Сётаро Ясуока

Хрустальный башмачок

После полуночи даже на Нихонбаси наступает тишина. Лишь время от времени далеко разносится громкий шум моторов автомашин, проносящихся по скоростной автостраде.

– Как дела?

Я переложил в другую руку мокрую от пота трубку, взгромоздил ноги на стол и, откинувшись на спинку стула, принялся болтать с Эцуко – она, как обычно, звонила мне, лежа в постели.

– Ох, как бы мне хотелось встретиться с медведем. Ты когда-нибудь видел, как медведь тащит на себе рыбу?

– Нет.

– С какой неохотой ты мне отвечаешь. Надо было повторить слово "медведь". Мне рассказывали, медведь иногда разговаривает с человеком – это правда?

– Не знаю.

– Ты же говорил, что родился на Хоккайдо. И не знаешь этого?

Слушая голос Эцуко, воспроизводимый колебаниями тонкой металлической пластинки, я смотрел на выстроившиеся за стеклом витрины иссиня-черные стволы охотничьих ружей…

Еще совсем детское тело Эцуко – плоская грудь, непомерно длинные руки и ноги, – когда я обнимал его, в моей груди, казалось, что-то обрывается. И все же стоило ей начать сопротивляться, как меня охватывало невыносимое, отвратительное чувство, будто я задыхаюсь, запутавшись в водорослях на морском дне…А теперь вдруг какой-то медведь. Я стал разговаривать сам с собой. Нет, надо предпринять что-то решительное. Может, и сама Эцуко надеется на это. "Хочу встретиться с медведем". Наверное, у нее такой условный знак.

– Кончаются летние каникулы… Сколько, интересно, осталось дней?

– Перестань, перестань.

Я нарочно заговорил о том, что было для нас табу.

Ждать – такова была моя работа.

Нанятый сторожем в охотничий магазин N., я обязан был охранять его в ночное время от воров и пожара. Работа нетрудная. Я ничем не отличался от термометра, висевшего у дверей кладовой, где хранились боеприпасы. С помощью термометра невозможно определить, вспыхнул уже в кладовой пожар или нет, а вступить в борьбу с ворвавшимися в магазин грабителями у меня все равно не хватило бы мужества, так что мне оставалось одно – спокойно ждать пожара и воров.

Это напрасное ожидание и позволяло мне сохранять работу. Не имея своего угла, я таким образом обеспечил себе не только завтрак и ужин, но и кров, под которым мог коротать ночь. Днем же я ходил в колледж – отсыпаться на лекциях.

Однажды хозяин магазина попросил меня отнести дробь для охоты на птицу подполковнику Крейгу – врачу американской оккупационной армии, который жил в Харадзюку. Подобные поручения не входили в мои обязанности, да и день был жаркий, как обычно в начале марта и я всю дорогу костерил почем зря хозяина, но зато меня ждал радушный прием. Бледная худенькая служанка принесла мне попить, угостила печеньем. При этом она смущенно улыбнулась, как человек, сделавший что-то не совсем пристойное. Мне показалось, что она похожа на овцу. Почему-то она мне напомнила белую овцу, жующую бумагу. Открыв лапой дверь, в кухню вошел дряхлый с виду черно-белый пятнистый пойнтер; чтобы заставить его служить, я протянул ему крекер, но он и не повернулся в мою сторону. И лишь когда девушка положила на крекер сыру, он нехотя съел его. Поев, собака с подозрением взглянула на меня и, изобразив на морде выражение, свойственное ученому мужу, когда он, задумавшись, сидит за столом, подперев щеку рукой, улеглась у ног девушки. Подполковник Крейг, рассказала мне девушка, вместе с женой отправляется завтра на остров Ангаур, и она весь март будет одна присматривать за домом. Я собрался уходить, но девушка попросила меня побыть еще немного и, когда я достал из кармана трубку, собираясь закурить, протянула мне пачку сигарет. Движения ее были медленные, неуверенные. Зажигая спичку, она, будто боясь обжечься, неловко держала ее за самый кончик, и лицо у нее при этом было невероятно серьезное. Наверно, она хорошо воспитана, подумал я.

В тот день я почему-то совсем не торопился. Когда я уходил, она, снова смущенно улыбнувшись, сказала: если хочешь, заходи, поразвлекаемся. Я согласился. Такое времяпровождение казалось мне гораздо приятнее, чем сидеть на жесткой скамье в колледже.

Так мы подружились с Эцуко. У меня и в мыслях не было, что я могу влюбиться в нее. Она, в общем-то, была не особенно привлекательной.

Не прошло и недели, как я снова отправился к ней; она была в легком домашнем кимоно с рисунком, напоминавшим теннисную ракетку, а оделась так, по ее словам, потому, что нездорова. Я посмеялся – рисунок на кимоно показался мне очень уж детским, и мы заговорили о летних каникулах. Эцуко сказала, что она одна из лучших учениц. В ее бледности и аккуратной одежде было что-то от облика старосты класса. Но все равно начало учебного года было ей так же ненавистно, как и мне, последнему ученику. Нам было грустно оттого, что дни, оставшиеся до конца летних каникул, убывали один за другим..И еще нами владело детское беспокойство, причиной которого была опустошающая душу жара. Все, что мы испытывали, одинаково владело нашими сердцами, независимо от того, приятные это были чувства или нет. Даже сегодня, сказал я ей, когда я свободен и развлекаюсь, стоит мне увидеть гору тетрадей с летним заданием – а я к ним до сих пор не прикасался, – и даже стрекот цикад кажется мне невыносимым. Тут она вдруг спросила:

– Послушай, а ты когда-нибудь видел птицу цикаду?

Я был поражен. Эцуко ведь двадцать лет. Я переспросил ее, решив, что ослышался, и в уголках ее губ заиграла туманная улыбка. Я стал объяснять.

– Цикада вовсе не птица. А насекомое. Они бывают самых разных видов.

Мои слова поразили Эцуко. Она широко раскрыла глаза – а глаза у нее были очень красивые.

– Да-а? А я-то думала, цикада – вот такая огромная птица. – Она развела руки, показывая нечто величиной с арбуз.

…Я был потрясен. Бабочка величиной с верблюда, кузнечик как собака – такая фантастическая картина промелькнула у меня перед глазами. Мне стало весело, и я громко расхохотался. А девушка заплакала.

– Все, что ты мне наболтал, – сплошное вранье. Я сама видела таких цикад… В Каруидзава.

Говоря это, она горько плакала, прижавшись к моему плечу.

По ее щекам тонкими струйками текли слезы. Я растерялся.

– Не знаю. Может, в Каруидзава и есть такие. Честно говоря, я ни разу в жизни не видел живой цикады.

Я обнял Эцуко. Так мы сидели некоторое время. Ее влажные глаза сверкали и от этого казались еще больше. Глядя на ее покрытое пушком бледное лицо, я вдыхал запах ее тела. Детский запах. Но он заставил меня почувствовать в ней женщину. Приподняв волосы, я поцеловал ее в мочку уха. Эцуко не отвергла моего поцелуя.

Но потом я встревожился. Поступок мой показался мне верхом неприличия. К тому же я не представлял себе, что было у Эцуко на уме. На самом ли деле ей ничего не ведомо? В замешательстве я и вовсе сгустил краски: в сущности, ничего не произошло – обслюнявил девушке ухо, и все. Мне даже стало казаться, будто в Каруидзава в самом деле водятся цикады величиной с арбуз. Но ведь настоящей-то "вруньей" была Эцуко. Поздно ночью она позвонила мне.

– Как дела? Плохо себя чувствуешь? – Я забеспокоился: может быть, девушка, жаловавшаяся мне на нездоровье, клянет себя за случившееся днем, и от этого у нее поднялась температура. Но она перевела разговор на другое.

– Налетела тьма лягушек, и я никак не могу заснуть…Чувствую – на лице что-то холодное! Зажигаю свет – лягушки. Откуда взялись – не пойму. На кровати их прямо полно… крохотные лягушата с ноготок.

Нет, верить ей нельзя, подумал я. Даже если бы я считал ее россказни о лягушках правдой, пора кончать разговор – уже третий час ночи. Конечно, она нарочно болтает об этих лягушках, и, значит, ее "цикады", о которых мы говорили днем, тоже выдумка. После этого она всегда пользовалась одними и теми же методами, точно стремилась укрепить меня в сомнениях. Например, старательно выспрашивает о названиях деревьев, трав, зверей. А потом весело смеется, словно радуется: ты просто зазнайка, притворяешься, будто тебе все известно, и вид у тебя при этом такой серьезный. С этими словами она надевает обычно – покрасоваться – желтый целлулоидный браслет, похожий на игрушечный.

Видимо, у Эцуко была привычка много раз повторять одно и то же. Однажды мы чуть ли не полдня играли в какую-то простую карточную игру. Щипцы для орехов оказались сломанными. И я стал учить ее колоть орехи, зажимая их дверной петлей, как мы делали это на сборах нашей школьной спортивной команды, и Эцуко с огромным увлечением занялась колкой орехов по моему способу. Сначала она сказала: достаточно будет расколоть три-четыре ореха – для печенья, но потом ей это так понравилось, что, вертясь около огромной двери в столовую, она каждый раз, расколов очередной орех, торжествующе восклицала: "Смотри! Готово! Смотри!" Заразившись ее азартом, я тоже колол орехи, приговаривая: "Ух ты, здорово!" А оцарапав по неосторожности руку до крови, шипел, грозя кулаком тяжелой дубовой двери: "Дождешься ты у меня!", и лоб мой при этом покрывался капельками пота, хотя я всегда гордился тем, что не потею. Это наша игра продолжалась до бесконечности… Собака, напуганная тем, что мы делали, беспрерывно лаяла. В тот день я так объелся орехов – даже в голове помутилось.

Постепенно я обнаглел. У меня вошло в привычку утром, после работы, сразу же отправляться к Эцуко и там, приняв душ, укладываться спать на диване в столовой. Открывая входную дверь, я испытывал странное чувство: едва освободившись от своих обязанностей сторожа, я превращался в вора; но после сна, попивая приготовленный Эцуко кофе, я обычно приговаривал, морщась: жидковат. То же самое я мог бы сказать об Эцуко. Она сидела рядом со мной на ковре, поджав ноги, и со стороны ее можно было принять за хозяйскую дочь, уже много лет живущую в этом доме. У одной из стен столовой на расстоянии двух метров друг против друга, как в купе вагона, стояли кресла, а между ними был камин – предмет особой любви Эцуко. В топке горкой лежали черные куски стекла, напоминавшие каменный уголь, а в глубине были вделаны цветные лампочки. Стоило повернуть выключатель, и черные стекляшки начинали сверкать, будто в камине полыхало зеленовато-желтое пламя, но тепла он не излучал. И служил лишь украшением комнаты. Мы часто устраивались в креслах у камина со словами: давай сядем в поезд. Надо бы и еды прихватить, говорила Эцуко, и приносила печенье. Смотри, как хорошо видна Фудзи-сан.

С полным ртом она указывала пальцем на картину с изображением Фудзи, висевшую над каминной доской. Однако кресла стояли в двух метрах друг от друга и, чтобы быть ближе, мы в конце концов сползали с них на пол. А там, "в купе поезда", было самое удобное место в комнате; все вокруг: стол, стулья и прочая мебель – становилось темным, будто мы сидели на дне глубокого ущелья, и лишь красный свет из камина освещал профиль девушки. Лежа на ковре и чувствуя, как его ворс щекочет влажное тело, я, глядя на ее темное лицо в красных бликах, вспоминал ощущение, испытанное в тот раз, когда коснулся губами мочки ее уха. Даже мурашки по спине побежали. Может, протянуть руку, думал я. Но почему-то не решался, хотя она всегда сидела так близко, что я легко мог коснуться ее. Тем более – даже не делая этого, я все время испытывал волнение… Может быть, это была любовь? Мне казалось, Эцуко сейчас выглядит совсем иначе, чем в тот день, когда я увидел ее впервые.

В конце концов Эцуко вовлекла меня в разыгрываемый ею спектакль. И я радовался этому. Безропотно подчиняясь ее прихотям, я чувствовал, что делаю ее "своей". Она предлагала играть в прятки, и мы играли. Выходило, будто и дом, и вся мебель – наши. Укромных местечек было сколько угодно. Под кроватью, за шторой, в шкафу, в туалетной комнате, полной зеркал… Однажды я поднялся на второй этаж и спрятался в кладовке, в висевшем без дела огромном походном мешке из водоотталкивающего материала. Такое я придумал впервые. Когда я с трудом опустил в него ноги, он стал раскачиваться из стороны в сторону, но стоило влезть в него с головой – оказалось, там очень уютно. Надорвав мешок по шву, я стал наблюдать за тем, что происходит: Эцуко, не зная, где меня искать, ходила взад и вперед по коридору, нерешительно открывала дверь спальни, потом туалета, потом, радостно вскрикнув, ворвалась в ванную и наконец сбежала по лестнице, выкрикивая мое имя, и скрылась в глубине дома. Сначала я изо всех сил сдерживался, чтобы не засмеяться, потом мне стало скучно, и я, наверно, заснул. Ночами я не спал – такая была у меня работа, поэтому и привык спать днем – интересно, сколько времени я проспал? Когда я проснулся, в доме царила странная тишина. Спустившись вниз и идя по широкому коридору с высоким потолком, я почувствовал, что у меня весь затылок в пыли. Я открыл дверь в столовую – Эцуко сидела перед стоявшим на столе неправдоподобно огромным тортом, залитым джемом.

– А, вот и ты, – сказала она сердито, увидев меня. И тут же веселым голосом заявила, что ни за что на свете не даст мне попробовать этот вкусный торт, печь который ее научила хозяйка.

– Ты со мной дурно обошелся. Теперь и я поступлю так же… Я еще вчера его испекла.

Не обращая внимания на ее слова, я стал просить хоть кусочек торта. Пока мы пререкались, я, выспавшись хорошенько, на самом деле почувствовал голод.

– Не дам. Сама все съем.

– Ну дай хоть укусить разочек.

Не успел я договорить, как она начала обеими руками заталкивать в рот кусок торта диаметром в восемь дюймов и, высунув язык, слизывать капавший с торта джем.

– Ой…

Тут уж я удивился по-настоящему. А она, шаловливо глянув на меня – в уголках ее губ налип джем, – рассмеялась.

– Ладно, откуси с этого конца, хочешь? – Она наклонилась ко мне с зажатым в зубах куском торта.

У меня не осталось времени для размышлений. Перемазанные джемом, мы стали целоваться.

Это случилось через три недели после отъезда подполковника Крейга.

Я уже не мог жить без Эцуко. Все, что не было связано с ней, казалось мне пустым и ненужным. В магазине я не находил себе места. Если бы хозяин вдруг решил проверить, как я несу свою службу ночного сторожа, он бы, несомненно, поразился моему усердию. Раньше, когда в магазине никого не оставалось, я, устроившись в самом удобном кресле, читал или дремал, теперь же я и минуты не мог усидеть на месте. Слонялся по магазину, протирал пирамиду с ружьями, бренчал ключами от дверей и ставней, проверял показания термометра у кладовой, где хранились боеприпасы… Но все равно, если бы даже в магазин ворвались грабители, я бы этого не заметил. Я был поглощен одним – ожиданием звонка от Эцуко.

Сидя в кресле, я весь дрожал от нетерпения, не отрывая глаз от телефонного аппарата, стоявшего на столе. Даже сидя в уборной, я напряженно прислушивался, не звонит ли телефон. Ничто не волновало меня так сильно, как разговор по. телефону с Эцуко. Болтая с ней по часу, иногда по два, а то и дольше, я испытывал неудовлетворенность, точно мне давали нюхать угощение и этим ограничивались. Все мои слова растворялись во мраке, а ее – долетали до меня бесплотными скелетами. Мы словно занимались перетягиванием каната – держали в руках одно и то же, но что – я не знал. Не понимала и она, о чем говорил я. Разговор она заканчивала обычно, подражая вою какого-то зверя:

– Ау-у, ау-у, ау-у.

И тогда мне хотелось, точно это был ломоть хлеба, съесть трубку, в которой еще не растаял голос Эцуко.

Мы неуверенно кружились вокруг главного. То, что тогда мы поцеловались именно так, было явной ошибкой. Можно, наверно, целоваться и так, как это сделали мы, но только если обычный способ уже надоел. Да и то в самом крайнем случае.

…С тех пор меня неотступно преследовали воспоминания о мягких с каштановым отливом волосах Эцуко, ее податливой белоснежной коже, на губах сохранялся вкус того сдобного, сладкого торта. Ощущение это оставляло меня только в минуты, когда я касался ее тела. Присущая Эцуко ребячливость была ее "искусством". Во всяком случае, для меня она служила неодолимым препятствием. Представления, которые устраивала Эцуко, превратились в огромные, нелепые ширмы, отгораживавшие ее от меня, – может быть, этим я и был ошеломлен? Но возможно, во всех ее действиях было нечто вынуждавшее ее беспрерывно прибегать к своему "искусству"?

И даже в моих объятиях она все время увертывалась:

– Только разочек… Сказала же, только разочек.

У меня опускались руки… Сопротивлялась она, правда, не особенно энергично. Но все равно я уже был ни на что не способен. И, так и не растратив переполнявших меня сил, возвращался в магазин. Интересно, что она обо мне думала? А может быть, ей просто нравились такие дурацкие штуки, потому и играла со мной в прятки? А на следующий день я снова гонялся за ней по всему дому, делая вид, будто хочу съесть ее всю, с головы до пят.

Я жил как в тумане. Днем теперь уже почти совсем не спал. Не спал и ночами, хотя и утратил свое былое служебное рвение. Расставшись с Эцуко, в те минуты, когда я не шагал нервно из угла в угол, уронив голову на стол, я почему-то рисовал в своем воображении полет снаряда.

Время мчится со страшной быстротой. Но я не обращал на это внимания. Может быть, оттого, что я почти не спал, дни и ночи перемешались в моем мозгу, горевшем надеждой и нетерпением, и проносились как один бесконечный день. Однажды меня удивило вот что. Эцуко, собрав крошки крекера, залила их молоком и стала есть. Я понял – изобилие кончилось. В шкафу осталось лишь то, что нам было не по душе, – маринованные оливки, анчоусы, чеснок, кокосовые орехи, похожие на мелко накрошенную сухую редьку; пойнтер стал наведываться в соседские кухни… Наши летние каникулы подходили к концу.

У меня был знакомый по имени Ханэяма – даже если бы он выходил из бани, тот, кто не знал его, подумал бы, что он только что вылез из сточной канавы, куда случайно свалился. Он, наверно, и родился весь в грязи. При этом он никогда не был заросшим, не позволял себе надеть несвежую рубаху. Более того, имел собственный туалетный столик, и, в какой бы бедности ни пребывал, у него не переводились лосьоны и кремы, а обработанные перманентом волосы вились, как в низу живота. Он носил трусы в желтую горизонтальную полоску – "американские", хвастался он, готовый спустить штаны, чтобы продемонстрировать свои трусы, которые, по его мнению, были просто шикарными. Он без конца менял квартиры, поскольку все время влюблялся, но неизменно вызывал отвращение, и ему не оставалось ничего, кроме бегства. Каждый раз, когда у него появлялась новая возлюбленная, он приходил ко мне и подробно рассказывал о своих любовных историях, вызывавших у меня только скуку. Брызгая слюной, летевшей с ярко-красных губ, точно нарисованных на одутловатом, бледном лице, он с серьезным видом рассказывал о своей любви – это выглядело удивительно смешно и в то же время грустно.

Вот этого-то Ханэяма я и считал экспертом по части женщин. И решил рассказать ему о том, что происходило между мной и Эцуко. Моему бессвязному рассказу все время мешал образ Эцуко, то и дело появлявшийся и вновь исчезавший, и в конце концов моя исповедь рассыпалась в прах.

– Так что же мне делать? – впился я глазами в Ханэяма. Его ответ был краток.

– Ничего страшного. Ты на верном пути. Еще одно усилие – и все будет в порядке.

– На верном пути, говоришь?

Мне казалось, я понимаю, о чем говорит Ханэяма, но на самом деле ничего не понимал. А он, пристально взглянув на меня, заявил напрямик:

– Да, то, что ты делаешь, – единственно возможное, – весело расхохотался он, а потом, перестав смеяться, добавил: – Но будь осмотрителен. Женское вранье, пусть незатейливое, – все равно вранье, так что, возможно, она тебя и обманывает.

Расставшись с Ханэяма, я вышел на улицу. Мне нужно было восполнить запасы, которые мы с Эцуко опустошили. Где только мог, назанимал я денег, да еще обратил в деньги те несколько учебников и словарей, которые у меня были.

Я шел по улице, и мне казалось, будто уже давным-давно не ходил по ней. Было очень жарко. Вот-вот должно было наступить настоящее лето… Меня подгоняли, точно последние листки календаря, катастрофически уменьшавшиеся запасы еды в шкафу на кухне дома в Харадзюку. После "летних каникул" мы съели там все дочиста. Было ясно – случившееся с нами исчезнет бесследно, как наряд Золушки после двенадцати часов ночи. Теперь самым важным для меня стало головокружительно мчащееся время. Ночью, когда я выполнял свою работу, состоявшую в том, чтобы ждать, и велась наша бесконечная игра с Эцуко, ставшая теперь ненужным ритуалом, времени, которое я просто не знал, куда девать, а готов был проклинать – так оно было мне в тягость, – этого времени, если вдуматься, у меня уже совсем не оставалось… Тут я неожиданно сообразил, что нужны лишь деньги, и я смогу купить все что угодно. А я сидел сложа руки, словно ждал, покуда эта простая мысль не будет ниспослана мне небом. Переполнявшая меня радость вызвала даже странную иллюзию. Мне показалось, что, если шкаф будет набит продуктами, снова наступят летние каникулы…

В продовольственном магазине я растерялся, будто меня огрели по голове. Висевшие вдоль стен огромные соленые рыбины, связки сосисок, громоздившиеся повсюду самые разнообразные продукты окружали меня со всех сторон и подавляли своим обилием. Увидев горы свежих продуктов среди людской толчеи, я обомлел, будто передо мной была поставлена тарелка с ботинком, политым соусом… Я не испытывал ничего подобного до того, как познакомился с Эцуко. Узнав у продавщицы цены и расплачиваясь, я почувствовал нечто похожее на стыд. Получив сдачу у девушки с широким угловатым лицом, я подумал: покупать такие продукты мне не пристало. Я как-то упустил из виду, насколько повлияла на меня Эцуко. Подумал даже, что, наоборот, делаю это именно ради нее. Взяв в охапку огромный сверток с продуктами, я с воодушевлением, точно солдат, подбадриваемый командиром, покинул магазин.

Дом подполковника Крейга стоял на вершине холма, куда вел переулок, идущий от широкой дороги, обсаженной с двух сторон дзельквами. У дома переулок обрывался тупиком. Под ярким солнцем с огромным свертком в руках я, обливаясь потом, поднимался вверх по дороге – ну, еще немного, подбадривал я себя, глядя на появившуюся, точно театральная декорация, крышу дома, потом окна, но когда наконец взобрался на холм, то увидел огромный военный грузовик с брезентовым верхом. Около него, чуть в стороне от входа в дом, стоял джип. Это был автомобиль Крейга… Вернулись, значит. Я чуть было не выругался: на целую неделю раньше приперлись. Но от усталости лишь тупо смотрел на происходящее, да, наверно, и отчаяние мое было не столь уж велико. Первым моим желанием было повернуться и уйти. Но непреодолимое желание избавиться от тяжелого, неудобного свертка подбило меня на авантюру.

Крсйг в военной форме стоял у входа и зажатой в руке трубкой указывал, куда нести большие и маленькие ящики, которые выгружали из грузовика. С трудом успокаивая готовое вырваться из груди сердце, я вошел в ворота.

US… белая табличка с номером реквизированного дома неожиданно возникла перед моими глазами. С трудом передвигая ноги, я сказал громко:

– Гуд монинг.

Подполковник не ответил. На его полном достоинства лице с густыми бровями появилось недоуменное выражение, он пристально посмотрел на меня. Этого было достаточно, чтобы повергнуть меня в прах.

– Ошибаешься. Уже два часа дня.

Мне вспомнились станционные электрические часы с толстыми стрелками, и я почему-то сильно смутился. Но одновременно меня охватила злость, в бешенстве я круто повернулся и помчался вниз, точно колесом катился с холма.

Термометр показывал 34 градуса по Цельсию. Выведенная на дверях кладовой, где хранились боеприпасы, надпись "опасно" готова была потечь от жары.

…Сбежав с холма в Харадзюку, я, позабыв об Эцуко, весь день чувствовал себя опозоренным, ненавидел себя. Но теперь, немного успокоившись, отчетливо понял: моя жизнь, какой она была до позавчерашнего дня, как бы я ни старался, уже никогда не вернется, и при мысли об Эцуко сердце начинало бешено колотиться. Каким бы глубоким ни было мое отчаяние, вернуть прошлое невозможно. Я сообразил, что маленькая деревянная табличка с номером реквизированного дома свидетельствует о чем-то дорогом для меня, попавшем в руки противника.

Грустно бродил я по магазину. Теперь, сколько ни жди, ничего нс дождешься. Насыпанные горкой пустые гильзы, шарики фейерверка, которые пускают на спортивных праздниках, утиные чучела. Мой взгляд задумчиво блуждал поверх всего этого.

Около одиннадцати раздался пронзительный звонок. Усмехаясь, я побежал к телефону. Наш ритуал, существовавший до позапрошлого вечера, не забыт – сердце бешено заколотилось… Но секунду спустя дело приняло совершенно другой оборот. Звонил не телефон. Сквозь неплотно прикрытую штору за стеклянной дверью виднелась человеческая фигура, освещенная уличным фонарем. Эцуко. Я стал отпирать дверь, но ключ не слушался, никак не входил в замочную скважину. Увидев меня, девушка улыбнулась через стекло. Хотя и залитое оранжевым светом, лицо ее казалось страшно бледным. Открыв дверь и увидев, что она тут, рядом со мной, я все равно не мог в это поверить. Идя по вытянувшимся на полу теням от ружей, составленных в пирамиду, Эцуко сказала:

– Точно три года не виделись.

Ее слова пришли ко мне словно из другого мира.

Подполковник Крейг и его жена вчера неожиданно вернулись, а сегодня снова уехали. Устали от своего путешествия и отправились в Никко, немного отдохнуть…

– Удивлен? – Эцуко заглянула мне в глаза. – Сказали, что приедут послезавтра, так что наши каникулы продлеваются на два дня.

Я был не в силах отвечать. Эцуко спросила, удивлен ли я, а я не знал, как объяснить свое удивление. Действительно, жизнь, которую я считал конченой, возвращалась ко мне… Мне чудилось, будто я держу в руках хрустальный башмачок. Подаренные два дня представлялись мне этим башмачком, оброненным в спешке во время стремительно пролетевших каникул… Неужели вместе с башмачком вернется все, что я потерял?

– Вчера ты так быстро убежал. Я тебе сразу же стала звонить, но почему-то никто не отвечал.

Звонить днем было, разумеется, бесполезно. В это время меня не бывает в магазине. Эцуко следовало бы это знать. Когда я сказал ей об этом, она, широко раскрыв глаза, простодушно воскликнула:

– А-а, вот оно что!

Тут я вспомнил, какой она бывала обычно.

– Знаешь, как мне тебя пришлось разыскивать?

Я ей действительно не давал адреса магазина. Она нашла его в старом рекламном листке, в который были завернуты патроны, принесенные мной первый раз в Харадзюку.

– Спросила бы у кого-нибудь на станции, тебе бы сразу показали.

– Нет, спрашивать ни у кого не хотелось.

Говоря это, Эцуко прижалась плечом к моей груди. Я обнял ее. Сердце девушки колотилось о мою грудь. Потом она попросила, чтобы я вынул из нагрудного кармана рубахи трубку. Я резко вытащил ее оттуда и швырнул в сторону. Она раскололась, стукнувшись об пол из искусственного мрамора, – это было понятно по звуку. Я повел Эцуко к кожаному дивану, стоявшему в глубине магазина. Пробираясь между витрин с выставленными товарами, я несколько раз чуть было не упал -крепко прижавшись ко мне, девушка лишала меня свободы движений. А если бы упал, то свалились бы вдвоем, в обнимку, и нам бы ни за что не подняться.

Я принял твердое решение. Больше никогда не расстанусь с ней. Пришло время, когда мы должны слиться в одно целое. Не отдавая себе отчета в том, что доводы моего воспаленного мозга вздорны, я проникся этой мыслью, утопив свое разгоряченное лицо в мягких волосах Эцуко. И поэтому был поражен, когда моя рука, скользнувшая по ее юбке, была вдруг отброшена. Какая-то ошибка, подумал я.

– Перестань, не смей.

С этими словами она снова отбросила мою руку. В тот миг я испытал лишь стыд. На какое-то мгновение на моем покрасневшем лице появилась странная ухмылка. Но она тут же превратилась в злобную гримасу.

– Ну что ты дурочку из себя строишь? – Я с силой отвел назад ее руку. – Зачем тогда пришла! – закричал я. Мне хотелось задушить ее. Но это продолжалось недолго. От охватившего меня возбуждения я вдруг обессилел. Эцуко дважды отбросила мою руку, но потом перестала сопротивляться. Это было еще хуже. Она лежала на боку, с широко открытыми глазами, точно брошенная на диван сломанная кукла. Из-под юбки безжизненно торчали худые ноги… Я пришел в замешательство – ну точь-в-точь как эскадра, вынужденная в ходе сражения перестраивать боевой порядок. Впервые у меня закралось подозрение еще в то время, когда в начале "летних каникул" Эцуко назвала цикаду птицей. Теперь, как мне казалось, я понял свое заблуждение, понял, что она просто еще совсем ребенок. В моих руках, охвативших Эцуко, тело ее вдруг налилось тяжестью и отвердело, точно каменное, диван показался неимоверно узким. Глядя на потолок, подобный черной дыре, я прижался горячей щекой к спине Эцуко. Ощущение чуть шероховатой кожи было приятным.

Но вот Эцуко встала с дивана. Глядясь в стекло витрины, она поправила волосы.

– Если тебе нужно зеркало, там есть большое.

Я сказал это, утопая в кресле, и сам удивился своим словам. Выходит, я тороплю ее уход. Но ведь тогда все будет потеряно.

Я встал, проводил ее туда, где висело зеркало, и включил яркую лампу. Моя предупредительность привела к обратному – отдалила от нее. В ослепительном свете складка на платье между торчащих лопаток худенькой Эцуко выглядела непереносимо жалкой.

– … – открыл я было рот, но так ничего и не сказал. Я хотел что-то сказать, но никак не мог подобрать слов. Любое слово сделало бы еще более явным мое притворное безразличие… И тогда она уйдет от меня в недостижимую даль. Значит, заговорить равносильно тому, чтобы собственными руками разорвать связывающую нас нить.

Эцуко отвернулась от зеркала. Она беззаботно улыбалась:

– Проводишь до станции?

Я был не в силах сдержать себя.

– Нет… Нет, ни за что.

В охотничьем магазине N. все осталось по-прежнему. Меня это удивляло. На своей работе я теперь почти все время сплю. Делать ничего не хочется.

Открыв сонные глаза, я вдруг вижу на столе телефон. Я разом выпрямляюсь и хватаю телефонную трубку

.

В ней ничего не слышно. Но я не выпускаю ее из рук. И еще сильнее прижав к уху, жду. И ухо начинает наконец улавливать тонкое потрескивание – видимо, от ветра трутся между собой телефонные провода. Это, конечно, не слова. Но постепенно звук становится все тоньше и начинает напоминать человеческий голос. Что же он мне шепчет?…

Я долго не кладу трубку. Меня подстегивает желание быть обманутым.

Content

Сётаро Ясуока
Хрустальный башмачок