О'Санчес

Дом и война маркизов Короны

Глава 1

Ведди Малый привстал на стременах и мощным взмахом левой руки послал высоко вверх секиру. Покуда она беспечно кувыркалась в морозном воздухе, могучий буланый конь под рыцарем успел сделать три или четыре неспешных шага, но это не помешало секире послушно вернуться к своему хозяину и с легким, почти нежным звяком рукояти о кольчужную рукавицу замереть в правой его ладони. Ведди Малый сунул секиру на место, прищурился на синее нарядное, в белых одуванчиках, небесное поле и без труда различил отдельные длинные перья на крылах у парящего орла, хотя смотрел он почти в упор против солнца. Ведди Малый вздохнул во всю свою богатырскую грудь, и этого вдоха хватило бы, наверное, чтобы расправить все паруса на одном из небольших купеческих кораблей, что время от времени причаливали в бухте Бери-Бо, на окраине юго-восточных владений маркизов Короны.

Все было исправно и хорошо в этом мире, но Ведди Малому пришла пора смерти, и он понимал это. Сын его вырос, меч сыну впору, сын женился.

Ох, не хотелось умирать!

Ведди высвободил правую лапищу из кольчужной рукавицы, оставив на ней утепляющую нижнюю, шерстяной вязки, поднял раскрытою на уровень шлема и сжал в кулак. Волна грохота родилась за спиной, побежала куда-то далеко, потом вернулась бледным эхом… Волна была коротка, грохот слитен, ровен, именно так должна останавливаться дружина в походе по знаку своего повелителя. Ведди проехал еще несколько шагов и неторопливо развернулся. Этакой дружиной не стыдно повелевать, молодцы один к одному подобраны, слюнтяев и неумех среди них не сыщешь…

— Хогги, Марони!..

Двое воинов, послушные знаку Ведди Малого, тотчас отделились от головного десятка, следовавшего впереди остального войска непосредственно за предводителем, затем спешились, по его примеру, и приблизились к нему вплотную. Вблизи стало особенно заметно, что один из приближенных, молодой воин, ехавший на высоком черном жеребце, чертами лица весьма похож на Ведди Малого, да оно и не удивительно, ибо он приходился маркизу Короны Ведди Малому родным и единственным сыном, наследником всех его прав и обязанностей. Второй, седобородый верзила Марони Горто, был, что называется, правая рука маркиза, сенешаль, предводитель его гвардии, а изредка, в силу необходимости, даже и главнокомандующий войсками. Посеребренные морозом доспехи рыцаря были гораздо наряднее и богаче, нежели у маркизов, отца и сына, однако никого это не смущало: ни для кого не секрет, что Марони Горто с юности щеголь во всем, что касается внешнего вида, от стремян до исподнего. А также он — старый холостяк, превеликий любитель охоты, застолий, лошадей и женщин. Сие не мешает его умениям судьи, воина и предводителя воинов, стало быть — имеет полное право, от маркизов не убудет. Сын, как уже здесь говорилось, чертами лица очень походил на отца, но, вероятно, по молодости лет был не столь широк в кости, хотя и превосходил отца в росте. Это вовсе не означало, что юный маркиз был хрупкого сложения, или что отец его, маркиз Ведди Малый, был маломерком, отнюдь нет: росту в Ведди Малом набиралось четыре локтя без одного пальца, вполне достаточно, чтобы ему считаться высоким даже по меркам Империи, где рослые мужчины не исключение, а, скорее, обыденность… Но — что правда, то правда: Ведди Малый получил свое прозвище за свой несколько меньший, против обычного у маркизов Короны продольный размер, тем более, что из-за своего невероятно могучего сложения, он, если смотреть на него издали и так, чтобы не с кем было сравнивать, выглядел низкорослым крепышом. Зато оказавшись рядом с маркизом, люди обычных воинских статей, то есть широкоплечие, сильные и высокие, тот же и Марони, смотрелись, именно в сравнении с ним, крайне худосочными и слабосильными заморышами. За исключением его родного сына, который, даже стоя напротив отца, воспринимался не узкогрудым и испитым, а стройным, сильным, пусть и не вполне окрепшим юношей.

— Послушай, Мар, а не рановато ли для Рокари войско за собою водить?

Марони Горто внутренне поежился от щекотливого вопроса своего повелителя, но даже и не подумал уклоняться от ответа.

— Никак нет, ваша светлость, места домашние, время мирное, доведет. А кроме того, так распорядился его сиятельство Хоггроги.

— Как именно он распорядился?

— Отец…

— Отставить! Разве я тебя спрашиваю? По-моему, я разговариваю со своим сенешалем. Все бразды правления последние два дня были у тебя, ты действовал, я не вмешивался и не вслушивался. Теперь я выясняю, и я же задаю вопросы только тем, кому считаю нужным. Насчет своего подручного, имея полную возможность, ты уже отдал все приказы, и я это понял. Мар?

Марони Горто уперся бородой в кольчугу и, глядя исподлобья на Ведди Малого, повторил:

— Чтобы, значит, войско довел до места и распустил по домам, по дорогам — молодой рыцарь Рокари, сенешаль его сиятельства, а я чтобы вел вашу личную дружину… и ни при каких обстоятельствах чтобы не терял вас из виду.

— О, какие попечения! — Ведди Малый растворил уже рот в усмешке, дабы сказать что-нибудь едкое в адрес верного своего соратника и не в меру заботливого сына… И осадил себя: да… не только он чует гибель свою, подступающий предел жизни… Предопределение, против которого не попрешь. Эх… Б-боги! Сломать бы вам р-роги!.. Что ж, все до единого предки его, благородные маркизы Короны, с достоинством, не теряя души и чести, встречали свой смертный час, и он, Ведди Малый, не подведет, не запачкает малодушием и трусостью почти двухтысячелетнюю историю рода.

— Значит, из виду чтобы не терял, да? Может, и подглядывать за мною пойдешь?

— Как это? — Марони Горто вытаращил глаза на повелителя, не понимая, к чему тот клонит.

— Как? Да никак, это я почти пошутил. Привал. Наскоро всем закусить, отдохнуть, проверить упряжь, оружие. И… это… Марони… Отведешь дружину в замок, а я с сыном попозже… догоню…

Впервые за время последнего похода сенешаль маркиза, старый рыцарь Марони Горто, осмелился возвысить голос:

— То есть — как это — я – дружину увести??? А вы? А я?.. Но мне… А я не согласен! Я вас не оставлю без дружины! Границы отсюда не за тридевять земель, ваша светлость, но гораздо ближе, чтоб вы знали. Даром что войско от себя отправили, один леший ведает зачем??? Я, рыцарь Марони Горто, всей своей жизнью заслужил, чтобы…

— Ма-лчать! — Ведди рявкнул негромко, но его люди давно и прочно, на собственных боках и чужих дурных головах, выучились понимать все оттенки его настроения и намерений: вот как раз сейчас спорить ни в коем случае нельзя, все уже решено. Старый сенешаль замер на полуслове и даже поспешил прикрыть рот латной рукавицей, чтобы выскочивший ненароком вместе с паром изо рта вздох или иной какой звук, не нарушил яростного приказа повелителя. — Времени тебе на все про все — два раза походный котел с водой вскипятить, по-настоящему — дома отдохнете. При нас останется охрана Хоггроги, да и мы с ним вдвоем — тоже, знаешь ли, не беременные женщины, в случае чего сумеем за себя постоять. Так что… не бесись, старина, а почетче выполняй приказания. Пошел.

Марони Горто даже и плечами пожать не осмелился, ринулся выполнять.

Зима только-только успела угнездиться на Слякотных равнинах, белыми рукавами вытерла подчистую последние остатки осени, настелила на реки и озера замерзшую воду поверх живой, в два слоя укутала для верности, в ледяной и снежный… А Ведди Малому все чудилась весна. Видимо, из-за солнышка, из-за веселого синего неба, из-за нежной зелени трав, неожиданно проглянувших сквозь перламутровый снег…

— Смотри-ка, Хогги, глянь сюда: всего ничего нынче светило дневное стоит, а пригорок наш, где мы с тобой устроились, подставил солнцу бочину — и утаяло все! Травка показалась, свеженькая, вовсе и не жухлая. О! Над соседним курганом даже воздух дрожит… Это от тепла.

Сын, почтительно сидевший чуть сзади, слева от отца — оба попоны расстелили, спиной к привалу, чтобы молча, не отвлекаясь на сорную человеческую суету, внимать скромным краскам зимнего полдня, впитывать в сознание мимолетную неповторимость бытия — рассеянно подтвердил наблюдение Ведди Малого и сдержал вздох: тяжко было у него на сердце, тревожно, и ум настроен на что угодно, хоть на бой со стаей драконов голыми руками, только не на созерцание. Для рыцаря это слабость, но что же тут поделаешь! Неужто отец сам не ощущает, что…

Оба маркиза, отец и сын, его светлость и его сиятельство, даже головы не повернули, чтобы проводить уводимую сенешалем Горто дружину, ибо настоящие воины всегда должны быть в полном порядке, вне зависимости от того, смотрит на них повелитель, или отвернулся. Все же Ведди Малому очень хотелось хотя бы взглядом, хотя бы кивком попрощаться с Марони, с воинами личной гвардии своей, где каждого из пятисот он знал лично, гораздо больше даже, чем просто по имени… Но Ведди помнил, как уходил его отец, Лароги Веселый, и это помогло ему справиться с приступом душевной слабости.

— Помнишь ли ты стихи про снегирей, что читал нам когда-то заезжий сказитель?

— Да. Сказителя я не помню, ибо я был тогда младенцем-несмышленышем, а стихи из твоих уст помню. О том, как зима одолела осень, после того как та одолела лето?

— Верно. Прочти мне вслух.

Хоггроги осторожно откашлялся, вспоминая слова, чтобы они шли друг за другом в правильной последовательности, подобно тому, как умелые ратники при любых обстоятельствах, в битве, в походе и на отдыхе, соблюдают боевой и строевой порядок, никогда не сбиваясь в беспорядочное слабосильное стадо. Молодой маркиз сам был равнодушен к стихам и песням, но их любил отец…

А Белый меч взлетел с веселым взвизгом

И отобрал у Серого победу…

И снегири под брызгами рябины

Радовались…

Атака осени, поверженные лета…

Война, где я болел за обреченных…

Кровь напитала клены и рассветы

И улеглась на сумрачное лоно.

— Благодарю. Объясни мне, сын, почему здесь не одно лето подразумевается, а многие? Почему не «поверженное лето», а «поверженные лета»?

Молодой маркиз сдвинул к затылку подшлемник и старательно задумался над указанной странностью, первый раз по-настоящему вникая в слова, хотя не единожды и не дважды слышал он эти любимые стихи отца. Соломенные волосы его, жесткие и прямые, не более чем в ладонь длиною, немедленно выпрыгнули из под головного убора, словно бы доказывая, что самое правильное для них — не свисать покорными прядями на вспотевший лоб, а гордо и беспечно растопыриваться во все стороны, ибо именно эта их особенность помогла в свое время государыне Императрице пожаловать юному маркизу прозвище, в дополнение к основному имени. Хоггроги Солнышко — так с того дня значился он в фамильном родословце и в Большом государственном гербовнике…

— Предположу, отец, что речь здесь идет не только о лете как о времени года, но и о тех летах, годах, которые постепенно подвигают жизнь человеческую к осени жизни, сиречь к старости. Но быть может, я ошибаюсь?.. В любом случае, пусть все будет не как я ска…

— Нет! Ты совершенно прав, раздери меня дракон! Все дело тут в иносказаниях, в том, что великие бьются, из века в век, уничтожают друг друга, в свою очередь обязательно уничтожаемые неумолимым Временем, а малым сим, вроде нас с тобой, перепадают от тех войн капли, коими они, мы, то бишь, питаемся и живем своей мимолетной жизнью, подобно снегирям, и которой беспечно радуемся. А все же, помимо иносказаний, в этих стихах мое сердце радуют и прямые слова, о природе сложенные. И лета в них — это обычное лето и бабье лето… Никогда не обижай и не притесняй поэтов, Хогги, они украшение жизни воина, не меньшее, нежели хороший клинок, горячий конь и веселая пирушка. Запомни это.

— Я запомню, отец, уже запомнил, но… почему ты так говоришь сейчас? Запомни, мол?..

— Я-то?.. – Ведди Малый смущенно запыхтел, клубы пара из толстых бритых губ делали его похожим на небольшой проснувшийся вулкан… — Ну, на всякий случай. Кстати о природе. Пойду-ка я вон к тем скалам, да поразмышляю в одиночестве, отдавая ей дань, чегой-то у меня живот прихватило… — И, предупреждая недоверчивые возражения сына, — …а ты пока сворачивай потихонечку стоянку, я скоро вернусь.

Молодой маркиз Хоггроги смотрел, кусая губы, на удаляющуюся спину и впервые в жизни не верил своему отцу, он едва сдерживался, чтобы не наплевать на этикет и приказы и не помчаться, с мечом наготове, вслед за отцом, охраняя его от неведомой, призрачной, непонятной, но такой… неминуемой беды.

Ведди Малый шел себе и шел по неглубокому снегу, чтобы по прямой срезать путь к скалам, окаймляющим Слякотные равнины, уходил все дальше и дальше, руки расставлены врозь от могучего туловища, почти как у нахохленного птера, а толстые ноги чуть в раскоряку. Но сие не от того так, что отец пытается взлететь или что он седалище натрудил долгою скачкой, нет, маркизы Короны не летают и не устают… А просто сил в нем и боевого мяса столько скопилось, что мышцы тела его при движении едва ли не цепляются одна за другую. Отцу восемьдесят, самый расцвет, когда еще не проступают наружу признаки будущей старости, разве что преждевременная плешь или седина…Но у отца и этого нет. Не болел ни разу в жизни, ловкий, сильный, смелый, осмотрительный — и чего, спрашивается, тревожиться за него?.. За спиной его великий меч маркизов, у бедра секира гномьего железа, на плечах надежная кольчуга, да не родился еще умелец, способный выстоять в сече против отца…

Ведди скрылся за далеким поворотом, и наследный маркиз Хоггроги едва не закричал в голос от тоски и сердечной боли… Но он обязан ждать, он — обязан.

Он будет смотреть вдоль скал, туда, где низкое солнце, медленно двигаясь над горизонтом, ищет себе место, чтобы нырнуть на ночлег… А что искать-то? Маркиз Хоггроги мог бы с точностью до волоска указать место, куда осядет солнце сегодня и завтра, и послезавтра… Или обозначить вчерашнюю точку заката, хотя вчера они были далеко отсюда и видеть ее не могли. Отец научил его этому… и еще очень многому другому, дал ему знания, без которых воин — не воин, а всего лишь безмозглый рубака… Сегодняшнее солнце, не по-зимнему щедрое, расплавит верхний слой снегов, и ночной заморозок превратит его в хрупкий, хрусткий наст — попробуй-ка, подкрадись по такому полю к зайцу или иной прыткой добыче?.. Нет, надо очистить голову от всех помыслов об охоте, о возвращении домой, о тревоге за… Небо, синее наверху, становится белесым к краям… Почему? И как ты ни скачи к горизонту — всегда будет эта разница, зимой и летом, здесь и на границах, северных и южных… День пути до ближайших границ, но сегодня им как раз не к заградам, а домой… Тоже не долог путь остался… Скорее бы.

От Слякотных равнин до юго-западных границ удела — день пути, если двигаться налегке, походной конской рысью, и в теплое время года этого вполне достаточно, чтобы держать у перевалов обычные легкие заграды, ибо летом и осенью нет иного пути для набегов, кроме как по узкой дороге между скал, что гнездятся по самому краю Слякотных равнин. Равнины-то они равнины, однако лежат много выше тех равнин, что раскинулись на юго-западе, и влага на них почему-то скапливается охотнее, нежели внизу, и дальше, на южные равнины, проливаться не хочет. Потому они и слякотные, что три четверти года царствует на них вода вперемешку с грязью, засасывая до смерти и навеки любого сухопутного зверя, от тигра до человека. Бездны в них такие, что, наверное, и самого крупного длинношеего ящера проглотили бы с легкостью, да не любят ящеры южной природы, им солнышко потеплее подавай, а пастбища посочнее и грязь пожиже, гораздо пожиже, чтобы голову без помех макать и вынимать… Но сейчас зима, равнины, скованные холодом, способны пропустить любое неприятельское войско, а иногда и пропускают… Однако, на первый взгляд, все тихо вокруг, ни следов подозрительных, ни звуков, ни запахов. Тем более нет смысла опасаться врагов там, на узкой летней дороге, идущей вдоль и между невысоких скал с одной стороны, и почти бездонной расщелины — с другой. Все это Ведди Малый отлично понимал, умом и опытом, но ничуть не удивился, увидев за крученым поворотом, почти нос к носу, на небольшой горной полянке, среди великанской россыпи валунов, вражескую засаду.

Увидел и разочарованно хрюкнул: семеро пеших карберов и трое цепных горулей. А он-то думал, что заслужил перед богами более почетную смерть. Быть может, дальше их там погуще будет, может, затаились все, пережидая светлое время суток, а эти впереди оказались?.. Нет, явно что вся шайка перед ним, за скотом припожаловали угонщики, скот воровать с его полей: зимой-то хоть и нечего жрать в полях, и половина украденных животных подохнет во время перегона, зато другая выживет… Крадунам да грабителям и это в радостный прибыток, ибо сказано богиней Погоды нарочно для лихих людей: краденое дешево! Потому и пешие, что краденый скот за всадником не угонится, а в случае, когда кража вовремя обнаруживается, пришельцам все равно не удается уйти от погони и возмездия ни на каких конях… Зачем же тогда эти обременительные удобства? Лучше осторожным пехом на скользкое дело идти, а кататься — после, с удачи, на лучших лошадях, из кабака в кабак. Опасное дело — скот воровать, ох и опасное, особенно во владениях маркизов Короны, одну голову или стадо, крестьянский скот или господский — без разницы, но тут ведь какая несообразность рождается: всего лишь один набег из восьми, из десяти заканчивается удачей, а свидетели и друзья, нахлебники и собутыльники, по ту сторону границы, видят именно успех и не видят содранных заживо шкур, не чувствуют, не слышат и не обоняют корчащиеся тела на колу, не ведают, как быстро волки и горули обгладывают до мелкой щепы красные кости вчерашних смельчаков-грабителей… А раз не видят и не слышат, то оно как бы и далеко, и, стало быть, вовсе не про них сии воспитательные меры! Поэтому безмозглые любители поживиться никогда не переводятся и славят из века в век богиню Погоды, и молятся ей, и даже приносят жертвы, надеясь на коварные милости и призрачную защиту. Вот он, первый подарок от нее, ниспосланный в самом начале набега: знатный рыцарь, пеший, в богатых доспехах, один — сам в лапы пришел. Что с того, что он вооружен и что плечи и голова его защищены шлемом да кольчугой? Это все очень быстро решается…

Мелькнул аркан и другой, но забредший к ним рыцарь оказался совсем не прост и далеко не так неповоротлив, как показался с первого взгляда: махнул два раза правой рукой — а в руке уже нож метательный — и посек прямо в воздухе оба аркана.

Что ж, и такое бывает, карберы — племя привычное к крови и дорожным неожиданностям; цепные горули, освобожденные от ошейников, молча ринулись туда, куда их науськали, на пришедшего человека с незнакомым запахом, а вслед за ними, свободной россыпью, окружая, и разбойники-карберы подтянулись. Горули отвлекут, люди добьют, главное, чтобы имущество понапрасну не повредить во время захвата, иначе получится, что зря воевали. Горули не рычат, накрепко приучены, у карберов, понятное дело, тоже рот на замке, рыцарь — и этот молчун попался, не орет, на помощь не зовет… Оказалось, все любят тишину! Это очень удобно: с рыцарем покончат, не боясь чужой подмоги, в схватке — и это будет кстати — согреются, да и время незаметно пролетит за дележом нечаянной добычи. А там и вечер, можно продолжить задуманное.

Вот почему их так мало: не случайная шишгаль кабацкая в случайный набег пошла, за случайной добычей, но сильные опытные воины составились в шайку, где никого и ничего лишнего, где известна цель и дороги, ведущие туда и обратно, где каждый способен постоять за себя и за общее дело, не вознося бесполезных просьб ветреной богине Погоды, особенно в тот горячий миг, когда надобны не молитвы, а действия…

Ведди Малый был не только силен, но и упрям: даже сейчас, за считанные мгновения до предопределенной богами гибели своей, не захотел он позорить знаменитый меч о всяких там скотокрадов, не для того ковал его для маркизов Короны сам Ларро, бог Войны… Нет!.. И нет!.. Не для того он ковал!.. Не на хлипких ублюдков он его ковал!..

В левой руке у Ведди секира: три удара — три мертвых горули, каждый из которых не уступит в схватке матерому волку, а то и оборотню… Правая же рука выхватывала по одному метательные ножи с пояса и щедро кормила ими карберов: все четыре не сбились с дороги — три ножа в глазницах торчат, один во рту. Ножи — они хотя и метательные, относительно легкие, это тебе не охотничий кечень и не рыцарский боевой кинжал, но — в сильной и точной руке свое дело знают: вошел один через рот в самую глотку, и никакие зубы его не остановили, сами на розовые сахарные осколки разбрызгались… Ножи кончились, кинжал кидать жалко, меч доставать стыдно, двоих оставшихся разбойников пришлось догнать и зарубить секирой.

Испугаться успел только один карбер из семерых, главарь, самый ловкий и умный, он-то и сумел еще при жизни понять, каков будет исход этой нежданной и стремительной схватки с «подарком богини Погоды», смог увидеть, сообразить и даже пробежать полдесятка шагов по направлению к далекому дому, туда, к юго-западной границе… Секира летела быстрее, чем он бежал, секира легко настигла последнего оставшегося в живых карбера и чуть было даже не обогнала его, насквозь пробив со спины грудную клетку… да вот, зацепилась набалдашником рукояти за переломанные ребра… Ну и дела: казалось бы, недолго и провозились, спокойным счетом и до ста не дотянуть, но ведь напрочь прибили, вытоптали весь снежный покров, а что не вытоптали — кровью залили, мясом закидали. В этом месте горной дороги, почти тропы, где Ведди Малый напоролся на нечаянную засаду, дорога раздувалась на несколько десятков локтей в открытое пространство, нечто вроде поляны или арены, только не вычищенной, а усеянной валунами, каждый размерам в быка, а то и в небольшой сарай. В летнее время люди маркиза и сами устраивали здесь стоянки, заграды…

Ведди Малый едва успел отдышаться и удивиться неожиданной победе, как выявилась новая напасть… Что ж, это совсем другое дело! — не то ведь скажут люди: жил молодцом, а погиб как слабосильный калека, чуть ли не с позором, от руки какого-то жалкого, пахнущего навозом неумехи-скотокрада… У-ух ты!!!

Кто его знает, с какой целью прятались в скалах у дороги эти семеро? Наверное, так оно и было, как Ведди про них догадался: ночи ждали, чтобы под ее покровом подтянуться поближе к зимнему кочевью… Мерзли, вероятно, скучали, голодными сидели, но огонь не разводили, дабы не расслабляться, дымом и запахом внимания к себе не привлекать.

Но скотокрады, несмотря на опыт и осторожность, сами, об этом ничего не ведая, превратились в дичь: нацелились на них охотники пострашнее, да еще и разного толка… Из скрытой норы в скале следил за ними оголодавший горный демон цуцырь, глазам его было очень больно от ненавистного дневного света, истосковавшееся по еде брюхо, вдобавок, словно выгрызали изнутри неведомые внутренние демоны… А из-за груды камней в противоположной от цуцыря стороне, ближе к югу, глядел на них огромный пещерный медведь, тоже весь истекающий слюной от аппетита, но не менее хитрый и осторожный, чем цуцырь. Выпавший ночью снег тоненьким слоем, но сплошь покрыл желтоватую медвежью шерсть, от загривка до хвоста, и терпеливый медведь, на удачу залегший в придорожную засаду, своего дождался. Оставалось только выбрать удобный миг. Луговые, или, как их еще называют, лесные, медведи научились наедаться впрок и спать напролет всю голодную зимнюю пору, а пещерные — круглый год рыщут за добычей для безразмерной своей утробы, им и ночью-то никак не уснуть, если нестерпимо хочется жрать…

Люди ждали ночи, и хищники, цуцырь с медведем, ждали ночи же, чтобы в привычной для них темени иметь дополнительные преимущества перед будущими жертвами. У людей обоняние никакое, а горули — они чуяли, конечно же, и цуцыря, и медведя, но эти дикие края доверху наполнены опасными запахами, не понять, какие из них ближе и свежее, а какие дальше, пусть хозяева разбираются… То же касалось и затаившихся хищников: рядом, где-то рядом проклятый медведь… запах гнусного цуцыря близок, ох близок, вон как тревожит ноздри… Однако большое количество еды почти перед самым носом всегда и у каждого отодвигает в стороны все остальные опасения и настороженности…

Но и предвкушение легкой добычи, и терзающий внутренности голод, не толкнули бы хищников на поспешность, если бы не это внезапное появление еще одного хищника из людей. Запахи крови и свежего мяса, густо пропитавшие воздух зимнего дня, оказались просто нестерпимы, невыносимо обидно было смотреть, как законная добыча вот-вот достанется тому, кто ее не выслеживал и не подстерегал так долго и терпеливо! Оба охотника, демон и зверь, одновременно выскочили, каждый из своего укрытия и бросились спасать добычу, которую каждый из них считал безраздельно своею.

Ведди Малый двух полных шагов не дошел до своей секиры, как перед ним возник громадный старый цуцырь, на целый локоть ростом выше маркиза. И еще шире и гораздо тяжелее его… Но человека эта разница в размерах не успела смутить: он, продолжая ход, ухнул негромко и ударил рукой в серую цуцыриную морду, так похожую, по нелепой прихоти богов, на предельно уродливое, но почти человеческое лицо. На руке у Ведди сидела тяжелая кольчужная перчатка, в кулаке его был зажат увесистый кинжал, сам Ведди даже в голом виде весил почти сорок весовых пядей, кулачный бой он знал и любил, поэтому удар его получился чудовищно сильным, таким, что сравнимых — цуцырю и от горных медведей перепадало считанные разы. Ноги цуцыря (или лапы? — Ученые монахи который уже век безуспешно спорили, как правильно их называть… — Прим. авт.) подогнулись в коленях, и цуцырь отступил на полный шаг и еще… тяжело приседая после каждого шага… Но не упал, ибо мало кому из смертных созданий довелось вычерпать до дна силу горного демона цуцыря… Если не считать, разумеется, горных медведей. Ведди, хотя и довольный хорошим ударом, бдительности не утратил и мгновенно сообразил, что горячий смрад за спиной тоже ничего хорошего ему не сулит: он стремительно развернулся и отпрыгнул в развороте, однако медвежьи когти успели проскрежетать по кольцам кольчуги на груди и даже сбить ему дыхание. И кинжал из руки выскочил, да, впрочем, толку от него при эдаких противниках… Медведь был бы вдвое выше маркиза, вздумай он встать на задние лапы и выпрямиться во весь рост, но с этим маломерным противником в железной шкуре медведю было удобнее воевать, стоя на четырех точках опоры. Один удачный тычок передней лапы во вражескую голову — и можно было бы уже не думать о внезапно появившемся сопернике-человеке, а вплотную схватиться с безмозглым цуцырем, с тем самым, судя по запаху, который долго, слишком долго шнырял безнаказанно в его, медведя, охотничьих угодьях…

Медведи бывают невероятно коварны и быстры в смертельной схватке, и Ведди Малый едва успел отпрыгнуть от второго замаха, который прихлопнул бы его вернее горной каменной лавины, попади этот удар в цель. Ведди увернулся, но тем самым оказался в пределах досягаемости цуцыря… И если бы цуцырь в эти страшные мгновения не тряс оглушенною башкой, а уже успел опомниться от невероятного удара, Ведди Малый умер бы мгновенно, ибо когти у них, у цуцырей, побольше медвежьих, затрещины же немногим слабее… Однако, жадность цуцыря также сослужила маркизу короткую, но добрую службу: цуцырь поставил одну лапу на последнего убитого карбера и убирать ее, в погоне за точным ударом, никак не хотел: мое! Это мое! Мясо! Еда!

Глупая жадность цуцыря позволила Ведди Малому отпрыгнуть невредимым еще раз, вбок, в самую невыгодную сторону, в плоскую выемку между валунами, откуда уже некуда было бежать… Но Ведди Малый не зря слыл великим воином: отпрыгнул он так ловко, что медвежий выпад пришелся на рассвирепевшего цуцыря, а цуцырь в свою очередь хрястнул когтями по медвежьей морде. Извечные враги вполне могли забыть на краткое время о дерзкой добыче, чтобы сначала выяснить отношения между собою, да наверняка так бы они и сделали, потому что загнанному в угол человечишке некуда было деваться. Но нескольких мгновений передышки хватило Ведди, чтобы наконец вынуть из-за спины свой верный меч… Правая рука легла на рукоять повыше, к самой гарде, левая — на оставшееся место, к хвостовику. Когда имелась возможность выбирать, Ведди чаще предпочитал наоборот, но — здесь, по месту удобнее… да и так неплохо, очень даже хорошо. Ведди улыбался во весь рот, чуть ли не смеялся в голос: кровь в ушах звенит, а в жилах бурлит, меч поет и просит для себя дела, и нет больше страха перед смертью, но есть только жажда победы! Понятное дело: неудобно действовать в тесноте среди камней клинком в три локтя длиною, но ведь в настоящих битвах очень редко случаются удобства для фехтования, поле боя — не учебная комната, нарочно для этого оборудованная… Трех ударов хватило маркизу, чтобы снести поочередно головы медведю и цуцырю — под второй удар цуцырь успел подставить толстенную лапищу (ручищу?), и она упала на окровавленные камни чуть раньше цуцыревой головы, но немного позже медвежьей…

Ведди стоял, весь измазанный в чужой крови, на маленьком островке исковерканного скалами и камнями пространства, среди кровавых луж и беспорядочных груд мертвого мяса, и опять едва сдерживался, но на этот раз уже не от смеха, а чтобы не издать победный рык: все мертвы, а он жив! Жив!!!

Вдох-выдох, вдох-выдох!.. Вдох… выдох. Ведди спохватился и решил отложить радость на несколько мгновений попозже: воин — это воин, позорнее бывает потерять не жизнь, а бдительность. Маркиз, не забывая озираться, тщательно обтер меч о медвежью шкуру, сунул его на место, высвободил секиру из кучки тряпья и переломанных костей, в другую руку взял оброненный кинжал, потом неспешно и внимательно обошел все тела, добивая для верности все, что могло, на его взгляд, дышать и двигаться… Все надежно мертвы. Ведди торопливо вскинул взгляд на скальные козырьки: нет, никаких камней и снегов сверху не нависает… Стало быть, и лавиною не накроет. Прислушался, затаив дыхание, и в который уже раз цепко и зорко вгляделся в окружающее пространство… Весь немалый опыт воина и полководца внятно и уверенно ему говорил: все чисто, все пустынно, все безопасно… Разве что боги с небес поразят его немедленно… Однако небеса молчали. И Ведди почувствовал, как в нем расправляет крылья душа: он все-таки жив! Он жив, он победил само предопределение богов, и какое-то время он будет жить дальше! Быть может, он и все благородные предки его выплатили наконец долгую дань, когда-то наложенную бессмертными на род маркизов Короны… А может, и не выплатили — пришло озарение к Ведди Малому — но тогда, значит, у него достаточно сил, чтобы противоречить даже богам!

Правой ноге оказалось неудобно идти и стоять: маркизу во время схватки пришлось изрядно попрыгать, иному зайцу на зависть, вот шпора на правом сапоге и погнулась о камни, даром что шпоры только снаружи золотом отливают, а внутри-то они стальные… Да упрямая какая!.. да что ты все цепляешься!.. Еще полста локтей — и поворот, и увидит он равнину, а на ней люди, а среди них — сын его родной… И женушка в замке ждет, скучает, бедная… Ну-ка…

Ведди Малый остановился посреди узкой дороги и притопнул. Раз и другой, чтобы горбатая шпора выпрямилась наконец и не мешала идти. Не сильно и топнул, но дорога под ним дрогнула, тот кусок ее, на котором стоял маркиз, весь пошел трещинами и вместе с маркизом ухнул вниз, в пропасть.

И пришло Ведди Малому второе озарение, в дополнение к первому: оказывается, предопределение, однажды назначенное, не дано превозмочь никому, ни смертному человеку, ни, быть может, даже бессмертному богу! И последний час его все-таки настал… Но зато судьба даровала ему на самом кончике жизни краткую возможность порадоваться избавлению от неминуемого!.. Да, обман, всего лишь только обман, однако сколь сладостен может быть для человека прощальный этот морок! Вполне возможно, что и отец его, Лароги Веселый, и дед, Гефори Тургун, которого он никогда не видел, и все остальные его предки — также внимали первому обманному озарению и потом второму, истинному… Меч!

Меч маркизов Короны всегда неразлучен с маркизами, поочередно с каждым из них; за долгие, долгие столетия совместного бытия ни разу не попадал он в чужие руки, ни разу не ломался и не терялся. Ни единого разу! Потому что он — волшебный меч, тяжелый подарок бога Войны! Кусок горной дороги пошел вниз, в пропасть, набирая скорость с каждым мгновением, но мысли в голове у Ведди Малого проносились еще быстрее: он успел понять обман, смириться с тем, что гибнет, обрадоваться, что умирает победителем, утешиться, что меч его все равно не будет утрачен для рода…

Однако плох, никуда не годен воин, уповающий не на собственные силы, а только на волю богов и прихоти Судьбы… Меч!!! Он, Ведди Малый, а не Судьба и не боги — до последнего мига владетель и повелитель своего меча. Он, далекие предки его и потомки! Да будет так, пока стоит Земля и светит Солнце! И это было третье, последнее озарение уходящего в вечность маркиза Короны.

Ведди Малому не пришлось тратить драгоценные мгновения бытия, чтобы сообразить, как быстрее выхватить из-за плеча, из хитро устроенных ножен, длинный, в три локтя, клинок, ибо каждая клеточка тела, его каждая мышца плеча, спины, обеих рук, действовала заученно и слаженно с остальными: меч просто оказался в его правой руке… Мог бы и в левой, ибо рыцарь обязан одинаково ловко управлять конечностями, дарованными ему природой и богами, но понадобилась именно правая. Ведди уже летел, кувыркаясь, вниз, а меч его, послушный глазомеру и опыту одного из величайших воинов Империи, покинул десницу хозяина и с возмущенным фырканьем взлетел наверх, к невредимому участку дороги, куда и упал, блистательный и невредимый, дожидаться нового повелителя…

Молодой маркиз терпел, сколько мог, и, наконец, душа его восстала.

— Керси, — обратился он к юноше из своей свиты, — ты у нас самый легкий и проворный, догони рыцаря Марони Горто и верни дружину сюда. Немедля.

Юноша, пожалуй даже мальчик, поклонился и без лишних слов прыгнул в седло.

— Погоди. Будет спрашивать да расспрашивать — передай ему, что не время болтать и что это самый мой строжайший приказ, вопросов и возражений не терпящий.

— Да, ваше сиятельство, — ответил маркизу юноша, и оба они подумали, не сговариваясь, одно и то же: «Или уже не ваше сиятельство, а ваша светлость»…

То ли до этого время бежало медленнее, чем казалось молодому маркизу, то ли старый сенешаль Марони Горто, томимый скверными предчувствиями, не спешил в дороге, но юный всадник догнал его очень скоро, а Марони Горто даже и не подумал переспрашивать и что-либо выяснять: тотчас развернул дружину и велел всем возвращаться, быстрее, быстрее, еще быстрее, не черепахи, чай!.. Не отставать!

Тем временем девять всадников, во главе с молодым маркизом Хоггроги Солнышко, осторожной рысью подобрались поближе к повороту за скалы, но так, чтобы между ними и краем скалы оставалось локтей сто чистого пространства… Повинуясь боевому знаку маркиза, его люди спешились и обнажили оружие. Двое из них остались на конях, они разъехались на фланги и приготовили луки, с калеными стрелами на тетивах.

И замерли в ожидании. Поднявшийся вдруг зимний ветер был не силен, завывал вполголоса, но вполне достаточно, чтобы укутать в поземку и заглушать все негромкие звуки вокруг… Однако сквозь ветер маркиз Хоггроги услышал наконец приближающийся конский топот — это возвращалась дружина — открыл рот, чтобы отдать распоряжения, но слова его заглушил шум, и не шум даже, а грохот, каменный грохот оттуда, из-за скал…

Что должен был сделать маркиз Хоггроги, о чем распорядиться, чтобы не навлечь гнев военных богов и всех поколений благородных предков, включая родного отца, чью волю он посмел нарушить? Прежде всего отдать приказ, чтобы вперед, на разведку, подставляя себя первого под неведомую угрозу, от заклятия и стихии до капкана и засады, шел один из его людей… Потом уже — по обстоятельствам. Но, услышав грохот, увидев клубы смешанной со снегом пыли, маркиз нарушил все воинские правила, все обычаи и ринулся вперед.

А незадолго до этого, точно так же безрассудно поступил его отец, Ведди Малый… Безрассудно по обычным меркам людским, но не все в этом мире строится на хладном рассудке! Нет, не все! Отец!!!

Кроме того, маркизы Короны, хотя и не сильны считались в обычной магии, однако предстоящую опасность чуяли невероятно точно и хорошо: никакими вражескими заклятиями не удавалось эту опасность от маркизов замаскировать. Для отца Хоггроги чувствовал беду, смертельную опасность и угрозу, для себя — нет, не было ее впереди… Но людям его знать об этом не обязательно, ибо никто не должен расслабляться, полагаясь на чужие знания и умения.

Восемь воинов личной охраны были приучены не отставать от повелителя, и они не подвели: двое из них сумели в коротком беге обогнать маркиза и загородить своими телами обзор и дистанцию, буде кто захочет выстрелить из-за камней. Такая защита — отнюдь не всегда препятствие умело подготовленной засаде, но — помеха, по меньшей мере. Да вот не было засады впереди, не было и врагов, во всяком случае, живых, и куска горной дороги за поворотом не было: вместо нее перед ними зияла дыра длиной в два десятка локтей, провал, открывающий вид в бездну, при одном взгляде в которую кружилась голова…

— Оте-е-ц!!!

После уже, не сегодня, а со следующего утра начиная, не день и не два подряд, и не три — лучшие дознатчики и следопыты будут читать кровавые следы, разбирать и докладывать его сиятельству маркизу Короны Хоггроги Солнышко, что же там, за провалом, среди скал и камней, происходило в тот злосчастный день, шаг за шагом, мгновение за мгновением… Все это будет, а ныне явилось главное: владетельный маркиз Короны Ведди Малый погиб, послушный предопределению богов, оставив вместо себя взрослого, решительного, подготовленного наследника, своего дорогого сына — Хоггроги Солнышко. И меч… Вот он лежит на краю провала, сияет грозною нагою красотой… Хоггроги не знал и никогда не слышал — какие могут быть ритуалы передачи меча, как наследства, от одного маркиза другому… Он попросту вынул свой великолепный меч, поцеловал, не боясь мороза, синеватую, в затейливых разводах, сталь и передал ее Марони Горто. Никогда уже не носить его за спиной, не ухаживать за ним, не воевать и не упражняться… Будет отныне тихо лежать в оружейной сокровищнице маркизов, среди собратьев, изредка уваживаемый слугами-оружейниками… Когда у Хоггроги Солнышко родится сын… когда он подрастет… Он собственноручно откует ему меч, как и Ведди Малый ковал для своего сына, а отец Ведди Малого — для своего… И эти мечи, сами по себе изумительные, верно служат наследникам рода маркизов Короны, пока не приходит черед каждому из них владеть Главным мечом, Единственным и Неповторимым.

— Вели сохранить, это добрая сталь.

— Да, ваше… сиятельство.

Все правильно, пока еще сиятельство.

Маркиз второй раз в жизни взял в руки отцовский меч — о-ох! Горячо… холодно… больно… Но даже бровь не должна дрогнуть… Спокойно и уверенно Хоггроги Солнышко послал меч за спину, в освободившиеся ножны.

— Потом познакомимся с тобой, старина, попозже и поближе, в тишине, один на один. Будешь служить мне, как и отцу… И как всему нашему роду.

С этого мига маркиз Короны Хоггроги Солнышко по праву вступал во владение всем наследством удела, в которое входил и сам великий меч, но освятить это неотъемлемое право должен, по многовековому обычаю, сам государь Император.

Сначала дознатчики и жрецы подтвердят и утвердят свершившееся: владетельный маркиз Короны, его светлость Ведди Малый ушел в мир богов. Затем сын его, владетельный маркиз Короны, его сиятельство Хоггроги Солнышко, провозгласит себя повелителем земель и отбудет в столицу, дабы принести присягу Империи, Императору и принять из монарших рук освящение. И вот тогда уже он станет «ваша светлость».

Маркизы Короны непременно бывают при дворе, но — не часто, гораздо реже, чем другие представители знатнейших семей, ибо в этом — одна из многочисленных и странных привилегий маркизов Короны. Да, они далеки от Дворца, от его интриг, от его милостей и немилостей, от сопряженных с этим придворных взлетов и падений…

Новорожденный маркиз Короны получает свое имя в главном столичном храме Матушки-Земли, куда отец новорожденного прибывает вскоре после рождения наследника. При этом испросивший аудиенцию маркиз-отец сообщает о своей радости августейшей чете, которая всегда и непременно эту аудиенцию дает, и преподносит богатые дары, получая взамен подарок для малыша из рук Императрицы, которая как бы становится для него августейшей покровительницей. Потом, через много лет, после первой самостоятельной охоты на крупного хищника, либо после первой схватки с врагом, маркизы, отец и сын, прибывают во Дворец, где для них устраивается малый прием, и где государыня Императрица воочию знакомится с будущим маркизом Короны и, руководствуясь полученными впечатлениями, дарует ему прозвище. Еще через несколько лет, юный маркиз Короны, будущий наследник, самостоятельно, в окружении собственной свиты, следует ко двору, где уже сам государь Император ждет его, чтобы собственноручно повенчать в рыцари. Это общее правило для всех отпрысков знатнейших родов, а не только для маркизов Короны, однако, отпрыски эти должны заслужить золотые шпоры, воистину заслужить, ибо никому в истории государства еще не удавалось вымолить и выхлопотать рыцарское звание для недостойных чад своих…

У кого, у кого — но у маркизов Короны затруднений в этом никогда не возникало…

Потом женитьба наследного маркиза и общее благословение монаршей четы… Это также происходит при дворе… А сама свадьба — в родовом уделе жениха.

Потом, как уже говорилось, присяга наследника и возложение короны с получением титула «ваша светлость». И через некоторое, как правило, очень небольшое время, круг замыкался: маркиз Короны следовал в Океанию, чтобы в храме Матушки-Земли получить имя новорожденному сыну… Бывали в жизни каждого из маркизов и иные, необязательные путешествия в столицу и во Дворец, но — редко. А вот придворных среди маркизов не было никогда. Что это — еще одна привилегия, либо, напротив, предусмотрительная немилость государей? — Всяк по-своему трактовал при дворе, кому как привычнее было думать…

Хоггроги целовал на прощание свой меч в то самое время, когда в отцовском замке матушка его, жена Ведди Малого, теперь уже вдова, маркиза Эрриси, схватилась за сердце и глухо застонала. Сердечная жуть копилась в ней все последние дни, копилась, накапливалась — и вот прорвалась горячей всезатопляющей болью. Маркиза упала без памяти прямо на каменный пол домашнего храма, где она горячо молилась за жизнь и здравие мужа своего, но фрейлины ее маленького двора успели подхватить дородное тело… Забегала челядь, засуетились жрецы… Жива, но случился с госпожой удар… Будет жить, будет, оправится матушка-маркиза, боги милостивы.

Хоггроги вздрогнул и чуть не закричал, ужаленный мечом своего отца, в то самое время, когда в его собственном замке молодая жена его, маркиза Тури, ахнула, словно бы в ответ, и прижала трепещущие руки к животу, ибо почувствовала в нем толчок, сладкое перводвижение новой человеческой жизни…

У нее будет ребенок, сын… Конечно же сын!

Глава 2

В Империи, как и повсюду на белом свете, люди всегда смертны, в отличие от богов, однако живут долго, намного дольше всех остальных животных. Если, конечно, боги позволяют им дотянуть до глубокой старости и умереть от нее. Тем не менее, удачливый человек может двести и более лет подряд наблюдать, как водят вокруг него медленный хоровод фрейлины Времени: Весна, Лето, Осень, Зима…

Времена года. Не боги, не феи, не демоны, не стихии, не живые существа, но они всегда рядом с человеком, всегда с ним… Они в своем стремлении подшутить над человеком могут носить самые причудливые маски, чтобы запутать его, они могут меняться нарядами, одалживать одна другой — солнечный свет, дождевые тучи, снег, тепло, синее или серое небо… На высоком севере зима вполне способна походить на неяркое южное лето… Но любознательные существа, люди, достаточно долго живут на свете, каждый порознь и все вместе, чтобы не поддаваться на обман внешнего сходства, они хорошо знают, что зима — она всегда зима, что на юге, что на севере, под любой личиной, разве что наряды у нее могут быть разные: в некоторых кошмарных краях — их очень, очень мало на земле — это снегопады, чередующиеся с трескучими холодами, а в других, севернее — знойная засуха, либо, напротив, обложные нескончаемые дожди…

Люди опытные, много испытавшие, всякое повидавшие и в то же время деятельные, непоседливые, те, которые любят и умеют странствовать по белу свету, знают: почти всюду на земле можно жить и поживать, ибо всюду есть солнечный свет, вода и почва, которые служат пищей растениям, травы, листья и водоросли, которые служат пищею человеку и травоядным животным, сами травоядные, которые служат пищею хищникам, среди которых главный — это человек… Но есть на белом свете, далеко, на глубоком юге, островки пространства, водные и земные, где царствуют холодные зимы, немилосердные настолько, что даже вода при них замерзает и становится похожею на прозрачный камень, вроде слюды… Деревья и травы там вынуждены подстраиваться под зиму, покорно засыпать, когда она велит, и просыпаться, только когда разрешит весна…

В Империи весь глубокий юг (и туда дальше, разбегаясь к западу и востоку), все ее необозримые юго-восточные и юго-западные границы, включая океанское побережье, погружаются в эти жуткие места, где и сами-то рубежи настолько размыты, что даже местные жители не всегда понимают, что кому принадлежит. Но люди и там приспособились жить и сражаться — друг с другом, с природой, с погодой, с богами… Некоторые даже с Судьбой пытаются воевать, и в этом, кстати говоря, их главное отличие от богов…

Когда-то, давным-давно, далекий предок нынешнего государя Императора, Его Величество Усаги Смелый, король обширного королевства, вторгся в дикие южные земли, объявил их своими и пожаловал навеки своему верному слуге, буйному и свирепому Тогги Рыжему. Тому оставалось только вступить во владение приграничным уделом, то есть подчинить себе и государю лютое пространство на краю света и не менее лютое дикарское население… А поскольку пожалованные земли являлись по всем статьям уделом марки, следовательно и неотесанный мужлан Тогги Рыжий одним махом выбился в маркизы и сделал таковыми всех своих наследных потомков.

Самый от него далекий из потомков, Хоггроги Солнышко, вовсе не рыжий на масть, жесткие волосы его — цвета соломы, выгоревшей на солнце, но во всем остальном он — истинный потомок Тогги Рыжего: умный, властный, воинственный… и верный.

За многие-многие века Империя и ее государи выдержали немало бурь и лихолетий, испытали все мыслимые и немыслимые удары стихий, богов и обстоятельств, но всегда рядом с государями, при них, пусть и в некотором отдалении от столицы и двора, стояли верные вассалы, маркизы Короны. Ничто не могло, и никто не мог, а в последние пять столетий никто уже и не пытался — подвергнуть сомнению преданность маркизов императорской короне, носить изображение которой на щите и гербе пожаловано было еще в древности одним из государей одному из маркизов.

Ведди Малый погиб, что неизбежно для маркизов Короны, ибо за два тысячелетия истории рода никто из них не умер от болезней и старости, ни разу и ни один, так уж им всем навеки определено Судьбой и богами. Иные из маркизов уходили к предкам, не дотянув даже до пятидесяти, некоторым удавалось прожить и сотню лет, но исход для них для всех был и есть всегда один: гибель с оружием в руках. С другой стороны — а о чем еще должен мечтать воин??? Зато и род никогда не прерывался: те же боги заботятся, чтобы жены маркизов своевременно рожали будущего наследника, одного единственного за всю родительскую жизнь, но непременно мальчика, крепкого, здорового, подвижного… И так две тысячи лет… Две тысячи лет!

Хоггроги зажмурился, чтобы почетче представить невероятный этот срок… Никак не вмещается он в голову человеческую.

Похоронная панихида по отцу прошла скромно, тело погибшего, поглощенное бездонной пропастью, даже и не пытались искать… Но мать все равно, почти целые дни напролет, проводит возле родовой усыпальницы маркизов, молится, плачет…

Когда он вернется из Океании — ему придется, согласно вековым обычаям, все перекраивать в быту и в управлении… Он и Тури вынуждены будут окончательно переехать жить в отцовский замок, в Гнездо, матушке же придется подыскивать другой. А куда денешься от этого? — Обе госпожи маркизы ни за что не сумеют, да и не захотят жить под одной крышей, тем более, что роли их поменялись: теперь Тури как бы главная, а матушка — всего лишь вдовствующая маркиза, хотя по ритуалам, внешне — старшая она… Матушку он не даст в обиду… Но и жену не позволит шпынять придирками. От бабушки осталось очень хорошее поместье, матушка наверняка не будет против там поселиться, тем более от Гнезда оно почти рядом, два десятка долгих локтей, и он всегда сможет ее навещать.

Тогда, в тот проклятый день, в день гибели отца, точнее, на следующий вечер, ибо раньше никак нельзя было отойти от матушкиной постели, чуть было не ставшей для нее одром, когда он наконец добрался до своих покоев, плачущая Тури выбежала к нему навстречу, обняла, взялась утешать как могла, гладила его, словно маленького, увела в спальню и покормила там, без слуг, наедине, и лишь потом призналась, положила его руку к себе на живот, чтобы он послушал, ощутил… То была великая весть, воистину радостная, и Хоггроги даже нашел в себе силы улыбнуться… Но удивления не было: еще в те мгновения, у скалы, молодой маркиз провидел, что так будет, он как бы знал все заранее. Таковы все маркизы Короны: будучи всего лишь воинами, а не магами, они многое чувствуют и предвидят.

Теперь молодому маркизу предстояло получить благословение государя и приехать за ним в столицу. Меч при нем, парадная секира при нем, однако теперь ему требовалась новая, боевая, не хуже отцовской, но ее необходимо было заказывать. Лучше всего это было сделать сейчас, перед отъездом, чтобы по возвращении все уже было сработано. Старую секиру можно будет в кузницу отправить, на гвозди… или подождать, пока сын подрастет… Нет, сыну он сам новую откует, а эту — в чулан, на вечное сбережение, для истории. Секира — не меч, однако он, Хоггроги, в честь отца подправит старый обычай, сохранит и свою секиру, отцом откованную.

— Приветствую вас, о гномы!..

Тишина в ответ. Хоггроги впервые размещал у гномов оружейный заказ, но что делать, как и с кем говорить, чего ждать — он знал хорошо и надежно, ибо в этом состояла одна из важных обязанностей маркизов Короны, повелителей и охранителей своих владений.

— Я пришел ради важного дела, один и не с пустыми руками. В сердце моем, в мыслях моих нет и тени коварства, но лишь радость от возможности встретиться с непревзойденными мастерами кузнечного ремесла, и надежда, что встреча состоится.

— А сам-то — кто таков? На вид — громила громилой, а больше ничего. Ты кто?

Хоггроги Солнышко и не подумал гневаться на дерзновенные речи невидимых собеседников, но лишь кивнул, в знак того, что услышал произнесенные слова, что готов продолжать беседу.

— Я Хоггроги Солнышко, повелитель этого края, маркиз Короны.

— Если ты собрался нам что-то повелеть, детина, ты ничего нам не повелишь, вот так-то. Ты нам повелишь, а мы даже слушать не станем, уши заткнем и слушать не станем. Вот как у нас!

Маркиз знал, крепче крепкого помнил, что ни в коем случае нельзя смеяться в голос при разговоре с гномами, даже и улыбаться раньше времени… ну не стоило… Нет, не стоило, и лучше сразу побольнее прикусить непослушные губы, чем потом годами задабривать обидчивых малышей.

— Да, о гномы, я знаю об этом. И посему не собираюсь повелевать там, где предпочитаю договориться на взаимовыгодных условиях. Чтобы, значит, вам было выгодно… и мне тоже.

На уровне примерно локтя над полом отворилась каменная дверь в стене, совершенно неразличимая среди каменных наростов на пещерных сводах, и оттуда словно горох посыпались маленькие, в полтора локтя ростом, существа, очень похожие на уродливых людей, и даже одетые, как люди. В руках у них молотки, лопаты, кирки, а настоящего оружия, вроде меча и секиры или хотя бы кинжала — ни у кого, ибо гномы могут ковать оружие, но не любят им пользоваться. Умеют, но не любят.

Два… четыре, пять… восемь… Двенадцать гномов выстроились в ряд вдоль стены, из которой они вышли, в трех полных шагах от маркиза, сидевшего, ноги калачиком, спиной к противоположной стене. Это были старшины местного гномьего поселения, издревле бытующего здесь, на землях удела.

— Ты не врешь, что маркиз? Прежний-то был вон какой, а ты — вон какой! И не похожи!

— Да, я маркиз, и я не вру. Вот корона, сами смотрите! — Хоггроги вынул из кожаного чехла маленький парадный щит и показал на нем изображение одной из двух корон.

Старший из гномов, седой и пузатый, переложил кирку в левую руку, а правою стал поочередно чесаться, начиная от задницы и зигзагами вверх, постепенно подбираясь к голове. И вдруг спросил с подозрением:

— А какая из этих двух корон твоя? А? Ну-ка отвечай? А? Что ты не отвечаешь?

— Та, что поменьше, вот, где мой указательный палец.

Главный кивнул и задумался. Первая проверка пройдена.

— Гномы! Все считаем, все смотрим и считаем! Все до единого из нас!..

Один за другим, медленными осторожными шажками подходили гномы к щиту, шевелили бровями, губами, бородами и пальцами, затем каждый отвешивал поклон седовласому бородачу и произносил:

— Четыре, о почтенный. Четыре жемчужины там. Все четыре.

Старший гном внушительно откашлялся.

— В малой золотой короне на щите четыре жемчужины, переложенные золотыми же шишечками хвощей. Щит принес ты. Значит, ты и вправду маркиз. И вторую проверку ты прошел. Да, прошел. Нет, нас гномов не обманешь, на мякине не проведешь, мы сначала все проверим, все увидим. Мы сами кого хочешь обманем, вот мы какие хитрые! Правильно я говорю, гномы?

Гномы в ответ захихикали, загомонили. Одни просто смеялись, расправляя бороды маленькими толстенькими пальцами, а другие уже затеяли было играть в салки-догонялки, но старший топнул на них сердито, и гномы притихли.

— Чего хочешь от нас? Если драться с нами решил — то напрасно. Ох, напрасно! Мы знаешь какие боевые, как начнем, начнем… Нас все боятся! Даже драконы! Он такой, на нас, когти, зубы, а мы его как двинем по носу!

Хоггроги учтиво кивнул и наконец позволил себе улыбнуться.

— Я знаю, о гномы, о вашей беспримерной отваге отец мне рассказывал. Но я вас не боюсь, ибо не драться с вами пришел, а торговать.

Старший гном негодующе затряс бородой из стороны в сторону, и все остальные гномы дружно повторили за ним знаки бурного несогласия.

— Торговать? Зачем торговать? Нам торговцы не нужны! Нет, не нужны нам никакие-нипрокакие торговцы! Сам говорил, что маркиз, а сам торговать пришел! Нет! Мы не согласны. Собирайтесь гномы, все уходим. Уходим от него. Пусть торгует без нас как хочет!

При этом ни один из возмущенных гномов даже и шагу не сделал к настежь открытой дверце в стене, а Хоггроги нисколько не огорчился категорическому отказу. Напротив, он повеселел и успокоился, почувствовав, что дело идет на светлую горку, и даже слегка перестроил свою речь на гномий лад

— Виноват, оговорился. Не торговать, конечно же, а меняться. Хочу менять одно на другое. Меняться я пришел. Что-то — я вам, а что-то вы мне. Вот зачем я пришел.

— Меняться? Гномы, стойте. Мы не уходим. Он меняться пришел. Что принес? Вот что первое мы хотим знать! Что ты нам принес? Рассказывай, показывай, шевелись. Да не вставай, а сидя рассказывай, а то убежим… Уйдем. Не убежим, а совсем уйдем.

Хоггроги кивнул. Да, теперь уже можно было совершенно не волноваться и не торопиться, все идет как по-писаному.

— Во-первых, о гномы, я привез вам подспорье в вашем нелегком труде. Там, на воздухе, стоят подводы, доверху наполненные отборным древесным углем, который нарочно для вас нажгли мои углежоги, а также подводы, доверху наполненные богатыми рудами, очень богатыми на самые разные виды железа, красного, белого, зеленого, которые добыли для…

— А зачем-перезачем нам твои руды? Зачем они нам сдались, руды-груды твои? Что молчишь? Не надо нам никаких углей. Так ведь, гномы?

Гномы дружно запищали, что — да, мол, никакие угли и руды им напрочь не нужны.

— Что же мне с ними делать теперь?

— Ничего не делай. Выкинь, опрокинь, вывали на землю. А нам ничего такого не нужно. На обмен не считается. Нет, не в счет эти руды-груды!..

— А еще…

— Что еще? А? Ну-ка, показывай, что еще ты нам на обмен принес?

Но тут уже маркиз отрицательно повел головой.

— Погодите, все в свой черед, покажу и еще. Мне же от вас нужна секира.

— Какая еще секира? Не ведаем никакой секиры. Нет у нас!

— Такая секира. Как у моего отца была, вами, гномами, сработанная секира. Вот здесь записано гномьими рунами, сколько весу в ней должно быть, да какой длины она, да какой ширины… Словом, все, от угла заточки, до того, как должен выглядеть шишак. — С этими словами Хоггроги вынул из широкого рукава своей накидки свиток и с легким поклоном протянул его старшему гному.

Тот, недовольно посапывая, развернул свиток, потом взмахнул бородой, подзывая соплеменников, но не все подошли, а только самые доверенные, трое пожилых и степенных гномов, столь же седобородые, но, быть может, чуть менее надутые и важные. Гномы долго вглядывались в руны и чертежи, потом принялись совещаться. Они то и дело поглядывали на маркиза, потом стали хихикать, перемигиваться, шептаться, потирать руки.

Маркиз сидел смирно, словно не замечая все эти хитрости и коварства, но лишь мягко улыбался в ответ.

— Можно сработать. Да, можно. Мы — ух, какие мастера, людишкам до нас… Людишки криворуки, кривоглазы и вообще ни на что не годны, только жрать и наоборот! Что еще принес? А то не согласимся! Скажем нет и не согласимся! Да ведь, гномы?

— Да-а!.. Не-ет! Не согласимся! — вразнобой, однако же очень громко запищали младшие гномы.

— Еще варенье.

— Что??? Что, что еще? Что ты нам еще принес? — Голос старшего гнома дрогнул и изменился почти до неузнаваемости.

— Еще варенье, две кадушечки, по половине весовой пяди каждая. В одной малиновое варенье, а в другой земляничное.

— Земляничное??? Варенье из лесной земляники???

— Да. По нашему старинному секрету сие варенье делается. Матушка моя, благородная маркиза Эрриси, сразу же после моей женитьбы, передала секрет нашей благородной супруге, маркизе Тури, но вот это земляничное варенье они варили вместе, по моей просьбе, именно что для тебя, достопочтенный Вавур. А малиновое для почтенных твоих сородичей.

Маркиз Хоггроги Солнышко и сам был с детства охотник до варенья, которое испокон веку варили в замке, каждое лето варили, на зиму заготавливали… Малиновое, земляничное, черничное, сливовое, хвощевое… на кленовом сахаре… Хоггроги любому из них предпочитал вишневое, с пенками. Сливы и вишни для этого приходилось покупать привозные, с северных земель, остальное же варенье — местных сборов. Матушка лучше всех умела готовить, а ее этому в свое время бабушка научила, а бабушку — прабабушка… Но Хоггроги просто любил варенье, как вкусную пищу, не больше, чем пироги, или рыбу, а гномы…

Для гномов варенье из замка было непревзойденным лакомством, любовь к нему напоминала всепоглощающую страсть… Хоггроги глазом не успел моргнуть, как в руках у каждого гнома оказалась ложка. Да, настоящие ложки, почти как человеческие, только поменьше, и не деревянные, и именно что гномьи, из металла. Хоггроги смотрел на гномов во все глаза и дивился, не скрываясь.

В замке, в зорной сокровищнице маркизов, предназначенной для увеселения гостей и для собственного познавательного удовольствия, полно всяческих диковинок, в том числе, нашлось там место и для домашней утвари гномов. Ложками этими не только варенье можно черпать, но и гранитные скалы скоблить — твердейшие, прочнейшие! А пальцы старшего гнома сминают эту ложку, словно лепесток кувшинки. Мнут и расправляют, и опять мнут. Ручки при этом — не дрожат, а трясутся!

— Смотрите же, о почтенные гномы! Крышки открываем… это малиновое… а здесь земляничное.

Обезумевшие от вожделения, гномы ринулись к доверху наполненным кадушкам, но и тут строго соблюли внутрисословные права: четверо самых старших окружили кадушку с земляничным вареньем, остальные старшины гномьего рода, те, что помладше, сгрудились вокруг малинового…

Вот… вот… вот этот важный миг, самый ответственный во всем предстоящем деле…

— Варенье без обмана — и работа без обмана! Такова мена! — Хоггроги гаркнул закрепляющее сделку условие, и гномы еще могли бы пойти на попятный, чтобы придумать какую-нибудь каверзу или уловку, это все еще было бы по гномьим правилам, без нарушений, но… варенье… Вот же оно!

Старший гном взвыл и вонзил расправленную ложку в темно-красную, ароматную, всю в округлых, с белыми крапинками, бугорках от ягодных бочков, поверхность содержимого кадушки… Сделка состоялась, и не было в ней места обману, ибо она заключена правильно, совершенно по гномьим обычаям. Ах, как краток был этот волшебный пир, как мимолетен!

Гномы отвалились от опустошенных, дочиста выскобленных кадушечек, и оглянулись: быть может, этот человеческий чурбан добавку для них приготовил?.. Но нет, ушел человек, вышел наверх из пещеры и умчался куда-то по своим никчемным делам… Да, ничего уже не обойти и не расторгнуть, сделка правильная заключена. Сполна по ней заплачено и полностью получено.

Высокородному и могущественному властителю, господину любого из уделов Империи надлежит следовать к своему государю со всем уважением, то есть в окружении многочисленных слуг и соратников. Вот и молодого маркиза ожидали на выходе из пещеры воины гвардии, пять сотен ратников, еще отцом отобранных из основного войска, выбранных тщательно, со знанием дела.

Казалось бы всех забот теперь — вскочить в седло и — галопом до самой столицы, где его ждет государь на присягу и помазание, но — рано еще, надо с гномами закончить.

Маркиз Хоггроги приказал вывалить привезенные уголь и руду на землю, согласно гномьим словам, но отнюдь не в бесформенную груду, а кучками, в два ровных ряда, чтобы к ним было удобно подбираться, загружать в корзины и тачки и уносить вон в ту едва приметную нору.

