Юрий Бурносов

Числа и знаки. Трилогия

ДВА КВАДРАТА

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

где мы узнаем, что же привело нашего героя в столь отдаленное место и как в первый же ночлег с ним случились вещи в высшей степени странные и необъяснимые

Девица Аделина гуляла в саду.

– Сколь мило на белом свете! -

Белые да синие розы рвала.

– Тяжка ты, доля земная!

Скандинавская баллада

Темно-зеленая карета с затершимся гербом на дверце свернула, влекомая четверкой лошадей, с тракта на проселок и сразу же увязла по самые ступицы. Возница поцокал языком и осторожно слез прямо в лужу.

– Хире! - позвал он. - Хире Бофранк!

Из приоткрывшейся дверцы высунулась сонная и растрепанная голова. Длинные волосы с пробивающимися седыми прядями скрывали лицо пассажира, а голос его был вял, словно тело снедала долгая, хотя и неопасная болезнь.

– Что там? Неужели нужно будить меня?

– Застряли, хире, - без особого почтения ответил возница. Почесал брюхо под толстым жилетом и добавил: - Колышек бы выломать…

– Так не мне же лезть, дурак? Пойди и выломай.

Сказав так, длинноволосый скрылся внутри кареты. Его звали Хаиме Бофранк, и служил он при десятой канцелярии герцога в чине прима-конестабля, изыскивая воров, фальшивомонетчиков, мошенников, убийц и других злодеев, умышлявших против добрых граждан. Далекий путь был ему не по душе и не по телу, но перспективы службы говорили, что поездка необходима, и сказаться больным - означало неразумно глядеть в будущие дни. Посему прима-конестабль Бофранк навестил лекаря, запасся порошками и снадобьями и сейчас боролся с недугом, с нетерпением ожидая, когда же прибудет наконец на место.

Трепещущее пламя масляного светильника не позволяло читать в дороге, а постоялые дворы угнетали однообразием, грязью и скверной пищей. На четвертый день пути Бофранк напился, но пробуждение оказалось столь малоприятным, что он оставил и это развлечение, а потому страдал все сильнее. И вот, когда конец пути был так близок, карета невзначай увязла в луже. И виной тому, несомненно, был нерадивый возница, он же симпле-фамилиар канцелярии Аксель Лоос.

Возница появился из-за кустов вереска, обильно покрывших обочины, в одной руке держа топор, а в другой - свежевырубленную слегу. Убрав инструмент в ящик на задке кареты, он постоял в нерешительности, а потом позвал:

– Хире Бофранк!

– Чего еще? - послышалось изнутри.

– Выйдите, я карету вызволю.

– А со мной не вызволишь, что ли? Слаб стал?

Симпле-фамилиар тяжело вздохнул, подсунул слегу под ось и с кряхтением стал вызволять карету из ловушки.

Толстые сосновые стволы, покрытые буро-зеленым мхом, окружали поляну, словно колонны, а мохнатые ветви перекрещивались меж ними на огромной высоте, подобно архитравам. Буро-зеленым же мхом была покрыта и сама поляна, вернее, даже не поляна, а небольшая проплешина размером, пожалуй, с площадку анатомического театра Академии, в котором в свое время много и усердно занимался будущий конестабль…

– Сие, - говорил низенький старичок-адъюнкт, побалтывая сосудом, - моча больного сахарным изнурением. Есть некоторые средства, позволяющие определить степень изнурения, но все они требуют времени, самый же простой - вот.

С этими словами он окунул украшенный серебряным перстнем палец в желтую жидкость, после чего лизнул его и сообщил:

– Мочевые соки имеют сладкий вкус, что говорит о значительном сахарном изнурении.

Внимательно вглядываясь в лица обучающихся, он поставил сосуд на стол рядом с разъятым телом мертвеца и проговорил осуждающе:

– Я вижу, многие из вас кривятся и отвращают глаза, но из того не выйдет достойного ученого, кто брезглив и нелюбопытен.

– Мы не ученые, хире адъюнкт, - сказал один из учащихся, рыжеволосый Оппре из Амельна.

– Ученый не тот, кто значится в действительных списках Академии, но тот, кто много знает и способен применить к делу свои знания, - сказал старичок. - Что до дураков и тупиц, то их всегда плодилось много, оттого господь так не любит этот мир…

Бофранк сплюнул навязшую в зубах болезненную солоноватую муть и приступил к осмотру, как того требовал циркуляр.

Стоило наступить на мягкий моховой ковер, как снизу тут же проступила жирная коричневая вода, и Бофранк тотчас промочил ноги, что не улучшило его и без того отвратительного настроения.

Местный чирре, хире Демелант, стоял поодаль, вместе с возницами, дабы не мешать конестаблю. Наместный староста хире Офлан, напротив, топтался рядом и всем своим видом выражал готовность к действию. От старосты сильно пахло острым шафранным соусом и вином.

– Отойдите, хире Офлан, - сказал Бофранк, хотя староста ему совсем не мешал. Офлан почтительно прижал руки к груди и отступил на несколько шагов.

Тело лежало почти посредине поляны, в окружении мелких бледно-розовых, словно озябших, цветочков, высунувших из мха венчики нежных лепестков. Крови, наверное, было много, но вся она ушла в мох.

Было слышно, как возница старосты, пузатый пожилой мужик в короткой овчинной куртке, сказал:

– Видать, дождик пойдет.

Конечно же, пойдет, подумал Бофранк, осторожно прощупывая мох окованным кончиком трости. Это проклятое богом место, сырой лес, обещанная комнатушка в доме старосты - для Офлана, возможно, верх великолепия, а для Бофранка… Что могут ему здесь предложить? Ужасное логовище с крысами под полом и с клопами в толстых пыльных перинах… а теперь еще и дождь.

Конечно же, дождь непременно пойдет.

Господи, чем я так прогневил тебя?

– Хире прима-конестабль, смотрите, - робко подал голос староста. Бофранк поджал губы и посмотрел туда, куда показывал носком башмака Офлан. Изо мха торчала монета, вставшая на ребро. С того места, где стоял староста, монета была видна хорошо, а со стороны Бофранка - не видна вовсе, но конестабль неожиданно разозлился на себя. Впрочем, он тут же взял себя в руки и учтиво заметил:

– Ваша наблюдательность делает вам честь, хире наместный староста. Осторожно…

Бофранк извлек из кармана мешочек из тонкого шелка, обернул им пальцы, затем, нагнувшись, взял монету за краешек и обернул оставшейся частью ткани.

– На подобных вещах, - пояснил он, убирая мешочек с монетой в карман, - могут остаться совсем не заметные с первого взгляда следы преступника. Посему и обращаться с таковыми вещами следует с наибольшей осторожностью…

Примечательно, что в сказанном сам Бофранк уверен не был, а всего лишь прочел подобное предположение в переводных трудах некоего Адобарда Уиклифа. Однако желаемого результата он добился - староста в удивлении закивал, чирре поднял лохматую бровь.

Бофранк обошел тело. При жизни это была миловидная, хотя и крупноватая телом девушка лет двадцати трех. Наверное, на выданье - в таком возрасте в здешних местах как раз и выходят замуж…

– Отвернитесь! - велел он. Все послушно отвернулись. Подняв длинную юбку покойницы, он произвел необходимый осмотр и, оправив одежду, сообщил:

– Покушения на ее честь не было. Как звали девушку?

– Микаэлина, хире прима-конестабль. Микаэлина Эннарден, дочь мельника Гая Эннардена, - сказал чирре, приблизившись.

Хорошо, что не лето. По жаре тело давно бы стало угощением для мух и жуков.

– В четырех предыдущих случаях голову отрезали точно так же?

– Да, хире прима-конестабль, точно так же. Чисто и аккуратно, словно теленку на бойне.

– Можете не именовать меня чином, чирре, - буркнул Бофранк, в очередной раз зачерпнув краешком туфли холодную воду. - Так и быстрее, и проще. Мы же не на балу.

– Благодарю, - коротко поклонился чирре. Перед отъездом из столицы Бофранк навел о нем кое-какие справки: сорок девять лет, вроде бы из мелко поместных, родом с востока, вроде бы служил в кирасирах. Дослужился до секунда-капрала, вышел в отставку по цензу о рангах и наградах, по возвращении в родные края женился, был избран чирре. Для бывшего кирасирского секунда-капрала у Демеланта было слишком тонкое и красивое лицо, отнюдь не покрытое шрамами, как того можно ожидать от старого рубаки. Такого, как в известной сирвенте:

Вся жизнь - боевая страда:

Походный разбить бивуак,

Стеной обнести города,

Добыть больше шлемов и шпаг.

Господь, не неволь

Ждать лучшей из доль:

Любовных услад

Мне слаще звон лат.

– Велите отвезти тело в поселок и положить на холод, - распорядился Бофранк. - Ледник, думаю, найдется?

Он никак не адресовал свой приказ, посему Демелант и староста переглянулись, и после короткой паузы чирре что-то велел вполголоса своим людям. Двое сняли притороченный к седлу рулон и принялись развязывать ремни - это оказалось большое грубое полотнище, покрытое пятнами - видимо, от недавнего использования с той же целью. В него и завернули покойницу.

– А голову? - спросил молодой гард. Он был напуган, редкие светлые усики на верхней губе дрожали.

Бофранк пожал плечами:

– Голову бросьте туда же.

Молодой послушно выполнил это, ухватив голову за пышную косу, заплетенную баранкой. Золотистые волосы слегка подмокли кровью, но даже в этом сумрачном и промозглом месте, казалось, излучали солнечное тепло, сродни тому, как делают это крупные спелые колосья.

Бофранк сделал несколько энергичных движений руками, потому что замерз, да и позвоночник начал побаливать. Больше тут делать было нечего. Следов нет, да и какие следы - мох, словно плотный ковер с густым ворсом, скрывал все. А с телом можно разобраться и в поселке.

– Я закончил, - сообщил он старосте. Тот учтиво кивнул и осведомился, как соблаговолит поехать хире конестабль - в своей карете или в карете старосты.

– Я поеду верхом, - сухо ответил Бофранк. - Аксель, выпряги Рыжего.

Аксель послушно выпряг Рыжего и подвел к конестаблю.

– Хире чирре, вы не откажетесь быть моим попутчиком?

– С удовольствием, хире прима-конестабль.

– А вы можете ехать вперед, - сказал старосте Бофранк. - Аксель, разберись с ночлегом и обедом… вернее, уже ужином. Мы с чирре долго не задержимся.

Кареты со скрипом развернулись и вскоре уже скрылись из виду за холмом, увозя старосту, гардов и обезглавленную покойницу. Демелант спокойно стоял у дерева, сложив руки на груди.

– Что вы думаете, чирре? - спросил Бофранк, развязывая шнурки на подсумке.

– Вы специально удалили людей, чтобы говорить не чинясь?

– Вы правы. Не думаю, что в том была сильная нужда, но всегда лучше, когда собеседников лишь двое. Курите?

– Прошу простить, конестабль, но уже много лет, как оставил эту дурную привычку.

То, что чирре без труда перешел на чин и не вставлял навязшего в ушах «хире», Бофранку понравилось. Он, не торопясь, набил в трубку лохмотья табака, умял пальцем и чиркнул спичкою. Блеснула искра, и деревянная палочка, покрытая воском, с шипением загорелась.

– Спички, - сказал Демелант. В голосе его послышалось сожаление, и Бофранк поднял брови.

– Спички, - повторил чирре и пояснил: - У нас тут все больше кресала… Поистине дыра, позабытая господом.

– Возможно, возможно… Так что вы думаете, чирре? Говорите обстоятельно и открыто, я вас внимательно слушаю.

– Да мы уж все передумали, - сказал Демелант. - Опыта сыска нет, да и подобного никогда не случалось. Воруют, так где не воруют, на дороге грабят, так где не грабят. А тут - странное, конестабль, необъяснимое. В поселке паника. Люди не выходят из домов, никто не ходит в лес за грибами, за хворостом, за дровами… Затем вас и позвали. Хире наместный староста не хотел письма подписывать, мол, сами разберемся, да после четвертого случая сам за мной прислал. А тут как раз и это… - Чирре кивнул на проплешину, где мох уже распрямился, почти скрыв очертания недавно лежавшего здесь тела.

– Кто нашел девицу?

– Старуха. Одна из немногих, кто ходит за хворостом. Прибыльный промысел сегодня. - Чирре невесело улыбнулся.

– Старуха, значит, не боится?

– Старуха говорит, что все от господа, стало быть, и смерть ее тоже. Да и жадна старая курица… Но теперь, мнится мне, больше в лес не пойдет. Чуть жива была, как прибежала.

– Так, - Бофранк машинально потрепал по шее потянувшегося к нему Рыжего. - Поедемте, чирре. В дороге продолжим.

Невесел был путь назад, и Бофранк еще раз уверился, что худшего места покамест не видал. Везде сущий мох полз по древесным стволам, фестонами свисал с ползучих растений-паразитов, канатами оплетавших весь лес; из него там и сям торчали странного и непристойного вида бледные головастые грибы, словно жуткие гномы выставили из-под земли в насмешку над проезжим свои тайные уды… Сырой, больной воздух заставил Бофранка раскашляться, и он поспешно затянулся благотворным табачным дымом.

Ни одной живой твари не увидел конестабль по пути, только в древесной выси порой кто-то возился и хрипло, как удавленник, стонал. Нет, лес в имении отца Бофранка, лес его детства, был совсем иным - приветливым, теплым, залитым солнцем. А сюда, казалось, не достигают солнечные лучи, не приходит лето…

– Вы все отменно описали в письме, так что не стану утомлять расспросами. Но есть ли у вас кто-то на подозрении?

– В таком случае я не звал бы вас, конестабль, - покачал головой Демелант.

– Нет ли в окрестностях сект или храмов, исповедующих странные, а то и запрещенные веры?

– Если и есть, то совсем уж тайные, о которых нам неведомо. Вы полагаете, что убийства могут быть частью запретных ритуалов?

– Почему нет, чирре? Я сталкивался с подобным: вырезали сердце и печень. Но это случилось давно и далеко.

– Я не знаю, что делать, не знаю, что думать, - признался чирре. - Я беспомощен, как дитя. Лучше бы это были лесные грабители, с ними я нахожу общий язык. С ними - но не с бестелесными призраками, которые приходят за головами.

– Вы пишете, что на лицах мертвых нет особого испуга.

– А он должен быть непременно?

– Нет, совсем нет… - рассеянно сказал конестабль. - Но ничего страшного перед смертью они не видели. Например, дьявола.

Чирре сделал быстрый жест, отгоняя нечистого.

– Или не успели увидеть, - сказал он. Некоторое время они ехали молча. Бофранк заметил, что темнеет значительно быстрее, чем он ожидал.

Солнце, до того неясным пятном размазанное по низким облакам, уже садилось за верхушки сосен.

– Никакой связи, - заговорил чирре, продолжая, видимо, вслух свои невысказанные мысли. - Никакой связи. Парнишка-прислужник, гард, монах, почтенная дама, теперь вот дочь мельника…

– А если связь - в отсутствии связи?

– Что вы сказали, хире конестабль? И что я сказал? Я что-то говорил… Извините, наверное, задумался…

– Вы говорили об отсутствии связи, о том, что жертвы были совсем разными людьми, разными во всем. А я предположил в ответ, что связь может быть и в отсутствии связи.

– Связь - в отсутствии связи, - повторил Демелант. - Мудро. И бессмысленно. Точнее, бесполезно, конестабль. Это значит, что мы все равно не ухватим кончик нити.

Дорога пошла вниз, потом снова вверх. Кони шли медленно, посматривая по сторонам. Рыжий громко выпустил газы.

– Кладбище, - заметил чирре, поведя рукою влево. В самом деле, в нескольких шагах от дороги, среди нагромождений спутанного колючего кустарника виднелись могилы.

Таких Бофранк не видел давно - в городах исповедовали строгий, но богатый облик юдолей скорби, обелиски черного и белого камня, зачастую украшенные резьбой. Здесь же невысокие холмики венчали грубые деревянные столбы, в основном очень старые, некоторые - подгнившие и покосившиеся… В небогатых поселениях место последнего упокоения обозначали такими простыми столбами без указания, кто именно тут захоронен, - родным и близким и без того положено помнить, а чужому человеку нет нужды топтаться подле незнакомых могил.

Ближе к поселку столбы белели свежеошкуренной древесиной, наверное, где-то здесь будут захоронены предыдущие жертвы, здесь же закончит свой путь и безголовая красавица Микаэлина.

– Хижина смотрителя, - продолжал свое повествование Демелант. Унылый вид кладбища предполагал под хижиной хозяина покосившееся древнее строение, но было не так - островерхий небольшой домик стоял чуть поодаль, из трубы вился дымок, у невысокого забора щипали траву две грязные белые козы.

– Смотритель - старый Фарне Фог, живет один одинешенек, тихий и приятный человек.

– И не боится здесь один?

– А что ему остается?

Показались первые дома поселка, и Бофранк этому весьма обрадовался, потому что внезапно подступил страх, который витал вокруг и ждал подходящего момента, чтобы вцепиться. Пистолет на поясе и шпага казались ничтожной и слабой защитой. У чирре же и пистолета не было, только широкий, заметно шире положенного уставного, клинок, притороченный к седлу.

Закрытые ставни, высокие ворота, бревенчатые стены. Поселок казался безлюдным, но конестабль знал, что сквозь щели и прорези сейчас смотрят на него десятки глаз, смотрят с надеждой и подозрением. Мужичье, отребье, при случае с удовольствием распластавшее бы его косой или пронзившее вилами - Бофранку доводилось быть в герцогской комиссии после крестьянских войн на Западе, и он видывал их страшные последствия, - сейчас верило, что расфранченный хире с бледным лицом, приехавший из самой столицы, найдет убийцу и накажет по заслугам. Хире ведь знает, хире не напрасно приехал сюда в своей маленькой темно-зеленой карете, и не зря у хире на поясе висит хитроумная машинка, убивающая свинцом…

– Вы остановитесь у старосты? - спросил чирре. Демелант не мог этого не знать, но требовалось какое-то продолжение разговора.

– Хире Офлан любезно пригласил меня к себе, и я не видел причин отказать.

– Здешний постоялый двор вряд ли удовлетворил бы вас, равно как и иное другое жилище. Я довольно беден, так что тоже не предлагаю вам пристанища. Но если найдете время и желание навестить меня…

– Не премину это сделать, - ответил Бофранк из приличия, хотя не собирался становиться гостем чирре.

– В таком случае желаю вам приятного ужина и спокойного ночлега. Завтра утром я заеду за вами, конестабль.

– Хорошо.

Пришпорив коня, Демелант поскакал по пустынной широкой улице, а конестабль спешился и повел Рыжего к большому дому старосты. Здание представляло собой довольно уродливое нагромождение башенок, возвышавшееся над остальными строениями поселка вдвое. Ставни здесь были открыты, во многих комнатах горел свет. Поскольку Офлан не производил впечатления большого храбреца, Бофранк решил, что это представление устроено специально для него. Что ж, пусть так.

– Добрый вечер, хире прима-конестабль! - поклонилась встретившая его супруга старосты, толстая, с лицом добрым и до крайности глупым, каковое сочетание столь часто встречается у тучных людей. Тут же толклись сам староста и верный Аксель, который хоть и был низкого сословия, все же приехал из столицы, имел чин и требовал какого никакого уважения. Судя по масленым щекам и веселым глазкам, толику этого уважения Аксель уже получил в виде кувшина вина и доброй порции ветчины с овощами. Да и поселили его скорее всего в отдельной комнате, а не со слугами, как надо бы.

– И вам добрый вечер, хириэль Офлан. - Конестабль коротко поклонился и поцеловал пухлое запястье, унизанное жемчужной нитью и пахнущее ванилью.

– Ваша комната готова - смею надеяться, она вас устроит. Но прежде вас ждет ужин.

– Мне нужно вымыть руки, хириэль Офлан.

– Да-да, конечно. Ваш слуга вас проводит, ему уже показали дом и постройки… А затем прошу вас в обеденное зало, там все готово.

– Зало…

Аксель, слегка шатаясь, проводил конестабля к медному рукомойнику. Под выщербленным зеркалом лежало на полочке свернутое полотенце.

– Мыла нет, - развел руками Аксель. Взглянув на наглую его рожу, Бофранк спросил:

– А ты разве не взял из дому?

– Брал, да куда-то задевалось.

– Вижу, что врешь, совсем не брал, да что теперь… Завтра же купи в лавке, если здесь есть. А нет, так спроси хорошо у старосты.

– Было бы, так положили бы, - буркнул Аксель и, дождавшись, пока хозяин ополоснет руки, сунул ему полотенце.

– Отправляйся спать, и чтобы утром ничего не пил, а то велю чирре выпороть тебя, - велел Бофранк. Слуга послушно закивал.

Пресловутое «обеденное зало» располагалось на втором этаже постройки и представляло собой большую комнату без окон, в одном углу которой помещался камин. На обшитых светлыми досками стенах висели звериные шкуры, охотничье оружие, сидели на ветвях птичьи чучела. Длинный стол был накрыт к ужину, но семейство, очевидно, дожидалось высокого гостя и к трапезе не приступало. Помимо самого хире Офлана и его супруги здесь присутствовали Двое сыновей старосты, маленькая дочь и священник с круглым медальоном братства бертольдианцев.

– Прошу вас, хире прима-конестабль. - Староста придвинул к столу кресло с высокой спинкой, застланное серой мохнатой шкурой. Надеясь, что в ней нет паразитов, Бофранк сел.

– Мои сыновья, Титус и Симонус, - представлял тем временем свое семейство хире Офлан. - В будущем году хотим направить Титуса на учение в военную школу, может быть, составите протекцию, хире прима-конестабль?

– Ознакомившись со способностями - непременно, - расплывчато посулил Бофранк.

– Моя дочь, Магинна. А это - мой двоюродный брат, фрате Корн.

Священнику по статусу полагалось поцеловать руку, но Бофранк ограничился учтивым поклоном. Если священнику это и не понравилось, он ничем не выдал своего неудовольствия. Фрате Корн выглядел старше своего брата, но сложением был куда сухощавее. Он вертел в правой руке - и Бофранк заметил, что мизинец на ней обрублен - двузубую медную вилку.

– Вот поросенок, - староста снял крышку с продолговатого блюда, - вот жареные перепелки, чиненные орехами, вот овощи… Квашеный лук, рыбка из нашего озера… Вино трех сортов, я уж не знал, какое вам более по вкусу, а если прикажете, можно подать и пива…

– Благодарю вас, хире Офлан.

У конестабля и в самом деле проснулся аппетит, и он поспешил положить себе на блюдо солидный кус поросенка, щедро приправив его соусом и тушеными овощами. Еда оказалась простой, но вкусной, а после третьего бокала вина - к слову сказать, отменного - у конестабля слегка закружилась голова.

Староста шумно рассказывал что-то о местной жизни, его супруга ахала в нужных местах, дети ели, уставясь в тарелки. Священник тоже не являлся аскетом и уверенно поглощал перепелок, то и дело прикладываясь к бокалу. Это был жующий и говорящий мирок, отгородившийся в этой зале с жарко пылающим камином от ужаса, царящего снаружи. Об убийствах говорить боялись, говорили о море, напавшем на овец, о свадьбе молодой хиреан Эдель, о том, что дамба на озере может прохудиться и не худо бы при гласить из столицы инженера… Бофранку стало не приятно. Он сделал большой глоток вина и громко, перебивая очередную тираду старосты, спросил:

– Кто был женихом убитой хиреан Эннарден?

Молчание обрушилось, словно трухлявый потолок.

Староста замер с вилкой в руке, его жена тихо охнула.

– Дети, вам пора спать, - сказал Офлан, сделав усилие над собой. Оба мальчика и девочка тут же поклонились и, бросая осторожные любопытные взгляды на приезжего, удалились. Когда дверь за ними закрылась, священник хотел что-то сказать, строго воздев палец, но Бофранк звонко положил на столешницу нож и опередил его:

– Вы думаете, что я приехал и теперь всем вашим бедам конец. Хире наместный староста, так не бывает. Я ничего не знаю, и то, что я видел сегодня, испугало меня не меньше, чем вас. Может быть, немного меньше, я все же повидал мертвых в разных видах, но я не всемогущ. Я - человек, я могу ошибаться, в конце концов, я смертен. То, что происходит, ужасно. И если мы будем вот так сидеть, запершись, за уставленным яствами столом, мы все умрем. И в одно прекрасное утро нас найдут обезглавленными, точно так же, как бедную хиреан Микаэлину Эннарден.

Староста молчал, уставясь в пол.

– Молодой Рос Патс, - произнесла еле слышно толстуха.

– Что?

– Молодой Рос Патс, сын Эхеме Патса. Он хотел жениться на несчастной… на несчастной Микаэлине…

Женщина шумно зарыдала, прижав к лицу ладони.

– Прошу меня извинить, хириэль.

– Не извиняйтесь, - сказал священник. - Вы излили то, что думаем мы все. Я понимаю, хире Бофранк, что стены не скроют от зла, как и пустые разговоры… но… мы очень боимся.

– Вы говорите об этом и своей пастве?

– Пастве я говорю, что господь велик и все в руках его. И не советую покидать дома после захода солнца. Может быть, эти мои слова не слишком сочетаются, но я даю людям надежду и оберегаю их добрым советом.

– Это правильно, фрате. То, что вы не советуете покидать домов с наступлением темноты. Бог же, как я вижу, покамест занят иными делами. Насколько я знаю, один из слуг его тоже мертв?

– Да, брассе Зиммер. Он был вторым из убиенных. - Священник опустил тяжелые веки, видимо, ему не так уж просто было вспоминать об этом. Супруга старосты продолжала тихонько плакать, а ее муж, насупясь, потянулся за кувшином.

Положив в рот маленький кусочек рыбы, Бофранк аккуратно, опасаясь проглотить ненароком кость, прожевал и запил вином.

– Где был найден брассе Зиммер? Чирре мне писал достаточно подробно, но вы знали убитого и можете сказать что-то такое, чего хире Демелант не заметил.

– Брассе Зиммер был найден во дворе дома, где живут монахи. Монастырь невелик, это даже и не монастырь, а подворье при храме, где и окормляются монахи, числом шестнадцать.

– Шестнадцать без Зиммера? - уточнил конестабль.

– Шестнадцать с Зиммером. Я исполняю обязанности настоятеля, но живу в селении, а монахи - все вместе, в большом доме рядом с храмом. Как и велено писанием, ворот и ограды у их скромного обиталища нет, дабы каждый страждущий мог войти беспрепятственно… Оттого один из монахов и дежурит каждую ночь во дворе.

– То есть брассе Зиммер оставался снаружи, находился вне дома?

– Да… В противном случае другие послушники услышали бы шум борьбы или… Или увидели бы что-то.

– Борьбы? Разве была борьба?

– А чирре не сказал вам? - Фрате Корн удивленно посмотрел на конестабля. - Конечно, была. По крайней мере, брассе Зиммер оказал сопротивление. Его посох был сломан пополам и лежал неподалеку от тела.

– Где сейчас этот посох? - Бофранк подавил желание подняться. Даже если останки посоха и уцелели, что проку бежать и смотреть на них среди ночи? Нет, довольно, довольно вина. Он посмотрел на еду - порезанные вдоль белые зубчики чеснока лежали среди багрового соуса, словно выбитые человеческие зубы… Как все гадко!

– Посох сохранен послушниками, и завтра я покажу его вам.

– А молодой Пост…

– Патс. Рос Патс.

– Да-да, молодой Патс. Чем он занимается?

– Помогает отцу. У них большая семья, солидное хозяйство, много скота. Для обоих семейств это была хорошая партия…

– Я смогу с ним встретиться?

– Конечно, завтра же.

– Утром он предлагал созвать ополчение, - мрачно сказал староста. - Пришел ко мне и потребовал. Ночные дозоры, факелы… Я запретил.

– Почему? Мне кажется, это разумно. - Бофранк повернулся к старосте. Тот поскреб рукой морщинистое толстое лицо.

– Вот вы - человек военный, государственный, - задумчиво сказал он. - Знаете, наверно, такое, чего нам не положено или по скудоумию нашему недоступно. Затем мы и отписали герцогу, хотя попервоначалу не хотели. А теперь вижу - правильно написали, вот вы здесь, и уже думать заставили… Но не все хорошо, что по-вашему. Понимаю парня, у него суженую убили, голову отрезали. Но что сделать-то? Нас, вояк, - раз, два и обчелся, гарды и чирре, ну, еще человек пять, кто в солдатах был. Остальное - фермеры да молодежь, что пики в руках не держали, им это в игру! Да и тех негусто. Поселок-то наш - одно название, что поселок, а по дворам давно пора его из реестра… Не можем мы ночью, с факелами да в дозор, хире прима-конестабль. И не только потому. Думаете, не говорил я с людьми? Говорил, с уважаемыми говорил: с чирре тем же, с хире Дилли, с хире Эннарденом, что отец убиенной, с другими… Боятся люди. Боятся, потому как думают - не человек это вовсе. Не человек, - повторил староста тихим шепотом. - А против не человека что же с факелом да со старой пикой? Если уж брассе Зиммера, слугу своего, господь не уберег… Да Рос-то, он не успокоился, хире прима-конестабль. Сказал, сам соберет, кто в добровольцы хочет, да вижу, не собрал никого. На улице-то, видите, темно да тихо. - Староста ткнул пальцем в сторону черного окна. - Нету ночных дозоров. Нету. А что неправильно сделал, то ругайте, может, по-вашему и переделаем…

Бофранку стало неловко - староста при глупости своей рассуждал во многом верно.

– Со своей стороны, я имею другую идею, - сказал священник. - Я слыхал, что в дне пути от нас, в Мальдельве, сейчас пребывает грейсфрате Броньолус, известный своими трудами о происках темных сил и способах борьбы с нею…

– Вы хотите пригласить Броньолуса? - Бофранк поднял брови. - Что ж… Если он согласится приехать, его присутствие может оказаться полезным. Я пока оставлю в стороне происки темных сил, но, как большой знаток забытых сект и редких культов, грейсфрате Броньолус будет мне в помощь.

– В таком случае я завтра же пошлю гонца в Мальдельве, - утвердительно кивнул староста.

Поднявшись, конестабль сказал:

– А я завтра же буду говорить с жителями сам. Спасибо вам за ужин, хириэль, он был замечателен. До свидания, фрате Корн. До свидания, хире Офлан.

– Позвольте, я провожу вас в комнату. - Толстуха поспешно поднялась, утирая с лица остатки слез. Шелестя платьями, она проследовала вперед и, держа в руке взятую с подставки сальную свечу, повела Бофранка по широкой лестнице вниз.

– Вот, - сказала хириэль Офлан, распахивая дверь.

Комната оказалась сносной, с большой кроватью под узким окном, закрытым ставней, с жарко пылающим очагом, с сундуком в углу, на котором Аксель уже сложил дорожные принадлежности хозяина, со столом и двумя массивными стульями.

– Если что понадобится - вот, дерните за шнурочек, - показала женщина. - Придет кто-нибудь из слуг.

Она еще некоторое время сновала по комнате с необычайным для столь крупного тела проворством, поправляла перины, подвигала стул, а напоследок поинтересовалась, нужен ли хире конестаблю ночной горшок. Бофранку эта мысль была противна, и он покачал головою - сделав большую ошибку, как выяснилось уже совсем скоро.

Выпитое вино дало о себе знать, когда конестабль уже почти задремал после обязательного принятия лечебных снадобий и настоев. Поворочавшись под толстой периной, он попробовал перележать позыв, но ничего не получалось. Пришлось на ощупь натягивать штаны и сапоги, причем проклятая свеча куда-то за пропала, а другой у Бофранка не имелось. Он, правда, подергал шнурок, но на зов никто не явился. Видимо, слуги спали. Поднимать шум, чтобы не стать завтрашним героем шуток здешней дворни, конестабль не желал и решил справиться самостоятельно.

Дверь комнаты выходила в коридор с укрепленным под самым потолком тусклым масляным светильником. Вряд ли он горел тут всякую ночь - очевидно, оставили зажженным ради удобств гостя. Из коридора имелся выход во внутренний двор. Уборная - это Бофранк заметил еще по приезде - по дурной провинциальной традиции помещалась именно там, и теперь, пробираясь к ней, конестабль пару раз натыкался на торчащие оглобли повозок, наступил на скользкую кучу отбросов, от которой с криком бросился перепуганный кот. В небе висела неожиданно яркая луна, сплошь покрытая, словно лишаями, неправильными пятнами, но свет ее был зыбок и беспомощен, создавая странные миражи и химеры и более мешая, нежели помогая.

Наконец он открыл шаткую дверцу уборной, откуда тут же шибануло густой вонью. Закрывать ее конестабль не стал, и не только для притока свежего воздуха - слабый лунный свет и без того еле освещал внутренность деревянного домика, а ненароком упасть в зловонную дыру Бофранк не желал.

Он расстегнул штаны, расставил ноги и стал мочиться. Упругая струя исправно била куда-то вниз, в булькающие и живущие своей омерзительной жизнью глубины отхожего места.

– Стойте так, хире, - сказал кто-то за спиной. - И не волнуйтесь, а то ваша рука дрогнет и вы ненароком обмочите штаны, а они из хорошей ткани. Право же, их будет жаль.

В более глупую ситуацию Бофранк еще не попадал. Он продолжал мочиться, судорожно перебирая возможные варианты своего спасения. В том, что его сейчас прикончат, конестабль ничуть не сомневался - чего же еще может хотеть от чиновника из столицы ночной незнакомец, врасплох заставший его в уборной?

– Пистолет трогать не надо. Продолжайте свое дело и слушайте, я не собираюсь причинять вам зла.

Пистолет. В самом деле, хитрая машинка, снаряженная на два выстрела черным пахучим порохом и свинцовыми пулями. Но он висел слишком далеко на спине, Бофранк сам передвинул туда кожаный чехол, когда собирался расстегнуть штаны…

Судя по голосу, говорящий был молодым еще человеком с правильной, грамотной речью, не деревенщина-дуболом, который пришел обрезать кошелек, предварительно стукнув его обладателя колотушкой по затылку… Как он проник во двор дома старосты? Или он живет тут? Работник?

Мысли метались под черепным сводом конестабля, а проклятая струя все не кончалась, словно почки с мочевым пузырем взялись переработать для своих нужд все соки тела.

– Ваш приезд, хире, был неожиданностью, - рассудительно толковал незнакомец за спиной. - А неожиданности вообще противны человеческой натуре, хире конестабль, и человек делает все, чтобы их предупредить. Вы ведь согласны со мной?

– Согласен, - сказал Бофранк, стараясь, чтобы его голос не выдал ни растерянности, ни испуга.

– Вы сразу показались мне рассудительным и достойным человеком, хире. Поэтому завтра утром вы соберетесь и уедете обратно. Мы не просим вас ехать тотчас же, на дорогах у нас шалят, и даже сам прима-конестабль самого герцога может оказаться обыкновенной жертвой разбойников.

– Вы угрожаете мне?

– Вы ничего не понимаете, хире. Я вас спасаю.

Голос умолк, и Бофранк решил было, что таинственный собеседник покинул его, но тот продолжил тихо и напевно:

– Именем Дьявола да стану я кошкой,

Грустной, печальной и черной такой,

Покамест я снова не стану собой…

Послышались тихие шаги, хлюпающие по грязи, и Бофранк удивился, как он не услышал их приближения. Тем временем организм завершил свои отправления, и конестабль, наконец, смог застегнуть штаны, взять в руку пистолет и покинуть вонючую уборную. Но догонять было уже некого, а может, давешний собеседник спрятался - в черной тени сараев, или согнанных к забору повозок, или поленницы… Прятался и улыбался, как улыбался бы и сам Бофранк, доведись ему обнаружить кого-то столь важного в столь глупом положении. И что это за стихи о кошке? Наговор?

Таращась во тьму, Бофранк, тем не менее, обошел двор и только тогда вернулся в дом. И только там, ворочаясь в постели под жаркой периной, сообразил, что голос - низкий, густой, с хрипотцой, - все же был женским.

ГЛАВА ВТОРАЯ,

в которой мы немного узнаем о прошлом Хаиме Бофранка, обнаруживаем презлого карлика, встречаем молодого хире Патса и ужасаемся находке, сделанной на леднике

К великому нашему прискорбию, должны мы сообщить Вам, что в Вашей стране от времен язычества все еще остается множество опасных лиходеев, занимающихся волшебством, ворожбой, метаньем жеребьев, варкою зелья, снотолкованием и тому подобным, каковых Божеский закон предписывает наказывать нещадно.

Послание Вормского Собора Людовику Благочестивому

Прима-конестаблю Хаиме Бофранку на святого Ардалия исполнилось тридцать шесть лет. Он родился в семье зажиточного университетского декана в веселое время Второго церковного бунта. С балкона своего дома на улице Виноградарей, что подле Иеранского университета, маленький Хаиме широко раскрытыми глазами смотрел на визжащих монахов, которых нагоняли угрюмые горожане с палками и ножами. Монахов связывали, грузили в большие повозки и везли прочь.

Особенно Бофранку запомнился один толстяк, в разорванной почти напополам сутане, чьи половины держались на теле лишь благодаря жесткому воротнику. Толстый монах, завидев набегающих из переулков горожан, бросился к высокой ограде, отделявшей дом декана от улицы. Он полез по железным прутьям, отчаянно цепляясь за кованые узоры, и преуспел в этом, добравшись почти до самого верха. Мальчик не знал, что произойдет, если монах попадет внутрь. Скорее всего кто-нибудь из прислуги выгонит его вон, на расправу толпе…

Монах уже перебрасывал свое тучное тело через острые верхушки ограды, когда снизу его поддели рыбацким крюком на длинной палке и потащили вниз. Толстяк истошно завопил, тараща глаза, по жирному подбородку текли слюни, а вниз, прямо в шевелящуюся массу людей, струей била моча. Наверное, монаха убили сразу же, потому что крик прекратился, как только он исчез из виду. Маленький Хаиме стоял, вцепившись в балконные перила, и смотрел, как толпа откатывается от ограды, словно морская волна во время отлива.

Это было в те дни, когда опальный Иньор Отшельник посвящал церковным деятелям немыслимые стихи:

А о епископе суд изреку вам свой:

Обманут им весь мир и даже дух святой,

Зане он напоял так свои песни лжой

И речью резкою и сладостью пустой,

Что гибельны они тому, кто их ни пой;

Зане он был скомрах пред глупою толпой

И хитрой лестию пленял сердца порой,

Зане дары от нас текли к нему рекой,

И из-за хитрости он сан обрел такой,

Что обличить его нет силы никакой.

А как накрылся он и рясой, и скуфьей,

Так в сей обители свет заслонился тьмой.

Зачем отец позволял мальчику видеть все это?

Наверное, затем, чтобы Хаиме многое понял. И старый декан оказался прав.

В четырнадцать лет, получив хорошее домашнее образование, Хаиме Бофранк был поставлен перед выбором дальнейших путей обучения. Ни торговля, ни дипломатия не привлекали его, к тому же с младых лет он страдал разнообразными хворями и крепостью здоровья не отличался. Домашний лекарь, хире Асланг, дважды спасал мальчика от неминуемой, казалось бы, смерти, и отец решил, что с таким здоровьем ему прямая дорога разве что в архивариусы или библиотекари.

Но Хаиме так не думал.

Несмотря на физическую слабость и хворобы, он брал уроки фехтования и дрался изрядно, с прилежанием учил языки, интересовался физическими опытами, химией. Отец не препятствовал, благо преподавателей в университете хватало, а заниматься с сыном декана многие из них почитали за честь.

Однажды вечером, когда отец, по обыкновению, работал в своем кабинете, Хаиме вошел к нему без стука. Все знали: когда отец работает, к нему лучше не входить никак - ни со стуком, ни без стука, а уж коли вошел, то имей к тому очень и очень весомое основание.

Хаиме такое основание имел.

– Добрый вечер, отец, - сказал он, словно они и не виделись чуть менее часа назад за чаем.

– Что такое? - с недовольством спросил старший Бофранк, продолжая писать.

– Я хотел попросить вашего позволения на учебу.

– Я, кажется, никогда не препятствовал тебе в учебе… Зачем тогда позволение?

– Это учеба иного, особого рода, - сказал Хаиме и положил перед отцом городскую газету. - Вот здесь, в нижнем углу.

Тот положил перо на серебряную подставочку в виде арфы и прочел указанное:

– «Секуративная Его Величества палата объявляет о наборе на обучение граждан не старше 30 лет, но не моложе 15, кто видит в себе способности изыскания врагов государства, злых и дурных людей, а также восстановления справедливости». До чего безграмотно составлено… И что, мальчик, ты пришел испросить моего разрешения пойти учиться в эту… Секуративную Палату?

– Да, отец, - отвечал Хаиме с легким поклоном. - В академию при оной.

– Это неожиданно. - Декан отложил газету и внимательно посмотрел на сына. - Что тебе в том?

– Думаю, это интересное занятие, отец.

– Интересное? Это значит полностью посвятить жизнь копанию в грязи, в мерзости! И потом - ты слишком юн!

– Я волен сам выбирать себе дальнейший путь.

– Так иди и потом не сетуй, ибо я не приму тебя с жалобами!

Это и было соизволение, которого так добивался Хаиме.

Проснувшись утром в доме старосты, Бофранк сделал несколько простых упражнений, чтобы вернуть членам гибкость и разогнать остатки сна. После того он долго расчесывал свои волосы, но пудру и румяна решил не употреблять - лишнее занятие, в этих местах совсем никчемное.

Затем он достал и осмотрел найденную монету - при помощи зрительного стекла - не такого, как в очках, а специального, выпуклого, каковое увеличивает предмет многократно против его размеров. Монета оказалась старым двусребреником - их не чеканили уже лет с сотню, - без каких-то примечательных знаков, зарубок и помет. Нет ничего: так бывает всегда, когда надеешься найти след.

Наскоро позавтракав хлебом и сыром, Бофранк отправился к молодому хире Патсу. После того конестабль собирался сходить на ледник и осмотреть остальные тела, а потом наведаться к монахам и кладбищенскому смотрителю. Он спросил дорогу у заспанного дворового мальчишки, велел не сопровождать его и не подавать коня. Староста, видимо, еще спал, как и все его семейство.

Вчерашнее приключение Бофранк решил осмыслить потом, а сейчас наслаждался свежим воздухом и пешей прогулкою.

Первые лучи солнца еще не тронули землю и серые заборы, но это уже было утро, и притихший на ночь поселок оживал. Женщины, опасливо поглядывая на приезжего, вели разномастных коров, а у одного из домов Бофранк заметил препротивного карлика в довольно почтенных летах. Карлик строгал палку, стоя у ворот, а когда завидел Бофранка, скорчил гадкую рожу и закричал, приплясывая:

– Жаба! Жаба! Младенчика съел!

Затем карлик пал на колени и прытко пролез в отверстие под воротами, словно бы для собак и кошек, но побольше, из чего Бофранк заключил, что для карлика оно и было назначено. Очевидно, это был местный помешанный, не мешало расспросить о нем подробнее у той же хириэль Офлан - подобные ей матушки обыкновенно знают всю подноготную соседей.

Молодой Рос Патс колол дрова возле своего дома. Обнаженный по пояс, несмотря на сырую прохладу, он легко взмахивал огромным топором. Стоя спиной к дороге, он не заметил Бофранка, и тот стоял некоторое время молча, наблюдая за работой молодого человека. Когда конестабль уже решился заявить о своем приходе, из-под лезвия топора вылетела довольно длинная и острая щепка и вонзилась в шею Бофранка чуть выше левой ключицы.

Конестабль вскрикнул от боли и неожиданности. Молодой человек выронил топор и в тревоге обернулся.

– Хире! - воскликнул он. - Я не знал, что вы… Вы ранены?!

– Ерунда, - заключил Бофранк, осторожно вытаскивая щепку. - Если бы не столь широкий ворот, она застряла бы в одежде… Царапина.

– Ее нужно смазать бальзамом. Пойдемте в дом, хире, - настаивал Патс. Бофранк последовал за ним и очутился в просторной прихожей, где на стенах пучками сушились травы, а на гвоздях висела свернутая рыбацкая сеть.

– Пройдемте вот сюда, к очагу… - Патс отворил еще одну дверь и усадил пострадавшего гостя на крепкий деревянный табурет. В очаге пылал огонь, пахнущий смолой.

– Позвольте я помогу вам снять куртку… - Патс осторожно положил ее на стол. - Довольно много крови, хире… Сейчас я принесу тряпицу и бальзам.

С этими словами он исчез на винтовой лестнице, поднимавшейся на второй этаж дома, а Бофранк смог, наконец, оглядеть жилище.

Огромная комната, помимо очага и обеденного стола с несколькими табуретами вокруг, вмещала массивную полку, уставленную книгами, и ложе, застланное черной мохнатой шкурой. Как объяснил Бофранку мальчик, молодой Патс жил отдельно от отца и семьи вот уже пару лет, как и подобало самостоятельному юноше, имеющему солидные взгляды и устремления.

– Вы, наверное, хире Бофранк, прима-конестабль из столицы? - осведомился вернувшийся Патс. Он аккуратно помазал рану перышком, предварительно окунув его во флакон темного стекла с широким горлышком, а потом прикрыл ее белой тряпицей.

– Да, хире Патс.

– Я знал о вашем приезде, но не думал, что вы решите навестить меня. Хотя догадываюсь, что вас привело…

Говоря это, Патс придерживал тряпицу, едва касаясь пальцами тела Бофранка, и тот неожиданно почувствовал противоестественное возбуждение. Словно ощутив это, молодой человек убрал руку, сказав:

– Ну вот, бальзам немного подсох, теперь он будет держать повязку до тех пор, пока рана не затянется… Позвольте, я помогу вам одеться.

– Я сам, - сказал Бофранк, может быть, излишне сухо. Застегивая пуговицы, он продолжал: - Вчера хире Офлан сказал мне о вашей идее насчет дозоров, ополчения…

– Если и вы считаете, что идея нехороша, я выйду один.

– Это никому не нужно, хире Патс.

– Откуда вам знать?

– Не забывайте, что одновременно везде находиться нельзя. Если ваши дозоры будут в одном месте, то убийца может прийти в другое, к женщинам и детям, оставленным в одиночестве.

– Я думал… - молодой человек упер локти в стол и обхватил руками голову, - я думал, вы приедете с отрядом, с оружием!

– Это не война, хире Патс. Хотя бы потому, что воевать нам не с кем. Где враг?

– Везде, - отвечал Патс, посмотрев прямо в глаза конестаблю. - Вы знаете, что вчера народ поре шил пригласить нюклиета?

– Колдуна?

– Назовите его так - что изменится? Никто не верит в то, что страшные смерти - дело рук человеческих. А если и человеческих, то направляемы они черной душой, погрязшей в служении дьяволу.

Бофранк покачал головой:

– Рискую найти в вас врага, но я не склонен верить ни в светлые, ни в темные силы, хире Патс. Руки убийцы обычно направляемы алчным сердцем или извращенным разумом. Однако же староста сегодня посылает гонца в Мальдельве, там сейчас пребывает с делами грейсфрате Броньолус. Если он согласится и приедет сюда, то уж и ваш нюклиет придется к месту. Но не думаю, что это соседство порадует обоих… А что за нюклиет?

– Об этом позвольте сказать вам, когда он приедет.

– Ваше право, хире Патс. Я вижу, что вы, в отличие от остальных, ищете деятельности. Это похвально, и я желал бы, чтобы вы слушались меня и по возможности ставили в известность относительно ваших планов. Я не стану мешать вам, поскольку не затем прибыл. Но прошу: хотя бы говорите мне. Я должен знать все.

– Это я вам обещаю, - кивнул Патс.

В очаге громко треснуло горящее полено.

– Я вижу, у вас много книг.

– Мой старший брат стал священником, и я прошу его привозить немного книг каждый раз, когда он навещает семью.

– Я могу посмотреть?

– Конечно, хире. Но будут ли они вам интересны?

Бофранк, не отвечая, подошел к полке и провел пальцем по кожаным переплетам. «Сношения с дьяволом», «О чародеях и предсказателях», «Отрицание Господа и крещение Дьяволом», «Наездницы на сенных вилах», «Беседа о мерзких дьявольских делах ведьм и чародеев»…

– Вы хотите стать священником, хире Патс?

– Не простым священником, хире Бофранк. Миссерихордом, как тот же грейсфрате Броньолус.

И молодой человек процитировал на память:

– Дары Господни вечные,

Святых страдальцев подвиги

Хвалой величим должною

В победном ликовании.

Церквей вожди высокие,

Полков святых начальники,

Небесной рати воины,

Благие мира светочи!..

– «Небесной рати воины», - повторил конестабль. - А я полагал, земледельцем, как ваш отец… Интересно, отчего же вы, собираясь стать священником, обращаетесь к мерзкому язычнику, богопротивному нюклиету? И я боюсь, что грейсфрате Броньолус может задержать вашего нюклиета, дабы судить его и сжечь во славу Господню… Как миссерихорд, он обязан будет это сделать, как только его известят, а желающих известить и получить награду будет более чем достаточно.

Патс молчал, глядя в огонь. Он так и оставался обнаженным по пояс, и теперь Бофранк внимательно наблюдал, как по его широкой безволосой груди ползет капля пота… ползет, чтобы остановиться, наткнувшись на сосок.

– И Броньолус, и нюклиет прибудут еще не так скоро, - нарушил тишину Патс. - До этого времени нужно что-то предпринять.

– Я не связываю вам руки, - сказал Бофранк. - Но еще раз прошу: ставьте меня в известность относительно ваших намерений. И… Позвольте задать не слишком приятные для вас вопросы, хире Патс, из-за которых я и пришел.

– Догадываюсь какие. - На скулах молодого человека заиграли желваки. - Задавайте.

– Когда вы в последний раз видели хиреан Микаэлину?

– Вечером накануне убийства. Мы поговорили не долго… возле лавки хире Таммуса, и сам хире Таммус видел нас, потому что мы стояли возле открытой двери.

– Что сказала вам девушка?

– Ничего… Ничего необычного. Я ведь не должен передавать наш разговор в деталях?

– Нет. Ничего необычного, пусть так. Как вы думаете, хире Патс, что могло завлечь хиреан столь далеко от поселка, в лес?

– Не знаю. Микаэлина была благоразумной девушкой, она ни за что не пошла бы туда с незнакомцем. Значит…

– … значит, она пошла туда с кем-то хорошо знакомым, - закончил за него Бофранк. - Не станем говорить о цветах, грибах и ягодах - девушка была одета не для лесной прогулки, на ногах ее были дорогие норландские туфли. Прошу вас, хире Патс, подумайте, за кем - и зачем - Микаэлина согласилась бы последовать.

– Не хотите ли вы сказать… - начал было молодой человек, поднимаясь с табурета, но конестабль остановил его движением руки:

– Я не хотел сказать ничего, что оскорбило бы память вашей покойной невесты, хире. Но предлог должен был быть серьезным, раз она все же пошла. Подумайте, расспросите. Я полагаю, вам будет легче что-то узнать - вас жители поселка знают, а меня, как и следовало ожидать, дичатся. А теперь я уйду. Спасибо за помощь.

Когда Бофранк покидал дом, Патс выглядел растерянным. Конестабль шел и раздумывал насчет нюклиета. В здешних краях нюклиетом мог именоваться и колдун, обитающий в лесном ските и исповедующий запретные культы, и просто ученый старикашка из соседнего городка… Лучше второе, ибо Бофранк хорошо знал деяния грейсфрате Броньолуса, миссерихорда из Ванмута.

После Второго церковного бунта в государстве почти не осталось церквей, которые не подчинялись бы Великой Комиссии. Все чуждое искоренялось с похвальной жестокостью, и миссерихорды старательно отслеживали колдунов, ведьм и иных прочих, кто не вписывался в границы изданного сразу после Второго бунта рескрипта.

Грейсфрате Броньолус был одним из наиболее известных и почитаемых миссерихордов; правда, в последние несколько лет слухи о нем появлялись все реже и реже, ибо исчез сам материал для его судебных разбирательств. Бофранк мог лишь предполагать, что делает Броньолус в Мальдельве, портовом городке корабелов, славном верфями и рыболовными артелями. Может быть, он выехал туда совершить морскую прогулку и подышать целебным воздухом, а может, расследовал донос или жалобу тамошнего бургмайстера.

Как ни странно, на обратном пути конестаблю снова встретился злокозненный карлик, который и прервал его рассуждения. Несчастный урод метнул в Бофранка палку, пролетевшую над его головою с близким неприятным посвистом, так что конестабль испуганно пригнулся.

Карлик же, увидев, что промахнулся, дико вскричал и бросился прятаться под ворота в свою дыру, но не преуспел в этом, ибо зацепился рубищем и безнадежно застрял. Так он дергался, вереща, словно пойманное животное, и Бофранк подошел к нему и попытался освободить. Как только это ему удалось, карлик ловко извернулся, укусил конестабля за руку, кинулся под ворота, на сей раз с большим проворством, и исчез внутри.

Бофранк - весьма запоздало, надо сказать, - нашел сцену с карликом весьма глупой и огляделся, не видел ли кто. Конечно же, очевидец обнаружился, и всего в нескольких шагах. Это был вчерашний священник, брат старосты. Он следовал по улице в сопровождении монаха весьма унылого образа, несшего нетяжелый полотняный мешок. Завидев конестабля, бертольдианец жестом велел монаху продолжать путь, а сам остановился и встретил Бофранка словами:

– Я вижу, вы познакомились с нашим малышом Хаансом, хире Бофранк.

Конестабль поискал в глазах священника улыбку, но не нашел и довольно сердито отвечал:

– Чертов поганец укусил меня за руку.

На ладони, на мясистой ее части, и в самом деле остался четкий полукруглый след острых зубов карлика.

– Хаанс не злодей и не одержим бесом, - сказал фрате Корн. - Околдованные едва могут выносить взгляд священника, даже и не прямо на них направленный, и всевозможными способами закатывают глаза. Маленький Хаанс не таков. Он всего лишь уродлив и обделен разумом, но сердце у него доброе. Его мать, старая хириэль Эльфдал, наверное, пошла в лавку или в лес, а бедный дурак развлекался, как мог придумать…

– Хороши же развлечения. Он запустил в меня палкой, укусил, а до того кричал странные слова…

– Я же говорю вам, хире, он не со зла.

– Полноте, фрате, он не стоит разговора. Я вижу, вы идете в сторону складов; могу ли я составить вам компанию?

– Разумеется. Вы, очевидно, будете осматривать тела, что на леднике?

Бофранк утвердительно кивнул, и они пошли по улице. Ушедший далеко вперед монах оглянулся через плечо и приготовился было обождать, но священник махнул на него рукою, и тот опять поспешил вперед, таща свою ношу.

– Брассе Ойвинд. Бедняга нем с рождения, - пояснил священник.

– Вы послали за грейсфрате Броньолусом? - спросил Бофранк, выбирая дорогу меж коровьих блинов, обильно украсивших тропу.

– Да, староста уже отправил гонца. Полагаю, грейсфрате будет здесь спустя два или три дня.

– Вы думаете, он согласится приехать?

– Я надеюсь на это. - Священник внимательно посмотрел на Бофранка, ожидая, наверное, какого-то вопроса или комментария, но тот смолчал. Конестабль неожиданно почувствовал недомогание, словно в области сердца к телу его прислонили горячее железо или же камень. Кровь, казалось, забилась в жилах и сосудах, перед глазами сделались многоцветные круги…

– Вам плохо, хире? - встревожено спросил бертольдианец.

Круги, медленно вращаясь, слились в сложную фигуру и пропали. Бофранк выдохнул распиравший грудь воздух и покачал головой.

– Нет, фрате. Минутная слабость… Я не могу похвастаться крепким здоровьем.

– Вам нужно посетить жаркую баню, - поучительно заметил фрате Корн. - Городские жители не знают, как изгонять хворобы из тела. Если хотите, можно попросить хире старосту протопить баню сегодня же.

– Благодарю вас, фрате… Возможно, так я и поступлю.

В самом деле, Бофранк много слышал о банном лекарстве, процветавшем в этих краях. Каменный жар вкупе с паром от кипящих отваров и настоев на лечебных травах исцелял многие болезни и укреплял организм. Оставалось надеяться, что это не слишком неприятная процедура, не связанная к тому же с особым унижением. Бофранк не хотел бы предстать обнаженным перед старостой или, не дай господь, кем-то из слуг. Говорят, в здешних местах это обычное дело, но в городе даже в общих банях каждый мог раздеться и омыться в специальных кабинах… Впрочем, в общие бани Бофранк отнюдь не ходил, предпочитая мыться дома в большой лохани при посредстве верного симпле-фамилиара Акселя, подносившего то кипяток, то полотенце, то халат.

Священник долго и пылко объяснял, как полезен банный обряд, и видно было, что в этом предмете он изрядный дока. С такими разговорами не заметили, как дошли до самых складов, являвших собой ряд крепких длинных сараев, сложенных из больших просмоленных бревен и совсем без окон. В таких складах, насколько знал конестабль, хранились общие запасы поселка на случай бескормицы или снежных заносов, а также герцогский налог, который собирали до нужного количества, а затем отвозили в столицу.

Конечно же, здесь помещался и ледник. Складской ключарь, по обыкновению толсторожий мужчина в синем потертом кафтане, ждал Бофранка у входа - сидел на врытой в землю скамье и что-то жевал.

– Я оставлю вас, хире Бофранк, - сказал священник, вверяя конестабля ключарю, которого звали Фульде. - Стараюсь не смотреть на мертвецов, когда в том нет нужды.

– Я собирался сегодня навестить и ваш монастырь, фрате, - напомнил Бофранк.

– Я буду там до самого вечера, посему приходите, - наклонил голову бертольдианец.

Фульде, от которого шибало чесноком и уксусом, провел Бофранка в ближний сарай, отперев огромный замок огромным же ключом, каких у него на поясе висела целая связка. Ключарь был молчалив, глазами вороват, приезжего, пускай и высокородного, не боялся - приезжий, даст бог, с чем приехал, с тем и уедет, а склады останутся. Внутри большого и темного помещения царил мертвенный холод, а воздух пропах мороженой кровью.

– Позвольте, хире, я фонарь затеплю, - буркнул ключарь и тут же, умело щелкая кресалом, зажег большую масляную лампу. Ее неверный свет выхватил из промозглой тьмы бревенчатые стены, большие блоки пиленого речного льда, переложенные соломой и опилками, и лежащие рядком людские тела, укрытые дерюгой. Поодаль точно так же лежали свиные и телячьи туши.

– Темно, - недовольно сказал Бофранк, выдыхая клубы белесого пара. - Нет ли еще фонаря?

– Сейчас принесу, хире.

С этими словами ключарь пошел прочь, оставив конестабля наедине с мертвыми людьми и скотами. Взяв в одну руку оказавшуюся тяжелой лампу, другой рукой Бофранк сбросил с ближайшего тела дерюгу и осветил лицо покойника.

– Никакой связи, - сказал вчера чирре Демелант. - Никакой связи. Парнишка-прислужник, гард, монах, почтенная дама, теперь вот дочь мельника…

Скорее всего, это был гард. Довольно тщедушный голый мужичонка, да и какие гарды здесь, в лесах… Крепкие мужики небось земледельничают, торговлей промышляют, а такие вот, никчемные, на герцогской службе. Отрезанная голова была аккуратно приставлена к телу, глаза широко открыты, в бороденке за леденели сосульки - наверное, набежавшая посмертная слюна. Выражения страха на лице Бофранк не обнаружил, лишь пальцы трупа были скрючены, словно перед смертью своей гард стремился кого-то задушить. Ран на теле видно не было; Бофранк, поднатужившись, перевернул камнеподобное тело на живот, но и там ничего не нашел. Аккуратно вернув на место чуть откатившуюся голову, он укрыл мертвеца дерюгой и обратился ко второму телу.

Это была почтенная дама. Обнажать ее тело никто не решился, и женщина лежала в белом платье хорошей ткани, сплошь запачканном лившейся из перерезанного горла кровью. Лицо покойницы было на диво спокойным, словно она просто уснула. Из письма чирре Демеланта следовало, что это хириэль Мазер, супруга паромщика и рыболова, в самом деле, почтенная дама сорока с небольшим лет. Муж обнаружил ее на заднем дворе, выходящем к реке, меж овощных гряд, и с тех пор находился в помраченном рассудке. Самым тщательным образом конестабль обыскал и тело, и складки платья, но ничто не привлекло его внимания.

– Вот и еще фонарь, хире. - Появившийся из-за спины ключарь водрузил на колоду точно такую же лампу. Бофранк поежился: долгое нахождение на леднике давало о себе знать, а перед ним лежали еще два трупа, которые следовало осмотреть.

– Посветите мне вот сюда, - велел он ключарю. Фульде послушно взял лампу, склонился и тут же со сдавленным воплем отпрянул. Наверное, он споткнулся о кусок льда, ибо с грохотом упал спиною вперед, разбив лампу и расплескав масло, которое не преминуло растечься по земляному полу и загореться. В ярком свете пламени Бофранк смотрел на открывшуюся их взору картину, не в силах двинуть ни одним членом, пока не понял, что, наконец, перед ними такое.

К обезглавленному телу мертвого мальчика кто-то приставил ободранную голову козла, насадив более широкий срез козлиной шеи на обрубок человеческой. Желтые козлиные глаза поблескивали среди бело-красных мышечных волокон, а на груди трупа была вырезана - вернее сказать, вырублена прямо по заледеневшему мясу - странная восьмиконечная фигура в виде двух квадратов, под углом наложенных один на другой.

Ключарь Фульде тяжело дышал и пытался подняться, отползая от разбежавшегося по полу пламени, а Бофранк взял себя в руки и сорвал ткань с соседнего тела. Слава господу, с ним было все в порядке - это оказался безбородый мужчина с побритой головой, брассе Зиммер. Прикушенный кончик языка монаха торчал меж посиневших губ, однако более конестабль не нашел никаких примечательных деталей. Но когда Бофранк перевернул мертвого монаха, кое-как пришедший в себя ключарь вновь возопил и в страхе бросился прочь из склада. Брассе Зиммер оказался выпотрошен со спины, как манекен в анатомическом музее, искусно вылепленный мастером и имеющий вставной набор внутренностей. Вот только внутренностей в теле не оказалось, лишь белели обрубки ребер, а из зада трупа торчал пестрый телячий хвост.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой ужасающие события предыдущей главы дополняются еще более жуткими подробностями, а Хаиме Бофранк посещает храм Св. Бертольда

Он мог бы стать безумным, даже хотя его эгоистичный разум мог бы думать с пренебрежительной насмешкой обо всем, что приносит неистовство.

Рудольф Штайнер. Лекции: Четыре жертвы Христа

Бофранк стоял, прислонившись к неровной бревенчатой стене, и подставлял лицо чуть теплым лучам солнца; впрочем, после холода ледника они казались обжигающими. Он послал ключаря за чирре Демелантом и теперь ждал их возвращения.

Чирре появился совсем скоро, за ним поспешал толстяк Фульде.

– Он все мне поведал. - Демелант указал на ключаря, тот быстро-быстро закивал.

– И все же взгляните, - сказал Бофранк. Чирре, вздохнув, исчез внутри и через некоторое время вышел с посеревшим лицом.

– Что за ужас, - сказал он с непритворным омерзением. - Кто это мог сделать?

– У кого еще есть ключи? - спросил Бофранк у ключаря.

Тот бухнул себя кулаком в жирную грудь и хотел было пасть на колени, но чирре удержал его, сказав:

– Кроме хире Фульде - у старосты. Более ни у кого.

– А кто стережет склады?

– Днем - Фульде, ночью - никто. Да от кого их стеречь, - недоуменно развел руками Демелант.

И то, подумал Бофранк, свой свое красть не станет, грабят в основном на дорогах, кто полезет в довольно крупный поселок, в котором к тому ж есть чирре и гарды… Стало быть, любой мог проникнуть в ледник и хозяйничать там хотя бы и ночь напролет. Свет не пробьется сквозь крепко сбитые двери, щелей меж бревен нет… Да и нужен ли ему свет?

Нет, так негоже.

Коли убийца человек, а он не может быть никто иной, то ему нужны и свет, и ключи.

Если же нет, то…

То и в самом деле прав молодой Рос Патс, говоря о нюклиете и грейсфрате Броньолусе.

Прибывшие вслед за Демелантом гарды с фонарями принялись осматривать ледник, с тем чтобы отыскать возможные тайные лазы, а также с целью сыскать пропавшую голову мальчика и внутренности монаха, но ровным счетом ничего не нашли, кроме кошки, бог весть как попавшей вовнутрь. Тварь кинулась из темного угла промеж ног одного из гардов, перепугав его до полусмерти. Не иначе как она пробралась под шумок стянуть кусок мяса - храни господь, что не от покойника, о повадках этих дрянных животных Бофранк читал всякое.

Конестабль на всякий случай осмотрел тело молодой Микаэлины - кто знает, что могло с ним случиться за ночь?

Пожалуй, девушка выглядела лучше остальных, но она и умерла позднее всех. Холод еще не успел придать тканям окончательную мертвенность в цвете и упругости, а место соединения головы и шеи кто-то покрыл платком.

– Смотрите… - шепнул Демелант. Бофранк взглянул туда, куда указывал чирре, и увидел, что юбки девушки задраны куда больше, нежели это прилично.

– Удалите своих людей, - тотчас же велел он чирре. Когда гарды покинули ледник, Бофранк сказал:

– Светите вот так… Да, правильно. Смотрите… Обнажив половые органы покойницы, он указал на белые потеки - на внутренней части бедер, на светлых лонных волосах, на скомканной нижней юбке.

– Вы хотите сказать…

– Именно. С ней кто-то совокупился, и сделал это, уже когда тело привезли сюда.

Чирре сделал клекочущий звук горлом и нетвердо шагнул к выходу. Конестабль еще некоторое время всматривался под задранную юбку, потом осторожно коснулся холодной и твердой плоти пальцем. Достал из кармана маленькую склянку с пробкой, подковырнул ногтем присохший к ноге Микаэлины потек семени и аккуратно поместил внутрь, после чего оправил одежды покойной и укрыл ее.

Парнишка-прислужник, гард, монах, почтенная дама, теперь вот дочь мельника… Есть ли здесь связь? Или связь в том, что вовсе и нет никакой связи?

Демелант тыльной стороной ладони утирал рот, поодаль переминались гарды, делая вид, что не видели только что слабости своего начальника.

– Я вас понимаю, - бесстрастно сказал Бофранк. - Я тоже не мог принимать пищу несколько дней, когда увидел в первый раз… Знаете, в городе разум людей куда более извращен, и мне приходилось видеть, как подобное проделывали не только со свежими телами, но и со старыми, порой совсем разложившимися трупами, извлеченными из склепов и усыпальниц.

Чирре вновь склонился над кустами бурьяна, давясь рвотою, а Бофранк прошествовал мимо него, чувствуя некоторое внутреннее удовлетворение. Возможно, он был куда слабее чирре физически, но не духовно, и нелишне было показать это - как Демеланту, так и его подчиненным.

Кого конестабль никак не ожидал увидеть подле складов, так это фрате Корна. Сухощавый священник о чем-то толковал с вездесущим ключарем, который вот только что был здесь, а сейчас, глядишь, уже и там. Несомненно, Фульде то ли сам сбегал за священником, то ли послал кого, но фрате Корн уже все знал. Он подошел к конестаблю и взволнованно сказал:

– Что же это, хире? Глумления над телами… Поистине я чувствую, что господь отворотил свой лик от нашей земли.

– Вам сказали, что именно произошло?

– Да, Фульде поведал, что к телу маленького Ульбера Юссона кто-то приставил голову козла, а брассе Зиммер выпотрошен, словно каплун… - Пухлые губы священника, совсем не подходящие к его узкому лицу, дрожали то ли от ужаса, то ли от возмущения.

– Более того, фрате… только не говорите об этом никому более… я обнаружил следы посмертного соития с молодой хиреан.

Бертольдианец отшатнулся, как если бы ему дали пощечину.

– Чудовищно… - прошептал он. - Чудовищно!

– Это преступление, пусть и не совсем обычное, - пожал плечами Бофранк. - В нем можно подозревать того же ключаря, который оставался здесь наедине с телами и мог позволить себе многое, в том числе и удовлетворение противоестественных потребностей с несчастной Микаэлиной.

– Он женат, - возразил священник с видимым недовольством.

– Что же с того? Возможно, он желал молодую хиреан куда сильнее, нежели супругу. Фрате, я видывал более ужасные вещи, поверьте мне.

– Вы склонны подозревать всех, - буркнул священник.

– Отчего бы и нет? - Бофранк едва сдержал улыбку, подумав, что Броньолус, на которого столь полагается фрате Корн, будет подозревать куда более многих. - Затем меня и пригласили, разве не так? Но оставим это. Не припомните ли, фрате, что говорится в трактатах по миссерихордии насчет соитий с мертвыми телами, а также обо всем остальном, что случилось на леднике?

– Я не обучался миссерихордии в том объеме, в каком вы требуете, - сказал фрате Корн, немного подумав. - О соитии с мертвым телом, каковое символизирует дьявола, а то и является его временным пристанищем, писал Вааген. Что до головы козла, то опять же тело мальчика могло изображать дьявола, хотя тут могут быть и другие трактовки… Я не специалист, хире Бофранк. Дождемся грейсфрате Броньолуса, который, без сомнения, прольет свет на эти страшные загадки. И сохрани нас господь от новых бедствий.

– Скажите, фрате, вы можете обождать меня? Я дам несколько указаний чирре Демеланту, а после намерен осмотреть храм.

– Конечно, хире.

Демелант уже велел ключарю запереть ледник, и конестаблю осталось приказать по возможности никому не говорить о случившемся, не пускать в ледник ни одного человека, пусть то будут и родственники покойных, и поставить возле складов караул на ночь, но скрытно, то есть так, чтобы даже толстяк Фульде не ведал о присутствии часового. Чирре пообещал отрядить для этого дела одного из лучших своих людей, некоего молодого Снаатса, бывшего охотника.

– Что же ему делать, если он увидит нечто странное?

– То, что положено делать в таком случае герцогскому гарду, - сухо сказал Бофранк. - Я думаю, мы имеем дело с дурными шутками. Не будем предполагать деяния дьявола там, где их может и не быть.

– Но все-таки, хире конестабль… Все-таки, что же ему делать?

– Полагаю, только молиться, чирре, - сказал конестабль, поглаживая рукоять пистолета.

Храм Святого Бертольда являл собой высокий деревянный сруб с небольшими обзорными площадками наверху, выход на которые вел изнутри здания. Центральный, высокий продольный зал придавал зданию вид могучего корабля. К нему с боков примыкали два более низких нефа. С восточной стороны главный неф завершался полукруглым выступом - апсидой, как-то обычно и бывает в бертольдианских храмах.

Рядом стоял большой дом, где, надо полагать, проживали монахи, а еще поодаль имелись две малые постройки, видимо хлев и сарай для инструментов и орудий; все это окружала невысокая изгородь. Возле хлева что-то размешивал в большом чане уже знакомый конестаблю немой брассе Ойвинд.

– Здесь мы смиренно живем и так же молимся, - сказал бертольдианец. - Правда, у меня, как настоятеля, есть домик в центре поселка, я вам о нем говорил, но почти все время я провожу здесь.

Из храма вышел еще один монах, одноглазый бородач. В руке он держал топорик.

– Брассе Ианус, - назвал его священник.

– Где был убит брассе Зиммер? - спросил конестабль, оглядывая двор.

– Обыкновенно несущий ночную стражу стоит здесь. - Священник указал на подобие караульной будки, высокой и узкой, где нельзя было сесть и тем более лечь. - Если на дворе непогода, он укрывается тут, в другое время просто ходит вокруг.

– А где нашли тело?

– Вот здесь. - Священник тронул Бофранка за локоть и провел чуть в сторону от будки. На утоптанной, как и во всем монастырском дворе, траве не было каких-либо следов, разве что какие-то темные пятна, скорее всего от пролившейся крови.

– Где сломанный посох?

– Пойдемте.

Они вошли в храм. Священник сразу же отлучился, так что Бофранк мог во всех деталях рассмотреть молельный зал. Это стоило внимания, ибо деревянные его стены и колонны были прихотливо изукрашены искусною резьбою, изображавшей различные сцены из святых писаний. Тут были демоны, ввергающие еретиков и грешников в котлы с кипящей водою; тут же присутствовал святой Аполлинар, обративший смоляной вар на коже своей в ледяные кристаллы; напротив соседствовал святой Хризнульф, с коего ледяная вода стекала теплыми и приятными, словно в бане, потоками. Неизвестный резчик изобразил на колоннах змиев, изблевывающих пламень, и гиен, что гадят брением и видят во тьме, как при светлом дне; тигров и львов, и гадов водных, и под земных жаб…

Здесь же имелся вепрь, поддевающий на иклы свои тучного человека, разумеемого то ли как нерадивого священнослужителя, то ли как простого чревоугодника; и мать здесь присутствовала, что из чрева своего извлекает дитя против всех природных и человеческих правил, а поодаль уже поджидает ее жуткое чудовище с мордою пса и телом саламандры; и чернокнижник, исповедующий запретное, был тут со свечою в руке и о дурном взоре; и житель дальних земель, что пожирает людскую плоть и не ведает истинной веры; и алхимик, составивший договор с черными силами, дабы получить власть всеземную и богатство невиданное… Там скалил зубы дивный зверь с хвостом, как у молоха, а тут - улыбался ангел, столь пресветлый, что невинная улыбка ребенка рядом с ним, казалось, меркла и не радовала.

О таких храмах писал - уже довольно давно, но строки те любили повторять некоторые священнослужители - Благочестивый Терлих из Шпее: «К чему в монастырях перед лицом читающей братии это смешное уродство или красивое безобразие? К чему тут не чистые обезьяны? К чему дикие львы? К чему чудовищные кентавры? К чему получеловеки? К чему полосатые тигрицы? К чему воины, разящие друг друга? К чему охотники трубящие?

Здесь под одной головой видишь много тел, там, наоборот, на одном теле много голов. Здесь, глядишь, у четвероногого хвост змеи, там у рыбы голова четвероногого. Здесь зверь спереди конь, а сзади половина козы, там рогатое животное являет с тыла вид коня.

Столь велико, наконец, причудливое разнообразие всяких форм, что люди предпочтут читать по мрамору, чем по книге, и целый день разглядывать эти диковинки, вместо того чтобы размышлять над божественным законом».

Тут появился фрате Корн, сказавший со скромной улыбкой:

– Чувствую я, вспоминаете Благочестивого Терлиха, коли читали последнего.

– Как вы догадались? - удивился Бофранк.

– Глядя на резьбу оную, нельзя не вспомнить брюзжание отца сего. Тем и прославлен…

Не продолжая, он увлек его в маленькую комнату справа от входа, где горел тусклый светильник. На столе лежал обычный деревянный посох без какой-либо резьбы и украшений, переломленный пополам. Бофранк внимательно осмотрел место излома, но ни чего странного не обнаружил.

– Кто нашел тело?

– Брассе Ойвинд и брассе Эрлах.

– Позовите последнего, фрате. Я хотел бы задать ему несколько вопросов.

– Если только он не рыбачит… - Священник удалился, оставив Бофранка одного.

Конестабль еще раз осмотрел остатки посоха. В сортах и породах дерева он нисколько не разбирался, но это казалось очень крепким, и сломать его мог разве что весьма сильный человек.

Положив обломки на место, Бофранк оглядел комнатку, в которой находился. На полках были разложены какие-то ящички, книги, тут же стояли непрозрачные стеклянные сосуды, закрытые пробками, и глиняные горшки. Наверное, кладовка. Необходимые для обрядов вещи и вся потребная утварь.

Брассе Эрлах, появившийся в сопровождении священника, выглядел сущим разбойником: поросшее короткой черной щетиной лицо, кривой нос, глаза-угольки под нависшими бровями. В поведении и разговоре он, напротив, оказался кроток и учтив.

Монах сказал, что нашел брассе Зиммера во дворе, когда рано утром вышел по хозяйственным надобностям. Направившись было к распростертому телу, брассе Эрлах увидел отрезанную голову, много крови и в ужасе бросился назад, в дом, дабы разбудить остальных. Тут же были посланы люди за фрате Корном и чирре Демелантом, а тело никто не трогал и с места ничего не сдвигал; только брассе Леонард, стоя чуть в стороне, читал над убиенным молитвы.

– Как давно брассе Зиммер был мертв, когда вы его нашли?

– Я ведь не лекарь, хире… - сказал монах, мелко и беспорядочно шевеля в смущении своими большими волосатыми руками. - Но кровь уже успела свернуться, а тело сильно похолодело; правда, ночь выдалась морозная, и даже лежал иней.

– И никто не слышал криков, шума борьбы?

– Как вы могли видеть, ни монастырь, ни жилище не имеют окон, будучи освещаемы внутри только фонарями и светильниками, - заметил фрате Корн, - а сквозь толстую бревенчатую кладку наружные звуки не проникают.

– Знаете, фрате, - сказал Бофранк, когда монах был отпущен и ушел. - Я бы советовал вам соблюдать правила монастыря, но ставить в ночь двоих, а то и троих монахов.

– Я уже сделал так, - кивнул бертольдианец.

Дальнейший день прошел без особых событий. Бофранк отобедал у старосты - на сей раз, за столом присутствовал только сам хире Офлан, а беседа велась преимущественно об экономических и домашних делах, после чего недолго поспал и пожурил бродягу Акселя за дурно почищенные сапоги и штаны.

О бутылочке с семенем конестабль вспомнил ближе к ужину, сидя в своей комнате и рассеянно перелистывая «Нескромные мечтания» Улье Трифениуса, довольно фривольное собрание стихов, купленное в дорогу с целью развеять скуку. Прочитав несколько еще в пути, Бофранк убедился, что книга нехороша, а автор явно не учен стихосложению, и забросил ее было, но теперь вот снова извлек и, к неожиданности, нашел пару премилых и забавных сонетов.

Он читал бы и далее, но строки «наполнил семенем сей благостный сосуд» привлекли его память к событиям на леднике и взятой там толике семени. Достав из кармана бутылочку, конестабль обнаружил, что бывшее замерзшим семя сейчас растаяло и растеклось отвратительной белесой слизью.

Из своих небольших познаний в миссерихордии Бофранк помнил, что семя дьявола ледяное (но тут оно и с самого начала было ледяное), а также вспыхивает ярким светом, ежели бросить его в огонь. Понтифик Радульф, как помнил конестабль из лекций, указывал, что в этом огне можно даже видеть лица дьявола, каковых, как известно, у того предостаточно.

Произвести подобный опыт не составляло труда, благо пламя в очаге пылало вовсю, наполняя комнатку приятным теплом. Бофранк осторожно откупорил бутылочку, затем тоненькой щепкой, отколотой от полена, взял немного семени и бросил все это в огонь. Как он и ожидал, щепка тут же занялась, а семя, закипев, вспузырилось и сгорело безо всяких затей.

– Доказано, - удовлетворенно пробормотал конестабль. - Но доказано ли?

В самом деле, в книгах миссерихордов бытовали разные толкования - например, дьявол в момент испытания находился где-то рядом и мог не дать семени вспыхнуть, дабы его труднее было вывести на чистую воду. Равно и муки пытаемых жертв трактовались как обычное притворство по дьяволову наущению, на самом же деле ведьмы и колдуны не терпели боли. Если бы в обычном судопроизводстве использовались законы миссерихордии, многие преступники были бы изобличены и казнены; впрочем, с таким же успехом это могли быть и простые люди, каковые - и Бофранк был в этом уверен - гибли десятками на кострах, плахах и виселицах, ложно обвиненные в колдовстве.

В столице казни не практиковались вот уже несколько лет, и на памяти Бофранка самым страшным наказанием за чародейство из виденных им было пожизненное заключение в темницу. Но в провинциях, особенно в таких далеких уголках, как этот поселок, частенько пылали костры. Надо полагать, в Мальдельве сейчас происходило как раз нечто подобное, раз уж там гостит Броньолус.

Как всегда в таких случаях, конестабль вспомнил своего брата Тристана, единственного из семьи, кто подался в церковники. Сейчас Тристан аббатствовал далеко на юге, и кто знает, может быть, тоже пытал и вешал кого-то или, по крайней мере, потворствовал тамошним миссерихордам в их мрачных деяниях.

По возвращении Бофранк задумал навестить старика отца, который давно уже оставил университет и писал некий ученый труд в своем поместье. Мать отошла с миром еще семь лет назад и покоилась на семейном кладбище под Сельмином, среди старых пиний и буков, в изобилии там произраставших. Нужно сказать, что отца конестабль не навещал примерно с того же времени, потому что многие их разногласия сделали, в конце концов, встречи невыносимыми для обоих. Но втайне Бофранк полагал, что отец после столь долгой разлуки поведет себя мягче и покойней; к тому же пришла пора обсудить кое-какие имущественные вопросы.

Посмотрев еще некоторое время в огонь - как известно, занятие это завораживает и может надолго увлечь смотрящего, равно как и наблюдение за движущейся водою в реке, - Бофранк вернулся к «Нескромным мечтаниям»:

Мой нежный друг, скажу Вам, не таясь:

С тех пор, как наша сладостная связь

Установилась, я всегда томлюсь

Желанием любовным: наш союз

Не должен знать размолвок и разлук -

Вы совершенны, мой прекрасный друг;

Когда ж порой согласья не сберечь,

Я примиренья жду, я жажду встреч… -

но уже совсем скоро понял, что стихи нейдут на ум. Мысли все время обращались к дикому происшествию на леднике, которое Бофранк полагал издевательской выходкой сумасшедшего или хитрым ходом преступника, который возомнил таким образом запутать его, Бофранка. Вкупе с ночным визитом незнакомца, а вернее, незнакомки, содеянное вызывало нешуточные опасения: довольно страшно иметь дела с человеком, выпотрошившим мертвое тело монаха и совокупившимся с покойницей.

Но тут как раз пришел слуга старосты пригласить конестабля на ужин, после которого Бофранк, слегка злоупотребив вином, благополучно уснул.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

в которой Хаиме Бофранк узнает несколько больше о карлике и пещерных троллях, а также встречается с кладбищенским смотрителем

Идолы пещеры происходят из присущих каждому свойств, как души, так и тела, а также из воспитания, из привычек и случайностей. Хотя этот род идолов разнообразен и многочислен, все же укажем на те из них, которые требуют больше всего осторожности и больше всего способны совращать и загрязнять ум.

Фрэнсис Бэкон. Великое восстановление наук. Новый Органон

«… Среди нас, как я знаю, по временам случается - таковы переменчивые судьбы людей, - что в новолуние иные оборачиваются волками. Знаем мы историю некоего весьма отважного рыцаря, закаленного в схватках с врагом. Он стал скитаться и блуждать по всему краю и в одиночестве, подобно дикому зверю, посещал пустоши и ущелья и однажды ночью, влекомый луной и обезумевший от странствий, обернулся волком. Он причинил столько урона родной стране, что хижины многих поселян опустели. В обличии волчьем он пожрал немало младенцев, да и многих старцев, жестоко искусав, растерзал. Наконец один плотник, встретившись с ним, нанес ему тяжкие раны; он отрубил топором одну из его лап, и оборотень снова обрел человеческую природу. Вслед за тем он перед всеми поведал о случившемся с ним, утверждая, что рад потере ноги, ибо ее отсечение избавило его от жалкой и горестной участи и вместе с тем - от вечного осуждения и проклятия. Те, кто применил подобное средство, утверждают, что люди такого рода, лишившись ноги или ног, освобождаются от своего несчастья…»

Конестабль закрыл книгу, взятую у молодого Патса, и положил на подушку рядом с собою. Нет, пречистый Анс Богомолец не мог дать ответа на страшные вопросы.

Славно, когда рядом отважный плотник с топором!

Славно, когда бывший волком радуется, что вновь стал человеком, хотя бы и пожрал десятки добрых людей!

Но тут - ни рыцаря, ни плотника, ни волка…

Минул еще один день, а новых, полезных фактов у Бофранка не прибавилось. Беседы с родными и близкими убитых, с поселянами, осмотр мест, где были совершены остальные убийства, - все было пустой тратой времени. Многие и разговаривать толком-то не могли, будучи убиты горем и испуганы, как, например, отец и сестра несчастной Микаэлины. Оная сестра, к слову, была чрезвычайно похожа на покойницу, разве что немного моложе.

Тщетно пытался конестабль составлять таблицы и графики и искать объединяющие нити, как тому учили его. Все шло поперечь; к тому же совершенно переменилась погода, и вместо ясной прохлады пришло настоящее ненастье с дождем и безжалостными порывами ветра. Ненастье не порождало ни малейшего желания выходить из дому, и Бофранк, кстати, вспомнил, что собирался расспросить хириэль Офлан о давешнем злом карлике.

За завтраком, состоявшим из овсяной каши, козьего сыра, коровьего масла, меда и свежевыпеченного белого хлеба, конестабль спросил старосту, предпринял ли что молодой Патс, и если предпринял, то как оно прошло.

– Он ходил ночью по улицам; видели его и у окраины, с арбалетом в руке. Но ничего не случилось, и он вернулся с рассветом домой.

– А что же слышно о прибытии Броньолуса?

Офлан отвечал, что коли грейсфрате и приедет, то вместе с посланным за ним гонцом, и не ранее завтрашнего дня.

– Я слыхал, что это большого ума человек, - со значением заметил староста. Бофранк не придал этим словам значения, хотя при известном себялюбии можно было истолковать их довольно превратно в собственном отношении.

– Большого ума? - с самым рассеянным видом переспросил Бофранк.

– В свое время я получил письмо от хире Таблединка из Оссерре, где он рекомендовал грейсфрате в наивысших степенях… Или вы имеете основания усомниться в этом?

– Никоим образом, - сказал конестабль, намазывая тягучее масло на ломоть хлеба. - Но я не до такой степени доверяю миссерихордии, хире Офлан. Людям свойственно ошибаться и заблуждаться.

– Но не миссерихордам.

– Миссерихорд суть человек - со всеми его слабостями, хире.

– Миссерихорд презревает слабости!

– Не все, хире. Не все.

– Вы говорите как еретик! - вознегодовал староста. В гневе он, казалось, забыл, выказанное лишь день тому назад, уважение и даже покорность.

– Отчего же? - спокойно сказал Бофранк. - Сомнение в деяниях миссерихордии есть сомнение в деяниях человеческих, а человеку свойственно заблуждаться. Оральд из Кенсистуи писал, что дьявол во многих своих происках опирается на слабости людские. Разве не так?

– Дьявол многомудр, иначе не смог бы он столь долго сопротивляться единому господу, - разумно возразил староста. - Слабость человеческая есть дань дьяволу.

– Вот и вы говорите как еретик, поминая дьявола в столь прелестной степени. Так не дань ли дьяволу ваша трусость, хире?

– Дьявол велик, хире прима-конестабль, и сие не ересь. Кабы он не был велик, господь давно справился бы с ним, и нечистый не донимал бы нас своими притязаниями.

– Вы опять рассуждаете как еретик, хире, - заметил Бофранк. - Коли господь захотел бы, он без труда презрел бы дьявола и устранил его от людей. Но раз уж господь не делает этого, значит, не желает сделать. Возможно, он позволяет дьяволу изыскать среди нас тех, кто слаб и склонен к греху, дабы потом ниспослать свое наказание. Так не слуга ли господа сам дьявол?

Староста несколько переменился в лице, но продолжал разговор:

– Я не еретик, хире Бофранк, и вы знаете это. Разве я возвеличил дьявола превыше господа нашего? Или я восславил деяния его?

– Только слова ваши, что дьявол многомудр, заслуживают костра. Кальвинуса Тессизского, Ойна из Кельфсваме, Биргельда Мейнского распяли, а Лирре из Ойстраате предали раздавливанию лишь за упоминание скриптов Малой Книги, - сказал Бофранк нарочито строго.

Староста сглотнул, но выглядел уверенно.

– Я не читал Малой Книги, - сказал он.

– Много кто не читал Малой Книги, и я не читал, что неудивительно, ведь сей труд запрещен специальной буллой. Но именно он глаголет, что дьявол многомудр, что он волен над человеками и что располагает он вопреки разуму человеческому… Но сам ли? Не по наущению ли господа?

– Я сир и глуп, я не читал Малой Книги, и никто здесь не читал, - повторил староста, казавшийся теперь чрезвычайно испуганным.

– Ужель? Вы говорите как книжник.

– Не там ищете еретическое гнездо, хире прима-конестабль! - негодующе воскликнул староста. - Я рассуждаю, а рассуждать не воспрепятствовало господом.

– А я не ищу еретических гнезд, хире. Я ищу тех, кто вредит делом, а не словом. И не беспокойтесь, наш разговор останется между нами же, и никто другой не узнает о ваших сомнениях.

– Я нимало не сомневался, - стоял на своем староста. Он оказался не так прост.

– Как же? А - дьявол многомудр? Боюсь, передай я такие слова грейсфрате…

– Но вы не передадите их? - спросил староста.

– Не передам. Благодарю за завтрак, хире Офлан. Я хотел бы спросить у вашей супруги относительно маленького Хаанса, этого гадкого карлика.

– Что же вам до него? - Староста явно обрадовался, что беседа поменяла тему. - Я и сам могу многое сказать. Поговаривают, что отцом его был вовсе не человек, а пещерный тролль. Много у кого отцами бывают тролли, особенно у тех женщин, кто имеет отношение к рудным работам…

– Вы серьезно в это верите, хире?

– В шахтах всякое бывает.

– Где же здесь шахта?

– Шахта в горах, что к северу от поселка. Вы не могли ее видеть, ибо восемь лет назад она была закрыта. Ранее там добывали медь, и севернее помещалось целое селение рудокопов. Сейчас оно покинуто - шахта иссякла, и люди уехали в иные места. Кое-кто остался, и среди них - мать Хаанса.

– Он совсем слабоумен?

– Изрядно, но куда умнее многих дураков, что я видел. Он обиходит себя, не несет ложку в ухо заместо рта, умеет смотреть за скотиной, помогает по дому…

– Он зол, - заметил Бофранк.

– А кто бы не был зол на его месте? С рождения несчастного урода всячески шпыняли и обижали, так с чего ему любить людей?

– А что вы скажете о кладбищенском смотрителе, хире Офлан? - решил изменить тему конестабль. Староста намазал на хлеб желто-коричневый мед и отвечал рассеянно:

– Фог? Что вам до него, хире конестабль?

– Он живет на отшибе, возможно, что-то видел или слышал. Одинокие люди всегда наблюдательны.

– Что ж, можете навестить его. Кстати, нельзя ли попросить вас об одолжении - передать ему круг сыра?

– Велите моему слуге взять, - безразлично сказал конестабль. - И пусть седлают лошадей - мы поедем с ним вдвоем, верхом.

Каналья Аксель, конечно же, не обрадовался поездке; он не был мастером верховой езды и в седле сидел препотешно - дрыгался, клонился в стороны, цеплялся за упряжь и луку седла и, казалось, вот-вот упадет. Большущий круг сыра поместили в седельную сумку, и Бофранк настрого предупредил симпле-фамилиара, чтобы тот не смел ковырять от него в дороге.

– Что нам делать на кладбище? - ворчал Аксель, когда они ехали по улице. - Что там, кроме мертвецов? А до мертвецов добрым людям дела нет, как и мертвецам до добрых людей…

– Нам надобны не мертвецы, а тамошний смотритель, - сказал Бофранк, которого Аксель весьма забавлял в те минуты, когда не докучал леностью и обжорством.

– Смотритель! Вот тоже странный человек. Что ж делать доброму человеку среди могил? Я понимаю, что могилам уход потребен, но не жить же возле них. Попомните, хире, хороший человек среди мертвецов жить нипочем не станет.

– Вот и посмотрим, что за человек этот смотритель.

– Да что там смотреть? Я вам и так скажу, что нехорош. Вот увидите, так и выйдет.

Колючий кустарник, окружавший кладбище и отделявший его от дороги сплошной изгородью вышиною примерно до груди, был Бофранку неведом. Сухие ветви почти без листьев, но зато в длинных крючковатых шипах с неприятным удивлением конестабль заметил нескольких мертвых птиц.

И снова Бофранк отметил, как отличаются здешние надгробия от городских, на которые мастера тратили порой не одну неделю работы. Тропинка, ведущая от дороги к кладбищу, пересекала это скорбное место и как бы разделяла скопище могил на две половины. Слева, насколько мог судить Бофранк, помещались старые захоронения - об этом красноречиво говорили старые, подгнившие и покосившиеся деревянные столбы. Правая половина, находившаяся ближе к поселку, не так угнетала глаз - на некоторых столбах сохранились даже увядшие гирлянды цветов, коими в здешних краях провожали в последний путь почивших.

Две белые козы были тут как тут - боязливо смотрели на всадников, будучи привязаны к колышкам и не в силах убежать.

– Смотритель, старый Фарне Фог, живет одинешенек, тихий и приятный человек, - припомнились конестаблю слова Демеланта. Только он успел подумать это, как дверь домика отворилась, и на низеньком крыльце показался означенный смотритель - лысоголовый старичок в скромном облачении, которое выказывало древность происхождения, но было при том умело залатано и содержалось в порядке. Довольно новый наряд симпле-фамилиара Акселя был не в пример более запачкан, особенно пятнами жира и винными кляксами.

– Здравствуйте, хире, - сказал старичок, кланяясь. Голос его подходил к внешности самым удачным образом - он оказался скрипуч и тонок.

– Здравствуйте, хире Фог.

Конестабль спешился и бросил поводья Акселю. Вероятно, не стоило говорить старичку «хире», ибо он был, без сомнения, низкого рода. Ни к кому другому Бофранк бы так не обратился, но от всей фигуры кладбищенского смотрителя веяло покоем, смирением и кротостью, так что обижать его казалось очень дурным делом.

– Я знаю, кто вы, хире. Пройдете в дом или станете говорить прямо тут? - спросил старичок без обиняков.

– Разговор может быть долог, потому лучше в дом.

Жилище старичка-смотрителя не блистало богатством. Весь дом состоял из одной большой комнаты, да на чердак вела крутая лестница. В углу стояло нехитрое ложе, забросанное какими-то тряпками, а за столом старичок, очевидно, не только трапезничал, но и мастерил гробы - по крайней мере, сейчас там лежало почти готовое изделие, распространяя запах свежеструганного дерева. Сильно пахло каким-то съестным варевом.

– Прошу вас, садитесь, хире, - произнес Фог, указывая на добротный стул.

– Мастерите про запас? - осведомился Бофранк, садясь.

– Отчего же? Это для покойной Микаэлины. Как печально… Она была так крепка, так свежа, здоровое дитя природы, за всю свою жизнь никогда не болела, никаких детских болезней, у нее не было ни родимчика, ни глистов, ни какой-нибудь сыпи, ни менструальных задержек, и потому она в рот отроду не брала ни одного из лекарственных средств…

Старичок переменился в лице и теперь явно скорбел.

– Хире Фог, - конестабль опять сказал «хире» и подумал, что со старика уже достаточно, - чирре Демелант отрекомендовал мне вас как человека порядочного и приятного.

– Спасибо, коли хире Демелант так сказал, - с достоинством отвечал старичок. - Не знаю уж, чем дал ему повод так думать; право, я не лучше многих наших жителей.

– Кроме того, - как бы не обратив внимания на скромное заявление старичка, продолжил Бофранк, - вы живете обособленно. И я хотел бы спросить вас, не видели вы чего подозрительного? Такого, о чем хотели бы рассказать мне или, может быть, собирались рассказать чирре Демеланту, да позабыли или убоялись.

– Отчего же мне бояться? - Старичок выглядел ничуть не озадаченным. - Всякое видишь, хире, коли живешь в таком месте. Как выйдешь ночью, в тишине, когда нет движенья ветра, как услышишь, как возятся в земле мертвецы, как плачут и стонут…

– О чем же они стонут? - спросил Бофранк, которому стало несколько не по себе, пусть даже в окно светило предполуденное солнце.

– О чем им стонать? О том, что они умерли.

Конестабль подумал было, что смотритель слегка подвинулся умом, но голубые глаза старика смотрели вполне здраво, и то, что он говорил, становилось поэтому еще страшнее.

– Вы знаете, хире, не всякая земля принимает мертвеца. А та, что принимает, не всегда успокаивает. Не всегда умерший понимает, что умер, а то еще случается, что и понимает, но хочет сказать родным или близким то, чего не успел при жизни…

– Знаете, я по роду службы тоже имею дело с мертвыми телами, - невесть зачем сказал Бофранк. Он взял со стола какой-то острый металлический инструмент, как он полагал, для вырезки по дереву, покачал в руке и положил на место.

– Мертвец мертвецу рознь, - грустно покачал головой Фог. - Знаете, хире, я боюсь. С каждым днем я все больше боюсь. Вы читали Гильтрама из Бьерна?

– Не припоминаю… - наморщив лоб, самым честным образом признался конестабль. - Что-то еретическое?

– Свод пророчеств - «Сказанное Солнцем Великим». Двести с небольшим лет назад эту книгу издали в столице, но потом все экземпляры уничтожили, за исключением нескольких.

– Одна - у вас?

– Я хотел бы, но - нет. Я лишь читал ее, когда учился в Калькве.

– Калькве? Но университет в Калькве…

– Закрыт сорок лет тому и превращен в епископское книгохранилище, - кивнул своей лысой головой старик. Его пальцы постоянно находились в движении, словно перебирали невидимую пряжу или искали гнид в чьих-то волосах. Если верить словам Фога, ему было без малого восемьдесят… Может, так оно и есть. Коли он и в самом деле учился в Калькве…

– Вы благородного происхождения? - напрямик спросил Бофранк.

– Что вам с того, хире? Я всего лишь скромный смотритель этого последнего людского приюта. Живу в тиши, и все мои собеседники - лишь тени.

– А вот это уже я знаю, - с удовлетворением сказал конестабль. - Трагедия Мальмануса - «Озрик-отцеубийца». Вы процитировали реплику Озрика: «Живу в тиши, и все мои собеседники - лишь тени…»

– Но так и есть, хире. А что до Гильтрама из Бьерна, то он ведь писал: «И выйдут они из могил своих ночью, нападут на людей, спокойно спящих в своих постелях, и высосут всю кровь из их тел, и уничтожат их. И досадят они живым мужчинам, женщинам и детям, не считаясь ни с возрастом, ни с полом».

Старик склонил голову набок, словно собака, когда она прислушивается к чему-то, что ее заинтересовало. Он постоял так немного - а надо сказать, что смотритель предложил Бофранку стул, но сам так и стоял посреди комнаты, чуть опираясь тощим своим задом на столешницу, - а потом вздохнул и заметил:

– Вы некстати приехали, хире. Вам ничего не понять из того, что здесь происходит и произойдет.

Старик все же помешан, подумал тут конестабль, не подавая, разумеется, никакого вида на сей счет. То, что говорит он о мертвецах, есть результат постоянного проживания на кладбище, подле могил и гниющих в них трупов. Кстати Бофранк припомнил одну лекцию, где говорилось, что поднимающийся из могил трупный дух способствует явлению особых видений, присущих только кладбищам и другим захоронениям. Разговаривать далее с сумасшедшим смотрителем иной прекратил бы, но Бофранк решил узнать у Фога как можно больше, пусть даже слова его путаны и смутны.

– Хотел бы спросить, что же вы думаете, хире Фог, об этих страшных убийствах.

– Убийства не страшны; страшно то, что грядет после них.

– Вы считаете, что убийства влекут за собой не что более жуткое?

– А разве нет? Посмотрите, что произошло. Люди не могут ходить по улицам с заходом солнца. Матери прячут детей и ночью стерегут их, чтобы никто не позвал с улицы, чтобы не сунулись в окно. Но им не понять, что истинный страх не разбирает, день ли, ночь ли… У господа давно уже нет очей.

Да тут раздолье для грейсфрате Броньолуса, коли на старика кто-нибудь донесет, подумал Бофранк. В самом деле, только цитат из Свода пророчеств, явно проклятой и еретической книги, достаточно было для привлечения Фога к суду. Что до слов его о том, что у господа давно нет очей, то это и вовсе прямая ересь, ибо фраза эта суть одна из догм тереситов, полувековой давности секты, ныне почти безвестной и, само собою, запрещенной…

– Вы знаете, кто убивает людей, хире Фог?

Этот вопрос заставил старика прекратить свое шевеление пальцами. Он снова наклонил голову, как незадолго до этого, и сказал очень тихо:

– Кто убивает, тот знает. Не знал бы, зачем тогда убивать? Да и не каждое убийство есть грех.

– Что? Что вы имеете в виду?

– Убил жабу, что пожирала цветок. Убил червя, что грыз плоть. Убил кровососа, что прободал жалом своим кожу и сосал соки. Разве грех?

Старик менялся на глазах. От тихонького и радушного хозяина, пригласившего Бофранка в дом, не осталось и следа. Речь его убыстрилась, и Фог словно говорил сам с собою, без внимания к собеседнику. Бофранк, похолодев, осторожно встал, а старик тем временем бормотал, вцепившись в столешницу:

– Убил нетопыря, что посланец дьявола, незваный ночной гость. Убил долгоносика, что рылом своим точит древо… Грех ли? Разве грех?

Ударю я в дверь,

Засов разломаю,

Ударю в косяк,

Повышибу створки,

Подниму я мертвых,

Живых съедят,

Больше живых

Умножатся мертвые.

Аксель сидел на бревне и жевал кусок хлеба. Завидев хозяина, он вскочил, отряхивая крошки.

– Едем обратно, - велел Бофранк, отвязывая коня.

ГЛАВА ПЯТАЯ,

в которой появляется грейсфрате Броньолус, а читатель может быть несколько утомлен цитированием кардинальской буллы о миссерихордии, которая, тем не менее, кажется нам уместной и познавательной

О, если Ты существуешь, Всемогущий, и если Ты вездесущ, то молю Тебя, покажи мне, кто Ты и как велика Твоя сила, исторгнув меня из этих искушений, ибо долее переносить их я не в состоянии.

Отло. Книга об искушениях некоего монаха

Грейсфрате Броньолуса Бофранк видел три года назад на диспуте в Смёльне, но за минувшее время миссерихорд никак не изменился внешне. Седая волнистая бородка, тщательно подстриженные и завитые усики, очки в дешевой оловянной оправе на мясистом носу. Двигался Броньолус весьма бойко для своих лет - а было ему никак не менее семидесяти, - почти не помогая себе тяжелым посохом, украшенным резьбой и темно-синими камешками.

Прибыл грейсфрате в простой карете, запряженной цугом, в сопровождении нескольких всадников, в одном из которых Бофранк признал молодого фрате Тимманса, миссерихорда из столицы, бывшего в последнее время принципиал-секретарем кардинала. Что привело его в свиту грейсфрате, оставалось только гадать, ибо кардинал не слишком ладил с Броньолусом.

Все, кроме старца, были облачены в дорожную одежду - плащи, сапоги, нагрудники, и могли сойти как за священников, так и за солдат или чиновников. Многие были вооружены открыто, у других, возможно, под плащами таились такие же, как у конестабля, пистолеты. Броньолус же скинул толстую меховую накидку и остался в длинной светло-голубой тунике, поверх которой был выпущен меховой воротник; на толстой серебряной цепи крепились церковные награды и регалии.

– Мы рады приветствовать вас, грейсфрате, в столь страшный час и надеемся увидеть в вас помощь и спасение, - сказал староста, выступив вперед.

Броньолус, снявши очки, протер их о рукав, снова надел на нос и спросил:

– Правда ли то, что рассказал мне ваш посланник?

– К нашей великой скорби, истинная правда, - отвечал староста.

– Что ж, я полагаю, мы во всем с тщанием разберемся.

– Дозвольте представить вам, грейсфрате, хире прима-конестабля Бофранка, специально для нашего дела прибывшего из столицы. - Староста повел рукой в его сторону. Броньолус внимательно осмотрел конестабля и сделал еле видимое движение головой, означавшее, видимо, поклон.

– Я полагаю, мы обсудим с хире Бофранком обстоятельства дела, когда в том приспеет нужда. - И грейсфрате проследовал в дом старосты, где ему надлежало теперь гостить, а за ним потянулись свита и хозяева.

Поселяне тоже стали расходиться. Снаружи остались только Бофранк, Тимманс и возницы, занявшиеся лошадьми. Тимманс с неудовольствием оглядел свои заляпанные дорожной грязью сапоги и попытался почистить их подобранной щепкой, но не преуспел в этом. Взглянув на свои, Бофранк убедился, что выглядят они не лучше и мысленно посетовал на погоду.

– Осмелюсь поинтересоваться, что заставило вас покинуть канцелярию кардинала и двинуться в столь малоприятный путь, хире принципиал-секретарь? - осведомился конестабль.

Тимманс отшвырнул щепку и сказал:

– Уже не принципиал-секретарь. Вы тот самый Хаиме Бофранк, который нашел Крещенского Убийцу, не так ли?

– Вы правы. - Конестабль скромно наклонил голову.

– Что ж, секураторы послали мастера. А я, чтоб вы знали, более не работаю в канцелярии. Должно вам знать, - Тимманс придвинулся ближе, и конестабль почувствовал его дыхание, наполненное винными парами, - что кардинал намерен сильно урезать права миссерихордии. Он, - Тимманс кивнул в сторону дома, где скрылся грейсфрате Броньолус, - называет это заговором епископов. Видимо, так оно и есть - по крайней мере, трое из шести епископов поддерживают кардинала. Более того, герцоги тоже колеблются. В ближайшее время проект будет направлен на рассмотрение светлейшему королю, а ваш покорный слуга, осмелившийся возвысить голос против мнения епископов и кардинала, удален с должности. Правда, меня сразу же приветил грейсфрате Броньолус, который сегодня, пожалуй, остался единственным серьезным препятствием на пути этого глупейшего намерения. Нам необходимы громкие процессы, хире конестабль, и тогда миссерихордия восстановит свои права, если даже не возвысит их.

– Поездка в Мальдельве…

– Поездка в Мальдельве принесла слишком малые результаты. Три гнусных старухи-ворожеи… - Тимманс поморщился. - Их утопили, предварительно отрубив руки. Да, мы везем с собой свидетельства очевидцев и протоколы допросов, изобличающие вину этих мерзких ведьм, но такие документы слишком легковесны. Знаете, что заявил епископ Фалькус? Он посмел утверждать, что ведьмы, особенно когда подвергаются суровым пыткам, оговаривают себя, признаются во многом таком, что является пустыми россказнями, небылицей; что многие обвинения в чародействе и сношениях с дьяволом - лишь соседская месть или желание прибрать к рукам имущество осужденных и казненных! Как будто не вызывают они бурю, как будто не морят скот, как будто не устраивают свои дьявольские оргии, на которых пожирают тела детей, извлеченные из могил!

– Понтифик Фалькус - мудрый человек. Возможно, он в чем-то прав, - осторожно сказал Бофранк, но Тимманс, казалось, не слышал его.

– В Мальдельве я видел червя с двумя головами - человек исторг его из желудка после того, как одна из старух наворожила ему, ибо он недостаточно почтительно приветствовал ее. Я видел мальчика, который потерял способность ходить и разговаривать лишь из-за того, что бросил в дрянную каргу огрызком яблока! Видели бы вы, конестабль, как корчились и шипели эти твари, когда им на допросе пронзали икры ног и ягодицы раскаленным прутом! Как пузырился, вытекая из ран, их жир! Какие богохульства изрыгали их беззубые и слюнявые пасти! Поистине, мир рушится, хире конестабль, если столпы церкви усомнились в нужности миссерихордии…

– Погодите, - оборвал его Бофранк. - Я все понял. Грейсфрате Броньолус столь спешно прибыл в поселок, ибо увидел в происходящем здесь несомненные деяния нечистого?

– Именно! Именно, - дважды повторил Тимманс, воздев палец.

– Что ж, может быть, вам будет интересно узнать последние события.

И Бофранк поведал бывшему принципиал-секретарю о случившемся на леднике. Тимманс слушал со вниманием, не перебивая, и заключил:

– Нет никаких сомнений, что это дело рук дьявола или людей, которые ему служат.

Или кто-то хочет показать, что это дело рук дьявола, подумал Бофранк, но не стал говорить этого вслух.

– Я поражаюсь: ведь сколько поблажек сделано, - бормотал Тимманс, дергая щекой. - Булла о ведьмах. Буллы о чернокнижии, первая и вторая. Булла о знахарях, лечащих травами. Булла о не святых монахах. Буллы о кровосмесительстве, о разъятии мертвых тел, об алхимических опытах, о плотских грехах… Ничего, кажется, не осталось, что лежит в ведении нечистого. Все - богомерзкое, богопротивное - суть изыски разума и достижения науки.

Тимманс горестно вздохнул, а Бофранк отметил, что бывший принципиал-секретарь в самом деле изрядно пьян. Что неудивительно, ибо пьянство не есть большой грех, и ничего от дьявола здесь нет.

– Но мы не столь глупы, чтобы следовать в ад! - воскликнул Тимманс, видимо, вслед своим не высказанным вслух мыслям. Он быстро повернулся и направился вслед за своим покровителем, а конестабль остался один.

Впрочем, нет, отнюдь не один. Верный Аксель топтался рядом и являл своим видом похвальное рвение, так ему несвойственное.

– Что ты? - рассеянно спросил Бофранк.

– Пришел вот взглянуть на грейсфрате… Говорили, большого ума человек, - простодушно сказал Аксель.

– И что же, верно, что так?

– А кто его знает. Нам не уразуметь, учености не сподобились, - ответил симпле-фамилиар, и Бофранк готов был поклясться, что глаза слуги сверкнули мимолетной хитростью.

– Попрошу тебя - пойди и купи белого вина, покрепче, - велел конестабль.

– Вам бы не надобно.

– Мне самому решать, что мне надобно, а что нет. С тобой еще не советовался. Пойди да купи, да не вылакай по дороге половину!

С этими словами Бофранк отвернулся и принялся созерцать плотную фиолетовую тучу, заходящую на поселок с севера. Вероятно, погода должна была испортиться еще более.

Так оно и вышло. Немного за полдень пошел мелкий дождь, затем подул сильный ветер, и дождь превратился в смесь крупных капель и ледяных кристаллов, падавших на землю и тут же таявших, создавая особенно гадкую ледяную грязь. Бофранк уже успел выпить в тепле своей комнаты добрую половину принесенного Акселем вина, когда появился кто-то из прислуги старосты и сказал, что грейсфрате просил всех собраться в храме. Бофранк взял бутылочку с вином с собою и пошел к храму, растянув над собою просмоленную рогожу, любезно предоставленную тем же холопом хире Офлана.

В молельном зале храма собралось все население поселка. Фрате Корн выглядел не слишком довольным, но Бофранк пока не мог понять причин этого.

Грейсфрате Броньолус между тем поднялся на небольшую кафедру и внимательно оглядел собравшихся, сложив руки крестом на груди.

– Я призвал вас сюда, чтобы произнести слово Господне. Чтобы мы, ничтожные, все вместе подумали: чем земля эта прогневала господа, отчего она столь близка дьяволу, что дела его превосходят здесь одно другое? Или есть тому причина сокрытая? Или среди нас затесались слуги его, чтобы сеять ужас и сомнения?

Люди молчали. Бофранк, поместившийся в самом углу, так как пришел недостаточно рано, и ему не хватило места на скамьях, заметил одного из спутников грейсфрате - затаившись в углу позади Броньолуса, куда не падал свет, он стоял с небольшим арбалетом в руках. Очевидно, грейсфрате нешуточно опасался за свою жизнь. Что ж, весьма разумно, если учесть последние события.

– Миссерихордия действует согласно предписаниям. - С этими словами Броньолус извлек из-под плаща потрепанную книжицу, в которой конестабль без ошибки узнал сборник булл, ежегодно переиздаваемый канцелярией кардинала. Несомненно, была там и булла о миссерихордии в последней своей редакции - кажется, семи- или восьмилетней давности. - И да будет мне позволено в этом достойном собрании зачитать сии священные слова, с каковыми мы денно и нощно обязаны теснить дьявола и повергать его в любом обличье и проявленье.

Грейсфрате едва уловимым движением пальца поправил сползшие очки и торжественно начал:

«Всеми силами души, как того требует пастырское попечение, стремимся мы, чтобы истинная вера в наше время всюду возрастала и процветала, а всякое еретическое нечестие далеко искоренялось из среды верных.

Не без мучительной боли недавно мы узнали, что в некоторых частях королевства, особенно в Хаваннбье, Мальдельве, Аркхерне и Северной Марке очень многие лица обоего пола, пренебрегши собственным спасением и отвратившись от истинной веры, впали в плотский грех с демонами, инкубами и суккубами и своим колдовством, чарованиями, заклинаниями и другими ужасными суеверными, порочными и преступными деяниями причиняют женщинам преждевременные роды, насылают порчу на приплод животных, хлебные злаки, виноград на лозах и плоды на деревьях; что они нещадно мучат как внутренними, так и наружными ужасными болями мужчин, женщин и домашнюю скотину; что они препятствуют мужчинам производить, а женщинам зачать детей и лишают мужей и жен способности исполнять свой супружеский долг; что сверх того они кощунственными устами отрекаются от самой веры, полученной при святом крещении, и что они, по наущению врага рода человеческого, дерзают совершать бесчисленное множество всякого рода несказанных злодейств и преступлений, к погибели своих душ, к оскорблению божеского величия и к соблазну для многого множества людей.

Мы устраним с пути все помехи, которые могут каким-либо образом препятствовать исполнению святых обязанностей миссерихордов; а дабы зараза еретического нечестия и других подобного рода преступлений не отравила своим ядом невинных людей, мы намерены, как того требует наш долг и как к тому побуждает нас ревность в вере, применить соответствующие средства. Посему, дабы названные местности, а равно и другие, не остались без должного обслуживания миссерихордией, мы нашей властью постановляем: да не чинится никакой помехи названным миссерихордам при исполнении ими обязанностей их и да позволено будет им исправлять, задерживать и наказывать лиц, совершающих указанные преступления. С великим попечением поручаем мы миссерихордам, чтобы они, кого найдут виновным в указанных преступлениях, исправляли, заключали под стражу и наказывали с лишением имущества, а также возлагаем на них святую обязанность во всех церквах, где они найдут то потребным, проповедовать слово божье, и разрешается им все иное совершать, что они найдут полезным и необходимым. Тех же, кои будут чинить миссерихордам препятствия, какого бы положения эти лица ни были, должно без всякого прекословия карать отлучением, запрещением в священное лужении, лишением таинств и другими еще более ужасными наказаниями, а если потребуется, то привлекать к содействию против них руку светской власти».

Броньолус обвел присутствующих взглядом поверх опять сползших очков. Слушатели внимали молчаливо.

Грейсфрате немного покривил душой, но про то знали, конечно, не все. Так, часть буллы, где говорилось «тех же, кои будут чинить миссерихордам препятствия, какого бы положения эти лица ни были», против Бофранка не действовала - уже несколько лет как об этом было издано специальное разъяснение к булле, ибо нередки стали случаи, когда нерадивые и нечистые на руку миссерихорды старались, ссылаясь на буллу, свести счеты с судейскими, чиновниками Секуративной Палаты или гардами, отмечавшими их прегрешения и лихоимства. Конечно, простого гарда могли возвести на костер или виселицу, сказавши, что он, по сути, обычный наемник, специальных знаний и доверия не получавший, но Бофранк не был простым гардом.

Всевышний, всенощный, всеблагий Господи,

Тебе единому благодарение, слава, хвала и почести,

Тебе единому, всевышнему, их возносим,

И никто из смертных именовать тебя недостоин.

Хвала тебе, Господи, за все твои творенья,

Особливо же за брата нашего Солнце,

Оно же есть день, и светом своим нас просвещает.

И он светел и лучист великим сияньем,

Твое, Господи, величие возвещая…

Броньолус аккуратно закрыл книгу, поцеловал переплет и спрятал ее где-то на груди.

– Что же до происходящего в вашем селении, - сказал он, - то, несомненно, дьявол суть виновник и преступник здешний. Я ничуть не сомневаюсь в этом. Я также рад, что среди нас присутствует почтенный хире Бофранк, помощь которого будет очень кстати. Я прошу вас, встаньте, хире Бофранк.

Конестабль и так стоял, а потому лишь сделал несколько шагов вперед, на свет.

Броньолус простер к нему руку и воскликнул:

– Я полагаю, вместе с достойным хире Бофранком мы должны оградить селение от происков нечистого. Моя вера и его опыт и ум тому порукой. Если же не содеем мы обещанного, пусть падет на нас кара господня, как на негодных учеников и старателей его!

Кое-кто из сидящих на скамьях пал на колени в проходах и принялся усердно молиться, в то время как Броньолус сказал:

– Подойдите сюда, хире Бофранк.

Конестаблю ничего не оставалось, как пойти к кафедре. Когда он двигался по проходу, то среди прочих обратил внимание на молодого Патса, крайне набожно сложившего руки, и давешнего карлика, прижавшегося к суровой остролицей женщине.

Подойдя к Броньолусу, конестабль встал слева от него, пребывая гораздо ниже последнего, ибо стоял на полу, а тот - на кафедре.

– Скажите, хире, веруете ли вы и сильна ли ваша вера?

Это было ловушкой, и конестабль, не имея времени на раздумья, сказал прямо:

– Не верую, грейсфрате.

Кто-то в зале вскрикнул, по скамьям пробежала рябь взволнованного шепота.

– Что же так? - с печальным участием спросил Броньолус.

– Вам ли не знать? В столице не редкость, когда люди более веруют в разум человека, нежели в высшие предначертание и промысел.

– Как же вы, не веруя, хотите истребить зло?

– Так же, как делал это не раз, - ответил Бофранк. Он понял, что выступил не лучшим образом, и Броньолус сможет играть на этой его слабости так, как ему заблагорассудится, но лгать не хотелось. В конце концов, он здесь чужой, и что ему оттого, что любить его, нелюбимого, станут еще меньше? С приездом Броньолуса, как он понял, дело еще более запутается, и никакого просвета уже не увидишь, кроме как отсветов костра, на котором сожгут виновного… или невиновных, что еще вероятнее. Грейсфрате прибыл с одной надеждой - доказать неустанность происков дьявола, презрев «заговор епископов». Он сделает все, чтобы вышло по его разумению и желанию, конестаблю останется лишь попробовать опередить Броньолуса и направить с уведомлением гонца в столицу Но пока он не видел никаких возможностей победить. Хотя и проигрывать так просто не собирался.

– Отчего же ваше неверие? - так же печально и жалостливо вопросил грейсфрате, нагнувшись с кафедры.

– От сомнений, - сказал Бофранк. - От разумных сомнений. А теперь не позволите мне идти? Если вы, грейсфрате, служите господу речами, то я привык к делам.

Это был единственный удар, какой мог нанести конестабль. Слабый и никчемный, к тому же разрушающий слабую надежду на сотрудничество, но Бофранк в последнее все равно не верил.

На улице он прислонился к дереву и одним духом допил все, что оставалось в бутылочке.

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

в которой Хаиме Бофранк неожиданным образом вспоминает о еще более неожиданной юношеской любви

Очищение - это болезненно! Это похоже на выдавливание гноя из вашего тела - это больно! Хотя в конечном итоге это благо - если гной удален, удален и яд, и рана вскоре заживет - но это больно!

Ошо. Философия переннис

Чего стоит человеческая любовь?

Бофранк не раз задумывался над этим; в одних случаях - листая фривольные романы Дестриера и Фабиана Асценфельде, в других - стоя над хладным трупом девушки, убиенной возревновавшим полюбовником, а то - бывало и такое - дошедшей до бешенства соперницей. Сам конестабль любил в своем понимании лишь один только раз, и свершилось это на заре юности, когда он познавал азы будущей службы. И сейчас, сидя перед горящим очагом, со стаканом вина в руке, он отчего-то вспомнил именно об этой поучительной истории.

Предмет своих воздыханий Хаиме Бофранк обрел, идучи после вечерних лекций в небольшую харчевню, где обычно ужинали его коллеги, обсуждая события дня и, несмотря на строгие запреты, в больших количествах поглощая вино и пиво. Разумеется, свою любовь он встретил не в харчевне, а на мосту, который высокой аркой вздымался над водами реки Оддре, пересекавшей город с севера на юго-восток.

Мост был выстроен еще во времена королевы Ильзе и, по легенде, королеве не понравился, отчего мастер поспешил утопнуть. Так ли это, Бофранк не знал, да и не о мосте речь. Речь о девушке в скромном, но со вкусом сшитом платье, выдававшем работу дорогого портного, которая стояла и смотрела вниз, в серую осеннюю воду. Весь ее вид выражал глубокую растерянность и печаль, и Бофранк, спешивший к ужину, вдруг остановился и со всем почтением спросил, не может ли чем помочь.

– Ах, наверное, уже поздно, - сокрушенно молвила девушка, показавшаяся Бофранку чрезвычайно красивой.

– Но у вас такой вид, словно вы готовы броситься вниз, - пошутил Бофранк, однако, уловив взгляд незнакомки, с ужасом обнаружил, что именно такие мысли и привели ее на мост.

– Вам лучше уйти, - попросила она, но Бофранк уже решил, как будет действовать далее.

– Прошу меня извинить, - сказал он, - но я, да будет вам известно, слушатель Секуративной Его Величества палаты. Для меня будет непростительным оставить вас здесь с тем, чтобы завтра ваше мертвое тело выловили из реки, а я, таким образом, не упредил бы преступления против порядка и господа, которым, вне всяких сомнений, является добровольное лишение себя жизни. Притом, как учили нас, нет таких ситуаций, когда это наиболее правильный выход. Не сомневаюсь, что при ближайшем рассмотрении ваша беда окажется на столь страшной, как вы то себе нарисовали.

– Это же надо, как мне не везет, - всплеснув руками, огорчилась незнакомка. - В этот довольно поздний час мне попался всего один прохожий, и он - сыщик!

– Не сыщик, но слушатель. А зовут меня Хаиме Бофранк, - поведал будущий конестабль, кланяясь. При этом он от волнения уронил книги, которые держал под мышкой.

– Вы такой неловкий, - улыбнулась девушка и присела, помогая Бофранку собрать упавшее.

– Зато теперь я могу надеяться, что вы не станете бросаться с моста в эту грязную реку. Разрешите, я сопровожу вас домой. Где, кстати, вы живете?

– Меня зовут Ноэма, и я дочь хире Лаона Вейтля, печатника. - Говоря это, девушка даже улыбнулась, из чего конестабль заключил, что дурные мысли и в самом деле оставили ее. Никаких особенных устремлений он не питал, но вызвался проводить хиреан Вейтль до ее дома, ибо тот располагался не далеко от пресловутой харчевни, носившей, кстати, название «Рог и лук». Хиреан Вейтль благосклонно приняла его предложение, довольно жеманно при этом хихикнув. Сей звук дал Бофранку новое заключение, что невзгода, приведшая девушку на мост, в самом деле, была не столь значительной, ибо у человека, переживавшего серьезную драму, настроение не сменяется так быстро, как ныне.

Когда они шли по мосту, спускаясь с него к набережной, Бофранк искоса посматривал на спутницу и убеждался, что она не настолько красива, как показалось ему вначале. Обнаружились чересчур длинный нос и слегка косившие глаза - впрочем, ясные и зеленые. На вопрос, что же подвигло хиреан на само убийство, та засмеялась и отвечала, что совершенная чушь, и теперь она это явственно видит. Нужно меньше читать книг о любви и страстях, с нею связанных.

– Что же за книги? - полюбопытствовал Бофранк.

– О, в них у меня недостатка не имеется - не забывайте, что отец мой - печатник. Липс и Элих, Довейрн и Либешпиль… Возможно, не все из них отец дозволил бы мне прочесть, но я не спрашивала его соизволения.

– Вот и напрасно, - разумно отвечал Бофранк. - Книги, написанные только для развлечения читателя, в основном вредны.

– Давайте не будем более говорить о глупости, которую я могла совершить, - попросила девушка. - Расскажите лучше, чему учат вас в Палате? Наверное, это так интересно…

Бофранк не мог не отметить необычайную живость и даже некоторую развязность хиреан Вейтль. Обыкновенно девушки вели себя не в пример скромнее, и вряд ли его отец, к примеру, одобрил бы подобное поведение. В то же время Ноэма привлекла его несомненным умом, да и наигранную скромность Хаиме Бофранк не особенно любил. Потому он начал пространно рассказывать обо всех деталях обучения в Палате, отчего не заметил, как они пришли к дому печатника Вейтля.

Несомненно, хире Вейтль вел дела успешно - большой и ухоженный дом подтверждал это. Прервав свой рассказ, Бофранк откланялся и собрался двигаться далее, к харчевне, где его, несомненно, заждались приятели, но тут девушка окликнула его и, помахав рукою, сказала:

– Если вам угодно будет видеть меня, приходите завтра в сад Цехов, когда часы на ратуше пробьют шесть.

Так случилось, что назавтра Бофранк забыл о свидании - как раз на шесть было назначено чрезвычайно интересное дополнительное занятие, посвященное оставляемым преступниками следам. Только по его окончании он вспомнил о саде Цехов и задумался - стоит ли идти, когда все сроки миновали? Тем не менее Бофранк пошел и, к своему стыду, обнаружил на месте хиреан Вейтль. Она сидела на скамье с кованой спинкой, держа в руках небольшую книгу, и при виде Бофранка заметила, поджав губы:

– Очевидно, пунктуальность не входит в число дисциплин, коим вас обучают, хире.

– Прошу меня извинить, - устыдившись, пробормотал Бофранк.

– Не нужно теперь, - сказала Ноэма. - Другая на моем месте уже ушла бы, но я дождалась, а раз уж дождалась, то к чему тратить время на ссоры и споры. Полагаю, причина, что вас задержала, была весомой. Скажите лучше, что ждете вы от этой встречи?

Подобного вопроса Бофранк никак не ожидал. Мысли его пришли в смятение.

– Свидание с девушкой предполагает некое продолжение, не так ли? - с улыбкой продолжала Ноэма. - Но вы, я вижу, куда более искушены в способах смертоубийства и в изучении примет преступников, нежели в подобных делах. Так идите же сюда и сядьте рядом.

Бофранк послушно опустился на скамью, и в тот же миг руки девушки обвили его шею, а губы приникли к его устам. Несчастный слушатель Секуративной Палаты сделал несколько смешных движений, вроде тех, что делает рыба, когда ее вынимают из воды, но тут же смирился, ибо то, что делали с ним, оказалось до безумия приятным.

Встречи в саду Цехов стали регулярными; Бофранк порою даже оставлял ради них занятия, что, впрочем, старался наверстывать ночами. Постоянное недосыпание и утомление дурно отражались на его здоровье, но о каком здоровье он мог думать в эти прекрасные дни? Каждое утро начиналось с мыслей о хиреан Вейтль, каждая ночь проходила в чудесных снах, и даже на занятиях, глядя во чрево очередного разъятого трупа и вдыхая запах разложения, Бофранк думал только о ней.

Отвечала ли ему хиреан Вейтль взаимностью?

Этого Бофранк не знал и не мог знать. Каждая новая их встреча в потаенных закоулках сада Цехов была такой же нежной, как и предыдущая, но любила ли его хиреан Вейтль? Жила ли она мыслями о нем так же, как он жил мыслями о ней? Все чаще Бофранк задумывался об этом. Он уже не раз высказал ей свое признание, не раз услышал ответные признания, но что-то в самой глубине сердца тревожило Бофранка и не давало ему покоя. Да и та развязность, что сперва показалась свежей и необычной, теперь порою пугала. Однажды, в перерыве между поцелуями, он задал Ноэме вопрос:

– Скажи, что ты нашла во мне? Зачем с первого же дня проявила симпатию?

– А разве не бывает так меж людьми? - вопросом же ответила Ноэма. - Когда видишь человека один раз и уже понимаешь, что не сможешь существовать без него далее?

Вроде бы и так, только Бофранка подобный ответ не устроил. В первую очередь он заподозрил, что девушку могло привлечь богатство его отца - сравнительное, конечно, но известное в городе. Для дочери преуспевающего печатника сын университетского декана - вполне подходящая партия. Но, как ни странно, Ноэма ни разу не заговорила о возможном замужестве. Да и ласки, которые она допускала, оставались довольно невинными - долгие поцелуи, объятия, но ничего более. В то же время приятели Бофранка часто посещали заведения на улице Кожевников и в Деревянном Городе, где уличные женщины дарили им совершенно иное, до сих пор не изведанное Бофранком наслаждение.

Любовь ли это была? Стало быть, она. Ибо Бофранк, ранее не испытывавший подобных чувств и не умевший сказать о них своими словами, только и мог, что воспроизводить в памяти своей невесть где прочитанные строки:

Песнь я не в силах сплесть,

Но здесь ни злости несть,

Ни лености, зане

Уменье и предмет

И вздохов и бесед

Давно известны мне.

И лишь всего милей

Петь словно соловей,

Но воли я не дам словам,

Не дам о всем уведать вам.

Когда их знакомство длилось уже около полугода, Бофранк изъявил желание представиться отцу девушки. Эти слова Ноэма восприняла весьма странно.

– К чему это?! - спросила она в волнении. - Об этом не может быть и речи!

– Отчего же? Я питаю к тебе самые серьезные чувства и хотел бы, чтобы твой почтенный отец знал обо всем. Разве лучше будет, если все дойдет до него в виде превратных слухов?

– Ты прав, любимый, но… Еще рано, я думаю. Еще слишком рано…

Терзаемый сомнениями, Бофранк совершенно потерял сон. Не имея иной возможности разобраться, он обратился к своему самому близкому другу - Проктору Жеалю, обучавшемуся курсом старше. Жеаль был одним из лучших слушателей Палаты и выказывал в учении чрезвычайное стремленье и прилежанье, но притом оставался простецким малым, который всегда не прочь пропустить кувшин вина и повеселиться с друзьями.

В харчевне, за вином с закускою, взяв честное слово держать все в тайне, Бофранк поделился с Жеалем тревогами и сомнениями.

– Ты любишь ли ее? - спросил Жеаль с улыбкою.

– Люблю.

– Любовь светит, красой превыше слов,

Любовь грозит казнию гордецам,

Любовь мучит юнцов и стариков,

Любовь велит ликовать всем сердцам… -

прочтя эти строки, Жеаль еще более заулыбался.

– Когда любишь человека, свойственно закрывать глаза на недостатки, - сказал он, - а не изыскивать новые, как делаешь ты. Ну да ладно: говоришь, замуж она не хочет?

– Я полагаю, что нет. Иначе какой вред, если я представился бы ее отцу?

– Верно, верно… А что, кстати, отец ее? Видел ты его?

– Ни разу.

– Недурно бы навести справки, - сказал Жеаль. - Может быть, узнаем что-то полезное. Каких только семейных тайн не бывает!

– Что же за тайны? - усомнился Бофранк.

– Да разные! Что, например, если она вовсе не дочь, а жена его? Вот и нет резона представлять тебя. Такое бывало, и не раз, когда молодая жена при старике ищет утешения на стороне с кем-то молодым.

– Это было бы верно, если бы она отдалась мне, - возразил Бофранк, покраснев. Он хотел налить себе вина, но в смущении расплескал все по столу, опрокинул стакан и окончательно опечалился.

– Ты прав, - согласился Жеаль. - Что же, бывают и другие секреты.

– Но как нам узнать их?

– Да очень просто. Ты, верно, знаешь, что я подрабатываю писцом в канцелярии? Я там на хорошем счету и знаю многих чиновников. За небольшую мзду и из дружбы со мною они могут посмотреть в архивах, когда прибыл сюда этот Вейтль, откуда, кто его супруга, есть ли дети… Ты говоришь, он богат?

– Судя по всему, да.

– Что ж, тем вероятнее, что на него скопилось много бумаг. Знаешь ли, богатого человека многие стремятся ославить: пишут доносы, к примеру. Да и герцогу богатый человек интереснее бедного - хотя бы с точки зрения налогов. Дай мне пару дней да немного денег, и я разрешу твой вопрос.

Так Бофранк и поступил.

Вопреки обещаниям Жеаля, дни шли, а результата никакого не обнаруживалось. Трижды Бофранк напоминал Жеалю, и трижды Жеаль пожимал плечами. В итоге Бофранк совсем было поверил, что приятель попросту истратил его денежки на возлияния и иные развлечения. Оно и к лучшему, думал не раз Бофранк: пускай уж останется эта недосказанность, нежели откроется что-то, может быть, жуткое…

Отношения его с Ноэмой в эти дни приобрели новый пыл: девушка еще более страстно лобзала его и сжимала в объятиях, еще более нежно отвечала на поцелуи, а однажды вырвалась и убежала, воскликнув напоследок:

– Я не могу более терпеть эту муку!

Бофранк думал, что она уже не вернется, но наследующий день Ноэма ждала его в привычном месте, только отказалась объяснить свои слова.

Так, в полнейшем смятении, Бофранк дошел до того, что не смог сдать экзамена по праву. На его счастье, профессор Райзель усомнился в его здоровье и велел прийти по выздоровлении и пересдать экзамен еще раз, ибо кому еще досконально знать право на курсе, как не Хаиме Бофранку. Поблагодарив доброго профессора и чувствуя, что здоровье его - особенно умственное - и в самом деле под угрозою, Бофранк брел после занятий домой, когда его остановил на улице Проктор Жеаль. Он был в обыкновенной своей серой шляпе с большими полями, а в руке держал кожаный конверт для бумаг.

– Что ты не весел, друг мой Хаиме? - спросил Жеаль, хлопнув Бофранка по плечу. - Не зайти ли нам в «Рог и лук»?

– Я не хочу ни пить, ни есть, - отвечал Бофранк.

– Напрасно, - улыбаясь, сказал Жеаль. - Уверяю, я могу сообщить тебе такое, что ты тут же захочешь опустошить кувшин-другой с вином.

Говоря так, он значительно взмахнул своим конвертом. Бофранк был заинтригован, и друзья, в самом деле, тут же последовали в харчевню. Усевшись за свободный стол в углу, где никто не мешал бы разговору, они заказали вина и легких закусок, после чего Жеаль сказал:

– Как ты мог заметить, я затратил куда больше времени, чем планировал ранее. Тому были серьезные причины, друг мой Хаиме. В архивах канцелярии я не обнаружил искомого, но хире Мюль - ты видел его, такой неопрятный горбун в парике, что на размер меньше, чем надобно, - придумал испросить налоговое ведомство. Это обычное дело, они часто требуют друг у друга те или иные документы, так что в этом нет ничего подозрительного. Я написал официальный запрос - якобы для наших нужд, а хире Мюль подписал его. Оставалось лишь дождаться ответа, и, когда курьер принес его, я тут же вскрыл конверт, ибо и сам успел чрезвычайно заинтересоваться твоим курьезным романом.

Как раз принесли вино и закуски, и Жеаль замолчал, пока их расставляли. Когда же они вновь остались одни, Бофранк спросил:

– И что же? Умоляю, не тяни и говори сразу, пусть я услышу самое страшное.

– Вначале выпей вина, - велел Жеаль. Бофранк послушно отхлебнул глоток, но Жеаль настоял, чтобы он выпил подряд три стакана.

– Я не хочу, чтобы ты вскочил, словно увидел черта, и бросился отсюда вон, - пояснил Жеаль. - Так вот, случай, я бы сказал, еще более необычный, чем я полагал. Вначале я склонялся к тому, что либо Ноэма - все же супруга печатника, либо его дочь, с которой он живет как с супругой. Подобное прелюбодеяние встречается нередко, хотя и всеми осуждаемо… Но нет! Смотри, что написали нам из налогового ведомства!

С этими словами Жеаль открыл небольшую металлическую защелку на конверте и положил на стол украшенный печатью лист бумаги.

«Для хире Мюля, старшего тутора Третьей Канцелярии Секуративной Его Величества Палаты.

На ваш запрос относительно хире Лаона Вейтля, печатника, что проживает ныне на улице Лестниц в собственном своем доме, сообщаю:

Указанный Лаон Вейтль числится по налоговому ведомству более шести лет, с тех пор как прибыл на жительство из города Мюнде. С указанным Вейтлем прибыли также его супруга, Коралия Вейтль, урожденная Ольде из Мюнде, а также совершеннолетний сын Волтц и дворовые люди (прислуга) числом четверо, чьи имена значения не имеют.

Указанный Лаон Вейтль замечаний и нареканий со стороны налогового ведомства не имеет.

Второй тутор Канцелярии Его Величества Налогового Ведомства Бриард».

Написанные аккуратным почерком строки плыли перед глазами Бофранка - то ли от выпитого по настоянию Жеаля вина, то ли от недоумения.

– Что тут написано?! - воскликнул он. - Где же Ноэма? Выходит, она выдает себя за дочь уважаемого человека? Но зачем? Кто же она на самом деле?

– Не спеши, - сказал Жеаль. - Как ты сам убедился, я подумал точно так же. Я уже хотел отдать тебе письмо, но внезапно решил проверить написанное. Пойдя на улицу Лестниц, я нашел там дом печатника Вейтля и, представившись чиновником канцелярии - кем я почти и являюсь, - под предлогом грядущей переписи жителей города поинтересовался проживающими там. Моему визиту нисколько не удивились, ибо и в самом деле такая перепись вскорости будет проведена. Я повидал самого Вейтля - приятный старичок, кстати сказать, - а также его супругу и сына.

– И что же?

– Скажи, что необычного есть во внешности твоей Ноэмы? Может быть, шрамы или особые знаки вроде родинок? Каковы ее волосы, брови? Целы ли все зубы или некоторых нет?

– Глаза… Они немного косят. Они зеленого цвета, - сказал Бофранк.

– Все ясно, - кивнул Жеаль. - Возьми себя в руки, мой друг. Глаза молодого хире Вейтля косят, и они зеленого цвета.

– Что?!

– Ты встречался с мужчиной, сам того не зная. Отсюда - нежелание близости и знакомства с отцом.

Сознание Бофранка помутилось, и он признал, что Жеаль не напрасно влил в него столько вина, в противном случае он лишился бы чувств или, в самом деле, вырвался бы из харчевни и бросился бы с моста… С того самого моста, на котором он встретил Ноэму.

Жеаль смотрел на него без насмешки.

– Молодой Волтц Вейтль довольно красив, с тонкими чертами лица, - сказал он. - Правда, нос немного длинен, но для мужчины это не недостаток. Меня смутили его манеры - чересчур женственные, я бы сказал. Голос также необычайно мелодичен…

– Что же это? - пробормотал Бофранк, уставясь перед собой.

– Уверяю тебя, не столь редкий вид умственного расстройства. Вам еще не читали лекций о противоестественных влечениях, что возникают у мужчин к мужчинам и у женщин к женщинам. Бывает, что мужчина вдруг возомнит себя женщиной и начинает вести себя соответственно. Во многих случаях это бывает с самого детства, когда, например, родители желают иметь дочь, а у них родится мальчик. Иногда это излечивают, но мало кто решится заявить о таком недуге - ведь это преступление перед богом и законом.

– Что мне теперь делать? Я чувствую себя так, словно упал в выгребную яму, - признался Бофранк заплетающимся языком.

– Начнем с того, что ничего страшного не произошло. Ты ничего не знал, мой друг Хаиме. Конечно, я дам тебе совет: как можно скорее заявить об этом. Случившееся с тобой никто не раскроет окружающим. Когда ваше очередное свидание?

– Сегодня… Вот уже через час, в саду Цехов.

– В таком случае я приму твое заявление как устное. Сейчас я поспешу в канцелярию, и через час мы будем ждать вас в саду Цехов с четверкой гардов и чиновником.

Жеаль удалился, а Бофранк остался сидеть за столом, стиснув рукой злосчастное письмо.

Предательство ли будет с его стороны, приди он в сад?

Но, с другой стороны, не Ноэма ли - ах, вернее, Волтц Вейтль, порочный сын печатника! - стремилась ввергнуть его в грех, страшнее которого мало есть?

Бофранк совершенно не понимал, какой его поступок будет правильным. Время в ту пору подходило к сроку свидания, о чем явственно говорили большие часы на цепочке, полученные Бофранком от отца в день ангела. Дабы подстегнуть свою смелость, он выпил еще пару стаканов вина и решительно направился в сад Цехов.

Наверное, имеет смысл сказать, что сад Цехов получил свое наименование не случайно - примерно полсотни лет назад цеховые мастера столицы вздумали учредить особое место, где члены всех цехов встречались бы по своим делам и которое стало бы украшением города. Порою здесь устраивались торжественные процессии, и именно в аллеях сада толпы людей в церковные праздники собирались вместе, чтобы выйти затем на улицы и площади; а впереди них шли толстые и вальяжные свещеносцы, распространяя запах крепкого пива.

В обустройство сада вложили немалые деньги, и до сих пор некоторые цеховики похвалялись, что-де потратились побольше многих. Как бы то ни было, сад вырос, в нем проложили ровные дорожки из битого камня, установили скамьи, а кое-где - даже масляные фонари, которые зажигал по вечерам специальный человек. Вначале дорожкам и аллеям хотели дать названия различных цехов, но потом это забылось. Место, где обыкновенно встречались Бофранк и Ноэма, именовалось когда-то Кругом Медников, но какое до того теперь дело.

Итак, в Кругу Медников смятенный Хаиме Бофранк ждал свою возлюбленную - или возлюбленного, как того требовала страшная истина. Он сидел на скамье, сжимая кулаки, и надеялся, что гарды объявятся прежде, чем понадобится объясняться с Ноэмой-Волтцем. Так и произошло - к его вящему удовлетворению. Как только Ноэма появилась под нагнувшимися над аллеей ракитами, из кустов тут же выступили незаметные ранее люди во главе с Жеалем и неизвестным Бофранку сухощавым господином.

– Стойте! - властно сказал один из гардов. Ноэма, заломив руки, бросилась было прочь, но там ее уже ожидали, предварив подобное отступление. Сухощавый господин, не взглянув даже на понурого Бофранка, подошел к ней и произнес:

– Хире Волтц Вейтль, именующий себя Ноэмой Вейтль! Вы арестованы согласно указу о безнравственных деяниях и будете препровождены в канцелярию, где проведут удостоверение вашего пола. В вашем праве написание жалоб и челобитных, для того сообщаю, что мое имя - Раймонд Дерик, секунда-конестабль Секуративной Палаты.

Волтц - а теперь Бофранк именовал его для себя именно так - отшатнулся на миг, но тут же справился с чувствами. Чуть более грубым голосом, чем обычно, он отвечал:

– Я не вижу причин для написания жалоб. Но если это возможно, я хотел бы сказать несколько слов хире Бофранку - вот он, сидит на скамье.

– В этом я не могу вам отказать, - учтиво согласился Дерик, за что Бофранк тут же его возненавидел.

Волтц подошел вплотную к Бофранку, чуть наклонился и прошептал:

– Я не знаю, за что вы поступили со мной так; возможно, в том моя вина, что я не открылась вам с самого начала… Но откройся я, вы тут же покинули бы меня! А теперь… Теперь я должна бы проклясть вас за гнусное предательство, но я не сделаю этого. Я люблю вас, Хаиме Бофранк, и буду любить все то время, что отпущено мне в этой жизни. Прощайте.

…Бофранк очнулся оттого, что кто-то лил ему прямо на голову холодную воду. Это оказался Жеаль, державший в руке медный кувшин для умывания.

– Вижу, друг мой Хаиме, вы со вчерашнего вечера предавались пьянству, - укоризненно заметил он, отставляя свое орудие и садясь в кресло. - Дурное дело; но, верно, я поступил бы так же.

– Что с ним будет? - прохрипел Бофранк.

– Вам это известно не хуже моего: по установлении пола поступит обвинение в развратных деяниях, каковое передадут также в миссерихордию, ибо изменение пола - скрытое или явное - суть преступление перед законами господа. Я полагаю, в лучшем случае дело разрешится каторгой. В худшем же…

Жеаль не стал продолжать. Молчал и Бофранк. Чтобы как-то нарушить неловкую тишину, Жеаль сказал:

– Я уверяю, что огласки не будет. Подобного рода дела ведутся со всей возможной щепетильностью, так что насчет этого переживать не стоит. Не осталось ли у тебя вина?

– Посмотри под столом.

Жеаль поискал, но нашел лишь пустые бутылки; сожалением потрясши одну, он вздохнул и вернул ее на место.

– Я бы советовал тебе скорее позабыть обо всем и вернуться к учению, - молвил он. - Что же до любовных утех, то я могу показать тебе пару домов, где за несколько монет ты получишь все, о чем только мечтал, и даже более того. Если ты не против, можем пойти прямо сейчас.

– Пока я об этом и думать не могу, - признался Бофранк.

– Что же, в том есть резон. Тогда я тебя оставлю. Коли понадоблюсь, то я в библиотеке Палаты. И помни: тебя терзает содеянное, но куда более терзало бы то, чего ты счастливо избежал.

Сказав так, Жеаль поднялся и ушел, оставив Бофранка в одиночестве и совершенно разбитом состоянии.

С тех пор прошло уже много времени. Бофранк не знал, что сталось с Волтцем Вейтлем, и даже не пытался узнать - правда могла оказаться чересчур страшной. Но он часто вспоминал об этом и ловил себя на мысли, что с тех пор так никого и не смог полюбить…

Теперь, в печальной тиши замершего поселка, Бофранк пил и пил, думая о любви человеческой и любви небесной, о прощении грехов - как несчастному Вейтлю, так и иным, кого изничтожают миссерихорды.

Что проку в его разумных сомнениях, о коих сказал он грейсфрате?

Что может сделать он, в самом деле, в таком одиночестве?

Пошатываясь, он покинул свою комнату и вышел во двор, где уже совсем стемнело. Припомнились слова ночного гостя о якобы нависшей над ним угрозе… Полноте, да не сам ли Хаиме Бофранк себе самая страшная угроза?!

Из сгустившегося мрака на него неожиданно посмотрели два страшные зеленые ока. Уж не дьявол ли явился за ним?

Ответом на эти мысли стало громкое мяуканье.

– И домашнюю скотину! - вымолвил Бофранк единственную припомнившуюся строку из услышанной сегодня буллы и пьяно засмеялся.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

в которой Хаиме Бофранк обнаруживает себя больным а также появляется долгожданный нюклиет, повествующий о шести разновидностях дьяволов и открывающий некоторые тайны

Когда наступила полночь, он начал свои действия. Он ободрал одного кота и пополам разрубил двух голубок. Потом он вызвал тех трех демонов, которых он выдавал за волхвов, а следом за ними и могучего их Князя, которого он именовал Эпаномон.

Альберих. Хроники

Наутро следующего дня прима-конестабль пробудился совершенно разбитым. Голову тяжело было оторвать от подушки, казавшейся желтой от насквозь пропитавшего ее пота, все тело покрывала испарина, а руки непрерывно дрожали. Очевидно, вчера Бофранк застудился, что вкупе с его сердечным недугом дало совсем нежеланную картину. Докончило события белое крепкое вино, которое и в лучшие времена доставляло конестаблю по утрам немало мучений, а ныне и вовсе подорвало его здоровье.

Я болен, чую смертный хлад,

Чем болен, мне не говорят,

Врача ищу я наугад,

Все их ухватки -

Вздор, коль меня не защитят

От лихорадки.

На сей случай у Бофранка имелся особый порок. Он сорвал подвязку для челюсти, в коей, по обыкновению, спал, дабы рот его не раззевался во сне самым неприличным образом, и подергал за шнур на зов пришел толстый парень - конестабль не уставал поражаться, сколько у старосты слуг, ибо почти никогда не являлся один и тот же. Бофранк велел парню поискать негодного Акселя и велеть тому принести порошок в синем мешочке.

Аксель против ожидания пришел совсем скоро; он размешал порошок в стакане воды и подал хозяину. Почти сразу головная боль утихла, но слабость осталась, равно как и дрожание рук. Бофранк нашел в себе силы позавтракать принесенным сыром и хлебом, выпил кружку теплого молока и снова прилег, но заснуть уже не сумел. Он ворочался так, пока снова не появился симпле-фамилиар и не сообщил, что его желает видеть хире Патс.

– Пускай идет сюда, - велел конестабль, усаживаясь в постели и снимая нелепый ночной колпак.

Молодой Патс выглядел до неприятности бодро и свежо, словно и не потерял совсем недавно юную невесту.

– Вы нездоровы, хире? - участливо спросил он, присаживаясь на табурет.

– Это не редкость для меня, - признался Бофранк. - Часто бывает, что умственное здоровье не сочетается с телесным.

– Желаете уесть меня? - улыбнулся Патс.

– Никоим образом. Напротив, у меня складывается впечатление, что вы как раз преуспели как во втором, так и в первом. Скажите лучше, как вам показалась проповедь Броньолуса?

– Грейсфрате велик умом и верой, - серьезно сказал Патс. - Я полагаю, он защитит нас.

– Тогда как я не защитил, - горько улыбнулся Бофранк. - А как же ваш нюклиет?

– Я и пришел к вам с тем, чтобы сказать о его прибытии. Я уповаю на грейсфрате Броньолуса, но не хочу быть косным в своей вере. Может быть, именно нюклиет способен принести избавление…

– Мне кажется, вы изрядно запутались в том, что же вера и где истина. Но ладно. Так что же нюклиет? Я бы советовал вам не говорить о его по явлении людям грейсфрате.

– Он приехал поздно ночью и остановился у кладбищенского смотрителя. Его зовут…

– … хире Фог, - перебил Бофранк. Молодой человек покачал головой:

– Я не о нем. Знаю, что вы посещали хире Фога. Я хотел сказать о нюклиете, которого зовут Бальдунг.

– Имя ничего мне не говорит, - признался Бофранк.

– Так и должно быть. Прозванья настоящих нюклиетов, кто умеет говорить с горами и морем, ведает имена древних богов и тропы, по которым ходят мертвые, мало кто знает. Знают лишь жалких ярмарочных шутов, притворяющихся нюклиетами и окормляющихся крохами их ведения.

– Я не могу понять вас, хире Патс. Веруете ли вы в истинного бога? А если веруете, то как можете рассуждать подобным образом? Сие ересь.

– Я на распутье, хире Бофранк. Я полагаю, что разрешением этого сомнения станет найденный убийца, будь то человек или дьявол. И я даже не на развилке, а перед тремя дорогами. Первая - это грейсфрате Броньолус с его церковью, его миссерихордией, его буллами. Вторая - это нюклиет с его силами природы, неведомыми простым смертным. И третья - это вы, хире конестабль. Ваш ум. Ваш опыт. Ваши знания.

– Глупость, - буркнул недовольно Бофранк, взбивая подушку и устраиваясь удобнее. - Никому об этом не говорите. Вы уповаете на случай, вот что я скажу. Более того, я с некоторых пор подозреваю исход дела. И не я буду победителем.

Говоря так, конестабль не совсем был уверен в своих словах, но полагал, что Броньолус станет действовать во исполнение буллы, а не истинного правосудия. Опыт и знания Бофранка тут были ни к чему - разве чин и полномочия могли сгодиться…

– Что ж, пусть так. Но оставим это. Я хотел спросить, не желаете вы встретиться с нюклиетом?

– Желаю. И если вы обождете снаружи, я скоро соберусь.

– Хорошо, я буду ждать. Не велите запрягать лошадь - я на повозке.

Бофранк оделся как можно теплее. Пистолет брать не стал, но взял шпагу, каковую обычно не носил, а возил в багаже. Поверье, что нюклиета, равно как и другое богопротивное существо, нельзя убить свинцом или стрелою, а только железом пронзающим, которое держит рука, было очень старым и, вполне возможно, правдивым. Патс, если и понял приготовление конестабля, смолчал.

Снаружи все еще накрапывал дождь, но сплошные тучи превратились за ночь в рваные клочья, сквозь которые порою на мгновение появлялось солнце. Перед домом копались в грязи куры, мимо шел древний старик с длинными желтыми волосами.

– Почему он остановился у кладбищенского смотрителя? - спросил Бофранк у Патса, который сидел уже в маленькой двухколесной Повозке, покрытой парусиновым тентом.

– Нюклиет изъявил такое желание, а хире Фог не воспротивился, - сказал Патс, помогая Бофранку забраться и разместиться на жесткой скамье.

– А где грейсфрате?

– Этого не знаю. С утра никаких вестей; возможно еще спит, - отвечал Патс, понукая лошадей.

– Вы говорили кому-то о приезде нюклиета?

– Зачем же? Я понимаю, что могу вызвать ненужные пересуды. Да и старик прибыл сюда только после того, как я пообещал молчать.

– А как же я? Мой визит вряд ли обрадует вашего колдуна.

– Он мудрее, чем вы думаете, хире Бофранк. Много мудрее.

За тот короткий промежуток времени, пока повозка добралась до жилища кладбищенского смотрителя, на небе окончательно восторжествовало солнце. От земли потекла теплая сырость, и Бофранк подумал, что подобные резкие изменения в погоде никак не хороши для его организма.

В домике старого Фога ничего не изменилось с прошлого посещения: так же валялись несвежего вида тряпки на ложе в углу, так же лежал на столе недоделанный гроб. Подле гроба стояла большая глиняная миска, из которой что-то ел, шумно хлюпая, бородатый старик. Сам смотритель сидел на стуле у окна и с безразличным видом вырезал нечто из дощечки.

– Это хире Бофранк, о котором я говорил вам, - сказал Патс, входя вслед за конестаблем.

– Рад вас снова видеть, хире, - произнес Фог, не отрываясь от своего занятия. А старик, втянув в беззубый рот какой-то вареный овощ, прошамкал:

– У тебя что-то гниет внутри.

Бофранк вопросительно поднял брови, но нюклиет - а это, вне сомнений, был он - продолжал трапезу. Он отломил от хлебного каравая добрый кусок и принялся макать в соус, другой рукою придвинув поближе кружку с вином.

– Что вы хотели этим сказать? - спросил Бофранк, уязвленный крайне неприятным замечанием.

– Я уже сказал, что хотел.

Старик-нюклиет был мерзок. Конестабль видел на тех же ярмарках куда лучших, внушавших величавым видом и ухоженными бородами невольное почтение. Этого же, перемазанного жирным луковым соусом, чавкающего и пускающего пузыри, хотелось гнать прочь. Но Бофранк поборол в себе подступившее желание и сел на свободный стул, заметив, что молодой Патс остался у открытой двери и озабоченно поглядывает наружу.

– Давайте не станем обсуждать мое здоровье, а обратимся к той теме, что так волнует меня и хире Патса, - сказал Бофранк, не дождавшись более ни слова от нюклиета. - У меня есть несколько вопросов к вам, Бальдунг. И, прежде всего, я хотел бы спросить вас вот о чем.

С этими словами конестабль положил на столешницу найденную у трупа несчастной Микаэлины монету. Старик с неожиданной быстротой ухватил ее крючковатыми пальцами свободной руки и поднес к глазам.

– Это очень старая монета, - заметил он. - Двусребреник.

– Я это заметил.

– Но не заметил вот чего. - И нюклиет неучтиво сунул монету почти в лицо конестаблю. Тот хотел уже отворотиться, но понял, что старик, в самом деле, что-то желает показать ему. Желтый ноготь, поросший грибком, указывал на нечеткий портрет святого Хольтса. Вначале Бофранк не понял, в чем дело, но потом со стыдом узрел глубоко выцарапанные чем-то острым дыры на месте глаз.

– Я… Я не мог не заметить… - пробормотал он.

– Ты не то искал, - хихикнул нюклиет. - Не хотел видеть, и не видел. Что еще у тебя?

– Объясните вначале про монету.

– Покажи сперва все.

Бофранк пожал плечами и спросил у смотрителя бумагу.

– Вот, - сказал Фог, подавая нож. - Чертите прямо на столе, хире.

Конестабль быстро нарисовал острием два квадрата, наложенные один на другой под углом, точно как было на теле покойника. Нюклиет, обтирая ладонью испачканную бороду, отодвинул опустевшую миску и сказал:

– Где это было изображено?

– На мертвом теле. Обезглавленном теле мальчика.

– Больше там ничего не было?

– О козлиной голове я говорил, - сказал Патс от двери. - Как и о мертвом монахе.

– В таком случае, больше ничего.

– Странно. Очень странно… - старик, казалось, ожидал совсем другого. - Это все?

– Нет. Что вы скажете на это?

И Бофранк как мог воспроизвел:

– Именем Дьявола да стану я кошкой,

Грустной, печальной и черной такой,

Покамест я снова не стану собой…

– Это заклинание, - сказал нюклиет. - Заклинание, позволяющее человеку превращаться в кошку.

– В кошку?

Ночь, тихие шаги, хлюпающие по грязи… Кто же приходил к конестаблю? Кто велел уехать из поселка, однако ничем вроде бы не навредил с тех пор, хотя и предостерегал… От чего? От себя ли? Или от дел, творящихся здесь?

Женщина-кошка?

– Если больше ничего нет, я скажу. - Бальдунг вернул монету конестаблю. - То, что мне показано и сказано, относится к трем верованиям, все из которых - черные. Монета, на которой выколоты глаза, - это верование Брана, очень старое, притом с юга. Я не буду углубляться в ритуал, для коего она потребна, ибо произведен он не был, раз уж монету просто нашли в лесу. Что до квадратов, то это Тиара Люциуса, древний магический знак. Опять же вам не стоит знать, для чего он; скажу только, что для добрых дел применить его невозможно, даже если и есть такое желание.

Нюклиет говорил, словно профессор на лекции, и Бофранк забыл на время о грязной бороде и кривых редких зубах.

– Заклинание же - самое безобидное из всего предъявленного, хотя и за него миссерихорды готовы будут взвести человека на костер или вынуть из него заживо все кости. Не знаю, действенно ли оно, ибо не видел человека, обращенного в кошку, равно как и обратно…

Нюклиет помолчал.

– Итак, я сказал, что знал. Но не могу сказать главного - что объединяет эту троицу. И уж тем более не могу сказать, что связывает это с убийствами.

– Скуден ум человеческий, - чуть слышно прошептал кладбищенский смотритель.

– Мы не получили от вас помощи, - сказал молодой Патс в негодовании. - Пожалуй, верно говорят, что ваши колдовские штуки - только жульничество ради корысти!

– Я и не обещал таковой, - с достоинством отвечал нюклиет.

– А я думаю, что помощь вы оказали. - Бофранк убрал монету и продолжал: - Явственно видно, что убийца - или убийцы, коли их было не сколько, - имеют целью запутать нас, отвлечь от истины. На то и потребны предметы разных ритуалов, дабы среди ложных скрыть истинный. Скажите, какую из этих вещей вы полагаете наиболее опасной?

– Несомненно, Тиару Люциуса, - сказал нюклиет, забрав бороду в кулак.

– Какое в ней зло? Вы должны нам сказать, ибо нам надобно знать, с чем столкнемся.

– Теперь поздно, - покачал головою старик. - Мне сказали, что в поселок прибыл сам Броньолус; он и найдет виновных, притом очень скоро. Что вам утруждаться? Да и мне нужно скорее покинуть это место - я слишком хорошая дичь для такого охотника, как грейсфрате.

– Вы знаете его?

– О, мы старые знакомые, но наша встреча не будет радостью для обоих, - невесело улыбнулся нюклиет. - Но, так и быть, я скажу вам, что хотите знать. Вы располагаете временем?

– Отчего же нет.

– Тогда я скажу все, что вам должно, и уйду. Бойтесь вот этого. - И старик постучал пальцем по изображенным на столешнице перекрещенным квадратам. - Тиара Люциуса - знак, полагающий общение с теми силами, которые даже называть доброму человеку не стоило бы.

– С дьяволом? - тихо спросил Патс.

– Дьявол? - Старик квохчуще рассмеялся. Утерев выступившие на глазах слезы, он сморщил свое безобразное лицо в гримасе. - О, дьявол - лишь добрый малый, что своими шутками не дает людям забыться в блаженной глупости. Что знаете вы о дьяволах? А ведь их есть шесть разновидностей. Первые - огненные, потому что обитают в Верхнем Воздухе и никогда не спускаются в низшие территории. Вторые - воздушные, потому что обитают в воздухе вокруг нас. Они способны образовывать тела из воздуха и временами могут быть видимы для людей. Третьи являются земными, и очевидно, что они сброшены с небес на землю за их грехи. Некоторые из них живут в лесах и рощах - уверяю, вокруг нас их сейчас довольно, ибо чего только не скрывают здешние чащи; другие - в полях, еще одни - в потайных местах и пещерах, а есть и те, что тайно наслаждаются жизнью среди людей. Четвертый вид дьяволов - водяные, поскольку обитают под водой в озерах и реках; когда такие дьяволы являются людям, то бывают чаще женского пола, поскольку живут во влажных местах и ведут легкую жизнь. Пятые - подземные, и в здешних местах, где есть старые копи и шахты, их тоже изрядное число; они самого низкого происхождения и, как говорят, часто общаются с людским миром.

При этих словах Бофранку вспомнился рассказ старосты о матери маленького Хаанса, якобы совокуплявшейся с горным троллем. Если допустить, что дьяволы на самом деле существуют, не был ли то один из них?

– Шестые - светобоязненные, потому что они особенно ненавидят и презирают свет и никогда не появляются в дневное время; они также не могут принять телесный облик до наступления ночи. Эти дьяволы совершенно непостижимы, и их характер вне человеческого понимания, ибо они черные изнутри, сотрясаемы холодными страстями, злобны и беспокойны. Когда такие встретят людей ночью, то яростно душат их, убивая дыханием и прикосновением. В отличие от других, их невозможно удержать заговорами.

Тут нюклиет прервался, чтобы отпить вина и освежить пересохшее горло, а Патс не преминул спросить:

– Так значит, именно эти дьяволы причастны к страшным убийствам, что творятся здесь?

– Я бы сказал: и да, и нет. Здесь не без них, но если все так, как я предполагаю, то дьяволы ночи лишь посредники и пособники тех сил, которые куда страшнее.

– Кто же страшнее дьявола? - изумился Патс.

– А кто сказал, что дьявол - самое страшное, что есть в мире? - удивился нюклиет. - Дьявол есть противопоставление господу, так учит нас церковь. Но ведомо ли ей, что бог и дьявол не одиноки, и есть силы под ними, есть силы над ними, а есть силы, что вовсе не замечают их и никак с ними не соотносятся?

– Это ересь, - убежденно сказал Патс.

– Я лишь отвечал на вопрос. А если ересь, так пойди к грейсфрате, он ее с радостью истребит, - сказал нюклиет, обидевшись. - Но если вы хотите слушать дальше…

– Несомненно, мы хотим. И не вы ли, хире Патс, пригласили сюда нюклиета? - спросил Бофранк. Молодой человек смутился. - Так давайте же выслушаем его до конца, а там уже будем рассуждать, что нам пользы с этих рассказов. Что же такое Тиара Люциуса?

– Начать нужно бы с того, кто есть сам Люциус. В миру его звали Марцин Фруде, и жил он в Гельгламе примерно в те годы, когда королем был Седрикус, то есть около двухсот лет тому назад. Марцин Фруде был купцом и ученым - нечастое сочетание, которое в ту пору казалось еще более странным. В своих изысканиях Фруде пытался обнаружить силу, которая полагает собой середину между богом и дьяволом; он рассуждал, что и над добром, и над злом есть судья, который и определяет, хорошо или дурно то и это. Его заклеймили как еретика, но, по счастью, Седрикус был милостив и допустил большие послабления, потому Фруде всего лишь лишили имущества и сослали на север вместе с сотнями таких же еретиков и книжников. По селившись на острове Сваме, известном также как Ледяной Палец, Фруде взял имя Люциуса и основал секту из подобных себе, приумножив ее число местными жителями. Я много слыхал о странных и страшных ритуалах, что проходили на острове, и даже знал одного человека, который застал те времена; правда, ныне этот человек уже умер, да и при нашем знакомстве он был стар и почти безумен. Потому я знаю о Тиаре Люциуса мало, но больше, чем кто-либо другой.

– Вы хотите сказать, что здесь был кто-то из последователей этой секты?

– Со смертью Седрикуса на остров послали войска и убили всех, кого только смогли. Спаслись немногие, но среди них и сам Люциус. Что стало с ним после - неизвестно, но никто более о нем не слыхал. Остальные же вернулись на остров, благо с тех пор граница передвинулась южнее, и королю нет дела до того, что творится на острове и в его окрестностях… Так и живут там… Может быть, он погиб в море… Может, живет доселе - говорили и такое. Но одно истинно - он успел найти ту силу, что искал.

– И что же это за сила?

– Откуда мне знать? До того, как я увидел сей знак, я и не подозревал, что кто-то может помнить Тиару. Будем надеяться, что ее изобразил случайный человек для пущего устрашения, не зная ее истинного предназначения и возможностей.

Сказав так, старик взял нож и принялся скоблить поверхность стола, уничтожая сделанный Бофранком рисунок. Конестабль понял, что нюклиет вряд ли добавит что-то к сказанному, и поднялся.

– Вы хотите ехать назад? - спросил Патс.

– Я дурно чувствую себя и не прочь выпить хорошего вина и отобедать. Поверьте, вы еще более запутали меня. Вначале я полагал под всем этим заурядные убийства с неопределенными, впрочем, целями, потом - происки миссерихордии, готовой на все ради собственных благ и силы. Но теперь… Теперь я, пожалуй, предоставлю все в руки грейсфрате Броньолуса.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

в которой Хаиме Бофранк совершает странные поступки, не ведая, для чего это делает, и обрекая себя на всевозможные злоключения, а также теряет и вновь обретает свободу

Мудрость и безумие весьма близки. Стоит повернуться кругом, и одно превращается в другое. Это видно по поступкам людей умалишенных.

Пьер Шаррон

Погоде бы перемениться, но снаружи было все то же. Бофранк поежился, поправил застежки, чтобы сырой воздух не проникал под одежду, и полез в повозку. Разговор с нюклиетом несколько отвлек его от болезни, но сейчас он почувствовал себя вдвое более хворым, нежели утром.

Молодой Патс выглядел озабоченным; наверное, пытался осмыслить услышанное. Возможно, он желал обсудить что-то с Бофранком, но начать не решался, а сам прима-конестабль не выказывал охоты к разговору. С тем, в молчании, они отъехали уже довольно далеко от дома кладбищенского смотрителя, когда молодой человек придержал лошадей и прислушался.

– Что такое? - осведомился Бофранк.

– Кажется, это скачет ваш слуга, - заметил Патс. В самом деле, навстречу верхом скакал верный Аксель. Завидев повозку, он остановил коня и спешился. Лицо его выражало чрезвычайное смятение.

– Хире, они взяли их под стражу! - воскликнул он.

– Кого?

– Несколько человек. Грейсфрате… он распорядился взять под стражу того злого карлика с матерью, а с ними еще двоих поселян, мне неизвестных. А затем он повелел ехать сюда, дабы задержать кладбищенского смотрителя. Я поспешил вперед, чтобы предупредить вас… хорошо, что успел.

– Это может дурно закончиться, - сказал конестабль, обращаясь к молодому человеку. - Вам нужно скорее ехать назад. Я не хотел бы предварять события, но уверен, что стариков ждет костер или утопление.

– А как же вы?

– Садитесь на коня, а мы с Акселем, не торопясь, двинемся далее. Потом догоните нас, а коли нет, то знаете, где искать.

– Вы полагаете, все столь серьезно?

– Уверяю вас, грейсфрате Броньолус не из тех людей, кто начинает дело и бросает его незавершенным. Поезжайте.

– А как же малыш Хаанс и его несчастная мать?

– Я посмотрю, не смогу ли сделать что-либо в их спасение, - солгал Бофранк. Судьба карлика и его матери, равно как и других помещенных под стражу поселян, была предрешена.

Патс хотел еще что-то сказать, возможно, спросить, отчего конестабль принимает такое участие в судьбе малознакомых людей, но потом махнул рукой, словно сетуя на самого себя за ненужную задержку времени, и вскочил в седло. Когда он скрылся из виду, Бофранк брюзгливо велел симпле-фамилиару трогать.

Но уже совсем скоро они услышали конский топот.

Аксель поворотился к конестаблю:

– Что бы нам свернуть, хире? Стопчут…

– Останови повозку поперек дороги и ни с места, пока не велю, - приказал конестабль. Он поправил пояс, попеняв себе, что взял не пистолет, а шпагу, и выбрался из повозки. Из-за поворота как раз появились всадники числом пять; пристально глядя на них, Бофранк вышел на середину дороги так, чтобы остальную ее часть загораживали повозка и лошади. Всадники поневоле остановились, конь переднего из них встал на дыбы, едва не уронив седока. Конестабль отметил, что тот держался в седле неловко и даже вскрикнул от испуга. Это был один из прибывших с Броньолусом, но не бывший принципиал-секретарь, как ожидал конестабль, а толстолицый бородач в железном нагруднике.

– С дороги! - крикнул он грозно, устыдившись, наверное, проявленной слабости. Бофранк покачал головою и вынул верительное письмо - сложенный вчетверо лист светлой кожи, на котором значились его имя и должность, подтвержденные специальной свинцовой печатью.

– Я - прима-конестабль десятой канцелярии Хаиме Бофранк, - сказал он со всей властью и жесткостью, на которую только был способен. - Что за дела у вас?

– По приказу грейсфрате Броньолуса едем взять под арест богопротивных еретиков, прислужников дьявола, - с виду смирившись, отвечал бородач.

– Кто же таковы?

– Смотритель кладбища именем Фог, некромант и чернокнижник, а с ним колдун-язычник, имени коего не ведаем. Меня звать брассе Слиман из Рейсвеекке, со мной люди грейсфрате Броньолуса. Пропустите нас, хире, ибо дело не терпит отлагательства.

– А есть ли у вас бумага?

– Какая бумага? - опешил брассе Слиман.

– Специальным рескриптом герцога повелевается в случае взятия под стражу лиц, обвиняемых миссерихордией в деяниях против церкви или государства, иметь на то бумагу, подписанную епископом либо - в отсутствие или удаление такового - старшим чином миссерихордии. Есть ли такая у вас?

Вряд ли брассе Слиман знал наизусть герцогские рескрипты; между тем таковой действительно был, вот только вспоминали о нем довольно редко. Тем не менее, Бофранк заметил, что смутил предводителя миссерихордов.

– Какая может еще быть бумага, хире… - забормотал он. - Еретики… Грейсфрате будет гневаться…

– Что с того? Поворачивайте назад, ибо арестуемые имеют право отписать жалобу коронному судье или самому герцогу.

– А что вам до того? - неожиданно вступил в разговор один из всадников, таивший лицо под низким капюшоном. - Это походит на пособничество ереси!

– Молчи, брассе Хауке, - прервал его бородач. - Не станем же мы нарушать закон?

– Нет закона, когда закон сей - преграда церкви и защита дьяволу! - рявкнул Хауке и двинул своего коня так, что тот грудью уперся в оглоблю повозки. Запряженные в нее лошади испуганно заржали; Аксель побледнел. Другой всадник, в таком же капюшоне, словно между прочим вынул из чехла арбалет.

– Что я вижу! - делано изумился Бофранк, не обнажая шпаги: против арбалета она все равно ничего не стоила. - Вы хотите стрелять в герцогского секуратора? Это можно расценивать как бунт. Я не прорицатель, но явственно вижу ваше будущее: вас вздернут, предварительно отрубив ноги.

– Кто знает, что станется с нами уже завтра, так что же не послужить господу днем нынешним? - вопросил брассе Хауке. Подтверждая эти слова, миссерихорд с арбалетом приготовился уже поднять свое оружие и пустить стрелу, но тут словно бы грянул гром. Конестабль не понял сразу, что это был пистолетный выстрел; кони миссерихордов вскинулись, один бросился в лес, продираясь сквозь кусты, - слышно было, как всадник пытается остановить его воплями и руганью. Тот же, что был с арбалетом, медленно вывалился из седла и упал на дорогу, зацепившись ногою за стремя.

Аксель сидел в повозке как доселе, а в руке его дымился пистолет Бофранка. Конестабль знал, что там есть и второй заряд. Он не ожидал от слуги такой прыти, равно как не мог даже предположить, что тот без спросу возьмет оружие. Что ж, непослушание симпле-фамилиара пришлось как нельзя кстати. Потом и спросить с него, а сейчас…

– Я полагаю, более никто не хочет испытывать судьбу? Господь не вступился за своего слугу, презревшего закон.

– В самом деле, - произнес брассе Слиман, оборачиваясь к своим спутникам, каковых осталось двое. Из лесу слышались крики третьего всадника, который никак не мог вернуть коня на дорогу.

– Вы только что убили миссерихорда, - прошипел брассе Хауке.

– Тогда как он возжелал убить меня. Кто же тут преступник? Посмотрите лучше, нельзя ли чем помочь раненому, - кажется, он еще жив.

Спешившись, брассе Слиман и третий всадник, доселе молчавший, принялись осматривать спутника, который и в самом деле тихо стонал. Из леса наконец выбрался еще один миссерихорд - плащ его был разорван, а лицо изрядно исцарапано ветвями.

– Пожалуй, мы вернемся и обо всем расскажем грейсфрате, - пригрозил брассе Хауке, разворачивая коня.

– Уверяю, это было бы лучшее, что вы могли сделать, притом с самого начала, - напутствовал Бофранк. Теперь, когда нужда в стрельбе и драке отпала, он почувствовал, как болезненная слабость вновь надвигается на него, овладевая всеми членами. Конестабль поспешил сесть в повозку, предварительно отобрав у Акселя пистолет.

Приехав к дому старосты, он обнаружил, что ускакавшие вперед миссерихорды уже упредили Броньолуса о происшествии. Староста Офлан в явном испуге сновал у коновязи и, завидев конестабля, тот час бросился навстречу, прижимая руки к груди и вопрошая:

– Что же вы сделали? Что за умысел?

– Вам-то что, - пожал плечами Бофранк, покидая повозку. - Дело имеет касательство только ко мне.

Староста хотел что-то возразить, но ненароком узрел в руке Бофранка пистолет и в ужасе умолк.

Остальная часть дня прошла, словно ее и не было: конестабль по приезде сразу же уснул, ибо его пробрал жестокий озноб. Когда же Аксель разбудил его к ужину, Бофранк сквозь болезненную дремоту пробормотал, что ужинать отнюдь не хочет, только лишь выпил бы воды. Впрочем, когда симпле-фамилиар принес просимое, конестабль уже снова крепко спал.

Утро же началось с того, что Бофранка разбудил один из прибывших с грейсфрате людей и сообщил, что Броньолус желал бы безотлагательно видеть прима-конестабля в своей комнате. Бофранк довольно невежливо ответил сквозь дверь, что полагал поспать еще пару часов, затем позавтракать и только после решать неотложные дела грейсфрате. Удивившись такому неповиновению, человек помолчал, потом сказал, что так и доложит.

Бофранк повернулся на другой бок и прикрыл голову подушкою, но уснуть уже не сумел. Помянув черта, он натянул несвежую рубаху, отметив для себя попенять Акселю, что не приготовил чистого белья, надел сверху камзол и, не став даже причесывать волосы и не умывшись, направился к Броньолусу, чтобы разрешить все вопросы и продолжать хворать. Грейсфрате уже позавтракал - слуги выносили из его комнат подносы с остатками пищи. У двери Бофранка остановили с намерением вначале доложить, но конестабль ни на миг не задержался и прошел внутрь.

– Ваша выходка была нехороша, - сказал грейсфрате, разумея происшествие на дороге. Он никак не удивился появлению Бофранка и даже не приветствовал его. - Из тех выходок, что не могут расположить меня к человеку, пускай даже мудрому и ученому. Хотя назвать вас мудрым после этого я бы не взялся.

– Вам виднее, - безразлично заметил Бофранк, садясь. - Зачем же позвали меня, ничтожного?

– Ничтожным вы быть не можете, прима-конестабль, - сказал Броньолус. - Я хотел переговорить о нашем скорбном деле. И вначале хочу кое-что пояснить. Усвойте, прима-конестабль: сегодня сила здесь - это я. На мне лежит благая и великая миссия - вернуть величие миссерихордии.

– Любым путем?

– Любым путем. Я найду виновных, пусть даже они не будут виновны. Хотя кто не виновен перед богом? Это даже не грех, прима-конестабль, тем более для меня, посвятившего жизнь борению со злом. Как ни противно вам такое стечение обстоятельств, вы бессильны. Смиритесь. Если вы поможете мне - я найду возможность отблагодарить. Ваше слово стоит многого, и… - Грейсфрате осекся, бросив короткий взгляд на лицо Бофранка. - Что ж, если вы не стремитесь помочь, то не беритесь и вредить. Я не потерплю вашего участия в делах в той мере, что сможет мне помешать.

– Бьюсь об заклад, вы уже определили виновных, - криво улыбнулся Бофранк.

– Вы правы, - кивнул Броньолус. - Я выбрал их: ничтожных, глупых людей, которые никогда не в силах будут осознать то благо, что принесут своей смертью. Предвижу еще один ваш вопрос и скажу сразу: страшные убийства, что произошли здесь, ни кем не подстроены, и я не знаю, кто же истинный убийца. Да и надо ли?

– Так дайте мне время.

– Я говорю: надо ли знать?! Допустим, вы найдете злодея или злодеев. Неделю ли, месяц спустя - кара настигнет их. Но можем ли мы сегодня понять, кто это будет и чем руководствовался он, неся смерть? Простолюдин или знатный поселянин? Мерзкий язычник или верный раб истинной церкви? Могут быть вопросы, прима-конестабль, могут быть вопросы. А я - я сделаю из событий в поселке легенду, которая обессмертит мое имя.

– Вы опасны, - сказал Бофранк с омерзением. - Я вынужден буду доложить герцогу.

– Вы смогли бы это сделать, будь вы в столице. - Броньолус сидел с таким же спокойным лицом, как и прежде, но глаза его не могли не сдержать радости. - Но вы, к несчастью, здесь. А на сегодня власть здесь - это я. Сила - это я.

– Я полагаю, вы ошиблись.

Грейсфрате перевел взгляд с лица конестабля на пистолет, который тот извлек из-под одежды и держал теперь в руке.

– О! Вы намерены стрелять в меня?

– Я не остановлюсь перед этим, хотя буду стараться обойтись без огня.

– Теперь я и подавно вижу, что в соратники вас не заполучить. Тимманс был прав.

– Кто в коридоре? - не слушая более Броньолуса, спросил конестабль. - Прикажите им убраться.

– У вас только один выстрел. Или два? А вы помните, сколько со мной прибыло человек? Да и любой здешний житель скорее со мной, нежели с вами. Поэтому положите свой пистолет.

Бофранк лихорадочно продумал возможные варианты развития положения. Забаррикадироваться в комнате и, угрожая жизни Броньолуса, потребовать послать гонца в столицу? Но как продержаться столько времени без сна, путь ведь неблизкий… Убить грейсфрате и обвинить его в измене и ереси? Но кто поверит?

– Вы омерзительны, грейсфрате. Вам лучше убить меня - вернувшись в столицу, я обо всем доложу герцогу. Вас повесят.

– Убить? Нет-нет, я не так жесток. Более того, фрате Тимманс уже отправился с письмом к известным мне лицам, которые и решат вашу судьбу. Что же до возвращения, то оно предстоит вам не скоро. Вы же знаток законов, посему вам ведомо, что на всех допросах, судах и прочих актах миссерихордии в отсутствие коронного судьи обязан быть чиновник от герцога. Ближе вас никого нет, так не погнушайтесь же принять участие в наших делах.

– Вы серьезно?

– Отчего же нет, мой дорогой хире конестабль? Отчего нет? Я не требую от вас подписывать обвинительное заключение, я даже позволю вам изложить там свое несогласие. Видите, я чту законы.

– Я не желаю присутствовать на допросах. Я видел допросы и знаю, что они на деле.

– Однако придется. Я велю приводить вас на допрос против вашей воли. Помните, хире Бофранк, вы у меня в руках. Не я у вас. Так что вы скажете?

– Не думаю, что зрелище герцогского чиновника, связанного или закованного в железо, обрадует здешних жителей. А своими ногами на допросы и суд я не приду.

– Вы неосмотрительны, - покачал головой Броньолус. - Не вижу другого выхода, как поместить вас под стражу. Уверяю, условия содержания будут самые приятные.

– На этом и остановимся. Ничего более я от вас слышать не желаю.

– Ничего более от меня слышать вам и не нужно, - сказал грейсфрате и тихонько засмеялся. - Да… Мне сообщили, что в юности вы перенесли интересное приключение с неким Волтцем Вайтлем, сыном печатника. Полагаю, сия тайна и должна оставаться тайною, не так ли?

Бофранк ничего не сказал.

Тут же за дверью прима-конестабля ожидали клевреты грейсфрате, аккуратно, но быстро лишившие его оружия. Шпагу, впрочем, ему оставили, как он убедился, вернувшись в свою комнату. Там ждал его и завтрак, сопровожденный графином вина. С дурными мыслями Бофранк осушил стакан, затем другой и, не найдя более иных занятий, приступил к трапезе.

Заточение прима-конестабля протекало однообразно, как, впрочем, и любое лишение человека свободы. Писал же Фикторус Гуг в своем кратком труде, посвященном данному вопросу, что свободы людские чрезвычайно ценны становятся лишь тогда, когда их у человека силою отнимают. К Бофранку не шел сон, терзавший его недуг тут же куда-то испарился, не оставив видимых следов, и весь организм его, казалось, приободрился и посвежел. Но силы, взявшиеся в избытке словно из ниоткуда, Бофранк не мог тратить ни на что дельное. Выходом было разве что погрузиться в пьянство, благо по велению грейсфрате Бофранку ни в чем не отказывали. Впрочем, это был порочный выход, и конестабль всячески от него отворачивался и ограничивал усердие в питии.

Он пробовал читать «Нескромные мечтания» Улье Трифениуса, но там, где еще недавно обнаруживались премилые и забавные сонеты, теперь виделись одни глупости. Кончилось тем, что конестабль швырнул книгу в камин, пожелав сгореть там же и самому стихотворцу, коли Трифениус еще жив, а коли нет, так удостоиться того же в аду.

Много он думал о своем приключении в отхожем месте. Что за женщина говорила с ним тогда, пытаясь предупредить? Неужели мать карлика Хаанса? Более никто не приходил на ум.

Бофранк не знал, что сталось с Акселем, ибо тот ни разу не навестил его; впрочем, с симпле-фамилиаром вряд ли обращались дурно, и, скорее всего, его тоже держали под стражей. Конестабль подумал, что очень давно не видел и чирре Демеланта. Видимо, грейсфрате отстранил того от дел через посредство старосты, и чирре, который произвел на Бофранка впечатление весьма разумного человека, остался не у дел.

Прошло еще три дня. Находиться в неведении Бофранк более не мог и не хотел и, когда брассе Слиман в очередной раз принес ужин, обратился к нему с просьбой о встрече с Броньолусом. Бородач пообещал доложить и в самом деле уже наутро пришел, чтобы сопроводить конестабля к миссерихорду.

Грейсфрате писал, сидя за большим трапезным столом. Он аккуратно окунал перо в большую чернильницу и порою задумчиво грыз его кончик, словно школяр. Появления Бофранка он сразу не заметил или сделал вид, что не заметил.

– Позвольте, грейсфрате, - робко сказал брассе Слиман. - К вам хире прима-конестабль.

– Это радостная весть, - улыбнулся Броньолус, откладывая перо. - Вот кресло, вам будет удобнее в нем. Ты можешь идти, брассе Слиман.

Бофранк сел. Грейсфрате смотрел на него с такой добротою, с какой смотрит дедушка на малолетнего проказливого внука.

– Что вы хотели мне сказать?

– Я не могу более быть под арестом, - сказал Бофранк. - Я полагаю, что должен многое видеть и знать, ибо планирую по возвращении подробно доложить герцогу о ваших деяниях.

– Я приглашал вас к тому с самого начала, а вы возгордились, - укоризненно заметил Броньолус. - Я и сам подробно опишу происходящее, но и вам не возбраняю. Кому поверит герцог - это уже иной вопрос. Вы хотите полной свободы? Могу ли я взять с вас слово, что вы останетесь здесь до конца, то есть до суда и совершения приговора? Что не покинете поселка пешим или конным, дорогою или же напрямик через лес?

– Вы уже и в приговоре столь уверены?

– Так или иначе, приговор будет свершен. Я не могу пока знать, что именно это будет, - возможно, ваш голос повлияет на конечное решение. Вне всяких сомнений, он так же весом, как и мой.

А ведь он знает, чем меня можно купить, подумал Бофранк. Я не смогу спасти никого из оговоренных, но заменить сожжение заживо виселицей или предварительным умерщвлением через выпускание крови… Возможно, Броньолус сделает это для меня. Я даже подпишу ради этого их приговор и поставлю печать.

– Я даю слово, - решительно молвил конестабль.

– В таком случае вы можете идти. Ваш слуга будет освобожден тотчас же, можете располагать им, как вам заблагорассудится. Если у вас есть вопросы, я готов на них ответить со всей полнотою.

– Где чирре Демелант? Я давно не видел его.

– Чирре болен, - ответил Броньолус. - Сейчас с ним наш лекарь, пользует старые раны, которые открылись с непогодой.

– Кто же вместо него?

– Пока все вопросы разрешает староста.

– Могу я видеть молодого хире Патса?

– Отчего же нет. Он у себя дома, если только не ушел по своим делам. Я не вижу причин трогать его или обвинять в чем-либо. Прилежный, уважаемый, набожный молодой человек, которых не часто сыщешь сегодня.

– И последнее - я понадоблюсь вам сегодня?

– Да, хире конестабль. Я желал бы видеть вас сразу после обеда на допросе существа, называемого Маленьким Хаансом.

– Это бедный дурак, что же скажет он вам?

– Затем и прошу вас прийти, хире конестабль. Бывает, что и дурак может сказать такое, отчего десятку умных будет не по себе.

– Хорошо, я приду.

Покинув грейсфрате и обретя свободу, Бофранк совершенно не нашел себе занятия. Глуп и подл человек: только что страдал от бездействия, а выйдя из застенка, снова в праздности… На счастье, откуда-то взялся Аксель; привычно пожурив слугу за неопрятный вид, конестабль велел сопроводить его в прогулке.

Погода стояла теплая, дождя не было уже второй день. На улице стоял в размышлении брассе Хауке, который проводил Бофранка презлобным взглядом, потому конестабль не отказал себе в удовольствии осведомиться насчет здоровья раненного Акселем миссерихорда.

– Все в руках божьих, - отвечал Хауке, едва ли не со скрежетом зубовным.

Как поведал Аксель во время прогулки, костер будет сложен прямо напротив храма Святого Бертольда. Основу его составят большие связки хвороста, переложенные сеном; в землю вроют столб, черный от вылитой на него смолы. К этому столбу привяжут малыша Хаанса с матерью и еще двух поселян, имен которых Бофранк так и не узнал. Их привяжут всех вместе, рядом, локоть к локтю; и тот, кто еще не потерял рассудка после допросов Броньолуса, будет молить об одном - умереть раньше соседа, задохнуться дымом от его горящей плоти, чтобы не почувствовать, как огонь лизнет руки, лицо и сердце…

Сейчас, впрочем, ничто еще не говорило о грядущем жутком зрелище. Не имелось ни столба, ни хвороста, возле храма бродил лишь брассе Ойвинд, искал в траве убежавшего гусенка. Пройдя через поселок в один конец, конестабль решил навестить молодого Патса - если тот случится дома.

Тот был на месте - что-то писал. Отложив перо, он сдержанно приветствовал Бофранка.

– Я слыхал о множестве любопытных событий, - сказал молодой человек.

– При этом вы все еще собираетесь посвятить жизнь служению миссерихордии?

– Я пока не решился…

– А я решился - защищать закон так, как того требует мое образование и положение, - посуровел конестабль. - Вы ведь помогли бежать старикам, предупредив их; что это, как не грех? Помогая колдуну, помогаете дьяволу.

– Но я сам привел его сюда…

– Так предали бы его в руки Броньолуса, это помогло бы вам в карьере. Но мои действия вы осуждаете, не так ли?

– Но… Вы стреляли в миссерихорда…

– Нарушение закона суть нарушение закона вне зависимости от того, знать это совершила или чернь, миссерихорд или еретик. Скажите мне лучше, что вы собираетесь делать далее.

– А вы?

– Я попробую принять участие в судьбе несчастных, насколько это будет в моих силах.

– Вы полагаете, они невиновны?

– Как агнцы, хире Патс. Как агнцы. То, что творится здесь, носит скорее политический характер, долженствующий придать силы миссерихордии - для того и миссия Броньолуса. Истинного убийцу мы не найдем - теперь и подавно.

– Откуда в вас столько уверенности?

– «Кто не виновен перед богом? Это даже не грех, прима-конестабль, тем более для меня, посвятившего жизнь борению со злом» - так сказал мне грейсфрате. О каком же правосудии речь, хире Патс?

– Зачем вы пришли? - спросил молодой чело век, глядя выше Бофранка, в стену.

– Я полагал встретить в вас разумного человека, который помог бы мне. Я вижу, что ошибался. Что ж, я достаточно делал ошибок в жизни, чтобы относиться к ним без печали. Прощайте - увидимся на казни. Полагаю, вы будете там, мой дражайший миссерихорд.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

которая в числе прочего содержит в себе путешествие под землею

Тем самым обозначается третий круг, который нам предстоит пройти. Это круг химер, фантазмов и заблуждения. После круга страсти - круг небытия.

Мишель Фуко. История безумия в классическую эпоху

Как и следовало ожидать, ни допросной, ни пыточной в поселке не имелось, и под эти нужды люди Броньолуса приспособили винный погреб старосты. Погреб этот был чрезмерно велик - винные бочки занимали всего лишь угол, остальное же место было свободно. Нашлось и место для очага, этого неизменного атрибута пыточной, ибо огонь - одно из наиболее страшных для человека испытаний, как и для всякой живой твари. Необходимый для пыток инструмент был у грейсфрате с собой, равно как и специальный мастер, сведущий в нем.

– Вы полагаете, пытка так уж необходима? - спросил Бофранк, когда они в очередной раз спускались по лестнице. Пока допросы выглядели достаточно милосердными, ибо допрашиваемые отвечали на вопросы охотно и так, как того хотел грейсфрате.

– Признание я вижу недостаточно полным, - отвечал Броньолус. - Когда в прежнее время миссерихордия находила, что обвиняемый не сделал полного признания, назначалась пытка, и ни один последующий закон не упразднил ее до нашего времени. Я следую канонам.

– Я прочел много протоколов процессов, - сказал Бофранк, - от которых меня охватил и пронизал ужас, а я ведь по роду службы видал многое. В миссерихордах, прибегавших к этому средству, я могу видеть лишь предельно жестоких людей.

– Отчего же? Верховный совет часто запрещает употребление пытки более одного раза в одном и том же процессе.

– Вы лучше меня знаете, что это запрещение почти бесполезно. Пользуясь самым отвратительным софизмом, миссерихордия дает название отсрочки прекращению пытки, которое диктовалось опасностью, угрожавшей жизни жертв. Если несчастный не умирает на своем ложе от последствий пытки, мучения возобновляются, как только он начинает чувствовать себя несколько лучше. И вы и вам подобные, грейсфрате, именуете это не новой пыткой, но просто продолжением первой. Да и в чем вообще суть пыток? Коли пытаемый сознается, он будет умерщвлен; если же нет - умерщвлен все равно и, быть может, с куда большей жестокостью.

– По вашим словам, пытки нужны только с тем, чтобы заставить несчастных признать все, в чем миссерихордия имела нужду для их осуждения?

– У вас огромный опыт в подобных делах, грейсфрате. Я полагаю, вы замечали, как подвергающиеся пытке давали ложные показания, чтобы положить конец своим мучениям, часто даже не дожидаясь их начала. Они заявляли о таких вещах, которым никто, одаренный здравым смыслом, не может и не должен верить.

– Вы говорите как человек, сеющий благо. Однако я хорошо представляю себе, как работают ваши соратники в Секуративной Палате. Сколько раз посылали они смерда, бедняка на плаху или виселицу, чтобы отчитаться об очередном раскрытом злоумышлении? Или не знаете вы, как ведутся допросы у вас? Чем же миссерихордия хуже, хотел бы я спросить?

Бофранк промолчал, ибо грейсфрате говорил чистую правду. Конечно, он мог возразить, что Секуративная Палата работает с отбросами рода человеческого, от которых не приходится ждать добра, и тот, кто, может быть, не совсем заслуженно пошел на виселицу или был бит палками на допросе, все одно не сегодня завтра кончил бы свой путь именно так. Но Броньолус был прав, и опровергать его столь сомнительным образом Бофранк не взялся.

– Чтоб вы также знали, я не раз миловал людей после таких допросов, ведь есть среди них и несправедливо оговоренные, равно как и те, кто впал в ересь через минутную слабость или наущение зломудрых хитрецов. Кого можно спасти, спасет не только огонь или вода.

– Могу ли я полагать, что помилование ваше коснется и этого случая? - спросил Бофранк.

– Как же я скажу раньше времени? Вы будете подле меня, раз изъявили такое желание, и будьте уверены, что я со всем вниманием прислушаюсь к вашему высокому мнению.

Места для них уже были приготовлены; мастер зловеще поворачивал в руках своих ужасного вида щипцы. Поодаль разместились члены миссерихордии из ранее прибывших с Броньолусом и из тех, что приехали несколько позже. Один из них, получив соизволительный знак грейсфрате, развернул свиток и принялся читать:

– «Поселянка Эльфдал, дочь Ойера, на допросе в присутствии миссерихордов, список каковых известен, чиновника десятой канцелярии прима-конестабля Хаиме Бофранка и наместного старосты Сильвена Офлана показала следующее: когда было пять лет от роду, ей явился демон под видом светлого ангела, который впоследствии несколько раз повторял свои явления. Затем он сделал ее своей супругой и в знак брачного союза ударил хвостом по двум ее пальцам, говоря, что они не вырастут больше (что потом и оправдалось), и обязал ее не рассказывать никому более об этом случае. Упомянутая Эльфдал призналась, что имела с демоном половое сношение, как если бы с мужчиной; притом детородный орган его был огромен и покрыт шипами, отчего причинял боль. На вопрос, для чего же она согласилась на совокупление с демоном, Эльфдал отвечала, что, не имея мужа, удовлетворяла так свою похоть, и наслаждение от сего, несмотря на боль, было куда лучшим, нежели с мужчиной. Зачала она также от демона, и от сей богомерзкой связи у нее родился сын, прозванный затем Маленьким Хаансом, материалы о котором можно смотреть здесь же в протоколах процесса».

Бофранк отвел глаза от читавшего и увидел, что женщина уже стоит подле очага. Она хотя и пережила уже многое, стыда еще не потеряла. Когда пыточный мастер сорвал с нее рубище, Эльфдал прикрылась ладонями, но тот ударил ее по рукам и велел стоять так, чтобы все тело оставалось на обозрении. Бофранк со смущением увидел ее сморщенные сосцы и покрытое спутанными волосами лоно.

– Обыкновенно дьявол ставит на принадлежащих ему некую отметину, - наставительно сказал Броньолус, обращаясь скорее не к Бофранку, а к своим людям, стоявшим поодаль. Таким образом допрос с пытками превращался в лекцию. - Эта отметина не всегда одной и той же формы или контура. Она может быть похожа на зайца, иногда на лапку жабы, на паука, щенка, соню. Она ставится в самых интимных местах тела: у мужчин под веком или под мышками, или на губах и плечах, в заднем проходе или еще где-нибудь, а у женщин - на груди или в интимных местах. Свойства и качества таких отметок описаны авторами, имеющими большой авторитет; я и сам не раз видел их. Давайте же осмотрим эту женщину и удостоверимся в наличии - или отсутствии - дьявольских меток. И помните:

Кто хочет взять наскоком

И сдуру ошибется,

Ему же выйдет боком.

С этими словами Броньолус велел мастеру поднести факел ближе, а сам опустился на колено и стал поворачивать Эльфдал так и сяк, раздвигая ей ноги, поднимая руки и даже заглянув в рот. Другой человек, вероятно, усмотрел бы в этом непристойность, но грейсфрате выглядел спокойным, словно лекарь, осматривающий пациента. При этом он не прекращал своей лекции:

– Некоторые говорят, что дьявол ставит на них подобные отметки раскаленным железом или же с помощью определенной мази, которую он вводит под кожу. Готовится эта мазь из жира мертвых тел, жабьей крови и некоторых трав, о которых я сейчас говорить не стану.

– Но если бы клеймо было сделано раскаленным железом, неизбежно остался бы шрам, - робко возразил кто-то.

– Разумное замечание, - кивнул Броньолус. - Но не станем забывать, что дьявол обладает медицинскими знаниями и располагает лучшими средствами, чтобы омертвить это место; что же касается шрама, то дьявол столь искусен, что может поместить раскаленное железо на тело, не оставив вовсе никакого шрама.

– Но у этой женщины, насколько я могу видеть, нет ни шрамов, ни отметин, - сказал Бофранк.

– Верно, хире прима-конестабль. - Грейсфрате обтер руки лоскутком ткани, плававшим в миске с ароматной водою, бросил его обратно и вернулся в кресло. - Но никто и не утверждает, что таковые обязаны быть всенепременно. Теперь же я хочу задать ей несколько вопросов в продолжение тех, что уже были заданы и записаны в протокол. Скажи, Эльфдал, что знаешь ты о тех, кто был умерщвлен в этом поселке в последний месяц? Кто и зачем сделал это?

– Откуда мне знать… - прошептала женщина чуть слышно. Мастер велел ей говорить громче, и она послушно повторила то же самое, возвысив голос.

– У нас есть свидетельство почтенного поселянина хире Фульде о том, что ты с сыном своим Хаансом причастна как минимум к одной из смертей - юной Микаэлины, которую вы заманили в лес и убили. Так ли это было?

– Так. Все было так, как вы скажете, добрый грейсфрате… Только уберите от меня этого страшного человека. - И женщина отшатнулась от мастера, стоявшего с сонным и безразличным лицом.

– Ты признаешь, что вместе с сыном своим Хаансом заманила в лес и убила хиреан Микаэлину Эннарден?

– Так и было, так и было.

– Как же вы сделали это с нею?

– Я сказала ей, что видела там серебрянку…

– Что есть серебрянка?

– Это травка, которая интересна молодым девушкам, потому как она манит к ним возлюбленного: стоит лишь положить ее под порог дома, где тот живет, и сказать его имя.

– Колдовская трава, вы слышали? - Грейсфрате воздел указательный палец.

Бофранк недоумевал: к чему несчастная женщина рассказывает все это? С готовностью она движется прямо к пылающему костру, чтобы принять мучительную смерть. Уж не пообещал ли ей грейсфрате некую поблажку? Конестабль знал, что судьям-миссерихордам позволено обещать милость или неприкосновенность, чтобы побуждать допрашиваемых к признаниям. Вот только милость эта выполнялась за тем лишь некоторое время, после чего человека все равно сжигали или топили.

– Когда она пришла туда, я бросилась на нее сзади и повалила, а Хаанс тут же ударил ее по шее топором, - продолжала женщина, глядя остекленелыми глазами куда-то мимо грейсфрате. - Потом мы оставили тело и ушли прочь.

– Но зачем вы поступили так с милой, юной девушкой?

– Так велел мне дьявол. Зачем ему, я не смела спросить.

– Позвольте мне задать несколько вопросов, - обратился конестабль к Броньолусу.

– Как я могу запретить? Задайте.

– Скажите, хириэль, в который день это случилось?

– Я сейчас не помню, - покачала головой женщина, глядя все так же мимо.

– Где топор, которым Хаанс отрубил голову девушке?

– Я не знаю. Может быть, мне дал его дьявол; может быть, он и забрал его.

– Не могли бы вы зачитать показание хире Фульде? - Теперь Бофранк обратился к писцу.

– «Поселянин Кнапе Фульде показал чистосердечно и без понуждения, что ночью накануне дня, когда нашли убитую Микаэлину Эннарден, видел, как поселянка Эльфдал вместе с сыном, карликом по прозванию Маленький Хаанс, следовали за нею, причем карлик имел в руках большой топор, которого Фульде ранее не видел. Будучи человеком любопытным и не полагая, что увиденное может завершиться преступлением, Фульде пошел за ними. Так они двигались некоторое время, после чего Эльфдал бросилась на девушку сзади и повалила на траву, а карлик тут же ударил ее топором по шее, полностью отделив таким путем голову от тела. Будучи напуган, Фульде бежал оттуда так быстро, как только мог, потому не знает, что же случилось дальше».

– Я имею вопрос к Фульде, - сказал Бофранк. - Где он?

– Его присутствие сочтено необязательным.

– Отчего же? Право, странное решение.

– Вы можете задать свой вопрос позднее. О чем он?

– Я хотел бы знать, отчего упомянутый Фульде не заявил об увиденном мне или же чирре Демеланту.

– Я с охотой отвечу вам, - улыбнулся Броньолус. - Вы, равно как и чирре Демелант, представляете власть светскую, которая, несомненно, суть гроза для преступников обычных. Но здесь мы видим дело рук дьявола, и Фульде смекнул о том. Боясь, что не получит должной защиты, он не решился рассказать об увиденном вам, но с готовностью поведал мне.

– Сказанное им похоже на ложь.

– У нас нет оснований не доверять почтенному поселянину.

– Осмелюсь сказать, вы дурно ведете следствие.

– Методы следствия в миссерихордии несколько отличаются от тех, что приняты в Секуративной Палате, хире Бофранк.

– В таком случае не вижу смысла в моем здесь присутствии, - резко сказал конестабль и встал, чтобы покинуть подвал.

Никто ему не препятствовал.

Человеку свойственно видеть сны дурного либо приятного содержания. Был даже в столице референдарий Альтфразе, который удумал собрать виды человеческих снов, их же он насчитал не более двух сотен. С таковой целью он опрашивал всех встречных и поперечных, отчего скоро тронулся рассудком и был помещен в Одервальд - обитель для скорбных разумом. Что сталось с референдарием затем и каков был удел его трудов, выраженных в письме, Бофранк не знал. Тем не менее всю ночь ему снились сны дурного содержания - с участием змеехвостых тварей, презлых старух с морщинистыми бородатыми лицами и чудных красавиц, оборачивающихся в самый пикантный момент скользкими протухлыми трупами. Проснулся конестабль в совершеннейшем изнеможении и, прежде всего, положил себе не пить более перед сном перечной настойки - как известно, именно это питье хуже всего действует на спящего, навевая всяческую жуть. К сожалению, в запасах более ничего не было, и Бофранк послал Акселя за чем-нибудь освежающим. Фамилиар вернулся с кувшином холодного пива, которое в здешних местах варили из худосочного проса. Он поставил несомое на стол и шепотом сказал:

– Вас спрашивают, хире.

– Кто там еще? Патс?

– Нет, хире. Молодая хиреан.

– Так проводи ее сюда, болван!

– Я думаю, она не желает, чтобы ее видели… Вы могли бы спуститься вниз, там никого нет, все люди грейсфрате заняты.

В самом деле, Броньолус, окончательно уверовавший в бездеятельную лояльность Бофранка, снял с него всякую охрану. К тому же дорога из поселка вела только одна, и в случае побега перехватить конестабля не составило бы труда - явно на выезде из поселка таилась стража.

Спустившись, Бофранк с удивлением обнаружил подле крыльца сестру покойной Микаэлины, Гаусберту. Она стояла, кутаясь в шерстяную шаль, и на короткий поклон конестабля ответила:

– Давайте отойдем туда, где нас не будет видно, хире Бофранк.

Когда конестабль посещал старого Эннардена, девушка не говорила с ним, и ее голос - низкий, не сочетающийся с миловидным, свежим лицом, - поразил Бофранка.

Они укрылись за крытой поленницей, и девушка сказала:

– Я пришла, чтобы предложить вам помощь, хире.

– Какую же, хиреан? - удивился конестабль. - И отчего вы не сделали этого, когда я приходил в ваш дом, беседовал с отцом?

– Тогда не было нужды. К тому же я с самого начала пыталась помочь вам… Но вы о том не ведали.

– В самом деле? И как же?

Именем Дьявола да стану я кошкой,

Грустной, печальной и черной такой,

Покамест я снова не стану собой…

Пропев это с грустной улыбкой, Гаусберта внимательно посмотрела на опешившего Бофранка и заметила:

– Простите, что я была вынуждена обратиться к вам в столь неудобный момент и в столь непригодном месте. Если вы смущены, могу добавить, что я ничего не видела.

Конестабль и в самом деле смутился, но гораздо более был поражен тем, что все так странно объяснилось.

– Кто же вы?! - спросил он с волнением.

– Я всего лишь одинокая молодая девушка, хире Бофранк. Не задавайте мне вопросов. Уверяю, я не обращусь сейчас в кошку и пришла не за этим. Я хочу помочь вам. Наши люди…

– Ваши люди?! - переспросил Бофранк.

– Наши люди утверждают, что вам уже не придется покинуть поселка. Как только все бумаги будут подписаны, вы умрете. Я уж не знаю, каким образом, - возможно, вас отравят или же вы пропадете бесследно в здешних лесах на пути домой… Вам нужно бежать, и немедленно.

– Допустим, я вам поверю. Но как я покину поселок? Дорогу стерегут, а идти через лес - слишком долго…

– Мы пойдем через горы. - Девушка махнула рукой в сторону видневшихся над крышами вершин, покрытых сизой дымкой.

– Горы невысоки, но на переход через них я вряд ли решусь… - начал было Бофранк, но девушка перебила:

– Мы не пойдем через горы. Мы пройдем сквозь них.

– Сквозь горы? Там есть тайный проход?

– Там есть старая шахта. Она пронзает гору насквозь, таким образом вы значительно опередите своих преследователей. Я уверена, что никто не подскажет Броньолусу прохода.

– Что ж, бежим, хиреан, - решительно сказал Бофранк. Можно было подозревать в затее ловушку, но что тогда вокруг не ловушка? В самом деле, для Броньолуса лучшим выходом станет смерть прима-конестабля - она не потребует совсем никаких объяснений, а подписи на бумагах будет предостаточно для успешного оглашения дела. - Я возьму с собой слугу.

– Поторопитесь - я жду вас у заднего двора, за забором.

Аксель воспринял весть о поспешном бегстве неожиданно радостно.

– Тут становится страшновато, хире Бофранк, - сказал он, пихая пожитки в мешок. - Жаль только бросать карету и коней.

– Это государственное имущество, - равнодушно сказал конестабль, - его вернут. Где мой пистолет?

– Вот он.

Нацепив шпагу, Бофранк повесил на плечо дорожную сумку, подумал, что под землею, должно быть, сыро и холодно и это дурно скажется на его здоровье… но смерть скажется на нем еще более дурно.

Через задний двор они проследовали никем не замеченные. Девушка ждала в условленном месте, почти незаметная среди высоких зарослей крупнолистных сорняков. Не говоря ни слова, она устремилась вперед. За нею последовал Аксель, а следом и Бофранк. С мокрых травяных плетей летели брызги, к тому же снова начался дождь.

Ради чего все это, думал Бофранк, зябко ежась. Один раз ошибся, и вот - гоним всеми, бежит сквозь заросли, чтобы забиться под землю, словно крыса… Доверившись первой встречной - а что, в самом деле, знал он о Гаусберте Эннарден? Девушка, знающая запретные заговоры, в качестве проводника не бог весть как хороша…

Я ненавижу лживость и обман,

Путь к истине единственно мне гож,

И, ясно впереди или туман,

Я нахожу, что он равно хорош;

Пусть сплошь и рядом праведник бедней

Возвышенных неверьем богачей,

Я знаю: тех, кто ложью вознесен,

Стремительнее тянет под уклон.

«Ясно впереди или туман…» Впереди как раз туман. Нет, сирвента не о том. Совсем не о том.

Бофранк споткнулся о торчащий из земли корень, упал на четвереньки и зарекся вспоминать сирвенты.

Ко входу в шахту они добрались спустя примерно час. В склоне горы чернело огромное отверстие, окаймленное бревенчатой рамой. Поодаль чернели какие-то полусгнившие и обрушившиеся постройки, пахло мертвым деревом.

Гаусберта исчезла в руинах и тотчас появилась вновь, неся несколько смоляных факелов, очевидно заранее приготовленных.

– Этого должно нам хватить, - сказала она, раздав факелы. - Пойдемте.

Внутри шахты оказалось неожиданно сухо. По мере отдаления от входа все внутренние звуки - шуршание дождя, чириканье птиц, шум ветра - исчезали, и на смену им приходили иные, доселе Бофранку не ведомые. Потрескивание деревянных крепей, шорох осыпающегося песка, треск мелких кусочков породы под каблуками… Зажженные факелы рассеивали обступившую со всех сторон тьму, казалось, лишь на расстояние протянутой руки.

– Я пойду впереди, - сказала девушка. - Здесь есть глухие рукава и ветви, есть колодцы, в которые можно упасть… Будьте осторожны и во всем следуйте моим указаниям.

Бофранку некстати пришли в голову рассказы старосты о троллях. Он хотел спросить Гаусберту о них, но конестабля опередил Аксель.

– А что, хиреан, водятся ли тут тролли? - спросил он с деланной бравадой.

– Я не видела ни одного, но говорят, что водятся, - спокойно отвечала девушка. - Да вам-то что с того? Они не тронут.

– Я предпочел бы тролля грейсфрате Броньолусу, - признался неожиданно для себя Бофранк.

– Затем я и спасаю вас, хире.

Путь их петлял, вел то вверх, то вниз, в одном месте Бофранк больно ударился лбом о провисшую перекладину крепи. Мокрая одежда постепенно пропитывалась пещерным холодом, и конестабль сильно продрог.

– Хиреан! - позвал он. - Не остановимся ли мы на миг?

Запасливый Аксель нашел в своем мешке флягу с вином и передал конестаблю. Сделав несколько глотков, он предложил девушке, но та покачала головою; Аксель же отпил совсем немного и с сожалением убрал сосуд.

– Тсс! - сказала вдруг Гаусберта. - Слышите?

Они остановились как раз подле уходящего круто вправо ответвления от основного туннеля. Именно оттуда доносились характерные звуки, словно кто-то тяжело дышал.

– Что это? - спросил помертвевший Аксель. Бофранк вытащил пистолет.

– Наверное, тролль, - снова шепотом отвечала девушка. - Он не придет на свет, он его боится. Тем не менее идемте отсюда.

Повторять это дважды ей не пришлось. Бофранк, шедший последним, то и дело оглядывался через плечо: не тянется ли из тьмы огромная когтистая лапа тролля… Но лапы не было. Может быть, не было и тролля? Мало ли, что может шуметь в старой заброшенной шахте. За все время службы Бофранк не видел ни троллей, ни домовых, ни чертей. Зато видел людей - людей, которые много хуже нечистой твари.

– Я полагал, троллей все же не существует, - осторожно молвил он.

– Так полагают все, кто не видел тролля.

– Но вы же не видели, - сказал Бофранк.

– А вы видели епископа Ольсванны, к примеру?

– Нет, не имел чести, - признался конестабль.

– Но он существует.

– Но он не тролль!

– А чем тролль по сути своей отличается от епископа, хире? - насмешливо спросила Гаусберта, а Бофранк очень некстати стукнулся головою о провисшую балку крепи и потому окончательно сконфузился.

– А я по малолетству видал домового, - сказал ни к чему Аксель, но никто не обратил на него внимания.

– Сколько нам идти, хиреан? - спросил конестабль на следующем привале, с трудом выталкивая слова из забитого горной пылью горла.

– Мы еще не прошли и половины, - сказала девушка.

– Откуда вы знаете дорогу?

– Я же просила вас, хире Бофранк, не задавать вопросов. Довольно с вас и того, что я - ваше неожиданное спасение.

Казалось, они идут уже несколько дней; в то же время Бофранк осознавал, что прошли всего лишь часы. Одежда на нем успела высохнуть, никто не шумел в переходах и тупиках, и конестабль привык к неверному свету факелов и вязкой тишине. Вот и вино закончилось последним глотком; есть же совершенно не хотелось.

Шагая по каменистому полу, Бофранк думал о том, что его миссия оказалась донельзя бесполезной. Он не сделал ничего для выявления страшного убийцы, не смог воспрепятствовать грейсфрате Броньолусу, разве что спас старого кладбищенского смотрителя и нюклиета, но доброе ли это деяние?

А что ждет его в столице?

Что отвез туда Тимманс?

Не встретят ли его со стражею?

Еще более вопросов порождала Гаусберта Эннарден, и конестабль прилагал огромные усилия, чтобы не задумываться над ними сейчас. Все события до такой степени переплелись между собою, что иной бы утратил душевное здоровье. Бофранк горько ухмыльнулся - телесное здоровье он точно утратил. Эта каменная пыль, что повсюду вокруг, оседает сейчас в его легких, а это может оказаться очень вредно. Черт побери, если все закончится благополучно, не пора ли заняться преподаванием? Довольно с меня работы, решил Бофранк. Я не стар, но должных сил уже не имею…

Именно с этой мыслью конестабль почувствовал, как под его ногами растворяется твердая земля, а сам он падает в зловонную скользкую темноту.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

в которой Бофранк по выходе наружу узнает некоторые печальные новости, а также прибывает в столицу, где с ним происходят некоторые печальные события

Если кого запятнала хула бесславящим знаком, -

Много потребно воды, чтобы смылся позор!

Район Анжуйский

Вероятно, это был старый колодец, прикрытый досками, от времени сопревшими. Когда Бофранк не осторожно наступил на них, доски проломились, а сам он провалился вниз.

Факел зашипел, соприкоснувшись с ледяной водою, и погас. Конестабль погрузился с головою и отчаянно замолотил руками, дабы скорее всплыть. Когда, наконец, он появился на поверхности, сверху уже светил Аксель и встревожено спрашивал:

– Хире Бофранк, где вы? Вы живы?

– Здесь вода, - отозвался конестабль, удерживаясь на плаву. - Черт знает, где тут дно и есть ли оно… Поспешите вызволить меня - тут слишком холодно!

Колодец был слишком широк, чтобы Бофранк мог выбраться наверх, упираясь спиною в одну его стенку, а ногами - в другую; впрочем, он никогда и не обладал физической силой, нужной для подобных упражнений. Вся надежда была на то, что Аксель спустит сверху веревку, припасенную в мешке.

Помимо адского холода, колодец источал нестерпимое зловоние - то ли вода застоялась и протухла за многие годы, то ли причиной запаха была скользкая плесень на стенах. Конестабль почувствовал, как его правую ногу свело, и еще сильнее захлопал руками по воде. Утонуть здесь, под землей, в этой омерзительной жиже, - какой конец нелепей?!

Веревка ударила его по лицу, и Бофранк вцепился в нее из последних сил. Он уже не мог даже помочь Акселю, отталкиваясь от стенок, и полагался лишь на силу симпле-фамилиара. Оказавшись наверху, конестабль поспешно отбежал на четвереньках от края зловещего колодца и только потом упал ничком и затих. Кажется, он потерял сознание, ибо очнулся лишь у потрескивавшего костра. Дым уползал куда-то в глубь коридора, на покрытых черными потеками горной смолы стенах играли неверные отблески огня.

– Я нашел несколько сухих досок, - пояснил Аксель, заметив, что конестабль очнулся. - Нужно просушить вашу одежду.

Тут Бофранк обнаружил, что абсолютно гол, и закутался в плащ Акселя, на котором лежал. Но хиреан Гаусберты поблизости не было.

– Нет, хире, она нас не бросила, - поспешил сказать Аксель. - Она проверяет дорогу впереди. Наверное, выход уже близко.

– Нет, выхода пока не видать, - сообщила девушка, появляясь у костра. - Я рада, что с вами все в порядке.

– Я бы так не утверждал, - покачал головою Бофранк. - Кстати, как собираетесь вы вернуться назад?

– Той же дорогой.

– Одна?

– Я уже проходила здесь одна… И вы опять задаете вопросы, хире Бофранк.

Одежда просохла довольно быстро, и Бофранк при помощи Акселя оделся. Порох в пистолете намок, и его пришлось заменить новым.

Теперь конестабль шел несравненно более осторожно, обходя любые подозрительные места. Когда впереди показались мерцающие на черном небе звезды, он даже не поверил, что путешествие завершено. Но это было так.

Выбравшись наружу, все трое уселись на ствол поваленного дерева. Внизу чернела поросшая лесом долина, посреди которой светились небольшие огоньки - должно быть, деревня.

– Что это? - спросил Бофранк. - Эрек?! Но…

– Да, мы сэкономили два дня пути. Вы сильно оторвались от преследователей - а я уверена, что грейсфрате давно обнаружил ваше исчезновение и послал по дороге своих людей. Но они очень, очень далеко, а пути через горы никто не знает. Что ж, мне пора назад.

– Идемте с нами, - предложил Бофранк. - В Эреке мы наймем повозку или возьмем коня…

– Зачем же? Я появлюсь дома никем не замеченной. А повозка или конь лишь привлекут внимание. К тому же мне некуда торопиться.

– Простите, милая хиреан Гаусберта… Я искренне благодарен вам за помощь и - не побоюсь этого слова - спасение. Что могу я сделать для вас?

– Пока ничего, хире Бофранк. Если случится нужда, я найду вас.

– Я боюсь нарушить данное мною обещание, но… - Бофранк помолчал. - Не прольете ли вы хоть немного света на случившееся в поселке? Я терзаюсь в догадках, и мне просто не будет покоя теперь.

– Вам не нужно этого знать, хире Бофранк. В свое время все разрешится, а пока… Скажите, вам многое рассказал нюклиет?

– Многое, но что с того? Все лишь запуталось.

– Учтите, хире Бофранк, - он прав. Как прав по-своему и грейсфрате Броньолус. Я скажу еще одно: хотите вы того или же нет, но все, что случилось в последние дни, вернется к вам. Достаточно страшного впереди, поверьте мне. Несчастная Микаэлина и другие - лишь начало. Начало… А сейчас мне пора. Дайте мне оставшиеся у вас факелы.

Хиреан Гаусберта показалась конестаблю прекрасной - с пылающим факелом в руке, с упавшей на плечи шалью… Это чудное зрелище продлилось лишь несколько мгновений, и девушка исчезла в мрачном жерле.

– Давайте, что ли, спускаться, хире Бофранк, - предложил Аксель. - Идти до деревни далеко - и все через лес.

Изрядно изорвав платье о колючий кустарник, они вышли к окраине Эрека, когда время приближалось уже к полуночи.

Без труда найденный постоялый двор - Бофранк уже останавливался тут по пути в поселок - был почти пуст по причине отсутствия ярмарок. Хозяин чрезвычайно обрадовался визиту несомненно богатого, пусть и ободранного, путника, хотя и стремился всячески эту радость скрыть. И то вряд ли сегодняшний вечер что-то принес бы в его кошель - лишь одинокий кожевник в сюртуке с жестяной цеховой эмблемой ужинал у камина, да несколько оборванцев пристроились в углу за миской похлебки; один из них, с виду сильно пьяный или же слабый разумом, явственно напевал:

– Под липой свежей у дубравы,

Где мы лежали с ним вдвоем,

Найдете вы те же цветы и травы,

Лежат, примятые ничком.

Когда пришла я на лужочек,

Уж и прием устроил мне -

Мать пресвятая - мой дружочек:

Я и доселе как во сне.

Целовались раз пятьсот -

До сих пор мой красен рот.

Место трудно было назвать приятным, но лучшего в здешних краях и не водилось. Вся обстановка отличалась известной простотою; пол - из глины с известью, сбитой в плотную массу, как это обычно делают в амбарах. Столы поражали разностью высоты и форм; вокруг них стояли крепкие скамьи и табуреты из дуба без каких-либо украшений и резьбы. На стенах кое-где висели пестрые, с грубым рисунком, звериные шкуры, изрядно траченные молью и кожным жучком, и отчего-то старая алебарда с мохнатым красным плюмажем.

– Комнату сейчас снарядят к ночлегу, - предупредил хозяин пожелание Бофранка. - Чем угодно отужинать, хире?

– Подайте что-нибудь мясное погорячее, - велел конестабль, - на две персоны, я со слугою. И вина, а лучше - крепкой настойки. А комнаты не нужно, найдите лучше коней - мы выедем тотчас после ужина.

– Как вам будет угодно, - кивнул хозяин. - Пройдите к камину, хире.

Бофранк с Акселем разместились за большим столом. В ожидании ужина Аксель зачем-то поведал, что у его дяди в Эксмилле такой же постоялый двор и дохода совершенно не приносит. Конестабль не нашелся что ответить и промолчал.

Тишину, разрежаемую пением-бормотанием пьяного дурака да потрескиванием дров в камине, нарушил звон колокольчика. Положительно, в этот вечер хозяину, не имевшему расчета на прибыль, почти как чертов дядюшка Акселя, везло - это вошел новый постоялец. В дверях стоял человек в короткой фиолетовой накидке. На голове его была широкополая шляпа, насквозь мокрая, а лицо было из тех, на которые вы можете смотреть хотя бы и час, но потом все одно не сумеете описать, каково оно.

– Проходите, проходите, - поторопил его хозяин. - Вот камин, вот достойные хире, с которыми вы можете провести вечер, как то полагается благородному человеку.

Бофранк был никак не против компании и приветливо кивнул.

– Я не останусь на ночь, - возразил гость, и Бофранк понял, где видел такие фиолетовые накидки. Сомнения быть не может: это герцогский курьер.

– Что случилось? - спросил Бофранк.

– Герцог умер, - сказал торжественно человек в фиолетовой накидке.

Хозяин постоялого двора застыл с плошкою в руках.

– Что же с ним случилось? - спросил кожевник, с довольно безразличным видом кромсая ножом зажаренного кролика.

– Мне неведомо, - сказал курьер, садясь и снимая шляпу. От накидки вблизи камина поднимался пар. Аксель поспешил налить в его бокал вина из кувшина, принесенного хозяином.

– Кто же вместо него?

– Полагаю, брат герцога, хире Нейс.

Бофранк покачал головою: о скудоумии герцогского брата ходили потешные истории, но никто не предполагал, что он так скоро - да и вообще - примет малую корону. Покойный теперь уже хире Эдвин не был слаб здоровьем… Уж не умертвили его? Но спросить о таком у курьера конестабль не решился, да и откуда тому знать…

– До света мне нужно успеть в Мальдельве, - сказал курьер, выпивая еще один кубок.

– На дорогах опасно, - предупредил хозяин, расставляя на столе еду. - Может быть, переночуете, хире?

– Нет-нет. Меня не тронут, я не торговец… А вы куда едете, хире? - поинтересовался курьер.

– Я чиновник десятой канцелярии герцога, возвращаюсь в столицу, - сказал Бофранк, принимаясь за ужин. Как потерял он чувство голода под землею, так сейчас, казалось, не мог насытиться.

– Наверное, что-то серьезное, раз послали вас, - с уважением сказал курьер. - Обычно местные сами справляются. А не видели ли вы грейсфрате Броньолуса? Он, говорят, где-то в здешних краях.

– Видел, - кивнул Бофранк, копаясь в соленых овощах.

– Достойный человек. Надеюсь и я лицезреть его, - заметил курьер, шепотом вознес молитву и также принялся есть.

Закончив ужин и расплатившись с хозяином, Бофранк и Аксель прошли к коновязи, где ожидали две лошади и конюх. Взобравшись в седло, Бофранк почувствовал, как его всего охватывает жар - то ли от обилия выпитого и съеденного, то ли как последствие купания в колодце. По прибытии в столицу не плохо бы тут же обратиться к лекарю… Хотя вначале - в Палату. Тимманс и так намного опередил его.

Нет смысла описывать здесь путешествие до ворот столицы. Начнем с того, что утро третьего дня с отправления из Эрека Бофранк и Аксель встретили у Фиолетового Дома, как называли в просторечии здание Секуративной Палаты. Здание это, величественное и богато украшенное скульптурами и барельефами, было сложено в основе своей из странного камня с фиолетовым оттенком, особенно заметным на закате, - говорят, камень этот в свое время был специально привезен издалека.

Гард при входе бросил взгляд на предъявленные Бофранком бумаги и пропустил их внутрь.

Поднявшись по широкой лестнице на четвертый этаж, Бофранк встретил в коридоре старого знакомого - Морза Бургауда. Морз при виде Бофранка всплеснул руками и воскликнул:

– Как?! Ты?!

– А кого ты ожидал увидеть? Что в этом такого? - с недовольством спросил Бофранк.

– Нет-нет, ничего… Куда ты идешь?

– Я хочу видеть хире Фолькона. Он здесь?

– Здесь, - кивнул Морз и проводил конестабля странным взглядом.

Хире грейскомиссар Себастиен Фолькон руководил десятой канцелярией. Именно он подписал приказ о направлении Бофранка в злосчастный поселок, именно ему конестабль обязан был доложиться по прибытии. Бургауд не мог этого не знать. Чем же он так удивлен? Что успел сделать Тимманс?

Гадая, Бофранк шел по коридору, который ничуть не изменился за время его отсутствия, - те же фиолетовые шелковые панели на стенах, те же тусклые светильники… За ним следовал Аксель, которому он вручил пистолет и сумку. Когда он вошел в приемную Фолькона, секретарь вскочил из-за стола.

– Что вам угодно, хире Бофранк? - воскликнул он.

– Я хочу видеть хире грейскомиссара.

– Боюсь, это невозможно… Вы не знаете? Особым приказом вы отлучены от канцелярии и лишены чина… - забормотал секретарь, но Бофранк с силой оттолкнул его так, что тот упал в свое кресло, и распахнул дверь в кабинет.

Фолькон стоял у камина и смотрел в огонь. Появление Бофранка он воспринял с изумлением.

– Вы осмелились явиться сюда? Зачем?

– Я вернулся и обязан сделать доклад по всей форме.

– Верно, гард, что стоит при входе, не видал приказа. Его накажут - посторонним нельзя входить в Фиолетовый Дом, кроме как по специальному вызову.

Говоря так, Фолькон дернул свисавший подле камина шнурок. Стало быть, где-то зазвенел колокольчик и сейчас прибудет наряд стражи, дабы арестовать Бофранка. Тимманс, видимо, успел очень многое.

– Прежде чем прибудет охрана, я просил бы вас выслушать меня, - сказал Бофранк, понимая, что более ничего не остается. - Вы знаете меня много лет, хире грейскомиссар. Я не имел нареканий за все эти годы службы, я был далеко не худшим… Верно ли, что вы даже не желаете выслушать меня?

– Я имею достаточно свидетельств о ваших деяниях, - сухо сказал Фолькон. - Однако… Говорите.

В этот момент как раз вошли гарды. Бофранк не оборачивался, но слышал, как отворились двери и лязгало оружие. Фолькон жестом отослал их обратно. Что ж, они будут ждать своего часа в приемной. В любом случае Бофранк вряд ли выйдет отсюда без их сопровождения…

– Прежде я хотел бы знать, что у вас есть против меня, точнее, что привез вам некий Тимманс, - с известной наглостью начал Бофранк.

– Вы хотите знать? Извольте, я скажу. Вы не добились никаких успехов в разрешении дела, ради которого вас послали, но это ерунда в сравнении с остальным! Вы якшались с богопротивными еретика ми, с грязным колдуном и беглым чернокнижником, которого обязаны были бы выявить! Вы воспрепятствовали их аресту, более того - вы стреляли в миссерихорда, который затем умер от полученных ранений! Стало быть, вы еще и убийца.

Значит, Броньолус представил Фолькону самые страшные обвинения против Бофранка. Гаусберта была права: грейсфрате желал его смерти. Все, что ему было нужно, - подпись Бофранка в бумагах, а за тем конестабля умертвили бы. Тимманс был еще одной гарантией - на случай возможного возвращения Бофранка в столицу:

– Я полагаю, вы не знаете, при каких обстоятельствах я вынужден был стрелять в миссерихорда? - спросил Бофранк. Разумеется, он мог сказать правду, ведь стрелял Аксель, но что бы это изменило? - В меня целились из арбалета, хотя я и предъявил свои бумаги. К тому же оный миссерихорд был жив, когда я покидал поселок.

– А что с колдуном?

– Колдун и в самом деле был, но я призван разбирать дела светские, а не искоренять ересь. В этом случае помощь колдуна пришлась как нельзя кстати, ибо в деле, несомненно, замешаны некие тайные культы и силы…

– …И вы предпочли сотрудничество с колдуном помощи грейсфрате Броньолуса?! - гневно перебил Фолькон, и конестабль подумал, что человек, коего он многие годы полагал своим наставником, возможно, глуп и закоснел в своей глупости.

– Я действовал так, как следовало, - возразил Бофранк.

– И чего добились? - Фолькон помолчал. - Что ж, напишите подробный доклад. Я не вижу пока смысла задерживать вас, раз уж вы явились сами, притом столь явно. Отошлите стражу. Я жду доклад не позднее вечера. И еще… Ваш отец извещен.

В этом Бофранк и не сомневался - уж о таком-то его отцу обязаны были сообщить в первую очередь. Хорошо лишь, что Фолькон неожиданно смягчился. Впрочем:

Уж ежели карать злодея,

Так выбрать кару послабее,

Дабы не каяться потом…

Вернувшись в приемную, он крикнул гардам:

– Убирайтесь! Это приказ грейскомиссара!

Те, толкаясь, покинули комнату, а бледный секретарь смотрел на опального конестабля с испугом и восхищением одновременно, вероятно полагая видеть его уже не иначе как в оковах.

– Мой кабинет свободен? - спросил Бофранк.

– Да… х-хире прима-конестабль…

– Я буду там. Велите принести обед. Верный Аксель ждал в коридоре.

– Они отобрали у меня ваш пистолет, хире Бофранк, - сказал он.

Всю оставшуюся часть дня Бофранк сочинял доклад. Он написал обо всем, о чем считал нужным, но не стал затрагивать ни действий молодого Патса, указав, что нюклиета случайно нашел сам, ни подробностей своего побега, солгав, что лишь чудом перебрался через горы. В то же время конестабль сделал все, дабы выставить в дурном свете грейсфрате Броньолуса и лжесвидетеля Фульде, отметил фактическую изоляцию от дел чирре Демеланта и трусость старосты и как мог изложил услышанное от нюклиета и старого Фарне Фога.

Обед был ему прислан, но Бофранк съел лишь несколько кусков. Наконец, промокнув последний лист, он размашисто поставил внизу свой чин и подпись и был готов идти к Фолькону. Аксель дремал в кресле, и конестабль не стал его будить.

Грейскомиссар принял доклад и, велев Бофранку сесть, стал читать. Он читал долго и молча, не задавая вопросов, то и дело потирая длинную сухую щеку. За окнами уже опустилась тьма; со своего места Бофранк видел фонарщика, карабкающегося на столб, и светящиеся окна дома напротив.

– Это все, что вы можете доложить? - спросил Фолькон, откладывая в сторону последнюю страницу.

– Все, хире грейскомиссар.

– Что ж, вы провели работу далеко не блестящим образом. Далеко не блестящим… - Фолькон устало сморгнул, налил из большого хрустального кувшина стакан воды, выпил. - Я не знаю, что делать, Бофранк. Приказ отменять я пока не стану. Вы обещаете мне, что не покинете город и будете спокойно проживать в своей квартире до тех пор, пока прибудет грейсфрате Броньолус с прочими свидетелями?

– Я обещаю вам это.

– Тогда можете быть свободны. Я пришлю за вами, когда появится нужда.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,

в которой мы узнаем, что же произошло в поселке, а Бофранк в очередной раз едва не лишается жизни

В поединке насмерть руководствуйся одним единственным правилом: жизнь должна быть дороже законов рыцарства.

Графиня де Диа

Три комнаты, которые Бофранк занимал в доме по улице Двух Источников, за короткий срок не успели прийти в запустение, только в оконном проеме поселился паук, затянувший его сплошь своей ловчей сетью, где уже трепыхалось несколько мух. Конестабль не стал звать горничную и решил оставить паука в покое - по крайней мере, пока. Остальное было в порядке: небольшая коллекция кинжалов и ножей, в коей имелись даже экземпляры трехсотлетней давности; портреты отца и матушки; портрет самого Бофранка в юном возрасте, исполненный кистью и муштабелем несравненного Гаусельма Ройделуса, который чуть позже утонул в море вместе с торговым парусником по пути в Бакаларию; чучело рыси на древесном суку, словно изготовившееся к прыжку; нехитрая, но прочная мебель - преимущественно перевезенная из отцовского дома; множество книг - как серьезных трактатов, так и различных фривольных текстов, стихотворных и прозаических, до которых конестабль был большой охотник.

Велев Акселю разжечь камин, приготовить лохань с водою и принести ужин из ближней харчевни, Бофранк с наслаждением сбросил с себя грязное рванье, пропахшее пещерной плесенью, и облачился в мягкий халат.

Некоторое время конестабль стоял перед зеркалом и рассматривал себя.

Седых прядей в длинных волосах стало еще больше, да и сами волосы явно требовали услуг цирюльника. Лицо покрыто грязными разводами - боже, он ведь шел в таком виде по городу! - под ввалившимися глазами темные круги… А ведь он, по сути, не испытал особенных лишений, не рисковал своей жизнью - кроме как, конечно, на дороге к кладбищу и в колодце.

В ожидании ванны и ужина Бофранк упал в кресло, взял со стола наугад одну из книг, раскрыл.

«Солюбовнице от солюбовника прилично принимать такие предметы, как платок, перевязь для волос, золотой или серебряный венец, заколку на грудь, зеркало, пояс, кошелек, кисть для пояса, гребень, нарукавники, перчатки, кольцо, ларец, образок, рукомойню, сосудцы, поднос, памятный значок и, совокупно говоря, всякое невеликое подношение, уместное для ухода за собой, для наружной благовидности или для напоминания о солюбовнике; все сие вправе солюбовница принять от солюбовника, лишь бы не могли за то заподозрить ее в корыстолюбии. Одно только заповедуется всем ратникам любви: кто из солюбовников примет от другого перстень во знаменье их любви, тот пусть его на левой руке имеет, на меньшем персте и с камнем, обращенным внутрь, ибо левая рука обыкновенно вольней бывает от всех касаний бесчестных и постыдных, а в меньшем пальце будто бы и жизнь и смерть человека более заключена, чем в остальных, а любовь между любовниками уповательно блюдется в тайне. Только так пребудет их любовь вовеки безущербною».

Вовеки безущербною…

Бофранку вспомнилась хиреан Гаусберта - с распущенными волосами, с факелом, готовая вот-вот исчезнуть в глубине горы…

Жива ли она?

Добралась ли домой?

Да и что происходит там, в поселке?

…Вопреки представлению Бофранка, на костер возводили по очереди. Как и говорил Аксель, его разложили прямо подле храма. Место казни окружали жители поселка, которые пришли сюда со всеми близкими и детьми; чуть поодаль стояли миссерихорды.

Грейсфрате Броньолус вышел из их скопления, развернул большой свиток и стал читать:

«Я, грейсфрате Броньолус, миссерихорд волею господней, а равно и специальный суд, в составе коего чиновник десятой канцелярии прима-конестабль Хаиме Бофранк и наместный староста Сильвен Офлан, рассмотрели прегрешения поселянки Эльфдал, дочери Ойера, исследовали показания сообщников и свидетелей, а также собственное ее признание, сделанное перед нами и скрепленное присягой в соответствии с законом, в равной степени как и показания и обвинения свидетелей и другие законные доказательства, и основываем свой вердикт на том, что было сказано и сделано во время этого суда.

На законном основании мы согласны с тем, что ты, поселянка Эльфдал, как и твои помощники, отрицала сущность господа нашего и поклонялась дьяволу, старинному и безжалостному врагу рода человеческого.

Нет нужды приводить гнусные подробности, которые были услышаны нами в ходе процесса. О многом добрым жителям поселка знать не стоит, ибо для уха истинно верующего это звучать будет дико и ужасно. Но главное - это признание участия в убийствах многих своих соседей, и все это - во имя служения дьяволу и по наущению его.

Все это прямо осуждается господом нашим.

По этой причине мы, грейсфрате Броньолус, чиновник десятой канцелярии прима-конестабль Хаиме Бофранк, наместный староста Сильвен Офлан, именем господним распорядились составить сей окончательный приговор в соответствии с законодательными предписаниями всех почитаемых теологов и юристов. Смиренно моля о милости господа нашего, настоящим официально приговариваем и объявляем поселянку Эльфдал, дочь Ойера, истинную вероотступницу, идолопоклонницу, бунтовщицу против самой святой веры, отрицающую и оскорбляющую всемилостивого господа, совершившую самые мерзкие преступления, ведьму, ворожею и убийцу, поклоняющуюся дьяволу, виновной в ужасных преступлениях и скверных умыслах.

Настоящим приговором повелеваем упомянутую ведьму Эльфдал, дочь Ойера, предать сожжению на костре, дабы смерть ее была мучительной и наглядной для любого, кто усомнится в господе нашем и задумается о служении дьяволу».

Двое миссерихордов, среди которых можно было узнать брассе Хауке, вывели женщину к подножию костра и сняли с нее рубище, так что она осталась совершенно обнаженной. Третий миссерихорд укрепил ей под мышками и между ног мешочки с порохом, а пыточный мастер в это время ждал у столба, где уже приготовил три железных обруча - один, чтобы приковать женщину к столбу по поясу, второй - по шее и третий - по ногам.

Будучи прикованной, Эльфдал устремила взгляд свой к небесам и начала безмолвно возносить молитву. К ее ногам бросили охапки сухого хвороста, а две из них дали ей в руки. От грейсфрате Броньолуса последовала команда поджечь костер, но среди хвороста оказались вязанки зеленых веток, и прошло некоторое время, прежде чем он разгорелся. Погода выдалась холодной и сырой, ветер дул в противную сторону, и срываемые им языки пламени едва касались несчастной Эльфдал.

Костер подожгли еще в нескольких местах, взорвались мешочки с порохом, но пользы это страдающей женщине не принесло. Она продолжала возносить молитвы: даже когда лицо ее почернело в огне, а язык распух так, что она не могла больше говорить, губы ее все еще шевелились, пока не спеклись с деснами. Она била себя в грудь руками, с кончиков пальцев которых капали жир, жидкость и кровь. В конце концов, нижняя часть ее тела сгорела и внутренности выпали до того, как жизнь покинула поселянку.

Все это время сын ее, карлик Хаанс, метался и рвался на веревке, которую держал один из миссерихордов, и безумно кричал. Но что взять с бедного дурака, коему еще предстояло принять такую же страшную казнь?

Когда костер прогорел и стало ясно, что Эльфдал превратилась в уголья, все медленно разошлись. На пепелище опустился ворон, но даже он не смог найти съестного среди сплошной едкой гари. Негодующе каркая, он поднялся и полетел прочь в надежде найти в полях дохлого суслика или ласку.

Грейсфрате Броньолус же, возвращаясь, заметил в толпе не один возмущенный взгляд - брошенный украдкой, но несомненно опасный. И, вернувшись домой, записал в свои анналы:

«На свете есть три крикливые вещи и четвертая, неспособная легко успокоиться, - коммуна завладевших властью мужиков, сборище спорящих женщин, стадо громко хрюкающих свиней и расходящиеся во мнениях члены капитула. Мы боремся с первою, смеемся над второю, презираем третью и терпим четвертую. Но да избавит нас господь от первой…».

Понятно, что всего этого прима-конестабль - а правильнее, вероятно, бывший прима-конестабль - Бофранк не знал. Он полистал еще немного книгу, вернул ее на место, и тут в дверь кто-то постучал.

Это был не Аксель, посланный за ужином, - он вошел бы без особых церемоний. Поднявшись и запахнув халат, Бофранк подошел к двери и отворил ее, но тут же был сбит с ног ворвавшимся в комнату человеком.

– Ты здесь?! - вскричал он. - Умри! Умри же, дрянной пособник дьявола!

С этими словами вбежавший нанес удар шпагой в то место, где только что лежал, опираясь на локти, Бофранк. На счастье, конестабль откатился в сторону, вскочил на ноги и бросился к стене, где висела его шпага.

Он как раз успел схватить ее, чтобы парировать сильный удар.

– Тимманс?! - воскликнул Бофранк, увидев лицо нападавшего. Принципиал-секретарь был явно пьян, винные пары исходили от него во все стороны, а глаза смотрели ярко и дерзко, как у безумца.

– Как ты проник сюда?! - крикнул Тимманс, нанося колющий удар. - Чего хочешь?!

– Послушайте, Тимманс! Я был у Фолькона, он назначил разбирательство! - Это Бофранк успевал говорить, отбивая выпады Тимманса. - Отчего вы хотите убить меня?!

– Посланник дьявола да умрет!

Говоря так, Тимманс сделал обманный шаг, шпага конестабля пролетела мимо, и Бофранк почувствовал острую боль в руке. Его левый мизинец покатился по плиткам пола, орошая их кровью.

«Левая рука обыкновенно вольней бывает от всех касаний бесчестных и постыдных, а в меньшем пальце будто бы и жизнь и смерть человека более заключена, чем в остальных…» - некстати вспомнил Бофранк, равно как и наставление своего фехтмайстера. Однако же, превозмогая боль, конестабль сделал несколько удачных выпадов и прижал Тимманса к стене.

Нужно было признать, что Тимманс фехтовал заметно лучше, нежели конестабль. Еще немного, подумал Бофранк, и он, измотав меня, одержит победу. Как нелепо! С той мыслью конестабль схватил канделябр и метнул его в противника, издав при этом ужасающий вопль. Тимманс умело уклонился, но канделябр все же задел его плечо, а Бофранк тем временем нанес удар в живот. К сожалению, Тимманс и здесь опередил его, так что кончик шпаги вошел в брюшные мышцы разве что на ноготь, не более.

Оскалив зубы, Тимманс бросился вперед и едва не проколол Бофранка насквозь; последнего спасло лишь то, что он оступился, споткнувшись о край ковра на полу. Зато следующим ударом он почти достал конестабля, и Бофранку ничего не оставалось, как принять его на эфес своей шпаги. То, что это было ошибкой, он понял лишь тогда, когда второй его палец - большой с правой руки - полетел на пол, разбрызгивая во все стороны алую влагу.

Бофранк понимал, что истечет кровью, если схватка продолжится еще некоторое время. Необходимо было либо победить, либо умереть. Он сделал несколько довольно неуклюжих попыток поразить Тимманса, и тут пришло нежданное спасение в виде верного Акселя. Тот вошел в квартиру, имея в руках большую фаянсовую супницу, каковую и обрушил на голову Тимманса, быстро разобравшись в происходящем.

Облитый горячим бульоном принципиал-секретарь закатил глаза и упал на колени, а затем ничком на пол, причем шпага его откатилась в сторону.

– Вы живы, хире?! - тревожно спросил Аксель, хотя и без того видел, что конестабль не стремится умирать, но весьма изранен.

– Все хорошо со мною…

– А что делать с ним?

– Перережь ему глотку и брось в канал, - велел Бофранк. Наверное, это было преступлением, но Тимманс, порывавшийся убить его и, несомненно, утративший долю рассудка, не заслуживал лучшей доли. К тому же он не требовался Бофранку в качестве свидетеля в предстоящем разбирательстве; так пусть его упокоит вода.

Аксель, ничуть не удивившись приказу, извлек нож и сноровисто перерезал горло принципиал-секретаря. Издав жуткий хрип, Тимманс забился, но почти сразу утих и умер.

– Я привяжу ему к ногам груз, чтобы ушел на дно, - сказал Аксель. - А на улицу отнесу его, словно он пьян, а я ищу возчика.

– Смотри же, чтобы никто не заметил тебя, - наказал Бофранк, отыскивая в шкафу корпию. Залив обрубки пальцев едким настоем, он зашипел от боли. Как жить дальше? Левый мизинец, хотя бы в нем «жизнь и смерть человека более заключена, чем в остальных», еще не столь великая потеря. Но большой палец правой руки - что без него шпага и пистолет?!

Неверными шагами подойдя к кухонному ларю, Бофранк нашел бутыль с вином и сделал прямо из горлышка несколько огромных глотков. Вино потекло по лицу и шее дальше на халат, пятная его, но конестабль не обратил на это внимания. Под руку попала книга; бездумно конестабль отворил ее и прочел на странице:

Должны мы рассказать

Все, что вам надо знать,

Как был Линьяура дамам

Из всех желанных самым.

Но вот стряслась беда

Над ним в тот час, когда

Мужей обидел их

Он сразу четверых.

В ловушку заманили,

Предательски убили,

Для увенчанья дела

Четвертовали тело.

Погиб, увы, погиб

Его могучий шип.

А жаль: в искусстве страсти

Он был преславный мастер.

Все бред. Шип…

Опустившись в кресло, он сидел в полузабытье, пока не вернулся Аксель.

– Никто меня не видел, хире, - поведал симпле-фамилиар весьма довольным тоном. - Опустил его в канал, только и видели. Но что с вами? Не позвать ли лекаря?

– Не нужно лекаря, - покачал головою Бофранк. - Он станет спрашивать разное… Да и пальцы на место не вернешь. Если будет со мною лихорадка, пойди к аптекарю да купи, что положено. Лекаря отнюдь не зови! Понял?

– Отчего же не понять, - согласился Аксель. - Что ж, дайте я хотя бы перевяжу вас как следует. Вы дурно это сделали, хире.

– Изволь, друг мой, - пробормотал Бофранк и потерял сознание.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,

в которой миссерихордия обретает утраченное было величие, а также происходят иные, разные по значимости события

Речь идет о смерти от руки Небес, а не о том, что человек должен быть предан смерти на основе приговора суда.

Талмуд

События нескольких месяцев имели страшную быстроту. На спешно созванном соборе кардинал был смещен; вместо него епископы при неожиданной поддержке герцогов избрали грейсфрате Броньолуса, - впрочем, это событие не стало для Бофранка неожиданным. Король тут же приказал выгнать из своих владений бертольдианцев, селестинцев и прочих новообъявленных еретиков без различия и запретил своим подданным давать им убежище под страхом наказания за оскорбление величества и лишения имущества. Особенно страдали бертольдианцы и селестинцы, которые во все времена признаны были существующей церковью едва ли не частью ее и больших притеснений не имели.

Епископам, герцогам и бургмайстерам городов было предписано повелеть оглашать этот указ в церквах в воскресные дни; те, которые этого не сделали бы, должны были подвергнуться тем же наказаниям. Отсрочка, данная еретикам для выселения, должна была продолжаться всего месяц; если после этого срока оказалось бы, что кто-нибудь не повиновался, то относительно таких лиц было позволено употреблять все виды дурного обращения, за исключением смерти и изувечения. У оставшихся после этого срока потребно было также конфисковать имущество, треть которого шла в пользу тех, кто на них доносил.

Буллы отныне публиковались в газетах. Рано утром Бофранк обнаружил очередную из них, касавшуюся покинутого им поселка и близлежащих земель. К тамошним еретикам применялось следующее: те, что будут осуждены епископами как нераскаявшиеся еретики, должны передаваться в руки светской власти для понесения справедливо заслуженного ими наказания после лишения сана священства, если это были священники; имущество мирян будет конфисковано, а имущество священников будет употреблено в пользу их церквей; жители, заподозренные в ереси, будут принуждены оправдаться каноническим путем; не желающие подчиниться этой мере подвергнутся отлучению от церкви; если они останутся отлученными в течение года, не прибегая к помилованию церкви, с ними поступят как с еретиками. Бургмайстеры, старосты и прочие наместные люди будут предупреждены и даже понуждены посредством церковных наказаний клятвенно обязаться изгнать из своих владений всех жителей, объявленных еретиками; уличенные же в небрежном исполнении этой меры будут отлучены от церкви.

Отлучение от церкви, конечно же, распространялось не только на еретиков, но также на всех тех, кто будет им покровительствовать или принимать их в своих домах; они будут объявлены лишенными чести, если к концу года не выполнят своих обязанностей, и, как таковые, будут сняты с общественных должностей и лишены права избирать должностных лиц; они будут объявлены неправоспособными для дачи показаний на суде, составления завещания и получения наследства; никто не будет обязан являться в суд ответчиком, если отлученный будет истцом; если это судьи, то их приговоры будут объявлены недействительными, и ни одно дело не может поступить к ним на судебный разбор; если это адвокаты, они не будут иметь права защиты; акты нотариусов, подвергшихся действию этого декрета, перестанут считаться подлинными; священники будут присуждаемы к снятию сана и лишению церковных доходов; все те, кто стал бы общаться с отлученными от церкви после объявления их таковыми церковью, будут под анафемой: им не могут преподаваться церковные таинства, даже в смертный час; они будут лишены церковного погребения; их дары и приношения не будут приняты; священники, которые не станут сообразовываться с этим последним распоряжением, будут отрешаемы, если они принадлежат к белому духовенству, и лишены привилегий, если они монахи.

Каждому епископу вменялось ежегодно посещать лично ту часть своей епархии, где предполагается существование еретиков, или поручать это дело опытному человеку; призвав трех наиболее уважаемых жителей (или даже больше, если сочтет это нужным), он должен обязать их обнаружить местных еретиков - лиц, собирающихся на тайные сходки, или тех, кто ведет жизнь странную и отличную от жизни остальных. Он должен распорядиться о приводе к себе тех, на кого поступит донос, и наказать их по каноническим правилам, если они не докажут своей невиновности или если после отречения от ереси снова впадут в нее; если кто-либо из жителей откажется повиноваться епископу в том, что ему поручено, и дать клятвенное обещание объявлять обо всем, что ему станет известным, он должен сам быть тотчас же объявлен еретиком; наконец, с епископами, уличенными в допущенной небрежности по очищению своих епархий от еретиков, будет поступлено как с виновными, и они будут низложены со своих кафедр.

Бофранку прежде всего вспомнились фрате Корн с братией и староста Офлан. Первый, надо полагать, уже покинул те земли, если еще жив; что до старосты, то он вполне мог исполнить возложенные на него обязанности, будучи пугливым и подобострастным человеком.

Песнь, радость, верная любовь и честь,

Приятность, вежество и благородство,

Их затоптало злое сумасбродство,

Предательство и низменная месть.

И мне от скорби сей спасенья несть…

Стихи неизвестного поэта, распространявшиеся в списках, тут же были запрещены и изымались.

Что до самого конестабля, то по разбирательстве он был все же отставлен от службы и переведен на преподавание - чего ему, впрочем, и желалось еще по пути в столицу. За ним даже сохранен был чин - но лишь как почетный, учитывая многолетнюю примерную службу. Фолькон беседовал с ним лишь однажды, когда сообщил, что некоторые обвинения по доброй воле грейсфрате Броньолуса сняты, раненый миссерихорд выжил и чувствует себя благополучно, а ряд злосчастных событий решено умолчать, дабы не наносить ущерба ни Секуративной Палате, ни церковникам.

Но Бофранк все же полагал, что зачем-то надобен грейсфрате. То, что он не ставил подписи под приговором и судебными заключениями, а Броньолус подделал ее или же огласил без написания, каким-то образом объединяло их. Что потребует грейсфрате? Чем угодить и как отомстить ему? На все требовалось время, и Бофранк надеялся, что за делами и заботами Броньолус более не вспомнит о нем. И в самом деле - теперь грейсфрате как будто бы потерял к конестаблю всякий интерес.

Служебное перемещение Бофранка в первую очередь ударило по сбережениям: преподавательскому составу платили куда меньше, нежели работникам той же десятой канцелярии, да еще пришлось заплатить штраф раненому миссерихорду. Отец был возмущен - Бофранк даже не знал, что из наветов достигло его ушей, - и отказал сыну в беседе, помощи и содержании. В завершение всего верный Аксель был также отобран у конестабля, коему теперь не полагалось казенной прислуги.

Нужно добавить, что труп Тимманса, по счастью, так и не был найден - за что необходимо благодарить Акселя, поработавшего на славу. Дурно ли, правильно ли поступил тут Бофранк - он старался не думать.

Раны, полученные в схватке с принципиал-секретарем, были списаны на ночного грабителя, который якобы напал на конестабля, возвращавшегося домой, но после обратился в бегство при появлении симпле-фамилиара. Первым же, кого Бофранк навестил после излечения, был его старый знакомец Жеаль.

Проктор Жеаль как раз завершил солидный труд о способах различения растительных и животных ядов, коими обычно пользуются злоумышленники, и пребывал в радужном настроении. Он принял Бофранка в большой лаборатории, что находилась на улице Церемоний, в неприметном с виду здании, принадлежащем Секуративной Палате. Здесь помещались трупохранилища, различные залы для опытов в физике и химии, а также с некоторых пор обитал Жеаль, своими научными изысканиями снискавший уважение и почет. Возможно, кто другой давно привлек бы внимание церкви и миссерихордии, но не таков был Жеаль: на каждый свой удачный опыт он тут же заручался поддержкой священнослужителей, объявляя достигнутое промыслом и наущением господним.

– Здравствуй, мой друг! - воскликнул Жеаль, вскочив с невысокого деревянного стульчика, на котором он сидел перед большой ретортой. - Давно не видел тебя; слыхал, ты имел неприятности?

– И предостаточно!

– Слыхал также, ты был ранен, утратив персты… Рад, что все разрешилось удачно… Ты теперь, верно, наш человек? И правильно: в науке более толку, чем в беготне по улицам до тех пор, пока некто шустрый не проткнет тебе брюхо кинжалом. Я полагаю, в скором будущем многие преступления будут выявляться в таких вот лабораториях, как моя. Что же тебе доверено преподавать?

– Разное, - отмахнулся Бофранк. - Расскажу как-нибудь потом, ибо времени будет довольно для всего. Пока же прошу об одном: проверь, что сие. Мне неплохо бы удостовериться, что это - семя человека.

С этими словами он подал Жеалю привезенный из поселка сосудик.

– Откуда добыто? - осведомился тот, помещая сосуд в специальный проволочный каркас. В отблесках огня долгоносое его лицо казалось странной горгульей, спрыгнувшей с карниза Фиолетового Дома.

– Следы посмертного соития с убитой девушкой… Я старался хранить его в холоде, но не уверен, что оно не попортилось.

– Как я вижу, это обыкновенное семя, которое изверг человек, а никак не дьявол, - сказал Жеаль, - если ты имел именно такое сомнение. Не стану спрашивать попусту: дело это путаное, и я не хочу знать различные детали, могущие быть опасными.

– Я не боюсь теперь невзгод,

Мой друг, и рока не кляну,

И если помощь не придет,

На друга косо не взгляну.

Тем никакой не страшен гнет,

Кто проиграл, как я, войну, -

невесело пропел Бофранк.

– Так ли уж проиграл? Не верится мне. А что до утраченных пальцев, то есть у меня один оружейник и хорошая мысль на сей счет… Тут положись на меня: кто еще из твоих друзей хитер, как Проктор Жеаль?

– Никто, - признал Бофранк.

– Ну вот же. - Жеаль выплеснул из сосуда остатки семени прямо на каменный пол. - В таком случае не выпить ли нам вина? А потом я представлю тебя некоторым достойным соратникам моим; ведомо ли тебе, кстати, что жив еще и старый хире Айм?

– «Мочевые соки имеют сладкий вкус, что говорит о значительном сахарном изнурении»?! Сколько же ему лет?

– Изрядно - до такой степени, что некоторые и не верят, что он жив. Однако он весьма бодр и не желает идти на покой. Вот тебе пример того, как следует радоваться жизни и плевать на невзгоды. Советую и тебе поступать так же, друг мой Хаиме.

И в самом деле, они выпили вина, после чего Жеаль представил Бофранку множество премилых людей - профессоров, адъюнктов и прочих ученых мужей. Если кто из них и ведал о приключившихся с Бофранком бедствиях, все смолчали, и конестабль решительно убедился, что на невзгоды полезнее всего плюнуть и залить их добрым бокалом вина.

Рынок столицы был велик и грязен, как все рынки больших городов. Он жил вечно. Ранним утром, когда солнце еще не поднималось над грузными башнями и древними стенами, его заполонял торговый люд - открывались двери лавок, раскладывались товары, выкатывались бочки и повозки. Поздним вечером, когда жизнь затихала, на рынке оставались уборщики да побирушки: первые чистили рыночную площадь от скопившихся за день отбросов, вторые добывали в этих отбросах пропитание.

А днем… Днем рынок жил своей полноценной, шумной, грязной, многолюдной и суетной жизнью.

Здесь на возах возвышались пирамиды из темно-красных томатов, рядом протягивали страшные свои щупальца еще живые морские спруты, поодаль пахло рыбою и все блестело от чешуи, а в самом дальнем ряду громоздились бочки с вином, и покупатель пробовал то один сорт, то другой, норовя не столько купить, сколько попробовать на дармовщину.

Цветные ткани и готовые платья, печатные книги и старинные рукописи, изящные безделушки и полезные приборы, изготовленные предивными умельцами из далеких стран, - все сочеталось в странной пропорции, как это бывает только на крупных рынках и ярмарках.

Среди всего этого обнаружился и Хаиме Бофранк. Он пробирался меж торговцев и покупателей, стараясь не испачкать свое аккуратное платье. В одном месте, возле возов с капустою, к его карману потянулся было воришка, но прима-конестабль коротким движением схватил плута за запястье и прошептал:

– Ты хорошо подумал, прежде чем сделать это?

– Пустите меня, хире! - пискнул воришка. Это был совсем юный мерзавец из тех, что могут ткнуть кинжалом запоздалого пьяницу и затащить его под мост, но никогда не поднимутся против человека храброго и достойного.

– Надо бы выдавить тебе глаз, но мне недосуг. Убирайся! - велел Бофранк, и жалкий негодяй исчез в толпе.

Конестабль продолжал свой путь, то покрикивая, то беззастенчиво толкаясь. Сторонний наблюдатель сразу определил бы в нем человека высокого происхождения, коего невзгоды - временные или же постоянные, различия нет - обрекли на нужду. Как уже было сказано, одет он был не то чтобы бедно и даже со вкусом, но потертые обшлага рукавов, заплатанные полы, чиненые сапоги указывали на почтенный возраст всего одеяния. На голове Бофранк имел широкополую шляпу вроде тех, что носят рыбаки и портовые чиновники.

Он направлялся к оружейной лавке, расположенной почти посредине рыночной площади, в ряду таких же лавок, над входом в которые висели то необработанная заготовка для меча, то перекрещенные стрелы, то круглый старый щит, что уже не используют даже в кавалерии. Вокруг них стоял постоянный лязг - хотя кузницы находились не здесь, мастерам часто приходилось делать мелкий ремонт, затем в лавках имелись и тигли, и меха, и наковальни.

– Хире Баркильд! - позвал Бофранк, просунувшись в дверной проем лавки со щитом.

– Иду! Иду! - ответили изнутри, и в дверях по казался здоровенный человечище. Лицо его сплошь поросло черной бородой, голова же была, напротив, лысой, что церковный купол.

– Готов ли мой заказ? - спросил Бофранк.

– А, это вы, хире… - сказал здоровяк-оружейник, отирая тряпицей пот со лба. - Вчера еще был готов; отчего же не пришли?

– Недосуг, - не стал уточнять Бофранк, да оружейнику того и не надо было. Он пригласил Бофранка вовнутрь, но конестабль покачал головой:

– Там слишком душно. Обожду здесь.

Пока здоровяк ходил за заказом, Бофранка атаковал подлого вида торговец с лотком, на котором лежали лекарские травы и склянки со снадобьями.

– Не угодно ли лекарств, хире? - спросил он угодливо. - Здесь есть многое, чего вы не купите у других торговцев. Я имею своих людей за морем, и мне привозят редкие зелья! Притом никакой бесовщины! Никакой бесовщины!

Бофранк хотел уже сказать, что ему ничего такого не надобно, но здесь из-за плеча его появился сухощавый жизнерадостный человек с огромным носом.

– Что же это? - рассеянно спросил он, указав пальцем на сухой скорчившийся корешок, словно вынутый из костра.

– Это табрский корень. Если настоять его на воде, а потом воду смешать с двумя долями каменного масла, этой мазью можно излечить болезни суставов, гниль языка, коросту и бельмо. А вот, - торговец взмахнул толстостенным пузырьком, - настой катлебата, притом синего, а не розового, что произрастает везде.

– Дай, - грубо сказал носатый и изъял из горлышка пузырька пробку. Понюхав содержимое, он швырнул пузырек обратно, молвив:

– Да ты лжец.

– Отчего же? - надулся торговец, увидев, что вокруг уже собираются люди.

– Синий катлебат в растворе имеет запах столь резкий, что вызывает слезы и чихание. Розовый слабее и скорее душист, чем неприятен. Это же просто вода с травой, что растет в каждой канаве. Уверен, что и табрский корень, и все твои иные зелья оттуда же.

– Может быть, ты сам травник? Или лекарь? - насмешливо спросил торговец. - Где же твоя шапочка и мантия?

– Я не лекарь и не травник, но мошенника вижу сразу. Звать меня Проктор Жеаль, и я старший тутор Лабораторий Секуративной Палаты. А ты, мерзавец, отравляешь и обманываешь людей!

Собравшиеся вокруг поддержали эти слова сдержанным, но угрожающим гулом. Пугливо озираясь, торговец принялся выбираться из толпы, получая исподтишка тычки и оплеухи, пока кто-то не подставил ему ногу, и лоток с травами полетел в удачно напущенную ломовым конем лужу. Торговец почел за благо не подбирать его и пустился наутек со всею возможною скоростью.

– Славно! - сказал, смеясь, Бофранк. - Но ты опоздал; мы уговаривались встретиться чуть ранее.

И он показал Жеалю карманные часы.

– Ничего, ничего… Зато твой заказ готов. Уж не знаю, по сердцу ли тебе будет мое изобретение, но давай войдем внутрь и посмотрим. Не думаю, что это надобно делать прилюдно.

В лавке оружейника пахло каленым металлом и едкими кислотами. Баркильд как раз собирался вынести свое изделие, но Жеаль остановил его:

– Не нужно, мастер. Давайте примерим прямо тут.

Пожав плечами, оружейник выложил на верстак, сплошь прожженный каплями олова, две перчатки. Перчатки, и это Бофранк увидел сразу, необычные: они плотно надевались на руки, укрепляясь специальными тонкими ремешками, а на ладонях имели еще ремешки и металлические пазы.

– Словно старинные доспехи, - заметил он с улыбкою.

– Что в том дурного? Зато смотри, на что они способны. - И Жеаль ловко вдел в пазы на перчатках ранее взятые у Бофранка кинжал и пистолет. - Теперь надень.

Конестабль надел и обнаружил, что может держать левою рукою кинжал, а правою - пистолет столь же уверенно, как и ранее, хотя нынче он не имел ни малого пальца на левой, ни большого - на правой.

– Есть неудобство, и ты его, конечно же, увидел, - продолжал Жеаль. - Я говорю о том, что прежде ты мог выхватить пистолет или кинжал сразу же по надобности, а теперь должен укреплять их заблаговременно. Но ты человек дальновидный и заранее знаешь, где будет неприятность. Еще смотри: вот здесь можно немного переменить зажимы, и вместо пистолета ты будешь держать шпагу. Хотя, полагаю, со шпагою ты управляться так же, как раньше, не сможешь, и против серьезного бойца я бы выходить тебе не советовал.

– Стало быть, всего лишь два заряда и кинжал теперь хранят меня.

– Не два, мой друг Хаиме, не два! - возликовал Жеаль. - Признаться, я сам не ведал о том, но только вчера мой знакомый таможенный чиновник приехал из-за моря и привез совершеннейшее чудо. Вначале я - а тебе ведомо мое корыстолюбие! - хотел припрятать подарок для себя, но потом решил, что тебе он куда нужнее. Вот, посмотри же.

На верстак лег сверток мягкой ткани; по тяжелому стуку Бофранк предположил, что в нем нечто металлическое. И верно - то был пистолет, но не такой, как привыкли видеть здесь, а необычного образца, с одним стволом, к коему примыкал железный барабанчик, уже снаряженный пулями. С восторгом конестабль обнаружил, что таковых в барабанчике помещается целых семь!

– Дивно! Дивно! - сказал и мастер, смотрящий через плечи своих гостей. - Не видел такого, хотя говорили, что есть умельцы, творящие сие. Но не произойдет ли заклинивания в трудный момент?

– Так и шпага может сломаться или порох не вспыхнуть, - обидевшись, отвечал Жеаль. - Вот, кстати: порох тут не снаряжен открыто, а упакован внутрь специальных гильз, в кои наглухо вставлена пуля. При помощи специального механизма происходит удар, воспламеняющий порох, и - бах!

– Спасибо тебе, мой дорогой Проктор! - искренне сказал Бофранк, уже прилаживая пистолет к перчатке. Жеаль только улыбнулся и вдобавок передал ему мешочек с запасными зарядами, наказав держать в сухом месте, но не у огня.

– Если вы не возражаете, я могу тут же купить ваше старое оружие, - предложил любезный оружейник, но Бофранк отказался.

– Не столь уж он дорог в денежном измерении, но знаю я одного человека, что уже пользовался им весьма достойно, и, кто знает, вдруг воспользуется еще.

Само собой, этим человеком был верный Аксель, но конестабль не стал раскрывать его имени присутствующим.

Расплатившись с оружейником - вышло дорого, но Жеаль с радостью одолжил Бофранку нужную сумму на неопределенный срок, - приятели направились в небольшую харчевню. Помещалась она недалеко от рынка, как и множество подобных, и осторожный человек хорошего достатка сроду не пошел бы сюда, но не таковы были Бофранк и Жеаль. Их там знали, и хозяин - совершенно гадкого вида, с одним глазом и рассеченной губою - тут же согнал с единственного столика, расположенного у окна, где имелся приток свежего воздуха, компанию оборванцев. На довольно чистой посуде тотчас принесли мясные и рыбные закуски, пиво и - для Жеаля - большую глиняную трубку, как те, что курят бородатые торговцы коврами и пряностями из Каудейры.

– У меня к тебе есть довольно странная просьба, - сказал Бофранк, ковыряя вилкою рыбный хвост.

– Неудивительно - все твои просьбы ко мне странны. Что же теперь?

– Ты не мог бы узнать для меня, какова была судьба Волтца Вейтля?

– Не стал бы на твоем месте ворошить эту историю, - вздохнув, отвечал Жеаль. - Но помогу; как обычно, на то требуется время, и я сам скажу тебе, как только узнаю.

– Я был бы благодарен тебе. Знаешь, я чувствую свою вину в судьбе - несомненно, ужасной судьбе! - этого несчастного молодого человека.

– Что я слышу?! - смеясь, изумился Жеаль. - Сострадание - вот свойство, которое обнаружить в тебе я был готов менее всего. Хотя… Последняя твоя поездка сильно переменила известного мне ранее Хаиме Бофранка и внутренне, и внешне. Пей же пиво и не думай ни о чем - в свое время я сам скажу тебе результат.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ,

в которой появляется грейсфрате Броньолус и делает Бофранку довольно странные предложения

Господь слишком велик для этого мира, и те, кто рожден от Него, тоже для мира велики. Рано или поздно мир ощутит, как с ними тяжело. Даже мирские добродетели не ведут к Богу; хуже того, они могут стать большим препятствием для души, чем грубые грехи.

Саймон Тагуэлл. Беседы о блаженствах

Утром Бофранк проснулся, испытывая сильнейшую головную боль. Употребленное вчера пиво - крепкое и в больших количествах - явно не пошло ему на пользу. Положив на будущее пить исключительно пиво светлое, каковое, всем известно, приятно прохлаждает и бодрит даже в изрядных дозах, Бофранк наскоро умылся и позавтракал. Тут пришел хозяин и сказал, что к хире конестаблю гости; что это за гости, Бофранк спросить не успел, ибо они тут же появились в его комнатах.

– Не соизволите пройти с нами? - спросил брассе Хауке, оглядывая жилище Бофранка.

– С какой целью? - поинтересовался Бофранк, отрезая ломтик сыру.

– Грейсфрате Броньолус желает беседовать с вами.

– У меня всего лишь через час лекция.

– Мы доставим вас к сроку. Поверьте, тут нет никакого злого умысла.

Бофранк умысла и не боялся: вот так, средь бела дня… Поступок покойного Тимманса был продиктован больным или опьяненным разумом, а Хауке и уж тем более Броньолус тверды что в вере, что в разуме. К тому же конестабль не был удивлен вызовом к грейсфрате - для чего-то же он ему надобен, коли остался жив и даже при чине.

Неторопливо закончив завтрак, он надел лучшее платье из того, что оставалось, и проследовал за Хауке.

Карета с гербом миссерихордии была подана прямо к подъезду дома. Хозяин пугливо выглядывал из окна верхнего этажа - случалось, что уехавший на такой карете потом уже не возвращался.

Бофранк, чуждый подобных мыслей, послушно забрался внутрь и обнаружил там еще одного старого знакомца - брассе Слимана. Тот, казалось, искренне обрадовался Бофранку и приветствовал его. Конестабль молча кивнул и не проронил ни слова до тех пор, пока карета не остановилась у скромного двухэтажного дома на северной окраине города. Стало быть, здесь и есть резиденция грейсфрате. Что ж, любопытно, подумал Бофранк, выбираясь наружу.

Хауке проводил его внутрь и оставил одного в прохладной полутемной комнате, скупо украшенной несколькими фресками. Всю обстановку составляли четыре мягких кресла и стол посредине, на котором стоял серебряный канделябр с оплывшими свечами.

– Хире Бофранк?

Это произнес Броньолус, вошедший в комнату так неслышно, что конестабль испугался неожиданного звука его голоса.

– Не надеялся более видеть вас вот так, грейсфрате, - отвечал он, пытаясь сдержать биение сердца.

– Отчего же? Мы расстались почти добрыми друзьями…

– Если не припоминать то, что я бежал прочь, а меня опережало отправленное вами письмо с клеветою в мой адрес.

– Полноте, - сказал Броньолус, садясь в кресло по правую руку от Бофранка. - Как видите, все разрешилось благополучно как для вас, так и для моего благого дела. Кстати, не встречался ли вам почтенный Тимманс?

– Нет, к сожалению, - безразличным тоном сказал Бофранк, разглядывая канделябр. - Надеюсь, он в добром здравии?

– Разумеется, - кивнул грейсфрате. Оба помолчали, наслаждаясь своей ложью.

– Зачем же вы позвали меня? - нарушил наконец тишину Бофранк.

– Я полагаю, настало время серьезно поговорить о том, что случилось в поселке.

– В самом деле? Отчего же вы не слушали меня раньше?

– Не упрекайте меня, хире Бофранк. Вы преследовали свою цель, я - свою, каждый полагал себя правым и каждый, возможно, был не прав. Давайте оставим прошлое. Я хотел бы знать, что сказал вам нюклиет.

– Нюклиет? Что ж, извольте.

И Бофранк рассказал грейсфрате все, что узнал от Бальдунга. Об изуродованном портрете святого Хольтса на монете, что нашел в лесу подле обезглавленного трупа несчастной Микаэлины. О двух квадратах, которые Броньолус, без сомнения, видел и сам. О заклинании, способном обращать человека в кошку. О шести разновидностях дьяволов: огненных, что обитают в Верхнем Воздухе и никогда не спускаются в низшие территории; воздушных, что обитают в воздухе вокруг нас и способны образовывать тела из него; земных, что сброшены с небес на землю за грехи; водяных, что обитают под водой в озерах и реках; подземных, что прячутся в брошенных копях и шахтах; светобоязненных, что особенно ненавидят и презирают свет и никогда не появляются в дневное время.

Рассказал он и о Люциусе, известном как Марцин Фруде, основателе страшной секты люциатов. Броньолус внимательно слушал, насупив брови, и лишь чуть слышно барабанил пальцами по подлокотнику.

– А ведь я уже решился предоставить все в ваши руки, когда осознал, что ничего не могу понять в происходящем. Но арест поселян, ваши люди, посланные за стариком смотрителем и нюклиетом… - задумчиво сказал Бофранк, окончив свое повествование.

– Моим людям дан был приказ не вредить ни одному, ни другому, - промолвил Броньолус. - Вы о том, понятно, не знали; но теперь поздно, как я уже сказал. И спасибо вам за рассказ - он кое-что прояснил мне, хотя многое, не скрою, было известно и ранее. А где же монета, что была найдена вами?

– Наверное, валяется где-то дома. Что до семени, что я соскреб с тела несчастной Микаэлины, то оно принадлежит человеку - на то у меня есть заключение.

– В этом я и не сомневался, хире Бофранк, - сказал грейсфрате. - Добрый поселянин Фульде был обделен вниманием красивых женщин при жизни, так чтобы ему не получить его после смерти?

– Вы знали об этом?! - возмущенно воскликнул Бофранк. - Знали и ничего не сделали?! И он был вашим свидетелем, погубив невинных?!

– Перестаньте, хире Бофранк. Он тихий и ничтожный человечишко, этот Фульде. Ничтожный, как и те, кого возвели на костер. Признайтесь, часто ли вы вспоминали о них?

– Не часто, - согласился конестабль. - И что же с того?

– Ничего, - развел руками грейсфрате. - Что до ваших слов в церкви, то еще раз спрошу вас, хире Бофранк: веруете ли вы?

– Честно отвечать вам, как миссерихорду, на этот вопрос сегодня страшно, - признался Бофранк. - Наверное, нет. Я не видел доказательств существования господа, равно как не видел, каюсь, и противных тому доказательств. Я не теолог, грейсфрате, и никогда им не стану.

– Можно ли одну и ту же по виду или числу теологическую истину доказать в теологии и в естественном знании? - спросил Броньолус и сам себе ответил: - Нет, ибо один и тот же по виду вывод невозможно знать на основании двух родов знания. Если предположить, что только та истина будет теологической, которая необходима для спасения души, я утверждаю, что один и тот же вывод, принадлежащий к виду теологических, нельзя доказать в теологии и в естественном знании, понимаемом в первом смысле. Это объясняется тем, что, сколько имеется различных видов знания, столько и известных выводов. Поэтому, подобно тому как один вывод не может принадлежать к различным видам знания, ибо без необходимости не следует утверждать многое, так один и тот же вывод нельзя доказать в различных видах знания. Но если теологию и естественное знание понимать во втором смысле, то один вывод не только по виду, но даже и по числу можно доказать в теологии и в естественном знании, если они существуют в одном и том же разуме, например, такие: «Господь мудр», «Господь добр».

Но против этого: под именем «бог» теолог понимает бесконечное существо, превосходящее бесконечное множество различных видов вещей; если они существуют одновременно, то оно превосходит всех их, взятых не только в отдельности, но и вместе. Если согласиться с таким пониманием бога, то его бытие не будет очевидно на основании явлений природы; следовательно, если понимать бога так, то относительно него ничего нельзя доказать с очевидностью и на основании явлений природы. Вывод отсюда ясен. Предшествующее доказывается следующим образом: то, что нечто бесконечно, очевидно на основании явлений природы, только если исходить из движения и причинных связей. Но подобным способом доказывается лишь то, что существует такое бесконечное, которое лучше любого бесконечного множества вещей, взятых в отдельности, а не то, что оно лучше всех их, вместе взятых; следовательно… Я вас запутал? Средний термин, посредством которого теолог и философ доказывают этот вывод, имеет один и тот же или разный смысл. Если признать первое, то вывод и термины имели бы точно один и тот же смысл, и в таком случае их нельзя было бы доказать в разных видах знания. Если признать второе, то собственным средним термином особого вывода будет некоторая дефиниция или определение, даваемое посредством предикабилий, отвечающих на вопрос: что это? Такое определение имеет разный смысл в различных видах знания, и, следовательно, простое постижение, порожденное этим описанием, будет так же иметь разный смысл; поэтому вывод, простое постижение которого составляет субъект, будет иметь разный смысл.

На первое из этих возражений я отвечаю, что если вывод, имеющий один и тот же смысл, доказать в разных видах знания, то верующий теолог и языческий философ не противоречили бы себе относительно суждения: «Бог троичен и един», ибо высказанные суждения, будучи подчиненными знаками, не противоречат друг другу, если только не противоречивы суждения, производимые в уме. Однако производимые в уме утвердительное и отрицательное суждения первоначально не противоречат друг другу, если только они не составлены из понятий, имеющих один и тот же смысл, хотя иногда противоречие может возникнуть из суждений, составленных из понятий, имеющих разный смысл. Ведь иначе, если бы это было неверно, противоречие могло бы возникнуть в двусмысленных терминах, например: «Каждый пес бежит» и «Некий пес не бежит».

Здесь понятия имеют разный смысл: в одном случае имеется в виду лающее животное, а в другом - созвездие, что, несомненно, ложно, ибо противоречие есть противопоставление вещи и имени, не только высказанного, но и содержащегося лишь в уме. Итак, я утверждаю, что некоторые выводы, имеющие один и тот же смысл, можно доказать в разных видах знания, а некоторые нельзя. И это частное суждение, а вовсе не общее я считаю истинным. Что касается доказательства, то я утверждаю, что так же, как вывод, в котором «быть троичным и единым» полагается о любом понятии бога, можно доказать не в разных видах знания, а только в теологии, основанной на вере, так и вывод, в котором субъект составляет понятие бога или «бог», определяемый как нечто лучшее, чем все отличное от него (какой бы предикат ему ни приписывался), можно доказать не в различных видах знания, а только в теологии. Поэтому такие выводы, как «бог благ», «бог мудр» и т. д., если понимать бога в указанном выше смысле, нельзя доказать в различных видах знания. Дело в том, что при таком понимании бога не очевидно на основании явлений природы, что бог есть. И следовательно, при таком понимании бога не очевидно на основании явлений природы, что бог благ. Но из этого не следует, что не может быть иного вывода, в котором «благой» и «мудрый» приписываются понятию бога, если мы под богом понимаем нечто такое, совершеннее и первичнее чего нет ничего. Ибо при таком понимании можно показать бытие бога, иначе мы должны были бы идти до бесконечности, если среди сущего не было бы чего-то такого, совершеннее чего нет ничего. Можно доказать и вывод, в котором «благой» приписывается первой причине или любому другому понятию, до которого философ мог бы дойти, исходя из явлений природы. И вывод этот можно обосновать и в теологии, и в естественном знании.

– К чему вы говорите все это мне? - изумился Бофранк, с тщанием выслушав длинную тираду грейсфрате. - Я не понял и половины; хотели ли вы сказать, что я философ? Или что господа не существует?

– Не я сказал это, а почтенный мыслитель Аккамус, ныне беседующий о том же с всевышним. Я лишь повторил это вам, дабы показать, сколь сложно все устроено вокруг. А вы хотели одним махом, словно кражу курицы у горожанина, разрешить таинственный и, не побоюсь этих слов, непостижимый вопрос.

– Вы говорите слишком сложно для меня, - сказал, уже негодуя, Бофранк. В этот момент ему показалось, что фигуры на фресках пошевеливают своими членами, моргают и переменяют позы. Сморгнув, он убедился тем не менее, что это лишь обман со стороны усталых глаз.

– Оставим это. Вы в самом деле не теолог и не философ, хотя и стараетесь иногда казаться глупее, чем есть на самом деле. Такова людская привычка - слабый умом живет счастливее и достойнее мудреца… - Броньолус вздохнул. - Я прошу вас о помощи, хире Бофранк.

– Теперь, когда я занимаюсь только преподаванием, помощь моя вряд ли будет полезной.

– Мы можем все обернуть назад, хире Бофранк. Признаюсь, во многих отношениях мне было бы спокойнее, продолжай вы вещать с кафедры. Но выходит так, что вас надобно вернуть на службу. И вот еще… Это - монета, старый двусребреник, который вы передали нам. Может быть, это звено в цепи; может быть, просто кружок металла… Но я полагаю, вам она нужнее, и даже если не принесет пользы, то никак уж не принесет вреда.

– Спасибо. Что до остального, то я не пробка в бутылке с вином, грейсфрате. Я не намерен метаться туда и сюда, даже если вам то угодно. Я посмотрю, смогу ли помочь вам в своем нынешнем положении, когда вы придете ко мне с просьбою. Сейчас же позвольте откланяться - меня ждут слушатели.

Сказав так, конестабль в самом деле встал, поклонился и покинул комнату.

Броньолус молча проводил его взглядом и прошептал что-то неслышное, едва шевеля губами. То ли он проклял Бофранка, то ли запоздало попрощался.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,

в которой Бофранка навещает еще один старый знакомец и происходит прискорбное событие, за коим воспоследует длительное продолжение

Рана, зараженная духом убийцы, притягивает к себе зараженный воздух.

Викентий. Зерцало природы

День прошел, как проходит он обычно у человека, проведшего его в преподавании. Слушатели были на редкость нерадивы и невнимательны, солнечный луч светил через окно как раз на кафедру, слепя глаза и вызывая неуместное чихание, а принесенный служителем препарат оказался мало что негодным по качеству, так еще и не тем, что заказывал Бофранк. Затем конестабль имел беседу с ректором, каковой просил не относиться чересчур строго к некоторым ученикам знатного происхождения, на что Бофранк отвечал, что отношение его будет исключительно по стараниям; в итоге оба расстались недовольные друг другом.

В довершение всего, когда Бофранк решил не брать возчика и идти домой пешком, на середине пути его настиг дождь, да такой сильный, что он тут же вымок до нитки. А когда дома, слегка согревшись, он выпил чаю с уже зачерствевшими булочками и собрался спать, задребезжал колокольчик. Он хотел было кликнуть Акселя, но с досадою вспомнил, что тот более не прислуживает ему. Домохозяин тоже не торопился открыть, и Бофранк, кутаясь в халат, пошел к двери сам.

Каково же было его удивление, когда он увидел на пороге старого кладбищенского смотрителя Фарне Фога! Облаченный в толстый шерстяной плащ с капюшоном, с которого струйками стекала вода, Фог напоминал паломника.

– С моей стороны, возможно, безрассудно явиться к вам, - сказал бывший кладбищенский смотритель так просто, словно они день как расстались, - но иного выхода не оставалось. Прошу простить меня, хире Бофранк, если я потревожил вас; я удовольствуюсь ночлегом вот здесь на полу, и уже утром вы меня не увидите.

– Полагаю, вы пришли не просто так, - покачал головой Бофранк. - Проходите, сейчас я велю принести ужин и вино, а также сухую одежду - вы совсем промокли.

– Как я рад, что не ошибся в вас, - с достоинством заметил Фог. Старик словно помолодел с тех дней, когда Бофранк видел его в последний раз, глаза его светились неким ясным светом, как это бывает у новорожденных и некоторых умирающих, а говорил он не в пример вразумительнее, чем ранее. Они вместе поднялись наверх, в комнаты Бофранка, и расположились у камина.

– Что с вашей рукой? - спросил Фог с удивлением.

– Вы слишком рано покинули поселок и многого не знаете, - кисло улыбнувшись, отвечал Бофранк, наливая старику вина. - Можете считать это подарком от грейсфрате Броньолуса. К вашему счастью, вы не познакомились тогда с ним.

– Знакомство мое с грейсфрате Броньолусом куда как более давнее…

– Вот как?!

– Леон Броньолус появился на свет в маленьком южном городке близ порта Гвальве, в обедневшей старинной дворянской семье, - начал Фог. - Чрезвычайно рано потеряв родителей, он воспитывался в доме своего дядюшки-священника и в четырнадцать лет поступил учиться в монастырь. Спустя три года в присутствии епископа Аркхерны и других духовных особ он уже защитил диссертацию из области метафизики и логики и поступил в Университет Пикарина, а за тем - в Университет Калькве, чтобы вначале изучать, а потом и совершенствоваться в праве. Там я познакомился с этим, вне сомнений, умнейшим человеком.

– Что же дальше? - с интересом спросил Бофранк.

– Миновало четыре года, и Броньолус был уже субдиаконом и каноником в Гвальве, обеспеченным ежегодным твердым доходом от бенефиция. Я занимался тогда совсем иными делами и не могу сказать, что то были лучшие и удачные для меня годы… Как узнал, вскоре Броньолус стал доктором канонического права, и молодому священнику дано было право исповедовать не только мужчин, но и женщин. Еще немного спустя епископ Аркхерны назначил его генеральным викарием своей епархии, и Броньолусу нужно было лишь терпеливо ждать смерти своего непосредственного начальника, чтобы самому стать епископом и тем самым увенчать свою карьеру. К тому же он уже был действительным членом Королевской академии святых канонов, литургии и церковной истории.

В это же самое время Броньолус встретился с одним образованным иностранцем, каковой стал ему доказывать, что при оценке того или иного религиозного положения, равно как поэтических и моральных указаний, следует, прежде всего, руководствоваться собственным разумом и ни в коем случае не полагаться на чужой авторитет и вековой опыт, ибо зачастую высокие авторитеты и старинные традиции оказываются рассадниками всяческих предрассудков и суеверий и ведут не к истине и правде, а к вреднейшим заблуждениям и опаснейшим ошибкам. Единственным мерилом истины, убеждал Броньолуса случайно очутившийся в Аркхерне иностранец, является наш собственный разум, а потому не следует воспринимать ничего, что ему противоречит и с чем он не может смириться. Этим иностранцем был один из последователей Марцина Фруде, сиречь Люциуса, о котором подробно поведал вам старик-нюклиет…

– Я думал, эта вера забыта.

– У нас, хире Бофранк. У нас, но не везде. Говорят, что Ледяной Палец не мертв и вера жива… Может, в этом ключ к некоторым тайнам и загадкам - подумайте об этом в час досуга. Но я отвлекся от рассказа: как бы то ни было, я не знаю даже имени того человека. Так вот, Броньолус, показав, что ни прадед, ни дед, ни отец его не привлекались к суду никаким трибуналом миссерихордии и никем не были заподозрены ни в какой ереси, засвидетельствовал чистоту своей крови и получил должность комиссара трибунала миссерихордии в Даглусе. И что интересно - хроники этого трибунала свидетельствуют о значительном падении числа жертв в годы службы Броньолуса. Еще более странно, что тогдашний верховный миссерихорд грейсфрате Паулус в поисках нового ответственного и принципиального человека обратился к Броньолусу и назначил его главным миссерихорд-секретарем.

Паулус скоро умер от водянки, а Броньолус был возвращен в Аркхерну на пост каноника. В ту пору он посвящал много времени научным работам, преимущественно в области церковной истории, и здесь я второй раз встретился с ним. Он, разумеется, не помнил одного из многих соучеников по Калькве. Точно так, как и к вам, я явился к нему в ночи и попросил приюта. Броньолус не отказал мне, и мы много беседовали. Он произвел на меня впечатление человека, глубоко запутавшегося в верах и истинах и не знающего, чему посвятить жизнь. Говорят, он даже требовал реорганизации миссерихордии - нынче подобное и представить невозможно! - и приступил к выработке плана такой реорганизации путем введения в ее судопроизводство принципов, применявшихся в гражданских и уголовных процессах.

Написанный рукою Броньолуса план реорганизации миссерихордии был передан коронному министру Демдайку. Но общая неустойчивость правительственной политики тормозила всякие начинания, и план Броньолуса задержался в своем странствовании из одного министерства в другое.

И вот тут, когда умершего короля сменил его старший сын и в очередной раз случился поворот во всей истории, Броньолус дрогнул. Совершенно неожиданно он признал свой план реорганизации вредным и публично сжег его рукопись во время лекции в столице. Это был совсем уже другой Броньолус, и я - я присутствовал на лекции - в третий, и последний раз тогда видел его. Что дальше, вы, полагаю, знаете.

Как хотелось бы мне

Доблесть вновь возродить, -

Радость вновь пробудить,

Опочившу во сне,

Тщусь бесплодно, зане

Рок нельзя победить,

Чем более к былому я стремлюсь,

Тем пуще давит душу горький груз.

– А ведь я был у него сегодня, - сказал Бофранк. - И у меня сложилось впечатление, что Броньолус нуждается во мне, что он знает нечто такое, что страшит его… Да, но я хотел спросить: что же нюклиет?

– За него не тревожьтесь; по крайней мере, покинул он меня в добром здравии. Мы расстались почти сразу - буквально говоря, он пошел в одну сторону, а я - в другую…

– А как вы нашли меня здесь?

– Спросил у гарда на площади. То был ваш бывший слуга, просил, кстати, передать вам поклон.

– Вот как? Стало быть, Аксель исправно служит… А я и не справлялся о нем, - признался Бофранк в смущении.

Они допили вино, и конестабль поднялся, чтобы принести еще, но старик покачал головою:

– Не стоит. Если вы позволите, я переночую у вас, а потом двинусь дальше.

– Конечно, вы меня ничуть не стесните… Но куда вы идете?

– Пока я и сам не знаю. Здесь мне оставаться ни к чему, но есть несколько мест, где живут мои старые друзья, и они будут мне рады. Но прежде скажите, чего хотел от вас Броньолус.

Бофранк вкратце рассказал о своей встрече с грейсфрате, опустив долгие рассуждения того о сущности господа. Фог не удивился.

– Он совсем не глуп, я говорил вам. Сделав то, зачем прибыл в поселок - фактически возродив миссерихордию, - он сейчас задумался над истинными причинами зла. Запоздало, но задумался. Что ж, честь ему. И вы поможете?

– Я ответил уклончиво, - сказал Бофранк. - Мне претят многие его поступки. И я ныне простой преподаватель, какие мои силы? Да к тому же калека.

И он поднял беспалые руки свои.

– Калекою вас называть не стоит, а грейсфрате я бы на вашем месте помог, хире Бофранк, - сказал Фог. - Но судите сами; вам оставаться, а я завтра же постараюсь быть как можно дальше от этих мест. Если я лягу у камина на ковре, я не помешаю?

– Я дам вам подушки и одеяла, чтобы укрыться, - кивнул Бофранк.

Излишне говорить, что утром, проснувшись, он не обнаружил старика - лишь лежала на полу измятая постель. Если бы визит его не был столь скорым и неожиданным, конестабль спросил бы еще о многом. Так, например, забыл он разузнать о судьбе Гаусберты… Но теперь он лишился такой возможности. Зато, вспомнив о разговоре с Броньолусом, отыскал монету и еще раз внимательно рассмотрел выколотые глаза святого, а затем позвал казенного курьера и велел передать монету по назначению.

Дни шли и шли. Жеаль поведал, что молодой Волтц Вейтль был сослан в каторгу, где след его потерялся, что немало опечалило Бофранка. Пришла зима, зиму сменила весна, затем наступило ужасно жаркое лето. Никаких вестей от Броньолуса не поступало, встречи он более не искал, а Бофранк тратил нечастые свободные часы в упражнениях с кинжалом и пистолетом. Надобно заметить, что получалось у него все лучше и лучше.

Однажды, душным вечером, когда Бофранк сидел у себя в комнатах перед настежь распахнутым окном и читал наставление Тремаля по оружейной науке, к нему постучали. Это оказался незнакомый конестаблю человек очень высокого роста в гражданском платье. Он, приложив руку к сердцу, поклонился и сказал:

– Прошу извинить меня, хире Бофранк, но я прибыл, дабы исполнить волю известного вам грейсфрате Броньолуса. Меня зовут Шарден Клааке, я секретарь грейсфрате.

– Чем я могу быть полезен ему в столь поздний час? - недовольным тоном спросил Бофранк, отложив в сторону трактат Тремаля.

– Дело в том, что грейсфрате давно повелел мне в случае, если с ним случится нечто прискорбное, тотчас же звать вас. На то у него заготовлено и специальное письмо к руководству Секуративной Палаты, располагающее вас к любым действиям, какие вы сочтете нужными.

– С грейсфрате что-то случилось?!

– Он умер, хире Бофранк. Вернее, он был убит, - скорбно произнес Клааке.

Простая открытая двуколка быстро доставила их к домику на берегу озера Моуд, где, оказывается, жил грейсфрате. Там уже стояли кареты с гербами миссерихордии и Секуративной Палаты, толпились зеваки из ближних жилищ. Один из гардов хотел было остановить Бофранка, но Клааке лишь оттолкнул его и провел конестабля на второй этаж, где помещалась спальня Броньолуса.

– А, это вы, Бофранк, - сказал молодой секунда-конестабль Лоок, завидев новое лицо. - Вас-то мы и ждали. Ничего не дают без вас делать - на то есть завещание убитого.

– Где он?

– Прошу, - сказал Лоок и прошел вместе с Бофранком в смежную со спальней комнату. Там находился небольшой кабинет: стены сплошь в книжных полках. На полу посредине кабинета лежал, раскинув руки в стороны, грейсфрате. Он был облачен в шелковую ночную рубаху кремового цвета, который угадывался, впрочем, лишь по рукавам - остальная часть была залита кровью.

– Орудие убийства обнаружили? - спросил Бофранк.

– Нет. Несколько ударов ножом, как я могу видеть. Ближе тело пока никто не осматривал.

– Кто нашел его?

– Я, - сказал Клааке. - Я, как всегда, принес грейсфрате почту и…

– Он находился в доме один?

– Есть прислуга, но в другом крыле.

– Прислуга никого не видела и ничего не слышала, - добавил Лоок. - Я уже успел поговорить с ними об этом.

– Дайте мне больше света, - велел Бофранк, опускаясь на колени рядом с телом так, чтобы не запачкать своих штанов в натекшей крови. Тут же появились люди со светильниками.

Глаза Броньолуса были закрыты, а на лице застыло странное умиротворенное выражение, словно бы он умер своей смертью в постели, в окружении приятных и близких ему людей. Это никак не сочеталось со страшными ножевыми ранами и лужей крови.

Поддев пальцем ворот рубахи, Бофранк сдвинул ее немного вниз и увидел то, чему нисколько не удивился.

В конце концов, Броньолус недаром позвал его посмотреть на свою смерть.

На груди мертвеца были аккуратно вырезаны два квадрата.

– Что это может означать? - спросил склонившийся рядом Клааке. От него слегка пахло розовым вином и чесночным соусом, и Бофранк немного отворотился.

– Я скажу вам, но чуть позже, - отвечал он.

– И это верно, потому что вас хочет видеть грейсфрате Баффельт, - сказал невесть откуда по явившийся брассе Хауке.

На все той же двуколке, но теперь уже в сопровождении Хауке, Бофранк был отвезен в высокий, совсем недавно выстроенный дом не столь далеко от жилища Броньолуса. Насколько знал конестабль, грейсфрате Баффельт теперь временно исполнял обязанности покойного Броньолуса. Слухи о возможном преемнике грейсфрате, коли того, разумеется, утвердят епископы, ходили самые разные: что хитер, что умен, что чревоугодник и сластолюбец, о втором, впрочем, подтверждений нет, что сочетал в трудах своих непомерную жестокость с проявлениями человеколюбия… Достоверно конестабль знал лишь, что Баффельт чрезвычайно толст, в чем и убедился, как только увидел грейсфрате, восседающего в огромном, не иначе как по особому заказу изготовленном кресле.

Более всего миссерихорд напоминал бычий пузырь, наполненный жиром, как его хранят колбасники. Розовая тонкая кожа натянута была на лице и руках так, словно вот-вот лопнет и забрызгает все вокруг своим содержимым. В то же время лицо грейсфрате имел приятное, глаза - нежно-голубые, а волосы желтые, как осенняя нива.

Брассе Хауке тут же оставил их наедине, и Баффельт принялся совершенно беззастенчиво рассматривать конестабля. Бофранк поискал глазами, куда сесть, не нашел и остался стоять, лишь прислонившись плечом к дверному косяку.

– Хире Бофранк, не стану кривить душою: будучи наслышан о ваших похождениях, я не могу приветствовать вашего возвращения к делам, - заговорил наконец толстяк. - Однако грейсфрате Броньолус, чья душа, несомненно, внимает сейчас нашей беседе, укорил бы меня и напомнил, что просил меня о совершенно ином. Что ж, я исполняю волю убиенного: только что я говорил с председателем Секуративной Палаты - рескрипт о вашем возвращении в должность утвержден. Можете прямо сейчас возвращаться к делам, но вы, конечно, понимаете, что первым - и покамест единственным из них - должно стать злокозненное убийство грейсфрате.

– Грейсфрате Баффельт, я, и это можно уточнить у многих, не рвался на свою прежнюю должность. Должен вас уверить, преподавание при моем слабом здоровье и постигших меня увечьях для меня куда более спокойно и приятно. И если бы не просьба грейсфрате Броньолуса, я не принял бы возвращения.

– Это разумно и достойно, - кивнул Баффельт. - Со своей стороны, я обещаю любую помощь и буду рад изменить мнение о вас в случае успешного исхода. Подумайте, что вам нужно?

– Прежде всего мне нужны деньги, - решительно отвечал Бофранк. - Это не корысть, а несчастный факт: в последние месяцы я несколько впал в бедность и в случае дальних поездок хотел бы - при моем слабом здоровье и склонности к недугам - иметь в запасе должные средства для пищи и лечения.

– Это не составит труда для нас.

– Далее: я просил бы вернуть мне в качестве слуги и спутника симпле-фамилиара Акселя Лооса.

– И это не составит для нас труда.

– Ну и третье, что также не составит труда для вас: я просил бы не вмешиваться в мои действия, пускай даже они покажутся вам богопротивными и грешными. Когда мне надобна будет помощь миссерихордии, я сам спрошу ее; в ином же случае выйдет один вред.

– Вы правы, это тоже не составит труда для нас. Однако я бы советовал вам взять в помощники бывшего секретаря грейсфрате, Шардена Клааке. Не подумайте, что я прикрепляю к вам соглядатая: хире Клааке не миссерихорд и даже человек, чуждый церкви.

– Что же делал он подле грейсфрате Броньолуса? - не сдержав удивления, спросил Бофранк.

– Возможно, сам он об этом вам и расскажет, хотя слывет молчуном. И верно:

Молчанье не вредит, а болтовня из многих

Творит бесчестных и убогих.

Но на молчание возводится хула,

А болтовня повсюду в честь вошла.

– Что ж, я воспользуюсь вашими советами, в том числе стихотворным. Но не отрекайтесь же от того, что обещали мне сегодня.

– У меня множество пороков, хире конестабль, - серьезно сказал толстяк, поправляя на пальце яркий перстень в серебряной оправе, - возможно, недостойных лица моего сана. Но слово я стараюсь держать, даже когда испытываю большое желание нарушить его.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ,

в которой начинается долгое и опасное путешествие, а мы узнаем еще немного о детских годах Хаиме Бофранка

– Путешествие, в котором ни один из героев не умирает, обыкновенно не вызывает интереса; не вызывает интереса и путешествие, в котором умирают все герои; в конце концов, не вызывает интереса и путешествие, которое слишком быстро завершается.

Магнус Миккель. О правилах путника

Грейскомиссар Фолькон воспринял возвращение Бофранка без всякого смущения. Очевидно, ему уже сообщили о визите последнего к Баффельту и о том, что сей визит принес Бофранку благорасположение грейсфрате. Фолькон, впрочем, никогда не был слишком подл; он приветливо улыбнулся, когда конестабль вошел в кабинет, и сказал:

– Что же, вот все и разрешилось. Я рад видеть вас снова в своем штате.

– Могу ли я просить помещение для работы?

– Ваш кабинет свободен, хире Бофранк. Я так же уведомлен о том, что вы хотели бы видеть подле себя симпле-фамилиара Лооса - он будет переведен сегодня же.

– Лоос уже давно и достойно служит, - сказал Бофранк. - Не пора ли повысить его в чине?

– Это разумно, - кивнул грейскомиссар. - Полагаю, можно будет сделать.

– Со мною будет также работать хире Шарден Клааке, бывший секретарь покойного грейсфрате Броньолуса. Ему нужны будут пропуск и место.

– И это не составит затруднений, - с приятной улыбкою отвечал грейскомиссар.

– В таком случае благодарю вас, - сказал Бофранк, выказывая желание уйти.

– Не могу вас задерживать, - кивнул грейскомиссар.

Но кабинет не пригодился надолго ни Бофранку, ни Клааке. После тщательных допросов и исследований мрак вокруг убийства грейсфрате Броньолуса ни сколько не рассеялся, и тогда конестабль решил ехать не куда-нибудь, а на Ледяной Палец. Подтолкнули его, кстати, припомнившиеся слова старика Фога, сказанные в момент его странного визита к Бофранку: «Говорят, что Ледяной Палец не мертв и вера жива… Может, в этом ключ к некоторым тайнам и загадкам - подумайте в час досуга».

Как бы там ни было, а иных путей расследовать смерть грейсфрате у Бофранка не было. Конестабль, недолго думая, испросил аудиенции у Баффельта, с коим и поделился своими планами; толстяк выразил сомнение в необходимости подобного путешествия, но особенно возражать не стал, обещая, со своей стороны, полную поддержку. Бывший же секретарь Броньолуса, выслушав подробный рассказ конестабля о двух квадратах и прочих вещах, с ними связанных, изъявил желание обязательно сопровождать Бофранка, и последний не видел причин для отказа.

Маршрут не вызвал у Бофранка долгих размышлений - через поселок на Мальдельве или Оксенвельде, а там уж не столь сложно будет найти корабль, дабы добраться до Ледяного Пальца. Несмотря на просьбы конестабля, Жеаль наотрез отказался присоединиться к небольшому отряду, в который входили Бофранк, Аксель и секретарь покойного Броньолуса. Он пояснил, что занятия в университете будут для него несравненно полезнее, к тому же погода к зиме портится, а это самым дурным образом скажется на его организме, и без того не любезном к длинным путешествиям.

– В таком случае я буду писать тебе, - пообещал Бофранк.

– Полагаю, ты вернешься раньше, чем придет первое письмо, - улыбаясь, сказал Жеаль. - Не станут же они посылать специального курьера, а как работает почта, ты знаешь. Кстати, я могу дать тебе немного денег, дабы ты не испытывал нужды.

– Спасибо, мой друг, но меня снабдил ими грейсфрате.

– Что ж, помни:

Будь пилигрим наш - эконом,

Не делай он в дороге трат,

Куда как был бы он богат…

– Уж не ты ли богат?! - со смехом спрашивал Бофранк.

– Но я и не пилигрим, - отвечал Жеаль.

Он посоветовал также не брать кареты, а ехать верхом, налегке, но Бофранк, посмотрев за окно, где третий день кряду шел дождь, лишь покачал головой. Остановились на небольшой крытой повозке с утепленными войлоком стенками, которая была легче кареты и скорее в ходу.

Выехали рано утром - в этот день дождь наконец прекратился и выглянуло солнце. Аксель правил, а Бофранк и Клааке поместились внутри повозки, поспорив при том, нужно ли открывать окна. Бофранк полагал, что не стоит, дабы избежать сквозняков и не захворать. Клааке уже, вероятно, знал о слабом здоровье конестабля и не стал настаивать на своем.

Поездка протекала без каких-либо приключений. Клааке в основном тратил время на чтение маленькой книги, хранимой им в бархатном чехольчике, а Бофранк дремал. Как собеседник Клааке никуда не годился - даже надежду выведать, как столь странный человек стал секретарем грейсфрате, конестабль почти сразу оставил.

Так и двигалась повозка, постепенно приближаясь к поселку, в котором и началась не столь уж давно эта история.

Хаиме Бофранку не исполнилось еще и шести лет, когда он видел ангела.

Старый дом дядюшки Динса стоял в окружении великолепного парка, в котором Бофранк сыскал множество таинственных мест. Как известно, ребенку это сделать всегда не в пример легче, нежели взрослому; оттого маленький Хаиме проводил все дни, блуждая по аллеям и перекинутым через канальцы мостикам, находя заброшенные часовенки и опутанные плющом беседки. Заблудиться Хаиме не боялся, а вернее сказать, попросту не думал об этом. Посему нет ничего удивительного в том, что очередное путешествие закончилось в абсолютно незнакомом уголке, где над почти скрытыми мхом камнями дорожки низко нависали древние ивы.

Хаиме хотел было заплакать, но обнаружил, что с дерева на него строго взирает белка, и подумал, что проливать слезы при неразумном зверьке негоже. Тяжело вздохнув, он двинулся в обратном направлении, но немного погодя уперся в живую изгородь. К не счастью, уже вечерело, на небе собирались тучи, и Хаиме всерьез обеспокоился. Провести в парке ночь он никак не хотел, и в первую очередь оттого, что это вызвало бы гнев отца, которого Хаиме боялся куда пуще, нежели призрачных кошмаров, коими населен обыкновенно ночной мрак.

Тогда мальчик несколько раз громко крикнул, призывая на помощь, но не преуспел в этом: парк был столь велик, что в его обитаемой части, где стоял дом дядюшки Динса, слабый и относимый ветром крик никто не услыхал.

В смятении Хаиме бросился напролом сквозь кусты, но лишь несколько раз оцарапался до крови о ветви и колючки, после чего обнаружил себя в месте совсем уж незнакомом. Тут как раз застучали первые капли дождя, и мальчику ничего не оставалось, как прижаться к стволу старого дерева, обхватив его руками.

Он плакал и дрожал; тут-то из-за неопрятных кустов крушины и появился ангел.

Лицо ангела было приятным, как и положено; нежные руки раздвигали ветви с кротостью и изяществом, а крыльев Бофранк не заметил - очевидно, их скрывал просторный плащ, наброшенный на плечи.

– Что ты делаешь тут, дитя? - спросил ангел тихим голосом.

– Я… Я гулял по парку и заблудился, хире, - отвечал Хаиме, разумно рассудив, что к ангелу требуется почтительное обращение.

– Отчего же ты гулял по парку один?

– Я всегда хожу тут один, - признался мальчик, все еще не отпуская древесного ствола.

– Это плохо, - сказал ангел с наставлением. - Детям негоже бродить в одиночку в таких местах, ибо с ними может случиться все, что угодно. Что же скажут твои почтенные родители?

– Меня накажут, - прошептал Хаиме.

– Я, наверное, мог бы помочь тебе, - сказал ангел. - Но я не должен был…

– Я знаю, вы - ангел! - воскликнул Бофранк. - Я никому не скажу, что видел вас!

– И это разумно, дитя… Но ты должен понести наказание, и лишь потом я выведу тебя на тропинку. Ты, верно, знаешь, что господь страдал?

– Конечно, хире.

– Вот и ты обязан принять страдания - но что они в сравнении с господними? Иди же ко мне и сними эти штанишки с очаровательными сиреневыми бантами…

Хаиме совсем не хотел страдать. К тому же ангел вел себя странно: губы его тряслись, руки дрожали, и мальчик подумал, не происки ли это нечистого. В самом деле, мало ли кто может притвориться ангелом, бродя по темным заброшенным аллеям старого парка.

Подобные мысли устрашили Бофранка, и он, вместо того чтобы исполнить просимое ангелом, отпустил-таки спасительное древо и бросился бежать прочь, снова и снова проламываясь сквозь хищно растопырившие свои ветви кусты, перескакивая через едва заметные в высокой траве канавы… Он и сам не заметил, что выскочил на свободное пространство и давно уже под ногами омытые дождем плитки дорожки, что вела в основную часть парка. Вот уже и дом; споткнувшись о ступени, Хаиме растянулся на крыльце и заплакал в полную силу, останавливаясь лишь для того, чтобы набрать новую порцию воздуха, долженствовавшего превратиться в крик.

Наружу высыпали слуги, а среди них - донельзя взволнованные родители и сам дядюшка, раскрасневшийся, в распахнутом халате. Как выяснилось, мальчика уже давно искали, и кто-то даже предположил, что он упал в один из старых колодцев в северной части…

В тот же вечер успокоившийся, но все еще печальный Хаиме стоял перед отцом. Потрескивали дрова в камине, шипела отцовская трубка, а сам декан пристально смотрел на мальчика.

– Что такого случилось в парке? - спросил он наконец. Хаиме ожидал совсем иного вопроса или слов упрека. В голосе же отца читалась несомненная тревога.

– Я заблудился и видел ангела, отец. Ангел сказал, что я должен буду страдать, и в награду он выведет меня.

– Ангела? Что еще за ангел?!

– Я не знаю, отец… Он выглядел словно ангел. Он был добр ко мне, но потом я испугался и убежал.

– Что он хотел сделать с тобой?

– Он велел мне снять штанишки… Может быть, он хотел высечь меня? Но я не сделал этого. Я сразу убежал. Может быть, это был дьявол, отец?

– Тристану, возможно, я не сказал бы этого, но тебе… - Декан окутался клубами дыма и задумался. Хаиме стоял в смятении: отец редко разговаривал с ним вот так, как сейчас. С каким облегчением мальчик бросился бы бежать прочь, как от давешнего ангела! Но Хаиме стоял и дождался продолжения слов отца.

– Твой брат Тристан прилежен и богобоязнен. Ты не таков, Хаиме. Уж не знаю, к добру ли это или к худу, да только хочу сказать тебе: может статься, что ангелов вовсе не существует. Как не существует дьявола и много чего еще, о чем принято думать, что оно существует рядом с нами. Я посвятил учебе и учению большую часть своей жизни, но проку с того - я все чаще заблуждаюсь в своих знаниях…

Только сейчас Хаиме понял, что отец слишком много выпил. Обыкновенно он выпивал сидя вот так, у камина или в своем кабинете, бутылочку цветочной настойки, которую специально для него готовил повар Бренс, и Хаиме прекрасно знал эти бутылочки - небольшие, шестигранные, с притертой стеклянного пробкой…

Но сейчас таких бутылочек стояло на столике четыре, и все пустые. Может быть, поэтому отец и выглядел так странно, и говорил так необычно…

– «С каждым днем я ближе к раю и достоин той награды…» - продолжал отец. - Это строки из Калбена Вераля, и все не о том, что можно подумать, - дальше там идет: «Весь я с головы до ног предан той, что всех прелестней…» Тот, кого ты видел, Хаиме, вряд ли ангел. Нет, это скорее дьявол. Гнусный развратник, бог весть как попавший в этот парк. Я бы велел отыскать его и прибить, но уже поздно… Иди же и помни: не каждый, кто говорит, что он - ангел, ангел и есть. И не каждый, о ком говорят, что в нем дьявол, имеет в себе дьявола. Я не стану тебя наказывать, пусть это будет тебе в радость. Иди же.

Не раз после того маленькому Хаиме снился ангел. Почему-то он был страшен в тех снах, и мальчик просыпался с плачем и криками…

Впервые за много лет ангел вновь приснился Бофранку этой ночью. Он тянулся своими прелестными руками сквозь стекло окна, и конестабль порывисто вскочил, толкнув читавшего Клааке.

– Что с вами?! - спросил тот, с недовольством закрывая книгу.

– Дурной сон… Прошу меня извинить, - пробормотал конестабль.

– Лучшее средство от дурных снов - бодрствование, - с уверенностью сказал Клааке. - Я, например, полагаю себе на сон не более четырех часов перед рассветом, когда он наиболее спокоен, а разум невосприимчив к внешним воздействиям и не порождает кошмары.

– Кем вы были раньше, хире Клааке? - спросил Бофранк. - Вы рассуждаете, словно философ или лекарь.

– Уверяю вас, биография моя чрезмерно скучна, хире Бофранк, - отвечал Клааке. - Образование мое было достойным, только и всего; потому о вещах самых различных я рассуждаю здраво и со знанием, никоим образом стараясь не касаться вещей тех, в которых не разбираюсь.

Столь уклончивый и чересчур назидательный ответ вначале рассердил конестабля, но тут он заметил, что попутчик смотрит на него с хитрецою и полуулыбкою. Внезапно Бофранку показалось, что Клааке славный человек; возможно, что-то более скрытное и узнается впоследствии, а сейчас нужно вести себя с ним без особенных затей.

– В этом и разница меж нами, - парировал Бофранк. - Я, напротив, берусь за вещи, в которых никто, кроме меня, и разбираться-то не желает.

– Что ж, мне выпало несчастье стать вашим помощником в этом неблагодарном деле.

– Если быть честным, сейчас я более всего думаю о завтраке, - сказал Бофранк, посмотрев в окно. - А вот и поселок - я узнаю эти места.

Поселок встретил Бофранка тем же самым недружелюбием, что и в первый раз. Правда, домик кладбищенского смотрителя был совсем занесен снегом и выглядел запущенным; да и в самом поселке многие здания смотрелись как неживые. Конестабль ожидал, что его встретит либо староста, либо чирре Демелант, однако оказалось, что ни того, ни другого сейчас в поселке нет: староста отбыл по срочным делам в Мальдельве, а о чирре не имелось никаких вестей с самого визита грейсфрате Броньолуса - он попросту сгинул, оставив семью. Раздумывать об этом Бофранк не стал, тем более что причин для подобного поступка у Демеланта имелось достаточно.

Не обнаружилось в поселке и монахов-бертольдианцев: жилище их стояло заброшенным, а самих, как с неохотой сказал конестаблю поселянин, гнавший мимо гусей, давно увезли куда-то на подводах вместе с фрате Корном.

Супруга старосты сказалась больной, и единственным, кого увидел Бофранк из своих прежних знакомых, оказался молодой Патс. Однако и он не порадовался возвращению конестабля в поселок.

– Что же вы вернулись так поздно? - сухо спросил молодой человек.

– А вы более не желаете стать миссерихордом? - парировал Бофранк.

– Если вы желали этим вопросом обидеть меня, то просчитались: я не изменился в своих намерениях. Однако я полагаю руководствоваться здравым смыслом и истинной верой.

– Истинной верой руководствовались и те, кто сжег на костре бедного дурака и его мать, - отвечал Бофранк. - Но я хотел спросить вас о другом. Вы уделите мне немного времени?

– Извольте, - сказал Патс.

Огромная комната в доме Патса выглядела точно так же, как и в прошлый раз: закопченный очаг, массивный обеденный стол с несколькими табуретами вокруг, полка с книгами, застланное черной мохнатой шкурой ложе.

«Вы, наверное, хире Бофранк, прима-конестабль из столицы?»

Именно так спросил при первой встрече молодой Патс. Тогда он помазал случайную рану Бофранка перышком, окуная его во флакон темного стекла с широким горлышком, а потом прикрыл ее белой тряпицей.

«Да, хире Патс».

«Я знал о вашем приезде, но не думал, что вы решите навестить меня. Хотя догадываюсь, что вас привело…»

– Вы догадываетесь, что привело меня в поселок сегодня? - спросил Бофранк, садясь в кресло.

– С трудом. Разве что служение миссерихордии.

– Между мною и миссерихордией куда больше противоречий, нежели соприкосновений, - отвечал с грустною улыбкой конестабль. - Вы имели возможность убедиться в том, что я старался исполнить свой долг до конца. Отчего же вы не доверяете мне?

– Я не доверяю вам?!

– Вы разве что не написали это над входом в ваше жилище…

– Да, - сознался Патс. - Да, хире конестабль. Я не склонен более верить вам.

– Отчего? Оттого, что я вернулся живым?

– В том числе.

– А если я скажу вам, что грейсфрате Броньолус мертв и обстоятельства его смерти во многом напоминают случившееся здесь?

И Бофранк поведал молодому человеку о том, что произошло с грейсфрате Броньолусом, и о прочих событиях.

Молодой Патс был ошеломлен. Он некоторое время сидел молча, глядя в пламя очага, после чего сказал:

– Простите меня, хире Бофранк. Я обидел вас.

– Нисколько, - возразил конестабль. - Вы были честны; это редкость, мой дорогой Патс.

– Чем я могу быть полезен?

– Разве что составите мне компанию в пути до Ледяного Пальца.

– Я бы рад, но не могу, - с сожалением отвечал молодой человек. - Дело в том, что через девять дней мы играем свадьбу.

– С кем же?

– С Гаусбертой Эннарден.

«Знает ли он про наше путешествие сквозь горы? - тут же подумал Бофранк, к собственному не удовольствию обнаруживая в себе неуместную ревность. - Знает ли он про пещерных троллей и про то, что его будущая супруга не так уж проста? Не сказать ли ему об этом?»

Но конестабль промолчал. Единственное, о чем он попросил, так это о встрече с Гаусбертой.

– Это невозможно, хире Бофранк, - с сожалением отвечал Патс. - Моя суженая уже три дня как уехала в Скальде, на ярмарку… Но что бы вы хотели спросить у нее?

– Многое, мой друг, многое… - задумчиво произнес Бофранк. - Что ж, стало быть, мы тронемся в путь без вас. Возможно, мне еще понадобится ваша помощь в будущем. Но пока пусть между нами с виду все будет как есть - чтобы никто не счел вас моим другом, но, напротив, счел врагом.

– Будет так, как вам угодно. И вы можете в полной мере располагать мною! - воскликнул Патс.

С тем они и расстались.

Вторым делом, которое положил себе Бофранк в поселке, отложив даже предвкушаемый завтрак, стала встреча с ключарем Фульде.

Гнусный ключарь обретался в каморке при складах и сейчас как раз поедал большой кусок солонины, запивая его пивом из стоявшего тут же кувшина. При виде Бофранка толстяк едва не подавился своею трапезой.

– Вижу, ты жив еще, - с отвращением сказал конестабль.

– Хире… Хире… - только и смог промолвить Фульде, и тотчас же вошедший следом за Бофранком Аксель ударил его по лицу. Упав на пол, ключарь резво пополз на четвереньках прочь, но Аксель наступил ему сапогом на руку и, прижав, спросил:

– Что с ним сделать, хире Бофранк?

– Ты, дрянной богомерзкий червь, - сказал конестабль, нагибаясь и хватая ключаря рукою за горло. Тот вытаращил глаза, словно жаба, и Аксель воскликнул:

– Хире Бофранк, да вы его удавите!

– И нужно бы, - отвечал конестабль, отпуская толстяка. Тот упал и ворочался, кряхтя и стеная. - Я полагаю, именно так он и кончит, но прежде он нужен нам живой. Есть ли у тебя веревка, Аксель?

– Конечно.

– Обвяжи ему шею, да покрепче: этой скотине мы найдем применение, достойное его проделок.

Фульде заскулил, Аксель тем временем нашел в мешке веревку, соорудил петлю и проворно накинул на жирную шею ключаря, оставив, впрочем, довольно пространства, чтобы тот случайно не удавился.

– Ты будешь у меня послушным, - наказал Аксель, подымая толстяка, и поволок его к повозке.

Обитель стояла пустой, и Бофранку ничего не оставалось, как обратиться за завтраком в дом старосты. Слуги подали им; более к столу никто не вышел, но все трое ничуть не опечалились и воздали должное вину и мясу, хотя первое было ощутимо разбавленным, а второе - слишком сухим и жестким.

Далее, не задерживаясь более в поселке, они тронулись в дальнейший путь.

Излишне говорить, что никто не провожал их.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ,

в которой суша сменяется морем, а море, как известно, куда как менее приспособлено для спокойного передвижения

Затем, пробираясь к нижней губе, я стал спускаться по коренным зубам, но по дороге в большом лесу, тянувшемся до самых ушей, меня ограбили разбойники.

Франсуа Рабле. Гаргантюа и Пантагрюэль

Дорога до Оксенвельде, откуда им предстояло двигаться морем, занимала обыкновенно не более суток, но примерно к полудню повалил сильный снег. Крупные хлопья его быстро сложились в сугробы, которые повозка преодолевала порою с большим трудом. Слышно было, как Аксель поминает дьявола. Вместе с ним на передке мерз и ключарь, жестокосердно примотанный веревкою за шею к крюку, на который иногда вешают фонарь. Если бы повозка угодила в яму и перевернулась, ключарь неминуемо удавился бы, но кому до него было дело?

Во всяком случае, не Бофранку, который отчаянно страдал от холода. Войлок не спасал от него, равно как и одеяла, и дорожная печка, угли в которой постоянно затухали. Клааке, если и испытывал неудобства, молчал и, пока был свет, читал свою книжицу.

По счастью, к сумеркам снег прекратился, на небе засияла крупная луна, причудливо освещавшая лесную дорогу, и надобность в дорожной ночевке отпала.

Аксель велел толстому злодею править вместо себя, а сам задремал, чтобы сменить Фульде только утром.

По счастью, конестабль спал спокойно и не мучился кошмарами. Угревшись в одеялах, он проспал за полдень и был разбужен Клааке, когда уже показалась дорожная застава на подъезде к Оксенвельде. Дополнительных бумаг спрашивать не стали, удовольствовавшись показанными Акселем, и беспрепятственно пропустили повозку далее. Фульде, коего Аксель поименовал везомым для разбирательств преступником, ерзал на скамье, раздумывая, что же с ним сделают и каковой будет дальнейшая его судьба.

То же занимало и Клааке. Когда конестабль проснулся, его спутник спросил:

– Что вы собираетесь делать с этим дрянным человеком?

– Самое лучшее было бы убить его, - честно отвечал Бофранк, - но я поступлю иначе - продам его на корабль.

– Разумно, - поддержал это решение Клааке. - Но не рассчитываете ли вы получить за него хорошие деньги? Если так, то я сомневаюсь в успехе.

– Напротив, я приплачу тому, кто его купит, дабы за мерзавцем был должный присмотр и дабы не спускали ему ни единой провинности. Где-то я читал, что морская служба для нерадивого моряка много хуже, нежели каторга или застенок. Пора проверить это утверждение.

Ранее Бофранк ни разу не был в Оксенвельде и теперь был поражен простотой архитектуры и быта этого большого по северным меркам портового города. Здания здесь редко достигали выше трех этажей и все были сложены из массивных бревен; впереди над крышами высились мачты, оттуда доносился крик чаек, но и без того было ясно, что Оксенвельде живет морем и за счет моря. Обширной торговли, чем славился город в теплое время года, не наблюдалось - одни рыбацкие суда да зазимовавшие торговцы в количествах, впрочем, вполне до статочных.

Подле постоялого двора спутники разделились: Клааке отправился распорядиться насчет ночлега, а также разузнать, как будет лучше добраться отсюда до Ледяного Пальца. Конестабль же и Аксель отправились искать Фульде достойное наказание.

В харчевне, показавшейся Бофранку наиболее грязной и закопченной против других, он выбрал зверообразного морехода, который поедал большую жареную рыбину, весь перемазавшись при этом жиром.

– Не уделит ли хире скиппе мне толику своего внимания? - обратился к нему конестабль.

– Что нужно? - без обиняков спросил мореход, не отрываясь от трапезы.

– Вот этот жирный болван, - сказал Бофранк, указывая на Фульде, - совершил несколько весьма грязных деяний. Возможно, другой умертвил бы его, но я решил, что хороший присмотр и тяжелая работа могут содействовать исправлению злокозненного нрава. Вам нужен матрос или юнга?

– Для юнги он стар и толст, для матроса - то же… Нет, я не дам за него больше пяти монет.

– Вы не поняли меня, хире скиппе. Я предлагаю вам золотой с тем, чтобы вы устроили этому негодяю ту жизнь, которой он достоин. Доселе он обретался подле жирных окороков и бочонков с вином; теперь он должен промокнуть и пропитаться морской солью насквозь, пусть его жир унесут ледяные ветра и вымочит шторм, пусть он спит на досках палубы, ест помои и радуется только побоям, более слабым, нежели во вчерашний день.

– Судя по роже, этот комок мяса трус и лжец. Пожалуй, я возьму его у вас. Но не обессудьте, если однажды он просто свалится в море или я вышвырну его туда по своей воле.

– Вот вам золотой, а вот конец от веревки, - сказал Бофранк, вручая мореходу поводок.

Ключарь, по обыкновению, залился слезами, понимая, что из беды привычной попал в непривычную, но мореход без лишних слов пребольно пнул его ногою и велел сидеть под столом до тех пор, пока сам он не закончит трапезы.

Вернувшись к постоялому двору, Аксель и конестабль обнаружили там Клааке, который выглядел весьма озабоченным. Оказалось, что в это время года никто не пойдет до Ледяного Пальца. После долгих скитаний по тавернам и корабельным конторам Клааке вернулся и сказал, что нашел морехода по имени Мурд Гвисгард, а прозвищем Морская Собака, коий подрядился доставить их в Скаве-Снаа. От Скаве-Снаа, как выяснил Клааке, можно нанять проводника до Ледяного Пальца, хотя это может стоить довольно дорого.

– Что же, это лучше, чем ничего, - с недовольством заметил Бофранк.

Аксель выразил сомнение, стоит ли двигаться в такой опасный путь к зиме, но конестабль тут же осадил его, сказавши, что лучше бы тот помолчал и сходил купить припасов в дорогу.

Назавтра же они отправились смотреть корабль.

Он мог называться хоть барком, хоть галерой - познания Бофранка в морском ремесле и корабле строении были ничтожны. Доверия он не внушал: длиною шагов в тридцать, узкий и с виду весьма неустойчивый. Борта показались конестаблю чересчур низки, паруса - утлы и стары, а единственная каюта в кормовой части насквозь пропахла рыбою, чешуя которой по неизвестным причинам блестела в многочисленных щелях на полу. В каюте помещались две скамьи и стол - очевидно, здесь Бофранку и Клааке предстояло перенести несколько дней морского путешествия.

– Я, к сожалению, не могу предложить ничего другого, - сказал скиппе Гвисгард Морская Собака, обнаружив, что пассажиры смущены обнаруженной убогостью. - Второй мой корабль немногим лучше, но сейчас он далеко и будет в Оксенвельде только через неделю - при условии, если не случится шторма. Если вы располагаете достаточным временем…

– Нет-нет, - перебил его Клааке, оглянувшись на Бофранка. - Полагаю, сойдет и этот. Здесь можно немного прибрать?

– Разумеется, я тотчас велю матросам. Они принесут тюфяки и одеяла… Ваш слуга поместится с ними, в кубрике. Питаться придется с общего стола - кок на судне один, и он не имеет возможности готовить для вас отдельно.

– Пусть его, - сказал Бофранк, махнув рукою.

Команда «Медведя» - а именно так назывался корабль, и о том свидетельствовала грубо вырезанная из дерева медвежья морда, укрепленная на корме, - оставляла желать лучшего, как и само судно. Шестеро детин с гадкими мордами прощелыг и огромными ручищами громил могли гордиться коллекцией шрамов самого разнообразного свойства и образа. Каждый имел на поясе устрашающих размеров морской нож, в здешних местах прозываемый «книфе», и Бофранк ни за что не стал бы утверждать, что ножом этим они режут исключительно канаты и рыбу, а не глотки и животы своих коллег в портах побережья. Впрочем, другого ожидать и не приходилось; к тому же конестабль за годы работы видел достаточно отребья, чтобы относиться к нему с должной смесью небрежения и уважения.

Дополнял экипаж корабельный кот - под стать своим хозяевам - толстомордый, с рваными ушами и зелеными глазами, смотревшими, казалось, в самую глубину души. Клааке по наивности попытался приласкать тварь, но тотчас же был сильно оцарапан, а сам кот взлетел на рею и шипел оттуда, злобно глядя вниз.

– Старик Блике поставил вас на место, - засмеялся Морская Собака. - Вы, хире, даже не были представлены ему, а уже хотели похлопать по плечу.

– Черт же с тобой! - погрозил коту Клааке, промокая глубокие кровоточащие царапины платком. - Но не обессудь, если однажды я вышвырну тебя за борт!

– Боюсь, вы можете последовать за ним, хире, - серьезно сказал Морская Собака. - Старик Блике плавает на этом корабле с момента его постройки, и команда души в нем не чает - я, впрочем, тоже, даже когда он утаскивает кусок мяса из моей тарелки, а в этом Блике великий мастер.

Матросы довольно сноровисто вычистили каюту - которая не так уж изменилась, но там в самом деле появились тюфяки и одеяла, а также масляный светильник из тех, которые не могут расплескаться и устроить пожар даже при сильной качке.

В приготовлениях прошел день, притом были проданы лошади и повозка, а рано утром Бофранк, проснувшись в каюте, обнаружил, что пол под ним качается. Поднявшись на палубу, он увидел, что шпили Мальдельве уже едва видны в закрывающем берег тумане, а корабль довольно ходко движется в открытое море.

У мачты стоял Морская Собака, рядом сидел кот. Завидев Бофранка, скиппе приветствовал его и заметил:

– Я не стал будить вас и вашего спутника, хире, ибо не видел в том нужды.

– Ничего страшного, - отвечал Бофранк. - Но этот туман… Не предвещает ли он непогоды?

– Ни в коем случае. Ни ветра, ни дождя, по крайней мере сегодня. Морская Вдова милостива к нам, хире. Скоро завтрак - разбудите же своего спутника, а ваш слуга уже помогает коку.

Бофранк не удивился, что появившийся к столу Аксель источал винные пары, что твоя бочка. С коком они, несомненно, подружились, но наказывать Акселя не было смысла: в вынужденном бездействии скромное пьянство - всего лишь способ занять время. Посему конестабль и сам воздал должное выставленному за завтраком вину, как нельзя лучше сочетавшемуся с поданным рыбным рагу. Матросский стол был бесхитростным, но сытным, разве что сухари, употребляемые вместо хлеба, Бофранк находил чересчур твердыми и размачивал в вине.

После завтрака им встретился военный корабль, прошедший немного левее. Из портов торчали жерла пушек, и Клааке некстати вспомнил о морских разбойниках.

– Да, - подтвердил Морская Собака, - их здесь довольно, и встреченный нами фрегат как раз патрулировал побережье. Но мы - слишком жалкая добыча. Купеческие суда и караваны - вот что интересует этих парней. Однако даже если они и нападут на нас, мы постараемся защититься.

Со скуки Клааке занялся рыбалкою и очень скоро извлек из воды рыбину, да такую премерзкую, всю в колючках и шипах, что немедленно выбросил ее прочь. Один из матросов пояснил, что на удочку хорошей рыбы в здешних водах и не поймать - лишь таких вот уродов, не годных ни к столу, ни еще для чего. Однако Клааке не успокоился и через некоторое время поймал вторую, еще более уродливую рыбину, после чего оставил затеянное и отправился беседовать с матросами о морских змеях, обитающих в пучине и, как говорят, порою похищающих целые корабли вместе с грузами и экипажами.

Бофранк коротал время в каюте - укрывшись от пронизывающего, хотя и довольно теплого ветра, он читал книгу Рейссенде о способах отравления, каковую очень рекомендовал ему Жеаль и которая весьма неожиданно попалась ему в убогой книжной лавке возле порта.

Так и проходили дни. По истечении третьего из них Бофранк заметил, что ему прискучила рыбная диета, равно как и Рейссенде с его ядами.

– Сколько нам еще плыть? - спросил он у кока, что-то выплескивавшего за борт из кожаного ведра.

– Я так полагаю, к утру должны быть на месте, - сказал кок, прищурившись. - Если только чего не случится. Знаете, хире, чем дальше на север, тем опаснее. Только в прошлый месяц тут пропали три торговых судна и посыльный клипер.

– Но скиппе сказал, что разбойников наш корабль не заинтересует.

– Штука в том, хире, что разбойники тоже разные. Один трясет только купцов, где золото да дорогие вина и одежды, а иной рад и такой посудинке, как наша. Сколько-нисколько, а денежек в сундучке у скиппе найдется, опять же и у нас кое-какие кошели имеются… Ну да не волнуйтесь - ночь пережить, а там уж и приплыли.

Ободрив таким образом конестабля, кок ушел. Бофранк же вглядывался в опускающуюся на море тьму с тайной опаской увидеть надвигающийся бушприт вражеского корабля, но лишь продрог и лег спать в тщетном стремлении согреться.

Немного за полночь Бофранк проснулся от страшного озноба и понял, что захворал. При тусклом освещении он принялся искать в сумке пилюли, которыми снабдил его предусмотрительный Жеаль, и в этот момент что-то с силой ударило в борт. Корабль сотрясся, наверху закричали. Со своей постели вскочил Клааке.

– Вы слышали? - тревожно спросил он.

– Возможно, корабль наткнулся на скалу, - предположил Бофранк, но вместо пилюль принялся искать пистолет. Клааке быстро поднялся и, взяв шпагу, отворил дверь каюты. Почти тотчас же по лестнице скатился растрепанный человек, в котором конестабль с трудом узнал верного Акселя.

– На нас напали, хире! - вскричал фамилиар. - Нас взяли на абордаж!

«Медведь», прихваченный абордажными крючьями, стоял бок о бок с чужим кораблем, чей силуэт был плохо различим во мраке ночи. Он был заметно больше и выше; как только Бофранк очутился на палубе, откуда-то сверху спрыгнули сразу двое, и конестабль поспешно выстрелил, затем еще раз. Первый из нападавших безмолвно упал на палубу, а второй, очевидно, был тяжело ранен - с громкими криками он бросился прочь.

– Спиной к мачте! - крикнул Клааке.

Судя по звукам, раздававшимся во тьме, команда «Медведя» рубилась с разбойниками где-то на носу, здесь же было тихо. Аксель воздел над собою факел, а Бофранк сказал:

– Нам нужно идти на помощь.

– Останемся здесь, - возразил Клааке. - Во тьме мы больше навредим; я, к примеру, не отличу головореза из нашей команды от разбойника.

– У нас факел, - сказал Аксель, и они все же последовали к носу.

Однако к моменту их появления схватка уже закончилась. Матросы сбрасывали за борт мертвые тела, а Морская Собака, завидев пассажиров, довольно безразлично спросил, все ли целы.

– Более того, один из этих негодяев убит нами, - отвечал Клааке с гордостью, хотя разбойник пал не от его клинка, а от пули Бофранка. - Второй же убежал, будучи ранен; полагаю, он и ныне где-то на корме, если только не вернулся на свой корабль.

– Глупцы! - сказал скиппе, имея в виду, конечно же, разбойников. - Судя по всему, мы столкнулись с никчемными неумехами. Бросились всем скопом, безо всякого разумения, и даже не оставили никого на своем корабле на случай отступления. Что ж, зато у нас есть приз! Пойдемте же посмотрим, что нам досталось, а также отыщем вашего беглеца - может быть, он поведает нам нечто интересное, а то мои матросы явно перестарались и умертвили всех до одного.

Словно в подтверждение слов скиппе здоровенный матрос с рыжею бородой по имени Матс с легкостью перебросил через низкий фальшборт «Медведя» труп последнего из разбойников, взявши его за ногу.

На корабль, который покачивался, будучи крепко прихвачен крючьями, поднялись скиппе в сопровождении двух матросов и кока, а также Бофранк и Клааке. Путешествие оказалось не из легких, по крайней мере для конестабля. По скользким веревкам он взобрался наконец на борт чужака и обнаружил там давешнего подстреленного разбойника. Его уже схватили кок и один из матросов и собрались было перерезать ему глотку, но Морская Собака остановил их:

– Убить его мы успеем, прежде давайте спросим, кто он и откуда.

– Меня зовут Оггле Свонк, я из Ильта, - отвечал коленопреклоненный разбойник, которому на вид было всего-то лет двадцать. Пробитое пулею плечо его сильно кровоточило.

– Что же ты делаешь здесь, сын тухлой рыбины? Отчего не промышляешь на своем севере?

– Не убивайте меня, хире скиппе! - взмолился разбойник.

– Назови мне хотя бы одну причину, почему я не должен совершить это богоугодное деяние? - спросил Морская Собака.

– Я был юнгой и всего-то в первый раз вышел в море!

– Если ты врешь, я не смогу это проверить. Не лучше ли убить тебя?

– Скажите ему, добрый хире! - вскричал Оггле Свонк, обращаясь на сей раз к Бофранку, в котором опознал человека благородного происхождения.

– Откуда ваш корабль и как он зовется? - спросил Бофранк.

– «Йотос» - так в наших краях называют спокойный южный ветер, который влечет мореходов в родные края, - поторопился с ответом Оггле Свонк. - Мы вышли из Кеймаренна девять дней тому; поверьте, только бедность толкнула нас на черное дело. Море слишком рано покрылось льдом, рыба ушла в более теплые воды…

– Это тебя не оправдывает, - буркнул кок.

– Постой, - сказал Бофранк. - Ты говоришь, родом ты из Ильта?

– Да, да! - подтвердил Оггле Свонк.

– Знаешь ли ты окрестности Ледяного Пальца?

– Как же не знать их! Конечно, знаю, добрый хире.

– Нам нужен проводник, - сказал Бофранк, обращаясь к скиппе. - Чем этот хуже другого?

– Оно и верно, - кивнул Морская Собака и велел увести пленника на «Медведя». Когда его перетащили через борт, он заметил: - Неизвестно, кого вы наняли бы в Скаве-Снаа, а этот обязан вам жизнью, потому что, кабы он вам не понадобился, я велел бы выкинуть в море этого спящего с рыбами.

– Спящего с рыбами? - заинтересовался Клааке.

– А вы не знаете? Жителей тех мест зовут так, потому что женщин у них мало и, как говорят, они удовлетворяют свои прихоти с морскими тварями - рыбами, тюленями…

– Неужели это правда?

– Так говорят, а говорят многое; но попусту ничего не говорят, не так ли? - загадочно заметил скиппе и отправился посмотреть, что полезного в качестве добычи получил сегодня со своей командой.

Пленника поместили в трюм, где он быстро сдружился со Стариком Блике - они так и спали в объятиях, укрывшись старой мешковиной. Это вызвало новые шутки среди команды, злословившей о том, что Свонк, дескать, слишком уж пропах своими возлюбленными рыбами и что старина Блике, не ровен час, съест его однажды ночью. Никак иначе пленника не обижали: Бофранк рассудил, что озлобленный проводник им совсем ни к чему, и попросил скиппе, чтобы тот запретил своим матросам пинать и бить Оггле Свонка.

Так они добрались до Скаве-Снаа.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,

в которой море сменяется сушею, а Бофранк знакомится с бургмайстером Вольдемарусом Эблесом, печалится в сомнениях и прелюбодействует

Нередко мы мечтаем о том, что научимся страдать героически, как бы нести крест, того не замечая. Но правы де Коссад и Тереза из Лизье истинная благодать в том, что у нас нет на это сил.

Саймон Тагуэлл. Беседы о блаженствах

Расплатившись с Морской Собакою, путники спустились по сходням на расшатанный причал. Гавань почти уже сковал лед, но скиппе «Медведя» надеялся успеть вернуться в Оксенвельде, попутно загрузив трюм кое-каким товаром. Бофранк и Клааке пожелали ему на прощание удачи, а каналья Аксель даже успел распить с коком пару бутылок крепкого вина.

Скаве-Снаа оказался маленьким запущенным скопищем домишек, ютившихся вокруг полукруглой гавани под прикрытием гор. Над плоскими крышами возвышалась лишь городская ратуша, столь же унылая и ветхая, как и все вокруг. Немноголюдные улицы встретили вновь прибывших полным отсутствием внимания, даже косматые собаки не лаяли, лениво поглядывая из подворотен.

Тем не менее в городишке имелся собственный бургмайстер, которого и навестил Бофранк, пока остальные размещались в маленькой харчевне в окружении довольно подозрительных личностей.

Бургмайстер, который назвался Вольдемарусом Эблесом, с виду был совершенный южанин, и бог весть как мог очутиться в здешних краях. Видно было, что сей достойный муж - сущий пройдоха, но коли уж его назначили или выбрали бургмайстером, оспаривать это Бофранку не было нужды.

Осмотрев бумаги конестабля, Эблес стал само радушие и предложил отужинать, но Бофранк отказался, сославшись на то, что друзья ждут его в порту. Тогда бургмайстер послал в порт своих людей, дабы пригласить к ужину всех вместе. Спустя некоторое время они уже сидели за столом, исключая оставленного со слугами Оггле Свонка, - и конестабль, и Клааке, и даже Аксель, который оказался по местным меркам весьма почитаемым чином. Последнему это не пошло на пользу - он быстро захмелел, после чего был по просьбе Бофранка отнесен в выделенную бургмайстером для гостей опочивальню. Остальные, отдавая должное ужину, который состоял преимущественно из рыбных блюд, расспрашивали Эблеса о видах на погоду, возможности раздобыть лошадей и все необходимое в дорогу.

– Я бы не советовал вам ехать к острову Сваме, или, как вы назвали его, Ледяному Пальцу, хире, - рассудительно заметил бургмайстер, разрезая ножом алое мясо копченой рыбины. Эблес был мало того что пройдоха, но и модник. Он тщательно следил за своей внешностью, и сейчас на нем были вовсе другие парик и костюм, нежели до ужина. - И не только потому, что место это дурное. Большую часть пути вам придется двигаться по диким местам, куда ходят лишь немногие здешние охотники. Случись что, вряд ли кто придет вам на помощь.

– А что слышно насчет разбойников? - спросил Бофранк.

– В них нет здесь надобности - ни торговых караванов, ни паломников… Люди, что живут в окрестностях Сваме и на самом острове, жаждут уединения.

– Их там много?

– Откуда нам знать? Мы не вступаем с ними ни в какие сношения… Иногда от них приезжают торговцы, продают или меняют на разные вещи ценные шкуры, редкие камни. Но такое случается раз в год, порою два, не чаще. О живущих на Сваме ходят легенды - жуткие, глупые, нелепые.

– В городе есть кто-нибудь, кто может рассказать нам больше?

– Оставьте, - махнул рукою бургмайстер. - Никто не скажет вам, ибо не знает. А сказки старух здесь не в подмогу. Отведайте лучше еще вот этих чудных фаршированных рыбьих глаз - бьюсь об заклад, в столице такое блюдо не подают даже к столу герцога.

Конестабль нашел фаршированные глаза отвратительными как на вид, так и на вкус, но не подал виду и продолжал:

– Холодно ли будет в ближайшие недели?

– По разным приметам скорее холодно, нежели тепло; но холода вам бояться не стоит, ибо на середине пути станет заметно теплее, потому что в тех местах море богато теплыми течениями, а горы - кипящими источниками.

– А где мы можем купить лошадей?

– Конечно же, у меня. Я готов сделать скидку на четверть против других, - сказал бургмайстер, и тут стало ясно, что он с радостью продаст путникам распоследних одров; другим же торговцам, если таковые и есть, не велит продавать совсем ничего. С этим придется мириться.

– А есть ли у вас проводник? - спросил на сей раз уже Эблес.

– Да, мы наняли его в Оксенвельде, - отвечал конестабль, решив умолчать об истинных причинах, по которым молодой Оггле Свонк примкнул к ним. - Это житель Ильта.

– Вонючий любитель рыб?! - усмехнулся бургмайстер. - Что ж, оно и понятно: вряд ли кто другой даже за большие деньги взялся бы отвести вас к Сваме. Но я вижу, вы больше не голодны? Не угодно ли побеседовать у очага за бокалом вина? Или прикажете позвать женщин? Здесь не столица, но и в наших краях есть очень приятные дамы, сущие милашки…

Клааке встал и, поблагодарив бургмайстера за ужин, пожелал идти спать. Бофранк присоединился к нему.

– Что ж, как вам будет угодно, - пожал плечами Эблес. - Я жду вас к завтраку, тогда же решим с лошадьми. Если вам что-то нужно, в коридорах нетрудно найти слугу.

Опочивальня для гостей представляла собою огромное ложе, заваленное подушками и меховыми покрывалами. С краю уже спал Аксель, и Бофранк поморщился: еще ни разу не приходилось ему ночевать в такой компании. Клааке же тем временем спокойно разделся и, пожелав конестаблю приятных сновидений, почти сразу же уснул.

Бофранк же сел в кресло подле камина и задумался. Сон не шел - виною тому было и неудобство ночлега, и обильный жирный ужин, рыбный привкус которого стоял притом до сих пор во рту конестабля…

Но главной причиною было сомнение Бофранка.

Сомнение в том, что поход к Ледяному Пальцу с самого начала был разумен.

Недаром грейсфрате Баффельт хотя и мягко, но пытался отговорить конестабля. Возможно, некие изыскания в столице дали бы плоды… но как скоро и насколько реальные?

Был и иной путь - разыскать Гаусберту… Но что сказала бы девушка? К тому же, попади она в руки миссерихордов, кто знает, что сталось бы? Вот почему лишь один путь видел Бофранк - на остров Сваме, Ледяной Палец. Вернувшись оттуда, он многое познает, что поможет ему отыскать убийц.

Или не вернется совсем.

Или не познает ничего.

Бофранк поднялся и подошел к узкому окну, забранному слюдяными пластинами, - видимо, стекло тут было дорогим даже для бургмайстера. За ним на фоне темно-фиолетового неба, украшенного звездами, чернели горные вершины, где-то далеко за которыми находился пресловутый остров Сваме.

Я ненавижу лживость и обман,

Путь к истине единственно мне гож,

И, ясно впереди или туман,

Я нахожу, что он равно хорош;

Пусть сплошь и рядом праведник бедней

Возвышенных неверьем богачей,

Я знаю: тех, кто ложью вознесен,

Стремительнее тянет под уклон.

«Ясно впереди или туман…» Впереди как раз туман. Нет, сирвента не о том. Совсем не о том, как и в тот раз, когда они с Гаусбертой и Акселем спешили к шахте, чтобы покинуть поселок, где Бофранка ждала, по словам девушки, смерть.

Неожиданно конестабля уколола ревность - жестоко, в самое сердце.

В самом деле, отчего Гаусберта предпочла молодого Патса?

Оттого, что он моложе, красивее, здоровее, руки его не испачканы ни в чьей крови… Разум услужливо подсказывал конестаблю причины, но он отмахивался от них, словно человек, по несчастью попавший в самую гущу комариной стаи, которые порою кружат в теплый день недалеко от стоячих водоемов.

Взглянув еще раз в окно, а затем на спящих спутников, Бофранк решительно покинул опочивальню. Спустившись по лестнице, он нашел сонного престарелого слугу, несшего куда-то канделябр.

– Где хире бургмайстер? - спросил конестабль.

– Где ему быть, как не развлекаться, - отвечал старик, обнаружив при этом полное отсутствие зубов.

– Отведи меня к нему.

Как выяснилось, развлекался Эблес в комнате рядом с той, где недавно проходил ужин. Бургмайстер возлежал на ложе, подобное которому только что едва не разделил с Клааке и Акселем конестабль; подле него помещались три разнузданного вида девицы, чьи тела были весьма непристойно обнажены там и сям. Завидев конестабля, Эблес ничуть не смутился.

– Я рад, хире, что вы по размышлении приняли мое предложение! Ничто так не снимает усталость путника и не бодрит перед трудным днем, как тело женщины и хорошее вино! Возьмите же бокал, а я представлю вас этим чудесным созданиям. Вот хиреан Агнес, вот хиреан Альдусина, хиреан Равона…

Все три красотки ничуть не блистали собой; лет им было за тридцать. С жидкими волосами и широкими задами, они, тем не менее, легко могли оказаться первыми прелестницами города. Бофранк не стал тратить время на дальнейшие размышления - он взял со стола кувшин с вином и жадно сделал несколько глотков. После этого его обвили жаркие руки хиреан Альдусины, и конестабль повалился в пахнущие псиною шкуры.

Как ни странно, но утро Бофранк встретил в выделенной для гостей опочивальне. Он лежал ничком поперек кровати, потеснив Клааке, а Аксель так и вовсе свалился на пол и там крепко спал. За окном, судя по рассеянному красноватому свету, всходило солнце; конестабль поднялся, ощущая головную боль и слабость в членах. Пошатываясь, он добрался до кресла, сел и только тогда обнаружил, что совершенно наг.

– Нагие и нищие, побрели они по дорогам, стеная и жалуясь, но никто не протянул им руки и не подал пропитания, ибо согрешили они… - пробормотал конестабль. Тут же припомнились мерзкие подробности минувшей ночи, о многих из которых Бофранк ранее лишь читал в подобающих книгах или слышал на лекциях. Его едва не стошнило, но конестабль все же сумел удержать в себе выпитое и съеденное накануне и принялся искать таз для умывания.

Ему повезло: и таз, и кувшин стояли подле камина, тут же висело полотенце. Омовение освежило Бофранка. Он с наслаждением вытирался полотенцем, когда за спиною кто-то насмешливо сказал:

– Почто купаешь ты вотще свои уды,

Чтоб выйти чистым из воды,

Коль облечешься вновь в одежды из прелюбы,

В покров греха сермяжно-грубый?

Бофранк с улыбкою закончил:

– Что сделать все ж, дабы господь тебя простил

И твое имя не презрил?

Быть жизнь твоя должна прекрасною и чистой,

Всегда являя дух и ясный и лучистый.

– Вторая половина никогда не нравилась мне, - покачал головою Клааке. - Но я рад, что вы встречаете меня улыбкою. Гостеприимство нашего хозяина увлекло вас более, нежели я подозревал.

– Поверьте, мне стыдно, - сказал Бофранк. - Но давайте забудем об этом. Вот уже и утро; нам пора к столу, после чего нелишне озаботиться лошадьми и припасами.

Разбудив Акселя и настрого наказав ему не злоупотреблять более напитками, Клааке и Бофранк прошли к завтраку. Еда оказалась легкой и здоровой. Затем здесь же, во дворе ратуши, Эблес продал Бофранку четырех лошадей, оказавшихся не столь дурными, как можно было ожидать.

Молодой Оггле Свонк обретался здесь же; бывшего разбойника, по его словам, прилично накормили вместе со слугами, и он выглядел вполне счастливым.

В ближней лавке по рекомендации бургмайстера приобрели съестное, а также теплые короткие плащи вроде тех, что носят рыболовы, и одеяла. Наконец все было готово, и бургмайстер верхом проводил их до выезда из города.

– Здесь я вынужден с вами расстаться, - сказал Эблес, останавливая коня. - Надеюсь, на обратном пути вы вновь станете моими гостями. Уверен, что не только я жду вас, но и кто-то еще…

Тут он многозначительно посмотрел на Бофранка, но конестабль ничтоже сумняшеся сделал вид, что любуется гаванью.

– У хире Эблеса вид человека, которому я не стал бы безгранично доверять, - сказал Клааке, когда бургмайстер ускакал прочь. - Он знает, что мы имеем при себе деньги; чтобы теперь не послать нам вослед нескольких мерзавцев с преступным намерением?

– Он мог сделать то же в городе, - возразил Аксель.

– Но за пределами города все можно устроить куда незаметнее… Давайте пришпорим лошадей, - предложил Клааке, и все последовали его совету. Хуже остальных приходилось Оггле Свонку, который, как все труженики моря, имел ничтожно малый опыт верховой езды и оттого сильно страдал.

За Скаве-Снаа единственным постом к северу была Башня Эз, в которой размещался небольшой гарнизон. Далее власть светлейшего короля становилась зыбкою, хотя еще при Седрикусе - а именно он переселил сподвижников злокозненного Фруде-Люциуса на остров Сваме - она простиралась куда дальше на север. Судя по картам, в дне пути за Башней Эз подле дороги стояли руины еще одной сгоревшей крепости, а немного западнее был небольшой незамерзающий порт; кто жил там сегодня и чем промышлял, оставалось лишь гадать.

Солнце стояло среди ясно-голубого неба, и, хотя лучи его почти что не согревали, мороз казался не столь заметным. Ночевали, кутаясь в одеяла, в тепле огромных костров, которые раскладывали Аксель и Оггле Свонк. Бофранк опасался, что захворает, но пока болезнь, как ни странно, в очередной раз миновала его. Зато неожиданно для всех заболел Аксель: выглядел усталым, глаза его гноились, а из горла раздавались удушливый хрип и кашель.

Как и обещал Оггле Свонк, Башня Эз показалась на исходе третьего дня пути, возвышаясь над редким и низким хвойным лесом, покрывавшим все пространство по обе стороны дороги. В этих краях, как сказал Оггле Свонк, не росло ничего, кроме подобного леса, и без рыбной ловли и охоты прожить здесь человеку не было никакой возможности.

– Надеюсь, те документы, что у нас с собою, сгодятся для солдат гарнизона, - заметил Клааке. - Вот несчастная судьба - служить в этих нелюдимых краях.

– Чиновника, вернее, чиновников Секуративной Палаты они обязаны принять с почтением, - сказал конестабль, подразумевая в первую очередь себя и Акселя. - Опять же здесь могут оказать врачебную помощь Акселю; думаю, со своей хворобою он может стать для нас обузой.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ,

в которой путники навещают гарнизон Башни Эз и приближаются к искомому Ледяному Пальцу, сталкиваясь с вещами жуткими и необъяснимыми

А выходят они по ночам, и горе тому, кто задержался и не успел в дом. Ибо после не видят их уже никогда.

Клирик Теарий. Молва

Огромная и грузная Башня Эз выглядела абсолютно безжизненной: ни дымка, ни звука, кроме завывания ветра… Однако на дороге Бофранк узрел свежий конский навоз, а когда отряд добрался до самого подножия башни, откуда-то из-за окаймлявших дорогу валунов появился вооруженный латник и громко крикнул:

– Стойте! Остановитесь, ибо вы покидаете рубежи Северной Марки!

– Нам это ведомо, - сказал Бофранк, выезжая вперед. - Я - прима-конестабль Бофранк, вот мои бумаги.

Латник принял их и внимательно прочел.

– Прошу вас и ваших спутников, хире, быть нашими гостями, - произнес он почтительно. - Опускается ночь, а вам нужно согреться и отужинать.

– Мы с радостью принимаем ваше приглашение.

Большой зал башни, расположенный на третьем ее этаже, вместил всех, за исключением, разумеется, часовых. Ужин не радовал изобилием: в основном было подано мясо во всяческих видах, чему удивляться не приходилось: огородничеством в здешних местах заниматься было не с руки, для рыбной ловли требовались корабли и сети, да и море располагалось достаточно далеко к западу… Однако приготовлено было вкусно, и даже Аксель, подкрепившись самодельными настойками, повеселел.

Командовал гарнизоном, состоящим всего из пятнадцати человек, немолодой уже лейтенант Куллен. Он не стал расспрашивать Бофранка о причинах путешествия на север, но дал несколько полезных советов на сей счет.

Во-первых, по словам Куллена, следовало опасаться рысей, которые, как известно, весьма ловко прыгают с деревьев на всадника. В нынешнем году этих тварей развелось больше, нежели обычно, и один из солдат уже пострадал от них неделю тому.

Во-вторых, Куллен поведал немного о жителях острова Сваме и поселка на берегу, который, оказывается, именовался Гельдерле. Солдаты гарнизона никогда не ездили туда, но знали, что чужаков в поселке не любят. Последними в сторону Гельдерле проезжали несколько месяцев назад четверо всадников - мужчины ли, женщины, неведомо. Обыскивать или проверять едущих в ту сторону гарнизон не имел права - он скорее охранял границу от поползновений с севера, хотя кто мог оттуда грозить светлому королю? Но башня стояла, гарнизон привычно исполнял свои не хитрые обязанности в надежде, что через год его сменят новобранцы.

– Значит, кто-то все же ездит в Гельдерле и на Ледяной Палец? Я имею в виду не возвращающихся тамошних обитателей, а людей новых… - спросил Бофранк. Лейтенант рассудительно заметил, что, как он слышал, там живут сторонники некой забытой религии, и отчего бы им не принимать неофитов.

– Ничего дурного о них не скажу, хотя люди скрытные и в Скаве-Снаа их не любят, - добавил Куллен. - И потому будьте с ними осторожнее.

– Вы слыхали хоть раз имя Марцина Фруде, такожде Люциуса, купца и ученого из Гельгламе? Он поселился на Сваме первым и основал там свою секту…

– Не слыхал, - уверенно отвечал лейтенант. - Наверное, он давно уже умер.

– Говорят всякое, - уклонился конестабль. Тем временем лекарь из солдат осмотрел Акселя и сказал, что тот опасно болен и не стоило бы продолжать путь с такой хворью. Верный Аксель принялся возражать, говоря, что ужин и сон поставят его на ноги, а конестаблю без него в дороге никак не обойтись, но Бофранк внял словам лекаря и велел фамилиару оставаться в башне до выздоровления.

– На обратном пути мы заберем тебя; если же мы не вернемся через двадцать дней, поезжай в Скаве-Снаа и постарайся передать весть о нашем исчезновении в столицу.

Тут Бофранк кстати вспомнил, что так и не написал с дороги Жеалю - ни почтой, ни нарочным.

– Скажите, лейтенант, вы можете послать гонца в город? - спросил он.

– Разумеется, - отвечал Куллен. - Как раз настало время купить кое-что из пряностей и прочие мелочи.

– В таком случае дайте мне перо, бумагу и чернила - я должен отписать своему другу.

Когда все отошли ко сну, конестабль остался один за массивным столом подле очага и написал Жеалю письмо.

«Приветствую тебя, мой друг Жеаль!

Эти строки я пишу в сырости и холоде Башни Эз, расположение коей, если тебе оно неизвестно, ты можешь найти на карте Северной Марки. Более унылых мест видеть мне еще не приходилось и, уповаю, не придется.

Путешествие же мое, как и полагается, наполнено приключениями разного рода.

Посещение поселка не принесло плодов. Тем не менее там по-прежнему живет молодой Рос Патс, о котором я уже говорил тебе в свое время, посему, коли со мной что-то случится, найди его и расспроси.

Морское путешествие оказалось не столь неприятным, как я ожидал, - очевидно, организм мой все же крепче, нежели я полагал. На корабль наш напали морские разбойники, однако ж мы с легкостью отделались от них, а один даже был мною убит из пистолета; слава всевышнему, более мне пользоваться этим чудесным оружием покамест не приходилось. На пиратском судне мы обрели проводника, который и сейчас с нами.

Возвращаясь к нашему визиту в поселок, добавлю, что злосчастный ключарь и мерзавец Кнапе Фульде примерно наказан мною: я запродал его в рабство к одному мореходу, человеку дикому и злобному, наказав притом, чтобы тот всячески обижал его и не давал спуску.

В Скаве-Снаа мы познакомились с тамошним бургмайстером Эблесом; не знаю, каков он градоправитель, но человек довольно низкий, хотя помог нам и был радушен. Надо бы по возвращении просмотреть письма и жалобы из здешних краев - не может быть, чтобы не угнетал и не обирал он жителей Скаве-Снаа и окрестных мест.

С печалью сообщаю, что Аксель болен и не может продолжать путь с нами. Это значительная потеря, ибо ни я, ни хире Клааке не наделены особой физической силою, которая, возможно, пригодится нам в самое ближайшее время. По словам бургмайстера и командира гарнизона Башни Эз, остров Сваме (он же Ледяной Палец) и деревня на берегу подле него обитаемы, а тамошние жители нелюдимы и скрытны, если не сказать странны и страшны. Об острове ходит множество жутких историй, но мы специально не стали расспрашивать о подобных и слушать их, дабы не убояться заранее. Акселя мы оставим в башне - ежели не придется вернуться, он отправится в столицу. Если же мы проделаем путь к острову и обратно без потерь и лишений, то по возвращении неплохо бы нам с тобою зайти в „Прелестную Бесстыдницу“ или „Боэльский Камень“.

За сим низко кланяюсь, твой верный друг Хаиме Бофранк».

Расписавшись, конестабль перечитал письмо и подумал, что оно выглядит сухим и безынтересным. Но переписывать или править его сил уже не было; запечатав конверт, Бофранк добрался до постели и почти сразу уснул.

Поутру выяснилось, что Акселю совсем худо. Он метался в бреду и никого не узнавал. Конестаблю жаль было оставлять верного фамилиара на попечение малообразованного солдатского лекаря, но ничего более не оставалось. Посему он оставил для Акселя кое-что из своих лекарственных запасов, и отряд не мешкая двинулся по дороге к Ледяному Пальцу.

Лошади с трудом шли по каменистой дороге, с виду совершенно заброшенной. Там и сям ее пересекали упавшие от старости или бури деревья, в ином месте путь размыл ручей или преградила огромная незамерзающая лужа. «На середине пути станет заметно теплее, потому что в тех местах море богато теплыми течениями, а горы - кипящими источниками», - вспомнил Бофранк слова бургмайстера Скаве-Снаа. В самом деле, в толстых плащах было даже жарко, а пару раз в лощинах конестабль заметил подымающиеся среди деревьев клубы пара - видимо, это и были пресловутые кипящие источники.

На одном особенно крутом подъеме лошадь Оггле Свонка поскользнулась на камне и упала. Бывший морской разбойник, а ныне проводник, резво спрыгнул с нее и лишь слегка ушибся, но бедная скотина сломала ногу. Бофранку ничего не оставалось, как пристрелить ее, потратив ценный патрон, а Свонку пришлось продолжать путь пешком, держась за стремя Клааке, что оказалось не так уж сложно - лошади двигались медленным шагом.

Развалин старой крепости, где не худо было бы заночевать, они достигли уже в темноте. Три полуразрушенные башни, соединенные стеною, стояли на лысом холме и в свете луны являли собою зловещее зрелище. Оггле Свонк тут же забормотал то ли молитву, то ли охранный заговор от злых духов, а Клааке заметил, что местное зодчество нетипично для северной фортификации.

– Знать бы, кто и когда выстроил крепость, - сказал он.

– В этот момент я беспокоюсь о ночлеге и ужине, нежели о вопросах фортификации, - отозвался Бофранк.

Поднявшись по склону холма, они обнаружили разбитые ворота, одна половина которых висела на петлях, чуть поскрипывая от ветра, а вторая отсутствовала вовсе. Слева от них находилось нечто вроде караульного помещения; там и решили заночевать, благо в стене сделаны были очаг и дымоход. Уцелела и дверь, окованная железными полосами.

Клааке изъявил было желание осмотреть руины, покуда Оггле Свонк собирает дрова для огня и готовит нехитрый ужин, но Бофранк воспротивился.

– Лучшее, что мы можем сделать, - это закрыться изнутри и спокойно дождаться утра. Кто знает, что скрывают эти башни, их переходы и комнаты?

Клааке вынужден был согласиться с конестаблем, но выглядел недовольным.

Воздух в караульной очень скоро согрелся. Поужинав и выпив немного вина, путники расположились на ночлег. Сон, вопреки ожиданию, не шел; когда Оггле Свонк тихо захрапел, Клааке спросил Бофранка:

– Хире Бофранк, скажите, что ожидаете вы увидеть на острове?

– Я и сам не знаю, - признался Бофранк. - Но что-то движет мной. Я даже не могу сказать, что желание раскрыть тайну смерти грейсфрате Броньолуса или этих несчастных в поселке. Нет… Просто я оказался внутри чего-то странного, некоего клубка обстоятельств, людей и загадок, и я хочу из него вы браться. А вот что движет вами, хире Клааке?

– То же самое, хире конестабль. То же самое… Я долго раздумывал, прежде чем отправиться с вами. Возможно, я впоследствии напишу об этом книгу, если ее только позволят напечатать.

– Отчего же нет, если наша миссия имеет покровительство самого грейсфрате Баффельта… Но с чем нам предстоит столкнуться? Насколько я помню, в своих изысканиях Люциус-Фруде пытался обнаружить силу, которая полагает собой середину между богом и дьяволом; он рассуждал, что над каждым добром и злом есть судья, который и определяет, хорошо или дурно то и это. Что, если он все же нашел этого судью?

– В первую очередь это нарушит церковные каноны.

– Вот-вот, хире Клааке, и об этом вам уж ни в коем случае не позволят написать, - сказал Бофранк, плотнее кутаясь в одеяло. Огонь очага то вспыхивал, то затухал, вырывая из наполнявшего помещение полумрака отдельные смутные фрагменты.

– Стало холоднее или мне лишь кажется? - спросил неожиданно Клааке.

– В самом деле… Молчите! Что это?

Словно бы кто-то скребся в дверь - осторожно, как это делает кошка, когда просится внутрь. Рыси, о которых рассказывали солдаты? Бофранк нашарил положенный подле себя пистолет и принялся прилаживать к перчатке.

– Лошади, - прошептал Клааке.

– Что?

– Лошади, - повторил бывший секретарь. - Они молчат.

Действительно, будь там, снаружи, животное, или человек, или иная тварь, привязанные у ворот лошади забеспокоились бы.

– Это не рысь, - шепнул в ответ конестабль. Подтверждением его словам был сильный удар в дверь, от которого она содрогнулась. Даже очень крупная рысь не смогла бы сделать такое.

Оггле Свонк проснулся и в испуге заворочался среди одеял. Конестабль осторожно встал на колени и направил пистолет на дверь. Она выглядела достаточно крепкой, но второй удар сотряс ее еще сильнее, и его сопроводил жуткий вопль, исторгнутый явно не человеческим и не звериным горлом - столько было в нем ненависти и тоски.

Клааке держал в руке бесполезную шпагу, а Оггле Свонк молился. Конестаблю пришли на ум слова нюклиета о дьяволах: «Шестые - светобоязненные, потому что они особенно ненавидят и презирают свет и никогда не появляются в дневное время; они также не могут принять телесный облик до наступления ночи. Эти дьяволы совершенно непостижимы, и их характер вне человеческого понимания, ибо они черные изнутри, сотрясаемы холодными страстями, злобны и беспокойны. Когда такие встретят людей ночью, то яростно душат их, убивая дыханием и прикосновением. В отличие от других, их невозможно удержать заговорами». Сейчас как раз ночь, и не одно ли из этих ужасных созданий пытается ворваться вовнутрь? Но вряд ли дверь стала бы серьезной преградой для демона, которого невозможно удержать заговорами. Или напротив, материальная препона для него сильнее духовной?

– Будем ждать, - сказал Клааке. - Самым глупым поступком с нашей стороны было бы открыть дверь и посмотреть, что там находится.

– Как хорошо, что тут нет окон, - добавил Бофранк.

– И еще лучше, что вы отговорили меня осматривать руины…

Так они и просидели всю ночь напротив закрытой двери: конестабль с пистолетом, Клааке со шпагою и Оггле Свонк с молитвами. Излишне говорить, что ни один не сомкнул глаз; ночной же гость долго еще бился в дверь, шипел и хрипел, а исчез лишь тогда, когда в щели проникли первые лучи восходящего солнца. Однако Бофранк выждал довольно долго, прежде чем открыть тяжелый кованый запор и убедиться, что за дверью никого нет.

Лошадям повезло куда меньше - все они были мертвы, притом умерли страшной смертью: у одной было вырвано горло, второй вспороли брюхо, разбросав требуху по камням, а от третьей вовсе осталась лишь оторванная голова с дико вытаращенными глазами. В прохладном утреннем воздухе стоял омерзительный запах скотобойни.

На двери, вопреки ожиданиям, не обнаружилось ни царапин, ни укусов, словно атакующее ее всю ночь создание было бесплотным.

– Не вернуться ли нам обратно в башню, к добрым солдатам, хире? - заискивающе спросил Оггле Свонк. - Ведь мы потеряли лошадей…

– В его словах есть смысл, - согласился Клааке, но Бофранк возразил:

– Возвращаться совсем я не намерен. Хорошо, мы можем взять в башне новых лошадей, и что дальше? Мы снова заночуем в этих руинах, и что случится ночью? А если мы откажемся от ночлега, что станется с нами на лесной дороге? Нет, мы пойдем пешком.

И они пошли пешком, взяв из уцелевшей поклажи лишь то, чем укрыться от холода, а также припасы и оружие.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ,

о содержании которой здесь уместнее умолчать, нежели говорить подробно

Мир ослабел в вере, зато как он окреп в суеверии, во всяких бреднях о черте, о привидениях и чудесных знамениях Боже милостивый, чем же это может кончиться!

Янсен. История немецкого народа

Нет особого смысла описывать здесь лишения и тяготы похода, скажем лишь, что к морскому побережью Бофранк, Клааке и Оггле Свонк вышли измученными донельзя. Конестабль, повредивший ногу, хромал и опирался на вырезанный в кустарнике костыль; Клааке, сохранивший сил более других, нес одновременно свою и его поклажу. Что до Оггле Свонка, то он не раз лелеял мысль бросить своих спутников и бежать прочь, но убоялся, ибо не знал, что подстерегает его в ночи и справится ли он с этим в одиночку. Правды ради нужно заметить, что надобности в нем как в проводнике вовсе не случилось: основная дорога к Сваме была хотя и заброшенной, но не терялась и ответвлений не имела.

Вдоль нее несколько раз попадались странные пирамиды, сложенные из камней. На верхушке каждой такой водружен был плоский булыжник, на котором обычно была начертана Тиара Люциуса, и лишь один раз вместо нее конестабль обнаружил иной знак - словно бы волнистые линии, переплетенные в сложный узел. Это могли быть дорожные указатели, могильные памятники или что иное, поставленное с умыслом, недоступным Бофранку.

Надобно добавить, что ни ночью, ни днем путников никто не трогал. Таинственное нападение на караульную будку в руинах старой крепости осталось единственным. Конечно, ночами кто-то страшно кричал в лесу и скрипел ветвями, но эти звуки, как известно, обыкновенны для глухих и запущенных мест и производятся птицами и зверями. Однажды Клааке увидал рысь, но та исчезла в древесных вершинах быстрее, чем его спутники успели заметить злобную тварь.

Питание скоро подошло к концу, и Клааке промышлял охотою, расставляя на ночь силки. В них попадались мелкие лесные зверюшки, обитавшие здесь, - с виду как зайцы, но с маленькими прижатыми ушами. Мясо их пахло травою, но было пригодно в пищу. Бофранк однажды пытался поразить из пистолета довольно крупного оленя, но тот, получив нетяжелую рану, все же убежал.

Тропа, в которую под конец превратилась дорога, резко обрывалась над обрывом, а внизу открывался величественный вид на продолговатый залив, окаймленный поросшими лесом холмами. Посредине залива из морских волн подымался остров - почти идеально круглый, так что совсем непонятно было, от чего его нарекли Ледяным Пальцем. Остров также покрыт был лесом, и никаких признаков жизни на таком расстоянии не являл.

На побережье стоял небольшой поселок - аккуратные дома, сложенные из каменных плит и бревен, а у небольшого причала качались на волнах несколько лодок, как весельных, так и с парусным оснащением.

На причале стоял человек; глянув вверх, он, несомненно, увидел незваных гостей и тут же заторопился внутрь ближнего дома.

– Но как мы спустимся вниз? - подивился Клааке и тотчас обнаружил искусно сплетенную из толстых ветвей и древесной коры лестницу, почти отвесно спускавшуюся к подножию обрыва. Вероятно, для всадников имелся иной путь, но искать его не представлялось возможным.

Бофранк ступил на лестницу в надежде, что нога его не подведет и он не закончит свой путь внизу, на острых камнях. Цепляясь за ступени руками, он спустился без трудностей; за ним последовал Оггле Свонк, а потом и Клааке. За все это время никто не вышел из домов, хотя, имей жители поселка дурные намерения, лучшего времени они бы не нашли.

– Они не очень-то гостеприимны, - нашел в себе силы для шутки Клааке.

– Как вы думаете, не вынуть ли мне пистолет? - спросил конестабль.

– Пусть они видят, что мы хотим мира.

С этими словами бывший секретарь грейсфрате двинулся к поселку.

Они постучали в дверь крайнего дома, но никто им не ответил. Так они прошли от здания к зданию и везде слышали только тишину. В то же время двери оказались запертыми изнутри. И за прибывшими явно наблюдали - от редких оконцев, забранных привычной слюдою, иногда отшатывалась внутрь чья-то зыбкая тень.

– Что будем делать? - спросил Бофранк, в усталости присаживаясь на пустой бочонок, лежавший возле причала. - Нас, кажется, не желают здесь видеть, не говоря уже о ночлеге и пище…

– А зачем мы пришли сюда? - философически спросил Клааке. - Или вы потеряли последние силы?

– Нет, но… Я полагал, что нам хотя бы найдется с кем переговорить.

– В таком случае вот лодка; сядем в нее и поплывем к острову. Как вы помните, истинные последователи веры живут на самом Ледяном Пальце. По крайней мере, я именно так истолковал ваш рассказ.

– Ах, мне уже все равно, - отвечал конестабль. Он чувствовал себя настолько плохо, что не имел сил даже говорить. Глаза его закрывались, и он, дай ему волю, упал бы прямо возле бочонка и уснул. Поэтому Клааке счел за благо с помощью Оггле Свонка попросту перетащить Бофранка в лодку, после чего отвязал веревку от причала и взял весло.

Остров оказался несколько дальше, чем казалось глазу. Бофранк лежал на дне лодки, на высохших плетях водорослей, пахнущих солью и гнилью, а Оггле Свонк, скорчившись, бормотал свои молитвы. Когда же нос лодки уткнулся в прибрежный песок, конестабль открыл глаза и сказал тихо:

– Клааке, что вы станете делать, если я умру?

– Похороню вас, - отвечал тот, высматривая, к чему привязать лодку.

– Как просто вы рассуждаете о жизни и смерти… Мне не хотелось бы покоиться на этом забытом богом островке. Хотя не все ли равно… Но кто это идет там из леса?!

Последнюю фразу Бофранк выкрикнул, привстав на дне лодки и вцепившись увечными руками в ее борта.

Клааке обернулся и увидел, что к ним приближается чересчур изящно одетый для такого странного места человек. Он приветливо улыбнулся и воскликнул:

– Постойте, я помогу вам втащить лодку подальше на берег!

Здесь Бофранк забылся и ничего не помнил до того момента, пока не открыл глаза в полутемной комнате, среди приятного тепла, подкрепленного запахом кушаний.

– Хире Бофранк, если не ошибаюсь? - спросил некто, сидевший у изголовья кровати.

– Что-то подсказывало мне, что еще увижу вас, - пробормотал конестабль. Старый Фарне Фог улыбнулся.

– Я же сказал вам: есть несколько мест, где живут мои старые друзья и будут мне рады. Вот и одно из них.

– Значит ли это, что вы - люциат?

– И да, и нет. Помните, что искал Марцин Фруде?

– Силу, которая полагает собой середину между богом и дьяволом.

– И которая то ли добра, то ли зла, то ли и то и другое. За долгие годы среди люциатов произошел раскол, о котором не знал даже я. Есть многие, кто полагает, что эта сила - провозвестник зла. Но есть и те, кто верит, что ее цель - воцарение добра.

– Вы, полагаю, из последних, - пробормотал Бофранк, усаживаясь на постели и обнаруживая, что облачен в теплый ночной халат и даже колпак.

– Вы угадали, и нас называют марциниты - в отличие от люциатов. Как вы понимаете, марциниты - это последователи Фруде до самопровозглашения его Люциусом. Скажу вам, что все, кто живет сегодня на Ледяном Пальце, из них. В то же время… Ах, простите, хире Бофранк, я занял вас разговорами, хотя вам бы сейчас лучше отдохнуть и подкрепиться.

– Я могу делать это, выслушивая вас, - сказал Бофранк и сделал новое открытие в виде уставленного легкими закусками столика, посредине которого помещалась фарфоровая супница. - Но где мои спутники?

– Хире Клааке спит беспробудным сном. Это очень выносливый человек, но он чересчур устал. Второй ваш товарищ, назвавшийся рыбаком Оггле Свонком, отдыхает тоже. Вы встретитесь с ними чуть позже. А теперь, если вам угодно, я отвечу на ваши вопросы, ответов на которые, к прискорбию, не знал еще во время нашей последней встречи, иначе вам не пришлось бы совершить это трудное путешествие.

Конестабль сделал несколько глотков крепкого горячего бульона, который тут же насытил его усталое тело силою. Отпив немного вина из глиняной кружки, он подумал, с какого же вопроса начать. Слишком много накопилось их, слишком на многое жаждал он найти ответы и сейчас не мог понять - то ли трудно выбрать, то ли уже не так нужна ему эта истина.

И все же он спросил, потому что так было нужно:

– Кто убил грейсфрате Броньолуса, хире Фог?

– Буду уклончив; убили его люциаты, желая новых распрей, среди которых они творили бы свои дела с большей легкостью и пользою для себя. Я не знаю точно, кто это был. Полагаю, что этого никогда не представится возможности узнать ни вам, ни мне. Броньолус колебался в своих решениях; не исключено, что он примкнул бы в конце концов к ним, а власть миссерихордии в единении с силою Люциуса оказалась бы ужасной. Но люциаты в поспешности решили, что Броньолус отвратился от них окончательно, и он принял смерть.

– Кто же тогда убил этих несчастных в поселке?

– И вновь люциаты, хире Бофранк. Но, полагаю, не всех: в смерти несчастной Микаэлины я склонен винить этого негодяя Фульде, сожалея лишь об одном - что не убил его…

– А как же монета, найденная мною у тела девушки?

– Монета лишь оберег, который подарила Микаэлине сестра. Он не спас ее от дрянного убийцы и насильника, хотя мог бы защитить от другой опасности. Вот, возьмите, я нашел ее среди ваших вещей. Видите, как порой складывается судьба! Бедняжка Микаэлина была простой девушкой, в отличие от своей сестры Гаусберты, которая не в пример мудрее.

Я не стал вам говорить, но отец Гаусберты и Микаэлины еще в юности был последователем Фруде и научил тому же одну из дочерей - как полагаю, более умную. В поселке были и другие, кто понимал его: чирре Демелант, к примеру…

– Чирре?! - поразился Бофранк.

– К сожалению, он оказался колеблющимся. Я не знаю, где он теперь, и не стану судить его. Что же до остальных смертей, то они долженствовали, помимо неких магических действий, помочь возвышению миссерихордии, как и случилось. Броньолус постарался на славу, но ради своей истинной веры, а не ради того, чего жаждали люциаты. Я подозреваю, что и Баффельт заодно с ними, и ваша миссия на Ледяной Палец призвана привлечь внимание пресветлого короля и герцогов к северным землям, находящимся ныне без должного контроля. Отчего не объявить их прибежищем опасной ереси? Сегодня иную ересь уже трудно найти в королевстве, так постарались Броньолус и иные… Так не послать ли сюда войска, дабы уничтожить живущих на острове, как некогда сделали сменившие Седрикуса? А заодно отдать бразды в руки люциатов - на сей раз окончательно, дабы более никто не мешал их планам.

Бофранк давно уже перестал есть, не обращая внимания на дразнящие обоняние ароматы приправ и терпкий запах вина. Он ощущал себя рыночной куклой на шнурках, которая препотешно пляшет и дурачится в умелых руках.

– Отчего я должен верить вам? - спросил он у старого кладбищенского смотрителя.

– А отчего не должны? Вы чересчур легковерны, хире Бофранк. Вы уже поверили Броньолусу, хотя знали, что он за человек. Вы поверили так же и Баффельту.

– Меня насторожила смерть грейсфрате. Да, он казался мне скорее дурным человеком, нежели хорошим, но я, признаться, не ждал ее.

– Я ценю вашу увлеченность делом и благородство, хире Бофранк. Но представьте теперь, что вы вернетесь в столицу и напишете отчет. Вы не нашли убийц, но обнаружили целое поселение там, где якобы давно уже никто не живет, да к тому же поселение еретиков! Опасных еретиков, опаснейших! Вас вознаградят, хире конестабль, а что же будет с нами?

– Но если я не напишу отчета…

– … его напишет тот, кто послан за вами присматривать. Шарден Клааке, бывший секретарь грейсфрате Броньолуса, в свое время приставленный точно так же к нему. Невесть как грейсфрате приблизил к себе Тимманса, и Клааке утерял часть своего влияния, посему Баффельт использовал его наилучшим образом - отправил с вами. И сознайтесь, вы испытывали к нему дружелюбие.

– Испытывал, - кивнул Бофранк. - Снова не хочется мне верить вам… Но что я могу сделать?

– А вам и не придется ничего делать, хире Бофранк. Все сделаю я, - послышалось от дверей.

Бог весть, слышал ли Клааке весь разговор или лишь его часть, а если часть, то какую именно. Старый Фог попытался встать, но Клааке лишь махнул в его сторону рукою, и он со стоном опустился на место.

– Я полагал обнаружить здесь нечто подобное, - сказал меж тем Клааке, - но уж такое!.. Они становятся сильны, очень сильны. А вы, прима-конестабль, легковерный дурак. Все вертят вами, даже этот никчемный старик. Люциус недоволен вами.

– Он жив?! - воскликнул Бофранк.

– Так же как и вы… пока. Как вы понимаете, мне ничего не остается. Признаться, я с самого начала подумывал, сделаете ли вы все так, как это необходимо Люциусу. Вы не сумели. Что ж, я сам напишу и книгу, о которой говорил, и отчет для вашего грейскомиссара, каковой, несомненно, передаст его в королевскую канцелярию.

Сказавши так, Клааке вынул из-за спины пистолет, которого конестабль ранее у него не видел. Вероятно, бывший секретарь умело скрывал его под одеждою; пистолет же Бофранка находился вовсе не весть где, и конестабль лишь успел подумать, что находится в наиболее глупой ситуации за всю свою жизнь, когда Клааке выстрелил.

По счастью, если это слово здесь уместно, первый выстрел достался старому смотрителю. Фог с воплем упал на пол, а Бофранк, коему ничего более не оставалось, швырнул в Клааке столиком со всей утварью, что на нем стояла. Клааке увернулся от самого столика, но тяжелая супница попала ему в бок, и секретарь вынужден был отступить. Это позволило конестаблю броситься вперед и побежать по короткому коридору, закончившемуся незапертой дверью.

Оказавшись на крыльце, конестабль увидал нескольких людей, взиравших на него с удивлением и тревогой. Воздев руку с зажатой в ней до сих пор монетою, Бофранк закричал:

– На помощь! Фог убит! Здесь шпион Люциуса!

И рухнул замертво.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ,

в которой мы узнаем, что же произошло на острове и как Хаиме Бофранк вернулся в столицу

Если полагаете вы, что бог не мудр, подумайте: а откуда все, что вокруг, и разве не мудро оно?, а что и не мудро, то хотя бы прекрасно. И радуйтесь.

Бенвенуто да Имола

Комнаты обыскали, но обнаружили лишь тело старого Фога. Шардена Клааке и след простыл; впрочем, как заверил один из марцинитов, именем Оанн, если он в самом деле являлся посланником самого Люциуса, исчезнуть для него не составляло труда.

Хаиме Бофранк вновь впал в забытье и пролежал так несколько дней, пока не оправился. Лишь только он почувствовал себя лучше, как попросил переправить его на берег и доставить в Башню Эз.

Аксель к тому времени выздоровел и чувствовал себя прекрасно, изъявив даже желание остаться в гарнизоне капралом, коли в том посодействует конестабль. Однако Бофранк отказал фамилиару. Нужно заметить, что за ними последовал и Огтле Свонк - неудачливому морскому разбойнику хотелось повидать столицу и поискать там счастья.

После всего случившегося не только здоровье, но и рассудок Бофранка пришли в полнейшее расстройство. Временами он был весел и бодр, но порою углублялся в себя и сидел, погружен в раздумья, бормоча что-то под нос. Конестабль сильно подурнел собою и к возвращению в столицу не каждый из знакомых узнал бы прежнего Бофранка.

Грейскомиссару Фолькону он написал пространный отчет, содержащий в основном сведения о землях Северной Марки, их обитателях, обычаях, а также некие намеки в отношении бургмайстера Вольдемаруса Эблеса. Что касаемо событий на острове Сваме, конестабль о них умолчал, ограничившись лишь замечанием, что на побережье живут бедные рыбаки, сам же остров безлюден и непригоден для обитания.

Правильно ли делал Бофранк, дурно ли, он старался не думать. Понимая, что властвовали над ним вещи выше его постижения, конестабль отчаялся их понять и утешал себя этим.

Будучи ввергнут в необъяснимые события, Бофранк доверился лишь Проктору Жеалю. Тот - а они как раз сидели в «Камне» - выпил рюмочку мятной настойки и промолвил:

– История твоя туманна, и многое в ней напоминает дурманный бред - вот что я сказал бы, не знай я тебя, друг мой Хаиме. Допустим, что противостояние этих странных ветвей не менее странной религии - истинно. Доказать это, равно как и опровергнуть, ты не можешь. Я не знаю, что случится, появись здесь пресловутый Шарден Клааке. Но покамест его нет, судьба его неизвестна и ты - единственный свидетель. Баффельт даже не вызвал тебя для аудиенции; это говорит о том, что интерес к тебе потерян. Дело об убийстве грейсфрате осталось нераскрытым, и грейскомиссар, полагаю, также решит, что в тебе нет нужды. Вернись к преподаванию и постарайся забыть об этом, если только сама жизнь не найдет способа напомнить.

* * *

Жизнь, словно послушав старого приятеля Хаиме Бофранка, не заставила себя ждать долго. Но это уже история о трех розах, которая изложена в отдельной книге, и многое в ней еще более загадочно и странно, нежели в истории о двух квадратах.

Бог мой, да ведь так оно и должно быть!

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Друг читатель!

Во-первых, спасибо тебе за то, что ты перевернул последние страницы книги и добрался до моего послесловия. Это многого стоит.

Во-вторых, почти уверен, что тебе есть за что укорить меня. И постараюсь разрешить сомнения (в свою, разумеется, пользу).

Да, многие загадки так и не нашли своих отгадок, и читатель вместе с прима-конестаблем Секуративной Палаты Хаиме Бофранком остался в неведении относительно того, например, кто же все-таки убил грейсфрате Броньолуса или что сталось с Гаусбертой Эннарден. Поспешу заверить, что «Два квадрата» - лишь первая книга в цикле «Бледнее бледного», который представляется мне как минимум трилогией. И Гаусберта, и Рос Патс, и Шарден Клааке, и даже никчемный Оггле Свонк еще появятся и сыграют свои роли - смею заверить, довольно значительные. Не стоит забывать и о пещерных троллях (а есть ли они?!), и о нюклиете, и - тут я начинаю раскрывать карты, хотя пора бы и остановиться, - о Волтце Вейтле, который, казалось, канул в никуда…

Соединяя приемы средневековой словесности с антуражем готического романа - в рамках несомненно детективного повествования, - я опасался, что смесь получится достаточно неудобоваримой. Я не Умберто Эко, да и не ставил себе цели превзойти его. Но, слава богу, что-то у меня вроде бы получилось. По крайней мере, мои труды не кажутся мне напрасными.

И еще - я не люблю концовки, в которых все становится на свои места, а умный сыщик собирает всех в кружок и повествует, как дошел до истины посредством своего чудного ума. На деле все обычно далеко не так…

Поэтому я еще раз благодарю тех, кому в самом деле интересна последующая судьба героев. Поверьте, мне это интересно не меньше, чем вам. Хотя я и знаю немного больше.

С почтением, ваш Юрий Н. Бурносов

ТРИ РОЗЫ

Дьявол всегда озабочен увеличением числа своих сторонников.

Гваццо. Compendium Maleficarum

Зачем же мы должны оставлять теперь путь известный, указанный нам в проповедях, чтобы следовать по неизвестному?

Энеа делла Стуфа

Высшие существа остаются такими, какими должны быть в вечности.

Джованни Пико делла Мирандола. 900 тезисов (Речь о достоинстве человека)

Как это происходит, невозможно описать словами, лишь испытать на себе. Ибо все, что можно сказать об этом, так далеко от действительности и ничтожно, как песчинка по сравнению с небом. Чтобы мы сами это испытали и достигли, да поможет нам Бог!

Иоханн Таулер. Проповеди

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

в которой мы возвращаемся ненадолго к событиям, завершающим книгу о двух квадратах, и где также появляется некий Мальтус Фолъкон, коему в дальнейшем нашем повествовании будет уделено не так уж мало места

Как уже было сказано, путешествие к Ледяному Пальцу подкосило и здоровье, и рассудок Бофранка, каковые пришли в полнейшее расстройство. Порою он бывал весел и бодр, но иногда углублялся в себя и сидел, погружен в раздумья, что-то бормоча себе под нос. Запустив прическу и позабыв румяна, конестабль подурнел, и к возвращению в столицу не каждый из знакомых узнал бы прежнего щеголя Бофранка.

Грейскомиссару Фолькону он написал пространный отчет, содержащий в основном сведения о землях Северной Марки, их обитателях, обычаях, а также некие намеки в отношении бургмайстера Вольдемаруса Эблеса. Что касаемо событий на острове Сваме, конестабль о них умолчал, ограничившись лишь замечанием, что на побережье живут бедные рыбаки, сам же остров безлюден и непригоден для обитания.

Хорошо ли поступил Бофранк, дурно ли, он старался не думать. Одним утешался конестабль: властвовали над ним вещи выше его постижения, так что трудиться их понять было и напрасно, и душепогубительно.

Не желая ни обдумывать, ни обсуждать сии необъяснимые события, Бофранк доверился лишь Проктору Жеалю. Тот - а они как раз сидели в «Камне» - выпил рюмочку мятной настойки и промолвил:

– История твоя темная, и многое в ней напоминает дурманный бред - вот что я сказал бы, не знай я тебя, друг мой Хаиме. Допустим, что противостояние странных ветвей не менее странной религии - истинно. Доказать это, равно как и опровергнуть, ты не можешь. Я не знаю, что случится, если появится здесь пресловутый Шарден Клааке. Но покамест его нет и судьба его неизвестна, ты - единственный свидетель. Баффельт даже не вызвал тебя для аудиенции - это говорит о том, что интерес к тебе утрачен. Дело об убийстве грейсфрате осталось нераскрытым, и грейскомиссар, полагаю, также решит, что в тебе нет нужды. Вернись к преподаванию и постарайся забыть обо всем, если только сама жизнь не найдет способа напомнить.

Следуя словам Жеаля, Бофранк и в самом деле вернулся к преподаванию, как только почувствовал в себе должные для того силы. Единственно, чего он опасался, так это появления злокозненного Шардена Клааке, но тот словно в воду канул.

Труды Секуративной Палаты после того, как вместо умершего герцога ее непосредственным куратором стал брат покойного владетеля Нейс, ничуть не уменьшились; говорили, что герцог Нейс почти никак не касается секуративных дел, оставив все вопросы на усмотрение руководства Палаты - верно, так было к лучшему. Что же до правящего короля, то ему и в прежние поры недоставало желания интересоваться сыскными делами.

Со временем к конестаблю вернулась прежняя требовательность к платью, он в меру возможностей обновил гардероб согласно требованиям теперешней моды и некоторое время после попытался разыскать своих давешних спутников.

Обнаружить Акселя труда не составило - он так и служил в Секуративной Палате и даже немного возвысился в чине, сделавшись командиром ночного патруля в ранге десятника. Не найдя в себе сил опуститься до излишнего панибратства с простолюдином, Бофранк тем не менее выпил с ним по стакану вина в «Козе и розе». Аксель тут же порекомендовал конестаблю в прислуги некоего пройдошистого малого именем Лееб, на что Бофранк обещал подумать - с горечью заметив про себя, что денег на содержание постоянной прислуги у него теперь решительно недостает.

Поведал Аксель и о судьбе Оггле Свонка. Тот, как выяснилось, работал подмастерьем в лавке мясника и на жизнь не жаловался, Аксель порою покупал у него то окорок, а то бычью печенку по весьма невысокой цене (дешевизна объяснялась тем, что Оггле Свонк попросту крал с ледника у своего хозяина).

– Не думаешь ли ты жениться, Аксель? - спросил Бофранк, когда разговор иссяк, и говорить было вроде уже не о чем.

– Думаю, хире, - закивал Аксель. - И даже присмотрел уже девушку из хорошей семьи: отец ее суконщик, а брат служит в кавалерии.

– Что ж, не забудь пригласить на свадьбу, коли таковая случится, - сказал Бофранк, собираясь. Аксель принялся благодарить, но конестабль его уже не слушал, размышляя о том, что завтра вновь придется вещать с кафедры о прелюбопытных вещах людям, каковым нет до них никакого дела.

– …И не стоит думать, как ошибочно делают многие, что в зрачке убиенного запечатляется образ его убийцы; ученые исследования показали, сие всего лишь заблуждение, притом опасное…

Бофранк прервал лекцию и воззрился на задние ряды аудитории, где обыкновенно обитали слушатели нерадивые и худородные.

– Не мог бы хире Земпер повторить сказанное мною только что?

– Вы говорили о глазах, хире прима-конестабль.

– И что же я говорил о глазах?

– Что… что в глазах убийцы запечатлен образ убиенного… то есть наоборот…

Конечно же, Земпер лекции не слушал, да и как ее слушать тому, кто скрытно играет на скамье под партою в карты. Подсказывал, как заметил Бофранк, другой игрок, именем Адальберт Мунк; то ли подсказал неверно, то ли глупый Земпер все перепутал с испугу, однако Бофранк велел наказать обоих. Прилежный толстячок Таут, учебный староста, записал повеление в свою книжицу, и конестабль мог быть уверен, что после занятий и Мунка и Земпера примерно высекут. Беда в том, что подобное вразумление для седалищ никак не влияло на умственные способности…

Закончив лекцию, Бофранк порекомендовал слушателям новую книгу Белейдера «О способах удушения и распознании оных», написав дополнительно название на аспидной грифельной доске - в надежде, что трое-четверо захотят купить ее в лавке, а еще с десяток затем возьмут у них прочитать; на остальных он ничуть не рассчитывал.

Пополнение, выходившее из стен Академии, не радовало - об этом Бофранк мог судить по первому своему выпуску. Слушатели со способностями шли работать в Фиолетовый Дом, кто похуже - в иные государственные учреждения, где потребны были выпускники со знаниями Палаты, остальные же разъезжались по стране, чтобы в самых дальних ее уголках сделаться истинными мечами пресветлого короля и миссерихордии. Возможно, Бофранк был не прав, когда обнаруживал упадок учебного усердия, но такие слушатели, как Земпер или же Мунк, заставляли его сожалеть о карьере преподавателя.

Что до миссерихордии, то Бофранк, следивший и за церковными, и за светскими делами без особенного тщания, все же заметил, что грейсфрате Баффельт начал изыскивать врагов короля и веры уже внутри самой церкви. Двух епископов, абсолютно благонадежных и богобоязненных, обвинили в ереси и казнили - одного сдиранием кожи, второго четвертованием… Неожиданно ушел в отставку кардинал Дагранн, один из ближайших сподвижников Баффельта в первый год его службы. По слухам, доходившим из королевского окружения, где у Бофранка были кое-какие знакомые, королю не было дела до происходящего в вотчине Баффельта - был бы порядок в государстве! И то верно: по отчетам Секуративной Палаты, число преступлений как в столице, так и в иных городах снизилось едва ли не вчетверо. Способствовало тому и подписание нового королевского «Указа о соизволении продажным женщинам употреблять свое тело в целях получения денежной или иной мзды»; теперь отнюдь не возбранялось заниматься таковой работою, но с уплатою налогов и под строгим контролем со стороны специально заведенного в Палате отделения. Кое-кто возроптал, но церковью было сделано необходимое разъяснение о том, что налоги пойдут на дело богоугодное и есть достаточно примеров в священных писаниях, когда женщины служили телом и всем посредством тела заработанным во благо вере и в процветание государства.

Поутру Бофранк собрался было позавтракать, и хозяйка принесла уже еду, как кто-то постучал в двери. К сожалению, хозяйка отправилась к прачке, и конестабль вынужден был сам спуститься вниз и отворить.

На ступенях стоял юноша, почти мальчик, в дорогом костюме, дорогой же фиолетовой шляпе, в коротком плаще, служащем защитою от дождя, что шел с самой ночи, и со шпагою на поясе. По эмалевому значку на эфесе Бофранк сделал вывод, что перед ним - его коллега по Секуративной Палате, а по крупному аграфу зеленого золота, скрепляющему плащ пришельца на правом плече, заключил о несомненном богатстве гостя.

– Прошу простить меня, хире, но мне нужен прима-конестабль Хаиме Бофранк, - сказал юноша с напускной важностью, долженствовавшей скрыть робость.

– Я и есть Хаиме Бофранк. Юноша коротко поклонился:

– Меня зовут Мальтус Фолькон, хире. Я всего лишь младший архивариус, но прошу не делать из этого поспешных выводов, равно как из того, что мой отец - грейскомиссар Фолькон.

– Я и не успел еще сделать никаких выводов, - с досадою промолвил Бофранк. - Я всего-навсего собирался позавтракать… Что вам угодно, хире Фолькон?

– Я хотел бы рассказать вам об одном недавнем печальном событии, которое, несомненно, вас заинтересует.

– Что же это за событие?

– Нельзя ли войти в дом, хире Бофранк? Я расскажу вам все по порядку.

– Что ж, прошу, - сказал Бофранк, пропуская неожиданного гостя внутрь.

Ничем не выказав своего мнения о скромной обстановке и еще более скромном завтраке, что остывал на столе, юный Фолькон сел на стул, поставив шпагу меж ног, и попросил:

– Если я нечаянно прервал вашу трапезу, хире Бофранк, то прошу вас, не стесняйтесь, продолжайте, меня это ничуть не смущает.

– Могу предложить вам вина, - не слишком приветливо сказал Бофранк, беря вилку, но Фолькон покачал головою:

– Еще слишком рано, к тому же я почти совсем не пью.

– Тогда рассказывайте; мне уже скоро на службу.

– Дело в том, - начал юноша, - что в архиве я работаю по причине своего возраста, недостаточного для поступления в Академию. Однако я попросил отца устроить меня хотя бы туда. Это, знаете ли, дисциплинирует, к тому же я хочу приучить себя ко всему, с чем придется столкнуться, заранее.

– В архиве?!

– Я по возможности посещаю места преступлений, в том числе весьма омерзительных, и переношу это не в пример лучше многих великовозрастных гардов, - с достоинством произнес Мальтус Фолькон. - Но к делу. Недавно, разбирая бумаги, я обнаружил ваш подробный доклад, описывающий ряд убийств, совершенных в некоем удаленном поселке.

– Это дело давно все забыли, и сам я предпочел забыть! - резко сказал Бофранк.

– Может, и так, хире… Признаться, я никак не выделил доклада среди иных документов, которые я прилежно прочитываю и изучаю. Я бы и не вспомнил о нем, если бы не вчерашнее происшествие на улице Поденщиков.

– Что за происшествие? - Бофранк налил себе вина, поймав при том укоризненный взгляд юноши, и нарочито сделал большой глоток.

– Продажная женщина, хире… - Фолькон покраснел. - Возможно, вы слышали, что на улице Поденщиков убили продажную женщину.

– Стану я собирать слухи, - с раздражением заметил Бофранк, ковыряя вилкою еду. - Мало ли убивают продажных женщин в городе с населением в добрые пять сотен тысяч? Коли мы станем грустить о каждой, не хватит времени на добрых людей.

– Да, но не каждую убивают подобным способом.

– Что же с ней сделали? - довольно безразлично спросил Бофранк.

– Старик, у которого она снимала угол, лишился чувств, обнаружив тело. Голова была отсечена, притом доселе неизвестно, где оная обретается, а промеж ног несчастной был вставлен хвост коровы, украденный, вероятно, с бойни. На теле вырезан был странный знак, напоминающий наложенные друг на друга два квадрата.

Бофранк отложил вилку.

– Далее. Говорите далее.

– Больше мне нечего сказать, хире Бофранк. Разве что назвать имя несчастной девушки - ее звали Роза Эма Рената, двадцати семи лет от роду.

Продажную женщину двадцати семи лет от роду трудно назвать девушкою. Про нее не скажешь, подобно поэту:

Рыдайте, дщери, матери со чада!

Ведь солнце вашей чести прочь от вас

Ушло отныне в неурочный час,

Померкнув в клубьях копоти и чада.

Но Бофранк оставил это незначительное упущение без ответа. Чтобы оттянуть разговор, он еще немного поел, не обращая притом никакого внимания на пристальный взгляд юного Фолькона, запил пищу вином и только после этого спросил:

– И чего же вы хотите от меня, хире Фолькон?

– Я вспомнил ваш доклад… - повторил юноша в смущении. - Я нашел ряд несомненных совпадений и подумал…

– Мне совершенно безразлично, что вы подумали, - прервал его Бофранк. - Я, знаете ли, ныне занимаюсь преподаванием и не имею времени для выслушивания подобных умственных экзерциций юных архивариусов. Посему прошу вас не мешать мне далее завтракать… Оставьте мой дом, хире Фолькон!

– Но… Но я думал…

– Ступайте же! - велел Бофранк, возмутясь. Юноша поднялся и, в смятении комкая в руках свою шляпу, попятился к дверям. Бофранк проводил его взором и вернулся к завтраку, но ум его бежал еды.

Обстоятельства, о которых поведал юный Фолькон, насторожили конестабля, ибо никак он не ожидал, что воспоминания о тех мрачных днях возобновятся здесь, в столице. Можно было предположить, что убийство совершил некто, читавший отчеты Бофранка или знавший о событиях в поселке, - дабы запутать следы. Однако Бофранк отнюдь не полагал, что самое простое решение вопроса и есть верное.

Отрубленные пальцы руки неожиданно отозвались острой мгновенной болью. Конестабль застонал и опустился на постель, мучимый болью телесной и смятением душевным. Дождь, шедший всю ночь, припустил с новой силой, но Бофранк этого не заметил…

Многие люди говорят,

Что сны - это обман и ложь,

Но бывают такие сны,

В которых нет ни капли лжи

Роман о Розе

ГЛАВА ВТОРАЯ,

в которой Бофранк обращается к толкованию сновидений, ибо видит странный сон, и узнает чрезвычайно много о природе ночных кошмаров

Как известно всем, человеку свойственно видеть сны разного порядка: дурные, приятные или же смутные. Ученый референдарий Альтфразе в свое время удумал классифицировать виды человеческих снов, которых полагал не более двух сотен, однако от умственного усилия скоро тронулся рассудком и был помещен в Одервальд - обитель скорби для таких, как он. О существовании оного референдария Хаиме Бофранк вспомнил рано утром, когда проснулся с громким криком и в порывистости движений едва не упал со своего ложа на пол.

Сон его был ужасен - привиделось ему, как будто он стоит на одной из главных площадей города, подле памятника герцогу Энрадеру, а над городом светит большая луна отчего-то ярко-красного цвета. Сам конестабль притом абсолютно и неприлично гол, а в руках имеет вместо шпаги корявую палку, а вместо пистолета - ночной горшок. И вдруг со всех сторон к нему начинают сбегаться кошки разного размера, но одного цвета, а именно угольно-черного, и скалят свои маленькие острые зубы, и выпускают свои маленькие острые когти, и глядят пристально, и глаза у них - человечьи. И, хотя кошки не кусали и никак иначе не касались Бофранка (сон был не из самых страшных - случается, что грезятся вещи куда более богомерзкие и ужасные), сердце его билось с необычайной силою, а руки тряслись. Самое же неприятное было в том, что сон этот снился Бофранку уже восьмую ночь подряд - с незначительными вариациями, и каждое пробуждение было беспокойнее предыдущего.

Уже в послеобеденное время конестабль изыскал Проктора Жеаля, по обыкновению кипятившего в тигле нечто, испускающее отвратительный смрад, и поведал о своих бедах.

– Что же с того? - спросил Жеаль, помешивая варево стеклянной палочкой. - Очевидно, ты чересчур много пьешь вина на ночь. С этой привычкою пора покончить, ибо возраст твой…

– Ты, верно, не слушал меня! - резко отвечал Бофранк. - Того не может быть, чтобы один и тот же сон снился несколько ночей кряду!

– А жаль, - заметил Жеаль. - Иной фривольный сон прерывается весьма некстати, и недурно было бы увидеть его в следующую ночь. Правда, бытует мнение, что подобные сны внушает враг рода человеческого, и являющиеся нам суккубы…

– И опять ты не о том! - в раздражении сказал Бофранк, садясь на шаткий табурет. - Помнишь, ты как-то говорил мне о референдарии Альтфразе?

– Альтфразе? Но бедняга в доме для умалишенных.

– Нельзя ли проверить? Возможно, он уже излечен, и я хотел бы навестить его - может быть, он сумеет растолковать мои сны.

– Толкование сновидений - практика весьма сомнительная, друг мой Хаиме. Многие полагают его ересью, другие - пустым шарлатанством, направленным разве на обирание незадачливых простаков. Однако сказывают, есть и серьезные толкователи. Одного такого я знаю - он жил в столице еще год тому, да и сейчас, надо полагать, живет, коли не сгубило его ржаное крепкое вино и темное пиво, до которого он был великий охотник.

– Что он за человек?

– Вопреки твоим ожиданиям, молод и весел, не чета сумасбродному старцу Альтфразе. Полагаю, тебе он понравится.

Кого не пленит

Доблестей список свободный:

Взор смел и открыт,

Полон силы природной;

В поступках сквозит

Строй души благородной…

Впрочем, ты сам все увидишь, друг мой Хаиме.

– А как же референдарий? - спросил Бофранк.

– Я наведу о нем справки, но более доверяю как раз Альгиусу - так его зовут. Знакомство наше было шапочное, но, думаю, он меня припомнит, коли явлюсь. Да что говорить, прямо сейчас и поедем, коли есть время.

– А как же твой опыт?

– Опыт мой не удался, - разочарованно сказал Жеаль, выливая варево в лохань. - Видишь ли, состав должен иметь цвет золотистый с черными прожилками, а тут невесть что за цвет. После я попробую с другими веществами, пока же пойдем на свежий воздух, ибо от дыма и чада у меня разболелась голова.

Наняв двухколесную открытую повозку, они поехали к Четырем Башням, где, по словам Жеаля, год назад обитал толкователь сновидений. Возница остановил у самих башен, сказавши, что дальше везти почтенных хире не станет, ибо место это неспокойное и делать ему там вовсе нечего. Расплатившись, Бофранк и Жеаль далее пошли пешком, сопровождаемые взглядами местных жителей, по виду людей в самом деле опасных. Конестабль пожалел, что не взял с собою пистолета; впрочем, вдвоем с Жеалем, который преизрядно фехтовал, они могли отбиться и шпагами, коли нападающих не будет слишком много.

Против ожиданий, путь до самого дома Альгиуса не принес никаких приключений, да и жилища попадались порою самого приличного свойства, иные даже с ухоженными маленькими садиками, что говорило о благородном нраве обитателей.

Постучав в дверь Альгиуса бронзовым молотком, коим следовало известить о визите, Жеаль застыл в ожидании.

– Только бы он не переехал либо не помер, - заметил он.

Однако Альгиус не переехал и не помер. Он даже сам отворил дверь, так как прислуги в доме, похоже, не имелось. Конестабль тут же убедился, что почтенный толкователь пьян; Жеаль же не успел слова молвить, как Альгиус вскричал, очевидно, приняв прибывших за кредиторов:

– Нет! Нет! Ежели вы зайдете завтра, непременно отдам, но сегодня - никак не могу!

– Что ты говоришь, дорогой Альгиус! - воскликнул Жеаль. - Или ты не узнаешь меня? Я Проктор Жеаль, а со мною хире Хаиме Бофранк.

– Не имел чести, - пошатываясь, словно святой Лид на виселице, пробормотал Альгиус. Из-под длинных волос, свисавших в беспорядке во все стороны, на конестабля внимательно глянули два сильно косящих глаза, после чего толкователь добавил:

– А вот у вас, хире, я три года тому весьма удачно купил две рукописи Монсальвата, за что вам спасибо.

Конестабль не слыхивал ранее, ни кто такой Монсальват, ни что за рукописи он сотворил, но отказываться не стал. Между тем Жеаль настаивал на своем:

– Ты должен меня припомнить, дорогой Альгиус! Нас познакомил Ринус Оббельде.

– Я не помню, кто таков этот Оббельде, но, должно быть, изрядный болван, коли познакомил меня с таким невежей, что вваливается к доброму человеку чуть свет, колотит почем зря в двери и… и…

Толкователь запнулся, а Жеаль поспешил заметить, что вовсе не «чуть свет», а совсем даже послеобеденное время.

– Странно, - подумав, сказал толкователь. - Я полагал, что еще утро. Что ж, хире книгопродавец, входите и разделите со мною трапезу. И вы, хире, тоже, хотя я вас совсем не помню.

Жилище толкователя выглядело бедным и неприбранным, повсюду были раскиданы раскрытые книги, рукописные свитки весьма древнего вида, детали платья, порой довольно интимные - вроде грязных подвязок и панталон. В воздухе держался запах крепкого табака.

Трапеза состояла из вина и нескольких заветренных кусочков мяса. Самое вино оказалось дешевым и кислым, но отказываться ни Бофранк, ни Жеаль не стали. Прихлебывая пойло из глиняных кружек, тяжестью своей могущих сравниться с пушечными ядрами, они внимательно созерцали толкователя сновидений, который с каждым глотком все очевиднее приходил в себя. После второй кружки каналья толкователь широчайше улыбнулся и спросил:

– Что за нужда привела вас ко мне? Но постойте! Я полагаю, если уж вы не кредиторы, то, верно, хотите попросить у меня объяснений, что значил тот или иной сон! Я прав, не так ли?

– Прав, дорогой Альгиус, прав, - кивнул Жеаль. - Хире Бофранк пришел к тебе именно с этим.

– Тогда выпьем еще немного и приступим, - заключил Альгиус. Поспешно сделав несколько глотков, он подвинул к гостям кувшин с остатками вина и молвил:

– Как писал почтенный Он Льевр, «вы можете и дальше пить это пойло, но только делайте это со скромностью, которая пристала приличным людям». Я же подготовлюсь.

Бофранк не нашелся, что сказать на такую, казалось бы, грубую, однако верную цитату (воистину пойло!), Жеаль лишь засмеялся. Толкователь же никакими особыми приготовлениями себя не утрудил, лишь слегка причесал волосы большим деревянным гребнем да плеснул в лицо горсть воды из большого таза.

– Прежде всего надобно бы вам знать, что сновидения зависят от вещей многих, как неожиданных, так и самых обыденных, - сказал он, возвращаясь к столу. - К примеру, почтенный хире… ну, не стоит здесь называть его имени, скажу только, что это весьма уважаемый человек, владелец магазина вин и нескольких винокурен. Так вот, сей почтенный муж любил за ужином выпить кувшин-другой пива, заедая его моченым горохом - плошкою или двумя. Известно, что пища эта тяжела, оттого хире… хире владелец магазина вин и нескольких винокурен стал видеть во сне, как некий омерзительный суккуб садится ему на грудь и не позволяет дышать, отчего несчастный пробуждался в самом дурном здравии и таком же расположении духа. Я посоветовал ему всего-навсего ограничиваться одним кувшином и одной плошкою гороха, и что же? - Альгиус с гордостью оглядел присутствующих. - Теперь у меня кредит в магазине вин.

– История поучительна, но при чем здесь толкование сновидений? - поинтересовался Жеаль.

– Разве не наслышаны вы, что всякое ремесло должно иметь крепкую базу в теории? Потому пейте вино и слушайте. - Сказав так, толкователь схватил с полу толстую книгу, шумно перелистнул несколько страниц, подняв клубы пыли, и принялся читать:

– «Ночной кошмар обычно охватывает людей, спящих на спине, и часто начинается со страшных снов, которые вскоре сопровождаются затруднением дыхания, ощущением сдавливания груди и общим лишением свободы движений. Во время этой агонии они вздыхают, стонут, произносят неясные звуки и остаются в когтях смерти до тех пор, пока сверхъестественными усилиями своей натуры или же с внешней помощью не спасаются от столь ужасного сонного состояния. Как только они сбрасывают удручающую пространную подавленность и способны двигать телом, их поражает сильное сердцебиение, большое беспокойство, слабость и стесненность движений, симптомы постепенно стихают и сменяются приятным ощущением, что они спаслись от неминуемой погибели».

– Я редко сплю на спине, - возразил Бофранк, - и затруднения дыхания отнюдь не ощущал.

– Это лишь одиночное описание, - отмахнулся Альгиус, - и я не говорил, что ваш случай обязательно совпадет с прочитанным. Поверьте, хире Бофранк, я знаю о великом множестве странных происшествий, случившихся с людьми во сне. Помню, год тому в квартале Брево один бедный молодой человек страдал чрезвычайно. Его близкие звали лекаря, но умнейший дядя больного припомнил и обо мне. Когда мы прибыли, то увидели несчастного лежащим безмолвно на кровати. Глаза его были выпучены и устремлены в одну точку, руки были сжаты, волосы стояли дыбом, а все тело покрыто обильным потом. Придя в себя, он поведал нам свою удивительную историю. Он рассказал, что лежал примерно с полчаса, пытаясь заставить себя заснуть, но не мог - из-за головной боли, и примерно в это время в комнате появились существа в облике двух очень красивых молодых женщин, чье присутствие осветило помещение. Они устремились к нему в постель, одна - с правого боку, другая - с левого, чему он неожиданно всячески воспротивился, пытаясь оттолкнуть или даже ударить их, но руки его все время обнимали пустоту. Девы были настолько сильными, что стащили с него и одеяло, и спальное платье, хотя он прилагал все усилия, чтобы удержать их. Он так долго боролся с ними, что едва не погиб. В течение всего этого времени у него не было сил ни говорить, ни звать на помощь.

– Постойте, хире Альгиус, - перебил его Бофранк, коего дрянное вино неожиданно повергло в игривое настроение. - Этот малый, стало быть, увидел двух сияющих дев, которые к тому же стремились к нему в постель. С чего же он вдруг начал пихать их кулаками?

– В самом деле рассказ твой глуповат, - поддержал конестабля Жеаль. - А ну как это были ангелы?

– А вот за это, дорогой Жеаль, тебя однажды сожгут, - серьезно сказал толкователь и погрозил Проктору Жеалю пальцем. - Рассказ же мой был всего лишь иллюстрацией…

– Что же посоветовали вы этому бедняге? - спросил Бофранк.

– Лекарь назначил клистир. Я же выпил с его дядюшкой и славно провел вечер, - ухмыльнулся Альгиус. - Но не подумайте, хире Бофранк, что я всегда отношусь к делу столь поверхностно. Я могу толковать сны богатых клиентов так, как мне оно выгодно, и не очень часто задумываюсь о том, что вижу во сне сам - а ведь должен бы, не так ли? - однако же случай, который меня заинтересует, стремлюсь разобрать с наипохвальнейшим тщанием. И потому, коли вы уже допили мое вино и не хотите совсем отведать предложенного угощения, прошу вас, поведайте мне наконец, что мучит вас во сне.

Бофранк рассказал толкователю обо всем: о большой луне ярко-красного цвета, о палке и ночном горшке в руках, о черных кошках и о том, что видит сей сон уже восьмую ночь кряду.

– В самом деле? - недоверчиво переспросил Альгиус, нахмурившись. - Странно… Не слыхал о таком, разве что два-три дня подряд, не чаще. И, говорите, совершенно голый? Хм… Что ж, попробую вам помочь, хире Бофранк. Во-первых, существует множество простых заговоров против вреда, который может быть причинен ночью, известны также псалмы и молитвы, чтение которых чрезвычайно полезно. Например, скажите: «Да сгинут ночные кошмары и видения, оставя тела наши неоскверненными!»

– И что же, кошмары сгинут? - осведомился Жеаль, улыбнувшись на эту апофегму.

– Ну что вы, - ухмыльнулся в ответ толкователь Альгиус. - Зачем же. Однако произнести защитное слово не будет лишним; что до вашего сна, хире Бофранк, то я поразмышляю на досуге и сообщу вам его истинное значение. Вас же прошу, коли сей дурной сон случится в очередной раз, непременно известить меня. Не исключено, что мне придется посетить ваш дом и, возможно, даже понаблюдать за вами спящим - в том случае, разумеется, ежели у вас нет никаких предубеждений на сей счет, ибо встречал я людей, которые терпеть не могли, когда кто-либо смотрел на них во время сна. Пока же вы можете спокойно идти, я сообщу вам, что смог извлечь из вашего сна, едва справлюсь с задачей.

– Но я думал, вы скажете мне все сразу же, - в недоумении промолвил Бофранк.

– Не так все просто, - покачал головой Альгиус, приглаживая свои длинные волосы и глядя вроде бы на Бофранка, но в то же время вовсе непонятно куда. - Коли вам не составит труда навестить меня завтра или же послезавтра - скажем, в такое же время, - я постараюсь вам пособить. Ведь писано: кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя.

Сказавши так, Альгиус грустно заглянул в опустевший кувшин.

Если фальшивомонетчиков или других мошенников приговаривают к смерти без малейшего снисхождения, то еретики должны быть не только отлучены с того самого момента, как осуждены, но и умерщвлены.

Фома Аквинский. Summa Theologica

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой Бофранк все-таки не оставляет без внимания рассказ юного Фолькона, а такоже обнаруживает неожиданное письмо, каковое влечет за собою весьма неожиданную встречу

Узнать о происшествии на улице Поденщиков Бофранку не составило труда - в перерыве между лекциями он завернул в Фиолетовый Дом и нашел там некоего Рохуса Цвинка, довольно пожилого чиновника, каковой занимался смертоубийствами.

– Здравствуйте, хире Бофранк! - приветствовал его старик, беспрерывно жуя табак.

– Рад видеть вас, хире Цвинк. Как удачно, что я вас встретил, - как раз хотел спросить, что там за страшное убийство на улице Поденщиков, о котором все говорят.

– Так уж и все, - махнул рукою Цвинк. - Эка невидаль - прикончили блудницу… Всего и необычного, что покуражились над телом, видать, ее дружок то ли пьян был, то ли разумом помрачен…

– Стало быть, убийца известен?

– Да чему тут быть неизвестному? Обычное дело, то ли много денег запросила за утехи, то ли сказала что поперечь. Искать-то его вряд ли станут, коли каждого такого искать…

Бофранк подумал было сказать старику о том, что случилось в поселке, но не решился. Тогда он проследовал в архив - по счастью, юного Фолькона там не случилось, иначе конестабль почувствовал бы себя неловко, - и просмотрел отчет о происшествии. Рассказ юноши полностью совпадал с письменным отчетом о преступлении, равно как и с тем, что в свое время лицезрел сам Бофранк. Тем не менее никаких выводов конестабль делать не стал, поблагодарил архивариуса и вернулся в аудиторию.

Уже вечером, будучи дома и ожидая ужина, конестабль услыхал за дверью какой-то шорох. Подумав, что это может быть крыса, он взял каминные щипцы и отворил дверь.

Письмо лежало на самом пороге, и Бофранк лишь успел заметить спину убегающего прочь оборванца. Догонять его конестабль не стал, а поднял конверт и вернулся в комнату.

Внимательно осмотрев подметное послание, Бофранк заключил, что конверт самый обыкновенный, из тех, что можно купить в почтовой конторе, и притом ничем не запечатан. Внутри обнаружился сложенный вдвое лист бумаги - на редкость дурного качества, так что чернила расплывались на ней отвратительными пятнами.

Однако почерк был аккуратным, словно бы писал судейский чиновник либо довольно примерный школяр. Само же письмо содержало вот какой текст:

«Досточтимый хире Бофранк!

Прошу вас не удивляться сей эпистоле, хотя мы совершенно не знакомы. Прошу также не мять и не рвать ее, но дочитать до конца.

Полагаю, нам нужно встретиться, дабы обсудить некоторые вопросы, чрезвычайно для вас (в моем представлении) интересные. Посему предлагаю вам прийти сегодня в полночь к мосту Звонарей, туда, где парапет немного обрушен».

Подписи не имелось. Пожав плечами, Бофранк бросил письмо на стол и занялся своими делами, сиречь подготовкой к лекции, и совершенно о произошедшем забыл.

Среди различных мелких событий и дел, коими обычно заполнен день в меру занятого образованного человека, Бофранк ни разу более не вспомнил о полученном приглашении. И тем более о нем забыл вечером, когда вместе с Проктором Жеалем отправился в «Луну и горн», где тот огорошил его известием о намерении сочетаться браком. Бофранк и не ведал, что его приятель давно уже строил планы на сей счет. Избранницей Жеаля стала дородная девица, давно уже вышедшая из поры юности, именем Эвфемия, дочь торговца кожею. Бофранк пару раз мельком видел ее, но никак не мог подумать что Жеаль положил на нее глаз.

– Одобряешь ли ты мое решение? - спросил Жеаль, наполняя бокал вином.

– Как я могу судить, коли ты уже сам все рассудил, - пожал плечами Бофранк. - Я не знаю, какова хиреан Эвфемия - умна ли, экономна ли, внимательна ли к мужу. Коли я скажу: «Не женись», ты все одно женишься; коли посоветую жениться, потом, случись что дурное, ты станешь винить меня, что не отговорил вовремя…

– Прав, прав ты, друг мой Хаиме! - со смехом отвечал Жеаль. - Но сейчас уже я вижу, что не буду роптать и пенять.

– Тогда женись скорее и не донимай меня более подобными вопросами. В самом деле, ты да Аксель - чем бы еще заняться двум людям, у которых все в жизни чрезвычайно хорошо устроилось.

– А что Аксель?

– Тоже собрался жениться и чрезвычайно горд своею избранницей.

– Пора и тебе переменить жизнь, а то ничего в ней не происходит, - довольно усмехнулся Жеаль.

И тут Бофранк вспомнил про письмо:

– Не скажи, есть и у меня перемены.

И Бофранк поведал о странной эпистоле, принесенной оборванцем, и о том, что в ней содержалось.

– Что бы ты посоветовал? - спросил Бофранк.

Жеаль задумался.

– Более всего напоминает дурную шутку, хотя я не знаю, кто бы хотел так подшутить над тобою. Однако не стоит ходить туда - мост Звонарей и днем не лучшее место для прогулок, не говоря уже о полуночи, да еще когда луна только-только нарождается.

– Но если это и в самом деле важно?

– Ежели это важно, - сказал Жеаль, - то человек этот, несомненно, будет искать с тобою встречи и далее. Ежели это способ, к примеру, заманить тебя и убить, то и в этом случае он может назначить повторное свидание. Я не хочу напугать тебя, но стоит быть осторожнее.

– К чему уж, - отвечал Бофранк, взмахнув увечной рукой. - Я был осторожным, был и неосторожным, и ничего хорошего не извлек в обоих случаях.

Они просидели в «Луне и горне» дотемна, беседуя о вещах самых различных, и когда беседа оскудела, отправились по домам, так что в полночь, когда ему надлежало быть у моста Звонарей, Бофранк крепко спал, ничуть не заботясь о том, ждут ли его. Наутро он отчего-то готов был обнаружить на пороге новое письмо, так и сталось. Противу вчерашнего, сегодня оборванца не было - видимо, он явился совсем рано и покинул дом незамеченным.

Конверт был точно такой же, равно как и бумага.

«Досточтимый хире Бофранк!

Я весьма огорчен, ибо первое мое послание вы не восприняли с должной серьезностью. Что ж, я терпелив и назначаю вам еще одну встречу - на этот раз нынче ночью у старой колокольни близ скотобоен, когда часы пробьют полночь. Ежели вы в очередной раз выкажете свое небрежение - пеняйте на себя. Сие не угроза, а лишь сожаление».

Вместо подписи под текстом стоял знак, коего Бофранк давно уже не видел и совсем не хотел видеть, - то были два наложенные друг на друга квадрата.

Вероятно, в ином случае конестабль не пошел бы к старой колокольне. Но зловещий знак поверг его вначале в размышления, а затем в смятение. Зарекшись любым образом касаться дел люциатов и марцинитов, Бофранк тем не менее часто замечал, что ищет известий о них повсюду - в королевских указах, публикациях в городской газете, в слухах и сплетнях… Порою ему казалось, что все случившееся с ним ранее - лишь болезненный сон и на самом деле ничего особенного не произошло и не происходит, события текут так, как положено им свыше, а ему, Хаиме Бофранку, просто не помешал бы хороший лекарь. В иное же время Бофранк полагал, что каждый шаг его ведом Баффельту и присным и вот-вот возникнет из небытия злокозненный Шарден Клааке, а из канала выберется распавшийся труп Тимманса с перерезанной глоткою, дабы снова постучать в двери…

Возможно, эта опаска и была причиною того, что конестабль уделял слишком много времени вину и чревоугодию. Отличавшийся прежде чрезмерной худобою, теперь Бофранк имел брюшко, пускай и не слишком еще заметное, однако же приличествующее более купцу или трактирщику. Мышцы его, и раньше не налитые особой силой, одрябли, а ловкость, часто искупавшая другие физические недостатки, покинула тело, отвыкшее от тренировок со шпагою. Единственно, чему уделял время Бофранк, так это упражнениям с пистолетом, каковой в свое время подарил ему Проктор Жеаль; во владении этим чудесным оружием он достиг величайшего мастерства. Кстати сказать, в оружейных лавках стало появляться уже подобное оружие, но многие стрелки по старинке предпочитали ему старые одно- и двухзарядные пистолеты, которые полагали более надежными и меткими.

Собираясь к старой колокольне, Бофранк взял с собою и шпагу и пистолет, а такоже надел специальные перчатки, без которых не мог достойно управляться с оружием.

Выйдя пораньше, он решил добираться пешком, благо скотобойни располагались не столь далеко. Ходить ночью один он ничуть не боялся, куда страшнее для Бофранка было мерзкое зловоние, стоявшее в окрестностях скотобоен и происходившее от гниющей крови, требухи и вывешенных для просушки свежесодранных кож. Поговаривали, что оно является источником многих хворей, среди которых некоторые называли и чуму, - оттого Бофранк взял с собою несколько платков и флакон с духами.

По пути ему встретился одинокий гард, блюдущий порядок на улице. Гард с подозрением оглядел прохожего, прикрывающего лицо платком, но не стал его задерживать, не сомневаясь, очевидно, в благородном происхождении и отсутствии каких-либо дурных намерений.

Более Бофранк не встретил никого, кроме разве нескольких кошек, в чье безраздельное владение поступили ночные улицы спящего города. Как известно, это племя плодится с ужасающей быстротою, потому городские власти пытались бороться с умножением сих тварей самыми различными способами. При королевском дворце и некоторых министерствах и палатах имелись даже специальные служители, в обязанность которым вменялось нещадно истреблять проникавших туда бродячих кошек; но силы были чересчур неравными, и кошачьего полку все время прибывало.

Когда дорогу перебежала очередная хвостатая тварь, Бофранк вспомнил ночное происшествие в поселке и слова Гаусберты:

– Именем Дьявола да стану я кошкой

Грустной, печальной и черной такой,

Покамест я снова не стану собой…

То был старинный наговор, якобы позволяющий человеку обратиться в кошку. В оборотничество Бофранк не верил и уверовал бы, только увидев своими глазами. Но сейчас, когда лунный свет испещрил мостовую черными тенями деревьев, конестаблю стало не по себе и он ускорил шаг.

Колокольня, выстроенная около трехсот лет назад, выглядела весьма уродливо и возвышалась над низкими бедными постройками с редкою нелепостью. Едва будучи достроена, она тут же оказалась заброшена, ибо особой нужды в ней не имелось с самого начала, и для чего только велели ее строить тогдашние епископы, господь их ведает. Но и обрушить либо разобрать колокольню не решались - так она и стояла, давая приют воронам, жабам и иным дрянным существам, коих добрый человек обыкновенно не любит и чурается.

В означенное время на означенном месте Бофранк никого не обнаружил, но почувствовал, что за ним исподтишка наблюдают. Он постоял некоторое время, опираясь на парапет, сделал несколько шагов туда и обратно, после чего притворился, как будто рассматривает звезды. И хотя он со всем тщанием прислушивался к происходящему, все же не заметил, как к нему подошел некий человек, слова которого застали конестабля врасплох:

– Я рад приветствовать вас, хире Бофранк!

– И я рад приветствовать вас, хотя мы и не знакомы…

– Я написал записку для вас. Надеюсь, я не слишком испугал вас, хире Бофранк?

– Не испугали, хотя могли бы найти более разумный способ оповестить меня.

Сказавши так, Бофранк обернулся на голос и увидел перед собою не кого иного, как чирре Демеланта. Со времени прошлой встречи тот сильно изменился: завел длинную бороду, как у нюклиетов, да и облачен был несоответственно чину. Впрочем, никаких сведений о Демеланте конестабль давно уже не получал и не ведал, чем тот был занят и в каком состоянии пребывали его дела.

– Вижу, вы узнали меня, - сказал тем временем Демелант. - Что ж, это к лучшему. Уверяю вас, я не хотел причинить вам никакого вреда. Что же до этой встречи, то она назначена в столь странном месте только потому, что я вынужден скрываться.

– Что же послужило тому причиной?

– Я не могу более исполнять свои обязанности в поселке. Человек, прибывший с грейсфрате Броньолусом, именем Тимманс, говорил со мною и повелел оставить место под страхом сожжения. Вы должны понять меня: я не имел иного выхода…

– Я вас не виню, - сказал Бофранк. - В то же время я удивлен: отчего вы не стали мне помощником?

– Костер, - сказал многозначительно Демелант. - Костер…

– Костер, - согласился с ним Бофранк. - Но, как сказано у Святого Отмара, «не снискал благодати тот, кто убоялся боли и скорби во имя господа».

– Вы говорите как схоласт, - отозвался чирре. - Я узнал строки сии. Но правы ли вы? Я тоже могу ответить цитатою: «Бывало, что грешник глаголил святую истину, а праведник солгал, когда чресел их касался огонь».

– Так говорил Рохус Дедлер, еретик. Не грешно ли вам цитировать гнусного еретика? Хотя… Как ни печально, еретиком сегодня становится тот, кто вчера еще был верным слугою господа.

– Верно, верно… Но не от вас ожидал я слышать подобные слова.

– Отчего же?

– Хотя бы оттого, что в поселке вы не предприняли ничего, чтобы спасти несчастную хириэль Эльфдал и ее сына, Маленького Хаанса.

– Отчего же не принял?! - воскликнул Бофранк и осекся, поняв, что чирре Демелант вполне мог не знать ничего о том, что сделал конестабль в бытность свою в поселке и как пытался - пусть самым жалким образом - восстановить справедливость. Призывать в свидетели Гаусберту и молодого Патса было бы наиглупейшим занятием - ибо где их сыскать?

Бофранк стоял, сжимая в ладони эфес шпаги. Чирре - вернее сказать, бывший чирре - Демелант стоял напротив, ничуть не выдавая волнения. Так прошло некоторое время, после чего Бофранк спросил:

– И что же? Для чего вы позвали меня в это странное место? Отчего велели пенять на себя, коли я не приду?

– Пенять на себя… О, это лишь оборот речи, призванный указать вам на важность события. Я искал встречи с вами, хире Бофранк, ибо волею случая встретил человека, знавшего вас в былые времена и сохранившего о вас добрую память, несмотря на некоторые довольно печальные обстоятельства. Он хотел бы увидеть вас лично, ибо хочет рассказать вам о многом, что вмешалось в жизнь вашу и мою, но прежде ищет уверенности, что не будет вам противен…

– Вот как? И кто же он?

– Этого несчастного зовут Волтц Вейтль, хире Бофранк.

Вампиры выходят из своих могил ночью, нападают на людей, спокойно спящих в своих постелях, высасывают всю кровь из их тел и уничтожают их… Те, кто волей судьбы попадает под их злобное влияние, жалуются на удушье и полную потерю сил, после чего угасают.

Иоганн Генрих Цопфт. Dissertatio de Vampiris Serviensibus

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

в которой Хаиме Бофранку предлагают оставить преподавание, дабы посвятить себя поискам ужасного упыря из Бараньей Бочки

На утро другого дня Бофранк был прямо из аудитории неожиданно вызван к грейскомиссару Фолькону. За ним прислали специального человека - секретаря грейскомиссара Фриска, снаружи конестабля ждала карета с гербами.

– К чему такая спешка? - спросил Бофранк, забираясь внутрь. - Я мог хотя бы завершить лекцию. Многие слушатели и без того обделены умом, а мы лишаем их и тех крох, что им дает преподавание.

– Я всего лишь исполняю указание хире грейскомиссара, - пробормотал Фриск, садясь напротив. - Но, питая к вам несомненное уважение, открою секрет: хире грейскомиссара посетил грейсфрате Баффельт, и оба они ждут вас к беседе.

Фриск, чиновник исполнительный и аккуратный, в приятелях Бофранка никогда не числился, более того, конестабль относился к нему с осторожностью. Потому слова о «несомненном уважении» удивили Бофранка; очевидно, секретаря подвигли к ним высокие титулы ожидавших Бофранка и следующие из того грядущие перемены, о которых конестабль пока не догадывался.

Баффельта он не видывал с той поры, как встретился с ним накануне отъезда на Ледяной Палец. Очевидно, грейсфрате потерял всякий интерес к Бофранку, хотя, с другой стороны, не должен был бы отпускать его из поля зрения. Вероятно, и не отпускал - в конце концов, скрытно следить за конестаблем не составляло труда.

Трясясь в карете по неровной мостовой, Бофранк вспомнил давний свой разговор со стариком Фарне Фогом, который был прерван появлением Шардена Клааке.

– Кто убил грейсфрате Броньолуса, хире Фог? - спросил тогда Бофранк.

– Буду уклончив; убили его люциаты, желая новых распрей, среди которых они творили бы свои дела с большей легкостью и пользою. Я не знаю точно, кто был убийца. Полагаю, что этого никогда не представится возможности узнать ни вам, ни мне. Броньолус колебался в своих решениях; не исключено, что он примкнул бы в конце концов к ним, а власть миссерихордии в единении с силою Люциуса оказалась бы ужасной. Но люциаты в поспешности решили, что Броньолус отвратился от них окончательно, и он принял смерть.

– Кто же тогда убил этих несчастных в поселке?

– И вновь люциаты, хире Бофранк. Но, полагаю, не всех - в смерти несчастной Микаэлины я склонен винить этого негодяя Фульде, сожалея лишь об одном - что не убил его…

– А как же монета, найденная мною у тела девушки?

– Монета лишь оберег, который подарила Микаэлине сестра. Он не спас ее от дрянного убийцы и насильника, хотя мог бы защитить от темных сил. Вот, возьмите, я нашел ее среди ваших вещей. Видите, как порой складывается судьба! Бедняжка Микаэлина была простой девушкой, в отличие от своей сестры Гаусберты. Я не стал вам говорить, но отец Гаусберты и Микаэлины в юности был последователем Фруде и научил тому же одну из дочерей - как полагаю, более умную. В поселке были и другие, кто понимал его: чирре Демелант, к примеру…

– Чирре?! - поразился Бофранк.

– К сожалению, он оказался колеблющимся. Я не знаю, где он теперь, и не стану судить его. Что же до остальных смертей, то они долженствовали, помимо неких магических действий, помочь возвышению миссерихордии, как и случилось. Броньолус постарался на славу, но ради своей истинной веры, а не ради того, чего жаждали люциаты. Я подозреваю, что и Баффельт заодно с ними - и ваша миссия на Ледяной Палец призвана привлечь внимание пресветлого короля и герцогов к северным землям, находящимся ныне без должного контроля. Отчего не объявить их прибежищем опасной ереси? Сегодня уже трудно найти в королевстве иную ересь: настолько постарались Броньолус и иные… Так не послать ли войска сюда, дабы уничтожить живущих на острове, как некогда сделали сменившие Седрикуса? А заодно отдать бразды в руки люциатов - на сей раз окончательно, дабы более никто не мешал их планам?..

Таков был разговор. Что происходило ныне в северных землях, Бофранк мог только догадываться. В то же время никаких вестей о посланных туда войсках не доходило, и конестабль надеялся, что поселок на острове до сих пор живет спокойной жизнью, которую он однажды столь бесцеремонно нарушил. Что до происков люциатов, то их Бофранк тоже не замечал - но, вполне вероятно, не оттого, что их не было, а оттого, что они производились втайне.

Карета тем временем свернула с выгнувшегося дугою моста на улицу Пекарей: вот-вот должен был показаться Фиолетовый Дом. Конестабль хотел спросить преданно смотревшего на него Фриска, давно ли грейскомиссар Фолькон беседует с Баффельтом, но передумал.

Кивнув при входе отсалютовавшему гарду, Бофранк вошел внутрь и через ступеньку запрыгал вверх по лестнице. Возможно, со стороны это выглядело неуместным ребячеством, но он не мог удержаться - влекло любопытство. Фриск еле поспевал вослед, не решаясь окликнуть конестабля.

Пройдя через приемную, Бофранк, не постучавшись, распахнул дверь в кабинет грейскомиссара и вошел. Фолькон и Баффельт сидели у камина, разглядывая потрескивающие в огне поленья, и молчали.

– Вот и вы! - воскликнул Фолькон, завидев Бофранка. - Прошу простить, что пришлось оторвать вас от занятий, но дело не терпит отлагательств.

– Здравствуйте, хире Бофранк, - приветствовал конестабля Баффельт. Противу прежнего он еще более растолстел, если только такое было возможно. Пронзительные голубые глаза утопали в складках жира, толстые пальцы, напоминавшие секкенвельдские сардельки, лениво перебирали жемчужные четки. - Присаживайтесь, вот свободное кресло.

– Благодарю, - сказал Бофранк, садясь.

– Грейсфрате Баффельт навестил меня довольно неожиданно, - начал Фолькон, - поэтому я не мог знать заранее, что вы понадобитесь. Скажите, хире Бофранк, не думали вы оставить преподавание?

– Вы же знаете, хире грейскомиссар, мое здоровье оставляет желать лучшего. Поездка на север окончательно его подорвала, так что преподавание - наиболее подходящее для меня занятие. Я надеюсь, что польза, которую могу принести на этом поприще, значительно выше, нежели если бы я работал, как и прежде.

– Не преувеличивайте, хире Бофранк, - улыбнувшись, заметил Баффельт. - Здоровье ваше не хуже моего, если не лучше, ведь я человек уже не молодой и к тому же подвержен чревоугодию. Относительно же вашей поездки на север могу сказать, что она была безупречной, и я стыжусь, что не засвидетельствовал этого ранее. Однако теперь…

…вас увидать

Примчался я и чту за честь

Узнать, каков вы въяве есть,

А не корысть от вас снискать;

Узнать, права иль не права

Вас возносящая молва,

Верны иль нет ее слова,

Хвалу слагающие вам.

Понятно, что я уже видал вас въяве и ведаю о ваших возможностях и талантах, пожалуй, более других. Однако строки хороши, и я не удержался, дабы не привести их к случаю.

Подобные слова, а особливо стихи удивили Бофранка, но он не подал виду и сказал:

– Я не знаю, что вы хотите предложить мне; ради чего я должен оставить преподавание и учеников, среди которых, пусть и в ничтожном количестве, есть весьма достойные?

– Хороший вопрос, - согласился Фолькон. - Знаете ли вы об упыре из Бараньей Бочки?

– О нем говорят разное, - уклонился от ответа Бофранк. - Чернь глупа и склонна сочинять глупые сказки.

– Но кто-то все же убивает людей, пусть бы и низкого происхождения. Негоже, когда в столице, подле пресветлого короля и герцогов, творится подобное. Грейсфрате Баффельт пришел ко мне, чтобы поговорить об этом, и мы вместе вспомнили про вас. Не соблаговолите ли вы, хире Бофранк, возглавить расследование?

Предложение было неожиданным, к тому же Бофранк почти ничего не знал о пресловутом упыре, кроме разве того, что обсуждали меж собой его студиозусы. Кто-то убил с чрезвычайной жестокостью около дюжины человек, но чем это отличалось от того, что произошло с Розой Эмой Ренатой?..

– Всякая возможная помощь будет предоставлена вам тотчас же, - заверил Баффельт. - Я говорю о церкви, но уверен, что и хире грейскомиссар сделает все возможное.

– Разумеется, - подтвердил Фолькон с готовностью. - Все, что сочтете нужным. И еще одно: поскольку вы чрезвычайно давно не повышались в чине - ах, это моя вина, и только моя! - завтра же я подпишу приказ о возведении вас в субкомиссары.

– Позвольте мне подумать, - попросил Бофранк. - Лишь послезавтра я сообщу вам о своем окончательном решении.

– Отчего же не завтра?! - спросил Фолькон.

– Прошу простить меня, хире грейскомиссар, но завтра я чрезвычайно занят. И если я решу принять ваше предложение, мне тем более необходимо будет разобраться с делами.

– Что ж, это разумно, - сказал Баффельт. - Я совершенно не вижу, почему бы хире Бофранку не подумать пару дней.

– Да, но каждый день - это еще один труп! - возразил Фолькон.

– Полноте, хире грейскомиссар. В местах, подобных Бараньей Бочке, убивают за медный грош, за опрометчивое слово, в конце концов, просто ради пьяного куража. Один или два трупа ничего не изменят, разве что прибавят славы злокозненному упырю. Я прошу вас об одном: сообщите мне, если хире Бофранк примет предложение.

– Разумеется, - кивнул Фолькон.

Поскольку карета все еще ждала Бофранка, он сел в нее и велел вознице ехать на Дровяной холм, с которого видны были крыши Бараньей Бочки. Вместо дров и древесного угля в столице все больше и больше входил в употребление «морской уголь», привозимый на кораблях из Демрекке и с южных островов. Насколько знал Бофранк, многие жаловались на зловоние при его сжигании; в самом деле, из труб валил необыкновенно черный и гадкий дым, осыпающий все внизу жирною сажей. Однако запрета на ввоз, продажу и использование угля не следовало, только соломенные и дощатые крыши бедных домов из опасения пожаров постепенно заменяли красной черепицею, которая выглядела в лучах предзакатного солнца ярко и празднично. Впрочем, применительно к моменту уместнее было бы сравнить ее с разбрызганными там и сям пятнами крови.

Конестабль стоял под сенью яблоневых деревьев и думал. Жизнь его, вот уже столько времени протекавшая спокойно, вступала, очевидно, в новое русло, полное порогов, поворотов и перекатов. Вначале визит юного Мальтуса Фолькона, затем - странные подметные письма, встреча с Демелантом, коего Бофранк не чаял уже увидеть никогда, кошмарные сны… что же дальше?!

– Прошу прощения, хире, - окликнул возница, - но уже темнеет! Что бы нам вернуться? Место тут неспокойное…

– Погоди еще немного, - велел Бофранк. Что ж, возможно, он и примет предложение.

То, что он вновь понадобился Баффельту, заинтриговало конестабля. Он не ведал, что будет дальше, но грейсфрате вспомнил о нем неспроста. Ведь отношение Баффельта к деяниям упыря из Бараньей Бочки проявилось в последних его словах - стало быть, Бофранк надобен не только затем, чтобы изловить убийцу.

– Коли у вас есть ко мне дело, грейсфрате, извольте, - пробормотал Бофранк. - Но я не стану более куклою на веревочке, которую сподручно вертеть так, как угодно фигляру.

И, к несказанному облегчению возницы, он поспешил к карете.

Воздух стал гадким и испорченным, когда это зловонное и гниющее тело бродило вокруг, вследствие чего разразилась ужасная чума и не стало дома, в котором бы не оплакивали своих близких…

Уильям из Ньюбери

ГЛАВА ПЯТАЯ,

в которой Хаиме Бофранк примиряется с юным Мальтусом Фольконом и встречается с Волтцем Вейтлем

– …Хире Волтц Вейтль, именующий себя Ноэмой Вейтль! Вы арестованы согласно указу о безнравственных деяниях и будете препровождены в канцелярию, где проведут удостоверение вашего пола. В вашем праве написание жалоб и челобитных, для того сообщаю, что мое имя - Раймонд Дерик, секунда-конестабль Секуративной Палаты.

Слова, сказанные человеком, который арестовал несчастного Вейтля - арестовал по доносу Хаиме Бофранка! - с самого утра звучали в мозгу конестабля так, словно он слышал их наяву. И сменялись они взволнованным шепотом Вейтля:

– Я не знаю, за что вы поступили со мной так; возможно, в том моя вина, что я не открылась вам с самого начала… Но откройся я, вы тут же покинули бы меня! А теперь… Теперь я должна бы проклянуть вас за гнусное предательство, но я не сделаю этого. Я люблю вас, Хаиме Бофранк, и буду любить все то время, что отпущено мне в этой жизни. Прощайте…

Ночная встреча и разговор с чирре Демелантом привели Бофранка в чрезвычайное смятение. Вернувшись домой, он так и не сумел заснуть, в чем было лишь одно преимущество - злополучный сон не посетил его. Промаявшись в постели до рассвета, Бофранк вяло позавтракал и стал размышлять, чем же занять себя до вечерней встречи с Волтцем. Занятий в Академии сегодня не было, ехать к Альгиусу без Жеаля не хотелось, а Жеаль уехал с поручением в предместье.

Потому Бофранк не нашел ничего лучше, чем наконец озаботиться судьбою бедного Волтца Вейтля. Что бы он там ни узнал при встрече, стоит к этому приготовиться.

В Фиолетовом Доме конестабль справился насчет Раймонда Дерика и узнал, что тот уж несколько лет как покоится с миром - будучи послан по служебным делам на остров Кепфе как раз в то время как там случилась оспа, он заболел и умер.

– Отчего бы вам не справиться в архиве, хире Бофранк? - спросил любезный чиновник, тутор Ирмгард. - Что там была за статья?

– Безнравственные деяния, хире Ирмгард.

– О, подобного рода бумаги вряд ли хранятся столь долго… Сами понимаете, в них нет особой нужды. И все же пойдите в архив и справьтесь у молодого хире Фолькона - это весьма разумный молодой человек, в отличие от иных недорослей.

Очевидно, Ирмгард говорил о своем чаде, которое обучалось на начальном курсе Академии и не снискало особых успехов. Поблагодарив чиновника и мысленно пожелав, дабы юный Фолькон отсутствовал, Бофранк в самом деле отправился в архив - и, конечно же, наткнулся на юношу: он что-то прилежно записывал в толстую книгу с металлическими застежками.

– Вот и пришлось навестить вас, хире Фолькон, - сказал Бофранк. Подняв глаза от своей работы, Фолькон смутился, покраснел и тотчас вскочил со словами:

– О, хире Бофранк! Я чрезвычайно рад… надеюсь, я смогу вам чем-то помочь?

– Боюсь, во время вашего визита ко мне мы расстались не слишком хорошо… - начал было Бофранк, но юноша перебил его:

– Нет-нет, не нужно! Я был виноват, я ворвался к вам, нарушил покой, наговорил глупостей, проистекающих из моих досужих измышлений… Я рад буду загладить свою вину, хире Бофранк, только лишь скажите мне, что я должен сделать для вас!

– Ничего особенно трудного - всего лишь помогите найти в архивах дело некоего Волтца Вейтля, осужденного за безнравственные деяния… Занимался им ныне покойный конестабль Дерик, - сказал Бофранк, весьма обрадованный тем, что приятный и милый юноша ничуть не держит на него зла.

Мальтус Фолькон сверился с формулярами, потом скрылся за высокими полками, сплошь заваленными свитками и книгами, но спустя самое малое время вернулся с печальным выражением лица.

– Прошу простить меня, хире Бофранк, но помочь не смогу. Во-первых, у нас нет нужды хранить дела подобного рода чересчур долго, во-вторых, оно оказалось в числе тех, что были пожраны и попорчены крысами шесть лет назад, когда наводнение заставило этих тварей выбраться из подвалов и погребов… Я весьма сожалею, что не смог оказаться вам полезным.

– Тем не менее я благодарен вам за старания. И еще… - Бофранк запнулся. - Знаете, я с некоторых пор думаю, что ваш визит был не столь уж бесполезным. Вполне вероятно, мы еще вернемся к этому разговору; сейчас же я должен удалиться, ибо у меня назначена встреча с человеком, которого я не видел очень давно и, признаться, не чаял уж видеть живым.

– Я всегда к вашим услугам! - пылко воскликнул юноша, прижав к груди попавшуюся под руку хрустальную чернильницу. - Найти меня можно здесь, я обычно задерживаюсь допоздна.

Бофранк, само собою, солгал, когда сказал, что торопится на встречу, ибо уговорился с Демелантом на весьма поздний час. Не имея особенных дел, он побродил по улицам, благо день выдался солнечный и теплый, посидел на набережной, поглядывая на входящие в гавань торговые суда и обозревая сложные маневры военного фрегата из новых кораблей, что во множестве ныне закладывались на верфях. На торговые суда, призывавшиеся для охраны морских проливов и гаваней, более нельзя было полагаться, к тому же и вооружены они были, как правило, недостаточно - абордажные крючья и небольшие пушки бессильны против плавучих орудийных батарей. Пресветлый король выделял из казны огромные средства на создание военного флота, и поговаривали, что сейчас это самый верный путь достичь чинов и богатства для людей происхождения неблагородного.

Все это однажды объяснил конестаблю Жеаль, и Бофранк, помнится, даже хотел порекомендовать бездельнику Оггле Свонку попытать счастья на флоте, ибо тот прилично разбирался в морской науке, да за хлопотами забыл.

Со скуки конестабль купил у мальчишки-разносчика «Хроники» и среди иных артикулов обнаружил один весьма любопытный, связанный со вчерашней беседой у грейскомиссара Фолькона.

Слух о том, что в предместье под названием Баранья Бочка появился ужасный упырь, распространился с небывалою быстротой. Если вчера еще об этом украдкой шептались только слушатели Академии, то сегодня уже упыря обсуждали повсюду, и вот теперь уже и в «Хрониках» появилась небольшая статья на сей счет. Правда, автор ее - некий магистр Бюер - полагал, что упырь суть обыкновенный смертоубийца, с чрезвычайной жестокостью обошедшийся со своими несчастными жертвами; виденное же многими «ужасное ликом человекоподобное чудовище с красными глазами» не что иное, как плод фантазии или бреда - как известно, население Бараньей Бочки образ жизни вело низкий и подлый, мало ли что привидится с пьяных глаз.

– Простите, что нарушаю ваше уединение, - сказал стоявший поодаль незнакомый Бофранку господин с бляхою портового чиновника, - но, как вижу, вы читаете об упыре. Скажите, хире, что вы полагаете об этом?

– Полагаю, что слухи могут быть самые разные, но пока оного упыря не изловят, правды мы так и не узнаем.

– Позвольте представиться - Готард Шпиель, таможенный секутор.

– Хаиме Бофранк, прима-конестабль Секуративной Его Величества палаты, - с достоинством представился Бофранк.

– Позвольте, не сын ли вы будете почтенного хире Бофранка, декана?

– Имею честь быть таковым.

– Я был знаком с вашим отцом в лучшие времена… ну да не об этом речь. Вернемся к нашему упырю - что же можно предпринять? Я спрашиваю не из праздного любопытства, в Бараньей Бочке живут многие мои служащие, потеря которых никак не входит в планы таможенной канцелярии.

– Думаю, что в предместье пошлют ночные дозоры и изловят негодяя, либо он затаится и прекратит свои страшные убийства.

– Но не пристало ли вмешаться церкви?

– Церковь вмешается лишь тогда, когда упырь или тот, кто им себя именует, будет пойман, - дабы сжечь его на костре или ободрать с него шкуру. Сейчас же, простите, толку от церкви для дела ни на грош.

Хире Шпиеля слова Бофранка испугали. Он поспешил откланяться и пошел прочь не оглядываясь, а Бофранк в очередной раз посетовал на свой несдержанный язык и вернулся к «Хроникам», чтобы узнать иноземные дела. Похоже, южный сосед грозил пресветлому королю войною; конестабль на своем веку войны ни разу не видел, да и неудивительно - последняя военная кампания случилась без малого полсотни лет назад, когда тогдашний король присоединял восточные земли. Конестабль с новым интересом оглядел фрегат, каковой уже направился в открытое море, вздев паруса, чуть поодаль от него шла на веслах низкая широкая бомбарда, черневшая жерлами мортир.

Надобно бы поговорить с Жеалем - тот куда как более сведущ в дипломатических и прочих делах!

Ведь согласно циркуляру, в случае объявления войны прима-конестабль Хаиме Бофранк вполне мог быть направлен в ополчение, ибо его чин равнялся офицерскому в армии. Правда, увечье позволяло надеяться, что сия чаша минет Бофранка, да и войны вполне могло не случиться. Как бы там ни было, конестабль не чувствовал себя готовым к ратным подвигам.

Демелант назначил сегодняшнюю встречу в месте еще более странном, нежели в первый раз. Конестаблю было сказано ехать по Мощеному тракту до поворота к монастырю фелицианок, после чего отпустить экипаж и идти пешком по тропинке, что ведет в противную монастырю сторону, до тех пор, пока не обнаружится разбитый грозою дуб. Так Бофранк и поступил. После бесцельных скитаний по городу, подкрепленных парою стаканов вина и жареной курицей в «Рыцаре и драконе», конестабль отправился на двухколесной открытой повозке к указанному месту.

Мощеным тракт именовался по старой традиции, хотя давно уже не был таковым - вымощенная горным камнем часть тянулась немногим более ста шагов за городские ворота, но и на ней булыжник от времени погрузился в почву, так что в непогоду проехать по тракту было столь же трудно, как и по любой другой дороге.

Монастырь фелицианок возвышался на холме, освещенный лучами солнца, уже готовящегося к закату. Высокие сосны, окружавшие его, качал усилившийся к вечеру ветер, он же доносил до Бофранка мерные удары колокола - в монастыре звонили то ли к молитве, то ли к какому иному событию. Фелицианки избежали гонений, которым подверглись иные монашеские ордена, когда король по совету Броньолуса и епископов издал светский декрет и приказал выгнать из своих владений бертольдианцев, селестинцев и прочих новообъявленных отступников от веры - безразлично к их ордену, а также запретил своим подданным давать им убежище под страхом лишения имущества и наказания за оскорбление величества. Сестры-фелицианки славились тем, что безжалостно изнуряли плоть и видели жизнь свою исключительно в служении господу и страдании за грехи людские. Настоятельница монастыря, грейсшвессе Субрелия, слыла женщиной жестокой и своенравной, равно как и богобоязненной; в разгар борьбы миссерихордии с ересью она изрядно помогла Броньолусу, а впоследствии Баффельту, посему о будущем ордена и монастыря беспокоиться не стоило.

Бофранк был наслышан о том, что творится за черными монастырскими стенами: как молодых послушниц понуждают к самобичеванию, как по нескольку дней содержат их, подобно святой Фелиции, в яме с испражнениями, каковыми и заставляют питаться… Говорили также, что над некоторыми производят медицинские операции, дабы лишить их женское естество тех органов, что приносят плотское наслаждение. Поскольку мужчины в монастырь не допускались и даже кардинал с епископами вынужден был беседовать с настоятельницей исключительно вне стен обители, жуткие слухи вполне могли оказаться правдою.

Еще раз глянув на зловещий монастырь, конестабль отыскал взором чуть заметную тропинку и направился к ней. Разбитый грозою дуб он отыскал без труда: огромное дерево, которому было, пожалуй, несколько веков, стояло прямо возле тропинки, на краю леса. Бофранк огляделся, надеясь увидеть Демеланта или Вейтля, а то и обоих сразу, но никого не было. Ветер раскачивал верхушки деревьев, в кустах встрепенулся какой-то мелкий зверек, очевидно испуганный появлением конестабля, да на ветку села ворона…

Бофранк поправил перчатку. Он не думал, что встреча может оказаться опасной, но на всякий случай подготовился к ней - и пресловутые перчатки, и пистолет, и кинжал были при нем.

Ворона, сидевшая на толстом суку дуба, пожалуй, выглядела подозрительно. Уж больно внимательно взирала она на Бофранка. И отчего здесь не видно иных птиц, более милых и веселых, нежели это черное порождение мрака?

Люблю на жаворонка взлет

В лучах полуденных глядеть,

Все ввысь и ввысь - и вдруг падет,

Не в силах свой восторг стерпеть.

Однако ни жаворонка, ни зяблика, ни даже сороки, чей пестрый наряд куда приятней глазу, нежели угольное перо вороны, не появлялось.

Конестабль прикрикнул на птицу, но гадкая тварь осталась на своем месте. Тогда Бофранк запустил в нее палкою, но не попал; ворона каркнула, словно смеясь над потугами конестабля.

– Вот же я тебя, - воскликнул в сердцах Бофранк, и тут же сам рассмеялся, ибо понял, каким нелепым выглядит его поединок с птицей. Глупая тварь - это не оборотень и не упырь из Бараньей Бочки, и отчего бы ей не сидеть тут, в лесу? Если уж на то пошло, присутствие самого Бофранка в этом безлюдном месте куда более нелепо.

– Я благодарен вам за ваше появление, хире Бофранк, - сказал Демелант, неожиданно появляясь из-за кустов крушины. - Признаться, до самого конца у меня оставались определенные опасения - равно как и у моего спутника, который, кстати, имеет к тому все основания.

– Но где же он?

– Отойдем с дороги. Нам ни к чему лишние глаза и уши, пусть это всего лишь заросшая травою тропинка.

По склону холма, заросшему кустарником, Бофранк и Демелант спустились в овраг, на дне которого горел небольшой костер. У костра сидел человек в плаще с надвинутым на лицо капюшоном.

– Волтц Вейтль? - осведомился Бофранк. Голос его дрогнул, потому что он никогда не думал, что эта встреча может случиться.

– Да, любезный Хаиме Бофранк, это я. Порочный сын печатника, или Ноэма Вейтль - как вам более угодно. Садитесь к костру - здесь довольно сыро, к тому же быстро темнеет.

Конестабль опустился на большую корягу. Из-под капюшона сверкнули красноватые огоньки глаз - и тут же скрылись, верно, это просто пламя отразилось в зрачках. Лица не было видно, и Бофранку отчего-то захотелось узнать, сильно ли изменился Вейтль.

Демелант присел чуть в отдалении - вероятно, чтобы не мешать разговору.

– Я не знаю, что сказать вам, - признался Бофранк, видя, что собеседник молчит. - Вина моя огромна, ее нечем искупить… но что могу я сделать в свое оправдание?

– Я пришел не за оправданием и не за местью, - отвечал Вейтль, вороша в костре палкою. - Но вначале позвольте мне, Хаиме, поведать, что случилось со мной после нашей встречи в саду Цехов.

– Мои руки и лицо были в крови, потому что я ел плоть ребенка…

– Превращались ли ваши руки и ноги в волчьи лапы?

– Да, превращались.

Из допроса Жака Руле, анжерского волкодлака

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

в которой повествуется о злоключениях Волтца Вейтля, а Бофранк берется за розыски упыря

– Я не могу ни в чем упрекнуть хире Дерика и гардов, которыми я был арестован, - начал Волтц Вейтль, все так же пряча лицо под капюшоном. Голос его - и это Бофранк понял только сейчас - стал не в пример грубее и глуше, нежели прежде. - Я был отправлен в тюрьму, где помещен был в одиночную камеру. Полагаю, попади я - в женском платье! - в общую, мне пришлось бы нелегко. Но я томился один, лишь на следующий день мне дозволили встретиться с отцом, который, впрочем, пришел лишь затем, чтобы заклеймить меня проклятьем.

Суд был краток - я до сих пор молю господа, что он не предал меня в руки миссерихордии, ибо, как мне рассказывали потом, мои деяния вполне могли трактоваться как бесовское наущение. Я был обвинен всего лишь в нарушении приличий. Всего лишь - потому что меня могли пытать и сжечь либо утопить, хотя впоследствии я часто сожалел о том, что так не случилось… Наказанием мне стала каторга. Верно, вы знаете о рудниках в отрогах хребта Коммен. Туда и повезли всех осужденных - и многие из них были преступниками, душегубами, так что соседство с ними чрезвычайно тяготило. Еще худшим стало прибытие - если в дороге никто не ведал, что я сотворил и за что осужден, то после один из сопровождавших гардов открыл мою печальную историю.

На каторге нет женщин, хире Бофранк. И я вместе с еще несколькими такими же горемыками, избежавшими мученической смерти на костре в пользу мучительной жизни в рудниках… я… нет, я не стану говорить об этом. Скажу лишь, что я часто думал о смерти, мечтал о ней, как мечтает о первом свидании юная девушка. И потому, когда в ущелье начали новую шахту для добычи красного камня, что зовется «глазом вепря», я напросился на работу. Говорили, что это проклятое место, что в нем обитают пещерные тролли, что сами скалы там истекают изначальным злом, смертельным для человека, но для меня это было как приманка. Что я терял? Ничего.

Нас было чуть более ста человек - тех, кто закладывал шахту. Охрана не спускалась вниз - они ждали наверху, зная, что убежать не представляется возможным.

Кормили нас скудно и дурно - обыкновенно бросали в котел объедки со стола охраны, различные травы и коренья, после чего доливали водою и варили на костре. В раскопах мы ловили кротов и мышей, которых поедали сырыми, со шкурой и потрохами… Страшной правдой оказались рассказы о троллях - по крайней мере, с десяток человек пропали в переходах шахты, и никто их более не видел, а вот обглоданные невесть кем кости их мы находили не раз. Руки мои были изранены киркою, глаза воспалены, запорошены не оседающей каменной пылью, уши оглохли от бесконечных ударов, эхом носившихся по каменным туннелям. Что до смертоносного влияния тамошних скал, то я ощутил его на себе.

С этими словами Волтц Вейтль откинул с лица капюшон.

Бофранк отшатнулся, ибо открывшееся его взору зрелище было одновременно и омерзительным и вызывающим сочувствие. Лицо Вейтля, освещаемое неверным светом костра, было сплошь изрыто глубокими складками и морщинами, среди которых торчали жесткие пучки черных безобразных волос. Нос его, некогда чрезмерно длинный, словно бы провалился и зиял диким отверстием; губы же, напротив, выпятились, словно у зверя, а глаза - некогда зеленые глаза ныне горели красным пламенем, и это был совсем не отсвет огня…

– Что это?! - с ужасом спросил Бофранк.

– Проклятие, - прошептал Вейтль, надвигая капюшон. - Проклятие, которое осталось со мною… Я не знаю, что тому виной; ученый человек, который некоторое время работал с нами, пока не пропал, говорил, что это невидимые испарения тамошних камней, прочие считали, что совсем недалеко оттуда помещается царство зла и воздух из него исходит наружу как раз в шахтах, где мы работаем… Что бы то ни было, я стал ужасен. Произошло это не сразу - вначале лицо покрылось коркою, которая становилась все толще, затем я упал в лихорадке и лежал в ней несколько дней; все думали, что я умру, но я выжил. Вместе со мною заболели еще несколько человек, и это было к лучшему: если бы я был один, меня бы просто убили, но когда подобная напасть постигла сразу нескольких, нас просто бросили в отдельную шахту и не выпускали оттуда, спуская еду на веревке. Там мы жили, ели, спали… Со временем внимание к нам ослабло, и именно это помогло нам бежать. Однажды ночью мы выбрались наружу по той самой веревке, на которой спускали еду, - охрана забыла ее убрать - и бросились кто куда. Я думаю, многие погибли или были тут же пойманы, но я добрался до родных мест. Скрываясь в лесах, похищая на пути еду и одежду, я шел сюда день и ночь с одной лишь целью - увидеть вас, Хаиме Бофранк. Увидеть и… может быть, отомстить… но теперь я не вижу в себе сил… Полноте, я не вижу и вашей вины. Если здесь и была чья-то вина, то лишь моя - Ноэмы Вейтль, девушки, которой больше нет, да никогда и не было…

Коль друга найти б я мог,

Чуждого делу дурному,

Чтоб был со мной не жесток, -

Мне стало б видней, что жизни моей

Есть еще чем утешаться.

– Теперь, если позволите, добавлю я, - сказал ранее молчавший Демелант. - Я живу в предместье Баранья Бочка под именем Урцеля Цанера, писца. Знаете, в тех местах мало кто обучен грамоте, и я зарабатываю на жизнь, сочиняя письма, а также всякие иные бумаги. Хире Вейтля я встретил совершенно случайно - поздно вечером он пытался похитить принадлежавший мне плащ, который я вывесил проветриться. Я пригласил хире Вейтля в свой дом, накормил, дал ему постель и одежду. С тех пор он живет у меня, хотя выходит наружу очень редко и только ночами.

– Позвольте, - сказал Бофранк, - но не значит ли это, что именно вас принимают за упыря, за ужасное человекоподобное чудовище с красными глазами?

– Боюсь, что так оно и есть, - ответил за Вейтля Демелант. - Однако спешу вас уверить, что ко всем этим ужасным убийствам хире Вейтль не имеет никакого отношения. Как я уже сказал, он выходит на улицы только в темноте, и прогулки его коротки… но все же кто-то видел его, и не раз, иначе откуда взяться слухам?

– Все именно так, - кивнул Вейтль. - И знаете что, хире Бофранк? Полагаю, что я знаю, где искать настоящего упыря из Бараньей Бочки, и ведаю, кто умертвил всех этих несчастных…

Когда Бофранк явился к грейскомиссару Фолькону, последний был несказанно рад и никак оной радости не скрывал.

– Ваш выбор верен, хире Бофранк, - сказал он, тотчас же подписывая приказ о возведении Бофранка в чин субкомиссара. - Что нужно вам? Чем я могу помочь?

– Прежде всего я просил бы людей себе в помощь.

– Вы можете взять любых, кого считаете нужным.

– Пусть моя просьба не покажется вам странной, но я хотел бы просить под мое начало вашего сына Мальтуса.

– Вот как? - Фолькон явно пребывал в замешательстве. - Но Мальтус так юн и к тому же всего-навсего архивариус…

– Я имел с ним несколько бесед и сделал вывод, что ваш сын чрезвычайно спор в мыслях, обладает пытливым и здравым умом, и ко всему силен и бодр. Лучшего помощника мне не сыскать.

– Что ж, я не могу препятствовать вам в этой просьбе… Вам нужен кто-то еще?

– Десятник ночного патруля Аксель Лоос, мой бывший слуга и спутник, коему я доверяю безгранично.

– Десятник? Но я мог бы предложить вам опытных чиновников…

– Опыт не всегда главное, хире грейскомиссар.

– Как вам будет угодно. - Фолькон сделал пометку. - Это все?

– Покамест да.

– В таком случае и десятник Лоос и мой сын в полном вашем усмотрении.

– Мне также нужна будет карета для постоянного пользования, в том числе и ночью, а в качестве первого своего распоряжения я просил бы вас направить в Баранью Бочку дополнительные ночные патрули числом шесть. Возможно, понадобится и больше - об этом я скажу вам особо.

– Я и сам подумывал об усилении патрулей, - заметил Фолькон, делая новую пометку. - Это весьма разумно… Что-то еще?

– Нет, благодарю вас.

Когда Бофранк вышел, из-за стола в приемной выскочил Фриск, кланяясь и лепеча поздравительные слова. Конестабль, а теперь уже субкомиссар, не удостоил его особым вниманием, лишь кивнул и отправился в архив.

Молодой Фолькон что-то писал, как и в прошлый раз; тут же присутствовал и старший архивариус Ипсен. Поприветствовав обоих, Бофранк произнес не без торжественности:

– Похоже, ваши мечты понемногу сбываются, хире Фолькон.

– О чем вы? - спросил в недоумении юноша.

– Вы желали настоящей работы? Она перед вами. Только что я принял предложение заняться поимкой упыря из Бараньей Бочки, и в помощники выбрал вас.

– Спасибо! Спасибо, хире прима-конестабль! Как я смогу отблагодарить вас?!

– Хорошей работой, - сказал Бофранк с небывалым для себя добродушием. - И имейте в виду - с сегодняшнего дня я уже субкомиссар Бофранк.

– С повышением вас! Поздравляю! - хриплым голосом вскричал старший архивариус Ипсен, совсем древний старик, державший, однако, в памяти сведений всего лишь немногим меньше, нежели весь архив Фиолетового Дома.

– Насколько я понимаю, это аванс за будущие труды, - отмахнулся Бофранк. - Прошу извинить меня, что отнимаю у вас столь полезного ученика, хире Ипсен.

– Я только рад! Я только рад! - волновался старик. - Юному хире Фолькону давно пора искать применения в ином месте, а не здесь, среди крыс, плесени и книжных червей. Поймайте же эту дрянную тварь и предайте огню, как положено это делать!

– Непременно, - сказал Бофранк.

Наиболее подходящим местом для встречи оказалась «Коза и роза». В этот час здесь было немноголюдно, к тому же Акселя в здешних местах хорошо знали - посему хозяин принес отличного вина и закусок.

Аксель взялся уже рассказывать о своих свадебных планах, но Бофранк пресек его и велел помолчать, пока не будет приказано иное. Тогда Аксель взялся за вино, благо никаких указаний на сей счет новоявленный субкомиссар не дал, и изготовился внимательно слушать.

– Я, признаться, хотел ответить на предложение вашего уважаемого отца, хире Фолькон, и грейсфрате Баффельта безусловным отказом, - начал Бофранк. - Я уже давно занимаюсь исключительно преподаванием, здоровье мое оставляет желать лучшего, да и история с упырем показалась мне во многом нелепой. Куда нелепее, нежели ваш рассказ о происшествии с этой женщиной, Розой Эмой Ренатой. Но вчера мне открылись обстоятельства, после которых я посмотрел на происходящее совершенно иначе. Теперь я могу со всей убежденностью сказать, что упырь из Бараньей Бочки - вовсе не тот, на кого грешит молва.

– Я не совсем понял, хире, - сказал Аксель, хрустя соленой капустою. - Уж не хотите ли вы сказать, что их двое?

– Помолчи, - велел Бофранк и продолжил: - Упырь - вовсе не упырь, не пресловутое красноглазое чудовище. Чудовищем считают несчастного человека, пораженного ужасной болезнью, который вынужден выходить на свежий воздух лишь под покровом тьмы, тогда как убийца, повергающий в смертный страх все предместье, - совсем другое существо.

– Существо? - переспросил Фолькон.

– Именно. Тот несчастный человек в своих ночных скитаниях видел его, и не раз. И он утверждает, что убийца если и человек, то обладающий нечеловеческими возможностями и способностями. Я не знаю, демон ли это, дьявол ли, но определенно могу сказать одно: трудности, с которыми нам придется столкнуться, самого необычного свойства.

– Так не прибегнуть ли нам к помощи грейсфрате?

– Не исключено, что дойдет и до этого, хире Фолькон. Но пока я буду действовать иным образом. Мне - как и вам, хире Фолькон, - ведомо, что Фиолетовый Дом собирает сведения об убийствах в Бараньей Бочке без особенного тщания. И то верно - кому есть дело до мертвых простолюдинов… Потому первое мое поручение будет к тебе, Аксель. Пускай Оггле Свонк оставит недостойное воровство мяса и отправится в Баранью Бочку, покрутится там по харчевням и иным злачным местам, где собирается всякий сброд, а равно и по рынку, да пусть послушает, что говорят в народе. Мнится мне, так можно будет разузнать куда больше, нежели из отчетов Секуративной Палаты.

– Тотчас же сделаю, - сказал Аксель, с сожалением глядя на оставшуюся выпивку и закуску.

– Торопливость не всегда похвальна, так что не спеши. Что до вас, хире Фолькон, то я просил бы проверить со всей возможной тщательностью, когда начались эти убийства в предместье и случались ли подобные им в других местах города. Не исключено, что их попросту не догадались связать воедино.

– Прошу простить меня, хире субкомиссар, но вы сказали, что знаете человека, которого принимают за упыря. Насколько я понимаю, он и поведал вам об истинном обличье чудовища; отчего же он не указал с точностью, кто он таков и где его можно изловить?

– К сожалению, он не знает, кто таков упырь и где обитает. Он лишь видел его в ночи и даже стал случайным свидетелем очередного убийства; обстоятельства однако складываются так, что именно этот несчастный может стать объектом охоты, а я желал бы защитить его. Я не стану открывать всех деталей моего с ним знакомства, но, каюсь, вина моя пред ним безгранична, и я рад буду хоть чем-то помочь, дабы загладить хоть малую ее часть…

Посидев еще немного, Аксель и юный Фолькон отправились исполнять указанное, Бофранк же остался сидеть перед кувшином вина, снедаемый грустными мыслями.

Где кончается тварь, там начинается Бог. И Бог не желает от тебя ничего большего, как чтобы ты вышел из себя самого, поскольку ты тварь.

Мейстер Экхарт. Духовные проповеди и рассуждения

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

в которой события неожиданным образом направляются в совершенно иную сторону, а также вновь появляется толкователь сновидений Альгиус, изрекающий страшное

Следующим днем свежеиспеченный субкомиссар Бофранк проснулся чрезвычайно поздно. Наверное, виною тому была дурная погода, благодаря которой даже к полудню снаружи стояли словно бы сумерки. Все шло к тому, что вот-вот начнется жуткий ливень.

Именно в полдень Бофранк и проснулся; голова его кружилась, а долгий сон отнюдь не принес облегчения, хотя нынешнего своего сновидения Бофранк рассказать бы не смог - не помнил.

Понюхав ароматную соль из флакончика, субкомиссар сделал несколько простых упражнений, чем давно уже не занимался, отчего тут же подивился сам себе. Нельзя сказать, что это взбодрило его, равно как не взбодрил принесенный завтрак, чересчур жирный и давно уже остывший.

Когда он заканчивал трапезу, вошла хозяйка и сообщила, что прибыл хире Фолькон и ждет внизу.

– Отчего же он ждет? Пусть входит, да поскорей! - довольно грубо указал Бофранк и налил себе вина, рассудив, что настало обеденное время и бокал-другой ему не повредит. Наливать вино Фолькону он не стал, памятуя об отсутствии у юноши дурных привычек.

– Надеюсь, я не разбудил вас, хире субкомиссар? - вежливо спросил Фолькон, входя.

– Как видите, я уже завершаю завтрак. Что там с погодою?

– Я бы сказал, что пойдет дождь, и, боюсь, на весь день.

– Желаете немного вина? - на всякий случай поинтересовался Бофранк, но юноша покачал головою:

– Нет, благодарю вас. Знаете, хире Бофранк, я…

– Не нужно стоять столбом посреди комнаты. Сядьте, вон кресло, - перебил его субкомиссар, тут же обратив внимание в первый, пожалуй, раз, что кресло сие кособоко, продавлено, а обивка местами изорвана самым неподобающим образом. Однако иных кресел в комнате не было, разве что пара довольно грубых табуретов, и Бофранк решил, получив денежное содержание субкомиссара, тут же обновить мебель, а то и сменить квартиру.

– Благодарю вас… - рассеянно сказал Фолькон и сел, звякнув шпагою о каминную решетку и не обратив ровным счетом никакого внимания на убогость кресла. - Как вы и поручили, хире Бофранк, я с тщанием изучал архивы, изыскивая дела, хоть сколько-нибудь похожие на деяния упыря из Бараньей Бочки. Таковых я не обнаружил, но зато нашел нечто иное, что, возможно, привлечет ваше внимание… Вы помните убийство Розы Эмы Ренаты, распутной девицы с улицы Печатников?

– Помню.

– Так вот, я обнаружил, что три дня тому назад в предместье Сальве нашли труп девицы, притом все детали в точности совпадают - и отсеченная голова, и вставленный промеж ног хвост, и квадраты, вырезанные на животе жертвы.

– Вот как? - Бофранк отставил в сторону бокал. - Похвально, что вы заметили это. Не знаю, при чем тут дрянной упырь, но сердце отчего-то подсказывает мне, что эти убийства суть звенья общей цепи… Но я вижу, как сверкают ваши глаза, как вы в нетерпении теребите эфес шпаги. Не означает ли это, что вы стремитесь поведать мне еще нечто любопытное?

– Да, хире Бофранк. Я, правда, не знаю, совпадение ли это, или умысел… Убитую девицу звали Роза Гвиннер.

Разговор прервало появление Проктора Жеаля, который промок до нитки, ибо на городские мостовые в самом деле обрушился ливень. Негодуя, Жеаль ворвался в комнату и устроился поближе к камину, развесив свой плащ на решетке и философски вопрошая небеса:

– Отчего, если я не беру с собой зонтика или не пользуюсь экипажем, тут же случается дождь?! А с вами, юноша, я не знаком, хотя и видел вас в архиве, если только я не обманываюсь.

– Позволь представить тебе, друг Жеаль, Мальтуса Фолькона, отрока весьма больших талантов, каковой временно работает в моем подчинении. Ах да, ты же, верно, не знаешь новостей, потому как был в отъезде! Можешь меня поздравить, ибо теперь я субкомиссар, а также оставил преподавание.

– Вот чудесная новость! Так не послать ли хозяйку за вином?

– У меня есть немного, а коли не хватит, тогда и пошлем. В такую погоду выйти на улицу все равно станет возможным не скоро, коли вообще станет возможным. Как вы смотрите на это, хире Фолькон?

– Я с радостью выпью немного вина, коли вам это будет приятно, - смущенно сказал юноша, которому ничего более и не оставалось. - Но уместно ли мое присутствие?

– Трактат «О братском общении» сурово осуждает тех, которые предназначают вино, хлеб и другое съестное лишь для себя самих; они не довольствуются тем, что главенствуют по причине своего положения, они желают первенствовать к тому же и своим чревом! - наставительно заметил Жеаль, повертывая меж тем насажанную на шпагу шляпу так, чтобы поля ее сушились равномерно. - Вино у тебя, друг мой Хаиме, есть, а вот что насчет закуски? Вижу, тарелка твоя пуста!

– Коли ты взялся цитировать трактаты, то вот тебе, получай! - И Бофранк прочел приличествующие моменту строки:

– Воистину никак не разумею.

Почто зовется человеком тот,

Который токмо брюха для живет.

Фазан, петух и всякий божий скот

Лишь по своей природе жрет

И на потребу нам. А посему

Ни нам не впрок обжорство, ни ему.

– Ты не прав, друг мой Хаиме, - возразил Жеаль. - Не о чревоугодии говорил я, а всего лишь о скромной закуске, дабы не Захмелеть прежде времени.

– Это легкое вино из Кельмо, его пьют обыкновенно без закусок, разве что с фруктами, - сказал Бофранк, подымая кувшин. - Что же до закусок, то я тешу себя надеждою отведать их в большом количестве и самых разных сортов на твоей свадьбе, о которой ты что-то совсем перестал говорить, хотя недавно часу не проходило, чтобы ты не высказался на сей предмет.

– Уж будь спокоен, когда мне придет время сочетаться брачными узами с прелестной Эвфемией, для тебя найдется местечко за столом, - смеясь, отшутился Жеаль. - А вот на твоей свадьбе я вряд ли выпью бокал, уж скорее это случится на соответствующем торжестве у нашего юного друга.

– Отнюдь не должно юной крови

Впадать в безумство от любови,

Но сразу отразить врага.

В любви отрада недолга.

Любовь забот и бед полна,

Таится в темноте она

И внезапу себя являет

И всегда беду навлекает.

Субкомиссар и Жеаль воззрились на юного Фолькона, неожиданно прочитавшего эти строки, с недоумением и удивлением, отчего тот покраснел и опустил глаза долу.

– Такое не грешно цитировать почтенному старцу, но вам-то, вам?! Стыдитесь! - попенял юноше Жеаль. - Хотя стихи недурны, недурны… Вам, верно, не повредит выпить, ибо от столь скучных мыслей случается несварение желудка, а вино его, как известно, гонит прочь. Наливай же его в бокалы, друг мой Хаиме, и расскажи скорее, что подвигло тебя оставить Академию и вернуться к праведным и опасным трудам.

Бофранк, как мог, описал Жеалю происшедшее, не касаясь, само собою, встречи с Волтцем Вейтлем и Демелантом. Жеаль не был ни изумлен, ни поражен.

– Ты поступил разумно, - сказал он. - Академия - достойное место, но этот упырь, признаться, заинтересовал даже меня. Я знаю, ты не жаждешь славы…

– Отчего же? Жажду. Я надеюсь, что, может быть, отец оценит мое усердие и станет более благосклонен ко мне, ведь мы, как тебе известно, до сих пор не разговариваем…

– Как бы там ни было, для начала тебе нужно поймать либо прикончить упыря. Посему спешно посылай хозяйку за вином, ибо вот-вот, - Жеаль сверился с часами и согласно кивнул: - да, вот-вот прибудет наш старый и добрый знакомец Альгиус, которому есть что сказать тебе.

Подобного поворота субкомиссар не ожидал, но послушно позвонил в колокольчик и попросил хозяйку купить вина в лавке. Та, ворча, отправилась за покупкою, а юный Фолькон запоздало заметил, что сходил бы и сам, ибо негоже в такую непогоду посылать женщину на улицу.

– Пусть ее, - отмахнулся Жеаль. - Старая ведьма не упустит своего и скажет, что лавочник продал вино дороже, чем обычно, потому что повысились таможенные пошлины или на виноградниках случился неурожай.

Кувшин опустел как раз к возвращению хозяйки, с которой явился и весьма промокший Альгиус. Почтенная матрона - которая, к слову, была не такой уж старой ведьмой, как отрекомендовал ее Жеаль, - посетовала, что к хире Бофранку сегодня так много гостей, что среди них (тут она посмотрела на Альгиуса) может затесаться бог знает кто. Удалилась она, как и в прошлый раз, с ворчанием, однако тут же вернулась с закусками - кровяной колбасою, копченой рыбою и сыром двух сортов, мягким и твердым.

Бофранк тем временем представил Альгиуса фолькону, отчего-то забыв сделать наоборот (юноша скромно смолчал), после чего выявил интерес к причине появления толкователя у него на квартире.

– Если не ошибаюсь, я должен был навестить вас; отчего же вы сами явились сюда? Это не возмущение вашим поступком, а всего лишь любопытство.

– А хотя бы и возмущение, - не смутясь, отвечал Альгиус. - Я не щепетилен, хире Бофранк, и давно это понял и принял. Если ты родился не таков, как все, - готовься к приключениям, вот что я вам скажу. Они тебя сами найдут, и очень скоро. Может быть, именно поэтому я предпочитаю обычному вину пиво, а пиву - крепкое ржаное или ячменное вино. Вы спросили, почему я пришел? Пришел я потому, хире Бофранк, что толкование вашего сна у меня вышло престранное и преопасное, вот что я скажу. И я рад был бы, кабы его можно было разрешить моченым горохом, как в случае с владельцем винной лавки, но не тут-то было… Не хочу испугать вас, хире Бофранк, но выходит так, что вам в ближайшее время всяко придется умереть.

Чудовищная старая карга, сидящая на его груди, - безмолвная, неподвижная и злобная, воплощение самого дьявола, чье удушливое, мертвенное и бесчувственное состояние заставляет окаменеть от ужаса…

Р. Макниш. Философия сна

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

в которой Альгиус поясняет суть сновидения Бофранка, после чего все посещают с тем же делом референдария Альтфразе и отправляются на поиски упыря

– Эй! Эй! - воскликнул Проктор Жеаль, в волнении перевернув кувшин, оказавшийся, к счастью, уже пустым. - Шутки твои становятся совсем негодными!

– Я и не шучу, - сурово сказал Альгиус, поправив свои длинные волосы; выглядел он в самом деле весьма серьезным. - Я сверился с книгами, за многие из которых верные слуги миссерихордии с радостью отрубили бы мне дерзновенные руки и выкололи любопытные глаза. Увы! Все говорит о том, что сновидение хире Бофранка, возобновлявшееся несколько ночей подряд, имеет лишь одно толкование - грядущую смерть, проистекающую из целого сонма опасностей.

Я попробую объяснить вам, из чего это следует. Почтенный хире Бофранк обычно видит себя во сне подле памятника герцогу Энрадеру на площади Ольдсвее. Герцог Энрадер, как известно, славен тем, что в сражении был пленен, после чего заживо сварен в кипящем масле, куда опускали его не сразу, а медленно, отчего умирал он примерно двое суток. Над городом хире Бофранку видится огромная луна ярко-красного цвета - несомненно, она означает собой кровь, что ясно и без отдельного толкования.

То, что почтенный хире Бофранк в своем сне гол, казалось бы, ничего особенного не значит - весьма часто люди видят во сне голыми как себя, так и окружающих, и это далеко не всегда сны фривольные и непристойные. Ничего угрожающего в этом не было бы, кабы хире Бофранк не держал бы в руках вместо шпаги корявую палку, а вместо пистолета - ночной горшок. Горшок этот, скажу я вам, особенно меня огорчил, ибо если палка указывает на беззащитность перед лицом зла, то горшок знаменует беззащитность чрезвычайную, в сочетании с предательством и подлостью.

Теперь о кошках. Как ни странно, кошки во сне обыкновенно кошек и означают, хотя принято считать, что черная кошка приносит несчастье. К тому же кошки, равно как многие другие дикие и ручные твари, чаще всего не могут быть явно отнесены к сторонам зла и добра, а вернее сказать - находятся над таковыми, ибо существуют сами по себе. А вот человеческие глаза у кошек указуют на присутствие оборотня - я уж не знаю, откуда ему взяться, но именно так трактуется сон. В целом и выходит, что вокруг хире Бофранка сплошь опасность, предательство и неминуемая смерть, предваряемая многими мучениями.

Я закончил.

Субкомиссар поспешно налил толкователю вина, которое тот поспешно выпил большими глотками. Затем Альгиус с сожалением развел руками и сказал:

– Я не хотел испугать или обидеть вас, хире Бофранк, но иного выхода, нежели сообщить вам всю правду, не видел. Буде повезет, она поможет вам предупредить эти события и избежать их - таковое возможно, пусть я и не могу дать более четкого совета. Ибо кто предупрежден - тот вооружен.

– А не навестить ли тебе хире Альтфразе? - вдруг спросил Бофранка Жеаль. Он выглядел озабоченным и к вину уже не притрагивался. - Я справлялся: он давно уже выпущен под наблюдение своих родных и проживает в собственном доме, не оставляя изучения природы сна и иных любопытных вещей.

– Если вы ищете подтверждения моим словам, сходите к старику, - неожиданно поддержал Жеаля толкователь сновидений. - О нем говорят разное, но знания его несомненны. К тому же я ни разу не видел его, и буду признателен, когда вы и меня возьмете с собою.

– Дождь кончился, - сказал Фолькон, выглянув в окно. - Если желаете, я найду экипаж.

– Референдарий живет неподалеку, можно дойти пешком, - пресек его старания Жеаль. - Стало быть, мы пойдем к нему прямо сейчас!

Альтфразе обитал в приземистом доме из красноватого камня, мимо которого Бофранк проходил не раз и не два. Прислужника у входа не было, и толкователю пришлось долго колотить в двери, прежде чем некий мордастый увалень не выглянул наружу и не осведомился, для чего же прибыли досточтимые хире. Узнав, что они желают видеть по важному делу референдария Альтфразе, увалень с грубоватой любезностью пригласил их войти и, держа перед собою свечу, повел по темной лестнице на второй этаж, где в большой комнате с занавешенными окнами коротал свои дни хире Альтфразе.

Старик был облачен в халат с кистями, порядочно засаленный и покрытый всякого рода пятнами, а также ночной колпак; обстановка в комнате была сродни таковой в жилище Альгиуса, только книг было заметно больше.

– Чем могу служить? - спросил старик приятным бархатным голосом.

– Меня зовут Хаиме Бофранк, я субкомиссар Секуративной Его Величества палаты, - без обиняков начал Бофранк, - и я хотел бы получить от вас помощь. Не могли бы вы растолковать мне сновидение, что мучает меня вот уже несколько ночей подряд? Дело в том, что я уже обратился к одному сведущему человеку, и он открыл мне вещи неприятные, даже жуткие, посему я хотел бы проверить это.

Бофранк был испуган словами Альгиуса, хотя и не признавался себе в этом. Он с самого начала чувствовал, что сон не сулит ничего хорошего, но никак не ожидал, что дела его настолько плохи.

– Кто же этот умник? - спросил старик ехидно.

– Я не хотел бы называть его имени.

– Что ж, я попробую помочь вам, ибо постиг многое. Я знаю, кое-кто считает меня утратившим рассудок, но я не таков - нет, смею вас заверить, почтенные хире! Годы и годы посвятил я учению, постижению знаний, и знания эти светлы - ведь даже святая миссерихордия не нашла в моих работах и откровениях еретического умысла! Ведь, как известно, не должно наказывать даже за колдовство, если оно принесло пользу, - например, в таких случаях, как излечение болезни или отведение бури. Сие суть природный дар, посланный господом, точное знание секретов природы, и его надо отличать от искусственного, рожденного благодаря помощи дьявола. Но не будем более об этом! Займемся делом! Что нужно вам? Мне ведомо многое: гадание по семенам - аксиномантия, с помощью петуха или иной птицы - алектриомантия, с помощью муки или отрубей - альфитомантия, с помощью внутренностей детей и женщин - антинопомантия…

– Полагаю, мы не будем заниматься таковой? - осведомился не без отвращения Бофранк.

– Как будет вам угодно… По числам - арифмомантия, на игральных костях - астрагаломантия, по воздуху - аэромантия. Можно также гадать по травам - суть ботаномантия, по звукам из живота - это называется гастромантией, по земле - суть геомантия.

И если уж существует гадание по земле, то как не быть гаданию по воде? Называется оно гидромантией, так же, как гадание по вращению шара - гиромантия, а по пальцам - дактиломантия.

Есть люди - и я отношусь к их числу! - сведущие в идоломантии - гадании по изображениям и фигуркам, а также в ихтиомантии - по рыбам.

Гадание по дыму именуется капномантией, по растопленному воску - карромантией, по зеркалам - катокстромантией, по медным сосудам - каттабомантией. Тот, кто гадает по свету свечей и ламп, называется лампадомантом, по миске с водою - леканомантом…

– Позвольте, но гадание на воде называлось как-то иначе, - вмешался Альгиус.

– Прошу заметить, что в том случае речь шла о воде иной, скажем, проточной, а тут говорится о миске, - сказал с плохо скрываемым возмущением Альтфразе. - Итак, это леканомантия, и не путайте ее с гидромантией! Существуют также ливаномантия - гадание по сжиганию ладана, литомантия - по камням, махаромантия - при помощи ножей, сабель и иных клинков, ойномантия - по вину…

– Сей способ я бы не прочь испытать, - вставил с усмешкою Альгиус, но референдарий лишь презрительно на него посмотрел и продолжил:

– Омфиломантия - по форме пупка, ониромантия - по снам, онихомантия - по гвоздям, ономатомантия - по именам, орнитомантия - по полету и крику птиц, пиромантия - по огню, подомантия - по ногам, роадомантия - по звездам, сикомантия - по винным ягодам, спаталамантия - по шкурам, костям или экскрементам, стареомантия - по явлениям природы.

Прервавшись, Альтфразе сделал несколько глотков из кувшина, чтобы промочить пересохшее горло. Воспользовавшись этой паузой, Бофранк молвил:

– Из названного вами нас более всего интересует ониромантия, сиречь гадание по снам, об одном из коих я уже сказал вам, едва вошел.

– Отчего же?! - воскликнул неугомонный референдарий. - Есть ведь еще гадание по теням, по поведению животных, по пеплу, по свернувшемуся молоку, по руке, по написанному на бумаге…

– Но меня интересуют прежде всего сны, - сказал субкомиссар. - К тому же, насколько я знаю, вы достигли несравненных успехов именно в этой области.

– Это так, хире, - с достоинством отвечал Альтфразе, - и я вас с вниманием выслушаю, но прежде пускай этот юнец, что смотрит то ли на меня, то ли вон в тот угол, - этого понять я никак не могу, пускай даже я провалюсь тотчас же в подпол ко всем ста двенадцати дьяволам преисподней… так вот, пусть он покинет мое жилье и более тут не появляется, ибо он чрезмерно глумлив и не умеет вести себя в приличном обществе.

Хихикая и закрывая ладонью рот, Альгиус поспешил покинуть комнату, а довольный референдарий огладил свои неопрятные одежды и сказал:

– Кого я никогда не любил, так это глупцов, рассуждающих о вещах, неподвластных их пониманию! Но полноте; что же вы хотели рассказать мне?

Бофранк со вздохом поведал референдарию о своем сне, подумав, что делает сие уже не в первый раз и даже, вполне может быть, уже напоминает лицедея. Референдарий слушал внимательно, кивая в такт словам субкомиссара, когда же тот закончил, произнес со скукою:

– Сон ваш банален и прост для прочтения, оттого я не стану употреблять здесь специальных слов и цитировать людей, сведущих в сих вопросах. Скажу прямо: ничего хорошего ваш сон вам не несет, и я бы на вашем месте тотчас озаботился разрешением своих земных дел, а еще лучше удалился бы в монастырь - к служению господу, ибо это единственный способ как-то отсрочить скорбный удел. А теперь, почтенные хире, я желаю отдыхать, дабы потом кое-что записать для своей книги. Тому же юному олуху, которого я выгнал вон, лучше всего дайте хорошего пинка и гоните от себя прочь, как и я; ибо узнал я его - это жалкий штукарь Альгиус прозваньем Собачий Мастер. Не знаю, отчего его именуют таковым странным образом, но уж наверное не за благие дела и заслуги.

Сложив руки на животе, референдарий показал, что не имеет намерения продолжать разговор, и присутствующим не оставалось ничего иного, кроме как покинуть комнату.

Альгиус обнаружился внизу - он приятельски беседовал с давешним мордастым увальнем-привратником. Из беседы с ним Альгиус вынес, что референдарий, по мнению домашней челяди, совсем рехнулся и никто не понимает, отчего же его выпустили из приюта для скорбных рассудком.

– Но кое-что я все же понимаю, - добавил Альгиус, показывая изрядной толщины книгу. - «Рассуждения», автор - не кто иной, как хире Альтфразе.

– Где ты ее взял? - поинтересовался Жеаль, хотя ответ был и без того абсолютно ясен.

– Не в лавке же купил, - отвечал Альгиус с неизменной улыбкою. - Там лежало их две кипы, не убудет… Полагаю, хире Альтфразе стал надобен миссерихордии, которая, как сам он сказал, закрывает глаза даже на его художества с чтением снов и прочие смутные вещи. А книга прелюбопытная! Вот, к примеру: «В Оксенвельде жил похотливый деревенский малый, имевший дело с коровой, которая вскоре забеременела и через несколько месяцев произвела на свет плод мужеска пола, который был не теленком, но человеком. Многие видели, как он выходил из живота своей матери: подняв новорожденного с земли, отдали кормилице. Мальчик вырос, был воспитан в истинной вере и заявил, что хочет молитвой и трудом искупить грех своего отца, и так продолжалось до зрелости. Но к старости он стал чувствовать в себе отдельные коровьи наклонности, например тягу к поеданию травы и жеванию жвачки.

Что следует думать об этом?

Был ли он человеком?

Для меня это несомненно; но я отрицаю, что его матерью была корова. Каким же образом это могло случиться? Дьявол был уведомлен о грехе его отца и ради своего удовольствия сделал корову якобы беременной, а затем тайно принес откуда-то младенца и поместил его в корову, которая раздулась от ветров, чтобы казалось, будто он родился от коровы».

– Вот так, - наставительно произнес Альгиус, закрывая книгу. - Как ни крути, а виноват дьявол. Что ж, поделом ему! Но вы, хире Бофранк, вижу, невеселы - неужто Альтфразе толковал ваш сон так же, как и я?

– В том-то и дело, - отвечал Бофранк, который и в самом деле был чрезвычайно расстроен. И Альгиус и референдарий сходились в одном - жить новоявленному субкомиссару осталось недолго.

– Самый лучший выход - пойти и воздать должное вину, дабы отогнать дурные мысли, - сказал Проктор Жеаль, - но вижу, друг мой Хаиме, это предложение не для тебя. Верно, ты имеешь некие свои планы.

– Это так, - кивнул Бофранк. - Я не обижусь, если ты и хире Альгиус отправитесь в «Козу и розу» или еще какое заведение… Тогда как я - раз уж мне отпущен не слишком долгий срок - должен многое сделать, как и велел референдарий.

– Не будь столь мрачен! - воскликнул Жеаль. - Раньше подобные россказни вызвали бы у тебя только смех, а ныне, посмотрите, ты уже в гроб лезть готов.

За поддержкою Жеаль взглянул на Альгиуса, но тот, против обыкновения, стоял чрезвычайно серьезен.

– Пусть хире Бофранк сам рассудит, верить ему или же нет в свой сон и его возможные последствия, - заметил он. - Это его выбор. Но давайте же отойдем прежде от дома референдария, подле которого мы все еще стоим, тем более хире Альтфразе смотрит на нас в окно, приоткрывши занавеску. Затем лично я и в самом деле отправлюсь в некое место, где полно вина, жареного мяса с приправами и сговорчивых девиц. В любом случае вы знаете, где меня искать. И вообще, как сказано:

Чутье дает прямой совет:

Кто ни спросил бы об удаче,

Лги без зазренья, все иначе

Представь, запутывая след.

Ведь иногда хранитель тайн

И ненадежен, и случаен.

Так к чему мне знать то, что не должен я знать?

Альгиус, таким образом, отправился в одну сторону, остальные же вернулись в жилище Бофранка.

– Не унывай, друг Хаиме! - снова попытался утешить субкомиссара добрый Проктор Жеаль. - Позволь напомнить, что Альгиус известен как веселый малый, имеющий некоторое - достаточно сомнительное, кстати, - образование и даже не закончивший университета, а референдарий Альтфразе так и вовсе безумец. Что верить их словам? Что печалиться и ждать смерти?

– Я и не жду, - возразил Бофранк, обнаруживший в себе неожиданные смелость и бодрость, которых еще минуту назад не было и в помине. - Коли мне суждено умереть, пускай; только я не стану сидеть и ждать сложа руки, как не стану и пускаться во все тяжкие, дабы затуманить рассудок вином. Должно быть, ты помнишь, я говорил тебе о новом моем назначении. Кто знает, может, оно напрямую связано с мрачными пророчествами. Тогда мне прямая дорога изловить и убить этого дрянного упыря, пока он не сделал то же самое со мною.

– Хире Бофранк рассуждает вполне здраво, - поддержал субкомиссара и юный Фолькон. - Я вижу в событиях странную связь. Что вы скажете, к примеру, о той вести, что я принес и что осталась почти незамеченной за толкованиями вашего сна?

– О мертвой девице?

– Да-да, о мертвой девице, имя которой, как я сказал, - Роза Гвиннер.

– Отсеченная голова, вставленный промеж ног хвост и квадраты, вырезанные на животе жертвы, - пояснил Бофранк Жеалю, который ничего про убийство не знал. - Это уж второй случай, и вновь девицу зовут Роза. Вот вам еще совпадение, которое бог весть как отзовется… Я не предлагаю вам идти со мною, но скажу, что направляюсь в Баранью Бочку. Сейчас я хочу зарядить пистолет, взять шпагу и кинжал, а после найти некоего Оггле Свонка и кое-что проверить. Не знаю, что я буду делать затем…

– Позвольте же мне сопровождать вас, хире субкомиссар! - воскликнул Фолькон. - У меня с собою шпага и пистолет.

Сказав так, он и в самом деле предъявил внушительного вида двуствольный пистолет, доселе совершенно не заметный под одеждою.

– Эй! Эй! Что я слышу! - возмутился Жеаль. - Стало быть, меня вы оставляете?

– Как я могу воспрепятствовать тебе, - с улыбкою сказал Бофранк. - Идемте же, у нас много дел, и не худо бы нанять повозку.

…И нет никакого сомнения в том, что этим нечестивым демонам доставляет одинаковое удовольствие высасывать теплую кровь людей и животных, как бывает приятен для здорового и бодрого телосложения глоток чистого и свежего воздуха.

Генри Холиуэлл, магистр искусств Кембриджского университета

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

в которой, вопреки ожиданиям, не происходит ровным счетом ничего сверхъестественного, но зато появляются старые друзья Бофранка, от которых он узнает новое пророчество - о трех розах

Волею провидения ли, удачей ли, свойственной обыкновенно людям, чрезмерно воздающим честь вину, но ни упыря, ни каких иных химерид в тот вечер Бофранк со своим маленьким отрядом не обнаружили. Зато в столь же грязной, сколь и многолюдной харчевне под названием «Котел и сумка» встречен был ими Оггле Свонк, попивающий пиво под тем предлогом, что он-де собирает сведения по наущению Акселя.

Кое-что он и в самом деле узнал и тут же поведал Бофранку.

Оказалось, что упырь бродит по Бараньей Бочке не каждую ночь, а лишь в сильный ветер и непогоду. Это соответствовало тому, что субкомиссар слышал от несчастного Волтца Вейтля.

Совпадали с уже известными Бофранку и места, где означенного упыря видели те немногие, кто после того уцелел. Все это были узкие, извилистые улочки у подножия Дровяного холма, с которого Бофранк недавно рассматривал предместье. Тут же совершена была большая часть ужасных убийств.

Описание упыря, пересказанное Оггле Свонком с чрезвычайным тщанием, было уже знакомо субкомиссару, ибо теперь он уже никогда не мог бы забыть ужасного облика Волтца Вейтля…

К сожалению, Бофранк не мог навестить Демеланта и Вейтля, ибо чирре просил не приходить и добавил, что найдет Бофранка сам, когда в том будет нужда. Что ж, ясно, что Вейтль жил где-то у подножия Дровяного холма, где обретался и подлинный упырь. Выглядел последний не в пример обыденнее, нежели Вейтль, так что не приходилось удивляться, почему жители Бараньей Бочки не думали на него.

Упырь - по словам Вейтля - имел рост чрезвычайно высокий и, надо полагать, наделен был соответствующей физическою силою. В остальном это был обыкновенный человек безо всяких красных глаз, когтей или иных поражающих воображение особенностей.

– Что ж, Оггле Свонк, ты заслужил благодарность, - сказал Бофранк, после того как выслушал бывшего морского разбойника. - Скажешь Акселю, ты мне пока не нужен.

Добавив к сказанному несколько монет, Бофранк оставил Оггле Свонка чрезвычайно довольным. В наступивших сумерках подкрепленные пивом субкомиссар, Жеаль и Фолькон некоторое время бродили по улицам, оскальзываясь в помойных лужах и натыкаясь на лежавшие то там, то сям бесчувственные тела пьяниц, до тех пор, пока их не остановил патруль гардов.

– Кто такие?! - грубовато спросил старший патруля, низкорослый толстяк с рыжей бородою.

– Субкомиссар Секуративной Палаты Хаиме Бофранк, - представился Бофранк, вынимая свой эмалевый значок. Его примеру последовал и Мальтус Фолькон, лишь Жеаль поленился извлекать свой, рассудив, что хватит и двух.

Так и вышло. Гард - прослышавший, что Бофранк назначен по делу об упыре старшим, - в меру своего воспитания рассыпался в извинениях, но субкомиссар прервал его и велел добросовестно исполнять обязанности, в случае же появления упыря не бить и не колоть его до смерти, а всего лишь вязать и содержать, никак не обижая, и тот же наказ передать иным патрулям (как поведал гард, таковых сегодня в предместье дежурило восемь). Это было немногое, что Бофранк мог сделать для несчастного Волтца Вейтля. Оставалось надеяться, что он последует совету Бофранка и совсем не будет выходить на улицы, пока по ним ходят ночные патрули.

– Отчего ж сразу не пристукнуть злобную тварь, хире? - спросил в недоумении другой гард, молодой, с лицом, сплошь побитым оспою.

– Да затем, дурак, что тут налицо происки нечистого, так что и судить его будет миссерихордия во главе с грейсфрате Броньолусом, а наше дело - всего-то доставить чудовище к суду.

– А коли оно кинется? - поинтересовался старший. - Оно меня жрать станет, а я что же?

– А ты терпи, - посоветовал Бофранк холодно. - Не то сам перед судом встанешь.

Сказанное произвело должный эффект - страх перед миссерихордией был куда сильнее, нежели перед упырем, который, как говорили, хотя и силен, страшен и кровожаден, а все ж не дракон и не тролль. Оставив патрульных, Бофранк продолжал свои скитания до тех пор, пока не стало совсем темно. Фонарей в Бараньей Бочке отродясь не имелось, равно как и фонарщиков для их обслуживания, а упасть с размаху в сточную канаву не желали ни юный Фолькон, ни Проктор Жеаль.

– Коли мы до сих пор не видели упыря, то сегодня и не увидим, - сказал Жеаль. - Друг мой Хаиме, вернемся домой! К тому же я голоден, как, полагаю, и ты, и наш юный спутник. Поедемте же туда, где светло и чисто, где можно перекусить без опаски быть зарезанным из-за угла.

Таковым местом Проктор Жеаль считал «Королевский горн» - заведение чрезвычайно дорогое и помпезное, располагавшееся как раз напротив церкви Святого Грана и посещаемое преимущественно чиновниками высоких рангов и священнослужителями. Пустая повозка - четырехколесная бричка с откидным верхом - попалась уже на самой границе предместья, и возница не скрывал своего удивления при виде прилично одетых хире, бог весть как попавших сюда в такое время.

По пути юный Фолькон пытался уклониться от дальнейших пирушек, ссылаясь на неотложные дела, но Жеаль настоял на приглашении, сказавши, что в ближайшем будущем намерен жениться и тогда уже лишний раз поужинать вот так запросто, с друзьями, ему вряд ли представится возможным.

Убранство «Королевского горна», в котором Бофранк был несколько лет назад, а Мальтус Фолькон не был вовсе ни разу, поражало, как поражало и изобилие яств. В самом деле.

Люди о том, что темно,

Судят подобно слепцам:

Хоть тело - лишь смертный хлам,

Всю жизнь они все равно

Хотят угодить телам.

Первая перемена блюд состояла из большой трески, бараньего филе, супа, пирога с цыпленком, пудинга и тушеных корнеплодов. Вторая перемена - из голубей и спаржи, телячьего филе с грибами и превосходным соусом, жареного сладкого мяса, свежих омаров, абрикосового торта с десертом из сбитых сливок с вином и желе. После обеда поданы были фрукты, а вино попробовали четырех сортов.

Публика, наполнявшая золоченые залы с низкими расписными потолками, чревоугодничала со страстью и азартом, не преступая, впрочем, никаких известных законов. Не увидел Бофранк ни утонченного разврата (каковой, по слухам, творился тут денно и нощно), ни знатных особ, упившихся вином и изображавших кто дикую свинью, кто русалку (об этом также судачили, называя порою фамилии чрезвычайно известные).

Не было в зале и знакомых - кроме одного субкомиссара из Канцелярии Его Величества Налогового ведомства, который чинно раскланялся издали и подходить не стал.

Отменная еда, отличное вино и приятная музыка, которую преискусно исполняли размещенные на балконе скрипачи, успокоили Бофранка. Его неожиданный порыв, связанный с желанием противостоять судьбе во что бы то ни стало, сменился мыслями о том, что он, субкомиссар Секуративной Палаты, поверил глупым историям пьяницы и сумасшедшего. В самом деле, правильно сказал Жеаль: «Раньше подобные россказни вызвали бы у тебя только смех, а ныне, посмотрите, ты уже в гроб лезть готов». Не так давно Бофранк выдержал тяжкое путешествие на север, и вдруг убоялся досужих бредней. Надобно завтра отыскать этого каналью Альгиуса, Собачьего Мастера, да задать ему трепку!

Бофранк понимал при этом, что говорит в нем большею частию хмель от изрядного уже количества выпитого вина, что никуда он завтра не пойдет, кроме как на службу, что юный Фолькон уже задремал в мягком кресле… Но тут внимание субкомиссара привлекла миловидная девушка, стоявшая к нему спиною вполоборота и о чем-то беседовавшая с тучным хире, с виду преуспевающим торговцем. Могло ли быть так, что… Выбравшись из-за стола - Жеаль, внимавший музыке, не обратил на уход Бофранка никакого внимания, - субкомиссар подошел к девушке и спросил:

– Прошу прощения, хиреан, но не имею ли я чести знать вас?

Торговец готов был возмутиться, но прелестная Гаусберта - а это была именно она! - обернулась и ответила своим, столь запомнившимся Бофранку, низким хрипловатым голосом:

– Разумеется, хире Бофранк. Но уместнее звать меня хириэль Патс. А это - хире Клоссен, мой муж имеет с ним совместные торговые дела.

– Извините, что прервал вашу беседу, - учтиво обратился к торговцу субкомиссар. - Меня зовут Хаиме Бофранк.

– Оттард Клоссен, - буркнул торговец, выглядевший теперь уже куда более добродушным. - Вижу, вы давно не виделись? Что ж, оставлю вас и вернусь к своим друзьям.

– Вы здесь одна? - спросил Бофранк, как только торговец ушел прочь.

– Как можно?! Мой муж беседует сейчас с хире Шпатте, это также торговец, владелец нескольких кораблей… Не думали ведь вы, что я могу прийти в подобное заведение в столь поздний час одна?!

– В самом деле, прошу меня простить… Давно ли вы в городе?

– Мы приехали вчера и остановились у хире Клоссена. Не стану обманывать - мы хотели встретиться с вами, но отложили это на завтра или послезавтра, надеясь разыскать вас в Палате…

– Как удачно, что вы здесь! - сказал Бофранк вполне искренне. - Я нахожусь в смятении… Ряд странных, чтобы не сказать страшных, происшествий… Но вы ни о чем не знаете, полагаю, коли прибыли лишь вчера. Не стану в таком случае торопить события; встретимся же завтра и поговорим обо всем. В котором часу и где это будет вам удобно?

– Около трех. Вы знаете какой-нибудь парк, где не будет лишних ушей и глаз?

– Сад Цехов, - без промедления ответил Бофранк. Это место было накрепко связано для него с именем Волтца Вейтля; почему Бофранк назвал именно его, трудно было объяснить. Парк, в котором члены всех городских цехов встречались по своим делам и устраивали праздничные шествия, ничем особенным не отличался от нескольких других подобных. - Спросите, где Круг Медников - там я буду вас ждать в три.

О приезде Роса Патса и его супруги Бофранк не счел нужным рассказать никому, в том числе и юному Фолькону, которому отчего-то особенно доверял. В условленное время субкомиссар сидел на скамье как раз на том же месте, где много лет назад был схвачен несчастный Волтц Вейтль. Схвачен по его, Бофранка, наущению, после чего вся дальнейшая судьба юноши была исковеркана самым жутким образом, причем Бофранк совершенно не видел, как это можно поправить.

О вчерашнем ливне не напоминало ничто: ярко светило солнце, в ветвях деревьев гомонили птицы. Правда, гуляющих в парке оказалось, против ожиданий, мало - со своего места Бофранк видел лишь старенького священника, что в одиночестве обретался на каменной скамье у забора, подложив подушечку под седалище, и читал книгу. На соглядатая священник не походил, никакого внимания к Бофранку не проявлял и, похоже, дремал, нежели постигал радость и мудрость печатных слов.

Рос Патс и Гаусберта появились точно в назначенное время. Молодой человек выглядел теперь уже совсем зрелым мужчиной и даже отпустил короткую бородку по моде военных моряков. Гаусберта и сегодня, в лучах солнца, оставалась столь же прекрасной, как подле мрачных пещер, где рассталась с Бофранком, - с пылающим факелом в руке, с упавшей на плечи шалью… Это чудное зрелище длилось лишь несколько мгновений, но чарующий образ часто преследовал Бофранка с тех пор.

Поистине:

Не знающее препон

Желанье сердце томит,

Надежды же скорбен вид,

Столь высоко вознесен

Желанный предмет;

Но разум ставит запрет

Отчаянью - что же, силен

И тот, и этот резон:

Питать я не стал

Надежд, но духом не пал.

– Здравствуйте! Здравствуйте, хире Бофранк! - воскликнул Рос Патс.

– Здравствуйте, хире Патс! Что же, вы так и не стали священником?

– События, известные вам столь же хорошо, сколь и мне, положили иначе, - развел руками молодой человек, садясь подле Бофранка. - Но я о том не жалею. Могу добавить, что вскоре меня вполне могут сделать старостою, ведь старый хире Офлан тяжело болен и, как говорят, вот-вот оставит наш мир.

– Печально, печально слышать… А что фрате Корн? - припомнил субкомиссар еще одного знакомца.

– Его увезли вместе с братией, и с тех пор ничего о нем не известно. Нет оснований думать, что судьба была к нему более благосклонна, нежели к сотням иных священнослужителей, обвиненных в ереси. Теперь в храме устроился фрате Фульде - он ведом вам.

– Как?! - Бофранк был поражен. - Мерзкий сластолюбец, наушник и вор?

– Он было исчез из селенья, но потом, неожиданно для всех, вернулся разбогатевшим и совсем скоро принял сан.

– Я-то, когда продавал его в матросы в Оксенвельде, надеялся, что его к сему времени уже сожрут рыбы и морские раки! Но, видно, ему суждено умереть иначе.

– Раз уж я не стал священником, отчего не стать им кому-то другому?

– Верно, мой дорогой Патс, верно… Но я просил вас о встрече не для расспросов, а для помощи.

И тут Бофранк рассказал супругам обо всем, что случилось с ним в последнее время. Оба внимательно слушали, и особенно огорчило обоих, как показалось субкомиссару, упоминание об убитых девушках, носивших имя царственного цветка.

– Я рассказал вам куда больше, нежели знают мои здешние друзья, коих, признаться, у меня не так много… - сказал в заключение Бофранк. - Понимаю, что не вправе требовать большего. Скажите лишь, что вам ведомо?

– Помните, что искал Марцин Фруде?

– Силу, которая полагает собой середину между богом и дьяволом. И которая то ли добра, то ли зла, то ли и то и другое. Знаю я и о расколе, и о вас, хириэль Гаусберта, и о вашем отце… Все это сообщил мне старый Фог, когда я встречался с ним на Ледяном Пальце.

И здесь Бофранку пришлось поведать о своем путешествии, притом на сей раз и Рос Патс и Гаусберта часто перебивали его, переспрашивали, и когда узнали о смерти старика Фога - Гаусберта заплакала.

– Прошу извинить, если мой рассказ расстроил вас, хириэль Гаусберта, - выразил сочувствие Бофранк. - Это был очень хороший человек, мудрый и добрый, и я жалею, что не мог помочь ему.

– Если этот Клааке был тем, кем называл себя, вы бы ничем и не помогли, - сказала Гаусберта. - Что ж, таково было назначение хире Фога. Мы будем помнить о нем так, как он того заслуживал. Но вернемся к вам - вы здесь и живы, а хире Фог уже в лучшем мире. Как я поняла, вы знаете все и не питаете иллюзий, хире Бофранк.

– О чем вы?

– Вы знаете, что люциаты победили? У меня нет точных вестей, что случилось с последним оплотом марцинитов, но вы говорите, что военных отрядов на север не посылали. Что ж, будем надеяться, что ваш доклад произвел нужное впечатление, а Клааке было не суждено вернуться и рассказать то, что от него ожидали. Фарне Фог был одним из Посвященных, Хранителем Духа. Вероятно, он успел ранить Клааке - и рана эта была не телесной, а потому более тяжелой. Кто знает, может быть, он и издох там, среди каменных осыпей и уродливых карликовых сосен. Это было бы лучшим исходом, но не станем возлагать излишних надежд. Тем более эта история о розах…

– О розах?!

– Вы сказали, что убиты две девушки, носившие имя Роза. Вы сказали, что это были распутные девицы, но сейчас не важно их целомудрие. О, будь вы хотя бы Приближенным, насколько все стало бы легче… Но этого нельзя сделать слишком скоро, и не знаю, можно ли сделать в принципе. Но я помогу. Я прочту по памяти несколько строк из Третьей Книги, написанной Фруде в ранние годы. К этой книге относятся по-разному: кто-то считает ее никчемной, кто-то - важнейшим трудом Фруде, иные говорят, что помимо явного текста там есть еще скрытый, доступный лишь избранным… Слушайте, и вы поймете.

Гаусберта вздохнула, поправила тяжелую заколку, скреплявшую ее прекрасные густые волосы, и, прикрыв глаза, начала:

– «Всякий хочет блага, хочет славы, хочет силы.

Всякий хочет власти, кто к добру, кто к худу.

Всякий хочет, но не тому быть.

Не напиться из ключа пересохшего,

ибо как сосцы у матери, чье молоко иссякло,

так и земля, а чем земля не мать?

Не отведать колоса, коли ключ пересох,

как сосцы у матери, чье молоко иссякло,

оттого и засуха.

Так и каждый хочет, а не получит.

А получит, кто ведает.

А ведает, кто силу имеет.

Вот убил. А грех, что убил? Грех ли?

Убил жабу, что пожирала цветок.

Убил червя, что грыз плоть.

Убил кровососа, что прободал жалом своим кожу

и сосал соки.

Разве грех?

Убил нетопыря, что посланец дьявола,

незваный ночной гость.

Убил долгоносика, что рылом своим точит древо».

Эти слова показались Бофранку знакомыми. Точно, ведь так и было! Визит его к старому Фогу, тогда еще кладбищенскому смотрителю из далекого поселка, закончился именно этими словами - признаться, старик преизрядно напугал тогда конестабля, забормотав непонятное. Что же хотел сказать Фог? Опознать своего? Узнать врага?

Гаусберта тем временем продолжала: - «Не грех. А то грех, когда кто скажет:

„Ударю я в дверь,

Засов разломаю,

Ударю в косяк,

Повышибу створки,

Подниму я мертвых,

Живых съедят,

Больше живых

Умножатся мертвые“.

Так и умножатся, так и съедят, и не будет спасения. А кто ликом мертвец, тот и есть мертвец. Что мертвец скажет, то и правда, а что мертвец знает, то будет и он знать, и мертвецы станут поклоняться ему, а дары будут голова, да рука, да сердце, да кишка, да что еще изнутри. И тлен будет, и сушь будет, и мрак ляжет.

А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя.

А кто возьмет крест да сложит с ним еще крест, и будет тому знак.

А кто возьмет крест да сложит с ним два, будет тому еще знак.

А кто возьмет три розы, обрезав стебли, измяв лепестки так, что сок окропит землю, тому откроется. И будет три ночи и три дня, как ночь едина, и против того ничего не сделать, а только восплачет снова, кто поймет.

Не страшно, когда мертвый лежит, не страшно, когда мертвый глядит, страшно, когда мертвый ходит, есть просит. А кто даст мертвому едомое, тот сам станет едомое.

А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя…»

– А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя… - повторил Бофранк. Но ведь не только Фог говорил так? Кто-то еще?! И совсем недавно!

Он обратил взор свой к Гаусберте:

– Три розы, обрезав стебли… Говорите ли вы это про двух убитых девушек? Но их всего две.

– Где две, там будет и три, - печально молвила Гаусберта, а внимавший ей доселе с тревогою на лице супруг добавил:

– Дары - «голова, да рука, да сердце, да что еще изнутри»… Тела несчастных сильно изуродовали?

– Так, что иные части не смогли найти, - сказал Бофранк. - Надо полагать, к тому и сказано. Что же делать? Действительно ли «кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя»?!

– Фруде писал Третью Книгу очень давно, когда был молод и не ведал еще многого, - уклончиво сказала Гаусберта. - Кто знает, что узнал он потом. Старый Фог мог помочь, но его нет. Других Посвященных найти тяжело, я не знаю, где их искать…

– Но вы! Вы, хириэль! Разве не можете помочь?

Гаусберта в ответ с надеждою посмотрела на супруга.

– Ты обещала оставить все это… - сказал в растерянности Патс.

– Может статься, все так, как сказано в книге. Так ради чего держать обещание? Чтобы больше живых умножились мертвые, как ты слышал?

– Порою кажется, что вся моя жизнь - пытка, - горько сказал Патс. - Вся моя жизнь - потери и испытания, и ничего нельзя поделать… Скажи мне, чем ты можешь помочь? Или ты колдунья? Старик Фог не сумел, откуда же тебе?

– Так или иначе, а прежде мне все равно нужно будет вернуться в поселок, - решительно сказала Гаусберта, чем несколько успокоила супруга. - Прошу вас об одном, хире Бофранк - коли что-то случится, пошлите гонца с письмом, ибо это может оказаться чрезвычайно важным. И будем молиться, чтобы третья жертва оказалась не столь скорой.

– Кому же молиться?! - сказал субкомиссар. - Господу? А поможет ли он тут, не отвратит ли лика своего?

– Ничего нельзя сказать наперед. Но посмотрим, хире Бофранк. И еще скажу вам: не опасайтесь кошек. Я знаю, что многие склонны считать кошку едва ли не первым прислужником нечисти, но на деле совсем не так. Вот, возьмите. - Гаусберта извлекла из висевшего на поясе узорного кошеля небольшой сверток и подала Бофранку. - Вам это нужнее, чем мне. Носите с собою; вы сами поймете, когда это использовать. А теперь извините нас, хире Бофранк - уже сегодня вечером я хочу выехать из города, потому нам необходимо уладить различные дела…

– Позвольте хотя бы проводить вас до выхода из парка.

– Извольте, тем более что я сказала еще не все. Что до сна, то хотя я и не сведуща в их толковании, здесь есть причины для тревоги. И будьте осторожны с упырем - если это тот, о ком сказано в Третьей Книге, он может оказаться весьма силен.

– Вы полагаете, убийства девушек - тоже дело его рук? Но зачем он убивает других, когда пророчество говорит лишь о розах?

– Вы же слышали о «дарах». Да и откуда нам знать, кто он и что он, как он питается, кому и какие приносит жертвы, какой омерзительной энергией насыщает свое тело? - пожала плечами Гаусберта и неожиданно воскликнула: - О, бедный старик! Милый Рос, помоги ему!

Старый священник лежал подле своей скамьи, тут же переплетом вверх валялась и раскрытая книга; вероятно, он неловко поднялся и упал.

– Что с ним, Рос? Ему плохо? - спросила Гаусберта, нагибаясь к старику вслед за мужем.

– Дело в том… - сказал Патс и повторил, поднимаясь с колен: - Дело в том, что он, кажется, мертв.

Кто осмелится обвинить в ошибках и несправедливости судей, которые огнем и мечом преследовали колдовскую заразу? Однако есть недостойные; изо всей мочи и не щадя своих сил противодействуют они искоренению этой скверны, утверждая, что в ходе борьбы с нею страдают невиновные. О, вы, противники Славы Господней! Разве закон Божий не предписывает: «Ведьмы не оставляй в живых!»?

И я кричу изо всех сил, возвещая заповедь Господню епископам, герцогам и королям: «Ведьму не оставляйте в живых! Искореняйте эту чуму огнем и мечом!»

отец Иеремия Дрексель

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

в которой Бофранк наконец-то встречается с упырем

Статут о ремесленниках, принятый уже довольно давно, требовал, чтобы каждый ремесленник в городе или в сельской местности обучался своему ремеслу в течение семи лет под наблюдением мастера, который за него отвечал. То же относилось и к лекарскому делу, хотя уважающий себя лекарь обыкновенно бывал сильно обижен на сравнение с ремесленником.

Сейчас над телом старого священника трудился молодой ученик лекаря, а мастер стоял поодаль и с сердитым видом наблюдал, как тот осматривает мертвеца. Случилось так, что оба отдыхали совсем рядом и незамедлительно откликнулись на призыв Гаусберты о помощи. К несчастью, старик был и в самом деле мертв, притом смерть его была жестокой - в самой груди его была пробита дыра, и сквозь нее Бофранк, имевший кое-какие познания в анатомии, без труда определил, что у бедняги попросту вырвали сердце.

Все так же светило солнце, попискивали в ветвях птицы, но Бофранку показалось, будто на все окружающее легла мрачная ледяная тень. Каждый раскидистый куст таил в себе черную опасность, мнилось, что за спиною кто-то стоит, чтобы броситься, улучив момент… Уж не прячется ли упырь вон там за беседкою, не оглядывает ли происходящее так же, как Бофранк?

Стало чуть спокойнее, когда появились гарды, числом три; неприятный аромат лука и чеснока, исходивший от них, сейчас радовал субкомиссара, словно лучшие фиалковые духи.

– Кто ж его так? - жалостливо крякнув, осведомился один из гардов.

В самом деле, кто? Бофранк, казалось, был совсем рядом вместе с четою Патсов, однако никто из них ничего не видел и не слышал… Субкомиссар тут же вспомнил еще одну фразу, сказанную Волтцем Вейтлем об упыре: «Он стремителен в движениях; пожалуй, редкий человек не то что опередит, но хотя бы сравнится с ним»… Кто же он, коль скоро ему понадобился всего лишь миг, чтобы сотворить такое с человеком и исчезнуть незамеченным?

Тело унесли, один из служителей парка уже посыпал пятна крови желтой кварцевой крошкою из кожаного ведра. Бофранк сказал старшему гарду, что сам напишет рапорт о происшествии, благо имеет на то все полномочия. Гаусберта и Рос Патс стояли встревоженные, и как только они трое остались в относительном одиночестве, девушка тихо спросила:

– Не кажется ли вам, что он за вами следит, хире Бофранк? И это - лишь предостережение… То ли он не хотел вас убивать, то ли побоялся, что втроем мы окажемся ему не по силам…

– Убить старика всего лишь ради предостережения?

– Помните, хире Бофранк, что для него человеческая жизнь не имеет никакой ценности! Что ж, мы уезжаем. Еще раз прошу вас - шлите гонцов с письмами, не сомневаюсь, что при нынешних полномочиях для вас это не составит труда.

– Постойте! - воскликнул субкомиссар, когда супруги откланялись и двинулись по дорожке к выходу. - Я не спросил главного!

– Чего же? - Гаусберта замедлила шаг, остановился и хире Патс, бережно поддерживая ее под руку. Только сейчас Бофранк заметил на поясе у Роса Патса помимо короткого кинжала с широким лезвием еще и обычный однозарядный пистолет.

– Я не понимаю: для чего же Баффельту требуется изловить упыря? Фог сказал, что грейсфрате - едва ли не предводитель люциатов, какова же его корысть?

– Неужели вы не поняли, хире Бофранк? Субкомиссар в смятении покачал головою.

– Сам Баффельт боится его, - молвила Гаусберта. - Я думаю, он тоже читал Третью Книгу.

Назавтра Бофранк первым делом поинтересовался, кем же был убиенный священник. Ему ответствовали, что то был фрате Калеф, весьма почтенный священнослужитель, скромный и богобоязненный; каждый погожий день он находил часок, чтобы отдохнуть на свежем воздухе, читая назидательные труды старинных авторов.

Прознав, что Бофранк находится в Фиолетовом Доме, грейскомиссар Фолькон прислал секретаря с приглашением посетить его кабинет. Бофранк не стал медлить и отправился тотчас же.

– Как продвигается разбирательство дела? - вопросил Фолькон, поднимаясь с кресла.

– Не лучшим образом, - честно ответил субкомиссар. - Вы знаете уже, что случилось со мною?

– Да, эта история со священником… Вы полагаете, упырь преследовал - вас?

– Отчего бы и нет?

– А с кем… с кем вы встречались в Саду Цехов?

– С людьми, которые помогли мне кое-что прояснить, - уклонился от прямого ответа Бофранк.

– Дело в том, что я получил записку от грейсфрате Баффельта, в которой тот просит максимально полным образом информировать его о всех событиях, так или иначе связанных с делом упыря из Бараньей Бочки.

– Как только у меня появятся важные новости, хире грейскомиссар, я тут же сообщу их вам, - сказал Бофранк. - Передайте грейсфрате, что я делаю все, что могу, и сверх того.

– Отлично, хире Бофранк, отлично. Нужна ли вам особая помощь?

– Пока мне достаточно содействия вашего сына и хире Лооса.

Субкомиссар с внутренним удовлетворением отметил, как Фолькона передернуло, когда он услыхал, что Бофранк именует Акселя «хире». Что ж, Бофранк самым серьезным образом планировал продвинуть Акселя в чинах, пока к этому имеются возможности.

Попрощавшись с грейскомиссаром, Бофранк велел курьеру отыскать хире Лооса (курьер не выказал реакции на обращение «хире») и прибыть ему на квартиру хире субкомиссара, имея при себе некоего Лееба, коего хире Лоос рекомендовал Бофранку в качестве прислуги. Мысль эта посетила Бофранка утром, когда он получил от хозяйки весьма дурно вычищенную обувь. Тому же курьеру он велел передать попутно юному хире Фолькону, что и ему следует явиться на квартиру субкомиссара по известному адресу.

Вернувшись, Бофранк вспомнил о вчерашнем подарке Гаусберты. Охваченный волнением после убийства священника, субкомиссар сунул небольшой сверток в карман камзола, да там и забыл.

Развернув тонкую черную ткань, Бофранк обнаружил внутри изящную, хотя и никчемную с первого взгляда вещицу. То оказалась вырезанная из неизвестного ему темного дерева фигурка кошки, сидевшей, как обычно сидят эти животные - охватив хвостом все четыре лапы и навострив уши.

Бофранк хотел было поставить фигурку на камин, но вспомнил, что Гаусберта велела носить ее с собою - мол, вы сами поймете, когда ее использовать. Что ж, ноша была невелика, и Бофранк вернул загадочный талисман в карман.

Как он и ожидал, первым явился Аксель в сопровождении одноглазого пройдохи, коего он тут же представил как «Лееба Ольца, человека уважаемого и многими талантами снабженного».

На вопрос Бофранка, где же «человек уважаемый и многими талантами снабженный» потерял око, последний отвечал, что утратил его в страшном сражении, когда, будучи вооружен лишь одной шпагою, отражал натиск десяти разбойников. Из услышанного Бофранк сделал вывод, что означенный Лееб Ольц - записной лгун, но тем не менее велел ему приступить к своим обязанностям и для начала велел ему почистить платье, накопившееся в уже неприличном количестве и состоянии; такоже наказал поменьше врать и не воровать. Исходил субкомиссар из того, что Аксель никогда не привел бы к бывшему хозяину никчемного человека, которому не доверял бы.

Юный Фолькон, прибывший чуть позже, воззрился на одноглазого слугу с удивлением, но, будучи человеком воспитанным препохвально, удержал в себе вопросы.

Расположившись, кому где было удобнее, собравшиеся только-только приготовились к разговору, как в коридоре, куда отправился новоиспеченный слуга, прихватив пару верхнего платья и щетку, раздался сдавленный крик.

Все бросились туда - первым Бофранк, за ним Фолькон, далее Аксель. В коридоре они обнаружили Ольца, который нес камзол субкомиссара, да, видать, выронил его и сейчас с ужасом пялился на нечто, лежавшее на полу. С бранью оттолкнув слугу, Бофранк наклонился и увидел, что на куске пергамента лежит окровавленный ком, в котором он без труда признал вырванное человеческое сердце.

Конечно же, хозяйка никого не видела и дверей никому не отпирала. Ольц клялся, что также никого не видел, а кабы увидел, то не упустил бы его. Притом слуга трясся так, что у него постукивали зубы, словно четки в руках у припадочного.

– Велите выбросить? - спросил Аксель, кивая на сердце.

– Как можно? Заверни со всей аккуратностью, узнай, где похоронили фрате Калефа, да прикопай в могилу. Что вы думаете, хире Фолькон? Зачем этот знак? - обратился Бофранк теперь уже к юноше, когда Аксель ушел, унося жуткий груз. Юный Фолькон, бледный, но с виду спокойный, сидел в кресле, вертя в пальцах эфес шпаги.

– Что сие был знак, это несомненно. Я думаю, злоумышленник показывает, что всегда может быть рядом с вами, коли того пожелает.

– И еще одно - если он ходит по улицам днем с тем же спокойствием, что и ночью, стало быть, ему не нужно особой маскировки и с виду он совершенно как человек - хотя это лишь подтверждает и без того ведомое мне раньше.

– Я согласен с вами, хире субкомиссар. Не поставить ли охрану у вас на квартире?

– К чему? Если бы он хотел убить меня, давно бы это сделал… Мне кажется, что он ищет встречи. Вот что, хире Фолькон: этой ночью я поеду в Баранью Бочку. Если прошлая наша поездка была скорее комедией, достойной ярмарочных подмостков, то теперь я поеду один, и не прекословьте мне. Если я увижу вас крадущимся за мною в отдалении, я велю арестовать вас и доложу вашему досточтимому отцу о полной вашей негодности к сыскной службе!

Юноша обиженно сжал губы, но кивнул.

– Надеюсь, вы не сделаете ничего необдуманного. Достанет нам одного безумца - меня.

– Но если вас убьют, хире субкомиссар, я буду терзаться до конца своих дней!

– А если при этом убьют и вас? К тому же я все более склоняюсь к мысли, что если меня и ждет смерть, то не этой ночью. Сделайте лучше вот что: пойдите к Четырем Башням и отыщите там Альгиуса, которого уже видели у меня. Возможно, он будет пьян, тогда постарайтесь привести его в чувство и расспросите со всем тщанием, знает ли он что-нибудь о трех розах, о нетопыре и долгоносике, о Третьей Книге Марцина Фруде и о словах: «А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя».

– Откуда это?

– О том вам лучше пока не знать… Езжайте сейчас же, ибо мнится мне, что сей Альгиус не так-то прост. Скажите, что от его ответов зависит моя жизнь, равно как жизнь многих других, совсем безвинных.

…Вот уже второй час, как на предместье опустилась мгла, а Хаиме Бофранк все бродил по узким грязным улочкам с факелом в руке. Закрытые ставни окон, запоры и засовы на дверях казались жалкими, ничтожными в сравнении с ужасом, что поселился здесь. Субкомиссару вспомнился поселок - точно так же его жители прятались, лишь только солнце клонилось к закату… Люди не выходили из домов, никто не ходил в лес за грибами, за хворостом, за дровами… Во тьме метались туда-сюда, словно тени грешников, только крысы, обитавшие здесь в великом множестве, да кошки, очевидно, питавшиеся этими крысами и пропитания для вышедшие на охоту.

Под ногами противно чавкнуло, сапоги на миг увязли в рыхлом и склизком, и Бофранк с отвращением подумал, что бы это могло быть.

Внезапно за его спиною раздался голос:

– Я отложил все дела, чтобы эта встреча состоялась. Я даже не стал никого убивать… пока.

Упырь - а это был, вне всякого сомнения, он - стоял в конце переулка, прислонясь к дощатому забору, от старости и небрежения совсем сгнившему и разъехавшемуся.

– Вот я и повидал вас, хире Бофранк, - сказал он. На упыре был плащ темной ткани, капюшон надвинут на самое лицо так, что его совсем не было видно, чему дополнительно способствовала тьма вокруг. Она рассеивалась лишь на малую толику пламенем факела, который субкомиссар сжимал в руке.

– Зачем я нужен тебе? - спросил Бофранк. Он старался говорить громко и уверенно, но сырой зловонный воздух словно бы душил голос, делал его тихим и сдавленным.

– И верно: зачем ты нужен мне? Ты, жалкий и слабый, ты, которым крутят как хотят все, кому это потребно!

Упырь засмеялся, и страшен был этот смех.

– По крайней мере, я остался человеком, чего не скажешь о тебе… Шарден Клааке!

– Вот как?! Ты узнал меня?! И ты думаешь, я поверю, будто ты сам постиг это? Нет, виновата дрянная девка, до которой я пока никак не могу добраться.

– Не будем говорить о ней сейчас, раз уж ты позвал сюда именно меня. Я ведь верно истолковал твои знаки, Шарден?

– Можешь звать меня и так, если тебе угодно, хотя имена для меня сейчас - ничто. Да, я звал тебя, Хаиме Бофранк, и вот зачем. Помнишь ли ты, как этот дряхлый мешок с кишками испытывал мои силы на острове?

– Насколько я помню, ему кое-что удалось, - сказал Бофранк, опуская факел так, чтобы свободной рукою можно было достаточно незаметно нащупать пистолет. Чтобы правильно вложить его в специальные пазы на искусно сделанной перчатке, без которой увечная кисть не могла держать оружия, требовалась изрядная сноровка, но на то и употреблял субкомиссар частые тренировки.

– Не скрою, он был сильнее, нежели я ожидал, но мои раны принесли совсем не то, чего он желал! Я страдал, я скрывался в пещерах, я лечил эти раны и постиг слишком многое, чтобы сожалеть о них. Я беседовал с теми, чье существование для всех вас невозможно, я видел такое, от одного взгляда на что ты потерял бы остатки рассудка!

– Может быть, это пригодится для твоей книги? - спросил Бофранк насколько мог спокойно. Тьма вокруг, казалось, все более сгущалась, становясь почти осязаемой. Факел шипел и потрескивал; субкомиссар вдруг с ужасом подумал, что случится, если факел погаснет.

– Никакая книга не объемлет того, что мне ведомо. Но хватит болтать! Ты нужен мне, не скрою, и даже прошу простить мне несдержанность, что проявил я в самом начале нашей беседы. Я знаю, что тебя прислал Баффельт, который ищет схватить и уничтожить меня. Через твое посредство я хочу предложить Баффельту мир. Такой мир, который устроит меня и его - временно, конечно же, временно, но для каждого из нас отпущенный срок будет значить разное. Пусть он живет, пусть набивает свой жирный живот, пусть командует своими жалкими миссерихордами, которые служат невесть кому в своих деяниях… Я выжду.

– Почему же ты сам не скажешь Баффельту, что хочешь?

– Я не могу пробраться туда, - признался упырь. - Их много, они сильны, а я не хочу до поры рисковать. Как видишь, я откровенен с тобой; я могу даже пообещать тебе не трогать тебя и твоих друзей - всех, кого сочтешь нужным. Скажи ему, объясни ему, испугай его. И скажи своей девке, объясни ей, испугай ее. Пока я не обращаю на нее внимания, но…

– Но ты продолжишь убивать?

– А кого здесь жалеть? Ты, сын декана, субкомиссар Секуративной Палаты, дворянин, печешься о жалких, отбросах, которые плодятся, как и живут, подобно свиньям?

– Я просмотрел отчеты - ты убил уже девятерых детей.

– Дети стали бы взрослыми, - пожал плечами упырь, - а для меня нет никакой разницы, на какой стадии они послужат мне.

– Третья Книга, так ведь? - спросил Бофранк. - «А дары будут голова, да рука, да сердце, да кишка, да что еще изнутри. И тлен будет, и сушь будет, и мрак ляжет».

– Ты знаешь? Ах да, это тоже сказала тебе она. Тогда тебе легче будет осознать, что я могу сделать и что я сделаю - с тобой или без тебя, с Баффельтом или без оного. Дело лишь в сроках, мой друг. В сроках. И для тебя они означают жизнь, а для меня - лишь досадное промедление, которое я, однако ж, могу стерпеть.

– Могу ли я знать, лжешь ли ты, правдив ли?

– Ты не веришь мне? Что ж, и тут ты прав. Пойми же: мне нет нужды в твоей смерти, в смерти Баффельта и даже в смерти этой девки, что полагает себя сведущей во всем. Я подожду еще десять, двадцать, тридцать лет.

– Но если ты так всесилен, что тебе в моей помощи? Баффельту ты мог бы написать и письмо, в аудиенции нет нужды.

– Да, это так. Но я не могу сложить все части головоломки, которая передо мною. Мне нужно средоточие, мне нужен покой, а мне непрерывно мешают. Скажи Баффельту, скажи своей девке. Испугай их.

– Доказательства. Мне нужны доказательства, - молвил Бофранк, и как раз в этот момент факел зашипел особенно сильно, пламя покачнулось и почти угасло, но вдруг встрепенулось и заиграло с прежней силой.

– Какие?

– Сними хотя бы капюшон.

– Всего лишь?

Упырь небрежно сбросил капюшон за спину, и Бофранк увидел лицо прежнего Клааке - заострившееся, бледное, но почти ничуть не изменившееся. Действительно, несчастный Волтц Вейтль выглядел куда ужасней. Но когда субкомиссар присмотрелся, он увидел и странные, словно бы квадратные, зрачки бывшего секретаря Броньолуса, и остроконечные зубы, и кончик носа, плотоядно подергивавшийся, словно бы у животного.

– Где же пылающие очи? - насмешливо вопросил упырь. - Не знаю уж, откуда повелись эти россказни, ибо не в моих правилах оставлять живыми тех, кто мог увидеть и уж тем паче описать меня.

– Очам твоим, хире Клааке, и вправду не хватает немного огня, - сказал Бофранк и, со всей возможной быстротой вскинув руку с зажатым в ней пистолетом, выстрелил прямо в глаз упыря.

Со страшным воплем отшатнулось гадкое существо, обрушивая за собою забор, и это все, что успел увидеть субкомиссар Бофранк, ибо факел в сей момент зашипел особенно громко, после чего угас.

И верно говорят: своя своих не познаша. Ибо где еще есть столько секретов, кроме как рядом с нами, что рукою подать?

А не ведают, сирые, оттого ищут в маете и сомнениях…

Эдмон из Де Фона. Письмо о житнице

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,

в которой мы оставляем пока Хаиме Бофранка и многое узнаем о мытарствах юного харе Фолькона и об Альгиусе, прозываемом такоже Собачьим Мастером

Задание, каковое дал юному Мальтусу Фолькону субкомиссар Бофранк, оказалось не из простых. Уже добравшись до Четырех Башен и отпустив возницу, юноша понял, что Бофранк отнюдь не сказал ему, где искать обиталище Альгиуса. Ничего не оставалось, как справиться у прохожего доброго человека, однако таковых отчего-то не попадалось. Несколько оборванцев, жующих табак, тут же принялись отпускать шуточки по поводу платья Фолькона, делая это, правда, в достаточном удалении, так как шпагу свою юноша держал на виду. Наконец доверие его вызвал некий приличного вида старичок, несущий корзину с овощами; к сожалению, на вопрос Фолькона он не только не ответил, но и излил на голову юноши грязнейшие проклятия и богохульства, из чего тот сделал вывод, что старец либо пьян, либо безумен, либо и то и другое вместе.

Ярко нарумяненные девицы с неприлично открытой грудью и в мятых платьях делали ему призывные жесты, какой-то плешивый гугнивец увязался следом с явным желанием обрезать кошелек. Дабы как-то укрыться от все множащихся неблагожелательных взоров, Фолькон юркнул в небольшую харчевню, не успевши даже прочесть ее вывеску, и только внутри понял, как жестоко ошибся.

– Не рано ли столь юному хире посещать непристойные заведения, где с ним может случиться - ах, даже подумать страшно, что может случиться с ним!

Это сказал исполинского телосложения мужчина, нацеживающий пиво из огромной бочки, - вероятно, хозяин харчевни. Еще с десяток не менее подозрительных лиц со смесью любопытства и неприязни взирали на юношу из темных углов, где они играли в карты, кости, камешки, а также пили вино вперемешку с пивом и дешевыми закусками.

– Прошу, не беспокойтесь обо мне, почтенный хире, - сказал Фолькон, осознавая, что самым неудачным образом запутался в плаще и вряд ли в случае нужды сможет быстро вынуть шпагу. Пистолет, что прицеплен к поясу, был также вне пределов досягаемости. Оставалось уповать на бойкий язык и скорое отступление. - Я всего лишь хотел спросить, не знает ли кто-либо из присутствующих хире Альгиуса, прозываемого также Собачьим Мастером и известного толкованием сновидений и иными мудрыми познаниями.

– Уж не должны ли вы ему денег? - спросил бродяга, кромсавший коротким кинжалом полусырой кусок мяса. - Ежели так, я, пожалуй, передам ему их вместе с вашим кошельком!

Остальные захохотали, а юноша пробормотал:

– Увольте, я не хотел бы вас утруждать, тем более хире Альгиус надобен мне совершенно по иному делу - делу чрезвычайной важности.

– Стало быть, хире из Секуративной Палаты? Иначе зачем бы ему добрый Альгиус?

– Верно! Верно! - закричали другие. - Он похож на соглядатая! Давайте посмотрим, чего он стоит, да и утопим его в отхожем месте!

Спиною юноша прижался к двери так, что полосы железа, коим она была окована, впились ему в кожу через платье. Неверною рукою он нашарил-таки пистолет и, уставив его перед собою, воскликнул:

– В того, кто сделает хоть один шаг, я буду стрелять!

– Коли мы бросимся все вместе, ему придется худо, - рассудил давешний бродяга, оставляя свое мясо. Его собутыльник с покрытым страшными язвами лицом возразил:

– Хорошо говорить, кабы знать, что попадет он не в меня.

В пяди от левого уха юноши в дверные доски вонзился нож. Фолькон едва удержался, чтобы не спустить курок.

– Постойте, - сказал, появляясь из-за пивной бочки, еще один пьяница. Длинные волосы не позволяли разглядеть его лица; в руке он имел глиняную кружку, из которой прихлебывал. - Негоже волочь гостя в отхожее место, коли у него, конечно же, нету соответственной нужды. Я - Альгиус, а вот вас, хире, я не имею чести знать и отродясь не видел.

– Но как же? Вы не могли меня не видеть, ибо встречал я вас у хире Бофранка! - смутился юноша, все так же сжимая выставленный перед собою пистолет. - И наш общий знакомый хире Бофранк велел мне отыскать вас, что я, как мне кажется, и сделал…

– Вы отрываете меня от веселой компании, и горе вам, если ваше дело покажется мне неинтересным, - сказал Альгиус и поставил кружку на стол, где ее тотчас подхватила чья-то грязная волосатая рука.

– Если возможно, поговорим снаружи.

Покинув харчевню, которая, к слову, называлась «Пропитый меч», они остановились подле разваленной коновязи, и Фолькон сказал:

– Хире Бофранк велел спросить, знаете ли вы что-нибудь о трех розах, о нетопыре и долгоносике, о Третьей Книге Марцина Фруде и о словах: «А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя».

– Вот так вопрос! - воскликнул Альгиус. - О нетопыре я знаю, к примеру, что добрая дюжина их живет на чердаке моего дома и ночами вылетает оттуда, дабы поохотиться и постращать честной народ…

– Почему-то мне кажется, что хире Бофранк имел в виду не это знание.

– А где он сейчас? Что с ним?

– Отправился в Баранью Бочку. Он стал просто одержим поисками злокозненного упыря, и я ничего не мог поделать, чтобы не допустить его туда, - сознался юноша.

– Хире Бофранк знает, что делает. Я же сказал ему давеча: пусть сам рассудит, что ему несет истолкованный мною сон и как с ним поступать. Отчего-то я не сомневаюсь, что мы еще увидим хире Бофранка, так что не печальтесь, о юноша, имени которого я доселе не ведаю.

– Меня зовут Мальтус Фолькон, и, предвидя обычные дальнейшие вопросы, добавлю, что я и в самом деле сын грейскомиссара Фолькона.

– А кто есть сей? - с удивлением спросил Альгиус. - Господин этот мне незнаком… Ну да господь его хранит, коли он имеет счастье быть вашим отцом. Меня же, как вам известно, звать Альгиус, Альгиус Дивор, а прозвание Собачий Мастер я недолюбливаю по причинам, каковые вам знать не столь уж обязательно.

– Я учту это, - пообещал юноша. - Но что доложить мне хире субкомиссару по возвращении?

– Да ничего не докладывайте, потому как возвращаться вам еще не скоро. Идемте ко мне; там, за вином и мудрыми книгами, мы поищем ответы на принесенные вами вопросы.

Скромное жилище Альгиуса поразило юношу, пестовавшего в себе аскетизм, но проживавшего тем не менее в невольной роскоши. Если комната Бофранка была небогатой в убранстве, но все же обставлена с известным вкусом и аккуратностью, то здесь царили бедность и неряшество: повсюду валялись раскрытые книги, какие-то рукописные свитки весьма древнего вида, детали платья, порой довольно интимные, как то: грязные подвязки и панталоны. Зловоние же крепкого табаку и вовсе заставило юношу закашляться, так что Альгиус поторопился распахнуть окно.

– Садитесь вот сюда, - пригласил он, сбрасывая с табурета кучу рухляди и подвигая его к Фолькону; сам же принялся рыться в стопках книг, довольно небрежно отбрасывая в сторону ненужные и ворча себе под нос:

– Ох уж этот хире Бофранк… Имел спокойное занятие, доход - пусть невеликий, но постоянный, мало ему того, что двух перстов как не бывало…

Наконец он нашел искомое и водрузил на стол несколько томов, пахнувших тленом.

– Не удивлюсь, если таковых книг нету во всей столице, а то и в окрестностях ее, - с гордостью сказал Альгиус. - Вот, кстати: если вам есть нужда возвыситься, можете после меня идти в миссерихордию и назвать им хотя бы один этот трактат - «Листвие». Меня тут же обдерут либо изжарят, вам же будет почет и слава.

– Я не имею подобных намерений! - возмутился юноша.

– То-то и хорошо, что не имеете… - пробормотал Альгиус, листая книгу. - Пустил бы я вас в противном случае?.. Нет, коли меня до сей поры не утащили демоны, что вертятся вокруг в избыточном множестве, то и грейсфрате с его клевретами это не удастся.

– Неужто вы видели демона?! - спросил пораженный Фолькон, забыв о только что нанесенном оскорблении.

– Да и вы их видите; как же не видеть, если они кругом? Помню, знакомый мой, аббат Майентальской обители в Виртембоо, поведал как-то о досаждениях, сделанных как ему самому, так и другим. Демоны, без малейшего уважения к его сану и возрасту, ругали его поганою волосатою мышью; пучили ему живот и бурлили в брюхе; причиняли ему тошноту и головокружение; устраивали, чтобы руки у него затекали так, что он не мог перекреститься; усыпляли его на клиросе и потом храпели, чтобы другие монахи соблазнялись, думая, будто это он храпит.

– Говорили они его голосом, - продолжал Альгиус, листая книгу, - вызывали в горле перхоту и кашель, во рту - слюну и потребность плевать, залезали к нему в постель, закладывали ему рот и нос так, что не вздохнуть, ни выдохнуть, заставляли его мочиться, кусали его в образе блох. Если он, чтобы преодолеть плотское искушение сна, оставлял руки поверх одеяла, демоны сталкивали их под одеяло. Иногда за столом они отнимали у него аппетит, и тогда помогало одно средство - проглотить немного соли, которой демоны, как известно, боятся. Сипота, зубная боль, мокрота в горле, обмолвки в церковном чтении, бред и метания больных, тоскливые мысли и тысячи мелких движений души и тела - все это проявление дьявольского могущества. Вот монах: слушает чтение, а сам треплет в пальцах соломинку, - это дьявольские сети. Все, что мы говорим дурного, - от демонов. Так что бедный аббат признался, что он уже не знает, когда же и что он говорит сам. Ибо демонов в воздухе - что пылинок в солнечном луче; более того, самый воздух есть род дьявольского раствора, в котором утоплен человек. Злые демоны окружают нас со всех сторон, как будто кто в море нырнул и окружен повсюду водой. Ни в какое время и ни в каком месте человек не свободен от них.

Юноша огляделся, однако ни единого демона не узрел, хотя комната и была утоплена в табачном духе и пыли.

– Где же сейчас сей аббат?

– Небось подумали, что его таки умыкнули демоны? Нет-нет, он пребывает в Одервальде и, говорят, весьма далек от излечения. Тем не менее, исходя из познаний и опыта своего, успел он написать книгу под названием «Удивительные способности демонов», выдержавшую уже не одно издание и благословленную епископом. Ах, вот и нашел я, что искал. Как там сказано было? Третья Книга Марцина Фруде? Давно, давно ознакомился я с нею, да и позабыл за ненадобностью… Однако не хотите ли вы вина?

– Нет, благодарю вас, - отвечал юноша на неожиданный всплеск гостеприимства.

– А я так немного промочу глотку, - сказал Альгиус, оставил книгу и добыл где-то среди утвари узкогорлый кувшин. Напившись прямо из рыльца, он примостил его поодаль и продолжил:

– Познания мои, как вы уже могли судить, разрозненны. В голове моей словно бы университетская библиотека, которую налетевший вихрь смешал с библиотекою монастырскою, окропив все сверху вином. Некие страницы напрочь изорваны, иные запятнаны так, что и прочесть нельзя, какие-то совсем затерялись, но если есть великая нужда, можно и порыться - вдруг что-то полезное отыщется… Вот уже сколько узнали вы обо мне, любезный мой Фолькон!

Прибавлю, что мне также тяжки

Девицы уличной замашки,

Курв старых крашеные ряшки

И фат, в свои влюбленный ляжки;

Претит мне - о святой Авон! -

У тучных женщин узость лон,

Под ноль стригущий слуг барон;

И бденье, если клонит в сон, -

Вот худший для меня урон.

Молодой человек улыбнулся и сказал:

– Некоей фривольностью преисполнены прочитанные вами стихи, и вы ошибочно полагаете, что я не знаю таковых. Ан нет! Чем же я хуже вас? Мне тоже многое не по нраву!

И Фолькон изрек в ответ:

– Претит мне средь зимы деревней

Плестись, коль нет приюта мне в ней

И лечь в постель с вонючкой древней,

Чтоб в нос всю ночь несло харчевней;

Претит - и даже мысль мерзка! -

Ждать ночью мойщицу горшка;

И, видя в лапах мужика

Красотку, к ней исподтишка

Взывать и тщетно ждать кивка.

К собственному недовольству, при последних строках юноша покраснел, как с ним частенько водилось, но Альгиус не обратил на то внимания, захохотал и сказал:

– Да вы парень не промах, если только позволите говорить о вас подобным образом, хире Фолькон! Но что же, эта странная секта, каковую основал Марцин Фруде, до сей поры существует?

– Я понимаю, что так, - кивнул Фолькон, несколько сбитый с толку обыкновением Альгиуса то и дело переводить разговор с одного предмета на совершенно иной, порою весьма далекий от первого.

– Как это грейсфрате не добрался до нее… хотя нагородил этот Фруде столько, что и сам дьявол не разберет, пускай он и мудрец первостатейный, равно как и его присные, обладающие глубочайшими знаниями обо всем. Ни один богослов не может истолковать писание лучше них, ни один адвокат лучше них не знает законов и установлений, ни один лекарь или философ лучше них не разбирается в строении человеческого тела или в силе камней и металлов, птиц и рыб, деревьев и трав, земли и небес. Вот тем временем и толкование. «А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя». Что ж, так и есть. Почтенный Гофрид, коего, кстати сказать, подвесили за детородный орган, а после того вливали ему в задний проход кипящее олово, покамест он не помер, писал вот как: «Сие пророчество ведомо немногим, но суть его как бы на поверхности и ничего благого не предвещает. Правда, нет оснований утверждать, что Марцин Фруде, прозванный такоже Люциусом, на самом деле создал некое учение, внимания достойное, а не просто очередную усладу для сонмища еретиков, как уже делали до него и Стапириус, и Шепп, именуемый еще Оборванцем…» Пусть у меня отвалится нос, ежели я знаю, кто они такие, эти двое, - поразился Альгиус. - «Я уделяю этому пророчеству столь много внимания лишь потому, - пишет далее Гофрид, - что некоторые иные тексты, что принадлежат перу Марцина Фруде, не лишены разумения и достоверности и демонстрируют недюжинные знания, их автором полученные и сохраненные».

– И это все?!

– А разве я не нашел ответа на ваш вопрос? Тут нет ничего про нетопыря и долгоносика, ну так и видеть их не хочу. Чтобы далее искать, надобно желание, а у меня оно отсутствует, хире Фолькон. Поступим вот как: благо дел у меня особенных не намечено, посижу я сегодня ночью над книгами и ежели отыщу что потребное к случаю, то и хорошо. Недурно бы, конечно, вознаградить меня за усердие - так и передайте хире Бофранку, тем паче за ним числится долг за толкование. Мне как раз приспела пора платить за жилье.

Юноша принялся искать свой кошелек в желании уплатить Альгиусу, не перелагая это бремя на плечи Бофранка, но обнаружил - к унынию - лишь кожаные завязочки, которыми тот крепился к поясу. Кто и когда успел украсть кошелек, Фолькон только диву давался.

– Что, нету? - спросил Альгиус. - Нет причин тому удивляться, хире. Земли наши таковы, что человеку простому тут и шагу не сделать. Не горюйте: в утешение могу сказать вам, что укравший ваши деньги уж точно не снесет их в церковь на потребу толстым фрате, а истратит как положено - на выпивку и еду, а то и платье прикупит, дабы сокрыть наготу свою… Чем не благой поступок?

Альгиус отпил еще немного вина и задумался. Помолчав, он сказал доброжелательно:

– Не вышло бы беды, ибо смеркается… Вам нужен провожатый, а мне недосуг.

Выглянув в окно, Альгиус громко свистнул. Видимо, внизу кто-то появился, ибо Альгиус велел ему подняться. Это оказался не кто иной, как давешний бродяга, что пожирал мясо в «Пропитом мече». Никакой злобы он не выказывал и на просьбу Альгиуса сопроводить почтенного хире до мест приличных и безопасных тут же согласился.

– Не беспокойтесь, хире Фолькон, поскольку вы мой гость и добрый приятель, никто вас не обидит, - сказал Альгиус юноше. - Сей чудный муж, чьего имени знать вам не стоит, оградит вас от любой напасти, да и кошелька у вас все равно уже нету.

Так и случилось: бродяга следовал рядом, бормоча что-то себе под нос и зорко осматриваясь по сторонам, и спустя совсем немного времени юноша уже вышел к длинной стене арсенала, у которой горел первый фонарь. Что-то буркнув на прощанье, бродяга скрылся в наступившей темноте, а Фолькон поспешил вперед, к свету и покою, обнаружив в довершение всего, что чудным образом лишился еще и пистолета.

Они нахально заявляли везде, что одержали верх, и в этом смысле писали в разные места письма.

фра Бенедетто. Vulnera Diligentis

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,

в которой мы узнаем о дальнейшей судьбе Хаиме Бофранка и о том, что произошло спустя некоторое время после его встречи с упырем

Ранним утром тело Хаиме Бофранка обнаружила старая стряпуха, собравшаяся на рынок. Субкомиссар лежал, опрокинувшись навзничь и разбросав руки; пистолет откатился в сторону, тут же чернел и погасший факел. Платье Бофранка было сплошь перепачкано грязью, а сам он был без малейших признаков сознания, разве что слабо, почти совсем незаметно дышал.

Счастье Бофранка, что он был обнаружен старухою. Найди его кто иной из местных жителей, не сыскали бы потом ни богатого оружия, ни платья, ни самого Бофранка. Однако ж старуха токмо порылась в кошельке, взявши несколько не самых крупных монет в надежде, что хире не обнаружит утраты, а пистолет умыкнуть устрашилась. Зато она поплескала в лицо Бофранка водою из ближней лужи, о содержимом которой здесь с трепетом умолчим, отчего субкомиссар открыл глаза и спросил:

– Кто ты, женщина?

– Меня звать Евдоксия, достославный хире герцог, - подобострастно прошамкала старуха, тряся омерзительной седою главою.

– Помоги мне сесть, - велел Бофранк. Приподнявшись при посредстве довольно слабых старухиных сил, он первым делом подобрал пистолет и огляделся. О ночном происшествии напоминал разве что забор, весь перекошенный и частью разрушенный. За ним открывался неглубокий овраг, куда, судя по запаху, сбрасывали разную дохлятину, применения которой в виде еды уже не ожидалось. Оперевшись на старуху сызнова, Бофранк встал на ноги и подошел к пролому.

Ожидания его не были обмануты - тела Шардена Клааке там не было, хотя в большом количестве имелись трупы собак и кошек в разной стадии тления. Прикрыв лицо рукой от смрада, субкомиссар отшатнулся и обнаружил, что к нему приближается патруль гардов.

– Пошла прочь, дрянная ведьма! - тут же погнал один старуху, но Бофранк велел ей задержаться и дал золотой. Она споро заковыляла вон, радуясь неожиданному прибытку.

– Что случилось, хире субкомиссар? - спросил второй гард, когда Бофранк показал свой значок. - Вас, не ровен час, ограбили?!

– Иное… - сказал Бофранк. - Кажется, я ранил злополучного упыря - ранил, если не убил, хоть я и не вижу тела…

Неведомыми путями весть об умерщвлении упыря докатилась до Фиолетового Дома раньше, нежели туда явился сам Бофранк. Несмотря на ранний утренний час, на крыльце и лестницах встречалось необычайно много чиновников, взиравших на субкомиссара кто с завистью, кто с уважением, а кто и с усмешкою. Грейскомиссар Фолькон ожидал его возле своей приемной, выказывая тем самым особенное почтение и явное расположение. Тут же обретался его секретарь Фриск, кинувшийся поздравлять субкомиссара едва ли не раньше самого Фолькона.

– Полноте, полноте, - сказал Бофранк, когда они остались одни в кабинете хозяина Фиолетового Дома. - Может статься, я не убил его.

– Что же произошло? Расскажите скорее! - потребовал грейскомиссар, наливая из графина цветного стекла ароматное вино. Бофранк, однако, не смог сделать и глотка, ибо чувствовал себя прескверно. Все члены его болели, как если бы он упал с горы, точно так же болели внутренности, горло сводило спазмами. Собравшись с силами, субкомиссар довольно поверхностно описал ночные события, изменив некоторые важные детали. Так, он не стал скрывать, что пресловутый упырь на самом деле - бывший секретарь грейсфрате Броньолуса Шарден Клааке, но добавил, что сей достойный, в общем-то, человек пропал во время поездки на Ледяной Палец, о чем имеется его, Бофранка, отчет, да видно не погиб, а повредился рассудком, отчего превратился в кровожадного выродка. Конечно же, умолчал субкомиссар и о просьбе Клааке передать его слова Баффельту, равно как и о самих словах. Дело представало так, словно Бофранк сам нашел упыря и, заговорив его пустыми словами, поразил пулей.

– Когда он откинул капюшон, - сказал Бофранк напоследок, - я понял, что вот-вот погаснет факел и только один господь знает, что случится тогда со мною в кромешной тьме. Я к тому времени уже извлек пистолет и был готов стрелять; это я и сделал и совершенно уверен, что поразил Клааке прямо в левый глаз. Я отчетливо видел, как пулею разворотило добрую половину лица, как хлынула кровь, но тут я и сам поскользнулся, неловко упал и, видно, ударился головою, отчего и утратил сознание.

Сказать по правде, Бофранк вовсе не поскальзывался. Вместе с кровью и тканями из образовавшейся на лице упыря раны исторглось странное ярко-зеленое свечение, которое сплошным потоком выплеснулось на субкомиссара, обволокло и поглотило его в себя. То были одни из самых страшных минут в жизни Бофранка - он чувствовал, что задыхается, что со всех сторон сжигает его сухой омерзительный жар, словно исходящий от сгоревшего на угольях тухлого мяса. Вот тогда-то он и потерял сознание, уверовав, что настал его последний миг.

– Тело не было найдено? - спросил Фолькон, отвлекая субкомиссара от мрачных воспоминаний.

– Оттого и не убежден я окончательно, что упырь мертв… С другой стороны, в тех местах обитают несметные стаи диких собак, которые, как говорят, и живого путника могут растерзать за несколько мгновений, что уж думать о мертвом теле. Одно явится доказательством: ежели за несколько ближайших дней не будет найдено ни одной новой жертвы.

– И все же я склонен верить вам. Разве может жить человек, коему попали в глаз из пистолета с расстояния всего в несколько шагов?

Бофранк, в отличие от грейскомиссара, знал, что Шарден Клааке уже не был человеком, и оттого сомневался, что рана могла оказаться для него смертельной. Но он не стал говорить этого вслух и для вида согласился с Фольконом.

– Что вы станете делать теперь? Вам нужен отдых, посему направляйтесь тотчас к себе, а я распоряжусь тем временем, чтобы вам доставили премию.

– Которую? - удивился Бофранк.

– Разве я не сказал вам? Герцогом назначена была премия тому, кто умертвит упыря, и я не вижу, отчего не вручить ее вам. Это вполне приличная сумма в золоте.

– Давайте подождем прежде, чтобы убедиться, что упырь и в самом деле мертв, - сказал Бофранк. Грейскомиссар по некотором раздумьи согласился с ним, взявши на себя также обязанность написать несколько строк о происшествии для «Хроник».

Будучи доставлен домой, Бофранк велел Ольцу нести горячую воду и лохань, вымылся с помощью одноглазого слуги, после чего велел не пускать к нему никого, хоть бы даже приехал сам король, и, не найдя сил для еды, уснул.

Лекарь, которого привел юный Фолькон, осмотрел Бофранка и сказал, что тот находится в крайней степени изнеможения, словно бы после чудесного выздоровления от тяжелейшей болезни.

– Это самый опасный период, - сказал также лекарь, - ибо человек вроде бы уже отринул хворь, но настолько слаб телом и духом, что любая иная, равно как и вернувшаяся прежняя, болезнь может поразить его с новой силою, и тогда спасения уже нет. Странно, что таковое случилось из-за того, что хире всего лишь неудачно стукнулся головою.

Собрав свои инструменты, лекарь удалился в недоумении, а Бофранк, к несказанному своему удивлению, узнал, что проспал более четырех дней. Послушный Ольц неуклонно соблюдал указание хозяина, чем проявил как преданность, так и глупость, покамест Проктор Жеаль не дал ему тумака и не вошел в комнату, где и обнаружил разметавшегося на постели Бофранка. По словам Жеаля, Бофранк был так плох, что напоминал скорее мертвеца, бормотал непонятное и хватал воздух руками, словно видел что-то в нем, хотя глаза его при том были закрыты. Фолькону, слушавшему рассказ Жеаля, тут же припомнились демоны, которые якобы «окружают нас со всех сторон, как будто кто в море нырнул и окружен повсюду водой».

Теперь Бофранк выглядел несколько лучше, но сидеть мог, лишь подпертый подушками, а из еды смог проглотить лишь чашку бульона. Ольц примостился в уголку на полу, охватив руками колени и слушая, как Жеаль рассказывает субкомиссару, что происходило в те четыре дня, что выпали из жизни Бофранка.

– С тех пор как слухи о гибели упыря разошлись по всей Бараньей Бочке и далее по городу, ни один человек не был убит - по крайней мере, ни одного тела, изуродованного обыкновенным для упыря образом, не было найдено; обычные же жертвы поножовщины или ограблений не в счет.

Далее Жеаль поведал, что в церквах прошли молебны во славу уничтожения зла. Главный из них, в храме Святого Камбра, был прерван самым необычайным способом, и Жеаль, которому обычно не свойственно посещать молебны и проповеди, был тому неожиданным свидетелем.

В храм явился епископ Фалькус, который в свое время посмел утверждать - и этим весьма возмутил многих коллег, в числе коих был и покойный ныне Тимманс, тщившийся убить Бофранка и лишивший его пальцев, - что ведьмы, особенно когда подвергаются чрезмерно суровым пыткам, оговаривают себя, не в силах терпеть боль; что многие обвинения в чародействе и сношениях с дьяволом - лишь соседская месть или желание прибрать к рукам имущество осужденных и казненных. Оный Фалькус был смещен с поста после известных событий, ибо его утверждения шли вразрез с деяниями и устремлениями миссерихордии; говорили, что он удалился в монастырь, утверждали даже, что бывший епископ бежал за море и там впал в ересь окончательно. Тем более велико было всеобщее удивление, когда он, сжимая худыми руками старца простой ореховый посох, явился перед паствою.

Отстранив священника, каковой от изумления и неожиданности весь как будто окаменел, епископ вскричал:

– С печалью вижу вас здесь! Но для веры все возможно, она все побеждает. Она презирает жизнь земную, ибо надеется на небесную. Ныне приближаются времена, о которых было предсказано; настал час опасностей, и мы скоро увидим, кто воистину с господом. Нечестивые думали, что они могут воспрепятствовать моей сегодняшней проповеди, но пусть знают они, что нет во мне страха и от долга пастыря я не отступлю. Я готов жизнью пожертвовать ради нее. О, господи, избавь меня от этих противников моих, называющих меня соблазнителем, освободи душу мою, ибо за тело свое я не боюсь. Бога призываю в свидетели, ангелов и святых, что все, мною предсказанное, исходит от господа и что имел я эти откровения через божественное внушение, во время бдений, когда я молился за народ, теперь восставший на меня.

Ныне наступают дни смут, грядет великая битва, последуют отлучения, убийства и мучения. Настали времена испытаний. О, если бы господь устроил так, чтобы я первым подвергся им!

Опомнившиеся священнослужители без особенных церемоний стащили Фалькуса с кафедры, но в толпе уже обсуждали шепотом пророчество старика о «смутных днях». Что сталось с низложенным епископом после, никто не ведал.

– А что Альгиус?! - вспомнил вдруг Бофранк. - Хире Фолькон, нашли ли вы его?

– Нашел, нашел, хире Бофранк. Правда, он запросил за свою работу деньги, но уже при мне сноровисто обнаружил в старинных трудах упоминание о Третьей Книге.

– Что есть Третья Книга? - поинтересовался Жеаль.

– Об этом как-нибудь после, - довольно неучтиво отмахнулся от друга Бофранк. - Так где же он?

– Третьего дня я отвез ему деньги, и Альгиус обещал быть в ближайшие дни. Он сказал, что чрезвычайно заинтересовался, ибо открыл для себя много такого, о чем и не ведал ранее. Что меня особенно поразило - против обыкновения, он был абсолютно трезв.

– Решительно не понимаю, о чем вы говорите, - сказал Жеаль в возмущении. - Ладно бы я при сем отсутствовал; но гоже ли двум образованным людям обсуждать в присутствии третьего вещи, о которых не имеет он ни малейшего разумения?!

– Я чересчур утомлен, друг мой, чтобы рассказать тебе всю предысторию, а Мальтус знает немногим более твоего, стало быть, и он не рассказчик, - удрученно сказал Бофранк. - Не прими это за обиду. Как только я почувствую себя лучше, я расскажу тебе обо всем, хотя знание это отнюдь не радует. Помнишь, ты отозвался на рассказ о путешествии к Ледяному Пальцу такими словами: «История твоя темная, и многое в ней напоминает дурманный бред - вот что я сказал бы, не знай я тебя, друг мой Хаиме»? Все вернулось, Жеаль. Как знать, не коснется ли произошедшее ранее всех нас в самом скором будущем…

– Оставим это, - сказал, смягчившись, Жеаль. - Скажи лучше, убил ли ты упыря?

– Хочется верить, что убил, но вера моя некрепка… Он успел ответить мне - и немочь моя тому следствие. Чувства свои в сей страшный момент не желал бы я испытать никому.

Бофранк содрогнулся, словно зеленое пламя вновь охватило его. Юный Фолькон посмотрел на него с жалостью и сочувствием, а Жеаль промолвил:

– Так и не вспоминай о том, бога ради. Смотри, сегодня светит солнце, небо совсем чистое, и, говорят, по всем приметам так будет дней с десять. Лучшую весть приготовил я быть последней - твой отец справлялся о твоем здоровье и просил для поправления оного прибыть в поместье. Я пообещал сделать сие, как только лекарь даст соизволение.

– И он не сердит на меня?!

– Внешне этого не выказывал… но если вспомнить ваши ссоры и разногласия, а также размолвку последних лет?.. Вы, поди, несколько лет уже не разговаривали друг с другом, не поклонились бы, случись вам встретиться на улице, а тут он сам зовет тебя.

– Что ж, поедем, - сказал Бофранк. - Мне в самом деле нужен отдых, и отчего не насладиться им в местах, любимых и знакомых с самого детства.

Мальтус Фолькон готов был поклясться, что в этот миг он увидел блеснувшие на ресницах Бофранка слезы.

«Когда я выхожу в сад, я пугаюсь, поскольку все время вижу зайца, который, как подсказывает мне мое сознание, является ведьмой или каким-то ведьминским духом - так пристально он смотрит на меня. Иногда я вижу мерзкую ласку, перебегающую через мой двор, а иногда в амбаре мне попадается большой облезлый кот, который мне также подозрителен».

Джордж Гиффорд. Dialogue

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ,

в которой Хаиме Бофранк приезжает в поместье отца, но вместо отдыха его ожидают там неприятные неожиданности

Для доставки Бофранка, непрестанно ощущавшего во всех членах небывалую слабость и подверженного частым головокружениям, в поместье отца Проктор Жеаль испросил у грейскомиссара его личную карету - в салоне ее укреплены были мягчайшие кресла, подвешенные на ремнях, а рессоры были столь хорошо отрегулированы, что все неровности дороги скрадывались, словно бы их и не было.

Ольц был оставлен следить за квартирою; с Бофранком выехал сам Жеаль, который пообещал погостить день-другой, после чего отправиться и заняться подготовкой к свадьбе. Он полагал, что выздоровление Бофранка придется как раз на этот значительный день.

– Что же избранница твоя? - спросил субкомиссар, когда карета двинулась по набережной к Западным воротам. - Все та же или, может быть, ты что-то сокрыл от меня, как свойственно всем ветреным натурам?

– Грешно говорить так, - заметил с легкой укоризною Жеаль. - Ибо я:

Не знаю краше той поры,

Не знаю месяца и дня,

Что так бы радовал меня,

Как суток нынешних дары.

Порок успел мне надоесть

И бессердечием обидеть,

Но я предвижу ту обитель,

Где радость я найду и честь,

Где сердце преданное есть.

– Уволь от излияний своих чувств, - смеясь, сказал Бофранк. - Припаси их для красавицы Эвфемии!

Жеаль улыбнулся в ответ, но в душе его таилась тревога. Хаиме Бофранк был смертельно бледен; кожа его и без того никогда не отличалась румянцем, но сия бледность была сродни таковой у покойника. И хотя лекарь сказал, что состояние страдальца чрезвычайно улучшилось противу прежнего, Бофранк все равно не мог обходиться без сторонней помощи. Порою он терял сознание, а по ночам видел не обычный свой сон - нет, тот испарился без остатка! - а нечто непостижимое и жуткое, отчего мог спать лишь при зажженных светильниках и когда в комнате находился еще кто-то (обыкновенно это был Ольц, спавший на тюфяке, брошенном на пол подле кровати больного).

Со времени достопамятной встречи субкомиссара с упырем прошла не одна дюжина дней, однако новых жертв не последовало. Бофранк успокоился, уверовав, что Клааке либо повержен, либо бежал прочь и затаился так далеко, что можно не тревожиться о том. Но страхи множились против воли, особенно обеспокоен он был новыми процессами над еретиками, которые вспыхнули с необычной силой. Какая в том нужда Баффельту? Разве не крепко стоит на фундаменте здание церкви его?

– Ах, смотри! - воскликнул Жеаль и указал в окно кареты. На зеленой лужайке, словно сошедшей с летнего пейзажа кисти Йоса Девентера, паслись белоснежные овцы, которых стерегла лохматая собака; тут же мальчик-пастушок искусно играл на дудочке, и звуки эти радовали сердце.

– Сия идиллическая картина может порождать исключительно благостные мысли, - согласился Бофранк.

– Надобно мне чаще бывать за городом, - сокрушался тем временем Жеаль. - Жаль, что у моего отца нет поместья.

– Зато у него есть ювелирный цех.

– Что проку? Он мог бы купить и два, и три поместья, да не желает, а мне взваливать на себя эдакую обузу не с руки.

– Погоди, хиреан Эвфемия уж обязательно стребует с тебя таковое!

Так, обсуждая дела и наблюдая за природою, друзья прибыли в поместье отца Бофранка, именуемое Каллбранд. Представляло оно собой дом о четырех этажах, обнесенный высокой стеной наподобие крепостной; когда-то здесь стояли и сторожевые башни, но еще дед Бофранка велел их разрушить вследствие уродства, оставив лишь одну, за домом и деревьями не видную. Когда-то стена и башни и на самом деле требовались для обороны, но в последний раз использовались по этому назначению лет пятьдесят назад, во время крестьянского бунта, когда толпа - без малейшего, впрочем, успеха - осадила Каллбранд.

Ворота оказались гостеприимно открыты, и карету встретил старый слуга Освальд. То был вечный товарищ по детским играм Бофранка; конечно же, с той поры он одряхлел и передвигался с клюкою, однако ж оставался одним из наиболее доверенных людей отца среди челяди.

Когда друзья покинули карету, на лестнице их встретил привратник и сказал, что хире Бофранк ждет их в гостиной, ибо по старости лет занемог.

Отец сильно переменился с тех пор, как Бофранк видел его в последний раз. Он сидел в кресле на большом балконе, укрытый пледом, в теплой шапочке и халате. Волосы его стали совсем седыми и даже слегка желтоватыми, словно куриное перо, в уголках полузакрытых глаз скопился гной, изо рта вырывалось тяжелое хриплое дыхание.

Жеаль остался в гостиной, а Бофранк вышел к отцу.

– Здравствуй, Хаиме, - еле слышно произнес отец.

– Здравствуйте, отец.

– Слыхал, слыхал я о преславных деяниях твоих. Садись, вот кресло.

Бофранк послушно сел. С балкона открывался чудесный вид на распластавшийся по окрестным холмам лес, чья пастельная зелень освещена была ярким солнцем. Запах трав и цветов наполнял воздух, но отцу окрестная благодать не доставляла никакой радости.

– Не чаял я, что будет у меня повод гордиться тобою, - продолжил отец тем временем. - Много глупостей ты наделал, и я уж не надеялся на исправление твое, ан ошибся. И к лучшему! Прилежный и богобоязненный брат твой Тристан разделил со мною радость.

– Он здесь, отец?

– Да, он здесь, приехал два дня тому. Ты еще встретишься с ним, он гуляет где-то по лесным тропинкам, как в детстве… Слыхал я, что тебя возвысили в чине?

– Да, отец, теперь я субкомиссар.

– Жаль, не доживу я до дня, когда возглавишь ты Секуративную Палату… А ведь когда ты только лишь вступал на стезю сию, сомневался я, что карьеру ты выбрал верную.

– Пока подобных планов я не лелею, - отвечал Бофранк. - Не исключено, что я вернусь к преподаванию; это занятие с некоторых пор мне ближе и приятнее.

– Теперь я уже не смею давать тебе советы, ибо вижу, что ты достаточно зрел, дабы самому избирать жизненный путь. Кто приехал с тобою?

– Проктор Жеаль, отец, ты знаешь его.

– В таком случае отобедайте с дороги. К печали моей, я не могу присоединиться, ибо немощен… Стол вот-вот накроют в комнате с гобеленами, и скажи слугам, чтобы подали лучшее вино. Я же останусь здесь в надежде, что ты не забудешь меня навестить после трапезы.

Однако после обеда, оказавшегося сытным и разнообразным, Бофранк обнаружил отца крепко спящим. Он лишь поправил сползший плед и тихо удалился.

Тристан к обеду не явился, но Бофранк знал, где сыскать его. Жеаль вызвался быть провожатым, но субкомиссар отказал ему, ибо самочувствие его и в самом деле улучшилось - не лесной ли воздух был тому причиной?

Шагах в ста от дома, в лесу, на краю оврага, лежал камень - место их детских игр. Говорили, что камень этот - не просто камень, а часть древнего строения, стоявшего тут в незапамятные времена. И в самом деле, на нем имелись полустершиеся резные знаки, которые могли быть, однако, игрою сил природы.

Тристан и в самом деле сидел там. Завидев брата, он весьма обрадовался и воскликнул:

– Иди же скорее сюда, дай мне обнять тебя!

Братья обнялись. Субкомиссар оглядел Тристана с улыбкою - в простом одеянии аббата, изрядно растолстевший, тот показался Бофранку презабавным. Ничего в нем не оставалось от хрупкого отрока с длинными волосами и ангельским взором, каковым Бофранк помнил его. Хотя, пожалуй, взгляд как раз остался тот же.

– Отец говорил мне об немалых успехах твоих! - сказал Тристан в восхищении. - Правда ли, что видел ты и грейсфрате Броньолуса, который, чаю, смотрит на нас ныне с небес в умилении, и ныне здравствующего, дай господь ему еще сотню лет и все свои блага, грейсфрате Баффельта?!

– И видел, и не раз беседовал с ними.

– Дивно, дивно! О сем, как и о поражении тобою гнусного исчадия ада, поведаю я в первой же своей проповеди по возвращении. Чаю, весьма поучительным это будет.

– Не смущай меня, но скажи, отчего не пришел ты к трапезе?

– Блуждая по тропинкам и наблюдая за прелестями природными, я заблудился, а когда вышел в знакомые места, час обеда уж прошел. Отчего-то я подумал, что ты придешь искать меня, - и вот я тут.

Беседуя, они вернулись к дому. Жеаль встречал их на самом краю леса и испытал явное облегчение, когда увидел Бофранка невредимым.

– Это мой друг Проктор Жеаль, - указал Бофранк. - А это, как нетрудно догадаться, брат мой Тристан Бофранк, коего называть ты можешь фрате Тристан.

Оба чинно раскланялись и сказали: «Премного о вас наслышан!» - едва ли не в унисон, чем вызвали смех Бофранка.

Ужинали на открытой террасе, причем присутствовал и отец, которому, по его словам, стало чуть легче, пусть бы даже он отведал совсем чуть-чуть кушаний и вовсе не притронулся к вину. Говорили в основном о делах столичных, как то: последние королевские указы (касательно ювелирного дела и золотопромышленников), дипломатические новости (Жеаль уверял всех, что непременно случится война, ибо южный заморский сосед с некоторых пор вел себя просто возмутительно), а также о последних веяниях моды, которые всем были не по нраву, и даже Бофранк, некогда слывший модником и щеголем, был ныне согласен с собеседником.

Мало-помалу разговор переместился на поединок Бофранка с упырем. Субкомиссару пришлось поведать о нем во всех подробностях, и Тристан воскликнул в конце:

– Вот достойное деяние! Но верно ли это было не изблеванное миром нечисти чудище, а утративший рассудок человек?

– Именно что человек, - отвечал Бофранк. - Более того, человек, коего я знал достаточно близко, деля с ним в путешествии кров и кусок хлеба…

– Жаль, что он не был пойман живым, - буркнул отец. - Недурно было бы приволочь его на площадь да ободрать там или четвертовать для устрашения и одновременно успокоения толпы. И я отнюдь не верю, что не приложил тут своего копыта дьявол, - подобные вещи никак не обходятся без его присутствия!

Истинно: сколько уже истребили посланников и слуг его, а ряды множатся…

– Отец! - сказал Бофранк, отложив вилку. - Не ты ли мне, пребывающему во младенчестве, говорил однажды, что, может статься, ангелов вовсе не существует, как не существует дьявола и много чего еще, о чем принято думать, что оно рядом с нами? Что не каждый, кто говорит, что он - ангел, ангел и есть и не каждый, о ком говорят, что в нем дьявол, имеет в себе дьявола?

Отец прикрыл глаза, как если бы ему ослепил их яркий свет.

– Что говорит брат твой, Тристан? Уж не сошел ли он с ума?! Что говорит он в моем доме?

– Не богохульствуй! - вскричал Тристан, вскакивая и роняя на пол посуду. - Ты, мнится мне, устал и повредился рассудком после встречи с исчадием ада, так поди и отдохни, а не изрекай невиданную чушь, оскорбительную для ушей приличного человека!

Отец тотчас велел слугам нести его в спальню и уложить в постель. Тристан последовал за ними, одарив брата довольно злобным взглядом. Проктор Жеаль взирал на безобразное происшествие с жалостью, не в силах вмешаться.

Когда друзья остались одни, он упрекнул Бофранка:

– К чему ты затеял этот разговор? Брат твой священник, отец - старый человек… Коли он и сказал так много лет тому, к чему припоминать слова сии здесь и сейчас?

– Мне всегда казалось, что отец мой скрывает многие помыслы свои - во благо себя и семьи, во имя трудов своих, - отвечал Бофранк. - Слыхал я, что никогда не одобрял он полностью деяний миссерихордии, пускай и молчаливо. Слова мои сегодняшние были, вероятно, излишними, но теперь уж поздно о том судить.

– Будь аккуратен, друг мой Хаиме. Завтра утром я уеду, ты останешься здесь один, и негоже ссориться со своими близкими.

Наутро Жеаль отбыл в город. Бофранк, рассчитывая на примирение, хотел было навестить отца, но тот его не принял - стоявший у двери спальни слуга сказал, что старый хире совсем расхворался и к нему даже вызвали лекаря. Не появился за завтраком и Тристан. Поковырявши кушанья, субкомиссар взял одну из резных отцовских палок, дабы было на что опереться в пути, и отправился на прогулку, рассуждая по дороге, что нужно бы последовать вслед за Жеалем, ибо отдых, кажется, не складывается.

Бофранка не радовало ни солнечное утро, ни свежий воздух, насыщенный ароматом трав, ни бабочки, плясавшие средь цветов. В детстве слуги рассказывали маленькому Хаиме о том, что в лесу обитает свой народец, который людям показывается неохотно и всегда рад им сделать какую-нибудь мелкую пакость. Сколько раз таился Бофранк под кустами и в дуплах старых деревьев, чтобы увидеть хотя бы одного лесного жителя. Узрел он, однако, зайца и енота, крысу и ящерку, самых разнообразных птиц, но только не лесных человечков. Вот бы сейчас, подумал субкомиссар, один из них выскочил на тропинку передо мною!

Странно поворачивается судьба: в детстве Бофранк верил подобным чудесам, затем смеялся над ними и вот, поди ж ты, снова близок к тому, чтобы верить! Ибо где упырь, там и лесной народ…

Но вместо лесного жителя на тропинку перед Бофранком выпрыгнула гадкая жаба величиною с пивной жбан. Субкомиссар остановился и был, признаться, изрядно испуган, когда за его спиною кто-то сказал:

– Ужель вы, хире Бофранк, убоялись жабы?! Негоже, совсем негоже!

Засим послышался довольно глумливый смех, но Бофранк, обернувшись, никого поблизости не увидал. Впрочем, кусты и деревья вдоль тропы росли столь густо, что спрятаться там не составляло большого труда. На всякий случай Бофранк перехватил свою палку так, словно это была шпага.

– Вот чего не стоит делать вам, хире Бофранк, так это соревноваться со мною в битве на палках! - сказал невидимый насмешник. - Кабы вы знали о происхождении моего прозвания, верно, и сами не стали бы браться за подобное оружие, притом толка самого неблагородного! Ну да пора мне выйти на божий свет.

Из кустов совсем рядом с субкомиссаром вышел человек, коего он менее всего мог ожидать здесь, - толкователь сновидений Альгиус по прозванию Собачий Мастер.

– Спешу уверить, что о моем присутствии в поместье вашего почтенного батюшки не знает ни одна живая душа, кроме разве вас и вон той жабы, - сказал он. Альгиус был словно охотник: в короткой кожаной куртке и штанах, высоких сапогах, шляпе с четырьмя разноцветными перьями, с кинжалом на поясе. - Перебраться через стену, сие поместье окружающую, мне не составило никакого труда; найти же вас - и подавно, ибо я видел, как вы вышли из дому и направились на прогулку. Прошу простить, если напугал вас.

– Нисколько, - отвечал Бофранк, хотя, признаться, на самом деле был изрядно обеспокоен. - Что вас привело сюда? Какая срочность?

– Не вы ли доверили мне некое задание, хире Бофранк? Пусть с некоторым запозданием, но я прилежно его исполнил. Хире Фолькон поведал мне о вашем нахождении, и вот я здесь.

И, говорят в конце концов,

Что мертвые хоронят своих мертвецов.

А. Грифиус

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,

в которой Альгиус по прозванию Собачий Мастер рассказывает Бофранку о том, что удалось ему узнать и что, по его мнению, необходимо предпринять, дабы отвести неминуемую беду, а Хаиме Бофранк отправляется к Баффельту

Лучшим местом для уединенной беседы Бофранк счел заброшенную беседку, вкруг которой густо росли ивы. Сделанная из мрамора, что возили из каменоломен близ Гонде, она местами покрылась трещинами, одна из двенадцати тонких колонн чуть покосилась, но все равно Бофранк любил это место.

Усевшись на прохладные скамьи, оба некоторое время молчали, наслаждаясь тишиною, в которой слышен был лишь шорох крыльев насекомых, в изобилии летавших вокруг.

– Я с величайшей серьезностью отнесся к вашему поручению, хире Бофранк, - произнес Альгиус. - Именно после того, как юный Фолькон явился ко мне и я в его присутствии обнаружил весьма любопытное упоминание о Третьей Книге Люциуса. Признаюсь, до того момента - да и несколько позже - я полагал это дело обычным, каковые я выполняю частенько. Монета оттуда, монета отсюда - для состоятельного человека не растрата, а мне прибавление. Но, погрузившись и углубившись в чтение и изучение трактатов, так или иначе связанных с вашей просьбой, я понял, что вторгаюсь в область, ранее мною не изведанную, и преисполнился ужаса.

Субкомиссар с недоверием взглянул на собеседника, и тот закивал в подтверждение:

– Да-да, хире Бофранк, так оно и было. Я веселый малый, и мне лучше выпить вина, нежели сесть на кол во славу божию. Но мы, кстати, всё ближе к тому печальному времени, когда нами заинтересуется досточтимый хире Баффельт с братией. Вы, верно, знаете, что по новым законам «любое лицо или лица, практикующие и упражняющиеся в колдовстве, заклинаниях, заговорах и чародействе, их сообщники и помощники в колдовстве, заклинаниях и чародействе да будут осуждены и наказаны смертью как уголовные преступники с лишением привилегий и права убежища в храме»?

– Вы полагаете, это имеет отношение к нам?

– Скоро будет иметь, ежели мы не оставим наших попыток совать нос туда, куда носа совать никому не следует. Чем, как не заговорами и заклинаниями, придется нам заняться? Итак, слушайте, я изучил порядка двадцати книг, за каждую из которых меня упрятали бы в застенок с последующим преданием суду. Не будучи большим специалистом в писаниях Марцина Фруде, я могу сказать лишь то, что он отпустил наружу большое зло, и зло это, сокрытое десятками, сотнями веков, вот-вот вырвется наружу. Когда я осознал это, я тотчас напился до бесчувствия, как не напивался очень давно, - а опыт мой в сих делах вам, несомненно, известен. Два дня я пил, то приходя в себя, то забываясь в неведомых глубинах, но потом понял, что этим не избегу кошмарного конца. Лихорадочно бросился я искать пути спасения и, признаться, нашел их. Пути эти мрачны и исполнены страха, но иных попросту нет, хире Бофранк. Так готовы ли вы ступить на них?

Бофранк внимательно оглядел толкователя. Взор того был устремлен не то на субкомиссара, не то на свисавшие с потолка беседки побеги плюща, не то был углублен в себя. Только теперь Бофранк понял, что пережил несчастный пьяница в эти несколько дней, когда в своей грязной, запущенной комнатке корпел над книгами давно умерщвленных мудрецов…

– Сколько должен я вам за труды? - спросил субкомиссар только затем, чтобы рассеять зловещее молчание.

– Пустяки. Всего лишь жизнь. Мою жизнь.

Предусмотрительный Альгиус не отпускал кареты, на которой приехал из столицы. Экипаж скрывался за рощей, дабы его нельзя было увидеть из дома. Бофранк был обрадован этим и поспешил сообщить брату, что собирается уехать, ибо в городе у него появились неотложные дела.

Тристан встретил эту весть холодно.

– Коли так, поезжай. Отцу стало хуже - и все твоей милостью!

– Прости, Тристан. Я сожалею о сказанном, но надеюсь, все обойдется к лучшему.

Последним, кого Бофранк видел в Каллбранде, был старый слуга Освальд. Дряхлый и согбенный, махал он вослед отъезжающему экипажу, пока тот не скрылся из виду.

– Вы с чересчур легкою душою покинули родовое свое гнездо, - заметил Альгиус, качаясь в карете, каковую, как выяснил субкомиссар, нанял юный Фолькон. Сам юноша не приехал, ибо держал экзамены на владение шпагой и пистолетом, которые чиновникам из архива в обязанность не вменялись, и Фолькон настоял на них самохотением.

– Тому были причины. Скажите лучше, что вам удалось прознать?

– Как уже рассказал вам, я изучил несколько толкований текста Третьей Книги. Подозреваю, что вы сведущи в культе Люциуса куда больше меня, посему не стану утомлять вас предысторией. Сила, которая полагает собой средину между богом и дьяволом, - ее искал он всю свою жизнь, и, поди ж ты, нашел. Над каждым добром и злом есть судья - и судья этот, не исключено, зол. Но есть и силы, что противоборствуют ему, правда вызвать их и управлять ими чрезвычайно тяжело.

– Но вы умеете это?

– Я?! - поразился Альгиус. - Нет, хире Бофранк, я лишь жалкий подмастерье. Похоже, основная тяжесть ляжет на вас.

– Но я несведущ ни в заговорах, ни в общении с духами и демонами… - растерялся субкомиссар. - Я не принадлежу и к сторонникам истинной церкви, я подвержен сомнениям, если на то пошло… я почти что еретик…

– Что вам до истинной церкви? Забудьте о ней, хире. Пускай бог и дьявол разбираются сами, до той поры, пока верховный судия не сметет и нас, и их. Они нам не сторонники и не противники. Видали вы, как дерется чернь на потеху богатым горожанам? Два увальня мутузят друг друга, валяются в грязи, мешая ее с кровью и выбитыми зубами, воротят друг другу носы на сторону и выдавливают глаза, а богатый горожанин кричит: «Еще, еще дай ему хорошенько, укуси его, придуши его, придави его!» Так вот, увальней этих уподобим богу и дьяволу. Горожанин же аллегорически - та сила, что вот-вот вырвется в наш мир и станет не только созерцать, но и принимать участие в делах мирских…

– Но кто мы в вашем страшном примере? Мы, сущие на земле?

– Черви, что кишат под ногами драчунов в грязи, - сказал Альгиус. - Черви, коих не замечают ни борющиеся, ни созерцающие.

– Но что могу сделать я один?! - в тревоге воскликнул Бофранк. Он почувствовал себя необыкновенно немощным и жалким, предсказание, сделанное Альгиусом и референдарием Альтфразе, встало перед ним во всем своем леденящем величии. А он-то, сирый, чаял, что оно связано было с упырем! Он надеялся, что поборол зло, но настоящее зло еще не выказало себя!

– Отчего же один… - сказал Альгиус. - Одному вам не справиться. Более того, не справиться и нам вдвоем… Дело в том, что единственный посланник этой силы - назовем ее попросту Силою - это, как я разумею, Шарден Клааке. Вы, конечно, не убили его, ибо убить его не так просто, тем паче простым людским оружием, пусть это даже ваш чудесный многострельный пистолет. Посланник, сказал я? Нет, он не посланник, он скорее тот, кто как уховертка сверлит дыру в иной мир, где и правит безраздельно Сила. Сейчас он поунялся, зализывает рану, и я даже догадываюсь, где можно его отыскать. Меж всеми мирами…

– …А разве миров несколько?

– Множественность миров описана не раз и не два, еще Теобальт из Урри полагал, что над нами не твердь небесная, а светила и пустоты размеров, помрачающих разум… Точно так же мыслят мудрые книжники, не жалуемые церковью нашей и давно уже либо бежавшие в иные края, либо пустившие шкуры свои на переплеты для священных книг: признают они существование миров, соприкасающихся друг с другом невидимою гранью. Кто или что населяет их, что может статься, прорвись перепонка между этими мирами, - нам не ведомо. Посему и страх велик… А что до упыря, то прячется он скорее всего в междумирье, откуда и приходил, дабы убивать, а после снова укрывался там. Говорили, что являлся он ночами ненастными и ветреными - мнится мне, сие происходило из-за открытия дыры меж нашим миром и междумирьем, создающего колебание воздуха и нарушение покоя стихий. Выход один - убить упыря, покамест он не ждет нас, покамест он поранен и не способен вновь являться в наши пенаты. Посему ищите союзников, хире Бофранк, и союзников могущественных.

Поисками союзников Бофранк занялся в тот же день, едва прибыл в столицу. Уже в который раз нездоровье телесное отступило перед силой духа субкомиссара: он чувствовал себя много бодрей, нежели до поездки к отцу. Был в этой поездке тайный знак, который не вдруг открылся Бофранку: знак поворота. Пришло время нового дела!

Получив от Альгиуса должные наставления и оставив его у себя на квартире в обществе графина с вином, легких закусок и Ольца, субкомиссар на той же карете отправился в высокий дом, выстроенный совсем недалеко от жилища покойного Броньолуса на берегу озера Моуд. По прибытии он велел тщедушному секретарю доложить о нем, и Баффельт тотчас распорядился пропустить Бофранка.

Грейсфрате выглядел весьма мрачным, толстые щеки его свисали складками, ярко-голубые глаза укрылись в слоях жира, лишь пальцы нервно терзали четки из шестигранных лалов. Поодаль стояли двое то ли монахов, то ли прислужников в строгих одеждах, суровые и молчаливые. Вполне вероятно, то были охранники при особе грейсфрате, готовые умертвить любого, кто взялся бы угрожать Баффельту.

– Они не помешают беседе, - бросил Баффельт, заметив, что субкомиссар не решается начать. - Что вы имеете сообщить мне?

– То, что не сказал грейскомиссару Фолькону и никому иному. Я говорил… с ним.

– С… упырем?

– Если угодно, называйте его так, хотя мы оба знали оного как Шардена Клааке, секретаря покойного грейсфрате Броньолуса.

– Значит, худшие мои подозрения оправдываются. О чем же он говорил с вами?

Бофранк вкратце поведал о встрече с Клааке и о том, чем она завершилась, умолчав лишь о Гаусберте. Не стал субкомиссар рассказывать и о миссии, кою исполнял Клааке в походе к Ледяному Пальцу и кою возложил на него не кто иной, как грейсфрате Баффельт.

Грейсфрате, как человек несомненного ума, сказал о том первым:

– Не стану скрывать, хире Бофранк, что многое из содеянного мною было неверным, и набольшая глупость из всего - доверие Шардену Клааке. Я знал его по рекомендации Броньолуса и лично, и он казался мне человеком сведущим в весьма многих областях, пусть и не слишком истовым в религии. Когда же выяснилось, что он имеет высокую степень посвящения, я, признаться, возрадовался, ибо обрел еще одного единомышленника. Но обрел, как видите, лишь врага - опасного и коварного…

– Могу ли я задать вам еще несколько вопросов, грейсфрате?

– Разумеется, хире Бофранк. Кому, как не вам, я сегодня могу открыться.

– Кто все же убил грейсфрате Броньолуса и зачем?

– Подите прочь! - громко крикнул Баффельт своим прислужникам. Те тотчас скрылись за портьерами, где, очевидно, имелась потайная дверь, после чего грейсфрате тихо спросил:

– Нужно ли говорить об этом?

– Полагаю, я знаю и без того слишком многое; отчего не усугубить это знание?

– Вы по-своему правы… И вы полагаете, это я велел убить его?

– Хире Фог незадолго до своей смерти сказал же уклончиво: мол, убили его люциаты, желая новых распрей, среди которых они творили бы свои дела с большею легкостию и пользою для себя. Броньолус же колебался в своих решениях; не исключено, что он примкнул бы в конце концов к вам, а власть миссерихордии в единении с силою Люциуса оказалась бы страшной силой! Но вы в поспешности решили, что Броньолус отвратился от люциатов окончательно, оттого он и принял смерть.

Баффельт сжал четки так, что Бофранку показалось, лалы вот-вот рассыплются мелкими искрами осколков.

– Я обещал быть честным с вами, и я скажу все. Да, я вынашивал план отстранения Броньолуса от дел, рассматривая и упомянутый вами скорбный вариант. Но я не имел четких доказательств того, что Броньолус намеревается отвратиться от нас или, что еще хуже, бороться с нами силою миссерихордии. Я ждал. Кто-то - я не ведаю, кто именно, а своих пустых подозрений выносить на ваш суд покамест не стану - решился действовать раньше меня. Повторю еще раз: моей страшной ошибкой было направление с вами Шардена Клааке…

– Что ж, оставим это. Еще об одном я хотел бы спросить вас, грейсфрате. Столь ли все ужасно, сколь он говорил мне? Пророчество Третьей Книги Марцинуса Фруде ввергнет мир в хаос?

– Беда в том, что мы сможем узнать это, лишь когда оно сбудется, - сказал Баффельт, сейчас он ничем не напоминал жизнерадостного и властного здоровяка, перед субкомиссаром сидел жалкий отяжелевший старик. - Я говорю вам многое, ибо не вижу причин молчать - в столице нет никого, кто мог бы схватиться с Клааке. Уровень его посвящения чересчур высок даже для меня. Дело в том, что Посвященные высших ступеней давно оставили наш мир - нет, не в том смысле, в каком привыкли мы понимать эти слова, просто они ушли от дел, и где их искать, каким образом - мне лично не ведомо. Усилия тех, кто сегодня окружает меня, недостаточны, и хватит их ненадолго. Кто учил Клааке, как и зачем? Ответы на эти вопросы дорого стоят, но я ничего не пожалел бы…

– А сам Люциус - где он?

– Если бы мы могли знать. Никто не видел его вот уже много лет… Не будем исключать, что оно и к лучшему - за такой огромный срок Люциус, или Марцин, как бы его ни называли, мог давно расстаться с человеческой сущностью своей. Враг он ли друг, лучше нам того не узнать никогда. И потом, не Люциус ли натаскивал Клааке? Ежели так, то восплачем…

– Что же, в самом деле остается лишь восплакать?

– Вот как отвечу вам: идите своими дорогами, а мы станем идти своими. Не воспрепятствую вам ни в чем; ранили же вы упыря Клааке, стало быть, его возможности еще далеко не те, как он их вам представил. Искать его и убить - вот что нужно! Любая моя помощь, которую потребуете, будет тотчас оказана. Но все это должно оставаться тайною, хотя сомневаюсь, что король поверит, даже если ему донесут.

– Один вопрос: что знаете вы о… междумирье, грейсфрате? Есть подозрение, что там и скрывается сейчас означенный упырь. Проникни мы туда - и, глядишь, все обернется к лучшему.

– Междумирье?! Кто наплел вам о нем?! Уж не ярмарочный ли шут Альгиус Дивор?

– Вы обещали мне содействие, грейсфрате, и вот моя первая просьба - не троньте даже пальцем оного Альгиуса! - жестко сказал Бофранк. Баффельт уставился на четки, ничего не говоря в ответ. В тишине Бофранк услышал еле уловимый шорох портьеры - видимо, кто-то все же оставался в комнате, и этот невидимка был особо доверенным лицом Баффельта.

– Этот нечестивый шут мне не противник, - вымолвил наконец грейсфрате. - Но на знания его я бы не полагался… тем не менее идите своими дорогами, как я уже сказал, а мы пойдем своими. Междумирье - это опасное заблуждение, проистекающее от дьявола, и я не верю в него. Докажете иное - преклонюсь перед вами, хире Бофранк, до тех же пор - увы! Но вы не сказали, в какой помощи нуждаетесь.

– Мне нужна вещь, к которой вы, без сомнения, имеете доступ. Называется она Деревянный Колокол и хранится, насколько мне известно, в монастыре на острове Брос-де-Эльде.

Баффельт издал короткий звук, как человек, ошеломленный чем-то слишком внезапно.

– Вам ведомо и в самом деле многое, - сказал он, покачав головой. - Что ж, я отпишу настоятелю и попрошу кардинала заверить бумагу, после чего отправлю корабль на остров. Но помните: предмет, что будет вверен вам, ценность имеет мало с чем сопоставимую.

– Я понимаю это, грейсфрате, - сказал Бофранк. - Именно поэтому я и хочу отправиться в плавание на остров сам.

…Правда, тут

Я не слыхал рыданий,

Видно, не ждут

Их назад из скитаний.

Раймбаут де Вакейрас

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ,

в которой суша, как и в книге о двух квадратах, сменяется морем, но на сей раз путешествие происходит весьма быстро, после чего мы узнаем, как путники высаживаются на Брос-де-Эльде и что из этого выходит

Грейсфрате Баффельт нанял в плавание к Брос-де-Эльде большой корабль наподобие тех, что плавают далеко на восток за шелковыми тканями, пряностями, сластями и красками. Назывался он «Вепрь» и на борту имел даже несколько пушек. В сравнении с «Медведем» Гвисгарда Морской Собаки, на котором Бофранк в свое время добирался до Скаве-Снаа и даже отражал нападение морских разбойников, «Вепрь» казался горою, парусное оснащение нес на новый манер, позволявший, как говорят, развивать огромную скорость даже против ветра, а капитан и владелец его, хире Кротт Зауберн, разодет был словно иноземный посланник при дворе пресветлого короля.

С Бофранком выказали желание отправиться Альгиус, юный Фолькон и неожиданно - Оггле Свонк.

Альгиус заявил, что в жизни своей не плавал по воде ни на чем, кроме разве что бревна, и оттого не упустит такой шанс; да и как не поглядеть на Брос-де-Эльде и тамошний знаменитый монастырь, вырубленный прямо в скалах.

Юный Фолькон, как раз успешно сдавший экзамены по стрельбе и фехтованию, втайне надеялся, что на корабль нападут разбойники, и он успешно защитит хире Бофранка, ибо тот еще не совсем оправился от потрясения после встречи с упырем.

Оггле Свонк попал в маленький отряд субкомиссара прихотью случая - когда троица путешественников направляла стопы к сходням, сей пронырливый плут как раз обделывал некие делишки в порту и, оказавшись под рукой, тут же напросился в попутчики.

– Отчего бы мне не пригодиться вам в трудной дороге? - вопрошал он Бофранка, высматривая с борта «Вепря» некоего благородного хире, у которого он только что ловко срезал кошель. Хире и впрямь объявился, сопровождаемый двумя гардами, но застал лишь корму отходящего корабля.

Деревянный Колокол, как объяснил Бофранку Альгиус, «отверзал звуком своим многое, что иначе отверзнутся не могло». По писанию выходило, что последним его обладателем был Святой Стурл, иначе Бритый Пророк, который отверз Колоколом стены темницы, куда был заточен. Монастырь Святого Стурла как раз и находился на острове Брос-де-Эльде.

О монастыре Бофранк знал лишь то, что монахи тамошние живут в нарочитых лишениях, удобств не приимут, к чему остров несказанно располагает - монастырь вырублен в выступающей из моря скале, продуваемой всеми мыслимыми ветрами. Кто и когда строил его, осталось загадкой; известно лишь, что Святой Стурл - основатель обители - нашел коридоры и кельи уже готовыми. Населены были лишь верхние уровни, к нижним же спускались редко и принуждением дела, ибо заблудиться в переплетенных меж собою ходах не составляло большого труда.

– Я знал некоего пирожника, на которого за прегрешения наложили епитимью, и он полгода прожил на Брос-де-Эльде. И хотя он не переносил тех лишений, что претерпевают монахи, но лишь обитал уединенно в специальном домике для подобных ему, да молился, да трудился в огороде, по возвращении он представился мне исхудавшим едва ли не втрое, - поведал Альгиус, наблюдая, как споро матросы ставят парус. - Отчего это столь мало у нас орденов славных и веселых? Знавал я некогда монахов из монастыря Святого Баульфа, и все они были парни толстые да пригожие, все не дураки выпить и поесть, а то и поволочиться за юбкою…

– Насколько я знаю, монастырь Святого Баульфа закрыт, как и многие иные, - сказал Бофранк.

– И монахи те уж исхудали и помышляют разве о хлебной корочке и колбасной оболочке… - согласился Альгиус. - Ах, мой любезный хире Бофранк, плачет по нам костер. Беседы, что мы ведем, уж больно нехороши. Один мой друг, вечный школяр, вот так однажды в харчевне рассуждал о нерадивых священнослужителях да о том, что господь не все верно расположил в мире, и что же? Бог весть кто донес на него, но только забрали его прямо от стола, не успел даже допить вина и доесть жареной рыбы. Потом ему обрезали кожу с ног и поставили несчастного в кипящее масло… Кстати, я слыхал, что вы замещали коронного судью в одном поселке, где Броньолус сжег несколько человек?

– Собственно, с этого события все и началось. Но я хотел бы возразить, ибо не являлся чиновником, замещавшим коронного судью. Броньолус понуждал меня к этому, и я вынужден был бежать.

– Слава господу, а то я удивился, ибо не ожидал от вас такого.

– Вам бы уйти с палубы, почтенные хире, - сказал проходивший мимо старший матрос. - Ветер крепчает, не ровен час, поднимутся волны. Подите лучше вниз, в каюту, а я велю коку принести вам вина и закусок.

Альгиус воодушевился этим предложением, и субкомиссар, в нежелании оставаться в одиночестве на палубе, двинулся за ним. Для пассажиров выделили большую каюту, где на одном из рундуков уже лежал юный Фолькон: его мутило. Оггле Свонк, по обыкновению своему, где-то пропадал - то ли обыгрывал матросов в камешки, то ли отирался подле кока.

Смелый же юноша оказался не в силах противиться качанию корабля, кое создавали волны, и изблевал из себя уж порядочно в подставленное специально на такой случай кожаное ведро.

– Как тяжко морское плавание, - простонал он, пытаясь при том улыбнуться, дабы выказать некоторую бодрость. - Я читал многие отчеты путешественников, но почти никто из них не упоминал об этой стороне передвижения по морю…

– Смотрите на нас, хире Фолькон, и завидуйте! - наставительно сказал Альгиус, потирая руки при виде матроса, что вносил кувшин и блюдо с закусками. - Зрелые мужи, мы и в морской качке, и в винопитии, и на ратном поле все едино впереди!

Всю жизнь я только то и знал,

Что дрался, бился, фехтовал;

Везде, куда ни брошу взгляд,

Луг смят, двор выжжен, срублен сад,

Вместо лесов - лесоповалы…

– О чем, о чем, а вот о своих ратных подвигах вы доселе не повествовали, - заметил Бофранк. Морской воздух несказанно поправил его состояние духа, от головокружения не осталось и следа, да и слабость куда-то отступила. Посему субкомиссар осушил полкружки вина и без особенного изящества принялся заедать его куском кровяной колбасы, макая его в плошку с луковым соусом.

– Оставьте и мне немного соусу! - попросил жалобно Альгиус. - Когда еще придется плотно покушать! Монахи на Брос-де-Эльде, говорят, встречают гостей мякинным хлебом да похлебкою из рыбьих костей и плавников, а коли кинут туда малую картошинку, то и вовсе праздник! Вина же там не держат, равно как и пива, и пресной воды там нет.

– Что же пьют они? - спросил со своего ложа Фолькон. - Или, как мыши, не пьют совсем ничего?

– В специальные резервуары собирают они дождевую воду, и счастье, что дожди в тех местах не редкость… Когда же дождей долгое время не проистекает, тогда монахи черпают воду прямо из моря и, извлекая из нее соль, оставшееся потребляют.

– Откуда у вас столь обширные познания? - изумился Бофранк.

– Вся мудрость от книг. Одну из них, наименованием «Мореплавание, а такоже описание островов и городов, что к югу от нас полагаются», удачно обнаружил я в лавке скаредного книгопродавца Мукселя. Поскольку денег у меня не было, я сделал вид, что рассматриваю дальние полки, и попросил показать один из трактатов, что на самой верхней из них возлежал, а пока гнусный скаред с кряхтением и стонами взбирался за ним, вышеозначенную книгу я засунул, уж извините, себе в штаны.

– Стало быть, вы ее украли?!

– А как бедному человеку пополнить библиотеку? К тому же неужто вам стало бы легче, купи ее из корысти богатый бездельник - ради замшевого переплета с замочками?

Смутив таким образом присутствующих, Альгиус выпил еще немного вина и засвистел некую мелодию на старинный лад.

По словам капитана, ходу до острова было день и полночи. Поскольку отправились они ранним утром, то и приплыли часа в три заполночь. Корабль пришвартовался к деревянному причалу; концы принял неказистый с виду монах, освещенный неверным светом факелов, пламя которых так и сяк трепал морской ветер.

– Кто таковы? - крикнул он, приложив руки ко рту воронкою.

– С посланием и поручением от хире кардинала и грейсфрате Баффельта! - прокричал в ответ капитан. - Да ты же помнишь меня, брассе Альдрик! Или не узнал «Вепря» и его капитана?

– Узнать узнал, да мало ли кого ночью принесет, - проворчал себе под нос монах. - Спускайтесь, кто там есть с поручением да посланием.

На причал сбросили веревочную лестницу, по которой друг за другом осторожно спустились Бофранк, Альгиус, Фолькон и Оггле Свонк. Уговорено было, что «Вепрь» заберет их через день, когда пойдет обратно с острова Малд, где должен был загрузиться кулями с сухой рыбой.

– Будьте же гостями нашей обители, - пробубнил монах, вблизи выглядевший совершенным скелетом в изношенном рубище. - Но ведомо ли вам, что вкушать вы будете то же, что и мы, и никаких поблажек ни в чем не получите?

– Я полагаю, один день мы уж как-нибудь стерпим, - смиренно отвечал Альгиус. Монах на это ничего не сказал, но пошел вперед по узким мосткам, вздрагивавшим под ударами прибоя. Спутники последовали за ним, слегка угнетенные подобным приемом, усугубляемому темнотою и шумом ветра, налетавшего со все новой силой.

Неприметный во мраке грот оказался проходом в монастырь. Запирали его обыкновенно ворота из толстых бревен, окованных железными полосами, каковые ныне были раскрыты настежь; впрочем, рачительный монах, впустив гостей, тотчас же и закрыл их на огромный засов, отвратительно лязгнувший при этом.

– Идите за мной, - велел монах и, освещая дорогу факелом, стал подниматься по вырубленным в скале ступеням. Никакого ограждения они не имели, потому Бофранк, шедший первым, прижался боком к каменной стене и держался за нее рукою. Поднявшись довольно высоко, монах открыл дверь и, подождав, пока путники войдут внутрь, закрыл на засов и ее.

Длинный коридор привел их в комнату без окон, очевидно вырезанную в самой толще горы. Воздух там был сродни пещерному, сухой и прохладный, чуть насыщенный мелкой пылью; скамьи, стоявшие вдоль стен, также были каменными, равно как и стол посередине. На стенах горели масляные светильники, более никакого убранства Бофранк не разглядел, да его, скорей всего, и не имелось.

– Погодите тут, - сказал монах, - а я позову фрате Фроде.

– Ежели он спит, так не стоит будить его, - предложил Фолькон, - мы встретились бы с ним поутру.

– Фрате Фроде спит лишь один час в сутки, накануне рассвета, - холодно сказал монах. - Сейчас он бодрствуем, пребывая в размышлениях о сущем, и я не медля позову его.

С этими словами брассе Альдрик удалился, и все четверо отчетливо услыхали, как он запер дверь снаружи.

– Не в западне ли мы? - с тревогою спросил Оггле Свонк, озиравшийся по сторонам.

– С чего бы настоятелю монастыря строить нам козни, когда у нас с собою письмо Баффельта и резолюция кардинала, - пожал плечами Бофранк. Однако и он почувствовал смутное волнение. Отчего монах запер их? Или таковы законы этой угрюмой обители?

Бофранк нащупал пистолет. Перчатки его лежали в карманах камзола, и он уж подумал, не достать ли их, когда дверь снова отворилась и в комнату вошел брассе Альдрик в сопровождении двух других монахов.

– Фрате Фроде готов принять вас, - сказал он без приязни.

Субкомиссару более всего не понравилось, что прибывшие монахи имели при себе арбалеты. Однако сие могло быть еще одной местной традицией, к тому же послушники здешнего монастыря никогда не питали особой любви к пришлым, коих почитали сосудами греха.

– Куда мы должны проследовать? - спросил Бофранк.

– Идите за мною, - сказал брассе Альдрик, и в сопровождении монахов-арбалетчиков спутники двинулись вдаль по коридору.

По винтовой лестнице, вырезанной в вертикальной шахте, они спустились вниз, миновали трое дверей с неизменными засовами и только после того оказались в кабинете фрате Фроде. Сей муж оказался увечен куда более, нежели Бофранк: у него недоставало правой руки, на спине имелся огромный горб, а когда настоятель вышел из-за стола, дабы подойти к гостям, обнаружилось, что он вдобавок колченог.

– Могу ли узнать я, кто прибыл поздней ночью с бумагами от грейсфрате Баффельта? - спросил калека надтреснутым голосом. На столе, коии он только что покинул, стояла поздняя трапеза: кусок хлеба, плошка с толченым чесноком и кувшин с водою.

– Меня звать Хаиме Бофранк, и я - субкомиссар Секуративной Его Величества палаты, - с достоинством сказал Бофранк. - Эти почтенные хире - мои спутники: ученый человек Альгиус Дивор, архивариус Мальтус Фолькон и наш верный слуга и помощник Оггле Свонк. А вот и документ, что привез я с собою.

С этими словами Бофранк положил на стол бумагу, скрепленную печатями и подписями Баффельта и кардинала.

Фрате Фроде внимательно осмотрел ее и разве что не обнюхал. Маленькие глаза его сощурились, и настоятель сказал задумчиво:

– Деревянный Колокол Бритого Пророка? К чему потребен он вам?

– Этого я не могу объяснить, ибо не имею права, - сказал Бофранк. - Но недостаточна для вас просьба грейсфрате Баффельта и кардинала? Неужели нужны объяснения сверх того?

– Никаких объяснений, никаких объяснений, - согласился фрате Фроде, убирая письмо в складки своего платья. - Что ж, я не могу препятствовать просьбам столь уважаемых мною столпов церкви. Завтра утром я передам вам просимое. Сейчас же приглашу вас откушать, после чего отправьтесь ко сну, ибо до рассвета осталось не столь уж долго. Брассе Альдрик, сопроводи наших гостей в трапезную…

Трапезная представляла собою длинную комнату с низкими потолками. На всем протяжении ее стояли столы с лавками, а в углу помещались большие часы, чей маятник качался с громким отчетливым постукиванием. Один из монахов молча принес поздний ужин - каждому досталась миска с тертой редькой, чуть присоленной и приправленной постным маслом, небольшой кусочек хлеба и чашка с водою. После этого все монахи удалились, оставив гостей трапезничать в одиночестве.

– Один мой знакомый, - нарушил молчание Альгиус, с завидным аппетитом поедая редьку, - переписчик именем Скоффелт, чрезвычайно маялся оттого, что был весьма толст. К чему только не прибегал он! И привязывал на ночь к брюху лягушку, и парил его горшком, и обмазывал древесными соками, ан все даром. Наконец он обратился к некоему Отавиусу; сей лекарь врачевал методами шарлатанскими, но прославлен был своими достижениями. Уж не знаю как, но приладил он к брюху несчастного Скоффелта медную трубочку, через каковую долгое время выпаривал жир, отчего толстяк и в самом деле исхудал, но и помер в одночасье. Знал бы я ранее, так посоветовал бы ему ехать сюда.

– Однако вы расправляетесь со своей порцией, словно бы это свежезажаренный каплун, - заметил Фолькон, брезгливо ковыряющий нехитрое блюдо.

– Чему удивляться, хире Фолькон? Я воспитан в смирении и бедности, посему любая еда для меня - прежде всего еда, а уже затем я рассуждаю о том, вкусна ли она. Чего здесь не хватает, так это вина. Но и на это есть у меня достойный ответ. - С этими словами Альгиус добыл откуда-то из-под одежды объемистую флягу. - Держите, хире Фолькон, но не забывайте, что здесь по крайней мере еще трое страждущих помимо вас.

Вино скрасило скудный ужин, после чего вновь появился брассе Альдрик, который унылым своим голосом изрек:

– Коли вы отужинали, прошу в спальни.

– На чем же положат нас? - пробормотал Альгиус за спиною у субкомиссара. - Неужто на угольях?

Но почивать в эту ночь не пришлось никому.

Следовательно, когда мы слышим, что бог предзнал, или предопределил, или предуготовил грехи, или смерть, или наказания для тех людей, которых по справедливости оставил, то есть допустил, чтобы они были подвергнуты наказанию вследствие их собственной испорченности, то мы должны понимать эти речи, исходя от противного, дабы нас миновала пагубная ересь, причина которой - неправильное использование слов.

Иоанн Скот Эриугена. О божественном предопределении

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ,

в которой Хаиме Бофранк и его спутники попадают в ловушку, из коей, как кажется, нет выхода

Едва Бофранк, а за ним и спутники вошли в указанную брассе Альдриком дверь, как за ними тут же лязгнули запоры, после чего все четверо оказались в кромешной темноте.

– Что за шутки?! - воскликнул кто-то.

– Дайте хотя бы факел! - вторил ему другой.

Бофранк понял, что не может различить голосов.

– Что за напасть? - спросил он. - Кто говорит со мною?

– А кто спросил сие? - отозвались в темноте.

– Это я, Хаиме Бофранк!

– А это я, Мальтус Фолькон! Отчего я не узнаю вашего голоса, хире субкомиссар?!

– Со мною творится то же самое…

– Это еще одно из необычных свойств здешних подземелий и катакомб, о коем я также читал в книге, - сказал, очевидно, Альгиус. - Звуки человеческого голоса и прочие иные изменяются тут порою так, что распознать их совершенно невозможно.

Судя по отсутствию иных звуков, все четверо стояли на своих местах, боясь сделать лишний шаг - а ну как весь пол тут усеян бездонными колодцами или подвижными плитами, ступив на которые можно вызвать обвал? Впрочем, четверо ли? Бофранк тут же усомнился в этом, ибо на слова Альгиуса последовал вежливый ответ:

– Вы совершенно правы, почтенный хире, чьего имени я не знаю и видеть которого не способен…

– Кто тут? - спросил с опаскою Альгиус. Бофранк вытащил шпагу.

– Меня зовут брассе Эмон, - ответила тьма, - и я пребываю в этом узилище уже много дней, коим потерял счет. Не бойтесь: я такой же несчастный узник, как и вы. Комната, где мы находимся, невелика - всего-то десяток шагов в длину и столько же шириною. У стен лежат охапки прелой соломы, на одной из них я и обретаюсь, посему прошу не наступить на меня по недоразумению.

Бофранк пытался определить, из какого места исходит голос, но не мог этого понять.

– Погодите! У меня, сиречь вашего доброго друга Альгиуса, ведь есть же кресало! Да и у вас, хире Бофранк; вы курите редко, но не оставили совсем этого вредного занятия.

– И даже не кресало, а спички! - отозвался обрадованный Бофранк. Через несколько мгновений тьму разорвали вначале искры, а затем и слабые огоньки пламени, причем для поддержания оного Альгиус использовал завалявшуюся долговую расписку, а субкомиссар просто светил спичкою.

Комната и в самом деле была не столь велика, а единственный бывый ее обитатель сидел в самом углу на соломе, скорчившись и прикрывая ладонями лицо.

– Я отвык от света, - молвил он, - оттого словно бы ослеп… Однако ж возьмите пук соломы, дабы огонь не потух!

Альгиус так и сделал. Теперь, когда комната освещалась достаточно ярко и равномерно, спутники смогли подробнее разглядеть и ее, и брассе Эмона. Тот был преужасно худ, как и все уже виденные монахи Брос-де-Эльде, бороды давно не брил, волос не стриг. Подле кучи соломы, на которой брассе Эмон возлежал, стояли кувшин и пустая плошка, а в противоположном углу, в полу, имелось небольшое воронкообразное отверстие - надо полагать, Для отправления естественных надобностей узника.

– Кто вы? - спросил Бофранк, опускаясь на колени. - За что вас поместили сюда?

– Я готов спросить у вас то же самое, - отвечал монах, опасливо приоткрыв один глаз. - Ужель вы прибыли с материка? Что привело вас в это страшное место?

– Мы прибыли с посланием от грейсфрате Баффельта по чрезвычайно важному делу и посему весьма удивлены подобным приемом.

– Скажите, не касалось ли послание ваше величайшей святыни монастыря - Деревянного Колокола?

– Коли и так, что с того?

Монах горько улыбнулся и открыл второй глаз, убрав руки от лица.

– В числе четверых был я хранителем святыни Бритого Пророка… Но когда фрате Фроде изменил стезю свою и стал поклоняться странным силам, противным всему свету господню, меня ввергли сюда, ибо я возмутился. Печально, что из братии только я да брассе Донат воззвали к разуму. Уж не знаю, где он теперь и жив ли…

– Фрате Фроде изменил стезю свою? Что хотите вы этим сказать?

– Кажется, я понимаю, в чем дело, - промолвил Альгиус. Теперь, при свете, голоса хотя и звучали по-прежнему одинаково, все же возможно было понять, кто из присутствующих говорит.

– Уж не побывал ли здесь наш друг упырь? - продолжил Альгиус, подбрасывая новый пук соломы в маленький костер. Комнату наполнил густой вонючий дым, который тут же улетучился в узкую щель под самым потолком, служащую, как понял Бофранк, для вентиляции. - И то: где еще столь удобно скакать ему туда-сюда в междумирье, как не подле Деревянного Колокола, для того и назначенного?!

– Ваш спутник глаголет истину, - закивал монах. - Не знаю, упырь ли, нет ли, но только однажды поутру на остров приплыл человек в лодке. Счет дням я давно утратил, но случилось это довольно давно. Он укрывал лицо под капюшоном, и все, что мне запомнилось, так это его высокий рост. Как водится, его встретил брассе Альдрик, препроводил к фрате Фроде, и после долгой беседы наш смиренный настоятель вышел из своей кельи иным. Высокий человек там и остался; признаться, о нем я вспомнил уже позднее, когда был помещен сюда и не ведал, чем занять разум, дабы не угас он без остатка… Настоятель объявил, что Колокол должен быть перенесен из хранилища в его келью, на что есть самые серьезные причины, а всех прибывающих на остров надобно либо заворачивать обратно, ссылаясь на страшную хворь, якобы охватившую монастырь, либо - как случилось с вами - водворять до поры в подземные узилища. Я было воспротивился и вот обитаю во тьме, питаясь жалкими крохами, и чрезвычайно рад вашему обществу, хотя доля наша, мнится мне, горька и беспросветна.

– Вот не хотел бы помереть здесь, - сердито пробормотал Альгиус, ковыряя кинжалом каменный пол.

– Умереть в застолице я хотел бы лежа,

Быть к вину поблизости мне всего дороже,

Чтобы пелось ангелам веселее тоже:

«Над усопшим пьяницей смилостивись, боже!»

– Недурное желание, что и говорить, - поддержал его Оггле Свонк. Бедный пройдоха был напуган, пожалуй, куда более остальных. Его можно было понять: ожидая, что плавание будет коротким и безопасным, он хотел иметь на борту «Вепря» укрытие, а обрел вместо оного каменную темницу.

– Жаль, что мы выпили все мое вино, - продолжал Альгиус. - С соломою тоже надо обращаться бережно, ибо надолго для поддержания огня ее не хватит, а спать на голом каменном полу я не желаю. Для удобства разговора давайте адресовать свои вопросы и реплики, чтобы отвечали на них те, у кого спрошено.

Сказав так, толкователь затоптал сапогом догорающий костерок, и все вокруг вновь погрузилось в кромешный мрак.

– Возможно, вопрос мой глуп, но нет ли отсюда какой-то лазейки, брассе Эмон? - спросил кто-то. Голос доносился справа от Бофранка, где сидел юный Фолькон.

– Разве не воспользовался бы я ею? Еду мне передают через отверстие, приоткрываемое в двери; оно столь мало, что в него не просунуть и головы. Конечно, будь я крысой или кошкой, я без труда покинул бы темницу…

– Хире Альгиус! - позвал Бофранк. - Это я Хаиме Бофранк. Вы были слева от меня, посему придвиньтесь ближе, я хотел бы обсудить с вами кое-что приватным образом.

Почти тотчас же субкомиссара кто-то толкнул и прошептал в самое ухо, обдав Бофранка сильным винным духом:

– Это я, Альгиус. Хотите спросить об упыре Клааке?

– Вот что тревожит меня: каким образом перемещался он с острова в столицу и назад на остров? Я уже понял, что обиталище его здесь, и посредством Колокола он проникает в междумирье и обратно…

– Истинных возможностей, коими Клааке владеет сегодня, я не ведаю, - признался Альгиус. - Как не ведаю, чем сумел он улестить или окрутить настоятеля Фроде, славившегося богобоязненностью и нетерпимостью ко всякого рода ересям. Упырь наш не так прост; наше счастье, что покамест ему недосуг и он - благодаря вашему пистолету, хире субкомиссар, - мается сейчас далеко отсюда. Далеко - и в то же время близко, ибо тончайшая перегородка между нашим миром и междумирьем проходит, полагаю я, как раз в келье фрате Фроде. Упырь умен - ничтоже сумняшеся нашел он лучший способ, хотя есть и иные…

– Но как выбраться нам отсюда?

– Как выбраться? Вначале я подумал, что, если только нас не возжелают уморить голодом или умертвить как-то иначе, мы попросту дождемся, пока грейсфрате направит на наши поиски еще один корабль. Но потом я решил, что на месте монахов поступил бы вот как: захватил бы «Вепрь», что должен вернуться за нами, потопил бы и отослал бы грейсфрате Баффельту письмо: что корабль-де с посланниками вашими на пути домой волею господней утоп вместе со всеми, кто был на борту его… Так что нам один выход - искать скорейшего спасения. У нас не отняли оружия, не сделали обыска - стало быть, будут держать здесь взаперти, где от пистолетов и шпаг толку никакого нету. Умертвить нас за вечерней трапезой, подсыпав в нехитрые блюда яду, не составляло никакого труда; стало быть, раз мы все еще живы, бывый приятель ваш упырь имеет на нас некоторые планы, возможно самые черные… Вернемся же к нашим спутникам - может быть, все вместе, да еще с участием брассе Эмона, который знает монастырь, мы что-то и придумаем.

Но придумать ничего не получилось. Протолковав впустую несколько часов, а может, и куда меньше - время в темноте и пустоте текло необычайно медленно, - узники наконец прекратили разговоры и уснули на скудных соломенных постелях.

Бодрствовал лишь Бофранк. Закинув руки за голову, он смотрел в потолок - вернее сказать, туда, где оный обязан был находиться, ибо тьма обнимала собой все.

В который уже раз почувствовал себя субкомиссар жалкой игрушкой. Или судьба его так предначертана, что всегда будут играть им то Броньолус, то Баффельт, то еще бог весть кто? В ту пору как Бофранк ехал в северный поселок расследовать жуткие убийства, менее всего полагал он, чем все обернется. Всего и надо было, что подписать должные бумаги, как просил грейсфрате Броньолус, да исполнить обязанности свои на суде. Ведь ничего не изменилось, хотя и бежал Бофранк через горные шахты. Поселяне, обвиненные в убийствах и сношениях с дьяволом, сожжены, а Бофранк через то приобрел постоянные душевные мучения и растерял нехитрое здоровье свое… а что обрел? Пьяницу-шарлатана в приятели? Бесспорно, Альгиус человек любопытный, но еще год назад - да что там, полгода! - Бофранк не пустил бы его на порог и не ответил бы на поклон…

Общаться с чернью - что может быть позорнее для высокого чиновника Секуративной Палаты, притом сына университетского декана? А вышло, что в приятели Бофранк записал себе не токмо Альгиуса, а и бывшего разбойника Оггле Свонка, и Акселя, который совсем недавно чистил ему сапоги… С одной стороны, ко всем им благоволили и Проктор Жеаль, и юный Мальтус Фолькон, но друг Жеаль - всего лишь сын ювелира, пусть и богатого, но меж тем невысокого происхождения, а Мальтус юн и несведущ в делах жизненных.

Однако выбирать не приходилось. И Бофранк с неожиданной теплотой подумал, что толкователь мог бы сейчас преспокойно пьянствовать в харчевнях подле Четырех Башен да залезать под юбки к смазливым горожанкам, однако ж сидит сейчас под замком вместе с субкомиссаром и ничуть при том не унывает…

С этими мыслями Бофранк и заснул, а снилось ему то, чего не снилось уже много дней, - памятник герцогу Энрадеру, кроваво-красная луна над городом, корявая палка и ночной горшок заместо оружия и, конечно, жуткие кошки.

Как живые становятся мертвыми, так и из мертвых обратно получаются живые и блуждают по различным телам сообразно достоинству своих нравов.

Иоанн Солсберийский. Поликратик, или О забавах света и заветах философов

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,

в которой происходят события чудесные и даже волшебные

Как правило, в темноте и тишине человек совершенно не ориентируется во времени, а соответственно и предаваться сну может крайне долго.

Когда Хаиме Бофранк проснулся, то вначале не вполне осознал, где находится. Члены его затекли от неудобного лежания, шпага откатилась в сторону, и он с трудом нащупал ее рукою; также ощупью он нашарил спички и зажег одну, дабы осмотреться.

За прошедшее время ничего вокруг не изменилось. Спутники субкомиссара спали кто как на охапках соломы, лишь монах-узник бодрствовал. Бофранк поднял клочок соломы и поднес к огню; когда солома занялась, он положил ее на пол и пересчитал оставшиеся спички - таковых оставалось лишь полтора десятка без одной. Пока огонь не угас, Бофранк отворотился от монаха, к которому полного доверия все ж не имел, и наскоро провел ревизию всего, что имелось с собою.

Помимо упомянутых уже спичек, снаряженных патронов для пистолета и разных мелочей, без каковых Бофранк обыкновенно не мог обходиться в дороге, он обнаружил подарок Гаусберты - фигурку кошки.

– Вы сами поймете, как ее использовать, - сказала тогда девушка. Маленький костер погас, а Бофранк все сидел, сжимая в кулаке вырезанную из дерева фигурку.

– Хире Бофранк, - позвал его монах.

– Что вам угодно, брассе Эмон?

– Пока все спали, у двери поставили еду, хире Бофранк.

– Значит ли это, что прошел один день?

– Ничуть. Вероятно, они не хотят, чтобы узники здесь могли определять время по приносимым трапезам, оттого приносят пищу в разное время и с разными промежутками. Я довольно скоро понял это, ибо тоже пытался вести календарь таким образом.

Бофранк помнил, где находится дверь, и, спрятав подарок Гаусберты, двинулся туда, выставив перед собою руки, пока не уперся в холодное дерево. Нащупал он и заслонку, через которую подавали еду, - она находилась примерно на уровне колен и свободно болталась на ременных петлях, но в открывавшееся отверстие также не поступало света - в коридоре за дверью не горел ни один факел.

Нашарив большое блюдо с едою и кувшин, субкомиссар вернулся к стене. Монахи не стали идти противу своих правил - на блюде лежали куски сухой рыбы, совершенно безвкусные и чрезвычайно твердые, и мало чем отличавшиеся от них по крепости сухари. На каждого узника полагалось по сухарю и по кусу рыбы, в кувшине же оказалась вода, чуть затхлая и слегка солоноватая на вкус.

К Бофранку довольно резво подполз монах и, получив свою порцию, вернулся в угол. Субкомиссар слышал, как он там чавкает и шуршит - соломою, как бормочет что-то себе под нос, и заключил, что бедняга за время заточения все же несколько повредился в рассудке.

Сам же Бофранк съел рыбу и хлеб, сделал несколько больших глотков воды (тут некстати припомнилось пиршество в «Королевском горне») и вернулся к размышлениям, порожденным кошачьей фигуркой. Не наступило ли то время, когда недурно ему воспользоваться подарком?

И тут само собою в голову пришло:

– Именем Дьявола да стану я кошкой

Грустной, печальной и черной такой,

Покамест я снова не стану собой…

Уж не это ли имела в виду девушка? Она ведала, что Бофранку известны слова обращения…

Что ж, отчего бы и не попробовать? Бофранк прислушался - монах все еще чавкал и бормотал, остальные же, судя по доносившемуся мерному дыханию, мирно почивали.

Вынув фигурку из кошеля и поднеся ее к самому лицу, субкомиссар прошептал чуть слышно:

– Именем Дьявола да стану я кошкой

Грустной, печальной и черной такой,

Покамест я снова не стану собой…

Поразительная трансформация, которая произошла с Бофранком в следующий момент, едва не заставила его вскрикнуть; не успел субкомиссар опомниться, как уже твердо стоял на полу на четырех лапах, а вокруг в беспорядке лежала его скинутая одежда. В темноте Бофранк видел теперь значительно лучше, но охвативший его испуг не дал возможности осознать пользу новоприобретенных умений. Некоторое время он так и стоял, застыв без движения и втягивая ноздрями воздух. Запахи в нем ощущались также с новою силою.

Как бы там ни было, но Бофранк довольно быстро пришел в себя. Он сделал несколько мягких шагов, привыкая к четвероногому состоянию, и не мог не отметить плавности движений. Тут же посетила его еще одна мысль чрезвычайно интимного свойства, и субкомиссар в беспокойстве оглянулся - но нет, страшного не случилось, и, как и положено, Бофранк обратился в кота, а не в кошку, чему были весьма весомые свидетельства. Субкомиссар даже улыбнулся, но тут же понял, что с теперешней бедной мимикой ему сделать этого никак не возможно.

Сколько длится действие заклинания, Бофранк не знал. Не знал он и способа обернуться обратно, о чем догадался только сейчас, но слова «покамест я снова не стану собой» подсказывали, что в свое время это непременно произойдет. Не тратя более ни минуты, субкомиссар пробежал к двери, подпрыгнул, вцепился когтями в край отверстия, головою толкнул заслонку и очутился в коридоре.

Как уже было сказано, темнота более не была ему преградою, скорее наоборот - черный словно смоль кот не мог быть замечен никем. Нужно сказать, никто его и не высматривал. Единственный обнаруженный далее по коридору монах-стражник с алебардою дремал, положив голову на стол.

Бофранк не знал дороги и потому на первой же развилке отправился куда глаза глядели, а именно налево. И, как оказалось, поступил верно, ибо тут же услыхал голоса.

– Нет ли вестей, фрате? - спросил некто с надеждой.

Второй - несомненно, настоятель Фроде - отвечал:

– Нет, и я не ведаю, что тому причиной… Наш добрый друг вот уже столько времени не подавал о себе вестей, что я страшусь, как бы не приключилось непоправимого…

– Люди из столицы - не они ли тому виной?

– Кто знает? Потому я и счел за благо заключить их в узилище - а ну как добрый друг поимеет в них нужду? Предать их смерти мы всегда успеем, способов тому достаточно…

– Не смею более докучать вам, фрате. Мир вам.

– Мир вам, - отозвался Фроде.

Бофранк шмыгнул вдоль стены, стараясь держаться в тени, и увидал, как один монах удаляется по коридору, а второй - фрате Фроде - отворяет дверь кельи. Войдя внутрь, он затворил ее неплотно, чем и воспользовался субкомиссар во образе черного кота.

Убранство кельи составляли тонкий тюфяк, стол, табурет и светильник, а также несколько полок, на которых стояли книги и лежали рукописные свитки. Но не это поразило Бофранка, а начертание на каменной стене. То были давно известные ему два квадрата, выведенные темно-красной краской, кошачье обоняние явственно давало понять, что это кровь. Человечья она была или же некоего скота, Бофранк определить уже не мог.

Забившись под стол, он внимательно уставился на настоятеля, который тем временем опустился на колени и воззвал, обращаясь к зловещим квадратам:

– Знака прошу! Совета прошу! Ибо страшусь я, как страшились Кальвинус Тессизский и Ойн из Кельфсваме, как страшились Биргельд Мейнский и Лирре из Ойстраате!

…Ибо помню, что если кто знает или слышал, что какие-либо лица, живые или умершие, говорили и утверждали, что хороша секта та или другая, что духовная молитва есть божественное предписание и что в ней заключается все остальное. Ибо грешно, что молитва есть таинство внешнее. Грешно, что устная молитва мало значит. Грешно, что рабы божий не должны работать и заниматься мирскими делами. Грешно, что не следует повиноваться ни епископу, ни священнику, ни настоятелю, если он прикажет такое, что мешает часам духовной молитвы и созерцания. Грешно, что никто не может знать тайны добродетели, если он не будет учиться у проповедующих вредную теорию. Грешно, что никто не может спастись без молитвы, которую творят эти учителя, не исповедуясь им вообще. Грешно, что состояние возбуждения, дрожь и обмороки, случающиеся с ними, суть знамения любви божией и что через них познается, что они в благодати. Грешно, что совершенные не имеют нужды в творении добрых дел. Грешно, что можно видеть в этом состоянии сущность божию, если достигнуть известной степени совершенства.

Фроде бормотал перечень свой, уставясь на кровавый рисунок, и субкомиссар понял, что настоятель в смятении и боится прегрешений своих, вспоминая, какие заповеди уже нарушил и какие может нарушить в скором будущем. «Добрый друг», видимо, и был Шарден Клааке, бог весть чем потрафивший настоятелю и послушникам. Оный Клааке, стало быть, давно уже не являлся, что породило тревогу и волнения. Как сказал Альгиус, Клааке сейчас таится в междумирье, лелея и холя раны свои… Но Фроде про то, наверное, не знает, и озабочен чрезмерно - а ну как «добрый друг» более не вернется, что же делать тогда?

– Грешно, - хрипло шептал в исступлении настоятель, - что во время возношения святейшего таинства по обряду и необходимой церемонии следует закрывать глаза. Грешно, когда иные говорили и утверждали, что достигшие известной степени совершенства не могут видеть святых икон, слушать проповедей и слова божия, и поддерживали другие пункты этого вредного учения.

Грешно, если вы знаете или слышали о каких-либо других ересях, в особенности что нет ни рая для прославления добрых, ни ада для злых. Грешно, что есть только рождение и смерть. Грешно, что есть некоторые еретические богохульства, как, например, не верю, не доверяю, отрицаю, - против нашего господа или против святых мужей и жен, прославленных на небе. Грешно, что имеют или имели приближенных духов, взывали к бесам и чертили круги; или спрашивали их и надеялись получить от них ответ. Грешно, что были колдунами и колдуньями; или заключили тайный или явный договор с дьяволом, смешивая для этого священные вещи с мирскими, приписывая созданию то, что принадлежит одному создателю. Грешно, что кто-нибудь, будучи клириком или посвященным или постриженным монахом, женился. Грешно, что кто-либо, не имея степени священства, служил обедню и совершал какие-либо из таинств нашей святой матери-церкви. Или что какой-либо духовник или духовники, клирики, монахи, какого бы ни были они состояния, сана и положения, при таинстве исповеди, или раньше, или непосредственно после нее, по случаю исповеди, под предлогом и видимостью ее, хотя бы в действительности не производили исповеди, или хотя бы вне случая исповеди, но находясь в исповедальне или в каком-либо другом месте, где происходит исповедь и которое предназначено и указано для этого, - обманув и давши понять, что они будут исповеданы, или слушая исповедь, побуждали или покушались побуждать некоторых особ, подстрекая и вызывая их на постыдные и бесчестные поступки, как с духовником, так и с другими, или имели с исповедницами неприличные и бесчестные разговоры.

Грешно, кто берется за вопросы и советы, тогда как все в этих делах лживо, тщетно и суеверно, и тем наносит ущерб нашей религии и вносит смущение в мир…

В величайшем смятении настоятель царапал грудь свою ногтями и стонал. Бофранк все так же сидел под столом; он проник в келью с единой целью - проведать, нет ли там Деревянного Колокола. Он не знал, как выглядит сей священный предмет, но полагал, что сумеет распознать его. Однако ничего даже отдаленно похожего в келье не обнаруживалось: здесь не было ничего, кроме книг и свитков. Вероятнее всего, Колокол забрал с собою Клааке, и находился он, таким образом, в междумирье. Это знание никак не обрадовало Бофранка, в то же время он сообразил, что начертанные на стене квадраты суть не что иное, как пресловутая дыра из сего мира в междумирье, посредством каковой и переправляется туда-обратно Шарден Клааке.

Настоятель все бормотал и истязал себя, после чего повалился в изнеможении на тюфяк и тотчас уснул. Бофранк выждал немного, выбрался из своего убежища и, еще раз осмотрев со всем тщанием келью, выскользнул в коридор.

Он довольно скрупулезно осмотрел все закоулки его, но не обнаружил никаких выходов, кроме того, через который путники попали сюда. Внезапно Бофранк ощутил, что с ним происходит нечто необычное - то пропадал на мгновение обретенный дар зрения в темноте, то лапы сводило странной судорогой. Из этого субкомиссар сделал вывод, что время обращения назад в человека уже совсем скоро, и припустил обратно к месту заточения.

Пробежав мимо монаха-стражника, который по-прежнему спал, Бофранк почувствовал, что обращение вот-вот произойдет. И только тут его осенило, что человек может сделать многое, чего не сделать слабому коту. Остановившись возле самой двери, он зажмурил глаза, а когда открыл их, то увидел себя уже в образе человеческом. Сразу же стало холодно - нет нужды говорить, что Бофранк был абсолютно наг. Дрожа от холода и волнения, субкомиссар вернулся к месту, где почивал монах. Упрекнуть стража в нерадивости было трудно - надежно запертые, пленники никак не могли выбраться наружу… Увидав на столе глиняный кувшин с питьем, Бофранк поднял его и со всей возможной силой обрушил на голову спящего.

Удар, противу ожиданий, оказался не столь уж громким. Глиняные обломки полетели в стороны, хлынула вода, и Бофранк еле-еле успел подхватить падающую алебарду, которая, несомненно, наделала бы грохоту. Монах же лишь осел на своем сиденье, вырубленном прямо в камне коридора.

Связавши руки и ноги поверженного стража вервием, коим тот был подпоясан, Бофранк заткнул монаху рот куском его же сутаны. Ключи лежали близ; подхватив их и сняв со стены факел, Бофранк поспешил к дверям узилища и, отворяя замок, услышал, как его спутники в волнении переговариваются:

– …Неужто его умыкнули на допрос или расправу?

– Светите, светите, хире Альгиус… не может быть, чтобы его тут не было…

– Я здесь, друзья, - сказал Бофранк, входя. - Поторопитесь! Я сумел открыть дверь, но нам нужно выбраться наружу из подземелий.

– Но как вам удалось, хире Бофранк?! И почему на вас нет одежды?! - воскликнул в изумлении юный Фолькон. Бофранк не отвечал, поспешно облачаясь в свое разбросанное на полу платье; нашел он и фигурку кошки, которая лежала здесь же, ничуть не изменившись. Времени думать о том, дурно его деяние или же нет, от бога оно или от дьявола (что вероятнее), не было.

– Ведомы ли вам здешние ходы, брассе Эмон? - спросил Альгиус.

– Ведомы. Их, конечно же, охраняют, но я поведу вас туда, где охраны будет менее всего.

Выйдя в коридор первым, Бофранк огляделся и прислушался. Вокруг царила тишина; тревоги никто не поднял, на что субкомиссар, собственно, и надеялся. Брассе Эмон делал знаки, приглашая остальных идти вслед за ним далее по коридору. Миновав несколько запертых дверей, они остановились перед круглой дырою в полу, куда вела грубая деревянная лестница. - Сей путь выведет нас к морю с иной стороны утеса, - сказал монах, указывая рукою вниз. - Если там и есть стражники, то один или два. Обычно этим путем ходят желающие рыбачить; там есть небольшая гавань, а в ней - рыбацкие лодки.

Большей удачи никто не мог ожидать. Первым в дыру с факелом в руке полез субкомиссар, который до сих пор не мог успокоиться от неожиданного своего геройства. Лестница качалась и поскрипывала под ногами, угрожая рассыпаться, но следующий за Бофранком монах успокоил его, сказав, что сие дерево куда крепче железа.

Короткий коридорчик вывел их к очередной запертой двери, подле которой стоял монах и выглядывал в прорезанное наружу оконце. Он не успел ничего сказать, как Оггле Свонк - кто бы мог ожидать от него такой прыти! - тут же вонзил в брюхо монаха свой книфе. Альгиус тем временем зажал умирающему рот рукою, и монах умер безмолвно. Юный Фолькон взирал на происходящее с некоторым ужасом, брассе Эмон же заметил с сожалением:

– Имя ему было брассе Диогенис. Не худший человек из всех, коих я знал.

Отворив дверь, закрытую на простой засов, они вышли наружу, где стояло не то раннее утро, не то поздний вечер. В сумерках неотчетливо просматривалась тропинка, круто спускавшаяся вниз, к полукруглой гавани, с краю которой привязаны были несколько лодок разной величины.

Было решено взять среднюю, в коей без труда поместились все пятеро. В небольшом бочонке имелся запас воды, а хранившиеся тут же сети позволяли надеяться на некоторую добычу в пути. На весла сели Оггле Свонк, монах, Альгиус и юный Фолькон, Бофранк же оказался за рулевого.

С тем и отбыли.

Умилостивить господа - дело не последнее, когда отправляетесь вы в странствие. А коли не сделали, не пеняйте.

Адольф Сезейн

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ,

в которой описывается нелегкое путешествие беглецов по бурному морю, закончившееся довольно трагично

Паруса на лодке не было - монахи, по словам брассе Эмона, рыбачили недалеко от берега и довольствовались веслами. Не было парусов и на иных лодках, так что погоня, коли таковая случится, находилась бы в тех же условиях, что и беглецы; если же учесть, что их исчезновения никто не заметил, разыскать одинокую лодку в открытом море не представлялось никакой возможности.

Остров все уменьшался, благо гребцы старались изо всех сил. Светало - стало быть, побег состоялся под утро. Море выглядело спокойным, но Бофранк с тревогою думал, что случится, коли погода переменится.

Направление по солнцу определял Альгиус. Он поведал, что коли остров остался к югу, то им следует плыть на север, тогда никак не миновать земли. Сколько мог занять переход, составлявший для большого корабля день, никто не знал, да об этом и не думали. Воду решено было расходовать с великим бережением, но жажды покамест никто и не испытывал.

К полудню солнце пекло столь нещадно, что все, кроме монаха, разоблачились по пояс. Сие зрелище напомнило спутникам об их чудесном освобождении, и Фолькон спросил:

– Не расскажете ли вы, хире Бофранк, как удалось вам выбраться наружу?

– Я не хотел бы говорить об этом, - сказал Бофранк. - Тому есть множество причин, просто радуйтесь, что мы на свободе.

Однако Фолькон не унялся и принялся обсуждать с Оггле Свонком возможности тела человеческого, причем Свонк припомнил, как некий его собутыльник в свое время вынужден был пробираться через дымовую трубу, что сделал, обнажившись и облившись постным маслом. Таковое толкование вполне устраивало субкомиссара, и он не стал прекословить.

Альгиус, напротив, греб молча. Бофранку показалось, что толкователь догадывается о происшедшем, но разбегавшиеся в разные стороны глаза Альгиуса не позволяли даже приблизительно понять, что за мысли посещают его.

Монах же строил планы касательно того, как вернуть братию на путь истинный, и намеревался, самое малое, посетить кардинала, дабы поведать ему о непотребствах, творящихся в обители.

– Что может ждать фрате Фроде и остальных, коли признают их впавшими в опасную ересь? - спрашивал он.

– Плаха и костер, - отвечал Бофранк. - Однако допрежь того нам нужно вернуться невредимыми.

– Господь поможет и направит нас, - убежденно сказал монах. - Иначе и быть не может. Но что более прочего волнует меня, так это судьба святыни, что обретается ныне невесть в чьих руках.

Увы, Бофранк вынужден был признать, что плавание их на Брос-де-Эльде плодов не принесло. Деревянный Колокол, потребный для всех последующих планов, так и не попал к ним в руки, разве что Бофранк знал теперь, где находится прореха в междумирье, коей пользуется Шарден Клааке.

Немного после полудня монаха сменил на веслах Бофранк, не слишком в этом преуспевший вследствие увечных рук своих. Лодка сбавила ход, ибо остальные гребцы также заметно притомились. Монах, дабы не пребывать в праздности, забросил сеть и тут же вытащил двух небольших рыб с зеленою чешуею. Приготовить их должным образом не имелось возможности, потому улов разделили и съели сырым. Бофранк подумал, что подобной гадости прежде не пробовал, но кто знает, что может стать их пищею уже к вечеру, тем более что монах уже который раз забрасывал сеть вотще.

К вечеру солнце скрылось за тучами, излившими на море и на одинокую лодку мелкий теплый дождь. Пресною водою следовало дорожить, но посудины для ее сбора не имелось, и все пятеро пили, подняв лица к небу и широко раскрыв рты.

Ладони, не привыкшие к веслам, покрыли кровавые пузыри, которые тут же полопались и стали причиной невиданных страданий. Держались лишь Оггле Свонк, которому гребля была не в новинку, и монах, много лет изнурявший себя трудами. К темноте гребли лишь они вдвоем, тогда как остальные отдыхали, перемотав ладони кусками платья.

Дождь утих, затем вовсе перестал. Море вокруг стало на диво спокойным и сияло изнутри легким зеленоватым свечением. Вдалеке плескались рыбы или иные морские существа, но сеть снова вернулась пустой.

Бофранк, устроившись на скамье поудобнее, забылся тяжким сном, который был жестоко прерван лавиной воды. Открыв глаза, субкомиссар обнаружил, что хрупкое их суденышко сотрясают набегающие и все усиливающиеся волны.

– Идет буря! - крикнул Альгиус.

Вцепившись в борта и скамьи, беглецы покорно ждали своей участи. Альгиус, правда, и в буре нашел выгоду, сказавши, что она несет их к северу со скоростью гораздо большей, нежели обеспечили бы весла. Радости в том было, однако, мало, а вот страху - предовольно.

Покамест лодка держалась, но волны то и дело перехлестывали через борта. Оггле Свонк вычерпывал воду капюшоном, но она все прибывала, отчего лодка постепенно оседала.

– Я не умею плавать, - поведал в смущении юный Фолькон.

– Я тоже, - отвечал Альгиус. - Но лодка не должна потонуть совсем; коли ее перевернуть, мы можем держаться за нее и плыть рядом!

Перевернуть лодку не решились, положив сделать это, когда иного выхода уже не будет. Над самой головою сверкала молния, вновь обрушился дождь, и Бофранку почудилось, что спасения нет. Разделяли его мрачные мысли и другие; монах усердно молился, взывая к господу, юноша же сидел с лицом печальным, и по щекам его стекали капли дождевой и морской воды, но скорее всего слезы.

Так продолжалось до утра. Чуть только над морем забрезжили первые лучи света, буря поутихла. Беглецы с волнением переглядывались, не веруя в спасение. Лодка почти до середины наполнилась водою, все промокли до нитки, но ужасы прошедшей ночи отступили, дав место слабой надежде на спасение.

Напившись воды из бочонка, Бофранк поблагодарил бога за усмирение вод. Тут Альгиус приметил в небе чаек и спросил, нельзя ли подстрелить одну из пистолета. Фолькон и субкомиссар проверили свои запасы, но, к несчастью, и порох в кисете юноши, и патроны Бофранка насквозь промокли. Птицы словно в насмешку кружились над самой лодкой, пронзительно крича.

– Насколько помнится мне, присутствие птиц предвещает близость суши, - сказал Альгиус, но, как ни тщились беглецы, ни единого признака таковой не увидели.

Монах снова попробовал рыбачить и на сей раз вознагражден был небольшой полосатой рыбкой. Каждый получил кусочек величиною с полмизинца, и эта малость только раздразнила аппетит. Спустя некоторое время неподалеку от лодки вынырнула морская корова, и Бофранк вновь посетовал на негодные патроны. Альгиус утешил его, ибо употребить столь крупное животное в пищу, находясь в полузатопленной лодке, все одно невозможно.

Солнце указывало на то, что путь лежит в верном направлении. Вновь взялись грести. Боль в израненных ладонях притупилась, да и весла оставалось лишь два - другие два оказались утраченными во время ночной бури, - оттого гребли по очереди.

Успокоившееся было море вновь взволновалось, когда светило поднялось в зенит.

– Видно, господь в самом деле прогневался на нас, - сказал смиренно монах. Так или же нет, но в этот раз буря набросилась на суденце с силою, куда как превышающей ночную. Почти сразу потеряны были два других весла, унесло и бочонок с водою. Небо сделалось почти черным, его раздирали вспышки молний, яростно грохотал гром, и приникшие к жалкому куску дерева люди ничего не могли поделать себе во спасение…

– Смотрите! - вскричал в ужасе монах, указывая перстом вдаль. Бофранк повернулся и обомлел, увидев, как на лодку накатывает новая волна - высотою с Фиолетовый Дом, пенная и грозная. Никто не успел более ничего сказать, как чудовищный удар подбросил лодку едва ли не к самым небесам; борт вырвался у Бофранка из рук, и субкомиссар почувствовал, как погружается в морскую бездну. Забив руками и ногами, Бофранк попытался всплыть, и это ему удалось. Средь брызг и клочьев пены разглядел он толкователя - совсем неподалеку тот цеплялся за большую доску, оторванную, верно, ударом волны от утлого суденышка. Альгиус замахал рукою, призывая Бофранка. Сделав несколько отчаянных движений, субкомиссар подплыл к нему и тоже уцепился за спасительный обломок.

– Где же остальные?! - возопил он, выплевывая жгуче-соленую воду.

– Нас разбросало в стороны! - крикнул в ответ Альгиус. - Лодка рассыпалась, но мне кажется, берег совсем недалеко! Слышите, как шумит о скалы прибой?

Однако в сплошном грохоте Бофранк не слышал ничего.

– Скиньте сапоги! - посоветовал Альгиус. - Они тянут вас вниз! Скиньте все, что есть на вас!

Бофранк попытался снять один сапог, но сорвался с доски и едва не утерял ее из виду. Альгиус, ухватив за ворот, вернул его назад. С горем пополам субкомиссар освободился наконец от обуви и куртки, штанов же с поясом снимать не стал. С особенным сожалением расстался он с тяжелым пистолетом; кошель же с подарком Гаусберты остался висеть на поясе.

Тщетно надрывали глотку Бофранк и Альгиус, пытаясь разыскать своих спутников. Ни юный Фолькон, ни Оггле Свонк, ни монах не показались среди волн. Бофранк терял силы, ибо крепость телесная еще не вполне вернулась к нему. Толкователь поддерживал его, как мог, и даже стихами:

– Ладно бы нам спастись, да поудачней! А то ведь бывает, что:

…тем я полностью задрочен,

Что, в дом войдя, насквозь промочен

Дождем, узнал, что корм был сочен

Коню, но весь свиньей проглочен;

Вконец же душу извело

С ослабшим ленчиком седло,

Без дырки пряжка и трепло,

Чьи речи сеют только зло!

– Вы хотите сказать, что желаете не просто спасения, а спасения самого удачного? - удивился Бофранк.

– А что нам проку, попади мы в безлюдное место, откуда до первого дому десять дней пути? Слыхал я, что некий капитан, потеряв в шторм судно, попал на остров сродни Брос-де-Эльде, но без единого обитателя. Там он прожил ни много ни мало двадцать лет, и только потом обнаружили его рыбаки. Сей капитан, ранее человек весьма образованный и воспитанный, к тому времени разучился говорить, только прыгал и скакал, крича бессвязно, и даже самые простые навыки людские утратил, так что совсем не мог себя обиходить. Посему я и хотел бы, коли уж спасаться, то быть выброшенным волнами прямо напротив прибрежной харчевни либо у домика рыбацкой вдовушки!

Бофранк слабо улыбнулся в ответ, ибо был премного опечален потерею спутников своих. Поудобнее перехватил он доску, дабы не соскользнуть ненароком, и тут почувствовал под ногами песчаное дно.

– Хире Дивор! - вскричал он с необычайной радостью. - Берег уж близко!

– В самом деле, - сказал Альгиус, отпуская спасительную доску. - Вот и скалы; однако место неприглядное, насколько могу я судить…

И они побрели к черневшим в отдалении утесам. Обессилевший Бофранк несколько раз падал, и толкователь хватал его за пояс и весьма неучтиво волок. Выползши на каменистый берег, оба упали и лежали рядом, тяжело дыша и не веря в спасение.

По-прежнему было темно, словно ночью, бушевал ветер, волны дробились о скалы с пушечным грохотом, но самое страшное было уже позади.

– Где мы оказались? - спросил Бофранк.

– Не могу даже предположить, - отвечал Альгиус, помогая субкомиссару подняться. - Всякое видал я в жизни, но ни разу не сносил такого… Дрянной упырь, ведь это он виноват! Его милостью сел я на корабль, его милостью обретался - пусть и недолго - в подземелье монашеском, его милостью едва не утоп во время бури! Отплачу же я ему!

– Попервоначалу нам бы добраться до жилья, - сказал Бофранк. О жилье тем временем вокруг ничего не напоминало. Отвесной стеной вставали впереди скалы, все так же грохотал прибой, и не было ни малейшего суждения в голосе, в которую сторону идти?

– Пойдемте вправо, - решил Альгиус. - В самом деле, чем это направление хуже иного другого?

И, поддерживая друг друга, давешние беглецы побрели навстречу судьбе.

И стали они искать воспомоществования, и было им сказано: «Обрящете, но не ранее того, как будет вам знак».

Отард де ла Овъен

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ,

в которой наши герои обретают кров и стол, а еще повествуется об их возвращении в столицу и событиях, там происшедших

Бедный рыбак, чья хижина обнаружилась уже к вечеру, был как громом поражен, когда на пороге своем увидал двух мужчин, полуобнаженных и израненных. Не будучи глуп, он тотчас понял, что не иначе как недавняя буря стала виновницей их появления. Вопреки мечтам Альгиуса, это был одинокий старик, а никак не рыбацкая вдовушка, но несчастному толкователю сейчас было не до тонкостей. Уложив спасшихся на жидкие тюфяки из морской травы, хозяин хижины разогрел жидкую рыбную похлебку и влил каждому в рот по нескольку ложек. Впавшие в забытье Бофранк и Альгиус тут же очнулись - один сразу, другой спустя некоторое время - и принялись расспрашивать, куда же они попали.

Оказалось, что жалкий обломок лодки прибило к южной оконечности мыса Гильферд.

Бофранк не знал здешних мест, но Альгиус поведал, что повезло им несказанно - мыс сей длинен и узок, и, проскочи они левее или правее, кто знает, пришлось ли бы им еще когда-либо в жизни отведать рыбной похлебки. Оная, кстати, показалась Бофранку вкуснейшим из яств, что он когда-либо вкушал. Альгиус также не чинился, посему хозяйский котелок опустел на глазах.

Старый рыбак, которого звали Ацульд, выразил скромный интерес по поводу того, что за люди хире и куда они хотели бы направиться. Бофранк счел за благо соврать, сказав, что они - пассажиры корабля, разбившегося ночью о рифы, направиться же им лучше всего в ближний поселок или город. Таковым, по словам Альгиуса, был Кельфсваме, небольшой порт, славный также особенно прочной глиняной посудою.

– Ежели вам угодно, я могу отвезти вас туда на повозке, - предложил радушно старик, смекнув, очевидно, что чем ранее хире доберутся до дому, тем скорей он сможет получить некоторое вознаграждение. Бофранк поблагодарил Ацульда и в качестве задатка вручил ему серебряный перстень, коий снял с пальца. Сделать это ему удалось с известным трудом, ибо палец распух от морской воды и был покрыт ранами от полопавшихся кровавых мозолей.

Ехать решили утром, ибо пока что ненастье не утихало и небольшую хижину рыбака то и дело сотрясали порывы ветра. Спать легли здесь же, на травяных тюфяках, и не стоит, наверное, сомневаться, что ложе сие было для Бофранка и Альгиуса мягче любой перины.

Наутро бури словно и не бывало. После завтрака, состоявшего из все той же похлебки, старый Ацульд запряг двух ледащих с виду лошадок в простую повозку. Ни рессор, ни мягких подушек в ней не имелось, но Бофранк был в том состоянии, когда подобные мелочи незаметны. Альгиус же изыскал у старика немного крепкого вина - рыбак производил его из особого вида водорослей, в результате чего получалось зеленоватое пойло с омерзительным запахом. Бофранк не смог сделать и глотка, жизнерадостный же толкователь осушил изрядно и теперь настроен был фривольно и игриво.

– Негоже так веселиться, - попенял ему Бофранк, когда тот затеял рассказывать нескромную историю об одной белошвейке. - Как вы помните, только вчера погибли наши спутники, среди которых как минимум один был человеком достойным и к тому же совсем еще юношей.

– Что проку горевать? - отвечал на это Альгиус.

– Как те, кто горем сражен,

К жестокой боли хранят

Бесчувствие, рот их сжат,

Исторгнуть не в силах стон, -

Так я безгласен стою,

Хоть слезы мне сердце жгут,

И скорби этих минут

Еще не осознаю.

…Что ни сделай - все невпопад

Будет - слез потому не лью.

– Но вы далеко не безгласны стоите, - сказал Бофранк.

– Так и есть. Но каждый скорбит по-своему, не так ли? Да и полно вам убиваться - может случиться, что и юный наш друг, и жулик-пройдоха, и монах спасены так же, как и мы, и сейчас либо ищут пути в город, либо завтракают рыбною похлебкою, столь знатной в этих краях.

– Хотелось бы верить в это, но сердце подсказывает мне, что никого из них я уж не увижу…

Как бы там ни было, но путь в Кельфсваме занял совсем немного времени. Распрощавшись со стариком Ацульдом и пообещав ему переслать награду с нарочным, Бофранк и Альгиус направились к здешнему бургмайстеру, дабы тот предоставил им карету или иное средство передвижения. За отсутствием у них одежды старый рыбак дал страдальцам свои ношеные рубахи, и в ратуше поначалу ни о какой аудиенции с бургмайстером и говорить не желали.

– Пошли прочь, - рявкнул чиновник с брюхом столь огромным, что грейсфрате Баффельт в сравнении с ним поражал бы стройностью. - Бродяг вроде вас велено сразу слать в каменоломни, так что будьте благодарны, что не делаю сие тотчас же.

– Ах ты пес, - сказал в ответ Бофранк со всей возможной чванливостью. - Ведаешь ли ты, кто перед тобою?!

– А за разговоры такие велю вас выдрать! - вскричал чиновник, но Альгиус тут же отпустил ему немалую оплеуху.

– Вот мой значок, - небрежно заметил Бофранк, в душе возблагодарив бога, что не выбросил в море пояса с кошелем, в котором значок и хранился. - Ведаешь ли, что означает он?

Чиновник, без сомнения, ведал и потому незамедлительно проводил обоих к бургмайстеру. Последний оказался человеком грамотным и сметливым, распорядился принести обед, вина и заложить его личную карету.

– Могу ли узнать, что привело в наши убогие края столь высокую персону? - спросил он осторожно, угощая Бофранка трубкою. Альтиус уже выпускал клубы дыма, между делом разглядывая собрание книг в кабинете бургмайстера.

– Волею случая я оказался здесь после кораблекрушения, - уклонился от ответа Бофранк - К сему хотел спросить - не обнаружено ли на берегу других спасшихся или, упаси боже, мертвых тел?

– Таких сведений у меня нет, - покачал головою бургмайстер. - Но погодите горевать - со вчерашней ночи прошло совсем мало времени, быть может, те, о ком вы сокрушаетесь, еще появятся в городе. Поелику вы уезжаете, я готов отписать вам в столицу, коли что узнаю, - оставьте мне для того адрес.

Обед оказался превыше всяких похвал, как и вино. Помимо того, бургмайстер велел доставить новое платье - без особенных затей, но вполне приличное, а также обувь. Бофранк пообещал бургмайстеру всяческое содействие, буде у того явится зачем-то нужда в столице, а Альгиус растолковал рассказанный бургмайстером за обедом сон, из коего выходило прибавление в деньгах. Расстались они приятельски, чему способствовала и новенькая карета с уютным салоном.

– Алим Паломник, - сказал Альгиус, когда карета выехала за пределы города, и достал из-под одежды небольшую книжицу в занятном переплете, на котором там и сям резвились невиданные звери и птицы. - «Повествование о скаредных варварах и прочих вещах, внимания достойных». В лавке она стоит весьма дорого, да и найти ее - великий труд, а бургмайстеру совсем ни к чему.

Бофранк на это лишь покачал головою.

В столице Бофранк оставил карету с Альгиусом у крыльца Фиолетового Дома, а сам тотчас поднялся к грейскомиссару. Фолькон встретил его с тревогою и сразу же спросил:

– Где сын мой, хире Бофранк? Что случилось с ним? «Вепрь» не вернулся, и я готов к самому худшему…

– Я не могу сказать вам ничего сколь либо определенного, хире грейскомиссар, - отвечал Бофранк со всей честностью. - На острове мы были заточены в подземелье, ибо тамошний настоятель впал в опасную ересь и планы его весьма загадочны и зловещи… «Вепрь», как я полагаю, захвачен и потоплен монахами, что такоже впутаны в заговор. Но нам удалось бежать, причем сын ваш выказал недюжинную смелость… Мы похитили лодку, на коей и отправились в опасное путешествие, но во время бури она была разбита, и мы потеряли друг друга из виду… Я посоветовал бы вам отправить на мыс Гильферд людей, чтобы они поискали и поспрашивали по деревням; бургмайстер же тамошний обещал мне отписать сразу же, как только появятся известия о новых людях, потерпевших кораблекрушение.

Фолькон, пораженный сказанным, молчал в душевной тоске.

– Я хотел бы навестить сейчас грейсфрате Баффельта, - сказал субкомиссар. - На остров надобно послать латников, пока не случилось непоправимое. Дела, что творятся там, темны и богопротивны.

– Делайте, что считаете нужным, - убито отмахнулся Фолькон.

Грейсфрате Баффельт уже знал о прибытии Бофранка и встретил его внизу, у ворот своего дома. Субкомиссар не стал откладывать с рассказом и тут же сообщил обо всем: и об исчезновении Деревянного Колокола, и о темнице, в которой им пришлось побывать, и о настоятеле Фроде. Напоследок он выказал интерес по вопросу, был ли Фроде люциатом, - с некоторых пор Бофранк позволял себе запросто говорить о таких вещах с Баффельтом, ибо запретных знаний в нем накопилось преизрядно: одним больше, одним меньше - что считать?

– Никоим образом, - отвечал Баффельт. Они сидели на скамье под сенью жасминового дерева, но субкомиссар ощущал лишь тяжелый запах пота и волнения, исходивший от толстяка. - Фрате Фроде был тем, кто именуется верным слугой господа. И никогда бы не подумал я, что можно чем-то совратить его с пути истинного…

– Выход я вижу только один: взять монастырь штурмом, пока Клааке исчез и не стремится в наш мир.

– Это будет трудно сделать, - промолвил Баффельт, рассуждая вслух. - Монастырь сей укреплен самой природою куда лучше иной крепости. Не знаю, как нам поступить… Боевые корабли и латников я, без сомнения, получу, стоит лишь поведать о гнезде опасной ереси, поразившей обитель господню…

– Настоятель Фроде в смятении, - сказал Бофранк, - и может статься, монастырь сдадут нам без бою. Самое главное - узнать, где Деревянный Колокол и сам Клааке. Я уже справился - убийств, подобных тем, что творил упырь, давно уж не было, и девушек по имени Роза среди убиенных тоже нет ни одной.

– Хорошо, хире Бофранк. Я добуду войско и сам поплыву с ним. Ужасна сила, что может быть выпущена на волю, и нет мне прощения, ибо я был одним из тех, кто срывал запоры… Сколько ошибок сделано! Пора исправлять хоть малую толику.

Субкомиссар ушел, оставив толстяка в горестных размышлениях. Сейчас он более всего хотел вернуться к себе домой.

Ольц в отсутствие хозяина содержал комнату в приличии и чистоте. Завидев Бофранка, он сейчас же доложил, что хире Жеаль просил известить, когда хире Бофранк прибудет.

– Так пошли гонца, - велел Бофранк, с наслаждением валясь на постель в чем был. За монетку к Жеалю был послан мальчишка из лавки зеленщика, каковой вскоре вернулся на запятках экипажа, из нутра коего споро выпрыгнул Проктор Жеаль.

– Рад видеть тебя в добром здравии, друг мой Хаиме! - воскликнул он, едва переступив порог. В ответ Бофранк показал израненные свои ладони и со вздохом сказал:

– Я-то вернулся и, можно сказать невредим. Но юный Фолькон и Оггле Свонк… их нет со мной. Живы ли они - того не ведаю, хотя и надеюсь на лучшее. Скажу также, что утратил в морской пучине мои перчатки и пистолет, без коего не могу обходиться. Поможешь ли ты мне раздобыть второй такой?

– Трудно сие, но выполнимо… Дай только срок, друг мой Хаиме, и арсенал твой будет в порядке. Но расскажи же подробнее, что же случилось с вами в путешествии?

– Так слушай же…

И Бофранк поведал о выпавших на их долю злоключениях, ничуть не приукрасив своего рассказа.

Велика мощь в членах тела, лишь бы хватило ее у вождей.

Никколо Макиавелли. Государь

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ,

в которой описан штурм острова Брос-де-Элъде и проистекшие из этого последствия

Как и обещал грейсфрате, в его распоряжение выделены были два сорокапушечных военных корабля именами «Святой Хризнульф» и «Седрикус Великий», на которые погрузились пять сотен латников с мушкетами.

Бофранк и грейсфрате Баффельт находились на «Святом Хризнульфе», там же обретался и Альгиус. Толкователю отведена была каюта, из которой он не выходил с момента отплытия; Баффельт также всем своим видом выказывал, что не желает иметь Альгиуса поблизости, однако причина столь очевидной взаимной нелюбви от Бофранка была сокрыта.

Впрочем, как и юный Фолькон, при воспоминании о котором сердце Бофранка сжималось от жалости, грейсфрате совершенно не выносил качки и страдал на своем ложе.

Бофранк навестил Альгиуса и не удивился, обнаружив того вкушающим вино.

– Кем я только не был! - воскликнул толкователь, глядя сквозь корабельное оконце на голубые волны. - Школяром, лекарем, книжником, гадателем, едва ли не колдуном, затем мореходом… теперь вот я - воитель, и скоро будут с гордостию слагать обо мне стихи:

Он бился яростно и зло.

Немало воинов легло

Под тяжестью его меча.

Иные корчились, крича

От страшной, нестерпимой боли.

Ей-богу, в незавидной роли

Сегодня оказались те,

Кого уносят на щите.

Великолепнейшие латы

Изрублены, доспехи смяты,

Плащи изодраны в куски,

На лбах и скулах - синяки,

Расплющенный ударом шлем

На шлем и не похож совсем…

– Вы могли и не ехать, - возразил Бофранк. - Однако ж напросились сами, когда узнали, что решено захватывать монастырь.

– Я склонен рассуждать так: никогда не знаешь, что будет завтра, а посему каждое действо надобно рассматривать как поучительное. Война, может, и случится в скором будущем, все об этом говорят, но до нее еще недурно бы дожить. Тут же я могу лицезреть войну миниатюрную, для меня никоим образом не опасную. Разве нет?

– Все так, - подтвердил Бофранк.

– Но я солгу, - продолжал Альгиус, - если скажу, что во мне вовсе нет интереса к приятелю вашему упырю и его поганым проделкам. Без меня вам не справиться, я знаю это, и об одном прошу - коли выпадет нам победить, исхлопочите для меня достойное вознаграждение.

– Которое же? - спросил с интересом Бофранк.

– Того я и сам не знаю. Времени у меня предостаточно, уж что-нибудь да придумаю. Пока же займите меня мудрой беседой… Или хотите, расскажу вам, отчего прозывают меня Собачьим Мастером?

– Буду благодарен, - отвечал Бофранк, - ибо давно сие мне любопытно.

– Дело вовсе простое, - улыбаясь, сказал Альгиус. - Надобно вам знать, что я родом из Поксхольме, а в тех местах повсюду полно диких собак. Бегают они не стаями, а всего лишь по нескольку голов, так что отбиться от них можно, коли владеешь палкою и умеешь с ней должным образом обращаться. Существует даже своеобразная школа палочной драки, каковую я в совершенстве постиг и, будучи еще неразумным школяром, применил однажды в пьяной драке. С тех пор и повелось… А вы-то чаяли услыхать историю, леденящую кровь?

– Чего-чего, а историй, леденящих кровь, я бы избегнул, - сказал Бофранк.

К острову корабли подошли засветло и стали на якорь в отдалении. Когда Бофранк появился на палубе, грейсфрате Баффельт уже стоял там со зрительной трубой, рассматривая безжизненные с виду скалы. Здесь же стоял капитан «Хризнульфа».

– Прикажите залпировать для острастки - ну как они перепугаются и сдадутся на нашу милость без бою, - велел ему Баффельт. Исполнение не заставило себя долго ждать. Повернувшись бортом, «Хризнульф» дал залп из десятка орудий, так что палубу заволокло сизым дымом, а у Бофранка заложило уши. На шум пальбы появился заспанный Альгиус.

– Близка ли победа? - спросил он, зевая.

Баффельт проигнорировал явление толкователя, субкомиссар же пояснил, что сие был пробный залп - в надежде пробудить в обитателях острова страх и вынудить их сдаться.

– Чего ж им сдаваться, - продолжая зевать, молвил Альгиус, - коли тех, кого не убьют, все одно сволокут на костер, а прежде того в пыточную.

– Можно объявить о помиловании, - предложил Бофранк, но грейсфрате помотал головою отрицательно.

– Каковы будем мы тогда?! - воскликнул он. - Мягкосердечие здесь неуместно, ибо еретиков следует карать, тем паче таких еретиков, что укрепились в монастыре в злонравии и попустительстве действу дьявольскому.

Тем временем монахи не выказывали слабодушия. Более того, в ответ на залп корабельных орудий монастырские бомбардиры ответили слабым, но метким выстрелом из единственной пушки, пробивши борт «Седрикуса».

– Забросайте их ядрами! - велел рассерженный Баффельт. «Седрикус», не дожидаясь приказаний, двинулся к острову, попутно обстреливая его. За «Седрикусом» устремился и «Хризнульф»; Бофранк испросил у грейсфрате зрительную трубу и отчетливо увидел, как ядра дробят скальный камень и разносят в щепки причал. Врезанные же в скалу ворота монастыря покамест оставались невредимыми.

– А хитро устроено, - сказал Альгиус. - Пожалуй, что без десанта ворот не сломать.

Капитан «Хризнульфа» словно услыхал слова толкователя и велел спускать шлюпки, которые тут же двинулись на веслах к берегу. В шлюпки погружены были небольшие осадные мортиры и легкие орудия на колесных станках, каковые могли пробить ворота прямой наводкою.

– Что же мы стоим?! - воскликнул Альгиус. - Вон спускают еще одну шлюпку, поторопимся же!

Бофранк имел при себе лишь шпагу и кинжал, а толкователь и вовсе был безоружен, но оба тут же бросились в шлюпку, расталкивая грузившихся туда латников.

– Предвижу, что штурм окажется не из легких, посему солдаты не станут чиниться с монахами, когда окажутся внутри, - пропыхтел Альгиус, занимая место на скамье. Ему было сунули весло, но вовремя разглядели благородного хире (каковым Альгиус, однако же, не был) и пустились в извинения.

– Ништо, - сказал Альгиус. - Плывите резвей.

События на берегу, куда уже добрались первые из спущенных на воду шлюпок, складывались тем временем довольно плачевно для нападавших. Монахи поражали латников меткими выстрелами из окон-бойниц, пробитых в скалах, и атака захлебнулась, едва начавшись. Спаслись лишь те, кто укрылся за выволоченными на песок лодками; теперь они готовили мортиры.

Когда нос шлюпки со скрипом уткнулся в берег, Бофранк перемахнул через борт и, сделав несколько шагов, резво укрылся за большим камнем, торчавшим из песка. Рядом нашли прибежище Альгиус и некий молодой латник с выпученными от азарта и страха глазами.

– Дай-ка, - потребовал Бофранк и бесцеремонно вырвал из его рук мушкет. То было оружие тяжелое и грубое, ни в какое сравнение не шедшее с многострельным пистолетом субкомиссара, обретавшимся ныне в морских глубинах, но все же в стрельбе Бофранк был сведущ. Осторожно выглянув из своего укрытия, он отыскал среди серого гранита едва заметную узкую стрелковую щель и даже разглядел в ней лысую голову монаха, изготовившегося к стрельбе. Первый же выстрел поверг защитника монастыря внутрь - то ли раненым, то ли убитым наповал.

Над головою свистели ядра. Монахи отвечали редкими выстрелами из довольно небольшой, судя по причиняемым повреждениям, пушки. Однако постоянный и меткий огонь из сокрытых бойниц не позволял приблизиться к воротам. И тогда корабельные пушкари перенесли весь огонь на них самое, в результате чего вначале отбили каменный козырек, прикрывавший вход, а потом выбили ворота напрочь.

– Беги, братец! - велел Бофранк, суя латнику несколько золотых. - Беги и кричи что есть мочи: «Бей еретиков! Во имя господа!» Коли добежишь живым, тебе зачтется, а коли ранят, то и подавно.

Латник поморгал глазами, круглыми и белесыми, ровно у порося, и тут же исполнил просимое. Ничего нет действенней в атаке, как пример подобной героической глупости, и Бофранк тут же увидал, как вослед за латником из-за камней и лодок повыскакивали другие, устремляясь к воротам. Некоторые падали на бегу; бесформенные комья свинца, коим монахи палили из своих пищалей, и стрелы, пускаемые ими из луков, причиняли ужасные ранения, и крики раненых перекрывались хрипами и клекотом умиравших…

– Помните ли, что говорил вам?! - крикнул Альгиус в самое ухо субкомиссара. - Нам бы взять живыми настоятеля и кого-либо из присных его! Что проку в мертвых телах, кои, конечно, можно заставить разговаривать… но лучше беседовать с живыми!

Под угасавшим огнем защитников монастыря Бофранк и Альгиус вбежали в ворота, оскальзываясь на крови и выпущенных наружу внутренностях. Дорога была им знакома, посему Бофранк тут же устремился к келье настоятеля. Из-за поворота вывернул ражий монах с топором. У Бофранка не оставалось времени на маневр, и он попросту отмахнулся от монаха шпагою, хлестнув того лезвием по лицу. Монах с воплем отскочил и выронил оружие их рук.

Альгиус подобрал на ступенях чей-то палаш и теперь приглядывал за тылами. Без каких-либо затруднений оба добрались до двери в келью фрате Фроде. Шум выстрелов и лязг железа о железо по большей части доносились с верхних уровней, однако и тут лежало достаточно мертвых и впавших в беспамятство латников и монастырских насельников.

Толкнув дверь, субкомиссар обнаружил, что она заперта изнутри.

– Фрате Фроде! - крикнул он. - Отворяйте, если не хотите беды!

– Пусть я умру здесь, - глухо отвечали из-за двери.

– Вернутся солдаты и взломают вход, тогда смерть ваша будет ужасной…

– Я всю жизнь изнурял себя, зачем же мне бояться боли и страданий теперь, накануне смерти?

– Спор наш, возможно, интересен с философской точки зрения, но я имею честь предложить вам сделку. Затем я прибыл сюда, - вступил в разговор Альгиус. Субкомиссар с недоумением посмотрел на толкователя, ибо не мог угадать его намерений.

– Кто вы? - спросил в ту пору настоятель.

– Меня зовут Альгиус Дивор, я всего лишь книжник и гадатель, бывший школяр, нынешний пьяница и сластолюбец. Я один из тех, кто бежал из вашей темницы, и со мною субкомиссар Хаиме Бофранк. Доверьтесь нам, фрате!

– Хорошо, - неожиданно сказал Фроде. Заскрежетали петли, дверь отворилась, и Бофранк с Альгиусом поспешили войти внутрь.

Настоятель был ранен мушкетной пулей в правое плечо. Неловкая повязка сползла, и на рясу сочилась кровь.

– Вижу, как рушится все, чему служил годами, - пробормотал он, невидящими глазами уставясь на Бофранка. - Все рушится, и рука моя бессильна. Наказание ли мне? Кара ли?

– Есть ли у вас мирское платье? - без обиняков спросил Альгиус.

– Уж не утаить ли меня хочешь ты, книжник и гадатель?

– Вывезти вас с острова целым и невредимым, вот что хочу я. Но в обмен вы скажете, где сейчас Деревянный Колокол.

– Я и не скрываю - он у доброго друга. А жизни я не алчу. Прегрешения мои велики, и поделом мне.

– Опомнитесь, фрате! - воскликнул Бофранк. - Добрый друг ввел вас во искушение, ибо не добр он вовсе. Я знаю о его возможностях, о сладкоречии и умении заманить во грех, ибо помню его еще человеком. В том, что вы поверили словам его, не вините себя, ибо мало кто отвратился бы…

– Еще раз вопию к небесам: все разрушено, что я творил, и для чего мне теперь жить? - спросил настоятель. Бофранк обратил внимание, что смотрит он на два квадрата, изображенные на стене, словно говорит с ними, а не с присутствующими… Что если Клааке слышит и видит их, хотя и не может пройти обратно?

Внезапно настоятель кинулся на Бофранка, схватил за горло и принялся душить. Тонкие пальцы единственной его руки с острыми длинными ногтями, казалось, стремятся проткнуть кожу. Альгиус попытался оттащить помешанного от субкомиссара, но не преуспел в этом; тогда он ударил Фроде рукоятью палаша по затылку, и настоятель ополз на пол.

Бофранк хрипел, растирая горло, не будучи в силах произнести хотя бы одно слово. Перед глазами его расплывались в стороны разноцветные круги, словно в детской игрушке со стеклышками, а грохот продолжавшейся битвы доносился словно сквозь толстую пуховую перину.

Субкомиссар пришел в себя только на свежем воздухе, на небольшом балкончике, куда выволок его Альгиус, который поведал, что связал настоятеля и уложил пока в комнате на тюфяк. Сражение к тому времени уже завершилось, и с балкона можно было видеть, как солдаты тянут за собой на веревках плененных монахов. Другая команда собирала тела павших, каковых оказалось предостаточно.

– Можете ли вы стоять на ногах? - спросил Альгиус. Субкомиссар кивнул, ибо говорить все еще не был в силах: горло болело, и даже слюну он мог проглотить не иначе, как ценой мучительного усилия. Когда же они вернулись в келью, то обнаружили там картину, повергшую обоих в оцепенение. Связанный настоятель лежал на полу с разрубленной головой, а над ним стоял давешний круглоглазый латник, очень довольный. Завидев Бофранка и Альгиуса, он крикнул радостно:

– Я умертвил еще одного! Достоин ли я дополнительной награды, благородный хире?

«Волшебник, чародей, предсказатель и все основные их виды составляют один круг».

Джордж Гиффорд. Беседа о мерзких дьявольских делах ведьм и чародеев

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ,

в которой повествуется о событиях последовавших за взятием острова Брос-де-Эльде, и о новых злоключениях Волтца Вейтля

Минул месяц. Лето сменилось осенью, лист пожелтел, дожди стали постоянными и холодными, и Бофранк коротал дни, просиживая их дома за книгами.

Поручения о ловле упыря никто не отменил, жалованье выплачивали исправно, а иной работой Бофранк обременен не был. Клааке, вероятно, продолжал таиться в междумирье, ибо никаких новых жертв не являлось. Третья роза беспокоила субкомиссара особенно, потому как с ее гибелью события пошли бы совершенно иначе.

Ни о юном Фольконе, ни о двух других спутниках Бофранка по бегству с Брос-де-Эльде не было вестей. Обо всем происшедшем, начиная со встречи с упырем и кончая перипетиями своего мореплавания, субкомиссар отписал Гаусберте, но ответа доселе не получил.

Грейсфрате Баффельт из взятия острова содеял целую летопись, но процесс над плененными монахами пока еще не состоялся; сами же еретики сидели в подземельях и были пытаемы, хотя Бофранк пребывал в уверенности, что ничего важного сказать они не могут, а тот, кто мог, сиречь фрате Фроде, пал жертвою нелепого усердия простодушного латника.

Книги, что столь прилежно изучал Бофранк, поставлял ему Альгиус. Толкователь проживал все там же и занимался все тем же; субкомиссара навещал он изредка и подталкивал притом к винопитию. Трактаты, что приносил Альгиус, содержания были самого разного, и Бофранк со скуки постигал премудрости чернокнижия, гаданий, астрологии, землеописания, фортификации и амурных дел.

Время понемногу подходило к такому грандиозному событию, каким обещала быть свадьба Проктора Жеаля. Состояться она должна была в доме отца жениха, старого Эктора Жеаля. Как уже говорилось, он был ювелир и торговец драгоценностями, человек происхождения довольно-низкого, но разбогатевший еще в юности и оттого за давностию лет получивший признание и уважение в кругах самых высоких. Примечательно было, что хире Эктор не озаботился званиями и чинами, хотя иные на его месте в первую голову поспешили бы за ними.

Жеаль, как известно, также не отличался ни скаредностью, ни кичливостью. Еще в ученичестве раздаривал он налево и направо дорогие вещицы, ссужал деньгами наиболее бедных товарищей, не рассчитывая на возвращение долга, в харчевне нередко платил за всех скопом… Не утратил он сих достойных качеств и с годами, чего стоил хотя бы подаренный Бофранку пистолет.

Коль скоро уж припомнилась сия досадная потеря, то необходимо упомянуть, что спустя несколько дней после возвращения с Брос-де-Эльде субкомиссар получил с нарочным сверток, в коем содержался такой же многострельный пистолет, с чуть более удобной рукояткою и достаточным количеством снаряженных патронов в непромокаемом мешочке. Он был снабжен небольшой табличкой с выгравированными словами: «Другу моему Хаиме будет же он защитою». Как нетрудно догадаться, прислал подарок Проктор Жеаль, и Бофранку осталось лишь заказать перчатки наподобие тех, что у него были ранее.

Дом Жеаля помещался в богатом районе столицы, близ дома городского коронного судьи и неподалеку от одного из небольших дворцов герцога Монтрана, каковых всего насчитывалось восемь. Неудивительно, что и герцог, и коронный судья были приглашены на свадебные торжества. Накануне Жеаль пригласил Бофранка, дабы рассказать тому, что и как задумано.

– Вот тут, - сказывал Жеаль, проводя товарища через огромную залу, - установлены будут длинные столы с яствами. Здесь поместятся музыканты; отец нанял разных, дабы услаждали они нас поочередно песнями веселыми и печальными, занесенными с юга и с севера, танцевальными и шутливыми. Высоких гостей решили мы усадить здесь, дабы они могли лицезреть весь зал и иных приглашенных, не испытывая при том неудобств и будучи отделены от прочих балюстрадою.

– Счастлив же ты, - отвечал Бофранк, внимая радостным хлопотам приятеля. - А что станешь делать, коли жена не велит тебе звать меня в гости и пить со мною вино, как свойственно делать всем женам, чуть только свадьба призабудется?

– Какие глупости говоришь ты, право слово, - махнул рукою Жеаль. - Расскажи лучше, что нового в твоих изысканиях, а то за заботами и беготней совсем ничего я не знаю.

– Да тут и знать нечего, - сказал Бофранк. - Тяготит меня потеря юного Фолькона, и даже Оггле Свонка бывает временами жаль… Что же до упыря, то его нет как нет. Но сердце мое чувствует, что пути наши пересекутся, потому что сей злокозненный Клааке не оставит своих притязаний.

– Не снится ли тебе снова страшный сон твой?

– Нет, я не видал его вот уже много дней; но нигде не сказано было, сколько мне отпущено сим сном.

– Спроси у Альгиуса, ибо, как я слыхал, часто он бывает у тебя.

Сказано это было с некоей ревностью, на что Бофранк тут же заметил, что сам Жеаль погружен исключительно в расстановку столов и подвешивание светильников, тогда как Альгиус никоими оковами связывать себя не стремится и всегда рад навестить знакомца.

Слова эти пришлись кстати: вернувшись, субкомиссар обнаружил толкователя в своей комнате играющим с прислугою Ольцем в палочки, причем последний, судя по кислой физиономии, проигрывал.

– Вот и вы, - сказал Альгиус, бросая игру. - Вам принесено письмо, а я имею к вам, хире Бофранк, разговор, притом срочный.

Бофранк взглянул на большой конверт, лежавший на столе, но вскрывать его не стал, а погнал вон Ольца и спросил:

– Какого свойства разговор?

– Самого серьезного, - ответил Альгиус, - посему обойдемся без вина. Скажите, хире Бофранк, знаете ли вы некоего Волтца Вейтля?

Этого имени субкомиссар никак не ожидал услыхать из уст толкователя.

– Что случилось с ним? - спросил Бофранк, не тратя времени на объяснения.

– Задержан и обвиняется в преступлениях, что совершил упырь из Бараньей Бочки.

– Что за чертовщина?! Упырь официально сочтен убитым и давно уже не творил злых своих деяний!

– Но никто не отменил его розысков, равно как и награды, которую вы так и не стали получать… Я узнал о том случайно от знакомого и поспешил к вам, ибо вспомнил рассказ о несчастном, коего принимали за упыря.

– Это он и есть. Где его содержат?

– Коли не увезли в пыточные Фиолетового Дома, стало быть, еще в гардии Бараньей Бочки.

Гардия помещалась в двухэтажном покосившемся здании близ Дровяного Холма. При деньгах, отпускаемых казною на содержание Секуративной Палаты, можно было бы отстроить и новое помещение для этих целей, но особой нужды в том ни герцог, ни грейскомиссар Фолькон не видели.

Бофранк растолкал толпившихся на крылечке гардов и ворвался внутрь, где обнаружил чиновника в ничтожном чине секунда-конестабля. Завидев разъяренного субкомиссара при шпаге и с блестящим значком в руке, секунда-конестабль перепугался и вскочил из-за стола, за которым сидел.

– Что за человек задержан вами сегодня по обвинению в злодеяниях, учиненных упырем?! - спросил Бофранк, едва сдерживаясь.

– Неизвестный сей ликом уродлив и как нельзя лучше соответствует имеющемуся на руках описанию, - довольно толково отвечал секунда-конестабль. - Сейчас пребывает он в клетке, а далее будет перевезен в Фиолетовый Дом, где уж ждут его для допроса.

– Вы, думаю, не знаете меня? Так вы меня узнаете! Я - субкомиссар Хаиме Бофранк, который с самого начала расследовал это дело и который убил упыря из Бараньей Бочки!

– Как же, хире, его убили, коли он в клетку помещен? - выказал здравый интерес секунда-конестабль, но Бофранк более не слушал его и прошел в соседнюю комнату, где стояла клетка из толстых железных прутьев, в которой и обретался несчастный Вейтль.

Бог ведает где изловили его, но сопротивлялся он нещадно, понимая, видимо, что ожидает его в страшных подвалах Фиолетового Дома. Лицо Вейтля, и без того уродливое, было в синяках и кровоподтеках, страшные красные глаза почти полностью закрыты были сизыми опухолями, на теле виднелись шрамы от шпаг и кинжалов… Подле стоял гард и, глупо ухмыляясь, то и дело тыкал в узника древком алебарды.

Зрелище это настолько разъярило Бофранка, что он без промедления набросился на гарда и нанес ему несколько ударов по мерзкой харе. Тот, даром что был вдвое здоровей субкомиссара, скрючился и лишь прикрывался руками, бросив алебарду на пол. Стукнув подлеца еще раз, Бофранк пнул его напоследок ногою и вернулся к клетке.

Вейтль, казалось, не узнал его и лишь прошептал с тоскою:

– Кто еще пришел там мучить меня?

– Это я, Хаиме Бофранк, - отозвался субкомиссар.

Вейтль с надеждою приподнял голову, пытаясь рассмотреть его.

– Что случилось с вами? - спрашивал тем временем Бофранк, опустившись на колени подле клетки. - Как это могло произойти?

– Я вышел на прогулку, как обычно, с наступлением темноты… - пробормотал Вейтль. - Хире Демелант предостерегал меня, но я не послушался и поплатился за непослушание… Кто-то выследил меня и позвал стражу… Я хотел бежать, но не смог. Меня били…

– Больше никто не станет вас бить, - пообещал Бофранк и крикнул, поворотясь:

– Секунда-конестабль! Сюда!

Тот вошел, с опаскою посмотрев на скорчившегося в углу избитого гарда.

– Что вам угодно, хире субкомиссар? - спросил он.

– Несите мне ключи, я желаю освободить этого невиновного.

– Такое никак не возможно, хире субкомиссар, - решительно, хотя и с дрожью в голосе отвечал секунда-конестабль. - Упыря велено доставить в Фиолетовый Дом, где его ожидает сам хире грейскомиссар Фолькон, и я не имею права нарушить сей приказ.

– Может, повторить вам, коли вы не услыхали с первого раза? Я - субкомиссар Бофранк, и я, а никто другой, суть главный в расследовании деяний упыря! И если я говорю, что этот человек невиновен, значит, он невиновен!

– И снова повторю вам, что имею приказ от самого грейскомиссара, какового нарушить не смею, - сказал секунда-конестабль, прислоняясь к стене, ибо ноги отказывались держать его, столь страшен был субкомиссар в гневе. - А ежели вы решите нарушить его своевольно, я вынужден буду позвать стражу, каковая воспрепятствует вам…

– Вам, может быть, угодно стреляться или биться на шпагах? - воскликнул субкомиссар. Вскочив с полу, он сделал шаг к собеседнику и отвесил ему хлесткую пощечину так, что голова того мотнулась, как у тряпичной куклы. Секунда-конестабль вскрикнул и схватился за щеку.

– Стража! - завопил он. - Норберт, Винкль! Появившиеся гарды в две секунды скрутили Бофранка, не успевшего даже вынуть шпаги. С изрядной силою, но стараясь не причинять боли, они связали ему руки специальной веревкою с петлями, после чего усадили на стул в соседней комнате. Вернувшийся туда же к своему столу секунда-конестабль, растирая щеку, промолвил пресекающимся голосом:

– Не знаю, какая у вас нужда в спасении этого урода, но сего удара я вам не прощу.

– Как я уже сказал, в вашем праве выбирать, убью я вас из пистолета или проколю шпагою, - процедил Бофранк, незаметно проверяя, крепки ли его путы. Печально, но здешние гарды знали свое дело, посему освободиться не представлялось возможности. - Но прежде я должен знать ваше имя и быть уверенным, что вы не низкого рода и я не оскорблю своего оружия.

– Будьте покойны, - с достоинством отвечал секунда-конестабль. - Меня зовут Ианус Гонт, мой отец - кирасирский полковник, и я ничуть не ниже вас по происхождению.

– Насколько я понимаю, в моем представлении нет нужды. Вы можете передать мне условия поединка через секретаря грейскомиссара.

– Почту за честь, - сказал Гонт. - Ныне же я вынужден препроводить вас в Фиолетовый Дом связанным, дабы вы не пытались в пути освободить упыря и не учинили какого иного буйства.

Доставление Вейтля в Фиолетовый Дом было обставлено со всею возможной помпою: клетку взгромоздили на большую грузовую телегу, по краям же ехали конные гарды, обороняя мнимого упыря от посягательств толпы. Последняя же ярилась, свистела и улюлюкала, призывая на голову убийцы всевозможные проклятия; в клетку летели гнилые овощи, всяческая дохлятина, кал и камни. Вейтль не прикрывался и не уворачивался, лишь жалобно вскрикивал, когда удары приходились в чувствительные места.

Бофранка везли в закрытой карете в сопровождении секунда-конестабля Гонта. Спутник молчал, изредка бросая на Бофранка косые взгляды, а субкомиссар думал, что молодой чиновник, в принципе, не виноват - он в самом деле всего лишь исполнял приказ, отданный вышестоящим начальником, и выказал похвальное служебное рвение. Но вызов был сделан, и поменять ничего было нельзя.

По прибытии Вейтля тут же извлекли из клетки и препроводили в подвал, а Бофранк, освободившись от пут, устремился к грейскомиссару.

Фолькон встретил его на лестнице, ибо как раз спускался вниз, получив известие, что упырь доставлен. С тех пор как грейскомиссар потерял сына, он постарел, сделался мрачен, и к Бофранку стал относиться с долею неприязни, словно винил его в гибели юного Мальтуса.

– Хлопоты ваши окончены, - сказал Фолькон, положив руку на плечо субкомиссара. - Упырь пойман, его ждет казнь. Думаю, что пора обеспокоиться и получением награды, которая, чаю, будет лишь первой в целой чреде.

– Случилась страшная ошибка, хире грейскомиссар! - воскликнул в волнении Бофранк. - Несчастный, коего готовятся пытать в подвале, вовсе не упырь! Это человек, неузнаваемо изуродованный перенесенными тяготами и лишениями, и я знал его в лучшие годы! Проверьте - его имя Волтц Вейтль, сын печатника!

– Как такое может быть? - с сомнением спросил Фолькон, приостановившись. - Судя по описанию, это именно то чудовище, что наводило страх на предместье.

– Нет и еще раз нет. Прошу вас, хире грейскомиссар, проверьте бумаги!

– Нет нужды рыться в старых бумагах, ибо я сейчас спрошу обо всем у этого изверга. А вы, хире Бофранк, можете присутствовать, если хотите. Если же нет - отдыхайте, я не смею вас задерживать.

Бофранк не нашел в себе сил присутствовать на допросе. Грейскомиссар Фолькон недолюбливал пытки, но полагал, что иногда без них не обойтись. Случай с упырем был как раз такового рода…

В иное время Бофранк напился бы; ныне бродил по своему служебному кабинету, столь редко им посещаемому, и пинал в злобе стены и мебель. Слова отца, так некстати прозвучавшие за ужином в поместье, стали пророческими. «Жаль, что он не был пойман живым, - сказал тогда старый декан. - Недурно было бы приволочь его на площадь да ободрать там или четвертовать для устрашения и одновременно успокоения толпы. И я отнюдь не верю, что не приложил тут своего копыта дьявол, - подобные вещи никак не обходятся без его присутствия! Истинно: сколько уже истребили посланников и слуг его, а ряды множатся…»

Игрушкою, жалкой марионеткою ощущал себя субкомиссар Бофранк, ибо вокруг него только и множились страдания, хотя бился он вроде бы за дело преблагое. Страдали монахи с Брос-де-Эльде, кои провинились разве тем, что беззаветно верили пастырю своему, окрученному кознями зломудрого Шардена Клааке; в который раз страдал и Волтц Вейтль, коего Бофранк не сумел спасти… Истинно сказал отец: «для устрашения и одновременно успокоения»! Упырь пойман и убит, слава же грейсфрате Баффельту, слава защите и обороне нашей - Секуративной Палате, слава пресветлому королю и герцогам!

Баффельт!

Словно молния поразила субкомиссара. Несомненно, Вейтль после пристрастного допроса передан будет в руки миссерихордии, ибо деяния упыря есть не что иное, как дьявольское наущение, равно как и сам он - порождение нечистого. Баффельт способен помочь ему - разве не способствовал Бофранк укреплению веры, когда обнаружил в монастыре на Брос-де-Эльде гнездилище ереси, посрамление которого описывается в хрониках и прославляется в проповедях?

Бофранк тут же затребовал служебную карету и вскоре, понудив возницу к скорейшей езде, мчался к озеру Моуд. Секретарь грейсфрате - каждый раз это был новый, Бофранк не знал, к чему Баффельт их меняет, - провел Бофранка в комнату с огромным креслом, где обычно грейсфрате принимал субкомиссара. Скоро явился и сам грейсфрате; с пыхтением обустроился он на месте, умещая жирные телеса свои поудобнее, и произнес:

– Секретарь доложил мне, что вопрос ваш безотлагателен. Вы оторвали меня от важной беседы, но я не сетую, ибо обещал помощь и не отказываюсь от слов своих.

– Сообщили ли вам, что сегодня пойман был упырь, коего сейчас пытают в Фиолетовом Доме?

– Сообщили, и я могу разве что рукоплескать сему событию.

– Как же?! Вам как никому иному ведомо, что настоящий упырь нынче далеко и не может быть пойман!

– Не станем же мы объяснять это черни? - спросил толстяк, аффектно подняв брови. - Чернь жаждет зрелищ! Я соглашусь с тем, что сей жуткий злодей - отнюдь не порождение нечистого, а всего лишь жалкий урод, но что вам до него, хире Бофранк?

– Я знал несчастного много лет назад, когда он был милым юношей… - начал Бофранк, но грейсфрате перебил его:

– Не Волтцем ли Вейтлем его звали?

– Откуда вам известно?!

Бофранк осекся. Не покойный ли Броньолус в свое время понуждал его к сотрудничеству, говоря: «Мне сообщили, что в юности вы перенесли интересное приключение с неким Волтцем Вейтлем, сыном печатника. Полагаю, сия тайна и должна оставаться тайною, не так ли?» Выходило, что тайна осталась тайною, но не для Баффельта, и вряд ли число посвященных им ограничивалось.

– Я отношусь к вам с уважением и почтением, хире Бофранк, - вкрадчиво произнес грейсфрате, - но можете ли вы представить последствия появления слухов, что означенный упырь - не кто иной, как бывый любовник благородного хире Бофранка? Что будет с вами? Что будет с престарелым родителем вашим? Сердце его не выдержит позора, а нога ваша не ступит более на порог ни одного приличного дома, да и работа в Секуративной Палате будет вами несомненно оставлена… А припомни я еще и ваше неосторожное «Не верую, грейсфрате», сказанное Броньолусу в поселке при большом скоплении народу, некогда довольно безобидное… И ваше бездействие в последний месяц…

Возмущаться изысканной подлостью Баффельта Бофранк не мог, ибо грейсфрате во всем был прав, кроме того, Баффельт нужен был ему более, нежели он сам Баффельту.

Сколько думал Хаиме Бофранк об искуплении вины своей перед Волтцем, но когда представился случай спасти его от гибели, ничего поделать не сумел… Выбеги Бофранк на площадь и кричи о том, что Волтц никогда не был упырем и не пролил ни капли человеческой крови, кто поверит ему?

Поэтому субкомиссар чинно поклонился, сказал:

– Благодарю вас за совет, грейсфрате! - и удалился.

Я верю, что в загробной жизни души благородные, те, которых полет был особенно возвышен, узнают друг друга.

Джироламо Савонарола. О разрушении мира

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ,

в которой описаны последнее свидание Волтца Вейтля и страшная его казнь, дуэль Бофранка, а такоже свадьба Проктора Жеаля, завершившаяся весьма трагичным событием

Напрасно Бофранк тревожился о мучениях, которые мог испытать Вейтль на допросе у грейскомиссара Фолькона. Как и полагается, с несчастного пытуемого сорвали одежду и привязали за руки и ноги к специальному станку, после чего Фолькон задал обычные для такого случая вопросы: кто таков допрашиваемый, откуда родом, признает ли себя виновным в свершении преступлений, ему приписываемых. Поскольку это был предварительный допрос в отсутствие служителей миссерихордии, вопросы о дьявольском наущении и прочих подобных вещах не задавались.

Вейтль ничего не скрывал и подробно, медленно, дабы успевал писец, отвечал на все вопросы. Грейскомиссар и сам был доволен, что к пыткам прибегать не пришлось, - все злодеяния Вейтль полностью признал и даже проставил внизу листа собственноручную подпись.

Не возникло нужды в пытках и при допросе Вейтля миссерихордами, коий вел фрате Хауке - да-да, тот самый соратник покойного Броньолуса, что едва не пал однажды жертвою Бофранка на лесной дороге. Здесь Вейтль также признался во всем, что ему предъявили, - в том числе и в дьявольском наущении - и охотно подписал бумаги, осведомившись под конец, какая смерть ему предуготована.

– Раскаяние твое, как вижу, искренне и велико, - ответствовал фрате Хауке, принимая у писца посыпанный мелким песком протокол, - посему и страдать тебе придется незначительно. Все формальности соблюдены, оттого казнь твоя станет скорой, не придется томиться в неведении.

Услыхав эти слова, Вейтль возрадовался.

Бофранк тщетно пытался искать с ним встречи. В башню монастыря Святого Аполлинара, куда заточили Вейтля, субкомиссара не допустили, ибо имели строгий приказ о недопущении упырю встречаться ни с кем, кроме духовных лиц. В ту пору подоспели и условия дуэли, переданные Бофранку через секретаря грейсфрате. Молодой Гонт выбрал в качестве дуэльного оружия шпаги: то ли узнал от кого, что Бофранк после увечья владел шпагою не слишком уверенно, то ли прослышал о выдающихся способностях субкомиссара как стрелка из пистолетов. Как бы то ни было, отступать Бофранк не собирался.

Дуэль была назначена рано утром на пустыре близ железоделательного завода, что извергал из печей своих черный дым и копоть, - в тех местах лишних глаз и ушей обычно не было и помешать дуэли никто не мог. Нужно сказать, что законом дуэли были воспрещены, но не было еще случая, чтобы выжившие участники получали суровое наказание, - по общему сговору и за определенную мзду лекарь заключал, что смерть произошла от несчастного случая, либо сердечного удара, либо паралича мозга, либо иной молниеносной хвори.

В качестве секунданта Бофранк выбрал Альгиуса. Это нарушало правила, ибо худородный толкователь не подходил на сию роль, но происхождение секундантов редко подвергалось проверке. Узнав о дуэли, Альгиус заявил:

– Ежели он вас убьет, я плюну в него, получу вызов и выберу в качестве оружия палки. Тут-то щенок получит свое.

Но Бофранк не был расположен к шуткам. Мысли о Волтце Вейтле, ожидавшем неминуемой смерти, тяготили его, и единственным просветом было воспоминание о словах самого Вейтля, который «часто думал о смерти, мечтал о ней, как мечтает о первом свидании юная девушка». Провести остаток дней в образе красноглазого чудовища, то ли зверя, то ли человека, - убоишься не смерти - жизни!

Подобное оправдание если не успокаивало Бофранка, то притупляло чувство вины и досады. Потому с холодным сердцем выбрал он из трех имевшихся шпаг лучшую, проверил балансировку, приладил ее к перчатке и попросил Альгиуса взять другую, дабы стать на время его противником. Толкователь согласился, после чего оба вышли во двор и, к радости ребятишек, затеяли учебный бой.

Приемы, коими владел Альгиус, явно не относились к высокому искусству фехтования, однако ж толкователь и не занимался никогда у фехтмастера подобно тому, как делал это в юношеские годы Бофранк. Соответственно и держал Альгиус шпагу, словно палку, но ухитрился тем не менее однажды обезоружить субкомиссара, а в другой раз нанести ему чувствительный укол в печенку. После этого Бофранк решил, что с него хватит, ибо Альгиус явно не различал, где заканчивался бой учебный и начинался настоящий, а погибнуть от руки собственного секунданта субкомиссар никак не желал.

С утра встретились у железоделательного завода. Экипаж Гонта стоял под вязами, с которых уж совсем опала листва; пожухлая трава хрустела под ногами, чуть побитая ночным морозом.

– Не люблю осени, ибо она суть пора умирания, - заметил Альгиус.

– Нрав мой смягчает весна: она мне мила и чудесна.

Не позволяя уму погружаться во мрачную думу,

Я за природой иду и рад ее светлому виду…

Гонт и его секундант, столь же молодой чиновник с кокардою казначейства на широкополой шляпе, приветственно поклонились.

– Не станем откладывать, - сказал Бофранк, снимая подбитый мехом плащ.

– Пожалуй, - сказал секундант Гонта и заученно спросил: - Не желаете ли вы, хире Бофранк, принести извинения хире Гонту, дабы покончить дело миром и не проливать кровь?

– Никоим образом, - ответил Бофранк. Наступила очередь Альгиуса, и тот пробубнил:

– Не желаете ли вы, хире Гонт, отменить свой вызов по причине слабого здравия или какой иной?

– Нет, - коротко ответил секунда-конестабль.

– Тогда идите и деритесь, - заключил Альгиус противу всякой формулы, за что Гонт и его секундант поглядели на него уничижающе.

Дуэлянты вышли из-под деревьев на открытое место, а секунданты встали так, чтобы все видеть и вмешаться, коли противники вздумают применить непозволительные приемы. От экипажей подошел и старенький лекарь; покашливая, он грел руки дыханием и был озабочен этим куда более, нежели начинающейся дуэлью.

Стаз в положенную позицию, Бофранк дождался, когда секундант Гонта крикнет: «Приступайте!» - и сделал первый выпад, от коего секунда-конестабль с легкостью уклонился.

После того как шпаги их скрестились несколько раз, Бофранк понял, что противник перед ним никудышный. Ежели Гонт и обучался фехтованию - а не делать этого он не мог, ибо заканчивал Академию, - то был последним средь соучеников. Блоки его были слабы и уязвимы, наступательные действия - хаотичны и непродуманны. Самым простым окончанием поединка было бы выбить у юнца шпагу, но как раз это Бофранку сделать и не удавалось - юнец вцепился в оружие с непостижимой силой, так что все крюки и зацепы субкомиссара пропадали впустую.

– Пожалуй, они и в самом деле поубивают друг друга, - заметил Альгиус, вынимая из кошеля трубку.

– На то и дуэль, - пожал плечами секундант Гонта.

– Вам разве не жаль товарища?

– Он мне не товарищ. Я задолжал ему некоторую сумму и взялся вместо возвращения долга исполнить обязанности секунданта.

Бофранк тем временем в очередной раз отбил неуклюжий выпад Гонта и крикнул:

– Сдавайтесь! Сие останется между нами! Продолжать поединок не имеет смысла, ибо мастерство ваше оставляет желать лучшего; ежели хотите, возобновим дуэль спустя год на этом же месте, у вас будет время получить должные уроки!

– Не в моих правилах! - прокричал в ответ Гонт и, поскользнувшись на мерзлой траве, оступился так неудачно, что острие шпаги Бофранка вошло ему в правый бок на целую треть длины.

Когда секунданты подбежали к поверженному, тот лежал навзничь, изо рта его лилась пузырящаяся кровь. Силясь что-то сказать, простер он руку к своему спутнику, но не успел; дыхание его остановилось, глаза остекленели, лекарь лишь глянул и сказал:

– Мертв. Что написать в заключении?

– Что обычно, - буркнул Бофранк и направился к своей карете. Альгиус догнал его и спросил:

– Так ли необходимо было убивать бедного глупца?

– Кабы разбирались вы в фехтовании, заметили бы, что в том не было моей вины.

– Вот и еще одна жертва… - горько сказал Альгиус. - Сколько же их еще?

Ответ на его вопрос был дан уже на следующий день, когда повсюду оповестили о готовящейся казни Волтца Вейтля, упыря из Бараньей Бочки.

Укоряя себя в слабодушии, субкомиссар Хаиме Бофранк ворочался в постели. Что-то словно душило его, не хватало воздуху, даже когда он отворил окно и холодный осенний ветер ворвался внутрь. Точно так же маялся сейчас бедный Волтц Вейтль. И тут Бофранку припомнился побег из темницы в монастыре. Вскочив, нашарил он на полке фигурку кошки и быстро, покамест не успел передумать, пробормотал:

– Именем Дьявола да стану я кошкой

Грустной, печальной и черной такой,

Покамест я снова не стану собой…

В своем новом обличье Бофранку не составило особенного труда покинуть комнату через приоткрытую створку окна. С ловкостью и проворством перепрыгнул он на водосточную трубу, скользнул по ней вниз и побежал, едва касаясь мягкими подушечками лап булыжной мостовой. Из подворотни выскочил другой кот, но тут же с диким воплем отшатнулся в сторону, ибо почуял не соплеменника, но странное и непривычное существо.

Башни монастыря Святого Аполлинара Бофранк достиг куда скорее, нежели если бы был в обычном человеческом облике. По стене из красного кирпича, местами удачно выкрошившегося, он взобрался наверх, к зубцам, пробежал по крыше монастырской кухни, перескочил на балку, затем на лестницу, ведшую к помещениям под самой крышею башни. Охрана стерегла внизу, не опасаясь нападения сверху. Отверстий в двери не было, но зато имелся карниз, по которому Бофранк резво пробрался к не застекленному оконцу и запрыгнул внутрь башни.

Монахи Святого Аполлинара были настолько добросердечны, что оставили узнику маленький светильник, в котором с треском горел жир. Ужин стоял нетронутым; сам же Волтц Вейтль сидел, прижавшись спиною к стене и уперев лицо в колени.

Произведенный Бофранком шум заставил его вздрогнуть. Заметив неожиданного гостя, Вейтль улыбнулся - как ужасна была улыбка на изуродованном лице его! - и молвил:

– А я горевал, что никто не навестит меня в канун смерти. Спасибо тебе, кошка! Недавно и я был, как ты, - скитался в ночи, теперь же сижу здесь и горюю о днях, что прожиты.

С этими словами он протянул Бофранку кусочек мяса, но субкомиссар отворотился. Он чрезвычайно сожалел, что, будучи котом, не может сказать ни слова, и раздумывал, как подать Вейтлю какой-либо знак.

– А простая ли ты кошка? - спросил Вейтль. - В юности читал я волшебные сказки Элиха, и там прекрасный юноша превращался в кошку, дабы увидеть свою возлюбленную, которую скрывал от него злобный родитель красавицы… Если и в самом деле ты здесь не случайно, кивни.

Бофранк послушно кивнул и вдобавок стукнул лапою по полу.

– Чудно! - воскликнул Вейтль. - Не знаю, кто послал тебя или кто ты есть, но уж точно не демон. Демоны придут за мною завтра поутру, тебе же скажу: если понимаешь ты меня, найди, милая кошка, человека по имени Хаиме Бофранк и передай ему, чтобы непременно был он завтра на моей казни. Хотя ты ведь не можешь говорить… иначе я просил бы сказать ему, что не держу на него зла и простил его давным-давно, что попытка спасти меня пусть и не принесла успеха, но отложилась в сердце моем… И еще скажи ему, милая кошка, что об одном прошу - искоренит пусть зло, что видел я в своих ночных блужданиях, и за то я буду ему благодарен.

Бофранк обнаружил, что кот совершенно неспособен плакать, и знание это принесло ему новые страдания. Однако время шло, а превратиться обратно в человека здесь, в застенке, Бофранку не хотелось. Поэтому он подбежал к Волтцу Вейтлю, встал на задние лапы и лизнул его в щеку шершавым своим языком, зажмурив глаза, после чего единым прыжком вернулся на окно.

– Прощай, милая кошка! - крикнул Вейтль. - Верю, с добром ты пришла ко мне и с добром уходишь, посему спасибо тебе!

Обратное перевоплощение произошло как раз в комнате, едва Бофранк вернулся в нее. С рассветом он твердо решил никуда не ходить, ибо боялся, что не выдержит сего зрелища. Но только лишь на улице крикнул кто-то: «Упыря! Упыря повезли!», как субкомиссар поспешно вскочил, оделся, ополоснул лицо холодной водою из таза и устремился на площадь перед храмом Святого Камбра, в котором не так давно предсказывал черные времена опальный епископ Фалькус.

Толпа кишела вокруг свежевыстроенного помоста, на котором стоял столб, окруженный вязанками хвороста и соломы. Стало быть, Вейтлю надлежало быть сожженным. Нет, фрате Хауке не обманул его - вначале и в самом деле хотели ограничиться простым повешением, но грейсфрате Баффельт настоял на более зрелищном умерщвлении, благо завершению процесса над монахами из Брос-де-Эльде не видно было конца.

Бофранк протискивался сквозь гудящее многолюдье, морщась от дурных запахов. Для знатных зрителей имелось специальное возвышение, вход куда охраняли гарды, но субкомиссар туда идти не собирался. Он протиснулся почти к самому помосту как раз в тот момент, чтобы увидеть, как Волтца Вейтля освобождают из клетки и ведут к столбу.

Мнимый упырь при всем своем жутком уродстве выглядел сейчас скорее жалким, нежели наводящим страх. Толпа взревела: в упыря полетели объедки и мусор, попадающие зачастую в палача, который в ответ тихо бранился. Наконец с помощью подручных он привязал Вейтля к столбу тонкими цепями, после чего принялся укреплять под мышками и в паху у несчастного мешочки пороху.

На помост поднялся грейсфрате Баффельт, поддерживаемый под руки двумя сопроводителями. Ему подали свиток, развернув который, он зычно возгласил:

– Я, грейсфрате Баффельт, миссерихорд волею господней, а равно и специальный суд составом: грейскомиссар Секуративной Его Величества палаты Себастиен Фолькон, фрате Хауке, фрате Пильд и старший тутор Вильфред Оббе, под председательством хире коронного судьи Мальтуса Иррле рассмотрели прегрешения некоего Вейтля именем Волтц. Основою послужили нам многочисленные показания свидетелей, а также и собственное признание означенного Вейтля, сделанное перед нами безо всякого принуждения и скрепленное присягой и подписью в соответствии с законом, в равной степени как и показания и обвинения свидетелей и другие потребные доказательства.

Толпа внимала в тишине, внимал и сам Волтц, не обращая внимания на суетившихся вокруг палача и подручных его.

– Установлено было, что Волтц Вейтль за прегрешения свои перед человеческой природою и господом, который суть создатель наш, помещен был на каторгу, откуда бежал. Скрываясь, завел он знакомство с дьяволом, который явился ему открыто сам, ибо, как известно, он всегда изыскивает беглых преступников и еретиков, дабы набирать их себе в услужение. И обещал дьявол ему величие мирское и премногие блага, а взамен попросил приносить ему жертвы, и чем большим будет их число, тем приятнее это станет дьяволу. А чтобы ясно было, кто покровитель и безраздельный хозяин оного Вейтля, дьявол возложил ему на голову длань свою; отчего принял Вейтль тот ужасающий облик, в коем мы видим его и посейчас.

Как и все другое, это поведал и подтвердил нам сам Волтц Вейтль, впавший в раскаяние. По этой причине мы, грейсфрате Баффельт, а равно и специальный суд составом: грейскомиссар Секуративной Его Величества палаты Себастиен Фолькон, фрате Хауке, фрате Пильд и старший тутор Вильфред Оббе, под председательством хире коронного судьи Мальтуса Иррле именем господним распорядились составить сей приговор в соответствии с законодательными предписаниями. Смиренно моля о милости господа нашего, настоящим официально обвиняем мы Волтца Вейтля, совершившего самые мерзкие преступления, слугу дьявола, кровавого убийцу, отрицающего и оскорбляющего всемилостивого бога, в ужасных преступлениях.

Настоящим приговором повелеваем упомянутого Волтца Вейтля предать сожжению на костре, дабы смерть его была мучительной и наглядной для любого, кто усомнится в господе нашем и задумается о служении дьяволу.

Толпа возопила - то были крики радости и ликования, но Вейтль вовсе не выглядел испуганным. Он спокойно смотрел на беснующихся горожан, на грейсфрате Баффельта, а затем отыскал в толпе Хаиме Бофранка. Лишь секунду он смотрел ему в глаза, после чего улыбнулся с небывалой кротостью, так, что даже уродство его испарилось на эти мгновения бог весть куда…

И тут палач поджег костер. Нередко бывало так, что среди хвороста попадали сырые вязанки, не дававшие хорошего пламени, что причиняло сжигаемому излишнюю боль. Нынче же вся кладка вспыхнула с такой силой, что палач и сам слегка обжегся и отскочил, тряся рукою. Почти тут же взорвались мешочки с порохом, и какая-то старуха рядом с Бофранком воскликнула:

– Смотрите! Смотрите, он умер!

В самом деле, Волтц Вейтль обвис на цепях, привязывавших его к столбу, и пламя постепенно охватило его всего; однако он не подергивался, не кричал и не размахивал членами, как обычно делают сжигаемые. Он был, несомненно, мертв, и жизнь оставила его, едва мучения начались. Хуже нет для толпы, когда отнимают у нее заветное зрелище, и многие тут же обрушились с проклятьями на палача, утверждая, что тот неверно сложил костер, отчего казнимого сразу же убили жар и удушье. Припасаемые для Вейтля грязь и мусор полетели в палача и его подмастерьев, досталось и Баффельту, которого поспешили прикрыть собственными телами вскочившие на помост священнослужители. Под свист и вопли Бофранк стал выбираться из людской гущи, потому что день казни Волтца Вейтля пришелся на день свадьбы Проктора Жеаля и субкомиссару судьба положила присутствовать в обоих местах.

Жеаль ничего не мог поделать - свадьба была назначена заблаговременно, и неудачное совпадение тяготило его. Бофранк, как мог, утешал друга, встречавшего гостей у самого порога, делал вид, что хочет забыться и окунуться в мирские радости и нет для сего лучше места, чем дом Жеаля.

– Проходи же и садись, где тебе по нраву! - воскликнул Жеаль, но прежде представил ему свою суженую - хиреан Эвфемию. В подвенечном платье, счастливая и полная надежд, она выглядела свежей и прекрасной, о чем Бофранк не преминул ее известить.

– Вы так милы, - сказала в ответ Эвфемия. - Я буду рада видеть вас частым гостем в нашем доме; к тому же возлюбленный мой Проктор много рассказывал о вас, отзываясь в тонах самых превосходных.

Сохраняя уместную торжеству улыбку на лице, Бофранк пробрался за стол и занял кресло в непосредственной близости к винному бочонку, к коему намеревался изрядно приложиться. Странно, но кроткая и невинная улыбка Волтца Вейтля успокоила его, словно бы он твердо знал теперь, что Вейтль отправился в лучший край.

– Мысли ваши смутны, лик печален, но вот вино - не пропадать же ему, - произнес за спиной знакомый голос. Бофранк обернулся и, с немалым изумлением, узрел Альгиуса, толкователя сновидений. Жеаль пригласил и его, не известив о том Бофранка, - что ж, сюрприз старого друга удался. Отчего-то субкомиссару было чрезвычайно приятно видеть пройдоху-гадателя, о чем он тут же сообщил Альгиусу.

Меж тем гости расселись, коронный судья на правах старшего пожелал жениху с невестою счастливых и долгих лет совместной жизни, а квартет скрипачей заиграл нечто торжественное.

Трапеза нарушалась переменами блюд и тостами, средь которых преобладали нравоучительные, сдобренные цитатами из святого писания. Наконец сие надоело Альгиусу. Осушив очередной бокал вина, каковое он, кстати, нашел весьма недурным и воздал ему за то должное, толкователь восстал, привлекая к себе внимание.

– Я прочту несколько поучительных строк, которые невредно знать молодоженам. Сие беседа некоего графа и некоего же короля, чьих имен я не ведаю да и ведать не желаю, - объявил Альгиус и, взобравшись на стол, начал:

– «Когда души не чают в муже?» -

Король ответил графу так:

«Муж глух, жена слепа к тому же,

Тогда счастливым будет брак».

Граф изумился: «Этих бед

Не знаю, что на свете хуже;

И в них же благо, а не вред?»

Король сказал: «Не слышит муж

Глухой, когда жена начнет

Молоть обычнейшую чушь

И мужа невзначай клянет

В постели или за столом.

Таков удел счастливых душ,

Не омраченных здешним злом.

И счастливы слепые жены:

Им ревность лютая чужда,

Пускай у них мужья-гулены;

Но не увидит никогда

Жена, куда ходил супруг;

Для счастья, значит, нет препоны,

И нет как нет сердечных мук».

Кто-то расхохотался, иные стали говорить, что нужно бы выкинуть отсюда зловредного шута, удумавшего потешаться над хозяевами. Однако Проктор Жеаль смеялся, равно как и его невеста, потому веселье пошло своим чередом.

Среди прочих разговоров преобладали рассказы о казни упыря, а также о волнениях, происшедших по ее завершении. Говорили, что грейсфрате Баффельт едва успел уехать с площади, а некоторых гардов изрядно поколотили, помост же разломали. Причиною называли чересчур скорую смерть упыря, и кто-то даже сказал, что палачу за нерадение присудили двадцать ударов палкою.

Гуляли дотемна, и Бофранк выпил преизрядно, танцевал с дамами, выслушивал потешные истории, что рассказывал старичок Эктор Жеаль, и, надо сказать, совсем забыл и о Шардене Клааке, и о Волтце Вейтле.

Проктор Жеаль с невестою удалились тем временем в свою опочивальню, оставив гостей веселиться. Прошло некоторое время, и громкая музыка, что наигрывали музыканты, была прервана чьим-то истошным воплем.

Танцующие застыли кто где был, инструменты смолкли. Глаза всех устремлены были на балкон, на коем стоял Проктор Жеаль в белой рубахе, сплошь перепачканной кровью.

– Она мертва! - возопил он, пал на колени и забился в рыданиях.

Я - художник, а вы - краски, коими я пользуюсь.

Нестор Авонус

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ,

в которой сбывается, пророчество о трех розах, а Бофранк обнаруживает забытое письмо и решается искать Шардена Клоаке, но тот прежде находит субкомиссара

Среди первых, кто вбежал в опочивальню молодоженов, был и Бофранк. Жуткое зрелище открылось глазам гостей: невеста лежала поперек огромной кровати совершенно нагая; изорванные в клочья одежды ее валялись повсюду в беспорядке, а все тело было изорвано, словно бы дикий зверь терзал ее. Проктор Жеаль рыдал в объятиях своего отца, ибо отлучился всего лишь на минуту, чтобы позволить супруге разоблачиться без излишнего смущения… Когда же он вернулся, то обнаружил, что несчастная Эвфемия мертва, а мерзкий убийца, очевидно, бежал через окно, каковое и посейчас было распахнуто настежь.

Бофранк стоял, бессильно опустив руки, весь хмель куда-то пропал из головы его. Случившееся означать могло лишь одно: Шарден Клааке вернулся, следил за субкомиссаром и убил того, кто более всего был дорог лучшему другу Бофранка. Но почему не убил он Жеаля или Альгиуса? Почему не тронул самого субкомиссара, коли имел для того возможность?

Ответ на вопрос сей нашелся тут же, когда Бофранк услышал слова некоей плачущей гостьи:

– О, бедная, бедная Роза Эвфемия! Быть убитой в день собственной свадьбы - что может быть печальней?!

Доселе Бофранк не озаботился узнать второго имени возлюбленной Жеаля, а когда узнал - было слишком поздно.

Протиснувшийся сквозь толпу стоявших в дверях гостей Альгиус дернул субкомиссара за рукав и прошептал:

– Вы, полагаю, уже догадались, кто посетил нас?

– Пророчество о трех розах… Он исполнил все, что надобно, - прошептал в ответ Бофранк.

– «А кто возьмет три розы, обрезав стебли, измяв лепестки так, что сок окропит землю, тому откроется. И будет три ночи и три дня, как ночь едина, и против того ничего не сделать, а только восплачет снова, кто поймет», - процитировал Альгиус. Третья Книга. Идемте отсюда, хире Бофранк, ибо времени у нас осталось не так уж много… Здесь мы будем только обузою.

Они шли по темной улице в направлении жилища Бофранка, и Альгиус говорил:

– Три ночи и три дня, как ночь едина… Если поутру не встанет солнце, стало быть, пророчество сбывается. Смутно и непонятно оно; к примеру, как понимать слова о мертвецах?

– Которые? Да их там несметно… «А кто ликом мертвец, тот и есть мертвец». Что сие?

Уж не Волтц ли Вейтль упомянут здесь? Лицом мертвец, он и есть теперь мертвец… Но неужто пророчество обнимает собой даже такие мелочи? Бофранк не стал высказывать вслух своего предположения, к тому ж Альгиус и не слушал его, но бормотал себе под нос:

– «Что мертвец скажет, то и правда, а что мертвец знает, то будет и он знать»… Он - это Клааке? Тогда кто же мертвец? Часом, не Люциус Фруде, которому по годам давно положено лежать в могиле и даже смешаться с землею, а он, как говорят, прежив, хотя и не жизнь это в привычном понимании?.. «И мертвецы станут поклоняться ему, а дары будут голова, да рука, да сердце, да кишка, да что еще изнутри. И тлен будет, и сушь будет, и мрак ляжет». Голова да рука - это все уже содеяно, к тому и старался упырь, а тлен да сушь - это, наверное, в будущем…

– Тут уместно припомнить слова епископа Фалькуса, - вставил Бофранк. - А говорил он, что приближаются времена, о которых было предсказано, и настал час опасностей, и мы скоро увидим, кто воистину с господом.

– А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя, - подхватил Альгиус. - И не страшно, когда мертвый лежит, не страшно, когда мертвый глядит, страшно, когда мертвый ходит, есть просит. А кто даст мертвому едомое, тот сам станет едомое.

– Мертвый ходит… Снова Клааке? - предположил Бофранк.

Они уже подходили к дому. По позднему времени прохожих на пути почти не попадалось, только кошки и собаки перебегали мостовую.

– Клааке жив, его трудно назвать мертвецом, - возразил толкователь. - Ох, чувствую я, тяжко нам придется, хире Бофранк… Не в лучший час впустил я вас с Жеалем на порог, не в лучший час согласился помочь… Постойте, хире Бофранк, а что содержалось в письме?

– В каком письме? - в недоумении спросил Бофранк.

– В том самом, что передано было вам? Вы бросили его, не распечатав, и ринулись выручать вашего красноглазого приятеля… Уж не скажете ли, что письмо так и валяется на столе?

– Если никуда не девалось, то там и есть, - смущенно отвечал субкомиссар. За вереницей событий он и в самом деле запамятовал о письме, не глянув даже, кто писал его.

Как только они вошли в комнату, одноглазый Ольц зажег свечи, и Бофранк убедился, что письмо по-прежнему лежит там, где он его оставил. Сорвав восковую печать, субкомиссар извлек изнутри вчетверо сложенный лист бумаги и, выставив слугу за дверь, прочел вслух:

– «Любезный наш хире Бофранк!

Получив ваше письмо, уверились мы, что события складываются самым дурным образом. Предначертания, кои известны вам от нас, несут за собою последствия непоправимые. С тем чтобы стать подмогою в вашей многотрудной борьбе, я, Рос Патс, отправляюсь сегодня в некое место, где тщусь изыскать известного вам Бальдунга. Силы его ограничены, но никого другого поблизости не сыскать, а всякое промедление играет на руку врагам нашим.

Я же, Гаусберта Патс, останусь в поселке и займусь расшифровкою некоторых трудов, которые могут оказаться полезными для всех нас. Сие займет не час и не два, но как только все будет закончено, я прибуду в столицу и надеюсь застать вас в обычном месте проживания вашего.

Из того, что мне уже известно, сообщаю наиглавнейшее: пребываю в надеждах, что поверженный вами враг еще не скоро вернется в мир людской, но тем не менее знайте, что искать его надо в местах, где в земле - кровь.

И еще одно. Надеюсь, что подарок, оставленный мною, вы покамест не использовали. Если же использовали, знайте, что делать сие в вашем состоянии и положении можно не более трех раз. Не стану описывать, чем может обернуться злоупотребление, но прошу поверить мне на слово, ибо никогда не желала вам зла.

Напоследок о главном. Будьте осторожнее с чревоугодником! Слова его словно мед, честность его напоказ, но в мыслях его нет добра к вам!

С почтением,

Рос и Гаусберта Патс».

По Альгиусу видно было, что более всего его заинтересовал подарок, который нельзя использовать свыше трех раз, но толкователь благоразумно удержался от расспросов. Бофранк тем временем убрал письмо в конверт и спросил:

– Что бы за место могло быть, хире Альгиус, где в земле - кровь?

– Кладбище? - предположил толкователь, внимательно глядя одновременно на Бофранка и на каминную решетку.

– Вряд ли.

– Стало быть, скотобойня. Крови там предостаточно, она течет в реку по специальным стокам. Сам я там не был, но говорят, что в иные дни стоит ступить на землю - и кровь сочится наружу. Дрянное место - будь я Клааке, там бы и обретался.

– Знай я, как уничтожить это чудище, тотчас и пошел бы туда… - пробормотал Бофранк. - Простого пистолета против него недостаточно, шпага или кинжал и подавно не причинят ему особого вреда. Смертен ли он? И если - да, то как извести его?

– Нигде не описано сие. Но не будем отчаиваться, хире Бофранк!

– Меж тем настал час отчаянья! Оба разом повернулись ко входу.

Шарден Клааке стоял там, занимая огромною фигурою своею весь дверной проем, и сжимал руками тело убиенного Ольца, с которого струились на пол потоки крови. Клааке словно выжимал труп, как делают прачки с бельем, и бедный слуга уже ничем не напоминал человека. Слышно было, как хрустят его кости и рвутся мускулы со связками.

Могло статься, что Клааке стоял здесь уже давно и слышал весь разговор или важную часть его. Впрочем, что за беда, если само чудовище теперь искать не требовалось.

– Стойте где стоите, если хотите остаться живы, - велел Клааке, отбросив в сторону мертвеца. Ольц ударился о стену и сполз на пол, оставляя на стене кровавые полосы.

– Вот и красавец наш, - произнес Альгиус, казалось, нимало не испуганный. Субкомиссар, напротив, похолодел, а недавнее желание любой ценою умертвить упыря растаяло, словно льдинка в горячей воде. Пистолет висел на поясе, на обычном месте своем, но что толку в нем? Шпага и вовсе лежала на постели, куда бросил ее Бофранк, вернувшись домой.

– Шути, шути, жалкий листатель пыльных книжонок, - с презрением произнес Клааке. Горящие свечи позволяли видеть его лицо, на сей раз не скрываемое капюшоном, и Бофранк обнаружил, что от страшной раны, нанесенной им при прошлой встрече, не осталось и следа.

– Помните ли, хире Бофранк, чем закончился разговор наш? - спросил упырь.

«Будьте осторожнее с чревоугодником! Слова его словно мед, честность его напоказ, но в мыслях его нет добра к вам!» - ожгли Бофранка только что прочитанные строки из письма.

– Несмотря на досадное наше расставание, я переговорил с грейсфрате Баффельтом, - начал субкомиссар, тщательно взвешивая каждое слово. - Грейсфрате, будучи убежден, что вы погибли, возрадовался и, кажется мне, счел свое могущество безграничным. Еще более утвердился он в этом мнении, когда взял штурмом монастырь на острове Брос-де-Эльде и велел умертвить ничтожного слугу вашего, настоятеля Фроде.

– Полагаю, в поисках Деревянного Колокола прибыл он туда? - насмешливо спросил Клааке. - Вот, можешь отдать ему, ибо теперь сия безделушка мне более ни к чему. Пусть получит свою погибель!

С этими словами упырь вынул словно из воздуха небольшой предмет, завернутый в тряпье, и швырнул Бофранку, который с превеликим трудом успел поймать его.

– Зачем ты убил возлюбленную друга моего? - спросил Бофранк. - Не ты ли клялся, что не тронешь моих близких?

– Не клялся, а всего лишь обещал. Но ты первым нарушил договор, когда выстрелил в меня! Ты разорвал договор, а я разорвал девку твоего прихвостня. Мы квиты, хире Бофранк!

– Так зачем ты явился сюда?

– Вы, хире Бофранк, - один из немногих, кто понимает, что же происходит на самом деле и что может произойти в самом близком будущем, пожелай я того. Мне нужен посланник, если хотите, мой глашатай, мой язык. Станьте им.

– Стало быть, вы нуждаетесь во мне, - уточнил субкомиссар, и слово «вы» он сказал не случайно.

– До поры, хире Бофранк, до поры… Но могу обещать, что участь ваша не будет столь жуткой, как участь некоторых других, осмелившихся противостоять мне. Я даже отпущу вас прочь из этих земель… чтобы найти позже, потому что рано или поздно не останется такого места, где не властен будет тот, кто послал…

Клааке осекся.

– Тот, кто послал тебя?! - продолжил Бофранк. - Люциус Фруде?

– Не называй этого имени, червь, - прошипел упырь. Черты его исказились, а зубы, казалось, выдвинулись вперед.

– Вот кого ты боишься, Шарден Клааке. Вот кто твой хозяин и господин. А ты всего лишь пес, жалкий упырь на посылках. Но почему хозяин твой не явился сам? Или он тоже боится?!

Это выкрикнул Альгиус, выступив из-за спины Бофранка. Длинные волосы его разметались, в руке он сжимал сверток с Деревянным Колоколом.

– Я повторю: не называй этого имени! - завопил упырь, и ужасный крик его наполнил комнату, сотрясая стены ее. Затем Клааке вспыхнул, словно фальшфейер, а когда Бофранк и Альгиус вновь открыли ослепленные глаза, в дверях уже никого не было.

– Отчего он не убил нас? - спросил ошеломленный Бофранк. - И что изгнало его?

– Люциус… Очевидно, он услыхал, как мы именуем его, и тотчас призвал своего слугу. А убивать нас то ли нет покамест резона, то ли есть нечто, что предохраняет нас от смерти. Не ваш ли подарок, хире Бофранк?

– Подарок тот совершенно иного свойства, - покачал головою субкомиссар и уставился в угол, ибо внимание его привлекло подергивание членов трупа бедняги Ольца. Еще совсем недавно казалось, что ни капли жизни не осталось в исковерканном теле, а теперь оно шевелилось. Вот чуть согнулись пальцы и заскребли половицы… вот приоткрылся рот, из коего потекла густая красная жидкость…

– Страшно, когда мертвый ходит… - медленно проговорил Альгиус. - Уйдем отсюда и запрем двери, хире Бофранк, пока он не встал. Переночуем у меня - хотя сколько ее осталось, той ночи! - а с рассветом посмотрим, что станется с одноглазым.

Излишне будет говорить, что ночлег Альгиус и Бофранк нашли в ближайшей харчевне, где и уснули в окружении пролитого вина и обглоданных каплуньих костей.

Эти полуверные, чуть только заслышат гром, сейчас же говорят:

«Вот он, наведенный ветер», и начинают его проклинать, говоря:

«Проклят язык, что его накликал! Вот бы ему отсохнуть!»

Агобард. О бессмысленном мнении народа касательно грома и града

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ,

И ПОСЛЕДНЯЯ, в которой утро так и не наступило

Хаиме Бофранк с трудом оторвал голову свою от столешницы, и это было следствием не только тяжкого пьянства, но и того, что длинные волосы субкомиссара прилипли к засохшей винной луже. За маленьким оконцем, затянутым слюдою, подле которого они сидели, по-прежнему стояла ночь, однако Бофранк чувствовал себя так, словно проспал в неудобном положении не один час.

– Пробуждение ваше своевременно, - произнес мрачный Альгиус, сидевший рядом. - Утра нет; ночь длится и длится, хотя по всем расчетам моим давно уж пора бы взойти солнцу.

– Пророчество Третьей Книги оправдывается…

Харчевня была пуста, лишь хозяин стоял у раскрытой двери и с ужасом выглядывал наружу.

– Что же такое, благородные хире?! - спросил он, всплескивая руками, когда Бофранк окликнул его. - Отчего так темно?

– Принеси нам немного пива, - велел Бофранк, словно не услыхав вопроса. Хозяин, причитая и стеная, принес две кружки ячменного. После первого же глотка субкомиссару стало чуть легче, но сплошная чернота за окном говорила, что испытания только лишь начинаются.

– Не пристало ли нам посмотреть, что в свертке? - спросил Бофранк. Альгиус молча развернул тряпье и извлек на свет божий четырехгранную пирамидку из скользкого на ощупь, очень твердого дерева. Каких-либо знаков и надписей не имелось, а внутри пирамидка была пустотелой и, как у настоящего колокола, болтался там деревянный же язык.

– Как же отверзает он пространство? - удивился Бофранк.

– Нужно позвонить в колокол и сказать слова, сочетание которых мне известно.

– И мы окажемся в междумирье?

– Если вам так угодно. Правда, заведомо известно, что подстерегает нас там…

– Не отдать ли и в самом деле эту вещицу грейсфрате?

– Грейсфрате Баффельт трусоват и подл. Он спрячет или уничтожит ее в надежде, что Шарден Клааке более не вернется, не говоря уже о Люциусе. А знаете что, хире Бофранк? Не навестить ли нам пресловутого упыря в его собственном логовище, когда он нас вовсе не ждет?

– В уме ли вы, Альгиус?!

– В самом что ни на есть светлом, хире Бофранк. Судите сами: мерзкая скотина дала нам побрякушку Бритого Пророка в надежде, что мы снесем ее Баффельту. Ни один человек на нашем месте не сунулся бы черт знает куда. Возьмем же оружие, которое нам доступно, придем к скотобойням, где в земле - кровь…

– В таком случае нам просто необходимо взять с собою Проктора Жеаля, - сказал Бофранк. Выпитое пиво придало ему решимости и сняло головную боль. - Боец он, может, и никудышный, зато смел и снаряжен знаниями.

– Не стану противиться, - согласился Альгиус, - боюсь лишь, что, потеряв возлюбленную, безрассудством своим может он быть опасен. Но прежде нам нужно вернуться в дом ваш и посмотреть, что сталось с Ольцем.

Признаться, Бофранку менее всего хотелось знать, бродит ли по комнате мертвый слуга его или же лежит кучею остывшей плоти. Однако идти пришлось.

Подойдя с осторожностью к двери комнаты, Альгиус и Бофранк прислушались - оттуда не доносилось ни единого звука. Повернув ключ, Бофранк отворил дверь и заглянул внутрь. Свечи давно уже погасли, но уличный фонарь давал сквозь окно достаточно света, чтобы субкомиссар увидал своего слугу сидящим на полу и гложущим ножку стола. Захлопнув дверь, Бофранк тут же запер ее и сказал Альгиусу в душевной тоске:

– Он там… Грызет ножку стола - то ли в злобе, то ли с голоду… Правильно ли оставлять его так?

– Когда сотни подобных воспрянут, всем уже будет не до него, - сказал Альгиус. - Едемте за Жеалем.

Прохожие, торопившиеся кто на службу, кто по иным утренним делам, с тревогою смотрели в черное небо и сетовали на шутки погоды. Каждый надеялся, что тьма эта - сродни грозовым тучам, ибо искал самого простого объяснения происходящему.

В окнах лавок загорались огни - все шло как обычно, начался новый день, пусть и темный, словно ночь. Вдобавок стал накрапывать дождь, подтверждая мысли о чрезвычайно плотных тучах, сплошь покрывших небо. По дороге Бофранк услышал, как некий щеголь с уверенностью говорит, что в восточных предместьях уже почти светло, стало быть, и тут вскоре явится солнце.

Жеаля сыскать оказалось нетрудно, а объяснений он и слушать не стал, сказав только:

– Мне теперь все одно. Если вы утверждаете, что укажете мне убийцу, дайте только одеться и взять оружие.

Таким образом, к скотобойням отправились уже втроем - Бофранк при пистолете, шпаге и кинжале, Альгиус при кинжале и одолженном у Жеаля мушкете и Проктор Жеаль при двух пистолетах. Огнестрельное оружие представлялось более действенным против упыря, нежели клинки, и Бофранк имел некоторое представление о воздействии пуль на Шардена Клааке.

Дурным запахом веяло со скотобоен, но никто не обращал на него внимания. Под сенью низких корявых деревьев, что примыкали к скотобойням с севера, оказалось совсем темно, и Жеаль возжег предусмотрительно взятый с собою факел.

– Не стоит углубляться в рощу, - сказал Альгиус. - Если место это верное, то и здесь Колокол сработает.

Он развернул свою ношу и, держа в руке, качнул несколько раз. Звук, произведенный Колоколом, напоминал удар пестика о донце ступки - глухой и быстро иссякающий. Позвонив так три раза, Альгиус прошептал несколько длинных слов на абсолютно незнакомом Бофранку языке, но ничего не произошло.

– Что случилось? - спросил Жеаль.

– В самом деле, или Колокол не настоящий? Клааке обманул нас?!

– Колокол настоящий, и упырь не обманывал нас. Мы в междумирье, - торжественно произнес Альгиус, аккуратно завертывая Колокол обратно в тряпье. - И не поможет нам даже господь, ибо здесь мы - чужие…

И деревья качнули своими суковатыми ветками, и земля дрогнула, и воздух словно пробрала зябь, когда Хаиме Бофранк понял, как далеко он от мира, взрастившего и воспитавшего его.

И стала тьма.

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Друг читатель!

Прошу, не держи на меня зла. С одной стороны, я вроде бы сделал все, что обещал в послесловии к первой книге. С другой - кое-что запутал еще более. Но, как предупреждал уже в послесловии к «Двум квадратам», я не люблю концовки, в которых все становится на свои места, а умный сыщик собирает всех в кружок и повествует, как дошел до истины посредством чудных дедукций.

Чем закончилась последняя глава второй книги? Исполнением предначертаний. Не буду ничего обещать, но кажется мне, что третья и последняя книга «Чисел и знаков» окажется самой страшной, если вы понимаете, что такое страх.

Что до героев, то они поступали в основном так, как им пристало. Хаиме Бофранк был совершенно самостоятелен, и я не судья ему в деяниях его, а худородный Альгиус Собачий Мастер, ворвавшийся в повествование на правах героя второстепенного, к заключительным главам стал претендовать на равную Бофранку роль. Прикончить бы его, ан рука не поднимается.

Я и поныне в раздумьях, оставлять ли в живых юного Мальтуса Фолькона. Не являясь поклонником чудесных спасений, в то же время я не хотел бы терять столь удачного спутника Хаиме Бофранка… Но, сдается, я снова углубляюсь в подробности третьей книги - ужасного и горестного повествования о четырех всадниках.

Стало быть, до встречи!

С почтением,ваш Юрий Н. Бурносов

ЧЕТЫРЕ ВСАДНИКА

Так, обманутые ложными явлениями, они, проснувшись, верят, что подобные вещи действительно произошли с ними.

Ульрих Молитор «De Lamiis»

Дело твое обращено в ничто, слово твое запрещено,

Твой казначей крадет твои небесные богатства,

Твои слуги грабят и убивают, и хищный волк стережет твое стадо.

Вальтер фон дер Фогельвейде

Человек видит и чувствует, что он помещен среди грязи и нечистот мира, он прикован к худшей, самой тленной и испорченной части вселенной, находится на самой низкой ступени мироздания, наиболее удаленной от небосвода, вместе с животными наихудшего из трех видов, и однако же, он мнит себя стоящим выше луны и попирающим небо.

Монтень «Опыты»

* * *

Любое действие в природе

Совершено не по свободе,

Но господу подчинено

Все, что господь влагает щедро

В обильные земные недра,

Добычей смерти стать должно.

Реми Белло

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

из которой мы не узнаем ничего нового о судьбе Хаиме Бофранка, однако ж счастливо обнаруживаем одного из его утраченных спутников, а такоже узнаем кое что о каменных карликах

Что видим мы пред собою?

А видим мы морской берег.

Видим мы дорогу, которая вьется вдоль побережья, то приближаясь почти вплотную к линии прибоя, то убегая от нее прочь и теряясь в зубчатых изломах скал.

Видим мы двух осликов, они ничуть не торопятся, влача нагруженную повозку; не выказывает торопливости и возница, старенький священник в дорожном платье, соизволенном специальным на то распоряжением, - длиннополом шерстяном сюртуке и широких штанах, и то и другое черного цвета. Обыкновенно таковым платьем пользовались лишь деревенские священники да их собратья из весьма удаленных мест, которым приходилось часто путешествовать подобным обычаем, а то и верхом; в больших же уютных каретах с мягкою подвескою, бархатными креслами и диванами ездили в обычном одеянии, не боясь измять его либо испачкать в дорожных суетах.

– Но еще более примечательна история, которую рассказал мне покойный фрате Герох, - продолжал священник повествование, начатое, видимо, уже довольно давно. Голос священника был тонок, но выразителен - в отличие от иных клириков, что громкостию перекрывают колокольный звон, ан бубнят все подряд безо всякой красы и расстановки. - Однажды сей достойный муж пошел по надобностям хозяйственным в сарай, где и увидел дьявола. Нечистый сидел на козлах, что служат для распилки дров, и вертел в гадких своих лапах конский хомут с видом столь серьезным, что не напустит на себя и иной знатный конюший. Ничуть не убоявшись, фрате Герох спросил: «Что ты делаешь тут? Или у тебя есть конь, а сбруи не водится?» Нечистый на то отвечал: «Коня у меня нет, да коли в нем будет нужда, и ты моим конем станешь!» И, сказавши так, прыгнул прямо на спину фрате Героху и начал понукать его, словно тот и в самом деле конь.

– Прошу простить меня, фрате, но я вроде бы слышал уже эту историю. Правда, речь там шла отнюдь не о священнике, а о школяре, коего точно так же взнуздала старая ведьма и скакала на нем всю ночь, пока едва не загнала, - вступил в беседу один из сидевших в повозке.

Надобно сказать, наверное, что сидело их там помимо возницы двое один - лет солидных, лицом толст и красен, по всему мелкий торговец, что промышляют в этих краях рыбою, солью, шкурами, шерстью и поделочным камнем, а второй - совсем еще юноша, в одежде простой, но выправкою и статью весьма изрядный. Он-то и прервал повествование священника, ничуть того, впрочем, не смутив:

– Ежели вы, юный хире, послушаете мою историю далее, - продолжил священник, нисколько не обидевшись, - то обнаружите, что она совсем иная. Так вот, дьявол прыгнул прямо на спину фрате Героху и начал понукать его, словно тот и в самом деле конь, но не тут-то было! Достойный фрате Герох на память прочел заклинание от нечистого, что записано в «Снисхождениях» святого Гилиама, и надо бы видеть, как дьявола скрутило! Он сей же час пал на пол и принялся кататься по нему, начал визжать, царапать себе когтями грудь, живот и промежность, мочиться и испражняться (причем из заднепроходного отверстия его вкупе со зловонным калом сыпались раскаленные уголья), громко портить воздух - да так, что фрате Герох выскочил наружу, зажавши нос, и лишь в оконце наблюдал, как нечистого хватают корчи. Так продолжалось довольно долго, после чего дьявол возопил особенно громко и рассеялся облаком мельчайшего праха Что же до фрате Героха, то он тотчас отписал епископу, а оскверненные козлы и хомут сжег тут же во дворе с молитвами.

– А отчего он умер? - спросил толстяк без особенного интереса.

– Кто, дьявол?

– Да нет, благочестивый фрате Герох.

– Ах, с ним стряслось несчастье. Фрате Герох прошлой весной переходил брод - знаете, что неподалеку от Бюксвее, - запутался ненароком в сутане и утоп. Его выудили намного ниже по реке спустя несколько дней, так что тело уже успели безобразно объесть рыбы и раки.

После известия столь печального никто ничего сказать не нашелся, потому ехали дальше в молчании. Когда повозка миновала особенно крутой подъем, юноша спросил, вглядываясь в горизонт:

– Не кажется ли вам, фрате Стее, что солнце садится как-то необычайно быстро?

– Сие всего лишь наваждение, созданное морской водою и воздухом, насыщенным водяными парами, - важно ответствовал священник, проявив неожиданное знание естественных наук. Впрочем, именно такие священнослужители - из обитавших в глуши, зачастую преуспевали, помимо служения господу, еще и в науках; примеров сему достаточно, хотя есть среди них и те, что без особенного ума читают все подряд, а ведь, как известно:

Когда сидят бездумно день-деньской

За книгой, то походят на обжору,

Который все съедает без разбору,

А пользы для желудка никакой.

– Нет, в самом деле, - согласился с юношей толстяк. - Мы рассчитывали добраться до Люддерзи засветло, а где ж оно еще, Люддерзи?

Никто не ответил; повозка так и ехала дальше, поскрипывая и слегка покачиваясь, покамест толстяк не разрушил молчание, в величайшем испуге возопив:

– Пресвятая девственница из Сколдарна, что это?!

– Что случилось? - встревожился священник, понукая осликов, кои, надобно сказать, ничуть не ускорили от сих понуканий шага.

– Я видел вон там, на скале, каменного карлика, - пробормотал толстяк в растерянности. - Он стоял и смотрел на меня, а после спрыгнул и пропал, словно и не бывало его.

– Что еще за карлики? - удивился юноша и поворотился к священнику, ожидая объяснений.

– Говорят, они водятся в окрестных скалах, - с готовностью поведал фрате Стее, - и ростом примерно с кошку. Что делают и чем живут, никто не ведает, но слыхал я, что у них свой король и двор, а может статься, и мир их вовсе иной, так что до людей им никакого дела нету.

– Как же! - воскликнул толстяк, пугливо озираясь. - Нету?! Заночуй человек в горах, особливо поблизости пещеры или иной какой дыры или расщелины, непременно его туда и утащат!

– Для чего же? - спросил юноша с любопытством.

– А кто их ведает! Может, себе в пропитание, а может, как сказывают, им нужны работники, чтобы делали, что самим карликам непосильно… А увидеть их днем - к большой беде.

– Однако ж теперь их вижу и я, - сказал в чрезвычайном изумлении старичок священник. Все трое обратили взоры к острому гребню скального обломка, покоившегося на обочине, со стороны моря; на самом верху его стояли подбоченясь два небольших - и верно, с кошку величиною - человечка в серых, будто сплошь запыленных одеждах.

Толстяк принялся молиться, а священник хлестнул осликов, но скорости это, как и в предыдущий раз, ничуть не прибавило. Один из карликов пискнул что-то другому, и оба премерзко захихикали. В наступающих сумерках можно было различить их гадкие физиономии - острые, словно у хорьков, землистые, с куцыми бороденками, лишь глазки поблескивали красным, словно капельки крови.

– Вот я вас! - прикрикнул священник и перетянул осликов хлыстом с особою силою, отчего те взбрыкнули и довольно резво бросились прочь от сего неприятного места. Впрочем, юноша успел увидеть, как карлики спрыгнули со скалы и пропали, словно их и не было.

– Как быстро темнеет, - сказал толстяк, прерывая молитву. - Скоро ли Люддерзи? Хоть убейте, ночевать на дороге я не стану, уж лучше пойду пешком, коли вы не торопитесь.

– Успокойтесь, хире, - промолвил юноша. - Уверяю вас, мне тоже менее всего хочется оставаться на ночлег среди этих диких скал, тем паче после того, как мы увидели столь богомерзких созданий. Но полноте! Не причудились ли они нам? Не есть ли это также наваждение, созданное морской водою и воздухом, насыщенным водяными парами, как уже говорил нам фрате?

– Уж не знаю, какие там пары, - заявил толстяк, - но только я точно видел двух дрянных уродцев, притом так же отчетливо, как вижу ныне вас, и попробуйте только убедить меня в обратном!

Повозка удалилась от злосчастного места на изрядное расстояние, но священник продолжал нахлестывать осликов так, словно сам дьявол из истории о фрате Герохе гнался за ним по пятам.

Нет ничего удивительного в том, что в Люддерзи спутники прибыли гораздо ранее намеченного.

Это был портовый город, стоявший на берегу бухты, отгороженной для верности рукотворным волнорезом. Торговые пути проходили южнее, а вот рыбацких суденышек стояло у причалов предостаточно. На окрестности к тому времени уже окончательно пала тьма, и бухта украсилась огоньками ламп, которые засветили рыбаки.

На въезде дорогу повозке неожиданно преградила стража. То были не гарды и не солдаты, а простые горожане, числом шестеро, кто с дубиною, кто с багром, а кто и со старым мечом, доставшимся в наследство от дедов и прадедов, что грешили морским разбоем. Осветив факелами приезжих, начальник стражи, кривой усач в обтрепанной рыбацкой шляпе, спросил:

– Кто вы такие?

Священник неторопливо слез с повозки и представился:

– Меня звать фрате Стее, я священник из Орстеда, а сюда приехал по делам церкви навестить фрате Элинга. Коли не верите мне - спросите, он подтвердит. Со мною двое - почтенный хире Клеен, торговец шерстью и соленьями из Клеенхафны, а также юноша, которого я по доброте душевной взялся подвезти до вашего города, ибо вы знаете, как трудно бывает найти экипаж и спутников в наших краях. Но что случилось? Отчего на дороге выставлена стража?

– Каменные карлики, фрате, - изрек кривой, сжав пальцы на рукояти древнего меча. - Сам я лишь слышал байки о них, будучи еще мальчишкою, но старики говорили, что твари эти презлы и опасны. И вот сегодня утром карлики напали на жену мельника, что полоскала в горном ручье белье, а после - на двоих детей, что собирали хворост поблизости. И если женщина сумела убежать, то детей убили и обглодали так, что их мать лишилась рассудка, узрев мертвые тела. К тому ж темнеет ныне столь быстро - а почему, я и сам не знаю, - что многие всерьез заговорили о конце света:

– Мы тоже видели карликов по пути сюда, - сказал юноша, спрыгнув с повозки.

– Кто вы? - исполнился вдруг подозрительности кривой.

– Меня зовут Мальтус Фолькон, - с достоинством сказал юноша, - и я - чиновник Секуративной Палаты.

Дама, коль мой волос сед -

Все в морщинах ваше брюхо,

Коль я стар - вы развалюха,

Никому пощады нет.

Анри Бод

ГЛАВА ВТОРАЯ,

из которой мы снова ничего не узнаем о судьбе Хаиме Бофранка, но сие незнание восполняется появлением совершенно нового героя, и, признаться, презабавного

Человек с тросточкою, который постучал рано утром в дверь дома, в коем проживал субкомиссар Хаиме Бофранк, был весьма стар годами. Было ему то ли семьдесят, то ли восемьдесят, а может, минуло и все девяносто, ибо разницы в сии преклонные лета, как ведомо, уже никакой нет - десяток туда или десяток сюда, поди угадай.

Седая борода, седые усы, седые, хотя и аккуратно завитые локоны, носатое лицо, на коем морщины и бородавки сочетались самым причудливым образом, вступали в некое противоречие с его щегольским обликом, с проворными - хотя кто-то, возможно, нашел бы их излишне короткими и самую малость кривоватыми - ножками, обутыми в кожаные наимодные башмаки о шести застежках каждый, с унизанными кольцами ручками (одной рукой старичок сейчас с силою колотил в дверь), с чуть грузным, но довольно энергичным тельцем, упрятанным в опрятный жилет розовых тонов.

Одним словом, старичок был чрезвычайный модник и достаточно шустр для своих лет. Вероятно, в обществе это был записной любезник и шалун, как бывает с подобными старичками; ныне же он был изрядно напуган и постоянно озирался по сторонам, словно бы ожидал какой напасти.

Наконец дверь приоткрылась, и хозяйка, прикрывая ладонью пламя свечи, спросила:

– Кто вы? Что так рано стучите?

– Полноте, милая хириэль, где же рано? - возразил суетливый старичок. - Уж давно утро!

– Утро? - поразилась хозяйка. - Вы, верно, шутите! Посмотрите, какая вокруг стоит темень!

– Однако верите вы мне или же нет, милая хириэль, а уж давным-давно утро, только вот солнце что-то никак не хочет появляться на небе… И если вам столь же жутко, как и мне, не впустите ли меня внутрь?

Хозяйка с некоторым сомнением посторонилась, пропуская неожиданного гостя. Когда дверь была закрыта на засов, старичок приободрился и принялся раскланиваться, говоря:

– Благодарю вас, милая хириэль… Меня зовут Базилиус Кнерц, принципиал-ритор в отставке, и я приехал из Гвальве, дабы встретиться с досточтимым хире Бофранком.

– Боюсь, хире Бофранка нету дома, - буркнула в ответ хозяйка, проверяя, хорошо ли лег засов в железное ушко. - Вот его комната, видите, заперта? Всю ночь шумели да топотали, а под утро - коли вы говорите, что уже утро, - ушли, даже входную дверь забыли притворить, хорошо, я заметила…

– Но не знаете ли вы, милая хириэль, куда мог пойти хире Бофранк?

– Откуда же мне знать, право. Хире Бофранк волен ходить, куда и когда ему вздумается.

– Тогда позвольте, я составлю небольшую промеморию, дабы вы, милая хириэль, передали ее хире Бофранку, как только он возвратится. Не найдется ли у вас пера и бумаги?

– Извольте, я сейчас все принесу, коли надобно, да зажгу, кстати, лампу.

Ворча что-то себе под нос, хозяйка удалилась, но скоро воротилась с масляною лампою, листом бумаги и пером, а также чернильницею. Старичок, уместив все это на небольшом коридорном столике, принялся писать, обнаружив в процессе письма, что чернильница использовалась крайне редко и стала могилою для изрядного числа бесславно почивших в ней мух, а перо оказалось весьма дурно очинено. Отписав не без трудностей промеморию, он сложил ее вчетверо и с поклоном передал хозяйке, присовокупив при том:

– Буду вам весьма благодарен, милая хириэль. И вот вам предостережение: поберегитесь выходить без нужды на улицу, ибо кроме павшей столь внезапно тьмы там могут обретаться опасности куда более жуткого свойства.

Грозное предостережение вряд ли было столь уж необходимым: хозяйка и без того выглядела чрезвычайно напуганной. Кнерц двинулся было к выходу, но в этот момент в закрытой комнате Бофранка что-то с грохотом упало. Звук был такой, словно разбился глиняный кувшин, а черепки полетели и покатились во все стороны.

– Что же это? - вскричала хозяйка. - Стало быть, хире Бофранк внутри?! Когда ж он мог прийти?

Старичок Кнерц резво подбежал к двери, припал к ней ухом и прислушался, затем воззвал:

– Хире Бофранк! Хире Бофранк, это вы?

За дверью заскреблось, заколотилось, и бывшему принципиал-ритору показалось, что кто-то принялся глодать дверные доски.

– Не случилось ли с ним чего? - затряслась хозяйка в испуге. - Не разбил его паралич?

– Нет ли у хире Бофранка собаки? - в свою очередь вопросил старичок.

– Упаси нас господь от этих тварей, - отмахнулась хозяйка. - Я бы не позволила держать в доме собаку: а ну как, не ровен час, она взбесится и всех перекусает? Еще от собак, говорят, случаются всякие хвори - от чумы до червей, которые проникают внутрь человека и постепенно пожирают его…

– Есть у вас ключ от этой комнаты, милая хириэль? - довольно невежливо прервал хозяйку старичок, продолжая прислушиваться к странным звукам.

– Да-да, конечно. Сейчас я принесу его. - Получив ключ, Кнерц вставил его в замочную скважину и осторожно повернул. С чуть слышным щелканьем замок открылся, дверь начала медленно отворяться.

Оттолкнув старичка, ужасная нежить рванулась из комнаты наружу и вцепилась в хозяйку, тщась прокусить плотные юбки. Сие был умерщвленный Шарденом Клааке бедняга Ольц; искалеченный и изуродованный, передвигался он, подобно животному, на четвереньках и очень споро. Однако голова его была неестественно запрокинута назад, и это мешало мертвецу.

Зубы Ольца лязгали и скрежетали, словно шестерни в подъемном механизме наподобие тех, что используются в порту. Верно, иной человек перепугался бы до смерти ввиду такого богомерзкого зрелища и его, не исключено, даже хватил бы удар. Однако ж и храбрая женщина, и ее гость оказались не из трусливых.

– Я помогу вам! - отважно вскричал старичок Кнерц, выхватывая из своей тросточки таившееся там длинное узкое лезвие. Но хозяйка не стала ждать его помощи схватив горящую лампу, она обрушила ее на голову Ольца. Глиняный сосуд раскололся, масло тотчас разлилось, и мертвеца со всех сторон охватил огонь. Воя и стеная, он, позабыв свои кровожадные намерения, принялся кататься по полу, царапая его пальцами, покамест не застыл у стены. Коридор наполнился отвратительным запахом горелой плоти, а Кнерц поспешил сорвать со стены портьеру и укрыть ею тело, с тем чтобы погасить пламя.

Увидев, что вырвавшееся из комнаты субкомиссара чудовище не подает более признаков жизни, храбрая женщина тотчас утратила всякие чувства. Старичок Кнерц противу обыкновенной галантности не торопился прийти ей на помощь; он несколько раз ткнул мертвеца клинком - не шевельнется ли тот. Мертвец лежал недвижно, бесформенной оплывшей грудою.

Лишь после предусмотрительный старичок извлек из кармана флакончик с нюхательной солью и сунул его под нос хозяйке.

– Ах! - вдохнула та, приходя в себя. - Что сие было? Неужто премерзкая собака?

– Ничего особенного, милая хириэль, попросту оживший мертвец, - сказал старичок без всякой учтивости. Он укрыл лезвие в тросточку и мрачно покачал головою.

– Оживший мертвец? Да что вы говорите?! Или такое бывает?!

– Отчего же нет? Если и была когда-нибудь на свете непреложно доказанная и подтвержденная история, то это - история оживших мертвецов. Свидетельствами тому официальные отчеты, рассказы высокопоставленных особ, медиков, священников, судей. Будет время, я поведаю вам не об одном жутком происшествии, где героями выступали как раз поднявшиеся из могил умруны.

– Но что же случилось, хире Кнерц, если оживший мертвец прятался в комнате хире Бофранка? Жив ли сам хире Бофранк, коли так? Да и не он ли сам это был?

Кнерц ахнул, чиркнув спичкою, зажег настольную свечу и кинулся к бездыханному телу. Поворотившись к хозяйке, которая все еще глядела с ужасом на покрытый портьерой труп, он приоткрыл лицо мертвеца и учтиво спросил:

– Посмотрите, прошу вас… не хире ли это Бофранк?

– Не приведи господь, - сказала хозяйка и с дурно скрываемым любопытством принялась рассматривать обгорелое лицо. - Нет, это не он. Кажется, это слуга хире Бофранка, вороватый человек по имени не то Ульц, не то Ольц… - спустя некоторое время сказала она.

– Что ж, надеюсь, с самим хире Бофранком все в порядке. Но не будете ли вы так любезны, милая хириэль, угостить меня легким завтраком? Я всю ночь провел в пути и потому чрезвычайно голоден и устал.

– Извольте, прошу вас… - закивала хозяйка. - Но что же делать с… ним?

Она указала на мертвеца, источавшего прегадкую вонь, в коей смешались запахи гари и тлена.

– Лучше всего ему полежать покамест здесь, - рассудительно заметил Кнерц. - И проверьте, пожалуйста, еще раз, хорошо ли заперта входная дверь… Я же, с вашего разрешения, хотел бы вначале умыться.

– Вы найдете все, что нужно, на кухне - она прямо по коридору, там горит светильник, - спохватилась хозяйка, и старичок тотчас удалился, постукивая тросточкою.

Женщина тем временем проверила засовы, после чего подошла к столику, где лежала записка к Бофранку, и, не удержавшись от искушения, торопливо прочла ее, и вот что там было:

«Хире Бофранк!

Возможно, мое имя ничего вам не скажет - а зовут меня Базилиус Кнерц, отставной принципиал-ритор, - но прибыл я к вам по просьбе ваших добрых друзей: покойного Фарне Фога и счастливо здравствующей хириэль, которую именовать здесь не стану.

Не знаю, буду ли я вам в помощь или же в обузу, но просьбу этих достойных людей я исполнил. К сожалению, мне не довелось застать вас дома; не без оснований полагая, что в связи с последними печальными и даже страшными событиями вы заняты чрезвычайно, я, однако ж, буду ждать вас, а коли не дождусь в самое ближайшее время, то буду находиться, сколь потребно, в гостинице „Белая курица“, надеясь, что я опоздал небезнадежно.

Сколько я понимаю, пророчество сбывается не столь скоро и точно, как ждали; не исключено, что причиною тому именно ваши деяния, я немного разбираюсь в сих вопросах и могу утверждать это с определенной долею уверенности.

Велено мне также передать, чтобы осторожны вы были со своим братом Тристаном, ибо он, вполне вероятно, суть не то, что вы о нем думаете.

Остальное надеюсь высказать вам лично при непременной встрече.

С почтением, Базилиус Кнерц, принципиал-ритор в отставке».

Как нетрудно догадаться, прочитанное ничуть не успокоило хозяйку, но даже напугало ее еще сильнее, ибо она вовсе ничего не поняла. Посему, рассудив, что дела хире Бофранка лучше ему и оставить, и поспешно убрав записку, она заторопилась на кухню, чтобы приготовить обещанный завтрак.

Мудрецы говорят,

Что есть в лесу дикий зверь,

Чья шкура черным-черна…

Абрахам Лямбшпринк «Философский камень»

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой утро все еще не наступает, а Хаиме Бофранк и его спутники обнаруживают вокруг себя мир, местами чрезвычайно похожий на прежний, ан совсем не тот

Как мы помним, тьма, опустившаяся на город, вначале никого особенно не устрашила. Однако Бофранк и толкователь сновидений знали то, что обывателям было неведомо, и потому поспешали вперед - навстречу своей судьбе, ничуть не обращая внимания на день, темный как ночь, на бледные лица прохожих, на странную тишину, внезапно овладевшую предместьем.

Жеаля сыскать оказалось нетрудно и уговаривать его не пришлось:

– Мне теперь все одно. Если вы утверждаете, что укажете мне убийцу, дайте только одеться и взять оружие, - сказал он, очнувшись от скорбного бесчувствия.

Таким образом, к скотобойням отправились уже втроем - Бофранк при пистолете, шпаге и кинжале, Альгиус при кинжале и одолженном у Жеаля мушкете и Проктор Жеаль при двух пистолетах, движимый вперед едино только жаждой мести за убиенную невесту. Огнестрельное оружие представлялось более действенным против упыря, нежели клинки, к тому ж Бофранк имел некоторое представление о воздействии пуль на Шардена Клааке.

Дурным запахом тянуло со скотобоен, но никто не обращал на него внимания. Под сенью низких корявых деревьев, что примыкали к скотобойням с севера, оказалось совсем темно, и Жеаль возжег предусмотрительно взятый с собою факел.

– Не стоит углубляться в рощу, - заметил Альгиус. - Если место это верное, то и здесь Колокол сработает.

Он развернул свою ношу и, исполнившись решимости, качнул Колокол несколько раз. Произведенный звук напоминал удар пестика о донце ступки - глухой и быстро затухающий. Трижды ударив в колокол, Альгиус прошептал несколько длинных слов на абсолютно незнакомом Бофранку языке, но ничего не произошло.

– Что случилось? - спросил Жеаль. - Или Колокол не настоящий? Клааке обманул нас?!

– Колокол настоящий, и упырь не обманывал нас. Мы в междумирье, - торжественно сказал Альгиус, аккуратно завертывая колокол обратно в тряпье. - И не поможет нам даже господь, ибо здесь мы - чужие…

И деревья качнули своими суковатыми ветками, и земля дрогнула, и воздух словно пробрала зябь, когда Хаиме Бофранк понял, как далеко он от мира, взрастившего и воспитавшего его.

И стала тьма, тьма совершенная…

Угасший было факел Жеаль тут же возжег вновь, но толку с того оказалось чуть: словно колпаком, свет накрывал троицу забредших в сие страшное место путников, а за пределом светового круга тьма сделалась почти что нестерпимой.

– Тревожусь, напрасно не взяли мы с собой провизии, - обратился к спутникам Альгиус, единственный из всех выглядевший относительно спокойным. - Бог весть, сколько мы тут пробудем, а я не уверен, можно ли употреблять в пищу здешнюю снедь и воду.

– Снедь? - рассеянно откликнулся Бофранк. - Откуда же ей взяться здесь?

– Полагаю, место сие не мертво, - отвечал Альгиус. - При известной сноровке мы найдем и дичь, и источник, и, может статься, даже харчевню… только не могу я сказать, кто в той харчевне хозяин и что подают там на стол. Однако смотрите - мгла будто бы рассеивается!

В самом деле, только что казавшаяся сплошною и даже неестественно плотною тьма постепенно развоплощалась в обычные сумерки - сродни тем, что окутали покинутый город в покинутом мире.

– Что же нам делать? - спросил Жеаль, чья неизбывная печаль, казалось, отступила перед лицом неведомых опасностей.

– Искать Клааке, - сказал Бофранк.

– Где ж его искать?

– Не удивлюсь я нисколько, ежели и чертов упырь, и его хозяин сами найдут нас, как только проведают, что мы здесь, - проворчал толкователь сновидений, бережно убирая Колокол. - Не забывайте о другом: для нас это междумирье, а для кого-то - мир привычный и обитаемый. Мы здесь чужаки, все тут не по-нашему, так что и бояться надобно всего, даже того, что с виду вовсе не страшно. А уж непонятного бояться и подавно сам бог велел. Однако я вижу огонек - не пойти ли нам в ту сторону?

– Огонек? - изумился Бофранк и посмотрел в указываемом направлении, где и в самом деле сквозь тесно стоявшие деревья пробился слабый свет. - Что бы это мог быть за огонек?

– Что бы то ни было, а лучше идти туда, коли уж мы не знаем, в какую сторону направиться, - рассудил Альгиус. - Там хоть что-то есть… Вот и пойдем туда, где есть что-то, а туда, где нет ничего, покамест не пойдем. А уж коли там, где что-то есть, ничего путного не обнаружится, тогда вернемся туда, где с виду нет ничего. Ах, черт, как хорошо сказал! Верно, писать бы мне надо было ученые книги! Что ж, ежели вернусь невредим, напишу - и не одну! А вы, хире Бофранк, уж поспособствуйте, чтоб их издали и не сжигали, покамест торговцы не заплатят мне всех положенных денег.

Шутки Альгиуса субкомиссар счел не совсем уместными, но чего еще было ожидать от глумливого толкователя.

Впереди пошел Жеаль, и с ним никто не взялся спорить. Альгиус двигался вторым, ибо нес наиболее ценную вещь, что у них была с собою, - Деревянный Колокол.

Замыкал шествие Бофранк с пистолетом наготове, отягощенный премрачнейшими мыслями. Выходило, что они ринулись в неведомое без пути и дороги, наудачу, и ничего вокруг не было такого, что стало бы вехою или указателем. Альгиус что-то знал и о чем-то, вполне возможно, молчал до поры, но что если Бофранку это только казалось? И каким будет мир субкомиссара, когда - и если - он вернется туда?

Да и будет ли он, этот мир? Вспомнив Ольца, подъедающего ножку стола, Бофранк передернулся.

– Осторожно! - воскликнул внезапно Проктор Жеаль, и тут же шедший впереди Бофранка Альгиус с шумом и треском исчез под землею.

Смятение, охватившее двоих оставшихся спутников, исчезло, когда откуда-то снизу послышалось знакомое брюзжанье Собачьего Мастера:

– Верно сказал толстый Бьярни из Копперзее, хоть его потом и утопили: «Прежде чем ступить куда-либо, глянь, нет ли там дерьма, собачьего, человечьего или лошадиного, ибо ступать можно и в иные места, а смыть дерьмо с ноги порою очень трудно». Посвети же своим факелом, друг Жеаль, дабы я узрел, в какое дерьмо посчастливилось мне ступить на сей раз.

Судя по всему, толкователь провалился в овраг, самым неудачным образом засыпанный сверху хворостом, сучьями и палою листвою, и теперь в раздражении ворочался там. Жеаль тотчас осветил дыру, а субкомиссар помог Альгиусу выбраться. Прежде всего толкователь проверил, цел ли Колокол, и лишь после этого спустился вниз - осмотреть, куда это он сверзился столь злосчастно.

Зрелище открылось преотвратное дно оврага сплошь усеивали человеческие кости - одни чистые, другие - с прилипшими ошметками гниющей плоти, попадались и почти целые тела - уже тронутые разложением и покрытые страшными ранами Были здесь мужчины, женщины и дети; средь костей то ржавел грубо откованный шлем гарда, то желтела игрушечная глиняная свистулька… Тлению радовались жирные белесые черви, пирующие в останках, да мухи, составлявшие им компанию.

– Стало быть, мы идем верно, - молвил Альгиус, отплевываясь: гнилой запах стал таким густым, что набивался в рот и нос, словно речная мошкара по весне. - Не наш ли старинный знакомец упырь прятал здесь свою закуску?

Приятели поспешили покинуть печальное и жуткое место, но запах смерти еще долго преследовал их.

Огонек, который углядел Альгиус, приближался. Продравшись сквозь переплетения колючего кустарника, затянутые к тому ж плотной паутиною, спутники увидали наконец и источник его - небольшое здание непривычной формы, с плоской крышею и большими окнами без ставен и занавесей. Из них-то и лился непривычно яркий свет; такоже изнутри доносилась и музыка - дикая, однообразная, состоящая в основном из грохочущих барабанов и тарахтелок, словно как у дураков на летнем празднике умалишенных. Жестом повелев друзьям оставаться в укрытии, Бофранк осторожно подобрался к одному из задних окон, миновав по пути небольшую одинокую будку - не иначе, отхожее место, - и заглянул внутрь.

Смуглый, плохо выбритый человек в грязном белом халате и колпаке резал огромным сверкающим ножом мясо на деревянной дощечке. Очевидно, это был повар, равно как само здание - харчевня.

Занимавшийся стряпнею выглядел обыкновенно: ни рогов, ни хвоста, ни когтей Бофранк не приметил. Зато кухня наполнена была блестящей посудой, какой Бофранк сроду не видывал, и огонь на плите горел желто-голубой, непривычный.

Побросав мясо - уж не людское ли?! - в огромный котел с ручками, повар ушел, а Бофранк, прокравшись вдоль стены, заглянул в трапезный зал.

Все там было не так. Мебель - столы и скамьи - казалась ненадежной и хлипкой, камина или очага отнюдь не имелось, на полках расставлены были во множестве бутылки самых прихотливых форм и цветов. Странно, подумал Бофранк, коли харчевня стоит в глуши, надо полагать, близ дороги, то и навещает ее люд небогатый - где же тогда дешевое вино в кувшинах и бочонках?

Вблизи музыка грохотала еще громче, и Бофранк подивился, как люди за столиками могут вкушать пищу под такую какофонию. Источника музыки субкомиссар так и не обнаружил ни одного музыканта, ни механических клавикордов, играющих без человека, в зале не было и в помине. Далее рассматривать убранство странной харчевни Бофранк не стал и поспешил к спутникам, дабы поведать им об увиденном.

– Что ж, стало быть, мы и в самом деле в междумирье, - сказал обречено Альгиус. - Я, признаться, таил смутную надежду, что мы все там же, где были и раньше, ан нет. Не думаю, что нам стоит посещать сие место. К тому же и язык, и нравы местные нам неведомы. Идемте дальше - я слышу, как за пазухою дрожит и шевелится Колокол, стало быть, мы на верном пути. К тому же - вот, посмотрите.

Альгиус указал на каменный тонкий столб, врытый в землю поодаль. Сверху к столбу привязаны были то ли веревки, то ли куски толстой проволоки, протянутые к харчевне, а на самом столбе прикреплена была табличка с непонятной надписью, но очень ясным изображением - двумя человеческими костями и черепом - черными на белом фоне и окруженными красною рамкою.

– Да, это - знак, - согласился Бофранк, еще раз убеждаясь в том, что место здесь недоброе.

И они заторопились прочь от странной харчевни и от дикой музыки, сшибая по дороге ногами произраставшие там и сям невиданные грибы с ярко-красными шляпками, усыпанными белыми точками.

Спустя несколько часов пути, направление коему выбирал Альгиус, согласуясь с поведением Деревянного Колокола, субкомиссар понял, что попросту упадет, коли сделает еще шаг. Все бы ничего, но дорога вела сквозь чащи и древесные завалы, и пройденное расстояние никак не было сообразным затраченному времени.

– Давайте отдохнем, - согласился с Бофранком Альгиус.

Они сели, привалившись спинами к древесным стволам. Неподалеку журчал ручей, и Жеаль набрал во флягу воды, оказавшейся весьма дурной по вкусу и запаху, словно бы в ней долго мочили ржавое железо, однако выбирать было не из чего, и Бофранк с отвращением сделал несколько глотков.

Стало почти совсем светло, но густой хвойный лес не давал солнечным лучам проникать вниз. Альгиус посетовал:

– Неплохо бы сейчас выйти вон из тех кустов небольшому кабанчику… Вы как знаете, а я с удовольствием перекусил бы, ибо желудок мой встревожен вместе со всем остальным организмом, а от тревоги нет лучше лечения, чем вино и хороший кусок мяса.

Печальный Проктор Жеаль ничего на то не сказал, а субкомиссар заметил, что вокруг столь мокро, что о костре мечтать не приходится, а есть кабанчика в сыром виде ему не хотелось бы.

Так и сидели в молчании; Бофранка снедали мысли по поводу того, что идут они, словно слепцы. В Колокол, что якобы шевелится за пазухою у Альгиуса, субкомиссар не слишком верил, но это был хоть какой-то указатель. Не оставляло Бофранка и ощущение, что злокозненный упырь следит сейчас за ними из укромного места, выжидая, дабы напасть и умертвить одного за другим. В том, что Шарден Клааке ведает об их присутствии в его вотчине, Бофранк никоим образом не сомневался, оттого держал пистолет наготове.

Однако он ничуть не был уверен в том, что пистолет поможет им, появись здесь Люциус Фруде.

Вы - любезные избранники гнева моего

Нет никого блаженнее вас, ибо нет никого безрассуднее.

Жюль Буа «Бракосочетание сатаны»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

в которой мы возвращаемся к истории юного Мальтуса Фолькона и к прегадким каменным карликам

Сказанное юношей повергло всех присутствующих в оцепенение, ибо мало что могло быть более неожиданным, нежели явление среди ночи в здешней глуши столичного чиновника - да к тому же не сборщика налогов и податей или, к примеру, гражданского фуражира, но представителя Секуративной Палаты.

Первым очнулся кривой рыбак и спросил с некоторым сомнением:

– Но есть ли у хире тому подтверждения, кроме слов?

Юноша порылся в кошеле и продемонстрировал эмалевую бляху, слегка попорченную соленой водой и чуть потрескавшуюся.

– Если угодно, я объясню вам больше, - предложил он, но рыбак лишь поклонился и сказал:

– В сей страшный час вас, должно быть, направил сюда сам господь, хире Фолькон. Вы, верно, сведущи в ратных делах?

– Я всего лишь младший архивариус, и… Юноша запнулся и покраснел, запоздало осознав, как нелепо прозвучал его ничтожный чин в подобной ситуации, но вряд ли здешние жители разбирались в таких вещах, как секуративные чины, да и румянца на щеках его в свете факелов никто не заметил. Столичный чиновник, оказавшийся в городке столь странным образом, представлялся им спасением от напасти, и рыбак не замедлил попросить о помощи:

– Не изволите ли потрудиться о нас, хире Фолькон? Я чрезвычайно опасаюсь, что к утру число жертв вырастет…

– Что ж, до утра я в любом случае останусь в городе… - заметил юноша в смущении. - Покамест же скажу, что вы уже делаете все не так. Что проку, что вы встречаете путников на дороге? Мнится мне, что надобно сделать вот что… Есть в городе большое здание, где уместились бы все дети и женщины?

– Таких зданий несколько, хире, - закивал рыбак. - Это склады, часть из которых пустует, да еще старый арсенал, построенный в ту пору, когда сюда еще заходили военные корабли. Арсенал сложен из камня и совершенно пуст вот уже сколько лет, с той поры как гавань после сотрясания земли обмелела.

– Отлично! - воскликнул юноша. - Скорее соберите в арсенал всех детей и женщин, а мужчины, у кого есть оружие, пусть соберутся вокруг да внимательно смотрят! Насколько я понял, карлики невелики, но проворны, словно крысы; будем же и бороться с ними, как с крысами. Наготовьте побольше факелов - ночь может оказаться длинной, если вообще закончится…

Последние указания Фолькон отдавал, уже приближаясь к городскому центру, небольшой мощеной площади с часовнею посередине. Как ни странно, он и в самом деле хорошо представлял себе, что нужно делать, хотя происходящее казалось ему неким наваждением. Прочитав, пусть и безо всякой системы, множество книг, Фолькон бреди прочих ознакомился и с военными трактатами и теперь полагал уместным применить хоть что-нибудь из знаний на практике.

– Что вы еще знаете о карликах, хире Клеен? - спросил юноша у толстого торговца, семенившего рядом с видом значительным.

– Что они искусны как землекопы и горняки… - отвечал толстяк, явно польщенный неожиданно обнаружившимся знакомством со столь важною персоною, как столичный чиновник-секуратор. - Остальное вам бы спросить у стариков - в них мало кто верил, в карликов-то, а, видать, зря…

Старичок священник куда-то подевался - очевидно, отправился к своему коллеге, фрате Элингу. Детей и женщин уже собирали в арсенал, крепкое одноэтажное здание без окон и с одними токмо воротами. Фолькон подумал, что еще лучшею защитою было бы посадить их на корабли, ибо вода всяко удержит карликов, но утлые рыбацкие лодки мало подходили для такой цели, да и море стало неспокойным.

Горожане тем временем вооружались. Распоряжаясь через кривого рыбака - а звали его Реенсакер, и был он старшиною рыбацкой артели, - Фолькон велел не брать луков и арбалетов, но отдавать предпочтение топорам, мечам и простым дубинам, ибо небольшое и юркое существо куда проще поразить обычною палкою, нежели арбалетным болтом или стрелою. Для себя он выбрал довольно сносную шпагу - скорее для солидности и привычки ради, нежели как серьезное оружие противу зловредных карликов, - а также топор на длинной рукояти, вроде как у алебарды, но чуть покороче.

Время подошло к полуночи, а карлики никак себя не проявляли. Фолькон как раз отдавал должное горшку овощного супу, когда к нему привели древнего старика, поведавшего, что в молодости он не раз видел каменных карликов в горах и даже прикончил одного; по словам старца выходило, что карлики пребольно кусаются, а помимо того вооружены копьями и мечами, иного же оружия не знают. Хотя, добавил старик, кто знает, что они могли выдумать за прошедшие годы в своих подземных обиталищах.

– Что же заставило их, столько лет не казавших виду, выйти на поверхность и напасть на людей? - спросил в недоумении Фолькон.

– Кто ж их знает, хире, - прошамкал старик. - Не иначе, почуяли какую напасть… Солнце небось тоже неспроста пропало, а, хире? Сколько живу, такого не помню…

Тут юноше припомнились три розы, нетопырь и долгоносик, Третья Книга Марцина Фруде и слова: «А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя». Дорого дал бы Мальтус Фолькон, чтобы сейчас оказаться рядом с субкомиссаром Бофранком, но дело обстояло так, что юноша давно уже не ведал, что происходит в столице. Внезапно ему стало ясно, что и набежавшая столь не вовремя тьма, и появление карликов могут быть напрямую связаны с историей, которую он безуспешно тщился понять вот уже столько времени, с историей, главным участником коей был Хаиме Бофранк.

Однако судьбе было угодно, чтобы нынешняя ночь сделала Мальтуса Фолькона единственной надеждой добрых двух сотен горожан, которым объяснять про Фруде и мрачные пророчества было нельзя, да и не к чему.

Оставалось ждать. Кстати вспомнились и строки стихов, читанных бог весть когда:

Что с нами произойдет

вскоре, в этом году?

Зловещих дел чехарду

принес с собой этот год.

Судьба, что ни день, нам шлет

новых угроз череду.

Что с нами произойдет

вскоре, в этом году?

Пусть явится то, что нас ждет!

Очнуться в раю иль в аду

написано мне на роду?

Новое небо грядет.

Что с нами произойдет?

Тяжело вздохнув, юноша прислонил к стене свое оружие и подумал, что не ведает, какова судьба друзей его, уцелели ли они в морском крушении и чем они заняты в сей момент; кто знает, может быть, им приходится куда как несладко и все его треволнения суть прах в сравнении с выпавшими на их долю!

Наверное, пришло время рассказать немного о злоключениях, выпавших на долю юного Мальтуса Фолькона прежде, чем мы обнаружили его во влекомой осликами повозке на морском побережье.

Когда буря с ужасной силою набросилась на суденышко, на коем с острова Брос-де-Эльде бежали наши герои, юноша упустил из рук весло, тотчас канувшее в пучину вод. Смытый бочонок с водою ударил его по голове, отчего Мальтус Фолькон, слегка оглушенный, рухнул на днище и лежал там в полузабытьи, уставясь в почти черное небо, кое раздирали вспышки молний…

– Смотрите! - услыхал он вопль монаха и тотчас узрел, как на лодку катится новая волна - она казалась высотою с Фиолетовый Дом, - вспенившаяся и грозная. Чудовищный удар подбросил лодку едва ли не к самым небесам, юноша не успел уцепиться ни за какую снасть и высоко взлетел над бушующей морской поверхностью. Ясно увидел он под собою разламываемую волнами лодку, своих спутников, яркий росчерк молнии… Обыкновенно такое изображают на гравюрах, посвященных кораблекрушениям и ужасам морских плаваний, но юноша недолго мог созерцать открывшуюся панораму, ибо обрушился в воду, вследствие высоты падения уйдя на изрядную глубину, и забарахтался там с одною лишь мыслью - скорее всплыть наверх и сделать хотя бы глоток воздуха.

Юный Фолькон вовсе не умел плавать и был немало удивлен, когда обнаружил в себе некоторую способность к данному способу передвижения. По крайней мере, утонуть он не утонул, а когда наконец вынырнул, то не обнаружил ни лодки, ни своих несчастных товарищей. Тщетно кричал он и звал, тщетно метался туда и сюда, борясь с волнами, - никто не отозвался, никого не было видно. Однако юноша не спешил зачислять друзей в погибшие, здраво рассудив, что их могло разнести течением достаточно далеко в разные стороны и, вполне вероятно, все они благополучно доберутся до берега, ежели таковой есть неподалеку.

С превеликим трудом Фолькон освободился от тяжелой одежды, оставив на себе лишь то, что обеспечило бы минимум приличий, появись он на берегу в присутствии людей, - а именно тонкое шелковое белье и пояс, в клапане которого он хранил свою бляху чиновника Секуративной Палаты. Он по-прежнему держался на плаву, колотя руками, как это делают брошенные в воду собаки, но неумение плавать сказывалось, да и силы его были почти на исходе.

Спас юношу, как ни странно, давешний бочонок с водою, столь подлым образом ударивший его по голове. Он выскочил из пучины, словно большой поплавок; воды в нем было не столь много, чтобы бочонок затонул, содержавшийся внутри воздух обеспечивал отличную плавучесть, и Фолькон с радостью вцепился в кожаные ремни, оплетавшие бочонок поверх кованых обручей.

Теперь юноша мог отдохнуть и оценить свое положение. Особенно подбодрило его то, что в бочонке имелся некоторый запас питьевой воды: Фолькону было ведомо, что от жажды человек гибнет не в пример скорее, нежели от голода.

Направления, в котором находится берег, Фолькон не ведал и счел за благо дождаться окончания бури, заметно к тому времени ослабевшей, дабы на спокойной воде осмотреться. Он помнил, как над лодкою появилась стая птиц и как Альгиус сказал, что это означает приближение суши. Какова же была радость юноши, когда небо просветлело, выглянуло солнце и совсем недалеко он увидал изломанные скальные вершины, корявые деревья, приникшие к ним, и - о чудо! - небольшую парусную лодку, шедшую вдоль берега.

Фолькон принялся вопить что было сил и спустя некоторое время уже сидел на куче мокрых сетей, а двое рыбаков угощали его прескверным вином и спрашивали, как достойный хире оказался средь морских волн. Юноша поведал, что был смыт волною с почтового судна, - сия ложь, рассудил он, никому не помеха и не грех, рассказывать же истинное положение дел простым рыбакам вряд ли стоило. В ответ спасители Фолькона сказали, что высадят его в Гахе, деревушке к северо-западу от мыса Гильферд. Кто знает, плыви они в иное место - к примеру, в Кельфсваме, - не встретился ли бы тогда юноша с Бофранком и Альгиусом Дивором? Однако все сложилось так, как сложилось, к тому ж в Гахе Фолькона свалила неожиданная лихорадка, и, промаявшись ею много дней, немного окрепнув после и отдохнув, только тогда Мальтус отправился домой на повозке доброго фрате Стее, запряженной двумя неторопливыми осликами.

Что случилось дальше - то нам уже ведомо.

Что же случится потом - не ведает никто.

Поскольку здравый смысл всегда заставлял меня подозревать изрядную пустоту во всем том, что они именуют тайными науками, я никогда не отваживался заглядывать в подобные книги.

Монфокон де Вийяр «Граф Габалис или Нелепые тайны каббалистов и розенкрейцеров»

ГЛАВА ПЯТАЯ,

в которой жилище Хаиме Бофранка, покамест хозяина нет дома, наполняется все новыми и новыми людьми, к тому ж не отличающимися особым меж собою дружелюбием.

Хире Базилиус Кнерц, принципиал-ритор в отставке, сидел в уютной, хотя и маленькой кухне хозяйки Бофранка и кушал отменную яичницу с жареной морковью, зеленью и пряностями, запивая ее легким белым вином.

Сама хозяйка, забившись в уголок, взирала на старичка со смесью почтения и боязни, однако же усердно отвечала на его многочисленные вопросы. Гостя между тем интересовало абсолютно все рыночные цены на соль и пряности, часто ли бывал этим летом в здешних местах дождь и часто ли град, какой высоты будут строить колокольню при храме Святого Пикара, продают ли еще рыбаки в своих рядах рыбу-молнию и по какой цене, хороший ли человек нынешний государственный казначей (на сей крамольный вопрос хозяйка убоялась отвечать вовсе, но Кнерц, казалось, и не дожидался ответа, рассуждая скорее сам с собою и заключив свои рассуждения выводом, что казначей, верно, дурной человек) и, наконец, в добром ли здравии был господин Бофранк перед тем, как пропал невесть куда нынешней бесконечной ночью.

– Хире Бофранк был в здравии добром и в последний день собирался на свадьбу хире Жеаля, своего приятеля… - отвечала хозяйка. - До того и в самом деле хворал, и преизрядно, но все обошлось.

– Хире Жеаля, вы говорите? - переспросил старичок. - А где живет сей приятель хире Бофранка?

Хозяйка уже взялась было объяснять, хотя имела об этом самое отдаленное представление, но тут в дверь как раз постучали.

Кнерц насторожился, отложил вилку и взял свою смертоносную тросточку.

– Вы ждете кого-то? - спросил он.

– Может быть, это хире Бофранк вернулся?

– Может, и так. Пойдемте же посмотрим, но осторожнее, милая хириэль, осторожнее…

Однако это был не Бофранк. На ступенях стояли двое, и хозяйка приподняла светильник, чтобы получше разглядеть их.

– Вы, верно, ошиблись домом? - спросил Кнерц довольно грубо.

– Нет, если здесь живет хире Бофранк.

– Его нет, - сказал Кнерц, собираясь закрыть дверь, но один из прибывших - молодой человек вида вполне приличного и вызывающего доверие - остановил его словами:

– Я знаю вас, хире Кнерц. А вы, верно, знаете меня.

– Не уверен, - объявил старичок в некотором, впрочем, сомнении.

– Меня зовут Рос Патс, супруг Гаусберты Патс.

– О! - воскликнул старик. - Прошу меня простить, хире Патс… В самом деле, теперь я припоминаю… я видел вас мельком, потому прошу простить… Но кто это с вами?

– Сейчас ты это увидишь, раздуватель мехов, не то, боюсь, ненароком проткнешь меня своим кривым вертелом, - прошамкал ехидный голос, и второй из прибывших, доселе скрывавший лицо под капюшоном чересчур теплого для нынешней погоды плаща, явил его собравшимся.

Вид его был мерзок и никак не сочетался ни с благообразным Кнерцем, ни с достойным молодым человеком. Грязные космы, омерзительный беззубый рот, источавший слюну, стекавшую по сальной бороде, гноящиеся глазки… к тому же веяло от старого страхолюда козлиным духом, словно он спал в стойле на скотном дворе.

Но Кнерц узнал и его.

– Бальдунг, - пробормотал он, убирая трость за спину. - Не чаял увидеть тебя здесь.

– Кто эти люди, хире Кнерц? - спросила растерянная хозяйка у единственного из присутствовавших, кто внушал ей доверие хотя бы тем, что желал спасти от страшного мертвеца.

– Друзья хире Бофранка. И я полагаю, лучше будет впустить их.

В коридоре Рос Патс наткнулся на тело покойного слуги Бофранка и спросил, морщась:

– Что это?

– Незваный гость, - сказал Кнерц. - Ходячий покойник, поджидавший нас в комнате хире Бофранка. А если учесть, что я, покуда добрался, видел на улице еще четверых, все ведет к одному: пророчество исполняется. Сам же хире Бофранк отсутствует. Как сказала милая хириэль, рано утром он ушел куда-то с друзьями. Знать бы, куда и с кем…

– Проходите уж в комнату хире Бофранка, коли так, - вздохнув, сказала хозяйка. - Ежели что, я буду на кухне…

– Принесите немного вина и что-нибудь из еды, хириэль, - попросил Патс. - Я вам заплачу.

На столе в комнате Бофранка появились вино, сыр, ветчина и соленые овощи, после чего хозяйка удалилась, а Рос Патс спросил:

– Насколько я понимаю, вы знаете друг друга?

– Некоторым образом, - буркнул Кнерц. - Но когда ваша супруга, хире Патс, просила меня приехать сюда, она не упоминала о возможности лицезреть хире Бальдунга. Только некоторые обязательства, кои имею я перед дражайшим отцом хириэль Гаусберты, толкнули меня на это опаснейшее и, не сомневаюсь, бессмысленное путешествие из Гвальве.

– Вот ведь! - каркнул нюклиет, размазывая прямо пальцами мягкий сыр по куску хлеба. - Давненько никто не называл меня «хире», и от кого я слышу это? От дряхлого раздувателя мехов, который всю жизнь тщится превратить камни и песок в рубины и злато.

– Вы алхимик? - удивленно спросил Патс. - Я полагал, вы ученый…

– И вы туда же! - обиделся старичок. - Алхимик, таким образом, нисколько не ученый? Извольте, а кто же тогда этот вонючий окорок, что сидит рядом с вами, набивая пасть едою? Или его бессмысленные причитания, рассчитанные на наивных глупцов, кажутся вам наукою? У алхимика же, коли вам неведомо, есть свой кодекс, каковой мы исправно соблюдаем.

– Алхимик должен быть молчалив и осторожен? - хихикнув, спросил Бальдунг.

– Именно так, мой дурнопахнущий друг! Он не должен никому открывать результатов своих операций. Ему следует жить в уединении, вдали от людей. Пусть в его доме будут две или три комнаты, предназначенные только для работы. Ему следует выбирать правильный час для своих операций. Он должен быть терпелив и настойчив. Пусть он действует в согласии с правилами: тритурация - растирание в порошок, сублимация - возгонка, фиксация - закрепление, кальцинация - прокаливание, дистилляция - перегонка и коагуляция - сгущение. Пусть использует он только стеклянные сосуды или глазурованную глиняную посуду. Он должен быть достаточно богат, чтобы покрывать расходы на такую работу. И, наконец, да избегает он всяких сношений с князьями и правителями.

Произнося это, старичок даже привстал с кресла; закончив речь, он гордо осмотрелся по сторонам и не без важности сел, негодующе пыхтя и отдуваясь.

– Слова, слова… - сказал нюклиет, громко чавкая. - Коагуляция и тритурация… «Алхимик не должен никому открывать результатов» - что еще тут сказать? Вы вот покажите мне результаты, ежели вам есть что показать, - вот как скажу я и тебе, Кнерц, и Шлику, и коротышке Палдрусу, коего вы так почитаете невесть за что… Где золото ваше? Где эфирное летание? Где хоть одно достижение, что можно подержать в руках? Ничего нет, кроме ваших безумных трактатов?

– Истинные алхимики не гонятся за мирскими богатствами и почестями. Их настоящая цель - привести человека к совершенству или, по меньшей мере, облагородить его, - с гордостию сказал Кнерц.

– Оставим спор, а то ты зачитаешь нам еще один кодекс или катехизис. Скажи лучше, кого ты видел, когда шел сюда?

– Четверых покойников, кои отнюдь не лежали в своих гробах, как то велено природою и господом, а шастали по темным переулкам, - с неохотою отвечал алхимик. - Здесь я обнаружил еще одного; не удивлюсь, если на улицах их уже десятки и сотни, ибо солнце так и не взошло, а им, как известно, только этого и надо.

– Когда мы ехали сюда, то видели, как горят дома в предместьях, - сказал Патс. - Бог весть, что там происходит. Я страшусь даже подумать об этом: женщины, дети… А ведь это только начало! Странно, что я не вижу армии, гардов…

– Я подозреваю, что этот ваш Бофранк что-то предпринимает, - добавил нюклиет. - И если, как я и думаю, он раздобыл Деревянный Колокол, еще не известно, чем все это кончится. Хотя и мертвецы, и другие напасти назад не завернешь ни при каком исходе…

– Разве, уничтожив Клааке или Фруде, они не остановят проклятия? - ужаснулся Патс.

– Нет - и я надеялся, что ваша благоразумная супруга разъяснила вам это, - сварливо сказал Бальдунг. - Но нам нужно думать о другом… Жаль, что мы опоздали. Застань мы их всех здесь, было бы куда проще.

– Может быть, они еще вернутся? - предположил Патс.

– Постойте! - сказал Кнерц. - Милая хириэль хозяйка сказала, что хире Бофранк навещал своего друга… как бишь его? Жеаль? Не навестить ли и нам его?

– Дайте только мне доесть, ибо никогда не ведаешь, когда еще придется сесть за стол, - буркнул нюклиет, зачавкал пуще прежнего и налил себе вина.

Верно, именно его описал в свое время поэт:

Портрет его есть истина, не ложь.

Таким его содеяла природа.

А кушанья ему не напасешь.

Кто видывал подобного урода?

По крайней мере, именно эти строки повторял про себя принципиал-ритор в отставке Базилиус Кнерц, созерцая гадкого старца.

Они именуют себя мудрецами, но сами падают в ямы, которые роют для других.

Луи Фигье

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

повествующая о том, как Хаиме Бофранк и его спутники находят-таки логово упыря, и о ловушке, что их там ожидает

Еще мальчишкою Хаиме Бофранк слышал истории про лесной народец, который, коли вздумает подшутить над человеком, заставит его бессмысленно бродить по кругу. Субкомиссар вспомнил об этом, когда Альгиус, внимательно оглядывая поваленное дерево, сказал в раздумье:

– Кажется мне, мы уж были на сем месте… Верно! Вот и пенек, за коим я справил нужду, а вот и… э-э… бренные доказательства сего. Пожалуй, мы ходим по кругу.

– Что делает господь, если есть он в этом мире? - спросил Проктор Жеаль, словно бы не слушая сетований толкователя, в усталости присевшего у пенька.

– Полагаю, господь тут вовсе иной, нежели у нас, - отвечал Бофранк, - коли он вообще здесь имеется. Насколько я понял - поправьте меня, хире Дивор, если это не так, - сей мир живет по особым законам, ибо это вовсе и не мир как таковой, а так, междумирье.

– Вы правы, хире Бофранк, - согласился Альгиус. - Однако точно сказать не может никто, и тем паче я.

– Иногда думаю я - а не сошли ли мы все с ума? - с печалью спросил Бофранк, словно бы сам у себя. - Ученым ведома таковая разновидность помешательства, когда человек видит то, что невидимо другим. Сидим ли мы здесь под деревьями или же влачим жалкое существование в приюте для душевнобольных, а вся история вокруг - лишь порождение наших больных умов, сговорившихся между собою неведомым образом?

– Безумие начинается там, где замутняется или затемняется отношение человека к истине, - сказал Проктор Жеаль. - Это свидетельство равноденствия, наступившего в отношениях между тщетой ночных фантазмов и небытием суждений дневного света. Однако установить безумие как факт и выделить его из других фактов под силу не столько медицинской науке, сколько сознанию, болезненно восприимчивому к нарушению норм. Именно поэтому преимущество при вынесении вердикта о безумии имеют даже не представители государственной власти, а представители церкви.

– Вопрос в том, когда именно началось сие безумие, - с готовностью поддержал беседу Альгиус. - Коли грейсфрате Баффельт ничего дурного не сказал хире Бофранку о его деяниях, стало быть, как представитель церкви он никакого вердикта не вынес. Однако ж нам не ведомо - а ну как сам грейсфрате часть сего бреда?

– Того не ведаю, но есть у безумия и положительное свойство: оно с его звериной свирепостью предохраняет человека от грозящих ему болезней, благодаря безумию он достигает неуязвимости, сходной с той, какой природа со свойственной ей предусмотрительностью наделила животных. Помешательство в рассудке, возвращая безумца к животному состоянию, тем самым непосредственно вверяет его доброте природы, - продолжал Жеаль.

– И неплохо бы, кабы так, но твои слова, Проктор Жеаль, значили бы нечто, если бы ты точно был не часть бреда, что вокруг нас. А ну как ты, как и грейсфрате, тоже фантом?

– Беседа ваша как нельзя более успокоительна и оптимистична, - в раздражении заметил Бофранк, вставая. - Я всего лишь помыслил вслух, посетовал, а вы уж поспешили устроить философический спор!

– Все так, хире Бофранк, но… Ах, черт меня раздери и всунь мне в зад горящую свечку!

Последние слова толкователь сновидений буквально прокричал, подскочив с места, на коем сидел. С воплями Альгиус принялся ударять себя ладонью по лбу, именуя ослом, козлом, прожившей ум старухою, обезьянином и много кем еще. Спутники некоторое время глядели на него в преизрядном изумлении, после чего Бофранк спросил:

– Что с вами, хире Дивор? Не рехнулись ли вы ненароком? Или сие столь своеобразные муки голода?

– Глуп я, глуп, хире Бофранк, - отвечал Альгиус, скорчив прегадкую рожу. - Верно, лучше всего бы дать мне себе самому хорошего пинка под зад, но поскольку я сего не могу исполнить, не сделаете ли вы мне такое одолжение? Нет? Печально… А вы, хире Жеаль? Как, тоже? В таком случае я попробую сделать это сам, и да поможет мне господь, если он сейчас не занят и не спит.

Сказав так, Альгиус подскочил особенно диким образом, пытаясь пяткою ударить себя в область седалища, но не слишком в сем преуспел и упал в листья.

– Недурно было бы объяснить, что все-таки происходит, - пробормотал Проктор Жеаль, взирая на происходящее с превеликим недоумением. - Покамест мне кажется, что наш спутник рехнулся; не связать ли его, Хаиме?

– Помните, я сказал вам, что за пазухою у меня дрожит и шевелится Деревянный Колокол, стало быть, мы на верном пути?

– Помним, - кивнул субкомиссар, не понимая, к чему клонит Альгиус.

– Дурак я, дурак! - воскликнул толкователь и дал себе очередного тумака. - Почтенный Аккамус недаром говорил, что самое очевидное решение вопроса и есть самое верное.

– …Под именем «бог» теолог понимает бесконечное существо, превосходящее бесконечное множество различных видов вещей; если они существуют одновременно, то оно превосходит всех их, взятых не только в отдельности, но и вместе, - задумчиво сказал Бофранк.

– Что-что? - изумленно воззрился на него Альгиус.

– Покойный Броньолус цитировал мне Аккамуса - правда, не знаю уж, с какой целью, да я и не понял почти что ничего… Однако ж я отвлекся Что вы хотели нам поведать?

– Да то, что мы с каждым шагом все более удаляемся от логова гнусного упыря и идем совсем уж невесть куда! Помните зловонный овраг, в который я столь неудачно провалился? А теперь рассудите: к чему Клааке пожирать жертвы в одном месте, а обитать вовсе в другом?! Да еще столь далеко от его дверей в наш мир! И после этого я ли не дурак?! Я ли не осел?!

– Но Колокол… - начал было Жеаль, но Альгиус прервал его, визгливо вскричав:

– Колокол?! Колокол лишь предупреждал меня, что мы отдаляемся от места поисков наших! А я-то, скудный умишком, мнил, что колебания его суть знак приближения к упырю… Поторопимся: надобно еще найти обратную дорогу. А ежели мы ее не найдем, прошу вас, мудрые и почтенные хире, прибейте меня хорошенько!

Но обратную дорогу нашли без особенного труда, так что хорошенько прибивать Альгиуса не пришлось. Миновали странную харчевню, из которой все так же доносилась бесовская музыка; затем подошли к оврагу, непереносимое зловоние которого чувствовалось уже издалека.

– Неужто придется лезть туда? - в ужасе спросил Бофранк.

– Это ли самое гадкое, что вам приходилось делать в жизни? - поднял брови Альгиус. Субкомиссар промолчал, хотя ничего столь же гадкого и в самом деле припомнить не сумел.

Они разворошили листву и хворост, прикрывавшие овраг, и обнаружили довольно широкое отверстие вроде норы, уходившее, казалось, в самую глубь земли.

– Пусть у меня на лбу вырастет ослиный уд, если это не обиталище нашего доброго приятеля, - пробормотал Альгиус. - Если это искупит мою глупость, я готов полезть первым.

– Что нам с того, - проворчал субкомиссар, прикрывая лицо платком, - мы-то будем вдыхать тот же самый воздух… Но что если Клааке там нет?

– Тогда мы подождем его внутри. Думаю, там пещера или что-то подобное, ведь упырь не настолько уж мал.

– А не дождаться ли его здесь, снаружи? - предложил Жеаль.

– В этом есть смысл, - согласился Бофранк. - Что если мы поступим так вы спуститесь внутрь, а Проктор будет ждать тут, таким образом мы сможем напасть на Клааке с двух сторон одновременно.

– Все бы хорошо, да вот только мы не знаем, где упырь. А ну как он все же внутри? - возразил Альгиус, передавая Жеалю на сохранение Деревянный Колокол, дабы не попортить в подземных поползновениях своих. - Боюсь, что один я с ним не справлюсь… Но если вы настаиваете…

– Нет-нет, вы тоже правы, - поспешил заверить его Бофранк. - Что ж, поступим так: мы с вами спустимся в эту омерзительную дыру, а ты, милый Жеаль, жди здесь. Ежели услышишь пальбу или крики, действуй по своему разумению; если же внутри и в самом деле пусто, мы вернемся и подождем нечисть, укрывшись в кустах.

Сказав так, субкомиссар оборотился к толкователю, но успел увидеть лишь его ноги, исчезавшие во мрачной и зловонной тьме, и поспешил вослед.

Земляной коридор был шириною с бочку наподобие тех, в которых жители Дьеле и Сольмы солят морских раков и зеленую рыбу для продажи. Там и сям свисали коренья, осыпались струйки земли, и субкомиссар более всего опасался, что лаз, не снабженный ни крепями, ни упорами, обрушится над ними и похоронит заживо. Впереди пыхтел Альгиус, который, вопреки просьбам Бофранка, наотрез отказался зажигать факел, сказав, что, пока ход прямой и без ответвлений, заблудиться им негде, а смотреть тут вроде как и не на что.

– Хире Дивор! - окликнул его Бофранк в очередной раз.

– Что вам?

– Как вы полагаете, сей лаз прорыл сам Клааке?

– В сие мне мало верится… Скорее я сказал бы, что это огромная кротовая нора, вот только не могу представить я того крота, что ее вырыл.

Нельзя сказать, что данные слова как-то успокоили Бофранка. С отвращением сплюнув набившуюся в рот земляную пыль, он еще живее заработал локтями и коленями и тотчас уткнулся лбом в подошвы башмаков толкователя сновидений.

– Постойте, хире Бофранк! - сказал Альгиус. - Кажется, ход обрывается; сейчас я попробую осмотреться.

Впереди наконец вспыхнул факел, но Бофранк по-прежнему почти ничего не видел, к тому же лаз наполнился едким дымом, вызывавшим обильное слезотечение.

– Что там?! - крикнул субкомиссар.

– Ползите за мною смело - здесь что-то вроде комнаты!

И в самом деле, это оказалась комната. Квадратная, без окон, со стенами, с большим тщанием выложенными из дикого камня так, что меж валунами не было ни щели.

В углу Бофранк увидел ложе из набросанных как попало тряпок, в которых узнал детали одежды - от дамского белья до детских чепчиков и прожженных огнем горнила фартуков мастеровых. Вероятно, упырь собирал свою постель из одежды жертв. Близ ложа валялись обглоданные кости и лежала стопка книг, хотя никакого подобия светильника Бофранк не обнаружил - наверное, упырь мог видеть в темноте безо всякого освещения.

Альгиус тем временем просмотрел книги и заметил:

– Наш приятель не дурак почитать! Как кстати: здесь есть несколько интересных томов, не забыть бы забрать их с собою, как будем уходить.

– Да-да, поспешим наружу! - воскликнул субкомиссар, в волнении озираясь. Душный зловонный воздух подземного обиталища Клааке давил ему на грудь, а стоявшая вокруг тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факела, усиливала это давление. Но как только Бофранк шагнул к черневшему в стене отверстию лаза, дабы поскорее воротиться к ожидавшему их на краю оврага Проктору Жеалю, что-то загрохотало, заскрипело и обратный путь заступила решетка из толстых железных прутьев, покрытых ржавчиною: буро-красной, словно засохшая кровь.

То была ночь с ее мраком, то были тень и тишина.

Дени Дидро «Племянник Рамо»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

в которой в жилище субкомиссара прибывает еще один гость, хотя куда уж еще, а остальные тем временем совершают путешествие по ночному городу в поисках Хаиме Бофранка

Хозяйка, как могла, объяснила, где находится дом Проктора Жеаля, и пообещала отворять двери лишь в том случае, если Кнерц - ему она до сих пор доверяла более остальных - постучит по-особому, для чего отвела его в сторонку и показала, как именно требуется стучать.

Старичок алхимик уверил ее, что так и поступит, после чего троица отправилась к Жеалю пешком. Нанять экипаж не стоило и надеяться - улицы были пустынны, лишь в отдалении, в северной части города, слышны были чьи-то беспорядочные крики, да кто-то пробежал сломя голову по мостовой чуть впереди.

– Долго ли еще будет тьма? - спросил Кнерц. - Ведь не навсегда же она.

– В пророчестве сказано, что будут «три дня и три ночи как ночь едина». Стало быть, обождем, а там, может, и рассветет, - сказал Рос Патс.

Еще не так давно город проснулся, как и всегда, но утра не обнаружил; многие занялись привычным ремеслом, полагая, что сие есть неприятный, но не опасный природный катаклизм наподобие солнечного затмения, другие легли спать, рассудив, что как наступит утро, тут и время работать… Но когда начали происходить вещи страшные и непонятные, когда разлагающиеся тела поползли из трупохранилища у реки, когда на крюках у мясников задергались свиные туши и страшно вскричал разрезываемый мертвец под ножом у адъюнкта в анатомическом театре, все бросились спасаться, стремясь укрыться в своих жилищах и не показываться более, пока мир не примет привычного вида.

Посему безлюдные улицы не удивили наших путников, пускай и не знавших в деталях всех предшествующих событий. Противу ожидания, никто не бросался на них из темных подворотен, да и мертвец встретился лишь один: он полз через дорогу, судорожно кривляясь и дергаясь. Патс хотел было ударить его выдернутой из забора палкою, но Бальдунг велел не отвлекаться, сказав, что мертвец довольно безобиден и не стоит тратить на него времени.

Что вызывало куда большее удивление, так это количество кошек. Зверьки эти появлялись отовсюду, восседали на заборах, на ветвях деревьев, выглядывали из-под оставленных у парапета набережной повозок, пробегали туда-сюда с видом столь деловитым, что не сыщешь у иного судейского. Старичок Кнерц отметил это, однако нюклиет не сказал в ответ ничего, а молодой Патс лишь улыбнулся.

– Кошка - животное скорее дружественное, нежели вредное, - сказал он.

– Позвольте, но не кошка ли всегда была верным спутником и соратником дьявола? - возразил Кнерц с видом знатока.

– Тогда как объясните вы сие? - спросил молодой человек, указывая на мертвеца, что, шатаясь, выбрел из темного проулка. Что это именно мертвец, было видно сразу - тело истлело так, что челюсть вовсе отпала, а волосы и кожа с лица слезли и висели безобразными клочьями. Но привлекло внимание Патса вовсе не это, а с полдюжины кошек, увлеченно набросившихся на нежить и терзавших ее со всех сторон. Мертвец никак не реагировал на их укусы и когти, но кошки не оставляли своего занятия, более того, все больше их набрасывалось на страшилище, пока наконец своим весом они не повалили его наземь.

Алхимик ничего не ответил, к тому же совсем скоро они добрались до дома Проктора Жеаля. Стучать в двери и дергать шнурок звонка пришлось, напротив, довольно долго, пока не появился сонный слуга и не сказал, что младшего хире Жеаля дома нет, а старший почивает, ибо чрезвычайно немощен после страшной смерти возлюбленной своего сына.

Сия история оказалась неизвестной прибывшим, и слуга, получив несколько монет, тут же поведал ее самым красочным образом, заламывая притом руки и делая жуткие глаза. Когда же дверь закрылась, опечаленный Патс промолвил:

– Кажется, мне ведомо, куда они отправились. После описанных событий…

– Куда же? - спросил Кнерц.

– Нет-нет… еще рано об этом. Лучше всего нам вернуться домой к хире Бофранку и ждать.

– Чего?

– Возвращения этого вашего Бофранка, чего же еще, - сварливо произнес Бальдунг. - Если он вернется и если он не наделал глупостей. Похоже, пророчество-то оказалось правильным! Люциус Фруде - или Марцин Фруде, как кому угодно, - не обманывал, когда говорил, что его вера единственно истинная. Где же бог, хотел бы я знать? Где епископы?

– Оставим этот спор, ибо он бесполезен, - оборвал нюклиета Рос Патс. - Хочу сказать об ином: не кажется ли вам, что зловещее пророчество о мертвецах, кои восстанут, оказалось на деле не таким уж страшным? Я вижу, что восстают лишь те мертвецы, что не были захоронены; прочие же, вполне возможно, ворочаются и бьются в своих гробах и склепах, но выбраться наружу просто не могут, да и как может двигаться скелет, не облеченный мышечной плотью? Не будем оставлять надежды, что и другие пророчества Люциуса окажутся не столь устрашающими. В противном случае нам ничего не поделать, даже коли вернется хире Бофранк со своим Колоколом.

– Может быть, пришло время обратиться к грейсфрате Баффельту? - робко спросил Базилиус Кнерц, ковыряя тросточкою мостовую.

Старичок выглядел несколько напуганным и растерянным, к тому же встреча с нюклиетом Бальдунгом отнюдь не добавила ему уверенности в себе. К сожалению, молодой Патс не имел понятия о том, что Бальдунг и Кнерц знавали друг друга в былые времена и, как выяснилось, были даже непримиримыми противниками. Тем не менее поправить он ничего не мог и оставалось лишь не давать старикам ссориться да спорить по мелочам, не имеющим отношения к печальным событиям реальности.

– К Баффельту обращаться мы не станем уже хотя бы потому, что грейсфрате недосягаем. Он не хуже нас знает, что несет пророчество Третьей Книги, и посему мог спрятаться в одном из наиболее укрепленных монастырей, а мог покинуть столицу морем или сушею, - пояснил молодой человек. - Меня куда более волнует отсутствие патрулей и бездействие армии. Пресветлый король давно должен был вывести их на улицы для обеспечения порядка и спокойствия… Да и горожан не видно - попрятались, наверное, по домам и молятся в ожидании конца света.

Словно опровергая слова Патса, послышался цокот копыт и мимо проскакал небольшой отряд конных латников, настроенных, судя по воздетым пикам, весьма решительно.

– Вот видите, все налаживается, - сказал с облегчением Кнерц.

– Кто пригодился бы нам, так это старый Фог, - пробормотал нюклиет, не обратив внимания на слова старичка принципиал-ритора. - Да и ваша супруга пришлась бы ко времени, молодой хире. Лучше бы Держаться нам вместе; кто знает, что случится через миг.

– Гаусберта прибудет сюда очень скоро, - сказал Патс - Я надеюсь, она уже завершила расшифровку некоторых трудов, что я привез ей; как только все станет ясно, она приедет к хире Бофранку, посему лучше всего нам ожидать ее там.

Молодой человек не мог знать, что, едва они отошли от дома Хаиме Бофранка, как к нему подъехала небольшая крытая повозка, запряженная одной лошадью. Из повозки выбрался тучный человек в одежде священника и постучал в двери посохом.

Хозяйка, которая ожидала условного стука, назначенного стареньким принципиал-ритором в отставке, отворять не стала, но выглянула в окно второго этажа, осветив вновь прибывшего лампою.

– Хириэль! - воскликнул священник, заметив ее толстое лицо. - Скажите, это ли дом, в котором проживает хире Бофранк, чиновник Секуративной Палаты?

– Да, фрате, вы правильно приехали, - отвечала хозяйка, которая успокоилась, увидев священнослужителя. - Но хире Бофранка нет дома!

– Могу ли я обождать его? - спросил священник, едва удерживая лошадь, выказывавшую немалое беспокойство. - Дело в том, что я - родной брат хире Бофранка, аббат Тристан Бофранк!

– Кажется, хире Бофранк рассказывал о вас, фрате, - сказала хозяйка. - Обождите, я спущусь и открою дверь. Лошадь привяжите к коновязи у крыльца.

Тристан Бофранк только было собрался это сделать, как животное встало на дыбы, вырвало у него вожжи и рвануло прочь, увлекая за собой грохочущую повозку. Махнув рукою, священник дождался, когда хозяйка откроет дверь, и вошел внутрь.

– Где же ваша лошадь, фрате? - в изумлении спросила хозяйка.

– Испугалась и ускакала вместе с повозкою.

– Неудивительно - видите, что творится у нас в столице? Как же вам теперь найти ее?

– Оставим это, - махнул рукою Тристан. - Думаю, привяжи я лошадь к коновязи, она была бы в меньшей безопасности, нежели предоставленная самой себе.

– И то верно; однако ж вы, верно, издалека; скажите, то же самое происходит и у вас?

– Боюсь опечалить вас, хириэль, но кажется мне, что весь мир погрузился во мрак, и сие есть кара господня за неразумные деяния наши, - скорбным тоном отвечал Тристан Бофранк. - Могу ли войти я в комнату брата моего, дабы дождаться его там?

– Вот ведь… - сказала хозяйка, освещая ему путь. - Уже несколько человек спрашивали сегодня хире Бофранка! Вы, коли не ошибаюсь, будете четвертый.

– Кто же еще искал брата? - спросил аббат, стараясь не выказать особенного любопытства. Но хозяйка, и не дожидаясь вопроса, тут же поведала:

– Вначале пришел старичок - весьма милый, учтивый, прилично воспитанный. Затем - сразу двое: молодой человек, который мне также показался очень приятным и образованным, а с ним мерзкий старик, грязный и страшный, коего я не пустила бы в дом, не будь с ним достойного провожатого; коли вы хорошенько принюхаетесь, то еще учуете вонь, оставшуюся после него. Откушав, они отправились искать хире Бофранка - который уехал совсем рано и не сказал мне, куда именно, - к его другу, хире Жеалю. Если вам угодно, я могу указать, как найти его дом.

– Не стоит, хириэль. Я, пожалуй, подожду здесь, ибо устал после долгой дороги и всяческих лишений… Отоприте мне комнату брата, я буду ждать там. Но отчего здесь, помимо старческой вони, столь омерзительно пахнет гарью?

– О, это еще одна ужасная история сегодняшнего утра, фрате Бофранк. Поверите ли, из комнаты вашего брата выскочил мертвый его слуга и набросился на меня, желая растерзать! Слава господу, я ударила его лампою, и пролившееся масло обожгло его до смерти.

– Неверно тут говорить «до смерти», коль уж он и без того был мертв, - наставительно сказал Тристан. Когда они вошли в комнату Хаиме Бофранка, аббат попросил немного горячего чаю с белыми сухариками, и хозяйка удалилась.

Аббат меж тем сноровисто обшарил полки, ящики стола и обнаружил на камине забытый Бофранком конверт. Вынув оттуда письмо, он поднес его к пламени свечи и прочитал шепотом, шевеля толстыми губами:

«Любезный наш хире Бофранк!

Получив ваше письмо, уверились мы, что события складываются самым дурным образом. Предначертания, кои известны вам от нас, несут за собою последствия непоправимые. С тем чтобы стать подмогою в вашей многотрудной борьбе, я, Рос Патс, отправляюсь сегодня в некое место, где тщусь изыскать известного вам Бальдунга. Силы его ограничены, но никого другого поблизости не сыскать, а всякое промедление играет на руку врагам нашим».

– Вот кто сей гнусный старик, - пробормотал себе под нос аббат. - Мнится мне, миссия моя может усложниться.

«Я же, Гаусберта Патс, - продолжал он читать далее, - останусь в поселке и займусь расшифровкою некоторых трудов, которые могут оказаться полезными. Сие займет не день и не два, но как только все будет закончено, я прибуду в столицу и надеюсь застать вас в обычном месте проживания вашего».

– Не хватало еще и этого! - возмутился Тристан. - Остается надеяться, что мерзкая колдунья не успеет…

«Из того, что мне уже известно, сообщаю наиглавнейшее: пребываю в надеждах, что поверженный вами враг еще не скоро вернется в мир людской, но тем не менее знайте, что искать его надо в местах, где в земле - кровь.

И еще одно. Надеюсь, что подарок, оставленный мною, вы покамест не использовали. Если же использовали, знайте, что делать сие в вашем состоянии и положении можно не более трех раз. Не стану описывать, чем может обернуться злоупотребление, но прошу поверить мне на слово, ибо никогда не желала вам зла».

– Что еще за подарок она подсунула моему братцу? - вопросил сам у себя аббат. - Верно, какую-нибудь богомерзкую пакость, что еще ожидать от нее…

«Напоследок о главном. Будьте осторожнее с чревоугодником! Слова его словно мед, честность его напоказ, но в мыслях его нет добра к вам!

С почтением, Рос и Гаусберта Патс».

– Что же за подарок? - повторил аббат, пряча письмо обратно в конверт. - Вот с кем знается мой безумный брат - для чего ему это?! Чревоугодник… кто есть сей? Не я ли снова? Ах, грешен я, грешен… Благодарю вас, хириэль!

Последние слова обращены были уже к хозяйке, принесшей чай и блюдце с сухариками и печеньем и не обратившей внимания на письмо, что Тристан держал в руке. Сделав несколько глотков, аббат спросил у женщины, которая не спешила удалиться:

– Скажите, хириэль, не оставил ли мой брат для меня записки или устного послания?

– Хире Бофранк не оставил, но оставил его приятель, премилый старичок по имени Базилиус Кнерц, - отвечала хозяйка без какой-либо задней мысли. - Будь вы чужой человек, я, верно, не сказала бы вам об этом, но коли вы родной брат хире Бофранка…

Сказав так, она подала аббату записку Кнерца. Возблагодарив бога, что обстоятельства пока что складываются столь удачно, Тристан прочел и ее, на сей раз про себя. Хозяйка дождалась, пока он закончит, и спросила в волнении:

– Не разъясните ли, фрате Бофранк, что сие означает?

– Так вы прочли записку? - с возмущением воскликнул аббат.

– Был грех… Но зачем же пишет хире Кнерц, что вы, дескать, вовсе не то, что о вас разумеет хире Бофранк?

Тристан тотчас понял, что женщина чрезвычайно глупа, коли у него самого о таком спрашивает, и поспешил успокоить ее:

– Грех в том, что вы прочли письмо, не велик, ибо кто из нас порою не любопытен; что же до упомянутых строк, то мне неизвестен хире Кнерц и я не могу судить, зачем он обо мне так пишет, хотя вижу, что пишет вздор. Кстати, благодарю вас - печенье ваше превкусное, хириэль.

В рассеянности оставив аббату и второе письмо, хозяйка удалилась к себе, а Тристан Бофранк еще раз обыскал те места, до которых не добрался прежде, ничего более не обнаружил и уселся в кресло, дабы поразмыслить, как вести себя в будущем. Он не опасался Кнерца, ибо ведал, что старичок не может знать его в лицо, как не могут знать и остальные, кроме разве отсутствующей здесь Гаусберты, посему аббат был уверен, что исполнит данное ему поручение со всем возможным тщанием.

Мне колебанья не к лицу,

Я смерть считаю высшим благом

И подвигаюсь шаг за шагом

Вперед, к счастливому концу.

Теодор Агриппа д'Обинье «Преисполненная высокомерия ода»

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

скорбная, в которой Хаиме Бофранк и Альгиус Дивор отважно сражаются со злокозненным упырем

– Новая напасть! - воскликнул Альгиус. Он пнул решетку ногою, но лишь ушибся и с ругательствами отскочил прочь.

– Нашей глупости поистине нет пределов, - сказал печальный Бофранк. - Что делать, хире Дивор? Что можем мы предпринять?

– Попробуйте выстрелить. Хотя, даже если Жеаль услышит выстрел - а ведь лаз довольно длинен! - это не значит, что он сумеет открыть решетку с той стороны.

– Посему я не буду тратить заряд, - рассудил Бофранк.

– Но что мы можем сделать еще?

Они попробовали вдвоем, вцепившись в прутья, приподнять решетку, но тщетно - скрытый в стене механизм не позволял сделать этого.

– Хире Клааке ждет роскошный обед, - только и сказал на это толкователь, после чего принялся перебирать книги, но вдруг встрепенулся и спросил: - А не применить ли вам, хире Бофранк, тот таинственный способ, что спас всех нас из темницы на острове Брос-де-Эльде?

Бофранк молчал. Перед глазами его всплыли строки из письма прекрасной Гаусберты: «Надеюсь, что подарок, оставленный мною, вы покамест не использовали. Если же использовали, знайте, что делать сие в вашем состоянии и положении можно не более трех раз…»

Уже два раза применял Бофранк чудесный талисман, стало быть, бояться пока нечего. Повернувшись к толкователю, он сказал:

– Возможно, я применю его. Но что я должен сделать? Я смогу покинуть ловушку лишь один, а вы-то останетесь здесь.

– Посмотрите-ка вон на те отверстия под потолком. Мне кажется, они должны вести к механизму, который опускает решетку. Возможно, сей мир и не похож на наш, но дверные запоры и прочие приспособления, уверен, действуют точно так же. Добраться до механизма можно откуда-то снаружи, но можно и изнутри, через эти отверстия, столь маленькие для обычного человека.

– Я не смущу вас, хире Дивор, если разденусь донага?

– Никоим образом, - отвечал Альгиус. - Я, признаться, знавал мужчин, кои питали нездоровый интерес к своему же полу, но к таковым всегда относился Дурно, к тому ж они обыкновенно проявляли себя в сферах искусств, а никак не в учености… Но что вы собираетесь делать, если не секрет?

– Сейчас вы все увидите сами, только не пугайтесь.

– Пугаться я и не собирался, - проворчал Альгиус.

Разоблачившись и найдя в кошеле деревянную фигурку кошки, Бофранк, как и ранее, сжал ее в руке и прошептал:

Именем Дьявола да стану я кошкой,

Грустной, печальной и черной такой,

Покамест я снова не стану собой…

Альгиус не сумел сдержать изумленного возгласа, когда на месте субкомиссара возник черный поджарый кот с белой грудкою и белыми пятнами на лапках.

– Да вы колдун, хире субкомиссар! - вскричал он затем со смехом. - Подозревал, подозревал я нечто подобное, но чтобы вот так, самому, увидеть сие… Вас сожгут, сожгут, верьте! Но спешите же, спешите! Позвольте мне подсадить вас!

Говоря это, Альгиус взял Бофранка рукою под брюхо и поднял к одному из отверстий. Возможно, в иное время и в иной ситуации этот поступок показался бы субкомиссару неприличным и недопустимым, но сейчас он поспешил скользнуть в дыру и оказался в большой нише, заложенной камнем так, что из самой комнаты доступа к ней не было.

Там и сям в нише были размещены сложные механизмы, назначение коих было Бофранку неведомо, да у него и не имелось времени, чтобы с ними разбираться, к тому же он беспрестанно чихал вследствие пыли, в большом количестве находившейся здесь. Найдя несколько больших шестерен, которые, несомненно, подымали и опускали решетку, Бофранк попытался лапами привести их в движение, но не тут-то было - кошачьих сил субкомиссару отнюдь не хватало. Заметавшись с громким мяуканьем, Бофранк высунул голову в отверстие, через которое влез, и Альгиус, завидев его, спросил:

– Не получается, хире кот? Там, полагаю, должен быть стопор, или рычаг, или же система противовесов, дабы решетка опускалась автоматически. Ищите, ищите! Я никак не могу помочь вам!

Бофранк вернулся к шестерням и воззрился на них, в ужасе думая, что же будет, прими он в этой узкой нише свое человеческое обличье. Если и можно было как-то властвовать над временем своего пребывания в шкуре кота, субкомиссар этого делать не умел - в отличие от Гаусберты, которая, к превеликому сожалению, была сейчас очень и очень далеко…

Но не может ли быть заветным стопором вот тот железный штырь, что торчит прямо из стены? Бофранк кинулся к нему и навалился всем телом, шипя и фырча; и в самом деле, шестерни с рокотом провернулись, цепи, лязгая, поехали вверх, и субкомиссар услышал восторженный крик Альгиуса:

– Вы открыли ее, хире кот! Скорее сюда!

Вернувшись в логовище упыря, Бофранк обнаружил, что решетка и в самом деле поднялась, открыв жерло лаза, но вот превращаться обратно в человека субкомиссар не спешил. В самом деле, обыкновенно его приключения в образе кота были достаточно долгими, здесь же все случилось довольно быстро. Альгиус, очевидно, понял сие; подхватив с пола платье Бофранка, он сказал:

– Полезайте вперед, хире кот. То-то удивится наш приятель Жеаль!

Но Проктор Жеаль не удивился, ибо его попросту не оказалось там, где оставили его Альгиус и Бофранк. Субкомиссар взбежал по склону оврага, резво обежал его кругом и сел на краю, принявшись вылизываться в ожидании толкователя. Надобно сказать, что делал это Бофранк безо всяких мыслей, совершенно естественно, как это делают обычно коты, когда им нечем заняться.

– Э! А где наш Жеаль? - воскликнул Альгиус, выбираясь наружу. С собою он тащил несколько книг, весьма удачно уложив их в узел, сделанный из штанов Бофранка.

Оскальзываясь на гнилых костях, толкователь выбрался наверх и уселся рядом с Хаиме, спрашивая себя:

– Может быть, он отошел по нужде? Или его схватил упырь?

– Стоит ли именовать меня столь гадко?

Голос раздался из-за спины Бофранка, отчего субкомиссар подскочил на месте и перевернулся в воздухе. Вздыбив спину, он выпустил когти, но Шарден Клааке, появившийся из-за деревьев, смотрел вовсе не на него, а на толкователя, утратившего, казалось, дар речи.

– Упырь… - пробормотал Клааке. Он выглядел все так же: странные, словно бы квадратные, зрачки, остроконечные зубы, дергающийся, как у зверя, кончик носа, однако казался несколько больше и выше, чем раньше. - Что ж, пускай я буду упырь. Ты-то как попал сюда, жалкий листатель книжонок? О, я вижу, ты и у меня стащил несколько? Одна беда - ты не успеешь их прочитать, чтобы пополнить свой скудный умишко еще парой-тройкой ученых фраз на диво таким же дуракам… А что за кота притащил ты сюда?

Бофранк понял, что упырь не ведает его истинной сущности, и юркнул до поры в кусты. Альгиус тем временем отвечал:

– Тебе бы пора привыкнуть, упырь, к своему званию. Однако сказал ты верно, этот черный кот - еще один любитель глодать тухлые кости, как и ты.

– Я не прочь обглодать и несколько свежих костей, как тебе ведомо, - оскалился Клааке, делая несколько шагов в сторону толкователя. Субкомиссар, воспользовавшись этим, скользнул ему за спину. Ах, если бы ему сейчас превратиться в человека! Упырь оказался бы атакован с двух сторон - жаль только, что у Бофранка нет пистолета… Хорошо бы Альгиус догадался нашарить его в одежде незаметно для упыря!

– А где же твой хозяин, ты, пес?! - спросил Альгиус, очевидно, вспомнив, как корчило ранее упыря при упоминании имени Люциуса.

– Мой хозяин не так далеко, как тебе хотелось бы, глупец. Ты, чаю, видел, что творится в вашем мирке? И это лишь начало, смею тебя заверить! Придет час, когда матери станут пожирать чад своих, когда земля растворится, когда море вскипит!

– Пугай, пугай, дрянное отродье!

– Слова мне знакомы - так же говорил и скудоумный Броньолус, что убоялся власти и силы, открывшейся перед ним. Спроси же меня, как он кончил? Я колол его ножом, доколе дух не вылетел из него, и при этом он улыбался, полагая, что искупает некие грехи свои и ждет его небесное блаженство. Готов ли и ты принять такое?

– Я-то готов, однако ж прими прежде вот это! - крикнул Альгиус и выстрелил. Как и ожидал Бофранк, он сумел нашарить в куче платья пистолет субкомиссара - тот самый подарок Жеаля, многострельный, с табличкою: «Другу моему Хаиме будет же он защитою». Упырь отшатнулся; толкователь выстрелил еще раз, и еще, но эффект, произведенный попавшими пулями, куда как отличался от случая, когда сам Бофранк стрелял в упыря в Бараньей Бочке. Клааке не упал, не бросился бежать, он лишь взъярился и бросился на Альгиуса, подмяв его под себя, рыча и скрежеща клыками.

Бофранку ничего не оставалось, как прыгнуть упырю на спину и в обычной кошачьей манере рвать его зубами и когтями всех четырех лап; однако ж ранения эти, как и пистолетные, казалось, не причинили Клааке особого вреда. Он сжимал несчастного Альгиуса в своих лапах, стремясь прокусить ему глотку. Тогда Бофранк вскарабкался на голову Клааке и пребольно укусил его за ухо, а когда упырь чуть поворотился от боли, что было мочи вцепился в его правый глаз. Именно в него стрелял он некогда, говоря: «Очам твоим, хире Клааке, и вправду не хватает немного огня», и надеялся, что сие место на теле упыря будет самым уязвимым.

Расчет Бофранка оказался верным - из лопнувшего глаза тотчас хлынула кровь, густая и дымящаяся, упырь бросил терзаемого им Альгиуса и хотел было схватить кота, но субкомиссар уже был таков. И надо же случиться, что, едва свалившись с головы Клааке, Бофранк превратился обратно в человека, притом сразу же больно ударившись голым коленом о корягу.

Он со стоном вскочил на ноги, но упырю, как ни странно, было совсем не до него. Клааке катался по опавшим листьям, царапая руками лицо и разбрызгивая вокруг кровь, а чудовищные вопли, которые исторгала его глотка, не могло бы повторить ни одно живое существо. Скатившись в овраг, упырь распластался, словно жаба, и быстро пополз по бренным останкам своих жертв, миг - и он скрылся в черной дыре логова, не переставая вопить и причитать.

Бофранк осмотрел свое колено и обнаружил, что повредил его достаточно сильно - сине-черная опухоль вздувалась на глазах, ногу больно было сгибать. Но тут субкомиссар вспомнил об Альгиусе и, обернувшись, нашел его лежавшим на земле и совершенно бездыханным.

Нагой Бофранк склонился над толкователем, приподнял его голову и окликнул по имени, но Альгиус не отозвался. Судя по всему, несчастный толкователь был мертв, и огромные кровоточащие раны на шее и груди были тому порукой.

Господь знает, куда он ведет нас, а мы узнаем в конце пути.

Жанна д'Арк

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

в которой мы вновь возвращаемся к юному Мальтусу Фолькону и обороне Люддерзи, а также обнаруживаем логово разбойников, в коем скрываются некоторые сюрпризы

К рассвету - а точнее сказать, ко времени, кое приличествует рассвету, ибо такового не наблюдалось, - прибежал один из юных рыбацких подмастерьев и сказал, что у северной части здания неспокойно - почва пошла трещинами. Возможно, то было обыкновенное в здешних местах природное трясение земли, кое, по словам рыбака, уже обмелило в свое время гавань, но Мальтус Фолькон усомнился и тотчас поспешил в указанное место, где и обнаружил, что кладка арсенала местами начинает уже проседать. Тут вспомнились слова толстяка торговца о том, что карлики преискусны в земляных работах, и юноша сообразил, что поганцы попросту роют подземный ход, оттого и не являлись они всю ночь на поверхность.

Наставляемый прочитанными военными трактатами, Фолькон велел принести корабельную помпу и качать под фундамент арсенала воду из гавани, с тем чтобы утопить карликов в их подкопах.

И верно: только успели несколько раз качнуть рукояти помпы, как земля провалилась, и из образовавшегося пролома полезла малорослая нечисть, визжа и завывая, словно проклятые души в аду. Карлики размахивали небольшими копьями и топориками, иные метали дротики, один из которых тут же вонзился в предплечье юноши. Фолькон вырвал дротик и отступил к стене, отмахиваясь от наступавших карликов своим топором и с удовлетворением отмечая, как попавшие под удар разлетаются в стороны с размозженными головами и поломанными членами.

Казалось, уродцам нет числа - все новые и новые сотни их вылезали из провала, им удалось уже повалить наземь кое-кого из защитников, а тот, кто падал, был заведомо обречен, ибо его сразу же захлестывала злобно верещавшая волна.

Неподалеку от Мальтуса Фолькона один крепкий рыбак смог подняться на колени; все лицо его было изглодано до костей, платье изорвано, а сам он был усижен карликами, как сладости мухами. Человек почти уже встал, когда один из уродцев перерезал ему связки под коленями, и… Мальтус Фолькон отвернулся, дабы не видеть жуткого зрелища.

Юноше отчего-то казалось, что карликов гонит из-под земли некое неотвратимое заклятие - так бездумно и дико вырывались они оттуда, чтобы погибнуть под ударами тяжелых дубин, молотов и топоров. Твари брали лишь числом, отдавая за каждого поверженного защитника Люддерзи десятки и сотни своих душ, коли таковые у карликов вообще имелись.

Кто-то из мальчишек удачно догадался поджигать комья просмоленной пакли, которой конопатят днища, и бросать в гущу наседавших карликов, чрезвычайно боявшихся огня. Когда пылающие уродцы принялись окарачь разбегаться в стороны, атака вроде бы поутихла; помогла, вероятно, и заполнившая подземный ход вода, посему спустя час-другой - Фолькон не мог судить точнее, не имея ни часов, ни наблюдаемых эволюции солнца, - нападение остановилось.

Защитники осматривали окрестности арсенала, освещая все закоулки факелами и без жалости затаптывая сапогами раненых карликов, тщившихся при этом даже на последнем издыхании укусить за ногу.

Посчитали погибших - таковых оказалось двадцать три человека, и их уже приготовляли к упокоению под безутешный плач родных и близких.

– Хире Фолькон! - окликнул кто-то юношу. Тот прислонил к стене окровавленный топор и обернулся.

– Не угодно ли? - спросил кривой Реенсакер, который держал в руке живого карлика. Гнусный уродец дергался, сучил кривыми ножками, плевался и верещал, норовя достать рыбака зубами, но никак в этом не преуспел. - Я подумал, что в столице любопытно будет посмотреть на сию тварь, считавшуюся несуществующею сказкою. Возможно, ученым людям от этого случится некая польза…

– Надобно посадить его в клетку, - велел Фолькон, с любопытством и отвращением разглядывая недавнего врага вблизи. - Да скажите людям, пусть попробуют поймать еще нескольких - посадим их каждого по отдельности, дабы они не загрызли друг друга.

Изловить удалось всего лишь четырех; один из рыбаков предложил спуститься в подземный ход и поискать там, но Фолькон не велел, приказав поскорее засыпать провал землею.

Пойманных же карликов посадили в клетки с металлическими прутьями, в коих возят обыкновенно кроликов и птиц. Дохлых собратьев их сгребли лопатами в кучу, дабы поскорее сжечь.

– Теперь я просил бы как можно скорее доставить меня в столицу, - сказал Фолькон, когда Реенсакер вернулся к нему за указаниями. - Полагаю, нападения более не случится, а ежели и случится, так вы знаете, что надобно делать.

– Мы дадим вам лошадей и хорошую повозку, хире Фолькон, - с благодарностью воскликнул Реенсакер. - Но как вы поедете, когда стоит такая темень? Не подождать ли появления солнца - ведь оно, чаю, рано или поздно должно подняться на небо!

– Мир сейчас стал совсем не тот, что был несколько дней раньше, хире Реенсакер, - печально сказал юноша. - Может статься, что солнца мы более не увидим, а сие есть гибель для всего сущего. Потому и тороплюсь я в столицу, ибо, мнится мне, знаю, в чем дело.

Лошади и повозка были готовы совсем скоро. Погрузив туда клетки с плененными карликами и кое-какие съестные припасы в дорогу, рыбаки проводили Фолькона, долго кланялись и махали ему вслед руками. Юноша мог видеть их до тех пор, пока свет факелов не скрылся за поворотом. Перед ним была пустынная дорога, уходящая во тьму, и справа грозно шумело море, колотясь своим пенным телом о скалистые выступы.

Повозка двигалась чрезвычайно медленно, и Мальтус Фолькон прикинул, что таким образом он доберется в столицу еще очень нескоро. Часа через два тряской езды он решительно остановил повозку, выпряг лошадей, навьючил на одну из них клетки и припасы, вторую взял в повод и поскакал, надеясь, что в темноте не угодит в яму или рытвину.

Из всех неотложных дел, кои ожидали его в столице, юноша полагал наипервейшим явиться к отцу, который, несомненно, уже оплакал его. Там же, в Фиолетовом Доме, Фолькон собирался оставить плененных карликов, после чего разыскать Хаиме Бофранка и остальных, коли они, разумеется, живы и здоровы.

Пошел сильный дождь. Юноша укутался плотнее в рыбацкий плащ и прикрыл его полою клетки с карликами, которые лишь злобно ворчали. Дрянные существа отчего-то не вызывали у Фолькона особого интереса, хотя в былые времена он был бы, несомненно, поражен увиденным. Ныне же что-то подсказывало юноше, что карлики - самая мелкая и довольно обыденная вещь из череды диковин, что еще предстоит ему увидеть в ближайшие часы и дни…

Поэтому Мальтус Фолькон ничуть не удивился, когда из шелестящей дождевой мглы раздался громкий голос:

– Вот ты и приехал, почтенный хире!

– Дорогу! Дорогу чиновнику Секуративной Палаты! - воскликнул юноша, но лишь хриплый и глумливый смех, исторгаемый добрым десятком глоток, был ему ответом.

Лошадей взяли под уздцы, причем в кромешной тьме Фолькон мог видеть лишь смутные силуэты своих пленителей. Оружия его никто не тронул, обращение было довольно учтивым, и ему даже помогли спешиться, когда впереди замерцал костер.

Подойдя ближе, юноша понял, что попал в лесное становище дорожных разбойников. Костер пылал под сплетенным из ветвей легким навесом, хорошо пропускавшим дым, но не позволявшим дождю заливать огонь; вокруг костра сидели и лежали люди - кто спал, укрывшись тряпьем и шкурами, кто чинил оружие, кто искал насекомых, бесстыдно снявши штаны. Один из сопровождавших Фолькона сказал:

– Садись к огню, обсушись, почтенный хире. Мы же пока, не обессудь, прирежем одну из твоих лошадей, ибо котел наш давным-давно пуст, а питаться воздухом, говорят, мог один святой Латербиус, да и тот все равно помер.

Возражать было бессмысленно, и Фолькон послушно уселся у костра. Всхрапнула испуганно лошадь, заржала страшно, затем послышалось падение ее тяжелого тела и удары копыт, в агонии молотивших по земле. Спустя некоторое время над костром повесили большой котел, наполненный кусками конины.

Юноша и ранее слышал о разбойниках, промышлявших в этой части страны. В основном разбойные ватаги собирались из беглых каторжников, селян, помнивших еще крестьянские войны, где всласть помахали они цепами и косами, дезертиров, а порой и людей высокого происхождения, впавших в грех смертоубийства или казнокрадства. Бороться с подобными шайками особенно не пытались, ибо в случае опасности разбойники, не имея недостатка в проводниках, попросту скрывались в горной местности и все, что им оставалось, это переждать там трудные времена.

Подошел оборванец в ржавом кольчужном нагруднике, присел на корточки подле Фолькона и сказал, источая густейший запах пота и чеснока:

– Ну, молодой хире, расскажи нам, кто ты таков и куда едешь в столь странное время.

– Меня зовут Мальтус Фолькон, и я еду в столицу. Совсем недавно я был в Люддерзи, где отражал нашествие каменных карликов.

Слова эти вызвали дружный смех, но юноша прервал его, резко прикрикнул:

– Коли не верите, посмотрите в клетках, что приторочены к моей лошади!

– Посмотри, Хейлиг, что там! - крикнул оборванец в кольчуге. Один из гревшихся поднялся и убежал в темноту; спустя мгновение донесся громкий вопль, и Хейлиг вернулся, облизывая окровавленный палец.

– Не знаю, что там такое, Фронт, но оно меня пребольно укусило, - плаксиво проныл он.

– Так принес бы клетку сюда, дурак, чтобы мы разглядели его при свете!

Хейлиг пожал плечами и приволок клетку, держа ее на почтительном расстоянии от себя. Глазам изумленных разбойников предстал карлик, скорчившийся на дне клетки и чрезвычайно напуганный близким пламенем костра.

– Смотри-ка, живой!

– Ткни его палкой, Мольт!

– Гляди, как бы не ухватил тебя, как Хейлига!

– А я и не верил, что они бывают!

– Не бросить ли его, братцы, в огонь, пока не стряслось чего?!

– Эй, эй! - прикрикнул Фронг, который, как понял юноша, был тут за старшего. - Я сейчас самого тебя в огонь брошу, Эйнзид! А ты, молодой хире, объясни-ка нам, что творится. Я такого не припомню, чтобы столько времени стояла сплошная темень, а чертовы карлики лезли из-под земли, что твои черви после дождя.

– Я знаю не больше вашего, но в Люддерзи они прикончили достаточно народу, чтобы их следовало остерегаться, - сказал Фолькон. - Полагаю, что подобное творится везде, и потому тороплюсь в столицу.

– А что в столице-то?

– В столице есть люди, которые ведают куда больше моего и знают, что надобно делать.

– Пресветлый король, что ли?

– Не только…

Слова Фолькона скорее выдавали желаемое за действительное, ибо он даже не знал, живы ли его бывые соратники. Фронг помолчал, о чем-то крепко задумавшись, после чего вымолвил:

– Поеду-ка я с тобой, молодой хире. Сидеть тут, ничего не зная, можно до конца света, а он, мнится мне, вот-вот наступит. К тому же у меня есть в столице кое-какие дела, и не худо бы их обстряпать, покамест есть в том смысл.

– Стало быть, вы меня отпускаете?

– Отчего же нет? Вот только подождем, пока сварится твоя лошадь - на голодный желудок отправляться в дорогу не годится. Эй, Свонк! Проснись-ка да найди там среди рухляди мое парадное платье!

Один из спавших до сей поры разбойников выбрался из-под облезлой медвежьей шкуры и, вытаращив глаза, уставился на Мальтуса Фолькона. Потом он вскочил на ноги, перепрыгнул через костер, едва не перевернув котел, и обнял юношу, бормоча:

– Хире Фолькон! Хире Фолькон! Да вы никак живы!

Все вещи двулики, ибо Богу угодно было противопоставить себя миру,

и Он оставил ему только видимость вещей, а сущность их и истину забрал себе…

Оттого-то всякая вещь есть противоположность тому, чем она кажется в этом мире.

Себастьян Франк «Парадоксы»

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

еще более скорбная, нежели восьмая, ибо в ней мы вместе с Хаиме Бофранком узнаем новость чрезвычайно ужасную и неожиданную

– Хире Дивор! Хире Дивор!! - вскричал в скорби своей Бофранк и прижал голову толкователя к груди. Слабый стон был ему ответом; Альгиус открыл глаза и, глядя одним из них на субкомиссара, а вторым - бог весть куда, пробормотал:

– Верно, я еще жив? Боюсь, не столь много осталось мне… и как не хочется умирать в этом дрянном месте, если бы вы знали, хире Бофранк, если бы вы только знали… С другой стороны, все прочие места, где я имел куда более верные шансы умереть, немногим приятнее - взять хотя бы мою постылую постель. Однако ж, чаю, я успею помочь вам. Но готовы ли вы услышать то, что я скажу вам, хире Бофранк?

– Я готов услышать все, хире Дивор. Кажется мне, что я выслушал в последнее время уже предостаточно самых неправдоподобных вещей, а во многие из них к тому же уверовал…

– В таком случае приготовьтесь узнать, кто таков Люциус Фруде и где пребывал он все годы ваших тщаний, - сказал Альгиус.

– Кто же он?! - вскричал в волнении Бофранк.

– Ваш добрый друг и советник - Проктор Жеаль. Бофранк обомлел и как будто закаменел на мгновение.

– Как вы можете говорить такое?! - вскричал он.

– Судите сами, хире Бофранк, - Жеаля нет, нет и Деревянного Колокола, каковой я по недомыслию оставил ему на сохранение… Полагаю, упырь в злобе и тщеславии бросил нам сей магический предмет, за что был крепко наказан хозяином, и теперь Люциус поспешил вернуть себе столь нужную вещь, оставив пса своего умертвить нас… Я только сейчас, узрев близкую смерть, понял истину. Ах, как жаль, что не догадался я о сем раньше, слепец, жалкий я слепец! А вы вспомните, хире Бофранк… - Голос Альгиуса ослабел. - Вспомните…

И Бофранк вспомнил.

Он вспомнил, как легковесно Жеаль отозвался о его снах - как позже выяснилось, снах пророческих, заслуживающих куда более серьезного отношения: «Что же с того? Очевидно, ты чересчур много пьешь вина на ночь. С этой привычкою пора, покончить…»

Вспомнил Бофранк и то, как прокомментировал Жеаль толкования, сделанные референдарием и Альгиусом: «Не унывай, друг Хаиме! Позволь напомнить, что Альгиус известен как веселый малый, имеющий некоторое - достаточно сомнительное, кстати, - образование и даже не закончивший университета, а референдарий Альтфразе так и вовсе безумец. Что верить их словам? Что печалиться и ждать смерти?»

И в то же время Проктор Жеаль сделал Бофранку столько добра, притом совершенно бескорыстно… Но бескорыстно ли? Не был ли Хаиме Бофранк лишь частью того плана, что умыслил Люциус? И Бофранк, и бедный Вейтль, и все остальные, кто так или иначе оказался замешан?

Пистолет же Бофранка, из которого Альгиус стрелял в упыря, на сей раз оказался куда менее действенным - не потому ли, что подарен был Жеалем? Что там были за пули?

В молчании Бофранк, как был, нагой, стоял на коленях подле истекающего кровью Альгиуса, а тот продолжал, содрогаясь в предсмертном кашле:

– Откуда Баффельт и Броньолус знали о Вейтле? Кто вообще знал все о нем, помимо твоего друга Жеаля? Так не Проктор ли Жеаль поведал о сей грустной истории грейсфрате? А невнимание миссерихордии к делам Жеаля, совсем не щепетильного во многих вопросах? Другие, подобные ему, давно уж сгинули, а Жеаль своими научными изысканиями снискал уважение и почет… На каждый свой удачный опыт он тут же заручался поддержкой священнослужителей, объявляя достигнутое промыслом и наущением господним, не так ли, хире Бофранк?! А почему Жеаль отказался поехать с вами в путешествие к Ледяному Пальцу?

– Он сказал… он сказал, - припомнил Бофранк, - что занятия в университете будут для него несравненно полезнее, к тому же погода к зиме портится, а это самым дурным образом скажется на его организме, и без того нелюбезном к длинным путешествиям…

– Нет! Он попросту боялся, что проявит свою сущность, как явил свою сущность Шарден Клааке, боялся, что старец Фарне Фог почувствует и узнает его. Жеалю несравненно лучше было находиться рядом с вами, ведая о всех шагах и делах ваших, - да ведь вы первым шли к нему рассказывать обо всем, просить совета и помощи!..

– И все же я не могу поверить, - покачал головою Бофранк, не чувствуя в волнении пронизывающего его нагое тело холода. - Я столько лет знаю Жеаля, знаю его почтенных родителей…

– Что с того, хире Бофранк, что с того? Шарден Клааке, уверен я, тоже не всегда был упырем, жующим гнилую плоть человеческую… Когда и как ваш милый приятель Проктор Жеаль стал злокозненным Люциусом, мы можем никогда не узнать, а родители до сих пор, уверен я, знают его только как любящего и доброго сына… Не исключено, что Люциус Фруде, давным-давно долженствующий умереть, нашел способ переселиться в тело вашего верного товарища, или же сам Жеаль в своих опытах случайно содеял сие… Он, только он убил и свою невесту, эту несчастную девушку, не ведавшую, кто с нею рядом, кто целует и обнимает ее… Она была ему словно в запас, на крайний случай, - и такой случай пришелся… Поверьте мне, хире Бофранк, ибо я чувствую, что умираю, а более никого нет с вами рядом, кто поможет… разве тот, кто дал вам талисман, позволяющий обращаться в кота, но и этим людям я не советовал бы доверять безраздельно, ибо, как видите вы, никому нельзя более доверять. Многие - тот же Проктор Жеаль, иначе не привел бы вас ко мне, - мнили в Альгиусе, Собачьем Мастере, глупца… Так оно и есть, но я оказался не столь уж прост. Перепонка между мирами, о которой я говорил вам в имении вашего отца, еще не разорвалась. Она лишь истончилась, но еще не все потеряно, хире Бофранк. Вы без труда вернетесь обратно, коли сейчас же пойдете в место, откуда мы вошли в междумирье. Возьмите с собою эти книги - полагаю, упырь читал их неспроста, а коли и нет, вы сможете с выгодою продать их в случае нужды… Ежели у вас все получится и дело выйдет по-нашему, вернитесь сюда, заберите останки моего тела, буде их не сожрет бесследно упырь и не разнесут вороны, и похороните под плитою там, где вам заблагорассудится, но с одним условием:

С приличной делу простотою,

Чтоб не совсем пропал мой след,

Поставьте бочку над плитою

И в этой бочке мой портрет.

А чтоб почтил меня прохожий,

Пусть надпись скромная гласит:

«Под этой бочкой с пьяной рожей

Горчайший пьяница зарыт».

Сказав так, Альгиус Дивор, прозванный Собачьим Мастером, улыбнулся, закрыл глаза и испустил дух, а коленопреклоненный субкомиссар Хаиме Бофранк, наг и немощен, долго еще рыдал над его телом, и вторил ему один ветер, с особенною печалью завывавший в кронах деревьев.

Смотри: здесь дурень делом занят.

Бедняга, что же делать станет

Он с этим ворохом тряпья?

Франсуа Кольте

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,

в которой в доме Хаиме Бофранка происходит наконец-то всеобщая встреча, а сам Бофранк, вернувшийся в свой мир, держит совет и падает, поверженный

– Послушайте, хириэль, в двери стучат! - воскликнул Тристан Бофранк, поднимаясь наверх к хозяйке. - И прежде чем вы откроете, я просил бы вас сокрыть мое истинное имя. Пускай я буду фрате Гвиттон из… из Кольны, прибывший к хире Бофранку по важным, но тайным делам. Тому есть объяснения, но я полагаю, вам ни к чему знать причину.

– Как скажете, фрате, - молвила хозяйка, спеша отворить, ибо стук, доносившийся от дверей, был как раз тот, о котором условленно было с Базилиусом Кнерцем. - Верно, это давешние хире, что пошли искать вашего почтенного брата… Я всего лишь простая бедная женщина, и не надобно мне вникать в вещи столь сложные. Однако ж вы священник, и я не вижу, отчего мне не помочь вам, ведь вряд ли вы умыслили дурное и с тем скрываете свое имя. Но что делать, коли там ваш брат? Он ведь вас узнает?!

– Само собою, узнает, - отвечал Тристан, внутренне поражаясь глупости некоторых женщин. - Я дам ему знак и переговорю, посему он поймет. Для иных же, запомните, - фрате Гвиттон из Кольны!

– Хорошо-хорошо…

Рос Патс, Бальдунг и Кнерц, вернувшиеся от Жеаля, с удивлением воззрились на незнакомца в одеждах священника.

– Позвольте представиться, почтенные хире, - меня зовут фрате Гвиттон, я прибыл из Кольны к хире Бофранку с важной вестью, - поторопился сказать Тристан, покамест хозяйка чего-нибудь не напутала.

– Рос Патс, - сказал молодой человек, учтиво поклонившись.

– Базилиус Кнерц, принципиал-ритор в отставке, - расшаркался старичок. Лишь один нюклиет не сказал ничего, а просто прошел мимо аббата, обдав его дурным запахом немытого тела.

– Все мы, как я понимаю, дожидаемся хире Бофранка, - заключил аббат, когда они вернулись в комнату субкомиссара и уселись кто в кресло, кто на табурет. - Но скажите, что творится на улицах?

– Насколько я могу судить, фрате, наконец-то появились отряды кирасиров и патрули гардов, - сказал Патс. - Пресветлый король, видимо, дал нужные указания; я видел, как гарды крючьями ловили и волокли бродячего мертвеца, извивавшегося, что твой червь в пальцах у рыболова.

Бальдунг хмыкнул, но ничего не изрек; он возился пальцами в миске, что осталась от завтрака, и с хлюпаньем облизывал их. Смердело от него так, что Тристан вынужден был зажимать нос платочком.

– Могу ли я, в свою очередь, спросить, что привело вас из Кольны, фрате Гвиттон? - выказал любезный интерес Патс.

Аббат развел руками:

– Сие я могу сказать лишь самому хире Бофранку, прошу понять меня правильно.

– Печально, - покачал головою молодой человек. - Мы только и делаем, что ходим туда и обратно, охраняем друг от друга тайны, а в это время творится бог весть что и, кто знает, не перейден ли уже тот рубеж, за которым возвращение назад невозможно.

– Все в руках господа, - пробормотал аббат отстранено.

– Господь тут ни при чем, - отрезал Бальдунг. - Что же не явит он лик свой, а, фрате Гвиттон? Кстати, что вы делаете в Кольне?

– Что может делать священник? Наставляю людей на путь, предопределенный господом… Уж не заподозрили ли вы во мне обманщика, вы, человек, чьего имени я так и не услыхал?

– А вам его знать ни к чему, - сказал Бальдунг. - К тому же в Кольне всего два священника, и ни одного из них, как мне кажется, не зовут Гвиттон.

– Однако ж я - именно фрате Гвиттон из Кольны, и хотел бы сказать, что:

Не всяк есть друг, про дружбу говорящий,

Не всяк есть враг, про то молчащий.

Делами токмо доказать возможно,

Да долгим временем, что истинно, что ложно.

– То-то что делами, - проворчал нюклиет с гадкой гримасою, но все же унялся, вылизывая миску, и сие занятие, судя по всему, казалось ему столь же приятным, сколь отвратительным виделось оно остальным присутствующим.

Так и сидели в молчании, слушая потрескивание дров в камине да доносившийся с улицы шум - то цокот копыт по мостовой, то громкое многоголосое мяуканье, а однажды раздался отдаленный выстрел из пистолета или аркебузы.

Со скуки молодой Патс принялся листать найденную на камине книгу, склонившись к самому огню, Бальдунг закончил облизывать посудины и задремал, где сидел, лишь старичок Кнерц в своей постоянной подвижности не мог усидеть на месте и то ворошил в камине дрова кочергою, то подбегал к окну, дабы посмотреть, что делается снаружи, то преискусно вертел в воздухе тросточкою.

Аббат же молча размышлял, уставясь в камин.

Занятый каждый собою, они не заметили, как на пороге, хромая, появился тот, кого ждали они с самого утра, - субкомиссар Хаиме Бофранк, из-за плеча которого выглядывала весьма перепуганная хозяйка.

Первым, кто узрел присутствие Бофранка, оказался его брат - на счастье Тристана.

Аббат бросился навстречу, бормоча:

– Хире Бофранк! Это вы! Вы не должны знать меня - я фрате Гвиттон из Кольны и прислан к вам в помощь!

Субкомиссар в изумлении поднял брови, но увидел умоляющие глаза Тристана и понял, что у брата есть некие причины - дурные или благие, разбираться не было времени - скрывать свое подлинное имя и родство. Поэтому Бофранк не стал долго рассуждать над сим вопросом, а попросту поклонился и сказал:

– Я рад видеть вас здесь, фрате Гвиттон. Равно как и вас, хире Патс, и вас… э-э… Бальдунг.

– У тебя по-прежнему что-то гниет внутри, - пробормотал нюклиет с обычной своей приятностью, как и при первой встрече с Бофранком. Фраза сия доставляла ему немалое удовольствие, хотя Бофранк, как человек, спасший нюклиета от костра, мог бы рассчитывать на несколько иное к себе отношение, но не стал затруднять себя мыслями на сей предмет.

– Вы тоже по-прежнему милы, словно роза в середине мая, усыпанная росою, - лишь сказал в ответ Бофранк. - А кто вы, хире? Вас я, кажется, вовсе не знаю… как и фрате Гвиттона.

– Меня зовут Базилиус Кнерц, принципиал-ритор в отставке Базилиус Кнерц, и я приехал по просьбе вашей доброй знакомой и супруги вот этого молодого человека, - отрекомендовался старичок, раскланиваясь. - Я алхимик и, может статься, буду вам полезен. Кроме того, я должен передать вам кое-что на словах, как только мы уединимся. Я оставлял вам записку, однако теперь она вовсе не нужна - бросьте ее в камин, хириэль.

Предпоследняя фраза Кнерца вызвала смятение в душе аббата, которое он, впрочем, внешне никак не выказал. Однако ж Бофранк не торопился беседовать со старичком; он велел хозяйке принести воды для умывания и что-нибудь из еды, а также вина. Выглядел субкомиссар изможденным, лицо его было сплошь перепачкано землею, платье - в чрезвычайном беспорядке. С собою он принес какой-то узел, который бросил в углу.

– Скажите, хире Патс, прибудет ли ваша супруга? - спросил Бофранк, в ожидании обеда и умывания усевшись в кресло, кое уступил ему молодой человек.

– Несомненно. Я тревожусь лишь о том, как бы не случилось чего в дороге, - сказал Патс.

– Могу ли я попросить вас, хире Патс, выйти на улицу и пригласить сюда любого прохожего гарда в любом чине? У меня есть для него несколько поручений.

Молодой человек тотчас исполнил просимое, приведя гарда, коему Бофранк повелел разыскать и доставить сюда некоего Урцеля Цанера, писца из Бараньей Бочки, а также Акселя Лооса, десятника ночного патруля. Гард ушел; Бофранк же обратился к хире Патсу с новой просьбою осмотреть его колено, которое ушиблено и причиняет огромные страдания при ходьбе.

– В самом деле, вы очень сильно ударились, - сказал молодой человек, созерцая черно-синюю опухоль. - Вам бы нужно сделать примочку, не помешал бы и лед, коли есть он у вашей хозяйки на леднике.

Лед нашелся во благовременье.

– Что случилось с вами, хире Бофранк? - спросил старичок Кнерц, не в силах уже сдерживать свое любопытство.

– Поскольку надеюсь, что вам ведомо истинное положение дел, назову все как есть: я в очередной раз повстречался с упырем Клааке и, похоже, вышел победителем… если сие можно называть победою, ибо преданный мой друг, коего я ценил куда менее, чем должно, а именно Альгиус Дивор, пал мертвым… Что же до Люциуса, то я теперь почти наверняка знаю, кто он. Но где он - вот что я хотел бы знать теперь!

– И кто же он? - спросил Патс в волнении.

– Этого я пока открыть не хочу.

– Но есть ли надежда, что наши старания увенчаются успехом, хире Бофранк? - воскликнул Кнерц.

– Герцог Римон Кремер в своей книге «Плоды праздности» говорит по сему поводу, что нерушимость привычек полезна для всякого человека. Ведь немногие, по его словам, стойки в принятых ими решениях, если им не придает силы страх, как бы они не покрыли себя позором, отступившись от них. Тот же Римон Кремер среди прочих своих привычек неуклонно придерживался следующей. Когда ему предстояло свершить какое-нибудь полезное и почетное дело, он призывал к себе множество близких ему людей и говорил им нижеследующее: «Хире, я твердо решил, не спросясь совета у вас, предпринять такое-то дело; ведь я знаю, что, поскольку оно полезно, а также почетно, вы не посоветуете мне от него отказаться». Те порою, не входя в обсуждение, одобрительно отзывались о его замысле, порою, впрочем, говорили: «Это дело похвальное, но оно сопряжено с огромными трудностями». Тогда он им отвечал: «Для человека, чего-либо желающего, не бывает ничего трудного, и то, что почетно, не всегда легко достижимо. Итак, с помощью господа сделаем все, что сможем; а если нас постигнет неудача из-за невозможности добиться поставленной цели, нам не в чем будет себя упрекнуть». Однажды племянник его отвел герцога в сторону и сказал ему так: «Хире, я обращаюсь к вам не для того, чтобы вас поучать, а для того, чтобы вы научили меня уму-разуму. Не лучше ли было бы хранить ваш замысел в тайне, чтобы, если дело окажется невыполнимым, осталось неизвестным, что вы брались за него, нежели разглашать перед всеми намерение, коего зачастую вообще невозможно достигнуть, тем более что вы ни от кого не требуете совета». И герцог отвечал: «На это скажу тебе, что я - человек, как и все, и, хотя меня почитают стойким, все же, сталкиваясь с чем-то трудным и требующим немалых усилий, человеческая податливость легко уступает, когда ее ничто не поддерживает; посему хорошо скрывать задуманное за щитом опасения, как бы не опозориться, дабы возникающее порой низменное желание отступиться от начатого пропадало при виде щита этого рода; если же мы оградим себя от такого низменного желания, то говорить наперед своим близким о замысле, который, приложив все силы, ты вслед за тем выполнишь, для тебя только честь»…

– Стало быть, нам надобно решать, что же делать дальше, - заключил Рос Патс. - Мне кажется, что-то идет не совсем так, как хотелось бы Люциусу и его присным…

– Возможно, возможно, - пробормотал Бофранк. - Извините меня, почтенные хире, но я хотел бы переговорить с хире Кнерцем, который, как я только что вспомнил, имеет ко мне приватную беседу. Выйдемте в коридор, хире Кнерц?

– У вас болит колено, посему давайте лучше выйдем мы, а вы с хире Кнерцем останетесь здесь, - сказал Патс и разбудил нюклиета, который остался этим чрезвычайно недоволен.

Когда Бофранк и принципиал-ритор остались наедине, старичок зашептал:

– Хире Бофранк, хириэль Гаусберта, весьма тревожась о вас, просила передать следующее: Люциус Фруде, будучи взволнован оказываемым ему противодействием - а оно оказываемо не только вами и вашими друзьями, и в сем хириэль Гаусберта просила вас уверить, - может искать убить вас.

– Отчего же он не сделал этого прямо сегодня? Когда еще подвернется столь удобный случай… - с горькой улыбкою произнес Бофранк. - Вам сие неведомо, но Люциусом Фруде оказался мой давний добрый друг Жеаль.

– Как такое может быть?!

– Вероятно, Люциус нашел способ вселиться в его тело или душу, однако ж я не могу говорить точно - сам ли это Люциус или только плотское его отражение, со смертью которого Фруде вовсе не обязательно погибнет…

– Как бы то ни было, хириэль Гаусберта сказала также, что, употребив ее подарок в третий раз, вы ни в коем случае не должны делать этого снова.

– Вы знаете, о каком подарке речь? - прямо спросил Бофранк.

– Знаю, - кивнул старичок. - Спешу вас уведомить, хире Бофранк, что в учености своей я сведущ не только в подобных перевоплощениях, но и в вещах куда более чудесных и необыкновенных. Я алхимик и, не в пример вашему давнему знакомому Бальдунгу, привык основываться на мудрых книгах, а дела свои тщательно протоколировать. Да, я совсем забыл: вам велено остерегаться брата своего, коего зовут, если не ошибаюсь, Тристан.

– Зачем же я должен бояться брата своего?

– Не ведаю, - развел руками старичок. - Сказано мне, что он суть не то, что вы о нем думаете.

– Снова загадки, - в раздражении промолвил Бофранк. - Верно, все взялись смеяться надо мною, нет чтобы прямо указать: мол, поступать следует так-то и так-то… Хорошо же, я разберусь с этим сам.

Тут явился давешний гард, сказав, что Аксель Лоос утерялся где-то в городе вместе с патрулем и ныне спешно разыскивается; что же до писца из Бараньей Бочки Урцеля Цанера, то жилище его найдено пустым, сам же означенный писец, по словам соседей, съехал уж несколько дней тому, а куда - не сказал.

– Что ж, в таком случае я отправляюсь в Фиолетовый Дом, - сказал Бофранк, убирая с больного колена лед. - Вам же лучше всего оставаться здесь; полагаю, я очень скоро вернусь, как только составлю беседу с некоторыми влиятельными людьми, притом я должен во что бы то ни стало убедить их, что я не сумасшедший и не одержимый бесом.

Никогда не ведаешь, где обретешь друзей, а где - врагов. Если припомнить, то Господь этого не ведал.

Гвидо Уленбах «Наставление отроку»

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,

в которой Мальтус Фолькон со своими новообретенными спутниками едет себе и едет дальше

Оггле Свонк, как и подобало уроженцу морского Ильта, перенес кораблекрушение куда легче остальных. Он не стал живописать Мальтусу Фолькону все перипетии своего спасения, ограничившись коротким рассказом, тем более что оснований для особенной похвальбы и не было. Когда лодка перевернулась, Свонк шустро поплыл в сторону берега, не утрудившись узнать, что произошло с его спутниками.

Как обыкновенно везет людям трусоватым и вороватым, так повезло и Свонку - направление он запомнил верно и спустя некоторое время выбрался на берег. Отдохнув и обсушив платье, он двинулся в направлении дымка, что поднимался за прибрежными скалами, и обнаружил там рыбацкий домик, в коем без зазрения совести украл плащ, штаны и кое-какую снедь, а также большую бутыль вина. Так, скрываясь в скалах, воруя по мелочам и ночуя в известковых пещерах, он мало-помалу добрался до памятного Фолькону Люддерзи, а миновав его, прибился к шайке разбойников, возглавляемой Фронгом Длинноруким.

Здесь Свонк пришелся кстати, хотя был в основном на посылках, следил за костром и кашеварил. Впрочем, душегуб из Свонка всегда был дурной, чему пример - его неудачное пребывание среди морских разбойников, где и обнаружил его в свое время прима-конестабль Хаиме Бофранк.

Спокойно и весело было Оггле Свонку среди людей Фронга; однако ж когда наш бродяга завидел юношу, то без размышлений кинулся к нему в надежде попасть в столицу, в тепло и сытость от холода и голода. Свонк прикинул, что юный Фолькон богат и ему не помешает верный слуга, притом издавна знакомый и прошедший тяжелые испытания.

Мальтус Фолькон в свою очередь был также весьма рад видеть своего, пусть и худородного спутника; однако радость его значительно приуменьшилась, когда он узнал, что Свонк ничего не ведает о судьбе остальных.

– Вижу, историю вы могли бы рассказать прелюбопытную, - сказал тем временем Фронг, выслушав рассказ Оггле Свонка. - Конина как раз сварилась, посему не поделитесь ли с нами малой толикой ваших приключений?

Юноша отметил, что предводитель разбойников при всем своем мерзком обличий разговаривает подобно человеку образованному, но не стал никак выказывать сего наблюдения. Он взял протянутый кусок конины, с которого капал горячий бульон, и, не чинясь, откусил добрую часть. Мясо оказалось прежестким, но в достаточной степени съедобным.

– Это верно, молодой хире, - заметил Фронг, - когда дают хороший кусок, всегда полезно откусить от него поскорее. Если угодно, я выловлю вам из котла печенку - она более нежна и вкусна, нежели остальное мясо.

– Нет, благодарствую… Кажется, у меня во фляге было вино, не худо бы промочить горло, - вспомнил Фолькон, но разбойник лишь развел руками:

– Его уже нашли и тут же выпили, не поделившись даже со мною, за что я кое-кому слегка намял бока. Могу предложить немного пива, но дрянного.

– Нет, не стоит, благодарю вас.

– Тогда позвольте задать вам вопрос: коли вы Фолькон, как поименовал вас сей прощелыга Свонк, то уж не родственник ли тому Фолькону, что сидит в Фиолетовом Доме?

– Я имею честь быть его сыном, - отвечал юноша с достоинством.

– Вот как?!

Лежавшие и сидевшие вкруг костра оживились, но Фронг пресек их быстрым движением длани.

– Чудны господни дела - кто бы еще встретился нам на ночной дороге, как не отпрыск нашего наипервейшего врага. Но не бойтесь, хире Фолькон, вам не причинят вреда.

– Отчего же вы не ограбили и не зарезали меня, как пристало бы?

– А что проку? - с печалью спросил Фронг. - Когда солнце не восходит столь долго, поневоле задумаешься о том, насколько ты грешен и по каким делам будет судить тебя господь. К тому же с вас и взять нечего, кроме лошади да чертовых карликов. Будь вы торговец - иное дело, да только торговцы небось попрятались по домам и никуда не ездят…

– Позволено ли мне будет отправиться с вами? - с надеждою спросил Оггле Свонк.

– Отчего же нет, мой друг! - воскликнул юноша. - Но моя вторая лошадь…

С этими словами он повертел в воздухе куском мяса, каковой, собственно, и был частью пресловутой лошади.

– Ничем не могу помочь, - сказал Фронг, разводя руками. - Коли вы так уж хотите взять этого малого с собой - ваше дело, но тогда вам придется посадить его сзади. Я же на свою лошадь никого более сажать не намерен, дабы, в случае чего, не проиграть в скорости и маневре. А теперь ваша очередь рассказать нам о своих приключениях, мы же послушаем и поедим, ибо выезжать на пустой желудок дурная затея, а я далеко еще не насытился.

Мальтус Фолькон поведал о кораблекрушении и связанных с ним скитаниях, умолчав, впрочем, о путешествии на Брос-де-Эльде и последующем бегстве с острова, а также о прочих вещах, о которых разбойникам знать не следовало.

Короткий рассказ вызвал тем не менее массу воспоминаний среди пирующих у костра; особенно поражались чудесной встрече давешних спутников в столь необыкновенных обстоятельствах. Один здоровяк предположил, каково было бы изумление Оггле Свонка, прирежь он по случаю на темной ночной дороге своего приятеля. Второй, с длинными грязными волосами, заплетенными в неопрятные косички, припомнил мошенника Шаттеруса, коего пять лет тому вздернули в Ванмуте, а спустя два года он объявился в столице, где его вздернули во второй, и последний, раз. Волосатого тут же спросили, где же тут связь с историей, что поведал юноша, на что тот отвечал, что связи, может, никакой и нет, но происшествие с Шаттерусом и само по себе презанятное.

Доев конину, Фронг ушел и вернулся совершенно преображенным. Довольно скромное, но добротное платье удачно дополняли мягкая шляпа, надетая на голову с некоторой долей щегольства, и укрепленные на поясе шпага с пистолетами. В поводу предводитель разбойников вел белую лошадь необыкновенной красоты.

– Ежели вы откушали, молодой хире, самое время ехать, - заметил он.

Оггле Свонк шустро собрал свои нехитрые пожитки, то и дело озираясь на юношу.

– Не волнуйтесь, мой добрый Оггле Свонк, - сказал с улыбкою Фолькон. - Коли меня самого отпустили с миром, то уж и тебя я здесь не оставлю.

Они вполне сносно разместились на спине лошади, полученной Фольконом в Люддерзи, и поехали за предводителем разбойников, который даже в кромешной темноте без труда находил дорогу. В клетке тихонько скреблись и ворчали карлики; кричали в лесу ночные птицы, которым, верно, было раздолье вопреки чужой беде.

– Верно, вы и сами понимаете, молодой хире, что мы должны расстаться, как только въедем в столицу, - сказал Фронг, попридержав свою лошадь и поравнявшись с юношей. - Я не сделал вам ничего дурного, сейчас я ваш проводник, а в случае чего и защитник, от вас же прошу одного: помогите мне попасть в город. Скорее всего, на трактах выставлены заставы, и ваша бляха герцогского чиновника будет мне защитою.

– Что ж, я помогу вам, - согласился юный Фолькон.

И в самом деле, он не испытывал никаких угрызений совести оттого, что помогал разбойнику, человеку, с коим должно бы ему бороться. Видимо, странные пришли времена, странные и необычные… С такими мыслями ехал Мальтус Фолькон по ночной дороге, слушая, как шумит море, как сопит за спиною Оггле Свонк и как шуршат в своей клетке гнусные карлики.

Умей оставаться самим собой, и ты никогда не станешь игрушкою в руках судьбы.

Парацельс

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ,

в которой аббат Тристан Бофранк по своей воле попадает на кладбище, а брат его субкомиссар Хаиме Бофранк против своей воли в монастырь

Фрате Гвиттон, сиречь аббат Тристан, заявил, что отправится с Бофранком, ибо также имеет неотложные дела и полагает, что его тщания станут полезны не менее прочих.

Бофранк не видел причин отказывать, тем более снаружи стало заметно тише, а мимо окон то и дело проходили или проезжали патрули - видимо, грейскомиссар Фолькон опамятовался и восстановил власть над городом, утраченную вследствие тьмы и внезапного нашествия оживших мертвецов.

– Что заставило тебя скрывать истинное имя, Тристан? - спросил Бофранк, довольно быстро, несмотря на хромоту, шагавший по темной улице.

Семенивший следом брат его, едва переведя дух, отвечал:

– Позволь мне не говорить сейчас о причинах подобного поступка… Поверь лишь, что в том мне большая нужда, ибо гости твои…

– Гостям моим я доверяю, Тристан, а вот с чем ты таишься?.. Но полно; скажи мне, как чувствует себя отец?

– Когда я оставил его, он чувствовал себя неплохо. Твой последний визит принес ему немало переживаний, и…

– Оставим и это, ибо не желаю выслушивать упреков; главное, что он жив, - холодно оборвал брата Бофранк. - Следующий вопрос мой таков: отчего хире Кнерц предостерег меня против тебя, сказавши: «Брат ваш суть не то, что вы о нем думаете»?

– Он так сказал? - в возмущении воскликнул толстый аббат. - Гнусный интриган! Как смеет он?! Уверяю, я и не видел ранее этого гадкого старикашку, не говоря уж о знакомстве с ним.

– Он и не говорил о знакомстве, а лишь передал мне слова человека, коему я доверяю, - сухо сказал Бофранк. - Рассудив, что ты все же брат мой, я не стал ничего говорить прилюдно, но подозрения мои укрепились, особливо после того, как ты скрыл свое имя.

– Говорю же, на то есть причина! - уверил аббат. - Но посмотри, Хаиме, что это вон там?!

В голосе брата прозвучал немалый ужас, и Бофранк тотчас остановился, дабы вглядеться во тьму. Он не видел, как толстяк воздел руку, в которой сжимал увесистый каменный пест - Тристан прихватил его на кухне и скрывал до поры под одеждою, - и с силой ударил субкомиссара по голове.

Поскольку толстяк был гораздо ниже брата, удар пришелся по касательной, однако же был он чувствительный: Бофранк, коротко вскрикнув, пал на колени, постоял так несколько мгновений и рухнул лицом вниз на булыжники мостовой.

Тристан осторожно ткнул субкомиссара носком башмака. Бофранк никак не отозвался на сие действие, и преступный брат его, бормоча под нос выражения, никак не приличествующие священнослужителю, поспешил прочь, отшвырнув в сторону ненужный более пест.

Он бежал, оскальзываясь на сырых булыжниках, и холодный ветер трепал полы его одеяния. Ужас содеянного все глубже проникал в душу Тристана; однако аббат увещевал себя тем, что деяние это при всей своей порочности, по сути, благое и тот, кто послал его, будет доволен…

С такими мыслями аббат, пыхтя и задыхаясь, ибо бег, как известно, куда как вреден людям подобной тучности, добрался до кованых ворот кладбища Святой Мианеллы и отворил их со всей предосторожностью. Петли чуть скрипнули; верно, в иной день это услыхал бы кладбищенский смотритель, но нынче он, коли и был жив, верно, прятался в своей хижине.

Оживших мертвецов, кои, по идее, обязаны были находиться на кладбище в больших количествах, Тристан не обнаружил. Некоторые могилы оказались разрыты изнутри, иные стояли нетронутыми - надобно полагать, их обитатели так и не смогли выбраться наружу. Осторожно пробираясь меж могил, Тристан искал огромный вяз, который, как было ему сказано, произрастал в самом центре кладбища.

Вяз в самом деле оказался огромен, однако аббат обнаружил его, лишь приблизившись почти вплотную: тьма по-прежнему покрывала все вокруг, а факела у Тристана не имелось, да и зажигать его означало привлекать к себе ненужное внимание.

Из темноты послышался приглушенный шепот:

– Аббат Тристан? Это вы?

– Да-да, я аббат Тристан Бофранк, - облегченно выдохнул толстяк.

– Можете называть меня фрате Хауке. Однако вы опоздали, - укоризненно заметил человек, подходя ближе.

– Обстоятельства сложились таковым образом, что я никак не успевал ранее.

– Что ж, вот вы здесь. Скажите, фрате Тристан, исполнено ли повеление?

– Исполнено.

– И я могу доложить о сем грейсфрате?

– Разумеется, фрате Хауке. Но когда я смогу получить…

– … свою награду? Можете считать, что вы почти прошли посвящение, фрате Тристан, и награда уже близка.

…Лик ангела был столь чуден и светел, что Хаиме Бофранк зажмурил было глаза свои, но с удивлением ощутил, что не в силах сделать этого.

– Не стоит отвращать взор свой от того, что приятно и прекрасно, - с легкою укоризною молвил ангел, и глас его был еще более премилым, нежели образ.

– Где я? - пробормотал Бофранк, и слова эти вырвались изо рта его, словно мерзкое воронье карканье.

– Не стоит спрашивать, где ты, коли все равно не суждено этого понять. Скажи мне лучше, Хаиме Бофранк, добру ли ты служишь иль худу?

– Знать бы мне… - прошептал Бофранк.

– Уже и то хорошо, когда не знаешь; куда хуже было бы, знай ты твердо, что душа твоя во тьме, а сердце - во злобе. Тернист и скользок путь твой, и нет тебе ни фонаря, ни посоха… Но помни, Хаиме Бофранк: иного пути у тебя уже нет, и что ни сделаешь ты, все будет к добру иль худу, и ничего уж потом не поправишь. Вспомни об этом, когда будет нужда! А покамест я удалюсь, а ты оставайся…

Открыв глаза, Бофранк обнаружил, что лежит в постели, под грубым, но теплым одеялом, однако не помнил он не только чудного видения, явившегося ему, - из памяти субкомиссара странным образом исчезло и то, как его зовут, и то, кто он такой.

– Стало быть, очнулись, хире, - с удовлетворением сказал сидевший подле ложа человек, коего Бофранк никогда раньше не видал. Румяное и пухлое лицо его выглядывало из-под монашеского клобука, большой бугристый нос был изуродован неведомой субкомиссару болезнью так, что напоминал косвельдскую красную капусту. - А я уж думал, грешный, что преставитесь… лежали-то на улице, ровно труп, ага. Что ж, самое мне время назваться - меня звать брассе Халлер, вот оно как, хире. И вы, чтоб было ясно, у нас дома.

Послышался протяжный скрип отворяемой двери.

– Как он, брассе Халлер? - спросил некто, плохо различимый в сумраке.

– Господними дарами, брассе Антон, - отозвался монах.

Вошедший, шаркая по полу, приблизился к ложу Бофранка, и субкомиссар увидел, что он еще уродливее, нежели брассе Халлер. У этого монаха лицо, очевидно, пострадало от пламени, посему кожа на нем в иных местах блестела, натянувшись, словно пузырь на детском барабане, в иных же пересекалась жуткими рубцами. Припомнив все, что знал о монашеских орденах и монастырях, Бофранк решил, что перед ним не иначе как адорниты - орден малочисленный и состоящий из монахов особенно уродливых и увечных, ибо и сам святой Адорн, как гласят жития, ликом был преотвратен, хотя душою куда как предобр.

– Коли вы оправились, хире, самое время для еды, - сказал пришедший монах.

В глиняном горшке, что был подан им Бофранку, субкомиссар обнаружил обычное блюдо, коим во многих обителях питают больных: жидкую смесь вина, яиц и топленого свиного сала. Отпробовав, субкомиссар нашел поданное преотвратным на вкус, но брассе Антон, завидев гримасу Бофранка, вразумил болящего:

– Яство сие чрезвычайно полезно для восстановления сил. После кровопускания…

– Как? - воскликнул Бофранк, едва удержав в руках тошнотворное пойло. - Мне сделали кровопускание?

– Да, тотчас же, как принесли сюда. Не беспокойтесь понапрасну, ибо кровь вам пускал брассе Либлер, а он весьма сведущ в лекарском знании. Продолжайте же кушать, ибо обыкновенная наша трапеза куда как скудна в сравнении с этой и мы не сможем предложить вам ни дичи, ни миробалана, ни даже сладкого вина. Ибо сказано:

Зачем же всяк стремится

Телесной радостью упиться,

Несущей духу яд и тленье

И не могущей долго длиться?

За то воздастся нам сторицей

Без жалости и промедленья:

Мгновенно было наслажденье,

Но бесконечно искупленье,

И горько будет расплатиться.

Сгинь, роскошь!

Сгиньте, искушенья!

Уж лучше есть в уединенье

Свой черствый хлеб и чечевицу!

– Как сказал брассе Либлер, вас ударили по голове чем-то тяжелым, - продолжал монах, - отчего вы утратили сознание и в таком виде лежали на мостовой. Страшное, страшное творится за монастырскими стенами; случилось так, что в ужасное время оно двое братьев оказались в городе, куда мы стараемся выходить как можно реже. Они и нашли вас, и принесли сюда. Рана ваша не опасна, хотя кабы ударили вас чуть сильнее…

– Говорю же, лежали, ровно мертвое тело, - добавил брассе Халлер. - Хотя вопреки словам господним в бесконечную эту ночь мертвые тела невозбранно ходят по улицам…

Брассе Антон, услыхав сие, принялся бормотать себе под нос молитву; за ним последовал и брассе Халлер.

Бофранк тем временем сделал несколько глотков из горшка и почувствовал, что силы его укрепляются.

– Долго ли я был без чувств? - спросил он.

– С тех пор как солнце перестало восходить по утрам, трудно считать время. Механизма же, именуемого часами, мы не разумеем… Полагаю, дня два, - сказал монах.

– Два дня?!

– Благодарение богу, что вы все-таки очнулись. Брассе Либлер сказал, что иногда человек может лежать вот так, не живой и не мертвый, многие и многие годы, пока жизнь окончательно не угаснет в нем.

– Два дня… Позвольте же мне видеть настоятеля! - взмолился Бофранк, с решительностью отставляя от себя горшок с целебной снедью.

– Конечно-конечно, - согласно закивал головою брассе Антон. - К чему чинить вам препятствия? Я непременно приду за вами, как только фрате Бернарт будет свободен для беседы.

Обыкновенно монахи-адорниты жили в больших общих комнатах по пять, а то и десять человек, но субкомиссар про то знать не мог; он же был помещен в госпитальную келью с одиноким ложем, снабженным к тому же тюфяком и подушкою, набитыми сухими листьями, и одеялом. Тюфяк, тонкий и жесткий, очень скоро стал причинять Бофранку огромные неудобства, и субкомиссар попросил заглянувшего к нему с кувшином свежей воды безносого монаха:

– Добрый человек, нельзя ли дать мне еще один тюфяк помимо этого? Я не послушник и оказался здесь волею случая; зачем же мне полностью принимать все невзгоды, что положили себе во испытание твои братья?

– Верно, вы не знаете, хире, - укоризненно заметил монах, - но послушники вовсе не имеют тюфяков и одеял, только небольшую подстилку под голову.

Тем не менее он принес просимое. Лежать стало поудобнее, но тюфяки, а вернее, листья в них немало досаждали страдальцу: чрезвычайно хрустели и шуршали от малейшего движения. Однако ж, поворочавшись некоторое время, субкомиссар неожиданно для себя забылся тяжким сном.

В том же году и в следующем в целом свете начался мор и падеж.

Монах Найтон из Лестерского монастыря

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,

в которой на город обрушивается чумное поветрие, а Базилиус Кнерц невольно обнаруживает след Проктора Жеаля

Караул, стоявший на широкой лестнице королевского дворца Норгейль, был ошарашен: мимо гардов сломя голову промчался, громчайше грохоча подковками башмаков по мраморным плитам, вполне пристойный с виду человек. Мало кто признал бы в этом безумце скромного и учтивого королевского лейб-медика Тиббера! Он вбежал в Залу Советов с совершенно не подобающим ни сему месту, ни высокой и почитаемой должности ученого мужа воплем:

– Чума! Чума! Чума!

Выкрикнув так три раза кряду зловещее слово, лейб-медик упал на мозаичный пол, и сознание покинуло его; к нему тотчас поспешили слуги, дабы обрызгать водою и подать нюхательную соль, но их смели прочь - несчастный был насмерть затоптан бросившейся к выходу толпою придворных, возомнивших, что страшная болезнь пришла во дворец, прилепившись к подошвам лекарских башмаков.

Вполне возможно, весть о пришествии в столицу чумы явилась бы куда позднее, если бы не разумный служитель трупохранилища у реки.

Несмотря на то что оживших мертвецов переловили и сожгли, найти сторожей в трупохранилища стало делом почти невозможным, ибо страшная судьба прежних, кои были растерзаны и пожраны трупами, всякого отвращала от сей работы. Однако ж охотник служить в самом большом городском трупохранилище нашелся сразу - притом не за солидную плату, а благих устремлений для.

Сей старательный молодой человек по имени Аксель Твиде тщился самостоятельно постичь лекарское мастерство и втайне читал ученые книги; случилось так, что он как раз заканчивал солидный трактат Беддингса «О чумном поветрии и способах лечения и избежания сей болезни», когда в трупохранилище привезли очередного мертвеца - бедняка, обнаруженного в своей лачуге.

Дождавшись, пока трупосборщики уедут на своей телеге, пытливый юноша поспешил осмотреть вновь прибывшего и с ужасом обнаружил, что мертвец в точности соответствует описаниям умерших от чумы, приведенным в трактате почтенного Беддингса.

Не мешкая, Твиде бросился к лекарю, что жил по соседству. Там он добился, чтобы слуга разбудил лекаря, коего тут же повлек в холодное и зловонное трупохранилище - прямо в ночном колпаке и халате, не обращая никоего внимания на стоны и сетования довольно дряхлого старичка. Последний, впрочем, несказанно взбодрился, как только увидал жуткие нарывы, и кинулся прочь, оттолкнув юношу.

Дома старичок лекарь - звали коего, хотя это и несущественно, Олаус Фиан, - придя в себя и облачившись сообразно случаю, отправился к герцогу Нейсу, который, помимо секуративной практики, ведал и вопросами медицины.

В приемной герцога старичок промаялся довольно долго, хотя и объяснил секретарю, что в столь позднее время не явился бы без сугубой нужды. Секретарь все одно, зевая, уверил просителя, что герцог примет хире Фиана только после пробуждения, завтрака и туалета, а чума, коли таковая уже наличествует, все равно никуда не денется.

Наконец герцог соблаговолил выслушать Фиана и, несмотря на достославную свою глупость, вызвал лейб-медиков Охастуса, Тиббера и Оббе и велел следовать с хире Фианом, дабы на месте засвидетельствовать случай смерти от чумы, коли таковая в самом деле имеет место быть.

Прибыв в трупохранилище, достойные хире обнаружили там уже не одно, а добрую дюжину тел, имевших все признаки чумного поветрия; разумный же юноша Аксель Твиде оставил свое место и бежал прочь от смертельной заразы, побросав не только кожаный фартук, служивший ему рабочей одеждою, но и научные трактаты.

Тогда-то хире Тиббер и бросился в полубеспамятстве прямо в Залу Советов, ибо хорошо помнил, как в годы его юности чума выкосила добрую четверть населения королевства.

Трупы в те страшные времена оставались лежать в домах, и ни один священник, ни один родственник - сын ли, отец ли, кто-либо из близких - не решались войти туда: могильщикам сулили большие деньги, чтобы те вынесли и похоронили мертвых. Дома умерших стояли незапертыми со всеми сокровищами, деньгами и драгоценностями; если кто-либо желал войти туда, никто не преграждал ему путь.

На переполненных кладбищах при церквях рыли преогромные ямы и туда опускали трупы целыми сотнями. Клали их в ряд, словно тюки с товаром в корабельном трюме, потом посыпали землей, потом клали еще один ряд - и так до тех пор, пока яма не заполнялась доверху. Предложение сжигать тела всех умерших не встретило понимания, посему в кострах горели лишь люди без роду и племени, у которых не обнаруживалось родственников.

В панике одни люди запирались в домах, ожидая, что будет. Другие предавались безудержному разврату. Третьи бежали - в тщетной надежде спастись.

Покойный Тиббер имел все основания полагать, что и на этот раз случится так же. Беда не заставила ждать: то там, то тут объявлялись новые и новые больные - больные именно чумою, и ничем иным.

Заболевание начиналось внезапно: человека охватывала лихорадка, он весь горел, словно объятый пламенем. Страшные головные боли одолевали его, и ничего из съеденного, даже глотка воды, не мог он удержать в себе, изблевывая наружу. Без сна и покоя метался несчастный на своем ложе, не узнавая окружающих и наблюдая вокруг себя ужасных чудовищ и демонов.

На коже появлялись красные пятна, быстро превращавшиеся в пузыри с гнойным содержимым; полопавшись, такие пузыри образовывали незаживающие язвы. Многие жутко кашляли, и с дыханием и хрипом выделялась у них обильная мокрота, порою сплошь состоящая из крови.

Беда была в том, что никто не ведал лечения чумы. Исходящие из народа и от нюклиетов способы лечения травами и родниковой водою не приносили плодов, и люди все равно погибали, лишь продлевая свои страдания, но нисколько не излечиваясь. Зачастую заболевшим чумою пускали кровь, что отнюдь не помогало, а наоборот, убивало их - впрочем, сие деяние было даже благим, ибо избавляло несчастных от излишних мук.

В первый же день после объявления о пришествии чумного поветрия специальным королевским указом велено было лекарям всех рангов и достоинств не покидать столицы под страхом немедленной смерти через удавление. Тому же, кто изыщет лекарство от чумы, пресветлый король обещал единовременное вознаграждение в сто тысяч монет, ежемесячную пенсию еще в десять тысяч и дом с прислугою.

Однако ж покамест лекари появлялись, чтобы в очередной раз обнаружить преужасные чумные пузыри и язвы, и никакие мольбы заболевших, никакие посулы денег не могли отсрочить неизбежный приход смерти.

Вид лекарей, с факелами в руках пробиравшихся по сумрачным улицам, внушал неизбывный ужас. Облачены они были в платье из плотной кожи, что покрывало туловище с головы до пят; полагали, что такое одеяние способно защитить от заразы. Лицо укрывала кожаная же маска, укрепленная при помощи ремешков и резинок; в большой клюв маски клали приятно пахнущие травы для фильтрации заразы, передающейся, как полагали многие ученые, по воздуху; в руках лекарь имел жезл, а в жезле - ладан, который, как верили, может уберечь от нечистой силы. В отверстия маски, назначенные для глаз, вставляли стеклянные линзы, и оттого казались врачеватели совершенными страхолюдами.

Жизнь в столице затихла; не доносилось вестей - ни благих, ни печальных - и из иных городов, поселков и деревень, как удаленных, так и близких. Те, кто успел покинуть столицу, не возвращались обратно; в огромный зачумленный город не приезжало ни гонцов, ни торговцев, ни каких-то иных гостей. Заставы, выставленные на главных трактах, стояли бездельным обычаем: гардам вменили в обязанность ловить и умерщвлять бездомных собак, расплодившихся в великом множестве и с большой охотою пожиравших трупы. Надобно сказать, что от чумы дохли и лошади, и козы, и коровы, и иной домашний скот, лишь кошкам, собакам и крысам все было нипочем. Порою собаки во злобе нападали на людей, и гардам помогали армейские латники с мушкетами, а также кирасиры, кои умело поддевали собак копьями, даже не спешиваясь.

Почти не работал городской рынок, уныло стояли в порту суда с опущенными парусами, только несколько военных кораблей продолжали исполнять в гавани сложные экзерциции, ибо ведавший военным флотом герцог-командор Тауберт полагал, что праздность суть сопутник любой хвори, тогда как беспрестанное ратное дело гонит болезни прочь. Как ни странно, на военных кораблях и в самом деле случаи чумы были чрезвычайно редки.

Именно на набережной, наблюдая при тусклом свете почти невидимого солнца за эволюциями военного корабля под широким брейд-вымпелом самого Тауберта, стоял сейчас отставной принципиал-ритор Базилиус Кнерц.

По исчезновении Хаиме Бофранка и его брата, известного, впрочем, старичку алхимику как фрате Гвиттон из Кольны, прочие гости субкомиссара пришли в великое недоумение. Рос Патс посетил Фиолетовый Дом, где разузнал, что хире Бофранк там не появлялся; еще раз навестили Проктора Жеаля, но и того не обнаружили дома, однако ж слуга поведал, что хозяин его не возвращался - с тех пор как ушел вместе с хире субкомиссаром и еще какими-то людьми. Посему молодой человек и старичок Кнерц пребывали в глубоком волнении, один лишь нюклиет, казалось, ни о чем не беспокоился, никуда не ходил, но лишь спал, ел и пил вино, увеличивая счет Бофранка перед хозяйкою.

Поскольку в гостинице «Белая курица» мест было предостаточно, Рос Патс счел нужным переселиться туда, сняв комнату и Бальдунгу. Сейчас молодой человек вновь пытался разыскать Бофранка при помощи обнаружившегося наконец Акселя Лооса. В то же самое время старичок алхимик отправился на прогулку. Чумы он нисколько не опасался, ибо еще в стародавние времена вычитал в трактатах Юппа Люббе, что к омывшемуся в подземных водах чума не пристает, и тогда же поспешил искупаться в подземном озерце, что находится в пещере Модд-Скраа, ему же приписывают самые чудодейственные свойства, ибо в тех краях, как известно, обитал двадцать лет святой Скав, проповедуя слепым рыбам и иным тварям подземным неразумным.

Вокруг было пустынно, лишь одинокий господин с потерянным видом сидел на кнехте и смотрел в воду пустым взором. Вряд ли он увидал там нечто любопытное, ибо портовая вода была мутна, а на поверхности плавали дохлые рыбы и всякий сор.

Постукивая по мостовой тросточкою, Кнерц подошел к господину и осведомился:

– Не будете ли вы так любезны, хире, оповестить меня о том, как называется сей гордый корабль, из портов которого столь внушительно выглядывают пушечные жерла?

– Кто вы, незнакомец? - спросил тот, подняв взор свой от воды.

– Базилиус Кнерц, принципиал-ритор в отставке.

– Я - таможенный секутор Готард Шпиель, человек, который похоронил всю свою семью… А сей корабль называется «Святой Хризнульф».

Это был тот самый таможенный секутор, с коим Хаиме Бофранк беседовал не столь уж давно об упыре из Бараньей Бочки.

Продолжая прихотливую череду совпадений, корабль был тот же самый сорокапушечный «Святой Хризнульф», на котором Бофранк, грейсфрате Баффельт и покойный ныне славный малый - толкователь сновидений Альгиус Дивор плыли на остров Брос-де-Эльде, дабы предать огню впавших в ересь монахов Святого Стурла.

Понятное дело, Базилиус Кнерц о достославных этих событиях знать никак не мог; но, будучи человеком нрава добросердечного, он почитал своим долгом поддержать человека, впавшего в неизбывную печаль, хотя бы беседою и потому спросил:

– Вот как? Я вижу вдалеке еще несколько весьма грозных силуэтов - стало быть, это военный наш флот?

– Правильнее сказать, часть его, - отвечал таможенный секутор. - Если соседи с юга пойдут на нас войною, надежда наша - лишь на флот; да только я полагаю, никто на нас войною не пойдет, покуда мы сами не перемрем, а уж после, когда земля и воздух очистятся, они придут и заберут, что им надобно, да и воцарятся тут.

– Мысли ваши мрачные, однако ж не лишены известной логики, - признал Кнерц.

– То же самое сказал мне и почтенный хире Жеаль…

Старичок встрепенулся:

– Вот как?! Который же из них? Старый, как я слыхал от слуги, совсем слаб и немощен после ужасного происшествия на свадьбе…

– То-то что молодой. С час тому назад он стоял тут и смотрел на корабли, как только что вы; я хорошо знаком с его уважаемым отцом, посему справился о его здоровье, а такоже спросил, не коснулась ли его дома, упаси господь, чума. На что хире Жеаль ответствовал довольно загадочно…

– Каким же образом?

– Он сказал, что чума сия унесет худших, лучшие же пребудут в новом мире, очищенном и светлом. Слова эти больно ранили меня, ибо моя покойная супруга и обе дочери были словно ангелы, кто же возьмется говорить, что они были худшие? Но я сокрыл возмущение, и мы еще немного побеседовали о кораблях и возможной войне, после чего хире Жеаль удалился прочь, а я остался здесь…

– Ах, незадача! - сокрушенно вздохнул старичок алхимик. - А я ищу хире Жеаля по неотложным делам, и надо ж такому случиться, что я всего на миг и опоздал. Что ж, не печальтесь, хире Шпиель! Вы, как я вижу, человек еще молодой, потому и жизнь лежит перед вами во всей красоте и приятности, чего не скажешь обо мне, стареньком и убогом. Советую вам: идите домой и не бродите попусту среди чумной заразы, а как беда минует, все у вас сложится хорошо.

Но несчастный Готард Шпиель, казалось, не слышал старичка; как только отставной принципиал-ритор удалился, постукивая своей тросточкой, на достаточное расстояние, он поднялся с кнехта и, не проронив ни звука, шагнул в грязную воду гавани.

Волны с чуть слышным плеском сомкнулись над ним, и таможенного секутора не стало, как не стало в эти дни многих и многих тысяч горожан.

Клобук не делает монаха:

Пусть траурный на мне наряд,

Слеза не застит ясный взгляд

И сердце прыгает, как птаха.

Жеан, монсеньор Лотарингский

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ,

в которой Хаиме Бофранк никак не может покинуть монастырь Святого Адорна, где у него случается довольно странная встреча

Монастырь Святого Адорна находился на окраине столицы, там, где в море впадала неширокая, но быстрая река Депро.

Обитель сия ничем не напоминала храм Святого Бертольда, виденный и посещенный Бофранком в поселке, с которого началась сия ужасная история. Собственно, то был даже и не монастырь, а небольшой храм, при котором жили монахи, справлявшие необходимые службы и окормляющие духовно местное население. Монастырь же Святого Адорна выстроен был во времена весьма далекие из дикого камня, каковой доставляли сюда водным путем: вначале морем, а затем по реке, на берегу коей обитель и располагалась. Надобно добавить, что река служила исправно нуждам братии: помещались тут и живорыбные садки, и мельница; вода Депро поступала на монастырскую кухню, а также очищала довольно сложную систему удаления всевозможных отбросов и испражнений, имевшуюся в монастыре.

В общем, монастырь был довольно красив, а главное, выстроен с умом и не так, как говорится в стихах:

Есть зодчие: так и сяк

Налепят арок, зубцов,

Бойниц - и замок готов:

Камни, песок, известняк;

К тому же они и гурманы;

Там ли искать красоту,

Где вместо прямой - зигзаг?

Как и большинство старых монастырей, обитель Святого Адорна во многом напоминала крепость, и в первую очередь толстою высокою стеною, на которой ныне и стоял Хаиме Бофранк, глядя на город, освещаемый слабой зарей, занимавшейся на востоке. Солнце так и не взошло, но даже это тщедушное свечение радовало глаз.

– Ворота монастыря затворились раз и навсегда - до той поры, покамест чумное поветрие не оставит город, - говорил субкомиссару настоятель, фрате Бернарт. Как и послушники, он был чрезвычайно уродлив - уродство сие происходило от рождения; лик фрате Бернарта был перекошен, один глаз закрыт безобразной опухолью, вторая, еще большая, бугрилась над правым ухом, оттопыривая его вбок и книзу совершенно отвратным образом, а нижняя губа настоятеля отвисала едва ли не ниже подбородка. Однако ж фрате Бернарт был, несомненно, мудр, как мудры бывают многие скорбные внешностью и оставившие вследствие того все земные радости. Это был священник из тех, о которых сам святой Адорн сказал как-то: «Они первые, но не для того, чтобы первенствовать, а для того, чтобы служить».

– Но мне необходимо выйти наружу, фрате Бернарт.

– Я понимаю вас, но не могу нарушать веками хранимые правила. В хворь и мор ворота монастыря закрываются, и нельзя войти снаружи, и нельзя выйти изнутри… Слышите, как звонят там и тут колокола? Это собирают мертвецов. Я слыхал, что грейскомиссар Фолькон велел выпустить из тюрем и расковать с галер самых отъявленных преступников, дабы они исполняли сей опаснейший труд, в обмен на свободу и отпущение всех грехов. Еще я слышал, что с начала поветрия умерло уже более пяти тысяч человек… К тому же пущен клич, что главными распространителями чумы являются неизлечимые больные, инвалиды, уроды и другие немощные люди, страдающие разного рода недугами. Утвердившееся мнение настолько овладело людьми, что на несчастных - большей частью бездомных бродяг - обратился лютый, не знающий пощады гнев. Их изгоняют прочь, не дают им пищи, а то и убивают, не имея страха господня. У нас есть резон опасаться, ибо послушники-адорниты скорбны обликом; ну как толпа решит ворваться в монастырь и в безумии своем уничтожит насельников обители сей?

– Я мог бы спуститься со стены на веревке или иным способом, позволяющим вовсе не открывать ворот, - сказал Бофранк. Чувствовал он себя намного лучше, его беспокоили лишь периодические головные боли, а шишка, образовавшаяся вследствие удара, уже почти рассосалась.

Он так и не ведал, кто нанес этот удар - брат ли, во что Бофранк верить отказывался, или же некто иной, подкравшийся к ним во тьме. Недаром столь тревожно вскричал Тристан «Посмотри, Хаиме, что это вон там?!»

Что же до пришедшей в город чумы, то Бофранк имел все основания полагать, что исполняются слова пророчества:

«… Подниму я мертвых,

Живых съедят,

Больше живых

Умножатся мертвые.

Так и умножатся, так и съедят, и не будет спасения».

Именно от мертвых тел, несомненно, началось чумное поветрие, и мертвецы хотя и пожрали некоторое количество народу в смысле буквальном, еще большее число пожирали сейчас в смысле переносном.

Но сейчас Бофранка более занимала иная часть пророчества. Имея достаточно времени для размышлений, он не день и не два обдумывал слова: «А кто возьмет крест да сложит с ним еще крест, и будет тому знак. А кто возьмет крест да сложит с ним два, будет тому еще знак».

Субкомиссар не ведал, что это могло бы значить. При тусклом свете лампы он взял несколько соломинок и, сделав два простеньких креста, попробовал сложить их. Получался либо двойной крест, либо некая восьмиконечная звезда - что-то было в ней от уже виденных Бофранком зловещих двух квадратов, но не более того. Когда же субкомиссар добавил к сим двум соломенным крестам еще один, получилось нечто вовсе уж невообразимое о двенадцати лучах, либо тройной крест. Опыты эти никак Бофранка не продвинули, и в отчаянии он порушил плоды своих трудов.

– Что за нужда вам за стенами монастыря, хире Бофранк? - спросил тем временем настоятель. - Здесь спокойно, и вы, будучи лишены привычных вам благ, имеете взамен защиту от чумы.

– Но в городе остались мои друзья, которые волнуются, не умея меня найти, - возразил субкомиссар. - К тому же…

Он осекся, ибо не мог поведать фрате Бернарту ни о пророчестве, ни о деяниях Люциуса.

– Пойдемте же в трапезную, ибо приспело время обеденное, - сказал настоятель, который тем не менее приметил замешательство своего гостя.

Трапезная располагалась в самом центре монастыря, дабы иметь хорошее освещение; от кухни ее отделял узкий проход, позволяющий избежать кухонных запахов. Запахи эти изгоняли и специально посыпанные на пол укроп и мята.

Дежурные прислужники сноровисто расставляли на длинных столах нехитрую снедь. Сборник обычаев монастыря Святого Адорна предписывал им не дуть на горячее при подаче блюд, а также обязательно оборачивать руки краем рясы, дабы не окунать пальцы в еду.

Трапеза предварялась пением псалмов - по мнению Бофранка, занятием скучным и необязательным, однако ж ему приходилось сидеть и внимать псалмам, ожидая, покуда не иссякнет молитвенный пыл братии и монахи не примутся за еду.

Как и обычно, завтрак состоял из вареной рыбы, каковую монастырские послушники выращивали в садках, а также из капустных и салатных листьев, с большим умением засоленных в летнее время, и хлеба. На обед братию ожидали все те же салат и капуста, в качестве же первого блюда подавался обыкновенно овощной суп, заправленный большим количеством толченого чесноку и луку. Заканчивался день снова отварной рыбой и горячим травяным настоем, заменявшим монахам чай.

Все кушанья были чрезвычайно пресными на вкус, ибо специи были чужды адорнитам, а из питья на столе стояли лишь кувшины с водою, впрочем, для Бофранка было сделано исключение и ему подавали сильно разбавленное водою же пиво.

Монахи вкушали пишу благоговейно и достойно, не озираясь по сторонам и не переговариваясь с соседями. Молчал и Бофранк, без аппетита ковырявший разваренную рыбину. По окончании трапезы все, включая Бофранка, специальными щеточками собрали за собою крошки - каждую субботу их смешивали с сырыми яйцами, отчего получалось омерзительное на вид и вкус кушанье.

После трапезы монахи удалились кто куда, дабы исполнять свои повседневные обязанности, ушел и фрате Бернарт, и субкомиссару осталось лишь пойти в монастырскую библиотеку, где безногий с рождения брассе Рокк, человек добрейший, несмотря на увечье, отыскивал для него прелюбопытнейшие книги.

Но не успел субкомиссар сесть за стол у окна и раскрыть древний труд «О волшебных плутнях», бог весть как - и не раз! - избежавший костра, как довольно поспешно прибежал его давешний знакомый брассе Антон и просил пожаловать к настоятелю по весьма важному делу.

Монах проводил Бофранка в некую комнату, помещавшуюся почти что под самой крышей главной башни монастыря. Это было маленькое помещеньице, освещавшееся потрескивавшими масляными лампами; вкруг стола сидели трое - настоятель фрате Бернарт и двое незнакомцев.

– Садитесь, хире Бофранк, вот кресло, - радушно предложил настоятель. Кресла в монастыре были те же стулья и табуреты, разве что со спинками и подлокотниками. Субкомиссар опустился на жесткое сиденье.

– Что за срочное дело? - спросил он.

– Перед вами - грейсфрате Шмиц и его секретарь, фрате Исидор.

Хаиме Бофранк в изумлении понял, что пред ним и в самом деле не кто иной, как председатель Великой Комиссии престарелый грейсфрате Шмиц. Насколько субкомиссару было известно, сей достойный муж отошел от дел еще лет двадцать назад, ходили постоянные слухи, что Шмиц-де умер или же возлежит на смертном одре, но все это были пустые разговоры. Великая же Комиссия, раз и навсегда определив рамки, в коих надлежит действовать монашеским орденам, с тех пор более не собиралась, однако и о роспуске ее не было известий, стало быть, избранный ее председателем Шмиц продолжал оставаться таковым.

Старый грейсфрате выглядел чрезвычайно дряхлым и немощным, но в дряхлости своей сохранил величие и строгость, в отличие от приснопамятного нюклиета Бальдунга. Трясущиеся руки Шмица перебирали рубиновые четки, а воротничок и манжеты отличались ослепительной белизною.

Секретарь председателя Великой Комиссии фрате Исидор был человеком средних лет, с весьма ухоженною бородою и полнейшим отсутствием какой-либо иной растительности на лице и голове; перед собою фрате Исидор держал несколько листов отлично выделанной тонкой бумаги и серебряную чернильницу. Крышка чернильницы была, впрочем, закрыта, очевидно, ничего записывать в данный момент секретарь Шмица не собирался, а чернильницу с бумагою носил при себе постоянно по служебной надобности.

– Польщен честью беседовать с вами, грейсфрате, - учтиво сказал субкомиссар. - Зачем я потребовался вам?

От старика, близко нагнувшегося к Бофранку, пахло горькой травой и пылью, словно от старой одежды, забытой в чулане на долгие годы.

– А вот некий Тимманс, который в одну ночь безвестно пропал, и никто его более не видел… - промолвил старик словно бы ни к чему и безо всяких предварений. - Знаком ли вам сей Тимманс?

– Знаком, но я не видал его уже преизрядно.

– Сколько я знаю, между вами произошли некоторые трения?

– Можно сказать и так, грейсфрате, - уклонился от прямого ответа Бофранк, удивляясь тому обстоятельству, что старик странным образом осведомлен о произошедшем во всех деталях.

– Ну и оставим его… А вот грейсфрате Баффельт. Вы не раз беседовали с ним в последнее время. О чем вы беседовали, хире субкомиссар?

Вопросы, задаваемые стариком, были куда как удивительны. Бофранк счел за лучшее возмутиться, воскликнув:

– Я не понимаю, какое у вас есть право выказывать подобный интерес, грейсфрате! Как чиновник Секуративной Палаты, я мог беседовать с грейсфрате Баффельтом о вещах самых различных и вас никак не касаемых. Точно так же грейсфрате Баффельт, как глава миссерихордии, мог беседовать со мною о чем ему заблагорассудится.

– Но не двумя ли квадратами запечатаны уста ваши, хире субкомиссар? - вкрадчиво спросил старик.

Когда рассуждаешь,

остановиться или же двигаться дальше двигайся

движение суть жизнь вечная

Неизвестный монах из Клюни

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ,

в которой Мальтус Фолькон прибывает в столицу, к вящей радости и печали своего отца одновременно

На восточном въезде в столицу и в самом деле стояла застава.

Впрочем, стражники в основном отсиживались в кордегардии, благо путников на тракте не встречалось уже очень давно. Заметив двух всадников, из башенки вниз спустились несколько гардов и два латника, возглавляемые пожилым лейтенантом.

– Кто такие? - крикнул он, властно подняв руку, тогда как латники нацелились в подъезжавших из мушкетов, а гарды подняли свои арбалеты.

– Младший архивариус Секуративной Палаты Мальтус Фолькон с двумя спутниками! - прокричал в ответ юноша, прикрыв клетки с карликами полою плаща и привстав в стременах.

– Вам лучше спешиться и подойти, остальные пусть останутся на местах, - велел лейтенант.

Фолькон исполнил требование и показал свою бляху с потрескавшейся эмалью Лейтенант покачал головою:

– В худое время прибыли вы, хире Фолькон Верно, вы были в дальних краях?

– Более чем, - сухо заметил Фолькон. - Но нам нужно скорее в город - пропустите ли вы нас?

– Отчего не пропустить, - пожал плечами лейтенант. - Однако ж смею предупредить вас, что вся столица сочится заразою, и ехать туда крайне опасно.

– К сожалению, не могу последовать вашему совету, - сказал юноша, который за дни, проведенные в пути, разумеется, узнал о чумном поветрии. В рыбацкие деревеньки и поселки на побережье чума покамест не пришла, но беглецы из больших городов успели поведать о страшной напасти. Кое-кто из них после умер, и тела их сожгли вместе с вещами и даже драгоценностями. - Я исполняю высочайший приказ, и вместе с этими людьми должен непременно быть в Фиолетовом Доме.

– Что ж, не смею задерживать вас. - Лейтенант сделал знак своим людям и отступил в сторону.

Всадники с печальным любопытством осматривали окрестности, прилегающие к дороге. Предместья выглядели необычно некоторые здания сгорели почти что до основания, а по остальным никак нельзя было судить, обитаемы ли они. По рассказам очевидцев Фолькон знал, что по окончании прошлого чумного мора многие дома стояли покинутыми до тех пор, пока не обрушились, - на севере столицы. До сих пор догнивали руины и никто не желал селиться в тех местах.

Навстречу ехала телега трупосборщиков, влекомая вперед древней худой лошадью. На телеге, пока еще пустой, восседал возница в мешковинном плаще, пропитанном дегтем, двое его собратьев по ремеслу брели рядом, держась за тележные борта. Они не обратили никакого внимания на всадников, хотя Фолькон окликнул их и спросил, поднят ли мост через канал Освьелле.

– Коли и поднят, можно объехать через Бомарк, - проворчал Фронг. Предводитель разбойников был очевидно встревожен.

Чем дальше всадники углублялись в город, тем явственней были ужасы чумы. Еще одна попавшаяся навстречу телега была загружена до отказа, мертвые тела даже не прикрыли дерюгою - так они и лежали, нагие и одетые, женщины и мужчины, дети и старики. Трупосборщики с крючьями в руках сидели на облучке и то и дело прикладывались к вину, передавая друг другу оплетенную бутыль.

Прошла древняя старуха, опираясь на клюку; пробежал куда-то, перепугано озираясь, мелкий податной чиновник, коего даже в эти жуткие времена кормило единственно проворство ног; туда и сюда дорогу перебегали бродячие собаки, остерегавшиеся конных после многочисленных расправ, что учиняли над ними безжалостные кирасиры.

Внезапно Фолькон поймал на себе чей-то внимательный взгляд - на него не мигая пристально смотрел огромный серый кот, сидевший на каменной ограде конторы ростовщика, окна которой были наглухо закрыты массивными ставнями.

Кот глядел на юношу безотрывно, и Мальтусу неожиданно почудилось, что глаза у твари человеческие… Юноша сморгнул, и в тот же миг кот метнулся прочь, с шумом сокрывшись в кустах под оградою.

Над улицей с громким криком пролетела стая ворон, метко осыпав всадников испражнениями.

– Вот кому отрада, - проворчал Оггле Свонк, очищая плечо куртки.

Так они подъехали к площади, на которой установлен был кенотафий герцогу Фейрену. Здесь же помещалась харчевня «Единорог», из которой разносились звуки самого непристойного веселья: музыка, вопли и визг женщин, хриплые крики пьяниц, стук кружек и топот множества ног.

– Спешимся? - спросил Фолькон, однако Оггле Свонк предостерег его:

– Коли в городе чума, так надобно избегать мест, подобных этому, где собирается столь много народу!

– Однако ж именно здесь я вынужден буду с вами расстаться, - неожиданно сказал Фронг. - Благодарю вас, молодой хире, за помощь. Коли во мне будет нужда - и коли я, разумеется, буду об ту пору жив, - спросите меня здесь, в этой харчевне.

– Что ж, прощайте, - отозвался Фолькон, и дай вам бог удачи!

Привязав лошадь к коновязи, предводитель разбойников исчез в дверях вертепа, празднующего пир во время чумы, а юноша и Оггле Свонк поехали дальше, пока не добрались без дополнительных приключений до Фиолетового Дома.

В этой части столицы жизнь хотя бы немного напоминала прежние дни. Работали магазины и лавки, пусть и не все; иногда по улице проезжали повозки, ходили люди - правда, с превеликой осторожностью, избегая любой близости, будто и речи не могло быть о том, чтобы коснуться другого человека.

Оставив Оггле Свонка смотреть за лошадью и прикрытыми плащом пленными карликами, Мальтус Фолькон проследовал в присутствие, объявив гарду при входе свой значок. На лестницах и в коридорах Фиолетового Дома было куда как менее людно противу обыкновенного. Встреченные юношей чиновники в удивлении раскланивались, ибо пребывали в уверенности, что Фолькон безвестно сгинул. Не тратя времени на пустые разговоры, юноша устремился в приемную своего отца, Себастиена Фолькона. Вопреки обыкновению, за столом не было секретаря Фриска и светильники оказались потушены; но из приоткрытой двери кабинета грейскомиссара пробивался колеблющийся свет - очевидно, горел камин.

– Отец! - воскликнул юноша, распахивая двери и входя.

В кабинете было темно, тяжелые портьеры плотно закрывали окна. Грейскомиссар сидел в кресле подле камина, в задумчивости вороша уголья кочергой. Он вскочил, кочерга со звоном покатилась по плиткам пола.

– Мальтус! Сын мой, ты жив?!

– Отец, позволь мне обнять тебя! - пылко вскричал юноша и тотчас заключил отца в объятия.

– Но как? Как ты спасся? Что случилось с тобою?! - принялся расспрашивать грейскомиссар, несколько успокоившись и усадив сына к камину. Юноше пришлось рассказать историю плавания на Брос-де-Эльде, включая бегство и кораблекрушение, постигшее лодку.

– Но где же хире Бофранк? Где хире Дивор? - спросил молодой Фолькон, едва окончив повествование.

– После того как злокозненный упырь был изловлен и, благодарение господу, казнен, с субкомиссаром Бофранком я более не встречался, - сухо отвечал Себастиен Фолькон. - Как мне сообщили, хире Бофранк стал допускать престранные поступки и высказывания; однако ж не буду основываться на домыслах, ибо сам я его давно не видел и не могу наверное сказать, где он и что с ним. Что до упомянутого тобою хире Дивора, я и подавно не ведаю, где он может обретаться, да и ранее-то знал о нем куда как мало. Но хватит расспросов и рассказов! Поспеши домой, передохни, переоденься с дороги!

– Прости, отец, - покачал головою юноша, - у меня есть неотложные дела, и потому я должен вначале отыскать хире Бофранка.

– Я пребывал в великой скорби, когда решил, что навек потерял тебя, а ты не хочешь ехать домой, - с укоризною сказал грейскомиссар. - Безумец Бофранк тебе дороже родных и близких! Как такое может быть?

– Я повторю: у меня есть неотложные дела, - стоял на своем юноша. - Что до хире Бофранка, то, посмею утверждать, он вовсе не безумец, но человек разумный и храбрый, и в нем я вижу для себя пример во многом. Еще раз прошу простить меня - как только я совершу, что задумал, тотчас вернусь в наш дом.

– Господь тебе судья, - тихо молвил Себастиен Фолькон, когда за сыном, чуть скрипнув, затворилась дверь Тяжело вздохнув, он подобрал с пола кочергу и принялся вновь шевелить ею в камине, наблюдая огонь с видом крайней задумчивости и усталости.

Эти старые школы мертвы, и последователи их слепы к смертному свету.

Парацелъс

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,

в которой Хаиме Бофранк узнает о Конфиденции Клириков и местопребывании грейсфрате Баффельта, а такоже становится заговорщиком

Субкомиссар молчал.

«Не двумя ли квадратами запечатаны уста ваши, хире субкомиссар?» Этот вопрос грейсфрате Шмица поставил Бофранка в тупик. Отсюда могло следовать лишь только одно: либо председатель Великой Комиссии имел везде свои глаза и уши, либо он был заодно с грейсфрате Баффельтом («Будьте осторожнее с чревоугодником! Слова его словно мед, честность его напоказ, но в мыслях его нет добра к вам!»).

– Вы говорите о тех самых двух квадратах? - спросил тем временем встревоженный настоятель Святого Адорна. - Тиара Люциуса?!

– Именно, фрате Бернарт.

– Но я чаял…

– Все мы чаяли, фрате Бернарт, - прервал настоятеля Шмиц - И как удачно - не промысел ли сие господень? - что субкомиссар Бофранк оказался в вашем монастыре именно сегодня… Не тревожьтесь, хире Бофранк: я знаю, что человек вы честный, пускай и чуждый истинной веры. Здесь все свои, все - люди, коим ведомо то, что неведомо другим, и мы можем говорить о тайном открыто. Чтобы разрушить ваши подозрения, скажу: я спросил о Тиммансе, ибо сей молодой человек был приставлен к покойному грейсфрате Броньолусу Великой Комиссией; однако ж он не оправдал наших ожиданий и, мнится мне, был то ли очень скоро опутан медоточивыми речами Броньолуса, то ли попросту подвинулся умом. Мы знаем, кто был Броньолус, миссерихорд из Ванмута; знаем, кто суть грейсфрате Баффельт, что укрылся сейчас, убоявшись чумного поветрия, за стенами монастыря фелицианок.

– Но туда мужчины не допускаются! - удивился фрате Бернарт.

– Для грейсфрате и его свиты было сделано исключение. «Миссерихордия да будет сохранена во благо, и никаких препонов сему быть не может!» - так сказала, слыхал я, грейсшвессе Субрелия. Но не об этом разговор, не об этом. Более того, я не хочу продолжать его здесь и сейчас: я предлагаю вам, хире Бофранк, покинуть сии гостеприимные стены и ехать со мною, дабы обсудить происходящее и подумать, что можем мы сделать и не опоздали ли.

Бофранку не оставалось ничего иного, кроме как согласиться. Собрав нехитрые свои пожитки, он попрощался с добрыми уродливыми монахами и настоятелем, не преминув сказать последнему:

– Стало быть, врата монастыря все же отворяются!

– Кто говорил о вратах? - поднял брови фрате Бернарт.

И в самом деле, они покинули монастырь через старинный подземный ход, начинавшийся в подвале. Отворив тяжелую дверь, схваченную коваными железными полосами, брассе Антон обождал, пока поддерживаемый секретарем престарелый грейсфрате Шмиц и с ними Бофранк спустятся по крутым ступеням, после чего засов чуть слышно лязгнул, и все трое остались в сыром сводчатом коридоре, освещаемом лишь переносной масляной лампой, что держал в руке фрате Исидор.

Путешествие с Гаусбертой и верным Акселем - вот что вспомнил тут же Хаиме Бофранк. Но подземный ход противу горных пещер оказался достаточно коротким, и вскоре компания выбралась наружу - в неприметном домике за рекою, где их поджидал еще один монах с волчьей пастью; убедившись, что все в порядке, он взял у фрате Исидора лампу и исчез в подземном ходе, заперев его за собой.

У домика ждал закрытый экипаж, запряженный двумя лошадьми. Молчаливый возница взобрался на козлы, рядом с ним сел фрате Исидор - только сейчас Бофранк заметил, что секретарь вооружен шпагой и пистолетом, - а субкомиссар и грейсфрате Шмиц разместились внутри.

Солнечный свет, и без того весьма слабый, проникал внутрь экипажа через затянутые черной сеткою оконца у самого потолка, отчего Бофранк не мог видеть выраженье лица грейсфрате, но слышал только его голос.

И вот что говорил председатель Великой Комиссии:

- Ударю я в дверь,

Засов разломаю,

Ударю в косяк,

Повышибу створки,

Подниму я мертвых,

Живых съедят,

Больше живых

Умножатся мертвые.

Так и умножатся, так и съедят, и не будет спасения. А кто ликом мертвец, тот и есть мертвец. Что мертвец скажет, то и правда, а что мертвец знает, то будет и он знать, и мертвецы станут поклоняться ему, а дары будут голова, да рука, да сердце, да кишка, да что еще изнутри. И тлен будет, и сушь будет, и мрак ляжет.

А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя.

А кто возьмет крест да сложит с ним еще крест, и будет тому знак.

А кто возьмет крест да сложит с ним два, будет тому еще знак.

А кто возьмет три розы, обрезав стебли, измяв лепестки так, что сок окропит землю, тому откроется. И будут три ночи и три дня, как ночь едина, и против того ничего не сделать, а только восплачет снова, кто поймет.

Не страшно, когда мертвый лежит, не страшно, когда мертвый глядит, страшно, когда мертвый ходит, есть просит. А кто даст мертвому едомое, тот сам станет едомое.

А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя…

Знакомы ли вам эти строки, субкомиссар?

– Пророчество Третьей Книги Марцинуса Фруде, - сказал Бофранк. - Откуда оно вам известно, грейсфрате?

– Я все ж таки председатель Великой Комиссии, хире субкомиссар, - издав сухой смешок, отвечал Шмиц. - Но мне странно, отчего вы с самого начала не обратились за помощью к церкви?

– Вы шутите? После моего близкого знакомства с грейсфрате Броньолусом… К тому же это церковь обратилась ко мне за помощью: уж коли вы все знаете, должны бы знать и о просьбах ко мне, высказанных грейсфрате Баффельтом.

– Знаю-знаю, - сказал Шмиц. - Верите ли, хире Бофранк, но я мало что могу. Великая Комиссия существует лишь на бумаге, многие мои товарищи, что вместе со мною боролись за чистоту - истинную чистоту! - веры, давно уже на небесах… Тем печальнее мне знать о деяниях гнусных поклонников нечисти, проникших в самое сердце церкви. На счастье, вблизи грейсфрате оставался человек, который верен нам.

– Кто же он?

– Брассе Слиман, муж добрый и богобоязненный. Вы, верно, помните его - он приезжал вместе с Броньолусом в поселок и даже принял участие в потасовке, кою вы столь неосмотрительно учинили на дороге.

Да, субкомиссар помнил брассе Слимана из Рейсвеекке, толстого бородача, что походил внешним видом скорее на старшину латников. В последний раз он видел его, когда встречался с Броньолусом, в самый разгар возвышения миссерихордии. Тогда брассе Хауке - еще один из спутников грейсфрате, не имевший, кстати, оснований желать Бофранку добра, - прибыл прямо к подъезду дома Бофранка, и в карете как раз сидел брассе Слиман. Бородач, казалось, искренне обрадовался встрече, но не конестабль… Знать бы, что брассе Слиман - друг!

Субкомиссар попытался унять душевное волнение. Что проку сожалеть о минувшем? Да и неизвестно пока, каков на самом деле грейсфрате Шмиц. Ловушки могли ожидать повсюду, и доверяться председателю Великой Комиссии Бофранк не торопился. Да, он знал пророчество Третьей Книги - и что же? Его знал и Баффельт, и присные Баффельта, что же мешает Шмицу быть всего лишь одним из многих посвященных?

– Вы могли обратиться к герцогу, к королю, - сказал Бофранк.

– Вы тоже, - парировал Шмиц. - Вы вхожи к грейскомиссару Фолькону, даже к герцогу Нейсу. Что вам помешало?

– Я не церковник. Кто бы мне поверил?

– Я - церковник, но не поверили бы и мне, хире Бофранк. Ведь старик Кристиан Шмиц - всего лишь выживший из ума поборник веры, которого надобно поздравлять на церковные праздники, не допуская до дел серьезных. Более того, я, как мог, старался все эти годы поддерживать слухи о своей немощи, о старческой скудости ума. И преуспел в этом. Сознайтесь, вы были удивлены, увидав меня в достаточно добром здравии?

– Удивлен, грейсфрате.

– Вот видите… Я, наверное, во многом даже перестарался, ибо обнаружил в недоумении, что утратил былое влияние на некоторых персон.

Снаружи что-то тяжело стукнуло в стену экипажа, затем еще раз.

– В нас кидают камнями, - сказал Шмиц, обратив внимание на беспокойство Бофранка. - Чернь забрасывает булыжниками проезжающие экипажи; чего доброго, мы получим с этой чумою еще и бунт. А коли сбудутся предопределения насчет войны с южными соседями, что же останется тогда от государства?! Вот в чем причина нашего беспокойства, хире Бофранк.

– Вы все время говорите «нашего». Вас много? Вы имеете в виду некое тайное сообщество, которое поставило целью борьбу с люциатами?

– Да, вам, несомненно, требуется некая экспликация, ибо я вам друг. Мы предпочитаем называть себя Конфиденцией Клириков, хире Бофранк, и боремся не только с люциатами, но и со всем дурным, что вредит церкви и государству. Правда, должен признать, что в последнее время именно люциаты суть самая вредоносная из сонма червоточин, ослабивших веру. Но погодите немного, хире субкомиссар: кажется, мы приехали.

При помощи Бофранка и фрате Исидора престарелый грейсфрате выбрался из экипажа. Субкомиссар огляделся - эта часть города была ему незнакома: по обе стороны дороги стояли довольно старые Дома без особых архитектурных изысков, выстроенные из серого и белого камня. Возле одного из таких Домов и остановился экипаж, а на ступенях высокого крыльца прибывших встречал мальчик-слуга, который уже отворил двери.

– Круг наш малочислен, но, смею надеяться, во многом силен, - одышливо бормотал грейсфрате Шмиц, поднимаясь по ступеням. - Верно, вам ведомы епископ Фалькус и кардинал Дагранн.

– Я слыхал, что Фалькус окончательно утратил разум и покинул страну, - заметил Бофранк.

– В самом деле, наш брат Фалькус в полном душевном смятении решился на проповедь у Святого Камбра, и проповедь сия была скорее во вред, хоть и заронила зерна сомнения в умах… Сейчас вы сможете лицезреть его, и, смею утверждать, разум Фалькуса ныне чист и силен, как никогда, хотя сам он безжалостно мучим старческой хирагрою. Остальных двоих вы покамест знать не могли.

Комната, в которую они вошли, приятно поразила Бофранка, коему уже намозолили глаза скудные монастырские интерьеры. Вкруг низкого столика на причудливо изогнутых ножках, покрытых прихотливой резьбою, стояли мягкие кресла и диваны, на диванах же восседали люди в одеждах священнослужителей, среди которых Бофранк в самом деле узнал Фалькуса и Дагранна, других же двоих он видел в первый раз.

– Позвольте представить вам, друзья мои, волею случая столь удачно и своевременно обнаруженного мною в стенах Святого Адорна субкомиссара Хаиме Бофранка - нашего последовательного врага и, как выяснилось не столь давно, еще более последовательного друга, - провозгласил грейсфрате Шмиц, когда сидевшие обернулись им навстречу. - Исидор, налейте хире субкомиссару вина - после гостеприимства фрате Бернарта вино будет куда как кстати.

Бофранк упокоил свой зад в неге кресел и не без воодушевления принял отличного стекла бокал, наполненный желтым элоизским вином.

– Кой черт занес вас к Святому Адорну, субкомиссар? - сварливо спросил человек с маленькими свиными глазками, лысый и желтолицый.

– Хире субкомиссара крайне подлым образом стукнули по голове во время ночной прогулки, - ответил за Бофранка Шмиц. - Добрые монахи Святого Адорна подобрали его на улице, не оставив его тело на поругание мертвецам, и отнесли к себе, где лечили и пестовали вплоть до моего появления.

– Странно, как вы не преставились от их лечения и пестования, - буркнул свиноглазый. Видимо, он был человек склочный и ворчливый, о которых верно сказал поэт:

Мутны их речи, как наледь,

Каждый привык только жалить,

Тем больше их жизнь весела,

Чем больше в ней сделано зла.

А может, на самом деле оно было вовсе не так, но Бофранку свиноглазый священник не глянулся.

– Это еще что! - воскликнул кардинал Дагранн. - В обители Святого Силиуса меня потчевали тамошним пивом, а готовят его так: варят забродившие злаки, в числе которых ячмень, овес, полба, чечевица и даже вика, коей питают скотину, и сей не осветленный отвар именуют пивом. Каюсь, опробовав такое питье, я был скорбен животом добрых три-четыре дня…

Рассуждения о качествах пива показались Бофранку несколько странными и неуместными. Однако ж вино было отменное, и он сидел, молча прихлебывая его и пытаясь понять, что все-таки происходит вокруг.

– Хире Бофранк! - неожиданно обратился к нему Фалькус. - Перед вами, по сути, собрание старцев, возомнивших себя спасителями веры и в заблуждении этом пребывающих. Что видим мы? Страшные пророчества сбываются, лоно церкви заражено гнусными демонопоклонниками, коим прикрытие истинной веры помогает в деяниях жутких и богомерзких, и никому нет до сего дела. Мы полагали вас пособником Баффельта, да сгорит он в подземном пламени, но, к счастию, разубедились в оном подозрении. Жаль, что мы утратили последнего нашего человека в миссерихордии, ибо брассе Слиман, как мне донесли, был умерщвлен по велению Баффельта вчера вечером.

– Но не сделать ли нам своего шагу, пока дрянной живоглот обретается под подолом у фелицианок? - спросил свиноглазый.

– О каком шаге говорите вы, фрате Вольфус? Стало быть, желтолицый священник - фрате Вольфус, епископ Ольсванны. Бофранк едва не фыркнул в свой бокал самым неучтивым образом, ибо вспомнил беседу свою с Гаусбертой по поводу подземных троллей.

– Я полагал, троллей все же не существует, - сказал тогда Бофранк.

– Так полагают все, кто не видел тролля, - возразила девушка.

– Но вы же не видели…

– А вы видели епископа Ольсванны, к примеру?

– Нет, не имел чести, - признался конестабль.

– Но он существует.

– Но он не тролль!

– А чем тролль по сути своей отличается от епископа, хире? - насмешливо спросила Гаусберта.

Видела бы она безобразный лик фрате Вольфуса! И в самом деле, иной тролль, должно быть, куда благообразнее. Впрочем, в последние дни события складывались таким образом, что Бофранка окружали сплошь уроды, убогие и юродивые, так что еще одним больше, еще одним меньше…

– Не пора ли наконец обратиться к пресветлому королю? - вопросил тем временем Вольфус.

– С чем мы придем к нему? Даже если бы нас допустили - а каждый из нас в опале, о чем не след забывать! - что мы предъявим? Да, солнце угасло, но оно вновь освещает землю, набирая прежнюю силу, и объяснять это явление можно по-всякому, в том числе и с ученой точки зрения, а что стоит Баффельту нанять пару мудрых мужей, кои расскажут королю о преломлении лучей, о водяных и ледяных парах, о исторгаемом вулканами пепле, что подъят был ветрами в невиданные высоты и застил солнечный свет… Да, мертвецы покинули могилы свои и шастали, не ведая покоя и смирения, свойственного сему племени, по улицам, - но нам тут же приведут в ответ многочисленные труды по данному вопросу, написанные королевскими судьями, епископами, миссерихордами, укрепленные показаниями многих достойных свидетелей и скрепленные герцогскими печатями. Да, чума обрушилась на нас - но она приходит каждое столетие! Нет, к королю идти не стоит, ибо нам нечего сказать ему во обличение гнусных люциатов… - с печалью заключил грейсфрате Шмиц.

– Что же нам делать и для чего вы привели сюда этого человека? - спросил из своего угла четвертый, человек столь хрупкого телосложения, что, казалось, руки его едва выдерживают тяжесть надетых на пальцы перстней, а тонкая шея с трудом крепит вытянутую, словно плод огурца, голову, покрытую нежнейшим седым пухом.

– Дело в том, фрате Гинкмар, что хире Бофранк куда более погружен в события вокруг пророчества Третьей Книги и происков Баффельта, чем кто-либо из нас. Хотим мы того или же нет, но именно хире Бофранк сегодня человек, которому суждено спасти веру и государство или же низвергнуть их в окончательный хаос. Его углядела третья сила среди прочих человеков, ему и возглавить поход против нее.

Торжественные слова сии прозвучали для Бофранка вовсе неожиданно, и он содеял то, что менее всего приличествовало такому возвышенному моменту: подавился глотком вина.

Дитя мое, не имей дела с предзнаменованиями, так как они ведут к идолопоклонству; ни с чародеем, ни с астрологом, ни с магом и не испытывай желания видеть их, так как все они порождают идолопоклонство.

«Учение двенадцати апостолов» («Дидахи»)

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ,

которая рассказывает, как в столицу наконец-то прибыла прекрасная Гаусберта Патс и что из этого вышло

– Ах! - воскликнула хозяйка дома, в коем жил Хаиме Бофранк, распахивая дверь чрезвычайно неаккуратно. - Ах, простите, милая хиреан! Я ненароком не зашибла вас?!

– Нет-нет, - отвечала Гаусберта (а это была именно она), отряхивая забрызганный дорожною грязью подол платья. Девушка была одета изысканно и с большим вкусом: чего стоила хотя бы ее черная дорожная шляпка, украшенная яркой эгреттою, усыпанной в свою очередь мелкими белыми полудрагоценными камешками.

– Простите, что не приглашаю вас войти, - развела руками хозяйка. - Вы уж не обессудьте, хиреан, но вокруг зараза, и я опасаюсь любого человека улицы; что уж там, я и сама не выхожу без крайней нужды, хотя близ нас, слава господу и ангелам его, покамест никто вроде не умер…

– Я всего лишь ищу хире Бофранка, - сказала Гаусберта.

Она только что приехала в столицу в легкой одноосной повозке, запряженной одной лошадью, и сразу же отправилась к субкомиссару, однако ж ответ хозяйки ее разочаровал.

– Вот уж несколько дней, как хире Бофранка нету, - так сказала женщина, прижимая к объемистой груди склянку с уксусом, которым собиралась протереть дверную ручку и молоточек. - Он то появляется, то исчезает, не говоря ничего; а уж после того, как из его комнаты выскочил преужасный мертвец, могый сожрать меня и почтенного хире Кнерца, я и вовсе не знаю, что думать!

– Хире Кнерц, стало быть, здесь?!

– Здесь, где же ему еще быть. Вернее сказать, он был здесь, а сейчас живет в гостинице «Белая курица» - тут совсем недалеко, ежели идти так, так, а потом вот так и налево мимо старого парка, где канал.

– Благодарю вас, добрая женщина, - сказала Гаусберта, коротко поклонившись на мужской манер, и вернулась к повозке.

– И вам, вам дай бог здоровья, хиреан! - крикнула вслед хозяйка и принялась протирать ручку двери уксусом, который, как говорили, успешно помогает от чумной заразы.

Гостиницу «Белая курица» Гаусберта Патс и вправду нашла совсем скоро, и ее появление оказалось приятным сюрпризом для всех собравшихся там - исключая, быть может, нюклиета, каковой спал в кресле, разметав свою неопрятную бороду по груди. Принципиал-ритор Базилиус Кнерц и Рос Патс об эту пору играли в камешки у очага.

Деликатно уделив некоторое время молодым супругам - на объятия и поцелуи, которые неизбежны у любящих не только после долгого расставания, старичок алхимик спросил, удачно ли доехала хириэль Гаусберта и не тревожили ли ее в дороге какие напасти.

– Добралась я на удивление скоро, - отвечала та, - и, думаю, успела как нельзя более кстати. Но скажите, где же хире Бофранк?

– Как вы и советовали, я приехал к нему и не нашел дома, - поведал Кнерц. - Я уже оставил было записку, в коей вкратце сообщил то, что велено было передать, как из комнаты хире Бофранка выскочил мертвый слуга его; конечно же, я его тотчас прикончил и по ряду причин немного задержался, а вскоре явились хире Патс с этим никчемным одичалым отродьем, - говоря так, старичок кивнул на Бальдунга. - Мы сообща пытались разыскать хире Бофранка, но так и не нашли; немного погодя он явился сам, но прежде того приехал еще один человек, что разыскивал хире Бофранка, - некий фрате Гвиттон из Кольны.

– Кто бы это мог быть? - изумилась Гаусберта. - Как выглядел сей фрате Гвиттон?

– Толстяк, ничем не приметный, кроме большого количества жиру, как это обыкновенно бывает с толстяками…

– Толстяк?! Уж не Тристан ли это Бофранк, брат хире субкомиссара?!

– Тот самый, о котором я обязан был предупредить хире Бофранка?!

– Именно.

– Ах, старый я дурак! Куда же смотрели глаза мои! - возопил старичок и попытался в сердцах преломить об колено свою трость, но не преуспел в этом - то ли помешал спрятанный внутри клинок, то ли жест этот долженствовал лишь передать смятение Кнерца без ущерба для его личного имущества.

– Теперь уж поздно. Что же произошло дальше?

– Хире Бофранк явился израненный и усталый и поведал, что его соратник именем Дивор убит упырем, а Люциус бежал… Да, и еще сказал он, что знает теперь, кто есть сей Люциус, - и сетовал, что это близкий друг его Жеаль, коему хире Бофранк верил ранее безгранично. Как и когда вселился в того Люциус, неведомо, и это удручает особенно.

Тут проснулся Бальдунг; поморгав, он посмотрел на девушку, ничего не произнес и вновь закрыл глаза.

– Затем хире Бофранк, - продолжал старичок Кнерц, - едва оправился от своей раны, счел обязательным навестить Фиолетовый Дом с целями, известными лишь ему. С ним увязался и фрате Гвиттон, который, как вы полагаете, есть злополучный брат хире Бофранка. С той поры я не видел ни одного, ни другого, зато в городе объявился Жеаль - по крайней мере, один печальный господин, с которым я беседовал на набережной, лицезрел его и даже имел с ним разговор. Я поспешил домой к Жеалю, но слуга сказал, что хозяин не появлялся, отчего я сделал вывод, что Жеаль сей скрывается в ином месте, если вообще не покинул столицы.

Гаусберта погрузилась в молчание, разглядывая окно, за которым как раз начался сильный дождь.

Струи стекали вниз, причудливо искажая силуэты домов и деревьев, где-то неподалеку скорбно звонил церковный колокол, и ему вторил разбитый и надтреснутый колокольчик телеги, собиравшей мертвецов.

– Есть ли здесь комната, где я могла бы остаться одна? - спросила девушка.

– Есть, и не одна, - сказал ее супруг. - Ты желаешь отдохнуть после долгой дороги?

– Отдыхать мне теперь уж некогда, - печально отвечала Гаусберта. - Отнеси же туда мои вещи, милый Рос, и не входите ко мне никто, покамест я сама не выйду.

Маленькая комната о двух окнах обнаружилась дальше по коридору. Заплатив хозяину гостиницы просимое, Рос Патс удалился к себе, не посмев перечить молодой супруге или расспрашивать ее, а Гаусберта заперлась изнутри и принялась разбирать вещи - не все, но лишь небольшую суму из жесткой кожи с распорками, что закрывалась на маленький висячий замочек. Из сумы она извлекла множество узелков и мешочков, после чего тщательно закрыла окна ставнями, так что в комнате стало совсем темно, и зажгла четыре свечи, извлеченных все из той же кожаной сумы, расставив их по всем четырем углам.

Затем Гаусберта разоблачилась донага, и вид сей был поистине прекрасным и возбуждающим, но поскольку никого более в комнате не было, порадоваться открывшейся картине могли лишь клопы, да мыши, да пауки в своих тенетах.

Сделав так, она опустилась на колени в середине комнаты, прежде сдвинув в сторону тканый половик, покрывавший дощатый пол. На досках нарисовала она углем несколько сложных знаков, сверяясь с маленькой книжицею; затем из двух стеклянных флакончиков капнула на каждый знак по нескольку капель черной и красной жидкости совсем без запаха; потом высыпала меж ними добрую горсть мелких желтых камешков, подобных тем, что находят средь осыпей в меловых горах.

Оставаясь на коленях, Гаусберта накрыла ладонями соски своих прекрасных грудей и в такой позе принялась повторять четыре слова на языке странном и непонятном, все громче и громче, все быстрее и быстрее, так что они слились в одно сложное слово. Над рисунками возникло легкое зыбкое туманное марево, какое бывает над раскаленной плитою; оно дрожало все явственней и сильнее, пока желтые камешки не пришли в беспорядочное на первый взгляд движение.

Они перекатывались, сталкивались с чуть слышным шорохом, пока не сложились в вереницы, напоминающие письмо, но состоящее из букв непривычных и непонятных. Гаусберта, не прерывая заклинаний, внимательно прочла их, после чего смешала, отъяв одну ладонь от груди, и камешки тотчас принялись с превеликим послушанием складываться в новые, столь же загадочные слова.

Смешав их в третий раз, Гаусберта замолчала. Поднявшись, она спокойно погасила свечи и затем, одевшись, отворила ставни на окнах, дабы уже при дневном свете собрать камешки и стереть с полу дивные знаки. Накрыв половиком уже едва заметные рисунки, девушка окончательно уничтожила все иные следы своего гадания - а это было, несомненно, гадание, ибо называть сие колдовством было бы грубо и неправильно.

С лицом спокойным и даже удовлетворенным Гаусберта вернулась к своему супругу и его спутникам.

– У меня важные вести, - сказала она. - Проснитесь, хире Бальдунг!

– Я не сплю, красавица, - пробурчал нюклиет, ворочаясь в своем кресле. - Если очи мои закрыты, сие не значит, что закрыт и мой разум.

– Коли он есть, - ехидно пробормотал себе под нос старичок алхимик.

– Хире Бофранк жив; к тому же, как я могу судить, он спешит сюда с вестями. Но жив и невредим и Люциус; он близко, он почти что рядом, и он исполнен ярости, ибо вред, причиненный нами, куда больший, нежели мы полагали. Планы его расстроены, и исполнение их медлит. Кажется, я знаю, что делать далее, поэтому лучшим будет дождаться хире Бофранка, выслушать его и сообща принять решение. Времени у нас осталось не столь много, как хотелось бы; но сил у нас, мнится мне, не столь мало, как мы думали, - так станем же уповать на это! И не ждите покоя, ибо покоя нам не будет ни на этом свете, ни на том, коли мы окажемся бессильны.

Так сказала Гаусберта Патс, девушка, порой принимающая обличие кошки, и слова ее породили гнетущее молчание, нарушаемое лишь стуком дождевых капель по стеклу и потрескиванием ольховых поленьев в очаге.

Ни здесь, ни там, как ни старайся он,

Не будет к лику славных сопричтен.

Пейре Карденаль

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ,

в которой мы обнаруживаем проповедь Тристана Бофранка и узнаем о его судьбе, воистину достойной человека подлого и двуличного, хотя бы впоследствии он и раскаялся

«О том, что человек - шарлатан, лгун и распутник, свидетельствуют толстые губы и привычка держать рот открытым.

Многое скажут внимательному человеку зубы: так, зубы правильной формы говорят обыкновенно о честности и правдивости; если же зубы остры и растут тесно друг к другу, это указывает на здоровое телосложение и предвещает долгую жизнь. Если же они выдаются вперед, то изобличают дерзкого и напыщенного болтуна, а также предполагают неустойчивость характера.

Многое можно сказать о человеке, созерцая такую выдающуюся часть любого лица, как нос. Люди с крючковатыми носами смелы и властны, если же при этом у них вдобавок заостренный подбородок, следовательно, им грозит некое физическое увечье. Такие же свойства имеет вздернутый нос. Люди же с приплюснутыми носами не слишком умны; они погрязли во лжи, суете и роскоши. При этом они непостоянны и, хотя сами освоили в совершенстве искусство лжи, с легкостию верят в то же время чужим лживым речам.

Скажу также о волосах. Косматые люди имеют темперамент горячий, оттого и волосы у них сухие и грубые; обладатели же мягких, шелковистых, приятных на ощупь волос имеют миролюбивый, робкий и кроткий нрав.

Далее об ушах: здесь любые излишества, в ту или иную сторону, вредны. То есть уши чрезмерно большие следует беззастенчиво именовать ослиными, полагая их признаком невежества и глупости. Чрезмерно же маленькие уши - обезьяньи и указывают на непостоянство и частые заблуждения.

Но, пожалуй, наиболее открыто говорит о сущности человека его лоб. Коли лоб высок и округл, владетель его весел и умен, сговорчив и искусен во множестве ремесел. У кого низкий лоб, прикрытый волосами, тот сварлив и прост в манерах, гневлив, жесток и жаден… однако при этом ценит красоту, особливо в архитектурных сооружениях. Люди с округлым шишковатым лбом и редкими волосами умны и предприимчивы, они сохраняют великодушие и благородство даже во времена невзгод. Такие люди ценят мирские удовольствия, любят почести и охотно принимают на себя ответственность».

Тристан Бофранк закрыл прихваченную с собою «Физиогномику» и обратился к тусклому зеркалу с изрядно потрескавшейся амальгамой, висевшему на стене подвального помещения, где обретался преступный аббат.

Прежде толстяк оскалил зубы и нашел их довольно правильными и ровными, что говорило, согласно книге, о его честности и правдивости. Нос Тристана был приплюснут самым нарочитым образом, и аббат решил не обращать на это внимания, основываясь более на зубах, равно как не стал долго созерцать и свои уши, маленькие, словно раковины моллюсков-песочниц. Лоб же аббата был округл, но не шишковат; таким образом, зеркальное отображение порождало противоречия, и Тристан решил, что недостаточно еще проштудировал столь удачно прихваченную книгу, спасавшую его от скуки в часы вынужденного безделья. Посему аббат отворотился от зеркала и принялся усердно молиться.

После встречи с фрате Хауке на кладбище Святой Мианеллы Тристана Бофранка привели в этот подвал и заперли здесь до поры; Хауке объяснил, что так нужно для спокойствия самого аббата. Как только вопрос о посвящении разрешится, за Тристаном придут.

Аббат не роптал, ибо ведал, сколь сложен путь посвящения. Сам же он, как новиций, не мог претендовать на ускорение сего пути, сетовать и роптать, но мог лишь возносить хвалу господу за ежедневное наставление и непротивление деяниям Люциуса.

Много лет минуло с той поры, как в далекие времена юности соученик будущего аббата, брассе Анвельдт, рассказал ему о еретическом учении Марцина Фруде. Попервоначалу богобоязненный Тристан возмутился, однако ж позже, томясь в одиночестве своей кельи, призадумался о силе, которая «полагает собой середину между богом и дьяволом», и о рассуждениях Фруде, что «над каждым добром и злом есть судья, который и определяет, хорошо или дурно то и это». Что коли так оно и есть на свете?

В следующий раз Тристан уже сам вызвал Анвельдта на беседу, а когда выяснил, что уверовать в учение Марцина-Люциуса вовсе не есть отстраниться от веры в господа, разрешил свои сомнения самым удачным образом: доносить на Анвельдта не стал, хотя и собирался, а полученное знание сохранил в глубине своей души и памяти.

И вот судьба распорядилась так, что случилось ему вновь свидеться с Анвельдтом. Будучи уже кардинальским ликтором, он приехал к Тристану и напомнил о давешнем разговоре, а также рассказал о том, что верование Люциуса возрождено и возвышение его грядет небывалое.

Посему к приезду Хаиме Бофранка в отцовское поместье Каллбранд аббат уже окончательно решил переменить свою стезю. В самом деле, что ожидало его в аббатстве? Сытая и спокойная старость, а затем и смерть. Казалось бы, неплохо, но Тристан желал куда большего - и это большее предлагали ему люциаты.

Тристан полагал, что и брат его, будучи приближен к самому грейсфрате Баффельту, имеет к люциатам отношение самое непосредственное, но речения брата оттолкнули Тристана - и, как выяснилось, вовремя. Да, как рассказали аббату, брат его Хаиме и в самом деле оказал делу Люциуса кое-какие услуги, но человек это далекий и даже вредный общим устремлениям. Теперь же, во времена смутные и беспросветные, Хаиме стал вовсе опасным, и именно Тристану поручено было в знак посвящения в более высокую ступень прервать земной путь субкомиссара.

Преступление сие показалось Тристану страшным, и несколько ночей он плакал в своей аббатской келье, укрывшись с головою периной. Тщетно бродил он по монастырскому саду, уверяя себя в том, что убийство это будет промысел вышний, а не корыстное и богопротивное деяние. Тщетно листал книги, отыскивая примеры братоубийства, совершаемого во благо, - он их находил, но душе и разуму все одно не было покоя.

Разрешил сомнения и треволнения аббата Тристана Бофранка сам грейсфрате Баффельт. Несколько дней тому сумрачный монах доставил в аббатство короткое письмо, скрепленное печатью Баффельта, кое гласило:

«Смиренный сын мой Тристан!

Удел твой тяжек, но светел. Веруй, и воздастся тебе по деяниям твоим, но не согласно молве людской и судам земным, а общего блага для. Отставь же сомнения и соверши, что предначертано, и благословение мое станет тебе опорой и подмогой».

И вот Тристан приехал в столицу. Вначале, не обнаружив брата, он уже было обрадовался и собрался отправляться назад, но вспомнил, как от полученного письма словно повеяло на него невыразимой силою и страхом. Тут-то и сказал себе Тристан Бофранк: «Велено мне - значит, сделаю», - и остался в доме брата под фальшивым именем. Бог весть, как сложилось бы, выдай его брат вольно или невольно; однако ж Хаиме не выдал, и Тристану только и оставалось, что дрожащей рукою отыскать на кухне тяжелый пест, а после неумело ударить им брата…

Как уже было сказано, после встречи на кладбище фрате Хауке препроводил его в этот подвал, где стояли большая кровать, ночной горшок да светильник. Три раза в день монах, не говоря ни слова и не отвечая на вопросы, менял ночной горшок, а также приносил пищу - как правило, кусок вареного мяса с картофелем или жидкую кашу из злаков да кувшин воды. Привыкший в бытность свою аббатом к изысканным блюдам, Тристан не роптал и покорно съедал скудное приношение, а ночами не столько спал, сколько молился, маясь вопросом, верно ли поступил и не будет ли теперь ввергнут в котлы адские, кипящие смолою, в них же варятся грешники до скончания времен… В кармане одеяния своего укрыл он «Физиогномику», которая и скрашивала ему однообразные дни, проводимые в подвале.

Дверь отворилась, и явился обычный монах, хотя время трапезы еще не настало. Тристан едва успел подметить, что нос у монаха крючковатый, а вот подбородка из-за густой бороды не разглядеть, так что неясно, грозит ли монаху предрекаемое «Физиогномикой» физическое увечье, как монах сказал:

– Идемте, фрате Бофранк. Вас ждут.

Вмиг вспотевший аббат подобрал с ложа книжицу и поспешил за монахом.

– Доверия, что вам оказано, вы не оправдали! - грозно воскликнул фрате Хауке. - Хаиме Бофранк жив и здоров, а вы, стало быть, обманули нас - нас и самого грейсфрате!

– Но как же?.. - пролепетал испуганный аббат. - Я же…

– Возможно, вы убоялись гнева господнего, когда подняли руку на брата? Но во имя торжества дела общего что стоит смерть одного? Тем паче брат ваш - всего лишь человек, запятнавший себя сношениями с дрянными колдунами и еретиками. У вас есть время все исправить, - сказал фрате Хауке, сложив руки на груди. - Убирайтесь вон и помните: покамест жив субкомиссар, вы сами нам не нужны. О предательстве не помышляйте - у миссерихордии длинные руки! И когда она доберется до вас - самые ужасные ваши сны будут лишь шуткою в сравнении с тем, что придется вам испытать, аббат Тристан.

С этими словами он кивнул крючконосому монаху, который пребольно ухватил толстяка за загривок и, протащив еще по лестнице, вышвырнул на улицу, прямо на грязную мостовую.

При падении аббат сильно ушибся и едва не переломал себе руки, но кое-как поднялся и заковылял прочь, моля бога смилостивиться над ним. Не разбирая дороги, Тристан Бофранк шел, сам того не желая, к той части города, что именовалась Бараньей Бочкой, - именно там обитали не столь давно и преужасный упырь Шарден Клааке, и преданный смерти вместо него бедолага Волтц Вейтль. Ныне же и без того имевшая репутацию клоаки Баранья Бочка окончательно превратилась в вертеп; сюда не заворачивали ни патрули гардов, ни кирасирские разъезды, ибо чумное поветрие, выкосив значительную часть обитателей местечка, подвигло уцелевших на невиданный кутеж и разврат, дабы скрасить ожидание неминучей гибели.

Стеная и охая, толстый аббат увидал в окнах одного из домов, невзрачного и покосившегося, яркий свет. Руководствуясь скорее желанием прибиться к людям, нежели здравым рассудком, Тристан распахнул дверь и оказался в преддверии ада.

Огромная комната, перегородки которой были сломаны, являла собою импровизированную таверну. Украденные из разоренных лавок бочки с вином и пивом стояли одна на одной вдоль стен, а за длинными столами безумно пировали люди. В очаге жарился на вертеле целый кабан, от которого подходившие то и дело отрезывали полусырые куски. Кто лежал без чувств, кто тискал и хватал женщин в бесстыдно расстегнутых платьях, иные же прелюбодействовали прямо на столах, среди винных луж и объедков - по двое, по трое и даже по четверо, составляя изобретательные и в то же время преотвратные композиции… Другие плясали под дикую музыку, исторгаемую весьма своеобразным оркестром из флейт, лютней и маленьких барабанов, что в ходу в восточных землях. Совсем юные дети и древние старики скакали в одном дьявольском хороводе, трещали свечи, жир с подгоравшей туши капал в очаг, и сотни глоток вопили каждая о своем…

– Поп! - вскричал кто-то, указывая на Тристана. - Поп! Заходи, наливай вина и веселись, ибо дни твои сочтены!

Ярко размалеванная девица ухватила растерянного аббата в свои объятия и, зловонно дыша прямо в лицо, спросила:

– Нравлюсь я тебе, красавец толстячок?

– Пусти меня! Пусти! - только и смог пробормотать аббат, прежде чем девица впилась ему в губы липким и отвратным поцелуем. То был поцелуй самой смерти, и аббат Тристан Бофранк отдался ему и телом, и душою; в ушах грохотали голоса и барабаны, яркие огни неслись вокруг, словно в праздничном фейерверке, ноги скользили в лужах блевотины, покрывавших пол…

Едва распутная девица оторвалась от губ аббата, как ему поднесли деревянный ковш с вином, и Тристан принялся жадно хлебать, давясь и кашляя, пуская пузыри и снова давясь…

Внезапно он оттолкнул опустевший ковш и возопил, тщетно пытаясь перекричать адскую какофонию:

– Каюсь! Каюсь, добрые люди, ибо дурного возжелал я, недостойный аббат Бофранк!

– Аббат! Аббат! - принялись вопить пьяницы, размахивая кружками, посудою, а некоторые так даже непристойно оголенными удами.

– Прочитай нам проповедь, аббат, может, мы станем ближе к богу, коли все еще нужны ему!

– Взбирайся на стол, жирный боров, а то ты слишком короток в ногах и теле и тебя не видно!

– Проповедь! Хотим проповедь!

Тристан Бофранк и в самом деле взгромоздился на стол, подсаживаемый десятками рук, кои не только толкали его вверх, но и щипали, и шлепали. Помавая руками, он вскричал:

– Пируете?! Прелюбодействуете?! Дни ваши последние?! Так поймите, неразумные: кто имеет бога Целью, тот должен беспрестанно полагать образ его пред духовными очами своими! То есть должен он иметь в виду того, кто господь неба и земли и всей твари, кто может и хочет дать ему вечное спасение. В каком бы обличье или под каким бы именем ни представляли бы вы себе бога, знайте, что он - господь и он - вседержитель. Явит ли он божественный лик свой и в нем сущность и могущество божественной природы, это будет - благо; будете ли вы смотреть на бога как на спасителя, избавителя, творца, властителя, блаженство, могущество, мудрость, истину, доброту и прозревать в нем бесконечный разум божественной природы, это также будет - благо.

– Где же бог? Кто же? - крикнул какой-то мордастый увалень с кружкою в одной руке и полуобглоданной костью в другой. - Каков он, а, аббат?! Как звать его?!

– Имена, какие мы даем богу, многочисленны, но высокая природа бога проста и не имеет имени - для тварей, кои суть и вы, и я, недостойный. Но мы измышляем божественные имена ради его непостижимого благородства и высоты и потому, что мы не можем ни назвать его, ни выразить вполне. Каждое имя - лишь малая часть богопознания! Но всецело господа не может познать никто. Однако ж мы стремимся к богу, полагаем его целию! Этому исканию предстоят сердечная привязанность и любовь, ибо познавать бога и пребывать без любви суть топтаться на месте безо всякого смысла. Поэтому человек будет всегда, во всех своих делах, сердечно стремиться к богу, которого он отыскивает и любит поверх всякой вещи…

Грешник - а все вы грешники, ибо зрю я перед собою вещи ужасные и святотатственные! - дабы обратиться от своих грехов к достойному покаянию, должен встретить бога всем сокрушением сердца, а такоже отречением от греха. Тогда он получает в этой встрече от милосердия божия верную надежду на вечное спасение и прощение своих грехов…

Но уже никто не слышал его; лишь какой-то оборванец подсунул аббату новый ковш, думая, что пришлец зарабатывает своими речами на выпивку. Шатаясь, Тристан присел на свободный конец лавки и уставился в ковш, где пузырилось на сей раз преотличное розовое вино.

– Радуйтесь! - кричали вокруг. - Радуйтесь!

– Брата я предал, бога я предал… - шептал аббат. - Грешен, грешен… Есть ли мне прощение?

И вновь сотни ног колотили в пол и сотни рук хлопали в ладоши, и Тристан Бофранк сызнова приник к вину, не чувствуя его изысканного вкуса, но осязая, как разум его словно бы сжимается и прячется в самые далекие закоулки, а терзания совести - ибо что есть совесть, как не совместное знание с богом о глубинах души человеческой? - утихают в пьяном беспамятстве. Это было именно то, чего более всего хотел сейчас аббат Тристан.

Вы, несущие на себе наши тяготы, должны находить у нас помощь и совет от чистого сердца.

Нарбоннские каноны

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ,

в которой Хаиме Бофранк, обретший новых сторонников и благодетелей в лице Конфиденции Клириков, не знает тем не менее, что ему предпринять

– Не знаю, ведомо ли вам, - произнес Хаиме Бофранк, откашлявшись, - но я только что потерял друга, а вернее сказать, двух друзей. Что я могу еще сказать?!

– Для начала расскажите нам все, что знаете, - попросил Шмиц. - Тем временем я велю принести обед, а за едою мы постараемся что-нибудь придумать, ибо грош нам цена, если шайка старых церковных крючкотворов не сможет изыскать способ сохранения истинной веры.

То и дело слушая рассуждения о сохранении истинной веры, Бофранк все более убеждался, что перед ним фанатики - точно такие же, как и обретающиеся при грейсфрате Баффельте, но получалось так, что с этими фанатиками ему нынче по пути, тогда как с Баффельтом дороги субкомиссара разошлись. Ничего не оставалось, как рассказать все: и о происшествии в поселке, и об убийстве Броньолуса, и о путешествии на Брос-де-Эльде, и о том, каковой оказалась последняя встреча Бофранка с упырем Шарденом Клааке, и о том, что Люциусом оказался человек, коего Бофранк почитал прежде самым своим близким другом.

– Да, вижу я, что враг наш куда как силен, а борьба наша трудна вельми, как и всякая борьба с опасной ересью, - сказал грейсфрате Шмиц. - Главным же среди того, что относится к наставлениям в этой борьбе, я считаю как можно глубже понять и обдумать, какой род оружия к какому врагу следует лучше всего применить. Надо, чтобы оно у тебя всегда было наготове, дабы никогда самый злокозненный враг не смог напасть на тебя, безоружного и неподготовленного. В мирских войнах нередко бывает передышка, когда враг уходит на зимние квартиры или когда наступает затишье. Пока мы ведем борьбу в этом обличье, нам, как говорится, ни на шаг нельзя отойти от оружия. Никогда нельзя покидать лагеря, никогда нельзя не быть на страже, потому что наш враг никогда не уходит. Более того, когда он спокоен, когда изображает бегство или отступление, тогда он готовит особенно большие каверзы; никогда не следует поступать осторожнее, чем в те дни, когда он создает видимость мира, никогда не следует нам дрожать меньше, чем когда он открыто восстает на нас. Поэтому первая забота - о том, чтобы дух не был безоружным. Несчастное тело мы вооружаем, дабы не бояться нам разбойничьего меча, и как не вооружим душу, дабы она была в безопасности? Враги укрепились, чтобы погубить нас, а мы стыдимся поднять оружие, чтобы избегнуть гибели? Они стоят на страже, чтобы разрушить, а мы не стоим на страже, дабы уцелеть и спастись?

– Мудро, мудро сказано, - подытожил кардинал Дагранн. - Остается уповать, что Баффельт пребывает в смешении трусости и властной алчбы, что, как известно, суть худшее сочетание из всех возможных…

Многоумные рассуждения стариков клириков были прерваны тем, что принесли обед: овощное рагу, жареные кровяные колбаски с соусом, пюре из тыквы с пряностями, сладости и еще вина. Приступивши к трапезе, свиноглазый епископ спросил вдруг:

– Стало быть, Деревянный Колокол теперь снова у Люциуса?

– Да, он снова у него, и я, к сожалению, не знаю, где находится сам Люциус.

– Баффельт, похоже, собрался выждать, что произойдет, - заметил вроде бы не к месту кардинал. - Тут-то нам и резон добраться до самого Баффельта.

– Но пресветлый король… - начал было Фалькус, однако кардинал прервал его:

– Короля незачем ставить в известность - как мы уже решили, доказать ему что-либо будет чрезвычайно затруднительно. В то же время нам доподлинно известно, где обретается Баффельт; отчего бы не воспользоваться безвластием, что царит вокруг, и не захватить его?

– Какими силами?

– Хире Бофранк говорил, что у него есть друзья, - сказал кардинал. - Я полагаю, это добрые люди, которые не откажут нижайшей просьбе старцев, всю свою жизнь посвятивших служению господу.

При этих словах Бофранк вспомнил внушающий трепет монастырь с высокими черными стенами, который созерцал, когда направлялся на встречу с несчастным Волтцем Вейтлем.

– Уж не собираетесь ли вы брать монастырь приступом? - спросил он насмешливо. - Тогда не только моих друзей, но и полка пикинеров не хватит! Да и воин из меня никудышный, ибо, как сказано в стихах:

Со ста болезнями в костях

Уж не стою я на ногах, -

Так весь пресытился я ими.

Ум отупел, упал мой дух;

Худой и легкий, словно пух,

Томлюсь терзаньями глухими.

– Допустим, приступом монастыря фелицианок и в самом деле не взять, - сказал Шмиц, - но вот войти в него тайным путем вроде того, через который вы покинули монастырь Святого Адорна, мы бы сумели без особого труда.

– Подземный ход?! - воскликнул Вольфус.

– Каждый монастырь, выстроенный на манер крепости, имеет подземный ход, а то и два. Ведомо мне, что такой ход есть и в монастыре Святой Фелиции, и начало свое он берет как раз под его стенами с южной стороны. Верный человек обещал мне в случае нужды указать точное место; кажется мне, что пора настала… Я пришлю к вам гонца с запискою, где сей человек обретается.

– Хорошо. Раз вы утверждаете, что лучшего выхода нет, мне самое время поехать и переговорить с моими друзьями, дабы убедить их - или внять их словам и ответить вам отказом, - сказал Бофранк, так и не притронувшийся к обеду. - Я могу быть свободен?

– Разумеется, вас никто не неволит, - поджав губы, отвечал кардинал. - Но задержитесь еще ненадолго, ибо мы, как вижу, не решили главного: что делать дальше, когда Баффельт окажется у нас в руках. Опасаюсь, что весть о пленении главы миссерихордии скоро дойдет до короля и все мы запросто можем окончить свои дни на плахе или костре… Уверен, что нашу Конфиденцию представят заговором рехнувшихся священнослужителей, коим приспичило устроить внезапный церковный переворот.

– Как только Баффельт окажется у нас, события примут совсем иной оборот, - заметил Шмиц. - Толстяк труслив и слаб волею; пригрозив ему хорошенько, мы выведаем все, что потребно. Вот только нет во мне уверенности, что Баффельт может знать о местопребывании Люциуса, который, как поведал нам досточтимый хире Бофранк, суть некий ученый муж Проктор Жеаль. Но радует меня уже то, что мы сможем примерно наказать богопротивного грейсфрате, очернившего все деяния жизни нашей. Поделом же ему:

Того, кто ввысь вознесен,

Здесь ждет, о горе, распад:

Цветок, лия аромат

Сладчайший, был обречен

Смертельному лезвею;

Пусть видят в том божий суд

Все, что по миру бредут,

Как странник в чужом краю;

Позор и забвенье грозят

Тем, кто путь совершал наугад,

Не ища его колею.

– Разве сказанный вами стих уместен применительно к Баффельту, грейсфрате Шмиц? - с укоризною спросил Гинкмар, который дочти все время молчал.

– А если и нет, что с того? Главное, что стих недурен, - усмехнулся престарелый председатель Великой Комиссии, и все согласились с ним, ибо и в самом деле было так.

Я не принуждаю вас давать присягу, ибо вы, веря, что клясться запрещено, свалите грех на меня, который принудил бы вас к нему, но если вы желаете присягнуть, то я приму вашу присягу.

Бернар Ги «Practica»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ,

в которой все собираются воедино и очень кстати приходятся изловленные Мальтусом Фольконом карлики

Памятуя, что старичок Базилиус Кнерц остановился в гостинице «Белая курица», Бофранк решил отправиться прямо туда, не тратя времени на посещение своего дома, где взять ему все равно было нечего.

В гостинице не составило труда отыскать комнату, кою занял Кнерц, и первой, кого увидал Бофранк, войдя туда, была Гаусберта.

– А вот и вы! - воскликнула девушка с легкою укоризною в голосе, словно она всю ночь дожидалась Бофранка, вышедшего ненадолго по малозначащим делам и сильно запоздавшего с возвращением.

– Как я рад видеть вас! - вскричал субкомиссар, с трудом удерживая радость, переполнявшую его сердце. Он был счастлив не только потому, что приезд Гаусберты означал еще одно раскованное звено в цепочке тайн; куда сильнее был счастлив Бофранк просто видеть прекрасный лик, не раз являвшийся ему во сне, и слышать незабвенный милый голос. Кстати припомнились ему и строки:

Взор ее трепетный - мой властелин;

На королевском пиру

Возле нее, как велит господин,

Я на подушке сижу.

Зубы - подобие маленьких льдин -

Блещут в смеющемся рту,

Стан виден гибкий сквозь ткань пелерин,

Кои всегда ей к лицу,

Кожа ланит и свежа, и румяна -

Дух мой таится в плену…

– А уж мы как рады, - проскрипел из своего кресла Бальдунг, и только тут Бофранк обнаружил, что все его воинство собралось в комнате и, кажется, держит совет. Но еще более поразил субкомиссара человек, стоявший у окна с видом загадочным и изо всех сил сдерживавший - сие явственно видно было по напряженному лицу его - сильные и глубокие чувства.

– Мальтус Фолькон! - воскликнул Бофранк, - Вот кого не чаял я увидеть!

– Однако ж я тут, хире субкомиссар, - со скромною улыбкою произнес юноша. - Посмею вас удивить еще более: жив и окаянный Оггле Свонк, которого я привез с собою, - он, верно, спит сейчас по своей привычке в комнате прислуги, если только не играет в карты или камешки.

– Но куда вы подевались в тот вечер? - спросил молодой Патс. - Мы где вас только не разыскивали…

– Не будем об этом, - отказался отвечать Бофранк. - Я полагаю, что и чудную историю вашего спасения, хире Фолькон, мы также выслушаем позже, как бы ни хотелось мне ее услышать. Я имею сообщить вам важное известие: мы не одни в своих тщаниях, и не знаю, к добру сие или же к худу.

Сказав так, Бофранк поведал друзьям о том, как попал он к добрым адорнитам, о Конфиденции Клириков и исходящем от нее предложении пленить Баффельта, скрытно проникнув в монастырь фелицианок.

Слова эти вызвали немалое замешательство, лишь Бальдунг, по своему обыкновению, проворчал:

– Не хватало нам только святош.

– Вздор! - сказал Рос Патс в волнении. - Покамест мы будем возиться с грейсфрате Баффельтом, Люциус исчезнет бог весть куда.

– Он и без того бог весть где, а предложение, что сделали нам отцы клирики, из тех, от которых невозможно отказаться, - возразила Гаусберта. - Оставим Люциуса; я хочу прежде сказать, для чего собрала всех вас.

Только тут Бофранк понял, что и в самом деле именно Гаусберта собрала всех воедино, и в который раз поразился мудрости сей молодой особы.

– Хире Кнерц - человек честный, мудрый и преуспевший в науке, именуемой алхимией, - начала Гаусберта, не обратив внимания на гнусное хихиканье, что издал после этих слов нюклиет Бальдунг. - Постиг он многое, и в том числе ведома ему Третья Книга; знания хире Кнерца будут нам солидной помощью.

Услыхав сие, старичок приосанился и поправил свою и без того аккуратно уложенную бороду.

– Бальдунга знаю я с детства и еще девочкой бегала в его лесную хижину, где он учил меня ловле птичек и самым простым заговорам. Знание его иное, нежели у хире Кнерца, но оно от земли и света, от воздуха и воды, от цветов и деревьев, тварей летучих и ползучих, и сила его не менее полезна нам.

– От птичек, это надо же! - прошептал с улыбкою Кнерц так, чтобы нюклиет непременно услыхал его.

– Хире Бофранк, может быть, и не сведущ в магии, алхимии, ведовстве и прочих вещах, что доступны немногим, но волею судьбы именно он оказался в самой середине тайного круга. Было сие предопределено или же нет, однако ж сейчас хире Бофранк с нами и иного пути у него нет. Обо мне вы знаете; все, что получила я от отца и от мудрейшего Фарне Фога, употреблено будет во благо нашего союза. Стало быть, нас четверо; число сие непростое и, как я совсем скоро объясню вам, имеет совершенно особый смысл. Но прежде я хочу спросить хире Фолькона: нужно ли вам принимать с нами все опасности и горести, ибо вы, как я понимаю, человек здесь случайный и никаких обязательств перед нами не имеете?

– Как вы могли подумать такое, хириэль Гаусберта?! - воскликнул юноша, покраснев в благородном возмущении. - Какое бы там ни было число, я готов разделять все беды и напасти вместе с вами, с хире Бофранком и остальными достойными людьми, что находятся в этой комнате.

– Будет вам, будет, Мальтус, - сказал с непривычной для себя мягкостью Бофранк. - Верно, хириэль Гаусберта сказала это лишь для порядку, никакого сомнения в вас не испытывая.

– Да, это в самом деле так, - согласилась девушка, - и я полагаю, что вы, хире Фолькон, окажете нам помощь неоценимую. Однако ж скажите, что у вас вон там, в этих коробах или клетках, что вы столь неумело прикрыли от посторонних глаз одеждою?

– Сие суть каменные карлики, - приосанился юноша, - изловленные мною в Люддерзи, городе, на который дрянные уродцы отчего-то напали, выйдя в превеликом множестве из-под земли.

– Карлики? - оживился Бальдунг. - Уж сколько лет я не видывал ни одного! Стало быть, они еще выбираются на свет? Верно, их подтолкнули к тому проделки Люциуса и сгустившаяся многодневная тьма, говорят же, что, коли одна нечисть полезла из дыры, жди и вторую, а за ней и третью… Осторожно, мудрая хириэль, они могут укусить!

Гаусберта успела с чрезвычайным проворством отдернуть руку, и карлик лишь щелкнул зубами, не в силах просунуть свое гадкое личико меж прутьями.

– Вот уж находка так находка! - радостно воскликнула Гаусберта. - Вы и представить себе не могли, хире Фолькон, сколь полезен окажется ваш груз!

– Я полагал, что сии отвратные недомерки едино и годны, что для ученых мужей - пускай описывают их повадки и ужимки, как делают это с заморскими обезьянами и разными склизкими чудами, - заметил Фолькон в растерянности. - На что же они нам?

– Как известно, карлики эти из мира, чуждого нашему, - пояснила девушка, дразня карлика подобранной с полу палочкой. - Верно, вы понимаете, что и Люциус - существо давно уже не нашего мира. Соответственно и убить или поранить его нельзя оружием, что изготовлено в нашем мире, ибо оно для него почитай что не существует.

– Что же пользы от карликов? - все еще ничего не понимая, спросил юноша.

– Гофрид Мельник писал в книге, именуемой «Удаление греха», что достаточно окунуть меч в святую воду, чтобы и сам меч стал святой - и сталь его, и эфес. Окунем же и мы мечи в нечто, принадлежащее миру, чуждому нам, но своему для прахоподобного Люциуса. Для сего, ежели верить книгам, надобно истолочь карликов живыми в ступе и сей субстанцией смазать оружие - мечи и стрелы, кинжалы и пули, - дабы стали они разящими.

– Как сие жестоко! - пробормотал Мальтус Фолькон, но Гаусберта уже отправилась искать ступу и пест.

Хозяин предоставил ей просимое, даже не спрашивая зачем; и ступа, и пест оказались весьма старыми, в незапамятные времена выточенными из розового камня, - размером пест был с человеческую руку и премного весил, а ступа - достаточно глубока и просторна.

Карлики, кажется, почувствовали беду и забились в углы клеток, а физиономии их не выражали ничего, кроме беспросветной злобы. Осторожно, дабы карлики не задали стрекача, Гаусберта вытряхнула их через открытые дверцы в ступу и поспешила прибить пестом. Некоторое время в комнате раздавался лишь хруст костей и чмокание соков, разминаемых тяжким пестом, отчего юный Фолькон, не удержав рвотных позывов, выбежал в коридор. Гаусберта прилежно перетирала останки карликов, добавляя в ступу некую жидкость из небольшого флакона до тех пор, пока все вместе не превратилось в омерзительную с виду однородную кашицу.

– Теперь субстанция должна настояться, - пояснила Гаусберта, отставляя окровавленный пест в сторону.

Возможно, совершенное девушкой действо и в самом деле кто-то назвал бы прежестоким, но Бофранк с некоторых пор не тратил времени на рассуждения по поводу жестокости, справедливости и прочих категорий, кои весьма расплывчаты и трактуются совсем по-разному в разных же случаях применения.

– Мы же встретимся с верным человеком грейсфрате Шмица, как сказал хире Бофранк, - продолжала Гаусберта, - и в самом деле попробуем поговорить с Баффельтом со всей пристрастностью, на которую способны. И еще: хире Бофранк, полагаю, вы уже поняли, что тот подлый удар нанес вам брат ваш Тристан. Все указывает на то, что он служит тем силам, коим мы противостоим; впредь старайтесь быть осторожнее и остерегайтесь брата.

– Правду ли вы говорите, хириэль Гаусберта? - спросил Бофранк в сомнении. - Я не видел, кто ударил меня.

– Может, я и не права, но предпочла бы знать, где сейчас пребывает ваш брат, - сказала Гаусберта. - Ибо лучшие друзья и близкие родственники порою оказываются на поверку первейшими нашими врагами.

И, припомнив историю Проктора Жеаля, Бофранк не смог с нею не согласиться.

Дурные поступки обыкновенно увлекательнее благих; это означает, что совершать дурные поступки нас зачастую подталкивает нечистый, который, как известно, весьма весел нравом.

Ги де Фризе

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ,

в которой снова появляется Тристан Бофранк, а наши герои в поисках Проктора Жеаля покидают столицу и проникают в монастырь фелицианок

Отверзнув очи, Тристан Бофранк долго не мог понять, где он находится. Лежал он прямо на полу, а почти что над его головою нависало нечто отвратительное, и аббат с натугою силился понять, что бы это могло быть…

О боже!

Вскрикнув, Тристан вскочил с полу и отбежал в сторону - и неудивительно, ибо отвратный предмет оказался сморщенным и волосатым задом прегадкой старухи, которая с шумом испражнялась рядом с тем местом, где только что лежал аббат.

Пошатываясь и будучи терзаем жестокой головной болью, Тристан огляделся. Вокруг вповалку лежало множество людей, и аббат вначале с испугом представил, что все они мертвые, но нет - иные шевелились, иные уже ползли к винным бочкам, дабы увлажнить алчущие глотки; дополнял зломерзкую картину вонький запах гари из давно потухшего очага.

– Красавчик толстячок, - услыхал аббат и в ужасе поспешил прочь.

Оказавшись снаружи, на открытом воздухе, он с наслаждением сделал несколько глубочайших вдохов и попытался вспомнить, что же произошло с ним вчера. Прохладная погода немного освежила его, но все члены и хребет ныли, а желудок то и дело порывался исторгнуть съеденное и выпитое накануне.

Испросив у господа прощения, Тристан Бофранк обтер руками толстощекое лицо свое и, тяжело вздыхая, двинулся вперед по улочке в надежде отыскать путь к дому брата своего.

Редкие прохожие сторонились оборванного, перемазанного блевотиною путника, полагая, что перед ними зачумленный. Собственно, так оно и было: в помрачении своем аббат не видел чумных нарывов и язв у многих лежащих на грязном полу; не распознал он и мертвецов, что уже начали пухнуть и раздуваться…

Но как бы то ни было, Тристан отыскал дом и принялся стучать, покамест не появилась хозяйка.

В грязном и истерзанном толстяке она едва распознала того благообразного и аккуратного, учтивого священнослужителя, что приехал не столь давно навестить своего уважаемого брата.

– Коли вы ищете хире Бофранка, - сказала она, не тратя много времени на беседу, - так ищите его в гостинице «Белая курица»: верно, он там, ибо там обитают все его прибывшие друзья.

Сказавши так, женщина поспешно закрыла дверь, ибо также заподозрила в аббате зачумленного, и поспешила за уксусом, дабы обтереть ручку двери, за которую схватился несчастный. Тот тем временем тяжко вздохнул и, трудно ступая, направился в гостиницу, в помрачении содеяв по пути еще один крайне неосмотрительный поступок, а именно - напившись из ручейка, что струился в каменной чаше на перекрестке. Коли чума еще медлила до того приступить к братоубийце, тут она решила взяться за него основательно…

Бофранк, вопреки словам своей хозяйки, в гостинице отсутствовал, поспешая на встречу с доверенным человеком грейсфрате Шмица.

Сколь ни странно, но это оказался уличный музыкант, одетый, как подобает сему докучливому и пройдошистому племени, в яркие поношенные одежды, изукрашенные дешевыми побрякушками. Он ждал в условленном месте, о коем субкомиссара известил запискою председатель Великой Комиссии, и играл на небольшой лютне некий печальный мотив.

– Верно, вы и будете хире Бофранк? - беззаботно спросил музыкант, оставив струны, когда субкомиссар приблизился к нему.

– Да, это я.

– Печальный у вас вид, ничего не скажешь, удачно описал мне вас грейсфрате. Можете звать меня Франци, - представился музыкант, поднимаясь и убирая лютню в специальный чехол из мешковины, носимый за спиною. - Я лютнист и сочинитель, акробат и жонглер, лицедей и еретик, коли вам угодно. И ежели вы хотите спросить, укажу ли я вам подземный ход, ведущий в монастырь фелицианок, то я отвечу утвердительно.

– Но откуда тебе ведом сей скрытый путь, лютнист? Ты не монах и не священник, насколько я могу судить.

– Люди моего состояния знают много тайн, потому что привыкли вертеть головою, изыскивая, где бы подзаработать или просто неприметно подхватить кусочек или монетку на пропитание, - весело сказал Франци. - В отличие от горожан богатых и степенных, мы посещаем разные места, где говорят об интересном и невиданном, а чего не услышим, то сами примечаем. Отчего бы, скажите, было мне не приметить вход в столь приятное место, как монастырь Святой Фелиции? Правда, я не был уверен, что ход не осыпался и до сей поры проходим, но не так уж давно - а правильнее сказать, месяца три тому - я встретил беглую монахиню, которая выбралась из монастыря как раз из-под…

– Монахиню?! - удивился Бофранк. - Что понудило ее оставить монастырь? Наверное, жестокие порядки и истязания, о которых столько говорят?

– Ладно бы истязания - к ним как раз готовились многие послушницы, но творилось там иное. Девушку эту звали Саския, и происходила она из весьма почтенной семьи с запада. Она поведала, что монастырь частенько навещал грейсфрате Баффельт, отчего там воцарились ужасающе развратные нравы. Малочисленная свита Баффельта не принимала в этом участия, но сам грейсфрате преуспевал за десятерых - вот, кстати, опровержение слов о том, что тучные люди хотя и похотливы, но несостоятельны по мужской части. Так вот, по словам Саскии, монахини, доселе почитавшиеся наиболее святыми, добродетельными и преданными вере, повадились, полностью обнажившись, танцевать перед ним и прохаживаться в нагом виде по саду, называемому Садом Костей, ибо там захоронены умершие монахини. Баффельт принуждал послушниц ласкать друг друга на его глазах и в его присутствии предаваться наиболее греховным гнусностям… Юная Саския была свидетельницей шуточного обряда обрезания, осуществленного над искусственным членом, который был сделан из теста и за каковой затем бились распутные монахини, дабы удовлетворить свои непристойные желания…

Нет ничего удивительного, что воспитанная в строгости девушка противилась разврату, тем более что недостойный Баффельт при каждом удобном случае трогал руками интимные части ее тела, хотя она всегда была одета подобающим монахине образом.

– И все это она рассказала тебе? - недоверчиво спросил Бофранк.

– Кроткая швессе Саския, может статься, и не рассказала бы; а вот актерка из бродячего театра Саския поведала - за стаканом вина, когда сидели мы в «Воротнике судьи».

– Имей мы свидетельства еще нескольких монахинь, Баффельту не поздоровилось бы.

– Может, и так; однако ж кажется мне, что этот жирный пузырь не то околдовал бедных женщин, не то они там все посходили с ума, - заключил музыкант. - Я помогу вам, но смотрите же, чтобы не случилось, как в известной песенке:

У нас самих кружится голова:

Их обманув, себя надеждой тешим,

Свои ошибки повторяем те же.

– Что проку мне в твоих поучениях, лютнист? Как бы ни случилось, твоя роль проста - веди нас туда, где начинается потайной ход, а там уж посмотрим.

– Уверяю вас, что с кинжалом и удавкою я обращаюсь столь же умело, как с лютней, - заметил Франци.

– Тогда веди нас, лютнист. Где и когда мы должны ожидать тебя?

– А сколько вас? - поинтересовался Франци, ковыряя ногтем в изрядно прореженных зубах.

– Четверо или шестеро.

– Что ж, не столь и много. Будет ли драка?

– Если без нее нельзя будет обойтись.

– О, уверяю вас, хире, никогда нельзя обойтись без драки, ежели существует хотя бы наималейшая возможность для нее. Но полноте, я буду ждать вас близ монастыря, в рощице на бугорке - там и обретается начало подземного хода, однако без меня вам его отродясь не сыскать.

Возвращаясь в гостиницу, субкомиссар в раздумьях шагал по самой середине улицы без боязни быть затоптанным, ибо в эти дни мало кто ездил по городу. В одном месте за Бофранком увязались было несколько подозрительных оборванцев, сущих негодяев с виду, но он откинул плащ так, чтобы виден был пистолет, и оборванцы отстали.

Верно ли поступал Бофранк? Все большее и большее количество людей ввязывалось в историю, имевшую столь обыденное начало в далеком поселке, но в том, стало быть, имелся резон… К примеру, лютнист Франци, наверное, знать не знал, зачем указывает подземный ход. Хотя ему-то и не следует ничего объяснять, ибо, как написано мудрецом: «С простонародьем говорите лишь о простых вещах; все до единой тайны высшего порядка сохраняйте для своих друзей; волов кормите сеном, а попугая - сахаром… иначе волы растопчут вас, как это часто случается».

Да и сомнениями своими субкомиссар с некоторых пор не особенно терзался, памятуя, как ангел, что привиделся ему, рек: «… Куда хуже было бы, знай ты твердо, что душа твоя во тьме, а сердце - во злобе. Тернист и скользок путь твой, и нет тебе ни фонаря, ни посоха… Иного пути у тебя уже нет, и что ни сделаешь ты, все будет к добру иль худу, и ничего уж потом не поправишь».

Что ни сделаешь - будет к добру иль к худу. Вот и пойми! В сердцах Бофранк пнул валявшуюся на дороге лошадиную подкову и пребольно ушиб ногу. Самым недостойным образом запрыгал он на одной ноге и оттого не мог заметить, как выбежал из подворотни человек и приблизился к нему.

Это был не кто иной, как Тристан Бофранк, его брат.

– О Хаиме, брат мой! - возопил он, а вернее сказать, восхрипел, ибо голос его утратил прежнюю мелодичность, а лик был грязен и воспален.

– Тристан?! Ты ли?!

– Я, я, о брат мой, я, негодный злодей, впавший в ересь, желавший больше, нежели могу принять!

– Что говоришь ты?

– Я… я предал тебя, о Хаиме! Видишь ли, как я каюсь?!

– Идем со мною, Тристан, - сказал субкомиссар, поддерживая брата под локоть. - Тебе надобно умыться и переменить платье; возможно, мы найдем что-то твоего размера.

– Нет, Хаиме, нет! Я не могу идти с тобой. Я не знаю, куда устремить стопы свои, но я не могу смотреть на тебя, ибо разум мой помрачается и я не ведаю, что сотворю в следующий миг. Прощай же, милый брат! Прощай!

С этими словами аббат ударил Бофранка ногою, ловко вывернулся и с необычайной прытью кинулся прочь. Субкомиссар остался стоять, аки соляной столп, так был он поражен этой встречей.

Он не стал ничего рассказывать своим соратникам, да и не до того было: юный Фолькон и старичок Кнерц снаряжены были к оружейнику, дабы оснастить отряд всем необходимым для проникновения в монастырь, нюклиет с Гаусбертой вели некую скрытную беседу, шепчась и выводя пальцами в воздухе странные знаки и символы, а Рос Патс занимался обедом, ибо гостиничные повар и кухарка намедни умерли, а хозяин готовить не умел. Оггле Свонк, в свою очередь, был направлен к дому Жеаля, чтобы со свойственной ему наглостью и нахрапистостью вызнать, не объявлялся ли там означенный Жеаль и нет ли от него каких известий.

Из оружия решено было взять пистолеты - не такие, как у Бофранка, но вполне удачные двухзарядные, ибо заговорщики не ждали со стороны монахинь и свиты грейсфрате разумных оборонительных действий, а смятенную толпу, как известно, ничто так не образумит, как пистолетный выстрел. Недостающих лошадей взялся продать им хозяин гостиницы - как полагал Бофранк, лошади эти принадлежали умершим постояльцам, но выбирать было не из чего, да и цена была весьма разумной.

Дождавшись возвращения Фолькона и Кнерца, отобедали (стряпня Патса оказалась не дурна на вкус) и принялись собираться в дорогу.

Мощеный тракт, подле которого располагался монастырь фелицианок, за небрежением и дождями стал малопроходимым, так что лошади то и дело оскальзывались, но здесь зато не имелось ни единой заставы. Сам монастырь, стоявший на холме, был виден издалека и пугал своими мрачными черными стенами; отстроен он был в давние времена как крепость одного из местных дворян, чрезмерно враждовавшего с соседями, а после, когда дворянина не то сожгли, не то обезглавили, не то выпотрошили живьем, имущество его отошло к церкви.

С тех пор монастырь не раз перестраивали, но это коснулось лишь внутренней его части; неприступные же стены стояли, как сотни лет назад.

– Привяжем лошадей в кустах, - сказал Бофранк, когда они поворотили с тракта к указанному лютнистом Франци месту.

Сам Франци столь удачно прятался среди стволов, что его никак не могли обнаружить, покуда он не выступил из-за дерева со словами:

– Вижу, вас больше, нежели было оговорено сначала.

Лютнист оказался одет во вполне приличное охотничье платье, а из оружия имел увесистую дубинку с окованной железом головкою и арбалет.

– Один из нас останется присматривать за лошадьми, - сказал Бофранк, имея в виду Оггле Свонка. Бывый морской разбойник послушно слез со своего коня, старого и брюхастого; он ничего не имел против, разумно полагая, что убежать отсюда в случае чего всегда успеет, соваться же в монастырь куда как опаснее.

Шестерым же, а именно самому Бофранку, Мальтусу Фолькону, прекрасной Гаусберте, ее супругу, Кнерцу и нюклиету Бальдунгу, предстояло спуститься в темный зев подземного хода, вход в который запирал изрядных размеров люк.

– Постойте, - промолвил лютнист, хлопнув себя по лбу. - Я совсем забыл нечто весьма важное!

Сказав так, он раздал всем большие клоки темной ткани и велел укрыть нижнюю часть лица, чтобы не быть тотчас же узнанными.

– Может статься, нас увидят многие глаза; ни к чему, коли наше обличье запомнят и станут назавтра искать злоумышленников по известным приметам их.

Затем, закрепив люк подпоркою - кстати валявшимся поодаль большим древесным обломком, - Франци сказал, возжигая факел:

– Извольте, я пойду первым.

И спустился в чернеющий провал.

…А довольно далеко от них в комнате с низким столиком на причудливо изогнутых ножках, покрытых прихотливой резьбою, в комнате с мягкими диванами четверо стариков сидели, томясь молчаливым ожиданием.

– Верно, они уже там, - нарушил тишину епископ Вольфус, посмотрев в окно, где садилось солнце. - Пожелаем им удачи и да убоится Ианус Баффельт…

– И да будет день его сегодняшний худшим из дней его жизни, из снов, им увиденных, и мыслей, на ум его приходящих! - воскликнул престарелый грейсфрате Шмиц с небывалым блеском в глазах.

Визг, подобный визгу гиены, одолел его и владеет им.

Франсуа Ленорман «Магия халдеев»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ,

в которой приводится многоумная речь грейсфрате Баффельта о методах изгнания демонов, а также рассказывается о великом переполохе, учиненном в монастыре фелицианок, и о событиях, ему воспоследовавших

Между тем грейсфрате Баффельт никак не ведал об изрекаемых Шмицем пожеланиях. Он стоял за кафедрой в большой сводчатой зале капитулов монастыря фелицианок и говорил, перекрывая треск многих факелов и свечей:

– …Изгнать демона, что поселился в человеке, может только тот священник, что преуспел в благочестии и ведет праведное житие. Иначе - и таковое было отмечено в различных трудах - изгнание не только не увенчается успехом, но демон может вселиться и в самого священника. Оттого столь редки у нас случаи изгнания демонов… Делать же надобно следующее: прежде всего к одержимому требуется приложить любую священную вещь - богослужебную книгу, святые дары или распятие. Затем должно поместить руку свою на голову одержимого и произнести таковые слова: «Я, священник и служитель господень, повелеваю тебе, нечистый дух, если ты находишься и прячешься в теле данного человека, созданного богом, или если ты каким-либо образом истязаешь его, чтобы ты немедленно дал мне знак того, что ты действительно присутствуешь и обладаешь этим человеком, как ты делал прежде, в мое отсутствие, в привычной тебе манере». После этих слов больной начнет тотчас трястись, и здесь видно станет, где именно обитают демоны.

Если демоны живут в его голове, человек испытывает пронзительнейшие боли или же его голова и лицо покрываются жгучим румянцем, как будто он горит в жару. Если демон сидит в его глазах, он заставляет их вращаться бешеным образом - так, что они едва не вылазят из орбит. Если же диавол в спине, то вызывает конвульсии всех членов спереди и сзади, а иногда делает все тело таким жестким и несгибаемым, что никакой силой нельзя разогнуть его. Если демон находится в горле, оно бывает настолько стянутым, что одержимый как будто вот-вот задохнется. Если диавол поселяется в благородных частях тела, таких как сердце или легкие, он вызывает удушье, сердцебиение и обморок. Если он поражает желудок, то вызывает икоту и рвоту, ветры и схватки в области живота с урчанием и другими непотребными звуками…

Тут должно спросить, как зовут демона, как много демонов обладают больным - ибо случается, что их бывает не один, не два, не три и не пять, а много десятков и даже сотен, и тем страшнее мучения несчастного. Надобно такоже выяснить причину одержимости и, коли демон не желает уходить, узнать срок его дальнейшего пребывания и, наконец, определить точный час, когда демон вошел в тело.

Здесь начинается главное, и священник, призывая во вспомоществование все силы небесные, должен сказать вот что: «Итак, слушай и содрогайся, о враг веры, недруг рода человеческого, носитель смерти, похититель жизни, нарушитель беспорядка, производитель несчастий. Почему ты стоишь и сопротивляешься, ежели знаешь, что господь сокрушит твою силу?! Бойся его, уступи место святому духу, ибо грядет тебе наказание, и тем сильнее оно будет, чем медленнее ты будешь выходить, поелику ты оказываешь пренебрежение не человеку, но владетелю и живым и мертвым, коий придет судить живых и мертвых по делам их…

Для тебя, проклятого, и для твоих присных приготовлен червь, который не умирает.

Для тебя и присных твоих приготовлен и неугасимый огонь, ибо ты - главарь злейших убийц, вдохновитель кровосмешения и святотатства, мастер худших злодеяний, учитель еретиков, изобретатель всех непристойностей. Итак, зловредный, изыди, изыди со всеми своими присными, ибо господь не оставил человека сего своей милостью».

Грейсфрате внимала почти сотня монахинь, стоявших на коленях прямо на холодных камнях залы капитулов, как было принято в монастыре Святой Фелиции. Здесь же находилась и сама грейсшвессе Субрелия - женщина лет чуть более сорока, которую всякий назвал бы красавицею, если бы не уродливый балахон и колпак, скрывающие стройное тело и чудные волосы. К слову сказать, покрывать голову колпаком следовало лишь Субрелии и нескольким монахиням из старух, помогавшим ей во всех монастырских делах; остальные же ходили непокрытые по той простой причине, что были обриты наголо, причем кожу головы еще и припаливали пламенем, дабы волосы не отрастали слишком скоро. Возможно, вид юных послушниц, изуродованных столь варварским образом, кто-то нашел бы жалким и отвратительным, но только не грейсфрате Баффельт.

Если только можно такое представить, он еще более разжирел, хотя лекарь и рекомендовал ему умерить аппетит, для чего выписал особые порошки и декокты, потому что сердце не умеет справляться самостоятельно с излишеством жира и плоти. Щеки, подбородок и шея миссерихорда сплошь состояли из наползавших друг на друга складок, так что голова Баффельта похожа была на оплывший свечной огарок, торчащий из воротника богатого одеяния.

Здесь же, у стены, стоял знакомый нам фрате Хауке с мушкетом, исполнявший, вероятно, роль не только секретаря, но и телохранителя грейсфрате.

Всего этого, разумеется, не видели семеро человек, пробиравшихся в монастырь подземным ходом. Местами своды просели так, что приходилось ползти на четвереньках, отчего особенно страдали оба старика; Бофранк не раз пытался уговорить их вернуться к Оггле Свонку, но и Бальдунг, и алхимик упрямо продвигались вперед.

Гадкие розовые черви гроздьями свисали с земляного потолка, пачкая слизью лицо; сочилась по капле тухлая вода, а под ногами то и дело шныряли, деловито попискивая и побулькивая, некие шустрые мелкие твари. Свет факелов то и дело выхватывал из тьмы огромные плеши в стенах - там, где отвалились крупные куски земли; деревянные подпорки, крепившие своды подземного хода, почти все изгнили, и Бофранк с ужасом думал о страшной смерти, ожидавшей их в случае, коли они все-таки обвалятся. В полужидкой грязи, в темноте умирать придется очень долго, ибо есть здесь и вода, и еда… будешь жить, пока сам не станешь пищей для обитателей подземелья.

– Верно, думаете, что будет, коли случится обвал? - с неуместным веселием спросил лютнист, словно бы угадав мысли Бофранка.

– Долго ли еще идти? - не отвечая, буркнул субкомиссар. - Снаружи казалось, что монастырь совсем рядом.

– Ход выкопан не прямиком, как вы могли заметить по его изгибам и поворотам, - сказал Франци. - Виною тому выступающие там и сям скальные породы, кои строителям этого мрачного лаза пришлось обходить. Но не печальтесь, мы уже совсем рядом.

– А куда выходит сей ход?

– В дровяные сараи. И будем надеяться, что люк не завален поленьями.

Бофранк выругался про себя, подумавши, что такой исход был бы наиболее дурацким среди всех возможных. Однако ж им повезло, и люк не только не был завален поленьями, но и открылся с первой же попытки, хотя петли проржавели и истончились от времени.

В сарае средь аккуратных поленниц, пахнущих смолою, никого не было. Осторожно потушив факелы, чтобы не увидали огня и не обнаружили проникновения раньше положенного времени, все семеро выбрались из лаза и притворили за собою люк.

– Подождешь здесь, весельчак? - шепотом спросил Бофранк лютниста, но тот покачал головою:

– Отчего же? Во-первых, здесь есть чем поживиться, во-вторых, у меня есть свои счеты с грейсфрате - если помните, я представлялся вам при первом знакомстве как еретик… Я пойду с вами, и вы увидите, как славно я управляюсь с дубинкой и арбалетом.

– С кем здесь драться? С Баффельтом совсем немного людей.

– А здешние монахини? У этой дрянной крысы Субрелии охрана натаскана не хуже многих гардов. Здоровенные бабы, скажу я вам, хире Бофранк, куда похуже здоровенных мужиков.

Мимо проскользнул Бальдунг с пистолетом в руке, напоминавший в полутьме заправского разбойника.

– То ли мне кажется, - пробормотал он, - то ли пахнет жареным салом. Неужто монашек кормят шкварками?

– Вполне может быть, что и кормят, - согласился лютнист. - Хотя скорее всего кушанье сие приготовляется для грейсфрате и его своры, то есть, я хотел сказать, свиты.

Осторожно выглянув из открытой двери на монастырский двор, Франци сказал:

– Там пусто.

– Идемте же, пока никого нет! - велел Бофранк и выбрался наружу.

Двор был вымощен гранитною плиткою, подле сарая стояли две повозки на огромных колесах; вокруг в самом деле никого не было, но из окон соседнего строения лился тусклый свет, очевидно проистекавший от небольшого металлического светильника, наполненного маковым маслом, кое часто пользовали в монастырях.

Франци, субкомиссар и Мальтус Фолькон неслышными тенями просочились внутрь постройки и обнаружили там толстую румяную монахиню, занятую опаливанием на огне довольно крупного и жирного поросенка, послужившего причиною аппетитного запаха, что учуял прожорливый нюклиет. - Не успела монахиня ахнуть, как Франци прикрыл ей рот ладонью, а Бофранк в свою очередь наставил на нее пистолет с видом весьма угрожающим. Когда стало ясно, что монахиня вошла в разум и кричать не собирается, Франци чуть сдвинул ладонь и спросил:

– Как звать тебя, красавица?

– Оделия, - промямлила толстуха. Позабытый поросенок трещал в очаге, и Мальтус Фолькон несколько рассеянно повернул вертел.

– И скажи нам, красавица Оделия, где твои сестры?

– Сестры в зале капитулов, слушают ежевечернее наставление грейсфрате…

– А ты, стало быть, кухарничаешь? Отлично! Мы не станем тебя обижать, ежели ты будешь сидеть тихо-претихо, но для пущей верности свяжем тебя и заткнем рот, - объяснил Франци, сноровисто опутывая пухлые руки монахини взятой со стола веревкою. Для рта пригодился кусок войлоку, невесть зачем валявшийся тут же. То, как споро и умело управился Франци с толстухой, натолкнуло Бофранка на мысль, что в иные времена лютнист, вполне вероятно, промышлял грабежом.

– Но мы не спросили, где зала капитулов… - начал было Фолькон.

– Я и без того знаю, - неучтиво отмахнулся от него лютнист.

– Мудро ли идти туда, где такое скопление народу?

– Где толпа, там и паника, - сказал Франци, - а потом грейсфрате отправится ужинать или почивать, запрется в своей комнате на засов, и все пропало. Не будем же медлить!

Цепочкою, один за другим, все семеро пробрались ко входу в центральное здание монастыря и обнаружили там неосторожно открытую дверь. В коридоре было светло - горели светильники, и Франци уверенно устремился вперед.

– Караул! Караул! - неожиданно вскричал кто-то за спиною. Бофранк резко обернулся и увидал еще одну монахиню, на сей раз тощую и длинную, словно жердь; уронив несомую стопу белья, она истошно вопила, всплескивая руками, будто ее щекотали бесы.

Не успел субкомиссар ничего предпринять, как монахиня неожиданно замолчала, пошатнулась и, хрипя, повалилась навзничь - в горле ее торчала короткая арбалетная стрела.

– Вот так, - наставительно сказал Франци, накручивая колесико для нового выстрела. - Я же говорил, что славно управляюсь с арбалетом.

Первым, кто заметил ворвавшихся в залу капитулов нападавших, был бдительный фрате Хауке. Злобным криком: «Еретики! Еретики!» - он прервал наставление своего хозяина и тотчас схватился за оружие; стрела прошла чуть выше и левее головы Бофранка.

Монахини бросились кто куда, в то время как Баффельт совершенно растерялся и остался стоять за кафедрою, воздев руки к небу. Кто-то выстрелил; Бофранк с ужасом обнаружил, что это была прекрасная Гаусберта, выпустившая заряд прямо в живот монахини, бросившейся на нее с широким ножом в руке. Нападавшая рухнула на пол, а остальные заметались, визжа и сбивая друг дружку с ног.

– Толстяк! Он убегает! - крикнул лютнист, указывая на кафедру.

В самом деле, Баффельт пришел в себя - не выстрел ли отрезвил его? - и направлялся теперь к едва заметной дверце позади кафедры. Бофранк, а за ним и Фолькон бросились следом и настигли грейсфрате, когда он уже отворял ее. Драться грейсфрате не умел, но, неудачно взмахнув рукою, сорвал с Бофранка черную повязку.

– Хире Бофранк! - воскликнул Баффельт, увидав, кто схватил его. - Хире Бофранк, что вы делаете?!

– Молчите, молчите, грейсфрате, - сказал субкомиссар, оглядываясь по сторонам в ожидании нападения.

– Отпустите меня! - властно распорядился грейсфрате, но обнаружил, что никто его не слушает, ибо в зале началась совершенно беспорядочная пальба. Случилось так, что маленький отряд Бофранка получил неожиданный отпор - появились те самые охранницы грейсшвессе Субрелии, вооруженные, ко всеобщему изумлению, в том числе и мушкетами. Бофранк увидел, как схватился за окровавленную руку Рос Патс, а с юного Фолькона сбило шляпу. Старичок Кнерц взобрался на основание колонны и выцеливал, куда выстрелить.

– Да убейте же вы их всех! - в сердцах заорал лютнист, размахивая дубинкою и сокрушая ею ближних к нему монахинь. В их числе находилось немало таких, что попросту бежали в испуге и случайно наткнулись на него, но прочие бросались сами, растопырив пальцы, дабы выцарапать глаза или разорвать рот.

Фрате Хауке, разлохмаченный, в потрепанном платье, пробивался сквозь людское месиво к Бофранку, на ходу заряжая арбалет. Субкомиссар не стал его дожидаться и потащил толстяка Баффельта за собою - к выходу.

– Уходим! - хрипло кричал Бальдунг, отбрасывая разряженный пистолет.

По счастью, во дворе никого не было: судя по всему, почти все монахини слушали наставление.

– Вас сожгут заживо! - предвещал Баффельт, едва поспевая за субкомиссаром. - Это бунт! Дьявольское наущение!

– Заткни свой рот, боров, - сказал с презрением Франци. - Не ты ли повелел сварить в котлах без малого двести смиренных монахов Святого Гермиона только за то, что они утверждали, что человек не умеет колдовством вызвать бури или града? Знай же, среди них был мой брат, и я видел, как с него сошла вся кожа в кипящей воде, как побелели и лопнули его глаза, как слезли волосы, как расслаивалась его плоть…

– Дурак, дурак! - бормотал грейсфрате. - Знаешь ли, кто за мною, кто покровительствует мне?

– Уж не Люциус ли Фруде? - спросил Бофранк.

– Он велик! Понять ли вам, сирым, что не видят далее носа своего? Да, он говорил со мною в снах и в яви, - возопил Баффельт с ярким блеском в глазах, что бывает обыкновенно у душевнобольных и бесноватых, - и вот что он сказал мне: «Слушай внимательно всем разумом своим. Чтобы любить меня совершенно, необходимы три вещи. Во-первых, необходимо очистить и исправить волю в ее временных порывах любви и телесных привязанностях, чтобы не любить ничего преходящего и исчезающего, а только меня и меня ради. Важно не любить меня ради себя, полюбить меня ради меня и себя ради меня. Таковая любовь не может делиться местом с любой земной любовью».

Войдя в сарай, они закрыли дверь на засов, чтобы задержать преследователей, и поспешили спуститься в темноту и сырость подземного хода. Баффельт все бормотал, но никто, кроме Бофранка, не слушал его.

– …И еще он сказал: «Во-вторых, когда достигнешь первой ступени, ты сможешь перейти ко второй, требующей большего совершенства. Возьми честь мою и славу мою как единственную цель своих мыслей, своих поступков и всего того, что ты делаешь.

В-третьих, если сделаешь ты все то, что я скажу тебе, без испуга и трепета - а хотя бы и с ними, но все одно сделаешь, - то достигнешь высшего совершенства и не будет в тебе ничего недостающего. Это достижение горячо желаемой близости душевной, в которой ты настолько тесно соединен со мной и воля твоя настолько подчинена моей совершенной воле, что ты не только не пожелаешь никакого зла, но даже не пожелаешь и никакого блага, которого не пожелаю я» - вот что сказал он. Вам ли, хире Бофранк, не знать подлинной силы его? Вам ли не знать веры в него?

– Вы искали убить меня, - сказал субкомиссар, с превеликим трудом проталкивая вперед жирное тело Баффельта по узкому и низкому лазу. - Что же теперь просите помощи?

– Я обманулся в вас, хире Бофранк! Я составлю вам невиданную протекцию! Осталось ждать совсем недолго!

– Но не вы ли не столь давно наставляли меня на борьбу с Люциусом?

– Я снова обманулся, ибо кто мы против него?! Я покаюсь, когда придет мое время.

– Покаетесь, грейсфрате, как не покаяться, - сказал Бофранк с небывалой для него злорадностью и еще более неожиданно наподдал толстяку хорошего пинка.

Как и было уговорено, связанного Баффельта погрузили в крытый экипаж, который все тот же Франци потаенно укрывал до поры в ближних зарослях.

– Завтра утром я навещу вас в гостинице, - сказал лютнист на прощание, - и передам все, что выведает полезного грейсфрате Шмиц.

С тем они разъехались. В монастыре ярко горели огни, однако ж никто не выходил наружу, за стены. Одно было плохо - фрате Хауке остался в живых и мог устроить бог весть какие козни… Но сейчас субкомиссар думать об этом не мог, ибо несказанно устал и всех сил его доставало только на то, чтобы не сверзиться с лошади.

Тут к нему подъехал Мальтус Фолькон, возбужденный и взволнованный.

– Как вы думаете, что конфиденты намереваются сделать с Баффельтом? - спросил с интересом юноша.

– Полагаю, умертвят, - пожав плечами, отвечал Бофранк. - При мне они обсуждали возможность рассказать обо всем королю и решили, что король потребует весомых доказательств, коих вроде бы и нет… Посему проще будет удавить грейсфрате или же дать ему яд - тут все зависит от вкуса.

– Но так ли страшны прегрешения его?!

– А чем страшнее были прегрешения многих, сожженных, утопленных и заживо лишенных кожи во славу миссерихордии и господа? Даже если кто-то из них и был виновен, мера справедливости не равна: я видывал отвратительных убийц, наказываемых одним токмо отрезанием носа, или же кастрацией, или же усекновением вороватых членов, и видывал несчастных женщин, всего-навсего обвиненных злыми соседями в колдовстве, коих безжалостно жгли на костре. Так что судить о прегрешениях давайте оставим другим, хире Фолькон, - тем, кто считает, что имеет на это право. Я же хочу спать, теплого вина и… и более ровным счетом ничего.

Камни и деревья научат вас большему, нежели любой учитель в школе.

Аббат Клерво

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ,

уводящая в долгое путешествие и раскрывающая великое правило о четырех всадниках, в которой Бофранк к тому же получает безнадежно запоздавшее письмо

Утро началось с того, что в двери гостиницы вошли несколько гардов под командованием секунда-конестабля - с лицом такого выражения, как если бы он только что выпил стакан уксусу.

– Здесь ли проживает субкомиссар Хаиме Бофранк? - громко спросил он тоном, ничего хорошего не предвещавшим.

– Хире Бофранк бывал тут, но сегодня он, надо думать, ночевал у себя дома, - отвечал хозяин, опасаясь заразы и оттого стараясь держаться подальше от вошедших.

– Его хозяйка сказала, что не видала означенного Бофранка уже достаточно давно, - возразил секунда-конестабль. - Мы поднимемся в комнаты, где проживают пресловутые друзья, и посмотрим сами.

– Идите, коли хотите, - сказал хозяин, - но если он там есть, я вовсе ни при чем, ибо не слежу, кто и с какими целями ходит к постояльцам.

– С тобою мы разберемся, коли потребуется, - угрозил секунда-конестабль. Грохоча сапогами по деревянным ступеням, гарды поднялись наверх, и первым, кого обнаружили в комнате, был как раз Бофранк. Он сидел у очага и пил вино с медом и сахаром, ибо почувствовал с утра все признаки верной простуды и обеспокоился укреплением своего здоровья.

По счастью, здесь находился еще только Мальтус Фолькон; Гаусберта в соседней комнате лечила рану своего супруга, а намаявшиеся старики попросту спали, оставив даже свои обычные язвительные перебранки, за коими субкомиссар прозревал не особенно тщательно скрываемую взаимную ненависть, порожденную неясными для него причинами - и, видимо, во времена весьма далекие.

– Субкомиссар Хаиме Бофранк? - осведомился секунда-конестабль.

– С кем имею честь? - сухо спросил Бофранк.

– Секунда-конестабль Секуративной Его Величества палаты Целестрин Мерль. Послан арестовать вас и препроводить в Фиолетовый Дом для допроса, равно как и всех людей, что споспешествовали вам.

– И на каком же основании, желал бы я знать?

– На основании того, что вчера поздно вечером вы и с вами еще шестеро ворвались тайным путем в монастырь Святой Фелиции, учинили там погром, убили четырех смиренных монахинь и еще с десяток тяжко ранили, а в довершение всего похитили грейсфрате Баффельта, который теперь обретается неизвестно где.

– Что за чушь? - спросил Бофранк, прихлебывая вино. - Вы уже в годах, вам велено бы знать, что с такими дурацкими обвинениями приходить к достойным людям никому не позволено… Убирайтесь вон!

– Однако ж я не уйду, - осторожно продолжал Мерль, - ибо у нас есть показания фрате Хауке, секретаря грейсфрате, а также настоятельницы монастыря и многих послушниц…

– …Которые, конечно же, близко со мною знакомы и знают меня в лицо? - с насмешкою перебил субкомиссар. - Подите вон, говорю вам; не вынуждайте меня вышвырнуть вас. Я выше чином и, уверяю, могу устроить вам неприятности куда хуже чумы, что царит в городе.

– И все же я продолжаю настаивать, - покачал головою Мерль. - Вы сами чиновник Палаты и, без сомнения, понимаете, что я не сам все это выдумал и облыжным обычаем меня сюда не послали бы. Верно, вы можете вышвырнуть меня; но вот стоят гарды, у каждого из которых есть оружие, - прольется кровь, хире субкомиссар, а надобно ли доводить до этого?

– Вижу, вы не уйметесь, - подытожил Бофранк, вставая. - Что ж, я поеду с вами, но при одном условии: все эти люди останутся здесь, а ваши гарды, ежели им так угодно, пускай стоят подле гостиницы - даю слово, что никто не попытается сбежать отсюда.

– Полагаю, я могу вам доверять, - согласился Мерль. - Идемте же, нас ждет коляска.

– Позвольте мне ехать с вами, - попросил вдруг Мальтус Фолькон.

– Кто вы, могу ли я узнать? - поинтересовался секунда-конестабль.

– Младший архивариус Палаты Мальтус Фолькон.

Секунда-конестабль насторожился, но ничего не сказал, лишь кивнул.

Тихие и малолюдные улицы выглядели печально; кое-где попадались открытые двери лавок, одинокие лоточники, у которых никто ничего не покупал, да пьяницы, единственные бесстрашно бродившие по мостовым.

Навстречу проехала телега, собиравшая трупы. Если бы Бофранк присмотрелся внимательнее, то узрел бы среди прочих мертвых тел толстяка в грязных и изодранных одеждах священника, чье лицо, изуродованное язвами, почернело, а на губах засохла коркою кровь…

Бофранк не удивился, когда их провели прямиком к грейскомиссару: чиновника его уровня если и мог кто допрашивать, то лишь один Фолькон. Юноша остался в приемной, а субкомиссар в сопровождении Мерля проследовал в кабинет.

– Мне странно слышать о ваших деяниях, Бофранк! - жестко заявил грейскомиссар, как только они вошли. - Понимаете ли вы, что совершили?

– Я ничего не совершал, - возмутился Бофранк, - и не хочу слышать гнусных наветов.

– Сие не наветы, а подлинные свидетельства, и вы знаете это лучше меня!

– Свидетельствующий против меня фрате Хауке суть мой давний и последовательный недоброжелатель. Что мешало ему попросту очернить мое имя?

– Вас видели десятки людей!

– Из которых, прошу заметить и как я понимаю, никто не знал меня ранее. Согласитесь, хире грейскомиссар, ведь я провел юные годы отнюдь не в монастыре фелицианок. А тут - какой-то погром, исчезновение грейсфрате Баффельта… Кстати, насколько мне известно, грейсфрате не должен был бы находиться в женском монастыре, как по-вашему?

– Не нам судить о вопросах и делах церкви, - сказал Фолькон, с некоторой, впрочем, неуверенностью.

– Однако ж я ничего не совершал из того, что мне приписано. Да, я провел время в компании друзей, каждый из которых подтвердит это.

– А подтвердит ли сие хозяин гостиницы?

– Ввечеру я его не видел, как и он меня; всякое может быть. Но покамест получается слово Хауке против моего, и оба подкреплены словами свидетелей.

– Даже если так, вы сами знаете, что я вынужден взять вас под стражу.

Сказав так, грейскомиссар позвонил в колокольчик, и в кабинет вошли трое гардов, среди которых Бофранк увидал и Акселя. Бывший фамилияр сконфуженно уставился в пол, и Фолькон хотел было уже отдать указание проводить Бофранка в камеры, когда в кабинет вошел его сын.

– Дверь была худо притворена, и я невольно слышал разговор, - сказал он, с чрезвычайной смелостию глядя прямо в глаза отцу. - Я редко просил вас о чем-то, отец, но сейчас хочу поговорить с вами наедине. Пусть хире субкомиссар побудет это время в приемной - возможно, после нашей беседы вы измените свое решение.

– Что ж, побеседуем, - согласился немало озадаченный грейскомиссар.

Бофранк и гарды вышли в приемную, и Аксель пробормотал виновато:

– Кто ж знал, хире Бофранк, что оно так…

– Служба есть служба, - сказал Бофранк, который и в самом деле не имел никакой обиды на Акселя. - Скажи лучше, как жизнь у тебя?

– Какая тут жизнь, - махнул рукою Аксель, сделав указание гардам удалиться, - коли город, того и гляди, весь перемрет! Тьфу-тьфу, домашние мои все целы… да надолго ли? Как и уберечься, не знаешь…

– Вот что скажу тебе, Аксель. Ты верно мне служил и, хотя отличался порой ленью и винопитием, в остальное время выказывал себя достойно. Может статься, я на днях уеду и вернусь ли обратно - не ведаю; коли не появлюсь я спустя полгода, пойди на улицу Подмастерьев, найди там дом некоего Ульрика Гаабе, некогда ростовщика, а ныне торговца старинными вещами. Сей Гаабе человек честный, он должен мне денег - сумма не столь уж велика, но тебе с семьею, чаю, пригодится.

– Что вы такое говорите! - воскликнул Аксель. - Возвернетесь и сами потратите, на что надобно.

– Если возвернусь - потрачу. А уж коли нет - сделай это за меня, притом мнится мне, что ты распорядишься деньгами с большим умом, нежели я.

В этот момент из кабинета вышли оба Фолькона, отец и сын.

– Мне пришлось рассказать все, что я знал, - поторопился сказать юноша, - и прошу не сердиться на меня за это, хире Бофранк.

– Мальтус убедил меня отпустить вас, - сухо сказал грейскомиссар. - Я не могу сказать, что поверил в эту историю всецело, однако ж некоторые события кажутся мне необъяснимыми… Не знаю, правильно ли я поступаю, но я в самом деле освобождаю вас, хире Бофранк. Благодарите моего сына, который выказал небывалое мастерство увещевания и, как я вижу, вообще поумнел и посерьезнел в последнее время чрезвычайно.

– Благодарю вас, хире грейскомиссар, - учтиво сказал Бофранк. - Полагаю, вы не пожалеете о своем решении. А теперь позвольте откланяться, ибо меня ждут крайне неотложные дела.

Кого-кого ожидал Хаиме Бофранк обнаружить в гостиничных комнатах, но только не грейсфрате Шмица. Однако ж он был там - сидел в кресле и вел степенную беседу со старичком алхимиком. Здесь же присутствовала Гаусберта; где были остальные, Бофранк не ведал.

– Я счел необходимым приехать сам и поговорить с вами, дабы ничего не исказилось при передаче на словах или на бумаге, - предварил вопросы субкомиссара Шмиц. - Уловленный вами Баффельт был доставлен вчера в полном здравии, и мы имели с ним беседу…

– Что с ним сейчас? - спросил субкомиссар с тревогою.

– О том не стоит волноваться, - сказал Шмиц. - Но Баффельт рассказал премного интересного. Прежде всего он спрятался в монастыре, ибо боялся чумы, но пуще чумы опасался своего новоявленного господина; рассудив, что лучшим будет пересидеть в покое и сладострастии, покамест все разрешится само собою, грейсфрате затворился у фелицианок, а вас, хире Бофранк, повелел убить, дабы вы не вмешивались в ход событий и не нарушили чего ненароком, что так свойственно вам. Для сего послан был ваш брат Тристан, коему злокозненные люциаты обещали небывалые блага, - но он не справился и был наказан. Где он теперь, Баффельт не ведает.

Далее: Баффельт не знает, где сейчас может быть Люциус, но грейсфрате был счастливый обладатель так называемой Второй Книги, существующей в единственном экземпляре. Именно во Второй Книге говорится о Тройном Кресте.

– Но где же она? - воскликнула Гаусберта. - Никогда не чаяла я держать в руках сей трактат и даже не верила, что он сохранился до наших дней…

– Он и не сохранился, хириэль, - отвечал Шмиц, - ибо дурень Баффельт в трусости своей сжег его без остатка, порешив, что лучше не иметь вовсе никакой книги, чем иметь столь опасную.

– Ах, беда! Но что же тогда такое Тройной Крест?

– Тройной Крест и есть Тройной Крест. Изваяние, которое хранится на острове Сваме, он же Ледяной Палец, и которое поможет - или не поможет, коли мы успеем вовремя, - Люциусу. Насколько я понял со слов Баффельта, изваяние сие сделал сам Люциус во времена, когда скрывался на острове; где именно оно укрыто, мне неизвестно, ибо не было известно и Баффельту. Однако ж Люциус направляется именно туда.

– Для чего ему Тройной Крест? - спросил Бофранк, вспомнивший слова пророчества: «А кто возьмет крест да сложит с ним еще крест, и будет тому знак. А кто возьмет крест да сложит с ним два, будет тому еще знак». Вот и о крестах разъяснилось; как не улыбнуться, вспоминая экзерциции самого Бофранка с палочками и соломою, когда он складывал из них кресты, тщась постичь секрет.

– Для того, что у Люциуса уже есть Двойной Крест, а ему нужно получить Тройной. Сие напитает его небывалыми силами, а он, надо полагать, взбешен и огорчен тем, что пророчество сбывается не совсем так, как задумано. Потому и двинулся он к острову.

– Он уже в пути, а мы все в сборах, - сварливо заметил старичок алхимик.

– Иногда торопиться излишне. Ведь недаром сказано:

Может выиграть борьбу

Тот, чей мощно меч разит,

Чей непробиваем щит;

Кто, чтоб не пытать судьбу,

Зря врага не потревожит;

Чья душа, хоть и смела,

Хитрость к силе все ж приложит.

– Я дам вам подорожную за печатями Великой Комиссии, - продолжал Шмиц, насупив косматые седые брови. - Не думаю, что она вызовет у кого-либо сомнения, ибо Комиссия есть Комиссия, пускай даже она не собиралась так долго. Также я дам вам денег для трат в дороге. Что еще потребно, дабы выехать как можно скорее?

– Я полагаю, имея деньги и подорожную, мы уладим все вопросы, кои могут возникнуть, - сказал Бофранк. - Осталось решить, кто едет.

– Все, - решительно заявила Гаусберта. - Ехать должны все, ибо добраться обязаны как минимум четверо.

– Почему именно так? - спросили едва ли не в один голос грейсфрате Шмиц и Бофранк.

– Существует «Правило Четырех Всадников», согласно которому только число сторон квадрата может победить Люциуса.

– Я ничего не слыхал о таком правиле, - сердито заметил Шмиц, пожевав губами. - Откуда вы его взяли?

– Я прочла множество книг, и в том числе «Назидания» Корга.

– Корг? Придворный нюклиет Седрикуса? - оживился старичок Кнерц. - Вы непременно должны будете показать мне сию книгу по возвращении, хириэль Гаусберта!

– Что еще за Корг? - осведомился Бофранк, ровным счетом ничего не понимая.

– Когда Седрикус преследовал секты, в его свите состоял нюклиет Корг, который подавал королю советы. Он изыскивал способы борения с различными силами, которые могли встать на пути Седрикуса; правда, помочь королю всецело он так и не сумел, а после смерти Седрикуса так и вовсе сгинул - говорят, что умер в нищете и безвестности где-то в восточных землях. Однако ж сохранился его труд «Назидания», где описаны в том числе и правила противоборства с Люциусом, выведенные Коргом на основании специальных исчислений, наблюдений за светилами и всевозможных гаданий, - пояснила Гаусберта. - Посему поехать мы должны все вместе, ибо случиться в дороге может всякое - а вам те места ведомы, хире Бофранк! - и доберутся не все… Так сказало и мое гадание; я не знаю, кто именно сгинет, но число наше уменьшится.

Грейсфрате Шмиц выслушал все это с видимым неодобрением, как и полагало священнослужителю, внимающему ведунье, но смолчал. Покидая гостиницу, он еще раз наставил и благословил всех, пожелал удачного пути, а также оставил мешочек с золотыми монетами.

На рассвете спутники были уже довольно далеко за городом. Погода стояла морозная, но солнечная - светило уже окончательно вступило в свои права после недавнего помрачения. Гардам из заставы на выезде Бофранк предъявил бумаги Шмица, которые тот передал с гонцом прямо среди ночи, и они вызвали должное почтение: офицер вызвался даже предоставить охрану как минимум до Эксбюде, но Бофранк учтиво отказался.

Решено было ехать до самого острова верхом, не пускаясь в морское плавание. В стороне оставались и родной поселок Роса и Гаусберты Патс, и Оксенвельде… Старичок Кнерц вызвался указать некий путь, который приведет прямо к Скаве-Снаа и отнимет времени меньше, чем любая морская дорога. По его словам выходило, что путь этот хотя и стар, и заброшен, и ведом немногим, но зато решительно безопасен и проходит по местам красоты неописуемой. Не верить Кнерцу не было оснований, и Бофранк сожалел об одном - что придется провести столько времени верхом, а это испытание для седалища весьма тяжкое.

Когда дорога, то и дело виляя, углубилась в лощину меж двух холмов, Бофранк заметил среди елового леса, их покрывавшего, странное мелькание, словно бы там бегали и прыгали некие животные. Но, как ни напрягал он глаз, не сумел рассмотреть их подробно до тех пор, пока лощина не сузилась еще более, - только тогда субкомиссар понял, кто перед ним, и немало удивился.

Целые стаи кошек бежали по обеим сторонам дороги: серые, белые, черные, рыжие, пятнистые. Почти все они были зрелые и крепкие животные, полные сил и бодрости. Прижав уши, твари двигались совсем бесшумно, сотни лап топтали траву.

Ехавшая рядом Гаусберта улыбнулась и сказала:

– Поздно же вы их заметили, хире Бофранк. Они уж давно тут.

– Что ими движет? Что делают эти зверьки, столь любящие домашний уют, так далеко от городских стен?

– Это наши верные спутники и помощники, хире Бофранк. Может статься, кошки сгодятся нам в дороге; их ум и ловкость, помноженные на число, восхитительны.

– Но как же успеют они за конями?

– Они успеют, ибо знают кратчайший путь; это не простые кошки - как бывают люди простые и не слишком, так же и кошки - в отличие от многих иных тварей, - отвечала Гаусберта. - Так что не тревожьтесь, коли не увидите их рядом: ежели кошки хотят, чтобы их не видели, то их и не видят…

В самом деле, когда дорога вышла в чистое поле, кошки куда-то исчезли. Бофранк невольно погладил рукою подарок девушки - вырезанную из темного дерева, неизвестного ему, фигурку кошки, сидевшей, как обычно сидят эти животные - обернувши гибким хвостом своим все четыре лапы и навострив уши. Сила фигурки была такова, что Бофранк и не пробовал понять ее; печально было лишь то, что использовать фигурку в четвертый раз он не мог, следуя предостережениям все той же Гаусберты. Надо бы порасспросить ее об этом, заключил Бофранк, но остерегся делать это тут же, ибо Гаусберта как раз беседовала со своим супругом.

Рос Патс переносил поездку хуже других - из-за своей раны, полученной в монастыре. Пуля, выпущенная кем-то из челяди Баффельта, прошла сквозь мягкие ткани, не задев кости, но сделана она была Дурно и коряво, посему разрывы получились грубые и болезненные. Шевелить рукою Патс почти что не мог, и Бофранк даже сомневался, стоило ли ему отправляться в погоню за Люциусом, но Гаусберта сказала, что рана не опасна, хотя и причиняет боль и неудобства.

Старички ехали, нарочито отдалившись друг от друга. В их присутствии Бофранк также не видел особенной пользы, да и наездники они были никудышные, однако магическая сила, которой оба, без сомнений, владели, а также их обширные знания могли пригодиться в любой миг.

Мальтус Фолькон пребывал со времени встречи своей с родителем в чрезвычайной задумчивости; субкомиссар не стал расспрашивать юношу и тревожить его, но понимал, что разговор отца и сына был серьезным. То, что юный Фолькон, судя по всему, открыл отцу все, что знал, уже не тревожило Бофранка - малопонятная история, начавшаяся в далеком поселке на севере, постепенно захватывала все большее и большее количество людей, и к ним прибавлялись те, кто, оказывается, и раньше, и больше Бофранка знал о происходящем. Давно уже субкомиссар, обыкновенно относившийся к себе с уважением, почитал себя лишь исполнителем чужих указаний; исполнителем, который, однако, слишком важен - словно козырной туз, чтобы так вот запросто расстаться с ним, но притом он - не более чем карта из колоды, так что не стоит трудиться объяснять ему смысл происходящего. И она, она! - прекрасная Гаусберта, в нежных чувствах к которой Бофранк страшился признаться даже себе! - и она говорила то намеками, то загадками…

Одно лишь обстоятельство радовало субкомиссара - все перенесенные лишения закалили и укрепили его, прежде чрезвычайно немощного и склонного к различным хворям. Нет, физических сил у него не прибавилось, но как быстро излечился Бофранк после удара по голове! Раньше он, должно быть, лежал бы несколько недель в постели, общаясь с лекарем слабым голосом и принимая горькие порошки. А постоянные походы, лазания по подземным ходам, стрельба и драка?

Размышления Бофранка прервал Оггле Свонк, о котором мы совсем забыли упомянуть: сей пронырливый и вороватый молодой человек ехал вместе со всеми, исполняя, как и в первом путешествии Хаиме Бофранка, обязанности проводника и слуги.

Выглядел Оггле Свонк виноватым, из чего субкомиссар заключил, что бывый морской разбойник что-то сотворил и вот теперь вздумал каяться; так оно и вышло.

– Хире Бофранк, - спросил вкрадчиво Свонк, - простите ли вы меня?

– Что еще ты наделал?

– Один господин просил меня передать вам письмо, а я за делами запамятовал…

– Неудивительно, особенно если учесть, что у тебя забот всего-то спать да играть в карты и камешки… Что там за письмо и кто передал его?

– Тот хире назвался Урцелем Цанером и приходил, как раз когда вас хотели арестовывать… Я сунул письмо в карман, да забыл про него. Вы уж не ругайте меня, хире Бофранк!

– Давай, давай его сюда и перестань испрашивать прощения, сердиться на тебя все равно мало толку, - сказал Бофранк, принимая от Свонка небольшой конверт желтой бумаги.

«Приветствую вас, хире Бофранк! - писал чирре Демелант, а ныне писец Урцель Цанер из Бараньей Бочки, коего Бофранк пытался разыскать, да не успел. - Не знаю уж, где застала вас сия эпистола; надеюсь лишь, что все с вами хорошо.

Верно, странным человеком казался я вам и уж тем более кажусь теперь. Знаю, вы меня искали, но я счел за благо укрыться до поры до времени, ибо испытываю необъяснимый страх. Хотя отчего необъяснимый? Объяснения есть, но осмелюсь ли я высказать их?

Помните ли вы, хире Бофранк, как я сказал вам, что бежал из поселка в большой спешке по указанию некоего Тимманса, секретаря ныне покойного грейсфрате Броньолуса? Я солгал вам. Я бежал из поселка, ибо боялся, что так или иначе откроется правда, боялся и костра, боялся… я боялся всего, хире Бофранк. С самого вашего появления я лгал вам, и не только ложью, но и смертоубийством запятнал я себя. На моих руках - кровь тех невинных, хире Бофранк.

Эпистолу сию я пишу сейчас с такой смелостию, ибо только что принял истолченный и смешанный с вином корень каппы».

Бофранк понял, что несчастному оставалось с момента написания этих строк жить менее суток - корень каппы довольно безболезненно в сравнении с большинством ядов, но все же неумолимо разрушал все внутренние органы, а противоядия не существовало. Стало быть, чирре уже мертв…

«Что же остается мне, злосчастному? Пожелать вам удачи, хире Бофранк, и испросить прощения, ежели такового я достоин.

Мир вам».

Так закончил свое письмо чирре Демелант, он же Урцель Цанер. Смяв листок, Бофранк отпустил его, и легкая бумага, несомая ветром, полетела в покрытое инеем поле, над которым все ярче разгоралось солнце. Потому что уже не было важно, кто послужил орудием Люциуса в далеком северном поселке.

Всякая дама, даже самая благонравная, вправе любить, если любит.

Графиня де Диа

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ,

в которой мы вновь встречаемся с достопамятным бургмайстером Эблесом, а Бофранк в очередной раз попадает в ловушку и чудесным, хотя и противоестественным образом избегает последствий четвертого использования волшебного талисмана Гаусберты

Путь, избранный старичком алхимиком, проходил через поросшие густым лесом не слишком высокие горы, которые даже можно было поименовать холмами. Опасных подъемов и спусков, узких троп по самому краю бездонных ущелий он не содержал, а заброшенность дороги объяснялась тем, что городок рудокопов, через который она, собственно, и проходила, был заброшен более ста лет назад, когда недра иссякли и не могли более прокормить тамошних обитателей.

Ночевали в небольших деревушках, где в приземистых бревенчатых домах без окон жили лесорубы и овцеводы. Нелюдимые и хмурые, они поначалу уже собрались было отказать путникам в ночлеге, однако полновесное золото из мешочка грейсфрате Шмица мгновенно переменило их решение. Еда была сытной, но простой и лишенной всякой приятности; вместо вина и пива здесь подавали одну токмо брагу, чрезмерно хмельную и омерзительную на вкус. Понравилась она, пожалуй, одному только Бальдунгу, каковой постоянно возил с собою целую баклажку, регулярно восполняя ее в каждой новой деревеньке.

В этих местностях слыхали о чумном поветрии, безжалостно опустошавшем южные окраины и в том числе столицу; однако ж заразы не пугались, со здравой рассудительностью, присущей многим необразованным людям, полагая, что коли по дороге из столицы никто из приезжих не помер, стало быть, и зараза к ним не прилипла.

Никаких следов Проктора Жеаля в пути не обнаруживалось, однако Гаусберта пребывала в глубоких раздумьях, результатов которых не сказывала, однако же говорила, что идем, дескать, правильно и нагоним его, когда потребуется.

Не видно было и кошек, столь организованно выступивших из столицы вместе с отрядом. Пару раз Бофранку казалось, что он слышит их мяуканье в лесу, но то могли быть и дикие коты либо рыси, в изобилии обитавшие в здешних местах.

Миновали заброшенный городок рудокопов. Стоявший в уютной долине на берегу небольшого озера, он был с трудом различим среди буйной растительности, пленившей строения вскоре после того, как их покинули люди. Некоторые дома совсем сокрылись под ползучими кустарниками; другие еще возвышались, изнемогая под тяжестью оплетавших их ветвей.

Ночевать вблизи заброшенного городка не решились, ибо, как известно, в подобных местах может водиться всякая нечисть. Посему устроились на ночлег в достаточном отдалении - прямо в лесу, на вершине одного из холмов, окружавших долину; сидя у костра и глядя вниз, Бофранк видел странные зеленоватые огоньки, то и дело поблескивавшие на нежилых улочках. Спросив у Гаусберты, что бы это могло быть, он получил в ответ загадочную улыбку, согревшую его сердце своей приятностью, но не давшую, однако ж, ответа на вопрос. Зато словоохотливый старичок Базилиус Кнерц не упустил случая проявить свою ученость и высказал все имевшиеся насчет огоньков предположения - от проистекающего сквозь трещины в земле особого газа до блуждающих душ погибших в штольнях рудокопов, что вернулись в свои дома и мечутся в поисках близких, невесть куда пропавших.

Так, мало-помалу, небольшой отряд прибыл в Скаве-Снаа. По расчетам субкомиссара, путь и вправду занял несколько меньше времени, нежели морем; сим обстоятельством чрезвычайно гордился Кнерц.

Ничего не изменилось в городе со времени первого его посещения Бофранком: все то же запущенное скопище домишек, ютившихся вокруг полукруглой гавани под прикрытием гор, та же городская ратуша, торчащая над плоскими крышами, столь же унылая и ветхая, как и все вокруг. Возле причала покачивались на волнах два рыбацких кораблика, где-то громко лаяли собаки, а на окраине встретилась траурная процессия - кого-то несли на кладбище.

– Кто сейчас служит бургмайстером? - поинтересовался Бофранк у некоего водовоза, поправлявшего упряжь подле дороги.

– Почтенный хире Эблес, - ответил водовоз, с подозрением оглядывая вновь прибывших.

Стало быть, Вольдемарус Эблес сохранил пост и чин свой… Бофранк припомнил, как писал он Проктору Жеалю (впрочем, Жеаль ли то был еще?): «В Скаве-Снаа мы познакомились с тамошним бургмайстером Эблесом; не знаю, каков он градоправитель, но человек довольно низкий, хотя и помог нам, и был радушен. Надо бы по возвращении просмотреть письма и жалобы из здешних краев - не может быть, чтобы не угнетал и не обирал он жителей Скаве-Снаа и окрестных мест». Однако ж, прибыв в столицу, Бофранк ограничился тем, что написал грейскомиссару Фолькону о деяниях Эблеса всего несколько строк, забыв за многими делами проследить судьбу своего послания. Возможно, сюда и присылали чиновника с инспекцией, но чем она завершилась? Не подкупил ли Эблес чиновника? Не обманул ли?

Как бы то ни было, в городе требовалось задержаться хотя бы ненадолго, дабы пополнить запасы и переночевать, ибо как раз спускались сумерки.

– Бургмайстером здесь довольно дурной человек, - поспешил сообщить своим спутникам Бофранк, - который тем не менее ничего плохого нам в прошлый раз не сделал, но, полагаю, ожидать от него можно всяческих неприятностей, ибо я пожаловался на него в своем письменном отчете и ему не столь сложно было догадаться, от кого исходила та жалоба…

Был найден постоялый двор, где удалось снять две большие комнаты; в одной разместились Гаусберта, Рос Патс и старички, в другой - Бофранк, Фолькон и Оггле Свонк. Снятые комнаты были без окон, а вместо кроватей в них стояли деревянные лежанки, поверх которых были брошены видавшие виды тюфяки; впрочем, для моряков и рыбаков этого вполне хватало, а иные гости навещали здешние края чрезвычайно редко.

После нехитрого ужина Бофранк собрался было отойти ко сну, ибо вставать предстояло рано, ан не тут-то было. Появившийся к самому окончанию трапезы худосочный чиновник - в плешивой меховой куртке и столь же жалкой шапке - сообщил, непрерывно кланяясь, что хире бургмайстер Эблес прослышал о прибытии в город уважаемых гостей и приглашает их побеседовать, откушать и выпить немного вина.

Местный деликатес - а именно фаршированные рыбьи глаза, которые подавали у Эблеса в прошлый раз, - на вкус был омерзителен, а беседа предполагала некое выяснение отношений, однако ж отказать Бофранк не мог: как бургмайстер Эблес обладал в этой глуши практически безраздельными властными полномочиями и ссориться с ним без причины не подобало.

Вместе с Бофранком вызвался пойти юный Фолькон, который, как заметил субкомиссар, с некоторого времени будто опекал его. Было то личным желанием юноши или же исполнением чьей-то просьбы - к примеру, Гаусберты, - Бофранк не ведал. Прочие путешественники отказались от приглашения; нюклиета же, откушавшего первым и уже похрапывающего на своей лежанке, будить не стали вовсе.

– Я знаю, где живет хире Эблес, - сказал Бофранк. - Передайте ему нашу благодарность за приглашение: как только мы соберемся, тут же придем.

Чиновник, не переставая кланяться, убежал.

– Чего ждать от этой встречи? - спросил Фолькон, глядя, как субкомиссар проверяет пистолет.

– Чего угодно - хире Эблес, сколько могу судить, малопредсказуем в поступках. Не исключено, что он попросту накормит нас ужином и истерзает беседою; но можно ожидать и любой подлости, ибо, как я уже говорил, человек он дурной.

– Я вот о чем подумал, хире Бофранк: а что если Люциус-Жеаль уже побывал тут и дал некий наказ бургмайстеру? Я не утверждаю, что Эблес - союзник и последователь Люциуса, но дело могли решить простые деньги.

Мысль юноши Бофранк нашел весьма разумной, но вслух сказал:

– Полагаю, что мы все же опередили Люциуса. Идемте же, и чем раньше мы выйдем, тем раньше вернемся.

Вольдемарус Эблес нисколько не изменился со времени прошлой встречи. Он просто пылал радушием и усадил Бофранка и Фолькона поближе к огню, заметив, что гости, верно, озябли в дороге. Вино, предложенное бургмайстером, оказалось неплохим, но Бофранк не стал злоупотреблять им, а Фолькон и вовсе вежливо отказался выпить хотя бы один бокал.

Устрашающих фаршированных рыбьих глаз на столе не обнаружилось, но были поданы зажаренные целиком перепелки - со многими соусами и гарнирами.

– Что вновь заставило вас посетить наш неприветливый северный край, хире Бофранк? - осведомился бургмайстер, когда обязательные темы вроде погоды, морской торговли и слухов о чумном поветрии в столице были исчерпаны.

– Те же дела, что и в прошлый раз, - уклончиво отвечал субкомиссар. - К сожалению, мы не все успели.

– Судя по тому, что мне рассказали, у вас подобралась прелюбопытная компания! - воскликнул с улыбкою Эблес, поправляя беспрестанно сползавший на затылок парик.

Бофранк пожал плечами и улыбнулся, не зная, что сказать. Впрочем, бургмайстер, кажется, и не ждал ответа. Он велел принести еще копченой рыбы и сладостей, а также подбросить в камин дров.

– Отчего вы остановились на постоялом дворе? - спросил Эблес, когда все было исполнено. - У меня всегда готовы для гостей и кров, и постель.

– Мы решили не докучать вам, к тому же рано утром мы собирались продолжить путь.

– Стало быть, вам скоро вставать, а вы еще и не ложились! - фальшиво запричитал Эблес. - Что ж, если вы не желаете продолжить трапезу, не смею вас задерживать. Эй, Хаанс! - кликнул он.

Явился старый-престарый слуга; кажется, именно его встретил Бофранк на лестнице в прошлый раз, когда блуждал, мучимый бессонницей, по дому, покуда не набрел на бургмайстера в компании здешних развратных красоток…

– Проводи этих достойных хире, Хаанс, да хорошенько посвети, чтобы никто не споткнулся и, упаси господь, не расшибся! - наказал Эблес, прощаясь. - Извините, что не могу сопроводить вас лично - разыгралась печень, очевидно, я слишком много съел жирного.

Старик, держа в трясущейся руке канделябр о пяти свечах, повел их вниз по узкой крутой лестнице.

– Кажется, мы поднимались не здесь, - заметил Фолькон с плохо скрываемою тревогою.

– Главный вход уж заперли на ночь, - проскрипел старик, беззубо осклабившись, - а через зады вы выйдете как раз на улицу, что ведет к постоялому двору.

Они спустились еще ниже и повернули налево, в просторный коридор, по стенам которого были развешены покрытые паутиной картины.

– Сюда, хире. Прошу вас, сюда, - прошамкал старик, учтиво отступая в сторону.

– Мы в ловушке! - воскликнул Мальтус Фолькон, когда тяжелая решетка обрушилась за их спинами и закрыла проход. Бофранк подбежал и потряс прутья, но тщетно - решетку не взяло бы, наверное, и пушечное ядро, а поднять ее вдвоем было и вовсе не по силам человеческим.

Старик, прегадко захихикав, быстро засеменил прочь, попутно задувая свечи.

Субкомиссар огляделся - они были пленниками тупика, единственный выход из которого закрывался падающей решеткою, как и в логове упыря Клааке.

– Он все же обманул нас! - воскликнул юноша, в гневе ударяя кулаком в стену. - Толку теперь от наших шпаг и пистолетов!

Бофранк, не говоря ни слова, присел на корточки и призадумался.

Если они не вернутся на постоялый двор, друзья придут им на помощь. Но что они сделают? И не отправил ли бургмайстер уже людей, чтобы пленить и остальных? Нужно было поторопиться, и Бофранк видел перед собою только один выход. Он решительно принялся снимать с себя одежду.

– Что вы делаете, хире Бофранк?! - в удивлении вскричал Фолькон, полагая, очевидно, что субкомиссар повредился в рассудке.

– Не пугайтесь, я в своем уме, - сказал Бофранк, расстегивая поясной ремень. - Помните, как нам удалось сбежать из темницы на острове Брос-де-Эльде?

– Это связано с некою тайною…

– Сейчас вы увидите, что это за тайна. Но еще раз прошу: не пугайтесь, Мальтус. Я выберусь отсюда и найду дорогу к нашим друзьям, а потом мы изыщем способ вернуться за вами.

Из кошеля Бофранк извлек бережно сохраняемую там фигурку кошки. Подарок Гаусберты он более использовать не планировал, памятуя о зловещем четвертом разе, но теперь ему ничего не оставалось. Стараясь не думать, во что выльется для него опрометчивое деяние, субкомиссар погладил фигурку и произнес чуть слышно:

Именем Дьявола да стану я кошкой,

Грустной, печальной и черной такой,

Покамест я снова не стану собой…

Фолькон не удержался от короткого вопля, когда среди сброшенной одежды Бофранка явился припавший к полу черный кот, а сам субкомиссар чудным образом исчез, словно растворился в воздухе. Выпученными глазами юноша смотрел, как кот подбегает к решетке, машет ему лапою на прощанье и исчезает во тьме коридора, с легкостию просочившись меж прутьями.

Отыскать дорогу на волю Бофранку-коту оказалось несравненно проще, нежели Бофранку-человеку. Ноги словно сами несли его через приоткрытые оконца, проломы в стенах и заборах, так что совсем быстро он оказался возле постоялого двора. Проскользнув в дверь следом за страхолюдного вида моряком, Бофранк устремился к комнатам. Дверь к Гаусберте оказалась заперта, и тогда Бофранк принялся громко мяукать и царапать доски когтями, шумом привлекая к себе внимание.

На шум из соседней комнаты выглянул не кто иной, как Оггле Свонк, который тут же цыкнул на кота и попытался пнуть его ногою, но Бофранк оскалился, обнажив ярко-красную пасть и явив миру белоснежные зубы, и грозно зашипел. Поскольку кот был цвета ночи, суеверный Свонк тут же отшатнулся и укрылся обратно в комнате; Бофранк же продолжал драть когтями дверь до тех пор, пока Гаусберта не отворила.

– Не может быть… - прошептала она, сразу, должно быть, поняв, кто перед нею. И тут же крикнула: - Выйдите! Выйдите все вон!

– Что случилось? - спросил Рос Патс, но супруга, не тратя времени на объяснения, вытолкала его в коридор, а затем столь же бесцеремонно поступила со старичками, пробудив их ото сна.

Только когда Гаусберта осталась с котом наедине, только тогда она произнесла, глубоко вздыхая:

– Я ведь предупреждала вас, хире Бофранк, что в четвертый раз мой подарок использовать не стоит… Что же делать теперь? Я знаю что, но… Ах, хире Бофранк, ведали бы вы, перед каким выбором я поставлена теперь. Но никак иначе поступить нельзя, посему сей секунд отвернитесь!

Бофранк-кот послушно повернулся к стене мордою и услышал шелест снимаемого платья, а затем те же слова, что совсем недавно произносил в ловушке сам. Потом раздалось негромкое мурлыканье, и Бофранк увидел перед собою кошку.

То была премилая и преизящная кошка, которая приняла чрезвычайно откровенную позу. Приглашение было недвусмысленным, и Бофранк, внутренне сам дивясь тому, что делает, осторожно ухватил кошку зубами за шерсть на загривке и принялся со всем возможным тщанием покрывать. Совокупление, не в пример человеческому, длилось всего лишь несколько мгновений, и в конце его Гаусберта-кошка издала пронзительный крик, в котором странным образом сочетались радость и боль. Бофранк-кот также испытал невиданное наслаждение, мимолетное, но чрезвычайно острое; затем стремительно соскочил в сторону, тогда как кошка сей же миг перевернулась на спину и принялась кататься, выражая блаженство.

Бофранк-кот смотрел на Гаусберту-кошку, не отдавая себе отчета в том, что только что произошло меж ними… Он сделал один мягкий и осторожный шаг по направлению к ней - и тотчас же снова обратился в человека; вместе с человеческим обликом к нему вернулся стыд, и он неуклюже прикрыл срам руками, завертев головою в поисках какой-либо одежды.

– Оставьте, хире Бофранк, - вымолвила Гаусберта устало. Она стояла, нагая и спокойная, и свет лампы играл на ее грудях и золотистых волосах лона. - Во всем этом есть лишь одно несчастие - вы не сможете более обращаться котом… Ваше умение здесь, - она погладила свой живот ниже пупка, - и спустя девять месяцев оно явится на свет.

– Значит ли это… - прошептал Бофранк в благоговении, и Гаусберта просто кивнула в ответ.

Затем она прижала палец к губам и молвила:

– Ни слова больше. Возьмите в той сумке одежду моего супруга и рассказывайте, что случилось у бургмайстера, - вижу я, дела то были срочные и серьезные, коль уж вы нарушили мой запрет.

И Бофранк принялся объяснять, с трудом находя слова после пережитого.

Слава всевышнему, никаких дополнительных расспросов не воспоследовало, да и время поджимало. По ночным улицам, на которые медленно и торжественно сеялся пушистый снег, Бофранк со спутниками двинулись к дому бургмайстера. Настойчивый стук в дверь долго оставался без ответа, пока наконец не послышалось - после долгого старческого кашля:

– Кого там принесло в ночи?!

– Срочное письмо для хире бургмайстера, старый пень! - рявкнул, проявляя находчивость, Рос Патс, пошедший со всеми, ибо рана его почти исцелилась. - Отворяй тотчас же!

Залязгали засовы, заскрипел ключ в замке, и дверь отворилась. Бофранк с небывалым удовлетворением отшвырнул старикашку прислужника, стукнувшегося головой о стену и упавшего без чувств, и ринулся вперед. Выскочил еще кто-то из слуг и такоже был повергнут; третий, с кухонным топориком, получил от Патса столь изрядный пинок в живот, что с криком опрокинулся и забил в воздухе ногами, словно подстреленная птица.

Спальня, в которой почивал хире бургмайстер, была хорошо знакома Бофранку; на огромном ложе кроме Эблеса обнаружились и его девицы, Агнес, Альдусина и Равона, с коими в прошлый раз делил постель и сам Бофранк. С визгом и писком бросились они прочь, даже не прикрывшись, бургмайстера же выволокли из-под теплых одеял, и старичок Кнерц приставил к самому его горлу кончик своего клинка, скрываемого обыкновенно в тросточке, а Бофранк потребовал, чтобы Эблес тотчас выпустил его товарища.

Не в силах понять, каким образом субкомиссар выбрался из ловушки, Эблес не стал запираться. Он послушно нажал некий рычаг, скрытый за спинкою кровати, и уныло пояснил, что теперь решетка поднялась и путь свободен.

– Вы, верно, потребуете объяснений? - спросил он, восседая на кровати и кутаясь в одеяло.

– Лучше бы заколоть вас сразу, - сказал Бофранк, - но я охотно выслушаю, чем мы обязаны подобному приему.

– Это был человек на серой лошади, - все же поспешил объясниться Эблес. - Два дня тому назад он проезжал через Скаве-Снаа и навестил меня. Мы, как водится, выпили вина, собеседник он оказался интересный, рассказал много веселых шуток…

– Как его звали?

– Звали его Проктор Жеаль, и при нем были бумаги Секуративной Палаты. Я не смел ему отказать в его небольшой просьбе…

– Задержать, а то и умертвить тех, кто едет вслед за ним, и средь них известного вам Хаиме Бофранка?

– Именно, именно, вы же все понимаете… Он дал мне сверх того денег, много денег… Хотите, вы можете взять их все, они лежат в тайнике под чучелом оленя в комнате, что находится этажом ниже этой…

– Когда и куда он уехал?

– В тот же день он отправился в путь, и я проводил его до выезда из города, как подобает человеку воспитанному и как я провожал вас… Хире Бофранк, вы же разделяли со мною хлеб, вино и ложе! Не причините мне зла! Молю вас лишь об одном - пускай меня закуют в железа или продадут в гребцы, но не лишайте же меня жизни, ибо прегрешения мои от жадности, с коей я не умею управиться!

Так вопил и плакал бургмайстер Скаве-Снаа по имени Вольдемарус Эблес, но времени и желания разбираться в его деяниях у маленького отряда Бофранка не было.

И когда поутру жители городка Скаве-Снаа собрались под ратушею, то увидели: из окна выдвинута тяжелая скамья, в петле, укрепленной на ней, болтается мертвый бургмайстер Эблес, и глаза его уже успели замерзнуть, а тело - застыть.

Визг, подобный визгу гиены, одолел его и владеет им.

Франсуа Ленорман «Магия халдеев»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ,

в которой помимо всего прочего встречаются чудовища

– Стоило ли убивать его? - спросил совестливый Мальтус Фолькон.

– Он был дурной человек, и этим все сказано.

– Дурных людей нет.

– О, как вы заблуждаетесь, Мальтус. Только за последний год нам попалось их столько…

– Это все не дурные люди, - возразил юноша, - ибо они либо обмануты, либо не в силах удерживать свои страсти. Я бы назвал таких людей слабыми, неумелыми, возможно, злобными глупцами, но не дурными.

– Как может злобный глупец не быть дурным человеком? - вопросил с улыбкою Бофранк, и Фолькон, заблудившись в своих умозаключениях, принужден был замолчать.

Некоторое время после того, как отряд оставил городок, спутники ждали погони, но ее не случилось. Вероятно, обитатели Скаве-Снаа не слишком переживали по поводу безвременной кончины своего бургмайстера.

Снег, что начался еще ночью, продолжал идти покрывая все вокруг белым одеялом. Среди этой белизны Бофранк краем глаза подметил рыжие, черные и разноцветные пятна. Похоже, это были кошки, преданно сопровождавшие отряд от самой столицы; некстати мысли субкомиссара с кошек вообще переместились на вчерашнее происшествие в комнате Гаусберты, и он неожиданно для себя покраснел - к счастью, на морозе никто не обратил на это внимания.

Видно было, что юный Фолькон испытывает огромное желание испросить у Бофранка объяснений относительно волшебного превращения, но не решается этого сделать.

Кошачья фигурка по-прежнему хранилась в кошеле Бофранка, но теперь уже не как чудодейственный предмет, а просто как подарок дорогого и любимого - теперь уже Бофранк перестал страшиться этого слова - человека.

Странно, но он не испытывал никакой ревности к Росу Патсу. А казалось бы, должен был, ибо тот обладал прекрасной Гаусбертой каждый день и каждую ночь, вдыхал запах ее волос и ощущал прикосновение ее губ и рук, слышал ее чудный голос…

В размышлениях Бофранк наматывал на палец прядь своих длинных волос, которые стали почти совсем седыми. Внезапно заметив это, субкомиссар понял, как изменился внешне. Мало того, что он утратил персты, - лицо его, приученное в свое время к кремам и пудрам, избороздили морщины, глаза ввалились и словно бы немного выцвели, и вот теперь волосы поседели…

– Что вы так печальны, хире Бофранк? - спросил старичок алхимик, поравнявшись с субкомиссаром.

Базилиус Кнерц не терял присутствия духа - на ночлегах он рассказывал различные поучительные истории или же объяснял повадки зверей и птиц, свойства камней и деревьев. В отличие от своего ровесника, нюклиет Бальдунг был мрачен и немногословен - на обращения он отвечал грубостями и непонятными проклятиями, а на привалах ел за двоих и спал; впрочем, нужно сказать, что спал он и в дороге, порою качаясь в седле так, что, казалось, вот-вот упадет.

– Печален, ибо не вижу причин для особой радости, - отвечал Бофранк.

– Радость, хире Бофранк, можно изыскивать во всем, что лицезреешь. Вот сосулька свисает с еловой лапы - посмотрите, сколь красива она, словно труба в органе собора! А ведь сотворено сие водою, морозом и ветром без какого-либо участия рук человеческих! А вот проскакал заяц и оставил свои следы - куда бежал сей забавный зверек и зачем? Смотрите, вон солнце светит сквозь тучу, и от вида его сразу становится теплее, ночной сумрак отступил - как не порадоваться?

– Славно вам жить на свете, хире Кнерц! - засмеявшись сказал Бофранк - Должно быть, оттого и прожили вы столько лет, и дай вам бог прожить еще столько же!

– Вы можете смеяться, но я и собираюсь, - поведан отставной принципиал-ритор с весьма гордым выражением лица. - Не раз уже писано, что жития человеческого легко может быть сто пятьдесят лет, а все, что отымается от этого срока, отнимает сам человек. Дурные привычки, невоздержанность, склочность характера, зависть - все это вычитает годы из нашей жизни. Так что правда ваша - доброму человеку, каковым я, несомненно, являюсь, и жизнь отпущена долгая и добрая.

– А я, хире Кнерц? Я - добрый человек? - спросил субкомиссар, пригибаясь, чтобы вытянувшаяся над дорогою заснеженная ветвь не задела его.

– Вы? - Старичок пригибаться не стал, ибо был заметно ниже Бофранка. - Вы, хире Бофранк, человек, возможно, предобрый. Только жить вам сто пятьдесят лет вряд ли придется…

Сказано это было с грустью, и субкомиссар не стал далее огорчать милого старичка и спрашивать, почему тот так думает. Он и сам чувствовал, что жизненный его путь близок к завершению, однако не терял надежды, что все еще может перемениться к лучшему.

На исходе третьего дня показалась Башня Эз. За нею заканчивалась Северная Марка и начинались ничейные земли, за которыми, однако, вполне успешно жили себе остров Ледяной Палец и поселение Гельдерле. Грузная и уродливая башня выглядела совершенно безжизненной, но Бофранк надеялся встретить здесь гарнизон во главе с лейтенантом Кулленом.

Однако ж распахнутая настежь дверь подтверждала самые мрачные ожидания, и, войдя внутрь, Бофранк остановился в смятении.

Теперь уже трудно было угадать, что же случилось в Башне Эз. Солдаты гарнизона лежали внутри, и тела их были смяты и изломаны неведомою силою, вокруг было разбросано оружие, и все сплошь было покрыто белым инеем. Бофранк остановился подле трупа лейтенанта Куллена, лежавшего с разинутым в молчаливом крике ртом, и, наклонившись, поднял пистолет лейтенанта. Судя по всему, ни одного выстрела из него так и не было сделано.

– Они все мертвы… - прошептал в ужасе Мальтус Фолькон. - Кто же мог содеять сие?

– Полагаю, Проктор Жеаль, - сказал Рос Патс.

– Но зачем?

– Чтобы усмирить свой гнев, - предположила Гаусберта. Она переходила от мертвеца к мертвецу и склонялась на мгновение над каждым, рисуя в воздухе рукою некие черты и знаки. - А гнев сей велик, и сила Люциуса велика, она куда больше, нежели я предполагала. Ах, глупцы! Зачем потревожили они полузабытый дух, зачем призвали его, зачем поклонялись ему, зачем пролили кровь?!

– А что если он сейчас здесь и перебьет всех нас?! - вскричал донельзя испуганный Оггле Свонк, тоже вошедший в Башню вместе со всеми.

Он принялся озираться, но Гаусберта успокоила его словами:

– Он так близко к вожделенной цели, что не станет задерживаться. Полагаю, на острове, подле Тройного Креста, он надеется справиться с нами без особенного труда. Садитесь же на коней, поспешим.

– Недурно бы взять немного припасов, мертвым они все одно ни к чему, - буркнул нюклиет.

Погрузив в сумы мерзлое мясо, найденное в кухонном ларе, спутники молча покинули мертвую Башню. Субкомиссар пообещал себе, что на обратном пути, коли останется жив, позаботится об упокоении тел, сейчас же сделать что-либо с ними, окоченевшими и примерзшими к полу, было невозможно.

Между тем ощутимо холодало, хотя, сколько помнил Бофранк, должно было, напротив, становиться теплее под влиянием теплых морских течений и незамерзающих источников. Но то ли течения ушли в иные моря, то ли источники иссякли либо остыли… Дрожа и кутаясь во всю одежду, что нашлась в сумках, отряд добрался до развалин крепости, в которой Бофранк некогда провел ужасную ночь и потерял всех лошадей.

– Крепость Сольн, - сказал старичок Кнерц, как обычно проявляя недюжинные познания в вещах совершенно неожиданных.

– Ночевать здесь не стоит, - предостерег Бофранк и поведал, что случилось с ним и с его спутниками.

– Вот как… - пробормотал принципиал-ритор, выслушав рассказ. - Надобно сказать, что крепость эта стоит здесь очень давно и помнит людей, веровавших в богов, чьи имена уже забыты. Что сталось с теми людьми - неизвестно, однако ж крепость в одночасье пришла в запустение, а погода и ветер завершили разруху.

– Но на улице мы замерзнем, - заметил Рос Патс, - а в какой-либо из уцелевших комнат, коли развести в ней костер, все же можно будет сколько-нибудь согреться. Да и потом, разве лучше оставаться на улице?..

– Я предупредил вас; делайте как знаете, - отвечал Бофранк, пожимая плечами. - Хотя, по всему, нужно бежать этого гиблого места!

От разбитых ворот теперь уже совсем ничего не осталось. Зато караульное помещение слева сохранилось в целости - вместе с очагом и дымоходом. Уцелела и дверь, окованная железными полосами, подле которой провел жуткую ночь Хаиме Бофранк.

Разведенный в очаге огонь изгнал мороз прочь, а вскоре поспел и ужин. К сожалению, не было вина - спешно покидая Скаве-Снаа, купить его не смогли, то же вино, что было найдено в Башне Эз, замерзло; а ведь известно, что замороженное один раз вино уже нельзя размораживать и употреблять, ибо оно содержит в себе смертельный яд.

Поужинав и запив кое-как поджаренное мясо обыкновенною водою, вытопленной из снега, спутники принялись обустраиваться на ночлег. К тому времени совсем стемнело, и Бофранк, памятуя о страшных событиях, старательно запер дверь.

Уснул он последним, тревожно прислушиваясь к завыванию ветра снаружи.

Так случилось, что и проснулся он первым. Вряд ли пробудил его звук, ибо самый тонкий слух не мог уловить осторожного движения чутких ноздрей, что обнюхивали в сей момент дверные доски. Но первый толчок, а затем и царапание субкомиссар услыхал и принялся расталкивать лежавших рядом Роса Патса и Фолькона.

Постепенно проснулись все. Помещение уже успел вновь наполнить холод, ибо очаг погас, но не мороз тревожил путников. Гаусберта встала прямо напротив двери и принялась творить некие знаки, что-то тихонько напевая; оживился и обычно вялый и едва живой Бальдунг, забормотав сущую, на взгляд непосвященного, абракадабру.

На дверь меж тем обрушивались все новые удары, и Бофранк с ужасом увидел, как вылетел из двери кованый железный гвоздь - вначале один, а затем и второй. Сухо треснула одна из досок, воздух заполнила каменная пыль - это расшатывались вмурованные в стену крепящие петли.

– В нечисти этой не чувствую я силы магической, но прозреваю изрядную силу телесную! - воскликнула Гаусберта, опуская в отчаянии руки, и тут дверь влетела в караульную, развалившись надвое ровно посередине. Один кусок повис на петлях, второй ворвавшаяся в караульное помещение тварь отшвырнула в сторону, ушибив старичка алхимика, с криком павшего подле очага.

– Стреляйте! Стреляйте, хире Бофранк! - закричал юный Фолькон, наставляя на чудовище пистолет, но субкомиссар уже и без того вовсю палил в самую гнусную морду, что видывал доселе.

Приснопамятный упырь Шарден Клааке был отвратителен, но уродство существа, что сокрушило дверь, превосходило его многажды. Белесые глаза источали гной, хрюкающее рыло дергалось, клацали длинные зубы, растущие, казалось, в два ряда… Ростом чудовище было с обычного человека, телом тщедушно и жилисто; на коже его отвратными пятнами чередовались голые проплешины, жесткий черный волос и засохшие лишаи.

Получив пулю, урод исторг прегромкий вопль злобы и боли и махнул когтистой лапою в надежде достать Бофранка; субкомиссар успел увернуться, но лишь для того, чтобы тут же угодить в объятия второго ночного гостя. Прямо над ухом своим Бофранк услышал голодное сопение, склизкие слюни закапали за меховой воротник, густо обдало его дохлятиной… Не дожидаясь, пока зубы вонзятся в его горло, Бофранк до боли вывернул руку с пистолетом и выстрелил, угодив прямо в живот чудовища. Объятия его тут же разжались, и Бофранк пал на колени, ибо ноги внезапно отказались держать его.

Откатившись в сторону, чтобы не быть затоптанным, субкомиссар увидел, что еще одна гнусная тварь схватилась с Патсом, довольно умело, впрочем, отбивавшимся топориком, коим рубили дрова, а первого урода хладнокровно добивал шпагою юный Фолькон, причем тварь кулем лежала на полу, временами содрогаясь всем телом и истошно визжа.

В пистолете оставались еще пули, и Бофранк не размышляя выстрелил в противника Роса Патса, однако ж промазал: так бывает, что, ежели надобно пуще жизни, не угодишь во врага и с двух шагов, а ежели не надобно, заденешь друга на расстоянии ста. К счастью, Бофранк вовсе никого не задел, но, увидав в дверях четвертую тварь, утратил все надежды на лучший исход.

И тут помещение наполнилось разноцветьем шерстяных клубков, своим присутствием словно согревшим морозный воздух. Воинственные кошачьи крики испугали чудовищ, и те, кто был цел, кинулись бежать.

На полу осталось два издыхающих тела.

– Поможем нашим друзьям! Они жертвуют собой ради нас! - воскликнула Гаусберта и поспешила наружу; за нею заторопились и остальные, среди которых Бофранк.

В караульной остались только затаившийся в углу нюклиет и ушибленный дверью старичок алхимик. И тут случилось ужасное: воровато оглянувшись по сторонам, Бальдунг вытащил из-под своих неопрятных лохмотьев дубинку, наклонился и с силою ударил лежавшего без чувств алхимика в висок. Тот задергался и засучил ногами, умирая; нюклиет же отпрянул от тела и вернулся в свой угол. Забившись под груду одеял, он пробормотал себе под нос:

– Стало быть, я твой дурнопахнущий друг? Так ты именовал меня, смешиватель порошков? Что ж, посмотрим, как запахнет твое тельце, когда его начнут точить черви…

Так он гундосил, словно безумный, каковым, возможно, и был; однако ж, когда вернувшиеся спутники принялись оплакивать несчастного Базилиуса Кнерца, нюклиет нелживо плакал и рыдал вместе с ними.

Нет смертного, который был бы разумен во всякий час или не имел своих слабостей.

Эразм Роттердамский

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ,

И ПОСЛЕДНЯЯ , которая преисполнена скорби более всех остальных, хотя возмездие настигает тех, кого обязано настигнуть

Убить бежавших в панике тварей не сумели - едва оказавшись снаружи, они словно растворились в снежной тьме, и, как ни искали их, взявшись за руки, чтобы не потеряться, ни одного не нашли. Чудовища, оставшиеся лежать в караульной, под действием тепла стали расползаться, словно бы таять, источая при том омерзительный запах тухлятины. Однако ж их успели рассмотреть, и Гаусберта сказала, что они суть снежные вурдалаки, о коих сложено великое множество легенд. В подобных вурдалаков, пояснила она, превращаются порой люди, заплутавшие в снежную бурю и сгинувшие в ней.

Трупики погибших кошек, числом девять, собрали и закопали в снегу, а еще двух, у коих оказались переломлены хребты, Бофранк повелел Оггле Свонку из сострадания добить, что тот и исполнил.

Остальные зверьки исчезли невесть куда, словно их и не было.

Тело старичка алхимика, столь нелепо - как всем казалось - умерщвленного неодушевленным куском двери, решено было также оставить здесь, завалив для сохранности камнями, дабы не добрались до него охочие до плоти снежные вурдалаки. Вряд ли бы их остановили камни, но об этом старались не думать - все равно ничего большего сделать не представлялось возможным.

Как ни странно, лошадей, что были привязаны поодаль, гнусные твари на сей раз не тронули, будто шли они прямиком в гости к Хаиме Бофранку, а на прочее внимания не обращали. Хотя животные были перепуганы и прядали ушами при каждом слабом звуке, ни одной раны на них не обнаружилось, поэтому путь к побережью противу прошлого занял много меньше времени. По мере движения воздух становился теплее, хотя и не настолько, как должен был, а снег почти весь истаял и лишь кое-где лежал неопрятными серыми грудами. То и дело попадались пирамиды, сложенные из камней, на верхушках которых покоился плоский булыжник с изображением двух квадратов, сиречь Тиары Люциуса. Бофранку показалось, что таких пирамид стало куда больше, чем раньше; хотя скорее всего на самом деле ему это только казалось.

Когда до поселка на берегу осталось менее чем полдня пути, Гаусберта остановила лошадь, понудив остановиться и остальных.

– Мы уже рядом, - сказала она, - и не худо бы вспомнить слова из Второй Книги о четырех всадниках.

– Значит ли это, что кому-то нужно будет остаться? - спросил Фолькон, подразумевая под этим, конечно же, что он-то не останется ни при каких условиях.

– Да. Дальше мы поедем вчетвером.

– Мы? - поднял брови Бофранк.

– Я, вы, хире Бофранк, хире Фолькон и мой супруг. Оггле Свонк останется здесь, равно как и Бальдунг.

– Нужно ли вам подвергать свою жизнь опасности?!

– Я умею то, чего не умеет никто из вас. Конечно, кое-что умеет и Бальдунг, но я попросила его ехать с нами лишь потому, что не исключала возможности, что сама до побережья не доберусь. Но я здесь, и я буду стоять с вами до конца.

На полянке разбили лагерь, где оставили все припасы и поклажу, взяв с собою только оружие и самое необходимое. Оггле Свонк не скрывал радости, хотя и был озадачен мыслию, как же он доберется домой, коли остальные, не приведи господь, погибнут. Нюклиета он боялся и в спутники не желал; впрочем, разбитной малый хорошо помнил, что на берегу имелся поселок, где, может статься, Оггле Свонк найдет приют.

Нюклиет проводил взглядом четырех всадников, ускакавших по лесной тропе, и сказал:

– Как бы там ни было, пойду-ка я и присмотрю за ними.

– Как вам будет угодно, хире Бальдунг, - сказал Оггле Свонк, разводя костер. Но нюклиет не слышал его; он постоял еще немного, затем плюнул себе под ноги и пошел в том направлении, где только что скрылись четыре всадника.

Взору Бофранка открылся продолговатый залив, окаймленный поросшими лесом холмами, посредине которого из волн морских подымался остров. Формы он был почти что круглой, так что субкомиссар, как и в прошлый раз, подивился, почему его все же поименовали Ледяным Пальцем.

На побережье прежде стоял небольшой поселок - аккуратные дома, сложенные из каменных плит и бревен, причал с лодками… Но нынче поселок был напрочь разрушен: многие дома еще догорали, источая черный дым.

Там и сям меж домами лежали мертвецы в позах столь прихотливых, что ясно было - смерть застала их внезапно и была сколь быстрой, столь и болезненной, о чем говорили застывшие на лицах гримасы ужаса и боли. Помимо людей там лежали беспорядочно куры и кошки, собаки и козы, и никому не нашлось пощады…

– Здесь должна быть лестница, - сказал Бофранк, с трудом отрывая взгляд свой от дикой картины. - Да, вот она.

В самом деле, лестница, сплетенная из ветвей и древесной коры, обнаружилась на прежнем месте. Странно, что Люциус не уничтожил ее.

– Оставим лошадей здесь? - спросил Фолькон. - Но как же слова о четырех всадниках?

– Здесь важны слова о числах квадрата, а пешими мы будем или же в седлах - не суть важно, - пояснила Гаусберта с некоторым, впрочем, сомнением. Но ничего не оставалось, как привязать лошадей к дереву и спуститься вниз.

Запах дыма и горелого человеческого мяса на берегу был невыносимым.

– Сколько же в нем злобы! - воскликнул юный Фолькон, едва не споткнувшись о тело совсем маленького ребенка, сжимавшего в руке игрушечный деревянный кораблик.

– Он в гневе, - кивнула Гаусберта. - Нам придется тяжело.

– Никто в этом и не сомневался, - сказал Фолькон. Юноша был испуган, но крепился.

– Постойте, - сказала Гаусберта. - Прежде чем мы переправимся на остров, мы должны смочить наше оружие составом, что я приготовила еще в городе.

С этими словами она извлекла из кармашка на юбке стеклянный сосуд с плотно притертою крышкою. Вонь от мази из растертых пестом карликов стояла несусветная, однако ж, презрев брезгливость, все смазали ею не только шпаги, кинжалы и арбалетные стрелы, но и пули, заново перезарядив пистолеты.

Затем нашли на берегу брошенную лодку с одним веслом и поплыли в направлении острова.

Мелкие волны качали суденышко, солнце преярко светило в небе, и Бофранк внезапно почувствовал чудовищное желание повернуть обратно. Судя по взволнованным лицам его спутников, то же самое ощущали и они, однако Фолькон продолжал упрямо грести.

Когда нос лодки ткнулся в перемешанный с ракушками и водорослями песок, что-то неуловимо изменилось. Словно бы воздух стал гуще, солнечный свет странно замерцал, а в ушах возник едва слышный звон, наподобие того, каковой издает обычно настырное существо комар, но только куда тоньше и нежней.

Сделав несколько шагов, Гаусберта остановилась и сказала:

– Он здесь.

– Я здесь! - был ей ответ.

Из-за ближних деревьев выступил Проктор Жеаль.

– Друг мой Хаиме! - сказал он с предоброю улыбкою. - Видишь, куда занесло тебя! А ведь я не раз предостерегал тебя, говоря, что дальняя дорога ничего, кроме вреда, в себе не таит.

– Но и ты пустился в путь, притом так неожиданно, - молвил Бофранк, ступая навстречу бывшему приятелю. - С чего бы это?

– Я могу позволять себе разное - в отличие от тебя… А ведь ты мне нравился, Хаиме.

– О ком ты говоришь? Вернее, от лица кого? Кому я нравился?

– Если рассудить по чести, нравился ты мне разному. В этом косном сонмище ты был своеобразен и не похож на других… Зачем же ты переменился?

– Я не менялся, Жеаль. Изменился ты. Скажи, для чего ты убил людей в Башне Эз? Для чего погубил людей в поселке?

– Спроси меня еще, для чего я убил людей на острове, друг мой Хаиме. А ведь я убил их, да… Признаться, сделал я это походя, сам того не желая. Я ведь не злобен по природе своей, тебе это ведомо. Добро и зло для меня категории по сути равноценные, ибо ни то ни другое ничего не значит. Так к чему корить меня? К чему увещевать? Не хочешь ли ты - и друзья твои, к ним я тоже обращаюсь, - встать рядом со мною, как уже сделали многие?

– Покамест не видал я от тебя никаких благ, пускай даже трижды обещанных, - сказал Бофранк.

– Не время ибо, не время… Противоборство добра и зла в вашем мире - интересное зрелище, так и оставим его богу и дьяволу, а сами станем наблюдать. У меня есть множество важных занятий, уж поверь, каковых ты не можешь даже представить, - и это при том, что ум твой куда как не скуден! Размышляй, друг мой Хаиме. Разве давал я тебе в этой жизни дурные советы?

– Насколько я припоминаю, нет. Но с некоторых пор я все одно решил не принимать более советов от тебя.

– Что ж, коли так, прощай, - сказал Проктор Жеаль и, повернувшись, пошел прочь.

И тут в спину его вонзились две арбалетные стрелы. Не оборачиваясь, Жеаль протянул руку, чтобы выдернуть их, как ни в чем не бывало, но что-то словно ожгло его; наподобие человека, укушенного пчелою, он завертелся, и тогда Бофранк понял, что лучшего времени для нападения не найти.

Однако едва он успел прицелиться, как Жеаль был таков; изловчившись и вырвав-таки из спины стрелы - с которых, к слову сказать, не упало ни капли крови! - он припустил бежать, петляя меж стволов, и все поспешили за ним.

По лицу субкомиссара хлестали ветки, ползучие растения цеплялись за его ноги, и когда он неожиданно вырвался на открытое пространство, то едва не упал от нахлынувшей свободы. Пред ним открылась широкая поляна, даже не поляна, а круг земли, очищенной от каких-либо растений, идеально ровный, посередине которого стоял сдвоенный каменный крест высотою примерно по грудь взрослого человека. К нему прикреплен был ярко-красный крест размером чуть меньше; вместе они составляли пресловутые три креста, подобные тем, что Бофранк собирал из палочек и соломинок. У основания большого креста помещалась пирамидка Деревянного Колокола.

Люциус-Жеаль двигался к ним, испытывая, судя по всему, немалую боль от причиненных ран. Ему осталось сделать лишь пару шагов, когда арбалетная стрела, выпущенная Гаусбертой, ударила его чуть ниже затылка.

Обычный человек был бы убит такою раною, но не Люциус. Рухнув на землю, он тем не менее полз к вожделенным крестам, будто змея, но еще две стрелы пригвоздили к земле его руки. Это Мальтус Фолькон и Рос Патс выстрелили почти что в упор. Бофранк поспел уже последним и стоял над телом своего бывшего лучшего друга, размышляя: стрелять - или же Люциусу и без того пришел конец.

Гаусберта, однако ж, была встревожена.

– Не может быть все так просто, - прошептала она, глядя на распростертого Жеаля. И не успела она произнести эти слова, как стрелы на глазах истаяли и освободившийся злодей с силой толкнул Патса и Фолькона под колена. Вскочив с земли, Люциус-Жеаль отшвырнул обоих прочь, да так, что упали они уже за пределами земляного круга; разглядывать, что сталось с друзьями, Бофранку было некогда, ибо Люциус, воздев над собою ладони, словно воздухом оттолкнул Гаусберту, с жалобным криком павшую навзничь.

– Теперь ты видишь, как я играю, друг мой Хаиме, - похвалился Жеаль. Бофранку показалось, что сквозь привычный облик приятеля является мимолетно совсем другой человек - да человек ли? - древний, иссохший едва ли не до костей, с глазами, словно выточенными из угля…

Раскинув руки в стороны, Люциус-Жеаль поднялся в воздух и завис над землею, покачиваясь, - так покачиваются на ниточках ангелочки, коих в праздники подвешивают к древесным ветвям дети. Тонкий режущий звон в ушах усилился настолько, что голова Бофранка, казалось, вот-вот расколется, и… тогда субкомиссар сделал единственное, что мог: он в упор выстрелил в Жеаля.

Вероятно, пуля, поразившая Люциуса, не нанесла бы ему существенного вреда, равно как и арбалетные стрелы. Однако сила выстрела откинула его тело назад, и спиною злосчастный напоролся на вертикальную перекладину большого креста.

Звон в ушах в сей же миг обратился в пронзительный визг, солнце вспыхнуло и погасло.

Гаусберта Патс, лежавшая на земле, видела, как Хаиме Бофранк выстрелил, как Люциус насадился на крест и как тотчас же в небо выплеснулся ослепительный поток огня и света. Когда к девушке вернулась наконец способность видеть, перед нею стоял юный Фолькон со шпагою в руке.

– Вы живы, хириэль, - только и сумел сказать он - И я жив. Мы с вами живы - двое из четверых.

В самом деле, Рос Патс лежал с размозженным черепом, и Гаусберта зарыдала, едва завидев его тело; на Бофранка же, судя по всему, пришелся исторгнутый Люциусом поток огня, и несчастный субкомиссар, весь опаленный, скорчился у подножия креста. От самого же Люциуса ничего не осталось, кроме обрывков одежды и каких-то отвратительных потеков, облепивших перекладину.

– Что мне делать? - спросил Фолькон, опускаясь наземь рядом с рыдающей Гаусбертой.

– Похороним их, - отвечала сквозь слезы девушка. - Похороним здесь, ибо это место для них станет лучшим местом упокоения.

– Но где Люциус?

– Он рвался к Тройному Кресту - и получил его. Думаю, он сейчас в ином мире, а может, и в нашем, но в состоянии развоплощенном, эфирном… Прежде чем он соберется с силами для нового воплощения, пройдет не одна сотня лет. Так что не бойтесь, милый Мальтус Фолькон, мы все же победили. И победа наша не была случайной, хотя помешать третьей силе куда как трудно. Так что пусть радуется Конфиденция Клириков, пусть радуются люди, пусть радуются все, кроме меня, потерявшей сегодня всех тех, кто был мне дороже жизни…

– Посмотрите! Но мне кажется, хире Бофранк жив! - воскликнул юноша, указывая шпагою.

В самом деле, субкомиссар пошевелился и попытался разлепить губы, сплавленные пламенем. Глаза его выгорели и ничего не видели, он зашарил вокруг себя руками и прохрипел:

– Гаусберта! Где вы, Гаусберта!

– Я здесь! Я здесь, Хаиме… - вскричала девушка, падая на колени подле него. - Люциус повержен и ваше предначертание исполнено! Теперь я молю об одном: чтобы вы были живы… я соберу травы и приготовлю лекарства, мне ведомо многое о лечении ран человеческих…

– Не трудитесь, милая Гаусберта… Я знаю, что умираю. Не так хотел я умереть, но далеко не всякому выпадает умереть так, как он себе загадал… Странно, но кажется мне, что в первый раз в своей никчемной и скучной жизни я сделал нечто, чем мог бы гордиться, останься я жив. Вот в чем несправедливость! Так гордитесь же мною вы, милая Гаусберта… А я уйду.

Так сказал Хаиме Бофранк и умер.

И оставшиеся в живых, рыдая, вырыли яму, и положили в нее тела Роса Патса и Бофранка, и насыпали могильные холмики, и украсили их ветвями и цветами. И приступили к ним кошки, и выли на могиле, и, воздав почести убиенным, расточились мгновенно, прошедшие все как одна перед Гаусбертой и как будто кланяясь ей.

И не видел никто за трудами нюклиета Бальдунга, который прокрался к Тройному Кресту, схватил Деревянный Колокол и исчез в лесу, словно бы его и не было.

Так печально закончилась история о двух квадратах, трех розах и четырех всадниках, и совсем не беда, ежели вам встречались истории куда более интересные и поучительные.

Однако ж помните, что есть сила, которая полагает собой середину между богом и дьяволом; и над каждым добром и злом есть судья, который определяет, хорошо или дурно то и это; не столкнитесь же никогда с этой силою, ибо прелесть ее необорима. Всякий, трусливый сердцем, избегающий встать на сторону добра или же выбрать сторону зла, может прельститься третьей силой. И не ровен час, в руки ему попадет Деревянный Колокол…

Content

Юрий Бурносов
Числа и знаки. Трилогия

ДВА КВАДРАТА

ГЛАВА ПЕРВАЯ, где мы узнаем, что же привело нашего героя в столь отдаленное место и как в первый же ночлег с ним случились вещи в высшей степени странные и необъяснимые

ГЛАВА ВТОРАЯ, в которой мы немного узнаем о прошлом Хаиме Бофранка, обнаруживаем презлого карлика, встречаем молодого хире Патса и ужасаемся находке, сделанной на леднике

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, в которой ужасающие события предыдущей главы дополняются еще более жуткими подробностями, а Хаиме Бофранк посещает храм Св. Бертольда

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, в которой Хаиме Бофранк узнает несколько больше о карлике и пещерных троллях, а также встречается с кладбищенским смотрителем

ГЛАВА ПЯТАЯ, в которой появляется грейсфрате Броньолус, а читатель может быть несколько утомлен цитированием кардинальской буллы о миссерихордии, которая, тем не менее, кажется нам уместной и познавательной

ГЛАВА ШЕСТАЯ, в которой Хаиме Бофранк неожиданным образом вспоминает о еще более неожиданной юношеской любви

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, в которой Хаиме Бофранк обнаруживает себя больным а также появляется долгожданный нюклиет, повествующий о шести разновидностях дьяволов и открывающий некоторые тайны

ГЛАВА ВОСЬМАЯ, в которой Хаиме Бофранк совершает странные поступки, не ведая, для чего это делает, и обрекая себя на всевозможные злоключения, а также теряет и вновь обретает свободу

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, которая в числе прочего содержит в себе путешествие под землею

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, в которой Бофранк по выходе наружу узнает некоторые печальные новости, а также прибывает в столицу, где с ним происходят некоторые печальные события

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ, в которой мы узнаем, что же произошло в поселке, а Бофранк в очередной раз едва не лишается жизни

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, в которой миссерихордия обретает утраченное было величие, а также происходят иные, разные по значимости события

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ, в которой появляется грейсфрате Броньолус и делает Бофранку довольно странные предложения

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ, в которой Бофранка навещает еще один старый знакомец и происходит прискорбное событие, за коим воспоследует длительное продолжение

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ, в которой начинается долгое и опасное путешествие, а мы узнаем еще немного о детских годах Хаиме Бофранка

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ, в которой суша сменяется морем, а море, как известно, куда как менее приспособлено для спокойного передвижения

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ, в которой море сменяется сушею, а Бофранк знакомится с бургмайстером Вольдемарусом Эблесом, печалится в сомнениях и прелюбодействует

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ, в которой путники навещают гарнизон Башни Эз и приближаются к искомому Ледяному Пальцу, сталкиваясь с вещами жуткими и необъяснимыми

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ, о содержании которой здесь уместнее умолчать, нежели говорить подробно

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ, в которой мы узнаем, что же произошло на острове и как Хаиме Бофранк вернулся в столицу

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

ТРИ РОЗЫ

ГЛАВА ПЕРВАЯ, в которой мы возвращаемся ненадолго к событиям, завершающим книгу о двух квадратах, и где также появляется некий Мальтус Фолъкон, коему в дальнейшем нашем повествовании будет уделено не так уж мало места

ГЛАВА ВТОРАЯ, в которой Бофранк обращается к толкованию сновидений, ибо видит странный сон, и узнает чрезвычайно много о природе ночных кошмаров

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, в которой Бофранк все-таки не оставляет без внимания рассказ юного Фолькона, а такоже обнаруживает неожиданное письмо, каковое влечет за собою весьма неожиданную встречу

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, в которой Хаиме Бофранку предлагают оставить преподавание, дабы посвятить себя поискам ужасного упыря из Бараньей Бочки

ГЛАВА ПЯТАЯ, в которой Хаиме Бофранк примиряется с юным Мальтусом Фольконом и встречается с Волтцем Вейтлем

ГЛАВА ШЕСТАЯ, в которой повествуется о злоключениях Волтца Вейтля, а Бофранк берется за розыски упыря

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, в которой события неожиданным образом направляются в совершенно иную сторону, а также вновь появляется толкователь сновидений Альгиус, изрекающий страшное

ГЛАВА ВОСЬМАЯ, в которой Альгиус поясняет суть сновидения Бофранка, после чего все посещают с тем же делом референдария Альтфразе и отправляются на поиски упыря

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, в которой, вопреки ожиданиям, не происходит ровным счетом ничего сверхъестественного, но зато появляются старые друзья Бофранка, от которых он узнает новое пророчество - о трех розах

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, в которой Бофранк наконец-то встречается с упырем

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ, в которой мы оставляем пока Хаиме Бофранка и многое узнаем о мытарствах юного харе Фолькона и об Альгиусе, прозываемом такоже Собачьим Мастером

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, в которой мы узнаем о дальнейшей судьбе Хаиме Бофранка и о том, что произошло спустя некоторое время после его встречи с упырем

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ, в которой Хаиме Бофранк приезжает в поместье отца, но вместо отдыха его ожидают там неприятные неожиданности

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ, в которой Альгиус по прозванию Собачий Мастер рассказывает Бофранку о том, что удалось ему узнать и что, по его мнению, необходимо предпринять, дабы отвести неминуемую беду, а Хаиме Бофранк отправляется к Баффельту

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ, в которой суша, как и в книге о двух квадратах, сменяется морем, но на сей раз путешествие происходит весьма быстро, после чего мы узнаем, как путники высаживаются на Брос-де-Эльде и что из этого выходит

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ, в которой Хаиме Бофранк и его спутники попадают в ловушку, из коей, как кажется, нет выхода

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ, в которой происходят события чудесные и даже волшебные

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ, в которой описывается нелегкое путешествие беглецов по бурному морю, закончившееся довольно трагично

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ, в которой наши герои обретают кров и стол, а еще повествуется об их возвращении в столицу и событиях, там происшедших

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ, в которой описан штурм острова Брос-де-Элъде и проистекшие из этого последствия

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ, в которой повествуется о событиях последовавших за взятием острова Брос-де-Эльде, и о новых злоключениях Волтца Вейтля

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ, в которой описаны последнее свидание Волтца Вейтля и страшная его казнь, дуэль Бофранка, а такоже свадьба Проктора Жеаля, завершившаяся весьма трагичным событием

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ, в которой сбывается, пророчество о трех розах, а Бофранк обнаруживает забытое письмо и решается искать Шардена Клоаке, но тот прежде находит субкомиссара

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ, И ПОСЛЕДНЯЯ, в которой утро так и не наступило

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

ЧЕТЫРЕ ВСАДНИКА

ГЛАВА ПЕРВАЯ, из которой мы не узнаем ничего нового о судьбе Хаиме Бофранка, однако ж счастливо обнаруживаем одного из его утраченных спутников, а такоже узнаем кое что о каменных карликах

ГЛАВА ВТОРАЯ, из которой мы снова ничего не узнаем о судьбе Хаиме Бофранка, но сие незнание восполняется появлением совершенно нового героя, и, признаться, презабавного

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, в которой утро все еще не наступает, а Хаиме Бофранк и его спутники обнаруживают вокруг себя мир, местами чрезвычайно похожий на прежний, ан совсем не тот

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, в которой мы возвращаемся к истории юного Мальтуса Фолькона и к прегадким каменным карликам

ГЛАВА ПЯТАЯ, в которой жилище Хаиме Бофранка, покамест хозяина нет дома, наполняется все новыми и новыми людьми, к тому ж не отличающимися особым меж собою дружелюбием.

ГЛАВА ШЕСТАЯ, повествующая о том, как Хаиме Бофранк и его спутники находят-таки логово упыря, и о ловушке, что их там ожидает

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, в которой в жилище субкомиссара прибывает еще один гость, хотя куда уж еще, а остальные тем временем совершают путешествие по ночному городу в поисках Хаиме Бофранка

ГЛАВА ВОСЬМАЯ, скорбная, в которой Хаиме Бофранк и Альгиус Дивор отважно сражаются со злокозненным упырем

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, в которой мы вновь возвращаемся к юному Мальтусу Фолькону и обороне Люддерзи, а также обнаруживаем логово разбойников, в коем скрываются некоторые сюрпризы

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, еще более скорбная, нежели восьмая, ибо в ней мы вместе с Хаиме Бофранком узнаем новость чрезвычайно ужасную и неожиданную

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ, в которой в доме Хаиме Бофранка происходит наконец-то всеобщая встреча, а сам Бофранк, вернувшийся в свой мир, держит совет и падает, поверженный

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, в которой Мальтус Фолькон со своими новообретенными спутниками едет себе и едет дальше

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ, в которой аббат Тристан Бофранк по своей воле попадает на кладбище, а брат его субкомиссар Хаиме Бофранк против своей воли в монастырь

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ, в которой на город обрушивается чумное поветрие, а Базилиус Кнерц невольно обнаруживает след Проктора Жеаля

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ, в которой Хаиме Бофранк никак не может покинуть монастырь Святого Адорна, где у него случается довольно странная встреча

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ, в которой Мальтус Фолькон прибывает в столицу, к вящей радости и печали своего отца одновременно

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ, в которой Хаиме Бофранк узнает о Конфиденции Клириков и местопребывании грейсфрате Баффельта, а такоже становится заговорщиком

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ, которая рассказывает, как в столицу наконец-то прибыла прекрасная Гаусберта Патс и что из этого вышло

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ, в которой мы обнаруживаем проповедь Тристана Бофранка и узнаем о его судьбе, воистину достойной человека подлого и двуличного, хотя бы впоследствии он и раскаялся

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ, в которой Хаиме Бофранк, обретший новых сторонников и благодетелей в лице Конфиденции Клириков, не знает тем не менее, что ему предпринять

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ, в которой все собираются воедино и очень кстати приходятся изловленные Мальтусом Фольконом карлики

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ, в которой снова появляется Тристан Бофранк, а наши герои в поисках Проктора Жеаля покидают столицу и проникают в монастырь фелицианок

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ, в которой приводится многоумная речь грейсфрате Баффельта о методах изгнания демонов, а также рассказывается о великом переполохе, учиненном в монастыре фелицианок, и о событиях, ему воспоследовавших

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ, уводящая в долгое путешествие и раскрывающая великое правило о четырех всадниках, в которой Бофранк к тому же получает безнадежно запоздавшее письмо

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ, в которой мы вновь встречаемся с достопамятным бургмайстером Эблесом, а Бофранк в очередной раз попадает в ловушку и чудесным, хотя и противоестественным образом избегает последствий четвертого использования волшебного талисмана Гаусберты

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ, в которой помимо всего прочего встречаются чудовища

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ, И ПОСЛЕДНЯЯ , которая преисполнена скорби более всех остальных, хотя возмездие настигает тех, кого обязано настигнуть