Сергей Михайлович Бетев

Теорема Лапласа

1

Самые практичные свердловчане убеждены, что приличную вещь в магазине можно купить только в конце месяца, когда в погоне за планом расчетливые хозяева прилавка выкладывают редкий товар. Наверное, поэтому в один из последних сентябрьских дней, несмотря на ветреную погоду, возле магазина «Подарки» еще до окончания обеденного перерыва собралось большое и пестрое женское общество. Более любопытные заглядывали в окна, надеясь увидеть многообещающее оживление продавцов. Более опытные терпеливо ждали открытия у входа, чтобы не упустить первенства при покупке.

Наконец двери открылись. Толпа в минуту протиснулась в магазин, облетела прилавки и пчелиным роем зашумела в дальнем конце верхней половины помещения, где продавщицы бойко распаковывали комплекты дешевых столовых сервизов.

Застучала касса, из толчеи вылезали первые встрепанные счастливцы с покупками, и в это время испуганный и громкий женский голос взбудоражил всех:

– Сумку держите, гражданочка!..

И уже в поднявшейся кутерьме раздался другой:

– Держите его! Это он!..

Худощавого белоглазого парня в кепке схватили у самого выхода. Он рвал из чужих рук полы своего пальто и сердито вскрикивал:

– Ну чего хватаетесь? Чего надо?.. У кого взял, ты видела?!

– Отдайте кошелек! – вдруг решительно приступила к нему молодая, изысканно одетая женщина. – Вы украли его из моей сумки!

– Это он! Я тоже видела…

Парня оттеснили к барьеру возле окна и обступили плотным кольцом. Он затравленно озирался, усмешкой отругиваясь от той, которая требовала кошелек.

– Где я тебе возьму его, дура? На!..

И он вывернул оба кармана.

– Спрятал, – убежденно сказал кто-то после минутного замешательства.

– У него он. У него! – послышалось сразу.

– Не отпустите только. Милицию вызвали.

– Деньги были? – спрашивал кто-то у потерпевшей.

– Семь билетов, семь лотерейных билетов!.. И сто двадцать пять рублей…

– Жулье проклятое! Убивать надо на месте…

…При появлении двух милиционеров все стихло. И в наступившей тишине необычайно громким показался насмешливый и удивленный голос молодого штатского, который подошел вместе с ними:

– Здорово, Верникин! Ты когда вернулся?.. Ай-я-яй!.. И уже неприятности начались, кажется?

– Это – вор!

– Украл кошелек из сумки…

– Минуточку, граждане, – успокоил штатский. – Кто потерпевшая?.. Вы? Пройдемте сюда. – И приказал милиционерам: – И моего «знакомого» с нами, да пригласите свидетелей.

…Оперуполномоченный уголовного розыска Октябрьского райотдела лейтенант милиции Николай Сгибнев испытывал к карманным кражам болезненное отвращение не только потому, что считал это самым вредным и наглым преступлением, и даже не потому, что их особенно трудно раскрывать, если вор не пойман с поличным. На его участке, охватывающем многолюдье центрального торгового центра и основных городских транспортных скрещений, как раз карманные кражи случались чаще, чем где бы то ни было. И Сгибневу казалось, что это в конце концов погубит не только его служебный авторитет, но и здоровье. Он был убежден, что легче раскрыть три квартирные кражи, чем одну карманную: мешок крови испортишь, а все равно не гарантирован от «баранки» в отчете. Не ожидал он ничего хорошего и от сегодняшнего выезда в «Подарки». А тут с ним случилось то, что бывало в жизни многих работников милиции: преступник оказался знакомым. Николай Сгибнев привлекал Верникина к суду за карманную кражу три года назад, когда начал работать в Свердловске после окончания школы милиции. Встреча, пожалуй, даже обрадовала Сгибнева, развеселила его, и он разговаривал с Верникиным без обычной в таких случаях официальности.

– Так, Вася… что это тебе скандалить вздумалось? – добродушно спрашивал он Верникина. – Так людям нагрубил, что задержали тебя, милицию вызвали…

– Ни при чем я, гражданин лейтенант…

– Исправился, значит? Молодец… Когда вышел-то? Недавно?

– Неделю уже.

– Да обыщите же его! – не выдержала одна из свидетельниц.

Верникин взглянул на нее с укором и сожалением. А Сгибнев вздохнул:

– Понял, в чем тебя обвиняют? Почему бы это?.. – И разрешил милиционерам: – Обыщите.

Николай Сгибнев понимал почти все. Он не торопился с категорическими обвинениями, как свидетели, но и терять времени не хотел. После безрезультатного обыска, заставив потерпевшую и свидетелей написать объяснения, он попросил их на следующий день побывать в райотделе.

После этого, забрав в райотдел Верникина, Сгибнев срочно возбудил уголовное дело. Заявление о краже было настолько конкретным и убедительным, что Сгибнев не сомневался в ней. К тому же он знал Верникина. Этот хитрый и осмотрительный вор никогда не шел на риск. Три года назад он «работал» только с напарником и, прежде чем попался, успел наделать много бед. Внимательно наблюдая за Верникиным в магазине, Сгибнев подумал, что тюрьма не пошла ему впрок. Верникин с демонстративной невозмутимостью взирал на обыск. Это сразу указывало и на отсутствие у него кошелька, и на то, что воровал он снова не один.

Поэтому-то Сгибнев и поспешил вернуться в райотдел, чтобы, не медля ни минуты, начать поиск второго участника кражи и, конечно, пропавшего кошелька.

Через несколько минут у него на столе лежала справка о Верникине со сведениями, известными оперативным работникам еще до его прежнего ареста. Из пяти дружков Верникина двое сидели в тюрьме, двое давно уехали из Свердловска, и только один жил в городе, но с прежними своими знакомыми не встречался, обзавелся семьей и работал на заводе. Сгибнев все-таки позвонил его начальнику цеха и узнал, что парень еще не ушел домой после дневной смены.

Отправив телеграмму в исправительно-трудовую колонию, где Верникин отбывал наказание, с запросом о его новых преступных связях, Сгибнев занялся проверкой некоей Зои Николаевны Шиловой, письмо с адресом которой обнаружил при обыске у Верникина.

Шилова жила в Верх-Исетском районе, работала дворником и была старше Верникина на два года, прописана по адресу уже давно.

Никаких других данных адресное бюро сообщить не могло.

Сгибнев связался по телефону с участковым уполномоченным милиции Верх-Исетского района, на территории которого жила Шилова, но и у него узнал немного.

– Особенного ничего за ней не замечал. Работает аккуратно. Живет одна, – ответил тот, – Иногда заходят к ней молодые ребята. Наверное, выпивают. Но случаев хулиганства или каких-то безобразий не было. – И спросил: – А что?

– Потом, – отговорился Сгибнев и положил трубку.

Настроение испортилось. Проверить, где провела день Шилова, можно только на месте через соседей или знакомых. Уйти же он не мог. Поэтому велел вести Верникина.

Встретил его подчеркнуто недружелюбно, сразу спросил построже:

– А где сейчас твоя Шилова?

– Какая моя? – бестолково заморгал глазами Верникин.

– Ладно, ты мне мозги не пудри, – сердито предупредил Сгибнев, стараясь изобразить суровость на своем покрытом веснушками лице. – Спрашиваю тебя ясно: где эта твоя Зоя?

– Зойка-то, что ли? – как будто догадался Верникин.

– Ну да, визовская…

– А хрен ее знает. Что она, передо мной отчитывается, что ли?..

– Тут я тебя спрашиваю! – поднажал на голос Сгибнев.

– Я и говорю… – стих Верникин. – Переночую да уйду, чего я знаю?..

– Давно с ней знаком?

– Давно.

– Ты что, неграмотный! – вдруг обрушился на него Сгибнев. – Не знаешь, как положено отвечать? Забыл, что ли?..

– До срока еще…

– Вот так, – удовлетворился Сгибнев. Больше спрашивать было не о чем, и он сказал: – Ладно, пока отдыхай. Сержант, уведи его на место…

Доложив начальнику отделения уголовного розыска подробности кражи, Сгибнев попросил подключить к нему еще одного работника для проверки Шиловой.

– Возьми участкового со своей зоны, – ответил тот.

…Отправив участкового уполномоченного по адресу, Сгибнев углубился в чтение объяснений. Описав обстоятельства кражи, потерпевшая указывала, что у нее пропал кошелек со ста двадцатью пятью рублями в купюрах червонцев и рублей. Но в двух свидетельских объяснениях, на которые в магазине Сгибнев взглянул мельком, он обнаружил упоминание о каких-то семи лотерейных билетах, которые находились вместе с деньгами.

Сгибнев снова прочел объяснение потерпевшей, но там о билетах ничего не говорилось.

– Вечно что-нибудь напутают!.. – проворчал он и записал на календаре «Билеты», чтобы не забыть выяснить о них при встрече со свидетелями.

Он занялся текущими бумагами, но не мог сосредоточиться. Кража могла «повиснуть», остаться нераскрытой, а еще хуже – недоказанной. И это вызывало острое чувство уязвленного самолюбия: в поединке с Верникиным он не имел права проиграть. Не мог спасовать перед преступником, которого уже один раз перехитрил.

Зазвонил телефон. Сгибнев схватил трубку и услышал голос участкового уполномоченного. Тот сообщал, что Шилову видели перед полуднем, когда она уходила из дому с незнакомым парнем. По приметам можно предположить, что с Верникиным.

– Дождись ее и пригласи сюда, – наказал Сгибнев. Подумал и добавил решительно: – Да следи за ней как полагается, чтобы бумажку какую-нибудь не выбросила или еще чего… А здесь посмотрим. Да! Я подошлю машину, будет стоять неподалеку…

Сгибнев договорился с дежурным насчет машины и вспомнил, что не обедал. От невозможности уйти голод чувствовался острее и настроение испортилось вконец. Поэтому, когда вернулся его товарищ, стол которого стоял здесь же, Сгибнев рассказал ему о запросе в места заключения и, попросив побыть возле телефона, пошел перекусить. Уходя, машинально взглянул на часы. С момента кражи прошло три часа,

Плохо…

…Вернувшись через час, Сгибнев увидел в своем кабинете участкового уполномоченного и молодую женщину.

– Это Шилова, товарищ лейтенант, – не дожидаясь его вопроса, сказал участковый.

– Здравствуйте. – Сгибнев попросил ее присесть к столу и сразу же заговорил: – Мы ждали вас давно. Не секрет, где задержались?

– В кино.

– Днем?

– Днем лучше, вечером народу много, билета не достанешь.

– А на каком же сеансе?

– Вы меня допрашиваете, что ли? – недовольно спросила она. – На четыре тридцать. Вот билет…

Она положила перед Сгибневым узенькую полоску зеленой бумаги.

– Точно, – сказал он. Потом повертел билет и так и сяк, разгладил его на столе и, наконец, взглянул на Шилову: – А кому продали второй билет?

– Ничего я не продавала.

– Ну, как же? – улыбнулся Сгибнев. – Посмотрите: вот линия отреза билета в кассе, а вот это вы оторвали своими пальчиками. Видите, как неровно?..

– Ну и что? – вызывающе взглянула на него Шилова.

– Когда видели Василия Верникина последний раз?

– Какого Василия?.. Никакого Василия у меня нет, – ответила она и обиженно поджала губы.

– А вы вспомните, – попросил Сгибнев. – Нам это нужно знать.

– Я сказала, что никакого Василия не знаю.

– Так… – Сгибнев аккуратно сложил ее билет вдвое, спрятал в свое удостоверение. Потом вдруг поднялся. – Посидите здесь, минут через пятнадцать я вернусь.

И, показав участковому взглядом остаться с ней, вышел из кабинета.

Через несколько минут вместе с начальником следственного отделения Сгибнев поднялся на второй этаж здания, к прокурору. Рассказав о краже, попросил санкцию на обыск Шиловой.

– Верникин знакомства с ней не скрывает. Она же не признает. И потом этот билет на четыре тридцать, товарищ прокурор… – убеждал он.

– Что билет?..

– Как это что? – загорячился Сгибнев. – Время такое, что после кражи как раз можно было удрать в кино. Да и продан вроде бы еще один…

– «Вроде, вроде…» – недовольно протянул прокурор. – Вот так и получается, что вроде бы никакого нарушения соцзаконности нет, а делаем…

– Если она чистая, так чего бы ей отказываться от знакомства с Верникиным?.. – настаивал Сгибнев и добавил: – И всегда мы воров сразу обыскивали!..

– Ты ведь ее взял не в магазине. О чем я и толкую…

Через десять минут санкция прокурора все-таки была в руках. Сгибнев нашел возле паспортного отделения двух женщин-понятых и попросил секретаря-машинистку обыскать Шилову.

Деньги в купюрах, указанных потерпевшей, оказались у нее. Не хватало какой-то мелочи.

– Так… – С трудом скрывая ликование, Сгибнев не торопясь вернулся за свой стол, закурил, долго рассматривал Шилову, надеясь, что она смутится. Не дождался. – А деньги откуда?

– Нашла.

– Ага.

– Хотела домой зайти, а потом в милицию заявить. А вот они меня уже ждали… – показала на участкового.

Тот хохотнул и, подмигнув Сгибневу, объяснил Шиловой:

– Видишь, милиция знает даже, кто деньги находит. А ты как думала?

– Где же вы их нашли? – спросил Сгибнев.

– Из трамвая вылезла и нашла, – ответила Шилова.

– На какой остановке?

На Толмачева.

– Ну а с кем все-таки хотела пойти в кино?

– Говорила ведь, что одна. С кем мне ходить?

– Не знаю. Поэтому и спрашиваю, – сказал Сгибнев. – А воруете давно?

– Хм… Еще что скажете?

– Все то же, – улыбнулся Сгибнев, – Давно, спрашиваю, воруете?

– Не имеете права так говорить, – возмутилась Шилова. – Надо доказать сначала.

– Докажем, – пообещал Сгибнев. – Тем более что украденные деньги нашли у вас. Какое еще доказательство вам нужно?

– А я сказала, что нашла.

– Лучше припомните, куда дели лотерейные билеты.

Этот вопрос он задал потому, что увидел перед собой настольный календарь, на котором сам записал крупно: «Билеты».

– Какие еще билеты?! – негодующе удивилась она.

– Обыкновенные, лотерейные.

– Чего смеяться-то?!

И она умолкла окончательно.

Разговаривая, Сгибнев все время рассматривал ее. Рыжеватая, едва приметно подкрашенная, одетая в короткое серенькое пальто прямого покроя, в светлые поношенные полусапожки, Шилова была бы незаметной даже среди небольшой группы людей. За ее растерянными отговорками он угадывал скрытую неприязнь.

Но это его не трогало. В конце концов она все равно как-то причастна к совершенному преступлению. Да и поверить в то, что деньги потерпевшей в купюрах, указанных в заявлении, просто так найдены, может только дурак. Значит, если деньги украл не Верникин, то сделала это она сама. Но то, что во время кражи Верникин оказался в магазине и был, несомненно, знаком с Шиловой раньше, наконец, ее категорическое отрицание знакомства с ним – все это наводило на возможность еще более реального варианта: Шилова помогала Верникину. И к тому же проданный второй билет в кино с началом сеанса через двадцать минут после случившейся кражи…

Сопоставляя противоречия в показаниях Верникина и Шиловой, Сгибнев продолжал внимательно разглядывать ее. Потом его внимание привлекли сапожки.

То, что Шилова из кино поехала прямо домой, не вызывало сомнения: это понятно по времени ее задержания. А вот сапожки она запачкала в какой-то копоти. Именно в копоти, а не в пыли, как обыкновенно бывает при ветреной погоде. Значит, это случилось до кино. Но где? Где она могла измазать сапожки в такой черной пыли, осевшей в изгибах кожи?.. Кража-то совершена в самой чистой части города, Сгибневу стоило труда сдержаться, чтобы не спросить ее об этом. Но проклятая копоть путала все его мысли, и он велел увести Шилову в камеру, чтобы спокойно обдумать все детали происшествия.

Дело с кражей явно осложнялось, несмотря на то, что похищенные деньги, судя по купюрам, нашлись. Ни Верникина, ни Шилову пока еще нельзя было обвинить в том, что эти деньги украли они. Вся закавыка заключалась в том, что покупатели в магазине задержали по подозрению в краже Верникина и, видимо, совсем не заметили присутствия Шиловой. Сейчас же получалось, что Верникин вообще ни при чем, так как деньги нашлись не у него. Больше того, теперь и Шилову без свидетелей в краже обвинить почти невозможно, Для этого нужно хотя бы доказать, что во время кражи она находилась вместе с Верникиным. Но как это сделать?.. Сгибнев этого не знал, но он пошел на риск и принял решение о задержании Шиловой.

Уже около девяти часов вечера Сгибнев, отправив Верникина и Шилову в камеру предварительного заключения, выехал на квартиру Шиловой с общим обыском. Там он нашел два письма Верникина, в которых тот писал Шиловой о своем скором освобождении из заключения. Обещая заехать, Верникин спрашивал относительно возможностей устроиться на работу в Свердловске.

Воодушевленный находкой, Сгибнев прихватил из квартиры Шиловой еще кирзовые сапоги и поношенную пару хлопчатобумажной мужской одежды, какую обычно носят заключенные.

Вернувшись в райотдел, укладывая добытые вещественные доказательства в шкаф, Сгибнев опять вспомнил про копоть на сапожках Шиловой.

После некоторых размышлений позвонил в научно-техническую группу городского управления, поделился с экспертами своим наблюдением и договорился с ними не откладывая осмотреть обувь задержанных.

В КПЗ приехали уже после одиннадцати. Верникин и Шилова в своих камерах спали в обуви. Надзиратель разбудил их, сделал замечание за нарушение правил и велел выставить обувь к дверям.

Через час Сгибнев получил заключение экспертизы. На сапожках Шиловой копоть оказалась обыкновенной угольной пылью. На ботинках Верникина такой пыли не было. Значит, выходила Шилова из дому вместе с Верникиным или нет – это уже не имело значения. Неоспоримо другое – днем они все-таки побывали в разных местах. Когда? Где? И как деньги очутились у нее? Вот это необходимо уточнить.

Но на дворе уже стояла ночь. Люди спали. И беспокоить их оперуполномоченный Николай Сгибнев не имел права.

Злой и измученный, Сгибнев поехал домой.

Засыпая, чертыхнулся.

Сонная жена спросила:

– Ты что?

– Да так… – отговорился он и, отвернувшись, подумал еще раз: «Где же она была, чертова кукла?.. И как к ней все-таки попали деньги?..»

Утром следующего дня Сгибнев допросил Шилову.

После найденных при обыске писем Верникина она уже не могла отрицать, что знакома с ним. Но, признавшись, что вышла из дому с Верникиным, Шилова продолжала утверждать, что в кино ходила одна. Верникин, по ее словам, направился искать работу. Она же якобы зашла в столовую, потом в магазины, а после трех поехала в центр.

Видя неподатливость Шиловой, Сгибнев не сомневался теперь, что она продолжает хитрить. Ни в столовой, ни в магазинах, о которых она рассказала, Шилова не могла запачкать сапожки в угольной пыли. Скорее всего, она все это придумала, а была где-то совсем в другом месте. Но где? Это она упорно скрывала.

У Сгибнева были все основания попросить Шилову объяснить, откуда появилась на ее сапожках угольная пыль. Но он опасался насторожить ее этим вопросом: в ответ могла последовать новая, вполне правдоподобная выдумка, которая увела бы его от истины еще дальше. Так и решил: об угольной пыли пока молчать. Может быть, со временем выявятся какие-то новые обстоятельства кражи, к которым все приложится. Тем более что впереди еще встречи с потерпевшей и свидетелями.

Поэтому, удовлетворившись первыми показаниями Шиловой, Сгибнев временно оставил ее в покое.

…Около одиннадцати часов в его кабинет вошла потерпевшая. Она непринужденно поздоровалась с ним, без приглашения села на стул возле стола и посмотрела ему в глаза.

– Слушаю вас.

Деловой тон, каким были сказаны эти слова, серьезность в ее взгляде, какая-то внутренняя неприступность во всем ее облике на мгновение смутили простодушного Сгибнева, привыкшего иметь дело с людьми попроще.

И он спросил первое, что пришло на ум:

– Хомина Светлана Владимировна?

– Да.

– Проживаете?..

– Да.

– Так, – Сгибнев смотрел в ее объяснение, чтобы не показать своей неловкости. – А работаете?.. Тут не сказано.

– В магазине, когда я спрашивала, как писать объяснение, вы просили указать домашний адрес…

– Правильно, – согласился он уже спокойнее. – Но вы – потерпевшая. И нам наверняка придется встречаться с вами еще. Так что на всякий случай…

– Пожалуйста: работаю в облфинотделе инспектором.

– Вот и хорошо. Значит, деньги считать умеете и…

Он хотел пошутить, но, взглянув на Хомину, натолкнулся на тот же холодный взгляд, на то же непонятное высокомерие. Поэтому он сразу приступил к сути дела:

– Здесь более спокойная обстановка, Светлана Владимировна, и вы, наверное, сможете обстоятельно рассказать о вчерашнем происшествии…

– Я все написала в заявлении, – сухо возразила она. – Ведь я бы и не спохватилась сразу, если бы вора не увидели люди.

– Это понятно, понятно, – любезно сказал Сгибнев, все еще пытаясь сделать разговор непринужденным, – но я хотел спросить, не заметили ли вы в момент кражи или сразу после нее других подозрительных лиц, кроме того парня, которого мы задержали?

– Нет, конечно! Я не уверена даже, что узнаю этого самого вора, – по-прежнему высокомерно ответила Хомина, и в ее тоне Сгибневу почудилось что-то похожее на неприязненный упрек: «Это, мол, не мое, а ваше дело замечать подозрительных личностей. Ваша обязанность!»

Ему невольно захотелось дать ей понять, что свои обязанности он знает.

– В кошельке у вас было сто двадцать пять рублей, двенадцать червонцев и пять рублей, так?

– Да!

– Червонцы – новенькие бумажки, а рубли потрепанные, да?

– Да, да! – Хомина несколько оживилась.

– И еще семь лотерейных билетов. Правильно? – Задавая этот вопрос, Сгибнев потянул к себе ящик стола, чтобы достать ручку.

Вероятно, Хомина подумала, что следователь сейчас же выложит на стол ее кошелек.

С удивившей Сгибнева поспешностью она сказала:

– Да, семь билетов шестого выпуска.

– Шестой выпуск? Таблица, кажется, была на днях? Да? Вы не проверяли их?

Красивое лицо Хоминой тронула бледная усмешка.

– В кошельке находились те, на которые пали выигрыши.

– На все семь?! Я правильно вас понял? – переспросил Сгибнев.

– Да, на все семь.

– Почему вы не написали об этом сразу в объяснении там, в магазине?

– Я была уверена, что кошелек у преступника, которого задержали. И потом, вы так торопили нас с объяснениями…

– Номера и серии билетов вы помните?

– На память нет, – ответила Хомина. – Видите ли, лотерейные билеты покупал мой муж. Он же их и проверял. Кроме того, в числе выигравших два принадлежали нашей приходящей домработнице, которая попросила меня получить деньги.

– Так…

Сгибневу было до слез обидно за себя. Вчера, прочитав о лотерейных билетах в объяснениях свидетелей, он не придал этому особого значения. А ведь билеты, пусть выигрыши по ним и пустячные, будут предъявлены в сберегательную кассу, да еще может случиться – все сразу. Это верный путь к преступнику или сообщнику преступления.

«Так прошляпить!» – подумал с горечью. И спросил:

– Светлана Владимировна, когда вы бываете дома?

– После работы, часов в шесть.

– Обедаете, значит, не дома… – сказал с сожалением.

– Нет.

– Я постараюсь вечером заехать к вам.

– Пожалуйста, – разрешила она равнодушно.

Когда Хомина вышла, Сгибнев почувствовал, что зверски устал. Хорошо еще, что он не сказал Хоминой о найденных деньгах. Как бы отнеслась эта высокомерная дама к тому, что деньги нашлись, а выигрышные билеты пропали, хотя лежали рядом…

…Перед самым обеденным перерывом пришли свидетельницы, и Сгибнев сразу спросил их, откуда известно о лотерейных билетах, о которых они написали в своих объяснениях.

– Так это же сказала та самая женщина! – сразу ответила одна из них.

– У которой украли… – робко уточнила другая.

– Почему же она сама об этом не заявила? – спросил Сгибнев.

Женщины растерянно замолкли. Неловко почувствовал себя и Сгибнев.

– Объясните мне, пожалуйста, как она сказала вам об этом, – дружелюбно попросил Сгибнев.

– Да не нам, – ответила та, которая была посмелее. – Это все слышали, наверное. Как хватилась кошелька, так сразу и крикнула про билеты…

– Про деньги-то она уже после того вспомнила, – снова подсказала другая.

– Вот так и нужно было написать, – тоскливо улыбнулся Сгибнев: разговор не обрадовал его.

Взяв от свидетельниц дополнения к их объяснениям, он попрощался с ними и, оставшись один, продолжал корить себя за головотяпство: «Даже страшно начальству докладывать…»

В кабинет заглянул товарищ:

– Чего в окно уставился? Обедать пора.

Сгибнев только рукой махнул: «Какой тут обед, кусок в горло не полезет…» И вдруг спохватился: «Обед!.. Ведь если Хомина дома не обедает, то домработница-то наверняка из квартиры в столовую не ходит. Надо ехать. Немедленно!..»

Через минуту дежурная машина райотдела уже мчала его на квартиру Хоминой. Ехать было далеко, и Николай Сгибнев снова остался наедине со своими мрачными размышлениями.

Расследование кражи расползалось у него в руках. Он держал почти все нити преступления, но не в силах был свести концы с концами. Злополучная копоть на сапожках Шиловой ничего не объяснила, а только отбросила его в сторону: получалось, что Шилова и Верникин действительно находились где-то в разных местах. Ответ из управления местами заключения ничего не говорил о новых преступных связях Верникина. Старые же, как было известно Сгибневу, не сохранились.

Но ведь Сгибнев и сейчас не сомневался, что Верникин воровал с напарником. Кто же был этим вторым, если не Шилова? Но и этот второй должен знать Шилову. Потому что иначе деньги Хоминой не могли оказаться у нее…

Круг предполагаемых обстоятельств замыкался, не проясняя ничего.

Больше того, ко всему прочему прибавлялась еще шарада с лотерейными билетами.

Так или иначе, расследование принимало затяжной характер. А это, как знал по опыту Сгибнев, не сулило ничего хорошего, пахло скорее всего провалом. Но он не мог примириться с этой мыслью! Он не мог упустить Верникина!

…Поднявшись на третий этаж недавно построенного дома, Сгибнев перевел дыхание и позвонил в квартиру Хоминой. Дверь открыл молодой мужчина.

– Простите, это квартира Хоминой? – осведомился Сгибнев.

– Да!

– А вы?..

– Ее муж. Пустынин Юрий Михайлович.

– Здравствуйте…

Сгибнев предъявил удостоверение и попросил разрешения войти. Мужчина, назвавшийся Пустыниным Юрием Михайловичем, выжидательно посмотрел на Сгибнева.

– Скажите, а ваша приходящая домработница сейчас здесь?

– Нет. Сегодня я дома. Вам нужна она?

– Вы оба… Я по поводу кражи кошелька у вашей жены. Вместе с деньгами у нее пропали выигрышные лотерейные билеты, которые покупали вы и ваша домработница…

– Знаю.

– Очень хорошо! – обрадовался Сгибнев. – Светлана Владимировна сказала мне утром сегодня, что проверяли эти билеты по таблице вы…

– Предположим, я.

– Вот, вот, – Сгибнев широко улыбнулся. – И она сказала, что вы знаете номера и серии билетов… У вас сохранилась таблица? – с надеждой спросил он, увидев стопку газет. – Давайте посмотрим вместе…

Пустынин выслушал его до конца и, как показалось Сгибневу, неохотно подошел к газетам, лежавшим на углу письменного стола. Сгибнев терпеливо ждал, досадуя на его медлительность: «Если эта таблица среди газет, ее давно уже можно найти…»

Пустынин вытащил таблицу, развернул ее, посмотрел сначала сам и только потом передал Сгибневу.

– Вот. Выигрыши помечены красными птичками.

Сгибнев и сам видел эти птички. Он взял газету, поблагодарил. Пустынина и распрощался.

Приехав в райотдел, положил газету в папку уголовно-розыскного дела. Около пяти вечера, памятуя обещание побывать у Хоминой, решил просмотреть таблицу. Выписал номер только первого выигравшего билета. Потом на номера уже не обращал внимания. Видел только выигрыши. И плохо понимал: электробритва, мотоцикл «Планета», ковер, платок, велосипед дорожный дамский, еще электробритва, автомашина «Запорожец»…

Срочно поехал в Центральную сберегательную кассу. Светофоры на перекрестках возмутительно крали оставшиеся до конца работы минуты. В пять пятнадцать он вбежал в здание сберегательной кассы.

Через три минуты вышел обратно уставший и злой.

Хлопнув дверкой, откинулся на сиденье и сказал шоферу с горьким негодованием:

– Вот так: начальство, у которого ненормированный день, предпочитает уходить домой минута в минуту. А мы с тобой… Поехали в райотдел!..

Открывая дверь кабинета, слышал настоятельные звонки. Успел к телефону. Звонила Хомина. Она долго объясняла, что сначала задержалась, потом приехала домой на такси, чтобы успеть к нему, Сгибневу, но узнала, что он уже забрал таблицу, и вот теперь звонит ему с автомата…

А Сгибнева душил гнев. Он сдерживался, чтобы не прервать ее грубо, и только шевелил губами. Когда она кончила свои объяснения, сказал сухо:

– К сожалению, сегодняшний день для нас с вами потерян. С такими вещами нужно торопиться. Вы знаете лучше меня, что сберегательные кассы приступили к выплате выигрышей.

– Извините… – донеслось до него из трубки.

– Да, да, – ответил он и больше не слушал ее, пока она не положила трубку.

Весь вечер Сгибнев терзал себя всевозможными предположениями, тут же отвергал их, находил новые, но и они рассыпались в прах. Куда же запропастился тот злополучный кошелек, в котором деньги и билеты лежали рядом? В горячке он едва не пошел на повторный обыск в квартире Шиловой, но вовремя уличил себя в глупости: ведь Шилову задержался с деньгами до того, как она вошла в свой дом. А он уже срезался на сапогах и хлопчатобумажной мужской рабочей паре: оказалось, это была рабочая одежда самой Шиловой, в которой она ранними утрами подметала тротуары и двор…

Сначала, когда деньги Хоминой были найдены у Шиловой, дело о краже казалось близким к завершению. И хорошему завершению: во-первых, преступников удалось задержать и, во-вторых, потерпевшей почти полностью возмещался материальный ущерб. При этом семь лотерейных билетов воспринимались как два рубля десять копеек. Что это за утрата?!

И вдруг эти два рубля десять копеек в одно мгновение превратились в две тысячи девятьсот семьдесят четыре рубля с копейками!

А так как тяжесть любой карманной кражи измеряется суммой материального ущерба, оперуполномоченный Октябрьского райотдела милиции Николай Сгибнев по воле судьбы должен был теперь раскрывать самую крупную и загадочную карманную кражу в Свердловске за последние десять лет.

«Это можно за червонцем побегать месяц и плюнуть на всю канитель, потому что неизвестно: украден он или обронен, – тоскливо думал Сгибнев. – А такая кража – что хронический насморк: не раскроешь, так до пенсии не прочихаешься…»

Утром следующего дня Сгибнев обстоятельно доложил руководству райотдела о вновь выявленных деталях кражи в магазине «Подарки».

В кабинете начальника райотдела майора милиции Береснева наступила долгая, гнетущая тишина.

Нарушил ее сам начальник:

– Вы проверили, получены ли выигрыши по украденным билетам? – спросил он Сгибнева.

– О том, что билеты выигрышные, стало известно только вчера днем. Пока устанавливали номера и серии билетов, рабочий день администрации сберегательной кассы закончился.

– Так вот, прежде чем докладывать нам о странном случае, когда деньги обнаружены, а билеты – нет, вам следовало получить от Центральной сберегательной кассы данные о том, предъявлены ли указанные серии и номера билетов к оплате.

– Я сделал это в девять утра сегодня, товарищ майор, – ответил Сгибнев.

– И когда вам обещали результат проверки?

– К двенадцати.

– Прошу всех собраться у меня в двенадцать, – сказал начальник. – А сейчас совещание прекратим.

…Около полудня Сгибневу сообщили, что по пяти билетам, сумма выигрышей по которым не превышала ста рублей и поэтому не требовала регистрации личности их предъявителя, деньги выплачены вчера.

– Скажите, пожалуйста, а нельзя ли попытаться установить личность получателя выигрышей через кассиров?! – почти в отчаянии закричал Сгибнев. – Вдруг кто-нибудь приметил. Ведь сразу по пяти билетам человек получал, запомнить такого легче!..

– Это невозможно, – отозвались в трубку. – В эти дни мы оплачиваем тысячи выигрышей. Нашим кассирам некогда даже взглянуть в лицо клиентам. А что касается пяти сразу, так это бывает: знакомые иногда просят получить заодно со своими…

На втором совещании у начальника Сгибнев сидел как на скамье подсудимых. До него едва доходил смысл свалившихся на него обвинений.

Это он, Сгибнев, в погоне за «оперативностью» пренебрег первичными показаниями свидетелей.

Это он не ухватился за лотерейные билеты и не использовал их для задержания преступника.

– А может быть, заявление о билетах ложное? – предположил кто-то из оперуполномоченных. – Фининспектор дело понимает…

Сгибнев только усмехнулся про себя: это исключалось. Хомина в магазине сразу проговорилась о билетах. Она была убеждена, что кошелек у преступника, поэтому не могла врать. Другое дело, если бы она назвала другие номера и серии в надежде, что пропажа не будет обнаружена… Но и в этом случае, чтобы доказать ее обман, необходимо найти те билеты, которые лежали в кошельке с деньгами. И, словно угадав мысли Сгибнева, начальник ответил на высказанное предположение:

– Это маловероятно. При любых обстоятельствах потерпевшей не было смысла делать ложное заявление. – И добавил: – Если она не безнадежная дура…

– Два остальных билета, на которые выпали крупные выигрыши, следует перекрыть и за пределами нашей области, – вмешался начальник отдела БХСС. – Времени для этого достаточно, потому что крупные выигрыши оформляются через Москву, а с момента кражи прошло всего двое суток. Пока же, на мой взгляд, следует разобраться со всем этим лотерейным хозяйством. Обратите внимание, что Хомина потеряла, по ее словам, не свои билеты, а мужа и домработницы. А выигрыши-то, как видите, не простые. Их приятно получить тем, кто выиграл. Следует подумать над этим, следует…

– Вы слышали, Сгибнев, что вам советуют? – спросил Береснев и настоятельно потребовал: – Кража должна быть раскрыта во что бы то ни стало! И два билета должны быть у вас в руках. Они важнее этих ста двадцати пяти рублей. И дело тут не только в сумме выигрышей. Вы поняли?

– Так точно, товарищ майор, – приподнялся Сгибнев.

А сам решительно не знал, что еще нужно предпринять для дальнейшего расследования.

…К вечеру Сгибнев допросил мужа Хоминой – Юрия Михайловича Пустынина, с которым она уже четвертый год жила в незарегистрированном браке, и их приходящую домработницу Екатерину Клементьевну Бекетову. Оба они подтвердили, что билеты принадлежат им и отданы Хоминой для получения выигрышей. По просьбе Сгибнева они сказали, где приобретали лотерейные билеты. Пустынин объяснил, что купил пятьдесят билетов в пассаже.

Бекетова приобрела в течение двух месяцев семнадцать билетов в кассах магазинов, где ей предлагали их взять при сдаче денег за покупку продуктов.

Теперь у Сгибнева оставался один-единственный путь, самый трудный и безнадежный, но единственный, – это искать злополучный украденный кошелек.

Как часто бывает при очень простых, на первый взгляд, преступлениях, общий успех расследования решало вещественное доказательство. Оно определяло все: и направление следствия, и наиболее вероятного преступника, оно могло объяснить, как произошла кража, и куда могло исчезнуть похищенное.

На все эти вопросы мог ответить маленький черный кошелек с двумя отделениями из лакированного кожзаменителя на бежевой шелковой подкладке, закрывающийся на обыкновенную металлическую кнопку…

2

Подходила к концу неделя безрезультатных поисков. На каждом утреннем оперативном совещании, испытывая мучительные приступы стыда, Сгибнев коротко докладывал:

– Кража не раскрыта.

Наконец начальник отделения не сдержался и ответил ему с усмешкой, смысл которой поняли все:

– И не раскроется, пока вы будете заниматься ею в своем кабинете. – Он увидел, как побледнел Сгибнев, как резко обозначились его скулы, и сказал мягче: – Ты бы не терял времени, Коля…

После совещания Сгибнев вернулся в кабинет, опечатал сейф и наказал соседу:

– Будут спрашивать, скажи, что приду к концу рабочего дня.

Через двадцать минут он сошел с трамвая у оперного театра, пересек по бульвару улицу Тургенева и сел на скамейку против магазина «Подарки».

Октябрь срывал с пожелтевших кленов уцелевшие листья и укладывал их на асфальт аллеи, согретой последним теплом солнца. Кое-где под надзором бабушек копошились в пожухлой траве деловитые малыши, на соседних скамейках выясняли отношения молодые парочки, а порой и люди с торопливой походкой вдруг неожиданно останавливались посреди аллеи и, найдя свободное место на какой-нибудь скамье, садились прочесть газету или просто отдохнуть.

А Сгибнев подумал с тоской, что никогда не пользовался таким отдыхом. Он даже не мог бы припомнить, в каком месяце летом стояла хорошая и плохая погода. Не мог, потому что у него просто не было времени обратить на это внимание. Он вечно торопился с делами или прел с допросами в кабинете, или еще противнее – рылся при обысках в чужом людском хламе. При этом ему и в голову не приходило, что живет он не так, как все люди, что существует вот такое небольшое благо, как короткий отдых на воздухе: захотел – и посиди.

Он видел над кромкой подрезанных акаций на противоположной стороне улицы большую надпись «Подарки», и его неприятно поразила мысль, что вот среди этих отдыхающих на бульваре людей может оказаться обыкновенный жулик, который через минуту поднимется со скамьи, войдет в магазин и украдет у кого-то деньги, лишив не только радости, а может быть, и средств существования целую семью.

И в нем снова проснулась жгучая ненависть ко всем этим верникиным, шиловым и другим, которые без всякого права пользуются тем же солнцем, тем же теплом и светом, что и все другие люди.

Сгибнев огляделся вокруг. Внизу, в конце сквера, шумел трамвайной й машинной суетой перекресток Карла Либкнехта – Ленина. Он был не более чем в ста пятидесяти шагах. На этом отрезке улицы в течение получаса и произошло все.

…Пожалуй, впервые за свою работу в уголовном розыске Николай Сгибнев не просто анализировал факты, основываясь на знаниях криминалистики и учебной хрестоматии преступности, аналогий и прочего арсенала сыскной работы. От этого всегда зверски устаешь. Он попытался рассуждать как обыкновенный гражданин, которому известны кое-какие обстоятельства и факты одного преступления и который думает о них, чтобы занять свой отдых на скамейке бульвара против магазина «Подарки».

Он представил себе, как из дверей магазина выскакивает преступник и, торопясь скрыться, бежит к улице Карла Либкнехта. Да, именно туда, потому что в той стороне была Шилова…

Нет. Все было не так. Преступник не бежал. Он спокойно пошел туда, чтобы своей поспешностью не вызвать подозрений.

Итак, кошелек украли не позднее четырех часов десяти минут. Киносеанс, на котором была Шилова, начался в четыре часа тридцать.

Сгибнев поднялся со скамьи, вышел из сквера н, заметив время по часам, пошел к кинотеатру «Совкино». Переход занял всего три минуты. Тогда Сгибнев вернулся к «Подаркам» намеренно медленно. На это ушло пять минут.

Значит, кто бы преступник ни был, даже если это была Шилова, которой еще надо было продать билет, для него оставалось свободных десять-двадцать минут.

Что могло произойти за эти совсем короткие минуты?..

Сгибнев не умел думать, сидя на месте. Он и не заметил, что снова занялся предположениями. Размышляя, он проехался на трамвае до ВИЗа, прошел пешком до дома Шиловой и вернулся в центр. Но ему показалось этого мало, и он зашел в столовую УралТЭПа, проследив там, сколько понадобилось неторопливой женщине на обед. Потом он побывал в близлежащих магазинах, вдосталь наглазевшись у всех прилавков.

Подведя итог всему, сопоставил время с показаниями Шиловой. На проезд с ВИЗа до Толмачева, на обед и магазины, на очередь в кассе кинотеатра Сгибневу потребовалось три часа.

По словам Шиловой, получалось, что на то же самое она затратила четыре с половиной. Шилова явно путала его.

Копоть на ее сапожках заставляла думать, что вместе с Верникиным она не была. Но деньги оказались у нее. Поэтому если даже допустить существование посредника, то не оставалось сомнения, что встреча с ним обусловливалась заранее.

Но что все-таки могло произойти за десять-двадцать минут, которые были у преступников в запасе?..

Сгибнев зашел в «Подарки», постоял возле прилавка с мужскими рубашками. Потом засек время, вышел на улицу и направился вниз, к улице Карла Либкнехта. За хлебным магазином начинался забор, ограждающий строящееся здание гостиницы «Юбилейная». На узком временном дощатом тротуаре возле него пешеходы теснились и толкали друг друга. Сгибнев невольно огляделся и заметил узкий проход между забором и жилым домом, свернул туда и оказался во дворе.

И сразу увидел гору угля…

Сгибнев был настолько поражен, что растерялся на некоторое время, забыв, зачем сюда пришел. Потом его почти затрясло от радости, от обыкновенной радости, какую человек испытывает при давно желанной находке. Он, как зачарованный, стоял, не в силах оторвать взгляда от бесформенной огромной кучи угля, загрязнившей половину двора.

Вот где прошли сапожки Шиловой.

Через несколько минут сосредоточенный и серьезный Сгибнев снова вышел из магазина, знакомым проходом проник во двор, обогнул кучу угля так, чтобы его не было видно, постоял с минуту, вернулся прежним путем на улицу, прошелся возле магазина, заглянув в окна, а потом не торопясь спустился к кинотеатру «Совкино».

И только там взглянул на часы: на весь эксперимент ушло пятнадцать минут.

Сгибнев пересек улицу и с автомата позвонил начальнику отделения:

– Я, кажется, что-то откопал по Верникину. В райотдел не вернусь.

– Действуй… – услышал ответ.

…Уже темнело, когда счастливый Сгибнев нашел возле угольной кучи запыленный кошелек Хоминой. Он осторожно поднял его, заглянул вовнутрь. Кошелек был пуст. Завернув его в свой чистый носовой платок, Сгибнев поехал домой.

Впервые за эту неделю он лег в десять часов и заснул как убитый.

В девять утра Сгибнев положил кошелек на стол начальника отделения уголовного розыска…

По признанию Шиловой, в день кражи они с Верникиным вышли из дому около двенадцати часов дня. Приехав в город, пообедали в кафе «Спорт», а потом, увидев афишу новой кинокартины в «Совкино», решили купить билеты на сеанс в четыре часа тридцать минут. Времени оставалось еще много, и они прошлись по бульвару до Восточной. Когда возвращались, Верникин заметил возле «Подарков» толпу ожидающих открытия магазина. Он предложил зайти в магазин вместе со всеми и попросил Шилову «прикрыть» его. После некоторого колебания она согласилась.

Шилова в первое же мгновение приняла от Верникина кошелек и отступила в сторону. Верникин направился к выходу, но его схватили, оттеснили в сторону, а Шилова беспрепятственно вышла из магазина.

Чтобы проверить, не заметили ли ее, Шилова завернула за угол дома и не торопясь пошла во двор. За ней никто не следил. Она расстегнула в кармане украденный кошелек, нащупала в нем тугой денежный сверток, вытащила его, а кошелек бросила в уголь.

Выйдя из двора на улицу Тургенева, от угла здания увидела подъезжаюшую к магазину милицейскую машину. Тогда она по бульвару спустилась к «Совкино», продала второй билет и вошла в театр.

После кино поехала домой. У подъезда ее уже ждал участковый уполномоченный Октябрьского райотдела.

От лотерейных билетов Шилова отказалась наотрез. Она утверждала, что в кошельке, кроме денег, не было ничего.

Под тяжестью улик и после показаний Шиловой сознался в краже и Верникин.

Оставалось последнее: предъявить Хоминой для опознания украденный у нее кошелек.

Но лотерейные билеты, которые лежали с деньгами, пропали.

Существовали ли они вообще?

Всего вероятнее – да. И не только потому, что это подтверждают и Хомина, и ее муж, и домработница. А еще потому, что пять из них уже предъявлены в сберегательную кассу и оплачены.

Верникин и Шилова утверждают, что кражу они совершили только вдвоем. Да и допустить, что пять билетов в сберкассу предъявила Шилова, нельзя, так как она была задержана за сутки до момента оплаты выигрышей.

Значит, есть третье лицо!

Кто? Может быть, какой-то знакомый Шиловой и Верникина. Или только Шиловой? Она могла неожиданно встретить его у кинотеатра и передать билеты. Но тогда правильнее предположить, что они ушли в театр и там обо всем договорились обстоятельно. Почему в таком случае продан второй билет?..

Нет, нет, нет!

Тут что-то другое.

Но что?

…Посоветовавшись, кошелек решили показать Хоминой, деньги вернуть, сообщив ей предварительно о том, что билеты не найдены. О тех же, что предъявлены к оплате, разумеется, умолчать,

…Через два дня, то есть ровно через неделю после совершения кражи, Хоминой предъявили для опознания кошелек. Она без колебаний выбрала его из кучи других. Тогда перед ней выложили потерянные деньги и сказали, что преступники арестованы.

– К сожалению, нам придется огорчить вас, – продолжал Сгибнев, – так как лотерейных билетов обнаружить не удалось. Преступники категорически заявляют, что их в кошельке не было.

Хомина заметно покраснела. Сгибнев заметил это.

– Вот так обстоит дело, Светлана Владимировна. – Сгибнев умолк на минуту, а потом спросил: – Вы уверены, что билеты были в кошельке?

– Да. Мне кажется, они лежали во втором отделении кошелька.

– Куда же их могли деть преступники? – размышлял Сгибнев. – Вы понимаете, мы абсолютно убеждены, что преступница, у которой находились деньги, до задержания ни с кем не встречалась. Поэтому, если бы она взяла билеты, они непременно оказались бы у нас в руках, как и деньги.

– Деньги были у женщины?! – удивилась Хомина.

– Да. Тот парень успел передать ей кошелек в магазине.

– Какой ужас! Оказывается, они хитрые, эти воры.

– Они разные.

Разговор с Хоминой происходил вечером. Сгибнев видел, что она не очень обрадована успехом милиции, хотя и взволнована. Наконец Хомина решительно стряхнула с себя плохое настроение, неловко улыбнулась и сказала:

– Что ж! Бывают случайные выигрыши, бывают я случайные потери. Главное, вы нашли преступника. Я же готова думать, что билетов в кошельке действительно не было. Может быть, я потеряла их в другом месте…

– Не огорчайтесь, – успокоил ее Сгибнев, – Вполне возможно, что ваши билеты еще найдутся. Ведь два самых крупных и важных выигрыша не так просто получить, вы это должны знать, как фининспектор. Так что не теряйте надежды.

– Да, конечно, – без воодушевления согласилась она. – Будем успокаивать себя.

Распрощались они без претензий друг к другу.

Оставшись один, Сгибнев откинулся на спинку стула и с широкой улыбкой вздохнул облегченно.

– Рад? – спросил его товарищ по кабинету.

– А ты думал: нет?

– Билетики вот упорхнули. Жаль, – добавил товарищ.

– И черт с ними! – сразу обозлился Сгибнев. Но радость его, видимо, была такой большой, что через минуту хорошее настроение вернулось. И он заговорил сам: —А ты знаешь, если Шилова меня надула и все-таки сунула кому-то билеты, то тот ни за что не понесет эти два оставшихся в сберкассу. Как ты думаешь?

– Конечно, не понесет. Это же все равно, что за сроком идти.

– То-то и оно! – Сгибнев потер руки. – А теперь я своих крестников передаю следствию: принимай дело, товарищ Титов! – Сгибнев поставил на последнем листе подпись и закончил ласково: – Счастливого пути, гражданин Верникин и гражданка Шилова, очень рад, что раньше, чем лет через семь, с вами не встретимся!..

– А вдруг амнистия? – хотел охладить его товарищ.

– К Верникину это не имеет никакого отношения: вторая судимость. Понятно? – разъяснил Сгибнев. И сообщил довольный: – А что касается меня, то я сегодня заканчиваю свой рабочий день на два часа с половиной раньше по официальному курсу времени!..

И поднялся из-за стола, чтобы опечатать сейф.

Но не прошло и недели, как после очередной оперативки начальник отделения задержал Сгибнева и подал ему телеграмму:

– На-ка, прочитай. По-моему, это тебя касается…

В телеграмме сообщалось, что одной из сельских сберегательных касс Красноуфимского района принят к оплате лотерейный билет шестого выпуска, выигравший мотоцикл «Планета». «Предъявительница билета Максимова Парасковья Яковлевна, жительница деревни Луговой, пенсионерка. Билет указанной серии и номера разыскивается Октябрьским райотделом милиции города Свердловска. Оплата выигрыша временно приостановлена…»

3

В кабинете начальника отдела БХСС городского управления стоял шум. Время от времени слышался смех.

– Если нас кто-нибудь услышит со стороны, друзья, он никогда не подумает, что здесь собрались серьезные люди…

– Ну, знаете ли, Евгений Константинович! Вы сами затеяли этот разговор, да еще с такой присказкой: давайте-ка пораскинем мозгами, даже пофантазируем, а теперь…

– Что теперь? Вы же на анекдоты перешли!..

Начальник отдела подполковник милиции Лисянский понял, что деловой тон затянувшегося совещания нарушился, и махнул рукой.

– Какой же это анекдот, Евгений Константинович, если мне мать рассказывала, – продолжал один из оперуполномоченных, которого Лисянский только что остановил. – Тетка та постоянно скандалила с мужем и купила облигацию с самым серьезным расчетом на крупный выигрыш: чтобы, значит, потом уйти от мужа-то. Семь лет ждала. И выиграла! Пять тысяч, как одну копеечку!..

– Это по трехпроцентному. А я сам лично знаю случай с лотереей, – вмешался вдруг старший оперуполномоченный Белобородов, человек по натуре флегматичный и неразговорчивый. – У меня сосед есть. Мужик скромный, доходами похвалиться тоже не может, а легонько выпить каждый день – любитель. Так вот… Была в нашем доме свадьба. Денег у него на подарок не нашлось, с пустыми руками на такое приглашение идти, сами понимаете… А погулять охота. Так вот… Купил он за тридцать копеек билетик лотерейный и преподнес его молодым в конвертике со цветочками… А билетик-то через две недели возьми да и обернись сборным щитовым домом с полным комплектом для водяного отопления… Сосед мой аж в запой ударился: жена, говорит, загрызла, что на свадьбе две с половиной тысячи пропил…

– Иван Петрович! – взмолился Лисянский, обращаясь к присутствующему на совещании следователю областного управления Упорову. – Ты же слышал, что тут говорил ваш следователь из Октябрьского райотдела Титов. Скажи им всем, что дело это вовсе не смешное.

– Так ведь никто и не смеется, Евгений Константинович, – отозвался Упоров. – Потому и говорят, что понять хотят, как это бывает на самом деле. Я, например, тоже кое-что припоминаю… – Иван Петрович закурил, выпустил кольцо дыма, помедлил. – В прошлом году возвращались мы с Кожакуля после рыбалки, подсел к нам в машину один из местных рыболовов, парень обстоятельный: окуней взял не чета нашим – все в пол-локтя… Разговорились. Живет он у озера под боком, каких-то километрах в пятнадцати, а рыбачит редко. Крепко жаловался на торговлю: не может купить мотоцикл. И тут же выматерил какую-то старуху из своей деревни. «У этой, – говорит, – старой ведьмы их две штуки новых под сараем без дела стоят, в доме ни одного мужика, но она их все-таки не продает…»

Упоров сделал затяжку, а Лисянский, улыбнувшись, поторопил:

– Давай, давай, Иван Петрович. Интересно, чем твоя сказочка кончается?

– Когда у рыбака матерок из самого нутра вырывается; это не сказкой пахнет, – серьезно ответил Упоров. – Старуха первой скрягой на деревне слывет, каждый раз берет лотерейных билетов только на рубль, а мотоциклы выиграла в один год. Нет, вы не улыбайтесь! Кстати, оба «Планеты»… Да, Да! И взяла выигрыши не деньгами. И знаете почему? Говорит: «Пущай годика два постоят. Может, вздорожают. Тогда и продам…»

– Все понял. Перерыв! – под общий хохот объявил Лисянский. – Нет! Несерьезные вы люди!..

Через несколько минут совещание возобновилось. Отдохнув, уже никто не шутил. Сотрудники отдела БХСС вместе со следователями пытались найти объяснения новым, крайне странным событиям, связанным с недавно раскрытой кражей в магазине «Подарки».

Заинтересовался ими следователь Октябрьского райотдела милиции Титов.

Произошло это так. Уголовное дело по обвинению в краже Верникина и Шиловой находилось в следственном отделении в стадии завершения. Титов уже готовился передавать его в суд, когда через областное управление поступила телеграмма из Красноуфимска.

Она проливала новый свет на недавние события. Еще три-четыре дня назад заявление Хоминой о потерянных лотерейных билетах не вызывало сомнений. Однако через несколько часов после телеграммы о билете, выигравшем мотоцикл, органы милиции Красноуфимска установили, что предъявительница билета последние три года не отлучалась из родной деревни ни на один день.

Титов сразу же вспомнил совещание у начальника райотдела, на котором высказывалось предположение, что заявление о лотерейных билетах могло быть ложным. Да, у Хоминой могли быть билеты. Но непроверенные. Когда их украли, она заявила, что они выигрышные. Для убедительности она по сговору с мужем и домработницей отметила наугад семь номеров в таблице тиража.

Уже через день пять из указанных билетов с небольшими выигрышами были предъявлены в Свердловске. И вдруг шестой билет, да еще с крупным выигрышем, оказывается у безвестной старушки где-то в красноуфимской деревне!

После этого заявление Хоминой невольно превращалось в заведомый обман. А так как оно фигурировало в официальном заявлении о краже, пройти мимо него было нельзя. Подобная ложь была достойна самого строгого порицания.

Титов сразу же пригласил Хомину в райотдел. Она вошла к нему явно недовольная вызовом. Но следователь не хотел обращать на это внимания: в конце концов, он имел право не галантничать с обманщицей.

– Скажите, Светлана Владимировна, – спросил он, – вы убеждены, что серии и номера пропавших у вас билетов были отмечены на таблице правильно?

– Конечно! – ответила она и объяснила: – Я сама принесла мужу таблицу тиража, и он проверял билеты при мне.

– А где он покупал билеты?

– На вокзале.

– Ну что ж… – Титов на мгновение замедлил с ответом. – Извините, постараемся больше не беспокоить вас.

– Я очень прошу об этом же, – жестко ответила она и вышла из кабинета.

Титов сидел обескураженный. Через несколько минут он, взяв дело о краже, проверил себя. Память не подвела его: показания Пустынина и сегодняшнее заявление Хоминой о месте покупки билетов категорически расходились: пассаж и вокзал трудно перепутать даже самому забывчивому человеку.

Он мог понять раздражение Хоминой новым вызовом в милицию по поводу уже законченного дела, ее нарочитую категоричность в ответах объяснить желанием избавиться от дальнейших беспокойств, но в нем упрямо зарождалось какое-то глухое чувство недоверия. Хомина подтвердила свое прежнее заявление, безапелляционно прибавив к нему еще и непростительную неточность, которая окончательно убеждала в ее неискренности.

В силу выработанной профессиональной привычки Титов старался подавить в себе это неприятное чувство к ней, но мысли не слушались его. Он, Титов, например, тоже каждый раз покупал билеты денежно-вещевой лотереи, покупала и его жена. Это давно превратилось в их семье в какую-то веселую забаву, в азартную игру без счастливого конца. И вдруг образованная женщина, да еще инспектор облфинотдела, заявляет, что по одной лотерее у нее в семье оказалось семь билетов с крупными выигрышами. Ерунда полосатая!.. Да еще продолжает настаивать на этом.

Титов представил себе, как вытянется физиономия Хоминой, когда ей придется объявить, что выигранный мотоцикл принадлежит почтенной старушке из глухой деревни, которая уже несколько лет никуда не выезжала, а билет наверняка купила на счастье или просто на сдачу в своем магазинчике сельпо.

Он даже потер руки от удовольствия, подумав, что дня через два-три соответствующие документы из Красноуфимска придут и тогда он уже постарается устыдить Хомину перед лицом ее коллектива.

Пусть знают, что милиция не церковь. В ней не такие дурачки, чтобы каждой исповеди верить!

Но на следующий день физиономия вытянулась у Титова. В сберегательную кассу поселка Эльмаш предъявили билет, выигравший автомобиль «Запорожец»,

На этот раз, оставив немедленно все дела, Титов поехал на Эльмаш сам.

Предъявительницей билета, пожелавшей получить легковую машину, оказалась Софья Борисовна Островская, жена весьма уважаемого инженера-конструктора с завода Электротяжмаш. Она не могла скрыть своей растерянности перед представителем милиции, который почему-то вдруг заинтересовался их выигрышем.

– Мужу очень некогда, поэтому он попросил меня оформить выигрыш. Это все, что я могу сказать. Поговорите с ним.

Через несколько минут Титов уже сидел в кабинете Михаила Семеновича Островского.

– Уж не поддельный ли билет? – с улыбкой спросил Островский Титова, прежде чем ответить на его вопрос, где и когда он приобрел счастливый билет.

– Можете не беспокоиться. Билет настоящий, – ответил Титов,

И все-таки инженер немного смутился.

– Я не намерен ничего скрывать от вас, полагая, что милиция не задает вопросов из пустого любопытства, – начал он. – Этот билет приобретен не в государственной кассе и не у распространителя лотереи. Я купил его с рук…

– Простите, нельзя ли поподробнее?

– Конечно, да. Видите ли… я почти три года жду очереди на покупку «Москвича». И когда она подойдет, ей-богу, не ведаю… В прошлое воскресенье я приехал к студенческому стадиону во Втузгородок на очередную проверку очереди. Вы, наверное, знаете…

– Да, да. Продолжайте, пожалуйста.

– Я уже хотел уезжать домой, но ко мне подошел молодой парень, даже не парень, а мужчина, и предложил купить у него лотерейный билет, выигравший «Запорожец». Для меня, признаюсь, это было неожиданностью. Но раньше я слышал о том, что многие миновали очередь на покупку машин именно таким образом. Правда, мне было известно и то, что такие билеты стоят несколько дороже стоимости выигрыша, даже – существенно дороже… Своеобразная плата за услугу, понимаете?..

Титов кивнул в знак согласия.

– Скажу вам честно: я и растерялся, и обрадовался. Растерялся потому, что не осмеливался без жены решить этот вопрос, ведь мы хотели «Москвича»… Обрадовался же потому, что представилась возможность в самом скором времени иметь машину. Упустить этого я не мог. Только поставил одно условие: я сам в присутствии предлагавшего мне билет предварительно проверю его в ближайшей кассе и, если все в порядке, покупаю. Я не видел в этом особого нарушения закона, потому что билеты лотереи и дарят друг другу, даже обмениваются ими, и тому подобное. И еще я подумал, что если жена не согласится на «Запорожца», то я предложу купленный билет кому-нибудь из своих товарищей. Если хотите, я могу сейчас назвать вам несколько таких, которые сегодня же согласны взять мой билет и отдать мне деньги, которые я за него уплатил…

– Вы отвлеклись…

– Простите. Так вот… Моя жена сказала, что «Запорожец» даже лучше «Москвича», потому что дешевле и, если сломается, убытка меньше. Сами понимаете, что я был доволен покупкой. Да! А переплатил я всего сто рублей. Один из моих знакомых сказал даже, что мне просто повезло, а этого, который продал мне билет назвал простофилей… Ну, вот и все.

– Да… – задумчиво протянул Титов.

– Что такое? – спросил Островский. – Случилось что-то серьезное?

– Как вам сказать?.. У нас есть заявление, что этот билет украден.

– Что вы говорите! И у меня его могут забрать?

– Обязательно, когда кража будет доказана.

– А мои деньги?! Хотя бы твердая стоимость выигрыша.

– Не беспокойтесь. Неужели вы не понимаете, что билет будет возвращен его законному обладателю, а деньги взысканы с вора? Он от нас не уйдет, это нам уже ясно. Мы только временно приостановим выплату. Прошу вас, Михаил Семенович, все, что вы рассказали мне, изложить письменно и не откладывая передать в наш райотдел. Надеюсь, вас это не затруднит.

– Да, конечно. Но ведь я совсем не знаю, где его искать, того, который продал мне билет.

– Значит, так и напишите.

В тот же день Островский представил подробное объяснение по поводу приобретения лотерейного билета. Он не мог назвать адреса человека, продавшего билет, но особо упомянул о его неряшливой одежде и нежелании отложить продажу хотя бы на один день.

Титов сделал из этого вполне естественный вывод, что таинственный продавец билета торопился. И это давало повод думать, что билет, украден он или нет, был приобретен незаконно, и незначительная спекулятивная надбавка указывала на стремление как можно скорее получить деньги.

История с лотерейными билетами запуталась вконец. Оставался последний шанс: проверить обстоятельства приобретения билета в Красноуфимском районе. Между этими странными выигрышами могла быть какая-то связь. Титов категорически настоял на этом, и на другой же день туда выехал Николай Сгибнев.

Не прошло и суток, как Сгибнев позвонил и сообщил, что лотерейный билет Максимовой Парасковье Яковлевне переслан в письме ее сыном Максимовым Петром Васильевичем, 1939 года рождения, работающим кочегаром в Свердловске. Домашнего адреса сына мать указать не могла. Добавила только, что сын просил ее получить выигрыш деньгами, за которыми обещал приехать, как только у него появится возможность.

Через пять минут после разговора со Сгибневым Титов узнал через адресное бюро, что Максимов работает кочегаром в котельной дома № 46 по центральному проспекту, то есть того самого дома, в котором расположен магазин «Подарки». Такое совпадение было невозможно принять за простую случайность.

Максимова, жестко мучавшегося похмельем, доставили в милицию, где его уже ждал Островский, который сразу же признал продавца выигрышного билета.

Максимов тут же вернул полученные с Островского деньги, правда, с двухсотрублевой недостачей, и упорно плел, что билеты эти ему подарили какие-то женщины, с которыми он недели три назад выпивал в своей котельной. Он клялся, что ни до этого, ни после этого с ними не встречался, что звать их одну Машка, другую Клавка, а где они живут и где работают, не имеет представления.

Все попытки установить знакомство Максимова с Верникиным и Шиловой ни к чему не привели. Очные ставки тоже ничего не дали. К тому же, поняв в конце концов, о чем идет речь, Максимов гневно заявил, что он с ворами вообще никогда не знался,

По работе Максимов характеризовался самым худшим образом: пьяница, часто меняет место работы и живет в городе по частным квартирам.

Но самое большое, что с ним можно было сейчас сделать: вежливо попросить его не выезжать из города и отпустить восвояси.

Уходя протрезвевшим, он гордо заявил:

– Бежать не собираюсь. Я человек честный.

…Вернулся из Красноуфимска Сгибнев. Единственное, что он добавил к своему телефонному сообщению, это то, что в далекой деревушке от горя плачет мать-старуха, перепуганная бедой, которая стряслась с ее сыном.

Лотерейная шарада вконец измотала Титова. Получалось, что Хомина действительно не имеет никакого отношения к билетам, так как Максимов никоим образом не связан с кражей в магазине «Подарки», хотя по стечению обстоятельств находился в то время рядом. Верникин и Шилова также не имели к ним отношения, так как даже не подозревали о существовании Максимова. И вместе с тем объяснения Максимова выглядели более чем странными.

Поэтому с ведома начальника райотдела Титов обстоятельно доложил дело начальнику следственного отдела Воробьеву, а тот подробно информировал обо всем своего коллегу – начальника отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности подполковника Лисянского.

И вот теперь в кабинете начальника отдела БХСС полуторачасовое совещание подходило к концу…

– Нам остается подвести итог, – заканчивал совещание Лисянский. – Как я понял из ваших серьезных и несерьезных предположений, выигрыши Хоминой или ее мужа и домработницы в такой же степени возможны, как и невероятны. С этой частью обсуждения, вызвавшей самые интересные разговоры, покончено. Но… вернемся к фактам, которые обеспокоили следователей. Если опустить переживания потерпевшей и неудовлетворенность наших товарищей ее поведением при расследовании кражи в «Подарках», их остается только два. Это утверждение Хоминой, что билеты принадлежали ее мужу и домработнице, хотя в объяснениях об их покупке есть известные противоречия…

– Самые грубые…

– Минутку, товарищ Титов. Так… И второе. Совершенно очевидно, что билеты, обнаруженные в Красноуфимском районе и на Эльмаше, приобретены неправомерным путем. Именно этот бесспорный факт пока лишает нас права утверждать, что Хомина обманывает, Ведь ее заявление очень определенное и ясное: мы купили билеты, и у нас их украли. Понимаете? А Максимов говорит, что эти же билеты ему подарили какие-то девицы, с которыми он был знаком только вечер, и адреса которых он не знает. Так ниточка к действительным обстоятельствам приобретения билетов обрывается на Максимове. А он, надеюсь, вы понимаете, – фигура сомнительная в любых вопросах чести…

– Уж куда дальше! – послышался голос Белобородова.

– Я еще не кончил, – предупредил Лисянский. – Разрешите, наконец, и мне пофантазировать, уж если на то пошло… Пока, если хотите, все права на билеты имеет только Максимов. Пусть он будет подлец из подлецов, но, не доказав со всей объективностью, что билеты принадлежат не ему, вы не сможете дольше допустимого задержать по ним выплату выигрышей. Ясно?.. И знаете что, товарищ Титов? Меня прежде всего настораживает его заявление о том, что он не намерен никуда скрываться. Да.

– Ну, знаете ли!..

– А что? – вмешался вдруг Упоров. – Если сегодня выйдет таблица тиража, а завтра я найду потерянный тобой билет, Титов, на который выпала рижская надувная лодка, ты думаешь, я отдам ее тебе?

– Может, у меня номер записан? – ответил вопросом Титов.

– Ты должен заявить об этом раньше, – парировал Упоров. – Кто тебя знает, может, тебе тоже лодка нужна, ты взял да и списал номер в таблице. Так, знаешь, слишком легко можно разбогатеть!.. Как тут предполагали, и сделала Хомина.

Собрание рассыпалось смешками. Лисянский, не удержавшись от улыбки сам, все же решительно застучал карандашом.

– Смешно, но ведь Иван Петрович прав, – сказал он. – Может быть, Хомина так и сделала?..

– Евгений Константинович! – попросил Упоров. – Дайте мне минуточку разделаться с Титовым!..

– Что ты со мной разделываешься? – смеялся сам Титов. – Скажи, как получишь лодку ты, если я все-таки буду настаивать, что билет мой и я его потерял?

– Скажу, что купил.

– Где?

– Не помню.

– Как это так?

– А так вот… Не помню, и все. Зачем мне сознаваться, что я нашел его? У тебя свидетели есть, что ли?

– Нет. Но…

– Вот в этом «но», по-моему, вся загвоздка, – снова перехватил разговор Лисянский, – Только положение Хоминой, я бы сказал, более прочное, чем у Ивана Петровича. Ведь она заявила о билетах в магазине, в первые минуты после кражи, полагая, что кошелек у Верникина. В таких обстоятельствах мне бы такого не придумать.

– Мне тоже, – сказал Упоров,

– Значит?..

– Надо, чтобы Хомина привела более убедительные доказательства своей правоты, чем Максимов. Это был опять Упоров.

– Ей все это надоело до чертиков, и она готова вообще плюнуть на все, – безнадежно махнул рукой Сгибнев. – Я боюсь с ней разговаривать…

– Выходит, будем выплачивать выигрыши Максимову? – спросил Лисянский.

– Ну нет! – возмутился Упоров.

– Что же делать?

– Посмотреть надо…

– Так мне что? – спросил Титов. – Известить Хомину, что ее билеты обнаружены? Пускай дерется с Максимовым за выигрыши сама…

– Хотя бы! Только не так, с кондачка! – взъерошился Упоров.

– У вас есть какое-нибудь предложение? – спросил его Лисянский.

– Нет. Но хочу предупредить: пока никому не известно, что билеты у нас в руках, следствие остается хозяином положения. А как только кто-то из заинтересованных лиц узнает о них, разгорятся страсти, и мы запутаемся.

– В таком случае, – поднялся Титов, – я официально заявляю, что мне вся эта канитель надоела: из-за нее я сорвал все сроки окончания дела по Верникину и Шиловой, которым уже давно пора сидеть за решеткой. Иначе завтра Евгений Сергеевич Воробьев сам влепит мне выговор… Товарищи, кража кошелька доказана. А что касается потерянных, украденных или – черт их знает! – приблудных лотерейных билетов, то следствие по ним предлагаю выделить в отдельное производство.

– Правильно.

– А кому его передать?

– А почему обязательно передавать? Сам и бери,

– Только под наганом! – предупредил Титов.

– Ну, это уже другой вопрос, – прекратил препирательства Лисянский. – Без горячки, товарищи! И еще: я хотел бы посоветовать тем, кто поведет новое дело, не забывать и о краже. Все-таки тут она!..

– Как же быть с выигрышами?..

– Что вы, дети? Есть закон. Каждый получит то, что ему полагается…

…Прошло еще два дня, и нетолстая папка с делом о лотерейных билетах лежала на столе следователя областного управления Упорова.

Вряд ли найдешь специалиста, обладающего самыми обширными теоретическими знаниями, который бы зависел от опыта в такой степени, как следователь. С годами его память становится самым надежным путеводителем в расследовании любых преступлений.

Не отрицал этого и Упоров.

– Но, – добавлял он, – жизнь идет вперед. Парадоксально, но преступники приспосабливаются к прогрессу. Появились звонкие деньги – появились и фальшивомонетчики, которые освоили их литье, сейчас они подделывают знаки. В прошлом веке крали лошадей, в нынешнем – автомобили. Когда-то покупали дворянские титулы, сейчас – места в институте… Состав преступления как будто прежний, а для следствия – целина.

Не представлялось ему легким и новое расследование. Он знал современную юридическую литературу, но ничего подобного ему не припоминалось. Поэтому когда в первые дни его спрашивали, как идут дела, он отвечал одно и то же:

– Как в лотерее…

И не разделял одобрения своего остроумия.

Многолетняя практика убедила его в том, что успех любого следствия зависит от правильного выбора пути.

Познакомившись со скудными сведениями, предоставленными в его распоряжение, Иван Петрович пригласил к себе Максимова.

Видя его настороженность, он не стал заполнять протокол допроса. Их разговор принял характер обычной беседы, хотя история, услышанная Иваном Петровичем, вызывала и жалость, и отвращение.

В каком-то смысле Максимову не повезло. После шести классов сельской школы он бросил учебу. Работал в колхозе конюхом. В армии служил в мотострелковой части и гражданской специальности не получил. А в деревню вернуться не захотел. Кое-как выбился в кочегары. Бесконтрольный характер работы очень скоро, выветрил из парня остатки дисциплины. Имея приличные деньги, предоставленный в большом городе только себе, он пристрастился к выпивке. Последовавшие за этим неприятности по работе привязали его к бутылке еще крепче. Он не удерживался подолгу на одном месте и, не рассчитывая получить квартиру, снимал углы подешевле у частновладельцев. А больше довольствовался деревянными нарами за котлом, которые сооружал на каждом новом месте.

– А прошлый год перебрался ближе к центру, – рассказывал он. – Работа та же, а жить веселее. Выйдешь вечерком в сквер – публика приличная, девушки гуляют разные… Познакомишься. У одной дома мама с папой, другая в общежитии живет, в ресторан не каждую приглашают, а посидеть за бутылочкой, поговорить про любовь всем охота… Ну, туда-сюда, приглашу к себе в котельную, у меня там чистота… Некоторые соглашаются…

Он сидел трезвый. Понимая, что перед ним следователь, едва приметно смущался своей вынужденной откровенности. Но как только зашла речь о билетах, сразу появилось выражение упрямства.

– Сказал ведь, что бабы подарили.

– А я не верю. Больно легкое счастье у тебя получается: подарили тебе шестьдесят копеек, а ты, как по щучьему велению, тут же мотоцикл с машиной выиграл, – попытался расшевелить его Упоров.

– Не бывает, что ли? – спросил тот с усмешкой.

– Я такого не слышал.

– А вы почитайте плакат: «За 30 копеек – автомашину…»

– Все равно я тебе не верю.

– Ваше дело…

– Билеты эти украдены.

– Я украл их, что ли?

В его взгляде вспыхнули насмешливые огоньки.

– Я этого не утверждаю. Мне нужно знать, где ты их взял.

– Сказал ведь, что бабы подарили…

Иван Петрович вызывал его и на другой день, и на третий. Но Максимов упорно твердил одно и то же, прибавляя к своему рассказу лишь пошлые подробности о своих «приемах» в кочегарке, которые совсем не интересовали следователя. Он ничего не мог сказать и о женщинах, которых, вероятнее всего, придумал.

– Зачем мне их знать, не жениться собрался…

Больше недели Иван Петрович убил на Максимова.

Он побывал и в бане, и на Химмаше, и во всех коммунальных котельных – всюду, где успел поработать Максимов. Выявляя его знакомых, бросался в разные концы города, чтобы навести справки о них. Хорошего о Максимове слышал меньше, чем плохого, большинство его знакомых оказывались случайными собутыльниками.

И никто из них, кроме всего прочего, не знал ни Верникина, ни Шилову.

Иван Петрович не верил показаниям Максимова. Но и объяснить, каким чудом лотерейные билеты попали к нему, не мог даже приблизительно.

Зато пришло твердое убеждение, что с кражей в магазине Максимов не связан. Это исключало из следствия одно из важнейших обстоятельств.

В денежно-вещевой лотерее разыгрываются тысячи выигрышей. И Упоров, не сомневаясь в том, что лотерея, как предприятие государственное, обязана иметь какую-то стройную систему, раздобыл существующие инструкций и разъяснения по организации денежно-вещевых, спортивных, художественных и прочих лотерей и попытался в них разобраться. Удалось это не сразу, но кое-что усвоил довольно ясно. Впервые со времени, когда органы милиции занялись лотерейными билетами Хоминой, у него появилось серьезное сомнение в правомерности приобретения этих билетов вообще. Родилось оно из очень слабой и давней аналогии. Иван Петрович припомнил несколько дел не из своей практики, имевших место в период проведения денежной. реформы 1947 года, связанных с махинациями в сберегательных кассах, где по вкладам коэффициент обмена был не один к десяти, а один к трем. Некоторые работники сберегательных касс, используя свое служебное положение, пытались тогда спасти деньги, оформляли вклады задним числом.

Сомнение Упорова сейчас вызывало то обстоятельство, что Хомина неоднократно назначалась председателем комиссии по ликвидации непроданных лотерейных билетов в районах Свердловской области. Комиссии эти работали всего один-два дня, в самый канун розыгрыша. Непроданные в районах билеты доставлялись им специальными посылками. Члены комиссий просчитывали их и тут же, в рабочем помещений, в присутствии всей комиссии делали прокол специальным прессом. После этого испорченные билеты отвозились в одну из котельных города, где их сжигали в присутствии члена комиссии. Максимов к этому делу отношения никогда не имел. Руководители облфинотдела, однако, добавляли, что, если бы билеты и не сжигались, предъявлять их к оплате было бессмысленно. Иван Петрович убедился в этом и сам, увидев такой билет с зияющей на нем дырой. Вероятно, поэтому и Хомина, осуществлявшая контроль за всеми операциями по уничтожению билетов, ни разу не утруждала себя поездкой в котельные.

После окончания работы комиссии оставался лишь небольшой акт, отпечатанный в нескольких экземплярах для отчета перед вышестоящими инстанциями. Само собой подразумевалось, что выигрыши, павшие на непроданные билеты, останутся в государственной казне.

Что-то выяснить о возможности неправомерного приобретения билетов по линии комиссий Иван Петрович не решился. Ставить под сомнение честность целого коллектива он не имел права.

Иван Петрович попытался узнать весь путь лотерейного билета: от печатного станка фабрики Гознак до покупателя. Оказалось, что центральные городские и все районные сберегательные кассы Российской Федерации получают билеты непосредственно с фабрики, которая на основании заранее полученных заявок отправляет в их адрес посылки с определенным числом билетов.

После этого Упорову ничего не оставалось, как подготовить официальное письмо и через Министерство охраны общественного порядка обратиться на фабрику Гознак за необходимой информацией. Отправив запрос, Упоров снова вернулся к людям, которые так или иначе были связаны с этой историей.

Он знал, что рано или поздно этим заниматься придется, потому что даже самые исчерпывающие специальные сведения по интересующему его вопросу ничего не дадут, если он не разберется в обыкновенных человеческих отношениях, понимание которых в конечном итоге и определяет успешное завершение любого расследования.

Вспомнив совещание и предупреждение не забывать о краже в магазине «Подарки», Иван Петрович все-таки решил на время оставить ее в стороне.

В свое время Светлана Владимировна успешно закончила Харьковский финансово-кредитный институт и приехала работать на Урал.

Красивая, гордая Светлана Хомина, привыкшая к похвалам за учебу, избалованная вниманием парней еще в институте, очень ревностно относилась к своему авторитету. Она безупречно выполняла служебные обязанности в райфинотделе, где начала работать, сразу же привычно и уверенно включилась в общественную жизнь, и это очень скоро сделало ее более заметной среди других. Молодость не мешала ей быть строгой и разборчивой в знакомствах. Вероятно, поэтому никто особенно не удивлялся, когда она стала женой уважаемого ответственного работника облфинотдела, несколько лет назад потерявшего жену: он был старше на семнадцать лет.

Через год в семье появилась девочка, а потом Светлана Владимировна перешла на работу в облфинотдел. Многие уже готовы были объяснить такую служебную перемену семейной связью, но выгодный брак, к удивлению ведомственных обывателей, вдруг распался так же неожиданно, как и сложился. Пересуды по этому поводу все-таки были. Говорили, что почтенный супруг переживал разрыв тяжело. Ему предстоял перевод на работу в Москву, с большим повышением, и он всячески убеждал жену ехать вместе с ним, но она отказалась и осталась работать в Свердловске.

Светлана Хомина не замечала ни косых взглядов, ни доходивших до нее сплетен. Ее серьезность и безупречность в работе сделали свое дело. Незадачливые сплетники скоро прикусили языки, а молодая женщина, служебный авторитет которой они примеряли по положению ее недавнего мужа, получила новое повышение по работе и стала одним из ведущих инспекторов с репутацией самого способного специалиста. А когда Светлана Владимировна поступила еще и в аспирантуру, она завоевала уважение самых взыскательных и серьезных работников отдела.

Правда, в этот период ее женский авторитет едва не пошатнулся снова. В доме Хоминой появился молодой мужчина.

Через несколько дней в отделе уже не было человека, который бы не знал, что новый муж Хоминой живет с нею в нерегистрированном браке, работает преподавателем физкультуры в какой-то школе и учится заочно в каком-то спортивном институте.

Может быть, это событие кого-то удивило, у кого-то вызвало усмешку или осуждение, но никто этого не показал. Сама же Светлана Владимировна, как и прежде, не проявляла ни малейшего любопытства к тому, что могут говорить о ее личных делах посторонние люди.

Так обстояло дело на работе.

В личной жизни Светлана Владимировна Хомина была человеком не очень общительным. Она увлекалась театром и кино, отпуск непременно проводила на хороших курортах, но не любила приятельских компаний. Знавшие ее лучше других объясняли последнее присущей ей гордостью, даже некоторым высокомерием в отношении к людям. Никто из них не мог назвать хотя бы одну подругу Хоминой, говорили, что подруг у нее нет.

В эти дни ожидания ответа из Москвы Иван Петрович почти каждый день находил возможность под тем или иным предлогом встретиться с кем-нибудь из финансовых работников, прямо или косвенно соприкасающихся с Хоминой. Он интересовался самыми разными финансовыми операциями, словно готовился к сдаче экзаменов в институт, и каждый раз хоть ненадолго, но переводил разговор на Хомину. И почти все, с кем ему довелось беседовать, шли на такой разговор не очень охотно, хотя и отзывались о ней только хорошо. Как будто стеснялись самих себя. Настоящее, по-житейски искреннее отношение этих людей к Хоминой проявлялось лишь в отдельных фразах, оброненных невзначай,

Так Иван Петрович узнал, что Хомина не терпит противоречия. Она и дома такая же, муж ее беспрекословно выполняет все, что она потребует.

И Упоров невольно посочувствовал работникам Октябрьского райотдела, которым пришлось столкнуться с этой самолюбивой женщиной, привыкшей лишь к почтению и знакам внимания. Он вспомнил простодушного Николая Сгибнева, его откровенное заявление на совещании о том, что он боится с ней разговаривать, и улыбнулся: как-то она встретит его, Упорова, когда придется еще раз побеспокоить ее по поводу всей этой истории.

Как всякому эгоисту, Хоминой, видимо, были глубоко безразличны заботы работников милиции, которые тратили нервы на то, чтобы выяснить серьезное недоразумение. Для нее все это выглядело лишь непочтением к ее авторитету. Иван Петрович терпеть не мог такого мещанского барства и не прощал его никому.

И еще пожалел, что вот такая душевно ограниченная особь могла выиграть по лотерее сразу на семь билетов…

Во всей этой лотерейной кутерьме Иван Петрович с самого начала не видел какого-то из ряда вон выходящего злоупотребления. Возникла она из сомнений в правомерности приобретения билетов. Поэтому в любом случае было полезно узнать, как при, казалось бы, досконально продуманной системе розыгрыша возникают такие труднообъяснимые неожиданности. Пусть дело окажется без криминала. Но оно неминуемо выявит какие-то издержки системы. Потому что без них оно просто бы не возникло.

А раз так, затраты оправданы.

Иван Петрович был далек от мысли признать все события случайными. Они определенно имели под собой какую-то реальную основу. До нее-то он и хотел докопаться во что бы то ни стало…

Много думал о Хоминой. Женщина с положением, многие ее знают, а сказать о ней определенного в человеческом плане ничего не могут! Загадка какая-то!

И невольно вернулся в мыслях к Максимову. Живет человек в большом городе. И работает не в коллективе, а людям о нем почти все известно. А почему? Потому что у него все наверху. И работа его никуда негодная, и пьянство его, и собутыльники… А держись бы он на работе как полагается, и наверняка бы о нем знали в десять раз меньше.

И возвращался, рассуждая, к Хоминой. Прекрасная служебная характеристика, а дальше – потемки… Высокомерная и гордая? Ну и что в этом особенного? Среди красивых и образованных женщин каждая вторая такая, если даже пытается скрыть это… Любит ездить на курорты? И в этом нет ничего предосудительного, если есть возможность. Ездит ведь с мужем, не за игривыми приключениями, а за красивым отдыхом. Ну и в добрый час!.. Необщительна и не признает приятельских компаний? Тоже можно понять: серьезная и ответственная работа, да еще учеба в аспирантуре. Где тут взять время для приятельских встреч! Вероятно, забота о своем будущем для нее важнее бездумной траты молодости… Кругом положительная.

И сразу же с тоской подумал о себе. У него, у следователя областного управления Упорова, работы выше головы, а он последние дни глазеет в окно, на погоду: вот-вот появится лед на Белоярке и надо как-то успеть до этого вырваться на рыбалку…

И, стараясь отвлечь себя от таких мыслей, снова лез в папку с лотерейным делом. Потом смотрел на часы и решал, каким образом завтра-послезавтра можно урвать хоть полчаса от работы и съездить в магазин узнать, есть ли в продаже добрый мормыш…

Подходя к дому, где жила Хомина, Упоров знал, что хозяев не застанет. Тем не менее он поднялся на третий этаж и стал настойчиво звонить. Не прошло и минуты, как отворилась дверь другой квартиры и немолодая женщина сказала ему, что соседей нет.

– Я рассчитывал, что дома няня, – как будто оправдываясь, ответил он.

– Может быть, она гуляет с девочкой… – предположила соседка.

– А когда приходит хозяйка? – стараясь продолжить разговор, спрашивал Иван Петрович.

– Затрудняюсь ответить.

– Мне она очень нужна. Я из милиции. Разрешите на минутку зайти к вам? – попросил он, показывая удостоверение.

– Пожалуйста…

Иван Петрович сразу же постарался успокоить соседку. Он объяснил, что не хотел отвлекать Светлану Владимировну на работе по личному делу, рассказал о краже с некоторыми подробностями и, увидев, что соседка откровенно заинтересована его рассказом, как бы между прочим присовокупил ко всему историю с лотерейными билетами,

– И самое досадное, что пропали билеты, которые выиграли! – намеренно не скрыл он.

– Что вы говорите?

– Вас это удивляет?

– Да нет… – замялась она. – Я часто слышу, что люди выигрывают, хотя сама никогда не имела счастливого билета. Наверное, покупают много. Вот и моей соседке везет…

– Она вам говорила о своих выигрышах?

– Нет, что вы! – смутилась женщина. – Мы не в таких отношениях. По-соседски мы дружны с другой семьей, которая живет этажом выше. Так, знаете, одалживаемся разными мелочами… А Светлана Владимировна с мужем сами по себе. Наверное, потому что молодые. У них свои знакомства, интересы тоже, а мы почти никуда не вылазим из дому.

– Почему же вы думаете, что вашей соседке везет с выигрышами?

– А как же? Конечно, везет, – ответила она убежденно. – По-моему, не дальше как месяца полтора назад они выиграли холодильник. Я сама видела, как его привезли на машине рабочие и поднимали в квартиру. Видимо, наняли…

– Вот как!

– Только очень прошу, – попросила собеседница, – не проговоритесь об этом Светлане Владимировне. Я уже говорила: у нас не очень близкие отношения и она может подумать, что я сплетничаю. Право, какое мне дело до всего этого. Я, честное слово, всегда только радуюсь, когда людям везет. И сейчас сказала к слову…

– Можете быть спокойны, – уверил ее Иван Петрович. – Вы ведь тоже должны понять, что мне распространяться насчет этого нет смысла. А то Светлана Владимировна может сказать, что следователь пришел по серьезному делу, а занялся разговорами с соседями.

– Да, да, конечно! – обрадовалась женщина. И горячо добавила: – Мы Светлану Владимировну все уважаем. Нам приятно, что вот такая молодая семья и, знаете, нешумная. Очень, очень спокойная и серьезная, А главное, никаких этих компаний с сумасшедшей музыкой и вином.

– А у них разве не бывает гостей?

– Может быть, и бывают, но в их квартире всегда тихо. Вот у нас есть сосед наверху, знаете, такой рыбак, рыбак!.. Так он каждое воскресенье ездит на озеро или куда-то еще, а к вечеру возвращается еле-еле, по лестнице с песнями двигается, а потом дома стук, шум. А у нас на площадке всегда спокойно.

– Бывает, – вымолвил Иван Петрович. – Рыбаки, они народ такой. Иной раз погода мерзкая, а они все равно на свой промысел…

– Так ведь это куда ни шло! – воскликнула она. – Беда, что пьяницы все!

Иван Петрович откашлялся:

– Не думал, признаться…

– Я вас уверяю. У мужа на работе из-за этого расстроилась целая семья.

– Простите, – прервал ее Иван Петрович, – а не может оказаться, что холодильник этот просто куплен?

– Неужели вы думаете, что я стала бы делиться своим предположением? – несколько обиделась она. – Нам очень нужен холодильник. Я знаю, что Светлана Владимировна какой-то инспектор, и думала, что холодильник она достала как-нибудь так… Но их домработница сказала, что им бы тоже не купить, если бы они не выиграли по лотерее.

– По лотерее?

– Да.

– А марку холодильника вы тоже знаете?

– Конечно. «Юрюзань». Большой, как «ЗИЛ».

– И это было полтора месяца назад? – переспросил Иван Петрович, прикидывая, что со времени розыгрыша по лотерее прошло не более месяца.

– Ну… я не могу сказать вам точно, в какой день это было. Если ошибаюсь, то не больше чем на неделю. Во всяком случае это было никак не дальше чем два месяца назад.

Иван Петрович поднялся. Разговор с соседкой Хоминой занял всего полчаса. Она проводила его до двери, прощаясь, напомнила:

– Я хотела бы надеяться, что вы не забыли своего обещания?..

– Конечно, конечно!

Дверь за ним закрылась, но Иван Петрович не был уверен, что хозяйка квартиры ушла в комнаты. Поэтому, настойчиво позвонив к Хоминым, он с минуту задержался и только потом спустился вниз.

Делать ему здесь было нечего.

Вернувшись в управление, Иван Петрович немедленно навел справки. Вещи, выигранные по лотерее, высылались областной конторой Посылторга. К вечеру того же дня съездивший туда сотрудник установил, что два с половиной месяца назад в адрес Хоминой действительно был отправлен холодильник «Юрюзань».

Соседка Хоминой оказалась права, хотя и ошиблась во времени больше, чем уверяла. Но она не могла знать того, что поразило Ивана Петровича больше всего: холодильник был выигран по лотерее не шестого выпуска, а пятого.

Лотерейное счастье Хоминой оказывалось поистине блистательным.

Иван Петрович снова, теперь уже крайне осторожно, навел справки о работе комиссий. Как он и ожидал, Хомина возглавляла и ту, которая уничтожала непроданные билеты пятого выпуска, а еще перед этим и четвертого.

Начинать широкую проверку работы комиссий он не решался уже не столько потому, что ставилась под сомнение честность целого коллектива, в конце концов для этого можно найти обоснованный объективный мотив, а больше из-за того, что не был уверен, сумеет ли сделать это так, как нужно.

Он послал в Москву напоминание о своем запросе н стал ждать, решив, что любые следственные мероприятия до получения ответа могут только повредить делу. И опасался, как бы Хомина не узнала о следствии.

Поэтому папка с лотерейным делом перекочевала с его стола в сейф, а он, когда его спрашивали, как двигается следствие, по-прежнему отвечал:

– Как в лотерее…

Но теперь он уже походил на человека, который рассчитывал непременно выиграть.

4

Москва отозвалась.

Иван Петрович снова погрузился в изучение лотерейных устроительств. Из инструкций по организации и проведению лотерей. он усвоил немного и только после разъяснительного письма фабрики Гознак понял, насколько эти инструкции путаны и малопонятны, тогда как в действительности дело поставлено вполне разумно. Как он и предполагал, большое государственное дело имело свою продуманную систему. Больше того, Иван Петрович сделал много интересных находок и лично для себя. Он полагал наивно, как и большинство его знакомых, что по лотерее выигрывает каждый третий билет, коль в условиях сказано, что третья часть денег, полученных государством от реализации билетов, идет на оплату выигрышей. В действительности же счастливые билеты составляли только семь-восемь процентов от общего числа проданных. И он понял почему: сумма выигрышей гигантски превосходила стоимость одного билета. Даже для оплаты рублевого выигрыша необходимо было продать десять билетов, то есть рубль можно выплатить только в том случае, когда билетов продано на три. А сколько потребует автомобиль «Запорожец»? И сколько же нужно приобрести билетов, чтобы появилась возможность семи выигрышей?

Но, кроме этого, он сделал ценнейшее извлечение для дела. На фабрике Гознак имелись сопроводительные описи посылок, отправленных в сберегательные кассы для реализации. В них не указывались номера билетов, но серии и разряды упоминались обязательно.

Таким образом, появилась документальная возможность определить по выигравшему билету, в каком районе он был приобретен.

Ожидания Ивана Петровича. начинали оправдываться. Раньше времени проверять работу ликвидационных комиссий не требовалось. Отправной пункт для широкого объективного следствия определился. На фабрику Гознак полетел новый запрос: просьба указать территориальную принадлежность семи выигравших билетов шестого выпуска и одного – пятого, предъявленных в кассы города Свердловска.

На этот раз ответ пришел быстро. Семь выигравших билетов шестого выпуска лотереи в свое время направлялись для реализации в Верхнесалдинский район Свердловской области. Билет пятого выпуска, выигравший холодильник «Юрюзань», должен быть куплен в Алапаевском районе той же области.

Однако через сутки Упоров узнал, что в месяцы реализации указанных билетов Хомина, довольно часто выезжавшая в командировки по области, была и в упомянутых районах, то есть имела возможность купить билеты во время поездки. Правда, выяснилось и то, что в числе уничтоженных комиссиями билетов находились и партии непроданных из Алапаевска и Верхней Салды. И хотя Иван Петрович был убежден, что махинации с приобретением билетов произошли во время работы комиссий, этого было мало. Потому что убеждение следователя, как любил выражаться сам Иван Петрович, никого не трогает, кроме его самого. Его предположение еще нуждалось в доказательствах.

И только сам Иван Петрович знал, как это трудно, почти невозможно сделать в сложившихся обстоятельствах.

Первое же последующее мероприятие, предпринятое Иваном Петровичем, грозило обратиться в снежный ком, способный сокрушить любые человеческие усилия.

Его помощник, выехавший в Верхнюю Салду, позвонил оттуда и попросил продлить срок командировки с двух дней до недели. Он должен был составить опись по всем выигравшим лотерейным билетам шестого выпуска, где сумма выигрыша превышала сто рублей. Когда неделя истекла, выполненная работа оказалась почти бесполезной. Все выигрыши были получены жителями Верхнесалдинского района вполне законно. Эта информация ничего не давала для следствия в Свердловске кроме того, что подтверждала сообщение фабрики Гознак, Главного управления гострудсберкасс и госкредита о том, что по лотерее выигрывает семь-восемь процентов билетов.

Ближайшая надежда Ивана Петровича не оправдалась. Полагая, что сберкассы отправляли непроданные билеты в ликвидационную комиссию с таким же оформлением посылок, как это делает фабрика Гознак, он ошибся. Оказалось, что они учитывались только количественно, и при их отправке описи серий и разрядов не делалось.

Поэтому документально установить, находились ли билеты, попавшие к Хоминой, в числе направленных для ликвидации в комиссию, не удалось.

Оставался второй и последний путь: проверить через Центральную сберегательную кассу все без исключения выигрыши по пятому и шестому выпускам, включая самые малые, и определить, нет ли среди них верхнесалдинских и алапаевских. А по мере возможностей и установить их владельцев.

Такая работа не сулила ничего утешительного. Если в Верхней Салде она потребовала неделю, то в городе с миллионным населением займет по крайней мере месяц. И то при условии, если в нее впряжется не один человек.

Но другого пути Иван Петрович не видел.

Его помощники восприняли новое поручение без воодушевления. Прошло несколько дней, но нужные серии им не попадались. Каждый день вечером сотрудники докладывали об этом равнодушно и спокойно, как о само собой разумеющемся. В душе Иван Петрович сочувствовал им.

И только дней через десять один из помощников влетел в кабинет Ивана Петровича и положил перед ним листок бумаги с выписанными номерами.

– Сколько? – спросил с улыбкой Иван Петрович,

– Тридцать. И все салдинские. В одной кассе получены!

– Где?

– На вокзале.

– Проверял?

– Так точно!

– И?..

– Все рублевые.

– Так… А предъявитель?

– Один. Но кто – неизвестно.

– Ясно. И плохо…

– Может быть, Пустынин, товарищ майор?..

– Может быть…

– К опознанию его…

Иван Петрович усмехнулся и отодвинул бумажку.

– Хочешь за тридцать рублей все дело продать?.. – спросил он. – Нет, брат, нам рисковать здесь нельзя. Надо весь механизм вытащить, а не по болтику. Эта лотерейная шарада тысячи стоит…

К концу месяца в сберкассах Свердловска выявили сто семьдесят пять салдинских выигрышей, через неделю их число возросло до двухсот пятидесяти. В одних случаях получателем называли мужчину, в других – женщину. Билеты предъявлялись сразу десятками, и это обращало на себя внимание. Хомину бы в таком случае кто-нибудь непременно узнал.

Когда число верхнесалдинских билетов приближалось уже к тремстам, вылез крупный выигрыш. Билет, однако, оказался не салдинским, а из Алапаевска, то есть из той партии, к которой относился и выигрыш холодильника.

Владельцем билета, пожелавшим получить не пианино, а деньги, была работница машиностроительного завода Анна Сергеевна Куркова. Как установил Упоров, в период розыгрыша лотереи пятого выпуска из Свердловска она не выезжала. Курковой еще не исполнилось и двадцати четырех лет, в комсомольской организации ее рекомендовали как отличную работницу и очень отзывчивого товарища.

Куркова жила с родителями. Поэтому Иван Петрович не стал беспокоить ее повесткой по домашнему адресу, а пригласил в паспортный стол райотдела милиции через отдел кадров завода.

Пришла она точно в назначенное время. Иван Петрович заметил, что она торопилась. Куркова тут же объяснила все сама:

– Думала, опоздаю. Вызвали меня в отдел кадров, решила: раз в паспортный стол, значит, и паспорт надо, а он дома. Вот и пришлось все бегом…

– Вы не опоздали, – приветливо успокоил ее Иван Петрович, – и могли бы не торопиться. Это я виноват.

– Ой, да что вы!.. Это я так сказала. Вот… И она протянула Упорову паспорт. Он улыбнулся и отстранился.

– Не нужно. Я следователь областного управления и позвал вас совсем по другому поводу. А паспортное отделение указал потому, что в такие часы здесь всего спокойнее, нет посетителей, и мы можем поговорить одни…

Доверчивый и наивный рассказ Курковой о том, как она торопилась, сразу же расположил к ней. Но последние слова Ивана Петровича как будто стерли с ее лица эту доверчивость. Она взглянула ему в глаза и стала серьезной.

Все это Иван Петрович увидел в какие-то доли секунды и решил спросить ее прямо:

– Расскажите, Анна Сергеевна, где вы оформляли выигрыш по лотерее, когда выиграли пианино?

– В одиннадцатой сберкассе. Центральной, по улице Малышева.

– Вы не могли бы припомнить, где купили тот билет? Ведь он оказался таким счастливым!

– Ой, это целая история!.. – Она вспыхнула от волнения и с облегчением вздохнула, как обычно бывает с людьми, когда они ждут чего-то важного, а оказывается все просто. – Это билет не мой. Нужно рассказать все?

– Надеюсь, не заставлю вас раскрывать какую-то страшную тайну? – осведомился Иван Петрович.

– Вам можно. – Она уже совсем оправилась от смущения. – Дело в том, что у меня есть хорошая знакомая, Мы жили в одном доме, когда она еще не была замужем. Работала в райфинотделе… Потом вышла замуж и переехала к мужу. После этого за два года мы увиделись случайно только раз. А потом я встретила ее снова, но уже с молодым человеком. Я знала, что муж ее был намного старше. И вот когда ее кавалер отошел к газетному киоску, она, видимо, заметила, что я на него не так посмотрела, и сказала, что это ее новый муж. Я, конечно, удивилась…

– Вы с ней не подруги?

– Нет, конечно. Но с прошлого года стали видеться чаще. Наша семья получила квартиру на той же улице, куда переехала она. Мы состояли в кооперативе. Трамвайная остановка одна, хлебный магазин тоже, где-нибудь да столкнемся…

– Вы все еще не сказали, кто ваша знакомая, – напомнил Иван Петрович.

– Хомина Светлана Владимировна. Сейчас работает в облфинотделе.

– Можно без подробностей. Я спросил просто так. Продолжайте.

– Вы хотите про билет?

– Да. Вы сказали, что он не ваш…

– Так я же об этом и рассказываю… Встретились мы с ней как-то, она и говорит: помоги мне, Анечка, в одном деле. Я спрашиваю: в каком? Выиграла я, говорит, по лотерее пианино, но не хочу, чтобы муж знал об этом выигрыше…

– Почему же? – прервал ее Иван Петрович.

– Я расскажу. Она потом объяснила. Знаете, они с мужем не зарегистрированы, а у нее девочка от первого… Светлана хотела сделать дочке покупки, но не знала, как к этому отнесется ее новый муж. «Все-таки девочка ему неродная, – говорит, – а мужчины, знаешь…»

– И она вас попросила?

– Да. Я предъявила билет в сберкассу, там все оформили на меня как полагается, а потом прислали извещение. В тот же день я отнесла деньги ей и передала незаметно. Вот и все.

– Да… – задумчиво протянул Иван Петрович и тут же мысленно выругал себя, так как увидел, что это «да» опять обдало румянцем девушку. Она сразу притихла, словно ее уличили в нехорошем. И он поспешил успокоить ее: – Вы только не думайте, Анна Сергеевна, что в чем-то виноваты. У нас ведь тоже бывают истории. Я не знал вашей, а вы не знаете нашей. И, коль вы так откровенны со мной, я не думаю от вас ничего скрывать. Понимаете, в городе Алапаевске потеряли билет, а выигрыш по нему получили вы…

– Я?! Но ведь…

– Я верю вам, – с мягкой настойчивостью продолжал он. – Поэтому и рассказываю все. Мы хотим разобраться и установить, каким образом попал этот билет в Свердловск.

– Я все поняла, – сказал она задумчиво. – Неужели Светлана Владимировна нашла его и не заявила в милицию?.. Ведь билет нужно было сдать в стол находок.

– Вероятно, – согласился с ней Иван Петрович.

– А может быть, все не так?.. Ведь она такая серьезная.

– Может быть.

– Я ничего не понимаю, – сказала она наконец.

– Я тоже.

И, видимо, окончательно уверовав в его доброжелательность, она воскликнула:

– Чепуха какая-то получается!

– Пожалуй… – не стал он противоречить, чтобы не нарушить вернувшееся к ней хорошее настроение. – Только давайте уговоримся, Анна Сергеевна, не беспокоить Светлану Владимировну. А то еще и ей испортим настроение, как я вам сегодня.

– Ой, да что вы!

– А я обещаю объяснить вам все, когда эта история закончится. Может быть, даже вместе со Светланой Владимировной. Идет?

– Пожалуйста. И не забудете?

Она была снова такой, какой вошла в кабинет: откровенной и немножко наивной.

– Ни в коем случае. Ручаюсь честью, – заверил он.

– Буду молчать и ждать.

– Вашу руку.

…За ней давно закрылась дверь, а Иван Петрович все еще сидел за столом.

Он думал о Хоминой.

Как всякий следователь, Упоров размышлял иногда над причинами преступлений, над теми побуждениями, которые делают человека преступником. Но далеко не каждое дело служило поводом для этого.

Его уже давно не волновал, например, морально-педагогический треп по поводу того, почему это здоровенный детина, которому в пору дуги гнуть, вдруг крадет чужие деньги или грабит на улице прохожего человека раз, другой, третий…

По оплошности можно сломать станок на работе, из-за невнимательности нарушить правила уличного движения, наконец, из-за беспечности оказаться даже сообщником серьезного преступления. Но залезть в карман или ограбить? Это – что?..

Паразитизм. Тот самый, который поставлен вне закона всеми людьми, будь они язычниками или католиками, живут они при царе или парламенте. Воры и грабители всех времен боялись суда, потому что не хуже следователей знали, что им положено по закону.

Тем более в нашей жизни, где у каждого есть право на труд и уважение. Почему в ней можно допускать, чтобы гуманность толковалась как снисхождение? Почему суд садит вора в тюрьму на два года, а не на десять? Ах, дает возможность исправиться? Прекрасно! В таком случае, если он украл снова, почему его садят на четыре года, а не на пятнадцать?.. Ведь великодушие должно иметь цену и в глазах жулика!

Нет, сталкиваясь с подобными делами, Иван Петрович не занимался пустыми рассуждениями. Он с суровой неотвратимостью доказывал преднамеренность такого преступления, писал лаконичное обвинительное заключение с указанием соответствующей статьи Уголовного кодекса.

И ставил точку.

…Но в привычно-грязном потоке бытовых преступлений следователь встречался и с такими, перед которыми профессиональная терпимость уступала на время внутренней потребности по-человечески до конца понять содеянное. В него вселялась вдруг тревога, предчувствие опасности, какое испытывает даже опытный, хорошо вооруженный охотник от сознания, что невидимый хищник притаился где-то совсем рядом. И тревога эта вовсе не за себя, а за всех тех людей, у которых нет такого обостренного внимания, как у него.

Анечка Куркова почти сразу стала с ним откровенной и простой, как со своим человеком. Она хорошо относится к людям, и поэтому легко понять, что помочь всякому в затруднительном положении, не требуя за это ответного одолжения, ее привычка. И в чем ее можно упрекнуть, если оказывается вдруг, что ее доброта использована дурно?..

Особенно у нас, где доверие и уважение воспитываются с детского сада, а подозрительность считается дурной чертой характера!

Откуда же взялась эта Хомина?..

Ведь в детском саду она играла в те же добрые игры, что и сверстницы, в школе и институте училась даже лучше других, да и в работе оказалась способнее.

Она ведь знала, наверняка знала, «что такое хорошо и что такое плохо»!..

А не потому ли случилось так, что обыкновенное добросовестное выполнение обязанностей, свойственное тысячам других людей, ей кто-то поставил в особую заслугу? Не потому ли она и поднялась по служебной лестнице, обрела исключительный должностной авторитет, что свято почитала инструкцию и распоряжения, а потом уверовала и в свое особое положение среди других?

Эгоистичная и расчетливая, она и закон стала понимать лишь как инструкцию, пусть более широкую и всеохватывающую, нежели те, с которыми имела дело по службе. Она нашла лазейку в установленном порядке, сознательно использовала ее для своего обогащения, уверенная, что ее нельзя ни в чем заподозрить, так как ее поступок не потревожил ни одного параграфа, ни одного пункта установлений, которыми она обязана руководствоваться. Да еще при ее безупречной служебной характеристике!..

Она и сейчас не подозревала, что ее потеря, которая вызвала самое близкое сочувствие, оборачивалась для нее другой стороной…

Иван Петрович не верил в следователей-чародеев. Он не сомневался в предусмотрительности Хоминой. Она, безусловно, предвидела возможные последствия своего преступления и, видимо, была готова к ним.

Такая на риск не пойдет.

…Иван Петрович усмехнулся про себя и поднялся из-за стола.

Он теперь очень хорошо понимал тот невольный вскрик Хоминой в магазине о семи украденных билетах. Уже через несколько минут она предпочла умолчать о них в своем заявлении. И не будь бесхитростных свидетелей, Хомина бы «сожгла мосты», и преступление продолжалось…

Да. Как всякий эгоист, она переоценила себя.

…Любое преступление совершается среди людей. И нет такого, которое не оставило бы следов, произошло без прямых или косвенных свидетелей. Надо уметь их найти. Иван Петрович считал, что в этом умении и берет начало подлинное искусство следователя. И, как всякое другое, оно не состоит только из чистых знаний.

На улице его встретил резкий, холодный ветер. Иван Петрович поднял воротник пальто, подумал, что не за горами первый снег, и зашагал к трамвайной остановке. Он и не заметил, что вместе с ветром уже летели «белые мухи» – верные предвестницы скорой зимы.

И вдруг его поразила совершенно неожиданная мысль. Пройдет еще месяц, зима прикроет слякотную унылость городской осени чистым праздничным снегом. Но такой ли запомнит ее Анечка Куркова? Ведь этой зимой в ее душе неминуемо умрет какая-то маленькая частица доброты и доверия к людям.

А кто должен нести за это наказание?

Но в Уголовном кодексе такое не признается преступлением, а значит, и не квалифицируется ни по одной статье.

– А жаль… – сказал кому-то Иван Петрович.

Если борьбу с преступностью называют часто невидимым фронтом, то каждое следствие, разоблачающее одного или группу преступников, можно назвать атакой на отдельном участке. Иногда подготовка к ней занимает у следователя недели и месяцы, но наступает день, и он схватывается с противником в единоборстве, в котором не признается ничья. И пусть это столкновение происходит в тихом тесном кабинете, успех его, как к большого сражения, решают тактический план, маневр и воля к победе.

Поспешность здесь может обернуться поражением. Иван Петрович свято чтил это правило. Он понимал, насколько слабы пока объективные доказательства предполагаемого преступления. Его помощники продолжали проверять оплаченные в Свердловске выигрышные билеты из Алапаевска и Верхней Салды, извлекая все новые и новые номера, чаще всего рублевые.

А сам Упоров искал новых свидетелей. Ему везло гораздо меньше.

И все-таки свидетель нашелся. Нашелся неожиданно и просто.

Это еще не был свидетель в обычном понимании этого слова. Но его правдивые показания могли пролить свет на все дело.

В сотый раз перелистывая дело о лотерейных билетах, Иван Петрович обратил внимание на два самых коротких объяснения, взятых в свое время еще предусмотрительным Титовым. В них муж Хоминой – Пустынин и приходящая домработница Бекетова подтверждали показания потерпевшей о том, что билеты принадлежат им, и указывали место их приобретения. В объяснениях Пустынина и Хоминой были грубые противоречия – тот самый пассаж и вокзал, что в свое время и заставило Титова усомниться в законном приобретении билетов. Ивана Петровича заинтересовал возраст Екатерины Клементьевны Бекетовой. Ему показалось странным, что эта сорокатрехлетняя женщина нигде не работала, а предпочитала довольствоваться лишь двадцатью пятью рублями жалованья в месяц за домашние услуги Хоминой. Каково же было удивление Ивана Петровича, когда он узнал, что эта Бекетова – вдова того самого милиционера Бекетова, который четыре года назад погиб в схватке с бандитами. Екатерина Клементьевна осталась с тремя детьми и жила на скромную пенсию, определенную ей после смерти мужа.

Семью Бекетовых Иван Петрович не знал. Но он нашел друзей и товарищей Бекетова по службе в милиции, бывавших в его доме по семейным праздникам. Все они вспоминали его добром и о семье отзывались самым теплым словом. Эти люди и объяснили Ивану Петровичу, почему Екатерина Клементьевна решила с самого начала жить на пенсию.

– Знаю со слов мужа, как много сейчас плохих компаний, – говорила она тогда. – Мои остались без отца, да если я заработаюсь, разбалуются малые без узды. Нет, не хочу ребятишками рисковать. Есть у нас при домишке две с половиной сотки земли, огородишко хоть и маломальский, а в трудную минуту едой выручит. Зато ребята будут со мной, а не на улице…

Так и держалась своего все годы. Начальник городского управления милиции Орешин, зная нужду Екатерины Клементьевны, не раз находил повод оказать ей небольшую денежную помощь, как могли заботились о ней и товарищи мужа по райотделу.

Словом, трудолюбивая, скромная и простая Екатерина Клементьевна пользовалась уважением всех, кто с нею жил или просто знал.

Иван Петрович понимал, что затягивать следствие дальше бессмысленно. И твердо решил, что официальные допросы начнет именно с разговора с Екатериной Клементьевной.

Но его намерение неожиданно изменила новая встреча.

Приехав в одну из сберегательных касс, где его хорошо знали по прежним посещениям, он увиделся со старшим кассиром, которая ему сама сказала, что недавно, после длительного декретного отпуска, вышла на работу молодая сотрудница операционного отдела. В частном разговоре, возникшем после посещения этой сберкассы помощником Упорова, обнаружившим сразу, тридцать рублевых выигрышей по алапаевским билетам, эта сотрудница вспомнила, что в свое время к ней в операционную часть заходила Хомина и оформила помимо кассы тридцать рублевых выигрышей как коллективно приобретенных.

– То есть как это так: коллективно? – спросил Иван Петрович.

– А вы не знаете?

– В первый раз слышу.

– Так это же очень просто! – стала объяснять ему кассир. – Скажем, возьмем ваш коллектив, сколько вас там, не знаю… Каждый из вас имеет возможность купить, к примеру, десять билетов. Наберется, предположим, двадцать человек. У вас в руках окажется двести билетов. И представьте себе, что один билет выигрывает автомобиль!..

Она рассмеялась.

– Ловко, – признался Иван Петрович.

– Очень даже интересно. Мы так тоже делали. Ведь вероятность выигрыша намного возрастает.

– Ну и что из этого получалось у вас?

– А знаете, совсем неплохо! – уверила она. – Дважды мы погорели. На сто билетов один раз выиграли два рубля, в другой – готовальню за восемь с полтиной и рубль. А в последний выпуск купили всего пятьдесят билетов и, представьте себе, оказались обладателями пылесоса!.. Мы, конечно, не стали раздумывать, получили деньги и отправились в ресторан!..

Теперь уже хохотал Иван Петрович. А просмеявшись, спросил:

– А как фамилия той женщины из операционного отдела?

– Званцева.

…С нею Иван Петрович увиделся в тот же день. Днем позже в частном доверительном разговоре он узнал, что в облфинотделе действительно был случай коллективного приобретения билетов, но выигрыш по нему составил авторучку и три рубля.

Лучшей зацепки Иван Петрович ждать не стал.

Он выходил на прямую дорогу.

5

Двадцать второго декабря, в девять часов утра, Иван Петрович Упоров пригласил в управление сотрудницу операционного отдела одной из сберегательных касс Ленинского района Ирину Андреевну Званцеву и допросил ее об обстоятельствах, при которых она оплатила инспектору облфинотдела Хоминой тридцать рублевых выигрышей по пятому выпуску денежно-вещевой лотереи.

В десять тридцать того же дня Куркова на допросе рассказала о полученной ею денежной стоимости пианино по выигрышному билету, принадлежащему Хоминой,

…В двенадцать часов в кабинет Упорова вошла Екатерина Клементьевна Бекетова, вызванная нарочным прямо из квартиры Хоминой. Иван Петрович поднялся ей навстречу, приветливо подал руку и помог раздеться. Потом провел ее к маленькому столику-приставке возле большого письменного и, усадив на стул, сам сел напротив.

Назвав себя, сказал:

– Многие из моих знакомых, Екатерина Клементьевна, считают вас близким милиции человеком… Бекетова едва приметно кивнула.

– К сожалению, не знал вашего мужа лично, но, когда случилось несчастье, вместе со всеми работниками нашего управления разделял ваше горе. А сегодня пригласил вас сюда, чтобы вы помогли мне разобраться в одном сложном и запутанном деле.

Екатерина Клементьевна сосредоточенно слушала его, а Упоров костерил себя в душе за те казенные слова, которые перли из него против воли. И лихорадочно искал каких-то простых…

– Екатерина Клементьевна, не мне говорить вам об этом, но вы знаете, что каждый из нас делится дома своими, пусть не всеми, заботами… Думаю, что в свое время и ваш муж делал это. Поэтому вы, так сказать, в милиции не новичок и знаете, что у нас за работа… Так вот… читал я недавно в Октябрьском райотделе милиции ваше объяснение по краже в магазине «Подарки», когда обокрали вашу хозяйку – Светлану Владимировну…

Бекетова снова кивнула.

– Я хочу, чтобы вы хорошенько вспомнили о тех днях… Не скрою, мне кажется, что тогда вы сделали не совсем обдуманное заявление. Мне не совсем удобно напоминать вам об этом как жене работника милиции. В то время органы милиции интересовались этими билетами не случайно. Откуда они появились, нам нужно знать и сегодня. Вот поэтому:то я и пригласил вас к себе…

Екатерина Клементьевна, которая до этого слушала Упорова, не глядя на него, посмотрела ему в глаза, и он увидел ее вдумчивый, глубокий взгляд.

– Вы знаете, когда мы ищем отгадку событий, которые нас интересуют по той или иной причине…

– Знаю, – перебила она.

– Так вот… давайте вернемся к тому вашему заявлению…

Иван Петрович замолчал. Не ответила ему ни единым словом и Бекетова. В кабинете замерла настороженная тишина. Иван Петрович намеренно не торопил Бекетову с ответом даже своим взглядом. Он сейчас не думал о том, что она скажет и скажет ли вообще. Он больше всего хотел почувствовать в ней отклик, найти то, на что надеялся все эти дни, готовясь к активному следствию. Он был убежден, что тогда она сделала ложное заявление, да и грех невелик, но ему необходимо было доверие этой женщины, доверие не выпрошенное, а настоящее, сознательное. Тогда она многое бы помогла ему понять правильно. Вот почему он молчал и не торопил ее ни жестом, ни словом…

– Я ведь сразу поняла вас, товарищ Упоров. Чего мне скрывать? – сказала она спокойно, без малейшего волнения. – Я раньше вас думала обо всем… Вечером того дня, когда следователь приезжал на квартиру к Светлане Владимировне за таблицей, я пришла к ним и заметила, что они как будто ругались с Юрием. Светлана Владимировна хоть и молодая, а норовистая, а Юрий безответный. При мне они умолкли, но я видела, что она не в себе. Ну, я подумала, что, может, это из-за чего семейного. А потом Светлана Владимировна заговорила со мной. Обсказала, что вместе с деньгами выигрышные билеты лежали… И призналась, что ей, как инспектору, неудобно, что у нее сразу семь выигрышей…

– Она говорила, какие выигрыши? – спросил Иван Петрович.

– Говорила. Про электробритву, про платок, про ковер… А потом открылась, что, когда в милиции про это спрашивали, так она заявила, что бритву и платок будто я выиграла да отдала ей получить. А про остальные билеты на Юрия сказала. И попросила: может, спросят, случаем, меня, так чтобы я им то и подтвердила. Все равно, говорит, билеты те пропали, как и деньги… – Екатерина Клементьевна вдруг улыбнулась. – А вот когда деньги нашлись, так тут она и места себе найти не могла. Я про себя даже боялась, что захворает…

– Переживала? – спросил Иван Петрович.

– Не то чтобы переживала, а боялась вроде. И опять с Юрием переругивались. Недели через две только отошла… Теперь совсем успокоилась.

Иван Петрович уже посматривал на часы. К двум часам он вызвал Хомину, а Екатерина Клементьевна все говорила, и прерывать ее не хотелось.

– А я подумала, что, если что не так, я скрывать ничего не буду. А просьбу Светланы Владимировны выполнила из-за того, что она ко мне относится хорошо: и про ребят всегда спросит, да и подарок к празднику не забудет…

Иван Петрович решился наконец открыть Бекетовой правду, сказав, что следствие подозревает Хомину в незаконном приобретении лотерейных билетов, спросил и про холодильник.

– Насчет первого сказать ничего не могу, наговаривать не стану, – ответила Екатерина Клементьевна. – А холодильник есть. По выигрышу прислали.

– А материально как они живут?

– Хорошо живут. Она получает больше ста пятидесяти. Юрий тоже деньги приносит, в школе физкультурником работает. И еда у них хорошая, и сами нарядные, у девочки все есть, на курорты ездят. У меня в прошлом году второй мальчик в школу пошел, так Светлана Владимировна мне денег за два месяца вперед дала… Хорошо живут.

– Екатерина Клементьевна, все, что вы рассказали, очень важно, и это необходимо записать. Но так как у нас мало времени, я хочу предложить вам повторить некоторые, наиболее важные показания, я запишу их на магнитофон. Согласны?

– А сумею? – спросила она с опасением.

– Конечно, сумеете!

Через пятнадцать минут, записав разговор с Бекетовой на ленту, Иван Петрович попросил ее подождать в другом кабинете.

Когда Екатерина Клементьевна подошла к вешалке за своим пальто, он вдруг остановил ее и попросил:

– Сделайте одолжение, оставьте ваше пальто здесь. Она посмотрела на него удивленно, а потом спросила:

– Да зачем оно вам? Только мешать будет.

– Нет, нет, Екатерина Клементьевна, оно поможет мне кое в чем… Я потом вам расскажу,

– Да бог с ним, пущай висит тут.

– Ну вот и хорошо.

Иван Петрович был очень доволен и даже повеселел. Он проводил Бекетову в другую комнату, дал ей стопку журналов «Советская милиция» и попросил одного из своих помощников занять его знакомую.

Вернувшись к себе, убрал со стола все бумаги, кроме номера «Известий», потом позвонил по телефону и сказал в трубку:

– Послушай, тезка, ты можешь со мной минут десять поговорить о рыбалке? Я знаю, что рыбак ты липовый, но сделай одолжение… Я сам больше буду трепаться, а ты слушай только да поддакивай или спорь… Пока можешь молчать, только не бросай трубку. Когда надо, я начну, а ты подключайся.

Иван Петрович положил трубку на стол. Но, как только через несколько минут в дверь постучали, он схватил ее, крикнул «Але!» а в сторону двери сказал:

– Войдите!

…В кабинет вошла Хомина.

– Хомина, – коротко представилась она после обычного приветствия.

– Садитесь, пожалуйста! – пригласил он ее к столу и крикнул в трубку: – Подожди минутку, не отходи от телефона. – И снова Хоминой: – Прошу прощения, но у меня неотложный разговор. Почитайте газету, очень советую вот эту статью…

И снова отвлекся к трубке. Но прежде чем начать говорить, заметил, что Хомина уже прочла заголовок статьи – «Катастрофа».

– Послушай, тезка, – с воодушевлением доказывал Упоров, – не подумай клюнуть на эту приманку: сейчас на Белоярке ничего не возьмешь. Да подожди ты!.. Вот как раз на том месте, о котором ты говоришь, раньше был лес, да и догадаться об этом нетрудно: видел, еще березы из воды торчат? Какой, ты думаешь, там сейчас лед? Гиблое дело! Только время терять…

В газетной статье, которую читала Хомина, рассказывалось о пьяном шофере, замявшем человека. Вместо того чтобы оказать помощь пострадавшему, он скрылся и старался всячески избавиться от улик. Возмездие было тяжелым: он понес наказание вдвойне, так как еще больше усугубил свою вину…

Разговаривая по телефону, Иван Петрович наблюдал, как первоначальное недоумение на лице Хоминой сменилось трудноскрываемым волнением, как потом жестче обозначились красивые черты ее лица, видел, как она принуждает себя дочитать статью до конца.

А Иван Петрович вдохновенно врал:

– Не верь ты им! Ты же меня знаешь?.. Они Окункуль хают, потому что ловить не умеют! Я прошлый раз за день взял девяносто три штуки и почти сплошь – окуни. Да какие! Не меньше чем по двести граммов…

Он видел, как, отложив газету, Хомина ждет, недовольная тем, что ее задерживают из-за глупейшего неуместного разговора.

«Уговорив» своего собеседника поехать на Окункуль, Иван Петрович весело положил трубку, попросил у Хоминой извинения за посторонний разговор и, кивнув на отложенную газету, спросил:

– Как ваше мнение?

– Не пойму, почему вам захотелось узнать его у меня, – сказала она, пожав плечами.

– Значит, не понимаете?

– Представьте себе.

– Ну что ж… Тогда я вынужден буду объяснить это.

– Да?..

– Вам, вероятно, известно, что в следственный отдел людей вызывают не для культурного отдыха… я пригласил вас сюда, чтобы предъявить обвинение в уголовном преступлении. Желая помочь вам в выборе правильного пути и пользуясь благоприятным случаем для этого, дал прочесть эту поучительную статью…

– Вы уверены, что не ошибаетесь? – спросила она со сдержанным возмущением.

– Здесь вопросы задаю я, Светлана Владимировна.

– Ах вот как!..

– Только так. А вы – лишь с моего разрешения. Итак: объясните мне, Светлана Владимировна, какие выигрышные билеты вы предъявляли в операционном отделе сберкассы, где работает Званцева.

– Вы меня официально спрашиваете?

– Да, конечно. – И, включив магнитофон, он повторил вопрос.

– Дело в том, что в свое время в нашем отделе было коллективное приобретение билетов пятого выпуска денежно-вещевой лотереи, на которые пало несколько выигрышей.

– Авторучка и три рубля.

Хомина взглянула на него и, задержав взгляд, ответила медленней.

– Да… И об этом знали многие. Но у меня лично было тридцать выигрышных билетов того же выпуска, н когда я их предъявила, то сказала, что они коллективные…

– Сколько вы покупали билетов, вообще?

– Сто.

– Вы каждый раз берете так много?

– Нет, разумеется.

– Почему же на этот раз приобрели столько?

– Получила премию и решила испытать счастье, как другие…

– Вы получили большую премию?

– Тридцать рублей.

– И остались без убытка, как я понимаю?..

– Выходит, так.

– А не можете ли припомнить, где вы покупали эти билеты? – так же невозмутимо продолжал интересоваться Упоров.

– Не помню, – ответила она. – Только знаю, что взяла сразу все…

– Ну, раз все сразу, так это, по-моему, легче вспомнить, – заметил он.

– Нет, не припоминаю…

– Так, допустим… Какова же была необходимость предъявлять эти билеты как коллективно приобретенные?

– Как вам объяснить?.. Вы же знаете, что я фининспектор. Я чувствовала себя неудобно, что мне вдруг выпало сразу столько выигрышей. Меня знают наши работники…

– Не понимаю, – сказал Иван Петрович. – Получается, что вы не имеете права на выигрыш?

– Нет, но ведь вы знаете, как все могут иногда истолковать люди…

– То есть?

Она пожала плечами.

– Хорошо, – Иван Петрович как будто согласился с ее отношением. – А холодильник?

– Что «холодильник»? – ответила она вопросом, и Упоров не мог не заметить, как самообладание изменило ей. – Холодильник выиграл мой муж…

– Но мне известно, что послан он был на ваше имя?

– Что в этом особенного? Квартира моя… Скажите, это следствие?..

– Да, Светлана Владимировна. Я предупредил об этом с самого начала.

– Какие у вас будут вопросы еще? – спросила она холодно.

– Я уже говорил вам, что здесь вопросы задаю я… В кабинет без стука вошел помощник Упорова.

– Подождите меня в своем кабинете, Николай Иванович, – сразу сказал ему Упоров, – я сейчас зайду. – И обратился к Хоминой: – Вопросов у меня к вам много, Светлана Владимировна, так много, что одной беседой нам не обойтись. Мы еще должны вернуться к вашей потере в магазине «Подарки». Если не ошибаюсь, в том кошельке находились билеты, в числе которых были и принадлежавшие вашему мужу?..

С этими словами Упоров поднялся, пошел к вешалке, на которой рядом с пальто Бекетовой висело его собственное.

– А пока я вынужден прервать наш разговор. Вы подождете меня несколько минут в коридоре. Прошу… – говорил он, вынимая из кармана пальто папиросы.

Хомина поднялась, повернулась, и пальто Бекетовой невольно остановило ее взгляд.

– Прошу… – повторил свое приглашение Упоров.

В коридоре, на стуле против его кабинета, сидел Пустынин, которого доставил с работы помощник, заходивший только что в кабинет.

– Зайдите ко мне, – попросил Пустынина Иван Петрович, – а вы, Светлана Владимировна, побудьте здесь.

Он указал ей на стул, который только что занимал Пустынин, а сам зашел к помощнику.

– Николай Иванович, срочно возьмите справку в облфинотделе о премиях Хоминой.

…Пустынин покорно ждал в кабинете. Иван Петрович знал, что он преподаватель физкультуры и заочник Омского физкультурного института. Но его поразила какая-то рыхлость во всем облике Пустынина. Может быть, это впечатление шло от того, что Пустынин был несколько полнее, чем обычные спортсмены.

– Юрий Михайлович, – приступил сразу же к делу Упоров, – у меня есть ряд вопросов, касающихся вашей супруги. В свое время, по ее словам, она имела сто лотерейных билетов, на которые выпало много выигрышей. Не могли бы вы подробно рассказать о них мне?

– Что рассказать?

– Все, что знаете.

Пустынин замолчал. Иван Петрович доставал из стола бумагу, бланки протоколов допросов, готовил ручку. Он не торопил Пустынина, а тот, задумавшись, как будто забыл о вопросе, обращенном к нему.

– Ну что же вы? – спросил, наконец, Упоров.

– Я припоминаю… – нетвердо начал Пустынин. – Однажды, вернувшись домой, Светлана сказала, что на работе ей подбросили сто лотерейных билетов, и советовалась, как с ними поступить…

– Так… – подбодрил Упоров.

– Я не знал, что ей посоветовать… – Он опять замолчал, надеясь, видимо, на следующий вопрос, который поможет ответить определеннее. Но Упоров ждал. – Я, конечно, понимал, что лучше всего их вернуть, но дело в том, что Светлана руководила комиссией по ликвидации непроданных билетов. Поэтому возвращать подброшенные было уже поздно, так как это могло вызвать нехорошие подозрения…

– Насколько я понял, билеты подбросили во время работы комиссий?

– Да, – обрадованно подтвердил Пустынин. – Комиссия закончила в тот день работу, а Светлана, уходя вечером домой, обнаружила билеты в урне для бумаг. Оставить не решилась, так как их все равно нашла бы уборщица…

– Вы можете назвать точную дату, когда это произошло? – спросил его Упоров.

– Нет.

– А приблизительно? – настаивал Упоров. – Это очень важно.

– Это было еще до ее отпуска.

– И как решила поступить с билетами Светлана Владимировна?

– Я этого не знал. Только в отпуске, когда мы заезжали к ее матери, в Запорожье, она передала ей несколько билетов, сказав, что они выиграли по рублю…

– Так…

– Я спросил ее, те ли это билеты, но она была не в духе. И только в Москве, при возвращении домой, когда в сберкассе магазина «Детский мир» она получала деньги еще по одному билету, я узнал, что это те самые билеты.

– И когда это было?

– Число тоже не помню. Но можно высчитать: мы уехали из Москвы на другой день, а через два дня после возвращения в Свердловск, Светлана вышла на работу…

– Ясно, – сказал Упоров. – Теперь, Юрий Михайлович, запишем ваши показания…

Оформив протокол допроса, Иван Петрович отпустил Пустынина, предупредив о вызове на следующий день. Новые показания неоспоримо указывали на махинации и с четвертым выпуском лотереи. Ивана Петровича это не особенно удивило, так как, проверяя Хомину раньше, он уже знал, что она руководила ликвидационной комиссией и в то время. Вероятнее всего, с этого и началось ее преступление, так как Пустынин уверенно заговорил о тех билетах, о существовании которых Иван Петрович мог только догадываться.

Новые показания, естественно, нуждались в дополнительной проверке. Она уже не представляла трудности и требовала только времени.

Выйдя из кабинета с Пустыниным, Иван Петрович показал ему дверь сотрудника, где надлежало отметить пропуск, а сам вернулся в кабинет вместе с Хоминой. В коридоре он видел, как Пустынин постарался избежать взгляда своей жены.

– Я должен был переговорить с вашим мужем, так как он торопится на работу, – счел нужным объяснить он Хоминой.

– Кстати, я – тоже, – ответила она.

– У него перед вами некоторое преимущество, – сказал Иван Петрович. – Он – свидетель, а вы – обвиняемая, и очень возможно, что я вас задержу дольше, чем вы бы хотели…

– Все это так серьезно?

– К сожалению, да. Продолжим наш разговор, Светлана Владимировна. У меня есть основания утверждать, что билеты, потерянные вами вместе с деньгами в магазине, не принадлежат ни вашей домработнице, ни вашему мужу.

– Если вы все знаете, зачем спрашиваете? – осведомилась она не слишком вежливо.

Ивану Петровичу уже надоело делать замечания, и он решил пока мириться с ее манерой говорить.

– Я обязан уточнить все детали приобретения этих выигрышных билетов, потому что речь идет о серьезной уголовной ответственности. Связанной с лишением свободы.

– Выясняйте.

– Я и пытаюсь это делать.

– Билеты эти тоже мои, – ответила она нервно. Подумав, объяснила: – Я купила их также на свою премию, кроме того, добавляла другие деньги, а сослалась на мужа и домработницу по известным уже вам мотивам…

– Вполне удовлетворился бы таким объяснением, не будь противоречий в ваших заявлениях как сегодняшних, так и прошлых. А что вы можете сказать о тех билетах, которые вы передали матери в Запорожье? Они тоже куплены на премиальные деньги?

– Возможно.

Иван Петрович видел ее испытующий взгляд.

– Кто тратит такие деньги на лотерейные билеты, когда уезжает в отпуск?

– Я купила их задолго до отпуска.

– Почему вы не получили выигрыш в Свердловске? Вы полагаете, что таким образом оригинальнее помогать родителям?

– Это мое дело!

– Если бы! – воскликнул Иван Петрович. – Мне очень горько разочаровываться в вашей добропорядочности, но служебный долг обязывает меня…

– Прошу не грубить!

– Не намерен, – ответил Упоров, – но хочу познакомить вас с одним разговором, который произошел здесь раньше. Послушайте…

Кнопкой на внутренней стороне столешницы он включил магнитофон, и над самой головой Хоминой, из маленького динамика, установленного на несгораемом шкафу, послышался голос Екатерины Клементьевны Бекетовой…

Ровная и спокойная речь свидетельницы, казалось, не доходила до Хоминой. Светлана Владимировна положила ногу на ногу, обхватила колени ладонями и думала о чем-то своем. Иван Петрович только подивился ее самообладанию, которое вначале она, казалось, утратила. Когда лента кончилась, Хомина не шелохнулась. Она продолжала думать.

– Что вы на это ответите? – спросил он тогда.

– Она сказала все правильно, вы же сами слышали: мне было неудобно говорить о выигрышах потому, что я фининспектор. А насчет наших отношений с Юрием, так это ее собственное мнение, на которое я даже не обижаюсь. Каждый понимает людей по-своему.

– Ну что ж… Я думаю, на сегодня разговора хватит, – сказал Иван Петрович.

– Я могу быть свободна? – спросила она с облегчением.

– Нет, – вздохнул он. – Вынужден разочаровать вас. Я принял решение о вашем аресте.

– Аресте?

– Да.

– Но я на работе!..

– Думаю, что это уже не имеет значения. – И, видя, как ужас против воли сковывает ее всю, добавил с сожалением:– Закон есть закон, Светлана Владимировна.

Первый день допросов ободрил Ивана Петровича, но не настолько, чтобы он всецело занялся Хоминой. Напротив, он готовился к новым неожиданностям, и они не замедлили явиться.

В тот же день к вечеру он получил справку о премиальных Хоминой, а предусмотрительный помощник приобщил к ней еще и выписку из приказов о ее командировках. Премии Хомина получала почти ежемесячно. Это были разные суммы, но факт оставался фактом, какая-то часть ее показания приобретала неопровержимые доказательства. Более того, выписка из приказов о командировках могла стать в ее руках тоже средством защиты, если она сумеет ею воспользоваться. И во время распространения пятого, и во время распространения шестого выпусков Хомина выезжала в командировки по месту продажи обнаруженных у нее билетов.

Встречаясь с ней на допросах, Иван Петрович старался получить лишь более определенные ответы на вопросы, заданные при первом разговоре, намеренно не раскрывая главных сведений, которыми располагал.

К его удивлению, Хомина сама сочла нужным объяснить, что сто билетов до ее отпуска были подброшены ей во время работы ликвидационной комиссии. Не учитывать этого заявления он не мог, потому что о показаниях Пустынина по этому поводу Хомина знать не могла.

Но во всем этом деле имелась одна особенность. Хомина не была преступницей уголовного пошиба, ведомственной проходимкой или мошенницей. Она пошла на преступление, несомненно, впервые. Все, кто ее окружал и кого ей удалось сделать прямыми или косвенными участниками своего злоупотребления, оказались людьми, также далекими от подобных вещей. И это сумело благотворно отразиться на всем следствии, так как избавляло Упорова от траты времени на беседы со свидетелями об их гражданском долге. С первой встречи с ним стала откровенной Аня Куркова. Как он и ожидал, поняла его и Екатерина Клементьевна Бекетова. В Пустынине он также почувствовал человека, не умеющего лгать, хотя и не надеялся встретить в нем союзника: Пустынин скорее постарается облегчить положение Хоминой. В этом смысле он становился противником Упорова. Но противником наиболее слабым. В этом Иван Петрович не сомневался. Если умная, знающая все ходы и выходы в сложном финансовом лабиринте, да еще и красивая, пользующаяся успехом женщина могла принять вызов Упорова, несмотря на основательные обвинения, то добродушный, неловкий, не отличающийся бойким соображением увалень Пустынин вряд ли пойдет на это. Во всем деле при самых неблагоприятных обстоятельствах для него он мог быть лишь соучастником преступления. И, если он увидит, как закон расценивает преступление во всем его объеме, он непременно скажет правду.

Все это Иван Петрович понимал и поэтому несколько изменил свое отношение к Пустынину.

Во время второй встречи он долго говорил с ним о Хоминой, ни словом не обмолвившись по существу дела. Со Светланой они познакомились на юге, потом, когда она развелась со своим прежним мужем, решили жить вместе. Не зарегистрировались, оказывается, потому, что развод Хоминой по первому браку был не оформлен. Иван Петрович почувствовал, как хорошо относится Пустынин и к жене, и к приемной дочери. Сейчас, когда они говорили о девочке, особенно бросалась в глаза неподдельная тревога о ней, которую Пустынин по-мужски неумело старался скрыть.

Не ускользнуло от внимания Упорова и другое. По каким-то маленьким штрихам, хотя бы по тому, что при всяком случае Пустынин непременно вспоминал Хомину, Иван Петрович убедился, что он занимал в семье подчиненное место, ходил, как говорят, «под пятой» у жены. Он, видимо, так привык полагаться всегда и во всем на нее, что сейчас, без нее, в разговоре со следователем чувствовал себя неуверенно.

Хомина находилась под арестом уже третий день, когда из Москвы пришла телеграмма, в которой сообщалось, что в указанную запросом неделю в сберегательной кассе № 5287 Москвы, расположенную в магазине «Детский мир», предъявлялся билет, выигравший ковер стоимостью восемьдесят четыре рубля. Это был единственный билет, относящийся по территориальности к Камышловскому району Свердловской области.

В тот же день Иван Петрович спросил на допросе Пустынина:

– Юрий Михайлович, из каких побуждений вы сделали ложное заявление о принадлежности вам билетов, украденных в магазине «Подарки»?

– Эти билеты покупал я, – ответил Пустынин после некоторого молчания.

– Вы хотите искренне помочь своей жене, и я понимаю вас в простом человеческом смысле, – сказал ему Иван Петрович. – Но если учитывать, что ложь мстит за себя любому, кто избирает ее защитницей, то как бы вы поступили в таком случае?

– Я ведь давал объяснение по этому поводу, – попытался уйти от ответа Пустынин. Письменное…

– Об этом я и говорю,

– Что же еще нужно?

– Вы называли в объяснении место, где покупали билеты…

– Да, в пассаже.

– Как же вы могли в пассаже купить билеты, которые продавались в Верхней Салде?

– Какая Верхняя Салда?! – растерянно посмотрел на него Пустынин.

– Прочтите в этом письме строки, подчеркнутые красным карандашом, – сказал ему Иван Петрович, передавая письмо фабрики Гознак.

Прочитав, Пустынин посмотрел на письмо как на похоронную.

– Нашлись, что ли, билеты? – спросил он.

– Так ведь их необязательно и находить, – ответил с улыбкой Иван Петрович. – Вы же сами передали следователю номера, отмеченные на таблице в газете.

– Какой кошмар! – сказал он тихо.

– Говорить по существу будем, Пустынин? – жестко осведомился Иван Петрович.

– Какой кошмар!

– Билеты эти нельзя было купить ни в пассаже, ни на вокзале, как утверждала ваша жена.

– Их принесла Светлана, – подавленно признался Пустынин.

– Минуточку, Юрий Михайлович, я достану бланк протокола допроса…

В следствии наступал перелом.

На другой день Упоров обрушил на Хомину почти весь груз имеющихся улик. После того как она письменно подтвердила свои показания о месте приобретения билетов шестого выпуска, он познакомил ее с письмом фабрики Гознак. И когда она наконец ухватилась за утверждение, что билеты приобрела в командировках, он показал пять ее заявлений с категорическим отказом вспомнить место покупки и предъявил показания Пустынина. Наконец Иван Петрович решился на последнее: он вызвал в управление Куркову. Пока она сидела у его помощника, он познакомил Хомину с ее объяснением.

И натолкнулся на решительное, злое противодействие:

– Никакого пианино я не выигрывала. Никакой Ани Курковой среди моих знакомых нет, – отрезала Хомина.

Она отвернулась. Но Иван Петрович долго смотрел на нее. И когда понял, что она чувствует его взгляд, всей кожей чувствует его молчаливое презрение, поднял трубку и сказал:

– Попросите ко мне в кабинет Анну Сергеевну Куркову.

Не впервые Иван Петрович устраивал очные ставки. Для него они давно стали привычной формой сопоставления показаний, фактов, событий, подтвержденных или не подтвержденных документами. В некоторых случаях очные ставки помогали следствию, часто все оставляли без изменения. Иногда они даже оправдывали человека, чаще подтверждали его вину. При очных ставках часто разыгрывались тяжелые сцены с угрозами, с укорами, со слезами обиды, со вспышками гнева, даже ярости, бывали и обмороки. А следователь обязан был оставаться равнодушным ко всему, он должен был только записывать показания сторон, записывать, не поправляя, ибо показания каждой стороны в данном случае заранее считаются по закону объективными. Что касается личных переживаний следователя, то до этого никому нет никакого дела. Тем более – закону.

В то же время Иван Петрович, конечно же, хорошо знал, как удачная очная ставка, при всей своей огромной психологической нагрузке, может благотворно отразиться на всем следствии.

И все-таки сейчас, за минуту до появления в его кабинете Ани Курковой, Иван Петрович вдруг почувствовал, как ему обожгло уши, щеки, как его захлестнул нелепый, беспомощный стыд, какой испытывает человек, видящий, что на его глазах сейчас ударят, оскорбят нй в чем не повинного человека, и лишенный возможности помешать этому.

Аня Куркова вошла в кабннет порывистая и раскрасневшаяся. Голубенькая спортивная шапочка еще больше подчеркивала ее румянец: видимо, шла она в управление по морозу пешком. Увидев Хомину, она сначала обратилась к ней:

– Ой, Светлана Владимировна! Здравствуйте!

И оступилась в ответном молчании. Потом испуганно посмотрела на Упорова и спросила приглушенно, с тревогой:

– Что-нибудь случилось, Иван Петрович?

– Светлана Владимировна вас не знает, Анна Сергеевна.

– Как не знает?

Анечка Куркова с трудом усвоила порядок очной ставки и с детской покорностью следовала за Иваном Петровичем, деловито задававшим вопросы сначала Хоминой, потом ей и записывающим в той же последовательности ответы. Она не смотрела ни на Хомину, ни на него, подавленная неестественностью обстановки, в которой спокойствие следователя было столь же жестоким, как и непостижимая категоричность заявления Хоминой. И только тогда, когда Иван Петрович предложил Хоминой подписаться под каждым ее ответом, и та уверенно сделала это, а потом передал протокол Ане Курковой, девушка, с трудом выводя свою подпись, вдруг уронила голову на стол и расплакалась навзрыд.

– Вы же такая красивая!.. Как вы можете?.. – выговаривала она, всхлипывая. – Я вовсе не навязывалась вам никогда, завидовала, что вы такая серьезная… Думала, вправду вы свою девочку любите и хотите все для нее!..

Она по-прежнему не смотрела на нее и сквозь слезы говорила куда-то в сторону, словно сама с собой.

И Хомина выдавила из себя, обращаясь к Упорову!

– Уведите меня…

Когда она вышла вместе с милиционером, Аня Куркова затихла, только изредка вздрагивала вся, как от озноба.

Иван Петрович подошел к ней, положил руку на плечо:

– Вот видите, Анна Сергеевна… Я сдержал свое слово. Вся история объяснилась…

– Ой, Иван Петрович!..

Утром измученная бессонницей, осунувшаяся Хомина попросила у Ивана Петровича бумагу.

В очень сдержанном тоне она признала свое преступление.

После первых показаний преодолел свою скованность и Пустынин.

Правда, Хомина не отступилась от своего заявления, что билеты четвертого выпуска были подброшены ей после завершения работы комиссии. Оно полностью сходилось с показаниями Пустынина, и Упоров оставил его пока без внимания.

Хомина объяснила далее, что именно подброшенные билеты и натолкнули ее на мысль утаить некоторое количество из подлежащих уничтожению при работе комиссии по следующему выпуску.

Делала она это просто, на виду всех членов комиссии. Пересчитанные билеты попадали на ее стол для последнего контроля. Она просматривала их, но, прежде чем передать под пресс, незаметно сбрасывала часть билетов в корзину для бумаг.

Билеты пятого выпуска Хомина вытащила из корзины тогда, когда члены комиссии, проколов под прессом последнюю пачку, разошлись домой. Она сложила их в свою сумочку и вышла из здания сберкассы без всяких подозрений.

К следующему хищению билетов она готовилась заранее. Месяца за два до начала работы комиссии стала ходить на работу со спортивным чемоданчиком, намеренно оставляла его открытым настежь, и любопытному взору могли предстать не только кошелек, но и различные атрибуты дамского туалета.

Похищенные привычным образом билеты шестого выпуска лотереи она уложила в этот чемоданчик, который уже ни у кого не мог вызвать подозрения.

Иван Петрович не преминул через Пустынина приобщить этот чемоданчик как вещественное доказательство по делу.

В результате многочисленных допросов Хомина окончательно уточнила количество похищенных ею билетов четвертого выпуска – сто пятого – около двухсот пятидесяти-трехсот и шестого – около пятисот-шестисот.

Но Упоров отличался обстоятельностью.

Когда Хомина уже решила, что следствие закончено полностью, он вызвал ее в свой кабинет еще раз. Когда она вошла, он впервые за эти дни увидел ее полную растерянность. В его кабинете уже сидели Пустынин, Бекетова и двое понятых, не известных Хоминой.

А на столе следователя в одиночестве стоял спортивный чемоданчик Хоминой, в котором со скрупулезной аккуратностью были уложены пачки новеньких лотерейных билетов: за несколько минут до этого Упоров заставил поработать Пустынина, так как тот лучше всего знал, как укладывала билеты его жена.

Хомина еще не успела сказать обычного приветствия, как Иван Петрович объяснил ей:

– Я дал вам возможность увидеть ваших близких перед новогодним праздником. Все-таки это лучше, чем ничего… Итак, Светлана Владимировна, покажите мне, сколько билетов было уложено в этом чемоданчике после окончания работы последней ликвидационной комиссии?.. Смелее, смелее…

Хомина медленно протянула тонкую руку к пачкам, выложила из чемоданчика лишние, на ее взгляд, билеты и отступила в сторону.

– Спасибо, – поблагодарил Упоров.

Билеты тут же были пересчитаны. Их оказалось тысяча шестьдесят три.

Пустынин, которому эксперимент был предложен раньше, оставил в чемоданчике более двух тысяч.

На допросе, последовавшем после этого, Хомина снова изменила свои показания. Она сказала, что подброшено ей было двести пятьдесят билетов, а похитила она в первый раз около восьмисот и во второй – около тысячи билетов.

Возможности уточнения количества похищенных билетов Упоровым были использованы полностью.

И тем не менее, зная по свидетельским показаниям и документам, что число выигрышных билетов из числа похищенных составило по выпускам 59, 211 и 352, включая и рублевые, Иван Петрович был убежден, что и после эксперимента число похищенных билетов не соответствует действительному.

Какие шаги предпринять для выяснения истины можно еще, он не знал.

Наступал новогодний праздник, а самочувствие Ивана Петровича было весьма скверным, похожим на то, какое испытывает человек, работа которого оценена с самой высокой похвалой, а он за нее обеспокоен.

– Что вам нужно еще для завершения следствия? – спросил его второго января начальник отдела.

Иван Петрович ответил не сразу. Как всегда, он взвешивал свой ответ. Наконец сказал:

– Отпустите на рыбалку…

– Вы серьезно?!

– Абсолютно.

Едва ли не первый раз в жизни Ивану Петровичу не везло с рыбалкой. Он сидел перед двумя лунками и постоянно занимался не тем, чем хотел. Дважды у него сорвалась крупная рыба, несколько раз лунки замерзали, а ловилась такая мелочь, что приходилось только стыдливо оглядываться вокруг, опасаясь свидетелей позора.

Он снялся с места еще до полудня и, свернув снасти, потянул свой ящик к берегу…

Против обыкновения, он не подошел ни к одному из своих компаньонов, чтобы выкурить отвальную папироску, не поинтересовался уловом. И это настолько обескуражило всех, что его никто и не остановил.

А Иван Петрович оставил рыбалку потому, что понял, из-за чего все не ладится. У него несколько раз уходил под воду поплавок, а он тупо смотрел на него и, казалось, не мог понять, что это значит. Мысли его были заняты совсем другим.

…Через два дня он должен вернуться на работу, доложить, что дело закончил, и сесть писать обвинительное заключение. А ему не хотелось ни заканчивать, ни писать все из-за того же угнетающего, непреодолимого чувства, что в процессе этого долгого следствия, которое напоминало извилистую тропу в незнакомом лесу, он что-то потерял. И в то же время ему казалось, что потерянное с ним и обязательно должно найтись, как часто находится мелкая вещь, которую долго ищешь в карманах и находишь, обшаривая их в сотый раз.

Возвращаясь в город в тряском автобусе, Иван Петрович снова и снова перебирал в памяти мероприятия по выявлению преступления Хоминой и не мог найти в них сколько-нибудь значительных огрехов. Правда, теперь ему лучше виделись бесполезные шаги, но без них, возможно, не нашлись бы и правильные. Какие-то допросы казались преждевременными, не совсем продуманными. Но все это были мелочи, без которых не обходится ни одно, даже самое простое следствие. И вот этот самоконтроль, который беспощаднее всякого постороннего вмешательства, и сбивал его с толку: все как будто сделано верно. А успокоение не приходило. Сейчас уже не вызывали сомнения свидетельские показания, эксперимент по количеству украденных билетов прошел, можно сказать, отлично и внес существенные поправки в показания самой Хоминой. Все, что можно, Упоров выскреб отовсюду и привел к общему знаменателю.

Но взять ручку и сесть за обвинительное заключение не мог…

– Нет! Она взяла больше!.. – упрямо твердил он себе.

И понимал, что если ранее собранные им объективные документы уличали Хомину в преступлении, то теперь эти же самые документы были против него, ибо они с той же холодной документальностью устанавливали признание ее вины, так как она не отреклась ни от одного незаконного выигрыша.

Иван Петрович явился на работу на следующий день.

– Как рыбалка? – спросил его помощник.

– Какая там рыбалка!.. – махнул рукой Иван Петрович. И, взглянув на помощника, устало сказал: – А знаешь, она все-таки брала их значительно больше…

– Вы о Хоминой, товарищ майор?

– О ней.

– Такая вероятность не исключена.

– «Вероятность, вероятность…» А ты можешь сказать мне, что такое вероятность?

– Могу, – улыбнулся тот.

– Ну давай, – тоже улыбнулся Иван Петрович.

– Вероятность это то, что может быть, а может и не быть.

– Здорово ясно!

Улыбка Ивана Петровича превратилась в кривую усмешку.

– Так ведь на самом деле: вероятность – это то, что есть или чего нет…

– Вот я и говорю… – мрачно размышлял Иван Петрович. – Говорят, по этой теории сейчас половину мировых открытий делают. А ты: «либо есть, либо нет». За это Нобелевскую премию не дадут. Выговор разве… Так-то!..

А через час Иван Петрович исчез из управления в неизвестном направлении.

Преподаватели математики экономического факультета Уральского государственного университета встретили Упорова сначала с легким недоумением, но потом так увлеклись, что, выспросив сначала досконально о карманной краже в магазине «Подарки», пришли к единодушному мнению, что непременно помогут во второй части дела.

– Во всяком случае теоретически обязательно, – пообещал один из них, Валентин Николаевич Стихин.

– А почему бы не практически? – проявил некоторую смелость другой, кажется, фамилия его была Егорычев.

И на Ивана Петровича обрушилась лавина вопросов. Он старательно и точно отвечал на каждый. Наконец он попросил передышки:

– Собственно, товарищи, у меня ведь тоже есть вопросы. Дайте отдохнуть.

Но отдыха не получилось. Математики снова насели на него с вопросами криминального характера, и ему с трудом удалось повернуть их к математике. И тогда начались вопросы, каждый из которых непременно начинался со слова «сколько»…

– Сколько выигрышей было по четвертому выпуску?

– А по пятому и шестому?..

– Сколько, по ее словам, она украла по каждому? – Сколько билетов содержалось в посылке, полученной ликвидационной комиссией?

– А сколько в каждом районе продали?

– Сколько процентов билетов из проданных выиграло в каждом районе?..

Сколько, сколько, сколько…

На многие из этих вопросов Иван Петрович ответил сразу. Для ответа на другие требовались новые уточнения.

И только когда иссякли вопросы у математиков, удалось заговорить Ивану Петровичу. Он хотел уяснить для себя предполагаемую работу.

– Втолкуйте мне, пожалуйста, что вы собираетесь делать. Теория вероятности или относительности для меня то же самое, что и туманность Андромеды, а дело, как видите, самое земное…

– Сейчас втолкуем, – пообещал кто-то из них. – Мы сможем, например, совершенно точно определить степень вероятности по интересующему вас вопросу…

Ивану Петровичу захотелось свистнуть, но другой преподаватель поправил своего товарища:

– Мы скажем вам приблизительное число билетов, которое нужно было иметь для того или иного количества выигрышей.

– Вот это ближе к делу, – воспрянул Иван Петрович.

– Вероятность все-таки останется вероятностью…

– Вот это плохо… – сразу огорчился Упоров.

– Почему? – спросил Стихин.

– Да потому, что опять ничего определенного.

– Самое обидное утверждение для математиков, между прочим, – улыбнулся Стихин. – Математика – очень конкретная наука. Я приведу вам пример, о котором пишет в своей книге «Математическая статистика в технике» очень эрудированный математик Длин. Случай этот Длин взял из воспоминаний известного французского философа Дидро. Однажды в Неаполе какой-то уроженец Базиликота в присутствии аббата Галиани встряхнул три кости в стаканчике и держал пари, что выбросит три шестерки, и действительно все три кости выпали шестерками.

– Это невозможно, – раздались тогда голоса.

Но игрок бросил кости во второй раз, и зрители увидели то же самое. Так он проделывал несколько раз подряд, и неизменно появлялись три шестерки.

– Черт побери! – воскликнул тогда аббат. – Кости фальшивые!

И они действительно оказались фальшивыми.

– Весьма убедительно, – сказал Иван Петрович. – А что, тот аббат был математиком?..

– Во всяком случае образованным человеком. А в то время образованные люди математику знали обязательно…

– И он понимал, – сказал уже другой преподаватель, – что если один выигрыш еще вероятен, то пять подобных невероятны. Грубо говоря, здесь речь ведется как раз о степени вероятности. Что касается математики, то для подобных обстоятельств в ней есть даже конкретная формула.

– Теорема Лапласа?

– Да. Она, пожалуй, самая подходящая… Разговор вели между собой уже математики. Но Иван Петрович все-таки вмешался:

– Там кости, товарищи, а у меня государственные лотерейные билеты. В костях еще и поднатореть можно…

– Тем более! И все-таки, как видите, выигрыш в такой степени был невероятен!..

– Да… – протянул в задумчивости Иван Петрович.

– Вас, видимо, этот пример не убеждает?..

– Как вам лучше объяснить мою точку зрения? – Иван Петрович упорно добивался своего. – Вот послушайте, теперь я вам случай расскажу, не из книги, а из жизни… В позапрошлую осень возвращались мы с Кожакуля, подсел к нам в машину один из местных рыбаков…

И Упоров повторил историю о старухе, за один год выигравшей два мотоцикла.

– Все правильно! – ответили ему почти хором.

– Как же так?..

– Так ведь она выигрывала по билетам разных выпусков.

– Так точно.

– Вот если бы она выиграла оба мотоцикла на три взятых лотерейных билета одного выпуска…

– Это было бы равносильно тому, что на один билет выпало два выигрыша, – сказал Стихин.

– Кругом шестнадцать получается! – подивился Упоров.

– А хотите еще один пример, который дает прямое представление по вашему делу? – спросил Егорычев.

– Что за вопрос…

– Представьте себе шар радиусом, равным расстоянию от Земли до Солнца…

– Представляю, – смело заявил Иван Петрович, хотя в душе и подумал, что математики все-таки чудаки, хоть и симпатичные.

– Теперь представьте себе, что этот шар заполнен мельчайшими песчинками, одна из которых помечена…

– В общем, полный шар пшенной крупы. Представляю! – смело поддержал разговор Упоров.

– Нет, позвольте!.. – остановил его Егорычев. – Если бы это была даже не крупа, а маковые зерна, то в такое зерно вошло бы десять тысяч штук песчинок, о которых мы говорим. Представляете?

– Пытаюсь, но трудно, – вынужден был сознаться Иван Петрович.

– Так вот, я продолжаю. В таком случае, по данным Литлвуда, приведенным в его книге «Математическая смесь», вероятность вытащить наугад помеченную песчинку, а в вашем положении – выиграть, равна одному к десяти в пятьдесят первой степени…

– Это что-то очень много… – сказал Иван Петрович. – Я вспоминаю Перельмана, которого еще в школе читал, так там пишется о занимательной штуке с шахматами: если на первую клетку положить одно зерно, на следующую два, потом четыре… Кончается это все тем, что для всего зерна умещенного на шахматную доску, надо строить амбар длиной до Солнца.

– Вот, вот, – обрадовались математики.

– Итак, пора перейти к делу, – сказал Стихин. – Зная закономерности выигрышей по лотерее, учитывая определенные колебания этих закономерностей, скажем, в разрезе трех, четырех, пяти районов, мы по числу выигрышей сможем определить вероятное количество билетов, необходимое для обеспечения этого количества выигрышей. То есть то самое «сколько», которое, как я понимаю, интересует вас.

– Так точно! – согласился Иван Петрович.

– Вот поэтому мы и задавали вам так много вопросов.

– Постараюсь в ближайшие дни ответить на них самым обстоятельным и точным образом. Сегодня же запрягу всех в работу. А вам спасибо за науку!

– Но мы должны привлечь для этого еще ряд необходимых людей, – добавил Стихин. – Прежде всего нашего Репина, начальника вычислительного центра университета. Попытаемся воспользоваться счетной машиной. Надежно и быстро. А вы посоветуйтесь со своим институтом – юридическим, потому что мы должны быть уверены в правомочности нашего исследования для следствия. Это в ваших возможностях?

– Да, конечно.

…Вернувшись в управление, Иван Петрович не стал распространяться относительно предстоящего мероприятия, но на следующий день его все-таки обязали отчитаться.

Заместитель начальника управления полковник Емельянов некоторое время молчал, а потом, взглянув на собравшихся из-под очков своим обычным задумчивым взглядом, сказал:

– А знаете, товарищи, это очень многообещающее и интересное мероприятие. Я очень рад, Иван Петрович, что вы подружились с наукой… – И, подумав, добавил: – При любом исходе дела.

А в коридоре, когда Иван Петрович направился к себе, услышал, как кто-то сказал за его спиной:

– Амба! Променял наш Упоров рыбалку на таблицу умножения…

…Через неделю Иван Петрович представил в распоряжение ученых все запрошенные данные. По следовательской привычке он аккуратно подшил их в той последовательности, в какой о них говорилось при консультации. Следствие ставило перед экспертизой три вопроса, которые полностью исчерпывали его задачу.

Она должна была сказать, какое количество билетов могло оказаться выигрышным из непроданных двух тысяч по Камышлову, шести тысяч восьмисот десяти – по Алапаевску и восьми тысяч трехсот – по Верхней Салде.

Экспертизу просили ответить, сколько билетов необходимо иметь в наличии, чтобы получить пятьдесят девять выигрышей по четвертому, двести одиннадцать – по пятому и триста пятьдесят два выигрыша по шестому выпускам лотереи.

И, наконец, спрашивалось, на сколько выигрышей можно рассчитывать, имея двести пятьдесят билетов по четвертому, восемьсот – по пятому и тысячу – по шестому выпускам лотереи.

Два из трех вопросов целиком основывались на показаниях Хоминой. И лишь первый вопрос учитывал официальные данные трех районных сберкасс по общему количеству непроданных билетов.

Вместе с таблицами тиражей следствие представило в распоряжение экспертизы копии справки Главного управления гострудсберкасс и госкредита о количестве выигравших серий в разрезе сотен и тысяч билетов по всем выпускам денежно-вещевой лотереи РСФСР за год, описи выигравших билетов трех представлявших интерес выпусков по Камышловскому, Алапаевскому и Верхнесалдинскому районам, а также копии протоколов допросов Хоминой и Пустынина, в которых они называли количество похищенных билетов.

Как дополнительный эталон к делу приобщили также запрошенный специально из Ленинграда акт о вскрытии и проверке ценной посылки с оплаченными по одному из выпусков лотереи билетами, подлежащими уничтожению. Этот документ подтверждал объективную закономерность распределения выигрышей по лотерее.

В эти дни Иван Петрович с юношеской увлеченностью переживал впечатления неизвестного. Он видел, насколько скрупулезно подходят математики к объективной истине, которая таится в недрах вероятного.

Его сначала покоробило то, что они отложили в сторону его справку о процентах выигравших билетов по каждому выпуску лотереи в районах, в которой указывалось последовательно 7,7 и 8 процентов. Они сами пересчитали данные, и цифры стали выглядеть уже с точностью до тысячных: 0,069, 0,075 и 0,081. А Стихин не упустил случая подметить:

– Вероятность обязывает к предельной точности. – И добавил: – В данном случае априорная вероятность нас волнует меньше, чем апостериорная. Тем более что эта вероятность по каждой сберкассе разная…

Иван Петрович, конечно, не все понимал из этих разговоров, хотя вечерами лез в математический справочник и с помощью соседа, студента политехнического института, пытался кое-что понять до степени приличной ясности.

Наконец шанс выигрыша – вот эта самая апостериорная вероятность была определена по каждой сберкассе названных районов. Закодированные цифровые данные, отражающие общие закономерности отклонения от них, учитывающие все степени вероятностей выигрыша – от минимальной до максимальной, фактическое состояние выигрышей не только в названных районах, но и за их пределами, а иными словами, все известное и неизвестное по делу о лотерейных билетах, что можно было выразить в числах, – все это подали в электронный мозг счетной машины «Урал».

А старейший следователь управления Иван Петрович Упоров в эти несколько минут думал уже не о Хоминой, даже не о том, подтвердит или оспорит машина его предположения.

Он думал об ученых, которые изобрели непогрешимый инструмент объективности вообще, затмивший мифическую славу весов Фемиды.

Машина считала, сосредоточенно посвечивая огоньками контрольных ламп, ее пульс был ровным и спокойным, она взвешивала в клетках своего аналитического аппарата все «за» и «против», без учета любых мотивов, по которым они возникали.

Упоров понимал теперь, почему его новые друзья-математики с такой тщательностью выверяли каждую цифру, прежде чем подать ее на машину. Только при таком условии они могли рассчитывать на предельно правильный и неоспоримый ответ. И он, Упоров, верил в непогрешимость машины.

Математики тоже заразились волнением Упорова. Расчеты куда более сложные были для них не в новинку. Но сейчас каждый из них впервые участвовал в раскрытии настоящего уголовного преступления, участвовал не как криминалист, а как математик. Они как бы проходили испытание на гражданство в новой области жизненной практики,

Вот почему их не нужно было торопить. Математики старались расшифровать ответ как можно быстрее.

Уже через два дня Иван Петрович получил от них тщательно скрепленный экземпляр заключения на четырнадцати страницах.

Он машинально перелистал их, заметив с тоской, что две трети всего документа занимают трехэтажные формулы с короткими, в одну строчку комментариями.

И, видимо, увидев его смущение, Валентин Николаевич Стихин сказал:

– Цифры, которые здесь приведены, необходимы. Это только сотая часть действительных расчетов. Она дает представление о направленности нашей работы, которая основывалась на методе закона больших чисел. Что касается остального, то все изложено в текстовом заключении.

– Меня волнуют конкретные ответы на наши вопросы, – вежливо сказал Иван Петрович.

– Там все есть, – снова показал на заключение Стихин. – Но могу сказать, например, что из тысячи билетов, отобранных из салдинской посылки, триста выиграть никак не могут.

– Даже при самых благоприятных условиях, при самой вероятной вероятности?

– При самой «вероятной вероятности»! – рассмеялся Стихин.

А находившийся рядом Егорычев разъяснил подробнее:

– Помните, мы говорили о гигантском шаре, в котором была помечена одна песчинка?.. Так вот, принимая во внимание сопоставимые расчеты, вероятность выбрать отмеченную в этом шаре песчинку в миллионы раз больше, чем выиграть на триста билетов, имея на руках не более тысячи двухсот шестидесяти пяти. Как видите, мы самовольно, для нашего удобства, взяли количество билетов даже большее, нежели указывала ваша Хомина.

– Значит, она все-таки поднаврала мне под занавес, – перевел на свой язык Иван Петрович.

– Судите сами. А заключение таково: выигрыш на триста билетов из тысячи имеющихся практически абсолютно невероятен.

– Сколько же она их прибрала к своим рукам?.. – невольно вырвалось у Ивана Петровича.

– В какой-то мере на это проливает свет ответ экспертизы на первый вопрос, – сказал ему Стихин. – Послушайте: из двух тысяч непроданных билетов в Камышлове, учитывая самые благоприятные условия, наиболее достоверным представляется выигрыш на сто пятьдесят два билета. Ну а при расчете от выигрышей Хоминой к количеству билетов, необходимых для обеспечения пятидесяти девяти выигрышей, надо было в худшем случае иметь на руках не меньше тысячи билетов…

– Так… Выходит, она мне подсунула только пятую часть украденного. Ловко!..

– Я уточню, Иван Петрович, – сказал Стихин, – У нас ведь высчитано и это. Из двухсот билетов Хоминой в лучшем случае могло выиграть четырнадцать. Вот теперь составляйте окончательный вывод…

Итак, Хоминой удалось ввести следствие в заблуждение. По четвертому выпуску она уменьшила количество похищенных ею билетов почти в пять раз, а по пятому и шестому – почти в шесть.

Теперь ее преступление стало выглядеть совсем иначе. Даже нарицательная стоимость похищенных билетов без учета выпавших на них выигрышей, представляла грозную цифру.

Разумеется, за ней стояло и более суровое наказание.

Возвращаясь в управление с заключением экспертизы в кармане, Иван Петрович представлял и последнюю встречу с Хоминой.

…Она вошла к нему на другой день спокойная и сдержанная, как человек, который трезво и окончательно усвоил свое положение и знает, что его ждет впереди.

Они обменялись приветствиями, и Упоров, как всегда, предложил ей сесть.

Она окинула его стол привычным взглядом и, не увидев на нем бланков протокола допроса, стала равнодушно ждать разговора.

– Светлана Владимировна, вы, судя по документам, уже второй год учились заочно в аспирантуре,

– Да.

– И наверняка обстоятельно изучали высшую математику?..

– Еще в институте.

– И теорию математики?

– Да.

– А теорема Лапласа вам знакома?

– Да, – ответила она и поправила снисходительно: – Интегральная теорема Муавра – Лапласа.

– Вот, вот, – согласился Упоров. – Теперь я вижу, что вы все понимаете. Поэтому прошу ознакомиться с этим документом…

И он протянул ей заключение математико-статистической экспертизы,

Она быстро просматривала отпечатанные листы, а на лице ее опять появилось то выражение, которое Упоров увидел в тот день, когда она слушала магнитофонную запись показаний Екатерины Клементьевны Бекетовой. Хомина, казалось, смотрела сквозь листы далеко, далеко, в то будущее, которое неотвратимо ждет ее…

– Все правильно, – сказала она устало, положив заключение на стол.

– Значит, вам предстоит обратиться ко мне с заявлением о новом изменении ваших показаний?..

– А что делать? – пожала она плечами. И впервые за все время улыбнулась незло: – Вы умеете ставить других в нужные вам обстоятельства.

– Вот это вы преувеличили, Светлана Владимировна. В неловкие обстоятельства вы попадали по своей вине.

– Возможно, – согласилась она.

– Не возможно, а точно. Что касается меня, то я с самого начала хотел уберечь вас от этого.

– Да?

– А как же? Ведь иначе я бы не посоветовал вам прочесть ту статью в «Известиях». Помните?

– Помню.

– И название помните?

– «Катастрофа».

– Да, катастрофа…

Так они и расстались.

…Через несколько дней Упоров закончил следствие и, написав обвинительное заключение, передал дело в суд.

До дня суда он воздержался от ареста Пустынина, очень надеялся, что, несмотря на его косвенное соучастие в преступлении, его оставят на свободе, пусть с условным сроком наказания, но на свободе. От близких друзей он не скрывал этого. Ему не хотелось, чтобы маленькая дочь Хоминой, считавшая Пустынина своим отцом, лишилась обоих родителей сразу.

Но суд решил иначе. Во время его заседаний Пустынина взяли под стражу, и он получил наказание, также связанное с лишением свободы, хотя и неизмеримо меньшее, чем его жена.

Заключение научной экспертизы, проведенной по инициативе Ивана Петровича Упорова, было признано Генеральной прокуратурой объективным документом, а сама экспертиза официально включена в судебную и следственную практику. Выявленное им преступление повлекло за собой изменение действовавшей до той поры инструкции по порядку проведения ликвидации непроданных билетов денежно-вещевой лотереи.

Дело Хоминой, не имевшее прецедента, оказалось последним.

Других таких быть уже не может.

Может быть, поэтому его теперь знают еще и под другим названием: дело Упорова.

Вот так и закончилось математическое дело Ивана Петровича.

* * *

Позднее сослуживцы задавали Ивану Петровичу вопрос о том самом Максимове – кочегаре, который продал билет Хоминой. По делу он не привлекался.

– Не причастен он был к той краже, – объяснял Иван Петрович. – Я еще тогда понял это. Просто он раньше нашего Сгибнева нашел кошелек. Билеты и деньги, как припоминала Хомина, лежали в разных отделениях. Шилова вытащила только деньги, оставив впопыхах местному кочегару выигрыши. Но Максимов понял: воспользуйся он такой находкой – он подвергнет себя опасности. Вот и сочинил сказочку про своих ночных клиенток, которые якобы сделали ему подарочек. А здорово сочинил!

– Позволь, позволь, кошелек-то хоминский, это доказано!..

– Ну и что? Его могли раньше Максимова найти те самые барышни. Мы же их так и не знаем.

– Вы только что сказали: девиц Максимов выдумал.

– А если нет? Попробуйте придраться…

Content

Сергей Михайлович Бетев
Теорема Лапласа

1

2

3

4

5