Данная плата как бы не считалась за плату… Ох уж эти гномы…

С давних времен повелось так, что люди и гномы рядом живут. И при этом считают друг друга очень, очень и очень простодушными существами! Которых обмануть — проще чем откашляться! Однако же — и это поразительно — те же люди и те же гномы считают друг друга необычайно коварными, склонными ко всяческому обману тварями! Как сии противоположные друг другу мнения совмещаются в тех и в этих — одни боги ведают, но совмещаются: уедут люди подальше от выброшенного добра, тут же выскочат гномы и бережно, до уголька, до кусочка породы, все подберут с земли, утянут в свои подземные чертоги. Древесный уголь — лучший из углей, но как раз его-то гномы готовить и не умеют. Можно пользоваться горным углем, твердым как камень, но горный уголь очень злой и лживый: здесь от него жарче нужного, а сюда, в этот угол его бывает не подпихнуть, не размельчить… В кузнечном деле от подобной неравномерности просто беда! А простодушные и глупые людишки выбрасывают лучший уголь на свете! Сами готовили-готовили, везли-везли, а сами поверили хитрости и выбросили посреди холмов! Такая глупость людская гномам в великое и выгодное удовольствие! То же и с рудой. Там, откуда люди ее берут (и ее же потом укрепляют, делают жирнее), есть пещеры, в которые гномам путь заказан, потому что в тех подземельях нафы шныряют и цуцыри охотятся, те и другие страшные гномьи враги. Люди добудут руду, в гномьи края привезут, а гномы — раз-два! — и отказались! И людишки руду вываливают, выбрасывают — а гномам-то она как раз и нужна! Иначе из чего секиру делать прикажете? Для хорошей секиры разное железо нужно, вовсе даже и не одинаковое, частью совсем даже и не железо, но людям об этом знать ни к чему…

Освободившиеся подводы предстояло вернуть домой, самим же двигаться дальше, к границам. Путь впереди долог. Как ни быстры кони, а подстраиваться надобно к самой медленной части небольшого войска, к обозу. И обоз невелик, но без него никак, ибо не во всем можно обойтись в дороге без собственных запасов. Походная кухня, походная кузня, палатки, запас еды и питья — сие обязательно и неизбежно. Был бы это военный поход к южным границам — обоз вдесятеро бы вырос, но их путь лежит сквозь безопасные и обильные имперские земли, поэтому интенданты и провианторы уже рыщут впереди, запасают и подготавливают, чтобы дружина маркиза Короны нигде и ни в чем не терпела нужды и недостатка, ни в пути, ни на постое.

Личная свита маркиза расступилась, только для него, Хоггроги Солнышко, своего повелителя, открывая путь к мечу, лежащему на земле, на расстеленной попоне. Да, перед спуском в пещеру пришлось его снять и оставить, иначе гномы, объятые страхом, и носу бы не высунули из своих нор. Гномы чутьистые, они хорошо ощущают гибельный ужас, от меча исходящий… В отличие от охраняющих меч людей, которые сомкнулись в защитное кольцо, плечом к плечу, и ничего особенного за своими спинами не чувствуют, разве что затылкам зябко…

Паж маркиза, юный дворянин Керси, встал на одно колено и на вытянутых руках подал серебряное блюдо, на блюде же лежал белый шелковый платок. Хоггроги кивком поблагодарил юношу, в правую руку взял платок, левою рукой ухватил рукоять тяжеленного меча… О ох… Больно. Ничто живое не должно касаться клинка, кроме вражеской плоти, поэтому протирать его необходимо шелковой тканью, боевой стали приятна шелковая ласка. Вот так… по всему клинку… насухо… Руке — то жарко, то как бы студено… Хоггроги, знал, что так и должно быть, пока они с мечом не привыкнут друг к другу. Уж он в последние перед отъездом дни с утра до вечера привыкал, упражнялся, и успехи велики. Меч как бы и недоволен, колюч, сердит, но уже слушается… Хоггроги отсалютовал мечом земле и небу, лихо забросил его за спину, в ножны, на ощупь подкрепив ремешком у самой гарды… Платок обратно на поднос, ногу в стремя…

— Ваша светлость!

Это Рокари Бегга окликнул маркиза, сенешаль Хоггроги, новый предводитель его дружины, в то время как прежний, Марони Горто, остался как бы наместником на землях маркиза на все время его отсутствия. «Светлостью» его сиятельство маркиз станет в самое ближайшее время, после встречи с государем, но Рокари Бегга, самый приближенный из соратников, упрямо называет его так со дня траурной церемонии, и Хоггроги решил его не поправлять… Позже когда-нибудь попеняет и холку намылит нещадно, когда от этого будет польза и смысл…

— Что такое?

— Вызов.

— Чего? Это еще от кого? Мне вызов? На моих землях?

— Гм.. Да… но не совсем. Курьер из замка доставил, пока вы в пещере были. Благородный паладин храма Ларро, следуя к месту поста и молитв и желая оставаться неназванным, в честь своего божества, со всем уважением предлагает вам обменяться «двумя-тремя ударами меча, секиры, кинжала или булавы, буде в ваших намерениях…»

— Короче говори. Он кто?

— Как я выяснил — дворянин из дома герцога Бурого, ничем особенным себя не проявил, но и не запятнал. Одним словом, по всей форме вызов, но это ему епитимия такая наложена, за грехи и буйство. Сам же он в селе Зольное, на кратком постое.

— Не до глупцов мне сейчас и не до святош, так ему и передай… Хотя… Туда есть сейчас прямой проезд, по дороге? Расчистили перевал?

— Нет еще, ваша светлость, только в объезд.

— Ну… тогда и передавать нечего. Когда вернусь и если встречу — убью дурака, а ныне — мне и ждать его некогда, и ехать туда недосуг. Но ты вот что, Рокари… Ты все вызовы сразу же мне докладывай, даже формальные, потому что до похода нам еще жить и жить, а мечу — уже необходимо, он ведь еще из моих рук не ел… Эх, был бы перевал очищен…

— Ваша светлость, я там на днях сам все облазил, осмотрел — уж больно лавина оказалась здоровая, люди в две смены бьются…

— Я понял, Рокари, это уже мы с тобой болтовнею занимаемся, а не делом. По коням.

Дважды в течение года маркизу Короны предстояло посетить столицу, и оба раза непременно, ибо слишком сильны были обстоятельства к этому принуждавшие: во-первых — присяга императору, а во вторых, ближе к осени, ночное бдение в храме Земли во имя нового наследника, новорожденного маркиза… Вот туда, во второе путешествие, Хоггроги возьмет обоих сенешалей, чтобы по возвращении окончательно определиться с местом и должностью для каждого из них… Но это будет не скоро, нет, не скоро, потому что даже первое путешествие в Океанию только начинается…

Иногда боги проявляют необычайную милость к маркизам Короны, словно бы в противовес неумолимости Судьбы, хотя некоторые ученые мужи из окрестных монастырей считают, что и неумолимость свою Судьба проявляет не без содействия тех же милостивых богов… Впрочем, это дело мутное, поповское, а правда такова, что на первом же постое, в захолустном имперском городке Белый Птер, трое дворян прислали вызов маркизу Хоггроги. Столовались эти трое вместе, жили в соседнем трактире, а вызовы прислали по отдельности, как положено. И оно было очень и очень вовремя для Хоггроги: ну как тут не поверить в исключительную милость богов? С нею жить в Империи легко и приятно.

Империя почти безразмерна по количеству племен и народов, ее составляющих, но пространства имперские — и того больше. Вот эти самые племена и народы, соседские и разделенные пространствами, за несколько тысячелетий имперской истории жить в полном ладу между собой просто не научились. Император — повелитель всего и вся, его слово — закон богов, его воля — все равно что воля Судьбы, его лик — известен всякому в Империи, ибо отчеканен на всех золотых и серебряных имперских монетах… Но не были бы императоры столь велики и могущественны, если бы не знали самого главного секрета своего ремесла, простого секрета, однако нет его волшебнее: избегай невозможного! То есть — не отдавай невыполнимых приказов, не издавай невыносимых законов, не требуй недоступного! Соблюдай — и будет процветать твое государство ныне, присно и вовеки! Даже если ты, Твое Величество, глуп, жаден, болен, излишне жесток или хуже того — добр к людям, все равно соблюдай! И сохранишь. И преумножишь.

Чеканка в Империи своя и единая, все деньги в ней одного образца, чужестранные монеты также в ходу, но почти всегда через менял. Дороги в Империи — на зависть другим народам, ровные, широкие, всеопутывающие. На них уходит огромная часть государственной казны, их содержание составляет изрядную долю налогового бремени имперского населения. Письменность в Империи едина, языков много, но письменный опять же один: Указы, повеления, судебные тяжбы, челобитные, учебники, романы — все на имперском языке. Налоги собирает только император и его службы, даже местные налоги и поборы осуществляют люди императора, пусть и не в имперскую казну…

Во всем остальном — свобод много, весьма много, иноземцам такого и не снилось…

Начать с того, что каждую весну, во всех пределах Империи просыпается от зимней спячки воинский дух удельных ее властителей, и они, во главе воинских отрядов, идут воевать соседей. Не везде, не всегда и не обязательно такое бывает, но сплошь и рядом: Герцог Бурый совершает набеги на земли герцога Двуречья, барон Камбор пытается отомстить людям герцога Бурого, а герцоги Двуречья мечтают отвоевать долину Ключей, исконные свои земли, коварно захваченные тысячу лет тому назад князьями Та Микол. Воевать пока боятся, но мечтают и силы копят.

Императоры не мешают междоусобицам, ибо если в меру и в мирное время, то они только на пользу боеспособности имперских войск, почти полностью, за исключением гвардии и курьерских служб, на девять десятых состоящих из удельных ополчений. Но ежели, не дай боги, кто-то начнет действовать не по чину и без меры — на кол может быть посажен любой, сколь угодно знатный и владетельный удельный повелитель. И попробуй он посопротивляйся — вырежут под корень всю фамилию, так, что и удел по праву крови некому наследовать будет. То же самое, если какой-нибудь задира затевает усобицу во время большой государственной войны. Маркизы Короны — особь статья: их жизнь — вечная война по южным государственным границам, с нею они, во славу Императора, справляются сами… Но это внешние враги, а из соседей-властителей на маркизов Короны давным-давно никто не нападает, таких сумасшедших просто нет внутри Империи…

Другое дело — вызовы на поединок. Их за свою жизнь любой дворянин Империи принимает и посылает неоднократно, ибо они — обычай и неотъемлемая часть имперского уклада. Тот же барон Камбор на западных землях. Обширны его земли, богаты дичью леса, плодоносна почва, два мелких городка — его владения — исправно шлют ему вассальную дань, предметами и деньгами, но… Девятнадцать сыновей у баронской четы, не считая пяти дочерей, как с ними быть? Старший-то, который наследник — только один. Куда остальных девать? Полк из них составлять — глупо, потому что дорого и бесславно. Обеспечить всех достойным образом — невозможно, тогда наследнику ничего не останется кроме голых каменных стен родового замка. Как быть-то? В других землях, вне Империи, подобная морока не в диво, а здесь гораздо проще — все укатано обычаем, слава богам! Вырос другой сын, научился держать в руках меч и уздечку — в добрый путь! Вот тебе доспехи, дорогой отпрыск, вот тебе родовой герб с пометкою «младшего сына», вот тебе добрый конь, секира, меч, деньги на расходы — и вперед, удачу искать, счастье мыкать… Многие погибают, конечно, чаще телом, иногда душой… Иные выбиваются в рыцари, и даже во властители… Не часто, но и не редко. При таком порядке воспитания множество народу гибнет в уличных стычках, в междоусобных войнах, зато боевой дух всегда на высоте, и не бывает переизбытка в дворянах, и не бывает недостатка в воинах… Дочерей — этих бы замуж пристроить, вот главная задача, по счастью боги так придумали человечество, что мальчики в нем рождаются гораздо чаще чем девочки, более-менее всех для всех хватает…

— И что? Все трое, небось, младшие сыновья из неимущих?

— Судя по гербам — да, ваша светлость.

— Тем лучше, тогда и не жалко. Договорись на завтра, на раннее утро, и потом сразу же двинемся дальше, чтобы времени не терять.

— Всех троих на завтра?

— Да, я что-то прошлой ночью не выспался, все, знаешь, тот день вспоминал, сегодня я лучше посплю… Всех троих. Чем они хотят?

— Двое на секирах, один на кинжалах.

— Нет. Скажи им — только на мечах. Зачем — не объясняй. А мне как раз нужно меч покормить, так-то он меня извел своими вывертами, сплошное мучение, хорошо хоть, отец заранее об этом предупредил. Все, ступай, им ведь без разницы, как на тот свет уходить. У-у-ххо-хо-оо, глаза слипаются… Скажи, пусть малый совет заходит, а сам иди, передай ответ, я тут выслушаю да на боковую.

Каждый походный день заканчивался одинаково: Хоггроги собирал короткое совещание и выслушивал ближайших, потом следовали распоряжения, командиры отбывали к палаткам, в дружину, а охрана стерегла покой спящего повелителя. Но в этот раз Рокари Бегга обернулся очень быстро, совет не успел еще разойтись.

— Ну что? Сообщил? Согласны они?

— Так точно, ваша светлость. А куда им деваться? — они вызвали, стало быть, вы оружие выбираете.

— Угу. Небось, имя мое раскрыл не раньше, чем они дали подтверждение?

— Гм… Ну да. — Рокари скосился в настенное зеркало и самодовольно пригладил правый ус. Все присутствующие в комнате не посмели хохотать в голос, но улыбок сдерживать не стали: рыцарь Рокари Бегга был великим мастером на шутки и розыгрыши. Самый младший из всех, юный Керси, все-таки не удержался и прыснул. И тут же получил легкую затрещину от Хоггроги. Впрочем, легкая она была по его меркам, а юноша перелетел через табурет и шлепнулся на пол. Тут уж можно было смеяться, чем все и воспользовались. Керси вскочил, нимало не огорченный выволочкой и ушибленным боком, только шмыгнул носом, жизнь пажа — жизнь будущего воина, рыцаря, ничего страшного, подумаешь, синяк.

— И что они?

Рокари опять оглядел слушателей, выждал, пока настанет полная тишина.

— Да как обычно. Наперегонки помчались куда-то, то ли в храм, то ли в нужник. Ничего, к утру вернутся.

Громовой хохот вновь потряс трактирную комнату, но Хоггроги чуть приподнял ладонь над столешницей, и веселье мгновенно оборвалось.

— Как бабы шумите. А ты, Кари, просто мерзавец, и на том свете боги тебе сполна за это воздадут. Впрочем, сии господа искатели приключений — все дворяне и взрослые люди, так что способны и обязаны держать ответ за свои слова. Ты же озаботься тем, чтобы третьим поставить того, который хотел на кинжалах биться, я на него поближе гляну, мало ли… Все свободны. Керси, ты же ступай в храм, какой сочтешь нужным… Кому ты обычно молишься?.. Вот, воздай своему Ларро пятнадцать больших молитв, полных, не пропуская ни единого слова. Вряд ли это приблизит тебя к богам и к небу, но поупражнять терпение и выдержку — поможет. Рокари, иди с ним и проследи до конца, чтобы он не слишком тараторил, но и так, чтобы к побудке управился..

— Ваша светлость, а меня-то за что??? Что он, сам молитв не прочитает?

— Ты их будешь слушать, авось это отобьет у тебя тягу к неумным шуткам. Всё.

Хоггроги любил просыпаться рано, ему нравилось ощущать ликующую, отдохнувшую за ночь силу в своем теле, нравилось всей грудью вбирать в себя свежесть холодного зимнего утра, руки, ноги, легкие, голова — все требовало движения и труда! Вот и сейчас предстояли схватки с вооруженными противниками. Это хорошо и полезно. А кроме того — никогда, ни в коем случае не следует недооценивать соперников! Кто знает — кто может попасться на его пути? Какой-нибудь новоявленный Аламаган набросится на тебя — что тогда? А ты стоишь перед ним пень пнем, брюхо распущено, полтора глаза еще спят, а один не продран…

Может быть, Рокари Бегга и не врал насчет дворян, внезапно узнавших, кого они вызвали на бой в расчете законным образом поживиться доспехами и имуществом побежденного провинциала, вполне возможно, что он воочию наблюдал их испуг… Но внешне этого совершенно не было видно: молодые парни, не родственники друг другу, все младшие сыновья в своих семьях, не сказать, чтобы знатные, но вполне приличных домов, если судить по щитам… Чуть бледные…

Молодые дворяне учтиво поприветствовали друг друга, двое слуг маркиза пинками разогнали стадо уток, вздумавших поискать себе корма на ристалище, в которое превратился этим утром пустырь за постоялым двором.

— Готовы, сударь?

— Да, сударь. Счастлив тем, что мне довелось послать вызов столь достойному и славному дворянину!

— И я, рад принять вызов от благородного человека с учтивыми манерами. Приступим!

Биться решено было так: пешими, обязательны только мечи, из доспехов только шлем, наручи и поножи, без кирас, панцирей и кольчуг. Кто хочет — волен пользоваться щитом, но не секирой и не кинжалом. Битва идет непременно до первой крови, а дальше — по желанию участников.

Оба пользоваться щитами не пожелали.

Хоггроги снес голову своему противнику первым же выпадом: все, что ему понадобилось, — это чуть отклонить корпус от двуручного, однако довольно короткого меча своего низкорослого противника и ударить по подставленной шее. Следующий.

Меч маркиза, хлебнув первой крови, словно бы взвыл в его руке, раскаленным выплеском саданул по лучевой кости от кисти к локтю… и вроде бы поутих… нестерпимый жар ослаб до… ммм… тепла… можно даже сказать безболезненного тепла…

Тем временем слуги маркиза бранью и понуканием добились от трех местных слуг, из постоялого двора, чтобы те в самом быстром порядке оттащили в сторону обезглавленное тело, подобрали голову, выбрали досуха кровь, присыпали сверху трухой и опилками…

— Готовы, сударь?

— Да, сударь! Для меня честь — биться с маркизом Короны!

— Для меня не меньшая честь биться с дворянином из дома Ар-цу! Приступим.

Вторая схватка продолжалась почти столько же, быть может на несколько мгновений дольше: Хоггроги внезапно схватил меч обеими руками и просто рубанул сверху вниз, так дворовые слуги дрова для очага колют. Противник маркиза, рослый плечистый малый, успел подставить свой клинок, а под него даже и щит, но все же это была слишком непрочная защита против чудовищного удара: легкий меч его сломался, щит разлетелся в куски, а сам дворянин из дома Ар-цу замертво осел на землю, разрубленный от головы до пояса.

Руки Хоггроги онемели, их сковал смертельный холод, идущий из рукоятки меча… но холод вдруг отступил, и под кожей радостно забегали колючие мурашки…

«Еще…» — словно бы прошептал ему меч, и Хоггроги радостно кивнул. Следующий!

Третий противник был на вид самым рослым и сильным из троих искателей дорожных приключений, он видел мгновенную смерть своих товарищей, но испуга в нем не ощущалось. Только напряжение, ну, понятное дело, и тревога… Двуручный легкий меч, от щита отказался. Этот тот самый, который хотел на кинжалах… Если Рокари ничего не перепутал.

— Готовы, сударь?

— Да, сударь! В бою против вас и погибнуть не обидно. Готовы ли вы?

— Готов. И рад выйти на бой против отважного и сильного дворянина.

Третий противник, дворянин Реги из Храма, бился храбро, с пылом и без страха, однако умения, конечно же, ему никак не хватало, чтобы противостоять в рукопашном бою, один на один, маркизу Короны, но тот решил не спешить. Однако же… Это неплохой воин… А мог бы стать хорошим…

— Крови… — прошелестел меч.

— Да, а может молока тебе? С водой и огурцами? — Хоггроги проревел вслух ответ своему мечу и нанес по плечам противника два невероятно быстрых удара: один, справа — как бы тупой, чтобы не калеча обезволить мышцы плеча, а другой, слева — режущий, но слабый, почти что нежный, чтобы только вспороть камзол и кожу под ним.

Противник охнул приглушенно и выронил меч. Одно лишь мгновение он стоял неподвижно, раздираемый двойной болью в руках, но сразу же попытался наклониться, чтобы перехватить меч в окровавленную руку, потому что она его все-таки слушалась. Хоггроги в четверть силы ударил упрямца мечом плашмя по макушке дешевенького шлема, и противник упал без сознания.

— Кари, это тот самый, кто на кинжалах хотел?

— Да, ваша светлость, третий, как вы и повелели.

— Хорошо. Видишь, какое у меня чутье? Этот — единственный из них по-настоящему крепыш, с задатками.

— Да… не такой уж и…

— Я тебя — что, о чем-то спрашивал? Хотел узнать твое мнение? Не выспался ты, что ли?

— Виноват, ваша светлость. Так точно, не выспался, Керси-то — до рассвета бубнил, мне показалось, что не пятнадцать, а все сто пятнадцать прочитал.

— В общем, не вижу я пока в тебе первого сенешаля. А вижу болтуна и скомороха.

— Виноват, ваша светлость! — Рокари Бегга уловил непритворный гнев в словах повелителя и струхнул не на шутку.

— Смотри у меня. Этого храмовника — куда-нибудь в храм и пристрой, на лечение, хотя он здоров как тургун и наверняка через денек оклемается. Ну, все одно, чтобы там перевязали, лекарствами попотчевали. Денег оставь, потому как своих у него наверняка негусто, иначе зачем бы им дорожными поединками промышлять? Трофеи от этих двоих продай, и из этого заплати монахам. Не хватит — из моей казны возьмешь, но — в меру, под отчет. Далее. Как он очухается — поговори с ним, чтобы он, если захочет, шел ко мне на службу. Объяснишь условия. Коли согласится — пусть ждет поблизости, я с ним поговорю на обратном пути. Тоже денег оставь, если понадобится. Какого он Храма воспитанник?

— Храма Земли. Вообще-то он дворянин из рода Ульвия, но от родового имени отказался.

— Земли? О, почти наш, можно сказать. Да и хрен с ним, с его именем, был бы воин. Одним словом, ты понял. В подручные Керси возьми, он тоже вроде тебя весельчак, не соскучитесь на пару. Ступай. Как управитесь — догоняйте не мешкая.

В полдень Хоггроги объявил привал прямо в чистом поле, но дружина почти вся, за исключением разведчиков и кашеваров, продолжила нести службу: воины, пополам разделившись на пеших и конных, образовали правильный круг, примерно в тысячу локтей шириной, в центре этого круга маркиз беседовал со своим мечом.

Даже самые зоркие увидели не так уж и много: расстеленная попона, на которой сидит маркиз — прямая спина, ноги калачиком, руки на коленях, неподвижен; перед ним стоит седло, на седле, как на подставке, лежит вынутый из ножен меч маркизов Короны. Солнце сокрыто за зимними тучами, но нет ни дождя, ни снегопада, ни даже поземки…

— Ты ел и пил из моих рук. Понял ли ты это?

— Да.

— Ты сыт?

— Нет.

— Я тоже понял голод и жажду твою. Готов ли ты служить мне так, как служил отцу моему, деду моему, прадеду и всем достославным предкам моим, так же верно, как я служу им, моей семье, Империи и государю?.. Что молчишь?.. Почему ты молчишь, я спрашиваю?

— Я голоден.

— Ты накормлен.

— Я голоден.

Хоггроги сомкнул глаза и вновь открыл их, раз и другой. Он вдыхал холодный воздух зимнего полдня и выдыхал облачка пара, которые тут же таяли в белом пространстве, запах лошадиного пота от седла и попоны трогал его ноздри, глаза увидели, как один из воинов охраны, пренебрегая порядком и уставом, что-то проглотил, таясь от десятского… Лошадь ржет, другие ей откликнулись…

— Ты будешь есть, когда я разрешу, ты будешь терпеть столько, сколько я сочту нужным, ты будешь видеть свет, когда я того пожелаю, и смирно спать в ножнах, если мне вздумается. Твое единственное дело и обязанность служить мне. Ты будешь послушен как раб, и верен как брат. Ты понял меня?..

Меч молчал.

Хоггроги встал на ноги, это получалось у него ничуть не хуже, чем у отца: только что седалище упиралось в попону, коленки врозь, ноги сплетены — и вот он уже выпрямляется со стремительным разворотом, не глядя, но точно подхватив меч в правую руку. Мгновением раньше седло было перед ним, почти на уровне глаз, но оно уже внизу за спиной… Р-раз, два! Еще! И еще разворот, шаг в сторону, шаг, присев в сторону, два вперед, поклон и разворот… Меч летал из руки в руку, попадал и в обе сразу: левая рука ближе к гарде, потом правая…

— Ничто у меня не болит! Ничего не онемело, и нигде не жжет! Отныне ты служишь мне до конца жизни. Ты понял, что я тебе сказал???

— Да, повелитель.

Глава 3

Молодой маркиз Хоггроги Солнышко, присягнув на верность государю Императору, получил из его рук благословение, а от государыни императрицы — был пожалован аудиенцией и подарками для матушки и жены, после чего немедленно отбыл домой, ибо курьеры принесли ему весть об очередном набеге степняков. Ничего особенно тревожного, набег и набег, но если раньше Хоггроги во всем полагался на отца, нимало не сомневаясь, что уж кто-кто, а отец его, грозный и непобедимый Ведди Малый, всегда и обязательно справится с любой напастью, то теперь рассчитывать можно было только на военную мощь собственного войска, которая, как известно по мировой истории войн и сражений, ничтожна без умелого предводителя, и на себя, который отныне и есть тот самый предводитель…

Хоггроги обоснованно полагал, что неплохо владеет мечом, секирой, луком, ножами, да и в кулачном бою он никого бы не убоялся, но всевластным полководцем, распорядителем многих тысяч жизней и судеб, молодой маркиз себя еще не проявлял… Командовал, конечно, и десятком, и сотней, и дружиной и даже войсками, в походе и в сражениях, но это все под бдительным присмотром батюшки, который всегда исправит и выручит, а вот чтобы вся ответственность лежала на нем и только на нем…

— Ходу, ходу! Обозам оставить сотню сопровождения, остальным двигаться только маршем!.. Рокари, поручаю тебе обоз, а главное — подарки от государыни!.. Остальные — за мной!

Шли ходко, но к боям не успели. Да и спешить особо некуда было: Марони Горто, поставленный наместником в уделе, надежно управился с набегом курачи, расколошматил тысячную стаю налетчиков так, что обратно, в юго-западные степи, живьем ушел один из десяти, не более того.

Хоггроги нашел сенешаля своего отца в чистом поле, на стоянке, где тот по горячим следам продолжал вершить суд и расправу над плененными грабителями. Во всяком случае, некоторые тела все еще корчились, посаженные на кол, когда Хоггроги следовал мимо них к шатру сенешаля своего отца. Дозорные не посмели предупредить главнокомандующего, ибо видели поданный им знак: из двух противоположных приказов нарушать выбирают тот, который принадлежит более слабому, его высокопревосходительство поймет, простит и не осмелится наказать.

— Ваша светлость!!!

— Сиди, сиди, дружище, сиди. Мозоли?

Конечно же, Марони Горто был предупрежден о возвращении молодого, теперь уже полноправного маркиза Короны, однако и он не ожидал, что Хоггроги помчится к рубежам, даже не заезжая домой, к матери и беременной супруге. Не ожидал и поэтому позволил застать себя врасплох, сидящего в одном исподнем, греющего ноги в глубоком тазу с горячей водой.

— Ваша светлость, я… — Марони повел бородой — пажа и старую служанку словно вихрем выдуло из шатра.

— Сиди, я сказал. И я, кажется, спросил…

— Виноват, ваша светлость! Суставы, будь они неладны, на лодыжках и в пальцах. Почти неделю спал, не снимая сапог, вот и разнылись. Вы позволите, я все же оденусь? Не то сгорю от стыда, ваша светлость!

— Давай, а я тем временем бивак обойду. Собери нам с тобой поесть, но прежде кликни командиров, доложишь мне, в их присутствии, что и как здесь было. Пока прогуляюсь — чтобы управился.

Всюду полный порядок: чистота, хороший обзор, часовые на местах… Даже навоз прибран, ни одного «яблока» под ногами. Пожалуй, близковато к холмам и к зарослям — так показалось Хоггроги при обходе, но в остальном…

— Воду где берете? Из ручья?

— Ручей под охраной, ваша светлость, по всему руслу вверх, но в основном снег и лед растапливали. А уже после розыска и дознания — и из ручья берем, попыток отравить не было.

— Хорошо, продолжай.

Хоггроги внимательно выслушал доклад сенешаля Марони Горто, затем сообщения младших командиров, из числа тех, кого Марони назначил для дополнительного отчета перед «его светлостью», несколько раз маркиз обмакивал перо в чернильницу и делал какие-то пометки в маленьком «памятном» свитке, но что он там писал и о чем — никто не знал, ибо ни одного замечания вслух из его уст не последовало. Замечания, естественно, были, и Хоггроги их высказал, но не при всех, а позже, когда они с Марони остались наедине за накрытым столом. Рыцарь Марони Горто всю свою жизнь сражался, и хорошо сражался, опыта, умений и смекалки ему было не занимать, но он покорно принял все упреки и поправки, в глубине души дивясь на то, что все высказанное молодым человеком — здраво и, главное, верно.

— Колдуны при них были?

— Четверо, ваша светлость. Такие… темная, дремучая, неграмотная деревня, ничего особенного не могут, разве что веред на близко подставленную задницу наслать. Допрошены и казнены первыми.

А с другой стороны — чему удивляться, если каждодневным учителем и наставником Хоггроги был не кто иной, как Ведди Малый, один из лучших воинов и военачальников на земле. Марони Горто в довольно зрелом возрасте принес пожизненную присягу маркизам Короны, до этого же успел повоевать в разных краях империи, так что он мог сравнивать, да, мог… Некого рядом с Ведди поставить, разве что старика Санги Бо, по прозвищу Ночной Пожар, из имперских гвардейцев… Да, был такой знаменитый воитель в прежние времена, Марони его застал, при нем служил… Но где теперь Санги Пожар, где Ведди Малый? Нет их в нынешние-то дни… Хотя быть может, молодой маркиз окажется под стать своему отцу… оно дальше видно будет…

— По одному кубку мы можем себе позволить, Марони, в честь твоей победы и моего возвращения. Можешь налить, доставай.

Рыцарь Горто собственноручно распечатал кувшин, благодарно кивнул маркизу и единым духом высосал здоровенный кубок красного вина, первый за все время боев… В военное время, в походе — всегда все должно быть сухо-насухо, Марони Горто сам нарушителей на виселицу посылал. Выпил и расплылся в улыбке: все-таки жизнь — приятная штука! Вино Марони любил, тем более, что сейчас можно было выпить на вполне законных основаниях: и повелитель разрешил, и боевые действия закончились. Теперь бы еще маркитанток сюда или одну из фрейлин из замка, помоложе… Но — увы — с бабами придется подождать до возвращения из похода, молодой маркиз очень строг на эти дела, весь в батюшку…

— Так что скажешь, старина? Почему ты не подсек их отступление с перевала? Там бы вполне хватило одной заградной сотни? Вообще бы никто не ушел.

— Ну… Ваша светлость… Не додумался. А кроме того, откуда я мог знать, что они туда побегут, а не восточнее, по равнине?

— Надо было знать. Ты что, снегопада не мог учуять?

— Гм… — Марони Горто развел руками. Может и да, не хватило чутья. Был бы кто из маркизов на месте — они бы точно погоду поняли, Марони же так не умел, а жрецам доверяться в военном деле — оно накладно и ненадежно, что толку потом — с них взыскивать… — Виноват, ваша светлость, обмишурился.

— Да не обмишурился… Ты мне тут сироту по полю не гоняй, сенешаль, на жалость не дави, не надо мне этого. Не обмишурился, действовал грамотно, а чуточку, все же, не додумал. Что — ноги?

— Ноги?.. А, я уже и забыл, ваша светлость. Поболели и перестали.

— Ладно, допьем, и иди спать, отдыхать, в воде суставы греть и так далее, завтра домой возвращаемся. Наполни себе еще, опрокинем, а то я свой не допил, не успел за тобой, не выливать же теперь.

Марони с благодарностью взглянул на повелителя и без лишних слов опять наполнил свой кубок до краев.

— За войну и за воинов, живых и павших!..

Зима не вечна — это вам не война по южным границам Империи, зима всегда рано или поздно заканчивается, уступая место юной и свежей весне. Хоггроги более всего любил лето, однако жаловал и весенние денечки, такие, например, как сегодня…

Где должен проводить свободное время молодой дворянин, если он не на войне, не на охоте, не на приеме у государя, не на веселом пиру, не в объятьях возлюбленной супруги (или просто возлюбленной)? Правильно — на кузнице.

С тех пор как на плечи Хоггроги легла вся тяжесть владения маркизатом, ему уже нечасто доводилось сбегать сюда, где меха нагоняют воздух в гудящее пламя горна, где молоты звенят по наковальням, где искры то и дело пытаются прожечь кожаный фартук или пристроиться за шиворот… Только ты утихомирил западных варваров, подсчитал распашку на полях, разметал со стола челобитные, доносы и жалобы, да только собрался на кузню — хвать тебя курьер от заградных войск на южном побережье: пираты высадились здоровенной флотилией, стало быть, опять на коня и вперед!.. Только ты придумал новый способ закалки лезвия с одновременным отпуском обушка — гонец: сель смыла деревушку возле Гномьей горы, в соседних селениях паника, беженцы по дорогам… Самому надо ехать, помогать беженцам едой, деньгами и плетьми…

Сегодняшнее утро — благословенное: весенний дождь зарядил с утра, все дела к празднику загодя переделаны, на рубежах, горных, водных и степных, раньше чем через трое-четверо суток никаких военных событий не ожидается — что бы и не отдохнуть, пока до пира далеко?

Хоггроги попеременно старается за молотобойца и за главного кузнеца, хочет выковать простой дамский кинжальчик, но чтобы с узором и самых высоких свойств: прочный, острый и не хрупкий. Для рукояти у него уже припасен драгоценный рог от ящера-троерожки: два больших рога пойдут главному ловчему в запасники, он из них велит сделать лучшие на свете охотничьи рога, а костяной воротник обещан в храм Земли, под алтарь… Легенды гласят, что раньше из-за бесконечных стад этих троерожек травы и почвы было не видать, а ныне ящеры эти — даже на теплом севере большая редкость.

Весело махать молотом и подстукивать молотком-указкой, покрикивать на подмастерьев, вздувающих меха, советоваться с древним Зогой, кузнечных дел мастером, который еще деду его служил…

— Что опять такое?..

Посыльный забежал в самую кузню, показывая, что дело важное и неотложное, и теперь стоял в глубоком поклоне, ожидая вопроса. Куда деваться высокородному властителю от забот своего удела — ну, спросил.

— Ваша благородная супруга, ее светлость маркиза Тури, просит сообщить, что она стоит под дождем и ждет решения вашей светлости…

— А-а-а!.. Досадистые боги, всем вам по изжоге! Забыл!.. – Хоггроги утер платком вспотевшее лицо. Это-то еще ладно, это даже хорошо. Как же он мог забыть, что обещал показать Тури ближайшую ковку? Женщина в кузнице — плохая примета, но сие никак не касается маркиза Короны и его дражайшей половины, ибо он здесь главный, а вовсе никакие не приметы и не суеверия. — Зови скорее, не томи ее под дождем, а уж я жду — передай — с самого утра…

Здесь Хоггроги лгал с легкой душой и ни малейших мук совести не испытывал: да, забыл случайно, однако искренне рад ее приходу и старается здесь как раз для нее, ей подарок готовит, своими руками кует.

Хоггроги не успел отдышаться, как в открытом проеме кузницы показалась его супруга. Была она очень молода, даже юна, тридцати лет, как и Хоггроги, ростом — ему под мышку, однако же, так хорошо сложена, что даже слегка располневшие бока не мешали Хоггроги смотреть на нее с восхищением и жадностью.

— Что же ты, дорогая, не выбрала более погожий день для визита сюда? Вон как льет, а тебе нельзя простужаться, ты ведь теперь не одна! — Хоггроги выразительно подмигнул на ее уже заметный животик и засмеялся.

Тури нарочито жеманно улыбнулась и поклонилась в ответ:

— Дождь? О нет, дорогой мой супруг и повелитель, даже буря, град и землетрясение не остановят меня в моем стремлении всюду следовать за моим сюзереном, а кроме того — верный Керси держит надо мною зонт, и я ничуть не промокла!

— Керси… Керси правильно поступает, что держит над тобою зонт, защищая от слякоти, да только не гоже воина, будущего рыцаря, заставлять… — Хоггроги поразмыслил, выбирая дальнейшие слова — за дамами зонтики носить!

— Вот как? Да, это могла бы сделать одна из моих фрейлин, но только я боюсь, что мой грозный супруг вконец бы разгневался, видя большое количество женщин в кузнице, которая, наряду с обеденным столом, одна из важнейших святынь мужского мира. Поэтому я и осмелилась опереться на крутое плечо надежнейшего из твоих рыцарей.

Хоггроги расхохотался и подмигнул розовому от смущения пажу, невысокому и щуплому из-за крайней молодости лет.

— Победила, сдаюсь, но он пока не рыцарь. Керси, между прочим, я как раз удивлялся твоему отсутствию. Засучи или отстегни брыжи, манжеты с рукавов, да раскатай, расправь угли поточнее, шлак прими; сейчас у нас будет очень важный отрезок ковки. Дайте ему важень!

— А что именно ты делаешь, мой повелитель? — Большие карие глаза маркизы Тури распахнулись и вспыхнули, не в силах вместить все бушующее в них любопытство: на ее памяти никто и никогда из рыцарей не разрешал женщинам появляться в таком месте, даже когда жены и дочери кузнецов-простолюдинов приносили своим близким обед и ужин, им не позволялось подходить к воротам кузницы ближе, чем на полсотни локтей… Вот и сейчас живущий при кузнице старик Куфо, жрец храма бога Огня, смотрел на маркизу исподлобья и неодобрительно тряс седыми космами… Однако Хоггроги Солнышко любил сам принимать решения, он его принял — и что ему после этого домашний жрец и даже его бог?

— Я? Разогреваю вот эту вот стопку железных палочек… И проковываю их в единую плитку… Вот так! Вот так! — Маркиз выхватил клещами четыре воедино стиснутых между собою, добела раскаленных железных брусочка, положил на двурогую наковальню и стал бить по ним увесистым молотом. — Вот — другое дело. Пусть остынет малость.

— А зачем ты их так?.. А почему они перекручены?

— Чтобы сделать полезную вещь. Это были две пары кусков разного железа. Теперь внутри образуется более мягкое железо, а снаружи более твердое. С той же целью их предварительно раскаляют и каждый скручивают жгутом, чтобы магия, содержащаяся в железе, распределялась по нему как можно более равномерно, и в то же время — тоненькими слоями. Они же потом и узор лезвию дают. Сейчас подмастерье подогреет заготовку до рабочего состояния, затем зубильцем бережно располовинит вдоль, вывернет как бы наизнанку, а я опять скую в единую плитку. И тогда можно быть уверенным, что лезвие будет острым, клинок упругим и прочным. Но надобно будет узор как следует выявить, и для этого одной проковки мало… На меч еще больше потребовалось бы ковок и времени.

— Ах, так ты кинжал куешь?

Хоггроги понял, что чуть было не проговорился и поспешил схватить платок, лицо утирать.

— Вроде того. Ты бы только знала, сколько угля и песчаника железного уходит на вот этакий клинок. Теперь уже, считай, конец работы, а до этого наш старый Зога почти трое суток там при плавилке жил, железо из песка вытапливал. Хочешь мне помочь?

— О да! Да, конечно, мой дорогой!!! А как? — Маркиза Тури чуть было не запрыгала от восторга, но вовремя опомнилась и положила руку под грудь. Все окрестные дамы, с кем она поддерживает отношения, просто лопнут от зависти, узнав о ее приключении, но прыгать все равно нельзя. — Ты доверишь мне стучать по железяке вон тем огромным молотком, да?

Хоггроги захохотал, совершенно счастливый. Тем временем подмастерья, во главе со старшим кузнецом, сделали все необходимое для следующей части работ. Красный и вспотевший Керси старался, с тяжелой кочергой в руках, тоже по уши довольный, что ему доверили столь ответственное мужское дело, как поддержание правильного огненного «коврика» на столе горна и бережный подгреб его в «гнездо».

— О, ты уже присмотрела и нацелилась? Нет, дорогая, сей молот весит побольше тебя самой, вместе с будущим сыном. Ты возьмешь вон тот веничек и по моей команде будешь сметать сор и окалину с этой поковки. Я бью — ты метешь. Сметать надо будет быстро и аккуратно и только, когда я скажу. Готова?

— Да… погоди… — Маркиза вынула из сумочки на поясе тонкие шелковые перчатки и шустро их натянула. Наполовину обгоревший кипарисовый веник задорно дрожал в ее маленьких ручках. — Я готова, о повелитель!

— Фартук сначала надень, не то станешь чумазая, как Керси. Фартук госпоже!

Да, это было верное замечание: четырнадцатилетний паж, по-взрослому дорого и модно одетый, успел перемазаться в саже и в глине с ног до головы, хотя Керси это ничуть не смущало: у его светлости тоже лоб, щеки и плечи почти как у трубочиста. Камзол и штаны испорчены? — слуги отстирают, или он новое сошьет, хвала богам — родители у него богаты, да и сам он в боях трофеи добывает… два раза уже участвовал… Керси был восьмым, самым поздним отпрыском в богатом дворянском роде Талои (из этого же удела), и хотя наследство ему никак не светило, мать с отцом любили его больше, чем остальных сыновей и дочерей, баловали с детства и даже здесь добились чести для младшенького: пажом, да не к кому-нибудь, а к его сиятельству, а теперь уже к его светлости маркизу Короны! Это самый верный путь для будущего воина, чтобы стяжать на полях сражений честь, славу и богатство.

Хоггроги стучал молотком по наковальне, отбегал к горну, возвращался, опять бил, и сам, и молотобойцы помогали, однако же, при всем при этом Хоггроги умудрялся отвечать на целый град вопросов своей супруги, не пропуская без ответа ни одного.

— А почему ты в воду макаешь? А как ты определяешь, что нагрелось в самый раз? А почему у… наковальни, да?.. почему у нее роги разные? А для чего они ветер туда накачивают?

— Это не ветер, а поддув, без поддува древесный уголь очень слабый жар дает. Но, дорогая моя, самое время нам заканчивать, ибо ты вся вспотела и твое платье сейчас загорится. От искр. И дождь очень кстати закончился. И к празднику пора.

— Ай! Где, где? Зачем ты меня так пугаешь, Хогги… Ой, действительно дырку прожгло… Ну не беда. А что мы с тобой ковали сегодня?

— Одну очень интересную штуку. Я ее тебе завтра или послезавтра покажу. Что у нас на обед?

Маркиза Тури вздохнула и затараторила, в безнадежной попытке перечислить хотя бы половину всего того, что было предназначено для главного праздничного стола: ведь сегодня во всей Империи отмечают день пробуждения Матушки-Земли от зимнего сна!

— …Чур, мне с мозговой костью!

— Я ее выбирала из многих, мой повелитель, и она тебя ждет. Только не разбивай ее кулаком при гостях, это неприлично.

— Керси!

— Да, ваша светлость!

— Обедаешь с нами сегодня, заслужил. Да переоденься и умойся как следует, а то у тебя даже за ушами сажа. Ко второму колоколу не поспеешь — останешься голодным, за стол не пущу.

— Ур-ра! — Керси, восхищенный оказанной ему милостью, напрочь забыл, что он взрослый человек, грозный и сильный воин, — размахивая зонтом, вприпрыжку помчался к флигелю возле замка, к себе в покои. — Я успею!

— Хогги, а давай кузнечного жреца пригласим, отца Куфо?

— Нет. Шипел он много сегодня. Позаботься, чтобы сюда повкуснее чего прислали, чтобы и на его долю хватило. А к столу — нет, там и так от попов будет не продохнуть.

Тури наклонила голову, дабы не видно было ее покрасневших глаз… Хогги не должен знать, что она стала такой слезливой в последнее время. Наверное, это из-за беременности.

— Ты на меня сердит, мой дорогой?

— Слегка. На матушку и на тебя, но на тебя — вообще самую-самую малость. Я понимаю, что приличия, что уважение к богам, но пятеро жрецов за одним столом — это чересчур! Даже в праздник.

— Но… отец Скатис — единственный, кто напоминает мне о моем доме. Ты хочешь, чтобы я отослала его к родителям?

— Нет, конечно, птерчик! — Хоггроги умерил бас и попытался прямо на ходу чмокнуть супругу в щечку. Ему это вполне удалось, поцелуй получился громким, но несколько угольных «снежинок» переместились с его плеча на кружевной воротник маркизы. — Молись ему, молись этой своей Луа, я же не против. Но — он, который твой, — действительно один будет, да ведь еще матушка с собой четверых завезла…

— Вот видишь!

— Да, и поэтому сержусь самую-самую малость, не из-за твоего Скатиса, а за твою попытку превратить число пять в число шесть. Лучше бы я взамен ребят из дружины пригласил… Тихо, тихо, не кипятись, я же просто так сказал, для пущего сравнения! Благо, просто бы они сидели, вкушали, но ведь каждый по очереди молиться вслух затеет… Матушку я вообще упрекать не имею права, ей и так сейчас не сладко. Кстати, я ее завтра провожу лично и погощу у нее в замке денек, осмотрюсь — все ли там сделано как следует, не требуется ли чего еще?

— Да, это совершенно правильно, мой дорогой, о родителях надо заботиться. Ох, мне ведь тоже следует переодеться, я вся в саже. Это было мое лучшее платье, лучшие кружева.

— Ты??? Хм… Но тебе идет.

— Спасибо, о повелитель, однако, дамы, почтившие нас сегодня своим визитом, могут неправильно меня понять, обвинить в дурновкусии, в нищете, в неряшливости, в неуважительном отношении к гостям.

— В нищете??? А кто сегодня будет из гостей?

— Гости уже съехались.

Маркиза Тури достала из рукава тоненький свиток и сунула его в нагрудный карман кожаного фартука, в который ее громогласный супруг все еще был облачен.

— Вот полный список, сударь. Вам направо, в ваши покои, мне налево, в мои. Ванна для вас уже подготовлена, а также мыло, щетки, терки, полотенца. Хорошей вам воды, сударь.

— Погоди, Тури! Ванна-то здоровая, давай вместе! Стой! — Но маркиза, надежно защищенная стайкой хихикающих фрейлин, только ускорила шаг.

Хоггроги оглянулся — и его уже взяли в кольцо дворяне свиты, слуги, военачальники Марони, Рокари. Делать нечего, придется в одиночку подчиняться этикету.

— Заранее готовьтесь, судари мои, обед будет долгим, нудным… Однако сытным. Ступайте все в большой зал, там кресла, закуски, игры, картины… До ванны я сам доберусь. Где мои покои? Налево, Тури сказала?..

— Направо, ваша светлость, — с самым серьезным видом поправил его старший слуга…

С тех пор, как после смерти Ведди Малого, молодой маркиз и его супруга, послушные тысячелетнему обычаю, переселились в Гнездо, главное поместье удела, в душе у Хоггроги словно бы оборвалась еще одна золотая ниточка, связывающая его с беспечной и счастливой юностью: им с Тури было так уютно в их маленьком замке!..

Конечно же, Хоггроги превосходно знал, где расположены мужские и женские покои, отведенные для него и для Тури, ибо первые пятнадцать лет своей жизни он провел здесь, под сводами старинного замка, за это время он излазил все, от подвалов и погребов до чердаков, искал потайные ходы и секретные двери в сырых подземельях, выслеживал врагов со смотровой площадки на самой верхотуре донжона… Ни одного не засек, ни он, ни отец его, который мальчишкой тоже любил с высоты озирать пространства, ибо за врагами надо было выезжать туда, далеко, к границам удела, а окрестности Гнезда не ведали войн и сражений лет с тысячу, а то и больше…

Но однажды двенадцатилетний Хоггроги, воспользовавшись удачным мигом, сбежал от слуг и нарвался в одном из запущенных подземелий замка на какого-то полоумного нафа, одинокого и голодного, вполне возможно, что изгнанника, покореженного то ли старостью, то ли его отвратительными соплеменниками… Это была чистая случайность, ибо замковые жрецы свою службу несли исправно, на все подозрительные места накидывали защитные и сигнальные заклятья, да и нафы никогда не беспокоили обитателей замка… Но вот — случилось, и Хоггроги принял бой, вместо того чтобы просто убежать… Сквозь многочисленные трещины и щели в сводах подземелья просачивался дневной свет, очень узкими и трепетными лучиками проникал, но вполне достаточно, чтобы непроглядная тьма выцвела в полутьму, посильную человеческому глазу.

— Да, — вспомнил Хоггроги, — наф был хром, вдобавок ко всем своим бедам, и догнать бы меня не смог.

— Что вы сказали, ваша светлость?

— Ничего, это я сам с собой разговариваю. Подлей-ка еще горяченькой, распарюсь. Успеем?

Слуга сбегал к песочным часам, вернулся и зачерпнул ушат кипятка.

— Успеем, ваша светлость. Даже и в мыльню бы успели… Столько или еще?

— О-о-о… Достаточно. И не отвлекай меня, я думаю.

Наверное, наф охотился на одичавших домовых, а Хоггроги ему помешал. Главное было — не подставлять свою плоть под нафьи клыки и когти, ибо гниль и грязь на них — подлее любой отравы. Хоггроги метнул в нафа все четыре ножа, что были при нем — да без толку. С самого раннего детства он знал, конечно же, что на нафов простая сталь не действует, но… Просто захотелось попробовать. Попробовал — и остался почти безоружным, ибо, по малолетству его, ему ничего серьезнее кинжала на поясе не полагалось. Зато кинжал у него был высшей пробы, фамильный: прапрадед еще ковал, да лучшие жрецы и колдуны Империи новые и новые заклятья накладывали, слой за слоем, поколение за поколением.

Хоггроги раз отпрыгнул и другой, а на третий — нырк под когти правой нафьей лапы и пырнул его в бок. И опять отскочил. Хоггроги до сих пор был уверен, что в тот день он бы и в одиночку управился с нафом, да прибежал отец, невесть откуда почуявший опасность для своего сына. Выскочил из-за угла, огромный, горячий и бесшумный: сына затрещиной угостил, нафа мечом. Хоггроги кубарем покатился, собирая с каменного пола на праздничную батистовую рубашку плесень и полусгнившее домовячье дерьмо, а наф на месте опал беззвучно, превратившись в две осклизлые кучи.

Следом уже и караульные набежали, и Марони, сенешаль отца, весь еще с каплями соуса на бороде… Жрецы тут как тут, слуги… Ощупывали, осматривали, обтирали да переодевали… А потом, когда убедились, что цел и невредим, проводили на суд и расправу, в отцовские покои.

— А ну как он бы тебя сожрал? Ведь я мог вернуться из похода не вчера, а послезавтра, или через неделю? Полагаю, что матушка очень бы расстроилась такому обороту событий.

— Не сожрал бы небось, я ему печень уже проткнул.

Ведди загыгыкал в ответ и добродушною рукой, стараясь не задеть распухшее ухо отпрыска, взъерошил ему волосы, и так уже торчащие беспорядочно куда попало.

— Дурачок. Я, например, не знаю, существует ли у них печень, и если да, то как расположена. Где твои ножи швыряльные?..

Хоггроги виновато потупился. Грязные куски железа, извлеченные из нафьей слизи, ножами уже назвать было нельзя, до такой степени их изъела непонятная ржа.

— Не слышу ответа?

— Пропали ножи.

— Пропа-али у него. Пусть Марони лично тебе подберет, и впредь будь, пожалуйста, умнее. А теперь ступай к матушке, уж она тебе задаст как следует, уж она грозилась!..

Хоггроги выскочил из покоев отца и помчался к матери, ничуть не устрашенный отцовским предупреждением, ничего она не задаст! — И точно: мать только ахнула, заплакала в голос и прижала его к себе, вся такая пышная, самая добрая на свете, пахнущая кипарисом и мятой, а хор из приживалок и фрейлин ее свиты дружно подхватил жалобные причитания… Хоггроги тогда еще подумал, что проще было бы вытерпеть взамен две отцовские оплеухи. Но матушку он очень любил, пришлось терпеть.

— Это тебе батюшка так?

— Угу.

— Ну, не беда, все быстро заживет, своя рука — не драка. Отец суров, но всегда знает, что делает. Ухо твое уже в дороге пройдет, потому что на днях ехать вам в столицу, он тебя государыне представит, ею самою время точное назначено. Для того-то отец и с кочевниками пораньше поспешил управиться. Тсс, тише! Ты мне тут все разнесешь своими лягушкиными прыжками. Это пока секрет, не выдай меня. Хочешь вареньица?

Нет, более всего на свете Хоггроги хотелось выскочить во двор, оседлать коня и помчаться куда глаза глядят, хохоча от радости и восторга, в предвкушении путешествия, но…

— Да, матушка. Только, чур, вишневого!

Маркиза Эрриси тотчас хлопнула служанкам в ладоши.

— Конечно, конечно, мой птерчик! Ты ведь так и умчался из-за стола, толком не поев.

— Нет, я поел. И я не птерчик!

— Ничего ты не поел, я же видела, что у тебя на блюде, а кроме того, стольник мне все в подробностях докладывал… Вишневого несите его сиятельству, с пеночкой… И со сладкой булочкой, так? Давай, ты до ужина со мной побудешь?.. Вечером-то опять у нас пир горой. Устала я, хоть выжми, да куда денешься в такой праздник: уклониться от него — тут же все гости обидятся…

Да, тогда, в тот весенний день, тоже был праздник, и скорее всего тот же самый: пробуждение ото сна Матушки-Земли. Хоггроги вздохнул во всю мочь широченной груди и полез на сушу из ванной. К ноге пристал клок мыльной пены… не стряхнуть… но старый слуга ловко мазнул по ноге полотенцем, с поклоном протянул мягкое обтирное полотно… Вот и отцу, наверное, так же хорошо служил… Эх… А сегодня праздник получился двойным: внешне он — как всегда в эту пору, а неявным образом — чествование молодого маркиза, ставшего из «сиятельства» «светлостью». Такова традиция в доме маркизов Короны: прямо поздравлять неудобно, ибо восхождение сына — это всегда гибель отца, по которому скорбь у родных и близких еще не прошла, и долго, очень долго не пройдет… Но… Жизнь продолжает свой путь и никого ждать не собирается, знай поспевай за нею!..

И в третий раз прозвонили колокола, созывающие на пир. Это сигнал был общим для благородных гостей маркиза и простолюдинов, которым также полагалось обильное угощение от щедрот повелителя, но если простые люди — слуги, домашние и чужие, крестьяне, ратники, бродячие жрецы — не медля ни единого мига, ринулись к столам, развернутым и накрытым во дворе замка, то благородным господам, скопившимся в парадном зале «Гнезда», рядом со столовым залом, пришлось подождать еще… Самыми обделенными на этом празднике оказались, как всегда, лицедеи, сказители, музыканты и скоморохи: из согнали в отдельную комнату и стража бдительно следила, чтобы ни один из них не успел напиться допьяна или даже насытиться… Все будет потом, вволю будет, хоть до смерти обпейтесь и облопайтесь, а пока — терпеть и ждать своего часа, чтобы не ударить в грязь лицом перед гостями, в полную силу насладить их своим искусством…

И вот наконец четверо слуг на хорах задудели в длинные, по восемь локтей каждая, трубы: «позвали воду»!

Повинуясь этому знаку, пестро и богато одетые слуги, выстроенные вереницей, проворно засеменили в зал и там уже разошлись кто куда, согласно воле и разумению дворецкого. В руках у каждого был объемистый серебряный кувшин с теплою ароматною водой, а к кувшину серебряный же тазик, а через плечо полотенце тонкого и мягкого волокна, дабы каждый гость мог омочить пальцы и вытереть их насухо. Четверо слуг встали у главного стола, у них в руках были золотые кувшины и золотые тазики, ибо им предстояло подавать воду для омовения чете маркизов Короны и их главным гостям: матушке-вдове — пресветлой маркизе Эрриси, наместнику соседних имперских областей молодому графу Борази Лона (по слухам — внебрачному сыну Императора), редкими выездами покидающему для несения назначенной ему службы родную столицу, старому князю Теки Ду с супругою Кими Ду, двум сенешалям удела — Рокари Бегга и Марони Горто (так и непонятно было гостям — кто же из них главный теперь, кого из них выбрал молодой маркиз?), вдове барона Светлого (уже сто лет правящая госпожа своего маленького удела, двухсоттридцатилетняя старушка баронесса Мири Светлая), молодой вдове, графине Шорни из Вороньих земель (через полгода ее траур закончится — и будет она вожделенная для многих невеста: ну еще бы, с таким-то приданым!) и одному из старейших на всем юге жрецу храма Земли, духовнику молодой маркизы Тури, отцу Скатису и главному советнику и духовнику маркизы Эрриси, отцу Улинесу, и внезапно облагодетельствованному в этот день пажу, юному Керси. Керси же, весь одеревеневший и красный от гордости и стыда, молился мысленно всем богам и богиням, чтобы не выдать своего счастливого ужаса и не опозориться перед остальными высокими гостями. Краем глаза он видел отца и мать за общим дальним столом, не сводящих с него восхищенных взоров, а также и старшего брата, наследника, наверняка изнывающего от лютой зависти к пронырливому братцу-сопляку… Впрочем, зоркая и проницательная маркиза Тури поручила ему ухаживать за старенькой соседкой по столу, баронессой Мири Светлой, и Керси, занятый делом, вскоре пообмяк, стал чувствовать себя несколько свободнее и проще.

В духовный праздник все права его открывать принадлежат святым жрецам, поэтому после торжественного омовения рук зазвучали молебны: первым пустили младшего, молодого отца Маганика, жреца бога Огня, он говорил громко и нараспев, управился быстро. А за ним жрец бога Войны Ларро, отец Менарез, творил молитву, половину слов которой присутствующие не расслышали, ибо жрец грозного бога был тщедушен и тихоголос. Третьим вступил отец Домми, жрец богини Подземных Вод Уманы, он уже торопился, ибо слышал, как урчат голодные желудки и как вздыхают, не ропща, но тяжело благочестивые гости…

Все трое жрецов принадлежали к свите маркизы Эрриси, вдовы Ведди Малого и матери нынешнего властителя удела, Хоггроги Солнышко, все трое сидели на почетных местах, но не за главным столом, в отличие от старейших и почтеннейших жрецов Скатиса и Улинеса.

Отец Скатис был стар, лыс, мудр, полон учености и такта, он просто встал и с поклоном передал слово отцу Улинесу, так же, как и он, жрецу храма Земли, но еще более древнему и уважаемому.

Отец Улинес поклонился духовному собрату, молодой чете маркизов, маркизе Эрриси, всему залу, затем выпрямился и густо откашлялся. Был он весьма невысок ростом, три локтя с ладонью, годами стар, но довольно еще крепок, гладок, румянец на его щеках расплывался к шее и к лысине, а седые усы свисали через рот на голый подбородок. Отец Улинес обеими руками развел усы в стороны — и на несколько мгновений они ему подчинились.

— Такой день сегодня — Матушка проснулась! Возблагодарим же ее за все сущее! — Отец Улинес ухватил пухленькою ладонью стеклянный кубок, доверху наполненный желтым храмовым вином, выпил его досуха. — Ух! Зело ныне гостьба толстотрапезна!

И грянуло празднество!

Уж кто-кто, а маркизы Короны умели принять гостей так, чтобы всего было им вдоволь: вин, тонких и крепких, яств, вкусных, сытных и бесконечно разнообразных, всяческих забав и развлечений… А случись гостям заночевать у маркизов — то и просыпались они в тепле, в чистоте и уюте, на мягких перинах, под надежными одеялами…

Всем известно: где праздник, там и вино, где вино — там и кровь кипит: ссоры, дуэли… Вот как раз этого во владениях маркизов Короны, во время празднеств, ими устраиваемых, совершенно не допускалось. Маркизы — Ведди Малый, Лароги Веселый или еще кто, безжалостной рукой гасили пыл правых и виноватых, и далеко не всегда после их вмешательства спорящие оставались в живых. А правильнее сказать — почти никогда, если спор их вспыхивал не на трезвую голову. И жаловаться наместнику, либо государю, если доходило до жалоб, было совершенно бесполезно, ибо по высочайшему вердикту неминуемо получалось: владетельный маркиз был совершенно прав по существу дела, а виновные понесли заслуженное наказание, и семьи покойных обязаны принять на себя все фискальные и судебные издержки.

Поэтому-то на пирах у маркизов почти никогда кровавых ссор не возникало. И уж никто в этих краях не мог припомнить, ни в собственном опыте, ни по старинным преданиям, чтобы кто-то из гостей вызвал на дуэль хозяина. Во-первых, это вообще по-мужлански невежливо и признак дурновкусия, а во-вторых, лучше тогда для забияки самому надеться животом на меч: не так страшно и гораздо больше надежды остаться в живых.

Танцы, согласно моде, недавно устоявшейся при императорском дворе, были объявлены задолго до наступления вечера, почти сразу после первой перемены блюд, когда большинство гостей не успели даже начальный голод утолить. И кроме кучки ворчащих стариков, приверженцев старинных провинциальных обычаев, всем эта столичная мода пришлась по душе, особенно дамам: наряды чистые, неизмятые, завистницам хорошо видны, сложнейшие прически не испорчены, лица свежи, кавалеры сплошь трезвые и не утратившие ловкость в танцевальных движениях…

Те, кто желают соединить для себя танцы и хороший стол, также могут легко это сделать: громадный зал вместителен, накрытые столы в одной его половине, а танцующие гости в другой, стоит лишь пройти за гобеленовые перегородки, нарочно для этого установленные в преддверии празднества, и утолить возникшие жажду и аппетит, либо, наоборот, желание потанцевать.

Первая пара среди всех — конечно же, блистательные Хоггроги Солнышко с супругой, бережно протанцевавшие вместе первую половину первого танца, а следующая по красоте пара — конечно же, Хоггроги Солнышко, почтительно и плавно ведущий во второй половине роскошного Открывающего Танца свою матушку, светлейшую маркизу Эрриси.

Подав достойный пример, семья маркизов Короны скромно покинула пределы танцевального ристалища и предоставила гостям полную волю плясать и танцевать под музыку своего домашнего оркестра, одного из лучших в южной части Империи. Забот хватало, однако же Хоггроги решительно попросил мать и жену поменьше принимать участие в избытии хозяйских и хозяйственных обязанностей, предоставив это ему, а самим побольше отдыхать и наслаждаться праздником. И та, и другая не осмелились прямо ослушаться, но исподволь все же пытались командовать пробегающими рядом слугами с тем, чтобы всякие досадные мелочи и недочеты не портили пышного великолепия дома владетельных маркизов Короны.

После танцев пир вспыхнул с новой силой, хотя и до этого не прекращался ни на миг. Жонглеров сменяли скоморохи, скоморохов сказители, сказителей певцы, певцов укротители животных, со своими питомцами…

К вечеру, как это всегда бывает, гости разбились на множество больших и малых компаний, причем женщины составляли женские кружки, а мужчины — мужские.

Хоггроги в сопровождении дворецкого, стольника и двух сенешалей, очередной раз обошел, обследовал берега, острова и гроты бушующего праздника и, решив наконец, что ему тоже пора слегка отдохнуть, присоединился к мужскому кружку, состоящему из самых именитых гостей. А матушка и супруга, как и ожидалось, решили веселиться по отдельности друг от друга, но тут уж ничего не поделать, ни приказами, ни уговорами, такова жизнь…

Мужчины собрались в соседних с пиршественным залом покоях, куда слуги, повинуясь прихотям гостей, втащили громадную колоду для разделки туш, почти новую, с невыщербленной поверхностью, чисто вымытую. Добавили и огня по потолкам и стенам, так чтобы стало светло как днем.

Развлечение называлось: «щепить лучину».

Слуга клал на поле колоды узенькую зубочистку, а гости по очереди ухватывали нарочно принесенную для этого секиру и со всего маху били по колоде, пытаясь разрубить зубочистку вдоль. О-о, это была далеко не такая простая забава, как сие могло показаться на первый взгляд. Неопытный человек, с делом незнакомый, может махать секирой до изнеможения: раз, два, три… сто!.. И вот-вот уже кажется, еще чуть правее, еще самую-самую малость левее… пока рука не перестанет слушаться… — а зубочистка по-прежнему невредима. Потеряешь силу и терпение, дрогнет рука — и вот уже зубочистка перерублена поперек, а не вдоль… Да хранят вас от этого боги! Позору и насмешек хватит на год, а то и больше, все до единого соседи об этом узнают, ближние и дальние, еще и до столицы дойдет. Просто же промахнуться по зубочистке — не позор, а забава. Пока повезло только молодому графу Борази Лона: самый бочок отщепил он от зубочистки расчетливым ударом, с волосок толщиною, но — вдоль, и все-таки отщепил, все честно.

— Сударь, мы даже и не сомневались, что столица способна порождать воинов не худших, а много лучших, нежели в нашем захолустье. Поздравляю, с меня приз! — Хоггроги осторожно хлопнул по плечу имперского наместника, и никому, включая графа, в голову не пришло удивиться подобной фамильярности, проявленной к предполагаемому отпрыску самого Императора, ибо маркиз Короны ровня ему, не ниже ничуть.

— Полно, полно вам, сударь, смеяться! Если бы я видел, что вы смотрите на мои потуги — я бы и поперек рубанул бы от смущения, с меня бы сталось…

— Ну уж…

— Уверяю вас. Но — не угодно ли попробовать и вам? Вне очереди, так сказать, на правах хозяина?

Хоггроги попытался отнекиваться, но гости дружно заголосили: просим, просим!

— Ладно. Это, что ли, орудие рубильного труда? — Хоггроги повертел в руках секиру, наморщил нос, потом губы… укоризненно покачал головой в сторону слуг, словно пеняя им за качество принесенной секиры, и вдруг, почти не глядя, взмахнул стремительно вверх и вниз левою рукой: чок! Гости ахнули: зубочистка расщепилась вдоль, на почти равные половинки. Хохот и восторженные крики наполнили комнату до краев и выплеснулись в соседние покои.

— Маркиз! Сударь… Просто нет слов! У нас в столице только и разговоров, что о чудесах, которыми изобилует белый свет, там, вдали от наших простых и скучных будней, и в том числе — слово дворянина — непременно речь заходит о маркизах Короны, однако, одно дело слышать, а совсем другое — собственными… Это искусство, сударь.

— Довольно, граф! Вы меня незаслуженно перехвалите, в то время как вы и сами способны поучить меня обращаться с мечом и секирою… Эх, вот если бы при мне была моя собственная… Недавно мне ее гномы прислали, я им заказывал… Тогда бы можно еще было говорить о каком-то искусстве…

Взрыв хохота потряс своды замка — народу тем временем сбежалось множество, стояли вплотную, почти не разбирая уже сословий. Хоггроги недоуменно оглянулся, ища причину всеобщей веселости… Народ слегка расступился, чтобы всем было видно: перед маркизом стоял коленопреклоненный Керси, паж, на вытянутых руках которого, на длинном и узком подносе, убранным шелковым покрывалом, лежала секира маркиза. Сорванец, догадавшись наперед, уже успел сбегать в дальние жилые покои, договориться с охраной, договориться с дворецким — и вот он уже здесь!

Хоггроги помолчал несколько мгновений и рассмеялся: не на что сердиться, если поглубже подумать, паж ведь не помышлял о плохом, юность всегда порывиста и легкомысленна, ей чужая похвала слаще золота.

— Я же тебя сегодня освободил от службы, сударь паж? За свой стол посадил… Сам полагал отдохнуть…

— Нет уж, сударь! Никак нет! Я, граф Борази Лона, скромный слуга Его Величества, своими ушами слышал, как вы обещали мне и уважаемым гостям… Они все здесь и не дадут соврать!

Крики и смех в замке переросли в жалобный, упрашивающий рев: просим!

— О, мой повелитель! Все, что я могу, это присоединить скромный свой голос ко всеобщей просьбе! — Маркиза Тури осторожно преклонила колени рядом с пажом, но несмотря на смиренность слов и позы, в глазах ее плясали озорство, бесстрашие и веселье.

— Гм… Во-первых, немедленно поднимись с колен, друг мой… А во-вторых… Так. Пространство мне. Шире круг, я сказал. Еще огня!

Хоггроги Солнышко взвесил в руке секиру, левой ладонью дал понять зрителям, чтобы отодвинулись дальше, замер… и пошел по кругу, не сводя глаз с огромной колоды. Сделал он три полных круга, после чего остановился и скомандовал:

— Предмет!

Принесли зубочистки в серебряном стаканчике. Хоггроги наощупь вынул одну и бросил, с деланной небрежностью, на еще ровную, но уже иссеченную поверхность разделочной колоды.

— Я согласился единственно затем, чтобы наглядно показать отличие боевой секиры от мясницкого топора. Батюшка мой, Ведди Малый, учил меня всему, и я надеюсь не подвести его светлую память.

Хоггроги расставил ноги чуть шире обычного и одновременно потер подошвами сапог влево-вправо по узорному полу, выложенному из широких дубовых плиток, словно бы дополнительно укрепляясь на нем. Секира в правой руке медленно качалась, вверх… вниз… в сторону… в другую… Зрители даже дышать старались потише, только из глубин замка доносились звуки музыки и веселые выкрики гуляк, не сообразивших присоединиться к зрелищу…

Хоггроги в последний раз качнул секирой и вдруг подбросил ее к самому потолку, локтей на восемь над головой. Секира кувыркалась не спеша, строго в одной плоскости, вот она летит вверх, вот замерла на один неуловимый миг и пошла вниз.

Чок! И общий выдох, больше похожий на стон: что там???

Задние зрители нажимали на передних, те, в свою очередь, упирались, расставя руки в стороны, дабы никого не пропустить вперед себя… Кольцо сомкнулось, и оглушительный рев сотряс — если не стены, то воздух в стенах древнего замка! Секира торчала, воткнутая в колоду, а по сторонам ее лежали две половинки зубочистки, расколотые вдоль!

— Да пропустите же!

Наконец раздраженный взвизг князя Теки Ду возымел действие и зрители расступились, уступая место возле колоды тщедушному старцу и его супруге, столь же ветхой и подслеповатой.

Князь долго тряс головой, потом двумя руками оперся на посох и принялся откашливаться.

— Да… Есть еще воины на свете, не до конца перевелись… А все же твой прадедушка, сударь мой Хоггроги, маркиз Гефори Тургун, пуще делал: подбросит, бывало, секиру, а она летит, верхним кончиком нацелена… — Князь прочертил по воздуху трясущимся пальцем. — Упадет наискось, воткнется да пришпилит зубочистку-то, насквозь ее самым кончиком и проткнет, не разрывая зубочистки, не уваливаясь сама. Вот как прежде умели, сударь Хоггроги! Но и ты хорош, дай, я тебя обниму.

Хоггроги Солнышко с сожалением выпустил из своей ладони пальчики жены и глубоко поклонился старому князю и княгине, прежде чем раскрыть объятия:

— Так ведь то был прадед, и было ваше время, эпоха великанов! Спасибо вам, светлейший, и пусть древние времена и те, кто их помнит, никогда не уходят от нас!

Глава 4

Что может быть скучнее, чем тупо стоять и позировать художнику для поясного портрета???

Хоггроги хотел было подумать: «Что может быть глупее…», но вовремя вспомнил, сколько раз он прохаживался, то и дело останавливаясь, вдоль длинной галереи картин и с каким жгучим интересом всматривался в образы своих предков, далеких и близких… Изучал одежды, головные уборы, пытался даже сопоставлять — насколько похожи были его родные по мужской и женской линии, дед с бабкой, или прапрапрадед с прапрапрабабкой; иногда у него получалось заметить эту супружескую общность, иногда нет… Например, его родители куда больше были похожи друг на друга в жизни, нежели на полотне…

И их с Тури портреты будут висеть в этой галерее… Но для этого надобно малость потерпеть.

Хорошие рисовальщики живут не только в Океании, где прикорм от Большого Двора и от аристократических домов во сто крат щедрее и надежнее, нежели в провинции, вовсе нет; большинство придворных ваятелей, сказителей, музыкантов и рисовальщиков как раз не в столице родились, и не в передних Дворца проявлялся и развивался их талант, но Тури для надежности решила выписать столичного, самого лучшего, самого прославленного, и Хоггроги, конечно же, не возражал, он никогда не спорил по мелочам со своей дражайшей половиной… А в серьезных вопросах — она никогда не спорила, полагаясь всецело на его решения.

Мода на фамильные портретные галереи родилась — как это и положено моде — при Дворе, а оттуда уже распространилась по всей Империи. Тысяча лет прошла с тех пор, изрядный срок, но родовитые дворяне все равно тяжело вздыхали, досадуя, что их благородные предки могли бы и раньше догадаться — увековечивать в камне и на холсте не только гербы, но и образы свои… Чтобы хотя бы в этом не смешиваться лишний раз с толпою безродных выскочек… А так — приходилось опираться лишь на письменные и изустные предания, подтверждающие древность и чистоту рода.

Каков он был — Тогги Рыжий? Ну, рыжий, понятное дело. Ну, крепкий, видимо, ибо мужчины их рода — все далеко не хлюпики. Бородатый, скорее всего, поскольку далекие предки, маркизы Короны, сплошь носили бороды, Лароги Веселый первый поломал эту традицию…

Хоггроги не застал деда, просто не помнил его, хотя маркизу Лароги весьма посчастливилось: он успел увидеть внука своего и даже пару раз потетешкать хнычущего младенчика в своих лапищах… Повезло. Подобные отклонения от обычая случались у них в роду: несколько раз деды дожидались рождения внуков, а однажды, тысячу с лишним лет тому назад, как гласит семейное предание, Мигури Хвощ родился, дорос до памяти и запомнил на всю жизнь своего деда, Артуки Белого… Трижды за два тысячелетия маркизата с юными наследниками происходили гибельные несчастья, однако каждый раз ее светлость, супруга здравствующего маркиза Короны, оказывалась способной снова зачать дитя, конечно же сына. Но если с отпрыском все было в порядке — боги никогда, ни единого раза за всю историю рода не дарили чету маркизов еще одним ребенком: древнее заклятье сидело крепко, не сбросить его ни молитвами, ни столетиями… Случались и разводы… Крайне, крайне редко: в роду маркизов не жаловали семейные дрязги.

Именно с дедом Лароги Веселым, из всей длиннющей вереницы предков, наблюдалось у Хоггроги самое явственное внешнее сходство. По крайней мере, так утверждали все, знавшие старого маркиза и так показывал портрет, сотворенный модным столичным рисовальщиком той поры, имя которого уже ничего не значило для Хоггроги и его современников…

Дед по-своему сумел выделиться из своих предков, добавить свой росчерк в длинную летопись легенд Императорского Двора и обрести негласную, но долгую и горячую благодарность доброго десятка аристократических домов столицы…

Так случилось, что дворянин поссорился с дворянином, публично и горячо. Обычное дело — дуэль, тем более из-за женщины. Но другой дворянин, приятель оскорбителя, попытался пригасить вспыхнувшее пламя, взвешенными и разумными доводами склонить противников к примирению… Слово за слово — в итоге пламя превратилось в пожар, и вот уже восемь человек с одной стороны готовы вступить в смертельную схватку с равным количеством противников, представляющих другую сторону…

Лароги попал в эту катавасию случайно: то ли толкнул, проходя мимо, кого-то из секундантов, то ли на ногу ему наступили… Он был в столице с докладом государю об обстановке на границе, поведал о гибели отца на поле боя, принял от Его Величества титул «ваша светлость» и уже собирался уезжать… Но вот, так совпало, что случайным движением он как бы выступил за одну из сторон против другой и немедленно получил вызов с приглашением на место схватки. Задиры знали, кого они вызывали, понимали, как это опасно, воистину гибельно — биться против маркиза Короны, однако еще более гибельным в придворной жизни было бы струсить и поджать хвост… Тем более, что и у противной стороны были кое-какие козыри в рукаве…

Шестнадцать человек собрались, чтобы разрешить с оружием в руках вопросы чести, и было это совсем рядом — камнем докинуть — с дворцом государя Императора…

Стороны сошлись в первой схватке и отхлынули, оставив на земле четыре мертвых тела… И опять сошлись, но на этот раз не в две волны, налетевшие одна на другую, а как бы в два клина, где во главе каждого из них шел сильнейший.

Семерку уцелевших возглавлял, конечно же, Лароги Веселый, а пятерку противников, потерпевших больший урон, вел знаменитый воин и дуэлянт, некий Санги Бо. Санги Бо к тому времени был еще молодой, но уже очень опытный и умелый рыцарь, поражений до сего дня не знавший. Вот и сейчас он не собирался пополнять собою павших на поле боя…

Два воина — оба пешие, без секир — двинулись друг на друга, в то время как остальные образовали обратные полукольца, с тем чтобы броситься в сечу, как только бой предводителей закончится.

Сверкнули клинки, посыпались искры от них. В руках у Лароги был знаменитый меч маркизов Короны, но и Санги Бо бился отнюдь не кочергой и не рыбьей костью: его облегченный двуручный меч хоть и кован был людьми, а не богами, но сумел выдержать даже прямое столкновение с клинком божественного происхождения.

Первая схватка не принесла победы и крови никому из дуэлянтов, однако и того и другого не долго ждать: бои на мечах всегда скоротечны, особенно, когда дерутся мастера. А уж если эти двое взялись за дело…

Санги Бо имел представление о противнике и в полную силу применил свою неповторимую манеру боя: он ни секунды не стоял на месте, все было в непрерывном движении — руки, ноги, меч, туловище, голова, пар от дыхания и даже зрачки, причем неопытному взгляду казалось, что все эти движения рассогласованные, словно всяк предмет, даже тени от предметов, сами по себе движутся, ноги — отдельно от туловища, руки — отдельно от меча… Но Лароги, несмотря на юность свою, был ничуть не менее искушен и сведущ в боевых искусствах, он ясно видел и хорошо понимал сие смертельное рукотворное волшебство, направленное соперником против него, и сделался предельно внимателен. Сам Лароги был скупее в движениях, только кончик его меча с коварною простотой покачивался, приноравливаясь к текучим маневрам Санги Бо.

Удар, удар — оба опять отскочили невредимые, и одно это уже было невероятным для зрителей, взыскательных ценителей и знатоков. Санги Бо сместился вправо, потом влево, весь излучая угрюмую силу и уверенность в победе, он готовился нападать, ему не страшен и не опасен был меч маркизов Короны. Однако, если кто-нибудь из смертных сумел бы заглянуть ему в душу, он бы увидел смятение и затаенный ужас: впервые нашелся человек, не только устоявший в поединке против его всесокрушающих атак, но и едва не убивший его самого… И если бы не камешек под сапогом у этого верзилы-маркиза… Несмотря на холод осеннего дня, Лароги вспотел так, что струи пота по его спине едва не журчали, подобно летним ручьям у Гномьей горы: еще бы четверть мгновения — и некому было бы возвращаться в удел! И что тогда? У этого Санги Бо весьма и весьма неплохой меч, но еще лучше руки, которыми он его вертит перед самым носом… С проклятым Санги пора кончать, не то получится ровно наоборот…

— Всем стоять! Бросить оружие, немедленно!

Дуэлянты оглянулись: площадь была окружена стражей Большого дворца. Эти господа подчинялись только Его Величеству и шутить не любили: ослушание могло стоить жизни кому угодно, от принца крови до духовника Ее Величества, что однажды и случилось по ошибке в сумраке дворцовых покоев.

Но аристократы — вся дюжина уцелевших дуэлянтов как на подбор состояла из родовитейших дворян — и не подумали выполнять приказания каких-то там привратников…

— Продолжаем, судари, после будем глазеть по сторонам… — Санги Бо крикнул, и все согласно кивнули, готовые броситься в последнюю общую схватку, ибо зов чести сильнее, нежели указания болванов в ливреях…

— Стоять!!! Во имя Империи! Ослушание любого из вас будет приравнено к злоумышлению на Государя Императора!

Это уже было совершенно иное дело. Нарушать правила и указы — во славу чести — это одно, а творить бесчестье — совсем другое. «Во имя Империи». Такими словами в Империи без причины не бросается даже Стража Дворца. Надо подчиняться, ибо в этом случае бесчестье — как раз ослушание.

— Мечи, секиры, булавы, кинжалы, стилеты, кнуты, швыряльные ножи и все остальное убойное оружейное имущество — на землю. Построиться в шеренгу.

— В шеренгу? Может быть, вам еще сплясать по-деревенски? Или объясниться в любви? — Юный князь Та Микол подбоченился и захохотал, остальные дуэлянты, бывшие противники, теперь уже объединенные в общую судьбу, тоже рассмеялись. Все они безропотно поснимали с себя и побросали в общую кучу оружие, но строиться в шеренгу? Да пусть лучше их на месте убьют.

Командир стражи осознал, что хватил лишнего с приказами.

— Хорошо. Дайте слово, судари, что не попытаетесь напасть на стражников, либо совершить побег, и тогда следуйте за мною, вместе, в вольном порядке, незакованные и несвязанные. Убитых подберут и доставят куда надо, люди уже вызваны. Но прежде вы все должны продиктовать имена убитых и ваши имена мне на свиток, чтобы я мог полностью выполнить личный приказ Его Величества.

— Личный? Даем такое слово. Так?

Все дуэлянты подтвердили обещание маркиза Лароги, и лишь неугомонный Та Микол спросил, предварительно кивнув:

— И куда нас теперь?

— Сначала в кордегардию, а потом Его Величество решит — куда. Он из окна видел ваши подвиги и лично попросил меня прибыть на место, дабы утихомирить вас.

— Ого. Наше дело дрянь судари. Хуже некуда. — И опять все согласились, включая начальника дворцовой стражи, на этот раз уже со словами Санги Бо.

В кордегардии им выделили свободный угол, где они и стояли, дожидаясь, пока начальник стражи дворца обменяет у Его Величества доклад о событии на участь для виновников событий. Вдруг в кордегардию вбежал страж и стал что-то шептать заместителю начальника стражи. Тот выслушал, попросил подойти дежурного жреца, и они вдвоем довольно долго о чем-то совещались, то и дело подзывая, видимо для объяснений, прибывшего стража. Затем они приблизились, все втроем, к арестованным дуэлянтам.

— Сударь Лароги Веселый, ваша светлость маркиз?

— Да, я.

— Соблаговолите оказать нам услугу, ибо ваш меч… При попытке забрать его с места преступления…

— С места дуэли, вы хотели сказать?

— Так точно, прошу прощения. — Заместитель начальника стражи едва заметно улыбнулся, давая понять, что охотно принимает поправку. С одной стороны он на службе, а с другой — такой же дворянин, как и все присутствующие. — Короче говоря, один стражник убит, а другой серьезно покалечен, при попытке взять ваш меч в руки. Не могли бы вы одеть ваш знаменитый волшебный клинок в ножны, дабы нам не нести ненужных потерь в мирное время? Мы также надеемся, что вы не сочтете нашу просьбу освобождением от данного вами слова… Ну… вы понимаете… насчет содержания под стражей…

— Не сочту. Помогу. Но и вы, сударь, позаботьтесь о мече как следует, ибо у меня без него сердце не на месте.

— Будьте покойны, сударь, и следуйте за нами.

Сказать, что Его Величество пребывал в дикой ярости — это было бы сказать ровно половину правды. Вторая же половина заключалась в том, что Император вознамерился предельно сурово покарать наглецов.

— Решено: казню.

— Ваше Величество!..

— Что — Ваше Величество? — Император гнусно оскалился во все оставшиеся зубы и вперил прищуренный взгляд в своего канцлера, стоявшего на коленях перед скамейкой. Оба пребывали в дворцовой оранжерее, где Его Величество любил разбирать дела, а также и находить отдохновение от бесконечного количества забот, гнетущих царственную выю.

Несмотря на прямой вопрос государя, канцлер убито молчал. Почти двое суток, которые император посвятил разбору дела и обдумыванию меры наказания, канцлера осаждали высочайшие родственники арестованных забияк, донимали его самого, его жену, друзей, домашних жрецов, сыновей, беспрерывно, не скупясь на угрозы и обещания… До этого мига канцлер еще надеялся на что-то, но старик сказал: решено…

— Что молчишь? Сколько они тебе посулили, родственнички?.. Канцлер, я ведь спросил…

— Ни посулов, ни угроз, Ваше Величество, я не считал и не считаю. Руки и помыслы мои всегда чисты.

Оба собеседника с легкой душой выдержали эту обязательную ложь и опять замолчали ненадолго.

— Я тебя тоже когда-нибудь казню за твои враки. Понимаешь, Зути, это ведь только начать им потачку давать… Сегодня они на моих глазах рубились, завтра начнут выискивать в своих родословных права на трон, послезавтра пошлют меня за вином, когда у них в горле пересохнет…

— Ваше Величество…

— Да вот, мое величество. Сам суди: даже в мелочи, даже причину дуэли, я имею в виду первопричину, из-за которой этот тупой ящер Манаки Рун вызвал не менее тупую рептилию Гари, барона Желтой Реки, или как они там зовутся…

— Золотой Реки, Ваше Величество.

— Все одно. Первопричину дуэли не объяснил никто. Я спросил… Я! Его Величество Император! Сюзерен и безраздельный повелитель ящер знает какого количества земель и уделов! Прямой потомок чуть ли не половины всех имеющихся богов! А они не ответили! Каково???

— Честь дамы, Ваше Величество, дворянская честь… Вы бы и сами запрезирали бы того, кто не выдержал бы и…

— И что с того? Ну, запрезирал бы. Но разве не высшая доблесть для подданного — выполнить приказ государя даже под угрозой всеобщего презрения и осмеяния?

Канцлер довольно заметно поежился и не решился отвечать ни в ту, ни в другую сторону. Живя при дворе всю свою долгую жизнь, он слишком хорошо знал истинную цену совести, чести, любви, дружбе, данному слову, ибо выше головы навидался предателей, наушников, святотатцев и клятвопреступников. Он и сам того… весь в пятнах, что называется. Да и Его Величество Месори Первый, чего уж греха таить… Но вздумай его сын, любой из его сыновей стяжать подобную «высшую доблесть» во славу государя — казнил бы мерзавца на месте своею рукой, и рука бы не дрогнула, и сам после этого, безо всяких раскаяний, лег бы на плаху или сел бы на кол.

— Думаю, Ваше Величество, из-за женщины поссорились, как всегда. Люди все молодые, кровь кипит…

— Бурлит, угу… Слышал я эту чушь, сто тысяч раз. Ну, пусть так. Ты вот что мне объясни…

— Да, Ваше Величество?

— Это был не вопрос, это я почти сам с собой разговариваю… Когори Тумару. Что скажешь о нем?

— Младший сын, четвертый сын принца Ули… Благородный дворянин. Я не придаю значения слухам о его происхождении, Ваше Величество…

— Мне плевать на дальнее кровное родство с бастардами, канцлер! Если ты на это намекаешь… В конце концов, все мы когда-то произошли от смердящих, немытых и нечесаных варваров и крестьян… да простят меня бессмертные боги, мои предполагаемые предки… Но почему он, видя меня в окне, меня! — не только не остановил своих товарищей, не устыдил их, но и сам продолжал держать обнаженный меч, да еще и нагло улыбался при этом! Канцлер, он смеялся мне в лицо!

— Ваше Величество!.. – Канцлер уже выслушивал государево негодование по этому поводу, и у него имелся достойный ответ, ибо злосчастный Когори Тумару был близорук, он не то что государя в окне, он само окно рассмотреть не мог… Но как об этом сказать? Если прямо сейчас — то и упрямого канцлера казнят на горячую руку, с государя станется. Вот у кого кровь-то кипит и бурлит…

— Помолчи, мой канцлер. И подготовь на завтра… Нет, на послезавтра, на будний день, казнь всех двенадцати. Это благородные люди, славные имена, позорить не будем. Всех на плаху.

— Ваше Величество…

— Проваливай. Я прямо тут, на скамеечке прилягу, отдохну один… Стар стал, устаю часто… Вели кастеляну подушку под голову принести.

Канцлер встал, с поклонами попятился к двери… Оставалось последнее средство, наиболее опасное из всех перепробованных ранее… Однако же, в противном случае, гнев десятка знатнейших родов Империи неминуемо обрушится — но отнюдь не на Его Величество — именно на него, на канцлера, хотя он здесь простой, ни в чем не виноватый исполнитель… И Его Высочество наследник очень выразительно посматривал… Вот как тут быть, чего больше бояться, настоящего или будущего? У самых дверей канцлер вдруг опять бухнулся на колени и пал ниц:

— Ваше Величество! Во имя Империи!

Невероятно! Наверное, никто и ни разу за всю историю Империи не применил эти грозные слова по отношению к самому Императору, во всяком случае, ни устные, ни письменные свидетельства тому не сохранились в архивах Дворца… Император, пораженный услышанным, опять принял сидячее положение и даже сунул ноги в туфли. Монаршее седалище недовольно заерзало на пригретой было лежанке.

— Это ты мне?

— Да, Ваше Величество! Велите казнить меня позорной смертью за дерзость, но…

— Опять но… Я же говорю: сорняки вольнодумства и неповиновения пустили корни во все стороны света… Ну хорошо, дойдем и до твоей казни, коли сам нарываешься, но сначала ответь: что, неужто есть на свете нечто более важное, нежели моя воля и мое радение о судьбах Империи?

— Да, Ваше Величество! — Канцлер брякнул и заторопился продолжать: — Это судьба Империи и всей Вашей династии, во главе с Вами! Без все этого — нет жизни на белом свете!

Его Величество захрустел и заскрипел суставами, встал и кое-как сложил руки на жирной груди. Был он весьма умен и в меру образован. Да, за долгие годы царствования отвык от возражений и отпоров, но беспечнее не стал и остроту ума сохранил… Жизнь на белом свете — она такая… Была до его династии и будет после. Главное, чтобы сие случилось как можно позднее.

— Излагай, что у тебя? Все мы, как говорится, слуги Империи, а я среди них самый усердный. И подойди.

Канцлер вскочил с колен — тоже хрустят, не мальчик — и рысцой вернулся к скамейке.

— Верховный жрец храма Земли, пресвятой отец Пекки, а также четверо его ближайших сподвижников во храме просят принять их челобитную…

— Все по тому же поводу?

— Да, государь.

— Кажется, послезавтра я буду рубить головы бесконечному количеству подданных, штатского, военного и духовного сословия… Их-то кто купил?

Канцлер убежденно помотал головой.

— Я их выслушал предварительно, Ваше Величество. Знамения нехороши.

— А почему раньше молчал про поповские знамения?

Канцлер в ответ только выразительно моргал красными от страха глазами, надеясь на догадливость и понимание Его Величества.

Сказать раньше, когда еще не все заступные средства израсходованы — это все равно, что играть с тургуном в догонялки в чистом поле, ибо государь не жаловал Верховного жреца, глубоко ненавидел его и ждал только смерти престарелой государыни, своей уважаемой матушки, чтобы разделаться с ее любимцем и духовником. А матушка никак не могла выпросить смерть у богов, жила и жила. Вполне возможно, что Верховный жрец выпрашивал жизнь для нее у тех же богов и делал это более горячо и умело. Скажи тут, напомни лишний раз, попробуй… И если бы не чрезвычайность…

— Насколько нехороши эти знамения?

— Предельно нехороши.

— И что в них? Ну не Морево же из-за этой жалкой кучки обормотов может начаться?

— О Мореве они ничего угрожающего не говорили, уверяют, что в ближайшие сто лет сего не предвидится, а только о судьбах династии. Боги гневаются. Так эти жрецы говорят.

— Знаешь, Зути, я склоняюсь к мысли, что вполне готов выдержать и преодолеть гнев богов, направленный в мою сторону, ибо дерзость и непослушание таят в себе гораздо большую угрозу для судеб моей династии, нежели…

— Они в белых смертных повязках, мой государь, все пятеро, с утра стоят на коленях и молят только об одном: перед смертью встретиться с вами.

— Надо же, герои. А ты молчал. Молча-ал, канцлер, выгадывал, ветер ловил. Вместо того, чтобы служить по чести и совести. Терпеть не могу интриганов. Таких, как ты, да! Ты мне тут не падай мордой в пыль, не надо мне этого… Называется — поспал, отдохнул. С утра так и стоят?

— Да, государь.

— Отведи их в умывальню или еще куда запросятся, а потом ко мне. Камердинера вызови прямо сюда, не хочу из тепла выбираться, здесь их приму. Ох, боги, боги, валяться вам всем на дор… гм… Скажи камердинеру, чтобы поприличнее прислал мне одеяние — святые отцы, все-таки, сан следует уважать — но не парадное и не тесное, туфли эти оставлю, они посвободнее. Прием будет таков: я, ты и эти… все пятеро. Но право голоса кроме нас с тобой только у этого вонючего нафьего выползня Пекки, остальным языки вырву, если вмешаются. Ох, боюсь — не выдержу я искушения и собственноручно приму его жертву. Стой! Сына позови. Пусть его Высочество тоже поприсутствует и молча… — молча! — послушает, как делаются государственные дела. Особо предупреди его, чтобы молчал: все что нужно — я с ним потом, с глазу на глаз обговорю…

Дело шло к ночи, а тайное совещание в оранжерее, изредка расцвечиваемое громкими богохульствами Его Величества, все продолжалось.

— Что же, святые отцы… Не могу сказать, что любо мне кое с кем из вас дело иметь, но… Будем считать, что вы меня убедили…

— Ваше Императорское Величество…

— Умолкни, святейший. Попросту говоря: заткнись, богами прошу! Ты за последние сорок лет всю мою желчь в мою кровь выпустил, святейший! Я только что недвусмысленно и вслух признал вашу правоту, лично убедился, что в ваши знамения ничего не подмешано умелой человеческой рукою, но это отнюдь не значит, что… История знает тысячи несбывшихся знамений и предсказаний, и это мы также должны учитывать. Давайте двигаться дальше, давайте искать, в ком из этих драчливых птеров сидит причина сих пророчеств? Будем перебирать по очереди. Мертвых сразу отодвинем, ибо они мертвы, и из-за них знамения бы уже сбылись… С кого начнем? Предлагаю с этого наглого мерзавца Когори Тумару…

Когда Его Величество брался за работу — удержу ему не было, равно как и пределам его выносливости. Не менее часа посвящал он изучению всего, что касалось каждого участника дуэли, и когда очередь дошла до маркиза Короны, за окном уже собирался брезжить рассвет. Канцлер был весь собран, голова по-прежнему варила, но стоял — покачиваясь, ноги уже плохо слушались. А Его Величество — почти что свеж, только голос осип.

— То есть — это как??? Что значит — не же-нат? Сядь Зути, я приказываю, надоели твои пляски. Все садитесь, этикет обождет.

Его Величество принялся считать про себя — сколько времени понадобится, прежде чем его подданные выполнят приказ, идущий вразрез с вековыми обычаями двора? Император заранее знал, что ему не понравится ни медлительность, ни поспешность в выполнении этой его прихоти, однако все присутствующие тоже были не лыком шиты: замешкались, но ровно столько, сколько требовало приличие.

— Расселись? Так почему он не женат?

— Так точно, Ваше Величество. Холост, хотя уже есть у него невеста, третья дочь герц…

— Да чихать мне на всех дочерей… чужих дочерей, я имею в виду. То есть он не женат, а следовательно и бездетен?

— Так точно, Ваше Величество.

— Ах, вот оно что… А, святые отцы? Не в этом ли все дело? Святейший?

— Вы хотите сказать, Ваше Величество…

— Я-то знаю, что я хочу сказать. Я хочу послушать твое мнение, святейший. Излагай.

Святейший, осознавая всю серьезность создавшегося положения, послушно взялся выкладывать свои соображения, а Его Величество только мусолил в зубах истерзанный ус (одна из многочисленных дурных привычек Его Величества), да согласно постукивал ладонью по жирному колену: кажется, оба они думали в эти минуты совершенно одинаково.

Издревле повелось, что маркизы Короны служили государям этой и только этой династии, не виляя, не ища независимости или других государей, не ожидая от службы своей оказий и выгод, издревле повелось, что самым верным бастионом дворца был пограничный удел маркизов Короны. Издревле повелось, что только два дворянских рода Империи, маркизов Короны и нынешней династии государей, от начала и до сего дня, без единого перерыва, передавали в целости и сохранности свой щит и герб прямым потомкам мужского пола, старшим или единственным сыновьям… У государей род древнее, конечно же, но и у маркизов — из самых знатнейших. Издревле повелось в императорской семье считать род и герб маркизов Короны чем-то вроде самого надежного из всех надежных оберегов для своего, монаршего, рода и герба… Счастливым амулетом…

А ныне Его Величество своим приказом обрек на смерть двенадцать молодых дворян, и в том числе — маркиза Короны, единственного мужчину в роде, единственного наследника… Прервется династия маркизов — стало быть, может прерваться и… Боги именно на это намекают, если люди правильно истолковали знамения..

— Ну, хорошо. Но ведь не в одиночку же маркиз защищал наши южные границы? Какой бы там ни был клинок, пусть даже и дар бога Войны, но его одного мало, чтобы посечь в салат все эти бесконечные орды? Там у него есть крепости, города, воины, полководцы, в конце концов… Вот и сейчас: в уделе его нет, а войска несут свою службу… В крайнем случае, я пришлю туда столько войск на подмогу, сколько понадобится… А? Святейший? Канцлер, ты что скажешь?

Канцлер угрюмо поклонился.

— Вашему Величеству виднее… — Но увидев, как между усами задергалась верхняя губа у повелителя, поспешил возразить почетче. — Они все там с детства воители и полководцы, эти маркизы. И самостоятельно закрывали все границы… До внутренних областей Империи через них ни разу враги не докатывались. Ни единого разу за последние два тысячелетия. А там не простые рубежи, там вечная война. Кто еще из наших властителей удельных на такое способен? При всем уважении к полководцам Вашего Величества, я таких не знаю. И верность.

— А…»Навеки верные». Знаю, но этим девизом — его предков мои предки пожаловали. Не стану спорить, заслуженно… Где отвар? Устал. Вы трое… святые отцы… Ступайте отдыхать, совещание закончено. А твое высочество, твое святейшество, твое высокопреосвященство и ты, канцлер, потерпите еще немножко. Сейчас я соберусь с мыслями и скажу свою окончательную волю…

Слуги принесли горячий отвар, поменяли масло в светильниках — Его Величество не жаловал свечи, принесли стопку свежих салфеток и тихо удалились. За окном тускло разгорался ленивый осенний рассвет, душно и липко было, как в мыльне, жрец и канцлер дышали тяжело, с хрипами, то и дело утирались салфетками, а Его Величеству хоть бы что, еще и горячее пойло пьет и нахваливает. Наследник престола и предполагаемый преемник его святейшества были намного моложе и выносливее, они терпели влажную духоту молча, без видимых усилий, гораздо острее их изводила необходимость молчать в присутствии старших.

— Значит, так… Ничего и никого я не боюсь, ни людей, ни богов, ни знамений. Но только смерть одну, ибо она положит конец моим тщаниям во славу династии и Империи, и я не узнаю, что и как будет с ними дальше. А был бы я простой смертный — и смерть бы презрел, ибо за нею — отдых, я же очень и очень устал, я ведь тоже человек. Но как государь — я обязан быть осторожным, а где надо — то и не бояться прослыть пугливым. Если есть даже малая вероятность опасности народу моему, державе моей — я обязан учитывать и просчитывать, не просчитываясь, ибо цена моим ошибкам непомерно велика бывает. Ибо сказано в книгах: боги легко простят ошибку человеку, но с государя за такую же — тяжело взыщут, вечности не хватит загладить… Я бы с удовольствием казнил всех остальных, кроме маркиза, это бы во многом рассеяло мое раздражение от их проделок… А маркиза бы отпустил к себе на рубежи. Но это выходит не по-дворянски. Слышал, сын мой? Не по-дворянски, в то время как государь — во всем первый среди дворян, и в чести, но также и в бесчестии, храни нас боги от последнего! Простить их вот так просто — не-ет. Ваше высочество, записывайте, потом передадите канцлеру. А вы, ваше высокопревосходительство, подготовите тайный указ. На долю вашего святейшества остается записать эту историю и после согласования со мною отправить в архивы, дворцовый и жреческий, размножив ее на двух одинаковых свитках. Три месяца посидят в подземелье, помаются неизвестностью, потом его высокопревосходительство сам решит — куда кого, в ссылку либо на передовую, в глушь куда-нибудь. А этого Лароги — домой, в Гнездо, пусть воюет, защищает, да о потомстве не забывает. Оболтус! Вот был бы сейчас женат и с ребенком — мы бы послезавтра и горя не знали! Чик да чик по всем шеям — и порядок, остальной молодежи в назидание! Но если уж прощать — так всех, включая мерзавца Когори Тумару… Кстати, еще раз уточняю: зачинщики оба мертвы?.. Хорошо. Я обязательно проверю, что у него за близорукость такая, у Когори у этого! Родственничек… И если выяснится, не дайте боги, что она распространяется только на своего Императора… Держать их так, чтобы даже богиня Умана не проникла к ним с утешительными вестями! В цепях, на хлебе и воде, дабы только не передохли с голоду. Никаких записочек, халатов, свиданий, выводов на прогулки, никакой мыльни, светильников, лакомств, свитков для чтения… Я — предупредил. Шкуры посдираю. А прослежу лично, я вам не стража, мне глаза не замазать.

Его Величество хищно и молодо улыбнулся, воздев к небу мизинец в знак того, что вопрос исчерпан. Канцлер заледенел и тут же внес поправки в свои расчеты: да, никаких тайных поблажек, все надо будет выполнить буквально, рисковать здесь нельзя, ибо Его Величеству, волею Богов и Судьбы ограниченному вдруг в своих правах, очень уж хочется кого-нибудь покарать, злобушку уласкать. Потом-то, задним числом, государь может и пожалеть о содранной канцлерской шкуре, и это, конечно, послужит утешением, если не канцлеру, то его потомкам, но все же… Хватит с хлопочущих родственников и того, что он им намекнет об отмене смертного приговора…

О, судари!.. Добиться этого было очень и очень непросто, государь ведь не на шутку осерчал…

Потомки так и не дознались впоследствии, кто выдал всему свету великую тайну совещания в оранжерее. Иные грешили на самого Императора, что, мол, он и проболтался в постели государыне Императрице, у которой, как всем известно, не язык, а помело. Но в это очень мало кто верил, равно как и в болтливость другого участника — нынешнего государя, в ту пору наследного принца; остальные же мнения разделились примерно поровну: одни считали, что проболтался канцлер, другие, что его Святейшество, либо его преемник. Однако Зиэль уверил меня однажды за беседой, когда к слову пришлось, что знает истину, которая стара как мир и проста как времена года: некий невзрачный послушник, из младших жрецов-переписчиков, подавальщик перьев и чернил, улучил миг, когда его высокопреосвященство отлучился по нужде из хранилища, вынул из мусорного мешочка смятый свиток-черновик и заглянул в почти готовый документ… А потом, под огромным секретом, исповедался в грехе любопытства своему проверенному в дружбе собрату по служению… У того тоже была верная дружба и привычка исповедоваться надежным товарищам… Участники «оранжерейного» совещания, кроме, разумеется, Его Величества и его Высочества, в случае разоблачения их болтливости, рисковали головой и ни волоском меньше, поэтому надежно молчали, а молодые келейные и храмовые жрецы рисковали всего лишь попасть на плети и долгие пощения (так они думали, в простоте своего неведения), то и другое они отведывали регулярно и неизбежно, почти уже без страха, оттого и… в ухо через ухо, и дальше, дальше…

Так и вышло впоследствии, что единственный человек в Империи, уверенный в сохранности тайны о совещании, оказался Его Величество, ибо все его подданные, включая сыновей и жену, убоялись открыть ему глаза.

Но все это было потом, а дюжина дерзких ничего этого не знала и маялась, как того и хотел Его Величество, неизвестностью.

Лароги Веселый срок избывал, как и все: в просторной вонючей келье, на цепи, отделенный от соседей слева и справа двумя каменными стенами, почти сплошными, если не считать маленького зарешеченного оконца в каждой. Лароги первым делам заглянул туда… вплотную не подойти… Угу, справа гвардеец Фодзи Гура, слева князь Та Микол. Первый — бывший противник, второй — соратник в дуэли… Лароги презрительно усмехнулся про себя: Его Величество — на то и государь, чтобы все делать по-своему, никого не спросясь, но… разве это узилище? Нет, у Лароги, в его владениях, любая темница во сто крат надежнее, безо всех этих окошечек и возможностей сообщаться… Угу, сменили караул… усилили караул… Поменяли стол и скамьи для надзирателей… плотников нагнали… продуктовые шкафы для караульных сколотили новые, большие… Значит, впереди долгая песня, не на день и не на десять. А значит, и до казни далеко, ибо все уже ясно, далее расследовать нечего… Хотели бы казнить — не затягивали бы. Понятно. Это обнадеживает, и остается лишь малость потерпеть… неделю или год…

Переговариваться узникам прямо не возбранялось, но — переговариваться, не перекрикиваться… Иначе, предупредил начальник стражи, придется заколотить оконца или вообще отделить всех друг от друга…

Нет уж, вместе — всё как-то веселее.

Молодого князя Дигори Та Микол угораздило сидеть ровнехонько между двумя предводителями схватки: справа от него маркиз Короны, сударь Лароги Веселый, слева же — знаменитый рыцарь, гвардеец, сударь Санги Бо. Был этот Санги Бо немногим старше князя, но успел прославить своего имя в бесчисленных столичных дуэлях и в сражениях на рубежах Империи… Можно считать — повезло иметь таких соседей, будет о чем рассказать потом, на свободе… если, конечно, их всех не… лучше об этом не думать.

Прошло несколько дней, узники, и до этого имевшие опыт арестов и отбывания дисциплинарных взысканий, перепробовали все мыслимые и немыслимые способы, чтобы облегчить себе существование: уговоры, угрозы, посулы… Ничего не действовало на сей раз, даже магия (Фодзи Гура и Когори Тумару считались неплохими колдунами, да и Санги Бо, и Дигори Та Микол, и некоторые другие члены нового тюремного братства знали толк в заклинаниях) оказалась бессильна в этих мрачных подземельях…

Голодали все, но маркизу Лароги, с его ростом и статью, приходилось труднее остальных, ибо мяса в нем было куда больше, чем в товарищах по несчастью, а выдаваемые пайки были совершенно одинаковы. И скудны: кувшин воды, коврига хлеба. Раз в пять дней хвост сушеной ящерицы. Сам голод волновал маркиза куда меньше, чем его последствия: на таком корму он ослабнет, и понадобится время, чтобы восстановиться, а время не ждет. Как там дома, в уделе? Зима — горячее время для войны, попрут варвары сквозь замерзшие болота, да другие, тоже варвары, но иного толка, обойдут мосты по льду, обрушатся на крепости, не вполне достроенные… А он тут насекомых кормит, силы теряет… И Лароги взялся за охоту.

Чем владеет узник в имперских узилищах? Смотря какой узник: иным не возбраняется иметь слуг из числа тюремных стражников и оплачивать их услуги из собственного кармана. Но дюжина молодых аристократов отбывала срок по высшему разряду: отобрано оружие, отобраны вещи и деньги, отобрано даже белье, даже кольца и обереги. Какие уж тут карманы! Из всего положенного имущества — тяжелая цепь на шее, в шесть локтей длиною, холщовая рубашка до колен… и все. Ну, еще несколько охапок вонючей соломы на каменном полу и железная миска. Миска выдается раз в пять дней, вместе с хвостом ящерицы в бульоне. После еды отбирается. Кувшин с водой — железный, но он не принадлежит узнику, ибо он тоже узник: за горлышко прикован цепью и стоит на полу, возле самой решетки, вместо стены отделяющей тюремную келью от коридора, по которому время от времени прохаживаются тюремщики. Полдюжины факелов, воткнутые по стенам этого коридора, — единственный источник света в этой юдоли страданий, но его вполне достаточно, чтобы увидеть кувшин, узнику различить стражника, а стражнику — узника. Хочешь попить — размотай свою цепь, в самый раз дотянешься до кувшина. Подтащил кувшин, попил, натягивая при этом обе цепи… Воду пить не возбраняется, пей хоть по два кувшина в сутки, то есть по две глубоких весовых пяди, если, конечно, стражи не поленятся пополнить выпитый кувшин. Иногда и ленятся, к любым угрозам и мольбам они давно уже привычные и нечувствительные. Но лить помимо питья, даже на умывку — строго нельзя. Отхожие места в кельях предельно просты: круглые отверстия в углу, уходящие куда-то в бездну, которой нет меры: во всяком случае, ни плеска оттуда, ни запаха, ни нежити глубинной. Впрочем, вони в кельях и так хватает, все подземелье навеки пропитано гнусными запахами, из которых миазмы от человеческого присутствия далеко не самые отвратительные.

В кельи стражникам заходить строжайше воспрещено: только в присутствии начальника и по его приказу.

Первое, что сделал Лароги — исследовал совокупные возможности цепи и собственных конечностей: в келье оставалось два «мертвых» угла, два места, куда он не мог дотянуться ни рукой, ни ногой, ни даже рубашкой, снятой и свитой в жгут. Два недоступных места обозначены, остальное же — охотничьи угодья. Крыс в подземелье немного, ящерицы встречаются еще реже, но они присутствуют, а стало быть… Первую крысу, кстати сказать, «добыл» Санги Бо: он подкараулил и убил ее серединой полунатянутой цепи, но рыцари к тому времени еще не вкусили мук настоящего голода, поэтому крыса была выброшена в коридор, под ноги тюремщикам. Лароги, прислушиваясь к брани и веселью, вспыхнувшим в подземелье на короткое время, только вздыхал: он хотел есть, а болтать не любил.

Жизнь в родовом замке, в Гнезде, никак не могла быть голодной для его обитателей: стоило только пожелать, запекут целиком и тургуна… Но маркизы неустанно, из поколения в поколение, учили своих отпрысков благородному искусству войны, искусству, в котором не было места недомыслию, безалаберности и поступкам «на авось». Воин не должен знать и уметь все, но воин должен знать и понимать необходимое, должен учиться новому, должен накапливать знания, а накопленное передавать дальше, своим благородным потомкам, чтобы они могли так же, как и ты, защищать и побеждать. Стало быть, у воина всегда должно быть самое необходимое для войны: оружие и сила. И смекалка — добывать все это в любых условиях.

Время от времени солому в кельях меняли, так что запасы ее можно было считать восполнимыми… Отлично. Если пучок соломы разжевать как следует, размочить украдкой, смешать с пылью, с жировой грязью, от которой кожа так и зудит — чеши ее не чеши — и все это неустанно мять в пальцах… Получится довольно плотный комок. Не то чтобы камень, но… Хорошо бы еще добавить жеваного хлеба для клейкости комка, но это лучше потом, а пока и самой малой крошки хлебной — жалко… Пять колобков слепил маркиз Лароги, прежде чем решился на первую охоту. И прикончил здоровенного крысака первым же швырком. Конечно, ободрать крысу и съесть ее сырьем — пустяк для воина, но маркизу хотелось настоящего праздника: он решил добыть огонь. Высечь цепью искру из твердейшего гранита — несложно, куда труднее заставить эти искры сработать, поджечь солому. А она не зажигалась — и все тут! Терпелив был Лароги, очень терпелив, но не настолько упрям, чтобы повторять без пользы одно и то же действие… Сыровата солома, как ни суши ее на теле, как ни обдувай… И вот тогда-то и свершился исторический поворот во внешнем виде маркизов Короны: Лароги осторожно, чтобы не повредить губу, благо пальцы на исхудавших руках все еще железные, оторвал себе ус и добавил его в «поленицу». И занялось, и вспыхнуло… Очумевшая стража долго не могла взять в толк, что ей теперь делать, когда в келью входить нельзя, а начальственного обхода до самого утра даже и не жди. Сидит на корточках и держит крысу прямо в пальцах над огнем, обжаривает! И словесным увещеваниям узник тот не поддается, колдовать же, накидывать смирительные заклинания, строжайше запрещено высочайшими указами… А запах, запах-то крысиный!.. Как от настоящей пищи… Тьфу!

Но это сытым тюремщикам было тьфу, зато узники жадно принюхивались к божественному аромату, исходящему из кельи… Кто? Маркиз Короны? А как ему удалось?.. Фодзи, Фодзи… Дигори… Ну расскажите же, судари?

Первую добычу Лароги съел сам, подчистую, даже косточки разжевал в кашицу и проглотил, вторую, в полдень того же дня, поджарил с помощью другого уса и поделил пополам, отдал соседям справа и слева — противнику, гвардейцу Фодзи Гура, и соратнику, князю Та Микол.

— Усов у меня больше не осталось, судари! Надобно всем нам копить усы и бороды, бунчуки, чтобы огонь хранить и друг другу передавать. Вы же слышали, что наш главный привратник сказал: нарушений в стражном деле нет, на остальное ему плевать. Я показываю вам, вы перенимаете и передаете дальше…

Миновало целых два месяца, прежде чем воодушевленные охотничьими забавами рыцари-аристократы истребили подчистую всю тюремную живность в подземелье. Однажды даже вспыхнул горячий спор (передававшийся по цепочке, от узника к узнику): следует ли употребить в пищу домового, буде таковой попадется под удар цепи или грязевого колобка?

Когори Тумару сидел с краю, в самой «невыгодной» для охоты келье, был он моложе всех, самый порывистый и прекраснодушный. Вот как раз он, невзирая на муки постоянного голода, стоял за то, что домовые почти что люди и кушать их нехорошо… И оставался в подавляющем меньшинстве, пока кто-то не вспомнил, что домовые все-таки нежить, и плоть их практически несъедобна…

Долго ли коротко, но однажды зазвенели ключи у каждой кельи, застучали кузнечные молотки по гремящим кандалам, завизжали тюремные двери, нарочно никогда не смазываемые…

— Это нас на эшафот, что ли? Так покормили бы сначала!

— Ничего не знаю, судари, но велено вас привести, как есть, не умывая и не переодевая, под очи его Высочества, наследника престола.

Молодые люди негромко поудивлялись столь странному распоряжению, но спорить, конечно же, не стали. Та Миколго Величество посчитал для себя низким — лично встречаться со смутьянами и шалопаями, довольно с них и монаршего прощения, канцлеру же это поручить… Нет, незачем подставлять своего верного слугу под недовольство униженных своим плачевным состоянием аристократов, будущих вельмож… Вот он и доверил это дело сыну… Пусть предметно учится управлять, карать и миловать…

Потом была мыльня во дворце наследника престола, опрометчиво предоставленная его Высочеством бывшим узникам… Боги! Никогда до этого сие святилище чистоты не видывало таких неиссякаемых потоков зловонной грязи!..

Потом им вернули оружие и одежду. Как ни странно — ни одна мелочь не пропала, все, вплоть до серебряной монеты осталось на местах. Вот только одежда оказалась просторна исхудалым плечам и костлявым задницам…

— Это мне? Мое? Ах да, точно. Благодарю, однако, сей меч отныне годится только на подковы. — Санги Бо взял обнаженный меч на вытянутые руки и показал остальным: — Вы только взгляните, судари! После интимного свидания с мечом моего друга, дорогого маркиза Лароги…

Лароги с серьезным видом наклонился к искореженному клинку…

— Угу… Но это будут прочнейшие, лучшие в мире подковы, сударь Санги, клянусь крысиным окороком!

Потом молодые люди разошлись кто куда, по домам, где их ждали счастливые родственники, пировать и праздновать, с тем чтобы на следующий день устроить уже настоящую праздничную пьянку среди «своих», вчерашних противников, а ныне самых близких друзей… Трое суток отдыха им было положено, до того как отправиться воевать, во искупление, так сказать… Но потомственный трезвенник Лароги Веселый, маркиз Короны, так ни разу и не захмелев, попрощался со всеми в конце второго дня: дела, судари! Обнимемся — и мне пора!

Приграничные поселения вновь подняли мятеж, и впору было возвращаться, лично все улаживать, огнем, мечом и отеческой справедливостью для обеих воюющих сторон…

В столицу маркиз уезжал с бородкой, с длинными усами, а вернулся безусый и безбородый, с щетинкой волос на стриженой голове…

Хоггроги Солнышко провел ладонью по квадратному подбородку… скрипит уже, пора звать брадобрея… Эх, с бородою-то попроще, не так хлопотно, да вот только маркизе Тури он больше нравится чисто выбритым… И матушке тоже. Тут они обе одного мнения придерживаются… что само по себе совпадение изрядное.

— Брадобрея мне! И живо, чтобы сразу взялся, как только господин художник закончит!..

Глава 5

Была в жизни маркиза Хоггроги Солнышко тайна, которую он свято хранил, которую он тихо берег, будучи не в силах ни забыть ее, ни расстаться с нею… Одним словом, в сердце женатого человека Хоггроги жило две любви…

— Ваша светлость…

— Да, Рокари, доброе утро, докладывай. Как я понимаю, с вестями? Началось? — Хоггроги принял своего сенешаля запросто, в малой столовой комнате, не вставая. — Садись, садись, Кари, со мной позавтракаешь, по-домашнему, без этикета, моя пресветлая маркиза с самого вечера чувствует себя неважно, пусть поспит как следует. Парень-то — уже вовсю шевелится в чреве! Такой бойкий!..

— Поздравляю, ваша светлость. — Рокари Бегга плотоядно пошевелил над столом свежевымытыми пальцами, выбирая, с чего бы начать, с маринованных ящерок или сразу с горячего.

— Рано еще поздравлять. Кушай, сегодня у меня только яичница на завтрак, но зато ее много. Эй, Нута, обеспечь сенешаля, добавь хлеба, ветчинки не жалей, проголодался он, издали скакавши. Так что там, набег?

— Так точно, ваша светлость, набег! И преизрядный! Я только что с западной заграды. Суроги перешли реку. Конные, пешие, движутся ходко, скрытно. Общей численностью до десяти тысяч воинов. Марони Горто решил на месте дожидаться подмоги… хотя я предлагал…

— Ого! Где они столько набрали?

— Соседи, видимо, подключились в помощь, рассчитывают, что поживы на всех хватит. Их цель — городок Старые Броды. А ведет их Амира Нату…

Сердце Хоггроги с такой силой ударилось о грудную клетку, что боль от удара растеклась по всему телу, прихлынула в виски.

— …Родная дочь того самого Кор.. кро… Крориго Нату, что еще при вашем батюшке приезжал, якобы замиряться.

— Да, я помню.

— Все-таки не понимаю я, как эти варвары позволяют бабам соваться в мужские дела? Чуть ли ни вровень себе их держат! А, ваша светлость?

— Угу. Но ты не отвлекайся, докладывай по порядку.

— Виноват. Значит, пришли они со стороны высокого перевала, потом реку вброд, переправлялись весь световой день. Мы их считали с трех позиций, с каждой независимо, все сошлось. Кроме того, наши лазутчики…

Хоггроги вспоминал. Это случилось ровно четырнадцать лет тому назад. Стояло такое же лето, жаркое, пыльное, с малыми дождями. Пограничная река Змея обмелела настолько, что приходилось выставлять к юго-западным рубежам утроенные, учетверенные пограничные отряды, однако и этого сплошь и рядом оказывалось недостаточно: варвары во всю звериную мощь перли сквозь заграды, подчистую разрушая и грабя на своем пути. По сложившемуся за многие столетия обычаю, Ведди Малый, верный заветам предков своих, воевал так: сначала следует разгромить вторженцев, поубивав их как можно больше, и далее, на плечах неприятеля ворваться на их территорию, сжигать и разрушать кочевья, стойбища, городища… У сурогов, к примеру, были уже свои города. Ну, те еще города… Маленькие, грязные, неудобные, как правило с домами из дерева и глины — варварские, одним словом, но — не стойбища уже, да и не деревни. Ведди ровнял с землей все, что располагалось в пределах двух дней конного пути от границы, а потом возвращался домой. Немногочисленных пленных сразу же после похода продавали в рабство, за море, небогатые трофеи сбывались туда же — купеческие флотилии по условленным датам собирались и ждали в заливе Бери Бо…

Однажды, именно в то лето, Хоггроги спросил отца:

— Папа, а не проще ли не отступать каждый раз в свои земли, возвращая захваченные варварам, но объявить своими, поставить гарнизоны по новым рубежам? Чтобы вся эта нечисть больше нам не досаждала?

Ведди Малый, по обыкновению, присел к рабочему своему столу и поразмыслил несуетно, прежде чем ответить так, чтобы сын понял и принял ответ.

— А людей где взять? Этих, сурогов тех же, в наши обычаи не обратить, они по своим тысячи лет живут, даже богам чуть иначе молятся. Наши же люди, купцы, горожане, крестьяне отказываются туда селиться, ибо почва там ближе к пастбищной, а не к пахотной, как у нас, к тому же весь уклад жизни им пришлось бы менять. Подойди сюда, я малую карту разверну. Гляди, видишь, где они и где мы? И это бы преодолимо, пастбища можно распахать, но в Империи люди любят селиться там, в сердцевине, где безопасно, в то время как наши края малолюдны… Кем заселять? Своих выдирать из насиженных мест? Тогда кто у нас будет жить и работать? А там — кто согласится землю обывать, на краю страны, в вечной тревоге? Суроги ведь очень воинственны и предельно беспощадны. Ладно, согласились, перебрались, обживаются. Кто будет их защищать от прежних владельцев, для которых утраченная земля — родная, кровью предков политая?.. Они и так звери, хуже тургунов, а за свое кровное — вчетверо лютее будут. Я же не могу приставить охрану к каждому пахарю да кузнецу! И новые кордоны мановением руки не перекрыть, не обезопасить от внезапностей, для этого нужны долгие годы, плодовитые подданные, большие деньги и немалые силы. Время у нас есть, но все остальное на строгом счету. Это я не к тому, что мы бедны и неимущи — наша казна уже десять сотен лет дна не обнажала, или что мы перед кем-то слабы…

— Как это — малолюдны? У нас вон сколько городов! И деревень…

— Напрасно ты отца перебиваешь. Помнишь, когда я возил тебя в Океанию, ну, когда государыня тебя «Солнышком» пожаловала, ты все поражался на тамошнее многолюдье?

— Помню. Так то ведь — столица.

— Да. Но и столицы, видишь ли, редко становятся столицами ни с того, ни с сего. Одним словом, у нас у самих земли пусты лежат, куда нам чужие девать? Я уж не говорю о том, что по своей принадлежности суроги числятся как бы подданными королевства Бо Ин. Да, они никому не подчиняются, ни своему королю, ни нашему императору, да продлят боги дни его!.. Но на бумаге, по древнему уложению, по карте, земли сурогов — соседнее королевство. Одно дело, когда я, наказывая преступников по законам войны, прошелся по их землям, не объявляя своими: за это мне тамошний король может быть еще и спасибо скажет, что смутьянов приструнил. Совсем другое — когда и если я попытаюсь их оттягать в свою пользу, то есть в пользу Империи. Тогда — большая война, долгая и всем невыгодная, в которую непредвиденно, не по своей воле, а по радению своих недалеких подданных, то есть — нас с тобой, Его Величество будет вовлечен… А у Империи и так врагов выше головы, по всем границам полыхает…

— Но ты сам рассказывал, что Империя постоянно раздвигает свои границы за счет соседей…

— Говорил, да. Но — только туда она их раздвигает, только там, где это возможно и целесообразно. В остальных местах — защищает ранее накопленное. У нас же, на сегодняшний день — дайте боги свои сберечь! Мы… это… тоже мало-помалу расширяемся, но — спешить нам всем некуда, вечность впереди большая. Поди, переоденься и — в тронный зал. Я сегодня буду принимать нечто вроде посольства от сурогов, которое возглавляет не кто иной, как великий их вождь Крориго Нату. Славный воитель, однако вдруг приехал мириться. Хорошо бы сие, но я ему не верю. Интересно посмотреть?

— Да, отец!

— Вот, как трубы грянут, сразу поспеши. На прямые вопросы к тебе — буде воспоследуют — отвечай, но осмотрительно, сам же лучше помалкивай. Мы поняли друг друга?

— Да, отец! — Последние слова шестнадцатилетний Хоггроги выкрикнул уже на бегу, без должного почтения, но Ведди Малый, в отличие от своего отца, Лароги Веселого, всегда был малочувствителен к мелким нарушениям внутрисемейного этикета.

Ведди Малый встречал гостей-сурогов стоя, в четырех шагах от своего парадного кресла, которое челядь и домашние между собою именовали троном. С одной стороны, такое поведение маркиза должно было означать почет для высоких гостей, а с другой… Смертельных врагов тоже сидя не встречают — это и по имперским обычаям так, и по сурожеским… Понимайте как знаете, дорогие гости, и ведите себя соответственно. Можете даже вообразить себе, что маркиза Короны очень легко обвести вокруг пальца, маркиз Ведди Малый совсем не против производить такое впечатление.

Однако знаменитый сурожеский вождь Крориго Нату слишком хорошо знал, с кем имеет дело, и не поддался искушению хитрости. Нет и нет, у вождя множества племен, грозного Крориго Нату, совсем иные заботы и намерения, важные заботы… С этими проклятыми имперцами нет ни сладу, ни хоть сколько-нибудь спокойной жизни: их местные повелители, пресловутые маркизы Короны, только и знают, что по каждой придирке резать, жечь и разрушать, и движутся, движутся, движутся, подобно ползучим пустыням, все только на юг, на исконные земли сурогов, дарсов, миронов… век за веком, медленно и неумолимо… Тяжела рука у маркизов. За два последних столетия обширные угодья в сто долгих локтей шириною и в пятьдесят глубиною оказались отторгнуты… Кому жаловаться? Бо Инскому Королю??? Хо-хо… Это значит — признать его полное и настоящее владычество и еще горшего кровососа на спину посадить… Самим биться, отвоевывать у имперских исконные владения? Так они и бьются… Но в тылу — вместо единого кулака — глупость, зависть, жадность и всеобщий раздрай…

— …От чистого сердца! Так сказать — воины воинам.

— Да, — серьезно ответствовал Ведди Малый. — Это хорошие клинки, добрые луки. Надеюсь, сегодня же, после пира в вашу честь, мы сумеем отдариться не худшими игрушечками. Но… Уважаемый князь Нату… вы не представили меня вот этой юной сударыне, что прячется за вашей спиной… и которая делает это без особой робости?..

— Это моя дочь Амира. У меня кроме нее три сына… оставшиеся в живых… и две дочери, но эта — моя истинная плоть и кровь, моя любимица. Вот, взял с собой, мир посмотреть, себя показать… Пятнадцатый год ей, не успел оглянуться — невеста выросла!

Намек был более чем прозрачен, даже Хоггроги все понял и густо покраснел. Марони Горто, сенешаль отца, ухмыльнулся в бороду, но так ловко, что хоть лицом к лицу с ним встань — не доказать ухмылку. А Ведди Малый — напротив, оказался таким простодушным, что ничего и не заметил. Более того, тут же предложил Хоггроги прогуляться вместе с юною княжной по окрестностям, показать ей достопримечательности замка.

— Только в подвалы не спускайтесь, не то опять к нафам на обед попадете.

Крориго Нату вытаращил глаза в ответ на эти слова, не к нему обращенные, и переспросил:

— Опять? А что значит — опять? У вас в подземельях замка…

— Нет, князь, вовсе не то, что вы думаете. Просто лет пять тому назад… или четыре… Мой отпрыск отыскал в далеком подвале какого-то безумного нафа и решил его самостоятельно вскрыть, чтобы узнать, как нафы устроены, где у них сердце, печень… душа…

Крориго Нату почти до самой груди растворил бородатый рот и захохотал, лицом и всем туловищем показывая, что понял шутку и оценил ее.

— Ну и как, нашел? А? О-хо-хо… Ну, удалец! Весь в отца! Нашел сердце у нафа? А, юноша?

