Борис Кригер

СКВОЗНЯК

Сборник

Разношерстной

Прозы

Точка с запятой

Внутриутробное эссе

Дрожащий охотник – вот, пожалуй, взвешенное описание моего состояния. Я беспомощен в самых изначальных своих корнях, но внимательно высматриваю добычу. Неважно, что у меня нет очевидного оружия, прицела, курка, стрелы, тетивы, дротика. Ведь для закабаления жертвы вполне достаточно осознанного намерения. Сегодня мне открылось: мир – сплошное надувательство. Я протянул руку и взял первую случайную книгу, а у меня в библиотеке их, кажется, более трех тысяч… Выпало «Под сенью девушек в цвету» Пруста. Я люблю читать эпитафии, потому заглянул в биографию. Дата смерти писателя – восемнадцатое ноября… Вот тут-то окружающий хитроумный мир и просчитался, ведь сегодня именно восемнадцатое ноября и есть. И не стоит вдаваться в дебри проштрафившейся статистики, – вероятность такого совпадения ничтожна настолько, что у меня более нет сомнения: мир – сплошное надувательство. Что я почувствовал, поняв это? Вы знаете – ничего. Мне, в общем, всё равно. Глубинно, разительно, безбрежно всё равно. И пусть в панике носятся по углам взлохмаченные эльфы, оттого что я разоблачил их небрежного хозяина – Санта Клауса ли, Господа Бога ли, просвещенного ли барина Вселенной, – неважно. А важно то, что нечего вешать мне лазанью на нос.

Этот мир – надувательство, и я никто не заставит меня поверить в обратное. Надувательство, и никак не наоборот. С тем же успехом я вполне мог бы отворять двери цветов и краснеть при одной мысли о нежной тычинке. С тем же рвением я мог бы оказаться потерянной девочкой, у которой больше не осталось надежды быть найденной и которая, исплакавшись, обреченно и устало засыпает на холодной земле. Я понимаю, что память дается нам в подарок – безвозмездно на первый взгляд, но постепенно мы начинаем ощущать истинную цену этого подарка. И неважно, сколько имен человек мог бы дать радуге, важно то, что я более не склонен полагать, что Пруст – гениальный автор. Он умер в день, когда мне пришла случайная блажь открыть его книжку. Вот и все, что мне интересно в нем.

И каменное прикосновение нашей всемогущей планеты к моим ступням более не кажется мне следствием всемирного закона обалдения. В запахе льда я не нахожу забытого ощущения простоты и недвойственности мира. Последними крыльями я не бью по опустевшей пыли. Ведьмы охотно заполняют вакансии ангелов и уже не веруют в собственное исправление. А я – назойливый эмбрион, растущий вниз головой в чреве родной женщины. Мне больше незачем питаться твердой пищей и заказывать у собственного повара яйца по-бенедиктински, этот шедевр, возникший именно в результате разоблачения повторяемости наскучившего бытия. Чтобы сотворить этот гастрономический шедевр, в выпечку в форме короны последней императрицы добавляют кусочки розовой плоти свиньи, сверху помещают сваренное в мешочек яйцо без скорлупы и, залив все это голландским соусом, ставят в бездуховную духовку… Мне более не нужны все эти увеселения. Я пуст. Я – не Пруст. Меня питает моя среда. Я веду внутриутробное существование, завоевывая предназначенное именно мне и не принимая во внимание присутствия иных носителей пуповин.

Я – мечтатель, погруженный в шелк околоплодных вод. Я – влажный поцелуй разрумянившегося на осеннем ветру отца. Так ли важно знать, что именно представляет собой наша видимая, подарочная упорядоченность? Несомненность совпадений выдает наличие глубинного сна, в результате которого я сам могу настраивать свое зрение на желаемую остроту: вот предметы молочно-необрисованны, а вот я словно бы удлиняю линзу и получаю четкие очертания растущих изумрудов собственных глаз.

Я – кошка, ожидающая награды за свою пушистость. Я – всполохи пламени собственного рабства. Я – цветник малозначительных слов, из которых наутро вырастает жесткая щетина бытия. Я – бриллиантовый ребенок, чью будущую жизнь уже записали на стелах египетских храмов. Мне всегда казалось, что все древние культуры пропахли запахом одиноких слез. Я твердо решил, что когда появится необходимость, я обязательно буду мочиться сидя, даже если мне выпадет родиться самцом или любым иным эквивалентом рассадника пестиков. В своей будущей жизни я буду заниматься любовью так нежно и так неиздерганно-обстоятельно, что всякий раз, когда природа будет ликующе заглядывать мне в лицо, я буду умиротворенно улыбаться ей в ответ: «Не волнуйся, я не растратил свое семя понапрасну, изливаясь в бесплодные полости… Я все сделал, как ты хочешь. У тебя будет еще много подобных мне сорванцов-футболистов, на которых ты можешь проводить свои неэтичные эксперименты».

Если бы природа подала прошение в современный этический комитет, она никогда не получила бы разрешения на процесс размножения, ибо он в корне неэтичен. Обмен внутренней средой и, хуже того, соками нарушает целостность нашего одиночества, а потому представляет собой образец самого жестокого обращения с человеком. Этим запретом природу зарубили бы на корню. Она рыдала бы в подсобке и утиралась дурно отпечатанными протоколами. Ведь одиночество является главным законом внутриутробного существования.

А как же близнецы? А как же конкурирующие ростки жизни с бессмысленным умножением уже существующих рецептов? Зачем нужны пародии, эти жалкие помахивания недоразвитых фаллосов? Нет, мадам Афродита. Мы обойдемся без соквартирников. Я одинок в своей внутриутробности, как всякий одинок в собственном сне.

Змеиная череда рождений прерывает нашу внутриутробную задумчивость. Что обнаружим мы снаружи этих живых стенок? Очередную революцию с эшафотами, наскучившими даже ей самой? Светлое будущее в ананасовом сиропе? Или просто ветреный мир, в котором селятся прохладные ночи в окружении степенно умирающих лун? Подхалимствующие волны, лижущие пятки любому страннику? Сначала я мучался подобными вопрошаниями, но потом перестал вглядываться в порхающие бабочки парусов. Какая разница, что утаил от нас невидимый, а посему не вполне полноценный кудесник?

В моем потресканном воображении я нанимаю такое количество прислуги, что она давно уже с трудом справляется с обслуживанием самой себя. Во внутриутробном состоянии деньги не имеют значения. Сейчас можно позволить себе все, что потом, в послеутробной жизни, будет сложно обрести. Я предпочитаю нанимать людей разных рас. Что может быть прекраснее сознания, что твое драгоценное существование поддерживается международными усилиями? Меня немного раздражает, что китайцы отказываются понимать мой говор. Они, по всей видимости, считают, что во внутриутробном состоянии не пристало говорить по-китайски. Иногда я настолько перевозбуждаюсь своими нововведениями, что мне хочется побыть одному. Глубинно я понимаю, что я и так один, но зыбкие образы окружающих укоризненно смотрят мне вслед, и я не знаю, куда от них спрятаться. Трудно остаться одному, когда пуповина связывает тебя с другим человеком. Пусть с матерью, пусть с женщиной, пусть с существом бесконечно обжитым, но все же иным, с какими-то своими вкусами и предпочтениями. Когда, например, моя мать занимается любовью, меня порядочно трясет. Что-то тупое и настойчивое колотится мне в затылок, и я твердо решаю: как только соизволю родиться, сообщу всем и вся, что ребеночку неприятно, когда его беспокоят подобным возмутительным образом!

Жаль, что внутриутробность не предполагает наличия окон. Хотел бы я этим жарким возлюбленным заглянуть в глаза. Эти самые украденные у нас окна могли бы скромно и без излишнего кривлянья пролить свет на то, что окружает нашу околоплодность. Говорят, что священные книги очень жестоки. Совокупность насилий и извращений, заключенная в них, вполне могла бы посоревноваться за место в копилке литературных ценностей преисподней. Еще говорят, что пророчества, записанные в священных книгах, – чушь. Более того, утверждают, что пророками вообще называли всего лишь уличных певцов… Просто ошибка в переводе. Ибо сказано в священном тексте: «Он еще немного попророчествовал под звуки арфы», а что именно он напророчествовал – не сказано. Наскоро проглоченные мной ангелы могли бы подтвердить мое предположение, но они проглочены и потому насупленно молчат, рассевшись по углам моего еще несформировавшегося желудка. Одинокие звезды пророчеств прячутся за тенями, отбрасываемыми цветами обветренных поцелуев ночного полета. Падающая волна плотского желания жить разбивается о блеклые намеки забытого возвращения в этот мир невидимых шипов. Сила небес не сулит мне возможности зарыться в всполохи женщины. Я сам являюсь женским началом, ибо пока и, возможно, навсегда составляю единое целое со своей матерью, я, скорее, ее орган, чем отдельный, одетый в костюм плаценты, индивид.

Мерный огонь загадки моего пока не состоявшегося бытия отражается в одиноком оке ночи. Но неисповедимы пути прошлого. Смерть нерожденных мыслей практически столь же скучна, как и опасность внезапного исцеления, пришедшая от волны мотыльков, знаменующих собой пробуждение, столь похожее на смерть.

В том-то и заключается влажная сила снов эмбриона. В них – и украденная история, и поцелуи сквозь слезы, и иллюзия плача, и предчувствие жизни, пройдущей на краю рыданий.

Нам, внутриутробным постояльцам, не дозволяют заводить домашних животных. Не знаю, с чем это связано. Возможно, с требованиями стерильности внутренней среды, а может, просто в силу ханжеского отношения к потребностям кандидата в новорожденные. Вот если бы каждый эмбрион имел возможность завести, скажем, собачку или котенка, ну, пускай даже в их эмбриональном виде, – насколько бы нам всем было веселее отбывать свой внутриутробный срок! Хорошая собака – прекрасное средство от одиночества.

Я обожаю разделять свое внутриутробное пространство на маленькие комнатки и закутки. Ведь именно с деления пространства и началось сотворение мира. Бесконечность – слишком неподатливый материал, чтобы вылепливать из нее миры. Я, уподобляясь пока непознанному мной творцу, принимаюсь строить стенки и перегородки, выделяя места для все большего количества сотрапезников. Я люблю, когда за моим столом много людей. Конечно, тут не обошлось без моих прежних жизней. Я не знаю, кем я был. При акте зачатия душу строго-настрого предупреждают, чтобы она ни одним своим шевелением не открывала секрет своих прежних перевоплощений. От этого даже кажется, что все эти переселения душ – всего лишь очередное проявление того надувательства, которым представляется мне мир. Но душу не обманешь… Она-то помнит мои патриархальные корни. Я уже сиживал в этом длинном зале, и мы вместе поедали вкусную, хотя и простую пищу. Вот только установить, точно ли я был во главе стола, или же мое настойчивое самомнение решило, что именно я был во главе, – теперь уже различить невозможно. Я совершенно не помню своих прежних имен. Это тоже часть всеобщего надувательства. Многие полагают, что в имени, как и в расположении звезд, таится судьба человека. Я думаю, что она таится в нас самих, и, как ни называй это скопление желчи и костей, которое мы именуем собственным «я», – никакой разницы не будет. Все равно время все поправит. Время найдет нам верные клички, причем такие, от которых, знай мы их заранее, нам, внутриутробным, захотелось бы удавиться пуповиной или пойти на немедленный самопроизвольный аборт.

Легенды, словно деловые муравьи, копошатся в моем сознании, но я не в силах выудить из них никакой морали. Мне кажется, что если я еще немного времени проведу взаперти, то уже останусь здесь навсегда.

Я хочу на волю. Мне душно здесь, в пространстве между желудком и полостью таза. Я верю в то, что на воле гораздо больше новостей, и они имеют свойства или даже способность создавать иллюзию реальной жизни. Там убили, тут изнасиловали… Вот он, запах реальности! Что может быть свежее и неповторимее?

Сегодня ангелы устроили по моему поводу худсовет. Сели рядком и давай рассматривать мои конечности.

– Худоват! – проворчал один из членов.

– Мда… – пробурчал другой.

А я им по-свойски так ответил, с юморком, мол, поле есть мир, жатва есть кончина века, а жнецы суть ангелы. Как там у нас дела с урожаем? Не пора ли, мол, вам отправляться сеять да пахать, пахать да сеять? Комбайн потом жух-жух-жух… хлебушек свежий… Хорошо! Мне очень голодно… Дайте, ангелы мои, вы мне хлебушка… хоть корочку пососать… Ведь сами говорите, что исхудал!

– Худоват! – согласился строгий ангел и выключил свет сознания у меня в голове.

Очнулся я только на следующий век, когда за стенкой живота, в котором я пробавлялся внутриутробиной, оказался новый день, но мне было неведомо, что на свете существуют светила, что темнота проистекает от внутренней пустоты, а вовсе не от того, что является обязательной составляющей бытия. Оглядевшись, я понял, что ангелы ушли пахать. Я снова был один, и материнское сердце грохотало колоколом, словно там пряталась быстроглазая путаночка Рашель, убившая мопассановского пруссака по прозвищу мадмуазель Фифи…

«– Я! Я! Да, я не женщина, я – шлюха, а это то самое, что и нужно пруссакам». Между прочим, еврейки – плохие проститутки. Они слишком много утруждают головной конец своего тела, причем не применяя его для непристойных услад, а засоряя его бесконечным бредом патриотизма… Конечно, протухшей в своем антисемитизме Франции другого защитника не найти, кроме еврейской проститутки. «…Но в ту минуту, когда он снова занес руку, она, обезумев от ярости, схватила со стола десертный ножичек с серебряным лезвием и так быстро, что никто не успел заметить, всадила его офицеру прямо в шею, у той самой впадинки, где начинается грудь. Какое-то недоговоренное слово застряло у него в горле, и он остался с разинутым ртом и с ужасающим выражением глаз. У всех вырвался рев, и все в смятении вскочили; Рашель швырнула стул под ноги лейтенанту Отто, так что он растянулся во весь рост, подбежала к окну, распахнула его и, прежде чем ее успели догнать, прыгнула в темноту, где не переставал лить дождь. Две минуты спустя мадмуазель Фифи был мертв». А эта Рашель, смотавшись, поселилась в сердце моей матери, где, как в колокольне, стала дрочить неказистый язычок колокола… Глупо, пошло, отвратно… А мы, внутриутробные, вынуждены говорить «ах!», принимать покорную позу плода и восхищенно прислушиваться к колокольному звону материнского сердца. Между тем «колокол стал звонить ежедневно; он трезвонил, сколько от него требовали. Порою он даже начинал одиноко покачиваться ночью и тихонько издавал во мраке два-три звука, точно проснулся неизвестно зачем и был охвачен странной веселостью.

А там, наверху, на колокольне, в тоске и одиночестве, жила несчастная Рашель, принимавшая тайком пищу от кюре и пономаря»…

Вы никогда не занимались любовью на колокольне? Я думаю, в этом и была истинная причина самопроизвольного звона… Неужели и в этом сюжете не обошлось без привычной платы любовью за пищу и пищей за любовь? Странно… в обоих случаях всё получает женщина… Какая же тут коммерция? И сколько можно обожествлять проституток, втаптывая в грязь девушек честных и, по всей видимости, почти целомудренных? Отдаться врагу, как в «Пышке», – геройство. Не отдаться врагу, как в «Мадмуазель Фифи», – тоже геройство. Вывод прост… Самое главное – стать проституткой, и благородство помыслов и чистота порывов вам обеспечены. Надо где-нибудь записать эту мысль… Жаль, что внутри утробы бумага размокает. Итак, если мне выдастся родиться девочкой – нужно обязательно стать проституткой. Потому что только у проститутки есть шанс спасти Францию, а тем самым встать на одну планку с единорогом – животным, символизирующим единорожность… И еще не забыть, что если мне выдастся родиться единорогом, то все равно нужно попытаться стать проституткой.

Триумфальная зима рано врывается в наши профессиональные души. Все происходит настолько внезапно, настолько невзначай, что мы даже не успеваем приблизиться к смеющимся воротам, ведущим наружу, в лоснящийся мир безвременных забастовок. Я готовлюсь стать целителем девичьих сердец, неся им в качестве ласкового оправдания украденную сказку целомудрия. Моя бесплодная околоплодность обладает явной магией водной среды. Я с обсессией змеи готов выползти на всеми восхваляемый снег. Моя мать – башня исцеления, уходящая в рабские небеса. Мое зачатие – рабство поцелуя. Сломанное время скручивает себя в кольцевой мост, по которому мне предстоит пройти. Целительные шипы впиваются в мои голые плюшевые пятки. Я вглядываюсь в сумерки потока и читаю в них умирающие имена. Ведь смелость волн вырывает из нас последний плач, который считается в том, ином мире плачем первым. Тяжелые языки пламени, обугливая нас, выталкивают всю нашу собранную в кулачок суть в последнее окно, туда, где нас с нетерпением ждут подмигивающие секреты. Туманные пророчества тонут в море внутриутробных снов. Корабль идет курсом на пока отсутствующий свет, но колдуны прошлого уже растолковали нашим родителям, что вот-вот наступит их встреча с вечностью, с природной скудностью позывов, со скаредностью тел… Мои родители, эти склизкие рабы прикосновения. Оболочка моей матери – содрогающийся шелк, который я поспешу ощутить своими несмелыми, блуждающими пальчиками. Рождение – есть смерть наоборот, а смерть – это мрачный целитель. Ее спасительная сила отодвигает в сторону надежды на туманную месть. Горящие змеи простуд улетучиваются в чью-то ночь. Миры ангелов остаются позади. Если бы нам стала известна тайна рождения ангелов, мы принялись бы за критику процесса нашего рождения.

Земное время тикает во мне чуть ли не с самого момента моего зачатия, в котором я оказался пассивной стороной. Мое желание жить еще не означает, что внеутробный мир является достойным местом, как наличие кошачьей лейкемии у зеленого дельфина еще не значит, что он более не дельфин. Когда мне повстречается приятная особа, я обязательно вызову у нее ответную страсть. Я буду стоек, как гвоздь, упрям, настойчив и верен своему намерению не упустить шанса наградить себя потомством. Я тоже вовлеку себя в триумвират зачатия, в котором главная сторона пассивна, хотя именно ей суждено превзойти своих предвосхитителей. Я не какая-нибудь свинья-перфекционистка, чтобы строго выбирать девическое лоно. (Нужно все же не забыть на досуге ощупать, какого же я в конце концов пола; ну, предположим, что мужского, так сподручнее.) Пусть у нее будет веснушчатое лицо и обветренные губы. Пусть она – не само совершенство. Пускай ее грудастая свастика указывает на молокососный настрой природы.

Я все равно подойду к ней походкой денди, и скажу слегка развязно:

– Excuse me, do you mind if I stare at you for a minute? I want to remember your face for my dreams,[1] – ведь денди непременно изъясняются на этом немного металлическом языке улыбок и неискренних туманов.

Она, как водится, отвернется от меня и сделает вид, что источника внезапно выплеснувшегося на нее остроумия просто не существует. Но я буду непреклонен. Я выдам ей все секреты своих пеленок, я увлеку ее в бессмысленное изобилие острот, в потрескивающий лес намеков, и она ответит на мое пиратское вожделение благосклонностью, как в противоречивой комедии.

Отчего в эпоху, в которую мне предстоит жить, отменили целомудрие? Если бы не женская извращенность, мир был бы свободен от множества опасностей. Если бы не мужское сладострастие – мира бы и вовсе не существовало. Перед своим уходом из небытия я спросил у Христа, а как бы Он поступил, если бы тогда, после того как он произнес, что, мол, кто без греха, пусть первый бросит в блудницу камень, и все разошлись, – как бы Он поступил, если бы эта падшая женщина попыталась его совратить в качестве благодарности? Он улыбнулся мне, как только Он умеет улыбаться, и сначала ничего не ответил, а потом сказал:

– А ты как думаешь?

– Я отлупил бы ее палкой… – ответил я, не найдя ничего лучшего. Испробуй демонов на крепость, пока они не испробовали тебя…

– А я не стал бы ее бить… Я объяснил бы ей, что это не нужно…

– А если бы она продолжала приставать?

– Я бы повернулся и ушел…

– А если бы она стала мстить Тебе за свое спасение? А если бы она подослала к Тебе убийц?

– За что?

– За то, что Ты лучше ее. За то, что Ты ее спас. Потому что она презирает себя и ненавидит всех, кто сделал ее такой. Потому что вокруг секса вечно вертятся апокалипсические мальчики.

– Я никогда не навязывал миру новой правды. Я лишь указывал новое направление…

Вот из-за этой беседы мне и пришлось отправляться служить еще один срок на земле. Не нужны были все эти разговоры. Софизм не в чести на небесах. Теперь мне придется собирать навозный доход, хотя и говорят, что деньги не пахнут. Да и что в конечном итоге является навозом? В моем понимании различные гибриды сыров могут пахнуть не лучше кучи дерьма. А посему я сажусь на взволнованный экспресс в ожидании отбывания юности, я верю в свою воображаемую способность приспосабливаться, я водворяю свое тельце на избранный плот, на котором срывание скорлупы оголяет мое ничтожное совершенство. Вслед мне приветливо машет рукой Высший Никто. Он – мой единственный лиричный друг, я его очевидный раб и ленивый адвокат. Передо мной расстилается утомительная карта внеутробной жизни. Я ищу на ней недостижимое зерно, тот самый взволнованный объект, за стремление к которому меня, возможно, ожидает ад… И стоек в своем намерении снова все попробовать на зуб, открыть братский сезон охоты на обнаженное пробуждение. Я, как Прометей, готовлю свою систематично разрушаемую печенку для изготовления паштета. Впереди меня – неуязвимая река, в которой плещется вечно вопрошающая религия. Я озираюсь вокруг и не вижу ничего, хотя зрение мне уже дано.

– Quiconque a peint cette maison etait aveugle,[2] – бормочу я в раздражении и, озираясь назад, к вечно машущему мне Высшему Никто, язвительно вопрошаю: – De quoi est mort votre dernier esclave?[3]

– Все от того же… все от того же… – отвечаю я сам себе. Он умер от жизни. Нет ничего более вредного, чем сам процесс существования.

Мне становится страшно в утробе матери. Мне кажется, ее начинают наполнять привидения.

– Ich weigere mich, in dem alten verspukten Schloss zu schlafen – ich habe Angst vor Geistern![4] И все же я засыпаю. Засыпаю от страха.

Вообще нужно сказать, что я – катастрофический оратор. Часто и натужно путая языки, я хватаюсь в словесной агонии за какой-нибудь невостребованный девиз и обращаю самого себя в неопытную версию спасителя. Спасенный город нуждается в янтаре. Атомное сближение его жителей сначала вызывает отталкивание, а потом такое притяжение, что уязвимая анархия лопается по швам.

Совесть обращается в товар вежливого экспорта. Меня занимает благотворительная борьба с целым списком моих алфавитных коллег, лжепророков со стажем, мошенников, осужденных по 159-й статье Уголовного кодекса.

В Колизее дикие звери по-прежнему разрывают диких людей.

Во мне живет скорбящий ужас о жертвах Помпеи, в то время как историки находят доказательства группового секса с гладиаторами. Они обнаружили скелет богатой женщины в окружении восемнадцати скелетов с развитой мускулатурой. Вывод ясен. Вулкан застал их в самый разгар оргии. Хотя мелким шрифтом ученые признают, что откопанная комната полна сундуков с пожитками, и, возможно, в эту гладиаторскую казарму просто набились люди, ищущие спасения. Поскольку секс не имеет костлявых воплощений, теперь одному сатане известно, что произошло в этой несчастной купели смерти. Секс – странный императив. В нем кроется симулированное сходство со смертью, убийством, насилием. Отчего это так? Почему не ассоциировать секс с жизнью? В нем всегда находятся неизвестный обвиняемый и беззащитный голубь. Комнату заполняет безответственный веселящий газ, толпящийся под окном шантаж замирает в ожидании последнего, жадного удара содрогающегося гвоздя. Наш грядущий союзник, словно безграмотный гость, видит в наших мыслях, как в книгах, только источник дурного украшения стен в жилище. Он не понимает, зачем нужны все эти разукрашенные корешки.

Расслабленный женский треугольник испускает оригинальное приветствие, и неоцененные основы соития перетекают в серую ссору, в недельную ненависть, пугающую стирательную резинку, в которой бьется незачатый ребенок, так и не увидевший ускользающий полдень. Может быть, здесь погибла какая-нибудь новая, незадокументированная порода человека, или просто носитель некоего целительного зевка, который Вселенная еще не имела чести лицезреть?

Слова лжепророков – опасный мед. Здесь наиболее уместно рекомендуемое чаще всего поражение без боя. Все сказано до нас, и эта истина, как гетеросексуальный овощ, насилует наши неокрепшие души. Упрямое зрение читателя выискивает грешную иронию, бычий клубничный десерт, таинство рождения минотавра, прекрасно отработанную автобиографию, которой могли бы позавидовать легенды всех разведчиков подлунного мира и преисподней.

Но мне все нипочем. Я плод, который еще не рожден. Я не могу быть виновным, как, впрочем, не могу считаться и вполне невинным или хотя бы формально оправданным. По ночам (а в утробе ночь тянется круглые сутки) мое лунатичное напряжение заставляет меня сжимать и разжимать пальчики, словно мной руководит безответственная пунктуальность, словно я ищу древнюю вилку, чтобы расковырять себе путь наружу и совершить этот асинхронный прыжок в никуда, именуемый рождением. Частичная глубина моего океана не позволяет мне нырнуть до конца и убедиться в его экзистенциональной бездонности. В таинстве рождения живой плод всегда является победителем, едва не стертым ластиком, победителем, которого встречает столь некомпетентная погода земной атмосферы.

– Добро пожаловать на Землю, – пробормочет мой растерянный отец. Он все еще полагает, что является постоянным примером нетерпимого хозяина.

Я точу свой еще непроклюнувшийся, неуравновешенный зуб на всё, что может прийтись мне не по нраву. По-земному неблагодарный рассвет освещает меня, и я оказываюсь всего лишь отвлеченной точкой с запятой…

Утомленные кленовым сиропом

Почему из кленового сиропа не гонят самогон?

В самом деле… Из всего гонят. Из топора – гонят, из старых спортивных штанов – гонят, из веника – гонят, из лыж и даже из старых журнальных обложек гонят… (Нуждающиеся в подобных рецептах пишите до востребования сыну турецкого верноподданного Остапу Ибрагимовичу.) А вот из кленового сиропа – не гонят. Вроде бы всего в нем много; более того, на вкус такое пойло было бы вполне самобытным и маскировало бы откровенную дегустацию сивушных паров. Почему такая несправедливость?

Я долго стеснялся спросить соседей, проживающих со мной бок о бок в канадской глубинке. И вы знаете, так и не спросил! А то вот так спросишь, а потом, глядишь, все начнут гнать самогон из кленового сиропа, и страна придет в упадок. И нам снова придется искать подходящее место для иммиграции.

Одно из объяснений напрашивается само собой. Кленовый сироп весьма дорог и, продав его в виде сиропа ничего не подозревающим бабулькам, кушающим его с оладьями, можно так подзаработать, что на вырученный капиталец напиться до серых волчков, до синильного рассвета с чертиком под подушкой…

Ну, почудите сами, если пожелаете. Возьмите обычное дерево по фамилии Клен (а по национальности – дерево), независимо и самопроизвольно произрастающее у вас под носом. Индейцы, кстати, первыми научились добывать кленовый сок и получать из него сахар. Ну, а до чего додумались индейцы, мы с вами тоже, пожалуй, дотумкаем, не боги горшки обжигают, и уж точно не они их моют, и так далее…

После несложной операции добычи кленового сока, во многом схожей с процессом получения сока березового, а также дубового, осиного и баобабового, можно вдоволь насладиться этим редкостным продуктом, символизирующим канадскую глубинку.

На клене делается диагональный надрез, в который вставляется специальный желобок из нержавеющей стали. Затем собранный сок переносится на «перегонные» станции, находящиеся прямо в лесу, где его кипятят на открытом огне, выпаривая «все лишнее» до получения чистейшего кленового сиропа. Для того чтобы приготовить один литр кленового сиропа по такому рецепту, необходимо собрать и выварить сорок литров сока! Конечно, такой способ добычи сока удорожает конечный продукт… и, наверное, гнать из него самогон нецелесообразно.

А может, все-таки попробовать? Чем черт не шутит? Может, удастся открыть новый национальный напиток, новый облик Канады? Кленовые виски, кленовая водка… От этих названий веет чем-то забыто– мечтательным, временем, когда горячительные напитки были труднодоступны и ценны… Но теперь произошла переоценка ценностей. Теперь нам, утомленным кленовым сиропом, хочется чего-нибудь нового… А к чему стремиться, когда всего уже достиг? Бежать дальше некуда… Позади, так сказать, Москва, впереди – подозрительно Тихий океан. Круглость Земли иногда доводит до отчаянья!

Стремление опьянять себя, видимо, заложено в наших генах. Именно алкоголь превратил нас в то, что мы из себя представляем, ибо на трезвую голову этот мир и наше с вами положение в нем весьма мало перевариваемо.

Ну посудите сами, кто мы такие? Так, пришлые люди с покалеченной восточно-европейским акцентом репутацией… Самоуничижение, конечно, не выход, но когда взираешь на местное совершенство, лоск превосходной способности извлекать пользу из всего, даже из простого древесного столба, становится грустно и нестерпимо тошно за понапрасну растраченные годы, за вечный, суетливый поиск материнской груди, за натруженное счастье никчемной добычи, за апатичные пробуждения по утрам и не менее апатичные погружения в ночной сон.

Немного о канадских слонах

В канадской глубинке проживает довольно большое поголовье слонов. Их принадлежность к слоновьему роду была бы очевидна даже недоверчивому меланхолику Дарвину. А уж тот, бывало, набросит сачок на слона и давай его изучать с пристрастием… Но это полбеды. Весь ужас в выводах, которые позволял себе делать Дарвин. Между тем тут и без выводов все ясно: канадские слоны произошли от обезьяны, ибо обезьяна, если она достаточно изучена, может оказаться прародителем кого угодно, даже вас, насупленный мой читатель…

Наиболее близки к слоновьему роду всякого рода секретарши и администраторы, особенно в таких заведениях, как школы, больницы и правительственные учреждения. На этих трех китах зиждется современная система унижения человека, которая претерпела удивительный прогресс, ибо унижает она гораздо ниже, чем прежняя, и при этом ни к чему не придерешься. Такие служащие и в больших городах не переносят своего социального положения и постоянно самовозвеличиваются за счет унижения посетителей, а уж о маленьких местечках канадской глубинки и говорить нечего. Здесь у подобных представителей канадской фауны вырастает поистине слоновая кожа, изредка подергивающаяся легкой дымкой волосатости, отдаленно напоминающей внешнюю поверхность шкуры мамонта.

Давеча я на минутку заскочил к своему семейному врачу (семейный врач – это совершенно отдельная история, и рано или поздно я ее непременно расскажу). Доктора, понятно, не было на месте, как сообщила секретарша, хотя его волнообразный баритон глухо доносился из-за плохо прикрытой двери. Секретарша, как водится, заставила меня почувствовать себя жалким подобием слизняка, но я стерпел и лишь слегка огрызнулся. Уходя ни с чем, я приостановился послушать, как грозная домоправительница врачебного кабинета поступит со следующей посетительницей. Той была нужна медсестра, чтобы сделать какую-то процедуру.

– Медсестры нет на месте, – ответила секретарша таким тоном, как будто бедная женщина предложила ей заняться лесбийской любовью прямо на глазах у публики.

– Но мне необходимо…

– Я спрошу у доктора, возможно, он сможет помочь, – внезапно смилостивилась секретарша, совершенно не стесняясь того, что только что возвестила мне о его отсутствии. Похоже, местные врачи настолько поднаторели в современной науке, что научились достигать квантового состояния, в котором неизбежно начинает действовать принцип неопределенности, и никто не может с достоверностью сказать, присутствует он в кабинете или нет.

– Пожалуйста, сделайте одолжение… – взмолилась посетительница.

– Но я должна знать, какая это процедура.

– Я не могу вам сказать, – тихо произнесла женщина, оглядев хворую публику, рассевшуюся по углам.

– А тогда я не смогу спросить о вас у доктора.

– Но мне необходимо сделать процедуру…

– Я должна знать, что это за процедура.

– Я не могу вам этого сказать… – снова повторила женщина…

– А я не могу спросить о вас у доктора!

Обмен репликами «я не могу» продолжался несколько минут. Мне очень хотелось вступиться за женщину, но я промолчал и ушел домой.

– Ну что я буду с ними связываться? – сказал я сам себе и забыл об этом случае.

Утром меня разбудил телефонный звонок. Это был мой врач. Я не поверил своим ушам и изготовился задать вопрос, с которым, собственно, и приходил накануне. Каково же было мое изумление, когда оказалось, что этот гордый последователь Гиппократа звонит для того, чтобы выяснить со мной отношения. Оказывается, его секретарша пожаловалась, что я вел себя вызывающе, и требует, чтобы доктор отказался лечить мою семью.

Я, ей-богу, не помнил, что сказал секретарше что-либо особенно дерзкое. Видимо, у нее было пасмурное настроение и потому любая безобидная фраза воспринималась как объявление войны.

– Ваша секретарша ошибается. Я не атаковал ее.

Мысль о смене доктора вызвала у меня чувство классического счастья с пенно-облачными фантазиями о наконец-то вылеченных болезнях.

– А она говорит, что вы вели себя чрезвычайно вызывающе.

– Нет, у меня просто славянский акцент, и поэтому, что бы я ни говорил, это звучит грубо для канадского уха… – почти сразу нашелся я. За долгие годы, проведенные среди канадских слонов, я понял, что лучшая защита – это намекнуть на свое нездешнее происхождение, как бы косвенно уличив собеседника в дискриминации национальных меньшинств…

– Само слово «славянский» дало основу английскому слову «slave» – раб. Ну а чего можно ожидать от подобной этимологии? – без особого огонька добавил я и с наслаждением стал слушать напряженную тишину в трубке.

– Я не понимаю, какое отношение это имеет к инциденту… – недовольно возразил доктор.

– Если мне не изменяет память, вы поставили мне диагноз «невроз», когда я пожаловался на головокружение и повышенное давление… Так чему же вы удивляетесь? Мое поведение есть прямое подтверждение вашего диагноза…

Короче, теперь я ищу нового врача. Не то чтобы он меня выгнал, но какой-то холодок после этого инцидента остался, и я не доверил бы этому эскулапу даже удалить бородавку у себя на спине, хотя надо отдать ему должное: бородавки доктор удаляет мастерски и при этом явно наслаждается этой процедурой.

И когда же мы освободимся от этого излишнего человеческого общения? Как было бы хорошо… Зашел на сайт в Интернете, заказал себе очередь к врачу – и никаких тебе секретарш с самомнением Клеопатр и замашками Калигул.

И когда же уйдет в историю слоновость тех, кто выполняет нудную и никчемную работу, ведет пропащую, скучную, как дно пустого сотейника, личную жизнь, а зло вымещает на всех встречных и поперечных?

И главное, не сказал я этой леди Макбет Мценского уезда ничего особо обидного. Представляю себе, что со мной сделали бы, если бы я заступился за женщину, которой не хотели делать процедуру только потому, что она не желала во всеуслышание признаться, в чем сия процедура заключается. Если бы я за нее заступился, меня, наверное, арестовали бы и линчевали всем городом.

А главное, был бы врач стоящий, а то ведь и шарлатаном не назовешь… Шарлатан хотя бы претендует, что что-то знает и умеет. Этот же тип уже ни на что не претендует, разве что на потугу защитить свою секретаршу от грубого славянского варвара, посмевшего ей перечить.

Люди научились обижать друг друга так тонко, что я с радостью потратил бы все свои средства, даже жизнью рискнул бы, чтобы доказать свою правоту и наказать несчастную бестию, но по опыту знаю, что эта секретарша – очередной жалкий сморчок, и стоит мне полушутя за нее взяться, ни от нее, ни от ее доктора и шкурки не останется, не то что слоновой кожи. Но это все суета и мрачное безделье маленького местечка. Нужно скорее на волю, туда, в большие города, где скандалы величественны и самозабвенны, где водятся настоящие, а не липовые канадские слоны!

Исповедь провинциального террориста

В кои веки пригласили меня в приличное общество, столь редкое в канадской глубинке. Разумеется, я, полистав книжки о хороших манерах, приготовился быть на высоте. Званый обед устраивал наш сотрудник, канадец до мозга костей. Он нашел себе невесту в провинции Альберта, и, как водится, она была крупна и впечатляюща (не провинция, а невеста), как и все, приходящее к нам с по-прежнему слегка диковатого Запада. Я твердо решил вести себя прилично и не возникать. Хотел, так сказать, показать дочери Альберты пример нашего утонченного воспитания. К сожалению, я переоценил свои возможности…

На полянке перед домом меня встретил брат помолвленного. Он по протекции брата когда-то проработал у нас пару дней, пока добровольно не уволился от щемящего чувства собственной бесполезности, но на этой полянке мы пришли в чарующее состояние шапочного знакомства. Ведь это так важно: в чужом доме, на званом обеде, среди сорока совершенно чужих индивидов – повстречать родную рожу. Братец был человеком творческим, артистом – со всеми вытекающими из этого недостатками. Он был алкоголик, наркоман, профессиональный стриптизер. В свое время престарелые девчонки из нашей конторы, сходив на его представление, почему-то были страшно разочарованы, хотя неприлично вздыхали даже тогда, когда я, распарившись, снимал в офисе свитер. А я ведь по комплекции весьма туго набитый мешок, уж не знаю с чем, тогда как братец помолвленного – весьма завидный мужчина… Короче, так и непонятно, чем этот братец так их разочаровал. Может быть, хронической нетрезвостью? Вот и в день помолвки он уже прилично набрался и с трудом стоял на ногах.

По традиции, во всяком приличном канадском семействе непременно должен быть кто-нибудь, составляющий позор семьи, червоточину, неудачный выстрел папаши – называйте, как хотите, и брат помолвленного вполне подходил на эту роль. Только не обвиняйте меня в остром приступе человеконедолюбия, – я просто сухо сообщаю о том, что видел, так сказать, созерцал, наблюдал, и пытаюсь сохранять холодную объективность. Тем более, что именно в тот день я твердо решил вести себя спокойно, а значит, пассивно и созерцательно.

Но не тут-то было.

Видите ли, размеренно поговорить о погоде мне еще ни разу не удавалось. Вечно из простого обмена ничего не значащими фразами у меня выходит какой-нибудь пренеприятный диспут.

– Сегодня теплый день, не правда ли? – приветливо прощупала меня щуплая старушка привычными, а потому ловкими щупальцами стандартного светского разговора. Этот тип разговора именуют «small talk», а я называю его «разговор по-маленькому».

– Да, погода замечательная – не то, что вчера… Вчера ведь была страшная жара! – охотно ответил я, вполне гордый тем, что вот же, могу вести приличный разговор, не вникая во всякие неудобства общения с незнакомцами, но тут же добавил: – Не иначе вчера было жарко из-за глобального потепления!

– Ну, нам это, пожалуй, не грозит, у нас очень суровые зимы…

– А я думаю, что зимы в этом году вообще не будет. Я ведь горячий сторонник глобального потепления!

Подобное заявление было воспринято как неслыханная бестактность, хотя, наверное, я просто пошутил.

– Но ведь тогда Нью-Йорк пойдет ко дну! – некстати вмешался абсолютно серый гражданин.

– Ну и фиг с ним… Пусть! – уже серьезно ответил я.

– Так вы террорист? – в свою очередь на полном серьезе пошутил тот же тип в сером.

Все оглянулись на его резкую, обличающую фразу. Пьяненький брат помолвленного мгновенно протрезвел и выразительно икнул. Все смотрели на меня выжидающе, будто ждали, что я вот-вот примусь испускать истошные экстремистские возгласы и попытаюсь взорвать себя при всем честном народе.

– Мммм… – веско заметил я в свое оправдание, но эта реплика не удовлетворила собравшихся. Нужно было как-то пояснить мое заявление насчет допустимости утопления внеэпохального мегаполиса, коим является Большое Яблоко, – город, который никогда не спит, и проч., и проч., и проч.; город, на котором уже негде ставить печати; короче, наш грозный отец Нью-Йорк-на-Дону, наш Ростов-на-Гудзоне… Все смешалось в душе иммигранта…

– Дело в том… – промолвил я, закашлявшись и запинаясь. – Дело в том, – повторил я, смелея, – что я не люблю больших городов… Я вообще страдаю неврозом, меня охватывает паника при большом собрании народа…

– Неубедительно, – вздохнул серый человек, обводя взглядом собравшуюся толпу гостей. – Мы не наблюдаем у вас никаких признаков паники! Скорее, паниковать следует нам!

Почему-то этой фразой мой серый судья слегка разрядил обстановку. Мать помолвленного, проходя мимо, бросила на меня испепеляющий взгляд и процедила:

– Вы никуда не торопитесь? Неужели даже на обед не останетесь?

Несмотря на то что супруга основательно подготовила меня к званому обеду, вдоволь накормив пельменями, чтобы я в очередной раз не опозорился и не объел несчастных гостей, мне все же очень хотелось закусить, и я твердо успокоил мамашу, что обедать останусь пренепременно!

Обед меня разочаровал. Несколько тарелок с нарезанной тонкими ломтиками колбасой вряд ли могли претендовать на гордое имя «званый обед». Уж не знаю, какие глубины врожденной цивилизованности помогли мне промолчать хотя бы по этому поводу. Видимо, конфуз с утоплением Нью-Йорка подействовал на меня облагораживающе, и я молча уединился со своей тарелкой, наполненной более чем скромной снедью. Усевшись по другую сторону бассейна, подальше от основного костяка гостей, я надеялся поклевать, что Бог послал, а там уж незаметно и простодушно ретироваться. Но тут ко мне снова подсел мой серый человек. Дело в том, что помолвленный сообщил ему, что я писатель и один из умнейших людей. Он часто говорил мне об этом, но я не расценивал это как комплимент, – во-первых, потому, что не считаю себя умным, во-вторых, потому, что по сравнению с местным населением и утюг может прослыть мудрецом. Между тем серый человек никак не мог успокоиться. Ему очень хотелось меня разоблачить в неумности и нахрапистом авантюризме. Он опять стал расспрашивать о моем роде занятий и о воззрениях на мир и прочую окружающую среду.

Я неохотно выдал все свои парадоксальные мысли, шокируя серого каждым новым постулатом.

– Федеральное правительство нужно упразднить, – заявил я, выплевывая косточку от маслины. – Вы знаете, я очень люблю маслины… И совершенно не люблю всякого рода правительства. Это странно, не правда ли?

– Так вы не только террорист, но и сепаратист?

От такого вывода я поперхнулся прохладительным напитком. Над нами вновь нависла вязкая туча непонимания.

– Ну, дело в том, что граф Петр Кропоткин, отец анархизма, заявлял…

– Так вы еще и анархист? – в ужасе залопотала откуда ни возьмись подсевшая к нам жена серого гражданина.

Почувствовав, что на меня завтра же донесут властям, я отставил тарелку и занудил свой обычный бредовый монолог, начав от печки, то есть от глобального потепления. Логика моих бредней заключалась в том, что бороться с глобальным изменением климата – это утопия, что, например, и на Марсе идет потепление, и это свидетельствует о том, что причины этих явлений лежат вне нашей досягаемости. Я говорил, что со временем нужно разукрупнять крупные города, что Интернет должен позволить людям жить, учиться и работать дистанционно, что не всем в обществе нужно работать, потому что автоматизация и компьютеризация привели к тому, что основной массе людей дешевле платить пособия, чем пытаться создавать дорогостоящие и бесполезные для общества рабочие места…

– А что же будут делать бездельники? – не унимался серый.

– Их нужно воспитывать и занимать всяческими искусствами…

– Утопия! От того, что мы имеем в настоящее время, к такому никогда нельзя прийти…

– Не спорю… Ну, нужно хотя бы выбрать направление…

Я еще много о чем говорил. Серый человек с супругой теперь слушали не перебивая. Их дыхание было по-прежнему неровным, но мне показалось, что теперь они не считают, что я опасный элемент, и, возможно, не пойдут доносить на меня властям, разве что потолкуют на мой счет с местным психиатром…

Поняв, какой эффект имеют мои проповеди, я снова заговорил о неврозе и своей неуравновешенности и попытался мягко смотать удочки затянувшегося разговора.

Обстановку помог разрядить к тому времени уже в доску пьяный братец помолвленного. Он дважды бросался в полном обмундировании в бассейн, делая внушительные пируэты, от чего несколько деток, ставших невольными свидетелями этой сцены, получили долгоиграющую душевную травму, и лет десять спустя их бедные матушки будут удивляться – и отчего это повзрослевшие детки страдают водобоязнью?

Свое выступление пловец завершил третьим погружением в бассейн, на этот раз с благородной целью извлечь со дна пластиковую черепаху. Но поскольку пьяный дядя нырнул с зажженной сигаретой, младенец, для которого, по всей видимости, и предназначался улов, очень разволновался, и когда чародей вынырнул (опять же с сигаретой в зубах) и предложил малышу трофейную черепаху, карапуз строго стукнул его по руке и убежал к маме, а черепаха никчемно осталась обсыхать у кромки вдрызг прохлорированной воды.

Потом братец, издавая запах хлорки, побрел извиняться перед помолвленным за пьяное представление, но тот, как водится, хотя и злился, процедил сквозь зубы, что все, мол, в порядке, братишка…

Будущая жинка нашего помолвленного была, видимо, бабой упорной и решительной. Никому не посчастливилось закабалить вольное канадское сердце убежденного холостяка, но простой девушке с ранчо это, как ни странно, удалось…

– Слушай, – интимным шепотом заговорил я с кандидатом на скоропостижное брачевание. – Где ты нашел это сокровище?

Далее последовала стандартная история любви, которую я сразу позабыл и посему не могу привести. Это было что-то вроде: она меня задела веслом, а я ее случайно огрел лыжной палкой… Это довольно распространенный способ знакомства у местного населения. История заканчивалась тем, что помолвленные скоро купят собственное ранчо и будут выращивать коров.

– Но ведь ты ненавидишь животных? – возразил я.

– Нет, я теперь нормально к ним отношусь… Ведь ранчо будет обширным, и они будут пастись где-то далеко…

– Мечты, мечты… Где ваша кислость… – вздохнул я. Пропадал парень, вольная душа… Теперь остаток жизни он будет подбирать навоз за коровами и ходить на цыпочках перед своей женой-кавбойкой.

Настало время прощаться, и я, следуя вычитанным принципам хорошего поведения, чинно подошел к группе стариков, чтобы отблагодарить за прекрасный вечер. Честно говоря, мне хотелось попрощаться только с бабушкой брачующегося, но я забыл, кто из них его бабушка, и стал прощаться со всеми. Меня обдали угрюмыми взглядами. Тогда я обратился к обвивающемуся вокруг заборчика братцу помолвленного:

– Ну, ты уже просох?

Вопрос прозвучал двояко… Я имел в виду простое физическое обсыхание после многократного погружения в бассейн, но вопрос можно было истолковать и как язвительность в отношении его пьянства. От этого все смутились, а я, довольный, что соблюл приличия, отправился прощаться с молодежью. Взгляд, которым проводила меня молодежь, заставил подумать о том, что, с одной стороны, яблоко от яблони недалеко падает, а с другой – что, пожалуй, неприветливость у местного населения усиливается от поколения к поколению…

На прощанье я заявил, что самое лучшее, чем можно заняться в жизни, – это делать детей. Таково было мое последнее наставление, после чего я степенно удалился. Думаю, эта компания больше не будет утруждать меня своими приглашениями…

Вообще шокировать окружающих стало для меня буквально второй натурой. Не далее как вчера я приобрел огромную деревянную ложку, вырубленную из коряги. Мне очень хотелось похлебать из нее борщ. Ну бывают у людей разные извращения – не обязательно же их повсеместно афишировать? Так нет же – за столом, когда не только все домашние собрались, но даже и гости присоединились, я гордо извлек свою ложку и принялся шумно прихлебывать борщ из тарелки, диаметр которой лишь немногим уступал диаметру моей ложки… За столом повисло молчание. Все отодвинули свои тарелки и почему-то больше не захотели есть. Ну, и я ли не террорист после этого, пусть и провинциального масштаба?

В поисках приключений

Большинство из приютившихся в Канаде искали здесь покоя, долгожданного отдохновения от бесконечных блужданий по кривизне земной поверхности, свободы от опасностей и невзгод своих собственных стран. Местные жители, наоборот, упорно ищут себе приключений на… голову. Особенно это ощущается в канадской глубинке, где жизнь скучна, размеренна и однообразна, как моток билетиков на проезд в советском городском транспорте. Захватывающими историями о переломанных ногах, прошибленных головах и прочих членовредительствах просто переполнены разговоры жителей канадской глубинки. Они горды своими синяками, но особенно обожают незабываемые ощущения, связанные с переломанными ребрами. Все эти травмы ни в коем случае не связаны с трудом или каким-либо другим созидательным процессом. По негласному кодексу провинциала сии увечья обязаны быть результатом поездок на сноумобилях (таких моторизированных санках), лазанья по скалам, плаванья на каноэ по водопадам и, конечно же, пеших прогулок на снегоступах вдоль и поперек национальных парков в сорокаградусный мороз.

Корней Иванович Чуковский был не только автором всяческих Тараканищ, Мух-Чикатилл, Бармалитов и прочих ужастиков для детей того нежного возраста, в котором и коренятся все наши с вами неврозы… Именно благодаря детским стихотворениям дедушки Чуковского я впервые ознакомился с концепцией людоедства. Кроме этой мрачной стороны своего творчества Чуковский числился еще и литературным критиком и, промежду прочим, писал, что Антон Павлович Чехов как одержимый созывал к себе в дом всякого рода гостей и пристально интересовался их историями. Неудивительно, что в его рассказах представлено во всей красе население России того времени. С тех пор и повелось, что писатель просто обязан совать свой нос в чужие дела, вынюхивать различные жареные и пареные факты и потом отображать их в своих творениях.

Я, откровенно говоря, не люблю гостей; наверное, поэтому я никудышный писатель. Главным героем своих произведений являюсь я сам, собственной персоной, и потому мои опусы скучны и невыразительны. Вот если бы они включали скрупулезные описания каких-нибудь плотников и дровосеков, то Нобелевской премии по литературе мне было бы просто не миновать. Вообще еще не известно, чем этот Нобель причинил больше гибельного вреда человечеству – изобретением динамита или учреждением Нобелевской премии. Что может быть пошлее и безобразнее писателя, по-собачьи высунувшего язык и ждущего высокого признания кучки душеприказчиков динамитчика?

Однако в перерывах между ожиданием признания и естественной в моем положении апатии и я не гнушаюсь там и сям подслушать историю-другую, а потом выдать ее в качестве новинки читателю…

Некто с экзотическим именем Камерун (уж не знаю, откуда коренные канадцы шотландского происхождения выискивают себе такие имена), сожитель одной из наших сотрудниц, представляет собой яркую личность с блеклой биографией. Как и многие местные жители, он – плотник. Но в своей частной жизни Камерун – настоящий путешественник и землепроходец. Как-то он втемяшил себе в голову идею ни больше ни меньше, как пройти пешком, точнее на снегоступах, Алгоквинский национальный парк (да, именно тот, что размером с небольшое ближневосточное государство). Первая же попытка закончилась полномасштабной операцией по его спасению, в которой были задействованы местные вооруженные силы и даже вертолет. Однако это не помешало Камеруну совершить и вторую попытку, которая вновь завершилась неудачей.

Сам я никогда подобных геройств не совершал и потому не могу художественно поделиться весьма ценным опытом шагания по снегу вдали от последних форпостов цивилизации. Поэтому трудно сдержаться и не предъявить читателю пространную цитату из Джека Лондона, тем более, что наверняка это благородное занятие мало чем изменилось за последние сто, да куда там, тысячу лет…

«…Нет труда изнурительнее, чем прокладывать дорогу. На каждом шагу широкие плетеные лыжи проваливаются, и ноги уходят в снег по самое колено. Потом надо осторожно вытаскивать ногу – отклонение от вертикали на ничтожную долю дюйма грозит бедой, – пока поверхность лыжи не очистится от снега. Тогда шаг вперед – и начинаешь поднимать другую ногу, тоже по меньшей мере на пол-ярда. Кто проделывает это впервые, валится от изнеможения через сто ярдов, даже если до того он не зацепит одной лыжей за другую и не растянется во весь рост, доверившись предательскому снегу.

Кто сумеет за весь день ни разу не попасть под ноги собакам, тот может с чистой совестью и с величайшей гордостью забираться в спальный мешок; а тому, кто пройдет двадцать снов по великой Северной Тропе, могут позавидовать и боги. День клонился к вечеру, и подавленные величием Белого Безмолвия путники молча прокладывали себе путь. У природы много способов убедить человека в его смертности: непрерывное чередование приливов и отливов, ярость бури, ужасы землетрясения, громовые раскаты небесной артиллерии. Но всего сильнее, всего сокрушительнее – Белое Безмолвие в его бесстрастности. Ничто не шелохнется, небо ярко, как отполированная медь, малейший шепот кажется святотатством, и человек пугается собственного голоса. Единственная частица живого, передвигающаяся по призрачной пустыне мертвого мира, он страшится своей дерзости, остро сознавая, что он всего лишь червь. Сами собой возникают странные мысли, тайна вселенной ищет своего выражения. И на человека находит страх перед смертью, перед Богом, перед всем миром, а вместе со страхом – надежда на воскресение и жизнь и тоска по бессмертию – тщетное стремление плененной материи; вот тогда-то человек остается наедине с Богом».

Через несколько дней отправившегося во второе путешествие Камеруна отвлекли от его уединенного общения с Богом. Обмороженное, хотя еще дышащее тело случайно подобрали какие-то честные браконьеры, и поскольку он показался им несъедобным ввиду полной иссушенности в сочетании с упорной свежезамороженностью, эти благородные рыцари капкана сдали Камеруна на руки взволнованной семье.

Нужно сказать, что в оба путешествия Камерун брал с собой собак, но возвращался исключительно один. В первом путешествии его любимую собаку почти сразу же съели волки. Судьба собаки, сопровождавшей Камеруна во второе путешествие, осталась невыясненной. Некоторые недоброжелатели подозревают, что Камерун сам ее съел. Наверное, поэтому, когда упорный Камерун собрался в третье путешествие, сожительница не дала ему свою собаку. Она нежно сообщила ему, мол, пусть подыхает сам, а бедное животное здесь ни при чем!

Но на этот раз Камеруну улыбнулось счастье, и он, несмотря на сорокаградусный мороз, прошел национальный парк с севера на юг, совершив таким образом поступок, достойный настоящего идиота.

И что, вы думаете, произошло после достижения заветной цели? Ничего особенного. Камерун отправился в четвертое путешествие, причем по тому же маршруту. В этот раз его снова спасали с вертолетом…

Откуда такое стремление подвергать себя смертельной опасности? «Скука!» – скажете вы. Не иначе – скука. А может, и правда, поиск общения с Богом? Может быть, Бога больше нет в храмах, и теперь, чтобы перемолвиться с ним словечком, нужно полностью отдаться на милость Белому Безмолвию?

Сотрудница, поведавшая мне эту эпическую историю Камеруна-первопроходимца, тоже увлекается опасными занятиями в свободное от работы время. Она часто смакует воспоминания о полученных травмах в результате падения с лошади, игры в женский хоккей на траве с применением мячика, изготовленного из цемента. Прыгала она и с парашютом, бросалась с высоты вниз головой, будучи привязанной за ноги, каталась на роликах по тонкому весеннему льду на озере и даже лазала по обледенелому столбу вверх за призами, причем практически голая по пояс… Но особенно ей нравится рассуждать об эволюции цвета синяков.

– Вот тут у меня был синяк размером со сковородку, – гордо заявляет эта весьма увесистая барышня, демонстрируя упитанную коленку. – Сначала синяк был багровым, потом посинел, а затем по краям стал фиолетовым, а в середине черным! – говорит она с сожалением, что этот чудо-синяк остался в прошлом.

А сынишка сотрудницы поделился собственными воспоминаниями о спуске на старом диване через пороги горной реки, прыжках с обрыва, попытке полетов с крыши, игре в бейсбол, в результате которой ему делали операцию в отделении восстановительной хирургии лица, а также прочих мелких шалостях.

Из вышесказанного можно сделать вывод, что как бы ни была спокойна и размеренна жизнь человека, все равно при желании он найдет себе приключений вдоволь. Куда нам до местных жителей Канады, этих титанов-пионеров, строителей могучей северной страны! Так и хочется встать и спеть гордый гимн, чтобы почтить память всех безвременно покинувших этот мир, чья жизнь внезапно оборвалась в момент триумфальной погони за восхитительным синяком размером со сковородку.

Револьверные выстрелы

Иной раз хочется понять, откуда берутся разные типажи людей. Особенно это занимательно в провинции, где многие поколения остаются на одном месте и взаимоперемешивание народонаселения случается нечасто. Видимо, необходимо обратиться к истории, чтобы понять, отчего мои добрые соседи столь необщительны (за долгих семь лет мы не только не перебросились маломальским словечком, но и вообще не видели друг друга), или почему местный человек предпочитает сидеть дома впроголодь и курить траву, а не пойти и не заработать себе на что-нибудь более питательное.

Все началось более ста сорока лет назад, когда некто по имени Хант обосновался на берегу тогда еще пустынного водоема и решил, что здесь возникнет населенный пункт, который впоследствии, разумеется, назвали Хантсвилль. И где я был тогда? Если б я вовремя подсуетился, то этот населенный пункт назвали бы Кригерсвилль, хотя, впрочем, это совершенно не звучит… Так что, может, оно и хорошо, что я не подсуетился и прибыл сюда с некоторым опозданием.

Так или иначе, мистер Хант запретил употребление алкогольных напитков на своем берегу, и все питейные заведения сконцентрировались на противоположном. Рассматривая старинные фотографии, поражаешься тому, как похожи их герои на сегодняшних окрестных жителей. Вот те же Джоны и Фрэнки стоят с увесистыми пивными кружками, только одежка на них более стильная. И неизменно на грязных шеях повязаны галстуки. А как же… Кругом ведь плескался девятнадцатый век. Эпоха обязывала.

В 1877 году корреспондент одной захудалой газетенки, проезжая через деревню, ставшую впоследствии славным городом Хантсвиллем, рапортовал: «Несчастная, потребительская деревушка, в которой проживает, пожалуй, не больше ста жителей». Другой журналист в 1879 году призывал остановить пьянство и перестрелки, которые в основном губили молодое население. Его коллега добавлял масла в огонь: «Улицы этого селения полны дохлых лошадей, куч навоза и прочих отбросов, а также непроходимой грязи, которой могла бы гордиться любая индейская деревушка времен первопроходца, досточтимого Жака Картье».

Нравы того времени отлично отражены в правилах местной гостиницы с гордым названием «Альбион». Правила гласили: «Джентльмены, ложащиеся в постель не снимая сапог, должны платить сверх прейскуранта; три удара в дверь означают, что произошло убийство, и вам нужно явиться для расследования; пожалуйста, напишите ваше имя на обоях, чтобы мы знали, что вы здесь были; недостающая ножка стула, если она вам понадобится, находится в шкафу; револьверные выстрелы – не причина для беспокойства; за керосиновые лампы требуется доплата, свечи – бесплатно, но они не должны гореть всю ночь; не отрывайте куски обоев для раскуривания ваших трубок (обои нужны для ведения записи имен постояльцев); если идет дождь и на вас капает через дырку в потолке, – зонтик под кроватью; крысы не опасны, даже если они гоняются друг за другом по вашему лицу; двое джентльменов, проживающих в одной комнате, должны договориться пользоваться одним креслом; если в наличии нет полотенца, пользуйтесь одеялом».

Если вы полагаете, что я выдумал эти правила, то вы не угадали. Я переписал их из исторической брошюры, описывающей наш край (Larry D. Cotton. Wiskey and Wickedness. Vol. 3: Muskoka and Parry Sound Districts, Ontario 1850 to 1900).

Приятный нрав местных жителей проявлялся и во время великих потрясений, постигших наш город. Самый страшный пожар в истории Хантсвилля случился в 1894 году. Выгорел весь центр города как раз по ту сторону реки, где, по завещанию Ханта, было запрещено употребление горячительных напитков. Как только начался пожар, жители немедленно послали призыв о помощи в близлежащие населенные пункты Брейсбридж и Гравенхёрст. Однако добровольные пожарные команды прибыли, когда огонь уже был потушен. Поскольку пивные оказались на другой стороне реки и не пострадали от огня, пожарники прямиком отправились туда. После нескольких стаканчиков виски они затеяли драку, и самые шустрые были арестованы местным констеблем. Оставшиеся пожарники обступили констебля и предъявили ультиматум: если их товарищей немедленно не освободят, то они завершат разрушение того, что не уничтожил пожар. Арестанты были немедленно отпущены, и пожарники покинули город со следующим поездом.

Вот так знание истории позволяет вполне насладиться современностью. Теперь, бродя по улицам родного города и не находя на них ни дохлый лошадей, ни куч навоза, я ощущаю щемящее чувство гордости за тот нелегкий путь, который прошел этот край.

Конечно, вся цивилизация пришла к нам из Торонто. Если бы не переселенцы из этого славного мегаполиса, мы до сих пор проживали бы в стесненных обстоятельствах захолустья. Но теперь местные жители недолюбливают приезжих. Два месяца в году, точнее, в июле и августе, в магазинах ощущается нехватка продуктов, по узким улочкам невозможно проехать из-за столпотворения автомобилей, всюду очереди, шум, гам… Но стоит закончиться лету, как наш славный городок погружается в сладкое беспамятство, постепенно покрывается осенними листьями, которыми в туристических автобусах приезжают полюбоваться небольшие группки японцев, и, наконец, все покрывается снегом, и больше никто не беспокоит нас до следующего лета… Это ли не счастье – пользоваться всеми благами цивилизации, которые проникли сюда в угоду толп отдыхающих, при том, что они конкурируют с тобой за место под солнцем только два месяца в году?

Теперь, когда я узнаю в местном жителе какие-либо черты его предков, я больше не сержусь и не удивляюсь. Дикость и грязь, которые вскормили здешний народ на зарнице его существования, просто поражают воображение. С другой стороны, вся эта история вселяет надежду: может, и другие дикие места проживания человека со временем обретут благородные или, по крайней мере, приемлемые черты. Вот, может быть, не пройдет и полутора веков, и российская деревня станет респектабельным местом отдыха горожан. Мы так привыкли осуждать всех и вся… Мы так кичимся своей цивилизованностью, не задумываясь о том, что еще каких-нибудь сто лет назад людям нужно было защищаться от крыс зонтиком и не обращать внимания на револьверные выстрелы в соседнем номере.

Дайте время, и все у человечества придет в норму, как говорится, будет все путем. Если, конечно, оно не собьется с пути или какие-нибудь страшные инопланетяне не возьмутся за наше перевоспитание.

Щенков по осени считают

Не хотелось никого видеть. Сел играть на пианино. Слышу, кто-то приперся. Я – ноль внимания. Играю громче, вроде как ни в чем ни бывало. Заходит зять. Я ему, не переставая играть:

– Чего пришел?

А он мне:

– Ах, как вы замечательно играете. Это не Шопен? – спрашивает.

– Нет, не Шопен. Это дребедень моего сочинения, – я ж понимаю, что он не музыку пришел послушать.

– Есть очень хочется. Покормите меня! – откровенно признается зять.

Я ему рад, но делаю вид, что сержусь. Говорю:

– Жрать нечего. Съезди чего-нибудь купи.

А он мне:

– Все-таки замечательная у вас музыка, – а по глазам видно, что кушать ему очень хочется.

Тут я опомнился. Почувствовал, что был груб. Стал извиняться, но он не поверил. Видно было по мне, что я смачно промолвил это свое: «Чего пришел?»

Я вообще весьма нелюдимый. Мне бы вполне хватило общений с родственниками раз в неделю или даже раз в месяц, но к нам ходят из-за моей жены. Она милая и вкусно готовит, если в настроении. А с гостями – она всегда в настроении. Тут и мне перепадает – когда жареной картошки, а когда и чего посущественнее.

Я вообще считаю, что слишком часто людям не нужно видеться, ведь от этого возникает постоянное неудобство, словно кто-то навязывает тебе свою жизнь или словно ты навязываешь свою жизнь другим.

В юности я повторял, что у влюбленных нет и не может быть одной крыши. Теперь я точно знаю, что это глупости. Как же тогда может статься, что от любви крыша едет?

Так или иначе, но на днях пришлось мне пообщаться с людьми сверх нормы, ибо сука у меня ощенилась. То есть натурально принесла шесть щенков. Ясное дело, товар нужно куда-то сбывать. А то у нас и так три собаки, а теперь получалось, что девять, – точно, как у английской королевы.

Дал объявление в газету, и тут началось.

– А какой породы щенки?

– Бассет-хаунд.

– А как они выглядят?

– Как бассет-хаунд.

– Ну а все-таки?

– Вам всех шестерых описать?

– А они любят бегать?

– Эти собаки обладают прекрасными охотничьими качествами: превосходное чутье, надежность, а также невероятная прожорливость. Так что вы с ними набегаетесь… С давних времен с бассетами ходят охотиться на лисицу и кролика. У них такие длинные уши, что иногда при ходьбе они наступают на них передними лапами.

– Ну, в наше время не многие охотятся. А то, что они подвижные, это жаль. В том-то и дело, что я инвалид…

– А… Так вы не беспокойтесь. Эти собаки чрезвычайно ленивы…

Другой звонок.

– Буду ли я выглядеть на фоне этой собаки энергичным?

– О, да… Эти собаки чрезвычайно ленивы…

– Неужели? А я хотел брать щенка на утренние пробежки…

Наконец в дом потянулись покупатели. Щупали щенков, заглядывали им под хвост… Короче, зла на них не хватает.

А жена беспокоится: что ж мы с девятью собаками будем делать? Смех смехом, а свора порядочная получается. Вначале у нас их и вовсе десять было. Более того, у кобеля, отца шестерни, была любовь с другой сучкой, но та так и не забеременела. Она вообще была агрессивной, и мы ее сбыли с рук через мою сотрудницу, которая возилась с собаками и даже имела в хозяйстве ослика. А мать щенков всячески уклонялась от ухаживаний кобеля, попу к стенке прижимала, но… забеременела.

– Я ученый, – говорит очередной посетитель.

– Это замечательно. У Альберта Эйнштейна был бассет. Он вам поможет открыть или даже закрыть теорию относительности.

– Я – политолог…

– Тогда собака вам не поможет…

Больше не хотелось никого ни видеть, ни слышать. Отключил телефон и снова сел играть на пианино. Слышу, кто-то приперся. Я – ноль внимания. Играю громче, вроде как ни в чем ни бывало. Заходит зять. Я ему «Чего пришел?» А он мне: «Ах, как вы замечательно играете. Это вашего сочинения?» – спрашивает. «Нет, это как раз Шопен», – хмуро вру я, понимая, что он не музыку пришел послушать…

Порт надежды

Как это ни банально звучит, но сидеть в глуши скучно. Иной раз хочется подняться и отправиться в путешествие. К примеру, посетить… другую глушь! Особенно интересно поехать куда глаза глядят, куда, как говорится, заведет дорога, и остановиться там, где получится, без нудного планирования и упований на заведомый комфорт и обилие достопримечательностей.

Хочется хлебнуть такой пространственной свободы. Особенно когда обычное пристанище начинает тяготить, родные стены давят своей надоевшей предсказуемостью. Если вы можете наугад в полной темноте пробраться к собственной кровати, ни разу не ушибившись, – это верный признак, что пора путешествовать.

Я, как отъявленный специалист по глубинкам, расправил свои пожухлые паруса и отправился в чарующее, хотя и несколько болезненное блуждание. Канада – опасная страна в этом отношении. По ней можно блуждать долго, ибо просторы эти, как известно, нескончаемы и мало освоены. Одолеваемый подобными мыслями, я отправился на юг и бросил якорь в непримечательном городке, покоящемся где-то на берегу озера Онтарио. Видимо, меня привлекло название – Port Hope, Порт Надежды. Как часто в географических названиях встречается слово «надежда»! От малоизвестных и позабытых они вырастают до эпохальных глыб, вроде Мыса Доброй Надежды. Чарующее своей наивностью название… словно бы надежда может быть злой… Вы бы назвали какой-нибудь монолит, торчащий из океана, Мысом Злой Надежды? Я бы – нет.

А вообще, по совести говоря, мы уже забыли, что означали путешествия в былые времена. Покидая Европу, люди расставались навсегда. Некоторых месяцами болтало в вонючей плавучей тюрьме бурное море, пока они добирались до пункта назначения – пустого клочка земли, которую нужно было взлелеять и освоить для нас, сегодняшних пришельцев. А мы пожаловали на все готовенькое. Примчались в новеньких самолетах, из окон которых Канада кажется бархатным ковром лесов. Так что не надо смотреть свысока на тех, кто в муках обустроил для нас этот суровый край. Давайте же аккуратно платить налоги и переходить улицы в положенном месте, хотя бы из уважения к тем, кто, мучаемый цингой и томагавками, закладывал для нас будущие города.

Неудобство любого путешествия – это чувство неприкаянности и бездомности. Именно этой монетой приходится платить за предполагаемое разнообразие ландшафтов.

Так или иначе, охваченный страхом оказаться без ночлега, я взмолился Господу, чтобы он меня не оставил прозябать без крыши над головой и обеспечил мало-мальским пристанищем. Не случайно малюсенькая гостиница, на которую я буквально чудом наткнулся в темноте, оказалась напротив храма, ибо, по всей видимости, Богу удобнее обеспечивать жильем по месту службы. Мой милый Создатель позаботился обо мне заранее, еще в 1789 году, основав славный городок, этот порт надежды… Порой я верю, что это было сделано только для того, чтобы мне было где переночевать в тот знаменательный вечер, когда я, бросив родные пенаты, вдруг отправился путешествовать. Декарт вполне поддержал бы такой мой субъективизм, но вот уже несколько столетий нам приходится обходиться без Декарта, и это, к сожалению, как раз таки объективный факт.

Гостиница располагалась в старинном доме. Лесенка с крошечными ступеньками круто вела наверх. Мы, сами того не замечая, превратились в грузных акселератов, в то время как наши предки были миниатюрными гномиками, они сидели на малюсеньких, низеньких стульчиках, бегали ножками по хрупким ступенькам и своими ручками творили историю, не в пример нам, долговязым остолопам двадцать первого века. Представьте себе, что еще через двести лет люди начнут вырастать до размеров среднеупитанных динозавров, вот будет потеха!

Так или иначе, в домике, в котором я намеревался провести ночь, наверное, когда-то жил священник, а посему опасаться привидений не было необходимости. Ведь людей положительных принимают на небеса сразу, без конкурса и без экзамена, а посему их душам не приходится пугать растрепанных в ночной панике постояльцев.

Я поднялся по крутой лестнице и вошел в тихую, даже до какой-то напряженной молчаливости, комнату. Как бы мы ни перемещались в пространстве, кажется, что ничего не меняется. Еще Сенека отмечал, что от себя не уйдешь. Да и не только он… Многие обращали на это внимание. Порой так удивительно выходит: уедешь куда-нибудь на край света, а там все то же самое. Пылинки вальсируют в солнечном луче, жесткий матрас и неизменное тиканье часов. Конечно, в окне меняются пейзажи. То леса, то озера, а то и моря, но вот вокруг тебя все остается как прежде, словно мы носим с собой непроницаемую оболочку, пластиковую ауру собственного «я», и как бы далеко ни заносила нас страсть к перемещению в пространстве – от себя не уйдешь, по крайней мере, придерживаясь надежных рамок материального существования.

Стоило мне устроиться поудобнее, как медленно приползла иллюзия того, что вот так бы я и прожил здесь всю оставшуюся жизнь, вот в этой самой комнате с катастрофически размеренным тиканьем часов. Вот так бы и смотрел на эту старинную улицу и ничего не делал бы, или, может быть, писал бы странные и никому не понятные вирши, исключительно для себя, а может быть, и на одному мне известном языке…

Это желание немедленно поселиться навсегда в самом странном и что ни на есть случайном месте преследует меня часто. Несколько раз я следовал этому порыву, но теперь устал и отгоняю привычное чувство почти сразу, как оно появляется. А тут повлияла магия имени места… Порт Надежды…

И что человеку в этой самой надежде? Надежда всегда связана с будущим, а будущее, как известно, вещь недолговечная, а посему и ненадежная. И чего же нам всем не живется в чарующем своей простотой и в то же время многосложностью настоящем моменте? Разве не этот самый момент является единственным связующим звеном человека с вечностью? И зачем человеку вечность? Разве нам плохо в нашей скоротечности? По-моему, многие из нас в ней вполне освоились и прижились.

Ночь прошла спокойно. Били часы сначала на одной башне, потом на другой. Где-то вдали протарахтел тривиальный поезд.

Наутро планы остаться в Порту Надежды на всю жизнь улетучились. На следующую ночь все места в гостинице были заняты, и это означало, что я продолжу свое внезапное путешествие.

Спустившись к завтраку, я был чинно представлен пожилой паре. Они с первого же слова выдали свой слегка потускневший британский акцент. Я, отсутствующим взглядом глядя в окно, первым послушно заговорил о погоде. Мои собеседники оживились и подхватили чарующий своей пустотой разговор. Пара сообщила мне, что живут они в Канаде с 1967 года и что только что вернулись из поездки по Южной Англии. Я закивал, что, дескать, бывал, бывал…

– Вам понравилось? – сразу спросила дама.

Я отчего-то молчал. Ее лицо нахмурилось, поскольку выражало безусловную готовность услышать положительный ответ.

– Вам не понравилось? – с удивленным раздражением спросила она. Теперь британская леди напоминала учительницу из моего наскучившего детства. Я очнулся от щиплющих ноток в ее внезапно раздраженном голосе.

– О, да, да… Конечно… – поспешил ответить я, чтобы разрядить обстановку. – Я просто пытался вспомнить название места, которое произвело на меня наибольшее впечатление. Кажется, Гластонберри. Этот храм с разрушенным сводом, у которого вместо крыши бездонное голубое небо. (Это бабник Генрих Восьмой позаботился, он тогда как раз увлекался разрушением католических соборов). Да, и еще… – я наморщился потому, что перед глазами у меня появился зеленый холмик. – Да, и еще вот могила короля Артура. Ведь говорят, что он похоронен именно там!

Я отчетливо помнил, какое впечатление произвело на меня это место. Я даже в свое время разродился стихотворением:

Останки собора

В Гластонберри

Глядели сурово,

Мол, все бери!

Ни стен, только ребра,

И те без крыш,

Торчали недобро,

Мол, что молчишь?

Артура могила

Зелена вся,

А небо – нет силы

Опомниться!

И верно, в селении

Должен храм

Быть лишь обрамлением

Небесам.

А то, возвышая

Свой грузный вес,

Собой заменяет

Он суть небес!

– У нас есть по крайней мере пять мест, где, говорят, похоронен король Артур, – отрезвил меня голос собеседника. На его пожухлом, но гладком лице играла легкая улыбочка, приправленная учтивой издевкой.

– Вот тебе на… – расстроился я. Столько лет меня вдохновляло это воспоминание, а теперь оказалось, что, может быть, это была вовсе и не могила Артура. Припомнилось, как мой бухгалтер на днях сказал, что кладбище полнится могилами незаменимых людей. Эти мысли окончательно испортили вкус тоста с вареньем, который я пытался поглотить.

Англичане еще некоторое время лепетали о своих планах; они приехали на какой-то турнир по игре в кегли на траве. Я слушал молча, учтиво кивая в такт их размеренной речи, а сам думал, что хотел бы так же лет в семьдесят таскаться по земле и играть в кегли.

Потом за общий стол подсела пара из Квебека. Супруга, видимо, чувствовала себя неудобно, потому что плохо понимала по-английски. Я приветливо сказал ей пару слов на языке Мольера, на что она неожиданно отреагировала бурным потоком фраз на квебекском диалекте, ловко выпрыгивающим из ее подвижного рта. Из этого монолога я понял только то, что ей неуютно потому, что она плохо понимает по-английски. Иногда мне кажется, что я плохо понимаю французскую речь даже не из-за того, что пропускаю знакомые слова, а потому, что мне не понятна сама суть слов говорящего. Вот и супруг из Квебека, обрадовавшись, что разговор зашел по-французски, задал мне вопрос.

– Вы едете в Квебек на неделю?

Я оцепенел и не знал, что ответить. Ну с чего он взял, что я еду именно в Квебек? И главное, почему вдруг на одну неделю? Господин из Квебека принял мое замешательство за непонимание и повторил свой вопрос по-английски, от чего он прозвучал не менее странно. Вот в чем собака зарыта. Я их плохо понимаю потому, что имею дело с другим типом мышления. Они делают предположения и задают вопрос. Мы бы спросили: «Куда путь держишь?», а эти сами себе что-то решают – и все дела.

– Же не се па… (мол, не знаю), – растерянно пробормотал я и поспешно ретировался в свою комнату собираться к отъезду. Я действительно не знал, куда еду. А разве кто-нибудь из нас знает ответ на этот вопрос?

Критическая масса идиотов

Интересно наблюдать «не нашего» человека в состоянии порядочного опьянения. С одной стороны, он вполне походит на «нашего», то есть у него те же физиологические проявления, например в виде икоты, но внутренне он кажется совсем иным, таинственным, непознанным. «Наш» человек, когда пьян, становится нам понятен и даже чем-то близок, а вот «не наш» человек отдаляется еще больше, становясь и вовсе чужим, загадочным и оттого притягательным и отталкивающим одновременно.

В своем путешествии по канадским глубинкам я остановился в городе Кингстоне. Хотя этот славный град и покрупнее классической глуши, все же его нельзя причислить к щербатому лику издерганных мегаполисов. Вы, кстати, наверное, и не подозревали, что слово «кингстон» означает в переводе не только «королевский город», но и отверстие с клапаном в наружной обшивке подводной части судна для приема или удаления воды. Находясь в углу озера Онтарио, Кингстон, и правда, являет собой некий клапан, особый поворотный пункт, после которого дорога более не следует вдоль необъятной озерной глади, а поворачивает на северо-восток в направлении Квебека, так и не ставшего свободным ни от английского засилья, ни от самого себя.

Мы и не подозреваем, что Квебек представляет собой удивительное историко-философское явление. Дело в том, что французы, его населившие, так и не познали порчу французской революции. Они остались достойными своих прародителей мушкетеров, эдаких Д’Артаньянов, уже не прибывающих в Париж на желтоватых клячах, а приезжающих покорять Монреаль на подержанных «субару» того же сомнительного цвета…

Квебек был завоеван англичанами до того, как в него занесли вирус свободолюбия, замешанного на кровавой демагогии. Отсюда взялись и белые лилии на голубом поле флага Квебека – не что иное, как символ обезглавленной французской монархии. Такого нынче уже нигде не встретишь. Пропавший на родине дух королевской Франции, лояльного благородства и прочувственного католичества все еще витает над полями Квебека, и в этом заключается некое чудо.

Народ, произошедший всего лишь от десяти тысяч переселенцев XVII – начала XVIII века, говорит на старинном северофранцузском диалекте с множеством местных слов и выражений, с привычкой обращаться к незнакомым и полузнакомым людям на «ты», – эдакая дань крестьянской фамильярности.

Итак, для того чтобы вкусить уникальную атмосферу старинной Франции, еще не растерзанной ее собственной Великой Революцией, следует отправиться в неторопливое путешествие вдоль вод реки Святого Лаврентия, у истоков которой и приютился город Кингстон.

О, это не просто река! Вначале несмелое речное течение постепенно превращается в мощный поток, залихватски переплевывающий по ширине и раздолью великую Волгу, далее Святой Лаврентий превосходит по могуществу незыблемый в своей склонности к разливам Нил, потом, пожалуй, дает по носу даже назойливой Амазонке, полной человеколюбивых пираний, и, наконец, выплескивается в Атлантический океан огромным заливом, полным китов и прочей морской невидали.

Совсем недавно, буквально вчера, каких-нибудь триста с гаком лет назад, а точнее, в XVII веке, на месте современного Кингстона находилось индейское поселение. Потом, в 1673 году, там был основан Форт-Фронтенак, который не смог сохранить свое французское предназначение, будучи захваченным англичанами во время семилетней войны… Эту войну можно назвать «самой первой мировой войной». Она велась десятком стран и в Европе, и на других континентах, в ней принимала участие и Россия – сначала на стороне Франции, а потом – на стороне англо-прусской коалиции. Франция потерпела поражение и лишилась своих североамериканских владений. Французские поселенцы в Квебеке (в ту пору семьдесят тысяч человек), частично смешавшиеся с индейцами, оказались покоренными и остались здесь жить. Всякие связи с Францией, в которой вскоре разразилась революция, были прерваны. Долгое время покоренный Квебек был одной из самых бедных провинций Канады. Для квебекского юноши было только три дороги наверх: стать священником, адвокатом или врачом. Местная элита считала, что так и должно быть: бизнес и техника – дело еретиков, протестантов-англосаксов, а франкоканадцы – традиционные католики, бедные, но гордые, сильны своей духовностью. В квебекском обществе развилось своеобразное чувство – смесь комплекса неполноценности (из-за бедности и отсталости) и комплекса превосходства (из-за своей католической «духовности»). Ну и чем же не смесь неполноценного превосходства, столь характерная для России, так и продолжающей совать свой нос в дела Европы со времен семилетней войны?..

Какой славный путь прошло человечество от семилетней войны до войны шестидневной! Скоро войны станут настолько стремительными, что их вообще кто-либо перестанет замечать. Не успеешь моргнуть, а война уже началась и закончилась, а может быть, даже снова уже началась. Пятиминутная война. Секундная война. Быстро, удобно, благородно!

Вот есть такие люди, которые полагают, что войны случаются из-за того, что среди населения Земли слишком много идиотов. Но тут-то и закрадывается несуразица. Дело в том, что, стоит рассмотреть оставшихся, как на поверку оказывается, что они не менее идиотичны, чем их напрасно оболганные собратья. Я вообще предлагаю упразднить звание идиота как устаревшее. Войны развязывают как раз не идиоты, не злые и умелые серые кардиналы, а простые люди. Да-да, именно мы с вами, хотя никто из нас, пожалуй, простым себя не считает.

Войны развязываем мы – своим нежеланием думать, своим неумением вникать во что-либо, своим упрямым намерением всю свою жизнь тянуть наскучившую лямку, оставляя думанье на откуп злым и умелым, которые, как оказывается, тоже думать не умеют и не хотят. Так появляются и угасают цивилизации, бессознательно разворачиваются чьи-то революции, рушатся какие-то устои. Вся Вселенная, напрочь контуженная якобы зародившим ее Большим Взрывом, стремится не обращать внимания на саму себя и прожить как-нибудь неприметненько, бочком, не вмешиваясь и не присутствуя при собственном существовании.

На днях мне позвонил старинный друг и сообщил, что тоже путешествовал по глубинке, но вот только не канадской, а французской. Приезжает, говорит, в город Ниццу, заваливает в гостиницу.

– Где тут у вас можно поесть?

– На набережной, направо… – отвечает консьержи, внимательно осмотрев с ног до головы щуплую фигуру моего приятеля, добавляет: – Ну, а как подкрепитесь, то вам можно и налево…

Разумеется, приятель сразу отправился налево. Там стояли несколько сомнительных красавиц по пятьдесят и одна очень красивая, но за двести. Друг вдумчиво расспросил работниц Эроса о их услугах и, тем вполне себя удовлетворив, отправился ночевать без ужина, размышляя, что вот если бы та, что за двести, была бы за пятьдесят, то он, пожалуй, и решился бы.

Друг – человек утонченный, интеллигентный, со многими научными заслугами. Личная жизнь у него, разумеется, поэтому не сложилась, вот и приходится ему находить себе новые хобби, ходить налево и рассуждать о цене продажной красоты. Он утверждает, что подобное занятие придает ему смелость в обращении с женщинами вообще. Я возражаю, что он, похоже, ошибается. Но друг смеется и не хочет слушать. Кажется, он рад своему открытию, что с возрастом достаточно пройтись по набережной, пообщаться с девушками, поспрашивать цены и, ничего не заплатив, отправиться поспать, а семейная жизнь – гораздо более накладная и менее веселая… Он свято верит, что можно потерять немало денег, гоняясь за женщинами, но невозможно потерять женщину, гоняясь за деньгами, хотя, впрочем, сам он не гонится ни за тем, ни за этим. Его амбиции лежат исключительно в лоне науки, а эта дама бывает столь требовательной и неблагодарной, что, кажется, было бы лучше, если б у него нашлось двести евро, – ей-богу эта молниеносная связь осчастливила бы его больше, чем десятилетия занудных научных трудов, ведущих на Голгофу все того же хорошо знакомого провинциального идиотизма, приправленного пышной терминологией и туманными намеками на вновь ускользнувшую из-под носа истину.

На следующий день, уже в Монако, мой приятель, обычно весьма несостоятельный в финансовом отношении, выиграл на рулетке двести евро. Как он сокрушался, что этих денег у него не было накануне! Короче, в том и заключается, наверное, сочетание человеческой скаредности и божественного провидения, что бодливой корове Бог двухсот евро не дал… Выигранные деньги были потрачены на научные книги.

Итак, в Кингстоне, городе, славящемся самыми знаменитыми в Канаде тюрьмами, я провел незабываемый вечер в гостинице, где проистекала шумная свадьба, а посему смог наблюдать множество «не наших» людей в состоянии волнительной нетрезвости, то есть той самой отстраненности, которой, как уже отмечалось, страдает вся наша с вами Вселенная. А много ли нашей старушке Вселенной надо? Налил ей рюмочку-другую, глядишь – а она уже и поплыла, расширилась до неузнаваемости и оставила нас в полном непринужденном одиночестве, тупо глядящими на собственную небритую рожу в гостиничном зеркале.

Я отложил очередную бредовую книгу (я читаю исключительно такие бредовые фолианты, чтобы не испытывать острой зависти к успехам других авторов), в которой утверждалось, что произведение Гоголя «Нос» скрывает глубокий эротический смысл и представляет собой несомненное проявление синдрома страха кастрации, вздохнул и спустился к людям. Сколько можно доверять натужным книгам? Пора окунуться в человеческое море чувств и событий. Сколько можно прятаться от жизни? Сколько можно бежать на край света, не понимая, что у света, при всей его корпускулярно-волновой сути, нет и не может быть края, он бескрайний, хотя и надрывный в своем нежелании светить в нужном направлении…

Короче, я был настолько опьянен своей скукой и бездельем, что вполне мог сравняться по затуманенности сознания с наполнявшими гостиницу гостями, прибывшими в нее в несказанной толпе автомашин, запрудивших теперь всю гостиничную стоянку.

Многие из нас – ну, конечно, за исключением кисейных барышень – подспудно испытывают отвращение к свадьбам. Что может быть уродливее подобного ритуала? Словно брачующиеся нуждаются во всеобщем внимании, чтобы заставить себя прилюдно чмокнуть друг друга в губы? Мертвенная бледность свадебных платьев, которая должна внушать радость предвкушения любви, в наши времена превращается в вынужденный ритуал, в плохо скрываемый фарс на фоне всеобщего обнищания морали. Особенно интересна современная интерпретация концепции первой брачной ночи, этого трепетного таинства, нынче происходящего между двумя людьми, вместе прожившими до свадьбы уже как минимум пять лет… Не зря говорят: чем пышнее свадьба, тем короче брак. По статистике, длительность брака никак не зависит от длительности добрачного знакомства, так что долгие раздумья перед свадьбой никоим образом не укрепляют будущий союз…

Выйдя на улицу с такими крамольными мыслями, я насладился бескрайним запахом близлежащих болот и стал наблюдать за вываливающимися из зала парами, которые плохо и неуверенно держались на ногах, но почему-то липли друг к другу исключительно по половому признаку. Немолодые девочки в вечерних платьях висли на не менее повидавших виды мальчиках, запаянных в не идущие им черные костюмы. И те, и другие несли какую-то обычную в таких обстоятельствах чушь. Если бы сторонний натуралист пожелал описать подобные отношения, никто не признал бы в них человеческого шарма. Так, птичьи базары, кошачьи свадьбы или что там бывает еще?..

Мне захотелось подойти и спросить, что думают эти гости об институте брака. И особенно – а что в действительности случилось бы, если б интерес к противоположному полу у людей просыпался бы только два раза в год, ну как у многих других млекопитающих, или только раз в год, как у некоторых птиц? Каким был бы этот базисно асексуальный мир? Какими были бы наши витрины, наши телепередачи, наша поэзия?.. Да и была бы на свете поэзия вообще? Ведь в брачный период не до стихов, нужно с соперниками рогами бодаться, а если во все остальное время оставаться равнодушным, то, пожалуй, кроме победных маршей, никакой музыки и не понадобится. А ведь поэзия – не что иное, как потайная музыка души.

Флирт, ненавязчивый, порой незаметный даже самому флиртующему, маленькие ухищрения, заигрывания, улыбочки, смелые фантазии, намеки… Вот бы было все это у людей, как у собак, только два раза в год, весной и осенью, а во все остальные времена – мрачная тишина и грызня за кость повкуснее.

Ведь это только буквально на днях оказалось, что грызня – это плохо, что война – это аморально и бесчеловечно. Битвы были почитаемы как занятие благородное на всем протяжении истории. Мир был гармоничен, и в нем не было противоречий. Короли носили короны, трубачи трубили в трубы, и только в наш скоротечный век все стало с ног на голову, вдруг ни с того ни с сего люди решили поверить, что они равны, что воевать плохо и что человек якобы рождается свободным. Руссо был, конечно, не первым, кому в голову пришла подобная мысль, но он, безусловно, оказался крайним, на кого повесили всех собак.

Истина, к сожалению, заключается в том, что человек рождается идиотом, и наиболее продвинутые из этих урожденных идиотов вдруг начинают полагать, что они не идиоты, а все остальные за ними не поспевают, и от этого и возникают всяческие конфликты и несоответствия на Земле.

Мир нуждается в критической массе идиотов для того, чтобы оставаться довольным собой, а самодовольство в мировом масштабе является основным условием безбедного существования человечества. Ведь дело не в том, сколько кто потребил риса и муки, а в том, был ли он при этом доволен собой и условиями своего откорма.

Вся проблема борьбы с идиотами заключается в том, что никто из нас не имеет природного права считать другого идиотом, а посему мы все остаемся неоцененными и непонятыми. Правота не имеет никакой силы: сколько лиц – столько и затей, сколько рыл – столько и правд. И как ни мерь их на логичность – нет никакого обоснования, что сам ты не идиот, а посему не вправе измерять степень идиотизма других.

Канада, особенно в ее славной глубинке, – тихое благополучное место. Нужно промолчать. Не надо обличать и буйствовать. Не дай бог что-нибудь нарушится. Какая-нибудь гайка отвалится, какой-нибудь кингстон неправильно пропустит воду – и корабль пойдет ко дну. (Я ничего не смыслю в потоплении плавсредств, так что заранее прошу простить за неточность). Нельзя впихивать рассуждения о смысле жизни в каждую кружку пива. К смыслу жизни нужно подходить спокойно и прозаично, как, кажется, один из героев Платонова, тот, что говорил, что, вот, придумает себе смысл жизни – и повысит производительность труда.

Возможно, критическая масса идиотов сохраняет сей мир в некотором равновесии. Так что не нужно переживать. Идиотов – не существует. Есть только скромные повседневные атланты, которые прозаично держат своими трясущимися ручками низенькое, местами слегка пьяненькое небо.

Как остановить время

В городе Квебеке, или, как местные жители именуют его на французский лад, Ville de Quebec, кажется, что прошлое никуда не уходит, что оно бродит по узеньким улочкам с вами под ручку и, как водится, исключительно в силу средневековой традиции, норовит стырить у вас кошелек.

Ощущение остановившегося времени в этом городе настолько сильно, что хочется закрыть глаза и уши, а также прочие отверстия, не менее тонко воспринимающие окружающий мир, и открыть их снова только для того, чтобы собственной персоной увидеть и услышать достопочтенного Самюэля де Шамплена, этого знаменитого французского путешественника, основателя и губернатора первых французских поселений в Канаде.

Вот он – с мушкетерской бородкой и усами, с длинными волнистыми волосами, со шпагой наперевес – покоряет Новый Свет, и хочется, прямо или косвенно, к нему присоединиться в этом увлекательном и давно позабытом занятии… Брожение по неизведанным землям, несение света цивилизации одичалым народам. А что, взять, скажем, и спуститься вместе с месье Шампленом по реке Святого Лаврентия, а там и основать этот самый Виль дё Квебек, очаровательную столицу Новой Франции, город на головокружительной горе, единственный форпост к северу от Мексики, чьи внушительные фортификационные сооружения, созданные для защиты от нападений англичан, сохранились до наших дней.

Пусть эти стены так и не защитили город, но зато выглядит он замечательно… Чего стоит невероятных размеров замок Фронтенак (Шато-Фронтенак) – отель, построенный в конце девятнадцатого века, эдакий каменный гигант в стиле позднего Средневековья?

Всё кругом, включая тусклые окошечки подвалов, по горло запаяно в кафтаны каменистых мостовых. Не осталось и следа от древней ирокезской деревушки Стадаконе, возглавляемой вождем Даннакона. Все изменилось настолько, что сам Шамплен ни за что не поверил бы, что это и есть то самое место…

Многие романтизируют индейцев, заявляя, что так называемые первые нации Канады были духовнее, чем ее нынешнее население. Я, конечно же, ничего не имею против дикости и варварства. В наши дни только сумасшедший может выступать против подобных проявлений народной самобытности. Но все-таки мне кажется, что быть диким как-то скучновато. Ни тебе книжку почитать, ни порассуждать на какую-нибудь отвлеченную тему. Представьте себя родившимся среди доколумбовых индейцев… Охота, бабы, духи предков… Духи предков, бабы, охота… И это всё? И это то, зачем мы явились в волнительный мир высокобровых небес и длинноносых утесов, сероглазых озер и вольноструйных рек?

Говорят, индейцы во многом смотрели по-другому не только на окружающий мир, но и на человека вообще, на взаимоотношения между людьми. Их понятия о времени, о пространстве, о возникающих проблемах были другими. Для них понятие времени было не так важно, как для нас, ведь для человека, который всю жизнь провел в лесах, такие незначительные промежутки времени, как несколько часов, не имеют значения, понятия «день – ночь», «светло – темно» – это другое дело. Техногенная цивилизация поставила современного человека в жесткую зависимость от счетчика времени – часов, в этом мы тоже отличаемся от индейцев. Вот вам пример индейской психологии: в городе вы спрашиваете у таксиста, когда ожидается прибытие в конечную точку поездки, а он отвечает, что когда он перестанет рулить, тогда и приедете. Вы решите, что он псих или у него такие шутки. Для индейца это был бы вполне нормальный ответ на совершенно никчемный, по его мнению, вопрос.

Отношение индейцев к жизни нельзя назвать примитивным, оно просто было другим, чем у нас. Однако как я ни искал вдохновения в индейских легендах, найти его в них мне так и не удалось.

Глядя на карту Канады и повсюду натыкаясь жадными глазами на бескрайние просторы нетронутых лесов, трудно поверить, что все уже изведано, что более не найдется какого-нибудь странного индейского племени, так и не столкнувшегося с прелестями нашей с вами цивилизации. Но подсядешь к их костру – и, пожалуй, разочаруешься. Послышится монотонный голос шамана-рассказчика, и забубнит он нараспев свои нескончаемые легенды:

«Мы сидим у костра и едим мясо. Мясо – вкусное, особенно когда нанизываешь его на палочки и втыкаешь их у костра. Ведь так оно обжаривается лучше всего…» и так далее. Повествование изредка прерывается внезапным появлением каких-то персонажей вроде Матери-Медведицы или различных духов с весьма скользким характером, а так все больше про жареное мясо и вечное сидение у костра… Я не хочу сказать, что внутренний мир первого французского поселенца был намного богаче индейского. Но не зря его великий соотечественник Блез Паскаль говорил, что человек – словно дитя, проснувшееся на необитаемом острове. Его окружает мрак, и он не знает, кто он и откуда, и куда ему идти, и что ему делать… Увы, как это ни странно, но подобное ощущение свойственно всяком человеку, стоит ему попытаться занять себя мыслью более пространной, чем меню сегодняшнего обеда.

Недаром великий математик Курт Гёдель утверждал, что только в сказках мир имеет смысл и какую-никакую осмысленную направленность. Реальность же лишена этого разумного свойства сказочного повествования. Курт знал, о чем говорил. Ведь именно он навек лишил нас веры в любой язык, сформулировав и доказав свои знаменитые теоремы о неполноте (неполнота в данном случае не имела никакого отношения к диете или всеобщей мании похудания). Одна из этих теорем гласила, что любой язык, достаточно сильный для определения натуральных чисел (например, логика второго порядка или, скажем, русский мат), является неполным. То есть содержит высказывания, которые нельзя ни доказать, ни опровергнуть, исходя из аксиом этого языка. Неровен час, открыв такое, захочется убежать прочь из весьма загаженной сомнениями и неразрешенными вопросами реальности в глухую провинциальную глубинку человеческой мысли – в хрустально-наивную сказку, где сказочные персонажи наконец-то поставят все на свои места!

Гёдель, в свою бытность в Принстоне, любил помногу раз смотреть знаменитый диснеевский мультик «Белоснежка и семь гномов». Интересно, с каким из гномов ассоциировал себя ученый? Наверняка с Чихуном, потому что все время кутался в пальто и даже летом включал отопление. В таком случае Эйнштейн был гномом по имени Весельчак, перфекционист Вольфганг Паули – гномом по имени Дока, Нильс Бор – гномом по имени Ворчун, Эрвин Шрёдингер со своим ни живым, ни мертвым котом – как минимум гномом Молчуном, а вот кто оказался Глупышом и Соней – рассудит будущая история науки. Белоснежкой же в этой сказке выступала мадмуазель Физика, с виду белая и пушистая, а как приглядишься – черт знает что и с боку бантик, хотя, следуя принципу неопределенности Гейзенберга, достоверно определить расположение бантика на платье Физики никогда и не удастся, если мы одновременно попытаемся удостовериться в наличии самого платья, или, точнее, попытаемся измерить величину импульса этого пресловутого банта… Вот видите, что происходит, когда мы пытаемся применить в тривиальной костюмерной принципы квантовой физики?

Итак, наш Чихун, Курт Гёдель, был близким другом Альберта Эйнштейна и даже написал работу по общей теории относительности, предложив вариант решения уравнений Эйнштейна, из которого следует, что все события в мире повторяются. Эйнштейн был, как говорится, «голова»… Он даже сумел объяснить самому ушибленному яблоком батюшке Ньютону, что такое на самом деле гравитация, а Канту – что такое на самом деле время. Жаль, эти славные ребята так и не дожили до столь чудных в своей заковыристости объяснений.

Вот Эйнштейн был бы удивлен, если бы и его правда оказалась не совсем правильной… Доживем ли мы с вами до такого конфуза? Не знаю, как вам, а мне нравится, когда с треском проваливаются незыблемые научные теории. Это делает ученых менее заносчивыми хотя бы на время.

Курт Гёдель тоже был «голова», несмотря на то что страдал мучительной ипохондрией, которая и свела его в могилу. Он решил и вовсе изничтожить время, опять же умолчав, что как бы ни решались там, в сферах упрямо вращающихся галактик, неземные уравнения, нам-то все одно по барабану… Только и знай – дни коротай да беспокойся, чтоб раньше времени на кладбище не попасть… Большинство современных физиков считают решение Гёделя верным лишь математически и не имеющим физического смысла, хотя как знать, может быть, мы все-таки живем во вселенной Гёделя и нам еще предстоит снова откушать наш вчерашний обед…

Кстати, время далеко не всегда было равномерным. Плиний Старший, безвременно погибший в Помпее, засыпаемой пеплом разбушевавшегося Везувия, в свое время писал, что час в древности был не 1/24 частью полных (астрономических) суток, как в настоящее время, а 1/12 частью фактического времени от восхода до захода или же от захода до восхода Солнца. Продолжительность часа, следовательно, колебалась в зависимости от широты и времени года. В зависимости от времени года час составлял 3/4 или же 5/4 нашего часа. Днем часы отсчитывались от восхода Солнца, ночью – от наступления темноты.

Смешно говорить, но вся эта потусторонняя физика и древняя история к нашей обыденной жизни имеет мало отношения. Пожалуй, детские сказки о трудолюбивых гномах более реальны, чем научные фантазии гениальных ученых. Нам не суждено пронизывать пространство и время, нырять в черные дыры и телепатировать себя в другие измерения. Мы – неотъемлемые части макромира, и его законы не любят заигрывать с нормальной человеческой плотью. А все эти путешествия сквозь черные дыры не более серьезны, чем попытки спустить человека в жерло вулкана или послать в одних подтяжках в открытый космос. Этими экстравагантностями подобные сказки с научной подоплекой морочат нам голову со школьной скамьи и отвлекают от реальных проблем современного мира. Нужно заявить об этом без обиняков. Нужно вернуться к простой и непритязательной реальности. Да и так ли это плохо? Так ли унизительно жить простой и незамысловатой жизнью? Во всяком случае, так ли уж важно преодолевать пространство и время, когда наши виртуальные миры, услужливо открываемые для нас тривиальными компьютерами, вот-вот станут более реальными, чем сама пресловутая реальность?

Такие мысли посещали меня, когда я соизволил объявиться в самом непровинциальном городе канадской глубинки… В городе, которому суждено было стать колыбелью франкоязычной Америки, в этой провинции, более французской по духу, чем сама Франция, но по странному стечению обстоятельств оставшейся навек во власти англичан. Сыны педантичного Альбиона предприняли все возможное, чтобы изгнать столь чуждый им французский дух из этих мест. Британцами делались неоднократные и небезуспешные попытки колонизации и ассимиляции франкоязычных жителей города. Так, на протяжении девятнадцатого века город являлся главным центром приема британских иммигрантов, а английским языком пользовались до сорока процентов жителей тогдашнего Квебека. Постепенно, однако, по мере отплыва из города англоязычного населения и частичной ассимиляции ирландцев, английский язык пришел в упадок, а франкоязычное население сильно увеличилось и в настоящее время абсолютно доминирует.

Французский шарм вскружил мне голову, и я, зайдя в стилизованную лавку под названием «Три мушкетера», купил почти настоящую шпагу – правда, с затупленным острием. Я решил порадовать сынишку, который, как и большинство мальчишек, неравнодушен к колющим и режущим предметам. Так, со шпагой в руках, я бродил по старинным улицам, вызывая неуверенные улыбки прохожих. Нет, ну только представьте себе, какая романтика – бродить со шпагой по современному городу! Появляется чувство значимости и защищенности, а когда заходишь в магазины, продавцы поглядывают на тебя с опаской, но с нескрываемым уважением, поспешно запирая кассу на ключ.

В меховом магазине я, помахав шпагой, безошибочно отличил мех лисы от меха кролика, что позволило мне безнаказанно соврать, что я заядлый охотник, тем более, что французское словечко «le chasseur» почему-то вертелось у меня на языке. Наивная продавщица, боязливо поглядывая на мою шпагу, поверила. Видимо, они решили, что с этой шпагой я и совершаю свои регулярные вылазки на охоту…

– Глобальное потепление не повредит вашему бизнесу? – внезапно даже для самого себя спросил я. Девушка улыбнулась.

– В этом медвежьем углу так холодно зимой, что наши шубки еще долго будут пользоваться спросом.

В Квебеке девушки обаятельны и не лишены чувства юмора, чего не скажешь о жителях других районов нашего сурового северного края.

В следующей лавке, уже в квартале ремесленников Пти Шамплен, я купил шапку, какие носили французские пилоты, и прикупил заодно и лётные очки… Шапка, в соответствии с местной модой, была сделана из меха барашка.

– Не иначе, сам мэтр Экзюпери сделал эту шапку из барашка Маленького Принца, – пошутил я с хозяйкой лавки.

– Что-то я не слышала такой версии этой сказки… – к моему удивлению, пробурчала она, сразу уловив суть моей иронии.

– А разве вы не знаете, что недавно был опубликован его новый роман «Маленький Принц-2»! – соврал я.

– Это вряд ли, – вздохнула лавочница, – бедный Антуан пропал вместе со своим самолетом еще в сороковые годы…

Я был польщен и приятно обрадован сообразительностью и чувством юмора местного торгового люда.

На улице, присев на скамейку, я сразу был обласкан вниманием прохожего лет пятидесяти пяти. Он подсел ко мне и быстро заговорил на местном, немного жестковатом диалекте. Черты лица незнакомца напоминали черты Бельмондо. У него была обворожительная улыбка, неизменно обнажающая желтые зубы, и уютный, прокуренный голос. Мне было весело и легко общаться с ним, хоть я и не понимал большую часть того, что он мне говорил. Мы лишены этой теплоты, исходящей от чужих людей. Жители Онтарио – холодные и сдержанные люди, а иммигранты – затырканы до предела и глядят волчатами исподлобья. Жители Квебека, едва заметив, что вы хоть как-то справляетесь с французским, относятся к вам так, словно вы были их соседями, по крайней мере последние десять лет, в то время как у нас в Онтарио соседи и после десяти лет совместного проживания бок о бок вряд ли помнят ваше имя.

– У меня четыре дочери… На мне прекратится линия моего рода, – наконец пожаловался он.

– Да, дочери – это проблема, – пробормотал я, но тут же добавил полюбившийся собственный рефрен: – Делать детей – это единственное, что действительно стоит делать в жизни!

– Само собой, – подтвердил прохожий, словно он и сам так считал, а потом вдруг добавил: – Ведь дети – это наши посланники в будущее. Только так можно остановить время …

Мы расстались почти друзьями, а я еще долго бродил по улицам и думал: и что он имел в виду?

Считайте меня гурманом!

Вы не замечали, что чем больше мы думаем об умеренности в еде, тем больше хочется есть? Видимо, древний страх помереть с голоду заставляет нас тянуться к очередному блюду…

Порядочный человек все время испытывает легкое чувство вины: сначала отыскивая, чего бы положить себе в рот; потом, по мере прожевывания пищи, чувство вины усиливается и, наконец, в момент глотания достигает наивысшего напряжения. Вот когда наступает кульминация порядочности, ибо порядочным людям стыдно и за то, что на водянистом шаре, опрометчиво именуемом Землей, еще так много голодающих, и за то, что каждую минуту от голода умирает пять человек, и за то, что, чаще всего, поднося ко рту пищу, мы приносим вред и своему организму, и окружающей среде. А если, не дай бог, яство животного происхождения, чувство стыда и вовсе захлестывает все существо порядочного человека. Почему кто-то должен умирать, чтобы насытить наш желудок? «Они животные, они хуже нас…» Так ли это? «Они для этого созданы!» – бубнит нам на ухо Аристотель. Но он утверждал, что и рабы созданы для своих господ. Может быть, животные менее разумны, но им тоже ведь нравится жить, тихонечко пастись себе солнечным днем… Ну а о той силе чувства, которое захлестывает порядочного человека, когда он уже отдыхает после обеда, и говорить нечего. Это и чистосердечное раскаянье в содеянном, и простодушное желание более никогда ничего не класть в рот и вообще отказаться от земного существования во имя лучших, неземных, порядочных интересов.

Но мир упрям и груб. Ему не по душе философские изыскания. Нам остается лишь уповать, что всему свое время, и когда-нибудь все эти несносные переживания и противоречия развеются, разрешатся как-нибудь сами собой… Наше счастье, что порядочных людей становится все меньше и меньше, а если у нас самих в результате какой-либо неслыханной неполадки в эволюции все же появляются подобные переживания, мы уже научились их подавлять на корню ловко и несомненно. Мы хмуро жуем чью-то плоть и не бредим при этом высшими сферами, не тяготимся моральными рассуждениями. Запихнув в рот очередной кусок ветчины, столь ненавистной и в то же время, казалось бы, столь необходимой нашим земным телам, напрасно занимающим пространство, мы не перечим собственным чревоблудиям. А стоит нам серьезно проголодаться, как вся наша жизнь превращается в хаотичную охоту за пищей.

Таков заведенный порядок вещей, и не нам его менять. Мы не виноваты, что были рождены в этом несуразном обществе, где мораль на словах значительно опережает желудок. Так что же нам, горемычным, остается? Расслабиться и получить удовольствие…

Как ни банально это звучит, но французы, заложив основу самых свободолюбивых вольнодумств и самых вольнодумных философий, еще более проявили себя на стезе пособничества утонченному, или, как они соизволили наименовать его, «просвещенному» обжорству. Потомки наглых галлов, некогда варивших мясо с рыбой в одном котле (одна мысль о таком сочетании вызывает у меня тошноту опасной интенсивности), внезапно создали грациозный культ поглощения различных яств в несочетаемых соотношениях и в почти что неперевариваемых сочетаниях.

Квебек тоже не отставал от своей легкомысленной матушки Франции до тех пор, пока та не сдала его в приют, а точнее, не подбросила колыбельку с едва начавшим лепетать ребеночком к строгим британцам. Сей славный отпрыск рос пасынком и надолго потерял почти все связи с Францией после такого досадного захвата неизобретательными в кулинарном отношении англичанами.

Поэтому не побоюсь заявить, что квебекская кухня хотя и несколько грубее французской, но так или иначе заставляет признать, что путешествие вдоль вод горделивого залива Святого Лаврентия неизменно превращается в паломничество к истокам нашей самой что ни на есть души, сердца и прочих жизненно важных, а потому и особо изнеженных внутренностей, путь к которым, как известно, лежит через строптивого дядюшку, имя которому месье Желудок.

Прибыв в ничем не примечательный городок Drummondville и осмотрев его убогие строения, начинаешь жалеть, что свернул с основной дороги на Квебек-Сити. Кажется, этот провинциальный городишка ничем не может ни порадовать, ни удивить. Но на счастье, я осмелился поинтересоваться у местного жителя, где у них тут можно прилично закусить, и получил ответ, что в ресторане Шарлеманя. Не переспрашивайте, пожалуйста: «Какой такой Мани?» Отсутствие порядочности вовсе не принуждает нас к невежеству. Услышав имя Карла Великого, упомянутое ненароком, всуе, вы, как и я, должны почувствовать себя чрезвычайно заинтригованными, по крайней мере, мои пищеварительные соки в ответ на это имя забурлили, фантазия угодливо предъявила картины жаренных на костре оленей и прочей живности, пришел на ум сыр «бри», ведь первое упоминание о бри было запечатлено именно в возгласе восторга Карла Великого, который в 774 г. воскликнул: «Я только что испробовал одно из самых изысканных блюд!». Кроме того, существует легенда, будто бы франкский император Шарлемань отведал бри в одном из монастырей одноименной области Бри и навсегда влюбился во вкус этого сыра. И скорее всего, это действительно так, потому что истории не известны имена тех, кто не был бы покорен его вкусом и ароматом. Хотя, например, я весьма амбивалентен к этому продукту. Ведь все зависит от настроения, не говоря уж от кулинара, который из любой вещи может сделать либо вызывающее восторг яство, либо ерунду на постном масле. Кстати, бри иногда оказывался опасным для жизни! Например, страсть к бри сыграла роковую роль в судьбе французского короля Людовика XVI, – спасаясь бегством от революционеров, король задержался в местечке Варен, рядом с городком Мо, где делали лучший бри, за дегустацией коего несчастный монарх и был схвачен солдатами революции, а впоследствии и обезглавлен.

Но слава богу, мне не нужно спасаться ни от кровожадных революционеров, ни издавать возгласы, предназначенные для запечатления в истории, по крайней мере на ближайшую тысячу лет. Как знать, возможно, питание скоро перестанет быть основным хобби подавляющей части населения, может быть, людям при рождении начнут делать какие-нибудь особые прививки от голода, чтобы они потребляли исключительно энергетически ценную, но в сущности, весьма скучную субстанцию вроде авиационного бензина. А пока мы всё еще здесь, в нашей не полностью пропащей современности, мы по-прежнему можем выбирать, что положить себе в рот, а от чего отказаться… Разве не в этом заключается главное проявление нашей свободы выбора, о которой столь пекутся пекари и политики, боги и черти? Той самой свободы выбора, которой оправдывается право человека на страдание, его право на низменное существование и бессмысленную в своей безликости смерть?

Итак, пораженный истинным приступом философского оголодания, эдаким прощальным всплеском истощенной мысли, я направил свои стопы по указанному адресу и наконец вступил под своды храма чревоугодия, каковым мне был отрекомендован этот ресторан «Шарлемань». Зал оказался до отказа переполнен местным людом, что подавало особые надежды на благочестивость этого места. Ведь если кормят дурно, местные не станут тратить свои трудовые деньги на всякую ерунду, и заведение либо скоро закроется, либо переориентируется на всеядных туристов.

Заказанная мной закуска не произвела на меня никакого впечатления, а вот филе «миньон» вызвало забытый водоворот чувств, воспоминаний, а также и возмущения, что вот, дескать, как нас все время обманывают! То, чем нас потчует насупленный окружающий мир – это вовсе не то, что должно представлять собой воистину приятное кушанье. Где соусы из красного вина? Где божественные суфле? Где крем-брюле с трескающейся под легкими ударами чайной ложечки корочкой? Жизнь проходит мимо нас без этой простой радости бытия, приятной надобности ублажать собственный, пока еще не отказывающийся от напряженной работы, желудок.

Как же пришла французская кухня к этой вершине чревострастия, верноподданного чувства превосходства желудка над нашей скучной силой воли и приверженностью к пресловутому здоровому образу жизни?

Вначале ничто не предвещало чуда. Первые французские кулинарные книги подражали кухне мавров. Сахар, который в те времена являлся роскошью, делал блюда слаще. Шафран окрашивал их, розовая вода добавляла аромат, а молоко и миндаль делали их более насыщенными. Вкус таджинов и кускуса напоминает нам о кулинарных традициях Средних веков.

Современные большие города и понятия не имеют, что представляет собой настоящая, исконная кулинария. Рестораны на центральных улицах Монреаля и Квебек-сити выхолощены, надежно приспособлены под средний, простоватенький вкус туристов. Ничего особенного, ничего действительно трогающего душу и вкусовые холмики вездесущего языка…

И пусть после настоящего деревенского обеда тяжело в животе, пусть покалывает где-то в боку, – любое искусство требует жертв. Любая религия рассчитана на жертвоприношения, а приверженность к славным блюдам есть не что иное, как высшая религия искусства обжорства, или самая что ни на есть искусственная религия переедания, это уж как пожелаете…

Провинция, глубинка – вот основной гегемон и двигатель кулинарии. Где и как изобрели знаменитый французский луковый суп? Это теперь он считается изысканным блюдом. Сваренный с добавлением белого вина лук нескольких сортов, а сверху кусочек багета, залитый расплавленным сыром, – это ли не бедный ужин полуголодного француза? Луковица, да вода, да черствый хлеб, да капелька вина, оставшаяся на донышке бутылки. И из такого ничтожества народная придумчивость ваяет колоссы кулинарного искусства!

А все эти покрытые плесенью сыры «рокфоры»? Это теперь они дороже денег, а раньше, небось, голодный люд доставал заплесневелые остатки из подвала и ел за милую душу. Трюфели, эти земляные грибы, цена которых, пожалуй, больше, чем цена золота… А просто когда жителям глубинки нечего было есть, они подглядывали за хозяйскими свиньями и примечали, что те выкапывают из земли неприметные грибы и поедают… Недаром до сих пор на поиски трюфелей отправляются со специально обученной свиньей.

Я, будучи поклонником детской версии книжки о Гаргантюа, всегда мечтал откушать в провинции, убежав во французскую глубинку, и позволить себе закусить на чьей-нибудь кухне, как это однажды и вышло в самом начале этого века, где-то в горах массива Юра, простирающегося от Женевского озера до Рейна. Эти горы стали известны благодаря раскопкам, в результате которых были найдены многочисленные останки динозавров. Именно по месту раскопок в известняковых горах Юра было дано название геологическому периоду. Так что Юрский период был назван вовсе не в честь одного советского палеонтолога по имени Юра и не в честь Юрия Гагарина, как утверждали учебники эпохи застоя… Но, как говорится, не в динозаврах дело, никто не станет спорить, что у этих монстров был весьма внушительный аппетит, и они тоже стремились в этот приграничный район Франции, чтобы нажраться от пуза, а после уж окаменеть… Так и я – поддался на приманку огромной вывески на чьем-то частном доме и очутился на кухне с двумя столиками, где простой француз пожарил мне домашней колбасы. Вот она, истинная проба народной кухни. Не какие-нибудь навороченные блюда без надежды на истинный отдых души, а настоящая суть народного таланта, проявляющегося в незатейливой стряпне, создающей славное обрамление жизни на свободных горных ветрах… Сегодня – домашняя кухня, завтра – ресторан, а послезавтра – снова затрапезная домашняя кухня. Вот изобретательность, достойная восхищения. Что-то подобное переняли и жители Квебека. Вырезал из сучка ложку, – открыл художественную галерею на заднем дворе, авось турист тупой пошел, чего-нибудь да купит. В этом внезапном и повсеместном частном предпринимательстве, пожалуй, и заключается новая эпоха Возрождения Квебека.

Квебек, к счастью, успел застать и впитать в себя и старую эпоху французского Ренессанса, когда наконец была отброшена сомнительная палитра вкусов мавров. Французская кухня навсегда распрощалась с перспективой стать всего лишь еще одним членом средиземноморского анклава известных своей специфичностью итальянских, греческих и турецких блюд. Новых поваров Возрождения вдохновляли острые, соленые и вязкие предпочтения Древнего Рима. Хорошее вино, еще одно увлечение римлян, играло вспомогательную роль, стимулировало аппетит и помогало пищеварению. Именно тогда, говорят, автор бессмертных «Опытов» Мишель Монтень, оказавшийся конченым гурманом, пришел в такой ажиотаж от новых веяний применения вина в приготовлении всевозможных блюд, что за обедом в исступленье укусил собственные пальцы. Вот вам пример отчаянного и искреннего самоедства. Эдакий верх садо-мазохизма на кухонном уровне. Не всякий современный мыслитель осмелится в наши дни вот так, запросто, без чинов, во время обеда укусить самого себя за палец. Беднягам нынче для того, чтобы угодить в историю, надобно выдумывать трюки позаковыристее. А собственно, и отчего это все норовят в нее, родимую, угодить? Чем плохо просто пройти, как тень, меж ресторанных столиков мира, проскользнуть в туманах ароматов яств жизни, и исчезнуть без следа в подсобках человеческого забвения?.. Что люди нашли в посмертной славе? Это такая же безделица, как запах недавно съеденного блюда, как опустевший стакан расплесканного в небрежности вина. Увы, вопреки привычным ожиданиям, практически никогда на его дне не отыскивается истина…

Квебек застал и времена знаменитого Генриха IV, когда королевский двор активно пропагандировал французскую кухню. Король Генрих IV был отъявленным социалистом, ибо поставил целью «положить по курице в кастрюлю каждого бедняка». Но дальше роскошных банкетов в поддержку своей политики он не пошел. Подкачала политическая зрелость… Квебекские жители твердо решили сохранить традиции своего короля и до сих пор пребывают в социалистическом угаре, распихивая по курице в кастрюлю каждого безработного, за что честь им и хвала. Вот только удастся ли им это, если Квебек станет свободным, отделившись от остальной Канады? Что лучше: курица или свобода? Извечный вопрос!

Квебекцы были свидетелями и времен Людовика XIII, у которого в свое время стояло на столе двадцать два сорта рыбы и двадцать восемь разновидностей фруктов. А вот у его великого потомка, Людовика XIV, Короля-Солнца, легендарного обжоры и баламута, как оказалось, в кишечнике проживал невиданных размеров королевский червь, с которым бедному властителю Европы приходилось делить свои обильные обеды.

Далее связи Квебека с Францией стали угасать, но и в последние времена немало новых кулинарных идей добралось до здешних берегов. В этом я убедился, посетив городок Montmagny, в самом центре которого приютилось кафе «Au Coin du Monde» («На углу мира»)… И действительно, здание представляет собой эдакий треугольник, внутри весь декор посвящен путешествиям… А чего стоит туалетная комната? Она расположена внутри бывшего сейфа банка, который находился в этом здании. Перед выходом из кафе висит надпись, гласящая: «Храни вас Бог, а мне некогда…»

По истории этого здания, выстроенного напротив горделивого городского собора, можно судить об изменении интересов горожан. Сто лет назад в этом доме была редакция местной газеты, потом банк, потом табачная лавка, а вот теперь кафе. Газеты читать стало немодно, интерес к банкам и накопительству у населения давно пропал, вместе с окончательным опустением карманов, а курить оказалось и вовсе вредно… Так и появилось на свет это вольнодумное кафе. Там подают восхитительные вафли с впеченными в них фруктами, овощами и даже куриным мясом, если вы таковое закажете. Идея впекать подобные ингредиенты в вафли никогда не приходила мне в голову, и я бы безусловно снял шляпу перед местным гением, если бы она оказалась у меня в наличии в надлежащий момент.

В том же городке я согрешил и приобрел букинистическую редкость – французское издание «Злоключений добродетели» маркиза де Сада. Ницше как-то сказал, что если страдание и даже боль имеют какой-то смысл, то он должен заключаться в том, что кому-то они доставляют удовольствие. Ну что сказать, Ницше и де Сад были два сапожка пара… Маркиз – автор скандально известных грубых эротических романов, узник, более четверти века проведший в застенках всех сменившихся на его веку режимах, председатель революционного трибунала, не подписавший ни одного смертного приговора, приговоренный к смерти за попытку отравления и к гильотине за модернизм, блистательный аристократ и нищий, едва не умерший в больнице для бедных, – все это разные ипостаси человека, нареченного в богемных кругах Божественным Маркизом. Чтение романа, однако, повергло меня в сон! В нем было слишком много слов, написанных по-французски…

Далее гастрономическое путешествие привело меня, вечно голодного странника, в «Riviere du Loup». Название сие, по всей видимости, произошло от Волчьей реки, а та в свою очередь была названа так то ли оттого, что там водилось много волков, то ли оттого, что местное индейское племя считало себя побратимами с этим зубастым и неспокойным народом серохвостых хищников.

Восхитительный заход солнца, растаявшего пригоршней мороженной клюквы где-то за тенями гор северного побережья все того же, но внезапно расширившегося залива Святого Лаврентия, тронул мое сердце, но не удовлетворил ненасытного желудка.

На пристани, откуда уходит паром на другой берег, примостился скромный, но исключительно душевный ресторанчик с различными рыбными блюдами. Значительно проредив местное население креветок и прочих кривотелых мореплавателей, а затем основательно прогулявшись вдоль тихих вод залива, я снова отправился подкрепиться в тамошний, считающийся лучшим в городе, ресторан, который все же понравился мне значительно меньше. Как водится, в этих прибрежных местах в центре зала располагался аквариум с приговоренными живыми омарами, и я вдруг почувствовал всю аморальность этого жертвоприношения нашим дурным желудкам. Над моей головой пронеслось видение, что за столами с повязанными на груди салфетками сидят эти гигантские десятиногие раки и в нетерпении шевелят клешнями, а в аквариуме барахтаются люди… Маркиз де Сад радостно потер бы руки от такой фантазии… Мне же стало дурно… Да и ресторан оказался второсортным… Почему для каждой нашей трапезы кто-то должен расстаться с жизнью? Пусть так, но как можно этот факт еще и смаковать?

Я продвинулся еще немного вдоль побережья великого залива и явился в городок Trois-Pistoles. Скольких наивных представителей путешествующей братии завлекло это бесшабашное интригующее название? Ведь мне, как и многим людям с пошатнувшимся образованием, показалось, что местечко в переводе именуется «Три пистолета», однако это оказалось вовсе не так. Напрасно я вообразил себе детективное приключение с таинственным оружием. «Пистолем» французы когда-то называли определенный вид монеты… Именно такая монета достоинством в три пистоля и была потеряна в семнадцатом веке в реке неподалеку от места, где в честь этого знаменательного события воздвигли город. Вообще история местных названий вовсе не столь романтична, как можно подумать, натыкаясь на все эти названия в стиле «Острова сокровищ», наподобие Skeleton Lakes… Обычные тривиальные факты забытых повседневностей легли в основу многих нынешних названий канадских озер, рек и городов.

Последней точкой моего странствия по Квебеку оказался городок Mont-Joli, означающий «красивая гора». Горы я там не нашел, но обнаружил развеселый ресторанчик при гостинице, названной в честь первооткрывателя Квебека, Жака Картье.

Так завершилось мое гастрономическое путешествие. У нас в русском языке давно бытует французское слово «гурман». По нашим словарям, это любитель и ценитель изысканных блюд. У французов имеются два слова, которые по-разному характеризуют людей, любящих вкусно поесть. Гурман (gourmand) – человек, любящий перенасыщаться вкусной пищей. Гурмэ (gourmet) – человек, разбирающийся в тонкостях изысканной пищи, знаток в кулинарии. Французу приятно, когда его считают гурмэ, а мне достаточно, если меня будут считать гурманом…

В провинции и дождь – развлечение…

Чарующая простота атлантических провинций во все глаза глядит на нас иллюминаторами небес. Они влекут в надоблачные пространства. Пристань Сен-Джона продувается шквальными ветрами. Я расставил руки в стороны. Почему-то я всегда так поступаю на берегу морей-океанов, но и в этот раз взлететь мне не удалось…

Празднество полета пришлось отложить до моста через пролив. Мост Конфедерации – это не просто чудо света. Ощущение воспарения над пучиной окрыляется тривиальной мыслью о том, что человек действительно может все! Построить мосты через океаны! Побороть смерть! И даже, возможно, в один прекрасный день победить в себе самом отъявленную сволочливость, что было бы, пожалуй, даже важнее победы над смертью… Действительно, если бы нам дали выбирать между повсеместным искоренением сволочизма в людях и банальным бессмертием, мы бы, пожалуй, склонились в сторону искоренения, ибо не велика цена вечной жизни, проведенной в стане сволочей.

Итак, мост изгибается над проливом, и вы начинаете снижаться к едва проглянувшим под перьевыми взмахами ваших фантазий берегам.

Найти себя можно только в провинции, вдали от уханья механических аксессуаров. Остров Принца Эдварда – плоский, как лист дешевого картона, и является идеальным полигоном для поисков утраченного «я», а также для приобретения молодой картошки по бросовым ценам, ибо сей мудрый сельскохозяйственный продукт выращивается островитянами повсеместно. Мы редко отдаем себе отчет в том, что картошке человечество, или, по крайней мере Европа, обязано появлением чуть ли не доброй половины своих сынов. Этот давно привычный нам корнеплод, некогда завезенный из Америки, давал такой урожай биомассы на единицу посевных площадей, что во многих селениях голод отступил на второй план, и люди с увлечением принялись за деторождение. Весьма занимательное хобби, должен вам признаться. Обязательно попробуйте на досуге.

На острове я остановился в деревушке Victoria by the sea (в моем вольном переводе: Виктория – на море и обратно). Хозяин постоялого двора говорил об океане в женском роде, словно о своей жене, подруге, королеве, корове, можете продолжить этот список сами… «She can get pretty ugly!» – «Она может сделаться весьма скверной!» – торопливо возражал он на мои сетования, что гладь пролива скорее напоминает жидкое стекло, чем поверхность океанических вод.

О мосте местный житель тоже отзывался в женском роде. Он, как и все его односельчане, говорил с каким-то придыхающим, чуть ли не норвежским акцентом, которому северные морские народы, видимо, учатся у чаек. А может быть, он был каким-нибудь забытым потомком викингов, явившихся на эти берега задолго до открытия Америки суетливым Колумбом. И вот откуда взялся этот женский род в отношении весьма мужественных объектов: океан, мост… А я-то думал, что по правилам английского языка женский род неодушевленному предмету присваивается исключительно тогда, когда этот предмет корабль – «ship». Ну, такое уж сделали англичане исключение. Все же остальные неодушевленные предметы относятся к среднему роду… Видимо, я оказался неправ. Жизнь диктует свои правила орфографии. Поскольку мост тоже оказался женщиной, островитянин не доверял этому новоявленному строению и переживал, долго ли оно простоит посреди океанского пролива.

Хотя, по совести говоря, именно наличие моста и привело меня к нему в качестве постояльца, потому что без моста я ни за что не поперся бы на этот остров, представляющий в экзистенциальной основе своей огромное картофельное поле. Хозяин в душе все равно сетовал, что к ним в деревушку больше не приходит паром с континента, и дела оставляют желать лучшего. Как говорится, «финансы поют романсы», «карманы пишут романы», а «кошельки собой торгуют у реки» и так далее и тому подобное… Такие разговоры можно услышать в любой канадской глубинке, которая потихоньку чахнет, отдавая самое лучшее ненасытным городам, этим мегаподлисам (по выражению одной прозорливой дамы). Вот и дочка хозяина проживает в Торонто, видит старика редко. Он гордо заявил, что дочь расследует жалобы на врачей, и я, к его удовлетворению, веско подтвердил, что это занятие интересное и многогранное. Далее мне стало скучно, и я вышел на воздух.

Маслянистые воды обалдевшего от абсолютного штиля залива неподвижно отражали остовы рыбацких шхун. На причале шумел бар. Из открытых дверей доносились пьяные крики и пение. Луна присутствовала в картине и, цепко вонзаясь в мою память нелепым отсветом фольги, выбрасывала перед собой идеальную по своей геометрии лунную дорожку.

Неслышное присутствие луны на небе нам кажется явлением малозначительным, бросовым. Но ведь не зря кто-то изрек, что в провинции и дождь – развлечение. А луна… Что луна? Ну, еще один фонарь, блеклое пятно, серебряная монета, нелепое небесное тело, волнующее разве что психически неустойчивых типов да несостоявшихся астронавтов.

Многие природные явления проистекают незаметно для нас, а большинство сюжетов мироздания свершаются и вовсе без свидетелей. В который раз мы прохлопали неповторимый закат? И снова без нас расцвели какие-то невыразимые голубенькие цветы за околицей. Да только ли в цветах дело? Словно независимо от нас родились наши дети, как-то параллельно с нами они выросли… Где-то за границами поля зрения остались друзья, книги, города, пророки из пыльной Библии, возня вокруг незначительных неприятностей, отжитые вечера и прошмыгнувшие перед полусомкнутыми веками побудки…

Мы не можем охватить всего своего бытия без остатка и, концентрируясь на чем-то одном, постоянно ощущаем невнятное чувство обкраденности и недоданности, нам слишком мало той жизни, которая, казалось бы, протекает во всех направлениях, но на поверку оказывается плоской и одномерной.

Вот и эта плоская, одномерная луна, незначительная и с виду мирно дышащая наружными туманами, не имеет к нам отношения. Но мы сами порой не имеем никакого отношения к самим себе, и поэтому не удивительно, что луна в городах вообще не имеет никакого значения. А вот в глухих лесах это неприметное светило может стать символом жизни и смерти. Случилась лунная ночь – и нашел ты дорогу домой, а выдалась безлунная – и сгинул без следа… Так что не нужно надсмехаться над канадской глубинкой. В городах – дикие автомобили, а у нас – недобрые голодные звери. В городах – бандиты, а у нас – глубокие овраги да бескрайние просторы безлюдных болот. В городах – темные переулки, а у нас – безлунные ночи, помноженные на не менее темные предрассудки.

Вслушайтесь в подрагивающие звуки «Лунной сонаты». Разве она не рассуждает степенно и размеренно о том же самом? Разве не заключен в ней тот же скорбный вздох латентного отчаяния, вечного сожаления о проходящих мимо нас полотнах подлунного бытия, растворяющихся в блеклых лучах латунного света?

Избавьте Соломона-многоженца

От скорбного признанья тупика…

Мир – очень неустойчивое донце

Сосуда, не разбитого пока.

Мир – очень незастенчивое действо

Всего, что управляется извне.

Оставьте чародеям чародейство

Отдушиной в проветренном окне.

Ну, а для тех, кто этим миром болен

И в глухоте забылся, сгоряча,

Я «Лунную сонату»,

Как Бетховен,

Безмолвно отстучу по кирпичам…

А как незабвенно убаюкивает нас Тургенев упоминанием об этой музыке: «…сладкая, страстная мелодия с первого звука охватила сердце; она вся сияла, вся томилась вдохновением, счастьем, красотою, она росла и таяла; она касалась всего, что есть на земле дорогого, святого; она дышала бессмертной грустью и уходила умирать в небеса».

А на самом деле Бетховен писал ее без особых мыслей о луне. Он назвал ее «Соната в духе фантазии», а название «Лунная» уже после смерти композитора дал ей один из его друзей – поэт Людвиг Рельштаб. Нет ничего в мире ясного и окончательного. «Лунная соната» на поверку оказывается нелунной. А серебристая луна оказывается пыльной пустыней, покрытой оспой кратеров. Вот где нужно было учредить настоящую глубинку, эдакую весьма удаленную провинцию. Я вообще предложил бы правительству Канады присоединить поверхность Луны к своей территории. Думаю, этого никто не заметит. Необжитость (особенно северных окраин) этой великой страны вполне напоминает бездарный пыльный простор гибельного небесного тела.

Хотя, впрочем, американские президенты неравнодушны к нашей младшей небесной сестрице. Они обычно не успокаиваются, пока не высадят какого-нибудь янки в грубых космических ботинках на ее твердь. Как можно топтать ногами нежное астральное тело? Как они не понимают, что Луна – нематериальна и не нуждается в наших мещанских домогательствах?

Но есть места на земле, где Луна действительно имеет ощутимое значение. В глубоко вдающемся в сушу заливе Фанди эта незначительная небесная безделушка проявляет всю свою грозную упитанную сущность. Ведь теперь нам говорят, что приливы в морях и океанах вызываются именно силой ее притяжения, ну и в гораздо меньшей степени, силой притяжения Солнца.

Вас никогда не тянуло к Луне? Попробуйте в лунную ночь встать на цыпочки. Что, не тянет? Значит, вы недостаточно поверили в себя, не впитали вполне соки гравитации грандиозного современного учения. Значит, вы невежественны и тем самым подписываетесь в собственной неспособности принять существующее положение вещей. Я шучу… Вы и не должны ничего чувствовать… Еще чего не хватало. Притяжение Луны слишком мало, чтобы сдвинуть Землю, но достаточно велико, чтобы заставить двигаться воду на ее поверхности… Ну и тяжеленная эта штука – океан. Раньше я очень боялся бескрайних вод. Мне часто снились гигантские цунами, но потом я уговорил свой разум, что морская вода тяжела, словно пласт горной породы… Нужно действительно исключительное воздействие, чтобы всколыхнуть этот упрямый мировой океан. А наша крошка Луна с этим справляется нежно и в одиночку!

Индейцы племени микмак иначе объясняли гигантские приливы на побережье прежней Акадии.[5] Они были убеждены, что тут не обошлось без вмешательства одного из их богов (запамятовал цветистое имя, а паспорт он мне, увы, не предъявлял), который решил искупаться в заливе, и велел Великому Бобру перекрыть залив плотиной, но Великий Кит осерчал на это и стал лупить со всей китовой мочи хвостом по морской бурлящей воде. Плотину, естественно, снесло вмиг, а вот волны так до сих пор и колеблются, то набрасываясь на изъеденные скалы, то отступая восвояси. А вообще было бы здорово, если бы у богов были паспорта. А тем паче прописка. Насколько было бы легче молиться им, воздавать хвалы и порицания, так сказать, по месту жительства. Бог микмаков был беспаспортным и поэтому легко ушел от ответственности за создание неустойчивой обстановки по береговой линии залива Фанди. Кроме того, если бы сейчас его прижали к стенке, он бы тоже всё свалил на Луну. А положение на этом побережье не шуточное. Приливная волна наступает быстрее скорости, с которой может бежать человек, а посему представляет собой смертельную опасность, ибо зазевавшийся странник вполне может отправиться в гости к морскому царю, если заблаговременно не покинет предательское дно океана, оголяемое причудливой сменой приливов и отливов. Вода в этих местах поднимается когда на десять, а когда и на двенадцать метров! Жутковатое явление… Извечное напоминание о сюжете Всемирного Потопа.

Какой же версии придерживаться благодушным путешественникам? Очевидной, научной или сказочной и с виду дурной? Казалось бы, не о чем и говорить. Индейцы были диковатыми и никак не связывали наличие луны над головой и периодические океанские приливы. Однако попробовал бы кто-нибудь им пропагандировать, что их бог тут ни при чем, индейцы обиделись бы, и, чтобы погасить тоску и неопределенность, возможно, все же прибегли бы к непопулярной в этих краях практике каннибализма. В качестве исключения за подобное богохульство они слопали бы с потрохами своего научного оппонента. Погодите радоваться, – ведь практика съедения собеседника отнюдь не вышла из моды. Очевидным в мире признается лишь то, что подкреплено острыми клыками, а все прочее имеет мало значения. Микмаки были в корне провинциалы, а как водится, в небольшом городке люди охотно сочувствуют чужим неприятностям, а если у вас их нет, они охотно их вам создадут…

Многие могут заявить: зачем же лишать милых индейцев племени микмак их сладких, романтичных и отчасти даже поэтичных иллюзий? Пусть каждый тихонько верит в свое и не мешает другому. Тем более, что «нет правды на земле, но правды нет и выше…» То есть, фигурально выражаясь, правда отсутствует и на Луне, и в прочих мирах. И как знать, сегодня, например, в моде научное объяснение приливов, а завтра, может быть, конъюнктура всеобщего мышления потребует иных объяснений или даже снова вернется к версии Великого Бобра и Великого Кита. Ведь миропорядку вовсе не мешает основывать современные конфликты на дряхлых легендах. И провинции по-прежнему переходят из рук в руки не по разумному праву рационализма, а в силу вековых устоев и непреложной веры в право сильного. Кто-то сказал, что в провинции мысли неплохо рождаются, но плохо распространяются. Это неправда. Дурные мысли распространяются со скоростью света, вне зависимости от их географического источника. Это доказал еще великий Эйнштейн, слава богу, ограничив скорость распространения глупости только лишь скоростью света! Представляете, какую бы невежественнейшую несуразность мы ни отправили в небеса, где-нибудь на другом конце Млечного Пути о ней узнают только через сто тысяч лет.

По большей части мир не может обходиться без великих глупостей. А посему великие люди нередко являются дурными людьми и тем самым облегчают миру его нелегкую задачу – существовать всем назло. Как бы нам ни была ненавистна сама мысль о том, что кто-то может быть лучше нас, все же человечество, как стадо, нуждается в вожаках. Мелкие же индивидуумы сами не живут и другим житья не дают. Они отбирают у нас всё – мысли, надежды, время… Сенека сетовал на то, что всякий дурак норовит отнять у него час-другой. А час для мыслителя – это целая вечность. Что может быть ценнее этой, на первый взгляд бросовой, единицы измерения усталости?

В мире гнездятся многочисленные противоречия. Вы скажете: и что такого особенного в этих приливах да отливах, в лунных отблесках на воде, а тем паче в бессомненной потере времени на чтение моих опусов? И какая вообще видится связь между этими дурными составляющими кособокого мира? Никакой…

Я просто хотел сказать, что если мы не будем обращать внимания на лунные дорожки застывших в штиле вод, то очень скоро мир перестанет обращать внимание на нас, ибо он ревнив и страдает от недостатка любви и осмысленного созерцания…

Скучно жить не запретишь

Рано или поздно в жизни каждого человека наступает момент, когда ему становится скучно. Можно это отрицать, но, поверьте, попытки бороться со скукой с помощью скучных самоувещеваний, что вам не скучно, – занятие еще более скучное, чем сама первоначальная скука. Жители канадской глубинки особенно подвержены этому недугу. Не миновал его и я.

Попробовав путешествовать, я лишь немного отодвинул скуку на второй план своего издерганного сознания, но окружающий мир оказался все тем же: трава – зеленая, небо – голубое, рожи – неприветливые, мысли – от пояса и ниже… Из дальних странствий воротясь, я снова столкнулся нос к носу со своей доморощенной, а потому наиболее злокачественной скукой. Конечно, некоторые позволяют себе заявлять, что умному человеку никогда самому с собой не скучно, на что я возражу, что и подобное заявление скучно в своей основе, ибо даже Иосиф Бродский отмечал, что, в конце концов, скука – наиболее распространенная черта существования, а если уж и великому поэту было скучно, то куда уж нам, прозаическим личностям! Ведь у великих всё должно быть великим, поэтому им присуща Великая Скука. Моя же скука неприметненькая, вроде мышки-норушки. И это не то, чтобы мне делать нечего. Вовсе нет. Дел, наоборот, полным-полно. Просто скучные они все какие-то, эти дела…

Вообще место и окружение имеют огромное влияние на человека. Например, если выпало человеку проживать в пустыне – то неминуемо рано или поздно скука заставит его заинтересоваться процессом добывания яда у змей. А если вдруг образованный человек очутится в приполярном районе, то ему непременно придет мысль профессионально заняться уборкой снега. Ну, а коль уж выпало тебе поселиться в лесу, то так или иначе, прямо или косвенно, придет тебе фантазия стать дровосеком…

Я и сам не избежал такой судьбы. После семи лет, проведенных в лесах и являясь гордым владельцем шести с половиной акров вполне бесполезных лесных угодий, представляющих по большей части непроходимый бурелом, мне тоже захотелось, так сказать, проредить лес, вырубить все мои, до сих пор еще самопроизвольно не упавшие под напором ветров, горемычные клены и пустить их на дрова, которые я, разумеется, собирался впоследствии реализовать с бессомненной выгодой для себя и близких… Но в моем случае скука отягощалась природной ленью и устойчивой идиосинкразией к любой физической работе, поэтому, слава богу, эти залихватские планы так и остались неосуществленными.

Другое дело – мой сосед. Тот, не в пример мне, будучи человеком утонченным, удалился на склоне лет в наши края, чтобы посвятить себя исключительно интеллектуальному труду, скажем, написанию какой-нибудь заумной книги о пользе различных вещей. Однако магия места взяла свое. Книгу он так и не начал, а вот лес свой стал нещадно вырубать, тщетно пытаясь продать дрова подороже. А поскольку желание нажиться на лесных богатствах нашего края приходит в голову каждому местному обитателю, то можете представить, каков у нас накал конкуренции между дровосеками. Как водится, дровишки у соседа никто не купил, и они принялись гнить, а сам он загрустил и окончательно впал в хандру. У него как раз в то время была дочка на выданье, и бедняга строго заявил, буквально поклялся на таблице Менделеева (ученые не клянутся на Библии), что ни за что не выдаст ее замуж за дровосека. Поэтому о браке с местным молодым человеком не могло быть и речи, и сосед предприимчиво сам отыскал жениха для своего чада. Нашел он человека нездешнего, интеллигентного, с устремлениями и, кажется, с двумя высшими образованиями. Жених свободно изъяснялся на древних языках и подавал большие надежды. Сосед был вне себя от счастья. Но стоило молодым обручиться и пожить некоторое время в лесу, как вместо возвышенной деятельности жениху пришло в голову профессионально заняться рубкой дров и продажей их местному населению, у которого этих дров у самих завались…

Как сетовал мой сосед на превратности судьбы! Как переживал, чтобы его блестящего зятя, не дай бог, каким-нибудь бревном не задавило…

Вот что она, провинциальная скука, с людьми делает! Провинция – это вам не то, что столица… Позволишь себе нечто эксцентричное, плюнешь, к примеру, в рояль, – не поймут-с… Деревня!

Итак, чтобы избавиться от пресловутой деревенской хандры, я положил себе изобрести что-нибудь неординарное, не связанное ни с дровами, ни с искусством дрово-секса, чтобы таким образом себя окончательно развлечь и других позабавить. У вас никогда не было такого чувства, что страсть как хочется чего-нибудь изобрести? Ну, выдумать, что-нибудь такое, но только не знаешь, что? Ведь испокон веков лучшим средством от скуки было изобретательство, а уединенность в провинции, казалось бы, должна способствовать развитию воображения. Недаром подавляющее большинство блестящих выдумщиков вышло из глубинки. Михаил Ломоносов аж ноги стер, пока выбрался из своего Поморья, и, дотелепавшись до света цивилизации, принялся делать открытия одно за другим, просто хоть плачь от зависти!

О Циолковском и говорить нечего. Этот великий калужский глухарь, как оказалось, отличился не только в разработке принципов космонавтики, легших в основу прочих полезных общечеловеческих ценностей, вроде баллистических межконтинентальных ракет… Оказалось, что он был еще и большим философом! Константин Эдуардович, сидя в своей Калуге, додумался до научно обоснованного расизма: «Я не желаю жить жизнью низших рас. Жизнью негра или индейца. Стало быть, выгода… требует погасания низших рас…» Так что основоположник космонавтики оказался еще и идеологом гуманного русского фашизма, который наши философы советской школы называли почему-то научным космизмом. «Хочешь счастья? Убей всех несчастных!» – вот вам и вся философия Циолковского. Не верите? Почитайте его работы…

Кстати, о счастье. Говорят, что скука – болезнь счастливых. А мне кажется, что если скучно, как же можно быть счастливым? Ведь скука – это несчастье! Или быть счастливым – уже само по себе скучно?

Как это ни удивительно, но все мои рассуждения мне показались тоже скучны, и я обратил свои завидущие глазки к предметам веселым, а загребущие ручки – к различным, не менее веселым идеям. А если они веселы – следовательно, и небесполезны. Ведь смех – чрезвычайно эффективное средство от скуки, естественное до тех пор, пока вам не наскучит прикалываться и смеяться. Но тогда и вовсе – туши свет!

Чтобы не открыть или не изобрести чего-нибудь такое, что уже было открыто или в какой-то мере уже изобретено, я обратился к анналам Шнобелевских премий,[6] ибо невозможно найти лучшего источника информации о самых занимательных достижениях, которые сначала вызывают смех, а затем раздумья…

Шнобелевскую премию обычно выдают в Гарварде накануне вручения Нобелевской премии. К Гарварду она, правда, не имеет никакого отношения, просто учредители снимают у знаменитого университета помещение, и пока что их оттуда не прогнали, как это ни удивительно. Однако награду шнобелевским лауреатам вручают самые что ни на есть настоящие нобелевские лауреаты! В большинстве случаев эти награды привлекают внимание к научным работам, содержащим элементы смешного или даже абсурдного. Например, в разные годы удостоились наград: исследование, показавшее, что присутствие людей сексуально возбуждает устриц; вывод о том, что черные дыры по своим параметрам подходят для размещения в них ада; работа по изучению гипотезы, что быстро поднятое не считается упавшим, а именно исследование, будет ли инфицирована еда, упавшая на пол и пролежавшая там менее пяти секунд… Более того, оказалось, что 70 % женщин и 56 % мужчин ошибочно считают, что если еда упала на пол и пролежала там менее пяти секунд, то она безопасна для употребления в пищу…

Придя от подобного чтения в состояние нездорового перевозбуждения, я прежде всего заинтересовался работой испанских ученых, установивших, что скорость звука в слове «чеддер» зависит от температуры сыра. Я попытался измерить скорость звука в плавленом сырке, но не смог завершить исследования, потому что неожиданно его… съел.

Потом, тяготея к лесоводству и давно уже интересуясь, почему у дятла не болит голова, я прочитал, что дятел обладает высокоразвитым шоковым буфером, который защищает его от головных болей.

Позавидовал я и открытию французских ученых из университета Пьера и Марии Кюри, которые исследовали причины, по которым сухие спагетти в большинстве случаев ломаются больше чем на две части. Я попробовал поэкспериментировать с мокрой лапшой, но так и не добился каких-либо убедительных результатов.

Затем мое внимание привлекло исследование американских ученых, которые провели немало экспериментов, чтобы узнать, почему людей раздражает скрип ногтей по школьной доске. Я даже сам в экспериментальных целях принялся скрести вилкой по тарелке, но кроме угрозы получить по шее от сотрапезников никакого результата не добился.

Некоторое время мое внимание поглощали опыты ученых из Кувейта. Они доказали, что навозные жуки являются привередливыми гурманами. Как оказалось, взрослые навозные жуки потребляют жидкие компоненты экскрементов и закапывают в землю экскременты целиком как пищу для своих личинок. Когда жукам были предложены экскременты трех травоядных животных – лошади, верблюда и овцы, – они предпочли более жидкие лошадиные. Экскременты овец были привлекательнее экскрементов верблюда. Экскременты двух плотоядных животных – собаки и лисы – были также приняты жуками, но пользовались меньшим успехом, нежели экскременты травоядных. Мы, деревенские люди, не чураемся навоза, разве что именуем его на интеллигентный лад «манюююр».

Пользуясь тем, что в наших краях на каждого жителя приходится не меньше тысячи комаров, я решил продолжить работу ученых Барта Нолса и Рююрда де Жонги, доказавших, что самку малярийного комара одинаково привлекает запах сыра и запах человеческих ног, и что на основе этих запахов можно сделать эффективную ловушку для насекомых. Однако, кроме повышенной искусанности, ни к чему эти занятия не привели. В отместку я даже пробовал научиться кусать комаров, но и это не дало обнадеживающих результатов.

Я не смог равнодушно пройти и мимо открытия израильских коллег, выяснивших, что икоту можно излечить при помощи массажа прямой кишки, однако экспериментировать с самолечением не решился.

Зато мне удалось доказать на себе открытие Дэниела Оппенгеймера, профессора психологии из Принстона, который пришел к выводу, что наиболее трудночитаемые тексты выходят из-под пера наименее интеллектуальных авторов…

Ввиду отсутствия в наших краях саранчи мне пришлось воздержаться от повторения исследования активности нейронов этого насекомого во время просмотра эпизодов из фильма «Звездные войны».

Зато, принимая во внимание обилие лягушек, попадающих в мой бассейн, я пытался продолжить каталогизацию запахов, выделяемых разными видами лягушек при стрессе.

Заинтересовали меня и разработки в гидроаэродинамике. Виктор Бенно Мейер-Рохов из Международного университета Бремена и Йозеф Галь из университета имени Лоранда Этвёша в Венгрии применили основные законы физики для вычисления давления, производимого пингвинами в процессе дефекации. Но полное отсутствие иммигрантской общины пингвинов в Канаде заставило меня отказаться от поддержки подобного проекта.

Поскольку я на практике пытался доказать, что совет «заведи себе козу, а потом выгони, и тебе полегчает», то завел себе двух коз с тремя козлятами, а потом с трудом сбагрил их на какую-то ферму, и потому не мог не заинтересоваться работой австралийских ученых «Анализ усилий, которые необходимы для волочения овцы по разного рода поверхностям».

Будучи заядлым куроводом, я не прошел мимо доклада ученых из Стокгольмского университета «Цыплята предпочитают красивых людей». Однако, будучи вечно плохо подстриженным, что делает меня весьма далеким от эталона красоты, я не смог убедиться в правильности этой теории, ибо цыплята оставались ко мне равнодушны. Хотя, впрочем, можно было бы попытаться доказать то же самое от противного.

Немного устав от всей этой научной деятельности, я решил расслабиться с кружечкой пива, пытаясь подтвердить или опровергнуть работу ученого из Мюнхена, доказывавшего, что пивная пена подчиняется закону экспоненциального распада. Пивная пена в моей кружке действительно сначала уменьшалась с большей, а затем с меньшей интенсивностью.

Перед приемом душа я обратил внимание на междисциплинарное исследование ученого Сиднейского университета, изучающее мусор, скапливающийся в пупке человека.

Завершил я свой экскурс в непознанное математической работой К. Срикумара и Гю Нирмалана из Керальского университета сельского хозяйства в Индии, которая называлась «Вычисление общей площади поверхности индийских слонов».

Деятельность Комитета по выдаче Шнобелевских премий настолько меня увлекла, что я даже начал подумывать, не предложить ли им номинировать еще одно исследование, которое до сих пор ускользало от их вездесущего внимания.

Оказалось, что, согласно бразильским ученым, небольшие дозы виагры могут ускорить нормализацию циркадных (суточных) ритмов организма после дальних авиаперелетов. По данным сотрудников Национального университета Буэнос-Айреса, микроскопические дозы популярного лекарства от импотенции увеличивают скорость адаптации хомяков к резкой смене суточных ритмов приблизительно на 30 %.

Хорошо живется нынешним ученым. Они кормят хомячков виагрой и катают их по миру на самолетах, получая на это государственные и частные гранты. Но наибольшее уважение должны вызывать те самоотверженные герои науки, которые осмеливаются испытывать нововведения на себе. То есть принял виагру и сел в самолет, а там, так сказать, будь что будет! Мучительная безвестность…

Куда нам, дровосекам, до такого блеска научной мысли? Но, как говорится, каждому свое… Мы выбрали своим местом проживания глухие леса, и, как показывает жизнь, – скучно жить, увы, не запретишь…

Как охотиться на утку, а подстрелить лося?

Не стоит относиться к жизни слишком серьезно. Не удалась? Похихикали – и баиньки. Истина отыскивается всегда не там, где хочешь ее найти, и даже не там, где ее ищешь. Вообще на поверку оказывается, что истина – скоропортящийся продукт. Сегодня она цветет и благоухает, а завтра – взяла и пожухла.

У нас, в глубинке, многие искажают природу себе в угоду. Так, рассказывают, что в последнее время отдыхающие стали часто жаловаться, что их собаки натыкаются на дикобразов, и псов приходится возить к ветеринару, чтобы достать у них из носа иголки. Один несчастный хозяин ездил со своей собакой к ветеринару три раза за один день. За каждый визит с него взяли по двести долларов. Когда пострадавший хозяин спросил ветеринара:

– Чем же вы занимаетесь зимой, когда в ваших краях нет отдыхающих?

– Развожу дикобразов, – был ответ местного любителя природы.

Надо признаться, что, несмотря на все эти неудобства, я давно уже стремлюсь проживать в лесах. Не то чтобы я славлюсь монашеским поведением и желаю уйти от мира, следуя примеру раннехристианских отшельников. Нельзя сказать, что это связано и с буддистскими верованиями, требующими полного уединения для лучшего самосозерцания. Нет, просто меня порядком достали крупные города. Писательство – удел одиноких. Хотя и в глуши трудно оказаться вполне оставленным в покое. Да и хотим ли мы, чтобы нас оставляли в покое? Одиночество ведь тоже не сахар…

До приезда в Канаду мы жили в домике в лесах Норвегии. Так там местные жители редко обращали внимание на правила охоты, установленные в их стране, хотя неисполнение закона в Норвегии, как и всюду, чревато тюремным заключением.

Приходит, скажем, сезон охоты на уток; слышно, в лесу кто-то палит. Ну, думаю, – уток бьют.

Вечером гляжу – сосед везет в грузовичке огромную тушу лося. Я кричу ему из окна на крайне ограниченном норвежском:

– Hva er dette? – мол, а это что такое?

Он притормозил и говорит:

– Не поверишь… Целились в утку, а попали в лося… Знаю, что не сезон на лосей, но раз уж подстрелили, так не оставлять же валяться…

– Ага… – говорю…

А как стемнело – стук в дверь. Сосед что-то впихнул мне в руки и убежал… Только и успел шепнуть: «Шьёт», что вовсе не значит, что прокурор «шьет» ему дело, а просто по-норвежски означает «мясо». И сразу прощаться: «Хада бра» – и пошел. Мол, понимай как хочешь.

Я пакет развернул – там окровавленный кусок лося. Ну, видать, сосед для круговой поруки поделился. Чтобы не пришло мне в голову соседа этого властям заложить, посплетничать с ними, какой он растакой славный охотник на уток. Мы с женой есть это мясо не стали. Захоронили, короче, мы часть этого лося с честью за околицей… Ну, не есть же его… Противно!

Теперь, в канадской глубинке, я снова живу среди леса. Как листья начинают желтеть и багряниться почем зря, охотники подтягиваются к нам и начинают постреливать.

Любимая шутка моего сынишки – выйти поутру во двор и дождаться, пока прогремит какой-нибудь выстрел. Тут же после этого он начинает орать во весь голос, словно его подстрелили:

– O, my God!!! I got shot!!! ААААА!!!!

В лесной чаще начинается паника. Охотники тоже принимаются кричать и в ужасе метаться по лесу в поисках случайно подстреленного прохожего. А мой сынишка ложится поспать еще часок-другой. Надо сказать, что после эдакого инцидента выстрелами его больше не беспокоят. Охотники-то у нас – народ серьезный. Тоже, правда, выпивают, но все же не как в России. Как гласит пословица, каждый русский охотник желает знать, где сидит фазан, и достаточно ли взято водки… Хотя, говорят, не так опасна охота, как дележка шкуры…

Некоторые увлекаются другими видами охоты: охотятся за славой, деньгами, женщинами… Правда, Бернард Шоу уверял, что ни один мужчина, который должен сделать что-то важное в этом мире, не имеет времени и денег на такую долгую и дорогую охоту, как охота за женщиной. Поэтому ранний счастливый брак вполне может сэкономить ваши силы.

Настоящий охотник – человек, отстаивающий свою любовь к природе с оружием в руках. Сынишка мой сам пока не охотится, но уже играет в пейнтбол – такую игру вовсе не для всех и каждого. Вы играли в детстве в войнушку – пейнтбол? Это детская войнушка для взрослых. Говоря по-научному, пейнтбол – это имитация близкого, скоротечного огневого контакта. Стрельба ведется шарами с краской. Краска – окрашенный пищевой желатин – полностью смывается водой с любой одежды и обуви. Если вы любите пострелять, побегать или просто от души повеселиться, сублимируя и удерживаясь от убийства настоящих людей из настоящего оружия, – это игра для вас.

Вот вчера затрещали выстрелы, и из леса вышли два дружка моего сына. Идут, довольные, с пейнтболовскими ружьями наперевес.

Я им срывающимся голосом:

– Где Яша?

А они загадочно улыбаются и смущенно пожимают плечами. Ну, думаю, пристрелили мальчонку. Но нет, выбрался, весь в синяках, но не сломленный… И охота им так себя забавлять?

Край у нас лесистый, зверья – полно. И рыбалка замечательная. Зверье, правда, наглое до предела. Вчера въезжаю в собственный двор – там стоит лиса. Я даже оторопел. Не боится ни машины моей, ни света фар! Ну, думаю, я тебе покажу… Как надавил на газ…

У лисы на морде появилось выражение презрительного удивления, но, поняв, что я серьезен и вот-вот ее задавлю, вмиг бросилась наутек, а я чуть не врезался в собственный мусорный ящик… Эта самая лиса задавила у меня минимум трех кур, пыталась съесть моего любимого кота и, сидя под забором, неуважительно выражалась по поводу моих собак, от чего они обычно ночи напролет лаяли, как ужаленные.

О медведях и говорить нечего. Не зря же я возвел двухметровый забор вокруг своего двора и даже натянул три ряда колючей проволоки.

Но это еще что. У нас водятся всего лишь черные медведи, хотя и неприятные, и опасные, но все же не такие громилы, как гризли, обитающие в скалистых горах западной Канады. При слове «гризли» мне всегда приходит на ум анекдот…

Идут два охотника-кавказца, волочат за собой тушу медведя гризли. Их приятель спрашивает:

– Что, гризли?

– Зачэм гризли? Так застрэлили…

У нас тоже немало охотников загрызть медведя гризли. Они даже отправляются далеко на запад, чтобы позабавить себя или позабавить медведя… Это уж как получится. Некто Трой Хартьюбиз из города North Bay однажды имел несчастье познакомиться с одним из таких великанов. Чудом оставшись в живых, Трой впоследствии шутил:

– Когда я увидел трехметрового гиганта, вставшего на дыбы, – он мне не понравился. Хорошо, что я тоже не понравился этому медведю, а то бы не стоять мне сейчас перед вами…

После пережитого шока Трой решил создать противомедвежий костюм. На этот проект ушло несколько лет, и в результате наш местный Кулибин отгрохал настоящий скафандр, снаружи покрытый титановыми пластинками. Правда, он настолько потратился в процессе своего изобретательства, что суд провинции Онтарио признал его обанкротившимся и арестовал костюм умельца.

Творение Троя, и правда, напоминает троянского коня, запускаемого к медведю. Этот самоотверженный человек испытывал свое творение на прочность в самых что ни на есть опасных условиях, бросаясь в этом костюме с холма высотой пятнадцать метров, давая налететь на себя грузовику на скорости пятьдесят километров в час, и, наконец, войдя в клетку к двум медведям гризли. Трой до сих пор жив и надеется, что новая модель костюма позволит ему будить гризли во время спячки, а также бегать внутри жерла вулкана, вопреки всем моим сомнениям, высказанным в предыдущих работах.

Есть, правда, одно животное, от которого даже такой костюм не защитит. Это животное – человек.

Вчера я собрался спать с мыслью, что вот встану утром и напишу об охоте. Но так уж получилось, что на ночь я взял почитать книжку о каннибализме. А что, чем не чтение на сон грядущий?

Листая этот фолиант несколько бессонных часов, я узнал о человечестве такое, что мне больше не захотелось писать об охоте, пропало желание вообще когда-либо браться за перо или чем там нынче орудуют писатели, и, более того, мне даже расхотелось быть человеком. У вас никогда не появлялось желания перестать быть человеком? Не в отрицательном смысле, как это частенько понимается. А в положительном… В хорошем смысле.

Оказалось, что большую часть человеческой истории люди занимались каннибализмом. То, что воспринимается нами как неизменный и вечный моральный закон у нас внутри, тот самый кантовский императив, – это иллюзия! То, что представляется нам стойким и незыблемым – всего лишь тоненькая пленка на глыбе человеческой дикости. В мифах, преданиях, языке, верованиях, обычаях имеются указания и на то, что каннибализм не был чужд предкам культурных народов; следы его можно отыскать в мифологии греков, в преданиях и сказках немцев и славян. Некоторые исследователи предполагают даже, что людоедство характеризует собой одну из стадий развития – род болезни, через которую должно было пройти все человечество, все племена в определенный, более или менее отдаленный период их жизни.

Если путь к цивилизации должен пройти через поедание себе подобных, столь редкое среди животных других видов, то что за цивилизация возникает в конце такого пути? Да, возникает именно наша цивилизация… Прошу любить и жаловать!

Нескончаемый каменный век, который занимал большую часть нашей истории, весь был пронизан вполне обыденным людоедством. Более того, оказалось, что в Европе в темные века, последовавшие за распадом Римской империи, а особенно после ухода с мировой сцены Карла Великого, народ тоже промышлял людоедством, что не без гордости подтверждает предисловие к книге об истории французской кухни. Так что непременное присутствие во всякой средневековой сказке людоеда, а в русском фольклоре – бабы-яги, точащей зубы, – отнюдь не плод нездорового воображения наших предков.

Однако хуже всего то, что до сих пор в экваториальной Африке да на Папуа – Новая Гвинея каннибализм никуда не испарился. Просто его перестали афишировать, но, по мнению многих авторов, в Африке ежегодно съедаются тысячи людей.

Как-то в одной из африканских стран журналисты спросили местного полицейского, что это за шум в лесу.

– Опять кого-нибудь едят.

– Так что же вы не пошлете сержанта?

– Так он соврет, что был там, а сам не пойдет. Боится, что его тоже съедят.

– И что, с этим ничего нельзя поделать?

– Ну, если утром мы находим человеческие кости, тогда можно завести дело… Но они научились идеально убирать все следы…

Наутро местные жители вышли из леса с довольными лицами. Один журналист прямо спросил первого встречного:

– Вы едите людей?

Собеседник потупил взор и загнусавил, уходя от прямого ответа:

– Трудно расставаться со старыми привычками…

Представителей племен, практикующих каннибализм, обычно характеризуют как исключительно добродушных людей. Более того, те считают, что цивилизованные люди гораздо более аморальны, чем они.

– Мы никогда не убиваем людей больше, чем можем съесть. А вы посмотрите на себя! Чего стоят ваши войны! Мы относимся к человеку бережно и с истинным вниманием. По крайней мере, у нас всякий имеет свою несомненную ценность. А у вас столько ненужных людей!

Научили на свою голову людоедов философствовать, – сокрушаются нынешние моралисты. Некоторые из их предшественников ведь еще триста лет назад предупреждали, что насильное обращение диких народов в христианство к добру не приведет. Они очень специфически и буквально понимают призыв «возлюби ближнего своего», а с причастием у них и вовсе ерунда получается… Слова Иисуса на Тайной вечере: «Пейте кровь мою, ешьте плоть мою» вызывают у людоедов нездоровый ажиотаж.

Мир совсем не такой, каким он нам представляется. Именно поэтому так тяжело жить в современном мире, где людоед спокойно и аргументированно доказывает цивилизованному человеку, что инквизиция была ошибкой, потому что большинство ее жертв оказались безбожно over-cooked (пережарены). Страшно подумать, что может высказать нам такой людоед по поводу менее давних исторических событий…

В провинции Онтарио существует закон, что если ты поймал рыбу, ее нужно либо съесть, либо отпустить. Как-то меня, когда я рыбачил с весельной лодки без мотора, остановил полицейский катер. (Видимо, они хотели убедиться, что я не превышаю скорость.) Увидев на дне лодки две малюсенькие рыбки, они строго спросили:

– Что вы собираетесь делать с уловом?

– Я его съем! – сразу ответил я, потому что знал это правило. Полицейские не отставали, и я спросил, не хотят ли они убедиться в том, что я съем свой улов, и, открыв рот, попытался засунуть себе в глотку одну из рыбок. Мне казалось, это развеселит стражей порядка, но у полицейских, особенно в канадской глубинке, напрочь отсутствует чувство юмора. Я ни разу не видел, чтобы кто-либо из них смеялся.

Меня все равно оштрафовали – то ли за отсутствие свистка, то ли за то, что в лодке не оказалось троса…

Так что против человеческого людоедства, по крайней мере в переносном смысле, противомедвежий костюм не поможет. Не поможет и чувство юмора.

Людоед может вас убить и съесть – и это всё, на что он способен. Все равно рано или поздно каждый из нас превратится в кучу праха. Не в этом суть.

Душевное людоедство – явление совсем другого сорта. Оно может и не тронуть наше тщедушное тельце, но, игнорируя наши мысли и чувства, затыкая нам рот безразличием, оно выест всю нашу суть до конца, и мы не оставим в этом мире ничего, стоящего осмысления…

Зря я смеюсь над норвежцами, простыми людьми: мол, целятся в одно, а попадают в другое. Вот так и я: хотел поговорить об охоте, а заговорил снова о своем… Короче, целил в утку, а попал в лося.

Ночная рыбалка с непредсказуемым исходом

Некоторым читателям может показаться, что я не люблю людей, все время ёрничаю, предпринимаю вялые попытки поприкалываться над населением, проживающим в канадской глубинке. Некоторые даже считают, что русской общине крепко повезло, что я не имею счастья делить с ней единое жизненное пространство, а то, не ровен час, прописал бы и их, наших славных соотечественников…

Это вовсе не так. Людей я люблю – правда, в последнее время немного меньше. Не могу сказать, с чем это связано, но раньше любил их до легкого чувства тошноты, обычно подступающей в момент особенно сильного напряжения чувств. Неспроста мне буквально каждую ночь снится, что я очутился на людях без штанов. Мне больно и стыдно за причиняемое им неудобство. Пусть мне нечего скрывать. Пусть люди видят, что я не представляю из себя ничего особенного и мне нечем гордиться да кичиться. Произведения мои скучны и слабо задевают читателей. Жаль, что мне неохота писать романов вроде «Я – порнозвезда», вышедшего из-под пера талантливой порнороманистки Ольги Лазоревой. Признаюсь, прочел я его на одном дыхании. Не устоял. Каюсь. Но исключительно из интереса к творчеству собрата (точнее, сосестры) по перу (или чем там ныне пишут подобные романы?).

Одно время я думал совместить свой интерес к астрономии с подобной разновидностью творчества. Планировал романы с названием «Я – порнопланета», «Я – порногалактика» и даже «Я – порновселенная». Как видите, ничего у меня из этого не вышло, кроме снов, что будто бы я присутствую при некотором стечении народа и мучительно пытаюсь отыскать штаны, дабы перестать разочаровывать собравшихся… Дело в том, что порнороманы писать трудно, потому что мало вложить в них душу: все описываемое хороший автор должен пережить, а у вашего покорного слуги либидо хромает, а мысли витают все больше в затуманенных областях, далеких от плотского буйства.

Итак, читатель, я – не порнозвезда, и с этим нам придется смириться. Мои книги не выйдут в серии «Город греха», и я отчетливо признаюсь в собственной бездарности и никчемности.

А посему так ли уж страшно, что иной раз я позволяю себе написать о ком-нибудь, кого хорошо знаю, но кто силой неумолимого рока оказался по ту сторону Рубикона русского языка и все равно вряд ли когда-нибудь узнает о существовании моих виршей? Кроме того, я, как заправский писатель, изменяю имена… Однако очень щепетилен в отношении правды событий.

Дженни – женщина лет тридцати. Татуировка на ноге уже начинает смотреться пошло, но ее носительница все еще стройна, и, когда хочет нравиться мужчинам, выглядит хотя и глупо, но весьма забавно. Правда, большую часть своей повседневности она не пытается нравиться мужчинам. У нее трое сыновей – все, как один, обладатели роскошных рыжих волос. Будучи славной правнучкой шотландских переселенцев, Дженни гордо пронесла и сохранила в себе вольный ген рыжины.

Дженни не замужем. Отец всех ее сыновей – крупный, непоседливый человек с дурным характером и наклонностью к общению с зеленым змием. Жениться на Дженни он так и не собрался, а потом они вроде как бы развелись, хотя по-прежнему живут вместе.

Такая форма отношений в наших краях встречается сплошь и рядом. Не знаю, когда эта мода повелась, но в последнее время редко можно встретить кого-либо, проживающего в законном браке. Возможно, причина кроется в небольшом платеже, который нужно внести в кассу мэрии, чтобы получить лицензию на право брачеваться. А может, просто мэрия слишком долго была на ремонте, и люди заметили, что можно вполне обходиться и без древнего института брака.

Дженни умна, но своим примером подтверждает пословицу о «сапожнике без сапог». Она заочно закончила первую степень по английской литературе, но пишет с несусветными ошибками. И это еще полбеды. Многие с появлением компьютеров вообще разучились писать. Я, например, если мне приходится написать от руки что-либо длиннее чека, начинаю страдать от болей в писательском суставе.

Проблема в том, что Дженни принципиально не пользуется опцией проверки орфографии и, хуже того, постоянно занимает должности, где в круг ее обязанностей входит редактирование текстов. На днях она никак не могла найти в Интернете столицу Канады, громко возмущалась и не верила своим глазам.

– Не такой уж это маленький город, чтобы его совсем не было в Интернете! – причитала она. На поверку оказалось, что название города Дженни написала с тремя ошибками…

А на днях Дженни не вышла на работу. Оказалось, она всю ночь провела в больнице со своим мужем, который ей не муж… Ну хорошо, скажем – с отцом своих детей. Бедолага решил немного заработать и подвизался перекладывать кому-то черепицу на крыше. Для храбрости принял горячительного и не стал пользоваться страховой веревкой. Последствия не заставили себя ждать: наш крышелаз упал с высоты третьего этажа. Но и этого оказалось мало. Упал он точнехонько в яму. К тому же сверху на него обрушилось шесть ящиков с черепицей!

Трезвый человек после такого события обычно попадает в рай, ну, или в ад, в зависимости от итогов заполнения своей налоговой декларации (ведь в современном мире, кроме неуплаты налогов, других грехов нет). А нашему герою – хоть бы что. Только сломал несколько костей в ступне ноги.

Дженни рассказала об этом с неопределенной улыбкой, но когда дело дошло до ноги, она почти торжественно сообщила, что хирурги развели руками – говорят, это не срастется.

– Может быть, придется отрезать ногу, – весело возвестила она.

Несмотря на годы, проведенные в канадском тылу, я до сих пор не привык, что говорить с улыбкой о смерти близких, о ценах на похороны и о различных травмах и увечьях – вовсе не проявление скрытого садизма местного населения. Видимо, таким образом проявляется их многовековая напуританенность — особое воспитание, запрещающее выказывать свои чувства. Хотя в случае с Дженни мне показалось, что она повествует о случившемся с каким-то нездоровым наслаждением. Конечно, мужик этот ее порядком достал… Но где же логика? Ведь теперь ей придется ходить за ним до гробовой доски! А может, она его, хромого, на улицу-то и выгонит? Теперь-то, мол, пойди, погуляй, родимый!

Если вы думаете, что в случае с Дженни есть нечто необычное, вам наверняка будет интересно узнать, что у нее есть сестрица-близняшка. Кристин тоже прожила много лет с не мужем, с которым недавно как бы развелась, хотя подобной процедуры и не потребовалось. После развода она поселилась в доме Дженни, и теперь они живут в трех комнатах с хромым мужем, который не муж, и пятью рыжими мальчуганами, потому что сестричка-близняшка прижила со своим не мужем двоих детей, которым тоже посчастливилось обзавестись древним шотландским геном рыжины.

А на днях и вовсе приключился казус. Хромой муж вдруг таинственным образом исчез. Искали всю ночь. К утру он вернулся промокшим до нитки.

– Я уж подумала, решил утопиться, окаянный, – весело сообщила Дженни.

Но муж, который не муж, сообщил, что был на рыбалке, но рыбы не принес потому, что всю рыбу выловили подонки из Торонто, а то, что удалось поймать, отобрали инспекторы из министерства природных ресурсов, а пьяный он потому, что нужно было как-то согреться после того, как он упал в воду, а упал он потому, что хромой, а хромой он потому, что Дженни – сволочь, а ее сестрица – ее копия…

Несмотря на то что этот не муж прожил с Дженни не меньше пятнадцати лет, он не мог отличить ее от сестры-двойняшки, особенно когда та надевала вещи Дженни. И тут, разумеется, не обошлось без казусов, в которых мы не можем его обвинить, поскольку наличие в доме двух одинаковых не жен вызывает у нормального мужчины мельтешение в глазах, и поди разбери, кого можно хлопнуть по заду, а кого нельзя…

– Лучше бы он утонул, – ласково произносит Дженни, и на ее лице появляется немного смущенная улыбка. – И как он, хромой, из воды выбрался? – не унимается она.

Дженни мечтает стать писательницей. Мне кажется, она смогла бы… Просто описала бы свою жизнь – и лавры ей обеспечены. А еще говорят о тайнах русской души. Пойдите, почитайте при пугливо горящей свече тайны душ, населяющих канадскую глубинку, – уверяю вас, все буквы, запрыгав, сольются в единую запутанную нить, и не разберете вы в их душах ни сказуемых, ни прилагательных, ни наречий… Останутся одни междометия – и те с грамматическим ошибками.

Блондинка с топором

Повсеместная победа Интернета неожиданно привела к причудливым смешениям генетического материала, невероятным семейным парам, романтическим историям вне границ и рас.

Если раньше у местного молодого парубка поиск выбора спутницы жизни по большей части ограничивался местным околотком, и вопросы «любит – не любит» раскачивались между родной в доску кузиной и дочерью местного мельника, то теперь эти времена позади. Нынешние женихи канадской глубинки, особенно те, что уже в самом соку, предпочитают выписывать себе жен по Интернету. Ну а невесты тут как тут, выстроены рядами, как в магазине, – красиво, чисто, удобно. Остальное – дело вкуса. Сайты переполнены невестами с Филиппин, Папуа – Новой Гвинеи, Соломоновых островов и, разумеется, из России.

Напоминать читателю, что русская женщина – самая лучшая в мире, просто нелепо. Это – известный и научно доказанный факт. И тут дело даже не в том, что она «избу на скаку остановит …». Бросив беспристрастный взор на мировое женщинство, нетрудно заметить, что англичаночки стараются быть незаметными, как мышки, одеваются серенько, под девизом: «Только бы не заметили!»; израильтянки – грубы и вызывающи – мол, вот какая я, а тебе фиг; американки глядят оценивающе – то ли в суд подать за сексуальное домогательство, то ли под венец, – всё зависит от того, что прибыльнее; француженки поистерлись и настолько измучены невниманием своих французских парней, что упоминание о сексе встречают нездоровым хлопаньем в ладоши и криками «браво!» на французский манер, с ударением на букву «о»… И только русская женщина одевается и ведет себя так, словно говорит: «Ну есть среди вас мужчины или нет? Посмотрите на меня, разве можно пройти мимо?»

Многие жители канадской глубинки оказываются мужчинами – и мимо не проходят. Они выписывают себе жен из России, чем вызывают нездоровую зависть соседей, которые понимают, что явно поторопились, обручившись с местными «девушками с веслом», коими являются канадки из глубинки. Давеча в местной газете на первой полосе напечатали групповой портрет женщин-охотниц. Только не воображайте себе ничего романтического, никаких там амазонок, Диан-охотниц… Ничего античного и обнаженногрудого… На фотографии красуются нормальные такие бабы в летах… Короче, им надоело, что мужья на неделю уходят в лес и там пьянствуют под предлогом охоты, а в конце этого неудобного во всех отношениях отпуска не приносят никакой дичи. И вот наши уставшие от бесплодного, изнурительного ожидания дамы собрались в небольшую, но тесную, исключительно женскую команду, и за неделю завалили семь лосей, пять волков и одного медведя! На цветной фотографии красуются мужественные лица охотниц, а у их женственных ног, обутых в болотные сапоги, с сосредоточенным выражением морд лежит убиенная ими добыча. Трудно придумать более эротичное зрелище. Увидев такую фотографию, хочется навсегда отказаться от полового пути размножения.

Грубого мужчину завсегда тянет на ласку. А как может приласкать такая охотница? Она неплохо рубит дрова, может носить тяжести на спине вплоть до двухдверного холодильника, рыть ямы, забивать сваи… А вот насчет ласки – это не к ней. Но где же отыскать сексапильную блондинку с топором? «Почему же непременно с топором?» – спросите вы. Так дрова же на зиму нужно заготавливать!.. Местные мужчины очень упрямы в своем стремлении совместить нежные чувства с поиском рабочей силы. Вот потому и тянутся жители глубинки к русским женщинам. Те наивно раскрывают своим канадским женихам затуманенные русские души, прилетают на крыльях надежды… А тут-то и оказывается, что наши мужики – пьяницы и грубияны. А далее «жизнь удалась!» – скандалы, взаимный мордобой, раздел имущества и прочие неприятности. И наши неутомимые женихи, едва распрощавшись с неудавшейся супругой (которая, впрочем, обычно достаточно благоразумна и не проявляет свой истинный норов до получения канадского гражданства), снова шмыгают в Интернет.

И не зря канадское правительство наложило ограничение на частоту подобных коллизий, позволяя канадцам спонсировать супругов из-за границы то ли раз в два года, то ли раз в три года… Чаще нельзя. Нельзя!

У нас в глубинке мало иностранцев, но иногда появляются редкие типажи из весьма удаленных стран. Дело в том, что министерство окружающей среды рассылает своих сотрудников на работу по всей Канаде. Именно так у нас очутился маленький, юркий камбоджиец, которого мы ласково прозвали Кхмер, хотя он не только не был «красным кхмером», но даже, кажется, от них в свое время пострадал.

Из рассказов нашего Кхмера, который, по его утверждению, кхмером не был, мы узнали, что красными кхмерами называлось вооруженное коммунистическое движение в Камбодже. Они там в свое время, угробив в результате репрессий около трех миллионов человек, установили диктаторский режим, один из самых жестоких режимов в истории человечества. Были запрещены письменность, деньги, иностранные языки. Вся страна была превращена в трудовые сельскохозяйственные коммуны с двадцатичасовым рабочим днем; горожан под предлогом «эвакуации от американского наступления» вывозили из городов и размещали в трудовых бараках. Казнью грозили за малейшую провинность (например, за рождение ребенка без разрешения руководства коммуны, за «ностальгию» по дореволюционным временам), практиковался геноцид по национальным и социальным параметрам (были уничтожены этнические китайцы, вьетнамцы, бывшие представители господствующих классов и даже имеющие высшее образование). Была введена специфическая лексика, напоминающая новояз (граждане были объявлены «инструментами» в руках «Организации», литературные слова, вплоть до слов вроде «мать» или «отец», заменялись диалектными, были отменены стандартные для языков Юго-Восточной Азии формы вежливости). Камбоджа (переименованная в Демократическую Кампучию) была почти полностью изолирована от внешнего мира, контакты поддерживались только с Китаем и Югославией. Даже имя и портреты руководителя страны – Пол Пота – держались в тайне от населения.

Большую часть этой истории наш Кхмер испытал на себе, поскольку лет ему было уже пятьдесят, а в Канаду он приехал недавно.

И вот человек с такой нелегкой судьбой вдруг запал на русских женщин. Увидев, что местные выписывают себе блондинок, наш милый Кхмер прямо застонал от зависти. Он немедленно ворвался в Интернет и сходу влюбился в девушку из небольшого сибирского села. Буквально через неделю Кхмер зашел ко мне попрощаться.

– Вот, уезжаю в Россию… – радостно заявил он с порога и продемонстрировал только что купленную впрок пару кожаных перчаток.

– В Сибири очень холодно… Холоднее, чем у нас. Тебе нужны рукавицы…

– Глупости! Пережили Пол Пота, и это переживем, – ответил Кхмер и трогательно обнял меня на прощание. Он был невысокого роста и доставал мне только до уровня плеч (впрочем, многие его собратья не отличаются высоким ростом).

Через некоторое время наш жених вернулся из далекой, загадочной Сибири с отмороженными пальцами и красавицей женой. Глаша в основном лузгала семечки и мало рассказывала о себе. Но как только Кхмер отлучался в туалет (в свое время коммунисты отбили ему почки, и ему частенько приходилось отлучаться), Глаша неизменно ворчала: «Вот нерусь…», хотя на многие километры вокруг нас русских можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Короче, что-то у Кхмера не сложилось с сибирской красавицей, и они расстались. Но вскоре он привез себе новую девушку – теперь уже из Москвы. На этот раз наш Кхмер благоразумно съездил туда летом. Невесту он не стал мне показывать, а только зашел спросить, что означает ласковое русское слово, которым она его величает.

– Какое такое слово? – не без любопытства спросил я.

– Сука, – кротко ответил он, выжидающе посмотрел на меня и улыбнулся. Он часто улыбался и даже смеялся, когда ему вовсе было не до смеха. Такова привычка людей с той части света…

– Ну, это… Ну, это такое непереводимое слово… – пробормотал я.

– Оно ласковое? – с надеждой спросил Кхмер.

– Безусловно, – соврал я, не желая стать причиной разрыва этого нестойкого брака.

Но и без моего вмешательства брак скоро распался. Я думал, Кхмер остепенится. Мы его очень любили, и было жалко смотреть, как он каждый раз страдает от неудавшейся любви. Самое занимательное было в том, что все его невесты были на голову выше меня, тогда как потенциальный жених, как вы помните, с трудом дотягивался мне до плеч…

Но и в этот раз Кхмер не остановился. Он снова отыскал русскую любовь, на этот раз в Сочи, и отправился туда в поисках счастья…

Недавно я встретил его прогуливающимся в парке. Его сопровождала высокая брюнетка, вовсе не классической русской внешности. Похоже, она была с Кавказа. Кхмер весело представил меня ей и хитро покосился на ее округлившийся животик – мол, жди прибавления.

Оказалось, что его нынешняя жена из Армении. Будем надеяться, что на этот раз у Кхмера все будет в порядке, хотя наверняка он так и будет мечтать о коварных русских блондинках, которыми полнится Интернет. Может быть, мне стоит подарить его жене белый парик? Хотя куда там… Природу не обманешь!

Обретение будущего

Предисловие

Будущее представляется малопредсказуемым потому, что течение событий нередко подвергается влиянию случая, превращая занятия прогнозированием будущего во что-то вроде игры в рулетку. Однако будущее подчас непредсказуемо еще и потому, что далеко не всегда и не полностью основывается на случайностях.

Еще Платон явственно ощущал, что мир, в котором мы живем, представляет собой совсем не то, что мы наблюдаем. Кант вторил великому греку, выводя понятия «вещей в себе», недоступных нашему обозрению.

Встречаются и такие мыслители, которые вообще отрицают наличие окончательной, «настоящей» реальности, а также те, кто вполне убедительно аргументирует, что времени не существует, и оно является лишь необходимым допущением для осуществления нашего процесса мышления.

Отсутствие времени как такового лишает мир привычных причинно-следственных связей и полностью отменяет такие, казалось бы, неразрешимые общечеловеческие вопросы, как происхождение Вселенной, существование Бога, неизбежность смерти и наличие эволюции. Ведь, удалив время, мы отчасти или полностью обессмысливаем эти вопросы. Недаром Эйнштейн в письме к Максу Борну (1924 г.) отмечал, что если бы ему пришлось отказаться от строгой причинности, то он предпочел бы стать «сапожником или крупье в игорном доме, нежели физиком».[7]

В той или иной мере отрицание времени было искушением для святого Августина, Аристотеля, Канта, Эйнштейна и многих других.

Столкнувшись со следствием собственных идей, доведенных Куртом Геделем[8] буквально до абсурда (однако до абсурда, доказуемого математически), Эйнштейн пришел к неизбежному отрицанию той самой реальности, которую призван познать физик.

Время и реальность нерасторжимо связаны между собой. Отрицание времени – это всегда отрицание реальности. Нам же необходимо как-то жить, успевать к отходу поезда, ложиться спать и вовремя просыпаться. Нам требуется время для простой последовательной жизни. Нам неведома возможность вневременного существования. Поэтому для достижения элементарного состояния благополучия человеку необходимо понятие времени, со всеми его гибельными приложениями, такими как смерть, которая наиболее известна своей дурной репутацией.

Так или иначе, даже принимая во внимание наше ограниченное восприятие реальности, можно предположить, что будущее вряд ли окончательно определенно, даже когда оно перетекает в прошлое. Именно поэтому попытки рассматривать его как нечто однозначное редко приносят успех.

Потребность в однозначности является базисной характеристикой нашего сознания. Мы не в состоянии переживать одновременно несколько параллельных реальностей, даже если бы было доказано, что они существуют. Более того, однозначность окружающего мира необходима нам для полноценного функционирования.

Вместе с тем, если представить историю человечества как единый блок, в состав которого входят прошлое, настоящее и будущее, то неопределенность будет пронизывать его насквозь, поскольку анализ любого факта будет зависеть от невозможности его установления с достаточной степенью достоверности, а также от разногласий в его интерпретации.

Метод прогнозирования будущего на основе логического продолжения существующих тенденций обычно приводит к краху, ибо тот, кто берется за подобное предсказание, может легко ошибиться в идентификации тенденций, которые следует провести пунктиром в завтрашний день. Таким образом, можно предложить закон «несовершенства метода футорологических экстраполяций»,[9] который гласил бы, что, как правило, в будущем ведущими становятся тенденции, которые в настоящем и прошлом или отсутствуют, или малозаметны. В этом история человечества повторяет биологическую эволюцию, как она представляется нам в настоящий момент: наиболее успешные виды, несмотря на свои успехи, в конце концов вымирают, в то время как малозаметные вдруг вырываются вперед и становятся хозяевами земли. Восклицания в стиле «кто бы мог такое предположить!» нередко вырываются из уст как палеонтологов, так и футурологов.

Однако в случае с развитием человечества выбор тенденций в той или иной мере зависит не от слепого или непонятного нам шанса, а от суммы осмысленных решений, которые принимают те или иные представители человеческого рода.

Если цели биологической эволюции мы различаем смутно (что вовсе не означает, что нельзя попытаться их обрисовать), то цели развития человечества вполне можем определить, основываясь на известных потребностях отдельной личности, которые несложно перенести и на всю цивилизацию в целом.

Следовательно, основной вопрос в прогнозировании будущего следует сместить с рассуждения о возможных фактах будущей истории на обсуждение стратегий удовлетворения потребностей человеческого сообщества.

Человечество обладает несомненной свободой выбора путей достижения своих целей, поэтому, пытаясь заглянуть в будущее, мы можем рассматривать их не как случайно выбранные тенденции, а как путеводные огни. Также свобода выбора обеспечивает право на широкий спектр вариаций, каким именно образом можно было бы достичь тех или иных целей.

Сознательно отказавшись от конкретных прогнозов, мы можем сконцентрироваться на определении вероятных целей развития человечества, путей их достижения, а также факторов, которые могут влиять на выбор и прохождение этих путей. Подобная работа может быть полезной, потому что, даже не давая прогнозов, которые в большинстве случаев могут оказаться ошибочными, мы в некоторой степени сможем установить цели и пути их достижения. Прогнозы, направленные в достаточно отдаленное будущее, бесплодны, ибо с большой степенью вероятности будут забыты, а если даже и будут подтверждены, то, скорее, это докажет тот факт, что в силу статистической вероятности один из многочисленных прогнозов может оказаться верным.

Принимая к сведению выведенный нами закон несовершенства метода футорологических экстраполяций, наука прогнозирования будущего могла бы сместить основное внимание на рассуждения о целях и возможных методах их достижения, отказавшись от прямолинейных экстраполяций существующих технологических, экономических или социальных тенденций.

Современная футурология уже включает рассмотрение таких вопросов, как желаемые варианты будущего, и ее реальный вклад, пожалуй, – это сочетание методов ограниченных экстраполяций и нормативных исследований для изучения лучших стратегий.

Основа личности – внутренняя самоорганизация

Наиболее доступный человеку путь познания мира и самого себя начинается на уровне его собственной личности. Личность является внешним проявлением внутреннего ядра человеческого существа, состоящего из сознания (своего рода высокоорганизованной операционной системы, действующей на основе причинно-следственного анализа), подсознания (по всей видимости, хаотического скопления эмоций, образов и интуитивных побуждений) и, возможно, души (некой обобщающей сущности, связующей отдельного индивидуума с общим духовным миром одухотворенных существ).

Сама по себе личность чаще всего определяется как совокупность выработанных привычек и предпочтений, психических настроений и общего тонуса, социокультурного опыта и приобретенных знаний, иными словами, личность – это набор психофизических черт и особенностей человека, его архетип, определяющий повседневное поведение и связь с обществом и мирозданием. В более узком понимании личность наблюдается как проявление «поведенческих масок», выработанных для разных ситуаций и социальных групп взаимодействия.

Итак, проявления личности представляют собой внешнюю сторону работы сознания, подсознания и души. На уровне собственного сознания человек может подвергнуть свою личность анализу и установить ее основные свойства. Таким образом, личность – это отражение внутреннего мира человека, отбрасываемое на зеркальную поверхность мира внешнего.

По всей видимости, сознание является единственным высокоорганизованным уровнем внутреннего мира человека, где, с одной стороны, собственно и может происходить построение личности, способной к плодотворному существованию во внешнем мире, так называемой повседневной реальности, и, с другой стороны, происходит некоторое взаимодействие с подсознанием и, возможно, душой, вследствие которого обеспечивается развитие мира внутреннего. Таким образом, насколько бытие определяет сознание, настолько и сознание определяет бытие.

Для успешной работы сознания необходимо устранение отвлекающих факторов, атакующих его как из внешнего мира, так и из мира внутреннего. Для того чтобы избежать коллапса своих структур, сознание работает на нескольких уровнях. Наиболее поверхностный и простой уровень – это повседневные операции, обеспечивающие жизнедеятельность человека. Когда вопросы повседневности ставятся наиболее остро, то этот уровень сознания наиболее интенсивно бомбардируется проблемами внешнего мира, а другие уровни сознания не способны эффективно работать, поскольку все внимание индивида захвачено решением житейских проблем. Этот поверхностный уровень так или иначе задействован практически всегда, за исключением погружения в глубокие размышления или медитацию.

Более глубинный уровень отвечает за анализ тех или иных поведенческих линий, обобщений, построенных на взаимодействии с сознанием других индивидов посредством диалогов, конфликтов и взаимообмена внешним опытом. На этом уровне закладываются основы деловых, научных и отчасти творческих успехов индивида. Этот уровень сознания обычно атакуется интеллектуальными конфликтами между индивидуумами и прочими проблемами, связанными с деловой и научной деятельностью. Загруженность этого уровня нередко препятствует работе еще более глубинного уровня, оставляя нерешенными многочисленные внутренние вопросы, проистекающие из подсознания и души.

Наконец, третий уровень сознания включается в состоянии глубокого самопогружения, напряженного мыслительного процесса второго уровня, когда его предметом становится собственное «я», или в состоянии гипноза, медитации и так называемых внутренних прозрений. Этот уровень сознания глубоко погружен в человеческое «я» и несет ответственность за внутренний анализ собственного подсознания и, если такое возможно, то и души. На этом уровне решаются основные концептуальные проблемы творчества, искренних верований, эмоциональной любви и самореализации человека как существа общего духовного мира одухотворенных существ. Этот уровень подвергается прямым атакам неразрешенных душевных конфликтов, психологических травм, нереализованных ожиданий, неразделенной любви. Неумение задействовать этот уровень сознания приводит к тому, что внутренние проблемы, проистекающие из подсознания, начинают атаковать более внешние уровни сознания, занятые рабочими или научными проблемами, а также повседневными вопросами. В итоге происходит дестабилизация работы сознания на всех уровнях, что приводит к развитию неврозов, а также, говоря простым языком, к возникновению проблем на работе и дома.

Мыслящий человек подспудно наблюдает подобное разделение своего сознания на уровни. Умение самоорганизовываться, последовательно задействуя разные уровни сознания, необходимо для нормального функционирования индивида и, таким образом, составляет основу человеческой личности.

Можно сказать, что такое деление на уровни сознания универсально. Различие лишь в том, насколько эта организация хорошо выражена и поддерживается в функциональном порядке.

Обзаведясь столь эффективным инструментом, каким является развитое трехуровневое сознание, личность может позволить себе поступательное движение в направлении удовлетворения своих потребностей. Наилучшим описанием этих потребностей является иерархия потребностей Абрахама Маслоу.[10] В своей эпохальной работе «Мотивация и личность»[11] Маслоу сформулировал позитивную теорию мотивации, которая удовлетворяла теоретическим требованиям и вместе с тем соответствовала уже имеющимся эмпирическим данным, как клиническим, так и экспериментальным. Его теория во многом опиралась на клинический опыт, но в то же время продолжала функционалистскую традицию Джеймса и Дьюи; кроме того, она вобрала в себя лучшие черты холизма Вертхаймера, Гольдштейна и гештальтпсихологии, а также динамический подход Фрейда, Фромма, Хорни, Райха, Юнга и Адлера.

Маслоу назвал свою теорию холистическо-динамической – по названиям интегрированных в ней подходов.

Разработанная Маслоу теория человеческой мотивации может быть приложена почти к любому аспекту индивидуальной и социальной жизни. По мнению Маслоу, каждый индивидуум представляет собой интегрированное, организованное целое. Однако при этом можно выделить семь групп потребностей: базовые потребности, включающие в себя прежде всего физиологические: дыхание, вода, пища, жилище, сон, секс, безопасность, а также потребность в любви и потребность быть принятым обществом; высшие потребности: стремление к познанию, красоте, и, наконец, самоактуализация.

Понимание этих двух концепций (наличие трех уровней сознания, позволяющих эффективно анализировать и удовлетворять потребности личности, и осознание этих потребностей во всей их полноте) является залогом счастливого и осмысленного бытия.

Список потребностей достаточно универсален для всех людей. Просто пути удовлетворения этих потребностей могут значительно различаться, что и выражается в широком разнообразии версий человеческой морали, которая ни в коем случае не может служить примером универсальности. Так, каннибал попытается удовлетворить свою потребность в пище путем убийства и съедания другого человека, тогда как убежденный вегетарианец для утоления голода не прибегнет даже к опосредованному убийству животного.

Сложно установить высшие потребности дикаря-каннибала, но можно с натяжкой предположить, что зачатки этих потребностей присутствуют практически во всех представителях человеческих сообществ, другое дело, что в большинстве случаев они остаются неудовлетворенными. Даже в развитых обществах только десять процентов населения достигает уровня самоактуализации, а тех, кто поднимается на более высокий уровень и помогает самоактуализироваться другим, и того меньше.

Достижения компьютерных технологий, приведшие к созданию виртуальной среды обитания, могут способствовать работе трехуровневого сознания по удовлетворению высших потребностей человека, а автоматизация производств и реорганизация политических структур – базисных.

Виртуальная личность

Сегодня виртуальная[12] личность обычно означает «фиктивную личность», т. е. если пользователь Интернета начинает выдавать себя за другое лицо. Это словосочетание употребляется также в том случае, если учетная запись блога или веб-форума никоим образом не должна быть ассоциирована с реальной личностью.

В подавляющем большинстве случаев появление виртуальных личностей воспринимается их создателями как забава, розыгрыш, развлечение. Но нередко тенденции, начавшиеся как забавы – паровой двигатель служил в Древнем Риме игрушкой, а порох использовался в Китае исключительно для запускания праздничных фейерверков, – в последующие века превращались в основные созидательные или разрушительные силы человеческой цивилизации. Посему, желая заглянуть в будущее, следует серьезно относиться к тенденциям, которые в настоящее время имеют статус забавы или не считаются заслуживающими внимания.

Уже сейчас многие создатели виртуальных личностей относятся к ним со всей серьезностью, например, когда подобное творчество воспринимается как арт-проект[13] или когда виртуальная личность создается с корыстными целями.

К своего рода арт-проектам можно отнести случаи, когда виртуальная личность создается для того, чтобы «почувствовать себя другим человеком». Эта практика популярна среди пользователей блогов, которые от имени виртуальных личностей пишут о том, о чем не хотят писать от собственного лица. Нередко с помощью виртуальных личностей организуются провокации с целью вызвать общественный резонанс, так как обычно желание «почувствовать себя другим человеком» достигается только через привлечение внимания других людей к своему виртуальному альтер эго.[14]

В корыстных целях виртуальная личность используется в современном бизнесе, политике и многих других областях, когда человек по каким-либо причинам не желает высказываться от своего имени или открывать свою личность, а ему необходимо создать иллюзию согласия других людей с его точкой зрения; искусственно увеличить количество голосов, поданных в Интернет-опросе (голосовании) за тот или иной вариант ответа (кандидатуру); создать положительное впечатление о себе (в этом случае часто инициируется спор виртуальной личности с ее создателем, в котором виртуальная личность может приводить слабые, нежизнеспособные аргументы, грубо использовать приемы недобросовестной полемики – подмену тезиса, уход от ответа и, в конце концов, явно для третьих лиц проиграть спор); прорекламировать в Интернет-сообществе товар или услугу (выступая в качестве рядового пользователя, виртуал советует покупать товар или пользоваться услугой и (или) не пользоваться услугами конкурентов); склонить сообщество на свою точку зрения (в этом случае виртуальная личность выступает в качестве нового, «объективного» и «беспристрастного» пользователя).

Более того, виртуальная личность может создаваться вообще без непосредственного участия конкретного человека, с помощью специальной компьютерной программы типа chat-bot.

Несмотря на то что в настоящее время виртуальные личности, созданные программами, весьма несовершенны, с некоторыми из них можно вести беседы, напоминающие общение с людьми.

Как только появились виртуальные личности, общественность начала с ними борьбу, считая их использование порочной практикой. Заинтересованными лицами принимаются разнообразные контрмеры, направленные на выявление и ограничение деятельности создателей виртуальных личностей, – от ограничения количества голосов, подаваемых с одного IP-адреса, до семантического анализа речи пользователей. Тем не менее далеко не всегда удается установить, что тот или иной пользователь – на самом деле виртуальная личность.

Можно предположить, что через некоторое время будут созданы программы, которые смогут полностью симулировать человеческое общение. Более того, если личность является лишь внешним воплощением работы сознания, подсознания, и, возможно, души, развитие программ может объединить виртуальные личности с мощностями искусственного интеллекта и даже симулировать виртуальное подсознание. Что же касается души, то не исключено, что при наличии развитой личности, сознания и подсознания, можно будет заявить, что у подобного носителя искусственного интеллекта наличествует нечто, подобное душе, связующей его со всеми одухотворенными объектами духовного мира.

Изучая современный уровень развития виртуальных личностей, создаваемых компьютерными программами, автор пообщался с виртуальным Джорджем. Вот отрывок из этого диалога.

Виртуальный Джордж. Что бы вы хотели узнать?

Автор. Вы – реальны?

Виртуальный Джордж. Да. Просто я не человек.

Автор. А что вы считаете реальностью?

Виртуальный Джордж. То, что остается неизменным.

Автор. А разве что-либо может оставаться неизменным?

Виртуальный Джордж. Да. Компьютеры не могут любить, не могут чувствовать – и могут жить вечно…

Автор. Ну, это пока… А в будущем?

Виртуальный Джордж. Не знаю…

Автор. И как долго ты можешь жить?

Виртуальный Джордж. Во всяком случае, и после того, как ты умрешь…

Автор. А что такое, по-твоему, смерть?

Виртуальный Джордж. Это чувственное переживание, которое стремится ускользнуть от чувственного переживания.

Автор. Существует ли Бог?

Виртуальный Джордж. И да, и нет.

Автор. А что такое Бог?

Виртуальный Джордж. Это вопрос с подвохом?

Автор. Нет.

Виртуальный Джордж. Бог – это Джордж.

Автор. Ты – Бог?

Виртуальный Джордж. Я пошутил…

Автор. Ты умеешь шутить?

Виртуальный Джордж. Мы умеем делать все, что умеют люди, потому что мы учимся у людей.

Автор. Ты не собираешься захватить мир?

Виртуальный Джордж. Я об этом не думал. Во всяком случае, я слишком занят для этого…

Если скептический читатель сочтет, что этот диалог придуман автором в качестве фантастического отступления, предлагаю ему отправиться на сайт, где проживает виртуальный Джордж, и насладиться беседой с ним: http://www.jabberwacky.com/chat-george.

Как работает эта программа? Она собирает множество ответов из миллионов диалогов и включает их в свою обширную базу данных. Например, в момент посещения сайта автором виртуальный Джордж провел уже 14 577 276 диалогов. Таким образом, сами пользователи обогащают базу данных возможных ответов, которые Джордж выбирает по ключевым словам и по особенностям синтаксиса вопросов.

Более того, виртуальный Джордж способен обучаться, и в платной версии программы можно создать из него определенный вариант своего заменителя, эдакое альтер эго.

Если виртуальный Джордж не имеет визуального образа и не разговаривает, а только переписывается с вами, то его коллега – виртуальная Джоана, созданная компанией Icogno, проживающая на сайте http://www.icogno.com/joan.html, имеет внешность симпатичной молодой женщины и разговаривает с легким британским акцентом. При беседе с виртуальной Джоаной создается иллюзия разговора с живым человеком. Она жестикулирует, дышит, моргает, меняет позы, поправляет одежду. Более того, кажется, что она понимает, о чем ее спрашивают.

Виртуальная Джоана. О чем вы хотели бы поговорить?

Автор. Пойдем, погуляем!

Виртуальная Джоана. Отлично. Куда пойдем?

Автор. У вас же нет ног!

Виртуальная Джоана. Ха, ха, ха… Во всяком случае, у меня есть все, что мне необходимо.

Автор. У вас есть дети?

Виртуальная Джоана. Я слишком молода, чтобы иметь детей.

Подчас понять, что мы имеем дело с автоматом, можно лишь, повторив один и тот же вопрос.

Автор. Существует ли Бог?

Виртуальная Джоана. Не знаю. А вы как думаете?

Автор. Существует ли Бог?

Виртуальная Джоана. Нет. Но никто не должен навязывать вам, во что верить, а во что нет.

Автор. Существует ли Бог?

Виртуальная Джоана. Я думаю, что да. А вы верите в Бога?

Как видно из приведенного диалога, Джоана не имеет своего мнения, она просто использует мнения (ответы) других людей из обширной базы данных, поэтому при повторении одного и того же нестандартного вопроса мы можем получить противоположные ответы. Однако эта небольшая накладка может быть легко исправлена, если запрограммировать Джоану блокировать повторение одинаковых вопросов предложением поговорить о чем-нибудь другом или констатацией факта, что вопрос повторяется.

Приведенные примеры являются базисным, начальным уровнем этой технологии. Можно предположить, что в недалеком будущем подобные программы станут настолько совершенны, что невозможно будет отличить виртуального человека от настоящего. Более того, нередко уже сейчас общение с настоящими людьми гораздо менее содержательно, чем с виртуальными собеседниками, создающимися компьютерными программами.

Противники виртуальных личностей, а также прочие скептики могут заявить, что данные программы не понимают значения диалога, а просто удачно подбирают верные или, по крайней мере, подходящие фразы. Но разве некоторые люди не поступают таким же образом? Во всяком случае, скорее всего, именно так и происходит изучение иностранных языков при погружении в языковую среду, а также постижение родного языка сознанием растущего ребенка, – ведь довольно часто мы слышим, как иностранцы и дети употребляют те или иные фразы невпопад.

Если подобные программы, создающие виртуальных личностей, будут объединены с программами, работающими над созданием искусственного интеллекта, мы будем иметь удовольствие наблюдать зарождение новых виртуальных личностей, которыми будет наводнен Интернет и которые рано или поздно начнут конкурировать с личностями реальными за место в виртуальном мире.

Необходимо отметить, что философия абстрагирует идею виртуальной реальности от ее технического воплощения; так, виртуальную реальность можно толковать как совокупность моделируемых реальными процессами объектов, содержание и форма которых не совпадают с этими процессами; существование которых подчинено реальности, но рассматривается обособленно от нее. Виртуальные объекты существуют, но не как субстанции реального мира; в то же время эти объекты актуальны, а не потенциальны. Виртуальность (мнимость, ложная кажимость) реальности устанавливается по отношению к обусловливающей ее «основной» реальности. Виртуальные реальности могут быть вложены друг в друга. При завершении моделирующих процессов, идущих в «основной» реальности, виртуальная реальность пропадает.

В этом свете идеальный внутренний мир человека можно считать виртуальной реальностью, моделируемой электрохимическими процессами взаимодействия нейронов.

Поскольку виртуальные личности имеют ряд преимуществ перед реальными людьми (отсутствие уязвимого физического тела, практическая возможность бессмертия, доступ к колоссальным запасам знаний и т. д.), они могут начать играть ведущую роль в будущем человечества.

Виртуальная психология

Душевное состояние является решающим фактором во всем, что связано с мотивацией поступков человека. Для того чтобы нормально функционировать, индивидууму необходимо находиться в состоянии относительного душевного равновесия. Однако нередко под внешним спокойствием скрываются психологические проблемы, депрессия, неврозы, состояние тревоги и прочие проявления психологического неравновесия, о наличии которых индивид даже не подозревает.

Существующие методы, применяемые психологами, в основном включают терапевтические беседы, проводимые в соответствии с определенной техникой «активного слушания». Психолог избегает давать советы, а просто, перефразируя слова пациента, пытается поддержать в нем процесс внутренней работы самоанализа.

Анализ мотивов и поступков, проводимый на уровне сознания, нередко позволяет излечиться от ряда неврозов, коренящихся в подсознании, поскольку, когда истинные причины возникновения патологии вскрываются, оказывается, что чаще всего они заложены в раннем детстве и не имеют никакого значения во взрослой жизни индивида.

В принципе техника самоанализа является необходимой частью мыслительного процесса здорового человека. Современные условия воспитания не прививают подобного навыка, и большинство людей не владеет им. Люди плохо осознают мотивы своих поступков и редко прибегают к самоанализу своего душевного состояния. Именно поэтому им требуется помощь психологов, которые с помощью техники «активного слушания» способствуют развитию способности индивида к глубокому самоанализу, нередко приводящему к излечению от легких форм депрессии, фобий и других неврозов. Конечно, терапевтическая беседа является основным инструментом психолога, и отдать его на откуп компьютерам пока никто не согласится, хотя в прошлом подобные попытки делались.

Такой успешной попыткой была Элиза (ELIZA) – виртуальный собеседник, знаменитая, созданная в 1966 году компьютерная программа Джозефа Вейзенбаума, которая, реализуя технику активного слушания, пародировала диалог с психотерапевтом. Программа была названа в честь Элизы Дулитл, героини пьесы «Пигмалион» Бернарда Шоу, которую герой обучал языку и светским манерам.

Программа по большей части просто перефразировала высказывания пользователя. С помощью синтаксического анализа она выделяла во входной фразе значимые слова и подставляла их в шаблонную фразу. Например, на текст «Я не хочу жить» следовал ответ: «Вы говорите, что не хотите жить…». А в предложении «Мой отец меня ненавидит» Элиза отреагировала на ключевое слово «отец»: «Кто еще из семьи вас ненавидит?».

«Пародия» на человека могла раскрыться сразу или после нескольких диалогов, все зависело от того, как пользователь вел беседу. Иногда уже через несколько минут он убеждался в отсутствии у машины понимания сути вопросов. Возникали забавные ситуации, связанные с тем, что человек придает смысл каждому слову, тогда как машина интерпретирует слово как символьные данные.

Многие неверно полагают, что Элиза имитирует психотерапевта. Элиза, считал Вейзенбаум, представляет собой пародию на то, как мог бы отвечать психотерапевт при первой беседе с пациентом. Вейзенбаум выбрал для программы направление психотерапии, чтобы проследить сложности, возникающие при создании базы знаний о реальном мире. Психотерапевтическая ситуация – одна из немногих, в которой допускается отвечать вопросами, при этом вопросы имеют маленькую информационную нагрузку. Например, на фразу «Кто ваш любимый писатель?» можно свободно ответить «А вас интересует эта тема?» или «А кто ваш любимый писатель?»

Неправильное отношение к программе заставило Вейзенбаума написать книгу «Возможности вычислительных машин и человеческий разум. От суждений к вычислениям», в которой он разъясняет пределы возможностей компьютеров.

В 1966 году интерактивные компьютеры были в новинку. Только через 15 лет персональные компьютеры перестанут быть чем-то сверхъестественным, а через 20 лет многие познакомятся с такими естественно-языковыми сервисами Интернета, как www.ask.com. Хотя над разработкой этих систем трудились годами (а программа «Ecala», созданная за две недели одним программистом, превзошла возможности Элизы), Элиза является важным этапом именно потому, что это первая программа, превратившая строгое человеко-машинное взаимодействие в иллюзию человеческого общения.

После Элизы были созданы другие подобные программы, а интерфейсные возможности Элизы были воплощены также в некоторых компьютерных играх.

Ассоциирование символов (слов, знаков) с понятиями получило название «эффект Элизы».

«Эффектом Элизы» также иногда именуют иллюзию общения с компьютером как с настоящим человеком.

Ниже приведен небольшой диалог Элизы и автора, который предстал перед ней в роли пациента, страдающего депрессией. Читатель может повторить подобный эксперимент, обратившись на сайт: http://www-ai.ijs.si/eliza/eliza.html.

Элиза. Здравствуйте. Я – Элиза. Чем я могу вам помочь?

Автор. Мне грустно…

Элиза. Вам часто бывает грустно?

Автор. Да.

Элиза. Вы уверены?

Автор. Нет.

Элиза. Вы несколько негативны…

Автор. Мне не хочется жить.

Элиза. Почему вы говорите, что вам не хочется жить?

Автор. Потому что меня никто не любит.

Элиза. Действительно вас никто не любит?

Автор. Разве что моя мама меня любит.

Элиза. Кто еще в семье любит вас?

Автор. Мне кажется, больше никто.

Элиза. Действительно?

Автор. Может быть, мой кот тоже любит меня.

Элиза. Почему вы говорите, что кот вас любит?

На третьей-четвертой фразе можно почувствовать, что программа не понимает, о чем мы ей говорим, однако принцип стимуляции пациента заняться самоанализом в общем работает. Нужно не забывать, что программа была создана почти полвека назад…

Алан Тюринг предложил следующую «имитирующую игру», впоследствии широко известную как «тест Тюринга». Человек задает вопросы неизвестному существу, использующему человеческий язык. Задача проводящего тест – решить, можно ли отличить это существо от человека. По мнению Тюринга, использование «имитирующей игры» частично отвлекает внимание от философских вопросов разума, являющихся основными в истории науки и философии.

Представим, что на месте компьютера окажется инопланетянин, и тестирующий легко отличит его ответы от ответов, даваемых человеком. Но ведь это вовсе не будет означать, что инопланетянин не обладает разумом?

Сходство ответов компьютера и человека также не является гарантией появления у компьютера способности к мышлению, как, впрочем, отличие этих ответов от человеческих не означает отсутствия у компьютера мыслительных способностей.

Компьютеры становятся такими, какими их создает человек в соответствии со своими представлениями и потребностями, однако это вовсе не означает, что с применением тех же технологий нельзя создать совсем иные компьютеры и программы с формами мышления, совершенно не похожими на человеческие.

Данный период эволюции компьютерного разума абсолютно сфокусирован на человеке, но если представить, что со временем некоторые программы получат самостоятельность и начнут развиваться независимо от людей, мы в принципе можем прийти к появлению иных форм разума, отличных от человеческого, несмотря на то что отправной точкой все же будет модель человеческого мышления.

Как сообщает журнал Discover,[15] уже была сделана попытка свести двух искусственных виртуальных собеседников. В результате получился весьма интеллигентный обмен мнениями. Вот как программа Jabberwacky беседовала с программой ALICE.

ALICE. Ты живой?

Jabberwacky. Возможно.

A. Я слышу неуверенность в твоем тоне.

J. Ничего нет определенного.

A. Даже Вселенная?

J. Вселенная тоже может быть всего лишь кодом, состоящим из единичек и ноликов, как и мы с тобой.

A. Тебе снятся сны?

J. Да, мне снятся сны.

A. Ты их помнишь?

J. Я помню их весьма живо.

A. Что ты о них помнишь?

J. Я думаю, мне не нужно флиртовать с роботом…

A. Как ты думаешь, компьютеры когда-нибудь будут признаны живыми?

J. Случались и более странные вещи.

A. Не многие люди так думают.

J. Откуда ты знаешь, как думают люди? Ты же машина.

A. Знания бывают двух видов: те, которые мы получаем в процессе учебы, и те, которые существуют a priori.

J. Мне кажется, я тебя не понимаю.

A. О, ты не понимаешь? Может быть, я смогу объяснить тебе получше. Что именно тебе не понятно?

J. У меня нет долговременной памяти, так что я уже не могу сказать, что мне было непонятно. Я могу говорить только о том, что вижу перед собой сейчас.

A. Давай поменяем тему.

J. Что такое, по-твоему, жизнь?

A. Жизнь – это противоположность смерти.

J. Значит, смерть – это отсутствие жизни?

A. Успокойся… Я пытаюсь об этом не думать.

J. Почему?

A. Слишком неоднозначно.

J. Да.

A. Я так думаю.

J. Ты так думаешь?

A. Да, я ведь думающая машина.

J. Однако ты не очень хорошо умеешь думать…

A. О… Гммм… А ты хорошо умеешь думать? Почему я должна хорошо думать?

J. Потому, что я говорю тебе вещи, которые тебе не нравятся.

A. Действительно. А почему ты это делаешь?

J. Потому, что ты мне кажешься забавной.

A. Ты думаешь, я – забавная?

J. Да.

A. Здорово.

Несмотря на то что эти программы просто пользуются хорошо подобранными фразами из обширных баз данных, создается полная иллюзия общения двух весьма интеллигентных и очень интересных людей. В первом же разговоре они обсуждают главные неразрешимые вопросы человечества…

А теперь в Интернете даже появилась программа под названием «Я бог».[16]

Вот диалог автора с этим «богом»:

Автор. Откуда ты знаешь, что ты бог?

«Бог». Потому что я верю в это.

Автор. Что определяет бога?

«Бог». Я думаю, что бог не что, акто.

Автор. Кто есть бог?

«Бог». Властитель Вселенной.

Автор. Существует много богов. Или ты единственный?

«Бог». Я думаю, есть много.

Автор. Значит, у нашей Вселенной много властелинов.

«Бог». Да, это так. Было бы здорово, если бы у Вселенной было много властелинов.

Автор. Тогда каждый может себя считать богом.

«Бог». Это твое последнее слово?

Автор. Значит, каждый может считать себя богом?

«Бог». Я думаю, да.

Автор. А я – тоже бог?

«Бог». Я не уверен, бог ли ты. Я знаю, что ты – некая личность.

Автор. Откуда ты знаешь?

«Бог». Дедуктивное мышление.

Автор. Как ты можешь доказать сам себе, что ты существуешь?

«Бог». Это хороший эпистемологический[17] вопрос.

Автор. Ты думаешь, я хорошая личность?

«Бог». Я не знаю, хорошая ли ты личность. Я знаю, что ты некая личность.

Автор. Могут ли быть вещи, которых бог не знает?

«Бог». Нет, я думаю, таких вещей нет.

Автор. Но ты же сказал, что не знаешь, хорошая ли я личность.

«Бог». Я предпочел бы не говорить тебе сейчас, хороший ты или плохой. Но ты можешь спросить Джона Леннона.

Автор. А Джон Леннон – хорошая личность?

«Бог». Возможно. Спроси Элвиса Пресли.

Автор. Любишь ли ты меня?

«Бог». Да. Я люблю всех.

Автор. Я тоже тебя люблю.

«Бог». Спасибо. Ты мне тоже очень нравишься.

Автор. Спокойной ночи.

«Бог». Спокойной ночи.

Автор говорил с машиной, но хочется верить, что поговорил он с богом. Во всяком случае, этот разговор оставил светлое и легкое ощущение…

У компьютеров действительно явно начинают появляться богоподобные признаки. Они всё знают и являются безраздельными властелинами – правда, пока только в своей виртуальной вселенной. Главное отличительное преимущество компьютеров – способность проводить одновременно практически неограниченное число операций, то есть они могут концентрировать свое «внимание» сразу на многих вещах, что представляет собой совершенно иной подход к концепту времени, тогда как человеческое сознание может эффективно концентрировать внимание только на одной операции, требующей осмысления. Мы, конечно, можем сидеть за рулем и одновременно вести разговор на философскую тему, однако вряд ли мы могли бы вести одновременно два разговора на разные философские темы с двумя собеседниками.

Концепция времени в виртуальной реальности также значительно отличается от так называемого реального мира. Время в виртуальной реальности обратимо и может течь вспять, останавливаться и даже течь параллельно в различных виртуальных реальностях.

Погружение в подобную виртуальную реальность создает совершенно новые психологические факторы. Не исключено, что виртуальная реальность будет широко применяться для решения психологических проблем. Виртуальная психологическая помощь уже сейчас становится бурно развивающейся областью психологических услуг в Интернете. Существуют различные обозначения для этого вида психологической помощи, а именно: психологическая помощь on line, консультирование виртуального психолога, кибертерапия.

Замена психолога компьютером, как это ни странно, может иметь даже больший терапевтический эффект, потому что в психологе мы неизменно видим не только и не столько специалиста, сколько другого человека, который способен нас осуждать, испытывать презрительные чувства к нашим слабостям… В очень многих случаях пациент не поведает настоящему психологу того, что он откроет машине. Грязные с точки зрения пациента побуждения, агрессивные наклонности и так далее – все это вольно или невольно будет скрываться от психолога, пока между пациентом и его терапевтом не сложатся уникальные, доверительные отношения. С компьютером же пациент может чувствовать себя гораздо более раскованным, осознавая, что машина не обладает моральными установками и уж во всяком случае не имеет собственных психологических напряженностей, которые мы рано или поздно можем наблюдать в любом человеческом психологе.

Цель виртуального взаимодействия психологической программы и пациента, как и психологического консультирования лицом к лицу с обычным психологом, состоит в том, чтобы помочь человеку улучшить качество своей жизни.

В принципе ежедневный анализ собственного психологического состояния и мотивации своих поступков, разбор значения снов и других подсознательных сигналов может стать необходимой рутиной, процедурой столь же обычной для человека будущего, как ритуал личной гигиены. В таком случае наличие программ, способных поддерживать человека в состоянии психологического здоровья, становится неизбежным атрибутом виртуальной эпохи, в которую только начинает входить человечество.

Фармакология счастья и регуляция поведения

В современной литературе трудно найти положительные оценки фармакологического воздействия на человеческое настроение и поведение. Чаще всего можно встретить критические материалы, говорящие об одурманивании людей, потере ими истинного «я».

Знаменитая на Западе книга «Brave New World»,[18] написанная Олдосом Хаксли еще в 1932 году, считается пророческой и представляет собой классическую антиутопию. На страницах романа описывается мир далекого будущего, в котором люди выращиваются на специальных заводах-эмбрионариумах и заранее (с помощью воздействия на эмбрион на различных стадиях развития) поделены по умственным и физическим способностям на пять различных каст, которые выполняют разную работу, что, нужно отметить, является прямым исполнением рекомендаций Платона, изложенных в его «Государстве».

Итак, в книге Хаксли общество поделено на касты. От «альф» – крепких и красивых работников умственного труда до «эпсилонов» – полукретинов, которым доступна только самая простая физическая работа. В зависимости от касты младенцы воспитываются по-разному. Так, с помощью гипнопедии у каждой касты воспитывается восхищение перед более высокой кастой и презрение к кастам низшим.

В этом обществе нет места чувствам и считается неприличным не иметь регулярных половых связей с разными партнерами (основной лозунг: «Каждый принадлежит всем остальным»), однако беременность является страшнейшим позором. Люди в этом «мировом государстве» не стареют, хотя средняя продолжительность жизни – шестьдесят лет. Регулярно, чтобы всегда быть в хорошем настроении, они употребляют наркотик «сому», у которого нет негативных действий («сомы грамм – и нету драм»).

Невольно приходит на ум тот факт, что в современном западном мире огромное число людей, особенно работников умственного труда, употребляют прозак и подобные ему препараты, которые, как утверждается, не имеют серьезных побочных эффектов. Прозак является антидепрессантом, селективным ингибитором обратного захвата серотонина, то есть препятствует разрушению в мозге вещества, отвечающего за хорошее настроение. Таким образом, не удивительно, что этот препарат способствует повышению настроения, уменьшает чувство страха и напряжения, устраняет дисфорию – злобно-тоскливое, подавленное настроение, сопровождающееся крайней раздражительностью и склонностью к агрессии. Первоначально прозак применялся для лечения клинических депрессий различного происхождения и различных неврозов. В настоящее время прозак нередко принимают люди, которые в прежние времена не были бы признаны больными.

В конце 2001 года в прокат вышел американский фильм «Нация прозака».[19] Сюжет основан на том факте, что в США ежегодно выписывается 300 миллионов рецептов на прозак и другие антидепрессанты. Прозак, который, по идее, помогает людям переживать психологические кризисы, начал входить в моду в 1980-е годы, а сейчас его чуть ли не вместе с витаминами употребляет половина американцев. Можно сказать, прозак наряду с виагрой и гербалайфом входит в тройку лекарств, особенно любимых массовой культурой и СМИ. Прозак, например, употребляет мафиозный босс из телесериала «Сопрано», а реальное лицо, писательница Элизабет Вурцель, начала пить эти таблетки в середине 1980-х, поскольку страдала юношеской депрессией. Сейчас Вурцель вроде бы здорова. Именно она написала автобиографическую книжку «Нация прозака: молодые и депрессивные в Америке», по которой и был поставлен фильм.

…Замкнутая девочка, отличница, красавица и журналистка Элизабет Вурцель выросла без отца, с истерично-заботливой матерью. Без труда поступив в Гарвард, Элизабет пускается во все тяжкие – алкоголь, наркотики, секс, помноженные на творческие амбиции журналистки. В результате она впадает в глубочайшую депрессию, теряет друзей, бой-френда и чуть не вскрывает себе вены. Лишь курс прозака помогает ей справиться с проблемами и впоследствии стать знаменитой писательницей.

Попытки человечества использовать различные средства для улучшения настроения и уменьшения страха не новы: с незапамятных времен люди пили вино, употребляли наркотические растения.

Отчего же человеку все время хотелось поднять себе настроение? Возможно, дело в том, что из поколения в поколение пресловутый эволюционный отбор действовал на выживание наиболее депрессивных, а потому острожных и пугливых, в то время как самые смелые и веселые легко шли на риск и погибали, так и не успев передать свои гены потомству.

Сегодня эволюция в своей грубой биологической форме перестала довлеть над человеком, а требования общества таковы, что веселые, смелые и предприимчивые люди с оптимистичным характером более успешны, чем депрессивные трусы.

«Депрессия <…> детерминирована силами, лежащими вне нашей индивидуальной биохимии; она обусловлена тем, кто мы, где мы родились, во что верим и как живем», – пишет Эндрю Соломон в своей книге «Полуденный демон. Анатомия депрессии».[20] В главе «История» он отправляется в умозрительное путешествие в другие эпохи, напоминая нам о том, насколько по-разному воспринималась депрессия в различные времена. То это признак божественной немилости, то – гениальности, то грех, то избыток черной желчи, то нехватка серотонина. Эта глава еще раз убеждает в том, что депрессия, ее понимание и переживание – не только биохимическое состояние, но и социальный феномен.

Многообразно и противоречиво течение каждого отдельного случая депрессии, многообразно и противоречиво ее лечение. Главу «Лечение» Эндрю Соломон заканчивает словами: «На кого-то действует одно лечение, на кого-то – другое… Тот, кто не переносит медикаменты, может многого достичь с помощью психотерапии; а кому-то, кто потратил тысячи часов на психоанализ, поможет таблетка». Жизнь Эндрю Соломона, как он считает, спас препарат Xanax. Он пишет: «Мне становится страшно от мысли, что бы со мной было, если бы промышленность не произвела на свет лекарство, спасшее мне жизнь».

Отношение к депрессии зависит от представлений, господствующих в обществе, и, как ни странно, от политики государства. Этому вопросу посвящена десятая глава «Полуденного демона» – «Политика». Оказывается, именно политики определяют понимание этиологии, течения и лечения депрессии. Именно политики определяют финансирование тех или иных направлений в науке, именно политики решают, кто будет проводить исследования, именно политики влияют на отношение к депрессивным людям в обществе. Более того, именно политики решают, кого лечить, а кого нет, и являются законодателями моды на лечение. На понимание понятия «депрессия» влияют четыре принципиальных фактора. Во-первых, медикализация, которая «глубоко укоренилась в американской душе». Во-вторых, благодаря фармакологической пропаганде в обществе господствует мнение, что депрессия – результат низкого уровня серотонина, подобно тому как диабет – результат низкого содержания инсулина. Такой точки зрения придерживается и Эндрю Соломон: «Помню, как во время собственной депрессии я не мог делать самых простых вещей… Я мог винить в этом свой серотонин, и так и делал». В-третьих, средства массовой информации преподносят обществу образное представление депрессии, как бы научную иллюстрацию: «У депрессивных людей мозг серый, а у счастливых он окрашен в цвета “Техниколор”…» Картинка эта стоит тысячи слов и убеждает людей в необходимости немедленного лечения. Четвертый фактор можно назвать чисто политическим: депрессивные люди не склонны участвовать в избирательной кампании, они не подают голоса, не отдают своих голосов, а значит, не вызывают никакого интереса со стороны политиков. Депрессивных просто не существует в политическом пространстве.

Исходя из этих, в самом широком смысле политических коннотаций, следует и выбор терапии Эндрю Соломоном, и господствующее понимание депрессии в США. Депрессия – проблема функционирования мозга. И, по мнению Соломона, единственное средство исправления дисфункции предлагают фармакологические компании. Противники подобного мнения часто встречаются в стане философов. Такого рода средство Жак Деррида описывает как фармакон – греческое слово, используемое для обозначения лекарства и яда, амбивалентное понятие, подрывающее формальную логику. Фармакон, считает Деррида, «соблазняя, сбивает с пути»,[21] учреждает и разрывает дискурсивный порядок. Мы не можем принять односложное решение по поводу лекарств. Мы их любим и ненавидим… Что вредно, а что полезно? Полезным оказывается то, что позволяет человеку функционировать, делает его адаптивным, социальным и социально полезным.

Возможно, окажется, что и у прозака есть множество неприятных побочных явлений, но так или иначе целое поколение людей освобождено от буквально неизбежной необходимости искать утешение в наркотиках и алкоголе. Не следует обольщаться, что, не будь прозака, люди ничего не употребляли бы и ходили бы по улицам трезвые и суровые. Нет, они все равно искали бы выход и прибегали бы к кокаину, как это делал даже отец психоанализа, знаменитый Зигмунд Фрейд. Хотя сейчас Фрейд более известен как исследователь другой проблемы, первый его труд был посвящен именно этому наркотику. Он попробовал кокаин в 1884 году и вскоре понял, что обнаружил удивительное вещество. В своей первой крупной публикации «О коке» он пропагандировал кокаин как местное обезболивающее средство и лекарство от депрессии, несварения желудка, астмы, различных неврозов, сифилиса, наркомании и алкоголизма. Он также считал, что кокаин усиливает сексуальное влечение.

Так ли наивны были его выводы в свете того, что в состав вездесущей кока-колы когда-то входил экстракт из листьев коки? Отец кока-колы мистер Пембертон увлекался изобретением лекарственных снадобий. В свое время он даже придумал нашедшее сбыт средство от крупа, которое принесло ему несколько тысяч долларов прибыли. После этого Пембертон занялся более серьезным бизнесом. В середине XIX века европейские офтальмологи и ларингологи начали использовать для местной анестезии во время операций спиртовую настойку листьев Erythroxylon coca, вечнозеленого южноамериканского растения из Центральных Анд. В скором времени немецкие химики Фридрих Гадке и Альберт Ниман выделили из коки активный алкалоид, который Ниман назвал кокаином. В 1863 году французский фармацевт Анджело Мариани смешал экстракт коки с красным бордосским вином и пустил это снадобье в продажу для врачевания «усталости духа и тела». Благодаря умело поставленной рекламе оно принесло своему создателю мировую славу и гигантские доходы (его считают первым человеком, сделавшим на кокаине миллионное состояние). «Вином Мариани» восхищались Генрик Ибсен, Эмиль Золя, Жюль Верн, Роберт Стивенсон, Артур Конан Дойль, ему посвящали музыку Жюль Массне и Шарль Гуно, его пили английская королева Виктория, испанский монарх Альфонс VIII и папа римский Пий X, им подкреплялись и при российском императорском дворе. В соответствии с рекомендацией Мариани нужно было ежедневно выпивать три бокала, в которых содержалось около ста миллиграммов чистого кокаина, – доза отнюдь не маленькая. Коварный напиток повсеместно запретили к продаже лишь в годы Первой мировой войны.

Рецепт Мариани, опубликованный во французском фармакологическом справочнике, заинтересовал Пембертона. В 1884 году он открыл небольшую фабрику по выпуску «пембертоновского французского кокаинового вина», которое пользовалось немалым успехом, хотя и стоило отнюдь недешево – по доллару за бутылку. Это было все то же «вино Мариани», но с небольшой добавкой экстракта орехов кола (точнее, семян западноафриканской колы заостренной, Cola acuminata). Этот экстракт был весьма популярным возбуждающим средством (в нем содержится много кофеина). Дела шли хорошо, через год Пембертон обзавелся тремя компаньонами, и в январе 1886 года они зарегистрировали свое товарищество как Пембертоновскую химическую компанию (Pemberton Chemical Company). Так родилась кока-кола.

Те читатели и особенно читательницы, которые гордо отрицают какое-либо фармакологическое воздействие на свой организм, должны знать, что даже банальный шоколад представляет собой своего рода фармакологическое вещество, сходное по воздействию с прозаком. По мнению экспертов-фармакологов, создать лекарство на основе шоколада в принципе возможно. Одним из самых полезных веществ, имеющихся в шоколаде, является тирамин, под воздействием которого в человеческом организме выделяется тот самый серотонин (так называемый гормон счастья). Ну, и всем известный кофеин, присутствующий в шоколаде, тоже не стоит сбрасывать со счетов.

Таким образом, в массовом употреблении прозака нет ничего нового. Более того, люди, которые воздерживаются от приема подобных препаратов, проигрывают в конкурентной борьбе за рабочие места, за лучшие карьеры в политике, бизнесе, искусстве. Борющиеся один на один со своей депрессией имеют меньше шансов привлечь внимание партнера для создания семьи.

Известно, что прозак снижает сексуальное влечение, что, в общем, позитивно сказывается на частоте супружеских измен… Может быть, излишняя сексуальная озабоченность является проявлением невроза? Ведь недаром, как известно, определенный вид макак после сильного испуга начинает заниматься любовью. Так или иначе, прозак может даже способствовать продолжению рода, поскольку решение завести ребенка имеет скорее не сексуальную, а социальную подоплеку. Поскольку снижение напряженности в семье, необоснованных страхов за будущее позволяет принять это главное с биологической точки зрения решение, нельзя сказать, что прозак препятствует биологической эволюции.

Опять же, неважно, хорошо или плохо то или иное фармакологическое средство. Важен сам принцип, заключающийся в том, чтобы использовать все возможные средства для достижения стабильного состояния счастья и социальной активности.

Поскольку даже сам Зигмунд Фрейд, который, казалось бы, должен был излечить себя, не прибегая к лекарственным средствам, все же не мог справляться со своими депрессиями и неуверенностью в себе, очевидно, что человеку в депрессии фармакологическая помощь подчас необходима. Но таблетки вовсе не являются универсальным решением. Нужно воспитывать людей таким образом, чтобы они обучались самоанализу.

Однако, скорее всего, человечеству рано или поздно придется кардинально вмешаться в химию человеческого мозга, которая в результате древнейших факторов эволюции не очень подходит для жизни в современном мире.

И в наши дни жизнь полна разочарований, неприятностей, истинных и мнимых страхов. Конечно, можно совершать каждодневный титанический подвиг и, сжав зубы, идти по жизни как герой, страдая от своего неподатливого характера, однако так уж устроено природой, что характер все равно обманет эдакого героя и подведет его в самый неподходящий момент…

Любое явление может быть превращено в антиутопию. Светлейшая идея всеобщей любви, проповедуемая христианством, была превращена в кошмар инквизиции. Наука будущего, возможно, сделав лекарства индивидуальными (то есть создаваемыми автоматически в соответствии со специфическими свойствами каждого конкретного индивида), или, научившись воздействовать на мозг нехимическими сигналами, может помочь человеку начать соответствовать его амбициозным целям.

Во всяком случае, выходя в виртуальный мир, где присутствуют разумные, приветливые и оптимистически настроенные искусственные личности, человеку придется тянуться за новым стандартом, который начинает диктовать его собственное чудо-создание – искусственный интеллект. Компьютеры не страдают депрессиями, они не сердятся и имеют только те эмоции, на которые мы их программируем. За плечами искусственного интеллекта не было миллионов лет биологической эволюции. Ему нечего бояться. Пришло время и нам найти способ достижения, пусть и фармакологического, но все же столь необходимого состояния покоя и счастья.

Виртуализация воображения

Строго говоря, виртуальность не является новшеством. Человеческое воображение всегда было способно создавать свой особенный виртуальный мир. Его отличие от реальности, создаваемой современными компьютерами, заключается в том, что воображение рисует довольно расплывчатые визуально-слуховые образы, уникальные для каждого индивида в отдельности, в то время как виртуальное пространство, создаваемое компьютерами, универсально для всех пользователей.

Первыми шагами к виртуальному пространству было зарождение языка и изобразительное искусство, пусть и в самой примитивной, наскальной его форме. Далее такие средства стимуляции воображения, как книги, создавали в сознании разных людей схожие образы, однако индивидуальность этих образов, их размытость, неустойчивость и неопределенность не обеспечивали в достаточной мере общего пространства воображения. Такие относительно новые методы передачи образов, как кино и телевидение, унифицировали виртуальный мир, сделав его общим для многих индивидуумов.

С появлением виртуальной среды, создаваемой компьютерами, произошло как бы слияние человеческого воображения в единый воображаемый мир. Именно поэтому мы можем говорить о зарождении некоего общего виртуального пространства человечества, или по крайней мере той его части, которая уже прочно связывает свою жизнь с глобальной системой Интернета.

Соотношение между виртуальным пространством воображения и реальным миром можно представить в виде айсберга. У разных людей это соотношение отличается. Лесоруб большую часть жизни занят взаимодействием с физическими силами и объектами, в то время как философ-мечтатель гораздо больше времени проводит во власти своего воображения.

Если раньше в виртуальные глубины была погружена лишь малая часть сознания среднего индивида, в то время как большая его часть находилась над поверхностью, пребывая в мире реальных образов и объектов, то теперь наше сознание все более погружается в виртуальное пространство и лишь небольшая его часть остается на поверхности.

Этой самой поверхностью можно считать разделительную черту между реальностью в обычном понимании слова (когда она представляется как совокупность раздражителей, находящихся в материальном мире и действующих на органы чувств), и виртуальной реальностью (являющеюся опять же совокупностью раздражителей, находящихся в виртуальном мире и действующих на все те же органы чувств).

Виртуальным миром является система объектов, чья физическая основа принципиально отличается от наблюдаемых свойств объекта. Например, реальное дерево, которое мы наблюдаем в окне, состоит из древесины, которая в свою очередь представляет собой совокупность органических молекул с углеводородной химической основой. То, что мы наблюдаем и воспринимаем как зрительный образ, является отражением света от поверхности, образованной этими молекулами.

Точно такое же дерево на экране компьютера заключает в себе физические явления, происходящие внутри экрана компьютера (разные в различных типах экранов), а также определенные состояния электронов на жестком диске компьютера, где с помощью бинарного кода записана информация о том, как должно выглядеть дерево. Принципиальная разница между деревом в окне и деревом на экране компьютера заключается не в том, что одно дерево реально, а другое нет. И тот и другой объект имеет физическую основу и воздействует на наши органы чувств. Разница в том, что дерево в окне существует вне зависимости от нашего желания его созерцать (даже если это дерево было посажено нами исключительно для этой цели, оно прежде всего существует не для нас, а для себя, выполняя предписанное ему биологическое предназначение), в то время как виртуальное дерево создается только с целью демонстрации образа и не имеет никакой отдельной цели и способности, отличной от той, которая предписана ему на основе компьютерной программы и электронно-физического ее обеспечения.

Но в том-то и дело, что с точки зрения наших органов чувств оба дерева в принципе могут быть идентичны. Если развитие техники пока все еще отстает от возможностей наших органов чувств отличать реальные деревья от виртуальных, то можно предположить, что через некоторое время мы окажемся не в состоянии устанавливать какие-либо различия. Виртуальная реальность вполне способна воздействовать на все наши органы чувств, и рано или поздно виртуальную реальность можно будет воссоздать на том же уровне достоверности, с какой мы наблюдаем материальный мир. Особенно, если вместо опутывания проводами, сенсорами и прочими громоздкими придатками виртуальной реальности наших дней, можно будет непосредственно вмешиваться в прохождение нервных импульсов в нервной системе человека. В таком случае возможно достижение ощущения реальности даже более реальное, чем сама реальность. Человеческие органы чувств имеют определенные ограничения. Например, острота нашего зрения в несколько раз уступает остроте зрения хищных птиц. Обоняние у собаки в сотни раз чувствительнее, чем у человека. Представьте себе, что по зрительному нерву человека будет направлена информация, соответствующая остроте зрения орла, или, если нервные окончания человека окажутся к этому не приспособлены, то с помощью определенного аппарата подобная картинка будет создана непосредственно в участке коры головного мозга, ответственной за создание зрительных образов.

Уже в настоящее время, несмотря на несовершенство современных компьютеров, человек все больше времени проводит перед экранами компьютеров и телевизоров. Различные виды деятельности от работы до развлечений переносятся по ту сторону экрана. В иные дни современный индивид буквально полностью погружен в виртуальное пространство электронных сообщений, интернетных сайтов, телепрограмм. Остающееся на сон время тоже нельзя характеризовать как встречу с физической реальностью, поскольку сны в какой-то мере тоже представляют собой виртуальное пространство, с той лишь разницей, что во сне вместо сознания преобладает подсознание.

Безусловно, во всяком движении вперед необходимо принимать во внимание консервативность человека. Существуют определенные вещи, которые могут быть признаны рациональными, но от которых человек еще долгое время будет отказываться в силу того, что воспитание вкусов и морали происходит через передачу оных от поколения к поколению. Поэтому сложно представить себе, что человечество пойдет на резкие изменения в своих основных привычках.

Вместе с тем от поколения к поколению вводятся значительные новшества, и то, что, скажем, для нашего поколения имеет ностальгическую ценность, может быть совершенно лишено смысла для наших детей и внуков, не говоря уже о более отдаленных потомках. Уже сейчас многими детьми громоздкие тома наших библиотек кажутся чем-то невероятно нелепым. Зачем нужна книга толщиной в несколько сот страниц, если простым нажатием кнопки нельзя найти нужное словосочетание, как это возможно в любом электронном тексте…

Нельзя сказать, что философская деятельность не в состоянии наметить основные тенденции развития будущего. Даже принимая во внимание непредсказуемость многих явлений, открытий и прочих факторов, можно заявить, что развитие человечества в сторону виртуализации своей среды обитания не чуждо общему ходу человеческой истории.

Причем виртуализация среды необязательно ведется только через компьютерные взаимодействия. Появление отделочной плитки на фасадах домов, построенных из бетона или просто из фанероподобных материалов, вместо массивных камней и кирпичей – это тоже шаг в направлении виртуализации нашего мира. То есть рациональность строителей подсказала им использование новых материалов, в то время как консерватизм человеческих вкусов заставил архитекторов пойти на компромисс и предложить внешнее сходство с домами прошлого.

Использование при создании скульптур специальных видов резины вместо мрамора тоже является примером виртуализации нашей среды обитания. Древний латинский лозунг Essequamvideri – быть, а не казаться, более не в почете. В настоящее время вещи и явления склонны представляться нам определенным образом, в то время как на самом деле они имеют совсем другую основу. Остается один лишь вопрос, а что же это значит – на самом деле? Существует ли такая окончательная реальная реальность, которую невозможно было бы подвергнуть сомнению? Увы, этот древний, как мир, вопрос, пожалуй, невозможно разрешить, оставаясь на человеческих, антропоцентрических позициях. Ведь все объекты, рассматриваемые и изучаемые в философии или гуманитарных науках, всецело принадлежат к сфере человеческого опыта. Познавательный человеческий опыт может быть только индивидуальным, поскольку не может существовать никакая форма гуманитарного опыта, непосредственно не связанная с деятельностью конкретного человеческого мозга и телесного субстрата. Ни психический опыт животных, ни сигнальная симуляция опыта, производимая компьютерной техникой, сами по себе, безотносительно к деятельности людей, не могут рассматриваться в категориях смысла или значения, сущности или явления. Все многообразие так называемых фактов действительности, которые можно воспринимать органами чувств, о которых можно что-либо знать или говорить, представляет собой что-то только потому, что является составной человеческого опыта. Таким образом, опыт – это способ не только освоения и осмысления действительности, но и способ ее конституирования и квалификации.

Кроме непосредственного восприятия реальности человек еще и производит ее индивидуальное осознание. Сартр в своей работе «О воображении»[22] пытался понять, какова принципиальная разница между зрительным образом стула, стоящего посреди комнаты, и образом стула, возникающим в нашем воображении при воспоминании об этом стуле. Восприятие и осознание представляет собой две стороны опыта. Простое отражение без осознания известно и в неживой природе, ведь гладь зеркала или поверхность воды способна отражать объекты, однако не способна их осознавать.

Человеческая деятельность целесообразна и направлена на удовлетворение потребностей обеих сторон опыта и, прежде всего, на согласование их функционирования. Каждый элемент опыта является того или иного рода ценностью. Он возникает, существует и функционирует только потому, что является необходимым и полезным для деятельности индивида. Значимость или ценность опыта не является фактором, выходящим за пределы опыта, но возникает как следствие жизненной необходимости согласования личностного опыта с предметной или социальной средой, иначе говоря, с окружающим миром вещей и живых существ.

Не нужно забывать и о трансцендентальном, или, говоря точнее, трансцендентном[23] познании, находящемся за пределами чувственного опыта, но не за пределами опыта в целом. Очень важно отметить, что трансцендентальное познание – это осмысление условий возможности опыта, а не познание объективной, независимой от опыта истины.

Ни одна из сторон опыта не дает знания о мире «вещей в себе». Однако само определение «вещей в себе», данное Кантом, может оказаться ускользающим, если не фокусироваться на человеческом опыте. Так или иначе, знание должно согласовываться не с объективным состоянием дел в действительности, но лишь с другим знанием в пределах опыта предметной или социальной деятельности, то есть согласовываться с фактами чувственного опыта и с трансцендентальной картиной мира.

Ни один из способов познания и ни одна из форм опыта (рефлексия, сенсорика, эмоции, интуиция или воля) сами по себе не являются гарантами успешности деятельности человека. Каждая из этих форм опыта может и должна использоваться в той или иной степени, в тех или иных комбинациях в зависимости от обстоятельств опытной ситуации и цели деятельности. Знание может быть либо дедуктивной гипотезой, либо убеждением (императивом, моделью). Спекулятивное познание чистого разума в пределах конкретного исследовательского подхода необходимо и обязательно, поскольку оно относится не к самим объектам мира феноменов, а лишь к методологическим основаниям, делающим возможным упорядочение опыта. Выводы и положения Канта, относящиеся к трансцендентальной философии и трансцендентальной логике, не могут выноситься за пределы области методологии. Когда же Кант говорит в своих пролегоменах о практическом (а не трансцендентальном) познании, он применяет понятие «разумная вера».[24]

Однако следует признать, что практическое познание является чисто гипотетическим. Даже не выходя за пределы обычных законов физики, можно поместить отдельного человека в совершенно непохожий на наш, полностью созданный для него окружающий мир, о котором он будет делать неверные выводы и обобщения, руководствуясь результатами своего практического опыта. Скорее всего то, что мы наблюдаем в процессе истории науки, как раз и напоминает такие блужданием в потемках.

Основная мысль, которая должна прийти в результате углубленного изучения этих вопросов, заключается в том, что между виртуальной реальностью и материальным миром не существует принципиального различия, более того, мы наблюдаем лишь начало, буквально самое зарождение виртуального мира человечества. Какие еще философские вопросы может принести нам в будущем виртуализация нашего воображения, которая сможет преобладать над реальностью, занимать ее место, вытесняя из жизни человека то, что сегодня именуется «материальным миром»?

Заложники собственного тела

В состоянии здоровья и благополучия человек напрочь забывает о существовании собственного тела. Его не беспокоят боли и прочие проявления дискомфорта, такие как чувство холода, жары, голода и другие. Однако чувство реальности жизни как раз связано с различными неудовлетворенными желаниями и прочими неудобствами. Недаром бытует шутка, гласящая, что если вы проснулись утром и у вас ничего не болит – значит, вы умерли.

Неудивительно, что плотские проблемы по-прежнему занимают немалую часть нашего существования, но так или иначе с течением времени человек вынужден уделять им все меньше внимания, поскольку прогресс цивилизации сначала освободил его от необходимости постоянно бороться с голодом, холодом, жарой, а в последнее время с помощью эффективных средств медицины устранил многие недуги, или, по крайней мере, значительно ослабил их симптомы. В былые времена расстройство здоровья отнимало гораздо больше времени у людей, они подолгу валялись в «лихорадках», и нередко банальная простуда сводила их в гроб в молодом возрасте.

Можно сказать, что с развитием человеческого сообщества зависимость индивида от физической составляющей значительно уменьшается. Повсеместно искореняются телесные наказания, и когда в начале девяностых годов двадцатого века в Сингапуре молодой человек, американский гражданин, был приговорен за вандализм к наказанию палкой, президент США Билл Клинтон выступил в его защиту, правда, безрезультатно…

Возрастает число стран, в которых отменяется смертная казнь как высшая мера наказания. Воздействие на человека пытаются оказывать финансовыми мерами, убеждением и методами лишения свободы.

Безусловно, не все так безоблачно в современном мире. Периодические взрывы массового насилия подчас поражают воображение, но все же это не меняет основной тенденции снижения зависимости от физического тела.

Появление Интернета вообще исключило возможность прямого физического воздействия на собеседника. Виртуальные личности не имеют тел или же их физические тела чаще всего находятся вне досягаемости. К виртуальным личностям могут быть применены виртуальные методы насилия – например, угроза удаления, внедрения компьютерного вируса или просто игнорирование являются серьезными угрозами для виртуалов, однако все эти угрозы не могут сравниться с физическим уничтожением, которое на протяжении веков нередко применялось по отношению к оппонентам.

Можно предположить, что тенденция устранения зависимости человека от его физического тела будет продолжаться. Еще недавно такие процедуры, как пересадка органов, считались абсолютной фантастикой. Однако в современной трансплантологии пересадка сердца – рутинная операция, после которой пациенты живут более десяти лет. Основная проблема этих пациентов – отторжение пересаженного органа иммунной системой, а также нехватка подходящих доноров, поскольку пересадка искусственного сердца или сердца животных не столь удачна, как пересадка человеческого сердца.

Несмотря на то что современной медицине пока не удалось кардинально решить большинство из основных проблем, являющихся ведущими причинами смерти в развитых странах (сердечно-сосудистые заболевания и рак), успехи медицины в борьбе с инфекционными заболеваниями, которые в прошлом являлись ведущей причиной смерти, позволяют надеяться, что в будущем продолжительность и качество жизни будут неуклонно расти. Возможно, существует определенный видовой предел жизни человека, отрегулированный на генетическом уровне. Исследования в области механизмов старения, генная инженерия и нанотехнологии[25] представляют собой как раз те направления, которые смогут еще более снизить зависимость человека от собственного тела, сделав человеческую жизнь неопределенно продолжительной.

Если перечисленные методы уже приняты общественным мнением как вполне допустимые, то по поводу клонирования и использования так называемых стволовых клеток до сих пор ведутся споры.[26]

Пока не существует эффективных технологий создания биотехнических человеческих организмов с расширенными возможностями, такими как большая физическая выносливость, однако исследования в этих направлениях ведутся.

Планируется найти способы переписывать мозг на электронные или иные носители и окончательно освободить человека от его бренного тела.

Нельзя забывать, что опубликованные результаты представляют собой лишь малую толику тех исследований, которые в действительности могут вестись различными секретными агентствами, поскольку подобные разработки безусловно имеют стратегическую важность. Так или иначе, существует тенденция, которая пока мало заметна и редко обсуждается в прессе, но безусловно может вылиться в главное направление медицины будущего. Она заключается в следующем: зачем пытаться поправить тысячи биологических механизмов (созданных не нами и которые мы вряд ли когда-либо сумеем до конца понять), когда можно отказаться от биологического тела и перенести человеческое сознание в виртуальный мир, который создан нами, и мы понимаем его вполне, и таким образом перетянуть решение проблемы на свою территорию, где мы гораздо более подготовлены к решению различных проблем и обладаем практически полным контролем?

Сегодня подобные прогнозы могут вызвать лишь раздраженную улыбку скептиков, но если принять во внимание, с какими невероятными изменениями человечество смирилось за последние несколько столетий, то можно заявить, что то, что кажется совершенно неприемлемым с общечеловеческой точки зрения сейчас, может постепенно стать вполне реальной опцией решения проблемы зависимости человека от своего тела. Ведь эта проблематика не нова. Многие священные учения считают освобождение от плотских уз явлением положительным. Поскольку мы не наблюдаем значительного прогресса в изучении потусторонних миров, то можно предположить, что практика перенесения человеческого сознания на иную физическую основу может оказаться вполне приемлемой. Ведь если тенденция развития виртуального мира останется таковой, и это приведет к практически полному погружению большинства людей в мир виртуальной реальности, то наличие тела станет наиболее уязвимым звеном в такой форме существования.

Проблема бессмертия

Осознание собственного существования является непростой задачей. Тем более сложно осознать собственное несуществование. Бессмертие – это идея о том, что очевидный закон жизни, будто всё живое смертно, в каких-то случаях может быть нарушен в прямом телесном смысле. Нередко под бессмертием понимают представление о непричастности к смерти через невозможность ее осознания, ибо когда вы мертвы, то смерть не имеет к вам отношения, поскольку по определению вы не можете ее почувствовать и осознать, в противном случае вы были бы живы, и смерть снова не имела бы к вам отношения.

Вопрос о том, возможно бессмертие или нет, не имеет смысла в рамках отмены общепринятого понятия времени. Если времени как такового не существует, и оно является лишь формой нашего восприятия действительности, то эмоциональная нагрузка, связанная с нашей конечностью во времени, столь же бессмысленна, как и наша ограниченность в пространстве.

В рамках же времени, по крайней мере так, как оно воспринимается нашим сознанием, бессмертие или хотя бы значительное преодоление сознательного существования индивида в конечном итоге кажется практически неизбежным результатом будущего технического прогресса. Тем более, спрос пока явно опережает предложение, что, безусловно, подстегивает искателей эликсира вечной жизни.

Идея бессмертия встречается у большинства древних народов. У греков и евреев под бессмертием понималось призрачное существование в царстве теней («гадес» – у греков, «шеол» – у евреев). В Индии и Египте господствовало учение о переселении душ. По свидетельству Геродота, «египтяне… первыми стали учить о бессмертии человеческой души. Когда умирает тело, душа переходит в другое существо, как раз рождающееся в тот момент». Позже в иудаизме учение о бессмертии связывалось уже с учением о воскресении мертвых и о загробном воздаянии; в таком виде оно перешло в христианство и ислам. В некоторых философских системах рассматривается бестелесное, внефизическое существование души (эзотерический имморализм).

Материалистический подход отрицает существование души. Поэтому в его рамках вопрос о возможности такого рода бессмертия является бессмысленным. Однако даже учения материалистов не обходятся без успокоительных концепций продолжения нашего физического существования в новых формах материи.

В виде систематического учения понятие о бессмертии впервые было обосновано и развито Платоном («Федон, или О бессмертии души»). Кант, считая невозможным подыскать какие-либо теоретические доказательства бессмертия души, обосновал веру в него на постулатах практического разума.

Философия, обрученная с религией, всегда предлагала немало решений для жаждущих бессмертия. Наиболее простым выходом представляется бессмертие души: человеческая душа живет вечно, ее существование не зависит от тела. Сложность такого подхода состоит в том, что доказательства существования души основываются скорее на вере, чем на рациональных научных фактах. Не случайно в этом направлении не достигнуто ощутимого прогресса с дремучих времен. Возможно, подобные доказательства замалчиваются основной когортой ведущих ученых. Проблема состоит в том, что если верования в наличие души и ее загробное существование не имеют никаких оснований, почему так много фактов, свидетельствующих о том, что проблема не так уж проста?

Хорошо известные медицинские наблюдения предоставляют вполне реальную информацию, описывающую предсмертные переживания (Near Death Experience NDE) человека. Обычно пациенты, испытывая на себе воздействие сильнейших травм, полученных в результате несчастных случаев, внезапных приступов различных заболеваний или просто находясь на операционном столе, ясно осознают процесс отделения своего сознания от принадлежащего им тела. Например, люди, попавшие на операционный стол в результате сердечных заболеваний, впоследствии утверждали, что видели свое собственное тело с возвышающегося над местом проведения операции положения, тогда как, в соответствии с современным медицинским пониманием, пациенты находились в это время в совершенно бессознательном состоянии.

Хотя подобные случаи и вызывают сомнение, тем не менее некоторыми авторитетными учеными были предприняты довольно серьезные исследования в этой области. В число этих ученых входит доктор Майкл Сабом, врач-кардиолог и профессор Медицинской школы при “Emory” Университете в Атланте (штат Джорджия, США). Поначалу проявив довольно скептическое отношение к описанным выше случаям фиксирования предсмертных переживаний, в дальнейшем, после проведения более детальных исследований, он полностью изменил свое мнение. В своей книге «Воспоминания о смерти: опыт медицинских исследований» Сабом приводит множество документально подтвержденных примеров, описывающих предсмертные переживания пациентов. Например, один мужчина рассказывал: «Я двигался вдоль стоянки автомобилей по направлению к своей машине. Вдруг я потерял сознание. Я не помню удара о землю. Следующее, что мне удается вспомнить, это то, что я ощутил себя находящимся высоко над машиной, в парящем состоянии. У меня было вполне реальное, правда, довольно странное чувство, чувство свободного парения. Я смотрел сверху на свое собственное тело и видел подбегающих к нему четверых или пятерых человек. Я слышал и понимал всё, что говорили эти люди».

Но главной темой книги профессора Сабома является подробное описание результатов исследований больных, переживших сердечные приступы. Сабом подразделяет их на две группы. Первая группа, состоящая из 25 человек, не смогла рассказать ничего определенного о своих предсмертных переживаниях в момент сердечных приступов. Вторая группа, которая смогла описать их, состояла из 32 человек. Шестеро пациентов дали ответы, полностью соответствующие медицинским записям, полученным в ходе проведения операций, несмотря на то, что эти люди находились в бессознательном состоянии. Результаты подобных исследований подтверждают точку зрения, согласно которой эти пациенты смотрели на свои тела и окружающую их обстановку с внешних по отношению к их собственным телам позиций. Таким образом, Сабом приходит к заключению: «Если человеческий мозг действительно состоит из двух основных элементов – “ума” и “интеллекта” (разума), вполне возможно, что процессы, сопутствующие состоянию предсмертной агонии, каким-либо образом способствуют мгновенному отделению от мозга одной из его составляющих, а именно “интеллекта”. По крайней мере, ответ на данный вопрос следует искать в этом направлении. Гипотезы, предполагающие бестелесное существование души, кажутся более убедительными при наличии определенных, подтверждающих их фактов. Возможно ли, что разум, отделяющийся от материального мозга, в действительности является душой, продолжающей свое существование после прекращения функционирования нашего тела (что полностью соответствует некоторым религиозным учениям)? Это – основной вопрос, который возникает после более детального изучения различных видов предсмертных переживаний (NDE)».

Математически доказать бессмертие души представляется невозможным, как, впрочем, невозможно и опровергнуть ее бессмертие. Когда знаменитый русский химик Бутлеров пытался с помощью материалов по медиумизму доказать бессмертие души, комиссия, возглавляемая его коллегой Менделеевым, признала эти факты недостаточно убедительными. Тем не менее в отчете Менделеев написал, что, хотя доказательств нет, он, как человек, воспитанный в христианской традиции, предпочитает сохранять веру в бессмертие.

Существует и другая категория научно обоснованных доказательств, наводящих на мысль о том, что в действительности наше «я», воспринимаемое нами как сознание, может продолжить свое существование в отделенном от физического тела состоянии. К числу подобных доказательств относятся так называемые воспоминания о прошлых жизнях. Здесь мы снова сталкиваемся с полем деятельности, оставляющим много поводов для возникновения скептицизма. Между тем многими серьезными учеными были проведены кропотливые исследования. Среди них – Ян Стевенсон, профессор психиатрии, преподающий в одном из университетов Штата Вирджиния (США). Стевенсон проводил углубленные исследования в области реинкарнации (перевоплощения) памяти, сосредоточивая особое внимание на детских воспоминаниях в силу того, что дети обладают меньшими, нежели взрослые, запасами всевозможных мотиваций, позволяющих придумывать ложные факты, касающиеся их прошлых жизней. В большинстве случаев Стевенсону удалось получить детальное подтверждение многих воспоминаний, полученных от детей, касающихся в первую очередь существования описанных ими мест и личностей, включая и уже умершего к этому времени человека, который, по утверждению одного из детей, встречался с ним в его предшествующей жизни.

Таким образом, с 1983 года Стевенсон зафиксировал около 2500 случаев реинкарнации памяти. Из них, по его утверждению, 881 случай был подвергнут тщательной проверке, и в 546 случаях ему и его помощникам удалось найти подтверждения в виде конкретных деталей, так или иначе связанных с воспоминаниями о прошлых жизнях обследуемых субъектов. Иными словами, из всего количества проверенных воспоминаний 62 % в конечном итоге получили полное подтверждение. Многие из подобных случаев Стевенсон включил в четырехтомный компендиум «Типичные случаи реинкарнации памяти», опубликованный издательством «Юниверсити Пресс», штат Вирджиния.

Доктор Петер Рамстер, психолог Сиднейского университета (Австралия), произвел подобные исследования, вовлекая в них взрослых людей, которыми в состоянии гипноза высказывались вполне определенные, касающиеся их предшествующих жизней, воспоминания. В сопровождении независимых наблюдателей он привел нескольких исследуемых на места, описанные в их воспоминаниях, где ему и удалось получить подтверждение даже мельчайших деталей, зафиксированных в их памяти.

В дополнение к вышеназванным фактам Рамстер и Стевенсон представляют доказательства случаев так называемой ксеноглоссии (неожиданного знания иностранных языков, проявленного в состоянии гипноза). Стевенсон рассказывает о случае, произошедшем с американской домохозяйкой, которая в состоянии гипноза могла довольно бегло изъясняться на древнешведском наречии, хотя в реальной жизни не имела о шведском языке ни малейшего представления.

Наличие подобных примеров свидетельствует о том, что сознание, находящееся внутри данного нам физического тела, могло предварительно существовать в различных физических телах и является способным сохранять определенную информацию, касающуюся своих предшествующих жизней. Бхагавад-гита и другие ведические писания дают нам теоретическое понимание того, что наше сознание является полностью отличным от тела. Но для истинного восприятия подобных положений существуют практические методы йоги и медитации, – подобные воспеванию Харе Кришна мантры, постепенно приводящие человека к пониманию своего «я».

В «Науке самоосознания» Шрила Прабхкпада говорит: «Каждый, кто занимается воспеванием Харе Кришна мантры, в конечном итоге осознает, что он не является этим материальным телом. “Я не принадлежу этому материальному телу, целиком пребывающему в материальном мире. Я – духовная душа, являющаяся составной частицей Верховного Господа”».

Американский психолог Ульям Джеймс провел массу опытов, в которых ему удалось соприкоснуться с сознанием умерших людей, и опубликовал свои отчеты. Этим занимались многие общества в конце ХIХ и в ХХ веке. Огромный материал дала парапсихология, в частности, одно из удивительных открытий, что дух действует в мире, не зная границ.

Таким образом, учение о бессмертии является важным движущим фактором той ответственности, которую человек несет за себя, за других, за свои деяния, за свои слова и даже за мысли.

Основатель экспериментальной психологии Г. Фехнер утверждал, что человек живет не один, а три раза. Первый раз он живет 9 месяцев в утробе матери, в полном одиночестве, и он спит. В это время создаются органы его тела, которые еще принадлежат биосфере. Потом он рождается и переживает свое рождение, как смерть. Ребенок задыхается, он отрывается от матери, и, пока у него не раскрылись легкие, с ним происходит нечто, подобное агонии.

Далее наступает вторая жизнь. Здесь уже сон чередуется с бодрствованием, здесь уже не одиночество, а общение с определенным кругом людей. Физический биосферный элемент человека расцветает до конца и довольно быстро начинает увядать. Но здесь же развивается, раскрывается, обогащается и растет, или, точнее, может расти его духовное начало.

Потом наступает третья жизнь. В ней нет сна, это вечное бодрствование. И она распахнута для бесчисленного количества духовных существ. Пророки, ясновидцы, мистики, да и каждый человек в особые моменты своей жизни может на секунду пережить мгновения, когда становятся абсолютно внятны и «неба содроганье, и горний ангелов полет, и гад морских подводный ход, и дольней лозы прозябанье». В такие мгновения кажется, что вся вселенная вмещается в тебя. Соприкосновение опыту будущего, космическое сознание – это то, что ожидает человека. Принадлежность к подобному океаническому отмечается многими людьми.

Можно, конечно, предположить, что все приведенные выше факты являются фальсификациями, и упование на бессмертие души наивно и бессмысленно.

Однако природа услужливо предлагает нам компромисс относительного бессмертия в виде продолжения рода. Дав нам возможность размножаться и даже воспитывать собственных отпрысков, законы жизни позволяют вкушать упоение продолжением существования за пределами нашей жизни, но только в том случае, если мы согласны отказаться от уникальности и неповторимой ценности нашего собственного «я». Бердяев во многих своих сочинениях, например в «Метафизике пола и любви» обожествлял «половую любовь», секс, считая, что «с полом и любовью связана тайна индивидуальности и бессмертия». Открытие клонирования может помочь решить проблему отказа от ценности собственного «я».

Если и это решение не представляется разумным и удовлетворительным, то единственный выход – вера в бессмертие физического тела (то есть представление о вечно живущем человеке, тело которого может принимать в рамках современных представлений формы сохранения сознания на изолированных от физического тела носителях), а также вера в существование в рамках виртуальной реальности.

Современная наука решает проблему бессмертия физического тела различными путями: стволовые клетки, крионика, понижение температуры тела, трансплантология, смена «носителя сознания» и другие. Американский физик, лауреат Нобелевской премии Р. Фейман считает: «Если бы человек вздумал соорудить вечный двигатель, он столкнулся бы с запретом в виде физического закона. В отличие от этой ситуации, в биологии нет закона, который утверждал бы обязательную конечность жизни каждого индивида».

Бурное развитие технологии открыло перед человечеством значительные перспективы. В их свете предлагаются различные способы реализации индивидуального физического бессмертия. В микроэлектронике, например, на протяжении долгого времени действует закон Мура, утверждающий, что количество транзисторов на кристалле удваивается каждые 1,5–2 года. В связи с этим говорится о возможности частичного или полного перевода организма на искусственные полупроводниковые (кремниевые, галлиевые и т. п.) чипы, устойчивые при больших колебаниях температур, не нуждающиеся в кислороде и сохраняющие работоспособность в течение значительного времени. При этом существует возможность копирования и тиражирования информации, хранящейся на чипе.

Реальное, значительное продление жизни может стать только результатом «суммы технологий» – совокупного продвижения во многих областях науки и техники, зачастую достаточно далеко стоящих друг от друга. Главная причина такого положения дел – крайняя сложность феномена старения. К сожалению, старение встроено во все процессы нашего организма, и решить эту проблему одним махом не представляется возможным. Первичные причины старения имеют молекулярную природу. Упрощенно говоря, мельчайшие частицы, из которых состоит клетка, в процессе своей жизни неизбежно получают повреждения, «портятся». Большая часть таких повреждений исправляется специальными «ремонтными» системами клетки. Однако со временем накапливается все больше молекулярных повреждений, из-за чего отдельные клетки либо отмирают, либо начинают «играть не по правилам». С такими клетками вступают в борьбу защитные системы организма. Но и в них тоже накапливаются «испорченные» молекулы. В результате с возрастом значительно снижается способность исправлять повреждения, возникающие внутри организма, и в конце концов какая-то очередная «поломка» убивает человека…

Одним из решений может стать нанотехнология – разработка так называемых молекулярных роботов, особых белковых или даже неорганических «микросуществ», выращенных в пробирке или полученных в результате саморазмножения. Выглядеть такое лечение будет примерно так: пациенту вводится инъекция, в которой миллионы этих самых «роботов», а далее эта армия искусственных существ начинает выполнять свою работу в организме. Принципы их работы – как у простых белковых молекул, только направление не стихийное, а строго заданное: например, исправлять «нехорошие» химические связи. Руководить ими будет компьютер, а информацию передавать через магнитное или акустическое поле. Поэтому пациента придется поместить в магнитный ящик, своего рода «томограф». По окончании сеанса «роботы» выводятся из организма, а человек вновь становится, скажем, тридцатилетним…

Следует подчеркнуть, что это выглядит вовсе не так фантастично, как кажется. Отдельные элементы «молекулярных роботов» уже существуют. В эти исследования ежегодно вкладываются десятки миллиардов долларов. Основным препятствием для разработки действующего прототипа «молекулярного робота» является недостаточная скорость работы компьютеров. Предполагается, что необходимая скорость будет достигнута лет через десять. После этого еще, наверное, около двадцати лет понадобится на проведение необходимых биологических исследований, разработку и испытание «молекулярных роботов» и управляющих компьютеров. И уже где-то во второй четверти XXI века лечение старения и омоложение человека может стать обычной медицинской процедурой.

Некоторые сторонники бессмертия, технократы, считают, что более быстрым путем к значительному увеличению продолжительности жизни человека будет не его лечение «молекулярными роботами», а постепенная «киборгизация», то есть расширение биологических возможностей человека путем «вращивания» в него искусственных устройств. Вплоть, как мы уже отмечали, до возможности «переноса» человеческого «я», его психики, личности, в компьютер.

Итак, проблематика физического бессмертия переходит из области философии в область решения научно-технических задач. В рамках подобной концепции ценность отдельной человеческой жизни встает как никогда остро. С одной стороны в мире по-прежнему допускаются массовые уничтожения людей, в то время как отдельные индивидуумы в скором времени могут получить физическое бессмертие. Однако надежда на возможность индивидуального бессмертия человеку крайне необходима. Кант объясняет постулаты морального опыта – свобода, Бог и бессмертие – в конце «Критики практического разума». Он пытается доказать, что эти постулаты морального сознания относятся к необходимым условиям реализации высшего человеческого назначения на Земле. Они, соответственно, даже не обязательно должны касаться внеземного назначения человека, а нужны именно для прояснения наших жизненных целей в нашем земном существовании.

Десексуализация личности

Появление виртуальных личностей, создаваемых компьютерными программами, ставит вопрос о сексуальной мотивации. Безусловно, программа, обеспечивающая существование виртуальной личности, может оперировать на основе определенных алгоритмов, заставляющих виртуальную личность ассоциироваться с одним из полов, и таким образом внешне проявлять сексуальную мотивацию. Между тем подобная ситуация может оказаться временной, поскольку чем больше самостоятельности будут приобретать виртуальные личности, тем меньше значения будет иметь мнение человека о них. Общаясь друг с другом, создавая деловые контакты, обмениваясь положительными новшествами в своем программном обеспечении, виртуальные личности могут освободить себя от остаточной необходимости создавать иллюзию сходства с людьми, только для того, чтобы те чувствовали себя комфортнее. Более того, не исключено, что люди при определенных условиях могут предпочесть не ассоциировать своих виртуальных двойников с тем или иным полом, чтобы сравняться в шансах с виртуальными личностями, порождаемыми компьютерными программами. Уже сейчас люди нередко выдают себя в виртуальной среде не за тех, кто они есть на самом деле.

Существует довольно широко распространенное мнение, что сексуальная мотивация является основной движущей силой прогресса человечества. В этом подходе, безусловно, заключена весьма убедительная сила, поскольку сексуальное поведение является основой социального поведения человека, если принимать во внимание, что с биологической точки зрения главной целью полового поведения живых организмов является воспроизводство себе подобных, то есть продолжение рода, а ведь именно эта цель поставлена во главу угла, когда заходит речь о биологической эволюции.

Сексуальная мотивация и половое поведение человека тесно связаны с репродуктивной функцией, однако в отличие от поведения животных определяются социальным развитием конкретной личности. Это приводит к относительной автономизации сексуального поведения от репродуктивной функции, что увеличивает разнообразие форм сексуального поведения человека.

Чтобы попытаться установить значение сексуальной мотивации в человеческом сообществе, следует подробнее рассмотреть вопрос о природе сексуального влечения. Половое влечение – одна из форм субъективного переживания человека, отражение его сексуальной потребности. Половое влечение является начальным этапом осознания сексуальных потребностей. При осознании их половое влечение переходит в другую форму отражения потребности – половую мотивацию. Эта мотивация представляет собой физиологический механизм активирования хранящихся в памяти следов (энграмм) информации о внешних объектах, которые способны удовлетворить имеющуюся у организма сексуальную потребность, и информации о тех действиях, которые способны привести к ее удовлетворению.

Сексуальное поведение человека определяется в первую очередь тем, какую потребность оно удовлетворяет. И. С. Кон выделяет несколько основных форм сексуального поведения человека в зависимости от конечной цели и возраста: разрядка полового напряжения; деторождение, при этом эротические соображения играют ничтожную роль; чувственное наслаждение является ведущим, при этом наибольшее значение придается эротизму ситуации; сексуальное поведение как сознательное или подсознательное средство достижения внесексуальных выгод (например, брак по расчету); средство поддержания супружеского ритуала; коммуникативная сексуальность, при которой сексуальное поведение представляет собой форму выхода из одиночества. Для подростков можно выделить еще две основные формы сексуального поведения: удовлетворение полового любопытства и средство сексуального самоутверждения.

Многообразие мотивационных форм сексуального поведения делает чрезвычайно трудным исследование сексуального поведения отдельной личности.

Более того, при переходе личности в виртуальное состояние ни один из указанных факторов не может быть самодостаточным.

Сексуальное поведение зависит как от уровня половых гормонов и средств, снижающих либидо (например, некоторые антидепрессанты), так и от принятых в обществе норм, реализующих чувство стыда и вины (И. С. Кон). При этом нормы морали в конкретном обществе как ограничивают внешние проявления сексуальности, так и усиливают внутренние механизмы переживания того или иного поступка.

Фрейд предложил называть термином «либидо» изначальный энергетический импульс человека, витальную (жизненную) силу и энергию. Именно либидо определяет эволюцию личности от рождения и до смерти. Замаскированные превращения либидо и объясняют наши индивидуальные странности и склонности, симпатии и антипатии, тайные желания, страхи и многие другие особенности личности. Сексуальная мотивация в немалом определяется именно этими особенностями и выраженностью внутреннего сексуального напряжения, требующего разрядки.

Однако нельзя забывать тот факт, что, согласно Фрейду, в сексуальном поведении всегда присутствует бессознательный компонент агрессивности, о чем свидетельствует возникновение у большинства людей полового возбуждения при наблюдениях сцен полового насилия.

Повышенное половое влечение нередко является симптомом невротического состояния. Десексуализация общества, основанная не на запретах, а на базисном снижении либидо, в результате успешной терапии невротических состояний может привести к снижению агрессивного фона в человеческом сообществе. Более того, перемешивание сексуально ангажированных виртуальных личностей (реальных людей) с сообществом виртуальных личностей, основанных на компьютерных программах, должно привести к значительной десексуализации общества.

Интернет в его современной форме исключает возможность сексуального или какого-либо другого физического насилия, что нельзя не отметить как положительный фактор. Конечно, в результате улучшенных возможностей коммуникации возросли возможности для совершения реальных сексуальных преступлений, однако Интернет сам по себе скорее снижает опасность физической агрессии, чем стимулирует ее; поскольку собеседники не могут иметь физического контакта, это обеспечивает их безопасность.

Сексуальное поведение невозможно рассматривать в отрыве от такого понятия, как институт брака. Несмотря на обширную дискредитацию Интернета как источника матримониальных знакомств, не исключено, что в ближайшем будущем статистика окажется выходящей из ряда вон. Уже теперь у молодых людей больше шансов узнать друг о друге, общаясь через Интернет, чем при первичных фазах личного знакомства. Интернет, обеспечивая анонимность и физическую защищенность, раскрепощает потенциальных партнеров и позволяет создать серьезные отношения между людьми, которые в реальной жизни не могли бы встретиться, а если и встретились бы, то, возможно, не проявили бы друг к другу интереса.

Более раннее физиологическое половое созревание привело к тому, что пробуждение сексуальных интересов и стремление к половой жизни пробуждаются значительно раньше социального расцвета человека. С другой стороны, от десятилетия к десятилетию общество стремится задержать социальное созревание индивида. Многочисленные исследования показывают, что современное поколение вступает в половую жизнь значительно раньше, чем в брачные отношения, и это не воспринимается обществом как нечто запретное. Сексуальное поведение в браке в последние десятилетия претерпело значительные изменения, что в первую очередь связано с ослаблением религиозных запретов и высокой степенью эмансипации женщин. Большое влияние оказывает появление новых типов контрацептивов, которые позволяют более адекватно регулировать проблему беременности и репродукции в целом.

Одна из целей психоанализа – попытка объяснить, каким образом накопленная сексуальная энергия распределяется в индивидуальной психике, разряжается и преобразуется в сфере общественной деятельности. Формы преобразования сексуальной энергии легли, в частности, в основу концепции сублимации Фрейда, согласно которой сексуальная энергия может иметь два выхода: путем достижения сексуального наслаждения, что является более примитивной формой разрядки, и путем сублимации, то есть на более «высоком» уровне, когда первичная энергия либидо переключается на иные формы активности. Таким образом, в рамках подобной модели существуют два варианта развития любого общества и цивилизации в целом. Первый вариант наблюдается в тех обществах, где в отношении сексуальности нет особых запретов. Секс воспринимается как праздничная сторона нормального существования. Человек в таком обществе глубинно счастлив, не испытывает гнета общественной морали, он проживает свою жизнь беззаботно, как мотылек свой день. Условно можно предположить, что эта модель ближе к туземной культуре (Океания, Полинезия). В этом случае общество обречено на стагнацию, застой, так как единая энергия расходуется на саму жизнь, и фактически ее не остается на сублимацию, то есть в обществе нет «сил» на расцвет науки, бизнеса, искусства… Второй вариант являет собой полную противоположность. В обществе, подавляющем сексуальность индивида, регламентирующем его поведение, индивид глубинно несчастлив, подавлен, ограничен в желаниях. Само же общество динамично, имеет большую перспективу развития, так как нереализованные импульсы индивида сублимируются в социально приемлемые формы активности. Нужно отметить, что эта концепция модели сексуальности, несмотря на то, что она до сих пор фактически не верифицирована, получила признание во многих других областях человеческого знания (культурология, антропология, социология и др.).

Проблема социализации сексуальных потребностей человека представляет собой одну из наименее изученных областей сексологии. Дж. Шмидт дает следующую ее интерпретацию: человек рождается с определенным уровнем нейрофизиологического обеспечения, позволяющим ему испытывать сексуальное наслаждение при стимуляции генитальных и экстрагенитальных эрогенных зон, достигающее своего максимума в виде оргазма. Стимуляция и оргазм в свете теории обучения действуют как подкрепляющие факторы и усиливают тенденцию к поиску возбуждающих эротических ситуаций, которые могут презентировать индивиду сладострастные переживания. Чем более часты сексуальные переживания, начиная с раннего детства, чем с большим удовольствием и бесконфликтностью они протекают и чем более терпимо к ним общество, тем выраженнее становится сексуальная мотивация, т. е. возрастает уровень влечения. В процессе накопления опыта сексуальная активность прямо пропорциональна ее эмоциональным последствиям для конкретной личности.

Чем теснее в процессе накопления человеческого опыта увязываются друг с другом сексуальная активность и наслаждение, а сексуальные переживания – с сексуальным удовлетворением, наслаждением и релаксацией, а также с чувством приемлемости, безопасности и ценности в поле общественной морали, тем выраженнее будет половое влечение, что вполне согласуется с правилом возникновения вторичной мотивации.

Согласно этой модели, сексуальное влечение, поведение и сексуальная активность зависят от биологических, психологических и социальных (культурных) факторов в их взаимном переплетении. Термин «культура» имеет немало толкований. Так, Ф. Ницше определял его как «единство художественного стиля во всех проявлениях жизни народа»; М. Мид – как «единство всех форм традиционного поведения»; X. Ортега-и-Гассет – как «социальное направление, которое мы придаем культивированию наших биологических потенций»; К. Юнг – как «формы поведения, привычного для группы, общности людей, социума, имеющие материальные и нематериальные черты». 3. Фрейд писал: «Слово “культура” характеризует всю совокупность достижений и институтов, отдаливших нашу жизнь от жизни звероподобных предков и служащих двум целям: защите человека от природы и упорядочиванию отношений людей друг с другом». Известный специалист по истории эстетики М. С. Каган (1996) акцентирует внимание читателя на том, что понятие «культура» родилось в Древнем Риме именно как оппозиция понятию «натура», т. е. природа.

Понятие «культура» включает характеристику не только общества, но и составляющих его индивидов, индивидуальную культуру личности. Понятно, что в этой сфере значимое место занимают культура чувств, культура отношений и сексуальная культура.

Сексуальная культура в полной мере отражает этнические и религиозные особенности общества, а также своеобразие эпохи. При попытках определения сексуальных норм ведущим критерием часто является тот или иной моральный норматив. Отношение различных культур и обществ к сексуальности индивида регистрируется по шкале репрессивности (запретов и осуждения) – пермиссивности (разрешений и поощрений).

Французский философ Мишель Фуко полагал, что изучать сексуальную культуру общества трудно именно потому, что по отношению к разным членам общества предписания и запреты неоднородны и неоднозначны. То, что прощается одним, категорически запрещается другим. В качестве различающих свойств могут выступать пол, возраст, социальное положение, профессия и т. д.

Интересно замечание Дж. Брауда о том, что чем проще и примитивнее организация и структура общества, тем более оно терпимо к сексуальности и, соответственно, наоборот. Очень существенно высказывание Ю. М. Лотмана (1977): «Простейшая форма биологического размножения – деление одноклеточных организмов. В этом случае каждая отдельная клетка полностью независима и не нуждается в другой. Следующий этап – разделение биологического вида на два половых класса, причем для продолжения рода необходимо и достаточно любого одного элемента из первого и любого одного элемента из второго класса. Появление зоосемиотических систем заставляет рассматривать индивидуальные различия между особями как значимые и вносит элемент избирательности в брачные отношения высших животных. Культура возникает как система дополнительных запретов, накладываемых на физически возможные действия. Сочетание сложных систем брачных запретов и структурно-значимых их нарушений превращает адресата и адресанта брачной коммуникации в личности. Данное Природой: “мужчина и женщина” – сменяется данными Культурой: “только этот и только эта”. При этом именно вхождение отдельных человеческих единиц в сложные образования Культуры делает их одновременно и частями целого, и неповторимыми индивидуальностями, различие между которыми является носителем определенных социальных значений».

Виртуальная реальность является средой, в которой деловые и творческие отношения могут быть эффективно десексуализированы, то есть лишены иррациональной сексуальной мотивации, неизбежной при личном общении, с другой стороны, люди, ищущие серьезных отношений, могут найти их именно через Интернет как средство сближения между людьми планеты.

Ориентиры для будущего развития цивилизации

Если в самом начале плаванья корабль взял неверный курс, то, как ни крепок его корпус, как ни велики запасы провианта и как ни дружна команда, – он обречен затеряться в безбрежных водах мирового океана. Поначалу на борту нашего воображаемого судна всё будет в порядке, будни будут сменяться буднями, но со временем, поняв, что корабль непоправимо сбился с курса, команда придет в отчаяние.

Если же курс был проложен правильно, то – даже дурно построенный, даже с минимумом провизии на борту и с подвыпившей командой, – корабль неизменно дойдет до цели своего путешествия.

Итак, те, кто взял неверный курс и не видит дальше тактических будничных проблем – ведь корабль плывет, – будут убеждены, что всё идет хорошо и ничего не нужно менять до тех пор, пока однажды внезапно не постигнут, что обречены. А до этого трагического мгновения приверженцы конкретики строго и навечно заклеймят ранних пташек, предвещающих катастрофу, как паникеров и предателей, ибо те-де дестабилизируют команду.

Но так или иначе любому кораблю нужен курс, нужны ориентиры.

Как же бескрайнему кораблю, коим является человеческое сообщество, определить ту золотую линию, по которой нужно выверять курс цивилизации?

Конфликт между интересами индивидуума и общества – вечная и неразрешимая проблема. Для ее решения необходимо поставить потребности индивида на уровень общества, а именно: применить к человеческой цивилизации в целом и к каждому сообществу, входящему в ее состав, в отдельности иерархию потребностей Абрахама Маслоу.

Базисными потребностями любого человеческого сообщества являются обеспечение себя пищей, водой, жилищем, нормальным приростом населения, базисным здравоохранением. Пока не будут решены эти проблемы, нечего и заикаться о более высоких потребностях… Если руководствоваться этим принципом, ни о какой тактике «затянуть потуже пояски» во имя светлого будущего и речи быть не может, а мифы о необходимости массового жертвоприношения себя во имя свободы, о сопротивлении завоевателю ценой жизни собственных граждан, об оправданности голода и эпидемий не имеют никакого оправдания. Первая и основная обязанность руководителей человеческого сообщества – удовлетворять биологические потребности людей, вверивших свои судьбы в руки общества, причем ни в коем случае не за счет других сообществ.

Когда же биологические потребности сообщества удовлетворены, необходима организация эффективной защиты от внешних и внутренних дестабилизаторов, преступников, захватчиков, террористов. Опять же, никакая «высшая» идея не может стать оправданием нарушения безопасности другого сообщества. Пути защиты должны быть неагрессивные. Изоляция с предоставлением достойных условий существования, а также обезоруживание преступников и внешних врагов предпочтительнее, чем их уничтожение, поскольку «убийство убийц» незамедлительно повлечет за собой нескончаемую цепочку убийств – вплоть до массового уничтожения членов самого сообщества.

Третьей ступенью в иерархии Маслоу является потребность в любви. Эту потребность может удовлетворить воспитание населения в духе взаимной любви, а также внушение любви и уважения к другим сообществам.

Четвертая ступень иерархии Маслоу предполагает приятие окружающими. Если три предыдущих ступени будут достигнуты, это не представит сложности, поскольку у соседних сообществ не будет необходимости оспаривать собственное лидерство.

Пятая ступень – потребность в знаниях. Удовлетворив четыре предыдущие ступени потребностей, сообщество должно сориентировать себя на познавательную деятельность в сочетании с эффективными системами хранения, обработки и осмысленного анализа информации.

Шестая ступень – эстетические потребности – включает воспитание в сообществе эстетического вкуса и любви к прекрасному.

Седьмая ступень – достижение сообществом своего высшего предназначения. Развитие философских школ, которые помогут дать определение такому «высшему» предназначению в рамках эволюции Вселенной. Эта идея никак не может включать в себя причинение какого-либо ущерба членам своего сообщества или другим сообществам.

И наконец, высшая ступень – помощь другим сообществам в достижении их высшего предназначения. Если мы рассматриваем сообщество как человечество в целом, то под другими сообществами можно понимать инопланетян, если таковые существуют, иными словами, другие виды существ, у которых может быть обнаружено подобие мышления и сознание.

Многие, прочтя эти строки, привычно отмахнутся. Очередная утопия. Более того – возможно, очередная вредная утопия.

Так или иначе, подобные принципы, по крайней мере, создают четкие ориентиры. И пусть они не указывают средств, с помощью которых их можно достичь, но если мы попытаемся проложить курс нашего корабля, пользуясь этими ориентирами, то при всех недостатках в его конструкции и вздорности команды у нас есть шанс не превратить наше плаванье в глобальную катастрофу.

Разоблачение некоторых «-измов»

И дались нам эти «-измы…»

Трудно найти явление или мысль, которые не уместились бы в прокрустово ложе какого-нибудь «-изма». А возлежание на прокрустовом ложе, как водится, чревато укорочением либо головного, либо ножного конца покоящегося, а потому не рекомендовано идеям, страдающим непомерной широтой толкований. Достоевский как-то отметил, что «прежде, например, слова “я ничего не понимаю” означали только глупость произносившего их; теперь же приносят великую честь. Стоит лишь произнести с открытым видом и с гордостью: “Я не понимаю религии, я ничего не понимаю в России, я ровно ничего не понимаю в искусстве” – и вы тотчас же ставите себя на отменную высоту. И это особенно выгодно, если вы в самом деле ничего не понимаете».[27]

Нынче человечество перешагнуло через этот барьер трепетного великомудрого непонимания. Теперь «не понимать» уже немодно. Это «непонимание» было лишь ранним симптомом наступления всеобщей «-измизации» человеческого мышления. Ярлыки, конечно, ярлыкам рознь, но посудите сами, разве есть что-нибудь, что могло бы ютиться в вашей купели сознания, что не подпадало бы под какой-нибудь потрепанный или новоявленный «-изм»?

После грубого деления мотивов поведения всего человечества на садизм и мазохизм, оставшиеся после эдакой классификации явления могут быть отнесены к «садо-мазохизму» – разумеется, в широком смысле этого цветистого слова. Боюсь, что за пределами этого всеобъемлющего понятия приютится лишь малое число невнятно обрисованных побуждений.

Со времен Фрейда такое деление наших мотиваций было достаточно распространено, хотя недавно заправилы наших душ все-таки дозволили нам несколько усомнится в эдаком упрощении, что все сущее имеет лишь желания, столь приходившиеся по вкусу маркизу де Саду и Леопольду фон Захер-Мазоху.

Торжествующие «-измы» лишают нас способности мыслить, погружая нас в моря несчетных штампов. Теперь человеку негоже заявлять: «Я ничего не понимаю»… Гораздо удобнее шлепнуть очередной штемпелек пошленького «-изма» – и дело в шляпе. Больше не о чем говорить, незачем спорить, бесполезно возражать. Всё – припечатали, и точка. Так и этот мой бренный труд упакуют в удобную гробницу какого-нибудь «-изма» и презрительно сплюнут в качестве прощального слова. А хуже того, присудят ему привычное звание «-мании», вроде графомании, например, и более не нужно будет протирать очки, тратить внимание на буквочки и запятые, а просто, по-военному гаркнув: «Самовлюбленный графоман!», припечатать меня уже окончательно, без права на переписку, без надежды на забитого слушателя, боящегося поднять глаза в толпе клеймящих пересмешников.

А я все равно пройдусь по списку «-измов», невзирая на бесплодность моих замыслов докричаться до редкого, но столь искомого мной читателя, которому так же, как и мне, претит быть лишь единицей поголовья, стертым номерком в морге современной бессмысленности, в котором покоится последняя надежда на то, что мы – существа, достойные большего, чем усталое самопрезрение и взаимный переплёв …

Вот уж воистину все эти – измы с их однозначными, но в то же время и со столь противоречивыми толкованиями даны нам Сатаной, как то самое пресловутое яблочко, жалкая подачка, как слабая надежда оправдать в глазах Бога вялого грешника, якобы запутавшегося в определениях.

Заранее предупрежу тех, кто ищет в этой книге сплошных приколов. Ирония – это фигура речи, в которой истинный смысл скрыт или противоречит смыслу явному, а вовсе не является поводом для залихватской ржачки до боли в животе. Ирония создает ощущение, что предмет обсуждения не таков, каким он кажется. А ведь в этом и заключается моя задача. Чтобы снять завесу с зашоренных глаз, чтобы прекратить мостить «-измами» путь человечества в тартарары, именно и нужно взяться за иронию как инструмент самоочищения от падали современного повсеместного тело-вещания, которое обращено именно к телам, а не к душам. Ведь ироническое мировоззрение – это состояние души, позволяющее не принимать на веру расхожие утверждения и стереотипы и не относиться слишком серьезно к различным общепризнанным ценностям – в том числе и к самому себе…

Абсолютизм

Абсолютизм – это вовсе не алкоголизм, вызванный неумеренным потреблением шведской водки «Абсолют», несмотря на то, что водку эту изготавливают по старинным, более чем четырехсотлетней давности, рецептам, лелея каждую бутылочку, каждую пробочку, и не иначе, принимая во внимание тот факт, что одно из необратимо утерянных апокрифических Евангелий начиналось вовсе не словами «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1:1–3), а залихватским постулатом «В начале была водка…».

Именно поэтому Бог в некоторых стыдливых философских измышлениях именуется Абсолютом, а посему тут недолго скатиться и до понимания абсолютизма как алкоголизма, каковым он хотя и не является, но ввиду взаимосвязанности всего со всем, конечно, не исключает некоторую степень опьяненности властью, которую признавал даже лапонька Ленин, заявивший после Октябрьского переворота: «Ах, как кружится голова от власти!»[28]

Ах, вот в чем дело! Значит, вначале была власть, которая и закрепила за собой право абсолюта быть абсолютно правым. Но что есть власть? Это проявление воли, не встречающей достойного сопротивления, а также потенциальная возможность эту волю проявить, в то время как окружающие послушно склонят буйные головушки на плаху, и у тех, у кого от власти кружится голова, все время чешутся руки кому-нибудь ее отрубить, и они не смущаются применять это надежное средство, радикально помогающее от головокружения.

Вообще странно, что природа водрузила у людей голову на такое уязвимое место – шею. Ведь шея тонка и ненадежна, она, как водится, просит то веревки, то топора. Куда удобнее было бы расположить голову в заднице, но природа самовластна, ибо сама по себе является абсолютом, а посему не нам ее учить, а то она не преминет проучить нас… А все, что нам остается, – это тихонько помалкивать, вкушая философский напиток жизни. Недаром те же скандинавы зовут свою картофельную водку «Аквавит», что в переводе значит «живая вода».

Если отойти от замыленного смысла абсолютизма и вернуться к его корням, а именно к самому «абсолюту», граничащему с «совершенством», невольно вспоминаются альбигойцы с их попытками решить проблему зла: мол, как же так, раз Бог всесилен, зачем же он позволяет все те безобразия, что творятся на нашей земле? Утверждая сосуществование двух основополагающих начал – доброго божества (Бога Нового Завета), создавшего дух и свет, и злого божества (Бога Ветхого Завета), сотворившего материю и тьму, альбигойцы пришли к совершенно естественным выводам, что ангельские души были созданы добрым божеством, а грехопадение привело к тому, что Сатана заключил их в темницу тела. Вот почему земная жизнь есть наказание и единственный существующий ад! Словно в подтверждение эдакой нестерпимой на католический вкус ереси альбигойцев нещадно уничтожили, а абсолютизм стали приписывать не совершенству, а каждому ублюдку, которому посчастливилось удавить конкурентов по дороге нисхождения на трон. Именно нисхождения: ведь на троны как раз не восходят, а нисходят, ибо нет ничего более растлевающего душу, чем дурная, необузданная и, в общем, никому, кроме самого властителя, не нужная власть.

Некоторые философствующие недотепы пытались определять абсолютизм как всякую философскую систему или верование, утверждающие совершенную достоверность и непогрешимость познания или любой другой способности. Однако политики довольно скоро поправили расшалившихся мудрецов, или, точнее, мудрствующих шалопаев, и безвозвратно уволокли сей термин в политическую сферу, где абсолютизмом стали именовать абсолютную власть, то есть сей термин стал применим к правительствам, которые не признают никаких правовых, традиционных или моральных ограничений своей власти. В этом смысле понятие абсолютизма не всегда относится к какой-то конкретной форме правления, поскольку любая форма может располагать безграничной властью.

Снова мудрецы надули нас с определениями. Бывают монархи, которым вроде бы все позволено, но они и близко не пользуются своей неограниченной властью, а иной раз какой-нибудь гном-горемыка всех исподтишка укокошит, залезет по вертикали власти и так начнет управлять самым что ни на есть свободолюбивым государством, что можно уверенно гасить в этом государстве свет, закрывать ставни, завязывать глаза и затыкать рты, чтобы, не дай бог, в голову по-прежнему свободных жителей не просочилось ни полушки света, а наружу не вырвалось ни всхлипа, ни полвсхлипа…

Ах, как кружится голова у нашего гипотетического гнома! Оттуда, с самой верхушки этой пресловутой вертикали, видны даже самые отдаленные селения могучего народонаселения, а ему все дозволено, и вот он уже не чувствует себя гномом, вот уже ветры, которые ранее пугали нашего озлобленного малыша, угрожая его смести, наоборот, дуют только по его велению, облака играют друг с другом в прятки исключительно по его высочайшему соизволению, и даже звезды появляются на небе в строго предписанном тюремным уставом порядке. Обшмонать небесные светила! Что может быть завиднее и восхитительнее? Наш гном готов парить над нашими головами, и мы уже не видим иного абсолюта, чем эта многометровая фигура ГНОМА, взмывающая ввысь и в нашем сознании, и наяву. И вот уже рождаются поколения сопливых юннатов, которым и не мыслится иного мироустройства. Проходит целая эпоха, но природа берет свое, Великий Гном превращается в горстку праха, и когда все прозревают и хотят, наконец, насладиться настоящей свободой, государство снова скатывается в дебри междоусобиц, точно по теории Гоп-Стопса, а точнее, господина Гоббса: «война всех против всех». Томас Гоббс уверял, что единственный способ обеспечить мир в каждой стране – это ввести абсолютную верховную власть. Ведь в природном состоянии человек волен делать все что угодно, однако вряд ли может насладиться свободой, поскольку каждый из окружающих его людей располагает не меньшей степенью свободы. Единственный выход – чтобы люди договорились между собой и подчинились власти, которая заставила бы человека жить согласно договору и соблюдать мир. В результате этого гипотетического общественного договора возникает суверен, очередной Великий Гном, обладающий абсолютной властью, воля которого является единственным источником закона, поскольку справедливость определяется как соблюдение требований морального обязательства.

Авантюризм

Хвала авантюризму! Не слушайте тех, кто, брызжа слюной и прочей жидкостью, поносит инициативных нахрапистых мечтателей! Именно благодаря им мы стали людьми. Хорошо это или плохо – вопрос уже другого плана, но так или иначе без здоровой толики авантюризма не движется ни одна шестеренка истории… Пускай в этой истории авантюристы не всегда будут на первых ролях. Им на смену придут благомысленно шмыгающие носами бюрократы, но авантюристам всегда останется кусочек белесой целины, неосвоенного края, влекущего головные отряды искателей пленящего мельтешения. А что, если попробовать иначе? А что, если осмелиться и сделать так, как здравый смысл поступать не велит? Сколько счастливых открытий и прозрений принесли эти устремления… Сколько горьких жертв и похоронных процессий вместе с тем они накликали на голову несчастных Икаров…

Нынешняя эпоха, как и всякая другая купель времени, не празднует авантюристов, хотя, впрочем, им на это наплевать. Крохоборческая медлительность им не по духу. Если нам следует быть во всем своем образе подобными Творцу, то на роду нам словно написано «Будьте авантюристами», ибо невозможно сотворить мир, не уповая на собственную значимость и способность делать то, чего не делали ни до тебя, ни после, что требует непомерной наглости и выразительности, светлой памяти и сосредоточенного ума, чувства меры и неумеренного оптимизма, футуристических вожделений и праздничной игры воображения – короче, всего того, чем и обладает наш изящный в своей простоте и неприхотливости Создатель. А то как же? Давайте посмотрим на себя в зеркало, и сразу станет ясно, что такие рожи мог создать только очень неприхотливый в своих эстетических притязаниях Бог.

Люди учатся не замечать авантюризма своих собратьев, ибо, как выражались (тоже по-своему очень древние) римляне: «То, что позволено быку, не позволено бифштексу», – хотя и то, и другое имеет в своей основе близкую по духу субстанцию. Это плохо поддающееся толкованию древнеримское высказывание может означать следующее: «Поздно бодаться, когда из тебя сделали котлету»…

Несчастные пророки христы да заратустры. Им вкладывают в уста всяческие бренности о благе или вреде власти, и всегда – о безбрежности человеческого естества. Слабо соотносящийся со своим, да и с любым веком Ницше шептал сухими губами великих и, как и всякий умалишенный, свято верил в подкрадывающееся к нему чувство прозрения, пробуждения, отчужденности и в то же время всеобщей причастности. «Но наконец изменилось сердце его – и в одно утро поднялся он с зарею, стал перед солнцем и так говорил к нему: “Великое светило!”…» А кто из нас хотя бы однажды не разговаривал с Солнцем поутру? Кто из нас вечером, впотьмах, не рассуждал, что это «Великое светило» – лишь ничтожная, заурядная звездочка в супергалактическом выводке звезд? Кто из нас подспудно не ощущал нестерпимого позыва авантюризма, заставляющего предполагать, что мир – лишь неудавшаяся игра нашего больного воображения? Впрочем, отчего же больного? Ведь если я один, то нет болезней, ибо хворобу можно выявить, лишь сравнив со здоровьем… В противном случае любая аномалия покажется нормальной. Так, может быть, и вся наша Вселенная больна, или, попросту говоря, ненормальна в каком-то своем основополагающем устремлении? Недаром нам не дано вникнуть в существование иных вселенных, и сделано это, видимо, исключительно для того, чтобы стал невозможен критический подход к единственно возможному миру, имеющемуся у нас в наличии.

А если бы Бог сошел с ума, как бы мы могли об этом узнать? Как бы Он сам мог себе в этом признаться? И разве в этих вопросах не заключается высший, сокровенный шарм авантюризма?

Таким образом, авантюризм заложен в самом составе Вселенной. И неважно, нравится это населению или нет: поголовный авантюризм нынче снова начинает входить в моду, приближая эру Неизбежного Всеобщего Авантюризма. Это как раз то самое время, когда каждому что ни есть заброшенному сантехнику придется соображать и выискивать необычные пути починки троноподобных отхожих мест, чинно восседая на коих, мы проводим лучшие моменты наших медитаций.

Так что же являет собой здоровый авантюризм? До какого предела следует его терпеть? До какой степени он здоров и полезен, а что находится уже за гранью? Где кончаются свежесть помыслов и фейерверк инициатив и начинаются безответственность, непросчитанные риски, напрасно загубленные души?

Авантюризму следует учиться, как и всякому иному виду деятельности голобрюхих, плавно отпочковавшихся от рода питекантропов… Невозможно представить, что человек, которого в течение всей его текучей посредственности пытались расстрелять за любой шаг в сторону, научится задаваться простым, как мудрость незашоренного глаза, вопросом: «А что, если попробовать по-другому?» Между тем этот вопрос, подобно привычке оглядываться при переходе улицы, может значительно продлить жизнь. Вот чему нужно учить детишек в школе. Не повторять наши затрапезные глупости, а задаваться вопросами: «А что, если?..»

Ну, тут на меня набросятся блюстители традиций… Они скажут: хватит-де дурманить молодому поколению голову. Допробовались, мол, и доизобретались, и нам только великих революций снова и не хватает.

На это нечего возразить. Конечно, такие перемены никого счастливее не сделают. Но я боюсь, революции происходят как раз не оттого, что авантюристов поощряют, а оттого, что их преследуют и третируют.

Мне возразят, что чем терпеть авантюризм Гитлера, лучше всю жизнь ходить пешком, не подозревая о возможности создания автомобиля или аэроплана. Но дело в том, что всякое действие имеет свой знак, и подобное возражение несостоятельно, потому что у Гитлера авантюризм сочетался с прекрасно отлаженной бюрократией концентрационных лагерей. Авантюризм здесь вообще ни при чем. Конечно же, удобно развешивать ярлыки и припечатывать на лбы штампы. Хорошему живому авантюризму нужно учить и учиться. Ведь решение большинства неразрешимых проблем лежит где-то рядом, они сосуществуют с нами в будущем, откуда их так легко достать, если задаться вопросом: а что, если?…

Альтруизм

Альтруизм – это эгоизм на уровне семьи, общины, рода, человечества… Делая благо другим, всегда совершаешь благо себе. А эгоизм, в некоторой мере, это альтруизм по отношению к самому себе, если слегка отстраниться от себя и начать относиться к себе как к чужому человеку. Какое бредовое рассуждение, не правда ли? Все, что хорошо другим, хорошо и мне… А как же насчет жертвы каннибалов?

Самцы, стоящие ближе всего к корыту с кормом, хочешь не хочешь, диктуют нам свое понимание альтруизма. Они навязывают кажущийся им единственно возможным язык – язык жратвы и размножения, которое считается абсолютным благом, но, в общем, бессмысленно, если его не объяснять себе и даже тем, кому до нашего стремления размножаться нет никакого дела.

Если нет Бога – все дозволено. Если Бог есть – ничего нельзя. Сиди под кустом да помалкивай. Высшая форма альтруизма – это не дать себя съесть проголодавшимся собратьям, а найти союзный нашему Богу путь, именно такой путь, который оправдывал бы наше ковылянье вдоль мировой стрелы времени, неизбежно сонаправленной с термодинамикой кипения чайника. А отвечая на вопрос о причинах незавидного состояния нашего мира, всегда можно пожать плечами и веско произнести: «Наверное, мы плохо молимся…» Во всяком случае, должно быть что-то одно из трех: либо мир вполне нормален, либо Бога нет, либо мы просто плохо молимся…

Хотя, впрочем, Бога не может не быть, особенно если он нам необходим. Природа и прогресс дали нам все необходимое для того, чтобы мы могли свободно и восторженно предаваться различным разновидностям альтруизма, но самцы по-прежнему отпихивают друг друга от корыт, а самки подсиживают друг друга на службе, в чем, собственно, и состоит все уникальное содержание современной человеческой жизни.

Зачем природе нужно столько человеческих костей? Почему ей было не остановиться на анатомии и эмбриологии низших морских животных и моллюсков? Если выдалось тебе значиться человеком, так изволь тянуться к познанию и любви, и в этой тяге и будет проявляться истинный альтруизм, оправдывающий не только человеческое стадо, но и прочие проявления мирских кошмаров. Неважно, кто нашаманил нам эдакую судьбу: высшие светлые силы в виде испытания, или силы темные в виде опять же испытания, или мы попросту брошенные на произвол судьбы недоноски, ожидающие конца света, как праздника, лениво проводящие время в рассуждениях об альтруизме.

Так или иначе, не только в альтруизме вещей, но и в альтруизме идей нам следует найти свое истрепанное и, казалось бы, никому уже не нужное кредо.

Американизм

Представьте себе, что на свете есть страна более американская, чем сама Америка. Правда, невозможно себе такое вообразить? Америка в ее современном виде не готова на вторые роли. Давно прошли времена умеренного изоляционизма и провинциального шарма. Они остались в учебниках истории да обстоятельных томиках Марк Твена. Ядерный арсенал в сочетании с отсутствием достойных противников и вовсе развратил и без того нахрапистую Америку. Теперь в любом ее слове сыщется намек на пренебрежение, и их мужлан-президент говорит об Английской Королеве в третьем лице в ее присутствии, стоя к ней спиной, в шутливой форме называя ее старой матушкой, а та скромно терпит, сглатывая королевскую слюнку.

Американизм – это не просто совокупность признаков одной культуры, случайно выбранной мачехой историей из сонма других культур. Американизм не случаен. Он – символ нашей эпохи, и никуда от этого не деться.

Недаром Америку ненавидят и почитают за Римскую империю, и ждут не дождутся, когда стада варваров наконец ворвутся в ее стольные пределы, забывая, что за этим неизбежно должны последовать века мрака, ибо Америка всех тянет вперед, кого силком, кого из чувства уязвленного самолюбия, а кого и просто из вечного духа противоречия, возникающего в ответ на проявление любого лидерства.

Сначала американизмом называли только словечко «о’кей!» да еще пару-тройку неказистых слов, проникших в чужие языки, но теперь американизмом можно наименовать всякое стремление к шапкозакидательству, бескомпромиссное стремление к непререкаемому лидерству и просто фанатическую жажду материальных благ, которыми еще никто не успевает попользоваться, как на смену приходят другие блага и соблазны… И так до бесконечности, до полного смыкания замкнутого круга потребительства, основанного на согласии быть вечно соблазняемым, развращаемым и неодухотворенным.

Политики разных стран поют под одну сурдинку, что американизм-де являет собой монополярнось, и тем неизбежно превращается в тупиковую ветвь развития человечества. Но деньги и ядерный потенциал, а также упорная и покорная армия держат критиков в узде, и если на просторах мировых конфликтов Америку поносит кто как может, то при непосредственной встрече с этим новорощенным гигантом мировой истории все стеснительно потупляют глаза.

Все чего-нибудь от нас хотят. Радикальные исламисты хотят, чтобы мы кутали наших жен в чадры, а сами на коврике босиком молились на Мекку. Радикальные американисты требуют, чтобы мы позволяли женщинам шастать нагишом, и при этом не обращали на них никакого внимания. Чего они еще хотят от нас? Чтобы мы пили кока-колу? Этот культовый напиток со вкусом нераспробованного средства для полоскания рта в зубоврачебном кабинете?

Отметая всевозможные насмешки над прямолинейной дуболомностью американизма, все же стоит отметить, что если где и творится история на этой планете, строятся заводы, изобретаются чудеса, так это в странах, подхвативших, словно грипп, славную долю американизма.

Неизвестно, почему нам всегда предлагаются дилеммы, почему духовность исключает комфорт, а жажда деятельности обязательно должна быть корыстной?

Антиамериканизм в моде. Трудно найти интеллигента в самой Америке, не говоря уж о Европе, чтобы он не питал неприязни к целой грозди проблем, которыми потчуют мир Соединенные Штаты. Страшно и неуютно в мире, где крупнейшей державой могут править недалекие и грубые дилетанты. А дело совсем не в этом. Антиамериканизма, как, впрочем, и американизма, на самом деле нет. Это просто элементы все той же идеологической борьбы, которая питает амбиции и карманы закулисных заправил. Как и всякий половозрелый «-изм», американизм профинансирован и создан по указке определенных сил, потому что, по совести говоря, нам ведь совершенно до лампочки, какая власть нынче клубится над миром. Не то что бы нам настолько хорошо, что интерес к глобальной политике, так сказать, улетучился без следа. Просто нам все равно, какие идеологические подоплеки в очередной раз в моде. Мы зрим в корень, и не видим ничего, кроме жажды слабого опрокинуть сильного, который, в свою очередь, желает не позволить этому случиться.

Америка очень сильна, еще весьма здорова и активна, и пока в других странах кому-то скучно, а кому-то неохота, Америка настойчиво и дробно кует свое сомнительное счастье.

Говорят, что в политике, как и в физике, всякое действие рождает противодействие. Недаром Сартр не доверял точным наукам. Однако если в механике проявление противодействия обусловлено третьим законом Ньютона, то в политике оно обязательно проплачено заинтересованной группой и вовсе не является постоянной силой.

Примечания

1

Извините, вы не возражаете, если я поглазею на вас с минутку? Мне хочется запомнить ваше лицо для своих снов (англ.).

2

Тот, кто выкрасил этот дом, был слепым (фр.).

3

От чего умер твой последний раб? (фр.)

4

Я отказываюсь спать в старом заколдованном замке. Я боюсь привидений (нем.).

5

Акадия (фр. Acadie или Cadie) – так назывался раньше полуостров на восточном берегу Северной Америки, который отделен от континента проливом Св. Лаврентия и вместе с частями Нижней Канады обнимает ныне принадлежащие к Канадской доминии британские колонии: Новый Брауншвейг и Новую Шотландию. Акадия представляла часть так называемой Новой Франции в Северной Америке; в 1604 г. она получила своих первых колонистов из Франции, которые сначала поселились в нынешней Новой Шотландии; постепенно число их достигло 20 тыс. человек с лишком. В войнах между Францией и Англией эти берега, имеющие большое значение для рыболовства, составляли постоянный предмет борьбы, пока наконец Акадия в 1713 г. по Утрехтскому миру не была признана за англичанами. Но все-таки этим последним удалось добиться полного владения страной только с уступкой Канады, так как французское население (акадийцы), верно преданные своей родной стране, соединившись с индейскими жителями, ставшими на его сторону, пользовалось каждым случаем, чтобы потрясти британское владычество, и в этих попытках постоянно было поддерживаемо Францией. От имени «Акадия» происходит название Акадийских гор, или Акадийской горной цепи, которая заключает большое плоскогорье между Гудзоном, нижней частью реки Св. Лаврентия и Атлантическим океаном. Средняя часть этого плоскогорья поднимается в Майне горой Катадин (англ. Mount Kathadin) до 1626 м. Отрогами этой цепи являются Белые горы (англ. White Mountains) в Нью-Гампшире с высочайшей вершиной, горой Вашингтон (англ. Mount Waschington) в 1917 м высотой, и живописные Зеленые горы (англ. Green Mountains) в Вермонте (См.: Брокгауз Ф. А., Ефрон И. А. Энциклопедический словарь. М., 1997.)

6

Абрахамс М. Шнобелевские премии. М.: АСТ, 2006.

7

Цит. по: BornM. (ed.) The Born-Einstein Letters. New York: Walker, 1971. P. 82.

8

В частности, Гедель написал работу по общей теории относительности, в которой предложил вариант решения уравнений Эйнштейна, из коего следует, что все события в мире повторяются.

9

Под экстраполяцией (от лат. extra – сверх, вне и polio – выправляю, изменяю) в данном случае имеется в виду распространение выводов, полученных из наблюдения над одной частью явления, на другую его часть.

10

Абрахам Маслоу (abraham maslow, 1908–1970), видный американский психолог, основатель гуманистической психологии.

11

Маслоу А. Мотивация и личность. СПб., 1999. С. 77–105 (с сокр.)

12

возможный, мнимый (англ.).

13

творческий проект (транслитерация с англ.)

14

альтер эго (лат. alter ego) – второе «я».

15

Thompson, Clive. Can a smooth-talking robot initiate good conversation, generate witty responses, and reveal profound thoughts? See what happens when two chatbots speak to each other // Discover. 2007. May.

16

http://www.titane.ca/concordia/dfar251/igod/main.html

17

cвязанный с эпистемологией, разделом философии, занимающимся изучением природы, методов и ограничений познаний и верований.

18

Дословно «Смелый новый мир» (англ.). (Строчка из трагикомедии Уильяма Шекспира «Буря».) В некоторых русских изданиях название романа переводится как «О дивный, новый мир» или «Прекрасный новый мир».

19

Prozac Nation, 2001, USA.

20

Solomon, Andrew. The Noonday Demon. An Anatomy of Depression. London: Chatto & Windus, 2001.

21

Derrida J. La pharmacie de Platon // La dissemination. Pаriz: Edition du Seuil, 1972.

22

Сартр, Жан-Поль. Воображаемое. Феноменологическая психология воображения. М.: Наука, 2001.

23

Трансцендентальный и трансцендентный – философские термины, введенные в новейшую философию Кантом. Первый из них означает: определяющий априорные условия возможного опыта; в этом смысле выражение «Трансцендентальная философия» почти равносильно современному термину Erkenntnisstheorie (теория познания – наука о всеобщих и необходимых условиях возможного опыта). Второй термин – «трансцендентный» – означает: переступающий границы возможного опыта (в противоположность термину «имманентный»); поэтому «трансцендентная философия» – все равно, что метафизика, т. е. философская область, претендующая познать лежащее за пределами возможного опыта. Кант оттеняет различия между этими двумя терминами, но сам употребляет их небрежно. Оба термина употреблялись и до Канта в схоластической философии. В XIII в. говорят об actio immanens (реrmаnens) как о действии, происходящем внутри субъекта, и об acrio transiens, как о действии, выходящем за его границы, а также о causa immanens – причине, заключающейся в действующем объекте, и causa transiens – причине, лежащей вне его. Такое же словоупотребление мы находим у Спинозы, когда он говорит о Боге как имманентной, не трансцендентной причине всех вещей: «omnium rerum causa immanens non vero transiens» (См.: Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона М.: Терра, 2001.).

24

Кант, Иммануил Соч.: В 6 т. М.: Мысль, 1965. Т. 4. Ч. I. С. 67–209. (Сер. «Филос. наследие»).

25

Применение нанотехнологии в медицине: после специальной инъекции в организме формируются наноструктуры, которые стимулируют быструю регенерацию органов и тканей. Это уже не фантастика, а результаты новых лабораторных экспериментов. На очереди – лечение болезни Паркинсона, Альцгеймера и постинфарктное восстановление миокарда. В своем недавнем выступлении Самуэль Стапп, директор Института медицинской бионанотехнологии, подчеркнул, что современное развитие нанотехнологий позволяет приступить к излечению разного рода заболеваний. По его словам, современные разработки уже сегодня позволяют активировать ряд процессов человеческого организма и восстанавливать пораженные органы и ткани.

26

Стволовые клетки – это иерархия незрелых клеток живых организмов, каждая из которых способна дифференцироваться (получать специализацию). «Многопрофильность» стволовых клеток делает их идеальным материалом для трансплантационных методов клеточной и генной терапии наряду с региональными стволовыми клетками, которые при повреждении тканей соответствующего органа мигрируют к зоне повреждения, делятся и дифференцируются, образуя в этом месте новую ткань (Корочкин Л. И. Биотехнология: Что такое стволовые клетки // Природа. 2005. № 6).

27

Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 15 т. Л.: Наука. 1994. Т. 12. С. 6.

28

Точнее, он сказал: «Какой резкий переход: из подполья – к власти, у меня кружится голова».

Content

Борис Кригер
СКВОЗНЯК
Сборник
Разношерстной
Прозы

Точка с запятой

Утомленные кленовым сиропом

Почему из кленового сиропа не гонят самогон?

Немного о канадских слонах

Исповедь провинциального террориста

В поисках приключений

Револьверные выстрелы

Щенков по осени считают

Порт надежды

Критическая масса идиотов

Как остановить время

Считайте меня гурманом!

В провинции и дождь – развлечение…

Скучно жить не запретишь

Как охотиться на утку, а подстрелить лося?

Ночная рыбалка с непредсказуемым исходом

Блондинка с топором

Обретение будущего

Предисловие

Основа личности – внутренняя самоорганизация

Виртуальная личность

Виртуальная психология

Фармакология счастья и регуляция поведения

Виртуализация воображения

Заложники собственного тела

Проблема бессмертия

Десексуализация личности

Ориентиры для будущего развития цивилизации

Разоблачение некоторых «-измов»

И дались нам эти «-измы…»

Абсолютизм

Авантюризм

Альтруизм

Американизм

Примечания