Илья Туричин

Кураж

Автор рассказывает о судьбе двух братьев - Петра и Павла - артистов цирка, которые во время Великой Отечественной войны стали активными участниками борьбы с фашистскими захватчиками. Роман написан в остросюжетной форме.

ОТ АВТОРА

"Кураж" - французское слово, означает смелость, отвагу. Кое-кто из читателей может подумать: что ж это автор не назвал книгу по-русски: "Отвага" или "Смелость"? Дело в том, что для героев этой книги - артистов цирка - слово "кураж" значит гораздо больше, чем "смелость" или "отвага". Кураж - это и постоянная собранность, и воля, и готовность, независимо от настроения, выйти на манеж и работать.

У артистов цирка бывают и неудачи, бывает, и упадешь на репетиции, скажем, с натянутой над манежем проволоки. И больно, и страшно снова ступить на нее: а вдруг опять упадешь?

Так вот, если артист не ступит на проволоку, про него скажут: потерял кураж. А без куража артист уже не артист.

А не боится ступить на проволоку снова и снова, - повторять трюк до тех пор, пока не получится, про него скажут: куражный артист!

Вот почему я и назвал эту книгу не "Смелость", не "Отвага", а "Кураж".

Рисунки Ю. Шабанова

Часть первая. ПРЕРВАННЫЕ ГАСТРОЛИ

1

– Петя!… Павлик!… Подъем!… Подъезжаем!…

Иван Александрович расталкивал сыновей. Они спали на верхних полках.

Вагон встряхивало, качало из стороны в сторону. Переборки скрипели, охали, стонали. Стучали колеса. Иногда снизу что-то гулко ударяло по полу, словно вагон натыкался на препятствие и, пролетая, скреб по нему днищем.

А мальчишкам хоть бы что! Спят.

Иван Александрович решительно стащил с них одеяла.

Петр шевельнулся, протянул руку, схватил несколько раз пустоту.

Павлик скорчился и сунул голову под подушку.

– Подъем!… Лежебоки!

Петр открыл глаза, поморгал, стряхивая сон.

– Что? Уже?…

– Уже, уже… Подъезжаем.

В дверь купе постучали, тотчас она откатилась на половинку, и в щель просунулась голова. Синеватые от бритья щеки и подбородок, крупный с горбинкой нос, над светлыми запавшими глазами кустики бровей, пробор делит гладкие темные волосы на две неравные части - одну побольше, другую поменьше.

– Здравствуйте, публика, - сказала голова. - Подъезжаем. Здешние сорванцы случайно не заспали мой зонтик?

Павлик откинул подушку. Петр сел, свесив одну ногу с полки. И оба спросили дружно:

– Зонтик?

– Зонтик, зонтик… На дворе дождь.

Павел и Петр переглянулись.

– Ах, зо-онтик, - протянул Павел.

– Черный или белый? - быстро спросил Петр.

Голова посмотрела сначала на пол, потом на потолок и произнесла таинственным глухим голосом:

– Черного и белого не покупайте, "да" и "нет" не говорите. Так у вас мой зонтик?

Павел и Петр снова переглянулись.

– Та-ак… - В дверь просунулись длинные тонкие руки. Они сначала повисли над Петиной полкой, покачивая ладонями, как змеи головами. Потом нырнули под матрац и вытащили оттуда зонтик.

– Нехорошо, - сказал укоризненно мужчина. Кустики бровей поползли вверх, и от этого глаза сделались печальными. - Мой любимый старый зонтик!

Руки подняли зонтик, под пальцами щелкнуло, и зонтик раскрылся. Но какой у него был вид! С тонкого металлического каркаса жалко свисали лоскутья черной блестящей материи.

Мужчина охнул, уголки губ, кустики бровей и даже мясистый кончик носа опустились вниз.

– Ваша работа?

– Честное слово! - воскликнул Петр.

– Провалиться на месте! - вторил ему Павел.

– Провалиться просто. Обратно вернуться трудно! - сказал мужчина, и руки сложили злосчастный зонтик.

– И все? - разочарованно спросил Павел.

– А дальше?… - подхватил Петр.

– Дальше подъем. Подъезжаем.

– А зонтик? - в один голос спросили мальчишки.

– Зонтик как зонтик, - мужчина снова поднял зонтик, раздался щелчок, и он раскрылся. Он был цел, блестящая черная материя туго обтягивала каркас.

– А-а… - начал было Павел.

– А то был сон, - сказал мужчина. - Спать надо меньше. До скорой встречи. - И исчез.

А дверь откатилась до конца, и в проеме появилась мама. Она была уже не в пестром халатике, как всю долгую дорогу, а в темно-синем платье с белым вязаным воротничком. Светлые волосы аккуратно уложены вокруг головы толстым валиком. Тоненькие, точно нарисованные брови ровными полукружьями тянулись над большими серыми глазами. Наверное, поэтому взгляд у мамы был наивно-удивленным. Словно все, что было вокруг, она видела впервые. И маленький рот, с припухлыми, чуть подкрашенными губами, казалось, вот-вот приоткроется, и удивленная мама скажет тихонько: "Ах!"

Но мама сказала тихонько:

– Петер. Пауль.

И мальчишки мгновенно спрыгнули вниз.

Папа часто шумел. И даже грозился "испробовать новый ремень на обеих шкурах". Но с папой можно спорить, хитрить, отговариваться, увиливать, доказывать.

С мамой спорить бесполезно. Сказала - отрезала. Мама очень строга. Ремнем, как папа, не угрожает, но если шлепнет слегка за дело - почешешься! Мама хоть и маленького роста, тоненькая и слабая на вид, да это только на вид. Рука у нее тяжелая. Тренированная.

Как-то, обсуждая семейные дела, Петр и Павел пришли к выводу, что на самом-то деле папа должен быть в семье мамой, а мама - папой.

Мальчики быстро и молча оделись и побежали по коридору умываться.

А вагон уже встряхивало на стрелках. Поезд пошел медленней. За заплаканными стеклами окон замелькали одинокие огни. Их становилось все больше и больше. Они отражались в рябых лужах у серых заборов, у длинных кирпичных пакгаузов, у деревянных домиков. С невидимого черного неба сыпал дождь.

Иван Александрович забрался на шаткую складную лесенку и начал доставать сверху, из-под самой вагонной крыши, чемоданы. Мальчики подхватывали их и ставили на нижние полки, с которых свернули постели. Вскоре все купе оказалось забитым чемоданами, тюками, узлами, авоськами. Просто непонятно, как семья ехала со всем этим скарбом столько дней, да еще умудрялась есть, спать и даже принимать гостей.

Вагон подполз к зданию вокзала. Мокрая платформа блестела. И багажные тележки на ней блестели. Встречающие прятали головы под зонтами или в поднятых воротниках пальто.

Вагон дернулся несколько раз, словно ему не понравилась станция и захотелось катить дальше. И остановился.

– Приехали, - сказал Иван Александрович. - Гронск.

Мальчики прижались к оконному стеклу носами. Стекло было холодным, казалось, вот-вот сквозь него просочатся капли дождя и потекут по носу.

– Эх, - вздохнул Павлик.

– Да-а, не Ташкент, - в тон ему грустно откликнулся Петр.

И оба вспомнили ласковое солнце в голубом небе. Весело журчащие под раскидистыми деревьями арыки. Белое двухэтажное здание школы. Черноволосых и темноглазых мальчишек и девчонок - ташкентских своих приятелей. Сладкий прозрачный изюм без косточек. Огромные желтые дыни…

В коридоре затопали, зашумели. В купе вошел военный с двумя красными квадратами на черных петлицах, весь перетянутый поверх длинной шинели ремнями. Молодое лицо его было розовым, безбровым. Губы обветренны. С лакированного козырька фуражки стекали дождевые капли. За ним в дверях показались два бойца в мокрых пилотках.

В купе запахло дождем, мокрым сукном, табаком и еще чем-то, сапожной мазью, что ли?

Военный поднял руку со сжатыми пальцами к фуражке и как-то молниеносно разжал их возле козырька.

– Здравия желаю. Лейтенант Каруселин. Приказано разгрузить и погрузить. На машину, - добавил он для полной ясности. Подхватил два чемодана и передал их стоящим в дверях бойцам. Чемоданы исчезли. Бойцы остались.

– Ваня, - испуганно сказала мама.

Иван Александрович засмеялся и сказал ласково:

– Успокойся, Гертруда.

– Все будет в целости и сохранности, - заверил лейтенант, подхватил тюк, и тот исчез за дверьми.

– Куда вы их деваете? - спросил Павел с любопытством.

Лейтенант поднял голову, посмотрел на Павла и Петра. Глаза у него стали большими-большими. Он поднял руку, щелкнул пальцами по козырьку, и фуражка на его голове встала дыбом.

– Он - Павка, - сказал Петр.

– Он - Петька, - сказал Павел.

– Я - Петька, - сказал Петр.

– Я - Павка, - сказал Павел и добавил, ткнув пальцем брата: - Он не Павка.

– Он не Петька, - сказал Петр, также ткнув брата пальцем.

Это был давно отработанный прием.

– Малтшики, - строго сказала мама.

– Я больше не буду, - хором откликнулись они.

– Во дают! - лейтенант засмеялся. Потом щелкнул фуражку сзади по тулье. Фуражка послушно опустилась на место. - Двойнята! - понимающе сказал он и подхватил очередные чемоданы.

Мама беззвучно шевелила губами, считая исчезающие "места".

На улице дождь уже не сыпался - лил. Все кругом было мокрехонько. Возле вагона толпились встречающие и приехавшие. Вещей не было. Лейтенанта с бойцами тоже.

– Ваня, вещи, - сказала мама.

– Успокойся, Гертруда. Увезли в гостиницу. Ты, главное, не промокай. Простудишься.

– Приехать в дождь - добрая примета, - сказал кто-то рядом. И чихнул.

– Будьте здоровы! - дружно крикнули Петр и Павел.

Они бы с удовольствием поразмялись, но мама крепко держала их за руки. Они терпеть этого не могли, не перваши какие-нибудь, в конце концов! Четырнадцать лет, взрослые люди. Но с мамой бесполезно спорить. Каждый переезд она держит их вот так, за руки. Будто они убегут куда-нибудь, исчезнут, заблудятся.

– Товарищи, быстренько в автобус! - крикнул фальцетом суетливый мужчина в плаще с капюшоном, надвинутом так низко, что лица не видать. И первым бросился в здание вокзала.

Только по голосу братья узнали директора цирка Григория Евсеевича Лесных.

Толпившиеся у вагона торопливо и весело последовали за ним.

В маленьком голубом автобусе было тесно. Братьев стиснули в проходе. На ближайшем сиденье примостилась мама, рядом с ней папа, а рядом с папой, у самого окошка, Жак Флич. Тот самый, что приходил за зонтиком.

Мама даже в автобусе умудрялась держать сыновей за руки. Будто они и здесь могут потеряться.

– Флич, а где ваш зонтик? - спросил Павлик.

– В чемодане.

– Но ведь дождик! - сказал Петр.

– Вот-вот. Он ужасно боится дождика! - Флич поднял руки, медленно стянул с правой перчатку, палец за пальцем, встряхнул ее легонько, и из перчатки выпали два завернутых в голубые прозрачные бумажки квадратных леденца. - Закусывайте.

– А маме? - хитро спросил Павлик.

Кустики Фличевых бровей опустились вниз, почти прикрыли глаза. Выражение лица стало скорбным.

– Увы! Перчатка выдает леденцы только детям до шестнадцати лет.

Тут автобус дернулся и, по-утиному переваливаясь, побежал по улице. За окошком, в сетке дождя, мелькали фонари, дрожали лужи, темнели громады домов. Только витрины редких магазинов были слабо освещены. Город еще спал, спали его жители, старые и молодые, большие и малые. Спали и не знали, что в город уже приехал долгожданный цирк.

2

Петр и Павел проснулись в полдень. Над крышей противоположного дома вился легкий парок. По карнизу расхаживали напыщенные голуби.

Отец, стараясь не шуметь, доставал из чемодана вещи: пиджаки, брюки, рубашки - и передавал маме. А мама вешала их на складные "плечики" и размещала в шкафу. Мама делала все обстоятельно, так, будто жить в этом маленьком гостиничном номере придется вечно. Она любила порядок и всюду, куда ни доводилось приезжать, чувствовала себя как дома. Собственно, это и был их дом - номера в гостиницах, деревянные вагончики возле цирка.

И только в настоящем доме мама чувствовала себя гостьей, робела, тушевалась.

Настоящий дом был в маленьком городке Березове на Витебщине. Там, в доме у реки, жили дед Александр Павлович Лужин и бабушка Лукерья Максимовна. Папины родители. В этом доме родился и вырос папа.

Дед носил маленькую бородку клинышком, коротко подстриженные усы и пенсне на шнурочке. Как писатель Антон Павлович Чехов. Внешне дед походил на него и втайне этим гордился. Был он молчалив, строг, и знал его весь городок. Фельдшер - фигура видная.

Бабушка Лукерья была еще молчаливей, с утра и допоздна возилась по хозяйству. Белый головной платок ее, завязанный узелком под подбородком, мелькал то в саду, то в огороде, то возле хлева, где лениво пережевывала жвачку рыжая корова со странным именем Стетоскопа и повизгивали поросята. А случалась нужда, бабушка помогала деду. Она умела и зуб выдернуть, и приготовить настойки да отвары из сушеных трав.

В нечастые отпуска вся семья артистов Лужиных отправлялась домой в Березов.

Бабка пекла пироги со всякой всячиной. Молча подсовывала внукам куски получше. Дед брал ребят с собой на рыбалку. Они сидели втроем у реки. Только начинало светать. Над водой подымался туман, висел, словно кисея. Плескалась рыба.

Отец на рыбалку не ходил. Он отсыпался. Днем стучал топором - тесал колья, чинил что-нибудь или с удовольствием копался в саду.

И только Гертруда Иоганновна, или Ивановна, как называли ее соседи, изнывала от безделья. За какое бы дело она ни бралась, тут же появлялась бабушка.

– Я сама. А ты руки побереги.

И Гертруде Иоганновне казалось, что неспроста ей ничего не позволяют делать. Нет, неспроста! Старики не любят ее и осуждают Ивана за то, что женился на немке. Вот и чувствовала она себя в доме мужа - не дома. Иное дело в гостинице или в вагончике…

– Проснулись? Вставайте.

– Доброе утро, - сказали мальчики хором.

– Хорошенькое утро, - засмеялся отец. - Скоро обедать.

– Раскладушки сложить и за шкаф, - приказала мама по-немецки. За пятнадцать лет, что она живет в России, она сносно научилась говорить по-русски, но с сыновьями говорила по-немецки. В сущности, у них было два родных языка, язык отца и язык матери.

Номер в гостинице был маленький, двухместный.

Две кровати, две тумбочки возле них, два стула, два кресла, шкаф и стол. На столе - пузатый графин с водой и два стакана. На стенке - репродукция с картины художника Шишкина. Флич называл ее "Медведи на дровозаготовках". В каком бы городе ни доводилось жить, в гостиничном номере висели "медведи". Не окажись их однажды, в номере чего-то не хватало бы.

Пока ребята убирали раскладушки, медведи на картине занимались своими лесными делами и, наверно, искоса наблюдали за тем, как под руками мамы преображается комната.

На столе появилась клетчатая скатерть, на тумбочках - такие же клетчатые салфетки. На тощих казенных подушках - кружевные накидки. И множество мелких вещей находили в комнате свое место: коробочки, флакончики, посуда, яркие жестяные банки с крупами. А возле умывальника, на специальной деревянной скамеечке, обитой сверху жестью, засопел блестящий электрический чайник.

Делать зарядку выскочили в коридор, в комнате не развернешься. Коридор был длинным и широким, и они побежали по нему, впереди Павел, за ним Петр.

В конце коридора, возле лестницы, сидела за столом дежурная по этажу - полная седая женщина в наглухо закрытом платье с огромной брошкой на груди.

Она сердито смотрела на мальчиков и, когда они добежали до стола, сказала:

– Потише! Здесь не стадион. Здесь гостиница.

Мальчики остановились.

– Извините, - сказал Павел.

– Извините, - как эхо повторил Петр.

Потом они переглянулись, встали на руки и… побежали, подрыгивая ногами в воздухе.

Рот у дежурной стал больше брошки на груди. Она так и осталась сидеть с открытым ртом.

Одна из дверей скрипнула, и в коридор вышел тощий длинный мужчина в темной блузе поверх брюк и домашних туфлях - шлепанцах без пяток.

Он ничуть не удивился, только сказал:

– Привет!

Павел и Петр, не останавливаясь, трижды прихлопнули ногами.

Наконец дежурная закрыла рот.

– Нет, вы видели!… - сказала она мужчине в темной блузе.

– Разминка, - он развел руками: мол, что поделаешь…

Тем временем мальчики снова оказались на ногах. Подняв руки вверх, они легко потрясли ими. Потом начали сгибать туловища вправо, влево, и раз, и два, и раз, и два…

Утренняя зарядка - добрая привычка. Павел и Петр приучены к ней еще с люлечного детства. И Иван Александрович и Гертруда Иоганновна начинают день с физзарядки.

И тощий мужчина в блузе и шлепанцах. О нем узнал город по афишам: "Весь вечер на манеже клоун Мимоза".

Вообще-то его звали Михаил Васильевич, дядя Миша. Когда-то, в дни своей молодости, он был акробатом-прыгуном. Потом жонглером. Потом - канатоходцем. И наконец, стал клоуном. Это так не просто - быть коверным клоуном! Скажем, жонглер бросает и ловит разные предметы, акробаты-прыгуны мячиками взлетают над манежем, канатоходцы шагают по натянутому под самым куполом канату, да не просто шагают - танцуют, прыгают, вертят сальто-мортале и даже ездят по канату на велосипеде. Каждый делает свое дело виртуозно. А коверный должен уметь делать все, и так же виртуозно, да еще, чтобы было весело, смешно. Не простое дело - быть коверным!

Дядя Миша присел рядом с дежурной на стул и стал наблюдать за Павлом и Петром.

Он помнил их еще несмышленышами. И до того они были похожи друг на друга, что не только посторонние, родители их путали. Они и сейчас похожи: оба светловолосые, сероглазые, с чуть вздернутыми носами - в мать. Но кто приглядится, легко одного от другого отличит. Павлик более живой, заводила. Петька поспокойней, помедлительней. Павлик смотрит прямо, открыто, Петр опускает глаза. Павлик - действует, Петр - мыслит. Вот и сейчас первым упражнения начинает Павлик. А молодцы, разминаются - себя не щадят. Будет толк!

И на манеж первый раз вывел мальчишек он, Мимоза. Придумал забавную репризу. Было так: клоун выходил на манеж с пустым мешком и жаловался публике, что послали его на базар купить поросенка, а деньги он потерял. И обращался к мальчику, сидящему в зале, к Павлику. Спрашивал: любит ли он цирк? Павлик кивал. Тогда клоун просил выручить его, веселого клоуна, а то ему очень сильно попадет. И делать-то ничего особенного не надо, только залезть в мешок. Павлик соглашался, выходил на манеж и залезал в мешок. Очень довольный клоун с возгласом "Вот и поросенок есть!" завязывал горловину мешка веревкой, взваливал его на спину и пытался унести. Но тут его останавливал шпрехшталмейстер, спрашивал, что у него в мешке. Клоун отвечал: "Поросенок!" - и начинал подробно рассказывать, как он его выбирал, какой у поросенка розовый пятачок и веселый нрав… А в это время мешок незаметно подменяли на точно такой же. И когда шпрехшталмейстер заставлял развязать и показать поросенка, из мешка появлялся огромный гусь и хлопал крыльями. Клоун испуганно спрашивал: "А где же поросенок?". И тут в противоположном конце манежа на барьер поднимался Петя и кричал звонким голосом: "Я - здесь!" - и показывал клоуну длинный нос. Клоун "падал в обморок"… В общем, глупо довольно, но смешно. И ребята работали с таким удовольствием! А теперь ну-ка сунь Павку в мешок! Пожалуй, и не поднимешь.

– Они что же, артисты? - шепотом спросила дежурная.

– Артисты, - кивнул дядя Миша.

– И вы, извиняюсь, артист?

– И я, извиняюсь, артист, - голос у дяди Миши был тусклый, тихий.

– Извините, - сказала дежурная и поправила на груди брошь. Ей стало неловко, что вот сделала она замечание молодым людям, а молодые люди не просто молодые люди, а артисты, и вовсе не балуются, а занимаются делом.

Тут в коридоре появился Флич в очень полосатых брюках и очень клетчатом светлом пиджаке. У ворота белой рубашки красовался полосатый галстук бантиком - "кис-кис".

Мальчишки обрадовались.

– Доброе утро, Флич! - крикнул Павел.

– Как здоровье зонтика? - спросил Петр.

– Благодарю, он отлично выспался, - сказал Флич и шевельнул кустиками бровей. - Даже богатырский храп Мишеля не потревожил его волшебных снов. А снился ему горячий кофе. Доброе утром, мадам, - поклонился Флич дежурной. - У вас чудо-брошь!

– Вам нравится? - спросила дежурная и заулыбалась.

– Вопрос! Если бы я носил брошь, я бы носил именно такую. - Флич взмахнул рукой, и в пальцах его появилась алая гвоздика. Он протянул ее дежурной. - Прошу!

– Спасибо, - потупилась дежурная, и лицо ее порозовело.

– Эта гвоздичка пристала ко мне еще в Ташкенте. И всю дорогу шептала: подари меня в гостинице дежурной по этажу, у которой будет удивительная брошь.

Дежурная засмеялась.

– У вас все такие веселые?

– Все, - сказал Флич. - Но самый веселый - мой друг Михаил Васильевич, - он широким жестом указал на темную блузу.

Дежурная взглянула на Михаила Васильевича, на его голову без единого волоска, гладкую и блестящую, на его блеклые, выцветшие глаза в припухлых мешочках из дряблой кожи, на опущенные уголки рта и совсем зашлась от смеха.

– Конфиденциально, - произнес Флич, склоняясь над дежурной. - Нужен кипяток. Мой друг Михаил Васильевич не может без кофе. Уснет на ходу. И вместо двери пройдет сквозь стену. Останется дырка. Даже дыра.

Дежурная всхлипнула и утерла глаза носовым платком.

– Это… Это м-можно… У нас… у нас… есть… есть… титан.

– Яков, - нахмурился дядя Миша.

– Все в порядке, Мишель. Ты пошел за кипятком. Тебя долго не было. Я тебя знаю. Ты постеснялся спросить кипятку. Ты увлекся дамой.

– Яков! - дядя Миша внезапно наклонился и снял с ноги шлепанец.

– Мишель! - Флич отшатнулся и закрыл лицо руками, всем своим видом показывая, как он ужасно напуган. И зашептал торопливо, с присвистом: - Где титан? Где титан? У него невыносимо тяжелые шлепанцы!

– Сейчас я принесу кипяток, - - дежурная поднялась со стула. - Может, вам еще чего надо?

– Надо, - решительно сказал Флич. - Сахару и синюю птицу.

– Сахар найдется, а птицу поймайте сами.

– Будет кипяток и сахар - поймаем. Непременно поймаем синюю птицу счастья. На всех!

Дежурная величественно удалилась.

Павел и Петр, наблюдавшие эту веселую сцену со стороны, подошли.

– Вы еще не завтракали? - удивился Павел.

– Не завтракали?… Мы еще не ужинали, - вздохнул Флич.

– А завтра утром прибывают животные.

Прибывают животные, значит, начнется работа. В номере Лужиных участвуют лошади.

Дежурная принесла чайник с кипятком и пачку сахара.

– Нет-нет, не стоит беспокоиться. Мы сами. Спасибо вам. - Дядя Миша отобрал у нее чайник и сахар и пошел к себе.

– Мерси! - раскланялся Флич и пошел следом.

А дежурная села за свой стол, поставила чуть привядшую гвоздику в стакан с водой и еще долго-долго улыбалась.

3

Солнечным днем город выглядел симпатичным, куда симпатичней, чем ночью. И дома вовсе не мрачные, наоборот, веселые - белые, желтые, голубые. Окна в затейливых занавесках, цветы за намытыми стеклами.

Людей на улицах много. Неистово гудят грузовики. Перезваниваются трамваи, на поворотах издают странные протяжные звуки, будто открывают несмазанную дверь или кто-то неумело дует в духовой инструмент. Шумно, а движение неторопливое. Никто не спешит: ни прохожие, ни грузовики, ни трамваи.

Павел и Петр тоже неторопливо шли вслед за Фличем и дядей Мишей. Флич и дядя Миша в этом городе не впервые, идут себе потихоньку, разговаривают о своем. А Павлу и Петру все в новинку, все интересно. Глазеют по сторонам. Ведь города, как и люди, не похожи один на другой: у каждого свое лицо, свой цвет, свой характер, свой запах.

В сквере, на площадке за свежекрашеной зеленой решеткой, возводился цирк.

У ограды толпились зеваки, день был воскресный.

Флич остановился в проходе возле старика сторожа, сидевшего на табурете.

– Здравствуйте.

В клетчатом пиджаке, с "кис-кис" на шее, Флич был таким нездешним, что старик встал и пристукнул деревянной ногой.

– Здравия желаю!

– Сторож? - спросил Флич.

– Не сумлевайтесь, - строго ответил старик.

– Ну-ну, мы не сумлеваемся, - улыбнулся Флич. - Пошли.

И все четверо двинулись за ограду, сопровождаемые завистливыми взглядами мальчишек.

Стук и грохот стояли на площадке.

В центре уже высились четыре опорные мачты, словно поддерживали голубое небо. Мачты были связаны между собой, и от каждой тянулись по три троса-растяжки, будто гигантский паук сплел здесь паутину. В стороне лежали штабелями деревянные щиты, а рядом - металлические козлы.

Между мачт, возле вбитого в землю Ломика, стоял неприметный мужчина в ватнике и танкистском шлеме. Шлем плотно облегал круглое веснушчатое лицо. Оно казалось неподвижным, сонным из-за век, которые опускались на глаза, прикрывали их. Это был шапитмейстер Сергей Сергеевич, царь и бог на площадке. Униформисты, рабочие, присланные на помощь саперы - все подчинялись ему мгновенно и беспрекословно. Вот он постучал скрюченным пальцем по ломику, и тотчас один из униформистов накинул на ломик веревочную петлю.

Сергей Сергеевич махнул рукой, и униформист побежал в ту сторону, куда он махнул, быстро разматывая закрепленную на ломе веревку. И когда та натянулась струной, Сергей Сергеевич пошел вдоль нее, придирчиво осматривая, словно то была не простая веревка и от нее можно ожидать невесть чего.

– Осевую протянул, - сказал Флич.

А Сергей Сергеевич дошел до конца веревки, огляделся и топнул ногой.

– Козлы! - крикнул униформист. - Самые низкие!

Саперы подтащили металлические козлы и стали устанавливать их полукругом. А Сергей Сергеевич ощупывал козлы и даже тряс.

– Сергей Сергеевичу! - громко крикнул Флич.

Тот, не отрываясь от дела, только поднял руку.

Павлик и Петр встали в сторонке, близко подходить не решились. Сергей Сергеевич терпеть не мог, когда посторонние появлялись на площадке. Вообще-то человек добрейший, в такие минуты он свирепел и шугал даже самого директора Григория Евсеевича.

Поставить брезентовый дом - цирк-шапито - дело не простое, ответственное. А люди на площадке неопытные. Ну что, скажем, понимают в цирке саперы? А ведь чуть что не так закрепят, трос какой-нибудь недотянут или перетянут - недалеко и до беды!

Зрителей набивается полный зал. А ну, как что рухнет - ухнет?

Тут не два глаза да две руки, тут десять глаз да десять рук нужны, чтобы за всем доглядеть.

С одним манежем навозишься! Сверху-то, из рядов, он - плоский круг с барьером по краю, и ничего больше. А ежели его и в самом деле сделать плоским, то, скажем, лошади цирковые не побегут. Еще и за барьер вылетят, зрителя помнут. Потому и пол манежа делают наклонным, у барьера повыше. Широкой лентой по кругу. И лента эта пистой называется. Вроде велотрека, что ли. Лошади бегут по писте, и бежать им легко, как велосипедисту легко поворачивать на склоне. Ведь что манеж для лошади? Сплошной поворот.

И за все в ответе Сергей Сергеевич, шапитмейстер. И хоть сонными кажутся его глаза, а взгляд их зорок, цепок. Ничего не упустят, даже самой малой малости.

– Перекур, - сказал Сергей Сергеевич, когда установили первый ряд козел вокруг будущего манежа.

Площадка опустела. Саперы и рабочие уселись на штабелях, закурили.

– А, старые знакомые!

Павлик и Петр обернулись. Возле стоял лейтенант,, тот самый, что выгружал из вагона вещи.

– Здравствуйте, - хором поздоровались братья. И Павел спросил:

– Это ваши бойцы?

– Мои. Никогда не предполагал, что доведется цирк строить. Я вообще-то в цирке был всего два раза. В Ленинграде, когда в Инженерном учился.

– Понравилось? - спросил Павел.

– Очень. Особенно гимнасты. Я сам гимнаст. Перворазрядник. А вот в цирке, наверно, не смог бы.

– Смогли б, - сказал Петр.

– Если, конечно, крепко тренироваться, - добавил Павел.

– Нет, - вздохнул лейтенант. - - От одного страху, что на тебя смотрит столько народу, руки-ноги отнимутся.

– У артистов же не отнимаются, - возразил Павел.

– Так то артисты, - с уважением сказал лейтенант. - Видать, каждому - свое. У вас папа и мама, случаем, не гимнасты?

Петр кивнул:

– Гимнасты, вольтижеры.

– На лошадях работают, - пояснил Павел.

– На лошадях? - удивился лейтенант.

– Скоро начнутся представления, увидите.

– Придете? - спросил Петр.

– А как же. Всем взводом. Мои ребята ждут не дождутся. Никто еще в цирке не бывал. Да-а… Многого мы еще не повидали; не изведали. Все впереди. Вся жизнь. Ну, бывайте, Петр и Павел - на час день убавил.

– Как это? - не понял Павел. Лейтенант засмеялся.

– Присловица такая. К петрову дню день на час меньше становится. Вот и говорят: Петр и Павел - на час день убавил. А Илья-пророк - два часа уволок! - лейтенант подмигнул братьям и пошел к своим саперам.

Перекур кончился.

Из голубого вагончика с надписью на дощечке: "ДИРЕКЦИЯ" выглянул озабоченный директор цирка Григорий Евсеевич, поманил ребят пальцем. Павел и Петр подошли.

– Как устроились?

– Нормально.

– Завтра пойдете в школу номер семь. Недалеко от гостиницы. Есть договоренность.

– Завтра животные прибудут, - сказал Павел жалобно.

– Прибудут.

– Григорий Евсеевич, - заканючил Павел и толкнул брата локтем.

– Григорий Евсеевич, - повторил тем же тоном Петр.

– Ну что, Григорий Евсеевич? Знаю, что Григорий Евсеевич. А потом - репетиции. А потом - представления. А у меня на шее два неуча? Притащите "неуд" - не пущу на манеж!

– Да что вы, Григорий Евсеевич, - обиделся Павел.

– Да когда мы… - удивился Петр.

– Когда, когда… Притащите - поздно будет! Вы меня знаете!

– Знаем, Григорий Евсеевич, - сказал Павел.

– Я слов на ветер не бросаю!

– Не бросаете, Григорий Евсеевич, - быстро согласился Петр. Директор усмехнулся.

– Ладно. Как только животных разместят на конюшне, тотчас в школу!

– Хорошо, Григорий Евсеевич, - радостно согласились братья.

– Миша, Яков, зайдите ко мне на минутку, - крикнул Григорий Евсеевич и скрылся в вагончике.

Туда же прошли дядя Миша и Флич.

– Все-таки Евсеич вредный, - сказал Павел.

– Точно, - согласился Петр.

– Но не совсем…

– Не совсем, - кивнул Петр.

– "Вы меня знаете, я слов на ветер не бросаю!" - сказал Павел голосом Григория Евсеевича.

И оба засмеялись.

– Пойдем хоть глянем на ту школу, - предложил Павел.

Петр пожал плечами:

– Пойдем.

Они предупредили Флича, что пошли на разведку в школу, и двинулись к проходу в ограде.

4

Сторож сидел на том же месте, опершись подбородком на клюку. Зеваки обсуждали строительство цирка, программу, объявленную в афишах, а заодно породы собак, рацион слона и способы дрессировки медведей. В толпе всегда найдется знающий человек. У него - куча сведений, своя теория работы со зверями, а главное - неутоленная жажда поделиться всем этим с ближними.

Отдельной группкой у ограды стояли подростки. Взрослые разговоры им были неинтересны. Не все ли равно, сколько слон съест морковки, главное - как проникнуть к этому слону, как пробраться в цирк, чтобы тебя не схватили за шиворот и не выдворили с позором.

Лучший способ - знакомство. Ты знакомишься с артистом, или осветителем, или служителем при животных, оказываешь мелкие услуги, как-то: принести, унести, сбегать… Знакомый приглашает тебя в цирк. И вот он - слон, вот они - медведи. Все честь по чести. Тут не то что билетеры, сам милиционер ничего не скажет.

Конечно, есть еще масса способов проникновения в цирк. Но они сопряжены с риском и требуют смелости, ловкости и находчивости. Впрочем, смелости и ловкости мальчишкам не занимать!

Павел и Петр увидели группу подростков еще издали. Но сделали вид, что не заметили. Опыт подсказывал, что знакомство с местными мушкетерами не всегда проходит гладко. Порой высокие договаривающиеся стороны отстаивают свое право на территорию слишком вескими доказательствами. В ход идут кулаки, ноги, а то и тяжелые предметы, какие под руку попадут.

А драться братьям нельзя. Нет, они не трусливы и при случае постоят за себя, но в драке можно нечаянно получить травму. С травмой на манеж не выйдешь! А ведь они - равноправные участники циркового номера "Вольтижеры на лошадях Лужины".

Братья вышли за ограду и неторопливо направились по улице к гостинице, ведь Григорий Евсеевич сказал, что школа номер семь где-то там, неподалеку.

Они шли с достоинством, не прибавляя и не убавляя шагу.

Следом за ними шли четверо мальчишек.

Братья приметили, как они отделились от группы у ограды.

– Четверо, - тихо сказал Павел по-немецки.

– Пускай идут, - буркнул Петр.

Так они и двигались: двое впереди, а четверо чуть поотстав.

Братья могли бы свернуть в гостиницу. Но уходить от опасности не в их правилах. Поставлена цель - школа, шагай к школе. Подумаешь, четверо!

Вот уже и гостиница позади. Перекресток. Куда дальше - направо, налево?

И те четверо остановились. Павел и Петр успели глянуть на них мельком. Ничего ребятишки, крепенькие. Особенно рыжий без шапки, в сером пальто с коротковатыми рукавами. Пальтишко вот-вот лопнет на плечах!

– Спросим? - сказал Павел.

– Валяй.

– Эй, пацаны, - Павел повернулся к четверке и произнес мягким голосом Флича: - Не будете ли вы столь любезны, не сообщите ли нам, где тут поблизости находится средняя трудовая общеобразовательная школа номер семь?

– Ой! - воскликнул один из мальчишек. - Они ж одинаковые!

Голос у мальчишки был чистый и звонкий, и на братьев глянула пара таких синих глаз, что от синевы хотелось зажмуриться. Что там речки, моря, океаны!… И братья вдруг заметили, что мальчишка без брюк, в одном пальто, на ногах у него коричневые чулки в рубчик и красные полуботинки, а на голове красная вязаная шапочка. Все это они схватили в мгновение и уж потом сообразили, что это не мальчишка, а девчонка.

Рыжий оттиснул ее плечом. Нечего удивляться и вскрикивать. Подумаешь, "одинаковые". И не таких видали!

– Ты чего-то спросил? - голос у рыжего ломался. Он старался говорить солидно, басом, но сами собой выскакивали тоненькие высокие нотки.

– Он спросил, - спокойно ответил Петр, - где тут школа номер семь?

– Семерка? - переспросил рыжий.

– Да вот же она! - махнула рукой девочка.

Но рыжий снова оттеснил ее плечом.

– Ты чего толкаешься, Ржавый? - обиженно протянула она.

Рыжий не обратил на нее внимания, обронил небрежно:

– Пошли.

И свернул в улицу налево. Павел и Петр за ним. А что им оставалось делать?

Девочка и еще двое топали сзади.

Так молча дошли они до низенького деревянного забора, отделявшего от улицы яблоневый сад. Стволы деревьев в саду были темными, влажными. Под ними чернела свежевскопанная земля. От нее пахнуло весной.

Рыжий не дошел до калитки, перепрыгнул через забор и с той стороны испытующе посмотрел на братьев. Павел и Петр тоже перепрыгнули. Двое мальчишек, топавших сзади, прыгать не решились. Перелезли. Только девочка не стала ни прыгать, ни перелезать. Вошла в калитку.

Рыжий направился в глубь сада, остальные за ним.

На голых сучьях раскидистых деревьев набухали розоватые почки. Там, где земля не была вскопана, вылезали на свет божий крохотные зеленые стрелки-травинки.

Они вышли к трехэтажному длинному зданию, сложенному из красного и белого кирпича. За большими окнами было темно и тихо. Двор выложен бетонными плитами. На дворе несколько мальчишек помельче гоняли "чижика".

– Вот "семерка" - сказал Рыжий.

– Спасибо, - кивнул Петр.

Рыжий усмехнулся:

– Спасибом сыт не будешь.

– Двугривенный дать? - спросил Павел ехидно.

Петр дернул брата за рукав куртки, но было уже поздно. Рыжий насупился. Приятели встали с ним рядом. В синих глазах девочки загорелись огоньки.

– Драться будете? Да?

– Заткнись, - промычал Рыжий.

– Перестань меня дергать за рукав! - неожиданно закричал Павел.

– Кто тебя дергает? - заорал Петр.

– Ты!

– Я?!

– Ты!… - Павел толкнул брата в плечо.

– Ты сам себя дергаешь! - еще громче заорал Петр и толкнул Павла. Мальчишки бросили "чижика" и подошли поближе.

– Они чокнутые, - сказала синеглазая удивленно. Она не знала, что это давно испытанный верный способ избежать драки: подраться между собой.

Павел снова толкнул брата, и тот упал. Но как-то очень удачно. На руки. Тотчас вскочил и бросился на Павла. Посыпался град ударов. Павел отклонял туловище в стороны, потом внезапно захватил занесенную над ним руку и перебросил брата через себя.

Мальчишки охнули от восторга.

А Петр, сунув голову между ног Павла, резко выпрямился. И вот уже Павел летит в воздухе, переворачивается. Кажется, сейчас он шмякнется о землю и больше не встанет. Но в какую-то последнюю долю секунды он умудряется выпрямиться и встать на ноги.

Лицо его свирепо. Глаза мечут молнии. Он медленно надвигается на брата. И теперь уже зрителям страшно за Петра. Потому что Павел берет его за волосы, яростно раскачивает голову вправо-влево и неожиданным рывком подымает Петра вверх. За волосы!…

Чтоб не потерять равновесия, Петр вцепляется в плечи Павла.

И оба клубком катятся по земле. Замирают оглушенные и глядят друг на друга, встряхивая головами.

Мальчишки замерли. Вот это да! Они не знают, что братья, демонстрируя драку во всех школах, где приходилось учиться, довели ее до совершенства, отработан каждый трюк. И после такой драки никто нигде не лез к ним с кулаками. Вот и здесь. Завтра о схватке узнает вся школа, стычка обрастет новыми подробностями. И никто не рискнет с ними связываться. А сами братья никогда никого не задирают.

– Они чокнутые, - тихо повторила синеглазая.

– Чего это мы? - недоумевающе спросил Павел.

Петр только плечами пожал.

– Верно, чего это вы? - спросил Рыжий. Голос у него уже не низкий, а обыкновенный мальчишечий. И глядит он миролюбиво, с симпатией. Лихо дерутся!

Братья поднялись с бетонных плиток - жестковатый манеж! Мальчишки охотно помогли им отряхнуть куртки.

– Бывает, - пояснил Павел. - Накатывает.

– Вы приехали с цирком? - спросила синеглазая.

– Угу…

– А зачем вам седьмая школа? - спросил один из пришедших с ними мальчишек, коренастый, в клетчатой кепке с пуговкой на макушке.

– Учиться.

– В каком классе?

– В седьмом.

– В нашем, - сказал Рыжий.

– А Ржавый - это твоя фамилия?

– Прозвали. А вообще-то я Долевич, Василь.

– А он - Павка, - сказал Петр.

– А он - Петька, - сказал Павел.

– Я - Петька, - сказал Петр.

– Я - Павка, - сказал Павел и ткнул брата пальцем: - Он не Павка.

– Он не Петька, - сказал Петр и тоже ткнул брата пальцем.

Ребята засмеялись.

– Во дают! - Василь оглядел всех с таким видом, будто все, что происходит, придумано им и славные ребята, что приехали с цирком, приехали именно к нему. - Ее зовут Крольчиха. Фамилия у нее Кроль, Злата. Это Серега, - он ткнул в кепку с пуговкой. - Эдисон. Изобретает радиоприемник со спичечный коробок. А это Толик Глебов. Прозвища не имеет. К нему прозвище не пристает.

Толик оказался худеньким, с глазами чуть навыкате. Карманы расстегнутого пальто его были чем-то набиты и торчали в стороны. Павел поинтересовался: чем?

– Всяким, - ответил Толик.

– Для собак, - повторила Злата. - Он у нас собачник.

И, как бы в подтверждение, из-за угла школы показалась пятнистая рыже-белая собачонка с висячими ушами. Она понюхала угол, посмотрела на ребят и, радостно виляя куцым хвостиком, подбежала прямо к Толику.

Тот достал из кармана бумажный пакетик, а из пакетика кость с остатками мяса. Сказал ласково:

– А что нужно сделать? Как косточку заработать?

Собачонка встала на задние лапки и постояла так несколько секунд. Толик дал ей косточку. Она отбежала в сторону, улеглась под деревом и начала грызть.

– Собаки за ним так и ходят, - сказал Василь таким тоном, будто это не за Толиком, а за ним ходят собаки.

Братьям хотелось осмотреть школу. Василь подергал дверь, но она оказалась запертой. Им рассказали, что седьмых классов два - седьмой-первый и седьмой-второй. В седьмом-первом компания так себе, серенькая. А в седьмом-втором ребята, естественно, подобрались что надо, в том числе здесь присутствующие.

Поэтому надо проситься у директора в седьмой-второй. Это Толик сказал.

Но Василь неожиданно возразил:

– Проситесь в седьмой-первый. Он же вредный, Хрипак.

– Кто это Хрипак? - спросил Павел.

– Директор. Фамилия у него такая - Хрипак, - пояснил Толик.

– Он вредный. Он непременно наоборот сделает, - сказал Василь. - Попроситесь к нам в седьмой-второй, он вас к ним в седьмой-первый направит.

– Не направит, - вмешалась синеглазая Злата. - В седьмом-первом полно новеньких. Офицерские ребята.

– Мы попросимся в седьмой-второй. Скажем, что и в Ташкенте учились в седьмом-втором. Привыкли.

– Дело! - согласился Ржавый.

На следующее утро пришедший в класс специально пораньше Ржавый с упоением рассказывал о Павле и Петре. И как они похожи один на другого. И какая была драка. Это видеть надо! Василь размахивал руками, дергал головой, и из рассказа его выходило так, что если бы не он, Ржавый, то не было бы никаких братьев, никакой удивительной драки. И уж в седьмой-второй они бы не попали.

Класс ждал с нетерпением появления необыкновенных новеньких. Класс был возбужден. Девочки поправляли прически. Мальчишки показывали друг другу приемы бокса. На уроке ерзали и шептались. Самых ретивых пришлось одергивать. А Долевича учительница биологии чуть не выставила за дверь.

Но кончился первый урок, прошел второй. Новенькие не появлялись. Класс приутих. Новость перестала быть новостью. И только Василь нет-нет да поглядывал на дверь с тоской. Неужели вредный директор отправил братьев в седьмой-первый?

Никто в школе не знал, что на станцию прибыли вагоны с цирковыми животными и по городу вот-вот потянется удивительная процессия. Если бы знали, многих недосчитались бы в классах. А уж Ржавого и его компании непременно.

5

Уже ночью Сергей Сергеевич дал команду подавать брезент. Крыша и стены составлялись из восьми огромных кусков. Их подвозили на тележке. Свернутые в рулоны, они были похожи на гигантских гусениц. Казалось, что они шевелятся в причудливом перекрестье мертвого голубоватого света. Раскатанные гусеницы превращались в зеленые паруса, к ним крепили канаты, перекинутые через блоки наверху. Потом крепким крученым шнуром стягивали вместе, как шнуруют ботинки. Брезент шуршал и шлепал на ветру.

Чтобы все сооружение стало цирком-шапито, брезентовый шатер надо было поднять и натянуть.

И вот вбиты снаружи в землю стальные ломы. Наброшены на них растяжки. Заработали лебедки, и огромный купол стал ползти вверх. А когда он остановился, изнутри его расперли румбостойками и шторм-балками.

Сергей Сергеевич стянул с головы свой танкистский шлем и протянул руку лейтенанту:

– Ну, лейтенант, все. Спасибо за подмогу. Теперь я сутки подушку буду давить.

Он проводил саперов. Они уходили неровным строем и все оглядывались на брезентовый чудо-шатер. Рабочие дошнуровывали малый шатер-конюшню. Достукивали топорами плотники, ставя загородки для лошадей.

Напротив конюшни, как бы образуя маленькую улицу, стояли голубые, зеленые и желтые вагончики. В них будут готовиться к выходу на манеж артисты, переодеваться, отдыхать.

Сергей Сергеевич поднялся по деревянным ступенькам в один из вагончиков, лег на свернутые ковры, сунул под голову ватник и мгновенно уснул.

И даже шум и суета, поднявшиеся возле вагончиков утром, не разбудили его. А суета была немалая.

Из гостиницы пришли артисты во главе с инспектором манежа, или, как его называли, "шпрехом" Гурием Александровичем Каплуном. Это был очень представительный мужчина: высокий, плотный, с аккуратно зачесанным седым пробором, округлыми движениями и "бархатным" баритоном. Ходил он, невзирая на погоду, без шапки, с поднятым воротником черного пальто и, даже когда сухо, надевал черные блестящие калоши.

Гурий Александрович никогда не был ни жонглером, ни акробатом, ни клоуном. Но с детства полюбил цирк, мальчишкой сбежал из дома и нанялся служителем в номер с дрессированными собачками. Он ухаживал за ними: кормил, выводил гулять, расчесывал, повязывал им шелковые банты, надевал штанишки и доводил их до выхода на манеж.

А на манеже с собачками работала пожилая дрессировщица. Гурий смотрел в щелку у занавеса и, если собачка на манеже плохо работала, расстраивался и после представления долго и пространно разъяснял собаке, что она не права, что это ее работа, а работу нужно исполнять хорошо, честно. Он никогда не кричал на собак. И вообще ни на кого не кричал, не ссорился. Позже, став ассистентом в львином аттракционе, он подружился и со львами. И львы, даже будучи не в духе, никогда не рычали на него, понимали, что Гурия Александровича нельзя обижать.

Потом он стал униформистом - убирал манеж, расстилал ковры, выносил реквизит… Вся жизнь его прошла в цирке. У него не было ни семьи, ни дома. Цирк стал для Гурия Александровича и тем и другим.

Артисты разошлись по своим вагончикам, распаковывали чемоданы, ящики, тюки. Доставали костюмы. Что-то гладили, что-то подшивали. Громко переговаривались, бегали за чем-то из вагончика в вагончик.

А Гурий Александрович стоял на цирковой "улице" в пальто с поднятым воротником, в блестящих калошах. Суета доставляла ему удовольствие. Это была предпраздничная суета. Потому что открытие цирка всегда праздник. А сегодня прибывали животные, и директор Григорий Евсеевич решил использовать это событие в рекламных целях. Не просто вести их через город, а с помпой.

В желтом вагончике у Лужиных было шумно и тесно. Тесно от разбросанных в беспорядке вещей, а шумно от Павла и Петра. Впрочем, вещи были не просто разбросаны. Гертруда Иоганновна безошибочно сказала бы, где что лежит. Но их было много - пестрых цирковых костюмов, яркого реквизита, каких-то замысловатых седел, сверкающих уздечек, баночек с гримом и еще каких-то предметов, не понятных непосвященному.

И братья вовсе не шумели, а помогали друг другу застегивать крючки, затягивать шнуровки. Потом перепутали мягкие серебряные сапоги и долго разбирались, какой чей. Иван Александрович привык к этой возне, одевался спокойно и только один раз, не выдержав, молча запустил в неугомонных сыновей красной подушечкой. Что, впрочем, только прибавило шуму.

– Пауль! Петер! В чем дело? Ваше место вообще в школе. Мы отлично обойдемся и без вас, - сказала по-немецки Гертруда Иоганновна.

И в вагончике стало тихо. Сапоги сами натянулись на ноги, крючки легко застегнулись.

В вагончик заглянул Гурий Александрович.

– Лужины!…

– Уже готовы, еще немношко минут. Два-три, - откликнулась Гертруда Иоганновна.

– Зер гут, - сказал Гурий Александрович. - Через пять минут будет автобус.

Гертруда Иоганновна накинула на плечи пелеринку и взяла в руки тоненький стек.

– Ну-у…

Иван Александрович оглядел жену с ног до головы, улыбнулся и легко тронул ее волосы.

– Какая у нас мать красавица!

Гертруда Иоганновна тихонько стукнула по его руке стеком.

– Красавица, - сказал Петр.

– И я весь в нее, - добавил Павел.

– Прекрасно! - засмеялась Гертруда Иоганновна. - Но поверх костюм надевать пальто.

– Зачем? - возмутился Павел.

– Без зачем. Холодный утро.

– Утро среднего рода, - сказал Павел.

– Вот-вот. Значит, холодное.

Спорить бесполезно. Пришлось надеть куртки. Утро действительно было прохладным, как всякое весеннее утро. Но день обещал быть теплым. По голубому небу проплывали легкие облака, временами прикрывая солнце.

Возле автобуса стоял бело-черный Флич. На голове - высокий цилиндр. Левая рука в белой перчатке, правая протянута, словно он просил подаяния. Тяжелый медный пятак непрерывно двигался по ладони, потом перешел на пальцы, проскользнул между ними, ладонь повернулась тыльной стороной вверх, и пятак продолжал по ней свое движение. А рука, кисть, пальцы Флича оставались неподвижными.

Пока артисты собирались в автобусе, Павел и Петр остановились возле Флича.

– Флич, дайте пятак, - попросил Павел.

– На мороженое? - покосился фокусник.

– Поработать, - сказал Петр.

– Нет, братцы. Для ваших пальцев хватит и трешечек. - Флич подбросил пятак вверх, крикнул: - Орел или решка?

– Орел! - быстро ответил Павел, следя взглядом за пятаком.

– Решка! - закричал Петр. Флич поймал пятак.

– Оба угадали, - он разжал пальцы, на ладони лежали две медные трехкопеечные монеты.

– Когда вы успели? - спросил Петр.

– Не туда смотрели. Надо смотреть на руки, а не на монету. - Он отдал им монеты, мальчики положили их на тыльные стороны своих ладоней. И монеты пошли. Не так плавно и быстро, как у Флича, но задвигались.

Павел уронил свою.

– Ничего, - сказал Флич, - когда я был таким, как ты, я и этого не умел делать.

– А что вы умели? - спросил Павел.

Флич подбросил свой пятак, поймал, положил в кармашек белого жилета и полез в автобус.

Ну как расскажешь мальчикам, что он делал в их возрасте? В девятьсот пятом погромщики убили отца. Они выволокли его на улицу в одном исподнем, рубанули огромным ножом и ушли, распевая "Боже, царя храни…". Мать выскочила на улицу в длинной ночной рубашке, закричала страшно и упала. Дети с трудом унесли ее в спальню, такой она казалась тяжелой. С плачем положили они ее на кровать со смятыми простынями. Укрыли одеялом. Они испугались, что мама спит с открытыми глазами. Фиму послали за доктором. Но доктора он не нашел, а привел аптекаря Мордуха. Мордух дрожал, озирался и не хотел входить в дом. Его тащили сообща за руки. Он взглянул на мать, закрыл пальцами ее глаза, сел на пол, ударил себя несколько раз кулаками по голове и заплакал. И дети снова заплакали.

Потом приходили люди. Уходили люди. Соседки расчесывали мамины волосы. Отца завернули в тахрихим. Кто-то ходил меж людей и лязгал ножницами. И надо всем взлетал чистый тенор кантора. Он просил, умиротворял, плакал, в нем была такая тоска, такая печаль, что заходилось сердце.

И остались семь ртов. И все семь хотели есть. Помогали соседи, помогала община. А все равно есть хотелось. И тогда Яков пошел ночью на Поклонную улицу, к мясной лавке. Мясник Дерибайло был единственным, кого мальчик знал из погромщиков. С него он и решил начать. Он прокрался во двор, где в деревянном сарае за семью замками хранились припасы мясника. Достал из кармана штанов завернутую в тряпку бутылку с керосином, облил ненавистную дверь и поджег.

А потом, когда началась паника, заметались во дворе люди и огонь начал лизать крышу, он вышел из укрытия и стащил телячью ногу.

Так он начал шарить по чужим кладовкам. Когда попадался, его били. И отпускали. А однажды повели в участок. И Яков попал за воровство в тюрьму. И там, в тюрьме, он кое-чему научился. Он сидел с карманниками. Оказалось, что у него тонкие подвижные пальцы, очень пригодные для воровского дела. Он бы и стал профессиональным вором, если бы не большевики, не революция.

Только как об этом расскажешь мальчишкам Павлику и Пете?

Автобус миновал здание вокзала и подкатил к высокому забору, поверх которого тянулась в два ряда ржавая колючая проволока, к огромным воротам. Возле ворот стояла женщина-стрелок, подпоясанная поверх черной шинели широким солдатским ремнем. К ремню была прикреплена кобура с наганом. Женщина была маленькой, хрупкой, и ремень с кобурой казались на ней чужими.

Шофер что-то сказал стрелку. Она посмотрела на автобус с разряженными артистами, заулыбалась и махнула рукой. Автобус съехал в ворота, его затрясло на ухабах и ямах товарного двора.

Первой, кого увидели артисты из автобуса, была слониха Моника. Она нетерпеливо топталась на месте и норовила обнять хоботом своего хозяина Пальчикова. А Пальчиков не давался, только ласково похлопывал по хоботу ладонью.

Слониха недовольно покосилась маленькими блестящими глазками на подошедший автобус. Но когда из него высыпали артисты в пестрых нарядах, снова затопталась и закивала головой. Она была рада людям, потому что в вагоне было гулко, скучно и шныряли мыши. А Моника боялась мышей.

Из теплушки выводили лошадей. Они осторожно ступали по деревянным сходням, чуть приседая на задние ноги. Лошади были вычищены, крупы лоснились, гривы и хвосты расчесаны. Видно, сопровождавшие их в дальней дороге конюхи хорошо поработали. Не вести ж по городу лошадей со спутанными хвостами и гривами!

Павел и Петр увидели своих. Вот они, Мальва и Дублон, светло-серые в темных яблоках, тонконогие. Мальва встряхивает головой, косит лиловым глазом. Дублон чутко прядет ушами, мягкие губы его шевелятся, словно он что-то шепчет подруге.

Братья подбежали, дали лошадям по кусочку хлеба, присыпанного солью. Ласково погладили крутые шеи. Подошли Иван Александрович и Гертруда Иоганновна. Мальва потыкалась мордой в шею хозяйки, Дублон положил голову на плечо хозяина. На спины лошадей набросили легкие седла. Мальва удивлялась, перебирала передними ногами, беспокойно мотала головой: зачем седла? Где манеж?

В соседнем вагоне ревели медведи. Павел и Петр заглянули в открытую дверь. Серый лохматый пес залился лаем, натянул поводок, захрипел, потому что ошейник сдавил горло.

– Киндер! - крикнул Павел, влез в вагон и отстегнул поводок.

Пес подпрыгнул, лизнул его в лицо, потом бросился к Петру. Он метался от одного к другому, взвизгивал, облизывал их. И доброе собачье сердце готово было разорваться от счастья. Павлик схватил пса в охапку:

– Успокойся, Киндер. Приехали уже. Дома. В цирке!

Киндер завалился на спину, поднял лапы и замер.

Пес приблудился несколько лет назад в одном сибирском городе. Просто пришел и сел возле служебного входа в цирк. Он был еще маленьким, ничьим, ему некуда было идти. Мела поземка, шерстку запорошило мелким снегом. Он сидел и грустными щенячьими глазами смотрел на проходивших мимо людей. На него никто не обращал внимания. Потом подошли два мальчика. Они были одинаковые и пахло от них одинаково. Они остановились и присели на корточки. И щенок понял, что это те люди, которых он ищет с того самого дня, когда открыл глаза и увидел белый свет. Он встал на лапки и ткнулся носом сначала в колени одного, потом другого.

Один из них взял его на руки и понес. Руки были добрыми и теплыми.

Братья принесли щенка в гримировочную уборную, сунули в угол и прикрыли ковриком.

Потом пришли другие люди, большие. Долго шумели. А он все лежал в углу. Потом маленькие заплакали. И щенок не выдержал, вышел из угла, сел рядом с ними и заскулил.

И стало тихо.

Кто-то сунул ему кусок колбасы. Пахло очень вкусно, он ужасно хотел есть. Но к колбасе не притронулся, словно понимал, что решается его судьба.

И только когда мальчики погладили его спину, он лег и очень вежливо, но быстро слопал колбасу.

Каких только имен ему не придумывали! Но однажды женщина позвала детей:

– Пауль, Петер! Киндер!

Дети пошли к ней, и щенок с ними.

С тех пор его и зовут Киндер.

Он не выступает на манеже и ест хлеб свой даром. Хотя как на это посмотреть! Разве не приятно поделиться куском с верным другом? А он верный друг!

По городу от вокзала двинулась удивительная процессия. Впереди на гарцующих лошадях два милиционера. За ними шли акробаты-прыгуны в ярких алых трико, шестеро мужчин и три девушки. Иногда тот, что шел в центре, тихо командовал: алле… ап! И все девять одновременно подлетали и переворачивались в воздухе. Над мостовой словно вспыхивало пламя.

Потом на украшенном рекламой грузовике ехал оркестр. Музыканты сидели на скамейках и, завороженно глядя на взмахивающего руками дирижера, наигрывали веселые мелодии.

За оркестром, чуть отступя, вели лошадей. Крупы их были расчесаны в клеточку, хоть ставь шахматы и играй. Тонкие уздечки придерживали головы, и от этого лошадиные шеи круто изгибались, придавая лошадям необыкновенно гордую осанку. Над головами покачивались пышные султаны, у каждой пары своего цвета. Лошадей вели разряженные униформисты.

Дальше следовало трио жонглеров. На девушках - белые юбки и голубые жилеты, усыпанные блестками. На парне - белые брюки и такой же сверкающий жилет. Жонглеры на ходу перебрасывались булавами.

Следом, чуть отступя, дрессировщик Пальчиков вел свою Монику. На лбу слонихи красовалась красная бархатная шапочка с бубенчиками. Бубенчики тихо позванивали в такт шагам. Слониха хлопала ушами и поглядывала на людей, толпившихся на панели. Она шла с удовольствием, так приятно размяться после вагона! Справа и слева от нее шагали два ассистента с обезьянками на плечах. Обезьянки были одеты в пестрые цыганские платья, грызли яблоки и швыряли огрызки куда попало.

Длинный Мимоза в рыжем парике с маленьким колпаком на макушке, в узком пиджаке с коротковатыми рукавами, в широченных клетчатых штанах и огромных блестящих туфлях с загнутыми вверх носами кланялся направо и налево, словно складывался пополам, посылал воздушные поцелуи, спотыкался. Иногда внезапно наталкивался на идущего рядом Гурия Александровича. Хватался за голову, волосы его вставали дыбом, на лбу вырастала огромная лиловая шишка, из глаз били струи слез. Он утирал их несуразным носовым платком с дыркой посередине. Люди на панели смеялись. Тогда рассерженный клоун доставал из кармана "камень", из другого кармана большую рогатку, прицеливался в какого-нибудь незадачливого прохожего и стрелял. "Камень", не долетая до цели, возвращался назад, потому что был на резинке. И Мимоза начинал смеяться. Гурий Александрович давал ему подзатыльник. Обиженный Мимоза доставал свисток и начинал свистеть, вызывая милицию. Спотыкался, проглатывал свисток. Начинал объясняться с Гурием Александровичем, но вместо слов у него получался только свист.

Потом шел грузовик с клетками, в которых сидели медведи. А за грузовиком дрессировщик Олег Пашенный в синей расшитой по вороту желтыми ромашками косоворотке, подпоясанной желтым шнурком с кистями, в лаковых русских сапогах вел на тонкой цепочке Алешеньку. Алешенька неуклюже топал на задних лапах, потряхивая мохнатой головой, кувыркался, приплясывал. А когда Пашенный давал ему бутылочку со сладким молоком и надетой на кончик соской, яростно сосал.

За медведем бежал Киндер в нарядном ошейнике. И все время оглядывался. Он не был запланирован в шествии, но считал своей обязанностью охранять хозяев. Он потому и оглядывался беспрестанно, что хозяева двигались за ним. Гертруда Иоганновна вела в поводу Мальву, Иван Александрович - Дублона. А Павел и Петр, сидя в седлах, приветствовали публику, заставляли Мальву и Дублона идти, не сгибая передних ног, или пританцовывать, переходить на красивую рысь. Меланхоличный Дублон все делал привычно-старательно, а Мальва неохотно. Она привыкла к манежу, работать на улице ей не нравилось.

За Лужиными - третий грузовик с опущенными бортами, завешанными полотнищами с надписями: "Цирк", "Жак Флич", "Фокусы с участием публики". На грузовике стоял столик с черным кубиком. И невозмутимый Флич в черной фрачной паре с цилиндром на голове подымал кубик, раскрывал его, показывая прохожим на улице, что он пустой, потом закрывал и начинал доставать из пустого кубика цветные ленты. Они вились в воздухе и падали к ногам Флича.

Прохожие аплодировали.

Замыкали колонну два конных милиционера. Каурые лошади под ними шли понуро, а завороженные милиционеры следили за руками фокусника. Потом, словно спохватившись, натягивали поводья, и лошади начинали гарцевать.

За веселой кавалькадой двигалась толпа, шумная и праздничная. По расчетам Григория Евсеевича, она должна была выстроиться возле открывшихся касс цирка.

6

В школу Павел и Петр пришли во время большой перемены.

В длинном коридоре бегали, толкались и орали малыши.

У одного из окон нянечка в синем халате с засученными рукавами забралась на стул и протирала стекла тряпкой. Она то и дело вздрагивала, когда резвящаяся мелюзга натыкалась на стул:

– Уроните!… Бисовы души!…

Братья спросили у нее, как пройти к директору. Нянечка даже не взглянула на них, только закричала:

– Витька!… Чтоб тебя холера!… Кому говорю!…

Из круговерти выпал мальчишка, перемазанный чернилами.

– Своди до директора. Мне нема часу. Что вы их, салом мажете? - Она ожесточенно задвигала тряпкой по стеклу.

Витька посмотрел на братьев и заулыбался. Зубов у него не хватало.

– Это вы вчера дралишь? - спросил он шепеляво. - Идем.

Братья пошли за Витькой сквозь беснующийся водоворот. Поднялись на второй этаж, отметив, что на перила лестницы набиты деревянные шишки. Чтоб не катались!

До чего все школы похожи! Коридоры разные, лестницы, окна, двери… А гам на переменках везде одинаковый.

Витька довел их до двери с табличкой "ДИРЕКТОР ШКОЛЫ" и исчез в толпе.

Павел постучал, приоткрыл дверь.

– Можно?

За большим потертым столом сидел лысый мужчина, с желтым, изможденным лицом, с глубокими морщинами у носа и губ. Губы, наверное, не выдерживали тяжести морщин и концы их опустились. Поэтому лицо казалось брезгливо-надменным.

На столе, несмотря на солнечный день, горела настольная лампа под зеленым стеклянным абажуром. И зеленые точки зловеще отражались в директорских очках.

– Здравствуйте, - поздоровались братья.

– Здравствуйте, - ответил директор глуховатым голосом. - Ну?…

– Мы приехали из Ташкента, с цирком, - сказал Павел.

– Слышал. Знаю. Драку вчера учинили.

Братья переглянулись.

– Мы не взаправду, - признался Павел. - Мы вообще не деремся. Нам нельзя.

– Это вроде циркового номера, - добавил Петр.

– А я слышал, кровь лилась рекой, - - усмехнулся директор.

– Липа, - уточнил Павел.

– А-га… Сиречь вранье, - сказал директор.

Братья кивнули.

– Фамилии-то как?

– Лужин, - ответили хором.

– Лужины, - директор взглянул на перекидной календарь. - Петр и Павел. Так?

Братья снова кивнули.

– Я вас утром ждал.

– У нас животные прибыли, - объяснил Павел.

– Животные, - повторил директор. - Как учились?

Павел расстегнул потрепанный портфель, достал оттуда два дневника. Портфель у братьев был один на двоих, и носили они его по очереди, а кому нести сегодня, решали с помощью "орла или решки". Павел положил дневники на директорский стол.

– Меня зовут Николай Алексеевич Хрипак, - произнес директор, внимательно листая дневники. - Не пусто, хотя и не густо. Куда ж мне вас?

– В седьмой-второй, - подсказал Павел.

– Мы и в Ташкенте были в седьмом-втором, - добавил Петр.

Хрипак улыбнулся, растянув губы в тонкую полоску.

– Познакомились с Долевичем и прочими?… Ладно. Посидите у меня до звонка.

Братья сели на краешки стульев у стенки и сидели, вслушиваясь в шум за дверью и изредка переглядываясь.

Хрипак что-то писал.

Раздался звонок, дребезжаще-пронзительный, как в любой другой школе. Такой громкий, словно здесь учились тугоухие. Шум за дверью постепенно стал стихать. А после второго звонка и вовсе стих.

Хрипак посмотрел на братьев и поднялся с кресла:

– Что ж, пойдемте в седьмой-второй.

Они пошли опустевшим коридором. Где-то старательно пели: "Если завтра война, если завтра в поход…". Верно, урок пения.

Поднялись на третий этаж. Хрипак открыл одну из дверей. Грохнули крышки парт, это ребята встали.

– Извините, Леокадия Матвеевна, за вторжение. Ребята, это ваши новые товарищи: Павел Лужин и Петр Лужин. Они приехали из Ташкента. В Белоруссии народ гостеприимный. Надеюсь, мы с вами будем об этом помнить. - Хрипак кивнул, погрозил кому-то пальцем и вышел, прикрыв дверь.

Снова грохнули крышки парт. Ребята сели. А братья остались стоять возле длинной черной доски. Класс рассматривал их с любопытством. Какая-то девочка пискнула. Вовсю улыбался Ржавый, словно это его только что привели в класс. Он сидел на последней парте и махал рукой. Потом братья увидели Серегу Эдисона, рядом - подмигивающего Толика - любителя собак. А где ж?… Да вот же, на первой парте разливается синева. Братья улыбнулись. В классе возник шумок.

– Тихо, - сказала Леокадия Матвеевна. - Познакомитесь на перемене. Куда ж мне вас посадить?

– Одного ко мне, - сказал Долевич. - Я один.

– Нам бы вместе, - попросил Павел. - У нас портфель на двоих.

– Хорошо. Если вы не очень шумные, садитесь на последнюю парту в средней колонке. У вас как со зрением?

– Нормально.

– Садитесь.

Павел и Петр прошли в самый конец класса и сели за пустовавшую парту. Парта оказалась большой, удобной.

Ржавый пересел к ним поближе и зашептал:

– Порядок, орлы…

– Долевич, идет урок, - сказала Леокадия Матвеевна строго.

– А я ничего.

– Ты лучше помолчи. У вас какой язык был в Ташкенте?

– Узбекский, - сказал кто-то, и все засмеялись.

Павел встал.

– Английский,

– Досадно. У нас в школе учат немецкий.

– Это ничего, - сказал Павел.

Петр дернул брата за рукав.

– Мы постараемся.

– Вряд ли вам удастся догнать остальных.

– Мы… мы постараемся, - повторил Павел.

– Ну что ты крутишься, Долевич? Хочешь отвечать? Пожалуйста.

Василь встал.

– Проспрягай нам глагол "учиться". Как по-немецки "учиться"?

Василь почесал затылок и взглянул на потолок.

Павлу стало жалко его. Он подсказал шепотом:

– Лернен.

– Лернен, - повторил громко Долевич.

– Правильно. Вот и просклоняй нам глагол "лернен". Их…

– Их лернен.

– Их лерне… - подсказал Павел.

– Их лерне.

Шепот:

– Ду лернст…

– Ду лернст.

Павел подсказывал. Долевич повторял.

– Ир лернен.

– Ир лернен.

– Правильно, Долевич. Правильно подсказали. А дома ты не учил.

– Учил, - буркнул Долевич.

– Хорошо. Скажи нам по-немецки: "Я учусь в седьмом классе".

Василь снова посмотрел на потолок и покосился на Павла. Тот прошептал:

– Их лерне ин зибен класс.

– Их… зибен… лернен… - выжал из себя Василь.

– Садись, Долевич.

Василь вздохнул и сел. Леокадия Матвеевна заглянула в журнал.

– Лужин.

Братья встали оба. Класс зашевелился.

– Нет, нет… Вот ты, левый…

– Павел, - сказал Павел.

– Это ты подсказывал?

Павел молчал. Все головы повернулись к нему.

– Ну… Я же видела.

– Я. Извините, я больше не буду, - сказал Павел по-немецки. - Я хотел выручить Ржавого, то есть… Долевича.

– Ты же учил английский! - удивилась Леокадия Матвеевна, даже не заметив, что произнесла фразу по-немецки.

– Да. В той школе, в Ташкенте, мы учили английский язык. А немецкий мы просто знаем. С детства. Как русский.

– Просто знаете?

– Да, - подтвердил Петр. - Это родной язык нашей матери.

– Вот как… - Леокадия Матвеевна улыбалась. Она любила немецкий язык. Кончила университет. Знала немецкую литературу. И ей было приятно, что мальчики говорят по-немецки.

А класс слушал этот диалог, замерев. Тихо было.

– Во, видали! - воскликнул наконец Долевич так, словно это он так ловко говорит по-немецки.

– Тихо! - сказала Леокадия Матвеевна несердито. - Вот видите, можно говорить сразу на двух и даже на нескольких языках. Если, конечно, не лениться.

– Гутен таг, - сказал неугомонный Долевич.

Из школы шли компанией - Ржавый, Серега Эдисон, Толик и Злата провожали братьев. Гостиница была рядом, за углом. Но ребята не спешили. Василь увел всех в угол сада. Там стояла маленькая деревянная скамейка со спинкой.

– Садитесь, - пригласил Долевич.

Братья не сели, а дружно посмотрели на Злату. Она улыбнулась, медленно подошла и села на середину, положив портфель у ног. Тогда и братья присели. На скамейке больше троих не помещалось.

– Понял, Ржавый? - спросила Злата. - Не то что ты - развалишься первый, а другим и сесть негде.

– Да ладно, - миролюбиво махнул рукой Василь и прислонился к стволу яблони.

Толик сел на собственный портфель, а Серега попробовал сесть на его голову, но был тотчас согнан и остался стоять.

– Между прочим, на этой скамейке сидел поэт Пушкин, - сказал Василь так, словно видел здесь Пушкина своими глазами.

– Заливай, - сказал Толик.

– Я фото видел.

– Тогда и фото еще не было! - засмеялся Серега Эдисон.

– Правильно, - кивнул Василь. - Фото после сделали. Памятник. Сидит Пушкин на скамейке.

– Ну и что?… - спросил Толик.

– А то… Я скамейку на фото сразу узнал. Точно эта.

– Да Пушкин и в Гронске никогда не был, - возразила Злата.

– Был, - упрямился Василь. - Когда его царь в ссылку погнал, он через Гронск ехал. И сидел вот на этой скамейке.

– Этот памятник стоит под Ленинградом в Детском Селе, возле Лицея, - сказал Павел. - Мы с Петькой видели.

– Точно, - подхватил Василь, и сразу показалось, что он тоже был там вместе с братьями. - Наша скамейка?

– Похожа.

– А я что говорю! В Детском Селе. Памятник там, а скамейка тут. Наш город тоже… знаменитый. А вы много ездите?

– Много, - ответил Павел. - Все время. Только к одному месту привыкнешь…

– Все равно интересно, - сказала Злата. - Я вот только в Минске была. Меня папа с собой брал. В командировку.

– А я был в Москве, целых восемь часов. Проездом, - сказал Толик.

– А я однажды Париж поймал. Еще на тот приемник.

– И чего говорили? - спросил Василь.

– А я почем знаю? По-французски говорили.

– А почем ты знаешь, что по-французски? Ты ж французского не знаешь! - сказала Злата.

– Ну и что? Сказали: иси Пари! Я потом у немки спросил. Говорит - Париж.

– А вы в Париже были? - спросил Василь братьев.

– Нет. Мы за границей нигде не были, - ответил Петр.

– А собаки в цирке будут? - неожиданно задал вопрос Толик.

– В этой программе - нет.

– Жаль.

– Слон будет, - утешил его Петр, - лошади, медведи.

– Слон хорошо, - кивнул Толик. - Но все-таки слон не собака.

– Моника очень умная, - сказал Павел.

– Моника?

– Слониха.

– А вы с ней познакомите? - спросила Злата.

– Конечно! - торопливо ответил Павел. - Мы тебя в цирк проведем. На конюшню.

– А нас? - нахмурился Василь.

– Всех. Только не сразу.

– И ее можно потрогать? - спросил Толик.

– Если не сдрейфишь, - сказал Петр.

– А чего дрейфить? К нам зверинец приезжал, так я пантере конфету дал. Прямо в клетку руку сунул.

– Взяла?

– Взяла. А служащий мне по шее накостылял.

– Сегодня пойдем? - спросил Василь.

– Куда?

– На конюшню.

– Сегодня нельзя. Звери только приехали, устраиваются, - ответил Павел. - Вот начнутся представления.

– И мы вас в одно место свозим, - сказала Злата.

– Крольчиха! - Василь предостерегающе поднял руку.

– Да ладно… Ведь решили…

– Я сам, - Василь оторвался от дерева, наклонился вперед и перешел на шепот: - Только это гробовая тайна. - Он огляделся, не подслушивает ли кто. - В воскресенье.

– Ну…

– В воскресенье пойдем.

– В воскресенье мы не можем. Дневное представление, - сказал Павел.

– Ну и что? - спросила Злата.

– Так мы ж заняты, мы выступаем, - сказал Петр.

– Как выступаете? - удивилась Злата.

– Как, как?… Вечно ты высовываешься со своими вопросами. Сказано: выступаем! - произнес Василь так, будто это он сам выступает в цирке. И тут же спросил: - А чего вы там делаете?

– На лошадях, - нехотя ответил Павел. - Придете, увидите. - Он не любил рассказывать о работе в цирке. Каждый раз получалось вроде хвастовства.

– На лошадях!… - повторил Василь и вдруг заорал: - Эскадрон! За мной! Шашки наголо! Ур-ра!… - И взмахнул несколько раз рукой, будто рубил шашкой.

– Ура! - Толик вскочил на ноги и попытался оседлать Серегу.

Но Серега огрел приятеля портфелем. Портфель раскрылся, из него посыпались тетради, учебники, карандаши, проволочки, шурупы, конденсаторы, шарики от подшипника…

– Снаряд разорвался со страшным грохотом! - заорал Ржавый.

Злата смеялась. И Павлик с Петром рассмеялись. Очень уж обескураженный вид был у Сереги. Он присел на корточки, стал собирать свои богатства обратно в портфель. Толик помог ему.

– Слушайте, покажите приемчик, - обратился Василь к братьям, когда все успокоились.

– Поздно уже. Нам домой надо. Дел много. - Павел поднялся со скамейки. За ним поднялись Петр и Злата.

– Жаль. А когда ж у вас выходной? - спросил Василь.

– Обычно по четвергам.

– Ладно. В четверг поедем.

– Куда? - спросил Петр.

– Тайна.

Они двинулись по аллейке вдоль забора.

– Давай твой портфель, - сказал Петр Злате.

– Зачем?

– Просто так. Понесу. Ведь тяжелый.

Злата отдала ему портфель. Остановилась возле раскидистого дерева.

– На этой яблоне самая крупная антоновка. Во! - Она растопырила пальцы, словно взяла большое яблоко. - Вот попробуете осенью.

– Осенью нас уже здесь не будет, - сказал Павел.

– А мы вам посылку пришлем, - сказал Серега Эдисон. Точно, - кивнул Василь. - - И сушеных грибов. Мы такие места знаем!

– Я собаку пробовал на грибы натаскивать. Чтоб искала, - сказал Толик.

– Ну?

– Носится по лесу и лает. На все грибы. Никак белый от мухомора не отличала.

– У тебя какая собака? - спросил Петр.

– Никакая. Это я из города бродячую увез. Да и взять негде. В клубе хорошие щенки, так деньги нужны. Вот накоплю!… И родителей уговорить надо.

– Не разрешают? - спросил Павел сочувственно.

– Разрешат. Куда им деться!…

Двинулись дальше. Вышли на улицу через калитку. Добрели до угла. А за углом - гостиница.

– Пришли, - сказал Павел.

– Давай портфель, - Злата протянула руку.

– Мы тебя проводим, - предложил Петр.

– Я дорогу знаю, - она забрала у Петра портфель. - До завтра.

– До завтра, - сказал Серега. - Уроков назадавали - не продохнуть!

– Я к тебе зайду, - буркнул Василь.

– Списывать? - ехидно спросила Злата,

– Вот еще!…

– Списывать не давай! - сердито сказала Злата Сереге. - Пускай сам мозгами шевелит.

Она зашагала по улице не оборачиваясь. А мальчишки смотрели ей вслед. Потом разошлись.

7

Люди, много путешествующие, быстро обживаются на новых местах. Меняется климат, почтовый адрес, стены жилища. А склонности, привычки, уклад жизни они возят с собой. День-два, и вот уже словно и не переезжал: знакомые заботы, привычный труд, устоявшийся режим дня.

Утром Павлик и Петр направляются в школу. Все уже стало своим: и сад, и шумная круговерть на переменках во дворе, и класс, и новые товарищи.

После обеда - репетиция, тренировка. Каждый день. Иначе потеряешь "форму".

Потом - домашние задания. Их много, а сделать надо все. Это - закон. К этому они привыкли с первого урока в первом классе.

Любой ученик может позволить себе проспать, или весь день прокидать мяч во дворе, или вместо алгебры заняться чтением "Графа Монте-Кристо", да мало ли найдется приятных занятий. А братья не могут, не имеют права. Они - артисты цирка!

Говорят: искусство требует жертв. Ерунда! Искусство требует дисциплины, внутренней дисциплины. А искусство цирка - особенно. И если ты сегодня не приготовил школьного урока, - значит, расслабил волю. Значит, завтра можешь репетировать кое-как, кое-как потренироваться. А послезавтра, на представлении, сорвешься с лошади, потеряешь кураж.

Потерять кураж, значит стать плохим артистом. А кто ж захочет быть плохим артистом? Уж только не Павел и Петр!

Ведь каждый вечер - выход на манеж, где на тебя смотрят сотни глаз. Ты должен, должен, должен быть смелым, ловким, красивым - куражным! В этом - твое счастье!

Отшумели веселые майские праздники, отхлопали флагами на весеннем ветру. Полопались на яблонях почки, и школьный сад стал бело-розовым. Потом побелела земля от опавших лепестков, словно прошлась по саду запоздалая зимняя метель.

"Пушкинскую" скамейку в углу всю осыпало лепестками, и ребята не садились на нее, жалко было сметать эту пахучую красоту.

Братья научили товарищей кое-каким приемам. Ученики пыхтели добросовестно. Только и слышалось: выпад, подсечка, бросок.

Портфель синеглазой Златы Павел и Петр носили по очереди, как и свой общий.

А в один из четвергов вся компания села на трамвай шестерку. Ехали долго, до самого конца маршрута. Там, сразу за рельсовой петлей, под мостом журчала река, а за ней начинался лес. Вперемежку стояли березы, осины, сосны, ели. На высоких рябинах висели белые плотные гроздья соцветий.

Киндер, которого они взяли с собой, метался серым комком, то мчался вперед по лесной дороге, то исчезал в подлеске, словно сквозь землю проваливался. Не часто псу выпадало такое счастье - поноситься, побеситься в настоящем лесу. Все дни он коротал в тени под вагончиком. Или, если его не привязывали, чтобы не крутился под ногами, шел в конюшню к своим приятелям Мальве и Дублону, подлезал под нижнюю перекладину загородки. Мальва опускала голову, позволяла псу лизнуть нос и переступала передними ногами осторожно, чтобы ненароком не задеть серого приятеля. Потом Киндер здоровался с Дублоном, обнюхивал его, тот приветливо потряхивал головой, кланялся. Разлегшись на горе опилок, пес, приподымая по очереди брови, наблюдал, как лошади жуют сено. Сам он предпочитал мясную похлебку.

Василь свернул на тропку, исчезавшую меж стволов. Павел трижды свистнул, позвал Киндера.

Киндер с шумом продрался сквозь кусты. Пасть его была раскрыта, язык свисал меж белых клыков.

Май был жарким. Ветки под ногами сухо потрескивали.

Прошли, по расчетам Павла, не меньше двух километров.

– Далеко еще? - спросил он. Василь не обернулся.

– Недалеко, - сказала Злата, шедшая позади.

Лес был диким, неухоженным. То и дело попадались упавшие деревья. Некоторые, падая, не достигали земли, лежали макушками на толстых ветвях соседей, словно облокотились, чтобы отдохнуть. Но на стволах их росли большие твердые грибы-трутовики. Деревья были мертвы.

Вышли на небольшую прогалинку.

– Здесь, - сказал Василь.

Братья огляделись недоумевающе. Где же тайна? Кругом стояли могучие сосны. Торчал тощий пенек. Вся земля вокруг была усыпана бурыми сухими иглами. Пахло смолой.

– Где же тайна? - спросил нетерпеливо Павел.

– Здесь. - Василь хитро щурил глаза. Наконец-то и он может чем-то удивить своих новых друзей!

– Не вижу, - снова огляделся Павел.

– И не увидишь, - торжествующе произнес Василь. - Потому что - тайна!

Киндер выбежал на прогалину, стал обнюхивать землю. Что-то его встревожило.

– Молодец, Киндер! - похвалил пса Толик. Еще при первой встрече на цирковой конюшне Киндер сразу отличил Толика от остальных. Они поняли друг друга с полувзгляда.

– Давай, - скомандовал Василь.

Серега и Толик подошли к пеньку, потянули его. Пень подался и вместе с земляной площадкой, что была под ним, лег на бок. Открылся темный лаз.

Василь победно посмотрел на пораженных братьев.

– Маскировка. Камуфляж. По всем правилам, - он поднял руку со строго вытянутым вверх пальцем: - Никому! Никогда! Ни слова! Язык проглоти, а тайну не выдай! Пошли.

Первым исчез в лазе Киндер. Оттуда раздался его приглушенный лай. Потом полез Василь. За ним Павел и Петр. Вниз вели крутые земляные ступени, обложенные тонкими жердями. Василь чиркнул спичку. Что-то звякнуло. Запахло керосином. Желтый свет упал на бревенчатый потолок, на обшитые тесаными жердями стены. На сбитые из старых досок лавки, что тянулись возле двух стен. На ящик у лавок, опрокинутый кверху дном, и надпись на нем черными крупными буквами: "МАКАРОНЫ. НЕТТО 50 КГ.". Над ящиком светилась керосиновая лампа, краешек закоптелого стекла ее был отбит. От нее к низкому потолку тянулся закоптелый, под стать стеклу, электрический провод.

Возле другой стены стояло несколько ящиков поменьше. А один был подвешен к потолку на таком же проводе, как лампа.

– Что здесь? - спросил Павел.

– Подземный вигвам Великих Вождей племени Благородных Бледнолицых, - торжественно произнес Долевич и скрестил руки на груди.

И Толик, и Серега, и Злата также скрестили руки.

– Это - вы сами? - Петр обвел рукой вокруг.

– Сами, - сказал Василь.

– Еще прошлым летом, - добавил Серега, снимая со спины тощий залатанный рюкзак.

– Мы набрели на эту землянку, когда грибы собирали. Все грибники дальше в лес идут, по дороге. Сюда не заглядывают, - сказала Злата.

– Это старая землянка. Может, еще с гражданской войны. Может, тут красные от белых хоронились или белые от красных, - сказал Толик.

– Или разбойники. Шайка какая-нибудь! - сдавленным голосом прохрипел Василь.

– До снега возились. Тут такая развалюха была. Все сгнило. Вон доски, - Толик пнул ногой лавку, - из города волокли. По штучке.

– Хорошо тут, - сказал Петр. - Только тесновато. А чего ящик подвешен?

– Продуктовый склад. Чтоб мыши не забрались. - Василь достал из висячего ящика пакет с черными сухарями, положил на ящик-стол. - Угощайтесь.

– Спасибо, - хором поблагодарили братья и взяли по сухарю.

Сухари не хрустели.

– Отсырели маленько, - пояснил Василь. - Все-таки кругом земля.

Все уселись на лавки и стали грызть сухари. Куда до них медовым пряникам!

И только Киндер не сел и от сухаря отказался. Он подозрительно обнюхивал углы. Не очень-то ему здесь нравилось, куда приятнее носиться по лесу! Но хозяевам не прикажешь!

– И что ж вы здесь делаете? - спросил Павел.

– А все, - ответил Василь. - Здесь у нас вторая жизнь. Здесь мы - Великие Вожди.

– Там - школа, уроки, папы-мамы, - пояснил Серега. - А здесь мы сами по себе.

– И все решает Большой Совет, - сказала Злата.

– А кто - Большой Совет? - спросил Павел.

– Мы.

– А малый? - не унимался Павел.

– А малого нету, - сказал Василь.

– И что же Совет решает? - спросил Петр.

– Все… Как жить, чего делать, куда пойти… - Серега направился к одному из ящиков. - У нас и приемник есть. Сам собирал. Ребята помогали. - Он осторожно поставил на стол фанерную коробку, набитую медными обмотками, конденсаторами, спаянными концами, сверху был приспособлен детектор - серебристый кристалл, к которому прикасалась жесткая проволочка.

– И работает? - усомнился Павел.

– Сейчас услышишь. - Серега протянул два провода от другого ящика, присоединил их к клеммам своего странного приемника, приложил к уху наушник и осторожно стал шевелить рычажок, то приподымая, то опуская проволоку на кристаллик. - Есть. Москва. Коминтерн, - сказал Серега и протянул наушник Павлу.

Сквозь шипение, хрип, тоненький писк Павел услышал тихую музыку.

Они передавали наушник друг другу и слушали.

Потом Серега снова потрогал рычажок детектора. Прислушался.

– Немцы, вроде…

Петр взял наушник, услышал мужской гортанный голос. Он почти кричал. Лицо Петра стало напряженным.

– Погромче нельзя? - попросил он.

– Аккумулятор сел. От полуторки, старый, - сказал Серега. - А что там?

– Фашисты. Сейчас… У великой Германии… не может быть границ… Европа… не понял… В общем, вся Европа должна немецким духом пронизаться, пропитаться… Великий фюрер ведет свой народ… Где фюрер - там победа…

В наушнике что-то затрещало, засвистело…

– Вся Европа, - сказал Петр. - Мы ж тоже Европа!

– У них с нами договор о ненападении. - Василь показал фигу. - Вот. Не посмеют!

– У нас Красная Армия! - сказала Злата.

Павел почему-то вспомнил розовое лицо лейтенанта и его бойцов, как они строили шапито.

– Конечно, - кивнул он.

– А сунутся - так получат, - сказал Василь и неожиданно запел:

Если завтра война, если завтра в поход,

Если темная сила нагрянет…

И все подхватили:

Как один человек, весь советский народ

За свободную Родину встанет!…

На земле, в небесах и на море

Наш ответ и могуч и суров:

Если завтра война,

Если завтра в поход,

Будь сегодня к походу готов!…

– У меня три значка, - сказал Василь. - "Ворошиловский стрелок", БГТО и "Будь готов к ПВХО".

– А у меня "Ворошиловский" и БГТО, - сказала Злата.

– Мы все Ворошиловские, - добавил Толик.

Серега возился с приемником.

– Слушайте, у вас в цирке нельзя достать аккумулятор?

– Не знаю, - сказал Петр.

– Вы там в цирке разведайте, - посоветовал Серега.

– Ладно, - согласились братья, - разведаем.

Тесная землянка очень им понравилась. Стоящая землянка!

Они торжественно поклялись никому не раскрывать тайну. И Большой Совет увеличился на двух Великих Вождей племени Благородных Бледнолицых.

8

Аккумулятор нашелся. Правда, тоже не новый, но вполне годный. Его принес лейтенант Каруселин. Он был частым гостем в цирке, приходил за кулисы запросто. Артисты принимали лейтенанта как своего. А предприимчивый Григорий Евсеевич даже обращался к нему с мелкими просьбами. Каруселин выполнял их охотно, потому что был человеком добрым, общительным и еще потому, что считал себя причастным к цирку. В конце концов, он его строил!

Военные с 1 мая перешли на летнюю форму одежды, и лейтенант щеголял в новенькой гимнастерке, перетянутой ремнем с портупеей, и чуть поскрипывающих хромовых сапогах. Видимо, это поскрипывание и улавливали чуткие уши Киндера, потому что хвост его начинал свою веселую работу еще до того, как лейтенант появлялся на цирковой улице.

Известие о том, что аккумулятор есть, было встречено Великими Вождями с удовлетворением, но без шумной радости. Великие Вожди должны быть сдержанными.

Решили в ближайший четверг отвезти аккумулятор в "вигвам".

Но в среду случилось несчастье: Гертруда Иоганновна на представлении неудачно соскочила с лошади, почувствовала острую боль в правой лодыжке и тихонько охнула. Попробовала сделать несколько шагов. Нет, с такой ногой на лошадь не прыгнешь. Но надо держаться. Публика смотрит.

Мальва, которая весело и ровно бежала по писте, внезапно остановилась, верно поняла, что что-то не так.

Павел и Петр стояли в центре манежа.

Иван Александрович остановил Дублона, соскочил на ковер и сделал знак сыновьям. Те поняли и, вскочив на лошадей, послали их вперед. Мальва и Дублон привычно побежали по кругу.

– Что? - тихо спросил Иван Александрович у жены.

– Нога.

Гертруда Иоганновна побледнела, даже грим не мог скрыть бледности. На лбу проступили мелкие капельки пота.

– Держись, - шепнул встревоженный Иван Александрович и широко улыбнулся: - An, an…

На манеже надо улыбаться.

Павел и Петр сделали стойки на руках. Потом дружно перешли на ноги. Проскакали круг, стоя на седлах. Соскочили на ходу, и, едва коснувшись ковра, снова оказались в седлах.

Зал зааплодировал.

А они все еще не понимали, почему нарушен номер, не понимали, что мать не может работать.

Иван Александрович оставил жену в центре манежа, побежал рядом с Дублоном, тихо скомандовал Петру:

– Переходи на Мальву. Вдвоем уедете с манежа.

И все улыбался широко.

Петр понял. Они с отцом поменялись местами, Петр отстал от Дублона, а когда Мальва поравнялась с ним, вскочил на ее круп позади брата. Шепнул:

– Уходим.

Мальва продолжала бежать по кругу. Униформисты не открыли барьер. Не время.

– Барьер! - бросил на ходу Петр Гурию Александровичу.

Гурий Александрович ухватился за веревку, привязанную к одному из подвижных краев барьера, торопливо потянул на себя. Тотчас стоявший рядом униформист ухватился за другую веревку. Барьер открылся.

Павел натянул левый поводок уздечки. Мальва послушно повернула и пошла через манеж, мимо Гертруды Иоганновны, на выход. Петр сел верхом на плечи брата, и так они покинули манеж.

И Иван Александрович направил Дублона через центр манежа, наклонился с седла, подхватил на ходу жену за талию. Она еще нашла в себе силы улыбнуться и помахать публике рукой.

Зал аплодировал.

– Комплимент, - крикнул Иван Александрович растерявшимся сыновьям, передал Гертруду готовым к выходу акробатам-прыгунам и заспешил на манеж вслед за сыновьями.

Петр и Павел прошлись по манежу арабскими колесиками навстречу друг другу. Иван Александрович приветственно поднимал руки.

Дядя Миша в клоунском наряде погладил Гертруду по голове и заспешил на манеж. Оттуда раздался дружный смех.

Гертруду Иоганновну унесли на руках в вагончик. Ей было плохо. При малейшем движении боль в ноге становилась нестерпимой. Мягкий серебристый сапог было не снять. Иван Александрович разрезал голенище ножницами.

Павел и Петр испуганно и с состраданием смотрели на мать.

Прибежал Григорий Евсеевич, цокал сокрушенно языком, сердито размахивал руками.

– Как же ты, Гертруда?… На ровном месте!

Гертруда Иоганновна виновато улыбалась.

Напротив сидел Киндер, склонив голову набок, и смотрел на нее печальными глазами. Из шапито доносилась веселая музыка и шум аплодисментов. В раскрытую настежь дверь то и дело заглядывали артисты. А в вагончике стояла гнетущая тишина.

Пришла врач, долго и осторожно ощупывала ногу Гертруды Иоганновны. Лодыжка опухла и покраснела. Прикосновения причиняли боль. Врач велела отвезти больную в травматологический пункт, там делали рентгеновские снимки круглые сутки.

Лейтенант Каруселин вызвался раздобыть автомобиль. Побежал в вагончик дирекции, звонил по телефону какому-то начальству. Вскоре возле цирка остановилась "эмка".

К счастью, у Гертруды Иоганновны перелома не обнаружили. Врачи наложили на лодыжку тугую повязку, сделали обезболивающий укол и строго-настрого приказали лежать неподвижно. По крайней мере недели три.

В гостинице у Лужиных, куда привезли из травмпункта Гертруду Иоганновну, сидели Григорий Евсеевич, Гурий Александрович, дядя Миша, Флич и лейтенант Каруселин.

Иван Александрович слонялся по комнате, перекладывал с места на место вещи, подходил к жене, спрашивал:

– Как, Труда?

Она улыбалась:

– Ничего. Терпимо.

Григорий Евсеевич сокрушался:

– Три недели!… Зарезали! Придется снимать с программы. А кем заменять? Кого вызывать? И когда еще приедут!…

– Не надо никого вызывать, - сказал Павел.

– А вам спать давно пора, - прикрикнул на братьев Григорий Евсеевич.

– Они молодцы, - сказал Гурий Александрович. - Не растерялись. Прекрасный финал получился!

– Да уж, - сердито откликнулся Флич. - Нарочно не придумаешь.

– Не надо никого вызывать, - настойчиво повторил Павел. - Мы с Петей отработаем.

– Малы еще! - возразил Григорий Евсеевич. - И трюков ваших мало.

– Думаете, у меня Мальва не пойдет? - запальчиво спросил Павел. - Пойдет. Как шелковая. Верно, мама?

– Пусть попробуют, - сказала Гертруда Иоганновна.

– Пусть, - кивнул Флич. - Наша, цирковая косточка.

– Завтра выходной. Манеж свободен, - сказал Павел.

– Так я на завтра вызову двух униформистов, - сказал Гурий Александрович, словно репетиция в выходной - дело решенное.

– Не надо. Управимся сами, - Иван Александрович привлек к себе сыновей.

– Управимся, - сказали они хором.

Лейтенант смотрел на них с любопытством: вот ведь какие мальчишки!

– Пусть попробуют. - Флич подбросил монетку, поймал, хлопнул ею о стол, и монетка исчезла.

– Утро вечера мудренее. - Директор Григорий Евсеевич любил, чтобы последнее слово оставалось за ним. Хотя и так все было ясно. - Поправляйся, Гертруда. А вы - спать! Чтобы завтра были в форме. А там поглядим-увидим.

Все ушли. Братья расставили свои раскладушки. Обычно они долго шептались о всяком-разном, пока не влетало от родителей. Сейчас легли и молчали. Завтра предстоял трудный день. Они приказали себе спать и уснули.

9

Великие Вожди встревожились. На первом уроке близнецов не было.

– Опоздали, - шепнул Долевич Сереге, который сидел на парте впереди. - Наверно, у Хрипака "загорают". - И лицо его сморщилось, будто не кто-нибудь, а он сам "загорает" у Хрипака.

Директор школы Николай Алексеевич иногда по утрам перехватывал в вестибюле опоздавших и уводил к себе в кабинет. Он никогда не спрашивал о причинах опоздания, был убежден, что уважительных причин не бывает. Он садился за стол и спокойно работал, как будто в кабинете никого не было. А опоздавшие стояли у стены весь урок, "загорали".

Не пришли братья и после переменки.

– Заболели, - предположил Василь.

– Сразу оба? - засомневался Серега.

– А может, у них, у близнецов, так: один заболел - и другой тут же.

Предположение казалось не лишенным смысла. Кто их знает, близнецов?

Братья в школу так и не пришли. А в цирке - выходной.

После уроков у "пушкинской" скамейки состоялось короткое совещание. Решили пойти в гостиницу.

Остановились около подъезда. Послали на разведку Злату.

Злата поднялась на третий этаж. Перед дверью пригладила ладошками волосы, поправила на поясе блузку и вошла в гостиничный коридор с независимым видом.

– Вы к кому? - спросила сидевшая за столом тетка с огромной брошкой на груди.

– К Лужиным. В тридцать пятый.

– С утра ушли. Только больная дома.

– Спасибо. Извините, - с достоинством сказала Злата.

Важно вышла на лестницу, а вниз скатилась кубарем, перепрыгивая через две ступеньки.

– Может, они с утра прямо в "вигвам" поехали? - высказал предположение Серега.

– Потащат они такую тяжесть, - возразила Злата.

– Идем в цирк. Если Киндера нету…

– Точно. Без Киндера они не поедут, - поддержал Толика Василь.

В цирк можно попасть, минуя сторожа. С другой стороны были ворота. Их створки обычно связывались проволокой. Но нынче на воротах висел большой амбарный замок.

– Сигаем через ограду? - спросил Василь.

– Неудобно, - сказал Толик. - Еще подумают что…

Обычно возле вагончиков было многолюдно, шумно. Сейчас - ни души. Над брезентовым куполом, над цветными вагончиками висела пронизанная солнцем тишина, такая плотная - хоть трогай руками. Даже перезвон трамваев сюда не доносился.

Толик сунул пальцы в рот и пронзительно свистнул трижды.

Из-под вагончика выскочил серый мохнатый ком, подкатился к ограде и залаял.

– Киндер, - ласково сказал Толик и протянул руку меж прутьев ограды, погладить.

Из-за вагончика появился один из близнецов. Он щурил глаза от яркого солнечного света.

– Привет! - крикнул Василь и спросил без обиняков: - Ты Петр или Павел?

– Павел.

Он направился к ограде. Великие Вожди заметили, что одет Павел необычно: голубая, вылинявшая футболка с темными пятнами, черные трикотажные брюки заправлены в высокие потрепанные сапоги.

– Вы чего в школе не были? - спросил Василь.

– Репетируем. Мама ногу подвернула. Приходится номер перестраивать.

Мужской голос позвал:

– Павел!

– Иду!

– А как же аккумулятор? - спросил Серега.

– Да ладно тебе, - оборвала его Злата. - Павлик, можно нам посмотреть… Мы тихонько. Нас и не заметит никто.

– Валяйте.

Василь подсадил Злату, а Павел бережно принял ее по ту сторону ограды.

– Да ты же мокрый весь! - удивилась она.

– Взмокнешь!

Мальчишки тоже перемахнули через ограду и пошли вслед за Павлом к цирку.

– Ты куда запропастился? - спросил Иван Александрович. Он стоял у форганга и с удивлением рассматривал ребят.

– Папа, это из нашего класса. Пришли узнать. Можно, они посмотрят?

– Мы тихо, - сказала Злата.

Иван Александрович глянул в ее синие глаза и улыбнулся:

– Ну, если тихо…

Великие Вожди, ступая так, будто рядом был спящий, которого никак нельзя будить, поднялись на несколько ступенек и сели на деревянную скамью для зрителей.

Как не похож дневной цирк на вечерний!

Над манежем горели две одинокие лампы. Они казались тусклыми, свет их не доходил до брезентовых стен, таял где-то на полдороге. Сквозь щели в брезенте тут и там пробивались тонкие полоски солнечного света. В них плясали пылинки.

На манеже вместо праздничного яркого ковра - серый, потертый, перепачканный опилками. И барьер вокруг серый, не алобархатный, как вечером. И только запах тот же. Цирк всегда пахнет цирком.

– Мальчики, - крикнул Иван Александрович, - помните: самое главное - синхронность!

Голос его тонул в полумраке и тишине, как свет ламп. Он вышел на середину манежа с длинным хлыстом в руке, одетый так же, как Павел, - вылинявшая футболка, потертые сапоги.

– Готовы? Пошли!

На манеж выбежали одна за другой серые в темных яблоках лошади. На легких седлах стояли Павел и Петр, поднимая в приветствии руки.

– Алле… Ап!

Павел и Петр одновременно спрыгнули с лошадей, перевернувшись в воздухе. Колесом прошлись поперек манежа. Лошади за это время пробежали полукруг. Братья снова вскочили на них на ходу, встали на седла.

Иван Александрович щелкнул хлыстом. Братья подпрыгнули, перевернулись назад и оказались за хвостами бегущих лошадей.

Ребята смотрели на близнецов с восхищением.

– Стоп! - крикнул Иван Александрович.

Братья подхватили уздечки. Остановили лошадей.

– Павлик, ты что, аршин проглотил? Сожмись. Превратись в мяч. В большой красивый мяч. Давайте сначала.

Снова и снова бежали лошади по кругу. Снова и снова прыгали близнецы, переворачиваясь в воздухе.

Короткая передышка. И опять все сначала.

Футболки на спинах взмокли. На губах у лошадей закипала пена.

Потом лошадей водили по площадке возле вагончиков, чтоб остыли.

– Представление видели? - спросил Иван Александрович ребят.

– Видели.

– Понравилось?

– Очень.

– Ну вот… Теперь и репетицию посмотрели.

– И так каждый день? - спросила Злата.

– Каждый день.

– Да-а… Не соскучишься, - сказал Василь так, будто это он каждый день репетирует.

Лужины переоделись в своем вагончике. Братья вытащили тяжелый ящик-аккумулятор.

– Держи, Серега.

– Поздно уже.

– Домой тащи.

Серега и Василь подхватили аккумулятор. Толик помогал.

Киндер вертелся под ногами. Он проводил всех до выхода в ограде. Сторож сидел на своей табуретке, вытянув деревянную ногу и облокачиваясь на толстую клюку. Козырек выгоревшей красноармейской фуражки с темным пятиконечным следом от звездочки отбрасывал тень на морщинистое лицо. Он удивленно и подозрительно посмотрел на ребят. Вроде туда проходили только двое. Но ничего не сказал, поскольку с ними был артист Лужин.

– Мы после обеда опять придем, - сказал Иван Александрович. - Так что не прощаемся.

На представлении в пятницу вечером Лужины выступали втроем. У форганга толпились артисты. Флич гонял по ладони монетку. Дядя Миша - Мимоза стоял в проходе рядом с Гурием Александровичем, готовый, случись что, выбежать на манеж, вмешаться, дать артистам передышку.

Но ничего не случилось. Публика проводила Лужиных дружными аплодисментами.

– Молодцы, - сказал дядя Миша. - Есть кураж!

И все же Иван Александрович заставил ребят репетировать и в следующий выходной. В искусстве не бывает совершенства, есть только постоянное стремление к нему. И нельзя останавливаться в этом стремлении. Тогда ты - артист!

Так и не удалось братьям съездить в "вигвам". Слишком много забот свалилось на них. Гертруда Иоганновна поправлялась, но вставать ей все еще не разрешали. Приходилось ходить в магазины, покупать продукты, вместе с отцом наскоро что-нибудь готовить. Мама не любила столовской еды. Да и уроков к концу года задавали много.

Так прошел май. Наступил июнь. Дни стояли жаркие. Весь город раскрыл окна настежь.

Даже по вечерам в брезентовом цирке было душно. Гурий Александрович снял калоши. Слониху Монику поливали водой три раза на дню. Она нежилась под струей из шланга и переминалась с ноги на ногу, будто танцевала. За оградой собиралась толпа поглазеть.

После жаркого дня лошади работали неохотно. Приходилось их понукать. И только медведи, несмотря на густые мохнатые шкуры, были в форме. Алешенька выпрашивал сахар, похлопывая себя лапой по пузу, и, если кто-нибудь давал медведю сладкое, он уморительно кланялся.

Гертруде Иоганновне наконец разрешили встать. Опираясь на палку, она добрела до цирка. Навела порядок в вагончике, почистила костюмы.

Однажды братьев попросили выступить на школьном вечере. Они стали уговаривать Флича пойти с ними, и так настойчиво уговаривали, что Флич согласился.

Он был, как всегда, в черном фраке с белой манишкой и цилиндре. В школьном актовом зале было тесно и жарко. Флич вышел на сцену, подмигнул и стал играть цветными шариками, которые появлялись ниоткуда и исчезали так же таинственно. И каждое появление и исчезновение сопровождалось бурей восторга. А Флич любил удивлять и всегда все делал с удовольствием. Он стал добывать из воздуха монеты и со звоном бросать их в жестяную кружку. Потом позвал малыша, который стоял возле занавеса с открытым ртом.

– Мороженое любишь?

– Люблю-у, - протянул малыш.

– Тогда подставляй ладошки. Я тебе насыплю монеток.

Малыш сложил ладошки лодочкой. Флич перевернул кружку. Она была пуста. Зал веселился.

– А мороженое за мной, - прошептал Флич на ухо малышу и достал из кармана игральную карту. Она исчезла. Потом появилась целая колода, рассыпалась по полу, в руке появилась вторая колода, третья.

– В рукаве! В рукаве! - кричали из зала.

Флич засмеялся, снял фрак и манишку, бросил их на стул и остался в майке, поверх которой тянулись брючные помочи. И снова стали появляться и исчезать шарики, монеты, карты, носовые платки.

Зал то замирал, то ревел от удовольствия. Раскрасневшийся Флич сиял. И под конец из небольшого чемоданчика, который был ну совершенно пуст, достал… Киндера. Тот с лаем бросился к своим хозяевам.

Они аплодировали вместе со всеми. Такого Флича даже они еще ни разу не видели! Это был великий фокусник! Великий артист!

10

А на другой день, ранним утром, когда крепче спится, гостиницу встряхнул грохот. Задребезжали стекла. Звякнула и закачалась люстра под потолком. Грохот давил на уши.

Братья проснулись. Отец подбежал к окну и отпрянул. Это сон, сон, сон!…

Стена дома напротив медленно оседала, сползала вниз, рушилась. Обнажились клетушки-комнаты с разноцветными обоями, с мебелью - столами, стульями, кроватями, диванами, шкафами, с картинами и фотографиями.

Это выглядело жутко и неправдоподобно.

Кто-то закричал пронзительно. За окном расползалось облако розоватой пыли.

– Что это, Иван? - голос Гертруды дрожал и срывался.

Иван Александрович не ответил. Облако пыли повисло перед гостиницей, густое, пахнущее гарью. А ему снова и снова мерещилась сползающая стена, комнаты-клетушки с разноцветными обоями. Словно в мозгу отпечаталась моментальная фотография.

Потом ударило несколько раз где-то подальше.

И вдруг взвыла сирена, как во время учебных воздушных тревог. Звук был тоскливым и протяжным. Он то повышался до стона, то спадал. Он проникал куда-то внутрь, леденил сердце. От него некуда было деться.

И снова грохот, и запах гари, и крики…

Улицу возле гостиницы перекрыли. Красноармейцы, милиционеры и добровольцы из жителей разбирали рухнувшую стену. Битый кирпич наваливали в кузова грузовиков. Пыль осела, и улица стала розовой.

Сигналя, подходили машины "скорой помощи". Санитары осторожно переносили пострадавших от бомбежки через завал. Некоторые были укрыты простынями с головой. И простыни, и белые халаты тоже становились розовыми.

Лужины вышли из гостиницы через запасной выход, который вел на тесный асфальтированный двор. Там уже толпились растерянные артисты. Флич был бледен, испуганный взгляд его перебегал с одного лица на другое, словно Флич молча спрашивал: что ж это? Что ж это?… Но ответа не находил. Машинально достал он из кармана знакомый всем медный пятак, стал гонять его между пальцев, но руки мелко дрожали. Пятак упал, звякнув, покатился по асфальту.

Петр догнал его, наступил ногой, потом поднял, протянул Фличу.

– А!… - выдохнул Флич и махнул рукой.

– Где Григорий Евсеевич? - спросил кто-то.

– Кажется, умчался в цирк вместе с Гурием, - ответил дядя Миша. Сморщенные белые губы его дрожали. - Это нападение. Гитлер. Немцы.

Когда он произнес "немцы", некоторые посмотрели на Гертруду Иоганновну. Она опустила голову, хотя и сама, и другие понимали, что Гертруда ни при чем. И все же она была немкой. Она родилась там, в Германии.

– Пойдемте в цирк, - сказал Флич.

Все двинулись испуганной плотной стайкой и как-то жались друг к другу, искали друг у друга защиты. Так, наверно, птицы сбиваются в стаю перед бурей.

Город пропах гарью. На улицах было многолюдно. Мелькали испуганные, растерянные, непонимающие лица. Кто-то плакал.

Промчались пожарные машины.

Прогрохотал грузовик, рассыпая на мостовую обломки кирпичей.

Директор, Сергей Сергеевич, Гурий Александрович и несколько униформистов стояли возле большой ямы-воронки. Бомба разорвалась между воротами и шапито. Вагончик дирекции опрокинуло. Столб, к которому был подвешен толстый электрокабель, вырвало из земли. Брезентовая стенка изрешечена.

– Вот, товарищи, - сказал Григорий Евсеевич печально. - Надо что-то делать.

Но никто не знал, что надо делать, и Григорий Евсеевич не знал.

– Люди не пострадали? - спросил дядя Миша.

Сергей Сергеевич и несколько униформистов жили в вагончике.

– Все целы. Только страху натерпелись, как ахнуло, - сказал Сергей Сергеевич. - И животные целы. Кроме Алешеньки. Алешеньке осколок угодил прямо в голову.

– Нет Киндера, - шепнул Павел брату.

Они, потрясенные, озирались, но пса нигде не было.

– Пойдем в конюшню, - позвал Петр.

Они направились к конюшне, настороженно посматривая по сторонам, в привычном подмечая следы взрыва. Дырки в стенке вагончика. Перебитый пожарный шланг, из отверстия, брызгая, вытекает струя воды. Под ногами хрустят осколки стекла, разбит плафон фонаря, сорванная лампочка болтается на конце провода.

В конюшне беспокойно всхрапывали перепуганные лошади. Кто-то всхлипывал. Да это ж Пашенный! Вот он сидит прямо на присыпанном опилками полу перед открытой клеткой, а рядом - неподвижный Алешенька. Голова медведя на коленях дрессировщика. Пашенный всхлипывает, плечи его вздрагивают.

– Что с ним? - тихо спросил Петр.

Пашенный повернул к братьям искаженное лицо с неподвижными, как у слепого, глазами и не ответил, только вздохнул.

– Киндер, - позвал тихонько Павел, - Киндер.

Пес выполз из-под загородки, где стояли Мальва и Дублон, медленно подошел к хозяевам, словно лапы его не гнулись. Хвост был поджат. Он потерся о колени хозяев и тоненько заскулил.

Григорий Евсеевич и Гурий Александрович ушли к городскому начальству, выяснить: что же все-таки происходит? На самом деле война или чудовищная, дикая провокация?

Артисты не расходились. Никому и в голову не пришло отправиться домой досматривать сны.

Возле перебитого шланга образовалась большая лужа, ее обходили, словно она здесь была вечно. Наконец кто-то догадался перекрыть кран.

Сергей Сергеевич озабоченно ощупывал продырявленный брезент. Осветители проверяли кабель. Ругался дирижер: осколки, пробив стенку вагончика, где хранились музыкальные инструменты, разнесли бок контрабаса, на барабане кожа свисала внутрь лохмотьями.

Раздалось глухое жужжание. Кто услышал - посмотрел на небо. Снова летят? Но жужжало где-то рядом.

– Это ж телефон, - сказал Флич.

В опрокинутом вагончике дирекции действительно жужжал телефон. Проникнуть туда можно было только сверху, в маленькое оконце.

– Петр, Павел, быстренько!

Братья поняли, вскарабкались на бок вагончика, ставший крышей. Телефон жужжал.

Павел торопливо отбил ногой остатки стекла, они упали внутрь. Он сел на край, опустил ноги в оконце, ухватился за раму руками и скользнул в вагончик, ударившись о ножку опрокинутого стола. Здесь царил невообразимый хаос, все сдвинулось с места, упало, рухнуло. По стенке, которая стала полом, расползлась лиловая чернильная лужа. Валялись бумаги, книги, афиши…

Дребезжал телефон. Аппарат оказался зажатым между столом и бывшим потолком, который стал стенкой.

Павел оттащил стол. Трубка скатилась в чернильную лужу и тотчас в ней захрипело: але, але… але… Он поднял трубку, приложил к уху.

– Слушаю.

– Цирк?… Але… Это цирк?…

– Да-да, цирк. - Павлик узнал директорский дискант. - Это я, Григорий Евсеевич. Павлик.

– Павлик?… Что ты там делаешь?

– Влез в окно. Ведь дирекция опрокинута.

– Ну, да… ну, да… Слушай меня внимательно, Павлик. Ты слышишь?

– Да-да, слышу.

– Германия напала на Советский Союз. Включите радио. Будет передано важное сообщение. Слышишь?

– Слышу…

– Передай: никому не расходиться. Мы скоро придем. Утреннее представление отменяется. Понял?

– Понял.

– Павлик… Мальчик… - вдруг едва слышно сказал Григорий Евсеевич, даже не сказал, выдохнул и снова громко: - Давай действуй.

В трубке запищали короткие гудки… Германия напала… Напала… Война. Он представил себе войну такой, какой видел в кино… Строчит пулемет… Мчится конница… Сверкают сабли.

– Павлик! - позвал сверху брат.

Рухнула стена дома… Выносят людей с наброшенными на лица простынями…

– Павлик!

– Да-да… - Павлик освободил придавленный столом телефонный провод, поднял аппарат над головой. - Держи.

Петр подхватил аппарат, вытащил наружу. Потом протянул в окно руку, помог брату вылезти.

Они стали рядом на краю вагончика. Павел весь был перепачкан чернилами, но у него было такое лицо, такие суровые глаза, что никто из глядевших на него снизу не улыбнулся.

– Товарищи, - у Павла перехватило горло, но он справился с собой. - Утреннее представление отменяется. Никому не расходиться. Германия напала на Советский Союз.

– Война, - произнес Флич.

Все стояли неподвижно и молча, словно ощутили на плечах всю тяжесть этого слова.

Больше в цирке представлений не было.

В школе занятия давно закончились, но ребята, не уехавшие из города, бежали в школу. Оказалось необходимым и очень важным быть вместе.

Оборудование столярной мастерской перетащили из подвала в коридор первого этажа. Подвалы очистили от мусора и всякого хлама, превратили в бомбоубежище.

Старшеклассники дежурили в группах противовоздушной обороны, в санитарных дружинах. Некоторых мобилизовал военкомат разносить повестки.

Возле военкомата выстраивались очереди. Добровольцы осаждали военного комиссара, требовали немедленно направить на фронт. Среди них был и Иван Александрович.

На третий день войны пришла телеграмма из Москвы: цирк эвакуировать.

Григорий Евсеевич направился к начальнику железнодорожной станции просить вагоны. Вагонов не было.

– У меня же люди, оборудование, - объяснял Григорий Евсеевич, размахивая телеграммой.

– У всех, товарищ, люди и оборудование. Оставьте заявку. При первой возможности - удовлетворим. - Опухшие от бессонницы глаза начальника станции не смотрели на собеседника. В кабинете было полно народу, и все требовали вагонов.

– Но у меня животные! Товарищ, - повернулся Григорий Евсеевич к одному из мужчин, стоявшему с расстегнутым портфелем в одной руке и с пачкой бумажек в другой. - Товарищ, у вас, например, есть слон?

Тот засмеялся.

– Слона нет. Только слона мне сейчас и не хватало!

– А у меня есть! - воскликнул Григорий Евсеевич фальцетом. - Государственный слон! И медведи, и лошади! Поймите, товарищ начальник!

– Понимаю, - устало сказал начальник станции. - И вы меня поймите.

– И я вас понимаю, - проникновенно пропел Григорий Евсеевич. - И если мы понимаем друг друга, дайте хоть три вагона.

– Слушай, а боеприпасы у тебя есть? - спросил мужчина с раскрытым портфелем. - А у меня - склады! Что же там, - он махнул энергично рукой, - слоном, что ли, твоим прикажешь стрелять?

– Вагонов нет, - сказал начальник станции. - Все вагоны - на военном коменданте.

Но к военному коменданту Григорий Евсеевич не пошел, понимал, что бесполезно. А что-то делать было просто необходимо. И он побежал в горком партии.

Там тоже было полно народу и в коридорах, и в приемной первого секретаря. Люди сидели на стульях у стен и тихо переговаривались. Звонили телефоны. Строгая секретарша за столиком у дверей снимала то одну трубку, то другую. Коротко отвечала.

Григорий Евсеевич потоптался на месте и направился к ней.

– Здравствуйте. Я - директор цирка.

– Слушаю вас.

– У меня вопрос чрезвычайный и безотлагательный. Решить его может только первый.

– Товарищ Порфирин очень занят. Вот, все ждут…

– Понимаю… Понимаю… Но у меня чрезвычайное положение. У меня, видите ли, животные. Слон, медведи, лошади. И вот телеграмма.

Секретарша вздохнула.

– Слон, слон! - произнес Григорий Евсеевич, как заклинание.

– Хорошо. Попробую. Давайте вашу телеграмму.

Она взяла телеграмму и, бесшумно открыв дверь, скрылась за ней. Через минуту она вернулась.

– Пройдите, товарищ.

В приемной умолкли, проводили Григория Евсеевича взглядами, кто удивленно, кто осуждающе.

В кабинете за длинным столом для заседаний сидели трое мужчин. Григорий Евсеевич знал первого секретаря Порфирина и начальника милиции. Третий в военной форме был ему незнаком.

– Здравствуйте.

Порфирин кивнул.

– Давайте коротко.

– У меня телеграмма об эвакуации цирка. У меня животные.

– Видел, - улыбнулся Порфирин.

– А вагонов начальник станции не дает.

– Сколько?

Григорий Евсеевич хотел сказать "три", но сказал:

– Хотя бы один. Зверей вывезти.

В конце концов он понимал, что вагонов действительно нет.

Порфирин дотянулся до вделанной в письменный стол кнопки. Вошла секретарша.

– Соедините меня с начальником станции. - И обратился к Григорию Евсеевичу: - Как думаете отправлять остальное имущество?

Тот пожал плечами:

– Поездом.

– Если будет, - вставил военный.

– У вас же кони, конная тяга, - сказал начальник милиции.

На письменном столе зажглась лампочка. Порфирин взял телефонную трубку.

– Порфирин. Как у тебя с вагонами?… Надо один дать цирку…

– Знаю, но надо… Двухосную платформу?… Хорошо. - Он положил трубку. - Теплушек нет. Не обессудьте. Только платформа.

– Но слон… - попытался возразить Григорий Евсеевич.

– Берите пока дают, - снова вмешался военный.

– Есть! - ответил Григорий Евсеевич. - У меня все.

– А у меня вопрос, - сказал Порфирин. - Что за семья артисты…

– Лужины, - подсказал военный.

– В каком смысле? - удивился Григорий Евсеевич.

– Что за люди?

– Хорошие люди. Иван Александрович - член партии. Гертруда Иоганновна осталась в Советском Союзе во время гастролей в тысяча девятьсот двадцать шестом году.

– Почему? - спросил военный.

– По любви. Влюбилась в нашего Ивана Лужина. И он, соответственно, влюбился. Весь цирк переживал. Отец ее Иоганн Копф - известный цирковой артист.

– И как он отнесся к поступку дочери?

– Загрустил, конечно. А что предпримешь, если дело уже сделано, Я думаю, он бы и сам тогда остался.

– Что ж не остался?

– Трудно сказать. Контракты. Обязанности, Они от нас по Скандинавским странам поехали.

– Гертруда Иоганновна переписывается с отцом?

– Нет. Вот уж года три.

– Что так?

– Иоганна Копфа арестовали.

– За что?

– Подробностей не знаю… Кажется, что-то позволил себе на манеже против Гитлера.

– То есть?

– Ну… В цирке есть много способов посмеяться. Да вы не думайте, Гертруда - наш человек, советский. Она тут вторую Родину обрела. У нее здесь все, - горячо сказал Григорий Евсеевич. - И дом, и семья, и счастье. И детей воспитала правильно. Они все у меня на глазах росли. В цирке душу не утаишь. Ежели дрянь человек, и грим не поможет.

– Спасибо, - сказал Порфирин. - Разговор был строго конфиденциальным.

– Ясно.

– И не тяните с эвакуацией, - добавил начальник милиции. - Запрягайте коней завтра же утром.

– Не успеем шапито разобрать.

– Да бог с ним, с шапито! Вывозите людей и самое необходимое. Видите, что творится? Прут немцы. Кровью истекают, а прут, - сказал военный.

– Что ж их не остановят? - вырвалось у Григория Евсеевича.

– Остановят, - сказал Порфирин. - Не вдруг, но остановят. И погонят! Но не вдруг.

11

Возле "пушкинской" скамейки сошлись Великие Вожди. Яблони, усыпанные мелкими зелеными яблоками, отбрасывали тень на дорожку, но прохладнее от нее не становилось. Сад томился от зноя, ждал дождя, или ветра, или хоть махонького ветерка, листвой шевельнуть.

Лицо Долевича облупилось от солнца, он осунулся, в голосе и жестах пропала уверенность. Отца мобилизовали в армию, и вчера он ушел. Мать пострадала во время первой бомбежки, лежала в больнице. Сестренка осталась на его руках. Вот и приходится водить ее с собой. Отец строго-настрого наказал ее беречь. Да разве он и сам не понимает!

Вот она собирает опавшие яблочки в подол. Рыжие косички заплетены кое-как, шнурок на ботинке развязался.

Великие Вожди стояли кружком и молчали. Иногда молчание красноречивей слов.

Катька непременно наступит на шнурок и шлепнется…

– Катерина, завяжи шнурок, - приказал Василь.

Злата отделилась от кружка, подошла к девочке и, откинув сумку противогаза на спину, присела на корточки, занялась шнурком.

И у Василя через плечо висел противогаз. Они со Златой дежурили.

– Завтра утром мы уезжаем, - сказал Павел громко, чтобы слышала Злата.

– Мы тоже, - сказал Серега. - Наш завод эвакуируют.

– Немцы, говорят, совсем близко. - У Толика топорщился карман брюк - таскал по привычке собачий обед. Но собаки не торопятся к нему, жарко, не до обеда.

В воздухе возник слабый звук. Он густел. Высоко в раскаленном небе появился непривычный самолет с двойным фюзеляжем.

– "Рама", - сказал Серега. - Разведчик.

Со словом "война" вошло в обиход множество новых слов: "линия фронта", "эвакуация", "бомбежка", "рама", "фрицы"…

– И чего его не сбивают? - воскликнула Злата и топнула ногой. Словно угадав ее желание, в небе появилась точка. Она быстро приближалась к "раме". Немецкий самолет отвернул. Точка сделала крутой вираж, блеснув на солнце, пошла навстречу "раме" и взмыла вверх. А у "рамы" появился, тонкий хвост дыма. Возник пронзительный звук, самолет стал быстро терять высоту и исчез из виду. А черный дымный хвост повис в ослепительной голубизне.

– Ура! - заорали Великие Вожди.

– Так ему, гаду! - сказал Василь.

– Всех надо посбивать, чтоб ни одного не осталось! - Синие глаза Златы сверкнули.

– И посбивают, - сказал Серега. - Что они могут против нас!

– Ничего, - сказал Петр. - Только почему наши отступают?

– От внезапности, - пояснил Толик. - Слышал, как по радио сказали: вероломно напали без объявления войны.

– Наполеон Москву взял, а все равно ничего не вышло, - сказал Серега.

– Ну ты, Москву еще!… - хмуро мотнул головой Василь.

– Это я только так, как исторический пример.

– Все равно. Он ее не взял. Кишка была тонка. Кутузов его туда заманил. Может, и мы их заманиваем? - возразил Василь.

– Может, и заманиваем, - согласился Серега.

– Вот вы где есть! Еле нашла, - раздался голос Гертруды Иоганновны, и она появилась из-за яблонь.

– Что случилось, мама? - спросил Павел встревоженно.

– Наш папа уходит в Красную Армию. На войну.

– Война, война, и долго будет эта война? - воскликнула Злата. И ее отцу утром принесли повестку.

Гертруда Иоганновна повернулась к Злате, посмотрела на нее опечаленными глазами и тихо сказала:

– Их отшень много. И они отшень сила. Да. Но тут, - она притронулась ладонью к груди. - Тут у них пусто. А когда тут пусто, никакой сила не может помогать. Я понятно?

Злата кивнула.

– У нас тут - сердце, душа. Душа прибавляет силу. Они - фашисты. Они ослепленные. Их надо отшень долго бить, чтобы немцы опять стали видеть. Да. - Она замолчала на мгновение, словно проверяя крепость собственной мысли, потом позвала: - Идемте, малтшики. Папа ждет.

Великие Вожди стали молча пожимать друг другу руки. Вот и распался Большой Совет. Прощай, "пушкинская" скамейка, и ты, сад, прощай.

Павел посмотрел в синие глаза Златы, нахмурился.

– Идемте, - повторила Гертруда Иоганновна и заспешила к калитке.

А Злата порывисто схватила Павла и Петра за руки и внезапно поцеловала одного и другого в щеки.

Братья покраснели и побежали догонять маму.

– Ну уж… - Василь ковырнул носком ботинка землю. - Нежности…

– Я и тебя, Ржавый, поцелую, когда будешь уезжать.

– Надо очень!… - фыркнул Ржавый. - Да мне и уезжать некуда… - И он покосился на сестренку, которая раскладывала собранные в подол яблочки, выстраивала их в две шеренги, словно солдатиков.

12

Артисты цирка упаковывали вещи.

Григорий Евсеевич ходил по вагончикам и предупреждал, чтобы брали самое необходимое. Только то, что можно унести с собой. А багаж у всех был большой: аппаратура, реквизит, костюмы, сотни мелочей, к которым привыкли, без которых, казалось, невозможно было обойтись.

– Нет, - говорил Григорий Евсеевич неумолимо. - Ничего лишнего.

В своем вагончике Флич перебирал аппаратуру и вздыхал.

– Брось, - сказал сердито дядя Миша. - Не надрывай душу. И так тошно.

– Ах, Мишель. Разве такой второй столик сделаешь? Он же неповторим! А эта ваза. Где я возьму еще такую вазу?

– Все гибнет, Яков. Рушится. А ты - столик, ваза…

– Как будто я для себя!… Ведь кончится же это когда-нибудь!… И мне скажут: старик Флич, позабавь людей, отвлеки их от горя… Вот когда понадобится она, аппаратура.

– Понадобится… Если выживешь… - сказал дядя Миша, надел зачем-то на лысину рыжий парик, посмотрел в зеркало и добавил грустно: - Да-а… Финита.

В вагончик заглянули Павел и Петр.

– Флич, дядя Миша, вам помочь?

– А вы что, уже управились? - спросил Флич.

– Мама сложила только костюмы. А так все бросаем.

– Бросаем, - у дядя Миши стало такое страдальческое лицо, будто заболели зубы.

– Перестань, Мишель. Все можно потерять, бросить… Все начать сначала. Вспомни гражданскую! Что было? Даже балагана не было. Телега да кляча. Вобла да пшено. А мы работали, и люди смеялись. Что аппаратура! Кураж потерять страшно. Себя потерять, веру, - горячо сказал Флич.

– Ну-ну, - вяло произнес клоун. - Стар я бегать с места на место. Стар, Яков. Силенки не те.

– Ты что?… Хочешь остаться? Но ведь придут немцы! Чума!

– Чума, - согласился дядя Миша. - Да ведь все одно околевать, что от чумы, что в придорожной канаве. А может, отсижусь? А?

– Мишель, что ты говоришь, Мишель? - Флич, потрясенный, смотрел на старого друга, держа свою "волшебную" вазу в руках. Он хорошо знал дядю Мишу и понимал, когда тот шутит, когда - нет. Сейчас клоун не шутил. Флич закрыл глаза, постоял так мгновение, потом, в сердцах, ударил вазу об пол. Что-то в ней звякнуло, и из горловины выскочила металлическая пружина, закачалась, как игрушка ванька-встанька.

Братья ее не заметили. Они смотрели на дядю Мишу, на веселого клоуна Мимозу, которого знали столько же, сколько себя самих.

– Дядя Миша, - испуганно прошептал Павлик.

– Цыц, - сказал дядя Миша сердито. - А ну, марш отсюда!

Братья отошли от двери. Дядя Миша захлопнул ее, повернулся к Фличу.

– Яков. Неужели ты не понимаешь, не можешь понять…

– Не хочу понимать! - сказал Флич, сел на стул и снова устало закрыл глаза. Кустики бровей опустились вниз. Руки беспомощно повисли. Он вдруг стал старым-старым, словно был надут воздухом и вот воздух выпустили.

– Яков, - тихо позвал дядя Миша.

– Не надо, Мишель, - Флич открыл глаза, посмотрел на старого друга. Тот стоял перед ним в рыжем лохматом парике, который всегда вызывал улыбку, а сейчас не был смешон, скорее жалок.

Флич поднялся и вышел из вагончика наружу. Что-то душило. Может быть, сдавало сердце?

А братья вернулись в свой вагончик молчаливые и подавленные. Они никогда не видели, чтобы Флич и дядя Миша ссорились. Они любили обоих.

– Вы что? - спросила Гертруда Иоганновна. - На вас нету лиц. - После той первой страшной бомбежки она перестала говорить с детьми по-немецки. Язык не поворачивался.

– Дядя Миша остается, - сказал Петр.

– Но ведь придут фашисты! - воскликнула Гертруда Иоганновна. Киндер, лежавший под столиком, насторожился и тявкнул.

В дверях вагончика появился сторож. На пиджаке его поблескивали два креста на черно-оранжевых муаровых лентах - солдатские "георгии". Он постучал клюкой в стенку.

– Вас спрашивают.

– Меня? - удивилась Гертруда Иоганновна.

– Вас.

– А вы не путать?

– А чего путать. Артистку Лужину.

– Малтшики, завяжите этот шемодан. Здесь не замок, а черт знает!…

Гертруда Иоганновна осторожно спустилась по ступенькам - нога еще побаливала - и направилась за сторожем. Сторож проворно стучал своей деревяшкой.

Возле входа, опираясь на ограду, стоял невзрачный мужчина в синей косоворотке с незастегнутым воротом, мятых брюках и перепачканных белых парусиновых туфлях-баретках.

– Вот они, - сказал сторож и ткнул в его сторону клюкой.

– Вы - Лужина? - спросил мужчина.

– Да. Лужина.

– Мне необходимо поговорить с вами.

– Пожалуйста.

– Не здесь. Пройдемся? Или вам трудно?

– Нет-нет, уже можно.

Он медленно двинулся вдоль ограды, Гертруда Иоганновна пристроилась рядом.

Мужчина назвался Алексеем Павловичем, спросил: как нога? Здоровы ли дети? Как она переносит жару? Сообщил, что на него жара действует неважно.

– Вы хотели говорить, - напомнила Гертруда Иоганновна.

– Разговор серьезный. Не для улицы, - улыбнулся Алексей Павлович.

Они прошли еще немного и свернули в подворотню большого обшарпанного дома. Гертруда Иоганновна успела заметить на стене у ворот квадратную вывеску "РЕМОНТ", а ниже надписи нарисованные чемодан, французский ключ с бородкой, похожий на пилу-ножовку, большой примус и маленький велосипед.

Пройдя подворотню, свернули налево, и Алексей Павлович остановился возле ступенек, ведущих в полуподвал. Над входом была прибита дощечка, на ней нарисована рука с указующим перстом, а под рукой надпись: "ЗДЕСЬ".

Алексей Павлович помог Гертруде Иоганновне спуститься по ступенькам и открыл перед ней обитую жестью дверь.

Наступили сумерки, а Гертруда Иоганновна все не возвращалась.

Приехали на грузовике Сергей Сергеевич и Гурий Александрович, которые пропадали где-то полдня. Уже в темноте стали разгружать доверху набитый кузов. Петр и Павел помогали, принимали колеса с толстыми деревянными спицами, какие-то доски, жерди, хомуты, пропахшие конским потом.

Все сложили большой кучей возле воронки от разорвавшейся бомбы.

Света не зажигали.

Потом на этот же грузовик поставили медвежью клетку. Клетка была тяжелой, поднимали ее вчетвером. Пашенный привел медведя. Зверь нервничал, ревел, боялся темноты. Его никак было не загнать на грузовик, в клетку. Флич посветил ему карманным фонариком.

Появился патруль - трое с противогазами. Девичий голос спросил:

– Кто фонариком балуется?

– Извините, - сказал Флич. - Это медведь. Он плохо соображает.

Очевидно, спросившая посчитала слово "медведь" фамилией, потому что произнесла грозно:

– А вот мы товарищу Медведю вправим мозги.

– Пожалуйста, - Флич осветил бледным лучом сидящего в клетке медведя.

– О господи! - испуганно сказала девушка.

Погрузили остальных медведей, клетку с обезьянами. Обезьяны сердились, им хотелось спать. Позади клеток и поверх них поместили мешки и ящики.

Пока шла погрузка, дрессировщик Пальчиков вывел Монику. На слониху не действовала общая нервозность, она шла за хозяином спокойно. Только бы не бомбили, - сказал Пальчиков.

– Говорят, они ночью не летают, - успокоил его Григорий Евсеевич и заторопил: - Быстрее, товарищи, быстрее. Уведут вагон. Как пить дать, уведут.

Моника растворилась, исчезла в темноте. Только слышались еще ее тяжелые шаги.

Потом, не зажигая фар, медленно, словно на ощупь отыскивая дорогу, двинулся грузовик.

И только он выехал за ворота, возвратилась Гертруда Иоганновна.

– Мама, ты где была? - спросил Павел.

– Нигде… В гостиницу заходила. Завязали шемодан?

– Завязали. Зверей уже отправили.

– Хорошо. Тогда идемте домой. Надо хорошо выспаться.

Гертруда Иоганновна крепко взяла сыновей за руки и не отпускала до самой гостиницы. Флич и еще несколько артистов шли следом. Не было только дяди Миши.

Город лежал во тьме, таился, прятался. Пустые улицы стали настороженно-гулкими. Прохожих не было. Только дважды встретились патрули.

В гостиничном коридоре горела одна-единственная желтоватая лампочка. Окна были плотно зашторены.

– Идите в комнату, малтшики, - сказала Гертруда Иоганновна. - Я скажу два слова с Флишем.

Лицо ее казалось постаревшим, глаза красные и припухшие.

– Ты что, плакала? - спросил Павел.

Гертруда Иоганновна не смогла солгать.

– Немношко. Совсем немношко. Вспомнила папу… Идите.

Братья ушли в свою комнату. Гертруда Иоганновна порывисто схватила Флича за руку.

– Флиш! Милый Флиш!

– Что-нибудь случилось, Гертруда?

– Нет-нет… Нитшего… Для ровного тшета нитшего…

Флич вглядывался в ее бледное лицо. Что-то в нем появилось незнакомое, отчужденное. И глаза блестели встревоженно.

– У тебя температура?

– Нет-нет… Никакой температура, Флиш!… У меня плохое предшуствие… Что-то должен… должно слушится.

– Нервы, - ласково произнес Флич.

– Да… Конешно… Флиш… Если слушится, посмотри за малтшиками. Ты - друг!…

– Не беспокойся, Гертруда. Они для меня все равно что мои дети.

– Да-да… Знаю… Это война страшный… На жизнь. Нельзя стоять на стороне. Верно?

– Это ты про Мишу? - помрачнел Флич. - Может, одумается…

– Да-да…

– В вагончике остался ночевать… Хм… Ну, будем спать?

– Да. Надо хорошо спать.

– Спокойной ночи, Гертруда.

– Спокойной ночи, Флиш.

Когда утром все собрались в цирке, дяди Миши в вагончике не оказалось. Не было и его вещей. Никто не видел, когда он ушел.

Сергей Сергеевич с униформистами заканчивали сборку телег. Вот что за колеса и доски вчера сгружали!…

Из конюшни вывели лошадей, поставили их в оглобли, надели хомуты. Лошади вздрагивали, топтались, задирали головы, испуганно фыркали. Никак не могли понять, чего от них хотят.

– Война, - пояснил лошадям Сергей Сергеевич. - Привыкайте. Может, еще и не к такому привыкать придется.

Григорий Евсеевич встревоженно посматривал на небо и подгонял всех:

– Быстрее, быстрее…

Торопливо погрузили вещи на три телеги. Привязали к задкам телег свободных лошадей.

– Гурий, последи, чтобы не клали лишнего. Что за люди! Долбишь, долбишь… - Григорий Евсеевич был взвинчен, раскален. Казалось, еще мгновение, еще капля - и он взорвется.

Неподалеку понуро стоял сторож, поблескивали на пиджаке "георгии".

– Вот что, дед, - сказал Сергей Сергеевич. - Что тебе тут приглянется - забирай. Вон сколько добра бросаем.

– Цены нет, - промолвил сторож, поглядев на огромный шатер шапито, на веселые вагончики, на разные непонятные вещи, разбросанные там и сям.

Из-за брезентового цирка появились трое военных с красными петлицами на гимнастерках: старший лейтенант и бойцы. Винтовки - с примкнутыми штыками. На военных никто не обратил внимания.

А они деловито подошли к телегам.

– Кто здесь гражданка Лужина?

– Я, - откликнулась Гертруда Иоганновна, бледнея.

– Вы арестованы, - сухо произнес старший лейтенант.

И все вокруг замерли. Голоса смолкли. Даже лошади перестали вздрагивать.

В полной тишине мерно ударили кованые подметки солдатских сапог по асфальту. Бойцы подошли к Гертруде Иоганновне и встали справа и слева.

– Где ваши вещи? - спросил старший лейтенант.

– Но позвольте!… - бросился к военным Григорий Евсеевич.

– Отойдите в сторону, гражданин, - в голосе старшего лейтенанта прозвучал металл.

Григорий Евсеевич замер, опустив руки.

– Мама! - крикнул Павел.

Киндер яростно залаял на военных.

– Где ваши вещи? - снова спросил старший лейтенант.

– На телега, - тихо ответила Гертруда Иоганновна.

– Возьмите.

Она шагнула к телеге, дрожащими руками взяла перевязанный веревкой чемодан.

– Идемте.

Гертруда Иоганновна посмотрела на сыновей и в отчаянии, хрипло крикнула:

– Малтшики!…

Сыновья бросились к ней, она обняла их, прижала к себе…

– Это недоразумений… Все будет хорошо… Слушайтесь Флиш!

Ей всегда было трудно говорить по-русски, когда она волновалась. Слова куда-то пропадали, перемешивались, и никак не попадало на язык нужное. И впервые с начала войны она перешла на немецкий.

– Вы только верьте мне, верьте. И все будет хорошо. Ведь не все же немцы - фашисты! Верьте мне. Верьте.

– Что она сказала? - резко спросил старший лейтенант.

Петр повернул к нему мокрое от слез лицо и сказал зло:

– Язык надо было в школе учить!

– Ну, ты… - старший лейтенант сдержался, скомандовал: - Вперед.

Гертруда Иоганновна отстранила от себя сыновей, подняла с земли тяжелый чемодан и пошла, прихрамывая. По бокам шагали бойцы. На штыки накалывалось солнце. Позади шел сердитый старший лейтенант. Гертруда Иоганновна обернулась, отыскивая кого-то взглядом. Флич понял, что она ищет его, и поднял руку.

Гертруду Иоганновну повели посередине улицы, на виду у прохожих. Ее узнавали, многие побывали на представлении цирка.

Какая-то женщина сказала громко:

– Шпионку ведут.

– А притворялась артисткой, - откликнулся бас.

И кто-то бросил в спину:

– У-у, гадина!…

Она ничего не слышала и ничего не видела. Перед глазами ее стояли сыновья, их перепуганные, заплаканные лица. Она растила мужчин. Так пусть же они будут мужчинами!

13

Пригородное шоссе было забито. Отчаянно гудели грузовики, пробивая себе дорогу. Громыхали телеги. Шли люди с детьми, узлами, чемоданами, катили детские коляски, переполненные скарбом, навьюченные велосипеды. Пыль не успевала садиться на землю, висела над дорогой.

А навстречу шли молчаливые красноармейцы, синим дымом чихали грузовики, груженные зелеными ящиками. На конной тяге гремели маленькие "сорокапятки" - противотанковые пушки.

Иногда в небе появлялся самолет, раздавалась протяжная команда: "Во-о-зду-ух!…"

И вся масса людей останавливалась, раскалывалась надвое и бросалась в придорожные канавы, в кусты, под деревья, вжималась в землю, чтобы уцелеть, выжить, подняться и идти дальше.

Цирковые лошади смирились с хомутами. Скрипели перегруженные телеги. Примолкли уставшие люди. Даже Киндер брел понуро, вывесив розовый язык и не обращая внимания на кошку, которую несла в корзинке какая-то худенькая девочка.

Брели по шоссе уже второй день. Ели всухомятку, никто не догадался прихватить посуду, в которой можно было бы варить пищу.

Тягостную историю с арестом Гертруды не то чтобы забыли, а не вспоминали. И от тоскливо-напряженных взглядов Павла и Петра уклонялись, чувствовали себя неловко, словно сами были в чем-то виноваты.

А братья примолкли, не откликались на шутку, не бегали вперегонки с Киндером: повзрослели в одночасье, раздавленные горем.

Флич не пытался их расшевелить. Он понимал, как им плохо, трудно сейчас. Какими они, должно быть, чувствуют себя одинокими, потерянными! Но был убежден, что время и возраст возьмут свое. Ведь они, в сущности, еще дети! А дети не грустят долго. Детское горе горько, да не глубоко. А время - великий лекарь.

Флич шел по обочине, возле скрипящей телеги, изредка поглядывал на молчаливых братьев и на ходу гонял на ладошке монету. По привычке.

Вечером свернули в лес. Распрягли лошадей, напоили в ручье и пустили пастись. Присматривать за ними Григорий Евсеевич назначил двух "дежурных конюхов". Он поддерживал во всем строгий порядок. Что ж с того, что цирк встал на колеса. Он - директор и за все в ответе!

Ночью жара спадала, но было тепло. Спали под соснами, на земле, подстелив плащи, пальто, пиджаки - кто что. Только Флич, у которого частенько побаливала поясница, ломал для постели лапник. Братья помогали ему.

А утром, когда Григорий Евсеевич растолкал спящих, оказалось, что ни Петра, ни Павла нет на месте. Их кричали, звали. Никто не откликался. Не было и Киндера.

А когда стали запрягать лошадей, Флич обнаружил прикрепленную к его чемодану написанную химическим карандашом на клочке газеты записку:

ДорогойФлич!

Мы уходим обратно, выручать маму.

Иначе нельзя.

П. и П.

– Что там? - спросил подошедший Григорий Евсеевич.

Расстроенный Флич отдал ему записку. Григорий Евсеевич прочел и только вздохнул.

– Я догоню их. Они ж пропадут одни! - воскликнул Флич с отчаянием.

– Не догонишь, Яков. Может, они еще вчера вечером ушли.

– Все равно, Гриша. Я должен… Понимаешь? Я обещал Гертруде.

Григорий Евсеевич снова вздохнул горестно.

– Ну что ж, Яков…

– А вещи пусть едут, - сказал Флич. - Я - налегке.

Он крепко пожал руку Григорию Евсеевичу и пошел к шоссе. А оставшиеся смотрели ему вслед, пока он не скрылся за рыжими стволами сосен, начинавшими по-дневному раскаляться.

Часть вторая. ВЕЛИКИЕ ВОЖДИ.

1

Пехотный полк Зайцева вышел к реке возле Гронска. Арьергард - рота стрелков и батарея "сорокапяток" - прикрывал отход.

Тяжело раненных на повозках перевезли через мост на тот берег и дальше в город, на станцию. Легко раненные шли сами. Те, что могли держать оружие, оставались в строю.

Подполковник Зайцев спустился к реке, стал стаскивать гимнастерку одной рукой, левая была перебинтована. Повязка стала серой от пыли, кровавое пятно на ней порыжело. Младший лейтенант Синица, не отходивший от командира ни на шаг, хотел помочь, но подполковник не позволил.

– Нет уж, Синичка, сам…

Он вошел в реку прямо в сапогах, зачерпнул горстью воду, плеснул себе в лицо. Ах, какое это счастье - вода в жару!

Федор Федорович Зайцев принял полк три месяца назад. Был он кадровым военным. После гражданской остался в армии. Дослужился до командира роты. Потом - академия. И вот - полк.

Федор Федорович был упрям, и все в нем выдавало эту упрямость. И широкая спина при небольшом росте, и косолапость, и тяжелый высокий лоб, нависающий над маленькими, словно вдавленными в глазницы, серыми глазками, и оттопыренные уши, и массивный подбородок. Только пухлые обветренные губы чуточку смягчали упрямость.

Подчиненные прозвали его "бычком".

Для Федора Федоровича война была работой. Он к ней готовился. Его одевали, обували, кормили, учили - все это, по его представлению, он получал в долг. А долг платежом красен.

С первого же дня, приняв полк, он не щадил себя и не щадил людей. Он был настырным и умел требовать.

После учебных марш-бросков по тревоге не один десяток бойцов спешил в санчасть с потертыми ногами. Зато стали наворачивать портянки аккуратно, как положено. Волка ноги кормят, а бойца - берегут.

Отрывая окопы, перелопатили не кубометры, а кубокилометры земли. Мозолей набили!… Зато пехотная лопатка потеряла вес, превратилась в продолжение руки. В считанные минуты полк мог зарыться в землю.

А как маскировались! А сколько на брюхе по-пластунски переползли! Если в одну линию вытянуть - поясок вокруг Земли. Не меньше.

Как-то на занятиях подполковник увидел командира взвода, стоящего во весь рост в мелком кустарнике в то время, когда его бойцы ползли. Он ничего не сказал комвзвода. А через день собрал командиров. Сел на открытой поляне. Поставил задачу: всем отойти на триста метров и окружать его. Да так, чтобы он ни одного не видел.

Командиры разошлись, кляня в душе подполковника.

Они подползали скрытно, маскируясь, используя каждый кустик, каждую ямку. А когда добрались до места, где сидел подполковник, - того не оказалось. Они поднялись с земли, отряхивая гимнастерки и шаровары, переглядываясь недоуменно.

– Вот так, товарищи командиры, - сказал подполковник, подымаясь из травы неподалеку. - А то я видел, кое-кто стоит столбом, пока его люди ползут. Негоже. Взвод лежит - и ты лежи, взвод бежит - и ты бежи!

– Правильней - беги, товарищ подполковник, - сказал военврач третьего ранга.

– Точно. Это я для складности. Как говорится, для рифмы. Дело наше трудное, солдатское. Себя беречь не приходится. В белых перчатках не повоюешь!

– На войне другое дело, - произнес тот самый незадачливый командир взвода.

– Нет, лейтенант. Если ты сейчас в яблочко не попадешь, на войне сам яблочком будешь! Прошу учесть, товарищи командиры: солдат должен брать пример с командира. Вот и подавайте. У меня все.

Полк тогда располагался в полусотне километров от границы, на маленькой станции с длинным названием.

В ночь на 22 июня полк был поднят по тревоге для передислокации в ближайший лес. Никто не знал тогда, что эта тревога - последняя учебная. Утром станцию бомбили. А вечером полк вошел в соприкосновение с противником.

Начались тяжелые бои. Только по ночам выпадали короткие передышки. Полк понес первые потери. Немецкое командование не жалело ни снарядов, ни патронов, ни собственных солдат. Это подполковник Зайцев понял в первый же день войны.

Немцы шли в атаку с засученными рукавами, пьяные, ведя бесприцельный огонь. Прижимали ложа автоматов к животам и поливали свинцом белый свет.

– И нам патронов не жалко, - сказал Зайцев, наблюдая за одной из таких атак. - Жалко пулю, которая врага не достанет.

Фашисты бросили против полка танки. Танки шли по шоссе. В лес не сворачивали, видно боялись застрять. Вид у них был грозный, жуткий.

Необстрелянные бойцы кое-где дрогнули, отошли. Танки прорвались в сторону Гронска, разрезали полк на две неравные части. Пропала связь с дивизией. Зайцев команды на отход не давал. Когда танки ушли в прорыв, он сомкнул полк. И снова немцев встретили дружным огнем.

Бой гремел дотемна. И опять Зайцев отметил, что противник не жалеет ни боеприпасов, ни людей.

– Прет, как разъяренный медведь, - неодобрительно отозвался о противнике Зайцев, когда они с начштаба ждали на командном пункте связи с дивизией. - А ежели он медведь - ты ему стань рогатиной: дери шкуру, выворачивай кишки!

Вернулись разведчики, посланные в штаб дивизии. Штаба на месте не нашли. Следов боя тоже не приметили. На обратном пути напоролись на немцев. Себя не выдали. Боя не завязывали.

– Сдрейфили?

– Никак нет, товарищ подполковник. Вы ж наказывали: нет команды - смекай сам, голова не только для фуражки. Ну, побили бы мы десяток-другой фрицев-гансов. Сами полегли б. А знать про штаб дивизии важней, - сказал старшина Линь, старший из разведчиков, и добавил: - На данном отрезке текущего момента.

Зайцев молчал, задумавшись. Старшина решил, что подполковник - недоволен.

– Да вы не сомневайтесь, товарищ подполковник, мы свой десяток-другой добьем. За нами не заржавеет!

– Не сомневаюсь, - улыбнулся Зайцев. Губы стягивала сухость, улыбаться было больно.

Вскоре добрался до полка офицер из штаба дивизии. Сообщил, что на флангах дивизии прорвались крупные колонны фашистских танков. Что сосед Зайцева слева отступил под натиском во много раз превосходящих сил противника. Сосед справа еще дерется, но у него большие потери. Комдив отдал ему свой резерв. Весь, без остатка. Даже штабные писаря ушли в строй. Так что Зайцеву на резерв рассчитывать не приходится. Надо обойтись своими силами. И отойти своевременно, иначе попадет в клещи.

Зайцев и сам понимал, что легче драться по фронту, чем на все четыре стороны. Полк и так несет потери: батальоны превращаются в роты, роты во взводы, а взводы…

Но немцев побито много больше. Много больше! Тут, как говорится, и логарифмическая линейка ни к чему, простой арифметики довольно.

К вечеру бой стал стихать. И вовсе утих. Только изредка одиноко ухали пушки. Одиноко рвались снаряды. Над шоссе, над вздыбленной щетиной леса повисали бледные ракеты, темноту секли светящиеся точки трассирующих пуль.

Дисциплинированные немцы ночью спали. Они все еще были уверены, что война ведется по их плану, по их правилам и распорядкам, с перерывом на обед и на сон.

Зайцев наблюдал за противником. Слов нет: силен, вооружен, подготовлен, нахален. Рвется вперед любой ценой!

Ладно. И мы не лыком шиты, не шилом бриты!

Он отдал приказ на отход. Молниеносный, бесшумный отход. Потому что ночь коротка. От каждого батальона оставить заслоны, по взводу. Рассредоточиться и постреливать. Пусть немцы думают, что, соблюдая их порядок, полк спит.

И, несмотря на страшную, нечеловеческую усталость, когда глаза закрываются сами, внезапно, и засыпаешь и просыпаешься, треснувшись лбом о дерево, несмотря на предосторожности - не греметь, не курить, не разговаривать, полк за короткую ночь сделал марш-бросок в тыл, вывез раненых, окопался, похоронил павших товарищей в братских могилах. Вечная им и нерушимая память!

В лесу задымили походные кухни.

Старшина Линь, облизав цветастую деревянную ложку, аккуратно завернул ее в чистую тряпочку, сунул за голенище.

– Ну, вот… братцы. Теперь можно и за немца браться.

Линь был старшиной разведвзвода. А сейчас, по сути, его командиром, так как командир разведчиков был в отпуску, когда началась война, и пока не возвратился.

Линь служил сверхсрочно, как многие старшины в полку. Крепко обжился здесь, знал все и всех. Не пропускал в станционном клубе танцев под патефонные пластинки и баян. Являлся туда вечерами по субботам и воскресеньям в ослепительно блестящих шевровых сапожках с чуть приспущенными голенищами, в темно-синих парадных шароварах, в гимнастерке первого срока, перетянутой широким офицерским ремнем с портупеей через плечо. К вороту подшит белоснежный подворотничок так, чтобы край торчал ровно на полмиллиметра. Щеки гладкие, тщательно выбритые, над верхней губой чуть топорщится светлая щеточка усов. Карие с искринками глаза глядят на окружающих доброжелательно, как бы приглашают ответить на улыбку - улыбкой, на любовь - любовью.

Линь танцевал со всеми девушками по очереди, никого особенно не отличая. И многие из них тайно вздыхали, "сохли" по красавцу старшине.

А когда пришла пора жениться, Линь взял отпуск и поехал в родное село, на Кубань. И оттуда привез свою Глафиру Семеновну, Глашу, Глашеньку - сочетание больших черных глаз, проворных рук и светлой улыбки.

Весь день Глафира Семеновна летала по комнате и коммунальной кухне: мыла, начищала, скребла, кипятила, стирала, сушила, гладила, гремела кастрюлями и сковородками и пела. У нее был тоненький звонкий голосок, который не смолкал с утра до самого возвращения Линя домой.

Приходил Линь, и Глафира Семеновна смолкала. Она немного побаивалась мужа, стеснялась, садилась на краешек стула возле стола, подпирала ладонью щеку и завороженно следила за тем, как он ест. И сердце замирало: вдруг не понравится мужу ее стряпня?

А Линь поедал все без разбору, даже не замечая, что на тарелке. Потому что видел только Глашеньку, Глашу, Глафиру Семеновну, свое маленькое чудо с большими черными глазами.

За две недели до начала войны он провожал ее на станции и все держал за руку, боялся, чтобы не споткнулась, не ушиблась, не затолкали. Она ехала домой, на Кубань, к матери, рожать. Может быть, уже родила дочку или сына… Сына… А может, дочку?…

Ну, фрицы!…

Утром гитлеровцы накрыли старые, брошенные окопы полка огневым шквалом. Мины, снаряды рвались густо, вздыбливали землю, перебрасывали ее из воронки в воронку. Сверху самолеты щедро сыпали бомбы. С треском рушились деревья. Все заволокло пылью и едким дымом. Через час, по предположению немецкого командования, на русском рубеже не должно было оставаться ничего живого.

Немец-радист в штабе торопливо отстукивал в ставку донесение: "Полк Красной Армии, пытавшийся оказать сопротивление доблестным войскам фюрера, полностью уничтожен. Наступление развивается".

А в полдень гитлеровцев на марше встретил перекрестный огонь уже похороненного полка. И снова перед русскими, бог весть откуда взявшимися, окопами легли груды трупов в серых мундирах.

Прорвавшиеся на участке зайцевского полка танки оказались одни. А их задача - поддержка пехоты. Где-то там, севернее и южнее, идут танковые группы прорыва. А здесь и маневрировать негде - кругом лес. Пришлось разворачиваться на шоссе и греметь гусеницами в обратную сторону.

Помня о прорвавшихся в тыл танках, подполковник Зайцев приказал эвакуировать раненых лесными дорогами, на шоссе не высовываться. А старшину Линя с несколькими разведчиками выбросил на штабной "эмке" в свой тыл, "приглядеть" за танками. Вслед разведчикам послал три "сорокапятки" - все, что смог оторвать от себя, уж больно фашисты наседали.

Линь и его товарищи лежали за деревьями. С шоссе и не приметишь! Сквозь раскаты боя пробивался одинокий птичий свист. Поет себе птаха!

Потом к свисту прибавился лязг и скрежет. Танки выползли из-за поворота. Они шли колонной, соблюдая дистанцию. Командиры свечками торчали над башнями.

Линь приказал целиться аккуратно, брать на мушку командиров впереди идущих танков не торопясь. И не мазать. Самим под пули не лезть. Тотчас отходить лесом вдоль шоссе к "сорокапяткам". Стрелять разом, как взрыв грохнет.

А сам, прихватив четыре гранаты, связанные ремешком портупеи, сполз в канаву. Канава была довольно глубокой. Пекло солнце.

Старшина прижался щекой к теплой земле. Пахло пылью и сухой травой. Линь подумал о Глаше. Так бы лежать и лежать. Смотреть в голубое жаркое небо. Перебирать пальцами мягкие Глашины волосы, от которых пахнет солнцем. Еще Линь подумал, что надо будет сразу прижаться к внутреннему скату канавы, чтоб не побило осколками.

Танки гремели рядом.

Пора…

Линь привстал на колено, сорвал предохранительное кольцо, бросил связку гранат под гусеницу. Упал в канаву.

Грохнуло. Осколки вздыбили рядом облачка пыли. Пронесло. Линь вскочил и, пригибаясь, бросился к деревьям. Оглянулся. Немецкий танк крутился на одной гусенице. Другая полосой лежала поперек шоссе. Командир повис на броне, снятый меткой пулей.

И пока разведчики отходили лесом, танки открыли огонь по кустам, по деревьям. Немцы палили просто так, не видя цели, то ли от страха, то ли от злости, - поди разберись!

А когда наконец умолкли орудия, снова послышался одинокий птичий свист. Жива пичуга! Выстояла!

В полк прибыло пополнение. Свежие бойцы были одеты в новенькую форму "хабэ" и легкие брезентовые сапоги, вооружены новенькими винтовками и полуавтоматами, на поясных ремнях висели новенькие каски, и тощие "сидоры" у них тоже были новенькими.

Они прибыли с ближайшей станции на грузовиках, которые тотчас отправились обратно за боеприпасами. А прибывших построили у придорожных берез. И там они стояли в ожидании начальства, озираясь по сторонам, прислушиваясь к недалекой артиллерийской канонаде и тихо переговариваясь.

Одним из первых о пополнении пронюхал старшина Линь. На то он и разведчик! В разведвзводе людей не хватало, как и во всем полку. Но разведчиком, по глубокому убеждению старшины, не может стать любой. Нужен талант, призвание. Как скрипачу или художнику.

Уж очень много должен уметь разведчик! Метко стрелять из любого оружия и в любом положении, хоть подвесь его вниз головой на веревке. Внезапно появляться и исчезать, подобно змее. Видеть не только глазами, но и затылком. Лазать по деревьям не хуже обезьян и закапываться в землю, как крот. Уметь молчать. Мгновенно засыпать и мгновенно просыпаться. А также быстро и с аппетитом есть. Да если к тому же он веселый парень, значит, место его в разведвзводе.

Старшина попросил у подполковника разрешение отобрать хоть десяток настоящих парней, а остальных он возьмет, каких дадут.

Зайцев усмехнулся.

– Отберите пятерых, товарищ старшина. И все. Всех дыр одной заплатой не прикроешь.

Линь поспешил к пополнению, прошелся вдоль строя раз, другой, внимательно всматриваясь в лица. Это только так кажется, что в строю все одинаковые. А ежели глаз на людей наметан!…

– Вы что, старшина, словно лошадей на ярмарке торгуете? - спросил капитан, сопровождавший пополнение. Он был очень худым, и большой острый кадык его на тонкой длинной шее все время двигался, будто капитан что-то силился проглотить и никак не мог.

– Кабы лошадей, товарищ капитан, - ответил Линь, притворно вздыхая. - Глянул в зубы, глянул под хвост - и концы. А тут - разведчики!…

Он остановился возле высокого плотного парня.

– Раньше служили?

Так точно, товарищ старшина, - у парня был густой раскатистый голос. - У нас тут все служившие. Кто не служил, тех в другую команду определили.

Линь поджал губы: говорит много.

– В фуражку попадете?

– Как это?

– А вот я подброшу, а вы - палите.

Старшина снял с головы фуражку и запустил ее к солнцу. Она взлетела, замерла меж верхушек берез и упала на землю. Парень только стволом успел повести в ее сторону.

– Что? - спросил Линь. - Винтовка не заряжена?

– Почему? Заряжена. Полная обойма, - ответил обиженно парень

– Ну-ну, - кивнул старшина, подобрал фуражку и снова двинулся вдоль строя.

Еще один приглянулся. Правда, не так уж молод и глаза грустноватые, да и жидковат, вроде. Но ладный. Линь остановился возле.

– Что невеселый, товарищ боец?

– Война, - ответил тот тихо, глаз не отвел, глядел прямо и печально.

– Да-а… - откликнулся Линь. - Война-а…

И - вот ведь наваждение! - вдруг отчетливо увидел Глашу. Будто это она стоит перед ним, а не боец незнакомый. Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты! Ничего меж ними общего. Никакого сходства. У Глаши глаза, что омута черные, а в них - огонь. А у этого глаза не то голубые, не то зеленые. Льдинки-глаза.

– Как стреляете? - спросил Линь.

Боец пожал плечами.

– В фуражку попадете?

Тот улыбнулся:

– Смотря на ком фуражка.

Линь запустил фуражку вверх, крикнул азартно:

– Давай!…

Очень захотелось, чтобы попал! Боец легко вскинул винтовку и выстрелил. "Мазила", - подумал Линь с досадой.

Тот высокий, с которым он уже беседовал, поднял фуражку, повертел в пальцах, сказал озадаченно:

– Дырка…

Старшина забрал у него фуражку.

– Эх, новенький головной убор был! - и засмеялся. - Где теперь такую возьмешь! Как фамилия-то?

– Красноармеец Лужин, Иван Александрович.

– Ты кем на гражданке-то был?

– Да так… конником… - Иван Александрович не то чтобы стеснялся говорить, что он артист цирка, просто считал необязательным. Конник - и все! А то пойдут лишние вопросы, пересуды. Ведь есть иные, что убеждены, будто артисты - люди особого сорта. А вот лучше тот сорт или хуже…

– Красноармеец Лужин, два шага вперед, - скомандовал старшина.

Лужин шагнул.

– Садитесь вон под ту березу. И ждите команду.

Иван Александрович отошел, но не сел, а только прислонился к стволу, с любопытством поглядывая на старшину. Старшина был ему симпатичен и показался энергичным и деловым.

Река сверкала на солнце. Хотелось сесть где-нибудь под ветлой с удочкой и бездумно смотреть на вздрагивающий поплавок. Или скинуть сапоги, шаровары, повалиться на чистый прибрежный песок, закрыть глаза…

– Разрешите обратиться, товарищ подполковник?

– Да.

Не глядя на подошедшего офицера, Зайцев стал натягивать через голову гимнастерку. Левая рука под повязкой онемела, боль притупилась. А сунул в рукав - растревожил.

– Лейтенант Каруселин, командир саперного взвода. Прибыл в ваше распоряжение.

– А-а… сапер… Ваша работа? - Зайцев, морщась от боли, кивнул на окопы на том, городском, берегу.

– Город строил.

Зайцев кивнул. Надел фуражку.

– Ведите, показывайте.

– Есть! - лейтенант козырнул, лихо прищелкнув каблуками.

Они поднялись по береговой круче к мосту, по которому двигались молчаливые усталые бойцы в пропотевших гимнастерках, порыжевших от пыли сапогах. Барабанили по деревянному настилу конские копыта. Громыхали колеса орудий. Младший лейтенант Синица не отставал от подполковника.

Зайцев остановился, пропуская группу бойцов. Спросил громко:

– Как настроение, сынки?

– В баньке бы попариться! - ответил голос из середины строя.

– Фрицы подойдут, банька будет! - сказал подполковник.

Бойцы засмеялись.

– Скажите, лейтенант, бани неподалеку нет?

– Есть, товарищ подполковник. Вернее, была. Прямое попадание.

Зайцев остановился на середине моста, похлопал по отполированным ладонями деревянным перилам. Полуспросил:

– Мост?

– Настил деревянный на железных перекрытиях, - четко ответил Каруселин. - Опоры бетонные.

– Дно речки?

– Будто песчаное.

– Будто.

Подполковник облокотился на перила, глянул вниз. Крикнул кому-то из копошащихся на берегу:

– Сержант Яковлев!

– Я!

– Прощупайте у речки дно. Что там?

– Есть!

Сержант быстро скинул сапоги и гимнастерку и прямо в шароварах и пилотке вошел в речку. Вода закрутилась у его ног. Потом он погрузился по пояс, по грудь. Закричал снизу:

– Топко, товарищ подполковник. Склизь.

– Спасибо, Яковлев. Свободен.

– Есть, товарищ подполковник.

– Везет же человеку. Купается, - сказал кто-то из шедших по мосту.

Провыл снаряд и прямо на середине реки поднялся водяной столб, рассыпался сверкающими брызгами.

– Через лес лупят. Вслепую, - Зайцев перегнулся через перила. - Цел, Яковлев?

– Это, товарищ командир, цветочки! - откликнулся сержант, торопливо выскакивая на берег.

Но Зайцев уже повернулся к лейтенанту Каруселину.

– Мост подготовьте к взрыву. Немедленно. Надо его порушить так, чтобы после нас червяк по нему не переполз. Ясно?

– Ясно, товарищ подполковник. Разрешите вопрос?

– Да.

– А если наступать?

– Наступать… - повторил Зайцев. - Новый построите. Еще быстрей, чем порушите. Строить-то в охотку будете?

– Так точно, товарищ подполковник.

Они сошли на берег. Младший лейтенант Синица шел позади Зайцева, положив руки на висящий на груди автомат и так зорко глядя по сторонам, словно ожидал, что вот-вот кто-нибудь может внезапно напасть на его командира.

Бойцы размещались в окопах неторопливо и деловито, будто не бой предстоял, а просто надо устроиться надолго. Чтобы все было под руками, чтобы не ссыпалась сухая земля за шиворот, чтобы удобно было и прикорнуть малость. Кое-кто орудовал лопаткой, расчищая на бруствере место для оружия. Рядом крутили самокрутки. Кто-то неторопливо жевал хлеб.

Окопы были вырыты аккуратно, в полный рост. С внешней стороны подсыпана земля. Возле дороги понаставлены сваренные из обрезков трамвайных рельс ежи. Население из прибрежных домов выселено, и сами дома добротной кирпичной кладки превращены в маленькие крепости. Деревянные же избы растащили по бревнышкам, укрепляли окопы.

– Разумно, - одобрил Зайцев работу. - Спасибо. Приступайте к минированию.

– Есть! - лейтенант Каруселин козырнул и побежал к своим саперам.

А через мост на городскую сторону все шли и шли усталые пропыленные бойцы. Несколько снарядов разорвалось на том, лесном, берегу. Несколько в городе.

2

Василь и Толик видели и подполковника с перевязанной рукой, и знакомого лейтенанта-сапера, и бойцов, бредущих через мост. Видели водяной фонтан, рассыпавшийся сверкающими брызгами на середине реки. И земляные фонтаны на том берегу, поднятые разрывами снарядов.

Они пробрались сюда, минуя дежурных с красными повязками и строгих милиционеров. Проползли огородами, пролезли только мальчишкам знакомыми щелями в заборах.

И вот забрались в пустой двухэтажный кирпичный дом на самом берегу реки.

Удивительная и даже жутковатая штука пустой дом.

Двери в квартиры открыты. В комнатах будто ураган прошел: бумажки, тряпки, мусор, опрокинутые стулья. Зловещи железные скелеты кроватей с провисшими сетками. Угрюмы старые точенные жучком шкафы. Стены в темных пятнах - следах картин, фотографий, словно переболели оспой. На кухнях, в коридорах валяются смятые, прокопченные кастрюли, погнутые ложки и вилки, поломанные детские игрушки.

В другое время здесь можно было бы подобрать столько полезных вещей! Шарики от подшипников, колесики от игрушечных грузовиков и брошенных "ходиков", цветные стеклышки, склянки, разбитое зеркальце, заплывший стеарином подсвечник с остатками свечи…

В то другое, мирное время сколько бы мальчишки подобрали добра! А сейчас… винтовку найти или хотя бы гранату!…

Василь и Толик сидели на чердаке, возле маленького окошка без стекол. Над головой дышала жаром пропеченная солнцем железная крыша. С нее свисают клочья старой пыльной паутины. Душно.

В окошко видны мост и оба берега.

Вот по мосту пробежал знакомый лейтенант, следом несколько бойцов с ящиками. Лейтенант привязал к перилам веревку, спустился под мост. Что-то делает там возле бетонного быка. Ищет что?

Лейтенант отсюда, с чердака, кажется маленьким, игрушечным, и игрушечные бойцы спускают ему под мост на веревке совсем уж игрушечный ящик.

– Взрывчатку закладывает, - сказал Василь сдавленным шепотом.

– Взрывчатку? - не понял Толик.

– Взрывать мост будут.

– Зачем? - удивился Толик.

Странно было даже представить себе, что вот мост, который он помнит столько же, сколько себя, мост, по которому ходили в лес за грибами и отец, и дед и прадед, - он же вечно стоял здесь, мост! - и вдруг исчезнет. Трах-тарарах, и моста не станет, совсем не станет.

– Зачем?

– Чтоб немцам в город не войти, - пояснил Василь.

А лейтенант уже выбрался наверх, отвязал веревку и с бойцами побежал на городской берег. У одного из бойцов крутилась в руках катушка с проводом.

– За Катькой пора, - сказал Толик.

– А сколько сейчас?

Толик, щурясь, взглянул на солнце.

– Часа два-три… Крольчиха ругаться будет.

– Ничего. Она все равно дома сидит. Ее на улицу не выпускают.

Катька была оставлена у Златы "на часок", не брать же девчонку на самый фронт. А что "часок" затянулся, не беда, ведь война ж…

Снаряды стали рваться чаще.

Толику было не по себе. А ну как попадут в чердак? Василь тоже чувствовал себя неуютно. Но как уйдешь, когда вот-вот что-то должно начаться. Что-то неведанное, необыкновенное. Казалось, жаркий, застоявшийся воздух, и вздрагивающий от разрывов дом, и река, и люди в окопах - все ждут этого чего-то.

Через мост уже бежали одинокие фигурки. Двое, пригибаясь, тащили за собой станковый пулемет.

Потом мост опустел. И что-то оглушительно грохнуло неподалеку. Раз, другой… Наши орудия открыли огонь.

Из-за леса с воем стали прилетать мины, рваться в реке и на берегах. Вода зарябилась, словно ее раскачивали. Противный, резкий вой мин наводил жуть, стыло сердце.

– Идем, - позвал Толик.

Василь, может быть, и ушел бы, но стало страшно покидать чердак. Горячая крыша с дрожащей пыльной паутиной казалась надежной защитой. Надежней открытого белесого от дыма неба.

Меж деревьев за мостом на том берегу почудилось движение.

– Смотри, танки! - Василь замер у окошка, глаза его расширились и глядели неподвижно на тот берег.

Из-за деревьев выползли два танка, двигались к мосту. Один вздрогнул, остановился, словно наткнулся на невидимую преграду. Из него пополз черно-сизый дым.

– Подбили! - заорал Толик.

– Тихо, - толкнул товарища Василь. - Не привлекай внимания.

Чьего внимания не привлекать, Толик не понял. То ли своих, что занимали окопы внизу, то ли немцев, что горохом высыпали из леса на берег вслед за танками. Фигурки немцев бежали к реке, падали, подымались, снова бежали и снова падали. Некоторые оставались лежать.

Подполковник Зайцев сердился.

– Синица, мост!… Где сапер? Быстро!…

Младший лейтенант крикнул бойцам, стоявшим в окопах рядом:

– Прикрыть подполковника!

И побежал по траншее к мосту.

Лейтенант Каруселин сидел в окопе и яростно крутил ручку взрывной машинки, от которой тянулись два провода к мосту. Лицо его было бледным и мокрым.

– Что ж вы!… - закричал Синицын.

– Обрыв… Верно, провод перебило…

Каруселин рванул провода от машинки, выскочил наверх, пригнувшись побежал вдоль лежащих на земле проводов, сжимая в руках машинку.

Василь и Толик увидели его, когда он уже вбежал на мост, распластался на досках, стал возиться с проводами. Потом лейтенант приподнялся - на колено, дернулся, словно от удара, привалился к перилам и замер.

– Убили, - прошептал Василь и прикусил губу.

И вдруг какая-то страшная сила приподняла мост. Он словно встал на дыбы, повис в воздухе и начал оседать в реку. Река в том месте закипела от множества осколков. Над ней повисли дым и пыль. А когда они рассеялись, мальчики увидели будто срезанные сверху мостовые быки, погнутые рельсы, торчащие из воды, в которой крутились доски настила и обломки перил. Целой осталась только часть моста с городской стороны. Она висела изломанными краями над рекой. А к остаткам перил все еще прижимался лейтенант, и в пальцах у него чернела зажатая машинка. Потом машинка выпала. Тело лейтенанта сползло, свесилось с моста и упало в воду, в живую кучу досок и щепок. Задержанная взрывом река словно ждала лейтенанта, она подхватила его, завертела и потащила.

– Бежим! Быстро! - крикнул Василь.

– Куда?

– Может, он живой еще!…

– Стреляют же, - жалобно сказал Толик.

– Может, он живой еще… - повторил Василь и бросился с чердака вниз по лестнице. Толик побежал за ним.

Во дворе было пусто. Невдалеке подымался столб сизого дыма. Горел какой-то дом. Василь перелез через забор в соседний двор. С треском порвалась штанина. Он даже внимания не обратил. Толик перебрался следом.

– К повороту! - крикнул Василь.

Толик понял. Тело лейтенанта вынесет к повороту реки.

У них даже игра была такая: входили в реку возле моста, ложились на воду, замирали и их несло по течению, словно легкие бревнышки. Только нельзя давать воде сносить себя к берегу, ненароком напорешься на ветлу или топляк.

Мальчики бежали под прикрытием прибрежных домов. И река за домами бежала. Она всегда здесь бежала, спешила к повороту. А за поворотом разливалась в широкую пойму. И город отходил за заливные луга, за высокую густую траву, подальше от воды. А лес на противоположном крутом берегу спускался к самой реке.

3

Павел и Петр не добрались бы до города в тот день, если бы не случай.

Они шли по обочине шоссе навстречу потоку беженцев. Усталый Киндер брел позади, вывалив язык. Да и сами они устали. Солнце пекло нещадно. Даже есть не хотелось. Их обгоняли военные грузовики. Братья пробовали "голосовать", но ни один не остановился. Впрочем, братья понимали, что на грузовиках везут боеприпасы и шоферам не до попутчиков, и голосовали просто так, на всякий случай.

Так добрались они до переезда, где шоссе пересекало железную дорогу. И тут прямо на рельсах застрял грузовик с ящиками, укрытыми брезентом. Что-то случилось с мотором, потому что красноармеец-шофер выскочил из кабины, торопливо поднял капот, начал что-то подвинчивать, дергать, крутить.

Братья остановились неподалеку. Киндер, обрадованный передышке, растянулся у их ног, часто дыша.

Переезд был узким, не разъехаться. Образовалась пробка. На шофера кричали, громче всех дежурная на переезде, пожилая женщина в ситцевом пестром сарафане и шлепанцах на босу ногу.

– Нашел место для ремонту! Скидайте его с рельсов к чертовой матери! У меня поезд идет!

Люди, военные и штатские, бросились к грузовику, намереваясь выполнить ее совет, столкнуть грузовик с рельсов.

Но тут из кабины на подножку вылез сержант, поднял над головой винтовку и выстрелил в воздух.

– Тихо, граждане! - крикнул он. - Полегче! Мы - взрывоопасные! У нас, может, динамит!

И так он это крикнул, что подбежавшие отшатнулись от грузовика. Кто его знает, еще взлетишь на воздух!

– Данамиту мне тут не хватало! - всплеснула руками дежурная, выхватила из футляра, болтавшегося на поясе, красный флажок и, раскручивая его на ходу, побежала по шпалам навстречу поезду.

Машинист увидел ее, подтормозил и остановил состав у переезда.

Шофер вылез из-под капота распаренный, словно в бане побывал. Яростно закрутил заводную ручку. Мотор несколько раз чихнул и затарахтел.

Разъяренная дежурная погрозила вслед машине кулаком.

Паровоз протяжно прогудел.

И тут Петр сообразил, что на поезде добраться до города можно быстрее, чем пешком.

– Садимся, Павка! - крикнул он брату.

Колеса стучали на стыках. Красные товарные вагоны, ускоряя ход, пробегали мимо. Уцепиться не за что. Ага, вот вагон с тамбуром, ступеньки…

– Ап! - крикнул Петр и, пробежав несколько шагов рядом с вагоном, прыгнул на ступеньку, ухватился за тонкий металлический поручень.

– Киндер! - крикнул Павел, схватил пса одной рукой за ошейник, другой под брюхо, поднял и бросил брату.

Киндер взвизгнул от неожиданности. Петр поймал его прямо за холку, сунул в тамбур.

– Я догоню, - крикнул Павел и побежал рядом с вагонами по мелким камешкам. Но вагоны шли быстрее. С ним поравнялся еще один вагон со ступеньками. Павел прыгнул, ухватился за поручень, подтянулся. В конце концов на бегущую лошадь прыгать не легче.

– Психи ненормальные! - крикнула им вслед дежурная.

А поезд набирал ход. Бежали мимо телеграфные столбы с белыми чашечками изоляторов. Деревянные избы в окружении зеленых картофельников. Лес. Поля. И снова лес…

Так и ехали братья в разных тамбурах.

Киндер жалобно скулил, не понимая, куда делся Павел.

Петр сидел на полу тамбура, опустив ноги на подножку, обнимал пса и прижимал его к своему боку. Пес был горячим, словно печка. Но отпустить его Петр не решался.

Черный дым от паровоза сносило назад, пахло жженым углем. На рубашку, руки, лицо садилась копоть. Глаза то и дело забивало какой-то мелкотой, и они слезились.

Киндер скулил. Он вообще не любил железной дороги. Она пахла разлукой. Каждый раз, когда цирк переезжал, его совали в вагон. Пахло вот так же гарью, железом, машинным маслом. И он долго-долго ехал один, без друзей, и тосковал, и плакал, и даже завывал от одиночества.

– Перестань, Киндер. Павел сел в другой вагон. Тоже едет. Мы все едем выручать маму, - сказал Петр псу и погладил его спину. - Маму.

Киндер тявкнул неуверенно.

– Да-а… Мы тоже еще не знаем, как ее выручать… - Петр нагнулся вперед и помахал брату рукой.

Павел ответил.

Состав, вздрагивая и гремя сцепками, остановился возле той самой платформы, где выгружали весной животных.

Братья с удивлением осматривались, не узнавая станцию. Вместо здания вокзала - груда закопченных развалин. Рядом - несколько разбитых обгорелых скелетов вагонов. Чуть дальше - паровоз, смятый, с развороченным боком. А за ним - переломанная надвое шея водокачки, будто огромная неведомая птица ткнулась клювом в землю.

– Идем, - позвал Павел.

Они вышли на улицу и побрели, озираясь по сторонам. Знакомые места и незнакомые. Стекла окон заклеены крест-накрест полосками бумаги. Некоторые дома разрушены, пусты и глядят на улицу черными окнами, будто слепые. Трамваи не ходят. Контактные провода кое-где оборваны, концы их свернулись кольцами на мостовой, как тонкие, изголодавшиеся змеи.

Прохожих мало. Лица хмурые, озабоченные. Многие с противогазами.

Навстречу прошагал отряд парней и девушек, одетых как попало, но у всех за плечами винтовки.

Откуда-то доносится рокот, гул, тревожный, несмолкающий. Братья прислушивались к этому непонятному гулу, и лица их становились хмурыми, обеспокоенными, как у встречных прохожих.

Киндер бежал рядом, поджимал хвост, шерсть на холке стояла дыбом. Он чуял опасность, но не мог понять, где она прячется. Не мог ухватить ее зубами.

– Что будем делать? - спросил Павел.

– Не знаю. Наверно, в НКВД надо идти. Ведь они забрали маму, а не милиция.

– Они, - согласился Павел.

Братья вышли к школе. В саду, за заборчиком, яблони сомкнулись стеной, загораживали здание. И - ни души, ни голоса. Только отдаленный рокот.

Возле гостиницы улица все еще была перегорожена. На перекрестке их остановил патруль. Парень и две девушки с красными повязками.

– Дома не сидится? - спросил парень сердито. - Марш в убежище!

– Нам нельзя, - ответил Павел.

– Мы - по важному делу, - вставил Петр.

– Дела у них!… Марш в убежище!

– Нам надо в НКВД, - сказал Павел твердо.

– Срочно, - добавил Петр. Дежурные переглянулись.

– Пусть бегут, - сказала одна из девушек. - Может, и верно дело.

– Давайте, - кивнул парень. - Только быстро. Обстрел.

Братья побежали.

Какой обстрел? Почему обстрел?

Киндер трусил рядом.

Вот и здание НКВД. Окна первого этажа прихвачены решетками. У подъезда с тяжелыми дверьми - часовой.

Братья остановились отдышаться, посматривали робко на дом, на решетки, на тяжелые двери.

– Проходите, - сказал часовой. - Здесь стоять нельзя.

– А нам сюда, - сказал Павел, мотнув головой в сторону дверей.

– Нельзя.

– А как же… - начал Петр.

– Бюро пропусков за углом.

Братья побежали за угол. Остановились у неказистой двери с надписью: "Бюро пропусков". Дверь открывалась тяжело, со скрипом, а когда они протиснулись в нее, закрылась сама, гулко бухнула, сработала тугая пружина.

Киндер остался ждать на улице.

В пустой комнате с белеными, как в больнице, стенами стояло несколько стульев, в углу - стеклянная будка с телефоном. В противоположной стене проделано окошко, похожее на шкафчик с прикрытой дверцей. Над окошком надпись: "Выдача пропусков".

Павел постучал по дверце костяшками пальцев. Окошко приоткрылось, и в нем показалось мужское сонное лицо. Глаза смотрели на братьев устало и безразлично.

Братья молчали.

– Ну, - произнесло лицо в окошке.

– Нам нужно к начальнику, - сказал Павел тихо.

– К самому главному, - сказал Петр.

– По какому делу?

– По важному.

– Вас вызывали?

– Нет.

– Звоните по телефону двенадцать - пятнадцать.

Окошко закрылось.

Братья вдвоем втиснулись в стеклянную будку с телефоном.

Павел снял трубку. В трубке шипело, потом женский голос произнес:

– Говорите.

– Пожалуйста, двенадцать - пятнадцать.

– Соединяю.

И тотчас мужской голос сказал:

– Дежурный по управлению.

– Здравствуйте, - сказал Павел. - Нам нужно попасть к самому главному начальнику.

– По какому делу?

И чего все спрашивают одно и то же? Мало ли какое дело может быть к начальнику. Всем не расскажешь!

– По важному, - ответил Павел.

– У нас все дела важные, товарищ. Кто вы? И откуда звоните?

– Из бюро пропусков. Мы артисты Лужины из цирка.

– Изложите кратко суть дела.

– Нашу маму арестовали. А она ни в чем не виновата.

– Все?

– Все.

– Хорошо. Ждите. Я доложу.

– Ну что?… - спросил Петр.

– Доложит. Велел ждать.

В будке было душно. Петр открыл стеклянную дверь.

– Говорите? - спросила трубка женским голосом.

– Говорим, говорим, - торопливо ответил Павел.

Так они и стояли в тесной будке: Павел, прижимая повлажневшую трубку к уху, а Петр выжидающе глядя на брата.

И не заметили, как в бюро пропусков вошел невзрачный мужчина в косоворотке, мятых брюках и белых, перепачканных баретках. Он остановился возле будки и с любопытством рассматривал братьев.

– Мы сейчас, - сказал Павел, решив, что тот ждет, когда освободится телефон.

– Ну-ну… - неопределенно буркнул мужчина и спросил: - Который из вас Павел?

– А ты, стало быть, Петр… Трубочку-то повесь.

Павел, не отводя взгляда от пришедшего, несколько раз провел трубкой мимо рычага. Мужчина спокойно отобрал у него трубку и повесил ее на место.

– Вы ж уехали с цирком.

– Уехали, - подтвердил Петр.

– Как же вы здесь оказались?

– Вернулись, - сказал Павел.

– Маму выручать, - добавил Петр.

– Сбежали?

Павел кивнул.

– И давно в городе?

– Мы прямо с вокзала, - сказал Павел.

– Мы на поезде приехали, - уточнил Петр.

– Поезда не ходят, - возразил мужчина.

– На товарном, - пояснил Павел.

– А вещи где?

– Мы без вещей, - ответил Петр.

– А сбежали когда?

– Вчера вечером.

– Та-ак… И чем питались?

Братья переглянулись.

– Ничем.

Мужчина вздохнул.

– Снять бы с вас штаны, да ремнем…

– За что? - взъерошился Павел.

– За все разом и на сто лет вперед, - сердито сказал мужчина. - Ладно. Идемте.

– Куда? Мужчина усмехнулся.

– Вам же к самому главному начальнику нужно!…

Он открыл двери. Палило солнце. Висел над улицей дым. Неумолчный раскатистый гул стоял в нагретом воздухе.

Киндер вильнул хвостом.

– Ваш? - спросил мужчина.

– Наш.

– И тоже голодный? Хоть бы скотину пожалели.

– Что это рокочет все время? - спросил Павел.

Мужчина глянул на него искоса.

– Немцы подошли к городу. У реки бой идет. А вы…

Они свернули за угол. Мужчина кивнул часовому, открыл тяжелые двери, пропустил братьев вперед. Киндер шмыгнул за ними, он не хотел оставаться один на жаркой улице.

В большом каменном вестибюле было прохладно. Мужчина поднялся по лестнице, провел братьев длинным коридором, в который справа и слева выходило множество дверей. В коридоре было тихо и за дверьми тихо. Будто здание брошено и в нем никого нет, кроме них. А может, и верно никого? Эвакуировались? Или ушли на фронт?

Мужчина ввел братьев в комнату, казенно обставленную: большой письменный стол, возле - два стула. У стены - диван с высокой спинкой, обитый потрескавшимся, черным дерматином. Над диваном портрет Дзержинского во весь рост, в длинной кавалерийской шинели и фуражке. В углу несгораемый металлический шкаф, крашенный под дерево.

На столе лампа с зеленым абажуром, как у директора школы, два телефона, графин с водой, стакан, серая мраморная чернильница, такое же пресс-папье с медной шишечкой сверху и мраморный стакан.

Все это братья рассмотрели детально, потому что мужчина ушел, велев им сидеть здесь и дожидаться его.

Окно комнаты выходило во двор, мощенный булыжником. В углу двора, возле открытых дверей стоял грузовик с брезентовым верхом. Какие-то военные затаскивали в него подоскам железный шкаф, такой же, что стоял здесь, в комнате.

Братья отошли от окна и сели на диван.

Мужчины долго не было. Братья сидели молча, подавленные тишиной дома и гулом за его стенами. Очень хотелось есть.

Киндер лежал у их ног, положив голову на вытянутые передние лапы, и дремал.

Наконец вернулся мужчина с какими-то кульками в руках.

Киндер оживился, потянул носом воздух, беспокойно вильнул хвостом.

А мужчина деловито расстелил на столе газету, вынутую из ящика. Выложил на нее белую булку, круг прикопченной колбасы, пряники. Достал из кармана перочинный нож, нарезал булку и колбасу неровными толстыми кусками.

– Ешьте.

И сам взял кусок колбасы, содрал с него тонкую темную кожицу.

Павел и Петр тоже взяли по куску булки и колбасы.

– Ешьте, ешьте… Последняя колбаска, - сказал мужчина. - Сгорел мясокомбинат.

Киндер, сохраняя достоинство, лежал, положив голову на лапы. Только черный нос его нетерпеливо подрагивал да дергались брови.

– Можно Киндеру дать кусочек? - спросил Павел.

– Разумеется.

– Возьми, Киндер, - Павел протянул псу кусок булки с колбасой.

Киндер поднялся, осторожно взял бутерброд, вернулся на старое место и стал есть.

– Так… Теперь поговорим.

– А вы - главный начальник? - спросил Петр.

– Нет, не главный.

– Но вы можете отпустить маму? - спросил Павел.

– Нет, не могу.

– Но ведь она ни в чем не виновата! Честное пионерское! - горячо сказал Павел.

– Честное пионерское! - как эхо сказал Петр.

– Знаю.

– Знаете? А арестовываете?

– Так надо.

Павел и Петр растерялись. Как же это? Не виновата. Арестовали. И еще говорят "так надо".

Мужчина смотрел в окно. Слышно было, как там затарахтел грузовик.

– Мы хотим говорить с самым главным начальником, - нахмурился Петр.

– И самый главный начальник скажет вам то же самое.

– Но почему? Почему?… - запальчиво спросил Павел.

Мужчина отвернулся от окна, посмотрел на братьев.

– Мама ваша жива и здорова.

– Где она? - спросил Петр.

– Где надо.

– В тюрьме? - спросил Павел.

Мужчина пожал плечами.

– Что Гертруда Иоганновна Лужина наказала своим сыновьям? Чтобы верили ей, что все будет хорошо. Чтобы слушались Флича. Так? - Мужчина повысил голос: - Я спрашиваю, так?

– Так, - тихо ответил Павел.

– А как поступили вы? Удрали от Флича. Явились в город, в который завтра войдут немцы.

– Мы пошли выручать маму! - упрямо сказал Петр.

– Не-ет, да вы - типы! - удивился мужчина. - Вам - "а", а вы - весь алфавит! - Он сел за стол и сжал голову ладонями. - Ну что? Что я с вами теперь делать буду?

Киндер вскочил, ощерился и залаял на дверь. Дверь открылась и в комнату вошел еще один мужчина, большеголовый, в сером костюме.

– Киндер! - строго окликнул Павел пса.

Мужчина в косоворотке встал.

– Это еще что? - спросил вошедший.

– Собака, - ответил Петр.

– Спасибо, что не слон, - вошедший взял стул, повернул его к себе и сел.

– Вот, товарищ майор, - сказал мужчина в косоворотке и показал на братьев.

– Что же это вы, товарищи дорогие, самовольничаете? Цирк эвакуировали по приказу Москвы. А вы, выходит, дезертиры. А? Отец на фронте. Бьет фашистов. А вы тут… бегаете?

– Но мы… - пролепетал Павел.

– Знаю… Помолчите, когда старшие говорят. Нехорошо. Нехорошо, - повторил майор. - Идет война. И если каждый будет делать что ему захочется… Нехорошо.

– Но мама… - начал Петр.

– Вы что ж, в маме своей сомневаетесь? Маме не верите? Вот что, артисты. Самое большее, что я могу для вас сделать, это помочь вам убраться из города. Алексей Павлович, - майор кивнул на мужчину в косоворотке, - увезет вас к деду в Березов.

– Откуда вы знаете?… - снова удивился Павел.

– По долгу службы. И никаких фокусов!

Зазвонил телефон, майор снял трубку.

– Да. Я… Что?… Ясно, - он подержал трубку в руках. Потом тихонько положил на рычаг. - Фашисты перерезали железную дорогу и шоссе в районе Дубравки.

Павел и Петр вспомнили Дубравку, маленькое село с магазином и закусочной, в которую стояла длинная очередь беженцев. В магазине никаких продуктов не было. Все раскупили до последней банки консервов. В закусочной продавали бутерброды с очень соленой хамсой на тоненьком кусочке хлеба и клюквенный квас, розовый и кислый.

– Это же далеко, - сказал Павел. - Километров двадцать пять. Мы там были.

– Да. Двадцать четыре на восток, - уточнил майор.

– Танки? - спросил Алексей Павлович.

Майор кивнул.

– Березов отменяется. Придется искать для них убежище в городе.

– А как же мама? - спросил Павел.

Майор нахмурился.

– Слушайте меня внимательно. Алексей Павлович пока спрячет вас в городе. На улицу носа не высовывать. Ни одна живая душа не должна знать, что вы здесь. Ясно? Если же так сложатся обстоятельства, что вам придется выйти, где бы и с кем бы вы ни увидели свою маму, на глаза ей не показывайтесь. Это очень серьезно. Очень. От этого зависит ее жизнь.

– Мамина?

– Да. Я не имел права вам это говорить. Но деваться некуда. При первом же удобном случае вас выведут из города. И упаси вас боже заниматься какой-нибудь самодеятельностью! Я говорю ясно?

– Ясно.

– Алексей Павлович, займитесь убежищем сейчас же. Переправите их с наступлением темноты. А пока пусть поскучают здесь.

Майор поднялся.

– А как с собакой, товарищ майор? - спросил Алексей Павлович.

– А что с собакой?

– Ее ж выводить надо.

– Решайте сами.

Майор кивнул и направился к двери, но остановился.

– И еще запомните, на всякий пожарный случай, вы никого в этом городе не знаете, кроме школьных приятелей. Ни-ко-го! И Алексея Павловича не знаете. И не видели никогда.

Майор ушел. Алексей Павлович убрал со стола газету с хлебными крошками.

– Да-а… Мастера вы кашу варить. Сидите здесь. За вами придут. Если что приспичит, по коридору направо вторая дверь. Телефон не трогать. На звонки не отвечать. Все, пожалуй. Я пошел.

Алексей Павлович вышел и прикрыл дверь. Павел и Петр остались одни.

4

Василь и Толик выскочили к реке у поворота. Оба поцарапались, перелезая через заборы и заборчики, пробираясь напрямик сквозь кусты шиповника.

Рубахи прилипли к спинам. Глаза заливал пот. Губы стали солеными. Каждая царапина на теле саднила. Не хватало воздуха, оба дышали торопливо, глубоко, но жаркий воздух только сушил глотки.

Они выскочили на берег и поползли в высокой осоке. Так еще недавно ползали к "антилопам" Великие Вожди на великой охоте. Ох уж эта осока!… Бритва трава!

Река в этом месте круто сворачивала.

Городская сторона, заросшая осокой, была пологой и плоской. Лесной берег подмывала буйная вода, он был обрывист и весь оплетен обнаженными корнями деревьев. Возле него возникали водовороты, крутился мусор. Сюда должно было снести тело лейтенанта, если его не зацепили прибрежные ветлы или какой-нибудь топляк-коряга.

Мальчики напряженно всматривались в воду у противоположного берега. Они лежали плашмя, видно было плохо, а встать не решались. Вдруг и там, за деревьями, немцы?

Вода кипела, крутила остатки моста - доски, щепки, сломанные, еще зеленые ветки деревьев.

Толик то и дело утирал глаза ладонью: затекал пот.

Василь скрюченными пальцами вцепился в сухую тину. На мгновение ему показалось, что вода ворочает вместе с досками беспомощное тело человека. И тут же оно исчезло. Может, померещилось? Может, так сильно хотелось найти лейтенанта, что лейтенант и в самом деле почудился?

Василь сел, отряхнул с ладошек песок.

А если не почудился?

– Толик, плывем?…

– Что ты? Закрутит…

– Дрейфишь?… А лейтенант там пропадает.

– Да нет его.

– Я видел, - Василь уже и в самом деле верил в то, что видел лейтенанта. - Плывем.

Он сполз в воду и поплыл против течения, чтобы не так быстро сносило, сначала он медленно отдалялся от берега, словно бы барахтался на одном месте. Потом вода подхватила его, понесла, а он все взмахивал руками, не даваясь, отвоевывая у реки пространство пядь за пядью.

Толик заплакал, так ему стало жалко Ржавого, и себя, и лейтенанта. Вода, лес, Ржавый - все слилось от слез в пестрое рябое пятно. Да что же это? Что ж это?! Там, в лесу, может, прячутся фашисты. Может, целятся из пушки в Ржавого!

Толик шмыгнул носом, протер глаза тыльной стороной ладони, решительно сунулся в воду, отчаянно поплыл саженками, выбрасывая попеременно руки вперед, ощущая упругий ток реки. Ну и пусть… целятся… пусть!… И в них… целятся… красноармейцы… Еще неизвестно, кто выстрелит первым!

В плечо стукнула доска, но не больно. Городской пологий берег отдалялся. Лес вырастал. Вода студила тело, и зуд от царапин утих. Толик несколько раз глотнул воду, выплюнул попавшую в рот щепку.

Течение прибило мальчишек к берегу чуть ниже поворота. Хватаясь за торчащие из земли обнаженные корни, они выбрались наверх, огляделись. Немцев не было. Пригибаясь на всякий случай, они побежали к повороту, легли плашмя и свесили головы вниз. Вода пенилась, крутила доски и мусор. А у самого берега висячие корни держали лейтенанта. Белое лицо запрокинуто, глаза закрыты. На мокрой гимнастерке возле плеча проступало розовое пятно. По ногам хлестала бурая пена, словно старалась стянуть с них сапоги.

Василь и Толик спустились вниз, к самой воде. Из-под ног скатывались комья земли.

– Не поднять нам его! - крикнул Толик

– Надо. Пропадет!

– Мертвый он…

– Надо. Стой крепче. Бери за ту подмышку.

Лейтенант, небольшой ростом, оказался таким тяжелым! Словно смерть прибавила ему весу. Или он воды нахлебался?

Они оторвали его тело от нижних корней, подтащили повыше. И пока один держал лейтенанта, не давал ему сползти вниз, другой нащупывал точку опоры повыше. Лейтенанта подтягивали вверх на несколько сантиметров, и снова передышка, поиск корня потолще - опоры. И - вверх, вверх…

Подойди сейчас немцы вплотную, мальчишки их просто не заметили бы. Они уже не видели ни кипящей внизу реки, ни города за пологим берегом, ни леса над головой. Только тяжелое, обмякшее тело лейтенанта, белое лицо его, розовое пятно на гимнастерке около плеча и витые корни, петлями торчащие из размытой, порушенной земли.

Вверх, вверх, еще, еще немного, еще чуток… Ну же, ну…

Сколько времени они поднимали лейтенанта? Не все ли равно! Они подняли его. Подняли, оттащили от обрыва и повалились рядом, обессиленные. И лежали некоторое время молча. Даже говорить сил не было.

Потом Толик позвал тихонько:

– Василь… Ржавый…

– Ну…

– Жалко лейтенанта.

– Ясно жалко.

– Чего мы с ним теперь?…

– Схороним.

– Даже не знаем, как его звать…

Они снова помолчали. Потом Василь поднялся на колени, посмотрел на лейтенанта.

– Толик, может, у него документы есть?

Тот тоже поднялся.

– Погляди.

Лейтенант лежал на спине. Мокрые светлые волосы прилипли к бескровному белому лбу с четкой полоской поперек.

Василь протянул руку, отстегнул пуговку кармана гимнастерки, хотел пошарить, поискать документы, но тут ему показалось, что белесые ресницы лейтенанта дрогнули. Тень от ветки? Лучик солнца?… А может, и верно ресницы?

– Толик, - сказал Василь шепотом. - А вдруг он живой еще?… Воды наглотался?

– Зеркальце надо, - сказал Толик. - Ко рту. Запотеет, значит, живой.

– Нету зеркальца. А ну, помоги. - Василь осторожно обхватил лейтенанта, с помощью Толика перевернул лицом вниз. Подсунул под его живот свое колено. - Дави ребра.

– Тут кровь.

– Ничего…

Так их учили откачивать утопленников. Из открытого рта лейтенанта вылилось немного воды.

– Повертывай на спину, - скомандовал Василь.

Они перевернули лейтенанта. Розовое пятно у плеча ясно растекалось, становилось больше.

"Не должна у мертвого кровь течь", - подумал Василь и торопливо расстегнул лейтенанту ворот, потом рванул гимнастерку, разрывая ее пополам.

– Ты что? - удивился Толик.

Нательная рубашка лейтенанта тоже была розовой. Василь прижался ухом к груди, поросшей светлыми волосками, затаил дыхание. И услышал слабые толчки.

– Бьется! - воскликнул он так, словно обнаружил, что это его, Ржавого, сердце бьется. - Живой… Раненый он… Перевязать надо.

– Чем?

– Эх, Крольчихи нету. Она б перевязала… - сказал Василь и скинул рубаху.

Ее порвали на полосы, долго перевязывали лейтенанту плечо. Простое вроде дело, а поди перевяжи! Самодельный бинт закручивается, ложится не туда, сползает… Эх, нет Крольчихи, очень у нее ловкие пальцы! Перевязали, наконец, как сумели. Положили лейтенанта поудобней. Василь пошарил в карманах гимнастерки. Извлек серую, размокшую книжечку - комсомольский билет, удостоверение личности, тоже изрядно пострадавшее от воды, и неведомый черный пластмассовый цилиндрик.

– Что это? - спросил Толик.

– Не знаю.

– Может, взрыватель какой? Он же сапер.

– Не похоже.

Василь осторожно повертел цилиндрик в пальцах. Край отвинтился. Цилиндрик оказался полым внутри, в нем - свернутая трубочкой бумажка. Ее вынули и развернули.

"Ф. И. О. Каруселин Геннадий Самсонович.

Год рожд. 1920.

Адрес: дер. Карусель, Смолкинский р-н, Уральской обл.

Мать Каруселина Елена Васильевна".

– Деревня Карусель. Надо же!… - удивился Толик.

Лейтенант шевельнул губами, и мальчишкам показалось, что он произнес два слова:

– Мама… Пить…

5

Флич шел весь день и позволял себе только коротенькие передышки. Сворачивал с шоссе, бросал на землю в тени свой клетчатый пиджак, который нес на руке, усаживался на нем и устраивал ноги повыше, чтобы кровь отливала. Мышцы ног одеревенели и ныли, руки дрожали. Он устало закрывал глаза, и тотчас начинали летать белые мухи, проплывать круги и пятна, складываться в нескончаемые пестрые хороводы. А сквозь них возникали лица Павла и Петра, хмурые и замкнутые, такие, какими они были в тот день, перед побегом.

Где они сейчас? Бредут, верно, по шоссе усталые, грязные, голодные. Ноги сбили с непривычки, хромают. Или под машину попали? От бомбежки не успели укрыться и сейчас раненые истекают кровью?

Сердце Флича сжималось от недобрых предчувствий, он вскакивал на одеревеневшие ноги, подхватывал пиджак, перебрасывал его через плечо, выбирался на шоссе и шагал дальше. То и дело он останавливал встречных, спрашивал, не попадались ли им похожие мальчики-близнецы, светленькие такие, курносые, и с ними серая кудлатая собака.

Встречные только головами мотали. Нет, не видели, не попадались. Да разве станешь разглядывать в этой сутолоке, в нескончаемом потоке повозок, тележек, колясок, людей и животных каких-то одинаковых мальчишек с собакой? Вон их сколько, мальчишек, и все одинаково грязные, усталые.

И Флич шел дальше. И все спрашивал и спрашивал встречных. Он уже и надежду потерял найти Павла и Петра.

И вдруг под вечер на железнодорожном переезде дежурная, подозрительно посмотрев на Флича, спросила:

– Твои, что ль, дети?

– Мои, мои…

– Психи ненормальные. На всем ходу к товарняку причепились.

– Где они? - спросил Флич торопливо и стал зачем-то озираться, будто Павел и Петр прячутся где-то здесь, рядом.

– Я же говорю: к товарняку причепились. Да разве за всем углядишь! - сказала сторожиха с вызовом, словно клетчатый дядька сейчас с нее спросит. - Никакого порядку не стало. То немец бомбит, то машина застревает. У меня вон свои с утра не кормленные! А сменщица не идет, не то заболела, не то сбежала. А как пост бросишь? Стрясется чего? Хоть подохни, а стой! Вот и сидят весь день не емши.

– Прицепились, говорите, к товарняку? - перебил ее Флич. - И уехали?

– А то… Уж причепились, так уехали.

– В Москву?

– Тю… На Москву с утра поездов нет. Тот товарняк на Гронск. Прыгают тут по вагонам. Потом отвечай. Говорю, у меня свои с утра не емши!

Дежурная еще долго ворчала, но Флич уже не слышал, он шел дальше.

Солнце начало накалываться на верхушки деревьев, когда внезапно размеренный встречный поток беженцев распался. Люди заметались по шоссе, бросились вправо и влево в лес. Грузовик, шедший в Гронск, остановился. Шофер прокричал что-то, стал разворачивать автомобиль. Неподалеку разорвался снаряд.

Флич тоже побежал вместе со всеми, не понимая, что происходит и что взрывается на шоссе.

– Немцы! Немцы! - закричала женщина, тащившая на спине большой узел и ведшая за руку ребенка. Она бросила узел, подхватила ребенка и заторопилась к деревьям.

"Немцы? Откуда немцы? - подумал Флич. - А как же Павел и Петя?"

Ноги несли его сами, сами старались не спотыкаться о корни и на рытвинах. Руки притрагивались к теплым шершавым стволам, словно просили их расступиться, прикрыть, спрятать. А справа и слева бежали перепуганные люди: женщины, старики, дети. Кто-то ругался, кто-то, выбиваясь из сил, волок скарб, жалко бросить. Кто-то кого-то торопил.

Позади, на шоссе раздался грохот. Осколки застучали по веткам. Посыпались листья и хвоя. Вероятно, немецкий снаряд угодил в тот военный грузовик, что разворачивался на шоссе. Кто его знает, что в нем было!

А Флич все бежал и бежал, не понимая - куда?

Люди рассыпались, растворились в лесной чащобе.

Флич оказался на болоте. Под ногами захлюпало, зачавкало. Он постоял немного, переводя дыхание. Болото было покрыто мягким седым мхом. Кучками росли высокие кустики голубики. На них синели крупные продолговатые ягоды, словно присыпанные пудрой.

Флич сунул несколько ягод в пересохший рот, ощутил их прохладную кислоту. Дурманяще пах багульник.

Куда же теперь? На шоссе немцы. В Гронске, вероятно, тоже. И мальчики в Гронске. Скорее всего, они успели добраться до города. Поезд идет быстро. А если не успели… Куда же теперь?

Солнце садится. Прежде всего выбраться на сухое место. Все-таки у него радикулит, скрутит - и вовсе не выберешься.

Немцы прорвались. Значит, фронт откатывается дальше. Идти вслед за фронтом? Не имеет смысла. Просто убьют. Пуля не разбирает.

Остаться в лесу? С двумя-то бутербродами? И потом у него задача: найти мальчиков. Во что бы то ни стало. Он за них в ответе и перед Гертрудой и перед Иваном, который воюет. "А может, убит уже? - с тоской подумал Флич. - Может, все убиты?"

Мягкие ласковые кочки подавались под ногами и чавкали, будто приноравливались проглотить. Тоненько и надоедно звенели комары. Потом стало посуше. Мох сменился бурой хвоей. Солнце совсем скрылось за деревьями.

Флич решил переждать ночь. Еще наскочишь в темноте на немцев! Впрочем, он не очень-то верил, что они и на шоссе, и в лесу - всюду. Слишком быстро они двигаются, чтобы быть всюду. Он уселся под деревом поудобнее, облокотился спиной к стволу, пиджак накинул на плечи - теплее. Было тихо, только откуда-то, наверно со стороны шоссе, доносился слабый звук, будто далеко-далеко дробят и ворочают камни.

"Вот наступит утро и пойду, - решил Флич. - Пойду спиной к солнцу. Город недалеко. А там, как говаривал Гриша, "поглядим-увидим".

Флич закрыл глаза и задремал по-звериному чутко. Может быть, в ночном лесу в человеке просыпается древний-древний предок - зверь? Кто знает.

6

Стало совсем темно, диван слился со стеной, несгораемый шкаф растворился в углу. Мальчики не зажигали света и не опускали на окно скрученную чуть не под самым потолком бумажную штору. Двор за окном был черен, как комната, в которой они сидели, - ни светлой точечки, ни лучика.

Иногда за дверью раздавались шаги. Павел и Петр замирали, прислушивались. Шаги были такими легкими, бесплотными, словно по коридору двигалось привидение. Даже жутковато становилось.

Несколько раз принимался звонить телефон. Звонок был негромкий, но братья вздрагивали от неожиданности и смотрели на аппарат настороженно, пока он не умолкал. Потом, почему-то облегченно, вздыхали.

Трубку не снимали. Не велено. И сами никому не звонили. Да и кому звонить? Ни у Ржавого, ни у Толика телефонов не было. Серега эвакуировался с папиным заводом. Злате? Хорошо бы позвонить, чтобы она знала, что они в Гронске. Да нельзя, не велено.

Что ж получается?

От цирка они отстали. Флич, наверно, с ума сходит от беспокойства. Милый Флич, добрый верный друг, великий артист Флич! Прости нас, мы же хотели как лучше. Мы ушли выручать маму.

Маму… Судя по разговору с Алексеем Павловичем и сердитым майором, выручать ее не надо, спасать не от кого.

Как сказал майор?

"Вы что ж, в маме своей сомневаетесь? Маме не верите?"

Выходит, майор-то не сомневается, верит!

– Помнишь, маму кто-то вызвал? - спросил Петр брата. - Ну, когда мы чемодан веревкой обвязывали. И ее долго не было.

– Помню.

– Она сказала, что в гостиницу заходила. А наверно, здесь была.

– Здесь?

– В общем, с ними разговаривала. И они ей предложили… арестоваться.

– Зачем?

– Не знаю. Но догадываюсь.

– И я догадываюсь, - сказал Павел. - Только об этом нельзя даже между собой, - добавил он шепотом.

Тут в коридоре послышались шаги, остановились возле двери. Киндер лениво тявкнул.

– Вы что ж в темноте сидите? И штора не опущена, - произнес знакомый голос.

Алексей Павлович прошел к окну. Зашуршала бумажная штора. На столе зажглась лампа.

– Собирайтесь. Вот с товарищем Гудковым пойдете. Зовут его Пантелей Романыч. Жить будете у него.

В дверях стоял старик в темной рубашке, подпоясанной кавказским ремешком с блестящими штучками, и в белой детской панамке. Лицо его, изборожденное морщинами, не выражало ни любопытства, ни интереса, было словно вырублено из дубовой чурки. Длинные седые с желтизной усы закрывали рот, на щеках и подбородке торчала щетина, должно быть ужасно жесткая.

– Как звать? - спросил Пантелей Романович. Голос у него был тихий, высокий и надтреснутый.

– Петр и Павел, - ответил Алексей Павлович.

– Про собаку, - сказал старик.

– Киндер, - Павел присел на корточки и почесал пса за ухом.

– Не русское.

– Немецкое. В переводе значит "дети", - пояснил Петр.

– Поводок? - спросил старик.

– Нету поводка. Он так бегает, - сказал Павел.

– Надо.

– Идемте, - сказал Алексей Павлович и погасил свет.

Они прошли длинным коридором, спустились по лестнице. Часового на улице не было. Алексей Павлович запер дверь ключом, ключ сунул в карман.

Улица была пуста, только в конце ее улавливалось какое-то движение.

– Войска уходят, - сказал Алексей Павлович и вздохнул.

Город казался брошенным. Даже не верилось, что за стенами, за черными окнами, плотно закрытыми шторами идет жизнь. Люди спят, едят, разговаривают, любят и ненавидят. Город лежал в черноте ночи, словно в могиле.

Сначала они шли вчетвером молча и быстро.

Потом у какого-то перекрестка Алексей Павлович остановился.

– Дальше пойдете с Пантелеем Романовичем. И вот что, беглецы. Сидите тихо, как мыши в норке. Деду Пантелею не прекословить. Его слово - закон. Немецкий язык - забыть. Как в городе поутихнет, в подходящий момент выведем вас.

– Куда? - спросил Павел.

– Куда надо. И вопросов не задавать. Ищите ответы сами. Прощайте. Прощайте, Пантелей Романович.

Алексей Павлович пожал руки старику и ребятам и ушел. Даже шагов его не было слышно.

А старик повел братьев дальше. Он хоть и подволакивал по-старчески ноги, но шел бойко, уверенно, словно видел в темноте.

В тот же час в другом конце города подполковник Зайцев выводил свой полк, вернее, то, что от него осталось. Выводил не на восток, где немцы сомкнули кольцо и наверняка ждали прорыва, а на юг, даже на юго-запад.

Полк, оставив заслон возле разрушенного моста, бесшумно снялся с позиций. Бойцы, точно выполняя приказ, бесплотными тенями прошли через город, беззвучно, не чиркнув ни единой спичкой. Сосредоточились на южной окраине и вышли из города. А под утро ушел и заслон.

– Мы выживем - Родина выживет, - сказал подполковник, остановившись у едва видимого в ночи лесного массива и пропуская бойцов мимо себя. - А город обратно возьмем. Возьмем. Придет час.

Лесными тропами впереди полка шли разведчики старшины Линя. И среди них Иван Александрович Лужин. Он двигался бесшумно, как остальные, всматриваясь в ночной загадочный лес, вслушиваясь в его шорохи. И думал о Гертруде и сыновьях. И не знал, что жена и дети в городе, который полк только что оставил.

7

Василь снял штаны и майку, завернул в них заскорузлые сандалии и спустился по корням к реке. В небе висела ракета, и вода бледно поблескивала, а пена у берега казалась голубой.

Осторожно, без всплеска, Василь сполз в воду. Она была теплой, как парное молоко. Держа узелок над головой, он поплыл к городскому берегу. Там снял трусы, выжал их, оделся и побежал сухой поймой к ближайшим домам.

Ракета, висевшая в небе, потускнела и погасла. Вокруг стало черным-черно.

Василь пробрался огородами и задворками подальше от реки. Глаза привыкли к темноте, различали дома, заборы, деревья. Через знакомую подворотню он выбрался на улицу.

По улице неровной колонной шли красноармейцы. Шли молча, только шарканье ног сливалось в сплошное шуршание. Артиллеристы вели под уздцы лошадей, впряженных в орудия. На повозках везли снарядные ящики. В темной человеческой массе выделялись бледными расплывчатыми пятнами бинты раненых.

У реки, откуда они шли, что-то громыхало изредка.

"Уходят, - понял Василь. - В темноте, неприметно. Значит, скоро в городе будут фашисты".

Василя знобило. Сколько раз купался по ночам - и ничего. А тут в такую теплынь - и на тебе! Он шел быстро, но никак не мог согреться.

Ну и страху они натерпелись с Толиком, пока несли раненого лейтенанта лесом! Лейтенант тяжелый, а дорожкой не понесешь, опасно. Рядом бой идет. В любой момент из-за дерева может выскочить фашист. Пришлось нести лейтенанта напрямик, обходить погнившие, рухнувшие стволы, продираться сквозь молодой колючий ельник.

Когда выбивались из сил, клали лейтенанта на землю, валились рядом сами. Лейтенант не очнулся ни разу, тихонько стонал в забытьи. Губы его запеклись и потрескались. А воду с собой нести не в чем. Один раз напоили его из лесного бочажка. Вода коричневая, пахнет болотом, но пить можно. Другой раз только удалось приложить к губам зеленый, мягкий и влажный мох.

Это ж удача, что на фашистов не напоролись! Видать, они в лес не сворачивают, возле дорог воюют…

…Василя била дрожь, меленькая, студеная, и никак ее было не унять. Чаю бы горячего напиться!

Черные дома пошатывались, не стоялось им на месте.

Он понимал, что это не дома, а он сам пошатывается от усталости и этого проклятого озноба. Отродясь такого не было, а тут привязался!

Войска сворачивали в узкий, тесный переулок.

Василю надо прямо. Он тенью проскочил перед мордой лошади. Никто на него не обратил внимания…

Только к вечеру дотащили они лейтенанта до "вигвама". Вот уж не знали, не гадали Великие Вожди, что "вигвам" так пригодится. Лейтенанта осторожно спустили по земляным ступенькам вниз, уложили на дощатую лавку у стены. Закрыли дверь. И только потом зажгли керосиновую лампу под потолком.

Лейтенант все не приходил в себя, только стонал тихонько.

Что делать? Еды никакой, несколько сухарей да банка бычков в томате. Разве ж это еда на троих?

Самодельная повязка на плече лейтенанта сбилась. Лицо его стало странным. Не белым, как раньше, а вокруг глаз проступили темные пятна, словно он надел очки от солнца.

Врача бы надо. Да где он, врач? Хоть бы Крольчиху сюда!

Василь принес воду в закопченном котелке. Из ручья. Там ее всегда брали.

Одного лейтенанта не оставишь. Решили так: Толик побудет с ним до утра. А Ржавый пойдет в город. К утру вернется. Принесет еды, бинтов, йоду. Хорошо бы, конечно, врача привести!…

Как там Толик с лейтенантом? Примус развел. Попили кипятку.

Ах, чаю бы сейчас. С вареньем! Страсть Василя - варенье. Только никто об этом не знает. Предводитель Великих Вождей, и вдруг - варенье.

Несовместимо.

Василь решил сначала зайти домой к Толику, сказать матери, чтобы не волновалась, что Толик жив-здоров. Он свернул в подворотню, пересек двор и тихонько постучал в дверь каменной пристройки. Дверь тотчас отворилась, словно кто-то стоял за ней и ждал стука. Женский голос спросил тихо:

– Толик, ты?

– Это я, тетя Дуся, - сказал Василь и удивился, что говорить ему трудно, стучат зубы и язык не слушается.

Он закрыл за собой дверь и пошел через тьму прихожей. В просторной комнате на столе стояла бутылка, в горлышке ее воткнута горящая свеча. Длинные тени от спинок стульев рассекали пол.

– Где Толик? - у Толиковой мамы было испуганное заплаканное лицо.

– Да жив-здоров он, тетя Дуся. Стрельба началась, мы и спрятались. Не лезть же под пули!

– Где он?

– В лесу.

– Один?

– Ну… не совсем… В общем, все хорошо.

– Василь, ты чего глаза опускаешь?

– Я не опускаю.

– Что случилось?

– Да ничего, тетя Дуся. Ничего худого. Ночью вдвоем ходить опасно. Еще заберут. Так я один. Задворками. Чтоб вы не волновались.

– Василь, что случилось? - обеспокоенно и настойчиво переспросила Толина мама.

Он не мог рассказать ей про лейтенанта. Это была тайна Великих Вождей.

– Да ничего!… И чего вы беспокоитесь?

Толина мама смотрела на него заплаканными глазами.

– Целый день где-то пропадали. Ночь на дворе. Злата приходила, искала вас. Где Толик?

– Да в лесу же! За речкой.

– Что он там делает?

Василь повел плечами.

– Спит, наверно.

– Господи! Такое время! Немцы вот-вот…

Толина мама села на стул и заплакала. Василь подошел к ней, тронул за плечо.

– Провалиться на месте! Чтоб меня комары заели, тетя Дуся! Жив Толик и здоров. И ничего плохого. Он там с одним человеком.

– С каким… человеком?…

– С хорошим. Больше ничего не скажу, хоть зарежьте, - сказал Василь и добавил тихо: - Тетя Дуся, у вас хлеба нету?

Толина мама утерла слезы и только сейчас заметила, что Василь без рубахи, в майке, кожа на руках и груди в крупных пупырышках, он ежится и старается сдержать дрожь.

Она молча достала из буфета хлеб в плетеной плоской корзиночке. Из бутылки налила в стакан молоко.

Василь откусил хлеб, запил глотком молока. Оно показалось ледяным.

– Вы не подумайте, тетя Дуся, - сказал он, торопливо жуя. - Мы ничего плохого. Утром Толик придёт. Можно, я хлеб возьму? Катьку покормить.

– Катька твоя у Златы.

– Все равно кормить-то надо.

– Возьми. И пиджак вот Толин возьми. Сыро в лесу. А твоя рубашка где?

– Потерял. Днем жарко было, снял, подпоясался ею, а она и потерялась. Да вы не беспокойтесь, тетя Дуся. Утром Толик прибежит.

Василь попытался сунуть руки в рукава Толиного пиджачка, да куда там! Накинул пиджак на плечи, взял краюху хлеба и направился к двери. Обернулся, спросил:

– А чего вы со свечкой?

– Нету света. Говорят, вовсе не будет. Взорвали электростанцию.

До Кролей один квартал. Как-то там Катька? Перепугалась, наверно, до смерти. Оставил "на часок".

Дверь открыла Злата. Она была босой, в длинной белой рубахе, ежилась и переступала с ноги на ногу, видно вылезла из-под одеяла. В руке держала керосиновую лампу.

– Ржавый!… Господи, мы уж и не знали, что подумать. Где ты пропадал? - зашептала Злата.

– Где Катька?

– Спит. Еле уложили. Ни за что без тебя не ложилась.

– Мать спит?

– Спит.

– Идем на кухню.

– Я только обуюсь. - Злата сунула Василю в руку лампу и исчезла.

А он на цыпочках пошел на кухню.

Злата вернулась в домашних туфлях на босу ногу и в накинутой на плечи кофте.

Ржавый сидел за кухонным столом, положив голые руки на выскобленную до белизны столешницу.

– У тебя есть чего пожевать?

– Сейчас жареную картошку разогрею. На сале.

– Не надо. Давай так. И чайник поставь.

Пока Василь уплетал холодную картошку прямо со сковороды, Злата разожгла керосинку, поставила на нее чайник. Присела к столу.

– Ну!

– Не нукай, не запрягла. Гляди, Крольчиха, это такая тайна! Жизнь и смерть!

– Ладно, - девочка поджала губы, сердито сверкнула синевой глаз. - Ты меня знаешь.

Василь придвинулся к ней вплотную и сказал тихо:

– У нас в "вигваме" спрятан раненый лейтенант. Толик с ним остался. А я - в город.

И он рассказал, как лейтенант взорвал мост и как упал в реку, и как они с Толиком его искали, нашли и подумали, что он мертвый. А он оказался живым. И как порвали рубашку и сделали перевязку, и вспоминали ее, потому что никто не мог сделать перевязку так, как сделала бы она, Крольчиха. И как потом несли лейтенанта через лес.

Злата слушала, затаив дыхание, глаза ее сверкали от возбуждения, как два синих драгоценных камня.

Вскипела вода в чайнике, из носика с шипением вырвалась тонкая струя пара.

Злата налила чай в большую кружку. Достала откуда-то банку с медом, густо намазала им большой кусок булки. Василя трясло. Зубы стучали о край кружки.

– Это у тебя нервное, - по-взрослому, словно врач, сказала Злата. - Это пройдет. Выпей чай с медом и ложись к Кате. Не тащиться ж ночью домой. У нас переночуешь.

– Ладно. У тебя бинты-то есть?

– Целая санитарная сумка. Я завтра с тобой пойду.

– Нельзя. Наши уходят. Завтра фашисты придут.

– Интересно! Одному Великому Вождю можно, а другому нельзя? Ты, что ль, лейтенанта перевяжешь? Это ж девчоночье дело бинты крутить! - ехидно сказала Злата, напомнив Ржавому его же снисходительно-пренебрежительные слова.

– Да ладно, - буркнул Василь. - Было. Недооценил… Продуктов бы прихватить побольше. Консервов, крупы. Кто знает, сколько ему в "вигваме" сидеть, пока не поправится.

Катька спала на Златиной кровати, разметав руки во сне. Василь прилег рядом, укрылся краешком одеяла.

Потолок и стены куда-то поплыли, стали растворяться в жарком воздухе. В черном небе закувыркались звезды. И только одна оставалась на месте, словно ее вбили в небо. Да и не звезда это, а фашистская мертвенно-голубая ракета. Ржавый хотел ее скинуть вниз, даже руку выпростал из-под одеяла. Но рука была тяжелой-тяжелой.

А река кипела, и пена на ней была голубой.

8

Гертруда Иоганновна сидела на деревянных нарах в углу камеры, поджав под себя ноги. Ее загнали на самое плохое место возле параши. В камере сидели еще несколько женщин.

Рядом косматая, нечесаная старуха все время шевелила вялыми губами, будто жевала что-то. Арестовали ее за поджог соседского дома. Сидела она давно. Все шло следствие. Старуха ничего не помнила, все путала и жадно набрасывалась на еду, когда раздавали суп-баланду.

Еще в камере сидели две молодые спекулянтки. Они то шушукались, то ссорились, обвиняя друг друга. Дошло бы до драки, да вмешивалась здоровенная женщина в красной кофте и сафьяновых сапожках, которую все называли Олена. Она была в тюрьме завсегдатаем и на этот раз сидела за крупные хищения в какой-то артели. Чтобы утихомирить соседок, она запросто пускала в ход увесистые кулаки.

Когда спекулянткам принесли передачу, Олена отобрала ее, взяла себе лучшую и большую долю, а остальное разделила между спекулянтками и старухой. И только Гертруде Иоганновне ничего не дала.

– А ты, немка, сиди да помалкивай, пока не придушили.

И на самое паршивое место Олена ее загнала. И парашу заставляла выносить вне очереди. И пол мыть.

– Давай, давай, немка. Чистенькой хочешь быть? Шпиёнка!

Гертруда Иоганновна терпела. Она готова была делать все, только бы ее оставили в покое. Хоть ненадолго.

Она сидела молча в своем углу и вспоминала цирк, Ивана, уходившего в армию, мальчиков. Где-то они сейчас? Что бы ни случилось, Флич - надежный друг и за мальчиками присмотрит.

А вот что с ней, с Гертрудой, будет, когда придут "соотечественники"? Поверят ли?

Она старалась представить себе свою первую встречу с ними. И не могла. Не видела их лиц, их глаз. Так бывало перед выходом на манеж. Знала публику, встречалась с ней каждый вечер, а перед выходом не могла унять волнения. И только когда Мальва выносила ее на манеж и она видела лица, лица, лица, глаза, глаза, она успокаивалась. Волнение таяло, исчезало, работалось легко, радостно. Приходил кураж.

Ах, как важны эти встречи лицом к лицу!

Но там - публика, своя, добрая, сопереживающая. А эти, которые идут незваными?

С утра сквозь высокое, зарешеченное окошко доносилась артиллерийская пальба. Женщины в камере притихли, сникли. Одна из спекулянток прошептала тоскливо:

– Господи! Жуть такая.

Днем, когда раздавали баланду, Олена спросила надзирательницу, скривив крашеные губы:

– Что за шум на дворе, гражданка начальница? Конвой по стенкам палит?

Надзирательница не ответила. Глухо щелкнул дверной замок.

– Все, подруги! Мадама пошла пятки смазывать. Попили нашей кровушки! Теперича вашу попьют! - сказала Олена закрывшейся двери, и в прищуренных глазах ее вспыхнуло злорадство.

У Гертруды Иоганновны появилось ощущение, будто где-то внутри, в теле, была спрятана скрученная пружина и вдруг развернулась упруго. Так бывало на манеже перед сложным прыжком. Но она сдержалась, отвернулась, опустила голову, чтобы не увидели ее лица. Мразь уголовная! Спокойно, спо-кой-но… На тебе маска, как у клоуна. И никто не должен видеть твоего подлинного лица. Никто! Ты немка, которую посадили в тюрьму за то, что немка.

И освободят тебя немцы. Если не угодит в тюремную стену шальной снаряд.

Вечером Олена приказала:

– Ты, выноси парашу!

Гертруда Иоганновна поджала губы. Пожалуй, пора. Ну, погоди, гадина! И ответила спокойно:

– Сама понесешь.

– Че-го-о?… - удивилась Олена.

– Сама понесешь, свинья! - произнесла Гертруда Иоганновна с наслаждением.

Олена подошла поближе, посмотрела на Гертруду Иоганновну, которая спокойно сидела на нарах. Остальные женщины притихли, как листья перед грозой.

– Ну, падла, молись своему немецкому богу! Сейчас я тебя разукрашу, - сквозь зубы процедила Олена, замахнулась и с силой ударила немку. И взвыла от боли, не сразу сообразив, что влепила кулак в стенку. А Гертруда Иоганновна сидела на нарах как сидела и с презрением глядела на нее.

В глазах Олены все потемнело от боли и ярости. Она бросилась на Гертруду Иоганновну, стукнулась грудью о нары. Да что ж это? Где немка? Куда она исчезает?

И тут Гертруда Иоганновна ударила ее по шее. Не сильно вроде бы, а дыхание прервалось. Олена рухнула на нары, завыла по-звериному:

– Ты что-о!… Ты что-о!…

– Тихо! Или я тебя буду убивать, - сказала Гертруда Иоганновна и сделала страшное лицо. - Я умею приемшики! - вспомнила она любимое словечко сыновей и подумала с отчаянием: "Если сейчас кинутся все разом - не отобьюсь!"

Но женщины не кинулись. Старуха шевелила губами и меленько крестилась. Спекулянтки сидели на нарах с открытыми ртами, им было интересно поглядеть, как это маленькая немка справится с Оленой.

А Олена бросилась к двери и забарабанила в нее.

– Помогите! Сумасшедшая! Убивают!

В двери открылся глазок.

– Чего кричите?

– Убивают, граждане начальники! Убивают! У нее ножик!

Дверь открылась.

– У кого нож? - грозно спросила надзирательница.

– У нее, - Олена показала на Гертруду Иоганновну.

– Отдайте нож, - надзирательница решительно протянула руку.

– Нету, - ответила Гертруда Иоганновна.

– А где он?

– Не был.

Надзирательница привычно ощупала одежду Гертруды Иоганновны, заглянула под нары и повернулась к Олене.

– Шуточки тут шутите?

– Гражданка начальница, я велела ей парашу вынести, а она меня…

– Будет крик, посажу в карцер, - сказала надзирательница и закрыла за собой дверь.

"Надо довести дело до конца", - подумала Гертруда Иоганновна, подошла к месту у окошка, где лежали вещи Олены, сгребла их в охапку и швырнула на пол.

– Теперь я буду здесь. А ты будешь около параша. Власть меняется. Немцы идут. Ферштеен? И быстро выносить параша!

Гертруда Иоганновна так взглянула на Олену, что та сникла. Даже краска на губах поблекла. Олена молча постучала в дверь.

– Ну, что еще? - спросили в глазок.

– Парашу вынести.

Дверь открылась.

– Давай.

И Олена понесла парашу.

– Теперь будете слушать меня, - сказала Гертруда Иоганновна.

Женщины согласно закивали.

Вечером света не было. Сидели во мраке, словно заживо погребенные. Гертруда Иоганновна боялась уснуть: Олене ничего не стоит придушить сонную.

Артиллерийская стрельба поутихла. Гертруда Иоганновна думала об Иване и детях. Но мысли не были тревожными. Победив Олену, она словно бы перешла какой-то рубеж и обрела уверенность и спокойствие.

Думая о своем, она краем уха уловила щелчок дверного замка. Дверь открылась. Вошла надзирательница с фонарем в руке, подняла его над головой, освещая всю камеру. За ее спиной стояли два конвоира.

– Лужина, выходите.

– Вещи брать? - спросила Гертруда Иоганновна.

– Ни к чему.

Она пошла к двери, сцепив руки за спиной, как положено.

Олена сказала вслед:

– Шлепнут. Как пить дать.

Гертруда Иоганновна шла за надзирательницей длинным пустым коридором. За спиной стучали по цементному полу подковки сапог конвоиров.

Ее ввели в пустую тесную комнату с зашторенным окном. В углу стоял такой же фонарь, как у надзирательницы. А возле, ссутулясь на стуле, сидел мужчина. Лица было не разглядеть. Дверь за спиной Гертруды Иоганновны закрылась. А она осталась стоять.

– Здравствуйте, Гертруда Иоганновна. Садитесь.

Мужчина указал на стул рядом. Она подошла и села на краешек, положив руки на колени.

Мужчина поднял фонарь и подержал его перед собой, освещая ее лицо. И свое. Она узнала Алексея Павловича, того, что долго разговаривал с ней перед арестом.

Алексей Павлович положил ладонь на ее руку.

– Осунулись. Трудно?

Она кивнула.

– Всем сейчас трудно. А вам, верно, вдвойне. - Он вздохнул прерывисто, словно собрался заплакать. - Обижают уголовники?

– Обижали. Сейчас нет уже.

Алексей Павлович улыбнулся.

– Знаю. Мы оставляем город. Завтра здесь будут гитлеровцы.

– Весь день стреляли, - тихо сказала Гертруда Иоганновна.

Алексей Павлович кивнул, поставил фонарь на пол и придвинулся к ней так близко, что она почувствовала на щеке его дыхание.

– Гертруда Иоганновна, на какое-то время вам придется остаться одной. Совсем одной. Лицом к лицу с врагами. Это нечеловечески трудно. Подумайте. Командование не будет настаивать на том, чтобы вы остались. Мы можем забрать вас с собой. Дело найдется.

Алексей Павлович умолк, и она молчала. Вздрагивал желтый язычок пламени в фонаре.

– Вы не знаете, как Петер и Пауль? Добрались до Москвы?

Сказать или не сказать? Майор был очень осторожен. "Взвесь все на месте. И реши сам. Как будет лучше для дела. Она не разведчик. Она - артистка цирка. А у нас не сальто-мортале вертят. У нас в железо надо превратиться, в железобетон".

Реши сам.

Лучшая легенда - правда. Она складывается сама. В ней нет ни сточенных углов, ни заштопанных прорех. Поэтому она неуязвима.

Сказать, что мальцы добрались до Москвы? Посылать человека в ад и солгать ему?

Сказать, что они здесь, в городе? Лишить ее покоя сейчас, когда…

– Замечательные у вас сыновья, Гертруда Иоганновна.

Она сразу насторожилась, подобралась, словно почуяла что-то. Алексей Павлович заметил перемену.

Все может случиться. Самое невероятное. Она может столкнуться с мальчишками на улице.

Они случайно увидят ее.

Их кто-нибудь узнает и расскажет ей.

Им сообщат, что мать служит немцам.

И любая мелочь может привести к непредвиденным, а то и трагическим последствиям.

Нет, лучшая легенда - это правда.

– Они сбежали, - сказал Алексей Павлович.

– Сбежали?

– Да. И явились в НКВД требовать, чтобы вас немедленно освободили.

– Где они?

– Мы хотели переправить их к деду в Березов, но гитлеровцы замкнули вокруг города кольцо. Пришлось спрятать их здесь у надежного человека. На время. Потом, при первой же возможности, мы вывезем их из города.

Гертруде Иоганновне хотелось заплакать, перехватило горло.

Алексей Павлович снова положил ладонь на ее руку.

– Вы за них не тревожьтесь, Гертруда Иоганновна. За ними присмотрят. Но возвращение их в город многое осложнило. Вы можете неожиданно встретиться с ними на улице. Да мало ли. Поэтому командование и не настаивает, чтобы вы остались. Если гитлеровцы вам поверят и вы будете работать у них, мальчики могут узнать об этом.

– Малтшики не поверят, - Гертруда Иоганновна с трудом справилась с комом в горле. - Я знаю своих детей. Они не поверят. Они все поймут.

– Они уже кое-что поняли, - мягко сказал Алексей Павлович. - Мы не могли им сказать всю правду, но кое-что они поняли.

– Ах, малтшики, малтшики, - покачала головой Гертруда Иоганновна.

Они посидели молча. Потом она сказала тихо:

– Вы ждете ответ?… Я родилась в Берлине. И они пришли из Берлина. Я оставаюсь. Я не боюсь.

Алексей Павлович сжал ее руку.

– Удачи вам, Гертруда Иоганновна. В городе вас знают, полгорода перебывало в цирке. Поэтому рассказывайте правду. Муж - в Красной Армии. Мобилизован. Всех мобилизовывали. Дети ушли с цирком. А вас арестовали. Почему? Очевидно, боялись, что вы немка. А там уж по обстоятельствам. Ведите себя естественно. Но будьте настороже. Думаю, им очень нужны будут люди. И людей найти будет нелегко. А вы - немка. И учтите: вас будут ненавидеть.

– Понимаю, - сказала Гертруда Иоганновна.

– Ни с кем не общайтесь. Вас могут проверить. Даже наверняка будут проверять. Наши люди найдут вас сами. Пароль: "Не подскажете ли, где можно починить замок чемодана?" Отзыв: "В этом городе проще купить новый чемодан". Запомнили? Повторите.

Гертруда Иоганновна повторила.

– Вам пора в камеру. Допрос окончен, - сказал Алексей Павлович. - Прощайте, Гертруда Иоганновна. И будьте осторожны. Не торопитесь. Выжидайте. Вживайтесь. Пусть все идет как бы своим естественным путем. А за сыновей не беспокойтесь. За ними присмотрят.

– Спасибо.

Алексей Павлович пожал ее руку и постучал в дверь.

Гертруда Иоганновна сомкнула руки за спиной. Невозмутимый конвой шагал сзади.

9

Пантелей Романович Гудков жил на окраине города возле реки, ниже ее поворота, в собственном кирпичном домике с садом и огородом. Раньше здесь жило много Гудковых. Кроме самого Пантелея Романовича и его жены трое Пантелеевичей да две Пантелеевны. Потом сыновья женились, привели жен, народились внуки. Шумно стало в кирпичном домике.

Потом вышли замуж дочери и уехали к мужьям.

Сыновья, один за другим, получали назначения на далекие станции, - все они, как и Пантелей Романович, были железнодорожниками, - забирали свои семьи и тоже уезжали. Так все и разъехались. И остались Пантелей Романович с женой вдвоем.

Как-то зимой жена полоскала в проруби на речке белье и простыла. Поболела, покашляла и померла.

Остался Пантелей Романович в своем кирпичном домике один. Копался в земле, ухаживал за садом. Приезжали сыновья, звали к себе, и дочери звали. Не поехал. Куда поедешь от трудов своих, от дорогой могилы? Небось и на их станциях стены не из пряников, медом не мазаны!

В свой домик и привел Пантелей Романович ночью Павла и Петра.

В нескольких местах над городом клубились ало-оранжевые столбы. В стороне моста постреливали. Иногда в небе повисала голубоватая ракета. В ее сторону летели светящиеся точки трассирующих пуль.

Пантелей Романович напоил ребят чаем с прошлогодним яблочным вареньем. Яблочки были маленькие, тонкая кожица легко сползала с них, обнажалась сладкая прозрачная мякоть.

Киндер тоже не отказался от хлеба с вареньем.

Укладывая мальчишек спать в комнате, где когда-то жили сыновья, когда были такими же, как эти сейчас, Пантелей Романович сказал:

– Меня зовите дедом. Мои внуки, ежели кто… Отец ваш - Роман Пантелеевич, мой старшой. Были вы тут махонькими. Вас и не помнит никто. Петр на год старше. На глаза людям не лезьте. Похожие больно. Усекли? Мать Марией кличут. Константиновна. Приехали со станции Клуня. Отец, стало быть, паровозный машинист. Как отца звать?

– Иван Александрович, - ответил Павел.

Пантелей Романович нахмурился.

– Роман Пантелеевич, - сказал Петр.

– А приехали?…

– Со станции Клуня, - ответил Павел.

– С собакой чего делать? - спросил Пантелей Романович.

– Он добрый, - сказал Павел.

– Не про то. Негоже русской собаке немецкое имя. Лучше Бобик или Тобик.

– Между прочим, это английские имена, - сказал Петр.

– Ну?… - Пантелей Романович был озадачен. - А Шарик?

– Он на Шарика не откликнется, - сказал Павел. - Будем звать его Киня. Киня и Киня.

Киндер повел ушами и постучал хвостом по полу.

– Понимает, - сказал старик. - Лампу задуйте.

Пантелей Романович ушел. Они задули лампу, отодвинули штору и приоткрыли окно. Вместе с отдаленными звуками стрельбы в комнату ворвался запах воды. Они поняли: там, в ночной мгле, течет река.

– Река, - сказал Павел.

– А за рекой лес. Точно.

Оба вспомнили "вигвам" и Великих Вождей

– Сейчас бы Большой Совет, - произнес Петр.

Павел понял, о чем подумал брат, ему тоже не хватало друзей. Он скрестил на груди руки, как обычно делали Великие Вожди на Большом Совете. И Петр скрестил руки.

Они постояли так немного. Потом закрыли и зашторили окно и легли в постели. Им хотелось поговорить, как они обычно разговаривали перед сном. Но усталость и пережитое взяли свое, и сон пришел раньше, чем слова.

Разбудила их тишина. Оба проснулись разом, сели в постелях, уставились друг на друга, еще не соображая, где они и почему так тихо?

В комнате полумрак, и только у края шторы в окошко пробивается бледный утренний свет.

Павел соскочил с постели, отодвинул штору, открыл окно. За окном росли яблони. А за яблонями и какими-то кустами висела белая мгла. Словно там, за кустами и яблонями, обрывалась зеленая земля и начиналось… Что начиналось?

Белая мгла висела пластами, то тонкими, то плотными.

– Туман, - сообразил Павел.

– Точно, - подтвердил Петр. - Как у деда в Березове. Утром на реке туман.

– Тихо как, - поежился Павел.

Они прислушались. Ни стрельбы, ни плеска, ни шороха, ни голоса. Словно мир утонул в белой слоистой мгле и больше уже не вынырнет к солнцу.

Неслышно подошел Киндер, потерся мордой о ногу Павла.

– Ты что, Киндер? - спросил шепотом Павел, вспомнил вчерашний разговор со стариком и поправился: - Киня.

Братья отошли от окна. Оглядели комнату. Ночью-то ничего не видели.

Комната была небольшой. Спали они на деревянных топчанах, на которые были положены тощие полосатые матрацы. В углу стояли стол и три табуретки. А над столом на стене висели книжные полки. Вся мебель самодельная, построена крепко, добротно, хоть и не очень красивая. На полках стояли книжки, главным образом учебники: арифметика, алгебра, физика, зоология, грамматика русского языка… Все изрядно потрепанные, но аккуратно подклеенные. Еще на полках в деревянных рамках стояли фотографии. Три мальчика один меньше другого, аккуратно причесанные, сняты возле пальмы. Фото старое, пожелтевшее. Те же мальчики по отдельности. Здесь они постарше.

– Это, верно, Пантелея Романовича сыновья, - сказал Петр.

– Ага… - согласился Павел. - Вот этот, - он показал на старшего мальчика, - наш отец. - Он тихонько засмеялся, уж очень нелепо получалось: мальчишка такой же, как они, а вот на тебе - папа!

Над полками на стене висел портрет Ленина, вырезанный из какого-то журнала, но тоже в аккуратной деревянной рамке.

Дверь тихонько скрипнула. В комнату заглянул Пантелей Романович.

– Встали?

– Пантелей Романович, - начал было Павел, но старик сердито нахмурился. - Дедушка, Киню надо вывести.

– В сад выпусти. Не сбежит, чай… - Он подошел к полкам. - Это и есть мои сыны. Ваш родитель. Петя пойдет со мной на речку. За водой.

Они втроем вышли в сад. Киндер поднял ножку возле угла дома. Пантелей Романович поморщился, но ничего не сказал, загремел ведрами. И Петр взял ведро и пошел следом за стариком. А Павел остался на крылечке.

От забора к реке вела тропка. Впереди висела белая мгла. Она чуть приподнялась над водой. Вода была темной и тихо струилась.

Пантелей Романович хотел было зачерпнуть ведром, но какой-то предмет, плывший по реке, привлек его внимание. Он разглядел труп немца в мышином мундире. Река тихонько покачивала его.

Пантелей Романович плюнул, подхватил с земли пустые ведра и пошел обратно. Петр двинулся за ним и все оглядывался, словно немец мог вылезти из реки и зашагать следом.

– Запоганили реку, - сердито сказал Пантелей Романович. - До колонки дойду. А вы - марш в комнаты. И пса…

Братья послушно ушли в дом, позвав Киндера, обнюхивавшего углы сада.

А в это время на берегу появились парнишка с тощим рюкзаком за спиной и девочка с санитарной сумкой.

Если бы Петр и Павел выглянули в окошко, они бы узнали Ржавого и Злату. А может быть, и не узнали бы, потому что туман только начал отрываться от воды, солнце еще не пробилось сквозь него и видимость была плохая.

Василь и Злата торопливо разделись, положили одежду вместе с рюкзаком и сумкой на доску, найденную на берегу, бесшумно вошли в воду и поплыли к лесному берегу, толкая доску перед собой.

Город притаился и ждал.

Огненные столбы сникли, опустились, расползлись над городом едким дымом, от которого захотелось бы чихнуть, если бы кто-нибудь вышел на улицу. Но никто не выходил. Жители попрятались дома, выглядывали из-за штор и занавесок, просматривая пустые, мертвые улицы.

А гитлеровцы не торопились входить в город. Они знали, что город в кольце. Но боялись. Битые, они ждали подвоха. И только когда рассеялся над рекой туман и четко стал виден городской берег, они поняли, что окопы пусты, что полк Красной Армии, который они столько раз уничтожали, снова ускользнул.

Тогда в реку, ниже моста, осторожно сполз фашистский танк. И завяз на середине, уйдя в тину, в воду по самую башню.

Часть третья. РАЗЛУКИ И ВСТРЕЧИ.

1

Осень подкрадывалась к городу незаметно, словно и ей грозила опасность в опустевших унылых улицах, и ее пугали шаги патрулей, и для нее воздвигали на площади, недалеко от потрепанного брезентового цирка, виселицы из новеньких бревен и аккуратно оструганных досок.

Мелкие капли дождя извилистыми струйками текли по оконному стеклу, шептались на ржавом подоконнике.

Фличу и в окошко смотреть не надо, чтобы узнать, какая на дворе погода, загодя заломило поясницу. Да и смотреть не на что, из окна ничего, кроме крыш, не видно. Комната под самым чердаком четырехэтажного дома, того самого, где в подвале мастерская по ремонту замков, примусов и велосипедов.

Здесь Флич живет уже третий месяц вместе с одноногим сторожем из цирка.

…Флич вошел в город с беженцами, не успевшими уйти по шоссе, которое перерезали немцы. Беженцы торопливо исчезали в переулках и дворах, словно испарялись под солнцем. А он брел по городу куда глаза глядят. Где искать мальчиков, куда они могли направиться, если добрались до города, он представления не имел. И не знал, что в то же время с другой стороны в город входили немцы.

Флич решил зайти в цирк. Ведь и мальчики могли найти приют в цирке! И потом, куда-то надо идти. Пугаясь тишины и настороженности улиц, Флич зашагал к центру. Иногда ему начинало казаться, что он в городе один, совершенно один. Он озирался затравленно и ускорял шаг.

Как же он обрадовался, когда увидел возле знакомого входа живую душу, старика сторожа! Тот сидел на табуретке в привычной позе, опираясь на крепкую клюку, и солнце играло на его солдатских "Георгиях".

Флич замахал ему рукой еще издали и почти побежал.

– Здравствуйте!

Сторож глянул на него из-под козырька красноармейской фуражки и, ничуть не удивившись, буркнул:

– Здравия желаю!

– Здравствуйте, дорогой друг, - с жаром повторил Флич и неловко пожал вместо его руки клюку. Появилось ощущение, что раз сторож на своем месте, значит, и все остальное на месте. Павел и Петр, верно, в своем вагончике, а под вагончиком - Киндер, он любит поваляться в тени.

Флич смотрел по сторонам посветлевшими глазами, все еще тряся дружелюбно клюку сторожа. И вдруг сообразил, что даже не знает, как старика зовут. Столько раз здоровался и прощался!… Нехорошо.

– Простите, как ваше имя, отчество?

– Филимоныч.

– Просто Филимоныч?

– Куды проще.

– Ну, хорошо… Филимоныч, - повторил Флич и спросил: - А где мальчики?

– Это какее-такее?

– Лужины, - пояснил Флич. - Павел и Петя.

Сторож глянул на Флича озадаченно.

– Вот-те… Вместе ж уехали!

– Да… Но они же сбежали обратно в город. Они должны быть здесь.

– Не видел, - задумчиво покачал головой старик.

– Странно. Может быть, они спят у себя в вагончике? Филимоныч, голубчик, пойдемте посмотрим.

Сторож молча поднялся, накинул на калитку крючок и пошел к цирку, постукивая деревянной ногой. Взволнованный Флич шел рядом, дергал головой, озираясь. Ни одной вещи не валялось на площадке. На вагончиках висели замки. Служебные ворота тоже на запоре. Словно в цирке выходной. А завтра с утра заснуют по цирковой улице артисты, униформисты, осветители и прочий трудовой люд, готовясь к представлению.

Флич остановился, сжалось сердце.

– У меня порядок. Имущество, оно казенное… - сказал сторож, постучав клюкой по стенке желтого вагончика Лужиных. - Нету тут твоих святых, Петра и Павла.

Они вошли под купол цирка. Вокруг большого серого пятна манежа толпились темные скамейки для зрителей.

– Петя… Павлик… - тихо позвал Флич.

– Нету. Я б увидал. У меня дальнозоркость, - сказал Филимоныч.

– Может, спят где? - Флич не хотел расставаться с надеждой.

Они обошли цирк. Заглянули под козлы, на которые был настелен пол. Зашли в конюшню. В осиротелых стойлах дрались воробьи.

Потом снова вышли к вагончикам, сощурились: солнце ударило в глаза.

– Теперь куда?… - участливо спросил Филимоныч.

– Не знаю.

Флич и в самом деле не знал. Идти было некуда. В это время на улице раздался треск мотоциклов.

– Что это? - спросил Флич.

– Видать, германец пожаловал, - нахмурился Филимоныч. - Идем на пост, - старик одернул пиджак с крестами и зашагал ко входу. И деревянная нога его и клюка стучали решительно и грозно.

Флич побрел следом, даже себе не признаваясь, что он попросту боится остаться один.

Старик уселся на свою табуретку. Флич встал рядом.

Немцы ехали на мотоциклах медленно, выставив в стороны черные дула автоматов. Едко запахло бензином.

За мотоциклистами показались пешие. Они шли двумя редкими цепочками, по обеим сторонам улицы, прижимаясь к домам, заглядывая в подворотни и подъезды.

От ближайшей цепочки отделились двое, подошли к ограде.

Филимоныч встал, откинул крючок, открыл калитку, словно приглашая автоматчиков войти.

Немцы осмотрели внимательно старика с клюкой и другого, в мятой, несвежей рубашке, горбоносого.

Один солдат что-то сказал товарищу. Флич уловил только одно знакомое слово: "циркус". Оба засмеялись и побежали занимать свое место в цепочке.

Где-то грохнули одиночные выстрелы, прострекотал коротко автомат.

– Закроем хозяйство. Пойдем. От греха подальше, - сказал Филимоныч.

– Куда? - сокрушенно спросил Флич.

– Ко мне пойдем. В тесноте, да не в обиде. Вещи-то твои где?

– В Москву поехали.

– И то ладно… Немчура-то не на век. Немчуру побьют. А вещи отымут - не вернешь!…

Филимоныч повесил на калитку большой замок и повел Флича переулками.

Так и поселился Флич у старика. Кое-что из оставшихся в вагончике вещей перетащили домой. Филимоныч наводил справки, расспрашивал знакомых: не видал ли кто Павлика и Петю? Но никто мальчиков не видел.

Флич старался выходить на улицу как можно реже, потому что город был оклеен строгими приказами: регистрировали и переселяли в гетто евреев, регистрировали мужчин в возрасте от пятнадцати до шестидесяти лет, регистрировали женщин того же возраста. Ввели комендантский час. За уклонение от регистрации - расстрел. За хранение оружия - расстрел. За укрытие коммунистов и евреев - расстрел.

Филимоныч упорно сторожил цирк. Жалованья ему никто не платил, и он решил пойти в горсовет, или как он там нынче называется, к начальству. Где это видано, чтобы служивому не платили!

Городская управа занимала часть бывшего здания горсовета. В другой его части располагалась немецкая комендатура. Туда не пускали. Там стояли автоматчики. И внизу, у общего входа, стояли автоматчики. Но эти вроде для виду. Внешняя охрана. Эти никого не задерживали, только оглядывали каждого входящего. Оглядели и Филимоныча. Но он на осмотр не обратил внимания и, расправив усы, храбро вошел в двери.

В вестибюле у столика сидел цивильный с белой повязкой на рукаве, спросил:

– Куда, дед?

– Ты мне дорогу не закудыкивай, - сердито сказал Филимоныч. - К председателю я.

Цивильный осклабился:

– Эвон, вспомнил! Председатели кончились.

– Это я понимаю, - согласился Филимоныч. - Как же теперь его чин?

– Господин бургомистр.

– Бургомистр так бургомистр, - миролюбиво согласился Филимоныч. - Имя-то хоть у него есть?

– Господин Прешинский.

– Прешинский… - Филимоныч посмотрел на потолок, пошевелил губами, не то вспоминая, не то стараясь запомнить. - Стало быть, я к господину Прешинскому.

– По какому ж делу?

– По службе. Насчет жалованья.

– Насчет жалованья, тогда в финансовый отдел.

– В финансовый так в финансовый, - опять согласился Филимоныч.

В коридоре, возле нужной двери, сидели две молчаливые личности. Одного Филимоныч сразу узнал: заведующий мастерской, той, что в их доме, в подвале.

Другой незнакомый.

– Здравия желаю, - вежливо поздоровался Филимоныч. Оба молча кивнули.

– Живая очередь? - поинтересовался старик.

Ему не ответили. Он сел на стул и стал ждать. Спешить было некуда.

Долго дверь не открывалась. За ней смутно слышались голоса, слов не разобрать. Потом в сопровождении лысого мужчины вышла женщина, шурша шелком платья. Филимоныч оторопел. Это была артистка Лужина.

Она шла по коридору ни на кого не глядя и так гордо держала голову, что казалась выше ростом.

На какое-то мгновение Филимоныч усомнился: она ли? Да нет, она! Точно она! Провалиться!…

Мужчина шел рядом и немножко отставая, склоняя голову, словно старался посветить ей лысиной.

В вестибюле Лужина остановилась, повернулась к мужчине, тот поклонился, произнес басом:

– Заходите, дорогая фрау, как появится надобность. Всегда к вашим услугам.

– Благодарю, герр Рюшин. Вы ошень любезный. Ауфвидерзеен. - Она кивнула и исчезла.

А лысый повернул назад и шел к своему кабинету, сохраняя на лице улыбку, словно ее приклеили. Открыл дверь и произнес:

– Прошу следующего, господа.

Заведующий мастерской поднялся и, одернув пиджак, скрылся за дверью вслед за лысым.

– Я - за вами. Я сейчас… - обратился Филимоныч к оставшемуся мужчине и торопливо застучал деревяшкой по коридору, через вестибюль, на улицу. Очень хотелось посмотреть, куда пошла артистка Лужина?

Но на улице Лужиной не было. Странно. Не крылья ж у нее!

Он постоял немного, почесал в затылке и вернулся в городскую управу. Ждать своей очереди.

2

Гертруда Иоганновна не выходила на улицу, поэтому Филимоныч и не смог проследить, куда она направится. Предъявив часовому пропуск, она поднялась на третий этаж немецкой комендатуры, где размещалось представительство рейхскомиссариата "Остланд".

Она остановилась перед дверью, к которой была прибита белая картонная табличка с надписью острым готическим шрифтом: "ДОКТОР ДЕР РЕХТЕ

[1] ЭРИХ-ИОГАНН ДОППЕЛЬ". Остановилась на мгновение, чтобы собраться, сосредоточиться. Так она останавливалась перед выходом на манеж.

Постучала.

Хриплый голос за дверью произнес:

– Войдите.

Гертруда Иоганновна вошла в тесную комнату, где, кроме стульев у стены, сейфа и письменного стола с двумя телефонами, ничего не было.

– Здравствуйте, Отто, - сказала она приветливо.

Сидевший за столом немолодой унтер-офицер с черными бухгалтерскими нарукавниками встал.

– Здравствуйте, фрау Копф. Шеф занят. Придется обождать. Присаживайтесь.

– Если я вам не помешаю.

– О, нисколько! - Отто сел, застучал по клавишам задребезжавшей пишущей машинки, посматривая на бумагу, лежащую перед ним.

Он работал молча, словно в комнате никого не было.

Гертруда Иоганновна смотрела на стену прямо перед собой. Низ стены был выкрашен коричневой масляной краской, а верх свежевыбелен, без единого пятнышка, глазу не за что зацепиться.

Когда ее впервые привели сюда, стены были обшарпаны, на них виднелись квадратные белые пятна, видимо раньше висели какие-то диаграммы или плакаты.

Накануне ее допрашивал офицер в кабинете начальника тюрьмы. У офицера были тонкие светлые усики и сонные навыкате глаза. Он то и дело вытирал ладони носовым платком.

Она сказала правду. Все, как было на самом деле. Она немка, родом из Берлина. В двадцать шестом году приехала на гастроли. Полюбила. Вышла замуж. Детей двое, эвакуированы. Куда, она не знает. Муж мобилизован в Красную Армию. А ее вот арестовали. Счастье еще, что пришли соотечественники. Могли и расстрелять. Хотя она была лояльна к Советской власти.

Офицер усмехнулся, усики его перекосились.

– Вот видите, фрау Лужина, к чему приводит безрассудная любовь. Истинная немка должна прежде всего любить фюрера и Германию.

– Ах, господин офицер, - вздохнула она. - В двадцать шестом еще не было фюрера. А я была девчонкой.

Ее увели обратно в камеру.

Потом уводили на допрос соседок. Старуха и Олена не возвратились.

Она сидела на нарах, безучастная ко всему, словно мертвая. Это внешне. Она ждала. Она понимала, что жизнь ее сейчас зависит от малости: одно неосторожное слово, взгляд - и фашисты насторожатся.

Потом ее вывели из тюрьмы. Желтое солнце уходило за крыши, небо было зеленоватым, неподвижная листва деревьев казалась нарисованной. Пахло пылью, полем. Она остановилась вдохнуть вольного воздуха. Солдат подтолкнул ее в спину.

Ей помогли забраться в крытый кузов машины. Щелкнула дверь. Стало черно, ни лучика не проникало вовнутрь. "Как в могиле", - подумала она и заплакала.

Машина дернулась.

Она протянула руки, чтобы не упасть, ударилась о стенку и опустилась прямо на пол.

Никогда, никогда она не забудет этих минут в кромешной тьме, ужаса, который охватил ее. Казалось, что волосы на голове шевелятся. Сердце сжалось в такой крохотный комочек, что в груди образовалась пустота. И туда, в эту пустоту ворвалась окружающая ее тьма. Она хотела крикнуть и не могла. Голос пропал.

Потом машина остановилась. Открылась дверь. В кузов влился вечерний розовый свет. Солдат приказал выходить. А она не могла, ноги не слушались, она продолжала сидеть на полу, возле скамейки, прижимая руки к груди.

Солдат посмотрел на нее и засмеялся, заржал громко, заливисто. Она поняла, что он смеется над ней, над ее беспомощностью, над одеревеневшими ее руками и ногами. Ему весело, жеребцу!

Смех словно ударил ее, расколдовал. Она снова ощутила свои руки и ноги, поднялась, легко спрыгнула на землю. Она бы ударила солдата, такая в ней появилась злость, но кто-то тронул ее за плечо.

– Не сердитесь, фрау Лужина, к сожалению, в моем распоряжении нет другого транспорта.

Она увидела рядом того самого офицера, который допрашивал ее в тюрьме. Он улыбался, и усики его растянулись над губой тонкой ехидной полоской.

Надо было что-то ответить, но голос еще не слушался.

– Прошу, - офицер широким жестом указал на двери, возле которых деревянно стояли два автоматчика.

Она пригладила ладонями юбку и поправила волосы. Подумала: "Это только начало. А надо пройти через все. Ради мальчиков, ради Ивана, ради земли, на которой я была счастлива…"

– Они дали вам кредиты?

– Что?… Простите, Отто, я задумалась. Вы что-то спросили?

– Я спросил, фрау Копф, открыли ли вам кредиты?

– Разумеется, - Гертруда Иоганновна улыбнулась. - В конце концов все здесь теперь наше.

– Русские этого никак не могут усвоить, - сказал Отто. - Ночью на станции снова сожгли три вагона хлеба. То, что осталось, абсолютно непригодно для отправки.

– Вам попадет? - сочувственно спросила Гертруда Иоганновна.

– Мне? - Отто пожал плечами. - Мое дело бумажное: планы да сводки. А господин доктор расстроен. Бои идут у самой Москвы. Неделя-другая и - конец. Солдат нужно кормить. А русские жгут хлеб, угоняют, прячут скот, все портят, все ломают. - Он поморщился недовольно. - В конце концов наши солдаты проливают кровь за их свободу. Странный народ эти русские. Не понимают простых вещей.

Отто снова занялся своими бумагами. А Гертруда Иоганновна подумала: "Как же их обрабатывали, этих Отто, если они видят черное белым?"

…Как сказал доктор Доппель при их первом разговоре?

"Вы - немка. Вы принадлежите к великой нации. Мы пришли на эту землю навечно, чтобы построить здесь новую жизнь без Советов, без коммунистов. Это - историческая миссия немецкого народа. А что может быть прекраснее для немецкой женщины, чем сознание, что и она, вместе с фюрером, творит историю?"

Он говорил долго и красиво, круглыми гладкими фразами, пересыпал речь латинскими изречениями. Она покорно слушала, изредка кивая. Порой ей казалось, что кто-то сидит в нем внутри и читает заранее приготовленную речь, а доктор Доппель только открывает рот. Она слышала, что была в древности статуя-оракул. В каком-то храме. Внутрь садился жрец и прорицал.

Возле стола в кресле сидел, развалясь, привезший ее офицер и, полуприкрыв глаза, тоже слушал. А когда доктор кончил говорить, несколько раз хлопнул в ладоши. И доктор склонил голову, благодаря публику за аплодисменты.

Потом уже она узнала, что Доппель был адвокатом и с успехом защищал проштрафившихся нацистов. Его заметили, его отличили, он завязал большие связи в Берлине. И здесь, в оккупированном "пространстве", с ним считались и даже немного побаивались.

Ее поселили в номере той самой гостиницы, где они жили во время гастролей. Только на втором этаже. Номер был небольшой, но с умывальником и телефоном. Какой-то солдат принес ее чемодан. Вещи были перерыты, помяты, но ничего не пропало.

Доктор Доппель позвонил по телефону, справился, как она устроилась. Унтер-офицер Отто Харке принес ей в гостиницу новенький немецкий паспорт на ее девичье имя. Она снова стала Гертрудой Копф. Еще он принес пропуск в комендатуру, деньги и бутылку французского коньяку. Сказал, что доктор Доппель велел отдыхать и набираться сил.

Она угостила унтер-офицера коньяком, поговорили о том о сем, и Отто ушел.

Неделю ее никто не тревожил. Трижды в день она спускалась в ресторан. Садилась за один и тот же столик в углу. Кормили неважно, на кухне орудовал повар-солдат. В ресторане было полно офицеров, они пялили на нее глаза, кое-кто пытался заговорить, но у нее было такое каменно-отчужденное лицо, такой надменно-независимый вид, что смельчаки быстро сникали и, вежливо поклонившись, отходили.

Как-то она услышала несколько фраз, произнесенных вполголоса:

– Кто эта женщина?

– Кажется, работает у Доппеля. Рейхскомиссариат "Остланд".

Что такое рейхскомиссариат "Остланд", она представления не имела. Но поняла, что учреждение Доппеля солидное.

На улицу она выходила редко, ранним утром или в сумерки. Шла привычной дорогой к цирку. Не доходя до ограды, останавливалась, смотрела сквозь листву деревьев на выгоревший под солнцем такой знакомый купол. Несколько раз видела сидящего на табурете одноногого сторожа. Подойти бы, заговорить!…

Город, будто больной, выходил из шокового состояния. Появились прохожие. С утра у булочных выстраивались длинные очереди, старики и женщины молчаливо жались к стенам, часами ждали, когда привезут хлеб. А привозили раз в день, в неопределенное время, и хлеба не хватало на всех.

Гертруда Иоганновна медленно шла обратно в гостиницу, ни на кого не глядя, но все подмечая.

Однажды на улице к ней подошел невзрачный мужчина в сером полосатом пиджаке и кепке блином, зыркнул взглядом по сторонам и сказал тихо:

– Товарищ Лужина, вас ждут сегодня на рынке в час дня.

И ушел.

Гертруда Иоганновна растерянно посмотрела ему вслед, поднялась в свой номер и минут пять сидела в кресле, опустив руки на колени.

Кто ждет? Может быть, дети? Может быть, весточка от Ивана? Или ее проверяют? Ведь Алексей Павлович предупреждал.

Идти или не идти? Как поступить?

Она долго смотрела на телефонный аппарат, словно в нем прятался ответ. Потом решительно сняла трубку и позвонила Доппелю. Отто ответил, что господина доктора нет на месте. Тогда она спросила, как позвонить штурмбанфюреру Гравесу, тому самому, с тонкими усиками.

– Что случилось? - спросил Отто.

– Ничего. Личное дело. Может быть, вы попросите его позвонить мне. Только немедленно.

– Хорошо.

Она сидела и смотрела на телефон, как завороженная, а когда он зазвонил, вздрогнула от неожиданности.

– Здравствуйте, фрау Копф, мне передали, что я вам нужен.

– О, господин штурмбанфюрер! У меня, кажется, начинаются приключения. Только что на улице ко мне подошел какой-то тип. Назвал меня "товарищ Лужина" и сказал, что меня ждут на рынке в час дня.

– О-о… - протянул Гравес. - Вы его знаете?

– Нет.

– И что же?

– Я думала, это вас заинтересует.

– Любопытно. Вы пойдете?

– Представления не имею, кто меня может ждать. Если это кто-нибудь из советских…

– Да-да, я слушаю…

– Может быть, меня заманивают, чтобы убить?

– За что?

– А за что они меня посадили в тюрьму?

Штурмбанфюрер подышал в трубку.

– Хорошо. Вы сходите на рынок. Мои люди за вами присмотрят. Не беспокойтесь. Служба имперской безопасности всегда начеку.

– Хорошо, господин Гравес.

Она пошла. На рынке было немного народу, не то что в мирное время. Продавали старые вещи, махорку, кусочки сахара, зажигалки.

Немецкие солдаты, горланя, выменивали сигареты на побрякушки, искали самогон.

Она несколько раз обошла рынок, присматриваясь, но не увидела ни одного знакомого лица, и никто к ней не подошел. Значит, проверяли… Значит, позвонив штурмбанфюреру, она поступила правильно.

…Дверь в кабинет Доппеля открылась. Отто вскочил ивытянулся. Через комнату прошел незнакомый офицер, мельком глянул на Гертруду Иоганновну. Потом в дверях появился Доппель.

– Гертруда, рад вас видеть! Проходите, садитесь.

Каждый раз кабинет Доппеля вызывал у нее воспоминание о русской бане у свекра в Березове. Так же влажно и душно.

На подоконниках, на маленьких столиках у стен и даже посередине комнаты стояли в глиняных горшочках и горшках множество кактусов. Зеленые и голубоватые, гладкие и шершавые, даже полосатые, покрытые множеством разнообразных колючек. И каждый горшочек аккуратно обернут белой витиевато вырезанной бумажной салфеткой. Их вырезал сам Доппель. И тонкошеей лейкой орудовал он сам. Отто каждый вечер только приносил воду, чтобы она отстоялась. Непонятно, кто больше не любил открытых окон, сам Доппель или его кактусы, только окна были всегда закрыты и в кабинете стояла влажная духота.

– Здравствуйте, господин доктор.

– Боже, как официально! Мы же с вами договорились, Гертруда. Итак, каковы наши успехи?

– Все оформлено. Гостиница вместе с рестораном передана нам в аренду на десять лет.

– Вам… - поправил Доппель.

– Но, Эрих!…

– Фирма "Фрау Копф и К°". Так вот я - всего-навсего "К°". - Он засмеялся. На одутловатом, когда-то красивом лице у глаз и губ собрались морщинки. - Дела наши на фронте идут великолепно. Не сегодня-завтра падет Ленинград. Два шага до Москвы. Вы обратили внимание на офицера, который вышел от меня?

– Нет.

– Напрасно. Это мой старый друг. Через несколько дней о нем заговорит мир! Он командует спецгруппой, которая выполнит особое поручение фюрера, взорвет Кремль!

У Гертруды Иоганновны перехватило дыхание. Она представила себе такую знакомую Спасскую башню падающей в туче розовой пыли, как стена дома напротив гостиницы во время первой бомбежки. С трудом сдержав крик, она выдавила из себя хриплое:

– Зачем?

– Все, что напоминает Восток, должно быть уничтожено. Мы построим новую жизнь на чистой земле! Но это будет завтра. А сегодня нашим офицерам нужен хороший уютный отдых, приличный стол, доступные развлечения. Надеюсь, ваши добрые, женские руки…

– Эрих, - перебила она его. - Я всего лишь артистка цирка.

– Вы немка, Гертруда. У вас есть характер. Думаете, я не знаю, как вы завоевывали… м-м-м… жизненное пространство там, в советском застенке?

– Я только защищалась.

– Нет, вы нападали. Вы нападали, как истинная дочь своего народа. Напористость, отвага у нас, у немцев, в крови. Не так ли? Отто! - неожиданно позвал он и, когда тот появился в дверях, приказал: - Вызовите Шанце, он должен быть в караульном помещении. - И, обратившись к Гертруде Иоганновне, добавил: - Гуго Шанце - мой вам сюрприз и гвоздь вашей будущей фирмы!

Доктор Доппель оказался не только оратором, но и коммерсантом. Это была его идея: взять в аренду гостиницу с рестораном, отсрочить платежи за аренду и начать обслуживание приезжих офицеров. Пока служба безопасности проверяла Лужину, он обдумывал, прикидывал, подсчитывал. Лужина показалась ему женщиной волевой, энергичной, судя по ее поведению в тюрьме. И потом, она была артисткой, умела держаться. Не всякая женщина прыгнет на лошадь на скаку! И даже то, что она не искушена в коммерции, его устраивало. Воровать не будет. В сущности, Гертруда - подставное лицо. А гостиница и ресторан с кабаре для офицеров будет приносить приличный доход. Беднягам скучно и некуда девать деньги!

К тому времени, когда служба безопасности в лице штурмбанфюрера Гравеса известила доктора о том, что Гертруду Лужину можно использовать в качестве служащей, доктор уже все продумал, прикинул и подсчитал.

Несколько раз он беседовал с Гертрудой. Он не уговаривал ее, он красноречиво, в свойственной ему манере расписывал достоинства и блага будущего "дела". А сам одновременно вел от ее имени переговоры с военным комендантом и городской управой. Он был уверен, что Гертруда Копф согласится. В конце концов женщина должна была заняться каким-либо делом!

А Гертруда Иоганновна не заставила себя долго упрашивать. Уж лучше быть владелицей гостиницы, чем, допустим, переводчицей у штурмбанфюрера Гравеса в СД. Да и посоветоваться ей было не с кем. Никому не требовалось починить замок чемодана.

Так появилась на свет скромная фирма "Фрау Копф и К°".

Предстояло принять гостиницу, проверить служащих, подобрать штат, кое-что перестроить в ресторане, найти или выписать из Германии артистов для кабаре.

Всю финансовую часть Доппель взял на себя, а организацию возложил на Гертруду. Женщина смыслит в кухне и уюте больше!

В дверь постучали, и в кабинет, прихрамывая, вошел тощий фельдфебель. Форма на нем висела мешком, ремень сползал на бедра. Лицо у него было вытянутое и бледное, даже зеленоватое. Длинный острый нос свисал чуть не до губ, казалось, что он прямо тут же вытягивается и фельдфебель прилагает бесконечное внутреннее усилие, чтобы он не вытянулся до полу. Может быть, от этого светлые, близко посаженные к носу глаза его были печальны. Он поднял вверх непомерно длинную руку и тонким слабым голосом выкрикнул:

– Хайль Гитлер!

– Хайль. Вот, Гертруда, это Гуго Шанце, личный повар генерала Клауса фон Розенштайна! - несколько торжественно произнес Доппель.

– Повар? - с сомнением спросила Гертруда Иоганновна, уж очень не вязалась тощая бледная фигура фельдфебеля с профессией повара.

Доппель понял ее и улыбнулся.

– Внешность обманчива. Я сам неоднократно имел удовольствие пробовать его стряпню. Ах, какое это было прекрасное время! Генерал фон Розенштайн любил и умел поесть. Не так ли, Гуго?

– Так точно, господин доктор.

– Кто же теперь кормит генерала? - спросила Гертруда Иоганновна.

– Теперь он сам кормит червей. Его убило осколком русского снаряда.

– Простите… Вы тоже были ранены?

– Нет, фрау. Я хромаю с детства. Просто нога высохла ни с того ни с сего. А генералу нечего было на старости лет соваться в эту кашу. Сидел бы дома.

– Какой ужас! - Гертруда Иоганновна побледнела и на глазах ее заблестели слезы, потому что она представила себе Ивана, которого убивает немецкий снаряд.

– Гертруда, дорогая, вы - истинная немка, - проникновенно сказал Доппель. - Не надо слез. Генерал Клаус фон Розенштайн пал смертью героя за фюрера и Германию! Гуго, вы расстроили свою новую хозяйку фрау Гертруду Копф.

– Прошу прощенья, фрау.

– Возьмете свои вещи и пойдете с фрау Копф. Она устроит вас на жилье в своей гостинице.

– Слушаюсь.

– Идите.

– Хайль Гитлер!

– Хайль.

"В своей гостинице! Ну и ну… Что еще впереди? Хоть бы скоре пришел человек, которому нужно починить замок чемодана", - подумала Гертруда Иоганновна, прощаясь с Доппелем.

3

Последние дни, когда матери стало совсем худо, Василь спал урывками, ухаживал за больной днем и ночью.

Фашисты выгнали из больницы всех. Тех, кто вовсе ходить не мог, выносили и складывали прямо на земле возле кирпичной стены больничного сада, на солнцепеке. Смотреть страшно!

Василь забрал мать домой. Пришли за ней втроем: он, Толик и Злата. Мать еле ноги переставляла. Хорошо, что идти не так уж далеко.

Первые дни она лежала без стонов, глядела в потолок, терпела боль. Катерина пела ей песенки, и мать слабо улыбалась, глаза ее еще поблескивали, светились. Потом она стала впадать в забытье, осунулась, почернела, глаза ее потускнели, словно внутри погас какой-то свет.

Толик и Злата приходили по очереди посидеть возле нее. А Василь бежал добывать еду. Надо было кормить и мать, и Катерину, да и самому есть хотелось. А денег не было. И были бы - что на них купишь? Вот и бегал с наступлением темноты по чужим огородам. Подкапывал картошку меленькую, - лето сухое! Таскал морковку и огурцы. Однажды уволок даже зеленую тыкву.

Риск был немалый: или фашисты пристрелят, или хозяева поймают, спуску не дадут. Отродясь не воровал, нужда заставила.

В ту ночь, когда умерла мать, Василь задремал возле стола. Проснулся от необычной тишины: ни стона, ни вздоха. Подошел к матери, а она не дышит. Он, растерянный, постоял возле изголовья. Хотел было разбудить Катерину, да раздумал. К чему? Пускай спит.

Тихонько, на цыпочках, словно боясь разбудить мертвую, Василь вышел на кухню, сел на табурет и заплакал. Слезы текли и текли, он размазывал их рукавом рубахи по щекам, а они все текли.

Потом, когда стало уже совсем светло, он ополоснул лицо водой, разбудил сестренку, помог ей одеться и, крепко взяв за руку, увел из дому. Про мать ничего не сказал.

Катерина ныла, что хочет есть, но Василь успокоил ее, сказав, что идут к Злате и Злата ее непременно покормит.

Потом начались хлопоты. Надо было взять разрешение на похороны. Не было гроба, пришлось сколачивать самим из старых нестроганых досок. Соседи помогли.

Лейтенанта Каруселина, который сидел один в "вигваме", не то чтобы забыли, а просто за хлопотами мысли о нем отодвинулись на второй план. И только утром, в день похорон, отрядили к нему Толика.

Добираться до "вигвама" с каждым днем становилось все труднее. Немцы навели мост, но он охранялся. Солдаты проверяли документы и поклажу у всех входящих в город или покидающих его.

Толик взял грибную корзину, положил в нее кусок хлеба, непропеченный, словно слепленный из глины с отрубями и соломой, больно царапавший десны. В карман пальто сунул кусочек желтоватого сала.

Прошло то время, когда карманы Толика были набиты собачьей едой. Попадись сейчас косточка с мясом, сам бы сгрыз с удовольствием!

Первые дни, когда фашисты начали вводить свои строгости, мать не выпускала Толика на улицу, даже пробовала запирать. Но потом поняла, что бесполезно, сын подрос, у него свои дела, дурного он ничего не сделает.

И Толик стал уходить из дому, когда хотел, куда шел - не докладывал, где был - не рассказывал.

Большой Совет постановил выходить лейтенанта, и Великие Вожди находили разные способы навещать своего подопечного в "вигваме". Перебраться через речку - плевое дело! Проверено. Вот только вода похолодала, и купающийся в эту пору выглядел по крайней мере чудаком. А привлекать к себе внимание не следовало, хоть на речке и в лесу немцы не появлялись. Только у моста.

Толик подошел к деревянной будке возле шлагбаума, снял кепку и произнес вежливо:

– Гутен морген.

Солдат выходить из будки не стал, охота мокнуть под дождем! Поманил Толика пальцем и, когда тот подошел, заглянул в корзину.

– Аусвайс.

Толик замотал головой.

– Найн, нету. Их бин кляйне. Маленький. Я собирать грибы в этот корзинка, - Толику казалось, что, если он будет говорить, коверкая русский язык, немец его скорей поймет. Для наглядности он даже достал из кармана перочинный ножик, раскрыл его, нагнулся и "срезал" два воображаемых гриба.

Солдат высунул из будки руку, отобрал ножик, осмотрел его. Ножик был старый, с поломанным лезвием. Солдат недовольно поморщился, бросил его в корзинку и махнул рукой: шагай, мол, разрешаю.

Толик поклонился, пробормотал:

– Данке, данке…

И пошел по мокрому деревянному настилу через речку. Пройдя немного по дороге, он, не доходя до знакомой тропы, свернул в лес и постоял в кустах. На всякий случай. Потом двинулся дальше, срезая попадавшиеся грибы. Грибов было много, взрослые в лес не ходили и ребят не пускали. Толик не брал переростков, выбирал грибы помоложе, покрепче.

Каруселин обрадовался его приходу. Он сидел один в темной землянке, завернувшись в старое одеяло. Лампу не зажигал, керосину оставалось на донышке. Примус сиротливо приткнулся в углу, поблескивая желтым боком. В землянке пахло древесной гарью. По ночам лейтенант разводил на полу маленький костерок из сушняка и кипятил на нем воду. Дым выползал в приоткрытую дверь. Забреди сюда какой-нибудь путник, принял бы огонек в земле за преисподнюю. Но кто забредет ночью в такую глухомань!

Пошли дожди, в кронах берез явственно проступила желтизна, кое-где лист срывался и, крутясь, падал на землю золотой монетой.

Крупа кончилась. Каруселин перешел на подножный корм, варил и пек грибы. Хорошо, хоть соль есть, но и та на исходе.

Еще на прошлой неделе Большой Совет решил забрать лейтенанта в город, пока еще вода в реке сносная. В темноте, держась за бревно, переплыть можно. А на том берегу встретят с сухой одеждой. Но тут случилась беда, и пришлось заниматься похоронами. Толик поделил с лейтенантом сало и хлеб и, пока они ели, рассказал, что сегодня хоронят мать Василя. И если лейтенант появится завтра с утра, то Ржавый выдаст его за своего дядю. Мол, приехал из деревни на похороны, да опоздал. А там видно будет.

Каруселину тоже надоело сидеть в лесу. Бритвы не было, он оброс белесой редкой бородой. Ржавый принес ему отцовскую рубаху и пиджак, который висел на похудевшем лейтенанте мешком. Сапоги, когда-то блестящие, ухоженные, покорежились от воды, солнца и огня. Деревенский мужик и только, ничего лейтенантского не осталось. Кроме, разве, пистолета.

Лейтенанта томила бездеятельность. По вечерам он настраивал Серегин самодельный приемник и слушал последние известия, напрягаясь и с трудом улавливая слова.

Вести с фронта были тревожные. И лейтенант для себя решил твердо: сначала перебраться в город, а оттуда - на восток, через линию фронта, к своим. Он уже достаточно окреп, спасибо ребятам. Какие замечательные ребята! Мысль о разлуке с ними печалила. Они ему стали родней отца-матери. Он им жизнью обязан!

Каруселин жевал сало и посматривал на Толика.

– Мне пора, - сказал Толик. - Ребята ждут. Значит, запоминайте: вы - Геннадий Васильевич Чурин. Это девичья фамилия Василевой мамы. А вы ее брат.

– Чурин Геннадий Васильевич, - повторил Каруселин.

– Правильно. Приехали из деревни Болотная. Немцев там не было. Аусвайсы не выдавали. И вообще там глухомань.

– Ясно.

– Как стемнеет, выходите к реке. Ниже того места, где мы вас вытащили. Там река хоть и шире, да спокойнее. Все-таки у вас плечо.

Лейтенант махнул рукой: мол, пустяк!

– Найдете причаленное бревно. Мы им все время пользовались. Одежку свяжите. А на том берегу кто-нибудь встретит. И лучше без шума. На всякий случай. Хоть там немцев и нет.

Каруселин проводил немного Толика, помог добрать грибы. Корзину сверху прикрыли папоротником, как и положено настоящему грибнику. У моста дежурил тот же солдат. Толик снял кепку и сказал:

– Гутен таг.

Солдат вытянул шею, заглянул в корзину. Толик услужливо приподнял папоротник.

Солдат почмокал губами.

Толик поставил корзину на землю, обеими руками взял несколько боровиков, протянул солдату: пожалуйста, всегда рад поделиться!

– Найн, - сказал солдат и добавил какую-то длинную фразу, которую Толик не понял.

Поклонившись, Толик подхватил корзину и пошел в город.

Днем Василь, Толик, Злата и Толикова мама тетя Дуся подняли гроб с телом покойной на плечи и понесли на кладбище. Тетя Дуся была довольно рослой женщиной, она шагала в паре с маленькой Златой и гроб перекосило.

Позади шла притихшая Катерина в стареньком коротком пальтишке. Она старательно обходила лужи или перепрыгивала через них. Она еще до конца не понимала, что это ее маму уносят на кладбище навсегда.

Редкие прохожие смотрели маленькой процессии вслед. Какая-то старушка перекрестилась.

Почти у самого кладбища остановил патруль - трое автоматчиков.

– Хальт. Аусвайс.

Василь достал из кармана разрешение на похороны. Один из солдат взглянул на бумагу, жестом велел опустить гроб на землю.

Опустили.

Так же жестами велел поднять крышку. Крышка была прибита гвоздями, ее с трудом оторвали.

Солдаты равнодушно взглянули на покойницу. Один из них сказал:

– Гут.

И они пошли дальше.

Шмыгая носом от горя и обиды, Василь приладил крышку на место.

– Гады! - сказал он сквозь зубы и так посмотрел фашистам в спины, словно прожигал их насквозь.

Вернулись с кладбища уже под вечер. Тетя Дуся принесла муки, напекла блинцов, растопила немного свиного сала. Заварила чай. Поели молча.

За окном стемнело. Толик переглянулся с Василем и поднялся. Василь тоже встал.

– Куда? - спросила тетя Дуся.

– Дело, мама.

– Хоть бы сегодня…

– Пусть идут, тетя Дуся, - сказала Злата. - Они скоро.

– И что у вас за дела? Ведь застрелить могут.

– Мы маленькие, - сказал Василь баском. - Нас не видно.

А дождь все хлестал по темному городу, словно стремился хоть с одного окошка смыть темноту, добраться до света.

Василь нес за пазухой узел с одеждой для лейтенанта, чтоб не намок. Шли молча, быстро, легким шагом по-кошачьи, как и подобает Великим Вождям.

Вышли к речной пойме и двинулись по прибрежной улице. Мокрая земля чавкала под ногами.

За одним из заборов залаяла собака. Толик остановился. Уж очень знакомым показался собачий голос.

– Ты чего? - спросил Василь.

– Ничего. Слышишь?

– Собака.

Толик пошел было дальше, но снова остановился, сунул два пальца в рот и трижды коротко и тихо свистнул.

По ту сторону раздался хруст веток, кто-то пробирался через кусты. Собака несколько раз тявкнула и заскулила.

Толик стоял неподвижно. Остановился и Василь.

– Киня, ко мне, - тихо позвали из темноты собаку. Голос был старческий.

Снова затрещали кусты, и за забором все стихло.

Василь тронул Толика за плечо. Свернули к реке. Зашуршала под ногами жесткая осока.

Противоположный берег скрывала тьма. Деревья на нем даже не угадывались. И река была не видна, только едва слышно рядом журчала вода.

Ребята остановились и стали всматриваться во тьму.

– Вспомнил, - прошептал Толик. - Киндер лаял. Его голос.

– Ты что? - в голосе Василя звучало изумление. - Киндер давно в Москве. Они же с цирком ушли.

– Может быть… Но очень похож.

– Ты ж на собаках собаку съел, - усмехнулся Василь.

Толик не ответил. Некоторое время они напряженно прислушивались, стараясь уловить какой-нибудь посторонний звук.

– А кто в этом доме живет? - тихо спросил Толик.

– В каком?

– А где собака.

Василь пожал плечами:

– Вроде, старик…

– Один?

– Тихо.

Они снова прислушались.

– Показалось.

– Когда я свистнул, собака заметалась. Выходит, знает свист.

– И я бы свистнул - заметалась. У тебя в мозгах сдвиг на собачьей почве.

– Тихо, - Толик тронул товарища за руку.

На этот раз послышался смутный всплеск, потом другой, слабый, но отчетливый. На черной воде появилось еще более черное пятно, расплывчатое и длинное. Оно ткнулось в берег.

Василь и Толик подхватили скользкое бревно, подтянули, чтобы не унесло течением. Голый Каруселин вышел из воды, в темноте он смахивал на призрак, а не на человека из плоти.

– Вытирайтесь, - Василь протянул ему полотенце. - Быстренько. Одежда сухая?

– Подмокла немного.

– Надевайте. Мы еще штаны принесли и пальто.

Лейтенант торопливо оделся.

– Пошли.

Зашуршала под ногами осока.

Впереди шел Василь, за ним Каруселин, замыкающим Толик.

Когда вышли к забору, за которым лаяла собака, Толик приостановился. Дом едва намечался светловатым пятном сквозь сад. Кругом было темно и тихо. Только осторожно чавкала земля под ногами впереди идущих.

Толик двинулся следом.

Тетя Дуся ушла домой. Злата увела Катерину, как было условлено. Василь открыл дверь ключом, впустил вперед Каруселина.

– До завтра, - сказал Толик.

– Спасибо, - откликнулся лейтенант.

– Не на чем.

Толик шагнул от двери и словно растворился во тьме.

4

Филимоныч рассказал своему жильцу, что видел в городской управе артистку Лужину.

Флич не знал, что и думать! Он обрадовался, что Гертруда жива. Но как попала в городскую управу? К ним?

Старик утверждал, что начальник, у которого он требовал жалованья, лысый такой, важный, перед ней ковром стелился. Видать, она еще в большие начальники выскочила!

Ну в какие начальники может выскочить тихая домашняя Гертруда? Да, она - немка и могла как-то использовать свое происхождение. Допустим. Но выскочить в начальники!… Чушь какая-то!

Он бы встретился с ней. Но во-первых, не знал, где ее искать. Во-вторых, что он ответит ей, когда она спросит о сыновьях? Что? А она спросит… В-третьих…

Все время в памяти воскресал последний вечер перед эвакуацией. Он как бы восстанавливал его, выстраивал минуту за минутой и начинал ощущать смутную тревогу.

Почему Гертруда была так взвинчена? Почему сказала, что у нее плохое предчувствие, что с ней непременно должно что-то случиться? Почему, еще вечером, до ареста, велела присмотреть за мальчиками? Может быть, она знала, а не предчувствовала? Тогда почему не сказала прямо, что ее должны арестовать? Почему, наконец, не сбежала, не скрылась, если знала? В суматохе вряд ли стали бы ее так уж разыскивать. Ведь она никакого преступления не совершила. В этом он уверен. Твердо уверен. Он знает Гертруду столько лет! Она не способна на подлость, на измену.

А может быть, Филимоныч встретил вовсе не ее в управе? Мало ли похожих женщин? Просто и обознаться.

Но старик стоял на своем. Описал и голубое шелковое платье, как шуршало, когда шла. И как она держала голову, и светлые волосы валиком. И как она говорила по-русски, словно не по-русски.

Оставаясь один, Флич гонял по ладони монетку, слоняясь по комнате, придумывал новые фокусы, возился с аппаратурой, стряпал на кухне. А думал все время о Гертруде и о ее мальчиках. В то, что мальчики погибли, не верил. Как это погибли ни с того ни с сего, просто так? Немыслимо! Они доберутся до города, рано или поздно он их найдет. Зайдут же они в цирк!

Вот Гертруда оставалась загадкой. Что она делает? Как живет?

И еще: куда девался Мишель, дядя Миша, клоун Мимоза? Он ушел из цирка до эвакуации, неприметно. Куда? Где он? Жив ли?

Вопросы, вопросы, вопросы… А ответов нет.

Филимоныч все сторожил цирк. Хлопоты его о жалованье не увенчались успехом. Лысый отказал начисто.

– Управа вас в сторожа не нанимала. Платить не будем.

Филимоныч упорствовал.

– Я сторожу казенное имущество. Власть меняется, имущество остается.

Лысый его рассуждениям не внял. Тогда Филимоныч пригрозил пожаловаться самому немецкому коменданту.

Лысый выгнал старика взашей да еще приказал дежурному, тому, что сидел в вестибюле с белой повязкой, не пускать больше этого просителя в управу.

Так и сказал "просителя". Это очень рассердило Филимоныча, потому что он не просил, а требовал!

– Ну, погоди, господин, хороший! Придешь за имуществом - кукиш дам! Хоть расстреляй! - крикнул он лысому и пристукнул для твердости об пол деревянной ногой и клюкой разом.

И ведь как в воду глядел.

Пришли за имуществом.

Только не лысый, а артистка Лужина, и не одна, а с двумя немцами.

Немцы были в форме. Унтеры, как сообразил Филимоныч, еще когда они подходили. Один из них хромал. На Лужиной был светлый плащ с пояском, в руках бежевый ридикюль.

– Здравствуйте, старый знакомый, - сказала она улыбаясь.

– Здравия желаю!

Филимоныч встал, но калитку не отпер.

– Мы хотели бы смотреть кое-что в вагоншики.

– Никак нельзя, - отрезал старик.

– Почему?

– Вы от новой власти?

– Да… - неуверенно откликнулась Гертруда Иоганновна.

– Новая власть мне жалованья не платит, стало быть, и имущество не подлежит.

Немец, который помоложе, что-то спросил. Лужина ответила, и все трое засмеялись.

– И давно не платят?

– С самого приходу. А лысый еще и обозвал.

– Лысый?

– Этот, что финансовый отдел в управе.

– Господин Рюшин?

– Может, и Рюшин. Вам виднее.

Артистка что-то сказала немцам, и снова они засмеялись.

– Карашо. Я беру вас на службу.

– Это как?

– Так. Я - владелица гостиница и ресторан. Там будет кабаре. Представления. Как у нас в цирке. Это все, - она махнула рукой в сторону цирка, - тоже мой. Мое. Я буду вам платить жалований. Сколько?

Филимоныч оторопел. Вот те на! Владелица гостиницы! Ах, бесстыжая рожа! Но ответил безучастно:

– Сколько положено.

– Вы приходите в гостиницу и спрашивайте фрау Копф. Это я фрау Копф. А теперь открывать калитка. Мы будем смотреть имущество.

"Куда денешься?" - подумал Филимоныч, открыл калитку, впустил новых хозяев и пошел следом. Молча отмыкал он им замки на вагончиках и наблюдал, как они роются в вещах, перекладывают с места на место какие-то тряпки, побрякушки, железяки.

Новоиспеченная "фрау" была, как дома. Знала, где что лежит.

Гертруда Иоганновна отобрала некоторые костюмы, занавеси от форганга, отложила кое-что из реквизита. Вдруг пригодится! В вагончиках подолгу не задерживалась. Почти не разговаривала со своими спутниками, чтобы те не догадались, какую она терпит муку, роясь в этих облупившихся, со следами поспешного ухода, вагончиках.

Каждый костюм, которого она касалась, тотчас словно облекал человеческое тело. Возникали родные лица товарищей, улыбки, руки, глаза… Из далекого далека являлись они к ней упрекнуть… Нет, упрека она не принимала. Поддержку - да. "Я с вами, братья и сестры. Я все равно, я всегда с вами", - твердила она себе, откладывая знакомые вещи. Господи, дай силы вынести эту муку!

В свой вагончик она не зашла. Не могла зайти. Там были Иван и дети. Их глаз она бы не вынесла.

Когда Филимоныч загремел ключами возле желтого вагончика, она сказала чуть резче, чем хотела:

– Этот не надо!… - И добавила для своих спутников по-немецки: - Это мой вагончик. Отсюда я взяла все еще до тюрьмы. Не будем тратить время.

В вагончике Флича она насторожилась. Аппаратуры не было. Даже поломанной вазы. Кто мог взять аппаратуру фокусника? И костюмов его не было. Странно. Может, сам Флич? Дети сбежали. Но Флич… О Фличе ей ничего не говорили, не предупреждали. Клоун Мимоза остался в городе. К встрече с ним она готова… Но Флич… Кто же взял аппаратуру? Спросить у сторожа… Только не при этих. Любой из них может понимать русский. И Отто и Шанце. Фашисты хитрые. Она должна быть хитрее.

Гертруда Иоганновна показала на пару изношенных туфель, длиннющих, с загнутыми вверх носами.

– Это возьмите, Отто.

– О! - Немец взял туфли и с удивлением начал их рассматривать.

– Башмаки клоуна, - пояснила она и улыбнулась через силу.

Отобранных вещей набралось порядочно. Их связали в два больших узла.

– Несите в гостиницу, - приказала Гертруда Иоганновна Отто и Шанце.

– Может быть, подогнать машину?

Конечно, на машине проще, но ей необходимо остаться со сторожем с глазу на глаз.

– Несите. Здесь недалеко. А я еще допрошу старика. - Она так и сказала "допрошу". - Может быть, не все артисты уехали? Идите.

Отто и Шанце подхватили громоздкие узлы, взвалили их на спины и, согнувшись, потащили к калитке.

Когда они отошли, Гертруда Иоганновна взяла сторожа за руку и так сжала ее, что Филимоныч охнул.

– Ну… Куда делась аппаратура для фокус?… Только без фокус!… Кто взял аппаратура?… Флиш?

"Так я тебе и скажу, - подумал старик, - нашла дурака".

– Знать не знаю, ведать не ведаю. - И добавил непривычное: - Фрау.

– Послушайте, сторож. Я не хотела спрашивать при зольдатах. Они могут стрелять. Я не стреляю. Если спросят они, будет ошень плохо.

– Я по вагончикам не шастал. Может, ребятишки в суматохе, как цирк уехал. А я - при калитке.

Гертруда Иоганновна поняла, что правды от старика не добьется. В душе она одобряла его: ведь явилась с немцами! И вообще, теперь она всем им чужая.

– Карашо. Кто-нибудь из артистов есть в городе? Приходил?

– Не видел. Только вот вас.

Что-то ехидное было в том, как он это произнес. Ну старик! Взять да и чмокнуть тебя в щетинистую щеку! Она нахмурилась.

– Если кто придет, я даю работу. Запоминали?

– Чего ж не запомнить.

– Карашо. Ауфвидерзеен. До свидания.

Филимоныч пристукнул деревяшкой.

– Желаю здравия.

И она ушла, не оборачиваясь, не глядя по сторонам, быстрыми мелкими шажками, высокомерно подняв голову. Так ей легче было скрывать от окружающих и страх, и боль, и тревогу.

Филимоныч, по случаю свалившегося с неба жалованья, навесил на калитку замок и заспешил домой.

Во дворе, возле входа в слесарную мастерскую, на стремянке стоял ее заведующий в потертом халате. В одной руке - банка с черной краской, в другой - длинная плоская кисточка. Высунув язык, он на вывеске, под рукой с вытянутым указательным пальцем, рядом со словом "ЗДЕСЬ", подправлял совершенно непонятное слово "HIER"

[2].

Филимоныч приподнял фуражку. Заведующий кивнул.

Флич стряпал на кухне. Сердито шипел примус. Пахло подгорелой кашей.

– Что так рано? - спросил он Филимоныча.

Тот не ответил, повесил фуражку на гвоздик, прошел в комнату, уселся на койку и отстегнул от ноги деревяшку. Он давно привык к ней, она не мешала. А сегодня на оторванной выше колена ноге заныли пальцы. Их не было, а он их чувствовал. То ли от волнения, то ли от погоды.

Флич принес с кухни котелок, завернутый в старый теплый шарф, поставил его рядом с Филимонычем на койку и накрыл подушкой.

– Пусть попреет.

– Жалованье мне нынче положили, - задумчиво сказал Филимоныч.

– Жалованье?

– Ты, Яков, сядь, а то свалишься, - сказал Филимоныч и добавил: - Такие дела.

Флич присел на краешек стула.

– Нынче артистка твоя приходила.

– Лужина?

– Угу… Только теперь она прозывается фрау… это… Кроп или Клоп…

– Копф, - подсказал Флич.

– Точно. А ты почем знаешь?

– Это девичья ее фамилия.

– Во-она!… Тогда конечно…

– Что она тебе сказала? - поторопил Флич.

– Пришла она, стало быть, с двумя немецкими унтерами. Один небольшой такой. А другой синий да тощий, чисто дохлая лошадь.

– Ну, - снова поторопил Флич.

– Подавай, говорит, мне, сторож, имущество.

– Имущество?…

– Ага… Теперь, слышь, гостиница еёная и цирк еёный.

– Гостиница?…

Флич ничего не понял, занервничал. А Филимоныч ничего не объяснял. Ему и самому требовалось все происшедшее как следует обмозговать.

– Открыл я им калитку. Все вежливо. Она мне и жалованье положила.

– Гертруда?

– Фрау. Стали они в вагончиках шуровать. То, се позабирали. Два узла. А в тот вагончик, где она сама красилась, не пошла. Этот, говорит, не отпирай. Ладно. Забрали немцы барахло. Потащили. И тут она меня хвать за руку. Сильная, черт! Глядит мне прямо в глаза: где аппаратур для фокусов? Флич забрал?

– Так и спросила?

– Напрямки. Нашла дурака! Ребятишки, говорю, растащили. А про тебя - молчок. И еще сказала, которые артисты есть в городе, пусть приходят на работу. Представления будут… ка… карабе.

– Кабаре, наверно, - догадался Флич.

– А все едино.

– И больше ничего не сказала?

– Больше ничего.

Флич поднялся, заходил по комнате.

– Одного понять не могу, - сказал Филимоныч. - Говорит: гостиница - моя, ресторан - мой, цирк - тоже мой. Это что ж, она - директор или, к примеру, как частный капитал?

– И ничего больше не сказала? - снова спросил Флич.

Некоторое время они молчали. Только скрипели рассохшиеся половицы.

Потом Флич сказал:

– Я должен с ней встретиться.

– Как пойдешь? Загонят тебя в гетту. Ты ж еврей.

– Плевать. Так тоже нельзя, Филимоныч. У меня такое ощущение, что растерял самого себя. По частям. Каждый день что-то от тебя отпадает. И скоро вообще ничего не останется. Нельзя так, Филимоныч. Ясность нужна, понимаешь? Ясность. Я ей в глаза должен посмотреть. Мы ж рядом столько лет прожили!

– Бесстыжие у нее глаза! - с сердцем сказал Филимоныч.

– Сам увидеть должен. Где ее искать?

– В гостинице.

– Пойду.

– Ну уж не сей минут. Кашу сперва поедим, - сказал Филимоныч сердито.

5

Утром Толик зашел к Долевичам.

Каруселин сидел за столом в линялой синей рубахе поверх брюк, босой и прихлебывал чай с блюдечка, держа его снизу на пяти пальцах. Напротив сидел Ржавый и пил чай из белой фаянсовой кружки с отбитой ручкой.

– Привет, Толик, - сказал Каруселин.

– Садись с нами чай пить, - пригласил Василь.

– Спасибо, пил. Я на минутку. Слушай, я схожу туда.

– Куда?

– Ну, к тому забору, где собака лаяла.

– Зачем?

– Так просто, - Толик похлопал себя ладошкой по лбу. - Засело.

– Понимаете, товарищ лейтенант, - начал объяснять Василь.

Но тот перебил его:

– Дядя Гена.

– Понимаешь, дядя Гена, вчера у реки собака лаяла. Так он утверждает, что это Киндер.

– Я не утверждаю. А проверить надо. У собак тоже голоса разные. И каждая по-своему лает. Как и люди.

– Люди лают! - засмеялся Василь и повертел пальцем у виска. - Нет, у тебя определенно сдвиг на собачьей почве.

– Я не говорю, что люди лают. Я говорю, у собак разные голоса, как у людей.

– Ну, пошевели мозгами, откуда там взяться Киндеру, если он с близнецами эвакуировался? - горячился Василь.

– Мало ли… Может, украли?… А может, он вовсе и не эвакуировался. Отдали кому-нибудь.

– Да не могли они собаку отдать! Не такие ребята. Уж если б нужда была - тебе б отдали.

– Вот именно. Проверить надо, - сказал Толик упрямо.

Лейтенант, молча слушавший их спор, сказал:

– Пусть сходит. Всякое могло случиться.

Он вдруг вспомнил, как его поразили два одинаковых лица, когда впервые увидел близнецов в вагоне, ночью. Ведь так и не научился толком их различать!

– Да тебя хозяин и в калитку не пустит! - усмехнулся Василь.

– Придумаю что-нибудь… Вот, грибы продаю. Купите, дяденька.

В дверь постучали. Василь с Каруселиным переглянулись. Каруселин кивнул Толику. Тот неторопливо пошел открывать входную дверь. Вернулся со Златой, которая привела Катерину.

Злата поздоровалась, стала расстегивать пуговицы Катерининого пальто, а та с любопытством рассматривала незнакомого бородатого дяденьку.

– А это кто ж такая? - спросил Каруселин удивленно. - Никак Катюша? Ай-яй-яй, как выросла! Я ж ее вот такусенькой помню. А ты меня помнишь?

Катерина помотала головой. Каруселин засмеялся.

– Это потому, что у меня тогда бороды не было. Ты была такусенькой, а я - совсем молоденький. Была ты такусенькой? - Он опустил ладонь чуть не до полу, показывая какой она была.

Катерина кивнула.

– Поздоровайся, Катерина, - улыбаясь, велел Василь. - Это ж дядя Гена приехал из Болотной, из деревни. Мы там с тобой гостили, когда ты маленькой была.

Катерина медленно подошла к Каруселину. Тот подхватил ее под мышки, поднял, посадил к себе на колени.

– Не привез я тебе гостинца. Спешил очень. В другой раз обязательно привезу. Ладно?

Девочка кивнула.

– Это она у нас от стеснения молчит. А вообще-то язык у нее на тоненькой ниточке подвешен, - сказал Василь. - Хочешь чаю?

– Она у нас позавтракала, - сказала Злата. - А вы надолго, дядя Гена?

– Не знаю пока. Поживу малость. С Катюней повожусь, - он погладил Катеринины волосы. - Будешь с дядькой возиться?

– Буду, - откликнулась девочка басом и ткнулась носом в его грудь.

– Так я пойду, - сказал Толик.

– Далеко? - спросила Злата.

Толик покосился на Катерину, отвел Злату к окну и шепотом рассказал ей про свои подозрения насчет собаки.

– И я с тобой, - загорелась Злата.

– Как, Ржавый? - спросил Толик.

– Зряшная затея все это! А вообще-то прогуляйтесь. Только аккуратнее. У нас - гость, - многозначительно добавил Василь.

Толик сбегал домой за корзинкой с грибами. Хорошо, мать не успела их почистить! Злата ждала его на углу, кутаясь в старенький шерстяной платок. Они взялись за ручку корзинки вдвоем и неторопливо пошли по улице.

Панель и мостовая были влажными от прошедшего дождя. В воздухе висела водяная пыль. На улице много немцев. Они громко разговаривали и никому не уступали дороги.

Толик и Злата сошли на мостовую.

Возле входа в гостиницу они увидели висящее на стене большое необычное объявление. На листе картона была нарисована балерина. Она стояла на изящной тонкой ножке, раскинув тоненькие руки в стороны, и смотрела неестественно большими синими глазами на прохожих.

– На тебя похожа, - сказал Толик и фыркнул.

– Скажешь, - засмеялась Злата.

Внизу было что-то написано, но буквы от дождя оплыли. Подошли поближе, прочитать.

КАБАРЕ ФРАУ КОПФ ПРИГЛАШАЕТ НА РАБОТУ АРТИСТОВ: БАЛЕТ, ОРИГИНАЛЬНЫЙ ЖАНР, МУЗЫКАНТОВ В ОРКЕСТР. ОПЛАТА ПО СОГЛАШЕНИЮ. ОБРАЩАТЬСЯ В ГОСТИНИЦУ КОМН. 21 К ФРАУ КОПФ.

– Что это - кабаре? - спросил Толик.

– Театр, наверно, - ответила Злата.

Они двинулись дальше, но дорогу им преградил немец, тощий и с таким длинным носом, что, казалось, вот-вот проткнет им, чего доброго. Ребята даже отшатнулись.

– Эйн момент, - сказал немец, уставясь носом на корзинку. - Вас ист дас?

– Грибы, - ответил Толик.

Немец не понял. Он протянул длинную костлявую руку и приподнял папоротник, прикрывавший грибы. Нос его вытянулся, печальные глаза оживились.

– Пильцен

[3], - воскликнул он. - Зеер гут! - Цепко ухватился за ручку корзинки и потащил ее на себя.

Толя и Злата тоже вцепились в ручку, но немец был сильнее.

– Коммен зи, коммен, - пробормотал он и потянул их вместе с корзинкой к воротам.

– Псих какой-то, - сказал Толик.

– Велит идти, - Злата побледнела.

– Ну и пойдем. Ничего он нам не сделает!

Они прошли через ворота, через гостиничный тесный двор, в какую-то дверь и оказались на кухне. Вкусно пахло жареным луком.

Две женщины в фартуках, надетых поверх белых халатов, и в высоких поварских колпаках, суетившиеся у плиты, удивленно посмотрели на длинноносого, притащившего ребятишек с корзиной.

Немец на них не обратил внимания. Высыпал грибы из корзины на стол. Несколько боровичков откатились к краю, а один упал на пол.

Злата нагнулась, подобрала его, положила к остальным.

Немец потрогал грибы костлявыми пальцами. Потом погрозил ребятам кулаком и куда-то убежал.

– Чего это он? - спросил Толик.

– Пыльным мешком из-за угла стукнутый, - сказала одна из женщин и стала мешать огромной поварешкой в блестящем котле, над которым легким облачком клубился пар.

– Грибов принесли? - спросила вторая женщина.

– Принесли… Он нас на улице силой захватил. Захватчик! - дерзко ответил Толик.

– Придержи язык, - женщина постучала поварешкой по котлу.

Тут вернулся немец, а за ним шла…

Нет. Не может быть… Они спят и это сон? Или они сошли с ума и это им мерещится?

…Гертруда Иоганновна, мама Павлика и Пети.

Толик и Злата уставились на нее, словно она была привидением.

Немец что-то разъяснял ей, размахивая длинными руками.

Женщина в белом сунула поварешку обратно в котел.

Вторая плеснула что-то на большую сковороду. Сковорода зашипела и окуталась паром.

Гертруда Иоганновна слушала немца, потом повернула голову и увидела Толика и Злату. Глаза ее расширились и стали такими, какие бывают у собаки, если ее приманить куском колбасы и ударить ни с того ни с сего. Однажды Толик подрался с мальчишкой, проделавшим подобную штуку. Точно такие у собаки были глаза.

Гертруда Иоганновна остановилась и сказала спокойно:

– Здравствуйте.

Злата и Толик кивнули. Ответить они не могли, у обоих языки прилипли к нёбу.

– Господин Шанце хочет узнавать, съедобны ли эти грибы? В Германии разводят шампиньоны.

– Эти-то!… - произнес Толик и посмотрел прямо в глаза Гертруде Иоганновне. - Да они вкуснее всяких шпионов ихних!

Гертруда Иоганновна повернулась к длинноносому и произнесла длинную фразу.

Немец закивал носом:

– Гут, гут.

А Гертруда Иоганновна посмотрела на ребят. Взгляд ее был спокойным и даже ласковым.

– Ну, как живете?

– Как все, - ответила Злата.

– Да… - Гертруда Иоганновна помолчала. - Гуго заплатить вам за грибы. Приносите еще. Может быть, я могу… Шего-нибудь надо?

– Нам ничего не надо, - буркнул Толик.

– Не надо быть таким… резким, - сказала Гертруда Иоганновна ровным голосом.

Злата неожиданно спросила:

– Павлик и Петр тоже с вами?

Лицо Гертруды Иоганновны окаменело. Но тут же она улыбнулась и тем же ровным голосом ответила:

– Нет. Они уехали. Я нишего не знаю. Никаких сведений.

Она кивнула, повернулась и ушла ровным, спокойным шагом. Длинноносый достал из кармана кителя несколько цветных бумажек, задумался, приложил еще одну и бросил деньги в корзину.

И вдруг улыбнулся. Кончики губ поднялись вверх, а нос опустился, разрезав подбородок надвое.

Злата не выдержала, фыркнула, прикрыв рот ладонью.

Толик взял из корзинки бумажки, повертел их. Такие он видел впервые. Две сине-зеленые, на них с одной стороны в кружке рабочий с молотом, с другой - крестьянин с косой на плече. Между ними цифра "5". Несколько бумажек маленьких, чуть не квадратных, с одной стороны зеленые, с другой синие. Может, это и не деньги вовсе? Надувает немец-перец, колбаса, тухлая капуста?

– Марки, - сказала женщина с поварешкой, словно угадав его мысли. - Бери. Других у них нету.

– Я, маркен, маркен, - закивал длинноносый и ткнул себя пальцем в грудь. - Гуго Шанце - маркен… Ко-ро-шо…

Двор. Ворота. Улица. Ребята бежали как ошпаренные, держась за пустую корзинку. Они не разговаривали, не смотрели друг на друга, а просто бежали по мокрой булыжной мостовой.

Злате происшедшая встреча казалась невероятной. Гертруда Иоганновна!… Артистка цирка! Как она тогда в саду сказала про фашистов! И вдруг… Там. У них. Улыбается…

Толик снова вспомнил собачий лай за забором. Врет она, что не знает, где Павел и Петр. Киндер лаял. Голову на отсечение!… Тут целый змеиный клубок!… Павел и Петька потому и не показываются, что мамочка ихняя холуйка при фашистах… "Немецкий" у них от зубов отскакивал! В Великие Вожди втерлись! А сами фашистов ждали! Ну, погодите, мы еще распутаем этот клубочек!… Погодите!…

Они повернули за угол и чуть не сшибли с ног высокого старика.

– Извините, - сказал Толик.

– А вот и не извиню, - сказал старик и взял обоих за воротники пальто. - Кажется, мы с вами когда-то были знакомы?

– Мимоза! - воскликнули ребята одновременно.

Они стояли, держась за корзинку, и смотрели на клоуна с нескрываемым удивлением.

– Что? Изменился?

– Исхудали, - сказал Толик.

Дядя Миша вздохнул.

– Исхудаешь. Кишки склеиваются от репки.

– Вы не уехали? - спросила Злата.

Клоун печально покачал головой.

– Старость. Куда мне ехать? Помру скоро.

Дядя Миша выглядел странно: на нем было старое лоснящееся пальто, которое явно было коротко ему, а в плечах, наоборот, широко. Воротник засален и присыпан перхотью. На ногах калоши, надетые прямо на носки.

– Что?… - Он опять медленно и печально покачал головой. - Я выменял все, что можно выменять. А это - чужое.

В запавших старческих глазах его не было никакого выражения, словно они принадлежали не веселому клоуну Мимозе, словно глаза он тоже выменял на репку, а себе вставил блеклые стекляшки.

– А где вы живете? - спросил Толик.

Дядя Миша неопределенно махнул рукой куда-то за спину.

– Может, вам денег надо? - спросила Злата и посмотрела на Толика.

Толик достал из кармана скомканные марки.

– Возьмите. Мы еще достанем. Это - марки.

Он сунул купюры в руку клоуна.

– Да… Марки… - дядя Миша вдруг оживился. - Нет-нет, дети. Спасибо вам. Я не могу их взять. Они вам нужнее. Вам надо жить, жить! Вы даже не знаете, как это удивительно, - жить! Я это начал понимать, когда уже конец.

– Да что вы, дядя Миша! - воскликнула Злата. - Вы же такой веселый клоун!

– Вы полагаете? Благодарю вас, - дядя Миша шаркнул сначала одной ногой, потом другой и согнул туловище пополам в поклоне. И что-то в это мгновение промелькнуло в нем от того клоуна Мимозы, который так великолепно умел рассмешить публику.

Злата и Толик заулыбались.

– Берите, берите деньги. Взаймы. Потом отдадите. Надо продержаться, - сказал Толик серьезно.

– Продержаться… - повторил дядя Миша. - Да… Продержаться. Удивительно цепкая штука - жизнь. Никак не дает умереть.

– Вы нам скажите, где вы живете, - сказала Злата. - Мы вас навестим.

– Навестите?… Да-да… Меня так давно никто не навещал, словно я один во Вселенной. Да… Хорошо. Навестите старого клоуна. Я вас научу играть на трубе. Только трубы нет. Я ее съел.

– Съели? - удивилась Злата.

– Фигурально.

Он объяснил, где живет, распрощался с ребятами, пожав руку сначала Злате, потом Толику, и побрел в сторону рынка, волоча калоши по панели и ссутулясь. Словно сломался стержень, на котором держалось его тело.

– Какой клоун! - с жалостью сказала Злата.

– Да.

– Может, надо было сказать ему про Лужину?

– Зачем?

– Ну, она, вероятно, может помочь.

– Если он захочет, чтоб она ему помогала, - с сомнением произнес Толик. - Идем. И так новостей полная корзина.

6

Пантелей Романович спал чутко, ворочался, кашлял, а то и разговаривал во сне. И наяву часто бормотал вслух. Привычка эта появилась у него недавно, после смерти жены. И удивительно: раньше, бывало, за весь день перекинется с ней словом-другим, а сейчас вроде как все время с нею разговаривает. И не мысленно, а вслух. Сколько раз ловил себя на этом!.

Вставал Пантелей Романович рано, с первыми петухами, хотя петухов теперь не слышно, иных съели, иных попрятали. На крик петуха, словно на трубный глас, сбегается немчура. Без петуха спокойней.

Он брал ведра и шел за водой. Потом готовил завтрак себе и близнецам. Конечно, не бог весть что, но картошки и огурцов было еще вволю.

Первые дни, хоть и оживился старик - все-таки не один, - а все ж мальчики были в тягость. Не свои, чужие, стряпать надо, прибирать, приглядывать. Да еще собака эта, Киня.

Но как только Петр и Павел освоились в гудковском доме, так неприметно взяли большую часть работы на себя. И прибирать, оказывается, за ними не надо, и состряпать умеют, и на огороде возятся с охоткой. Работящие мальчишки, ничего не скажешь! Видать, у родителей приучены.

Только за водой Пантелей Романович не пускал их. Не к чему лишний раз людям глаза мозолить!

В конце концов старик так привык к ребятам, что мысль о неизбежном расставании приводила его в замешательство. Особенно нравилось наблюдать по утрам, как они вылезают из постелей и сгоняют сон зарядкой. Чего только не проделывают! И на руках прыгают, и на одной руке стоят, и ноги растягивают, и в воздухе кувыркаются… Чистый цирк!

Конечно, тесно им в комнатах. Дом трясется. Им бы на простор. Но в сад старик близнецов с их штуками-трюками не выпускал. Не было в его семье циркачей и нет. Работать, картошку копать, грядку прополоть - куда ни шло! Дело обычное, людское. Но чтоб циркачить - ни-ни! Нельзя к себе внимание привлекать.

Павел и Петр старика слушались. За возвращение в город себя особо не осуждали, но все время как бы помнили, что было то мальчишеством, данью детству. И понимали, что детство кончилось. Что за все, что бы они ни совершили, придется отвечать. И может быть, не только им, но и другим людям. Маме.

Мама… Они и говорили о ней, и молчали о ней. И постепенно она, такая маленькая и хрупкая, вырастала в их глазах. Они наделяли ее самыми возвышенными человеческими качествами, заставляли ее своей ребячьей фантазией совершать самые немыслимые подвиги, которые разве что богатырям под силу.

Если они не говорили о ней, говорили о синеглазке, о Злате. Они признавались друг другу, что немного влюблены в нее. Чуть-чуть. Она, конечно же, необыкновенная девочка. До отчаяния смелая, добрая и товарищ хороший. Из нее вышла бы прекрасная артистка. Она могла бы скакать на Мальве или Дублоне не хуже их. Конечно, если бы много тренировалась.

Говорили о Злате и вспоминали Ржавого. Они ревновали Злату к Ржавому. Но тоже чуть-чуть. Ведь Ржавый был хорошим другом. И Толик-собачник. И Серега Эдисон. Все Великие Вожди - люди.

Между прочим, они тоже Великие Вожди. И, как велит традиция, Павел и Петр скрещивали на груди руки и сидели минуту молча.

Хорошо бы и в самом деле собрать Большой Совет! Есть что обсудить. Но Пантелей Романович строго-настрого запретил даже нос высовывать за калитку. Строго-настрого! И они понимали, что он прав. Тут просто подвести и Пантелея Романовича, и Алексея Павловича, который так ни разу и не дал о себе знать, несмотря на обещание, и маму.

Можно, конечно, послать Ржавому записку. Например, с кем-нибудь из пацанов, что появляются у реки. Но, как говаривал дядя Миша-Мимоза: "Можно-то можно, да только нельзя".

Еще они вспоминали отца. Правда, реже, с ним было все ясно - он воевал. Представляли себе, как цирк добрался до Москвы, и гадали: что делает сейчас Флич?

Пантелей Романович тоже в город не ходил. Газет никаких не было. Черная тарелка репродуктора молчала. О том, что делается на свете, узнавали только по слухам, через соседей.

В городе неспокойно. На станции горят вагоны, взрываются паровозы. Недалеко от города кто-то обстрелял бронебойными пулями цистерны с бензином. В лесах появились партизаны. Немцы задерживают подозрительных, расстреливают на месте.

С фронта тоже вести неутешительные. Фашисты вот-вот возьмут Ленинград и Москву. Уже в бинокли Кремлевские башни рассматривают.

А может, врут?

Сила у них, конечно, большая. Через город все гонят и гонят свежие войска. Но ведь и наши не лыком шиты! Вон сколько немцев под городом побили - месяц из реки воду противно было брать. Ежели так возле каждого города!…

Утро началось, как обычно. Подъем, зарядка, завтрак: картошка, соленые огурцы, чай с вареньем. Хлеба нет. Идти за ним некому. Иногда пекли домашнюю булку из серой лежалой муки. Раньше из нее заваривали болтушку для свиней. Прежде чем замесить тесто, муку просеивали через сито, уж очень много завелось в ней темных продолговатых жучков.

После завтрака стали собирать паданцы под яблонями. Относили их в погреб и ссыпали в высокую корзину. В погребе от подгнивших яблок стоял винный запах.

Киндер ходил следом, но в погреб не спускался, воротил нос, ждал снаружи.

Павел и Петр только спустились очередной раз в погреб, когда Киндер залаял.

Они слышали, как Пантелей Романович строго прикрикнул на пса. Кто-то прошел по присыпанной песком дорожке в дом.

Кто? Выходить из погреба или не выходить?

– Подождем, - сказал Петр. - Мало ли.

Они сели на опрокинутые пустые ящики и сидели молча, прислушиваясь. Пока не услышали голос Пантелея Романовича:

– Павлик! Петя!

Они поднялись наверх. Лицо у Пантелея Романовича было хмурое и усы как-то грустно свисали.

– Что случилось, дед? - спросил Павел.

Старик не ответил, направился в дом. Они пошли следом.

В большой комнате за столом сидела незнакомая женщина. Головной платок опущен на плечи. Темные с сединой волосы собраны на затылке в узел. Складки у рта придают круглому лицу насмешливое выражение, а глаза смотрят спокойно, но с. любопытством.

Братья поздоровались.

– Тетя Шура, - сказал Пантелей Романович сердито и, подчеркнуто, всем корпусом повернулся к женщине. - Так?

Она кивнула.

– Собирайтесь, - Пантелей Романович махнул рукой. - Собирать-то нечего. Ватники наденьте. Не лето. - Он посмотрел на ноги мальчишек. - Петя, сапоги возьми яловые в углу в сенях.

Павел и Петр ничего не понимали, стояли столбами и глядели то на неподвижно сидящую тетю Шуру, то на сердитого Пантелея Романовича. Что случилось? Что за спешка? Зачем брать сапоги?

Старик ушел на кухню, чем-то гремел там. И грохот получался сердитым.

– Шевелитесь, - неожиданно сказала тетя Шура. - Дорога не близкая.

Голос у нее был низкий, грудной, теплый.

– Куда? - спросил Павел.

Тетя Шура улыбнулась, лицо ее просветлело. Она была куда моложе, чем показалось сначала.

– Этого я не знаю. А пока - со мной.

Пантелей Романович вернулся с котомкой в руках.

– Картошка вареная в котелке. Сало в тряпице. Ложки положил… Ножик. Сгодятся. Может, поедите на дорогу?

– Времени нет, - сказала тетя Шура. - Благодарствуйте.

Петр принес из сеней сапоги.

– Это ж твои, дед!…

– Ну… Обувай…

Пантелей Романович и Павлу отыскал сапоги. Голенища подгорелые, а головки и подметки еще крепкие. Сам чинил. Они оказались чуть великоваты, но он набил в носки сухого сена, велел сменить, когда скрошится.

В сапогах, в ватниках, в старых кепках близнецы выглядели маленькими, как тот мужичок в стихотворении Некрасова.

Киндер забеспокоился, стал обнюхивать сапоги и ватники.

– Боится, без него уйдем, - сказал Павел и посмотрел на тетю Шуру.

– Не боись, - сказала тетя Шура. - Пойдешь с нами.

Киндер вильнул хвостом.

– Сядем, - Пантелей Романович сел на стул.

И братья сели. Посидели молча, с кепками в руках, как положено. Пантелей Романович поднялся первым.

– Ежели что не так, сердца на меня не держите, - он чмокнул обоих в щеки. - Не забывайте деда.

– Что ты, дед, - сказал ласково Павел.

– Ладно, ладно… А котомку-то!…

Братья переглянулись. Павел вынул из кармана трехкопеечную монету, подбросил.

– Орел! - крикнул Петр.

Павел поймал ее и прихлопнул ладонью. Выпала "решка".

– Тебе.

Петр повесил котомку на плечо.

Вышли через калитку к реке и зашагали по прибрежной улице. Впереди тетя Шура, за ней Павел и Петр. А вокруг носился почуявший простор Киндер.

Довольно долго шли берегом, и все тянулась деревянная городская окраина. Сапоги увязали в грязи. Ноги разъезжались. Мокрый Киндер то и дело отряхивался.

Потом река свернула куда-то вправо, исчезла в пожухших кустах, будто ее и не было.

Впереди раскинулся поросший редкой щетиной кустарника луг. За ним вдали виднелась смутная темная полоска. Тетя Шура остановилась:

– Устали?

За всю дорогу она обратилась к мальчикам впервые.

– Нет, - ответил Петр.

Она прижала палец к губам и долго стояла так, всматриваясь и вслушиваясь. И они стояли рядом, затаив дыхание. Очень уж все было таинственным: и внезапный уход, и бесконечная городская окраина, и молчащая тетя Шура.

Она сказала:

– В случае чего, идем в деревню к тетке. Деревня Верхние Лески называется. - И неожиданно спросила: - Оружия нету?

– Н-нет, - удивился Павел.

– Удивляться нечего. Мой обормот целый пулемет из лесу притащил, - она усмехнулась. - Драть пришлось. Пулемет - не цацка. Ну, с богом!

Она двинулась мокрым полем к смутной темной полосе. Петр и Павел, притихшие, шагали следом. Даже Киндер присмирел, трусил сзади.

Через несколько минут Павел обернулся. Дождь размывал очертания окраинных домиков. Вскоре они и вовсе исчезли. А впереди надвигался лес. Да так хитро, что ребята и не заметили, как вошли в него. Просто деревья расступились, впустили их и сомкнулись позади неровной толпой.

– Ну, вот. Можно и перекусить, - сказала тетя Шура. - Только не садитесь, промокнете.

Она развязала свой узелок, который прятала от дождя за пазухой. На свет появилась краюха хлеба, яйца и сало.

Петр скинул с плеча котомку, принялся развязывать, но тетя Шура остановила его, положив ладонь на узел.

– Не надо. Успеешь еще. Может, долгий путь, не день и не два…

– А вы? - спросил Павел.

– А я скоро дома буду. Да и кругом сватья да кумовья, - она засмеялась.

"Смеется, словно на фаготе играет", - подумал Павел.

Тетя Шура разломила краюху на четыре части, дала каждому по куску, положив на них ломтики розоватого сала, и по вареному яйцу. И Киндеру достался хлеб с салом.

Павел разбил яйцо о собственный лоб и стал очищать.

– Головы не жалко? - улыбнулась тетя Шура.

– Она у меня крепкая, - Павел бросил скорлупу на землю.

– Это что? - спросила тетя Шура.

– Скорлупа.

– Это след. Его оставлять не след, - она засмеялась, что у нее так ловко слова сплелись. И тотчас нахмурилась: - Привыкайте. Лес, он осторожного скроет, а беспечного выдаст. - Она нагнулась, собрала белые скорлупки и сунула их под седой мошок. - Не было нас тут. Вот так, Павлик.

– А если я Петр? Откуда вы знаете, что я Павлик?

Она снова засмеялась.

– А сапоги? У Петра сапоги яловые.

И братья засмеялись. Действительно!

Ель, под которой они устроились, была мокрехонькой, и лило с нее не меньше, чем с неба в чистом поле.

Тетя Шура с беспокойством поглядывала на ватники братьев. Пробьет дождем, простынут ребята. А обсушиться негде, в такую мокреть и костра не запалишь.

– Все. Переменка кончилась, - сказала она. - Пошли.

И они двинулись чуть приметной тропкой по зеленому брусничнику, где еще капельками крови сверкали запоздалые ягоды.

Киндер бросился в сторону, спугнул большую птицу. Она захлопала крыльями, петляя меж стволов.

– Киня, - укоризненно сказал Павел.

Пес виновато поджал хвост.

– Можно вас спросить? - обратился Петр к тете Шуре.

– Можно.

– Вы кто? Партизанка?

Она покосилась на него.

– Я учительница начальной школы. Пятью пять - двадцать пять, шестью восемь - сорок восемь.

– А куда вы нас ведете?

– Куда приказано.

– А кто приказал?

– Настырный ты, Петя. Придешь - узнаешь.

Дальше шли молча. Только хлюпали под ногами не видимые под всплывшей хвоей лужи. Земля не успевала впитывать воду.

В это время Пантелей Романович принимал гостей: худенького мальчишку и девочку с удивительными синими глазами. Оба были такими мокрыми, словно реку переплыли. А в руках держали по корзинке с грибами.

Они смело вошли в калитку, поздоровались и предложили купить грибы.

Старик провел их в дом, не стоять же на дожде. Мальчишкины бойкие глаза так и зыркали по сторонам, будто примерялись: чего бы стащить? А у девочки взгляд был открытый. И Пантелей Романович понял, что ничего они не стащат. Он заглянул в корзину мальчишки и спросил:

– Что за них?…

– А чего-нибудь, - ответил мальчишка, внимательно осматривая комнату. - Вы один живете?

– В жильцы набиваешься? - усмехнулся Пантелей Романович. - Так что хочешь за грибы?

– Деньги.

– Советские или немецкие?

– А у вас вроде собака лаяла? - спросил мальчишка.

– На собаку меняешь?… Нету.

– А я слышал, лаяла, - упрямо повторил мальчишка.

"Интересно, чего он добивается?" - подумал Пантелей Романович, а вслух сказал:

– Отродясь не держал…

– Дедушка, - сказала девочка. - Вы его не слушайте, он с детства на собаках помешан.

– Ага… Ну, да… Ну, да…

"Уж не приятели ли это Павлика и Пети? Один - на собаках помешанный, у другой - глаза синие. Опоздали, приятели. Да оно и к лучшему. Мало ли… А может, и не они?" Глаза Пантелея Романовича превратились в щелочки, усы прикрыли рот.

– А тебя, я гляжу, Златой зовут?

– Златой, - растерялась девочка.

– А меня Пантелей Романович. Вот и познакомились.

"Они! Как пить дать! Опоздали, голубчики. А Павлик и Петя, верно, обрадовались бы. Скучно им тут было со мной взаперти сидеть".

– А вы откуда мое имя знаете?

"Гм… В самом деле, откуда?…"

Так… Он же тебя называл, - Пантелей Романович кивнул на мальчишку.

Злата поклясться была готова, что Толик ее по имени не называл.

– Собаки, молодые люди, у меня нету. И денег нету. Могу на яблоки сменять.

– Давайте, - согласилась Злата.

– Одну корзину, - вставил Толик. Он все еще не верил, что собаки нет. Ведь лаяла ж тогда! А с другой стороны, собака дала б о себе знать. Ну какая собака не тявкнет хоть разок, когда в дом идут чужие?

Пантелей Романович, накинув на плечи ватник, увел их в сад, насыпал корзину отборной антоновки.

Они попрощались и ушли. Толик озабоченно хмурился. А Злата выбрала яблочко пожелтее и вонзила в него зубы. Не было никакого Киндера! Померещилось Толику.

– А может, не тот дом? - спросила она неожиданно.

– Тот, - ответил Толик решительно. - Сбежала, видно, собака. Не дедова была. Чужая.

7

Над гостиницей повесили новую вывеску. На длинном, сколоченном из кусков белом листе фанеры коричневыми витиеватыми буквами было написано: "Faterland". Название предложил доктор Доппель.

– Пусть любой немец, придя сюда, ощутит себя дома, на своей земле, - сказал он. - В сущности, это так и есть. Теперь эта земля наша и ее надо обживать.

Он же выписал из Гамбурга шесть накрашенных танцовщиц из какого-то местного варьете. На объявление, вывешенное у входа в гостиницу, так никто и не откликнулся.

Девицы оказались шумными, ходили "балетной" походкой - пятки вместе, носки врозь, не выпускали из зубов сигарет и не избегали спиртного.

Гертруде Иоганновне они не понравились. Она поселила их всех вместе в бывшем общежитии. Девицы взбунтовались, требовали отдельных номеров. Кто-то из них пожаловался доктору Доппелю. Тот обещал все уладить. Но Гертруда Иоганновна заупрямилась.

– Эрих, фирма не может нести лишние убытки. И так расходов много. Или пусть живут, где я их поселила, или пусть убираются. Искусство, конечно, требует жертв, но от артистов, а не от фирмы. И пожалуйста, не заступайтесь за них. Пусть знают свое место.

И доктор Эрих-Иоганн Доппель уступил. Ему даже понравилось, как твердо, по-хозяйски Гертруда защищает интересы фирмы. Маленькая женщина постигает вкус денег и власти! Прекрасно! Значит, он в ней не обманулся.

А Гертруда Иоганновна действительно постигала силу их денег и их власти. Она чутьем уловила атмосферу недоверия и подозрительности, царившую у оккупантов, где каждый боится сказать то, что думает. Где У каждого всегда наготове угодливая улыбка для сильного и снисходительно опущенные уголки губ для подчиненного. Здесь слабым нет места, даже если они немцы. Здесь выживает только тот, кто предприимчив и нагл.

В гостинице было полно офицеров: выздоравливающие после ранений, едущие на фронт, ждущие назначений в резерве, выполняющие какие-то особые поручения.

Они, даже напиваясь, следят друг за другом. И все время помнят о том, что и за ними следят.

Серые офицеры вермахта туповаты и прямолинейны. Они сидят в ресторане небольшими компаниями. Пьют за здоровье фюрера, за победу немецкого оружия. Ругают Красную Армию, которая почему-то все еще сопротивляется, хотя фюрер сказал, что она разбита. А раз фюрер сказал, значит, так оно и есть. Они с нетерпением ждут, когда Берлин объявит о победоносном окончании войны, спорят, считают дни, делают глубокомысленные прогнозы. И каждый страшится смерти, предпочитает, чтобы погиб другой, а "жизненное пространство" досталось ему.

Черные эсэсовцы садятся особняком. Они считают себя привилегированными, высшими в высшей расе. Они - Зигфриды. Они - бессмертие рейха, опора фюрера. Они тоже побаиваются смерти, но, фашисты-фанатики, готовы идти на смерть во имя фюрера и великой Германии.

Офицеры СД и полевой жандармерии замкнуты и подозрительны. С ними никогда никто не затевает даже словесной перебранки. Их боятся. Достаточно неосторожного слова, доноса, подозрения, и любой из сидящих в зале может однажды исчезнуть бесследно.

Гертруда Иоганновна присматривалась, сопоставляла, оценивала. И чем больше она разбиралась в них, тем больше ненавидела. И это - немцы! Что с ними сделали? На какой чудовищной мельнице мололи? В каких котлах месили серое и черное тесто, чтобы вылепить этих самодовольных, алчных, бессердечных "сверхчеловеков"?

Нет, она не боялась их, она ненавидела, презирала их и одновременно жалела. И еще она понимала: чтобы выжить в их среде, надо выглядеть такой же, как они, надменной и алчной, держаться нахально и властно. Все время давать им понять, что она богата и имеет далеко идущие связи.

Иное дело доктор Эрих-Иоганн Доппель. С ним надо держаться по-другому. Она - его лошадка. Он на нее поставил, и он же ее, в случае надобности, защитит. Если она будет служить ревностно. А она будет служить.

Опасность представляет штурмбанфюрер Гравес. У него странная манера разговаривать: эдакий добродушный бюргер, добрый дяденька, готовый все понять, все простить, всем помочь и даже при случае пустить слезу умиления.

Пожалуй, штурмбанфюрера она боится. Его вкрадчивости, его внешнего добродушия, его сонных выпуклых глаз. И больше всего она боится, что он поймет, что она его боится.

Надо держаться. Надо быть хозяйкой гостиницы. Она одинока в этой стае серых и черных волков.

Кто же из этих девок пожаловался Доппелю?

Гертруда Иоганновна прошла по коридору, кивнула дежурной, той самой, что дежурила на их третьем этаже до войны. Одинокая женщина, ей надо на что-то жить, и она вернулась на работу в гостиницу.

Не постучав, Гертруда Иоганновна открыла дверь общежития, где поселились танцовщицы. Сигаретный дым висел под потолком синими пластами. Четыре девицы сидели за столом и играли в карты. Две валялись полуодетыми на кроватях.

Все шесть повернули головы к вошедшей.

Гертруда Иоганновна закрыла за собой дверь, сделала несколько шагов к столу и обвела взглядом шесть накрашенных лиц.

– Если вам не нравится помещение, я могу переселить вас в подвал к крысам. Или в казарму к солдатам. Кто из вас пожаловался Эриху? - Она говорила ровным голосом, не повышая и не понижая тона, и нарочно сказала "Эрих" вместо "доктор Доппель". Это для них он доктор Доппель, а для нее просто Эрих. И они должны это усвоить.

Девицы настороженно молчали.

– Я спрашиваю, кто из вас пожаловался Эриху? Со мной не надо ссориться, девочки. Дорого обойдется. Так кто?

Пять девиц дружно посмотрели на шестую, рыжую, с нахальными зелеными глазами. Пальцы ее с накрашенными яркими ногтями сжали веер из карт так сильно, что побелели. Она испугалась. Это хорошо. Теперь надо поставить энергичную точку, сделать "концовку номера".

Гертруда Иоганновна подошла к девице и влепила ей звонкую пощечину. Рыжая голова дернулась.

– Что надо сказать, детка?

Девица встала, опустила руки, карты упали.

– Простите, фрау Копф, - произнесла она чуть слышно. Губы ее дрожали. С ресниц скатилась серая от туши слеза, на щеке осталась полоска.

– Хорошо, - сказала Гертруда Иоганновна. - Я не злопамятна.

Она повернулась, прошагала по комнате, открыла дверь и направилась к себе. Она почувствовала себя такой одинокой, хоть вой!

Теперь она занимала двухкомнатный полулюкс с ванной, с тяжелыми шторами на окнах и дверях. В первой комнате был ее рабочий кабинет с письменным столом, с обитым темной ковровой тканью диванчиком на полированных ножках. На столе - массивный письменный прибор с бронзовыми львиными головами - подарок компаньона. Бронзовая пепельница со стола бывшего директора гостиницы и такая же спичечница.

Во второй комнате - спальня. Над туалетным столиком висели фотографии детей и Ивана.

Она прошла через обе комнаты прямо в ванную, обложенную белым кафелем. Открыла кран и долго мылила руки пахучим французским мылом - подарок штурмбанфюрера Гравеса.

Сердце ее билось в тоске, казалось, вот-вот выскочит из груди, упадет на желтый кафельный пол и разобьется. И по нему будут ходить господа офицеры в начищенных сапогах.

Что еще за мысли!

Она вздохнула длинно, тяжело. Потом долго вытирала руки розовым мохнатым полотенцем. Она просто устала от этой жизни, от постоянного напряжения. Сколько может вынести слабая женщина?

Надо спуститься в ресторан, посмотреть, как солдаты ставят эстраду. Надо найти музыкантов. Не может быть, чтобы в городе не нашлось музыкантов.

Нет, сначала надо немного посидеть. Дать себе небольшую передышку.

Она прошла в кабинет, села за письменный стол, оперлась о столешницу локтем, прижалась щекой к кулаку.

Вот так. Тишина.

И нет никаких фашистов, никакой войны.

Сейчас придут из школы дети. Начнется веселая возня. Потом из цирка возвратится Иван. Они сядут обедать.

Что сегодня на обед? Суп. С клецками. Мальчишки не любят клецки. Украдкой перекладывают их друг другу в тарелки. Вид у них при этом чрезвычайно серьезный… Баранина тушеная с луком и чесноком. Компот…

А вечером - представление. Нервная Мальва стучит копытом о деревянный пол. Дублон кладет голову на ее шею. За бархатным занавесом шумит переполненный зал. Раздается хохот. Это Мимоза проглотил свисток.

В дверь постучали.

– Войдите.

Тоненько пискнули петли. Надо будет приказать, чтобы смазали. Гертруда Иоганновна подняла голову, и ей показалось, что стены и потолок качнулись и падают, падают… Давят на грудь…

– Можно, фрау Копф? - спросил вошедший по-русски.

– Флиш… - тихо выдохнула она. - Откуда вы, Флиш?

– Здравствуйте, Гертруда.

Внезапно у нее возникла нелепая и страшная догадка. Она понимала всю ее нелепость, но не удержалась и воскликнула:

– Вы из Москвы!… Неужели они взяли Москву?

Большие серые глаза ее застыли на побелевшем лице. Флич увидел в них боль и страх. Он понял ее, понял! Никакая она не фрау Копф. Она - Гертруда Лужина, такая же, какой он знал ее столько лет и любил. Счастье, что он нашел в себе силы прийти сюда.

– Москва стояла и стоит, - тихо с силой произнес он. - И стоять будет!

Слова прозвучали, как клятва.

Гертруда Иоганновна не ответила. Она сидела, положив руки на столешницу, и смотрела на Флича. Это явь или сон? Флич! Флич здесь!… Какой он отощавший и потрепанный. Видно, тоже не сладко.

– Фли-иш… - проговорила она наконец протяжно. - Откуда вы, Фли-иш?

Ей так приятно было произносить это "Фли-иш", словно из прошлого протянули теплую дружескую руку и она пожимает ее обеими руками. Хотелось подойти к Фличу, обнять, прижаться к его груди и реветь, реветь, в полную силу, не сдерживаясь, выплакать всю накопившуюся тоску, весь страх…

Но она придушила радость. Не поднялась из-за стола. Она не имела права.

– Я не был в Москве, - сказал Флич. Он все еще стоял на середине комнаты и смотрел на Гертруду во все глаза. - Я нигде не был. Я виноват перед вами. Недоглядел. Сбежали наши мальчики. Я шел за ними. А тут - немцы… Фашисты. Я не догнал. И не нашел. И не знаю, что с ними. - Флич уже не смотрел на нее, он смотрел на полированную ножку кресла.

– Я знаю, - сказала Гертруда Иоганновна и тут же поправилась: - Случайно узнала.

– Знаете? - встрепенулся Флич. - Они живы?

Она только кивнула печально. Удивительно, как меняется выражение ее лица.

– Вы не виноватый, Флиш. Не будем про это. Вы живете в городе?

– Да. У циркового сторожа.

– Старый обманщик, ваш сторож.

– Он боялся за меня.

– А за меня никто не хочет бояться! За меня я боюсь сама, - сказала она с упреком.

– Я пришел, - ответил Флич. - Поверьте мне, Гертруда, это было не просто.

В дверь постучали.

– Войдите, - сказала Гертруда Иоганновна по-русски, подавая знак Фличу, чтобы он молчал, и повторила по-немецки: - Войдите.

Вошел Шанце с листком бумаги в руке, привычно вытянулся:

– Хайль Гитлер!

– Хайль… Что у вас, Гуго?

– Меню на завтра, фрау Копф.

– Хорошо, оставьте, я посмотрю.

Шанце прохромал к столу, положил на него бумагу, исписанную корявым почерком, и направился к двери.

– Минуточку, - остановила его Гертруда Иоганновна. - Познакомьтесь, Гуго, это мой старый друг, артист господин Жак Флич. Француз.

Шанце неловко щелкнул каблуками и почтительно склонил голову. Флич в ответ поклонился.

– Хотите кушать? - обратилась она к Фличу.

– М-м-м… Не очень, - неуверенно ответил тот.

– Значит, очень. - Она повернулась к Шанце: - Гуго, господин Флич с дороги и голоден. Накормите его, голубчик. Пришлите прямо сюда.

Шанце заулыбался.

– О-о, гнедике фрау, я с удовольствием принесу сам.

Он снова поклонился и ушел.

– Это мой главный повар, - сказала Гертруда Иоганновна.

Флич был растерян. Только что ему открылась Гертруда, встревоженная судьбой Москвы. И вот она же спокойно разговаривает с фашистом… Мой повар… Хайль Гитлер…

– Сядьте, Флиш. В ногах неправда.

Флич послушно сел, провалился в глубину кресла. По привычке закинул ногу на ногу.

– Так карашо… Как в мир… Будем говорить?… Я ошень страдала в тюрьме. Меня освободили немцы, и я - немка. Мне предложили купить этот гостиница.

– Купить?

Гертруда Иоганновна улыбнулась.

– Да… Я, конешно, не имею столько большой капитал. Вообще не имею. Я пролетарий цирка. Я, как это… Ширма. Подставка.

– Подставное лицо?

– Да… Правильно… Фирма "Фрау Копф и компания". Так вот: компания есть доктор Эрих-Иоганн Доппель. Он есть представитель рейхскомиссариата "Остланд".

– Что-то очень сложно, Гертруда.

– Да… Механика чисто немецкий. У меня не было выход. Я согласилась. Надо зарабатывать свой хлеб.

– Работать на фашистов… - нахмурился Флич.

Она не опустила глаз.

– Просто работать. За свой хлеб.

– Вы что-то не договариваете, Гертруда.

– Я сказала, как есть. Я хочу, Флиш, ошень хочу и прошу вас работать со мной.

– На фашистов?

– На свой шестный хлеб. Внизу в ресторане мы будем открывать кабаре. Ведь аппаратура у вас, Флиш?

– Да.

– Прекрасно!

Флич вздохнул. Все логично, и все же что-то тут не так. Уж слишком спокойна Гертруда, слишком уверенна.

– Мне надо подумать.

– Не надо. Поздно, - она посмотрела Фличу в глаза пристально, словно старалась внушить ему решение. - Нельзя колебаний. Это насторожит. Не надо ждать, когда придет гора. Надо идти на гора, как Магомет. Флиш, вы должен мне верить, - и добавила тихо: - Они уже знают, что вы здесь.

– Петля?

– Пока только кольцо. Круг. У вас есть документы?

– Есть.

– Давайте, - Гертруда Иоганновна властно протянула руку. Флич извлек из кармана советский паспорт и пропуск в цирк.

Она внимательно просмотрела их и с хрустом порвала паспорт пополам.

– Гертруда! - воскликнул он испуганно.

– Здесь национальность, Флиш. Это надо сжигать. Я сейшас, - она вытащила из спичечницы коробок со спичками, взяла разорванный паспорт и ушла в ванную. Там она открыла кран над умывальником, чиркнула спичку и подожгла паспорт, держа его двумя пальцами за уголок.

Он горел медленно, пепел падал в раковину, и вода смывала его.

Когда она вернулась, в кабинете Шанце, добродушно улыбаясь, отчего кончик его носа совсем опустился, переставлял с расписанного яркими цветами подноса на маленький столик тарелки с едой.

– Спасибо, Гуго, - сказала Гертруда Иоганновна улыбаясь.

Шанце поклонился, пожелал приятного аппетита, дружески подмигнул Фличу и ушел.

– Кушайте, Флиш. Хотите коньяк?

– Хочу.

Пока Флич ел, Гертруда Иоганновна позвонила Доппелю.

– Поздравляю, Эрих. У меня сидит гвоздь нашей программы, прекрасный фокусник Жак Флич.

– Откуда он взялся? - спросил Доппель.

– Сам пришел. Оказывается, он все это время жил у циркового сторожа.

– И что же, он намерен у нас работать?

– Да. Сейчас он приканчивает казенное мясо, - она засмеялась. - Я хотела бы представить его вам.

– Хорошо. Пусть приканчивает мясо. Я зайду к вам перед обедом.

– А рыжей девке я дала затрещину, чтобы не беспокоила вас по пустякам.

– Вы - золото, Гертруда!

Доппель положил трубку, а Гертруда Иоганновна все держала свою в руках и задумчиво смотрела на жующего Флича.

Через несколько дней на маленькой эстраде в ресторане начались репетиции. Пятерых музыкантов привозили из еврейского гетто. Штурмбанфюрер Гравес ни за что не давал разрешения, клялся, что офицеры не потерпят в своем ресторане такой оркестр. Но Доппель как-то сумел с ним договориться. У музыкантов был испуганный вид, и, видимо от страху, они фальшивили. Гертруда Иоганновна их подкармливала. Танцовщицы нарочно сбивались с ритма, чтобы свалить вину на оркестр. Но Гертруда Иоганновна прикрикнула на них, и они присмирели.

Флич со сторожем принесли аппаратуру. Гертруда Иоганновна выделила Фличу комнату возле ресторана, где он мог возиться с аппаратурой, заряжать.

Репетировал он ранним утром, когда в ресторане никого не было. Даже уборщице Гертруда Иоганновна запретила входить в зал.

По вечерам офицеры, сидя за столиками, посматривали на бархатный занавес, закрывавший новенькую эстраду, и передавали друг другу небылицы о Фличе. Маг, волшебник. Чудеса! Доппель был доволен.

Гертруда Иоганновна по ночам мастерила себе концертное платье, длинное, из черного бархата, расшитого блестками. Она, как глава фирмы, должна была открыть кабаре.

Недоставало для программы певца или певицы. Отыскали дьякона из сельской церкви. У него был приятный низкий баритон, но пел он только божественное. Гертруда Иоганновна и Флич долго обрабатывали его, чтобы он согласился выучить "мирские" песни. Дьякон Микола Федорович был любителем выпить, и несколько бутылок водки склонили его к греху. Музыканты разучивали с ним старинные душещипательные романсы. Федорович выпивал для храбрости, крестился истово и пел. И вот наступил день премьеры. Зал гудел в ожидании. За представление официанты приписывали к счету некоторую сумму. Предприятие сулило доход.

Гертруда Иоганновна посмотрела через щелку занавеса в зал ресторана. Вблизи эстрады за столиком, вместе с неподвижным, словно глыба, комендантом и доктором Доппелем сидел заезжий генерал, толстый и лысый, поблескивало пенсне.

За соседним столиком примостились офицеры СД. Штурмбанфюрер Гравес благодушно улыбался. Возле него сидел незнакомый обер-лейтенант из вермахта в сером мундире с крестом. Гертруда Иоганновна поняла, что это кто-нибудь из вновь прибывших. Штурмбанфюрер часто приглашал за свой столик вновь прибывших, видимо присматривался к ним или имел какую-нибудь иную цель.

Она посмотрела на часы. Время начинать. Волнения, того, что возникало перед выходом на манеж, не было. Только какая-то неосознанная тревога, какое-то дрожание внутри. Его надо было побороть. Посмелей! Понахальнее!

Она посмотрела на оркестрик, посаженный в угол за кулису. На танцовщиц, сбившихся в кучу в другом конце эстрады. На трезвого дьякона в алой шелковой русской рубахе, подпоясанной золотым шнурком с кистями. "Такие кисти впору на углы гроба прибивать", - почему-то подумала она.

Ободряюще кивнул Флич, чуть порозовевший то ли от волнения, то ли от духоты и табачного дыма.

Гертруда Иоганновна вздохнула и шагнула из-за занавеса на эстраду. Раздались аплодисменты.

Представление шло нормально. Так, как отрепетировали. Оркестр играл слаженно. Танцовщицы показали три танца. Переодевались быстро. Гертруда Иоганновна отметила их хорошую выучку. Танцевали они весело и, несмотря на некоторую вульгарность, произвели приятное впечатление. Дьякон Федорович чуть не напортил все. На репетициях он перед пением выпивал для храбрости стакан водки, потом крестился истово, замаливая у бога грех. Для этой цели повесил на видном месте икону. Кто на ней изображен, какой святой, он и сам не знал. Да это для него и не имело значения. Голос у него был чистый, густой, и, когда он выводил: "Глядя на луч пурпурного заката, стояли мы на берегу Невы…", даже опытные музыканты кивали одобрительно: красивый голос.

Гертруда Иоганновна не разрешила ему перед представлением выпивать. Мало ли что может случиться! Он вышел трезвый, умытый, глянул в то место, где должна была быть икона, чтобы перекреститься, а иконы не оказалось. Кто-то убрал ее, чтобы не портила вид эстрады из зала. Федорович растерялся. Оркестр сыграл вступление, а Федорович молчал. Нетерпеливо искал глазами: на что бы перекреститься? И вдруг увидел на шее генерала черный крест с золотой свастикой посередине. Лицо его просветлело, он шагнул вперед, уставился на генерала и истово перекрестился. Как раз в это время оркестр закончил повторять вступление, и Федорович запел.

Гвоздем программы, как и предполагалось, оказался Флич.

Представление закончилось. Танцовщицы ушли в общежитие переодеваться. Флич собирал аппаратуру. Оркестрантов вывели через двор и под конвоем отправили обратно в гетто.

Федорович расстегнул рубашку у ворота, дергал головой, принюхиваясь по-собачьи. Из зала тянуло винным запахом.

Гертруда Иоганновна спустилась с эстрады в зал. Комендант пригласил ее присесть к столику. Генерал приветливо кивал круглой головой.

Гертруда Иоганновна с удовольствием ушла бы к себе, она устала, но послушно села на услужливо пододвинутый Доппелем стул.

– Вы должны с нами выпить, фрау Гертруда, - сказал комендант утробным голосом. Звук рождался у него не в горле, а где-то в животе, и голос звучал глухо, словно человек говорит, сидя в бочке. Он обхватил бутылку большими толстыми пальцами и налил в рюмку коньяк, расплескав его на скатерть. - Вы принесли в эту Азию кусочек Европы!

– Идея доктора Доппеля, - скромно откликнулась Гертруда Иоганновна. - Мое дело - исполнять.

Доппель улыбнулся.

– Прекр-расная идея! Нам, солдатам, так нужна отдушина! - закивал круглый генерал. - Облегчение души. Легкой душе легче расставаться с телом. - Генерал засмеялся собственной шутке.

– Вы меня пугаете, генерал! - сказала Гертруда Иоганновна. - Мы не облегчаем души, мы их укрепляем.

– Тем более приятно.

– Вы умница, Гертруда, - наклонился к ней Доппель. - Генерал очень доволен.

– А вы?

– Еще больше, чем генерал.

Гертруда Иоганновна пригубила рюмку.

– Господин генерал, вы разрешите мне вас оставить? Дела.

– С грустью, - произнес генерал.

Она попрощалась и направилась к двери.

У соседнего столика штурмбанфюрер Гравес перехватил ее за локоть.

– Поздравляю вас, фрау Гертруда.

– Спасибо.

– Мой друг обер-лейтенант говорит, что ваш фокусник бесподобен.

– И сами вы очаровательны, - добавил обер-лейтенант, вставая и наклоняя голову.

– Благодарю вас, обер-лейтенант.

– Фридрих фон Ленц, - обер-лейтенант щелкнул каблуками.

– Вы, очевидно, недавно приехали? У меня хорошая память на лица.

– Сегодня.

– Надеюсь, вы остановились в нашей гостинице?

– Разумеется.

Гертруда Иоганновна любезно улыбнулась.

– Я провожу вас, - сказал Гравес.

Он взял ее под руку, и они направились к выходу. У дверей он остановился.

– Все было чрезвычайно мило. Но, дорогая фрау Гертруда, для чего вам понадобилось выдавать еврея Флича за француза?

У Гертруды Иоганновны сжалось сердце.

Гравес ласково улыбался.

– Господин Гравес, - сказала она, с трудом подавляя дрожь в голосе. - Фирма предпочитает иметь на службе живого француза, а не мертвого еврея.

Гравес весело рассмеялся.

– С вами приятно иметь дело, фрау Гертруда.

– И с вами, господин Гравес. Надеюсь, он останется французом! - добавила она не то вопросительно, не то утверждающе.

– Я ваш друг, - Гравес. щелкнул каблуками и склонил голову.

Гертруда Иоганновна, поднялась по лестнице, миновала коридор, открыла дверь своего номера, вошла, заперла дверь на ключ и, ухватившись за портьеру, опустилась на пол. Сил больше не было.

А Гравес вернулся к своему столику.

– Она прелесть, - сказал фон Ленц. - Как вы думаете, штурмбанфюрер, удобно будет нанести визит маленькой хозяйке гостиницы? Какие она предпочитает цветы?

– Скорее всего красные, - ответил задумчиво Гравес.

– Фюрер тоже предпочитает алые розы, - сказал фон Ленц. - Цвет здоровой крови!

8

Землянки партизанского отряда "Смерть фашизму!" были вырыты в сосновом бору, с трех сторон охваченном болотами. Вырыты наспех, мелкими. Никто не верил, что придется жить в них и зимой. Ждали, вот-вот войска, стянутые Сталиным с Урала, Сибири, Средней Азии - велика же страна! - сомнут гитлеровцев.

Командира отряда "дядю Васю" никто из партизан еще не видел, он мотался по области, организовывал продовольственные базы, создавал подпольные группы, инструктировал, разъяснял, налаживал.

В лагере распоряжался его заместитель Ефим Карпович Мошкин. У него было моложавое лицо, всегда желтое, и белки глаз желтые. Разговаривая, он машинально поглаживал подреберье: болела печень.

Пятнадцать лет Мошкин проносил форму. Работал в уголовном розыске, был политруком конного эскадрона, стал заместителем начальника милиции, а командовать не умел. Взрывался, кричал на подчиненных, но быстро отходил, чувствовал себя неловко, извинялся, менял свои приказания. В лагере быстро разгадали его "слабину", выполняли распоряжения кое-как, а когда он начинал требовательно повышать голос, отвечали: "Не кипятись, Ефим Карпыч. Тут - партизаны-добровольцы, а не казенная милиция".

Впрочем, Мошкин не так уж много требовал, потому что и сам считал, что собрались они здесь ненадолго. Зимовать вряд ли придется. Важно сохранить людей, кадры.

А потом появился "дядя Вася". Он пришел, не замеченный беспечным дозором, с тремя молодыми парнями. Двое были вооружены немецкими автоматами, у третьего в кобуре на ремне - наган. Они побродили по лагерю, заглянули в землянки, поели пшенного кулешу на кухне. И нигде никто их не остановил.

И только в землянку, где расположилась санчасть, их не пустила строгая докторша.

– Сюда нельзя, молодые люди, здесь санчасть, а не клуб.

– И много у вас больных? - спросил "дядя Вася", потрогав светлую круглую бороду, к которой он, видимо, еще не привык.

– А вы кто? - ответила докторша вопросом на вопрос.

– Так, вообще…

– Странно. Вы из какого взвода?

– Из своего, - ответил "дядя Вася".

– Что-то я вас не припомню.

– А мы - новенькие.

– Новенькие? Тогда проходите в землянку, на медосмотр.

"Дядя Вася" и его спутники спустились в землянку с низким бревенчатым потолком и маленькой самодельной печуркой в углу. Середину землянки занимал крепко сколоченный, покрытый белой простыней стол. Вдоль левой стены тянулись деревянные нары, на которых могли бы разместиться человек десять. Они были пусты, только в углу горкой лежали розовые и голубые подушки без наволочек и стопка синих больничных одеял.

У противоположной стены на деревянных полках были разложены лекарства, бинты, хирургические инструменты, стояли блестящие никелированные бачки. А возле, на скамейке сидела девушка в белом халате и кухонным ножом щипала чурку на лучины.

Она взглянула на вошедших и строго, видно подражая докторше, сказала:

– Оружие повесьте у входа, на гвоздики.

"Дядя Вася" кивнул. Парни повесили оружие.

Вошла замешкавшаяся наверху докторша.

– Клава, это новенькие, - сказала она, покосившись на висящие автоматы. - Раздевайтесь до пояса.

– Мы здоровы, - возразил один из парней.

– Раздевайтесь, - приказал "дядя Вася".

Парни послушно скинули пиджаки и рубахи.

И тут вошел в землянку Мошкин.

– Звали, Василиса Сергеевна?

– Что ж это, Ефим Карпович, в лагере - новенькие, а меня не поставили в известность? Ведь мы договорились.

– Какие-такие новенькие? - удивился Мошкин.

– Обыкновенные, - сказал "дядя Вася". - Уж и своих не узнаешь?

Голос показался знакомым. Мошкин пригляделся.

– Что, борода мешает? - усмехнулся "дядя Вася".

– Товарищ Порфирин! Здравствуйте. Как вы здесь оказались?

– Это у тебя надо спросить. Твои вороны в дозоре стоят.

Мошкин сокрушенно развел руками.

– Детский сад. Балаган, а не боевой лагерь, - жестко сказал Порфирин. - Шатаются четверо посторонних и хоть бы кто остановил! Спасибо, доктор, за санчасть. Василиса Сергеевна, правильно?

– А ведь я вас не узнала, товарищ Порфирин, с бородой.

– Сбрею. Придет время, - сказал Порфирин. - Ну, Мошкин, показывай свой штаб. Будем разбираться. - Он взглянул на часы. - Распорядись собрать командиров в шестнадцать ноль-ноль. А вы, Василиса Сергеевна, делайте свое дело, - он засмеялся. - А то мои парни замерзнут.

На другой день Порфирин собрал коммунистов. Он ничего не скрывал, ничего не приукрашивал.

На фронте тяжелые бои. Война с фашистскими ордами - всенародное дело. И собрались они здесь, в лесу, не отсиживаться, как некоторые думают, а бить фашистов, помочь Красной Армии разгромить врага.

Сейчас главное - сплоченность и дисциплина. Самоотверженность и вера в победу!

В лагере начались работы: углубляли и оборудовали землянки. Учились стрелять. Готовились к зиме. Усилили охрану.

То и дело в разные стороны из лагеря уходили разведчики и маленькие диверсионные группы.

Отряд пополнялся новыми бойцами.

В один из осенних дней из лагеря ушел выполнять специальное задание паренек из сопровождавших Порфирина. Самый молодой из них.

В условленном месте он встретил тетю Шуру. Она передала Петра и Павла этому веселому, безбровому пареньку с наганом в коричневой кобуре на широком кожаном поясе поверх пальто.

Паренек сначала покосился опасливо на Киндера, потом посмотрел на братьев и сказал:

– Никак у меня в глазах двоится?

– Мы - близнецы, - пояснил Павел.

Паренек неожиданно пропел веселым голосом:

– Мы близнецы, и дух наш молод, куем мы счастия ключи… - и засмеялся… - Ну, пошли, братцы-кролики.

Они попрощались с тетей Шурой, которая возвращалась в город, а сами зашагали за пареньком.

Лес казался однообразным, и непонятно было, по каким приметам угадывает паренек дорогу. Никаких тропок не было. Иногда продирались прямо сквозь кусты, обходили темные лесные бочажки на болотах.

– Чего у тебя в торбе? - спросил паренек Петра.

– Еда.

– Сало есть?

– Есть.

– Очень я сало уважаю.

– Поедим? - спросил Павел.

– Успеется. Еще шагать!… А ведь я вас в городе видел. В цирке. Вы на лошадях скакали. Верно?

– Верно.

– У меня глаз-ватерпас! Между прочим, меня зовут Семеном.

– Я - Павел.

– А я Петр.

– Я не Петр.

– Я не Павел.

– Это он Павел.

– Это он Петр.

– Цирк, - засмеялся Семен.

– А вы - партизан? - спросил Павел.

– Вестимо. Народный мститель.

– А наган ваш?

– Вестимо. У меня еще гранаты есть. Три штуки.

– Покажите, - попросил Петр.

– Дома. В землянке. Это когда в бой иду - беру. А сейчас у меня особое задание. Доставить вас к "дяде Васе".

– А кто это "дядя Вася"?

– Тю!… Не слыхали? Командир партизанского отряда "Смерть фашизму!".

Сердца Павла и Петра забились. Вот оно! Начинается настоящая жизнь! Не то что в кирпичном домике деда Пантелея Романовича: за калитку не выходи, от посторонних скрывайся, окна занавешивай. Тут - лес, простор, народные мстители! Эх, поглядели бы на них сейчас Великие Вожди!

– И нам наганы дадут? - спросил Павел.

– Вы стрелять-то умеете?

– Умеем, - сказал Петр. - Все Великие Вожди юные Ворошиловские.

Павел сердито взглянул на брата: ведь клятву ж давали! Но было поздно. Семен спросил:

– Что за Великие Вожди?

– Вроде партизанского отряда, - нашелся Павел. - Только маленький.

– Ясно. По всей Белоруссии поднялся народ.

С вечеру добрались до темной, покосившейся лесной сторожки. Из тоненькой железной трубы вился дымок. Киндер залаял. На пороге появился мужчина с всклокоченными волосами.

– Кого носит?

– Это я, Семен.

– Заходите.

В сторожке было тепло и сухо. Потрескивали в маленькой печурке дрова. Окошко занавешено. На столе горела оплывшая свеча. Пламя ее колебалось, и по стенам ерзали живые тени.

– Долго шли, - сказал с упреком мужчина.

– Так они ж маленькие, - объяснил Семен.

– Раздевайтесь. Ватники вешайте ближе к печке. И сапоги скидайте. Здесь тепло.

Ребята скинули ватники и сапоги. Ноги гудели от усталости, но оказались сухими. Дед Пантелей чинил обувку на совесть.

– Ну, здорово, орлы Лужины, - сказал мужчина.

И они узнали Алексея Павловича. Того, что беседовал с ними в НКВД, когда они пришли выручать маму.

– Здравствуйте, - дружно ответили братья и заулыбались.

– Есть хотите? У меня тут кулеш горячий.

– С салом? - спросил Семен.

– Со шкварками.

– Пойдет!

После того как ребята поели и отогрелись, Алексей Павлович сказал:

– Что ж про мать не спросите?

Братья молча посмотрели на Семена.

– Вон как!… Начинаете соображать, что к чему. Молодцы, - серьезно сказал Алексей Павлович. - Семен, а ну-ка, пригляди.

Семен накинул на плечи непросохшее пальто и вышел наружу.

– Правильно, ребята, остерегаться надо. А мама ваша жива-здорова.

И Алексей Павлович рассказал братьям, что Гертруда Копф - владелица гостиницы с рестораном, а в ресторане представления по вечерам. И в тех представлениях участвует Флич.

– Значит, они на фашистов работают… - удивился Петр.

– Нет. Флич - честный человек, это Гертруда Иоганновна его уговорила. Так мы это поняли. А о вашей маме и говорить нечего. Мы вашей маме абсолютно доверяем.

– А фашисты?

– И фашисты доверяют. И это очень хорошо. Теперь слушайте меня внимательно. У Пантелея Романовича вы вели себя правильно. Не высовывались. Значит, выдержками понимание текущего момента у вас есть. Чего можно, а чего нельзя. Хотели мы вас в лес переправить. Но решили, что в городе вы нужнее. Гертруде Иоганновне. Ну, что скажете?

– А как же в партизаны? - разочарованно спросил Павел.

– Партизаны всюду партизаны, и в лесу и в городе.

Алексей Павлович ждал, что скажут братья.

– А фашисты знают, что наш папа в Красной Армии?

– Вопрос правильный. Знают. Гертруда Иоганновна рассказала им всю правду. И про вас, что вы эвакуировались с цирком.

– А если спросят, почему мы раньше не вернулись? - Петр испытующе посмотрел на Алексея Павловича.

– Непременно спросят. А ответ такой: вы сбежали, чтобы маму выручить, а до города не смогли добраться. Испугались. Большая стрельба была. Танки шли. И к тому ж, раз в городе немцы, значит, мама в безопасности. Ведь она немка. И вы решили к деду податься, в Березов. Путь туда не близкий. Мыкались, голодали. Пока туда дошли, пока обратно…

– А почему мы в Березове у деда не остались? - спросил Павел.

– А потому, что дом заколочен досками. Бабушка умерла, а дед то ли куда переехал, то ли пропал. Нету его.

– А в Березове фашисты? - спросил Петр.

– Фашисты.

– А если они проверят?

Алексей Павлович кивнул согласно.

– Умерла ваша бабушка. Прямо на огороде. Разрыв сердца. Сердце у нее было слабое.

– Взаправду? - прошептал Павел.

Алексей Павлович снова кивнул.

– А дедушка?

– Там, в Березове, считают, что он к каким-то родственникам уехал, чтобы одному не оставаться. Тосковал очень по бабушке.

Братья молчали, подавленные. Бабушку они видели редко, но любили ее. И что бабушка умерла, что они ее никогда больше не увидят, сразу осмыслить не могли. Как это умерла?

А потом Павел спросил с надеждой:

– Алексей Павлович, а про папу вы ничего не знаете?

– Про папу - ничего. Воюет ваш папа.

Они еще долгу разговаривали. Алексей Павлович объяснил, как они должны будут вести себя в городе: говорить правду, держаться естественно. Пришли, мол, искать маму. Где она - не знаем. Ее посадили в тюрьму русские.

Но и лишнего не болтать. И особо опасаться начальника СД Гравеса. Хитер он и коварен. А в общем, не маленькие!

Утром Алексей Павлович и Семен вывели братьев на старую лесную дорогу и распрощались.

Братья пошли в сторону города - два жалких, неумытых пацана в чужих великоватых сапогах и замызганных ватниках. А рядом бежала мохнатая собака, обнюхивая придорожные мокрые кусты.

Такими их еще издали приметил лейтенант Каруселин. Но не узнал.

Мальчишки не представляли опасности, но все же он проворно свернул в лес. Лишняя встреча - лишняя тревога. Чем меньше людей увидят его, тем спокойней. Мало ли кто может заинтересоваться одиноким путником, а документов, немецкого аусвайса, у него нет. И путь до фронта не близкий.

Еще затемно вышел он из города. Ржавый вывел его задворками. Лейтенант прослужил в городе целый год, а даже представления не имел, что по нему можно передвигаться, не выходя на улицы. Василя правильней было бы Золотым прозвать, а не Ржавым.

Некоторое время Каруселин шел дорогой. Ребятишки с собакой насторожили его. Дорога казалась нехоженой, и вдруг - мальчишки. Значит, могут попасться и другие встречные. Лесом спокойнее.

И только он так подумал, как позади раздался оклик:

– Стой!

Каруселин остановился, медленно обернулся, быстро сунув руку в карман.

Позади в кустах стояли двое штатских: один постарше и ростом побольше, другой почти мальчишка с коричневой кобурой на кожаном ремне поверх черного пальто.

– Руку, - сказал тот, что постарше.

Каруселин нехотя вынул руку из кармана.

– Кто такой?

– Прохожий.

– Документы.

– Что ж мне, за дровами - с паспортом?

– Согласно приказу военного коменданта, всем гражданам вменяется в обязанность иметь при себе аусвайс.

– Мало ли чего пишут! Может, я с грамотой не в ладах.

– Оружие есть?

– А если есть?…

– Придется отдать. Семен…

Молодой, тот, у которого кобура на ремне, подошел и ловко извлек из кармана каруселинского пальто пистолет. Осмотрел его.

– В чистоте пушечку содержит.

– А я с детства к чистоте приученный, - сказал Каруселин. - Дальше что, господа полицаи?

"Врезать сейчас молоденькому, сбить с ног. И - ходу! Нет. Второй стрелять будет. А двух сразу не достать". Старший словно прочитал его мысли.

– С двоими не управишься. И мы - не полицаи.

– А кто ж?

– Пойдешь с нами - узнаешь.

– А если не пойду?

– Ежели бы да кабы, то во рту росли б грибы, - сказал молодой.

– Пистолет отдайте. Он за мной числится.

– Это где же числится? - спросил старший.

– Где надо.

– И мы где надо отдадим.

– Я без пистолета не пойду, - упрямо сказал Каруселин и огляделся, ища сухого местечка, где бы присесть. Но кругом было мокро.

И опять старший прочел его мысли.

– Что, кресло не приготовили? - Он отобрал у молодого пистолет, разрядил, сунул обойму в карман, а пистолет протянул Каруселину.

– На, держи. Патроны-то не числятся?

– Ладно, - сердито буркнул Каруселин. - Куда идти?

– Пока прямо.

Они двинулись лесом. Молодой впереди, старший позади, а в середине Каруселин.

"Да-а… Попал в историю. Если свои - отпустят, а если все же полицаи… Не похоже… Не отдали бы оружия!…"

Шли молча. Долго. Под вечер их остановили вооруженные люди. Пропустили дальше.

"Нет, не полицаи. Партизаны", - - Каруселин повеселел. Наконец его провели в землянку и поставили перед светлобородым, сидевшим за столом. Кого-то он напоминал Каруселину, но кого?…

– Вот, товарищ командир, ходит по лесу с пистолетом. Неизвестно откуда, куда, зачем? Дерзит, - доложил старший светлобородому.

– Откуда? - спросил светлобородый.

– Из Гронска.

– Давно вышли?

– Утром.

– Куда?

– За линию фронта.

– Документы есть?

– Нет у него документов, - сказал молодой.

Каруселин взглянул на него насмешливо, спросил светлобородого:

– А вы кто, товарищ?

– Я - командир партизанского отряда "дядя Вася".

И тут Каруселин сообразил, кого он напоминает: секретаря горкома Порфирина. Только тот был без бороды.

Каруселин задрал полу пальто, подпорол подкладку, извлек оттуда удостоверение личности и комсомольский билет. Протянул командиру.

– Вы что ж, купались с документами, что ли?

– Так точно.

– Фамилии не разберешь…

– Лейтенант Каруселин.

– Чем командовали, лейтенант?

– Саперным взводом.

– Где учились?

– В Ленинградском инженерном училище.

Порфирин передал документы старшему.

– По твоей части, Алексей Павлович. Значит, за линию фронта собрались.

– Так точно. Для продолжения службы.

– Понятно. Вот что: устройте лейтенанта на отдых. А завтра поговорим поподробней.

– Есть. Пошли?

Каруселин в дверях остановился.

– Простите, товарищ командир, а вы, случайно, не товарищ секретарь горкома Порфирин?

Порфирин улыбнулся.

– Случайно состою с ним в близком родстве.

Когда вышли из землянки, молодой хлопнул Каруселина по спине.

– Чего ж ты сразу документы не показал? Идти было бы веселей.

9

Ефрейтору Кляйнфингеру не нравилась Россия. Он ожидал большего. Конечно, фюреру виднее, где вести войну, но если бы спросили его, Кляйнфингера, он бы предпочел Индию - драгоценные камни, золото, серебро. Храмы. Слоны. И тепло!… Черт побери, он, Кляйнфингер, культурный, начитанный немец и кое-что знает про Индию с детства. Там даже дожди теплые, а здесь… Бр-р-р!…

С каски на шинель стекали большие капли. Крашеный шлагбаум блестел от воды. Куда ни глянь - холодная серая стена дождя.

Нет, не Индия!

Когда он прощался с Эльзой, обещал ей прислать "кое-что". А где это "кое-что" возьмешь? Нищая страна! Непонятный народ. Смотрят на тебя, словно на гадюку ядовитую. Жрут один картофель. Понятия не имеют, что такое сырой рубленый бифштекс с луком, яйцом и перцем. Вот уж, действительно, недочеловеки! То ли дело дома, в Баварии!

– Ганс, - окликнул Кляйнфингер напарника, - ты в Баварии бывал?

– Нет.

– Сам фюрер взращен на мюнхенском пиве! - с гордостью произнес Кляйнфингер.

К шлагбауму подкатил грузовик. Рядом с шофером сидел автоматчик.

Проверили документы. Кляйнфингер заглянул за борт грузовика и почмокал губами: там лежало несколько свиных туш.

Ганс поднял шлагбаум. Грузовик, выпустив синюю струйку дыма, въехал в город.

Кляйнфингер, вобрав голову в поднятый воротник шинели, пытался мысленно воскресить во рту вкус баварского пива.

Нищая страна! И Польша тоже нищая страна. Правда, батальон двигался во втором эшелоне, а все, что можно прибрать, прибрали идущие впереди. Разве это добыча, достойная солдата рейха: пара обручальных колец, часы да еще пуховый платок… Платок чертова баба не отдавала, вцепилась в него, как в бог весь какую драгоценность. Пришлось припугнуть автоматом.

Но говорят, скоро будет акция. Повезут из гетто евреев. Можно будет кое-чем разжиться. Да и на совести спокойней: тем евреям на том свете ничего не понадобится.

Подошли два мальчишки с собачонкой. Кляйнфингер собрался пнуть собачонку, но она оскалила зубы и зарычала. Экая дрянь. Все тут дрянь: и люди, и собаки, и погода.

– Здравствуйте, господин офицер, - обратился к нему один из мальчишек. - Скажите, пожалуйста, какой это город?

Смотри-ка, по-немецки говорит!

– А тебе какой надо?

– Гронск.

– Стало быть, он и есть.

– Правда, господин офицер? - обрадовался мальчишка и повернулся к другому: - Петер, мы пришли!

– Наконец-то, - воскликнул тот, которого назвали Петером. - А то ходим и ходим…

Кляйнфингер посмотрел на мальчишек внимательнее. До чего грязны! Дрянь мальчишки. То ли дело баварские дети!

– Вы откуда немецкий знаете?

– А мы немцы…

– Ганс, ты когда-нибудь видел таких задрипанных немцев?

– Если тебя не мыть, и ты таким будешь, - философски заметил Ганс.

– Мы очень долго идем, господин офицер. Мы ищем свою маму.

– Что она, иголка, что ее надо искать?

– Ее русские посадили в тюрьму.

– За какие-нибудь делишки? - поинтересовался Ганс.

– Что вы! Просто за то, что она немка.

– Умойтесь, детки, а то родная мама вас не узнает, - Кляйнфингер тоненько засмеялся собственной шутке. Уж такие они, баварцы, за словом в карман не лезут! - Ну, идите, ищите. Найдете свою маму, передайте ей привет от ефрейтора Кляйнфингера из Баварии.

– Обязательно, господин ефрейтор. Спасибо. До свидания.

Павел и Петр позвали отбежавшего в сторону Киндера и пошли в город. А Кляйнфингер посмотрел им вслед и изрек:

– А в Индии все ходят голыми. Там тепло.

Мальчики добрались до центра и остановились возле школы, пораженные. Сада не было. Только низенькие пеньки со следами ровного аккуратного распила. Ограда поднята колючей проволокой, натянутой в несколько рядов. По ту сторону ее, среди пней, сиротливо стоит "пушкинская" скамейка.

Обнажившееся здание школы обходили серые часовые мерным шагом. Возле дверей стояли легковые машины. Видимо, в школе помещался какой-то штаб.

– Идем, - потянул Павел брата за рукав.

– Куда?

– В цирк. К маме нельзя. Нас кто-то должен к ней привести.

Они прошмыгнули мимо гостиницы, стараясь не пялиться на вход, чтобы чем-нибудь себя не выдать. Ведь здесь, в гостинице, была мама! Они ее так давно не видели, целую вечность! Сердчишки их сжались от тоски.

На знакомой калитке висел замок. Сторожа не было. Быстро темнело. Надо было где-то устраиваться на ночь. Не оставаться же на улице в комендантский час. Холодно, да и фашисты стреляют без предупреждения.

К Пантелею Романовичу нельзя. Это ясно.

Пойти к Ржавому? Или к Злате? Они наверняка знают, что мама работает у немцев. Великие Вожди просто не могут этого не знать. Еще не известно, как они к ним отнесутся, к сыновьям предательницы.

В немецкую комендатуру пойти?… Здравствуйте, ищем маму. А вдруг и слушать не захотят?

Улицы пусты и темны: ни фонаря, ни светящегося окошка.

– Давай через ограду, - предложил Петр. - В цирке до утра переждем.

Они перекинули Киндера через ограду и перелезли сами.

Братья пробрались под брезентовый шатер со стороны форганга. Где-то наверху мерно хлопало сорванное полотнище. Сквозь запах осенней сырости пробивался неистребимый запах цирка.

Киндер юркнул в конюшню, вспомнил своих приятелей-лошадей, тявкнул тихонько и тоскливо.

Братья поделили остатки дорожной еды на три равные части, поели и улеглись на деревянной скамейке. Лежать было жестко и неудобно. Киндер лежал на полу и вздыхал.

В конце концов всех троих сморила усталость.

Проснулись они от мозглой сырости, которая проникла к телу сквозь ватники.

В щели купола пробивался бледный свет и таял, ничего не освещая. Братья размяли затекшие от лежания на жесткой скамейке ноги. Тело ломило.

– Так и заболеть недолго, - вымолвил Павел, ежась от озноба.

– Погреемся? - предложил Петр и, скинув ватник, перепрыгнул через барьер на влажные опилки манежа.

Киндер бросился за ним.

Павел проследил за братом взглядом, тоже сбросил ватник и вышел на манеж.

Не сговариваясь, они побежали по кругу. На мгновение им показалось, что следом бегут лошади, сейчас поравняются с ними и они прыгнут в седла.

Опилки чуть пружинили под ногами, глушили шаги, и ребята летели над манежем бесплотными тенями.

Павел догнал брата и хлопнул его по спине.

Петр остановился.

– Ты что?

– А ты что?

И они начали свою знаменитую драку, которая так прославила их среди мальчишек во всех школах, где они учились.

Киндер, не понимая, что происходит, залаял.

Павел поймал его, сжал руками пасть.

Они надели сырые ватники на разгоряченные тела.

– Пойдем поглядим, - предложил Павел. - Может, сторож пришел?

Они вышли через главный вход наружу, увидели у калитки старика с клюкой и побежали к нему.

Старик обернулся на стук шагов, нахмурился сердито.

– Вот я вас, хулиганы!

Он не признал в грязных мальчишках всегда таких вежливых и чистеньких артистов.

– Дяденька, это ж мы! - воскликнул радостно Павел.

– Лужины, - уточнил Петр.

– Помните, мы на лошадях скакали?

Филимоныч смотрел на них во все глаза. Точно. Они. Господи!

– Да где ж это вы так… исчумазались?

– В дороге. Все пешком да пешком. По лесу. По грязи, - захлебываясь, объяснил Павел.

– А Флич-то вас ждет вон сколько времени. Уж не чаял в живых увидеть.

– Флич!… - воскликнул Петр. - Где он?

– У меня на квартире живет. Вот уж обрадуется! Сей минут к нему и пойдем. Вот только калитку запру.

Он завозился с замком, никак не мог просунуть дужку в кольца. Руки не слушались. И только повторял:

– Сей минут… Сей минут…

Это надо же! Пришли мальчишки в цирк. Словно лошади в родную конюшню.

Наконец замок щелкнул.

Филимоныч схватил мальчишек за руки, чтобы опять куда не исчезли, и повел домой. Дома он бесцеремонно втолкнул их в комнату.

Увидев братьев, Флич остолбенел, глазам своим не верил. Потом схватил сразу обоих в охапку, прижал к себе, забормотал что-то бессвязное.

Как он терзался, что упустил их, не догнал, не нашел. Не было ему покоя все эти длинные дни и ночи. Он не боялся за себя. Если надо - он готов умереть. Но мальчики во что бы то ни стало должны выжить в этой ужасной войне! И вот они снова здесь. С ним.

– Совсем придушил мальцов, - сердито пробормотал Филимоныч, а глаза его блестели, и он то и дело проводил по ним ладонью и шмыгал носом. - Их же отмыть надо. Накормить.

– Совсем голову потерял, - Флич отпустил братьев, отстранился. - Что за вид?… Откуда эти ужасные ватники? А ну, быстренько… Стойте! - он вдруг схватился обеими руками за голову. - Гертруда!… Она ж не знает… Она ж…

– Да не мельтешись ты, Яков. Куда ты таких поведешь?

– А мама… Мама здесь? - спросил Павел.

Ах, как трудно притворяться. А надо, надо. Как велел Алексей Павлович. Только маме можно сказать правду.

– Здесь. Все хорошо. Она… - Флич замялся. - У нее такие обстоятельства.

– Что-нибудь случилось? - испуганно спросил Петр.

Если бы Флич сейчас был поспокойнее, он бы заметил, что испугался Петр понарошке. Но Флич был взволнован, потрясен, обрадован и огорчен разом.

– Мама вроде директора в гостинице. Но вы про нее худо не думайте. Ей деваться было некуда. Пришлось согласиться.

– Вроде директора? - повторил Павел недоуменно.

– Она сама вам все расскажет… Да скиньте вы эти ужасные ватники!

10

Гертруда Иоганновна, несмотря на раннее утро, уже успела спуститься вниз, на кухню. Осмотрела свиные туши, что привезли вчера. Строго выговорила поварихе за просыпанный на пол сахарный песок.

Потом прошла в ресторан, где несколько офицеров, живущих в гостинице, жевали холодное мясо, запивая пивом.

Поговорила с буфетчиком, забрала выручку и поднялась к себе. Деньги заперла в маленький железный ящик, появившийся недавно возле стола в углу. Собралась было заварить себе крепкого чаю, но в дверь постучали.

– Войдите.

Колыхнулась портьера, и в комнате появился обер-лейтенант Фридрих фон Ленц, тщательно выбритый, с алыми гвоздиками в руке. Запахло дорогим одеколоном.

– Доброе утро, фрау Гертруда. Извините за ранний визит. Боялся вас не застать.

– Здравствуйте, господин обер-лейтенант. Чем могу быть полезна?

– Нет, нет, я не по делу. Это я хотел бы быть полезным вам. - Он протянул ей цветы. - Мой друг штурмбанфюрер Гравес сказал, что вы предпочитаете красные.

– Благодарю вас. Но не стоило тревожиться.

– Помилуйте! Никакой тревоги. Цветы украшают и возвышают женщину. Разрешите присесть?

– Прошу, - Гертруда Иоганновна небрежно сунула цветы в вазу, всем своим видом показывая, что у нее нет большого желания беседовать с господином обер-лейтенантом.

Но Фридрих фон Ленц не обратил на это никакого внимания. Он чопорно уселся в глубокое кресло и, чуть склонив голову набок, молча смотрел на Гертруду Иоганновну.

Молчание начинало раздражать ее, и она предложила:

– Чаю?

– Спасибо, не откажусь. - Обер-лейтенант обвел взглядом комнату. - У вас здесь очень мило! Когда вы последний раз были в Берлине, фрау Гертруда? - спросил фон Ленц.

– В двадцать шестом году.

– О-о… Вы не узнаете свой родной город. Правда, сейчас он несколько потускнел. Война.

– Да. Война не красит города.

– Зато красит настоящих мужчин!

Гертруда Иоганновна покосилась на крест на его мундире.

– За что у вас крест?

– За Францию.

Чайник закипел. Гертруда Иоганновна разлила чай в чашки. Ей очень хотелось поскорее избавиться от надоедливого собеседника, а обер-лейтенант бесшумно помешивал чай ложечкой и рассказывал о лошадях в своем имении, поскольку узнал, что Гертруда Иоганновна была наездницей, а стало быть, знает толк в лошадях.

Наконец чай был выпит. Обер-лейтенант встал.

– Разрешите откланяться, фрау Гертруда.

– Всего доброго, господин фон Ленц.

Она не протянула ему руки.

Он поклонился, пошел к двери, открыл ее, но, словно что-то вспомнив, вернулся:

– Кстати, фрау Гертруда, не подскажете ли, где можно починить замок чемодана?

– Что? - оторопело спросила Гертруда Иоганновна.

– Я спрашиваю, не подскажете ли, где можно починить замок чемодана?

Не может быть… Чопорный обер-лейтенант Фридрих фон Ленц!… Совпадение?

Обер-лейтенант ждал.

Она заставила себя улыбнуться:

– В этом городе проще купить новый чемодан.

Фон Ленц кивнул и тихо сказал по-русски:

– Вот и хорошо. - Перешел на немецкий: - Вам, наверно, очень трудно?

Гертруда Иоганновна смотрела на обер-лейтенанта растерянно. Все так неожиданно, даже невероятно! Он улыбнулся.

– Вы думаете, мне просто принять вас за то, что вы есть на самом деле?

– Трудно, - тихо ответила Гертруда Иоганновна.

Он понял, что она ответила на первый вопрос.

– А я даже не немец по происхождению. Кончил немецкое отделение университета. Как мое произношение?

– Безукоризненно.

– Но чего это стоит!… Вы ведете себя очень правильно. Товарищи вами довольны.

– Но я ничего еще не сделала!

– Вы сумели сделать главное. Стать тем, чем вы стали. Эта война долгая. Ваша задача - оставаться фрау Копф. Товарищи вас найдут сами. В крайнем случае обратитесь к владельцу слесарной мастерской Захаренку. Конечно, под удобным предлогом. Вы эту мастерскую должны знать.

Гертруда Иоганновна кивнула.

– Пароль: "Не найдется ли у вас трех спиц для дамского велосипеда?" Ответ: "Смотря какой марки велосипед". Ответ: "Пензенского завода". Запомнили?

Гертруда Иоганновна снова молча кивнула.

– Остерегайтесь Гравеса. Он большой подлец. И берегите себя. Впереди тяжелая борьба. Позиция, которую вы заняли, ключевая, говоря языком военных. А мы все теперь военные. Штатских нет. - Он улыбнулся. - Ну, прощайте, фрау Гертруда. Мне было очень приятно познакомиться с вами, - обер-лейтенант взял ее руку, склонился к ней и поцеловал. - Прощайте.

– Прощайте, господин обер-лейтенант. И спасибо.

Он обернулся в дверях:

– Советую: не забудьте пожаловаться на мое нахальство штурмбанфюреру Гравесу. При случае.

11

Полк стоял на Красной площади.

Утро было холодным. В хмурое серое небо из-за белых крыш выскакивали юркие патрульные "ястребки", проплывали с гулом под самыми тучами и исчезали за другими мокрыми крышами. А гул оставался, далекий, невнятный.

И если бы огромный, полуопустевший, ощетинившийся противотанковыми ежами и надолбами настороженный город вдруг остановил свое напряженное движение и замер на минуту, он понял бы, что глухой гул - артиллерийская канонада, отзвук недальнего отчаянного боя за Москву.

Иван Александрович Лужин стоял во второй шеренге. Лицо его, как и лица его товарищей, было суровым и сосредоточенным.

Длинные разверстые пасти репродукторов разносили по площади негромкий голос Верховного Главнокомандующего.

Выстроившиеся на площади красноармейцы напряженно вслушивались.

"…Несмотря на временные неуспехи, наша армия и наш флот геройски отбивают атаки врага на протяжении всего фронта…"

Ивану Александровичу привиделся Смоленск… Обожженные развалины. Смрад и дым. Черный, коричневый, сизый дым, от которого никогда, кажется, не откашляешься.

Резкий короткий вой мин. Тоскливый, протяжно нарастающий стон авиабомб, несущихся к земле. Захлебывающиеся от ярости пулеметы. Треск. Пальба. Голос человеческий, как стрекот кузнечика на фоне грома мчащегося поезда.

Товарищи падают и снова подымаются. А иные остаются лежать на взрытой, израненной земле, и опаленные солнцем и боем лица их заливает восковая желтизна.

А серые волны фашистов накатываются и накатываются. Скрежещут гусеницы танков. Пушки выплевывают огонь. Вот окутался вонючим дымом один танк. Другой. Третий… Серые фигуры автоматчиков ломаются, падают. И тоже остаются лежать.

Здесь дерется полк Зайцева. Здесь фашистам не пройти. Они споткнулись и шлепнулись мордой о горящий Смоленск. И может быть, впервые поняли, что блицкриг не получился. Нет. Не получился.

"…Три четверти нашей страны находились тогда в руках иностранных интервентов…" - звучало из репродукторов…

"О чем это?" - подумал Иван Александрович, ошеломленный видением боя, таким ясным, словно это было не три месяца назад, а только что. Сообразил: "О восемнадцатом…".

"…В огне войны организовали тогда мы Красную Армию и превратили нашу страну в военный лагерь. Дух великого Ленина вдохновлял нас тогда на войну против интервентов…"

С десяток фашистских танков замерли перед окопами черными коптящими факелами. Между ними земля сера от мундиров мертвецов. Старшина Линь снял каску, утер рукавом пот и копоть со лба. Сказал:

– Маленькая передышка. Как у вас в цирке объявляют?

– Антракт! - произнес Иван Александрович шпрехшталмейстерским голосом.

Рядом раздался странный шлепок.

Старшина дернулся, посмотрел недоуменно на Лужина, будто намеревался спросить о чем-то, да забыл о чем, и медленно стал валиться набок.

Иван Александрович подхватил его обмякшее тело. Со лба по щеке старшины на гимнастерку стекала густая розовая струйка крови.

"…Дух великого Ленина и его победоносное знамя вдохновляют нас теперь на Отечественную войну так же, как двадцать три года назад. Разве можно сомневаться в том, что мы можем и должны победить немецких захватчиков?"

Старшина Линь так и не узнал, кто у него родился: сын или дочь? Но кто бы ни родился, этот маленький человек должен жить свободным на свободной земле. Ради этого пал его отец под городом Смоленском.

"Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники, партизаны и партизанки! На вас смотрит весь мир, как на силу, способную уничтожить грабительские полчища немецких захватчиков. На вас смотрят порабощенные народы Европы… как на своих освободителей. Великая освободительная миссия выпала на нашу долю. Будьте же достойными этой миссии! Война, которую вы ведете, есть война освободительная, война справедливая. Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!"

Что-то распирало грудь, рвалось наружу. Какая-то сила сделала тело легким. Казалось, вот-вот оторвешься от земли и полетишь над площадью гордой птицей.

Иван Александрович покосился на соседа, молодого, еще не обстрелянного красноармейца с розовыми от холода и возбуждения щеками. Глаза его сверкали решимостью, пальцы крепко вцепились в автомат.

Прозвучала команда. Грянул оркестр. Батальоны пошли мимо Мавзолея.

Иван Александрович старательно и вдохновенно печатал шаг. Ему казалось, что та самая сила, которая сделала легким тело, двигает им сейчас. И соседями по шеренге, и впереди идущими, и идущими позади. Без нее, без этой силы, не было бы строя, не было бы полка.

Она, эта сила, сцепляла тела, как магнит железную стружку, заставляла сердца биться в унисон, сматывала души в один живой упругий клубок. И душа старшины Линя была здесь.

И души всех, кто полег в сражениях от границы почти до самой Москвы.

"Это, наверно, и есть бессмертное великое братство. Его не сломать, не разрушить, не уничтожить, пока жив хоть один брат", - подумал Иван Александрович.

Полк прошел Красной площадью и повернул на набережную Москвы-реки.

Часть четвертая. КРЫСЫ.

1

Этой зиме, казалось, не будет конца. Короткие дни, обычно такие голосисто-звонкие, бежавшие вприпрыжку, стали длинными и жуткими.

О ночах и говорить нечего. Ночью город не засыпал, а умирал. Отпевали его ледяные ветры. Ежились от ужаса голые деревья, тоненько, тоскливо скрипели их стволы. Незажигавшиеся фонари дергали черными головами, всё старались сбросить с себя цепкие снежные шапки, да не могли.

Жители в своих квартирах заворачивались в одеяла, прятали головы под подушки, замирали, как зверье в берлогах. И каждая ночь казалась последней. И зима последней и вечной. Больше не будет ни весенней капели, ни летнего солнышка, ни хлеба.

И если бы не Москва, если бы не врезали немцам под Москвой так, как испокон веку на Руси врезали ворогу, наверно, умер бы город и в самом деле. Тяжко жить во мгле без надежды на свет.

Ефрейтор Кляйнфингер вымерзал. Дежуря у шлагбаума или шагая в патруле, он прямо физически чувствовал, как тело становится легче. Ведь человек состоит на девяносто восемь процентов из воды… Нет, это, кажется, огурец состоит на девяносто восемь процентов из воды, а человек… Он точно не помнит, но только воды много. И если она вымерзнет вся, он, Кляйнфингер, превратится в мумию.

Он однажды видел мумию в музее, их водили всем взводом. Эдакая сухая перебинтованная коричневая кукла. Бр-р-р!… Еще обер-фельдфебель весело пошутил: "Вот, ребята, что можно сделать из человека, если за него умеючи взяться!"

У него, Кляйнфингера, крепкие нервы, но вид мумии тогда вызвал тошноту. Сейчас бы не вызвал. Столько мертвецов!

Чтобы окончательно не вымерзнуть, Кляйнфингер принял меры. В будке возле шлагбаума из железной бочки сделали печку, внутри выложили кирпичами. Это его напарник Ганс, до службы в армии он был каменщиком. Из печки нет-нет вырывались клубы дыма, вызывая кашель. Глаза начинали слезиться. Но лучше кашлять и плакать, чем вымерзать. К тому же на печке стоял прокопченный чайник, а в нем кипяток. Его наливали в стаканы и пили с кусочками сахара или с сахарином. Стаканы покоились в серебряных замысловатых подстаканниках. Чайник и стаканы, сменяясь с дежурства, оставляли в будке, а подстаканники Кляйнфингер уносил. Они были его собственностью, поскольку именно он реквизировал и чайник, и стаканы, и подстаканники. Разумеется, в пользу рейха.

Чай согревал нутро и восстанавливал утраченную организмом воду. Но видимо, не всю. Баварца по-настоящему можно разбавить только пивом.

Кляйнфингер чувствовал, что, несмотря на принятые меры, все же вымерзает. Это сильно тревожило его, снижало боевой дух, уменьшало жизненные силы. По ночам, как наваждение, снились ему далекие слоны, пьющие воду из реки под названием Ганг. Много воды. А над ними солнце жарит. А рядом голые коричневые человечки пьют индийский чай. Приходит он, Кляйнфингер, и все падают ниц. Трубят слоны. Сверкает река. А в ней не вода, а желтое, прозрачное, пенистое баварское пиво. И только он черпнет его ладонями, чтобы выпить, как непременно что-нибудь его разбудит. Черт бы их всех побрал: и войну, и начальство! Ах, Индия, Индия!…

Еще больше вымерзал Кляйнфингер, когда нес патрульную службу. Печку с собой не потащишь! Нарушая устав, он напяливал под белье, на голое тело, женскую кусачую шерстяную кофту, обматывал голову и шею толстым шарфом, из-за чего каска держалась на самой макушке и в любой момент могла свалиться.

Прекрасные сапоги пришлось поменять на старые, но большие размером. Каждый норовит поживиться за твой счет! Правда, в старые сапоги можно было сунуть ноги в двух парах носков да еще накрутить портянки из разорванной пополам другой женской кофты. Здоровье дороже сапог!

И все же Кляйнфингер чувствовал, что вымерзает. И когда он совсем уже было отчаялся, ему повезло. Он встретил немчиков, тех самых близнецов, что искали осенью мамахен. Тогда еще лил этот мерзкий российский дождь и мальчишки были такими грязными! А сейчас на них ладные полушубочки, валенки и меховые шапки с длинными ушами. Таких шапок он еще не видывал. И спервоначалу не узнал мальчишек.

Он остановил их на улице, потребовал аусвайсы и, чего греха таить, уже стал примеряться к их шапкам. Рейх нуждался в теплой одежде. И Эльза была бы довольна.

И тут один из мальчишек сказал обрадованно:

– Здравствуйте, господин Кляйнфингер! Как ваше здоровье? Помните, осенью мы искали маму?

– Видать, нашли, - сердито буркнул Кляйнфингер.

– Нашли. И привет от вас передали.

– Отмыла она вас, - с досадой произнес Кляйнфингер.

У мальчишек оказались пропуска для входа в гостиницу "Фатерлянд" и для хождения во время комендантского часа. Прощайте, меховые шапки с такими славными длинными ушами!

– А где же ваша мама? - спросил Ганс.

– Наша мама владелица "Фатерлянда", - ответил один из мальчишек.

– И ресторана, - добавил другой с вызовом.

– О-о… - только и смог произнести Кляйнфингер, потому что при слове "ресторан" во рту появился вкус баварского пива. - Ваш большой друг Кляйнфингер вымерзает в этой забытой богом России, - добавил он печально.

– Да что вы, господин ефрейтор! - воскликнул один из мальчишек.

– Нутро вымерзает, - пожаловался Кляйнфингер. - Я постепенно испаряюсь. Вот как мое здоровье. Скоро стану хрупким, как сосулька, и сломаюсь. У меня уже все суставы скрипят.

Он потоптался на месте, и в самом деле раздался скрип. То ли снег заскрипел под сапогами, то ли и верно суставы.

Мальчишки переглянулись, шмыгнули в ближайшую подворотню и поманили за собой немцев. Когда Кляйнфингер и Ганс подошли, один из мальчишек сказал другому:

– Доставай, Пауль.

И тот, другой, вытащил из кармана полушубка бутылку с мутноватой жидкостью.

– Хлебните.

– Что это? - Кляйнфингер взял бутылку и встряхнул ее.

– Шнапс, - сказал Пауль.

– Самогон, - добавил брат.

– О-о… - Кляйнфингер вытащил зубами пробку, перехватил ее рукой в варежке, хлебнул из бутылки, задохнулся и почувствовал, как жидкость обжигает желудок. Вот!… Вот чем можно восстановить вымерзающее тело! Он хлебнул еще и передал бутылку Гансу.

Тот тоже глотнул. Глаза его на мгновение остекленели.

– И… много… у вас… этого? - спросил Кляйнфингер.

– Бывает, - ответил Пауль. - Мы достаем для господ офицеров. Много обмороженных. - Он решительно отобрал у Ганса бутылку. - Придется долить воды. А ведь это нехорошо, а, господин Кляйнфингер?

– Я тоже без пяти минут офицер… Кто знает!…

– Конечно, господин Кляйнфингер.

– Вы настоящие парни и настоящие немцы. И помните, у вас есть верный друг Кляйнфингер. Завтра мы дежурим у шлагбаума.

Мальчишки снова переглянулись.

– Мы постараемся добыть и для вас.

– Уж постарайтесь. А мы с Гансом в долгу не останемся. Сигареты, консервы…

– Сочтемся, господин Кляйнфингер, - сказал, улыбаясь, Павел.

Они расстались довольные друг другом. Кляйнфингер и Ганс потопали посередине мостовой, положив руки на висящие на груди автоматы. А Петр и Павел заспешили к гостинице. Мама не любила, когда они где-нибудь задерживались.

В городе было неспокойно.

Сгорел вещевой склад с новым обмундированием. На дорогах останавливались машины, кто-то ухитрялся сунуть в бензобаки кусочки сахара.

Исчезло бесследно несколько офицеров. Среди них полковник генерального штаба.

Служба штурмбанфюрера Гравеса с ног сбилась. Не нашли.

Сам штурмбанфюрер потемнел, осунулся. Усики стали еще светлее и совсем тоненькими, будто волос повылезал.

Аресты. Допросы. Раскаленные клещи, от которых несет паленым мясом. Плетки с кусочками свинца на хлестких концах… Кровь, кровь… И все без толку. Двужильные, что ли, эти русские?

Был отдан приказ: солдатам и офицерам в город выходить только группами и с оружием. Усилить патрульную службу. У гостиницы выставить часовых. Посторонних не впускать. Пропуска менять еженедельно.

И когда штурмбанфюреру Гравесу показалось, что принятые меры дали результат и в городе стало спокойней, в комендатуре рванула мина. В комендатуре, которая так охраняется!

Взрывом разворотило стену комендантского кабинета. Трое служащих убиты. Комендант и его помощник - в госпитале.

Штурмбанфюрер перестал появляться на улице. Садился в автомобиль во дворе своего заведения с двумя автоматчиками и даже один квартал до гостиницы, чтобы пообедать, проезжал, втянув голову в плечи.

Неспокойно в городе!

Павел и Петр прошли в гостиницу через кухонный вход, предъявив часовому пропуска.

Гертруда Иоганновна ждала их, сидя за письменным столом, зябко кутаясь в белый пуховый платок. Наконец-то мальчики вернулись!

– Извини, мама, мы немного задержались, - сказал Павел.

Они достали из карманов бутылки самогону, поставили их под вешалкой на пол, сняли полушубки.

– Дед сегодня еле ходит, - сказал Павел.

– А самогон еле капает, - добавил Петр.

Гертруда Иоганновна улыбнулась. Выросли сыновья!

Подполью нужны деньги и разнообразные сведения. Сведения собираются вроде бы сами по себе: фашисты ее не остерегаются, считают своей. Главное, не прислушиваться специально, не задавать вопросов, ничем не настораживать их. Только слушать и запоминать.

Деньги Гертруда Иоганновна берет из ресторанной кассы. Рейхсмарки. Взамен кладет оккупационные. Подпольщики раздобыли целую сумку этих пестрых купюр. Она прячет их под бельем в чемодане. Если вдруг сунутся с обыском, скажет: отложила для себя. Надо же жить!

Немцы не берут оккупационных марок. Бумага. В Германии хождения не имеют. Да и здесь население охотнее берет советские рубли. Немцы предпочитают рейхсмарки.

Гостиница и ресторан - другое дело. Все учреждения обязаны принимать оккупационные марки наравне с другими деньгами. Этим она и пользуется. Берет в кассе рейхсмарки, кладет оккупационные.

А на рейхсмарки у алчных немцев можно купить все: сахарин, соль, медикаменты, взрывчатку и даже оружие.

Вот только передать деньги товарищам в лес чрезвычайно трудно. В гостиницу никого не пускают, а ей и мальчикам запрещено общаться с кем бы то ни было. Везде глаза и уши штурмбанфюрера Гравеса.

Тогда и задумали операцию "Самогон".

Разрабатывалась она в штабной землянке партизанского отряда "Смерть фашизму!". Надо было создать цепочку, по которой шли бы разведданные и деньги.

Свои люди были и в городской управе, и на бирже труда, и на железной дороге, и среди "торговых людей".

Перебрали десятки вариантов. Трудность состояла в том, что "своего человека в гостинице" Алексей Павлович не хотел и не имел права ставить под удар.

Десятки вариантов цепочки были отвергнуты.

И тут лейтенант Каруселин предложил привлечь ребят. Историю его спасения знали и Алексей Павлович и Мошкин. Алексей Павлович даже проверил все, что рассказал лейтенант. Не то что бы он ему не поверил, нет, но шла смертельная борьба, любая оплошность могла стоить человеческих жизней.

Каруселин за ребят ручался, как за самого себя.

– Дети, - возразил Мошкин.

– Какие дети?… В восьмой перешли.

И все же вопрос оставили открытым. А время шло.

Алексей Павлович встретился с бывшим директором школы Николаем Алексеевичем Хрипаком. Хрипаку создали недобрую репутацию как директору школы. Детей наказывал, заставлял стоять у стенки в своем кабинете. С учителями был груб, с начальством вечно вздорил. Всем был недоволен. И наконец, отказался эвакуироваться, когда ему предложили. С такой "хорошей" репутацией немцы охотно взяли его работать на биржу труда. Там он ведал набором рабочей силы.

Хрипак ответил Алексею Павловичу не сразу. Он представил себе эту компанию из седьмого-второго. Василь Долевич, Сергей Ефимов, этот как будто уехал с заводом, Глебов Анатолий, Злата Кроль. Не девчонка, сорванец! Позже к ним примкнули Лужины, Павел и Петр.

– М-да… Ребята неплохие, хотя держались в школе несколько обособленно. Вроде бы была у них своя организация, на манер индейцев.

– Великие Вожди, - подтвердил Алексей Павлович.

– Как, говорите?

– Великие Вожди, так они себя называли. Да я сам недавно случайно узнал, - добавил Алексей Павлович, поняв, что Хрипак слышит о Великих Вождях впервые.

– Ну, вот… В их группе были Лужины. Близнецы из цирка. Дети артистки Лужиной. Той самой, что сейчас "Фрау Копф и компания".

– Вот как? - удивился Алексей Павлович и виду не подал, что знает куда больше Хрипака.

Именно сейчас, когда начальник отдела набора рабочей силы сказал ему о Петре и Павле, будущая цепочка возникла в его голове. Он договорился с Хрипаком, что тот направит на работу Василя Долевича и Злату Кроль. Парнишку - в слесарную мастерскую учеником, а девочку - к фрау Копф. Поскольку тоже, как и Хрипак, считает, ребятам можно дать кое-какое несложное задание.

В штабной землянке снова прикидывали и выверяли каждую мелочь. Начало операции "Самогон" назначили на следующее воскресенье. Воскресенье был по традиции базарным днем. И хоть продавать и покупать по сути нечего, на рынок сходились люди потолкаться по давней привычке.

А загодя ушел в город лейтенант Каруселин. До дороги его проводил Семен. Документы на имя Геннадия Чурина были в полном порядке, со всеми нужными пометками. Он предъявил их немцам у шлагбаума и открыто направился прямо к Долевичам, поскольку являлся их родным дядей.

Дверь ему открыла Катерина. Она очень обрадовалась дяде, повисла на его шее. Дядя Гена так и внес ее в комнату на себе.

Печка, натопленная с утра, успела выстыть, Катерина была повязана поверх кофточки материнским платком крест-накрест. Личико ее из-за этого казалось еще тоньше и бледнее. Василь где-то пропадал весь день, девочка сидела одна, завертывала тряпичную куклу в лоскутки, уговаривала уснуть и обещала покормить, когда придет Василь.

Дядя Гена развязал свой тощий мешок, достал оттуда плитку немецкого шоколада, протянул Катерине.

– Я тебе гостинец обещал. Вот.

Каруселин нашел шоколад в портфеле захваченного в плен офицера. Бумаги из портфеля отправили в Москву, а шоколад он присвоил. Он еще тогда решил, что при случае отдаст его Катерине.

Девочка взяла плитку, долго рассматривала блестящую коричневую обертку с золотым ободом и белокурой красавицей. Красавица белозубо улыбалась Катерине, и девочка улыбнулась ей. Она показала плитку кукле.

– Видишь, какая красивая тетя? Это дядя Гена нам с тобой принес.

– Да ты поешь, поешь шоколадку.

Катерина посмотрела на него удивленно, открыла рот, собралась было ухватить зубами белокурую красавицу, да стало жалко ее.

И лейтенант понял, что Катерина никогда не ела шоколада, даже не знает, как его есть.

– Дай-ка, - он отобрал у нее плитку. - Вот гляди, нажмем здесь, и выползет… - Он нажал на край, из-под обертки высунулось что-то блестящее.

Катерина смотрела во все глаза.

– Берись за серебряную бумажку. Тащи. Тащи, тащи, не бойся. Катерина осторожно потянула за блестящий край и вытащила серебряный прямоугольник. А красавица осталась в пальцах дяди Гены цела и невредима.

– Теперь разворачивай. Вот так. - Каруселин помог девочке развернуть обертку, отломил кусочек шоколада. - А это клади в рот.

Катерина подержала немного коричневый кусочек, рассматривая его, потом положила на язык и зажмурилась.

– Конфета! - произнесла она удивленно и восторженно.

– Конфета. Называется шоколад.

Подушечки Катерининых пальцев стали коричневыми, и она с удовольствием облизнула их коричневым языком.

Вернувшийся домой Василь долго стучал. Катерина не открывала. Заснула, что ли?

Дверь открыл бородатый дядька. В сумерках Василь не узнал лейтенанта, спросил глупо:

– Вам кого?

– Ты стучишь. Тебе кого?

Засада? Бобики? Где Катерина?

– Подайте Христа ради сироте убогому… - тонким жалостным голосом на всякий случай затянул Василь. А сам вслушивался в каждый шорох за дверью: где Катерина?

Бородатый схватил его за ворот латаного полушубка и втащил в дверь, буркнув строго:

– Зима на дворе!

Василь дернулся, но бородатый держал крепко.

"Так… Что они могут знать?… Ничего… Просто пришли… Верно, по квартирам ходят… Рыщут… Дома ничего такого нет, хоть печку разбирай… Как пришли, так и уйдут. Где Катерина?"

Бородатый протащил его через прихожую и втолкнул в комнату.

Катерина склонялась над тазиком с водой, который стоял на табуретке, полоскала коричневые пальцы и терла ими огромный коричневый рот.Василю показалось, что это кровь.

– Тебя били? - встревоженно воскликнул он.

– Шоколад ела. Конфету такую… Ба-альшую.

Василь недоуменно повернулся к бородатому и только теперь узнал Каруселина.

– Товарищ лей… Дядя Гена!… Вы откуда?

– Значит, подать Христа ради?… - засмеялся Каруселин.

– Это я так… На всякий пожарный… Думал, бобики с обыском, полицаи.

– Ну, здравствуй, племянник.

Они обнялись.

– Издалека? - спросил Василь.

– Отсюда не видать. Вы-то как живете?

– А, лучше всех, кто хуже нас. Вы к нам надолго?

– Утром уйду. Дела. Толик-то как?

– Как все. Мать на немцев стирает. Жить-то надо!

– Сгоняй-ка за ним. Дело есть.

– Хорошо. А до фронта дошли? - тихо спросил Василь.

– Поговорим еще. Сейчас везде фронт. Где с фашистом столкнулся, там и фронт. Давай-ка по-быстрому.

– Василек, ты куда? - строго спросила Катерина, видя, что брат опять уходит.

– На кудыкину гору.

– Зачем?

– У Кудыки соль занять. Скоро вернусь. А ты с дядей Геной побудь. Расскажи ему чего.

Возвратился Василь с Толиком. Вскипел чайник. Каруселин достал из мешка трофейные рыбные консервы и жесткие квадратные галеты. Сахару не было. Вместо чаю заварили сушеных яблок. В комнате запахло осенним садом.

Разговаривали о том о сем. Мальчишки вспоминали школу. Жалели, что не сходили за Златой. Но Каруселин послал Василя за одним Толиком, и он к Злате не пошел.

Потом Катерина закапризничала, не хотела ложиться спать. Пришлось на нее прикрикнуть. Василь уложил ее в постель. Она долго притворялась, что спит, и не заметила, как уснула.

Мужчины сидели за столом, облокотившись о столешницу локтями и близко сдвинув головы.

Лейтенант Каруселин объяснил, что они включаются в очень серьезную операцию. Поначалу она может показаться легкой: получил, отнес, отдал. А если всерьез подумать - не простая операция. И опасная. Нужны выдержка, ловкость. Нужно уметь молчать. Уметь идти на разумный риск, а надо - и затаиться, переждать.

Начиная с этого момента Великие Вожди становятся партизанами-подпольщиками. Партизанский штаб им верит и возлагает на них большую ответственность. Необходимые сведения, документы, деньги для борьбы пойдут через их руки. Это сердцем надо понять.

– Мы не подведем, товарищ лейтенант, - твердо сказал Василь.

– Не подведем, - как клятву, повторил Толик.

– А лейтенантом меня назвал, - укоризненно покачал головой Каруселин.

– Это я для крепости. Больше не буду, дядя Гена.

– А Злата? - спросил Толик.

– Чем меньше людей будет знать об операции, тем она надежней.

– Да Злата… - начал горячо Толик.

– Понимаю, что ты хочешь сказать. Конечно, она своя, она, и под пыткой не выдаст. Но ведь и я не все знаю. Знаю ровно столько, сколько знать должен. Конспирация - сложная штука. Слыхали про такое?

– Это чтобы все шито-крыто, - сказал Василь. - Как в кино. Видали "Ленин в Октябре"? Он щеку завязал и едет в трамвае, будто просто рабочий. Конспирация!

– Вот-вот. А вы должны быть просто ребятами. Чтобы никто даже предположить не мог, что вы - партизаны. Это, братцы, фронт.

Каруселин подробно проинструктировал ребят, что каждый должен делать, куда идти, с кем и о чем говорить. И еще предупредил, если вдруг встретят кого из знакомых, ничему не удивляться. Чтоб все выглядело как есть.

Лейтенант ушел, когда кончился комендантский час.

Василь протопил печку, дождался, пока проснется сестренка, накормил ее остатками вчерашнего пира, строго-настрого велел сидеть дома, надел свой залатанный полушубок, старые сношенные валенки и такую же старую ушанку и направился на биржу труда.

Биржа помещалась в каменном двухэтажном доме недалеко от городской управы. Окна первого этажа были прихвачены металлическими решетками.

Василь долго обивал валенки о порожек. Потом вошел в пустынный зал с темным, зашарканным полом. Стены зала были обвешаны видами Германии. Он не стал их рассматривать, побрел, как старичок, по коридору, нашел нужную дверь, снял шапку, постучался и вошел. И увидел сидящего за столом, заваленным бумагами, директора школы Николая Алексеевича Хрипака.

Хрипак тоже увидел Василя и начал что-то черкать на бумаге, давая ему время осмыслить положение. Потом поднял голову. Блеснули очки.

Василь стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу. Ему хотелось уйти, словно он попал в кабинет директора школы, и если сейчас же потихоньку не смыться, директор поставит его к стенке, как опоздавшего.

– Что ж вы, молодой человек? Проходите.

Василь сделал несколько шагов, оставляя на паркете влажные следы.

– Здрасте.

– А-а… Если не ошибаюсь, весьма знакомая личность: Долевич Василь, по прозвищу Ржавый, из седьмого-второго.

Василь кивнул.

– Что ж, ты забыл, как меня зовут?

– Здравствуйте, Николай Алексеевич.

– Здравствуй, Долевич. С чем пришел?

– На работу…

– Ну садись, поговорим.

Василь сел на краешек стула возле стола. На директора не смотрел, стал внимательно разглядывать рассохшийся паркет.

– Как живешь?

– Как все…

– Мама здорова?

– Умерла.

Хрипак покачал головой.

– У тебя, кажется, сестренка была?

– Есть.

– Сколько ей?

– Шесть лет.

– Та-ак… Помню, много ты учителям крови попортил, Долевич.

– Много.

"Что б тебе провалиться! Ты нам мало крови попортил, прихвостень фашистский", - подумал Василь.

– И что же ты от меня хочешь?

– На работу…

– Образумился? Хочешь трудом укреплять новый порядок? Похвально, Долевич. Весьма похвально.

– Сестренку кормить надо! - Василь метнул на директора свирепый взгляд, но тут же опустил глаза, стал рассматривать чернильное пятно на паркетине.

Хрипак на его свирепый взгляд внимания не обратил.

– И куда бы ты хотел? На железную дорогу нужны грузчики. Чернорабочие на стройку. Кое-что есть в частном секторе. Специальность имеешь?

"Издевается, гад! А еще директором был при советской власти".

– Мне б, Николай Алексеевич, учеником куда. На слесаря… - попросил он, помня инструкцию Каруселина.

– Учеником?… Ладно, Долевич. Куда ж тебя?…

– В мастерскую какую.

– В мастерскую?… - Хрипак сверкнул на Василя очками. - Заполни-ка анкетку. - Он протянул ему листок учета рабочей силы, текст был отпечатан по-русски и по-немецки.

Василь посмотрел на листок, почесал затылок.

– По-немецки заполнять?

– Ох, Долевич, Долевич, хоть по-русски-то заполни! Помнится, ты в первых учениках не ходил! Все в перышки играл, - сказал Хрипак совсем как когда-то, по-директорски. - Вон садись за тот столик и заполняй. Да без клякс! Не школьная тетрадка.

Он опять принялся черкать что-то на бумажке и украдкой наблюдал за Василем, как тот перешел к столику в углу комнаты, положил перед собой анкету, долго рассматривал и чистил перо, заглянул в чернильницу. Потом решительно обмакнул перо в чернила и старательно стал писать.

Да-а… Возмужал парнишка. А ведь он помнит его маленьким, первашом. Как-то надоело тому заниматься, взял и залез под парту. Залез и сидит. А он рыжий, приметный. Был Долевич и нет Долевича. Учительница и дверцу шкафа открыла, и в окно выглянула: не сиганул ли со второго этажа? А тот сидит под партой, сам с собой в перышки играет. Живой был мальчик. Выдумщик, но открытый. Это он в шестом классе вроде бы закрылся, как моллюск в створках. Появилась Злата Кроль. Сперва-то Долевич только что по потолку не ходил! Говорил громко, затевал драки, дерзил. И вдруг закрылся, притих. А вскоре у них и компания сколотилась. Великие Вожди! Да-а… Цветок вырастить - труда положишь! А тут - человеки! В такой переплет попали, а держатся молодцами. Не стыдно, нет, не стыдно ему за своих учеников.

Хрипак заметил, как Василь, заполнив анкету, посмотрел на нее, быстро макнул перышко в чернильницу и поставил на листе кляксу. Нарочно. Ах, Долевич, Долевич! Бывший директор нагнулся над бумагами, чтобы скрыть улыбку. Еще заметит бывший ученик!

Василь подошел к столу, положил на него анкету.

– Вот.

– Та-ак… Без кляксы, конечно, не обошлось. Был неряхой и остался неряхой.

Василь смотрел на носки своих валенок.

– Гут, - произнес Хрипак по-немецки. - Пойдешь в мастерскую, где чинят примуса и велосипеды, к господину Захаренку. Ему нужен ученик. Веди себя прилично. Господин Захаренок человек строгий, слушайся его. А то распустили мы вас в советской трудовой школе! Понял?

– Понял, Николай Алексеевич, - покорно сказал Василь. - Можно идти?

– Ступай.

– До свиданья, Николай Алексеевич, спасибо вам.

– Вот так, Долевич. Иди, работай.

Василь вышел, а Хрипак усмехнулся: "Ничего-то ты не понял, Ржавый. И не скоро поймешь!"

Он тяжело вздохнул и занялся бумагами.

В то же утро партизанская связная тетя Шура навестила старика Пантелея Романовича.

Старик узнал ее. Слушал внимательно.

– Самогон, говоришь?… Дело не хитрое… Доводилось гнать… А много?

– Много, - сказала тетя Шура.

– Да-а… Задала мне задачку Советская власть. Рисковое дело.

– Рисковое. Но вы ж не для себя. Для "освободителей".

– Разве что… Из яблок пойдет?

– Да все пойдет, дед. Хоть из навозу гоните.

– Из навозу для них больно жирно будет… - буркнул Пантелей Романович. - Заковыка… Змеевика нет.

– Сделают.

– Ну, коли сделают… Да один управлюсь ли?… Внуков-то увела, - Пантелей Романович как бы упрекнул тетю Шуру, хотя и понимал, что упрекать ее не за что. Но не шли из головы да сердца Петр и Павел. Прикипел он к ним, такое дело. Ночами по-стариковски не спит, ворочается, все мальчишек вспоминает. Может, голодные они? Или того хуже, к фашисту угодили? У него б пересидели на покое, прокормились бы кой-как. Немцы сюда, на окраину, носу не суют. Полицаи, разве. Так от этих и отговориться и откупиться можно. Да… Такие дела… - Были б внуки, - сказал старик, - помога…

– За внуков ваших ничего сказать не могу, а подмога будет. Пришлем парнишечку. К тому воскресенью, Пантелей Романович, хорошо бы нагнать. Надо нагнать. С тем мальцом, что к вам придет, и на базар идите. Тот малец знает, кому самогон предложить.

– Еще дрожжи нужны… Сушеные есть… Маленько… Не знаю, забередят ли…

На другой день к Пантелею Романовичу заявился Толик. Дед молча впустил его в дом. Оглядел на кухне.

– Вроде признаю… Грибы продавал… А?

– Было.

– Зенками по углам шарил… или искал чего?

– Я не шарил, - сказал Толик.

– Про собаку спрашивал.

– Ну и память у вас, дедушка.

– Не жалуюсь.

– Собачник я, собак страсть люблю. А была у вас собачка, серая такая, лохматая?

Пантелей Романович вспомнил ласкового Киню, вздохнул:

– Собак не держу.

В воскресенье утром потянулись люди на рынок, базарный день. Кто мелочишку какую менять, кто поделки из дерева: ложки, плошки. А кто просто так, потолкаться, знакомого встретить.

Пошли и Пантелей Романович с Толиком. У старика в старой противогазной сумке несколько бутылок яблочного "первача".

Февральский ветер перетаскивал сухую поземку с угла на угол, словно рассыпал по улицам манную крупу. Она хрупала под ногами. Прохожих было немного, но все двигались в одну сторону - к рынку. Воскресенье.

На рынке толкался народ бедно одетый, в рванину, в тряпье. Надень что получше, еще чего доброго голым домой почешешь.

Если увидишь кого в добротном полушубке - полицай или кто другой из немецких "бобиков". Своих оккупанты не трогают.

Хотя был, говорят, такой случай. Немецкий патруль остановил в сумерках двух полицаев и, не обращая внимания на нарукавные повязки и винтовки за плечами, стащил с них новенькие овчинные тулупы.

Полицаи, конечно, стали орать, немцы им автоматами грозить.

А тут как раз машина идет. Полицаи руками замахали: стой, мол. Остановилась машина, вышли из нее офицеры.

Немцы руки по швам, тулупы под мышками.

Полицаи орут, друг друга перебивают.

Один офицер спрашивает у солдата, по-немецки, конечно:

– Ты кто?

– Ефрейтор Кляйнфингер, господин гауптштурмфюрер.

– А шубы чьи?

– Наши, господин гауптштурмфюрер.

– Чего же кричат эти люди, ефрейтор?

– Не согласные. Крикуны, господин гауптштурмфюрер. А здесь все принадлежит великой Германии!

Офицер отобрал у солдат тулупы, аккуратно оторвал от рукавов полицейские повязки, вручил их примолкшим полицаям, а тулупы бросил в нутро своей машины.

– Ефрейтор, разъясните этим господам, чтобы явились за шубами в штаб. Разберемся.

Машина тронулась и исчезла за углом.

– Слушаюсь, господин гауптштурмфюрер, - прокричал Кляйнфингер ей вдогонку, повернулся к полицаям, плясавшим на морозе, постучал заскорузлой варежкой по своему лбу и сказал укоризненно: - Думмкопфен!

А про штаб ничего не сказал. Все равно они по-немецки не понимают, а на их собачьем языке Кляйнфингер знает только: "курки", "яйко", "млеко", "расстрель" - эршиссен.

Полицаи потрусили по снегу, верно жаловаться своему начальству. Солдаты потопали посередине улицы - патрулировать дальше. А тулупов тех больше никто не видел.

Так что в хорошей одежде лучше не ходить, а тем более на рынок.

Немцев толчется немало: меняют мелочь на мелочь, продают сахарин, хлеб, консервы, а то и немецкие часы-штамповку, которые ни один часовщик не починит. Встали - выбрасывай.

Пантелей Романович терпеливо бродил среди людей, никому товара не предлагал, прислушивался к разговорам. Встретил кое-кого из знакомых железнодорожников, перекинулся словом-другим. Толик все время куда-то отлучался, появлялся вновь, искал нужного человека. Он видел его один раз осенью и теперь боялся не узнать в зимней одежде.

И тут на рынке появился длинный, прихрамывающий немец-повар, который покупал у Толика и Златы грибы. Нос его, красный от мороза, свисал заточенной дулей. Толик очень обрадовался и обругал себя мысленно: как это можно не узнать немца? Да такого второго носа и на свете нет!

Следом за поваром шагали два одинаковых в аккуратных полушубочках мальчишки. Один вел на поводке серую лохматую собаку. Вот это номер! Павел и Петр! Киндер!

Толик растерялся. Что делать? А те двое идут за немцем и по сторонам не глядят. Ишь, важные птицы! Что же делать? Ведь все завалится! Еще здороваться полезут… Ну и пусть! В конце концов в одном классе учились.

Киндер завертел головой, принюхиваясь, тявкнул радостно и рванул поводок.

– Рядом, - строго скомандовал тот, что вел собаку.

Но Киндер не слушался, он нашел старого друга и взвизгивал от счастья. Тут и близнецы увидели Толика. Обрадовались, конечно, но виду не подали. Ни к чему сейчас встреча. Павел даже хлестнул Киндера поводком.

Пес обиделся, поджал хвост. Никак не мог понять, за что?

– Здорово, - решил поздороваться Толик.

– Привет, - ответил Петр.

Павлик дернул за поводок.

Толик подошел к Шанце.

– Гутен таг.

Шанце присмотрелся к нему, узнал, растянул замерзшие губы в улыбке.

– О-оо… Пильцен… Гробы… Гутен таг…

Толик тронул его за рукав.

– Вир хабен шпанс… Самогон… Гроссфатер…

– Самогон гут… Во ист дайн гроссфатер?…

– Коммен, коммен…

Толик тянул немца за рукав.

– Мальчики, не отставайте, - сказал Шанце Петру и Павлу по-немецки и пошел за Толиком.

Ребята с собакой пошли следом, и тут Киндер снова, как взбесился, стал рваться с поводка и лаять. Он почуял еще одного старого друга - Пантелея Романовича.

– Убери собаку!… Страсть не люблю… - сердито прикрикнул Пантелей Романович.

Павел остановился и коротко прихватил поводок.

"Дед! Здравствуй, дед!" - произнес он мысленно.

Пантелей Романович отвернулся от ребят, будто и не видел их никогда.

Толик подвел к нему Шанце.

Пантелей Романович высунул из противогазной сумки горлышко бутылки и показал на пальцах стоимость, смотрел при этом куда-то в сторону, словно никакого дела у него с немцем нет.

Шанце достал из внутреннего кармана деньги, отсчитал и сунул в руку старика. Бутылка перекочевала в карман шинели. И они разошлись.

Немец с близнецами и собакой пошли к гостинице. Киндер все оглядывался и скулил.

А Пантелей Романович и Толик остались на рынке. Рыбка клюнула, но подсекать еще рано. По плану, немец должен был вернуться. Его непременно пошлют на рынок искать Пантелея Романовича. Надо, чтобы он его нашел. И тогда состоится сделка.

– Замерз? - спросил Пантелей Романович Толика.

– Я привычный… А откуда вас собака знает?

– Какая?

– Серая. Что у близнецов.

– У каких?

– А что с этим немцем были.

– У собаки и спроси… - усмехнулся Пантелей Романович. - Я - старожил. Все собаки знают.

"Хитрит дед, - подумал Толик. - Был у него Киндер. Значит, и близнецы были. Зачем же их дед прятал? От кого? И сейчас виду не подал, что знает их. Это Киндер - простая душа - все говорит. Собаку чему угодно научить можно. Только врать не научишь".

Толик задумался. Получалась странная картина. Пантелей Романович выполняет определенное задание, не просто самогон продает. Продать приказали именно повару. Не случайно. Значит, именно так и надо. А с поваром были близнецы. И Пантелей Романович прятал их от кого-то. От кого? А может, близнецы оказались с поваром случайно? Просто пошли вместе. Мать-то владелица гостиницы и ресторана. Тогда они, как говорится, ни при чем. Вот только зачем и от кого скрывал их Пантелей Романович?

Народ с рынка начал расходиться, долго ли потолчешься на морозе? А немец-повар все не возвращался. Кругом шныряли полицаи с повязками на рукавах и немецкие патрули. Торчать на виду Пантелею Романовичу не хотелось. Да и не безопасно привлекать к себе внимание.

– Идем, Толик.

– А немец?

– Может и вовсе не прийти. В следующее воскресенье.

Они стали выбираться с рынка сквозь поредевшую толпу. Толик все озирался и вдруг заметил немца-повара и близнецов. Собаки с ними уже не было. Немец тоже крутил головой, посматривал по сторонам.

– Дед, вон он вас ищет, - шепнул Толик Пантелею Романовичу. - И близнецы с ним.

– Пусть найдет, - обронил Пантелей Романович, продолжая медленно выбираться из толпы.

Толик краем глаза приметил, как один из близнецов, заметив их, толкнул в бок немца. Тот остановился, поискал взглядом и решительно направился к Пантелею Романовичу. Подошел вплотную, произнес по-немецки длинную фразу.

– Господин Шанце спрашивает, нет ли у вас еще товару. Товар ему очень понравился, - перевел Павел.

– Я, я… - закивал Шанце.

– Гм… Нет, так будет, - ответил Пантелей Романович, глядя куда-то в пространство.

Немец и близнецы поговорили между собой.

– Господин Шанце хочет быть вашим постоянным покупателем. Он купит все, что у вас будет. Прямо домой к вам придет, если цена подходящая.

– Продавайте, - сказал Петр. - Выгодно. И на рынок ходить не надо. Холодно ж!

Пантелей Романович, понял, что про холод Петр добавил от себя, стал отдирать от усов сосульки, чтобы скрыть улыбку.

– Цена едина. Что сегодня.

Павел перевел.

Шанце кивнул. Полез в карман, достал деньги.

– Господин Шанце предлагает задаток. И спрашивает адрес.

– Задатку не возьму. Товар - деньги. Речная улица, двадцать семь.

– Речная, зибн унд цванциг, - повторил Павел.

Шанце снова кивнул, похлопал Пантелея Романовича по плечу, спросил что-то.

– Он спрашивает, как туда идти? - перевел Павел.

– Где речка, знаете? Не доходя моста налево. Там найдет.

Они разошлись, вежливо поклонившись друг другу.

Пантелей Романович и Толик еще немного послонялись по рынку.

– Ну, вот… Теперь домой, - сказал старик. - Метет-то!

Гертруда Иоганновна попотчевала самогоном штурмбанфюрера Гравеса. Он понюхал самогон, хлебнул, почмокал губами.

– Откуда этот божественный нектар, отдающий садом?

Она засмеялась:

– Секрет фирмы.

– А все-таки, - штурмбанфюрер ласково улыбался.

– Шанце купил у какого-то старика на рынке. Взял бутылку. Попробовал. Очень понравилось. Он ведь знаток! Тогда я послала на рынок вместе с Шанце моих мальчиков. Без переводчика не договоришься! Шанце разыскал старика и закупил всю его продукцию вперед. Мальчики будут забирать у него самогон раз в неделю.

– Почему именно мальчики? - спросил Гравес и снова ласково улыбнулся.

– Не могу же я посылать солдат на такое искушение. И половины не донесут! - Гертруда Иоганновна засмеялась.

– Не боитесь за мальчиков? - спросил Гравес. - Вчера нашли тело одного солдата. Ему размозжили голову.

– Боже, какой ужас!… Господин Гравес, если служба безопасности против этой коммерческой сделки, я ее расторгну.

– Нет-нет, фрау Гертруда, я не возражаю. Просто на вашем месте не отправлял бы мальчиков одних.

– Не могу же я все время отрывать от дела повара! Может быть, вы, господин штурмбанфюрер, дадите кого-нибудь из ваших людей? Нет-нет, пусть ходят мальчики, но с вашим человеком. Я буду вам очень, очень благодарна. В конце концов, этот нектар для вас, для избранных.

– Фрау Гертруда, вы же знаете, что я ни в чем не могу вам отказать. Позвоните мне, когда пойдут мальчики.

– Спасибо, господин Гравес. А садом этот нектар пахнет потому, что старик делает его из яблок, - улыбнулась Гертруда Иоганновна.

Штурмбанфюрер рассмотрел рюмку на свет и изрек глубокомысленно:

– Яблоки лучше опилок.

Разумеется, Гравес все проверил, поговорил с Шанце и с близнецами, так, мимоходом.

А когда Петр и Павел первый раз пошли к старику, их сопровождал мрачный мужчина в черном пальто с каракулевым воротником и аккуратных бурках. Он шел позади, не вынимая рук из карманов, и не произнес за всю длинную дорогу ни слова.

Братья, болтая по-немецки, дошли до моста, поспорили немного в какую сторону сворачивать. Свернули сперва направо. Прошли несколько домов, сверяясь с бумажкой, на которой был записан адрес. Поняли, что идут не туда, вернулись к мосту. Наконец нашли красный кирпичный дом за знакомым забором. Даже сердце защемило. Открыли калитку, прошли по прочищенной дорожке к крыльцу. Бурки неотступно скрипели сзади.

Постучали. Дверь открыл Пантелей Романович.

– Здравствуйте, - поздоровались они хором.

А Петр едва приметно повел белесыми бровями, чтобы обратить внимание деда на мужчину в бурках.

– Здравствуйте, - мрачно откликнулся Пантелей Романович. - Кого надо?

– Мы от господина Шанце. Помните нас?

– Проходите.

Он провел их через сени прямо на кухню. Мальчики осматривались, словно здесь впервые. Мужчина остановился в дверях.

Ничего не изменилось на кухне с той поры, как они ушли от деда. Тот же чисто выскобленный деревянный стол, те же крепкие, грубые голубые табуреты, те же занавески на окнах. Только плита загромождена какими-то бачками, трубками да на полу стоит большая бутыль.

Дед вызывающе поглядел на мужчину в бурках. Пусть сразу поймет, что ему нечего прятать самогонный аппарат, поскольку самогон производится для господ офицеров и за качество он ручается. И регистрироваться, как частному предпринимателю, ему ни к чему. Не ресторан и не швейная мастерская. Кончатся яблоки - комбинат закрыт.

– Пробовать будете? - спросил Пантелей Романович безучастно.

– Нет. От мамы попадет, - простодушно ответил Павел.

Мужчина в бурках кашлянул и молча протянул руку.

Пантелей Романович налил из большой бутылки в кружку. Мужчина выпил, прокашлялся и вернул кружку старику.

– Пойдет? - спросил Пантелей Романович.

Мужчина только плечами пожал: мол, дело хозяйское.

Дед достал несколько закупоренных бумажными пробками бутылок, отдал их близнецам. Они вручили деду приготовленные деньги и рассовали бутылки по карманам.

Дед деньги пересчитал, сунул в ящик стола.

– Господа будут довольными. Не сумлевайтесь.

Братья попрощались и ушли. Позади скрипели бурки.

Разумеется, Гравес узнал все подробности. Ничего подозрительного. А предприимчивая женщина фрау Копф! Своего не упустит!

Больше мальчиков никто не сопровождал. По крайней мере явно. Штурмбанфюрер Гравес счел место и время безопасными для близнецов.

Цепочка начала действовать.

Петр и Павел передавали деньги Пантелею Романовичу.

Толик относил их к Василю Ржавому.

Василь работал в мастерской. В той самой мастерской, которая размещалась в подвале четырехэтажного дома, где жили Флич и Филимоныч. Василь делал все, что прикажут. Заработок был ничтожным, но заказчики иногда рассчитывались натурой: яйцами, картошкой, а то и шматком сала. Кое-что перепадало и старательному ученику.

Полученные от Толика деньги Василь приносил в мастерскую и отдавал бывшему заведующему, а ныне владельцу господину Захаренку.

В мастерской не было недостатка в заказчиках. Дело процветало. Мастерская была единственной в городе, а Захаренок мастером на все руки.

Он щеголял в промасленном, прожженном кислотой комбинезоне поверх ватника, на голове красовалась засаленная фетровая шляпа. Ватник был расстегнут у ворота, виднелась несвежая рубашка, воротник которой не сходился на могучей шее Захаренка, а был стянут полосатым галстуком. Отродясь Захаренок не носил галстуков, но положение владельца обязывало. И шляпа и галстук обозначали его принадлежность к высокому миру предпринимателей.

Кому передавал Захаренок деньги, Василь не знал. И не интересовался. Доверили дело - делай. Остальное тебя не касается. Закон подполья.

Был у Гертруды Иоганновны и второй, запасной, канал связи. Она взяла работать судомойкой Злату Кроль, по рекомендации того же бывшего директора школы Хрипака. Девочка оказалась исполнительной, работы не боялась. Даже Шанце к ней благоволил: она могла объясняться с ним кое-как на своем школьном немецком.

В очень крайнем случае Гертруда Иоганновна могла послать Злату с поручением прямо в мастерскую. Но только в очень крайнем случае. Чем уже круг общения, тем лучше.

Злата даже не догадывалась, что она - запасной канал связи. Она просто работала, чтобы выжить. Шанце разрешал ей уносить объедки домой, несмотря на то, что и объедки были на учете: ими откармливали трех свиней. Ко дню победоносного окончания войны.

Петр и Павел часто появлялись на кухне то вместе, то порознь. Шанце любил поболтать с близнецами и использовал их в качестве переводчиков, да и сам охотно учился у них говорить по-русски. Поварихи называли братьев за глаза "барчуками" и недолюбливали их, как и фрау Гертруду.

Злата ничего не знала про операцию "Самогон", про деньги, которые шли по цепочке, не знала ничего ни про Гертруду Иоганновну, ни про Петра и Павла. Они были для нее немцами, "барчуками", и она не хотела с ними дружить. Пусть они и не вредные, а все-таки не Великие Вожди. На вопросы их она отвечала односложно, да и некогда разговоры разговаривать. Вон сколько посуды, только успевай поворачиваться!

Руки от горячей и холодной воды стали красными, словно распаренными. Когда появлялись близнецы, она инстинктивно прятала руки под фартук и опускала глаза. Не было между ними прежнего доверия, и не распахивалась навстречу Петру и Павлу удивительная синева ее глаз.

Отчуждение было обидным, братья понимали, что не заслужили его. Но приходилось терпеть. Не было у них права сказать девочке правду. Умри, а молчи!

2

Новый военный комендант полковник Фриц фон Альтенграбов был мал ростом, страдал от этого и делал все возможное, чтобы казаться выше: носил сапоги на высоких каблуках, фуражку с необыкновенно высокой тульей. Лысый, с подкрашенными усиками "под фюрера", с водянистыми серыми глазами, невыразительными как у рыбы, он был вспыльчив, решителен и не переносил смеха.

Если кто-либо смеялся в его присутствии, он принимал смех на свой счет. Лицо его багровело, губы сжимались, усики поднимались к ноздрям бесформенного носа. Он запоминал смеющегося и при случае давал почувствовать свое нерасположение.

В начале восточной кампании подполковником командовал он пехотным полком в одной из дивизий группы армий "Центр". Был ранен под Смоленском в живот. Спасли его чудом, успели переправить самолетом в Берлин. Там хирурги вырезали ему часть желудка и кишечника. Теперь - строгая диета, протертая пища.

Конечно, он бы мог уйти в отставку, но считал себя нужным фюреру. Такая война! Он написал Гитлеру письмо и получил ответ: "Дорогой партайгеноссе! Благодарю. Нас так мало осталось, основоположников партии! Желаю Вам здоровья на благо Великой Германии. Жму руку. Ваш Адольф Гитлер".

Вслед за письмом из отдела кадров пришло назначение комендантом в Гронск и чин полковника. Письмо фюрера он носит у сердца.

С доктором Доппелем полковник фон Альтенграбов встретился как с другом, хотя не встречались они много лет.

Полковник был нужен представителю рейхскомиссариата Остланд, и доктор узнал о полковнике все. Полковник не знал о докторе ничего. Но золотые значки нации как бы роднили их.

Полковник извлек из внутреннего кармана мундира свою реликвию - письмо Гитлера.

Доктор Доппель принял его благоговейно и читал стоя. На глаза навернулись слезы.

– Ах, Фриц, - воскликнул он порывисто. - Как любит вас фюрер!

– Да, - кивнул полковник и мизинцем тронул усики. - Фюрер любит меня и доказал это.

– Все мы дети фюрера, - патетически произнес доктор Доппель. - А вы - любимый.

– И очень горжусь, Эрих. Доверие фюрера - высшая честь! - полковник бережно вложил письмо обратно в конверт и спрятал его на груди. Потом он пространно говорил о военном гении фюрера, о временных неудачах на фронте, в которых, безусловно, виноваты бездарные генералы, возомнившие себя умнее самого фюрера. Но Гитлер поставит их на место!

Наконец перешли к здешним делам.

– Поверьте, господин полковник, - сказал Доппель, - мы здесь делаем все, чтобы помочь фюреру. Условия чрезвычайно сложные. Население уклоняется от уплаты налогов, от продовольственных поставок, от трудовой повинности. Не щадя себя мы выполняем свой долг. Но зачастую, и это грустно признавать, партизаны сводят на нет все наши усилия. Партизаны - вот главная проблема!

– Не думаю, что она такая уж неразрешимая, Эрих. Мы - организованная нация. Лучшая армия в мире. А они? Смешно! Горстка случайных людей, разрозненные банды. Я займусь этим вплотную. Хаос не может противостоять порядку. Мы их уничтожим!

– Дорогой Фриц, мне нравится ваша решительность. Теперь я понимаю, за что вас любит фюрер!

Они расстались довольные друг другом.

Несколько иная беседа состоялась у полковника с штурмбанфюрером Гравесом.

Полковник не предложил ему сесть. Штурмбанфюрер стоял перед письменным столом, рассматривая нового коменданта выпуклыми глазами. А полковник будто не замечал его, вперился взглядом в какую-то бумажку и шевелил усиками. Гравесу казалось, что полковник медленно пережевывает текст, как корова жвачку.

Наконец комендант счел паузу достаточной, оторвался от бумажки, скользнул взглядом по штурмбанфюреру и, рассматривая стенку за его спиной, произнес:

– Вашей деятельностью недовольны, штурмбанфюрер! - Он не сообщил кто и где. Это был его излюбленный прием: огорошить подчиненного, внести в его душу смятение. Пусть мысленно перебирает свои грехи. Они есть у всех. Безгрешны только бог и фюрер! И хотя штурмбанфюрер не подчинен ему непосредственно, у службы безопасности свое начальство, по праву старшего он может позволить себе удовольствие сказать штурмбанфюреру все, что думает. - Еще осенью в городе построены виселицы. За счет рейха. Хоть бы потрудились вернуть их стоимость, торгуя веревкой.

Гравес понял, что имеет в виду комендант. Палач оплачивался государством, а за веревку предъявляли счет родственникам повешенного. Он улыбнулся.

Лицо полковника начало медленно багроветь, усики поползли вверх.

– Вы еще позволяете себе смеяться, штурмбанфюрер?

– Никак нет, господин полковник. Улыбаюсь, предвкушая удовольствие работать с вами. Ваш предшественник был чрезмерно осторожен, только и повторял: "Не надо дразнить гусей!"

Полковник фыркнул:

– Вот они его и клюнули, гуси.

– Так точно, господин полковник.

Комендант словно бы спохватился:

– Что ж вы не садитесь, штурмбанфюрер? Прошу.

Гравес поблагодарил кивком и сел, вернее, провалился в низенькое глубокое кресло. Раньше его здесь не было. Полковник получил возможность взирать на собеседника сверху и помягчал.

– Мы должны работать в контакте, господин штурмбанфюрер. Независимо от ведомства. У нас единые задачи. Порядок любой ценой! И не церемоньтесь. Вешайте.

– Служба безопасности, господин полковник, только сеть, очищающая водоем. Осмелюсь заметить, что виселицы числятся за комендатурой. Вы здесь бог и судья!

– Так очищайте, Гравес, очищайте. Я подпишу любую смертную казнь. И не расстреливать, а вешать. Вешать! Казнь должна устрашать, так учит фюрер.

Доктор Доппель, вернувшись к себе в кабинет, занялся поливкой кактусов. Он переходил с лейкой от горшка к горшку, неторопливо поливал в них землю и насвистывал. Мелодия была однообразной и напряженной. Доппель думал.

Внезапно поставив лейку на пол, он решительно надел пальто с меховым воротником, нахлобучил меховую шапку и, предупредив Отто, что он в гостинице, вышел.

Гертруда Иоганновна, увидев озабоченное лицо компаньона, выпроводила сыновей, молча поставила на маленький столик у диванчика бутылку коньяку, рюмку, заварила кофе. Доппель ценил знаки внимания.

– Гертруда, сегодня вас представят новому коменданту полковнику Фрицу фон Альтенграбов. Имейте в виду: он - фанатик, - сказал Доппель без обиняков.

– То есть? - Гертруда Иоганновна подняла тоненькие брови.

– Я сам старый член партии, но фанатизм мне чужд. Мир развивается в русле здоровой предприимчивости. Не надо ликвидировать кузнеца, если сам не можешь подковать лошадь. Не надо уничтожать лошадь, если придется идти пешком. - Доппель разговаривал как бы сам с собой, самого себя в чем-то убеждая. - Фанатики готовы пробить стену головой. Зачем? Ее спокойно можно разобрать по кирпичикам. Мы с вами неплохо работаем, Гертруда. Клиентура довольна. Мы имеем свою долю. "Акила нон кантат мускас". Орел не ловит мух.

– Что-то туманно, - сказала Гертруда Иоганновна.

Доппель улыбнулся.

– Мысли вслух. Вам надо понравиться новому коменданту, Гертруда.

Она пожала плечами.

– Будьте умницей. Он несколько странный человек. Обижен ростом. Не улыбайтесь при нем. Может подумать, что вы смеетесь над ним. Плюс ко всему он ранен в живот. У него строгая диета. Пусть Шанце готовит для него что-нибудь специально. Кстати, не найдется ли у вас жесткая подушечка?

– Подушечка?

– На которой можно сидеть. Полковник в своем кабинете сидит на подушечке. Чтобы казаться повыше. И учтите, он - личный друг Гитлера.

Когда Доппель ушел, Гертруда Иоганновна спустилась вниз на кухню.

В каморке у Шанце сидел незнакомый лейтенант. Над низким лбом блестел аккуратный напомаженный пробор, белое лицо словно обсыпано мукой, и на нем яркое пятно пухлых красных губ.

Лейтенант бесцеремонно уставился на нее.

– Адъютант нового коменданта, фрау Копф, - буркнул Шанце.

– Очень приятно, - она приветливо протянула руку.

Лейтенант вскочил, прилип губами к руке. Губы были мокрыми. Экая пакость!

– Лейтенант Гласкугель, - он хохотнул тоненько, словно всхлипнул. - Очень редкая фамилия.

– Добро пожаловать, господин лейтенант. Я как раз зашла дать инструкции повару по поводу обеда для господина коменданта. Что пьет господин комендант? - осведомилась Гертруда Иоганновна.

– Минеральную воду. А остальное пью я, - лейтенант снова всхлипнул.

– Угостите лейтенанта, Гуго, - сказала Гертруда Иоганновна и, кивнув, вышла.

– Угощай, фельдфебель, раз хозяйка велела. Сам-то не догадался!

Шанце откровенно поморщился. Он ценил независимость и терпеть не мог развязности. Но достал из шкафчика початую бутылку самогона, плеснул в стакан до половины, положил на тарелку соленый огурец и кусок хлеба.

И тут в каморке появилась Злата с деревянным ящичком в руках.

– Соль, герр Гуго.

Шанце указал пальцем в угол.

Девочка поставила на указанное место ящичек с солью.

– Какие синенькие глазки! - воскликнул лейтенант, протянул руку и сжал пальцами Златины щеки.

Она резко отстранилась.

– Ходить, ходить, шнеллер! - прикрикнул сердито Шанце и подтолкнул девочку к двери.

Злата торопливо вышла. Лейтенант щурился ей вслед.

Доппель привез полковника фон Альтенграбов ровно в 14.00.

Гертруда Иоганновна встретила их в вестибюле. Серое строгое платье с закрытым воротом сидело на ней, как армейский мундир. Она вскинула правую руку:

– Хайль Гитлер!

Гости ответили. Доппель представил ее полковнику.

Комендант руки не подал, только кивнул слегка. Она стояла перед ним навытяжку, но не тянулась. Все в ней казалось естественным.

– Милости прошу.

Она проводила гостей в ресторан к угловому столику. Положила наскоро сооруженную подушечку на сиденье стула.

– Надеюсь, удобно, господин полковник.

– Вполне, - комендант кивнул, уселся и стал казаться выше ростом, хотя тонкие ноги его, обтянутые блестящими гладкими голенищами сапог, не доставали до пола. - Садитесь, Эрих, - пригласил он и повернулся к Гертруде Иоганновне. - И вы тоже.

– Я на службе, господин полковник.

Комендант удовлетворенно хмыкнул: хорошо, что фрау ревностно относится к службе.

Гертруда Иоганновна направилась на кухню. Она не шла, она шагала, прямая, словно к спине привязана палка.

Полковник проследил за ней глазами. Потом сказал:

– Милая женщина.

– Настоящая немка! - с гордостью произнес доктор Доппель.

Протертый овощной суп.

Паровые куриные котлетки с хорошо взбитым картофельным пюре.

Молочное желе.

– Благодарю, фрау Копф. Было приятно с вами познакомиться.

Полковник даже улыбнулся прощаясь.

Доппель подумал: "Умница Гертруда. Верно говорят, что путь к сердцу мужчины идет через желудок".

3

Старый клоун дядя Миша - Мимоза снимал угол у неопрятной старухи.

Комнатенка была махонькая. Грязные обои отклеились и местами свисали у потолка. Мебель старухина: когда-то никелированная кровать, в изголовье привязаны выгоревшими розовыми ленточками иконки из папье-маше, обеденный стол на пузатых ножках, покрытый давно не стиранной скатертью, несколько скрипучих стульев с гнутыми спинками да диван с дырой посередине, из которой выскакивала упрямая пружина. На нем и спал дядя Миша.

По стенам без стеснения даже днем бегали клопы. И каждая вещь в комнате кричала о старости и запустении.

Старуха была беспокойной, постоянно двигалась, бродила вокруг стола, бессмысленно переставляла с места на место вещи, шевелила ввалившимися губами, как бы заполняла собой всю комнату.

А дядя Миша лежал на диване, завернувшись в старое ватное одеяло, сшитое из пестрых лоскутков. Кое-где швы между ними разошлись, и в прорехах торчала слежавшаяся серая вата. Поверх одеяла дядя Миша накидывал пальто, в комнате не намного теплее, чем на улице.

Они почти не разговаривали - дядя Миша и старуха. Не о чем было разговаривать. И тишину в комнате нарушали только ходики с гирями в виде чугунных еловых шишек. Они тикали над старухиной кроватью. Цифры на них располагались вокруг усатой кошачьей морды, и вместе с маятником, в круглых вырезах на морде, мотались зеленые кошачьи глаза вправо-влево, вправо-влево. Когда старуха подтягивала гири, цепь скрежетала.

Как-то в самом начале зимы дядю Мишу навестили Толик и Злата, принесли немного картофеля и бутылочку постного масла. Рассказали, что Флич в городе, и про Гертруду рассказали. Тогда он оживился и собрался было совсем уйти от старухи.

Там, в центре города, в большом доме, на четвертом этаже живет Яков Флич, Яша! На клочке газеты ребята оставили его адрес. Флич не прогонит старого друга. Конечно, в день эвакуации он, Мимоза, предал цирк, предал товарищей. Да-да, предал, не ищи другого слова. Ушел потихоньку. Забился в щель, вроде клопа. Думал: легче отсидеться, выжить. А русские, немцы - все едино!… Яков поймет. Яков должен понять и простить.

Ах, знать бы раньше, что Гертруда здесь, стала важной, вроде начальства. Он бы пошел к ней работать. И был бы сыт. Теперь поздно. Руки трясутся. Голова трясется… Поздно. А к Якову надо идти.

– Далеко? - спросила старуха, видя, что жилец куда-то собирается.

– Далеко. Насовсем. Друг у меня нашелся.

– Нужон ты ему. Небось самому кусать нечего! Все с голоду пухнут. На рынке молочко-водичка пятьдесят рублей за литру. Бульбочка дробненькая, что твой горох - тридцать пять рублей за кило. Мучки стакан - сорок рублев… Ох-хо-хо… Мильены нужны! - И вдруг взвизгнула по-щенячьи. - А я одна пропадай! - она заплакала, зашмыгала носом. - Сперва… сперва за квартеру… рассчитайси. А еще артист! - она села на пол в дверях. - Перешаговай меня, коли совесть. Перешаговай!

Дяде Мише стало жалко старуху, тоже живая душа. Да и права она. Грузом будет он Якову. Конечно, Яков виду не подаст…

Не было сил переступить через сидящую в дверях хозяйку. Он остался. А бумажку с адресом не выбросил. Спрятал.

Как они живы еще в этой конуре? Непонятно! Бывали дни, когда совсем нечего было есть. Пили пустой кипяток из маленького котелка. Грели воду на керосинке, которая коптила и воняла. Над ней, на потолке чернело пятно. Старуха и закипеть воде не давала, берегла керосин.

Иногда она приносила откуда-то мороженый картофель, сваренный, он темнел, был сладковат и пах погребом.

Первое время после того как дядя Миша собрался уходить, старуха, покидая дом, поворачивала ключ в замке. Потом перестала запирать. Куда жилец денется!

Дядя Миша лежал неподвижно часами, не шевелясь, не думая, просто лежал, уже не живой и еще не мертвый. Уши как ватой забиты, на глаза словно кисея наброшена. Окошко потускнеет, исчезнет, снова возникнет.

Однажды старуха напялила потертый плюшевый жакет, обмотала голову поверх серого платка черным и ушла. Как обычно. Только не вернулась вечером. И на другой день не вернулась.

Дяде Мише хотелось есть. Он слез с дивана, но наклониться, чтобы пошарить под старухиной кроватью, где обычно лежала картошка, не мог. Кружилась голова, стенки начинали наползать на потолок. Тогда он растянулся на полу, нашарил под кроватью несколько картофелин. Разжег керосинку. Черные хлопья сажи поплыли по комнате. Дядя Миша покрутил регулятор, но проклятая керосинка не слушалась.

Он съел полусырую картошку вместе с кожурой и остался сидеть за столом, положив сухие руки на столешницу и уставясь взглядом на обшарпанную дверь. Ждал хозяйку.

Старуха так и не вернулась. Может, умерла где-нибудь на улице. Скорей всего умерла.

Остановились кошачьи глаза ходиков. В комнате стало до жути тихо. Дядя Миша не догадался потянуть за цепочку, поднять гири.

Окошко почернело, почти слилось со стеной. Дядя Миша сидел один в полной темноте. Потом перебрался на диван. Он всегда засыпал легко, вернее, впадал в забытье, каменел и давно уже не видел снов.

А в эту ночь ему привиделся ярко освещенный манеж. Будто бы он, Мимоза, сидит в местах для публики и смотрит на самого себя, выходящего на манеж. Вот знакомый узкий пиджак с коротковатыми рукавами, широкие клетчатые штаны, длинные туфли с загнутыми носами. На рыжей голове нелепый маленький колпак.

Откуда взялась на манеже кровать? Да это ж старухина, и те же иконки привязаны к спинке розовыми ленточками. Клоун ложится на красный ковер, шарит длинными руками под кроватью.

В местах для публики прокатывается смех. Только он, Мимоза, тот, что в публике, не смеется. Он знает, зачем тот, на манеже, шарит под кроватью. Вот он выползает из-под нее, выпрямляется. В руках картошины. Они лопаются с треском, как пузыри.

Тот, на манеже, плачет. Две прозрачные струйки льются на ковер.

Манеж погружается во мрак, уплывает куда-то.

Темнота.

Тишина.

Дядя Миша проснулся.

Сейчас утро или вечер? Тишина звенит тоненько и непрерывно. Или это слышится слабый ток собственной крови?

Надо встать. Встать и идти. Если он сейчас не встанет и не пойдет, он уже никогда не встанет. Все. Конец. Бумажка с адресом в кармане.

Дядя Миша опустил ноги с дивана, нащупал старые разбитые валенки. С трудом сунул руки в рукава пальто. Долго шарил вокруг, искал шапку. Куда она запропастилась? На улице мороз, без шапки беда.

Только бы дойти до Якова, и все образуется. Флич, дорогой, я иду к тебе!

Так и не отыскав шапки, он стащил со стола скатерть, сложил вдвое и обмотал ею голову. И шея закрыта. Еще лучше, чем в шапке.

Дядя Миша шагнул за порог, медленно спустился по лестнице. Что-то держало наружную дверь оттуда, с улицы. Может, старуха? Он навалился на дверь всем телом, и она подалась.

Ветра не было. Скрипел под неверными шагами снег.

Медленно, придерживаясь рукой за стены, он побрел к центру.

Он брел долго, целую вечность.

Пока его не остановили два солдата с автоматами. Головы их под касками были обмотаны шарфами, как.его голова скатертью.

– Аусвайс? - потребовал один.

Дядя Миша молчал, смотрел мимо них на заснеженную улицу.

Один из немцев ощупал старика: нет ли оружия?

Старик двинулся, неторопливо переставляя ноги, ставшие ватными. Не от страха, от слабости. Страха не было, вообще ничего не было, словно он, пока шел по улице, растряс себя, растерял нутро. И мыслей никаких не было. Только когда немцы нет-нет подталкивали его, он делал несколько быстрых шагов, чтобы не упасть, как бы подставлял ноги под потерявшее равновесие тело. А потом снова брел безразличный ко всему.

Он даже не подумал, зачем и куда его ведут. И забыл, куда шел сам. Ах, да… Он идет к Якову. К Якову…

В кармане бумажка с адресом… Бумажка с адресом. Да… Немцы будут шарить в карманах и найдут… Он внезапно оживился, сунул торопливо руки в карманы.

Солдаты не обратили на это внимания.

Замерзшие пальцы ничего не чувствовали. Не могли нащупать бумажку, не хотели сгибаться. Дважды он вынимал их из кармана, но они ничего не прихватывали. И только на третий раз, непонятно как, они умудрились прихватить клочок бумаги.

Он поднес пальцы ко рту, словно бы отогреть, сунул бумажку в рот и начал медленно ее пережевывать. Как трудно жевать клочок бумаги. Сухо во рту. Зубы шатаются.

Наконец он проглотил жвачку. Все.

Немец снова его подтолкнул, и он постарался не упасть.

Еще раз в нем пробудилось сознание, когда его вели мимо знакомой железной ограды и он увидел заснеженный провисший купол цирка.

Дядя Миша остановился. Один из немцев сердито сказал что-то и толкнул его в спину, но он вцепился окоченевшими пальцами в прутья ограды.

Цирк!… Его цирк. Его долгая-долгая прекрасная жизнь…

Он явственно услышал музыку, веселый галоп… Сейчас начнется представление. Сейчас он выйдет из форганга на манеж и крикнет громко, как молодой петушок: "А вот и я!"

Губы, скованные морозом, дрогнули. Дядя Миша улыбнулся.

Немец снова ударил его в спину и что-то крикнул.

Старик с трудом оторвал прилипшие к ограде пальцы. Боли не почувствовал. Веселый галоп все еще звучал.

Дядя Миша переломился в поклоне, как делал это на манеже день за днем, всю жизнь. Он поклонился заснеженному куполу, публике, которая изо дня в день наполняла цирк, своим собратьям по манежу, самому себе, тому Мимозе, которого уже нет.

– Эр ист феррюхт!

[4] - воскликнул один из немцев и ударил старика по шее.

Дядя Миша пошатнулся, помотал головой так, будто ворот стал тесен, и побрел дальше.

Потом он сидел в подвале на цементном полу. Вокруг были люди, женщины и мужчины. Кто-то заговаривал с ним. Кто-то размотал на его голове скатерть и стал тереть щеки.

Дядя Миша молчал. Не было сил ни говорить, ни двигаться, ни думать.

Потом его вели коридорами длинными-длинными. Впереди в окошке брезжил мутный свет. Видимо, было утро. Или вечер? И было тепло. Он даже попытался расстегнуть пуговицу пальто. Но пальцы кровоточили. В них возникла боль, и они не слушались. Кожу на лице стянуло, такое ощущение, будто на лицо надели маску. А ног не было, вернее, они были, несли его отощавшее длинное тело, но он их не чувствовал.

Потом он стоял посередине комнаты. За столом сидел лупоглазый немецкий офицер. Другой немец стоял у стены, рукава его мундира были засучены по локоть. А на стуле сбоку притулился штатский.

Некоторое время они рассматривали старика. Потом офицер что-то сказал.

– Кто вы? - спросил штатский по-русски.

– Мимоза.

Штатский пожал плечами, перевел. Офицер усмехнулся, дрогнули светлые усики.

– В каком смысле?

– Если до меня дотронуться, я сворачиваюсь.

– Как ваше имя?

– Миша. Дядя Миша. Мишель.

– Фамилия?

Он не ответил. Он уже пожалел, что назвался своим цирковым именем. Не надо, чтобы они знали, что он клоун. Он просто жалкий нищий старик. Если они узнают, что он клоун, станут беспокоить Якова и Гертруду.

– Я нищий, - сказал он хрипло.

– Где вы живете?

– У старухи… Но она, наверно, умерла.

Он назвал старухин адрес. Туда пусть идут.

– Что вы делали ночью на улице?

– Шел.

– Куда?

Дядя Миша не ответил.

– Господин офицер спрашивает, куда вы шли?

– Никуда… Старуха не вернулась… Картошка кончилась… Я пошел.

Штатский перевел. Немец с засученными рукавами оторвался от стены, сделал несколько шагов к дяде Мише. Но офицер махнул рукой, сказал что-то. Немец вернулся к стене, и все трое засмеялись.

Дядя Миша не понял, что сказал офицер, но почему-то тоже растянул потрескавшиеся губы в улыбке.

Если бы он понял, не улыбался бы.

Офицер сказал:

– Не трогай его, иначе он не дотянет до виселицы.

Снова длинный-длинный коридор. Подвал.

Уводят людей. Приводят. Некоторые не возвращаются. Иных приволакивают избитых, сбрасывают со ступенек на цементный пол. И там, где они падают, расползаются по серому бурые пятна крови.

Дядя Миша сидел, прислонясь к стене. Болели пальцы. Саднило лицо. Затекали ноги. Он то проваливался в черную дрему, в омут забытья, то выныривал на поверхность, открывал глаза и недоумевающе осматривался. Его не тревожили, только кто-то сунул в скрюченные пальцы корочку хлеба. Он долго рассматривал ее, потом, морщась от боли, отломил кусочек и стал сосать.

Сколько он здесь? День? Неделю? Год?

Он не заметил, как в дверях подвала появились автоматчики. А офицер с усиками и переводчик в штатском спустились по ступенькам.

– Встать! К той стене! Быстро!

Люди, помогая друг другу, подымались с пола, отходили к стене. Офицер осмотрел их брезгливо. Ткнул пальцем в сторону избитого парня с лицом в бурых кровоподтеках:

– Ду!

– К дверям! - приказал переводчик.

Парень, прихрамывая, подошел к дверям.

– Ду! - офицер показал на женщину в пестром халате. Видно, немцы взяли ее дома и не дали одеться. Так и привели. Когда она двинулась к двери, кто-то накинул ей на плечи ватник.

– Унд ду! - офицер показал на дядю Мишу.

Старик побрел к двери на негнущихся ногах. Переводчик сорвал с кого-то из оставшихся у стены ушанку, сунул ее в руки дяде Мише.

Офицер усмехнулся.

Дядю Мишу, женщину в халате и парня вытолкали во двор. Там тоже стояли автоматчики. Подошел солдат с веревочными концами, перекинутыми через плечо. Связал парню руки за спиной. Потом женщине. Потом дяде Мише. Старик машинально чуть раздвинул кисти рук. Когда-то в цирке он проделывал такой трюк: ему кто-нибудь из зрителей связывал руки, еще покрепче, чем этот немец, а он сбрасывал веревочную петлю. Это очень просто. Тренировка кистей.

Он не собирался освобождаться от веревки, просто кисти сами раздвинулись, чтобы она жала послабее.

Потом каждому на грудь повесили фанерные квадратики с надписью: "ПАРТИЗАН", вывели через ворота на улицу и повели к центру. Справа, слева и сзади шли автоматчики.

– Почету много, - сказал парень.

Женщина и дядя Миша молчали.

Скрипел снег, розоватый от низкого солнца, словно сквозь него просачивалась кровь.

На площади, куда их привели, стояла молчаливая толпа, окруженная автоматчиками. Над ней подымался пар от дыхания. Он тоже был розоват. А внутри толпы, в другом кольце автоматчиков - виселицы. Их построили еще осенью. Дядя Миша видел их. Но теперь с перекладин свисали толстые веревки с петлями.

Полковник Фриц фон Альтенграбов, стоявший неподалеку с группой офицеров, рассматривал приговоренных. Он подписал приговор не читая. Не все ли равно, эти виноваты или другие. Любого русского можно повесить. Публичная казнь через повешение должна устрашить город. Эти скоты должны понять, что немецкая власть - твердая власть и сломает любого.

Ну и рожа у парня! Сразу видно, что допрашивали старательно. Женщина… Если ее не повесить, народит кретинов. Ишь, глаз не опускает!… Опустишь, как накинут петлю.

И где только Гравес откопал это чучело?… Он же на ногах еле стоит. Полковник повернулся к штурмбанфюреру:

– Не нашли кого-нибудь покрепче?

– Идея, господин полковник. Пусть висят, так сказать, три поколения.

– Гм… Остроумно.

У стоящего позади лейтенанта, с лицом, словно обсыпанным мукой, сладко замирало сердце. Он еще не видел, как вешают. Ах, если бы полковник приказал ему вздернуть хоть вот эту бабу! Должно быть, острое ощущение!

Приговоренным велели подняться на помост, где возле каждой свисающей петли стоял солдат, а под петлями - длинная скамейка, одна на всех. Переводчик встал с краю помоста, развернул бумагу, начал громко читать.

Дядя Миша не прислушивался. Улавливал отдельные слова: "Строгий порядок… Партизаны или кто им помогает… Смертная казнь…"

Внезапно толпа там, за шеренгой автоматчиков, распалась на лица и он увидел глаза. А в них - боль, ненависть, ужас.

"А ведь это публика, моя публика, - подумал дядя Миша. - Разве такие у них были глаза? Где радость? Где смех? Где жизнь?"

Дядя Миша выпрямился и стал еще длиннее. К смерти он давно готов, но болтаться в петле, как мешок? На глазах у публики, у его публики, которая дарила ему каждый вечер счастье?…

Он вдруг почувствовал себя клоуном, тем прошлым Мимозой. И тело свое ощутил молодым и пружинистым.

Он сложил по особому пальцы. Они послушались, и правая рука выскользнула из веревки. Он сорвал с головы ушанку и крикнул по-петушиному:

– А вот и я!…

И растрескавшиеся окровавленные губы его растянулись в веселую улыбку до ушей. Отставив ногу назад, он сломался в шутовском поклоне, уронил ушанку, подцепил ее ногой, подбросил, и она послушно наделась на голову. Как всегда, как там, на манеже.

На лице его внезапно возникла маска ужаса, будто он увидел что-то кошмарное. Рот открылся, глаза округлились, руки метнулись в стороны. Он смешно запрыгал, высоко подымая колени. Крикнул:

– Крысы! Крысы!

Снова сорвал с головы ушанку и стал бить ею стоящего рядом немецкого солдата по лицу. Тот не ожидал нападения, закрыл голову руками и взвыл.

– Крысы! Крысы! - кричал дядя Миша.

Кто-то узнал старого Клоуна.

– Да это ж клоун из цирка! Мимоза!

– Мимоза! Мимоза! - прошелестело в толпе.

Кто-то хлопнул в ладоши несколько раз. Хлопки подхватили. И над замершей, напряженной площадью, над касками автоматчиков, над кучкой офицеров, над виселицами покатились аплодисменты. Они перекатывались волнами, как солдатское "ура" на параде. Они проходили через сердце старого клоуна и подымались прямо в небо к алому, пламенеющему солнцу.

Мимоза стоял перед своей публикой с гордо поднятой головой и плакал от невыносимого счастья. Сердце его не выдержало, и он упал на помост лицом вниз. Повесили его уже мертвого.

4

Два раза в неделю Шанце ездил в пекарню за хлебом. Мобилизованную кобылу Розу запрягали в широкие розвальни. Ставили на них два больших зеленых ящика. Позади, за ящиками садился автоматчик. Шанце надевал пояс с пистолетом. Приказ!

Петр и Павел отпрашивались у матери и увязывались за Шанце.

Они любили Розу. От нее пахло цирком. Они пробовали даже расчесать ее рыжую шерсть, как расчесывали цирковых лошадей, в клетку. Но ничего не получалось. Не так просто превратить спину лошади в шахматную доску. Зато они аккуратно постригли ее гриву, пустили над глазами челку и вплели в хвост желтую ленту. Другой не было.

Шанце фыркнул, когда в первый раз увидел эту ленту в хвосте. Но мальчишки отстояли ее.

У Розы был кроткий нрав, как у Дублона. Только иногда она вздыхала шумно, раздувая бока. А ноги у нее были мохнатыми у копыт и толще, чем у Дублона, раза в два. Немецкий язык она не признавала. Крикнут ей "Хальт!", а она идет себе, помахивая хвостом. Другое дело, если скажут "Стой!". Сразу остановится.

Павел и Петр усаживались на розвальни рядом с Шанце, тут же устраивался и Киндер. Вожжи держали по очереди.

Возле пекарни очередь из саней и машин.

Шанце привязывал вожжи к фонарному столбу, брал пустой ящик, другой доставался автоматчику, и, не обращая внимания на очередь, шел прямо в пекарню. Павел и Петр шли следом. Киндер оставался сидеть в розвальнях и сердито облаивал всех, кто проходил мимо.

В первом помещении немец-интендант выдавал хлеб через окошко в выбеленной стене. Увидев процессию с зелеными ящиками, он улыбался, торопливо закрывал окошко и отворял дверь. И все следовали за ним мимо деревянных полок, наполненных серыми буханками.

В пекарне было жарко. У печей орудовали хлебопеки в белых куртках, наброшенных на голое тело. Вкусно пахло свежеиспеченным хлебом. Шанце любил горячий хлеб. Острый кончик его длинного носа вздрагивал и вытягивался, словно готов был сунуться за хлебом прямо в жаркую печь.

Пока хлебопеки укладывали хлеб в зеленые ящики, Шанце доставал из кармана бутылку и наливал самогон в эмалированную кружку. Это называлось "три капли для хорошего человека".

Интендант, жмурясь, припадал к ней и крякал от удовольствия. Шанце знал, как поладить со своими соплеменниками.

А Петру, Павлу и автоматчику доставалось по горячей буханке. Что делал со своей буханкой автоматчик - неизвестно. А мальчики прятали свои за пазухами. Потом одну унесет Флич Филимонычу, а другую отдадут Злате.

Отношения с девочкой несколько наладились. А вот Толика и Ржавого повидать не удавалось. Мама запретила какие бы то ни было встречи. Даже с ребятами.

Еще интендант передавал Шанце пакет дрожжей. Повар хорошо разъяснил ему, что без дрожжей не будет самогона.

Дрожжи мальчики относили Пантелею Романовичу, и большая часть их попадала в лес. Партизаны тоже пекут хлеб.

В тот день они возвращались из пекарни. Роза шла ровно, она не любила спешить. Алое солнце закатывалось за крыши. Окна домов пламенели.

Павел направил лошадь по центральной улице. Навстречу шли хмурые озябшие люди. Никогда на улице не было столько прохожих. Разве что до войны. Они шли молча и поглядывали на дровни с немцами исподлобья, зло.

Шанце занервничал, стал погонять Розу. Автоматчик схватился за свой автомат.

Хриплый голос на панели произнес отчетливо:

– Крысы. И верно крысы.

Шанце и автоматчик не поняли этого слова, но интонация заставила их съежиться.

Роза вытащила розвальни на площадь, и здесь Шанце понял, в чем дело.

На виселице, на толстых веревках под перекладинами неподвижно висели три тела, а по притоптанному сотнями ног снегу вышагивали, как заведенные, несколько автоматчиков.

Лицо Шанце побледнело и перекосилось. Он опустил голову, сунул нос в воротник и отвернулся.

Павел и Петр смотрели на повешенных с ужасом и никак не могли отвести взгляда от страшного зрелища, только схватились за руки и прижались друг к другу.

Лысый длинный старик, висевший посередине, кого-то напоминал им. Ноги его в дырявых носках почти касались помоста, казалось, что он стоит на цыпочках.

– Отвернитесь! - свирепо приказал Шанце, выхватил из рук Павла вожжи, яростно хлестнул ими Розу.

Дома мальчики застали Флича. Он сидел на письменном столе, обхватив голову руками, и раскачивался тихонько из стороны в сторону.

Когда они вошли, он посмотрел на них покрасневшими, припухшими глазами.

Что-нибудь случилось…

– Где мама? - испуганно спросил Павел.

Флич поднес палец к губам, потом указал на дверь спальной.

– Заболела?

– Нет-нет, она здорова, - торопливо ответил Флич и вдруг всхлипнул. - Понимаете, есть вещи, - слово показалось ему неуместным, и он поправился, - есть события, которые трудно пережить. Когда в девятьсот пятом черносотенцы убили моего отца, мне показалось, что я тоже умру.

В глазах у мальчиков появился испуг.

– Папу убили? - шепотом спросил Петр.

– Что случилось? - шевельнул губами Павел.

– Они повесили дядю Мишу, Мимозу, - тихо сказал Флич и снова всхлипнул.

Конечно! Это был Мимоза, тот, что висел посередине. Мимоза! Старый добрый клоун, который мухи не тронул.

– Как же это, Флич? - спросил Павел сдавленным голосом.

Флич снова обхватил голову руками и молча закачался из стороны в сторону; так качается человек, чтобы унять зубную боль.

Братья заглянули в спальню. Мать лежала на кровати, зарывшись лицом в подушку. Прическа ее сбилась, светлые пряди разметались.

Они тихонько подошли к ней, дружно, не сговариваясь, погладили ее волосы. Она повернула к ним заплаканное помятое лицо. В глазах ее была та же боль, что и у Флича. Оттолкнувшись от постели руками, она села, сказала тихо:

– Вы уже знаете… - привлекла сыновей к себе, и так они посидели втроем молча.

В дверь заглянул обеспокоенный Флич.

– Идите сюда, Флиш, - позвала Гертруда Иоганновна.

Он прошел в комнату, сел на пуфик возле туалетного столика.

– Я не смогу больше выступать перед ними, - сказал Флич решительно. - Я сорвусь. Я ненавижу их. Простите, Гертруда.

Она молчала, потом произнесла дрогнувшим голосом:

– Я виновата. Нельзя было оставлять Мимозу одного.

– Он ушел сам, - глухо откликнулся Флич.

– Да. Он не понял… Его надо было искать.

– Вы не имели права. Я ведь догадываюсь, зачем вы здесь…

Гертруда Иоганновна печально покачала головой.

– Наверно, можно было что-нибудь придумывать. Что-нибудь делать… - Она поднялась с кровати, прижала сжатые кулаки к груди. - Смерть тоже дает силу отомщать! Дядя Миша погибал, как шеловек. Весь город говорит: крысы!

Павел и Петр смотрели на мать во все глаза, никогда, наверно, они так сильно не любили ее. Сейчас она была такой, какой они представляли ее себе, когда жили у Пантелея Романовича. Они гордились ею, они готовы были умереть за нее.

– Надо выступать, Флиш. Надо взять сердце в кулак.

– Не знаю, не знаю, Гертруда, смогу ли выйти на эстраду…

– Сможете, Флиш. Вспомните нашего Мимозу и сможете. Он их не побоялся!

5

Черное длиннополое пальто на ватине не грело. Дьякон Федорович понимал, что там, на площади, промерзло не только тело, промерзла душа. И нету на свете такого жару, чтобы отогреть ее.

За что караешь, господи? Глаз не смежить, возникают три тела, удавленные в петлях. Что ж это?… Дай прозрения, господи! Аз есмь червь… Романсы пою для нечисти, а после грех замаливаю. Не будет прощения!

Федорович шел по улице быстрым шагом, засунув руки глубоко в карманы, и не мог согреться.

Еще недавно стоял он в согнанной на площадь толпе и цепенел от ужаса вместе со всеми.

Видел, как вели их, связанных, словно зверей.

Видел, как воспрянул немощный старик, плюнул в лицо им: крысы! Как упал, как поволокли его двое солдат, подымали бездыханного в петлю. Как торопливо накинули двум другим на шеи веревки.

А он стоял и цепенел. Ему бы сотворить в тот страшный час молитву по невинно убиенным. Затянуть бы во весь голос "Вечную память". А он стоял и цепенел, и сердце грыз страх. Страх, дьякон, страх, страшок… И нет тебе прощенья!…

Где ж ты был в тот час, господи?

Солнце село, а дьякон все кружил и кружил по улицам. И кружил с ним неотвязный жуткий страх.

Тем же быстрым шагом дошел он до гостиницы. Скинул на сцене за кулисой пальто и шапку, яростно стал тереть руки.

В зале ресторана сидело несколько офицеров. Федорович прошмыгнул мимо них в буфет.

Буфетчик лениво протирал фужеры.

– Налей чару, - попросил Федорович.

– Не велено.

– Шапку отдам. Смушковую. Душа промерзла.

– Изыди! Божий человек, а в грех вводишь, - засмеялся буфетчик, воровато огляделся: не видит ли кто? Быстренько плеснул в фужер немного шнапсу. - Пей.

Федорович выпил, не почувствовав ни тепла, ни горечи.

– Налей еще. Шапка-то смушковая, бога побойся.

– Бог далеко, а хозяйка - вот она… К Шанцу сходи. Он, говорят, гуляет, лыка не вяжет. Может, угостит.

Федорович промычал что-то, пошел к двери.

– Про шапку не забудь, - крикнул вдогонку буфетчик.

Дьякон побродил по коридору. К немцу идти не хотелось, хоть он и не вредный. Все они не вредные! Поганой бы их метлой, чтоб и духу не осталось! Он распалял себя, и чем больше распалялся, тем больше хотелось выпить.

Покружив по коридору, Федорович решительно двинулся на кухню. Хрен с ним, с немцем. Жрет, поди, самогон нехристь, а православный тут мучайся!

Шанце сидел в своей каморке на койке. У ног его стояли две бутылки, порожняя и ополовиненная. Рядом - стакан да тарелка с соленым огурцом. Оловянные глаза повара глядели в одну точку перед собой, длинные опущенные руки чуть не доставали до полу, нос свисал на подбородок. На вошедшего дьякона Шанце не обратил внимания, даже не шевельнулся.

Федорович постоял в дверях, потом прикрыл их за собой, чтобы поварихи не любопытствовали.

– Шанца… - он кашлянул вежливо.

Немец не пошевелился.

– Шанца, - позвал он громче и пощелкал себя пальцем по шее. - Налей мих, их… - Он показал пальцем на бутылку.

Шанце шевельнул носом.

Федорович подошел поближе, присел на корточки, налил самогону в стакан до половины и посмотрел на повара. Тот не двигался. Тогда дьякон долил до края и выпил залпом.

– Ну и надрался ты, - сказал он немцу. - Сидишь тут, похлебываешь, а там - людей вешают! Соображаешь? - Он обвел пальцем вокруг шеи, поднял его от затылка вверх и, для пущей убедительности, высунул язык.

Шанце внезапно шарахнулся от него, ударился головой о стену, крикнул сдавленным голосом:

– Нейн, нейн!… - и закрыл лицо руками.

– Ух ты, немец-перец! - осерчал Федорович и, раскрутив в бутылке оставшийся самогон, решительно вылил его себе в глотку. Погрозил повару пустой бутылкой. - Всех бы вас!…

Шанце качнулся вперед, уронил руки, словно подставлял себя под удар, покорялся. По щекам его текли слезы.

– У-у… - промычал Федорович, бросил бутылку к ногам немца и вышел. В коридоре он чуть не столкнулся с хозяйкой. Носит ее нечистая! Но фрау не заметила дьякона.

Гертруда Иоганновна застала Шанце в той же позе, в которой его оставил Федорович: руки свисали, из оловянных, остановившихся глаз текли слезы. На полу валялись бутылки.

– Что это значит, Шанце? - спросила она строго. - Вы на службе. Куда девалась ваша хваленая немецкая аккуратность?

– Не… не-мецкая ак… ак-куратность, - Шанце икнул, подавился словом. - Не… немецкая ак-ку-рат-ность… - из груди его вырвались хриплые, клокочущие звуки, плечи дрогнули, нос опустился на подбородок.

Гертруда Иоганновна догадалась, что он смеется.

– Хе… ха… не-мецкая… хо… ак… ак…

– Прекратите, Гуго! - прикрикнула Гертруда Иоганновна.

Шанце отшвырнул ногой пустую бутылку, она завертелась и жалобно звякнула в углу. Оперевшись длинными руками о край койки, он поднялся, длинный, всклокоченный. Его шатнуло, но он устоял.

– Не… не-мецкая ак-курат-ность… Именно, фрау, - язык не слушался, Шанце заставлял его ворочаться. - Доски надо острогать. Виселицы про-ну-ме-ровать… Номер один… номер два… номер три… Немец-кая ак-ку-ратность… За веревку платит повешенный… Ведь он пользуется веревкой… Он пользуется! - Шанце говорил громко, почти ревел.

Гертруда Иоганновна плотнее закрыла дверь, привалилась к ней спиной.

– О чем вы, Гуго?

– Ак-куратно сеем смерть… - Его качнуло, он снова сел на койку.

– Помолчите, Шанце. За такие слова…

– Шанце аккурат-ный немец… Да… От генерала остались сапоги и фу… фуражка… Там… На площади… ак-куратно висят… Старик похож на меня… Тоже тощий… И женщина… Я… Я не разглядел… А может, она похожа на вас, фрау?… Я выпил… Да… Пусть земля будет пухом… Ха… Хо… - из груди Шанце снова вырвался хрип, плечи затряслись. - Только они до земли… до земли доберутся не скоро… Не-ет… Они будут висеть там… С немецкой ак-ак-куратностью… Хо… Хе…

– Гуго, ложитесь и спите. Слышите? Ложитесь и спите… - тихо сказала Гертруда Иоганновна. - Им уже ничем помочь нельзя.

– Пусть он ак-куратно подавится протертым супом! - яростно выкрикнул Шанце.

– Ложитесь и спите. Ну…

Гертруда Иоганновна подтолкнула легонько Шанце, тело его качнулось и покорно легло на койку. Только ноги остались на полу. Она помогла поднять их.

– Спасибо, фрау Копф… Простите… Страшно…

– Спите, Шанце, спите.

Она ушла, тихонько прикрыв за собою дверь, и велела поварихам не беспокоить господина Шанце. Господин Шанце простыл и немного перелечился.

А Федорович слонялся по сцене за закрытым занавесом. Было беспричинно тревожно. Полбутылки выпитого самогона загнали страшок куда-то на дно души, но он нет-нет, а высовывался, холодный, мерзкий, и тогда тело охватывала дрожь. Надо придавить его, иначе не обретешь покоя.

За кулисой немец-скрипач в солдатской форме без конца выпиливал смычком одну и ту же фразу, и каждый раз в конце ее струна жалко взвизгивала. Другой солдат, румын, тихонько дул в кларнет. Барабанщик подтягивал кожу на барабане.

Вот уже несколько дней, как появился в ресторане новый оркестр, собранный "с бору по сосенке". Комендант запретил приводить музыкантов из гетто, еврейская музыка оскорбляет немецкий слух. Оркестр еще не сыгрался, фальшивил, но на это никто не обращал внимания.

А сегодня новый скрипач осваивал новую скрипку. Федорович узнал ее, она была по-особому стерта в том месте, где к ней прижимался подбородок. Овальное светлое пятно без лака.

Скрипач в оркестре сменился, а скрипка осталась. Что же сделали с тем старым скрипачом из гетто?

Наконец оркестр грянул веселый марш. Пошел занавес. Из зала пахнуло теплом, перегаром, табачным дымом. Зал гудел жизнерадостно, будто не было никакой площади, не болтались в петлях обледенелые тела.

Федорович за кулисой кутался в пальто.

Веселый марш сменился быстрой фривольной мелодией. Танцовщицы выбежали на сцену. Их встретили хлопками и ободряющими выкриками. Офицеры веселились.

Федорович вспомнил, как перекатывались аплодисменты там, на площади, словно солдатское "ура" на параде. Он прикрыл глаза, мельтешенье женских рук и ног отзывалось в них болью. "Еще стаканчик бы!" - подумал он, и со дна души высунулся страшок, холодный и мерзкий. Не будет прощения, не будет!

Танец кончился. Федорович стряхнул с плеч пальто, шагнул на сцену. Тяжелые кисти пояса ударили по бедру. Он увидел плоские блины лиц. Оркестр заиграл "Очи черные".

Дьякон истово перекрестился не на икону, не на генеральский крест, а на того бога, что сидел в нем самом. Только он, только он мог раздавить до конца проклятый холодный страшок.

Федорович набрал в грудь воздуху и, перекрывая оркестр, лязг ножей и вилок, звон посуды - привычный ресторанный шум, грянул могучим басом:

– Невинно убиенным на площади рабам божиим ве-ечная па-а-а-мять!

Растерявшийся немец-барабанщик ударил по тарелке, словно поставил точку.

Дьякону показалось: по дымному залу плывет колокольный звон.

И тотчас на сцену выскочила Гертруда Иоганновна с побелевшим перекошенным лицом. Она вкатила Федоровичу звонкую пощечину, повернулась к залу:

– Господа! Эта свинья всю жизнь завывала на клиросе в своем хлеву. А сегодня они с моим поваром лечились от простуды, - она выразительно пощелкала пальцем по своей шее.

В зале засмеялись.

– Он будет наказан! - И она треснула Федоровича по другой щеке.

Федорович ждал выстрела, ждал мученической казни. Он растерялся и захлопал глазами.

В зале раздался взрыв хохота и аплодисменты. Зрелище было забавным: маленькая изящная женщина лупит по щекам здоровенного мужика. Вот это женщина!

Кто-то крикнул:

– Браво, фрау Копф!

– Дурак, - тихо сказала Гертруда Иоганновна по-русски так, чтобы слышал только Федорович. - Сейшас же петь "Оши шорные". - И обратилась по-немецки к залу: - Эта церковная свинья споет вам, господа, старинный русский романс "Очи черные".

Федорович смотрел на нее с ненавистью. Он стоял, расставив ноги, набычась, напоминая мощное животное.

"Что еще он сейчас выкинет? Что еще?" - подумала Гертруда Иоганновна. Надо заставить его петь. Дать ему передышку, чтобы он пришел в себя. И заставить петь. Она снова повернулась к залу:

– Господа, в цирке мне доводилось укрощать и не таких зверей, - она улыбнулась и обратилась к штурмбанфюреру Гравесу, сидевшему за своим излюбленным столиком возле эстрады: - Господин штурмбанфюрер, не откажите женщине в бокале вина.

Гравес встал, налил в фужер спиртного и, тоже улыбаясь одними губами и зорко следя за происходящим, галантно наклонив голову, поднес фужер Гертруде Иоганновне.

– Благодарю, - она пригубила фужер, почмокала от удовольствия, повернулась к Федоровичу и, чуть покачивая фужером, сказала тихо по-русски: - Вас застрелят. Пойте. - И по-немецки: - Музыканты!

Оркестр снова заиграл "Очи черные", и Федорович, не сводя глаз с фужера, словно загипнотизированный, запел.

Рука Гертруды Иоганновны дрожала, вино выплескивалось на пол.

Когда Федорович допел романс, она протянула ему фужер. Он выпил с жадностью. Она отобрала у него фужер и разбила об пол. Потом повернулась к залу и подняла руку вверх, как победительница.

Офицеры шумно зааплодировали. Офицеры веселились.

6

Адъютант коменданта лейтенант Гласкугель потерял покой. Мир полон острых ощущений. Неужели они минуют его? Одно дело видеть, как вешают, другое - вешать самому, почувствовать, как человек задергается в твоих руках. Не убий! Это для рабов, для низших рас. Мы созданы, чтобы чистить землю. Это наша миссия - чистить землю. Вчера - Европа, сегодня - Россия, завтра - весь мир!

На белом лице кривились губы и пламенели оттопыренные уши. Ах, какая женщина фрау Гертруда! Как она хлестала по щекам певца. Тоже острое ощущение…

Но те синие глазки на кухне!… Хрупкая, нежная, бутон… Как она отпрянула!… Ах, синие глазки!…

Офицеры веселились. Оркестр играл фокстрот. Девицы выпорхнули в зал. Зашаркали по неровному паркету сапоги.

Рыжая подмигнула лейтенанту. Лейтенант улыбнулся бессмысленно. Да-а… Синие глазки… Дикарка. Это - моя добыча, моя боевая добыча!… Надо сходить к другу повару… Надо сходить…

Лейтенант посмотрел на своего начальника. Полковник чайной ложечкой подбирал с тарелки остатки манной каши с изюмом и запивал ее жиденьким чаем. Сегодня он позволил себе выпить рюмку коньяку. Сегодня большой день. Сегодня он начал покорять город. И он выпил рюмку коньяку за здоровье Адольфа Гитлера, своего старого друга.

Скоро, скоро будет покончено и с партизанами. И тогда Адольф Гитлер подымет рюмку коньяку за его, Фрица фон Альтенграбова, здоровье.

– Я вам не нужен, господин полковник? - вкрадчиво спросил лейтенант.

– Идите, веселитесь… В молодые годы мы тоже умели веселиться.

Полковник чуть прикрыл глаза и вспомнил мюнхенские пивные. Годы, годы!…

А лейтенант встал, щелкнул каблуками и неверной походкой отправился на кухню, к Шанце.

Кухня была пуста. Опрокинутые котлы блестели на плите. Час поздний, все съедено. Официанты приносили грязную посуду и составляли ее стопками на большом столе.

Лейтенант заглянул в каморку шеф-повара. Шанце спал, уткнувшись носом в подушку. Возле койки валялись пустые бутылки. Есть же где-нибудь и полные? Лейтенант подошел к шкафчику, открыл дверцу. Какие-то фартуки, колпаки… Тьфу! Скотина, все вылакал.

Гласкугель вернулся на кухню и увидел Злату. Она переносила грязную посуду в посудомойку.

– А, майне юнгес медхен! Коммст цу мир! Коммст!

[5] - он поманил ее рукой.

Девочка не двигалась.

Лейтенант подошел к ней. Она окаменела от страха: лицо его было белым, как у покойника, глаза блестели, красные губы оттопыривались. Он вцепился в ее запястье, с силой потащил за собой, втолкнул в каморку. Обхватил ее талию, начал целовать лицо. Пахнуло перегаром. Злата старалась вырваться, но у лейтенанта были цепкие руки. Он считал ее своей добычей и не собирался отпускать.

– Пустите, - крикнула девочка. - Дрянь! Фашист!

Лейтенант сдавил ее обеими руками, казалось хрустнут кости. Она задыхалась.

– Пусти! Фашист!

От крика проснулся Шанце, сел, встряхнул головой. Кто кричит? И сквозь туман увидел лейтенанта, сжимающего тоненькое тело девочки.

Не раздумывая, Шанце вскочил, бросился к лейтенанту, схватил за ворот мундира, рванул.

Лейтенант выпустил девочку.

Обессиленная, она села на пол.

Потом лейтенант почувствовал, что отрывается от пола, заболтал ногами.

Шанце в ярости отшвырнул его к койке.

Лейтенант шмякнулся на пол, ударился затылком о железную спинку койки и затих.

Злата заплакала.

Длинные руки Шанце непроизвольно двигались, словно он наносил лежащему удары.

– Швайн! Швайн!

[6]

Потом он наклонился над лейтенантом. По белой шее за ворот мундира текла кровь, на белом, словно присыпанном мукой лице стекленели глаза.

– Эр ист тот

[7].

Шанце поднял лейтенанта с пола, положил на койку и покрыл одеялом. Злата всхлипывала. Он присел возле нее на корточки. Девочка испуганно отодвинулась. Шанце неловко погладил ее волосы.

– Спа… спасибо, - тихо сказала она.

– Эр ист тот, - снова произнес Шанце, успокаивая ее.

И тогда Злата поняла, что лейтенант мертв. От ужаса по сердцу прошел холодок. Теперь и ее и Шанце повесят: они убили немецкого офицера. Что же делать? Что делать? Взгляд Златы заметался по комнате, словно искал выход из тупика. Все. Конец.

– Уходить, - сказал Шанце. - Шнель, шнель… Уходить, - он подтолкнул девочку к двери.

Злата, не вставая, проползла на коленях, потом поднялась. Она поняла, что Шанце старается спасти ее, хочет, чтобы она ушла, чтобы никто не застал ее здесь.

Он не выдаст ее, но его казнят. Непременно казнят.

Шанце вытолкал ее на кухню и закрыл дверь своей каморки.

"Его казнят, - подумала Злата. - Надо что-то делать. Что? Бежать к Ржавому? А что может Ржавый? У него и пропуска нет.

Близнецы?… Спят уже… А может, не спят? И что им сказать? Лейтенант пьяный? Упал сам? Упал и разбил голову. Не поверят. Еще шум подымут. А может, не станут подымать? Ведь не они у немцев служат, а их мама… Яблоки от яблоньки…"

Еще ничего не решив, она торопливо поднялась на второй этаж. Она должна была действовать, и ноги несли ее сами.

Дежурная, увидев Злату в неурочный час, удивилась.

– Фрау Копф у себя?

– Что-нибудь случилось? - полюбопытствовала дежурная.

– Посуды нынче набили много, а с меня спросят, - сказала она первое, что пришло в голову, и тихонько постучала в дверь хозяйки.

Открыла ей Гертруда Иоганновна.

– Фрау Копф, я насчет посуды, - громко сказала Злата и не спрашиваясь вошла в прихожую.

Гертруда Иоганновна по испуганным тревожным глазам девочки поняла, что случилось что-то необычное, иначе Злата не посмела бы прийти в такой час. Она взяла Злату за руку и ввела в кабинет.

– Ну… Так что же с посудой? - спросила она ласково.

– А мальчики… мальчики спят?

– Петер! Пауль! - позвала Гертруда Иоганновна.

Близнецы босые, в трусах и майках появились в дверях. Очень удивились, увидев Злату, даже рты раскрыли. Гертруда Иоганновна смотрела на девочку и сыновей и молчала. И они молчали.

Злата решительно скрестила руки на груди.

Близнецы переглянулись, они поняли ее жест и тоже молча скрестили руки.

– Мне уйти? - тихо спросила Гертруда Иоганновна.

– Можешь говорить при маме, Злата, - сказал Павел.

– При маме можно, - подтвердил Петр.

Надо говорить. Глупо так стоять и молчать. В конце концов Шанце - шеф-повар. Гертруда Иоганновна постарается как-нибудь выручить его. Если кто-нибудь другой узнает - Шанце казнят. А она, может быть, и не выдаст его. Ей нужен шеф-повар. Кто будет готовить?

Злата проглотила горький комок в горле.

– В каморке у господина Шанце разбился лейтенант. Насмерть.

– Какой лейтенант? - спросила Гертруда Иоганновна.

– У которого лицо белое. Он сам упал, - твердо сказала Злата. Настолько твердо, что Гертруда Иоганновна поняла, что упал он не сам.

– Что он там делал? - спросила она.

Злата замешкалась с ответом…

– Я… Он… Я не знаю. Я убирала посуду…

– Мама… - Павел посмотрел на мать.

Она сдвинула тонкие брови.

– Помолчите.

– Если лейтенанта найдут у Шанце… - сказала Злата.

– Мальчики, в постель. Быстро. А мы со Златой спустимся… Только спокойно.

Она подошла к двери, прислушалась. Потом резко открыла ее и вышла в коридор. Злата последовала за ней.

– У меня не фарфоровый фабрика! - громко сказала она на ходу. - Посуду надо берегить! Иначе я буду высшитывать из шалованья!

Они прошли мимо дежурной, спустились вниз, на кухню.

Гертруда Иоганновна постучала в дверь каморки повара.

Никто не ответил.

Тогда она толкнула дверь и вошла.

На койке под серым солдатским одеялом кто-то лежал, укрытый с головой. Шанце сидел на стуле, положив длинные руки на колени. Он нахмурился, увидев хозяйку и Злату за ее спиной.

Гертруда Иоганновна молча подошла к койке, приподняла одеяло, поморщилась.

– Что произошло, Гуго?

– Он ударился головой о койку.

– Сам?

Шанце вздохнул.

– Видит бог, я не хотел. Он схватил девочку. Она закричала. Я взял его за шиворот, встряхнуть. Гнусный тип этот лейтенант. Он думает, что все позволено! Я не собирался его убивать. Я только встряхнул его, чтобы он пришел в себя. Хлюпик.

– Вы заступились за девочку?

– Меня расстреляют?

Гертруда Иоганновна покосилась на койку.

– Кто-нибудь заходил сюда?

Шанце помотал головой.

– Надо убрать его. Чтобы никто не видел.

– Вы меня не выдадите? - прошептал Шанце с надеждой.

– Лейтенант получил по заслугам, - жестко сказала она. - Перетащите его в какой-нибудь разрушенный дом. И чтобы ни одна живая душа не узнала. Надо молчать, Гуго. Злата, - добавила она по-русски. - Лейтенант надо относить прошь. И молшать. Ты умеешь молшать?

– Умею. Но во дворе часовой.

– Да… Гуго, закройте дверь изнутри. Я постучу три раза. Злата, иди мой посуда. Я буду что-нибудь придумывать.

Она ушла. Злата направилась в посудомойку. Шанце запер дверь на крючок.

Вернулась Гертруда Иоганновна через несколько минут в шубке, накинутой на плечи, и в пуховом платке. Постучала Шанце.

– Гуго, перенесите его в посудомойку, быстро. Злата, посмотри за лестница.

Шанце молча взял на руки завернутого в одеяло лейтенанта. Перенес его в посудомойку.

– Я сейчас приведу сюда часового. Пока он будет согреваться шнапсом, вынесите тело во двор и перебросьте через ограду. Потом оттащите его подальше.

Она вышла наружу. Автоматчик топтался возле дверей.

– Крепкий мороз, - сказала она, постояв немного.

– Крепкий, фрау. Все время приходится ходить, чтобы не добрался до костей.

– Смена не скоро?

– Часа через два, наверно.

Гертруда Иоганновна сочувственно поцокала языком.

– Зайдите, хоть выпейте шнапсу, - предложила она решительно.

– Я на посту, - неуверенно ответил солдат.

– Пост не убежит, а душа может расстаться с телом, - засмеялась она и вошла в дверь. Автоматчик последовал за ней.

Она провела его в каморку Шанце, заговорщицки закрыла дверь, подмигнув солдату. Долго откупоривала бутылку, протерла салфеткой стакан.

– Чем бы вам закусить?

– Не беспокойтесь, фрау. Я могу так.

Пока Гертруда Иоганновна потчевала солдата, Шанце быстро вынес лейтенанта наружу, пересек двор, перекинул тело через каменную ограду…

А ночью перетащил подальше, засыпал снегом.

Простыню и наволочку Злата выстирала. Одеяло сменили на такое же.

Полковник Фриц фон Альтенграбов долго кричал на штурмбанфюрера Гравеса. Адъютант исчез. Штурмбанфюрер сам объездил посты на выездах из города, опросил часовых. Дежурившие у моста сказали, что ночью проехала легковая машина. В ней были офицеры. Среди них молодой лейтенант. Да-да. Лицо у него белое. Да. Навеселе.

Штурмбанфюрер Гравес доложил полковнику, что лейтенант Гласкугель, вероятно, где-нибудь развлекается, поскольку выехал с двумя офицерами в неизвестном направлении.

Полковник пообещал сделать из Гласкугеля бифштекс, а потом отправить на передовую.

Через несколько дней, когда утих шум вокруг исчезновения лейтенанта Гласкугеля, тело его увезли на розвальнях под сеном и спрятали у реки, а ночью спустили в прорубь.

Часть пятая. ВСЕ ЕЩЕ ВПЕРЕДИ.

1

Первым весну почуял Киндер. Долго пахло только морозом. Мороз глушил все остальные запахи. Даже собаками не пахло. Те, что остались в живых, сидели в своих дворах. Холод гнал с улицы.

И вдруг подул влажный ветер и запахи оттаяли. Киндер забеспокоился, стал обнюхивать стенки домов, углы, столбы. Ах, как прекрасен оживший мир! Воробьи, которые всю долгую зиму куда-то прятались, вдруг высыпали на улицы, закопошились в сладко пахнущем конском навозе. Воздух по утрам звенит от их чириканья! Киндер коротко тявкал и бросался на стайку воробьев. Нет, он не хотел их обидеть, просто поиграть, поразмяться в прыжках.

С каждым днем ветер становился влажнее. Снег потемнел и осел. Из водосточных труб с грохотом вылетали зеленоватые цилиндры льда. Киндер поджимал хвост и отпрыгивал в сторону.

Пожалуй, одновременно с Киндером почуял весну и доктор Эрих-Иоганн Доппель. Берлин требовал зерно, мясо, лес, лен… Много чего требовал Берлин.

Ближние села и городки вычищены так, что мелким гарнизонам, расквартированным там, есть нечего. Приходится посылать из Гронска. А это небезопасно. Часть грузов не доходит. Всюду орудуют партизаны, возникают там, где их не ждешь. И исчезают из тех мест, где их ищешь. Этот их "дядя Вася" хитер и изворотлив. Везде у него свои люди. Он, Доппель, не поручится, что где-нибудь в его канцелярии, среди его проверенных и перепроверенных людей, нет человека "дяди Васи". Иначе откуда партизаны узнают даже то, что знает только узкий круг людей?

Штурмбанфюрер Гравес все время ударяет в пустоту. "Дядя Вася" предупреждает каждый его шаг.

Полковник Фриц фон Альтенграбов, конечно, солдат решительный, но прямолинеен. Ему все кажется, что немецкая армия всесокрушающая машина. Стоит только дать команду, и партизаны будут уничтожены. А ведь у "дяди Васи", судя по всему, организация помобильней, и если он, не дай бог, даст команду, туго придется полковнику.

Иногда, конечно, удается кое-что вывезти из дальних поселков. Иногда. А чаще партизаны успевают предупредить селян, и те спокойно угоняют скот в лесные дебри, разбирают тракторы на части, прячут зерно. А то могут встретить и пулями.

Сожгли несколько сел. Перестреляли нескольких старух. А вывозить-то все равно нечего.

И вот-вот начнется распутица. Если не вывезти товары по санному пути, сам увязнешь в русской грязи. Он-то помнит, какие дороги были осенью!

Почуяв весну, доктор Доппель заторопился. Грузовики и санные обозы с конвоем носились по области, но натыкались на пустые, брошенные хаты, на нищие голые деревеньки, где от скота и птицы оставались только кучи навоза.

Мобилизовали местное население на лесозаготовки. Валили лес под дулами автоматов. В Берлин пошла депеша: столько-то тысяч кубометров первосортной древесины заготовлено и отгружается. А в конце концов выяснилось: так валили лес, что к нему не только машине, пешему не добраться. На танке не подойти. Вот тебе и кубометры!

Расстреляли несколько саботажников. А леса-то все равно нет!

Это - рука "дяди Васи". Надо бы настоять на том, чтобы полковник не распылял сил. Малыми отрядами ничего не сделаешь. Надо обложить партизанскую базу. Надо взять "дядю Васю". Впрочем, даже эта мера не кардинальна, вместо "дяди Васи" найдется какой-нибудь другой "дядя".

А Берлин требует. И вообще надо поторапливаться. Не засиделся ли он здесь? Ленинград не взят. Москва не разрушена. Стабилизация фронта. Что-то она таит? Блиц-криг… Смешно!

И надо будет завезти продукты в гостиницу Гертруде. Скоро не из чего будет варить полковнику манную кашу.

Поездили бы там, в Берлине, по здешним поселкам!

И Филимонычу весна дала о себе весточку. Что болела на перемену погоды культя - это полбеды. А вот что он работы лишился - беда. Всю зиму, такую-то лютую, продежурил возле того казенного имущества и - на тебе! Утром понаехали грузовики с солдатами и собаками. Замки сбили. Под брезентовым куполом и в конюшне привязали собак. В вагончиках расселились солдаты. Задымили походные кухни. Себе варево, собакам варево. А Филимонычу от ворот поворот. Чеши, дед, отсюда, пока собаки тобой не закусили, очень они стариковские кости обожают.

Обидно даже! Сторожил, сторожил и - на тебе!

Пошел к хозяйке, фрау Копф, жаловаться. Та только плечами пожимает, мол, личное распоряжение коменданта господина полковника Фрица. Специальная команда для обнаружения и ловли партизан. Как же, поймаешь! Что они тебе, вошь на аркане?

– А как же насчет жалованья, фрау? - спросил Филимоныч. - Происходит простой по причине внешней причины. При старой-то власти по бюллетню платили, ежели заболеешь. А тут из-за ихних собак человек страдай! Да еще и сожрать обещались.

Полжалованья оставила, хоть и стерва.

Серые, коротконогие, широкогрудые овчарки целыми днями лаялись друг с другом на площадке возле цирка, хрипели, рвались с длинных поводков. Проводники-солдаты подначивали их криками. Собак выводили на занятия по нескольку штук. Они садились, бегали, ложились и снова вставали, огрызались на хозяев. Потом появлялся человек в специальном балахоне с длинными рукавами. Собак спускали с поводков, и они яростно набрасывались на него. Как он умудрялся прикрыть лицо, непонятно.

Жуткое зрелище. Много любопытствующих приходило посмотреть, но никто не останавливался возле ограды, а шли мимо, косясь на собак и их проводников. И те и другие орали в азарте, и непонятно было, кто из них свирепее.

Пришел и Толик, собаки - его страсть. Остановился возле ограды, рассматривая оскаленные пасти и острые торчащие уши.

Один из солдат приметил за прутьями мальчишку, что-то приказал своему псу, и тот бросился, свирепо рыча, к тому месту, где стоял Толик.

Солдат осклабился, предвкушая, как мальчишка начнет улепетывать, напуганный.

Но Толик не двинулся с места. Экая невидаль овчарка! Не зря его знали все собаки в городе.

– Ты что? - сказал он тихо. - На своих кидаешься? Не узнаешь? Ай-яй-яй!… А еще ученый.

Пес с налета остановился у самой ограды. Он не понимал русского языка, но что-то в интонации удивило его, он склонил голову набок, посмотрел на человека за оградой и вильнул хвостом.

– Цурюк! - крикнул солдат.

Пес нехотя пошел обратно и все оглядывался на человека у железных прутьев, который вел себя не так, как все. Пес привык, что от него шарахаются, а этот что-то сказал, и в ушах застрял его негромкий голос.

А Толик смотрел на удаляющегося пса и думал, что эти овчарки злы, потому что выращены злыми людьми. Сама по себе собака не бывает злой. Она похожа на своих хозяев. Когда у него будет пес…

Солдат приподнял подошедшего пса за ошейник и сильно хлестнул поводком. Пес дернулся.

Толик нахмурился и пошел прочь.

Утреннее солнце перетапливало ночной ледок в прозрачные лужи. Толик обходил их или перепрыгивал. Башмаки прохудились, и как он ни старался, холодная вода проникала в них.

Вдоль панелей текли ручьи. В них крутились щепки, солома, мусор. Раньше, до войны, по ручьям плыли парусники, вырезанные из сосновой коры, маленькие бумажные кораблики. По лужам бродили ребята в резиновых сапогах. Теперь кто ж будет заниматься весенней веселой ерундой? Война!…

Вон шагают завоеватели в черных мундирах, щурятся на солнце, словно из тьмы вышли, поглядывают по сторонам, видно впервые в городе.

Артиллерия…

На фронт?… Не похоже. На станцию шли бы, а эти, наоборот, со станции.

Толик дошагал до моста и свернул на Речную. Лед в реке был серым, в длинной полынье кипела неуемная вода, обсасывая его хрупкие края. Еще день-два - и порушится лед, и черная вода пойдет куролесить по городскому берегу. А потом спадет, оставив в больших лужах зазевавшихся рыбешек. Лужи подсохнут, и рыбешек можно будет брать руками - щурят, окуньков, плотвичек.

Над домом Пантелея Романовича из кирпичной трубы с замысловатым жестяным колпаком вился тонкий дымок.

Пантелей Романович возился на кухне, пахло гнилыми яблоками, спиртом. В рядок под окном стояла пустая винная посуда.

– Ну что, помога?… Яблок нету… Закрываем комбинат, - сказал он, покосившись на входящего Толика.

Толик снял шапку, сел на табурет, помолчал. Где еще можно добыть подгнившие яблоки? Вроде всю округу очистил, выменивал мороженый товар на самогон в четушках. Нету больше ни у кого.

– Может, еще из чего можно эту гадость гнать?

– Из буряка. В деревню бы. Может, у кого в буртах осталось?

Конечно, может, в деревне и можно что достать, может, даже яблоки. Хотя все знают, как там немцы почистили. Кур пожрали, а яиц требуют. Только пропуск нужен на выход из города. Да и много ли на себе принесешь? За так не дадут, менять надо на самогон. Так разве солдаты у шлагбаума свое упустят? Отберут. А за так кто ж даст?

– Надо посоветоваться, - сказал Толик.

– Иди, - откликнулся Пантелей Романович обиженно, - советуйся.

– Так я пойду, дед?

Пантелей Романович не ответил. Толик надел шапку и вышел. Надо посоветоваться с Ржавым, а тот еще с кем надо.

Толик, насвистывая, дошел до мастерской, спустился в подвал.

Василь старательно работал напильником. В тисках была зажата болванка ключа. Напильник скрипел, на стол, обитый потертой жестью, сыпалась мелкая металлическая мука. Щека Василя была перепачкана чем-то темным. В руки въелся металл, спецовка с чужого плеча блестела.

Хозяин мастерской Захаренок, в неизменной фетровой шляпе, возился неподалеку с паяльником, что-то запаивал в корпусе помятого примуса. Он глянул на Толика неприязненно. Толик снял шапку.

– Здравствуйте.

Захаренок что-то промычал в ответ.

– Ну и овчарок в цирке! И все злющие, - сказал Толик. - И эсэсовцев понаехало с артиллерией. Со станции шли.

– Стало быть, надо, - снизошел Захаренок до реплики.

– Ты по делу или так? - спросил Василь.

– Да есть дельце…

Василь положил напильник.

– Хозяин, я отлучусь на минутку?

– Господин хозяин… Ходят тут… - проворчал Захаренок. - А работать дядя будет?

– Я только на минутку.

Захаренок махнул рукой.

Василь вышел с Толиком во двор. В углу двора чернела у стены нерастаявшая куча снега, посыпанная мелкой угольной гарью. Ребята отошли к ней.

– Ну и тип твой хозяин, - сказал Толик.

– Я привык. Это он от важности. Буржуй, понимаешь… Что за дело?

Толик коротко поведал другу о том, что больше гнать самогон не из чего. Яблок нет, а буряк достать негде. Только в деревне.

– Подожди меня, - сказал Василь. - Пойду у хозяина отпрошусь.

Он спустился в мастерскую, подошел к Захаренку вплотную.

– Такое дело. Деду больше самогон гнать не из чего. Буряк нужен.

Захаренок продолжал медленно водить паяльником по запаянному месту. Наконец поставил примус на стол.

– Гнать обязательно надо. Деньги нужны. Может, деду к фрау сходить? Или к немцу этому, к повару? Так, мол, и так. Доставайте материал, останавливается производство.

– Может, Толик к немцу сходит? Они знакомые.

– Пусть Толик. Только аккуратненько.

Василь выбежал во двор.

– Не отпускает. Работы много. Знаешь, Толик, сходи-ка ты к немцу-повару. Пусть он своей фрау скажет. Ведь для них самогон! Им буряку достать - плевое дело. Только аккуратненько.

– Ясно. Тогда я пошел? - сказал Толик и кивнул другу.

Во дворе гостиницы топтался часовой. На кухню Толика не пустил.

– Зер, зер… - Толик, умоляюще глядя на часового, проводил ребром ладони по шее, показывая, как ему очень, позарез надо видеть шеф-повара.

Немец попался тупой.

Что делать? Попробовать с главного хода вызвать фрау Копф? Толик вышел из ворот на улицу. Там, у главного, не один, а целых два часовых.

Тогда он решил ждать. Может быть, выйдет фрау, или повар, или еще кто? Он подумал о близнецах. Злата говорила, что они ничего, какими были, не онемечились. Трудно им, наверно, с такой мамашей, если они сами не онемечились. А отец в Красной Армии. Мамаша фашистам прислуживает, а папаша фашистов бьет. Бывает же!…

Толик достал из кармана свой поломанный перочинный ножик. Огляделся кругом в поисках какой-нибудь щепочки, построгать. Панель возле гостиницы была как вылизанная. Он прислонился к стене. Мимо проходили два бобика, полицаи.

– Ты что тут околачиваешься? - спросил один.

– Жду.

– Кого?

– Фрау Копф.

– Кого-о?!.

– Фрау Ко-опф, - в тон ответил Толик и тут на свое счастье увидел идущего по панели одного из близнецов и крикнул: - Петя! Павлик!

– Павлик, - сказал близнец, улыбаясь. - Здравствуй, Толик. - Увидев стоящих рядом полицаев, он обратился к ним по-немецки с длиннющей фразой.

Полицаи только глазами захлопали.

А Павел обнял Толика за плечи и повел к входу в гостиницу.

– Чего они?

– А зачем стою… Уж и стоять нельзя!

Павел показал часовому пропуск и что-то сказал по-немецки. Часовой подозрительно посмотрел на Толика. Вид не ах какой! Старое пальтишко, зимняя ушанка, башмаки-развалюхи.

Толик вывернул карманы, чтобы часовой не подумал чего.

Его пропустили. Павел провел Толика через вестибюль на лестницу на второй этаж, по коридору.

– Заходи. Петя дома. Ангина у него. А я бегал собак смотреть. Ну и злющие! Как в "Хижине дяди Тома". Там собак на негров натаскивали.

– А тут на нас, - сказал жестко Толик.

– На нас, - подтвердил Павел.

– Ну, вас-то они не тронут!

Павел пропустил эти обидные слова мимо ушей. Толик же ничего не знает!

– Заходи, не тушуйся.

– Я не тушуюсь.

Киндер взвизгнул, бросился к Толику, норовил лизнуть в лицо.

Толик подставил ему ухо и зажмурился от удовольствия.

Петр лежал на раскладушке в спальне, шея его была замотана белым пуховым платком.

– Привет! - обрадовался он. - Пришел все-таки.

– Я к фрау, то есть к вашей маме. По делу.

– Мама скоро придет. Она где-то здесь, - сказал Петр. - Садись. Как там Ржавый?

– Слесарничает в мастерской.

– Работает? - удивился Петр.

– Кушать-то надо!… Но он не на немцев, на частника, - ехидно добавил Толик, явно имея в виду Лужиных.

Разговор принимал ненужный оборот. Так и поссориться не долго.

– А помнишь наш "вигвам"? - спросил Павел. - Вот время было!

Толик пожал плечами. Еще бы ему не помнить "вигвам". Знали бы братцы, как они выхаживали там раненого Каруселина.

– Сухари в ящике под потолком, - улыбнулся Петр.

И вдруг скрестил руки.

И Павел скрестил руки.

– Помните еще… Детство все это, - сказал Толик и рук не скрестил.

– Ты что, думаешь, мы - за фашистов? - внезапно спросил Петр прямо и требовательно.

Толик обвел взглядом комнату: яркие шторы, кровать с красивым покрывалом, тройное зеркало у туалетного столика, пуфик возле, фотографии на стене.

– Красиво тут.

– Все это не наше, - зло сказал Петр.

– Ладно, - примирительно произнес Толик. - Вы мне скажите, вы у деда Пантелея жили?

Петр и Павел переглянулись.

– Я его голос за забором слышал, - Толик погладил свернувшегося у ног Киндера. Киндер поднял голову и посмотрел на друга влажными карими глазами. - Вот он подтверждает. А дед не признается.

Павел засмеялся.

– И мы не признаемся.

– Понятно, - улыбнулся Толик. - Я ж понимаю, что вы не виноваты, что так вот живете, - и он кивнул на тройное зеркало.

Киндер поднял голову, насторожился и выскочил из спальни.

– Мама пришла, - почему-то шепотом сказал Павел, словно у них тут было тайное собрание.

Вошла Гертруда Иоганновна в строгом черном платье со стоячим воротником, волосы аккуратно уложены. Как не похожа она на городских, измученных заботами женщин!

Толик встал.

– Здравствуй, малтшик. Мы ведь знакомы?

– Здравствуйте. Вот, зашел навестить. - Толик чувствовал себя неловко.

– Карашо. Больных товаришей нельзя бросать. Как, Петер?

– Да ерунда у меня. Я встану, мама.

– Завтра, если не послезавтра, - сказала Гертруда Иоганновна, как отрезала. - Вы догадались накормить гостя?

– Нет, мама, - ответил Павел.

– Некарашо.

– Спасибо. Я ничего не хочу. Я сыт, - пробормотал Толик.

– Сейшас все сыт, - кивнула Гертруда Иоганновна. - Есть хлеб, масло, котлета.

– Масло? - неожиданно вырвалось у Толика.

– Сейшас ты будешь кушать и пить шай.

Она вышла из комнаты.

– Вот так, будешь пить шай, - повторил Павел голосом Гертруды Иоганновны.

– Неловко как-то…

– Ты с нашей мамой лучше не спорь! - предупредил Петр. - Киндер, скажи Толику, чтобы он пил чай.

Киндер тявкнул.

Толик засмеялся.

– Гертруда Иоганновна, - обратился он к возвратившейся хозяйке, не чувствуя никакого смущения: атмосфера дружелюбия в доме успокоила его. - Я ведь к вам шел. Из-за самогона. Дед больше не может гнать.

– Как это?

– Не из чего. Мы все погреба вычистили в округе. Нет больше яблок.

– Как же быть? - встревоженно спросила Гертруда Иоганновна.

– Буряк доставать.

– Бурак?… Что есть - бурак?

– Свекла.

– Свекла. Борш, - уточнила Гертруда Иоганновна.

– Во-во… Борщ из нее делают.

– И надо много этот бурак?

– Чем больше, тем лучше. Ведь вам самогон нужен?

– Ошень.

– И деду заработок нужен.

– А где можно доставать этот бурак?

– В деревне. Где ж еще!…

– Понимаю. Мне надо подумать. - Тонкие брови ее сдвинулись, она устало потерла переносицу.

– У нас Роза есть, - сказал Петр.

– Будет лутше, если ты будешь помолшать.

Что-то решив, она вышла в кабинет и позвонила доктору Доппелю. Объяснила ему ситуацию.

– Ах, как не вовремя, Гертруда, - голос Доппеля звучал глухо. - Прибыли войска СС. Назревают крупные события. И потом, просто небезопасно ехать в деревню за какой-то свеклой.

– А я и не собираюсь ехать, Эрих. Мы дадим этому старику лошадь и пропуск. Пусть едет за своей свеклой сам. Пусть стреляют друг в друга.

– Гм… - Доппель посопел в трубку. - Вы неутомимы, Гертруда. Пусть стреляют друг в друга? Неплохая идея. Хорошо. Пропуск выдаст рейхскомиссариат "Остланд". В конце концов мы с вами стараемся для рейха, - он засмеялся.

– К вам послать кого-нибудь за пропуском?

– Это так срочно?

– Вы же сами говорите, что назревают события. Значит, понадобится много шнапса.

– До событий еще три дня.

– Тем более, пусть старик едет не откладывая. Я пришлю к вам Пауля. Петер лежит с ангиной.

– Бедный мальчик! Может быть, нужны какие-нибудь лекарства?

– Спасибо, Эрих, вы очень добры. Кудесник Шанце делает ему какой-то особый отвар. Так Пауль будет у вас через полчаса.

– Ну и напор! - хохотнул Доппель. - Сдаюсь. Пусть приходит.

Через полчаса Павел подымался по лестнице в отделение рейхскомиссариата. А навстречу спускался полковник Фриц фон Альтенграбов и с ним несколько офицеров СС. Павел встал к стене, вытянулся, поднял вверх руку ладонью наружу в фашистском приветствии и отчетливо выкрикнул:

– Хайль Гитлер!

Полковник остановился, ткнул пальцем в грудь Павла.

– Петер.

– Пауль, господин полковник.

Комендант улыбнулся.

– Наше будущее, господа. Станут настоящими солдатами фюрера! - он кивнул и засеменил дальше. Эсэсовцы, тоже кивнув мальчику, последовали за полковником.

– Хайль Гитлер! - крикнул Павел вдогонку.

Полковник в хорошем настроении, видимо, рад появлению эсэсовцев. Что-нибудь затевают. Надо сказать маме.

Пройдя коридором, он постучал в дверь приемной. Никто не ответил. Он вошел. Отто на месте не было. На столе лежало несколько бумаг. Павлу хотелось взглянуть на них: а вдруг что-нибудь важное? Но он сдержался. Нельзя. Мама будет очень недовольна. Он поцарапался в дверь Доппеля.

– Войдите. А-а, Пауль. Заходи, заходи. Присаживайся.

– Хайль Гитлер, - поздоровался Павел.

– Придется подождать. Отто оформляет пропуск.

В кабинете как всегда было жарко и влажно. Зеленели кактусы. У одного между колючек пламенел цветок.

– Зацвел, - сказал удовлетворенно Доппель. - Нравится?

– Очень, господин доктор.

– Давно хочу поговорить с тобой, мой мальчик, - сказал ласково Доппель. - Тебе и брату пора получать настоящее немецкое образование. Закончить школу и - в университет. Или в военное училище?

– Я не думал, господин доктор.

– Напрасно. Германии очень понадобятся толковые люди. Скоро жизненное пространство раскинется до Урала. С твоим знанием русского языка ты можешь далеко пойти!

– А что будет за Уралом? - наивно спросил Павел.

– Полагаю, Россия. Только не большевистская, а нормальная. После этой войны ей уже не подняться.

– Но сначала надо взять Москву, - так же наивно возразил Павел.

– А зачем ее брать? Она падет сама, как только фюрер на втором этапе войны перережет артерии, питающие ее кровью - хлебом, углем, бакинской нефтью. Ты ведь учил в русской школе географию?

– Конечно, господин доктор. Кроме Донбасса есть еще Кузбасс, Сибирь, Дальний Восток, Средняя Азия.

Доктор Доппель не понял или не хотел понять Павла.

– Вот видишь, сколько еще нам предстоит работы, - сказал он. - Надо будет подумать о вашем будущем. У вас прекрасная мама!

– Есть еще папа! - Павел понимал, что говорит дерзость. Доктор Доппель знает, что Иван Лужин воюет с фашистами. Наверно, не надо было этого говорить. Мама будет недовольна. Дернуло же его!

– Да… Папа… - доктор Доппель испытующе посмотрел на Павла. - Ты мужчина. Я не хотел говорить фрау Гертруде. Ваш папа погиб.

– Неправда! - вырвалось у Павла.

– Как это ни печально, но он погиб. Он не понимал ни свою жену, ни своих сыновей. Если бы он был с вами, он бы остался жив. Он воевал против великой Германии и пал как храбрец. Даже я, его противник, отдаю ему дань уважения. - Доппель выдвинул ящик стола и достал оттуда серый продолговатый конверт. - Вот вырезка из газеты. Это Указ о присвоении младшему лейтенанту Лужину звания Героя Советского Союза. Посмертно.

Он протянул конверт Павлу. Тот достал из него газетную вырезку.

"Указ Президиума Верховного Совета СССР. О присвоении звания Героя Советского Союза. За проявленные в боях против немецко-фашистских захватчиков мужество и героизм присвоить звание Героя Советского Союза…"

Буквы становились рябыми, расползались…

"Капитану Степанову Ивану Петровичу… Майору Герасимовичу… Младшему лейтенанту Лужину Ивану Александровичу… посмертно". Откуда-то издалека донесся голос Доппеля:

– Ну-ну, мой мальчик. Конечно, это большое горе. Но надо быть мужчиной. Мы, немцы, настоящие мужчины…

– Вы… немцы… - с трудом произнес Павел, и кто-то в нем, кто не имел права плакать, а должен был выдержать, выстоять, заставил его замолчать.

Павел сдержал рыдания. Зеленые пятна кактусов расплывались, размазывались по стене.

Доппель смотрел на него с любопытством. Пусть поплачет. Они думали об отце. И Гертруда думала о муже. Боль освободит их от этих мыслей. Великая Германия заменит им отца.

2

Гертруда Иоганновна сидела в кресле, обхватив голову руками. Плечи ее вздрагивали, внезапно постаревшее, осунувшееся лицо было мокрым от слез. Она их не утирала, слезы стекали по щекам и подбородку и капали на конверт, лежавший на коленях. Из этого длинного серого конверта извлекла она страшную газетную вырезку.

Мальчики молча стояли рядом, хмурые, насупившиеся. Флич присел на корточки напротив Гертруды Иоганновны, старался заглянуть ей в глаза. Сердце его разрывалось от жалости, он сам готов был заплакать.

– Гертруда, - сказал он тихо. - Это может, быть ошибкой. Ивана могут считать убитым, а на самом деле он жив.

– По… посмертно… - выдохнула Гертруда Иоганновна сквозь рыдания.

– Мало ли, а вы не верьте. Это ж война. Такая кругом путаница! Вот меня в Москве, в Управлении цирками очень даже свободно могут считать убитым. И приказ такой напишут, мол Жака Флича считать погибшим. А я вот он, живой пока! - воскликнул Флич. - И Иван, может быть, живой. Только пропал без вести. Вот как мы. Ведь мы для них пропавшие без вести. Но мы же есть!

Он понимал, утешить Гертруду в горе ее невозможно. В газете написано: посмертно. Газету не опровергнешь! Но ведь есть же надежда на ошибку. А вдруг?… И надо беречь в себе эту искорку надежды, не давать угаснуть.

– Возьмите себя в руки, Гертруда. Не доставляйте им удовольствия, вашему Доппелю и этому лупоглазому штурмбанфюреру.

При чем тут Доппель?… Иван погиб. Иван - Герой Советского Союза. Погиб… Ну да, эту вырезку из газеты дал Доппель. Зачем? Доппель ничего не делает просто так. Вырезка лежала, наверно, в конверте до подходящего момента. Какая это газета? От какого числа?

Она пощупала конверт, словно на нем могло быть оттиснуто число.

Доппель отдал вырезку неспроста. Именно сейчас он пытается разорвать ее связь с прошлым… Лишить надежды. Сломать. Зачем?

– Гертруда, вы же сильный человек! - воскликнул Флич и, вскинув кустики бровей, беспомощно посмотрел на близнецов.

– Мама, не надо так, мамочка, - тихо вымолвил Павел.

– Наш папа - Герой. Мы должны быть, как он, - сказал Петр.

– Да, дети, да… Трудно сразу… Надо привыкать к мысли, что папа… - Гертруда Иоганновна задохнулась, прижала руки к груди, обратила мокрое от слез лицо к Фличу. - Спасибо, Флиш… Я постараюсь… идите… Я приводить себя в порядок.

– Пойдемте, поможете мне зарядить аппаратуру, - сказал Флич близнецам, и все трое тихонько вышли из комнаты.

Гертруда Иоганновна некоторое время сидела в кресле неподвижно, глядя прямо перед собой и прислушиваясь к своему сердцу. Последнее время оно странно ведет себя: то сжимается, замирает, то начинает биться, словно норовит выскочить из груди. Это, наверно, от нервного перенапряжения. Столько всего сразу навалилось! И вот Иван… Надо бы попить какие-нибудь капли. Только какие? Она никогда не принимала сердечных. Зеленка, йод, риваноль. Ссадины да ушибы. А чем лечить ссадины и ушибы души?…

Надо будет спросить у Доппеля, из какой газеты эта вырезка.

Иван - Герой Советского Союза. Что ж удивительного? Он смел и самоотвержен. Он и на манеже такой. И в жизни. Он видит цель и идет к ней прямой дорогой. Он не станет перекладывать свой труд на чужие плечи. Он коммунист. Если воюет с фашистами, то уж без оглядки, без страха, как работает на манеже. Она и полюбила его за эту прямоту, открытость, мужество.

Гертруда Иоганновна думала об Иване, как о живом. Представить себе его мертвым она не хотела и не могла. Наверно, она всегда, до конца дней своих будет думать о муже, как о живом.

Зря старались, господин доктор. Вы умны и хитры, но строй мыслей у вас примитивен. Вы мерите людей своей меркой. А мы здесь, в России, другие. Вам этого не дано понять, доктор. В нас живучи понятия добра и зла, чести. Для нас человек - ценность. И даже память о нем движет сердцем и укрепляет душу.

Что-то еще связано с Доппелем?… Что-то важное… Мысли путаются… Да… В городе появились эсэсовцы… В брезентовом цирке собаки… Три дня… При чем здесь три дня?… Почему три дня?… Голова болит… Это от слез… Как же это, Ваня?… Три дня… Доппель сказал: три дня. В перегруженном мозгу медленно стали складываться эсэсовцы, разговор с Доппелем насчет пропусков. Он сказал: есть еще три дня до событий. До каких событий? Что они затевают? Облавы в городе? Тогда почему опасно ехать в деревню за свеклой? Значит, вне города. В лесу? Скорее всего в лесу… Войска СС. Куча овчарок, которых натаскали на людей. Гертруда Иоганновна прошла в ванную комнату, умылась холодной водой. Чуть подкрасила губы. Ловко завернула волосы в валик надо лбом. Руки все делали сами. Голова была занята перебором мелочей, которые как бы прошли мимо сознания, не тревожили, не мешали. Но отложились в мозгу до поры. Пришла пора, и мелочи эти всплывают со дна памяти. Ищут каждая свое место. Так дети строятся в детском садике перед прогулкой.

Эсэсовцы. С минометами. Офицеры держатся особняком, словно приехали сюда ненадолго. Стало быть, для определенного дела. Ужинают за комендантским столом.

Доппель как-то обмолвился, что новый комендант наконец-то примется за партизан. Поклялся извести это племя бандитов.

Собачья команда. Растащили из вагончиков все, что оставалось. Всю площадку загадили. Гоняют своих овчарок с утра до вечера. А в город ни разу не выходили. Ни в караульную службу, ни в патрульную. Почему? Значит, собак привезли для чего-то другого.

Над городом, над лесом несколько раз появлялся самолет, "рама". Зачем? Искал лесной лагерь?

Из Германии пришел груз, ящики со шнапсом. Обычно Доппель часть шнапса каким-то способом переправлял в подвал ресторана для торговли. На этот раз, вероятно, что-то не сработало. Все ящики попали в распоряжение коменданта.

Они любят выдавать шнапс солдатам перед какой-нибудь операцией, считают, что спиртное "раскрепощает" солдата от излишних раздумий, делает его храбрее, ожесточеннее.

На душе у Гертруды Иоганновны становилось все тревожней, и тревога эта оттеснила на второй план даже мысли об Иване.

Надо предупредить лес. Да. Предупредить лес.

Может быть, старик-самогонщик еще не уехал?

Гертруда Иоганновна понимала, что идет на риск, связываясь с Пантелеем Романовичем. Но у старика пропуск. Он может покинуть город. И потом, у него жили мальчики, когда им пришлось туго. Не зря же их устроили именно к нему…

Риск, конечно, есть, но она считала его оправданным. Оставалось три дня. Пусть даже она ошиблась в своих предположениях. В конце концов она не стратег, она всего-навсего артистка цирка. Но если немцы и в самом деле нападут на лесной лагерь… Нет, она обязана предупредить лес. Риск оправдан.

Гертруда Иоганновна присела за стол, написала на листке бумаги несколько слов. Плохо, что записка написана ее рукой. Ну, да бог не выдаст, свинья не съест.

Она спустилась в комнатку возле ресторана, где Флич и мальчики заряжали аппаратуру фокусника, готовя ее к вечернему представлению.

– Петер, Пауль, надо дойти до деда. За самогоном.

– Он же не гонит, - удивился Пауль.

Гертруда Иоганновна посмотрела на него внимательно:

– Может, что-нибудь осталось из старого запаса. Надо сходить к деду. И с деньгами передать вот это, - она протянула Павлу записку. - Этого никто не должен видеть.

– Ясно. А если его нет дома?

– Быстро возвращайтесь. Петер, оденься потеплее и подними воротник. Помни про свою ангину.

– Ладно.

Братья ушли одеваться.

– Флиш, - сказала Гертруда Иоганновна, присаживаясь на стул. - Мне страшно. Такое ощущений, что вокруг стягивают петлю.

– Каждый день стягивают петлю, Гертруда. Вы просто очень устали и расстроены.

– Да… - она неуверенно покачала головой. Глаза ее лихорадочно блестели и глядели на Флича тревожно и вопросительно. Словно Флич знал что-то такое, чего не знает она, Гертруда. И очень важно, чтобы он сказал ей это.

Деда дома не оказалось. На калитке висел замок. Возле забора четко отпечатались в подсыхающей грязи две колеи от тележных колес. Толик приезжал за дедом на Розе.

Павел и Петр поспешили домой. Возле входа в гостиницу остановилась черная машина штурмбанфюрера Гравеса. Штурмбанфюрер вышел из нее, захлопнул дверцу и увидел братьев.

– А-а… Наш гитлерюгенд!… Где ж это вы бегаете?

– Ходили за самогоном, господин штурмбанфюрер.

– Вот как? - Гравес ласково улыбнулся. - А разве вы не знаете, что самогонный мастер получил пропуск и лошадь?

– Как же, господин штурмбанфюрер, я сам за этим пропуском ходил, - сказал Павел.

– Так зачем же вы к нему? Что-нибудь срочное?

– Кто же знал, что он такой быстрый? - сказал Петр. - Зря через весь город ходили.

– Да еще с ангиной, - покачал головой Гравес. - И деньги с собой брали?

– А как же. Он без денег ничего не даст, - ответил Павел.

– И не потеряли?

– Что вы, господин штурмбанфюрер!

– А ну, проверь.

Павел достал из кармана деньги.

– Вот. Чего проверять? Мы никогда ничего не теряем. Верно, Петер?

– Мы дисциплинированные, - подтвердил Петр.

– Ну, молодцы. - Гравес задумчиво посмотрел на братьев

Гертруда ждала сыновей в комнате, где Флич все еще заряжал аппаратуру. Пальцы ее ловко сворачивали длинные шелковые ленты, а лицо было спокойным.

Флич возился с "волшебным" кубиком.

Оба молчали.

Флич думал о погибшем Иване, о Гертруде и мальчиках. Доброе сердце его болело. Он понимал, что сам находится под постоянной угрозой. Евреев из гетто вывозили большими группами в какие-то лагеря. В какие - никто не знал. Ходили упорные слухи, что их просто расстреливают где-то в лесу. Заставили выкопать глубокий ров и сбрасывают в него расстрелянных.

Сначала он не верил, даже представить себе не мог, как это можно ни в чем не повинных людей… Ведь там женщины, дети, старики… В конце концов немцы - цивилизованная Европа, народ древней культуры - Бетховен, Гете, Шиллер, Маркс… Конечно, среди солдат могут попасться недоумки, злобные твари. Так и у нас такие попадаются! Иначе откуда немцы набирают полицаев? А когда повесили Мимозу, все в душе Флича перевернулось, все пришло в смятение. Он понял, что эти, в серо-зеленых и черных мундирах, одной породы с лавочником, зарубившим его отца в девятьсот пятом, во время погрома. Одной породы. И дело здесь не в национальности. Гертруда тоже немка. Дело в воспитании, в понимании жизни. Фашизм он всегда фашизм. Всякое стремление подняться над себе подобными - преступно!

А Гертруда Иоганновна думала об опасности, нависшей над партизанским лагерем в лесу. Ощущение этой опасности стало таким острым, что все, даже личное горе, отодвинулось на второй план.

Когда вернулись мальчики, она только взглянула на их лица и все поняла:

– Уехал.

Оба кивнули.

Гертруда Иоганновна отложила шелковую ленту, поднялась со стула, подошла к окну. Солнце освещало каменную стену ограды напротив. У стены на табуретке пристроилась одна из поварих, чистила картофель. Шанце без шинели, в расстегнутом мундире что-то сердито выговаривал ей.

Что же предпринять?

– Штурмбанфюрер потребовал деньги показать. Думал, мы врем, - донесся до нее голос Павла.

Она повернулась.

– Он здесь?

Гертруда Иоганновна нетерпеливым взглядом оглядела аппаратуру.

– Флиш, голубшик, какой аппарат трудно шинить самому?

– Гм… У меня вся аппаратура в порядке.

– Ну а если поломается?

Флич вспомнил, как мучался с вазой.

– Ну, если поломается, труднее всего чинить вазу, в которой вода превращается в цветы. Я возился с ней две недели.

– Пауль, Петер, быстро ломать эту вазу, - скомандовала Гертруда Иоганновна.

– Зачем, Гертруда? Вы с ума сошли!

– Надо. Надо быстро ломать.

– Хо-ро-шо, - удивленно согласился Флич.

Братья взяли вазу и держали ее на весу.

– Как? - спросил Петр.

– А вот так, - Флич выбил у них вазу из рук. Она отлетела в угол, что-то в ней хрустнуло и из горловины выскочила пружина. Как тогда, в вагончике, когда готовились к эвакуации.

– Сколько работы зря! - вздохнул Флич.

– Ругайте этих растяпов, громче ругайте. Это они по своей неосторожности уронили дорогой аппаратур. - И Гертруда Иоганновна приоткрыла дверь. Пусть вся гостиница слышит шум. Гравес непременно заинтересуется и придет. Она хорошо его изучила.

Флич смотрел на Гертруду Иоганновну во все глаза, наконец сообразил, что от него требуется, и заорал:

– Что вы натворили, негодники! С чем я буду выступать перед господами офицерами? Это ваши дети, фрау Гертруда! Руки и ноги им обломать!

– Как же это вы, мальчики? - повысила голос Гертруда Иоганновна. - У вас не руки, а деревяшки какие-то!

Дверь открылась шире, и в ней появился штурмбанфюрер Гравес, оглядел всю компанию, шевельнул светлыми усиками, улыбнулся.

– Впервые вижу вас такой сердитой, фрау Гертруда. Что случилось?

– Дети сломали вазу.

– Вазу? - удивился Гравес.

– Да, вот эту.

– Мы не нарочно, - плаксиво произнес Павел.

– Она почти что сама упала, - подхватил Петр.

Флич уже поднял злополучную вазу с пола и рассматривал ее, сокрушенно покачивая головой.

– Наверно, ее можно починить, - сказал Гравес.

– Господин штурмбанфюрер сшитает, что ее мошно пошинить, - перевела Гертруда Иоганновна.

– Как же!… Я уже один раз ее чинил. Две недели. А вечером представление.

Гертруда Иоганновна повторила по-немецки.

– Пусть отнесет в мастерскую, - посоветовал Гравес. - К господину Захаренку.

У Гертруды Иоганновны замерло сердце: он что, читает мысли, Гравес? Ведь именно для того, чтобы отнести вазу в мастерскую Захаренка, затеяла она всю эту катавасию. Она сказала как могла равнодушнее:

– Представления не имею, где это?

– На Гитлерштрассе. Там имеется вывеска.

Она перевела. Флич пожал плечами.

– Он прекрасный мастер, - добавил Гравес, чрезвычайно довольный собственной осведомленностью. - Он мне реставрировал старинные часы. За них не всякий бы взялся. Пусть господин фокусник скажет, что его прислал я. Он починит.

– Может быть, послать для верности еще кого-нибудь. Хотя бы фельдфебеля Шанце, - сказала озабоченно Гертруда Иоганновна.

– Пошлите.

– Пауль, позови сюда Шанце.

Павел щелкнул каблуками, как настоящий солдат, и выскочил из комнаты.

Штурмбанфюрер тронул пальцем торчащую пружину. Она закачалась. Он усмехнулся.

– Извините за вторжение, Гертруда. Услышал громкие голоса.

– Боже мой, господин Гравес, всегда рады вас видеть! И спасибо за совет.

Вернулся Павел в сопровождении Шанце.

– Шанце, пойдете с фокусником на Гитлерштрассе, в мастерскую господина Захаренка, - приказал Гравес. - Скажете, что вас послал штурмбанфюрер Гравес. Чтобы ваза была починена к вечеру.

– Слушаюсь, господин штурмбанфюрер.

Гравес кивнул Гертруде Иоганновне и вышел.

– Флиш, - сказала Гертруда Иоганновна тихо по-русски. - Отнесете вазу и спросите у мастера, не найдется ли у него три спицы для дамский велосипед.

– Спицы? - удивился Флич.

– Запоминайте тошно. Если он спросит, для какой марки велосипед, скажете: пензенский завод и отдадите эту записку. - Она сунула в руку Флича записку, возвращенную Павлом. - Чтобы никто…

Она посмотрела Фличу в глаза. Флич просиял, взял вазу под мышку.

– Все будет сделано в точности, Гертруда. Пошли, Гуго?

– Пошли, пошли, - весело повторил Шанце.

В мастерской на столе, за которым Захаренок принимал заказы, стоял пузатый двухведерный самовар. Худая, изможденная женщина с серым узким лицом и угасшими глазами держалась за его ручки, будто боялась упасть, и слабым голосом уговаривала Захаренка:

– Его выменять можно хоть на картошку. Дети у меня, сами знаете. А он текет. Уж очень вас прошу, товарищ заведующий.

– Господин хозяин, - строго произнес Захаренок, поправил на шее полосатый галстук и недовольно покосился на вошедших Флича и Шанце.

– Господин хозяин, - покорно повторила женщина и вздохнула, - уж очень вас прошу, век бога за вас молить буду. Дети, сами знаете, господин хозяин. А выменяю - уплачу. Уж будьте человеком, господин хозяин. Христом богом молю.

Шанце решительно отодвинул самовар, давая Фличу место для диковинной вазы. Тот поставил ее на стол.

Шанце постучал пальцем по вазе, сказал грозно:

– Герр штурмбанфюрер Гравес!

– Гут-гут… - закивал Захаренок, торопливо снял со стола самовар и поставил его в угол на пол.

– Завтра зайдешь, тетка. К вечеру. Запаяем.

– Спасибо вам, господин хозяин. Выменяю - заплачу.

Она ушла, пятясь и кланяясь. Флич смотрел на нее с состраданием.

– Так что надо господину штурмбанфюреру? - спросил Захаренок.

– Видите ли, я - фокусник. Ваза с секретом. Но мальчишки уронили ее и что-то внутри треснуло. Господин штурмбанфюрер сказал, что вы можете починить все, - объяснил Флич.

– Гм… Такую штуку не доводилось, - Захаренок повернул вазу, рассматривая ее.

Шанце стоял рядом и тоже рассматривал вазу. При нем Флич не считал возможным говорить о самом главном, ради которого, как он понимал, Гертруда и велела разбить вазу.

– Присаживайтесь, господин Шанце, - сказал он повару по-немецки.

Тот кивнул и сел на деревянный диван возле стенки.

Захаренок внимательно осматривал вазу, задавал Фличу вопросы об ее устройстве. Флич отвечал обстоятельно и неторопливо.

Василь на своем рабочем месте чистил какую-то железяку. Он узнал фокусника, его разбирало любопытство: не каждый день приносят в мастерскую "волшебные" вазы. Но он не подходил и с Фличем не заговаривал. Так заведено в мастерской: каждый делает свое дело, в чужие не суется.

– Ладно, попробую, - сказал наконец Захаренок.

– Сколько будет стоить? - спросил Флич.

– Уж и не знаю. Не примус. Не дороже денег. Сделаю - скажу. Может, и не выйдет ничего. Берусь только для господина штурмбанфюрера. Симпатичный человек.

– Спасибо, - произнес Флич и добавил ничего не значащим тоном: - Кстати, не найдется ли у вас трех спиц для дамского велосипеда?

Захаренок быстро взглянул на фокусника и усмехнулся:

– Смотря, какой марки велосипед.

Флич вздохнул с облегчением, он так боялся, что хозяин мастерской ответит как-нибудь не так.

– Пензенского завода.

– Найдется.

– Уж задаточек позвольте оставить. Так оно вернее, - Флич достал из кармана несколько мелких купюр и сунул вместе с ними записку Гертруды прямо в руку Захаренка.

– Покорнейше благодарю, - поклонился Захаренок. - Постараюсь все сделать в лучшем виде. Заходите вечером. Милости прошу. Ауфвидерзеен, герр офицер. - Он проводил гостей до ворот, вернулся в мастерскую, внимательно прочел записку, прикусил губу. Сел, забарабанил пальцами по столу.

– Василь.

– Что, господин хозяин? - Василь подошел, уловил тревогу в глазах Захаренка.

– Ты в Дубравкинском лесу бывал?

– Бывал.

– Охотничью сторожку знаешь?

– Слыхать про нее слыхал. Примерно где - знаю. А бывать не приходилось.

– Я бы сам пошел, да штурмбанфюрер работу прислал. Нам с ним ссориться не с руки.

– Случилось что? - осторожно спросил Василь.

– Слушай внимательно. Связи сегодня нет и завтра не будет. Да и поздно завтра. Пойдешь в лес. Найдешь сторожку. Кровь из носа, а надо найти. Там застава. Скажешь, лукошко здесь осенью оставил. Усек?

– Усек.

– Скажи, что срочное дело до "дяди Васи". Пусть быстро проводят в лагерь. "Дяде Васе" скажешь: есть сведения, что через три дня каратели пойдут в лес. Торопятся они, видать, пока болота не расклякли. Специальные части СС. Собаки у них. Минометы. Пусть принимает меры. Усек?

– Усек. Только из города без пропуска не выйдешь. Кругом вышки с пулеметами понаставлены у фрицев. И "бобики" на окраины оттянуты. Может, до ночи подождать?

– Нельзя. И рисковать зря нельзя. Дело видишь какое - жизни товарищей от нас, от тебя зависят.

– Понимаю, господин хозяин. Постараюсь.

Сначала Василь направился к Злате попросить, чтобы присмотрела за Катериной. Златы дома не оказалось. Пришлось идти в гостиницу. Сунулся со двора - и там часовой. Не пускает.

Тогда Василь вышел на середину двора, сунул в рот четыре пальца и пронзительно свистнул трижды.

Часовой у дверей оторопел, растерялся: стрелять, кричать, подымать тревогу?

А Василь стоял, заложив руки за спину, и тревожно оглядывал выходящие во двор окна: не мелькнет ли знакомое лицо.

И тут в дверях появилась Злата, волосы прихвачены белой косынкой, через плечо сырое серое полотенце, фартук в мокрых пятнах.

– Ржавый! - воскликнула она удивленно. - То-то слышу знакомый свист. Ты чего?

– Здорово. Я к тебе. Крольчиха, пригляди за Катериной. Ладно?

– Ладно. А ты далеко?

– Отсюда не видать. Привет! - он кивнул и зашагал за ворота. На улице нос к носу столкнулся с близнецами. У одного шея была обмотана толстым шарфом.

– Здорово, Ржавый! - радостно улыбнулся Павел. - Давно не виделись.

– Давно. До вас и не доберешься, - укоризненно сказал Василь. - Кругом стража.

– А ну их, - прохрипел Петр. - Как живешь?

– Да вот работаю в мастерской, - Василь протянул руки ладошками вверх, чтобы близнецы увидели темные трудовые мозоли и въевшиеся в кожу следы металла.

– На фашистов работаешь? - спросил Павел.

– А вы? - Василь прищурился. - Чья бы корова мычала…

– Мы не работаем. Мы с мамой.

– А я маму похоронил, - Василь вздохнул. - Между прочим, сестренку вырастить надо.

– А у нас папа погиб, Герой Советского Союза, - так же грустно произнес Павел.

– Ну да?… Герой?

– Мы газету видели с Указом Президиума Верховного Совета. Посмертно присвоили.

Василь покивал, посмотрел на братьев и сказал с упреком:

– Вот видите!…

И они поняли, что Ржавый не считает их достойными отца. Это было обидно. Очень обидно.

– У меня дядька в деревне при смерти, - неожиданно сказал Василь. - Не знаю, как из города выбраться, - взглянул на братьев и добавил: - Позарез надо, ребята.

– Слушай, - повернулся Петр к брату, - а может, Кляйнфингер дежурит?

– Что еще за фингер? - спросил настороженно Василь.

– Ефрейтор. Он за самогон полгорода выпустит.

– Ну…

– Подождите меня. Я сейчас, - сказал Павел и направился в гостиницу.

– Маме не говори, что я на улице, - крикнул ему Петр по-немецки.

Павел вернулся с подозрительно оттопыривающимся карманом куртки.

– Пошли.

У шлагбаума еще издали приметили они Кляйнфингера. Он стоял, прислонясь к стенке будки, со скучающим лицом. Никто из города не выезжал, никто не въезжал. Поживиться было нечем. Единственная приятность - солнышко. Греет почти как в Баварии. Кляйнфингер щурил глаза по-кошачьи. За зиму он изрядно вымерз, но не до конца, слава богу! Теперь бы подхарчиться, и снова войдешь в тело. Не везти же домой Эльзе кожу да кости.

Возле будки построили вышку, на ней поставили пулемет, а возле пулемета дремал пулеметчик.

Ганс топил в будке печурку. На солнышке чай не сваришь.

– Здравствуйте, господин Кляйнфингер.

– А-а-а… - Кляйнфингер лениво улыбнулся. - Кто к нам пожаловал. Родные сынки своей мамы. Надеюсь, вы не пустые?

– Кое-что есть, - Павел подмигнул немцу и похлопал по карману куртки.

Кляйнфингер оживился, выражение скуки сбежало с его лица, глазки алчно сверкнули.

– Добро пожаловать, мои юные друзья! Ганс, готовь стаканы! А это что за чучело? - Кляйнфингер кивнул на Василя.

– Приставлен к нам для охраны. Кличка Ржавый. - Он сморщил нос. - Но мы от него все равно сбежим. И потом, он по-немецки ни слова. Вот смотрите, - Павел повернулся к Василю, весело подмигнул ему и сказал: - Ржавый, ты большой дурак, мы тебя оставим с носом, когда захотим. Вот заведем тебя в лес и выбирайся оттуда сам. Что?

Естественно, Василь не понял ни слова, уставился на Павла и захлопал глазами, глупо улыбаясь.

Кляйнфингер захохотал, и высунувшийся из будки Ганс тоже засмеялся. И Петр с Павлом смеялись. И только пулеметчик на вышке ничего не расслышал, кроме смеха, и свесил голову вниз, стараясь понять, над чем там, внизу, так весело смеются.

Павел по-свойски зашел в будку, достал из кармана бутылку, откупорил ее. Кляйнфингер и Ганс подняли наполненные стаканы и чокнулись.

– Чтоб все у всех было хорошо! - произнес торжественно Кляйнфингер.

– А тому? - спросил Павел и ткнул пальцем вверх, имея в виду пулеметчика.

– Он не из нашей роты, - махнул рукой Кляйнфингер, доставая ножом из открытой жестяной банки какую-то дрянь в томате. - Ах, что мне в вас нравится, мальчики, так это то, что вы непьющие. Нам больше достанется! - Он захохотал и хлопнул Павла по плечу.

– Пейте на здоровье, - сказал Петр.

– Именно на здоровье, мой мальчик. Чем отплатить?

– Мы угощаем, господин Кляйнфингер. Сегодня у нашей мамы день рождения. Мы идем за подснежниками для нашей мамы.

– О-о-о… Поздравляю. Подснежники - это прекрасно! У нас в Баварии уже цветут тюльпаны. Вот бы вашей маме тюльпанов! А в Индии, - Кляйнфингер многозначительно поднял указательный палец, - розы, розы, розы. Это я вам говорю!

– Вы большой знаток, господин Кляйнфингер, - почтительно произнес Петр.

– Кое-что соображаю.

– Но придется ограничиться подснежниками. Вы пока тут допивайте. - Павел решительно нырнул под шлагбаум и добавил по-русски: - Ржавый, за мной.

– Захватите подснежников и от моего имени! - крикнул им вслед Кляйнфингер.

Ребята свернули в лес. Кое-где под елками еще лежал снег, и от него тянуло зимней прохладой. На открытых местах голубоватыми пятнышками цвели подснежники и белыми - ветренницы.

– Ну, ловко вы, - Василь остановился. - Спасибо, ребята.

Павел скрестил руки на груди:

– Великие Вожди находчивы.

И Петр скрестил руки и Василь. Так они постояли мгновение.

– Если что надо, приходи, - сказал Петр.

– Приду. - Василь пожал братьям руки и торопливо исчез в еловой гуще.

А Петр и Павел молча стали собирать цветы. Они не спешили. Чем дольше, тем лучше.

А когда, наконец, вернулись к шлагбауму с огромными охапками цветов, долго и весело смеялись над незадачливым рыжим охранником, пусть-ка поплутает, русская свинья! Волки не съедят, вернется.

3

Василь долго плутал по лесу, но наконец набрел на охотничью избушку. Его окликнули:

– Кто идет?

– Я иду, - ответил Василь.

– Вижу, что ты. И далеко идешь? - Из кустов вышел парнишка, перепоясанный поверх черного пальто широким коричневым ремнем с кобурой. В руке он держал пистолет.

– Да вот лукошко потерял здесь в прошлом году. Не видал? - откликнулся Василь, с завистью глядя на пистолет.

Парень картинно поиграл пистолетом и сунул его в кобуру. Протянул руку:

– Здорово. Семен.

– Василь. Срочно надо к "дяде Васе". Очень срочно.

Семен посмотрел во встревоженные глаза рыжего паренька.

– Это можно. Сергеич! Один остаешься. Я провожу.

Из избушки вышел бородатый дядька с винтовкой в руках.

– Валяй.

Семен молча двинулся по едва приметной тропке. Василь последовал за ним. Прошли не больше километра, как показалась просторная лесная поляна, на которой паслись две оседланные лошади.

– Верхами умеешь?

– Приходилось, - солидно соврал Василь, сунул ногу в стремя, взялся за луку седла, попрыгал на одной ноге, теряя равновесие. Подумал: "Сюда бы Петьку или Павла…"

– Поводья шибко не натягивай. Она этого не любит, - предупредил Семен. - А вообще-то она смирная.

Он почмокал губами, и лошадь его побежала мерной рысью по лесной тропе, а следом побежала и лошадь Василя, подбрасывая седока в седле. То и дело приходилось пригибаться, ветви деревьев глухо смыкались над тропой. Седло, показавшееся сначала таким удобным, мягким, становилось все жестче и жестче, словно сунули в него чугунную плиту. Стремена норовили ускользнуть от ног.

Натянуть поводья, чтобы лошадь шла потише, Василь не решался. И вообще, поводья ему мешали, он опустил их на шею лошади и обеими руками ухватился за седло. Ему казалось, что так скакать легче, так он чувствовал себя на лошади уверенней.

Дважды их останавливали заставы, но Семен что-то говорил на скаку партизанам, и их пропускали. Наконец лошади стали.

Перед Василем открылась целая улица землянок, чисто подметенная. Над одной из землянок подымался легкий дымок. Пахло подгорелой кашей. По улице сновали озабоченные люди. Видно было, что не гуляют, а спешат по каким-то неотложным делам.

Вслед за Семеном Василь с трудом слез с седла. Ноги еле держали, были чужими, хотелось лечь и вытянуть их. Спина ныла, а ниже спины… Словно мозоль набило огромную, на весь зад.

Семен проворно спустился в ближайшую землянку и тотчас позвал Василя. Тот пошел на негнущихся ногах.

Полковник Фриц фон Альтенграбов разрешил курить, даже предложил офицерам сигары, возил с собой несколько коробок, еще с французской кампании.

Струйки голубого пахучего дыма медленно вздымались к потолку и там плавали фантастической прозрачной кисеей. Слушая офицеров, полковник посматривал вверх.

Офицеры докладывали о готовности своих солдат, о боеприпасах и оружии. Каждый имел свой план разгрома партизан и выкладывал его, поскольку полковник слушал с благодушным выражением лица. И каждый втайне хотел, чтобы именно его план был одобрен.

Но полковник слушал невнимательно. Причудливый дымок под потолком складывался в картины будущего боя. Боя, который задумал он, полковник Фриц фон Альтенграбов. Никто, ни одна живая душа не знает, что он задумал. Сейчас они выговорятся, он их выслушает и тогда выскажется сам. И это будет приказ. Боевой приказ.

Ползет дым под потолком, складывается в три бесшумные колонны. Подковы лошадей обернуты ветошью. Колеса смазаны, чтобы ни скрипа! Все, что может брякнуть или звякнуть, - обмотано. Никто не курит, не разговаривает.

Вот они ползут, три бесшумные, бесплотные колонны его войск. Подобно этому дыму, неприметно обволакивают лагерь.

Партизаны спят в своих землянках, спят у своих костров. Если они выставили боевое охранение, его снимут без звука. Если не выставлено охранение, пусть пеняют на себя. С партизанами будет покончено. В плен брать только командиров и комиссаров. Чтобы повесить. Остальных уничтожать на месте.

Хорошо, что он пригласил на совещание доктора Доппеля. Пусть расскажет в Берлине, каков полковник Фриц фон Альтенграбов! Доктор, кажется, намекал, что скоро его переведут.

Когда последний из офицеров высказался, полковник для торжественности встал. Офицеры тоже вскочили.

– Сидите, сидите, - полковник торопливо махнул ручкой: когда собеседники сидят, он может смотреть на них сверху вниз. - Благодарю вас, господа, вы высказали много интересных мыслей. Теперь слушайте мой план разгрома партизанского логова.

Василь с удовольствием не вернулся бы в город, остался бы в партизанском лагере. Ему бы дали оружие, и вместе с новым приятелем Семеном он пошел бы на задание громить фашистов. Но в городе осталась Катерина, он за нее в ответе. И задание, которое он там выполняет, ничуть не легче и не безопасней, чем те, что выполняют здесь Семен и его товарищи. Не зря же сам "дядя Вася" объявил ему благодарность. И все в штабной землянке встали, когда "дядя Вася" пожимал его руку. Из уважения встали. А у лейтенанта Каруселина было счастливое лицо: так он был рад за него, за Василя.

Забираться в седло и трястись на лошади - мука. Только виду нельзя подавать, засмеют. Партизан, называется, задницу в седле отбил!

Ехали молча, разговаривать на рыси совсем невозможно. Только за седло держись. Остановились возле лесной дороги, где когда-то Семен распрощался с близнецами и задержал лейтенанта Каруселина.

– Все. Будь здоров, Ржавый. Давай-ка повод. Тут недалеко. Добредешь. Фрицам привет от красного партизана Семена. Скажи, скоро заявлюсь собственной персоной, тогда поговорим.

Семен взял повод из рук Василя, и обе лошади исчезли в лесной чаще.

Когда Василь добрел до шлагбаума, ему не надо было притворяться усталым. Ноги еле передвигались.

Немец, который "фингер", долго с удовольствием рассматривал его, потом сплюнул и, осклабясь, махнул рукой в сторону города.

Как он добрел до мастерской, Василь не помнил. Он спустился вниз, дверь была открыта. Захаренок колдовал над вазой. Он поднял голову, посмотрел на Василя тревожно.

– Не дошел?

– Дошел.

– Так быстро? - недоверчиво спросил Захаренок.

– Я теперь неделю сидеть не смогу. Я ж никогда на лошади не скакал. - Василь хотел добавить, что никогда больше и не поскачет, но только молча навалился животом на стол.

4

Роза тащила телегу медленно, как ее ни понукали Толик и Пантелей Романович. Ей бы торбу овса! Оголодала скотина, ребра торчат.

В первой деревне, в Вольке, жителей не было: то ли сами ушли, то ли немцы угнали. В незапертых хатах хоть шаром покати! Только у хлевов небольшие кучи перепревшего навоза. Видать, на весну копили.

Вторая деревня, Куриха, и вовсе выжжена дотла. И куда жители подевались - неизвестно. Не иначе, лютовали здесь немцы. Одни печи остались, черные от копоти.

Пантелей Романович свернул на лесную дорогу к знакомому хутору. Может, там кто живой есть?

Ехали молча, подавленные виденным. Знали, что лютуют оккупанты, но чтобы целые деревни под корень!…

На скулах Пантелея Романовича ходили злые желваки. Толик сидел на телеге съежившись, будто побили.

Вокруг стояла тишина, сквозь еще голые вершины деревьев легко просачивались солнечные лучи, грели землю, топили снег. Тишина казалась Толику зловещей, мерещились меж деревьев голые кирпичные трубы, и запах гари словно прилип, щекотал в носу, жег глаза.

Хутор будто сам выскочил навстречу из-за стволов. У расчищенных лесных полян с краю стояли три дома, огороженные плетнями. На жердях плетней висели глиняные горшки и блестящий солдатский котелок с темным донышком.

Пантелей Романович остановил Розу. Бросил вожжи. Роза опустила голову и шумно обнюхала землю с прелой прошлогодней травой, тронула пожухшую траву губами.

Возле первой избы немолодой мужик тесал топором бревно.

– Здорово, Микола.

– Вот на… Пантелей Романович. А я гадаю: кого несет?

Микола воткнул топор в бревно, распрямился.

– Заходи в хату, погостюй. Потчевать, правда, нечем особо, сами перебиваемся с мороженой бульбы на колодезную воду.

– Живы-здоровы? - степенно спросил Пантелей Романович.

– Бог миловал.

– Я думал, ты на дороге. К женке твоей ехал.

– Нема дурных. Как стали мобилизовывать, так я и ушел. Хай на них бес работает.

– Куриху начисто сожгли, - нахмурился Пантелей Романович.

– С людями пожгли, кто не убег. А кто убег, здесь осел, на хуторе. Голым голые. И скотину не успели увести.

– Сюда не заглядывают.

– Лесу боятся.

– А заглянут?

– Встретим. Гранатами. Нам терять нечего.

Микола говорил не таясь, Пантелей Романович свой, рабочий, чего от него таиться?

– Дело какое? Или так, в гости?

– Теперича только и гостевать… - сердито ответил Пантелей Романович. - Буряка ищем. Меняем на самогон.

– Вона!…

– Жить как-то надо. Вот и парнишечка ко мне приблудился, - Пантелей Романович кивнул на Толика, гладившего вздрагивающую Розу.

– А лошадь откуда?

– Немцы дали.

– Ну?

– Баранки гну. Самогон мы, стало быть, им… А на те деньги соль, дрожжи, еще какую продукцию… - Пантелей Романович хитро прищурился. - Вот нам уважение от них, лошадь, язви их!… Буряк нужен, Микола.

– Много?

– Сколь увезем. Поговори с соседами. Оченно нужен буряк.

– Почекай.

Микола ушел к соседнему дому. Ребятишки, крутившиеся во дворе, высыпали за плетень, окружили незнакомых. Будто ждали от них чего-то. Бледными были ребятишки, худенькими, заморенными. Видать, давно досыта не ели. Сердце Пантелея Романовича сжалось. Эх, дать им какого гостинца! Он даже пошарил по пустым карманам и вздохнул.

Вернулся Микола, следом шел обросший бородой до самых глаз мужик в расшитой холщовой рубахе поверх штанов, в валенках с калошами. Маленькие голубые глаза мужика светились из-под копны спутанных темных волос. Он был похож на сказочного разбойника.

Поздоровавшись, мужик подошел к Розе, похлопал ее по шее. Лошадь повернула к нему голову, ткнулась губами в плечо.

– Самогон нам ни к чему, - произнес мужик сиплым голосом. - Самогон расслабляет волю. А буряку дадим полную телегу. Правда, мороженого.

– Оно для гонки лучше, - кивнул Пантелей Романович. - Вам виднее…

– А в плату - лошадь.

– Чего? - не понял Пантелей Романович.

– Лошадь, говорю, дадите.

Пантелей Романович посмотрел на мужика озадаченно, потом усмехнулся:

– А кто ж телегу буряку потащит?

– Она ж и потащит. Только завтра. Поймите, товарищ, у нас посевная, а тягла нема.

– Посевная?

– А як же?… Или вы думаете: фашист пришел, сеять не надо? Надо. Партия так и сказала: сеять. Хлеб растить. Кормить народ, народных мстителей. Опять же армия наша придет. Придет, не сомневайтесь. Чем армию будем кормить? Раз есть решение - давай выполнение. В Куриху они больше не придут, - лицо мужика помрачнело. - Пусто. А мы поля наши, курихинские, колхоза "Путь Ильича" вспашем, - он поднял руку и потряс над головой кулаком. - Вспашем! Фашист смерть сеет, а мы жизнь сеять будем! Жизнь живее смерти. Жизнь не порешишь! Как ваше фамилие?

– Гудков.

– Как, товарищ Гудков, даешь нам лошадь на сутки?

– А вы кто будете?

– Бригадир колхоза "Путь Ильича". Теперь, считай, за председателя. Я и сам бы в лес ушел, да нутро гнилое.

– Здоровое у тебя нутро, товарищ.

Мужик улыбнулся скупо.

– Я не про сердце. Про живот. Даешь лошадь?

– Дам. И пособим мы вот с Толиком.

– Добре. Собирай баб, Микола. Пойдем пахать.

Только на другой день Пантелей Романович и Толик тронулись в обратный путь. На телеге лежали четыре мешка подмороженной свеклы, целое богатство по нынешним временам. Роза шла медленно, иногда даже останавливалась и стояла опустив голову. Ее не понукали. Устала лошадь. Наработалась. Не выдержать ей того, что человек выдерживает.

Позади, за сожженной Курихой, осталось черное, вспаханное поле, и раскрасневшиеся лица женщин, и зацветшие от работы молодые глаза.

И все вспоминался заросший бородой до глаз бригадир в рубахе навыпуск, одной рукой навалившийся на рукоятку плуга вместе с женой, а другой придерживающий живот.

Какие люди!

Телегу встряхивало, мягкая свекла в мешках давилась, и сквозь рогожу проступал алый сок. Будто кровь.

5

Ефрейтор Кляйнфингер старался не дышать. Неподалеку стоял сам комендант города, маленький полковник. От него пахло одеколоном, на тщательно выбритом лице глаза были закрыты и только усики, как у фюрера, чуть подрагивали.

А мимо шли эсэсовцы в черных шинелях, в касках. Потом лошади бесшумно потянули зачехленные минометы, ящики с минами. Копыта были обмотаны тряпками. Полковник стоял, не шевелясь, с закрытыми глазами.

Потом мимо провели собак на коротких поводках. Собаки шли рядом с проводниками и не огрызались, не тявкали: видать, тоже боялись полковника.

За первой колонной двигалась вторая, за ней третья.

"Ишь сколько! - подумал Кляйнфингер. - Будет дело. Партизанам капут".

Полковник Фриц фон Альтенграбов пропустил мимо все три колонны. Солдаты подготовлены отменно. Он удовлетворен. Теперь главное - марш-бросок.

Полковник взглянул на часы: девятнадцать десять. Начал накрапывать мелкий холодный дождь.

Да. Утром партизанского отряда не будет существовать. Только так. Утром он доложит в ставку, что в районе Гронска бандитов больше нет.

А в партизанском лагере разжигали костры. Пахло дымком. Двое бородачей, Сергеич да Михайло, и Семен метались от костра к костру, подбрасывая мокрые ветки. Дымить так дымить.

Играла гармонь, и женский голос выводил: "Синенький скромный платочек падал с опущенных плеч…" Это возле штабной землянки на пне стоял патефон. И была всего одна пластинка. На одной стороне "Синий платочек", на другой "Катюша".

Горели костры, лилась песня, и только не было у землянок людей. Отряд поднялся по тревоге и ушел еще прошлой ночью. В лагере остались только бородачи и Семен. Поддерживать видимость жизни. Подходы к лагерю заминировали. У Семена и его товарищей автоматы и по три гранаты на человека. На всякий случай. А вообще-то есть строгий приказ: пошуметь и тихо отваливать.

Начал накрапывать дождь. Семену стало жаль патефона. Он соорудил над ним навес из старого ватника на палках. Подкрутил пружину в который раз.

"Выходила на берег Катюша, на высокий на берег крутой…" Лес вокруг стал черным, отдельные стволы не различались. Навалилась ночь.

Поспела каша, нетерпеливо пыхала в котелке. Партизаны присели у костра, молча поели, прислушиваясь к ночной лесной тишине, такой необычной здесь, где и по ночам кипела жизнь: приходили и уходили на задания группы, чистили и чинили оружие, подковывали лошадей, переговаривались вполголоса, пели песни задушевно.

Теперь только ветки в кострах потрескивают, запасли на всю ночь.

Семен покрутил пружину, перевернул пластинку.

"Синенький скромный платочек падал с опущенных плеч…"

По расчетам полковника, колонны должны уже выйти на заданный рубеж и развернуться. Он движется с первой колонной. Порядок образцовый. Тишина и бесплотность. Черные шинели сливаются с ночью.

"Демоны тьмы", - не без гордости подумал полковник.

Несколько "демонов" возникло рядом.

– Господин полковник, - он узнал голос цугфюрера разведки штурмфюрера Шульца, - у партизан спокойно. Слышна музыка. Гармонь или баян. Женщина поет.

– Прекрасно. Пойдете со своими людьми в первой линии. Если обнаружите боевое охранение, снять без шума.

– Слушаюсь. "Демоны" растаяли в ночи.

Полковник присел на складной стульчик. Все складывается как задумано. Даже слишком хорошо. Слишком. В лагере поют. Песня - признак беспечности. В конце концов это не организованная воинская часть, а кучка бандитов!

Полковник посмотрел на часы: мертво-голубым светились стрелки. Без минуты четыре. Пора.

Тотчас глухо рвануло впереди, там, где располагался лагерь.

Полковник отчетливо представил себе выскакивающих из землянок полуголых обезумевших людей. Крики. Команды. Паника… Густые цепи "демонов ночи" возникают из деревьев, из кустов, из дождя. Вперед, вперед! За фюрера! За великую Германию!

– Лейтенант, чаю, - голос полковника спокоен и ровен. Нет основания волноваться, по сути дела, все уже решено.

Адъютант возник рядом с термосом в руках, отвинтил крышку, налил в фаянсовую чашку горячий чай.

– Благодарю.

Полковник отхлебнул сладкой ароматной жидкости. Хорошо. О здоровье надо помнить всегда. Если ты бодрствуешь, надо есть понемногу, но часто.

Первые мины провыли внезапно где-то неподалеку, смяв лесную тишину, надавив на барабанные перепонки до глухоты.

– Началось, - сказал один из бородачей, Михайло.

– Заткни патефон, - посоветовал Сергеич Семену. - Неестественно петь в такой, можно сказать, ситуации.

Семен снял иголку с охрипшей за ночь пластинки, аккуратно уложил звукосниматель на место, закрыл крышку. Все. Отслужила свое машина. Что ж это выходит? Фрицы будут теперь ею пользоваться?

Рядом разорвалась мина. Дыхнуло в лицо горячим, запахло порохом, дробью рассыпались комья земли, щепа, срезанные осколками ветки.

Ну уж нет!… Семен взял в руки патефон, поднял над головой, чтобы бросить в костер. И вдруг стало жалко расставаться с этим чудо-ящиком. В ушах возникла ласковая мелодия: "Синенький скромный платочек…" Эх!… Он взял патефон за ручку, чемоданчик и чемоданчик.

Снова грохнуло. Теперь где-то у болота.

– Во дают!

– Да брось ты патефон! - сказал Сергеич.

– Ну уж нет!… Мы еще заведем "Синий платочек".

Черноту леса разорвали короткие вспышки. Они были и справа, и слева, и впереди. Только там, у болота, где рвались густо немецкие мины, вспышек не было.

– Ну что, добавим шуму? - Михайло лег за накат землянки и дал очередь из автомата по мелькающим во тьме вспышкам.

Рядом примостились Сергеич и Семен.

– Если они мне патефон попортят, я с них шкуры спущу! - крикнул Семен, нажимая на спуск автомата.

– Теперь давай туда, - Михайло метнулся мимо костра, лег за дерево, дал очередь в другую сторону.

Семен и Сергеич пробежали пригнувшись, легли рядом.

Семен сменил диск.

Сергеич застонал.

– Ты что? - наклонился к нему Семен.

– Кажись, в плечо, - Сергеич попытался приподняться, но вторая пуля царапнула ему ухо. Глаза залило кровью.

Семен оттащил его к землянке.

Сергеич ругался громко. Сел, прислонился к бревенчатому накату, нашарил в карманах гранаты, положил рядом.

– К Михайле иди, Семка, черт! Такая ситуация! Отходите в болото. Я их тут малость придержу.

– Все уйдем, Сергеич! - Семен стал подымать товарища.

– Не надо. У меня и в боку чего-то сидит. Не уйти. Ну, да тех, что ко мне сунутся, переживу.

Семен отпустил Сергеича. Посидел мгновение возле на корточках. Потом внезапно метнулся в сторону, вернулся с патефоном. Поставил его на землю. Открыл крышку. Сунул ручку на место, стал крутить.

– Ты чего?

– Пускай поет.

В треск стрельбы, в свист пуль и грохот разрывов вплелась нежная мелодия, женский, чуть с хрипотцой голос выводил: "Синенький скромный платочек падал с опущенных плеч. Ты говорила, что не забудешь ласковых, радостных встреч…"

Подполз Михайло.

– Отходим к болоту?

– Идите, други, - сказал Сергеич.

– Тебя не бросим, - Михайло обхватил его туловище.

Сергеич застонал.

– Оставь. Все одно не донесешь. Видать, ситуация моя такая. Уходите, други, уходите. Не уйдете, кто про мою геройскую жизнь людям расскажет? - Сергеич закашлялся.

Михайло снял шапку.

– Прощай, Сергеич… - Он вскинул автомат, дал длинную очередь по возникшим в деревьях теням, побежал к болоту.

Семен, отстреливаясь, побежал за ним.

Они вошли в черное болото, запрыгали по невидимым кочкам.

Кочки уходили из-под ног.

Позади грохнули один за другим три разрыва.

– Сергеич, - прошептал Семен, вскинул автомат, обернулся.

– Не стрелять, - жестко приказал Михайло. - Нету нас здесь. Нету.

Тяжело дыша и всхлипывая, он двинулся дальше, к тому месту, где загодя были приготовлены жерди.

А позади у костров метались фигуры в касках, трещали автоматы. Лаяли собаки.

Полковник Фриц фон Альтенграбов, услышав треск автоматов и разрывы гранат, решил немного пересидеть на своем складном стульчике. Пули в темноте не разбирают. Он не сомневался, что лагерь уже усеян трупами партизан. Кольцо сомкнулось.

Взрывы и стрельба стали быстро стихать. Только все еще ухали за спиной тяжелые минометы, которые, как и предусматривалось планом, перенесли огонь на болото, единственный ненадежный путь отхода партизан. Они потонут там все до одного. Все до одного!

Внезапно стало совсем тихо. Все. С партизанами покончено!

Полковник Фриц фон Альтенграбов произнес патетически:

– Идемте, лейтенант, на поле боя.

И зашагал в темноту, в тишину, меж угрюмых стволов, сквозь кусты, как никогда ощутив себя крохотным. И от ощущения этого портилось настроение. Он шел, спотыкаясь о корни, как слепой, натыкался на стволы деревьев и тихо чертыхался про себя. Шел на неистовый собачий лай.

Наконец впереди показались огоньки, тлели костры, пахло дымом и порохом, кто-то светил фонариком. И было тихо. Удивительно тихо.

Полковник чуть не наткнулся на цугфюрера разведки Шульца.

– Ну!…

Шульц молчал, смотрел куда-то в сторону.

– Покончили?

Так точно, господин полковник.

Полковник Фриц фон Альтенграбов прошел мимо землянок. На площадке возле костра рядком были положены трупы.

– Это все? - спросил он.

– Ищут, господин полковник.

– Прекрасно…

И вдруг осекся, увидев знакомые каски и черные шинели.

– А партизаны? - резко спросил он.

– Один. Подорвался на гранате, - произнес кто-то в темноте.

Полковник постоял оторопело, повернулся и зашагал в лес, к дороге, к машине, прочь отсюда. Ослы! Упустили всю банду! Предатели!

Тишина в лесу была такой гнетущей, что захотелось завыть по-волчьи.

6

Доктор Доппель пригласил Гертруду Иоганновну к себе. В кабинете стояла тропическая влажная духота. Блестели мясистые листья кактусов. Пахло свежезаваренным кофе.

– Меня отзывают, Гертруда. Очевидно, я нужен буду фюреру где-либо в другом месте. Поговорим о вас. - Он посмотрел на нее печально, словно видел в последний раз.

– Да, Эрих…

– Фирму закрывать не стоит. Дело налажено. Офицеры довольны. А вот мальчиков жалко.

Гертруда Иоганновна взглянула на него вопросительно, не сразу поняла, каких мальчиков он имеет в виду.

– Петер и Пауль обречены на прозябание. Не учатся. Надо вводить их в большую жизнь. Я беру Пауля с собой. Я покажу ему его истинную родину - Германию. Я выращу из него настоящего немца. Нет-нет, не благодарите меня, это мой долг и перед вами и перед Германией!

Она растерялась. Она ждала чего угодно: обвинения в краже рейхсмарок, ареста, провала, смерти, наконец… Но забрать мальчика, увезти Павлика в Германию, на чужбину, оторвать от семьи?…

– Эрих… - Она с трудом разжала помертвевшие губы. - Эрих…

– Нет-нет, не говорите ничего. Я понимаю, вы взволнованы. Решение мое несколько неожиданно для вас. Понимаю. Но я шел к нему долго. Все обдумал, поверьте. Я привязался к Паулю.

– Но я тоже привязана к Паулю! Я - мать…

– Да. И именно потому, что вы - мать, вы не станете обеднять жизнь сыну, не станете препятствовать его возвышению. А я из него сделаю высокого немца!

Гертруда Иоганновна задыхалась, не находила ответа.

А доктор Доппель принял это за столь естественное материнское волнение. Ведь решается судьба сына. И какая судьба! Кто знает, может быть, придет день, когда не он будет подымать Пауля, а Пауль его. У молодости своя сила, надо только направить ее в нужную сторону твердой рукой.

И потом, если Пауль будет с ним, Гертруда не пошатнется, не предаст. Дело будет процветать.

Доппель снова взглянул на Гертруду печально. Ему было немного жаль ее. Ах, как мы немцы все-таки сентиментальны! Какие у нее белые губы и лицо без кровинки. Ничего, дорогая, через это надо пройти. Так будет лучше.

– Не… не сегодня, - шевельнула она губами.

– Что?… - он засмеялся. - О, нет. У вас еще будет время подготовить Пауля к отъезду. Представляю, как мальчик будет рад, горд и счастлив! Мне хотелось бы, Гертруда, чтобы днями, когда вам будет удобнее, Пауль переселился ко мне. Пусть привыкает. Не смею больше вас задерживать, дел, наверно, по горло.

– Да… - она поднялась и двинулась к двери как неживая.

– До свиданья, Гертруда, - сказал Доппель.

Она обернулась. Фигура Доппеля задрожала и стала расплываться. "Сейчас я расплачусь. Нельзя. Нельзя".

– До свиданья.

Гертруда Иоганновна вышла за дверь, прошла через комнату Отто, молча кивнув унтер-офицеру, оказалась в коридоре, сделала несколько шагов и опустилась на деревянную скамейку. Сил больше не было. Слезы потекли сами. Она только старалась не всхлипывать и не потерять сознания, потому что голова внезапно стала тяжелой, под тяжестью ее никло тело, и потребовалось огромное усилие, чтобы удержать его, не дать упасть.

Она посидела так какое-то время. Потом в конце коридора послышались шаги. Она выпрямила спину и стерла ладонью слезы со щек. Шедший мимо офицер остановился.

– Вам плохо?

– Нет. Спасибо. Прошло. - Она заставила себя улыбнуться, поднялась со скамейки и двинулась коридором к лестнице. Стены расползлись в стороны, и коридор казался широким, как поле.

Потом она вышла на улицу. Над городом висело солнце. В трещинах асфальта пробивалась тоненькая бледная травка. А она ничего не видела и шла как слепая.

Хорошо, что мальчиков дома не оказалось. Она села в кресло, не снимая пальто. Ей надо было думать, думать, искать выход.

Такой, с горестным заплаканным лицом и напряженным взглядом припухших глаз, ее и застал Шанце.

– Что вам, Гуго?

– Я зайду потом, фрау Копф.

– Давайте меню…

Она взяла у Шанце листок, взглянула на него, но ничего прочесть не могла.

– Что-нибудь случилось, фрау Копф? - тихо спросил Шанце.

– У меня убили мужа, - сказала она, с ненавистью глядя на серый мундир фельдфебеля.

Он поежился под этим взглядом, опустил глаза, вздохнул.

– Я слышал. - Шанце хотел сказать фрау какие-то очень душевные значительные слова, но понимал, что не имеет на это права, что мужа ее убил кто-то в таком же мундире. Теперь и он в ответе, все они в ответе. За все.

– Простите, Гуго, вы ни при чем, - сказала Гертруда Иоганновна глухо.

– При чем, - ответил он мрачно, и длинный нос его совсем опустился на подбородок. - Я тоже пришел сюда вместе со всеми.

Она взглянула на него странным, напряженным взглядом, словно старалась и не могла понять.

Теперь он увозит мальчика, Пауля.

– Кто?

– Доктор Доппель.

– Увозит? Куда?

– В Германию…

– Не отпускайте! - воскликнул Шанце.

– Вы же знаете эту машину, - сказала Гертруда Иоганновна.

– Пусть Пауль убежит.

– Куда?

– Не знаю. К партизанам, - выпалил Шанце и прикусил язык.

Она усмехнулась.

– Есть еще Петер.

– И Петер с ним.

– А что же будет со мной? - Ей вдруг стало легче от того, что этот глупый хромой повар в мундире фельдфебеля начал строить невероятные, неосуществимые планы.

– И вы бегите, - запальчиво сказал Шанце.

– А что же тогда будет с Фличем? С вами?…

– И мы убежим!

– К партизанам?

– Хоть к черту! Вы думаете, я могу глядеть спокойно на всю эту мерзость? Немцам пора образумиться, фрау Копф. Если мы останемся скотами, мы кончимся как нация. Нельзя жить в угаре, нельзя каждое поколение посылать на смерть. Нельзя жить ненавистью к другим. Чем синеглазая девочка Злата хуже любой Грехтен, фрау? Чем? Мы считаем себя великой нацией. Великое должно быть прекрасным, великодушным, добрым. Зло не может быть великим.

– Гуго, по вам плачет петля.

Шанце повернул голову и посмотрел на нее сбоку, став похожим на птицу.

– Если узнают, о чем я думаю. Но вы ж не донесете.

– Нет, Гуго, не донесу. И бежать мне некуда. Я - немка. Слишком большой узел. Вдруг не развяжешь.

– Большие узлы надо рубить.

– Спасибо за совет. - Не могла ж она ему сказать, что здесь она не случайно, что ей поручено важное дело и дело это нельзя предать никакой ценой. Нет этому делу цены.

Шанце ушел на кухню расстроенный.

Гертруда Иоганновна еще немного посидела не шевелясь, потом поднялась с кресла, сняла пальто, повесила на вешалку. Прошла в спальню, рассмотрела себя в зеркале, припудрилась.

Когда пришли мальчики, она сидела за письменным столом и просматривала какие-то бумаги. Строго спросила:

– Где вы были?

– Ходили к цирку, смотрели собак, - ответил Петр.

– Прошу вас никуда не уходить, не предупредив меня.

– Хорошо, мама, - согласился Павел.

– У нас неприятные новости. Доктор Доппель уезжает и намерен забрать Павла с собой.

– Надолго? - спросил Петр.

– Навсегда.

– Как это навсегда? - удивился Павел.

– Будет воспитывать тебя.

– Ты шутишь!… - воскликнул Павел и хотел засмеяться, но смех застрял в горле, такие у матери были глаза. - Но я не хочу!

– Он не хочет! - повторил Петр.

– И я не хочу, но наши желания для него ничто. Он решил. Положение трудное, мальчики. Я не знаю, как поступить, что предпринять. И посоветоваться не с кем.

– А Флич? - наивно спросил Павел.

– Флич может только посочувствовать. Вот что, мальчики, прежде всего Доппель и вообще никто не должен догадаться, что Павел не хочет уезжать. Наоборот. Сейчас ты, Павел, пойдешь к Доппелю и поблагодаришь его. Да повеселей! Скажи, что это твоя мечта. А на днях переберешься жить к нему.

– Я не смогу, мама…

– Сможешь, - сказала Гертруда Иоганновна мягко. - Ты сможешь. Ты артист, сын артистов. Главное, не терять кураж.

Киндер сидел посередине комнаты и тревожно смотрел то на одного, то на другого. Он не понимал, о чем речь, но общая тревога передалась ему. Казалось, сам воздух в комнате сгущается и дрожит.

Павел погладил Киндера, шерсть на собачьей холке стояла дыбом.

– Хорошо, мама. Я пойду. Сейчас?…

– Иди сейчас.

– Возьму Киндера?

– Возьми.

Павел надел пальто.

– Идем, Киня.

– Будь очень внимательным, Павка, - сказала Гертруда Иоганновна.

Павел улыбнулся, хорошо, что мама назвала его Павкой.

Внизу, у входной двери, он встретил штурмбанфюрера Гравеса и посмотрел ему в глаза так смело и открыто, что тот удивился.

– Ты что?

– Я - Пауль, - информировал он Гравеса. - Я еду в Германию. Меня берет с собой доктор Доппель. Я буду учиться в Берлине!

– Вот как? - штурмбанфюрер был озадачен.

И тогда Павел сказал очень важным значительным голосом:

– Я тоже стану штурмбанфюрером, а может быть, и бригаденфюрером. Хайль Гитлер!

Павел вышел на улицу и зашагал к комендатуре. Рядом бежал Киндер.

Несколько рассерженный штурмбанфюрер Гравес, - как это он узнает новости последним! - прямо от портье позвонил Доппелю.

– Здравствуйте, доктор. Вы собираетесь в Германию?

– Да. Меня, видимо, переведут на юг. Вы ведь знаете, там вот-вот начнется.

– И берете с собой Пауля?

– А вы как всегда все знаете? Мальчишка не хочет расставаться с мамой? - жестко спросил Доппель.

– Наоборот. Он в телячьем восторге. Заявил мне, что будет бригаденфюрером.

– Прекрасно. Благодарю за информацию.

– И Гертруда отпускает его?

– Гертруда - немка до мозга костей. Я это всегда утверждал! - не без гордости ответил Доппель.

Через два дня Павел переселился. В огромной квартире, где до войны, наверно, размещалось несколько семей, он оставался один. Ему выделили комнату, поставили туда солдатскую койку, застеленную колючим солдатским одеялом, большой платяной шкаф с резными дверцами, секретер из красного дерева с перламутровой инкрустацией. Передняя стенка его опускалась, открывая множество ящиков и ящичков, хранивших слабый запах духов. Видимо, секретер раньше принадлежал женщине. Возле стояло затейливое неудобное кресло с деревянными завитушками. Над секретером висел портрет Гитлера.

Павлу комната не нравилась, она была чужой: ни брата, ни мамы, ни Киндера!

Шкаф стоял пустым, вещи Павел так и не вытащил из старого чемодана.

Доктор Доппель дал ему несколько книг на немецком языке и грамматику. Они лежали на подоконнике. Толик отдал "Отверженных" Гюго и "Железный поток" Серафимовича. Толиковы книжки Павел прятал в одном из ящиков секретера.

Двери комнаты выходили в коридор, как все двери в квартире, а коридор упирался в большую мрачную кухню.

По утрам дважды в неделю приходила крупная круглолицая женщина убирать квартиру. Звали ее Олена.

Убирала она неторопливо. Руки у нее были полными, белыми, пальцы наманикюрены. Плотные круглые щеки подрумянены, губы ярко накрашены. Она заговаривала с Павлом о том о сем грудным, каким-то воркующим голосом, рассказывала городские новости и ругала немцев и их новый порядок. Иногда расспрашивала про доктора Доппеля.

Павел разговора не поддерживал. Все следят друг за другом. Однажды он даже пригрозил, что расскажет доктору про ее разговорчики.

Олена обиженно поджала губы и заявила, что больше не произнесет ни слова, раз он такой. Она-то думала, что он артист советского цирка, а он немецкий прихвостень!

– Я не прихвостень. Я - немец! - ответил Павел гордо. Он понимал, что каждое его слово будет передано или штурмбанфюреру, или коменданту, или доктору Доппелю. А может, и еще кому.

После ухода Олены он начинал слоняться по комнатам. Делать было решительно нечего. Немецкая грамматика осточертела. Читать не хотелось. Пробовал играть в шахматы с самим собой - скучно!

Он садился в гостиной около телефона, долго рассматривал трубку. Телефонные разговоры тоже могут подслушивать. Потом звонил своим. Если у телефона оказывался Петр, Павел произносил голосом доктора Доппеля:

– Доброе утро, Петер. Как ты себя чувствуешь, мой мальчик?

– Спасибо, господин доктор, вы очень добры, - сладким голосом отвечал Петр.

– Твой брат не звонил?

– Нет, господин доктор. По утрам он зубрит грамматику.

– Похвально, - удовлетворенно произносил Павел голосом доктора Доппеля и спрашивал: - Мама дома?

– Она где-то в гостинице. Ее позвать?

– Спасибо, не надо, мой мальчик, я разыщу ее сам.

– Хорошо, господин доктор, - соглашался Петр.

Павел клал трубку и улыбался. Ни разу Петр не узнал его. Очень хотелось крикнуть:

– Петька, дуралей, это же я!…

Но если открыться, другой раз не позвонишь, сразу узнает.

Он мог бы поговорить и голосом коменданта, и голосом Флича, и как Пантелей Романович, даже маминым голосом. Он мог лаять, как Киндер, и мяукать, и свистеть по-птичьи. Он любил прислушиваться и подражать.

Ах, как скучно сидеть одному в огромной чужой квартире!

Доктор Доппель собрал чемоданы. Упаковано все, кроме кактусов. Кактусам надо дышать, а отъезд пока откладывается. Берлин требует рабочую силу.

Биржа труда не может удовлетворить даже местные потребности. От добровольной мобилизации жители уклоняются: прячутся, уходят в леса, притворяются больными. Придется прибегнуть к древнему способу. Когда-то отлавливали и вывозили рабов. Отловим и вывезем. Победителей не судят.

Облава началась днем. Эсэсовцы перекрыли улицы. Солдаты с собаками и полицаи обходили дома, стучали во все двери, выгоняли жителей из квартир. Тут же фильтровали: стариков и старух отпускали, а пригодных для работы мелкими партиями уводили на станцию, сгоняли за колючую проволоку на товарном дворе.

Крик стоял на улицах. Плакали дети. Люди предъявляли документы, что-то доказывали. На них науськивали собак, гнали прикладами.

У оккупантов остекленели глаза. "Шнеллер! Шнеллер!" Приказано брать всех. Там разберутся.

Попал в облаву и Толик. Он шел к Пантелею Романовичу, когда эсэсовцы перекрыли улицы. Почуяв неладное, Толик юркнул в ближайшую парадную, побежал вверх по щербатой лестнице, добрался до последнего этажа, попытался укрыться на чердаке, но деревянная, обитая железом дверь, ведущая на чердак, оказалась на запоре. Он ударил по ней несколько раз ногой - безрезультатно. Внизу послышались голоса, стук, треск, собачий лай.

Толик сел на ступеньку и затих. Может, пронесет?

Солдатские сапоги топали все ближе и ближе. Толик поджал под себя ноги, свернулся клубком.

Может быть, и пронесло бы, да овчарка учуяла его, зарычала, натянула поводок.

– Ну чего ты, глупая, - тихо сказал Толик.

Рядом с овчаркой появились сапоги, решительные пальцы ухватили ворот пальто.

– Руссише швайн! Шнелль!

Куда денешься? Он спустился вниз, вышел на улицу, двинулся рядом с незнакомой плачущей девушкой. Впереди и позади шли люди, спотыкаясь на ровном асфальте, не понимая, куда и зачем их гонят. А по бокам скалились крепкими клыками овчарки и лениво покрикивали солдаты.

Толик шел и озирался по сторонам: как бы дать знать друзьям, что он попал в облаву? Но панели были пусты, окна домов наглухо закрыты. Внезапно он увидел знакомую фигуру, тощую, нескладно-длинную в серо-зеленой шинели. Да это же Шанце, повар!…

– Господин Шанце!… Господин повар! - закричал Толик и замахал обеими руками, чтобы привлечь внимание немца.

Шанце завертел птичьей головой с длинным носом.

– Это я… Я здесь!… Скажите нашим… Злате… - он совсем забыл, что повар не понимает по-русски.

Шанце заметил Толика, шагнул к краю панели, но солдат с собакой жестом велел отойти.

– Заген зи Злате!… Гут?… - крикнул Толик, оборачиваясь.

Девушка, шедшая рядом, посмотрела на него неприязненно и отстранилась.

– Это повар, - сказал Толик.

На станции за колючей проволокой в несколько рядов собралась большая притихшая толпа. Кто-то сказал, что всех расстреляют как заложников. Кто-то, что отправят в лагерь. У обмотанных той же новенькой проволокой ворот стояли часовые, ефрейтор подсчитывал пригоняемых людей по головам, как скот.

Толик устроился поближе к воротам. А вдруг Шанце понял его и скажет Злате, тогда его непременно постараются выручить.

Но Шанце ничего не мог сказать Злате, потому что девочки не было, она приходила к трем часам. Он закрылся в своей каморке, достал из шкафчика бутылку самогона и стакан, собрался было выпить, да раздумал. Нужно держать голову трезвой и соображать. Раз людей согнали на станцию, - значит, их собираются куда-то везти. Куда?

Шанце вышел на кухню, сердито погремел крышками котлов, обругал поварих и, надев шинель, захромал на улицу.

Возле входа в гостиницу стояло несколько офицеров, рассматривая группы жителей, которых вели по улице. Шанце остановился возле с безразличным видом.

– У доктора Доппеля размах, - сказал один из офицеров. - Эдак он вывезет в Германию весь город.

– Это было бы неплохо. Только зачем он увозит девушек? - подхватил другой.

И все засмеялись.

"Вот оно что", - нахмурился Шанце. Он и раньше слышал, что русских вывозят в Германию и там распределяют на работы. Но был уверен, что русские едут добровольно, чтобы заработать. Как плохо он знает своих соотечественников!

Он вернулся к себе и, не снимая шинели, поднялся на второй этаж к фрау Копф.

Гертруда Иоганновна стояла у окна и смотрела на улицу. Мимо проводили людей. Куда? Зачем?

– Что вам, Гуго?

– Их ведут на станцию. Повезут в Германию.

– Откуда вы знаете?

– Слышал. Это доктор Доппель. И того мальчика забрали, который с дедом варит самогон.

– Толика? - спросил Петр, появившийся из спальни.

– И когда их отправляют?

Шанце пожал плечами, этого он не знал. Гертруда Иоганновна все глядела в окно.

– Мама, они забрали Толика, - сказал Петр.

– Помолчи. - У нее разболелась голова. Каждый раз, когда возникали трудности, у нее начинала болеть голова, очевидно от нервного напряжения.

Она решила позвонить Доппелю, узнать, нет ли среди отправляемых поваров или артистов, так нужных ей. Прекрасный предлог. Но Отто сказал, что доктор на вокзале и вернется не скоро. Тогда Гертруда Иоганновна объяснила ему, по какому поводу она звонит, и спросила, когда отправят эшелон, успеет ли она решить с доктором свои вопросы.

– Думаю, успеете. Вряд ли эшелон отправят раньше завтрашнего утра. Еще предстоит сортировка, - пояснил Отто.

– Петер, - положив трубку и немного помолчав, сказала Гертруда Иоганновна по-русски. - Быстро иди к Флишу. Возьми пропуска, на улице говори только по-немецки… Пусть Флиш поторопится к мастеру. Пусть скажет: эшелон отправят завтра. Возможно утром. В Германию.

– Хорошо, мама. А как же Толик?

– Твой Толик тоже не уедет раньше завтра. Иди. - Когда Петр ушел, она повернулась к Шанце. - Спасибо, Гуго. Жаль, что мы ничего не можем сделать для этих несчастных, - она кивнула на окно.

Шанце стоял мрачный, нос свисал на подбородок.

– Надо всеми силами приближать конец фашизму. Это, как угар, как отрава. Разве мы, немцы, такие? - спросил он с болью.

Гертруда Иоганновна взглянула на него внимательно, но ничего не ответила. Не имела права.

Шанце пошел на станцию. Всех он не может выручать из беды, но для знакомого мальчишки сделает все, тем более что тот обратился к нему на улице, значит, считает за человека.

– Ефрейтор, - строго сказал он подойдя к колючим воротам. - Как ваше имя?

– Ефрейтор Кляйнфингер, господин фельдфебель.

– Я фельдфебель Гуго Шанце, главный повар ресторана в гостинице. Вы представляете себе, что такое главный повар? Шнапс, закуски, веселая жизнь! - многозначительно произнес Шанце, шевельнул кончиком носа и неожиданно громко позвал: - Тольик!

По ту сторону ворот появился мальчишка.

– Это мой мальчик. - сказал Шанце. - Он варит самогон!

Кляйнфингер все понял.

– Ничего не сделать, господин фельдфебель, с меня спросят поголовье, - он показал тетрадочку, куда записывал количество пригнанных людей. - Если не хватит, я буду отвечать. Простите, господин фельдфебель. Один, два, три, четыре… - начал он считать вновь прибывших. - Двадцать восемь.

– Двадцать семь, - поправил Шанце.

– Двадцать восемь. Я не мог ошибиться.

– Ефрейтор Кляйнфингер, вы просто утомились на этом ответственном посту. Я пришлю вам подкрепление, которое прочищает мозги.

– Ну, конечно двадцать семь, господин фельдфебель!

Шанце поманил Толика пальцем.

– А этого отдадите мне. Сумма сойдется.

Кляйнфингер воровато огляделся: нет ли рядом офицера, и махнул рукой:

– Чего не сделаешь для хорошего человека!

Шанце схватил Толика за шиворот, выволок из-за проволоки и так повел по улице, держа за воротник и приговаривая:

– Я тебе побегаю от работы. Я тебя посажу на цепь, как собаку! Жрать не дам неделю!

Голова Толика моталась из стороны в сторону, он не понимал ни слова из того, что бормотал Шанце, он только понимал, что повар каким-то способом выручил его, вытащил из-за колючей проволоки.

7

Вечером, как обычно перед началом представления, Гертруда Иоганновна вышла в зал. Зал был полон. Офицеры прибывали из госпиталей, являлись в здание бывшей седьмой школы, на какое-то время поселялись в гостинице, получали назначение и уезжали. Последний месяц уезжали главным образом на юг. Гертруда Иоганновна обратила на это внимание и сообщила в лес.

Возле столика штурмбанфюрера Гравеса собралось несколько офицеров. Они громко смеялись. И зубы штурмбанфюрера обнажены в улыбке. Видимо, кто-то рассказывал что-то забавное. Один из офицеров наклонился, она увидела рассказчика и сердце ее на мгновение остановилось, а потом застучало, как после быстрого бега. За столом штурмбанфюрера сидел обер-лейтенант Фридрих фон Ленц.

Чтобы не выдать внезапного волнения, она отвернулась и пошла мимо столиков по другому проходу. Фон Ленц, фон Ленц здесь!

Потом она услышала голос Гравеса.

– Фрау Гертруда, - он подошел к ней. - Почему вы проходите наш столик стороной?

– У вас так весело, подозреваю, что речь идет о том, что не для моих ушей, - улыбнулась она.

– О нет, это ваш старый друг рассказывает парижские новости.

– Мой старый друг? - удивилась Гертруда Иоганновна.

– Да. Обер-лейтенант фон Ленц.

Гертруда Иоганновна недоуменно подняла тонкие брови.

– О, женщины, женщины! А он-то дарил вам цветы, - засмеялся Гравес.

Он подвел Гертруду Иоганновну к столику, но она уже овладела собой, улыбнулась:

– Вот кто к нам пожаловал. Вас еще не подстрелили русские, господин фон Ленц?

Обер-лейтенант поднялся, широкая ответная улыбка осветила его лицо.

– Хорошенький вопросик!

– У меня подавляющее большинство жильцов меченые. Шрамы - знаки храбрости!

Офицеры одобрительно закивали.

– У меня шрам на сердце, фрау Гертруда, - сказал фон Ленц. - И, увы, неизгладимый. А остальные шрамы впереди, ведь я еду на фронт! - Он достал из кармана мундира маленькую коробочку. - Это я вез вам, фрау Гертруда. Прямо из Парижа. "Коти".

– Спасибо, господин обер-лейтенант, но не знаю, чем заслужила, - она посмотрела на штурмбанфюрера.

Гравес улыбался.

– Красотой! - патетически произнес фон Ленц.

Гравес хлопнул в ладоши:

– Браво, фон Ленц! Истинный рыцарь.

Она взяла из рук обер-лейтенанта коробочку, достала оттуда маленький синий флакончик, понюхала возле пробки.

– Фрау Копф, у меня завтра пустой день, не согласитесь ли вы прогуляться за город? У меня "оппель-капитан".

– А как же партизаны?

– О, полковник фон Альтенграбов и штурмбанфюрер отогнали их так далеко, что вряд ли они будут помехой.

– Не знаю, господин обер-лейтенант, у меня так много дел…

– Ерунда, Гертруда, составьте компанию фон Ленцу, - улыбнулся Гравес. - А мы все будем завидовать счастливчику.

– Так я вызову машину, скажем, на десять утра, - настойчиво сказал фон Ленц.

– Хорошо. Но мне хотелось бы взять на прогулку моих мальчиков.

– Бедняга обер-лейтенант! - воскликнул кто-то из офицеров.

И все засмеялись.

– Что поделать, - вздохнул фон Ленц. - В нашем роду не принято отказывать дамам.

На следующее утро, ровно в десять, Фридрих фон Ленц постучал в номер фрау Копф. Она ждала. Рядом стояли Петр и Павел. Киндер насторожился и сердито тявкнул.

Они спустились вниз, сели в машину. Гертруда Иоганновна с сыновьями и Киндер сзади, фон Ленц рядом с шофером, молчаливым обер-ефрейтором с сумрачным, настороженным лицом.

– Поехали, Вилли.

Машина быстро проехала под шлагбаумом на мосту. Побежали навстречу темно-зеленые ели вперемежку с белыми березами. Светлела молодая радостная листва. Легкие тени пересекали дорогу. Потом промелькнула разоренная пустая деревня, нераспаханные поля. Шоссе было пустынным, только однажды навстречу прогрохотал одинокий танк, будто заблудившийся в лесу огромный жук.

Можно подумать, что обер-лейтенант знал дорогу, все время он презабавно рассказывал о Париже, хвалил французское вино, вспоминал лошадей в своем имении, куда он так и не успел заехать. А внезапно велел свернуть в лес. Проехали тряской дорогой несколько километров, и машина остановилась.

Рядом текла речка, наверно та же, что течет в городе. Только здесь она была уже и спокойнее, берега желтели одуванчиками.

Фон Ленц помог Гертруде Иоганновне выйти из машины, мальчики побежали к речке. Киндер весело лаял.

– Прогуляемся? - пригласил фон Ленц.

Гертруда Иоганновна кивнула.

– Вилли, присмотрите за мальчиками. Мальчики, мы с вашей мамой пройдемся по берегу, с вашего разрешения, конечно.

– Эх, удочек нет! - воскликнул Павел.

– Есть, - обронил мрачный Вилли. - Господин обер-лейтенант тоже любитель. Только надо срезать удилища.

Фон Ленц и Гертруда Иоганновна молча пошли по берегу. Журчала вода на повороте, обтекая иву. Рядом стеной стоял лес. Мальчики и Вилли скрылись за стволами, потом затих собачий лай, а они все шли молча дальше и дальше. Наконец фон Ленц остановился, дружески взял руки Гертруды Иоганновны в свои, сказал по-русски:

– Ну, здравствуйте, Гертруда Иоганновна.

– Здравствуйте… - Она запнулась, не зная, как его назвать. - Здравствуйте, товарищ Ленц.

Он осмотрелся, снял мундир, постелил на берегу.

– Присядем. Рассказывайте, как живете, какие новости?

Она стала рассказывать ему о новом коменданте, о гибели Мимозы, о налете на лес. О том, как она послала Флича на связь, не было другого выхода. О том, что сегодня увозят жителей силой в Германию, что доктор Доппель отнимает у нее Павла. И о том, как Шанце, спасая девочку, случайно убил адъютанта. Шанце - хороший человек, ведь не все же немцы фашисты!

Фон Ленц слушал внимательно, не перебивая.

И наконец она рассказала ему о своем горе, о гибели Ивана. Достала из сумочки длинный серый конверт, протянула его фон Ленцу.

Тот прочел внимательно газетную вырезку, усмехнулся.

– Я знаю о вашем муже. Партизаны наводили справки. В Москве. Вы только не волнуйтесь, Гертруда Иоганновна. Эта заметка - липа. Ваш муж жив.

– Жив? - Она обмерла, берег начал медленно растворяться и ползти.

– Ну что вы, Гертруда Иоганновна, - мягко сказал фон Ленц. - Вы его смерть перенесли, а теперь… Указ правильный. Герой ваш муж. Только одно слово и допечатали - "посмертно".

Она заплакала, уткнув лицо в ладони. Он не мешал ей, пусть выплачется.

Наконец Гертруда Иоганновна воскликнула:

– Ах, какой подлец! Какой подлец!

– Они подделали вырезку, чтобы лишить вас надежды. Но вы с ним квиты. Если бы Доппель знал, сколько вы сделали для него, он бы разорвал вас на части! - фон Ленц засмеялся.

– Боже мой, - прошептала она, - Иван жив! Какое счастье!

– Только, пожалуйста, не делитесь им ни с кем. Даже с сыновьями. Все должно оставаться как есть. Скоро они сами узнают.

Рядом раздался всплеск. Гертруда Иоганновна вздрогнула от неожиданности, быстро утерла слезы и прижалась к обер-лейтенанту.

– Воркуете, голубки, - произнес мужской голос, и из-за прибрежных кустов выскользнула странная лодка из двух долбленых бревен с набитыми поперек досками. На досках сидели двое мужчин, третий, молодой, орудовал веслом на корме.

Мужчины спрыгнули на берег. Бородатый был незнакомым, в другом Гертруда Иоганновна узнала Алексея Павловича.

– Здравствуйте, Гертруда Иоганновна, - сказал Алексей Павлович, протягивая ей руку, видно было, что он рад встрече. - Знакомьтесь, товарищ командир, это и есть товарищ Лужина.

Бородатый улыбнулся.

– Как же, видел в цирке. Здравствуйте, товарищ Лужина. - Он долго держал ее ладонь в своей, не отпускал, рассматривал с удовольствием ее лицо со следами слез, тоненькую фигуру. - А почему слезы? Случилось что? - спросил он участливо.

– Муж нашелся, - улыбнулась в ответ Гертруда Иоганновна.

– Знаю. Нашелся, не потерялся, - бородатый рассмеялся весело. - Давайте знакомиться поближе. А то воюем вместе, а ни разу не поговорили. "Дядя Вася".

– Тот самый? Командир отряда?

– Бригады. Войска у нас прибавилось. Спасибо вам, Гертруда Иоганновна, за своевременное предупреждение. Успели мы уйти.

– Да, знаю. Полковник фон Альтенграбов был ошень сердит.

– Да ну! - "Дядя Вася" захохотал. - Сердит, значит. Славно! Спасибо, дорогой наш товарищ. И мальчишкам вашим спасибо. Я и в Москве о вас доложил. Правительство наградило вас орденом Красной Звезды. От имени командования поздравляю. Ну конечно, указ не печатали. Сами понимаете.

– Меня… Орденом… Майн гот! - Гертруда Иоганновна не хотела плакать, но слезы сами потекли из глаз.

– А по-моему, в речке достаточно воды, - снова улыбнулся "дядя Вася". - Все. К делу. - Он повернулся к фон Ленцу. - Успели рассказать?

– Нет.

– Сядем. Докладывайте.

– В городе намечается большое совещание. Кто-то прилетает из Берлина. Собирают представителей гебитскомиссариатов, городских комиссариатов, службы безопасности, полиции безопасности. Вероятно, еще кого-то. На юге фашисты взяли Харьков, вышли на Северный Кавказ. Там идут очень тяжелые бои. Наши войска вынуждены отходить. Немцев это взбодрило, активизировало. Вот такие дела, - сказал фон Ленц.

– Есть решение обкома партии и нам подготовиться к совещанию. Взорвать их к чертовой матери! Простите, - сказал в сердцах "дядя Вася". - А объектом выбрали ваш ресторан.

– Доктор Доппель будет на этот совещаний? - спросила Гертруда Иоганновна.

– Вероятнее всего, - сказал Алексей Павлович.

– Первую бомбу кладите на его стол.

Фон Ленц засмеялся.

– С удовольствием. Но до бомбы еще далеко. Еще предстоит много опасной работы.

– Что я должна делать?

– В городе будет опытный подрывник, - сказал Алексей Павлович. - Хорошо бы его устроить на работу в гостиницу. Ну там, кухонным рабочим, швейцаром…

– Трудно. Всех людей проверяет сам штурмбанфюрер Гравес.

– Плохо, - помрачнел "дядя Вася".

Гертруда Иоганновна подумала немного.

– Он водопровод понимает? В канализация?

– Разберется.

– Тогда надо устраивать его в мастерскую к Захаренок. Штурмбанфюрер ошень любит Захаренок. Он чинил ему часы. Мы сделаем, как это… поломка…

– Аварию, - подсказал Алексей Павлович.

– Вот-вот… Аварию. И я посылаю за мастер Захаренок. А он посылает этот шеловек.

– Лейтенант Каруселин. Он у вас цирк строил.

– О-о… Каруселин!… Жив?

– Разумеется, вы его увидите в первый раз, - предупредил Алексей Павлович.

– Разумеется. Что надо еще делать?

– Как-то доставить взрывчатку, - сказал "дядя Вася", - и схоронить ее.

– Схоронить?

– Спрятать, - пояснил Алексей Павлович.

– Понимаю. Это можно у фельдфебель Шанце. Как картошка, как макароны.

– Не опасно?

– Нет. Гуго Шанце я верю. И туда не заглядывают люди Гравеса. Ключ только у Шанце. Он принимает продукты и выдавает на кухню.

Мужчины переглянулись. Фон Ленц кивнул.

– Хорошо, рискнем, - сказал "дядя Вася" и спросил: - А откуда вы привозите продукты?

– Из разных мест. Из немецких складов. И прямо со станции, когда приходит вагон.

– На станции у нас есть люди, - сказал Алексей Павлович. - Упакуют взрывчатку на манер продуктов.

– Риск, конечно, велик. Ну, да без риска ни одно дело не обходится, - "дядя Вася" вздохнул. - - Каруселин определит и подготовит места для зарядов. Надо так ахнуть, чтоб в Берлине слышно было!

– А как же Шанце? Злата? Малтшики? Ведь это ошень опасно - взрыв. Потом есть Флиш, дьякон Федорович, это хорошие люди.

– Всех придется увести в последний момент. В лес.

– А кто же останется здесь? Работать? - спросила Гертруда Иоганновна.

– Найдутся люди. И вам у нас дело найдется. Впрочем, не будем загадывать прежде времени. Как скажет Москва. Еще раз спасибо вам за все, товарищ Лужина. И за сыновей ваших. Прекрасные растут парни.

– В отца! - с гордостью ответила Гертруда Иоганновна.

Они распрощались. "Дядя Вася" и Алексей Павлович забрались на свою странную лодку. Молодой парень на корме оттолкнулся веслом, и лодка исчезла за кустами.

А Фридрих фон Ленц и Гертруда Иоганновна постояли еще немного, прислушиваясь к затухающему плеску.

– Боже мой, сколько всего сразу! - тихо сказала Гертруда Иоганновна, - Откуда только берутся у людей силы, чтобы все это вынести!

– Да-а… Кончается первый год войны. Очень трудно, еще не переломлен хребет у фашизма. Они еще ох сила! Я-то знаю. Я - в их шкуре. Когда мне бывает совсем уж невмоготу, я представляю себе трубачей, как они начищают свои медные трубы.

– Трубы?

– Да. Еще далеко до победы, но она придет в конце концов. Вот зачем трубачи начищают трубы.

– Понимаю, - серьезно откликнулась Гертруда Иоганновна. - Пусть начищают. Это хорошо.

Они двинулись по берегу, а рядом журчала светлая вода, отражая синь неба и зеленую гущу леса. Дышалось легко, будто нет войны, а вечером - представление в цирке. Дублон покорно побежит за Мальвой. Из форганга выйдет нескладный Мимоза и крикнет весело:

– А вот и я!

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

12/14/2007

Примечания

1

[1] Доктор юридических наук.

2

[2] Здесь (нем.).

3

[3] Грибы (нем.).

4

[4] Он сумасшедший!

5

[5] А, моя юная девочка! Иди ко мне! Иди!

6

[6] Свинья! Свинья!

7

[7] Он мертв.

Content

Илья Туричин
Кураж

ОТ АВТОРА

Часть первая. ПРЕРВАННЫЕ ГАСТРОЛИ

Часть вторая. ВЕЛИКИЕ ВОЖДИ.

Часть третья. РАЗЛУКИ И ВСТРЕЧИ.

Часть четвертая. КРЫСЫ.

Часть пятая. ВСЕ ЕЩЕ ВПЕРЕДИ.

Примечания