Александр Яковлевич Винник

Тайна доктора Хента

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Сообщение о самоубийстве доктора Хента заняло всего пять строк и было напечатано на задворках последней страницы газеты «Вечерние слухи». А материалы, посвященные панике на бирже, заняли всю первую полосу и были снабжены пятиэтажным заголовком. Ни одному читателю не могло прийти в голову, что между этими газетными сообщениями имеется какая-нибудь связь.

Знали обо всем лишь главные акционеры Общества покровительства талантам да несколько самых доверенных лиц из числа их сотрудников. Но они хорошо усвоили первую заповедь хозяев: «Молчание!» Пренебрежение этой заповедью могло означать не только потерю должности, но и принести самые неожиданные неприятности. Всем памятна печальная история Реди Фурса, жизненный путь которого так хорошо начался и так внезапно оборвался.

Реди Фурса рекомендовала Обществу сама госпожа Чёрч. А слово супруги одного из держателей контрольного пакета акций – достаточное основание для того, чтобы молодой человек – русоволосый атлет с хорошими манерами – мог быстро продвигаться по служебной лестнице. Начав с билетного кассира, Реди Фурс спустя всего два года стал главным администратором театральной конторы. И кто знает, как далеко шагнул бы молодой человек, пользовавшийся расположением госпожи Чёрч, если бы не нарушил упомянутую заповедь.

Как-то, хлебнув в ресторане лишнего, Реди Фурс позволил себе ироническое замечание о названии фирмы, в которой служил.

– Я думаю, точнее было бы «Оптовое производство талантов», – сказал Реди своему собеседнику, администратору другой театральной конторы.

– Почему?

– У меня есть основание так думать. Я узнал нечто такое, что вам и не снилось…

То ли его остановило удивленное лицо собеседника, то ли он вспомнил о первой заповеди – во всяком случае, Реди Фурс осекся, произнес что-то извиняющимся тоном, быстро расплатился и ушел.

Под утро его труп выловили из сточной канавы на сто семнадцатой улице.

Кто докажет, что Реди Фурса погубила болтливость? Даже тот, кто догадывался, помнил о первой заповеди и молчал.

После этого не покажется удивительным, что два репортера одной газеты писали об одном событии по-разному. Читатели не могли заподозрить, что причину самоубийства Улисса Хента надо искать в делах Общества покровительства талантам и что смерть доктора имеет прямое отношение к панике на фондовой бирже. И, повторяем, ни король репортажа Фить Трехсон, автор сенсационного сообщения на первой странице газеты, ни Тау Пратт, чья пятистрочная заметка пряталась среди красочных объявлений на последней странице, об этом не знали. Каждый сделал свое дело и в соответствии с заработанным гонораром завтракал в ресторанчике «Утиное перо», где обычно собирались сотрудники «Вечерних слухов».

Тау Пратт заказал скромный завтрак, быстро проглотил его, но продолжал сидеть за кружкой пива, исподволь поглядывая на Трехсона, кутившего в кругу друзей.

Какой начинающий журналист не мечтает о славе? Когда чувствуешь, что читатель тебя знает, ждет твоего слова, – и писать легче. И редактор находится уже во власти всеобщего поклонения перед тобой, и поручает самые интересные дела. Но как создать себе громкое имя? Не пятистрочными же заметками на последней странице!

Тау Пратт не завидовал, однако, Трехсону – звезде «Вечерних слухов». Он не любил Трехсона.

А Трехсон был весел. Его продолговатое, невыразительное лицо раскраснелось. Он по привычке размахивал руками, подбрасывая костлявые кисти вверх. Долговязый, худой, он был похож на ветряную мельницу. Костюм спортивного покроя висел на нем мешком и еще больше подчеркивал несовершенство фигуры ведущего репортера «Вечерних слухов».

– Я уже считал день пропащим, – рассказывал Трехсон о событиях вчерашнего дня. – Пять часов бегал по городу, и ничего. Когда захожу на биржу и узнаю, что кто-то бросил в продажу акции Общества талантов. И тут пошло… Налей еще, Майкл. Еще, еще, не жалей, я плачу за все… Вчера я встретил старика Джонса, его снова взяли в «Голос нации».

– При чем здесь Джонс? Ты о бирже начал.

– О бирже?.. Да, о бирже… – Утеряв нить разговора, Трехсон никак не мог ее снова уловить, и его понесло, как невзнузданного мустанга. – Биржа все там же стоит… Да, стоит… среди бушующего финансового мира…

Вряд ли из сбивчивого рассказа полупьяного Трехсона удастся составить ясное представление о событиях минувшего дня. Тем более, что Трехсон часто сбивается на окольные дорожки, а отступления, которые он делает, никакого отношения к нашему повествованию не имеют. Лучше, пожалуй, перескажем то, что писал Трехсон в «Вечерних слухах», будучи в более трезвом состоянии.

Слово «более» приходится употреблять не случайно. Король репортажа сам говорил, что даже действуй в Бизнесонии «сухой закон», это не остановило бы его перед риском навлечь гнев земных властей и немилость богов за пристрастие к выпивке. А так как «сухой закон» давно отменили, то Трехсон не отказывал себе в удовольствии пользоваться спиртным по случаю и без случая. Но это к слову. А теперь о том, что сообщалось на первой странице «Вечерних слухов».

Прежде всего уместно сказать несколько слов об истории Общества покровительства талантам и его целях. Надеемся, что читатель не осудит нас за это отступление, ибо оно очень важно для понимания событий как злополучного дня, так и последующих. Для того чтобы не нарушать стройности повествования, мы расскажем сейчас о деятельности Общества в пределах того, что знает рядовой читатель бизнесонских газет.

Года четыре тому назад газеты сообщили, что группа учредителей основала Общество покровительства талантам. Вначале никто не проявил особого интереса к Обществу, рассматривая его, как затею честолюбцев, решивших прославиться благотворительностью. В числе учредителей назывался известный театральный администратор господин Чёрч. Ну что же, и это особого удивления не вызвало. Благотворительностью не запрещено заниматься и театральным администраторам. У подавляющего большинства публики не вызвал интереса и тот факт, что правление согласился возглавить господин Нульгенер, наживший миллионы на торговле ваксой. Основываясь на рассказах, что он был когда-то чистильщиком обуви, его называли иногда попросту Блеком. По секрету скажем, что чистильщиком обуви Блек никогда не был, а нажил миллионы, умудрившись сбыть вагоны краденого военного обмундирования. Но во избежание недоразумений приходится считаться с официальной версией… Он так богат, что может позволить себе роскошь заниматься благотворительностью, – думали читатели, встретив эту фамилию в числе учредителей нового Общества.

Но тех, кто знал господина Нульгенера лично, а не понаслышке и газетным сообщениям, это известие заинтересовало. Не таков пройдоха Блек, чтобы выбрасывать деньги на предприятие, не дающее дохода.

И проницательные люди не ошиблись.

Некоторое время о новой организации почти ничего не было слышно. Но вот в газетах появилось сообщение, что Общество приняло на себя заботы о музыкальном воспитании двухлетнего сына буфетчицы, госпожи Ричар. У мальчика Люо оказался беспримерный даже среди самых известных вундеркиндов абсолютный слух. Впервые прослушав довольно сложную музыкальную пьесу, он тут же без единой ошибки повторил ее. Газета сообщала, что обучение Люо Ричара поручено лучшим преподавателям музыки.

Вскоре состоялось первое выступление мальчика в самом большом концертном зале столицы Бизнесонии. А затем об удивительном ребенке заговорил весь мир. Естественно, что газеты отдавали должное Обществу покровительства талантам, разыскавшему вундеркинда и бескорыстно принявшему на себя заботы о его воспитании.

Бескорыстие, как и догадывались многие, знавшие Чёрча и Блека, было весьма относительным. Доходы от концертов Люо Ричара с каждым днем возрастали и шли, разумеется, в карманы учредителей Общества, преобразованного к тому времени в акционерное.

Люо Ричар оказался не единственным вундеркиндом в стране. Через некоторое время был разыскан второй ребенок, наделенный исключительными музыкальными способностями. После недолгого обучения Марсин (так звали второго мальчика) стал выдающимся пианистом, а Куинси Кемб, третья питомица Общества, – скрипачом.

Время шло, и на попечении Общества покровительства талантам оказалось несколько одаренных детей, имена которых прогремели на весь мир. Многих искусствоведов удивляло то, что за всю историю Бизнесонии не рождалось одновременно столько вундеркиндов. Как бы угадывая сомнения, «Вечерние слухи» разъясняли: «Тем более следует приветствовать деятельность Общества, сумевшего обнаружить в народе таланты и бескорыстно воспитать их».

К этому времени слово «бескорыстно» звучало уже иронически даже для непосвященных, ибо все знали, что владельцы основной массы акций Общества – Нульгенер, Чёрч и другие – получают от концертов вундеркиндов неслыханные в театральной истории доходы.

Надеемся, что теперь понятно, почему так высоко котировались акции Общества и почему вызвало сенсацию сообщение Трехсона о панике на фондовой бирже. Утром того памятного дня, когда открылась фондовая биржа, кто-то выбросил в продажу крупную партию акций Общества. Их вначале охотно покупали. Однако поток акций не убывал, и это насторожило: в чем дело? Не пошатнулись ли дела Общества?

Желающих купить акции становилось все меньше, и курс их начал падать. Сначала на пять, десять мезо, потом на целый бульген.

Следует напомнить, что описываемые события происходили до известной в истории Большой инфляции, следствием которой была девальвация ценностей в Бизнесонии. Молодые читатели, не бывшие свидетелями этого события, могут не знать системы денежного обращения тех времен, и потому мы считаем своим долгом напомнить, что основной денежной единицей в Бизнесонии был бульген – полоска искусственного шелка, на которой золотистой краской тиснены портрет бога торговли Меркурия и знаки, удостоверяющие цену этого куска материи. В правом верхнем углу помещены были начальные строки государственного гимна Бизнесонии:

«Бульген – владыка нашей жизни,

Ему покорны стар и млад…»

Бульген разменивался на сто мезо – кругляшки, вырезанные из особой породы дерева.

Итак, на бирже поднялась паника. Люди бросились к телефонам, пытаясь выяснить в чем дело. Но никто ничего не знал.

В течение какого-нибудь часа десятки богачей потерпели убыток, а тысячи людей стали нищими. Пронесся слух, что акции выбросил в продажу Нульгенер. Это еще более усилило панику. Если сам Блек не хочет держать капитал в этих акциях, значит дело плохо и нужно немедленно бежать с гибнущего корабля…

Трудно сказать, чем все это кончилось бы, но в решающий момент, когда казалось уже, что акции Общества покровительства талантам превращаются в ничего не стоящие бумажки, агенты Чёрча пошли вспять течению – начали скупать акции по номиналу. Они брали все, что предлагалось, и положение было восстановлено.

Именно в этот момент состоялся визит репортера «Вечерних слухов» Трехсона к Нульгенеру. Но послушаем, что рассказывает о визите сам Трехсон, тем более, что в газете этого нет.

Мы оставили Трехсона в тот момент, когда он принимал очередную дозу спиртного. За это время он принял еще две дозы и находился в «обычном своем виде», как он сам о себе в таких случаях говорит.

Трехсон никогда не считался поклонником строгой истины. Алкоголь усилил его красноречие, но при этом нетрудно распознать, где действительность и где домыслы Трехсона, и, таким образом, узнать правду о том, что произошло в особняке Нульгенера, а затем у Чёрча…

– Блек приказал гнать репортеров в шею. Но я раздобыл у знакомого полицейского форму и под видом блюстителя порядка заявляюсь к нему в дом. Звоню. Прохожу мимо служанки прямо в кабинет.

«В чем дело, кто вы?» – спрашивает меня Блек. – «Трехсон, – отвечаю, – Фить Трехсон». «Какой Трехсон? Что вам угодно? Говорите быстро и убирайтесь. Я занят».

Я сел в кресло, взял из ящика сигару, закурил и как ни в чем не бывало представляюсь: «Фить Трехсон, репортер «Вечерних слухов». Посмотрели бы вы на старика! «Что? Репортер? – орал он. – Вон отсюда! Я приказал не пускать репортеров».

– Ну а ты что?

– Я?..

Трехсон положил ноги на стол и пренебрежительно сплюнул табачную жвачку.

– А я говорю ему: «Спокойно, Блек. Фить Трехсон не привык к такому обращению. Как равный с равными он разговаривал с министрами. Мой отец – владелец магазина нижнего белья в Тонпуле, мать…»

– Ладно, ладно, Фить. Это мы уже слышали много раз. Говори, что было дальше. Только не завирайся.

Трехсон обиженно взглянул на того, что осмелился усомниться в правдивости его слов.

– Я правду говорю. Так ему и сказал: «Пока не узнаю, что произошло в Обществе покровительства талантам и почему вы изымаете оттуда свои капиталы, не уйду». А он как закричит: «К черту таланты! Не будет больше талантов! Где Люо, где Марсин? Где, спрашиваю? К черту вашего Чёрча! Мошенник он… Плевал я на его дурацкие выдумки. Лучше отдать деньги на постройку церкви, и то, наверное, больше пользы будет». Я записываю, а он, как увидел блокнот, набросился на меня: «Вон отсюда! – кричит. – Сейчас же уходите!» И за воротник меня цапнул. Ну, я ему дал… долго помнить будет. Р-раз!! – в переносицу. Потом в подбородок, потом в солнечное сплетение – бац, бац. Нокаут!

– Избил Нульгенера?

Этот вопрос несколько охладил воинственный задор рассказчика.

– Ну да… А что же тут особенного? Я и не таких колотил, – сказал он уже менее уверенно, и глаза его трусливо забегали из стороны в сторону. – А почему он меня ударил? Какое он имеет право? В суд подам! Фить Трехсон не привык к такому обращению.

Когда друзьям удалось успокоить Трехсона, он рассказал, что от Нульгенера отправился к Чёрчу и с опаской вошел в квартиру, но тот встретил его приветливо.

– Вы репортер «Вечерних слухов»? – дважды переспросил Чёрч.

– Да.

– Пожалуйста, прошу вас.

– Он пригласил меня за стол… Тут жена его, детки, – рассказывал Трехсон. – В общем, мы крепко пообедали: бульон из черепахи, паштет из омара, шоколад с бисквитами, сладкое мясо в раковинах… Ну и вина…

Не будем пространно описывать обед у Чёрча, тем более, что, между нами говоря, Трехсон крепко привирал. Чёрч действительно встретил Трехсона любезно, но без той помпезности, которую изображал подвыпивший репортер, не избалованный хорошими приемами.

– Вас интересует, почему Блек решил порвать связи с Обществом? – спросил Чёрч.

– Именно это!

– С господином Нульгенером меня связывают несколько лет совместной плодотворной работы, и это обязывает меня с уважением относиться к нему. Считаю, однако, необходимым заявить, что Блек – большой пессимист. Он разуверился в талантах нашего народа. Я же твердо верю в несравненную одаренность граждан Бизнесонии, в величие белой расы и заверяю акционеров Общества покровительства талантам, что им нечего опасаться. Никакие Хенты не свернут нас с правильного пути…

– И я согласен с ним! – закончил рассказ Трехсон. – К черту Хента!

– При чем здесь Хент? Почему он упомянул Хента? – загалдели собутыльники Фитя.

– Не знаю.

– А ты бы спросил.

– Не догадался… По-моему, он заговорил об этой обезьяне потому, что Хент связался с этой краснокожей и портит нашу расу.

– Но ведь Хента уже нет! Он покончил жизнь самоубийством, – заметил кто-то.

– Откуда ты это взял?

– Ты хоть бы свою газету читал, Фить. Вот заметка. «Самоубийство доктора Хента». Это твоя заметка, Тау? Что там произошло?

– Да, моя, – отозвался Тау Пратт неохотно. – Я взял материал в полицейском управлении. Никаких подробностей узнать не удалось.

– Молод еще! – пренебрежительно бросил в его сторону Трехсон. – Попадись это дело мне, я раздул бы его на полполосы.

– Господин Грахбан сказал, что пяти строк достаточно, – смущенно пояснил Пратт. – Он не хочет раздувать…

– Ну тогда другое дело, – заметил Трехсон. – А жаль, я бы заставил эту обезьяну в гробу перевернуться.

Тау поднялся из-за столика и направился к двери. Трехсон стал ему еще более противным. «Почему он преследовал Хента? – размышлял Тау. – Может быть, статьи Трехсона и привели доктора к самоубийству? Надо выяснить, кто вынудил Хента принять цианистый калий и почему так немногословен был на этот раз полицейский комиссар».

ГЛАВА ВТОРАЯ

Тау Пратт никогда не мечтал о карьере журналиста. Рассказы о ловцах новостей, сделавших карьеру благодаря тому, что умели, не смущаясь, лезть в окно, когда их выгоняли в дверь, вызывали у него чувство омерзения.

За два года пребывания в редакции «Вечерних слухов» он не нашел там себе друзей и не достиг прочного положения. Все, начиная с главного редактора господина Грахбана и кончая стариком швейцаром, относились свысока к тихому сотруднику. Любой репортер зарабатывал больше Тау. Сотрудники потешались над его щепетильностью, удивлялись тому, что человек, рискнувший посвятить себя газетному делу, тщится пробить себе дорогу правдой.

Только один человек в редакции уважал Тау. Это был выпускающий Честер Богарт. В той степени, в какой это зависело от него, Богарт всегда старался сохранить в номере заметки Тау. К каким только уловкам он при этом не прибегал подчас! И заголовки над соседними заметками переберет шрифтом помельче, и линеечки, отделяющие одну заметку от другой, выбросит, где возможно! Все ухищрения пускал он в ход, чтобы страница, на которой помещена заметка Тау, попала на глаза редактору вполне законченной и не нуждалась в сокращениях. Честер знал: если потребуется что-нибудь выбросить из газеты, уберут прежде всего заметку Пратта. К материалам Тау в редакции относились с такой же бесцеремонностью, как и к нему самому.

Богарт часто с иронией говорил Тау:

– Почему вы не пишете так, как другие, например, этот Трехсон? Зачем гнаться за правдой? Кому она нужна? Пишите, что взбредет в голову. Вас будут печатать на первой странице, и вы получите большой гонорар. А с правдой вы останетесь без штанов. Правда у нас не приносит доходов.

Скажи это кто-нибудь другой, Тау принялся бы ожесточенно защищать свое право писать правду, наговорил бы собеседнику немало колкостей. Но Тау понимал, что Богарт шутит.

– Не могу я быть таким, как Трехсон. Брр! Не могу… Не по мне это.

– Тогда не надо было идти в газету.

Лицо Тау становилось печальным.

– А что мне оставалось делать? Отец умер, пришлось бросить университет. Хорошо, что мне помогли устроиться в редакцию.

Эти разговоры уводили Тау и Честера от чисто личных дел к положению в Бизнесонии, где тысячи людей не могут приложить руки к любимому занятию и должны работать не по специальности, заниматься тем, к чему не лежит душа, или подыхать с голоду.

…Идя к дому доктора Хента, Тау Пратт размышлял: почему судьба таланта должна зависеть от подачек Блека и почему на чужом труде наживаются всякие неучи, пройдохи, подобные Чёрчу или Грахбану?..

Странно как-то устроен мир. Один рождается сыном Нульгенера и всю жизнь проводит в праздности и довольстве. А другому положено на роду стать наследником безработного, и он всю жизнь прозябает в нищете. Не помогают ни талант, ни знания. Одному все дается без труда, а другой работает, как каторжник, но не может пробить себе дорогу в дремучем лесу невзгод. Когда человек верит в бога, все просто объясняется: что богом предначертано, тому и быть. Бедствующим на земле уготована райская жизнь на том свете, а кто пресыщается сейчас, пожнет муки ада после смерти. Любопытно все же, как устроится на том свете Блек? Ведь он, наверняка, из своих миллионов не пожалеет несколько десятков тысяч бульгенов на постройку какого-нибудь храма, чтобы заслужить милость богов. А богам, как видно, не чужды земные искушения. Если всевышний равнодушен к земным радостям, зачем тогда религия так настойчиво требует, чтобы ему воздавали хвалу, приносили дары служителям неба? Значит, ему по нутру почести! И, возможно, другие человеческие слабости тоже… А раз так, то бульгены откроют замочек в его сердце, и оно начнет источать жалость к раскаявшемуся Блеку.

Да, когда перестаешь верить в бога, надо найти другое объяснение всему, что делается вокруг. А как найти это объяснение? Вот Честер твердо верит в то, что все на земле свершается по определенным законам развития общества и природы. Объяснения его кажутся логичными, но от этих объяснений не легче. Будь Тау сыном Нульгенера, он мог бы делать все, что ему заблагорассудится, а так ему, Пратту, пришлось оставить университет. Что же делать? Силой отобрать богатства у Блека? Но если стать на такой путь, то можно подорвать основу общества – право частной собственности. Кто же тогда будет трудиться, зная, что в любой момент у него могут отобрать нажитое? Здесь Богарт и его друзья чего-то недодумали. Но ругают их зря. Тау чувствует, что такие люди, как Богарт, не могут быть предателями родины, заговорщиками, как их изображают газеты. Но кто знает, может быть, товарищи его вовсе не такие, как он сам?.. Можно понять дружбу Честера с печатником Анри Симоном и наборщиком Жаном Камилом. Они долгие годы работают в одной типографии. Но что общего у Честера – человека образованного, начитанного – с простым шахтером Лоренсом? Зачем они встречаются, о чем они могут говорить?..

Размышляя таким образом, Тау дошел до небольшого домика, где жил доктор Улисс Хент. У двери его остановил полицейский.

– Вы куда, молодой человек?

– Я репортер «Вечерних слухов». Кто-нибудь есть в квартире?

– Есть, – нехотя выдавил из себя полицейский.

Тау взялся за ручку двери, но полицейский заслонил вход своей грузной фигурой.

– Не велено пускать, – сказал он решительно.

– Кто не велел?

– Лейтенант Бимба.

– Вызовите лейтенанта, я с ним поговорю.

Но полицейский был непреклонен:

– Не велено звать. Они там заняты.

– Чем занят?

Полицейский молчал.

Тау выругался про себя. Можно, конечно, развязать язык этого буйвола, но жаль тратить на него полбульгена… Ничего не поделаешь, однако, придется задобрить его, иначе уйдешь ни с чем.

Тау вынул из кармана две круглых деревяшки по двадцать пять мезо.

– Ну вот что, дружище, – произнес он с наивозможной приветливостью. – Возьми полбульгена, выпьешь потом за свое здоровье.

Полицейский великолепно понимал, что не забота о его здоровье заставила этого репортера раскошелиться. Две монеты вмиг превратили стража в общительного собеседника.

– Так что же там делает лейтенант Бимба? – спросил Тау и по-дружески подмигнул полисмену.

– Ищет прошлогоднего снега.

– Почему прошлогоднего?

– Потому что в этом году снег еще не выпадал.

Полицейский расхохотался, довольный своей остротой. Тау из вежливости тоже засмеялся, фамильярно хлопнув собеседника по животу. Полицейский захохотал еще сильнее, сотрясаясь всем телом. Когда он пришел, наконец, в себя, Тау спросил:

– Ну и что же, нашел твой Бимба прошлогодний снег?

– Нашел!.. Где же его найдешь?.. Ха-ха-ха…

– Веселый ты парень, однако!.. А кто еще с Бимбой в доме?

Полицейский с опаской покосился на дверь.

– Ученые.

– Какие ученые?

– Не знаю, – шепотом ответил полицейский. – Профессоров привезли. Они уже четыре часа копаются в книгах. А лейтенант не отходит от них ни на шаг.

Любопытство Тау разгоралось.

– Пропустил бы ты меня в дом, приятель. Я бы еще монетку тебе подкинул.

Крепость на миг дрогнула, но страх перед начальством взял верх.

– Не могу… Никак не могу. – Полицейский переминался с ноги на ногу, поглядывая на дверь.

По всей вероятности, Тау не удалось бы проникнуть в домик доктора Хента. Но вот за дверью послышались шаги, и знакомый старческий голос произнес:

– Так-так… Я сейчас. Вот только пошлю за водичкой…

Дверь открылась, и Тау, к удивлению и радости, увидел подвижного человека с лысой головой.

– Профессор Монферр! Здравствуйте.

Старик близоруко взглянул на Тау, но, занятый своими мыслями, не ответил на приветствие, а обратился прямо к полисмену:

– Вот тебе деньги, сбегай, пожалуйста, в аптеку и принеси бутылку содовой. Да, да. Содовой. Понял? Изжога мучает. Лейтенант разрешил, – добавил он, заметив, что страж не решается идти с поста.

Когда полицейский ушел, профессор повернулся к Тау:

– Так-так… Очень приятно вас видеть. Здравствуйте. Кажется, ваша фамилия Пратт? – И, не ожидая подтверждения, продолжал: – Да-да, припоминаю: Пратт. Тау Пратт. Куда же вы сбежали с третьего курса, молодой человек? Или, может быть, профессия врача вам не по душе?

– Почему не по душе? Мне очень нравится профессия врача, – смущенно ответил Тау. – Но… я не мог учиться. – Тау заговорил совсем тихо. – Отец умер… денег не было.

Профессор еще ближе подошел к Тау, точно близорукость мешала ему на таком расстоянии разглядеть собеседника, и сказал не то с сожалением, не то осуждающе:

– Денег нет? Так-так. Неуважительная причина. Слышите, молодой человек? Считаю, что причина неуважительная… В нашей великой Бизнесонии, как остроумно пишут в газетах, денег нет только у лентяев и бездарных людей. Ясно? А вы, мне помнится, не принадлежите ни к той, ни к другой категории… Впрочем, чем же вы сейчас занимаетесь?

Тау потупил взор и ответил, заикаясь:

– Я в га-газете работаю… «Вечерние слухи».

Профессор удивленно, поверх очков взглянул на Тау и сказал:

– Так. В газете, говорите, молодой человек? Плохо… совсем плохо.

Тау все же попытался защитить репутацию журналиста:

– Почему плохо? Можно и в газете делать полезное дело.

Теперь лицо профессора изображало уже не удивление, а сожаление. «Вот что может сделать жизнь с талантливым парнем», – говорил его взгляд. Но вслух он сказал:

– Не представляю себе, что полезного могут дать ваши газеты?

– Даже в маленьких заметках можно рассказывать людям правду, – заговорил Тау скороговоркой, словно боясь, что профессор уйдет, не дав ему досказать. – Я стараюсь писать правду… Не всегда помещают, но я стараюсь… Хочу быть честным…

Почти детская наивность, звучавшая в голосе Тау, тронула профессора.

– Правду, молодой человек?.. – сказал он задумчиво. – Тогда идемте, я вам покажу кое-что интересное, раз вы отважились писать правду.

Они вошли в дом, миновали две комнаты и вскоре оказались в библиотеке.

За столом сидел полицейский. «Лейтенант Бимба», – подумал Тау. У открытых шкафов с книгами Тау увидел профессоров Гонро и Дебса. Он хорошо знал их по университету.

На приветствие Пратта профессор Гонро ответил кивком головы, а Дебс, увлеченный перелистыванием какой-то книги, не обратил на вошедших внимания.

– Бумажки ищем, – сказал профессор Монферр, обращаясь к Тау. – Занятие как будто неподходящее для ученых мужей. Но Общество покровительства талантам хорошо платит за это. А деньги… вы сами знаете, что такое деньги. Ради них можно бросить науку и заняться перелистыванием бумажек. Да. Только об этом писать в газеты не нужно, господин Пратт. Мы связаны с фирмой договором.

Услышав слово «газеты», лейтенант Бимба вскочил из-за стола.

– Вы репортер? – спросил он грозно Тау.

Но профессор Монферр остановил его.

– Не волнуйтесь, Бимба. Я лично знаю господина Пратта и рассчитываю на его скромность. Да, да. Он ничего лишнего не напишет. А вот это возьмите и почитайте. – Монферр передал Тау листок бумаги. – Об этом можно писать в газетах… Даже нужно, если только в газетах можно писать правду, как вы утверждаете.

Тау быстро пробежал строки, написанные торопливой рукой взволнованного человека.

«Я убедился, что в Бизнесонии нет правды. Всюду деньги, деньги – ложь, ложь, ложь! Как и всем людям, мне хотелось счастья, но я познал горе. Я любил – меня ненавидели. Мне хотелось сделать людей талантливыми и счастливыми, – а они стали несчастными. Я убедился: талантам не цвести там, где владычествуют деньги.

Признаюсь в малодушии. Я знаю, что надо было драться. Но у меня нет сил вступить в борьбу с самим собою и теми, кто под видом покровительства талантам душит все живое.

Мне хочется верить, что наступит рассвет и людям будет хорошо. Но у меня нет сил бороться и ждать.

Мое последнее слово любви тем, кто понимал меня.

Прощайте.

Улисс Хент».

Дочитав записку, Тау услышал голос профессора Монферра:

– Ну, что скажете, молодой человек?

– Не знаю, что сказать. Здесь кое-что… непонятно.

– Вот это «кое-что» и мы не понимаем. Роемся, роемся среди бумаг и даже намека не находим. Впервые встречаю ученого, который не оставил бы после себя никаких следов научной работы. Ни одной записи, ни одного дневника. Вот так. Даже врач, который занимается частной практикой, ведет регистрацию больных, записывает для памяти новые рецепты. А здесь ничего. Ни-че-го, молодой человек. Одни книги, книги да отравленные обезьяны. Доктор Хент унес с собою на тот свет научное наследство. А наследство было. Общество покровительства талантам не платило бы нам таких бешеных денег, если бы здесь не требовалось выяснить что-то очень важное.

Профессор Гонро все так же копался в бумагах. При этих словах раздался его голос:

– Мне кажется, коллега, вы позволяете себе чрезмерную откровенность с этим парнем, даже если поверить, что он порядочный человек… Все-таки – репортер. А у нас есть обязательства перед фирмой.

Это замечание вызвало раздражение Монферра.

– Пошла она к черту, ваша фирма! – воскликнул он в сердцах. – Никаких тайн мы не открываем. Мы обязались не предавать гласности найденное. Я ничего не нашел и ничего, таким образом, не раскрываю. Я высказываю свои предположения. И вообще плевать хочу на всякие тайны. Вот так… Доктор Хент производил какие-то опыты, связанные с изучением высшей нервной деятельности животных и человека. Вот что ясно.

Словоизлияние Монферра прервал неожиданный скрип двери. В комнату ворвался тонкий и длинный, как жердь, мужчина с красным прыщавым лицом. У него было лицо забулдыги и рецидивиста, хотя одежда свидетельствовала о том, что это представитель власть имущих. Ни к кому не обращаясь, он спросил тоном человека, привыкшего повелевать:

– Нашли что-нибудь?

– Пока ничего, господин Чёрч, – ответил Гонро.

– Плохо. Не может быть, чтобы не осталось и следов, – сказал раздраженно Чёрч.

– В жилетном кармане покойника я обнаружил квитанцию почтового отправления, – робко вмешался в разговор лейтенант Бимба.

– Куда отправлено? – повернулся к нему Чёрч.

– Заказная бандероль на имя профессора Райса.

Чёрч ударил тросточкой по столу и завопил:

– Задержать! Немедленно задержать! Двадцать тысяч бульгенов тому, кто задержит.

Услыхав цифру, лейтенант Бимба даже побледнел. Комок застрял у него в горле. Он открыл рот, жадно глотнул воздух и, тараща глаза на Чёрча, сдавленным голосом сказал:

– Поздно… Прошло два дня. Я уже проверил. Бандероль получена… Профессор Райс скрылся…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Фамилия доктора Хента была знакома Тау Пратту не только по скандальному делу, которое раздули «Вечерние слухи» и другие газеты. Тау видел Улисса Хента и однажды далее задумывался над его судьбой.

Было это на одном из научных конгрессов. Молодой ученый, с которым Тау прогуливался в вестибюле, указал ему на человека, одиноко сидевшего в углу и перелистывавшего какую-то книгу.

– Это доктор Хент. Он недавно женился на дочери миллионера Моунта.

Нотка зависти прозвучала в голосе молодого ученого.

Что касается Тау, то он почти равнодушно взглянул на Хента. Фраза собеседника прозвучала иносказательно: не «женился» на дочери миллионера, а «продался» ей.

Еще запомнилось Пратту выражение глубокой сосредоточенности, с какой доктор Хент впился глазами в страницы перелистываемой книги. Таким сосредоточенным может быть только человек, занятый глубокими раздумиями…

Все, что произошло в последние дни, окружило имя доктора Хента ореолом загадочности. «Какое имеет отношение Хент к Обществу покровительства талантам? – размышлял Тау. – Зачем он умертвил подопытных обезьян и собак? Что отправил бандеролью профессору Райсу и почему именно ему?»

Тау побродил по садику во дворе Хента, постоял у холмика, под которым покоились трупы подопытных животных, и осмотрел пустые клетки, где они содержались. Потом, сам не зная почему это делает, поехал на кладбище.

На окраине он вышел из метро. Здесь начинались рабочие кварталы Бизнесонии.

До кладбища еще оставалось больше километра. Туда курсировал автобус, но Тау решил идти пешком. Он шел по узенькой улочке, застроенной стандартными домиками. Здесь было сравнительно тихо: не мчались обезумевшие от скорости автомашины, не громыхала подвесная железная дорога… В луже нежилась йоркширская свинья, и рядом с ней пускали кораблики полуголые замурзанные ребятишки. Все это выглядело странно, неожиданно после небоскребов и шума большого города. Тау подумал: «Эти люди всегда так живут, а мы ничего о них не знаем…»

Бродячая собака тащилась по его следам и, дойдя до ворот кладбища, заскулила по-волчьи…

Тау зашел в погребальную контору. В небольшой комнате за письменным столом сидела девушка лет восемнадцати – двадцати и, глядясь в зеркало, старалась туалетным карандашом изменить хороший, естественный цвет своих бровей. Она вмиг оставила это занятие и, улыбнувшись посетителю, спросила:

– Вам угодно кого-нибудь похоронить?

Этот вопрос так не вязался с нарядным видом девушки, что Тау растерялся. Потом объяснил:

– Нет, не хоронить. Я хочу узнать, где похоронен доктор Улисс Хент?

– Улисс Хент? Когда он похоронен?

– Сегодня утром.

Поднявшись из-за стола, девушка подошла к огромному шкафу, занявшему половину комнаты. Она открыла ящик, на котором черной краской были выведены буквы «Хе», порылась в нем и, вынув бланк, прочитала:

«Хент Улисс. Сто двадцать пятая улица, номер сто сорок восемь».

И стандартно, как полагается примерной служащей, улыбнулась Пратту.

Тау шел по кладбищу, размышляя: здесь тоже кварталы и проспекты, как в городе, который оставили мертвые. Только «мертвый город» меньше, потому что человеку, даже самому богатому, требуется не так уж много места. Здесь не нужны десятки комнат, ванные, кино, рестораны… Два метра земли и над ними глыба камня, бетонная плита или просто деревянный крест – в зависимости от того, сколько заплатили родственники покойного. И все…

Солнце скрывалось между каменными памятниками. Они напоминали карликовые небоскребы. Изредка трещали кузнечики, которых Тау слышал в те далекие детские годы, когда он побывал однажды на ферме тетушки Мэди, в горах. Пахло полынью и еще какими-то травами, названия которых Тау никогда не знал.

У могил виднелись черные дощечки. На них значились номера улиц и кварталов кладбища. Свернув вправо, Тау заметил, что у одной могилы стоит на коленях женщина. Услыхав шаги, она вздрогнула и поднялась.

На вид ей было не больше двадцати трех – двадцати четырех лет. Печаль заметно состарила ее миловидное свежее лицо. Прядь каштановых волос выбивалась из-под простенькой шляпки. Она медленно подняла на Тау глубокие черные глаза.

Остановившись возле нее, Тау прочитал надпись на табличке, еще пахнущей крепким запахом наструганной сосны и свежей краски:

«125-я улица, № 148. Доктор Улисс Хент».

Оба стояли молча, глядя на свежий холм коричневой земли. Тау вздохнул.

– Жаль! – вырвалось у него.

Очнувшись от горестного молчания, она тихо спросила:

– Вы знали Улисса?

В голосе ее прозвучали нотки надежды, словно положительный ответ мог что-нибудь изменить в этой трагедии. Тау машинально ответил:

– Знал… Хороший был человек.

Глаза ее заволокло слезами. Она зарыдала. Тау осторожно взял ее под руку и отвел к скамейке.

– Да, Улисс был хорошим человеком, – сказала она. – Он хотел сделать всех людей хорошими. Лучшими, чем они есть… Милый, хороший Улисс! Боже мой, нет Улисса. Нету!.. Что у меня осталось без тебя, Улисс?.. Что будет с детьми? Все пропало…

Тау подошел к ней и ласково сказал:

– Не печальтесь, госпожа Моунт. Что же делать! В этом мире нет ничего вечного.

Женщина вздрогнула и, перестав плакать, сказала:

– Я не Моунт. Я Эли Милоти… Я не Моунт.

Тау растерялся. Так, значит, это не жена доктора Хента, не дочь миллионера Моунта! Кто же тогда она, почему здесь и что означают ее слова о детях?

– Простите, – стал он извиняться. – Я принял вас за жену доктора Хента.

– Я не жена доктора Хента, – строго возразила Эли и отчужденно взглянула на Тау. – А вам, собственно, какое дело? Кто вы такой?

– Я журналист.

Эли Милоти испуганно отшатнулась от Тау.

– Журналист? Боже мой! Я умоляю вас… Вы ничего не слышали… Не надо писать… Я не хочу… Не надо…

Тау, наконец, сообразил, в чем дело. Ее надо было успокоить.

– Не беспокойтесь, госпожа Милоти, – сказал он, – я не напишу ничего, что повредило бы вам или доброму имени доктора Хента. Он был хорошим человеком. Не волнуйтесь. Я готов помочь вам. Мой товарищ, Богарт, рассказывал мне о Хенте. Мы готовы вам помочь.

– Богарт? Из типографии?

– Да.

– Мне говорил о нем Улисс… Если Богарт ваш товарищ, – прошептала Эли Милоти, протягивая Тау свою руку, – я верю вам… Они погубили Улисса. Пойдемте, я вам все расскажу. Если вы честный человек, вы напишете правду, и вам поверят.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Когда Грахбан прочитал статью Тау о причинах самоубийства Хента, глаза редактора зажглись таким бесовским огоньком, какого сотрудники редакции давно не видели. Пожалуй, с тех пор, как Трехсон принес в редакцию весть о том, что звезда экрана Биби вышла замуж за престарелого президента. Прочитав статью Тау, Грахбан завопил на всю-редакцию:

– Вы гений! Вы классик! Триста строк на первой странице! Пять заголовков самым крупным шрифтом! Вызвать сюда Богарта.

Когда выпускающий предстал перед главным редактором, последний, казалось, готов был взорваться.

– Честер! Вы знаете, что такое газета? – спросил он, вращая белками почти обезумевших глаз.

Богарт улыбнулся.

– Знаю ли я! Знал бы так наш президент, чем ему заниматься! Тогда бы меньше безработных и нищих было в Бизнесонии.

Замечание Богарта лишь на секунду охладило пыл Грахбана.

– К черту остроты!.. Вот вам статья. Ей цены нет. Набрать так, чтобы у читателя глаза на лоб полезли. Первую строчку заголовка квадратным черным. Остальные – тоже самым крупным шрифтом. Все взять в рамку. Вот когда мы наконец заглушим этот истерический «Голос нации». Вы понимаете, Честер, что у вас в руках? Это – величайшая сенсация! Весь мир загремит. Помните: у нас в редакции работает гений. Тау Пратт – гений!

Богарт, конечно, понимал, что Тау Пратт не гений, но успех товарища порадовал его, и свое удовлетворение он выразил крепко, по-мужски пожав руку Тау.

– Все будет сделано, – сказал он весело. – Статья заиграет на странице, как все сто миллионов огней Центрального проспекта.

…Поздно вечером, развернув «Вечерние слухи», Тау не поверил своим глазам.

Статьи в газете не было.

Он еще раз пробежал газету от первой до последней страницы. Статьи не было.

Тау оторопело глядел на газету. Как же можно это понять?

Он выбежал из читальни и помчался в редакцию. Но к Грахбану его не пустили.

– Господин редактор будет долго занят, – сказала секретарша. – У него важный посетитель. Господин Грахбан просил вас прийти попозже.

Тау направился к Богарту.

– Статью выкинули в последнюю минуту, – рассказал Честер. – Этого следовало ожидать.

– Почему?

– Неужели ты думаешь, что тебе разрешат раскрыть кухню таких крупных финансовых тузов?

– Но люди должны знать об этом!

– Конечно должны.

– Что же делать?

– Прежде всего пойти к Грахбану и выслушать его объяснения. Потом будет легче решить, как действовать. Но помни: нужна твердость. Если ты дорожишь правдой, не сдавайся ни при каких обстоятельствах. Думаю, что лучше посоветоваться с Лоренсом.

– При чем здесь Лоренс? – удивился Тау и добавил с некоторым раздражением: – Что он понимает в искусстве и науке?

– Он знает, как пробить дорогу правде.

– Шахтер… в науке? – повторил свой вопрос Тау.

– Правда не разбирает профессий, не знает бедных и богатых. Она служит тем, кто борется за нее. – Богарт мгновенье помедлил. – Ты хочешь знать, при чем здесь Лоренс? – продолжал он. – Я скажу, потому что верю тебе. Лоренс – руководитель нашей организации. Мы вынуждены скрывать это, иначе и ему, и нам грозит тюрьма. Но тебе не страшно сказать. Мы доверяем тебе. Ты не продался за бульгены, хотя работаешь, как и я, в «Вечерних слухах». Я много лет верстаю эти «Вечерние сплетни». Но живу надеждой, что когда-нибудь выпущу «Голос правды».

Не скроем от читателя: нам известны все подробности дальнейшего разговора Тау Пратта с Честером Богартом. Больше того, нам доподлинно известно, что Тау встретился с шахтером Лоренсом, фамилию которого мы вынуждены скрывать, учитывая законы Бизнесонии. Мы скрыли бы и все остальное, но уверены, что читатель не поспешит с письменным донесением в министерство по проверке благонадежности, и поэтому рассказываем, что между шахтером Лоренсом и журналистом Тау Праттом произошел важный разговор, последствия которого станут ясными к концу книги.

Итак, побеседовав с Богартом и Лоренсом, Тау направился в редакцию. Как раз в тот момент, когда Пратт вошел в приемную главного редактора, открылась дверь его кабинета и оттуда вынырнула долговязая фигура. Тау сразу узнал Чёрча.

Вслед за ним вышел Грахбан. Он кланялся, прощаясь с высокопоставленным посетителем.

– Будьте уверены, господин Чёрч, – говорил он, расплывшись в подобострастной улыбке, – все сделаем. Не волнуйтесь, господин Чёрч. Все будет хорошо.

Увидев Тау, редактор осекся, придал своему лицу выражение официальности и сухо спросил:

– Вы ко мне, молодой человек?.. Прошу вас, заходите.

Тау вошел в заваленный газетами и журналами кабинет Грахбана. Пахло слежавшейся бумагой. Верхний свет был погашен и полутьма придавала кабинету вид лавки старьевщика. Наклоненная настольная лампа уставилась всеми своими двумястами свечами в гранки, лежавшие на столе Грахбана. Это была статья Тау, испещренная красным карандашом.

Грахбан уселся в глубокое кресло и предложил Тау:

– Садитесь… Я вас слушаю.

– Благодарю, – ответил Тау раздраженно. – Почему нет моей статьи в номере?

Глаза господина Грахбана уже не горели бесовским огоньком. Они оставались холодными и спокойными.

– Видите ли, молодой человек, – сказал он рассудительным тоном. – У вас все получилось очень невероятно и бездоказательно.

Грахбан презрительно взглянул на гранки статьи.

– «Стимулятор таланта!»… «Удар по расовой теории»… «Эксплуатация талантов!»… – иронически читал он. – Нет, дорогой мой, все это смахивает на какие-то восточные сказки.

Тау вспылил:

– Я ручаюсь за каждое слово. А вы… вы хотите сейчас сделать то, что сделали со статьей о конгрессе психиатров? Это бессовестно, нечестно!

– Не волнуйтесь, молодой человек, – сказал Грахбан спокойно. – Я понимаю, вы потратили много труда, собирая факты для статьи. Но… нам она не нужна. Понимаете? Не нужна. Читатель этому не поверит. Я знаю нашего читателя. Он не верит в такие вещи… Но… учитывая ваши труды и… так сказать, рвение, я решил вас вознаградить. – Он протянул Тау пучок стобульгеновых лент. – Здесь гонорар за десять таких статей. Гонорар за то, чтобы вы… забыли всю эту историю. Возьмите и поезжайте на побережье отдохнуть. Погуляете месяца два, покупаетесь, а потом со свежими силами за работу… Берите. Тау механически взял пучок бульгенов.

– Ну чего вы так надулись, – примиряюще сказал Грахбан. – Не надо. Здесь десять тысяч. Мало?.. Захватите с собой какую-нибудь девчонку и езжайте к морю отдыхать. Только одно условие: молчать!

«Десять тысяч, – подумал Тау. – Можно вернуться в университет. Стать врачом…» Но он вспомнил разговор с шахтером Лоренсом и бросил пачку бульгенов на стол:

– Не хочу! У репортеров тоже бывает совесть!..

ГЛАВА ПЯТАЯ

Был еще один человек, который мог бы объяснить причину самоубийства доктора Улисса Хента и все другие, связанные с его именем, события. Это – Лайга Моунт. Но и она, конечно, не была заинтересована в открытии тайны.

…Лайга Моунт, полулежа, устроилась в плетеном кресле перед зеркалом и следила за тем, как горничная подкрашивала ей ресницы. В тот период, о котором повествует наша книга, наиболее модным цветом ресниц у блондинок выше среднего роста в Бизнесонии считался зеленый. Косметических дел мастера, может быть, со временем объяснят причины возникновения этой причуды. Что касается Лайги Моунт, то она не задумывалась над психологическими корнями этой проблемы. Раз считают модным зеленый цвет ресниц, значит, они должны быть зелеными. Тем более, что ей любой цвет ресниц к лицу. Это все говорят. Это сказал даже старый тюфяк Нульгенер, снискавший уважение слабого пола тем, что, помимо богатства, обладал нечастой у мужчин устойчивостью перед чарами женщин и никогда не говорил им комплиментов.

Любуясь подкрашенными ресницами, Лайга подумала: хорошо, что разделалась с этим «обезьянщиком» Хентом.

Улисс Хент был беден. Несмотря на это Лайга любила его. Так, по крайней мере, ей одно время казалось. Лайга Моунт вовсе не из тех девушек, которые пренебрегают богатством. О нет, она хорошо знала, что означают деньги. Но у ее отца столько бульгенов, что Лайге не приходилось задумываться над судьбой бедняков. «Если встречаются плохо одетые люди или дети, протягивающие руку за милостыней, то это… это, наверное, лентяи или совсем бездарные».

Улисс Хент учился вместе с Лайгой. Они одновременно закончили школу. Затем она поступила в. университет. Ну как зачем? Надо же иметь образование! Все учатся, и Лайга училась. И Улисс учился. Но он совсем не такой, как все. На него даже смешно было смотреть, когда он день и ночь корпел над книжками. Лайге, однако, нравилось, что Улисса всюду ставили в пример, ему предрекали большое будущее.

И еще нравилось, что Улисс такой ручной и без обидный. Прогонишь – уйдет, а потом, когда позовешь, вернется как ни в чем не бывало…

Улисс любил Лайгу. И это очень странно, хотя любовь иногда так неразборчива и слепа!

Улисс был серьезным, думающим человеком, с тонкой душой и острым умом. Ему часто не хватало решительности, смелости, упорства. Он терялся, разговаривая с девушками.

Улисс с отличием закончил университет. Однако искренне удивлялся, когда на выпускном вечере о нем говорили, как о будущем ученом. Ему все это казалось недоразумением, и он избегал встречаться глазами со знакомыми, точно его могли уличить в чем-то нехорошем.

И только одного взгляда он искал. Он мог, не отрываясь, глядеть в голубые глаза Лайги Моунт.

Улисс любил ее. Трудно объяснить причину сердечной привязанности скромного, умного юноши к взбалмошной Лайге. Нет, не за деньги, разумеется, полюбил он ее, хотя многих Лайга прельщала именно своим приданым. Будущий муж дочери фабриканта Моунта мог получить состояние, одни проценты от которого гарантировали безбедную жизнь.

Улисс Хент был почти равнодушен к деньгам. Слово «почти» не описка. В Бизнесонии считают, что только сумасшедший может быть равнодушен к деньгам. Там, где все продается и покупается за деньги, знают цену им даже такие наивные и тихие люди, как Улисс Хент.

У Лайги Моунт было привлекательное личико, немного продолговатее, чем полагается по мнению бизнесонских ценителей женской красоты, но достаточно все же миловидное, чтобы завладеть воображением такого впечатлительного юноши, как Улисс Хент. Кроме уже упоминавшихся голубых глаз, лицо Лайги привлекало маленькими подвижными губами цвета спелого граната, умеренно вздернутым носиком, прекрасным цветом кожи – очень белой, и тем резче оттенявшей нежный румянец на щеках. Добавим еще, что у нее был средний рост, стройная фигура. А все остальное уже само собою казалось Улиссу в Лайге лучшим, чем у всех девушек на свете, и он не замечал в Лайге многого, что стало заметным только после их свадьбы.

Это событие произошло, разумеется, помимо воли господина Моунта. Миллионер не мог примириться с мыслью, что его единственная дочь станет женой полунищего докторишки.

А Лайга? Пожалуй, Лайга тоже не могла бы себе этого представить. Решающую роль сыграло упрямство дочери миллионера. Раз все говорят «нет», Лайга назло станет женой этого мальчика, который ее понимает, поклоняется ей, как божеству, не требуя никаких объяснений ее поступкам. Именно такой муж ей нужен!

Свадьбу сыграли в кругу самых близких друзей. Старик Моунт на торжество не явился, но в последнюю минуту прислал записку, в которой сообщалось, что, следуя велению отцовского сердца, выделяет дочери десять тысяч бульгенов в год. У Лайги эта сумма вызвала презрительную улыбку. Этого хватит лишь на то, чтобы провести летние месяцы на пляже Мосирена. Но она утешилась мыслью, что муж сумеет заработать, сколько потребуется для приличной жизни. Недаром же Улиссу пророчествовали успех!

Однако спустя несколько месяцев после свадьбы Лайга поняла, что надежды на приличные заработки Улисса весьма зыбки.

Хент много трудился, но работа не приносила больших доходов. Первое время, когда Хент поселился в новом домике на одной из центральных улиц и вывесил табличку о приеме больных, к нему зачастили пациенты. Скорее всего в этом играло роль не столько имя безвестного молодого эскулапа, сколько имя его жены. Люди считали, что дочь миллионера Моунта не выйдет замуж за рядового врача. Шумиха, поднятая газетами в связи с женитьбой Хента на дочери миллионера, оказалась прекрасной рекламой. В пациентах не было недостатка.

Улисс был, конечно, не хуже тысяч других молодых медиков и во многих отношениях явно превосходил их. Он часто вспоминал слова профессора Монферра, известного фармаколога, довольно метко охарактеризовавшего отношение многих врачей к больному.

– Фармакология, – говорил он, – большая и сложная наука. Уже сейчас известны тысячи всевозможных химических комбинаций, применяемых в качестве лекарств. К тому же, фармакология – тончайшая наука. Если в лекарстве увеличить или уменьшить, хотя бы в минимальных долях, содержание того или иного вещества, оно может оказать принципиально новое воздействие.

Он подходил к доске и писал рецепт:

«pulvis radicis Rhei».

– Если взять этот препарат в дозах 0, 5–2, 0, он оказывает слабительное действие. А стоит уменьшить дозу до 0, 05–0, 2, эффект будет противоположным: лекарство окажет закрепляющее действие. Вот так! Человеческий мозг не в состоянии запомнить многие тысячи рецептов. Но хороший врач не постесняется заглянуть в справочник и поразмыслить над тем, какое именно лекарство избрать для данного больного… Так. Но много ли у нас хороших, добросовестных врачей? Подавляющее большинство врачей запомнило десятка полтора рецептов и пользуется ими, не задумываясь. Живот болит? Так-так, – экстракт белладонны и салол. Кашель? – кодеин с содой или сахаром. Спину ломит? – пожалуйста, салициловый натр и растирку.

Слушая профессора Монферра, Улисс понимал, что старик несколько утрирует, но в его словах было много правды.

Улисс Хент не хотел обманывать людей, он был честен, но в то же время простодушен и нерешителен. Это порождало недоверие больных. Улисс подолгу осматривал и выстукивал пациента, дотошно расспрашивал его об условиях жизни, о болезнях, перенесенных в детстве, о заболеваниях, которым подвергались его родные. Закончив расспросы, зарывался в различные справочники и тетрадки студенческих лет.

– Прошу вас потерпеть несколько минут, – говорил он извиняющимся тоном. – Я загляну в справочник… Боли по ходу тройничного нерва… Вот. Сейчас выберем, что бы вам лучше прописать…

Больные не любят нерешительности. На них хорошо действует бодрый, уверенный тон врача:

– Здесь болит? Нет? Ясно. Здесь болит? Нет? Так-так. Здесь? Болит! Все ясно. Вот вам рецептик: десять капель три раза в день. На ночь поставите горчичник… Как рукой снимет.

Улисс видел в любом пациенте особый случай, ибо каждый человек своеобразен и болеет по-своему. И ему хотелось найти самое верное средство лечения. Нерешительность и простодушие, принимаемые за незнание, отпугивали пациентов от доктора Хента.

…Звонки в частную клинику Хента раздавались все реже. Дела молодого доктора пошли хуже. И Лай-га Моунт стала проявлять недовольство.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Вдобавок ко всему Улисса отвлекала работа в лаборатории над «Возбудителем таланта».

Нужно заранее сказать, что честь открытия препарата принадлежит не Улиссу Хенту. И он, собственно, никогда не присваивал себе этого открытия, хотя во всех документах, связанных с производством и применением препарата, упоминалось только имя Улисса Хента.

Открытие, конечно, принадлежит профессору Умбийского университета Кальду Милоти. Улисс одно время работал в его лаборатории. Профессор вначале почти не замечал молодого лаборанта, но потом все чаще стал задерживаться возле него во время утреннего обхода лаборатории.

– Ну чем мы сегодня занимаемся? – спрашивал он обычно.

Лаборатория изучала влияние различных лекарств на органы чувств. Под наблюдением Улисса находилась группа человекообразных обезьян и собак, которым вводились различные дозы брома и кофеина.

На вопросы профессора Улисс отвечал предельно сжато, стараясь ни одним лишним словом не задерживать ученого. Но иногда речь его становилась несколько запутанной, и профессор догадывался, что произошло что-то необычное, взволновавшее лаборанта.

– Вообще, все в порядке, господин профессор. Обезьяны чувствуют себя хорошо, вполне хорошо. Они едят нормально… овощи, фрукты. Им дали, как вы сказали, двойную порцию сахара… И жидкостей принимают достаточно. Только Бетти… У нее сегодня увеличилось отделение слюны. На полтора кубических сантиметра.

– Бетти что вводили?

– Кофеин.

– Правильно. Кофеин, как вы знаете, усиливает возбуждение. Опыт подтверждает это. Поэтому Бетти в ответ на тот же звуковой сигнал отделяет больше слюны. У собак, которым введен кофеин, теперь должно усилиться восприятие звука. А вот собаки, принявшие бром, будут более точно различать тона, потому что бром усиливает способность анализирования, дифференцирования, различения.

Профессора привлекали в молодом лаборанте наблюдательность, живой ум, добросовестность и тщательность, с которыми он выполнял порученное дело, и в то же время страстное увлечение экспериментами.

– Без страсти нет науки, – говорил профессор. – В науку нельзя приходить, как на службу, – отсидел положенное и ушел. Науке надо отдаваться всей душой.

Улисс проработал у Милоти недолго – всего около года. По требованию Лайги, ставшей в то время его невестой, он покинул лабораторию и занялся частной врачебной практикой. Изредка он встречался с Милоти. Встречи эти всегда оставляли у него осадок горечи и тоски по чему-то очень дорогому, но безвозвратно утраченному.

– Ну, чем мы сегодня занимаемся? – спрашивал профессор при встречах, словно они по-прежнему находились в лаборатории.

– Чем занимаюсь? – смущался Улисс. – Да вот… частной практикой.

– Это хорошо, – говорил Милоти, но слова его звучали не как одобрение, а как утешение. – А я все с обезьянками. Люблю это дело.

– И я полюбил, – со вздохом признавался Улисс. – Дни и ночи проводил бы в вашей лаборатории.

– Так в чем же дело?

Улисс старался не глядеть профессору в глаза.

– Не могу. Женился. И… в общем, стыдно и говорить.

– Жаль! А я уверен, что из вас вышел бы солидный ученый. У вас есть то, что требуется для науки: аналитический ум, наблюдательность и… честность. О, дорогой мой, честность – это обязательное условие настоящего успеха в науке. Грязными, нечестными руками можно занести в науку страшные микробы мертвечины.

Однажды Улиссу позвонили по телефону. Он услышал взволнованный женский голос:

– Вас очень хочет видеть профессор Милоти. Приезжайте, пожалуйста. Только сейчас же… ему плохо…

Пятнадцать минут спустя Хент был уже у двери дома Милоти и нажал кнопку звонка. Ему открыла девушка. Улисс заметил глубокие черные глаза, слегка раскосые, со вздернутыми бровями, смуглую кожу лица. И удивительно яркие, но не накрашенные губы.

– Вы господин Хент? – спросила девушка. И, не дожидаясь ответа, торопливо сказала:

– Пойдемте, пожалуйста.

Улисс поспешил за ней.

Профессор лежал на широкой тахте в своем кабинете, лицо его, вытянутое, бледное, избороздили морщины. Седые, редкие волосы серебристой паутинкой разметались по подушке.

– Что с вами? – спросил Улисс, подходя к Милоти. – Вызывали врача? – обратился он к девушке.

– Нет, врача уже не нужно, – сказал больной. – Я сам достаточно опытный врач, чтобы определить бессилие медицины в таких случаях… Мне осталось уже немного. Садитесь, Хент. И ты оставайся, Эли. Садись тоже. Это – дочь моя, познакомьтесь.

Улисс пожал руку Эли. Девушка пододвинула к постели больного отца два кресла и села рядом с Улиссом.

– Я скоро умру, – слабым голосом сказал Милоти. – Слушайте, Хент, и постарайтесь все запомнить. Даже то, что покажется вам сейчас недостойным внимания…

Приступ кашля заставил Милоти замолчать. Он долго не мог успокоиться.

– Подай мне синий флакон, – попросил он.

– Не надо, папа, – взмолилась Эли. – Это же вредно, ты сам знаешь.

Кашель не давал Милоти говорить.

– Подай, Эли, флакон, – сказал он строже. – Сейчас уже все равно… Отсчитай двадцать капель.

Эли взяла со столика синий флакон и дрожащими руками начала отсчитывать капли. Улисс механически считал за ней: одна, две… пять… десять…

Эли перестала считать и умоляюще взглянула на отца:

– Довольно, папа.

– Еще!

Эли отсчитала еще десять капель и, долив в стакан воды, подала отцу. Он выпил, поморщился.

– Теперь лучше, – удовлетворенно сказал Милоти.

Лекарство подбодрило его, он перестал кашлять и заговорил ровным голосом.

– О наследстве моем… – сказал он, обращаясь к Улиссу. – Деньги и ценности я завещаю дочери. Я знаю, вы не нуждаетесь в этом. Мне сказали, что вы женились на дочери миллионера. Это… важно, – произнес он с ударением на последнем слове. – Кроме всего остального, вы наблюдательны, умны, честны… Однако деньги могут помешать в том деле, о котором я вам хочу рассказать.

Он задумался, потом продолжал:

– Да, они могут помешать. Деньги – это большое зло, хотя без них не обойдешься. И все же это зло… Подай мне, Эли, вон ту книгу. Нет, не ту. Рядом. Да-да. Эту.

Эли подала толстый томик в зеленом переплете. Милоти взял его и, взглянув на переплет, прочитал:

– «История музыки». – В голосе его прозвучали нотки иронии. – Нет, это не просто история. Здесь есть несколько любопытных страниц, которые имеют отношение к нашему разговору.

Он перелистал книгу.

– Вот прочитайте, Улисс, это очень важно… Хотя нет, это вы успеете прочитать потом… Музыка – величайшее из искусств, – продолжал он мечтательно. – Только чистая душа может создать такую музыку, которая найдет отклик и в душе честного человека, и в сердце разбойника. Да-да, разбойника, – подчеркнул он, точно боясь, что с ним не согласятся. – Мало ли известно фактов, что музыка вызывала слезы у самых закоренелых, бессердечных преступников? Так ведь?

– Так, – согласился Улисс.

– И вместе с тем, – продолжал Милоти, – на музыке, на талантах наживались разбойники. Не профессиональные грабители, но, по существу, разбойники. А как же иначе их назовешь? Дай-ка мне воды, Эли.

Отпив несколько глотков воды, он спросил:

– Слышали вы такую фамилию: Мак-Нэнси?

– Мак-Нэнси? Знаменитый дирижер, профессор музыки?

– Да, он. А знаете, чем занималась эта музыкальная знаменитость? У меня точные сведения, это не выдумки, а десять раз проверенные факты… Он «срывал» голоса у самых талантливых учеников. Предложит взять такую ноту, какая юному певцу явно не под силу. Тот берет заданную ноту, и из одаренного певца с блестящим будущим превращается в безвестное, безголосое существо, которому только и остается дрова рубить или галстуки продавать. Зачем делал это профессор Мак-Нэнси, как вы думаете?

– Не знаю, – проговорил Улисс.

– А затем, что этот разбойник был подкуплен другими бандитами – представителями театрального общества. Они наживались на таланте нескольких певцов и боялись конкурентов из другой театральной конторы, тоже обучавшей у Мак-Нэнси своих певцов. Понятно?

– Не может быть! – воскликнул Улисс. – Это чудовищно!

– Это, дорогой мой, еще не все. История знает такие погромные налеты на талант человека, при воспоминании о которых стыдно становится за цивилизацию. Вот здесь в книге об этом написано. Мимоходом, так себе, в виде исторического анекдота. А вы вдумайтесь в то, что здесь написано. – Милоти постучал по книге худым, костлявым пальцем. – Вот я вам прочту… о том, например, что было в Италии в семнадцатом, восемнадцатом, девятнадцатом веках. Знаете ли вы, что подчас творили ради денег? Если у мальчика обнаруживали хороший голос, его кастрировали, оскопляли.

– Зачем?

– Да затем, чтобы он и в зрелом возрасте сохранил детский голос. О, это было очень заманчиво: мужчина пел так, что самая лучшая певица не могла с ним соперничать. Тембр и регистр у него были от детского голоса, а грудь и легкие – взрослого мужчины… И началась такая спекуляция, какую трудно себе представить.

Глаз? старика пылали гневом.

– Разбойники, именовавшие себя покровителями талантов, выплачивали определенную сумму родителям, при условии, что они разрешат кастрировать ребенка. Покупали талант, так сказать, на корню… Дурные примеры заразительны. Ради того, чтобы накормить семью, одеться получше, родители часто оскопляли мальчиков, у которых и задатков-то особых не было. Выдающихся певцов из них, конечно, не выходило. И все это делалось явно с одобрения святейшей католической церкви, которая охотно принимала искалеченных детей в папскую капеллу. Вот вам и святая церковь. Мразь, кровь, преступления!

Губы Милоти от волнения дрожали, капли пота выступили на лбу. Эли осторожно вытерла ему платочком лицо и тихо сказала:

– Успокойся, папа… Господин Хент может сам прочесть.

– Ты права, Эли. Он сам прочтет, но сказать об этом надо. Чтобы господин Хент запомнил. Вы будете помнить?

– Конечно! – горячо ответил Улисс, хотя не понимал, какое это имеет отношение к нему.

– Вы должны помнить! Потому, что это имеет отношение к главной теме нашего разговора. Теперь слушайте, Хент. Формулы вы найдете в тетради, которую вам отдаст Эли. А об остальном, надеюсь, успею вам рассказать сегодня, завтра… Отсчитай мне еще десять капель, Эли.

– Не надо, папа. Это отберет у тебя остаток сил. Умоляю тебя, не надо.

Старик нежно взглянул на дочь.

– Сейчас уже все равно. Днем раньше, днем позже – все равно конец. Ты и сама знаешь это. А мне нужны силы именно сейчас.

Он пытливо взглянул на Улисса, как будто проверяя, способен ли этот человек оправдать его надежды.

– Так или иначе, сейчас уже поздно передумывать, – произнес он, точно отвечая на свои собственные мысли. – Вы богаты Хент. А это очень важно… Важно, чтобы вы не польстились на деньги. Слушайте, Хент. Вы должны продолжить дело, которому я отдал всю свою жизнь. Эли, подай мой дневник.

Эли принесла ему толстую тетрадь, и старик протянул ее Улиссу.

– Здесь вы найдете все формулы, все доказательства.

Он сел. Эли подложила подушку, чтобы отцу было удобнее сидеть.

– Всю свою жизнь я отдал разрешению одной проблемы, – начал Милоти. – Я близок к открытию величайшей тайны, осталось всего несколько шагов, но мне их уже не пройти.

Тень печали пробежала по его лицу, но он согнал ее и бодро продолжал:

– Я не жалею об этом. Я умираю, убежденный, что приблизился к самой тайне. Осталось только поднять завесу, и люди увидят то, что мне мерещилось долгих сорок лет. Мысленно я видел это уже много, много раз. И я счастлив. Потому, что люди воспользуются моим открытием и тоже будут счастливы. Улисс! Эли! Дорогие мои! Представьте себе новый мир, где люди не ощупью, как кроты в земле, ищут свое место в жизни, а с детских лет могут во всю силу проявить способности и таланты. Все люди будут талантливы и счастливы!

Глаза Милоти загорелись блеском юности.

– Это свершится! Я верю в это. И вы, Улисс, должны помочь мне достигнуть этого… Хотя мне уже не дожить…

Эли заплакала и прижалась к отцу.

– Не плачь, детка! – сказал Милоти нежно. – Слезы не помогут.

Он осторожно отстранил дочь и продолжал уже сухо, словно читал лекцию в университете:

– Я задался целью найти такой препарат, который стимулировал бы развитие способностей человека, возбуждал бы талант. Как зарождался мой замысел? Художник смотрит на вещи иначе, видит больше, чем другие люди. Вы видите снег белым, а художник подмечает в нем оттенки: синеватый, голубой, палевый… Музыкант, мне казалось, потому более восприимчив к звукам, что он лучше других слышит. И это, действительно, так. Есть люди, обладающие абсолютным слухом. Есть люди, у которых особенно хорошо развит тембровый слух, гармонический, мелодический слух, чувство ритма… Я занялся проблемой музыкальной одаренности людей. Не буду перечислять теории, объясняющие это явление. Но я их изучил и рекомендую ознакомиться с ними. Вот моя библиотека, я дарю ее вам.

Он обвел широким жестом книжные полки, расположенные вдоль стен кабинета.

– Это все ваше. Надеюсь вы будете любить эти книги так, как я их любил. Здесь величайшая мудрость, какую вы не найдете не только ни в одном из ваших друзей, но и у всех знакомых, как бы умны они ни были. Ибо здесь мудрость веков, раздумья и опыт многих тысяч величайших мыслителей истории человечества… Опять увлекся, – сказал Милоти с улыбкой. – Я всегда всем увлекался. И, наверное, поэтому сердце меня так подвело… Читайте, Хент, а прочитав, размышляйте над прочитанным. Много есть среди нас таких, что читают просто так – для удовольствия. Книги, конечно, тоже развлечение. Но это для легкомысленных, порхающих по жизни людей. Книги должны заставлять человека действовать. И вы действуйте. Только осмотрительно. Книги, как и люди, различны. Одни источают мудрость, дают пользу, другие – яд… Вот я умру. Не знаю, что станется с моим открытием, принесет оно пользу или вред… Одно меня утешает: я никогда не был эгоистом, мне хотелось принести счастье другим… Человек не смеет заботиться только о своей шкуре. Иначе его ничто не отличает от животного, обладающего инстинктом самосохранения и заботящегося только о себе и детенышах.

Милоти остановился, поглядел на Эли.

– Опять разговорился… Ну что ж, доченька, мне не часто приходилось говорить об этом людям… Я таил многое в себе… Мы говорили о музыкальных способностях, – обратился он к Улиссу. – Я заинтересовался, почему люди по-разному слышат. Вы помните, конечно, по учебнику анатомии строение человеческого уха?

– Помню, – отозвался Улисс.

– И помните о нервных волокнах? В ухе человека их от десяти до сорока тысяч. Вы знаете, какие функции они выполняют?

– Они резонируют звук.

– Да. Говорят, что волокна – это своеобразные струны. Я начал искать способ усилить восприимчивость нервных волокон уха, хотел сделать более гибкой барабанную перепонку… Как скрипку «обыгрывают» или трубку «обкуривают». И достиг успеха. Мне удалось составить такой препарат, который обостряет слух.

– И, введя этот препарат, вы делаете человека музыкально одаренным? – воскликнул Улисс.

– Так мне казалось, – с горечью сказал профессор Милоти. – Но я ошибся. К счастью, я понял это раньше, чем перешел к опытам над людьми. В книжке, которую вы держите в руках, сообщается, что выдающийся композитор Бетховен плохо слышал, а потом совсем оглох. Но, и будучи глухим, написал свою девятую симфонию. Вы знали об этом?

– Слыхал.

– И я слыхал. Но как-то выпало из памяти. И я был потрясен, когда вспомнил об этом. Значит, вся моя работа впустую! Я готов был сдаться, оставить все. Потом взял себя в руки. Ознакомился с самыми различными течениями, изучил разнообразные теории. И остановился на одной, хотя многие в то время были против нее. Я взял за основу учение Павлова о высшей нервной деятельности.

Раньше мне думалось, что, улучшая акустические качества аппарата человеческого уха, можно повысить музыкальные способности человека, сделать его талантливым. Но в таком случае переоценивается роль уха. Я пренебрег тем, что звук, воздействуя на ухо, превращается в другой вид энергии, близкой по форме к электричеству, и течет по нервам к головному мозгу, где воспринимается и анализируется. Если грубо сравнить это с телефоном, получается, что, сведя все к телефонной трубке, мы забываем, что главное не в ней, а в телефонной станции. По Павлову, высшая нервная деятельность, наша психическая деятельность, зависит от функционального состояния коры головного мозга. Разные участки коры выполняют разные функции. Кора мозга, – будем условно считать ее телефонной станцией, – воспринимает и анализирует притекающие к ней раздражения от телефонной трубки – органов чувств: глаза, уха, носа, кожи и так далее. От особенностей клеточного строения коры головного мозга, характера связей между клетками, силы, подвижности и уравновешенности нервных процессов зависит то, что мы называем способностями человека. Головной мозг, благодаря наличию в коре анализаторов, воспринимает внешний мир со всем богатством его красок. Восприняв звук, мозг анализирует его и, соответственно этому анализу, передает разным органам нашего тела распоряжения, как реагировать на этот сигнал. Анализаторы возбуждают или тормозят, заставляют двигаться или застыть…

Милоти помолчал несколько секунд, он устал и собирался с силами.

– Это сложная теория, и о ней долго надо говорить. Вы сами потом прочтете в моих записях и в книгах то, чего не знаете… Человек отличается от животного не только видом, но и тем, что у него есть речь, сознание, мышление. Для того чтобы стать хорошим музыкантом, человек должен не только хорошо слышать, но «уметь» переживать, чувствовать, понимать… Вы, помнится, наблюдали за обезьянами, которым вводили бром и кофеин? Мы установили тогда, что бром, кофеин, эфедрин, фенамин, пантокрин оказывают влияние на процессы, происходящие в коре больших полушарий. Некоторые из этих препаратов усиливают тонус коры мозга в целом. Но известно и другое: обмен веществ в различных отделах коры мозга имеет свои специфические особенности. Используя эти особенности, я научился воздействовать тонизирующими препаратами на деятельность определенных участков коры полушарий – на слуховые центры.

– На центры, которые «управляют» музыкальным слухом человека?

– Совершенно верно. Я перепробовал на животных много различных лекарств, обостряющих память, внимание, чувства. И я открыл такой препарат, который в сочетании с теми, что вводятся для обострения слуха, очевидно, сделает человека музыкально одаренным. Он обостряет слух и возбуждает деятельность тех отделов головного мозга, от которых зависят музыкальные способности. И главное – этот препарат устойчив. Он сохраняется в организме и действует, как мне кажется, постоянно… Это надо еще проверить, Улисс. Я могу ошибиться, как в первый раз. Можно погубить человека… Надо проверять и проверять. Много раз. И это должны сделать вы. Я уже не успею…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Надо было сразу сказать, что денег у него мало, а если даже старик Моунт примирится с неудачным замужеством дочери и выделит им большую сумму, то вряд ли Лайга согласится тратить деньги на опыты. При первом разговоре Улисс так и не сказал об этом Милоти. Второй раз, увидевшись с профессором, Хент улучил минуту и сказал, что он вовсе не так богат, как может показаться со стороны. Но Милоти рассмеялся:

– Не прибедняйтесь, Хент. Кто не знает, что мошна у старика Моунта набита золотом и уступает разве только капиталам Нульгенера… И не в том ведь дело, много у вас денег или мало.

И заговорил снова о своем препарате. Как было разуверять его? К тому же при разговоре опять присутствовала Эли, и так трудно было при ней объяснить сложившуюся ситуацию.

Милоти умер, не зная, что передал свое открытие в руки человека, фактически не располагающего достаточными средствами для ведения широких научных опытов.

Улисс надеялся, однако, заинтересовать Лайгу опытами профессора Милоти и уговорить ее поступиться некоторыми расходами ради научной работы.

Однажды, проезжая со своей подругой Лиси Барви мимо Умбийского университета, Лайга зашла взглянуть, что там поделывает Улисс.

– Боже мой! Здесь можно задохнуться, – воскликнула Лайга, войдя в лабораторию.

– Невозможно дышать, – подтвердила Лиси.

– Это с непривычки, – пытался их успокоить Улисс. – Это первые минуты. Вы побудете здесь немного и перестанете замечать дурной запах.

– Но зачем нам здесь быть даже немного? – запротестовала Лиси Барви. – Поедем лучше на регби, Лайга.

Улисс чувствовал, что сейчас подходящий момент, чтобы заинтересовать Лайгу научными опытами, и он из кожи лез вон, стараясь задержать в лаборатории жену и ее подругу.

– Только несколько минут… – умолял их Улисс. – Я вам такие интересные вещи покажу. Вот смотрите. Я беру флейту и воспроизвожу ноту «до». Что произошло с этой собакой?

– Ничего, – равнодушно ответила Лайга.

– Ну, конечно, ничего! – обрадованно воскликнул Улисс. – Это и требовалось доказать. А вот я воспроизведу другую ноту – «ми». Что сейчас?

– Ничего.

– Правильно, ничего. А вот нота «си». Что?

– Ну что здесь интересного? – воскликнула Лиси. – Мы же не дети, нас мало увлекают такие забавы.

– Ничего с собакой не происходит, – сказала Лайга. – Я не понимаю, что ты хочешь этим доказать?

– Вот это я и хочу доказать: ноты «до», «си» и все другие никакого влияния на собаку не оказывают. За исключением «фа». Вот смотрите, я воспроизвожу ноту «фа». Что с собакой?

– Ничего, – сказала Лайга.

– И я ничего не вижу, – подтвердила Лиси.

– А вот взгляните сюда. Видите пробирку, прикрепленную к коже на щеке собаки? Как только я начал воспроизводить ноту «фа», через фистулу в пробирку потекла слюна. Раньше слюны не было. Это – условный рефлекс, выработанный у собаки. Ей давали пищу как раз тогда, когда флейтой воспроизводилась нота «фа»… А вот еще более интересное животное.

Улисс поторопился увести своих посетительниц дальше, видя, что первый опыт их немного заинтересовал.

– С этой собакой мы произведем другой опыт, – сказал он, остановившись возле маленькой клетки. – Следите за пробиркой. Я играю на флейте какой-нибудь мотив. Ну, например, «Вперед, Бизнесония, к победе над миром!»

Улисс сыграл гимн бизнесонских фашистов.

– Что с собакой?

– Ничего, – ответила Лайга.

– Никаких признаков, – подтвердила Лиси.

– Правильно. А вот я сейчас сыграю другой мотив – песенку «Я встретил девчонку в Батуге». Следите за собакой.

– Слюна потекла! – воскликнула Лайга.

– Значит, это музыкальная собака? – спросила Лиси.

– Нет, дорогая, – ответил Улисс. – Ее, конечно, нельзя так назвать. Этот опыт показывает, что хороший слух еще не музыкальность. Это всего-навсего пищевой рефлекс, выработанный на определенную песенку. Чтобы стать музыкальной, собаке не хватает общей одаренности, интеллектуального развития, что имеется только у человека.

Он подвел их к клеткам с обезьянами. Лайга и Лиси заинтересовались резвой игрой животных, ловко взбиравшихся по веревкам, гонявшихся друг за дружкой.

Пользуясь этим, Улисс пытался объяснить Лайге свои опыты:

– Одним обезьянам мы вводили кофеин, действующий на участки возбуждения. Помнишь, я объяснял тебе эту теорию?

– Да, да, – рассеянно ответила Лайга.

– Ну вот. А другим давали бром, возбуждающий участки торможения. Эти стали более тонко различать звук, малейшие колебания, которых раньше не воспринимали. Вводили бром и кофеин одновременно в разных дозах. Применяли и много других препаратов: эфедрин, фенамин, пантокрин, новокаин… Сначала воздействовали на всю кору полушарий мозга в целом, потом – на отдельные участки. А теперь вводим совсем новый препарат, открытый профессором Милоти…

– Да хватит вам, Хент, – прервала его Лиси. – Это ведь так скучно.

– Ты дома мне расскажешь. Хорошо, Улли? Это интересно. Но нам сейчас надо ехать, – сказала Лайга.

У двери их встретила вошедшая Эли. Хент познакомил их. Лайга свысока взглянула на девушку и, капризно дернув плечом, сказала:

– Вы простите, мы должны вас оставить… Спешим на регби.

Улиссу показалось, что знакомство пришлось ей не по душе.

…Дела у Хента складывались неблагоприятно. После смерти Милоти университет перестал интересоваться его лабораторией. Помещение было обещано преемнику Милоти, и Хент с трудом договорился об аренде его на три месяца. Наконец, университет отказался оплачивать труд двух лаборантов, работавших с профессором Милоти, и ветеринара, наблюдавшего за животными.

Надо было искать выхода из создавшегося положения.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Узнав, что к Улиссу в лабораторию ходит молоденькая женщина, Лайга пришла в неистовство.

– Мало того, что деньги на обезьян уходят, так ты еще любовниц заводишь! – кричала она.

Но когда Улисс объяснил, что Эли вызвалась помогать ему в опытах, Лайга успокоилась и даже проявила некоторый интерес к «странной» девушке.

– А кто она такая?

– Дочь профессора Милоти. Я же тебе говорил. Перед смертью он передал мне свои научные материалы, я смогу продолжать его работу. Требуется немного денег, чтобы снять помещение для лаборатории… ну, и еще немного… Я думаю, мы могли бы выкроить из своего бюджета.

– А зачем это тебе?

– Как зачем? Это очень важное открытие. Милоти нашел препарат, с помощью которого можно обыкновенного ребенка сделать гениальным музыкантом.

– Ну так что?

– Ты ведь знаешь, как редки у нас настоящие музыканты, а я впоследствии смогу любого человека сделать талантливым.

– Это выгодно?

– Я сейчас думаю не об этом. Важно закончить опыты.

Лайга пожала плечами.

– Мой папа никогда ничего не делал без выгоды. И он стал миллионером.

– Моя работа тоже, наверное, принесет деньги, – поспешил Улисс утешить ее, хотя не представлял себе, какую пользу можно извлечь из открытия профессора Милоти. – Может быть, со временем препарат будут покупать.

– Ты откроешь магазин? – обрадовалась Лайга.

– Не знаю, любимая. Я еще как следует не продумал. Сейчас мне надо продолжать опыты. Эли поможет, пока нет лаборанта… Ты не ревнуешь меня к Эли?

Улисс привлек Лайгу к себе.

– Ах, оставь, Улисс. Ну что ты вдруг вздумал целоваться? Я же с тобою серьезно разговариваю. И как тебе могло взбрести в голову, что я буду ревновать к этой… Как ее?

– Эли Милоти.

– Да, Эли. Она же такая… Ну, в общем совсем другая… Не такая, как я. Да?

– Ну, конечно! – согласился Улисс. – Она хорошая, умная, добрая… Но ты… самая лучшая, ты моя любимая!..

– Оставь, Улисс… Я пойду к Лиси, у нее сегодня бал.

…С Лайгой о деньгах так и не удалось договориться. Что же делать? Улисс не знал, где искать выход из затруднения. А тут, как назло, заболела одна обезьяна. Держать ее со всеми вместе было опасно, от нее могли заразиться другие. Улисс решил взять больную обезьяну домой. Он поместил ее в коридоре, отгородив угол у двери.

Появление в доме животного вызвало у Лайги истерику.

– Боже мой, что делает этот сумасшедший! Обезьяна в моем доме! Ужас! Каждый день новое. То все комнаты завалил книгами, потом начал приводить, студентов. Теперь обезьяны. Нет, он меня погубит. Я больше не в силах терпеть. Бедная, несчастная Лайга! Это тебе плата за непослушание родителей. Это бог тебя наказал… Книги и обезьяны ему дороже жены.

Улисс совсем растерялся. После скандала, устроенного Лайгой, Улисс поклялся, что снесет книги в свой кабинет, причем согласился сам приводить в порядок книжные шкафы, так как прислуга Петли, освоившаяся с мыслью, что важно угождать хозяйке и тогда можно не считаться с хозяином, наотрез отказалась иметь дело с книгами.

– Вы правы, госпожа, – сказала она Лайге. – Дом не библиотека. Книги отравляют воздух пылью.

Книги свалили в кабинет Улисса. Но что делать с обезьяной?

Когда Улисс заговорил об этом с Эли, она сказала:

– В коридоре, действительно, нельзя держать больное животное.

– А что же делать?

– Надо быстрее нанять лаборанта и прислугу, которая бы ухаживала за животными. Я не понимаю, почему вы медлите?

Улисс печально покачал головой.

– На это требуются деньги.

– У вас нет денег? – удивилась Эли. – Отец говорил, что вы богаты.

Улисс густо покраснел и опустил голову.

– Лайга вышла замуж против воли отца, и он выделил нам небольшую сумму… Сравнительно небольшую… Денег хватило бы на все. Но… – Он еще гуще покраснел. – Лайга бывает в высшем свете, ей нужно хорошо одеваться…

Эли прикусила губу. Морщинки сбежались к ее переносице. Избегая взгляда Улисса, она сказала:

– Я дам деньги на лаборанта и прислугу.

Улисс пробовал возражать. Но Эли решительным жестом остановила его.

– Того, что оставил отец, я не трачу… К тому же, по-моему, лабораторию можно перевести в наш дом. Он большой, а я там одна с прислугой… Найдется помещение и для обезьян.

Она повеселела, морщинки на лбу разбежались.

– Это будет очень удобно. Днем вы сможете там работать. А вечерами и ночью моя прислуга присмотрит за животными.

Глаза Улисса повлажнели, он поцеловал руку Эли. Она опустила глаза и покраснела.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Немного времени понадобилось для того, чтобы увлечение прошло, и дочь миллионера Моунта поняла, что не бедный врач Хент должен был стать ее мужем.

– Я не понимаю тебя, – говорила Лиси Барви Лайге, когда подруги оставались наедине. – Хент нищ и неизвестен. Вдобавок, эти обезьяны и собаки. Возится целый день с животными, как простой фермер. А потом идет к тебе – чистой и прекрасной.

– Да, ты права, я сама так думаю. Это ужасно, Я так ошиблась, так ошиблась! Не послушалась моего милого папу.

– Но еще не поздно, можно разойтись.

– Ты думаешь?

– Сейчас можно уйти от него, а со временем оформить развод и составить себе новую партию. Такую, какой достойна прекрасная Лайга.

– Ах, милая Лиси, ты права, но я не знаю, как это сделать?

– Уходи от него и все. Отец с радостью примет тебя.

– Конечно. Я уверена.

Лайга уже готова была прислушаться к совету подруги, но случайное знакомство нарушило ее планы. Собственно, это знакомство заставило ее на время позабыть об Улиссе, о его обезьянах и о многом другом.

Она увлеклась Смаем Чёрчем – театральным администратором, с которым познакомилась на ежегодном банкете Общества благонравия и трезвости.

Внешность Смая Чёрча отнюдь не отвечала представлениям Лайги о мужской красоте. Худое, вытянутое, прыщеватое лицо, разбегающиеся в стороны огромные уши, искривленный в презрительной улыбке рот с узенькими синевато-серыми губами…

Смай Чёрч был явно некрасив. Но в нем оказалось то, чего так не хватало Лайге в робком, покорном Хенте. Смай Чёрч был нахален, решителен. И хитер.

Чёрч не начал с обычных комплиментов, которые от частого повторения потеряли для Лайги свою остроту и прелесть.

– Госпожа Хент? Урожденная Моунт? – переспросил он, когда Лиси Барви представила их друг другу. Чёрч причмокнул губами и эффектно помолчал, словно размышляя.

Сердце Лайги быстро забилось. «Что скажет этот человек о ней? – мелькнула мысль. – Почему он молчит?»

– Лайга Моунт, – повторил Чёрч задумчиво. – В вашем имени есть что-то сильное, покоряющее… Я по именам стараюсь угадать характер человека. И редко ошибаюсь.

– Интересно!

– Вы не верите?.. С научной точки зрения это, пожалуй, необъяснимо, это скорее от интуиции. Мне ведь по роду деятельности приходится иметь дело с душой человека – я театрал. А профессия многому учит.

Он подал Лайге рюмку коньяка.

– Давайте выпьем, – сказал он. – Я преувеличил несколько. О характере человека я сужу не только по имени, но и глядя на того, кто его носит. Лайга, Лайга… Ваше имя и… ваше лицо вызывают желание покориться. Но простите, я вынужден вас покинуть, меня ждут дела.

Он коснулся губами руки Лайги. Блеснули смазанные кремом гладко причесанные волосы, источавшие тонкий возбуждающий запах дорогих духов. Чёрч снова взглянул на Лайгу, в глазах его скользнули лучи, заставившие ее потупить взор. И ушел.

Осталось ощущение чего-то недосказанного, едва уловимого, непонятного, интригующего.

– Он женат? – спросила Лайга у Лиси.

– Да. Но жена у него старая, противная.

– Он тоже не особенно красив.

– Ну что ты! Разве о мужской красоте судят по лицу? Он энергичен. Люблю таких! Настоящий мужчина!

Лиси даже прищелкнула пальцами.

«Настоящий мужчина!» – с каким восхищением это было сказано. А ведь Лиси, конечно, знает толк в мужчинах. Она не смогла бы даже временно увлечься этим несчастным Хентом.

Лиси вышла замуж за немощного шестидесятилетнего барона и с его молчаливого согласия ведет себя так, как ей подсказывает сердце. А сердечко у нее не выносит однообразия и постоянства.

– Он настоящий бизнесонец! – продолжала Лиси о Чёрче. – Ты присмотрись к нему. Прелесть! В моем вкусе, но, к сожалению, ко мне он совсем равнодушен. А ты ему понравилась. Я уверена, не отнекивайся. Я это сразу увидела. Стоит тебе только пальчиком поманить, и он у твоих ног.

Но, как это ни странно, Лиси на этот раз ошиблась. Так, по крайней мере, казалось Лайге.

Она начала ежедневно навещать Лиси. Каждый день, ровно в два часа туда являлся и Чёрч. Можно было подумать, что Чёрч ищет встреч с Лайгой. Но как же в таком случае понять его холодность в обращении с ней? Он разговаривал с Лайгой обо всем, но только не о том, чего она с трепетом ожидала.

Лайга удивилась: это был первый мужчина, не говоривший о ее неотразимой красоте, не добивавшийся ее расположения.

И Лайга влюбилась в Чёрча.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Однажды Чёрч пришел к ним домой.

Когда после обеда мужчины закурили, Лайга поднялась.

– Я вас оставлю, мне нужно подготовиться к вечеру. Улисс, развлекай гостя. Господин Чёрч заинтересовался твоими обезьянами. Это так смешно. Ха-ха-ха! Ну, я ухожу.

Когда Лайга вышла, Чёрч подсел ближе к Улиссу и сказал:

– Мы люди деловые, и, я надеюсь, можно отбросить всякие условности. Не так ли, господин Хент?

– Пожалуйста, прошу.

– Так вот. От госпожи Хент я случайно узнал о вашем открытии.

– Это не мое открытие.

– А чье же?

– Профессора Милоти.

– Но ваша супруга сказала, что он умер.

– Это не меняет дела. Честь открытия принадлежит ему.

– Позволю себе заметить, что смерть профессора меняет дело. Насколько я понял из рассказа Лайги, Милоти официально завещал открытие вам.

– Да.

– И нет других лиц, которые могли бы претендовать на наследство Милоти?

– Есть дочь профессора, Эли.

– Отец поручил ей вместе с вами продолжать работу над открытием и распоряжаться его последствиями?

– Нет. Она балерина. Помогать мне взялась добровольно. Отец ей не поручал этого.

Чёрч энергично потер руки.

– Итак, установлено, что вы вправе самостоятельно, единолично работать над изобретением и поступать с ним как заблагорассудится.

Улисс насторожился:

– Да, но я не понимаю, почему это вас интересует?

– Я сейчас все объясню. Из рассказа вашей супруги я понял, что вы изготовляете какой-то препарат, который позволяет делать людей музыкально одаренными.

– Не совсем так.

– Я понимаю, что госпожа Хент не могла точно изложить такую сложную проблему. Признаться, меня и самого этот вопрос интересует лишь в общих чертах. Я не ученый и, конечно, не сумею разобраться во всех тонкостях. Меня эта проблема интересует с деловой точки зрения.

– В таком случае моя работа вряд ли представит для вас интерес.

– Почему? – удивился Чёрч.

– Да потому, что никакого отношения к финансовым делам она не имеет, – решительно сказал Улисс. – А вас, насколько я догадываюсь, привлекает именно эта сторона дела.

– Совершенно верно. Поэтому я и пришел к вам. У меня есть к вам практическое предложение.

– Какое?

Чёрч с удовольствием затянулся и, выпустив несколько тонких колец дыма, сказал, задумчиво глядя на них:

– Я просил бы вас в самых общих чертах изложить суть своего открытия. Научные детали меня, разумеется, не интересуют. Мне важно главное: у вас в руках есть или вскоре будет препарат, способный обыкновенного ребенка сделать вундеркиндом, на редкость музыкальным ребенком. Так?

Улисс вспомнил предупреждение профессора Милоти: быть осторожным, держать пока все в тайне.

– Я предпочел бы пока об этом не говорить, – сказал он решительно.

– Я ведь не требую, чтобы вы раскрыли секрет препарата. Мне хотелось бы из ваших уст узнать: есть такой препарат или нет?

«От Лайги он все равно уже знает. Какой смысл скрывать?» – подумал Хент и неуверенно сказал:

– Да, такой препарат может быть создан.

– Это всего лишь предположение?

Улисс медлил с ответом. Чёрч взял его руку своими холодными пальцами и доверительным голосом сказал:

– Напрасно вы меня чуждаетесь. Как деловой человек я могу быть вам очень полезным. Скажите прямо: вы произвели уже опыты, чтобы проверить правильность предположений Милоти?

– Да.

– На людях?

– Нет, на обезьянах.

– Удачно?

– Да, удачно.

– Тогда переходите к опытам над людьми.

Улисс отрицательно покачал головой.

– Нельзя. Надо еще и еще проверять. Нельзя идти на риск.

– Какой же риск, когда вы говорите, что опыты на обезьянах оказались удачными? Когда-нибудь надо же переходить к опытам над людьми. Мы найдем детей для опытов, вам ни о чем не нужно беспокоиться. За последствия вы не отвечаете.

Улисс хотел возразить, но Чёрч не дал ему и слова сказать.

– Я предлагаю такой договор: мы создаем вам условия для продолжения опытов – лабораторию, аппаратуру. Будут животные, дети. В общем, все, что требуется. Раз. Мы выплачиваем вам определенный гонорар за открытие и труды. О сумме, надеюсь, мы договоримся. Два. А ваша продукция… прошу прощения, – поспешил он поправиться, заметив, что Улисс недовольно поморщился, – то есть дети, у которых после опыта появится талант, поступают в наше распоряжение.

– Но, как же…

– Простите, я еще не закончил. Мы – деловые люди и должны разговаривать по-деловому. Сумму, необходимую для продолжения опытов, мы выплачиваем немедленно. Но вы сразу же произведете опыты на детях. Сами понимаете, капитал должен приносить доход… Что касается гонорара за открытие, то он будет выдан, как только вы продемонстрируете одаренность первого ребенка.

– Я считаю разговор преждевременным.

– Ничего подобного, – поспешно возразил Чёрч. – Рано или поздно вам придется обратиться ко мне… или в другое театральное бюро. Вы сами сейчас это поймете. Представим себе, что у ребенка действительно необычные музыкальные способности. Так что же родители будут держать его взаперти? Они пожелают обучить ребенка, подготовить его к сценической деятельности. Вы представляете себе, как это будет звучать?

Чёрч вскочил с кресла и, отчаянно жестикулируя, как на арене цирка, произнес:

– Гастроли вундеркинда Мило Горва или Кипи Бетсон. Феноменальный слух! Невиданная музыкальная одаренность! Чудо природы!! Естественно, – продолжал он уже более спокойным тоном, снова усевшись в кресло, – ребенок должен выступать в лучших концертных залах. А это возможно только с нашей помощью. Итак…

Он протянул Улиссу руку, но тот решительно отстранил ее.

– Таких детей еще нет. Говорить не о чем… Да если бы они и появились, судьбой их могут распоряжаться только родители.

– О, не беспокойтесь! – воскликнул Чёрч. – С родителями мы договоримся сами. Мне кажется, что условия вам подойдут. Назовите только сумму.

– Я считаю разговор бесполезным, – отрезал Улисс.

Но это нисколько не смутило Чёрча.

– Я не тороплю вас с ответом, – сказал он. – Одно условие: с сегодняшнего дня никто не должен знать о ваших опытах и наших переговорах. Абсолютная и безусловная тайна. И второе: я предлагаю вам любую сумму под отчет для продолжения опытов – и сто тысяч бульгенов гонорара за открытие.

Чёрч ожидал, что цифра ошеломит Хента. Его поразил спокойный ответ Улисса:

– Деньги ни при чем.

В это время вошла Лайга. Находясь в соседней комнате, она слышала все.

– Ты должен согласиться, Улисс, – сказала она, подойдя к нему. – Господин Чёрч – мой друг и зла нам не желает. Раз он советует, надо соглашаться. Он деловой человек и лучше тебя разбирается в таких вещах.

Улисс стиснул зубы, желваки забегали у него на щеках.

– Пойми, Лайга, этого нельзя делать, я не имею права. Еще неизвестно, какое действие может оказать препарат на людей. Профессор Милоти предупреждал меня: могут быть самые неожиданные последствия, которые предугадать трудно. Дети могут заболеть, например, гиперакузией – это бывает при обострении слуха: больной воспринимает звуки с необычной силой, ему все время слышатся шумы, потрескивание, свист, гудение. У него могут начаться слуховые галлюцинации.

Чёрч раскатисто засмеялся.

– Не пугайте, ради бога, себя и нас. Ну, что за страхи вы выдумали. Все страшно, пока нет денег. Если даже случится беда, мы наймем для этого самого гиперакузника лучших врачей, и его вылечат. Ему уплотнят барабанные перепонки каким-нибудь новейшим химическим веществом, и он перестанет так сильно слышать.

Чёрч вновь захохотал, довольный своей шуткой. Лайга тоже рассмеялась звонко, весело. Так смеются дети, не познавшие горечи разочарований и житейских невзгод. Один Улисс сидел мрачный, тревожно поглядывая на Лайгу.

– Это не мое открытие, – упорно возражал он.

Чёрч с досадой махнул рукой.

– Ну какой вы, в самом деле, щепетильный! – воскликнул он, с презрением глядя на Улисса. – Кто докажет, что это – работа Милоти? Ведь все документы у вас?

– У меня. Но документы его. Я как честный человек…

– Оставьте, господин Хент, детские рассуждения. Профессор Милоти умер, кости его догнивают в земле. Ему уже все равно – останется слава за ним или за вами… Вы говорите, у него есть дочь… Кстати, в каком театре она выступает?

– В «Жюль-сен Опера», – нерешительно ответил Улисс.

– Вот и прекрасно. С дочерью мы легко договоримся. Это же наш театр. Дайте только согласие, и мы все сделаем.

– Нет. Не могу идти против совести, – упрямо твердил Улисс.

Чёрч распрощался, Лайга пошла проводить его.

Улисс отправился в свой кабинет и сел на диван. «Нет! Нет! Нет! – стучало в мозгу. – Не соглашаться, ни в коем случае! Пока еще рано».

Он не слышал, как открылась дверь, но почувствовал знакомый запах духов. Лайга села к нему на колени. От одного прикосновения к скользкому холодному платью, туго обтянувшему фигуру Лайги, Улисса бросило в жар. Он вдохнул в себя запах ее дыхания и закрыл глаза. Лайга провела мягкой теплой ладонью по его волосам.

– Послушай Чёрча, он наш друг, – прошептала она и приблизила свои губы к его губам. – Ты же говоришь, что любишь меня…

Улиссу хотелось отстранить ее. Но мягкие, теплые руки Лайги властно потянули его к себе.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Улисс боялся разговора с Эли. Но, сверх ожидания, она, почти не колеблясь, согласилась с его доводами. Скажем прямо: и здесь сердце взяло верх над рассудком. Эли, как и Улисс, хорошо помнила предостережение отца: не спешить. Но как часто улыбка или взгляд любимого человека заглушают голос рассудка. В устах Улисса доводы Чёрча казались такими убедительными, что Эли сразу согласилась.

– Если вы считаете, что можно приступать к опытам над людьми, действуйте. Вы сами должны решать. Что я понимаю в этом деле!

Улисс совсем не подозревал о чувствах Эли и принимал ее слова за мнение рассудительного человека. Одобрение Эли решило исход дела в пользу Чёрча. Тем более, что этого добивалась и Лайга.

Трижды заходил Чёрч к Улиссу, каждый раз предлагая все более высокую сумму гонорара. Когда он зашел четвертый раз, Улисс сказал:

– Я согласен.

Был заключен договор, по которому Хент получил от акционерного Общества покровительства талантам средства, необходимые для научной работы. Общество обязалось выплатить Хенту двести тысяч бульгенов гонорара за открытие, как только на одном ребенке будет доказана эффективность препарата, и по пятьдесят тысяч бульгенов за каждого следующего ребенка. Общество брало на себя музыкальное воспитание детей и, с согласия родителей, организацию их концертов. Особый пункт оговаривал ответственность Общества за здоровье детей и обязательство лечить их в случае возникновения какой-нибудь болезни от введения препарата. Был также пункт, строго обязывающий стороны хранить в абсолютной тайне научные работы Хента и его отношения с Обществом. Хент настоял также, чтобы в договоре был специальный пункт, дающий ему право не информировать акционеров и создателей Общества о научной стороне открытия и ходе дальнейших исследований. Таким образом, никто, кроме него, не мог воспользоваться препаратом.

Чёрч долго, но безуспешно оспаривал этот пункт.

– Вы сами должны понимать, – убеждал он Улисса, – что мы, деловые люди, не сумеем, конечно, разобраться в сложных научных проблемах. Но нам небезынтересно знать, какими средствами вам удается достигнуть таких удивительных результатов. Я не вижу оснований, почему вы должны хранить это в тайне от двух-трех учредителей Общества, людей, столь заинтересованных в судьбе вашего открытия.

На это Улисс отвечал своими претензиями:

– По непонятным мне причинам вы настаиваете на том, чтобы никто не знал о наших взаимоотношениях.

– Поверьте, у нас есть для этого веские основания, – говорил Чёрч. – Одно дело, когда широкая публика знает о том, что Общество покровительствует талантам. Это придает всему характер благородства, естественности, романтики. Другое дело, если широкая публика узнает, что дело связано с искусственным возбуждением талантов. Получится совсем иное. Поблекнет романтика, пойдут нежелательные толки, к вам хлынет стая репортеров, которая зальет потоком клеветы и вас и нас.

– Да. Я согласен с этим. Но у меня есть основания, по крайней мере, до определенной поры, никому не говорить о составе препарата. Исключение я сделал бы для ученых, фамилии которых готов назвать. Вот их список. С этими людьми я хотел бы посоветоваться.

Чёрч взял бумажку и ушел.

Спустя два часа он вернулся с этим списком и категорическим тоном заявил:

– Не может быть и речи. Мы, – я имею в виду учредителей Общества, – не верим в лояльность этих ученых.

– Тогда пусть это остается тайной для всех, – сказал Улисс. – Я никому ничего не скажу.

Обернувшись к сидевшей в кресле Лайге, он сказал:

– Все это я сделал для тебя.

– Ваша супруга достойна уважения, – заметил Чёрч. – Больше того, будь мое право, я назвал бы препарат ее именем – лайгамицин. Прекрасное название!

Лайга благодарно улыбнулась Чёрчу и выжидательно взглянула на мужа.

Необычайная суровость сковала лицо Улисса.

– Нет! – сказал он решительно. – Препарат, который должен сделать людей талантливыми и счастливыми, я назову милотицин.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

О первых месяцах жизни Люо лаконично, но точно рассказывают странички из дневника, который вел доктор Улисс Хент.

О языке ученых часто говорят со снисходительным пренебрежением, как о скупом, бесцветном, лишенном образов и ярких эпитетов…

Ну, что ж, нежным словам о цветущей магнолии и бледно-зеленых лунных ночах не дружить с математическими формулами и с предельно сжатыми, на тем не менее очень длинными и нелегко воспринимаемыми фразами философского трактата. Каждому произведению – свой стиль. Стиль ученого не заслуживает осуждения. Он краток, сух, но сколько подлинной страсти, какие чувства скрываются подчас в скупых строках труда ученого и, главным образом, между строк. То, что написано между строк, познаешь, только изучив жизнь и труд ученого, зная его быт, его радости и печали, успехи и неудачи.

Наука отнюдь не бесстрастна. Она не может быть бесстрастной, ибо наука – это творчество, горение, буря страстей, бездна человеческих чувств. Но, в отличие от писателей, призванных покорять души людей, люди науки обращаются к мозгу человека. Их язык должен быть как можно более краток и безусловно точен.

Поэтому мы и обращаемся сейчас к дневнику ученого.

Как у всех ребят, у Люо были пухленькие, словно перевязанные ниточками, ручки и ножки; круглое, совсем беззаботное личико, с черными, постоянно ищущими глазками; пучок шелковистых волос, торчащих на макушке. В общем, мальчик как мальчик. Но у него очень рано стало заметно необычное. Те места из дневника доктора Хента, где говорится об этом, мы приведем, а места, не представляющие интереса, опустим.

Итак, несколько выдержек из дневника доктора Улисса Хента.

10 февраля. Люо два месяца. Он лежит в люльке и бессмысленно глядит в пространство. В передней раздался звонок: кто-то пришел. Глазки Люо остановились. Он слушает? Я попросил госпожу Ричар выйти и позвонить. Опять то же. Люо застыл, как будто прислушиваясь.

12 февраля. Люо накормили, запеленали. Он лежит спокойно, видно, сейчас уснет. Раздался резкий звук: мать опрокинула стакан, и он ударился о графин. Люо повернул голову в ту сторону, откуда послышался звук. Надо узнать у педиатра, когда дети начинают реагировать на звуковые раздражения. Может быть, милотицин уже действует?

14 февраля. Люо плакал. Мать взяла его на руки, но он не успокаивался. Я сел за пианино, взял несколько аккордов. Люо неожиданно затих. Я перестал играть – он снова заплакал.

20 февраля. Госпожа Ричар, успокаивая Люо, запела какую-то однообразную песенку. И Люо вдруг начал тянуть «а-а-а, э-э-э». Не в тон госпоже Ричар, но одним тоном.

1 марта. Люо засыпает только под песню. Ничто другое не может заставить его лежать спокойно.

10 марта. Боюсь ошибиться, но мне кажется, что у Люо появилось чувство ритма. Госпожа Ричар однообразно напевала: «а-а-а! а-а-а! а-а-а!» Люо повторяет за ней, соблюдая тот же ритм.

14 марта. Мать поет. Люо вторит ей звуками «а» и «э». В тон. Да, в тон! Госпожа Ричар уверяет, что он «берет» «фа» и «си» – основные ноты ее колыбельной песни.

10 декабря. Люо год. Сегодня в комнате завели патефон. Люо начал выбивать такт ручонками и пританцовывать.

7 февраля. Люо сидит на полу и играет. Он очень увлечен. Пробовал его отвлечь – безрезультатно. В соседней комнате заиграли на пианино – Люо бросил игрушки и побежал на звуки.

20 мая. Люо поет на мотив песни «Я иду к тебе», которую часто напевает госпожа Ричар.

5 июня. Люо очень любит музыку. Это уже не вызывает сомнения. Если кто-нибудь начинает играть или мальчик услышит радио, он тут как тут.

10 июня. Госпожа Ричар играла на пианино. Люо спокойно стоял и слушал. Как только мать начала песенку «Я иду к тебе», Люо обрадовался, захлопал в ладоши и начал в такт притопывать. Когда госпожа Ричар закончила игру, Люо потребовал повторить.

15 июня. Я попросил госпожу Ричар сыграть начало песенки «Я иду к тебе» правильно, а затем допустить диссонанс. Люо сразу уловил эго.

20 июня. Сегодня продолжали опыт. Госпожа Ричар сыграла начало песенки «Я иду к тебе» в обычном такте, затем неожиданно изменила такт. Люо немедленно остановил ее.

18 сентября. Мы пригласили профессора музыки Оддо Квинта. При нем повторили опыты с Люо. Оддо Квинт сказал:

– Если бы все это происходило не при мне, я не поверил бы.

Оддо Квинт взялся обучать Люо.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Чёрч не пожалел денег на рекламу. За десять дней до концерта Люо весь город был заклеен афишами и ослеплен световой рекламой. О предстоящем концерте удивительного ребенка сообщали все газеты. Репортеры не скупились на краски, описывая необычайные музыкальные способности трехлетнего дирижера.

Но то, что ожидало публику в концертном зале «Блим» – самом большом в столице Бизнесонии, – превзошло даже обещания рекламы.

К восьми часам вечера зал был полон до отказа. Чёрч распорядился отвести за счет дирекции три ряда для знаменитых музыкантов и репортеров самых влиятельных газет. Им были посланы именные приглашения.

Многие не скрывали своего недоверия:

– Очередной трюк!

– Нашли, наверное, лилипута и выдают его за трехлетнего вундеркинда!

– Говорят, что этот вундеркинд не знает ни одной ноты!..

Но вот поднялся занавес. Зал утих. Замолк разноголосый хор настраиваемых инструментов оркестра.

И вдруг на сцену в сопровождении господина Чёрча вышел… Кто бы вы думали? Вместо трехлетнего малыша появилась стодесятикилограммовая фигура старого джентльмена, при виде которого публика разразилась хохотом. Но шум улегся, как только зрители узнали толстяка.

– Господин Хапп! Мэр города! – пронеслось по рядам. И люди умолкли, не столько из уважения к представителю власти, сколько недоумевая: что могло заставить Хаппа появиться на сцене?

– Господа зрители! – произнес Чёрч. – Среди вас могут найтись люди, которые не поверят, что трехлетний мальчик способен дирижировать крупнейшим оркестром страны.

В зале загудели.

– Тихо, господа! Мы предусмотрели это. И попросили власти нашего города засвидетельствовать точную дату рождения Люо Ричара. По просьбе акционерного Общества покровительства талантам всеми уважаемый господин Хапп великодушно согласился, ввиду исключительных обстоятельств, выйти на сцену нашего театра и огласить результаты проверки.

– Сколько ему заплатили? – раздался голос с галерки. Но публика возмущенно заглушила его.

Толстяк подошел к самой рампе и неожиданным для могучей фигуры тонким голоском прочитал по бумажке, которую держал в руке:

– Я, мэр города, Бипи Хапп, на основании записей в книгах Донтингского аббатства, свидетельствую, что дирижеру Люо Ричару, имеющему выступать в концерте, отроду два года одиннадцать месяцев двадцать три…

– Громче! – раздалось из зала.

По просьбе Чёрча Хапп назвал дату рождения Люо.

Чёрч поблагодарил мэра и провел его в первый ряд, где восседала тучная супруга отца города.

– Я задержу ваше внимание еще на несколько минут, – сказал Чёрч, возвратившись на сцену. – Мы попросили известного музыковеда профессора Оддо Квинта, знающего Люо Ричара, сказать о мальчике несколько слов. Прошу вас, господин Квинт.

Профессор Квинт, сопровождаемый театральным служащим, вышел на сцену и, отворачиваясь от ослепительного света прожекторов, проговорил в микрофон:

– Я обучал Люо Ричара и выдал ему диплом дирижера первого класса.

Он хотел было уже идти на свое место, но вдруг возвратился к микрофону, снял очки и, смешно приподняв брови, сказал:

– Это удивительно!

В зале рассмеялись и зааплодировали.

После того, как все ушли со сцены, зал затих. И в абсолютной тишине заговорили репродукторы:

– Начинаем концерт симфонической музыки. Исполняется «Фантастическая симфония» Берлиоза. Дирижирует трехлетний дирижер, воспитанник Общества покровительства талантам Люо Ричар.

Говорят, что словами можно передать самые яркие картины природы и самые тонкие отзвуки человеческой души. Может быть, это действительно так. Но мы не находим изобразительных средств, чтобы описать тишину, наступившую в зале.

Принято говорить в таких случаях, что был слышен полет мухи.

Согласимся, что в такой тишине действительно можно услышать полет мухи. Но дело происходило зимой и мух, как известно, в это время в Бизнесонии не бывает.

Другие прибегают к помощи сердец. Дескать, каждый слышал биение сердца соседа. Поверим, что в такой тишине действительно можно услышать, как бьется в ожидании чрезвычайного события сердце рядом сидящего человека. Но очевидцы утверждают, что им в это время было не до соседей.

Даже ко всему привыкшие, много повидавшие и во всем разочаровавшиеся репортеры не сводили глаз с дирижерского пульта, у которого должен был появиться удивительный ребенок.

И вот он подошел к пюпитру. Маленький мальчик, совсем ребенок, с бледным, миловидным личиком и большими черными глазами, горящими неестественным блеском.

Он неловко поклонился публике. Потом, смешно подтянув штанишки, постучал палочкой по пюпитру. Взметнулись к струнам скрипок смычки, уставили в потолок медные пасти трубы, задрожали арфы в нервных руках арфисток. Еще взмах – и сто голосов оркестра слились в одну прекрасную мелодию. Послушные приказаниям крохотных рук ребенка то затихали, то трубили во весь голос флейты, звали к безудержной пляске или плакали нежные скрипки, вздыхали или властно навязывали свою волю оркестру басы…

Не будем утруждать читателя описанием этого концерта. Ограничимся тем, что приведем рецензию, опубликованную в «Вечерних слухах». Заметим, что редакторская ручка основательно прогулялась по тексту, написанному Тау Праттом, отчего рецензия стала вдвое короче. Но не в этом дело.

«Мы были вчера свидетелями необычайного зрелища», – писал Тау Пратт.

Далее шло изложение того, что уже известно читателю: переполненный театр, выступление мэра города и речь знаменитого музыковеда.

«Автору этих строк, – писал далее Тау, – не раз приходилось бывать на концертах, не раз доводилось видеть и слушать знаменитых музыкантов… Концерт Люо Ричара превзошел все виденное и слышанное. У этого ребенка, дирижирующего на слух, такое тонкое чувство такта, такая глубина эмоций, что порою сомневаешься: явь это или сказка».

Проанализировав содержание исполненной симфонии и достоинства оркестра, автор статьи перешел к оценке мастерства трехлетнего дирижера.

«Мы присутствовали при рождении нового музыкального гения. Современники жалуются, что сейчас мало гениев в области искусства, и утверждают, что прошлый век был куда счастливее нынешнего. Концерт Люо Ричара доказывает неосновательность этих суждений. Мы – свидетели рождения таланта, неведомого прошлым векам!..

Слава ему! Слава тем, кто обнаружил и по-матерински пригрел этот талант, – Обществу покровительства талантам, возглавляемому именитыми гражданами Бизнесонии, господином Нульгенером и господином Чёрчем!»

Последняя фраза не принадлежит перу Тау Пратта. Ее дописал главный редактор «Вечерних слухов», господин Грахбан. Не будем вдаваться в подробности, что побудило господина Грахбана дописать эту фразу.

Сейчас важно отметить главное: концерт Люо Ричара прошел с огромным успехом.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

За первым концертом последовало турне Люо Ричара по Бизнесонии, а затем по другим странам мира. В короткий срок его имя стало известным во всех уголках земного шара. Выступления Люо всюду вызывали бурю восторга, они привлекали тысячи зрителей. Билеты всегда раскупались задолго до дня выступления, хотя цена их, как правило, была втрое выше обычной.

Сообщения о концертах Люо не сходили с первых страниц газет до тех пор, пока не произошли два других события. В залах Бизнесонии начались концерты второго питомца Общества покровительства талантам – дочери почтового служащего Куинси Кемб и почти вслед за ней третьего вундеркинда – сына гарунского шахтера Марсина Полли. Куинси играла на скрипке. А Марсин был пианистом. Лучшая музыкальная фирма страны «Лебрассо и сын» выпустила специальный рояль с уменьшенной клавиатурой для детской руки. В остальном, однако, инструмент ни в чем не уступал обычным роялям, выпускавшимся фирмой.

Мы привыкли делиться с читателем всем, что удалось узнать даже за кулисами повествования. Останемся и на этот раз верными традиции. Сообщим по секрету, что рояль стоил фирме «Лебрассо и сын» кругленькую сумму. Над изготовлением его трудились самые лучшие фортепьянных дел мастера, струны изготовлялись прославленным концерном цветных металлов. В общем, получился уникальный инструмент, стоивший баснословных денег. И все же дирекция фирмы «Лебрассо и сын», отнюдь не отличавшаяся щедростью, подарила его трехлетнему пианисту к первому концерту.

Мы рассчитываем на догадливость читателей, которые наверняка поняли, что подарок вовсе не такой уже бескорыстный и продиктован не только заботой о процветании талантов. На каждом концерте объявлялось, что Марсин Полли играет на специальном инструменте всемирно известной фирмы «Лебрассо и сын». Нам не довелось познакомиться с балансом фирмы, но можно полагать, что в конечном счете реклама окупила стоимость подарка.

Итак, вслед за Люо Ричар на сцене появились еще два питомца Общества покровительства талантам. Специальные самолеты носили их по воздуху из конца в конец планеты. На красочных афишах были вычерчены их пути по всему миру. Миллионы людей читали эти афиши и задумывались над капризами природы, так щедро одаряющей талантами представителей одной части света и так скупо относящейся к другим континентам.

Стоя у цветистых афиш, люди не подозревали, что синие линии, соединяющие Бизнесонию со всеми крупными городами мира, показывают не только дорогу славы вундеркиндов, но являются также обозначением незримых каналов, по которым деньги со всех концов земного шара текут в несгораемые сейфы Нульгенера и Чёрча.

При взгляде на афиши, многим не могло прийти в голову и то, что за фейерверком славы вундеркиндов скрывается трагедия создателя этой славы.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

А в доме доктора Хента назревала трагедия.

Лайга Моунт считала, что во всем виновна «эта танцовщица» – как она называла Эли Милоти.

– Если бы не она, Улисс, конечно, делал бы все, что я приказываю, – жаловалась она Чёрчу.

– Безусловно, – соглашался Чёрч. – Исполнять ваши приказы, должно быть, наслаждение.

– Вы думаете?..

– Я готов это повторять сколько угодно: исполнять ваши приказы – наслаждение для того, кто любит.

– Он всегда поступал, как я приказывала. И всегда получалось хорошо. Правда?

– Ну, конечно, – живо отозвался Чёрч, целуя руку Лайги. – По вашему настоянию Хент проделал опыты над детьми, и теперь весь мир должен благодарить вас. Вы дали миру гениев музыки! Если бы не вы, мир не наслаждался бы музыкой этих удивительных детей.

– Вы действительно думаете, что это моя заслуга?

– Ну, конечно, Лайга! Милая, божественная Лайга! «Лайгамицин!» – так я называю препарат, хотя это не по душе Хенту. В этом препарате – ваше обаяние, ваша душа. Вы же видите, что без вас от его препарата человечеству не было бы никакого толку. Вы тогда настояли, и он применил «лайгамицин». Но на этих ребятах долго не протянешь. Они растут, нужны новые вундеркинды. Надо заставить его действовать дальше. Мы предоставим ему детей, дадим… вам сколько угодно денег, только держите его в руках, Лайга.

– Он стал таким упрямым. Из-за той танцовщицы. Ради нее и вонючих обезьян он готов пожертвовать моей любовью. Боже мой, как я несчастна!

Лайга расплакалась.

Чёрч не выносил женских слез. Это хорошо знали сотрудницы театральных контор. Но то было там, на службе. Любимой женщине разрешалась даже такая вольность. И Чёрч не преминул сказать об этом плачущей Лайге:

– Я не люблю слез, Лайга, они обычно раздражают меня. Но ваши слезы разрывают мое сердце. Не будь Хент вашим мужем, я сделался бы его смертельным врагом. Не плачьте. Если моя жизнь может хоть на одну слезу уменьшить ваше горе, берите мою жизнь, она ваша…

Лайга любила романтические сцены. Этот «сухарь» Улисс не проник в ее сердце, не сумел затронуть самых звучных струн ее души. Тем хуже для него. Струны зазвучали для другого…

Улисс по-прежнему любил Лайгу и был ей покорен во всем. Когда Лайга настояла, чтобы деньги, полученные от Чёрча, были внесены на ее счет в банк, он согласился и на это. В доме все было так, как хотела Лайга, вернее, как хотел господин Чёрч, ибо с некоторых пор он распоряжался в доме Хента с большей свободой, чем в своем собственном, где господствовала хотя и поблекшая, но по-прежнему своенравная Гуги Тум, бывшая кассирша кабарэ – супруга Чёрча.

Но в одном Улисс проявил неожиданную самостоятельность: он отказался производить дальнейшие опыты над людьми с препаратом милотицин.

Ссоры следовали одна за другой. И однажды, сгоряча забыв о наставлениях Чёрча, просившего ее пока не порывать с мужем, Лайга ушла. В тот же день демонстративно покинула квартиру «этой обезьяны» служанка Петли.

Улисс остался один.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Это был страшный удар для Хента. Он все еще любил Лайгу, хотя происшедшее заронило в его душу подозрения, что не такая жена нужна ему.

Улисс провел мучительную, бессонную ночь. Он понимал, что в таком состоянии нельзя ничего решить, нужно спокойно, с ясной головой обдумать все случившееся, но не мог заставить себя уснуть.

К полуночи он лег в постель с твердым намерением ни о чем не думать, забыться. Он начал было погружаться в сон. Но вот опять выплыл образ Лайги – знакомый, близкий, желанный. Она говорила нежно, мягко, как тогда, когда он уступил: «Сделай это для меня, Улисс. Сделай. Я люблю тебя». И глаза ее заволокло лаской…

Он напряг все силы, чтобы думать о чем-нибудь другом, что могло бы отвлечь его от мыслей о Лайге. Можно, например, думать о книгах… Да, хорошо думать о книгах. Он мысленно прохаживался по полкам шкафа. В углу стоит трехтомник «Анатомии человека». Дальше книга о гипертонии, справочники по фармакологии. Всю вторую полку занимает медицинская энциклопедия. Не хватает пятого тома. Сколько раз он собирался пойти к букинистам и купить его. Лайга говорила, что это чепуха, не стоит бегать в поисках одной книги… Нет, нельзя думать о Лайге…

На третьей полке зеленые корешки «Истории музыки», о которой говорил профессор Милоти. Как настойчиво он просил не торопиться с опытами над людьми! Но трем детям введен милотицин, они стали талантливыми музыкантами, их знает весь мир. Надо же было когда-нибудь начинать опыты на людях! Да, это так. Но профессор Милоти говорил, что время – один из главных факторов в науке. Надо уметь ждать, терпеливо, годами ждать, чтобы успеть выслушать все возражения. Спокойно, когда уляжется пыл творчества, взвесить все противоречащие гипотезы. Ждать, ждать, пока всей душой, разумом не почувствуешь: вот сейчас наступило время, можно начинать… Значит, надо действительно ждать, проверить, чем кончится первый эксперимент…

Но Лайга, как же тогда Лайга? Тогда, значит, она потеряна для него. Навсегда! Нет, это невозможно…

Улисс вскочил с постели, включил свет. Он задел лампу, и она зашаталась. Тени предметов забегали по стенам. Улисс смотрел на них, и ему казалось, что комната раскачивается из стороны в сторону.

Он сел на кровать. «Принять снотворное? Но утром будет еще хуже».

Он выключил свет и снова улегся в постель. Не думать о Лайге… Думать о чем угодно, только не о Лайге… Но о чем же еще думать, если не о ней? Ведь она ушла, ее нет, он один… Нет, нельзя об этом думать. Ни о чем не надо думать. Уснуть. Только бы уснуть. Хоть на час… Это, наверное, освежит, и легче станет разобраться во всем, что произошло.

А кто виновен в том, что произошло? Лайга? Конечно, она. Ей нужны только деньги. Привыкла жить в роскоши. Она и сейчас забрала все деньги, не оставив ему ничего. Любит хорошо одеваться, блистать в обществе… Но разве можно ее винить в этом? Она была так прекрасна в новом черном платье, с ожерельем из великоокеанских жемчужин. А сейчас?.. Может быть, она и сейчас в этом платье где-нибудь на балу? Наверняка…

Улисс опять вскочил с постели.

Чёрч… Он, конечно, может помочь… Что если пойти к нему, согласиться произвести новые опыты? Да, да, это выход. Только за то, чтобы он помог, вернул ее. Не надо денег, ничего не надо. Только бы Лайгу вернуть!

Улисс лихорадочными рывками сбросил с себя пижаму и начал одеваться. Но вдруг вспомнил насмешливое лицо Чёрча, когда тот, не скрывая иронии, сказал:

«Я не думаю, что божественной Лайге могут нравиться кролики. Мне кажется, ей больше по душе львы».

И Лайга кивком головы подтвердила это. Они тогда ушли вдвоем. Они вообще всегда вдвоем. Все последние месяцы…

И эти тени на стене… Когда он пришел поздно и не хотел никого будить. Своим ключом открыл дверь. В гостиной, на стекле двери, отразились две тени. Две… Он хорошо разглядел это. Он не мог ошибиться. Они были рядом, совсем рядом, их губы сомкнулись. Улисс взбежал по лестнице. Пройти надо было тихо, чтобы они не слышали. Но это стыдно. Ах, как было стыдно!.. Он открыл дверь. Лайга одна. Она была необычно возбуждена, раскраснелась, волосы ее растрепались… И никого больше. Хотя Улисс готов поклясться, что видел две тени.

Дверь на веранду была открыта. В саду слышались шаги. Улисс постеснялся подойти к двери. А Лайга… Какие глаза были тогда у нее: немного испуганные и насмешливые…

Мысли одна другой страшнее гнали сон от Улисса.

Уже на рассвете он забылся в тревожном, тяжелом сне. Утром пришла Эли. Она взглянула на бледное, осунувшееся лицо Улисса, на его растрепанные волосы и с тревогой спросила:

– Что с вами, Улисс? Вы нездоровы?

Улисс не мог ответить. Судорога сдавила ему горло. С трудом сдерживая слезы, он прошептал:

– Лайга ушла… все пропало.

– Куда ушла?

Улисс протянул записку Лайги. Эли быстро пробежала ее.

– Этого не может быть! Как она могла это сделать? Я не верю… Уйти от такого человека!..

Она спохватилась, покраснела и закрыла рукой лицо. Но Улисс не обратил внимания на неосторожные слова Эли. Он был так поглощен своим горем, что ничего не замечал.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Худшее было впереди.

На другой день утром раздался звонок телефона. Улисс услышал взволнованный голос госпожи Ричар:

– Люо умер… Боже мой!.. Скорее приезжайте.

Улисс без пальто и шляпы выбежал на улицу, оглянулся по сторонам: автобуса не видно, такси тоже нет. Он бросился бежать к дому Ричаров. Прохожие сторонились, с удивлением глядя на бледного, растрепанного человека, бегущего по улице.

Наконец, из-за поворота показалось такси. Улисс вскочил в машину и назвал адрес. Спустя пять минут он был у Ричаров.

Лицо мальчика, всегда бледное, сейчас стало синеватым, глаза были закрыты, правая рука свесилась с кровати. Улисс взял руку ребенка. Она была холодной, пульс не прощупывался. Улисс поднес к губам Люо зеркальце. Оно слегка запотело.

В это время открылась дверь и вбежал Чёрч.

– Он умер?

– Нет, – ответил Улисс.

– В чем же тогда дело?

– Не знаю.

– Как это «не знаю»? Вы же врач, вы должны знать!

– Не знаю, – машинально повторил Улисс.

– Надо вызвать другого врача… Более опытного, – резко сказал Чёрч.

– Да, надо, – отозвался Улисс.

– Какого врача? Говорите быстрее.

– Я думаю, терапевта.

– Кто у нас лучший терапевт? Вы же должны быть с ними знакомы.

Улисс задумался.

– Профессор Гонро, но он, кажется, не занимается частной практикой…

– Ну, это я беру на себя, – самоуверенно заявил Чёрч. – Сейчас я его привезу. Где он живет?

– Я никогда не был у него.

– Сейчас разыщем… Где у вас телефонный справочник, госпожа Ричар?

Ричар подала ему книжку. Чёрч перелистал ее и нашел адрес. Потом подошел к Улиссу.

– Вот что, Хент, – тихо сказал он. – Я хочу вам напомнить обязательство – никому ничего не говорить о препарате. И сейчас тоже нельзя. Хорошие врачи и без этого поймут, что делать… Мне кажется, – добавил он, подумав, – лучше вам удалиться отсюда, пока здесь будет профессор.

– Ладно, – все так же вяло ответил Хент.

Когда спустя тридцать минут позвонили и госпожа Ричар сказала, что приехал Чёрч с профессором, Улисс перешел в соседнюю комнату.

После осмотра Люо, Гонро заявил, что у ребенка, по-видимому, летаргический сон. Он предложил вызвать невропатолога и по настоянию Чёрча остался участвовать в консилиуме.

Вскоре приехал невропатолог. Осмотрев Люо, он согласился с диагнозом и порекомендовал немедленно отправить ребенка в больницу, где он мог бы находиться под постоянным наблюдением врачей.

– В этом, я думаю, нет надобности, – заявил Чёрч. – Мы обеспечим надлежащий уход за ребенком здесь. Я просил бы вас назначить лечение и предписать все, что требуется. У Люо есть постоянный лечащий врач. Очень опытный, – добавил он, покосившись на дверь. – Он сейчас в отъезде, но с минуты на минуту должен возвратиться и будет постоянно находиться при ребенке. Кстати, госпожа Ричар, он еще не вернулся?

Госпожа Ричар поняла, что от нее требуется. Она вышла и спустя пять минут возвратилась с Улиссом.

– Доктор как раз приехал.

Профессор Гонро свысока посмотрел на этого безвестного врача, которому, как это ни странно, Общество покровительства талантам доверило наблюдение за гениальным ребенком. Только из вежливости Гонро и его коллега кое о чем расспросили Улисса, явно давая понять, что мало интересуются его мнением.

– Эта болезнь надолго? – спросил Чёрч.

– Гм-гм… – неопределенно промычал Гонро. – Главное сейчас, мне кажется, не столько в том, чтобы разбудить ребенка, сколько не дать угаснуть жизни. Да-да. Об этом надо беспокоиться.

Когда врачи ушли, Чёрч подошел к Улиссу и, положив ему руку на плечо, сказал:

– Не унывайте, Хент, мы вылечим Люо.

– Боюсь, что это от препарата, – со вздохом отозвался Улисс.

– Глупости. При чем здесь препарат? Мало ли бывает случаев летаргии… Сейчас как раз время широко применить препарат.

– Ни за что!

– Напрасно. Поймите, Люо сейчас нет. Нам нужны таланты, иначе – крах нашему Обществу, крах всему. Мы дадим вам сколько угодно денег. Назовите любую сумму.

Улисс молчал, он почти не слушал Чёрча. Две мысли переплетались в его голове: «Почему уснул Люо?» и вторая, столь же мучительная: «Как вернуть Лайгу?»

Он не выдержал и спросил Чёрча:

– Где Лайга?

Вопрос не застал Чёрча врасплох, он ожидал его.

– Где Лайга? – переспросил он. – Почему вы думаете, что я должен знать это?

Улисс стиснул зубы, чтобы не раскричаться, не сказать лишнего слова.

– Мне подумалось, что вы знаете.

– К сожалению, нет…

Чёрч начал одеваться.

– Мне кажется, – сказал он уже у двери, – что вы могли бы вернуть Лайгу, согласившись произвести новые опыты. Женщины любят покапризничать и помучить нас. И потом… вы сами должны понимать: Лайга из таких женщин, которым не пристало жить в нищете. Подумайте об этом, Улисс.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Денег не было. Улисс продал кое-какие вещи и выручил около пяти тысяч бульгенов. Этого хватит ненадолго. Особенно, если продолжать опыты. Единственная обезьяна, которая еще не подвергалась экспериментам, неожиданно издохла. До этого животных в лабораторию доставляли агенты Чёрча. Теперь Улиссу не хотелось обращаться к нему. Хент решил сам раздобыть обезьяну и отправился в зоологический магазин. Но там обезьян не оказалось. Продавец посоветовал Улиссу обратиться в институт изучения рас и народов.

– Там есть много животных, – сказал он, – может быть, вам продадут.

Директор института, низенький полный мужчина с добродушным лицом пастора, принял Улисса очень любезно и, выслушав его, с готовностью взялся помочь. Он вызвал одного из служащих и спросил его., можно ли удовлетворить просьбу Улисса.

– У нас имеется сейчас шесть больших человекообразных обезьян, – сказал тот. – Одна самка беременная. Может быть, она подойдет господину…

– Хент, доктор Хент.

– Если господин Хент найдет ее пригодной для своих опытов, мы можем ее продать. В связи с беременностью она для наших опытов не годится. А если этот экземпляр почему-либо не понравится господину Хенту, достаточно подождать неделю, и мы сможем предложить ему другой. В наш адрес уже выслана партия животных, она вот-вот должна прибыть.

Директор предложил пойти посмотреть обезьяну.

Миновав здание лабораторий, Улисс и его спутники подошли к небольшому деревянному сооружению, напоминавшему миниатюрный средневековый замок довольно привлекательной архитектуры. Фасад его был украшен всевозможными резными фигурами и увит плющом.

– Это наш обезьянник, – сказал директор.

Изнутри валил запах животных и слышались крики обезьян. Среди щелкающих звуков выделялся монотонный ноющий голос. Он был такой печальный, что Улисс остановился. Директор института спокойно сказал:

– Это снова капризничает Зома, никак не смирится со своим пленением. Пойдемте, поглядим на нее, она сидит в одной клетке с интересующей вас самкой.

В большой клетке сидела обезьяна и еще какое-то существо, забившееся в угол.

Увидев людей, обезьяна бросилась к передней стенке клетки и сквозь прутья протянула лапу за лакомством. Второй узник не обратил никакого внимания на вошедших, только перестал кричать и теперь тихо всхлипывал.

– Зома, Зома, иди сюда! – позвал директор. – Вот упрямица! У нее на днях издох детеныш, – объяснил он Улиссу, – и она никак не успокоится. Иди сюда, говорю тебе.

Зома не трогалась с места, только повернула лицо, и на Улисса глянули два человеческих глаза, застывших в безысходной скорби. Не могло быть никакою сомнения – в углу клетки сидела женщина. Кожа ее была красновато-кирпичного цвета, волосы спутанные, курчавые, черные. Губы толстые, красные, нос несколько вдавлен… Возле нее стояла миска с нетронутой едой.

– Это же человек! – воскликнул Улисс.

– Ну и что? – сказал директор. – Это туземка с Великоокеанских островов, служанка местного царька. Она нарушила закон, воспрещающий браки с иноземцами, и царек охотно продал ее, вместо того, чтобы вздернуть на кокосовую пальму.

Видя, что объяснение не совсем удовлетворило щепетильного посетителя, директор добавил:

– Мы изучаем сходство дикарей и обезьян и их отличия от белого человека.

– Но это же бесчеловечно! – воскликнул Улисс. Директор рассмеялся.

– Ну что вы, дорогой мой, разве можно быть таким мягкосердечным. Дикарь – животное. Что он понимает!

Женщина, забыв о посетителях, схватилась за голову и снова начала плакать. Сквозь рыдания ясно слышались слова:

– Ма, зеди… брахом, ука…

И бесконечно повторяемое слово «Чан». Имя умершего ребенка? Или имя любимого на далеких островах, с которым женщину разлучили?..

Чтобы скорее уйти из этого страшного домика., Улисс сказал:

– Я согласен взять обезьяну. Сколько вы за нее просите?

– Семьсот бульгенов, – ответил директор.

– Простите, – сказал Улисс смущенно, – но для меня это очень дорого.

– Тогда возьмите Зому. Ее можно случить с человекообразной обезьяной. Говорят, что от такой гм… случки дикарки беременеют. А впрочем… Наука еще не сказала последнего слова… Зому мы отдадим дешевле, пожалуй, за двести. Вы сами понимаете: дикаря куда легче купить на любом дальнем острове, чем возиться с поимкой человекообразной обезьяны в тропических лесах…

Улисс с удивлением взглянул на директора и, не попрощавшись, покинул институт.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Эли долго не приходила, и Улисс уже начал волноваться. Она обещала прийти в семь. Уже восемь, а ее все нет. Эли никогда не опаздывала. Что могло случиться? Улисс позвонил на квартиру Милоти, но никто не подошел к телефону.

Половина девятого. Улисс так ожидал звонка, что порой ему чудилось, будто позвонили, и он бежал отворять дверь. Но никого не было.

Наконец в двадцать пять минут десятого Эли пришла. Она, видно, спешила.

– Простите, Улисс, что я опоздала, – сказала она, с трудом переводя дыхание. – Мне пришлось задержаться.

– Я беспокоился. Вы мне так нужны были… Особенно сегодня.

– Что-нибудь случилось?

– Ничего особенного…

Улисс помог Эли снять пальто и, усадив ее на диван, сел рядом.

– Что же вас задержало? Вы так аккуратны всегда, я очень волновался.

Словно тень пробежала по лицу Эли и согнала радость, озарявшую ее лицо всегда, когда она была рядом с Улиссом. Она встряхнула головой, будто прогоняя мрачную мысль, и сказала бодро:

– Об этом потом, не к спеху… Расскажите лучше, что слышно у вас. Вам удалось купить обезьяну?

– Нет, Эли. За обезьяну просили такие деньги, что об этом придется пока забыть.

– Сколько же?

– Семьсот бульгенов. А ведь нужно купить не одну обезьяну. Хотя бы три, на первый случай. Это две тысячи сто…

– Много как! – вырвалось у Эли, но, взглянув на печальное лицо Улисса, она задумалась. У нее имелось на счету десять тысяч бульгенов. Обезьян можно было бы приобрести. Оставшихся денег хватит на год. Ну, а дальше что? Если бы она работала. Но ее уволили… Надо же было этому случиться именно сегодня. Кто знает, когда теперь найдешь работу?

Эли недвусмысленно дали понять, что ее увольняют из театра по настоянию Чёрча. Совершенно ясно, что он не даст ей устроиться ни в одном театре, пока Хент не согласится провести новые опыты на детях… Нельзя Улиссу говорить, что ее уволили. У него и без того много неприятностей. Ему труднее…

– Не беспокойтесь, Улисс, – сказала она ободряюще. – У меня есть деньги, мы купим обезьян.

– Ну что вы, я ни в коем случае не допущу этого. Вы и так уже потратили много на мои опыты. А я не сумел даже возвратить вам долг, когда имел возможность. Нелепо как-то получилось. Сразу не догадался сделать это, а потом… – Он густо покраснел. – А теперь уже не могу.

– Пусть это вас нисколько не беспокоит. У меня пока деньги есть. А со временем, когда у вас будут, вы мне возвратите. Я вас очень прошу, позвольте мне сделать это.

Улисс поцеловал руку Эли и тихо сказал:

– Спасибо, Эли. Какая вы славная! Я так волновался. Все казалось мне безнадежным. А сейчас, сейчас будто ничего плохого и не случилось. И не было этого кошмара с женщиной.

– С какой женщиной? – встревоженно спросила Эли.

– Ах, да, я же вам не рассказал самого главного, – спохватился Улисс. – Там, в институте рас и народов, в одной клетке с обезьяной содержат женщину.

– Что вы говорите? Какую женщину?

– С Великоокеанских островов. У нее на днях ребенок умер.

И он рассказал о своем посещении института.

Эли сидела молча, но Улисс видел, что ее трясет озноб. Он обнял девушку.

– Меня это самого потрясло, – сказал он. – Цель института – доказывать, что люди цветной расы не отличаются от обезьян.

– Почему люди так зачерствели? – с отчаянием прошептала Эли. – Неужели им недоступны человеческие чувства? Можно ли разрешать людям рожать детей для мук в этом мире подлости, человеконенавистничества?

– Это вы уже чересчур, Эли. Мало ли на свете хорошего! И надо, конечно, иметь детей, здоровых, талантливых, которые могли бы выстоять в этом мире зла.

Они сидели молча. Эли чувствовала на себе руку Улисса и не шевелилась. Она даже закрыла глаза, чтобы ничто не мешало ощущению счастья, охватившего всю ее от этого робкого объятия.

– У себя на родине, – сказал Улисс, – эта женщина была прислужницей у царька. Царек продал ее, потому что она вышла замуж за юношу из другого племени. Это так дико и нелепо! Но я подумал, наши законы о семье, браке, разводе так же дики и нелепы, если не хуже. Ханжеские законы! Государство и церковь нисколько не возражают против того, что на улицах городов широко раскрыты двери притонов и кабарэ для разврата. А когда человек хочет жить так, как ему подсказывают сердце, честь, совесть, на арену выступают карающие законы государства.

Они посидели молча некоторое время.

– Мне так жаль эту женщину, – вздохнул Хент. – Она, наверное, любила, была счастлива, а сейчас обречена на муки… Они ее оценивают дешевле обезьяны. Когда я сказал, что не могу уплатить семьсот за обезьяну, директор предложил мне эту женщину за двести бульгенов.

Эли вздрогнула.

– Улисс, давайте выкупим ее, – сказала она. – Разве можно допустить, чтобы из-за каких-нибудь двухсот шелковых тряпочек человек сидел в клетке?

– Но что мы будем с ней делать? Если ее выпустят, она затеряется и погибнет в этом огромном городе.

– Пусть пока живет у меня или у вас. Вам все равно нужно нанимать служанку. Она будет вам помогать, а потом решит сама, что ей делать.

– Какое у вас благородное сердце! – воскликнул Улисс. Он с восхищением глядел на Эли. – Милая, хорошая. Каким счастливым будет тот, кого вы полюбите!

Эли странно взглянула на Улисса, глаза ее засветились, потом их заволокло слезой.

– Я люблю… вас, – сказала она чуть слышно. – Вас, Улисс…

Она порывисто встала и бросилась к вешалке, чтобы одеться. Улисс подбежал к ней.

– Куда вы, Эли? Не уходите, садитесь.

Она покорно села.

– Вы все еще любите Лайгу? – спросила она.

– Да, люблю… Но с вами мне хорошо, спокойнее…

Он сел рядом и начал гладить рукой ее мягкие искрящиеся на свету волосы.

– И мне хорошо, – прошептала Эли. – Так хорошо, как никогда еще не было…

В доме было совсем тихо. Только тикали часы, напоминая о быстро несущемся, но бесконечном времени.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

В начале мая в Бизнесонии состоялся конгресс психологов, психиатров, невропатологов и физиологов. Вряд ли есть надобность прибегать к стенограммам конгресса, изобилующим научными терминами и положениями, которые могут оказаться недоступными для людей, не имеющих специальной подготовки.

Мы решили обратиться к какой-нибудь газете, где научные вопросы, обсуждавшиеся на конгрессе, излагались бы в популярной форме. Нам попалась уже известная читателю газета «Вечерние слухи», но по прочтении ее нас постигло разочарование. О таком важном и интересном событии «Вечерние слухи» информировали своих подписчиков очень скупо. Пытаясь выяснить, откуда у газеты такое пренебрежение к научным проблемам, мы узнали, что редакцию подвел репортер Тау Пратт. Да, да, тот самый, известный уже читателю Тау Пратт. Произошло то, о чем господин Грахбан говорил много раз: этот мальчишка Тау, не разбирающийся ни в политике, ни вообще в жизни, считает, однако, что он вправе оценивать события по своему усмотрению, а не так, как требуют интересы газеты. Отчет о конгрессе он написал столь беспомощно, что господину Грахбану пришлось больше часа потратить на правку и сокращение. Собственно, в отчете было столько несусветной чепухи, что его вообще надо было выбросить. Но, учитывая традицию «Вечерних слухов», поставивших себе за правило объективно информировать читателей о всех происходящих событиях, господин Грахбан, вычеркнув из отчета все несущественное и подправив явные несуразности, дал статью в газету.

Мы же считаем необходимым воспроизвести статью в том виде, в каком ее написал Тау Пратт. Фразы, взятые в квадратные скобки, выброшены господином Грахбаном, слова, набранные курсивом, то есть рукописным шрифтом, принадлежат его (Грахбану) перу, и Тау Пратт за них ответственности не несет. Надеемся, что читатель сам сумеет оценить по достоинству и труд Тау Пратта и меру объективности, которой любит хвастать главный редактор «Вечерних слухов» господин Грахбан.

Итак, вот о чем сообщала газета:

«Минувшая неделя ознаменовалась весьма важным событием в научной жизни: в Дробпуле состоялся конгресс психологов, психиатров, невропатологов и физиологов. В маленький городок на далеком Западе, до того известный только тем, что там минувшей зимой состоялся первый в мире [и нелепый по своему замыслу] бег на четвереньках, съехались величайшие ученые, изучающие [вопросы интеллекта, высшей нервной деятельности] великие извечные тайны человеческой души.

Конгресс заслушал много докладов и сообщений. Здесь же, в специально оборудованных помещениях проводились опыты, которыми ученые подтверждали свои теории.

Устроители конгресса позаботились о том, чтобы участники могли высказать самые разнообразные точки зрения. Это – в духе наших великих бизнесонских демократических порядков! И действительно, сколько было докладов, столько было разных точек зрения. Но не эту разноголосицу следует считать характерной чертой конгресса. Важно, что вновь торжествовала наша великая бизнесонская наука. [Разногласий было много, но, по существу, их можно объединить в две группы. На съезде столкнулись две разные школы. О них-то и следует говорить. Наиболее ярко проявилось различие этих двух школ в вопросе об одаренности, способностях, таланте, гениальности].

Кто из нас не задумывался над вопросом, почему одним людям дается легко то, что с таким трудом, а иногда и вовсе не удается достигнуть другим? Почему великие поэты умеют свободно мыслить образами, а простому человеку это недоступно? Почему Рафаэль создал такие картины, что люди замирают, глядя на них, а иной человек, даже под страхом смертной казни, не нарисует как следует стакана, ведра, кресла? Почему, наконец, трехлетний ребенок Люо

Ричар с мастерством подлинно великого музыканта дирижирует лучшим оркестром страны, а есть люди, не понимающие музыки?

Точку зрения одной части ученых на все эти вопросы наиболее полно выразил профессор Дебс, светило мировой науки, непререкаемый авторитет для ученых всего мира.

– Пытаться проникнуть в мир чувств человека при помощи грубых хирургических инструментов или с помощью стеклянных колбочек, – сказал профессор Дебс, – равносильно попытке объяснить, почему вчера во время автомобильной катастрофы погибла киноактриса Лиси Барви, а не простая уборщица кино. Диалектики любят копаться в причинах, и они стремились бы доказать, что это случайность, но имеющая свои причины. Именно звезда экрана должна была в это время проезжать в машине господина Чёрча по улице и именно шофер господина Нульгенера должен был хватить в этот день лишнее и оказаться на углу шестнадцатой улицы как раз в тот момент, когда там проезжала любимица публики. Как будто логично. А мы говорим: судьба! Явление, независимое от человека, не поддающееся научному анализу и изучению.

Психология творчества – это темная, неизученная и не подлежащая изучению область подсознательного, неуловимых ассоциаций, не поддающихся учету и анализу эмоций и страстей. Царство таинственности, недосягаемое для науки. Орудуй сколько угодно над трупом, но если отлетела душа, это уже ничто – тело без чувств, без страстей.

Одаренность, наитие, экстаз, вдохновение, воображение – все это плоды Высшего интеллекта, недоступного пониманию даже того, кто обладает этими качествами.

Профессор Дебс привел многочисленные примеры, подтверждающие его мысль.

– Почему, – спрашивает он, – Наполеон, обдумывая планы сражений, резал ножом стол или ручки кресла, а Шиллер для вдохновенья держал в своем рабочем столе гнилые яблоки? Почему Руссо размышлял на солнце с открытой головой, а Боссюэ работал в холодной комнате, надев на голову меховую шапку? Почему великие идеи рождались у Мильтона, Декарта, Лейбница, Россини, когда они размышляли лежа, закутавшись с головой под одеяло, в полном покое, а Моцарт подготавливал себя к творческой работе физическими упражнениями? Кто может дать ответ на вопрос, почему Ламенэ творил во мраке, безмолвии, а Гвидо-Рени рисовал, облачившись в великолепные одеяния, в окружении учеников, почтительно, как патрицию, прислуживавших ему?

Я не жду ответа на эти вопросы, ибо уверен, что ответа не получу. Все это относится к категории воображения, которое не поддается контролю и изучению с помощью физиологии.

Это в тех случаях, когда речь идет о выдающихся дарованиях, о гениальности. Но это же применимо и в суждениях о способностях вообще.

– Одаренность, талант – счастье избранных, – сказал в заключение профессор Дебс. – Кому не дано это Высшим, тому следует довольствоваться скупыми дарами природы. Природа не так глупа, как считают некоторые. Раздать всем поровну, значит, свести все к однообразию, серости, посредственности. Природа одаряет одного, чтобы ему старались подражать миллионы.

Доводы профессора Дебса произвели большое впечатление на участников съезда.

[Вместе с тем даже сторонникам Дебса нелегко было удержаться на своих позициях, когда выступил профессор Райс – представитель другой школы, стоящей на противоположных позициях].

Выступление профессора Райса, пытавшегося опровергнуть тезисы великого ученого, прозвучало неубедительно и вызвало только иронические улыбки.

[Речь профессора Райса была на редкость лаконична и, что не часто встретишь на столь почтенных ученых собраниях, проста и доступна].

– Мы исходим из того, что люди различаются не столько по степени своих способностей, сколько по их своеобразию, – сказал профессор Райс. – Мы, разумеется, не отрицаем наличия особенно выдающихся способностей у некоторых людей. Но хотя одаренность у разных людей неодинакова, при нынешних социальных условиях способности основной массы людей используются не в полной мере. Способности человека проявляются в процессе его деятельности и по мере накопления опыта (практики) растут. Ведь нельзя же себе представить даже самого гениального человека, талант которого развернулся бы во всю силу вне условий внешней и социальной среды, без соответствующего опыта и практики. Я слушал концерт вундеркинда Люо Ричара. Это изумительно, это потрясает. Но Люо Ричар при всей своей одаренности, безусловно, не мог бы сыграть симфонию Берлиоза, не услышав ее, не заимствовав по слуху такта, ритма, мотива и всего прочего. Обладая незаурядными способностями, он стал музыкантом благодаря тому, что попал в благоприятные условия. Представьте себе, что Люо родился бы на каком-то отдаленном Великоокеанском острове, население которого в силу существующих социальных условий лишено возможности приобщиться к современной культуре. Это весьма вероятный случай. И там, на этих далеких островах, в глуши, вдали от цивилизации рождаются люди с большими творческими задатками. Но Люо не исполнял бы там «Фантастическую симфонию» Берлиоза, он хорошо пел бы песни своего племени.

Вывод: в ходе развития общества развивается человек, его мозг, органы чувств, органы движения, его способности.

Нельзя рассматривать проблему только с точки зрения теоретических положений психологии и медицины, отбрасывая главное – вопрос о социальных условиях жизни, от которых зависит развитие таланта.

Я не знаю, как сложится судьба Люо Ричара, когда он станет взрослым, и уникальность уступит место обычности. Ему придется выдерживать конкуренцию с сотнями других дирижеров, многие из которых оказались безработными. Но всем известно, что тысячи людей в силу социальных условий не могут проявить себя. Дети бедняков – талантливые, способные, очень и очень часто остаются в безвестности. А бездарные люди, располагающие средствами, нередко заполняют консерватории, университеты, театральные студии.

Таков закон нашего социального строя. При этом строе трудящимся, то есть большинству населения, закрыта дорога к знаниям, науке, искусству. Надо обеспечить каждому человеку, – сказал профессор Райс, – всестороннее и гармоничное развитие его способностей и наиболее полное удовлетворение его духовных запросов.

Перейдя к физиологической стороне вопроса, профессор Райс отверг понятие о «душе», объяснил все проблемы высшей нервной деятельности человека работой мозга, куда сходятся сигналы – раздражители извне – от рук, глаз, органов слуха, кожи и где, будучи подвергнуты анализу, вызывают ответную реакцию – врожденные или выработанные жизнью рефлексы].

Райс подкрепил свое выступление демонстрацией опытов на собаках, обезьянах и других животных, а также гипнотическим сеансом.

Выступление профессора Райса [прозвучало довольно убедительно] никого ни в чем не убедило. Смешно в таких вопросах, где речь идет о чувствах человека, оперировать слюной собаки. Но спор продолжался.

Этот спор, как видно, не решить на конгрессах. Его должна решить жизнь. И она, безусловно, решит его так, как это подсказывают наши великие бизнесонские ученые.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Как видно по скобкам и фразам, набранным курсивом, бизнесонцы вряд ли могли по статье в «Вечерних слухах» объективно судить о споре, разгоревшемся в ученом мире. Но Эли Милоти, прочитав статью, заинтересовалась ею и позвонила Улиссу.

– Я рада, что вы дома, – сказала она, услышав голос Улисса. – Если разрешите, я к вам приеду, у меня очень важное дело.

– Ну, конечно, приезжайте! Я жду все утро и не пойму, почему вы не звоните.

– Я не хотела вам мешать, вы говорили, что будете сегодня работать.

– Вы мне никогда не мешаете, Эли. Приезжайте.

Приехав к Улиссу, Эли показала ему статью о конгрессе.

– Здесь упоминается профессор Райс. Отец часто говорил о нем, как о большом ученом. Я подумала, что его стоит пригласить к Люо.

– Стоит, пожалуй. Я читал его книгу о высшей нервной деятельности. Там много пометок вашего отца. Очень оригинальные теории. Его, конечно, надо бы пригласить, но я не знаю, где его искать.

– Я поеду за ним, – решительно сказала Эли.

Спустя два часа профессор Райс приехал к Люо. В отличие от своих коллег, он держался просто и разговаривал без иронически-покровительственного тона, так раздражавшего Улисса. Осмотрев Люо и ознакомившись с анализами и данными всевозможных исследований, он спросил Хента:

– Вы его постоянный врач?

– Да.

Райс взглянул на Улисса так, как смотрит капитан на нового матроса, с которым предстоит далекое и трудное плавание: сурово, изучающе. Но это продолжалось только миг. Глаза его снова стали приветливыми.

– Вы, конечно, не хуже меня понимаете, что наблюдения врача, постоянно общающегося с больным, важнее любых анализов, – сказал он. – Особенно в таком случае, когда речь идет о заболевании нервной системы.

– Вы считаете, что летаргия вызвана расстройством нервной системы?

– Вероятно. Мальчик часто выступал в концертах, усиленно занимался. Можно предполагать нервное переутомление. На чрезмерное раздражение мозг ответил торможением, чтобы дать нервным центрам отдохнуть. Это своего рода защитный сонный рефлекс.

– Вы и здесь прибегаете к теории рефлексов? – заметил Улисс.

– У вас есть другое объяснение?

– Я предполагал, что мы имеем здесь дело с какой-то инфекцией.

– Но анализы не подтвердили это.

– Может случиться, что это объясняется несовершенством лабораторной аппаратуры и… наших знаний.

– Мне не хотелось бы сейчас вступать в научный спор, – осторожно прервал его Райс. – Если вы можете представить какие-нибудь доказательства, готов их выслушать. Вероятнее всего, сон наступил вследствие непосильной нагрузки, вызвавшей резкое ослабление высших отделов головного мозга. Не замечали ли вы раньше каких-нибудь симптомов нервной перегрузки: нервозности, рассеянности, не жаловался ли ребенок на головные боли?

– Да, замечал, – ответил Улисс. Ему стало стыдно, что он раньше не придавал значения очевидным фактам, которые должны были насторожить врача. – Люо в последнее время стал раздражителен, рассеян. Я относил это за счет его сосредоточенности на музыке. Он был так поглощен музыкой, что делал иногда невероятные вещи. Однажды за обедом, например, он по рассеянности начал вместо пищи жевать салфетку.

– Да, сосредоточенность в музыке отвлекала мальчика от всего остального. Возбуждение одних участков мозга вызвало торможение других.

– У мальчика были звуковые галлюцинации. Ему все время слышались шумы, звук пара, вырывающегося из узкого горлышка, и прочее. У него ведь такой острый слух!

Райс задумался. Он мял в руках уголок скатерти, точно пробуя ее качество.

– Я был на концерте Люо. Вы знаете, о чем я думал? – спросил он.

– О чем?

– Нельзя было разрешать ребенку каждый день выступать.

– Но миллионы людей хотят его слушать. Как можно лишать их этого удовольствия? Со всех концов земного шара идут телеграммы: Люо приглашают на гастроли.

– Вы думаете, дело только в этом?

Взглянув в открытые, доверчивые глаза Райса, Хент сказал:

– Вы правы. Главную роль играли деньги. Хозяева не хотели терять доходов. Я возражал, но… к сожалению, оказался бессильным.

Райс вздохнул.

– Простите, что я заговорил о таких вещах, вы, по-видимому, не этого ждали от моего визита.

– И этого тоже, – решительно сказал Улисс. – Раньше мне казалось важным поразить людей искусством трехлетнего мальчика, делающего то, что по силам не каждому взрослому. Теперь я понимаю, что ошибся. Надо было заботиться о сохранении таланта… о развитии его.

Райс взял со столика фотографию Люо, снятого у дирижерского пульта в день первого концерта. Он несколько минут молча рассматривал снимок.

– Вы думали в тот вечер о будущем Люо?

– Конечно, думал, – живо ответил Улисс. – Я сидел в первом ряду и не сводил глаз с мальчика. Аплодисменты были такие, что зал дрожал. И мне в ту минуту показалось…

Он умолк, смущенно глядя на Райса.

– Я понимаю вас, – мягко сказал Райс. – В такие минуты все кажется хорошим и достижимым. Но как часто лестница обрывается прежде, чем человек достигнет вершины… Люо хорош, как вундеркинд, но что будет с ним, когда он станет взрослым? Талантливых музыкантов в двадцать, тридцать, сорок лет много. Люо в эти годы перестанет быть исключительностью.

Улисс внимательно слушал Райса, но одна мысль тяготела над всем: «Мальчика загнали концертами. Нельзя было разрешать ему так часто выступать».

– Вы убеждены, что его переутомили концертами? – спросил Улисс взволнованно.

– Не могу достоверно говорить, так как не знаю всего, что следовало бы знать о ребенке. Но мне кажется, что мозг его устал и требовал отдыха. Этого… простите, не заметили. И мозг ответил защитной реакцией.

Райс прошелся по комнате.

– Коль скоро мы заговорили с вами о научных проблемах, я хотел бы сказать еще вот что: природа помогает людям, когда они делают то, что соответствует ее законам. И природа мстит людям, когда они идут против нее напролом.

– Но как же тогда понимать борьбу человека с природой?

Райс подумал.

– Мы, конечно, не должны подчиняться капризам природы. Но бороться с ней надо, используя ее же законы. Для этого их надо изучать.

Он снова взял в руки фотографию Люо и, точно обращаясь к ней, продолжал:

– Способности – достояние всех людей. Некоторые ученые говорят об исключительности таланта, способностей. А мы говорим, что бездарность – редкая вещь. Это патология, когда дети рождаются круглыми идиотами. За очень малым исключением люди от рождения одарены определенными задатками. И если создать условия для развития этих задатков, способности человека расцветают.

Улисс колебался: спросить или не спрашивать. Не вызовет ли это подозрение? Наконец он решился:

– А как вы относитесь к препаратам, которые могли бы возбуждать воображение, творческие возможности человека?

– Вам известны такие препараты? – быстро спросил Райс.

– Не-ет, – смущаясь, ответил Улисс. – Меня это интересует теоретически.

Райс снова изучающе взглянул на Улисса.

– А я вам отвечу языком практика. У меня в лаборатории разработан ряд новых препаратов. Они повышают тонус организма. Мы применяем их тогда, когда человек устал, для борьбы со старческим угасанием умственной деятельности… Но не для возбуждения таланта. Надо, конечно, искать препараты, которые усиливали бы тонус организма, делали человека более жизнерадостным, работоспособным, активным, обостряли его творческое воображение. Но не в ущерб здоровью, а для укрепления его. И… не на это надо делать основную ставку. Главное – это условия, в которых живет человек. Условия, дающие человеку возможность гармонически, всесторонне развиваться… Но мы увлеклись… Сейчас о Люо.

– Такое состояние может долго продолжаться?

– Это зависит прежде всего от того, какая сила воздействовала на нервную систему и от степени ослабления ее.

– Какое лечение вы считаете целесообразным?

– Лекарства, мне кажется, подобраны правильно. Но главное – надо убрать все, что когда-то послужило источником болезни. Подумайте об этом, господин Хент. Вы наблюдали ребенка и легче других обнаружите этот источник.

– А вы не могли бы взяться лечить ребенка? – с надеждой спросил Улисс.

Райс отрицательно покачал головой.

– К сожалению, не могу… Как вам сказать… У меня не совсем надежное положение. Моя общественная деятельность кое-кому не по вкусу. Не исключена возможность, что мне придется переменить образ жизни. Боюсь этого. Но готовым надо быть. Если у вас возникнет желание посоветоваться, прошу написать. Вот мой адрес. Всегда рад помочь.

Райс вынул блокнот и на листке написал адрес. Передавая листок Улиссу, он, как бы невзначай, спросил:

– Скажите, господин Хент, Люо не вводили никаких возбуждающих средств?

– Почему вы об этом подумали? – встревоженно спросил Улисс.

– Вы не хотите об этом говорить? – в свою очередь спросил Райс.

– Да, не хочу… Не могу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Освобождение из неволи Нгнолы (так звали на родине Зому – пленницу с Великоокеанских островов) оказалось не таким легким делом.

Когда Улисс предъявил смотрителю обезьянника квитанцию об уплате денег, тот открыл клетку и стал звать Нгнолу, показывая, что ей надо выйти. Но она забилась в угол клетки. Глаза ее были полны ужаса, она тряслась от страха.

Смотритель предложил вызвать служащего и связать Нгнолу, но Улисс воспротивился этому. Он вошел в клетку и принялся жестами уговаривать Нгнолу выйти.

Вспышка магния осветила на мгновение клетку. Щелкнул затвор фотоаппарата, Улисс обернулся липом к фотографу, но тут же забыл о нем и продолжал жестами разговор с Нгнолой. Она все еще не хотела выходить. В клетку вошла Эли. Ласково погладив женщину, она сказала ей: «Пойдем, пойдем с нами!». Словно поняв, наконец, что ей ничто не угрожает, женщина вышла из клетки.

Здесь же, в каморке, позади клетки, Эли одела Нгнолу в привезенное с собою платье, и Улисс в такси повез ее домой.

Первый день Нгнола не притрагивалась к еде, плакала, пугливо забивалась в угол, когда Улисс заходил в ее маленькую комнату, рядом с кухней. К Эли она относилась с большим доверием, но и ее первое время боялась.

Постепенно Нгнола привыкла к новой обстановке. Она поняла, что избавилась от унизительного плена и в новом жилище ей не грозят никакие опасности. И тогда все существо ее наполнилось чувством благодарности к Улиссу и Эли.

Как только у Нгнолы прошел страх, Улисс взялся обучать ее языку. Это оказалось нетрудным делом. Она быстро усвоила такие слова, как «возьми», «кушай», «иди сюда», «уходи», «пить», «человек», «женщина», «посмотри» и т д. Труднее было с отвлеченными понятиями. Но старания Улисса и, главным образом, старания самой ученицы делали свое дело: она усваивала разговорную речь.

Судя по всему, Нгнола была из какого-то отсталого в культурном отношении племени, до которого цивилизация донесла больше плохого, чем хорошего. Она не знала назначения таких предметов, как книга, карандаш, вилка. Зато сразу узнала игральные карты, спирт, деньги.

Однажды Улисс заиграл на пианино. Увлекшись игрой, он не заметил, как Нгнола тихо, почти крадучись, вошла в комнату. Лишь закончив игру, Улисс почувствовал чье-то присутствие и обернулся. Служанка стояла у двери, не шевелясь, затаив дыхание. Глаза ее были широко раскрыты и полны удивления.

Улисс подозвал ее. Она подошла к фортепьяно и по знаку Хента ударила по клавишу. Звук вызвал улыбку на ее лице. Она ударила по второму клавишу, третьему…

Тогда Улисс решил провести небольшое испытание. Он ударил по клавишу и, вторя звуку, изданному фортепьяно, произнес «до», предложив ученице проделать то же самое. Нгнола правильно повторила ноту. Улисс взял другую ноту, третью… Она безукоризненно воспроизводила ноты. Улисс сыграл несколько тактов из несложной песенки. Нгнола повторила их. Удивление Улисса все возрастало: у дикарки с Великоокеанских островов был исключительно тонкий слух. Значит, профессор Райс прав – развитие способностей зависит от условий жизни человека! – мелькнула мысль…

Эли познакомила Нгнолу с ее обязанностями служанки, и та охотно их выполняла. Улисс поручил ей также уход за подопытными животными. Она и за это дело взялась с охотой, но к обезьянам относилась с нескрываемым презрением. Нгнола, видно, любила животных, ласкала собак, заговаривала с ними. Что касается обезьян, то она строго выполняла только то, что ей было поручено: видно, никак не могла забыть страшных месяцев, проведенных в клетке с обезьяной.

Улисс безуспешно пытался выяснить, какой из Великоокеанских островов является родиной его служанки. Географическая карта, которую он показал Нгноле, оказалась ей незнакомой. Улисс, усадив ее рядом с собой, начал перелистывать атлас флоры и фауны тропических стран, спрашивая, какие животные и растения ей известны. По картинкам Нгнола узнала кокосовую пальму, некоторых птиц. Однако по этому невозможно было решить, где родина пленницы.

В институте тоже никаких документов о месте рождения Зомы не оказалось. В Бизнесонию ее доставили агенты, снабжающие институт животными. В руки к агентам она попала от военных моряков, плававших у Великоокеанских островов.

Таким образок мысль о возвращении Нгнолы на родину пришлось пока оставить.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Получив воскресные газеты, Улисс с ужасом увидел, что стал злобой дня. Газеты с невероятными подробностями описывали выкуп Нгнолы и на все лады комментировали это событие.

Газета «Огни Бизнесонии», ссылаясь на заявление директора института, писала, что доктор Улисс Хент, производящий какие-то эксперименты, предполагал вначале купить обезьяну, но потом решил лучше взять для этой цели дикарку, содержавшуюся в клетке с обезьяной. Газета высказала самые фантастические предположения об экспериментах доктора Хента, вроде того, что Хент решил привить дикарке рак и затем изучать на ней способы его лечения.

«Голос нации», как известно, пользующаяся информацией в правительственных источниках, на основании данных министерства проверки преданности существующему режиму, заявляла, что доктор Хент подозревается в нелояльности. «Есть основание думать, – писали в газете, – что Хент выкупил женщину-обезьяну, чтобы с ее помощью, после соответствующей подготовки, совершить террористический акт».

Наибольшее внимание уделила событию газета «Вечерние слухи». Треть страницы занимал снимок, изображавший Улисса в тот момент, когда он протягивал руки к Нгноле, уговаривая ее выйти из клетки. Над всей страницей чернели заголовки, набранные крупным шрифтом:

«Великая тайна любви.

Доктор Улисс Хент влюбился в человекообразную обезьяну.

200 бульгенов за любовницу, содержащуюся в клетке.

Пикантные подробности любовной драмы человека и обезьяны».

Далее следовало такое, отчего у Хента глаза полезли на лоб. Едва дочитав статью, Улисс, взбешенный, выскочил из дому и поехал в редакцию «Вечерних слухов».

Он вошел в большой зал, где за пишущими машинками сидели человек тридцать и истошными голосами кричали в трубки телефонных аппаратов. Улисс спросил одного из сотрудников, где можно видеть автора сообщения, опубликованного на первой странице. Сотрудник мельком взглянул на газету и сказал:

– А! Это старина Трехсон. Пройдите к последнему столу у левого окна.

Улисс пошел к указанному месту и увидел долговязого человека, от которого за несколько шагов несло спиртом. Трехсон разговаривал с кем-то по телефону.

– Напрасно вы так думаете, – кричал он в телефонную трубку. – Я вовсе не забыл об этом деле. Что? И вовсе я не так уж пьянствовал. Просто позавтракал и сейчас отправляюсь к этому развратнику… Да-да, можете быть спокойны, господин Грахбан, материал будет. Оставьте для Хента с обезьяной триста строк.

Трехсон положил телефонную трубку на рычаг, взял шляпу, но Улисс преградил ему дорогу.

– Вам незачем, идти. Я здесь… Я Хент. Слышите?.. Я Хент. Говорит вам что-нибудь это имя?

Трехсон в испуге отшатнулся, но тут же овладел собой и, усевшись в кресло, сказал:

– А, господин Хент! Очень приятно, что вы пришли. Садитесь. Я как раз собирался к вам.

– Ответьте мне на один вопрос, – с трудом сдерживаясь, произнес Улисс, – сколько вы выпили, когда писали грязную статейку обо мне?

Сотрудники, привлеченные разговором, окружили Улисса. Трехсон, изображая на лице неподдельное удивление, обратился к сослуживцам:

– Вы слышали, господа, этот доктор обвиняет меня в пьянстве. Да как вы смеете? Фить Трехсон не привык к такому обращению!

– А я спрашиваю, как вы смели написать обо мне такую гадость?

– Разве не так было? – спросил один из сотрудников.

Улисс обернулся к нему.

– Неужели можно подумать, что это правда? – спросил он удивленно.

– А зачем вы тогда выкупили женщину-обезьяну? – крикнул Трехсон.

– Да, зачем? – раздались голоса.

– Зачем? – переспросил Улисс, глядя на обращенные к нему липа. – А я хочу спросить вас: почему во всех газетах написали столько чепухи и ни одному журналисту не пришло в голову, что я сделал это из сострадания к человеку.

– Ну, знаете, это сказка для дураков, – презрительно ответил Трехсон.

– Этого не понять только животным или людям, потерявшим всякое представление о человеческой морали! – с горячностью воскликнул Улисс.

– Но-но, потише, маэстро, – заметил Трехсон, – как бы вам не поплатиться за оскорбление представителя прессы. Фить Трехсон не привык к такому обращению.

– А меня вы не оскорбили?

– Какое же тут оскорбление? Каждому вольно любить, кого заблагорассудится.

Это переполнило чашу терпения. Улисс размахнулся и наотмашь ударил Трехсона по лицу.

Можно было ожидать, что Фить бросится в драку. Но так мог подумать тот, кто не знал Трехсона. Получив оплеуху, он вдруг обмяк и заскулил:

– За что оскорбляют нашу прессу? Что же это, господа? Фить Трехсон не привык к такому обращению…

– Подлец! – крикнул Улисс и пошел к двери.

У выхода его задержал человек.

– Вы напрасно связываетесь с этим отродьем, – сказал он.

– А вам какое дело? – грубо ответил Улисс.

– Я лучше вас знаю этих людей и советую не связываться с ними, – спокойно сказал незнакомец.

– Кто вы такой?

– Честер Богарт, выпускающий «Вечерних слухов». Я вынужден работать на этой фабрике сплетен, но презираю ее. И вам советую презирать, забыть о ее существовании. А еще лучше – бороться.

Улисс пожал руку Богарту.

– Спасибо за сочувствие, господин Богарт, – сказал он. – Но мне все надоело… Я очень устал!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Перед вечером, в понедельник, Нгнола пошла в булочную и не вернулась.

Служанка обычно аккуратно выполняла свои обязанности. Она бесшумно прислуживала у стола, но всегда охотно вступала в разговор, если его затевал Улисс.

– Ты хорошо поджарила утку, – говорил Улисс.

Утка действительно была поджарена так, что из мяса не вытек сок. Так любил Улисс. Гурманы могли посетовать на то, что утка сыровата, но Улисс любил, когда так поджаривали мясо. В нем остается сладость…

– У вас, наверное, так жарят дичь?

– Чьто? Я не пониль, Улись, я не пониль, – растерянно говорила Нгнола.

И Улисс принимался жестами, мимикой объяснять ей. Иногда он забывал о еде и поднимался в библиотеку, чтобы найти книгу с рисунками и с их помощью объяснить Нгноле смысл того, что не могли выразить слова…

На этот раз, спустившись вниз, Улисс не застал Нгнолу. Он удивленно оглянулся. Где же она? Ах, да, он попросил ее пойти в булочную напротив. Сейчас она, наверное, войдет.

Пять минут восьмого… Но почему не приготовлен ужин7 Это странно.

Половина восьмого. А Нгнолы все нет.

В восемь Улисс справился о служанке в булочной.

– Да, она была здесь, – ответил булочник. И на его лице почему-то мелькнула ехидная улыбка. – Одну минуточку, я вам скажу точно: она была здесь без пяти минут семь. Я запомнил потому, что следил по часам, когда придет этот негодяй Капи. Он имеет обыкновение запаздывать. И я решил: если он на этот раз снова запоздает, даже на минуту – немедленно выгоню. Невзирая на то, что он сын пастора Смегли. Вы понимаете, господин Хент, этот негодный мальчишка не отдает себе отчета в том, что тысячи людей рады были бы занять его место.

Улисс не стал слушать дальше рассказ о страшных проступках сына пастора и побежал к себе. Он позвонил по телефону Эли, но тут же вспомнил, что она уехала на два дня в Цимбал, где, судя по объявлению, в местном театре требовалась артистка балета…

Поздно ночью Улисс позвонил в центральное полицейское управление. О судьбе Нгнолы туда не поступало никаких сведений.

Улисс плохо спал. Утром он обошел дом, словно Нгнола могла где-то спрятаться. Устав ходить по комнате, он опустился в кресло у вешалки.

Сейчас надо одеться и пойти посмотреть, что с Люо… Наверное, все по-прежнему. Случись перемена – госпожа Ричар немедленно позвонила бы ему…

Газета торчит из ящика… Сколько раз он собирался вызвать плотника, чтобы починить почтовый ящик. Газеты выпадают… Иногда они пропадают, и не узнаешь, что делается на свете.

Он взял газету и скользнул взглядом по странице.

«Белая раса – высшая раса».

При чем здесь белая раса? Его снова стали одолевать мысли: «Люо спит. Почему он уснул?.. Это он, Улисс, вмешался в биологию, пошел против ее законов. Но разве нельзя вмешиваться? Наука – это уже само по себе значит вторжение в природу… Хорошо сказал профессор Райс: «Природа помогает людям тогда, когда они учитывают ее законы»… Он, видно, хороший человек, этот Райс. Если бы ему рассказать все о Люо, он, может быть, спас бы его… Неизвестно, проснется ли мальчик… Я виновен в его несчастье…»

«Белая раса – высшая раса», – снова прочитал он заголовок, набранный крупным черным шрифтом.

«Белая раса должна постоять за себя!»

«Если не умеет защитить закон государства, – защищает закон чести».

«Казнь в Белсидском лесу».

Улисс, пробежав заголовки, взглянул на подпись под статьей: «Фить Трехсон».

Опять Трехсон… Да, это тот самый негодяй, который поднял шум вокруг Нгнолы. У-у, мерзавец!

Улисс уже хотел отбросить газету, когда вдруг увидел свою фамилию.

Не станем цитировать все, что писал небезызвестный репортер «Вечерних слухов». Перескажем главное: Трехсон сообщал, что в Белсидском лесу найден труп повешенной краснокожей. Она одета в зеленое платье с желтыми цветочками. (Такое платье подарила Нгноле Эли). На руке серебряный браслет (Улисс вспомнил, как надел на руку Нгноле свой подарок, на этом настояла Эли). На трупе дощечка с надписью: «Она осмелилась отдаться белому…»

Улисс не стал читать дальше.

Это невозможно! Чудовищная ложь! Она же ни в чем не виновна. За что ее линчевали?

Взгляд его нервно бегал по строчкам:

«На месте происшествия оказались двое, которые, придя в сознание, назвали себя: один – печатником Симоном, второй – наборщиком Камилом. Они рассказали, что хотели защитить краснокожую… Мы можем с удовлетворением сообщить читателям, что стопроцентные бизнесонцы воздали по заслугам этим подонкам общества, стоящим на одной ступени с дикарями… Со своей стороны дирекция типографии «Вечерних слухов», где, оказывается, работали Симон и Камил, немедленно уволила их, дабы наша газета делалась только чистыми руками!..»

Еще ниже Улисс увидел заголовок, набранный крупным черным шрифтом:

«Лайга Моунт отказывается от мужа-зверя».

В заметке сообщалось, что корреспондент «Вечерних слухов» побывал у Лайги Моунт, бывшей жены доктора Хента. Лайга Моунт сообщила корреспонденту, что считает своей величайшей ошибкой замужество. «Я не послушалась отца, – сказала она, – и сурово за это наказана. Пусть мой печальный пример послужит уроком для других. И да будет проклято имя того, кто, действуя чарами дьявола, сумел одурманить меня…»

Что это стучит: кровь в висках? Или сердце? Оно бьется так, точно ему стало совсем тесно в груди…

Стучат в дверь.

Улисс открыл.

Почтальон.

Телеграмма-молния.

Пометка: «Немедленно вручить адресату».

«Случилось несчастье. Марсин уснул летаргическим сном. Везем самолетом».

…Мелькнуло смертельно бледное лицо Люо… Рояль, на котором играл Марсин… Профессор Райс…

– Можно идти? – услышал Улисс голос почтальона. – Ответа не будет?

– Да… Нет… Ответа не будет…

Улисс закрыл дверь за почтальоном и вошел в гостиную. Луч солнца, прорвавшись в узенький переулочек между небоскребами, скользнул по комнате, но отразился в стеклянных предметах не веселыми «зайчиками», а быстро скачущими красными бликами.

Улиссу показалось, что вся комната залита кровью…

ЭПИЛОГ

Профессор Дебс уверяет, что Улисс Хент покончил с собой в состоянии невменяемости. Но профессор Монферр не согласен с его мнением. Он считает, что перед принятием цианистого калия Улисс Хент совершил ряд поступков, свидетельствующих о полном его сознании, хотя, разумеется, определенные жизненные обстоятельства угнетающе действовали на него. Хент привел в порядок свой кабинет, часть научных материалов, по-видимому, уничтожил, а часть отправил профессору Райсу. Он написал завещание: продать все принадлежащее ему имущество и вырученные деньги (по его подсчетам получалось около тридцати пяти тысяч бульгенов) отдать на воспитание самого бедного ребенка Бизнесонии. По этому поводу профессор Дебс сказал:

– Идея сумасшедшего! Как среди миллионов нищих детей Бизнесонии отобрать самого бедного?

Профессор Монферр возразил:

– Это – гениальная идея. Хотя бы потому, что вас она уже заставила признать наличие в Бизнесонии миллионов нищих.

Спор их затянулся.

А мы вернемся к судьбам других героев.

Чёрч бросил Гуги Тум. Театральный мир тоже. У него сейчас другая жена и другие дела. Став мужем Лайги Моунт, он целиком переключил свое внимание на производство церковного реквизита и, как говорят, неплохо зарабатывает.

Нульгенер, изъяв свой пай в Обществе покровительства талантам, передал капиталы Обществу нравственного возрождения Великоокеанских островов. В связи с тем, что интересы этого Общества связаны с международной политикой, господин Нульгенер решил на очередных выборах выставить свою кандидатуру в парламент. Поговаривают, что ему обещан пост министра иностранных дел.

Фить Трехсон спился. Из «Вечерних слухов» его выгнали. Но Трехсона подобрал «Голос нации», где он назначен репортером при министерстве по проверке благонадежности.

Улисс Хент похоронен рядом с профессором Милоти. На этом настояла Эли. На их могилах всегда лежат букеты живых цветов. Кто их приносит, – неизвестно, но кладбищенский сторож уверяет, что каждый раз приходят разные посетители и что людей, идущих к этим могилам, много. Мы вправе предполагать, что в этом сыграл немаловажную роль номер газеты «Голос правды», выпущенный Тау Праттом и Эли Милоти в подпольной типографии, которую организовал бывший выпускающий «Вечерних слухов» Честер Богарт. В этом номере подробно излагалась история открытия «Возбудителя таланта» и все события, связанные с ним. Выход газеты наделал много шума. Была создана комиссия для расследования деятельности Общества покровительства талантам. Она заседала несколько месяцев и пришла к выводу, что акционерное Общество не допустило никаких отступлений от закона, а вся беда в злонамеренной, подрывной деятельности антибизнесонских элементов. Комиссия «на основании неопровержимых документов, – как говорилось в ее заключении, – пришла к выводу, что деятельность издателей «Голоса правды» нелояльна по отношению к существующему строю и посему должна быть пресечена любыми средствами, какие найдут нужным применить власти».

Тау Пратт и Эли Милоти, таким образом, оказались в тюрьме. Они лишены свободы, но по сведениям, проникшим сквозь тюремные решетки, бодры и готовы к борьбе.

Лейтенант Бимба понижен в чине за то, что не сумел, – как сказано в приказе по полицейскому управлению, – локализовать всех преступников, возбудивших общественное мнение выпуском злокозненной литературы. Раскрывая полицейские тайны, скажем, что в данном случае имеются в виду Честер Богарт и шахтер Лоренс, фамилию которого полиции так и не удалось установить. Время от времени они дают о себе знать, выпуская очередные номера «Голоса правды».

Профессор Райс, как нам стало известно, находится в надежном месте и на средства, собранные среди населения, продолжает работу над «Возбудителем таланта».

Люо, Марсин и Куинси еще спят…

Content

Александр Яковлевич Винник
Тайна доктора Хента

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЭПИЛОГ