. - Я больше не желаю слушать об этой грязной сплетне!

– Как вам угодно. Мишель, друг мой, на какую сумму у меня набралось твоих векселей?

Мишель, глядя на паркет, молчал.

Третьей выловленной в колоде картой оказался бубновый валет, предвестник несчастья.

Три карты лежали рядом, дама - посередке. Давид с арфой, Юдифь без меча и Гектор - но не благородный троянский герой, а бесчестный придворный Карла Седьмого Французского Гектор де Галад, завещавший свое имя игральной карте.

– Хорошо, - сказала тогда Тереза. - Я сделаю то, о чем вы меня просите. Только дайте мне немного времени.

– Разумеется, - тут же согласился Перрен. - Я восхищаюсь вашим мужеством - для женщины поездка в полицейскую контору равноценна путешествию через дикую Африку. Теперь вы осознаете положение - свое и господина Ховрина. Итак, я покидаю вас и буду ждать от вас хороших вестей. Мишель, у крыльца вас ждет карета.

Господин Перрен поклонился, одновременно протянув руку к столику. Пиковый король, накрытый кончиками его пальцев, исчез. Перрен сделал, пятясь, два шага, тогда оишь развернулся и ушел на хозяйскую половину дома, Тереза и Мишель остались в богато убранной гостиной.

Мишель молчал, глядя в пол. Молчала и Тереза.

– Поедем, - наконец сказала она. Он кивнул и предложил ей руку.

Тут она внезапно увидела, что пиковый король никуда не исчезал. Перрен положил его на червовую даму, словно бы он бил даму королем в некой игре. Что-то было в его затее с картами угрожающее… или же - приказ, который трудно высказать благопристойно в словах, но можно довести до сведения и так…

Взяв Мишеля под руку, Тереза вышла на крыльцо, уже не задумываясь, почему карету подают сюда, на задний двор. Ей было не до того. Хотелось поскорее вернуться домой.

Мишель, не говоря ни слова, помог ей сесть, сел и сам, карета выехала и покатила по московским улицам.

Тереза Москвы не знала - этот город ей был ни к чему. Она решила тут остаться по самой простой причине - открыв модную лавку, она действительно могла заработать довольно денег, чтобы вернуться в Лион богатой невестой. Ей не было нужды знать Москву - вся Москва приезжала к ней на Ильинку. А коли случалась знатная покупательница - так она присылала за француженкой карету, и Тереза долго укладывала картоны с наколотыми кружевами, гирлянды искусственных цветов, модные чепцы (изготовленные тут же в лавке вместе с Катиш) и прочий товар без малейшей надежды, что потраченное время хоть как-то окупится. И по дороге следила не за тем, как сменяются дома и храмы за окном кареты, а за тем, как лежат на коленях мнущиеся от одного дуновения батисты и плиссированный газ.

Но сейчас Тереза глядела в окно, удивляясь причудливости видов - кремлевские башни, явившиеся ей издали, навеяли мысли о чем-то китайском, а шатровые своды и луковицы куполов над церквами - о чем-то совсем далеком, возможно, индийском…

Она была готова залететь мыслями хоть в Парагвай, лишь бы не думать о положении, в которое угодила по милости Мишеля.

Галантность Архарова!…

Она, сгорая от стыда за то, что выполняет унизительный приказ, явилась в полицейскую контору и положила на обер-полицмейстерский стол деньги, стараясь не глядеть в лицо господину Архарову, тем более - в глаза. И выскочила оттуда, как ошпаренная.

Однако она не была бы женщиной, если бы не успела взглянуть…

Лицо было крупное, тяжелое, неподвижное… не юный вертопрах и не румяный купидон, отнюдь… Тереза дала бы ему на вид тридцать пять и более.

Она могла бы поклясться - он ее узнал сразу!

И ни слова не сказал, чтобы удержать!

Невольно вспомнилась та ночь, когда она, твердо зная, что больше нечего терять, а жизнь иссякла, сидела за клавикордами и наперекор всему играла, играла, и ей было наплевать, что он вошел в гостиную и слушает, потому что его присутствие решительно ничего не значило перед ликом подступающей к Терезе смерти. И тут же ей опять стало стыдно - она ведь знала, что голод в ближайшие дни не угрожает, и тем не менее некоторым образом наслаждалась своей обреченностью - да простит ей Господь этот неожиданный грех…

А он молча стоял у дверей с обнаженной шпагой в руке.

Потом Клаварош рассказывал, как этот человек во главе мортусов ворвался в особняк, рассказывал восторженно, и не один раз повторил сюжет - как его выдернули из строя смертников, как этот самый господин Архаров велел ему караулить убийцу митрополита… Терезе было скучно слушать, она так и не поняла, что за сундук стоял в спальне старой графини. Сейчас же она была очень взволнована сегодняшними событиями - но настолько остыла от событий чумной осени, что уже могла думать о них, уже не отталкивала воспоминания, словно они были горячей раскаленного железа… уже не заталкивала их в такие глубины памяти, что и пороховым взрывом их оттуда не добыть…

Карета остановилась. Мишель поднялся, открыл дверцу, вышел, протянул ей руку.

Она тоже вышла.

– Пойдем, - сказала она.

И первая вошла в свою модную лавку.

Катиш ублажала покупательницу, и они только обменялись взглядами. Тереза тут же прошла в задние комнаты, Мишель - за ней.

Там, в задних комнатах, было немало товара. Тереза сбросила наконец накидку и села на стул.

Товар был свежий, две недели как с кораблей. Если даже отдать его в соседние лавки по своей цене - и то получится немало.

– Что ты задумала? - спросил Мишель.

– Я продам лавку, и мы уедем, - ответила она. - Молчи, ради Бога. Мы поедем в Санкт-Петербург, сядем на корабль, нас не догонят.

– Нет. Я не могу. Если я не плачу долгов - то кто же я тогда? - спросил Мишель.

– А если ты делаешь долги, не заботясь, как их будешь отдавать, - кто же ты тогда? - вопросом на вопрос ответила Тереза.

– Нет, нет, я никуда не поеду, любовь моя, это было бы для меня бесчестием…

– Значит, чтобы спасти твою честь, я должна лечь в постель к обер-полицмейстеру?

– Этого никто не говорил! И тише, ради Бога! Катиш услышит…

– Я ничего не понимаю, - взявшись за виски, сказала Тереза. - Мишель, я не понимаю - ты все еще любишь меня? Это и есть твоя любовь?

– Я люблю тебя и никому тебя не уступлю, - очень тихо ответил он и опустился на колени. - Любовь моя, все не так ужасно, ничего не случится, если ты встретишься с обер-полицмейстером и просто поговоришь с иим. Тереза!

Он обнял ее и зарылся лицом в кружево на ее низко открытой груди. И Тереза обняла Мишеля, прижала к себе его голову. Все смешалось, все спуталось…

Но не он ей, как следовало бы из ее почти материнского объятия, - она принадлежала этому человеку душой и телом. Именно потому, что была старше и что от нее столь многое зависело. Она была связана по рукам и ногам своим чувством, которое и сама бы не рискнула сейчас назвать любовью.

И настала тишина.

Та тишина, о которой Тереза мечтала когда-то, - без малейших попыток музыки восстать из глубин памяти и заполнить изнутри голову, сердце, душу.

Но была она безрадостна, потому что тишина и пустота не всякий раз оказываются наградой после трудного дела и пакостного куска жизни. Их, вместе или поодиночке, даже с тупиком порой не сравнить: забредя в тупик, постоишь в задумчивости перед каменной стенкой в версту высотой, почешешь затылок и повернешь обратно. А Тереза не видела стенки, она знала - движение вперед возможно. Если бездумно послушаться Мишеля и господина Перрена, если довериться им и, закрыв на все глаза, пересечь этот отрезок своей жизни, то, может, все получится не так уж плохо.

В тупике Тереза уже побывала.

А в пространстве, где движение возможно, даже необходимо, но не видишь далее собственного носа и не можешь повернуть назад, - еще нет.

И, хотя лишь в этом пространстве она могла сидеть, не слыша посторонних голосов и прижимая к себе голову коленопреклоненного Мишеля, ей все яснее делалось, что счастье невозможно, любовь невозможна, музыка - и та невозможна. Еще день, еще неделя самообмана - а потом смерть покажется желанной и прекрасной.

* * *

Конечно же, Устина, пропавшего с целым мешком денег, искали, бегали к нему домой даже, но никому и в голову не пришло заглянуть к Дуньке.

Велико же было удивление архаровцев, ночевавших на Пречистенке, когда наутро они обнаружили дожидающуюся у запертых ворот Дунькину карету с нарисованными купидонами, а в карете - Устина со здоровенным топором.

Его тут же, наскоро выслушав, привели к только что проснувшемуся Архарову.

После визита Терезы Виллье Архаров был так угрюм, что Яшка-Скес, тот еще архаровец, бывший мортус, впихнул бывшего дьячка в дверь, прямо в объятия Никодимке, и был таков.

Устин и без того чувствовал себя неловко, а как Архаров на него рыкнул - и вовсе растерялся. Заикаясь и спотыкаясь, он рассказал, что ночью пришел погубитель рулетки, но ушел, слава Богу, несолоно хлебавши. Как он сам оказался ночью возле рулетки - промолчал, добавил лишь, что справиться со злодеем, связать его и доставить в полицейскую контору не мог по своему слабосилию, а нечаянно отнял топор, который и предъявляет.

Архаров уставился на колун и невольно присвистнул.

– Дурак я, - сказал он, не смущаясь присутствием подчиненного. - Не посадил молодцов в засаду. Да кто ж знал, что они сразу в атаку пойдут, мать их стоеросовую через горку с присвистом?

Архарову казалось, что после ночной погони и убийства Степана Васильевича шулерская шайка непременно должна затаиться. А она перешла в наступление, да еще таким простым способом!

Отправив Устина завтракать в людскую, Архаров потребовал к себе Никодимку и к тому часу, как проснулся Левушка, уже был готов ехать на Лубянку.

В сенях особняка его ждал Фаддей с мешком.

Фаддей был немногословен, вручил зашитый мешок со словами, что барыня-де возвращает и просит впредь подарков не слать, и тут же вышел. Архаров в сильнейшем недоумении позвал его, но Фаддей быстрым шагом подошел к карете, взобрался на козлы и укатил.

Архаров потеребил мешок, но не понял, как он открывается. Мешок был сильно похож на тот, который привезла Тереза, - и, вдруг поняв это, Архаров завертелся, ища, куда бы его положить, чтобы от него избавиться. Увидел стул у стены, подошел, шлепнул на него мешок и отвернулся. Мешок исчез из виду - на душе малость полегчало.

Тогда Архаров обернулся, чтобы первого же из архаровцев, кто спустится в сени, готовый вместе с командиром ехать к Рязанскому подворью, отправить к Дуньке дознаваться - что там такое произошло и с Устином, и с мешком, и с ворами, и с рулеткой.

Это оказался Тимофей. И одновременно со стороны людской появился Устин.

Архаров всучил Тимофею мешок, прикрикнул на заартачившегося было Устина, послал лакея Ивана, готового уже занять место на запятках, к себе наверх - за топором, и Тимофей, вооруженный двумя этими предметами, и имея при себе горестно вздыхающего и невнятно бормочущего бывшего дьячка, полчаса спустя уже стоял у Дунькиного дома, колотя в дверь.

Его допросили в окошко, потребовали почему-то рассказать про внутреннее расположение архаровского дома, особенно поблизости от хозяйской спальни, убедились, что он доподлинно архаровец, впустили, и тогда лишь он обнаружил, что взбудораженный Устин не сказал самого главного - что преступник, убегая, успел вбить длинный нож под ребра старому привратнику.

– Господи Иисусе! - сказал Тимофей. - Лето ж на дворе! Надо скорее выносить тело на холод! С ума вы тут все сбрели!

Все - это были Дунька, Агашка и стряпуха Саввишна, которая ночью, увидев тело Филимона, безмолвно лишилась чувств и была обнаружена в потемках не скоро.

– Так архаровцев ждали, боялись трогать, - объяснила Дунька. - Может, какая примета важная сыщется.

– Это разумно, а только сейчас надобно его забрать из дому, - решил Тимофей. - Отвезем к нам в мертвецкую. Не то бабы набегут, увидят, что он ножом заколот, слухи пойдут - так, что ли?

Дунька кивнула. После скандала с господином Захаровым ей только недоставало, чтобы он узнал про убийство в доме из-за рулетки. Тимофей же понимал, что такие слухи могут привлечь светское общество к опасной игрушке рулетке, а могут и всполошить, что отнюдь не пойдет на пользу архаровской ловушке… если ей вообще теперь что-либо может пойти на пользу…

Решили перенести завернутое в старую Фаддееву епанчу тело в карету. Тимофей с Фаддеем взялись за это дело, Устин же тем временем разложил на карточном столике письменные принадлежности - небольшой пенал и чернильницу он всегда имел при себе, а бумага нашлась у Агашки, припасенная, чтобы вертеть папильотки.

Фаддей, получив от Устина записку, адресованную безвылазно сидящему в полицейской канцелярии Абросимову, повез тело сперва на Лубянку, потом на съезжий двор, в мертвецкую, а Тимофей, пройдя по всему дому и всюду заглянув, расположился в Дунькиной гостиной по-царски, в богатом кресле, и первым делом посмотрел долгим взглядом на хозяйку.

Дунька молчала. Молчал и Устин, держа наготове перо.

– Сейчас я тебе вопросы буду задавать, сударыня, а ты - отвечать, - сказал Тимофей. - Часто ли случается, что ты ложишься спать, не проверив, все ли двери на запоре? Устин, записывай.

– А для чего? Нужды не было, - тихо ответила она. - Филимонушка за этим строго смотрел.

– Однако ж недосмотрел, - возразил Тимофей. - Часто ли он по старости и забывчивости оставлял на ночь двери открытыми? И кто про то мог знать?

Дунька подняла голову.

– Забывчив он не был, это ты, сударь, неправду говоришь. Что ему ни прикажешь - все помнил, все исполнял.

– Тогда у меня иной вопрос. Откуда у вас в хозяйстве этот Филимонка взялся? Устин, пиши все в точности.

Дунька выпрямилась. Ей чем-то не угодила холодная Тимофеева рассудительность.

– Когда господин Захаров изволили меня на содержание взять, тогда же ко мне была приставлена прислуга - Агашка, горничная, кучер Фаддей, кухарка Саввишна и Филимонушка, - предерзко заявила она. - Пиши все точно, писарь. И поскольку госпожа Захарова про меня знать не должна была, как всякая венчанная жена про мартону, то прислугу господин Захаров взял такую, о которой она и не ведала. Он незадолго перед тем схоронил родственницу, как звали - не помню, а сказывал, будто вроде троюродной тетки, и по завещанию получил трех душ из дворни. Завещание он от госпожи Захаровой как-то утаил, а двух из них ко мне приставил, Фаддея и Филимонушку. Ну, записал?

Устин, конечно же, не успел, только впопыхах клякс понаставил.

– Стало быть, Филимонушка двери запер, а потом сквозь запертые двери злоумышленник проник? Как сие могло статься? - спросил Тимофей и добавил, чуть усмехнувшись: - Ты, девка, коли ночью для хахаля двери отворяла, так лучше скажи мне тишком, я не выдам. А только мне точно знать надо, как оно все происходило.

Дунька даже ожила - так сверкнула на Тимофея глазищами, что он изумился. Кабы мог он прочитать то, что написано было в этом взгляде!

– Дурень! - такое безмолвное послание адресовала Тимофею Дунька. - Знал бы ты, кто мой хахаль! Знал бы ты, к кому я от господина Захарова бегала!

– Нет, я дверей не отворяла, - сказала она вслух. - И как вышло, что злодей ко мне в гостиную пробрался…

Тут Дунька замолчала, поскольку кое-что ей припомнилось.

– Вели-ка позвать Фаддея, коли вернулся, - попросил Тимофей. - Устин, ты все записал?

– Да, - совсем тихо произнес Устин.

Ему случалось и не такое заносить на бумагу, подумаешь, событие - человек тайно от жены завел мартонку! Грех, конечно, однако в полицейской канцелярии такие грехи случаются - волосы дыбом встанут. И исповедь убийцы, шестнадцать человек порешившего, как-то Устин перебелял, и показания фальшивомонетчиков, схваченных господином Архаровым на второй год его обер-полицмейстерства, тоже. Запомнилось, как похвалялся главный фальшивомонетчик происхождением - из знатного-де боярского рода, пращуры русским царям чуть ли не при царе Иване Грозном служили, а прозвание им - Пушкины.

Тут же перо само отказывалось писать - и кляксы роняло, и бумагу драло. И до слез было жалко заблудшую Дунькину душу.

– Агаша, глянь в окошко! - крикнула Дунька. - Коли Фаддей подъезжает - встреть, веди сюда! А что, господин полицейский, от угощения не откажешься?

– Не откажусь.

– Агашка! Вели Саввишне на стол накрыть! - еще громче закричала вслед горничной Дунька.

Саввишна была стряпуха мудрая - знала, кому разносолы, паштет из гусиной печенки и дорогущий соус из рыбьих молок с особыми приправами «необыкновенная соя», а кому стопку водки, соленых груздей, жирного пирога с бараниной. Как раз у нее в печи они прели в латке, напитывались горячим жиром. Эту еду она готовила для Фаддея и Филимонушки, Дунька требовала иного. Пирога на французский лад Саввишна печь не умела, за ним посылали к поварам из богатых домов, которые брались готовить на заказ. А прочее даже выговорить боялась: пулярды с кордонами, рулады с пармезаном!

Видя, что хозяйка хочет к гостю малость подольститься, Савишна принесла и нарезанный копченый язык, и добрую ветчину, и буженинку. Все это гость одобрил, и по его повадке кухарка догадалась - хоть мужчина и в соку, а живет без бабы, питается Бог весть как, и от души пожалела его, сердечного, подумав тут же, что вдовой племяннице полицейский пришелся бы в самую пору.

Пока Тимофей выпивал и закусывал, а Устин, глядя на него, невольно облизывался, пришел кучер Фаддей.

– Устин, пиши, - велел Тимофей. - Кто была твоя прежняя барыня?

– Госпожа Прокофьева, - отвечал немногословный кучер.

– Филимона давно знаешь?

– Давно.

– Что о нем сказать можешь?

Фаддей пожал плечами.

– Как он к твоей барыне попал?

– Сестрица ихняя подарить изволили.

– Давно ли?

Фаддей опять пожал плечами. Очевидно, настолько давно, что он и не помнил.

– А сестрица кто такова? - набравшись терпения, продолжал выяснять Тимофей.

– В столице проживать изволит.

Тимофей сообразил, в чем дело. Лет за тридцать до того, а то и ранее, пошла мода на крещеных калмычат. Их держали при себе красавицы высшего петербургского света, баловали, наряжали, когда они приходили в пору - женили и выдавали замуж. Но калмычонок - не моська и не попугай. Тех берут надолго, а чужеродное дитя может скоро надоесть. Видимо, Филимон, выйдя из трогательного и забавного детства, перестав быть модной живой игрушкой, сделался лицом страшен, скучен и обременителен, его спровадили к провинциальной родственнице. А никакому ремеслу не обучили, и был он годен лишь на то, чтобы отворять да затворять двери.

Знал же Тимофей об этом, потому что к шайке, в которой он состоял перед тем, как быть схваченным накануне московской чумы, прибился такой вот крещеный калмык - прекрасно владеющий русским, французским, немецким наречиями и злой, как черт.

– Давай-ка рассказывай про Филимонку все, что вспомнится. Ни в чем дурном замечен не был? В кражах, в блудных делах?

Фаддей покачал головой.

– Был ли женат? - продолжал домогаться Тимофей. - Имел ли детей? Или какую иную родню?

Вдруг Дунька встала.

– Я, сударь, к соседке сбегаю, - решительно сказала она. - Не успеет стриженая девка кос заплесть, как я обратно буду.

И, не дожидаясь Тимофеева позволения, ушла в спальню.

Выскочила она оттуда очень скоро и пробежала через гостиную, ни на кого не глядя. Тимофей даже не сразу сообразил, что это хозяйка дома: только что была в дорогом парижском дезабилье, в прелестном маленьком чепчике, и вдруг на ней уж синий сарафан, на голове - повязка из ленты, и длинная русая коса, выпущенная на спину, мотнулась - и исчезла за дверью.

К счастью, бежать Дуньке действительно было недалеко - по Ильинке, да сразу Юшковым переулком до Варварки, а там уж и родное Зарядье.

Марфа, как оно и положено утром, была дома, сидела у раскрытого окошка, шила себе рубаху.

– Бог в помощь, - сказала, входя во двор, Дунька.

– Заходи, гостьей будешь, - пригласила Марфа. - Что так рано? Сто лет тебя не видано!

И точно - как началась суета вокруг рулетки, так Дунька в Зарядье и не появлялась. Даже когда Марфа по ночам сидела в людской - и то у Дуньки не выходило к ней приблизиться да пошептаться.

– Ох, у нас что деется! Погоди…

Дунька вошла, села и рассказала про покушение на рулетку и смерть калмыка-привратника.

– Так это к господину Архарову, не ко мне, - удивилась Марфа. - Да к господину Захарову - тебе же другой привратник, поди, нужен?

– То-то и оно, что к тебе. Архаровец у меня уж сидит, Фаддея пытает. Толковый дяденька. С хозяином моим уж не знаю, как быть… и так едва-едва не рассорились навеки…

– Так что же?

– А то, что и тут проклятая французенка замешалась! - сгоряча воскликнула Дунька. - Архаровец допытывался - могло ли быть, чтобы Филимонушка покойный дверь на ночь забыл запереть? А коли не забыл - то как вышло, что она осталась открытой и этот нехристь с топором во второе жилье забрался? Слушала я его слушала - и вспомнила!

– Ну, ну?

– Вспомнила, как мы ко мне пришли да амуры в малой гостиной застукали! И ты меня надоумила Агашку следом за этими галантонщиками послать. Она потом и доложила - девка-де модной лавки хозяйка, мадам де Фонтанж, звать Терезой, а кто кавалер - Бог его ведает, за кавалером уж не уследила. Она самая!

– Ишь ты! - обрадовалась Марфа. - Так это надобно осторожненько до архаровского сведения довести! Пусть знает, какова его французенка - по чужим домам блудодействовать ходит!

– Да погоди ты с блудодействием, Марфа Ивановна! Помнишь, потом я Филимонушку, ох, царствие ему небесное, ругала - чего чужого человека впустил? А он толковал, что вроде мой хозяин велел пускать, да только вранье это, не велел. И тут он сболтнул… Михайлой Андреевичем того вертопраха назвал! Я-то лишь теперь все вместе свела! Дом для меня снят, Филимонка незадолго до того в Москву из деревни привезен! У нас вертопрах всего один раз и был, назвался по фамилии, я и не запомнила! Второго раза-то мой бы не потерпел! Откуда Филимонке знать, как его звать? Вот ты мне скажи - откуда?!

– Потому, думаешь, впустил, что они давние знакомцы? - уточнила Марфа.

– А этой ночью как вышло, что чужой в доме оказался? Вот я и думаю - не впустил ли он вдругорядь Михайлу Андреевича, коли уж они такие добрые знакомцы! Ведь сколько мне служит - а ни в чем таком более замечен не был!

– Ох, это ты, матушка, хватила! - воскликнула Марфа. - Это в тебе злость на французенку кипит. Вот ты и норовишь все эти неприятности с ней увязать.

– Нет, Марфа Ивановна, мне на нее наплевать, - твердо сказала Дунька. - Коли она по чужим домам с хахалем гужеваться ходит, так себя невысоко ценит. Не этот хахаль - так другой ее куда-нибудь поведет, хоть под ракитовый куст. Коли архаровцы бы того красавчика повязали - она бы урону не потерпела, иной бы тут же сыскался!

– Уймись, уймись! - Марфа даже руками замахала на разбушевавшуюся Дуньку. - И не вздумай сама полицмейстеру доносить! Тебе нельзя - навеки рассоритесь! Поняла ли?

– Да поняла…

– Он это из чужих уст услышать должен, даже не из моих, коли из моих - догадается, откуда ветер дует. А правда оно или неправда - сдается мне, дело десятое… Ежели не слишком приглядываться - то малость на правду похоже…

Дунька кинулась целовать Марфу в щеки и взвизгнула - напоролась на иголку.

Она поняла, что Марфа уж как-нибудь исхитрится навести Архарова на след французенки и ее беспутного дружка. Оставалось еще выяснить, что означает мешок с деньгами. Но тут уж Дунька решила пока помолчать - может, этот чудной Устин в спущенных чулках еще чего-нибудь путного расскажет? Сейчас, малость остыв, она вспоминала его возвышенную речь и сильно сомневалась, что Архаров отрядил к ней посла-проповедника. Однако ж где-то он взял огромные по его разумению деньги?!

Она убежала, а Марфа осталась думать.

Неизвестно, до чего бы она додумалась сама, но к ней явился Максимка-попович, присланный от Клавароша. Было это уже после полудня. Клаварош предупреждал Марфу, что к ней собираются гости, и просил быть дома. Несколько озадаченная Марфа попыталась вызнать: сколько тех гостей? Но Максимка и сам ничего не знал. Сказал только, что послан с соблюдением секретности: чтоб никому ни о чем ни слова!

Причина выяснилась, когда к Марфе ввалилась целая компания архаровцев: сам Клаварош, Тимофей с подбитым глазом, Федька, Демка, Сергей Ушаков и тот из Ивановых, который Захар. Был с ними и Максимка, его послали слоняться в окрестностях, пока старшие совещаются.

Марфа усадила гостей за стол и, зная мужскую натуру не по рассказам, первым делом расплескала по стопкам крепкого домашнего травника, из тех травников, что от всех хвороб. Вопросов не задавала - сами пришли, сами пусть и заводят беседу.

– С талыгаем у нас горе, - сказал Тимофей. - Клаварош тебе, поди, не сказывал? Как та ховрейка у нас побывала - подменили талыгая.

– Что за ховрейка? - осведомилась Марфа. - Откуда взялась?

– Хрен ее ведает… У Тучкова спрашивать надо, он по имени назвал, да мы не разобрали. И лица не разглядеть, в накидке была. А после того, как она ему мешок рыжевья на стол бросила да сбежала - к нему и не подступись.

– А что за рыжевье? И много ли?

– Кабы кто знал! Сдается, много, - за всех взялся отвечать на вопросы Тимофей. - Тучков, поди, знает, да молчит. Пробовали спрашивать - сказал, не нашего ума дело. Сам - и то к нашему талыгаю не суется. А тот ходит злой, как бес, Сергейку вот ни за что ни про что по зубам смазал.

Марфа посмотрела на Ушакова, он кивнул.

– Докладывать ему - и то уж боимся. Говори, Захар.

– Меня еще раньше посылал за лавкой на Ильинке смотреть, - без предисловий начал Иванов. - Я там денно и нощно околачивался! Он сказал - через лавку письма и записки передаются. Ну и я, как дурак, всякое рыло запоминаю! И все в голове держу, чтобы добежать до канцелярии и тут же кому из писцов продиктовать! Прибегаю - так, мол, и так, говорю… А он меня - чуть ли не в шею! Спрашиваю - так мне дальше-то туда ходить? А он мне: пошел на хрен! Знать ничего не желает…

– Может, чего подскажешь? Ты баба толковая, - сказал комплимент Тимофей. - Ведь все наши дела через его блажь в тартарары полетят. Нам бы хоть понять, с чего это он так бесится! Как ты своим бабьим разумом понимаешь?

– Лавка на Ильинке, стало быть… Не Терезы Фонтанжевой лавка? - спросила Марфа Захара.

– Она самая.

– И велел за ней следить, а после того, как к нему приходила ховрейка и принесла какое-то рыжевье, более не велит? Ох, молодцы вы, молодцы… Так то ж и была эта французенка…

– Ну, Захарка! Ты ж ее видел, мог узнать! - возмутился Тимофей.

– Ну да, узнать, когда у нее рожа замотана!

– Так что ж, она ему, нашему талыгаю, сламу дала? - удивленно спросил Федька. - Он же не берет!

– Так он же слова сказать не успел, как она, маруха чертова, ухряла! - вступился за Архарова Тимофей.

– Дальше-то что с рыжевьем было? - спросила Марфа, уже догадываясь о судьбе денег.

– Дальше - она ухряла а он весь мешок Устину отдал, велел милостыню раздать. Мы зазевались - а Устин с тем мешком и сгинул!

– Сыскался?

– Утром сыскался, да еще как. Злодея, что ночью забрался в захаровской мартонки дом игровое колесо топором искрошить, мог взять - да упустил!

– А мешок?

– Про мешок не знаю, куда-то он его девал… Талыгаю, поди, доложил, талыгай его расспрашивал. Думали - убьет. Никодимка за дверью стоял, слушал. Сперва шумно было, потом притих. Вышел - опять ему лучше под руку не попадайся.

Марфа задумалась.

– Так и скесится на всех?

– Хуже медведя-шатуна, - определил Тимофей. - Мы как-то зимой в лесу повстречали - веришь ли, трое нас было клевых мазов, всех медвежья болезнь прошибла, нас, а не его. Ну, Марфа Ивановна, коли ты что тут понимаешь - выручай. Ты все ж таки баба, а тут - на бабах замешано…

– Сдается, что понимаю. Захарка, ты всех, кто в ту лавку ходил, помнишь? Описать можешь?

– Так я вот принес… - Иванов достал из-за пазухи тетрадь. - Я же старику Дементьеву все продиктовал, я к нашему-то уже с тетрадкой шел, а он меня - в три шеи. Сгинь, говорит, сгинь с глаз моих. Да так говорит - я чуть на месте к Шварцу в подвал не провалился.

Марфа крепко задумалась.

Она сообразила, что это за деньги такие. И глубинный смысл архаровского нежелания узнавать что-то про Терезу ей тоже по-бабьи был ясен. Коли между ними что-то было да коли она ему деньги вернула - тут и менее ядреный кавалер, чем Архаров, озлится и будет на всех цепным псом кидаться. Однако что-то вокруг французской лавки и ее хозяйки клубилось нехорошее.

– Демка, почитай-ка из тетрадки, - попросила Марфа. - Сдается мне, кое-кого я там сейчас признаю.

Старый канцелярист, не мудрствуя лукаво, записал все так, как надиктовал Захар, а Демка, грамотный в меру, читал с запинкой, поэтому Тимофей и Федькой то и дело Захара переспрашивали.

– А который на крымского татарина похож и пешком со стороны Богоявленского приходил - он собой каков? - наконец спросил Федька. - Казанских татар знаю, муромских знаю, а крымский?

– Ну как татаре бывают? Лицом смугловат, нос с горбушкой…

– У татарина? - удивился Тимофей, и тут завязался нешуточный спор о татарских носах, к которому приплели и носы калмыцкие. Тут же Демка повернул было разговор на соответствие носов мужским качествам их хозяев: нос с горбинкой - кляп дубинкой, нос крючком - кляп торчком. Но спорщики не поддались на этот соблазн.

Марфа молчала, глядя на мужчин. И усмехалась. Она знала, насколько им необходимо такое неожиданное, возможно, даже преступное застолье - среди бела дня, когда каждый обременен своими заданиями. Она знала, что галдеть будут недолго - вот только Тимофей расскажет, как его приятель-калмык на спор засовывал в ноздрю лесной орех и где-то там, в носовых глубинах, его катал и добывал обратно. И разговор опять вернется к непонятной злости Архарова и к редкостной скрытности Левушки Тучкова, и по этому поводу будет выпито и крякнуто, а потом понемногу и до дела дойдет, главное - не мешать…

– Да с чего ты взял, что он крымский татарин? - спросил Демка. - Где ты их видал?

– Не татарин он, а только сходство явственное! - отбивался Захар. - Так-то он одет по-барски, кафтан весь в золоте, и держится барином, по-французски так и трещит - жаль, Клавароша рядом не случилось. Высокий, тонкий, лет чуть за двадцать…

– Ну и где тут у тебя «за двадцать»? - спросил Демка, тыча пальцем в тетрадь. - Ты тут вообще про годы не сказал!

– Так их туда, в лавку, десятками ходит, вертопрахов-то! Про этого - не сказал, про другого - сказал…

– Может, с черкесом сходство? - вдруг спросил Федька.

– С каким черкесом? - удивился Захар.

На Москве много всякого народу возникало и исчезало, в большом количестве водились арапы, выросшие из маленьких потешных арапчат, бывших у графов и князей в большой моде еще до калмычат. Объявлялись персы, греки, сербы - известные красавцы, пленных турок было немало, особливо турчанок, даже индусы встречались - попадали при слонах, присылаемых в зверинец издалека. И это кроме уже привычных, можно сказать, родных немцев и французов. Москвичи, а Захар был именно москвич, относились к тому, что Москва порой смахивает на Вавилон, снисходительно и в географических тонкостях не разбирались. Все то, что южнее Воронежа, было для них одинаково по своей сути, и все южные жители - на одно лицо.

– Глаза у него какие были? - Федька даже приподнялся над скамьей, и Марфа им залюбовалась: он был похож сейчас на сильного молодого пса, учуявшего след, готового рвануть с места и гнаться за добычей до изнеможения, но это-то и было ей дорого, она не терпела мужиков сонных и ленивых, а если и терпела - то очень недолго.

– Да что я, в глаза ему глядел? - даже обиделся Захар. - Я не девка!

– Погоди, Федя! - придержал азартного товарища Тимофей. - А ты где своего черкеса-то высмотрел?

– В номера к Черепанову приезжал, про покойного Фомина расспрашивал!

Марфа пока молчала. Хотя и ей было что сказать. Пусть она и не сочла сперва Дунькины подозрения основательными, однако ж молодой вертопрах, которого они обнаружили в гостиной, был как раз таков, как обрисовался «крымский татарин» в Захаровом понятии, молод, высок, тонок, смугловат, с горбатым носом, а вот глаза, похоже, как раз были русские - светлые…

– А хорош ли он собой? - вдруг спросила она.

Федька и Захар уставились друг на друга. Вопрос показался им по-бабьи глупым. А Марфа пожалела, что в полицейскую контору не берут служить девок и баб. Коли бы того «черкеса», о котором толковал Федька, и того «татарина», которого видел Захар, выслеживали бабы - сейчас было бы точно известно, разные это господа или один и тот же мазурик.

Марфа вздохнула - что с мужиков возьмешь…

– Вы пока своего талыгая за семь верст обходите, - посоветовала она. - А за Ильинкой приглядывайте! И даже поочередно, чтоб она без присмотра не оставалась. Настанет час - он вам за это в ножки поклонится. И вот что еще скажу - сдается, тот же черкес или татарин, уж не знаю, кто он там, ночью пытался рулетку топором изрубить, один или с подручным, а уходя, заколол привратника, который его знал, может, даже еще младенцем знал, и по доброте своей пускал куда не велено. Глядите - коли еще где этот молодец появится, не упускайте. А я потихоньку талыгая в человеческий образ попробую привести - мужиков-то я лучше вашего знаю, авось Господь надо мной и сжалится, подсобит…

– Вон ты куда метнула, - почти не удивившись, сказал Тимофей. - Ну, благодарствую. Про покойного калмыка я все выспросил, что только мог. Попробуем, братцы, к делу и с этой стороны подступиться.

* * *

Архаров сидел в кабинете, запоздало удивляясь, что подчиненные, обычно не дающие покоя, все куда-то попрятались.

Время было уже такое, что можно и по домам многих распускать. Однако кто им дал право уходить, не известив начальство?

Архаров громко позвал Тимофея, Федьку, Демку, Ивановых.

Но вместо них в кабинет вошел пропавший Матвей Воробьев.

– Здорово, Николашка! - объявил он с порога.

Вот только его в апогее архаровской хандры и недоставало.

Архаров испытал непреодолимое желание кулаками протереть глаза. Но вместо того принюхался.

– Я тебя, Матвей, опять велю в подвале запереть, - сказал он. - И надолго. Чтобы навеки протрезвел.

От Матвея на две сажени таким духом шибало, что впору крякнуть и соленым груздем закусить.

– Мне сего от Бога не велено, - сообщил Матвей, - а я чего пришел? Я твою комиссию исполнил!

– Какую комиссию?

Архаров в тот миг напрочь забыл про накладные зубы.

Матвей добыл из кармана это сокровище, замотанное в несвежий платок, развернул и выложил на стол поверх документов.

– Убери, - велел Архаров. - И где тебя с этой дрянью носило?

– Ох, ты лучше спроси, где меня только не носило! Я ведь и в Тверь с ними ездил!

– С зубами?!

– Николашка, ты вот никак не смиришься, что я человек пьющий. Но мине без этого нельзя по многим причинам, - издалека завел речь Матвей. - И тебе через мою душевную склонность сейчас выйдет большая польза. Вообрази, я с этими зубами вознамерился обойти всех цирюльников…

– Так тебя теперь лишь к Рождеству ждать? - сварливо осведомился Архаров. Цирюльников, ставящих банки и дергающих зубы, на Москве было великое множество.

– Да нет же! Все оказалось куда как проще! Я как рассудил? Я рассудил, что доктора, изготовившего эти зубы, я в Москве все равно не сыщу - таких докторов, может, и в Санкт-Петербурге всего… ну, скажем, один. Но тот покойник, из которого я их выковырял, уж точно зубами маялся. Может, кто из наших зубодеров ему в пасть лазил и это диво видал? Вот я и пошел обходить цирюльников, а они, было бы тебе ведомо, Николаша, в большинстве своем люди уважаемые, пьющие…

Архаров встал, имея прекрасное намерение взять Матвея за шиворот и собственноручно доставить к Шварцу. А там уж немец пусть сам решает - или в холодном чулане запирает пьяницу, или кормит своими знаменитыми селедками!

– Пьющие в меру! - закричал, пятясь, Матвей. - В меру, Николаша! И я с одним выпивал за душевным разговором в меру, с другим, задавая вопросы о зубах, выпивал в меру, с третьим выпивал в меру, с четвертым…

Архаров сел.

– Коли ты их полторы сотни насчитаешь, то я пойду свечку ставить за упокой твоей души. Нельзя столько выпить и не помереть, - сказал он. - Будет, стало, на Рязанском подворье свое привидение. Давно пора.

– Николаша, столько не было! А набрел я на одного человечка, который доподлинно однажды кому-то смастерил костяные зубы. Мне его показали. А я ему эти вот, слоновые, показал. И знаешь ли - он их помнит!

– Как помнит?! - забыв про скорбь и хандру, воскликнул Архаров. - Он их делал? Кому?

– Да нет же, что ты галдишь? Он их видел.

– Где, на ком? То есть, в ком?

– А вот послушай. И, надобно тебе сказать, к пьющим людям следует проявлять уважение. Пьющий человек долго стоять не может, у него ноги от питья делаются неуверенные, и следует ему предложить либо прислониться к стенке, либо…

Архаров, как всегда, неожиданно расхохотался.

– Дай тебе Боже здоровья, Воробьев, вовремя ты приплелся! Садись и дальше сказывай!

Матвей подсел к столу.

– Это, Николаша, мастер на все руки, а зубы рвет - больной и не поморщится. И есть у него некий господин из знатных, которого он часто пользует - и мозоли ему срезал, и кровь пускал, и даже чем-то по мужской части содействовал. А господин в годах, то есть, зубов недохватка. И как-то вызывает он моего новоявленного приятеля к себе, тот - бегом. Примчался, а их в кабинете двое, тот господин да аббат. Аббат почтенный, в шелковой сутане, сразу видать - высокого полета птица. И знатный господин говорит цирюльнику: сейчас мы тебе, братец, диковину покажем, а ты подумай, как бы и мне такую сотворить. Аббат, слова не говоря, отворяет рот и вытягивает слоновые зубы. Гляди, говорит знатный господин, изучи, как они вставляются и на чем держатся. Цирюльник мой и к аббату в рот заглядывал, и зубы ощупал, все понял. Попробую, говорит, и тогда его отпустили.

– И что? Кто они - аббат и господин?

Матвей задумался.

– Я потом уж и сам голову ломал - про господина сказано было внятно, а про аббата он и сам не знал. Как я от него шел - помнил, чем хочешь клянусь! А сейчас - словно корова этого старца из головы слизнула…

– Хорошо, - смирился Архаров. - Фамилии бывают всякие, иную и с десяти раз не запомнишь. А где ты цирюльника сыскал?

– Будучи человеком пьющим, я не всегда помню, какими улицами хожу, - со скромной гордостью поведал Матвей. - Меня к нему свел знакомец, который знал, что он костяные зубы как-то видал и многим рассказывал…

– Прелестно, - перебил его Архаров. - Макарка! Устин! Тимофей! Демка!

Он перечислил поименно чуть ли не всех архаровцев - вставать ему было лень, а его голос при небольшом напряжении пробивался в верхний подвал, коли же нарочно кричать что есть сил, - то и к Шварцу в нижний.

Никто не отозвался.

Тогда Архаров встал-таки и вышел из кабинета.

В палатах Рязанского подворья была потрясающая тишина.

Он прошел по коридору и заглянул в канцелярию. Там сидел печальный Устин и читал толстую душеспасительную книгу. Увидев Архарова, он испуганно вскочил.

– Куда все подевались?

– Поблизости, - прошептал Устин. И выставил перед собой книгу, как если бы ожидал удара знаменитым кулаком.

Архарову, начавшему осознавать положение, оставалось только выйти на улицу. Что он и сделал. На углу Мясницкой он обнаружил с полдюжины подчиненных. Они совещались, и тут же, встав на одно колено, старый канцелярист Дементьев, записывал чьи-то слова. Прохожие, узнавая синие мундиры, обходили это сборище за полверсты.

– Возвращайтесь живо, - велел Архаров. - Сегодня я добрый.

Архаровцы сразу не решились подойти. Тогда он медленно пошел обратно.

С ним редко случалось такое диво, как ощущение своей неправоты. Он еще мог, сгоряча или от удивления, назвать себя вслух дураком, но это относилось к чему-то сиюминутному и легко исправимому. То, что ввергло Архарова в хандру, не было сиюминутным, а если вдуматься - то и исправимым. Когда бы причина лежала вовне - он бы, пожалуй, схватился с ней, с этой причиной, в поединке. Драки он не боялся никогда. Но как же драться с самим собой?

Что причина в нем самом - он знал доподлинно.

Сейчас он осознавал, что был несправедлив к архаровцам - им не обязательно было сразу понимать, почему командир озверел, и даже скверно было бы, кабы они это поняли. Архаровцы, выходит, не виноваты. Эта французская Жанетка-Лизетка (Архаров прекрасно помнил ее имя) тем более не виновата. У нее появились деньги, она вернула долг - что тут такого? Значит - сам себя вверг в это мрачное состояние.

И хорошо, что Бог послал Матвея. Во взыгравшей злости на пьяного доктора и в хохоте Архаров как-то разрядил свою закаменевшую, темную и тяжелую, как весь гранит петербургских набережных, хандру.

Подробнее разбираться он не стал, а вернулся в кабинет к Матвею.

– Сейчас посадим тебя в карету и будем возить, пока не найдешь дом того цирюльника, - пообещал он.

– Помилуй, Николашка! Москва-то велика, а я за эти дни ее вдоль, поперек и наизнанку обшарил! Это что же, мне…

– Вот именно. Жить будешь в карете, есть, пить, спать и гадить, пока не добудешь цирюльника.

– И это за все мое добро к тебе?! А архаровцы? Они тоже?…

– Они сменяться при тебе будут. Эй, орлы!

В дверях явился подбитый глаз Тимофея.

– Тимофей, вели Ушакову взять извозчика и подогнать сюда. Потом сядет с господином Воробьевым и будет ездить, пока не найдут нужного дома. Понял, Матвей? И не вздумай только поить Ушакова! Он за это в нижнем подвале спиной заплатит, а ты… с тобой я такое придумаю, что ты ему позавидуешь.

Архаров сказал это как можно более мрачно.

– А Сергейко не пьет более, - сообщил Тимофей.

– Это как?

– Ему видение было.

Архаров хмыкнул.

– Что за видение? - спросил строго.

– Сатана к нему в окно лез, к пьяному.

– Ну вот, глядишь, и от сатаны польза… - буркнул Архаров. - Давай, забирай доктора, и чтоб без добычи не возвращался!

Матвей, стеная и требуя, чтобы перед путешествием хоть покормили и малой стопочкой утешили, пошел прочь, но, когда он уже перешагнул порог, Архаров окликнул его:

– Матвей! А в Тверь зачем ездил?

– В Тверь? - переспросил Матвей. - А убей - не скажу. Когда ехал - помнил, кого мне в Твери было надобно. И я его там встретил. Но о чем мы говорили, что он мне поведал? Может, коли опять столько выпью, то вспомню. А?

И посмотрел на Архарова с надеждой.

– А вот велю Ушакову тебя с моста в реку вывалить - глядишь, и поможет, - отрубил Архаров. - Тимофей, скажи, чтобы мне этого голубчика с ветерком прокатили, чтобы весь хмель из него выдуло. А мне - мою карету подавать. Домой поеду.

Архаровцы молча смотрели, как он забирается в карету, как кучер Сенька щелкает кнутом.

– Слава те Господи, - сказал Тимофей. - Завтра тоже день. Авось за ночь отойдет…

– Так как разделяемся? - спросил Федька. - Кто-то должен на Ильинку пойти. Марфа-то не зря просила и днем, и ночью караулить.

– Я не пойду, - наотрез отказался Захар Иванов. - Я и так там который день живмя живу, а вся награда - изругал да чуть не прибил.

– Пойдешь! - повысил голос Тимофей. - Ты-то видел того крымского татарина, не то черкеса, а более никто не видел. Коли Марфа полагает, будто он на рулетку покушался и калмыка убил - то, поди, неспроста. Клашка, пойдешь с ним на пару. Ты чем займешься, Федя?

– Я в Замоскворечье бы подался, дельце у меня там недоделанное, - отвечал Федька. - Тогда-то не удалось выследить, кто землю на берег привозит, а надобно.

– Дались тебе эти землекопы! - скривил рожу Демка. - Мало ли, что у покойника ногти были грязные? Упал где-то, руками за землю ухватился. А ты уже и пошел комедии сочинять, как господин Сумароков.

Драматург был на Москве личностью до того известной, что его даже не ходившие по театрам архаровцы знали.

– Нет, братцы, нюхом чую - там что-то будет…

Подъехал на извозчике Сергей Ушаков, вошел в полицейскую канцелярию, вывел очень недовольного Матвея. За ними шел Устин, глядя себе под ноги.

– Ну, откуда мне помнить, где меня носило?! - жаловался Матвей. - Точно помню одно - кто-то из тех цирюльников жил в Кадашах, и уж оттуда мы поехали к другому, поворотя налево у поваленного забора…

– Так вы в Замоскворечье? - быстро спросил Федька.

– Выходит, так, - отвечал Ушаков.

Федька похлопал себя по карманам.

Карманы у кафтанов и мундиров были довольно велики - и архаровцы таскали в них всякое полезное для службы добро. У Федьки там лежал кошелек, ключ от задней двери дома, где он снимал комнату, табакерка - чтобы в обществе быть не хуже прочих, а также огниво, два толстых свечных огарка, зеркальце (Шварц научил его использовать для наружного наблюдения), несколько сладких сухариков (а это уж подражание вкусам командира), моток прочной веревки, чистая свернутая тряпица, оторванная во всю длину от старой простыни. Нож он носил на поясе и скрытно - под камзолом.

Словом, все необходимое архаровцу имущество было на месте.

– Возьмите меня, братцы! - попросил Федька.

– Садись.

– Вот ведь неугомонный… - пожаловался Тимофей, глядя, как Федька уезжает в Замоскворечье. - И куда его несет?

– Точно, что несет, - согласился Демка. - Устин, чего нос повесил?

Бывший дьячок посмотрел на него озадаченно.

– Говоришь, несет его, Демушка? А и точно - подхватило и несет… Как листок ветром…

– Ты о чем это?

Но Устин не ответил.

Очевидно, в этот день на Лубянке каждый задавал себе вопрос: Господи, что это со мной происходит и за что мне это? Вот такой выдался день, посреди многих, когда Архаров попытался заглянуть себе в душу, но правду увидеть не пожелал, а кроткий Устин, можно сказать, на пороге обители и в мечтах о постриге и монашеском подвиге, вдруг осознал свое родстве с буйным и шумным Федькой по одному лишь ощущению: он понял, что Федька помчался навстречу судьбе, а сам он уже сутки шел навстречу судьбе, и пускай шел пешком - все равно несло его, как будто весь он состоял из не имеющей веса души.

А куда? Вот то-то и оно. Устин знал, что их с Федькой подхватило и тащит в одном направлении.

Федька же, проезжая улицами, которые уже сделались хорошо знакомы, маялся оттого, что лошадка нетороплива.

Что-то должно было случиться.

Именно так ощущал этот вечер и Левушка.

Он скрылся от Архарова, с глаз подальше, поехал к родне, однако там произошел некий казус - юная кузина, одиннадцати лет от роду, трогая кружево, выбивавшееся красивыми волнами между бортов кафтана, обнаружила ленту, потянула - и на свет явился медальон с портретом Вареньки Пуховой.

– Ах, кто это? Кто такова? - тут же оживились дамы и девицы, а крошка-кузина, уже одетая на взрослый лад, в платье со шнурованием и кружевами на груди, закричала, зажмурившись от счастья:

– А я знаю, а я знаю! Это твоя невеста!

Левушка отнюдь не собирался вступать в брак, но для чего-то же он надевал на себя каждое утро медальон?

Он замахал руками на родственниц, принялся открещиваться, а душа-то уже ринулась в полет, а воображение развернуло некие сказочные картины, причем вдохновлялось оно тем, что Левушка неоднократно видел на театре, особливо в балетах: спуском крылатых богов на незримых канатах к угнетенным девицам.

И непременно - под музыку!

В таком состоянии души Левушка возвращался в дом к Архарову, беспрестанно улыбаясь.

Не любовь несла его душу над землей и над каретой, в которой он ехал, как ветер нес бы листик с дерева, а огромное и непобедимое желание любить. Словно бы спал, спал - да и проснулся.

Еще одним вознесенным в заоблачные выси был дворецкий Меркурий Иванович. Он встретил Сашу в сенях с нотами в руке. Меркурий Иванович обожал пение, в свободные вечера ходил в гости к знакомой чиновничьей вдове, где музицировали, и всякий раз для такого случая старался разучить модную песенку. Он покупал все, что только мог раздобыть по этой части, последним приобретением был новый выпуск «Собрания народных песен» господина Чулкова, а песни господ Елагина и Бекетова он переписывал у знакомых.

Та ария, с которой он сейчас маялся, была взята из комической оперы «Анюта», недавно представленной впервые в Царском Селе.

И каково же было удивление Левушки, когда он, поднимаясь по лестнице, услышал за спиной полный страсти, хотя и несколько завравшийся голос:

Жизнь моя с тобой мне в радость;

Без тебя мне будет в тягость;

Жизнь и смерть моя в тебе.

Став в твоей приятной воле,

Покоряюсь всякой доле,

Всякой яростной судьбе.

Страхом сердца не терзаю,

Для тебя на все дерзаю;

Стану тщетно век гореть;

Соглашусь и умереть!

Зажимая рот рукой, Левушка взлетел во второе жилье, ворвался в кабинет к Архарову и там дал волю смеху.

Архаров был уже в спальне, сидел в шлафроке за карточным столиком и раскладывал пасьяес. Как иные предпринимают пост для усмирения плоти, так он предпринимал пасьянсы для усмирения мыслей и порой оболванивал ими голову настолько, что еле добредал до постели.

Он знал их немало - «Головоломка», «Желание», «Знамя», «Игра мастей», «Камень преткновения», «Капризница», «Косынка»… Среди них он наблюдал ту же субординацию, что при дворе: иной пасьянс делался любимым на неделю или даже на месяц, потом уступал место другому, но сохранял еще какое-то время архаровскую благосклонность. Когда его обучали новому карточному раскладу, он не сразу принимал новинку, особенно если пасьянс сходился редко.

Кроме того, Архаров любил красивые карты - они создавали иллюзию приятного общества, что для пасьянса немаловажно. Игра была игрой вдвойне - зная общеизвестные имена карточных королей, дам и валетов, Архаров видел в их сочетаниях всякие забавные смыслы, хотя, знай он историю чуть получше, развлечение получилось бы более полноценным.

Благородный король пик звался Давид - этого библейского персонажа Архаров помнил и не удивлялся тому, что на картинке он изображен с арфой. Но вот король треф, представлявший Александра Македонского и единственный имевший в руке державу, уже внушал какое-то смутное сомнение - где и когда была та Македония?

Почему бубнового короля было принято звать Цезарем - не то что Архаров, но и более грамотные люди ответить затруднились бы. Римлянин королем отродясь не бывал. О Цезаре и его убийцах Архаров что-то такое читал в юности - знать древнеримскую историю для воспитанного человека желательно, поэтому Цезарь в архаровском воображении был каким-то обреченным королем. Его единственного изображали в профиль, да еще с протянутой рукой. Княгиня Волконская утверждала, что Цезарь означает богатство, но Архаров не понимал, с чего бы это, и в своих умопостроениях денежного смысла карты не учитывал.

Король червей Карл, по-французски Шарлемань, названный в честь Карла Великого, уже был для обер-полицмейстера весьма соминительной персоной, невзирая на горностаевую мантию и боевой топорик в руке.

С дамами была такая же путаница - если в одной компании оказались Цезарь, Карл Великий, Александр и Давид, которых разделяли столетия, то их подруги по этой части им не уступали. Дама пик звалась Паллада, в честь древнегреческой богини, составляя странную пару с библейским Давидом. А дальше он путался - Аргиной одни звали даму треф, другие даму бубен, Юдифь доподлинно была дама червей, Рашелью звала даму бубен княгиня Волконская, и она же утверждала, что дама треф - Лукреция.

Имена валетов - Гектор, Ожье, Ланселот и Ла Гир - Архарову ровно ничего не говорили. Гектор - еще так-сяк, но остальные трое были вроде той безымянной мелкой шушеры, что на посылках у матерых мазов и шуров.

Никодимка, убедившись, что барин занят делом, пошел в людскую поесть. Также ему нужно было раздобыть на завтра побольше сахара. Сахар хранился поваром Потапом под замком, выдавался с большой строгостью. А Никодимка узнал от умных людей новый способ гнуть букли - смачивать перед тем волосы не квасом, оставляющим запах, а очень сладким чаем. А то вечная беда - коли архаровские букли загнуть без кваса, то держатся недолго, а с квасом он не любит.

Архаров, не подозревая, что завтра его ждет нововведение, спокойно выкладывал карту на карту, когда снизу услышал возбужденные голоса. Он не любил переполохов на ночь глядя, встал и пошел разбираться.

На лестнице он обнаружил Левушку.

– Что там, не знаешь?

– Понятия не имею! Не иначе, рожает кто-то! - определил Левушка по силе и качеству бабьих взвизгов.

– Этого еще недоставало! Не иначе, дармоедова работа! Неспроста он там орет.

И они поспешили вниз.

* * *

В плотный мир, сотканный горячкой в Сашином воображении, стали просачиваться снаружи какие-то непонятные сомнения. Еще действовала логика, по которой Никодимка был одновременно профессором Поповым и показывал из окна звезды через конструкцию из черной архаровской шкатулки и каретного дышла. Но она уже вся пошла трещинами. Саша попытался объяснить Никодимке, что он неправ и так не делается. Опять же - Устин, рассуждающий о французской трагедии и сам же играющий куски из нее, но не по-французски, а на неизвестном языке с отдельными немецкими словами, имеющими смысл только в момент произнесения - а потом улетающими в небытие. Устин стал вести себя странно - он появлялся, исчезал, опять появлялся, и вдруг Саша понял - он же несет нелепицу! Такая нелепица может только привидеться во сне, а значит, надо собраться с духом и открыть глаза!

Саша открыл глаза и обнаружил себя в просторном помещении. Справа и слева стояли ряды кроватей. На кроватях лежали люди - иной храпел, иной хрипел, иной бормотал. Саша приподнялся на локте, увидел окно. За окном был закат.

Первая мысль обозначилась в полном накале ужаса: чума! Опять! Вернулась!

Вторая была ненамного лучше: вот и смерть наступает… зачумленные частенько перед смертью в сознание приходят…

– Лежи, голубочек, - сказал, подойдя, безбородый старик в белой рубахе. - Лежи. Вот я тебе морсу попить дам. Жар спадает потихоньку… лежи, лежи…

– Где это я? - спросил Саша. - В каком бараке?

– С чего ты взял? Ты в Павловской больнице.

Саша задумался. Потянул носом. Вонючими курениями не пахло.

– Я что, сам сюда пришел? - неуверенно спросил он.

– Добрые люди привели. Тебя утром где-то за Серпуховской заставой подобрали. Был в жару, нес околесицу. Сидел в одних подштанниках и бормотал. Сказывали, по-французски. Тут мы тебя переодели, уложили… Как тебя звать-то?

– Письмо! - вдруг не своим голосом закричал Саша. - Где письмо?!

– Какое письмо, голубочек?

– У меня с собой письмо было, вот тут, - он показал на грудь, пальцы коснулись грубого холста казенной сорочки. - Где оно?

– А тебе не мерещится?

– Нет, не мерещится, позови доктора скорее!

Саша вспомнил, как в чумном бараке сжигали вещи больных, и до смерти перепугался. Он требовал доктора все громче и громче, сколько хватало силенок, и старый служитель в конце концов пошел за ним - чтобы беспокойный голубочек не переполошил всю больницу.

Вошел молодой человек с суровым лицом - видать, привыкший распоряжаться. Был он в рубахе с засученными рукавами и в камзоле, подпоясан большим кожаным фартуком, на фартуке - кровь.

Внешность у доктора была приметная - смертельно бледен, с очень светлыми чуть желтоватыми волосами, жесткими и вьющимися - это было заметно даже когда они убраны и стянуты сзади черной лентой.

– Ну, что тут за безобразия? - спросил он.

Саша вгляделся.

– Василий Андреевич, это вы?

– Кто таков?

– Коробов я, в чуму у вас больничным служителем был!

– Сашка? - даже обрадовался Вережников.

– Сашка! - радостно воскликнул Саша. - Василий Андреевич, мне домой надо, велите меня отвезти, я заплачу!

– Лежи, вертопрах, тебе подыматься вредно. Кабы я знал, что это ты тут про псалмы и тележные колеса проповедуешь, отдельно бы велел положить. Так в каждую рожу вглядываться не станешь, с тобой-то все было ясно, горячка, а у меня там двое больных - загляденье!

– Вы меня не узнали?

– Прости, брат, не до тебя было. Ну, привели страдальца, бредит от горячки, что же мне, тебя разглядывать, что ли? Велел на свободную койку уложить - а чем выпаивать, служители без меня знают. Ты больной заурядный, а мне любопытно с незаурядным повозиться.

– Василий Андреевич, где мои вещи?

– Где его вещи, дядя Никанор?

– Так в одной сорочке и подштанниках привели!

– Господи, - прошептал Саша, - неужто меня раздели?… Письмо пропало…

– Что за письмо?

– За пазухой нес, очень важное! Я в другой рубахе был, пусть поглядят! Скорее, ради Христа! Письмо нужно было доставить срочно!

– Да уж некуда тебе торопиться, - утешил Василий Андреевич. - Все, что могло случиться плохого оттого, что письмо не поспело, уже случилось.

– Почему?

– Потому что ты тут у меня уже… - доктор нагнулся и прочитал, что написано на табличке в изножии постели. - Ты тут, брат, уже вторую неделю прохлаждаешься. И задал нам хлопот. Сам же знаешь, что слабого здоровья, а где-то по ночам шастаешь в одних подштанниках, а нам потом - жар тебе сбивать…

– Вторую неделю… - растерянно повторил Саша и заплакал.

Он плакал не от своей слабости и не потому, что рисковал потерять хорошее место. Ему было безумно стыдно - сперва позволил увлечь себя неизвестно куда, потом тоже вел себя не лучше перепуганного дитяти и, наконец, письмо, адресованное Архарову, утратил… теперь ему и на глаза не появляйся…

– Дядя Никанор, а что, может, и не вытряхнули того письма? - спросил Василий Андреевич. - Поди глянь у кастеляна в чуланчике. Может, так и лежит на полке, в рубаху завернутое?

Отродясь еще так пылко не молил Саша Господа! В чуму, когда свалился и не чаял выжить, - и то, кажется, молитва получалась менее горяча.

Дядя Никанор пропадал примерно полгода. От минуты, когда он появился в дверях палаты, и до мига, когда встал у изголовья, прошло тоже недели две.

– Твое счастье, голубочек, - держи свою рубаху, и с письмом вместе!

– Я должен отвезти его Архарову, сам, - сказал Саша. - Найдите мне извозчика, это очень важно. Заверните меня во что-нибудь, усадите, у меня важные сведения. Я должен ехать.

– Ну, коли Архарову… Ладно, - несколько подумав и, очевидно, вспомнив, как обер-полицмейстер ломился в чумной барак, сказал Василий Андреевич. - Дядя Никанор, займись.

Извозчика нашли не сразу - и час поздний, и место для извозчиков неприбыльное. За это время Сашу заставили съесть хоть миску настоящего больничного габерсупа, в котором овес был разварен до состояния малоприятной слизи.

Двое служителей вынесли его, завернутого вместе с письмом в казенное одеяло, и не столько усадили, сколько уложили в неопрятную карету.

– На Пречистенку, в полицмейстерский дом, - сказали удивленному помирающим седоком извозчику. - Ну, с Богом!

Пока доехали, совсем стемнело.

Извозчик остановился у кованых ворот с некоторым испугом - не мог поверить, что седоку-доходяге нужен именно этот великолепный особняк. Но позвал привратника и объяснил, что привез господину обер-полицмейстеру груз, который уже на сем свете, видать, не жилец, а только ему было так велено доктором из Павловской больницы.

Привратник Тихон (приобретен Архаровым за имя, означающее «счастливый») побоялся докладывать хозяину, послал конюшонка Павлушку за дворецким Меркурием Ивановичем. Тот тоже был в недоумении - что за странные посылки из больницы? Пошел советоваться с выглянувшим на шум поваром Потапом. Всякие недоброжелатели на свете водятся - мало ли что за подарочек придумали они московскому обер-полицмейстеру?

Тут, к счастью, появился Никодимка.

Он был дармоедом - это верно, однако дармоедом решительным и любознательным. Иной человек сперва подумает, потом сделает, Никодимка же сперва делал, полагая, что подумать всегда успеет. Потому и полез в карету разбираться. Оттуда раздался его крик:

– Александры Семенычи приехали!

Отродясь он не называл Сашку с таким почтением. Но в силу природной переимчивости он в последние дни усвоил тревогу Архарова о пропавшем секретаре. И понял, что худенький юноша, занятый непонятными бумагами и читающий книжищи весом с самого себя, на самом деле - персона значительная.

Вопя, Никодимка взбежал во второе жилье и налетел на спешащих вниз Архарова и Левушку. Тут же он развернулся и понесся перед ними, призывая всю дворню, так что к карете подбежало не менее десяти человек и извлекали Сашу оттуда чуть ли не в двадцать рук.

Его поставили, он ухватился за каретную дверцу и Никодимкино плечо, так его лихо качнуло.

– Господин Архаров! - позвал он.

– Сашка! - воскликнул Архаров. - Нашелся! Черти б тебя драли! Ты где пропадал?!

И от редкого для него избытка чувств облапил своего секретаря.

– Николай Петрович, кабы знал - сказал бы, - перетерпев объятия, тихо отвечал Саша. - А велено вам письмо передать.

Он достал из-за пазухи обтершийся и уже довольно грязный конверт.

– Тучков, читай, - привычно велел Архаров.

– Какое тебе читай в потемках? - возмутился Левушка. - Пошли в дом!

– Кто дал-то? - спросил Сашу Архаров.

– Кабы я знал…

– Ни черта ты не знаешь - ни где был, ни кто с тобой письма шлет… Ладно, не топорщись. Ванюшка, где ты там?

Здоровенный лакей Иван взял Сашу на руки, как ребенка, и понес к парадному крыльцу. За ним шли Архаров с Левушкой, далее - дворня, и лишь Меркурий Иванович задержался, чтобы расплатиться с извозчиком.

Саша расслабился - всю дорогу он боялся задремать, и вот теперь страх кончился. Плывя по воздуху, Саша приближался к своей комнате, к своей постели, он слышал женские голоса и вдруг беззвучно сказал себе: ну, вот я и дома.

Когда Иван опустил его на постель, Саша открыл глаза и улыбнулся.

– Мне бы морсу клюквенного, - попросил он.

В это время Архаров и Левушка сели поближе к подсвечнику.

– «Господину обер-полицмейстеру Архарову в собственные руки», - прочитал Левушка надпись на конверте. - От кого бы?

– Вскрывай.

Левушка взял со стола пожелтевший нож слоновой кости для разрезания страниц новых книг и вскрыл конверт. В нем было три крупно и неровно исписаных листа - почерком человека, для которого процедура писания писем была довольно непривычной.

– «Милостивый государь мой, - прочитал Левушка. - Прости, отчества не ведаю, всегда тебя попросту, по прозванию, звал. Пишу я к тебе, Архаров, почитай, с того света…»

– Кем подписано? - возмущенно спросил не любивший таких шуток Архаров. Левушка заглянул во второй лист - «Гвардии Измайловского полка поручик Петр Фомин…» О Господи!

– Мать честная, Богородица лесная! - одновременно воскликнул Архаров, выхватывая у Левушки исписанные листы. Не так уж часто доводилось ему получать послания от покойников.

Он шепотом прочитал первые строки - и горло перехватило.

Никогда Архаров не был особо близок с Фоминым - и полк другой, и жизнь другая. Но Фомин всегда, с первой их встречи, был СВОЙ, как были СВОИМИ все измайловцы, семеновцы, конногвардейцы. Тем более - вместе пережили чумную осень, гонялись за мародерами, сопровождали обозы с продовольствием и одеждой для выживших и всего лишившихся москвичей, и однажды, когда одна из последних шаек, в которую сбились уже совсем утратившие от нежелания расставаться с безнаказанностью рассудок фабричные, напала на телеги и фуры - они разом приказали солдатам стрелять и одновременно стреляли сами, в голове и в хвосте обоза. Потом Фомин поскакал из хвоста в голову с криком: «Архаров! Жив, цел?!»

Именно это и вспомнилось - возбужденное лицо гвардейца и искренняя, от всей души, тревога за товарища. За СВОЕГО.

– Ч-читай, Туч-чков, - возвращая письмо, сказал Архаров, негодуя на спотыкание в речи, обычное для взволнованного Левушки и совершенно неожиданное для него самого.

– «Ты, я знаю, в Москве обер-полицмейстером, карьера диковинная, мы в полку все не могли понять - как можно бросить гвардию ради такой должности. Но, коли ты воистину на своем месте служишь государыне и Отечеству, как служил в гвардии, то знай - в Замоскворечье, в Кожевниках, угнездилась шайка французских шулеров, которые обирают русских дворян и ловким манером заставляют их молчать. Это подлинный притон, но притон, куда не стыдно было бы прийти французскому королю», - прочитал Левушка.

– Ну, это мы и сами знаем… - очень тихо сказал Архаров. - Дальше…

Левушка взялся читать не сразу - сперва некоторое время с тревогой смотрел на лицо приятеля. Лицо ничего не выражало - но это и было жутковато.

– «Попался я в лапы тем шулерам, они меня и обобрали, но это полбеды. И проигрывался, и отыгрывался, всякое бывало. Отыграться же там было невозможно - банкометом у них некая черномазая обезьяна, руками которой водит сам черт. Но я не знал и, дабы отыграться, поставил на кон вещицы, принадлежащие не мне, а некоторой особе. Не удалось - и честь свою я проиграл, и погубил честь той особы. Архаров, помнишь ли, как мы в чуму бунтовщиков усмиряли? Помнишь ли, как, рядом едучи, отстреливались? Я более не могу показаться в приличное общество, ибо карточного долга выплатить не способен, а доказать, что обобран шулерской шайкой, еще менее способен. Уходить же из гвардии в отставку таким образом превыше моих сил. Архаров, я измайловец, ты преображенец, у тебя есть понятие о чести - отомсти за меня и за некоторую особу, погубленную мной. Ты можешь, тебе дана власть карать», - Левушка остановился, чтобы перевести дух.

– Дана, - подтвердил Архаров.

– «За главных в притоне три человека, все - французы. Звать их - кавалер де Перрен, кавалер де Берни и кавалер де Ларжильер. С Перреном я мало имел дела, а более с де Берни. Все трое, сдается, французские каторжники, однако имеющие манеры, достойные королевского двора. Коли дойдет до дела - Архаров, не упусти француза, которого кличут то Франсуа, то Роланом, сей доподлинно каторжник и убийца, знающий ремесло куафера и бывающий в хороших домах. Де Берни - вот виновник моих бед и бед иных дворян, угодивших в ловушку, среди них - друга моего князя Горелова…».

– Ну-ка, повтори! - потребовал Архаров.

– Друга моего князя Горелова, - произнес удивленный не менее его Левушка. - Откуда вдруг такая горячая дружба?

– Читай, Тучков.

– «… Горелова, который, вовлечен будучи в крупную игру, оказался в полнейшей от мошенников зависимости.

Доводилось мне там встречаться с ним не раз и играть по маленькой, причем князь оказал себя добрым товарищем, и он наверняка будет содействовать в розыске. Но более всего я сошелся с господином де Берни, который также вел крупную игру. Мы сделались друзьями, и он стал моим конфидентом, о чем я ныне сожалею. Князь удерживал меня от больших ставок, пытался отвадить от посещения сего дома, кавалер же упрекал в трусости, и между ними едва не вышло из-за меня поединка, причем князь был готов…» Николаша, тут много замазано.

– Черт с ним, читай дальше.

– «Князь Горелов и иные особы из хороших фамилий присутствием своим невольно сообщают французской шайке вид общества порядочных людей. Там же держат блядей, которые способствуют страстности игроков и также ублажают их затеями парижского амура. Но, сдается мне, есть и еще одна уловка - я видел молодых людей хороших фамилий, которые шатались там, как бы опоенные. Полагаю, и меня какой-то дрянью опоили, впрочем, оправданий не ищу. Вот причина моей гибели - в руках врагов моих оказался слишком ценный для меня залог того, что я верну проигранные под запись деньги. Сейчас же, когда я жив и не могу их вернуть, существование мое постыдно. Архаров, я не могу жить в позоре… «

– Заткнись, - сказал Архаров. - Тряпка, баба, вертопрах, щенок…

Левушка понял, что это не к нему относится.

Архаров стал ходить по Сашиной комнате, вдруг вернулся к столу, сел, выложил н столешницу кулаки.

– Продолжай, - вдруг велел он.

– «… И я вижу один лишь способ исправить зло, которое я причинил известной особе. Я полагал было прийти к тебе и все рассказать, но стыда не превозмог. И пятна с чести ты бы мне не снял. Дом тот в Кожевниках, улицы не ведаю - я не сам туда ездил, а меня возили и след путали. Но я приметил - есть там каменный Успенский храм, так за ним - или поворот направо, потом поворот налево, или же наоборот, но никак не более двух поворотов, меня, видать, с разных сторон к дому подвозили. Сам дом в три жилья, за высоким забором, выкрашен в розовый цвет, и есть диковина, как мне объяснили, позаимствованная от итальянцев, открытые галерейки во втором жилье вдоль фасада, что раньше именовались гульбищами, но сделанные на модный манер. Более никак растолковать местоположение не могу. Играют в том доме едва ли не каждый вечер, а порой и по двое, по трое суток кряду. Есть и иной притон, я о нем краем уха слышал. Там большая игра ведется редко, тот дом есть ловушка для простаков. «

– Дурак, мальчишка сопливый… - повторял Архаров. - Мало в детстве пороли…

Левушка отродясь не видел приятеля в таком волнении. Он подождал, приказа читать дальше не было, Архаров уперся локтями в столешницу и двумя руками охватил крупную голову, уже не заботясь об аккуратности прически. И так молчал, что делалось страшновато.

Пришлось читать без приказа.

– «Сейчас, когда ты читаешь сии строки, меня уж нет на свете, я нарочно ушлю Степана с письмом к тебе. Ты его отправь, пожалуйста, обратно в столицу, в полк. Вели, чтобы мое тело забрали из номеров Черепанова, что в Замоскворечье, Степан покажет. Сделай, чтобы похоронили хоть как-то, и непременно извести о моей смерти князя Горелова, что живет на Знаменке, пусть он сделает все, что может, для известной особы… Архаров, прости…»

Обер-полицмейстер поднял голову.

Левушка невольно подвинулся от него вместе со стулом.

Обер-полицмейстер улыбался. Однако - такой улыбкой, видеть которую на лице врага - не приведи Господи…

– Прелестно, - сказал Архаров. - Завтра отправим моих орлов побродить в тех краях. Спозаранку же! А теперь с тобой займемся, Сашка. Где ты взял письмо?

– Да там мне его и дали, Николай Петрович, в том доме, у французов…

– Кто?

– Кабы я знал! Я нечаянно туда попал, меня туда мадамы завезли…

– Писать можешь?

– Да ты что, Архаров! Погляди, в чем душа держится! - вступился за секретаря Левушка. - Его чуть живого привезли!

– Тогда ты запишешь все, что он про тот дом вспомнит.

– С утра, Николаша, дай ему отдохнуть, - Левушка был неумолим. - Ты что, не видел, его на руках в дом внесли! Пусть уснет спокойно, а на заре мы с ним составим для тебя экстракт всех его подвигов во французском притоне. Ступай, Христа ради! Довольно с тебя фоминского письма!

Он буквально в тычки выставил Архарова из Сашиной комнаты.

Но спать они, понятное дело, не пошли. Еще долго изучали письмо с того света, вспоминали подробности розыска, пытались свести все воедино, даже не замечая, что в темном углу архаровского кабинета тихо-тихо пристроился Никодимка и все слушает. Он подал голос, только когда Архаров принялся истошно зевать и гнать Левушку в его комнату. Тогда лишь архаровский камердинер предложил свои услуги: отвести их милости Николаев Петровичей в постельку, подоткнуть одеяльце, потушить свечку.

Утро обер-полицмейстера началось и впрямь на заре. К воротам прибыл извозчик, в сени вошел измотанный бессонной ночью Сергейка Ушаков и попросил помощи - внести безжизненное тело доктора Воробьева.

Внизу уже шла полноценная жизнь - Меркурий Иванович, в одном камзоле по случаю хорошей погоды, гонял архаровскую дворню. На кухне орудовал Пахом, и вокруг нее сейчас все вертелось - туда несли и воду, и дрова, и свежие яйца - был у Архарова для этой надобности на заднем дворе курятник с полудюжиной наседок и петухом, за которыми смотрела Потапова дочка Иринка. Когда же была нужда в птице к столу - гусях ли, курах ли, утках или дичи, - посылали в торговые ряды, а там купцы считали за честь быть поставщиками обер-полицмейстера. За иное Меркурий Иванович платил - чтобы уж вовсе не зарываться, но довольно много провизии поступало в виде «поклонов»: кланяется-де живорыбного садка хозяин Иванов корзинкой линей, переложенных травой, да ведерком карасей.

Сейчас Пахом трудился от души - готовил для Саши легкую и полезную пищу, которую лекаря прописывали выздоравливающим. Это был крепкий куриный бульон и бисквиты, которые предлагалось есть с вином. А без души, по обязанности, он готовил фрыштик для пребывающего в заточении недоросля Вельяминова, который капризничать изволил и требовать птичьего молока.

Меркурий Иванович схватился было за сердце - еще одного покойника недоставало. Хотя он Воробьева и недолюбливал - злоязычный доктор высмеивал его музыкальные претензии, - однако полагал, что этого добра в последнее время было довольно.

Оказалось, Матвей всего лишь мертвецки пьян.

Никодимка стоял перед дверью архаровской спальни насмерть, шипя, что не позволит будить в такую рань Николаев Петровичей, и Ушаков, плюнув, пошел во флигель, где отвели помещения Левушке.

Поручик Тучков лег в то же самое время, что и полковник Архаров, однако его денщик Спирька растерялся перед ушаковским натиском и впустил раннего гостя.

– Твое счастье, что Никодимка тебя прочь погнал, - сказал, садясь на постели, Левушка. - Как раз их милость вчера ворчать изволили, что доктор, того гляди, сопьется.

– А иначе было никак, - объяснил Ушаков. - Коли бы я ему не добавил на старые дрожжи, он бы маяться стал и толку не вышло. А как добавил - тут он у меня и обрадовался, и вспоминать принялся. То домишко признает, то вывеску, то герань в окошке… Вечером пятерых замоскворецких цирюльников объехали, все - не те. А вот с шестым разговор вышел нелегкий. Хорошо, у меня жулик с собой имелся…

Ушаков отвел полы кафтана и камзола, показал висевший на поясе нешуточный нож.

– А что так? - полюбопытствовал, не показав никакого удивления, Левушка. - Спирька! Дуй вниз, к Потапу, тащи нам кофею, сливок, сахара, гречневой каши непременно! Со шкварками!

– Да забоялся, говорить не пожелал. Но потом все рассказал. Дело и впрямь этакое… яманное…

– Мне-то слемзать можешь? - блеснул байковским словечком Левушка.

– Да чего уж там… С накладными зубами такое дело - прислал за ним знатный господин, который его услугой доволен. У господина гость, сакрамишка французский, долгополый. Сакрам достал изо рта зубы, показывает - можешь ли, мол, такие же соорудить?

– Так это уж известно, это Матвей рассказал, он только имен не помнил.

– То-то и оно, что имена. Как звали француза - цирюльник сам не ведает, а понял только, что его все наши московские ховрейки привечают, то он у княгини, то он у графини кофей пьет. А вот второе имя, кому зубы понадобились… Отставной сенатор Захаров - вот тебе, сударь, второе имя…

– То есть, Захаров?… - Левушка замолчал, сопоставляя. - Тот Захаров, у кого мы рулетку поставили?

– Он самый, по всем приметам. Второго такого нет - и стар, и молодится, и зубы ему нужны - молодых марух завлекать.

– Наш Захаров?

– Еле я у него допытался…

– Ну, мать честная… так это что же выходит?…

Ушаков развел руками.

Левушка задумался.

– А мы-то, смуряки, гадали - кто из гостей шулерам про рулетку рассказал! Ан сам хозяин! То-то он про того покойного Степана Васильевича рассказывать не пожелал! Вот теперь-то и можно в него вцепиться! Ушаков, подожди, я умоюсь, оденусь, кофею с тобой попьем.

Для Левушки в Петербурге было бы совершеннейшей нелепицей пить утренний кофей со вчерашним грабителем, хотя в петербургском высшем свете порой такие птицы попадаются, блистающие испанскими и итальянскими именами, орденами несуществующих королевств - к ним, коли ты ниже генерала, и не подступись, а как ощиплешь с них пышное перо - так на шкуре и клейма ставить негде, архаровец рядом с ними - ангел небесный. А для Левушки в Москве было бы совершеннейшей нелепицей не пригласить вчерашнего грабителя Ушакова к столу. Сам он о таковом раздвоении личности не задумывался.

– Что проку с того кофею? - спросил Ушаков. - Не еда и не питье.

– Еда тебе будет гречневая каша, а кофей… - Левушка задумался. - Его сама государыня пьет. И весь свет.

– Ну разве что…

Впрочем, оба, когда напиток был подан, употребили его без особого удовольствия. Разве что Ушаков потом, когда шли к Архарову, заметил, что бодрости прибавилось.

Архаров уже проснулся и как раз позволял облачить себя в шлафрок. Никодимка был занят этим важным делом и не уследил за дверью - Левушка вошел без доклада и, видя, что приятель не слишком сердит, сделал знак войти и Ушакову.

Новость Архарова ошарашила.

– Ах он старый хрен! Мы бы уж давно этот притон разгромили, кабы не его боярская дурь и спесь!

– Николаша, Николаша! - воззвал Левушка. - Как же ты по роже не разглядел?!.

– А что - по роже? Кабы я его спросил: ты, сударь, с шулерами знаешься? - то и прочитал бы вранье по роже! А я его просил о помощи, и он охотно согласился. Тут вранья не было - он и впрямь хотел, чтобы рулетка у него оказалась! Подержал ее пару деньков, побаловался, а потом сам же и приказал Дунькиному привратнику ночью отворить двери тому громиле с топором, которого Устин чуть не задержал…

– Погоди, неувязка! - возразил Левушка. - Для чего же тогда привратника убивать?

– А чтобы не проболтался. Вернее, так - убивать его никто не собирался, но когда Устин поднял шум, поневоле пришлось.

И Архаров высказался весьма кудряво.

– Как быть? - спросил Левушка.

– Как быть?

Вопрос был прямо замечательный. Теперь, когда, в сущности, стало известно местоположение притона, его можно было бы взять этой же ночью. Но Архаров с Левушкой, сообразив, что несколько московских аристократов своим присутствием обеспечивают соблюдение законов чести, и помыслить не могли, что среди них затесался сам Захаров. Взять его в компании шулеров и отвезти на Лубянку - это скандал не на всю Москву, Москва-то что… Это и на весь Санкт-Петербург, поди, скандал. Он приятельствует с князем Волконским, прекрасно принят у него в доме, и, выходит, Архаров наносит удар и по Волконскому…

– Проклятые крысы! Надо же, как высоко взобрались, - в ответ на длительное архаровское молчание воскликнул Левушка. - Есть ли в Москве дом, где бы они не угнездились?

Он имел в виду знатные дома.

– Кажись, я знаю, как быть, - сказал вдруг Архаров.

– Ну?…

– Этой ночью назначаем экспедицию в Замоскворечье, пока никто ничего про наши планы не пронюхал, тот же Волконский…

– Да как же они пронюхают?! - перебил возмущенный Левушка.

– … и пока треклятые французишки чего с перепугу не натворили. Сашка-то, как я понимаю, немало им переполоху наделал. Могут и вовсе в другое место перебраться. Ищи их там! Никодимка, зови Меркурия Ивановича!

Когда дворецкий прибыл, то получил странные распоряжения.

Сашу Коробова тайно, через задние ворота вывезти, хоть в водовозной бочке и спрятать у Марфы в Зарядье. Недоросля Вельяминова под тем предлогом, что дело близится к концу, посадить в архаровскую карету с почетом и повезти к его тетушке Хворостининой, но недовезти, а сделать так, чтобы он оказался на Лубянке. Этим займутся архаровцы, а дело дворецкого - исхитриться, чтобы недоросль исчез с Пречистенки бесшумно. Далее - коли будут присылать от его сиятельства князя Волконского, отвечать, что господин Архаров с утра был вызван кем-то из подчиненных, уехал на извозчике и более не появлялся. И господин Тучков - равным образом. Даже коли будет отсутствовать несколько суток - уныло отвечать всем посланным одно и то же.

Затем Архаров велел Никодимке выбрать самый дорогой из его кафтанов, приготовить чулки, парадные туфли, шпагу с золоченым эфесом, а также взять лучшие лакейские ливреи и два нарядных кафтана Левушки - понятное дело, со штанами и камзолами. Все это добро следует скласть в короба и доставить тайно к той же Марфе. Туда же привести рыжую Фетиду и Левушкиного гнедого меринка Милорда (имя было памятью о попытке учить аглицкий язык, завершившейся на пятом уроке).

Левушка молчал, не осмеливаясь вставить слово.

После чего Архаров отправил Ушакова ловить извозчика, скоренько выпил свой кофей с любимыми сухариками и собрался в дорогу.

Он прибыл на Лубянку, нашел там немало архаровцев, в тревоге ожидающих командира, и тут же стал деловито раздавать задания. Одного человека, впрочем, не было - Федьки. Вспомнили, что он уехал на ночь глядя в Замоскворечье что-то там выслеживать. Архаров буркнул что-то для Федьки малоприятное.

Если бы ему, озабоченному делом, пришло на ум взглянуть на лица архаровцев, получающих приказы, то он бы увидел откровенную радость и, возможно, задумался - с чего бы вдруг? Но ему было не до сентиментальных размышлений.

– Как там этот, как его, что приходил выведывать про Вельяминова? - спросил он сидевшего в кабинете со всеми бумагами по делу о шулерах старого канцеляриста Дементьева. Тот молча принялся листать сшитую веревками тетрадь.

– Яшку-Скеса ко мне! - успел распорядиться Архаров. - Макарку с Максимкой переодеть у Шварца и - в Замоскворечье. Фоминское письмо переписано? Дайте Максимке, он грамотный. Пусть ищут по приметам дом, а потом с темнотой ждут у… Клашка, ты, что ли, был с Федькой, когда он с Клаварошем за мазуриками погнался? Там храм какой-то был приметный, я запамятовал.

– Успенский, ваша милость, - доложил Клашка.

– Ну так пусть с темнотой ждут у Успенского, да чтоб поглядели, всюду ли карета пролезет, не застрянет ли где.

– Платон Куравлев, ваша милость, - сказал Дементьев.

– Яшка? Прелестно. Сейчас выпустим одного мазурика. Беги вниз, пусть и тебя Шварц принарядит ну хоть монахом…

Раздался общий хохот.

Маленького курчавого рыжеватого Яшку потому и прозвали Скесом, что он на чумном бастионе да и во всех командах мортусов, поди, был единственный еврей, по-байковски - скес.

– Пойдешь следом. Он, этот Куравлев, долго в подвале сидел, сразу хозяев искать побежит. А выпускать будем так - Клашка, Ушаков, выведите его и к карете сопроводите, а там зазевайтесь на миг. Коли не дурак, то даст деру. Не выводить, пока Скес не будет готов!

И только на краткий миг Архаров впал в недоумение - когда Устин, посланный к Марфе, чтобы дождаться там Сашу Коробова и записать все, что тот расскажет о своем приключении, не ограничился кратким «будет сделано, ваша милость», а произнес взволнованно:

– Слава те, Господи, услышал наши молитвы!

* * *

Федька Савин, расставшись с товарищами, ехал вместе с Матвеем Воробьевым и с Сергейкой Ушаковым, рассуждая о крепости водки, которая непостижимым образом увеличивается от добавленных трав, взять хотя бы «ерофеича» - человек непривычный поклянется, что горящим шомполом глотку прочистили.

Под этот разговор он убедил Ушакова проехать по Пятницкой чуть ли не до Серпуховских ворот, там они и расстались.

Федькины соображения были таковы. То, что шайка шулеров побаивается полиции и на всякий случай хочет иметь запасной выход из своего притона - это понятно. То, что подземный ход будет достаточно длянным, тоже понятно. Но где-то же он вылезет на поверхность!

И вот тут следует задать вопрос: куда подевались люди, устроившие засаду на Левушку и Клавароша? Разбежались и сгинули во мраке? Но с ними была баба в огромных юбках и совершенно неподходящих для прыготни в потемках туфлях.

Федька и Клашка прибежали со стороны реки, где они прочесывали выходящие на набережную переулки. Не в ладошках же носили землю французы - может статься, и на тачке возили. Никого они, подбегая к полю боя, не повстречали. Несколько человек, включая бабу, сгинули прямо на глазах, бросив карету.

Так не в ход ли они ушли?

Федька провел отроческие годы в тихой Твери - он не знал, как московские мальчишки, что такое подземные ходы, и не слушал жутких преданий о найденных скелетах, закованных в цепи. Как может выглядеть вход в подземный коридор - а это должен был быть именно широкий коридор, в другой дама бы не пропихнулась, - он не знал.

В кармане у него был план, снятый Демкой, и еще он стянул у Устина карандаш. Было достаточно светло, чтобы сверить план с местностью и начать плясать от пожарища. Именно тут, за обгорелыми и не разобранными стенами, прятались нападавшие - по крайней мере, так понял Федька.

Местность была неприятная - один из московских пожаров, сравнительно скромный, уничтожил несколько домов, причем, как Федьке показалось, не этим, а прошлым или даже позапрошлым летом. Почему-то их не стали восстанавливать - а, может, всю землю купил для какой-то своей надобности богатый человек, из знати или просто промышленник, задумавший строить фабрику. Но отчего-то замешкался.

Два дома разве что угадывалось - на их месте стояли два холмика, уже поросшие вездесущей зеленью - бурьяном, крапивой, иван-чаем, и розовые свечки иван-чая слегка покачивались, как будто отразившая закат легкая дымка над землей. Еще один пострадал меньше - даже стропила уцелели, хотя одной стены не было - возможно, пожар ее не слишком задел, и местные жители растащили ее на бревна.

Федька замечтался, глядя на иван-чай. Он представил себе, как набирает целую охапку, здоровенный сноп… зачем?… Ведь у нее наверняка стоят на окошке и в вазах дорогие цветы, оранжерейные, розы всех цветов или даже те лилии, которые взял для образца ювелир, изготовивший серебряный букет с редчайшим зеленовато-голубым жемчугом…

Она пропала, следа не оставив, и объявилась в Санкт-Петербурге, наверно, уже с кем-то повенчана, а Преображенского полка поручик Тучков все еще таскает на шее медальон с ее портретом, а спятивший архаровец Савин никак не может забыть ее лицо, ее нежный румянец, ее темные задумчивые глаза…

Перед этой вылазкой Федька разжился палашом - Бог весть, где раздобыл Шварц этот длинный, довольно широкий двуострый клинок, в армии на вооружении таких, как утверждал Архаров, не было. Палаш (возможно, трофей Полтавской битвы) хранился в чулане с маскарадным добром. Федьку в нем привлекла длина и прочность. Тыкать таким в землю - разлюбезное дело.

Вот для чего ему понадобились вечерние часы, когда все богобоязненные московские жители уже укладываются спать, помолясь на ночь. Человек в полицейском мундире, ползающий по пустырю и тычуший палашом в землю - зрелище не для публики.

Однако если удастся отыскать ход - Архаров этого не забудет. Он говорил как-то: будешь умен - помогу наверх вскарабкаться. Говорил, правда, единожды, но архаровцы уже знали - этот дважды повторять не любит.

Раньше Федьке вроде было ни к чему лезть вверх - он был уже премного доволен тем, что избавился от тюрьмы и сбросил с плеч дегтярную робу мортуса. Жениться он пока не собирался, найти на Москве сговорчивую девку при желании мог - иное дело, что он, сам того не ведая, казался девкам чудаковатым, а это амурным шалостям не способствует. Он просто жил и служил, не слишком беспокоясь о завтрашнем дне.

Однако вдруг возмечталось, как он входит в какой-то неимоверной роскоши зал (это была анфилада ховринского особняка, разросшаяся вширь и богато освещенная), как опирается на дорогой, сверкающий мелкими бриллиантами шпажный эфес, как перешептываются придворные красавицы: господин Савин, прославленный на всю Россию, сама государыня изволила хвалить и ужинать с ним в кругу самых избранных вельмож, своими руками надела на него орден… ох, какой же это мог бы быть орден?… Федька и его в мечте своей усыпал бриллиантами, а посередке поместил портрет государыни. И тут же - фрейлина, если только молодые вдовы бывают фрейлинами, Варенька Пухова, и она все это слышит…

Разумеется, в тот день, когда государыня вручит Федьке орден, Варенька должна быть свободна - иначе к чему все эти чудеса воображения? Коли она повенчана, так супруг, скажем, уедет на турецкую войну…

Федька все очень живо себе представил и даже свои с Варенькой разговоры принялся сочинять, хотя собственного понятия не имел, как беседуют со знатными девицами, поди, о музыке все да о стихах. Тут он полностью доверился Левушке, который именно так и блистал в светском обществе и порой рассказывал о своих победах.

Ведя умственные разговоры, которые, услышь их архаровцы, навеки сгубили бы Федькину репутацию, он ходил по пустырю и карандашом наносил на план всякие любопытные загогулины и прямые полоски.

Федьке не доводилось рыть подземных ходов, но разум подсказывал - работа это нелегкая, и тот, кто за нее взялся, будет стараться всячески ее облегчить. А под каждым холмиком, означающим сгоревший дом, непременно погреб имеется, и немалый. То есть, может статься, что ход, ежели он существует в действительности, представляет собой цепочку соединенных норами погребов. Даже когда при этом он не прямой выходит, а углами, - беда невелика.

На Демкином плане он-таки и не получался прямым. А если он был как стрела - то один из холмиков оставался в стороне. Но это было как-то сомнительно - куда бы он тогда привел? В тех краях Федька с Клашкой уже бродили, он бы под хлев привел, а далее, может статься, и под свинарню.

Далее, рассуждал Федька, ход должен залегать довольно глубоко, чтобы не обвалился при производстве земляных работ. Может статься, длины палаша и не хватит его прощупать. А вот определить методой тыка в землю место погреба, глядишь, и возможно. Погреб известно какой глубины делается - чуть более сажени, и сверху над ним - пол избы, который тоже не в аршин толщиной. Так что надобно исследовать первым делом холмики, не отвлекаясь на розовые облака иван-чая.

Федька перебирался с места на место гусиным шагом, тыча палашом в землю и напевая песню, которую подхватил у Демки:

Тары-бары, я на рынке была,

Тары-бары, я наливку пила,

Напилася, охмелилася,

За забором повалилася.

Я стояла у соборных у дверей,

Полюбился толстопузый архирей…

Далее следовали живописные подробности, но до них дело не дошло. Федька нашарил палашом пустоту и заткнулся.

Возможно, он был сейчас на месте давно сгоревших дверей дома, а многие хозяева устраивали вход в погреб как раз у дверей. Должно же было наконец повезти архаровцу Савину?!

Федька скинул кафтан, засучил рукава и принялся разгребать землю вокруг пустоты. Так обнаружилась черная дыра, явно ведущая в погреб. Федька зажег один из огарков, сунул его в дыру и заметил, что пламя отклоняется. Это радовало - раз дует, стало быть, погреб сквозной. Он задул огарок и стал головиться к спуску.

Федька достал веревку, привязал ее к обнажившемуся при раскопках обгоревшему бревну, подергал и спустил ее в дыру. Потом надел кафтан, сунул палаш в ножны и ногами вперед, держась за веревку, медленно поехал вниз.

Скоро он уперся подошвами в землю, утвердился на ногах и снова зажег огарок.

Тут ему захотелось от радости завопить и пуститься вприсядку. Домыслы оправдались - погреб был невелик и неглубок, но имелись в его стенках две дыры, человеку по пояс, одна справа от Федьки, другая слева.

Федька достал Демкин план и сообразил, что к чему.

Слева, очевидно, был ход в сторону пожарища - туда, где исчезли французские мазурики. Справа, стало быть, ход, по которому они побежали к себе на хаз. Федька задумался - умнее всего было бы вылезть и мчаться в полицейскую контору или даже на Пречистенку. С другой стороны, кого он в такое время найдет на Рязанском подворье? Да и на Пречистенке заспанный Архаров скажет, что утро вечера мудренее.

Федька не знал, что как раз в эту минуту лакей Иван вносит в сени отыскавшегося Сашу Коробова.

Он перекрестился, сказал обязательное «Ну, Господи благослови!», обнажил палаш и двинулся вправо.

В ход вели две земляные ступеньки. Федька спустился по ним в черную дыру и шел, сильно нагнувшись, - хотя уровень пола в ходу был ниже, чем в подвале, однако ж ненамного.

Вдруг справа от него земляная стенка сменилась деревянной, и даже с занозами. Федька посветил туда огарком и хмыкнул.

Похоже, за досками был тот подвал, что оставался, если соединить холмики и пожарища прямой линией, сбоку. Но зачем бы отгораживаться от него досками, да еще подпирать их со стороны подземного хода? Что же такое там может быть?

Федька достал нож и выковырял в земляной стенке нечто вроде ниши. Установив там огарок, он принялся разбирать дощатую стенку.

За ней была щель, как раз такой ширины, чтобы человеку среднего сложения с некоторым напряжением протиснуться. Федька сперва благоразумно осветил огарком внутренность подвала - и ахнул.

На полу лежало мертвое тело, накрытое богатым розовым атласным одеялом.

Рядом с изголовьем покойника были какие-то миски, бутылка, подсвечник с выгоревшей свечкой. И впридачу - кучка испятнанного тряпья, похоже, окровавленного.

– Господи Иисусе… - прошептал Федька, крестясь. - Этого еще недоставало…

Он протиснулся в подвал, подошел к телу, почему-то на цыпочках и острием палаша пошевелил одеяло в области головы, желая приоткрыть лицо.

И тут покойник зашелся в жестоком кашле.

– Враг-сатана, отженись от меня! - воскликнул Федька.

Покойник приподнялся на локте.

– Не смейте приближаться ко мне, - произнес он тонким голоском и снова закашлялся. Слабая рука потянулась за тряпицей, прижала ее к губам, раздался малоприятный звук отхаркивания.

Федька понял, что перед ним лежит женщина.

И тут его осенило.

– Это вы, что ли, госпожа Пухова? - сам себе не веря и впав в полнейшее изумление, спросил он.

– Как будто вам неведомо, - жалобно огрызнулась она. Она - Варенька! Она - печальная красавица из золотого медальона!

– Сударыня…

– Оставьте меня, - приказала Варенька. - Дайте мне умереть, вам уж недолго ждать осталось.

И снова закашлялась.

– Я вас сейчас же выведу отсюда! - воскликнул Федька.

Он уже понял, что идти Варенька не может - придется нести ее на руках, но с такой ношей ему сквозь щель не протиснуться.

Нужно было расширить проход - и Федька, не говоря более ни слова, поставил огарок на пол, выбрался в подземный ход и вместо лопаты употребил доску. Доска отгрызала от слежавшейся земли жалкие комья, он разозлился, скинул кафтан и стал орудовать изо всех сил.

Разбирая дощатую стенку и расширяя щель, Федька, видимо, пошевелил столбы, подпиравшие свод хода, и вдруг раздался скрип. В слабом свете от огарка, проникающем в щель, Федька увидел, что столб накреняется, сверху летит земля, и понял - свод медленно и неотвратимо проседает. Он схватил кафтан, втиснулся в щель, и тут же земля заполнила место, где он только что действовал доской.

Обратной дороги у Федьки уже не было. Да, похоже, и вообще никакой.

– Что там случилось? - спросила обеспокоенная Варенька.

– Ничего, сударыня, - отвечал Федька, обводя взглядом подвал. С одной стороны, все было очень плохо - он и Вареньку отсюда вытащить не мог, и сам выкарабкаться - тоже. С другой стороны, завалив подземный ход, он перекрыл путь для шулерской шайки в случае ее бегства. И, возможно, спас Вареньку от тех, кто упрятал ее в сырой подвал. Человека, жизнью которого дорожат, в подвале укладывать на пол не станут.

Он стал изучать дело рук своих. Обнаружил, что в верхней части щели есть какая-то дырка, сунул туда руку - дна не ощутил. Но в дырку не пропихнешься, доски остались снаружи и завалены землей - копать нечем. Разве что пробиваться вверх…

Федька обнажил палаш и стал тыкать в потолок подвала. Острие упиралось в твердое - может, доски, может, бревна. Но где-то должен быть заваленный вход, где земля помягче…

Варенька смотрела на незнакомца без страха - ей уже нечего было бояться, Слабость охватила немыслимая. Можно было лишь тихо лежать, оберегая себя от всякого движения. И события минувших дней казались диковинными, словно бы не с ней все произошло. Сейчас она бы даже не смогла сказать точно, когда именно произошло, потому что утратила счет времени.

Да и что такое время? Недолговечная и хрупкая преграда между ней и Петрушей. Вот и настала пора этой преграде истаять… пусть! Где-то же ждет у входа Петруша… встретит, обнимет… коли там есть еще объятия…

Шестуновская дворня, поведав Федьке о четырех женихах, не соврала: сватались доподлинно четверо, хороших фамилий, люди ведомые - москвичи, полюбила же Варенька одного - заезжего гвардейца, измайловца Фомина.

И вроде бы старая княжна сперва в какой-то мере одобряла ее выбор, однако пришло письмо из Петербурга, переменившее все планы. На сватовство был дан решительный отказ. На повторное - тоже. И велено более не упоминать этого имени в доме - никогда.

Здоровье у Вареньки было слабое, но нрав - пламенный, она рыдала, грозилась зимней ночью выйти в одной рубашке на балкон и много чего еще наговорила старой княжне. Да только безуспешно - ей велели угомониться и ждать лучшего жениха. А она лучшего не желала, ей навеки полюбился гвардеец, измайловец, буян и широкая душа, красавец и лихой наездник Фомин, да и могло ли быть иначе? Ведь пылкая Варенька воспитана была в Москве и сделалась настоящей московской барышней, не столь тонной, как петербурженки, однако доброй и способной вспыхнуть почище пороха.

Вот и вспыхнула.

Вот и угодила в западню.

А тут еще какой-то верзила влез в подвал, ходит взад-вперед, тычет клинком в потолок, пыль и всякая дрянь летят вниз. Варенька опять закашлялась.

Верзила тут же кинулся к ней, опустился на корточки.

– Уйдите, - еле смогла произнести Варенька. Ей надобно было сплюнуть сгусток крови. А он не понимал, бормотал что-то совсем нелепое - что вот сейчас пробьется наверх и вынесет ее наружу.

Варенька ничего не ответила, только отвернулась к стенке и избавилась от сгустка. Чувствовала - он так и торчит у изголовья на корточках в полной растерянности.

– Как они, сукины дети, только додумались вас сюда упрятать! - вдруг воскликнул он. - Я-то за вами по всей Москве гонялся, а вы - ишь где!

– Для чего за мной гоняться? - удивилась Варенька. - Кто я вам? Кто вы мне?

– Вы мне… - тут Федькаи задумался, еще и потому, что вопрос этот пока не имел ответа. - А я вам, сударыня, - полицейский служитель. Как ваша тетушка Шестунова подала «явочную» о вашем побеге, так я вас и ищу. Уж думали, вы в Санкт-Петербурге, и известие оттуда пришло… а я все равно искал…

Это не было образцовой правдой, поиски велись в основном Федькиной душой - и на деяние души откликнулся Господь.

– Какое ж известие? - забеспокоилась Варенька. - От кого?

– Того не знаю, а тетушка ваша прислала на Лубянку сказать, что вы сыскались в Санкт-Петербурге.

– О Господи… - прошептала Варенька. - Какие же они звери, нелюди…

– Они? - Федька махнул рукой в сторону подземного хода.

– Они…

– Господи, что же я натворила… Милостивый государь, коли доведется вам увидеть Марью Семеновну - скажите ей, что я и в смертный час прощения у нее просила…

– До смертного часа вам еще далеко, - более чем убежденно заявил Федька. - Выкарабкаемся! Не зря же меня сюда Господь привел. Где-то наверху есть место, в котором ход в подвал был, я его отыщу, пробьюсь наверх - слышите?

– Нет, сударь, я уж долго не протяну, - спокойно отвечала Варенька. - Да и незачем. Петруши моего нет - а что ж мне без него делать? Я за свою любовь дорого заплатила, я обещалась ему век верной быть, да вот не судьба. Да и не я одна - Марья Семеновна тоже мне грешна. Что бы ей отдать меня за Петрушу, никого не спросясь? И не было бы всего этого…

Федька наконец понял - речь идет о Петре Фомине.

И понял также ошибку архаровцев: знали, что Фомин дважды сватался, а не сообразили, что московская красавица непременно влюбится в петербуржца и понаделает глупостей.

– Господин Фомин знатным женихом был бы, - сказал Федька. - Я его по орловской экспедиции помню. Лихой гвардеец, а в седле держался - как черт! Ох, простите…

Варенька ему казалась такой хрупкой и полупрозрачной, что поминать при ней черта - было бы преступлением.

– Вы знали его? - пылко спросила Варенька. - Господи, какое чудо! Это Господь вас на мою темницу навел, право. Расскажите о нем, рассказывайте все, что помните! Это Петруша с небес вас сюда направил - привет прощальный мне передать… укрепить меня…

И Федька заговорил. Он рассказал все, что знал и помнил об орловской экспедиции в чумную Москву, все офицерские подвиги приписав одному Фомину. Варенька, которая всю весну, лето и осень, к счастью для себя, провела в подмосковной, слушала жадно и требовала новых подробностей.

И показалось ему, что между ними двумя натянулась тоненькая такая ниточка понимания.

Когда он завершил чумные воспоминания, заговорила и Варенька. Она рассказала, как Фомин после отъезда орловской экспедиции в Санкт-Петербург задержался по делу, связанному с наследством: как и всякий петербуржец, он имел московскую родню, и кого-то из той родни угораздило, вовремя не уехав, помереть от чумы. Он испросил отпуск, дело затянулось, а тут начали возвращаться в столицу беглецы - так и вышло, что они встретились самым дивным образом, на святки, в снегопад, как раз когда Варенька с дворовыми девками и приживалками гадала на суженого, лила олово, пускала на стол клевать зерно нарочно принесенного из курятника петушка и бегала на улицу спрашивать имя у случайного прохожего. Прохожим оказался поручик Измайловского полка - и Варенькино сердце улетело…

Старая княжна обмолвилась как-то, что Фомин собой, может, и неплох, да только беден, как церковная мышь. А Варенькины далекие покровители постоянно шлют к именинам такие подарки, что Фомину и не снились, и из подарков понемногу собирается знатное приданое. Да коли подыщут ей подходящего жениха, то дадут за ней и деревеньки, и домишко в Петербурге, и денег немало.

Варенька надулась и два дня с княжной Шестуновой не разговаривала.

– Я уже тогда его своим женихом полагала и переписка между нами была, - призналась Варенька. - Только тайная. Я ему письма через французскую лавку отправляла, и туда же, на Ильинку, от него для меня письма приходили.

– Ловко… - пробормотал Федька.

– Я его ободрить хотела, я написала, что сам он моей тетушке любезен, а вся беда - в его скромных доходах. В ответном из Петербурга письме он так написал: в лепешку разобьется, а сделается богат.

Федька вздохнул. Сколько он помнил разговоры о Фомине на Лубянке, способ для этого поручик знал лишь один - карты.

– А в следующем письме Петруша написал, что познакомился с французским виконтом, и тот его вразумил:

самая крупная игра, оказывается, ведется, не в Петербурге, а в Москве, и рекомендательное письмо дал. Я и отписать не успела, а он уж отпуск взял, примчался, тут же - к нам. Опять моей руки просил, опять Марья Семеновна ему - отказ. А девки мне донесли - она князя Горелова поздно вечером у себя принимала, о чем-то с ним совещалась. Ах, думаю, пропала я, пропала… Князь и богат, и чиновен, хоть в отставке, а главное - князь!

Федька громко вздохнул.

– Но я так положила мое намерение, что, сердце одному отдав, жить и умереть вместе, а другому уж нет участия в моей любви. Я не имела таковой привычка, чтобы сегодня любить одного, а завтра - другого!

Волнение пошло Вареньке во вред - она опять сильно закашлялась.

– Не мучайте себя, сударыня, - сказал Федька, - поберегите себя Христа ради, помолчите, а я попытаюсь подходящее место поискать.

Он отвернулся, давая Вареньке возможность управиться с тряпицей, и пошел вдоль стенки, проверяя палашом потолок.

Дальнейшая судьба Фомина была ему известна - угодил в лапы шулеров, которые убедили его играть под запись, и проигрался в прах. Слушать об этом он не хотел - возможно, потому, что бешено завидовал Фомину, ради которого Варенька ни чести своей, ни самой жизни не пожалела, сбежав к нему ночью с дорогими безделушками.

Варенька глядела на Федьку, и ей было грустно. Последнее утешение послал Господь - хоть напоследок поговорить о любимом и любви. Вот оно, утешение, и кончилось - воспарив душой, Варенька вновь оказалась на грешной земле, а точнее уж - под землей.

Но воспоминания были разбужены - те, которыми она даже в смертный час с незнакомым человеком не поделилась бы.

Она берегла их, эти воспоминания, для того часа, когда станет по-настоящему страшно, чтобы, вызывая перед глазами цветные картины и голоса, облегчить себе путь к смерти. Вспоминать, как Петруша изворачивался и уходил от вопросов, когда они исхитрились встретиться в задних комнатах лавки мадам Каре на Ильинке, Варенька не хотела - он слишком дорого заплатил за ту ложь. И письмо, полученное через волосочеса Франсуа, она тоже охотно забыла бы - в нем Петруша наконец извещал, что не все так блистательно, как хотелось бы.

У Вареньки были вещицы, подаренные неведомыми петербургскими благодетелями. Она полагала себя их хозяйкой и взяла лишь то, что считала своей собственностью. Во-первых, иного имущества, которое можно вручить жениху, они не имела, во-вторых, надеялась, что таким образом поможет ему отыграться. Стало быть, нужно было поскорее передать их жениху.

Подробности побега раньше казались ей замечательными, теперь же, когда она поняла, насколько ловко обманута, стыдными. Она решила, что коли придется напоследок вызвать в памяти цепочку воспоминаний, то именно это звено пусть выпадет из цепочки, и вслед за поцелуями в задних комнатах лавки мадам Каре Варенька без всякой паузы, задыхаясь от ужаса и восторга разом, в карете, приготовленной для нее волосочесом Франсуа, примчится в особняк, где идет большая игра, где мечут на стол рядом с картами бриллиантовые перстни и закладные на имения, а Фомин лишь присутствует и мается, не решаясь на последний отчаянный риск.

Петруша, увидев ее, был несказанно удивлен - вот с этого места воспоминания делались для нее дороже пропавших вещиц. Он стал даже гнать невесту прочь, однако на Вареньку накатило упрямство и душу пронзила острейшая в мире любовь - выставив из комнаты, куда к ней привели жениха, доброго Франсуа и еще какого-то француза, она, даже не озаботившись поплотнее прикрыть дверь, повисла у своего Петруши на шее, сама стала целовать, обещая венчаться, обещая бежать с ним в Петербург, лишь бы он согласился принять от нее безделушки и отыграться.

Она впервые осталась наедине с мужчиной, и в ее понимании это уже означало законный брак - Варенька так была воспитана, что помчалась бы среди ночи только к человеку, в котором видела бы своего законного супруга. Фомин был того же мнения - и даже на краткий миг благословил свои карточные проигрыши, потому что лишь они смогли выманить к нему любимую девушку.

Каждый поцелуй, каждое прикосновение его рук и самая его торопливость казались теперь осколками райского блаженства, неповторимого и сладостно-горького в своей обреченности. Она была его женой перед Богом - была, как умела, со всей щедростью неопытной и пылкой души.

Им никто не мешал до утра - а утром горничная-француженка постучалась и спросила, подавать ли завтракать. Варенька безмерно застыдилась, что какая-то посторонняя девица увидит ее в одной постели с мужчиной, и лежала, укрывшись с головой одеялом, пока эта девица не накрыла маленький круглый столик.

Теперь безделушки уже могли считаться собственностью Фомина - ведь он бы их, так или иначе, взял в приданое за Варенькой. Вечером, оставив зацелованную Вареньку в той самой комнате, он взял вещицы и отправился играть.

И тут любимые воспоминания, похожие на горсточку драгоценных камней без оправы, кончились - как будто радужным песком утекли сквозь пальцы.

Петруша более не вернулся.

Она жила в комнате несколько дней, ей приносили пищу, французские модные журналы, несколько журналов русских - номера «Всякой всячины» и еще какие-то с ободранной обложкой. Разумеется, карты для пасьянсов. Из дома не выпускали.

Любезный кавалер де Ларжильер сказал ей, что Петруша - «мой друг Пьер» - отправился искать денег, возможно, он заложит имение, а до того времени просил Вареньку ждать его в особняке, сколько потребуется.

Варенька умоляла передать ему записку. В записке она просила Петрушу броситься в ноги к старой княжне Шестуновой. При всей своей молодости и неопытности она понимала, что сделалась Петрушиным залогом, и Марья Семеновна, поняв это и тут же списавшись с Санкт-Петербургом, нашла бы возможность втихомолку выкупить Вареньку, да так, чтобы ее репутация не пострадала. Де Ларжильер сказал, что другой французский кавалер, де Берни, передал Петруше записку. И опять потянулись дни заточения. Варенька сидела взаперти и сходила с ума от волнения. У нее вновь открылось кровотечение в груди, которое так заботливо врачевал доктор Ремизов. И начались обмороки с видениями.

Одно видение было страшным - страшнее некуда. Ее пытался похитить ужасный человек, нес куда-то на руках, шептал в ухо такое, что и в смертном бреду не примерещится. Очнувшись, Варенька обнаружила себя в постели и перекрестилась - очень уж правдоподобны были бредовые ощущения.

Наконец ее терпение иссякло и она стала кричать, стучать в дверь скамеечкой для ног и требовать правды. Правда же оказалась печальна - лишь ночь побыв женой, она уже четвертый день была вдовой. Ей сказал об этом без всяких церемоний хозяин дома, кавалер де Перрен, и предложил успокоиться и вести себя кротко, пока будет принято решние о ее дальнейшей судьбе.

Дальнейшей судьбы у Вареньки уже не было - плакать, молиться и ждать неизбежного…

Но разговор с Перреном Варенька тоже сделала для себя как бы несостоявшимся. Последним звеном цепочки она мыслила себе прощальный Петрушин поцелуй. И пережила его заново. А потом, сказав себе, что это еще не последнее упоение воспоминаниями, Варенька открыла глаза.

Полицейский служитель, сдается, отыскал в потолке уязвимое место и отчаянно сверлил его палашом.

Он повернулся, Варенька увидела совершенно не соответствующую ее настроению улыбку.

А меж тем улыбка была вымученной. Каким-то чудом Федька знал, что мерещится ей, лежащей с закрытыми глазами. И про поцелуй - тоже.

Помочь он не мог - разве что еще яростнее орудовать палашом.

– Будет вам, - сказала Варенька. - Ни к чему все это. Сядьте лучше вот тут, посидите со мной.

– Тогда я свечку затушу, - отвечал Федька. - Свечек-то у меня всего две. А огонь нужен, чтоб работать.

– С вами, впотьмах? - удивилась и несколько смутилась Варенька.

– Да я вас пальцем не трону! - воскликнул Федька и перекрестился.

– Тогда гасите…

В темноте им обоим как-то легче вздохнулось.

– Расскажите и о себе, - попросила Варенька. - Как вас звать, кто таковы?

– Федором звать, про прозванью - Савиным. А кто таков… Коли слыхали, сударыня, про архаровцев - так это я и есть.

По Москве ходили слухи о том, что немалую часть полицейских господин Архаров чуть ли не в последнюю минуту отцепил от каторжного этапа и связал круговой порукой. Темнота способствовала смелости - Варенька прямо спросила, правда ли это. И Федька отвечал - да, чистая правда. Варенька удивилась - ей казалось, что каторжники и колодники все зверообразны. Федька рассказал про Ваню Носатого.

По-всякому он представлял себе свою первую беседу с Варенькой - но менее всего мог вообразить, что станет ей описывать скромный быт мортусов, их клейменые лица и дегтярные робы.

– Дивны дела твои, Господи, - сказала Варенька. - Благодетельница моя Марья Семеновна пылинки с меня сдувала, доктор за мной, как за малым младенцем, ходил, девки всякое желание предугадывали, и кабы знать, что напоследок архаровец у моего изголовья сидеть будет…

Федька понял - она хотела сказать «каторжник», но и в предсмертный час довольно держала себя в руках, чтобы обратиться к нему любезно.

– А, может, и прав был господин Ремизов, - задумчиво произнесла Варенька. - Не надо было мне из дому бегать. Как теперь поглядишь - так прав. Не убежала бы - и по сей день жила, как дитя… А тогда ведь изругала его, бедненького, что не хотел мне помочь… Коли даст Господь вернуться - на коленях у него прощения попрошу.

– У доктора? - переспросил Федька, и рука сама потянулась ко рту - прихлопнуть болтливые уста ладонью.

Варенька в потемках не видела Федькиного движения.

– А может, и я была права, а он неправ, - упрямо заявила она. - Кто же бы я была такова, коли бы жениха в беде бросила? Коли сделали бы по-моему, я бы той же ночью домой вернулась, а он мне все про ночную сырость толковал…

– Так что же с доктором вышло?

– Я как узнала, что Петруша в беде, так и вздумала к нему бежать. Думала - передам вещицы и тут же обратно. А доктор случайно мою тайну проведал и нам сочувствовал. Я попросила его как человека благородного поспособствовать мне, сопроводить к Петруше, да он отказался наотрез.

Федька хотел было спросить, каким образом узнала, коли имя Фомина в доме было под запретом, но воздержался, сообразив - не иначе, принес записочку волосочес Франсуа.

– Мне и всего-то надобно было, чтобы проводил, подождал, пока мы с Петрушей поговорим, и назад привез на извозчике, - продолжала Варенька. - А как выйти из дому, я знала, я бы с Павлушкой уговорилась. А он - ни в какую, вред, говорит, от ночной сырости для здоровья, а я же не могу ехать одна… и слово с него взяла, что никому не сболтнет…

Федька подумал, что кабы Ремизов тут же рассказал старой княжне про эту благотворительную затею, то и остался бы жив.

– Так пришлось просить Франсуа, а он мне сам, как ту записочку принес, говорил, что я во всем могу на него положиться. Я с ним и сговорилась.

– А вас не насторожило, сударыня, что он знал, о чем в записочке сказано? - спросил Федька.

– То есть, с чего вы, сударь, взяли, будто знал? - возмутилась Варенька. - Петруша обыкновенно все письма перстеньком запечатывал.

– А с того, что тут же свои услуги предложил. Хотите, сударыня, скажу, что в той записочке было? - Федька завел глаза к потолку, вспоминая предсмертное письмо. Он слышал его всего раз, но кое-что в голове застряло. И настолько хотелось вспомнить, что слова словно бы кто подсказал.

– Не могу более длить свое постыдное существование, - сказал Федька. - И потом, что обещаний не сдержал, и собирается помереть не от пули, а от стыда… И, должно быть, что слова ваше вам возвращает.

– Помереть от стыда? - переспросила Варенька. - О Господи… А про слово точно было… Вы хотите, судать, сказать, что он меня вовсе не звал, а я к нему, как дурочка, как девчонка, побежала?

Федька задумался.

Он не знал, как должны чувствовать и поступать в таких сомнительных случаях гвардейцы. Но Архаров бы ни за что не позвал на помощь девицу. И Левушка Тучков, который был куда ближе Архарова, тоже - даже проигравшись в прах и приставив пистолет к виску, не додумался бы слать письмо любимой особе, чтобы она прибежала проститься.

– Нет, сударыня, не звал, - тихо сказал Федька. - А о том, что господин Фомин без вас погибает и только вы его спасти можете, вам сказал волосочес, Франсуа этот, чтоб его приподняло да шлепнуло… И он же сказал, сколько денег под честное слово проиграно.

По ее молчанию понял - угадал.

И тут же молчание кончилось - полились слезы.

Тут Федьку охватило некое злорадство. Плачь, дура, думал он, плачь - запуталась вконец, драгоценности - табакерку с замечательным солитером и брошь с редчайшим зеленовато-голубым жемчугом - своими руками мошенникам отдала, честь свою сгубила, есть о чем поплакать!

Она отвернулась, но Федька все равно успел увидеть раскисшее лицо. Ох, не картинкой с тонко выписанной миниатюры явилась ему сейчас Варенька! Какая уж картинка… и за что только любят баб те, кто, на них женившись, видят их всякими - и в слезах, и в соплях?… Или после венчания более не любят, а так - живут и живут?…

Федька оглянулся по сторонам - ничего такого, чем бы вытереть Вареньке глаза и нос, не нашел. А платка у него сроду не водилось. Только полоса от застиранной простыни - на предмет перевязывания ран, коли приключатся.

– Будет вам, сударыня, - сказал он, вытягивая из кармана свернутую полосу и наугад кладя ее поближе к Варенькиным рукам. - Ну, будет, будет… Давайте отсюда выбираться.

Какое-то время Варенька доблестно боролась со слезами и наконец укротила их поток.

– Да как же выбираться? - растерянно спросила она. - И что же мне потом делать? Ведь тетушка меня проклянет, коли уже не прокляла…

– Да Бог с ней, с тетушкой, - как можно беззаботнее отвечал Федька. - У вас ведь, сударыня, и другой родни довольно, найдется кому приютить.

– Нет, в Москве никого нет.

– А в Петербурге?

– А в Петербурге есть, - не совсем уверенно отвечала она. - Только знать меня не хочет. Я сколько раз просилась в Петербург, чтобы зимой хоть на две недельки побывать, а тетушка ни в какую.

– До того, как к вам господин Фомин посватался, или после того? - осторожно спросил Федька, про себя подумав, что коли после сватовства, когда было отказано гвардейцу, сумевшему влюбить в себя Вареньку, то старая княжна поступила правильно - прибыв в Петербург, Варенька тут же нашла бы путь к казармам Измайловского полка.

– До того, мне еще и семнадцати не было. Три года со слезами просилась! - воскликнула Варенька. - Ну, ни в какую! Говорит - отдам замуж, тогда, сударыня, разъезжать станешь! А за кого же замуж, коли все кавалеры - в Петербурге? Сюда коли кто приезжает жениться, то богатую ищет, с большим приданым. Вот Петруша посватался, не посмотрел на мою нищету, а она…

Остальных троих женихов Варенька, видимо, в расчет вовсе не брала.

– Сударыня, сударыня! - воззвал Федька, перепугавшись, что сейчас опять слезы хлынут. - Какая же нищета, коли вас ваша петербургская родня такими безделушками дарит? Ведь брошечке с жемчугом и бриллиантами цена не маленькая, и солитер в табакерке тоже, поди, дорого стоит.

– А откуда вы знаете, сударь?

– Да уж знаю, что вы из дому прихватить изволили… В «явочную» о вашем побеге вписано.

– Это мои вещи! - объявила Варенька. - Их мне из Петербурга в подарок присылали, тетушка только полюбоваться дает и брошь я два раза к платью прикалывала, на святки и на Светлую седмицу, когда к Ховриным в гости ездили. Мне чужого не надобно, я свое взяла… Я ведь много тогда могла взять, но тетушкиных вещей не тронула.

– Так вы не знали цены своим сокровищам, сударыня?

Варенька задумалась.

– Откуда же? Это надо ювелира вызывать, наверно, чтобы оценил, я не умею…

– Зато нашлись люди, что умеют, - буркнул Федька. - Кому вы ту брошь показывали?

– Да на святки мы в двух или трех домах побывали, тетушка танцевать позволила, она редко позволяет, боится, потому что у меня слабая грудь, все шипит в ухо: вспотеешь, вспотеешь… Там много народа было, и потом у Ховриных тоже…

– И никто вас про эту брошь не расспрашивал?

– Мишель Ховрин расспрашивал! - вдруг вспомнила Варенька. - Ему понравилось, как лилии сделаны, и он мне рассказывал, что голубоватый жемчуг с прозеленью редок…

– Табакерочку с солитером он тоже видал? - Федька почуял, как его уши становятся стоймя и заостряются, словно бы у охотничьего пса, уловившего нужный ему отзвук.

– Когда графиня Ховрина с семьей нам визит отдавала, тетушка показывала, - призналась, подумав, Варенька. - Сказывала, в кои-то веки от петербургской родни подарочек.

– Неужто вы никогда не расспрашивали, что за родня такая?

– Да что толку? Молчит или ругаться начинает!

Тут Федька спорить не стал - все равно от спора сведений не прибавится.

А стал он думать о том, что же получается.

Мишель Ховрин (Федька попытался вспомнить, откуда ему известно сие прозвание, но до того, что именно ховринский особняк штурмовали во главе с Архаровым мортусы, не додумался) видел драгоценности и откуда-то знал их цену. Да цена - полбеды, он знал, что второго такого солитера идругого такого подбора редких жемчужин ни в Москве, ни в столице не сыщешь. И, статочно, не он один. После этого в дом старой княжны каким-то образом втерся волосочес Франсуа и завел дружбу с лакеем Павлушкой. Видимо, именно Павлушка видел, как покойный доктор Ремизов посылает дворовую девчонку с запиской к архаровцам. Знать, что именно хочет сообщить доктор полиции, он никак не мог, но волосочес, услыхав новость, предположил наихудшее - что доктор докопался до многих проказ и затей вокруг драгоценностей. Стало быть, жить доктору более незачем…

Теперь становилось ясно, каким образом убийцы застали доктора дома: Павлушка, следивший за ним, дал знать, что старая княжна наконец-то отпустила Ремизова отдохнуть. И тогда только сбежал.

Убивать доктора пришли двое, и один из них погиб от собственного ножа и Федькиной крепкой руки. Второй сбежал… сбежал, уверенный, что удалось замести следы…

Похоже, это был проклятый Франсуа.

А вот с драгоценностями, которые так ловко выманили у Вареньки, было над чем поломать голову.

Могло статься, что Ховрины рассказывали всей Москве про драгоценности скромной воспитанницы княжны Шестуновой, пока не сыскался человек, сделавший из этих сведений свое преступное употребление. А могло - что это кто-то из графского семейства, и не сам ли любознательный молодой граф?

Коли он игрок - почему бы и нет?

Судя по тому, что осуществила эту затею шайка парижских шулеров, он именно к знакомым игрокам и обратился за помощью - ежели только с самого начала, как после чумы Москва ожила и в ней завелись французы, с той шайкой не подружился. Но, коли так, он должен был знать про связь между Варенькой и Фоминым. Откуда, коли они ее держали в превеликом секрете?

А вот к передаче драгоценностей в шулерские руки было не придраться - их проиграл Фомин, который, даже если бы не застрелился, вовеки не отрекся бы от своего проигрыша, Вареньку же не выдал бы. И Варенька бы не призналась, что ночью убежала в какой-то, прости Господи, воровской притон, да еще там и поселилась. Словом - все шито-крыто…

Шито-крыто, как же!

А на что Архаров? На что архаровцы?

– Чему вы смеетесь, сударь? - спросила обеспокоенная Варенька.

А Федька и не заметил, как из уст вырвался ехидный такой смешок.

– Смеюсь тому, что эти господа просчитались, - ответил он. - Тому, что не мы в беду попали, а они.

– Это как же?

– А так, что им-то и на помощь позвать некого.

– А нам?

– А нам и не надобно звать на помощь. Нас сейчас и без того по всей Москве ищут! И найдут! Все обшарят, из всех душу вытряхнут, а найдут!

– Кто же это о нас вдруг так беспокоится?

– Архаровцы, - уверенно сказал Федька. - Архаровцы пойдут по моему следу. И скоро уже будут тут. Не пропадем! Прикройте, сударыня, личико, чтоб пыль в глаза не летела. Сейчас я зажгу свечку и буду вверх пробиваться.

– А я что же? Кабы я вам помочь могла!

– А вы говорите потихоньку, - высекая огонек, попросил Федька. - Вы говорите - и нам обоим легче будет. Давно вы тут, под землей?

– Нет, не более суток. Что-то в доме стряслось, вроде бы я даже выстрел слышала, и тогда ко мне прибежали, в одеяла завернули, сюда унесли. Я чего боюсь - что они на другое место перебраться вздумают. Есть у них в Москве еще пристанище.

– И там выследим, - уверенно сказал Федька, жмурясь от летящей сверху дряни. - Знаете басенку про кота и крыс? А вот сейчас я вам ее и расскажу…

* * *

Много любопытного повидала в жизни Марфа, один Ванька Каин чего стоит, но ей бы в самом причудливом сне не приснилось, что однажды в дом войдет московский обер-полицмейстер, кивком поздоровается, быстро перекрестит лоб на образа и скажет преспокойно:

– Прибери-ка свои горшки и шитье. Тут у нас сейчас будет полицейская канцелярия.

– А не привыкать! - беззаботно отвечала Марфа. - Когда мой Иван Иванович был жив, тоже частенько в моем доме большие дела делал и со знатными людьми встречался. Устюшка с Сашенькой уже тут, наверху, в светлице, делом занимаются. Заходите, гости дорогие!

Первым вошел канцелярист Дементьев с преогромным кожаным баулом - с таким разве что в сибирскую ссылку вельможе отправляться, а в бауле бумаги. Это вместилище он взял в чулане у Шварца, где баул стоял под полкой с бабьим барахлом. Тут же потребовал очистить и протереть как следует стол, сам его попробовал пальцем на предмет жирной пленочки, способной повредить важным документам.

Затем стал устраиваться Архаров - в одной из комнатушек, служивших Марфе для размещения подопечных девок. Много было по этому случаю шуток, и обер-полицмейстер изволил посмеяться вместе с архаровцами. Потом же как-то сразу шутки смолкли, началась работа.

Архаров выслушивал доклады, а Левушка, сидя рядом, делал пометки в списке.

Прибежали от Шварца - недоросль Вельяминов успешно заперт в чулане, где и Матвея протрезвляли, и сам Архаров ночевать изволил. Недоросль блажит по-русски и по-французски, но снаружи ничего не слышно.

Приехал Никодимка на извозчике, привез два лубяных короба, по виду - словно бы их еще при государыне Анне сплели. Потребовал для оплаты извозчика каких-то неожиданно крупных денег. Оказалось - ехал не то чтоб огородами, а напетлял порядочно, свято соблюдая хозяйское распоряжение о таинственности. Тут же Марфа потребовала его на кухню - она не могла оставить гостей некормленными.

Там Никодимка выпросил у нее сахар и изготовил крепкий сладкий чай для загибания архаровских буклей.

Вскоре конюх Григорий привел Фетиду и Милорда. Их поставили на заднем дворе, чтобы ни из какого переулка, ни даже с Псковского холма, не углядеть.

Архаров между делом опять осведомился о Федьке. Никто ничего не знал.

Прибежал Яшка-Скес, переодетый уличным торговцем со свечами - он все еще держал на правом плече коромысло, с которого свисали связки прихваченных за длинные, нарочно для того оставленные, фитили толстых больших свеч. Яшка доложил - Платона Куравлева он сопроводил и впрямь до дома Хворостининой. Из чего следовало, что французские мазурики доподлинно втерлись всюду и стали распоряжаться людьми, служащими московской знати, как своими лакеями.

– Правильно сделали, что сбежали, - сказал Левушка, имея в виду переселение к Марфе. На Лубянку постоянно приезжали чьи-то секретари, дворецкие, доверенные лица с «явочными» - поди знай, кто из них перекуплен шулерской шайкой и прибыл не столь подавать «явочную», сколь подслушивать и подсматривать?

Прибыл человек от майора полицейских драгун Сидорова, дружбы с которым у Архарова не получилось, но служба есть служба - приказ он выполнил.

Марфа тем временем тоже не дремала - она затащила Тимофея в розовое гнездышко, совершенно не придавая значения огненным взорам Клавароша, и стала его выспрашивать - к чему привело наблюдение за лавкой французенки Фонтанжевой.

– Того молодца, что к ней ходит, мы до самого его дома сопроводили, - сказал Тимофей. - И пялились на него во все глаза, как на святую Богородицу. Выходит так, что или на Москве близнецы завелись, или же этот французенкин хахаль, который, Марфа Ивановна, в миру - молодой граф Михайла Ховрин…

– Ого! Губа у ней не дура.

– Сдается, этот вельможный хахаль и есть тот, кто приезжал в черепановские номера искать покойника Фомина. Он точно на черкеса смахивает, а не на крымского татарина.

– Еще бы убедиться, что Федька его черкесом назвал потому, что сам черкесов видывал, а не как Захар - крымских татар…

– Еще бы Федька сыскался! - сердито отвечал на это Тимофей. - Коли графишка Ховрин приезжал искать Фомина, и того же графишку покойник Филимонка к Дуньке в дом по какому-то давнему знакомству без промедления впускал, то что получается?

– А кабы не он за Филимонку перед Богом в ответе, вот что получается, - высказала вслух Марфа то, что было на уме у Тимофея. - Сдается мне, у того графенка на совести немало грехов набралось, да только как об этом сказать-то?… Ты с этим к полицмейстеру не суйся. Тут его ненаглядная французенка задета, не то слово брякнешь - зубов не досчитаешься. Он ни о чем, что связано с той французенкой, и слышать не пожелает. Таков уж норов. А я понемножку да потихоньку…

– Чтоб наши графы да князья французским шулерам служили! - обычно спокойный Тимофей был сильно этим обстоятельством недоволен. - Того же Горелова взять! Господин Тучков сказывал, что в письме от покойника Фомина Горелов другом называется… Друг-то друг, а и он французам задницу лизал! Проигрался в прах - и стал им служить, бегать у них на посылках!…

Высказав это, Тимофей внезапно и тяжко задумался.

Марфа еще немного поразмыслила - и пошла к Архарову.

Но она даже не успела толком завершить историю о загадочных любовниках, впущенных Филимонкой в Дунькин дом в отсутствие хозяйки. Конечно же, Терезу Виллье упоминать поостереглась, но всяко давала понять, что выяснить прозвание любезника было бы несложно - а тогда уж разобраться, с чего Филимонка его так возлюбил, может, даже в детстве на руках барчонка таскал и до смертного часа понять не мог, что дитятко выросло…

– Не тот след берешь, Марфа, - сказал Архаров. - Мало ли какие любовники покойным Филимонкой были впущены. Он, покойник, отворил ночью двери по приказу своего барина, господина Захарова. Коли бы Устин не поднял шума, он бы преспокойно выпустил громилу с топором. А так - ясно стало, что его наутро будут допрашивать. Вот и спровадили на тот свет, чтобы лишнего не сбрехнул.

– Вон оно что? - удивилась Марфа. - Стало быть, Дунькин сожитель с шулерами дружится? А что ж она о том не ведает?

– Умная ты баба, Марфа, а все - баба. Станет он Дуньке про все свои дела сказывать, чтобы при них назавтра вся Москва узнала? - возразил Архаров.

Тут оставалось лишь промолчать.

Однако Марфино молчание не означало, что она поверила объяснению безоговорочно. И тут же она положила себе, избавившись от «полицейской канцелярии», наутро бежать к Дуньке - не могло такого быть, чтобы девка, которую она сама школила, проворонила такую здоровенную дырку в кошельке у своего содержателя.

Некоторое время спустя к Архарову, дождавшись, когда он останется в комнатушке один, заглянул Тимофей.

– Ваша милость, - позвал он. - Коли я не ко времени, так подожду.

– Чего тебе? Заходи.

Тимофей вошел неторопливо, поклонился уважительно.

– Извольте вспомнить, как господина Вельяминова в первый раз допрашивали у вашей милости в доме.

– Ну, изволил, далее?

Тимофеева рассудительность и любезность иногда безмерно раздражали.

– Мы потом никак понять не могли, откуда у него взялся пистолет, и сам он молчал, даже пробовал от пистолета отрекаться. На Ильинку он вряд ли при оружии ездил, там тоже ими не торгуют…

– Короче, Тимофей. К чему ты клонишь? - спросил Архаров.

– А к тому, государь Николай Петрович, клоню, что пистолет наш вертопрах стянул в том доме, где его обыграли. Впал в отчаяние, решил сбежать, как малое дитя, и тут подвернулся ему пистолет…

– Как это в доме мог пистолет подвернуться? На полу, что ли, валялся? - удивился Архаров.

– Нет, а коли дом устроен на благородный лад, там в хозяйском кабинете на стене, поверх ковра, могло висеть оружие, особливо коли хозяин служил и бывал в походах.

– Та-ак… - задумчиво произнес Архаров. - Похоже на истину. Вы того пистолета не разглядели? Какой работы? Немецкой, турецкой, нашей?

– Нет, ваша милость. Я сам-то лишь стук, поди, слышал, когда он у вертопраха из-под кафтана выпал. У Клавароша спросите. Да и не отличу я немецкой работы от нашей.

– А хорошо, кабы немецкая… - сказав это, Архаров основательно замолчал.

Тимофей спокойно ждал, пока начальство чго-нибудь достойного измыслит, и не суетился.

А начальство вспоминало последнее письмо гвардейца Фомина. Фомин бьл простая душа - верил, что и в игорном притоне святая дружба возможна. Архаров же не мог отложить в сторонку свою подозрительность. И краткое описание, как чуть не подрались князь Горелов и кавалер де Берни, ему с самого начала не понравилось. Похоже, эти двое работали в паре, как два шура на торгу, из которых один отвлекает дуру-бабу, другой ворует у нее кошелек.

Опять же, Фомин предупреждал, что у шулеров в Москве еще одно место для уловления простаков имеется…

– Отправляйся на Знаменку, - велел наконец Архаров. - Погляди там, в какой переулок выходят ворота заднего двора князя Горелова-копыта, и удобно ли оттуда, не слишком часто сворачивая, добежать до «Ленивки». Бегать вертопрах не мастак, опять же - каблуки у него, как у бабы. Оттуда, где был, он бы далеко не убежал, а до «Ленивки» его единым духом донесло! Прикинь, могло ли такое быть в действительности, понял? Но недолго!

– Как не понять.

– Ступай!

И Архаров треснул Тимофея по плечу, что можно было счесть высочайшей похвалой.

Тимофей поспешно ушел, а Архаров, поняв, что все для штурма шулерского притона готово, с надеждой поглядел в маленькое окошко. Летние вечера долги, а ему хотелось поскорее дождаться темноты.

Да и прочие архаровцы, разбредясь по Зарядью, сидя в тихих дворах, коротая время за беседой, маялись от нетерпения.

Наконец стало темнеть.

– Никодимка, одеваться! - крикнул Архаров.

– Ваши милости, извольте сесть, - сказал, входя с мисочкой, Никодимка. - Щипцы уж греются. Давайте я вам волосики смочу, по мокрому букли загну - будут как из дерева вырезанные.

Нововведение едва не стоило ему хорошей оплеухи - за окном делалось все темнее, а Архаров сидел в облаке пара, поднимавшегося с шипением всякие раз, как щипцы касались влажных буклей, и ругался за промедление.

Наконец он, одетый в парадный кафтан и причесанный, как на бал, вышел из Марфиного дома.

Григорий подвел ему оседланную Фортуну.

– Потом, - сказал Архаров. - Веди на бастион, я сам скоро там буду.

– Я отведу, - сказал Левушка, тоже принаряженный, верхом на Милорде. - Гришка, давай повод.

С Фортуной в поводу он причмокнул и вскоре скрылся за углом.

Давно уже не бывал Архаров на чумном бастионе.

Место это пользовалось нехорошей славой. Хотя над ним больше не поднимались столбы вонючего дыма от костров мортусов, все равно местные жители обходили его стороной, и Архаров это знал. Потому и назначил чумной бастион местом сбора.

Время было довольно позднее. Взглянуть со стороны - то какие-то смутные подозрительные тени, странными словами перекликаясь, пробирались на бастион. Коли видишь такие затеи - лучше поспешить домой, не докапываясь, что это за суета. Пусть обер-полицмейстер докапывается - ему за это деньги платят.

Обер-полицмейстер меж тем как раз и шел к бастиону, сопровождаемый Демкой Костемаровым и Харитошкой-Яманом. Оба были шуры - то есть, открытого грабежа за ними никогда не числилось, крови они не проливали, а вот руки были ловки и сообразительность развита беспредельно. Еще с утра Демке было велено измыслить такое, чтобы господин Захаров в этот вечер не вздумал появляться во французском притоне. И они измыслили. Перед развлечением он почему-то отправился в гости к родственникам супруги. Тут-то Демка с Харитошкой и взялись за дело. Кучер и оба лакея были заморочены настолько, что признали в переодетых архаровцах старых знакомцев - да и как не признать, коли их на радостях от нечаянной встречи увлекают в кабак? К тому часу, как Захаров вышел на крыльцо, управляться с каретой было некому. И более того - он, пригрозив, что трое выпивох назавтра получат все, что им причитается, на конюшне, велел взять ему извозчика, совершенно не ведая, что кошелька в его кармане более нет. Извозчик попался какой-то дурной, повез не туда, вызвал сильное возмущение господина Захарова. После чего отставной сенатор был высажен в каком-то малоприятном месте и прямо в лужу, а извозчик, лихо засвистав, укатил.

– Так что, ваша милость, ему бы до дому добраться, а не то чтобы по французским хазам шатоматься, - завершил доклад Демка.

– Это не все, - сказал Архаров.

– Да как же не все?

– Кошелек.

Архаров даже не протянул за кошельком руки. Демка с Харитошкой сколько-то времени шли рядом с ним молча, потом Демка извлек из кармана бархатный, золотом расшитый мешочек.

– Князь, князь, а в шмеле - шесть хрустов всего было… - наябедничал он.

– Было? - переспросил Архаров.

По логике, ему бы следовало оставить добычу Демке с Харитошкой - они своим воровством и проказами спасли князя от бесчестья. Но он не хотел нарушать того, что было заведено с самого начала: за разбитые окна и задранные бабьи подолы архаровцы ответят ему самолично, и более об этом речи не будет; воровство же означает прощание с мундиром и возвращение туда, откуда воришка был взят чумной осенью под архаровскую ответственность. А именно - в тюрьму, где ему тут же припомнят все подвиги былых времен.

– Шесть хрустов куренчом с ламой, так ведь мы же его хамовье поили…

– Прелестно.

Демка зашел вперед и вручил Архарову кошелек.

Больше о господине Захарове никто не толковал - и без него забот хватало. Только Архаров вдруг, потом уже, занятый чем-то совершенно иным усмехнулся: он сделал для Дунькиного содержателя все, что было в его силах, но считать ли это оплатой Дунькиных трудов?

На бастионе уже ждали полицейские драгуны, которые в самой Москве появлялись нечасто, а более следили за окрестными дорогами, где их трудами налетчиков стало уже поменее. На эту ночь Архаров вызвал их с полсотни - много, но поди знай, какие подарочки ждут в притоне?

Стояла там и архаровская карета. А рядом с ней - еще две, в которые грузить связанных пленников. И почему-то третья.

Возле карет негромко переговаривались архаровцы - человек около тридцати. От компании отделился невысокий человек, подошел к Архарову и поклонился.

– Ты, черная душа? - спросил Архаров и крикнул кучеру Сеньке: - Поезжай за колонной, я - верхом!

Ему подвели рыжую Фетиду, он похлопал кобылку по шее, очень довольный ее спокойным поведением.

– Да, сударь. Я с вами поеду.

– Что ты там делать станешь, черная душа? - спросил Архаров, уже приноровившийся было вставить ногу в стремя. - Мы драться едем, а ты нам на что?

– Сгожусь, - коротко отвечал немец. - Со мной мои молодцы поедут. Кого вы в плен возьмете - того я тут же в карету, под охрану, и к себе в подвал. Простите, сударь мой, за неуместную дерзость, но в таковых вылазках главное - не дать добыче разбежаться. А вы молоды и в пылу побоища можете упустить важных свидетелей.

– Ты и карету приготовил?

– Я, смею напомнить, не первый год живу в сем свете. И карета, и веревки в ней - все в наилучшем виде. Мои служащие в карете.

– Ну-ка, покажи.

Шварц, отворив дверцу, предъявил все обещанное - в том числе и Ваню Носатого. Архаров кивнул - и кивнул именно Ване. Как он надолго запомнил Федькину попытку спасти его от чумы, так - и Ванино участие в спасении Марфы и штурме ховринского особняка. Ему было жаль, что такого здоровенного и решительного мужика приходится держать в подвале у Шварца, но куда бы еще можно было определить кавалера без ноздрей?

Однако нужно же было и ему дать хоть немного простора!

– Ваня, пойдешь со мной, - распорядился Архаров. - Яшка, бери лошадь, скачи на Пречистенку, скажи Меркурию Ивановичу - пусть самую большую ливрею даст. Живо! Оттуда - к Успенскому храму.

Тимофей, уже в архаровской ливрее, хлопнул Ваню по плечу. Тот усмехнулся, отчего его образина сделалась еще более жуткой.

– Федька не объявлялся? - в десятый, наверно, раз спросил сразу всех Архаров.

Про Федьку никто ничего не знал - ответили мотанием голов и полнейшим молчанием.

В Замоскворечье пошли двумя колоннами - первую, которой предстояло перекрыть все ходы-выходы в окрестностях, особливо же подземный ход, повел Шварц. При нем был беспредельно взволнованный Саша Коробов - ему предстояло указать тот сарай, из которого он выбрался на волю. Вторую же вел самолично Архаров. При нем, разумеется, находился Левушка.

Архаров по натуре был довольно злопамятен, так повелось с детства - не оставлять обиду безнаказанной. Разумеется, с годами он понемногу выучился прощать - но с одним непременным условием. Он сам должен был решать, что можно простить, а что - невозможно.

Прощать смерть Фомина он не имел права. Никакого - ни божеского, ни человеческого. Тут речь шла о чести. И если Фомин застрелился, не в силах снести бесчестья, то должен был прийти человек, который выправит положение дел настолько, что от фоминского бесчестья и следа не останется. Об этом Архаров вслух не говорил - и незачем было, Левушка и без того его прекрасно понимал, и князь Волконский понимал, и оставшиеся в Санкт-Петербурге преображенцы тоже бы поняли.

Более того - он ощущал, что все архаровцы - на его стороне. Речь шла не о выполнении его приказа - непокорства он бы не потерпел. Речь шла о полном внутреннем приятии приказа, что случается не так уж часто.

Байку, унаследованную Архаровым от Ванька Каина, в полицейской конторе знали все.

И двух мнений быть не могло: крыс следует уничтожить потому, что они крысы. Уничтожить их должен кот, потому что он - кот, служба у него такая. Там, где хозяином - кот, нет места крысам. Если они этого не знают - тем хуже для них.

Архаров мог бы ехать в карете, но недаром предпочел Фетиду. Ему хотелось вернуть давнее ощущение - когда все вместе, вооруженные до зубов, верхом носились по чумной Москве, обеспечивая бараки едой и одеждой для выздоравливающих, уничтожая заразу огнем, возвращая городу спокойствие. Это было необходимо душе - так было легче вообразить, что где-то неподалеку, соседней улицей, скачет живой поручик Фомин, всегда готовый прийти со своими измайловцами на помощь преображенцам. На секунду малую вообразить - чтобы подстегнуть в себе холодную ярость мстителя.

Пустая архаровская карета замыкала колонну. На козлах сидел Сенька в парадной ливрее, на запятках стояли Тимофей и Ваня Носатый.

Доехали до Успенского храма. Архаров свистнул - колонна остановилась.

На этот свист вышли из темноты Макарка и Яшка с ливреей для Вани.

– Мы с Максимкой господина Шварца уже встретили, - доложил парнишка. - Там он всех расставил, как полагается, и в том сарае - засада. Я подходил к дому, на забор забирался - в окнах свет, на дворе кареты.

И тут же полез на козлы к Сеньке - показывать дорогу, а Ваня торопливо облачился в ливрею и снова встал на запятки.

– Прелестно, - сказал Архаров. - Ну, с Богом, что ли?

Он сошел с лошади, влез в карету, рядом сел Левушка - в самом нарядном своем кафтане, палевом, при шпаге с дорогим эфесом, напротив поместился Клаварош - в давешнем Левушкином кафтане, который помог ему исполнить роль маркиза. Сам же Архаров, как всегда, когда надобно было потрясти чье-то воображение, нес на себе чуть ли не с полпуда золотого галуна, благо крупное тело позволяло пустить галун по бортам кафтана не в один ряд.

Ехали молча - что толку сговариваться, когда предстояло действовать по обстоятельствам. А главный сигнал все и без того знали назубок.

Карета остановилась. Клаварош приоткрыл дверцу и крикнул по-французски, чтобы не задерживали его сиятельство господина князя.

Архаровский экипаж имел как раз такой вид, чтобы хозяина приняли хоть за князя Орлова, хоть за графа Строганова. Лошади, выбранные Сенькой, и саму государыню своими статями не посрамили бы.

Ворота отворились, карета въехала во двор. И тут же подбежал лакей - откинуть подножку, помочь господам спуститься.

Архаров царственно вынес себя, обремененного галунами, из кареты и первым делом задрал голову. Но по случаю темноты никаких итальянских галерей не обнаружил. Тогда он, глядя прямо перед собой и с уверенностью хозяина, прибывшего домой, вошел в шулерский особняк.

Клаварош шел справа от него, Левушка - слева.

Оказавшись в сенях, Архаров уверенно двинулся направо - по Сашиным воспоминаниям, там была лестница, ведущая в анфиладу залов, где велась игра. Никто из дворни и слова сказать не успел, как он уже был на лестнице. Все таращились на дорогой кафтан - а нет чтоб взглянуть чуть повыше, на знакомое всей Москве тяжелое лицо обер-полицмейстера. На это Архаровым и делался главный расчет.

Однако кто-то из лакеев сумел дать знать хозяевам о новом госте. Оставались две ступеньки, когда навстречу вышел нарядный полный кавалер, округло разведя руки и тонко улыбаясь. Его пухлый подбородок, и красивого разреза черные глаза, и выражение приятной удивленности на лице - все это произвело бы на Левушку и даже на Клавароша наилучшее впечатление, кабы встретить кавалера не в шулерском притоне. Архаров же страсть как не любил внушающих бесконечное доверие лиц - тут-то и был простор его подозрительности.

Кавалер заговорил по-французски, и Архаров, понимая с пятого на десятое, терпеливо ждал завершения приветственной речи.

Отвечал он по-русски.

– Вся Москва к вам, сударь, ездит деньги просаживать, - сказал он, - вот и мне пришло на ум поразвлечься. Давненько я не понтировал. Давай-ка, мусью, веди нас туда, где в ломбер балуются, а потом - где банк мечут.

Физиономия француза сделалась совсем озадаченной. Но Клаварош тут же перевел архаровскую просьбу на французский язык.

Кавалер вдруг стал раскланиваться и выпалил нечто стремительное.

– Говорит - твоей милости покорный слуга шевалье де Ларжильер, - перевел Левушка. - Так что теперь ты представиться должен.

– Ни хрена. Скажи ему - мне сенатор Захаров сильно этот притон рекомендовал, особливо блядей. Именно так и переведи.

Левушка разразился французской речью, которую приправил от себя выразительным жестом - поцеловал кончики пальцев. Архаров меж тем невозмутимо двинулся вперед с повадкой вельможи, которому никто не указ, и вошел в анфиладу.

Роскошь не слишком поразила его - в Петербурге ему доводилось бывать и в более пышных гостиных. Он тут же высмотрел столики, где велась игра, между которым стояли большие горшки с цветущими померанцевыми деревьями и миртами. Архаров шел довольно быстро, не обращая внимания на дам, которых тут было пять, не то шесть, поглядывая на игроков и отмечая знакомые лица - их оказалось два, но к концу анфилады объявилось и третье.

– Валерьян Федорович! - воскликнул он. - Вот где не чаял вас, батюшка, увидеть!

Левушка, увидев за карточным столом довольно известного в Москве чиновника, нередко присылавшего запросы на Лубянку, ахнул. Клаварош вполголоса одернул его.

Валерьян Федорович, выронив карты, вскочил.

– А не представите ли меня всей компании? - продолжал, балуясь, Архаров. - Давненько я не брал в руки карт. Приехал с намерением побаловаться в банчок. Сказывали, тут банкомет невиданной ловкости завелся - ты, что ли, мусью?

Это относилось к худощавому смуглому господину, полностью соответствующему Сашиному описанию - как есть обезьяна. Только обряженная в жонкилевый кафтан, расшитый золотом, и блистающая прекрасными кружевами, совершенно закрывающими кисти поросших черным волосом рук…

Господин сей стоял возле карточного столика, за которым расселась компания игроков, и чувствовал себя в зале весьма вольготно.

Клаварош перевел вопрос, но ответ получил отнюдь не от обезьяны - жонкилевый господинчик лишь заулыбался да взмахнул манжетами, но красноречиво - как если бы изъявил полное согласие.

– Господин маркиз будет рад метать для столь знатной особы, - хмуро перевел сие красноречие на человеческий язык Валерьян Федорович.

– Маркиз? Отродясь с маркизом не игрывал, - заметил Архаров. - А вы, господа мои, давно ли в Москве? Что приезжие - за версту видно. Из Оренбурга или из Читы?

Это было поведение, которое Клаварош называл коротким словом «блеф».

Клаварош и Левушка быстро оглядели помещение - дверь была одна, для прислуги, и Клаварош встал возле нее, а Левушка - за спиной у Архарова.

– Я-то, сударь мой, из Казани, а с кем имеем честь? - спросил крупный, архаровской комплекции мужчина с широкими черными бровями, на вид лет пятидесяти, одетый богато и с перстнями на руках.

Безмолвный маркиз меж тем подхватил со стола три выложеннын напоказ дорогие табакерки и стал их подбрасывать с видом полнейшей беззаботности.

– Ну, что ж ты, Валерьян Федорович? Или мне самому себя рекомендовать?

– Рекомендую, - сказал, явно облившись холодным потом, чиновник. - Господин Архаров, московский обер-полицмейстер.

– Как обер-полицмейстер?! - воскликнул четвертый в компании игрок и вскочил.

Через анфиладу к Архарову уже спешил кавалер де Ларжильер. Он видел, что творится неладное - гость, ворвавшись, внес необъяснимое смятение. И он задавал на ходу какие-то гневные французские вопросы бежавшему рядом лакею и девке в серебристо-белом платье с огненными бантами.

– Ун пти атрапе, - с ужасающим прононсом сказал ему Архаров, что означало: маленькая ловушка.

Клаварош скользнул к похожему на обезьяну маркизу, схватил его за шиворот и буквально вытряхнул из дорогого, сверкающего золотом кафтана. Табакерки с треском поскакали по полу, одна, фарфоровая, разбилась. Затем Клаварош ударил кафтаном о спинку кресла - и на пол полетели спрятанные в обшлагах и за пазухой карты.

– Да тут обелберивают! - словно бы удивившись, воскликнул Архаров, после чего сдернул со стенки канделябр, вышиб им ближайшее окно и закричал нарочно искаженным, как делал это на полковом плацу ради большей зычности, голосом:

– Архаровцы! Ко мне! Московская полиция! Все арестованы!

Тут же Левушка, выхватив пистолет, выстрелил в потолок.

Дорогой кафтан и свита сыграли свою роль. Архарову, Левушке и Клаварошу удалось нахально занять такое стратегически важное место, где они могли, не пуская перепуганных игроков во внутренние помещения особняка, гнать их, как гусей, к лестнице и прямо в сени.

Оставалось лишь продержаться несколько минут - пока в открытые Ваней Носатым и Тимофеем ворота не вбегут архаровцы и не распространятся по всему дому.

Разумеется, кто-то кинулся к дверям, которые охранял Клаварош, и тут же напоролся на выставленный шпажный клинок. Но Клаварош держал оборону против тех, кто наступал спереди, и совершенно не подумал о враге, способном напасть сзади. Дверь толкнула его спину, он сумел, качнувшись вперед, удержаться на ногах, - и тут же Левушка, охранявший с обнаженной шпагой Архарова, закричал «берегись!», бросаясь вперед.

Он успел в своем коронном выпаде ударом вверх отбить клинок, едва не доставший Клавароша. И тогда только взглянул в лицо противнику.

Перед ним стоял князь Горелов-копыто.

– Говорил я, сударь, что мы еще встретимся, - сказал князь. - Ну, берегитесь!

– На сей раз дырявой рубахой не отделаетесь! - крикнул Левушка.

Они схватились драться на шпагах.

Клаварош захлопнул дверь, достал свой пистолет и выстрелил в люстру. Он хотел всего лишь произвести побольше грохота, чтобы захваченные врасплох игроки бежали без рассуждений прочь и на крыльце попадали в когти архаровцам. Но выстрел оказался лучше, чем рассчитывал Клаварош, - люстра грохнулась на паркет, Архаров еле успел отскочить.

Со стороны лестницы раздались возмущенные крики - русские и французские.

– Прелестно, - сказал Клаварошу Архаров. - Жаль, кулаками помахать не пришлось, а так чесались… Тучков, гони его к лестнице, там найдется, кому встретить!

– С наслаждением! - отвечал Левушка.

Но арест игроков, среди которых большинство составляли совершенно невинные жертвы, не был главной целью Архарова. Об игроках он собирался подумать потом, а сейчас быстро пошел навстречу Саше Коробову и сопровождавшему его, с учетом его полной неспособности за себя постоять, Ване Носатому. Парочку они представляли ту еще - хрупкий, маленький, похожий на переодетую девочку Саша, и огромный страшный Ваня. Ему и замахнуться кулаком ни разу не пришлось - визжащие дамы, увидев его рожу, предпочитали упасть в обморок, а кавалеры попросту шарахались.

– Сашка, где ты там застрял? Ну-ка, показывай задние комнаты! - приказал Архаров.

Тут подбежал Демка.

– Девок вязать? - деловито осведомился он, показывая рукой с мотком веревки на перепуганных француженок.

– Сгони вниз и затолкай в одну карету. И тут же чтоб ее сдать под присмотр драгунам, - распорядился Архаров.

Одна из девок, в серебристом платье, оказалась сообразительней прочих. Она подбежала к Архарову и весьма грациозно опустилась перед ним на колени. К глазам она прижимала кружевной платочек, а изогнулась так, чтобы ему сверху было удобно заглянуть к ней в глубочайшее декольте. И заговорила срывающимся голоском, весьма убедительно, но совершенно непонятно.

– Что она толкует? - спросил Архаров.

– Просит пощадить, - перевел Клаварош.

– Ну что ж, придется. А теперь?

– Просит не отсылать во Францию.

– Ну, это как Сартин решит. Мне в Москве такое добро ни к чему. Своих блядей довольно. Спроси-ка - кто тут из мазуриков самый главный.

Клаварош перевел вопрос. Коленопреклоненная девица несколько задумалась. Произнесла несколько французских слов.

– Всем делом заправляет господин де Ларжильер, - перевел Клаварош.

– Нет, врет. Спроси еще.

– Сдается мне, это она приезжала к господину Захарову играть на ля-рулет, - сказал Клаварош. - Но тогда на ней было меньше румян и белил.

– Не подавай виду, что признал ее. Пусть вместе с Сашкой покажет задние комнаты. Все, сколько их там есть.

Клаварош объяснил девице, что от нее требуется, и помог встать. Она, всячески изъявляя готовность услужить, вдруг уставилась на Сашу в превеликом недоумении.

– Скажи ей, Клаварош - мы знаем поболее, чем ей бы хотелось, - велел Архаров. - Ушаков! Харитон! Пойдете с Ваней и Сашкой! Девку - с собой! Чтоб все закоулки обшарили и всех крыс повыгоняли!

Тут откуда-то сверху раздались выстрелы.

– Мать честная, Богородица лесная, они ж еще брыкаются! - возмутился Архаров.

– Архаров! - откуда-то завопил Левушка. - Он в стенку ушел!

И точно - когда он, заставляя князя отступать, в какую-то несчастливую минуту позволил ему прижаться спиной к стенке, там отошла панель и Горелов-копыто исчез, панель же встала на место.

– Далеко не уйдет! - утешил его Архаров. - Он в подземный ход подался! А там Шварц с молодцами!

– Я здесь, - сказал, возникая в арке между двумя помещениями анфилады, Шварц. - Я пребываю в беспокойстве, как бы в суете мазурики не погубили одного из главнейших доказательств их вины. Тимофей! Иванов!

Архаровцы подтащили к обер-полицмейстеру кавалера де Ларжильера со связанными за спиной руками.

– Прелестно, - сказал Архаров. - Ларжильер, Перрен и этот, де Берни… Так, Сашка? Осталось изловить еще двух - и дело, почитай, сделано. Да еще того проклятого волосочеса Франсуа и князя-копыто!

– Не совсем, - возразил Шварц. - Клаварош! Надобно узнать, где эти господа хранят все свои важные бумаги и казну. Переведи ему - только чистосердечное признание облегчит его скорбную участь.

Клаварош подошел и обратился к французу с короткой речью. Тот выругался, но, получив от Клавароша сдачи той же монетой, несколько погрустнел. Клаварош еще добавил, де Ларжильер совсем скис.

– Он раскаялся, - сказал Клаварош.

– Что ты ему такое сказал? - удивился Архаров.

– Назвался сыщиком от ведомства господина де Сартина, нарочно присланным в Москву ради ловли… поимания? Беглых шулеров, - невозмутимо отвечал Клаварош. - Они могут изображать оскорбленную невинность перед чужими… пусть полагают, якобы я знаю все.

Архаров расхохотался.

– Тогда - пошли! - приказал он.

Они по лестнице для слуг поднялись в третье жилье - возглавлял шествие Клаварош с обнаженной шпагой, следом шел Архаров, за ним Тимофей тащил кавалера де Ларжильера, а замыкал это шествие невозмутимый Шварц.

Вдруг Клаварош остановился и принюхался.

– О-о! - воскликнул он. - Я известен сей аромат!

И устремился по коридору отнюдь не туда, куда собирался отвести Архарова в соответствии с указаниями кавалера де Ларжильера.

Он распахнул дверь, и открывашися перед обер-полицмейстером вид был таков, что Архаров удивленно воскликнул:

– Да что там у них, предбанник, что ли?

Но это был отнюдь не предбанник. Когда сизый дым, плававший слоями в полутемном помещении, несколько разошелся, Архаров, Клаварош и Тимофей увидели комнату, которую в хороших домах называют диванной - вдоль всех стен стояли канапе и кушетки. Однако их оказалось мало - кое-кто из господ, пересидевших в этом странном помещении штурм притона, безмятежно дремал на диванчике, а кое-кто - и прямо на полу, на большом турецком ковре.

Клаварош, войдя, нашел и показал Архарову трубку с длинным чубуком.

– Извольте - опьяс… Дым как хмель, вреда меньше, радости больше.

– Вижу, - с неодобрением глядя на полуодетые и пребывающие в блаженстве тела, буркнул Архаров. - Ну, эти никуда не денутся. Они, поди, и у тебя, черная душа, в подвале не скоро проспятся. Пошли, а то нанюхаемся дряни.

Когда Клаварош закрыл дверь и стук шагов сделался неуловимым, одно из обкурившихся тел подняло голову.

Это был князь Горелов-копыто, в одном камзоле, с головой, обмотанной полотенцем.

Он приподнялся на локте, долго прислушивался, наконец вскочил на ноги.

– Мишель, за мной, наверх, - приказал он. - Оттуда через камин - только они нас и видели…

– Тебя признали, - сказал Мишель.

Это и впрямь был молодой граф Ховрин.

– Но тебя не признали.

Князь чуть приоткрыл дверь и, убедившись, что в коридоре никого нет, выскочил из опиумокурильни. Мишель, тоже в одном камзоле, последовал за ним.

Архаров, Шварц, Клаварош и де Ларжильер в это время смотрели, как умело Тимофей вскрывает главную дверцу изящного белого бюро-кабинета, расписанного сценами из китайской жизни.

– Этим занимался господин де Перрен, я лишь принимал гостей, я заботился об их удобствах, - повторял де Ларжильер, и так убедительно, что Архаров его и без Клавароша понял.

– Ага, блядей под них подкладывал, - отвечал он французу. - Ну, что, Тимоша?

– Есть, ваша милость.

– Прав ты был, - обратился Архаров к Шварцу, - когда додумался взять мортусов в полицию. Кто бы еще так ловко дверцы отворил? И ведь ни царапинки не оставил!

Тимофей стал выкладывать на стол связки бумаг и разнообразные ларцы из бюро-кабинета.

– Приступим? - сам себя спросил Архаров и открыл первый ларец. Сокровищ в нем не было, а лежали бумажки.

– Тимофей, посмотри в ящиках, - велел Шварц.

Тот кивнул - их было двенадцать, каждый заперт особо, возни бы хватило надолго.

– Мать честная, Богородица лесная, - пробормотал Архаров, добыв из первого же ларца неровную стопочку бумаг и на манер пасьянса раскладывая их по столу. - Карл Иванович! Ты глянь - они же пол-Москвы в карты выиграли! Ты только глянь - какие фамилии…

Шварц склонился над векселями.

– Занятно было бы все это предъявить ко взысканию, - заметил он.

– Так ни один же суд не возьмет.

– У шулеров не возьмет. А коли бы эти векселя скупило третье лицо да перепродало, то весьма трудно было бы доказать, что деньги незаконным образом проиграны в карты. Года два-три спустя - тем более…

– Черная ты у нас душа, - беззлобно заметил Архаров, перебирая векселя и дивясь проигранным суммам. - Все бы тебе козни строить… А по мне - весь этот позор надо кинуть в камин и поворошить кочергой, чтобы ни клочка не осталось.

– Так хорошо рассуждать лицу благородного звания из соображений охраны дворянской чести, - возразил Шварц, как всегда, заунывно-рассудительный. - А по мне, кое-что следовало бы приберечь.

– На кой черт? Ты, Карл Иванович, и впрямь решил на этих векселях нажиться, что ли? - сильно удивился Архаров и сделал строгое лицо. Всем видом он старался показать: векселям место в горящем камине!

– Можно и так выразиться, коли угодно, - отвечал невозмутимый Шварц. - А можно иначе. Ваша милость в Москве не первый год обер-полицмейстером, пора делать то, что ранее было невозможно.

– Ты о чем?

– Вы, государь Николай Петрович, теперь осмотрелись, обжились, обнаружили многие трудности своего дела. Коли бы я год назад дал Вам сегодняшний совет, то вы, пожалуй, и слушать бы не пожелали. Теперь же вы меня выслушать готовы.

– Говори, Карл Иванович.

– Нам осведомители нужны. Архаровцев не так уж много и всюду сунуть нос они не в состоянии. К тому же, все их знакомцы низкого и подлого звания. А нам нужны люди из хорошего общества, которые при необходимости поделятся сведениями, так сказать, семейного характера. За вознаграждение, - Шварц приподнял за уголок один из векселей. - Извольте прочитать, сию глупейшую бумагу подписал господин Вельяминов. По-вашему, ей место в горящем камине. А по-моему, нет. Коли ее показать богатой тетушке господина Вельяминова, вдове князя Хворостинина, эта сударыня сгоряча может сделать господину Вельяминову некоторую неприятность.

– Наследства лишить за дурость.

Шварц важно кивнул.

– Понял, - отвечал на кивок Архаров. - Хочешь сделать из недоросля архаровца.

– Нет, сударь, архаровец из него не получится, кишка тонка, - неожиданно простонародно выразился Шварц. - А, бывая в свете, может он иногда узнавать, что нам потребно. Коли не захочет это делать в вознаграждение за спасение от мазуриков, надобно припугнуть векселем. На мой взгляд, невелика наука. Кабы у нас сим летом в высшем свете имелись осведомители, мы бы сей вертеп разврата взяли куда раньше и с меньшими хлопотами.

Аххаров подумал и сгреб бумаги обратно в ларец.

– Забирай, держи у себя в подвале, - велел он Шварцу. - Глаза б мои на всю эту дрянь не глядели.

– Благодарствую, - чинно молвил Шварц, принимая ларец в обе руки. - Весьма разумное решение.

– Ваша милость, уж не эта ли табакерка у нас пропавшей вместе с госпожой Пуховой числится? - спросил Тимофей. - Алмаз больно хорош.

– Статочно, она, - полюбовавшись вещицей, сказал Архаров. -Ишь, сколько тут побрякушек! Клаварош, Тимофей, сыщите-ка ну хоть наволочку, покидайте в нее все это добро - и ко мне в карету.

* * *

Продовольствие, которое было оставлено возле постели Вареньки, и сухари в Федькиных карманах кончились. Оба огарка приказали долго жить. В подвале сделалось душно, да и воняло.

Федька в полной темноте, встав на сложенное в несколько раз Варенькино одеяло, замотанное, чтобы не расползалось, в его мундир, наощупь пробивался сквозь потолок. Он уже вкопался довольно высоко, он уже выломал какие-то доски, повисая на них всем телом, и был уверен - осталось всего несколько вершков, вон уже пальцы путаются в корнях.

– Врешь, со мной не справишься, - шептал он. - Врешь, не возьмешь… Чума не взяла - и ты не возьмешь…

Причем и сам ведь не ведал, к кому обращается.

– Я долго не проживу, - сказала Варенька. - Но коли Бог судил уцелеть - я вас, сударь, вовеки не забуду. Я себя знаю - я коли кому благодарна, то ему во всех злополучиях верна…

– Помолчите Христа ради, - отвечал на это Федька. - Наглотаетесь земли, вам нельзя…

– А вам?

– Мне после чумы все можно…

Федька замолчал, принюхиваясь.

Точно! Сверху потянуло свежим воздухом.

– Ну, сударыня, молитесь - я, кажись, и впрямь на волю пробился, - внезапно охрипнув, сказал он. - Только как бы мне еще повыше вскарабкаться? Что у нас еще есть? Вот черт, руки прямо отваливаются…

– Меня на тюфяке вниз снесли, - догадалась Варенька. - Можно его тоже свернуть.

– Так вы ж на голой земле окажетесь.

– Это ненадолго! Вы, сударь, дыру расширите и тюфяк мне тут же вернете.

Федька услышал, как Варенька возится, кашляя, где-то у его ног. Вдруг он ощутил на своем колене слабые, легкие, почти невесомые пальцы.

– Это я, - смущенно сказала Варенька, словно бы в подвале был еще кто-то, способный хвататься за колени. - Держитесь за стенку, я вам под ногу тюфяк подложу, потом под вторую… Ах!…

В подвале более не было кромешной тьмы - из щели, которую столь успешно завалил землей Федька, просачивался свет.

Кто-то был в той части подземного хода, которая вела к шулерскому притону.

– Они… - прошептала Варенька.

– Тихо, - приказал, соскакивая с возвышения, Федька. И, что было уж вовсе нелепо, выставил перед собой палаш.

В коридоре прозвучала матерная ругань. Тот, кто шел к выходу, обнаружил, что пути дальше нет.

– Ага, застряли, - весело отметил Федька. Сейчас он был безмерно рад тому, что перекрыл для шулеров путь к бегству, и даже то, что сам чуть навеки не остался в подвале, как-то сразу забылось.

Но того, что было дальше, Федька, очевидно, не мог предусмотреть.

Из верхней части щели, там, где оставалась дырка - не всякой крысе проскользнуть, раздался выстрел.

Варенька вскрикнула.

Пуля взрыла землю там, где несколько минут назад лежал ее тюфячок.

– Ранил, что ли? - спросил незримый мужчина.

– Сейчас прикончу, к такой-то матери. Хоть одну дуру молчать заставим.

Федька схватил Вареньку в охапку и, толкнув в самый безопасный угол, прикрыл собой.

Второй выстрел оказался столь же бесполезен, но проверить это убийцы не могли. Переругиваясь и в чем-то неясном друг друга виня, они поспешили прочь. Но, видать, недалеко ушли - в подземном ходу раздались крики, началась какая-то суматоха.

– О Господи! Да это ж наши притон штурмуют! - догадался Федька. - Ну, теперь-то мы уж точно спасены!

И он заорал во всю глотку:

– Архаровцы! Сюда, ко мне! Сюда, архаровцы!

Этот призыв он повторил еще несколько раз - пока с ужасом не понял, что кричать ему больше нечем. От восторга и азарта Федька сорвал голос.

– Кто там глотку дерет? - донеслось издалека.

– Сударыня, - прошипел Федька. - Крикните ему, Бога ради, это Демка! Крикните - тут Савин в подвале…

– Это Савин! - как могла, закричала Варенька.

– Ты, Федька, что ли?! Что это с тобой французские мазурики поделали?!

Федька попытался ответить так же звонко - и ничего у него не вышло.

– Ничего, они сейчас придут… - прошептал он. - Сейчас нас отсюда вытащат…

Некоторое время в подземном ходу было тихо, потом голоса опять зазвучали.

– Бери, подымай, поворачивай… - услышали Федька и Варенька. - Не так, чего ты его ногами вперед, жив же…

И тут же опять просочился в подвал свет.

– Федька! Ты цел? - раздался Левушкин голос. - Тебя завалило, что ли?

– Господин Тучков, - устремляясь к щели, проскрежетал Федька. - Тут лопаты надобны.

– Где ж я тебе лопаты возьму?

– Должны быть, они же как-то этот ход рыли…

– Потерпи малость, тут дел по горло. Раненого надо из хода вынести. Потом тебя вытаскивать будем.

– Кого ранило-то? - забеспокоился Федька.

– Кабы я знал! Мужик какой-то непонятный! Потерпи, Христа ради, до утра, найдем лопаты, откопаем.

– Не могу! Тут со мной девица…

– Так тем более - есть с кем терпеть! - вставил Демка.

– Госпожа Пухова, - просипел Федька.

– Врешь! - чуть ли не хором воскликнули Левушка и Демка.

– Как Бог свят!

После чего и свет, и Левушка, и Демка - все исчезло.

Федька кое-как выпростал свернутое одеяло из мундира и закутал Вареньку, впотьмах то и дело попадая руками не туда.

– Еще немного потерпите, сударыня, еще самую малость, они сейчас вернутся, сейчас помогут, - ужасаясь собственному голосу, бормотал он. Варенька молчала, молчала - да и закашлялась. Наконец в ходу появились и свет, и Демка.

– Федька, ты не знаешь, что там над тобой сверху? - спросил Демка. - Там всюду наши с фонарями, может, ты как-то дашь знать?

– Я в погребу под сгоревшим домом, их там, кажись, четыре, и прокопался вверх, - отвечал Федька. - Коли я выставлю палаш с навязанной тряпицей - могут его увидеть?

– Выставляй! Да шевели им, слышишь? А я наверх побегу!

Немало времени прошло, пока полицейские драгуны, всюду шаря с огнем, обнаружили этот торчащий из земли клинок с окровавленной тряпицей.

Досками раскидали землю, в два десятка рук разломали пол - и на краю дыры явился, освещенный фонарями, Левушка в великолепном кафтане, сверкающий позументом, изысканный, как на придворном балу.

– Федька, держи!

В подвал были спущены веревки, Федька обвязал ими Вареньку под мышки, подсадил - и лишь ножка в одном чулке мазнула его по груди.

– Погоди-ка, - сказал сверху Левушка. - Сейчас госпожу Пухову уложим в карете…

Федька остался в подвале совсем один, грязный, с полной головой и полным ртом праха и пыли - только и знал, что отплевывался, уже напрочь лишенный голоса. Азарт прошел, уступив место обиде. Красавец-гвардеец, явившись в полном блеске героем-спасителем, увлек с собой Вареньку… а на что и мог рассчитывать простой полицейский служитель?…

Вскоре над дырой навис Демка.

– Лови веревку, - сказал он. - Ох, жаль, тебя не было! Тут такое делалось! Наши три кареты арестованными набили да их собственных - две! Золото, алмазы, каменья - полными наволочками выносили! Талыгай-то наш сияет, как начищенный самовар! Погоди, не дергай, дай упрусь посильнее.

Федька выбрался наружу и, переведя дух, хотел было спросить о Вареньке, да передумал. И так будет много смеха, когда узнают, что он сутки просидел в погребе с богатой невестой. Надо полагать, Вареньку тут же отправили к старой княжне Шестуновой. И - все. И более не будет ни единой встречи.

Да ей и стыдно было бы с ним встретиться. Она - девица тонкого воспитания, а за сутки совместного житья в подвале изведала подлинный срам - когда пришлось при постороннем мужчине в уголку облегчаться. Даром что он отвернулся - а все равно же слышно… И ему тоже деваться было некуда…

Да уж, после такого - точно им новая встреча не суждена.

Демка привел Федьку к Архарову, который наблюдал за погрузкой добычи в кареты.

– Явился, сыщик хренов? - спросил Архаров. - На готовенькое? Давай-ка на конь, будешь сопровождать обоз.

Обоз получился знатный - не хуже тех, что в чумную осень приходили из столицы в Москву с одеждой и продовольствием.

Федьке выпало вместе с Ушаковым сопровождать карету с шулерами и их подругами.

– Одного из головки живьем взяли, - рассказывал Ушаков. - Скудрошный оказался, чуть не плачет, как дитя без мамки. Одного Абросимов застрелил - хотел в камин уйти. Два, сдается, ухряли.

– Как же они могли ухрять? Ход-то я завалил! - возмутился Федька.

– Сам бы я хотел знать! Они через лаз в стене сперва ушли, вниз спустились, там стрельбу затеяли. А когда наши туда полезли, они выстрелом фонарь расшибли. В потемках много не навоюешь. Опять же, Харитон думал, что мы одного подстрелили, и там в ходу мы на лоха наткнулись, лежал раненый. Ну, думаем, он! Да остремались - как вытащили, так и увидели: приколот ножом, и с виду - уж точно не француз. А время потеряли и тех французов упустили… Как-то в суматохе они проскочили.

– Головка у них была - три мазурика, Перрен, Ларжильер и де Берни, - вспомнил Федька полученное Архаровым письмо с того света, которое не раз прочитали вслух безграмотным архаровцам. - И тот волосочес. Так вы кого взяли?

– Ларжильера. Волосочеса, сдается, Абросимов уложил. А главный-то был Перрен, обидно…

– Смуряки охловатые, - обругал товарищей Федька.

Однако долго сердиться в такое утро он не мог - да и кто смог бы?

Мир был пронизан теплым и свежим светом, каждая травинка им дышала, каждое облачно было неимоверной чистоты. Дыхание от всего этого открывалось глубочайшее - кажись, весь воздух мира вобрал бы в себя, до того состояния, когда душа захлебывается блаженством.

Левушка, сопровождавший карету с аристократами, оставил ее на драгун и подъехал к Демке.

Ему недоставало в этот час музыки.

– Ну-ка, запевай, - приказал он.

Демкин заливистый тенор был у архаровцев в почете, хотя петь просили главным образом скоромное - такое, чтобы непременно не для благородного уха. Но тут ему и самому было после бурной ночи слишком светло на душе, чтобы изощряться.

– Утица луговая, солдатка полковая, - завел он звонко и радостно, - ой, лели-лели-лели, лели - полковая!

Голос полетел нал всей колонной. Песню подхватили.

– Солдатка полковая - головушка ой да удалая! Ой, лели-лели-лели, лели - удалая!

Колонна двигалась по набережной к Каменному мосту, а песня, словно бы повиснув над ней, будила окрестности - и не одна невеста, вскочив, кидалась к окошечку, чтобы увидеть откуда вдруг взялись эти сильные мужские голоса:

– Где ты была, была-пропадала? Где ты ночку, ой да ночку ночевала? - спрашивал Демка, да так, что слабое девичье сердце пронизывала дрожь.

И уходила колонна, таяла песня, и совсем издалека доносилось прощальное:

– Вы, гудочки, не гудите, меня, младу, ой да не будите…

Под эту песню Москва просыпалась, еще знать не зная и ведать не ведая, что ее избавили от стаи крыс.

Везти всю добычу в Рязанское подворье Архаров не мог - господа из почтенных семейств, лучшие фамилии, и непременно у них полон Санкт-Петербург чиновной родни. Решил - этих можно допросить и на Пречистенке, с почетом. Опять же - правду не скажут. Коли кто из них обеспечивал своим присутствием необходимость считать карточный долг долгом чести - не признается, а будет врать, что приехал-де побаловаться в картишки и с французскими девками, которые нашим не чета.

Правда, возможно, хранилась в стопках векселей, которые Архаров решил исследовать первым делом.

Когда целый караван карет, сопровождаемый полицейскими драгунами, прибыл на Пречистенку, окончательно рассвело. В третьем жилье архаровского особняка было довольно пустых комнат. Оставив там под надзором полицейских драгун тех пленников, который как-то нехорошо было запирать в подвалах у Шварца, обер-полицмейстер с архаровцами повезли шулерскую шайку на Лубянку.

– Николай Петрович, я рекомендую прежде всего избавиться от лишних людей, - сказал Шварц.

– Ты о ком, Карл Иванович?

– О дворне. Это простые люди, которые доподлинно не знали, чем их хозяева занимаются. Их допрашивать означает зря терять время. Все, что они могут сообщить полезного, уместится на одной странице. Потому предлагаю начать с них.

Архаров усмехнулся.

– Сдается мне, Карл Иванович, тут ты не больно прав. Но послушаю твоего совета…

Шварц несколько забеспокоился. Он уже знал, что обер-полицмейстер вычитывает в выражении лиц всякие неожиданные вещи. Но беспокойства своего постарался не показать, кликнул Ваню с другим кнутобойцем, столь же приятной внешности, из монахов-расстриг, по имени Пигасий и по прозвищу Вакула, что свидетельствовало о его ярославском происхождении, так там звали почему-то буйных шалопаев.

Они помогли архаровцам затолкать в кабинет «замоскворецкий полон», как прозвал его Тимофей, - понурых мужчин и женщин, одетых кто во французскую ливрею или открытое платье, кто - в сарафан или даже в армяк, а по лицам - доподлинно русских мужиков и баб. Их взяли на кухне, в конюшне и каретном сарае, в людской, горничных - в комнатах их блудливых хозяек, а лакеев - в общей толпе, окруженной и плененной в больших сенях.

Некоторое время Архаров задумчиво смотрел на шулерскую дворню. Смотрел исподлобья, тем самым своим взглядом, который не всякий даже безвинный человек мог спокойно вынести.

– Эти - по моему ведомству, - твердо сказал Шварц. Стоявший рядом с ним Ваня Носатый кивнул и, повернувшись к пленникам, вдруг подмигнул.

– И по моему, - негромко добавил он.

В ответ ему был близкий к панике испуг пойманных слуг.

– Да мы что? Да нас тут наняли! Да батюшки мои, господа хорошие! Да разве ж мы понимали?! Да мы-то по хозяйству! - наперебой затрещала челядь.

– Погоди, Карл Иванович. Выпороть их ты всегда успеешь, - отвечал Архаров. - Видишь - все здешние, никуда не денутся.

– А чего их пороть? - спросил Шварц. - Они мне для дела сгодятся. Выпороть никогда не поздно. Слушайте меня. Две у вас дорожки - либо упираетесь и молчите, тогда - ко мне в подвал, тем более, что кнута вы заслужили. Либо - с сего дня становитесь моими ушами. Куда бы вы ни нанялись, работаете на меня, мои приказы выполняете. Платить буду, когда сочту нужным. Коли согласны - вас сейчас же всех перепишут поименно и, оставив ваши паспорта и отпускные бумаги в канцелярии, отпустят. Найдете новых хозяев - тогда получите их обратно. Коли нет - не обессудьте.

– А чего делать-то? - осмелившись, спросил человек в ливрее, о котором Архаров сразу мог бы сказать - кучер, и кучер толковый.

– Ушки на макушке держать. Коли велю - присмотреть за каким человечком, куда пошел, да что делал, да с кем говорить изволил. Служба нетрудная. Не угодно - мои молодцы в подвале к вашим услугам. Что, Вакула, не пожалеешь кнута?

Вакула оглядел пленных с видом знатока.

– Лучших плетей не пожалею, - прогудел он. - Коли кому не терпится - можно прямо отсюда же ко мне в подвал.

А больше ничего и говорить не пришлось.

Ужас на лицах был лучшим ответом и говорил о полнейшем согласии.

Однако не на всех.

– Эй, братец, поди-ка сюда! - велел Архаров высокому лакею с напудренными волосами. Тот подошел. Архаров сделал еще знак рукой и встал так, чтобы его новый собеседник оказался спиной к шулерской челяди.

– Вот этого, Ваня с Вакулой, вы мне сейчас на дыбу вздерните, и чтоб не меньше трех висок, да еще пощекочите-ка мне его горящими вениками, - спокойно, как если бы приказывал подать горячий кофей, сказал Архаров.

– С нашим удовольствием, - отвечал Ваня. - Ваша милость, да он глухой!

На лице лакея не отразилось ни страха, ни даже волнения.

– Кабы глухой - не так уж глупо. В притоне такой слуга на вес золота был бы - там всякое говорят… Нет, Ваня, он не глухой, - произнес Архаров даже как-то задумчиво. - Я все за ним слежу… Рожа-то у него тоже говорящая…

– И что же говорит? - спросил Шварц.

– А то и говорит, что не глухой - глухие, дожив до таких лет, приучаются по губам понимать. А просто по-русски не разумеет. Ваня, сделай милость - выгляни, кликни Тучкова. А ты, Вакула, стань в дверях. Потом этих голубчиков за то, что не выдали, вниз…

– Ваше сиятельство! - с таким истошным криком арестованная дворня, чуть ли не вся разом, повалилась Архарову в ноги. - Простите, помилуйте дураков!… Не виноваты мы! Он так велел!

– Кто это? - дождавшись тишины, спросил Архаров, тыча пальцем в не разумеющего по-русски лакея.

Не успел хоть кто-то из дворни собраться с духом, как вошел Левушка.

– Чуть было нас не околпачали, - сказал ему, усмехаясь, Архаров. - Спроси этого мусью, как его прозвание.

– Тебя околпачишь! - развеселился Левушка, задал вопрос и получил пространный ответ.

– Его звать мусью Перрен, - вместо Левушки перевел один из коленопреклоненных.

– Он говорит, что главным у них был кавалер де Ларжильер, - добавил Левушка.

– А вы что скажете? - спросил Архаров у дворни.- Молчите? Заврались вы, братцы. Все еще его боитесь? Не след. Вам бы вон Вани бояться, а с этим мы живо разделаемся…

И тут Архаров, к общему удивлению, быстро и ловко, как кот лапой, сдернул с Перрена парик.

– Ну, точно он, Карл Иванович, глянь - левое ухо обгрызенное!

Шварц подошел и на попытку Перрена прикрыть ухо отвечал неожиданно - ухватив его за пальцы, так их вывернул, что француз взвыл.

– Вон оно, ухо. А сей кавалер долго еще карт в руки не возьмет, - преспокойно произнес Шварц.

– Ты, сударь, никакой не Перрен, а парижский мошенник Дюкро, - по-русски сказал Архаров. - Левушка, растолкуй ему по-французски, что он Дюкро. И что его по «явочной» от парижского обер-полицмейстера отправят туда, где он уже давно заслужил бессрочную каторгу - во Францию то бишь. А вы, дурачье, сподобились-таки кнута… Нашли кого покрывать…

– Николай Петрович, они честно полагали, что мусью Дюкро найдет способ вывернуться и отомстит им за предательство, - неожиданно вступился за дворню Шварц. - Они были свидетелями подобных наказаний, я полагаю, и сейчас поодиночке дадут показания. Потом же господа Коробов и Клаварош переведут показания на французский для отсылки господину де Сартину. Ваня, возьми этого мазурика, спрячь понадежнее. В известный чулан.

– Как вашей милости угодно, - сказал Ваня, сгреб сопротивлявшегося шулера и выволок из кабинета.

Вакула же стал подпихивать к дверям растерявшуюся шулерскую дворню.

– Стой, - велел ему Архаров. - И помолчите все, ради Бога.

Впрямь воцарилось молчание. Архаров смотрел в бумаги, ждал, пока оно сделается совсем тягостным. И тогда негромко позвал:

– Павлушка!

Тут же он поднял голову и уставился в то лицо, что и глазами, и разинутым ртом откликнулось на призыв. Парень был курнос, явно белобрыс, щекаст - этакий простонародный Купидон, именуемый среди свах «кровь с молоком». Обалделый вид шестуновского беглого лакея свидетельствовал - и тут не вышло промашки.

– Вакула, забирай, - велел Архаров. - И все пошли вон отсюда.

После чего он действительно занялся взятыми у шулеров бумагами, среди которых была и какая-то сомнительная купчая на дом в Кожевниках, и отпускные слуг, и паспорта, и много всякого иного добра.

– Внушительный ты мужчина, Карл Иванович, - сообщил Архаров Шварцу потом, когда новоявленные осведомители, дав показания о подвигах Дюкро-Перрена, записавшись у Дементьева и обязавшись, побожась перед образами, сообщить о своем новом местожительстве, убрались. Хотя Шварц как был в первый день их знакомства, так и оставался худощав.

Немец понял суть комплимента, но даже не улыбнулся - Архаров сказал то, что он и без посторонних людей про себя знал. Хотя было ему приятно, что наконец оценили.

– Я должен быть, - с глубоким удовлетворением произнес Шварц. - И все должны знать, что есть я.

– Вижу, - согласился Архаров. -Да не косись ты на меня. Ты бы его вовеки не определил - он игрок, он лицом владеть должен, иначе никого не облапошит. А я как раз и присматривался - кто из них роже воли не дает. Так что, продолжаем следствие?

– Вашей милости следует поспать два с половиной часа, - сказал Шварц. - Ибо день предстоит нелегкий.

– Какое поспать, утро на дворе… Стало быть, остается кавалер де Берни, где-то он затаился. Ну, приступим, благословясь.

Он выложил на стол векселя, и вдвоем со Шварцем они живо раскидали это бумажное хозяйство по стопкам.

– Вельяминовские… Морозовские… Лисовского какого-то, по-русски писано, на кавалера де Ларжильера… Ого, так это наш покойный Степан Васильевич… И вроде не так уж много должен был - бормотал Архаров и вдруг замолчал.

Шварц вытянул шею. Перед Архаровым лежали векселя графа Михайлы Ховрина. Писаны они были по-французски, но столько-то Архаров в нерусской грамоте разумел.

Шварц понял, что об этой добыче лучше помолчать.

– Сколько я понимаю, векселей князя Горелова тут нет, - сказал он.

– Я чай, их и в натуре нет, - отвечал Архаров. - Кабы покойный Фомин не писал, что князь Горелов из-за него с кавалером де Берни сцепился, я бы подумал, что он и есть кавалер де Берни. Прав был Тимофей - Вельяминова в гореловском доме дурачили. Оттуда до «Ленивки» добежать - раз плюнуть. И оружие у него имеется - коли пойдем с обыском, непременно в одной паре пистолетов нехватка будет.

– Тот господин, коего в свалке у камина подстрелил Абросимов, на кавалера непохож. Мне сдается, что это был волосочес Франсуа, - сказал Шварц. - Тело в мертвецкой, будем вызывать шестуновскую дворню для опознания.

– Мне тоже… - Архаров задумался, глядя на векселя. - Карл Иванович, поди, вели поручику Тучкову взять десяток драгун и ехать на Знаменку к князю Горелову. Хотя сдается мне, что там его не сыщут. Из всех русских дворян он единственный за шпажонку ухватился, да и слишком хорошо все ходы-выходы в доме знал.

Шварц был внимателен - заметил, что ховринские векселя Архаров как бы по небрежности накрыл какой-то бумагой - да и забыл их оттуда переложить в ларец.

Они еще потолковали, как строить допрос тех чиновных особ, которые сейчас сидели взаперти на Пречистенке, чтобы, по неожиданному в устах Шварца церковному выражению, отделить агнцев от козлищ. И тогда только решили заняться «французским полоном» - опять-таки по определению Тимофея.

«Полон» был не маленький - шесть девок, две горничные-француженки, кавалер де Ларжильер и черномазый банкомет, которого Клаварош вытряхнул из кафтана. Перрена-Дюкро решили пока не трогать - будет еще время его как следует допросить, пока не придет письмо из Парижа.

– Начнем с блядей, - решил Архаров. - Где они у нас?

– В верхнем подвале.

Взяв Клавароша, Архаров отправился к девкам.

Они вошли в мрачное помещение, освещенное лишь крошечным окошком под самым потолком, и пленницы тут же кинулись к ним, галдя, взвизгивая, падая на колени и пытаясь поцеловать Архарову руку.

Такого буйства он не ожидал и, бросив Клавароша на растерзание, выскочил наружу.

Он слышал, как Клаварош кричит на девок по-французски, сопел от возмущения и собирался с духом. Наконец, решился и вдругорядь вошел.

Француженки молчали.

– Что странного кажется вашей милости на их нарядах? - спросил по-русски Клаварош.

Архаров оглядел прелестниц.

– Да ничего странного, кружева, парча… что еще?

Клаварош усмехнулся.

Вся Лубянка тихо завидовала острому взгляду обер-полицмейстера, но на сей раз Клаварош мог взять реванш - и он это сделал.

– Ни на одной нет ни перстней, ни серег, они все сняли и припрятали там… - он не сразу подобрал слово. - Внутри.

– Внутри? - переспросил Архаров, даже не слишком удивившись - от шлюх всего можно ожидать.

– В платье внутри, - поправился Клаварош. - Их надобно раздеть и все трясти, как тот кафтан. На них были дорогие сокровища. На этой даме, я сам видел.

Он показал на Луизу, которая стояла в обнимку с Розиной.

– Раздевай, - позволил Архаров. - Погоди, пусть мне сперва стул принесут.

– Я один, я не справлюсь. Я сперва приказываю им отдать все драгоценности волонтэр… добровольно. Иначе будем раздевать силком.

– Валяй.

Клаварош сам себя перевел. И был изруган нещадно.

– Ну, что, смешали тебя с дерьмом? - усмехнулся Архаров. - А теперь кликни Шварцевых кнутобойцев, чтобы взяли эту свору вниз. Как увидят тамошние безделушки - живо со своими расстанутся.

Так и поступили.

Примерно полчаса спустя Ваня принес в архаровский кабинет добычу, увязанную в два платка. Архаров вытряхнул ее на стол и первым делом увидел большую брошь в виде букета лилий с драгоценным редким жемчугом.

– Вон он как выглядит… У кого взяли?

– У девки в серебряном платье. Ну, здорова ругаться, - сказал Ваня.

– Пусть девки остынут, потом будем их допрашивать поодиночке. А мы, мусью Клаварош, начнем с обезьяны.

Драгоценности спрятали, привели банкомета. Устин изготовился писать, а Клаварош - переводить. Шварц встал возле архаровского стола, чтобы давать ценные советы. Но банкомет, очевидно, плохо понял, куда угодил.

Он вдруг заговорил весьма бойко на языке, которого никто не знал, отчаянно жестикулируя и строя уморительные рожи. Потом кинулся к Шварцу, схватил его за ухо, нагнул к столу и потряс. Из уха посыпались лесные орешки и поскакали по столу.

Тут уж все онемели.

Дверь открылась, сунулся Левушка.

– Николаша, Горелов пропал! Я в доме драгун оставил… что тут у вас?…

– Впервые за годы моей службы сыскался злоумышленник, не только похитивший мои часы, но и проделавший сие в кабинете господина обе-полицмейстера, - преспокойно отвечал Шварц. - Мне жаль, что Костемаров не видел этой тонкой работы. Сие заставило бы его устыдиться. Клаварош, вели ему вернуть часы.

Клаварош обратился к банкомету по-французски, тот начал отвечать по-французски же, но не совсем - вставлял в речь множество словечек, явно озадачивавших Клавароша. Да еще и весело скалился - не иначе, визит в полицейскую контору был для него забавным приключением.

– Да он итальянец! - догадался Левушка. - Он мастер фокусы показывать! У нас в Петербурге такие в цене! Николаша, вот они, твои фонари! Отпусти этого господина на оброк - он тебе за год столько ловкостью рук заработает, что мы не то что фонари на Пресне - мы и Рязанское подворье заново отстроим!

– Ага, особливо ремеслом банкомета… - Архаров задумался. - Куда же сего вертопраха девать?

Итальянский вертопрах вдруг рассмеялся, вскочил на стул и принялся с легкостью неимоверной делать презабавные экзерсисы с двумя треуголками, подхваченными невесть где. Шляпы, как живые ползали по его плечам, сами взбирались с затылка на макушку, становились на край поля и удерживали непостижимое равновесие.

Шварц расхохотался первым.

– Таковым манером он, сударь, помилования просит, - сказал немец.

Архаров хмыкнул. Он понятия не имел, что делать с пленником, коего невозможно толком допросить. Очевидно, Перрен-Дюкро с де Ларжильером завербовали его во время своих беспутных странствий так же, как завербовали повара, что рыдал сейчас в три ручья в верхнем подвале. Глядеть же на обезьяньи приказы обер-полицмейстер решительно не желал, даже отвернулся.

– Выставить к монаху на хрен за Тверскую заставу, - распорядился он. - Дать из добычи два рубля - и пусть проваливает куда угодно, не пропадет. Баб с детишками будет смешить, провианта ему накидают. Клаварош, внуши ему как-нибудь, чтобы на Москве носу не казал.

– О, сударь, - с чувством произнес Клаварош, - я буду пытаться! Однако я не уверен в его разумении!

– Пошли оба вон отсюда. И вы все тоже. Нашли себе ярмарочный балаган! Может, вам еще плясовых медведей тут показать?!

Архаров сердито выставил из кабинета всех, кроме Левушки.

Ему же вручил плотный конверт, который при нем же и заклеил.

– Поезжай на Ильинку, живо, - сказал он, глядя мимо вопрошающих Левушкиных глаз. - В известную тебе лавку. Отдай без лишних разговоров да и возвращайся поскорее.

Левушка взял конверт.

– На словах ничего не передашь? - спросил он.

– Нечего передавать.

Левушка вспомнил мешок с деньгами, который так и остался на Пречистенке. И промолчал. Отношения с женщиной, тем более - с француженкой, сперва служившей учительницей музыки, потом открывшей модную лавку, по его разумению, должны были быть просты, как со всякой доступной женщиной. Он чувствовал, что в архаровских поступках есть какой-то особый смысл, он даже как-то был готов назвать их странным, но отнюдь не противоестественным проявлением любви. Однако проявления могут ьбыть самые неожиданные, любовь же в основе своей проста, любовь сродни музыке - так понимал ее Левушка. А менее всего он бы мог сравнить то тягостное, даже неприятное состояние души, которое он ощущал в старшем друге, с музыкой. С болезнью, грызущей изнутри и неподвластной Матвею Воробьеву, - иное дело…

Выходя из кабинета, Левушка столкнулся с Марфой.

Они приветствовали друг друга, как добрые приятели, и Левушка даже развернулся, чтобы сказать в еще приоткрытую дверь:

– Николаша, к тебе Марфа Ивановна!

– Проси!

Архаров был рад - подруга Ваньки Каина могла по достоинству оценить событие сегодняшней ночи - и четкость исполнения, и улов.

Марфа вошла бойко, но по лицу видно было - чем-то сильно озадачена.

– Что это ты, Марфа Ивановна, ни свет ни заря? Поздравить прибежала? Мы этой ночью едва ли не всех мазуриков в Кожевниках взяли! - доложил ей Архаров. - Нет более французского притона.

Это хвастовство имело особый смысл - Марфа могла сравнивать деяния своего незабвенного Ивана Ивановича с действиями Архарова. Обер-полицмейстер обычно читал на ее лице плохо скрытую мысль: а вот мой Иван Иванович управился бы лучше, проворнее, без промедлений. Сейчас же такой мысли и зародиться не могло - Архаров, можно сказать, по всем статьям перещеголял незримого и давно мертвого соперника.

– Всех ли?

– Два сукина сына как-то улизнули, из них один - чуть ли не главный заправила, кавалер де Берни. Сам не пойму - вроде все дорожки мы перекрыли, - пожаловался Архаров. - Уже мои растяпы их за руки хватали, да они как-то впотьмах извернулись. Коли что о таком кавалере услышишь - дай знать. Хотя сомневаюсь я, что они на Москве долго задержатся. Статочно, уже и удрали. А ты с чем пожаловала?

– У Дуньки беда. Сожитель пропал.

Архаров усмехнулся.

– Дуньке передай - я ее сожителя из большой беды вызволил. Кабы не мои орлы - был бы он ночью взят с поличным и сидел бы сейчас на Пречистенке под замком.

– За что?!

– За хорошие дела. Он сей ночью попроказничать было собрался - да пусть мой образ выменяет и свечки ставит! Не дал я ему попроказничать.

– Ни хрена я что-то не пойму, - попросту выразилась Марфа. - Коли ты один хочешь ей хозяином быть - так бы и сказал, а она бы с превеликой радостью…

– Кому хозяином?

– Да Дуньке моей!

– Кто, я?!.

Тут образовалось молчание - Архаров и Марфа уставились друг на дружку, приоткрыв рты.

– Погоди-ка, сударь мой, Николай Петрович, - первой опомнилась Марфа. - Ты для чего господина Захарова от Дуньки отвадить хочешь?

– При чем тут Дунька! Я его в Кожевники не пустил, в притон. Мои молодцы ему добраться помешали, так что я спас его от бесчестья. Сидел бы он теперь взаперти на Пречистенке, ждал допроса! Теперь вот надобно придумать, как ему кошелек вернуть.

– В какие Кожевники? Господь с тобой! Он этой ночью с Дунькой уговаривался, что у нее ночует! Дома сказал, что едет в карты играть, а сам - к Дуньке! Она ждала его, ждала!…

– У Дуньки?…

– Ждала, говорю, чуть ли не до третьих петухов. Потом забеспокоилась, как светать стало - Саввишну разбудила, послала к нему домой, на Никитскую, разведать - коли, скажем, что стряслось дома и он приехать не смог, так беда и невелика, а все одно - правду знать надо. А дома переполох - поздно вечером пустая карета притащилась, пьяный кучер на козлах, пьяные лакеи на запятках! Где господин Захаров - неведомо!

– Так он к ней проказничать собирался?!

– А ты, сударь, думал - в Кожевники? Нет, я Дуньку строго допросила. Он к шулерам не ездил. Его знать надобно… Он пошутить мастер, всюду нос сует из любопытства, а осторожнее любого шура. Забыл ты, что ли, что он век при дворе? Там, поди, осторжности научат!

– Так он же у себя того французского поддельного аббатишку привечал!

– Не он - жена его привечала. Он потом Дуньке сам рассказывал, что француз его в какие-то затеи втравить пытался, да он раскусил, связываться не стал. Ты подумай, сколько ему, Захарову-то, лет! Коли в такие годы ума не нажить - то я уж и не знаю!

Архаров тяжко задумался.

– Так, выходит, я ему понапрасну пакости подстроил? - удивляясь собственной промашке и с какой-то совершенно детской обидой на переменившиеся обстоятельства, спросил он.

– А какие пакости? - живо заинтересовалась Марфа. - Куды ты его подевал?

– Кабы знать! Погоди…

– Кого ты, сударь, послал пакостить?

– Да погоди ты! - Архарову пришла в голову очень неприятная мысль.

Он поймал себя на ошибке.

Коли Захаров, как утверждает Марфа, был довольно умен, чтобы не связываться с шулерами (а разум московских дворян Архаров с последнего времени держал под большим сомнением), то, выходит, заново нужно разбираться с покушением на цифирное колесо, сиречь - рулетку.

Когда Архаров полагал, что покойный калмык открыл дверь по приказу своего господина, все получалось складно. Если же не отставной сенатор Захаров велел ему так поступить - то кто же?

– Ну-ка, Марфа Ивановна, что ты мне такое толковала про любовников, Дунькой в ее собственной спальне на горячем прихваченных? - вдруг спросил он.

– И не в спальне, а в малой гостиной. Сударь мой, Николай Петрович, ты однажды слушать про все это не пожелал. А сейчас - как, согласен?

По Марфиному лицу Архаров понял, что, кажется, давеча свалял дурака.

– Говори все, как есть, - велел он.

– Скажу, как есть, да только чтоб без обид.

– Сказывай.

И она рассказала ему, как архаровцы, видя его нежелание заниматься тем, что связано с некоторой лавкой на Ильинке, донесли ей про итоги своих наблюдений, а она уж свела концы с концами.

– И выходит, что молодой граф Михайла Ховрин, дружок той французенки, в этом деле по уши увяз, - завершила она, делая вид, словно не замечает окаменевшего архаровского лица. - Коли не сам топором замахивался - так привел того, кто наверх забрался. Коли не сам заколол калмыка, то сильно тому поспособствовал. А, значит, не такая уж он беззащитная овечка, как мог бы ты, сударь, подумать, коли бы у мазуриков его векселя отыскались. А коли не отыскались - то, выходит, он сам один из тех мазуриков и есть.

Архаров ничего не ответил.

– Пойду я, - сказала Марфа. - Поспрошаю молодцов твоих, авось на след Дунькиного сожителя нападу. Где-то ж он ночь по твоей милости провел!

И она, не прощаясь, вышла из кабинета.

Архаров проводил ее взглядом.

Все было скверно. Желая соблюсти расстояние между собой и Терезой Виллье, ныне - Фонтанж, он перегнул палку, и теперь следовало что-то предпринять.

Но что - он и понятия не имел.

Мысль о том, как она примет арест графа Ховрина, все равно, где этот арест состоится, была для Архарова вовсе неприемлема - он гнал ее, но она возвращалась. Коли бы речь шла о другой женщине и другом мужчине, то была бы названа причина - несчастливое соперничество, про котором один риваль, облеченный властью, мстит другому ривалю, угодившему в неприятности. Этого Архаров допустить не мог даже в виде предположения, способного возникнуть в голове доктора Воробьева на вторую неделю запоя. Ривалем - это слово теперь предпочитали русскому «соперник» - быть он не желал.

Однако следовало принять какое-то решение. И поскорее - пока не стали являться с вельможным недоумением родственники пречистенских арестантов.

* * *

У Терезы была дорогая турецкая шаль, то, что она полагала образцом варварской роскоши. Однако шаль оказалась очень удобна для утреннего времени, и даже летом, - когда, выбравшись из постели, некоторое время зябнешь и хочешь выпить утренний кофей в уютном тепле.

Пригодилась она и в это утро, когда еще до рассвета Терезу разбудили удары камушков в окошко.

Она приоткрыла створку и услышала голос Мишеля. Он просил ее спуститься и отворить двери. Сильно забеспокоившись, Тереза укуталась в шаль и пошла впустить его, но на пороге стояли двое - Мишель и еще один мужчина. Оба ворвались в дом, едва не сбив ее с ног.

– Спрячь нас где-нибудь, - не попросил, а приказал Мишель. - Дай полотна… у тебя есть старые рубахи? Надобно нащипать корпии.

– Вы ранены? - при постороннем Тереза не могла не соблюдать пристойного обращения.

– Мы оба ранены. Скорее, скорее… только служанку свою не буди…

Она отвела их к себе в спальню, закрыла постель покрывалом, усадила обоих, первым стала лечить Мишеля. У него было порезано предплечье и плечо. Второй раненый, мужчина лет сорока или чуть старше, темноволосый, голубоглазый, с лицом правильной, хотя и грубоватой лепки, оказался ранен пулей в грудь. Терезе от вида огнестрельной раны чуть не сделалось плохо. Мишель прикрикнул на нее - она сходила за водой, налила ее в чашку, и он сам, следуя советам мужчины, принялся промывать рану.

Тереза же разодрала старую рубаху и принялась нащипывать утратившие прежнюю плотность нитки. Скоро образовалась изрядная кучка.

Мужчины меж тем перешли на русскую речь.

Она видела, что они сильно друг другом недовольны, но задавать вопросы не рискнула. Она даже не показала своего неудовольствия - Мишель должен был ей представить своего приятеля, он же вел себя не как в доме уважаемой женщины, а как в жилище случайной девицы. Такие вещи Тереза воспринимала весьма болезненно.

Разговор, начавшийся с непонятных взаимных упреков, делался все острее. Тереза уже знала русский язык достаточно, чтобы поддерживать неторопливую дамскую беседу в модной лавке, но перепалка велась чересчур стремительно и даже злобно.

– Вот корпия, сударь, - по-русски сказала Тереза Мишелю, подвигая по столу мохнатую кучку ниток.

– Благодарю, - не глядя, отвечал он. - По твоей милости, любезный князюшка, мы оказались в западне. И как нам теперь выкручиваться - неведомо!

Это относилось не к Терезе.

– А по твоей милости мы посадили себе на шею эту девку! - возразил князь Горелов. - Я предупреждал тебя о своих прожектах, но ты не можешь спокойно видеть золотой империал, тебе непременно нужно прибрать к рукам все деньги, которые…

– Точно так же, как и тебе!

– Да ты знаешь ли, чья она дочь?

– Князь, ты сам себе морочишь голову, - отвечал Мишель. - С тем, что у нее были родители, которым охота видеть ее княгиней, и они готовы дать хорошее приданое, спорить не берусь, да мало ли невест? Коли ты так о ней беспокоился - какого же черта ты позволил покойнику Фомину ездить в Кожевники? Все ведь с того и началось, что твой риваль затеял большую игру?

– А кто подучил Франсуа заманить Пухову в Кожевники? Ради табакерки с солитером и жемчужной брошки ты всех нас погубил!

– Коли так - кто сговаривался с девками, с Луизой и Розиной, чтобы обмануть Перрена?

Тереза слушала и ничего не понимала.

– Как аукнется - так и откликнется, - сказал князь. - Я хотел всего лишь забрать Пухову из нашего проклятого вертепа, она нам для нашего прожекта была нужна живая! Надобно послать ко мне, предупредить Генерала…

– И кто бы позволил ей жить после того, как она всех видела и все слышала? - выпалив это, Мишель вдруг вспомнил, что они в комнате не одни, и повернулся к Терезе. - Любовь моя, остави нас на единый миг…

Он встал и сам, обняв Терезу, вывел ее из спальни.

– Мишель, я ничего не понимаю, - сказала она по-французски. - Кто этот князь?

– Он обманщик и предатель, - отвечал Мишель. - Но я не могу бросить его. Помнишь Перрена? Если я сейчас не помогу князю скрыться, он предъявит мои векселя родителям, будет скандал, я столько должен, Тереза, ежели даже заложить подмосковную и саратовские деревни - мы не откупимся… Тереза, я люблю тебя страстно, отчаянно, я не представляю, как жил в разлуке с тобой, и не представляю, как перенесу новую разлуку. Но мне придется уехать теперь из Москвы и увезти князя с его проклятым приятелем. Хорошо, что рана не очень опасная, две дырки в коже, а пуля по дороге потерялась…

– О какой девице вы говорили?

– Князь сделал глупость - он посватался к московской барышне, не разведав сперва, что у нее уже есть жених. Потом он допустил, чтобы девица сбежала из дому к жениху, и тем поставил всех в ужасное положение… а в дому у него сидит некий господин, коего я предпочел бы видеть на виселице… Тереза, мой ангел, я не могу ничего объяснить, это затеи проклятого Перрена, и я оказался в них втянут…

– Не надо объяснять, - сказала она. - Не надо!

– Тереза, я прошу тебя об одном - не верь ни единому его слову. Он обманул Перрена, он обманывал меня, но я не могу его сейчас бросить, - прошептал Мишель. - Ступай, дай нам договорить до конца, подожди внизу, ради Бога… Это слишком важно, мы должны этим же утром покинуть Москву - или же остаться у тебя до ночи.

Он поцеловал Терезу сперва в висок, потом в губы - но коротким и почти бесстрастным поцелуем. Потом выпустил ее из объятий и вернулся в спальню.

Тереза простучала каблучками до лестницы, а потом беззвучно вернулась обратно.

– Ты обещал расплатиться с Луизой, я знаю это доподлинно, потому она ездила к тебе, если бы я раньше не увез тебя - вы бы там преспокойно сговорились! - выкрикивал Мишель.

– Да, я хотел, чтобы она помогла вывезти и спрятать Пухову! Нельзя было допустить, чтобы Пухова видела меня в Кожевниках! - отвечал князь.

– И ты бы женился на ней? После всего? - язвительно спросил Мишель. - Да ее имя трепали бы все московские просвирни! Проклятые архаровцы караулили у дома старой княжны! Ты не мог взять в ум, что стоило бы Пуховой вернуться - и тут же ее допросили бы! И она выдала всех нас!

– Я нашел бы, куда ее спрятать. Повторяю, Ховрин, ты не знаешь, чья она дочь! Не веришь мне - смпроси Генерала! А старую княжну я научил сказать, что девка объявилась у петербуржской родни. А ты с самого начала знал, что я женюсь на ней, и позволил привезти ее в Кожевники!

– Как бы иначе я избавил тебя от твоего риваля Фомина? Надобно было вывести его из игры навеки - и разве я этого не добился?

– Ты всех вывел из игры навеки, и самого себя равным образом! - крикнул князь. - Ради двух побрякушек, которым лишь в Москве велика цена, а в Петербурге такого добра довольно! Я проклинаю день, когда связался с тобой и с Перреном!

– Хорош бы ты был, мой ангел, без меня и без Перрена - в долгах, как в шелках, только и имущества, что титул! Разве тебе плохо платили?

Тереза слушала и пыталась внушить себе, что каждое слово князя - ложь и клевета. Но что-то плохо получалось. Пылкость князя более говорила душе, чем язвительность любовника.

– Да, ты мне славно заплатил…

Тут мужчины вдруг замолчали.

– Славно ты мне заплатил, - повторил князь.

– Она была на сем свете не жилица, - куда более мирно и даже с виноватой интонацией произнес Мишель. - А после того, как ее пыталось похитить это чудовище, после того, как ты велел спрятать ее внизу, после того, как она столько часов провела под землей… Пусть Бог меня накажет, коли я не избавил ее от мучительной кончины - ты же знаешь, как страдают перед смертью те, у кого идет горлом кровь…

– Бога бы ты хоть всуе не поминал…

– Она слишком много видела и знала, князь, она бы выдала. И напрасно ты полагал вывести ее потом через подземелья - Перрен и Ларжильер с тебя глаз не спускали. Перрен так и вовсе был убежден, что ты сам подослал ту страшную образину, чтобы иметь повод спрятать Пухову поглубже…

– Перрен не хуже моего знал, что у нас на плечах повисли архаровцы.

Тереза насторожилась - вот уже второй раз помянули архаровцев, и это наводило на совсем нехорошие мысли. Кто-то из двоих, князь или Мишель Ховрин, натворил дел, достойных внимания Рязанского подворья. Это не мог быть Мишель! Однако сейчас, когда она не видела лиц, не ощущала рук, а лишь слышала голоса, слух прирожденной музыкантши обострился. Нюансы и обертоны сделались более отчетливы, насыщенность каждого слова чувством уже стала приобретать цвет: слова князя были то пунцовы, то лиловы, той глубины оттенка, которая вот-вот выльется в беспросветную черноту; слова Мишеля были - как по серо-голубому полю чертятся быстрые исчезающие синие и черные линии. Музыка пунцовых слов убеждала, музыка холодных синих и черных - нет. И это было страшно. Тереза прислонилась к стенке. Мишель лгал…

– А кто додумался идти ночью в дом захаровской мартоны? - спросил князь.

– А чего ж не пойти, когда привратник меня с младенчества помнит?

– То-то вы с Франсуа ему и отплатили…

– Молчал бы ты, князь!

– Да ведь уже ясно стало, что ничего нельзя спасти!

– Это теперь ты сделался добродетельным, слушать тошно! А коли ты добродетелен, как Грандисон, что же дозволил в своем доме вести игру? Или добродетель - сама по себе, деньги же - сами по себе?

– Это я слышу от господина, который ради двух побрякушек погубил хорошо поставленное дело, - теперь и голос князя прочертил сине-черную молнию.

Но даже ежели бы князь сейчас признался в злодеяниях, поджег лавку, оборотился рогатым чертом, Тереза не придала бы этому значения. Мишель лгал, лгал с первой минуты своего появления здесь… и, возможно, в ее жизни…

Она решительно вошла, чтобы сказать ему это.

Мужчины повернулись к ней.

– Мишель, я должна с тобой поговорить, - сказала она по-французски.

– Да, моя любовь, - ответил он, и ощущения цвета пропало, голос потерял смысл, потому что Тереза видела любимые светлые глаза, и эти глаза растворяли ее, словно кусочек сахара в кипятке.

– Извольте, сударыня, - произнес князь по-русски и посмотрел на нее, как ей показалось, сочувственно. - Я благодарен вам от души, а сейчас позвольте откланяться.

– Не дурачься, князь. Уйдем вместе. Сейчас нам расставаться не след, - быстро сказал Мишель. - Надобно скорее предупредить твоего любезного Генерала.

– Не хочешь отпускать меня? - спросил князь. - Боишься, что я в расстройстве чувств отправлюсь в полицейскую контору и кое-что поведаю про кавалера де Берни? Опамятуйся.

– Тереза, князь попал в беду, - опять по-французски заговорил Мишель. - Несчастья его велики, а что самое ужасное - мы остались без денег. У нас на двоих и пяти рублей не будет. Я не могу более просить в долг у Перрена, я… мы оба ему должны. Я как человек порядочный обязан сопроводить князя и его друга в безопасное место. И тут же я вернусь! Тереза, дайте нам в долг сколько возможно!

– Если бы у нас были те деньги, что я отнесла по вашему приказу господину Архарову… - начала было она.

– Кабы вы были умны и сумели разумно поговорить с господином Архаровым, то мы, возможно, не оказались бы в столь бедственном положении…

– Так в ваших несчастиях я виновата? - Тереза тут же бросилась к своему тайничку за печкой, который сама так заботливо обустроила, чтобы вынуть оттуда все содержимое и бросить на столик.

И тут в полной тишине раздался стук копыт.

Три лошади рысили по Ильинке - и вдруг остановились у дверей модной лавки.

– Покупатель, в такую рань? - удивился князь.

– Тихо… - прошептал Мишель. - Тереза, выгляни в окно.

Тереза чуть приподняла край занавески и ахнула.

– Что там?

– Архаровцы…

Князь и Мишель переглянулись.

– Они выследили нас? - без голоса сказал князь.

– Невозможно… - так же отвечал Мишель. - Тереза…

– Есть черный ход, - быстро произнесла она. - Погодите…

И, повернувшись к мужчинам спиной, стала отворять тайничок.

Когда она несколько мгновений спустя выложила на стол два мешочка с монетами, ей показалось странным, что Мишель держит руку за пазухой, а князь открыл рот для каких-то слов, но онемел.

– Мишель, тут почти все, возьми, уходите…

– Ты назначила в это время встречу? Кому? - спросил Мишель.

– Вы с ума сошли! Уходите, ради Бога! Это не ко мне! Я никого не звала! - вдруг испугавшись, воскликнула она.

– Ховрин, довольно дурачеств! - в голосе князя была внезапная строгость - строгость мужчины, призывающего к порядку недоросля.

Мишель прислушался.

– Они спешиваются… они точно идут сюда…

– Сударыня, бегите вниз, встретьте их там, ради всего святого! - воскликнул князь. - Займите их чем-нибудь, не позволяйте входить в задние комнаты! Бегите!

Мишель сунул деньги в карманы.

– Я вернусь, - сказал он. - Этот поцелуй - не прощальный, любовь моя, счастье мое…

Она и сама всей душой, всем телом требовала хотя бы поцелуя.

– Да бегите же! - прикрикнул князь, становясь между ними и распихивая их. При этом он задел рану, застонал, закряхтел. - Будут еще поцелуи, все будет… только бегите вниз…

Тереза выскочила из спальни и поспешила через задние комнаты к дверям лавки, в которые стучал собственноручно поручик Тучков.

Рядом, держа в поводу его Милорда и свою кобылу, стоял Яшка-Скес в синем полицейском мундире, а Захар Иванов остался в седле.

– Погодите, сударь, я не одета, - крикнула Тереза.

– Мне до этого нет дела, сударыня, - отвечал Левушка. - Я привез вам пакет. Дело важное и срочное!

Закутавшись в шаль и придерживая ее, Тереза отодвинула засов.

– Доброе утро, сударыня, - сказал Левушка, входя. - Опять я к вам с поручением.

Скрипнула лестничная ступенька, донесся шорох.

– Да у вас, поди, крысы. Как бы всего товара не погубили. Извольте получить, - Левушка протянул конверт.

– Точно ли мне? Тут нет надписи.

– Точно вам. Вскрывайте.

Тереза открыла конверт и выложила на консоль сложенные бумаги. Они были писаны по-французски. Она прочитала первые строки - и ахнула.

– Особа, посылающая вам сии векселя, полагает, что вы сумеете найти для них наилучшее применение, - хмуро сказал Левушка. По дороге Захар успел ему кое-что рассказать о своем наблюдении за лавкой.

Тереза помолчала, рассмеялась было, но смех перешел в плач.

Левушка не сочувствовал. Он молча смотрел, как она пытается вытереть лицо плотной тканью турецкой шали.

– Вы догадываетесь, от кого сей подарок?

– Да…

– Сударыня… вы более ничего не хотите сказать?…

Тереза хотела собраться с мыслями, но что-то плохо это у нее получалось. Векселя, выданные кавалеру де Перрену, оказались у московского обер-полицмейстера - когда, как? Связано ли это с несчастьем, постигшим князя, с бегством из Москвы князя и Мишеля? Зачем прозвучало столько лжи?…

Она растерялась.

– Подумайте, сударыня, - попросил Левушка. - Я не могу требовать ответа… но несколько слов…

– Нет, - тихо сказала она. - Нет…

Левушка поклонился и вышел. Дверь лавки осталась открытой.

По пустой Ильинке уезжали в сторону китайгородской стены трое всадников - поручик Тучков в нарядном, хотя и изгвазданном землей кафтане, и двое архаровцев.

Тереза вышла на улицу и, придерживаясь за дверь, стояла довольно долго. Ей хотелось услышать безупречную тишину, означавшую, что Мишель и князь ушли черным ходом, дворами, переулками. И, коли уж не лгать самой себе, она боялась возвращаться. Страх пришел с опозданием. Страх и стыд.

Она понимала, что Мишель лгал ей, и лгал ради такой низменной материи, как деньги. И ей было стыдно за то, что она, чувствуя неладное, позволила себя поймать в ловушку. Он заставил ее оправдываться, оправданием же послужили все ее сбережения…

Она боялась, что скажет ему правду в лицо - и потеряет его навеки.

А совсем рядом ждал Левушкиного возвращения странный человек, который уже дважды вмешался в ее жизнь, дважды попытался навести в этой жизни какой-то порядок. Зачем, для чего? Этого она не могла понять - и, когда в памяти явилось тяжелое, неподвижное, насупленное лицо московского обер-полицмейстера, она прислушалась к себе - и ощутила тревогу.

Этот человек пытался лишить ее любви… Так она сейчас чувствовала.

А о том, что достойна сожаления любовь, которую можно погубить обычной правдой, она думать не желала. Мысль и чувство редко говорят слаженным хором - Тереза, стоя у дверей солнечным утром, искала определения чувству, не находила, и тревога в ее душе делалась все сильнее.

Она не догадывалась, что четверть часа назад чудом избежала смерти.

* * *

Когда Левушка, вернувшись на Ильинку, шел к Архарову докладывать о выполненном поручении, дверь кабинета сама распахнулась перед ним и оттуда выпал, словно от хорошего пинка под зад, недоросль Вельяминов. Следом вышел Шварц, поймал его за плечо и развернул к себе.

– И запомните, молодой человек, - нравоучительно произнес он. - Те мошенники, коих вы изволили опознать, схвачены и понесут наказание, но есть немало других. Не всякий раз поблизости окажутся господа архаровцы. Ступайте к вашей тетушке и никуда из Москвы не уезжайте. Теперь можете откланяться.

Недоросль попятился, потом повернулся и молча ударился в бегство.

– Такова человеческая неблагодарность, - сказал Шварц. - Он даже не поблагодарил господина Архарова за гостеприимство. Сие качество его характера тоже со временем будет вознаграждено…

Не поняв намека, Левушка вошел в кабинет.

– Передал? - спросил Архаров, глядя в бумаги.

– Поторопился? - вопросом же отвечал Левушка.

Ему показалось, что приятель жалеет о том, как распорядился ховринскими векселями.

– Нет, - подумав, сказал Архаров. - Никого там у нее не было?

– Никого, кроме крыс.

Архаров задумался.

– Ты Захара с Яшкой с собой взял? Один не мог добраться?

– Втроем веселее, - отрубил Левушка.

– Стало быть, Захарка тебя просветил…

– Просветил.

Не один лиш Захар Иванов - Федька тоже успел сообщить своему лучшему приятелю Тучкову о подозрениях насчет графа Ховрина. Но Левушка не хотел затевать малоприятную для Архарова беседу.

Обер-полицмейстер тяжко вздохнул.

– Будь что будет, - сказал он. - Коли этот графишка и есть кавалер де Берни - еще встретимся. Авось у него хватит ума убраться из Москвы, да подалее… А не уберется - пусть на себя пеняет. Я сейчас еду фрыштикать к Волконскому, заодно все расскажу. Дождись меня тут, доложишь о подробностях.

Левушка кивнул. Как если бы Архаров все еще был его командиром в Преображенском полку…

Архаров поднялся из-за стола, велел подавать карету. Дементьев подал ему подготовленные бумаги, переписанные лучшими почерками полицейской канцелярии. И обер-полицмейстер вышел из кабинета, даже не позаботившись его закрыть. Как будто оставил все дела на поручика Тучкова.

Левушка усмехнулся и сел за начальственный стол. Принял позу Архарова - с плечами, нависшими над столешницей, с набыченной головой и взглядом исподлобья.

Заглянул Демка.

– От Марфы девчонка прибегала, - доложил он. - Передавала его милости- пропажа-де сыскалась, и тот ховряк, которого мы вчера охлынали, цел-невредим. Ночью неизвестно откуда пешком домой шел, извозчика не было, набрел на двор какой-то дальней родни, там и заночевал. Ваша милость, мы за свои его хамовье поили, пусть бы нам возместили.

– Хорошо, я скажу господину Архарову, - пообещал Левушка.

Не успел опять вообразить себя обер-полицмейстером - в дверях возник Федька.

– Ваша милость, отвезли?

– Да.

– Как она?

– Тут же за врачами послали. Я старой княжне про тебя сказал, она вот тебе шлет, - Левушка добыл из кармана перстенек. - Денег под рукой не случилось, так с пальца сняла.

– Старуха?

– А ты бы от нее хотел?

Федька только вздохнул. Взял перстенек, надел на мизинец - вот, считай, и обручился… а медальон-то остался у поручика Тучкова!…Вон ленточка видна…

Архаров по дороге к князю Волконскому изготовил в уме краткую речь.

Он понимал, что рискует схлопотать строжайший выговор за бесцеремонное обращение с высокородными игроками, и заранее выставлял доводы в пользу своего стремительного плана.

Однако Волконский не сразу сообразил, где у Архарова уязвимое место. Он ужаснулся, увидев список изъятых драгоценностей и всплеснул руками, когда обер-полицмейстер докладывал о поимке того самого Дюкро, что ускользнул от прославленной парижской полиции. Наконец дошло дело и до другого списка.

Волконский прочитал его, шевеля губами, и произнес в расстройстве чувств:

– Ах ты Господи…

– Среди этих господ имеются невинные жертвы мошенников, приезжие из других городов, а есть и сообщники. Сие может быть выяснено лишь в ходе допросов, ваше сиятельство.

– И что, Николай Петрович, все у тебя дома?

– В третьем жилье рассажены по комнатам, у каждой двери драгуны.

– Что ж ты меня-то не предупредил?

– Не обидитесь, ваше сиятельство?

– Говори уж.

– Вашего сиятельства супруга привечала аббатишку, из тех, что новости переносит да по всем случаям советы дает. Оказался - убийца, зарезал доктора Ремизова и один Бог знает кого еще. А как знать - к ее сиятельству из французских лавок модистки приезжают, иные из них с шулерами связаны, а ушки у них - на макушке…

– Вот почему ты вчера с Лубянки утек.

– Именно поэтому.

Князь Волконский громко вздохнул.

– Все бы ничего, и благое дело вы совершили, да только вот беда - отпрыски хороших, почтенных родов в него замешались…

– Роды, может, и почтенные, а отпрыскам знакомство со Шварцем сильно не повредило бы, - рассудительно отвечал Архаров. - Будь моя воля - я бы их хоть для ознакомления в нижний подвал отправил.

– Но на то, не обессудь, уж моя воля.

– А жаль.

Помолчали.

– В лучшие дома втерлись… - понуро произнес князь. - Этот аббатишка чертов ведь со мной таково любезно раскланивался… к супруге его кто-то из теток привозил…

Архаров понял свою ошибку - не следовало заставлять Матвея исследовать мертвое тело, выковыривать накладные зубы, идти по их следу. То и не стали бы известны похождения мнимого аббата в высшем московском свете… А теперь - сиди да дрожи, какая еще знатная фамилия в этом деле выплывет, какой еще отпрыск, мать бы его, или почтенный старец вроде Захарова, ездил в Кожевники, в гости к Перрену-Дюкро…

– Так ты, Николай Петрович, шуму-то не поднимай, - попросил Волконский. - Лишнего, то есть, шуму… Ты с ними помягче.

– Да ладно уж. Раз велено - не подыму. Допрошу - и отпущу.

И Архаров в который уж раз вздохнул о Санкт-Петербурге. Там государыня страха не имела - мошенников и шарлатанов называла их подлинными именами даже и том случае, если они ранее бывали приняты в ее личных апартаментах. А тут - Москва оберегает свое надутое достоинство! Еще, может, выплывет, что этот французский каторжник, догадавшийся выбрить себе тонзуру, в чьих-то любовниках состоял!

Волконский уже принадлежал Москве. Уже воспринимал себя, как частицу Москвы. Архаров подумал, что, будь он женат, и с ним случилось бы то же. Пока муж на службе, жена от скуки ездит по родне и пьет кофей с французским галантным аббатом - что, казалось бы, невиннее? А в итоге - сплошной стыд и срам.

Очевидно, Волконскому и самому было неловко за свою просьбу.

– Кого попроще, пожалуй, и назови, - позволил он. - За кого в столице вступиться некому.

Архаров понял, что ему отдают на растерзание князя Горелова-копыто, бегство коего уже само по себе могло служить признаком вины.

Однако одно обстоятельство он все же от князя скрыл и потом, возвращаясь на Лубянку, тихо радовался, что по Шварцеву совету припрятал векселя.

На Лубянке он поделился этой радостью с немцем, не стесняясь присутствием Левушки и Федьки, толковавших о Вареньке Пуховой, но Шварц слова сказать не успел - вмешался Левушка.

– Горелова, копыто треклятое, даже коли сыщется, трогать нельзя! Сказано: не тронь - не завоняет.

– А какой вони ты от него ждешь?

– Он про Вареньку всем расскажет, - объяснил Левушка. - Как она к Фомину покойному убежала да как с ним в Кожевниках жила. Опозорит девицу на всю Москву.

– Мать честная, Богородица лесная… - пробормотал Архаров.

А Федька громко ахнул.

– Нельзя, ваша милость! - вопреки субординации выкрикнул он. - Погубим девку!

– Вот и я про то же, - продолжал Левушка. - Она же не подлого звания девка, она - знатных родителей дочь… Ей после такого - только в монастырь, замуж не возьмут…

– Да шел бы ты со знатными родителями! - вдруг совсем беспардонно заявил ему Федька. - Она господина Фомина спасти пыталась, за него на бесчестье была готова, все ему отдала, а мы что же? Вконец ее опозорим? Кто ж мы после этого?

– Ты, Федька, вылетишь из полицейской конторы после этого, - пообещал Архаров. - Прямиком туда, откуда тебя взяли. Порядок-то соблюдать надобно.

Но пригрозил он беззлобно, да и Федька все сразу понял, притих - ему этак встревать не по чину, поручику Тучкову можно, а ему пока нельзя.

– Простите дурака, Христа ради… а только выдавать ее на потеху московским дурам никак нельзя!

– Да, ваша милость, нельзя, - присоединился к ним и Шварц. - Коли Горелова к этому делу не притягивать - никто и не узнает, что она жила в Кожевниках. Пусть думают, что и впрямь тайно отправилась в Санкт-Петербург. А коли его, поймавши, допрашивать - он первым делом про девицу Пухову все выложит. Чая в том свое спасение! Ведь мы непременно, по его разумению, сообразим, что ее петербургские покровители позора не захотят, и начнем изворачиваться, начнем суетиться. А жечь показания, когда они уже канцеляристами записаны и подшиты, сами понимаете, милостивый государь Николай Петрович, не дело…

– Не дело, милостивый государь Николай Петрович, - совсем жалобно поддержал, можно сказать - взмолился Федька.

Архаров крепко задумался.

– Ну, черт с вами… не тронем Горелова, - решил он. - Но под присмотром я его домишко оставлю. Авось когда-либо устанет бегать и вернется. Расскажи-ка про свой поход подробнее.

– А чего рассказывать - как уехал Горелов с вечера в Кожевники, так и не возвращался. Там иное - жил у него некий господин, велено его звать было господином генералом, а сам по-русски - ни в зуб ногой. Так вот, за полчаса до нас Горелов ему откуда-то записку прислал, тот господин единым духом собрался и на изваозчике уехал. То есть, где-то ему было рандеву назначено… или как амурное свидание по-немецки?

– И что - никаких следов?

– Веришь ли, Николаша, - никаких! Как ежели бы у того генерала всего имущества было - табакерка да платок. А прожил, сказывали, поболее месяца.

– Генералов немецких мне только в этом деле недоставало… Приметы записали?

– Записали, в канцелярию сдали. И еще вот что - человек, которого к генералу приставили, несколько по-немецки знает. Так божится, что тот треклятый генерал с князем о женитьбе толковал и советовал поскорее девицу Пухову за себя брать.

– Еще что подслушал?

– А они при нем только о Пуховой говорили, коли не врет.

– Может, кто из ее петербургской родни? - задумчиво произнес Архаров. - Кто-то же приказал старой княжне Шестуновой соврать…

– Кто соврать приказал - это я тебе и без гореловской дворни доложу. Я же Пухову к княжне, как ты велел, доставил. А у них там с утра гостья - не приведи Господь! Старуха презлющая - знаешь, из этих московских чиновных старух? Всег гоняет, старая княжна от нее в трепете. Как мы Пухову привезли - она всем распоряжалась, на бедную Марью Семеновну и не глядела. Сдается, во всей Москве она лишь и могла Шестуновой что-то приказать.

– А ты разведал, кто такова? Не из гореловской ли родни?

– Не до того было, Николаша, я сдал девицу с рук на руки, да и обратно. Может, и из гореловской родни - тогда все одно к одному. А что, по донесениям - Горелов нигде не мелькал?

– А коли бы даже и мелькал? Сейчас у нас руки связаны. Ничего… Не было у меня на Москве врага, так вот же - будет… На чем ином его поймаем и прищучим! Кстати - непарный пистолет в доме нашелся?

– Нашелся! Николаша, ты ангел! - заорал Левушка и тут же полез обниматься.

– Федька! - отбиваясь от Левушки, позвал Архаров. - Сейчас повезешь старой дуре записку.

– Какую записку? - спросил Левушка.

– Чтобы увезла девушку из Москвы. Тут то же, что с недорослем Вельяминовым. Но Вельяминов видел только Ларжильера и Франсуа, а Пухова, возможно, видела их всех - в том числе и нашу треклятую пропажу, кавалера де Берни. И он это знает. Пусть ее лучше увезут от греха подальше.

Федька восторженно уставился на Архарова.

– Единым духом! - воскликнул он.

И умчался, едва успев просушить продиктованные Архаровым строчки и растолкав собравшихся у дверей кабинета архаровцев.

– Заходите, - позвал обер-полицмейстер. - Сейчас поедем ко мне. Будем любезно беседовать с этими господами. И с извинениями выпустим их всех на волю, и дураков, и пособников мазурикам. Такой вот итог нашей вылазки, братцы. Улов у нас славный, жаль только, весь в руках не удержим.

Левушка пожал плечами. Ему последние слова совершенно не нравились. Архаровцы тоже молчали.

Все понимали, что знатных сообщников Перрена-Дюкро привлечь к ответу не получится. А про векселя Архаров, понятное дело, не сказал.

– Итог именно тот, который требовался, - спокойно продолжал Архаров. - Мы очистили Москву от крыс. Надолго ли - неведомо. Статочно, скоро новые понабегут… Ну что же - ремесло у нас такое. И новых одолеем. Потому что они - крысы, а я - кот… И ты, Тимофей, - кот. И ты, Абросимов. И ты, Ушаков. Герр Шварц и канцеляристы - со мной, всем прочим - отдыхать!

Тут бы, казалось, архаровцам с поклоном и убраться прочь, дружно завалиться в кабак или хоть, ощутив наконец усталость от бессонной ночи, разбежаться по домам, ан нет!

Им было еще кое-что сильно любопытно. Им не терпелось узнать, что за страшную образину привезли на Пречистенку с таким бережением, а теперь холят и лелеют.И потому, когда обер-полицмейстер, покончив с допросами и распустив пленников, с поручиком Тучковым и секретарем Коробовым опять отправился в третье жилье, некоторые архаровцы, сопроводившие начальство домой, бесшумно двинулись следом.

Архаров, Шварц, Левушка и Саша вошли в комнату. Дверь не закрыли - и тут же в щели явилось несколько физиономий, одна над другой.

Найденный в подвале раненый человек лежал на постели, укрытый по уши одеялом, рядом готовила ему питье прачка Дарья.

– Этот? - спросил Архаров Сашу.

– Он самый, Николай Петрович.

– И точно, что азиат. Прелестно… - Архаров огляделся в поисках стула, тут же Дарья пододвинула ему табурет, и он сел возле кровати. - Ну, говорить можешь?

– Да, ваша милость.

– Как рана, не слишком беспокоит?

– В меру, ваша милость.

– Угу. Ты просил это мне передать? - Архаров показал конверт с надписью «Господину обер-полицмейстеру Архарову в собственные руки».

– Я, - это прозвучало не слишком уверенно.

– Ну, докладывай.

– Чего тут докладывать, кругом виноват, - отвечал раненый.

– Виноват или нет - не тебе судить. Говори, Степан Канзафаров.

Архаровцы несколько растерялись - откуда бы командиру знать имя и прозвание странного азиата?

– Так ваша светлость сами все знают.

– Не все. Скажем, о том, что ты пропавший денщик покойного господина Фомина, я только догадывался. Ты говори, говори, коли рана позволяет…

– Когда Петр Павлович в первый раз в Москве проиграться в карты изволили, я тогда уже приметил того господина, что за ними заезжали. Прозвание ему - господин де Берни. Потом Петр Павлович отыгрываться изволили, а я билетики в лавку на Ильинке таскал. Там такое было заведение, что я билетик приносил, затем его оттуда брал француз Франсуа и вез в дом к госпоже Шестуновой.

– Ясно, - сказал Архаров. - Так оно и должно было быть. От французских лавок добра не жди. Откуда ты знал госпожу Пухову?

Степан засмущался.

– Ты говори, говори, - ободрил Левушка. - Господин Архаров и без того всю правду уже знает, но желает убедиться.

– Так они же в лавку приезжали и там имели свидания с Петром Павловичем, я видел, как из кареты выходили, и в карауле у лавки стоял. Потом Петр Павлович стал на целые сутки пропадать…

– Где? У Горелова или в Кожевниках?

– Того я знать не могу. Уходили, или их в карете увозили, дожидаться себя не велели.

– Потом?

– Потом вернулись, два дня дома сидели, письма писали, я относил.

– К Горелову тоже?

– И к господину князю тоже…

– Потом?! Да что ж это из тебя каждое слово надобно клещами вытягивать? - рассердился Архаров.

– Потом один или два ответа получить изволили, опять уехали, двое суток пропадали…

– Когда?

Степан выпростал из-под одеяла руку, принлся считать.

– Недели две, поди, назад.

– Могло ли быть, что сие совпало с побегом Пуховой? - спросил Архаров Левушку.

– Могло, - даже не пытаясь счесть дни, бодро отвечал Левушка.

– Потом мой барин с утра был хмур, опять все что-то писал, рвал, даже клочки пожег. Наконец позвал меня, дал два письма. Одно, говорит, на Пречистенку, другое - князю Горелову, и живо! Я пошел, да девку встретил, заговорил с ней, остановились в сенях. Тут и дождь пошел. Стоим, любезничаем, вдруг - выстрел… Я-то выстрел ни с чем не спутаю. Побежал в комнату, гляжу…

– Дальше, - сказал, как кнутом подстегнул, Архаров. Он помнил, что рассказывал Черепанов: денщик, здоровенный детина, впал в такое отчаяние, увидев мертвого Фомина, что ревел белугой и пришлось его запереть. Не принялся бы вновь слезы лить - этого Архаров не любил.

– Дальше замкнули меня.

– А ты ушел в окошко. Дальше.

– Барин с князем Гореловым был дружен…

Архаров и Левушка переглянулись.

– И сильно дружен? - спросил Архаров.

Степан только вздохнул.

– Дальше.

– У меня были два письма - одно князю, другое вашей милости. Я решил - как князь ему друг, сперва - ему отнести. Пошел пешком…

– Что не взял извозчика?

– Голова была дурная, решил - на ходу полегчает. Дошел, гляжу - кавалер де Берни на извозчике прибыл и на крыльцо взбегает. А я, когда шел, все думал, думал, как же оно могло случиться…

– Ты знал, что он проигрался в прах и векселя подписал? - спросил Левушка.

– Знать-то знал. Он же меня к князю за деньгами посылал, чтобы отыграться, и князь деньги давал. Потом уж я понял - кабы князь ему другом был, ни копейки бы на отыгрыш не дал, ди и изругал бы матерно, чтобы он от игры отстал. Что проиграно - проиграно, а больше чтоб ни-ни…

Опыть Архаров с Левушкой переглянулись. Шулерская механика становилась для них все более ясной.

– А кавалер де Берни - тот как раз его подбивал играть, - добавил Степан. - И из-за того они при барине как-то ругались. По-французски, да князь и по-русски кое-чего добавил. И вот гляжу - этот кавалер к князю на крыльцо взбегает веселый, довольный… А я же шел, думал… свел все вместе… Ваша милость, я дороги перед собой не видел, плыла дорога, а в голове все одно с другим сцеплялось…

– Дальше!

– И я решил подкараулить, как он выходить станет, и за ним пойти. Думал - куда-нибудь да приведет, может, туда, где они по ночам играли и банк метали…

– Дуралей, - сказал Архаров. - С чего бы он днем туда отправился?

Степан вздохнул.

– Дальше, - не приказал, а вроде предложил Левушка.

– А дальше они вместе в карете выехали, князь и кавалер. И я следом за каретой побежал. Бегать-то я мастак… - ни словом не обмолвившись о том, как пытался использовать вместо прикрытия переодетого Сашу, продолжал Степан. - И карета не шибко катила, московские улицы - это вам не петербуржские, по бревнам скоро не ездят.

Архаров кивнул - он и сам не любил разъезжать по бревенчатым мостовым.

– И оказался ты у того дома, где велась игра, - помог Степану вернуться к повествованию Левушка. - Как же ты туда забрался?

– С заднего двора. Через забор перелез, на крышу сарая, потом по карнизу - в открытое окошко.

Архаров и Левушка в третий раз переглянулись.

– И что же ты надеялся там обнаружить? За каким бесом лез в окошко? - спросил Архаров.

– Так у меня же было с собой письмо для вашей милости. Я понял, что барин мой, царствие ему небесное, вызнал что-то такое, что впору в полицию «явочную» нести, а вот что вражда между князем и кавалером - поддельная, того он не знал. Я думал - коли чего проведаю, побегу в полицейскую контору, расскажу, к письму впридачу.

И Степан замолчал.

– Что ж тебя не пустило на Лубянку?

– Не мог уйти.

– Взаперти тебя не удержишь. Что помешало?

– Они там девицу взаперти держали…

– Ну?

– Барина моего невесту. Хотел ее оттуда вывести, не получилось. Она, видать, не ела, не пила, совсем ослабела, меня увидела - чувств лишилась. А каково бесчувственное тело по чужому дому таскать? Не вышло. Я с ней остался, думал - ночью, утром, хоть когда-нибудь смогу ее вынести. И все вас ждал - я же через девку на Лубянку бариново письмо послал. Ваша милость, как она?

– А ты не признаешь? - спросил Архаров, показывая на Сашу. - Вот так-то. Только кабы ты сразу на Лубянку побежал - лучше было бы.

– Не мог кавалера де Берни упустить, - хмуро отвечал Степан.

– Ты, братец, как в прибаутке про медведя, - заметил Архаров, усмехнувшись. - «Мужики, я медведя изловил! - Так тащи его сюда! - Не могу, он меня держит!»

За дверью засмеялись архаровцы.

– Я ход нашел, - сообщил Степан. - Вот она… он подтвердит. Они там на всякий случай ход в стене и под землей делали. Ремесло такое - того гляди, удирать придется. Я под землей прятался, еду ночью воровал.

– Что ж ты не ушел тем ходом? - удивился Архаров.

– Так они его не до конца дорыли. Когда я туда угодил, он еще был тупиком. Потом засуетились - когда поняли, что в доме чужой бывает. А когда я в кавалера де Берни стрелял… промахнулся, а переполоху наделал… ну, тогда уж засуетились, как ошпаренный муравейник. Стали госпожу Пухову перепрятывать. А потом уж вы появились. Я господина де Берни в лазу под землей перехватить старался, не вышло, кого-то другого подстрелил, а меня вон - ножом… Простите, коли что не так. И, ваша милость, под землей-то он по-русски ругался…

– Сразу следовало бечь на Лубянку, - строго сказал Архаров. - Тебя что, не приучили на службе приказы выполнять?

Степан промолчал.

– Николай Петрович, он действовал сообразно случаю, - вступился Шварц. - Приказы были действительны при жизни господина Фомина, а его смерть переменила обстоятельства. Ради того, чтобы изловить преступника, он нарушил приказ своего господина, ибо приказ был формальный, зато преступник - живой и весьма подвижный. Он же не мог знать, что написано в письме.

– Два ведь письма было? - вдруг вспомнил Левушка.

– Два, его сиятельству и господину Горелову, - подтвердил Степан.

– А второе где? - удивился Архаров.

Степан вздохнул.

– Ну, говори уж, чего там! - ободрил его Левушка, - На какую надобность ты его употребил?

За дверью раздалось сдержанное фырканье, которому ни Архаров, ни Левушка не придали большого значения: Левушка - по причине своего приятельства с архаровцами, а обер-полицмейстер - зная, что сейчас и порезвиться не грех.

– Сжег… - хмуро ответил Степан.

– Это для чего же? - чуть ли не хором спросили Архаров с Левушкой.

– В потемках оказался, свет был нужен…

Левушка ахнул.

– Николаша, так он же просто чудом то письмо, что тебе, не сжег!

– И не чудо, я прочитал, кому которое…

– Грамоте обучен? - уточнил Архаров.

– Барин мой учить изволили… все смеялись, что буду любовные билетики писать с моей-то плоской харей…

– А все-таки чудо, что денщик грамоте знает, - убежденно заявил Левушка. - Моего Спирьку хоть к Шварцу в нижний подвал посади - «аза» от «буки» не отличит.

– Степан Канзафаров, стало быть, - повторил, словно накрепко запоминая, Архаров. - Хорошо. Лежи и ни о чем не беспокойся. Сашка, нужно отписать в Санкт-Петербург, в полк - пусть там его пожитки соберут и сюда с ямщиками доставят. Подготовь письмо, я руку приложу.

– Я вернуться должен, - сказал Степан. - Я к полку приписан.

– Над этим башку не ломай.

Шварц молча кивнул.

С тем Архаров и вышел, совершенно не беспокоясь о том, что сразу же в комнату нахально проскользнули Федька с Демкой и встали у постели, несколько нагнувшись.

Они молча смотрели на бывшего денщика, словно бы прицениваясь, а он смотрел на них тревожно: этим двум что еще от него надобно? Опять же, странные архаровские слова…

– Братцы, как же это? - спросил их Степан. - Теперь, когда барина моего нет…

– А вот так! Был ты денщиком в Петербурге, станешь на Москве архаровцем! - воскликнул Федька. - Тимофей, Клаварош, Ивановы, Скес, Яман - все сюда! Нашего полку прибыло!

* * *

Вот и кончились два этих безумных дня.

У Архарова еще хватило задора велеть Никодимке собрать все новоприобретенное имущество Вельяминова - пудру, притирания и духи, а также зубной порошок и коробочку с мушками, - и отправить с Макаркой вслед за недорослем, туда, где он проживать изволит. А потом он пошел провожать Шварца и подождал вместе с ним, пока ему найдут извозчика.

– Домой, Карл Иванович? - спросил Архаров.

– Спать, а с утра - в Ивановскую обитель, - отвечал Шварц.

Архаров хотел было спросить - какого черта, да вспомнил. Салтычиха. Людоедка. Нечто, в воображнии Шварца являвшее образ справедливости…

– Все навещаешь?

– Навещаю.

– Есть же кому ее кормить!

– Есть, - согласился немец. - Да я так, постоять.

И ушел, а Архаров крепко и тяжко задумался.

Шварц не врал - он собирался именно постоять. Ничего более. Бессловесно и по возможности бесшумно. Надо полагать, инокини уже знали эту его причуду и не препятствовали.

Несомненно, Шварц и Салтычиха отродясь знакомы не были. Они и в чумное лето, когда Шварц спас Людоедку от голодной смерти, хорошо коли дюжиной слов обменялись. Какого же рожна черная душа совершает эти нелепые визиты?

Молча стоит у охапки сена, прикрывающей дыру в склеп, и о чем-то ведь думает.

А внизу, на соломе, лежит растолстевшая от неподвижности, грязная и нечесаная Людоедка - тоже ведь, поди, о чем-то думает? Сказывали, сколько там, в склепе сидит, ни разу раскаяния не обнаружила…

А постояв и додумавшись до чего-то своего, умиротворенный Шварц покидает Ивановскую обитель и спускается по узкой улочке к Варварским воротам, тем самым, достопамятным.

Архаров вздохнул - возможно, Шварц таким образом праздновал торжество справедливости.

А как отпраздновать ему самому? Шайка изловлена, господину де Сартину отписано по-французски, до его ответа шулера изведают все прелести русского острога - справедливость!…

Напиться на радостях, что ли?

Архаров вернулся в сени и побрел к себе наверх.

В особняке стояла тишина. Нет, не тишина - затишье.

Может, перед боем?

На лестнице его встретил Никодимка, сопроводил в спальню, раздел и разул. Все это делалось в тишине, Архаров молчал, молчал и дармоед. Каждое движение было знакомым, но повторение, обычно бывающее умиротворяющим, сейчас удручало. Незримый ангел-хранитель, а может, и не ангел, подсказал: и вот так будет всегда. Разве что шлафрок обветшает и заменится на другой…

Очевидно, и кот, задушивший своих крыс, тоже уходит в тихое местечко отоспаться.

– Сашку позови, - сказал, завязывая шнур ниже пуза, Архаров. - Пусть книжку возьмет.

И удобно устроился в мягком кресле перед карточным столиком.

– Какую книжку? - удивился Никодимка.

– Дурак, у нас только одна и есть.

Архаров напрочь забыл про свои шкафы с волюмами на трех языках.

Никодимка отыскал «Пригожую повариху», которую уже начал читать Архарову Меркурий Иванович.

Явился Коробов, тоже в шлафроке, сел на стул.

– На чем мы там остановились? - тасуя колоду, спросил Архаров.

– Вот, веревочкой заложено.

– Валяй.

Он принялся аккуратно раскладывать карты рубашкой вверх, изображая восьмиугольную звезду.

– С полчаса времени спустя пришел ко мне новый любовник к пущему моему несчастию; что мне должно было делать? - скучным голосом забубнил Саша. - Я была тогда вся в беспорядке, погибель ко мне приближалася, и еще новый человек должен быть свидетелем несчастия моего и ругательства…

Книга казалась ему нелепой, он вообще не понимал, для чего пишутся такие пошлые сочинения про мартон и их любовников. Но Архаров, видать, твердо решил добраться до конца. Пусть даже при помощи пасьянса.

Карты открывались одна за другой, перекладывались по несложным правилам, вспоминались имена, короли и дамы с валетами вступали в причудливое взаимодействие, возникали стопочки, они также перекладывались, и вдруг Архаров понял, что, кажется, спит. Похождений развратной Мартоны он уже не слышал и карточных фигур не видел.

И в этом полусне его коснулось что-то теплое, ласковое, такое, что незачем было выстраивать каменные стенки, обороняться, сжимать тугие кулаки. Такое, что можно было выпутаться из всего, из мундира, из собственной кожи, лечь и без боязни ждать - как распеленутое дитя ждет, смеясь, приближающихся мягких губ.

Коснулось - и пропало.

Рига

2005

Content

Далия Трускиновская
Кот и крысы

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *