ОГЮСТ ТЬЕРРИ

Завоевание Англии нормандцами

К ЧИТАТЕЛЮ

На долю Великобритании в древние времена выпала нелегкая участь быть неоднократно завоеванной и разграбленной.

Сначала это были римляне во главе с Цезарем, затем пикты и скотты, которые не упускали случая напасть на соседние племена бриттов, потом англосаксы под предводительством Генгиста и Горза.

В IX веке семь англосаксонских государств (или графств) были объединены в одно под властью короля Эгберта и получили общее название Англия.

После смерти Эгберта англосаксам пришлось вступить в борьбу с народами Севера – норманнами, ужасавшими своими набегами всю Западную Европу. Первыми напали на Англию датчане и даже основали на острове «область датского права». Но от их присутствия страну избавил король Альфред Великий, который разбил датские дружины в 880 и 893 годах.

Однако эта победа была кратковременной, и викинги продолжали постоянно угрожать спокойствию англов.

Лишь несколько лет спустя после смерти короля Кнута Англия освободилась от данов, чтобы вскоре быть завоеванной нормандцами, потомками великого Ролло, хёвдинга Нормандии.

День битвы при Гастингсе – 14 октября 1066 года – стал одним из самых значимых в истории Англии. С этого момента начался новый период, полностью изменивший облик страны, ее быт, язык и культуру.

В очередном томе нашей серии мы хотим рассказать вам о незаконнорожденном Вильгельме Завоевателе, сыне Роберта Дьявола, и Гарольде, последнем короле Англосаксонском.

Между этими легендарными личностями существует тесная связь, понять которую вы сможете, прочитав роман, классика английской литературы, сэра Эдварда Джорджа Бульвер-Литтона и исследование известного французского ученого-историка Огюста Тьерри.

Счастливого плавания на викингских драккарах!

ЗАВОЕВАНИЕ АНГЛИИ

ГЛАВА 1

Однажды из Нормандии в гости к королю Эдуарду приехал важный гость и в сопровождении многочисленной свиты отправился в поездку по городам и замкам Англии. Это был герцог Нормандский Вильгельм, сын герцога Роберта, который за свой буйный нрав был прозван Дьяволом. Матерью его была молодая девушка из города Фалезы, по имени Арлет*[Древнее датское имя Herlve'a, переделанное на романский лад.].

Вильгельму не было еще и семи лет, когда его отец, чтобы получить отпущение грехов, дал обет совершить пешком путешествие к святым местам в Иерусалим. Нормандские бароны пытались удержать герцога Роберта, убеждая его, что нельзя оставлять земли без присмотра владетеля.

– Клянусь честью, – возразил им герцог, – я вас не оставлю совсем без правителя. У меня есть маленький сын, который вырастет и, если так будет угодно Богу, станет честным и умным человеком. Примите его в качестве государя, так как я его объявляю своим наследником и отныне ввожу во владение всем Нормандским герцогством.

Бароны исполнили желание герцога Роберта, потому что это, как говорит древняя хроника, пришлось им по вкусу; они поклялись мальчику в верности.

Когда Роберт во время путешествия к святым местам умер, несколько нормандских графов и баронов, а также родители прежних герцогов выразили протест против этого избрания, говоря, что дитя не может господствовать над потомками данов. Властители Бессении и Котантинского полуострова, более других мятежные и более других гордившиеся чистотой своего происхождения, стали во главе недовольных и собрали многочисленное войско, но были разбиты. Отчасти благодаря помощи французского короля, который поддерживал молодого герцога из личных выгод, желая также пробрести влияние на дела страны.

По мере того как Вильгельм подрастал, он все более и более становился дорог своим сторонникам; день, когда он в первый раз облекся в боевые доспехи и вскочил на боевого коня без помощи стремени, был праздником в Нормандии. С юных лет он посвятил себя военным подвигам и вел войны со своими соседями – анжуйцами и бретонцами. Он страстно любил хороших лошадей и выписывал их, по рассказам современников, из Гаскони, Оверни и Испании, разыскивая преимущественно таких, которые носили собственные имена, по которым можно было определить их происхождение.

Молодой сын Роберта и Арлеты был до крайности честолюбив и мстителен; он разорил родню своего отца, чтобы обогатить и возвысить родных со стороны матери. Он сурово наказывал за насмешки, которые сыпались на него со всех сторон, вследствие низкого его происхождения. Однажды, когда он осаждал город Алансон, осажденные вздумали кричать ему с высоты стен: «Шкура! Шкура!» и ударяли при этом по коже, намекая ему на ремесло фалезского горожанина, которому Вильгельм приходился внуком. Молодой герцог сейчас же велел отрубить ноги и руки всем пленникам, которые были в его руках, и приказал пращникам побросать их в город.

Проезжая по Англии, герцог Нормандский мог думать сначала, что он и не покидал своих владений. Нормандцы командовали флотом, который он застал на стоянке в порту Дувр; в Кентербери нормандские же солдаты составляли гарнизон крепости, построенной на склоне холма; иные нормандцы явились приветствовать его в нарядах важных придворных и одежде прелатов. Фавориты Эдуарда почтительно окружили властителя своей родной страны, чтобы побеседовать с ним. В Англии Вильгельм казался королем более, чем сам Эдуард, и в его честолюбивом уме не замедлила зародиться надежда сделаться им без большого труда после смерти принца, бывшего совершенным рабом Нормандии. Подобные мысли не могли не зародиться в уме сына Роберта. С жаждой могущества и славы он соединял в себе непоколебимость решений и редкое понимание средств к достижению своих целей; кроме того, в равной степени обладал он смелостью и ловкостью.

Но, если верить свидетельству одного из современников, в то время он ничем не выдал своих видов на будущее и не сказал об этом ни слова королю Эдуарду, действовал не спеша, полагая, что обстоятельства сами собой сложатся к удовлетворению его честолюбивого желания. Эдуард, потому ли что раздумывал, или же потому, что не думал вовсе о своих намерениях и об удобном случае объявить в один прекрасный день своим наследником родственника по матери, со своей стороны ни слова не говорил ему об этом; он только принял его с большим радушием, снабдил оружием, лошадьми, собаками, охотничьими птицами, осыпал его всевозможными подарками и уверениями в сердечном расположении. Всецело преданный воспоминаниями о стране, где он провел свою юность, английский король дошел до того, что забыл о собственном народе, но народ этот не забывал себя сам, и те, кто сохранил его любовь, улучили вскоре удобный момент, чтобы обратить на себя внимание короля.

Летом 1052 года Годвин в сопровождении нескольких кораблей вышел из Брюне и высадился на Кентском побережье. Он тайно отправил гонцов к саксонскому гарнизону порта Гастингса в Суссекс; другие разведчики рассеялись на большом пространстве к северу и югу. Благодаря их стараниям много людей, способных держать в руках меч, под присягой приняли сторону изгнанного правителя, единодушно обещая, говорит один древний источник, и жить, и умереть за него. Известие об этом движении достигло королевского флота, бывшего в восточной части моря под началом нормандца Одо и француза Рауля. Оба они вместе пустились преследовать Годвина, который, уступая им в силах, подался назад и укрылся в рейде Певенси, в то время как буря приостановила движение королевских кораблей. Затем Годвин двинулся вдоль южного берега до высот острова Уайта, где к нему присоединились с небольшой армией два сына – Гарольд и Леофвайн, явившиеся из Ирландии.

Отец и сыновья вступили в тайные сношения с жителями южных провинций. Повсюду, где они причаливали к берегу, им доставляли съестные припасы, переходили под присягой на их сторону и давали им заложников; все отряды, все королевские солдаты, все корабли, которые они находили в гаванях, присоединялись к ним. Они поплыли к Сэндвичу, где беспрепятственно совершили высадку, несмотря на воззвание Эдуарда, повелевавшего всем жителям преграждать путь вождю мятежников. Король находился в то время в Лондоне, куда он созвал все свои западные и северные войска. Немногие повиновались его зову, но и они явились слишком поздно. Корабли Годвина могли преспокойно подняться вверх по течению Темзы и явиться в виду Лондона. Когда наступил отлив, были брошены якоря, лазутчики рассеялись среди жителей Лондона, которые по примеру приморских городов, поклялись, что их желания будут во всем согласны с желаниями врагов чужеземного влияния. Корабли беспрепятственно прошли под лондонским мостом и высадили дружину, которая и выстроилась на берегу реки.

Прежде чем пустить хоть одну стрелу, изгнанники отправили к королю Эдуарду посольство с просьбой пересмотреть приговор, постигший их. Эдуард сначала отказал: новые посольства следовали одно за другим, и во время этих проволочек Годвин с трудом удерживал негодование друзей. Со своей же стороны, английский король людей нашел своих людей мало расположенными сражаться с соотечественниками. Его фавориты – иностранцы, предвидевшие, что мир между саксонцами будет для них погибелью, побуждали короля подать знак к битве. Но так как необходимость умудрила короля, то он перестал слушаться нормандцев и согласился на то, чего желали английские вожди обеих партий. Вожди собрались под председательством винчестерского епископа, человека отличавшегося любовью к родине и решительностью. С общего согласия они постановили, что король должен принять от Годвина и его сыновей клятву мира и заложников, предложив ему со своей стороны равносильные гарантии.

При первом слухе о таком решении придворные – нормандцы и французы – поспешно вскочили на коней и рассеялись в разные стороны. Одни из них добрались до одной крепости на западе, где сидел нормандец Осберн, – другие же пустились бежать по направлению к одному северному замку, которым начальствовал также нормандец. Архиепископ Кентерберийский Роберт и другой епископ-нормандец бежали из Лондона через восточные ворота в сопровождении нескольких вооруженных соплеменников, которые убили несколько англичан, пытавшихся их задержать, и сели в рыбачью лодку. В своем поспешном бегстве архиепископ Роберт оставил в Англии свои наиболее драгоценные вещи и, между прочим, епископскую мантию, полученную им от римской церкви как знак его достоинства.

Великий совет мудрейших людей был созван вблизи Лондона и на этот раз собрался без всяких помех. Все вожди и лучшие люди страны, говорит саксонская хроника, присутствовали здесь. Годвин говорил в свою защиту и оправдался по всем пунктам обвинения перед королем и народом; сыновья его оправдались точно так же. Постановление об их изгнании было отменено и единогласно было принято новое постановление, изгонявшее из пределов Англии всех нормандцев как врагов страны, виновников всяких раздоров и клеветников на английский народ перед их королем. Самый младший сын Годвина, по имени Вульфнот, вместе с одним из сыновей Ивейна был оставлен в качестве заложника в руках Эдуарда.

В то же самое время увлеченный своей роковой любовью к жившему за морем народу король отослал их обоих вместе под охрану нормандского герцога Вильгельма. Дочь Годвина вышла из монастыря и снова поселилась во дворце; все члены этой пользующейся народным расположением семьи вошли в прежнюю честь.

Епископ Стиганд, руководивший великим собранием, созванным ради великого примирения, занял место нормандца Роберта в Кентерберийском архиепископстве. Это был человек, отличавшийся талантами политического деятеля более, чем священническими добродетелями, жаждавший почестей и богатств, но соединявший с подобного рода честолюбием страсть более благородную, именно – любовь к общественному благу и независимости страны. Нормандцы Гуго и Осберн Пентекост сдали свои крепости и взяли пропускные листы, чтобы удалиться из Англии; но по просьбе слабохарактерного Эдуарда были сделаны некоторые отступления от постановления об изгнании, направленном против всех чужеземцев вообще. Рауль, сын Гольтьера из Мантуи и сестры короля, Роберт Драгун и его зять Ричард, сын Скроба; шталмейстер Онфрой и некоторые другие, к которым король питал личную дружбу, получили привилегию жить в Англии и сохранить за собой должностные места. Лондонский епископ Вильгельм также, спустя некоторое время, был призван обратно. Годвин всеми силами противился этой терпимости, противной общественной воле; но его голос не имел никакой силы, так как слишком много людей желало доказать королю свое доброе расположение и приобрести таким путем значение, которым пользовались чужеземцы. Дальнейшие события показали, кто был лучшим политиком – эти ли придворные или суровый Годвин.

Трудно с точностью определить степень искренности короля Эдуарда в его обращении к интересам Англии и в примирении с семейством Годвина. Окруженный своими соотечественниками, он, может быть, считал себя в рабстве, а может, на свое повиновение желаниям жителей государства, избравшего его своим королем, он смотрел как на пытку. Его внешние сношения с нормандским герцогом и частные беседы с нормандцами, оставшимися около него, – вся эта часть истории представляет собой тайну. Старинные хроники только и сообщают, что между королем и его тестем существовала открытая дружба, но в то же время Годвин до крайности был ненавидим в Нормандии. Иностранцы, которых его возвращение лишило должностей и почестей и для которых легкое и блестящее положение придворных английского короля было теперь недостижимо, называли Годвина всегда не иначе как изменником, врагом своего короля и убийцей юного Альфреда. Это последнее обвинение было наиболее распространено и преследовало патриота-саксонца до самой смерти.

Однажды за столом Эдуарда он внезапно упал в обморок, и этот случай послужил темой для романического и весьма сомнительного, хотя и повторяемого многими историками, рассказа. Они передают, что один из слуг, разливая напитки, оступился, поскользнулся, но от падения удержался, опершись на другую ногу.

– Вот, – улыбаясь сказал королю Годвин, – брат явился на помощь брату.

– Без сомнения, – возразил Эдуард, бросая на саксонца многозначительный взгляд, – брат нуждается в брате, и если бы Бог дал, чтобы брат мой был жив!

– Король! – воскликнул Годвин. – Отчего, при малейшем воспоминании о своем брате ты сурово глядишь на меня? Если я, хотя бы и косвенным образом, способствовал его несчастию, то пусть не даст мне Небесный Царь проглотить этот кусочек хлеба!

Тут Годвин, говорят авторы этого повествования, положил в рот хлеб и тотчас же подавился. Но в действительности, его смерть не была так скоропостижна, – упавши со своего кресла и вынесенный двумя своими сыновьями Тости и Гуртом, он умер пять дней спустя.

Вообще, рассказы об этих событиях расходятся, смотря по тому, нормандец ли писал их или англичанин. «Я вижу всегда перед собой два пути и два противоположных суждения, – говорит один историк, живший менее, чем век спустя, – пусть будут предупреждены мои читатели об опасности, в которой нахожусь я сам». Спустя несколько времени после кончины Годвина, умер нортумбрийский эрл Сивард, который сначала принадлежал к партии, противной Годвину, но в последствии подал голос за примирение и за изгнание чужеземцев. По происхождению он был датчанин и его прозвали Сивардом Силачом; долгое время показывали огромный камень, который, как говорят, он разрубил на две части одним ударом боевого топора. Заболев кровавым поносом и чувствуя приближение смерти, он сказал окружающим: «Подымите меня, чтобы я умер стоя, а не присев на корточки, как корова; наденьте на меня кольчугу, покройте голову шлемом, положите в левую руку щит, а в правую – мой золоченый топор, чтобы я умер в вооружении». Сивард оставил после себя сына, слишком еще юного, чтобы наследовать ему в управлении Нортумбрией. Должность эта была поручена Тости, третьему сыну Годвина.

Старший сын Гарольд заместил своего отца в управлении графством, расположенным, к югу от Темзы, а наместничество в восточных провинциях, которыми он управлял до того времени, предоставил наместнику Мерсии, Альвгару сыну Леофрика.

Гарольд в то время по могуществу и военным талантам был первым в своей стране. Он оттеснил к прежним границам жителей графства Валлийского, которые, ободренные неспособностью Эдуардова племянника, француза Рауля, совершили несколько набегов. Рауль правил областью, пограничной с Гёрфредом, и под его начальством собралась толпа оставшихся, благодаря терпимости, в Англии соотечественников. В охранении чужой, не принадлежавшей ему страны, он выказал мало умения; пользуясь правом эрла, он призывал саксонцев к оружию, чтобы заставить сражаться, против обыкновения их племени, верхами. Англичане, оттесненные лошадьми и покинутые своим вождем, который при первой опасности обратился в бегство, не сопротивлялись совершенно валлийцам; области, соседние с Гёрфредом, были захвачены, а самый город – разграблен. Тогда-то с юга Англии явился Гарольд. Он прогнал кембрийцев далеко за их границы и принудил дать клятву, что они их не будут больше переступать, и принять за закон следующее: всякому из их племени, кого только найдут с оружием в руках к востоку от укрепления Оффа, будет отрублена правая рука. Саксонцы со своей стороны воздвигли другое, параллельное укрепление и что находившаяся между ними область стала как бы свободной для торговли. Археологи полагают, что можно еще распознать следы этой двойной оборонительной линии, а по возвышенностям кое-какие следы древних укреплений, построенных с запада бретонцами, а с востока – англичанами.

В то время, как возрастала слава Гарольда на юге среди англосаксов, брат его Тости был далек от того, чтобы возбудить в англодатчанах севера любовь к себе. Хотя и датчанин по матери, Тости вследствие ложной национальной гордости с подчиненными ему по неволе обращался лучше, нежели с гражданами, подчинившимися добровольно. Без всякого повода нарушал он их наследственные обычаи, брал непомерную дань и велел казнить без суда людей, навлекавших на себя его подозрение. После нескольких лет терпение жителей Нортумбрии истощилось, и войска под предводительством двух лиц, пользовавшихся большой известностью в стране, внезапно появились у ворот Йорка, где был Тости. Граф бежал, но его таны, саксонцы и датчане по происхождению, в большом числе были преданы смерти. Восставшие, собрав великий Совет, объявили сына Годвина низверженным и вне закона. Моркар, один из сыновей того Альвгара, который после смерти своего отца Леофрика сделался эрлом всей Мерсии, был избран в преемники Тости. Он явился в Йорк, стал во главе войска и погнал Тости к югу. Брат Моркара Эдвин, эрл Галлии, чтобы поддержать брата, набрал воинов в своей стране и даже один отряд кембрийцев, нанятых им за деньги; последних вместе с тем побуждало желание удовлетворить чувство национальной вражды, сражаясь против саксонцев, хотя бы и под саксонским же знаменем. При известии об этом король Эдуард велел Гарольду отправиться навстречу восставшим войскам. Гордость и, естественное в могущественных лицах, отвращение ко всякому проявлению народом самостоятельности, должны были, казалось, сделать Гарольда непримиримым врагом, изгнавших Тости, кембрийцев и избранного ими эрла. Но сын Годвина показал себя выше подобных низменных страстей и, прежде чем обнажить меч против своих соотечественников, завязал с нортумбрийцами переговоры. Те изложили свои беды и мотивы восстания. Гарольд пытался оправдать брата и обещал от имени Тости лучшее поведение в будущем, если население Нортумбрии извинит его и примет снова; но жители изъявили единодушный протест против какого-либо примирения с тем, кто их тиранил. «Мы рождены свободными, – говорили они, – и воспитаны в свободе. Надменный граф для нас непереносим, так как наши предки приучили нас или жить, пользуясь свободой, или умереть». Они избрали самого Гарольда для сообщения их ответа королю. Гарольд, ставя справедливость и спокойствие страны выше интересов родного брата, возвратился к Эдуарду и сам дал клятву мира, дарованного королем, с подтверждением изгнания Тости и избрания сына Альвгара.

Тости, недовольный королем Эдуардом и покинувшими его соотечественниками и своим братом, которого он считал обязанным защищать его интересы, не глядя на то, справедливо ли это или нет, с ненавистью в сердце отправился к графу Фландрскому, на дочери которого был женат.

ГЛАВА 2

В течение двух лет в Англии царил мир. Неудовольствие короля Эдуарда сыновьями Годвина, за исключением Тости, исчезло. Новый глава этой семьи, Гарольд, воздавал королю почести, которыми тот так дорожил. Хроники сообщают, что Эдуард любил его и обращался с ним как с родным сыном. Но не испытывал ли он, по меньшей мере, нечто вроде отвращения, смешанного со страхом, который внушал ему Годвин и не служило ли это более предлогом, чтобы удерживать его около себя как гарантию против сыновей, которых он в качестве заложников получил от отца. Напомним, что эти заложники были доверены подозрительным Эдуардом на хранение герцогу Нормандскому. Они десять с лишним лет находились вдали от родины, в плену. Гарольд, брат одного из них и дядя другого, считая момент благоприятным для их освобождения, попросил у короля разрешения отправиться за ними в Нормандию. Не выказывая ни малейшего опасения выпустить из рук заложников, Эдуард казался, однако, сильно встревоженным намерением Гарольда отправиться в Нормандию лично. «Я не хочу тебя стеснять, – говорил он, – но если ты отправишься, то сделаешь это без моего согласия, так как, без сомнения, твое путешествие навлечет какую-нибудь беду на тебя и на нашу страну. Я знаю герцога Вильгельма и его коварство; он тебя ненавидит и не даст ни в чем согласия, разве только увидит в этом большую для себя выгоду. Единственное средство заставить его возвратить заложников, послать кого-нибудь другого вместо тебя». Храбрый и доверчивый саксонец не сдался на эти доводы. Он отправился к кораблю, как на охоту, окруженный веселыми слугами, с соколом на руке и бежавшими впереди борзыми собаками.

Он сел на корабль в одной из гаваней Суссекса. Шторм отнес его корабль к устью реки Соммы, в землю графа Гуго. В этой приморской стране, как и во многих других в средние века, существовал такой обычай: всякого иностранца, выброшенного на берег бурей, вместо того, чтобы оказать ему надлежащую помощь, забирали в плен и требовали с него выкуп. Гарольд и его спутники также подверглись этому суровому закону. После того, как у них отняли большую часть их имущества, они были заключены владетелем этой местности в небольшую крепость Бельрам недалеко от Монтрёля. Чтобы избегнуть продолжительного заключения, саксонец объявил себя посланником английского короля к нормандскому герцогу и послал просить Вильгельма освободить его из плена, чтобы он мог явиться к нему. Вильгельм не медлил ни минуты и потребовал от своего вассала освобождения пленника, сопровождая свое требование одними угрозами и не заикаясь о выкупе. Граф остался глух к угрозам и уступил лишь тогда, когда ему предложена была значительная сумма денег и прекрасные земли на реке Ом.

Гарольд явился в Руан, и нормандский герцог ощутил тогда радость, так как в его власти находился сын величайшего врага нормандцев, одного из вождей национальной лиги, которая настояла на изгнании из Англии его соумышленников в притязании на королевский престол Англии. Герцог Вильгельм встретил саксонца с великими почестями. Он ему сообщил, что оба заложника свободны по личной их просьбе, но что, как любезный гость, он не должен особенно торопиться и прожить по крайней мере несколько дней, чтобы посмотреть города и полюбоваться празднествами страны.

Гарольд ездил из города в город, из замка в замок и вместе со своими юными спутниками принимал участие в рыцарских турнирах.

Герцог посвятил их в рыцари. Саксонские воины получили в подарок прекрасное оружие и лошадей. Затем Вильгельм предложил им сопровождать его в походе против жителей Бретани. Каждый новый нормандский герцог пытался сделать действительным мнимое право на верховную власть, уступленную Карлом Простоватым Ролло. Отсюда происходили постоянные войны между двумя государствами, отделенными друг от друга речкой Коэнон. Гарольд и его друзья, жаждавшие приобрести славу храбрецов среди нормандцев, совершили геройские подвиги, которые впоследствии дорого обошлись как им самим, так и их родине. Сын Годвина возбуждал удивление воинов своим высоким ростом, красивой фигурой и изяществом манер. Сильный и ловкий, он, при переправе через Коэнон, собственноручно спас нескольких воинов. Во все продолжение войны он и Вильгельм пользовались общей палаткой и общим столом. Возвращаясь, они ехали верхом бок о бок, развлекаясь дружеской беседой. В один прекрасный день герцог предался воспоминаниям о своей молодости и о своих отношениях с королем Эдуардом, сосланным тогда в Нормандию.

«Когда я и Эдуард, – рассказывал он саксонцу, – жили в одной стране и нередко даже под одной крышей, он обещал мне, что если он когда-либо сделается королем Англии, он сделает меня наследником своего трона. Гарольд, я желал бы, чтобы ты помог мне осуществить это обещание, и будь уверен, что, если, благодаря твоим стараниям, я достигну королевской власти, – о чем бы ты ни попросил меня, я на все дам тотчас же свое согласие!» Гарольд, хотя и был до крайности удивлен этим неожиданным доверием, не мог отделаться неясными словами согласия, и Вильгельм сказал ему: «Так как ты согласен служить мне, то надо, чтобы ты обещал мне укрепить замок Дувр, находящийся в твоем управлении. Велел вырыть в нем колодезь ключевой воды и предоставить его в мою власть. Затем тебе надо отдать мне свою сестру, чтобы я ее выдал замуж за одного из своих баронов, и чтобы ты сам женился на моей дочери Аделаиде; я желаю, чтобы, удаляясь, ты оставил мне в залог своего обещания одного из двух заложников, выдачи которых ты требуешь. Он останется под моим присмотром; я тебе возвращу его в Англии, когда явлюсь туда королем». При этих словах Гарольд почувствовал всю опасность своего положения, и которой, сам того не зная, он подверг двух своих юных родственников. Чтобы выйти из тягостного положения, он согласился на словах на все требования нормандца, и тот, кто дважды поднимал оружие для изгнания из своего отечества чужеземцев, обещал чужеземцу же предать главную крепость той же страны; он предоставил себе право нарушить впоследствии это постыдное условие, полагая, что ценой обмана ему удастся купить спасение и покой.

Вильгельм не настаивал более, но он не надолго оставил саксонца в покое. По приезде в замок Байе, Вильгельм созвал своих вассалов и собрал большой совет из знатных баронов Нормандии. Согласно преданиям, накануне дня, назначенного для собрания, Вильгельм повелел взять в городских и окрестных церквях все мощи.

Мощи угодников, вынутые из раки, и целые тела святых были сложены в большом чане, покрытом богатым покровом из золотой парчи, в зале Совета. Когда герцог уселся в своем кресле с обнаженным мечом в руке, увенчанный короной в форме кружка, украшенного металлическими цветами, и окруженный нормандскими властителями, среди которых находился и саксонец, – были принесены две небольшие раки с мощами и положены на золотой покров, закрывавший чан, наполненный мощами.

«Гарольд, – произнес тогда Вильгельм, – я пред этим знатным собранием требую, чтобы ты клятвой подтвердил данные мне обещания: помогать мне достигнуть королевской власти в Англии после смерти короля Эдуарда, жениться на моей дочери Аделаиде и прислать мне свою сестру, чтобы я выдал ее замуж за одного из своих придворных».

Англичанин, вторично захваченный врасплох и не смея отказаться от собственных слов, приблизился к двум ракам с мощами, простер над ними руку и поклялся, что будет выполнять свой договор с герцогом, лишь бы только он дожил до того, и Бог помог ему в этом.

«Да поможет ему Господь!» – повторило за ним все собрание.

Вильгельм тотчас же подал знак: золотой покров был поднят, и открылись мощи святых, над которыми сын Годвина произнес клятву, не подозревая об их присутствии. Говорят, при виде этого он задрожал и изменился в лице, пораженный тем, что поклялся самой страшной из клятв. Помолвка Гарольда с дочерью Вильгельма была объявлена перед тем же собранием, и молодая девушка, не принимавшая участия в этом обмане, сияя от счастья, подала руку отцовскому гостю, который всем нравился, и которого она полюбила. Несколько дней спустя, Гарольд отправился обратно, увозя с собой своего племянника, но покинув во власти нормандского герцога своего юного брата – Вульфнота. Вильгельм провожал его до самого моря и преподнес ему новые подарки, радуясь, что ему хитростью удалось вырвать у главного своего соперника страшную клятву.

Лишь только Гарольд по возвращении на родину явился к королю Эдуарду и рассказал ему, что произошло между ним и нормандским герцогом, король задумался и произнес: «Не предупреждал ли я тебя, что я знаю Вильгельма и что твое путешествие навлечет огромное несчастье и на тебя самого, и на весь наш народ? Да даст небо, чтобы эти несчастия не постигли нас при моей жизни!» Эти слова и эта печаль показывают, по-видимому, что, действительно, вследствие увлечения и неблагоразумия, Эдуард обещал некогда чужеземцу не принадлежавшую ему королевскую власть. Нельзя сказать, поддерживал ли он честолюбивые надежды своего двоюродного брата и после вступления на престол, но за неимением прямого словесного заявления, его явная дружба к герцогу Нормандскому служила подтверждением этого. Впечатление, произведенное по ту сторону пролива описанным выше происшествием, тревожным образом отвечало зловещим предвидениям короля Эдуарда. Здоровье короля Эдуарда, тщедушного от природы, сделавшегося притом чувствительным ко всему, что касалось участи его государства, ослабело. Он не мог скрыть от самого себя, что его любовь к чужеземцам была причиной опасности, угрожавшей Англии. Чтобы заглушить эти мысли, а, может быть, мучившие его угрызения совести, он всецело предался исполнению религиозных обрядов; стал делать большие пожертвования на церкви и монастыри и закончил начатое в его царствование восстановление храма святого Петра на западной окраине Лондона. По всей Англии было объявлено, что освящение нового здания, долженствовавшее произойти очень торжественно в присутствии короля, его семьи и знатных танов, назначено на 28 декабря 1065 года. Но заболевший Эдуард не мог в этот день выйти из своей комнаты. Церемония совершалась без него, и королева Эдит заменяла его там как государя и основателя.

Король Эдуард, серьезно заболевший, протянул, угасая, еще неделю и, наконец, скончался 5 января 1066 года. На смертном одре он постоянно говорил о своих мрачных предчувствиях; ему были ужасные видения, и в припадках меланхолии грозные сцены из Священного Писания приходили ему на ум. «Господь натянул свой лук, – бредил он. – Господь обнажил свой меч, он им размахивает, как воин, гнев свой он выразит в огне и мече». Эти слова внушали ужас танам, которые окружали в эту минуту постель короля.

Как ни ослабела мысль Эдуарда, у него, однако, стало еще силы и решительности объявить эрлам, которые просили у него совета относительно выбора ему наследника, что самым достойным царствовать является Гарольд. Произнеся имя Гарольда, король Эдуард показал себя выше предрассудков и даже выше честолюбивого желания удержать корону в своем роду, так как в Англии тогда находился маленький сын Эдмунда Железнобокого, родившийся в Венгрии, куда отец его бежал во время гонений на датчан. Этот молодой человек, по имени Эдгар, не отличался ни талантами, ни приобретенной славой и, так как он провел все свое детство в чужой стране, едва говорил по-английски. Один Гарольд казался способным противостать угрожавшим опасностям и отвергнуть нелепое обещание, данное им против воли; если бы умирающий король даже и не назначил его Совету к избранию, все-таки имя его единогласно должно было бы быть произнесено всеми.

ГЛАВА 3

В день похорон Эдуарда, среди всеобщего траура и под впечатлением критического положения страны, Гарольд был избран королем и посвящен архиепископом Стигандом.

Внук Вульфнота, достигнув верховной власти, показал себя с момента вступления на престол справедливым, мудрым, приветливым, преданным общественным интересам, и, по словам одного историка, чтобы защитить свою страну, он не щадил себя в трудах ни на суше, ни на море. Гарольду пришлось приложить не мало труда и забот, чтобы победить всеобщий упадок духа, проявлявшийся во всевозможных видах.

Появление кометы, видимой в Англии в течение почти целого месяца, производило на всех необычайное впечатление удивления и ужаса. Народ толпился на улицах и площадях городов и деревень и смотрел на небо. Один монах сочинил нечто вроде поэтического обращения к новой комете, в котором находились следующие слова: «Вот, наконец, снова явилась ты, которая заставишь плакать стольких матерей! Много лет видел я твое сияние, но теперь ты мне кажешься страшнее, так как ты возвещаешь мне разорение моей родины!»

Начало нового царствования было отмечено полнейшим возвращением к обычаям, отвергнутым в предшествующее царствование. В хартиях короля Гарольда древняя саксонская печать заменила висячие печати по нормандскому образцу. Гарольд, однако, не простирал своих реформ до того, чтобы лишить должностей и изгнать из страны нормандцев. Эти иностранцы продолжали пользоваться всеми правами граждан; но мало благодарные за такое великодушное управление они принялись заводить внутренние и внешние интриги в пользу нормандского герцога. По всей вероятности, они-то и отправили посольство, которое явилось сообщить Вильгельму о смерти Эдуарда и об избрании Гарольда.

В ту минуту, когда герцог узнал эту великую новость, он находился в своем парке, недалеко от Руана, с луком и новыми стрелами в руке, которые он опробовал. Он задумался, отдал лук одному из своих людей и, переправившись через Сену, возвратился в свой руанский замок; остановился в большой зале и стал ходить взад-вперед, то садясь, то снова вскакивая и не будучи в состоянии успокоиться.

Никто из слуг не смел к нему приблизиться; все держались в отдалении и молча переглядывались.

Все присутствующие окружили Фиц-Осборна, который вошел как раз в тот момент, чтобы узнать у Вильгельма причину великого волнения герцога.

«Я не знаю об этом ничего достоверного, – ответил Фиц-Осборн, – но вскоре мы узнаем об этом». Затем, приблизившись к Вильгельму, он сказал: «К чему вы скрываете от нас сообщенные вам новости? Что выиграете вы этим? В городе ходит общий слух, что английский король умер и Гарольд захватил королевскую власть, нарушив данную вам клятву».

«Это правда, – отвечал герцог. – Причина моего неудовольствия – смерть Эдуарда и вред, причиненный мне Гарольдом».

«Хорошо, вы не раздражайтесь легко поправимым обстоятельством; средств поправить смерть Эдуарда – нет, но поправить вред, причиненный Гарольдом – можно; право на вашей стороне, и кроме того у вас есть храбрые рыцари; принимайтесь за дело смело: дело, хорошо и быстро начатое, наполовину сделано».

Вскоре к королю Гарольду явился из Нормандии посланник и обратился к нему со следующими словами: «Нормандский герцог Вильгельм напоминает тебе клятву, которую ты дал ему над славными святыми реликвиями».

«Это правда, – ответил король, – что я дал ему клятву, но дал-то я ее по принуждению; я обещал то, что мне не принадлежало. И точно так же без согласия моего Совета не могу я жениться на чужеземке. Что же касается моей сестры, выдачи которой требует герцог, то она умерла в этом году».

Нормандский посланник передал этот ответ, и Вильгельм, желая до конца испробовать мирные средства, ответил новым посланием и сдержанными упреками. Гарольд снова ответил, что ничего не намерен исполнять и женился на саксонке, сестре эрлов двух больших областей – Мерсии и Нортумбрии – Эдвина и Моркара.

Таким образом, были произнесены последние слова разрыва; Вильгельм поклялся, что ранее конца года он с мечом в руке отправится взыскивать свой долг и сведет счеты, расправится со своим должником. Нормандский герцог разгласил то, что он считал со стороны саксонца несправедливостью и клятвопреступлением.

Сборный пункт кораблей и войск был назначен у устья реки Дивы, впадающей в океан между Сеной и Орной. В продолжение целого месяца дули ветры и задержали нормандские корабли в гавани. Наконец, южный ветер отнес их к устью реки Соммы. Там дурная погода возобновилась, и пришлось прождать несколько дней. Корабли стали на якорь, а войска расположились лагерем на берегу. Во время этой проволочки несколько судов погибло вместе с мореходами во время шторма; это породило сильное волнение среди утомленных продолжительной лагерной стоянкой войск.

«Великий безумец, – говорили воины, – великий безумец – тот человек, который стремится захватить чужую страну; Господь оскорбляется подобными стремлениями и показывает нам это, не посылая попутного ветра».

Вильгельм, несмотря на силу воли и обычное присутствие духа, был обуреваем беспокойством, которое с трудом скрывал. Часто видели, что он отправлялся в церковь Святого Валерия, долго молился там и каждый раз при выходе смотрел, каково направление ветра. Если казалось, что флюгер поворачивает к югу, герцог казался весел; но если ветер дул с севера или с запада, Вильгельм печалился.

Под влиянием ли искренней веры, или, может быть, для того, чтобы доставить некоторое развлечение расстроенным и пришедшим в уныние умам, он послал взять в церкви раку с мощами и велел их с большой торжественностью пронести через лагерь. Вся армия стала молиться, все до единого воины давали деньги, и на следующую ночь Господь совершил чудо, ветер изменился, и погода прояснилась.

На рассвете, это было 27 сентября, солнце, до тех пор омраченное тучами, появилось во всем своем блеске. Тотчас же лагерь был снят, все сборы к посадке на суда были сделаны с большим усердием и не меньшей поспешностью. И за несколько часов до захода солнца все корабли подняли паруса. Семьсот военных кораблей и более тысячи лодок и транспортных судов двинулись в открытое море при звуках труб и оглушительных кликах радости, вырвавшихся из 60000 глоток.

Корабль, на котором плыл герцог Вильгельм, шел во главе со знаменем, присланным папой, на верхушке мачты и крестом вместо флага. Паруса его были разнообразных цветов и на них виднелись нарисованные во многих местах три льва – знамя Нормандии; на носу была изваяна фигура трубящего ангела со знаменем в руке. Наконец, большие фонари, поднятые на марсы – необходимая предосторожность в ночном плавании по морю – должны были служить маяком для всех кораблей.

Это судно, более быстроходное, чем другие, шло впереди в течение дня и ночи и оставило всех далеко позади. Утром герцог велел матросу подняться на верхушку мачты и посмотреть, не идут ли остальные корабли. «Я не вижу ничего, кроме неба и моря», – сказал матрос, и тотчас же был брошен якорь. Вскоре матрос снова поднялся на мачту и сказал, что на этот раз заметил 4 корабля; на третий раз он вскричал: «Я вижу целый лес мачт и парусов».

По несчастной случайности, английские корабли, долгое время находившиеся у берегов Суссекса, возвратились обратно по недостатку съестных припасов, так что войска Вильгельма подошли беспрепятственно к Певенси, недалеко от Гастингса, 28 сентября 1066 года. Первыми высадились лучники, – они носили короткие одежды и брили волосы; затем высадились всадники в медных кольчугах и шлемах из шлифованного железа конической формы, вооруженные длинными и крепкими копьями и обоюдоострыми мечами.

Герцог сошел на берег последним; в ту минуту, когда он коснулся ногой песка, он оступился и упал лицом вниз. Поднялся шум; раздались голоса: «Да хранит нас Господь! Это плохой признак». Но Вильгельм, вскочив, сказал тотчас же: «Что с вами? Что вас так удивляет? Я обхватил эту землю руками и, клянусь величием Божьим, сколько ее ни есть, она наша».

Нормандцы направились к Гастингсу и недалеко от этого города расположились лагерем.

Англичане бежали из своих жилищ, прятали свое имущество и скот и толпами устремлялись к церквям, которые они считали наиболее надежными убежищами от врагов, таких же христиан, как и они сами. Но ослепленные жаждой добычи нормандцы обращали мало внимания на святость мест.

Гарольд находился в Лондоне, когда явился вестник с сообщением, что нормандский герцог высадился и водрузил свое знамя на англосаксонской территории.

Гарольд двинулся на юг, отдавая на ходу приказания всем эрлам вооружить дружины и привести их в Лондон. Западные войска явились немедленно; войска же с севера запоздали по причине большого расстояния; но тем не менее можно было полагать, что английский король в скором времени будет окружен всеми силами государства.

Один из тех нормандцев, в пользу которых нарушили некогда закон об изгнании, изданный против них, посоветовал герцогу Вильгельму остерегаться и сообщил, что через 4 дня у сына Годвина будет 100000 человек войска.

Слишком нетерпеливый Гарольд не прождал 4 дня; он не мог умерить своего желания сразиться в рукопашном бою с чужеземцами, особенно когда увидел произведенное опустошение. Надежда защитить своих соотечественников, а может быть, и желание попытать против нормандцев внезапную непредвиденную атаку побудили его двинуться по направлению к Гастингсу с силами вчетверо меньшими, чем у нормандского герцога. Но лагерь Вильгельма был охраняем от всяких случайностей, и его посты были разбросаны повсюду.

Предупрежденный в своем намерении захватить неприятеля врасплох, Гарольд был принужден умерить свой пыл и остановился на расстоянии семи миль от лагеря нормандцев. Люди Гарольда, говорящие по-французски, были отправлены им к войску герцога, чтобы рассмотреть его расположение и исчислить силы. По возвращении они рассказали, что в лагере Вильгельма одних священников больше, чем английских дружинников. Они приняли за священников всех нормандцев, которые брили бороды и коротко стригли волосы, тогда как англичане имели обыкновение отпускать себе волосы и бороды. Гарольд не мог удержаться от улыбки на этот рассказ. «Те, кого вы нашли в большом количестве вовсе не священники, а храбрые воины, которые нам скоро покажут, чего они стоят».

Многие саксонские военачальники советовали своему королю отступить к Лондону, опустошив весь край, чтобы заставить завоевателей голодать. «Что! – возразил Гарольд. – Чтобы я опустошил край, который принадлежит мне! Клянусь честью – это было бы изменой, и я должен лучше попытать счастья в сражении с имеющимися у меня воинами, испытать свою храбрость и правоту дела».

Герцог Нормандский, которого его совершенно противоположный характер побуждал не пренебрегать никакими средствами для достижения цели и выгоду ставить выше самолюбия, воспользовался неблагоприятным положением Гарольда, чтобы возобновить свои просьбы и требования.

Один монах, по имени Гуго Мегрот, явился предложить саксонскому королю от имени Вильгельма исполнить одно из трех требований: отказаться от королевской власти в пользу герцога Нормандского; подчиниться решению папы; или же, наконец, решить дело поединком. Гарольд резко ответил: «Я не намерен вовсе отказываться от своего титула или полагаться на решение папы и не приму никакого вызова».

Не смущаясь отказом, Вильгельм снова послал нормандского монаха и приказал ему: «Пойди, скажи Гарольду, что если он хочет поддерживать со мной прежний мир, я ему предоставлю всю страну, лежащую по ту сторону Эмбера, а брату его – Гурту – весь край, которым владел Годвин; если же он будет упорствовать, ты ему скажи перед его людьми, что он клятвопреступник и лжец, и что он вместе со всеми, кто его поддерживает, устами папы будут отлучены от церкви, и что у меня есть на это булла».

Монах произнес эти слова, и нормандская хроника сообщает, что при слове «отлучены» английские военачальники дрогнули. Тогда заговорил один из них: «Мы должны сражаться, какая бы опасность ни угрожала нам; так как речь идет не о том, чтобы избрать нового государя, как, если бы наш умер; речь идет о совершенно ином: герцог Нормандский раздал наши земли своим баронам, своим рыцарям, всем своим подданным, и большая часть их признали его сюзереном этих земель; каждый из них получит подарок, если герцог станет нашим королем; и сам он будет вынужден предать им наше имущество, наших жен и дочерей, так как все это им обещано заранее. Они явились сюда не для того только, чтобы разорить нас; но чтобы разорить также и наших потомков, чтобы отнять у нас страну наших предков; а что станем мы делать, куда направимся мы, когда у нас не будет более родины?» Англичане обещали, поклявшись единогласно, не заключать ни мира, ни перемирия, ни вступать в переговоры с завоевателем и или умереть, или прогнать нормандцев.

Час сражения казался близким; оба брата. Гарольда стали возле него; первый пытался было убедить его совсем даже не принимать участия в сражении, а отправиться в Лондон за новыми подкреплениями, пока друзья его будут сдерживать нормандцев.

«Гарольд, – говорили они, – ты не можешь отрицать, что, по принуждению ли, или добровольно, но ты дал Вильгельму клятву над мощами святых, зачем же подвергаться опасности в сражении с тем, кто вероломно поступил с тобой? Мы ни в чем не давали клятвы, и для нас война вполне законна, так как мы защищаем свою родину. Позволь же нам самим дать сражение и, если мы будем отступать, ты нам поможешь, если же мы умрем – отомстишь за нас».

На эти трогательные слова брата Гарольд ответил, что его долг воспрещает ему держаться в стороне в то время, как другие рискуют своей жизнью; слишком уверенный в своей храбрости и правоте он расположил свои войска в боевом порядке.

Отряды англосаксов занимали длинную цепь холмов, укрепленных частоколом из кольев и ивовым плетнем. В ночь на 13 октября Вильгельм велел объявить нормандцам, что на следующий день произойдет сражение.

Утром в нормандском лагере епископ из Байе отслужил литургию и благословил войска. Войско разделилось на три боевые колонны: первую составляли войска из графств Булонского и Понтийского и большая часть наемных дружинников; вторую составляли союзники из Бретани; Вильгельм лично командовал третьей колонной, в которой были нормандские рыцари. Герцог вскочил на испанского коня, которого ему привез один богатый нормандец из путешествия к могиле святого Иакова. В ту минуту, когда войска должны были тронуться, герцог, возвысив голос, обратился к ним со следующими словами: «Мои верные, честные друзья! Вы переправились через море из любви ко мне и подвергли себя смертельной опасности, за что я остаюсь перед вами в большом долгу. Знайте же, что мы будем сражаться за правое дело и что не ради одного только завоевания этого королевства явился я сюда из-за моря. Жители этой страны лживы и двуличны, клятвопреступники и изменники. Они совершили много жестокостей и измен по отношению к нормандцам, и сегодня вы им отомстите за это, если так будет угодно Богу. Думайте о том, чтобы храбро сражаться, и беспощадно всех убивайте, так как, если мы победим, все мы будем богаты. То, что выиграю я, выиграете и вы; если я захвачу землю, она будет ваша. Подумайте хорошенько, какую славу приобретете вы сегодня, если мы победим и, если вы будете побеждены, вы безвозвратно погибли, так как у вас нет никакого пути к отступлению. Пред собою вы найдете: с одной стороны – войска и незнакомую страну, с другой – море и опять-таки войска. Кто обратится в бегство, тот погиб, а кто храбро будет сражаться, будет спасен. Исполняйте, ради Бога, каждый свой долг, и мы победим».

Вскоре нормандцы были уже в виду саксонского лагеря, к северо-западу от Гастингса. Священники и монахи, сопровождавшие армию, отделились и поднялись на соседнюю возвышенность, чтобы молиться и следить за сражением. Один нормандец, по имени Тайлефер, выехал вперед и затянул песнь о Роланде. Во время пения он играл своим мечом, с силой бросал его в воздух и ловил правой рукой; нормандцы повторяли припевы этой песни или же кричали: «Господи! Помоги нам!»

Нормандцы приблизились к укреплениям англичан и стали пускать свои стрелы. Вооруженные копьями всадники приблизились к самым воротам укрепления и сделали попытку разбить их. Англосаксы, стоя вокруг своего знамени, воткнутого в землю, и образуя плотную и надежную стену, встретили осаждающих сильными ударами боевых топоров наотмашь, перерубая их копья и кольчуги. Нормандцам не удалось ни проникнуть внутрь укреплений, ни повырывать кольев ограды, и, утомленные бесполезной атакой, они отступили. Тогда герцог велел всем своим стрелкам снова двинуться вперед и приказал им пускать стрелы не прямо перед собой, а вверх, чтобы они падали через ограду вражеского лагеря. Много англичан было, благодаря такому маневру, ранено и преимущественно в лицо. У самого Гарольда стрела выколола глаз, но он продолжал командовать и сражаться.

Атака нормандцев возобновилась при криках: «Матерь Божья! Помоги, Боже! Помоги, Боже!» Но снова они были отброшены от ворот укрепления к большому, закрытому кустарником и травой оврагу, куда и их лошади, и сами они оступались, падали и погибали.

Наступила минута, когда ужас обуял войско, пришедшее из-за моря. Распространился слух, что герцог убит, – и при этом известии началось бегство. Вильгельм сам бросился навстречу бегущим, с угрозами преграждал им путь и нанося удары копьем. Затем, сняв свой шлем, он вскричал: «Вот я! Взгляните на меня; я еще жив и с Божьей помощью одержу победу». Всадники возвратились к укреплениям; но они все-таки не могли ни выломать ворот, ни сделать брешь. Тогда герцог приказал тысяче всадников двинуться вперед и тотчас же обратиться в бегство. Вид этого притворного бегства заставил саксонцев потерять хладнокровие, они бросились преследовать неприятеля с подвязанными к шее топорами. Но тут спрятанный в засаду отряд нормандцев вышел им навстречу, и захваченные врасплох англичане были атакованы ударами копий, мечей, защищаться от которых они не могли, так как руки у них были заняты большими топорами. Когда они оставили свои ряды, ограда укреплений была разрушена.

Под Вильгельмом была убита его лошадь; король Гарольд и оба его брата пали у своего знамени, которое было заменено знаменем, присланным из Рима. Остатки английского войска, лишившись своего короля и знамени, продолжали битву до наступления сумерек, так что сражающиеся обеих сторон узнавали друг друга только по языку. Воины Гарольда рассеялись, и многие из них поумирали по дорогам от ран и усталости. Нормандская конница без отдыха преследовала их, не давая пощады. Они провели ночь на поле битвы, а на следующий день, чуть свет, герцог Вильгельм выстроил свои войска и велел сделать перекличку. Многие из воинов, мертвые и умирающие, были распростерты рядом с побежденными. Счастливцы же, пережившие их, в качестве первой прибыли своей победы получили имущество мертвых неприятелей. Матери и жены тех, кто явился сражаться или умереть за своего короля, стали разыскивать своих близких.

Между тем мать Гарольда пробыла некоторое время на поле битвы, и никто не осмеливался просить выдачи его тела. Наконец вдова Годвина, по имени Гюда, отправила посольство к герцогу Вильгельму просить у него позволения воздать своему сыну последние почести. Она, говорят нормандские историки, предлагала золота по весу тела своего сына. Но герцог отказал и объявил, что человек, изменивший своему слову и вере, не может иметь другой могилы, как кучу камней на прибрежном песке. Он поручил одному из своих людей, по имени Вильгельм Малэ, устроить так, чтобы Гарольд был погребен как гнусный злодей. Но по неизвестной причине это приказание не было исполнено: тело последнего короля англосаксов было с почестями погребено в церкви Вальтгема, построенной самим Гарольдом. Говорят, что два монаха из Вальтгема добились для себя милости у смягчившегося победителя унести останки своего благодетеля. Все эти события рассказаны англосаксонскими хрониками.

Существует предание, будто иногда видны еще пятна крови на том месте, где происходила эта битва; говорили, что они показываются на возвышенностях к северо-западу от Гастингса, после того как дождь оросит землю.

Тотчас же после своей победы Вильгельм дал обет построить на этом месте монастырь во имя Святой Троицы и Святого Мартина. Этот обет не замедлил быть выполненным, и главный престол монастыря был воздвигнут на том самом месте, где было водружено, а затем повержено знамя короля Гарольда. Наружные стены были возведены вокруг холма, который храбрейшие англичане покрыли своими телами, и все окрестные земли, на которых происходили различные сцены сражения, стали собственностью этого монастыря, который называют по-нормандски «Battle-Abgey»*[Монастырь сражения.].

Монахи большого монастыря мамертинцев вблизи Тура тотчас основали здесь свое местопребывание и стали молиться за души тех, кто погиб в этот день. Говорят, что когда заложены были первые камни здания, архитекторы открыли, что там без сомнения будет ощущаться недостаток в воде; они отправились сообщить Вильгельму эту неприятную новость.

«Работайте, работайте только, – возразил им шутливым тоном завоеватель; – если Бог продлит мне жизнь, у монахов монастыря вина будет более, чем чистой воды в любом лучшем христианском монастыре».

ГЛАВА 4

В то время, как войска короля англосаксов и Вильгельма Завоевателя стояли друг против друга наготове к бою, несколько новых кораблей из Нормандии переплыло пролив, чтобы присоединиться к флоту, который стоял на якоре у Гастингса. Корабли эти по ошибке пристали на несколько миль севернее, в местности, носившей тогда название Рюмени, а теперь Ромни. Жители этой страны встретили нормандцев враждебно: завязалась битва, в которой чужеземцы были разбиты. Вильгельм узнал об их поражении несколько дней спустя после одержанной им победы и решил утвердить свое владычество на юго-восточном побережье. Вместо того чтобы подвигаться к Лондону, он возвратился к Гастингсу и пробыл здесь несколько времени, чтобы испытать, не побудит ли его личное присутствие население окрестных областей к добровольному подчинению. Но так как никто не являлся просить мира, то завоеватель снова двинулся в путь с остатками своей армии.

Он двинулся вдоль берега моря, с юга на север; жителям Ромни отомстил за поражение своих воинов полным разграблением города. Отсюда он направился к Дувру, – самой сильной крепости страны, которой он пытался некогда овладеть, не подвергаясь ни малейшей опасности и совсем без битвы, с помощью клятвы, которую он выманил хитростью у Гарольда. Крепость Дувр, недавно оконченная, в надежде на лучшее, Гарольдом, была расположена на омываемом морем утесе; утес этот и от природы крутой отесали еще, хоть и с большим трудом, со всех сторон, чтобы сделать его гладким, как стена. Нормандцам не пришлось осаждать ее: приближение победителя при Гастингсе со всей армией навело такой страх на охранявших ее, что они завели разговоры о капитуляции. Но в то время, когда у одних из ворот происходили переговоры, оруженосцы нормандской армии ворвались в город и подожгли его; много домов было разрушено, а жители получили приказание очистить те, которые еще оставались в целости.

Вильгельм провел в Дувре восемь дней, чтобы возвести в нем новые оборонительные укрепления; затем направился к столице. Нормандская армия шла вперед по великой римской дороге, не встречая на пути никаких преград.

Стиганд, друг Годвина и Гарольда, единственный оставшийся в живых из числа тех, кто играл выдающуюся политическую роль в последнем кризисе англосаксонской нации, находился тогда не в провинции, где сложили оружие, а в Лондоне, где никто и не думал еще сдаваться. Жители этого большого города решили вторично дать битву, которая, будучи хорошо подготовлена, должна была быть счастливее первой. Но являлась нужда в высшем воине, в руках которого сосредоточились бы все силы и воля, а между тем национальное собрание, Совет которого должен был избрать такого графа, медлило со своим решением.

Движимый патриотическим чувством великий Совет остановил свой выбор на Эдгаре Эмелинге, племяннике короля Эдуарда. Он был провозглашен королем после долгих колебаний, в течение который драгоценное время было потрачено на бесполезные споры. Его вступление на престол не способствовало нисколько соединению разъединенных сил. Эдвин и Моркар, обещавшие стать во главе собравшихся в Лондоне войск, нарушили это обещание и удалились в свои северные графства, уводя с собой и воинов из своих провинций, на которых они имели неограниченное влияние. Они безрассудно надеялись защитить свои графства, отделившись от остальной Англии.

Узнав, что Лондон намерен защищаться, Вильгельм, вместо того, чтобы приблизиться к нему и осадить его, направился к западу и перешел через Валлингфордский брод Темзу. В этом месте он устроил укрепленный лагерь и оставил часть войск, чтобы они перехватывали вспомогательные отряды, которые могли явиться из западных провинций. Затем, направившись к северо-востоку, он сам расположился лагерем в провинции Гёрфорд, чтобы прервать всякое сношение между Лондоном и северным краем, а также чтобы предупредить возвращение Альвгаровых сыновей, в случае бы они раскаялись в своем бездействии.

Благодаря такому маневру, столица оказалась окруженной; многочисленные отряды нормандцев опустошали окрестности и останавливали подвоз съестных припасов, не давая однако решительного сражения.

Неоднократно жители Лондона вступали с нормандцами в рукопашные схватки, но мало помалу утомились и были побеждены не столько силами врагов, как страхом перед голодом. В городе существовали две власти, согласие которых было необходимо, а именно – двор короля и шталлер Витана. Этот пост, вместе и гражданский, и военный, был поручен человеку, который занимал его в предпоследнее царствование; это был старый воин, по имени Ансгар, у которого вследствие трудов и ран паралич разбил ноги и который приказывал носить себя на носилках всюду, куда призывал его долг. Вильгельм встречал его при дворе короля Эдуарда в 1051 году; он полагал возможным привлечь его на свою сторону и приказал передать ему свои предложения и обещания; обещал же он, в случае успеха, ни более, ни менее, как должность королевского наместника. Нельзя сказать, поддался ли Ансгар этим обещаниям, – он принял их с осторожностью и, храня их в абсолютной тайне, избрал способ, который должен был избавить его от опасности.

По собственному побуждению, а может быть, и с согласия королевских советников, он собрал горожан и сказал: «Ресурсы наши истощаются, городу грозит нападение и ниоткуда не является помощь. Но ведь когда силы исчерпаны, когда с одной храбростью ничего не поделаешь, остается еще ловкость и хитрость, и я советую вам прибегнуть к ним. Неприятель не знает еще всех наших страданий, воспользуется этим и, если только вы верите мне, то пошлите к нему со словами мира человека, который сумел бы его обмануть и притворился бы, что несет ему от вас покорность и в знак мира подал бы, если бы этого потребовали, руку».

Совет этот понравился танам, как исходящий из уст искусного политика и человека, испытанного битвами. Они, как кажется, льстили себя надеждой добиться прекращения враждебных действий и затянуть переговоры, пока не явится помощь; но дело приняло совершенно иной оборот. Посол, отправленный для того, чтобы пустить в ход хитрость в отношении герцога Вильгельма, возвратился из его лагеря обманутый, осыпанный подарками и преданный его делу. Когда он явился перед Витаном, чтобы дать отчет, его сопровождала толпа. Его необычайно смелая речь представляла собой похвалу явившемуся с оружием в руках искателю престола. Эти слова, так противоречившие распространившимся тогда слухам о непоколебимой твердости победителя в битве при Гастингсе, не только не вызвали криков об измене, но приняты были толпой и Витаном.

Двор юного короля Эдуарда был неспособен обуздать горожан и заставить их пойти на отчаянное сопротивление. Это правительство, возродившееся среди беспорядка и нуждавшееся, несмотря на свою популярность, в самых обычных средствах, вынуждено было объявить прекращение своего существования.

Сам король в сопровождении архиепископов Стиганда и Эльдреда и нескольких танов отправились в Беркамстедтский лагерь изъявить покорность. Они дали герцогу Нормандскому заложников и поклялись в верности; со своей стороны, герцог обещал им под честным словом быть для них хорошим господином.

Затем он направился к Лондону и, вопреки своим обещаниям, позволил все опустошать на пути.

На пути из Беркамсэдта в Лондон находился богатый монастырь, называвшийся «аббатство святого Албания», выстроенный подле развалин древнеримской городской общины. Вильгельм с удивлением заметил большие засеки, устроенные для того, чтобы преградить путь, или, по крайней мере, сделать его более затруднительным. Он велел явиться аббату монастыря святого Албания, Фридриху, одному из любимцев короля Гарольда.

«Зачем велел ты срубить столько дерева?»

«Я исполнил свой долг, – ответил саксонец-монах, – и если бы все действовали по моему приказанию так, как это и могло, и должно бы быть, ты, может быть, не зашел бы так далеко в глубь нашей страны».

Вильгельм не отправился в самый Лондон; остановившись на расстоянии нескольких миль, он отправил многочисленный отряд воинов и поручил им построить в центре города для резиденции небольшую крепость. Пока торопились с этими работами, военный совет нормандцев в лагере под Лондоном обсуждал средства поскорей окончить завоевание, начатое с таким успехом.

Хотя захват королевской власти и был главной целью похода Вильгельма, но, по-видимому, веские причины побуждали его не выказывать, что его так привлекал английский престол.

Вильгельм говорил, что он явился в Англию не ради личных выгод, но ради интересов своей нации. Большинство нормандцев склонно было верить его совестливости и отговоркам.

Но вскоре все единогласно решили, что прежде, чем продолжать завоевание, герцог должен быть коронован.

Изъявление покорности юным Эдуардом, английскими танами и горожанами Лондона было принято Вильгельмом как подтверждение признания его права на королевскую власть. Теперь он должен был получить священное помазание, и он полагал, что эта важная церемония привлечет умы народа и поможет ему успокоить всех.

Согласно древнему обычаю, помазание нового короля должно было быть совершено в Лондоне. Местом, назначенным для церемонии коронования, была королевская церковь святого Петра, которую и тогда и теперь называют Вестминстерским аббатством. Вильгельм вышел из своего лагеря и отправился между двух рядов воинов в монастырь, где его ожидали таны и прелаты-саксонцы, опечаленные и сконфуженные тем, что им предстояло совершить.

Все подъезды к церкви, все площади и улицы были переполнены вооруженными всадниками, которые получили приказание вступать в бой при малейших признаках мятежа или измены.

Нормандские графы, бароны, епископы и аббаты находились уже в храме, куда они вошли вместе с герцогом.

Когда началась церемония, епископ Жоффруа, поднявшись на кафедру, спросил на французском языке, все ли согласны, чтобы их повелитель принял титул английского короля, и в то же время, архиепископ Йоркский спросил англичан на английском языке, желают ли они себе в короли герцога Нормандского. Тогда раздались в церкви такие шумные восклицания, что их услышали за дверьми всадники, наполнявшие окрестные улицы. Они приняли этот неясный шум за шум тревоги и в первоначальном замешательстве подожгли дома. Многие устремились в храм, и при виде их обнаженных мечей и отблеска пожара все присутствующие – мужчины и женщины, нормандцы и саксонцы – бросились бежать, куда глаза глядят, а иные, как и в Дувре, пользуясь беспорядком, предались грабежу.

Церемония была прервана этим волнением, и в церкви оканчивать ее с возможной поспешностью остались только герцог, архиепископ Эльдред, епископы и несколько священников обеих наций.

На граждан Лондона наложили непомерную дань, и эти денежные поборы, которые саксонские хроники признают жестокими, были сделаны с богатых англичан под видом добровольного дара по случаю вступления на престол нового короля. Сам Вильгельм, кажется, не думал, что благословение архиепископа Эльдреда и несколько восклицаний сделали его королем Англии в полном смысле этого слова, и он занял это место с видом недоверия и враждебности. Он не осмелился ни водвориться в Лондоне, ни поселиться в своем замке с зубчатыми стенами, который ему поспешно выстроили.

В ожидании окончания стройки, Вильгельм поселился в соседней деревне.

В один из дней, которые новый король проводил в семи милях от Лондона в Баркинге, оба саксонских тана, роковое отступление которых повело за собой сдачу столицы, приведенные в ужас могуществом завоевателя, явились с севера просить у него милости и дать ему клятву в верности.

Но подчинение Эдвина и Моркара вовсе не влекло за собой покорения областей, которыми они управляли, и нормандская армия осталась в окрестностях Лондона. Главным образом она была занята в то время разделом богатств завоеванного края.

Огромная прибыль этого всеобщего грабежа послужила платой нормандцам. Их повелитель, новый король Англии, удержал свою долю из движимого имущества сокровища прежних королей, золотую и серебряную церковную утварь и наиболее ценные предметы, найденные в домах знати и торговых лавках.

Вильгельм послал папе Александру II вместе с частью этих богатств вышитое знамя Гарольда в качестве трофея победы, которой страстно желали в Риме. Все церкви за морем, в которых возносились мольбы и обеты за успех похода, получили в виде награды золотые сосуды, кресты, осыпанные драгоценными каменьями, украшения большой ценности и невероятные суммы денег. Нормандия, ее соборы, монастыри и церкви пользовались правом на лучшую часть в этом благочестивом распределении добычи завоевания.

Графы и бароны получили огромные поместья, замки, села и целые города, рыцари и простые вассалы получили уделы сообразно со своим достоинством. Некоторые получили плату деньгами; другие заранее выговорили, чтоб им даны были в жены саксонки, и Вильгельм, как сообщает нормандская хроника, позволил им жениться на знатных дамах, наследницах огромных богатств, мужья которых погибли в битве. Один только из последовавших за завоевателем не хотел ничего взять из имущества побежденных. Это был знатный нормандец, по имени Губерт сын Ричарда: он заявил, что сопровождал своего повелителя в Англию, чтобы исполнить долг вассала, но что чужое имущество его не прельщает; что он вернется на родину и удовлетворится скромным наследством, которым он там владел по закону.

Пространства, которыми Вильгельм обладал на основании своего королевского титула, в короткое время были усеяны цитаделями и крепкими замками. Все местные жители были обезоружены и принуждены дать клятву в повиновении и верности новому верховному повелителю. Клятву они дали, но в глубине души не считали завоевателя законным королем; и, на их взгляд настоящим королем Англии был еще, хотя низверженный и плененный, юный Эдгар.

Монахи монастыря Питерсборо доказали это. Потеряв своего аббата Леофрика, смертельно раненого под Гастингсом, они избрали ему в преемники главу капитула, по имени Брандт; и так как по уставу избрание должно было быть утверждено повелителем страны, они отправили Брандта к Эдгару. Поступили они так, по словам хроники монастыря, потому что население страны полагало, что Эдгар будет королем.

Когда известие об этом достигло ушей короля Вильгельма, гнев его дошел до крайней степени; он хотел было жестоко наказать нанесших ему такое оскорбление, но потом простил монахов, получив 40 марок золотом.

Тем не менее перемирие между королем-завоевателем и монастырем Питерсборо было непродолжительно.

Наконец, король-нормандец водворился в лондонском замке Тауэр. Эта небольшая крепость, построенная на одном из углов городской стены, с восточной стороны, недалеко от Темзы, получила тогда название Паллатинского замка, название, образовавшееся из древнего римского титула, который Вильгельм носил в Нормандии, присоединяя к нему слова «герцог» или «граф». Две другие крепости, выстроенные на западе, и охрана которых была доверена нормандцам Бейнарду и Жильберту из Монтфише, были названы, каждая по имени своего начальника.

Знамя с тремя львами развевалось на главной замковой башне Вильгельма, а над двумя другими – знамена Бейнарда и Монтфише.

ГЛАВА 5

Прежде чем отправиться завоевывать северные и западные провинции, Вильгельм по трудно объяснимым причинам пожелал переплыть обратно море и посетить свою родную страну.

Незадолго до того как направиться в Нормандию, он возложил исполнение своих королевских обязанностей на своего брата – Одо, епископа Байе, и на Вильгельма сына Осборна. К этим двум вице-королям были присоединены некоторые другие знатные вельможи как помощники и советники.

Новый король отправился в Певенси, чтобы сесть на корабль в том самом месте, куда пристал он 6 месяцев назад; там его ожидало много кораблей, разукрашенных в знак радости и триумфа флагами.

Большое число англичан по его приказанию явилось сюда, чтобы отправиться с ним через пролив. Среди них можно было заметить короля Эдгара, архиепископа Стиганда, Эдвина и Моркара. Эти люди, как и многие другие, которых герцог увозил с собой, должны были служить ему заложниками и гарантией спокойствия среди англичан.

В гавани, где впервые он ступил ногой на английскую землю, Вильгельм оделил всевозможными подарками тех из своих воинов, которые переплывали обратно море, чтобы никто по возвращении не мог сказать, что завоевание не принесло ему выгоды.

Все население городов и деревень от моря и до Руана высыпало ему навстречу и приветствовало радостными кликами. И монастыри, и белое духовенство соперничали в усилиях и усердии, приветствуя победителя англичан, и ни монахи, ни священники не остались без наград.

Англия славилась тогда своим вышивками золотом и серебром и предметами роскоши; сверх того сильно уже развившееся мореплавание доставляло в Англию много редких и драгоценных, неизвестных еще в Галлии, вещей.

Один родственник французского короля, по имени Рауль, явился с многочисленной свитой ко двору Вильгельма во время Пасхи. Французы, не менее нормандцев, рассматривали чеканенную золотую и серебряную посуду, а также саксонские кубки для питья, сделанные из больших буйволовых рогов, оправленные в металл. Они поражались красотой и длиной волос молодых англичан, заложников короля-нормандца.

* * *

В это время в Англии епископ Одо и сын Осборна, возгордившись своим новым могуществом, пренебрегали жалобами угнетенных и отказывали им совершенно в справедливости. Если их воины грабили дома или похищали жен англичан, они их поддерживали и обрушивались на несчастных, которые, выведенные из терпения несправедливостью, осмеливались громко жаловаться на это.

Чрезмерность страданий заставила жителей восточной части попытаться избавиться от ига нормандцев с помощью чужеземцев.

Булонский граф Евстафий, который однажды, в царствование Эдуарда, был уже причиной большой сумятицы в Англии, находился тогда в ссоре с королем Вильгельмом за то, что тот держал его сына в плену. Ненависть к королю-нормандцу сблизила англичан с этим человеком, который еще недавно был их злейшим врагом.

Жители Кента отправили к Евстафию посольство и обещали ему помочь овладеть Дувром, если только он захочет оказать им помощь против нормандцев. Булонский граф изъявил на это согласие, снарядил много кораблей, распустил паруса и причалил под покровом темной ночи недалеко от Дувра. Все саксонцы страны взялись за оружие; Одо из Байе и Гуго из Монтфора переправились с частью своих воинов на ту сторону Темзу. Если бы осада затянулась хоть на два дня, жители соседних областей в огромном количестве присоединились бы к осаждающим; но Евстафий со своими воинами сделал попытку взять Дувр, и, получив неожиданный отпор, они пали духом. Ложный слух о приближении Одо, который, как говорили, возвращался с войском, поверг их в панический ужас.

Булонский граф велел трубить к отступлению; его солдаты в беспорядке устремились к своим кораблям, и нормандцы, видя, что они обратились в бегство, сделали вылазку и стали их преследовать. Многие попадали с крутых утесов, на которых расположен Дувр, сам же граф обязан был своим спасением только быстроте своего коня.

Таков был исход первой попытки в Англии сбросить господство нормандского короля; Евстафий Булонский несколько времени спустя помирился с королем Вильгельмом и, забыв своих бывших союзников, добился почестей и богатств, какие только мог ему доставить их враг.

* * *

В областях, окаймляющих длинный залив, куда впадает Северн, и к северу, в местностях, соседних с горами, не было еще в это время ни военных постов, устроенных нормандцами, ни крепких замков, построенных ими. Завоевание, если можно так выразиться, не коснулось их совершенно, его законы не имели здесь никакой силы; король не был вовсе признаваем, точно так же, как и в северной части Англии, от Бостонского залива и до реки Твид.

* * *

Известие об этом волнении достигло ушей Вильгельма и заставило его ускорить возвращение в Англию. Холодной декабрьской ночью он сел на корабль в порту Дьепп; по приезде он назначил в укреплениях Суссекса новых правителей, набранных им в Нормандии из лиц, которым он наиболее доверял. В Лондоне же он застал волнение и решил утихомирить его хитростью.

Он очень торжественно отпраздновал в Лондоне праздник Рождества Христова и, собрав вокруг себя большое число саксонских танов и епископов, осыпал их притворными ласками. Он старался показать себя очень приветливым, награждал первого встречного поцелуем; если у него чего-либо просили, он изъявлял согласие, давали ему советы – слушал; все были одурачены его коварными поступками.

Приобретя таким образом доверие целой партии отдельных лиц, Вильгельм обратился к народу. Была обнародована от его имени прокламация к жителям Лондона, которую во всеуслышание читали по церквям и площадям. Говорил он в ней следующее: «Узнайте все мою волю: я желаю, чтобы вы пользовались своими национальными законами, как в царствование короля Эдуарда; чтобы каждый сын наследовал своему отцу после его смерти, и чтобы никто из моих людей не причинял вам вреда».

Благодаря этому обещанию, как лживо оно ни было, волнение в Лондоне улеглось; к тем, кто менее расположен был подвергаться серьезному риску сопротивления властям, возвратилось спокойствие.

Сразу избавленные от трех бичей, принесенных в Англию с завоеванием, – насилия, чужеземных законов и лишения собственности, – жители Лондона утрачивали причину своих страданий. Сколько времени пользовались они уступками со стороны завоевателя – неизвестно, но в ту минуту они дали ему возможность безнаказанно удалиться из Лондона с отборными войсками для покорения свободных еще областей.

Король-нормандец направился сначала к юго-западу и, перейдя возвышенности, отделяющие провинции Дорсет и Девен, направился к Экзете. В этот город после битвы при Гастингсе спаслась бегством мать Гарольда; сюда она собрала остатки своих богатств, которые и пожертвовала на общенародное дело, ради которого пожертвовал своей жизнью ее сын. Население Экзете было многочисленно и одушевлено патриотизмом. Они укрепляли свои замки, башни и стены, велели собираться со всех окрестных областей войскам и нанимали за деньги находившихся в их гаванях чужеземных моряков. Они отправляли также посольства к жителям других городов, приглашая их присоединиться к ним и готовиться изо всех сил к борьбе с королем-чужеземцем, с которым до того времени не имели никаких дел.

Приближение войск Вильгельма было еще задолго возвещено жителям Экзете известием о производимых ими опустошениях, так как все местности, по которым они проходили, были совершенно разорены.

Нормандцы остановились на расстоянии четырех миль, и отсюда Вильгельм послал гражданам приказание сдаться и присягнуть ему в верности.

«Никогда не дадим мы клятвы в верности, – возразили они, – тому, кто выдает себя за короля, и никогда не примем его; впрочем, если он хочет получить в качестве дани подати, которые мы платим нашим королям, мы согласны платить ему ее».

«Я желаю иметь подданных, – ответил Вильгельм, – и вовсе не имею обыкновения принимать их на таких условиях».

Но таны Экзете, неизвестно по каким причинам, не ожидая нападения, явились к королю, чтобы предложить ему заложников и просить мира. Но лишь только они возвратились, граждане, бывшие далеко от того, чтобы исполнить заключенное только что условие, заперли городские ворота и снова стали готовиться к бою.

Вильгельм осадил город и, приказав поставить в виду городских стен одного из полученных им заложников, велел выколоть ему глаза.

Осада продолжалась 18 дней; значительная часть нормандской армии погибла; свежие подкрепления явились к завоевателю, но упорство граждан казалось непреодолимым. Они, может быть, и утомили бы Вильгельма, если бы таны вторично не предали их.

Таны отправились в лагерь короля со знаками покорности, с духовенством в полном облачении и священными книгами.

* * *

Обширные северные провинции представляли еще убежище для отступления и поле битвы для друзей Гарольда. Сюда устремились те, у кого не было ни земли, ни семьи, братья которых погибли, дочери были похищены, наконец, те, которые предпочитали вести суровую жизнь, чем испытать незнакомое их предкам рабство.

Эдвин и Моркар тоже бежали в северный край. Их соотечественники любили их безгранично. Много народу восстало вместе с ними; священники и монахи постоянно возносили за них молитвы.

Лишь только они явились в Мерсию и Нортумбрию, тотчас же обнаружились в этих двух областях верные признаки патриотического движения, от Оксфорда и до берегов реки Твид. Ни один нормандец не переходил еще Эмбера, и только незначительное число их проникло в сердце Мерсии. С северо-запада эта страна совершенно свободно сливалась с валлийским графством, которое, забыв древнюю вражду с саксами, вступило с ними в союз против новых завоевателей. Распространился слух, что английские и валлийские военачальники держали в горах большой совет, что они единодушно решили освободить свой остров от господства нормандцев. Великий лагерь независимости должен был образоваться по ту сторону Эмбера; главным оплотом этого движения был город Йорк, а самым последним укреплением – озера и болота севера. Многие дали клятву не спать под крышей, пока не наступит день освобождения; спали они под открытым небом, и нормандцы прозвали их дикарями.

Известие о заключении союза между саксами и шотландским королем и о враждебных сборищах на севере Англии побудило Вильгельма, не ожидая нападения, быстро начать наступательные действия.

Первым военным предприятием этой новой экспедиции была осада города Оксфорда. Граждане сопротивлялись королю-чужеземцу и стали даже осыпать его с высоты своих стен оскорблениями. Но часть городской стены, подкопанная нормандцами, обрушилась; те ворвались через эту брешь и отомстили горожанам убийствами и пожарами. Из 720 домов более 400 было разрушено. После этого был взят город Варвик, затем Лечестер, который был разрушен почти до основания, наконец Дерби, где была разрушена одна треть домов. После осады и взятия Ноттингема в нем была выстроена крепкая цитадель, и охрана ее доверена была нормандцу Вильгельму Певерелю. Он устроил себе жилище в области Дерби, на отвесной скале, на верхушке которой его замок казался висящим в воздухе, как гнездо хищной птицы.

Из Ноттингема нормандские войска двинулись на восток к Йорку. В том месте, где сближаются реки, слияние которых образует большую реку Эмбер, они встретились с соединенными силами англосаксов и валлийцев. Там, как и в битве под Гастингсом, благодаря превосходству в числе и вооружении, они шаг за шагом погнали врага с тщетно защищаемых ими позиций. Большое число англичан и валлийцев погибло; остальная часть бежала к Йорку; но преследовавшие их нормандцы одновременно с ними явились под стены города, и здесь докончено было поражение англичан.

Пораженные ужасом при виде такого несчастия и услышав о присутствии короля, жители Йорка открыли ему ворота и преподнесли ключи города вместе с заложниками.

Остатки национальной армии или, по выражению победителей, шайка мятежников и разбойников, спустилась на кораблях к Шотландии и соседним с ней английским областям. Здесь был сборный пункт побежденных под Йорком.

Победители выстроили в центре Йорка крепкую цитадель, которая, таким образом, стала оплотом завоевания на севере. Башни ее держали в страхе Нортумбрию.

В этом вновь построенном городе во главе населения, которому предстояло теперь испытать управление чужеземца, стоял человек, который, казалось, один из всех должен был бы быть избавлен от притеснений и оскорблений, сопутствующих завоеванию. Это был архиепископ Йоркский Эльдред, который после оказанного им содействия в избрании королем Эдгара и подчинения вместе с ним совершил миропомазание короля Вильгельма и сохранял с того времени ему ненарушимую верность. Среди епископов Англии он был вождем партии покорности и мира, и сдача Йорка без кровопролития была, по меньшей мере, плодом его влияния. Эльдред льстил себя надеждой, что со временем уважение к духовенству поведет за собой успокоение страны, смягчение участи народа, и эта мысль укрепляла его.

Но личный опыт рассеял его иллюзии и пояснил, что такое завоевание и чем все более и более должно было оно сделаться для всех саксонцев, как духовенства, так и светских лиц.

В один из больших годовых праздников, во время которого каждый епископ, по существовавшему в Англии обычаю, давал большой обед, случилось так, что архиепископ Эльдред велел привезти из соседних с городом своих владений обоз съестных припасов для собственной надобности. Его слуги двигались по дороге к Йорку с лошадьми и нагруженными припасами телегами. У городских ворот они встретили графа, нормандца, в сопровождении целой толпы вооруженных людей.

«Кто вы такие, – спросил их граф, – и кому везете вы эти съестные припасы?»

«Мы слуги архиепископа, – отвечали те, – и эти припасы – для домашней надобности».

Не смущаясь ни именем архиепископа, ни протестом его слуг, граф приказал сопровождавшим его людям забрать все в дорожные повозки Йоркского замка и сложить хлеб и другие съестные припасы в нормандские склады. Услыхав об этом, архиепископ Эльдред поспешно отправил депутацию из причетчиков своей церкви и горожан просить возвратить ему то, что ему принадлежало; но граф высокомерно возразил, что не возвратит ничего.

Вне себя и под влиянием угрызений совести, архиепископ возложил на короля, которого он собственноручно короновал, ответственность за эти несправедливости и в душе нарушил заключенный с ним договор. Он тотчас же уехал из Йорка разыскивать завоевателя и явился к нему в полном архиепископском облачении.

Вильгельм при виде его поднялся, чтобы по обычаю того времени обменяться с ним приветственным поцелуем; но прелат-саксонец не приблизился к нему и сказал: «Слушай, король Вильгельм! Ты чужеземец, но так как Господь хотел наказать нас за надменность, ты с Его помощью, хотя и ценой большого количества крови, завладел королевской властью в Англии; тогда я совершил над тобой миропомазание и, благословив тебя, возложил на твою голову корону. Но сегодня я, по заслугам твоим, называю тебя гонителем церкви и Бога, угнетателем его служителей и нарушителем данных мне с клятвами перед престолом святого Петра обещаний».

Неустрашимый Вильгельм, как и все люди его века, был доступен внезапному страху. Его смутило подобное зрелище, эта сцена и непонятные для него слова и, бросившись в ноги архиепископу, он просил объяснить, чем мог он заслужить подобный приговор.

В то же время окружавшие его нормандские повелители, движимые совершенно иным чувством, обратились к архиепископу со словами гнева, грозя ему смертью или изгнанием за оскорбление, нанесенное им Вильгельму, и приказывали ему немедля поднять стоящего перед ним на коленях короля. Но Эльдред, черпая силу в уязвленной гордости и достоинстве сана, спокойно перенес брань и угрозы: «Оставьте его, дайте ему смириться; ведь не предо мною он повергся ниц, но пред апостолом Петром, могущество которого сознает!» Затем, положив конец этой тягостной сцене, он взял за руку короля, который узнав причину его неожиданного появления, обещал возвратить то, что у него отняли.

Архиепископ Эльдред пустился в обратный путь в свой город, везя с собой письма, содержавшие королевский приказ и строгий выговор графу, который позволил себе враждебные действия. Он получил удовлетворение и был доволен настоящим, но он уже не верил в будущее. Он видел, что его надежда на мир после завоевания не более, как мечта: с одной стороны его соотечественники, чувствовавшие омерзение к чужеземному игу, будут только выдерживать непродолжительные перемирия, с другой – сознание собственной силы и кичливость победой достигли у победителей такой степени, что сам король не в состоянии был бы сдержать их.

Под влиянием тяжкой печали, в которой раскаяние в том, что ему представлялось, соединялось с отчаянием, он сильно заболел. Год спустя, когда саксонцы приблизились, желая взять город, горесть Эльдреда и томление удвоились; он стал просить Бога смилостивиться над ним и не дать ему увидеть разрушения его храма и родного края, и, как и просил того, скончался.

Война еще продолжалась по окраинам Англии.

Один из сыновей Гарольда, Годвин, явился из Ирландии, ведя с собой на помощь англичанам несколько кораблей и небольшую дружину. Он осадил Бристоль; но не будучи в состоянии одолеть его, посадил свои войска обратно на суда, поплыл вдоль юго-западного берега и высадился в провинции Сомерсет. При его приближении все жители страны поднялись против нормандцев, и восстание распространилось на провинции Девен и Дерсет.

Союз бретонцев с их соседями-саксонцами возобновился, и они вместе атаковали расположенные в этих провинциях отряды войск. На помощь нормандцам были посланы союзные английские отряды. Предводительствовал им Эднот, старый воин Гарольда, от которого Вильгельм хотел избавиться, так как это была его тактика – столкнуть одних саксонцев с другими, и при этом он испытывал большое облегчение, на чьей бы стороне ни была победа. Эднот погиб вместе со многими соотечественниками; восстание не прекращалось, и сын Гарольда, хотя на его стороне была победа, возвратился обратно в Ирландию, чтобы захватить там старшего из своих двух братьев и привести оттуда свежие войска.

Годвин и Эдмунд, плывя вместе и огибая длинный нос, вошли на этот раз в устье реки Тэви, к югу от провинции Девен. Они безрассудно углубились в местность, где нормандцы сосредоточили все свои силы, чтобы положить конец восстанию на западе.

Два полководца, из которых один был сын Одо – Бриэн, граф или герцог Бретанский, неожиданно напали на них и избили более 2000 человек англичан и ирландцев.

Сыновья последнего короля-саксонца сели на свои суда и пустились в путь, потеряв уже всякую надежду.

Чтобы прекратить мятежи в Дерсете и Сомерсете, епископ Жоффруа явился с лондонскими, винчестерскими и сольсберийскими войсками. Он обрыскал обе эти провинции, преследуя как вооруженных, так и тех, которые подозревались в том, что они брались за оружие; всех, кто оказывал малейшее сопротивление, постигала смерть, и пленники, если не все, то, по крайней мере, часть из них, были для примера другим замучены.

Это поражение и отступление явившихся из Ирландии союзников нисколько не уменьшило возбуждения населения запада.

Два военачальника – Бриэн и Вильгельм, разбившие сыновей Гарольда и покорившие жителей Девене и Корнуэлл, двинулись тогда с юга, а сам король с отборными войсками – с востока. У подножия горного хребта он встретил самый сильный отряд восставших и в одной только битве разбил их наголову.

Другие нормандские военачальники пошли на Шросбери, и этот город с окрестными деревнями снова подпал под власть чужеземца; жители сложили оружие; только незначительное число храбрецов, желавших сохранить его, бежали в горы. Они продолжали трудную и безуспешную борьбу с маленькими отдельными отрядами, устраивали по опушкам лесов и узким долинам ловушки заблудившимся воинам, отважным наездникам и гонцам; но большие дороги, города и села были открыты для неприятельских войск. Ужас сменил надежду в сердцах побежденных, и вместо того, чтобы соединяться вместе, они стали избегать друг друга, и снова весь юго-западный край был усмирен.

На севере, упрочив власть в Йорке, завоеватель попытался было расширить пределы покоренной страны; это рискованное предприятие было поручено верному Роберту. Войско его было незначительно, но зато самоуверенность очень велика и превзошла всякую меру, когда он увидел себя почти у цели.

Он уже находился в виду стен Деррема, когда епископ города Эгельвин явился ему навстречу и предупредил, чтобы он остерегался, так как жители решили умереть, но не сдаваться.

«Что мне за дело до того, что они говорят, – возразил Роберт Комин, – они во всяком случае на меня не нападут – никто из них не решится на это».

Нормандцы вошли в Деррем и убили несколько беззащитных человек, как бы вызывая англичан на бой; затем солдаты расположились лагерем по площадям, а их вождь занял дом епископа.

Наступила ночь, и жители берегов Тэна зажгли на всех возвышенностях костры – это послужило им сигналом; они собрались в огромном количестве и поспешили к Деррему. На рассвете они достигли городских ворот, разломали их и напали со всех сторон на нормандцев.

Саксы положили конец битве, поджегши дом епископа, который и сгорел дотла вместе с запершимися там нормандцами. В числе последних находился Роберт Комин.

Это ужасное поражение произвело такое впечатление на всех нормандцев, что многочисленные отряды, посланные для того, чтобы отомстить за убийство, двинулись было вперед до Эльфертума, но дойдя до этого места, пустились обратно, охваченные паническим ужасом.

Разнесся слух, что их охватил полнейший мрак, и они вынуждены были поворотить обратно по воле одного святого, по имени Куберт.

Нортумберийцы, одержавшие такую блистательную победу, были потомками датчан и ни на минуту не прекращали дружеские отношения с Данией.

С той минуты, когда им стали угрожать нормандские нашествия, они обратились к датчанам с просьбой о помощи во имя старинного родства; с подобными же просьбами явились к датскому королю англодатчане – жители Йорка и Линкольна.

Толпа саксов просила за свою страну у северных народов, неотступно убеждая их принять участие в борьбе против нормандцев, которые угнетали Англию, убив ее короля – близкого родственника многих северных конунгов.

Вильгельм, во всю свою жизнь не произнесший слова на языке северян, на котором некогда изъяснялись его предки, предвидел с самого начала этот союз англичан с датчанами и поэтому велел построить много крепостей на восточной окраине Англии.

Много раз посылал он к датскому королю Свейну посланников и опытных переговорщиков – красноречивых епископов с богатыми дарами, стараясь убедить его жить в мире.

Но жители Севера, говорят датские хроники, не дали себя обольстить и не согласились оставить английский народ в рабстве. Свейн собрал свой флот и войска. 240 кораблей отправилось в Англию, под предводительством брата короля – Осборна и двух сыновей его – Гарольда и Кнута.

При известии об их отправлении, англичане с нетерпением стали высчитывать, сколько дней должно было пройти до прибытия детей Балтики, некогда столь страшных для них, и с любовью произносили имена, которые отцы их проклинали. Ободренные своей победой жители Нортумбрии стали совершать частые вылазки на юг против укреплений чужеземцев.

Во время одной из таких стычек был убит главный тан Йорка.

Сыновья Свейна, брат его Осборн и пять других знатных датских воинов пристали к берегу Англии. Они сделали смелую попытку высадиться на юго-востоке. Затем они поднялись к северу и вошли в залив Эмбера. Как только разнесся по окрестностям слух об их прибытии, все англичане устремились из сел и деревень, чтобы вступить с датчанами в дружеский союз и присоединиться к ним.

Юный король Эдгар поспешно явился из Шотландии.

Саксонцы поместились впереди войска, датчане образовали главную армию, и в таком порядке они направились к Йорку – одни верхом, другие пешком, но все, говорит современная хроника, сияя от радости.

Вперед были отправлены гонцы предуведомить граждан, что час их освобождения близок, и вскоре город Йорк был осажден со всех сторон.

На восьмой день осады нормандцы, защищавшие оба замка, опасаясь, как бы соседние дома не послужили для осаждающих материалом для заполнения рвов, подожгли их. Пожар быстро распространился, и при свете пламени датчане с помощью жителей ворвались в город и заставили чужеземцев укрыться внутри их цитаделей; в тот же день обе крепости были взяты штурмом.

В этой решительной битве погибло, как выражается саксонская хроника, много сотен французов.

Юный Эдгар, снова ставший королем, заключил, следуя древнему саксонскому обычаю, союзный договор с гражданами; таким образом, в несколько мгновений было восстановлено королевство англосаксов.

Владения и власть Эдгара простирались от Твида и до Эмбера; но на всем юге царствовал еще Вильгельм, а вместе с ним и рабство.

Наступала зима. Датские суда были поставлены в заливе Эмбер, в устьях Узы и Трента.

Даны и отряды свободных англичан стали выжидать наступления лучшего времени года, чтобы двинуться к югу, заставить отступить Вильгельма.

Вильгельм был не совсем спокоен; известие о взятии Йорка и полном поражении своих войск повергло его в гнев; он поклялся, что не выпустит из рук копья, пока не перебьет всех нортумбрийцев; но, умерив свой порыв, он пожелал испытать сначала хитрость и отправил к брату короля Свейна Осборну послов. Он обещал тайно переслать ему огромную сумму денег и позволить пользоваться со всей восточной окраины съестными припасами, если только он согласится к концу зимы поднять паруса и удалиться без всякой битвы.

Датчанин, к великому позору своей страны, обещал все, чего просил король Вильгельм.

Вильгельм между тем не ограничился этим; тайно лишив свободных саксов их главных сил, он обратился к саксам подчиненного края, оказал правосудие по некоторым их жалобам, смягчил мнение значительной части их, произнес несколько хороших речей и взамен потребовал новых клятв и заложников. Затем он скорым маршем двинулся с отборными войсками на Йорк. Защитники города в одно время узнали о приближении неприятеля и об уходе датских судов.

Всеми покинутые и потеряв всякую надежду на лучшее, они оказали все-таки сопротивление, и целые тысячи их были перебиты на стенах. Бой был продолжителен, и победа обошлась дорого.

Король Эдгар был принужден бежать.

Завоеватель, вторично ставший господином Йорка, не останавливался здесь вовсе; он продолжал быстро двигаться со своими войсками к северу. Чужеземцы жгли засеянные поля, дома, целые отряды избивали, как отдельных людей.

Это опустошение производилось обдуманно и по правильно составленному плану, чтобы храбрецы Севера, найдя свой край необитаемым, были вынуждены покинуть его и рассеяться по другим местностям.

Нормандцы вторично вошли в Деррем, и сон их не был нарушен, как это было с Робертом Комином.

Воины Вильгельма обрыскали во всех направлениях эту в первый раз завоеванную область, и следы их прохода запечатлелись здесь глубоко.

Вильгельм дошел до подножия Великой римской стены, остатки которой тянутся еще с востока на запад, от устья Тэна и до залива Сольуэ.

Затем он возвратился в Йорк, куда он велел доставить из Винчестера золотую корону, позолоченный скипетр, подбитую мехом мантию и всякие другие знаки достоинства английского короля; он их торжественно выставил во время Рождественских праздников напоказ, как бы делая этим вызов сражавшимся с ним несколько месяцев тому назад за короля Эдгара и за свою страну.

Но не нашлось никого, кто был бы способен принять этот вызов: последние остатки храбрецов были рассеяны на берегу Тэна.

Таков был исход сопротивления северного края, конец, по выражению англичан, свободы, независимости и мятежа – как выражались нормандцы.

Король Вильгельм со своими отборными войсками не подвигался далее Коксема, и уже его полководцы сами, пробившись далее, покорили остальную часть Нортумбрии к северу и югу.

После завоевания северных областей завоевание северо-западных областей, соседних с валлийским графством, казалось, должно было скоро совершиться.

Эдрик Дикий не преграждал уже пути отрядам нормандцев, которые приходили со всех сторон и перестал тревожить своими нападениями их поселения в окрестностях Оффа, которые до тех пор были ненадежными убежищами.

Нормандская армия, покорив пограничное валлийское население, не остановилась у укрепления Оффа, но, перейдя эту границу к западу от Шросбери, она двинулась на территорию Кембрии. Это было началом вторжения в страну валлийцев, которое с этих пор завоеватели Англии продолжали безостановочно.

Первая нормандская крепость, воздвигнутая на валлийской земле, была построена в 16 милях от Шросбери нормандцем по имени Бодуэн. Город Шросбэри, защищаемый цитаделью, построенной на месте 51 дома, был зачислен в вотчину короля Вильгельма.

С того времени, как началось завоевание, не только воины, но целые семьи, мужчины, женщины и дети, – переселялись в Англию искать счастья.

Оставалось завоевать еще область, соседнюю с Честером, – это был единственный значительный город Англии, в котором никогда не раздавался топот неприятельской конницы.

Когда на севере прошла зима, Вильгельм предпринял эту последнюю экспедицию; но в минуту выступления армии из Йорка среди воинов поднялся сильный ропот. Покорение Нортумбрии утомило победителей.

Среди союзников, анжуйцев и бретонцев, обнаружилась тоска по родине, точно так же, как в прошлом году она одолела нормандцев. Последние, в свою очередь, громко жаловались на трудности службы и просили разрешения возвратиться за море.

Вильгельм не мог победить упорства тех, кто отказывался следовать за ним, и отнесся к ним, казалось, с презрением. Тем, кто останется ему верен, он обещал отдых после победы и значительные богатства в награду за труды.

Сами по себе подробности последних битв мало памятны; но они могут помочь читателю представить себе различные сцены завоевания и представить в истинном виде самые выдающиеся факты.

Пусть воображение читателя не отрывается от этого рассказа. Пусть оно вновь населит старую Англию ее завоевателями и побежденными XI века. Пусть оно себе представит их положения, их интересы, их разнообразные языки, радость и наглость одних, бедствия и ужас других. Все движение, сопровождающее борьбу не на живот, а на смерть двух народов. Восемьсот лет прошло*[Данное исследование было написано в 19 веке.], как не существуют уже эти люди, – но что значит это для воображения, направляемого научными исследованиями? Для него нет ничего минувшего и будущее для него – настоящее.

КАРТЫ АНГЛИИ V-XI вв.

1. Германское заселение Британии (V в.) и ранние англосаксонские графства (VII в.).

2. Англия в IX-XI вв.

Content

ОГЮСТ ТЬЕРРИ
Завоевание Англии нормандцами

К ЧИТАТЕЛЮ

ЗАВОЕВАНИЕ АНГЛИИ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

КАРТЫ АНГЛИИ V-XI вв.