Александр Яковлевич Винник

Охота за невидимками

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Ежегодное собрание акционерного Общества мясников и торговцев мясными изделиями, как всегда, проходило чинно, гладко. По заведенному издавна обычаю перед началом собрания акционеры осмотрели в фойе огромного клуба «Породистый бык» выставку изделий из мяса. В буфете каждый мог взять для себя и своей супруги или спутницы (правление не вникало в подробности интимной жизни акционеров) две порции любого мясного изделия и к ним два бокала пива. Можно было попросить и нечто покрепче, и буфетчицы безотказно отпускали бокальчик-два джина или чистого спирта с содовой водой.

– Мы заинтересованы в том, чтобы акционеры трезво разбирались в делах Общества, – говорил обычно председатель правления господин Хамертон.

Но бывалые участники ежегодных собраний знали: никто их не осудит за то, что они пропустят кроме пива что-нибудь покрепче. Благо, что за все съеденное и выпитое платил не держатель акций и не акционерное общество, а члены правления из своего собственного кармана. Почему же не выпить и не закусить за чужой счет?

Новичков на первых порах смущало это обстоятельство. За какие такие грехи члены правления, и без того отдающие столько сил хлопотливым общественным делам, должны еще оплачивать угощение акционеров в день ежегодного собрания?

– Ничего им не станется, – отвечал на это Харви Кювэтт, мясник с сорок второй улицы. – Слава богу, мы в правление избираем не голоштанников и безработных. Люди все при деньгах.

Председатель правления господин Хамертон, считавший своим долгом в день собрания обойти все столики и лично поздороваться с каждым акционером, слушая эти разговоры, замечал:

– Правильно говоришь, Харви, Кому почет, с того и деньги. В этом мире ничего не дается бесплатно. Даже за гроб и за место на кладбище приходится платить. Так уж лучше платить за почет. Ну, выпьем… только я чуть-чуть. Врачи не позволяют… А как я бывало пил!

Он охотно рассказывал о своей молодости, о том, как работал мастером на бойне и как, благодаря усердию и терпению, стал крупнейшим мясоторговцем Бизнесонии.

Его любили слушать: кому не хочется узнать секрет достижения богатства? А у господина Хамертона так просто все получается: трудиться, не быть расточительным и соблюдать интересы хозяина. А от хозяйского глаза никогда не укроется расторопность, услужливость и преданность хорошего работника.

Да, господина Хамертона стоило послушать. Человек пожил немало и повидал много. Что касается супруги председателя правления госпожи Падди Хамертон, то она не меньше мужа знала, чем расположить к себе людей. Ценителей женской красоты она вряд ли могла заинтересовать. Супруга господина Хамертона соответствовала ему и фигурой, и весом, значительно превосходившим обычный даже в среде мясников, не отличающихся, как известно, изяществом. Но вот Падди вместе со своим супругом подходит к столику и знакомится с подругой акционера. Она подробно вникает во все семейные дела, делится секретами поддержания молодости и красоты, которые ей удалось узнать у лучших косметиков бизнесонской столицы. Каким-то особым чутьем она угадывает, какой комплимент больше всего придется по душе собеседникам. После всего этого не только представители слабого пола, но и те, кого мы привыкли причислять к сильным, забывали, что перед ними женщина, вряд ли способная увлечь своей красотой, и проникались к ней симпатией.

Одним словом, когда началось собрание, в зале царила, как пишут в газетах, атмосфера непринужденности, взаимопонимания и тот особый дух удовлетворенности, который испытывают люди, хорошо знающие друг друга, доверяющие друг другу, далекие от мысли, что в их среде могут существовать обман, зависть, борьба.

Можно себе представить, как прозвучали в этой обстановке реплики какого-то сумасброда с галерки. А ведь если вдуматься, то легко прийти к выводу, что именно эти реплики были началом цепи событий, едва не ставших поворотным пунктом в истории человечества и грозивших ему страшными последствиями.

Но не будем забегать вперед. Пока все идет чинно, благообразно, по заведенному порядку.

Господин Хамертон поздравил присутствующих с новым годом. Оговорившись, что в силу не зависящих от него причин делает это с опозданием на девять дней, он привел в оправдание то обстоятельство, что сырокопченые колбасы, выдерживаемые в печах еще более долгий срок, а именно сорок пять дней, отнюдь не хуже вареных сосисок. Эта острота, которая возможно не пришлась бы по вкусу ценителям тонкого юмора, была, однако, одобрительно встречена залом. Ибо сидели здесь люди, знающие разницу между быстро портящимися сосисками и выдержанной, сырокопченой колбасой, выпускаемой на фабриках господина Хамертона.

После председателя правления слово было предоставлено казначею Общества господину Пфайфферу, в добропорядочности которого могли усомниться только люди, совершенно незнакомые с этим добродетельным и педантично-честным человеком. Именно эти качества возвели его в эталон, образец, ибо все помнили историю с одним бульгеном, ради которого господин Пфайффер пожертвовал почти годом своей жизни. Господин Пфайффер забросил все дела и приказал произвести проверку всех книг, всех записей за все годы существования акционерного Общества, так как баланс не сходился как раз на эту сумму, казалось бы, ничтожную, учитывая миллионные обороты, но весьма значительную с точки зрения честности и точности ведения акционерных дел.

– Я не пожалею всего своего богатства ради того, чтобы докопаться до истины, – говорил господин Пфайффер. – Мы обязаны гарантировать нашим акционерам здоровый, крепкий сон, не нарушаемый тревогами за свои капиталы.

И действительно, он нашел пропавший бульген! Разве это не основание для того, чтобы присвоить господину Пфайфферу звание почетного акционера и сохранить за ним должность казначея, которая требует от занимающего ее безукоризненной честности?

Кое-кто в кулуарах, правда, выражал удивление по поводу того, что казначей во время поисков пропавшего бульгена изъял из бухгалтерии некоторые документы, якобы для тщательного изучения, и позабыл их возвратить. Поговаривали также, что по странному стечению обстоятельств, окончание проверки совпало с приобретением господином Пфайффером роскошной виллы на курорте в Брамсберге. Но члены правления твердо заявили, что эти разговоры – плод зависти неудачников, и господина Пфайффера следует по-прежнему считать эталоном добропорядочности и честности.

Таким образом, когда казначей на описываемом собрании взошел на трибуну, он был встречен громким свистом, считающимся в Бизнесонии, как известно, выражением добрых чувств аудитории.

Присутствующие знали, что господин Пфайффер не отличается красноречием, и терпимо отнеслись к тому, что он читал отчет о финансовой деятельности правления монотонным голосом. В конце концов казначей – не сенатор и ему вовсе не обязательно быть хорошим оратором.

В зале стояла тишина. Акционеры подремывали, будучи спокойными за свои капиталы, охраняемые честнейшим казначеем, а отчасти еще потому, что покорились зову желудков, переваривавших колбасы и прочие мясные изделия, которыми правление нашло возможным угостить их по случаю торжественного, дня.

Тишина и мерный ход собрания были нарушены в самый неожиданный момент. Господин Пфайффер скороговоркой доложил, что правление сочло своим долгом оказывать помощь особо нуждающимся акционерам, израсходовав на это в общей сложности около девяти процентов средств.

– При нашем бюджете – это мелочи. Как вы думаете?

На подобные вопросы подремывавшая аудитория обычно не отвечала, и господин Пфайффер собирался продолжить речь, как вдруг с галерки раздался голос:

– А вы как думаете?

Господин Пфайффер удивленно взглянул на галерку и в свою очередь спросил:

– Что вы имеете в виду?

– Вас. Именно вас, – ответил голос с галерки. – Что вы думаете об этих девяти процентах?

На лице казначея ничего, кроме удивления, прочесть нельзя было. Это видели все в зале, от первых: рядов до последнего, ибо на сцену были направлены лучи юпитеров, щедро освещавшие докладчика.

– Отвечайте, о чем вы думаете сейчас, когда говорите о средствах, израсходованных на вспомоществование особо нуждающимся?

И тут юпитеры сыграли подлую роль: стало видно, что лицо казначея заливается краской.

– Вы молчите? – продолжал между тем голос с галерки. – Отвечайте!.. Не хотите? Тогда я скажу собранию, о чем вы думаете. Я читаю ваши мысли: «Кто это?.. Откуда он взялся?.. Что он узнал?.. Это мелькает у вас в голове. Берегитесь! Не думайте! Я читаю все, как по писанному. Ага! Вот вы подумали: «Неужели он знает, что деньги пошли мне?.. Хамертону… Ерунда, откуда он может узнать? Документы изъяты… Не думать… Не думать… Думать о другом…» Это вы приказываете себе. Но заставить себя не думать не так легко. Вот опять поймал вас: «Кто мог выдать? Господин Истлел? Но он ведь тоже получил свою долю…»

Можно было подумать, что все это – какая-то грубая мистификация, схожая с театральным представлением. Но господин Пфайффер вдруг схватился за голову и, словно спасаясь от одолевающих его мыслей, заметался по сцене.

И тут раздался в зале зычный голос:

– Не верьте этому галерочному крикуну. Он голодранец!

Все узнали голос Харви Кювэтта, мясника с 42-й улицы, бас которого выдвинул его в число лучших певчих столичного костела «Манна с неба».

Поднялся шум. На галерке началась драка. Подоспевшая полиция увела нарушителя порядка.

Допрошенный старшим лейтенантом Бимбой, он назвался ассистентом кафедры нормальной физиологии Блекпульского университета Терри Бруссом.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Прежде чем объяснить, почему Харви Кювэтт, мясник с 42-й улицы, взял под защиту казначея акционерного Общества мясников и торговцев мясными изделиями, расскажем, каким образом ассистент кафедры нормальной физиологии Блекпульского университета Терри Брусс попал на ежегодное собрание акционеров. Но до этого стоит, пожалуй, сообщить кое-что о дочери мясника.

Ее звали Юнита. Имя широко распространенное в Бизнесонии, но девушка, окрещенная этим именем, была далеко не заурядной.

У каждого, говорят, свой вкус, и поэтому не стоит удивляться тому, что красивый, представительный мужчина выбирает себе спутницей в жизни женщину, ничем особым не отличающуюся, а иногда даже обладающую такими чертами, какие в обществе считаются отклонением от нормы. Никто, например, не осуждает писателя Крона Штейна за то, что он выбрал супругой горбатую Иссу Кубаст. Их обоих охотно принимают в избранном обществе Бизнесонии. Злые языки утверждают, правда, что решающую роль в этом браке сыграли миллионы, оставленные Иссе Кубаст ее отцом. Но к подобным разговорам всегда нужно относиться с большой осторожностью: ведь завистники живут и умирают, а зависть, как известно, вечна.

Но не об этом, собственно, речь. Юнита была как раз из тех девушек, при виде которых люди разных вкусов и подчас противоположных взглядов на женскую красоту, говорят: «Да, она прекрасна!»

Можно было бы придраться к тому, что у Юниты был чересчур короткий носик и несоответственно ему чрезмерно полные губы. Но это не замечалось, как неприметны иногда детали в общем ансамбле. Возьмем хотя бы оркестр. Каждый инструмент в отдельности, как бы ни усердствовал играющий на нем, не доставит вам такого удовольствия, какое приносит оркестр в целом. В оркестре есть, например, барабанщики, и занимают они обычно подобающее им место. Да не обидятся они на нас. Тем более, что некоторые ценители музыки в Бизнесонии предпочитают оркестры, где главенствующую роль играют именно барабаны. Но речь идет не о такой музыке и не о таких оркестрах, которые рассчитывают главным образом на успех барабана.

Одним словом, Юнита была красива и не могла пожаловаться на отсутствие внимания к себе со стороны молодых, да и старых холостяков 42-й и не только этой улицы. Сам Хамертон сказал однажды, что готов отправить на бойню быстро стареющую Падди и бросить все свое богатство к ногам Юниты. Это было принято за шутку. Но шутка еще больше утвердила Харви Кювэтта в мысли, что надо действовать именно так, как он наметил: выдать свою дочь за сына достопочтенного господина Пфайффера. У Пфайффера завидное положение в обществе. Еще год–другой и он станет, как поговаривают, единственным и полноправным владельцем Хиксонских боен. К тому же он уже совсем немолод и вдовец, а это тоже кое-что значит. Короче говоря, надо быть ребенком или сумасшедшим, чтобы не понимать всей этой ситуации.

Харви ухлопал всю свою жизнь на поиски призрачного счастья. Долгие годы он трудился на бойне простым рабочим. Он убил за свою жизнь тысячи и тысячи коров, свиней, овец, не имея никакого желания лишать их жизни, и делал это только для того, чтобы самому не умереть с голоду. Он каждую получку угощал мастера и постоянно угодничал перед инженером. А однажды даже согласился произнести на банкете по случаю механизации предприятия тост за здоровье хозяина бойни господина Пфайффера, хотя стачечный комитет не рекомендовал рабочим участвовать в этом торжестве. Их, видите ли, возмущало, что с введением машин уволят 76 рабочих. А что же делать? Не механизировать производство? Но теперь двадцатый век и нельзя работать так, как работали два века назад. Если верить этим забастовщикам, следовало запретить выпуск автомобилей, чтобы не лишать заработка извозчиков. Так говорил хозяин. И Харви считал, что это правильно. А безработные?… Ну что же, кому что на роду написано, тому и быть. Это и пастор Купманн говорит. Вот к примеру он, Харви Кювэтт, никогда безработным не был. А почему? Потому, что выше всего считал обязанность трудиться. Даже те, кто устраивает забастовки, твердят, что труд – основа жизни.

Речь на банкете ему, правда, не хотелось произносить, но господин Пфайффер лично попросил его об этом. И он произнес ее. И ему аплодировали все, кто был на банкете. И господин Пфайффер посадил его рядом с собой за столом.

Правду сказать, Харви не любил вспоминать об этом тосте. Но факт остается фактом, именно тогда по рекомендации господина Пфайффера он получил место мясника в крупнейшей мясной лавке на 42-й улице.

И вот представьте себе чувства Харви Кювэтта, когда на прошлогоднем собрании акционеров он перехватил о многом говоривший взгляд, устремленный сыном господина Пфайффера на его дочь. А спустя три месяца сам казначей дал недвусмысленно понять Харви, что разница в общественном и имущественном положении не служила бы помехой, если бы его отпрыск и красавица Юнита пожелали соединить свои судьбы. Казалось, сам бог пришел, наконец, на помощь Харви, всю свою жизнь гнавшегося за призрачным счастьем.

Можно было, однако, подумать, что этот самый католический бог одной рукой протягивал Харви счастье, а другой отнимал его. Похоже было, что он, бог, сам задумавший всю эту историю (ведь на земле, как говорит пастор Купманн, все творится по воле божьей!), сам же и мешал осуществлению задуманного. Юнита, во всем послушная отцу, на этот раз взбунтовалась. Она наотрез отказалась выйти замуж за Бобби Пфайффера.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Хотя, казалось бы, по ходу повествования в этом месте не было надобности делать перерыв, автор вынужден все же начать дальнейшее изложение событий с новой главы, чтобы дать возможность читателю оценить поступок Юниты.

Подумать только, дочь мясника, еще недавно работавшего на бойне и вынужденного лебезить перед каждым встречным и поперечным, не желает породниться с сыном достопочтенного, уважаемого гражданина Бизнесонии, с которым он, простой мясник, мог бы после этого на правах родственника сидеть за одним столом! Но не это главное, не для себя же он старается! Что требуется в конце концов шестидесятилетнему человеку, потерявшему жену, которую он любил беззаветно на протяжении почти тридцати лет совместной жизни, и не знавшему ни одной женщины, кроме нее, хотя, как известно, либеральные законы и нравы Бизнесонии позволяют желающим вкушать сладости любви не только на супружеском ложе?

– Твое счастье, вот о чем я пекусь, – говорил Харви дочери. И мы без всякой иронии скажем, что это было действительно так. Чувства отцов и матерей следует уважать ради их искренности, даже если они расходятся с общепринятыми понятиями.

– Уходя из этого мира, – говорил Харви дочери, – я не оставлю тебя без средств. У меня есть сорок четыре акции нашего общества. А это тебе не акции военных компаний: пахнет войной – они поднимаются в цене, заговорили о мире – летят вверх тормашками. Люди всегда хотят есть, и мясо им всегда требуется. Место мясника в лучшей мясной лавке на 42-й улице тоже что-то значит. Если я почувствую себя готовым отправиться в лучший мир, можно заранее перепродать это место: желающих много. Но все, что я имею, нетрудно растранжирить. А если ты станешь женой Бобби… О! Тебя тогда ждет настоящая жизнь!

– Я не люблю его., – робко возразила Юнита.

– Любовью не бывают сыты даже влюбленные молодые люди, – так говорит наш пастор Купманн, а я привык ему верить. Влюбленные теряют аппетит ненадолго. Тем более, что любовь не вечна и когда она проходит, хочется кушать еще больше. Деньги! Деньги! И еще раз деньги! За бульгены приходится жертвовать не только любовью. Люди иногда жизни не щадят ради того, чтобы больше заработать, пускаются на всякие авантюры, которые неизвестно, чем кончатся… Ты уже не маленькая, сама понимаешь… Даже богу, и тому, оказывается, нужны бульгены, иначе не стал бы наш пастор проводить сборы в костеле. Понимаешь?

– Понимаю, – со вздохом вымолвила Юнита.

– Вот и хорошо. Значит, договорились…

– Нет, папа…

– Я не тороплю тебя, Бобби может подождать еще. Но особенно затягивать не стоит, такие женихи, как Бобби, на улице не валяются… Можно пока объявить помолвку, а там… походите немного, присмотритесь, привыкнете, можно и свадьбу.

– Нет, папа, – уже тверже возразила Юнита.

– Не дури, Юнита. Такое счастье выпадает раз в жизни. Я тоже не всегда считался с тем, что мне нравится, когда шел разговор о деле, о бизнесе…

– Брак – не бизнес.

– Все бизнес! Недаром страна наша называется Бизнесонией. Богачу прощается все: и незавидное прошлое, и преступления, и бесчестие.

– Товарищи тебе не простили.

Харви закашлялся.

– Не будем вспоминать об этом, – промолвил он.

Харви не случайно избегал разговора о злополучном тосте на банкете, ибо хорошо знал, что, хотя Юнита никакого отношения к стачечному комитету не имела, но не менее отрицательно относилась к его поступку.

Выросши в окружении, где о бесчестии говорили как о вынужденной уступке ради права на существование, Юнита, однако, сохранила добрые чувства, унаследованные от матери. А супруга Харви, прожив с мужем почти тридцать лет, сумела, как это ни удивительно, остаться при тех убеждениях, которые посеял в восприимчивом ребенке отец-пастух. Она никогда не устраивала сцен мужу, если он поступал не так, как ей бы этого хотелось, и даже не корила его в таких случаях. Но уже по взгляду жены, по тому, как она замыкалась, подобно улитке, при виде опасности прячущейся в свою раковину, Харви легко догадывался, что супруга не одобряет его действий. Единственная ссора, которая произошла в семье за тридцать лет, носила очень бурный характер и случилась она как раз в связи со злополучным тостом на банкете. Очевидно, и на этот раз все могло сойти мирно, без шума и ограничилось бы неодобрительными взглядами жены, если бы Харви проявил немного больше выдержки. Но как было сдержаться, если она в самой категорической форме отказалась пойти на банкет и Харви вынужден был объяснять всем, в том числе и господину Пфайфферу, отсутствие жены внезапной болезнью, хотя утром того же дня и на следующее утро все видели ее.

Самое обидное в том, что эта единственная ссора в семье произошла в присутствии Юниты. Она и без того находилась под влиянием матери, а с тех пор стала еще настороженнее относиться к действиям отца. Харви был уверен, что и отказ выйти замуж за Бобби Пфайффера, сына казначея, является следствием дурного воспитания.

– Это у тебя от матери, – говорил он.

Но оказалось, что дело не только в этом.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Странные вещи случаются в мире. Красавица Юнита, к ногам которой готов был бросить все свои богатства сам господин Хамертон (ведь известно, что в каждой шутке есть доля правды), которую соглашался осчастливить, взяв себе в жены, такой блестящий молодой человек, как Бобби Пфайффер, – эта самая Юнита влюбилась в Терри Брусса, ассистента кафедры нормальной физиологии Блекпульского университета.

Долгое время Харви Кювэтт ничего об этом не знал, но рано или поздно все тайны в нашем мире раскрываются. В конце концов стала известной и тайна сердца очаровательной Юниты. И тогда Харви Кювэтт рассвирепел.

– Так вот в чем дело! – не владея собой, вскричал он. – Значит, ты любишь этого голодранца с прыщавым лицом? Этого урода?

Без сомнения Харви несколько преувеличивал – Терри Брусса нельзя было назвать уродом. Но красотой он тоже не отличался. Не без основания упомянув о прыщах на лице молодого человека, Харви в запальчивости упустил еще ряд далеко не привлекательных черт его: длинноватый нос, болтавшиеся вдоль худого туловища руки. Как же могла полюбить его красавица Юнита и действительно ли она его любит или это только сдается ей, как нередко кажется неискушенным девушкам, принимающим по неопытности увлечение за любовь? Будущее раскроет истину, но пока надо думать, что Юнита вполне искренна в своем чувстве.

Не столь важно, может быть, описывать, как встретились молодые люди. Скажем только, что произошло это случайно, как многое в нашей жизни. Но, познакомившись близко с Терри Бруссом, Юнита поняла, что нашла честного, трудолюбивого, умного человека, возвышающегося этими качествами над толпой бесцветных, невежественных сынков мелких лавочников и бездумных барчуков, добивавшихся ее руки.

Но именно эти качества молодого человека не приводили, мягко выражаясь, в восторг Харви Кювэтта, мечтавшего о более подходящей партии для своей дочери. Он не замедлил сказать об этом Юните, а когда она однажды явилась домой вместе с Терри, сказал об этом и ему, не постеснявшись назвать Бобби в качестве желанного зятя. Разговор оказался неприятным для всех троих, и Терри предпочел больше не встречаться с отцом своей возлюбленной.

Особенно обидно стало Юните, когда, распалившись, Харви позволил себе грубый намек на возможные плачевные последствия встреч его дочери с человеком, от которого можно всего ожидать. Это было тем более обидно, что Терри не позволял себе в отношении возлюбленной даже того, что принято между молодыми людьми, встречающимися не один месяц. Целомудренность отношений еще более привлекала Юниту к молодому человеку, но иногда и огорчала ее.

Наступил такой момент, когда Юнита стала внутренне негодовать на робость и нерешительность своего возлюбленного. Неудобно же было подсказывать ему, что, прощаясь, он мог бы поцеловать ее. Но как непостоянны и непонятны порой женщины! Когда случилось то, чего хотела Юнита, они чуть не поссорились.

Вначале все шло как обычно. Они съели по порции мороженого в недорогом кафе, потом отправились в укромный уголок парка и уселись на скамейке, на берегу озера.

В парке было безлюдно, в озере умывалась смешливая луна, листики деревьев таинственно перешептывались под дуновением легкого ветерка.

Юнита снова подумала о том, что Терри следовало бы быть менее робким и обнять ее.

И, чего никогда до сих пор не было, Терри действительно обнял Юниту. Она вздрогнула и слегка отодвинулась, но при этом подумала: «Не бойся, это так полагается. Мне приятно».

И Терри не снял руку с ее плеча.

«Не будь он таким робким, он бы поцеловал меня, – подумала Юнита. – Ах, как мне хочется этого!»

Мысль еще не успела исчезнуть, как она почувствовала на своих губах жаркие губы Терри. Она ответила поцелуем на поцелуй, но тут же, придя в себя, закатила Терри пощечину.

– Как вы смеете?.. Кто разрешил вам? – воскликнула она с негодованием.

– Разве не вы разрешили мне? – возразил Терри.

– Вы – нахал! Я не давала вам повода так плохо думать обо мне, – еще более обиделась Юнита.

– Я сделал только то, о чем вы подумали, – сказал Терри.

– Откуда вы знаете, о чем я думаю? – несколько растерявшись, спросила Юнита.

– А вот смотрите, – Терри вынул из кармана какую-то коробочку. – Эта коробочка поможет мне доказать вашему отцу, что человек, с которым он мечтает породниться, жулик и прохвост…

Но Юнита не пожелала слушать Терри и, не попрощавшись, побежала к выходу из парка.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Харви Кювэтт по голосу узнал в крикуне с галерки Терри Брусса и, придя домой после собрания, дал волю своему гневу.

– Эта выходка едва не сорвала избрание господина Хамертона председателем правления и господина Пфайффера – казначеем, – возмущался он.

И действительно, с большим трудом удалось восстановить порядок на собрании и доказать акционерам, что все, о чем кричал неизвестный с галерки, – ложь, плод зависти неудачника.

– Правление не сомневается, – заявил господин Хамертон, – что органы БИП (Бюро исследования поведения граждан Бизнесонии) сумеют в самом непродолжительном времени привести неопровержимые доказательства принадлежности крикуна с галерки к нелояльным элементам, покушающимся на основы государства.

…Но чем больше отец бранил Терри, тем больше Юнита жалела о ссоре с возлюбленным. В конце концов, что он сделал плохого? Он поступил так, как ей хотелось. Почему же она закатила ему пощечину?..

«…Интересно все же, как он сумел узнать мои желания и обнять меня именно в то мгновение, когда я об этом подумала? – размышляла Юнита. – И поцеловать меня… Впрочем, ничего удивительного в этом нет. Другой парень, будь он на месте Терри, давно бы позволил себе попытки не только обнять и поцеловать возлюбленную… Пусть бы попробовал! Хорошо я сделала, что дала ему понять это… Просто случайное совпадение: я подумала – он обнял. Я подумала – он поцеловал… А коробочка? Любопытно, что это за коробочка? Жаль, что я убежала тогда».

Можно было бы томить читателя описанием долгих переживаний героини по поводу ссоры, но мы не станем этого делать. Уступая настойчивым просьбам Терри, высказанным в письмах, телеграммах, Юнита согласилась, наконец, на встречу, во время которой, поняв, как тягостна для них разлука, они целовались уже по обоюдному желанию и согласию, совсем позабыв о коробочке, сыгравшей не последнюю роль в этом. А вспомнили о ней, когда зашел разговор о том, что отец Юниты ни за что не согласится выдать свою дочь замуж за человека, не только не располагающего капиталом, но не имеющего даже средств для безбедного существования.

И тогда Терри снова вынул из кармана коробочку.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Первые сообщения о приборе Брусса появились в печати только во второй половине марта. Но если полистать газеты тех дней и внимательно вчитаться в них, можно обнаружить и более ранние факты, причастные к этому открытию. Это нетрудно понять сейчас, но в то время никому не могло прийти в голову, что малозначащие заметки окажутся столь важными для судеб Бизнесонии.

В самом деле, даже при беглом чтении становится ясным, что читатели ведущих бизнесонских газет были озабочены совсем иными проблемами и интересовали их совсем другие события.

Гвоздем газетных полос в первой половине февраля был сенсационный процесс кинозвезды Соллы Гирек, умертвившей разными способами одиннадцать своих любовников и провозгласившей себя на суде Клеопатрой двадцатого века. Это дало основание выдающемуся историку Бизнесонии Дюку Яресу взять под защиту обвиняемую. В письме, опубликованном на первой странице газеты «Вечерние слухи», этот досточтимый ученый, ссылаясь на исторические факты, брал под сомнение законность самого процесса над Соллой Гирек. Никто ведь не судил Клеопатру за содеянное ею, а наоборот, сия особа сохранилась в истории, окруженная ореолом романтики. К тому же обвиняемая представила суду неопровержимые документы своей невиновности в виде писем любовников, заявляющих о своей готовности пожертвовать жизнью ради нее, ради ее прихотей.

Это вызвало целый поток протестов со стороны читателей, преимущественно мужского пола, требовавших сурового наказания преступницы, воспользовавшейся невменяемым состоянием возлюбленных.

И тогда появилось письмо Брунзи во всех газетах, за исключением органов печати весьма левого направления. Эти газеты по каким-то особым причинам уделяли мало внимания процессу Соллы Гирек, а заполняли свои страницы письмами с требованием наказать владельца шахты, где вследствие плохой вентиляции погибло сорок рабочих. Кстати, как сообщали те же крайне левые газеты, умерщвленные были желтокожими, и тогда совсем уже непонятно стало некоторым читателям, почему надо поднимать шум вокруг этого дела. Повторяем, за исключением этих газет, все остальные органы печати Бизнесонии поместили возмущенное письмо Брунзи. Читатели газет хорошо знали эту почтенную даму, сохранившую непорочность тела и чистоту взглядов до глубокой старости. Она возглавляла в Бизнесонии Общество защиты женщин от биологического наступления мужчин, и к ее слову прислушивалось немало читательниц, разочаровавшихся в семейной жизни или же, наоборот, отчаявшихся найти мужей.

Госпожа Брунзи от имени своих подопечных оплакивала трагедию женщин, вынужденных в силу своей физиологии выносить тиранию мужчин. Придя к выводу, что патриархат чересчур затянулся, Брунзи настаивала на возвращении к матриархату, ибо женщина – мать всего живого. Она призывала истреблять мужчин всеми известными и еще не открытыми способами, не останавливаясь перед индивидуальным террором и войнами, во время которых погибает больше всего именно мужчин. Может быть, последнее обстоятельство, а может быть, и искренняя убежденность руководили главнокомандующим вооруженными силами Бизнесонии, когда он выступил против идей разоружения и в поддержку Брунзи.

Коль скоро этот вопрос случайно всплыл в нашем повествовании, считаем необязательным углубляться в его обсуждение, а упомянули об этой истории только потому, что она отодвинула на последние страницы газет сообщения, непосредственно касающиеся Терри Брусса. Может, правда, показаться удивительным невнимание газет, особенно такой, как «Вечерние слухи», к происшествию, дающему обычно репортерам пищу для пространного изложения. И если все же «Вечерние слухи» так скупо сообщили о нем, то по всей вероятности повинна в этом не только история Соллы Гирек, но и слабая квалификация репортера, не узревшего в случае, происшедшем в игорном доме «Дама треф», зерно всемирной сенсации.

Как это ни странно, события, разыгравшиеся в игорном доме «Дама треф», нашли отражение на страницах «Голоса правды» – газеты, не проявляющей обычно никакого интереса к подобным заведениям. Судя по всему, Тау Пратта, автора статьи, опубликованной в «Голосе правды», баталии, разыгравшиеся за столами в «Даме треф», интересовали с необычной точки зрения. В статье дается пространная оценка деятельности подобных учреждений с социальной точки зрения, но совершенно обходятся факты, имеющие непосредственное отношение к описываемым событиям. В свое время читатель узнает, почему это произошло. Ввиду того, что по газетам трудно составить себе более или менее связное представление о происшедшем, пришлось приняться за розыски очевидцев событий. Так мы столкнулись со швейцаром упомянутого игорного заведения Маком Бойкеном, показания которого были застенографированы впоследствии, когда Терри Брусс предстал перед специальной комиссией сената.

Не стоит сетовать на старика Бойкена за существенные пробелы в его рассказе. В конце концов трудно, стоя у входа в заведение, на основе обрывков разговоров составить себе представление обо всем происходящем в игорных залах. Потомки должны быть благодарны старику Бойкену даже за то немногое, что сумела сохранить его изрядно пострадавшая от склероза память.

Итак, вот что произошло в те дни в игорном доме «Дама треф».

В первых числах февраля, точнее, это было третьего или четвертого, к игорному дому подкатил черный лимузин с эмблемой кенгуру на передней дверце, из чего следовало, что это не личный автомобиль, а машина таксомоторного парка. Именно это и насторожило старика Бойкена, ибо игорный дом «Дама треф» посещали люди, карманы которых позволяют им ездить в собственных автомашинах. Небрежный костюм пришельца, долговязого, худого, и отсутствие хорькового хвостика в петлице, служащего, как известно, в Бизнесонии знаком благородства и безусловной чистоты расы, еще более насторожило швейцара. Он не то что захлопнул дверь перед посетителем, но стал так, что последний должен был каким-то образом представиться.

Пришедший, однако, произнес только один звук «хм», но зато сунул в руку швейцара пятибульгенную купюру.

Будучи впоследствии допрошен в БИП, Бойкен сразу сознался, что совершил проступок, польстившись на означенную купюру, хотя обязан был отдавать себе отчет в возможных последствиях этого. Ведь подобным образом он мог открыть двери перед авантюристом и поставить под удар репутацию такого солидного заведения, каким является игорный дом «Дама треф». Может ли служить оправданием Бойкену тот факт, что как раз в это время он был по уши в долгах и не мог заплатить за визит доктора к тяжелобольной жене! В этих условиях упомянутые пять бульгенов значили для него больше, чем еще один миллион бульгенов для богача Хамертона. Так или иначе, но Бойкен дрожащей рукой спрятал ассигнацию в карман, и это явилось тем самым ключом, который открыл новому посетителю вход в игорный дом. И не только ему. Вместе с ним прошел юноша с прыщавым лицом, которого посетитель назвал своим другом.

Первые три дня новички ничем особым себя не проявляли, если не считать, что приветливо раскланивались с Бойкеном и каждый раз, являясь в игорный дом, долговязый посетитель совал ему в руку трехбульгенную купюру. Заглянув несколько раз в зал, Бойкен заметил, что друг долговязого не участвует в игре, а, стоя позади, внимательно приглядывается ко всему, что происходит вокруг, словно изучая обстановку.

На четвертый день, уходя, долговязый сунул Бойкену десять бульгенов. Это привело старика в такое замешательство, что он не в силах был вымолвить даже слово благодарности.

– Ничего, ничего, дружище, – сказал ему щедрый посетитель, – бери. Я сегодня в выигрыше.

Это повторилось и в последующие два дня. А затем Бойкен услыхал, как, выходя из туалетной комнаты, господин Хикс сказал своему другу господину Телониусу:

– Я тебе не советую садиться с этим долговязым за один стол.

– Ты думаешь, он мошенничает? – спросил Телониус.

– Если бы я сам не стоял за столом, то готов был бы поверить, что он не только видит насквозь карты партнеров, но и читает их мысли или его прыщавый друг подсказывает ему ходы.

Телониус рассмеялся.

– Даже, если кто-нибудь и попытался бы ему подсказать, мы бы услыхали раньше него. Ведь он сам говорит, что глухой и слышит только благодаря этому шнурочку, торчащему в ухе.

– Да, он мне сказал, что и со слуховым аппаратом не очень хорошо слышит.

Когда под утро посетители расходились и долговязый, фамилию которого никто не знал, сунул, как обычно, в руку Бойкена десятку, стоявший тут же господин Телониус сказал:

– Бери, бери, старик. Господин мог бы дать и больше, он выиграл пять тысяч бульгенов.

Старик Бойкен опешил. Пять тысяч бульгенов! Но это были еще цветики.

15 февраля из «Дамы треф» ушел, шатаясь словно пьяный, господин Хикс, проигравший семь тысяч бульгенов.

16 февраля напился до бесчувствия пастор Купманн, пытаясь, видно, заглушить душевную боль от потери пяти тысяч бульгенов.

А 17 февраля увезли в полубеспамятстве казначея акционерного Общества мясников и торговцев мясными изделиями господина Пфайффера, который проиграл за одну ночь двенадцать тысяч бульгенов.

И все эти деньги выиграл долговязый. Он приходил еще два дня и каждый раз уносил целое состояние в виде массы денег, драгоценностей, чеков и векселей.

Завсегдатаи явились к содержателю игорного дома и потребовали не допускать к игре долговязого.

– История игорного дела не знает подобного везения, – заявил Телониус.

– Но вы ведь не можете представить доказательства, что он действует нечестно.

– Не можем.

– Тогда я не могу закрыть перед ним двери своего заведения. Он аккуратно вносит процент с выигрыша, а у меня бизнес, как и у всех вас.

– В таком случае мы перестанем посещать «Даму треф», – заявил Телониус.

Его поддержали и другие. Владелец «Дамы треф» оказался в затруднительном положении. С одной стороны, не хотелось лишаться доходов, которые он получал от нового игрока, с другой – жаль было расставаться с постоянной клиентурой.

К счастью, ни в этот, ни в последующие дни долговязый и его прыщавый друг не появлялись, точно почувствовали, что перед ними могут закрыть двери заведения, где они в течение какой-нибудь недели выиграли целое состояние.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Мы предвидим возражения многих читателей, недовольных поведением Терри Брусса, которого они несомненно признали в одном из героев предыдущей главы. «Как это получилось, – скажут они, – что герой повествования, которого автор характеризовал как честного, добропорядочного, скромного молодого человека, пошел ради денег на мошенничество и аферу?» Иначе никак не назовешь то, что произошло в игорном доме «Дама треф».

Признаться, это смущает и самого автора. Но что он может сделать, если все произошло именно так, как описано в предыдущей главе? Анализируя действия Терри Брусса, автор пришел к следующим выводам:

Во-первых, следует учесть, что описанные выше события произошли в Бизнесонии – стране, уже одним своим названием подчеркивающей значение бизнеса, «дела», денег в жизни своих граждан. С самой колыбели бизнесонцам всеми средствами вдалбливают в сознание, что деньги превыше всего. Ради них незазорно отказаться от чести, правды, достоинства. Ради них бросают на произвол судьбы отца и мать и прирезают в постелях старых, но богатых тетушек. Ради них отказываются от возлюбленной, если она бедна, ибо понимают, что за деньги можно купить сотни и тысячи возлюбленных с любыми достоинствами по вкусу. Ради них объявляют гениями бездарных, но богатых и втаптывают в грязь подлинные таланты. Учебник истории Бизнесонии поднимает на пьедестал славы завоевателей Черного континента как величайших государственных деятелей, которым обязано своим могуществом и высоким уровнем жизни нынешнее поколение бизнесонцев. А ведь если читать между строк учебник, станет ясным, что деньги во всей этой истории сыграли немалую роль. Желтому дьяволу были принесены в жертву миллионы человеческих жизней. Гибли люди, ни в чем не повинные и не ведавшие даже почему их заковывают в кандалы и увозят за тридевять земель, где они и многие их потомки будут трудиться на своих поработителей, обогащать их. Ко всему еще они будут презираемы за то, что у них не розоватый цвет кожи, как у всех бизнесонцев, и якобы совсем другого цвета кровь, хотя во время казней всем видно было, что кровь у жертв такая же, как у палачей.

Почему же надо винить Терри Брусса за то, что он, найдя способ обогащения не хуже другого, воспользовался им? Если щепетильного читателя смущает разорение нескольких картежников и в их числе казначея акционерного Общества мясников и торговцев мясными изделиями господина Пфайффера, то не служит ли оправданием Терри Бруссу то, что обыгранные им еще более нечестным путем нажили богатства?

Нельзя не принять во внимание еще одно обстоятельство.

Терри Брусс был без ума влюблен в Юниту Кювэтт. Любовь нередко сопровождается отрешением пораженного ею от многого, что считается нормальным для невлюбленных. Достоинства объекта любви могут казаться всем окружающим весьма сомнительными, а влюбленный не видит этого. Известны бесчисленные примеры самопожертвования, самоотречения, отказа от самых возвышенных идеалов ради любви. Другое дело, что кое-кто может рассуждать о правомерности этих отклонений от общепринятых взглядов с точки зрения интересов общества. Но факт остается фактом: во все времена, у всех народов наблюдались примеры беззаветной, всепокоряющей, не знающей рамок законов и запретов любви.

Нет ничего удивительного в том, что такой впечатлительный юноша, как Терри Брусс, боготворивший свою возлюбленную, готовый ради нее пойти в огонь и воду и лишенный надежды соединиться навек с предметом своей страсти, вступил на путь, суливший ему осуществление мечты. Он был убежден, что Харви Кювэтт смягчится, когда увидит, что будущий зять ни в чем не уступает отпрыску казначея Пфайффера. И тогда Юнита, бесценная, любимая Юнита – его!

И, наконец, еще одно обстоятельство, объясняющее поведение Терри Брусса. Но прежде чем изложить его, мы должны представить еще одно действующее лицо.

Зовут его Пирс, фамилия Шэй. Это – юноша, о которых принято говорить: из молодых, да ранний. Скорее всего, деловые качества он унаследовал от своего отца – коммивояжера фирмы «Гопкинс, сын и внук», снабдившей жителей Бизнесонии эластичными, красивыми мужскими поясами. Отец Пирса считался лучшим коммивояжером фирмы. Он умудрялся сбыть пояса даже страдающим расстройствами кишечника, которым врачи рекомендуют пользоваться подтяжками. Но коронным номером расторопного агента было нашумевшее дело, когда он сумел пробраться в Коричневый дом, разложил свой товар перед самим президентом Бизнесонии, уговорил его примерить образец продукции фирмы «Гопкинс, сын и внук» и в таком виде (без пиджака, без жилета!) сфотографироваться. Снимок замелькал на страницах большинства бизнесонских газет и в немалой степени содействовал процветанию фирмы. В одной из газет, правда, появилась заметка о том, кто Коричневый дом и сам президент огорчены появлением в печати снимка, не предусмотренного протоколом распорядка дня главы государства. Фотограф, предоставивший торговой фирме означенный снимок, был отстранен от занимаемой должности. Но со слов отца Пирс знал, что бедняга не жалеет об этом. Фирма «Гопкинс, сын и внук» умела вознаграждать людей, содействующих рекламе мужских поясов.

Одним словом, Пирсу было у кого научиться умению выколачивать деньгу. И с малых лет он усердно принялся за дело.

Первые взносы на личный счет в Серажулосском отделении коммерческого банка он сделал в ущерб собственному желудку, экономя по мезо–два из карманных денег, получаемых от родителей на завтраки. Ему стоило немалых усилий подавить чувство голода и зависти, когда он видел, как его сверстники в школьном кафе уплетали бутерброды, котлеты, яичницы с беконом, пирожные и прочие яства, от одного вида которых у Пирса выделялась слюна обильнее, чем у любой собаки, наблюдаемой экспериментирующим физиологом.

Кстати, экспериментирующие физиологи упомянуты здесь не случайно. В одном классе с Пирсом учился тихий, щупленький мальчишка по прозвищу Мышонок. Учился он хорошо, был аккуратен, дисциплинирован. Все в классе перед экзаменами обращались к нему за помощью. И он никогда никому не отказывал, ничего за это не требовал, что особенно удивляло и не раз озадачивало Пирса. «Если бы я знал столько, сколько Мышонок, я бы из них выколотил не один десяток бульгенов», – думал он. А Мышонок охотно делился своими знаниями с каждым, кто бы к нему ни обратился. И что самое странное, очень невразумительно отвечал, когда его спрашивали учителя. Робел, видно. А ребят это потешало. И больше всех злорадствовал по поводу каждой неудачи Мышонка Пирс.

– Болван! Ты же знаешь. Почему молчал? – обрушивался он на Мышонка на перемене.

– Знал, – нерешительно говорил Мышонок.

– Знал? – с издевкой переспрашивал Пирс.

– Конечно, знал – отвечал Мышонок. – Я же тебе объяснял эту теорему.

– Объяснял! Так почему же ты мямлил у доски?

Мышонок и сам не понимал этого.

И этот самый Мышонок, фамилию и имя которого позабыли не только ученики, но и учителя, пользовавшиеся этим прозвищем, когда вызывали его к доске, был единственным близким существом Пирсу во время тягостного получаса завтрака в школе. Мышонок тоже стоял в углу ученического кафе и большими голодными глазами глядел на то, что ели соученики, а жевал в это время такую же малосъедобную, черствую булку, какой давился и Пирс. Знай Пирс, что Мышонок терпит все эти муки ради счета в Серажулосском коммерческом банке, он бы видел в нем своего единомышленника. Но он знал, что Мышонок жует эту малосъедобную булку, потому что у него нет денег. А денег у него нет потому, что отец Мышонка по глупости все деньги тратит на то, чтобы прокормить подопытных собак и обезьян. Пирс понять этого не мог, и потому относился к Мышонку с презрением и только из голодной солидарности становился иногда на его защиту.

Вскоре, однако, Пирс пришел к выводу, что ради увеличения счета в Серажулосском банке не обязательно жертвовать своим желудком, а можно заставить подтянуть пояса других.

Однажды, прислушиваясь к разговорам взрослых, Пирс узнал об аресте мелкого афериста, который, работая в типографии, аккуратно надрезал несколько колод карт таким образом, что если нужную карту повернуть, то рукой нетрудно обнаружить ее среди других, тогда как глаз совершенно не улавливает подделки. С помощью этих карт аферист нажил немалую сумму, но все же попался и, не сумев откупиться у полицейского, угодил в тюрьму.

Отец Пирса показал собравшимся на обед друзьям, каким образом аферист надрезал колоду карт.

Пирс взялся за дело. В типографии газеты «Вечерние слухи» работал переплетчиком соседский мальчик. Пирс попросил его надрезать три колоды карт так, как показывал отец, пообещав в награду полный комплект детективной серии книжек за текущий месяц.

Не составило также труда вызвать интерес к карточной игре среди однокашников. Класс и оглянуться не успел, как стал поголовно должником Пирса. Отдавали завтраками, деньгами, книжками – вообще всем, что представляло ценность и могло быть продано тут же, в классе или в ближайшем магазине подержанных вещей.

Ребята диву давались, каким образом Пирс при любых обстоятельствах оказывался в выигрыше. А Пирс, важничая, уверял:

– Думаете, только в фортуне дело? Я умею угадывать мысли на расстоянии.

Партнеры Пирса не верили в это и все же за игрой старались не глядеть на противника, дабы он не прочитал по глазам их мысли. Но Пирс все равно выигрывал.

Мышонок ни разу не участвовал в игре, но лихорадочно-возбужденными глазами следил за баталиями, разыгрывавшимися на переменках и после уроков, в сквере. Не раз Пирс уговаривал Мышонка:

– Возьми «на счастье» карту.

Но Мышонок испуганно отворачивался. А вдруг он проиграет? Тогда голодать до обеда. Но можно же и выиграть. При всей своей наглости Пирс, понимая, что может быть разоблачен, время от времени проигрывал. Это вызывало бурю восторга. Выигравшего чествовали как подлинного героя. И сам Пирс, понимавший, что он в конце концов ничего не теряет ни в моральном, ни в материальном отношении от этого проигрыша и всегда свое возьмет, великодушно поздравлял противника. Это стяжало ему славу справедливого парня. Вскоре Пирсу представилась возможность еще более упрочить свой авторитет.

Ему все же удалось уговорить однажды Мышонка сесть за игру. Было это как раз после одного из поражений Пирса. Один из соучеников выиграл у него крупную сумму – в банке было что-то около пятидесяти мезо. «Вот бы мне! – подумал Мышонок. – Пять–десять мезо!»

Словно читая его мысли, Пирс сказал:

– Садись, Мышонок, определенно выиграешь.

Мышонок неуверенно закивал головой.

– Садись, садись, – настаивал Пирс. – По глазам вижу: выиграешь. А я ведь умею читать чужие мысли.

Класс загудел, уговаривая Мышонка.

И Мышонок сдался. Он поставил два мезо. И выиграл. Оставив два мезо на булку и чашечку кофе, он выложил на карту выигранные два мезо. И снова выиграл. Тогда он поставил четыре мезо. В игру включились остальные ребята. Банк рос и достиг семидесяти мезо. Когда Мышонок взял карту, Пирс предложил ему:

– Может, сыграем ва-банк?

Подогреваемый всем классом, Мышонок рискнул.

И выиграл.

Но на беду свою, он не нашел в себе сил остановиться. Азарт был слишком велик. Не прошло и получаса, как Мышонок расстался с выигрышем, отдал Пирсу два мезо, припрятанные на завтрак, и проиграл ему двадцать завтраков вперед.

Похмелье было ужасным. И не столько потому, что голод терзал его. Терзало сознание униженности, которое он испытывал, глядя, как уплетает за обе щеки свой завтрак Пирс.

Мышонку очень хотелось есть, но он отворачивал глаза от завтракающих, делая вид, что происходящее нисколько его не интересует.

– Чего ты отворачиваешься? – громко спросил однажды Пирс. – Или кушать не хочешь?

– Не хочу, – промямлил Мышонок.

Пирс расхохотался.

– Не хочешь? Так мы тебе и поверили… А если я дам тебе сейчас яичницу с беконом, стакан сока, пирожное… Три пирожных! Съешь? Или откажешься?

Мышонок глотнул слюну, но промолчал.

Пирс почувствовал, что может сейчас вволю поиздеваться над Мышонком. Но что-то остановило его. Он по-дружески обнял Мышонка и сказал:

– Ты честно выплачивал долг. Все остальное списывается.

Об этом случае еще долго вспоминали в классе и считали Пирса покровителем Мышонка.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Пирс никогда не считал добродетель достоинством. Он твердо усвоил правило, что только деньги определяют место человека в жизни, и не стремился поэтому призвать на службу своей карьере такие зыбкие вещи, как честность, отзывчивость и тому подобное.

И надо же тому случиться, что одним из немногих, кого Пирс облагодетельствовал дважды, оказался Мышонок. Второй раз Мышонка настигло великодушие Пирса уже на той незримой черте, которая отделяет юношу от зрелого мужчины.

Пирс к этому времени еще не был принят в число «сильных мира сего», но он уже вышел из того круга, где прославился активной продажей мужских поясов коммивояжер фирмы «Гопкинс, сын и внук», и о коммерческих подвигах своего отца предпочитал не распространяться. Может быть, стоило бы заинтересоваться, как Пирс дошел до успеха. Но ведь бедность легко объяснима, а источники возникновения богатств в такой стране, как Бизнесония, не всегда бывает легко установить.

Что касается Мышонка, то его судьба, как не трудно догадаться по тому, что мы уже знаем о его поведении в школе, сложилась, разумеется, иначе, чем судьба Пирса.

В отличие от Пирса, не испытавшего интереса к наукам, Мышонок, которого теперь все уже называли его законным именем Терри Брусса, решил пойти по стопам отца, углубившись в дебри малоизведанных областей высшей нервной деятельности человека. Благодаря незаурядным способностям Терри был принят в высшее учебное заведение, успешно закончил его и стал помогать отцу в его опытах.

Но видно на роду было написано Терри Бруссу преодолевать тернистый путь в жизни, то и дело наталкиваться на шипы там, где другие срывают розы. Неожиданно умер отец, верный наставник и единственный настоящий друг Терри. Оставшись один без средств, без поддержки, Терри при всей своей неприспособленности к жизни проявил, однако, удивительную стойкость и весь отдался интересовавшей его научной проблеме.

Трудно сказать, что привело его к мысли углубиться в изучение биотоков мозга, а затем еще более узкой темы передачи мыслей на расстояние. Может быть, толчком послужили появившиеся в печати сообщения об опытах, подтверждающих возможность такого контакта между людьми.

Вот что писали газеты:

«25 июля 1959 года в 15 часов 3 минуты в совершенно изолированной комнате биологической лаборатории человек сел у аппарата в виде барабана, где перемешали тысячи так называемых карт Зенера. Их используют при опытах передачи мысли на расстояние.

Человек вынул первую попавшуюся карту. Знаки в ней были расположены так:

Человек глядел на эту карту, стараясь ни о чем, кроме расположенных на ней знаков, не думать. Директор лаборатории взял из его рук карту, подписал ее и, запечатав в конверте, непроницаемом для света, положил его в несгораемый сейф.

В этот же день за много тысяч километров от берега бороздила океанские глубины подводная лодка. На борту ее, в совершенно изолированной каюте сидел пассажир. В условленное время он положил перед собой листок бумаги и написал:

«25 июля 1959 года. 15 часов 3 минуты».

Он старался забыть обо всем, что происходит вокруг него, и узнать, какую карту Зенера вынул из барабана его помощник на берегу.

Спустя минуту он нарисовал на листке квадрат, крест, волнистые линии, звезду, круг.

– Возьмите и подпишите, – сказал он капитану, присутствовавшему при опыте.

Тот подписал листок и, запечатав его в конверт, положил в несгораемый сейф.

Спустя шесть часов опыт повторили. На этот раз пассажир подводной лодки нарисовал фигуры в таком порядке: круг, крест, звезда, квадрат, волнистые линии.

Какую же карту вынул из барабана его помощник? Такую же? Об этом никто не знал. Шестнадцать дней продолжался опыт.

10 августа 1959 года подводная лодка причалила к берегу. Конверты с листками, заполненными пассажиром, разложили на столе в лаборатории. Из сейфа вынули карты Зенера, которые дважды в день отбирал человек в лаборатории. Распечатали первый конверт пассажира лодки и первый конверт, запечатанный в лаборатории.

– Знаки Зенера совпали.

Второй.

– Совпали!

Третий.

– Совпали!

В семи случаях из десяти совпало расположение знаков на листке пассажира лодки и на карте, вынутой в эту же самую минуту из барабана в лаборатории.

«Значит, один человек может передать другому свои мысли даже на расстояние многих тысяч километров», – писали газеты.

Науку, изучающую проблемы передачи мысли на расстояние, назвали парапсихологией или биоэлектроникой. Ею и увлекся Терри Брусс.

Действительно ли возможна передача мыслей на расстояние?

Есть и сторонники и противники «феномена пси». Сторонники ссылаются на существование биотоков мышц, мозга, сердца. Их уже записывают с помощью аппаратов. Остается усилить их, «понять». Противники утверждают, что «феномен пси» основан на случайностях, что бессловесного мышления нет, значит, без слов мысль не передашь. Третьи говорили, что в мозгу 10–15 миллиардов нервных клеток. Взаимодействие их еще не изучено, а мысль рождается в результате деятельности клеток мозга.

«Согласимся, что это так, – размышлял Терри Брусс. – Но то, что не изучено сегодня, может оказаться истиной завтра. Разве мало мы знаем примеров, когда ученые посягали на истины, казавшиеся неоспоримыми и незыблемыми. Это воспринималось современниками, как святотатство, как ересь, заслуживающую самого строгого осуждения, и виновников предавали анафеме, жгли на кострах, подвергали пыткам. Но проходило время, и история увековечила тех, чью неправоту и заблуждение современники считали очевидными.

Если говорить и о других импульсах, поддерживавших Терри Брусса в его стремлении посвятить себя зыбкой с точки зрения современной науки проблеме передачи мыслей на расстояние, то, кто знает, не играло ли здесь какую-то роль, может быть, и второстепенную, то, что произошло в школе, когда Мышонок задумывался над тем, как удачник Пирс отгадывает мысли партнеров по карточной игре. Не станем утверждать, что это так, но однажды сам Терри в разговоре со своей возлюбленной упомянул об этом.

Во всяком случае Терри всей душой отдался заинтересовавшей его научной проблеме, позабыв о многом, в том числе и о благах жизни.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

К моменту знакомства с Юнитой финансовое положение молодого человека было еще хуже, чем предполагал Харви Кювэтт. Израсходовав небольшую сумму, оставшуюся после смерти отца, на продолжение опытов и создание прибора для улавливания мыслей и зарабатывая очень немного в университете, Терри Брусс ограничивал себя в самом необходимом, но и при этом был в долгах.

К счастью, Юнита оказалась очень нетребовательной девушкой, и свидания с ней не могли быть разорительными для молодого человека. Но в положении Терри Брусса даже два билета в кино и две порции мороженого означали серьезную брешь в бюджете.

Однажды, когда они проходили мимо недорогого ресторанчика «Утиная шейка», Юнита, не подозревавшая о бедственном материальном положении Терри, предложила пойти пообедать.

Терри с тоской подумал, что это означает потерю трех бульгенов из суммы, отложенной на покупку материалов для прибора. Но отказать любимой он не мог и решительно открыл дверь ресторана.

Здесь было уютно, обед оказался вкусным. Как ни умерен был Терри, заказывая к обеду вино, все же оно сыграло свою роль, отогнав последние тени страха и тревоги перед будущим.

Все шло отлично до момента расплаты. Прикинув приблизительно стоимость обеда, Терри пришел к выводу, что трех бульгенов вполне хватит для оплаты. Но он не предвидел, что Юните вздумается вдруг заказать ананасы и торт. Не зная их стоимости и не решаясь остановить девушку, Терри к концу обеда настолько встревожился, что это обратило на себя внимание Юниты.

– Что с вами? – спросила она.

Терри сослался на головную боль и всеми силами старался не выдать своей тревоги. Но момент расплаты наступил, и Терри с ужасом увидел цифру под. чертой, подводившей итог: четыре бульгена двадцать мезо. И надо еще хотя бы пятьдесят мезо дать официанту.

Терри похолодел.

– Хорошо! Сейчас… я вас позову, – сказал он официанту.

Тот покорно отошел.

Юнита, однако, заметила растерянность друга.

– В чем дело? У вас нет с собою денег? – спросила она.

Проще всего было признаться. У Юниты были с собою деньги, и все легко разрешилось бы. Но Терри стыдно было признаться, что у него нет пяти бульгенов и он не в состоянии оплатить обед.

– Ничего, ничего, – пролепетал он в ответ на вопрос Юниты. – Я плохо почувствовал себя после вина. Оно крепкое.

– Я не заметила.

– Да, конечно… Но я давно не пил… Посидим несколько минут.

– Хорошо, Терри, посидим, – согласилась Юнита, тревожно глядя на молодого человека, лицо которого действительно побледнело и покрылось капельками пота.

– Может быть, врача? – забеспокоилась Юнита.

– Нет… зачем? – промолвил Терри. – Извините, Юнита, я на минуту выйду…

Поднявшись из-за стола, он не знал, что намерен делать. Подойти к официанту и попросить его подождать до завтра? Но он может не согласиться. Отдать в залог какую-нибудь вещь? Терри лихорадочно шарил по карманам, но ничего не находил… Часы? На них дарственная надпись отца в день совершеннолетия. Терри так дорожил ими!.. Но другого выхода не было. Он снял часы и направился ко входу в служебные помещения, где рассчитывал найти официанта и договориться с ним. Как вдруг его кто-то окликнул:

– Мышонок… Терри! Да ты ли это, друг мой?

Пирс сидел за столиком в компании хорошо одетых молодых людей. Что касается их спутниц, то и туалет, и ярко накрашенные липа наводили на мысль, что в этом обществе они непостоянны.

Терри, однако, было не до размышлений. Он ухватился за Пирса, как утопающий хватается за соломинку. Отозвав его в сторону, Терри, даже не ответив на вопросы своего бывшего соученика о здоровье, попросил:

– Ты мог бы дать мне взаймы два бульгена? До завтра. Я завтра же верну.

Он не особенно рассчитывал на отзывчивость Пирса, зная его расчетливость. Но Пирс вынул портмоне и вручил Терри трехбульгенную купюру.

– Бери-бери, – великодушно сказал он. – Я, благодарение богу и нашему отечеству, не прозябаю в нищете…

– Где я тебя увижу завтра? – спросил Терри.

– Седьмая улица, дом тридцать шесть, квартира первая… Хотя, если не возражаешь, я лучше зайду к тебе. Ты завтра свободен? Пообедаем, потолкуем.

Терри назвал свой адрес и, попрощавшись с Пирсом, вернулся к Юните.

– Ну вот, теперь я чувствую себя совсем хорошо, – весело сказал он и, подозвав официанта, расплатился с ним.

Остаток дня прошел хорошо, если не считать время от времени возвращавшейся тревоги о бреши в бюджете и необходимости возвратить долг Пирсу.

Но опасения оказались напрасными. Встреча с Пирсом нежданно облегчила положение Терри.

Пирс явился вскоре после двенадцати, держал себя, хотя и несколько развязно с точки зрения робкого и забитого тяготами жизни Терри, но по-дружески тепло. Он проявил интерес к научным исследованиям Терри и, узнав, что тот конструирует прибор для улавливания мыслей на расстоянии, удивился:

– Неужели это возможно?

– Я уверен. Как только будут деньги, я куплю кое-какие материалы…

– Обожди, обожди, не в деньгах дело, – прервал его Пирс. – Как можно читать мысли другого человека?

– Но ты же всегда умел читать чужие мысли, помнишь, в школе?

– Чепуха! Неужели ты верил этому? – рассмеялся Пирс. – Я же дурачил вас. А у тебя, надеюсь, основано на науке.

– Ну, конечно. Я убежден, что аппарат будет действовать безотказно.

Пирс подумал, что поддержка, оказанная Терри в такой момент, вознаградится в будущем сторицей.

Обедали в первоклассном ресторане «Звезда экрана». Пирс заказал изысканные блюда и дорогие вина. После обеда он предложил «поехать к девочкам», но Терри, смущаясь, отклонил это предложение, заявив, что любит одну девушку и не хочет разменивать свое чувство. Пирс слегка пожурил его за святость, не соответствующую духу времени, но настаивать не стал.

Вечер провели в мюзик-холле, потом поужинали в ресторане.

Все остальное прошло незаметно и казалось естественным. Пирс, не особенно распространяясь, вручил другу тысячу бульгенов, заявив, что хотел бы участвовать в осуществлении его творческих замыслов. Терри поначалу отказывался, но Пирс не слушал era возражений.

– Отдашь, отдашь, я знаю, ты честен, как никто другой, – твердил он. – Главное – успех твоей работы. Так?

– Ну, конечно! – согласился Терри. – Это так интересно! Это открывает такие возможности!

– Какие? – поинтересовался Пирс.

Этот, казалось бы, естественный вопрос привел Терри в замешательство.

– Ну как? – пытался он объяснить. – Передача мыслей на расстояние, это же очень важно в психологии, невропатологии, при изучении высшей нервной деятельности человека…

Пирс не стал настаивать на дальнейших пояснениях. Он снова предложил поехать к девочкам, но видя, что это не вызывает воодушевления у Терри, попросил официанта вызвать такси и отвез товарища домой, пообещав на досуге заглянуть к нему.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Кредитор вскоре предъявил свои права. Вначале в мягкой форме, а потом более настойчиво.

Терри собирался опубликовать сведения о своем открытии в медицинском журнале, но Пирс удержал его от этого, высказав разумную мысль, что прибором могут воспользоваться злонамеренно.

– А вот давай сядем и подумаем, что можно сделать, имея такой приборчик, – сказал Пирс. – Читать чужие мысли, когда думающий не подозревает об этом. А если и подозревает, то все равно бессилен остановить мысль. А? Интересно?

– Неудобно, – робко возражал Терри. – Мысли – единственное, что принадлежит человеку безраздельно и над чем он хозяин, какое бы место ни занимал в обществе, как бы его ни подавляли. Мысль о хорошем, радостном может поддерживать человека, даже, когда ему безнадежно плохо.

– Ты говоришь, как поэт, – заметил Пирс. – Но разве нельзя извлечь из этого пользу? Поймать мысль, узнать, использовать для себя. – Холодные глаза расчетливого Пирса загорелись неистовым блеском. – Это ведь клад! – воскликнул он. – Мы станем богачами, властелинами мира. Ты понимаешь, что в наших руках?

Терри, создавая прибор, вовсе не предполагал использовать его для таких целей.

– Не для этого он, – возразил Терри. – Вот, например, в медицине, в частности в невропатологии и психиатрии…

– Я вижу, ты остался большим ребенком, – перебил его Пирс. – Этот приборчик может принести миллионы.

– Каким образом?

– Думать надо!.. – Пирс похлопал себя по лбу. – Ты бывал когда-нибудь в игорном доме?

– Нет.

– То-то же. Я тебя научу игре, отправимся-ка в игорный дом, и твой аппаратик принесет нам миллионы.

– Я не пойду, – возразил Терри.

– Почему?.. Впрочем, если это тебе не по душе, дай на несколько вечеров прибор мне. Доход – пополам.

Терри наотрез отказался и от первого и от второго предложения. Пирс увещевал его, доказывая, что нег никакого греха в том, чтобы выиграть у людей, наживших свое богатство нечестным путем. На личном опыте Пирс достаточно хорошо убедился в том, что из правды не сошьешь себе шубы и честным путем не накопишь миллион. Разоткровенничавшись, он рассказал, каким путем ему самому удалось выкарабкаться «в люди».

Сверх ожидания этот рассказ произвел на Терри обратное действие. Он возмутился, нагрубил Пирсу и заявил, что считает ниже своего достоинства знаться с подобным негодяем.

Тогда означенный негодяй, оскорбленный в своих лучших чувствах, не преминул напомнить Терри об услугах, которые оказал ему, и предложил возвратить долг.

Терри сгоряча заявил, что сделает это без промедления. Пирс не торопил его, сказав, что подождет до завтра.

На другой день он явился. Терри и не пытался раздобыть огромную сумму, которую предоставил ему Пирс для продолжения опытов. Да если бы он и пытался это сделать, можно было бы заранее считать попытку обреченной на провал. Кто мог предоставить малоизвестному ученому подобную сумму под залог честного слова.

Еще и еще раз приходил Пирс и в конце концов добился своего.

К этому времени Терри уже успел испытать свой аппарат во время свидания с Юнитой и на ежегодном собрании акционерного Общества мясников и торговцев мясными изделиями. В первом случае это носило характер шутки. Идя на свидание, Терри не предполагал использовать прибор против своей возлюбленной со злым умыслом. Он хотел «разыграть» ее, а потом рассказать о своем открытии. Но неожиданные последствия этого розыгрыша, последовавшая затем ссора с возлюбленной озлобили молодого человека. В таком состоянии он отправился на собрание акционерного Общества, вызвав там скандал, а затем, уступая настойчивым требованиям Пирса, дал на несколько дней свой прибор с условием, что в игорный дом они пойдут вместе и что после игры Терри будет забирать аппарат.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Боясь, как бы неожиданное появление Терри Брусса в доме отца не закончилось скандалом, Юнита считала нужным предупредить его, что пригласила молодого человека на свои именины. Она долго не решалась затеять разговор с отцом, зная его крутой нрав и неуступчивость. Предстоящий разговор осложняло еще то обстоятельство, что Юнита хотела провести день своего рождения только в обществе Терри и отца. В узком кругу легче будет уговорить старика.

Накануне дня рождения отец вдруг сам заговорил с ней:

– Не забудь бульон приготовить на завтра, я бычьи хвосты принес. Рув любит бульон из хвостов.

– Но я думала, что Рув не придет, – робко промолвила Юнита.

– А почему бы ему не прийти? – удивился Харви. – Мы стоим вдвоем за прилавком. Надо быть в таких случаях уверенным, что рядом с тобой надежный, свой человек.

– Он мне не нравится…

– Я не заставляю тебя выходить за него замуж. А для меня его дружба очень важна.

– Я хочу, чтобы мы были одни, – сказала Юнита, обняв отца.

– Но Рув нам не помешает, он совсем свой парень.

– Он мне неприятен, – заметила Юнита.

– Глупости, – возразил Харви. – Рув – хороший парень. Мы с ним сдружились.

– Он как-то все разглядывает.

– Вот еще выдумка! – Харви сердито отстранил от себя Юниту. – Мне с Рувом дружбу терять нельзя. И я ему уже сказал, что ты завтра именинница… Какой подарок он тебе готовит!

Юнита поняла, что отца на этот раз не переубедить: придется терпеть общество этого филина, как она мысленно окрестила Рува за его большие, немигающие глаза. Тогда она решила ценою этого поражения выиграть главное.

– Хорошо, – сказала она, снова обняв отца. – Именинница – я, и мое слово решающее, когда идет речь о приглашении гостей… Раз тебе хочется, пусть приходит Рув. Но тогда и я приглашу того, кого хочу.

– Кого? – насторожился Харви.

– Терри Брусса.

Лицо Харви налилось кровью.

– Его? – еле выговорил он.

– Его, – уже спокойно подтвердила Юнита. Она поняла: главное выиграно, Харви любил честное пари. И он действительно уступил.

– Ладно, приглашай этого голодранца, – выдавил он из себя.

– Он не голодранец.

– Голодранец! – Харви стукнул кулаком по столу. – Такие только и бывают голодранцами.

Юнита промолчала, не желая раздражать отца. Она вся отдалась хлопотам по хозяйству, чтобы достойно встретить гостей.

И вот они сидят за столом.

К чести и сообразительности хозяйки дома надо сказать, что она не только отлично все приготовила, но сумела использовать подходящий момент и для того, чтобы одновременно, проявляя гостеприимство и стараясь остаться без свидетеля, с особой настойчивостью потчевала Рува. А тот не отказывался. И до бульона из бычьих хвостов добраться не сумел. И так как не только не в состоянии был отведать специально для него приготовленное блюдо, но и стоять твердо на ногах, то был с превеликим трудом выведен из-за стола и приведен в горизонтальное положение на кровати в соседней комнате.

Когда за столом осталось трое, как и намечали с самого начала молодые люди, они принялись выкладывать на этот самый стол свои козыри.

– Простите, – сказал, несколько смущаясь, Терри Брусс, – я впопыхах забыл вручить имениннице подарок. Вот.

И он положил на стол небольшой футляр. Открыв его, Юнита ахнула от удивления. Харви не издал такого же звука, и на лице его нельзя было ничего прочесть. (Харви умел держать себя в руках, когда следует!). Но надо быть круглым дураком, чтобы, даже ничего не смысля в ювелирном деле, не понять, что диадема, лежавшая в скромном футляре, является настоящей драгоценностью.

– Спасибо, – сказала Юнита, тепло улыбнувшись Терри и взглянув на отца. – Зачем такой дорогой подарок?

– Хм-хм… – произнес Харви, и этот звук можно было понять двояко: «подумаешь, велика важность, в нашем доме не такое видели!» или: «а вещь и в самом деле редкая!». Судя по интонации, в голове Харви преобладала вторая мысль.

За столом наступило молчание, которое нисколько не смущало молодых людей, но удручало, однако, хозяина дома. Мучительно раздумывая, как прервать затянувшуюся паузу, но так ничего и не придумав, Харви призвал на помощь себе джин.

– Выпьем! – сказал он, подняв бокал.

Молодые люди охотно поддержали тост Харви, хотя и немногословный, но все же означавший, что лед тронулся, так как до этого хозяин всем своим поведением подчеркивал, что ему в этом доме желанны дочь и сосед по мясному прилавку Рув, а третьего он вообще не считает нужным замечать.

Помня, что железо надо ковать, пока оно горячо, Терри с ходу пошел в наступление и предъявил свои права на именинницу. Сделано это было в форме разговора о том, что человек, хотя и не принадлежащий к деловому миру, какими можно считать Пфайффера и Хамертона, но имеющий голову на плечах, может не только безбедно прожить в Бизнесонии, но и оказаться в ряду именитых граждан.

– То есть? – насторожился Харви.

– Я! – выпалил Терри, опьяневший не больше хозяина дома, но меньше его по неопытности владевший собою. – Какую сумму вы хотели бы видеть здесь на столе?

– Для чего? – удивленно спросил Харви.

– Для чего угодно! – распаляясь, ответил Терри. – Могу проиграть, могу подарить… Могу вообще выбросить или отдать на сооружение памятника господину Пфайфферу.

Даже не взглянув на побагровевшее лицо отца, Юнита поняла, что ее возлюбленный перехватил.

– Он шутит, – сказала она мягко.

– С деньгами не шутят, – строго возразил Харви.

– Вот деньги! – воскликнул Терри, выложив на стол пачки бульгенов, подтверждавшие не хуже хорькового хвостика в петлице, что за столом не голодранец, а вполне почетный и заслуженный гражданин Бизнесонии.

На этот раз Харви Кювэтт произнес именно тот звук, который ему удалось удержать при виде драгоценной диадемы и не оставлявший никакого сомнения в том, что удар Терри Брусса попал в самое сердце намеченной жертвы. Придя в себя, Харви спросил:

– Откуда?

Будь Терри при трезвом уме и светлой памяти, он вел бы себя более осмотрительно и во всяком случае не стал бы пускаться в научные объяснения. Он хлопнул себя по лбу и с ребяческим хвастовством произнес:

– Отсюда!

Это мало что объяснило хозяину дома, отлично разбиравшемуся в головах коров, свиней, овец и имевшему весьма отдаленное представление о строении человеческого мозга и его возможностях.

– Вот вы сейчас думаете… Я могу легко узнать, о чем вы думаете…

– Опять? – вскричал мигом отрезвевший Харви, вспомнив злополучную историю на ежегодном собрании акционеров.

Положение спасла Юнита, дернув за рукав зарвавшегося молодого человека и одновременно подлив спиртного в рюмку отца. Терри пустился в научные объяснения своего открытия.

Рассказав о «феномене пси», он заявил, что пошел дальше всех исследований, проведенных в этой области.

– Многие считали причиной «феномена пси» электромагнитное поле, создаваемое биотоками мозга. Но им неизвестны были некоторые свойства нейронов – этих мельчайших структурных частичек мозга. А свойства нейронов оказались такими же неисчерпаемыми, как свойства атома. Мне удалось обнаружить новое физическое поле, связанное с активностью нейронов, усилить их…

– Ну и что? – перебил его Харви, потеряв, наконец, терпение.

– А то, что я сконструировал миниатюрный аппарат, умещающийся вот здесь в кармане и позволяющий мне улавливать мысли, возникающие в голове другого человека… читать их, понимать…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Мы незаслуженно мало внимания уделили Руву Остригу, который недолго восседал за праздничным столом в доме своего коллеги, но сыграл не последнюю роль в том, что произошло дальше.

Знакомство с Рувом Остригом следовало бы, нам кажется, начать с того, что однажды, указывая отцу на фигурку обнаженного юноши, стоявшую на пианино, он сказал:

– Папа, надо пошить ему трусики.

– Зачем? – удивился отец.

– Ты знаешь, как Сузанна смотрит на него, когда тебя с мамой нет дома! – воскликнул Рув.

Если опустить аналогичные подробности детского возраста и перейти к тому времени, когда Рув оказался в школе, то соприкасавшиеся с ним в этот период единодушно характеризуют его немногими, но достаточно точными словами: «фискал», «ябеда», «доносчик».

К тому, что оказалось заложенным в Руве от рождения, добавилось и немало от бизнесонского образа жизни.

Не станем брать на себя смелость утверждать, что БИП (Бюро исследования поведения) пользуется услугами как раз тех граждан Бизнесонии, которые меньше всего заслуживают уважения с точки зрения общечеловеческих понятий о добропорядочности. По в данном случае, и это совершенно точно подтверждено теперь документами, Рув Остриг оказался на службе в БИП в качестве платного агента.

Читатели, достаточно хорошо знакомые с современной техникой, вправе выразить свое удивление: зачем в наш век электроники, автоматики и всего прочего рассчитывать на человека, когда можно подслушивать разговоры по телефону или поставить в квартире звукозаписывающий аппарат?

К чести БИП надо сказать (и это опять-таки подтвердилось в данном конкретном случае), что оно поступает разумно, сочетая новейшую технику с доисторическими методами полицейской слежки.

Харви Кювэтт дома телефона не имел и с дочерью на политические темы не разговаривал.

И тут как раз пригодился мясник Рув Остриг.

В самом начале обеда Терри, провозгласив тост за здоровье и счастье именинницы, добавил, нагнувшись к ней:

– И да поможет нам в этом «феномен пси!»

– Тихо! – прошептала Юнита.

Как ни тихо это было произнесено, Рув Остриг услышал разговор. Он понял, что влюбленные ждут его ухода, чтобы поговорить с отцом. Упоминание о «феномене пси» еще больше насторожило его. Что бы это могло означать? Рув Остриг решил сделать все возможное, чтобы не мешая разговору, все же оказаться свидетелем его. Он прикинулся пьяным и таким образом очутился в соседней комнате, откуда мог все слышать.

Будучи твердо убежденным, что никто из посторонних не присутствует при разговоре, Терри рассказал о своем открытии.

Кто мог подумать, что в тот же вечер, не дождавшись окончания торжества, Рув Остриг, великодушно отказавшийся взять себе в провожатые кого-нибудь из этой счастливой семьи, отправится на 13-ю улицу, где, как известно, помещается БИП Бизнесонии, и в мельчайших подробностях изложит содержание разговора, свидетелем которого он оказался.

Единственное, во что Рув Остриг не мог посвятить своих хозяев, – это конструкция прибора улавливания мыслей. Но не он в этом повинен. Нетерпеливый Харви прервал объяснения ученого как раз в тот момент, когда он дошел до главного.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Спустя два дня Терри возвращался после свидания с возлюбленной и улыбался полнощекой луне, чистой, омытой недавно пробежавшими облаками. Ночь была прохладная, можно сказать, даже морозная. Движение на улицах прекратилось, пыль и бензиновая гарь успели улечься, и было приятно полной грудью вдыхать легкий морозный воздух.

Нельзя сказать, что Терри одержал полную и окончательную победу. Старик Харви ничего определенного еще не сказал. Но стало ясным, что он больше не считает Терри Брусса голодранцем. А это уже кое-что значило. Терри надеялся, что теперь он с помощью Юниты сумеет уломать старика.

Понятно, что юноша был в приподнятом настроении и не чувствовал под собой грешной земли. Он витал в сладостных мечтах о тех, уже не далеких днях, когда сможет назвать очаровательную Юниту своей женой и не разлучаться с ней никогда, всю жизнь.

Чей-то глубокий вздох, скорее даже приглушенный крик боли, вернул размечтавшегося юношу к земным делам. У двери дома, мимо которого он проходил, прислонившись к стене, стояла молодая женщина. Терри поддержал ее.

– Что с вами? – спросил он.

– Помогите! – едва слышно вымолвила женщина… – Плохо…

Терри оглянулся вокруг. Улица была пустынной, не было ни пешеходов, ни такси. Что же делать?

– Извините, – прошептала между тем женщина.

– Ничего, ничего, не волнуйтесь. Надо бы вызвать врача. Ноя боюсь вас оставить.

– Спасибо, – поблагодарила его женщина. – Я здесь живу, вот ключ от двери, не поможете ли вы мне войти в дом?

Терри открыл дверь и, поддерживая женщину за талию, ввел ее в дом. К счастью, в прихожей горел свет. Терри помог женщине снять пальто, он мельком заметил, что она очень стройна и хороша собой. Бледность придавала еще большее очарование и какую-то особую красоту ее лицу, на котором пламенели большие черные глаза.

– Спасибо, – снова сказала женщина. – Извините, что я вас задержала.

– Ну что вы? У вас есть телефон?

– Есть.

Терри, все также поддерживая женщину, вошел с ней в большую, со вкусом обставленную комнату. В ней было уютно, все подобрано в тон; единственное, в чем можно было упрекнуть хозяйку – это неумеренное освещение. Лампы были расположены почему-то в разных концах комнаты и светили, точно прожектора.

Терри подвел женщину к тахте и помог ей лечь, подмостив под голову подушечки.

– Расстегните, пожалуйста, кофточку, – все тел же тихим голосом тяжелобольной произнесла женщина. – Я задыхаюсь.

Неловкими движениями Терри расстегнул верхние пуговки и увидел обнаженную грудь.

Он отвел смущенный взгляд и принялся искать телефон, чтобы позвонить врачу, но женщина сказала:

– Не надо ничего, мне уже лучше. – Она взяла руку Терри и приложила к груди. – Чувствуете? Сердце уже бьется ровнее.

Терри чувствовал не столько биение ее сердца, сколько стук своего собственного. Он ответил, стараясь говорить спокойно:

– Да, чувствую.

И резко отнял свою руку. Ему показалось, что на губах женщины мелькнула улыбка.

– Со мной это бывает иногда. Подайте, пожалуйста вон тот флакон со столика.

Терри подал синий флакон, этикетки на нем не было.

– Что это? – спросил он.

– Новое лекарство, мне рекомендовал его лечащий врач, я не помню, как оно называется. Отсчитайте, пожалуйста, двадцать капель.

Терри исполнил просьбу.

– Если нетрудно, – попросила женщина, – подайте вон ту бутылку. Это лекарство рекомендуется пить с вином. Оно быстрее оказывает тонизирующее действие.

Терри долил в рюмку вина.

– Надеюсь, вы не откажетесь со мной выпить, – сказала женщина. – Я вам так обязана… Вам, конечно, можно без капель. Но если хотите… Для здорового человека они безвредны, но придают вину особый вкус. Попробуйте.

Терри, не желая огорчать больную, отсчитал и в свою рюмку двадцать капель, густых и черных, как смола.

– За знакомство! – предложила женщина.

– За знакомство! – механически повторил Терри.

Вино было очень крепким, и то ли само по себе, то ли от добавленного лекарства действительно обладало каким-то очень приятным вкусом.

– Минут через десять–пятнадцать я приду окончательно в себя, – сказала женщина, передавая Терри пустую рюмку. – Вы не откажетесь побыть это время со мной? Я боюсь оставаться одна.

Терри придвинул кресло к тахте, уселся в него и заговорил о футболе. Он продолжал чувствовать себя стесненно или, вернее сказать, так, как чувствует себя человек, оглушенный неожиданно громким звуком или ослепленный резким светом.

Спустя минут десять женщина сказала бодро:

– Ну, теперь мне уже совсем хорошо. – Она встала и от резкого движения юбка приподнялась, обнажив ее колени. Она быстро одернула ее.

– Я вам не сказала: меня зовут Марин Беллоу. А вас, если не секрет?

– Терри Брусс.

– Красивое имя! – она встала с тахты и, подойдя к столу, налила две рюмки: – Ваше здоровье, Терри Брусс!

Они выпили. Словно что-то жгучее разлилось по телу Терри. Он почувствовал тяжесть в ногах и удивительную легкость в голове. Ему хотелось думать и говорить только о хорошем, и все в мире стало казаться ему сказочно прекрасным, как и эта странная женщина, с которой его так нежданно свела судьба…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

К ужаснейшему состоянию похмелья прибавилось чувство неловкости за то, что произошло ночью. Терри помнил, что женщина поцеловала его. К счастью, он, несмотря на опьянение, нашел в себе силы противостоять соблазну и вовремя уйти.

Но так или иначе, а чувство чего-то нечистоплотного, нехорошего осталось и тяготило его.

В таком удрученном состоянии и застал его утром Пирс. Терри не стал рассказывать ему о том, что произошло ночью, да Пирс и не допытывался. Он уговорил Терри выпить стаканчик джина, уверяя, что это излечит его. Все еще не придя по-настоящему в себя, Терри покорно поплелся за Пирсом, прихватив с собой прибор для улавливания мыслей.

Они вошли в огромное серое здание и попали в круглый зал, набитый громко разговаривающими, спешащими куда-то людьми. На телевизионных экранах, установленных в разных местах зала, вспыхивали названия фирм и бесконечное число цифр.

Пирс остановился у какого-то возвышения, с которого человек монотонным голосом объявлял:

– Покупаю «Смит, Браун компани» по номиналу.

Терри понял, наконец, что находится на финансовой бирже, и собирался спросить Пирса, зачем они явились сюда, когда тот сказал:

– Послушай, о чем он думает, – и указал на человека, стоявшего у пюпитра.

– Зачем? – спросил Терри.

– Потом объясню, пустяк… Скорее.

Терри послушал и сказал Пирсу:

– Он думает: «Скорее, скорее, пока нет сообщения о взрыве новой бомбы. Тогда все они взбесятся. Скорее, ох, скорее… Вот-вот должно прийти сообщение…»

– Тихо! – воскликнул Пирс. – Почему ты так громко говоришь?

– Громко? – удивился Терри, едва слышно передававший Пирсу то, что он узнал с помощью аппарата.

– Ладно, – махнул рукой Пирс. – Теперь стой и молчи. – Он бросился к какому-то окошку и вскоре вернулся с пачкой бумаг.

– У тебя есть деньги? – обратился он к Терри.

– Зачем тебе? – спросил тот.

– Потом объясню. Давай все, что у тебя есть. Не пожалеешь.

Терри не имел никакого намерения пускаться в биржевую авантюру, но, уступив просьбам Пирса, дал ему пятьсот бульгенов.

Спустя полчаса на бирже началось настоящее столпотворение.

Подробности того, что произошло здесь в этот день, по-видимому, памятны многим читателям, хотя газеты разных направлений по-разному комментировали одно и то же событие.

Больше всех места ему посвятили «Вечерние слухи». Финансовый репортер газеты сообщил читателям не только о существе дела, но и снабдил свой репортаж снимками тех, кто оказался в выигрыше на повышении курса акций «Смит, Браун компани».

Некоторые газеты отвели меньше места этому событию, чем «Вечерние слухи», но все поместили сообщения о нем на первых страницах, ибо значение его никак нельзя было считать заурядным. Дело в том, что в этот день было произведено испытание новой сверхмощной бомбы, над созданием которой не один месяц трудился концерн, управляемый акционерным обществом «Смит, Браун компани». Неоднократные испытания, проводившиеся до этого, заканчивались неудачами, и акции общества не очень-то высоко котировались на бирже. Как только было получено известие о том, что очередные испытания прошли успешно, стоимость акций сразу подскочила. Это и вызвало ажиотаж на бирже. В выигрыше оказались те, кто скупил акции, в проигрыше – те, кто, разуверившись в будущем «Смит, Браун компани» и поддавшись слухам о том, что правительство Бизнесонии склонно следовать политике разрядки международной напряженности, продали имевшиеся у них акции.

Меньше всех места отвела этому событию газета «Голос правды». Она занялась, казалось бы, совсем неуместным сопоставлением миллионов бульгенов, нажитых в этот день «биржевыми спекулянтами», и миллионов человеческих жизней, которые погубит вызвавшая этот ажиотаж бомба, если она будет применена в войне.

Что касается Терри Брусса, то он отказался принять от Пирса вдвое большую сумму, чем дал ему полчаса назад.

– Но это твои деньги, – уговаривал его Пирс, – Твой капитал удвоился, а я люблю вести дела честно… с друзьями.

Но Терри категорически запротестовал:

– Эти деньги я тебе одолжил и ничего, кроме долга, не приму, тем более, что заработан капитал нечестным путем.

– О чем ты говоришь? – возмутился Пирс. – А кто здесь честно зарабатывает?

– Пошли отсюда! – решительно сказал Терри и, не дожидаясь Пирса, направился к выходу.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Представьте себя на месте Терри Брусса. У вас в руках небольшая коробочка, от которой идет шнур с маленькой пуговкой, вставляемой в ухо. И вы можете, сидя с человеком и нажав незаметно кнопку на коробочке, слушать его мысли. Самые сокровенные. Желает он этого или нет, расположен он делиться с вами своими думами или предпочитает скрыть их от вас.

Что может принести такое открытке простому человеку, не желающему нечестным путем оказаться победителем за игрой в карты или участвовать в спекуляции на финансовой бирже по случаю рождения нового адского средства истребления миллионов человеческих жизней. Кстати, в числе этих жертв можешь оказаться и ты, ибо новейшие бомбы, как подлинное олицетворение смерти, не щадят ни бедных, ни богатых, от них нет защиты в бомбоубежищах и на самых далеких островах планеты. Губительные лучи настигают того, кто спасся от взрывной волны, а радиация на долгие годы превращает в зону смерти площадь радиусом в десятки километров. К чему тогда акции «Смит, Браун компани» и что пользы от бульгенов, которые ты нажил за игорным столом!

Можно сесть рядом с человеком, о котором ты заведомо знаешь, что он не расположен к тебе, и ты услышишь отзывы о себе, как о дураке, невежде и негодяе. Ты услышишь все это через пуговку в ухе вперемежку со льстивыми фразами, которые этот человек вынужден говорить тебе во имя сохранения своего благополучия.

Может быть, ты воспользуешься этим аппаратом для того, чтобы узнать, верна тебе любимая женщина, или в ту самую минуту, которая кажется тебе такой значительной, думает о другом?..

Зачем же честным людям в быту аппарат подслушивания мыслей?

Может быть, в быту он действительно не нужен людям и прав Терри, когда предназначал его для узкомедицинских целей.

Нашлись, однако, люди, которые глядели дальше, чем создатель феноменальной коробки, и даже дальше, чем Пирс, который вовсе не выглядит простачком.

И здесь мы считаем себя обязанными снова отдать должное Бюро исследования поведения, которое первым оценило значение нового открытия.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Терри разбудил резкий стук в дверь.

– Кто? – спросил Терри недовольно.

– Откройте, пожалуйста. Срочное, неотложное дело, – произнес хрипловатый мужской голос.

Терри, оставаясь в пижаме, открыл дверь. В комнату вошел атлетического вида мужчина в коричневом пальто и такого же цвета шляпе.

– Надеюсь, я не ошибся, вы господин Брусс? Терри Брусс?

– Да. Что вам угодно?

– Разрешите присесть?

– Пожалуйста.

– Извините, что я вас так рано побеспокоил, – сказал нежданный гость. – Но дело, которое вынудило меня так поступить, имеет чрезвычайное, государственное значение.

Последние слова он произнес с ударением.

– Слушаю, – недоумевая, промолвил Терри.

– Видите ли, – подчеркнуто мягко сказал посетитель. – Домашняя обстановка мало благоприятствует разговору, который нам предстоит. Не согласились бы вы одеться и составить мне компанию за завтраком в ресторане… Любом, по вашему выбору.

– Я еще не собирался завтракать, – возразил Терри. – Я вообще так рано не завтракаю.

– У каждого свои привычки и их нужно уважать, – заметил посетитель. – Но мы не можем уклониться от предстоящего разговора, который, как» уже отмечал, имеет важное государственное значение.

– Говорите, – перебил его Терри.

Посетитель снова оглядел комнату.

– Видите ли, – сказал он вкрадчивым голосом. – В частных домах стены нередко имеют уши.

– Здесь никто не подслушивает, – резко сказал Терри.

– Не говорите. Если бы люди знали, что их подслушивают, они бы никогда не говорили того, что не положено… или, точнее сказать, то, что им может повредить.

Поднявшись из-за стола, он вынул из кармана какую-то хитроумную отмычку, мгновенно вскрыл газовый счетчик и вынул из него красный цилиндрик, напоминающий катушку фотопленки.

– Вот! – все тем же вкрадчивым голосом сказал он, показывая цилиндрик Терри. – Здесь записано все, что говорилось в этой квартире последний месяц, в том числе и наш разговор. Если у вас есть сомнения, пройдемте в БИП, я предоставлю вам возможность послушать эту пленку. Мы вам, как видите., вполне доверяем.

– Послушайте, вы!.. – вскипел Терри. – Я не хочу иметь дело ни с каким БИП.

– Жаль. Я все же попросил бы вас, если вам не угодно позавтракать со мной в ресторане, поехать на тринадцатую улицу, это совсем недалеко. Там мы сможем поговорить обо всем откровенно, не боясь чужих ушей.

Посетитель отвернул лацкан пальто, и Терри увидел большой медный знак агента БИП.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Они вошли в просторный кабинет, почти пустой, если не считать большого письменного стола и двух шкафов. В стенах кабинета имелись, очевидно, ниши или несколько дверей, завешанных коричневыми портьерами.

В легком плетеном кресле, никак не соответствовавшем массивности письменного стола, сидел плотный мужчина за шестьдесят лет, о чем можно было судить по его солидно поврежденным сединой черным волосам и немного потускневшим глазам. Щеки его, однако, отливали румянцем и свидетельствовали о том, что этот человек отнюдь не беззаботен в отношении своего здоровья. Он был подтянут, сохранил юношескую фигуру, поблескивал зубами. И весь вообще был точно скопирован с рекламы фирмы, взявшей на себя заботу о процветании рода человеческого.

У Терри, как впрочем, и у многих граждан Бизнесонии, сложилось определенное представление о Бюро исследования поведения, как об учреждении, не могущем уже в силу своих прав и обязанностей предаваться филантропии, человеколюбию. Государственному учреждению поручили функции выявления нелояльных, нежелательных, угрожающих благополучию Бизнесонии элементов. Пользуясь соответствующими его назначению методами, оно должно подавлять, не допуская распространения, все злокозненное, что может повредить принципам, идеологии, экономике, обороне, благосостоянию Бизнесонии, уверенности ее граждан в незыблемости строя, в правильности деяний правительства и тому подобное.

Можно было слышать различные толки о методах, какими БИП достигает своих целей. Кое-кто высказывал сомнение в конституционности этих целей и праве данного учреждения распоряжаться судьбами нации в зависимости от того, что оно считает правильным. Ведь история знает немало примеров, когда людей жгли на кострах, четвертовали, бросали в котлы с горящей смолой за выраженные ими мысли, а впоследствии оказывалось, что цивилизация стала возможной именно благодаря тому, что человечество в конце концов уверовало в мудрость мыслей, идей, высказанных жертвами невежества, тирании, произвола. Почему какому-то чиновнику из БИП дано судить, что правильно с точки зрения интересов государства и человечества и что идет во вред Бизнесонии и всему мировому правопорядку? Тем более, что, судя по отзыву людей, которых судьба свела с этим учреждением, здесь окопалось немало карьеристов, невежд, людей бесчестных, неумных, а то и просто пройдох.

Терри Брусс был поэтому приятно удивлен тем, что произошло после ухода агента, который привел его. На него не кричали, ему не загоняли под ногти иголки, ему не грозили на его глазах четвертовать мать и отдать на съедение диким зверям возлюбленную. Человек, восседавший за письменным столом, встал со своего места, сел рядом с Терри и представился, как принято в воспитанном обществе, а не на допросах в следственных и судебных органах:

– Гарри Бахбах… Извините, что фамилия неблагозвучна. Не виновен. История ее уходит в далекое прошлое, когда мои предки явились в эту страну и, по-видимому, выбирали фамилии в зависимости от профессии. Тогда было смутное время: местное население сопротивлялось насаждению цивилизации, бах-бах. – Он по-детски показал, как стреляют из ружья. – А вас?..

Терри тоже ничего другого не оставалось, как представиться:

– Терри Брусс.

– Так, так, очень рад знакомству, – заметил Гарри Бахбах. – Надеюсь, мой подчиненный не причинил вам никаких неприятностей?

– Не-ет, – промямлил Терри, все еще не зная, как расценить тот факт, что его подняли с постели и заставили отправиться в учреждение, где он вовсе не собирался бывать.

– Вот и хорошо, – проворковал между тем Гарри Бахбах.

И это насторожило Терри: он вспомнил все, что читал и слышал о коварных методах, применяемых в учреждении, куда его привела судьба. Но можно было подумать, что в руках Бахбаха коробочка, которую сконструировал Терри для улавливания мыслей, Словно оседлав «феномен пси», Бахбах сказал:

– Может быть, и не совсем тактично было поднять вас с постели и пригласить сюда. Наше учреждение, вполне возможно, кажется вам, если не средоточием несчастий, то во всяком случае, обязывает человека насторожиться. Судьба и патриотический долг, – он глубоко вздохнул, – обязывают нас трудиться на том поприще, куда призвало отечество. Но, право, слухи, распространяемые о нашем учреждении, весьма далеки от действительности. Вы сможете в этом убедиться.

– Буду рад, – сказал Терри.

– Вот и хорошо. Прежде всего о провокационных методах, о которых столько говорят люди, не осведомленные или злопыхательски настроенные. Надеюсь, мой сотрудник показал вам аппарат подслушивания, установленный в вашей квартире?

При воспоминании об этом, Терри взорвало:

– Это безобразие! – воскликнул он. – Это посягательство на свободу мысли…

– Не торопитесь с выводами, – мягко остановил его Бахбах. – Вы сделали открытие, представляющее большую ценность не только для чистой науки, но и для государства…

– Я трудился для науки, – возразил Терри.

– Извините. Вы сможете высказать все, что пожелаете… Продолжаю: и не только для нашего государства.

– Не вижу.

– Я вам докажу это… Для государств, являющихся злейшими врагами Бизнесонии и правопорядков в мире. Должны были мы убедиться в том, что автор такого открытия лоялен, не окажется в сетях наших врагов?

– Чепуха! – не удержался Терри. – Ни с какими врагами Бизнесонии я не знаюсь.

– Вот и хорошо. И мы знаем это не только из вашего нынешнего заявления, но и потому, что, выполняя тягостные обязанности, возложенные на нас служебным долгом, сами убедились в вашей лояльности.

– Но это бесчеловечно, не по-джентльменски! – опять вспылил Терри. – Подслушивать чужие разговоры…

Он сам осекся, сказав эту фразу, но Гарри Бахбах не стал его добивать, он только вяло заметил:

– Разговоры!.. Иногда, оказывается, полезнее подслушивать мысли… Извините, что я сказал это вам. Мы, отнюдь, не так сурово оцениваем вашу научную работу, как вы нашу государственную службу. Мы располагаем средствами для подслушивания разговоров, а вы создали прибор для подслушивания мыслей.

– С научной целью, – возразил Терри.

– Знаю, знаю. Мы знаем также, что не по своей воле, а по чужой, в силу безвыходности положения, вы воспользовались своим открытием… как бы это сказать… одним словом, не только в чисто научных целях.

Терри опустил голову.

– Ну что вы, друг мой, – услышал он все тот же мягкий голос Бахбаха. – Простите, что я напомнил вам. Вас и самого это угнетает, я знаю. Но происшествие в «Даме треф», случай на бирже… Боже, какая это ерунда, если сопоставить ваши невинные и, по сути дела, вынужденные действия с колоссальными аферами, которые создают людям богатство в нашем мире. Думаете, мы не знаем об этом? Не возмущаемся этим? Не пытаемся бороться? Но мы часто бессильны. Ибо те, настоящие аферисты и казнокрады, не столь наивны, как вы. Они умеют оформлять свои сделки настолько совершенно в документальном отношении, что к ним не придерется самый дотошный ревизор. Они, подобно, извините, таким простакам, как вы, не ведут разговоры о своих делах там, где могут быть установлены подслушивающие аппараты. Как их разоблачить? Ведь мысли – это невидимки! А политические враги государства? Они притаились в наиболее уязвимых учреждениях, сеют смуту в народе, подрывают основы нашего строя. Мы вывели бы на чистую воду смутьянов, предупредили бы многие преступления и спасли тех, кто лишь готовится встать на опасный путь, мы бы создали вокруг нашего отечества более надежную защиту, чем армия и флот… если бы могли контролировать мысли, поймать этих невидимок.

Терри сделал протестующий жест, но не успел еще ничего сказать, как Бахбах добавил:

– Я имею в виду тех, кто подозреваем в нелояльности или злоупотреблении служебным положением. Я с вами совершенно откровенен, как видите.

– И я буду откровенен, – сказал неожиданно твердым голосом Терри. – Прибор, улавливающий мысли, уничтожен.

– Кем, когда? – спросил Гарри Бахбах.

– Мною. Этой ночью.

– Почему?

– Я убедился в том, что он может служить не только науке, но и приносить зло людям. Я не желаю этого.

В это время в кабинет вошел агент, который привел сюда Терри, и, отозвав в сторону Бахбаха, что-то тихо сказал ему.

Агент вышел, а Бахбах снова уселся рядом с Терри и в том же спокойном тоне продолжал беседу.

– Значит, прибора нет? Вы его действительно уничтожили и можете присягнуть, что это правда?

– Клянусь!

– Великолепно. Вы подтвердили клятвой то, что установили наши агенты, произведя только что обыск на вашей квартире. Как видите, я с вами опять откровенен. И было бы глупо поступать иначе с человеком, который владеет средством читать чужие мысли. Охотник на невидимок!.. Мы вынуждены были произвести этот обыск, сколь ни далеко, казалось бы, от джентльменства подобное вторжение в чужую жизнь. Извините, служба!

Терри не нашелся, что ответить, хотя был возмущен этим обыском и с тревогой думал о том, что могли обнаружить чужие люди в его квартире.

– Но я рад, безмерно рад тому, что вы сделали, – продолжал между тем его собеседник. – Теперь мы спокойны, что вашим выдающимся открытием не воспользуются враги нашего государства. Надеюсь, в случае надобности, вы сумеете создать дубликат своего прибора?

– Я не буду больше создавать его, – решительно заявил Терри. – Ни для кого!

– Не торопитесь, друг мой, – все так же мягко, по-отечески возразил Бахбах. – Ведь вас никто не подгоняет. Мы еще как-нибудь встретимся и поговорим. А сейчас, если ко мне вопросов нет, я вызову машину, которая отвезет вас куда прикажете.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Следующая встреча Терри с Бахбахом, которая опять-таки произошла отнюдь не по инициативе первого, оказалась еще более странной с точки зрения понятий о методах работы БИП, как их представляют себе обыватели Бизнесонии.

На третий день после визита в БИП, когда Терри еще не успел позавтракать, к нему постучались и в комнату вошел Гарри Бахбах. Он извинился, что явился без приглашения, заметил, что имеет на это право по роду службы, но не хотел бы воспользоваться своим правом и, если хозяин дома простит ему вторжение, он будет чувствовать себя не связанным официальными формальностями.

Терри не оставалось ничего другого, как помочь гостю раздеться и пригласить его сесть.

– Ну вот, я в гостях у вас, – сказал Бахбах. – Теперь – вы хозяин и вам надлежит вести беседу, чтобы гость не скучал.

– Право не знаю… – смешался Терри. – Что вы хотели бы услышать от меня?

– Только то, что вы сами захотите сказать мне.

– Я все сказал.

– Что не будете создавать больше прибора?

– Да.

– Допустим. Допустим, далее, что вам лично ни для каких целей этот аппарат не понадобится. Ведь ваш будущий тесть…

– Я просил бы никого в эту историю не вмешивать, особенно семью Харви Кювэтта.

– Извините, не буду. Я ценю вашу добропорядочность и чистое отношение к женщине.

Бахбах почему-то сделал большую паузу и, внимательно взглянув в глаза Терри, продолжал:

– Но ваш прибор может оказаться полезным в медицине, как вы и предполагали, создавая его.

– Ну и что же? – возразил Терри. – Я убедился в том, что вред, который он принесет людям, не восполнится пользой на столе нейрохирурга или в кабинете психиатра.

– Допустим. Но что же вы теперь будете делать? Чем вы станете заниматься?… Я спрашиваю вас об этом не по долгу службы, а как человек человека. Вы читаете мысли людей, нас тоже обучают этому. Вы ученый. Из настоящих ученых, которые не мыслят себе жизни без науки, опытов, исканий. Я это сразу понял. Значит, из боязни причинить зло людям вы прекратите работу над проблемой, которая в будущем может сулить благо всему человечеству? Из-за чего? Из-за того, что вы боитесь, как бы ваше открытие не пошло во зло людям? Но его можно поставить под контроль государства. Создать специальную комиссию сената, которая следила бы за тем, чтобы ваше открытие не было использовано в корыстных целях отдельными людьми, а служило интересам страны. Мы можем добиться этого. Дать вам гарантию. Не бумажку человека, а законодательный акт государства!

– Сказать вам откровенно? – промолвил Терри.

– Я только на это и рассчитываю. Мне кажется, я настолько доказал вам свою откровенность, выходящую за рамки дозволенного службой, что могу рассчитывать на взаимность.

– Хорошо, я скажу. – Терри, волнуясь, сжимал пальцы рук. – Я не знаю, как вам ответить. У вас получается все очень логично, убедительно. Но интуитивно я чувствую, что не имею права создавать прибор подслушивания мыслей.

Он умолк.

– Хорошо, – сказал Бахбах. – Представим себе, что я принял это за объяснение. Чем же вы будете заниматься дальше? Переключитесь на торговлю мясом и мясными изделиями?.. Извините, я не в осуждение вашего будущего тестя сказал это. Каждый занимается тем, что его увлекает и что… доступно ему. А я ведь знаю, что увлекает вас. Мы можем вам предложить любую сумму для дальнейших исследований. Разумеется, под соответствующим контролем, чтобы результатами исследований не воспользовались враги государства.

– А если я откажусь? – спросил Терри.

– Не торопитесь. Прежде чем вы скажете «нет», я хотел бы вам кое-что показать.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Это был всего-навсего киносеанс, но в самом не подходящем, казалось бы, месте – в департаменте вооружения Бизнесонии.

Демонстрировались, на первый взгляд, совсем безобидные хроникальные фильмы, часть которых Терри уже видел:

Запуск первого искусственного спутника Земли.

Полет первой автоматической станции к Венере.

Полет первого человека в космос.

700-тысячекилометровый полет второго человека в космос.

Групповой полет космонавтов.

Первая женщина в космосе.

Военный парад в очередную годовщину основания государства Красной Звезды…

По левую руку Терри сидел Гарри Бахбах, по правую – неизвестный мужчина в военной форме. Оба они, пока демонстрировались фильмы, молчали.

По окончании сеанса Бахбах представил Терри военного:

– Гуг Холфорд, заместитель министра вооружения Бизнесонии.

Терри никогда не доводилось бывать в таком обществе, и он оробел. Но господин Холфорд совсем запросто, без церемоний предложил Терри и Бахбаху закусить в его кабинете. Он приказал адъютанту принести джина и вина, но не стал настаивать, когда Терри отказался выпить, и сам только отведал сухого вина. Поговорили об очередном матче регби и новом кинофильме с участием Влади Бене.

– Кстати, о кинофильмах, – сказал Холфорд. – Надеюсь, вам понятно, зачем мы показали эти фильмы?

– Не совсем, – ответил Терри. – Часть я видел до этого.

– Можно сожалеть, что они весьма популярны у нас, ибо это, мягко выражаясь, мало содействует подъему патриотического духа народа. Но вам мы показали их, ибо убеждены в ваших высоких патриотических чувствах, и хотели только подчеркнуть опасность, нависшую над правопорядком, который Бизнесония защищает на всем земном шаре. Не мы оказались пионерами в освоении космоса, а это особенно тревожно с точки зрении обороны страны и защиты цивилизации. Наши соперники окружили тайной многие данные, полезные для целей нашей обороны. Они засекретили людей, работающих в этой области. Но всех засекретить невозможно. Есть ученые с мировым именем, появляющиеся на международных конференциях. Это – люди, в которых наши соперники безусловно уверены, фанатично преданные их идеям, взвешивающие каждое слово перед тем, как его произнести.

– Простите, что я перебиваю, – сказал Бахбах. – Я хочу напомнить нашему другу, которого мы считаем чистокровным патриотом и поэтому совершенно откровенны с ним, что мы могли бы, используя методы, не нами выдуманные, а широко известные в истории разведки, выкрасть, похитить… задержать под каким-либо предлогом одного из этих ученых и попытаться-выведать у него интересующие нас секреты. Но, как правильно заметил господин Холфорд, надежды на то, чтобы развязать язык этим фанатикам, мало. Другое дело…

– Другое дело, – вмешался Холфорд, – если бы, на международной конференции или во время частного приема в процессе беседы со специально подготовленными лицами…

– Или в крайнем случае при допросе, если бы интересующее нас лицо оказалось задержанным при расследовании какого-нибудь инцидента, – добавил Бахбах.

– Будем считать, что это – крайний случай, – заметил Холфорд. – Мы могли бы не только слушать, что говорят интересующие нас лица, но и прочитать их мысли.

– Шпионаж? Вы хотите сделать меня шпионом? – возмутился Терри.

Бахбах мягко положил ему руку на плечо.

– Во-первых, одни и те же понятия по-разному именуются. Шпионом называется тот, кто действует против нашего государства, а тот, кто рискует жизнью ради интересов пославшей его страны, именуется словом «разведчик». Как видите, одно и то же лицо может по-разному именоваться и соответственно этому оцениваются его действия. Или вы думаете, враги не засылают к нам шпионов? Не интересуются нашими военными секретами? Не хотят знать наши планы? Что же нам, сидеть и покорно принимать чужих лазутчиков, не пытаясь противопоставить врагу свою разведку?

– Но я не хочу быть шпионом, – сказал Терри.

– А вас никто и не заставляет. Вы – ученый, ваше дело двигать вперед науку, а уж другие люди, кого отечество призвало к трудной и неблагодарной работе, сделают то, что иные считают грязным, не достойным джентльмена, – с обидой сказал Бахбах.

Терри стало неловко.

– Извините, я не хотел обижать вас, – сказал он. – Но я не могу… Понимаете, не могу…

– Да никто вас и не заставит делать то, что не согласуется с вашими убеждениями, воспитанием и прочим. Мы просим вас только… от имени отечества просим… отдать свое открытие для блага цивилизации. Вы сконструируете новую модель прибора, а мы уж подыщем человека…

– Это невозможно, – перебил Терри.

– А если такое изобретение окажется у наших врагов, вы думаете, ученые откажутся пустить его в ход? Наши ученые устроили целую мелодраму из-за того, что Бизнесония воспользовалась их изобретением и, прекратив одним ударом войну, сохранила сотни тысяч жизней наших сограждан. А ученые в стане врага спокойно, без мелодрам отдают свои открытия государству.

– Простите, Гарри, – сказал Холфорд, – я хотел бы добавить, что открытием нашего друга заинтересовался еще один департамент. Я имею в виду департамент иностранных дел, – обернулся он к Терри. – Ведь дипломатия – это как раз умение скрывать свои мысли. Понимаете ли вы, какое значение приобретает ваше открытие, мой друг?

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Терри ушел из здания департамента вооружения в смятении чувств. Он отказался от предложенной Холфордом автомашины, предпочтя пройтись и поразмышлять.

Признаться, он до сих пор не представлял себе степени ответственности за то оружие, которое готовился передать в руки человечества, и не задумывался о правах и обязанностях ученого.

Мысли об этом однажды у него возникли, но, следуя примеру отца, поставившего себе за правило избегать всего, что связано с политикой, Терри постарался уйти от взволновавших его событий.

Это было в те дни, когда взорвалась первая атомная бомба. Газеты захлебнулись в огромных шапках, ликовавших по поводу мощи нового оружия. Ученых, создавших это оружие, возвели на пьедестал, они стали заметными фигурами в государстве, затмив славу полководцев и дипломатов. Что касается самих ученых, то они принимали потоки славы и почета как должное, заслуженное признание полезности своих трудов. Это коснулось даже тех, кто никакого отношения к созданию нового оружия не имел. Насколько раньше, бывало, неприлично признаться, что в этом мире деловых людей ты отдаешься каким-то мыслям, которые ни сегодня, ни завтра, а может быть, и никогда не принесут ни тебе, ни твоим близким бульгенов, настолько в эти дни приятно было сказать: «Я занят научной работой». И это значило, что пройдет какое-то время и плоды твоих размышлений, возможно, засверкают в мире так же ослепительно ярко, как зарево, вставшее над городом, где взорвалась бомба.

Но патриотический угар вскоре прошел. Заговорили о сотнях тысяч жертв взрыва бомбы, об ужасах, которые она несет человечеству. Сами создатели этого оружия выступили за то, чтобы запретить его использование.

Вот тогда-то Терри задумался над тем, какими правами обладает ученый и какую ответственность он несет за свои действия перед человечеством.

Имел ли право ученый, который нашел свое призвание в работах над расщеплением атомного ядра, прекратить исследования на том основании, что его открытием воспользуются для умерщвления тысяч, миллионов людей? Но, во-первых, он мог и не представлять себе, что его научная работа будет использована для целей вооружения. Во-вторых, даже если он сознавал это, его оправдывало то, что расщепление атома может быть использовано в мирных целях и принести человечеству не только бедствия, но и благо. В конце концов мало сейчас в мире научных открытий, которыми не пользовались бы для целей наступления или обороны военные. Если бояться этого, то следует прекратить всякую научную работу, а это значит обречь на гибель цивилизацию и вернуть человечество к доисторическим временам. Ведь так рассуждая, нельзя было создавать аэроплан для того, чтобы впоследствии не появился бомбардировщик, и, боясь бактериологической войны, следует запретить изучение микробов.

В то же время Терри чувствовал, что кто-то должен нести ответственность за гибель сотен тысяч ни в чем неповинных людей. Но он постарался снять эту ответственность с ученых под видом моральной нейтральности науки. Они не отвечают за то, каким образом используют созданные ими орудия государственные деятели. Пусть последние и несут ответственность за свои действия. Что касается социального устройства мира, то Терри Брусс опять-таки, следуя советам отца, старался об этом не думать, убежденный в том, что это не его область деятельности. Его дело – изучение мозга человека. Есть люди, считающие своим призванием политическую деятельность, досконально разбирающиеся в хаосе социальных противоречий, имеющие твердые суждения о происходящем. Пусть они и благоустраивают мир, и отвечают за то, что в нем происходит.

Можно было и сейчас спрятаться за удобной ширмой моральной нейтральности науки, но Терри понимал, что это не так просто, как казалось тогда, когда речь шла о праве и ответственности других ученых. Сейчас это коснулось его лично.

И самое неприятное было то, что нельзя оправдаться незнанием. Уже тот факт, что прибором Терри заинтересовался не департамент здравоохранения, а военные и тем более БИП, ясно показывало, для каких целей он будет использован.

Но что, если такой прибор окажется в руках государств, враждебных Бизнесонии? Остановятся ли они перед тем, чтобы использовать его в своих целях? Может быть, правы Бахбах и Холфорд и его долг, патриота, помочь своему отечеству?

Никогда до сих пор Терри Брусс не чувствовал себя настолько беспомощным. Он шел по улицам, не замечая прохожих и реклам, машинально забрел в скверик и уселся на свободную скамейку. Он был настолько поглощен своими мыслями, что долго не замечал происходящего вокруг. Его вывел из задумчивости ребячий голос:

– Дядя, а дяденька, достань шарик.

Мальчонка лет шести теребил его за брюки, указывая другой ручкой на цветной шар, застрявший в ветвях.

– Сейчас достану, – сказал Терри и ласково потрепал белые кудри мальчишки.

Он встал на спинку скамейки и сбросил шар мальчику. Тот вежливо поблагодарил Терри и побежал к детям, игравшим неподалеку. Терри стал наблюдать за ними. Дети были опрятно одеты и, по всему видно, хорошо воспитаны. Они принялись по очереди подбрасывать шар. Терри с удовольствием заметил, как белокурый мальчишка, когда наступил его черед подбросить мяч, уступил очередь девочке.

«Как много хорошего заложено в человеке от рождения, – подумал Терри. – Дети так непосредственны, наивны, добры! Хорошо бы человеку сохранить эти качества на всю жизнь. Как чудесно бы тогда жилось людям! Не зная конкуренции, алчности, обмана…»

Гоняясь за шаром, дети оказались совсем рядом с Терри. Белокурый мальчик на правах старого знакомого подошел к Терри и, с детской непосредственностью отбросив всякие формальности, спросил:

– А как тебя зовут?

– Терри. А тебя как? – поинтересовался в свою очередь Терри.

– Барби.

– Очень приятно. Ты здесь один или с мамой?

– С мамой. Вон моя мама, – указал мальчик на даму, сидевшую со своими приятельницами на скамейке по ту сторону аллеи. Она заметила, что сын разговаривает с Терри, и поклонилась ему.

Терри приподнял шляпу. Мать Барби была, насколько это мог рассмотреть Терри, очаровательным существом лет двадцати пяти–двадцати семи, с копной волос таких же, как у сына, словно годы не властны над ними и они сохранили свою детскую мягкость, только стали пышнее. Голубые глаза под густыми ресницами очень гармонировали с прической и всем обликом этой хрупкой, нежной женщины. Терри старался не глядеть на нее, но с удовольствием прислушивался к ее речи, даже не воспринимая ее содержания. Голос у нее был такой же мягкий и нежный, как вся она.

Прошло минут двадцать. Дети продолжали спокойно играть. Терри приятно было наблюдать за ними. Осенняя задумчивость деревьев тоже действовала успокаивающе. И Терри понемногу забыл о печальных мыслях и событиях, которые одолевали его. «Мир вовсе не так плох, как порою кажется, – размышлял он. – Человек сам себе усложняет жизнь. Счастье в спокойствии, довольстве тем, что имеешь. Мечта о большем может оказаться вечной, непрекращающейся погоней за несбыточным. Стоит ли растрачивать на нее свои силы? Надо принять мир таким, каким он создан. Если все люди это поймут, сразу прекратятся распри, войны, вражда…»

Что-то снова прервало раздумья Терри, вначале он не понимал что именно. Потом увидел: темное пятнышко среди примелькавшихся белых детских лиц. В кругу игравшей детворы оказался негритенок. Он робко встал в круг и терпеливо дожидался, когда придет очередь подбросить шар. Дети не обратили на него особого внимания, только девочка, оказавшаяся по правую руку, немного отодвинулась. Шар теперь оказался у нее. Она ловко подбросила его, поймала., снова подбросила – поймала. И так семь раз. Терри, точно и сам участвуя в игре, считал. Восьмой раз она не поймала мяч, и он упал на землю.

Настала очередь негритенка. Он схватил шар обеими руками, черные зрачки его глаз буквально плясали от радости. Он очень высоко, не по возрасту., подбросил мяч и ловко поймал его. Второй раз – еще выше. Еще раз…

Терри вначале не узнал голоса. Грубый, властный. Он не сразу понял, что это кричит очаровательная женщина, мать Барби.

– Что это? Боже! Какой ужас! Посмотрите, куда забрался этот черномазый. Барби! Дети! Идите скорее сюда! За чем смотрит полиция?

Негритенок тоже не сразу понял в чем дело и продолжал подбрасывать шар. Но круг ребят стал редеть, потом Барби вырвал шар из рук негритенка…

Негритенок остался один возле Терри. Растерянный, оглушенный. Он повернулся к Терри и посмотрел ему прямо в глаза.

Все дети любят спрашивать. И порою нам бывает трудно ответить, так непосредственны и наивны их вопросы.

То, о чем молча спрашивал маленький негритенок, не было вопросом ребенка. И Терри Брусс это понял.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Сейчас наступила пора прервать повествование и рассказать о второстепенном персонаже., который, однако, сыграл немаловажную роль в судьбе и поступках главного героя.

Это Тау Пратт. Юным читателям он, пожалуй, неизвестен, но тем, кто следит за газетами по крайней мере шесть–семь лет, это имя должно помниться по делу доктора Хента, столь нашумевшему в Бизнесонии.

Несколько лет назад доктор Хент, продолжая опыты своего учителя Милоти, создал препарат, возбуждающий музыкальные способности у детей. Его открытием воспользовались дельцы, вынудившие Хента применить препарат до того, как он достаточно хорошо был изучен. В интересах наживы они бесчеловечно эксплуатировали одаренных детей. Затравленный дельцами, запутавшись в личной жизни, Хент покончил жизнь самоубийством.

Эта трагическая история не осталась, однако, в тайне, на что рассчитывали учредители Общества покровительства талантам. Ее предали гласности в газете «Голос правды» прогрессивный журналист Тау Пратт и дочь Милоти – Эли. Оба они угодили в тюрьму по обвинению в нелояльности к существующему строю.

Теперь мы имеем возможность сообщить читателям, что Тау Пратт удалось выбраться из тюрьмы и» в отличие от слабых, нестойких людей, у которых нет ясной цели в жизни, тяготы заключения не сломили его, а наоборот, убедили в том, что надо продолжать борьбу за подлинную свободу человека. С таким настроением, которое вполне одобряла Эли Милоти, ставшая к этому времени его женой, Тау Пратт оказался подходящим сотрудником для газеты «Голос правды».

Бизнесонский читатель знает, что газета «Голос правды» никогда не привлекала внимание читателей к таким заведениям, как игорный дом «Дама треф». Не на того читателя рассчитана газета, не те интересы намерена удовлетворять. И если редакция на сей раз изменила своему правилу, то на это были серьезные основания.

Когда Тау Пратт предложил дать в газету репортаж об игорном доме, это было встречено в редакции с удивлением.

– Этого еще недоставало, посылать сотрудников рабочей газеты в игорный дом, – сказал ему редактор газеты Лоренс. – Не выпил ли ты?

Но Тау Пратт, изложив план задуманного репортажа, доказал, что он в трезвом уме и при ясной памяти.

– Я покажу, как шалопаи проигрывают деньги, нажитые на труде и поте рабочих, – сказал он.

…Лицо одного из посетителей игорного дома «Дамы треф» привлекло внимание Тау Пратта. Этот человек приходил с долговязым посетителем, но сам не участвовал в игре. Он, однако, не случайно приходил сюда, ибо его спутник всегда уходил с большим выигрышем.

«Как сутенер за проституткой, так и этот увязался за игроком, – подумал Тау. – Пополам делят барыши». Он убеждал себя в том, что недостоин уважения и симпатии человек, прибегающий к подобным методам «заработка», и все же чувствовал какое-то неодолимое желание узнать поближе его, понять, что руководит им, представить себе ясно цели, которые толкнули интеллигентного и, по всему судя, мыслящего человека на такой путь.

Три дня ходил Тау Пратт в игорный дом и, фиксируя в своей памяти все, что здесь происходит, обращал особое внимание на долговязого человека, загребавшего на игорном столе одну кучу бульгенов за другой, и на его спутника.

В один из этих же дней Тау Пратт встретил прыщавого молодого человека в обществе Юниты, которую он хорошо знал и с матерью которой профессия журналиста столкнула его однажды. Это было как раз во время уже упоминавшейся забастовки в связи с механизацией боен и увольнением 76 рабочих. Редакция «Голоса правды» поручила Тау Пратту осветить эту забастовку, и он был свидетелем как событий, разыгравшихся на производстве, так и того, что произошло на банкете, где Харви Кювэтт произнес свою речь.

В поисках ответа на вопрос, что могло заставить простого рабочего пойти наперекор действиям своих товарищей по классу, Тау Пратт побывал в семье Харви Кювэтта и долго беседовал с его супругой. При разговоре присутствовала и Юнита. Мать Юниты откровенно изложила свои взгляды, но попросила об этом не писать. Тау Пратт пообещал и действительно ничего не упомянул об этом в своем репортаже. Репортер «Голоса правды» произвел весьма благоприятное впечатление на мать Юниты. Она согласилась даже распространять газету. Харви не подозревал, чем занимается его супруга, которую он считал образцом добродетели и смирения. Но Юнита знала и, хотя сама не участвовала в опасном поручении, добровольно выполняемом матерью, однако сочувствовала ей. Тау Пратт с большой чуткостью относился к Юните, как к цветку, которому судьба уготовила нелегкую долю: с одной стороны, испытывать осушающее дыхание пустыни – мира невежества, стремления к наживе, где прозябал отец, – и освежающего ветерка незнакомого, прекрасного мира, куда стремилась мать.

Можно себе представить огорчение Тау Пратта, когда он увидел Юниту в обществе одного из посетителей игорного дома «Дамы треф».

Не утруждая себя долгими поисками предлога, он встретился с Юнитой и в осторожной форме постарался предупредить ее о последствиях, которые могут иметь встречи с подобным молодым человеком.

Юнита, непосредственная, верящая в добрые чувства Тау Пратта и в то, что он не использует во зло рассказанное, ввела его в курс дела. Так Тау Пратт узнал об открытии Терри Брусса, о роли, которую оно сыграло в жизни двух влюбленных, об участии в этом деле Пирса, о предложении Бюро исследования поведения и всем остальном…

Терри Брусс после всего, что он увидел и о чем говорили ему Бахбах и Холфорд, был готов ответить: «Да!», ибо убежден был в том, что сделает это в интересах своей родины и мировой цивилизации. но по настоянию Юниты он заявил Бахбаху:

– Если можно, я подумаю.

– Пожалуйста, мы вас не торопим, – ответил Бах-бах, уверенный в успехе бесед.

И это был первый просчет БИП.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

На другой день, когда Бахбах, как они о том условились, позвонил Терри, последний сказал: – Я все обдумал и решил прибора не создавать. Бахбах, по-видимому, был настолько ошарашен, что в первую минуту не в состоянии был вымолвить ни одного слова. Терри уже готов был повесить телефонную трубку, как услышал взволнованный голос Бахбаха:

– Не может быть.

– Мое решение твердое.

Бахбах неестественно быстро затараторил в трубку:

– Господин Брусс, это недоразумение. Я вас прошу об одном: никуда не уходите, я сейчас заеду к вам, нам нужно поговорить.

– Это бесполезный разговор.

– Все равно, нам нужно поговорить, – настаивал Бахбах, – подождите меня несколько минут.

– У меня срочное дело, и я ухожу, – ответил Терри и повесил трубку.

Он твердо решил уйти из дому, надеясь хотя бы на время оттянуть разговор, который, как он понимал, неизбежен и рано или поздно состоится. Не мешкая, Терри закрыл ящики стола, надел пальто и направился к выходу. Но как ни мало времени на это потребовалось, Бахбах сумел принять меры, чтобы удержать Терри дома. Не успел Терри открыть дверь парадного подъезда, как к нему подошел человек в коричневом пальто и такой же шляпе и, загородив дорогу, сказал тоном, не допускающим никаких возражений:

– Вам придется подождать. Таков приказ.

Терри понял, что за ним установлена слежка и что Бахбах успел по телефону или каким-либо иным путем передать агенту распоряжение задержать его.

Спустя несколько минут явился Бахбах. Ни на лице его, ни в движениях не осталось ни малейшего следа спокойствия, мягкости, отличавших его во время предыдущих встреч. Лицо его побагровело, глаза дико сверкали, он не сказал, а выплюнул:

– Вернитесь в дом.

Терри был подготовлен к разговору, и на этот раз собеседники обменялись ролями. Бахбах волновался, а Терри говорил спокойно, словно доказывал непонятливому ученику совсем немудрую теорему.

– Нечего, собственно, объяснять, – сказал он, когда они вошли в комнату. – Я обдумал все, что вы и ваш друг Х^лфорд, – он сделал ударение на слове «ваш», – сказали мне, и пришел к выводу, что, попав в ваши или в чьи-либо другие руки, мое открытие будет использовано во зло людям. И я решил приберечь его до тех времен, когда создадутся условия для того, чтобы оно могло служить только медицине, только честным людям.

– Значит, интересы Бизнесонии, цивилизации, по-вашему, это зло? – спросил Бахбах.

– Я не испытываю желания вступать в политические дискуссии, – ответил Терри.

– Вы уже вступили! – едва сдерживая себя, воскликнул Бахбах. – Вы становитесь рупором злокозненных элементов, пытающихся подорвать основы нашего строя. Кто вам внушал подобные мысли?

– Это допрос?

– Да, это допрос, если хотите… – Бахбах спохватился, что сказал лишнее. Он нашел в себе силы подавить гнев и, словно искусный актер на сцене, умеющий быстро перевоплощаться, предстал в одно мгновение перед Терри совсем другим – прежним, спокойным, логично мыслящим человеком. – Извините, ваш отказ несколько ошеломил меня. Поговорим спокойно. Разрешите присесть?

– Пожалуйста, – сухо ответил Терри.

Бахбах снял пальто, сел за стол напротив Терри и принялся спокойно, используя весь арсенал своей логики, убеждать его в неразумности отказа от предложения, сделанного ему отечеством.

Что касается Терри, то он, несмотря на все настояния Бахбаха, не приводил ему в ответ никаких доказательств, а отделывался стереотипными фразами:

– Я не намерен вступать в политическую дискуссию. Я делаю то, что подсказывает мне долг ученого, для которого единственным критерием правильности поведения является собственная совесть.

Он наотрез отказался также назвать лиц, с которыми встречался в течение последних суток.

Беседа длилась долго. Бахбах вызвал по телефону на помощь Холфорда. Сияние воинских знаков, однако, не могло переубедить упрямца. Холфорд тоже вышел из себя и, видя бесполезность дальнейшего разговора, резко сказал:

– Вам надлежит впредь до особых указаний находиться дома.

Но Бахбах остановил не в меру расходившегося союзника.

– Зачем же так? – возразил он. – Господин Брусс волен ходить куда угодно и общаться с кем угодно. У нас в Бизнесонии, стране подлинной демократии, не применяется ничто, ущемляющее права гражданина… до той поры, пока это не узаконено судебными инстанциями. Могу вас заверить, – обратился он к Терри, – а вы имели возможность убедиться в моей откровенности, что с вашего дома будет снято наблюдение и вы, равно, как ваши друзья и знакомые, не подвергнетесь слежке.

Действительно, выйдя спустя полчаса после ухода гостей из дому, Терри, сколько ни оглядывался, не видел, чтобы кто-нибудь за ним следил. Но, сознавая свою неопытность в конспиративных делах и понимая, что БИП не оставит его в покое, решил не ходить ни к кому, на кого мог бы навести ищеек.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Мы, естественно, увлеклись судьбой главных героев произведения, оставив без внимания второстепенных, в частности Пирса, которому в свое время отвели определенное место в повествовании. Но Пирс не из тех людей, которые прозябают в безвестности. Он вынуждает нас, хотели бы мы того или нет, вернуться к его особе, ибо в столь критический момент, какой переживает наш герой, посчитал своим долгом явиться к нему с визитом.

Избавим читателя от подробного описания первого получаса свидания, который Пирс старался использовать для того, чтобы убедить друга в своей искренности. Затем он завел разговор об открытии Терри и возможностях его дальнейшего использования, имея в виду повышение благосостояния своего личного и, главным образом, друга.

С удивлением узнав, что Терри уничтожил прибор, он принялся его уговаривать создать новый, пообещав за это любую сумму. Он на все лады расписывал возможности, которые раскрывает перед человеком богатство, с талантом поэта расхваливал лучшие курорты мира, где можно будет построить дворцы и проводить в них часы досуга, не пожалел красок, чтобы показать молодому ученому, какое широкое поле научной деятельности раскроется перед ним, если у него будет достаточно средств для создания лабораторий, аппаратуры, привлечения в помощь себе виднейших деятелей науки Бизнесонии и даже других стран мира.

Терри хорошо знал Пирса и очень скоро понял, что не его ограниченный ум диктует все эти слова, что поет он с чужого голоса. Терри без обиняков сказал это Пирсу:

– Ты по поручению господина Бахбаха?

– Почему ты думаешь? – всполошился Пирс. – Я ничего не говорил. Ты выдумываешь… Какого Бахбаха? – спохватился он. – Никакого Бахбаха я не знаю.

– Я к следствиям не привык, – прервал его Терри. – Чего тебе надо, говори прямо.

Словно почувствовав, что разговор принимает деловую форму, Пирс снова обрел себя.

– Я деньги вкладывал в твой прибор? Вкладывал. Значит, отвечаю за него и… доля доходов тоже моя. Так? Так. В игорный дом ходил? Ходил. Думаешь, это честно с помощью прибора наживать деньги? С тобой делился? Делился. На биржу ты со мной ходил? Ходил. Вместе прибыль, вместе на дно. – Он подошел к Терри и зашептал: – Я тебе всю правду скажу, как другу. Меня в БИП вызывали. Все выложили, они все знают. Только меня не возьмешь так просто. Я вроде испугался, потом туда, сюда. – Он заговорил еще тише. – Если хочешь, ничего не будет. Они и сами не дураки, им тоже бульгены нужны. Отказывайся, не давай прибора. Упорствуй, кричи, что хочешь… В тюрьме тебе будет лучше, чем на любом курорте. Не беспокойся, ты же меня знаешь. Потом утихнет, сделаешь вторую коробочку, и мы… – Пирс поперхнулся. – Я, ты, Бахбах и еще кое-кто… Я тебе пока сказать не могу… Ого! Мы такое наделаем! Вся Бизнесония будет нашей. Весь мир! Ты понял?

Терри молча слушал его. «Так вот, какие они патриоты? Все это, оказывается, слова. А они тоже мошенники».

Пирс до конца дней своих так и не понял, что произошло. Он не успел еще досказать фразу, которая, по его мнению и по мнению людей, пославших его, должна была добить этого недоразвитого мышонка (так они между собой называли Брусса), как полетел вниз.

Будучи допрошенным после того, как пришел в сознание, Пирс заявил одному репортеру (а может быть, это вымысел самого репортера – чего с ними не бывает!), что его выбросили с шестого этажа и он случайно остался в живых.

Но если придерживаться истины, следует сказать, что пролетел Пирс всего четыре метра – по лестничной клетке между 6-м и 5-м этажом. Увечья, однако, оказались серьезными. И это самое удивительное, ибо мы не знаем за Терри Бруссом особых достоинств в смысле тяжелой атлетики. Надо же так разозлиться!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Постучали поздно ночью. Терри услышал голос Бахбаха:

– Это я, откройте, Терри.

– Не открою, – ответил Брусс.

– Не глупите, у меня к вам серьезное дело.

– Не желаю ни о чем с вами говорить, – резко сказал Терри.

– Я к вам по-дружески, не как официальное лицо.

– Это одинаково, я теперь знаю, – сказал Терри и ушел в спальню. Но настойчивый звонок заставил его вернуться к двери.

– Я вам не открою, звоните хоть до утра, – сказал Терри.

– Вы откроете! – посуровел мягкий голос Бахбаха.

– Не открою. Оставьте меня в покое.

– Тогда я к вам как официальное лицо. Откройте дверь. Я представитель БИП.

– Предъявляйте ордер, берите понятых, тогда войдете, – теряя самообладание, сказал Терри.

– Я это сделаю, – пригрозил Бахбах.

– Делайте. – И, выругавшись, Терри ушел в спальню.

Несколько минут за дверью стояла тишина. Потом опять задребезжал звонок. Терри не вставал с кровати. Звонили еще и еще… Потом Терри услышал голос Бахбаха:

– Взламывайте двери.

Раздался лязг железа и звук отдираемой доски.

В комнату вбежал Бахбах, за ним два агента с пистолетами в руках и восковые с перепуга соседка и сосед из квартиры на пятом этаже.

– Почему вы не открывали? – гневно спросил Бахбах. – Я рассматриваю это, как сопротивление властям.

– А мне плевать на то, как вы это рассматриваете, – воскликнул Терри и повернулся на кровати лицом к стене.

Он ждал чего угодно, но только не того, что произошло дальше.

– Я прошу вас извинить меня, – услышал он вкрадчивый голос Бахбаха, обращавшегося, по-видимому, к понятым. – Господин Брусс удостоен чести быть принятым президентом Бизнесонии, но не поверил в это и отказался ночью открыть дверь своей квартиры. Нам пришлось прибегнуть к силе, и для того, чтобы засвидетельствовать соблюдение законности, пригласить вас. Теперь все в порядке. Благодарю вас, извините… И вас тоже прошу удалиться.

Терри понял, что последние слова относятся к агентам БИП. Он услышал, как хлопнула входная дверь, но не повернулся на кровати.

– Даже боксеры, изувечив друг друга на ринге, подают после поединка руки в знак примирения. А. я вам не нанес ни одного ушиба, хотя мог… и имел право это сделать.

– Ваше право осталось за вами, – возразил Терри, не поворачиваясь к собеседнику.

– Оставим препирательства. Мы одни, и давайте поговорим начистоту.

– А звукозаписывающие аппараты? – зло спросил Терри.

– А мыслезаписывающие аппараты? Ведь я не боюсь их.

– Я и так знаю ваши мысли. Вы казались мне честным человеком, теперь я знаю, кто вы и чего хотите. Вы хотите завладеть моим прибором в своих личных, корыстных целях.

– Это откуда же у вас такая информация? – спокойно спросил Бахбах.

– От Пирса. Вашего знакомого… или агента. Пирса Шэя.

Бахбах с минуту молчал, потом сказал все так же спокойно:

– Слушайте, вы, теленок… или мышонок, как вам будет угодно. Я не знаю, о чем говорил вам этот Шэй, и знать не хочу. Вам понятно? Я не одного такого, как вы, скрутил в бараний рог. Встаньте и подойдите к столу! – крикнул он.

Терри, машинально подчиняясь, поднялся с кровати и подошел к столу.

– Довольно церемониться, – сказал Бахбах. – Я подготовил вам блестящие возможности. Не хотите?

– Нет, – твердо ответил Терри.

– Тогда мы вынуждены воспользоваться тем, чем располагаем в силу обязанностей, возложенных на нас государством, – сказал Бахбах и выложил перед Терри пачку фотографий, которые запечатлели его во время ночной встречи с Марин Беллоу.

Снимки отразили все, что произошло в течение часа с лишним, пока Терри был в комнате Беллоу. Часть фотографий была безобидной: Терри подправляет подушку, на которой видна голова Марин, подает ей флакон с лекарством… Но вот другие: он расстегивает ей блузку… Вот она сидит на тахте, ноги ее обнажены куда больше, чем это показывают на своих обложках даже самые легкомысленные журналы, и у Терри взгляд, не оставляющий сомнения в том, что его привлекает. Потом поцелуй, который Марин навязала Терри. Наконец один из снимков весьма удачно выразил стремление показать близость Терри к Марин, когда он укладывает ее на тахту, хотя известно, при каких обстоятельствах все это произошло.

– Что вы скажете? – спросил Бахбах.

Терри стоял перед ним бледный, растерянный.

– Подлецы! – сказал он. – Теперь я понимаю, зачем понадобилась вся эта комедия.

– Но поймет ли это ваша невеста? – хладнокровно заметил Бахбах.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

А что поделывает все это время старик Харви, которого мы оставили в состоянии, весьма далеком от того, что принято называть трезвым. Можно себе представить, как он выглядел на другой день утром, когда явился в мясную лавку на 42-й улице, где встретился за прилавком со своим другом Рувом Остриг.

Пожелав своему напарнику доброго утра, Рув пожаловался на головную боль, оговорившись, однако, что не винит Харви за обильное угощение.

– Я понимаю, что ты от души угощал. И я был бы самой последней скотиной, если бы стал тебе выговаривать. Но голова у меня, честно скажу, не лучше, чем у того старого быка, мясо которого мы с таким трудом сбыли на прошлой неделе.

Харви тоже пожаловался на головную боль. Тогда Рув взглядом указал ему на бокал с джином, приготовленный под прилавком.

– Выпьем, пока никого нет, – предложил он.

– Ты настоящий друг! – обрадовался Харви и, не медля, опрокинул рюмку похмеляющего.

Выпитое привело его в экстаз, он стал распространяться в дружеских чувствах к Руву. Последний в свою очередь с восхищением говорил о дочери Харви и приятном молодом человеке, с которым встретился за столом.

Харви, расчувствовавшись, подробно поведал другу историю отношений между дочерью и голодранцем, оказавшимся богатым человеком, сбивчиво пытался рассказать о чудесах, услышанных от Терри Брусса, и тщетно старался вспомнить, как называются токи, о которых говорил ученый.

Рув внимательно слушал, хотя не это его интересовало, все это он слышал из первых уст и настолько точно изложил в своем донесении в БИП, что Бахбах удивленно воскликнул:

– Трудно поверить, что человек, не причастный к медицине и физике, способен запомнить такое.

– Память, господин Бахбах, – скромно промолвил Рув.

У него действительно была феноменальная память, и это еще одно чудо, если не сказать причуда природы.

Разве не доводилось вам встречать людей, интеллект которых, при всей относительности этого понятия, никак нельзя признать даже средним? И вместе с тем у подобных лиц бывает феноменальная память. Говорят, будто это в известной степени объясняется тем, что их мозг не особенно обременен размышлениями и потому, дескать, там находится достаточно места для того, чтобы сохранять сведения, поступающие из внешнего мира. В связи с тем, что память – это удивительнейшее свойство человеческого мозга – продолжает служить предметом пристального внимания ученых и многое до сих пор остается даже для них неясным, мы не станем углубляться в этот вопрос, случайно возникший по ходу повествования.

И не память мясника Рува Острига нас интересует в данном случае, она уже сыграла свою коварную роль. Очень важно, с точки зрения дальнейшего хода событий, что Рув всячески склонял Харви в пользу молодого ученого. Остриг, а следовательно, и БИП рассчитывали, что, если Терри окажется зятем Харви, нетрудно будет с помощью последнего контролировать действия ученого и направлять их.

Свою агитацию в пользу Терри Брусса Рув продолжал в последующие дни, и старик Харви сменил наконец гнев на милость. Каким же было его удивление, когда, явившись однажды утром в лавку и поговорив со своим напарником о том о сем, услышал из его уст прямо противоположное тому, о чем тот говорил до сих пор. По словам Рува выходило, что Терри Брусс прохвост, человек, якшающийся со всяким сбродом.

– Я еще вчера узнал, в порту, куда, как ты знаешь, ходил за билетом на пароход для Мальвиры, она же едет в Хейпстон. Я тебе говорил.

– Ну да, ну да, так что? – торопил его Харви.

– Но мне не хотелось говорить тебе. Ты понимаешь сам, как неприятно выкладывать другу невеселое. Встретил я в порту одного знакомого. Когда-то знал его. Теперь он профсоюзом заворачивает. Одним словом, сам понимаешь, чего стоит этот народ и чего они хотят. Что мы с тобой делать будем, если они передадут магазины государству, а нас сделают служащими?.. Он мне и сказал, что этот твой… Брусс – самый красный из красных и дорога ему, если повезет, то на каторгу, а может, и на атомный стул. Ты читал, как их теперь взрывают, чтобы следа не осталось?

– Читал, читал, – растерянно сказал Харви и, томясь до закрытия лавки, ушел домой в глубоком раздумье. Он, однако, не стал в этот день ничего говорить дочери, хотя уверенность его в правильности выбора зятя основательно поколебалась.

Но то, что произошло на следующий день, повергло старика Харви в омут сомнений, а потом и окончательно утвердило в решении разорвать союз, вот-вот готовый было скрепить навечно судьбу его дочери и молодого ученого.

В двенадцать тридцать у мясной лавки на 42-й улице остановился роскошный «Цурбикс». Харви взглянул на висящие в лавке туши, определяя, какой кусок отвесит сейчас покупателю, явившемуся в таком роскошном автомобиле.

В магазин вошел высокий, атлетического вида мужчина в коричневом пальто и такого же цвета шляпе. Не замечая Острига, словно его нет в лавке, он подошел к Харви, но, к удивлению последнего, не попросил отвесить кусок баранины или переднюю свиную ляжку, а сказал так, словно всю жизнь был знаком с Харви и расстался с ним полчаса назад, условившись, что заедет за ним, чтобы позавтракать в соседнем ресторанчике:

– Вы поедете со мной.

– Куда? – полюбопытствовал Харви.

Вместо ответа вошедший отвернул лацкан пальто, и Харви ослепил большой значок агента БИП.

Уходя из лавки, Харви взглянул на Рува печальными глазами овцы, которая, подчиняясь стадному чувству, идет за бараном-наводчиком на убой. У него только и хватило мужества, чтобы трясущимися губами вымолвить:

– Последи за моей малюткой.

Можно себе представить, что испытывал старик Харви, когда атлетического вида мужчина довез его до серого здания, поднялся с ним по широкой лестнице на третий этаж и, пройдя по нескольким мрачным коридорам, ввел его в огромный кабинет, где восседал солидный мужчина, по всему видно, располагавший властью, не дарованной простым смертным.

Старика Харви принял уже известный Гарри Бах-бах. Не надо обладать особыми психологическими данными, чтобы с первой минуты распознать в мяснике Харви человека, не только не хватающего с неба звезд, но не покушающегося и на менее далекие небесные светила. Тем более, что Бахбах располагал достаточной информацией о нем из донесений Ост-рига.

Поэтому Бахбах, не надеясь выведать у него что-нибудь путное об открытии Терри Брусса, взял, как говорится, быка за рога. Харви, сам не раз по роду своей профессии применявший этот прием по отношению к рогатым существам, обреченным на заклание, понял теперь, как тягостно испытывать приближение ножа мясника к своему горлу. А именно так и повел себя Бахбах в отношении своей жертвы.

– Итак, нами установлено, что вы вступили в преступную связь со злокозненным типом из числа, элементов, покушающихся на основы нашего государства.

– Кого вы имеете в виду? – опешил Харви.

– Небезызвестного вам Терри Брусса, использующего изобретенный им прибор для уголовных махинаций и, главное, в интересах государств, которые являются нашими врагами.

– Неужели? – пролепетал Харви.

– Вы, может быть, станете утверждать, что не знакомы с этим типом?

– Не-ет…

– Не знакомы? – грозно переспросил Бахбах.

– Нет… Я имел в виду, что не стану утверждать. Знаком.

– И вы, разумеется, знали о его открытии?

– Да.

– И не уведомили об этом власти?

– Но я…

– Ну, конечно, этот проходимец настолько пришелся вам по душе, что вы решили выдать за него замуж свою дочь, словно не могли подобрать ей лучшей партии.

Бахбах вонзил нож в самое сердце жертвы. Ведь только об этом и думал все время Харви. Вид денег, выложенных Терри на стол во время именин, затуманил мозги старика, но в душе он по-прежнему предпочитал иметь зятем более достойную личность.

Харви низко наклонил голову. Но Бахбаха отнюдь не расчувствовал вид молча кающегося человека. Не желая тратить времени на обработку жертвы, оказавшейся в его руках, он продолжал еще более суровым тоном:

– И такого мерзавца не разглядеть! – воскликнул он, постаравшись, насколько это было в его силах, придать голосу трагедийные ноты.

– Но Терри казался хорошим, он всем так нравится, – промолвил Харви.

– Кому всем? – строго спросил Бахбах.

– Руву… Мы с ним вместе работаем в мясной лавке…

Улыбка мелькнула на губах Бахбаха, но подавленный допросом Харви, разумеется, не заметил ее.

– Так-так, значит, вы утверждаете, – Бахбах начал рисовать чертиков на чистом листе бумаги, и Харви решил, что это уже составляется приговор, – что ваш друг Рув поддерживает нелояльные…

– Нет, нет, извините, я не то хотел сказать, – спохватился Харви. – Он ничего не знает о политике, он просто так сказал, что это… ну, парень, который не водится черт знает с кем…

– Ах, так! – прервал его Бахбах. – Тогда взгляните на это.

И выложил перед стариком Харви, который и так уже едва соображал, что с ним делается, пачку фото-iрафий, запечатлевших Терри в обществе Марин Беллоу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

И это был второй просчет господина Бахбаха или, точнее, Бюро исследования поведения. Нам думается, что будь на месте Бахбаха другой человек, он, по всей вероятности, тоже просчитался бы. Ибо, занятые поисками всего, что, с их точки зрения, является предосудительным, они перестают верить в существование добропорядочных, честных людей, поставивших себе за правило оставаться чистыми в этом мире, где так много грязи, обмана, лицемерия.

Когда разъяренный Харви попросил Бахбаха отдать ему открытки, пообещав самому расправиться с дочерью и с подлецом, которого она ввела в дом, Бахбах великодушно согласился. Старику помимо всего подумалось, что он изъял из рук такой страшной организации, как БИП, снимки, в той или иной степени компрометирующие его дочь. Сообразить ли ему было в такой момент, что в распоряжении Бахбаха имеется пленка, с которой можно сделать бесконечное множество отпечатков? Но, сделав уступку Харви, Бахбах взамен попросил его подписать документы, которые, с одной стороны, характеризуют Терри, как бессовестного соблазнителя честных девушек, а с другой – показывают Харви, как истинного патриота, реем своим существом с первого дня чувствовавшего в молодом ученом врага государства.

Можно себе представить, в каком состоянии явился Харви домой и каким юном он разговаривал с дочерью. Следуя методам, позаимствованным у Бахбаха, он сначала в общих чертах изложил сведения политического характера о Терри, ставшие ему известными якобы из уст одного знакомого.

Это, однако, не возымело на дочь того действия, какое ожидал Харви. Ни с того ни с сего Юнита принялась спокойно, терпеливо разъяснять отцу первопричину несправедливостей, творящихся в Бизнесонии, и воспевать героизм людей, восстающих против этих порядков. Одним словом, она понесла такое, от чего Харви пришел в ужас, готов был сам себя схватить за уши, повести в застенки БИП и потребовать для себя жесточайшей кары за то, что воспитал такую дочь.

Не будучи в состоянии противопоставить дочери какие-нибудь разумные, логичные доводы, Харви сначала призвал на помощь себе дарованный ему природой бас. Но когда и это не возымело действия, он выложил перед дочкой пачку фотографий.

Каким же было его удивление, когда дочь, проглядев их, как просматривают колоду карт, спокойно спросила:

– Ну и что?

– Как что? – еще больше вскипел старик. – Он развратник! Разве ты не видишь?

– Не развратник он, папа, – возразила Юнита. – Все это специально подстроено, чтобы запутать его.

– Глупости!

– Мерзость! – гневно поправила Юнита отца. – Мерзость со стороны тех, кто преследует честных людей. Сядь, папа, и успокойся. Я расскажу тебе, как все это произошло.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Комиссия заседала в одной из рабочих комнат департамента земледелия. Бахбах добился этого под тем предлогом, что одна из лабораторий департамента занималась исследованиями биофизических излучений животных, и таким образом ее консультации могли оказаться полезными при научной экспертизе. Но в действительности Бахбах стремился к тому, чтобы повести все дело по таким каналам, которые вызвали бы как можно меньше любопытства и толков. Соберись комиссия в здании БИП, департамента иностранных дел или тем более департамента вооружения, это сразу же привлекло бы сюда свору репортеров и дело приняло бы огласку, которой БИП старалось всеми возможными средствами избежать. Весь расчет строился на том, чтобы не дать на заседании развернуться политическим дискуссиям, застращать упорствующего, сломить его волю и сделать все это в условиях строжайшей секретности.

И это был третий просчет Бахбаха.

Заседания комиссии носили характер самого обычного суда, хотя подсудимому предоставили мягкое кожаное кресло, а судьи не были в коричневых мантиях, как принято в Бизнесонии.

Председателем комиссии был сенатор Хамертонт известный мясоторговец Бизнесонии, которому место в сенате досталось на последних выборах. Членами комиссии сенат назначил: от департамента вооружения полковника Холфорда и от Бюро исследования поведения майора Бахбаха. Экспертом по научным проблемам выступал референт департамента земледелия и животноводства господин Купманн.

…Глупость – не вина человека, тем более, что все на свете, как говорится, относительно. Глупость тоже. Любой глупец может утешить себя тем, что есть люди еще глупее его. Беда в том, что мало кто в состоянии объективно оценить свой ум. Случаются парадоксальные вещи. Великий мыслитель, память о котором живет в веках, произнес фразу, ставшую исторической: «Я знаю только то, что ничего не знаю». Но есть люди, куда более счастливые, чем он: они вполне удовлетворены тем немногим, что даровала им природа, и жалкими крохами, которые впопыхах собрали на пиршестве науки. На этом основании они со спокойной совестью берутся поучать других, а в силу существующих в Бизнесонии порядков, обретя власть, начинают понукать другими, презирать тех. кто безмерно выше их, но оказался внизу, без власти, без прав.

Если действительно, как утверждают некоторые, существует католический бог, то к нему и следует обратиться с вопросом, каким образом оказался даже в таком захолустном, с точки зрения карьеры, учреждении, как департамент земледелия и животноводства, в должности референта Фреди Купманн. Тогда, пожалуй, уже нетрудно будет объяснить, каким образом он стал экспертом комиссии по расследованию нелояльной деятельности гражданина Бизнесонии Терри Брусса.

А стоит ли, собственно, подробно рассказывать это? Разве мало в Бизнесонии примеров, когда бездарности, неучи, пройдохи, пользуясь кто деньгами, кто протекцией, кто всевозможными жульническими махинациями, захватывают должностные места, которые по логике, праву и даже в интересах правящих кругов должны были бы занимать другие? Поэтому мы не станем подробно излагать биографию Купманна и пути, которые привели его в департамент земледелия и животноводства. Скажем только, что католический бог сыграл в его карьере не последнюю роль.

Отец Фреди Купманна был пастором. Действуя от имени бога, он сумел сколотить капиталец, открывший сыну дорогу в высшее учебное заведение и соответствующие общественные круги. Авторитет пастора был достаточным для того, чтобы его сыну после окончания учебного заведения предоставили место в департаменте земледелия. Для дальнейшей карьеры Фреди Купманну требовалось участие в каком-нибудь солидном деле, и оно представилось в виде заседаний комиссии по расследованию нелояльности гражданина Бизнесонии Терри Брусса, куда опять-таки не без помощи пастора, выполняющего, как известно, прямые директивы католического бога, Фреди попал в качестве консультанта по научным вопросам.

В целях объективности следует сказать: когда Фреди было предоставлено слово на заседании комиссии, он вначале вполне оправдал возлагавшиеся на него надежды, Фреди с большим пафосом говорил о патриотическом призвании ученого служить своему отечеству и гневно заклеймил тех немногих представителей науки, которые во имя эгоистичных, личных интересов или, что еще хуже, в угоду враждебным силам отказываются отдать свои знания делу прогресса отечественной науки и укрепления вооруженных сил, стоящих на страже мировой цивилизации.

Когда же дело дошло до научной части проблемы, интересующей комиссию, у Терри Брусса создалось впечатление, что перед ним невежда, если не сказать просто дурак. Разъясняя членам высочайшей комиссии научную сторону дела, Фреди Купманн начал с того, что поставил под сомнение саму возможность осуществления передачи мыслей на расстояние.

– Я ознакомился со всеми исследованиями, – заявил с апломбом Фреди, – которые велись в этой области на протяжении ста лет, и установил, что за это время не было передано на расстояние от одного мозга к другому ни одной фразы.

– Что вы ответите на это? – обратился к Терри Брусу председательствующий господин Хамертон.

Терри вначале изумило невежество эксперта и возмутил его апломб, но потом он подумал, что это, возможно, специально задуманный ход, и вступил в дискуссию.

– С таким же успехом мой коллега, – сказал Терри, – мог бы утверждать, что за многие тысячелетия до наших дней люди не сумели разгадать тайну атома.

– Но никто до сих пор не сумел объяснить природу парапсихологии – науки, на которой вы базируетесь. Ибо основана она на явлениях, которые невозможно объяснить. Они необъяснимы, находятся в сфере мистики и божественных влияний.

– Насколько мне известно, – возразил Терри, – были еще совсем недавно люди, подобные моему оппоненту, которые не верили в радио. То, что неведомо человеку сегодня, может быть, и будет познано им завтра, послезавтра.

Спор то затихал, то разгорался. (На это, заметим в скобках, и рассчитывали организаторы судилища, «подсунув» ученому Фреди Купманна и соответствующим образом проинструктировав его, чтобы попытаться между делом выпытать у подследственного хотя бы какие-нибудь подробности устройства аппарата).

Но Терри разгадал этот замысел и удвоил осторожность.

Дело зашло в тупик, и председательствующий объявил перерыв на полчаса. Надо думать, что в это время Фреди получил необходимые инструкции и, когда заседание возобновилось, выразил сомнение в возможности передачи мыслей на расстояние на том основании, что один из столпов науки утверждает, будто биотоки мозга настолько слабы, что для их улавливания понадобилось бы соорудить колоссальную антенну.

Тогда Терри рассказал об опытах, которые производились над одним из видов ночных бабочек.

Самцов выносили за 6–8 километров от оплодотворенной самки, и они возвращались к ней. Летели они по пересеченной лесной местности, по ветру. Таким образом, они не могли чувствовать запаха или «тока», испускаемого самкой.

Как же они находили дорогу и слетались к незнакомому месту, куда приходилось лететь 40–45 минут?

Возникло подозрение, что самцы воспринимают призыв с помощью усиков, являющихся своеобразными антеннами. И действительно, самцы с отрезанными усиками не находили дороги к самке. Но усики у них маленькие.

На это Фреди заявил, что бабочки и прочие насекомые не входят в число представителей фауны, которой интересуется департамент земледелия и животноводства, и потому он не считает нужным придавать значения этим опытам.

– А чему вы придаете значение? – вспылил Терри. – Вы пытаетесь доказать, что передача мыслей на расстояние невозможна. Значит, вы отрицаете возможность существования аппарата? О чем же тогда идет речь и чего вы хотите от меня?

Рано или поздно глупость проявит себя. Простой, непредусмотренный сценарием, разработанным для Фреди, вопрос поставил его в тупик. Он так и не сумел выкарабкаться из этого положения.

Ко всем бедам председательствующий господин Хамертон во время перерыва плотно подкрепился и, убаюкиваемый как этим, так и малопонятным ему спором между подследственным и экспертом, сладко задремал.

Он был выведен из этого состояния нарочито громкой репликой Бахбаха, но никак не мог понять, что делается вокруг него и что от него требуется. Так и не уразумев ситуации, он счел за благоразумное объявить перерыв до следующего дня.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Несколько последующих заседаний были посвящены допросу свидетелей.

Терри никак не подозревал, что его знает столько людей и что все так глубоко убеждены в его нелояльности по отношению к существующему в Бизнесонии строю.

Среди них оказались некоторые из преподавателей, которые его обучали в детстве и юности. Товарищи давно забытых лет, которых он когда-либо обидел или вообще едва помнил. Столь же мало запомнившиеся ему личности из числа посетителей игорного дома «Дама треф». Соседи с пятого этажа – свидетели взлома двери, когда по словам Бахбаха Терри хотел видеть сам президент. (Терри так и не понял, выдумка это Бахбаха или ему действительно предстояло свидание с главой государства)…

Одним словом, комиссия могла убедиться в том, что сотрудники БИП недаром едят государственный хлеб, они в поте лица потрудились над тем, чтобы собрать все, могущее наложить тень на облик подследственного.

Старик Харви, с ненавистью глядя на человека, посягавшего на его дочь, прочитал по бумажке гневную речь о злокозненных поступках Терри и покаялся в своей доверчивости, которая довела его до того, что он чуть было не отдал свою Юниту сатане в облике этого человека.

Перед комиссией прошли швейцар игорного дома «Дама треф» Мак Бойкен и «покровитель» подследственного Пирс Шэй, давали показания старший лейтенант Бимба, задержавший Терри во время скандала на ежегодном собрании акционерного Общества мясников и торговцев мясными изделиями, и председательница общества защиты женщин от биологического наступления мужчин госпожа Брунзи, неизвестно каким образом оказавшаяся у скамейки, когда обвиняемый впервые поцеловал свою возлюбленную…

Потом вошла Юнита. Она скользнула равнодушным взглядом по лицам членов комиссии и, увиден Терри, ласково улыбнулась ему.

– Вы знаете этого гражданина? – спросил господин Хамертон.

– Знаю.

– Вы можете назвать нам его фамилию, имя, отчество, год и место рождения?..

– Даже больше, – прервала Юнита.

– Что вы имеете в виду? – опешил председательствующий.

– Не стоит ломать комедию, – ответила Юнита. – Вам известны фамилия, имя, отчество и все другое о Бруссе не хуже меня. Спрашивайте о том, что вам неизвестно.

– То есть как? – растерялся председательствующий.

Его вывел из затруднения полковник Холфорд.

– Существует определенный порядок судопроизводства, и его следует соблюдать, – сказал он.

– Да, да, – спохватился председательствующий, – вы обязаны отвечать на вопросы.

– Что же вы хотите узнать у меня о Терри Бруссе? – спросила Юнита.

– Господин Брусс обвиняется в нелояльности по отношению к существующему в Бизнесонии государственному строю, – сказал Бахбах, – что выразилось в нежелании предоставить свое открытие на пользу отечеству и всей…

– Извините, – прервала его Юнита. – Я хочу сказать вам, – повернулась она к Бахбаху, – что мне известно, какие цели преследовали вы лично, господин Холфорд и… другие, вынуждая Терри Брусса отдать вам аппарат. Вы собирались с его помощью извлекать выгоду для себя лично. Вы хотели…

– Это провокация! – воскликнул господин Хамертон, проявивший неожиданный интерес к происходящему. – Я прошу вас не фиксировать показания свидетеля до тех пор, – он повернулся к секретарю, – пока я не дам указания. Вернемся к существу дела. Господин Бахбах, прошу вас задавать вопросы.

Бахбах принялся дотошно расспрашивать свидетельницу, при каких обстоятельствах она познакомилась с Бруссом, где встречалась с ним, о чем разговаривала.

Председательствующий господин Хамертон, почувствовав, что заседание вошло в нормальное русло, задремал.

Юнита односложно отвечала на вопросы. Когда же Бахбах спросил ее, знает ли она о существовании прибора для улавливания мыслей на расстоянии, Юнита ответила:

– Да, знаю. Терри Брусс посвятил меня даже и технические подробности.

По лицу Бахбаха можно было понять, что он мучительно раздумывает, как бы использовать это обстоятельство.

– Он вам подробно объяснил принципы устройства аппарата? – спросил Бахбах.

– Да, настолько подробно, что я, думается, могла бы с помощью специалистов создать такой же… Но вы не подумайте, – продолжала она после небольшой паузы, – что это в какой-либо степени окажется полезным вам. Ни Терри, ни я ничего не скажем. Эта тайна для меня теперь так же свята, как любовь.

– Любовь этого человека? – иронически произнес Холфорд.

– Да, я люблю его, – ответила Юнита. – И чем тяжелее ему приходится, тем больше люблю. Он добивается свободы мысли, чувств, мечты…

– Вы плохо знаете этого человека, – мрачно сказал Бахбах. – Разочарование может оказаться губительным.

– Можно подумать, что сенат создал эту комиссию ради того, чтобы помочь мне разобраться в своих чувствах, – отпарировала Юнита.

– Вы сами не подозреваете о том, как близки к истине, – ответил Бахбах. – В свободной стране Бизнесонии каждый хозяин своим чувствам. Вместе с тем государство озабочено тем, чтобы чувства достойных людей не подвергались пагубным влияниям бесчестия и разврата. Вы считаете Терри Брусса добродетельным и порядочным молодым человеком и согласились даже назвать его своим женихом? Так?

– Да.

– Хорошо. Прошу разрешения пригласить на заседание госпожу Марин Беллоу, господин Хамертон.

Председательствующий закивал головой.

В комнату ввели Марин Беллоу.

– Вы знаете эту женщину? – спросил Бахбах.

Юнита с удивлением, а потом с некоторым любопытством взглянула на красивую женщину.

– Нет, не знаю.

– Мы не стали бы вникать в интимные подробности поведения вашего возлюбленного, – продолжал Бахбах, – если бы это не соприкасалось с интересами государства. Как ни печальна и неприятна миссия, возложенная на меня государственным долгом, но я должен вам сообщить в интересах установления истины, что ваш возлюбленный был… в общем, вот взгляните.

Бахбах выложил перед Юнитой пачку фотографий и обратился к Беллоу:

– Не расскажете ли вы нам, госпожа Беллоу, при каких обстоятельствах вы познакомились с гражданином Терри Бруссом?

Марин Беллоу поудобнее уселась в кресло, которое услужливо пододвинул Бахбах, и, заложив ногу на ногу таким образом, что это вмиг вывело из сонного состояния председательствующего господина Хамертона, собиралась заговорить, но в это время раздался спокойный голос Юниты:

– Я эти фотографии уже видела.

– Ну, и что же вы скажете по этому поводу? – спросил господин Хамертон.

– Вам пока ничего, – ответила Юнита. – А вам скажу, – обратилась она к Беллоу. – Я вам признаюсь как женщина: мне очень неприятно, больно было глядеть… Я знаю, кто это подстроил и почему это сделали. Я верю моему Терри. Верю всему, что он рассказал мне на другое утро, после того, как это случилось. Я знаю, что он чист и честен. И все же мне больно. Наверное, вы это сможете понять как женщина. Если не сейчас, то после, когда уйдете отсюда… Но все это ничего не значит! – повернулась она к членам комиссии. – Вы хотите провокациями добиться того, чего вам не удалось достигнуть с помощью денег, посулов, угроз?.. Что касается бесчестия и разврата, о чем вы здесь говорили, то как бы выглядели вы, если бы я прочла ваши грязные мысли и рассказала о них людям? А ведь это не исключено. Вы уверены, что у меня нет заветной коробочки, читающей мысли на расстоянии? О чем вы думаете сейчас, господин Бахбах?.. И вы, господин Холфорд, и вы, господин Хамертон?.. Берегитесь! Я все слышу…

Господин Хамертон вмиг оторвал взор от чрезмерно оголенных ног Марин Беллоу и уткнулся в сценарий заседаний комиссии, боясь поднять глаза.

Полковник Холфорд заерзал на стуле и дико вытаращил глаза, уставившись в угол комнаты…

По распоряжению Бахбаха свидетельницу Юниту Кювэтт тщательно обыскали, рассчитывая найти при ней прибор для улавливания мыслей. Сделано это было в столь грубой форме, что не поддается описанию.

Прибора для улавливания мыслей у Юниты Кювэтт не оказалось.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

18 апреля на заседании комиссии выступил Терри Брусс. Выступление оказалось неожиданно коротким и этим удивило членов комиссии. Терри сказал:

– Меня обвиняют в том, что я отказываюсь передать государству свое открытие. Для чего оно ему? Для того чтобы правящие круги могли еще больше обострить истерическую обстановку в мире и разжечь войну? Для того чтобы расширить шпионаж? Для того чтобы поставить под контроль кучки эксплуататоров, насильников, кровопивцев мысли честных, прогрессивных людей, борющихся за свободу? Прибор для улавливания мыслей – в моей голове. Вам не добраться до него, ибо мысль честного человека никому не подотчетна. Я отдам людям свое открытие тогда, когда буду безусловно убежден в том, что оно сослужит только на пользу человечеству.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Комиссия заседала двенадцать часов. На это время были закрыты все входы в помещение, где происходили заседания, чтобы никто не мешал членам комиссии вынести объективное решение. Таким образом, находившиеся в здании не знали о событиях, разыгравшихся вне его.

В то самое время, когда Терри Брусс произносил речь, поразившую членов комиссии своей лаконичностью, вышел специальный номер газеты «Голос правды», посвященный процессу, который его организаторы так старались провести в обстановке глубокой секретности. В нем рассказывалось об открытии Терри Брусса, о возможностях, которые оно сулит человечеству, о несчастьях, которые оно может принести людям, если попадет в руки лиц, подавляющих свободу.

«Голос правды» призывал трудящихся Бизнесонии и, в первую очередь, рабочий класс страны встать на защиту ученого.

Как ни мал был тираж «Голоса правды» по сравнению с такими изданиями, как «Вечерние слухи», «Голос нации» и другие, страна узнала правду о том, что происходит в небольшой комнате, затерявшейся в лабиринтах коридоров и комнат департамента земледелия и животноводства Бизнесонии.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

В пять часов утра председательствующий начал читать решение комиссии.

«Этот ученый, – говорилось в решении, – располагая возможностями, которые, будучи поставленными на службу интересам государства, содействовали бы развитию великих идей свободы, инициативы, частного предпринимательства…»

В это время в комнате погас свет. Господин Хамертон выразил удивление по этому поводу и попросил вызвать коменданта здания. Впотьмах его, однако, не удалось найти. Потеряв впустую пятнадцать минут, пока кто-то разыскивал щит, обещая заменить предохранители и восстановить освещение, господин Хамертон попросил провести его к телефону. Хотя все помнили, что телефонный аппарат находится на столе председателя, его долго не могли обнаружить. Наконец господин Хамертон ощутил в своих руках трубку и услышал голос Фреди Купманна:

– Вот, извольте, телефончик.

Но трубка молчала. Ни зуммера, ни звука.

Минуты шли за минутами. Как слепые кроты, бродили по зданию члены комиссии, стараясь найти выход.

Наконец кто-то догадался отдернуть портьеру, которой было наглухо завешано окно.

В комнату ворвался свет наступающего утра и гул многоголосой толпы.

ЭПИЛОГ

Господин Хамертон собирался продолжить чтение приговора, но из-за криков толпы ничего не было слышно. В это время в комнату вбежал военный и что-то сказал на ухо полковнику Холфорду, тот быстро подошел к председательствующему и тоже что-то прошептал ему. Господин Хамертон объявил перерыв, и комиссия удалилась в другую комнату.

Пока члены комиссии совещаются, мы имеем возможность рассказать читателям о том, что произошло в городе.

Семена, посеянные «Голосом правды», дали ростки.

Первыми забастовали шахтеры. Но это заметили далеко не все: очень большой путь проходит уголь, пока становится коксом, самолетом, иголкой. Как ни значителен профсоюз металлистов, даже их отказ or работы показался обычным. Когда забастовали энергетики, вся страна заволновалась: остановились поезда метро, стало темно на улицах и в домах, умолкли телефоны и радиоприемники, погасли экраны кинотеатров и телевидения, не вышли газеты, потерял свою силу рентген, остановились лифты в небоскребах, прекратилась подача воды…

Миллионы людей вышли на улицы, протестуя против попыток поставить мысли под контроль сыщиков и шпионов. Тысячная толпа собралась у здания департамента земледелия и животноводства.

Вышедшая после окончания забастовки газета «Вечерние слухи» выразила удивление по поводу возникших беспорядков. Как сообщала газета, комиссия, расследовавшая дело Терри Брусса, вела себя весьма тактично и в своем заключении выразила надежду, что с течением времени ученый осознает свой патриотический долг и сделает все от него зависящее для того, чтобы содействовать защите свободы и цивилизации.

«К чему же было волноваться? – вопрошала газета. – Никто не собирался подвергать репрессиям ученого и даже угрожать ему. Это явствует из заключения комиссии, зачитанного сегодня в девять часов утра. Оно целиком выдержано в духе терпимости к взглядам и мыслям граждан, характерном для Бизнесонии».

При всем том, что сообщения «Вечерних слухов» редко соответствуют истине, мы должны засвидетельствовать, что на этот раз газета написала правду. Именно такое заключение было зачитано на заседании комиссии, и Терри Брусс отправился домой.

В действительности первоначальное заключение комиссии, которое в силу известных обстоятельств не было зачитано господином Хамертоном, проложило нашему герою дорогу в совсем иное место, куда он отправился бы уже не в сопровождении своей возлюбленной, а под конвоем дожидавшихся в соседней комнате жандармов. Так что «волнения и беспорядки», о которых с негодованием писали «Вечерние слухи», сыграли свою роль.

В результате происшедших событий полковник Холфорд вынужден был уйти в отставку, хотя раньше не собирался этого делать.

Такая же судьба ожидала и майора Бахбаха, но именно «волнения и беспорядки», чуть не погубившие вначале его карьеру, оказались спасательным поясом, за который он ухватился, уже идя на дно. Когда страсти улеглись, БИП принялось вылавливать зачинщиков забастовки. Как ни осторожно это делалось, чтобы снова не возбудить население, но подвалы БИП вскоре заполнились до отказа. В таких условиях лишаться столь опытного работника, как майор Бахбах, руководство БИП не пожелало. Он отделался строгим выговором и после этого с особым рвением принялся за исполнение своих обязанностей.

Но если говорить правду, что-то в нем надорвалось. Раньше его не смущало упорство допрашиваемого, он применял все допустимые и недопустимые методы, но добивался признания. Теперь же его неотступно преследует чувство горечи и досады, что нет прибора, который позволил бы ему прочесть мысли допрашиваемого. И это порождает у Бахбаха какую-то неуверенность в себе, словно другие методы, уже не раз испытанные, теперь не могут быть столь эффективными. Не таким достоверным источником, как раньше, кажутся ему аппараты подслушивания разговоров, не столь надежной агентура. Он знает, что люди не обо всем говорят, а средства поймать их мысли он лишился по собственной глупости. Надо было не церемониться с этим Терри Бруссом и любыми способами, дозволенными и недозволенными, выведать тайну чудесного прибора. Но Бахбах не теряет надежды, что со временем ему удастся уговорить начальство под любым предлогом изолировать ученого. Пока руководители БИП на это не идут, боясь повторения забастовки. Кроме того, встает тогда вопрос о жене Брусса. Она ведь тоже в курсе дела. Можно было бы, разумеется, взять и ее. Но что, если тайну аппарата улавливания мыслей знает еще кто-нибудь? Вот это и поручено выяснить Гарри Бахбаху. И если он это сделает, ему простят все.

Время от времени Бахбах внимательно прочитывает донесения агента, докладывающего о разговорах с мясником Харви Кювэттом. Но день за днем до несения становятся все скупее, и Бахбах понимает, что даже такие, как Харви Кювэтт, научились скрывать свои мысли.

Старик действительно стал молчаливее, осторожнее, и Руву Остригу теперь не так легко его расшевелить. Харви как-то вдруг потерял интерес к делам акционерного Общества мясников и торговцев мясными изделиями, не выносит, когда при нем упоминают имя господина Хамертона и особенно казначея Пфайффера. Он продал акции Общества и чуть было не перепродал место мясника в большой лавке на 42-й улице. Что его удержало, мы не знаем. Может быть, то, что Юнита вышла замуж и перебралась к Терри Бруссу. Старик мог подумать, что при такой ситуации ему нужно сохранить место в жизни, чтобы в случае чего не остаться «на бобах», – в прямом смысле слова на бобах без мяса. Ибо именно эта самые бобы без мяса – множество консервных коробок – он видел каждый раз, приходя к дочери. А это отнюдь не свидетельство благосостояния семьи.

Харви знал, что по настоянию дочери Терри Брусс внес все деньги, которые он нажил с помощью Пирса в игорном доме «Дама треф», в фонд борьбы за свободу мысли. Харви не раз предлагал свою помощь Юните, но она, и что всего хуже, зять, к которому однажды после долгих колебаний обратился Харви, отвергли эту помощь, поблагодарив старика и заявив, что хотят самостоятельно ходить по этой земле.

Кстати, когда они предпринимают такую попытку – сам ли Терри, или сама Юнита, или они вместе, – сзади всегда плетется мужчина. Терри и Юнита понимают, кто следует за ними. Они знают и то, что письмо могут прочесть, что разговор умеют подслушать. Но они рады тому, что мысли никому не удается поймать. Терри и Юните это приятно сознавать особенно тогда, когда они выходят на улицы города.

Толпа, тысячи людей проходят мимо них. На лицах улыбки и печаль, следы вдохновения и печать растерянности. Есть, наверное, среди прохожих люди, у которых мысли злые, намерения нечестные. Но ведь люди в массе своей добры. Их ожесточило бесправие и несправедливость, царящие в этом мире.

Какое счастье, что охота за мыслями-невидимками не удалась! Пусть останется людям счастье думать, не таясь, и вдоволь мечтать о чем угодно, не боясь недругов, завистников, агентов БИП.

Придет время, и Терри Брусс отдаст свое открытие человечеству.

Content

Александр Яковлевич Винник
Охота за невидимками

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ЭПИЛОГ