Хоггроги, еще больше покрасневший, неопределенно мотнул головой и вздохнул, Ведди Малый ответил за него:

— Нет, так и осталось загадкой. Побрезговали мы в той слизи ковыряться, которая от нафа натекла… Ну что, ваши юные сиятельства? Вы еще здесь? Ступайте, у нас тут разговоров до самого обеда. Идите, идите… Вы не против, князь?

— Нисколько. Я был бы против этого, только усомнившись в благородстве маркизов Короны, но до этого, хвала богам, покамест, очень далеко. Однако, я хотел бы… э-э… пусть Амиру сопровождают обе ее подружки?.. Они также из рода вождей и своим присутствием не запятнают…

— Пусть сопровождают, конечно же, а мы продолжим.

Взрослые остались в тронном зале, сидя уже, без церемоний, обсуждать непростые междусоседские вопросы, а Хоггроги и Амира охотно отправились гулять по окрестностям, как это и было им велено. Ведди Малый успел шепнуть сенешалю, тот дворецкому — двое пажей отделились от толпы придворных и составили его юному сиятельству крохотную, но равноценную свиту. Хоггроги и Амира двигались впереди, остальные четверо чуть сзади.

Юность — это юность, в какие обычаи и одежды ее ни обряжай: получаса не прошло, как натянутая и осторожная тишина в обеих половинках свиты сменилась смехом, звонкими голосами, юноши растопыривали локти, как бы ненароком касаясь ими девичьих локотков, без нужды клацали в ножнах узкими парадными мечами, девушки расчетливо краснели, хлопали ресницами, розовыми пальчиками теребили самоцветы на рукоятях изящных поясных кинжалов…

Тем не менее, две маленькие ватажки молодых людей умели блюсти сословные обычаи и делали это непринужденно: княжна и юный маркиз шли и общались отдельно, а их смешанная свита — отдельно.

— А у тебя есть зверинец?

— Зверинец? — Хоггроги недоуменно переспросил, но тотчас сам догадался, что имеет в виду Амира. — Нет, конечно же нет. Мой отец… и мой дед, и все предки считают… считали… Одним словом, на зверей можно охотиться, воевать с ними, а лишать их свободы — нельзя, грех.

— А людей, стало быть, можно лишать свободы? Людей, Хогги? У вас же есть темницы? И в рабство людей продаете?

— При чем здесь темницы? Человек ведь не зверь: надо сначала разобрать его вину, выяснить ее, а потом уже казнить. Для того и узилище, чтобы ошибок не наделать поспешными решениями. Не виноват — отпусти. Звери же — в чем виноваты? А рабство… Это не совсем то, что зверинец.

— Как это — не совсем то?

— Ну, не знаю я, не задумывался. А у вас, у сурогов, что, рабов нет?

— Есть. Но у нас и зверинцы есть. Там и горули, и волки, и рапторы… Одно время отец даже цуцыря держал. Но я тогда маленькая была, ничего не помню, только по рассказам. Рапторы летом живут, а к зиме дохнут, как их не согревай…

— Цуцыря?

— Да. Но тот однажды проломил ограду — видимо, заклинания ослабли — и сбежал. И еще пятерых стражников убил, а одного из них сожрал. Сбежал — и не поймали. А почему ты все время: отец, отец… дед… прадед…

Хоггроги опять удивился вопросу.

— Как это?.. Что ты имеешь в виду, поясни?

— Ну, чуть что: «Отец так сказал, у предков так принято… с деда началось…» Ты что, сам не можешь думать и действовать, без оглядки на предков?

Хоггроги раскрыл было рот, но вспомнил, как в таких случаях ведет себя Ведди Малый и поразмыслил, прежде чем ответить.

— Могу. Но не хочу.

— Понятно.

Хоггроги повернул голову, слегка ее наклонив, и заглянул прямо в синие глаза своей спутницы.

— Что тебе понятно? Ты сама — умеешь, можешь, хочешь поступать вопреки предкам, поперек воли отца и матери?

— Мама умерла два года назад, во время родов. Да, представь себе, могу и умею. Иногда — хочу. А у тебя конопушки.

Хоггроги потер нос и щеки.

— Матушка уверяет, что лет через пятьдесят сойдут. Они — что, плохие?

— М-м… У сурогов я такие редко видела, только у пленных чужаков. Но тебе идут. А правда говорят, что у меня косы слишком тонкие?

— Тонкие? По-моему, у тебя замечательные косы, а если их расплести, да собрать в одну — так и вообще…

— Что — вообще?

— Ну, станут толще… в девять раз. И они у тебя невероятно черные!

— Они — что, плохие? — Амира совершенно явственным образом передразнила юного маркиза и засмеялась. Голосок ее был чист и ярок, а глаза у нее такие ясные…

— Нет! Очень… хорошие, красивые.

— Тогда знай, что если все их сплести в одну, то станет она толще не в девять раз, а в три.

— Почему? — поторопился спросить Хоггроги, но спохватился и стал не красным, а багровым от стыда. — А, знаю, знаю, точно! Мне жрецы рассказывали про это правило, да я забыл. Но все равно, они и такие — очень красивые… Вот, смотри: мы на самом высоком месте в округе. У вас, наверное, тоже донжон высокий?

Хоггроги и Амира взошли на верхнюю площадку башни замка и теперь стояли, держась за деревянные поручни, озирали окрестности. Девушки из свиты Амиры испуганно хихикали позади, но сама Амира не выказывала ни малейших признаков страха.

— Локтей в сто пять?

— Сто двенадцать, если точнее. У меня с прошлого года свой замок, отсюда неподалеку, там донжон гораздо ниже этого: он от макушки до земли — восемьдесят пять локтей. Тоже неплохо. Но я здесь предпочитаю жить… А должен там.

— Нет, у нас дома ничего подобного нет, мы не любим высоких строений. Скажи своим друзьям, чтобы они умерили молодецкую прыть и не были столь назойливы в знаках внимания, оказываемых моим спутницам.

Бедный Хоггроги, воодушевленный амурными успехами молодых пажей, за которыми он искоса наблюдал, только-только собирался придвинуться поближе к Амире, чтобы… уберечь ее от боязни высоты… или, там, загородить от ветра… Ох… Она прекрасна!

— Рокари! Ты же будущий рыцарь, а ведешь себя развязно!

— Виноват, ваше сиятельство.

— И тебя касается, Мауни. Боги дали мужчинам силу, чтобы защищать слабых, а не обижать их.

— Виноват, ваше сиятельство!

— Ах, ах, ах… Как прелестно! Вы слышите, дамы? Мы — слабые, а они сильные. Они созданы, чтобы нас защищать… от самих себя и других лютых зверей… Как вам нравится ощущать бессилие в присутствии этих… юных сударей? — Амира обращалась к своим подругам, но глядела в упор на Хоггроги.

Это уже было похоже на вызов к схватке, и Хоггроги мгновенно успокоился, как бы обрел твердую почву под ногами. Он легко выдержал взгляд ярко-синих глаз и, не обращая внимания на мучительный и сладкий трепет в сердце, твердо сказал:

— Слабость — не есть бессилие, сила — не есть бесчестие. Мужчины — сильнее, женщины — красивее, такова жизнь и природа вещей. Вот.

Амира поискала у себя на языке колючку побольнее, но заглянула в серые глаза (для этого ей приходилось постоянно задирать голову, а ведь она отнюдь не малоросла, даже слишком высока для девушки…) этому сиятельству, юноше, почти мальчику и… смутилась, и покраснела, как до этого краснел Хоггроги. Боги! Неужели она, она, сиятельная Амира Нату, вот так вот, как в имперских романах описано, с первого взгляда… во врага…

— Мы… Мы могли бы попытаться подтвердить свои слова делами, сударь Солнышко, на ристалище сравнить длину наших мечей…

— О, нет…

— …Но я не захватила с собою меча, предвидя, что у меня будут могучие защитники, оберегающие всех слабых и бессильных.

— Гм. Даже если бы у тебя и был меч, я бы не стал с тобою драться, ибо одинаково вредны были бы наши с тобою победы и поражения. Для нас и для вас вредны.

— Ах так?

— Да.

Амира стояла теперь спиною к пропасти, безмятежно опираясь лопатками на узкие деревянные ограды-поперечины, и у бедного Хоггроги словно кусок льда застрял в пылающей груди, так ему хотелось схватить прекрасную деву, поднять ее на руки и прижать к себе, спасти, унося прочь, подальше от жадной и жестокой бездны… Была она одета почти на имперский манер, но не так, как это подобает знатным юным девам, а, скорее, по-пажески, однако же — с непременными женскими рюшечками: высокие рыжеватые кожаные сапоги до колен, но на каблучках, в них сбегали неглубоко того же цвета широкие кожаные штаны, только расшитые по бокам не галунами, а серебряными узорными строчками. В паху и далее, на заду и по бедрам, штаны укреплены без ухищрений, прочными грубыми ящерными кожами, леями, или, как их еще называли в уделе, «наседлами», зато ее талию облегал роскошный, с избытком расшитый каменьями и жемчугами пояс, под который бережно заправлена батистовая белая рубашка с пышными женскими кружевами, поверх рубашки надет черный с серебром камзол, на голове угольно-черная, под стать косам, шапочка с белым перышком от редчайшего в южных краях зубатого птера кокра. Ах, она была более чем прелестна. И ноги… Обычно скрытые у женщин длинными юбками, эти на всю длину угадывались под сапогами и широкими кожаными штанами, во всей их стройности… и, вероятно, белизне, если судить по нежности цвета ее рук и лица… И грудь… она небольшая, но ее почти видно под тонким батистом…

— Ваши взоры меня смущают, сударь маркиз!

— Прошу прощения! Я просто испугался вдруг, что ты… что вы… что ты упадешь, туда, за перила. Позволь предложить тебе руку, и пойдем дальше.

— Идем. Боги, ну и лапища у тебя!

Пир намечен на вечер, до него еще очень далеко, так далеко, что времени хватило на все вкусное и интересное: молодые люди осмотрели парк, личную конюшню Хоггроги, оружейные комнаты, полакомились вволю вишневым вареньем, которые вызвало искренний восторг у простодушных сурожеских дев, пометали швыряльные ножи в покоях у Хоггроги…

— Вот ножи, вот мишени, располагайтесь, выбирайте. Скоро эту часть замка будут перестраивать и переделывать, но сейчас — все здесь как и было, пока я не переселился… Можно сказать — последние денечки прежней жизни.

Метали — на пробу, без счета — все юноши и девушки, но соревноваться вышли друг против друга предводители, как это и положено: за имперцев его сиятельство маркиз Хоггроги Солнышко, за сурогов — ее сиятельство княжна Амира Нату.

Амира швыряла ножи удивительно точно, с любой руки, с обеих рук, но ее броскам не хватало, конечно же, силы: небрежно защищенного человека таким ударом можно сразить, а крупного, покрытого плотной шкурой зверя — нет.

— Ах, если бы у меня с собой был мой любимый лук… и перчатки… Я бы тебе показала, любезный Солнышко, как надо стрелять! Я бы тебе отомстила за свое поражение, и с лихвой!

— Но Амира… Ты поразила ножами все обозначенные цели и сделала это… ну… можно сказать — ничем не хуже меня. Один раз ты просто сморгнула невовремя, так что справедливым будет признать ничью…

— Я не признаю ничьих. Ты победил и сделал это по праву… сильного… — Девушка попыталась присесть в изящном поклоне, вдруг расхохоталась и запрыгала на одной ножке, совершенно не обращая внимания на то, что серебряная шпора на ее сапожке оставляет царапины на древнем дубовом паркете. — Ах, если бы я победила — я бы потребовала выкуп за победу: вазочку с вишневым вареньем… А почему у тебя такое зловещее прозвище — Солнышко?

— Эй! Нуса, ты где, соня? Варенья сюда! Шесть ваз!.. Сейчас принесут. Почему это — зловещее?

— Ну, а какое же?

Хоггроги задумался.

— Нет, я так не считаю. Если бы Солнце — тогда да. А солнышко — это просто природное явление, которое не сжигает, не иссушает, не ослепляет, но светит и греет. И я уверен… мне все до единого жрецы одинаково объясняли, что Солнце — да, действительно враг нашей Матушке-Земле, но никак не солнышко! Мне это прозвище сама государыня пожаловала, и я им горжусь. Наша государыня-императрица.

— Да, я понимаю, о ком ты. Ладно, может быть и не зловещее, — легко согласилась Амира, — я, если честно, не сильна во всех этих поповских ученостях. Но вареньем полакомлюсь с преогромным удовольствием. У нас такого не умеют делать…

Сколько раз… сколько десятков, даже сотен раз вспоминал этот день Хоггроги!.. Вспоминал во всех подробностях, сцену за сценой, мгновение за мгновением… Ничто не могло омрачить ему безумное хмельное счастье того летнего дня, ни внезапный дождь, очень, очень уж невовремя загнавший их из сада в замок, ни сотни любопытных глаз и ушей со всех сторон… Матушка то и дело, под самыми разными предлогами, осчастливливала их своим присутствием… Грех сердиться на матушку, он и не сердился, но при ней всегда это гомонящее и причитающее стадо, ее свита…

Они и на пиру сидели бок о бок, жаль только, что пир был вежливым, обрядным, а не настоящим, когда всем весело и разгульно и никому нет до тебя никакого дела… кроме горстки верных, приставленных к тебе слуг… умеющих молчать и не видеть…

Их отцы не договорились ни о чем, просто прилюдно, вслух, порадовались знакомству — и все.

Хоггроги стоял в углу «тронного» зала, полуспрятанный за толстенной каменной колонной и смотрел на церемонию прощания. И вот уже в самом конце, на выходе, Амира чуть приотстала от своих и состроила в воздухе взмах обеими ладошками, улыбнулась — Хоггроги почудилось, что грустна ее улыбка — и убежала. От ее взмаха кусочек пространства затрепетал и поплыл, поплыл в сторону Хоггроги… остановился на уровне его глаз и воплотился в цветок! Хоггроги неплохо знал растения, произрастающие в их краях: нет, этот цветок ему незнаком. Нежно-фиолетовый, на тончайшем стебельке, пять лепестков… Таких цветов не бывает… Это — ему! От нее! Пальцам немного щекотно… Это она! Он даже пахнет!

— Неплохо сделано.

Хоггроги вздрогнул и обернулся: да, отец умел исчезать незаметно и появляться внезапно!

— У меня… он…

— Я видел. Красиво, ароматно, да только таких цветов не бывает. Сия девчонка вся в папу: умеет колдовать, умеет обаять. Если ты убережешь его от влаги и тьмы, он сохранится дольше, может быть до завтра продержится… Поеду, провожу их немного.

— А…

— А ты останешься в Гнезде, за старшего.

Ведди Малый развернулся и ушел… На этот раз с обычным шумом, сотканным из мощных вдохов и выдохов, шуршания одежды, позвякивания разнообразного смертоносного металла, грузного стука сапог, шелеста челядинских шепотков. Ушел и не заметил, что сын его остался весь во власти колдовства, и не того невинного, которое породило неземной красоты дар-цветок, но во власти иного, самого сильного, самого лютого колдовства, самого пагубного и прелестного для человека, из всех существующих в подлунном мире. А может, и заметил, но не захотел придавать этому значения…

* * *

— Доклад твой принял. Поручаю тебе охрану Гнезда и окрестностей, сразу же после завтрака и приступай. Или тебе еще поспать надо? Хочешь — поспи.

Но молодой сенешаль много лет провел возле своего повелителя, был он ему и пажом и оруженосцем, и другом, и советчиком, и громоотводом… Добротой повелителя надо пользоваться в меру, в очень скромную меру.

— Нет, ваша светлость, какой тут сон к полудню? Дел — до ночи не управиться. Вот ветчины ломтешник я бы еще навернул, вкусная!

— Конечно, этого добра у нас вволю, хвала нашей Нусе, до самой осени хватит. Нуса, еще нам с рыцарем ветчинки. Лери! Керси! Оги! Полный сбор войскам!.. Все, Рокари. Завтракай, перенимай дела, а я пойду, проведаю Тури, да переоденусь…

Войско маркиза выступило из ворот замка в поход, как это и положено: впереди маркиз, а за ним уже трубачи, знаменосцы, телохранители, герольды, пажи, полковники… Вся же армия ждала его в поле перед замком, постепенно разматываясь, вослед маркизу, в ровные стройные колоны.

Но пройдя таким образом три или четыре долгих локтя, войско перестроилось на военный лад, впустило в центр главнокомандующего, окружив его надежной защитой и людьми, умеющими быстро понимать приказы, способными быстро претворять их в жизнь, выпустило во все стороны щупальца дозоров… Объявив полный сбор, Хоггроги взял с собою только четыре полка, другие же, оставаясь в тылу, всегда должны помнить и знать: самое важное в службе — полная боевая готовность. На этот раз все были расторопны и толковы, любой полк выбирай без колебаний, а бывало ведь и так, изредка, правда, что за лень и глупость воины маркиза платили головой, тут же, прямо перед строем: простые ратники, десятские, сотники… Случалось и повыше их соколам спознаться с войсковым палачом, ибо маркизы не любили шутить и прощать в военное время… а мирного почти и не ведали…

К Старым Бродам полки подоспели вовремя, втянулись в северные городские ворота тихим дымком: войсковая разведка загодя обеспечила сохранность тайных передвижений, были выслежены, сняты с точек обзора и казнены четверо лазутчиков-сурогов, похоже, что все четверо, если не соврали перед смертью.

Городок оказался битком набит ратниками, но сурожеским отрядам, вскорости после этого подступившим вплотную к городским стенам с юга, этого было не видно.

Все всё знали по обеим сторонам войны, всем всё было ясно с самого начала и далеко наперед: суроги не будут присылать переговорщиков к городским властям, не будут запугивать или вымогать выкуп, а когда захватят город — о пощаде их можно не просить, все равно не дадут: кто сам спасется, в надежных укрытиях, или быстрым бегом, тому повезло, остальные — пожалуйте в мир богов. И сами суроги не надеялись, что городские ворота перед ними распахнутся, знали они также, что далеко не всем из них суждено полакомиться плодами грядущей победы… Если она вообще их ждет: защита в городе сильная, там засел тройной заградительный отряд, это помимо городской стражи…

Суроги без долгих предисловий ринулись на штурм с трех сторон (с четвертой река мешала), и отхлынули, отбитые, оставив под невысокими стенами города несколько десятков мертвецов и тяжелораненых. Раненых неплохо бы выручить, вытащить с поля боя, а кого и вылечить… Да не расчет: в дневное время все подходы к стенам как на ладони, выручающих поляжет под стрелами и камнями больше, чем выручаемых, а пока дождешься покрова ночи, жара и всевозможные падальщики свое дело сделают, и некого будет спасать. Но убитые и раненые отнюдь не напрасно положили свои животы: суроги умеют воевать, они хорошо войну понимают. Покуда простые воины бились под стенами и на стенах, начальники, во главе с юной и жестокой Амирой Нату, пристально и тщательно следили за штурмом, впитывая внимательными умами каждую мелочь, каждое движение нападающих и защитников. Это только на первый взгляд наука нехитрая: подбежал — стреляй, руби, коли, залезай, сбрасывай… Ворвался — грабь, ты победил! Для простецов, для обычных воинов, штурмовых стреляльщиков и рубильцев, так оно и есть. А у предводителей куда большая ответственность перед людьми и богами, они должны четко знать: сколько защитников в городе, как они вооружены, какова у них манера боя, ибо у каждого предводителя она разная… Первый штурм отбит, так на то он и пробный: второй раз с учетом прежнего опыта двинутся, прежних ошибок уже не делая… Сенешаль Марони Горто возглавлял защитников города, ожидая, пока примчатся на подмогу войска маркиза, но он же и ныне продолжил защищать, теми же самыми силами, бережно и отчаянно, словно и не затаилась в стенах города двенадцатитысячная армия маркиза, ибо таков был план молодого повелителя… Но она — есть, армия-то, воины ее тихо, очень тихо и скромно сидят в засаде, ждут удобного случая… Хм… А неплохой план, кстати говоря… Вся штука в том, чтобы точно знать — удалось ли полкам повелителя по-настоящему скрытно войти в город? Если да — будет весело для своих и поучительно для сурогов. Если же нет — кто еще кого перехитрит: раскинут костры в ночи, дабы отдохнуть перед завтрашним штурмом, глядь на рассвете — а они уже снялись всем табором и бегут к границам, зело поспешая… Но если военная хитрость маркиза удалась, то ночью все решится совсем не так, как этого бы хотели суроги… Именно этой ночью, не откладывая на следующую, ибо в любом случае, не позже послезавтрашнего дня суроги покинут позиции и переметнутся в другие места, резонно опасаясь, что подмога к имперским все-таки придет, как всегда она приходит. Но так уж вышло, что люди маркиза далеко загодя учуяли предстоящий набег, не меньше чем на двое суток упредив замыслы врага. А если у знающего и умелого воителя есть двое суток в запасе — это больше чем половина победы, умей только ими грамотно распорядиться…

И пришла решающая ночь. Опытный и хитрый Марони Горто весь день время от времени появлялся на стенах города, в одном месте, в другом… Не напоказ, не назойливо, а напротив — очень чисто и естественно все делал, дабы у наблюдательных сурогов родилась догадка и понимание: отчаянный вояка, хорошо им известный полководец Марон Борода собирается сделать этой ночью вылазку в стан сурогов, чтобы посеять там хаос и панику, чтобы вырезать, вырубить, выкосить в как можно большем количестве беспечно спящих сурогов и тем самым хотя бы частично подравнять силы воюющих сторон… Да, да, да, очень хорошо, очень вовремя и правильно. Пусть имперцы выходят из города во тьму ночную, пусть приблизятся, горя нетерпением и яростью, к шатрам и кострам беззаботных и безалаберных сурогов… Якобы спящих… Главное — подпустить их поближе, чтобы ни один не успел добежать к спасительным стенам города… А там уже и защищать стены будет некому…

— Вести себя тупо! Ничего не замечать, тревоги не поднимать, в атаку — только по моей команде. Все помнят свое место и обязанности? Ну? По очереди!

— Да.

— Да.

— Да, госпожа.

— Помним.

— Да.

— Вы — вожди. Как вы себя поведете, так и люди ваши повторят. Наша задача — перебить всех вышедших, а к утру взять город. Что можно — истребим, потом с добычей уходим к границам. Будет погоня — встретим ее уже там, за нашими укреплениями. Итак, повторяю сейчас, потому что потом объяснять будет некогда: подпускаем… По моей команде «просыпаемся» и атакуем. Перебили всех — сразу же штурм. Ворвались — все знают, куда бежать и что делать. Каждому из вас «на кормление» выделен свой участок города, каждый держите своих людей подальше от чужого куска, лишняя кровь нам ни к чему. По звону колокола на ратуше веселье прекращается и мы немедленно уходим. Вечером ли, днем ли — зазвенело — собрались в отряды и уходим. Сотый и последний раз спрашиваю: всем все понятно?

— Да… да… да… да… да.

Все как обычно: совет вождей, обязательная напутственная речь старшего в походе вождя вождей — сегодня это Амира Нату, дочь покойного Крориго Нату, жестокая, отважная и умелая, несмотря на юность ее… И раз, и два повторяет она всем известные, сто раз обговоренные вещи, но — это же как обязательная молитва богам: пропусти молитву перед важным делом и душа наполнится неуверенностью и смятением…

Суроги все рассчитали хорошо и верно, кроме одного: не скудные силы защитников города, а войска маркиза в полном составе, пользуясь преимуществами ночного времени, совершенно беспрепятственно подобрались к сурожеским шатрам, поэтому, когда суроги вскинулись от притворного сна, в ярости бросились на противника, чтобы окружить его, чтобы уничтожить во мгновение ока, получилось наоборот: без малого четверть из них, вскочив, замертво улеглись обратно, ибо имперские лучники также были наготове и ждали команды, которая позволит им дать один, но убийственный залп и не задеть при этом своих…

Марони Горто, подчиняясь прямому приказу Хоггроги, остался на городских стенах, в то время как сам маркиз ринулся в ночную сечу… Да, он чуял сильнейшее раздражение, бушующее в душе сенешаля своего отца, понимал, что с точки зрения главнокомандующего, Марони со своим обиженным бурчанием совершенно прав, а сам он поступает неправильно, опрометчиво, по-детски… Но… Не объяснять же ему, не орать же на всю округу, что господин главнокомандующий, его светлость маркиз Короны, рыцарь Хоггроги Солнышко, повелитель громадного удела, включающего в себя сотни сел и десятки городов, глава рода и… семейный человек… вот уже полтора десятилетия сгорает от преступной любви к посторонней женщине, представительнице вражеского племени, предводительнице вражеского войска… И он очень, очень хочет ее увидеть. А может быть и спасти…

У сурожеских племен и их союзников был один главный и постоянный враг: имперцы, олицетворяемые в этих краях маркизами Короны. В свою очередь, у маркизов Короны не было недостатка во врагах по трем сторонам света из четырех, только на севере лежали безопасные внутренние границы, а на западе и востоке, и особенно туда, ближе к югу… Война для всех этих варваров, дикарей, кочевников, окружающих имперские земли, была смыслом жизни, самой сутью их существования… Со времен Тогги Рыжего, покорителя, не было в этих краях ничего, похожего на мирное бытие… Поэтому, неудивительно, что маркизы научились воевать с соседями, со всеми вместе и с каждым по отдельности, и делали это лучше любого из них.

У телохранителей маркиза все их внимание было нацелено только на главное: вовремя уловить и не дать шальной стреле, случайному ножу попасть в повелителя, если надо — подставить под выстрел собственную плоть, а лучше заранее увидеть и предотвратить… В рукопашной же драке самое разумное — держаться от повелителя в локтях пяти-шести, чтобы ненароком под меч его не попасть. Но и Хоггроги не позволял себе с головой погружаться в пучину боя, он только «выправлял линию», там и сям закрывал бреши в строю, не давая вклиниваться в тыл ватагам обезумевших от ярости сурогов. Ярость — вредная военная привычка: она может внушить страх неопытному противнику, заставить того дрогнуть, побежать, сломаться перед врагом… Но если противник опытен и умен, да еще и хладнокровен, то победа обязательно будет за ним, воином, свободным от ярости, тут даже и спорить не о чем: встретит удар, спокойно выберет, куда нанести ответный — в ощеренный ли, весь в пене, рот, в выпученные, налитые кровью, ничего не видящие глаза, в переполненное дурною отвагой сердце… и победит. Нечто подобное и с войсками происходит. Хоггроги то в одну руку меч перехватит, то в другую — упражняясь в ударах и поворотах, поскольку в обычном бою, против людей, редко случается встретить по-настоящему сильного противника, и еще реже доводится обе руки на рукояти держать… Другое дело, против цуцырей или некоторых оборотней… С медведями, тургунами и драконами Хоггроги пока еще не доводилось схватываться… Против тургуна, говорят, и меча может не хватить, здоровый больно тургун-то, размерами и весом… Да н-на же ты! И ты!.. И еще!.. – Хоггроги машет мечом, но все его взоры нацелены туда, вглубь, к большим шатрам, где по его расчетам должна быть она… Людям объявлен строжайший приказ: предводительницу взять живьем! Изловившим объявлена щедрейшая награда, люди преисполнены рвения, но любой здравомыслящий человек понимает цену этим приказам и обещаниям: в горячке ночного боя и не захотят, да зарубят, не успеют руку унять…

Где-то близко… Не ее ли это шатер?.. Точно! Прямо из горящего шатра выскочили навстречу маркизу два великана — почти пять локтей росту в каждом, тяжелые, неуклюжие, выращиваемые знаменитыми сурожескими колдунами не столько для боя, сколько для почета: служат они стражниками-охранителями при верховных вождях и главных жрецах, внушают ужас простецам. Движутся они медленно, размахиваются долго, бьют неточно, хотя, зачем точность при ударе такой тяжеленной секиры, как у того, что справа, или такого кошмарного шестопера, как у того, что слева… Хоггроги продвинул правый кулак под самую гарду меча, придержал нижнюю часть рукояти кистью левой руки — вжик и вжик. Было два живых великана, остались четыре мертвые половинки…

Окончательно рассвело. Опытные сотники и десятники распределили своих людей так, как оно и было им положено по предварительной разнарядке: черный и зеленый полки широкой цепью преследовали остатки убегающих варваров, белый и «ящерный» прочесывали поле боя, добивая раненых врагов, извлекая и складывая в общий дуван будущую добычу…

Хоггроги сидел на голом каменном холме, в раскладном кресле, наблюдал молча… Унылая плоская равнина, низкие хвощи с папоротниками, жиденькая трава, неспособная удерживать под собою удушливую пыль… Сладковатая падальная вонь приползла, подобно невидимому туману, смешалась с ароматами росных трав и от этого общий запах становится таким добавочно тошнотворным, что… Запах войны, тут уж ничего не поделаешь. Розовое солнце оторвало, наконец, от горизонта полупрозрачное брюхо, ощерилось, вполне даже довольное увиденным… Подоспевшему сенешалю Марони Горто поблазнилось с трехдневного недосыпу: светило подмигивает своему человеческому тезке, благодарит его за обильные жертвоприношения…

— Марони, где предводительница?

— Ищут, ваша светлость, бредешок у нас густ нынче заправлен, не улетит и не уплывет… Живою или мертвою, а все равно, всенепременно… Э!.. Вон там! Ваша светлость, а не ее ли ведут?

— Ее. — Хоггроги увидел Амиру и прижмурился на миг, сделал черты лица равнодушными и строгими. Главное — голос бы не дрогнул… — Убери кресло, вели застелить кошму, накрой нам завтрак, такой, чтобы без ножей… Охрану по кругу… в сто локтей.

— Слушаюсь, ваша светлость. Хорошо бы… насчет проводников выяснить и кто карты города им чертил…

— Да, Марони, я не забуду.

Хоггроги знал, что Амира, в свои двадцать восемь лет, до сих пор не замужем, бездетна, и что это великая редкость для варварских племен, где привыкли жениться и выходить замуж очень рано. Впрочем, тридцать лет — это все еще юность даже по строгим дикарским обычаям, только она уже не бывает столь счастливой и беззаботной, как в четырнадцать…

— Привет, Амира!

— Здравствуй, Солнышко. Видишь, опять мы встретились. Как семья, как здоровье?

— Не жалуюсь. Да, встретились… Жаль, что при таких…

— Дело военное, что поделаешь. Но зато предыдущие три раза мы не воевали, дорогой маркиз, а даже улыбались друг другу.

«Предыдущие три раза»… Стало быть, она тоже считала эти разы, тоже помнит их и… быть может…

— Позавтракаем, Амира? Тебе вина, отвару?

— Признаться, я совсем не голодна. Отварчику налей. Что это ты слуг далече отослал? Может, восхотел на закуску развлечься с пленницей?

— Нет.

— А зря. Дома — жена, в чистом поле — добыча, да еще знатная… да еще и дева… — Как ни сильна казалась на вид предводительница варваров княгиня Амира Нату, но при последних словах голос ее ощутимо задрожал, и словно бы наполнился влагою до самых краев…

— Нет. Ты же знаешь, Амира… — внезапно Хоггроги сам задохнулся словами, не в силах издать ни одного связного звука…

— Что я должна знать? Что должна знать немытая дикарка, лишенная отца, братьев, соратников, свободы, чести, наконец…

— Честь при тебе, поражение на поле битвы не отнимает чести. — Хоггроги наконец справился с прихлынувшими чувствами и сумел выдавить из себя правильные, но здесь, в этот миг — совершенно пустые слова.

— Так что я должна знать, маркиз Хоггроги Солнышко?

Хоггроги всхрапнул коротко, совсем по-отцовски, откашлялся басом и — как в прорубь нырнул:

— Знаешь, что я тебя люблю. — Сказал и даже глазами по сторонам не вильнул, плевать, слышала ли там охрана, не слышала…

— Что… что ты сказал… — Юная княгиня подняла на Хоггроги растерянный взор… розовые губы ее полуоткрылись… Такой жемчужной белизны зубов Хоггроги больше не доводилось видеть ни разу в жизни, нигде, ни у кого…

— Вот, то и сказал, что ты слышала. Еще в первую нашу встречу, в первый миг, как я тебя увидел, у нас в гостях… Ты еще ни слова не произнесла, а я уже… Я знал заранее, что и голос твой будет отрадой моим ушам, и что ты умна, и что ты… воительница…

Амира склонила голову и тихо заплакала.

— Хороша воительница… Да, и я помню первую нашу встречу. Это было давно, еще когда твой отец не убил моего отца… Счастливое время, детство. Я слышала — ты женат?

— Да.

— Ждете ребенка?

— Гм. Да.

— Тогда зачем ты мне сейчас объясняешься в любви?

Хоггроги растерялся: вопрос был более чем справедлив. Еще не поздно обдумать, поискать слова в своем сердце, чистые и горячие, убедительные, так чтобы они отозвались в ее сердце, чтобы она поняла, чтобы они оба…

— Ну, так. Чтобы ты знала.

— Я знаю это четырнадцать лет, Солнышко. Я только не знаю, чем ты меня околдовал??? Ведь вы же не колдуны в вашем роду! Ты правда меня любишь?

— Клянусь честью и жизнью.

— Тогда — в чем дело, любимый мой? Ведь и я тебя люблю, наверное, больше, чем отца, больше, чем себя! Я помню каждый твой взгляд, каждое твое движение, каждое слово… Я только и жила все это бесконечное время воспоминаниями о тебе… Оставь предрассудки, женись на мне. Я знаю рок маркизов Короны, однако — что нам с тобой проклятие богов? Мы сумеем его превозмочь, мы — это ты и я, наша любовь. Мы сумеем, надо только поверить. У нас будут дети, и не один ребенок, а столько, сколько захотим. Я сумею прирастить твой удел своими землями, я разорву все договоренности с королевством Бо Ин и дам вассальную присягу вашему Императору… За это мне нужно только одно: твоя любовь, твоя верность. И никаких гаремов, ни мужских, как это бывает у нас, ни женских, как это исподволь процветает у вас… Скажи «да», и я увижу, что твои жрецы не врут, и в имени Солнышко нет ничего черного и ужасного… Скажи «да», и двое человек обретут счастье.

— Нет.

Хоггроги сидел напротив Амиры Нату, между ними была разостлана белая кошма с легкими утренними яствами, у обоих ноги — по варварскому обычаю — калачиком. Слева от Хоггроги лежал на длинной дубовой подставке меч маркизов Короны, без ножен, сияя холодной и зловещей красотой. Мгновенным усилием Хоггроги оттолкнулся задницей и бедрами от земли, в плавном и стремительном развороте, все еще чуть ли не на корточках, он подхватил в левую руку меч, и выпрямился, уже развернутый к Амире спиной. Маркиз Короны обязан уметь так вставать. Руку даже и не тряхнуло. Но в левый уголок рта попала капля чего-то теплого и соленого… Кровь. Ее кровь! Хоггроги хотел сплюнуть — и в то же мгновение все его существо ожег стыд: это как бы ЕЁ он смешал так с грязным своим плевком… Лучше проглотить.

— И… что, ваша светлость? Сказала насчет карт?

— Не успела.

Гвардия маркиза Короны расчистила большой круг: противоположные края этого круга отстояли друг от друга на тысячу локтей. В его пределы никто не смеет зайти, даже полковники, даже сенешали. В центре круга — сидит повелитель, его светлость маркиз Короны Хоггроги Солнышко. Перед ним установлен кол высотою в полтора локтя над землею, на колу голова сурожеской княгини Амиры Нату. Синие глаза ее открыты. Маркиз Короны неподвижен и прям: он созерцает, он постигает Вечность, он прощается, и до заката никто из его подданных не посмеет нарушить его уединение.

А в ночи уже он встанет, отдаст приказ, и войско возьмет путь на северо-восток, к дому.

Глава 6

Вот, чего нет во владениях маркизов Короны, так это богатых золотых руд и россыпей. Даже трудолюбивые и пронырливые местные гномы из раскольничьего рода Вавурова оставили всякую надежду разыскать каменную породу, вдоволь насыщенную златом либо серебром… Нет, они добывают, конечно же, эти жалкие соринки да песчинки, сливают их в комочки побольше, изготавливают из них меновой товар, но… Все это баловство, а не добыча. А людишки крюкорукие тем более не способны отцедить от пустой породы драгоценные крупинки, они только очевидное горазды сошкрябывать, да и это без ума творят… Зато рудного железа всех мыслимых свойств и оттенков — сколько угодно: людям хватает, гномам хватает, добывай — не хочу!

Однако же, маркизы Короны уже много, много столетий не испытывают нехватки ни в золоте, ни в серебре, ни в драгоценных каменьях, ни даже в бисере морском, всего у них в достатке. Да, да, и кораллы, и жемчуга — чуть ли ни грудами в маркизовых сокровищницах лежат, хотя население удела сухопутно, в море не ныряет и на морского зверя почти не охотится. Полна-полнехонька златом и серебром, драгоценными камнями и диковинами казна у маркизов Короны, однако не в этом заключается их главное состояние.

«В чем же оно?» Не раз и не два задавались этим вопросом боги, наблюдая за беспокойной жизнью имперского юга… А может, вовсе и не боги, боги более чем равнодушны к мимолетному процветанию человеческому, но зато люди вопрошали друг у друга, доброжелатели и завистники, ученые и соседи или просто досужие любопытствующие…

Истину о главном богатстве своем ведает любой из долгого рода владетельных маркизов, на собственных плечах влекущий тяжкое бремя повелительства, но маркизы Короны не любят, когда посторонние суют свой нос в их дела, и редко отвечают на чужие вопросы. Сами же, конечно, знают и передают груз и тайну по наследству, от отца к сыну, из века в век, из тысячелетия в тысячелетие, и это знание — само по себе драгоценность из ценнейших.

Так в чем же оно, богатство маркизов, и среди каких иных достатков — главное спрятано?

Во-первых, в уже упомянутых накопленных сокровищах. Их так много, что хватит прокормить все население удела в течение чуть ли не целого года и удовлетворить все насущные потребности маркизов примерно за такое же время.

Во-вторых, это земли, принадлежащие маркизам, где маркизы вольны повелевать и делать все, что им вздумается, за исключением малого: нельзя им чеканить монету, ни свою, ни государеву, нельзя отделяться от Империи в самостоятельное княжество, либо присягать на вассальную верность иному какому государю. Нельзя без весомой причины поднимать руку на людей государевых… Нельзя перегораживать и разрушать по своему усмотрению имперские дороги… Может быть, еще чего-то из мелочи нельзя, сразу и не вспомнить… Зато все остальное можно, на то они и властители удела марки, с правами бана. Итак, земли маркизов Короны — тоже сокровища. Их много, пахотных и пастбищных, и рудных, и солончаковых, и охотных, и лесных…

В-третьих — люди. Вот оно, вот оно — самое главное, самое ценное, самое хрупкое богатство!

В иных имперских уделах и земли обширны, маркизовым под стать, и природа мягче, и население гуще, и недра богаче, а властители живут в роскоши и нужде одновременно: едят на золоте и не знают, где, как и от чьих щедрот им прокормиться далее… Замки больше похожи на усыпанные драгоценностями шкатулки, нежели на крепости, а крестьяне папоротник в пустую похлебку секут… Да и самый замок — того и гляди в имперскую казну за недоимки отнимут…

Люди — вот корень всех богатств. Именно поэтому о людях в уделе — главная забота. Именно поэтому рабов так мало в этих краях, всех порабощенных же — сразу продают вовне, долго у себя не держат. А уж кто в уделе — тот свободен живет, среди свободных. Провинился простолюдин — будет наказан сурово или даже казнен, однако — пока жив — всегда волен уйти от маркизов, с семьей, со скарбом куда глаза глядят. Да только редко кто из населения соблазнится подобною волею… Всюду ведь правят свои властители, всюду есть плети, плахи, повытчики да приказчики, в городе ли, в деревне ли, куда ни пойди, так чем менять медведя на цуцыря — лучше при маркизах, они надежнее… может, и не добрее, но — понятнее, рассудительнее. Опять же землю нарезают без скупости, на сколько поднимешь. То же и с дворянами: устал — уходи, если без долгов, да только у дворян главный скарб — ленная, либо родовая землица, куда от нее уйдешь? Встречаются по дорогам и дворяне без своего подворья, бродячие паладины да наемники, однако же всяк понимает — о чем мечты у безземельного рыцаря.

В приграничном уделе с населением всегда трудности: эти не хотят садиться на пустые малоохраняемые отруба, другие признавать над собою новые имперские порядки не желают, ибо к старым привыкли, поэтому за долгие-долгие столетия на опыте своем и чужом выучились маркизы Короны управлять тем, что есть, повелевать тем, что досталось от предков, добытое защищать, имеющееся — приращивать. Суров юг и щедр, широк и опасен, и маркизы всегда ему под стать, и даже чуть выше.

Хоггроги с самого раннего утра бродил по своим покоям, нечесаный, наспех умытый, в просторном шелковом халате, присаживался то и дело к столу, писал в свитки, меняя стилусные перья, одно за другим… Не работалось как всегда…

Хотелось-то — туда, на вольную волю, в леса, в поля, на охоту, либо в поход… Или в кузницу: с тех пор как он сработал для Тури кинжальчик — по-настоящему ни разу ковала в руки не брал, тут и забыть недолго, где она расположена, кузница домашняя… Эх, так бы всю жизнь и отдыхал, в пирах, в охотах, в кузнечных перезвонах и в ином каком веселии…

— Керси!

Юный паж осторожно просунул голову в приотворенную дверь.

— Да, ваша светлость!

— Дуй за Канцлером, живо. И пусть захватит налоговые свитки.

— Есть, ваша светлость!

«Есть»… У мальчишки одни лишь войны на уме, вот кому хорошо и просто на свете жить… А правильная-то война куется здесь, в сонных дедовских покоях, а молоты и наковальни-то для нее — вот они, сплошь из чернил да пергаментов, да птероящерных стилусов…

Канцлер — это не титул, это прозвище старика имущника при Гнезде, который скоро сто лет как ведает, согласно должности, всеми денежными и иными запасами главного замка и его окрестностей. Прозвище такое дано старику не зря, ибо дела и заботы, ему порученные, не очень сильно отличаются от тех, что выпадают на долю имперских канцлеров, несущих службу при дворе там, в Океании. Труба, конечно, пониже, и дым, соответственно… Прямой силы казнить да миловать у имущника нет, но власть и влияние его в пределах Гнезда весьма и весьма велики, несмотря на то, что Модзо Руф — простолюдин, из мелких купчишек, еще дедом Лароги Веселым взысканный в должность за ум, грамотность, цепкость и верность…

— Ваша светлость…

— Заходи, Канцлер. Свитки при тебе?

— Вот они, ваша светлость. — Модзо Руф движением руки отпустил слугу, принесшего объемистую шкатулку с бумагами, и полез за пазуху, за ключом.

— Как так получилось, что мы, по моим расчетам, переплатили в имперскую казну почти на четверть против положенного? В чем причина, Модзо, или я неправильно где-то сосчитал?

— Вы позволите взглянуть на расчеты, ваша светлость?

— Смотри. Буквы и цифры мои разбираешь?

Старик разворачивал свиток жесткою рукой, нетрепетной, однако смотрел в него с таким сильным прищуром, что Хоггроги вздохнул… Да, скоро придется искать замену старику, а жаль…

— Разбираю, ваша светлость, как всегда. Уж если я батюшки вашего почерк понимал… Вот здесь… и здесь.

— Ошибка?

— Ни в коем случае, ваша светлость. Посчитано по науке и очень точно, однако посмею напомнить о неравномерности наших поступлений в казну. Еще весною мы, я, согласно вашему доверительному разрешению, не призвал имперских сборщиков в Гнездо, дабы они отделили свою долю от нашей и вернули наше нам, а сразу же отпустил их караван в столицу…

— Вперед, что ли, налоги отдал?

— Не все, около четверти, но именно так. Если вы повелите мне предъявить подобный расчет, то увидите, что мы на этом нисколько не потеряли, но напротив, сберегли, наэкономили до полутора сотен червонцев дорожных, кормовых, гостевых…

— Что значит — до полутора? Шестьдесят четыре или одиннадцать — это тоже «до полутора сотен»? Ну-ка, дай мне вон те свитки, по дорожным сборам…

— Если точнее — сто сорок три, но это как считать, ваша светлость: может получиться сто сорок девять, а может — сто тридцать девять.

— Ну… ладно, сбережение-то я просматриваю, убедил. А как же мне восполнить временную недостачу средств? В основную казну теперь залезать, в сундуки подвальные? У меня — платежи один за другим, и не только по твоему Гнезду. Теперь по кормовым разверни…

— Это ваше Гнездо, ваша светлость…

— Цыц, остроумец доморощенный! Итоговый давай… Полторы сотни монет — согласен, не малый медяк для отдельного человека, но для нашего огромного удела… Из-за них, так получается, я попадаю в сильнейшую нехватку, пусть и временную. Вот, сам смотри по своему свитку: сколько требуется, а сколько у нас в наличии. В сравнении с нею, полученный навар становится гораздо менее, чем пустяк. Оно того стоит?

— Гм… Ваша светлость позволит мне напомнить о тех недоимках и взысках двум вашим городским магистратам за те неполадки, что допущены ими тогда… во время схода снегов с гор… Я хотя и не занимался непосредственно…

— Что? Каких взысках… А! Точно! Два городка. Они ведь наказаны и дополнительно нам должны. Мы же можем взаимно зачесть, и тогда они из своих средств…

— …Поставят фураж и иное предусмотренное довольствие всем трем полкам, временно расквартированным в этих городах. А также отстроят разрушенные дороги. Вы совершенно верно все рассчитали, ваша светлость! А там уже и купчины положенное за год привезут. Обернемся, никуда под спуд не залезая.

— Это ты рассчитал, а я не догадался. Хм… Тогда получается. Но, Канцлер, не зарывайся: твое дело Гнездо и то, что в округе, а не все хозяйство удела!

— Ваша светлость!..

— Сядь обратно, поклоны потом. Молодец, за науку спасибо… Эт-то хорошо… Да еще на будущий год налогов меньше отправлять придется, так ведь? Хорошо. Я вот о чем думу думаю, Канцлер…

— Да, ваша светлость?

— Наша казна. Лежит она себе, лежит, есть не просит… Из года в год мы управляемся так, что залезать в нее не приходится, разве что наоборот: пополнить чуток…

— Стараемся…

— Получается, за редчайшим исключением так называемых черных дней: для жизни удела — что есть казна, что нет ее! Она есть, но лежит как бы мертвым грузом…

— Но она есть!

— Да. Но она не работает, просто лежит в наших сундуках. А вот придумать бы какое использование ей, чтобы она… как это по-купечески… оборачивалась, что ли… Дополнительную прибыль приносила… Мы тогда и войска бы лучше содержали, и переселенцам налоги снизили, а они бы другим рассказали, приманили бы… А попрет к нам народец — мы и пустоши быстрее заселим… Распахали бы их, заграды бы дополнительные поставили…

— Ваша светлость. Будь я проклят, если эти же самые мысли я не услышал впервые из уст вашего несравненного деда Лароги Веселого…

— Здорово! Значит, это не только мне в голову приходило? Так, и что?

— Не только вам, ваша светлость. Недаром все дружно говорят, что вы похожи на своего дедушку лицом и статью, но даже и образом мыслей. А то, ваша светлость, что мы с его светлостью Лароги Веселым уже предприняли кое-какие шаги в этом направлении, присмотрелись к купцам, чтобы деньги в рост им ссудить, самым надежным из них, разумеется… Для начала небольшие суммы, на пробу…

— Да, толково, и я об этом же самом подумал… И что?

— Дед ваш пал в бою, не успел воплотить, а ваш батюшка Ведди Малый, когда мы до этого дошли в наших разговорах…

— Что — батюшка? — Глаза у Хоггроги грозно сверкнули при одной лишь мысли о том, что кто-то посторонний, пусть даже и не совсем посторонний, а вернейший из верных слуга, но не член семьи, своими словами или даже мыслями посмеет принизить поступки его родного отца…

— Батюшка ваш меня вразумил… Нет, нет, ваша светлость, словом вразумил! Его слова иной раз еще тяжелее руки оказывались.

Модзо Руф замолчал, но так, чтобы его светлости было видно, что старый слуга полон почтения и ждет лишь знака, чтобы продолжить доклад…

— Рассказывай, не томи. Мне отец по этому поводу ни словечка не проронил.

— Слушаюсь, ваша светлость. Ваш батюшка, светлейший маркиз Ведди Малый, всемерно уважал своего отца — а вашего деда — пресветлого мар…

— Суть излагай, без узоров!

— Слушаюсь, ваша светлость. Ваш батюшка рассудил — и я всем сердцем с ним согласен по сию пору! — что ценности, якобы мертвым грузом лежащие на дне ваших сундуков, на самом деле подтверждают и обеспечивают устойчивость вашего богатства! Ибо все знают, что казна маркизов пустою не бывает, все в нее верят: государи, соседи, враги, купцы, воины, горожане и крестьяне. Но потому и верят, что она есть на самом деле. Это как с золотыми монетами: ну-ка, вынь оттуда золотую сердцевину да замени свинцом? Казалось бы — вид тот же, вес тот же? Стало быть, и ценность та же? Ан нет: фальшивую монету не ценят, а фальшивомонетчиков казнят! Вот так же и содержимое сундуков, принадлежащих маркизам Короны, оно — та же золотая начинка для золотом блистающей монеты: вынь ее — останется никому не нужная фальшь, которой никто не поверит и которую в уплату никто не возьмет.

— Хм… Здраво, по первому рассмотрению кажется. Ну, а кто узнает, если я сделаю все тайно? Кто заглянет внутрь моей монеты? Я таким любопытным быстро носы поотрываю, вместе с шеями! Зато пущенные в оборот денежки вскоре вернутся ко мне же, да еще и с лихвою?

— Ваша светлость! Бывали случаи… — это не я вам рассказываю, я лишь пересказываю то, что ваш великолепный батюшка соизволил объяснить мне… Бывали случаи, когда могущественные государи… не наши, из других королевств, подмешивали всякий мусор в золото монет, чтобы, значит, самих монет в казне стало побольше. С полным сохранением тайны, боги не подкопаются! Первое время все шло как по маслу, а потом все одно правда наружу выходила, не словами, так последствиями. Ну… подобно тому, как грунтовые воды не видны, насколько они к поверхности подступили, а как начнут гнить растения да портиться земли — все понятно становится… Такая уж несокрушимая имеется магия у денег, небось, самими богами придумана, и человеку сию магию не обогнуть, не перепрыгнуть.

— Ты так полагаешь? Хм… Как же тогда Бурые с пустою казной живут? Всем известно: герцоги, а клянчут у государя постоянно… Хотя… Дальше убеждай.

— Магия денег очень велика. С позволения сказать, даже если бы Его Величество император… — Старый слуга опять смолк, не решаясь продолжать, ибо материя обозначенного примера была чересчур…

— Давай, давай, от государя не убудет… — Хоггроги потрепал имущника по плечу и соизволил ухмыльнуться. — Я ему ничего не скажу про твои дерзостные измышления…

— Даже если бы сам государь повелел считать ценность золота как меди и наоборот, то… у него ничего бы не получилось, кроме великой смуты по всем пределам земли, хотя количество того и другого металла в общем — не изменилось бы ни на медяк.

Маркиз задрал глаза к невысокому своду кабинета, покачался на задних ножках кресла…

— Да… если представить… Хорошего бы из этой затеи не вышло. Продолжай, но уже поближе к нашим рубежам.

— То есть, ваш батюшка посчитал, и я с ним всею душой согласился, что в подвалах да сундуках, мертвым грузом, ваши деньги еще лучше работают, чем их в рост купчишкам давать. Выгоднее покровительствовать купцам, разводить их как коров, защищать, когда надо, мечом и монетою, и пусть тогда действуют на свои денежки, богатеют сами, да молоко и сыр в ваш дом приносят. Э-э… Под молоком и сыром я подразуме…

— Дальше, я понял.

— То же и крестьяне: с одного боку невидимые заграды стоят, с другого — за горами за долами — не видимые из-за гор полки вашей светлости. Невидимые — да наготове, земледельцу и спокойно. Всяк из нас — свое пашет: крестьяне — особо, купцы особо, ну и дворяне… А мертвые деньги в казне — они могут воскреснуть, пригодиться, предположим, один-единственный раз, но именно этот раз и будет самым необходимым. Но блеск этих нетронутых денег будет светить и приносить великую пользу долгие, долгие благополучные годы…

— Ху-хумм… Надо подумать. Я подумаю. Хорошо, Модзо, твоим докладом я доволен, объяснения твои приняты полностью, но…

— Виноват, ваша светлость!..

— В чем именно? Я же сказать еще не успел. Ты раб, что ли, виниться наобум?.. А собирался вот что: во-первых, повторю: укроти в себе самоуправство, занимайся только Гнездом, не то быть худу. Гнездом и поставкой всего необходимого в замок светлейшей маркизы Эрриси, моей дорогой матушки. А второе — почаще бы ты со мною беседовал о всяком таком отвлеченном… якобы отвлеченном, а на деле — очень полезном. Понял?

— Да, ваша светлость. Будет сделано.

— Ступай. Я крепко поразмышляю насчет золота, его бездействия и работы, и потом мы это дело еще с тобой обсудим, ибо мне очень уж понравились твои рассказы, хорошо поешь, на мой вкус — пуще, чем поэты, да трубадуры-былинники.

Повинуясь неслышному свистку имущника, появился слуга, подхватил, кряхтя, тщательно запертую шкатулку в обе руки, и маркиз вновь остался наедине с утренними делами. Хоггроги, после разговора с имущником, сразу же повеселел, даже попытался напеть что-то и смущенно замолк: того и гляди на крик прибегут испуганные слуги. Так уже бывало пару раз: в собственном-то замке челядь попривыкла к руладам его сиятельства, а здесь пока еще… Теперь предстояло нудное, однако же в чем-то приятное для Хоггроги занятие: сверка ведомостей о продовольственных и иных запасах в заградных крепостях. Сушеные коренья, зерно, вяленая рыба, озерная и морская, вяленое мясо, ящерное и молочное, солонина, жир, сало, вина, уксус, даже питьевая вода в бочках… Кожи сапожные, кожи для тегиляев, для штанов… Полотно обтирочное, полотно бельевое, запасы подков да наконечников, да соль, да масло горючее… Все это обязано быть всегда под рукой, в заранее расчетных количествах, и обновляться своевременно — также должно. Близлежащие городки, дворянские поместья — все имели четкую разнарядку по натуральным налогам, все под страхом жесточайших немедленных кар своевременно исполняли эту почетную повинность, и все-таки лишь неусыпный надзор делал это исполнение по-настоящему безупречным. Хоггроги с детских лет нравилось сидеть рядом с отцом в его рабочем кабинете и перебирать свиток за свитком, ведомость за ведомостью, сравнивать должное с достигнутым, выявлять корень и причину спотыков, которые иногда случались… Ведди Малый, похвалив бдительного отпрыска, немедленно принимал меры и подробно объяснял для Хоггроги, почему в одном сбойном случае стоит казнить провинившегося, а в другом, внешне похожем, достаточно вслух и без крика указать на ошибку…

Опять скрипнула дверь. Двери в спальные и рабочие покои властителей удела всегда оставляли скрипучими, вроде как дополнительная бдительность, шумовая стража, но Хоггроги подумывал над тем, как бы этот устаревший обычай… того…

— Ваша светлость! — Керси уже не голову просунул, а весь вошел в кабинет и поклонился большим поясным поклоном. — Ее светлость маркиза Тури!

— Да сейчас я… скоро уже… Что, она уже здесь?

— Так точно, ваша светлость! — паж рукой показал на дверь и пожал плечами, как бы добавляя жестом: я тут ни при чем.

Не было времени одергивать Керси за развязность, смешанную с солдафонским этикетом, поэтому Хоггроги просто дал ему подзатыльник, и пока юный паж с грохотом вылетал в дверь, Хоггроги успел запахнуться и перепоясать халат потуже.

— Ты уже проснулась, мой птерчик? Как себя чувствуешь? Какие сны видела?

— Все бы хорошо, но мои барабанные перепонки сейчас лопнут… от рева некоторых некормленых маркизов… Да, я проснулась и уже час безуспешно жду своего повелителя к завтраку.

— Уже? — Хоггроги обернулся к здоровенным водяным часам в углу кабинета… — А я и не заметил. Знаешь, как это бывает, пока то да пока се… Свиток да другой… Э, э, э!.. Что это у тебя за… Стой, не подходи!

Только сейчас Хоггроги заметил, что его юная супруга что-то прячет в правой руке за спиною… Но маркиза Тури и не подумала внять оборонительным словам его светлости владетельного маркиза Короны Хоггроги Солнышко, напротив, она была полна решимости и подступала, выставив вперед объемистый, высоко вздернутый животик, все ближе, пока, наконец, ее оробевший супруг не уперся спиной и затылком в злосчастные водяные часы. Он уже обо всем догадался и просто тянул время, не надеясь даже на чудо.

— Осторожнее, мой дорогой, не разбей, они очень дорогие и древние, и вообще это мое приданое. Ну, иди же сюда, примирись с неизбежным. — Маркиза вывела руку из-за спины и — да, так и есть — зловеще взмахнула куаферным гребнем, выточенным из драгоценного панциря ящера капуни.

— Не буду.

— Но ты обещал, что будешь.

— Я обещал?

— Именно ты. Неужели ты боишься, что я, твоя законная супруга, более или менее светлая маркиза Тури, сумею причесать тебя хуже, чем пусть даже самый искушенный куафер в Империи?

— Да нет, я и не думал сомневаться, но…

— Но? Какое но, ты ведь слово давал?

— Я никакого слова не давал, а просто согласился, ты из меня ласками вытянула согласие…

— Ты отказываешься от своего согласия? — Карие глаза маркизы до краев наполнились презрительной жалостью к клятвопреступнику, розовые губки разочарованно поджались, словно бы отведали что-то горько-кислое…

— Ничего я не отказываюсь, только ты потихонечку…

— Ура! Садись же! — Маркиза приподнялась на цыпочки и чмокнула супруга в колючий подбородок. Она сразу же, чуть ли не с первого дня совместной жизни полюбила причесывать своего мужа, приглаживать его жестчайшие вихры… пыталась приглаживать… Хоть водою их смачивай, хоть ароматным маслом, нарочно придуманным цирюльниками для жестких волос — ничего не помогает: стоит лишь Хогги тряхнуть головой — и все труды насмарку. Стричь же совсем коротко — никак нельзя, это не модно, а ее ненаглядному скоро надо будет ехать в столицу, и там он должен выглядеть лучше всех…

— Ай. Ты дергаешь.

— Я не дергаю, мой повелитель, но два зубца… даже три зубца только что сломались в буйных зарослях на твоей голове.

— Я есть хочу.

— Потерпи, мой дорогой. Завтрак ждет, свеженький, горяченький. Прямо за дверью и ждет… Повар тоже стоит за дверью и следит, чтобы ничего не остыло. А наша Нута тоже там же и следит, чтобы повар не отвлекался и все делал правильно…

— Угу. Похоже, ползамка собрались под дверью моего кабинета… Отец никогда не обедал и не завтракал у себя в покоях.

— Но теперь ты устанавливаешь порядки и законы. Прикажешь убрать?

— Гм… Ладно, в порядке исключения.

— И пусть Керси с нами позавтракает. За что ты его треснул?

— Я? За дело. И вообще я его пальцем, можно сказать, не тронул, дал легкого подзатыльника — и все.

— Ах-х… Ты когда-нибудь задумывался над тем, каково простому смертному неполных пятнадцати лет выдерживать твои «легкие подзатыльники»? Если ты думаешь, что я и нашего сына позволю так же лупцевать, Хогги, то ты глубоко заблуждаешься.

Хоггроги осторожно, двумя пальцами погладил торчащий огурчиком животик своей супруги и расплылся в улыбке до ушей.

— Сына??? Ну что ты, конечно не трону, ни под каким видом. Разве что когда подрастет… и за дело. Мне, изредка правда, тоже от батюшки доставалось — и только на пользу пошло.

— На пользу? По тебе не скажешь. Готово! Но ради всех богов: не тряси головою, не поворачивайся… не наклоняйся… не хватай рукою…

— Ага! А дышать-то можно?

— Ну вот! — Огорченная маркиза всплеснула смуглыми, еще не отошедшими от летнего загара и цветочных притираний ручками. — Все пропало! Не голова — а какой-то овин после бури… А это что?..

«…Да по розыску вышло, что не из удела сей тать, но проходя из владений баронессы Мири Светлой явился, а после тако же дальше в ее владения убёг. Путь же его таков положился… задавил перстами горулю ихненного пастуха, борова же бесчестно унес… и трактирщик Карась, из трактира «По дороге», что во владениях… показал, что называл себя тот никому доселе не известный злоумышленник Хваком, оттого и по розыску проходит он — Хвак… зело толст, пьян и с секирою… половину туши тот Карась исправно вернул, а остатняя половина частью взыскана с того же.. А всего же ущерба и урона от вышеупомянутого Хвака…»

Маркиза Тури оторвала взгляд от расправленного свитка, прижатого на рабочем столе двумя швыряльными ножами, и переспросила:

— О чем это, Хогги? На роман вроде как не похоже? Это ничего, что я посмотрела, он ведь развернут был?

— Это? А, ерунда. С северной границы донесение об улаженном недоразумении. Люди баронессы и мои люди подумали друг на друга, что некий объявившийся в тех краях разбойник — ими нарочно упущен, в ущерб соседям. Буйный больно, если верить донесениям, но он сбежал от погони в земли баронессы, туда, в северные пещеры, и теперь его уже, небось, нафы переварили. Я оттого свиток раскрытым держу, что думаю насчет земельного клинышка, глянь сама: вот бы нам с баронессой договориться и выправить тот зубчик… Стара больно, объяснять умучаюсь, а все же глядишь — на общую пользу и удовольствие бы обменялись. Так где обещанный завтрак, о пресветлая моя маркиза?

— Он тебя ждет, о повелитель. — Тури приготовилась хлопнуть в ладоши. — Ты бы переоделся к завтраку?

— Не буду!

— Нута! Вели подавать сюда! Керси, ты сегодня завтракаешь с нами, бедный мальчик. Болит? — Маркиза осторожно коснулась пальчиками коротко стриженого затылка над тонкой, все еще мальчишеской шеей.

Юный паж состроил самое честное лицо, какое только сумел выискать в себе, и поклонился:

— Болит? Боюсь, я не вполне понимаю вашу светлость? — В левом ухе у Керси слегка звенело, это правда, но, во-первых, он и сам был чересчур развязен, а во-вторых — он воин и проходит обучение как воин, причем у величайшего рыцаря на всем белом свете, если не считать самого государя императора… а то даже если и считать…

— Ну что ты мне рыцаря портишь! При чем тут болит… Он воин. Ты знаешь, что Керси наш на позапрошлой неделе, на охоте, один на один с оборотнем разделался, да еще в самое полнолуние? Мы все видели, и никто ему не помогал. Разделал без ножей и меча, одною секирой — любо дорого: кишки у того — локтей на дв…

— Хогги! Я тебя умоляю! Пожалуйста… Всем к столу. Сегодня умывальная вода с запахом хвои, судари мои.

Тем временем слуги занесли и собрали посреди кабинета обеденный стол, покрыли его камчатой скатертью, уставили блюдами (маркиза Тури бдительно смотрела, чтобы все было по современному этикету, принятому ныне в столице), от которых исходили упоительные ароматы мяса и рыбы восемнадцати разных видов и приправ без счета…

Керси неверною рукой придвинул принесенную скамью, голова его сладко кружилась, на этот раз уже не от затрещины, а от похвал… О-о-о! О, если бы только он имел такую возможность, сейчас, немедленно, с мечом в руках, доказать повелителю свою преданность и отвагу! Но он ее обязательно докажет! М-м-м… нет, сласти чуть позже, никто за них не отругает, конечно, однако настоящий мужчина должен начинать с мяса… как его светлость…

Завтрак прошел в умеренном веселии: за столом присутствовали кроме четы маркизов только паж Керси и духовник молодой маркизы отец Скатис. Ну, Скатис — это неизбежно: при всей его глубочайшей жреческой учености имеет одну слабость: как только в замке запахнет трапезой — святой отец тут как тут. Под стать количеству завтракающих — и окружение: верной и рьяной Нуте достаточно было поймать взглядом, на какой манер молодой господин Хоггроги бровью шевельнул — немедленно погнала из кабинета всех слуг до единого, объявив, что сама управится и всех порядочно обслужит. И преуспела, как обычно, даже Тури смирилась, покоренная расторопностью и ловкостью толстухи ключницы, не стала делать ей замечаний по безнадежно поруганному столовому этикету.

— Одного кубка — более чем достаточно для завтрака, и если я поднимаю второй, то лишь с целью осушить во здравие обоих ваших светлостей! К-ху!

— На здоровье, святой отец. Нута, вон тех маринованных улиточек его преподобию…

За столом Хоггроги слов не ронял, и только в конце завтрака обратился к своему пажу, который также усердно молчал, весь еще под впечатлением от публичного признания воинских его доблестей:

— Керси. Я хочу тебе показать кое-какие приемы по владению простым легким мечом, из тех, что на боку носят, это может пригодиться тебе в столице, при дворе, против местных задир. Как правило, ссоры среди придворных — дань суете, биться насмерть необязательно, легкий узкий одноручный меч в таких случаях наиболее уместен.. Сразу же после завтрака этим и займемся. Ибо настоящий воин даже рыболовной удочкой против тургуна должен уметь сражаться, а мы… — Хоггроги осекся и прервал нравоучения, потому что его последние слова были покрыты дружным смехом: не только Тури и Керси со Скатисом, но даже Нута закурлыкала в голос, едва не пролив ему на плечо горячий отвар. Хоггроги сообразил, откуда смех у собеседников, и совершенно по-мальчишески сам прыснул своей случайной шутке, подтверждающей его репутацию острослова, но продолжить речь не сумел: резко постучав, явился из-за дверей сотник его личной дружины, дежурящий в этот день по замку, подошел, чеканя шаг, и вручил маркизу небольшую серебряную шкатулочку, не на подносе, как это положено по домашнему этикету замка, но из рук в руки, по-военному.

— Это что, от гномов? — Хоггроги нащупал мизинцем секретную пружинку… дзинннь… Во все стороны поплыл мягкий и нежный звон. — Ого, вот это гостинчек.

— Так точно, ваша светлость! Наш курьер от Гномьей горы, ночь напролет скакал.

— Где же он?

— В кордегардии, ваша светлость, завтракает. Я его расспросил — ничего дополнительно не знает: вечером вчера, при обычном обходе — шкатулка в условленном месте. Ему — приказ, он на коня, в замке — ко мне, я — немедленно сюда, как положено.

— Хогги, что-то случилось?

— Мм-нет… Да, случилось. Видишь, прислали: помощи просят.

Тури, испросив позволение взглядом, взяла в пальцы левой руки огромный, в половину сливы размером, изумруд с бриллиантовой огранкой.

— Какая прелесть! Это — что, дар?

— Да… Вроде того. Обмен услугами. Прямо присягнуть, словом и на бумаге, признать мой сюзеренитет — им скаредно, зато вот таким образом… Придется лично ехать, размер подарка показывает, что дело очень… — Хоггроги хотел было сказать: серьезное, но посмотрел на животик супруги и поправился на ходу: — …Срочное. Вернусь, Керси, тогда и продолжим занятия.

Маркиза Тури, несмотря на юность, была очень умна и осмотрительна: она уже успела испугаться за своего мужа и успела справиться с испугом: если уж она женщина и не может биться плечом к плечу, рядом, то пусть хотя бы ее Хогги беспокоится там, на рубежах, а в тылу все хорошо, все счастливы, спокойны и простодушны, ни о чем таком не подозревают.

— Какой превосходный камень! Это чудо! Отец Скатис, Керси… Нута, гляньте только! Дорогой, а куда он пойдет — в сокровищницу?

Хоггроги немедленно воспользовался удобным случаем, чтобы отвлечь супругу от ненужных тревог:

— Не бязательно. Придумаешь, куда, в какие твои украшения можно этот булыжник пристроить — действуй, он твой…

— Ура! Я придумаю!.. И на ближайшем большом празднике я!.. у меня!..

— Ну, а мне пора в дорогу. Керси, дружине сбор! И сам собирайся. — Хоггроги осторожно зыркнул глазами в сторону супруги. — Сенешалей не трогать, полки не трогать, дело пустяковое, завтра к вечеру вернемся.

Весь путь шли походной рысью, неспешно, казалось бы, но даже в конце перехода все до единой лошади сохранили свежесть и силу, а мчись они во весь опор — не так уж много бы и выиграли по времени, только и хватило бы, чтобы всадникам дух перевести, да пыль дорожную откашлять…

Места в окрестностях Гномьей горы более или менее обжитые, хотя по ночам всякой пакости шатается в достатке, а подоспели воины как раз к закату.

Но когда дружина маркиза Короны становится лагерем в чистом поле — для всего живого, да и для нечисти, если прямо говорить — нет угрозы опаснее в округе, чем сама эта дружина: пять сотен отборных воинов, которые не боятся ни врагов, ни демонов, ни богов, ни зверей, а только пустых карманов и повелителя! Дружина ощетинилась дозором в полной боевой выкладке, но в гостевую гномью пещеру, как это и положено вековым обычаем, спустился один человек — владетельный маркиз Короны Хоггроги Солнышко. Меч за спиной, расчехленная секира на боку, пояс со швыряльными ножами, кинжал, узкая плеть вокруг пояса… Хоггроги не поленился на этот раз и рассовал по предплечьям два стилета… Да кечень в сапоге, да удавка в другом… Лучше всего, надежнее всего — меч, почти всегда, но не в узких и низких пещерах. Судя по «обменному» камню — гномам туго пришлось, а ведь они ко всякому привычные.

— Я здесь, о гномы, — негромко воззвал Хоггроги. И гномы почти тут же отозвались. На этот раз они не стали играть в ожидание, высыпались горохом из потайной двери, подошли поближе. Хоггроги показалось, что некоторые гномы из дюжины ему незнакомы, в прошлый раз состав участников мены-торга был чуть иной…

— Ты тот же, что и в прошлый раз? Маркиз?

— Да, я.

— А то если другой — мы с тобой дел иметь не будем, только с ним!

— Не будем! — запищали недружным хором остальные гномы. — Только с маркизом!

— Именно я, он — это я и есть. Могу щит, показать, корону…

Серебрянобородый Вавур тяжело вздохнул в ответ:

— Это лишнее, да, лишнее. Ты вот что скажи: что мы тебе прислали? В шкатулке прислали, а? Только не ошибись, а то нам опять настоящего маркиза дожидаться… — Вавур пугливо оглянулся на сплошную стену, но взял себя в руки, повернулся к Хоггроги.

— Прислали изумруд, в бриллиантовой огранке. Очень хороший.

— Хороший! Не хороший, а великолепный! Вы слышали, гномы, он сказал — хороший!

Гномы засмеялись было над невежественным простаком, но насмешки вышли какими-то невеселыми.

— Сколько фацетов на камне?

— Что? — Хогги смешался на миг, но вспомнил уроки жрецов и сообразил:

— Граней, что ли? М-м… Точно не помню, не успел посчитать. Восемьдесят шесть. По-королевски.

— Еще больше, да и огранка-то непарная. Впрочем, это просто забава с огранкою, ибо по изумруду свет совсем иначе бежит… Беда у нас. — Вавур ухватил в горсть свою седую бороду и попытался стереть ею гримасу с лица, но не выдержал и зарыдал: — Обижают нас.

Остальные гномы словно ждали сигнала от старшего — заголосили и заплакали вразнобой:

— Обижают! Плохо нам! Ой, как плохо!.. А она обижает! И ест! Да, убивает и ест!..

— Объясните, о гномы! Кто это в моих землях смеет вас обижать? Когда мои предки на веки вечные даровали вам вольности и защиту перед кем бы то ни было! Кто???

— На землях-то одно, а в подземлях-то другое! Мы уж бились, бились… А она хвать… Она голодная… И ест нас…

— Мы бились… да, мы — ох, как бились!.. А она кусается и убивает! — Гномы, позабыв о гномьем чинопочитании, о страхе перед людьми сгрудились перед сидящим Хоггроги и наперебой, сквозь слезы и рыдания жаловались ему о неведомой беде. Некоторые даже, преодолев привычный ужас перед близостью грозного меча, пытались прикоснуться пальцами, кто к сапогу, кто к локтю, словно ища защиту и спокойствие в этих прикосновениях к маркизу Короны, живому воплощению войны.

— За этим я и пришел сюда, чтобы выручить вас, о гномы! И сделал бы это безо всяких подарков. Но — кто такая она? Цуцыриха? Медведица?

Наконец к Вавуру вернулось самообладание. Он опять растер бородой мокрое от слез личико и выдохнул:

— Щура.

— Щура??? – Хоггроги чуть было не рассмеялся от удивления, но удержался даже от улыбки. — Как это — щура? С каких это пор она вам достойная угроза? Щуры же сами вас боятся?

— Да, они нас боятся! — Гномы дружно закивали разноцветными шапками, заулыбались было, но… вспомнили ужасное — и опять в слезы! Да что у них там такое???

— Объясни ты, почтенный Вавур. А они пусть помолчат.

— Гномы! Молчите. Все молчат! Все стойте безмолвно, а я буду говорить, вот ему.. Г-ха…

Рассказ Вавура был краток и горестен: в гномьих пещерах, как раз на путях, ведущих от северного склона горы к южному, объявилась щура, да не простая, а невероятно огромная.

— Как дракон!

— Ну уж, как дракон…

— Да! Огроменная! Гномы, правильно я говорю? — Гномы, вслед за Вавуром, забыв, что они должны соблюдать молчание, загалдели, запищали, руками и прыжками показывая, какая огромная эта щура… Вавур спохватился, опять приказал всем молчать и продолжил, а вернее закончил рассказ.

Из гномьих объяснений следовало, что щура неправдоподобно огромна, локтей двадцати в длину, всегда голодна и уходить никуда не собирается. Гномам же деваться некуда, ибо шура поселилась в самом центре их маленького обжитого мирка, и покуда они сумеют найти другое подходящее для обитание место, да покуда пророют ходы, да обстроятся — они все умрут от лишений. Оставаться — тоже нельзя, она их всех убьет, и не только она, там еще и другие щуры появились, обычные.

— Хм… Я неплохо вижу в полутьме, особенно когда глаза попривыкнут, но в кромешной тьме… У меня есть кое-какие освещальные свечи, да они коротко горят, ярко, но коротко. Поможете со светом, почтенный Вавур?

— Со светом? Поможем! У нас есть свет, да гномы? Светло будет, все видно будет… — Вавур замолчал вдруг, и борода его затряслась в рыданиях. — А она даже света не боится и хватает нас. Камдру вчера за ногу поймала и погубила!..

— Тогда — нечего рассиживаться. Пойдем, разберемся с этой тварью. Только, чур, я ее рублю, а куски от нее, всю падаль — вы сами на тачки грузите, сами в отвал увозите! — Хоггроги вовсе не был так беспечен и весел, как выказал гномам, но ему хотелось хотя бы немного ободрить и успокоить дрожащих, насмерть запуганных малышей. И это ему вполне удалось: гномы обступили его со всех сторон, визжащей и хохочущей гурьбой, да так и повели по внезапно открывшемуся ходу туда, в глубь горы, к месту битвы. На ходу они вновь и вновь повторяли слова громадины маркиза, показывали друг другу, как они будут укладывать в тачки порубленную на куски гадину-щуру… Однако, чем дальше они продвигались по подземелью, тем тише становился смех и короче словесные трели… Вавур не выдержал и уцепился рукой за край левой штанины маркиза, чтобы не так страшно было… Но он же властным окриком отогнал от маркиза других гномов, и вовремя, иначе Хоггроги и шагу дальше было бы не ступить… Наконец они вышли в огромную центральную пещеру, служившую гномам вечевой площадью. Чувство холодного и лютого страха пришло внезапно, волосы маркиза встали дыбом и едва не сдвинули на затылок тяжеленный шлем. Гномы тоже почуяли ужас и тихонечко взвыли, там за спиной…

— Свет, Вавур… дай свет. — Хоггроги постарался, чтобы сильный бас его прозвучал негромко и спокойно… это должно подействовать на гнома, он далеко не из трусов, а как раз из породы вождей. И подействовало. Гномы, повинуясь своему старшему, дружно, в один голос, запищали заклинания, пещера озарилась равномерным тусклым светом… Хоггроги подивился и восхитился древнему искусству гномов: враги — они ведь тоже бывают с магией на ты, и если колдовством свет явлен, то им же либо волшбой похожего свойства может быть погашен. А тут — погаси-ка! — если нет ни одного четкого источника! Свет тускловат, но льется отовсюду, и пока хотя бы половина гномов, затеявших это колдовство жива…

— Уа-ах, ты-ы-ы!!!

Чудовище и не подумало прятаться от ненавистного света! Вот это щура! Она даже имела наглость не нападать сразу! Гномы не соврали: локтей двадцать в ней, от хвоста до морды, и росту… Хогги прищурился слегка: угу… Ого, то есть! Под лапою у нее останки недогрызенного цуцыря! Небольшого, судя по когтям, но все-таки!

Меч вроде как заерзал за спиной, словно бы требуя по-соколиному, чтобы хозяин снял с него колпачок и выпустил на охоту… Искушение сразу же прибегнуть к мечу было велико, Хоггроги понимал, что никто из предков, увидь они все это, не попрекнул бы его трусостью и жаждой легкой жизни… Но — он воин или кто?

— Все назад. Не шевелиться, не бежать, не подходить. — Должны послушаться гномы, надо чтобы они послушались…

До щуры оставалось локтей двадцать пять, вряд ли она, при своих размерах, настолько прыгуча, чтобы преодолеть все расстояние одним махом. Хоггроги метнул швыряльный нож, но он смущенно звякнул о костяной нагрудник щуры и упал. Второй нож Хоггроги уже метнул как положено, во всю мощь, с разворотом туловища, с разгибом ног, на прямой руке… Вот теперь нож въехал в поганую плоть как надо, на всю пядь, и стало примерно понятно, что можно ждать от ее брони. Щура недовольно заурчала, с обманчивой неспешностью распахнула огромную пасть, чтобы глупый враг принял ее спокойствие за неповоротливость… Не было смысла расставаться с остальными ножами, и Хоггроги мягко сдернул с пояса секиру. В правой руке секира, в левой кинжал.

Магический удар хлестнул так, что Хоггроги едва не задохнулся холодом. Вместо кинжала бы щит сюда, запоздало раскаялся Хоггроги, а он — вырядился, как против людей воевать собрался. Хорошо еще, что не берет магия маркизов Короны, очень слабо действует, к тому же и меч изрядно вытягивает в себя всю колдовскую заразу, направленную против повелителя. Чудо, что гномы умудряются уворачиваться от подобной мощи, впрочем, на то они и гномы, ребята мелкие, но крепкие…

— Не плюйся ты дерьмом, щурная скотина, не напугаешь. Лучше всего — бежать бы тебе отсюда за тысячу долгих локтей, к своей богине, по добру, по здорову…

Хоггроги говорил пустые слова, но не попусту: он начал путь к щуре и зорко следил, как она отвечает на движения и звуки, от врага исходящие. Он уже приготовил прыжок и атаку, но вдруг в мозгу его заскрипел… зашуршал… глас…

— Это тебе надобно бежать куда глаза глядят… Отступи, смертный, убегай, смертный…

Хоггроги немедленно отступил на полный шаг, но не в послушание, а чтобы выгадать мгновения для раздумий…

Это не щуры слова, щуры безмозглы. Это не от чудовища глас исходит… Никак, Умана.

— Я с тобою не в ссоре, богиня. Я чту тебя, и не мешай мне.

— Смертный, не стоит дерзить. Ты должен…

Хоггроги не стал дослушивать чужой глас в своей голове и рванулся вперед. Все получилось как он хотел: богиня, или кто там еще, начала речь, а он на середине слов ее начал атаку, тем самым застав врасплох если не щуру, то ее не менее чудовищную хозяйку. Секира ударила три раза, тяжело скрежеща о роговой панцирь чудовища, и Хоггроги успел отскочить, не задетый ни разу ни лапой ее, ни слюнявыми зубами, ни ядовитым хвостом. Вот это броня! Выходит, второму швыряльному ножу просто повезло, что он нашел мягкое место в щурином боку… Зеленоватая слизь в три ручья хлестала из посеченной морды щуры, но та и не думала отступать или умирать… Она вообще ничего не думала, на это хозяйка есть. Щура привстала на все четыре лапы и оказалась ростом почти с маркиза: один таранный удар — и хрупнут человеческие косточки, перемешаются с железной чешуей… Все равно можно будет сожрать… Щура метнулась вперед, но все-таки мозгов у нее не было, а противостоял ее тарану один из маркизов Короны, величайших бойцов и стратегов Империи: Хоггроги успел исследовать скудное на неожиданности поле битвы и отпрыгнул, полусогнувшись, под каменный козырек, в который гигантская щура и врезалась со всей дури. Врезалась, и замерла, оглушенная на пару мгновений, но маркизу Короны этих мгновений вполне хватило, чтобы вывернуться из под низкого свода и с другого бока нанести четыре чудовищных удара. Два удара на мышцы шеечелюсти, да два на грудные-плечевые. Щура стала заваливаться на левый бок, не в силах ни огрызнуться омертвевшей пастью, ни дохлестнуть до ненавистного врага шипастым хвостом.

Хороша секира! Хоггроги мысленно поцеловал синеватую, в сей миг всю в щуриной слизи, сталь, и просто разжал руку. Потом оботрет и поднимет. Секира брякнулась на каменный пол, так ни разу не задействованный кинжал нырнул домой, на пояс, а в руках у Хоггроги тускло засверкал знаменитый меч.

— Не-ет! — взревел в мозгу призрачный голос.

— Да! — ухмыльнулся Хоггроги и в два удара прикончил чудовище. — Во-от. А ты говорила — нет!

— Ты не понимаешь, смертный, и запла… за это. — Голос богини слабел, уходил все дальше… — Хоггроги задержал дыхание, сосредоточился, чтобы… — Этой щуре два ве… она росла, дабы стать прегра… реву…

— Маркиз, а маркиз?

— А? Что? — Хоггроги наклонил голову. — Что такое, почтенный Вавур?

— Эта тварь, Умана, сказала тебе…

— Что именно?

— Ну это переэто, ну, про щуру она сказала, про морева. Кто такая морева?

— Морево? Это конец света. Которого равно боятся боги и люди, но которого никто, по крайней мере из людей, еще не видел. Значит, так, почтенный Вавур. Ты чуешь, что в округе еще щуры есть?

— Да, как это не чую. Чую. Вон там, одна, а вон, вон, другая побежала, за стеною не видно.

— И я их чувствую, хотя не столь остро. Мне уже пора в путь-дорогу собираться, но сделаем так: твои ребята, как мы и договаривались, сами уносят падаль, ты лично мне показываешь, где тут щуры, и я их погоняю немножко, меч покормлю. Развела погани! Нет, вот же тварь бессмертная, а? Сумела мне все-таки настроение испортить. Погоди. Я сначала за шкатулкой поднимусь и сразу спущусь, а ты мне пока вешки расставь.

— Какие еще вешки, что за вешки? А шкатулку давай. Только ничего ни в какую шкатулку мы класть сегодня не будем. Да гномы?

— Не будем!

— Потому что не договаривались. Ты нас не обхитришь, нет, мы сами кого хочешь обхитрим. Шкатулку возьмем, а класть туда ничего не будем!

Хоггроги покорно кивнул.

— Ладно. Вешки — это метки, обозначающие расположение добычи, сиречь умановых щур, которых я сейчас буду гонять по вашей пещере, уважаемые гномы, с мечом в руках. А потом в путь: я обещал завтра к вечеру дома быть…

Глава 7

— Хогги! А как же праздник всех урожаев? Значит, я зря готовила достойную оправу твоему подарку?

Боги! Ну что она опять такое жалкое лепечет! Ей ведь никакой не праздник нужен, а просто хочется, жаждется, чтобы Хогги в эти осенние дни был неразлучен с нею, рядышком, чтобы его всегда можно было потрогать, обнять… Тури крепилась, крепилась, да чуть не разревелась прямо на дворе замка, перед слугами и ратниками своего мужа. А плакать ни в коем случае нельзя, Тури хотя и не верит во все эти предрассудки, но зато матушка мужа, пресветлая маркиза Эрриси, верит… И ей обязательно сообщат, за труд не посчитают… И переврут непременно. Тури едва удержалась от искушения — накинуть на себя видимость спокойствия защитными заклинаниями, не от Хоггроги, конечно же, а от любопытствующих слуг… Тоже нехорошо, она должна быть сильной, должна уметь справляться со своими чувствами без магических подпорок, она ведь владетельная маркиза, будущая мать будущего властителя…

— Ну-ну, что такое? Будет праздник, раз он должен быть, я обещаю. С чего бы ему не быть, коли затишье на границах еще не закончилось? Спокойное время — значит, надо пользоваться этим, веселиться, праздновать. Я уж и лазутчиков подсылал, чтобы узнать — что ты там такое затеяла под изумруд?.. Только руками разводят: мол, бессильны мы, ваша светлость, не проникнуть нам в тайну сию!..

Тури не выдержала и улыбнулась поверх невыплаканных слез, и даже горький комочек в горле вроде как поменьше стал.

— Ты все выдумываешь, чтобы меня успокоить. Может, останешься? Неужели без тебя никто с мятежом не справится? Это же не война с варварами, Хогги. У тебя и Марони есть, и Рокари, и полковники, и в городах гарнизоны, зачем тебе этот Тулум?

Маркиз Хоггроги уже держал в шуйце уздечку своего верного вороного, однако остановился вдруг и знаком подозвал пажа.

— Керси, возьми Кеченя, поводи его по двору, чтобы не волновался. Скажешь Рокари… Нет, передай Марони, чтобы тот еще раз лично проверил всех командиров, вплоть до десятских, пока я тут… Действуй. Нута! Сладкого цветочного взвару нам с моей маркизой, прямо во дворе, за маленьким столиком. Да смотри, чтобы не остыл!

— А-атставить марш! Пешими по сотням стройсь!

Изумленная Тури никак не могла поверить, что вся эта смертоносная людская махина остановилась из-за ее слов. Домашние слуги во мгновение ока принесли козлы, угнездили в них столешницу, застлали нарядной скатертью, уставили столовой дребеденью, да сплошь золотою, а не будничной… Кресло побольше и кресло поменьше. Навес, на случай, если опять слякоть с небес повалит.

— Я подумал, что прежде чем ехать, не худо бы нам с тобой… э-э-э… пополдничать. Заодно и объясню, почему именно я, а не мои сенешали вместо меня, должен ехать укрощать мятежников. Тебе нравится такое мое предложение?

Тури улыбнулась, а глаза у нее опять на мокром месте, но это уже совсем-совсем другие слезы под ресницами:

— Нравится.

Ключница Нута — ох и зоркая, ох и верткая, несмотря на толстенные щеки и бока! Впрочем, и зоркость, и хитрость, и толстобокость от веку положены любой ключнице, если, конечно, она истинная владычица в своем хозяйстве, а не случайная жертва судьбы. А Нута именно такая и есть: еще с тех пор, как она перешла из няньки в ключницы при юном Хоггроги, в его покоях, а потом в отдельном замке, все ее оценили и зауважали, а в первую голову старый имущник Модзо, которому она стала подотчетна, однако же не поступила в прямое подчинение. К чужим закромам и полномочиям Нута никогда не пристраивалась, но попробуй-ка сунуться в ее! Хоггроги к ней уважителен, редко когда придирчив, и Нута его вроде бы и не страшится… А все равно побаивается: знает, каков он может быть с другими провинившимися. Приметила, что юная маркиза вся на слезах, и так от этого расчувствовалась, что первую чашку ей поднесла, не грозному повелителю. Да тот и бровью не повел в ответ на эту вольность, не заметил, наверное…

— Что это за подушка? Нута?.. Для чего, для чего?.. Ха! Она все еще думает, что я грудной младенец, представляешь, Тури? Хочешь, на две садись, повыше будет? Или тебе одной хватит? Я-то и так не простужусь. Нута! Возьми подушку, а сама отойди с нею на пять полных шагов, и уши в трубочку сверни — целее будут; я своею рукой все налью и положу, если понадобится… Ну, мой птерчик, готова ли ты слушать?

— Так точно, ваша светлость!

Хоггроги захватил воздуху во всю грудь и расхохотался, услышав бравый чеканный артикул из нежных уст своей маленькой супруги, а в дальнем углу двора его верный Кечень заржал в ответ и попытался примчаться на выручку хозяину. Однако паж, весьма хорошо знакомый с буйным нравом коня его светлости, был настороже и наготове…

Люди всегда недовольны сущим, такова уж их несовершенная природа. Ну так ведь и не боги! Хотя и у богов бывают позаимствованные от людей несовершенства: буйным цветом живет в них зависть, ненависть, страх, желание обмануть — природу, людей и себе подобных… А у человека, вдобавок, век короток, память коротка, алчность же необъятна, впору богам!

Взбунтовался город Тулум, из приграничных самый близкий к Гнезду. Стал он частью удела и Империи недавно, лет триста тому назад, вырос почти на скалах из грязного и вонючего селения миронов, и до сих пор из этой каменистой почвы не до конца выкорчеваны корни недовольства и измены. Маркизы не жаждут чужих земель, но те плоскогорья, что острым клином вдавались в земли удела, все равно никому не принадлежали, ни Империи, ни соседнему королевству Бо Ин… Пришлось принять решение и себя обезопасить, слегка перекроив рубежи… Надежны стены города, умеренны налоги, разумны законы и уложения, по которым живет город… Рабов нет, бедняков — не больше чем в других местах удела, богачей — не меньше… Вся беда в том, что изрядная, более чем в половину от общего, часть горожан — потомки миронов или те, в ком есть примесь мироньей крови… Вот им и чудится, горожанам Тулума, что неплохую жизнь можно улучшить, если воссоединиться с братьями по крови по ту сторону границы: жить можно будет как прежде, то есть в каменных домах вместо шатров и мазанок, за надежными стенами, веселясь и торгуя, но зато без имперских налогов и пошлин. Или, на худой конец, взбунтовавшись дружно, — можно будет добыть если не свободу, то дополнительные привилегии от маркиза и государя…

— Ты бы запахнула накидку? Кружева-то горло не согреют…

— Нет, нет, мне с открытым свежее. Мне не холодно, честно! Хогги, хочешь, я приколдую неслышимость вокруг стола? Это быстро.

— Да я и так уже почти шепотом, оставь как есть…

… Подавить бунт глупцов одною военною силой — легче легкого, с этим справится любой из сенешалей, да что сенешаль — каждого-любого полковника можно назначить старшим в этом походе — почти без потерь зальет городские веси чужой бунтовщической кровью. Но корни, те самые зловредные корни мятежа и измены, останутся на месте, и пуще того: только напитаются пролитой на них кровью простецов… В одном месте об колено сломал бунтующих, в другом, в третьем… Этак, не успеешь оглянуться — к одной большой и вечной войне на внешних границах, добавится еще одна, против своих же подданных… Но и сдаваться на угрозы и вымогательства бунтовщиков никак нельзя: поддашься — все заполыхает окрест, все увидят, что власть ослабла и отныне кусать ее легко… Вот поэтому, пока все тихо и мирно в уделе, пока не повалили сквозь юго-восточные заграды по зимнему насту бесконечные орды варваров и кочевников, есть смысл и необходимость — ему, повелителю края маркизу Короны — лично уладить недоразумения с бунтовщиками. Чтобы они видели не только армии, но и воплощенную власть, ту, высшую, которой можно поклониться, которой можно пожаловаться и от которой не зазорно принять взыскание… а той, в свою очередь, не зазорно спуститься к малым сим. Население в очередной раз увидит, что власть справедлива и милосердна, что сажают на… гм… что строго наказывают только зачинщиков и непосредственных участников мятежа, и что все остальные отделаются умеренными взысками, денежными либо натуральными… И надолго запомнит: хочешь избежать ненужных потерь из своего кошелька — будь бдителен, словом и делом подтверди верность Империи; самому ведь не надо драться, ты сообщи вовремя…

— Какой кошмар, Хогги! У моего отца тоже бывали, как я припоминаю, какие-то дрязги с вассалами, но я никогда не предполагала, насколько все это… То есть следует одних науськивать на других, стравливать и заставлять следить друг за другом? А несогласных… карать…

— Ты прирожденная государственница, мой птерчик, ты все схватываешь на лету.

— О милосердные боги! Какое чудо, что я не мужчина!..

— А я-то как этому рад!

— Как хорошо быть женщиной, вдали от… Но хоть польза от этого твоего похода — будет людям? Подданным твоим?

— Нашим с тобой подданным, нашим. Ну какой же это поход? — через три-четыре дня вернусь. Да, выйдет польза. Почти все из них будут жить долго и относительно счастливо, в тепле, в уюте, семьями, с буднями и праздниками. А еще лет через двести-триста земли те навеки забудут, что когда-то лежали вне удела и Империи. Так что считай сама: четыре дня… пять кладем на поездку туда-сюда, и, вдобавок, на обратном пути я к матушке заеду на денек, проведаю ее, приглашу на праздник. И как раз к празднику — я дома. Это даже и хорошо, что я уеду и отвлекусь, не то меня любопытство сгрызет — что ты там такое придумала?

— Ой, Хогги, какой же ты хитрец… Ладно, езжай, не то я вот-вот разревусь ящерной коровой на все Гнездо. Береги себя, а уж я буду неустанно молиться богам!

— Доверь лучше это отцу Скатису, а сама побольше гуляй, хорошо кушай, не простужайся, готовь праздник, приглашай гостей. Впрочем, пусть все будет, как ты скажешь, а не как я скажу.

В устах ее супруга эта обычная вассальная вежливость была самым нежным и проникновенным, что только можно было вообразить, зная крутой нрав Хоггроги Солнышко, истинного маркиза Короны, да и это он произнес между двумя поцелуями, глубоким шепотом, для нее одной…

— По коням! Марш!

Хоггроги все рассчитал заранее… Вернее, отец научил его, делом и словом, как проще и лучше поступать в подобных случаях: бунтовщики уже оповещены, что его светлость лично подступит к стенам города и что его светлость маркиз Короны Хоггроги Солнышко пребывает в великом гневе на вероломство и непокорность горожан! Но не всех горожан, ибо подавляющее большинство из них сами обмануты ядовитыми речами и лживыми обещаниями, отнюдь нет! Он гневается только на ловких прощелыг, тех немногих, которые вознамерились согреть свои нечистые руки о чужой пожар и при этом живым щитом выставили перед собою простых и ни в чем неповинных людей. Его светлость накажет всех, всех до единого, злоумышленников и обманутых! Однако тяжесть наказаний неодинакова получится: одних проникновенным словом пристыдит — и на том довольно, а с других повелит шкуру заживо содрать! Кто из горожан по какую сторону окажется — это уж кому как повезет, но, главное, кто сам для себя что выберет. Заранее.

И пока посеянные лазутчиками слухи дадут побеги, всходы, оба выбранных для усмирения полка, зеленый и горный, укрепленные личной дружиной Хоггроги, не спеша, к исходу второго дня, прибудут на место. Заграды же на том направлении, между рубежами и Тулумом, утроены и приведены в полную боевую готовность, чтобы не было бунтовщикам подсобы из-за невысоких вражеских гор.

Хоггроги опустил поводья, вороной конь его, Кечень, идет почти шагом, потряхивая гривой в такт флейтам… Да, Хоггроги решил распробовать то, к чему всю предыдущую жизнь был равнодушен: музыку. Отец его любил и песни, и поэзию, но также все громадное хозяйство своего удела знал до тонкости. Хоггроги неплохо разбирается в деньгах и в запасах солдатских порток и, пожалуй, уже не хуже отца, а вот с поэзией, чистописанием и прочим — гораздо слабее… Это позор для рыцаря. Что ж, надо пробовать, надо учиться. Буланого отцовского коня Дымка на веки вечные лишили седла и уздечки, дали ему счастливую и почти вольную жизнь на самых лучших пастбищах, до конца его дней, а с музыкой так ведь не поступишь, музыка помогает войскам двигаться и действовать единой волной, музыка утешает воинов и развлекает их в походе… Ее следует сделать своею, а для этого — надобно знать и понимать.

Неподалеку от Хоггроги, в десяти локтях за ним, в телеге, запряженной парою грузовых лошадей, сидят и играют полковые музыканты, один с бубнами, двое с флейтами… Вообще говоря, музыкантов гораздо больше, они есть и в дружине, и в каждом полку, но хватит и троих, ибо маркизу претит лишний шум… Зато флейты ему неожиданно понравились. Когда он понял это, первым побуждением вспыхнуло — приказать умолкнуть громыхале-бубнисту, чтобы не раздражал своими звяками и стуками, но Хоггроги не любил поспешных решений, вот и здесь не прогадал: стоило лишь вслушаться повнимательнее, как выяснилось, что тот, на бубне который, помогает этим двум флейтистам держать слаженную музыку.

— Марони…

— Да, ваша светлость!

— Тебе не кажется, что эти бубны и стуки — то же самое для дудочников, что весь оркестр для идущего строем полка?

— Как это? Я… н-не совсем, ваша светлость… Не понял, ваша светлость.

— Эх… Ну… сам не знаю как сказать. Тебе нравится? — Маркиз, не оборачиваясь, качнул затылком в сторону телеги.

— Пожалуй да, ваша светлость. Только тихо играют, и музыка, не сказать чтобы весела.

— Это оттого так, что я попросил их не марши играть, а светскую музыку.

— Так она и на танцевальную не похожа. Тихая слишком. Но пусть все будет, как вы скажете, а не…

— Хорошо, умолкни и не мешай. Скачи-ка ты лучше вперед, да выясни, кто там из зеленых подковы роняет: видишь? — Маркиз указал пальцем в пыль. — Если они так и к зимним походам подготовятся, то я не с Тулума, а с них шкуры посдираю. Разберись, а доложишь позже, сейчас я занят.

Когда приходит пора сну и отдыху, Хоггроги засыпает мгновенно: только приклонил голову на подушку, либо на седло — уже будят: пора вставать. Дома, в замке, он храпит, в походе — никогда. Вот бы узнать — почему это? Впрочем, и дома храп его супруге не мешает, когда он у нее в покоях спит. Она уверяет, что так ей даже спокойнее. Но все же Хоггроги честно старается, чтобы Тури вперед уснула, иногда это ему удается, иногда нет… Первый день похода показался маркизу весьма удачным: вроде бы… где-то как-то… но — начал он постепенно понимать радость, исходящую от музыки. Главное здесь — выносливость, стоит лишь представить, что музыка за спиной это неизбежность, вроде стука дождя по стенкам шатра, как терпеть ее становится легко, а там глядишь — и приятное нечто проклюнулось. Голос у флейты нежный, как у Тури, когда она его жарко обнимает… Ох…

На вечернем совете Марони должен был доложить насчет утерянной подковы в передовом отряде зеленого полка. Но и здесь Хоггроги перенял у отца манеру, которую отец, в свою очередь, унаследовал от деда, а тот от прадеда: нет смысла главнокомандующему сплошь и рядом проявлять свою осведомленность и въедливость по мелочным вопросам, хотя и упускать их, кажущиеся мелочи, нельзя. Повелитель — не ключница: он может вникать во всё, что пожелает, но он не обязан это делать. Но должен, хотя бы изредка. Но — зная меру, дабы не погрязнуть. Вот и следует сочетать, перемежать горячее с холодным… Все слышали слова маркиза о подкове, его приказ сенешалю — разобраться. И вот на военном совете, в присутствии всех старших командиров, сенешалей, жрецов, Хоггроги улавливает взгляд своего старшего сенешаля. Этот же, еще отцом учен, отлично понимает, что к чему, и ждет либо тайного сигнала, чтобы самому начать докладывать, либо прямого вопроса его светлости. Ага, вот оно…

— Марони.

— Я, ваша светлость.

— Что там с подковой? Зеленые потеряли?

— Так точно, ваша светлость!

Все находящиеся в шатре замерли, затаив дыхание… А у молодого, три месяца как назначенного полковника «зеленого» полка, оледенело и остановилось сердце…

— Ну, и что скажешь?

— Случайность, ваша светлость. Там все в порядке.

— Случайность?

— Так точно, ваша светлость, проверено!

— Хорошо. А у святых отцов есть какие нужды, либо заметы? Если нет — все, день закончен.

Тук… тук… ту-тук! Оттаяло полковничье сердце и беспорядочно заплясало в ликующей груди. Члены военного совета тоже облегченно выдыхают и вдыхают и расходятся по шатрам в полном восхищении: Марони-то как своих защитил, четко рубанул! А его-то светлость — не придирался, не доставал! Верит нам. Но глазастый! Сейчас бы полковнику винца выпить как следует, да запить его чем-нибудь покрепче, да и рухнуть до утра, не переживая вновь и вновь так и не случившуюся беду… Но накрепко сказано древними воителями: «В засаде не пой, в походе не пей!»

А в мятежном городе Тулуме уже догорало сражение, начатое против горожан маркизом Короны еще до начала похода, там, в родовом его Гнезде, с помощью страха, подкупа и лазутчиков, поэтому, когда Хоггроги подступил к запертым воротам, горожане, обессиленные ужасом и расколом в собственных рядах, едва нашли в себе мужество объявить с городских стен о своих требованиях и пожаловаться на причиненные им обиды. Сбрасывать со стены трупы прежних городских старшин, чтобы они прямо под ноги его светлости попадали — в самый последний миг восставшие постеснялись, передумали. Но его светлость не пожелал лично разговаривать с новыми старшинами: по его кивку вперед выступил молодой сенешаль Рокари Бегга и объявил громогласно волю его светлости: городу открыть ворота, а мятежников-старшин и новоявленных самозванцев-старшин выдать головою до единого, коленопреклоненными, в цепях, на ратушной площади, в присутствии достойных и уважаемых горожан. Сроку — час. В противном случае, все мирные разговоры на этом заканчиваются и город подлежит захвату на правах военного времени.

Лихой рыцарь Рокари Бегга хорошо знаком жителям удела, а также врагам по ту сторону границы: умен, отважен и беспощаден. Весел и горяч, это в нем тоже присутствует полною мерой, однако веселье рыцаря Бегга очень нравится его друзьям и сподвижникам и весьма не по нутру противникам и врагам, а кто для него горожане в эти минуты? Именно что изменники и враги, и уж ежели его светлость доверил захват города своему бывшему пажу Роки, а ныне сенешалю рыцарю Рокари Бегга — пощады не жди! Врагам не часто попадается на пути большее, нежели он, чудовище! Впрочем, старый сенешаль Марони Горто может быть ничуть не менее деятельным, жестоким и веселым в захваченном городе. В захваченном по законам войны городе! Это значит — безнаказанные грабежи и резня три полных дня, включая ночи. Это значит разоренные и сожженные дома и лавки, изнасилованные жены и дочери, это убитые без вины, просто для потехи, знакомые и друзья… А тебе лично — удастся ли уцелеть?.. Это пожары и всепроникающая трупная вонь… И долгие, долгие годы страшных воспоминаний. К горожанам только сейчас начало приходить осознание, каково это — из имперцев превратиться во врагов Империи, на своей шкуре, так сказать…

С городских стен послышался невнятный шум… звон… вскрики… Люди маркиза, конечно же, заметили сие, и Рокари привстал уже на стременах, чтобы одобрительными словами подхлестнуть начавшееся, но Хоггроги не дремал:

— Кари! Ни слова. Все отходим.

Люди маркиза, во главе с ним, отодвинулись от городских стен ровно на шестьсот локтей, чтобы быть недалеко и чтобы успеть защититься, если обезумевшие горожане попытаются совершить внезапную вылазку.

Рокари Бегга вздохнул: сейчас будет выволочка. Если бы маркиз назвал его детским прозвищем Роки — было бы проще. А он его — нынешним прозвищем обозначил, когда приказывал заткнуться. Значит, предстоит втык.

— Отварчику, Роки?

Рокари Бегга обомлел вместо ответа: его светлость Хоггроги насквозь видит его мысли и даже издевается над ним, тасуя прозвища. Но сенешаль нашелся:

— Я бы лучше цветочного или медового взвару, ваша светлость!

— Ты? Поверить не могу: с каких это пор ты предпочитаешь сладкое травяному отвару на костях?

— С тех пор, как ваша светлость соизволили на меня рассердиться на мою несдержанность у ворот этого свинарника, то есть с недавних, с «толька что». Вот я и… чтобы не так горько…

Первый рассмеялся Хоггроги, а за ним уже все остальные — полковники и тысячники. Один только Марони Горто не смеялся и лишь тихонько вздохнул про себя: гроза прошла стороной для этого молодого выскочки… а жаль. Вот что нужнее всего в нынешнее-то время: язык без костей.

— Все мои предки, дорогой наш рыцарь Бегга Рокари, брезговали держать при себе шутов, и не мне сей обычай рушить, даже ради тебя, моего старого товарища, проверенного в боях и в пыльном быту. Это первое, что ты должен учесть на будущее.

— Ваша светлость!..

— Продолжаю: выдержка. Это второе, что ты должен усвоить навсегда. Умение выжидать, умение не перебивать… Третье: разум. Объясни-ка нам, всем присутствующим здесь: почему я не разрешил тебе дальше сотрясать холодный воздух горячими криками? Итак? Вслух, как воин — воинам.

Рокари заставил себя помедлить, подумать, а не ринуться вперед и наобум с разъяснениями, которые и без него должны быть хорошо известны тем, чье ремесло война. Известны-то всем, да пользоваться драгоценными знаниями умеют немногие… Вот и он попытался высунуть язык, словно мальчишка бесштанный, словно баба на рыночной площади…

— В стане врага явная смута, ваша светлость. Смута началась, и мы все это услышали. Однако поспешные и необдуманные слова, вброшенные в малознакомую обстановку, могут помешать выгодному для нас развитию событий, вместо того чтобы им помочь. Существует вероятность того, что сии слова ускорят дело, помогут нам, однако, противоположная вероятность также имеет место быть и, как показывает опыт войн, запечатленных для потомков нашими учеными жрецами… — Рокари остановился, в надежде, что его светлость перебьет, либо разрешит ему не пересказывать наизусть строки из военного трактата… этого… забери его боги, полководца этого… забыл имя… Но его светлость выжидающе и молча смотрел на своего сенешаля. Наф его разберет — что там у него в голове…

— Одним словом, в выгодной для нас обстановке лучше промолчать, нежели словами вызвать непредсказуемые последствия, которые, в силу своей непредсказуемости, гораздо чаще оказываются вредны, чем полезны. Я же вознамерился необдуманно болтать. Вот. Ваша светлость. Я сказал.

— Дельно воспроизвел. Впредь я рассчитываю, что ты будешь поступать согласно когда-то написанному и только что сказанному. — Хоггроги поднял к тучам мизинец левой руки, завершая тем самым небольшой выговор своему сенешалю. Так — что? Медового взвару тебе?

— Не-ет! Теперь лучше бы отварчику, ваша светлость! — И опять все с облегчением захохотали, даже Марони Горто хмыкнул беззлобно.

— Тогда — к столу, судари. Подкрепимся скромно, дабы осажденные видели нашу беззаботность и уверенность в себе. На пищу не налегать, ибо сражение еще не закончено, не стоит и галдеть на все небо: мы должны славить своим поведением и личным примером скромность, умеренность, добродушие. С вашего позволения, судари, дудочники будут сопровождать нашу трапезу благолепием умиротворяющей музыки. — Маркиз Хоггроги первым присел к расстеленной прямо на земле круглой кошме, огромной, сшитой из десятка выделанных бычьих шкур, следом за ним, по правую и по левую руку, сенешали Марони Горто и Рокари Бегга, а дальше уже, по кругу, в вольном порядке, полковники и тысячники двух полков, и все пятеро сотников личной дружины Хоггроги. Пажу Керси, несмотря на почетную должность и благоволение его светлости, в походе не полагалось трапезничать среди высокопоставленных воинов, и он сидел на пятках слева сзади от повелителя, готовый в любой миг вскочить и исполнить приказ, либо пожелание, буде они возникнут у его светлости. Под каждого из трапезничающих подстелена белая кошма, и только у его светлости — черная, жесткая, шкуры цераптора, отличительный знак его главнокомандования.

Невысоки горы вокруг Тулума, но зиму и осень привечают заметно раньше, нежели равнинные просторы, а расставиться с ними в пользу весны и лета не спешат. Наверное, завидуют могучим своим собратьям из Карберского хребта, круглый год укутанным в снег и облака — вот уж там прохлада: осень меняет зиму, зиму меняет осень, чистота, воздух прозрачен и звонок, природа черна и бела, безо всякой там ряби и пестроты, и копошений, отвлекающих от мыслей о Вечности…

— … Керси! Спишь, что ли?

— Виноват, ваша светлость, задумался!

— О чем?

Керси покраснел, но его светлость спросил — надо отвечать.

— О том, ваша светлость, что высокие горы нарочно отвергают все природные краски, кроме черной и белой, чтобы посреди постоянной зимы не отвлекаться от размышлений о Вечности!

Воины дружно прервали трапезу и приготовились громко хохотать над словами пажа… но сначала — что скажет его светлость?

— Угу… А как же закаты и рассветы? Их краски по небу? А как же брильянтовые свечения снегов и льда на ярком солнце? А само безоблачное небо днем? Твои наблюдения, Керси, верны только для пасмурного дня, такого, как этот.

— Виноват, ваша светлость.

— Ты виноват тем, что прослушал мои слова насчет свитка с картой и до сих пор сидишь.

— Так точно, ваша светлость! Но свиток — вот он! — Керси выхватил из рукава заранее припасенный свиток с подробною картой города и с поклоном протянул его повелителю.

— Ловок, ничего не скажешь, еще бы тебе внимательности побольше. Впредь старайся совмещать размышления и службу. Если же не получится, тогда выбирай: либо в жрецы… — Хоггроги сделал небольшую паузу и закончил свою речь, поведя скрученным свитком на сотрапезников, — либо в эти… в ратники. А твои суждения о черном и белом мне понравились, несмотря на их несовершенство.

Его светлость умолк, и теперь можно было беспрепятственно рассмеяться над незадачливым пажом, на которого его светлость почему-то соизволил не рассердиться, но… Сенешали, старый и молодой, не стали хохотать: один крякнул, другой фыркнул… Не стоит соваться вперед рыцарей, они зорче и сметливее насчет настроений повелителя. Не лучше ли просто съесть еще кусочек и хлюпнуть еще глоточек — кто знает, когда в следующий раз доведется покушать? Объявят в любой миг атаку — и не то что до полудня — до ночи не присесть будет, пот со лба не утереть…

Но этот смирный пасмурный день оказался не готов к штурму и кровавой сече: с площадки на верху сигнальной башни повалил белый с розовым дым, знак покорности и сдачи на милость победителя… Однажды Хоггроги спросил отца: какой смысл держать в своих крепостях наборы топлива для разноцветных дымов, например, обозначающих поражение и готовность сдаться? Если все равно варвары не признают цивилизованных военных обычаев и режут всех подряд, начисто, хоть ты задницу им лижи, хоть сопротивляйся до последнего? Отец затруднился с ответом, только пожал могучими плечами и сказал, что подумает. А потом признался, что так ничего и не надумал, и что в таких случаях имеет смысл просто слепо держаться традиций. Но слепо-то — слепо, а только до тех пор, пока поддержание непонятного обычая не обременяет современного движения жизни. Как только стало обузой и при этом не прояснилось — смело выбрасывай его! Но до тех пор, пока традиция, обычай не мешают делать дело — придерживайся, доверься древним, которые не на пустом месте сие ввели в обиход. Прав оказался отец: пригодился обычай и сохранил много драгоценных человеческих жизней.

— Ваша светлость! Открывают! Заневестились, твари!

Ворота в город стыдливо и покорно распахнулись. Надо думать, замок в центре города, городской магистрат, в эти мгновения опускает подъемный мост через ров, отделяющий замок от центральной площади.

— Марони…

— Есть, ваша светлость! — Марони Горто оскалился, предовольный, и встал во главе личной дружины маркиза: ему первому предстоит пройти сквозь ворота и, в случае чего, принять на себя вероломство защитников города.

— Рокари. Как войдем — город на тебе. Все по обычаю, отвечаешь лично.

— Есть, ваша светлость!!!

Что ж, его светлость все рассудил как нельзя более мудро: первый и самый яркий почет — старому сенешалю, зато Рокари впервые проявит себя не только предводителем воюющих отрядов, но и — на краткое время — повелителем города! Это признание, это доверие!

Все было как и положено: восемь изменников-старшин на главной площади возле замка (двоих зарубили свои во время молниеносного мятежа против мятежников), огромная толпа зевак, там же, на площади, собравшаяся, чтобы увидеть, как наказывают смертью подлых предателей, своими гнусными речами сумевших склонить к мятежу таких же, как они, мерзавцев и негодяев…. Началось!

И закончилось: его светлость, видимо, сумел перебороть великий свой гнев и смилостивился над преступниками, послав армейского палача отсечь им головы, там же на месте, без церемоний и пыток. Да, недолог получился внеурочный праздник: головы посшибали без эшафота, умучаешься увидеть что-либо поверх чужих шапок, да еще зачитали вины самого города Тулума и наложили на него взыск. Наложили-то на город, а у магистрата в казне лишних денег на сие не предусмотрено, стало быть — раскошеливайтесь, горожане. Вот так и вся жизнь: праздников и зрелищ на вдох и выдох, а забот — только успевай охи и вздохи подсчитывать! И теперь пора, ох, пора — бегом с площади, ибо ратники сейчас по городу пойдут! Мало ли, ошибутся лицом или дверью…

Хоггроги сидит в магистрате, в главном кресле, внимательно слушает, как его сенешаль Марони Горто ведет допрос тех, кто изнутри подавил измену и захватил преступников-старшин, поскольку именно из их числа придется набирать новую городскую власть. Пусть не всех, так хотя бы троих-четверых, головку магистрата, а там, дальше, они уже сами подтянут сторонников и клевретов, до полного количества. Рыцарь Рокари Бегга, тем временем, поощряет войска, пусть и не принявшие участие в сражении, но готовые к этому.

На площади людно, там разбились на сотни и выстроились войска маркиза: два полка и дружина. В руках у Рокари небольшой черный кожаный мешок, в мешке позвякивают именные пайзы сотников, шестьдесят серебряных и пять золотых, по числу построенных сотен. Десять преступников казнено или умерщвлено, каждый из десяти был при жизни состоятельным человеком. Но они преступили — и все имущество их: дома, подворья, сундуки, деньги, припасы — все подлежит разграблению по законам войны. Сами же дома будут сожжены и разрушены. Людям, живущим в тех домах, позволено остаться в живых, ибо они все-таки граждане Империи, но уйти — как есть, без скарба. Обманщиков и хитрецов могут казнить, и лучше бы им не рисковать…

А все десять дворов, как уже было сказано, обречены на разор и грабеж, и сейчас командующий войсками, рыцарь Рокари Бегга, своею десницей добудет по очереди все десять пайз, и десять сотен счастливчиков распределят между собою место поживы и разбегутся грабить! Рука у рыцаря в грубой латной перчатке, дабы он не мог отличить на вес и ощупь золотую «дружинную» пайзу от полковой серебряной, потому что на войне, в битве и в победном грабеже — все равны, все достойны, от простого новичка ратника до прославленного в предыдущих боях удальца дружинника. Сегодня победа легко досталась, даром досталась, но зато и не всем, а по фарту, по случайному выбору судьбы. Невелика прибыль, да и надобно поспешить использовать ее, ибо никто тебе не позволит превращать обоз в табор. На то перекупщики и существуют в каждом городе, при каждом войске поодаль следуют, чтобы избавить ратника от лишнего барахла, выкупить по дешевке и тут же перепродать втрое-вчетверо. В бою добыл — поплясал и пропил! Вот как надобно жить! Остальным в утешение — жирный военный харч и двойное походное довольствие, деньгами и имуществом. В этот раз этим посчастливилось, а в следующий — другим повезет. До зимы уже рукой подать, затишье в уделе заканчивается почти на полгода, а там столько будет походов да сражений, атак и приступов, что к весне все будут в трофеях по самую грудь. Ну, те, кто жив останется, понятное дело. Потом по очереди в отпуска и на побывку, мотать и пьянствовать без помех, потом, с пустыми карманами и гудящими головами — домой, в казармы. Уж где-где, а в уделе его светлости маркиза Короны жизнь простого ратника, принесшего пожизненную присягу, проста и обильна, можно сказать — счастливая жизнь, ты только воюй смело и умело. А если ты в отпуске или на побывке набедокурил слегка и попал под розыск или правеж местных властей — извернись и подай весточку своим, в казармы: десятский немедленно доложит сотскому, тот тысячнику, либо сразу полковнику, тот сенешалю, или сразу же его светлости… За тридевять земель примчатся и помогут, не жалея полковой или удельной казны, если на это будет законная возможность. Фальшивомонетчика, например, кто будет выручать? Или оскорбителя Их Величеств? Никто, и даже не почешутся, а драчунов, разгульников и святотатцев — да сотни раз вызволяли. Потом уже у себя наказывали полковым порядком… но зато ведь и не до смерти.

Шесть горных сотен и четыре зеленых вытянули счастливый жребий, а гордые дружинники на сей раз бородами умылись, ну и ладно, никому не жалко, они и так получают вдвое против обычных ратников.

К ночи, почти в разгар пирушки объявили сбор, войска маркиза построились и ушли, оставив за собою дым десяти пожарищ в почти не тронутом городе. Не было никакой необходимости в подобной спешке, ибо управились с мятежниками еще быстрее, чем ожидали, однако Хоггроги отдал приказ, и ни единому человеку в его окружении не пришло в голову усомниться в правильности этого приказа: «Что значит — зачем??? – Его светлость так повелел».

А просто на сердце у Хоггроги было тревожно, и ему хотелось поскорее вернуться домой, в Гнездо, прямо в опочивальне у супруги принять ванну, с закрытыми глазами отмокая в горячей воде, пока она будет рассказывать ему домашние новости, причесывать и нежным голоском корить, что он побросал одежду и латы куда придется, прямо на пол… Ах да, еще к матушке надо заехать… Ну, это уже обязательно и неотложно, вся остальная вселенная тихо обождет в углу.

Есть некое суровое милосердие в древнем удельном обычае: вдова маркиза Короны покидает Гнездо, главный замок маркизов, и до конца дней поселяется в любом другом, по своему светлейшему выбору… благо есть из чего выбирать. Чтобы воспоминания о промелькнувших днях счастливой жизни прежней не были такими яркими и кровоточащими… Хоггроги всей душой любит матушку, он и в Гнезде мог бы устроить ей жизнь со всеми возможными в этом мире удобствами, он мог бы постараться придумать так, чтобы матушка и Тури как можно реже имели повод спорить и ссориться… если уж совсем невозможно этого избежать… Но — обычай, многовековой обычай… Который — для себя додумывал Хоггроги — вполне возможно, что продлит матушкины дни на земле именно своим суровым милосердием.

На Вороньем перекрестке войска разделились: оба полка, ведомые сенешалем Марони Горто, двинулись дальше, домой, чтобы уже к полудню следующего дня добраться до казарм, а Хоггроги, во главе собственной дружины, сопровождаемый сенешалем Рокари Бегга, повернул направо, к старинному замку Ручейки, где теперь жила его матушка.

В этих краях даже осенний рассвет уютен и мил, солнце за облаками только угадывается, а воздух мягкий, чуть прелый, но все равно ароматный. Папоротники вдоль дороги после первого же инея ночного пожухли и полегли, а деревья все в листве: жесткие ветры в эту долину почти не долетают, и леса до самой зимы стоят неободранные. С одного края долины холодные ключи бьют из под земли, а с противоположной, с западной, — горячие, с резким запахом, они даже в лютые зимы не замерзают. Жрецы разных храмов лет сто меж собою спорили, пока наконец к общему мнению не пришли: воды тех горячих ключей — целебные. На питье и приготовление пищи не годятся, но помогают от нарывов и чесотки. Долина маленькая, приветливая, посреди ее пригорок, на пригорке замок. Вокруг замка ров, подъемный мост через него, как и положено, да нет воды в том рву и надобности в воде никакой, потому что замок стоит вдалеке от границ и опасных мест, а с тех пор как туда матушка переселилась, Хоггроги выставил у долины кольцо из заград, на всякий случай, чтобы спокойнее ему жилось…

Нет, ну это же надо! Ну никак ему матушку не перехитрить! И подъехал с рассветом, и не предупреждал, и не позволил гонцам с заградных позиций весть в замок доставить!.. И подъемный мост уж опускается со скрипом, и ворота уже настежь — еще подъехать не успел!

Дружина оставлена в поле, сотник первой сотни Пакай Рыжий назначен старшим над всеми, а Хоггроги, Рокари и личная охрана маркиза втянулись в узкие крепостные ворота.

Ну, все точно: посреди двора матушка стоит, глаза у нее красные, да не спросонок, а от слез радости. Зато вся свита ее… Стоят, качаются, еще и сейчас глаза не продрали.

Хоггроги легким прыжком слетел с седла, подбежал к матери и за два полных шага от нее припал на одно колено, касаясь перчаткой земли, как перед государыней императрицей. Все по столичному придворному этикету делает сын, а у самого рот до ушей.

— О, мой дорогой!

— Матушка!

— Что же ты меня смущаешь, друг мой, ведь я не государыня. Лучше бы обнял сразу.

Хоггроги тут же вскочил, добежал и принял мать в осторожные объятья.

— Для меня ты точно такая же государыня, боги — да хранят вас обеих еще тысячу лет! Ну вот… Что же ты плачешь?.. Что-нибудь…

— Нет-нет, это я от радости… что меня не забываешь…

— Ну матушка…

— Нет, нет, это я так…

Хоггроги ощупал взглядом застывшую в общем поклоне толпу из фрейлин, жрецов и приживалок, нашел ту, которая по мнению Тури, больше всех на нее наговаривает… Ох уж эти женские войны… Ладно, пусть пока сами разбираются, спешить некуда, вмешиваться преждевременно.

— Матушка, открой страшную тайну, если не хочешь, чтобы сын твой сгорел от неутоленного любопытства!

— Какую, сын мой, для тебя — все что угодно!

— Как ты меня учуяла?

— Учуяла? Горули чуют, сын мой…

— Прости пожалуйста! Как ты почувствовала, что я…

— Сердце материнское подсказало. Не веришь? Мули, что я вчера перед сном тебе говорила?

Фрейлина Мули, такая же бело-сдобная, с рыхлинкой, как и ее госпожа маркиза, такая же добродушная и краснощекая, выступила вперед и опять поклонилась в пояс молодому повелителю.

— Как нашей матушке-маркизе уже полог на ночь закрывать, так она, милостивица наша, вдруг и говорит мне: «Мули, а вишневое-то вареньице созрело ли у нас? На завтрашний-то день — близко ли находится? Озаботься, — говорит, — Мули, чтобы завтра под рукою было, ведь это любимое лакомство его светлости!»

Хоггроги только руками в восхищении развел. Правда, немедленно в голову пришла догадка, позволяющая объяснить матушкину проницательность и предвидение безо всяких сверхъестественных чудес… Да скорее всего так оно и было: у матушки наверняка хранится что-либо очень близкое к Хоггроги, его внутрисердечный амулет совершеннолетия, например, или локон детских его волос… Ну, точно! Жрец храма Земли отец Улинес, духовник маркизы Эрриси, как раз любит и умеет ворожить по следам и частичкам плоти, а после смерти отца матушка большую часть времени проводит в молитвах и гаданиях. Все невероятное на первый взгляд — объясняется буднично и просто, если основательно изучить все входы и подходы к секрету. На локон-то, на родственный, сигнальное заклинание положить и конюх сумеет. Однако, не стоит разочаровывать матушку разоблачительными догадками… вот лучше он ей подарок поднесет…

Рокари лично снял тяжеленный сундук с гужевой лошади — его бы впору вдвоем, вчетвером нести — и, пыхтя, вбежал с ним в гостевую залу. Ключик от сундука передал его светлости, а сам устроился в первом зрительском ряду — помогать громкими восхищенными выкриками общему празднику подарков.

— Оговорюсь сразу! Пресветлая матушка моя, и все уважаемые присутствующие! Через два дня на третий — праздник всех урожаев! Матушка, без тебя — я даже и не подумаю праздновать, все окна закрою и двери забью, гостям от ворот поворот! Так что, милости просим, умоляем, я и Тури, нас навестить, у нас погостить. А также и всех, кого матушка возжелает с собою взять! В сундуке же — подарки, но отнюдь еще не к празднику, а просто в знак моего приезда!

Начали, как водится, с самых младших: домашних служек, девочек и мальчиков, подметальщиков, печных древорубов, потом уже пошли дары слугам постарше, потом фрейлинам и приживалкам дворянского рода, потом отцу Улинесу, и потом уже матушке. Ай да Тури! Ни одной, ни самой мелкой мелочи не забыла, все в подробный список вошли, даже эта… Нузи… Отцу Улинесу достался гадальный шар, цельновыточенный из громадного сердолика, матушке заморская шаль редчайшего рытого шелка, да не простая, а с забавою! Мало того, что рисунки по шали переливаются разными красками, так еще и шаль на обе стороны носится: хочешь — носи зеленую, расписанную красными птерами, хочешь — навыворот — красную, расписанную зелеными птерами!

— Согреть она тебя не так чтобы согреет, матушка, но — развлечет.

— Сын мой…Сын мой! Дай, я тебя еще и еще обниму… Ах! Нузари, Мули, нет, вы только гляньте: так алый птер, а так уже — розовый! Чудо! А для тепла у меня и шубы сыщутся… Мули, ну что там у нас завтрак? Хогги, может ты в ванну с дороги? Или даже в мыльню?

— Да я бы и не против ванны, матушка, но это нам расставаться лишний раз, а мне и так через сутки уезжать.

— Ну, все одно мне сейчас по хозяйству крутиться… сама не доглядишь, так… Дружина-то в поле? Я им сей же миг винца пришлю, у меня нарочно для них бочонок сладкого имперского припасен. А ты в ванну. Где ты, Роки, птерчик мой? Дай, я и тебя пообнимаю, потискаю. Мы и тебе согрели водичку, и отдельные покои тебя ждут, приготовлены. Потом сразу же к столу. Хогги, а твою свиту мы немедля накормим, что им томиться? Отец Улинес, не сочти за труд, распорядись насчет ратников, чем и как их попотчевать да потом разместить на отдых… Веди их в столовую палату, мы же, ради случая, в главной разместимся, в парадной.

Хоггроги кивал и улыбался, улыбался и кивал: все здесь почти как в детстве, от запахов до обычаев… Эх, хорошо. Но ратникам придется потерпеть до дому с имперским винцом, ибо поход закончится только во дворе казармы. Однако это не помешает им грянуть в ответ на матушкину посылку такое громкое ура, что и в замке услышат! Бочонок… Ничего себе бочонок — сто двадцать весовых пядей! Впрочем, дружинники вылакают это за вечер, и с легкостью…

Потом был обед, по-сельски непринужденный и обильный, однако очень уж долгий, потом молодой сенешаль отпросился к дружине, а Хоггроги после недолгой совместной прогулки остался у матушки в покоях. Хоггроги не терпелось взяться за благоустройство замка, пока он здесь, и для начала повесить на ближайшем суку негодяя-плотника! Каменщиков надо будет прислать, землекопов, пусть и Канцлер тут недельку поживет да потрудится поплотнее, ни одной мелочи не упуская — зима уже на носу. Но плотника!..

— Сын мой, оставь! Остынь и не сердись, мы с Модзо все сами управим, когда ты его пришлешь, плотника я сама накажу. Он не так уж и виноват, это я не велела потолки и чердаки до осени трогать.

— Я просто не хочу, чтобы ты болела и мерзла!

— Ах, сынок… Я ведь не старая еще…

— Ты моложе всех!

— Не моложе, хотя и до старости вроде как далеко…

— Очень далеко! Матушка, я…

— Но с тех пор, как нет со мною света моего, с тех пор, как я одна осталась, я все время болею. Плачу, молюсь, болею, снова молюсь… И сквозняки здесь ни при чем, и старость здесь ни при чем…

— Матушка, ты только скажи, ты только пожелай…

Маркиза Эрриси лишь ладошкой пухлой махнула, не в силах остановить рыдания.

Отогнанные было маркизом Хоггроги фрейлины и приживалки, незаметно и постепенно вновь скопились вокруг повелительницы, подхватили вытье и плач, но Хоггроги больше не стал тому препятствовать, потому что придумал средство.

— Матушка! А помнишь, отец Улинес рассказывал мне, когда я ребенком был, как он за морями странствовал?

— Конечно помню, друг мой, ты очень любил эти рассказы. А где, кстати, отец Улинес? Так разбудите, уж полдничать пора. Вина подайте, взвару цветочного. Хогги, ты что будешь?

— Я бы отварчику на твоих травках. Простого, ящерных костей, отвару, но — с твоими заветными стебельками. Ух, ароматные они!

— Да, духовиты. Сама собирала. И — вот Мули помогала искать.

— Отлично! И отец Улинес опять нам расскажет про заморье, вопросы к нему поднакопились, теперь уже от взрослого меня.

Хогги заранее предвкушал, как после сытнейшего ужина завалится он в почти забытые пуховики (Тури считала, что перины — это старомодно и нездорово, предпочитая на ложе толстые звериные шкуры, застланные шелковыми простынями) да всхрапнет до утра, а уже после завтрака… Надо ведь к праздникам успеть!

Но не суждено ему было ни поспать, ни отметить пышно праздник всех урожаев: под ночь бешеным галопом ворвался во двор замка личный гонец маркиза с великой вестью: у ее светлости маркизы Тури — первые схватки начались, а когда гонец уже садился в седло, ее светлость повели в мыльню, где все приготовлено к родам!

— Не рано ли ей, Хогги? Да ты хоть кусочек съешь в дорогу…

— Не рано, туда-сюда несколько дней… Потом поем, сейчас кусок в горло не идет, матушка!..

И отец Улинес важно кивнул — весь аж светится от радости: не рано, ваши светлости, в самый раз!

Дружина умеет делать стремительные броски, но в сей миг этого мало, мало, слишком медленно для Хоггроги! Ничего, Рокари приведет, а он и сам… даже если охрана отстанет!

Охрана отстала, и Хоггроги один мчался сквозь ночь, домой, туда, где вот-вот свершится одно из главных чудес его жизни, и он станет отцом… А она там одна, бедная… Скорее! Надо отвлечься мыслями, надо срочно отвлечься, раз уж он не может в мгновение ока очутиться в Гнезде, рядом с Тури… Вот, например…

Вот, например, Тулум. Сколько ни размышлял Хоггроги, сколько ни вспоминал прочитанное в книгах и услышанное от отца, сколько ни вслушивался в допросы, чинимые по горячим следам старым сенешалем, он так и не сумел понять — почему они восстали? Чего им не хватало? На что они рассчитывали? Хоть шкурные позывы разбирай, хоть богословские, все одно получается: твари неблагодарные! Уважающие только кнут и жратву из сильных рук! Но даже если и кнут… Не понять, никак не понять!

Но тогда выходит, что либо с человеками нечто изначальное не в порядке, либо с ним, с Хоггроги, который смириться с этим не в силах. Любая из данных двух истин тревожна… и грустна. Вот бы третью найти.

Глава 8

— Спит… А он точно не голоден?

— Я его только что покормила, Хогги, вот только что…

Хоггроги мчался по замку, срывая на ходу шлем, рукавицы, кольчугу… и лишь перед входом в покои своей жены остановился, сдержал дыхание, знаком приморозил слуг у дверей, сам открыл и осторожно вошел.

Тури лежала на низком ложе, передвинутом поближе к окну и смотрела на дверь… Ждала и дождалась наконец… Сама лежит, прикрытая одеялом, а слева от нее сверточек, узенький, недлинный… Хоггроги на цыпочках прокрался к ложу, поверх свертка наклонился и поцеловал мокрую щеку жены…

— И хорошо кушал?

— Не знаю. Я же первый раз кормила.

— Жалко, не успел я…

— Ну, прости, мой дорогой.

Хоггроги спохватился. Он сделал шаг назад, выхватил, не глядя, поданное кем-то полотенце, наскоро отер со вспотевшего лица грязь, вытер руки и вновь приступил к ложу, встал на колени, чтобы удобнее было.

— Ты просто богиня! И очень красива. И я счастлив! И вообще!.. – Хоггроги зарычал от избытка чувств и стукнул себя кулаком в грудь. И еще раз.

— Потише дорогой, ты мне очень и очень нужен живым и здоровым… — Тури опустила счастливые глаза к сверточку… — Нам нужен. И мы тебя любим. Побереги… свои кулачищи.

— Не проснется?

— Нет, новорожденные малыши крепко спят. Повитухи и жрецы сказали в один голос, что наш сын родился очень крепким и здоровым.

— Еще бы! С такими-то предками, как мы с тобой! Тури, ну скажи, чего бы ты хотела? Скажи немедленно! Я все что угодно…

— Во-первых, поспать… устала я. Погоди, не вставай, не уходи!.. У меня к тебе две очень важных просьбы, Хогги.

— Хоть сто!

Тури прикрыла глаза и замолчала ненадолго, словно собираясь с силами.

— Первая, побудь со мною этот день, в моих покоях, не отходи от меня… разве что ненадолго…

— Да я только счастлив буду!

— И умерь голос… Но это еще не вторая просьба, а просто…

— Я тихонечко.

— А вторая… Пусть твой распрекрасный меч полежит где-нибудь поодаль. Здесь, у нас же, покои просторны и места хватит, но — не у тебя за спиною, а где-нибудь в углу, на ложе на мечином… Можно это? От него такой ужас исходит…

Хоггроги без лишних слов сорвал с себя перевязь с мечом и протянул назад. Перевязь и ножны бережно перехватили. Хоггроги загадал про себя и обернулся: Керси. Тоже, оказалось, всю ночь скакал и отстал совсем ненамного. Воин. Быть ему не простым рыцарем по судьбе, быть ему когда-нибудь сенешалем… если доживет…

— Разместишь вон в том углу, прямо в ножнах. Принесешь для него подклад — и вон отсюда, до послезавтра свободен. К родителям съезди, от меня им поклон и благодарность за сына. Всем присутствующим от меня благодарность и подарки. Фрейлинам и дворянам то же самое: отпуск до послезавтра. Остальным — есть и пить вволю сегодня, но подарки — завтра. Все вон отсюда!.. Все свободны! Кроме повитух… тьфу! — сиделок!. Нута, останься тоже.

Слуги и приближенные зажужжали вполголоса и радостной, вперемежку, без чинов, толпой полезли в двери: гуляем, братцы, нынче хоть в стельку, хоть в дрова! Все можно! Праздник!

Осчастливленная великим доверием Нута, успевшая было дойти до дверей, развернулась и вперевалку, чуть ли не вприпрыжку, заторопилась обратно, что-то шептать на ухо повелительнице…

— Здесь и накрой. Да… и воду, да. Прикажи большую лохань, серебряную поставить. Мне это не помешает, мне только в радость… И постель. Что с завтраком?..

— Эй, о чем вы там шепчетесь, сударыня роженица?

— Мы шепчемся о том, как бы нам усталого, грязного и голодного маркиза Солнышко самым скорым порядком превратить в благоухающего и сытого Хоггроги и потом устроить здесь сонное царство на троих.

— Чур, я третий!

— Ты — первый, мой дорогой. Сейчас тебе будет ванна.

Так и прошел первый счастливый день отцовства Хоггроги: на разных кроватях, в сонной дреме, в полубессвязных разговорах… Когда пришла пора кормить малыша, Хоггроги впервые увидел его всего, распеленатого, и поразился тому, насколько мал ребенок.

— Да ты только глянь: я его одною ладонью прикрываю от макушки до пят…

— Ребенок нормального росточка, Хогги, это у тебя ладонь чудовищных размеров, а новорожденным и ты был таков же. Да, Нута? Ты же его нянчила?

— Может быть, даже, его светлость был на четверть ноготка покороче его сиятельства! Но они похожи, истинные боги! Очень похожи. Ну так ведь и кровь-то одна! Отцовская-то в ём течет!

«Отцовская… И моя, и материнская!» — хочется воскликнуть пресветлой маркизе Тури, да только не принято в Империи считать в родословных материнскую кровь…

В далекие, очень далекие прежние времена, когда всюду в Империи, даже при дворе первых океанских королей, процветали нравы, почти не отличающиеся от варварских, дворяне считали свою кровь и по отцу, и по матери. Может быть, это был и неплохой обычай, если говорить о почитании всех кровных предков, но с практической, житейской точки зрения, получилась несуразная путаница: с течением времени все для всех оказывались кровные родственники! Оно бы и хорошо в золотой век, где все друг друга любят, боги и люди, где всем всего хватает в этой и в той, занебесной жизни, где никто ни с кем не спорит, не воюет… Но в грубой действительности все совсем иначе, нежели в золотом веке, здесь люди берут пример с богов и враждуют, и завидуют, и убивают, и низвергают… И решено было так (кем решено, когда именно — не сохранили сие жреческие свитки старинные): простые люди — они как себе хотят, лишь бы не в ущерб Империи и богам, а носители дворянской крови — обязаны соблюдать правила. Правила же, в части кровного родства и наследования таковы: род считается по отцу! Отец князь — сын княжич. Отец — его светлость маркиз, сын — его сиятельство граф, либо тоже маркиз, но его сиятельство, а не его светлость. Вторые, третьи, восьмые сыновья маркиза — которые не наследные — они пожизненные маркизы или графы, а сыновья их — просто дворяне хорошего рода, без титулов. Умер или погиб наследник сын, на его место — второй, погиб второй — третий стал князем либо графом, с правом передачи титула вниз по мужской линии… Империя воинственна, дворяне погибают часто, но зато их много родится в каждой семье… почти в каждой… А женщины что же? Для женщин благородного происхождения все совсем иначе. Редко, весьма редко случается, когда благородный род не прерывался со смертью единственного наследника мужского пола, а дальше передавался, через наследницу… Но и это лишь после длительных согласований с дворцовой гербовой службой и только с прямого разрешения Его Величества…

Жила-была девушка, дворянка очень хорошего рода, отец ее был рожден в семье герцога, но, увы, не первым сыном… Десятым, если точнее. Однако был он везуч и отважен, выслужил себе свой личный титул рыцаря, отказался от отцовского, раз уж унаследовать его нельзя, получил на старости лет изрядное поместье, поселился в нем с молодой женой… Прожил недолго, лет двадцать, но успели они с женой народить четверых детей — все девочки. Новоявленный рыцарский род Мукашу на этом и угас, а девочки впоследствии все вышли замуж; четвертая из них была сосватана за его сиятельство маркиза Хоггроги Солнышко, и посредничал в этом сватовстве не кто иной, как его высочество принц Камазза, третий брат Его Величества, сюзерен и боевой товарищ старого рыцаря Соки Мукашу…

Для Тури Мукашу это была великая честь — выйти замуж за маркиза Короны, однако и маркизы чести ничуть не теряли, приняв к себе девушку из столь прославленного рода, который отныне становился совершенно чужим для Тури… Да, чужим, даже если бы он не угас, а был передан наследнику мужского рода… У свекрови Тури, у светлейшей маркизы Эрриси, много было братьев до замужества, да все герцоги (один наследный, пятеро личных), а теперь они даже и весточки — братья сестре, а сестра братьям — послать не могут: не в обычае, не положено. Многие, конечно, помнят, кто откуда родом, кто кому дядя или племянник, но считается весьма неприличным говорить об этом в свете, вслух: сие — не то чтобы мужланство, но… невежие, неспособность понимать изящество обычаев, принятых между благородными людьми… Короне выгоден такой этикет, ибо он отсекает от престола великое множество побочных побегов кровного родства, каждый из которых был бы рад высасывать живительные соки непосредственно из императорской казны, но и вдобавок не дает ощутить себя дворянским родам при дворе неким единым лесом: с любого боку вырубай опушку — остальных не касается.

Где должен провести юность свою знатный дворянин из провинции, наследник баронства, княжества, графства или герцогства? В столице, при дворе. Иные несут пажескую службу, иные — редко и не подолгу правда — живут послушниками при главных храмах страны, большинство же пополняют гвардейские и иные привилегированные полки, ведут настоящую, без особых поблажек, воинскую жизнь, но — всегда на виду у Их Величеств. Великая и важная честь! Маркизов Короны эти обычаи не касаются: большую часть своей жизни, почти всю — они проводят у себя в уделе. Редко когда выступают в составе общего похода, нечасто и коротко бывают в столице… Так заведено с древних времен, согласно повелениям Трона, закрепленным в свитках, где собраны под единый свод все законы и уложения, определяющие жизнь громадного государства…

На днях, не позднее чем послезавтра, его светлость маркиз Короны Хоггроги Солнышко помчится в Океанию, доложить государю и государыне о рождении сына, получит от них благословение для сына, а от богов, в одном из главных храмов страны, естественно, что в храме Земли, имя для него же. Хоггроги и Тури уже сговорились тихим счастливым шепотом — они знают, какое имя Хогги будет просить для малыша…

Род маркизов Короны древний, из знатнейших, только у него есть привилегия, которая одновременно право и обязанность: докладывать государю о рождении сына и получать из его рук благословение, а из рук императрицы — сердечный амулет совершеннолетия… Но древность и чистота рода здесь ни при чем: привилегия дана в награду маркизу Чигири Птеру и всем его потомкам, «на вечные времена, пока живет Земля и стоит Империя»…

У Чигири Птера масть необычна для маркизов: черен волос его головы, черны также и брови, и усы, и борода. Только глаза серые, как и у всех его предков. Откуда черень такая в Чиги взялась? — никто не знает, отец его, Магари Булава, сам светлый, почти рыжий, шутил, что, видимо, слишком часто он бывал в кузне перед зачатием и весь пропитался углем и дымом… И у матушки-маркизы не темен ведь волос…

Как бы то ни было — голова у Чигири черная, нос весьма велик, вот и сказал однажды его высочество, будущий Император: гляньте, а этот молодец — истинный клювастый птер, ежели сбоку посмотреть! И стал он Чигири Черный Птер. До сего времени маркизы получали свои прозвища, как и все дворяне, неупорядоченным образом, по случаю, Чигири же, с помощью Его Величества, положил начало этой и некоторым другим позициям.

В Империи шла война, да не из тех войн, к которым привыкли все за тысячи лет, а самая жуткая, самая свирепая, самая подлая и непредсказуемая сеча: междоусобная! К усобицам в Империи также не привыкать, Корона их даже поощряет, когда они меру знают, но здесь спорят не о княжеской булаве, не о графской короне с девятью жемчужинами на девяти зубцах… Решалась судьба императорской династии, впервые за великое множество относительно спокойных лет и решалась отнюдь не в пользу Рабари Первого — Избавителя… Впрочем, до прозвища Избавитель кронпринцу следовало еще дожить…

Волею судеб, один из императоров Океании оказался двоеженцем, ибо первая жена его, после долгого сорокалетнего бесплодия, стала жрицею за восемь месяцев до того, как родить первенца, мальчика! Церемония развода прошла по всем правилам, проводил ее сам Верховный жрец храма Земли, его Святейшество Ультувай, государь получил полную свободу жениться еще раз, чем и воспользовался немедленно. И вторая жена его, моложе государя на сотню с лишним лет, почти тотчас же понесла, и родился мальчик, законный наследник престола! Однако же и первый сын Императора имел, как оказалось, права на трон, ибо «развод по бесплодию Ея Величества» получился недействительным! Но и вторая женитьба государя также была совершенно законна, ибо не было в деяниях жрецов и «молодоженов» умысла на грех и святотатство!

Государь собирал Большой Государственный совет, не раз и не два собирал. Его Величество прислушивался к шепоткам обеих жен, опрашивал важнейших сановников и даже своего шута выслушал, богатыми посулами и недвусмысленными угрозами понукал верховных жрецов важнейших храмов определиться наконец и дать ему не пучок разрозненных ответов, но единое мнение святых отцов: где правда???

В итоге Его Величество непререкаемой дланью отодвинул от себя и тех и других, и объявил:

— Я подумаю.

И спустя три дня умер от внезапного сердечного приступа. Розыск немыслимой тщательности вели обе противоборствующие стороны, но — не выяснилось виновников и причины грядущей смуты всеимперской, кроме больного сердца государя.

И грянула смута, какой еще не видели ни современники, ни все поколения их достославных предков! В день смерти Императора, наследникам его было — одному четыре года, другому неполных четыре… Ах, если бы они были единоутробные братья от одного отца — на том бы и смуте конец, да и не родилась бы она: старший — принц-престолонаследник, другой — принц крови, пожизненный принц, с великой привилегией даровать старшему ребенку мужского пола наследный титул графа…

Но — два ребенка, от двух разных матерей, законных вдов-императриц. Одному из них уже тридцать два, а другому неполных тридцать два — смуте же конца и края не видно…

Чигири Черный Птер почти в одиночку пробирался в столицу, чтобы присягнуть законному государю, ибо обе воюющие стороны загодя канун Праздника всех урожаев назначили днем коронации. Но — чьей???

По слухам, дела принца Рабари были очень и очень плохи, поговаривали, что он уже в негласном плену у брата своего Доноури и смуте вот-вот конец. Но Чигири Птер считал, что прав Рабари и что присягать следует только ему. Однако, и думать было нельзя — войти со своими полками в столицу, оба принца запретили подобное своими указами, дабы удельные властители не устроили кровавую бойню в самой Океании, не разодрали бы ее на враждующие части… Сие было бы разрушением всех и всяческих основ и навсегда опозорило бы династию, продолжателями которой числили себя оба принца… Войска нельзя — а насчет личной дружины никто ничего не запрещал! Улицы и площади столицы вне войны, а в самих чертогах — всякое случалось. Пять сотен человек свиты положены властителям этого уровня! Н-но! Положены-то положены, а на городских заставах останавливают под всеми предлогами провинциальных властителей, идущих во главе вооруженных отрядов и дальше не пускают. Маркиз Птер придумал противоядие: дружина подошла к главным воротам, и первый сотник, предъявив все положенные в таких случаях пайзы и свитки, потребовал пропустить свиту к его светлости, иначе во время торжественной церемонии, он окажется опозорен перед другими вельможами… и опозорен исключительно по вине городской стражи. Сам же его светлость давно во дворце, где уже почти вся знать собралась…

Хм… Вот задачка! Если бы маркиз был во главе отряда, тогда — согласно указаниям: задержать до выяснения! Но он уже там, один, без войск, под наблюдением Дворцовой стражи… Про такой расклад никаких указаний не было… Что это? Золото? Кому?.. Да. Про такой случай, чтобы одну свиту задерживать, никаких указаний не поступало. Пропустить, но немедленно доложить туда, во дворец. Если вскроется обман — поплатится и маркиз, и люди его. Пропустить свиту его светлости!

Тем временем маркиз Чигири Птер тайно, без отличительных гербовых знаков на оружии и в одежде, в сопровождении одного единственного помощника пробирался в столицу с противоположной северной стороны…

Трактир «Посошок» приобрел в последний год как нельзя более дурную славу: облюбовали его для постоя и отдыха разбойничьи шайки, во множестве расплодившиеся повсюду за время смуты… Их уже и в столице немало подросло, татей лихих, да не ватагами шуруют теперь, целыми отрядами. Велик зал трактирный, а народу в нем немного, а постояльцев мирных и вовсе нет: сидят за лучшим столом четверо вожаков дружественных шаек, а поодаль дюжина их подручных. Остальные к вечеру подтянутся. За каждым грабежей и убийств — десяти свитков не хватит, чтобы записать, ничего не упустив, каждый в своей жизни прошел все испытания земли и ада, и никто не боится ни богов, ни людей. Их внешность, оружие, манера говорить и одеваться не оставляли ни малейшего сомнения, в том — какое именно ремесло выбрали они для неправедной жизни своей.

Двери распахнулись, и в зал шагнул незнакомец, с обнаженной секирой в правой руке. Был он высок и очень крепок на вид, темные волосы схвачены в тугой узел на затылке, щеки бриты, но по краям широкого, перекошенного шрамами рта, усы толстыми пиявками свисают почти по грудь. Это не свой. Ну, а коли так, то вполне возможно, что добыча! Добыча — она и с широкими плечами бывает. Все разговоры тут же смолкли, под каждой рукой оружие: к добыче-то нужно еще и присмотреться, но и вперед других поспеть, чтобы с пустыми руками не облизываться, на счастливцев глядя. Однако и спешить нельзя. Незнакомец быстро, но пристально осмотрелся по сторонам, отвернул свое отвратное плоское рыло ко входу и позвал гнусавым басом:

— Все спокойно, ваша светлость! Кроме кучки каких-то негодяев никого нет, все чисто!

В ответ на его слова в зал шагнул еще один человек, тот, кого первый верзила назвал его светлостью. Был он примерно такого же роста, что и первый, но еще крепче в плечах и в корне, и доспехи на нем такие… заманчивые доспехи! Пояс золотом оттянут, сразу видно, у одного и другого. Если у них и кони под стать, то сие получится не просто добыча, а очень даже неплохая добыча! Но ведут они себя слишком самоуверенно. Об этом они пожалеют, но пока можно и послушать…

Носатый детина, отозвавшийся на обращение «ваша светлость», остановился посреди зала, оглянулся, в поисках трактирщика и, наконец, соизволил возразить своему спутнику басом еще более густым и громогласным:

— Что поделаешь, Доли. Если брезговать соседством каждого мерзавца, что ныне шныряют вдоль большой дороги, можно и с голоду подохнуть… Не видел, где трактирщик? Однако, от этих тупых скотов смердит, как из ста помоек! Скажи этому сброду, чтобы они очистили место и пересели как можно дальше. Да вежливо скажи!

Доли немедленно придвинулся к столу с секирой наизготовку.

— Эй, вы четверо! Его светлость хочет, чтобы вы побыстрее убрались вместе с вашей вонью вон туда в угол! Сей стол — не для вас, а для воспитанных и благородных люд… У!..

Дальше терпеть наглости от этих двоих не имело смысла. Кабацкие просторы взорвались в ответ лязгом и звоном оружия, потом наполнились, так же стремительно и ненадолго, предсмертными криками… Но как бы ни был умел и проворен соратник его светлости по имени Доли, убить он успел всего шестерых, десять остальных прикончил его повелитель, за ним даже и добивать никого не пришлось.

— Теперь еще и кровью разит!

— И дерьмом, ваша светлость!

— Угу.

— Сей миг его разыщу! Может… Ваша светлость… может, пусть он во дворе накроет, а то пока здесь уберутся…

— Дельно, согласен. Да где же он, всех богов пополам!..

— Здесь я, здесь! — Откуда-то из под прилавка вынырнул толстенький, горбатый от вечного подобострастия человечек. — За кувшинчиком-то в подвал… да и не слышу ничего… О-ой, боги…

— Слуги где? Меня слушай, а не рот разевай! Падаль потом приберешь.

— Давно слуг нет, ваша милость, только мы с сестрой…

— Одним словом, накроешь во дворе, где-нибудь под навесом, чтобы от дождя. И как можно быстрее, ящер, его светлость торопится!

— Да… да… конечно… А что его светлость изволит…

Носатый рыцарь плеснул на стол из кошелька, червонцы так и брызнули по сторонам, заскакали по кирпичному полу… Сие как раз не беда, ни один не затеряется. Боги! Вот это и называется счастье!

— О! О… о, ваша светлость!

— Пошевеливайся, восторги отдашь сестре. Вода для умывания должна быть свежей, вино терпким, еда горячей и жирной. В атаку.

На исходе дня добрался до трактира имперский розыск с конвоем. Трупы лежали рядком на заднем дворе, заняли весь, так что и не пройти. Хорошо еще — холод осеннего неба не позволил превратиться падали в тухлятину, да и дождь стер лишнюю кровь…

— Ха. За нас кто-то славно поработал…

Опознание убитых много времени не заняло, все это были известные личности, давно по ним кол и плаха скучали.

— Тэк-с, ну а эти двое как выглядели?

— Да… как… Тот, который его светлость — широченный, аж кольчуга лопается, а кулаки что ведра. Лицо обнаковенное, разве что носатый, борода обнаковенная, короткая… страхом от него так и веет, пуще всех! Оба черные мастью, не седые. Тот, второй — на степного дикаря похож: морда как у цуцыря, вся в буграх, рот кривой, усы большие, руки до колен. Голоса громкие. Лоб у второго-то — как в народе говорят — весь в подбородок ушел..

— А-а, понятно, — сыскные стражи дружно кивнули. — Это его светлость маркиз южного удела, Чигири Черный Птер, и его сенешаль, рыцарь Доли Муравый. Все понятно. Ну что, на том и покончим розыск? Как водится, важные господа правы, а разбойникам — туда и дорога. И доложим немедля во дворец. Велено же обо всех важных в эти дни не мешкая докладывать.

— Да прямо-таки во дворец??? А ты слышал — что там сейчас творится? Войдем и не выйдем, за милую душу! Завтра доложим, когда все прояснится, кому докладывать. Здесь — скажем — дело было простое, а у нас до ночи по храму богини Нуа задержка вышла, отягощенная делом об оскорблении Величеств… Поехали.

Двоих путников легко пропустили через заставу у северных ворот Города, чуть резче получилось у ворот Дворца, но — утряслось: за самоуправство и рукоприкладство маркиз впоследствии ответит, но — пришлось пропустить. Его, сенешаля и двух дружинников, более похожих на отпетых злодеев из городской темницы… Вся дружина прибыла на площадь вовремя и наплевала на все угрозы и приказы, исполнив только то, что повелел его светлость: встала строем прямо на краю Дворцовой площади… Да… в смутные-то времена все шатается, даже верховная власть, всяк себе господин…

В главных чертогах дворца тем временем готовился к коронации его Высочество Доноури Первый. Торжественную церемонию проведет лично его Святейшество Ультувай, проведет в присутствии четырех десятков вельмож, сторонников его Высочества Доноури и под наблюдением его личной гвардии, отныне Гвардии дворца. Принц Рабари первый присягнет новому государю и будет сослан жрецом в один из дальних храмов, а немного погодя, когда все уляжется в государстве, жрец Рабари тихо умрет от какой-нибудь болезни, стремительно и без мук. Если же он откажется присягать — будет умерщвлен здесь же, в соседних покоях, немедленно.

— Слушайте, высокие судари, слушайте! Всем преклонить колена!.. Всем встать с колен! Всем обнажить головы… Всем водрузить головные уборы… Мечи наголо! Мечи в ножны. Все ли слышат меня?

— Все!

— Все.

— Все…

Тогда — начинаем. Корона Императора!..

Церемония пошла заведенным порядком и уже набирала ход, как двери в чертоги ухнули под чудовищным ударом и с неприличной быстротой распахнулись.

В дверном проеме стоял, чуть в раскоряку, здоровенный рыцарь, в котором все присутствующие без труда узнали провинциала из южного удела, маркиза Чигири Птера. В одной руке маркиза был его знаменитый меч, а в другой, высоко на весу, трепыхался дворцовый герольд. Маркиз встряхнул герольда и поставил на пол.

— Ну???

— Ка-кха… Гм!.. Его светлость маркиз Чигири Черный Птер, со свитою! С докладом к его высочеству!

Присутствующие недоуменно переглянулись: во-первых, сей маркиз отнюдь не сторонник победившего крыла, а во-вторых… Что за манеры и что это за свита такая? Что ему надо здесь?

— Сударь, вы отдаете себе отчет…

— Да ваше высокопревосходительство, отдаю! — взревел в ответ маркиз и перевел взгляд с канцлера на его высочество Рабари. — Но мне было дано поручение от его Высочества, и я обязан ему доложить немедленно!

Не давая никому опомниться, Чигири Птер пересек зал и глубоко поклонился побледневшему принцу:

— Ваше императорское Высочество! Выводок оборотней выслежен, обложен и готов к травле!

Присутствующие в полном недоумении внимали реву этого неотесанного чудовища и начали переглядываться меж собою, как бы в поисках человека, способного, наконец, разъяснить или рассеять этот бред. Маркиз тем временем продолжал:

— Желаете ли вы немедленно затравить добычу, либо решите пока отдохнуть в тиши и одиночестве, в пределах своего Дворца… — но пусть все будет как вы скажете, а не как я скажу…

А-а-а!.. Так вот к чему эти неуклюжие намеки… У этого бастарденыша сторонник объявился… Оружие зашевелилось в руках вельмож, Гвардия дворца по сигналу канцлера также пришла в полную боевую готовность. Принц Доноури переводил взгляд с его Святейшества на канцлера, не в силах поверить, что… нет, что это? Это что — наяву???

Его высочество Рабари позволил себе слабую улыбку на изнуренном челе… есть некое горькое утешение в том, чтобы увидеть напоследок лицо среди предательских рыл. Но жажда жизни и безумная надежда вдруг вспыхнули в груди его: что ж! Умирать следует с достоинством и в бою, как это и положено дворянину! Он молод, но он знает, что такое честь.

— Пожалуй, сударь Чигири, вы совершенно правы, полагаю, мне следует прогуляться, подышать свежим воздухом да затравить пару матерых нечистей. Указывайте путь.

Первый шаг его высочества был очень неуверен, а полный уже дался легче. Придворные на то и придворные, чтобы туго соображать в неожиданных схватках, но гвардейцы его Высочества Доноури были натасканы на любые неожиданности, и они бы уже бросились на сумасшедшего маркиза, чтобы посечь его в мелкие кровавые ошметки… Да и неудавшегося узурпатора заодно, за это не накажут… но… Меч маркиза — о, это очень и очень непростой меч! — беззаботно покачивался в одном простом шаге от горла окаменевшего Высочества, принца Доноури, и у опытных, искушенных в рукопашных схватках гвардейцев, не было никаких оснований полагать, что клятвопреступник и злодей, маркиз Черный Птер, случайно устроил это опасное соседство меча и плоти. О, если бы только его Высочество Доноури взял пример со своего злокозненного брата и тоже сделал шаг-другой в сторону, либо назад…

Еще один полный шаг его высочества Рабари, и два воина из свиты маркиза прикрыли его по бокам, а страхолюдина рыцарь Доли встал впереди. Все четверо быстро пошли через зал, но один из рыцарей канцлерской свиты опомнился первый и заступил им путь. И в тот же миг пал, обезглавленный. Его Высочество принц Доноури опомнился вторым: отступил на два полных шага, позволив своим гвардейцам загородить его плотной живой стеною. Положение Маркиза Птера оказалось невыгодным крайне: стоит лишь попасть в кольцо в тесноте закрытого помещения — и никакая мощь, никакой меч не предотвратит все удары в голову, в живот, по ногам, в спину… — а достаточно будет любого одного… Но маркиз, приморозив на несколько важных мгновений погоню, решил не дожидаться собственной смерти и быстро попятился, сея мечом чужую: два взмаха, направо и налево — два трупа, гвардейца и канцлера.

— Меч, дайте мне меч! — почему-то шепотом требовал принц Рабари у новоявленной охраны, но они не слушали его высочество, полностью занятые отражением мечевых ударов со всех сторон.

Тем временем маркиз Птер догнал их с тыла, оставляя за собой засеку из трупов, и на несколько мгновений стало полегче: маркиз с непостижимой ловкостью валил все живое, что оказывалось в пределах досягаемости его меча, так что к двери, столь бесцеремонно открытой им самим несколько минут назад, они подошли без потерь. В следующем зале к ним примкнула подмога: двое дружинников, пробравшихся во дворец под видом гонцов от его светлости к его Высочеству Доноури. Пятеро воинов чуть расширили защитное кольцо, целеустремленно прорубаясь сквозь редкие толпы вооруженных придворных к следующей двери, за которой их ждали, чтобы усилить круг, еще трое дружинников маркиза, правдами и неправдами порознь пробравшиеся во дворец. Один из дружинников пал, разрубленный наискось, но семеро воинов продолжали бегство-штурм, рыцарь Доли уверенно вел их вперед и вперед! Он выбрал для дела простой легкий меч и секиру, и не так много нашлось бы в Империи людей, способных остановить его на полном ходу. Пока таких не находилось: встреченные ими придворные были захвачены врасплох, гвардейцы же наседали сзади, в тщетных попытках взять беглецов в стальной зажим. А маркиз Чигири Птер творил то, что, наверное, любому другому смертному в пределах Империи было бы не под силу: он в одиночку, пятясь почти бегом, сдерживал с тыла бешеную атаку гвардейцев принца Доноури! Не менее двух дюжин мастеров рукопашного боя полегло под его мечом, а маркиз все еще был невредим. В четвертом и в пятом залах погибли четверо людей маркиза, но им на смену заступили пятеро удальцов, также пробравшиеся во дворец тайно. Если бы у дворцовой стражи были луки, или хотя бы дротики, история мятежного маркиза и непокорного принца на том бы и завершилась, но за многие столетия во дворце сложились свои правила безопасности коронованных особ, и одно из самых строгих, невыполнение которого приравнивалось к государственной измене — это попытка пронести в пределы дворца оружие дальнего боя. Даже безобидные швыряльные ножи перед входом во дворец сдавались всеми, включая принцев крови… Казалось бы, счастливая случайность, пошедшая на пользу принцу Рабари, но маркиз Черный Птер, потомственный воитель и великий умница, заранее учел эту случайность. Он же задействовал все свои тайные связи в пределах дворца, а в подкрепление к этому снабдил своих лазутчиков золотыми червонцами вдоволь, на подкуп, чтобы давали без счета, если связи не подействуют… Золото — оно всегда надежнее в применении, да не на всех действует… Вражеского колдовства и заклятий во дворце не боялись, сюда было закачано слишком много защитной магии, чтобы могла действовать еще какая-нибудь иная… Но маркизы не магией сильны.

По восьмой зале дворца катилась уже целая волна людей маркиза, двенадцать храбрецов, каждому из которых была поставлена задача: любой ценой оберегать жизнь его императорского высочества, наследника престола принца Рабари, во всем выполнять приказы рыцаря Доли, если их не отменит его светлость лично. Только его светлость — и никто иной!

Маркиз воспользовался мигом передышки: первые волны с тылу наседающих гвардейцев настолько проредились, что те вынуждены были перестроиться и кликнуть подмогу; маркиз захлопнул двери, скрепил бердышом поперек… Два-три мига, но можно хотя бы оглянуться и понять… Тревога грозным пожаром охватила весь Дворец, впереди еще три зала по счету, но там тоже уже сгустились отряды гвардейцев, они ждут их, и ему теперь следует занять место впереди, а всем им вместе поднажать, поторопиться, потому что сзади тоже мешкать не будут… Главное — пробиться на двор!

— Доли и вы пятеро, перемещайтесь в тыл, теперь вы будете пятиться. Да об трупы не споткнитесь…

— Ваша светлость!

Маркиз ответил на возглас выпадом, но меч не дотянулся до противника, ибо тот стоял дальше, чем это казалось в боковом зрении, да и отскочил необычайно прытко!

— Ваша светлость, я не враг! Тут есть ход во двор! Короткий безопасный ход!

— Маркиз уже в упор глянул на удальца, на узкий черный проем за его спиной и втянул ноздрями…

Странный человек… Но засады там нет, он чует. Вот это уже чудесно! Можно будет ускорить задуманное…

— Проводишь?

— Да.

— Всем туда! Быстрее! Доли, во дворе кликнешь всех — и как договорились!

Здесь Черный Птер позволил себе такую дерзкую военную хитрость, которая, даже при чудовищном самообладании маркиза, его самого привела в ужас… Он не стал дожидаться, пока все воины, охраняющие его высочество, втянулись в проход: едва лишь двери растворились, впуская погоню, он тотчас же, чтобы не давать себе времени для раздумий, пал замертво в углу зала. Весь в чужой крови, голова с остановившимся взором свернута набок, изо рта алая струйка (пришлось прокусить щеку), меч выпущен из рук и валяется тут же в полулокте от десницы…

И опять он все рассчитал верно: в любом другом случае его бы непременно добили, прежде чем двигаться дальше, но горячка боя и страх перед гневом его Высочества Доноури подхлестывали гвардейцев мчаться дальше и во что бы то ни стало немедленно решить вопрос престолонаследия: один выпад, всего лишь один удар — и навсегда обеспеченное будущее для спасителя династии, а также для всех его потомков… Да и остальные без награды не останутся! Тем более, что это чудовище с мечом — теперь не более чем кусок падали в углу. Вперед! Вперед! Вперед же, братцы, режем всех!

Маркиз лежал, задыхаясь от ярости и ужаса, а также от невозможности хлебнуть воздуху в раскаленные легкие, но воин должен быть стойким ко всем неудобствам ратной жизни… Главное, не упустить миг, когда эти уже пробегут, а те, в первых залах, еще не набегут…

Покойник в углу зала пошевелился и вскочил, четверо гвардейцев из погони, припоздавшие нырнуть в тайный ход, немедленно ринулись в атаку и полегли, успев издать всего лишь два предсмертных крика на четверых. Маркиз Чигири отдышался наспех, срубил еще двоих набежавших и двинулся обратно, туда, где по его расчетам, гвардейцев охраны не осталось. Там, правда, придворных до полусотни, но при неожиданном и быстром продвижении вперед эти щеголи и пустомели вряд ли сумеют выстроить из себя грамотный заслон. А вот если там остался хотя бы взвод гвардейцев — сынишке придется подрастать сиротой… и жена овдовеет раньше положенного… Но посмотрим…

Тем временем во дворе дворца события также развивались должным образом: нежданный проводник куда-то исчез, да и некогда было о нем думать: десять воинов маркиза взяли его высочество в стальное кольцо брони и ощетинились мечами, а рыцарь Доли сорвал с руки перчатку, сунул пальцы в рот и пронзительным разбойничьим свистом подал дружине сигнал к атаке.

Стража дворцовой ограды всегда набиралась из дюжих и опытных воинов, но даже и им было очень далеко до ратников дружины маркиза, которым вся жизнь представлялась бесконечной чередой битв и буйных разгуляев после победы. Дружина запросто смяла сотню воинов оградной стражи и заполнила опустевший двор.

Принц Рабари был по-настоящему умен, он успел уже справиться со своими страхами, перестал требовать меч и вообще как бы отстранился от происходящего, вдруг поняв для себя, что в эти судьбоносные мгновения ему следует просто молчать. Да-да, не мешать чужому замыслу и молчать, и даже поменьше двигать головой и конечностями. Впоследствии, если, конечно, все хорошо завершится, жрецы-историки увидят в этом не покорность бессилия жертвы, но величие и самообладание вождя. Если же все лопнет — он успеет умереть с достоинством.

Воистину принц Рабари был рожден для трона!

— Здесь все тихо. Сотня Жирного в два кольца оберегает его высочество от всего, хоть от самого бога Ларро!.. Отодвиньтесь в угол, к стенам поближе! Жрецы где?.. Всем жрецам то же самое: колдовать, охранять. Заклятия, щиты, все как положено! А я к его светлости! За мной!

Теперь уже дружинники маркиза ворвались во Дворец с главного входа и ударили гвардейцам с тыла.

Да, это была не стража ограды, но истинные воины, если и уступавшие ратникам Птеровой дружины, то не так уж и намного!

Столь беззаветной сечи дворец не видывал уже много столетий…

Четверо дружинников маркиза вынесли во двор тяжеленное, с корнем выдранное тронное кресло и поставили его спиной к дверям, лицом к воротам.

Сотня Жирного с обнаженными секирами и мечами наперевес продолжала охранять его Высочество — тот, находясь внутри защитных «колец», в это время переодевался за ширмами — откуда-то набежали и слуги, не понять, какого высочества. Но это и неважно, главное, что дворцовые, оружие на себе не прячут и обязанности знают. Остальная дружина превратилась на время в носильщиков и дворников: очищали двор от одних трупов, вносили другие, выкладывая их рядами… — воины все должны уметь!

Его светлость маркиз Чигири сунул под кольчугу, к левому плечу, руку, потрогал лечебную тряпку, пропитанную отварами и заклинаниями, вроде бы кровь остановилась… Наклонился над телом, сплошь изодранным колющими и рубящими ударами, снял шлем.

— Эх, Доли, Доли… — Оглянулся на дружину. — Не годился он в сенешали, голова не та, но я никогда не искал другого, ибо Доли был воин, под стать богам, а мне — названый брат. Жрецам — завернуть в покрывала и сохранить, похороним дома, в уделе.

Зрачок маркиза поймал что-то знакомое… недавно знакомое…

— Эй, ратник, поди сюда!

Внезапный союзник маркиза, показавший тайных ход во двор — это был он — подошел с поклоном и выпрямился. Ростом с маркиза, обмундирование — не понять какого войска, наемник видать, узкая морда брита, кроме щеточки усов, прямые темные волосы почти до плеч. Здоровенный малый. Глаза черные, странные.

— Благодарю тебя, ратник. Во-первых, держи!

Маркиз мигнул, и тотчас же незнакомцу преподнесли увесистый мешочек. Тот с поклоном принял и присвистнул удивленно — весовая пядь золотом!.

— Во-вторых… Не хочешь ли ко мне, в удел, на службу? Принесешь присягу и… Будет куда расти. Мне сейчас люди очень нужны, тем более головастые и крепкие. И меч, как я посмотрю, у тебя весьма и весьма неплох.

Ратник поклонился третий раз, уже большим поклоном и покачал головой:

— Невозможно, ваша светлость. Для меня это честь, для любого честь!.. Но я дал обет…

— Ну, как знаешь, неволить не стану. Звать-то тебя как?

— Зиэль, ваша светлость.

— Хорошо, Зиэль, тогда проваливай поскорее со двора, ибо сейчас будут важные дела вершиться, и ты здесь лишний. Но я искренне благодарен тебе за услугу, и можешь на меня рассчитывать, если доведет судьба встретиться. Стой. Ладно, можешь остаться и посмотреть коронацию, но чтобы потом духу твоего здесь не было. Так!!! Г-горулины дети! Ну-ка, строиться всем!.. Молодцы, всеми доволен.

Не забудьте же грянуть как следует, во славу Его Величества!

Миг коронации близился, но участвующие в подготовке этого торжества не спешили: стоит слегка потянуть время, чтобы весть о неожиданном развороте событий достигла слуха всех, кто ожидает поблизости…

Церемония началась задолго до заката, и к началу ее Дворцовая площадь была полна, равно как и двор перед дворцом. На площади скопились простые столичные жители, а во дворе, за узорчатой оградой — сильные мира сего, живые и мертвые. Приехавшие полюбопытствовать, определиться в обстановке, вельможи шли по двору, мимо длинного, очень длинного ряда мертвых тел, в которых с той или иной степенью сложности можно было узнать весь цвет двора: герцога Бурого, принца Умоли с сыновьями, барона Золотой реки и барона Двух стрел, канцлера двора, полковников гвардии его высочества… о, Боги!.. его покойного высочества Доноури, вон он сам — лежит на красном плаще, руки на груди… Стало быть, вовремя они сюда прибыли, правильно выбрали. Они ведь не просто так, а они знали и всегда верили! Они пришли присягу давать! Они, рыцари, бароны, графы, маркграфы, маркизы, герцоги, принцы…

Первым присягал маркиз Чигири Черный Птер, дворянин довольно хорошего рода, но весьма сомнительного воспитания и очень грубого нрава.

Его Величество, только что помазанный на престол его святейшеством Ультуваем (ай да старикан! вот уж кто чудом уцелел, как говорят, вертких боги берегут), сидел на троне, плотно сдвинув колени, прямая спина, приподнятые плечи, руки хищно вцепились в подлокотники трона, императорский венец на гордо поднятой голове, в глазах угрюмое торжество.

На трех полных шагах от Императора Чигири Птер встал на одно колено, левою рукой прикоснулся к земле, правою положил перед собою обнаженный меч. Потекли слова присяги, густой бас маркиза разливался широко, так что был хорошо слышен и на шумной Дворцовой площади.

Император медленным кивком принял присягу, маркиз встал, с поклоном поднял свой меч — и лихо забросил его за спину, вместо того чтобы благолепно взять его в обе руки и упятиться с ним в толпу вельмож, своей очереди ожидающих. Несуразный, как все провинциалы… Да вот же — удостоился беспримерной чести за какие-то непонятные заслуги! Верховный герольд поймал взгляд первого принца крови, родного брата, но отныне давнего и лютого врага безвременно почившего в бозе принца Доноури, и объявил было его очередь присягать, но внезапно Его Величество обозначил в себе первые свойства крутого владыки: он без колебаний смял церемонию присяги, остановив герольда взмахом руки. Встал медленно и плавно.

— Куда же ты попятился, Чиги! Я ведь еще не успел поблагодарить тебя за ту славную охоту, что нынче ты для меня устроил… Ну-ка, вернитесь, сударь, и стоя… — стоя! — соблаговолите выслушать то, что я намерен сказать вам, двору и народу!

Судари мои верные и возлюбленные подданные! Перед вами дворянин, оказавший мне воистину бесценную услугу. Он вправе требовать… да, потребовать от меня любой награды, я же с удовольствием и радостью выполню все, что в моих силах, если это не нанесет ущерб Империи, богам и династии! Сейчас — не место и не время спрашивать у героя и спасителя Империи — что именно он возжелает в награду… Пусть подумает и скажет мне завтра. Но я сегодня, сейчас, в сей же миг, хочу при всем народе отметить его подвиги, не замутняя чистейшее их благородство блеском драгоценностей и звоном золота!.. Ну не терпится мне сделать сие! — Последние слова Император произнес, широко улыбаясь и с полуоборотом в сторону маркиза. Это прозвучало настолько неожиданно и человечно, что толпа придворных расхохоталась в полном восхищении от выходки нового владыки.

— Герольд! Прочти нам во всеуслышанье герб рыцаря! Только герб, вне титулов и прав.

Герольд, словно бы и не им открывали сегодня двери в тронный зал, с важностью пропел:

— По черни латная серебряная перчатка столпом, собранная в кулак, под серебряною главой, отягощенной золотою короною!

— Славный герб! Но отныне выглядеть ему чуть иначе! Хотя и не герольд я, но… — Его Величество Император Рабари Первый задумался на мгновение, откашлялся… — Провозглашаю новый герб рыцаря: «По черни латная серебряная перчатка столпом, собранная в кулак, под серебряною главой… отягощенной двумя золотыми коронами!» Отныне и навеки над короною маркизов будет стоять корона императоров! В знак того, что есть нерушимая связь между этими двумя дворянскими родами, связь, которая крепче уз крови, ибо имя ей — верность!..

Придворные не стеснялись в бурном выражении чувств, даже сама зависть не мешала им радоваться чужому успеху и столь небывалым доселе милостям! Ведь эта корона в гербе поставит простых маркизов рядом с принцами в торжественных Дворцовых церемониях! Что ж… Сегодня маркиз осыпан наградами — а завтра… Кто знает, может быть и мы: новая власть бывает щедра к своим сторонникам.

Его Величество продолжил:

— Отныне и титул, принадлежащий славному роду, будет произноситься так: маркиз Короны, ибо маркизов немало в нашей Империи, а Чигири Черный Птер — один такой. Ему — и его славным потомкам! И девиз над гербом: «Навеки верные!» Остальное — завтра, ваша светлость Чигири, маркиз Короны! Жду тебя с утра, маркиз, я люблю работать до завтрака и надеюсь, что мне достанет власти и сил, чтобы удовлетворить твои хотения. Герольд, следующего давай, истомился братец мой младший.

Чуткие к любой мелочи, исходящей от венценосных особ, придворные тут же забыли о маркизе Короны и обратили взоры на принца крови и на Его Величество: с одной стороны, слышится легкое презрение в словах Императора, а с другой стороны он назвал своим братом того, кто был единоутробным братом его злейшего врага, несостоявшегося узурпатора… Стало быть, прощен. Стало быть, Его Величество широк и силен и ничего не боится. Воистину — владыка! Ур-р-рааа!

И пришло утро следующего дня, и Чигири Черный Птер предстал перед Императором и тот затруднился, услышав просьбу спасителя своего, и продолжал пребывать в затруднении.

— Погоди, Чиги, погоди. Видимо, я что-то недопонял. Земель тебе не надо, как я уже уразумел из твоих корявых объяснений.

— Так точно, Ваше Величество! Милостями Короны Имперской, земель у меня более чем достаточно, свои бы удержать…

— Удержишь… Уж ты-то удержишь, твои повадки всей Империи известны. С золотом у меня пока не густо… Видишь, у тебя же и пришлось занимать…

— Ваше Величество…

— Помолчи, ваша светлость. Я думаю. Я-то как раз наметил наоборот, поперек твоей просьбе: чтобы все наследные отпрыски знатных семей проводили отрочество и юность у меня при дворе. У меня, а их потомки — у моих потомков. И твоим бы я отвел места из почетных, не сомневайся.

— И не думаю сомневаться, Ваше Величество!

— Ну-ка, повтори еще раз, а я прижмурю глаза и вслушаюсь.

— Хочу, чтобы ни я, ни потомки мои, никогда не покидали надолго удела своего ни для каких государственных и иных нужд, а особенно для государственных и дворцовых должностей! Воспитываться в уделе, основную службу Империи и Государю нести в уделе, если, конечно, судьбы страны и трона не потребуют от маркизов иного.

— Хм… Ну а попривыкнете жить в своем тургуньем углу и отделитесь? Храни нас всех боги от этого?

— Да никогда!

— Никогда?

— Так точно, Ваше Величество! Извольте взглянуть на герб: «Навеки верные»!

Его Величество с самым серьезным видом поглядел на щит с новыми гербом и надписью, которые он же вчера и пожаловал… И расхохотался, как безумный:

— Быть по сему. Езжай домой, маркиз. Грамоту я пришлю с нарочным. Я сам добавлю и составлю все твои новые права и привилегии, ибо на этот раз легендарная скупость моя ошеломлена и ощущает себя ограбленной твоим бескорыстием. Езжай, и да хранят нас с тобою боги!

Глава 9

— …Вот так однажды, более тысячи лет тому назад, мы из простых маркизов удела вышли в маркизы Короны. Тури, тебе правда интересно это слушать?

— Ну а как ты думаешь? Должна же я знать историю своего рода? Ведь это отныне и мой род! Ты — моя светлость, Хогги!

— А ты моя. И не волнуйся: я вернусь — даже осень еще кончиться не успеет. Зато по возвращении окончательно уже буду властитель края и полноправный маркиз Короны, ибо государь меня благословит.

Тури в сомнении выпятила нижнюю губку и тихонечко-тихонечко стала подталкивать пресветлого супруга поближе к окну, подальше от колыбели.

— Ну что ты меня толкаешь, я и так уже кроме как шепотом и не говорю в твоих покоях!

— О, мой повелитель, у тебя шепот, как у иных крик. А… в чем разница твоего властительного положения сейчас… и после благословения Его Величества? Больше станет привилегий, меньше обязанностей?

— Что?.. Нет, в этом смысле не будет ни малейшей разницы, и до, и после благословения — все права мои.

— Тогда в чем будет заключаться полноправие, о котором ты только что мне сказал? Если нет ни малейшей разницы ни в правах, ни в обязанностях? Насколько оно тебе необходимо?

Хоггроги продолжал улыбаться супруге, но ее вдруг пронзил необыкновенный холод, исходящий от всегда нежного и внимательного мужа… л… л… леденящий… Ч-что такое… Она сказала что-то не то?..

— Разница будет заключаться в самом обретении императорского благословения маркизом Короны. Простецам не дано понять отличия, которого нет, но ты — ты совершенно правильно сказала только что: ты отныне полноправная представительница нашего рода и для тебя она есть, эта разница, должна быть…

Ужас налетел и растаял под теплом мужниной ладони, вновь это был самый близкий и любимый человек на свете.

— Допускаю, что тебе сейчас непросто разгадать сии загадки, но со временем ты поймешь… Мой птерчик!

— Хогги, тише… Ну вот, разбудил маленького птерчика!

— Ему все равно кушать. И мне, кстати, тоже бы не помешало.

— Ну так вели подавать, Хогги, тебе ведь нужно как следует подкрепиться перед завтрашним путешествием.

— Только совместный ужин!

— Тогда потерпи, тогда нам после его сиятельства.

Отъезд предполагался на рассвете. Все эти часы перед расставанием столь тягостны! Вот если бы можно было всем вместе путешествовать! Тури так давно не была в столице! По правде говоря, она бывала там всего трижды, но придворная жизнь — это такой напиток: распробуешь — хочется еще и еще…

— Хогги, а можно я попрошу об одной важной вещи?

— Смотря какой? Но постараюсь исполнить.

— Я бы… очень бы хотела… сама… Одним словом, можно, я его буду кормить грудью хотя бы два месяца? Он же такой маленький, я так беспокоюсь.

Маркиз Хоггроги перевернулся на живот и подпер руками лохматую голову.

— Можно. Хотя, ты должна понимать, что по всем придворным обычаям, по этикету, знатная дама кормит сама только в первый месяц… — Хоггроги засмеялся, зарывшись лицом в подушку, но все равно получилось громко.

— Что такое, Хогги?

— Представляешь, мои лазутчики… Ну, не боевые, а такие, домашние, добровольные, которые в каждом замке найдутся… Донесли мне, что моя матушка, тайком ото всех, и даже от отца, кормила меня грудью два с половиною месяца!

— Правда???

— Угу.

— Тогда я, чур, три месяца буду! Хогги, пожалуйста, можно мне? Можно?

— Посмотрим. Конечно, мне чужие моды не указ, но… Вернусь из Океании — продолжим этот разговор, хорошо? А пока — не наседай и не щекочись.

— О да, мой повелитель.

Каждая знатная имперская семья держит в столице свое подворье, даже если бывает здесь редкими наездами, как например, князья Та Микол, герцоги Лесные, маркизы Короны… Но князья Та Микол в последние годы зачастили в Океанию, а герцоги Лесные живут вне ее отнюдь не по собственной воле, ибо пребывают в неопределенно долгой ссылке (пока Его Величество не сжалится над нечестивцами, разрушившими в горячке междоусобицы древний, всеми почитаемый храм), тогда как маркизы Короны и пять, и пятьдесят, и пятьсот лет тому назад бывали в Океании так же редко, не чаще, чем нынешний повелитель удела Хоггроги Солнышко.

Подворье маркизов Короны включало в себя широченный двор, а посреди двора старинной кладки дом, просторный, с многочисленными службами, пристройками, кладовыми, причем все это выстроено из прочного дикого камня, для красоты обложенного снаружи узким слоем расписного кирпича. За главным домом, туда дальше, в глубинах почти бесконечного двора, были еще постройки, жилые, но пустовавшие большую часть года.

Двор был обнесен узорчатою оградою из очень жесткого и хрупкого железа, которое все, от завитушек до заточенных под пики верхушек забора, было покрыто смоляными настоями и защитными заклинаниями, дабы ржавчина не досаждала, не портила вид…

Когда-то, вместо узорной прозрачной ограды стоял глухой каменный забор, но со времен Артуги Белого пошел иной обычай: тот посчитал, вслед за Его Величеством и по его примеру, что каменные заборы более пристало городить для тюрем и купеческих складов.

От главных ворот к главному дому вела широкая и очень ровно выстланная квадратными гранитными плитками дорога, в то время как остальное пространство двора, свободное от построек и растительности, было вымощено обычным булыжником. Осенью и весной то там, то здесь во дворе образуются лужи, и строжайшая обязанность мажордома — те лужи иссушать и обмельчать, выравнивать мощение таким образом, чтобы дождевая вода бежала к нарочно сделанным канавкам и текла далее, за пределы двора, не скапливаясь на оном.

Дорога от ворот приводила прямо к крыльцу. Там, дома, в далеком южном уделе, ни о каких крыльцах со ступеньками и не слыхивали, и приучить свой вкус к этому так и не смогли, но в столице — в столице всегда все не как у простых людей… В столице даже нижний этаж не попросту, а поветом именуется. Прежде чем войти в повет, а оттуда к себе, наверх, маркиз не торопясь, пешим от самых ворот, прошелся по двору, замечая, но пока не делая замечаний… Дворня — старшие слуги, во главе с мажордомом, так и не разогнувшись от поклонов, семенили сзади.

Так-то славно жить в богатом доме но без господ: все чинно, сонно, уют налажен, трапезы всегда вовремя и от пуза… Примчался, сокол… прощай, тишина!

Хоггроги взбежал по ступеням крыльца на рундук, нащупал пальцем на балясине заветный сучок, подцепил ногтем… Никакой тайны в том сучке, просто он так с детства с домом здоровается… Во двор изо всей дружины пока въехали только сенешали, сотники, пажи и телохранители… спешились, стоят, ждут повелений.

— Лумай, в казармах все подготовлено?

— Все, ваша светлость! До самой мелкой мелочи!

Когда мажордом говорит — ему можно верить. Старик в отсутствие хозяев любит выпить лишнего, есть за ним такой слушок, однако — до сих пор честен и деловит.

— Хорошо. Мне и сенешалям — мыльню, ратникам тоже, но свою. Вина дружине, сегодня вечером, в честь приезда, из расчета: полная пядь простого «океанского» — на десяток, ибо не на праздник приехали. А вот страже домовой… Их, Лумай, угости послаще и не считая, пусть порадуются старики, отдохнут без забот.

Хоггроги махнул рукой, и два сенешаля бегом двинулись к повелителю.

— Лумай, вот что… Сотники, Лери и Керси тоже сегодня с нами, в мыльню и на ужин. Хоггроги гаркнул поправку на весь двор, пятеро сотников и два пажа, Керси и Лери, со всех ног помчались догонять сенешалей: значит, в духе его светлость, удачно до столицы добрались!

Два десятка увечных стариков служат охраною дома, сменяя друг друга: шестеро в карауле, шестеро спят, шестеро собственной жизнью живут, свое время проводят. Да двое десятников над тремя неполными стражными десятками. Были они ратники когда-то, но старость и увечья заставили их искать другую жизнь, вернее сказать — доживание… Против настоящих войск им осады, конечно же, не выдержать: и дом не крепость, и они не рыцари, а против татей ночных — надежно управятся и управлялись уже! Пока его светлость в столице — всю караульную службу теперь дружина будет нести, и домовой охране это в великую радость: во-первых, законное безделье, лично его светлостью дарованное, во-вторых, добавочное винное довольствие каждому, а в третьих — это наверное самое счастливое — каждый вечер их ждут в казармах дружинники, чтобы кружечку с ветеранами пропустить да послушать рассказы о старых временах, да сплетни о нынешних порядках в столице, да самим рассказать о новостях удельных… Существует строжайший приказ: не обижать стариков, но и без приказа никто бы не стал над ними надсмеиваться: сегодня — они старые и увечные, а послезавтра — как знать… все под прихотью богов живем.

Приняли Маркиза Короны хорошо и без проволочек: сначала Его Величество, наскоро отбарабанив слова торжественного благословения, пригласил его на полдник и на охоту, потом, уже в своих покоях, государыня поила его липким медовым взваром, гладила ему вихры, вспоминала в очередной раз, как ей пришло в голову дать маркизу его прозвище. Хоггроги с почтительнейшим добродушием сносил весь этот наизусть знакомый ритуал, раз десять он все это слышал, но ему не надоедает: во-первых, сие — знаки расположения от Её Величества Императрицы, а во-вторых и в третьих, она напоминает ему матушку, маркизу Эрриси, которой — будь они все простолюдины — Императрица доводилась бы двоюродной теткой.

Что касается совместной охоты по приглашению Его Величества, это, конечно же, всего лишь этикет, дворцовая вежливость, зрелые годы Его Величества и камни в почках навсегда лишили его этой благородной забавы, но пополдничать за императорским столом пришлось, и Хоггроги ничуть об этом не пожалел: едок из сухощавого, всегда болезненного государя, неважный, в отличие от его покойного батюшки Месори Первого, но угощает он вкусно.

Полдники всюду в обиходе в Империи: на западе и на юге, в городах и в деревнях, в княжеских замках и в купеческих домах, и даже в большинстве храмов… Однако, если в уделе Хоггроги полдник — это освежающие и согревающие напитки всех видов и легонькие к ним заедочки, то за императорским столом — это полноценная трапеза, разве что похлебок не бывает, и мясо не с огня подают, а только остывшее… Но сие отличие императорских полдников, от всех остальных, понятно и естественно: Его Величеству приходится оказывать внимание очень и очень большому количеству значимых людей, расписаны надолго вперед завтраки, обеды, ужины… такоже и полдники, которыми можно распорядиться с толком и с пользою для государства.

Однако именно в этот день император захотел разгрузить хотя бы часть своего времени от бесконечных забот и поэтому назначил для полдника так называемый «малый стол», где присутствовали немногие: государь, две его маленькие внучки, канцлер двора, два посла, восточного царства Лу Ин и юго-восточного Бо Ин, маркиз Хоггроги Солнышко и его бывший сосед, граф Борази Лона, недавно переназначенный государем из восточных провинций в западные. А к самому концу полдника присоединился его Высочество престолонаследник принц Токугари.

— Чего запыхался-то, а, твое Высочество?

— Торопился изо всех сил, Ваше Величество, ибо опасался, что не успею быть к полднику, вопреки своему обещанию.

— А чего опасаться-то, не надо опасаться, надо успевать.

Принц приложил руку к груди и уже встал было из-за стола, дабы повторно раскаяться, но Его Величество одним движением ладони погасил эту попытку:

— Так что тебя задержало, говоришь?

— Ее Величеству было угодно призвать меня к себе и рассказать послеобеденный сон, что Ее Величеству приснился… Потом она соблаговолила спросить мое мнение о данном сновидении, потом, согласно ее высочайшей просьбе, я велел послать за своим жре…

— Достаточно, ваше высочество! Любезным гостям моим вовсе необязательно знать подробности ба… дамских времяпрепровождений! Как здоровье государыни? Выйдет ли она завтра к обеду?

— Непременно, Ваше Величество, возможно, что и к сегодняшнему ужину. Ее вчерашнее недомогание подходит к концу, порошок из храма Луа снял все колики.

— Хорошо, я ее навещу ближе к вечеру. Отведай, вон, фаршированных ящерок, гости хвалят.

— Благодарю, Ваше Величество! Я и сам на них нацелился, ибо они вкусны, а я с самого рассвета голоден.

— Опять с конем возился?.. Мой сын, судари, — император обратился к почтительно внимающим послам, — воображает, что он наездник, каких свет не видывал! Но и то признать, что обращаться с этими благородными животными он умеет как немногие! — Император обратил взгляд на сына. — Укротил?

— О да, Ваше Величество. Дело было нелегкое, но оно того стоило!

— Угу, потом покажешь. Мне канцлер все уши прожужжал — сколько стоил казне этот жеребчик.

Встревоженный такими вероломными словами Его Величества, канцлер быстро-быстро прожевал то, что у него было во рту и осторожно вытаращил глаза:

— Ваше Величество! Но я вовсе не…

— Довольно! Этот конь — принадлежность лейб-гвардейского полка, где мой старший сын состоит тысячником, стало быть, расходы казны вполне законны, это не личные нужды его Высочества. Так что, не будем никто и ни перед кем оправдываться и препираться…

Все присутствующие, включая послов от дружественных держав, кроме разве что несовершеннолетних внучек, отчетливо понимали, зачем Его Величество науськивает его Высочество на его высокопревосходительство, но канцлеру от этого легче не стало, он в очередной раз, в десятитысячный, наверное, убедился, что до самой отставки, а вернее — до самой могилы не видать ему ни дня спокойной жизни. Вот выслушал его Высочество монарший навет в его сторону, вроде бы как мимо ушей пропустил, но — услышал! Не поверил — но и не забудет! Ох, тяжек хлеб царедворца! То ли дело — этому… сударю Хоггроги… Одни только милости и сыплются… Ну, вот пожалуйста: и от Его Величества, а теперь от его Высочества.

— …Так что, сударь Хоггроги, если Его Величество не воспрепятствует моему желанию…

— Не воспрепятствую. По крайней мере, хотя бы на эту неделю одним порядочным человеком в твоей шалопайской свите станет больше. Тебе ведь неделю жрецы положили на все обряды?

— Да, Ваше Величество, неделю и день! Я буду счастлив провести время в обществе вашего Высочества! До зимнего военного похода времени еще в достатке.

— Боги милосердные! Я коротко знавал твоего отца, великолепного Ведди Малого, застал и деда, которого не за просто так матушка моя нарекла Веселым, да, а именно за добрый и буйный нрав. Но откуда у вас у всех эдакая манера — кричать в помещении, аж стекла звенят? Ты бы пожалел мои барабанные перепонки…

— Виноват, Ваше Величество.

— Вот так-то лучше. Можешь же. — Его Величество положил салфетку на поднос и медленно встал.

Все присутствующие тотчас побросали на стол все что у них было в руках, ложки, кубки, ножи, салфетки и повскакивали с мест: полдник завершился.

Еще до женитьбы, во время очередного путешествия в столицу, Хоггроги подружился с некоторыми молодыми вельможами двора, в том числе и с наследником престола принцем Токугари, если, конечно, взаимную приязнь с принцами и взаимный интерес можно назвать дружбой. Принц умел интересно рассказывать, но больше любил слушать и не стеснялся таким образом удовлетворять немалую свою любознательность. Коротки дни пребывания в столице, тем не менее, за годы юности маркиз Хоггроги, тогда еще — его сиятельство, не без участия и помощи его Высочества, свел мимолетную дружбу с некоторыми придворными красавицами, падкими на приключения и тайны, а потом, в уделе, вспоминал их иногда…

— То есть, как это, Хоггроги? Да брось! Ты же помнишь, как это было здорово, а ведь тоже поначалу стеснялся! Ты просто не видел, какие сейчас поспели птерчики! Новых фрейлин полно! Красота и благородство, совмещенные… Меня еще до твоего приезда наши сударыни фрейлины и придворные дамы толпами осаждали: когда, да когда приедет этот восхитительный дикарь!? Ты им кажешься дикарем, отважным, таинственным и щедрым! Да неужели ты будешь упрямиться, когда тебя уговаривает сам наследник престола???

— Да, ваше Высочество, буду. Не забывайте: тогда я был свободен, а ныне женат.

— Ну и что? То есть, конечно, я всемерно уважаю… узы брака… их святость… и все такое… Я, в конце концов, и сам женат, но не круглые же сутки? Опомнись, Хогги!..

— Нет, ваше Высочество. Общение с вами — ценность, к тому же и громадная честь, я не против повеселиться в хорошем обществе, но…

— Но? — Его Высочество смолк и медленно, как бы постепенно, построжал лицом, в ожидании ответа на свое «но». Немногие при императорском дворе способны были выдержать этот внезапный колючий холод, исходящий от его Высочества престолонаследника, и не согнуться…

— Но я женат, и само небо не заставит меня поступить нечестно, ваше Высочество.

Нелегкое ремесло монарха его Высочество изучал под руководством отца, и, несмотря на репутацию ветреника, учился он весьма прилежно, поэтому давно уже понял, что хитрость, мягкость, умение отступать и соглашаться — далеко и далеко не всегда есть признак отсутствия силы.

— Между прочим, батюшка правильно отметил: у тебя просто чудовищный бас, и ты бы мог слегка умерить его, дабы остальные придворные не слышали, как некий строптивый маркиз отвечает отказом на предложения будущего своего государя.

— Виноват, ваше Высочество.

— Но ты хотя бы не покинешь наше общество раньше времени, в самый разгар? К постам и молитвам? Граф Борази окончательно отбывает к себе в провинции и дает прощальный ужин. Вот вам и незавидная цена дружбы: одни уезжают навеки, вторые отказывают наотрез… Ты с нами? Ты им зван, при мне, но и я приглашаю, лично. Вы слышите, судари? Первый принц государства лично приглашает этого упрямого дикого медведя!.. На чужой ужин, правда… Но и я туда зван!

Свита принца дружно рассмеялась на эту не слишком уклюжую шутку: венценосные особы пользуются неотъемлемым правом приглашать гостей в любом приделе своей Империи, на любое событие и в любой дом, даже если это Верховный храм Матушки-Земли. Другое дело, что искусный государь пользуется своими правами умеренно и своевременно.

— Буду рад принять участие, ваше Высочество.

— И отлично! Тогда — мир! Вот тебе моя рука, Хогги, но не раздави, мне ею еще указы по судопроизводству подписывать, батюшка взвалил на меня… Но эта писанина завтра, а сегодня попразднуем. Пользуясь случаем, подпоим маркиза, глядишь и… Ах да, он ведь у нас еще и малопьющий… Боги, боги!.. Спасите нас от добродетельной жизни на окраинах!..

И забурлила пестрая придворная жизнь! Хоггроги лишь ночевал дома, возвращаясь глубоко затемно, а то и уже засветло… Но крепкая натура его легко выдерживала нагрузки светской жизни, прямо сказать — детские, шуточные, в сравнении с трудностями военных походов, утомляли только бесконечные попытки придворных сударынь завоевать его сердце или хотя бы кошелек. Были бы они старухи и уродины — пришлось бы гораздо легче!.. Дуэль случилась только однажды, когда один из младших сыновей маркиза Дау обвинил Хоггроги в попытке напустить на него порчу и отравить. Был юноша в стельку пьян, наутро ничего не помнил, но были свидетели и секунданты, которые, конечно же, расстарались на щадящие условия — рубиться не своими мечами, а простыми «придворными», однако это не помешало Хоггроги принять вызов и на рассвете следующего дня срубить тому голову. И не хотел, да пришлось: пощадил бы — тотчас засыпали бы вызовами, подозревая трусость и мягкотелость…

Охоту на оборотней или церапторов сменял пир во дворце его Высочества, а через день после оного в угоду дамам устраивали птеровую охоту…

— Хогги! Вы что, никогда не видели, как младший птерничий машет вабилом?.. Будьте так любезны.. чуть ближе, пожалуйста. Хогги, я давно собиралась тебе сказать… Ты слушаешь меня?

— Я весь внимание, сударыня.

— Тише, ради всех богов!.. Хогги… Ты помнишь, как нам было хорошо?

— Да, сударыня! Это одно из лучших воспоминаний в моей жизни, и я навеки сохраню его в своем сердце!

— «Навеки сохраню»… Вы… Иными словами, ты дал мне отставку. Мне говорили, но я не верила… я просто не могла поверить…

— Я себя отправил в отставку, себя, а не вас.

— Оставим в покое все эти дежурные галантности! Это одно и то же. За что?

— Но… Вы ведь вышли замуж, а я женат.

— С каких это пор узы брака — преграда любящим сердцам?

— С тех пор, как я женился, сударыня, а вы замужем. Но вы слышите — его Высочество меня зовет…

— Беги, скачи…Трус несчастный!

Таких разговоров, с небольшими отличиями, Хоггроги насчитал всего три, но ему вполне хватило их, чтобы горячо возмечтать о дороге домой! Да, вот — храмовые ритуалы, как их поторопишь? Если бы не охота — совсем беда с этой околодворцовой жизнью…

Конечно, когда несколько сотен охотников и доезжачих принимают участие в травле одного или двух церапторов, это совсем иное, чем когда ты один выходишь на матерого цуцыря с рогатиной наперевес, но зато в королевских охотах восхищают размах и то искусство, с которым королевские ловчие обставляют действа, чем-то напоминающие Хоггроги торжественные и долгие храмовые церемонии. Хоггроги зарубил себе на память: попытаться устроить нечто подобное в своих охотничьих угодьях, благо, людей и гончих горулей для этого вполне достанет, надо лишь запомнить порядок всего праздника и обучить ему людей… И не забыть купить для Тури две пары ловчих птеров: пару высокого полета и пару низкого.

Его Величество избегал утомительных занятий на свежем воздухе, к каковым относил охоту и прогулки верхом, так что его Высочество Токугари старался за отца и за себя. Его императорское Высочество вообще позволял себе все доступные для молодого человека радости жизни, иным казалось даже, что он предавался излишествам, в ущерб здоровью и делам, но его Высочество держался иного мнения…

— Эх, друзья мои судари! Настанет день — а я молю богов, чтобы он не настал никогда, они знают, насколько я искренен — и мне придется влачить на себе весь груз по управлению Империей… И сразу станет — не до супружеских измен, не до попоек сутки напролет, не до беззаботной скачки за оборотнем в пресветлое полнолуние… Но пока мой богоравный отец — хвала всем богам за это! — крепок и относительно здоров, я пью это пустое времяпрепровождение, как пьют из золотого кубка драгоценное вино, я дышу этим воздухом счастья и свободы, как бы дышал им внезапно помилованный преступник… Хогги! Ты должен понять, о чем я говорю. Ты ведь сам не так давно… э-э… принял на себя…

— Я понимаю, ваше Высочество. И в ваших словах кроется так много правды, что я, похоже, весь изойду на вздохи, если мы не успеем сменить предмет разговора.

— Намек понял. Не очень-то ты любезен к своим друзьям, Хоггроги… Нет, мне воды, чистой, ключевой. Хочу малость протрезветь, чтобы меня на дольше хватило в эту чудную ночь…

Однако всевластные боги позволили сбыться намерениям его Высочества только наполовину: сил и стойкости у его светлости хватило до самого утра, но протрезветь до начала кошмарных событий он так и не успел. После полдника у Императора, молодому графу Борази Лона вздумалось пригласить на вечеринку также и послов, на полднике присутствовавших.

Посол королевства Бо Ин отказался, разумно сославшись на преклонные годы и неважное здоровье, а посол восточного царства Лу Ин, молодой князь Тагар Даро, охотно согласился. Кто же знал, что горячительные напитки и добродушные подтрунивания со стороны его Высочества ударят в голову высокому послу, которого сама его должность обязывала, казалось бы, к величайшей осмотрительности и безграничному терпению? Но и его Высочество оказался пьянее и несдержаннее, чем это приличествовало бы его сану. Никто и моргнуть не успел, как прозвучали слова вызова на дуэль, по всем правилам прозвучали!

А вот дальше начались такие замути, что никто впоследствии так и не сумел распутать всю нить свершившегося. Кроме маркиза Короны Хоггроги Солнышко, единственного трезвого человека из всей немалой ватаги знатнейших дворян Империи, оказавшихся в ту ночь, под утро, в гостях у Хоггроги.

Кто кого вызвал на дуэль? Кто — кого — вызвал — на — дуэль: наследник посла или посол наследника??? Два десятка дворян — потом уже, протрезвев — пытались ответить на этот вопрос лично Императору, в присутствии лучших в Империи жрецов-дознатчиков… Одни, в том числе и дворяне из свиты посла, говорили правду, утверждая, что вызвал, увы, все-таки его Высочество, другие, точно такие же дворяне, говорили точно такую же правду: вызывал посол, князь Тагар Даро.

Хоггроги, зная истину, совершенно хладнокровно утверждал, что вызов был со стороны посла, уверенный, что ни один жрец, ни один бог, не сумел бы уличить его во лжи, но, забегая вперед, скажем, что жрецы до него так и не дотянулись.

Итак, он единственный в заварившейся кутерьме сохранил голову холодной и ясной. В его доме вот-вот совершится преступление, итогом которого будут ужасающие последствия всеимперского размаха, вне зависимости от того, кто победит в этом бою. Если погибнет наследник — гнев монарший накроет всех присутствующих до единого, но и это не убережет Империю от войны с царством Лу Ин и даже возможной смуты, ибо принцу Токугари, единственному из принцев, разрешено было перенимать от отца всю сложнейшую науку по управлению Империей. Если погибнет посол, который — всему двору известен был прозрачнейший секрет — приходится вторым сыном государю довольно мощного царства Лу Ин, то последствия будут немногим меньше: обойдется без смуты, но не без большой и такой неуместной разорительной войны!

Поединок не мог не состояться без потери чести одного из участников, об отказе и думать никто не посмел бы… Но допустить его, с вышеозначенными последствиями… Хоггроги взялся распутывать головоломку по частям.

Во-первых, громовым голосом он обозначил право его Высочества выбирать оружие… То есть, вызванная сторона — его Высочество, а, стало быть, задрался первым его светлость посол. Меч выбирается простой, «уравнительный», придворный. То есть два, конечно, меча, примерно равных длины и веса.

Во-вторых, Хоггроги не менее громким голосом объявил, что на правах хозяина дома выходит на поединок вместо его Высочества, как это и допускается дуэльными правилами! Его Высочество с пьяных глаз вознамерился было возразить, но маркиз Хоггроги, поворачиваясь к секундантам, так неловко двинул локтем в августейший живот, что его Высочество задохнулся, не в силах издать ни единого звука, и без памяти повалился бы на загаженный гостями ковер, если бы секунданты из свиты его Высочества не подхватили его под руки. Во всяком случае, возразить он не успел. Среди свиты его светлейшества посла также нашлись умные люди, готовые воспользоваться брошенной им подсказкой, и тоже готовые, на полных дуэльных основаниях, выставить из своих рядов «замену на замену», однако они не были столь проворны и решительны, как маркиз Короны, и другой участник дуэли — теперь уже против маркиза Короны — громко успел воспротивиться желанию подданных своей короны.

Но, все-таки, что-то уже стронулось с места и перестало казаться столь безнадежным, как несколько мгновений назад.

Следовало начать биться раньше, чем его Высочество придет в себя и передумает выставлять себе замену. За несколько мгновений слуги очистили середину громадной гостиной, собрали с пола мусор, о который так легко и удобно спотыкаться в самую неподходящую для этого минуту, скатали и самый ковер.

— Для меня большая честь биться с вами, сударь Тагар!

Посол явно хотел пройтись дерзким своим языком по поводу замены дуэльной, однако, в преддверии смертельного боя, хмель подвыветрился у него из головы, и Тагар Даро сделал ответный поклон:

— Для меня тоже, сударь Хоггроги. Защищайтесь!

Хоггроги не собирался убивать и еще меньше хотел быть убитым. Закончить дуэль одним ударом? Да запросто: пьяный ли, трезвый — этот князь-посол фехтует неплохо, но не более того. Вполне возможно, что и его Высочество, мастер фехтовального боя, справился бы самостоятельно, да только вот захочет ли Его Величество понять, почему вопрос личной чести, поднятый по ничтожному поводу в кругу лыка не вяжущих собутыльников, больше и важнее, чем судьбы Империи и династии? Зная желчный нрав государя, легче предположить обратное. Можно просто ранить князя, а чтобы упрямство не подстегнуло его продолжать «до полной смерти одного из нас, судари, да будь проклят я, все боги и все дуэли мира!» — ранить в оба плеча: меч выпадет, коснется «земли», на том и дуэль покончится. В своих богохульствах его светлость посол совершенно прав: боги гораздо реже проклинают трезвых дуэлянтов, нежели пьяных. Ранить — не вопрос, но все равно в протоколе отношений между двумя странами непременно будет обозначена «пролитая кровь». Плохо! Можно просто выбить меч из рук, оставив посла невредимым… Межгосударственные отношения будут таким образом сохранены, однако пострадает честь дворянина, который, увы, не просто дворянин, но — очень и очень близкий родственник монарху дружественной державы. Да хотя бы и не родственник, и не князь, и даже не рыцарь золотой шпоры — а просто дворянин в своем кругу… Не годится. Хотя на запасной случай…

По счастью мечи были «придворные», то есть достаточно легкие, чтобы… И его светлость посол жидковат в кости… Хоггроги примерился раз и второй и, выбрав подходящий финт противника, с силой ударил мечом в меч. Хорошо рассчитанный удар совершенно по праву оказался счастливым: меч остался в руке у князя Тагара Даро, но вывернулся и, отскочив, плашмя ударил его в лоб, частично защищенный бурлетом из крашеного, шелком перевитого конского волоса, в ту пьяную ночь заменившим его светлости обычный придворный берет. Князь вскрикнул и упал навзничь, с шишками на лбу и затылке (как выяснилось позднее), с распухшей от резкого выверта кистью руки, с ушибленной задницей — но невредимый, без капли пролитой крови!

Мнение всех присутствующих, включая секундантов с обеих сторон, было стремительным и единодушным: всё, всё, всё! Дуэль состоялась, дуэль закончена!

Его Высочество отдышался первым. Взгляд его был полон стыдом и мутным бешенством, однако, по мере того как он трезвел, приходило и понимание: батюшке донесут, обязаны донести, это неизбежно, как восход беспощадного солнца, которое вот-вот поднимется над городом… Пора домой.

Его светлость посол пил усердно, и досталось ему сильнее, поэтому и приходил он в себя с гораздо большим трудом… Дворяне его свиты, видя, что его светлость не вполне отдает себе отчет в окружающей действительности приняли за него единственно верное решение: домой!

Хоггроги немедленно вызвал обоих сенешалей, которые, разумеется, не спали, а были наготове всю ночь, наблюдая за происходящим из потайных оконец в соседних покоях, и повелел им, взяв сотню охраны, сопровождать его светлость до ворот посольского особняка. Сам же он отправился провожать его Высочество, который за весь обратный путь через утренний город не произнес ни слова.

Целый день впереди, гнусный своими возможными последствиями день, так что следовало бы поспать, раз уж ничего не исправить. Хоггроги так и сделал: вернулся к себе в дом, наскоро смыл с себя пыль, нырнул в перины древнего дедовского ложа и захрапел. Веселье не поход — можно и с храпом.

Однако же, долго ему спать не довелось, ибо примчался гонец из Дворца: служба Его Величества! Его светлости маркизу Короны Хоггроги Солнышко предписывается немедленно следовать во дворец, не обинуясь никакими отговорками и оправданиями. Спит — разбудить, пьяный — протрезвить, больной — сопроводить не откладывая, хотя бы и на носилках!

Да… пришел час расплаты. Деваться некуда, ехать надо. Хоггроги всегда вставал легко, вот и сейчас он вскочил с постели, словно бы всю ночь в пуховых перинах нежился, а не час с половиною, оделся по-придворному, однако же с воинской перевязью, со своим мечом за спиною… Подумал немного и не стал надевать кольчугу, все боевое снаряжение поручил взвалить на запасную лошадь. Сопровождали его только два сенешаля, два пажа, Лери и Керси, и двадцать человек охраны.

Уже во дворе дворца выяснилось, что зван Хоггроги — не Его, а Ее Величеством! Ф-у-ухх, все-таки чуть легче.

Огромный и стремительный, маркиз Хоггроги едва удерживал свои передвижения по покоям Ее Величества в рамках придворного этикета, за два полных шага от малого трона он припал на одно колено и коснулся левою рукой плиток дубового паркета — государыня не жаловала каменных полов.

— Хогги, ты только — ради всех богов! — вставай осторожнее, не то весь пол мне исцарапаешь!

— Слушаюсь, Ваше Величество!

Императрица долго смотрела на молодого маркиза и закивала вдруг, зашмыгала носом. Фрейлина — тут как тут — протянула тончайшее вышитое полотно, утирочку.

— Какой ты, все-таки, цветущий, ваша светлость, здоровый, молодой!.. И не подумаешь, что пропьянствовал ночь напролет!

Хоггроги заметно смутился. Вот оно, начинается!

— Я был весьма и весьма умерен, Ваше Величество.

— Ах, да я и не поверила сплетням, зная вашу породу! Но рассказывают, ты побил его Высочество и дрался на дуэли с послом?

Хоггроги удрученно потряс головой и снова встал на одно колено.

— Врут, Ваше Величество, бессовестно врут! Доля правды лишь в том, что мне пришлось скрестить мечи с его светлостью послом царства Лу Ин, однако и здесь…

— Да-да, мне сообщили. Прямо скажу, что мой первенец нередко заслуживает хорошую выволочку, но — не от кого! Я бы и сама устроила мыльню ему — да руки мои женские, слабые. А государю недосуг… Ой! Чуть не забыла! Фани, где оберег, что из храма привезли? Неси его сюда, милая! Вот он. Хогги, иди сюда, на-ка, прими сей предмет сердечный, передай привет своей матушке, которую я не теряю надежды увидеть еще раз, передай привет своей супруге, которая понравилась мне с первого взгляда, и передай привет своему сынишке… Как его зовут? Какое имя даровали ему боги?

— То самое, что мы с женой и хотели, Ваше Величество! Веттори!

— Веттори? Хорошее, мягкое имя. Как подрастет — скажи ему, что одна старая женщина лично держала в руках сердечный его амулет и попыталась передать через него тепло собственного сердца. И что эта старая женщина не оставляет надежды увидеть малыша и, быть может даже, если позволят боги, сумеет придумать ему прозвище…

— Ваше Величество, государыня-матушка!

— Хогги, ах, Хогги! Я люблю, когда ты меня так называешь, и отец твой так же называл… — К императрице опять подскочила фрейлина с утирочным полотном на подносе. — Да… Ах, как я надеялась выдать за тебя одну из своих внучек… Нескольких лет не хватило. А фрейлины? Ты только посмотри, какие у меня фрейлины! Молоденькие, благонравные… А вот эта новенькая — Уфани, графиня Уфани Гупи, еще и предерзкая на язычок!

— Виновата, Ваше Величество!

— Не винись, я же тебя не ругаю. Но — отойди, будь добра, на четыре полных шага… И остальных стрекозок уведи с собою на ту же дистанцию. И еще на два полных шага, сударыни, ибо мне необходимо посекретничать с молодым человеком. И можете не посылать ему чарующие, многообещающие, робкие, убийственные, томные и иные взгляды, сиречь капканы: его светлость женат… и, кажется… счастливо женат?

— Да, Ваше Величество, истинно так.

— Именно! А мой старший дуралей только и знает, что юбки обдирать. Поговаривают, до простолюдинок уже добрался. Мой-то, ящер старый, хотя бы приличия соблюдал во время оно, честь мою берег, а этот… Впрочем, ее высочество сама виновата, я просто в этом уверена. Кто бы там ни был — а мало ему вчера тумаков насовали… Сударыни, и еще на два полных шага отступите! Вот, там и стойте возле стеночки, пока мы с его светлостью перешепчемся.

Государыня поманила дебелой ручкой и сама посунулась к уху почтительно склонившегося к ней маркиза:

— Государь сердит.

— Я не сомневаюсь, Ваше Величество. И Его Величество очень даже можно понять. Увы, моя вина.

— Понять-то понять, да только я с самого утра, как услышала его брань да крики, так сразу же и велела первым делом за тобою послать, а вторым делом в храм нашей Матушки-Земли, чтобы поторопились с оберегом.

— Государыня! Ваше Величество! Вы мне истинно вторая мать, прошу прощения за крайнюю мою дерзость!

— Твоя дерзость мне медом в уши, Солнышко, да только Его Величество очень уж кричал, еще немного — и до пены бы! Много лет я его таким не видела. Ему, видишь ли, нож острый — надо наладить торговые пути с востоком, через это Лу Ин, будь оно неладно! А ему уже в уши напели, что сии безобразия в твоем доме случились. Сначала-то он, не разобравшись, бастардика своего, Борази, прямо из постели вынул, стражу за ним прислал, по-строгому, да тот отперся, что, дескать, ни при чем. Теперь розыск его к тебе приведет, и лучше будет, думается мне, чтобы ты Его Величеству на глаза не попадался.

— Так, понимаю.

— Домой не заезжай, там тебя уже наверняка ждут, чтобы сцарапать и явить перед Его Величеством. Может быть и меньше в тебе вины, чем ему чудится… Но было бы глупостью хоть в чем-то его убедить, когда он такой. Я и сама его бешенства до смерти боюсь. Наорет, наорет, попереломает мне цветы да мебель, а потом виски чешет — голова у него, видите ли, болит. Еще бы не болела! Шутка ли — такую махину на себе волочь. Он ведь у меня с утра до ночи в этих своих заботах, как колодочный раб какой…

— Это — да, Ваше Величество! Заботам государя не позавидуешь.

— Вот я и говорю: скачи к себе в удел, никуда не заезжая и нигде не останавливаясь. Он знает, что у тебя сейчас самая пора воевать наступит, что на месте ты нужнее, чем у него в темнице. Да и гнев у него повыветрится, немного погодя. Я тут поставила по дворцу людей, чтобы сразу сообщили, если что. Его-то Величество как раз по покоям ходит, ищет, на ком бы сердце сорвать. Я его повадки все наизусть знаю, непременно ко мне явится — и уж что-нибудь расколошматит. С утра все самое важное велела попрятать, да разве от него убережешь…

В боковую дверь покоев неслышно скользнул серенький сморщенный человечек и засеменил к Императрице, успевая кланяться на бегу.

— Идет, государыня-матушка!

— Что, уже сюда?

— Истинно так, всемилостивица наша! Ох, грозен из себя!

— Ну… вот… — Государыня вздохнула. — Беги, Солнышко. Погоди… Дай-ка, я тебя за вихры хоть потреплю, сними берет… Матушке и супруге — улыбку от меня, а малышу — обещание. Пусть только подрастет, да приедет… Ну, беги же, скорее. Не сюда! Вот в эту дверь — и никуда не заходи по пути, не сворачивай!

Немолодой уже человек, в пегой бородке, с седыми волосами до плеч, одетый по-походному, сдал привратному караулу, под расписку, разобранный лук и швыряльные ножи, поставил на дворцовую конюшню лошадь и теперь шел через огромный двор во дворец, но не к парадному главному входу, а левее, к одному из служебных. Внезапно двери этого входа распахнулись и из них выскочил молодой человек, изрядного росту, с широченными плечами, щегольски, по-придворному одетый, но со старинным двуручным мечом, укрепленным на старомодной «заспинной» перевязи. И меч, и даже черты лица молодого человека, видимо, показались седому путнику знакомыми, так как он обернулся ему вослед и озадаченно хмыкнул. Однако молодой человек, похоже, весьма спешил, он несся через весь двор мощным, даже красивым, но отнюдь не придворным махом, не оглядываясь по сторонам и не оборачиваясь.

Седой путник, едва вступив в пределы Дворца, сразу же расстегнул ворот плаща, сдвинул на затылок дорожную шапку грубой ящерной кожи и неспешно двинулся по анфиладам дворцовых залов, не затрудняясь, не спрашивая ни о чем многочисленных дворцовых стражников и слуг.

Но бухнула резко дверь, потом другая, поближе, послышалась громкая и грубая брань… Слуги и стражники, и даже редкие в этот утренний час придворные вдруг засуетились коротко и бросились врассыпную кто куда. Седой незнакомец, который по всем признакам не относился к числу дворцовых завсегдатаев, тем не менее проявил сметку и умение мгновенно определяться в незнакомой обстановке: он шагнул в узкий простенок между каменными колоннами, преклонил одно колено и низко опустил голову, на голову же накинул капюшон. Жрец и жрец, который готов молиться при каждом удобном случае. Меч из-под плаща торчит? Так все нынче при мечах, и жрецам в приграничье воевать доводится…

Надвинутый капюшон нисколько не помешал пришельцу во всех подробностях рассмотреть развернувшееся перед ним сражение-преследование, и видно было, что увиденное весьма впечатлило седого незнакомца. Крики и грохот ударов переместились в соседние залы, которые незнакомец уже миновал, а сам он выпрямился, вышел из своего укрытия и вновь распахнул плащ.

— Сударь! Вы позволите вас спросить, сударь?

Юный барон Лади Дабо, только что со смирением прижимавшийся к створке двери, с обратной ее стороны, обрел былую надменность и обернулся на голос весьма и весьма спесиво… Однако золотые шпоры на сапогах седого незнакомца и простая стальная четырехлучевая звезда на скромной нашейной серебряной цепочке, повлияли на барона самым волшебным образом: речь его до краев наполнилась дружелюбной учтивостью.

— Ну конечно, сударь! Слушаю вас!

— Я давно не бывал в столице и многое подзабыл. Но… верна ли моя догадка, что сей зрелый муж, который, подобно разгневанному богу Ларро, только что размахивал здесь жреческим посохом — это Его Величество, наш всемилостивейший император?

— Так точно, сударь, это он и есть.

— Его Величество неплохо сохранился с тех пор, как я имел честь видеть его в последний раз до этого. Но кто же тогда тот молодой человек, которого он так увлеченно и без устали преследовал, охаживая жезлом по… бокам и по плечам? Неужели…

— Именно, сударь! Это его Высочество престолонаследник принц Токугари. Посох же, судя по всему, принадлежал духовнику Ее Величества.

— Да… Время идет, сметая на своем пути всех и вся, но традиции дворца и династии остаются незыблемы! Это, пожалуй, мне нравится.

— Но, сударь, ваши благородные манеры и учтивая речь… Вы из света, сударь, это очевидно, однако я не могу припомнить, чтобы мы ранее встречались при дворе?..

— Это оттого, сударь, что вы очень молоды, и я покинул двор и гвардию раньше, нежели вы начали служить. Только вы изволите принадлежать к гвардейскому полку «Тургун», в то время как я носил мундир «Крыльев».

— О-о! Это достойный полк, не многим… э э, прошу прощения… ничем не хуже моего.

— И вряд ли лучше, сударь. У меня затруднение. Дело в том, что мой старинный друг вызвал меня сюда из моего затворничества, сославшись на строгое повеление Его Величества, которого мы с вами только что имели счастье лицезреть. Но Его Величество был настолько занят, что я не решился отвлекать его по пустякам… В таком случае, сударь, не могли бы вы мне подсказать, как мне проще и быстрее добраться до рабочего кабинета Когори Тумару?.. Или до того места, где он сейчас лично изволит пребывать? Ибо это он прислал мне безотлагательное приглашение. Или его резиденция сейчас вне дворца?

Барон Лади с некоторым беспокойством глянул на незнакомца, но сразу же взял себя в руки.

— Нет, здесь же, и он, как я знаю, уже на месте. Сударь, я затруднюсь словами указать вам точную дорогу, хотя и знаю ее, ибо помещения дворца запутаны и многочисленны, прямо скажем — по-дурацки устроены, да еще то и дело закрываются на починку и переустройство… Но караул мой завершен, и нам почти по пути, пойдемте, я провожу вас.

Сразу же за воротами дворца маркиза ждали его люди. Хоггроги с разбегу прыгнул в седло, Кечень забил копытами по воздуху, обиженно жалуясь: он ждал, ждал, и ждал, ждал — а хозяина все нет! А они не кормят, и не отпускают, и не расседлывают…

— Тихо, черный! Все за мной, живо!..

Маркиз и его свита ринулись прочь от дворца. Вдоволь попетляв по окраинным улочкам, Хоггроги наконец велел всем остановиться.

— Так. Керси!.. Нет, Лери, ты покрупнее: вот тебе мой плащ, завернешься в него немедленно. Покажи… Сойдет. Ты и Керси, вместе с охраной, самым кружным путем возвращаетесь домой. Но — по более-менее людным улицам. Дома, когда все прояснится и вас освободят из-под розыска, вы собираете дружину и немедленно следуете домой, теперь уже по-настоящему домой, в удел. Керси назначается в вашем походе старшим. Мы же, втроем — я, Рокари и Марони — тоже двинемся домой, в удел, но другою дорогой, через Плоские Пригорья. Никуда не заезжая, ни с кем не говоря. В дороге и переоденусь. Все для этого взято? Кари?

— Так точно!

— Объясняю случившееся: сегодня утром меня обвинили в том, что этой ночью я побил его Высочество престолонаследника и поднял вооруженную руку на неприкосновенность посла пока еще дружественного нам государства Лу Ин. В итоге, Его Величество жаждет сцапать меня и примерно покарать. У меня, конечно же, есть смягчающие мою вину обстоятельства, но Его Величество взбешен и не настроен слушать оправдания. Тем более, что я и впрямь крепко виноват, поскольку допустил, чтобы именно в моем доме передрались и переругались все эти благородные судари. Ну а куда мне еще было деваться? У Борази все эти бабы меня поедом жрали, шагу не ступить!.. Наша задача: порознь и без потерь вернуться в удел. Всем теперь понятно, до чего доводит дурная жизнь?

— Да, — коротко кивнули сенешали, ибо они сие безобразие имели удовольствие наблюдать воочию.

— Да!!! – пылко ответствовали пажи.

Если бы только маркиз Короны, его светлость Хоггроги Солнышко, знал, какой жесточайший удар нанес он скупыми словами рассказа по скромности и благонравию юных и верных пажей своих! Месяца не прошло, как Лери оправился от лихорадки и вернулся к выполнению почетных пажеских обязанностей, рядом с Керси, подле его светлости. И ведь как вовремя! Пажи переглянулись между собою и завистливо вздохнули: да! В столице! Чуть что — мечи н наголо, сударь! Дамы смотрят! Фрейлины, графини! Кутежи ночи напролет! Шлют записки! Лейб-гвардия! Справа его Высочество, слева… тоже сплошь аристократия! Безудержный гнев Его Величества!!! А ты — скачешь сквозь ночь, в окружении верных людей, закутавшись в черный плащ, спасаясь от высочайшей погони. Вот это жизнь!!!

Глава 10

…Леса и долы, дороги и горы, пастбища и реки!.. Слышите меня?.. оповещаю вас о своем прибытии и здороваюсь с вами!.. я, Хоггроги Солнышко, маркиз Короны! Я вернулся!

К утру выходило путникам достигнуть Гнезда, однако Хоггроги решил сдержать собственное нетерпение и поберечь коней.

— Легкой рысью пойдем. Все одно прибудем рано утром, они еще спать будут… Вы не против, судари мои?

— Как скажете, ваша светлость! Эх, что там наши сейчас? Выпустили их уже из столицы, или все в заложниках держат? А, ваша светлость?

— Выпустили, Марони, либо подержат недолго и отпустят. Гнев на вассала никогда не распространяется на его вассалов или на воинов его, не должен распространяться. Но могут дом спалить, либо слуг-простолюдинов наказать.

— Тоже не хотелось бы!

— Это верно.

Маленький отряд продвигался в ночи по знакомым местам, и все-таки любой бугорок, шелестящий жухлыми травами, любая ветка, подстерегшая их на пути, превращали сонную местность в пространство, полное угроз и тревог… Хорошо еще, что лишь в сознании путников, привыкших быть настороже всегда и всюду…

Но, как вдруг заметил Хоггроги, настороженность и боевая выучка рыцарей, двух его сенешалей, не помешали им обоим впасть в странное сонное оцепенение: маркиз переводил взгляд с одного на другого — вот-вот попадают с седел!

— Всем стоять! Что с вами, судари? Раздери меня боги — вы же спите, слюни пускаете!

Рыцари спохватились вроде бы, но так вяло, с таким трудом, что Хоггроги почел за благо объявить привал. Еще несколько мгновений — и спали уже все: оба рыцаря и три коня. И только Хоггроги бодрствовал, обуянный внезапною тревогой и подозрением к… к ничему!.. Чисто вокруг, никакой опасности нету поблизости, ни от людей, ни от нечисти… Можно и отдохнуть чуток… Нет!

— Не желаю я спать! — из голого упрямства взревел маркиз на весь перелесок, но никого этим криком не выманил из-за камней и деревьев, никого не испугал и даже не разбудил. Один только Кечень, сквозь сон узнав хозяйский голос, попытался было тряхнуть черной своей головою, но — опять погрузился в конские дремы, затих…

Хоггроги вынул меч и махнул им пару раз, так… беспутно, бесцельно… по верху и по низу… И невидимого ничего на клинок не попало. Спать хотелось настолько, что звенело в ушах; из черного, в белесых проплешинах, безлунного пространства, из-за кустов и обломков скал, то и дело выпрыгивали бесшумно птеры неясных очертаний, цветы, лица столичных знакомых, почему-то умывальный кувшин… Он сейчас как Кечень — на прямых ногах уснет. Не бывать сему, коли маркиз Короны иначе решил!

Хоггроги нагрузил на себя две седельные сумки поверх полного воинского снаряжения, обнажил оружие и принялся бегать вокруг полянки, ставшей местом для столь неожиданного привала. Хоггроги орал песни, рубил мечом и секирой подвернувшиеся под руку деревца и кусты, отдавал самому себе команды и отвечал на них… Пот проливался в сапоги, дыханием можно было бы уже плавить подковы и наконечники для стрел, но стоило лишь остановиться — накатывала сонная одурь. Хоггроги давно уже понял, что на них на всех, на людей и животных, на всю округу, наброшена какая-то магия, незлобивая, но очень мощная магия, ибо вокруг стояла полная тишина, ни одна цикада, ни один птер не проснулся за все время буйствования маркиза, единственного, не пожелавшего поддаться чьему-то невидимому и неслышимому приказу. Но пришел рассвет и согнал морок. Хоггроги успел рассовать оружие куда положено, вернуть латы и мешки по местам, прежде чем сенешали его окончательно проснулись… Оба в недоумении и со смутным стыдом переглядывались, робея даже приступить к оправданиям… Однако его светлость их опередил и был великодушен:

— Ну что, рыцари? Отдохнули? Перенервничали, бывает, да и путь оказался далек. Коней мы не расседлывали, но, вроде бы, они тоже отдохнуть успели. По коням!

Рассвет получился без солнца, тусклый, волглый, однако же на удивление теплый: ни единую лужицу ледком не прихватило, ни единую травинку инеем не обсыпало: желто с бурым вокруг и зелено даже, а белого — ни пятнышка нет. Перелески по пригоркам закончились, и ненадолго пошла равнина, совершенно без деревьев и оврагов, почти по самый горизонт раскинулась под полегшими травами: на востоке день, на западе все еще сумерки. Тишина и безлюдье.

Хоггроги наконец высмотрел подходящее местечко и приказал остановиться.

— Так, братцы. То — вы спали, а теперь мне надобно, сил нет терпеть. Сами-то не попадаете, на меня глядя, с меня пример беря?

— Никак нет! — дружно и жарко ответили сенешали, все еще до конца не отошедшие от только что пережитого чувства стыда.

— Рассчитываю на вас. Я недолго, разве чтобы первую зевоту перебить.

Хоггроги взял из рук Рокари протянутый плащ, расправил его по сухому кусочку обочины, лег и мгновенно уснул.

И увидел сон, из тех, что жрецы именуют вещими, хотя он показывал отнюдь не будущее, а напротив, кусочек древних, навеки сгинувших времен. Почему-то Хоггроги понимал это очень хорошо — что былых и что древних.

И снилось Хоггроги, будто он — это не он, а его далекий предок, а именно Тогги Рыжий. И стоит он на маленькой осенней полянке, что спряталась посреди незнакомого черного леса, а на полянке костер, а возле костра очаг и походная кузница обустроены, и не один он здесь: еще два человека на полянке той, кроме него самого.

Ближний из них, страшенного вида — лысый, лицо голое, даже без бровей, с безволосой грудью — старается возле наковальни, гремит молотом по добела разогретому железу, желтые брызги из-под молота стучат ему в широченную грудь, в толстый живот, попадают и на лицо, не причиняя ни малейшего вреда и беспокойства. Грохот до небес, а кузнец знай себе молотом машет, верхнюю губу прикусив, желтые клыки изо рта далеко торчат!

— Ужели собрался ты самого Чимборо превзойти в кузнечном деле? — вопрошает кузнеца его собеседник. А собеседник тот прост на вид: одет как все, куртка, портки, пояс, меч за плечом, невысокий черный чуб над ушами, усы с бородкой, тоже недлинные… Метнул он взгляд на Хоггроги-Тогги — и черен показался его взгляд, пострашнее, чем клыки у кузнеца.

— И превзойду! Кто таков Чимборо против Ларро??? Я — воин, а он ремесленник!

— Он — бог Огня и кузнечного ремесла, это тебе тоже не хухры-мухры. Однако, глянь вон туда: смертный к нам припожаловал.

Кузнец (Сам бог Войны Ларро! — с ужасом и восторгом понял про него Тоги Рыжий) обернулся и осклабился в гнусной ухмылке.

— Этот? Знаю сего человечка, верный мой прихожанин. Ну, можем его съесть, благо и костерчик имеется. А хочешь — и сырьем поделим.

— А не подавишься? — гаркнул в ответ Тогги, и рыжий чуб его встал дыбом от ярости боевой. В левой руке его очутилась секира, но он отбросил ее и обеими руками ухватился за рукоять меча.

— О! Прыткий какой смертный-то оказался! Ты, Ларро, куй, не отвлекайся, не то у тебя выйдет не меч, а кочерга. Хочу с ним сразиться, тем более, что нынче он, с недавних пор, правда, вовсе не пентюх нечесаный, а сударь маркиз.

Незнакомец, называть его человеком отныне — мысль не поворачивалась, выпрыгнул от костра на открытое место, в двух полных шагах от Тоги Рыжего, потянул через плечо легкий двуручный меч… ох, непрост у него меч… и отскочил прямо в костер, потому что Тогги не стал столбом стоять, невесть чего дожидаться: ринулся на незнакомца и едва не добыл его шею на клинок!

— Ишь ты! Хитер!

Незнакомцу костер не причинил ни малейшего вреда, он выманил Тоги Рыжего на чистое место, и пошла у них звонкая сеча! Тогги бился расчетливо, понимая, что он, вероятнее всего, устанет скорее своего противника… если вообще успеет устать… Так и вышло: противник некоторое весьма короткое время нападал и защищался, ударил сталью в сталь — и меч Тогги Рыжего, меч, за который лучшие кузнецы королевства взяли тысячу червонцев — «для государя ковали!..», польстив его величеству: тяжеловат оказался и стал подарком для верного сподвижника — меч маркиза Тогги разлетелся на сто кусков. Один из этих кусков полетел вдруг в незнакомца — тот на лету перехватил у самого глаза…

— Нет, ну ты видел, Ларро? Он еще и нож в меня умудрился швырнуть! Остановись, обезоруженный смертный, у тебя есть еще возможность пожить и несуетно поболтать с нами о том, о сем…

— А ты-то кто таков?

Тогги понял, что убивать его немедленно не собираются, и воспрял духом: в случае чего — к секире можно подобраться, камни, вон, валяются. «Где-то я уже словно бы встречал этого незнакомца и его меч…» — подумал Тогги… нет, вроде как Хоггроги подумал это сквозь сон…

— Я-то? Да никто. Ну, Зиэлем зови…

— Как?

— Зиэлем. Зиэль — мое имя. Дрянь у тебя меч оказался. Если жив останешься — как без меча-то будешь?

— Новый найду. Сам скую.

— Сам он скует… Слышал, Ларро? Давай ему подарим твой меч? Сколько тебе его осталось проковывать?

— Еще чего! Дарить ему! Свой дари!

— Мой? Хм…Пожалуй, ты прав. Человечец сей проявил себя истинным воином: силен, умен, коварен, отважен, умел, осторожен, хитер, злопамятен!.. Так что — заслуживает лучшей награды, нежели твоя корявая загогулина.

— У меня загогулина!!! – Ларро взревел и всем телом оборотился к незнакомцу, готовый немедленно кинуться на него… Но не кинулся, и Тогги вдруг понял, что незнакомец по имени Зиэль не только умнее, но и… не слабее Ларро, бога Войны.

— У тебя. Скуешь — куда денешь? Так и будет без дела валяться в твоем занебесье. А отдашь человечку — будут тебе на века вперед дополнительные пожертвования и славословия. Ты должен понимать свою выгоду, Ларро. Кроме того… — слушаешь меня? Этот славный мечишко именно Чимборо ковал, я с ним уже много лет не расстаюсь. Против моего Чернилло он, конечно, ничто, но здесь, среди смертных — вполне даже. Если ты действительно воображаешь о себе, как об оружейных дел мастере — давай сравним. Этого рыжего съедим, а сами побьемся. Ты своим — я своим. Идет?

Ларро насупился:

— Мне Матушка запретила тебя на бой задирать. И у Чимборо ты меч обманом выманил. Хорошо. Выкую меч — отдам человеку, пусть он сразится, я ему своих умений подсыплю малость.

«Долго же мне ждать», — усомнился про себя Тогги Рыжий, ибо кое-что смыслил в кузнечном деле и понимал, что от куска раскаленного железа до полного меча — путь весьма не близкий.

— Оно — так, — неожиданно вслух ответил на его мысли Зиэль, — но у богов свои, более тесные отношения со Временем. Да и меч почти готов, Ларро балуется, удовольствие растягивает. У него уж и гарда, и рукоятка, и ножны — вперед клинка готовы… Ларро, верно я говорю?

— Не знаю, я стараюсь не слушать, что ты там говоришь, отец лжи. Но меч и впрямь почти готов.

Ларро голыми руками схватил раскаленный кусок, повел по всей длине ладонью, да еще раз — и вышел мощный, очень длинный, чуть изогнутый клинок, почти без узора по нему… А хвостовик по-прежнему раскален до цвета закатного солнца…

— Эй, человек. Дай крови немножко… Не бойся, это чтобы меч к тебе приучить, не то не примет тебя в повелители…

«А я и не боюсь!» — чуть было не крикнул в ответ маркиз Тогги Рыжий, но вовремя спохватился: человека судят не только по поступкам, но и по болтовне вместо поступков. Он молча снял с пояса швыряльный нож, ткнул им в самую бесполезную для боя часть руки — в запястье:

— Столько хватит?

Ларро, также молча, сделал шаг — да широченный! — подставил под алую струйку бурую ладонь и припечатал ею багровый, жаром пышущий хвостовик. А потом остатками человеческой крови опять протер клинок сверху донизу. Тогги и глаза протереть не успел, а уж клинок — не клинок вовсе, но полностью собранный меч! Таких прекрасных Тогги еще не видывал.

— Держи, смертный, да не вырони! Поддашься ему — выброшу клинок, сломаю на тысячу частей!.. И тебя сожру. Не подведи, людишок, это лучший мой меч! На-ка, лизни! — Бог Войны Ларро вынул откуда-то свой нож и ткнул им в свое запястье.

Тогги Рыжий каким-то чутьем понял, что странное предложение бога Войны — это не попытка унизить, но щедрость, желание передать смертному толику боевой мощи своей. Тем не менее, Тогги не стал слизывать, но шагнул поближе, смахнул своей ладонью с запястья бога липкую обжигающую жидкость и переправил ее в рот. У-о-рр!.. Слаще раскаленное масло пить!.. Тем не менее, Тогги выдержал и устоял на ногах.

— Слышь, смертный… Нутро у меча моего умное, текучее, сердце в нем то к рукояти спустится, чтобы крутить им без устали, то к оконечнику прыгнет, ежели затеешь как клевцом ошеламливать… Только — знай, привыкай!

— И об какой заклад мы бьемся? Что же это я — за просто так должен о смертного меч свой пачкать? — воскликнул Зиэль.

— Заклад? — замер в затруднении бог Ларро. А Тогги вместо важного подумал какую-то необязательную чушь: клыки у бога Войны — что верхние, что нижние — одинаково противного желтовато-бурого цвета.

— Да, заклад. Если моя победа — пусть он добровольно служит мне до конца времен.

— Я уже служу Его Величеству королю, и на другого короля свою присягу пока менять не собираюсь.

— Видишь ли, смертный… Чтобы не рассусоливать долго в чуждом для твоего умишки понятийному ряду, скажу кратко: не тебе выбирать условия.

— А если он победит? — хрюкнул заинтересовавшийся Ларро.

— Я буду служить ему до конца времен! — Незнакомец, назвавший себя Зиэлем, засмеялся, и звонкий смех его вдруг очень быстро стал преображаться в басовый рык, да в такой тяжелый, что испуганно загудели вековые сосны вокруг… Незнакомец смеялся, вместо дыхательного пара изрыгая в холодное осеннее утро то ли дым, то ли клубы мрака.

Ларро расставил на уровне плеч растопыренные ладони и одновременно хлопнул ими в тугое брюхо:

— Бой!

Еще до начала боя Тогги Рыжий почуял в себе силу божеской крови: о-о-о… это была очень коварная мощь, и Тогги враз ее оценил!.. Она шептала Тогги, что он не должен сейчас выпячивать грудь и крутить, якобы для разминки и знакомства, новым клинком. Она подсказывала, что меч у противника легче его меча и что это вредно для хитрого боя и весьма полезно для…

— Щшак!.. фох! — Меч противника погнал маркиза к краю поляны, и тот успел подумать впопыхах, что если бы не кровь бога, он бы уже поддался на хитрости и лег бы двумя, а то и четырьмя кровавыми кусками на утоптанный дерн. Устоял. И ответными выпадами отодвинул Зиэля обратно, к открытому и ровному месту. Тогги показалось на миг, что он мог бы наддать в скорости, перейти в атаку, но кровь… а может и собственный разум вернули ему понимание: смертные устают быстрее, телесные возможности надобно беречь, расходовать их только на дело. И вообще: во что он ввязался, на что надеется? Разве что умереть как воин, с великолепным оружием в руках.

Зиэль бился совершенно невозмутимо, без выкриков, ухмылок, оскорблений, так, наверное, призраки мертвых бьются между собою в занебесье, услаждая взор того же Ларро… Тогги Рыжий мгновенно перенял сей боевой обычай, весьма и весьма полезный, оттого хотя бы, что не отвлекал он разум на крик и похвальбу и позволял сберегать силы. Раньше Тогги сражался куда более беззаветно, теперь же все пытался подметить хладным и ясным взором: где кочка притаилась, которую бы, умело пятясь с разворотом, под ноги Зиэлю подставить, насколько своя рука с мечом длиннее чужой руки с мечом… И почему в этом бою лучше укоротить размах, но удерживать рукоять двумя руками… одной удерживать, да другой поддерживать… Удар! Удар! Удачно! Еше добавить надо, вперед!.. Нельзя вперед, никак нельзя: хорош получился финт двойной, да раскусил его Зиэль и перестроил защиту, и уж ноги составил так, что понятно глазам и разуму: на третьем ударе ловушка притаилась… Воздуху! Воздуху мало!.. Тогги понимал, что столько времени подряд сражаться на мечах ему еще не доводилось, и если бы не волшебство меча, если бы не кровь бога, если бы не его природное здоровье… которое еще до сегодняшнего утра казалось ему неисчерпаемым… Усталость… подкрадывается… Нет, нет! Сил еще много! Он еще продержится!..

Но завозился вдруг, закашлял и забулькал горлом Ларро:

— А всё! А хватит! Хватит, я сказал. Матушку чую! Сердится, старая, и взялась нас искать! Хватит же! — Ларро налился злобою стремительно и до краев, но человек и его противник вошли в такую жажду боя, что уже ничего не хотели слушать и слышать.

— М-мошкара преподлая, дерьмо горулье! Ну, погодите же! — Ларро схватил в руки чудовищную свою наковальню, примерился и впрыгнул в самую гущу сечи, подняв наковальню над собою.

Противники бились уверенно и люто, и очень умело, однако Ларро сумел доказать обоим, что именно он именуется по полному праву богом Войны: так ловко поймал он миг, что оба меча с оглушительным скрежетом ударили с двух сторон в наковальню. Тогги Рыжему едва не вырвало руки из плеч, по крайней мере, так ему почудилось в этот миг, и даже Зиэлю перекосило болью глаза и рот, он тоже вскрикнул, но пришел в себя еще быстрее, чем Тогги.

Они стояли, тяжело дыша, оба все еще во власти магии Войны. Однако, верховный шаман Ея, бог Ларро, не чуял над собою этой власти. Наковальня бога с жадностью впитала в себя неутоленный голод смерти, а его самого беспокоило что-то иное.

— Надо улепетывать, надолго мы от нее не укроемся. Ну-ка, ну-ка… Ага! Глянь, черноглазый! Мой-то меч глубже твоего зарубку сделал!

Все трое склонились над наковальней, потом так же дружно глянули на клинки. Немногие вещи в мире были столь же прочны, как эта наковальня, но даже после нее оба клинка остались неповрежденными!

— Ну и где же глубже? С чего ты взял, что глубже? У меня, зато, засечка по наковальне почти в ладонь длиною, а у него чуть ли не вдвое короче!

— Не спорь, Зиэль. Мой — лучше.

— Не уверен. Хорошо, а как победу делить будем? Смертный-то выдыхаться уж начал?

— Но не выдохся! И бился он на удивление! Однако, бежать пора. Увидит меня с тобой, заругается!

— Старая карга! И чего ты ее боишься?

— А ты будто не боишься? Будто не ее сын?

— Я тебе тысячу раз говорил, тебе и другим: Я не ее сын! Я — Солнцу сын!.. Ну, так что со смертным-то?

— Ничья. Никто не победил. А заклад поделите.

Зиэль удивился.

— Как это поделите?

— Запросто. Если когда-нибудь ты ему вассальную присягу дашь, хоть спьяну, хоть шутя — будешь служить ему до конца времен. А если он тебе…

— Я Его Величеству присягал и свою прися…

— Умолкни, смертный! — Ларро взревел басом не хуже, чем до этого Зиэль, и Тогги Рыжему почудилось вдруг, что этот самый Ларро умнее, чем кажется… — Если он когда-либо откажется от присяги своему царьку — тем самым он присягнет тебе.

— Ты дурак плешивый! Да он помрет через сотню лет, а то и раньше, вот и весь заклад, и я распробовать его не успею!

— Сам ты дурак! Заклад действует на весь род его, а это может быть справедливо долго. Кстати. Коли мой меч оказался лучше…

— Лучше? Кто это тебе так рассудил???

— …То я, своею властью, награжу смертного… Эй, ты! Отныне та кровь моя, что ты вкусил, да пребудет с тобою и потомками твоими! Отныне мой меч, которым ты бился, да пребудет с тобою и потомками твоими, неразлучно, пока сам не отринешь.

— Не отрину!

— Вот. Еще чего попросишь? Только не жадничай, смертный…

Тогги понял, что лучше бы действительно не жадничать и остановиться, но рассудительная крестьянская натура свежеиспеченного маркиза подпихнула его доторговываться до полной ясности.

— Ничего больше не надобно мне, но… Пусть до конца времен будут у меня потомки мужеского полу, способные перенять сей меч из моих рук в свои и дальше, своим потомкам передать! И пусть не знает сей меч слабости руки моей и потомков моих.

Только было собрался Ларро пасть открыть, чтобы отвергнуть просьбу, либо принять ее, как поспел вперед него Зиэль и зашелся черным смехом:

— Принято! Эту добавку уж я исполню! Заслужил, смертный, отвагою своею! Принимаешь ли от меня дар сей?

Тогги Рыжему в этот миг хотелось только одного: сграбастать дары — и ходу отсюда, пока бессмертные не передумали, которые сами спешат и кого-то боятся!

— Принимаю.

— Ну и чудненько! — Зиэль опять зафыркал довольно. — Быть по сему. И заклад тоже вступает в силу, но о нем забудь.

— Простак ты, смертный, — хохотнул Ларро. — У него дары — похуже, чем у меня проклятья. О… ойй… Бежим!

И закончился сон, и Хоггроги открыл глаза. Ого. Вроде бы и та равнина, а вроде бы и не та… Вроде бы — та. Но где кони, где сенешали?

— Рядом они. Все рядом, и люди, и животные. Я их маленько прикрыла от нас, чтобы не отвлекали от беседы… Раз уж ты Сулу не послушался, сон от нее не принял — мне самой пришлось.

Хоггроги хотел, было, встать во весь рост, но постеснялся, ибо тогда ему пришлось бы глядеть на собеседницу очень уж свысока, в то время как она — не просто старушка-паломница, бредущая куда-то по жреческим делам своим. У Хоггроги даже дух захватило, когда там, в далеком потайном краешке ума шевельнулась отгадка — кто она такая, перед ним стоит…

Сгорбленная, ветхая насквозь старуха, смотрела на Хоггроги в упор, и глаза у нее были ярко-синие, молодые…

— Догадался, да? Сиди как сидишь. Видел ли?

Хоггроги мгновенно понял, о чем его спрашивает старуха.

— Да, судар… госпожа.

— Понял ли?

— Что именно я должен был понять… госпожа?

— А гордыня проникла в тебя поглубже, чем в Рыжего, в предка твоего. Уйми надменность и отвечай полно. Понял ли ты разницу между проклятием и даром, постиг ли ты судьбу рода своего?

— Прошлое вроде бы постиг, а будущее — пока не очень… госпожа. Я бы почел за честь назвать вас Матушкой…

— У тебя есть родная матушка. Есть и названая, дар которой лежит у тебя за пазухою… А у меня и так уже деток полно, родных да иных, с некоторыми не знаешь, как и… Дай-ка его сюда.

Хоггроги рассвирепел от столь удивительной просьбы, но глянул в непререкаемые синие глаза и…

— Этот оберег, госпожа, вами же освящен, возьмите, конечно же. И простите мою несдержанность.

— Прощаю, я всегда добра и всепрощающа. Но гнетет меня забота одна… превысшая из всех забот. Хотел бы ты мне помочь?

— Только скажите — как! Все сделаю!

— Ты хороший мальчик, и душа у тебя — прямая, без закоулочков. Так ведь?

Хоггроги побагровел от нестерпимого стыда.

— О, если бы я знала — кто и как может мне помочь. И — от чего??? Гроза все ближе, она рядом, а я не знаю — откуда и придет… Быть может, как встарь, молотом небесным ударит мне под сердце старинный враг мой… Странно, что тебя Солнышком прозвали, ты ведь добрый…

— Я… не знаю.

— И я не знаю — чего мне ждать и откуда. Вот и хожу, брожу, выбираю среди смертных и бессмертных, так, на авось… по чутью… Ладно. Пойду я. Помоги мне узелок на клюку надеть, а то я — даром что горбата — не могу наклониться.

Хоггроги кивнул и вскочил поспешно. Узелок как узелок, из обычной черной тряпицы, с двумя ушками, с перемычкою для руки, либо посоха. Хоггроги наклонился — словно поклонился, подцепил пальцами левой руки, дерг, дерг!.. Не поддается узелок. Хоггроги взялся уже двумя руками — и место им впору нашлось! — перехватился поудобнее, потянул… Ни с места узелок, даже не шелохнулись мягонькие бока его. Но никак не хотелось оплошать перед богиней. Хоггроги затянул пояс потуже, отложил в сторону перевязь с мечом, поерзал сапогами по каменистой поверхности, чтобы упереться поудобнее… Выдохнул, вдохнул… И потянул, постепенно набавляя силу тяги своей. Еще! И сильнее! И ровно! И не спеша! Еще!

И дрогнул скромный узелок с пожитками… или что там уложено Матушкой-Землею… и пошевелился и пошел, пошел вверх… У Хоггроги запрыгали черные пятна в глазах, камни хрустели, дробились и пыльными струйками били в воздух из-под сапог, обретших вдруг невиданную прочность, а сами ноги, в сапоги обутые, не менее чем на ладонь погрузились в скалу, что лежала по низу, под тончайшим слоем растительного сора и пыли. Хоггроги тянул и тянул, беззвучно рыча, но узелок поднялся немногим выше колен и дальше идти не хотел, а силы вот-вот закончатся. Старуха сжалилась и опустила конец посоха своего пониже, и Хоггроги, весь в последнем яростном порыве, надернул узелок на край посоха. Узелок легко взмыл вверх и вместе с посохом лег на сухое старушечье плечо, а Хоггроги пал ниц, почти бездыханный. Кровь безумными толчками трясла одрябшее тело, разуму не хотелось ничего, кроме как отдышаться и умереть, руки и ноги словно бы исчезли…

Старуха, видимо, забыла, что не может наклоняться: сгорбилась и потянулась высушенной плетью руки — коснулась ею между лопаток лежащего человека, ближе к левой стороне.

— Вставай, мальчик. Ты силен. Для смертного — удивительно силен. И умен. И упрям. Ах, если бы мои дети, родные и приемные… Вставай же, ибо мне пора, а у меня для тебя еще есть несколько слов.

Только что Хоггроги умирал, раздавленный божественным грузом и собственным упрямством, а вдруг снова силы вернулись к нему, и опять он свеж и бодр, но вот только впервые в жизни повержен…

— Видишь, смертный, всему на свете есть предел: и силам, и жизни, и, вероятно, Времени самому. И мне. Знание сие — тяжкий груз для смертного, под стать испытанному только что. Вот тебе твой оберег для сына, возвращаю, и помни мои слова: если так случится, что грянет сия неведомая беда, Морево оно там, или еще как его назови… грянет, и ты, вместе с другими избранными, примешь грозу на себя, в защиту мою, и уцелеешь — я подумаю, как расковать проклятие рода вашего, для тебя и потомков твоих. Полагаю, что легко сумею. Я бы и сейчас сумела, но тебе придется подождать, пока я этого захочу. Поди сюда, мой мальчик, я тебя обниму. Старуха дотянулась, поцеловала в щеку склонившегося к ней Хоггроги… и исчезла.

А маркиз тотчас же забыл и сон, и разговор, помнил только обретенную решимость — лицом к лицу встретить возможную беду вселенскую и устоять перед нею, и отбить ее прочь! И если все получится как надо… что-то такое свершится очень и очень хорошее!.. Обещано. Ух, какие странные и долгие сны он видел! Хоггроги даже дыхание придержал, в попытке вспомнить нечто очень и очень важное из сна… Эх! Зацепилось, почти что… и ускользнуло. И все, и день набежал, свежим ядреным ветерком дунул в лицо и выветрил из головы последние остатки сонной одури.

— Все спокойно? Событий не было, сами не спали?

Сенешали переглянулись нерешительно: вроде бы и не язвит его светлость, по-честному вопрошает. А сам только прилег на плащ — глазом не моргнуть — опять вскочил! Не доверяет им, раз проспали, вот и неймется ему.

— Так… Вы будете спать, ваша светлость? Иль передумали?

Хоггроги удивился про себя не меньше сенешалей, но успел одернуть свой язык и кинул взгляд на небо: тучи не тучи, а он и по неясным теням и отсветам определится точно. Вот те на! Получается странное: с того мгновения, когда он плащ расстилал, и до нынешнего — времени всего ничего прошло, нож из руки до цели дольше летит. Ну, или примерно столько же… Что же он такое видел во сне, что-то такое тревожное, но от чего душа поет и в пляс просится?.. Наверное, ко всему прочему, дом он видел и семью, по которым соскучился безмерно…

— Не передумал, а будем считать — выспался мгновенным сном. Блазь у меня в башке засела, словно во сне я с богами поговорил, и очень уж удачно! Можете смеяться, братцы, но я действительно спал и видел сны! Долго спал и долго беседовал с богами. Только вот не вспомнить — с кем из сущих?

Сенешали спорить не решились, лучше молча поверить в рассказанные чудеса, тем более, что его светлость никогда не проявлял склонности к пустому словоизвержению и к созерцанию ненужного, а напротив — всегда трезв разумом и рассудителен.

— И…что боги? Что обещают, предрекают?

— Что-то такое хорошее, но невнятное, Марони, бодрым умом и не разобрать — что именно.

— Это как всегда. На рысях пойдем, ваша светлость?

— Ну не в галоп же. Легкой рысью, не замыливаясь. Проголодаться толком не успеем — ан уже Гнездо.

Проголодаться они все-таки успели: и люди, и кони их.

Пресветлая маркиза Тури не гадала на локон, не ворожила на свадебный венец, хотя и унаследовала от родителей кое-какие способности к ма-гии, очень даже неплохие способности… А все-таки, этим днем сердце ее угадало заветное и без магии… Так-то ей не сиделось все утро в замке, едва дождалась полного пробуждения дня — велела подготовить гуляние во дворе, на свежем воздухе. С утра как раз улетучилась ненавистная сырость, стены и двор светлым холодком обдернуло, иней камни лизнул. И вовремя вышли! Вот только что — короткой молитвы за это время не прочесть — вынула она из колыбели сына, на руки взяла, чтобы еще раз проверить — надежно ли укутан его сиятельство, маркиз Короны Веттори? Сам-то он еще мал, сказать и пожаловаться, кроме как плачем, не умеет… Едва лишь к груди прижала, распахнутой шубкой своей для верности обернув, — трубы с крепостной стены запели! Да так радостно и яростно — сразу стало понятно: вернулся! Подъемный мост едва не грянулся оземь — настолько быстро его стража опускала… Ворвались во двор — почему-то всего трое их… О, боги… Нет, нет, все хорошо, латы не побиты, спешились, смеются!.. А впереди — он, его светлость!

Самое главное, самое первое, самое такое нахлынуло, от чего в груди никаких иных стремлений, кроме как подбежать, сграбастать обоих, жену и сына…

Но — нет.

Первым, чеканя шаг, на самой середине огромного двора, в сопровождении герольда и трубачей, подошел к его светлости главный страж Гнезда, приравненный должностью к полковнику боевого полка, дворянин и старый воин Дуги Заика, доложил со всей стати военную обстановку по Гнезду, отдал все предусмотренные замковым ритуалом знаки воинской почести — оба сенешаля чуть сзади Хоггроги навытяжку стоят, как положено… Опять запели трубы, торжественно и радостно оповещая мир, что повелитель удела вновь принял на себя все бразды правления. Вот теперь можно и радоваться!

— Ваша светлость Тури, птерчики мои маленькие!

— Хогги!

— Почему ты плачешь? Что случилось?

— Нет, это я так, от радости. А остальные где?

— Я им позже прибыть велел, другим путем следовать. А он почему плачет? Давно?

— Нет, это он только что. Родного отца услышал и разволновался. Но он уже улыбаться умеет.

— Да ты что???

— Честно. Я сама вчера увидела. Он сегодня же и папе улыбнется! Но что же мы тут стоим, Хогги, пойдем в покои? И кормить его пора. Нет! Не надо, я сама понесу!.. Ладно, Хогги? Просто я боюсь, что у тебя кольчуга холодная.

Когда тебе одиноко и сумрачно, когда истерзали тебя разлука с любимым человеком и пустота бытия, кажется, что всех слов мира не хватит — заполнить ими эту подлую, к счастью, оставшуюся позади яму из ничего. Но — вот она встреча! — А язык мелет какие-то невзрачные глупости. ты начинаешь выговариваться и спешишь рассказывать, но вдруг понимаешь, что все уже вынуто и скомкано, и рассказано некстати. Куда бы лучше просто молчать, обнимая друг друга, улыбаться своим и общим мыслям, которые даже не будучи высказаны — совершенно прозрачны вам обоим. Но так ведь и молчать страшно: закроешь глаза на миг, откроешь — и общая тишина вдруг обернется в кошмарную прежнюю, в тишину одиночества!.. На вторую ночь все-таки гораздо легче и бесстрашнее молчать и зажмуриваться.

— Спишь, Хогги?

— Нет. Я гадаю: улыбнулся он, или мне это показалось?

— Я не видела, не успела добежать и посмотреть! Наверное улыбнулся, ему пора уже это делать. Хогги, а кто будет ему оберег сердечный закладывать?

— Ну… как — кто? Этот твой отец Скатис и отец Улинес. За матушкой я уже послал. Ты же не против, чтобы и матушкин жрец участвовал?

Тури покачала в темноте головой, но Хоггроги правильно понял ее молчание.

— Хогги…Ты знаешь, ведь этот оберег, что ты привез, он очень странный.

— Странный? Чем это?

— От него исходит какая-то необычная… какое-то необычное дуновение. Как магия. Но не магия. Ты не чувствовал?

— Нет. А где он?

Хоггроги встал, сам зажег маленький светильник от жаровни, осмотрел внимательно золотой оберег, потряс его осторожно, даже к уху прижал…

— Не чувствуешь? А я ощущаю. Это и не магия, а какая-то сила. Я не воспринимаю в ней ничего дурного, но она так… велика… всепроникающа…

— Ну так ведь не зря жрецы старались, да государыня от себя добавляла!

— Наверное, да. Хотя… А ты правду говоришь, что государыня пожаловала мне привет и улыбку? Или только пресветлой матушке твоей, маркизе Эрриси?

— Обеим, я же сказал! И подарки от нее, но подарки — это уже завтра, на большом семейном кругу.

— Боги! Вот почему я немедленно не могу похвастаться в своем межсоседском кругу милостью монаршей особы!

— Мне пока похвастайся, я вытерплю. Явится повод — и соседей созовем, успеется.

— Перед тобою неинтересно и невыгодно хвастаться, тебя государыня матушка лично обнимала, да еще от государя спасала… Хогги… Скажи честно: в этом правда беды не будет? Он не…

— Государь милостив, к тому же у меня война на носу. Впоследствии, вполне возможно, что Его Величество намнет мне шею, но сначала я должен оказаться в столице, явиться под грозовое око его, а до этого пока далеко!

— Хогги… и еще…

— Ну, чего — еще? Опять наговаривают на тебя матушке?

— О, нет, я совсем о другом. Я о тебе. Ты какой-то не такой стал, я еще с прошлой ночи заметила.

— Что значит — не такой? Какой был — такой и остался. Просто соскучился.

— Не-е-тушки! От тебя тоже какое-то странное сияние идет. Очень странное. Словно… словно… будто ты в чем-то светлом искупался. Как будто в тебе какая-то радость поселилась. Я и сама не вполне понимаю, что я такое мелю и что под этим подразумеваю… Ты ничего не можешь рассказать мне… развеять или объяснить?

Хоггроги поколебался несколько мгновений — стоит ли сказать о странном утреннем ощущении сна и радости от него, решил, что не стоит, рановато. Но удивился — насколько могут быть чутки и чувствительны женщины. Мужчины — они попроще, погрубее.

— Вот я сейчас как выйду на задние дворы, да как пройду к казармам, да как возьму за уши Рокари, дружинника моего главного, да как стукну его лбом в пустую винную бочку! А потом тем же и об то же — сотника той сотни, а потом десятника того десятка, откуда сей певучий горлодер прорезался! А самого певуна велю в бочку забить и с донжона сбросить!

— Хогги, Тори наш не оттого заплакал, а просто его надобно перепеленать. Ты же им сам разрешил гульбу до утра, сам же хвалил, что они так стремительно добрались.

— Ничего себе — стремительно! На сутки с лишним после нас, почти полутора суток.

— Но ты их хвалил именно за это. И вино им, в честь скорого прибытия, по твоему сверхщедрому приказу выкатывали. Хочешь, я неслышимость на спальню наброшу, никто до утра не побеспокоит? Это всего лишь одно заклинание в несколько слов?

— Ни за что. Воин ни при каких обстоятельствах не должен добровольно лишать себя слуха, разума, чутья и зрения.

— И выдержки, Хогги. Видишь, я еще от моего батюшки помню все воинские заветы и наставления. Завтра накажешь, найдешь с утра и велишь наказать.

— Завтра я Рокари выволочку дам, этих-то дуроломов на холодную голову не за что наказывать, но сенешаль должен быть умен и предусмотрителен, за них, вместо них и на все случаи жизни.

— Так ты решил Рокари назначить? Или Марони?

— Видно будет. Может, и Рокари. Или Марони.

— Вот и хорошо. Спи, дорогой, и мы с его сиятельством тоже сейчас уснем.

Большой семейный круг, о котором упомянул Хоггроги, был одновременно и обширен, и невелик. Невелик — потому что из кровных родственников присутствовали четверо: маркиз Хоггроги Солнышко, его жена, его сын и его мать. У маркизов не было по мужской линии ни братьев ни сестер, ни племянников, ни дядей с тетями, а по женской линии — и не предусмотрено, ибо не принято среди имперской знати считаться меж собою родственниками по матери. Зато множество близкого — не по крови, а по духу и положению — народа входило в семейный круг, имея на это полное право.

Во-первых — ближайшие сподвижники маркиза Хоггроги, Марони Горто и Рокари Бегга. Во-вторых, полковники и тысячники двух десятков полков, Дуги Заика, военный хранитель Гнезда, и сотники личной дружины. Пажи и дворяне Дома маркизов, фрейлины и свита ее светлости маркизы Эрриси, фрейлины и свита ее светлости маркизы Тури, полтора десятка жрецов, во главе с духовниками обеих пресветлых маркиз…А также дворецкие, ключники, кравчие, птерничие, конюшие, горульные, и просто домашняя челядь.

Таким образом, огромный главный зал в чертогах Гнезда, освобожденный от мебели и гобеленовых перегородок, был полон.

Накануне ночью оба жреца, отец Улинес и отец Скатис, под бдительнейшим присмотром обеих маркиз, провели над маленьким Веттори, его сиятельством маркизом Короны, церемонию «оберег сердца»: нарочно предназначенным для этого колдовством погрузили в его грудь крохотный золотой оберег, с тем, чтобы через пятнадцать с лишним лет он выскочил из сердца и открыл своему обладателю тайну божественного покровительства. Что именно там внутри, какие слова, чье покровительство — не знал даже Хоггроги, даже государыня.

Как водится, праздник начался с самых младших.

Старик дворецкий с важностию глядел в свиток, который держали перед ним на весу двое слуг, тринадцатилетних мальчиков, по очереди выкрикивая имена и прозвища, подходившим вручал дар «от их светлостей и его сиятельства!» — деньги, конечно же. В такой знаменитый день ходу не было ни меди, ни серебру: даже самому низшему из всех обитателю Гнезда, ответственному за чистоту отхожих мест было вручено — ему лично два червонца, и для двух его помощников — два червонца на двоих. Посыльным — кому два, кому три червонца, швеям и дворникам — всем по три, а уж старшим слугам по пять и по семь, и по десять. Фрейлинам и пажам — по двадцать пять, сотникам дружины и полковым тысячникам — по пятьдесят. Двум личным пажам его светлости, полковникам, дворецкому, сенешалям, жрецам — подарки вручались вещами, чтобы не приходило на ум особо грамотным завистникам высчитывать, кто и во сколько раз ценится больше или меньше другого. Впрочем, всем «высоким», кроме жрецов, разумеется, и обеих «их светлостей», перепало и червонцами, но это уже особо, без зачитывания вслух.

Не были обделены и войска, понятное дело, но их присутствие в главном зале Гнезда не предусматривалось.

От Ее Величества были преподнесены ее светлости маркизе Эрриси четки из черного крупного жемчуга, отец Улинес только головою качал изумленно и, как показалось маркизе Эрриси, с некоторой завистью. Еще бы! Она сразу узнала эти четки: они — из личных драгоценностей государыни! Значит, помнит фрейлину, одну из спутниц молодости Ее Величества, жалует ее особо, сердечно, прещедро.

Ну а маркизе Тури достались простые изумрудные серьги, дивной, правда, работы! Их не сравнить по богатству с черными жемчугами, но когда Тури наденет одновременно серьги и… припрятанный до времени подарок мужа, ювелирами столицы превращенный в изумрудную, на золоте же, диадему… О-о… После этого — кому и чему останется завидовать на белом свете? Но эти два подарка их светлостям Хоггроги вручал, конечно же, не сейчас и не здесь, а совсем уж в малом кругу.

Дворецкий поклонился и отступил, сам слегка перекошенный от тяжести подарка — замшевого мешочка на поясе, а Хоггроги встал со своего «трона» и громовым басом откашлялся. Начиналось самое интересное!

Теперь уже Хоггроги лично выкрикивал имена и отмеченные, мужчины и женщины, вперемешку, подходили к повелителю, чтобы выслушать из его уст волю, согласно которой в их жизни наступали важные перемены. Даже имя одного из кастелянов выкликнул, из числа доверенных подручных имущника Модзо Руфа. Выкрикнул раз… другой. Как и положено, после второго раза, вышел к повелителю сам имущник Модзо и громко ответил:

— Казнен. Казнен за воровство и лихоимство.

Не кто иной, как Хоггроги, выборочно проверив поставки сукна для ратников Гнезда, отдал его накануне в руки «домашнего» палача (этот жил на отшибе и нелюдимом, но приравнивался к старшим слугам: семь червонцев), тем не менее, порядок вызова и доклада установлен издавна и доказал свою воспитательную полезность, так что нет смысла его менять, а стоит соблюдать. Однако, в такой торжественный день маркиз Хоггроги Солнышко был почти ко всем весьма милостив, вовсе не гневен, и этого от него ждали.

— Ратник Реми из Храма!

— Я, ваша светлость!

— Сей ратник присягнул нам на верность совсем недавно, будучи потомственным дворянином, начал службу в Ореховом полку ратником простым, а ныне дослужился до десятника. Дослужился в боях, на пограничных заградах. Храбр, умен, честен, трезв. В этот день я решил продвинуть его по службе, в расчете на его ум, способности и дальнейший рост. Реми из Храма, на выбор тебе: десятником в дружину, либо сотником, но уже не в Ореховый, а в полк Тихой воды. Выбирай.

У Реми из Храма порозовели скулы. Да, дворянин хорошего рода, он долгие месяцы тянул лямку обычного ратника, среди простолюдинов. Выбился в десятники, но все-таки не предполагал, что за ним наблюдают, оценивают и так скоро дадут возможность продвинуться дальше. Выбор — все знают — равноценный, подвоха в нем нет: что бы ты ни взял — поймут верно и без задней мысли, все зависит лишь от собственной склонности. Честолюбив, хочешь быть чаще на виду у его светлости, не боишься ввязываться в самые тяжелые сечи — твой путь десятником в личную дружину. Хочешь самостоятельности и немедленной власти — выбирай чин сотника в боевом полку — там тоже представится немало возможностей голову сложить и славу снискать. Там и там можно продвинуться выше… а можно и на месте застрять. Денежное и иное довольствие там и там — примерно равное.

— В сотники, в полк.

— Да будет так.

Ну, теперь, поскольку войска еще не в походе, сегодня вечером и до утра будет щедрая отвальная от Реми сотне своего прежнего полка, из своих же наградных денег, но уж тут не жалко!

— Нута, ты где, не вижу тебя!

— Я здесь, здесь, ваша светлость! — Толстуха колобком выкатилась из-за плеча его светлости и поклонилась, придерживая рукою тяжелую плоть под сердцем. Худого она не ждет, вроде бы не за что, ну а вдруг…

— Сдашь ключи имущнику, завтра же.

В толпе слуг не удержались и ойкнули: вот этого никто не ожидал, вроде бы Нута ни разу в немилость не попадала.

— Д-да… ваша светлость…

— Мне ты была нянькой и мамкой когда-то… Желаю, чтобы ты и сыну моему старшею нянькой служила. Хочешь ли?

Слезы брызнули по толстым щекам, Нута всей своей грузностью осела на колени, потрясенная оказанной милостью. Она ведь и так уже использовала каждый миг, каждую возможность, чтобы быть полезной ее светлости. Своих-то детей у нее не было, а они такие… славные!

— Да, ваша светлость. Хочу-у-у!..

В зале засмеялись: очень уж потешно толстуха мычит. Перед его светлостью — вон как стелется, а для большинства челяди — она строгая старшая! Вроде бы и низвергли ее только что с теплого и важного места, однако же вынянчить одного маркиза, а затем и сына его — честь велика! Почет велик. И влияние у нее в Гнезде на ближайшие пятнадцать лет — не уменьшится…

— Подберешь сама, лично подберешь — двух кормилиц, чистых, благонравных, надежных, с тем чтобы они потом и в мамки перешли, а сама — главною нянькой назначаешься, над всеми мамками и няньками, сколько их ни будет… Тури, ты довольна?

Маркиза без слов покивала, не пряча ни от кого улыбки и повлажневших глаз: уж она так и этак примерялась, как бы подвести, не рассердив, грозного мужа к этому разговору — а он сам все угадал, сам все решил наилучшим образом.

— Имущник мой верный, Модзо Руф. Даю тебе сроку два года: найди себе преемника. Сам после этого — на выбор: дам тебе дворянство и имение в любом месте удела, где пожелаешь, либо к матушке имущником, пока силы и зрение позволят. Выбирай. В любом случае, оставляю за собой надежду беседовать с тобою о разных полезных и любопытных предметах бытия.

— Я бы к ее светлости попросился, если ей будут угодны мои скромные услуги.

— Угодны, мне угодны, да ты раньше-то преемника ищи, что же мне два года среди разора жить? Хогги, друг мой! Это я так ляпнула насчет разора! Мне, кроме Модзо, никого не нужно, я его сколько надо подожду, все у меня есть, всего в достатке.

— Хорошо, пресветлая матушка моя, но пусть все будет, как ты скажешь, а не как я скажу… Обсудим позже.

И этот вопрос улажен легко и ко всеобщему согласию. Впрочем, с крутым на решения и расправу повелителем всегда и все склонны соглашаться, особенно снизу.

— Рыцарь Рокари Бегга!.. Выйди сюда. Отныне — ты мой единственный сенешаль, с правами низшего и среднего суда во всех моих пределах. Встань на место.

В зале даже ойкнуть никто не посмел: вот она, главная новость!

— Рыцарь Марони Горто, друг и сподвижник моего отца, мой друг и сподвижник. Встань рядом со мною. От Его Величества привез я баронскую грамоту на твое имя…

Вот теперь ахнули все и безо всякого стеснения!

— …но — что это за грамота без земли? Жалую тебе на почет и кормление лен, который у Соленой губы, с городками. С правами низшего и среднего суда. С сохранением права сенешаля на высшую смерть (то есть, за любое преступление, либо проступок — не иначе как от меча именно его светлости и никого больше! Это — большая честь. — Прим. авт.) и права же сенешаля на свободный доступ ко мне в любое время и в любом месте. А буде заведешь ты семью и ребенка мужеского пола…

— Не заведу, ваша светлость!

— …Переведу лен в наследную вотчину для тебя и потомков твоих. Доволен ли?

— И еще как, ваша светлость! — Новоиспеченный барон Горто заржал, словно молодой конь, и от избытка чувств лязгнул мечом о ножны! В бароны — даже и мечты такой не было у старого рыцаря!

— Гм. Но всем этим ты полакомишься всласть позднее, да и то, если в живых останешься. Пока же — десять полков левой руки твои, барон, десять — правой руки — у сенешаля Бегга. Туроми — и их очень много — перешли наконец границу возле Пяти Скал, как мне сообщили гонцы только что, перед самым кругом. Война. Всем полкам, кроме охранных, полный сбор, выступаем в ночь, немедля. Вы еще здесь???

Глава 11

Помимо двадцати полков с заградами, есть у маркиза Хоггроги Солнышко и дополнительные военные силы. Речь даже не о дружине, хотя пять сотен отборнейших мечей — это сама по себе мощь, способная на разные самые рукотворные чудеса, особенно когда речь идет о круговороте жизни и смерти человеческой. Ополчение — вот тот запас сил, которым в случае нужды способны пользоваться маркизы Короны и пользовались иногда, вернее, крайне редко. Если ты барон или просто владетель вотчины в пределах маркизата и при этом верный вассал его светлости — будь добр сам защищать от внешних врагов тебе принадлежащее, ибо от внутренних усобиц и дрязг ты уже более чем надежно прикрыт мечом его светлости. Но случись нужда в немедленном подкреплении — поскачут посланцы его светлости во все концы удела, с повелением: выставить условленное и установленное количество мечей и луков, ратников пеших и конных, чтобы собрались они в назначенное время, в назначенном месте — в единую армию.

Конечно же, войскам ополчения и близко не сравниться в силе и опыте с полками его светлости, воюющими всегда, почти круглый год, зимой и летом, в горах и на равнинах… Однако, даже ополчение может оказаться желанным подспорьем…

Племена туроми — враги известные, враги старинные, можно сказать — вечные, хотя места их кочевий довольно далеки от границ удела. На сей раз именно они хлынули через заграды и заставы…

— Нам бы давно следовало догадаться, судари, что нынешний год суров к нам нагрянет. И именно в сопровождении туроми. — Хоггроги оглядел воинский совет, собравшийся у него в шатре. — Почему — вы спросите?..

Нет. Никто ничего не собирался спрашивать у его светлости. Когда идут гадания над картами окрестностей и донесениями лазутчиков, тогда да: любая дельная мысль может быть высказана «без чинов», в любой миг обсуждения, любым участником совета, но сейчас — его высочество рассуждает вслух, до этого поразмыслив в одиночестве. Тут уж лучше его не перебивать, а только отвечать на прямые личные вопросы, и уж коль скоро они воспоследуют — отвечать быстро и честно. Знаешь — значит, знаешь, не знаешь — прямо и признайся. Невежду тоже могут спровадить к палачу в горячую минуту, хотя и не часто до этого доходит, но уж юлящего и обманщика — накажут обязательно, тут же, за шатрами, возле нарочно вырытой для этого ямы.

— Отвечу. Карберов, почти целый год подряд, с той зимы, не видели мы и не нюхали. Что же они — исправились? Скот грабить перестали? Или нашли добычу ближе наших пастбищ? Вряд ли. Стало быть, следует искать иную разумную причину долгой тишине на тех границах. А не проще было бы предположить, что их не осталось, карберов, что выкосили их племена более многочисленные и свирепые… как, например, туроми? Ведь туда дальше, за карберами, туроми обитают? Рокари?

— Так точно, ваша светлость. Но почему они тогда раньше нас не прощупывали, малыми силами? На грабежи не ходили?

— Потому, что хорошо готовились, потому что притаились до поры. Боялись нас насторожить: откуда, мол, в землях карберов объявились туроми — спросят имперские? Удивятся и сразу же догадаются они, то есть — мы! Смотрите, как они навалились махом! У Пяти Скал двойные заграды стояли! — они их вырезали и дальше пошли, словно не заметив. В Молочном1 у нас тысяча ратников от «унылого» полка стояла — ни городка больше нет, ни тысячи.

— Но зато они там впятеро больше потеряли, ваша светлость!

— Да, Бурай, против твоей тысячи они свои два полка уложили, если нашими считать мерками, это естественно при штурмах укрепленных сооружений, но у них вполне достаточно осталось народу, чтобы рассчитывать на полную победу над нами… Это не простой набег на поживу, это вам не суроги — смести напрочь нас хотят. Тихо всем! Управимся мы и с туроми, вырежем так, чтобы сто лет им потом плодиться, численность восстанавливать… Но! Я не говорю, что пора созывать ополчение, до этого, надеюсь, дело не дойдет, а все-таки следует учитывать, что суроги, мироны, остатки карберов, пираты на морях — да мало ли на свете отребья? — сразу ринутся сюда, на легкие вкусные запахи, как только почувствуют, что на юго-западных границах мы увязли чуть ли не всеми своими силами. Отсюда вывод: полная секретность — это раз. Готовность с нашей стороны не только собрать ополчение в любой миг, но и заранее продумать, кого куда поставить, кого к кому приставить — это два. Сие вас касается в первую голову, судари полковники, ну и моих сенешалей, само соб… Тьфу, отставить! Сенешаля Рокари Бегга касается и командующего левым крылом войск барона Марони Горто. И третье: надо попытаться все решить в одном сражении, не разбиваясь на мелкие стычки в течение всей зимы. Не получится — по старому порядку будем воевать, а получится… Ах, хорошо бы получилось! Ставлю дополнительную задачу, к уже разобранным: поразмыслить, в каком месте, когда и под каким финтом нам бы заманить всю их орду чохом, чтобы никто назад не ушел… Долину бы какую найти или еще что?.. У жрецов есть замечания, просьбы? Нет? Тогда всем разойтись по шат…

— Ваша светлость. Язык, которого мои ребята добыли… вы велели напомнить, как дело с ним сдвинется. Он-то — с простых плетей запел.

— Ты молодец, Титоси, но языком бы тебе пошустрее ворочать. Всем разойтись, всем доброго сна, а ты, Титоси, оба… командующих, и сотник той сотни, за которой пленник числится… и вы, двое нахохленных птеров, останетесь на допрос.

«Двое нахохленных птеров» — это пажи, Лери и Керси, которых Хоггроги беспощадно гонял вестовыми в полки, по всем направлениям, так, что оба они пользовались каждым свободным мгновением — устроиться в тепле и прикорнуть. На долгом секретном допросе им предстояло выполнять работу слуг: греть отвар, приносить-уносить посуду, следить за очагом, распаривать плети в едком отваре… Но оба не роптали в трудном походе, оба держались хорошо.

Хоггроги с удовольствием узнал в отличившемся сотнике воина Реми из Храма, который когда-то пытался вызвать его на «ножевой» поединок, а потом принес присягу верности маркизу простым ратником.

— Как оно, сотник? Освоился на новом месте?

— Так точно, ваша светлость!

— Угу, привязывай его к тотему. Ишь, опять оскалился. Поздно упрямиться, любезный, ты уже почти все выдал, так что будь последователен в слабости своей. Где толмач?

— Без надобности толмач, ваша светлость, они, из этого рода, все на нашем талдычат. С отличиями, но вполне понятно.

— Еще и лучше. Марони, спрашивай ты пока…

Захваченные языки, как правило, без задержек развязывались на допросах, но что-либо особо важное прояснить не смогли: да, орда собрана боґльшая, чем когда бы то ни было, туроми привычно беспощадны и нацелены не просто на разбой — прихлопнуть хотят Империю, как до этого стерли с лица земли жалкие стайки вонючих карберов. Хоггроги немало веселился на эти и им подобные сведения: бедные варвары, темные, жестокие и невежественные, они воображают, там, у себя в кибитках вождей, что Империя — это и есть удел маркизов Короны, с прилепленной к ним узенькой полоской земель неведомого императора…

Нет смысла надрываться — объяснять им правду, ибо все преходяще и бесполезно в круговороте суетливых будней: пройдут годы, и однажды вожди одного клана соберутся с силами и вырежут вождей ныне правящего и вновь, до очередных наглядных разъяснений забудут истинную картину мира… Да, это дикари, предельно свирепые и беспощадные, к языку переговоров и к доводам разума — ну совершенно глухие! Здесь только одно лекарство целебно: истреблять под корень всех туроми до единого, всех, кто способен держать в руках меч, лук и нож. Остальных в рабство — и на продажу. Сначала на своих землях сокрушать, а потом — нанеся ответный визит вежливости в их края — и там… Что нельзя сжечь — можно разрушить. Тогда уже поздно будет молить своих и чужих богов о милосердии: Империя любит вовремя покорных и сурова к остальным.

Как ни мечтал Хоггроги покончить с туроми одним махом — не удалось. Войска туроми разбежались на большие и малые отряды, рыская не только по краю удела, но и осмеливаясь уже на прорывы в самое нутро, там где народ смирнее, где добыча богаче… Их вырезают — кочевников-дикарей, целыми ватагами — а они вновь объявляются, и не потому что бессмертные, а потому что силы на этот раз они собрали несметные. И все-таки основная мощь, ядро вражеской орды, держится и будет держать вместе, единым войском, насчитывающим около полусотни тысяч бойцов, и возглавлял его некий военный вождь Рапан Топор.

— Хорошо хоть, не секира, а, ваша светлость?

Хоггроги распрямился над картой и потянулся со вкусом, прежде чем ответить новоиспеченному барону. Полурасстегнутая холщовая рубашка испуганно затрещала на бугристых плечах. Всюду зима — а в шатре жарко. Вот сегодня — пропади все боги в занебесье! — ему и остальным военачальникам в приказном порядке следует выспаться, иначе это будет не война, а соревнование «кто тупее». Воевали неплохо, и, вроде бы, сообща удумали толковое…

— За что ты мне с детских лет нравился, Марони, с моих детских лет, разумеется, что всегда ты весел, а остришь редко… в отличие от одного знакомого мне сенешаля… Так и дальше держись.

— А что — я, ваша светлость? Мне уже давно не до шуток. Пора бы уже нам взять этих ящеров за хвост — и к карберам в гости отправить. Нам же самим — к ним в гости, с нашими гостинцами. Все только топчемся на наших землях… Вытаптываем.

— Зимою много не натопчем. Ты уже распорядился насчет ополчений, Кари?

— Так точно, ваша светлость. Вот свиток с полной разнарядкой — кого куда.

— Какие полки в заграду определены?

— Смешные и Горные. Только… жалко от себя-то отрывать, ваша светлость.

— Справимся и без них, там они нужнее. — Рокари Бегга обращался к его светлости, а с ответом встрял Марони Горто, барон и бывший сенешаль.

— А я тебя разве спрашивал, сударь барон, ваша милость??? Я к его светлости обращался. Ты бы лучше подальше держал своих фуражиров от моих флангов!

— Сонной челюстью щелкать не надо, фланги — дело текучее. Сударь сенешаль! Только подковы на дорогах и валяются… прибитые к павшим от чьей-то командирской дурости лошадям!

Барон Марони Горто и сенешаль Рокари Бегга отворили пошире рты, чтобы его светлости были слышнее доводы от единственно правой стороны в этом споре… Но глянули на его светлость и со стуком рты позахлопывали.

— Что притихли? Слово маркиза: кто первый из вас тявкнет посторонним звуком, к делу не относящимся, — укорочу на голову немедленно. Итак?

Сподвижники молчали, очень и очень слабо надеясь, что противная сторона не выдержит и… проявит неосторожность.

— А вместо любого из вас назначу замену. Вот они стоят вокруг вас, все неплохо воюют, любой справится.

— Любой! — подтвердили вспыхнувшие служебной похотью глаза на бесстрастных лицах полковников.

— Тоже мне, с-сподвижнички… — Хоггроги посопел немного и поднял левый мизинец к потолку, в знак того, что выговор закончен, совет продолжается.

Предстояло принимать трудные решения… Трудные — это значит отправить на заведомую гибель одних, чтобы сохранить жизни другим. Те и эти — свои, ратники, доверившие свою судьбу вассальной присяге маркизам Короны. Те и эти — хорошие, сильные, верные воины. Погибших будет меньше, чем спасенных этой гибелью, но — все же… все же…

— Предлагаю назвать предстоящее сражение: «Мордушка». Ибо туроми войдут в город, как рыба в мордушку, а уж обратно не выйдут. Что скажете?

— Гм… Дозвольте, ваша светлость?

— Давай, Рында. Кстати, твой полк хорош оказался. Я его думаю к воротам поставить. Например… к западным. Керси, запиши.

— И встанем! И не подведем вашу светлость. А только мордушка — как-то так… не по-военному звучит. Слишком простецки. Но пусть всё бу…

— А ты как предлагаешь? Умеешь хулить — умей заменить.

— Ну… «Ловчая яма». Потому что…

— «Ловчая… яма…» По смыслу оно лучше, нежели моя «Мордушка», но звучит тоже не ахти: ча-я-я… Трубадуры-былинники яякать замучаются, воспевая наши подвиги… «Яма с капканом!» Вот так назовем наше сражение, которое, в случае удачи и успеха, я посвящу памяти своего отца. Не худо бы нам с вами не посрамить его имени… Ну-с, осталось решить, кого мы поставим на стены. Погибнут многие, прямо скажем — большинство из подставных. Предлагаю уцелевшим — годовое содержание сверх обещанного и дополнительный отпуск в течение года, чтобы легче было награду пропивать. Соберем охотников со всех полков, но не более, чем по две сотни из полка. Остальным определиться в засады, но это распределение оставим на потом, на свежую голову. Все на сегодня. Если жрецам нечего тревожного сказать — разошлись. Всем отдыхать. Отдыхать — это спать и отсыпаться. Не советую колобродить и неусыпную стойкость передо мною выказывать. Дел у нас очень много впереди, спокойной ночи, судари.

Замысел был очень прост и очень труден в исполнении. «Яма с капканом» — так решил назвать его Хоггроги Солнышко. Согласно этому замыслу, под главное войско Рапана Топора, верховного военного вождя туроми, маркиз подкладывал один из своих городов. Туроми должны были одержать сравнительно легкую победу и городом овладеть. После того как войско Рапана Топора втянется в город и рассеется на отряды, чтобы грабить, должно и начаться основное сражение. Городские ворота захлопнутся, дабы уже воспрепятствовать не входу в город, а выходу из него, а войска маркиза выйдут из засады и перебьют туроми, всех до единого. При воплощении замысла, на каждом его шаге, могли возникнуть изрядные сложности, и не было никаких сомнений, что сложности будут. От себя и от своих людей Хоггроги добивался непреклонно: учесть как можно больше этих возможностей и погасить, ослабить все учтенные, раз уж нельзя провидеть непредвиденное. С этой целью, все две тысячи строений города были распределены между засадными полками: шесть полков выделил для этого Хоггроги, чтобы воины этих полков, небольшими ватажками пять-десять человек, затаились в каждом доме и по заранее определенному сигналу начали действовать.

Предполагалось, что туроми разбегутся грабить по домам, и, ошалевшие от победы и легкой поживы, до поры засаду не заметят. А когда будет подан знак — туроми будут атакованы с двух сторон, изнутри и снаружи.

Но ведь необходимо подманить врага именно к выбранному городу. Какой избрать? Каменная Грива — маловат и весьма неудобно расположен для засады, Молочный Стан уже разрушен дотла и не скоро восстановится. Тулема… Годится. Хорошо, преодолели первое затруднение — с выбором капкана — тут как тут второе: почему Рапан Топор накинется именно сюда? Да потому, что город искали не абы какой, но на вероятных направлениях войск противника, и в одних местах жестко бились, а в одном чуть прогибались, откатывались… Так и получилось, что противник сам выбирал пути, но пришел туда, куда пустили. Как с городом быть? С жителями? Да никак. Еду и кров им обещали, если они покинут город, а там — пострадавшие отстроятся заново, когда война закончится, остальные вернутся к своим занятиям. Кто-то, как это обязательно происходит в подобных случаях, непременно загорится жадностью и останется в городе, на пожитках, рассчитывая уцелеть на авось. В добрый путь, это придаст засадам достоверность. В свой последний миг неосторожные сквалыги смогут утешать себя мыслью, что их смерть пойдет на пользу Империи, уделу и городу. Защищать город будут подставные полки из ратников-добровольцев. Выжившим перепадет из казны его светлости немалая награда, но — ты уцелей, попробуй! Биться на стенах следует не шутя: отстреливаться, отругиваться, валить на головы нападающим камни, лить сверху кипяток и горячую смолу, отбивать атаки… И смыться вовремя, либо заняв места по засадам, либо — тайными ходами к своим. Увы, не обнаружилось ни одного, хоть сколько-нибудь доступного к использованию лаза. Рыть новый некогда… Что ж, решено было, что «защитники» сдают позиции и бегут прятаться во внутренние городские крепости. Их три: храм Земли, храм богини Ночи и городской магистрат, бывший баронский замок. Да, сие — весьма дельная мысль: защитники отступили — поди, сосчитай, сколько их там скопилось… Сколько надо — столько и накопим. И это обдумали. Дальше. Засады по домам, от пяти до пятнадцати человек в каждый. И куда сколько? В иной залетит добрые три сотни грабителей — что им десяток. пусть даже и до зубов вооруженных, ратников? Есть такая опасность. Ну… значит, надобно прятаться получше, до тех пор пока полковые музыканты, спрятанные в магистрате, в двадцать рогов не протрубят общую атаку. А если туроми, ворвавшись в дом, обнаружат засаду? Тоже возможно. Пусть отбиваются сами, не в каждый же дом враги сотнями забегать будут. Драка и шум в доме вспыхнет? — Все естественно, победители выкуривают побежденных, те — огрызаются. Главное, засадам из остальных домов не вмешиваться и тихо ждать своей очереди. Полки вне города обязаны подавить охрану ворот, если таковую «победившие» туроми выставят, и самим встать мертво, чтобы ни один мошенник из города не ушел. Когда и если первая победа будет достигнута, все полки разбиваются на отряды и прочесывают, согласно картам, свои четко обозначенные куски города, улицу за улицей, дом за домом, сарай за сараем… Это — капкан в «Яме с капканом». В него должен попасть и в нем сгинуть без следа Рапан Топор со своей ордой. Сама же «яма» — это границы удела. Их должны удержать от остальных бегущих туроми два полка, Смешные и Горные, усиленные ополчением. Полковые воины руководят, ополчение исполняет. Спрос со всех — одинаково жестокий: никто, ни один уйти не должен! Приказ его светлости! Шкуры посдирает! Еще и еще раз: ваша задача проста — держать границу изнутри! А в самом уделе их отловят и уничтожат боевые полки его светлости.

Рокари Бегга и Марони Горто обязаны были вовремя услышать сигнал из города и ворваться туда двумя потоками, через северные и западные ворота, после чего силы сенешаля распределяются между северными и восточными воротами, а силы барона Горто между западными и южными. Это гораздо проще и выгоднее, чем ломиться сразу с четырех сторон, туроми ведь не сразу побегут, им еще понять надо, что происходит. А когда поймут — для них будет поздно.

Сигнал одновременно продудят в свои рожки двадцать полковых музыкантов, собранных для этого вместе, тут же в магистрате, а жрецы обязаны будут усилить их рев заклинаниями. Предварительные испытания перепугали многих горожан, однако четко подтвердили: слышно будет далеко и отовсюду, даже бы и без магии… Но надо ведь учесть и погодные условия, и шум битвы… Куда бы, к примеру, и с какой силой ни дул ветер — он не должен отклонить сигнал к бою от ожидающих ушей. Пусть жрецы постараются.

Сам Хоггроги с дружиной притаится в магистрате, а его люди, засев на смотровой площадке донжона, должны будут отслеживать и собирать воедино все признаки того, что — пора. Это очень важное дело и Хоггроги доверил его двум будущим военачальникам, а ныне пажам: Керси и Лери.

— От вас обоих, братцы, так много зависит, что хоть сто раз потом заживо шкуру с вас сдирай — не искупите и сотой доли своего нерадения, если таковое обнаружится. Не подведете? Все необходимое помните?

— Никак нет, ваша светлость!

— Ни за что не подведем, все помним!

— Хорошо. Тогда наверх. Проверьте почтовые шнуры, одежды, щиты против магии, щиты против стрел, воду и так далее… Мечами еще успеете намахаться.

Рапан Топор понимал, что наконец-то он ухватил удачу за хохолок! Пока имперские войска (про Империю он был наслышан, но других войск ее не видел, поэтому полки маркиза были для него просто имперскими) с переменным успехом гонялись за многочисленными шайками тупых и недисциплинированных вождишек, надо воспользоваться их рассеянностью! Преодолевая ожесточенное сопротивление имперских, Рапан упорно двигался вперед, в глубь удела (а он думал, что в глубь самой Империи), туда где полно легкой добычи. Людей надо поощрить грабежами и безнаказанностью, но — не утоляя их голода вполне, тогда они и дальше будут воевать, пока… Империя велика, придется повозиться. Сильны ее воины, а туроми сильнее, никто не остановит их на пути к цели. Вот она — первая большая цель: богатый торговый город Тулема, Рапан бывал в нем когда-то под видом мирного купца. Туроми голодны и сильны, имперцы отважны, однако сыты, а значит — ослабли духом, поэтому-то не удержать им города. Языки и лазутчики уже сообщили о повальном бегстве горожан, значит — не надеются устоять, боятся. Еще бы им не бояться: город обречен, он исчезнет вместе с жителями. Имперцев нужно истреблять как ядовитых ящеров или цуцырей, всех до единого, под корень, старых и малых, иначе это сделают они, имперцы — с туроми. Говорят, сам маркиз — вождь имперских тварей, находится ныне в Тулеме, ах, как славно было бы захватить его живым… Как эту гадину-имперца угораздило покинуть войска и застрять в ловушке? С другой стороны, будь он в другом месте — и Тулема не была бы столь лакомым куском для вождя туроми. Если он победит имперских здесь — все племена станут под его руку, конец настанет своеволию всей этой племенной мелочи — и можно будет утвердиться в своей верховной власти надолго. Навсегда, с передачей по наледству…

Когда находилось для этого время, Хоггроги любил размышлять и удивляться, на известных ему примерах, мощи созидательного разума. Взять тех же купцов, своих и заморских: на утлых суденышках, пробиваясь сквозь гнев стихий и богов, прокладывают они пути из одной страны в другую, с тем чтобы, совершив множественный обмен с местными жителями и между собой, насытить вкусы множества людей, обеспечить их тем, в чем они нуждаются. Откуда им знать — победит ли маркиз дикарей туроми? И если да — то сколько он захватит в плен будущих рабов? И какие они будут, и хватит ли места на судах? И сами-то обернутся невредимы через сто опасных дорог? Но ведь — рассчитывают, предвидят, воплощают… Задумано — исполнено! Или, например, неведомый строитель магистрата: как это он все придумал, удержал в голове и распределил в камне: башню, стены, проемы, дверные и оконные, чтобы все прочно было, и ровно, и удобно?.. Дверей и окон на первом этаже можно было бы и побольше предусмотреть, теснятся люди, душно… В городе залязгало… вроде бы поближе придвинулись шумы и крики, дымом ощутимо поволокло… Надо думать, туроми уже взломали ворота… Вот, те же и ворота в крепостных стенах и самые стены: раньше их чаще всего пробивали колдовством: плещут на них воду кадушками, а жрецы, с помощью заклинаний, насылают на воду мгновенный лютый мороз, и вода, которая успела заползти в щели, становится льдом, разламывая любой крепости камень, железо, либо дерево. А если подбежать к заколдованному промороженному месту да шарахнуть по нему молотом, клевцом или булавой — еще и убыстрить можно, и даже намного. Осажденные сообразили кипяток на заколдованные места проливать, воду либо масло. Но с тех пор, как чья-то светлая голова придумала таран с железным клювом, доля колдовства в штурмах заметно сократилась, с тараном — куда как быстрее и надежнее… Но ведь кто-то первый придумал таран и однажды убедил соратников своих впервые им воспользоваться…

Дернулась от окна одна витая волосом веревка, другая… Каждый из пажей, следящих за своими кусками пространства, почти одновременно прислал сигнал — вошли. Быстро что-то… Полсотни тысяч войска в трое ворот… Может, их меньше вошло, а остальные выжидают? Или заметили засады за городом и туда часть войск отвлекли? Опять дергают, и опять оба, дружно. И ведь предупреждены, чтобы не сговаривались, друг друга не подзуживали… Как бы то ни было — пора. Пора созидать, воплощать в жизнь задуманное. Мир на этом стоит, а мы и есть миряне в большинстве своем, отнюдь не жрецы.

— Жрецы, приготовились! Рожечники… Музыка!!! Открыть ворота, дружина, к бою!

Взревели двадцать полковых рогов, усиленные стараниями войсковых жрецов: та, та-ти-та-та, та, та-ти-та-та, та! И еще раз, и еще повторился боевой клич маркизов Короны, и началась резня.

Шесть полков Рокари Бегга и шесть полков Марони Горто покинули свои укрытия за городом и ринулись в город, втаптывая в кровавую грязь редкие заслоны варваров. Те, конечно, ожидали возможное нападение со стороны имперских, но не так скоро! По три полка развернулись в оборонительные заграды возле всех четырех городских ворот и уже изнутри вступили в бой с туроми. Но у них был жесткий приказ: сечей не увлекаться, силы не размывать. Тем временем, услышав условленный трубный рев, во всех зданиях города обнаружили себя воины засадных полков. Конечно, случалось и так, что в крупных и богатых домах оказывалось по сотне и более воинов туроми, справиться с ними десятку ратников, пусть даже трезвых и хорошо вооруженных — безнадежное дело, но в соседних домах могло и вовсе не оказаться вражеских воинов, или один-двое… И на сей счет воины имели исчерпывающие указания, а также и опыт…

На подворье купцов Рагза из западных провинций нацелилась двойная сотня пеших отрядов туроми, и случилось так, что в самый разгар грабежа, в потайных покоях, пятеро лихих вояк туроми наскочили на засаду имперских. Пять против пятнадцати: четверо и пикнуть не успели — полегли под ножами и стрелами. Но самый бедовый отбился в рукопашной, уклонился от швыряльных ножей и каленых стрел, выбежал из покоев, свистом и криками сзывая подмогу. И тоже пал, бездыханный, не успев обрадоваться подоспевшей на свист помощи. Но в соседних домах также притаились люди маркиза, как правило, то были воины того же полка, не приученные оставлять в беде своих. Из трактира «Слеза на прилавке» выскочил полный десяток воинов с десятником во главе, из частного дома напротив еще десяток… Рога прозвучали, и воинственной душе уже ничто не мешало рваться в драку! Долой засаду, даешь добычу!

— Вперед, драконы! Круши шакалов! — Из соседних домов подбежали две пятерки Унылого полка и встали плечом к плечу с драконами, совершенно не смущаясь огромным численным перевесом туроми. Но яростно взвыли, почуяв помощь своих, окруженные в покоях ратники маркиза и вдесятером — пятеро из пятнадцати пали уже — пошли в атаку, на прорыв, на воссоединение со своими. Все они были пешие, ибо — как спрячешь лошадей в тесном пространстве?. Тем временем по улице мчалась галопом полусотня полка зеленых — развернулись и сходу в бой! Отряд туроми, несмотря на обильные и быстрые потери в своих рядах, все еще численно превосходил соединенные силы имперских десяток и пятерок, но очень трудно бывает перестроиться от беззаботного грабежа и безопасного насилия к смертному бою, да еще с этими бешеными, не знающими жалости имперскими!

Две силы сшиблись, визжа и хохоча, и убивая, и умирая, и роняя пену с бород, мечи и секиры словно бы состязались меж собою: кто больше отворит наружу крови человеческой! Глянь-ка: она у имперских красная — и у туроми красная. В лужах смешалась — не отличишь!

— Держись, пехота! — Это еще полусотня конных драконов прискакала проведать своих, с другого края улицы… И туроми не выдержали, побежали. Не потому, что надеялись бегством спастись, а потому что утратили самое важное достоинство в бою: разум. А разума нет — и дух из тебя вон! Беги, беги, стрела достанет…

Рапан Топор быстрее всех своих сподвижников постиг засаду, и он уже не чаял вырваться из ловушки — имперские не дураки, наверняка и там, по пути к воротам, силков понаставили. А вот не лучше ли повоевать напоследок и не попытаться захватить магистрат: там ведь реет личное знамя этого подлого маркиза, лазутчики, стало быть, не соврали: там он! Три тысячи воинов Рапана — личная его гвардия — скопилась на площади, чтобы дать последний бой, как это и положено настоящим мужчинам… А в случае везения — захватить магистрат и еще сколько-то отсидеться, на войне ведь всякое случается, особенно если правильно распорядиться временем и собственными силами.

И точно, там он, маркиз проклятый!

Не утерпел Хоггроги и сам решил помахать мечом на ратушной площади, тем более, что увидел он здоровенного мужика в латах на имперский манер: шлем, кольчуга, поверх кольчуги зипун с пластинками — противу мечей, наручи, поножи… Все потому, что любит и холит свое тело Рапан Топор, ибо оно для него — точно такое же оружие, как и меч. А голова для вождя и того ценнее. Худощавый — но плечи немногим уже, чем у самого Хоггроги… Добыть, непременно добыть! Хоггроги пешим продирался через всю площадь, телохранители перли рядом, постригая мечами и стрелами все живое на своем пути, уверенно и бесстрашно шли, держа лишь необходимую дистанцию, чтобы ненароком не попасть под меч его светлости!

Копья… У туроми копья! Хоггроги вполсилы махал мечом, проходя по легким местам, с делом и без дела перебрасывая его из руки в руку, а сам с любопытством поглядывал на это варварское оружие, порядочными людьми отчего-то презираемое. Да, длинноваты, в такой толчее с ними не много смысла, но если их упорядочить, научить копьеносцев действовать слаженно… Чтобы весь строй — как единая гребенка… Против такого строя и конница спасует… Ах вы, б боги! Куда!!!

Хоггроги заработал мечом во всю мощь, прибавляя шагу, но было поздно: с тылу к туроми зашла конница ящерного полка, грамотно, острым клином разрезала тыловую защиту вождя… окружили Топора… сейчас добьют… Добили. Спешить стало некуда. Хоггроги повернул направо и, почти уже без сопротивления со стороны варваров, добрался до постамента посреди площади. Можно смело забираться на открытое место, потому что копьем сюда не дотянуться, даже до ног, а луком на этой площади в эти мгновения не пользуются, ибо проще мечом у себя в носу поковыряться, нежели… Сломили. Погнали.

Хоггроги опытным взглядом обозревал окрестности и знал, что все происходящее на площади перед ним, в тех или иных разнообразящих узорах, но повторяется в сотнях и сотнях мелких и крупных побоищ по всему городу. Одно дело, когда воины, примерно равные по силе, опыту и оружию, сшиблись, предположим, десяток на десяток. На чьей стороне будут жизнь и воинское счастье? И так, и эдак бывает. А вот по итогам десяти схваток, когда «десять против одного», чудеса случаются редко, а если вообразить сто схваток, когда «сто против одного» — то там и вовсе богами чудес не предусмотрено. Вот и люди маркиза, одержав одну маленькую собственную победу, вливаются в помощь воюющему отряду и помогают добивать количеством, чтобы и дальше без потерь высвобождать силы и объединяться во всесокрушающую лавину смерти. То же самое, по отношению к имперским предполагали совершить туроми, но справедливые боги им отказали в пользу маркиза, ибо мечи и луки у имперских намоленнее оказались, благочестивее. Имперским был дан приказ: резать всех начисто, пленных можно будет набрать позднее, ближе к весне, в землях у туроми…

— Это еще что? Ты откуда такой… неопрятный взялся?

Грозен рев маркиза Короны, однако серые глаза смеются, и пажу Керси совсем-совсем не страшно, тем более после этакой сечи! В одной руке у Керси окровавленный меч… эх… жалко, не держится кровь на хорошей стали… а в другой — знамя! Стяг! Голова без шапки, тоже вся в крови, но явно в чужой.

— Ого! Сам взял?

Керси кивает, счастье распирает ему горло и мешает говорить, но его светлость все понимает!

— Ну, хват! Запишем на тебя сию историю.

Это знамя — всего лишь сигнальное знамя личной охранной сотни покойного Топора, но — тоже показатель удали и доблести бойца, его захватившего. Правда, подобные подвиги более пристали простым ратникам и нетерпеливым молокососам из дворян, но Керси постигнет это со временем, и лучше бы самостоятельно, пока же пусть гордится и радуется, заслужил. Да и в конце-то концов, он сам, владетельный маркиз Короны — лучше, что ли? Побежал на площадь, рубился со всяким отребьем, надеялся на решающую схватку вождей… Стыдоба и только, детство пониже спины играет…

— Молодец, Керси. Отдохнул, размялся? Ступай теперь и умойся, шлем найди и бегом ко мне, сегодня еще дел у нас по горло будет. Лери где? Жив, ранен?

— Так точно, ранен, ваша светлость, в плечо и в ногу. Жрецы над ним колдуют. Но — обойдется, говорят.

— Тем более тебе за двоих теперь шевелиться… Эй! Сюда его несите! Кто ему башку снес? Что же вы ему, вчетвером одну шею рубили, что ли? Вместе или по очереди? Пятак, твоей сотни удальцы Топора добыли? Разберись и доложи, кому из них в десятники прыгать! Потом, я сказал! Всем строиться! Бурай со своими — к западным воротам, остальные к южным. Там еще остатки трепыхаются. Да своих не перебейте!..

Капкан удался, яма удалась. Из города ни один туроми не ушел живым. Самые сметливые попытались сбежать по льду реки Малиновой, через Тулему протекавшей, но лед на ней, ниже и выше по течению, был надежно взломан, а берега перекрыты лучниками. После сокрушительной тулемской западни войска маркиза почти до самой весны гоняли большие и малые шайки варваров туроми, уничтожая их одну за другой, а когда те выскакивали к границам — там их ждали засадные полки с ополчением. Свирепые наказы повелителя, вкупе с жаждой мести и добычи, сотворили-таки почти невероятное: в бескрайние туромские земли не вернулся никто. Чуть позже, когда весна как следует прогреет дороги по перевалам, а паводки схлынут, имперские полки наладят переправы через реки и нагрянут в туромские земли с ответом, и некому будет дать им отпор. Такова жизнь: вчера вы карберов уничтожили, завтра ваша очередь придет. Хоггроги сгоряча, с пылу победы, хотел было высушить и сохранить голову Рапана Топора да отправить ее туда, в родные стойбища… или как их там… городища… но быстро справился со своим мальчишеством, велел выкинуть…

Возвращались домой. Двигались то шагом, то легкой рысью. Низкое небо тужилось, тужилось снеговыми тучами да вдруг как загугукает, замерцает!.. Тук — капля по носу шлепнула, да за ней другая, третья… Дождь посыпался, круглый, редкий… А еще и ветер шевельнул крылами — и так вдруг повеяло волглыми травами и землей… И теплом весенним! Откуда бы теплу? — ветер невелик, да студен, капли дождя немногим града мягче, а воздух — воздух все равно живой, трепетный, вкусный! Хоггроги сначала ноздрями его опробовал, потом щеки им надул, потом во всю богатырскую грудь им полакомился! И голова поплыла, и сердце словно танцует. Хоггроги засмеялся и правою рукой очертил круг над головой… В тот же миг новый начальник его охраны Олай Пегий отдал короткий приказ, мгновенно побежавший по рядам дружины, совсем немного времени прошло — и ратники выстроились в походное кольцо — круглым его никак не сделать по гористой дороге — получилось сплюснутое с боков, но вполне достаточное, чтобы очистить его светлости место для уединенных дум. Жизнь больше и сильнее правил, поэтому следует подчиняться ее условиям: иногда можно предаваться созерцанию и на ходу, покачиваясь в седле. Кечень фыркает и посапывает, ушами прядает, головой крутит, внимания просит — но он думам не помеха. Лучше бы, конечно, и мысли куда-нибудь в сторонку, а самому постигать клубы тумана и клочья туч, что совершенно перемешались, так что и не отличить одно от другого… вдыхать и выдыхать раннюю весну, слушать редкий стук дождя… Где бы найти уголок, чтобы укрыться там от забот, чтобы ни одна суетная дума не перебивала вкус простого бытия… Никак. Нигде.

Две недели назад нелепейшим образом попал под шальную стрелу и погиб старый друг, барон Марони Горто, так и не успевший увидеть пожалованных ему владений… Ну за что? Почему бы не пожить подольше хорошему человеку?.. Эх…

С утреца примораживало, поземка мелким снегом баловалась, в лицо, за шиворот, а Марони лежит, спиною на бревнах смолистых, по грудь укрытый легким смертным полотнищем, ему не холодно, он тихо ждет, пока с ним попрощаются старые товарищи и отправят его в занебесье, попутчиком богу Огня… На несколько последних мгновений остались они втроем: Хоггроги, его сенешаль Рокари Бегга и покойник.

— Ладно, что уж тут жалеть. Пожил вволю, на размер души, умер воином, с мечом в руках, среди друзей, победителем, да еще бароном! О чем еще может мечтать человек?

Так говорил Хоггроги, непонятно к кому обращаясь, может быть к себе, а вернее всего — к Рокари, вечному сопернику усопшего… Но сенешаль знал своего повелителя не год, и даже не десять лет, он не клюнул на эти слова, не поддержал, не возразил. Что он там себе думал — соболезновал или радовался втихомолку — ничего не прочесть на юном и бесстрастном лице сенешаля. Что ж, молодец, истинным воином становится, и не просто воином — воителем. Будет не хуже Марони, со временем.

Прощай, друг, прощай, еще один осколок прежней жизни!

Война чем-то напоминает буйную попойку, только здесь, «наутро», голова трещит по-особому… Что такое полковой кошель? Или сундук — кто как у себя называет… Это деньги, которые полковник выдает своим людям. Ратнику столько-то, а десятнику вдвое, а сотнику втрое против десятника, а тысячнику втрое против сотника, а полковнику — втрое против тысячника. В дружине счет подобный, но чуть иной: дружинник получает вдвое против ратника, а десятник дружины втрое против дружинника. Из полкового сундука тратят также на случайный провиант, кузницу, постой и прочие непредвиденные расходы… Вроде бы и одинаково платят, а полк от полка заметно отличается: у иных и все в достатке, и запас в сундуке имеется, а иные — поглупее хозяйствуют… Но ты спроси у любого полковника: откуда деньги, брат, в сундуке твоем? От торговли, от найма военного, от добычи захваченной?

— Нет, — ответит полковник, — по найму мы никому не служим, торговлею не занимаемся, а добычу, в общий котел собранную, хотя и по-честному дуваним — но по карманам, по кисетам, по кошелям, а не в полковой кошель… кроме редких отдельных случаев. Ибо выдает нам казна его светлости! По уговору и ровно в меру!

— А его светлость откуда берет?

— А это уже не нашего ума дело! На, иди, сам спроси у его светлости!

Не спрашивает никто, и правильно делают… Но от этого не легче, война — она грабежами да плясками на вражеских трупах не заканчивается, не желает заканчиваться! И потом, в тиши кабинета или шатра, вызывает его светлость один на один.

Перебили они в пределах Тулемы пятьдесят одну тысячу туроми. Своих отдали — девять тысяч жизней. Более чем удачное соотношение, даже при засаде. Своих схоронили в огне и в ямах — у кого что было в завещальных уговорах. Двое суток жгли и копали в мерзлой земле, не продохнуть было от преподлого запаха жареного… А полсотни тысяч вражеских трупов — куда? Оставить на улицах валяться, чуму плодить? Приказ бургомистру: убрать. Но, сударь бургомистр, не дай тебе боги — в реку под лед сплавлять! На кол сядешь! Хоронить надобно. Тут еще повезло городским властям, что зима с морозами: свезли трупы, как стылые дрова, за стены городские, да и спустили нагрузку на каждый двор по отдельности: по тридцати трупов до конца зимы — хоть в порошок их изотри, чтоб не было! Город стоял богат, много налогов для его светлости выплачивал, а теперь… Если ты не совсем уж глупец — не жди бунтов отчаяния, снизь, убери налоги, а надо — еще и отстроиться помоги из собственной казны, благо не пустая. Но она не пустая, потому что пополняется, а пополняют ее те же туломцы… когда у них все хорошо… В эту зиму — не как обычно: все до единого полки воевали без продыху — всем и плати по-военному. А это значит, что равновесие между «золотым» приходом и расходом нарушено! И экономией за счет невыплаченных денег павшим воинам сей дырищи не залатаешь! Из награбленного и содранного с туроми тоже сундуки не напитаешь, потому как не с дарами к нам примчались, а воевать. Оружие, доспехи — плохонькие, по дешевке уйдут, лошади у них дрянь — тоже по дешевке, пленных — вообще не брали… Рабы и будущая добыча с весеннего похода? — Сей поход еще когда деньгами обернется — а платить-то теперь, не откладывая. Военная зима на этот раз очень уж суровая приключилась, выкосила шестнадцать тысяч ратников! Шестнадцать тысяч! Со времен прадеда не случалось подобных потерь за одну зиму! Это значит, что теперь надобно не менее трех сотен зазывал набрать, снарядить и по Империи разослать, чтобы вербовали желающих присягнуть маркизу Короны — за сладкое питье и сытный стол, за беззаботную жизнь и богатую добычу. Приведут новобранцев — их учи, вооружай, обмундировывай — тоже пока одни расходы, без доходов… Конечно, они с Модзо покумекают, составят доклад Его Величеству, и часть налогов в имперскую казну будет учтена, как израсходованная дополнительно на общие военные цели против внешнего врага, чересчур многочисленного в этом году. Уже полегче станет, хотя… придется также учитывать гнев и злопамятность государя за ту злосчастную ночь… Можно пообещать купцам весеннюю добычу, а деньги за нее взять вперед, хотя бы частично… Где еще денег-то взять? Научите, боги! Ларро, присоветуй, ведь война — это твоя область, а значит — и расходы на нее! Может, летом, в затишье, сообразить какой-нибудь дополнительный набег… Скажем, нанять у купцов кораблей с полсотни, и вдоль берегов… Отродясь его предки не пиратствовали, но тут впору с сумой по миру идти! Надо подумать насчет кораблей. Придется налоги на время поднять, городам и вассалам, а также купцам и тягловым крестьянам. Всем. Лично поездить, пообещать будущие послабления. Они бы и так вытерпели, как в других уделах десятилетиями терпят. Но ему подданные нужны, а не враги в шкуре подданных, врагов у него и по рубежам больше чем достаточно. Да, и про копья не забыть, может, от них польза какая-нибудь придумается…

Хоггроги в горячей воде лежит, ванну принимает, а Тури тоже к нему забралась, водит пальчиками по свежим рубцам и вздыхает. Чего вздыхать? — Это же простые царапины… Просто, попали «унылые» в случайное окружение, пришлось самому ввязаться, случайно зацепили…

Но Тури не любит слушать про постоянные случайности, потому что очень их боится… Ибо знает историю нынешнего рода своего… Ибо всякий раз, многие века подряд, с каждым из могучих и непобедимых маркизов, однажды, случайно… Но неминуемо. Проклятие богов…

Это кошмарное знание живет с нею, живет с Хогги, неизбывно породнилось с его матушкой, пресветлой маркизой Эрриси, которая ничего уже от жизни по-настоящему не хочет, а боится только дожить до гибели сына… И когда их Веттори вырастет — поселится в нем. Но они никогда не обсуждают сию неизбежность. Не обсуждают, а она живет среди них, глубоко, незаметно, в тиши ночных покоев, а случается — и днем обдаст гибельным холодком, отравит любую радость, любую улыбку… Проклятие богов.

— Нет, но как он меня за бороду ухватил! Ты видела? Он же вдвое вырос за это время, так ведь?

— Ну уж, вдвое. Кстати, Нута — просто клад, я без ее помощи как без рук.

— Вот видишь. Ладно, я подумаю, как ее порадовать… И такой, главное, смышленый! И смеется гораздо чаще, чем плачет! Весь в меня. А он сейчас не проснется?

— Даже и не рассчитывай.

— Жалко. А он завтра меня узнает?

— Да, мой дорогой. Я более чем уверена, что он тебя уже узнал, несмотря на заросли. Ты ее сбреешь?

— Завтра же утром… Сегодня же вечером! Почему ты на меня так смотришь? Что-то не так? Похудел, поправился?

Да, Тури смотрит на своего обожаемого супруга. Да, вроде бы он чуть исхудал от военных и прочих забот. Да, борода ему идет, но без бороды в сто раз лучше и современнее. Да, она очень и очень соскучилась по своему маркизу… во всех смыслах… Но — и не только поэтому смотрит она безотрывно. Что-то в Хогги… изменилось… И от этого смятение на душе. Да, изменилось. Однажды, еще до похода, она заметила, что от него словно бы какой-то свет струится… Или не свет… Аура, манна… что-то такое необычное. В столицу уезжал такой, а вернулся — уже другой, со свечением. И что самое странное и поразительное — это свечение, которому она не в силах подобрать ни имя, ни сходное знакомое ощущение, это свечение и на нее действует… Так словно бы душа ее — примятая трава, а свечение — словно бы ветерок, который эту траву шевелит и распрямляет. Тури знает толк почти в любом колдовстве: либо сама владеет, либо вприглядку, но это — ей точно не знакомо. Или знакомо? И такое оно… тревожное… и такое… радостное…

— Знаешь, что я тебе скажу, Тури? Только не смейся надо мною и не спрашивай ни о чем. Обещаешь?

— О да, мой грозный повелитель.

— Я же сказал: не смейся.

— Прости, мой дорогой. Обещаю.

— Короче говоря… — Хоггроги запнулся и спрятал взгляд. — Может быть на этот раз… — опять запнулся. — То есть отныне… обойдется. Может быть. Угу.

Хоггроги сказал — и Тури мгновенно поняла эти полубессвязные слова, и узнала это сияние. И разрыдалась светло и безутешно. Надежда — вот имя сиянию сему.

— Что такое, ревушка? Ты это мне брось, сударыня маркиза, не то лохань переполнится, вода польется на пол и в покоях разведется сырость. Что случилось?

Тури с тихим всплеском развернулась на живот и молча «подплыла» к мужу, устраиваясь поудобнее на его широченной груди. Она ничего ему не ответила, не прекратила и плакать, но Хоггроги более не стал ее спрашивать и утешать, лишь приобнял за мокрые плечи, потому что правильно понял и молчание, и счастливые слезы ее, потому что и ему… в глубине душе… Потому что в их дом пришла и поселилась надежда, отныне и надолго.

А надежда — это и есть самое высокое счастье.

Notes

Content

О'Санчес
Дом и война маркизов Короны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Notes