Жеральд Мессадье

Царь Давид

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

ПАСТУХ

В шуме барабанов весенней грозы черное разгневанное небо разверзлось над Иудеей. Сверкнула молния. Солнечный луч осветил часть луга. Здесь, неподалеку от крайних домов Вифлеема, пастух пас своих овец. Трава зеленела, яркая, усыпанная, словно звездами, переливающимися на солнце росинками.

Пастух поднял глаза и был ослеплен. Он посмеялся необычности этого света, который был подобен его красоте. Это был Давид, и его красота действительно была известна в Вифлееме – восьмой, самый юный и любимый сын Иессея, внук Буза и Рут Моавитян. Ему было 17 лет. Стройный, с бронзовым телом, глазами цвета меда, легким нравом, смелый. А также мечтатель. Девушки его любили, молодые люди старались походить на него, поскольку он был ловким и с помощью своей рогатки и камней за 100 шагов мог поразить лису. За ним была известна лишь одна странность – отсутствие всяческих шрамов и порезов. Но и это можно было объяснить – он не имел врагов, обходил их легко и с улыбкой. При повороте головы с него соскользнул капюшон, и солнце позолотило его медную шевелюру. Он вытащил из своей сумки лиру, изгибы которой напоминали форму женских бедер. Лучший ремесленник города изготовил ее для Давида из тисового дерева по образцу, предпочитаемому в Иерусалиме. Игра на лире была его коньком. Давид дотрагивался до струн, и дрожащие звуки рассеивались в .свежем воздухе. Его голос поднимался, подогреваясь пылом молодости. Это была песня любви, обещавшая очаровывать возлюбленных. Давид сам писал к этим песням и слова и музыку.

В 50 лье отсюда кровь утоляла жажду богов. Саул, первый царь Израиля, завоевывал филистимские земли. Саул также был красив, однако он навлек на себя справедливую немилость пророка Самуила. Его красота не могла ему помочь.

Давид не знал обо всем этом. Не осознающий ужаса и жестокости войны, он пел, смотря на пелену дождя над городом Иерусалимом, между тем как раскаты грома удалялись. Он был молод, но умел видеть сквозь дождь.

Например, он увидел шакала, который пробирался, прячась в высоких зарослях, в 200 локтях отсюда, прямо к овцам. Он хорошо различал спину, колышущуюся над травой, и иногда едва приподнимающуюся голову. Он наклонился, чтобы выбрать два-три хорошо заостренных камня, достал из своей сумки рогатку и поднялся. Рогатка в боевой готовности и натянута до упора. Жалкий крик шакала известил Давида, что прицел был верен. Овцы заметались. Шакал в смятении удалялся. Радуга соединила гору Иерусалима и долину Теребинт.

Глава 2

ДЕРЕВО

«Порочная кровь», – шептал Самуил во сне, его глаза были еще закрыты. Слова, сходившие с его уст, были почти неосознанны, и это повергло его в тревогу; чтобы слова вырывались таким образом, нужно, чтобы они были внушены. Он не видел света Всемогущего, как это бывало с ним раньше. Конечно, ему приснился сон. Но нет, он не видел света. Во сне одно дерево поднималось ввысь к серому небу, а другое, молодое, зеленеющее дерево – к светлому. Видение славы и обещание жизни под небесным сводом Всемогущего. Корни одного дерева разрастались, а корни старого становились корявыми и черными. Самуил открыл глаза и застонал. Старое дерево являлось символом порочной крови. Самуил глубоко вздохнул, чтобы хоть как-то облегчить свои страдания. Он понял свой сон и свои первые слова пробуждения. Его ожидало огромное испытание. Нужно было вырвать с корнем старое дерево. Между тем это он, Самуил, посадил его. Это дерево было домом Саула. Сын Киса Вениамитянина стал царем с благословения Самуила.

К тому же сон был несвоевременен. В этот самый час Саул боролся против амаликитян, и Самуил не получил из Вифлеема еще ни одной новости о сражении, развернувшемся на юге.

Он осторожно потянулся под одеялом из овечьей шерсти, чтобы избежать судорог. Тусклый проблеск в отверстии на верхушке шатра и просочившийся сквозь щель холодный воздух, наполнивший помещение свежестью, сообщили ему о том, что пришел рассвет.

В античном городе Вифлееме в месяц пейсах было холодно. Он повернулся к своей жене Мириам и увидел только длинный полог под шерстяным одеялом цвета сырой земли. Она покинула их дом в Рама, чтобы сопровождать его в ежегодном путешествии, поскольку не могла жить без него. Пророк приподнялся, опершись на локоть. Раб спал у ног Мириам, свернувшись клубком под своим одеялом. До Самуила доносились голоса, приглушенные двойной толщиной шатра. Он сел, взял посох, стоявший рядом с кроватью, с трудом встал на ноги и влез в сандалии. Шорох соломы и движение воздуха разбудили Мириам.

– Это только рассвет. Ты не поешь? – спросила она.

Он, не отвечая, приподнял полог и вышел. Холмы, равнины Иудеи зеленели под серым небом, молодые колосья и огороды, и фруктовые сады рядом с городом. Вблизи заросли миндальных деревьев с лепестками, ослабленными порывами ветра, дрожали под шквалом снега, источая горьковатый запах.

– Твой плащ, – окликнула его Мириам из шатра. Он схватил свою одежду и оделся, не оборачиваясь.

– Я подогреваю молоко, – добавила она. Самуил редко разговаривал с ней, но она знала, что он ее слышит. Он избегал ее взгляда, как тогда, когда она была молода и красива. Она больше не обижалась.

– Ты будешь всегда молодой и красивой, – сказал он ей, когда она однажды упрекнула его, и напомнил, что она не должна отвращать его от Всемогущего, так как он – Великий провидец. А взор пророков должен созерцать только Всемогущего.

Два охранника, иудеи из Вифлеема, преклонили перед ним колени и поцеловали ему руки. Новости, которые они спешили сообщить, очевидно, были хорошими, так как ликование переполняло гонцов. Саул вопросительно посмотрел на них.

– Пророк! Саул победил! – закричали они, воздев к небу руки и запрокинув в экстазе лица с сияющими влажными глазами.

– Саул и его сын Ионафан! Они победили амаликитян. Агаг, царь амаликитян… Саул заключил его в тюрьму.

Он каждому положил руку на плечо.

– Всемогущий с нами, – сказал он просто.

Они вгляделись в его глаза и нашли их также полными слез, взяли его за руки и поднесли их к своим губам.

– Значит, Агаг не мертв? – спросил Самуил.

– Мы не знаем.

– Где вестники, которые вас известили?

– Они уехали разносить весть дальше. В Иерихон сначала.

Его спокойствие, которое казалось бесконечным, было нарушено. А их радость плохо сочеталась с молчаливостью старца.

– Пророк, ты божий человек! – воскликнули они, чтобы нарушить повисшую тишину. – Ты устроишь празднования?

Он склонил голову, затем, вновь овладев собой, поднялся на холм и встал рядом с жертвенником Абрахама. Жертвенник был округлым, так сточился камень, но он до сих пор оставался на месте. Его установил первый из царей, раскинувший здесь свой шатер, и это было место Яхве, дух которого витал над холмом. Всемогущий обитал здесь.

Самуил погрузился в свои мысли перед алтарем, возмущенный тем, что не нашел там никого, и даже ни одного следа жертвоприношения здесь не было. И его ум заняла новость о победе Саула. Победа, пусть, но Саул – разве он уважал его советы? Мысль о том, что все должно быть иначе, возбуждала Самуила, заставляла кипеть его кровь. Он предписывал Саулу истребить всех до последнего новорожденного согласно воле Яхве. Неужели он, Самуил, не единственный истолкователь божественной воли? Нужно было точно до последнего истребить амаликитян.

Между тем после своей победы над филистимлянами несколькими неделями раньше Саул не прислушивался к советам Самуила: он не подождал его, чтобы отпраздновать жертву Галгалу в Иерихоне.

Саул мятежник, он не человек от Бога. Он восстал против слова Яхве, того, что передал ему Самуил.

– Порочная кровь! – повторил Самуил, но в этот раз с озлобленностью.

Затем он открыл глаза и начал искать взглядом дерево из своего сна.

– Старость горька, – подумал он. Его собственное дерево дало ему только горькие плоды.

Если бы его сыновья Иоиль и Авия были такими же праведными, как их отец, не было бы всего этого. Вся горечь его мыслей проступила в углубившихся морщинах. Его лицо застыло в маске – морщинистая кожа, седая борода и пучок растрепанных волос на макушке, которые из-за ветра обрели независимость и силу.

Но скорбь не могла властвовать над Великим пророком – последним из судей израильских, несущих на землю божественное слово, единственную божественную сущность. Он выпрямился, чтобы еще раз окинуть взором весь окружающий пейзаж, избегая лишь южного направления, где возвышались города филистимлян. Самуил же смотрел на земли, которые пообещал охранять.

Один день дождя мог напоить хлебные поля. Так будет, без сомнения, до конца времен, слезы старцев будут поить молодость.

Когда он спустился, небесный свод снова стал голубым. Сердце Самуила наполнилось каким-то невыразимым чувством. Дерево! Дерево! Но душевный покой покидал сердце Самуила.

Глава 3

ПРЕДСКАЗАНИЕ ВОЛШЕБНИЦЫ ИЗ ИЕРИХОНА

Женщина наклонилась, чтобы бросить ветки дуба в очаг. Дерево было еще зеленым, и к тому же недавние дожди замочили его так, что от него исходил плотный синеватый дымок. Прежде чем выйти через отверстие в крыше, дым сгущался, иногда скрывая женщину от взглядов ее гостя. Расположившись на ковре, постеленном на земле, он беспокойно следил за ней, ожидая, когда она наконец устроится, чтобы заняться таинством, которое он ей поручил. Это был Ахия, один из ближайших помощников Саула, пришедший спросить у Милки ля Скалдиен, вифлеемской волшебницы, предсказать ближайшее будущее своего царя. В качестве платы он принес пару домашних птиц; кости, разбросанные повсюду, пугали его. Волшебница наконец уселась на низкий табурет и повернула к Ахии увядшее лицо с темными кругами под глазами, в которых отражался огонь, сверкавший адскими отблесками.

– Ты пришел, потому что боишься, – сказала она низким, сиплым голосом. – Твой страх и есть вопрос. Тебе лучше уйти с твоей птицей, так как господин твоего господина запретил нашу практику, и я боюсь, что ты бросишь меня в тюрьму, чтобы отплатить мне за то, что я тебе скажу.

Он испуганно покачал головой.

– Я не сделаю ничего такого, – запротестовал он.

– Тогда давай начнем. Ты знаешь уже все, что ты хочешь знать, и ты хочешь, чтобы я подтвердила твои догадки.

– Я ничего не знаю, – пробормотал он.

– У тебя есть глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, и ты ничего не знаешь? – опровергла она его слова. – Неужели ты не видишь, что господин твоего господина решил его погубить?

– У Саула нет другого господина, кроме Яхве, – произнес Ахия пересохшим от волнения голосом. – У тебя нет воды?

Она встала, взяла с подоконника сосуд и подала ему.

– Пей, – сказала она саркастическим тоном, – это вода. Но скоро тебе придется пить кровь.

Он чуть было не подавился и поставил сосуд на место.

– Самуил! – закричала Милка, склонившись над гостем. – Самуил заставит вас пить кровь. Самуил – настоящий господин твоего господина! Ты не замечал этого? Против воли он выбрал Саула царем. Он не хотел царя и достаточно много говорил об этом. У иудеев есть только один царь – Яхве. Но кто является представителем Бога на земле? Саул отнял у него свою корону. И Самуил никогда не простит ему этого!

– Женщина, ты богохульствуешь! – закричал Ахия.

Она смотрела на него минуту-другую, и было невозможно понять, какое чувство она испытывала к нему: жалость или презрение.

– Теперь иди, возвращайся ко двору рабов. Поскольку твой господин – раб, Самуил наводит на него ужас, он раб Самуила, он его собака! Он трепещет перед ним, и каждый раз, когда желает освободиться от его влияния, Самуил угрожает ему самой страшной местью – божьей немилостью.

Ахия простонал и закрыл глаза рукой.

– Ты знаешь все, человек, ты знаешь, что твой царь отважен, как лев, и что он, его сыновья и солдаты отважны. Ты знаешь это, поскольку был там, где они разгромили филистимлян. Но ты думаешь, Самуил будет благодарен? Нет, он утверждает, что они были только инструментами в руках Бога. В то время, когда они были вынуждены рисковать своими жизнями, он прогуливался по улицам, чтобы совершать правосудие, поскольку он судья, избранный Всевышним. Неужели ты думаешь, что ваш Бог слепец? Ты думаешь, что он простил бы Саула? Но преследование Самуила безгранично.

– Женщина, ты богохульствуешь, Самуил – святой человек, он Великий пророк и это он выбрал Саула, – запротестовал Ахия.

– Он действительно выбрал царя, – закричала Милка, – потому что Саул красив, а также потому, что Иоиль и Авия не только безобразны, но еще и развращены. Ты не знаешь, что они берут взятки, эти сыновья Великого пророка? Они хотели быть судьями, но они продажны. Ты не знаешь, что именно их развращенность заставила израильский народ просить Самуила о царе? Они мечтали о царе, который положил бы конец их взяточничеству. А Самуил хотел царя, который занял бы место его сыновей и был набожным, покорным, который заменил бы ему сыновей.

Ахия задыхался.

– Ты, женщина, – ведьма, – прошептал он.

– И кого же ты пришел увидеть – солдат, если не колдунью? К кому пришел за советом? К девственнице в цветах, которая доставит тебе наслаждение?

– Я пришел увидеть будущее, я тебе заплатил.

– Будущее в прошлом, солдат. Твой царь повержен, поскольку он оказался слишком слаб. Настоящий царь израильский – это мстительный старик и гордый дурак с амбициями по имени Самуил. Все подсчитано, взвешено, записано. Еще один раз Саул попытается освободиться от проклинающего его Самуила.

– Открой мне будущее – это все, о чем я тебя прошу, – повторил он тише.

Он закрыл глаза, и она долго смотрела на него. Затем она встала, взяла один из горшочков, стоящих в ряд на полке этажерки, поставила его перед собой и достала из него пригоршню порошка, который сразу же бросила в огонь.

– Смотри! – приказала она.

Ахия открыл глаза. Языки пламени невероятно извивались. Они окрашивались синим цветом, потом красным и посвистывали. Он уселся так, чтобы можно было вскочить и убежать в любой момент.

– Смотри, это кровь.

– Когда?

– Кто может сосчитать время? Детский крик вырвался из уст солдата.

– А что потом? – жалобно спросил он.

– Придет другой царь.

– Кто?

– Если его будет выбирать Самуил, он будет тоже красив.

Солдат медленно сполз по стене.

– А твоего царя обвинят в безбожии, – добавила она с грустью.

– Что же делать? – вздохнул он, ожидая немедленного ответа.

– Ты требуешь изменить людей?

Он с трудом поднялся и протянул ей птиц.

– Возьми их, у меня нет больше сил носить их.

Она пожала плечами.

– Человек, это старческое бессилие пришло на смену юности без всякого перехода, – сказала она, вставая.

Она отодвинула щеколду и открыла дверь. Спустилась ночь. Из трубы тянулся дымок. Солдат вышел, тяжело ступая.

– Ты можешь вернуться завтра и съесть их, – зло пошутила она.

Он не услышал ее или не хотел услышать. Эта ночь сама поглотила его без остатка.

Глава 4

УБИЙСТВО

В полдень на улице раздавался гул голосов, и улицы Иерихона еще сверкали от последнего ливня. Это было недалеко от алтаря Галгала, к которому Саул пришел принести жертву Богу, чтобы отблагодарить за свою победу над амаликитянами, к памятнику, воздвигнутому на горе Кармель. То же место, где он неделю назад захватил их царя Агага, заключенного теперь в тюрьму. Причиной волнения был недавно прибывший Великий пророк иудеев Самуил. В Иерихоне совсем немного знали о нем. Кроме людей Саула, нескольких израильских торговцев, население состояло в основном из жителей пустынь: аравийцев, иудеев, сирийцев и других приверженцев Бога, проживающих там в течение веков. Это невежество питало и распространяло слухи. Великий пророк – колдун? Маг – утверждали одни, богоизбранный – говорили другие. Царь наверняка, но какой страны? Нет, это сам Бог. Некоторые уверяли, что видели его, сопровождаемого большим эскортом, и невероятно приукрашивали свои рассказы. Он отправлялся, говорили они, к царю Израиля. Это единственное предположение, имевшее под собой почву. Ротозеи торопились к месту, где раскинулся шатер Саула и расположилась немногочисленная армия, чтобы побольше узнать. Стража, представлявшая сложность момента и зараженная мрачным настроением царского окружения, соблюдала осторожность по отношению к Великому пророку и держала толпу на расстоянии.

Между тем Самуил прибыл один, верхом на муле. Маленький седой человек в плаще цвета сырой земли на муле цвета сухой земли, он прибыл незаметно.

Он пересек раскинувшийся лагерь иудеев. Солдаты уважительно расступились перед этим суровым старцем, который даже не обратил на них своего внимания. Он остановился только на мгновение, чтобы спросить, где находится шатер Саула, не добавляя слова царь. Ему указали направление. Пророк спешился, в то время как солдат взял за поводья его мула.

Не сняв капюшона, он приподнял полог и вошел в шатер.

Саул сидел на подушках в окружении своих четырех сыновей: Ионафана, Аминадава, Иевосфея, Мелхисуа, а также нескольких офицеров. Они только недавно перекусили – зажаренными голубями, чечевицей с зеленым луком. Самуил внимательно и холодно, но без малейшей иронии оглядел их. Ирония – признак общительности, между тем он не отличался таковой. Саул сразу же встал, долго вытирал бороду и пальцы. Они оценивали друг друга взглядами. Старик, которого сгорбили года, лицо с седыми бровями, усами и бородой. Мужчина в расцвете лет, скрытая мягкость, крепкая грудь, лицо, которого слегка коснулось время, и манеры льстеца. Нос горбинкой, высокомерной формы, ямки в уголках губ выражали сдержанное красноречие, лоб – смелость, а челюсть – дерзость. В глазах светились живые огоньки. Это был настоящий военачальник, познавший много на своем веку, удары камней и дубинок, так как у израильтян не было другого оружия, кроме как пращей и поднятых посохов; заставивший всех пренебрежительных соседей – моавитян, амонитов, адонитов, зобаитов, филистимлян – признать народ Израиля.

Царь сделал четыре шага навстречу своему гостю, чтобы наконец обнять его. Объятия были неискренними. Саул отстранился, чтобы получше рассмотреть Самуила, увидел мрачное выражение его лица. Правда, что в последнее время он не видел Самуила другим, однако можно было надеяться на перемену в настроении пророка после победы. Молодые царевичи и другие офицеры застыли в напряжении, взгляды стали подозрительными.

– Ты, должно быть, голоден, разделишь с нами трапезу? – спросил Саул старца, указывая на блюда, от которых только что оторвался.

Самуил будто не слышал этого; он остановил загадочный взгляд на Сауле, холодный, нечеловеческий. Быстрая перемена произошла в поведении царя.

– Мы победили, пророк! – резко сказал он, изменившись в лице.

– Всемогущий победил для нас, – заметил Самуил. – Но что это за блеяние овец я слышу? И что за скот я видел по дороге сюда?

– Этот скот мы выбрали у амаликитян, чтобы принести жертву Богу, – ответил Саул, слегка нахмурив брови.

Самуил посмотрел на него испепеляющим взглядом. Уверенность Саула исчезла на долю секунды, но он овладел собой прежде, чем возобновил свою речь.

– Ты правда сохранил жизнь Агага?

– Он мой заключенный, – ответил Саул.

Самуил испустил яростный крик.

– Ты ослушался меня! – закричал он. – Ты ослушался Бога! Господь прислал меня сделать тебя царем! Я ли не передал тебе его приказы? Неужели ты не слышал их? Разве ты глухой? Господин войска – разве он не давал тебе приказаний через меня наказать всех амаликитян за то, что они сделали с Израилем? Наказать за все их нападки на израильтян тогда, когда они поднимали Египет?

Саул, его сыновья и его офицеры внимательно смотрели на пророка, огорченные этим приступом ярости.

– Я их уничтожил, – спокойно ответил Саул, оскорбленный речью старца. – Я заставил убить беззащитных стариков, женщин и грудных младенцев. Я их всех избивал от Хавилы до окрестностей Сура. Чего ты еще хочешь?

– Я? – вскрикнул Самуил срывающимся голосом. – Чего хочу я? Это не я, Саул, хочу, это твой господин хочет! Почему ты пощадил здешний скот?

– Чтобы принести жертву господину, я же тебе сказал.

– Ты думаешь, Господь жаждет жертвоприношений? – взорвался Самуил. – Нет, Саул, нет! Ему нужно полное повиновение!

Он вытянул перед лицом Саула свой узловатый палец.

– Полное! Разве Господь не приказал тебе забить весь скот амаликитян! Меж тем ты пощадил головы! Ты ослушался твоего господина, Бога израильского!

– Я не ослушался его, пророк, – ответил Саул железным голосом. – Я истребил амаликитян и собираюсь принести в жертву их скот нашему Богу, послания которого, как ты утверждаешь, ты сообщаешь. Кому может послужить убийство скота, у которого нет хозяев, – коровы, чье молоко больше никого не накормит, овец, мясо которых больше не пригодится, верблюдов, которым некого больше везти.

– Ты споришь с Господом? – загорланил Самуил с возрастающим волнением. – Ты богохульствуешь! Я сделал тебя царем, и ты богохульствуешь!

И он бросился на Саула, который оттолкнул его крепкой рукой в грудь.

– Ты облегчил жертвы бога Армеев! И почему ты пощадил Агага?

– Неужели господь Армеев тоже Бог? – гневно ответил Саул.

– Богохульник! Богохульник! – грохотал Самуил. – Господь дал тебе царство Израильское, но ты нарушаешь его порядки, и сегодня он заберет его у тебя и даст его другому!

Три царевича и офицеры подняли крик негодования. Саул побледнел.

Если этот одержимый старик распространит свою ярость, повсюду провозглашая, что Бог покинул Саула, то Саул не сможет заручиться больше божественным словом в своих речах. Уже и без того достаточно было дезертирств! Самуил повернулся, чтобы покинуть шатер; Саул потянул его за край одежды так сильно, что разодрал плащ.

– Пророк, – сказал ему Саул, полный гнева. – Ты не покинешь этот шатер, пока не возьмешь обратно все слова, что ты сказал.

– Богохульник! – закричал Самуил.

– Повтори это слово за пределами шатра, и я скажу всем, что преступления твоих сыновей достойны их отца. Ты слышишь, пророк?

Лицо Самуила стало мертвенно бледным и исказилось от гнева.

– Повтори снаружи одно из тех слов, которые ты произнес здесь, и я скажу, что ты попытался подкупить меня, подумай об этом, Самуил, потому что твое отродье развращено!

В иступлении он скомкал порванный плащ на груди старика.

– Никто тебе больше не поверит, пророк, ты не будешь больше судить в Вифлееме, Иудее, ни за их пределами, поскольку все будут смеяться тебе прямо в глаза. Будут говорить, что ты хотел извлечь свою выгоду через царя, которого ты помазал!

Наконец он ослабил свой захват, весь трясущийся от гнева и досады.

– Ты не повиновался господину, – пророчески повторил Самуил, смотря на Саула глазами, налитыми кровью.

– Что ты хочешь делать, пророк?

– Я собираюсь помазать другого царя!

– Ты не сделаешь ничего такого. А если сделаешь, ответ будет скор. Приедет человек в ночи, чтобы убить вас одним ударом, тебя и другого царя! Что еще ты хочешь делать?

– Заставить уйти Агага. Заставить уйти пленника, а потом покончить с тобой. Саул, смерть не пугает меня. Слово господина должно быть исполнено.

Они долго смотрели друг на друга. Потом Саул повернулся к застывшим в изумлении людям, которые присутствовали при этой сцене.

– Приведите Агага, – сказал он.

Иевосфей и офицер вышли.

– Разве Господь просил человеческих жертв? – спросил Ионафан.

– Богохульник, сын богохульника! – прогремел Самуил.

Спустилась ночь. Мелхисуа пошел за лампой. Иевосфей и офицер вернулись в сопровождении Агага. Это был маленький человек, прямой, как Альфа, правда, прихрамывающая. Его мрачное, хитрое лицо долго поворачивалось от одного присутствующего к другому, и его взгляд остановился на Самуиле, которого он никогда не видел.

– Горечь смерти, без сомнения, миновала, – сказал он.

– Твой меч сделал наших жен бесплодными, – ответил Самуил, – и твоя мать отныне будет лишена потомства!

Он вынул меч из-за пояса Саула и бросился на заключенного и насквозь проколол его с неожиданной для мужчины его возраста решительностью и жестокостью. Агаг упал, не произнеся ни слова; услышали только долгий хрип. Кровь струилась, образуя темное пятно, которое грозило добраться до скатерти. Саул, его сыновья и офицеры смотрели на труп глазами, полными ужаса.

– Поразить беззащитного – это настоящее убийство, – сказал Саул. – Я не хочу тебя больше видеть, Самуил. Слышишь меня, пророк?

Самуил бросил меч у трупа, будто не слышал слов Саула.

– Слово господина исполнено, – сказал он, в его глазах сверкало безумие. Он подобрал лохмотья своего плаща и вышел в ночь.

Царевичи и офицеры долгое время стояли неподвижно, созерцая труп Агага, каждый предаваясь своим мыслям. Саул размышлял о силе Самуила, когда тот завладел его мечом, чтобы убить пленного войны, в которой он даже не участвовал. Затем они набросили покрывало на убитого, подняли его и вынесли из шатра, чтобы похоронить. Саул поднял свой меч, нашел тряпку, смочил ее маслом и долго, в задумчивости, начищал клинок, время от времени нацеливая его на воображаемого врага при свете ламп. Когда он закончил, он бросил замаранную тряпку в огонь, выйдя из шатра, окруженного солдатами. Те смотрели на него с немым вопросом. Они не могли слышать крик Самуила, поскольку складки шатра были плотными, звуконепроницаемыми, однако они, наверное, были удивлены столь внезапным уходом пророка. В ночи раздавались звуки флейты.

– Намерения Всемогущего выполнены, – сказал им Саул.

– Разделите между всеми вами вино, имеющееся в наличии.

В скором времени по лагерю распространилось оживление и веселье, солдаты праздновали победу и пили за здоровье царя.

Ионафан засыпал пропитанный кровью грунт свежей землей, когда его отец вернулся в шатер. Саул положил ему руку на плечо, и молодой человек обнял отца, сдерживая слезы.

– Оскорбление отца оскорбляет сына, – сказал Саул, – и если это не так, такой сын не может носить своего имени, ты своего достоин.

Три царевича и офицеры, когда они вернулись после погребения Агага, нашли их именно так – один против другого. Они присоединились, вошли в их молчаливый круг.

– Кто может сказать, какой дух говорит с пророками? – сказал наконец Саул, выходя из круга. – Может, это и бог, а может, и дьявол. Победа наша, и никакие безумные речи пророка не отнимут ее у нас.

Они слушали его, не говоря ни слова, это было в первый раз, когда он подвергал сомнению авторитет пророка.

– Осталось выпить вина, – добавил он, показывая на прерванную трапезу. – Завтра мы войдем в Гиву. Победа останется, слова улетучатся.

Но, засыпая, он прошептал: «Судья… Кто дал ему право судить?»

И его сыновья долгое время не могли заснуть.

Неподалеку от шатра сидел Ахиа, он слышал всю ссору Саула с Самуилом. Он видел также Самуила, стряхивающего придорожную пыль с сандалий перед тем, как он влез на мула. Он окаменел, как женщина Лота. Слова волшебницы еще звенели в его ушах.

Глава 5

РАССКАЗ АБИМЕЛЕКА

Спустя несколько часов после возвращения Саула и его сыновей в Гиву не осталось ни одного горшка, который бы не поставили на огонь, ни одного вертела, который бы не вращался. Казалось, по улочкам шел снег от пуха и перьев домашней птицы и дичи: гусей, индюшек, уток, цыплят, куропаток, перепелов. Ягнята и овцы блеяли под ножами с тех пор, как гивцы заметили первых солдат и по их лицам поняли, что над ними трепещут крылья славной птицы – победы.

Когда Саул на коне, а его сыновья на спинах мулов стали подниматься по холму, на котором расположилась Гива, воздух наполнился криками детей, рабов, лаем собак. Крики терялись в деревьях миндаля, персиков, абрикосов, виноградниках по склонам, пугая ласточек и зайцев. Три тысячи человек, несомненно, изнуренные и забрызганные грязью, но сияющие от гордости, поднимались по дороге славы.

Сначала толпа бросилась к царю Израиля и его сыновьям, хватая их руки, ноги, колени, покрывая их поцелуями. Именно поэтому Саул с трудом наконец достиг своего дворца, где его ожидали две его жены: старшая Ахиноам, растерянная, изменившаяся из-за волнений, и его молодая наложница Риспа, мать его младших сыновей. Развели огонь, чтобы согреть воды для всех этих усталых мужчин, чтобы помочь отдохнуть их усталым членам, перевязать их раны и умастить маслом их волосы. Потом до последнего сосуда достали из погребов вино.

Вечером победу праздновал весь город. Певцы надрывались до захода солнца. По улицам бежали танцовщицы и заканчивали свое круженье во дворцовых садах, где собралась большая часть города, танцовщиц сопровождали толпы мальчишек, повторяя их движения. Звенели систры и треугольники, заливались флейты, звучали тамбурины. Шум был такой, что и мертвые бы встали.

Вот это был праздник. Весна предлагала все свои прелести Иудее: живописное небо, пахучий воздух, теплая земля. Сады дворца развернули единственный навес, достойный воинов-победителей, – звездное небо. Кортеж носильщиков ходил между домами и царскими садами, подавая печенье и дичь, приготовленную в собственном соку, с зернами тмина и кориандра, и ягнят, зажаренных на вертеле. Огонь, по указанию Саула, продолжали поддерживать, чтобы мясо было горячим. Рабы несли кувшины с вином.

Пришел Саул. Гибкая походка, после горячей ванны и растирания, умащенные и надушенные нардом волосы, новая кожаная юбка, которую поддерживал пояс с золотой пряжкой. Он расцвел от славы, приветственные возгласы устремились к нему. Улыбка пряталась в его короткой бороде и смягчала его сумрачный взгляд. Все вставали, чтобы обнять его, поцеловать ему руки, предложить ему печенье, вино, сласти. Дети цеплялись за его золотые браслеты, что заставляло его смеяться; он поднимал наглеца на руки, кружил его к удовольствию мальчишки или девчонки. Но он пришел к своим солдатам; он склонялся к ним, не делая различия в чинах, приседал, если нужно было поговорить с тем или иным тяжело раненным, клал руку на плечо с сочувственным или задумчивым взглядом.

Некоторые пылко беседовали с ним. Хватая его за края одежды, они в деталях рассказывали ему о своих подвигах, сопровождая резкими жестами и криками. Приблизив лицо, торопясь, брызгая слюной, они проявляли к нему особое доверие. Издалека казалось, что они бранятся, а благословения, которые они призывали на Саула, были горячи, как проклятья. Иногда они заговаривались, убеждая, что одна из их стрел пронзила троих людей, а также что копье вонзилось в землю, пронзив всадника и лошадь. Но Саул сохранял улыбку, кивал головой, расточая ободряющие слова. Он узнал в их глазах блеск, что дает вино из белены, этот пристальный взгляд и эти зрачки – узкие, словно горчичное зерно. Да, чтобы переносить усталость, жажду, голод, которые без конца сопровождали их в бою, им нужно было воодушевиться вином из белены[1].

Несколько листьев оказывали на них обезболивающее действие. Постоянно напряженные мускулы, пронизывающий, порой безумный взгляд, в бреду кровавой ярости они выпивали глоток этого вина, которое им готовили знахари, чтобы утопить в нем горечь. Эти наркотики были нужны, чтобы резать тела, вонзать копья в грудь, отрубать руки и ноги, добивать хрипящих раненых, чтобы переносить собственные раны и сломанные кости… И чтобы потом вновь стать человеком и легко выдержать взгляд Бога и женщины, не говоря уже о взорах мужчин.

Филистимляне употребляли его только до сражений, что не позволяло им полностью использовать его преимущества. Саул тоже пил это вино, чтобы сопротивляться бессонным ночам после дней боевых кровопролитий. Теперь он знал, что напряжение в бою и действие этих наркотиков способствовало расслаблению: мужчины становились сентиментальнее, а после вина даже слезливыми. Теперь они мучались от стойкой эрекции. А через девять месяцев все способные женщины родят. Новорожденных назовут детьми улицы и белены.

Его сыновья неотступно следовали за ним во главе с Ионафаном. Ионафан был горд, словно бросал вызов Вселенной. Но сильнее этой величественной выправки был его веселый нрав: смех разливался по его лицу, словно сок граната, который взрывается на солнце. И в этот вечер, коронованный золотом храбрости и триумфа, Саул не сводил с него веселого, одобряющего взгляда. Женщины и девушки пожирали его глазами. Он смаковал восхваления, насмешки, веселый взгляд, озорной язык, отталкивая льстеца твердой рукой, осознавая одновременно и границы дозволенного. Потом царь и царевичи покинули праздник, чтобы вернуться к себе домой. Они достаточно уделили времени братьям по оружию, а теперь устремились к своим супругам, наложницам, детям, близким. Солдаты торопились рассказать случаи, которые должны были быть услышаны. Этой ночью в городе было рассказано около двух тысяч случаев о городе, когда-то проклятом и печально известном, который Саул и Ионафан взяли у филистимлян[2].

Когда рассказы о победе над амаликитянами закончились, слушатели, опьяневшие как от подвигов, так и от вина и пива, попросили рассказать о том, кто принес победу. Абимелек, офицер Ионафана, девятнадцатилетний храбрец, который носил повсюду повязку на голове, словно корону, и участвовал в двух сражениях, согласился. Огни горели там и сям в рощах, собирая вокруг себя людей: старых женщин и девственниц, стариков и кормилиц, мальчишек и наложниц. А также рабов, потому что иудеи-победители отныне имели рабов. Абимелеку подали печенье и наполнили рог.

– Из всех военных, кого я знал, среди друзей и врагов, – начал он, – Ионафан – самый великий. Когда мы прибыли сюда, сорок лун назад, в Гиву, филистимляне правили всем регионом. Саул, который был только что провозглашен нашим царем, собрал три тысячи человек. Из них одну отдал Ионафану. У нас не было металлического оружия. Только у Саула и Ионафана были меч и копье. Мы были вооружены пращами и палками, концы которых были обожжены на огне. Филистимляне были бесчисленны. Они имели колесницы, лошадей, железное оружие, мечи, копья. Ребенок лучше вооружен против шакала, чем мы против филистимлян.

Саул устроил свой лагерь в Микмасхе. Ночью он нас разделил на три группы, каждая по тысяче человек, одной из которых командовал Ионафан, и ночью мы окружили Гиву. Когда на заре филистимляне это поняли, они под предводительством своего префекта напали на нас с отрядом пехотинцев. Как раз на людей Ионафана. У Ионафана повадка льва: он бросился на их ошарашенного командира и пронзил его своим копьем. Вот так – пак! Одним ударом! Одним усилием железной руки! Это был их командующий! Потом Ионафан подобрал свое оружие и убил человека, стоявшего рядом. Потом еще одного. Мы отразили удар, и филистимляне потеряли десятки людей, потому что не ожидали ни такой дерзости, ни таких героев. Они собрали свои гарнизоны и снова атаковали.

Через три часа мы услышали небывалый шум и увидели их колесницы, движущиеся на нас с ужасным грохотом, управляемые конниками, которые кричали, словно демоны. Пехотинцы следовали за ними быстрым шагом, вращая оружием. Только демоны смогли бы вынести такое зрелище. Один из наших бойцов, охваченный ужасом их приближения, не мог сдвинуться с места и был разрублен колесом на две части. Мы побежали, спасаясь. По нашему примеру филистимляне тоже разделились на три группы. Некоторые из нас убежали очень далеко. Стыд заставил бы их сейчас умереть. Мне сказали, что они даже преодолели Иордан. В Схеоле нет достаточно глубоких мест, где бы они утонули!

Все слушали, раскрыв рты. Как же иудеи вышли из этого испытания?

– Вот здесь вы сможете судить о гениальности и храбрости Ионафана, – продолжил Абимелек. – Мы все укрылись – кто в пещере, кто в яме, в земле, кто в роще, – ожидая, когда ослабеет атака филистимлян. Так и произошло. Они проехали по долинам, недоумевая, куда мы делись. По правде говоря, нас было немного. Из трех тысяч человек смерть и трусость оставили лишь шестьсот. Мы слышали, как они зубоскалили и громко звали нас. Я был рядом с Ионафаном в пещере и подглядывал за ними. Саул в другой пещере со своими офицерами и сотней людей обсуждал наши дальнейшие действия.

Абимелек позволил себе небольшую паузу и насладился тишиной, что усилило эффект его повествования.

– Незадолго до захода солнца мы увидели две или три сотни филистимских пехотинцев, которые разыскивали нас и не могли понять, куда мы исчезли. В этот момент Ионафан сказал нам: «Вот! Это наш шанс!»

Он первым выскочил из пещеры И как дикий зверь бросился на филистимлян. Один! Другой! Третий! Четвертый! Филистимляне, разыскивая, разделились, и внезапность, которая сопровождала их, теперь была на нашей стороне. Ионафан протыкал их копьем, резал мечом! Надо было видеть! Вот за такое время, которое необходимо мне, чтобы сгрызть это печенье, мы убили двадцать человек. Остальные убежали и издалека наблюдали за этой бойней. Они спрашивали себя, откуда мы взялись, сколько нас, потому что сосчитать нас было невозможно. Рассыпавшись по холмам, мы были словно духи, выраставшие из земли, и на этот раз им ничем не помогли ни колесницы, ни лошади, ни железное оружие. Два или три человека, притаившись в ложбине, ловко бросали камни во врагов, и ни один филистимлянин не мог догадаться, откуда камень. Их охватила паника, и они беспорядочно рассеялись во всех направлениях, без командира не зная куда идти.

Он похлопал меч, лежавший рядом.

– Мы забрали у них оружие, и теперь мы сильнее. Мы их вытеснили из Гивы и отбросили от Микмасха до Айалона.

– Всемогущий был с нами, – сказал старец, немного погодя.

– Он вдохновил царя и Ионафана, – сказал другой.

– Вас было три тысячи, а теперь две. Где недостающая тысяча? – спросил старец.

– Много погибших.

– Тысяча? – удивился старец.

– Были и трусы, я уже говорил, – возразил Абимелек.

– Тысяча трусов?

– Их не считают. Они этого недостойны, – сказал Абимелек раздраженно. – Мне безразлично их число.

– А Самуил, ясновидящий, – спросила женщина, супруга одного из солдат, – где он? Почему он не с нами, чтобы отпраздновать нашу победу?

– Я не знаю, – уклончиво сказал Абимелек.

– Правда ли, что он убил Агага? – спросил старец.

– Он убил его не в сражении, – мрачно ответил Абимелек, – он убил пленного.

Старец прищурил глаза.

– Это был последний из амаликитян.

– Он убил пленника? – переспросил старец.

– Он убил Агага, когда тот был пленником царя, да. Он его убил в палатке царя, перед царевичами и офицерами. Он заверил, что Всемогущий требовал уничтожения всех амаликитян.

Абимелек обратил к старцу взгляд, призывающий покончить с вопросами. Но тот, казалось, не был удовлетворен.

– А правда ли, что Самуил и Саул поссорились? – еще спросил он.

– Я не знаю, – ответил Абимелек.

– Ахиа говорит, что они поссорились, – упорствовал старец.

– Я не знаю! Задай вопрос царю.

– А не эта ли ссора является причиной, по которой Самуил отсутствует на нашем празднике?

Остальные с беспокойством следили за этой дуэлью.

– Оставь эти вопросы, – сказала пожилая женщина, обращаясь к старцу. – Почему ты уделяешь столько внимания тому, что сделал или не сделал Самуил?

– Самуил – помазанник божий, – возразил старец.

– Он просто ясновидящий, как колдуны, которых Саул прогнал из этой страны, – возразил другой.

– Наш Бог не говорит устами колдунов, – настаивал старец.

– Откуда ты знаешь? – живо возразила женщина. – Мы выиграли. Если бы Бог был не с Саулом, разве бы мы выиграли?

– С Саулом или Ионафаном, – добавил Абимелек, опустошая рог.

Старец кивнул головой, что означало, что он и не думал по-другому. Разговор затих, все смотрели на огонь. Главное, что Саул выиграл. Как не согласиться с победой?

– Было бы лучше, если бы Самуил с сыновьями сражались вместе с нами, – сказал один солдат, до сих пор молчавший. – Судьи не освобождаются от битв.

Никто не поддержал это замечание. Оно вело слишком далеко, а ночь уже была на исходе.

Звезды погасли. Голоса стихли. Люди были доведены до изнеможения. Дети спали в ногах своих матерей или кормилиц. Встали, чтобы достать свежей соломы и теплые одеяла. Несколько взоров обратилось ко дворцу; он был темным. Саул подал пример. С высоты крепостных стен стражники слышали лишь крики сов и тявканье лис в сумрачной Иудее. Иногда девичий крик. Слава оружия дает право на женские прелести.

Глава 6

ЧУДОВИЩЕ ГЕФА

– Высотой семь футов, а голова большая, с целого ребенка! – сказал солдат с выпученными глазами.

Они стояли на торговой площади Вифлеема, обсуждая между рядами разложенных на прилавках салата и дичи, арбузами и связками лука победы царя и войну, которая опять началась. Там было много солдат, офицеров, которые, как обычно, пришли понаблюдать за обеспечением царской армии, расположившейся в долине Элаха.

– Никогда не покончишь с филистимлянами, они словно саранча! – с горечью сказала старая женщина. Она потеряла на войне пятерых сыновей. Солдат, казалось, никого не слышал.

– А руки вот такие! – продолжил он. – Сила! Сила! Сила демонов! Я видел, как он поднял с земли мужчину, одного из наших, и задушил его, сжав руками!

– Да, я слышал о таких людях, – сказал другой. – Это анакимы.

– Это филистимляне, – поправил солдат.

– Это анакимы из рода филистимлян, – настаивал тот. – Я их узнал еще до тебя. Они живут в краях Гефа.

– Да, так, Гефа, – согласился солдат.

– Людей ростом семь футов не существует, – вмешался молодой человек.

Это был Давид, сын Иессея, который пришел на базар продавать ягнят, так как приближался праздник. Его три брата – Елиав, Аминадав, Самма – были в лагере, в армии царя Саула. Он никогда не слышал, чтобы братья рассказывали о таком великане.

– Я его видел своими собственными глазами! Спроси у своих братьев, они в армии! – обиделся солдат. – Этого великана зовут Голиаф. Он пришел бросить нам вызов, оскорбить нас, и никто не осмеливается напасть на него. Его каска и его кираса из бронзы отлиты специально для него, они весят пятьдесят семь килограммов!

Женщина вскрикнула.

– Пятьдесят семь килограммов, но столько весит молодой человек, ты отдаешь себе отчет? – воскликнул крестьянин.

– Я отдаю отчет, – сказал солдат. – А его железное копье весит семь килограммов!

– Только молния смогла бы покончить с таким чудовищем! – сказал продавец фруктов и овощей.

Давид попросил у него гроздь винограда; тот протянул ему, но в обмен молодой человек должен был играть ему на гуслях на свадьбе сына.

– Ну, тогда еще гроздь винограда, – сказал Давид, хитро улыбаясь.

– Был бы ты птицей, я бы тебя посадил в клетку, и ты пел бы, не торгуясь, – сказал мужчина. Его дочь наблюдала за сценой. Ей было пятнадцать лет; она пожирала Давида глазами, в то время как он обрывал виноград и разгрызал каждую виноградину, выплевывая косточки.

– Да, но дело в том, что я не птица, – прищурившись, сказал Давид.

– Ты так играешь, словно птицы поют. Почему я должен тебе платить?

– Виноград растет сам по себе, зачем я должен петь, чтобы получить его?

Присутствующие разразились хохотом, в последнюю очередь вместе со всеми рассмеялся и торговец фруктами. Еще слышалось кудахтанье беззубой старухи.

– Ты – лис, – снова сказал торговец фруктами.

– Тогда побереги птицу, – сказал Давид, бросая нежный взгляд на дочь торговца, которая вместо того, чтобы опустить глаза, выдержала этот взгляд.

– Действительно, ты не женат, – уверенно заключил солдат. – Холостой лис опасен.

– Это правда, что ты сказал? – спросил Давид. – Правда, что царь отдаст в жены свою дочь тому, кто убьет это чудовище семи футов?

– То, что я говорю, всегда правда, – ответил солдат.

– А ты видел ее, царскую дочь?

– Все ее видели. Она очень красивая. Она достигла уже пятнадцати лет.

– А если никто не убьет чудовище, она такой останется на всю жизнь? – спросил Давид, доедая свой виноград.

Все рассмеялись. Торговец птицей спросил, в чем причина веселья; и вот так от одного торговца к другому, начиная с Давида, весь базар был охвачен смехом.

– Ах, хорош сын Иессея! – воскликнула старая женщина. – В свое время его отец тоже был бойкий малый!

– Почему царь не пойдет сам? – спросил Давид. – Он вооружен, и даже семифутовое чудовище не сохранит голову, сражаясь с семью или восемью молодцами под предводительством царя.

– Царь занят, – ответил солдат. – Нечего ему заниматься чудовищем в ста лье от него.

– А если пойду я? – сказал небрежно Давид. – Если туда пойду я с моими братьями и несколькими приятелями?

– Вы? – изумился солдат, сдвигая брови. – Он вас изрубит на мелкие кусочки своим мечом. Только посмотрите на него и убежите.

Давид выбрал два арбуза на столе торговца, который посматривал на него одновременно с любопытством и скептически.

– Я приду на свадьбу твоего сына, чтобы спеть о поражении чудовища, – сказал молодой человек с насмешливой улыбкой. – Как зовут этого великана, солдат?

– Голиаф! – крикнул тот. – Его зовут Голиаф!

– Голиаф, – сказал Давид. – Такую кличку завтра будут давать собакам.

Ты болтаешь, все болтаешь, – сказал солдат, очевидно, раздраженный бахвальством юноши, – потому что тебя не слышат твои братья. Пойди сообщи им, что хочешь сразиться с Голиафом, и ты увидишь, как они отреагируют на это.

– Я действительно увижу, – сказал Давид, удаляясь.

Он довольно долго шел по дороге, ведущей на пастбища, чтобы собрать своих овец и отвести их в сарай, прежде чем дать отчет отцу, когда он услышал звонкий голос, звавший его. Он обернулся: это была дочка торговца. Он остановился.

– Давид! – сказала она, немного запыхавшись.

– Ты знаешь мое имя, а я твое нет.

– Сара.

Он посмотрел на нее блестящими глазами. Он видел более красивых девушек, но у этой был огонек в глазах. Она была худенькая, но в ней был этот огонь. От бега ее губы приобрели цвет коралла. Она встала перед ним, смущенная, возбужденная. Он вопросительно посмотрел на нее. Она еще раз обратилась к нему:

– Давид… ведь это просто ради смеха, не так ли?

– Что?

– Что ты хочешь сразиться с Голиафом.

– Я очень люблю смеяться, но Голиаф – это не тема для шутки.

– Ты не отдаешь себе отчет…

– В чем?

– Давид, он убьет тебя!

Он с любопытством посмотрел на нее.

– Ты смеешься надо мной! – воскликнула она, хватаясь за его жилет из овчины. – Он тебя убьет! Уж это точно!

Он помолчал и сказал:

– Ну и?..

– Я не хочу этого.

– Но ты меня не знаешь. Что может означать для тебя то, что гигантский монстр убьет юношу, которого ты сегодня увидела в первый раз?

– Я тебя вижу не в первый раз. Я наблюдала за тобой, когда ты продавал овец. Ты пришел сюда неделю назад; я была дома, я смотрела на тебя.

Теперь они смотрели друг на друга.

– Я не хочу, – повторила она.

– Почему?

– Потому что я хочу, чтобы ты жил.

– Почему?

Она толкнула его. Он схватил кулачок, который его толкал: она была слаба.

– Почему? – повторил он.

– Это – я, Голиаф, – сказала она. – Убей меня сейчас же.

Она излучала гнев.

Он засмеялся, не ослабляя захвата руки, которой он ее удерживал.

– У меня нет никакого желания убивать тебя, маленькая великанша, – сказал он с нежностью и незаметно придвинул ее к себе.

– Давид, – сказала она дрогнувшим голосом.

– Это мое имя, – ответил он, положив другую руку на грудь Сары. Его рука слегка касалась ее груди через ткань. Она устремила свои глаза в его, словно горячие клинки. Соприкосновение превратилось в ласку. Она глубоко дышала.

– Если ты клянешься не вступать в сражение…

– Если я клянусь? – спросил он, рука упорно добивалась своего. У нее не было больше сил. Давид проворно схватил ее платье и приподнял его одной рукой. Свободную же руку пастух устремил под платье. Он почувствовал кожу. Он ласкал грудь, твердый сосок.

– Если я поклянусь, – прошептал он.

Она закрыла глаза. Охват руки Давида был достаточно большой, чтобы ласкать две груди одновременно.

– Давид…

Рука медленно спустилась на живот.

– Давид…

Горячая и широкая рука задержалась и легко скользнула вниз. Сара открыла глаза. Она утонула в глазах юноши. Рука опустилась до пупка. Она начала задыхаться. Но рука была нежной, крепкой и надежной. Сара содрогнулась. Она трепетала. Она незаметно согнулась. Теперь ее удерживали лишь пальцы Давида. Они стояли друг против друга на этой пустынной дороге, между терпентинами и зарослями зеленых дубов. Он увлек ее на обочину дороги к дубам, она шла, словно тень, тень, следующая за мужчиной. Один раз она бросила на него вопросительный взгляд, он показался Давиду важным. Они стали одной тенью, еще омраченной светом, который разливался вокруг. Они все еще стояли напротив друг друга. Рука Давида, словно распластанная звезда, лежала на животе Сары. Она скользнула, словно рыба, между бедер. Но она не замерла, сначала она стала ласкать бедра и их симметричные изгибы, словно это была лира. Наконец Давид ослабил свои пальцы, державшие запястье Сары. Рука достигла заветного места.

– Давид!

Она бросилась ему в объятия. Сара схватила голову Давида и страстно целовала его в шею, губы, подбородок. Как она его желала! Буря не прекращалась, потому что рука Давида оставалась с ней, – стена желания, с которой столкнулась ее женская душа. Она коснулась его в свою очередь и поняла по дрожанию плеча, морганию, раскрытым губам, что она имела свою власть над ним. Он был отныне ее заложником, и она его больше не отпустит.

Она была поражена этим телом, которое, казалось, живет своей собственной жизнью. Одной рукой, чтобы преодолеть свой собственный испуг, она неистово ласкала его, в то время как другой она гладила грудь юноши, повторяя его собственные жесты и ощущая неистовство, которое овладевало ею от мужского тела.

Кажется, сила покинула юношу: он вздрагивал, глаза были полузакрыты. Она поцеловала его, она завладела его ртом. Она стала юношей, который насиловал любимую.

Давид поздно вернулся к отцу. Он не рассказал ему о Голиафе. Какой там Голиаф! Он поговорит о нем в другой раз. С покорной улыбкой отдал он серебро Иессею. Когда он улегся на свежей соломе, его воображение продолжало говорить ему о Саре. Его руки ласкали ее тело и еще раз рассказывали, как они гладили грудь Сары и возбуждали девушку. Полуоткрытые губы вспоминали ее тело, ее губы. Он желал этой победы, где он сам был побежден.

В темноте его отец встал, склонился над ним, так как он стонал, потом улыбка осветила морщинистое лицо. Он качнул головой и пошел спать со слезами на глазах.

Глава 7

КАМЕНЬ

Вот уже месяц, как он ходил раз в неделю в лагерь в долине Теребинфа, чтобы отнести трем своим братьям то хлеб, то молоко, сыр, медовое печенье, которые ему присылал Ессе и снохи. Посещение не занимало много времени. Братья расспрашивали его о новостях, об отце, женах, деревне. В лагере он видел лишь палатки и людей, точивших мечи и копья, отнятые у врагов после недавней победы. Ему сказали, что он слишком молод для сражений. На этот раз, после встречи с Сарой, Ессе вручил Давиду десять головок сыра для командиров лагеря.

Лагерь находился в долине у восточного склона; Саул оборудовал его здесь для наблюдения за лагерем филистимлян, находившимся на западном склоне. Филистимляне готовились к бою, о котором не было никакой информации: ни о времени его начала, ни о его развертывании. Однако десятки тысяч человек не могли собираться просто так на протяжении многих дней. В этот раз в лагере царило заметное оживление. Битва приближалась. Старший брат Давида – Елиав – принял его с озабоченным видом, взял продукты, даже не развернув салфетку, в которую они были завернуты. Давид поискал двух других братьев и обнаружил их в группе оживленно беседовавших мужчин.

– Что происходит? – спросил он.

– Я думаю, что мы начнем атаковать через час, – ответил Елиав. – Филистимляне вышли сегодня утром.

– Ты никогда мне не рассказывал о Голиафе, – сказал Давид.

– О чудовище? – спросил Елиав. – Он каждое утро приходит, чтобы бросить нам вызов и оскорбить.

В этот момент в лагере раздались ругань и свист.

– Ну вот, это он, наверное, опять задирает наших солдат, – сказал Елиав. – Можешь на него посмотреть.

Он еще не успел закончить свою фразу, как Давид уже пробирался через толпу в первые ряды. И он действительно увидел в двухстах или трехстах шагах от их рядов ужасное зрелище. Это был не человек, а ракообразный кошмар, бронзовая каска и кираса, ноги защищены крагами, которые могли бы скрыть весь корпус обычного человека. Как и рассказывал солдат на рынке в Вифлееме, он был семи футов ростом. Рука, равная по величине торсу Давида, играла с гигантским копьем, лицо, которое трудно назвать лицом, – это была рожа, лоб до самых бровей был закрыт подвижным забралом каски, всклокоченная борода.

Великан раскачивался на широко расставленных ногах и выкрикивал хриплым голосом:

– Ну что, среди вас нет ни одного мужчины, банда изнеженных свиней? Ни одного мужчины, который мог бы помериться со мной силами? И бог ваш – это бог свиней, который бессилен против такого филистимлянина, как я! Вы – бабы, и близится пора, когда вы все будете подстилками, банда трусов!

Все смотрели на него с ужасом, словно завороженные, на лицах было отвращение и ненависть.

– Отвратительное чудовище! – крикнул иудейский солдат. – Должно быть, твоя мать переспала с медведем, если родила такой кошмар, как ты!

– Пойди сюда, собачья пища, слабый недоносок, вместо того чтобы горланить, – прохрипел Голиаф. – Выходите из своей берлоги, чтобы я немного развлекся!

В него бросали камни, один из которых пролетел дальше всех и попал ему в ногу, загремев о металл.

Давид внимательно наблюдал за ним, ища слабое место, но не находил его. Потом солнце скрылось, и великан поднял забрало. Давид прищурил глаза.

– Я могу его убить, – прошептал он.

– Что ты сказал? – спросил стоящий рядом солдат.

– Я говорю, что могу его убить, – повторил Давид громче.

– Эй, этот юноша говорит, что он может убить Голиафа! – воскликнул солдат.

Внезапно несколько человек обернулись.

– Ты мог бы убить Голиафа? – спросил лейтенант, нахмурив брови.

Давид выдержал его взгляд.

– Он меня не пугает, я могу убить его.

– А как ты его убьешь?

– Из моей пращи, – сказал Давид. – Укажи мне цель, и я тебе это докажу.

Лейтенант рассматривал Давида с надменным видом.

– Я дам тебе цель, – сказал он и, отойдя на сто шагов, воткнул свое копье в землю, укрепил его, а сверху повесил свой шлем.

– Вот твоя цель! – крикнул он издали. Толпа вокруг Давида стала больше. Их было уже около тридцати. Качая головами, они наблюдали за юношей. Давид нагнулся, выбрал булыжник и начал им вращать. Вдруг праща развернулась, послышался металлический скрежет. Шлем перевернулся на копье. Раздались приветственные крики.

В это время появился рассерженный Елиав.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, хватая Давида за руку.

– Я говорю, что могу убить Голиафа, – ответил Давид, резко освобождая руку.

– Иди пасти стадо, хвастун! – приказал ему Елиав. – Не мешайся на войне!

Подошли еще два брата – Аминадав и Схамнах.

– Возвращайся домой, – грубо сказал Схамнах. – Мы не нуждаемся в пастухе.

Давид покраснел.

– Подождите! – крикнул только что подошедший лейтенант. Братья Давида с неудовольствием оглянулись на него. Лейтенант рассматривал свой бронзовый шлем, на котором булыжник, брошенный Давидом, сделал маленькую сверкающую насечку, и задумчиво тер насечку пальцем.

– Это мой младший брат. Я прошу его вернуться домой, – угрюмо произнес Елиав.

– Возможно, он вернется, но позднее, – возразил лейтенант. – Сначала он предстанет перед царем. Или кто-то из вас собирается нарушить царские приказы? – Он повернулся к Давиду. – Следуй за мной, – приказал он.

Лейтенанта и пастуха провожали взглядами до царской палатки. Офицер поднял полог и подтолкнул Давида внутрь палатки. Там было много людей, но Давид сразу узнал царя. Крупный мужчина с темными глазами. На мгновение их взгляды скрестились.

– Это ты хочешь убить Голиафа? – наконец спросил Саул.

– Я.

– Как тебя зовут?

– Давид, сын Иессея, царь.

– Ты – брат Елиава, не так ли?

– Также Аминадава и Саммы. Это твои солдаты, царь.

– Чем же ты думаешь сразить Голиафа? Камнем и пращой? Камень только оглушит его, этого недостаточно, чтобы убить его.

– Большой камень может уложить его на месте. Когда он упадет, я его прикончу, мой царь.

– Чем?

– Палкой, царь.

Шесть или семь человек окружали монарха. Давид их почти не видел от смущения. Ему было достаточно чувствовать их обжигающие взгляды. Саул подавил улыбку.

– Я могу дать тебе копье, – сказал он.

– Я не умею им пользоваться, царь.

– И все же я хочу, чтобы ты защитил свое тело.

Саул развязал свои доспехи из кожи и бронзы.

– Подойди, – сказал он. Он сам разгладил доспехи на теле Давида, потом завязал кожаные ремешки по бокам и на бедрах. – По крайней мере, ты сможешь избежать удара копья.

Затем он возложил свой собственный шлем на голову молодого человека.

– Так ты сможешь защитить от удара голову.

После этого он развязал перевязь и прикрепил свой царский меч на боку у пастуха.

– А так ты сможешь ранить нашего врага с помощью Всемогущего.

Давид опустил глаза, чтобы рассмотреть доспехи. Он пощупал бронзовую оковку. Потом покружился и наклонился, как будто хотел бросить камень.

– Это слишком тяжело, – сказал он. – Это меня стесняет. – Он развязал кожаные ремни и протянул доспехи Саулу. – Я думаю уничтожить Голиафа иначе, царь.

Саул взял латы, шлем и меч и кивнул.

– Пусть будет так, как ты хочешь, – сказал он, рассматривая этого золотистого юношу в набедренной повязке, сандалиях и жалком жилете из овечьей шкуры, который открывал его гладкое тело. – Лейтенант проводит тебя к Голиафу.

Когда они вышли, солдаты уже знали о безумном плане молодого пастуха по имени Давид, младшем брате трех солдат Саула. Их взгляды устремились на юношу, следя за малейшим из его жестов.

– Я иду к ручью, лейтенант, – сказал Давид. – Пойдем со мной, если хочешь.

У ручья Давид наклонился, прощупывая пращу. Он выбирал валуны, беря один, как бы взвешивая его, затем отбрасывал его в сторону. На это потребовалось некоторое время. Наконец он выбрал пять сферических камней и положил их в свою пастушью сумку. Он повернулся к офицеру и попросил у него палку. Лейтенант отдал приказ, и ему принесли копье без железа. Давид взял его, взвесил, проверил на прочность, нанеся сильный удар по кусту, и потом сказал:

– Веди меня.

Они пересекли лагерь в необычной тишине. Давид поднял глаза: небо менялось – с севера шли облака, скоро они будут над ними. Они спустились по склону холма, находясь теперь в двухстах шагах от Голиафа, который все еще был там и мочился напротив лагеря иудеев. Позади него плотными рядами стояли филистимляне. Перед Голиафом находился человек, державший его щит, хвастаясь и насмехаясь над солдатами Саула.

– Голиаф! – крикнул лейтенант. – Вот последний иудей, которого ты увидишь в своей жизни!

Тот поднял свое копье, изрыгая ругательства, а потом, разглядев Давида, разразился смехом. Лейтенант проворно вернулся в лагерь.

– Вы, банда трусов, отправили ко мне этого пухленького юнца? Это все, что вы нашли? Или вы считаете меня извращенцем, посылая ко мне этого красавчика? А меня он, может быть, принимает за собаку, ваш герой? Он пришел с палкой! Иди поближе, пастух, твои кости послужат сегодня кормом собакам!

Давид стоял прямо перед ним. Голиаф нахмурился. Давид не шевельнулся. Голиаф сделал движение, показывая, что собирается пронзить его копьем. Давид отпрыгнул в сторону. Он опустил левую руку в карман, а правой держал пращу, но Голиаф этого не видел: он остановился и снова расхохотался во весь голос.

– Вы мне прислали газель, иудеи!

– Вместо того чтобы кричать, подойди поближе, четвероногое животное! – крикнул Давид.

Он посмотрел на небо: оно стало серым. Случайно или чтобы получше его рассмотреть, потому что шлем опустился низко, Голиаф поднял забрало, открывая таким образом свой лоб и глаза хищного зверя – вот этого и ждал Давид. Он положил камень в пращу из гибкой кожи и одним движением завязал ремни на запястье, сильно сжимая их между большим и указательным пальцами. Голиаф изрыгнул ругательство и кинулся к Давиду. Тот не пошевелился. Праща раскручивалась, рассекая воздух, потом раскрылась легким щелчком. Давид застыл в ожидании. Гигант остановился на полном бегу, его правая рука разжалась, и копье, которое она удерживала, упало. Пораженный в лоб Голиаф рухнул на землю. Юноша стремительно вложил другой камень в пращу, и она снова начала вращаться. На этот раз повалился воин, державший щит Голиафа, в грохоте оружия, которое задел булыжник.

Ужасный крик поднялся в лагере филистимлян. А другой, еще более мощный, позади Давида. Но он не обернулся, а медленно двинулся к поверженному гиганту. Пользуясь своей палкой как рычагом, он перевернул гиганта на спину.

Затем поднял палку и с небывалой силой ударил ею по одному колену великана, потом по другому. Затем по рукам и плечам. Все суставы великана были перебиты.

Крики стали приглушенными. Давид потряс своей шевелюрой и откинул ее назад. Затем наклонился над телом Голиафа, который захрипел и начал двигаться, разбуженный болью. Он тщетно пытался поднять руку, чтобы схватить противника. Тогда Давид вытащил из ножен меч, висевший на боку у Голиафа, поднял его обеими руками и одним ударом отсек огромную голову. Поток крови хлынул из шеи, и Давид был вынужден отойти, чтобы не испачкаться. В последней судороге открылся рот в отрубленной голове. Шум впереди стих. Филистимляне побежали. Опираясь на меч, воткнутый в землю, Давид ждал. Потом, когда земля выпила кровь, а артерии перестали изрыгать ее, он опять наклонился над трупом. Сначала он расстегнул ремни шлема, который покатился от удара его ноги. Затем схватил голову Голиафа за волосы, поднял ее и показал последним филистимлянам, остававшимся в лагере и оцепеневшим от ужаса. Наконец он повернулся к иудеям, которые со всех ног бежали к нему по долине, и тоже показал им голову, где открытая рана от булыжника напоминала влагалище женщины. Они подняли руки.

Облака удалялись за горизонт. Солнце сияло, искрилось. Свет заливал Давида, блестящего от пота и держащего чудовищную голову, глаза которой уже остекленели, на фоне темного неба.

Когда лейтенант подошел к Давиду, тот сказал:

– Помоги мне отнести голову до лагеря. Она очень тяжелая.

– Меня зовут Эход. Запомни мое имя, прошу тебя.

Внезапно их окружили люди. Давид не знал, кого слушать. Все кричали, обнимали его, целовали его обнаженные руки, хлопали его по спине, затылку. Радостные лица приближались к нему. Его подняли, и он позволил поставить себя на большой щит. Затем улыбнулся, словно во сне.

Глава 8

ДАРЫ И ПРИНОШЕНИЯ

Они несли его на щите, тяжело дыша, до вершины холма, он держал в одной руке меч, в другой – голову. Он не мог сохранять равновесие и присел на корточки. Солдаты не хотели его опускать со щита и говорили, что трофей – это он. На вершине холма, в лагере Саула, он выпрямился, возвышаясь над толпой воинов. Недалеко от царской палатки он увидел самого царя в окружении офицеров. Давида донесли до монарха, и там он, спустив ноги на землю, положил голову Голиафа перед царской палаткой и не без труда воткнул меч в землю. Саул устремился к нему и взволнованно обнял его.

– Наш герой! Борец Всемогущего! – прошептал он.

Крики продолжались. Все протягивали руки к Давиду: Саул, сыновья царя, командующий, Елиав, который забыл о своем гневе, другие братья, офицеры, солдаты. Каждый хотел прикоснуться к герою, все восхищались его юным возрастом и красотой. Все без конца пожимали и гладили его руки, торс, лицо.

У него не было слов, он просто улыбался. Кто с любопытством, кто с отвращением разглядывали голову Голиафа, сплевывали, а вытащив меч из земли, взвешивали его недоверчиво. Вернулись запыхавшиеся солдаты и принесли вооружение филистимлянина, его копье и щит, и бросили все это перед царской палаткой.

– Подайте вина! – приказал Саул.

В суматохе Давид почувствовал, что кто-то поцеловал ему руку, и с удивлением увидел лицо Ионафана. Адъютанты принесли выточенные рога и наполнили их вином.

– Я пью за твой подвиг и благословляю тот день и того, кто породил тебя, – сказал Саул. – Благословляю чрево, выносившее тебя, и твоих потомков до тысячного поколения. Пей!

Неподдельная радость возродила всю красоту Саула, того, кого Самуил справедливо выбрал первым царем за его величественную осанку.

– Я хочу поблагодарить Господа, – произнес Саул.

Но Авенир прервал его:

– Царь, сейчас удачный момент, чтобы до наступления ночи занять лагерь филистимлян, пока они не осмелились вернуться.

Это происходило до полуночи.

– Ты прав, – сказал Саул, – у нас будет время. Мы совершим жертвоприношение по возвращении. Найди мой шлем и копье.

Авенир ушел отдавать распоряжения.

– Давид пойдет с нами? – спросил Авенир.

– Конечно, – ответил Саул, – он идет вместе со мной.

Спустя некоторое время пять тысяч человек двинулись вперед: всадники, лучники, пехотинцы спускались с холма густой и гудящей волной, где каски и наконечники копий сверкали, как золотые блестки. Давид шел в окружении Саула, Ионафана и его братьев: Иевосфея, Мелхисуа и Аминадава, у Давида и Ионафана были братья с таким именем, которое означало: «отец-великодушный» (Аминадав).

Они прошли мимо обезглавленного трупа великана, вокруг которого уже кружились стервятники, и через некоторое время наиболее проворные достигли неприятельского лагеря. Он был почти пуст. Несколько филистимлян вернулись, чтобы унести свои последние вещи, но и те удрали при виде иудейских разведчиков; они были уже далеко с тюками, переброшенными за спину. Смерть их героя ошеломила их. Он был гигантской непобедимой машиной, и вот он убит.

– Посмотрите, как их много!

Действительно, на склоне холма были люди. После паники, вызванной смертью Голиафа, филистимляне следили, придут ли иудеи или им не нужно уходить из лагеря. Их никто не преследовал, они продолжали бежать до следующего лагеря, до Аскалона или Газа. Оставленная филистимлянами территория представляла огромную добычу.

– Возьмите все, что хотите, и сожгите остальное! – крикнул Саул. – Завтра мы перебросим сюда наш лагерь, – сказал он, обращаясь к Авениру. – Возьми две тысячи людей и преследуй их так далеко, как сможешь.

Солдаты, оставшиеся с Саулом, разбрелись по лагерю, осматривая оставленные палатки, подбирали кто одеяло, кто котелок. Не было ни животных, ни оружия, за исключением двух луков и полного колчана, забытых в спешке, да еще три четверти ягненка и три мешка зерна. Филистимляне отступали методично, унеся почти всю провизию, включая бурдюки с вином. Немного погодя иудеи развели костры, к которым подносили палки, обмотанные паклей, и поджигали палатки, подпитывая горящие угли кольями из частокола. По возвращении они могли полюбоваться дивным зрелищем пожара.

Давид был доведен до изнеможения, но не столько физически, сколько эмоционально.

– Я хочу спать, – сказал он.

– Отдохни в моей палатке, – ответил ему Саул.

Давид заснул моментально.

Он проснулся от прикосновения чьей-то руки на своем плече, открыл глаза и узнал Ионафана, смотревшего на него серьезным взглядом.

– Нужно идти на жертвоприношение, которое организует царь.

Давид осмотрелся вокруг: он спал в палатке один. Солнце стояло низко. В палатке чувствовался запах ладана; его жгли для того, чтобы сделать приятным его отдых. Он встал и пошел за Ионафаном. Его снова встретили приветствиями. Было странно видеть эти жестокие лица, на которые наложила свой отпечаток не одна смерть. А теперь все эти люди произносили изысканные благословения и похвалы почти с любовью: «вместилище добродетелей», «любимец Бога», «слава своего рода»…

Среди солдат наметилось движение к вершине холма. Ионафан прошел сквозь толпу. Рядом с ним – Давид. Они остановились перед импровизированным алтарем, установленном на четырех больших камнях. На нем соорудили костер, пока еще не зажженный. Священник стоял рядом с царем. Ягненок блеял. Один солдат держал голубя.

Раздались голоса священника и Саула:

– Прими, Господь, наш единственный Бог, эту жертву.

Саул перерезал шею ягненка, который судорожно дернулся. Кровь была собрана в медную чашу. Солдат принес священнику факел, который тот просунул под поленья. Пламя затрепетало на ветру и охватило дрова. Саул положил шкуру ягненка в этот огромный огненный цветок.

– Прими, Господь, наш единственный Бог, эту жертву от твоих детей, признательных за победу в этот день, за прошлые и будущие твои благодеяния во веки веков!

Священник повернулся и спросил:

– Где победитель?

Ионафан подтолкнул к нему Давида. Священник взял голубя и положил ему в руку вместе с ножом:

– Принеси в жертву этого голубя и повторяй за мной то, что я буду произносить.

Давид перерезал голубиную шейку.

– Дай крови стечь. Прими, Господи, наш единственный Бог, эту жертву от твоего признательного и послушного сына…

– Прими, Господи, наш единственный Бог…

– … за твою руку, направлявшую мою руку, и камень, которым были повержены твои враги…

Давид задумался над словом «послушный». Кого он слушал, если не самого себя?

– За твою руку, которая направила мою руку… – сказал он по знаку священника и бросил голубя на горящие угли.

Правда ли, что рука Господа направляла его руку? Все эти мысли были новыми для Давида.

Солнце краснело над горизонтом со стороны Бетеля, большого моря. Внизу лагерь филистимлян закончил свое существование.

Царь плеснул вина в огонь, потом опорожнил флакон с маслом, а другой с молоком. Наконец он вылил чашу крови на костер.

Жертвоприношение закончилось.

– Наш отец, должно быть, уже беспокоится, – сказал Давид Елиаву, находившемуся рядом. – Мне нужно вернуться.

– Ты не можешь уйти сейчас. Будет праздник, на котором, вероятно, царь сообщит о твоем награждении, – ответил Елиав. – Мы отправили отцу сообщение.

Священник встал напротив Давида. Немного больше тридцати лет, холодный взгляд. Он коснулся руки Давида.

– Бог тебя отметил, – сказал он и ушел.

Затем к Давиду подошел человек из окружения Саула.

– Царь приказал искупать тебя для праздника, который состоится сегодня вечером.

Бухточка, устроенная на берегу ручья, служила местом омовений. Можно было сесть на несколько больших камней, чтобы омыть ноги. Чашу использовали, чтобы выливать воду на голову. Там уже было много солдат, одни из них стояли в воде, другие вытирались полотенцами, которые тут же развешивали на веревке.

Давид наклонил голову и начал раздеваться, немного смущенный присутствием такого количества людей. Ему не потребовалось много времени для раздевания. Сандалии, жилет из шкуры, повязка, юбка из грубой шерсти, завязанная на бедрах пеньковой веревкой, – его спутник брал одно за другим и вешал на руку. Когда Давид вымыл волосы, тот сам высушил их; потом вынул флакон пахучего масла и, не обращая внимания на протесты Давида, вылил его на дикую шевелюру. Наконец он расчесал ее с помощью костяного гребня. Уже одевшиеся солдаты наблюдали за сценой, и Давид, обнаженный, чувствовал смущение, в то время как мужчина наряжал его.

– Я… я не привык. – сказал он.

– Ты наш герой, – сказал с нежностью один солдат. – Ты должен быть красив, как царь.

– Хотел бы я быть на твоем месте, – сказал другой. И, отстранив адъютанта, сам закончил причесывать молодого человека, осторожно и почти с нежностью прикасаясь к его волосам.

Давид повернулся, чтобы встать лицом к этим солдатам, и с восхищением и дрожью заметил ту любовь, с которой они все смотрели на него. «Ты – наш герой». Слова отзывались в его голове. Потом он поискал свои одежды и не нашел их. Его спутник протянул ему тунику.

– Это не моя, – прошептал Давид.

– Отныне она твоя. Сам царь дарит ее тебе.

Он потрогал одежду. Тончайший лен. Юноша скользнул в нее. Вместо льняной юбки ему дали кожаную, новую, крепкую и мягкую одновременно, потому что ее долго дубили. По бокам ее подвязали кожаными подвязками.

– А мой жилет? – спросил Давид.

Адъютант протянул ему бронзовую кольчугу.

– Я всего лишь пастух, – промолвил Давид. – И я пойду пасти овец в этом наряде?

– Я думаю, что ты будешь пасти других овец, – ответил адъютант, важно улыбаясь.

Солдат с силой сжал ему плечо. Давид обернулся; человек был одноглазым, но его единственный глаз сверкал, как два.

– Я бы хотел, чтобы мои сыновья были такими же, как ты, – сказал он ему. – Понимаешь? Для всех нас ты – наш сын и брат. Нам доставляет удовольствие видеть тебя таким нарядным и осыпанным подарками.

Давид, немного растерянный, положил свою руку на руку солдата, кивнул головой и завязал юбку. В это утро он похвастался убить великана, наводившего ужас на иудеев. И вдруг он осознал величину своей победы: это была такая сила, о которой он прежде не подозревал и которая объединяла людей и формировала из них народ. Но сейчас у Давида не было желания размышлять; тысяча глаз смотрели на него, подстерегая малейший из его жестов.

– А мои сандалии? – спросил он, улыбаясь.

Ему протянули новые сандалии с подошвами, украшенными медью.

– И все же я хотел бы вернуть свою одежду, – сказал Давид. Ему ее вручили. Когда он полностью оделся, заметил, что собралось уже более сотни людей с факелами, пришедших посмотреть на него. Они провозгласили его здравие и проводили к царской палатке.

Кто-то поднял перед ним портьеру. Палатка была освещена десятками ламп, поставленных на пол, далеко от стен, на плоских камнях. Саул находился в центре группы людей, большинство из них Давид уже видел: священник, сыновья Саула, его собственные братья. Лишь только он дошел до середины палатки, как Саул пошел ему навстречу, раскрыв объятия, обнял его с нежностью. Начался пир. Пир был военный, по правде говоря, – ягненок на вертеле, жареная птица, суп из зерна и салаты, но это был пир в честь Давида.

– Этот безоружный юноша поразил филистимлян самым страшным оружием – гневом божьим, – сказал царь. – Он доказал, что мужество сильнее оружия.

Немного растерянный, Давид опустил голову.

– Господь с нами, – произнес священник. И повернулся к Давиду: – Ты давно пользуешься пращой?

– С детства, – ответил Давид. – Это мой отец научил меня искусству обращения с ней.

Священник протянул ему кусок ягненка на конце своего ножа. Давид понял, какая ему была оказана честь. И все же, несмотря на все почести, он ощущал себя пленником. В этот вечер Давид научился носить маску. Он поднял смеющиеся глаза. Юноша спросил самого себя, почему царь не предложил ему дочь. Солдаты в Вифлееме говорили, что именно это будет ему наградой за победу над Голиафом. Он также спросил себя, какой будет обещанная плата. Возможно, было бы лучше не получать ни того ни другого, так как это усилит невидимые путы, связавшие его. Он сожалел о вчерашнем дне, когда он играл на лире в полях.

– А что ты будешь делать завтра? – спросил его священник.

– Я вернусь пасти овец. Его братья вскрикнули.

– Разве тебе плохо с нами? – спросил Ионафан.

– Как я могу осмелиться сказать такое? – ответил Давид. – Ведь Голиаф был один, и вот теперь он мертв.

Это всех рассмешило.

– Страна полна Голиафов, – сказал царь. – Нужно, чтобы ты остался с нами.

Давид кивнул головой; к его облегчению, разговор прервался.

Край палатки поднялся, вошел Абитар с сияющим лицом. Руки его посинели от тяжести копья и меча, которые он не выпускал уже много часов, сандалии были забрызганы грязью.

– Царь, мы их прогнали за Геф, Схарим и Аккарон, – объявил он торжественно. – Мы потеряли лишь десять человек.

– Сила Господа не имеет границ, – заметил священник.

– Садись, – сказал Саул, вставая, чтобы принять своего командующего и подать ему рог с вином.

Весь оставшийся вечер был посвящен кровавым рассказам.

Когда приглашенные расходились, голова Голиафа все еще лежала перед палаткой. Полумесяц на небе грозил разорвать облака.

Глава 9

ИОНАФАН

– Где ты будешь спать? – спросила тень, в которой Давид узнал Ионафана. – Я предлагаю тебе палатку.

– Я согласен, – ответил Давид.

– Давай немного пройдемся, чтобы рассеять запах вина.

Они пошли к восточному склону холма. Трава под ногами источала сладкий запах. Сели, Давид положил подбородок на руки, скрещенные на коленях. Давид почувствовал музыку, без инструмента, едва слышимую, вначале встревожившую его.

– Я подумал… – начал Ионафан и не закончил фразы. Давид даже не повернулся: он чувствовал, что Ионафан обязательно договорит.

– Я подумал, что, может быть, ты – посланник божий.

Давид молчал.

– За один день мир изменился, – задумчиво сказал Ионафан.

Сердце Давида забилось сильнее.

– Эта победа, – продолжил Ионафан, – эта победа была действительно знаком Всемогущего.

Давид слушал теперь внимательно, как лиса в ночной траве.

– Она все изменила, – настаивал Ионафан. – Ты меня слышишь?

– Каждое твое слово.

– Ты знаешь Самуила, ясновидящего?

– Самуила-судью? Я слышал, как говорили о нем, – ответил Давид.

– Самуил-судья сказал, что Бог отвернулся от моего отца.

– Почему?

– Потому что Самуил завидует моему отцу. Ты изменил это.

– Каким образом?

– Твоя победа показала, что тебя направил Господь, что через тебя он примирился с моим отцом.

– Через пастуха?

– Никто в лагере не думает, что ты – пастух. Все думают, что ты – посланник Бога.

– Камень в пращу… – сказал Давид с притворным равнодушием.

Его инстинкт не обманул его: он вошел в самую сомнительную из всех нор власти, потому что вмешался в отношения царя с Создателем.

– Камень в пращу, да. Но Голиаф унижал нас на протяжении нескольких недель. Нам казалось, что это унижение, посланное Богом.

– Я вернусь к моим баранам, и вы забудете Голиафа.

Ионафан коротко рассмеялся.

– Ты прекрасно знаешь, Давид, что ты не вернешься к своим баранам.

– Почему?

– Потому что.

– Потому – что?

– Потому что для начала есть я.

Сердце Давида забилось еще сильнее. Значит, он прав: он – пленник!

– У вас в армии девять тысяч человек. Что изменится из-за отсутствия одного человека? – спросил он.

– Разве ты не видел взгляды солдат сегодня? Давид видел их и был потрясен. В них он прочел дикую любовь.

– Мне нужно научить вас пользоваться пращой? – попробовал он отшутиться.

– Речь идет не о праще, Давид, даже не о Голиафе.

– Тогда о чем?

– О божественном знаке, который мы ждем.

У Давида закружилась голова. Значит, он является этим божественным знаком? Он, сын Иессея, – посланник Бога?

– У твоих баранов будет другой пастух, Давид. Твое место рядом со мной.

Давид глубоко вздохнул. «Со мной» – эти слова царапнули и смутили его. Это внезапное благочестие молодого человека, который был чуть старше его… Герой, безусловно, но, кроме того, сын царя…

Начался дождь.

– Я хочу спать, – сказал Давид. – День был длинный.

Они встали. На лагерь уже спустилась тьма. Воздух был свеж, поднялся легкий западный ветер. Давид с облегчением проник в палатку, которую ему показал Ионафан.

– Где мое ложе? – прошептал Давид.

– Там, рядом с моим, – сказал Ионафан, увлекая его за собой. Давид снял рубашку, кожаную юбку, сандалии и упал на свое ложе, покрытое шкурами. Оно было широким. Ионафан лег рядом. Долгое время они лежали неподвижно, досадуя на усталость. Давиду хотелось заснуть. Рука Ионафана легла на его торс. Давид испытал сначала оцепенение, казалось, сердце его разорвется. Сын царя, соперник, соратник в битве или враг, но никак не человек, с которым он разделил бы это ложе. Такой другой Голиаф. Но мир изменился с этого самого утра, как сказал Ионафан, и Ионафан, безусловно, не был Голиафом. Он, Давид, не мог ему отказать, даже если бы он никогда не испытывал желания к мужчине. Он прижал его руку к бедру, закусил губы и задохнулся, испытав головокружение, познавая с испугом нежность, которую может доставить мужское тело. Как такое было возможно? Головокружение перешло в опьянение. Тела прильнули друг к другу, как лиса к добыче. Небо перестало быть наверху, а земля внизу. Давид уже слишком много испытал, чтобы не понимать, что он стал объектом желаний. Безумие делало тела сильнее, они сливались воедино, словно десять человек, сходящиеся, убивающие друг друга, напряженные, агонизирующие в момент победы.

Уносимый на руках Ионафана, Давид словно взлетал в ночи, потом погружаясь в смятое ложе, зажимая рот согнутой рукой. Он с трудом вспомнил, как во сне положил руку на лицо Ионафана, пальцами нащупывая очертания дуг бровей, носа, открытых губ, окаймленных усами. Он вспомнил, что захотел петь.

Утром Ионафан принес ему чашу горячего молока. Нужно было торопиться, потому что царь организовывал торжественный вход в Иерусалим. Они поспешно оделись и быстро побежали к царской палатке. Саул встретил их в окружении Авенира и других своих сыновей и офицеров.

Когда они появились вдвоем, царь долго и пытливо смотрел на них.

– Я пошлю сначала гонцов, чтобы они предупредили соседние деревни, – сказал он. И обратился к Давиду: – Я хочу, чтобы ты шел слева от меня с моими офицерами, мои сыновья – справа, и чтобы ты нес голову Голиафа, а в другой руке – его меч.

Давид подумал, что вот все и закончилось. Он снова был никем. Ионафан взял его за руку и выступил перед царем.

– Вот мой возлюбленный, – объявил он, посмотрев сначала на отца, потом на Давида. Он взял свой плащ, разорвал его на две части и протянул одну половину Давиду.

– Все, что есть у меня, принадлежит ему, – добавил он. Он снял тунику и протянул ее Давиду.

Потом развязал перевязь, которая удерживала его меч, и тоже передал его растерянному Давиду. Затем он отдал ему свой колчан и стрелы. Сам остался с обнаженным торсом, высоко поднятой головой перед отцом, братьями, Авениром, офицерами.

– Это – торжественное обещание, царь, мой отец, – сказал Ионафан.

– Ты согласен, Давид? – спросил Саул.

– Мои руки полны, – ответил Давид. – Мое сердце полно также.

Тогда вы братья, – странным тихим голосом сказал Саул. – Посланник Бога вошел в нашу семью. Чтобы видящие видели, а слышащие слышали. Давид, ты пойдешь справа. Иди.

Давид подошел к нему, его руки были нагружены одеждой и оружием Ионафана, и царь положил ему руку на голову.

Теперь он стал действительно пленником, как и думал, но пленником царским. Это было чем-то более серьезным, чем убить великана камнем из пращи. Он поднял глаза на Саула и попытался улыбнуться. Но взгляд царя был мрачен. Юноша пошел к Ионафану под колючими взглядами тех, кто присутствовал при этой сцене.

– Сказано-сделано, – прошептал он. А офицер протянул Ионафану тунику, потом перевязь и меч, а когда Ионафан их надел, протянул ему колчан и лук.

– Каждому из нас нужна другая половина плаща, – добавил он с улыбкой, трепля половину, которую он оставил на руке.

– Посланник Господа вошел в мою семью, – сказал Саул. Итак, через Давида Саул собирался восстановить благосклонность, отнятую Самуилом-ясновидящим.

Глава 10

НОЧЬ В РАМЕ

Мириам растирала миндаль каменным пестом на большом камне, выдолбленном в центре. Она готовила для своего супруга Самуила миндальное печенье с медом каждый год. Это печенье было единственной сладостью, которую позволял себе Самуил. Он медленно ел его, каждый раз повторяя: «Мириам, в нежности этого печенья я узнаю добродетель, из-за которой я женился на тебе». Эта похвала переполняла ее: значит, их союз остался таким же крепким, как и полвека назад. Мириам знала, что у ее супруга никогда не было женщины, кроме нее. Она готовила это печенье за неделю до Пейсах (иудейской пасхи). Она не жалела, что ее детям Жоэлю и Абийа, приходившим отмечать Пасху с отцом, доставалась лишь малая часть печенья. Ей было известно о горестной сдержанности Самуила по отношению к сыновьям. Причина была, безусловно, серьезной. Ведь если бы юноши были более строги в своем поведении, возможно, царем стал бы Самуил, а не Саул. Их порочность стала причиной того, что отец был вынужден передать власть другому. Но Мириам никогда не мечтала стать царицей и не думала судить своих сыновей. Она готовила каждому по дюжине печенья, потом заворачивала в кусок белой материи и прятала в их котомки, оставленные на скамье в доме Рама.

Они не заставят себя долго ждать. Пейсах через два дня, значит, они скоро придут, как обычно, накануне, либо за два дня до праздника, в зависимости от удаленности места, где они вершат правосудие на этот раз. Когда она заметила тень на пороге, то подумала, что это они, и положила пест в ступку, чтобы их встретить. Однако тень не двигалась и никто не кричал: «Мама, вот и мы!» Сопровождаемая рабом, она пошла посмотреть, что за посетитель явился в их дом.

– Абрахам! Какой добрый ветер принес тебя! Входи!

Абрахам был одним из ясновидящих Вифлеема, с которыми Самуил поддерживал доверительные отношения. Однако он не воспользовался ее приглашением, мужчина никогда не войдет в дом, в котором женщина осталась одна.

– Я пришел повидать Самуила, – сказал он.

Она посмотрела на него, пытаясь угадать, какие вести он принес, хорошие или плохие. Его лицо было непроницаемым.

– Самуил уехал на муле сегодня утром в Тимат-Сера. Он вернется до захода солнца. Ты его подождешь?

Ясновидящий качнул головой, посмотрел на скамью у двери и сел.

– Господь не оставляет нас? – осмелилась она его спросить.

– Господь велик! – ответил он.

Значит, новости не были плохими. Мириам велела принести сосуд с водой, хлеб, соль. Он положил все это рядом с собой на скамью и стал ждать Самуила. Мириам пыталась понять, что заставило Абрахама проделать столь дальний путь. Он жил в Миспе, и у него не было мула; следовательно, если он пришел пешком, то новости, которые он принес, были важными. Были ли они из Иерусалима? Если так, то они касались Саула. Потому что все новое и важное, происходящее в Иерусалиме, в той или иной мере было связано с Саулом.

Она с облегчением вздохнула, когда заметила мула на дороге, ведущей к дому. Скрип двери сарая. Самуил вернулся.

Начались приветствия, благословения и повторяемые вопросы о здоровье двух мужчин и их семей. Самуил попросил хлеба, сыра и пива. Несколько минут спустя раб все это принес. Мужчины сели за стол.

– Какое дело привело тебя? – спросил Самуил, когда они немного подкрепились.

– Иерусалим готовится к большому празднику. Завтра Саул прошествует там со своими людьми. Извещены даже соседние города.

– А по какому случаю празднество?

– Его недавние победы над филистимлянами и смерть великана Голиафа.

Голиаф наконец мертв? – переспросил Самуил.

– Он был убит в поединке молодым пастухом по имени Давид, который даже не состоял в отряде Саула. И послушай меня – вот в чем загвоздка. Я узнал от Абеля, священника Саула, что Давид пойдет справа от Саула.

– Мне это кажется справедливым, – сказал Самуил. – Голиаф внушал неописуемый ужас в Шефеле. Тот, кто победил его, действительно заслуживает больших почестей.

– Разумеется, разумеется! – поторопился согласиться Абрахам. – Наши доблестные воины достойны быть примером. Но это не все.

Самуил слушал, наклонив голову. Абрахам был изрядным сплетником.

– Этот Давид, очень красивый юноша, стал… другом Ионафана, – продолжил он, бросив многозначительный взгляд на Самуила. Но тот оставил намек без внимания; налил себе свежего пива и стал его пить большими глотками, смачно причмокивая языком. Потом он вытер бороду рукой и поднял на Абрахама суровый взгляд.

– Мне понятно совершенно все, – сказал он. – Ионафан также показал доблесть в битве. Молодые воины всегда хорошо понимают друг друга.

– Они хорошо понимают друг друга, поскольку вместе провели ночь, и на следующий день Ионафан отвел Давида к отцу и собравшимся офицерам, чтобы объявить им, что это его любовник, – сказал Абрахам, как ему казалось, тоном, не терпящим возражений.

– Между двумя воинами дружба может быть страстной, – сказал Самуил с невозмутимым спокойствием.

– Саул так или иначе сдержал торжественное обещание, – снова начал Абрахам слегка усталым голосом.

Самуил вынул из кармана нож, отрезал себе хлеба с сыром и, прищурив глаз, начал жевать, как пережевывают жвачку верблюд. Он опустошил свою чашу и повернулся к Абрахаму:

– Ты, несомненно, хочешь сказать, что вместо того, чтобы получить в награду дочь Саула, Давид получил его сына. Так?

Абрахам был захвачен врасплох.

– Да, это так, – наконец согласился он.

– Это доказывает только то, что Саул не хочет внуков от Давида, – сказал Самуил. – Я не видел этого Давида и, следовательно, не могу судить, справедлив Саул или нет. Всевышний отвернулся от него, перипетии его семейной жизни не занимают меня.

Сбитый с толку Абрахам оставался какое-то время безмолвным.

– Но… – проблеял он. – Давид… Ионафан…

– Ну, Абрахам! Если к этому лежит сердце… И ты без мула пришел из Миспа, чтобы сказать мне об этом?

– Мне это показалось важным. Целая армия влюблена в Давида, он вошел в царскую семью.

Самуил налил себе еще пива.

– Этот Давид. Чей он сын? – спросил он.

– Иессей из Вифлеема.

– У него много братьев?

– Их восемь. Трое самых старших в армии.

– Послушай. Серьезно. Что ты хотел сказать мне, Абрахам?

– Что есть такой юноша, слава которого взволновала народ. И что ты должен пойти в Иерусалим на праздник, чтобы посмотреть на него.

– А ты собираешься идти?

– Да.

– Ты хочешь вместе со мной поехать на моем муле? Абрахам прекрасно знал откровенность Самуила, но все равно смутился.

– Если только это не доставит тебе неудобств, Самуил…

– Сегодня ты переночуешь у меня, и завтра утром мы отправимся в путь. Будем в Иерусалиме через два часа.

– Но мы не найдем места…

– Что за нужда искать место? Мы сейчас же вернемся! – по обыкновению ворча, сказал Самуил, вставая. – Я пойду немного вздремну.

Вскоре раб сообщил Абрахаму, что ему постелили в отдельной комнате.

Самуил умылся холодной колодезной водой, потом растер ноги и локти густым маслом лавра. Позвал Абрахама на вечернюю молитву. Совершив ее, они сели ужинать. Трапеза была простой: суп с крупой и мясом птицы и салат. Самуил говорил мало, словно бережно хранил в себе какую-то тайну. И нарушил тишину только для того, что узнать у своего гостя, не слышал ли он, какого мнения об этих событиях Ахия.

– Священник сказал Давиду во время жертвоприношения, уже после победы, что на нем божественная отметина.

– Ахия это сказал?

– Мне было предано именно так.

– А ты знаешь, почему для праздника был выбран Иерусалим?

– Очевидно, это было решение Саула. Никто не сообщал мне подробностей.

– Иерусалим занят иезуитами, набатеанами, идуменами и другими людьми, которые не испытывают к нам чувства любви.

Абрахам вопросительно посмотрел на него, но Самуил молчал.

В действительности выбор Иерусалима был прост. Город не поддерживал никаких отношений с двенадцатью городами; он не допускал, и не было там места и иудейскому культу. (Первый храм – храм Соломона – был сооружен полвека спустя. Иерусалим был выбран культом бога Эл. Парадоксально, но это одно из имен Яхве, которое стало впоследствии именем его смертельного врага.)

Отношения же Саула со старейшинами двенадцати племен зачастую были сложными. Саул выбрал Иерусалим, так как это была нейтральная земля. Этот выбор был очень похож на вызов, брошенный старейшинам.

– Если я правильно понимаю твои мысли, Самуил, может случиться, что на празднике не будет много народа?

Самуил качнул головой.

– Нельзя предвидеть, ни что подумают старейшины, ни что они предпримут. Победа Давида была такой внезапной… Возможно, что они видят в этом и случай призвать Саула к смирению.

Он собрал крошки пищи в ладонь и высыпал их себе в рот. Затем встал и отправился на ночь прогуляться, оставив гостя в доме отдыхать. Он остановился, чтобы посмотреть на небо. И заговорил:

– Мне достаточно увидеть твое творение, Боже, чтобы предположить крепость и величие Твоего замысла. Я понимаю теперь, что мое мучение было неоправданным. Как я мог гневаться на Саула? Ты уже убрал его свечу с Твоего жертвенника. И Ты уже зажег другую, пламя которой более чистое и вполне достойно Тебя. Но я не могу знать этого! Прости мне мою мелочность и отсутствие веры, которая внушала мне опасения. Я только Твой слуга, и Ты это тоже знаешь.

Он поднял руки с последней мольбой, и вид звезд наполнил его глаза слезами. Но сердце его успокоилось.

– Бедный Саул! – прошептал пророк, возвращаясь в свой дом. – Бедное отродье!

Он наклонил голову и, взяв одну из ламп, зажженных Мириам по его указанию, вошел в свою комнату и вытянулся на постели, чтобы заснуть.

Он сразу уснул, но к полуночи ему приснился сон. Молодое дерево, которое он уже видел, наклонилось к нему, торжественное, покрытое почками. Обещание великолепия зелени и фруктов обрадовало сердце Самуила. Старое же дерево буквально извивалось в тени, обещая скорый конец. Но во сне Самуил сомневался, так как молодое дерево приносило ядовитые плоды. Он срывал с него плод, потом другой и бросал, испытывая одновременно два чувства – растерянность и ярость. Он спрашивал себя, все ли плоды ядовиты и не было ли обманом это дерево, которым он вначале восхищался. Страх овладел им, и, подняв глаза к вершине, он увидел необычные ветви, которые росли на глазах, затеняя нижние. Ужас стал душить его. И Самуил, не выдержав, закричал.

Мириам стояла около него на коленях, с заплаканным лицом. Она положила руку ему на лоб, а он, словно ребенок, метался в жару. Они долго смотрели друг на друга, пока его дыхание и мысли не восстановились.

– Спи, – сказала она наконец. – Это только дурной сон.

Он взял ее руку в свою, повернулся на бок и попытался уснуть.

Глава 11

ОСКОРБЛЕНИЕ

Они отправились в Иерусалим на заре, чтобы успеть пересечь долину Сендрона до жары, которая в этом сезоне была уже такой нестерпимой. Все, кто отправлялся в Иерусалим, приняли такие меры предосторожности. Однако людей было много. Удивительно много. Впереди виднелись три мула на дороге, которая вела к Порт де ля Вале, и толпа тех, кто шел пешком, росла на глазах, замедляя движение верховых животных. Самуил узнал старейшин племен гад, эфраим, дан, биньямин, конечно, менашше и даже одного старейшину из иссахар, который жил далеко на севере; но на этот раз он был по делам в Иерихоне, когда услышал воззвание царя, – и вот он едет в Иерусалим. Они, конечно, узнали своего судью Самуила и вскоре образовали нечто вроде отряда, состоящего из тридцати старейшин, уступая первенство Великому пророку. От мула к мулу в короткой беседе, прерываемой покачиванием животных, они взывали к благословению Всевышнего, справлялись о здоровье друг друга, здоровье детей и домочадцев.

У Порт-Вале они спешились. Один из часовых имел там некое подобие конюшни – простой навес у стены, укрепленный внутри, где мулы могли найти тень и корм при условии скромной платы в виде маленького мешочка с зерном, сушеного инжира или соли. Старейшины оставили ему своих животных и по приглашению Самуила отправились утолить жажду к торговцу пивом на улицу Процветания. Легкое и свежее пиво не могло их опьянить.

– Мы не думали, что ты придешь, – отважился сказать Анамель Бен Эфрон, старейшина рода Эфраим. – Иначе бы обязательно послали за тобой, чтобы сопроводить тебя сюда.

О разногласиях между Самуилом и Саулом было известно. И эта фраза таила вопрос: что делает Самуил на триумфальном параде Саула?

– Я тоже не думал увидеть вас и в таком составе, – сказал Самуил, многозначительно улыбаясь.

– Мы пришли отпраздновать победу избранных Бога, – ответил Анамель Бен Эфрон, также улыбаясь ему.

– Мы пришли увидеть нашего нового героя, этого юношу из Вифлеема, которого зовут Давид, – добавил Юсуф Бен Адель, один из старейшин племени дан. – Благодаря этому юноше мы можем хоть немного вздохнуть. (Давление филистимлян на иудеев было особенно ощутимо на территории племени дан, большая часть которого должна была покинуть родные края. Разгром филистимлян после смерти Голиафа позволил ослабить их влияние.) Мы польщены твоим присутствием среди нас на этом празднике.

Самуил качнул головой. Все эти пространные речи были слишком уклончивы, чтобы объяснить странную готовность старейшин праздновать победу Саула и тем более внести ясность в мотив присутствия Самуила.

– Я пришел порадоваться победе, направляемой Господом, – сказал он, – и увидеть этого юношу. В конце концов, это его победа, а не Саула.

– Армия все-таки преследовала филистимлян за Геф, Шарым и Экрон, – заметил другой старейшина.

– Благодаря смерти Голиафа. Или благодаря Давиду, – сказал Самуил.

– Это и наше мнение, – непринужденно согласился Анамел Бен Эфрон. – А также мнение нашего народа. Мы пришли чествовать именно его.

Самуил вопросительно посмотрел на него. Глаза собеседника хитро щурились.

– Выпьем за Давида, – заключил старейшина из Иссахара, Тобьель Бен Тобьель.

Все опустошили свои чаши. Странники толпились у стойки, чтобы тоже освежиться. Анамель Бен Эфрон заплатил торговцу большим мешком гороха. Нужно было найти более удобное место, откуда лучше всего видно шествие. Оно, очевидно, пройдет по главной улице. Один из старейшин знал дом, в котором их могли приютить. Это был дом иудея, торговца золотом, который располагался почти в центре улицы. С террасы, находящейся на втором этаже, открывался лучший вид. Они направились туда и были встречены приветствиями хозяина. С высоты было видно, как толпы хромых и слепых, которых в Иерусалиме было так много, уже заняли свои места и защищались от иудеев, прибежавших встречать своих героев.

Это обострило враждебные выпады, кебюзиты кричали на иудеев, которые не были желанны в Иерусалиме, а иудеи смеялись над слепыми, которые хотели полюбоваться победителями, и паралитиками, которые хотели им аплодировать. К полудню звуки трубы положили конец этим спорам, встревожили птиц и погнали мальчишек по улицам. Лаяли собаки, а шесть глашатаев царя, войдя через ворота источника, трубили, возвещая о прибытии властелина. Тысяча конников сопровождала их рядами по шесть человек: шаг четкий, ровный, щиты в левой руке, а копья в правой. В одно мгновение они заняли всю улицу Процветания, к изумлению всего города. Жители выходили из ворот Балле, чтобы расположиться в лесу Бомье. Шесть других глашатаев уже трубили снова, и теперь появилась тысяча стрелков. Снова глашатаи, но на этот раз – царские штандарты.

Следующие глашатаи держали штандарты, сопровождая повозку, покрытую коврами, которую тянули двенадцать мулов. Широко расставив ноги, чтобы сохранить равновесие, стоял Саул, справа от него – Ионафан, а слева – Давид. Давид держал гигантский меч Голиафа, а перед собой уже почерневшую, но еще более отвратительную под лучами весеннего солнца голову. За ними – Ахия и Авенир.

Как только повозка показалась, раздались приветствия:

– Давид! Давид! Наш герой!

Самуил немного наклонился, чтобы лучше разглядеть повозку. Все, за исключением Абеля, священники были в касках, сверкающих на солнце. Давид – почти обнаженный, лишь кожаная юбка да жилет из овчины на безволосом теле. Он стоял с непокрытой головой, коронованный необычно пышной шевелюрой. Он был молод и красив. Этот необычный меч, эфес которого почти достигал его плеча, был самым поразительным проявлением божественной милости. А также ужасная голова у его ног, голова врага всех иудеев. И наконец, отсутствие доспехов ставило его значительно выше людей вооруженных. Это ясно указывало на то, что он защищен Всевышним.

– Давид! Посланник Бога!

Толпа торопилась за повозкой, толкаясь, наступая друг другу на ноги, лаская ноги героя. Восторженные лица поднимались к нему. А с правой стороны Ионафана не было почти никого. Отважные садились верхом на ослов, чтобы стать ближе к повозке и полюбоваться всенародным героем.

На невозмутимом лице Саула застыла неподвижная улыбка. Он терпел оскорбление, пока ехал по улице Процветания. Он не сомневался, что вероятный враг наблюдал за ним. Он не видел, как наклонился Самуил, когда повозка приблизилась к дому торговца золотом. Впрочем, старый человек наклонился, чтобы вглядеться в лицо молодого победителя. Был ли то хвастун, излучающий гордыню, или дальновидный юноша? А эта невинность, которая окружала его ореолом, была ли она искренней или нарочитой? Как раз в тот момент Давид поднял голову к людям, столпившимся на террасах, машущим руками. Самуил увидел его лицо и вздрогнул.

– Чтобы он ни сделал, он будет невиновен.

Когда кортеж прошел, Самуил повернулся к Анамелю Бен Эфрону, которому плохо удавалось скрыть свое удовлетворение. Другие залпом пили охлажденную воду из чаш.

– Вы уже посовещались? – спросил он, опершись на край террасы.

– Самуил, мы бы никогда не стали совещаться без тебя, – ответил один из старейшин, который знал суровый нрав Самуила. – Но мы все готовы поддержать Давида. Мы не видели этого юношу, но мы могли предвидеть восхищение, которое он вызовет.

– Я понимаю, – сказал Самуил. – Я верю, что вы искренни, восхваляя его. Он действительно был царем этого кортежа.

Самуил был человеком, который не бросал слов на ветер.

– Царь кортежа… – раздельно повторил Анамель Бен Эфрон, как ребенок, который учится читать.

Абрахам, ясновидящий Шефеля, склонил голову: либо он хотел привлечь к себе внимание, либо сказать что-то такое, что сказать непросто.

– Кажется, наш друг Абрахам не разделяет общее мнение, – заметил Тобьель Бен Тобьель.

Абрахам оживился. Слова проглатывались, застревали в гортани.

– Говори, Абрахам, – сказал ему Самуил.

Абрахам почувствовал угрозу в голосе Великого ясновидящего, Великого судьи, предводителя совета старейшин всех племен. Его лицо стало пунцовым.

– Дайте ему воды, – сказал Самуил.

Ему протянули чашу. Абрахам выпил залпом и поперхнулся. Ему постучали по спине. Он сурово посмотрел на старейшин, которые терпеливо ждали, пока он заговорит, молча поглаживая бороды.

– Я думаю, что наш друг Абрахам смущен тем фактом, что Давид – любовник Ионафана, – слова Самуила поразили Абрахама. – Не правда ли, Абрахам? Но мы не станем обращать на это внимание, потому что эта связь позволила Давиду сразу занять достойное положение в царском доме. Более надежное, нежели то, которое бы он занял, женившись на дочери Саула, так как Ионафан – это самый храбрый из сыновей Саула, герой, на котором ему суждено было остановить свой выбор.

Старейшины кивнули.

– Ничто не могло быть более благоприятным, – одобрил Анамель Бен Эфрон.

Абрахам склонил голову, наконец проникшись спокойствием Самуила.

– Саул может лишить милости зятя более известного, чем Давид, – сказал он. – Но он не сможет прогнать любовника своего любимого сына, и, кроме того, весь народ влюблен в Давида.

Самуил был из тех людей, которые забивают гвоздь тремя ударами молотка и не разом больше.

Кортеж прошел. Праздник заполонил улицы Иерусалима. Жебюзиты, а может быть, иудеи достали, неизвестно откуда, музыкальные инструменты: флейты, цимбалы, систры, треугольники, и устроили, может, концерт, может, какофонию, напевая и напиваясь. Самуил и старейшины спустились с террасы освежиться. Торговец золотом приготовил угощение на любой вкус: жареные голуби, нутовый крем, ореховое печенье – все это орошалось галилейским вином. Иерусалим радовался, принимая у себя столь почетных гостей.

В третьем часу Самуил решил вернуться в Раму. Он достаточно насмотрелся, а словоохотливость старцев на празднике досаждала ему. Он поручил Абрахама заботам остальных. Переполненный впечатлениями, он спал крепко в эту ночь, ведь даже двухчасовая поездка на спине мула под солнцем была нелегкой для его старого тела.

Глава 12

НЕ ПРОСТО ЖЕНЩИНА

Возвращение в Гиву на следующий день шло по плану. Офицеры были погружены в свои мысли. За исключением Ионафана, сыновья Саула – Мелхисуа, Аминадав и Иевосфей – были поглощены разговорами с доверенными людьми.

Саул ехал на коне во главе группы, куда входили Авенир и несколько других офицеров. Иногда Мелхисуа, Аминадав и Иевосфей ускоряли шаг своих мулов, чтобы догнать их, а потом вновь присоединиться к своей группе. Невозмутимый, иногда даже улыбающийся Саул был непроницаем. Солдат, шедший пешком, услышал, как он сказал Иевосфею непонятно о чем: «Весенние цветы. Рожденные ливнем, увядшие с первыми лучами солнца». Позднее тот же солдат услышал, как Авенир сказал: «Самуил был в Иерусалиме».

Позади шла другая группа, возглавляемая Давидом и Ионафаном, которых сопровождали несколько солдат и два-три лейтенанта, потерявшие голову от восхищения Давидом. На муле, в джитовой суме голова Голиафа. Давид казался задумчивым. Ионафан заметил это и спросил Давида о причине его молчаливости. Молодой человек в ответ лишь улыбнулся ему. Однако Ионафан был упорен и настоял на своем.

– Мне воздали слишком много почестей, – проговорил Давид.

– Это мне доставило удовольствие, – ответил Ионафан.

Но нужно было быть очень влюбленным или очень рассеянным, чтобы не заметить, что царский дом насчитывал отныне больше на одного члена, который к тому же не желал становиться тенью царя. А Давид был не настолько влюблен и совсем не рассеян.

Уехав на заре, они добрались до Гивы после полудня. Прием был такой же восторженный, как и в Иерусалиме. Девушки шли, напевая: «Давид – ужас филистимлян! Давид – меч Господа!» Они повесили цветочные венки на мула героя на тропе, ведущей к городу. Саул даже не повернулся. И еще выходили люди, несущие цветочные гирлянды, и все они проходили мимо царя, чтобы приветствовать своего героя Давида и поздравить его с победой. Наконец по приказу Авенира один из офицеров прыгнул на землю, чтобы попросить вожаков не забыть о царе в их похвалах. Весь остаток пути пели: «Да здравствует царь Саул! Да здравствует Давид, любимец Господа!»

Но когда кортеж подъехал к городским воротам, дудки затихли, а потом вновь загрохотали цимбалы, и приказ офицера был забыт. Самые активные подняли Давида и мула и с триумфом понесли его на возвышение перед дворцом, чтобы каждый мог его видеть.

Однако Саул насмотрелся уже достаточно. Соблюдая приличия, поднимаясь за Давидом, он вошел во дворец в сопровождении своих трех сыновей, Авенира и офицеров. Один Ионафан остался рядом с Давидом, выставляя напоказ еще раз ужасно уродливую голову Голиафа и его меч. Из окон дворца неслись приветственные возгласы. Ахиноам, супруга Саула, велела рабам наполнить бассейн горячей водой, как того хотели царь и его дети. Этот зал был скромнее того, где совершались омовения, – сводчатая комната, как бы спрятанная в глубине дворца. Каменный бассейн глубиной в полтора локтя достаточно долго сохранял температуру воды, чтобы оставалось время помыться; остаток воды выливался через сток вниз в долину.

– Если хотите принять ванну со мной, – сказал Саул Авениру и офицерам, – милости просим. Будет возможность поговорить.

Саул разделся и вошел первым. Раб медленно лил теплую воду на его тело, протянул брусок мыла, приготовленного из масла и щелочи. Царь натер им тело и ноги, потом он дал мыло рабу, чтобы тот натер ему спину. Раздеваясь, Авенир созерцал эту сцену, в то время как сыновья царя в свою очередь входили в бассейн. Он не часто присутствовал при интимных туалетах монарха и его сыновей; значит, возникла какая-то срочность, и он об этом узнает. Саул намылил волосы, глаза его были закрыты, жестом он приказал рабу лить воду на голову. Потом он сел на каменную скамью и позволил рабам обтереть себя. Саул был красивым мужчиной. Впрочем, Самуил объяснил причину его красоты. «Милость небес», – сказал Великий ясновидящий, давая понять, что если Всемогущий наделил физической красотой одно из своих созданий, стало быть, на то есть причины. «Но это ловушка, а не невинная красота», – подумал Авенир, рассматривая широкие плечи Саула, его крепкую грудь, безупречную кожу и благородное и непреклонное лицо.

– Я предполагаю, что там будет пиршество, – сказал Малхисуа, растирая руки.

– Пир действительно будет, – сказал Саул.

– Нам не нужно там присутствовать.

– Мы придем туда, несмотря ни на что, – ответил Саул. – Отсутствовать на пире было бы ошибкой.

– Почему? – спросил Иевосфей. – Ничто не обязывает нас присутствовать на триумфе этого… Давида.

Авенир спустился в бассейн, слегка опираясь на ногу, поврежденную падением с лошади.

– Присутствуя, мы поддержим в народе чувство, что мы разделяем их ликование и что Давид торжествует под моим руководством, – сказал Саул.

– Чтобы восторжествовать, он торжествует, – произнес Иевосфей, закрывая глаза под горячей водой.

– И долго он будет так торжествовать? – спросил Аминадав. – Нельзя же двадцать лет говорить о Голиафе!

– Так как Давид сейчас герой сражения, – прервал Авенир, – пошлем его воевать. – Он вопросительно взглянул на Саула.

– Это идея, – пробормотал Саул.

– Ведь не всегда же рогатка будет истреблять оставшуюся часть филистимлян, – заметил офицер.

– Да-а, надо хорошенько подумать обо всем, – сказал Саул, который начал одеваться. Его жена прислала раба с туникой из тонкого льна. Другой раб наклонился, чтобы завязать сандалии, недавно натертые лавровым маслом.

– Подумать обо всем? – спросил Авенир, подняв глаза на царя.

– Женщина, – прошептал Саул.

– Это не то, чего ему не хватает, – сказал Малхисуа.

– Не просто какая-нибудь женщина, – сказал Саул безразличным тоном.

– Ты должен, во всяком случае, отдать ему руку твоей старшей дочери, моей сестры Меровы, – сказал Иевосфей.

– Я ничего ему не должен, – сухо ответил Саул.

Возгласы удовольствия офицеров во время омовения перекрывали их разговор. Ведь не каждый день рабы растирали им спины мочалками и мыли горячей водой с мылом. Те, кто слышал, поняли: Саул собирается таким образом обольстить Давида одной из своих собственных дочерей. Но какой? Меровой, Мелхолой? Иевосфей наклонил нахмуренный лоб, ожидая объяснения: его не было. Саул выдержал его взгляд молча. Внезапно он прекратил одеваться и покинул зал с расшнурованными сандалиями. Мелхисуа и Аминадав остались на месте, словно завороженные.

– Услать его – это хорошая мысль. Вдали от Ионафана он будет менее опасен, – вновь начал Саул вместо объяснения. – Но свадьбы не будет; я не хочу его больше иметь в своей семье. – И немного погодя он добавил: – Однако моя дочь дополнит идею Авенира.

Офицеры все еще шумно плескались.

– Ты знаешь, что делал Самуил в Иерусалиме? – спросил Саул у Авенира.

– Он приехал посмотреть, – ответил тот.

– Посмотреть… – горько повторил Саул. – Не на меня приехал он посмотреть. – Он встал. – Пойдемте. Ионафану, Давиду и их свите тоже надо освежиться. Для всех здесь не хватит места.

Авенир задумчиво вытер лицо, оделся и вышел последним.

В действительности места для всех было достаточно.

Глава 13

НАПРАСНАЯ МЕРА

Это произошло в конце праздника; после печенья с медом, сушеных фиников и миндаля в квашеном молоке, пританцовывая, вошли девушки. Они играли на систре и пели, их было шестеро – подведенные сурьмой глаза, алые губы, умащенные маслом волосы и короткие юбки. Они направились к царю и его свите, которые расположились на возвышении. Все они сидели на шкурах животных, уставленных блюдами и кубками.

«Слава! Слава Саулу-царю, избранному Бога! Слава Саулу – знамени Бога! Слава Саулу – покорителю неверных!» – пели они. Тамбурин сопровождал эти речитативы. Гости зааплодировали.

Саул улыбкой поблагодарил танцовщиц. Мелхисуа, Аминадав, Иевосфей и несколько офицеров эскорта были в угрюмом настроении. Разместившаяся неподалеку от них группа, состоящая из Ионафана, Давида и сопровождающих их офицеров, зааплодировала. Давид сиял; он мельком заметил, что выражение лица Ионафана изменилось от удивления до беспокойства.

Танцовщицы остановились перед ними и запели другую песню: «Слава, слава Ионафану, нашему славному воину! Слава, слава Ионафану, достойному сыну великого царя Саула! Слава, слава Давиду, победителю чудовища! Слава, слава Давиду, доблестному лейтенанту!»

– Будь благоразумен, – прошептал Ионафан Давиду. – Первая танцовщица – моя сестра.

Посматривая вокруг, Давид заметил, что взгляды соседней группы направлены в его сторону, при этом смотрящие старались скрыть свое внимание.

Ионафан аплодировал вяло, поддерживаемый офицерами, но Давид по-юношески азартно хлопал в ладоши, притворяясь, что пьян.

Он понял, что замышлялось. Он встал, чтобы плясать вместе с танцовщицами. Аплодисменты удвоились. Сверкнул взгляд Саула. Танцовщицы прошлись по саду и вернулись к месту царя. Они танцевали на месте, кружась, и шум систр поднимался до небес. Потом они разбрелись, отвечая на приглашения гостей, предлагавших им кто – вино, кто – печенье. За исключением одной, первой из танцовщиц. Она обратилась к Давиду. На вид ей было лет пятнадцать.

– Я пришла посмотреть на героя, рассказы о подвигах которого сотрясают наши дома, – сказала она без смущения.

– Если бы я знал твое лицо, то убил бы Голиафа только затем, чтобы завоевать твой взгляд, – ответил Давид.

– Ну, тогда предложи мне кубок, – попросила девушка. Это сделал Ионафан, который протянул ей его с иронией.

– Итак, мой брат – виночерпий героя, – сказала она огорченно.

– Твой брат – твой виночерпий, Мерова, – ответил Ионафан.

Она присела на краешек, так как девушки, достигшие половой зрелости, не могли сидеть с мужчинами.

– Ты умеешь только рубить головы? – спросила она Давида.

– Если бы они были из золота, то я сделал бы из них тебе ожерелье, – ответил он.

Она засмеялась. За соседним столом не упускали ни слова из их разговора.

– Тогда сохрани их для своей возлюбленной, – сказала она притворно кисло.

– Твои глаза подобны меду, глаза моей возлюбленной – уксусу.

Она засмеялась еще громче, но глаза ее оставались серьезны.

– У тебя сахарные уста, – сказала она.

– Чтобы быть равными твоим губам, – возразил он, добавив нежности во взгляд.

Ионафан слушал и улыбался, время от времени украдкой бросая взгляд в сторону отца.

– Есть ли у тебя сердце теперь, когда ты бросил камень в лоб Голиафу? – снова бесстыдно начала девушка.

Он откровенно рассмеялся, показав свои ослепительные зубы.

– Может быть, нужно, чтобы я положил свое сердце в пращу, чтобы добиться твоего? – спросил он.

Все сидящие за соседним столом услышали реплику, и даже Саул разразился смехом.

– Смотри, Мерова, как бы мне не назвать тебя лейтенантом! – бросил Ионафан.

Она притворно смерила его презрительным взглядом.

– Ты берешь женщин в лейтенанты?

Но вместо того, чтобы рассердиться, он засмеялся громче и протянул ей финик.

Царь решил, что время истекло, и встал. Царское место опустело, лишь несколько лейтенантов задержались на минуту.

Тихо опускалась ночь.

– Мне нужно удалиться, – шепнул Ионафан Давиду. – Будь осторожен.

Давид кивнул в знак согласия и покинул сады. Он устремился на край плоскогорья, которое завершало долину, а на границе переходило в царские сады. Миндаль, яблоки, абрикосы простирались до долины, благоухая в темноте, когда поднимался ветер. Не было нужды оглядываться. Он знал, что за ним кто-то идет. Вскоре она догнала его. Она молча шла рядом.

– Ты откусила язык? – спросил он наконец.

– Я не должна быть здесь, – сказала она недовольно.

– Тогда почему ты здесь?

– Потому что ты красив.

– Но в темноте ты меня не видишь.

– Я увижу тебя завтра, если будет нужно.

– Ведь не взгляды же ты ловить пришла, – сказал он с нежностью. – И не своим глазам пришла ты угождать.

Она не ответила. Он положил ей руку на грудь. Она была развита. Была ли она девственницей? Она его не оттолкнула.

– Уже лето, – сказал он, рука, вздрагивая, скользила от одной груди к другой.

Она напрягла свое тело. Он привлек ее к себе и склонил так низко свое лицо к ее лицу, что волос не прошел бы меж их губами. Она прерывисто дышала, и он вдохнул в себя запах вина, которое она пила. Он ласкал ее груди через ткань платья, пока ее соски не стали твердыми. Тогда, нежно отодвинув ногу Меровы, он медленно поднял платье, потом тунику, и она тихо вскрикнула.

– Ты знаешь, как создан мужчина? – сказал он, взяв ее руку и направляя ее. Она снова вскрикнула.

– Это то, что ты берешь в себя от мужчины, – сказал он, опуская медленно, очень медленно свою руку по животу Меровы, пока не коснулся выпуклости тела. – И так, как ты меня ласкаешь, я тебя ласкаю, – шептал он, вкушая медленное, но несомненное влечение к нему этого женского тела, напряжение перед бурей. Она ждала, что он лишит ее девственности, и он это знал. Она была обещана победителю Голиафа, следовательно, она ему принадлежала. Но Саул хотел, чтобы он ее изнасиловал, чтобы быть обесчещенным, а Давид насиловал только сердце. Он склонился к ней и вспомнил девушку, которую оставил по дороге в Вифлеем.

Она уперлась спиной в руку, которая ее поддерживала.

– Так будет с тобой в том случае, если я возьму тебя в жены, – сказал он, все еще наклоняясь над ней. Он угадал взгляд, который она устремляла на него в темноте. – Но тогда это не будет украдкой. Ты можешь только знать, что почувствуешь, но ты остаешься девственницей. И ты сможешь, если ты осмелишься это сказать, подтвердить, что Давид мужчина.

Она растерялась.

– Ты меня не взял, – сказала она. – Будут говорить, что я уродина.

Он рассмеялся.

– Где скажут это, если это не во дворце? Ни одна царская дочь не уродлива, Мерова, а ты меньше других.

– Но я твоя! Мой отец обещал меня победителю Голиафа.

– Что же он не сказал мне это сам?

– Вот поэтому ты не взял меня? – спросила она.

Он тихо и горько засмеялся. Вот сколько стоила ему слава! Народная слава, любовь царевича, ревность царя, а потом недостойные интриги, инструментом которых была одновременно хитрая и наивная девушка.

– Но ты можешь приходить за удовольствием каждый вечер, – предложил он насмешливо.

Она поднялась и ушла быстрым и раздраженным шагом. Мерова, однако, была упорной. А может быть, действительно влюбленной. Или и то и другое. Она вернулась в следующие вечера, настойчиво добиваясь своей цели, используя для этого все тонкости, которыми она владела инстинктивно или которые были рекомендованы ей сожительницами дворца. Но если он извлекал из этого удовольствие, не уступал и смеялся, неистово избегая главного, то она старалась его то оцарапать, то покрывала поцелуями.

Каждый вечер он рассказывал все Ионафану, которого это забавляло, но и тревожило: сколько дерзости у девственницы, его родной сестры, и настойчивости у отвергнутой девушки, а также интриг, замышляемых Саулом и его людьми. Но в конце всегда взрывы смеха Давида и Ионафана, руки, лежащие на плечах товарища, вся эта интрига только еще больше объединяла их. Хитрость не удалась. Дворцовые сплетники скоро рассказали молодым людям, что повитуха осмотрела Мерову и подтвердила ее невинность. Давид, безусловно, не был равнодушен к женщинам, он не был рохлей, но у него не было и намерения становиться тайно зятем своего возлюбленного.

– Впрочем, это ничего бы не изменило, – сказал как-то Ионафан. – Я хочу сказать – ничего в нашей дружбе.

Давид размышлял над этим: в конце концов, он вышел победителем. Его позабавила царская интрига, а Мерова и правда была в его вкусе. И может быть, если бы Саул ему официально отдал ее руку, он бы с удовольствием женился на ней. Однажды утром Ионафан напомнил своему отцу, что Давид ждет награды, обещанной победителю Голиафа, тем более что это было обещано публично.

Саул выслушал просьбу с невозмутимым лицом и не сделал никакого комментария. Но вечером, в начале трапезы, в присутствии своих сыновей и Давида равнодушным тоном объявил, что решил отдать руку Меровы Адриэлу из Мехолы, знатному человеку, которому он был обязан. Все взгляды были направлены на Давида, ведь именно ему публично была обещана награда. Оскорбление, однако, было встречено улыбкой. Он поднял рог с вином и выпил за успех жениха и невесты. Жест вывел из себя Саула, который, повернувшись к Давиду, бросил:

– Итак, пей!

По лицу Ионафана пробежали судороги. Его отец не только публично обнаружил свое предательство. Но еще свою досаду и, более того, свою зависть. Царь завидовал победившему юноше. Настоящим царем впредь будет Давид. Царство будет разделено между ним и Ионафаном.

– Мерова была обещана победителю Голиафа, – вновь сказал Саул, опустив глаза, – но у меня есть другая дочь, которая достанется этому победителю. Однако при условии…

Он поднял глаза на присутствующих, выждал время, чтобы произнести: «Пусть этот победитель заплатит мне выкуп». У каждого перехватило дыхание. Царь просит выкуп? Царь?

– Я хочу получить крайнюю плоть от ста филистимлян, – сказал Саул. – Мы выезжаем завтра.

Необычность и явная непристойность требования оскорбили слух присутствующих. Даже Малхис, который не любил Давида, выглядел потрясенным. «Он потерял разум! Он обезумел от зависти!» – сказал он своему адъютанту. Авенир следил за происходящим с удрученным видом. Но страннее всего среди этой бури выглядело поведение Давида.

– Ну, так выпьем за этот выкуп! – ответил он, поднимая рог и не прекращая улыбаться.

Иевосфей, до сих пор сидевший тихо и неподвижно, встал и торжественно сел около Давида. Все следили за его действием, а брови Саула нахмурились.

– Я пью за победу Давида, – сказал он проникновенно. – Я пью за сто краеобрезаний, которые достанет мой зять. – И он обнял Давида за плечи. Потом он опустил руку на блюдо, вытащил кусок птицы и протянул его Давиду жестом любовника или раба. Давид взял его, не отводя глаз от взгляда Иевосфея. «Этот юноша пленит нас всех, – прошептал адъютант Малхис. – Всемогущий с ним».

– Подождем, что скажет Самуил, – ответил Малхис зловещим тоном.

Глава 14

ВЫКУП

Филистимляне решили взять Гиву и уже три дня готовились к осаде. Прибывшие шефелы, следуя по реке Сорек, собрали своих, рассеянных по горам Хеброк, в долине Рефаим и устроили лагерь в миле на юг от Села[3].

Иудеи, численностью десять тысяч, вышли на заре, намереваясь разрушить лагерь и прогнать врагов за реку Кезалон. Авенир разделил их на пять отрядов по две тысячи человек, четырьмя командовали сыновья Саула, а пятый, в большинстве своем состоящий из лучников, был под его личной командой. Около тысячи солдат также были разделены на четыре группы, входившие в отряды под командой царевичей. Давид, у которого никакого звания не было, находился в отряде Ионафана и был вооружен одним мечом, который ему вручил Ионафан. Оправдываясь, он говорил, что ему не подошло никакое оружие. Издалека его узнавали по пышной шевелюре, по его обнаженному торсу, который прикрывал только жилет.

План атаки был прост: четыре группы окружали филистимский лагерь, конники брали приступом, а пехотинцы шли следом. Тылы подстраховывали лучники под командованием Авенира.

Филистимские отряды стояли около леса. Их наблюдатели заметили появление иудеев в первых отблесках зари и забили тревогу. Отряд Ионафана предпринял атаку на левый фланг, отряд Иевосфея – на правый, два других – в центр. Как только они вышли на досягаемость стрелы, тут же подверглись ответному удару филистимских лучников: дождь стрел, по филистимской тактике, обрушился на ноги, самую незащищенную часть тела. Несмотря на это, под укрытием широких щитов из кожи иудейские конники прорвали укрепления и первые ряды филистимлян. Лучники, потеряв дистанцию для стрельбы и не имея оружия, чтобы сражаться, обратились в бегство. Битва шла между пехотинцами и конниками, началась страшная резня.

После начавшейся атаки Ионафан, потеряв Давида из виду, встревожился. Мысль о том, что, возможно, друг мертв, поразила его так, что Ионафана охватил ужас. Несмотря на кровоточащую рану в ноге, пораженной стрелой, он шел вперед, укрываясь щитом, держа меч наготове.

В это время филистимляне, не потерявшие и пятисот человек, укрепили свои отряды около леса, чтобы дать отпор иудеям. Так что битва обещала быть долгой.

Но неожиданно в тылу филистимлян поднялась паника. Они принялись кричать, потом побежали беспорядочно, ломая свои ряды, и Ионафан был вынужден остановиться, удивленный таким оборотом событий. Вскоре он понял военный маневр своего так внезапно исчезнувшего друга. Сотня пехотинцев во главе с Давидом обошла лес. Просочившись тайком, его люди с тыла напали на филистимлян и застали врагов врасплох. Филистимлянам оставалось только бежать, но они падали под ударом отрядов Ионафана и Иевосфея. Иудейские лучники пошли в наступление, стреляя в центр отрядов неприятеля.

Давид пронзил своим мечом филистимлянина, и тут неожиданно один из его пехотинцев повалил его на землю. Стрела со свистом пронеслась в том месте, где только что была голова Давида, и вонзилась в дерево.

«Отступай ползком! – крикнул пехотинец. – Все отступаем ползком! Отдай приказ!»

Действительно, теперь им угрожали стрелы лучников Авенира. Давид отдал приказ. Они отступили в лес, укрываясь от стрел. Резким движением пехотинец, спасший жизнь Давиду, вытащил стрелу из дерева.

– Она предназначалась тебе, Давид, – сказал он, протягивая стрелу. – А теперь собирай выкуп, мой царевич!

Дождь иудейских стрел прошел. Давид, тяжело дыша, оглядел поле боя: иудеи заняли филистимский лагерь. Остались только раненые, пленные и мертвые. Остальные убежали в лес. Битва была закончена. Уже поднимался сладковатый запах крови. Он посмотрел на пехотинца, положил ему руку на затылок, как будто хотел привлечь к себе.

– После Бога и отца ты дал мне жизнь, – сказал он.

Он встал, поискал глазами Ионафана и заметил, что тот тоже его ищет. Из своей сумки он достал маленький острый нож. Концом его разорвал штаны первого попавшегося убитого врага, схватил член большим и указательным пальцами и точным движением отрезал крайнюю плоть. Потом он бросил трофей в сумку и закрыл мертвого. Так он шел от одного трупа к другому в сопровождении своего спасителя. Когда он подошел к двенадцатому, Ионафан бросился к нему, схватил на руки и поднял. Давид засмеялся. Изумленные, восторженные солдаты увидели эту сцену, а потом узнали, что это Давид придумал маневр, благодаря которому так счастливо закончилась битва. С криком они бросились к нему.

– Посмотрите! – вскричал Ионафан, ставя Давида на землю. – Благодаря его хитрости сражение закончилось, как дурной сон! Смотрите на нашего героя!

Но его больше не слушали. Они наперебой кинулись обнимать Давида. Как после смерти Голиафа, они ощупывали его, проводили рукой по волосам, чтобы убедиться в реальности. Иевосфей долго сжимал его в объятиях, даже Мелхисуа и Аминадав последовали его примеру. В последнюю очередь Авенир, задумчивый, в сопровождении офицеров предстал перед Давидом, склонив голову.

– Офицер Давид, – сказал он, положив на плечо Давида руку, покрытую спекшейся кровью, – ты – гений сражения.

– Отныне Давид – мой адъютант, – сказал Ионафан.

Давид долго смотрел Авениру в глаза, не улыбаясь. Он протянул генералу стрелу, которая должна была пронзить его.

– Что это? – спросил Авенир, изображая удивление.

– Это одна из твоих стрел. Она должна была убить меня.

Негодование появилось в рядах. Иудейская стрела могла убить Давида! Кто посмел стрелять в него? Отныне Давид знал, какой у него авторитет среди военных. Он мог на равных говорить с Авениром.

– Я хочу, чтобы этот человек, который спас мне жизнь, был назначен офицером, – сказал он, держа пехотинца за руку.

Авенир осмотрел стрелу.

– Это действительно одна из наших, – сказал он. – Ты и впрямь избранник божий.

Стрела переходила из рук в руки собравшихся солдат.

– Она могла убить Давида!

– Пусть он будет офицером по твоему желанию, – сказал Авенир. Повернувшись к солдату, он спросил его имя.

– Эзер.

– Назначаю тебя офицером.

– А теперь позвольте мне собрать мой выкуп, – сказал Давид с вызовом, в то время как Иевосфей и его адъютант увели Ионафана омыть его рану и перевязать.

И Давид продолжил свою ужасную жатву от трупа к трупу в сопровождении Эзера. Наконец его сума была полна этих жалких символических кусков кожи.

– Теперь они иудеи на веки вечные, – сказал он, проходя мимо солдат, которые поджигали палатки филистимлян после традиционного грабежа.

Когда все вернулись, солнце светило на небе. Лицо Саула на вечернем празднике было трудно описать словами: оно выражало не победу, а поражение. Авенир уже рассказал ему новости: царь встретил нового триумфатора как удар судьбы. Судьба отказала ему в радости победы. Торжественное прибытие Давида еще больше растравило его самолюбие: приветственный клич гостей поднялся до звезд. Отныне Давида открыто называли божьим избранником. А кто был тогда он, Саул?

Они сидели в том же зале, что и на прошлой неделе, но в этот раз трое его сыновей окружали Ионафана и Давида. Саул сидел с Авениром, священником Ахия и офицерами. В конце пира, слегка захмелевший, он с иронией обратился к герою.

– Ты подумал о моем выкупе? – спросил он.

– Я о нем подумал, – холодно ответил Давид. Он встал, развязал сумку и вывалил ее содержимое на большое блюдо. Потом он сел между Ионафаном и Иевосфеем.

Саул побледнел перед этой массой обрывков кожи, которые уже затвердели. Их было больше ста. Адъютант сосчитал дважды. Саул опустошил рог с вином.

– Я сказал сто, – сказал Саул строго Давиду.

– Я плачу за двух твоих дочерей, царь, но прошу одну.

Среди гостей раздался смешок. Саул больше ни на кого не смотрел. Его взгляд был устремлен на зловещие куски. Испуг отразился в глазах Ионафана. Иевосфей разразился смехом.

Ненависть поселилась среди сотрапезников.

Глава 15

МИРОПОМАЗАНИЕ

Заря застала его прислонившимся к миндалю во фруктовом саду, почти у того самого места, где несколькими днями раньше он вкушал от плода Меровы, не повреждая кожуры. Холмы Иудеи щедро раскинулись у его ног, но он смотрел на них, совершенно их не видя, погрузившись в свои нелегкие мысли.

Он не испытывал никакой меланхолии. Просто всего несколько недель назад он спокойно пас свои стада в неведении, жизнь была легкой: тяжелый труд, песни, удовольствия.

Но камень, угодивший в лоб Голиафу, отягчил каждый жест, каждый миг. Отныне удовольствие стало дорогим. Успех, слава требовали платы, для начала Ионафан. Накануне Давид стал его зятем.

Его сердце сжалось при мысли о молодом человеке. Прямой, красивый, храбрый. И настолько искренний и доверчивый, чтобы открывать свое тело и душу любовнику. Данный как милость. Этот никогда ему не изменит. Но что дальше?

Битвы, праздники, девушки? А затем другие битвы, другие праздники, другие девушки? Интриги, завистливые взгляды, заверения в любви, клятвы в верности? Когда Ионафан, который спал в эту ночь со своей возлюбленной, проснется, Давид скажет ему, что устал, что хочет вернуться пасти свои стада. У него уже достаточно воспоминаний на его жизнь. Он просто хотел бы ласкать грудь Сары, дочери торговца фруктами, не опасаясь непонятных интриг, не оплачивая удовольствия женщины крайней плотью мертвых.

Пропели петухи. Небо зажглось и наполнилось щебетаньем птиц, будто неразборчивые пьяные и веселые музыканты бросились одновременно играть свою музыку.

К Давиду подошел Эзер. Он протянул ему чашу с горячим молоком для божьего избранника. Давид понял смысл этого жеста: жест брата, раба, любовника – все это может сделать человек для того, кого избрал. Он посмотрел на руки Эзера и вспомнил руки Ионафана: те же жесты, то же благочестие, тот же дар. Почему?

– Да пребудет Господь в мире с тобой, – сказал Эзер.

– А его благословения с тобой, – ответил Давид.

Вскоре по взглядам, которые тайком бросал на него Эзер, Давид понял, что тот хочет что-то сказать ему. И он не ошибся.

– Один человек хочет тебя видеть, – наконец сказал Эзер.

– Почему он не пришел? – спросил Давид, осознав тот факт, что отныне его престиж вынуждает посылать к нему эмиссаров для разговоров, к нему, пастуху из Вифлеема.

– Он не здешний, – сказал Эзер. – Он от тех, кто хочет тебя видеть.

– Саул? – спросил Давид.

– Нет.

– Кто?

– Самуил, Великий ясновидящий.

Лицо Давида окаменело. Самуил, легендарный Самуил, судья двенадцати племен, просил его прийти?

– Куда?

– К нему, в Рама. Час ходу на муле.

– Как ты узнал, что он просил меня?

– Эмиссар вчера сказал об этом.

– Зачем он хочет меня видеть?

– Эмиссар мне ничего больше не сообщил.

– У тебя есть какие-то предположения на этот счет?

– Много… А следовательно, никаких. – Эзер взял пустую чашу из рук Давида. – Пойдем, – сказал он очень почтительно. Давида позабавил тон адъютанта.

Мимоходом Эзер передал чашу слугам. Потом они отвязали двух мулов. Дворец еще спал. Верховые животные были привязаны к деревьям, около дома, на который жители Рама им указали как на дом судьи. И когда они туда прибыли, раб сказал, что судья в саду, посреди распаханного участка земли, где бегают куры. Давид заметил нескольких пожилых людей, повернувших головы, когда он вошел вместе с офицером. Один из них направился гостям навстречу; это был, конечно, он, Великий ясновидящий. Давид поцеловал его руку.

Самуил долго смотрел на него, и Давид выдержал взгляд его светлых глаз, удивленных, смеющихся. Но больше удивленных.

– Ты звал меня, вот я, – сказал Давид.

– Господь привел тебя, – ответил Самуил.

Он провел его мимо старейшин.

Густые, словно запорошенные снегом бороды, глаза, порой затуманенные возрастом, неподвижные. Их исхудавшие руки напоминали птичьи лапы, когти. Вытянутые, деформированные от возраста пальцы ног, сплющенные весом тела.

– Садись, – сказал ему Самуил, указывая на скамье место рядом с собой. И обратился к другим: – Вот Давид, сын Иессея из Вифлеема, герой Господа. Вы его знаете. Он убил одним ударом Голиафа, он убил сотни филистимлян. Господь вооружил его.

– Пусть пребудет с ним благословение Господа, – сказали старцы.

– Я позвал вас, – снова начал Самуил, – потому что время мое подсчитано. Вы просили у меня царя, и я вам ответил, что Всемогущий – вам царь. Но вы хотели царя любой ценой. Я вам дал Саула. Господь, который это исполнил своей милостью, отвернулся от него. У вас был царь, но не тот, которого предназначил Господь. Взор Всемогущего остановился на Давиде. Он будет вашим царем.

Давид ничего не понимал. Какой Господь? Он – царь? Невозможно. Самуил говорил о Боге как о единственном существе, незаменяемом, принадлежащем толькоям. Какой Бог? Какой бог иудейский: Эл, Баал, Хадад? А другие, кенейские, фенисийские, филистимские? Он более внимательно посмотрел на людей в одеждах земляного цвета, черного, зеленоватого, красного, пыльного. Один походил на старую хищную птицу с маленькими круглыми глазками, а другой – на старую ученую собаку. Еще один, что сидел рядом с Великим пророком, благодаря своей гриве с проседью напоминал льва с приплюснутой мордой. А вот тот словно белая коза на водопое…

– Что же, у нас будет два царя? – спросил старец Иссахар, Тобьель Бен Тобьель, похожий на козу.

– Я повторяю вам: Саул теперь как скорлупа. Он сохранил видимость ядра, но без божьей милости он – кожура. Вот ядро. Я вам его представляю при своей жизни. Я его посажу, чтобы дерево росло и укрывало вас в своей тени. У вас будет настоящий царь и предводитель, когда меня не станет. Давид отныне вам царь. Принимаете ли вы волю Всевышнего?

Они скептически посмотрели на Давида. Этот юнец – царь? Давид читал их мысли. У Саула был вид вожака, лицо нахмуренное, глаза словно угли. А он? Кровь прилила к его лицу, лицо Эзера, наоборот, побледнело.

– Какую же ошибку совершил Саул? – спросил наконец Анамель Бен Эфрон, слегка приоткрыв рот, что придавало ему насмешливый вид. Старец, похожий на льва.

– Мы это уже обсуждали, – холодно ответил Самуил. – Он один совершил жертвоприношение Галгале. Он не должен был это делать. Он не священник, не посланник Бога.

– Он совершил жертвоприношение, потому что ждал тебя семь дней, а ты не пришел, – настаивал Анамель. – Это не ошибка, за которую у него должны отбирать царство.

– Это ошибка большая! Очень большая! – вскричал Самуил. – Вы что, выбрали Саула священником? Или, может быть, он ваш ясновидящий?

Их взгляды стали рассеянными, на лица легла тень раздумий.

– А дети Саула? – спросил Тобьель.

Самуил опустил голову и тоже помолчал, прежде чем ответить.

– Я вам сказал: дерево мертво.

– Дерево мертво? – повторил Анамель Бен Эфрон.

– Дерево мертво, Анамель. Ты меня слышал. Они погибнут все.

– Погибнут от нашей руки? От руки Давида? Или от твоей, Самуил?

Давид подскочил. Ему прикажут убить Ионафана?

– Они погибнут по воле божьей, – ответил Самуил.

Давид чувствовал головокружение, ему казалось, что все это сон, бред, который овладевает человеком после выпитого вина. Его назвали царем, ему вонзили кинжал в самое сердце. Он закрыл глаза, чувствуя слезы. Смерть Ионафана. Нет, только не Ионафан! Пусть лучше Саул, но не Ионафан. Он снова вздохнул, терзаемый одновременно осознанием своей любви к Ионафану и предсказанием его смерти. Он сказал сам себе, что Самуил – старый безумец, говорящий вздор.

Старцы задвигали ногами, головой, руками, шумно задышали. Видимо, речь Самуила смутила их. Какой еще « Всемогущий » ?

– Какой Всемогущий? – спросил наконец Юсуф Бен Адель, старейшина племени дан. Тот, который походил на собаку, с добрым взглядом и спадающими на лоб волосами.

Подбородок Самуила вздрогнул. Эти люди племени дан, преследуемые филистимлянами, всегда ищущие приюта у других, не у себя, едва ли иудеи… Но и все остальные смотрели на него с вызовом.

– Кому мы должны жертвовать? Эле и Дане Всемогущему кенейцев? – сказал Юсуф Бен Адель. – Нашего бога зовут Баал. Каждое племя называет бога по-своему. Что мы скажем нашим?

Воцарилось долгое молчание.

– Если вы хотите продолжить чтить разных богов, – сказал наконец Самуил, – вы не отличаетесь от чужеземцев. Вы тогда не народ. Вы – сброд.

– Бог есть бог, какое бы имя он ни носил, – резко возразил Юсуф Бен Адель. – Будем спорить об его имени? Я очень хочу, чтобы мы воевали за территорию и колодцы, а не за имя!

– Очень хорошо, – проворчал Самуил, – чтите тех же богов, что и они, продолжайте распутничать с чужеземцами, блудите, как ханаане и филистимляне с юношами. Я вам не судья. Вы – другие люди дана, вы – как солома на ветру. Вы падете ниц перед первым появившимся жертвенником. Вы не только терпите в Ланхусе жертвенник, воздвигнутый Молохом, вы терпите его духовенство, но еще вы присоединяетесь к их мерзким обрядам!

– Мы разрушили этот жертвенник в прошлом, – ответил Юсуф Бен Адель. – Они его построили вновь, и он привлекает много народа. Не будем же мы воевать из-за жертвенника!

– Конечно, нет, – насмешливо ответил Самуил.

Давид слушал, цепенея. До этого момента он просто не обращал внимания на все, касающееся Бога и жертвенников. Его отец говорил, что он должен бояться гнева Эл, великого бога, но он ему никогда не говорил, что это единственный Бог и что единый Бог – бог иудеев.

– Послушай, Самуил, – прервал Анамель бен Эфрон, – мы просили царя, как другие народы. Ты дал нам Саула. Значит, он должен обязать всех считать единым Богом бога иудеев. Но он царь двенадцати племен, царь тех земель, где они живут. Где мы воспитывали наших детей. Где похоронены наши отцы, где мы возделываем наши поля и где мы пасем наш скот. Есть другие народы на этой территории. У этих народов своя религия. О чем ты просишь нас? Разрушать их жертвенники? Даже сам Саул не сделал этого.

– Вот по этой причине Господь отвернулся от Саула, – ответил Самуил.

Ответ возымел действие. Они утихли, потом еще раз их взгляды устремились в сторону Давида. Действительно, чувствовалась необычная милость неба в молодом человеке. Он чувствовал кожей весомость их испытующих взглядов. Взгляды старых глупцов, наделенных властью и хитростью.

– Он будет вашим царем, – провозгласил Самуил.

А они будут утверждать его царство. Но чего ждут от него? Вне сомнения, они думали, что он станет их игрушкой. Он посмотрел на их старую кожу, лица, похожие на старые бурдюки, и спросил себя, а когда в последний раз они доставили девушке удовольствие? Когда в последний раз девушка ласкала своей щекой их тело, а их щеки ее пальцы ног?

– Итак, у нас будет два царя, – повторил Тобьель Бен Тобьель, его тон был не слишком приятен.

– Давид – царь, а Саул уже нет, – возразил Самуил, пожимая плечами. – Может быть, ты скажешь, что солнца нет, потому что его закрывают тучи?

Давид слушал, не понимая. Как встретит он взгляд Саула?

– Ты защитишь единого Бога иудеев, и ты не потерпишь, чтобы на их территории поклонялись другому богу, – сказал Самуил, обращаясь к молодому человеку.

Он кивнул головой.

– Что я скажу Саулу? – он наконец осмелился спросить о том, что его тревожило.

– Ничего, – ответил Самуил. – Ты не будешь объяснять очевидное.

Давид не знал, что означало объяснять очевидное.

– Ты царь тайный и явный одновременно. И ты не можешь исчезнуть от твоего Бога Яхве, твоего Бога единственного, слышишь?

Давид снова кивнул.

– Ты слышишь? – повторил Самуил с возросшей силой. – Повтори за мной: мой единственный Бог – Яхве. Он мне дороже жизни.

– Мой единственный Бог – Яхве, – сказал Давид сдавленным голосом. – Он мне дороже жизни.

Тайный и явный одновременно. Что бы это могло означать? Он царь, но не может сказать об этом, но все знают это? Вот несколько часов назад он хотел вернуться в Вифлеем, пасти свои стада, а сейчас он находился в компании старцев, над народами которых он будет царствовать… Губы ссохлись, он проглотил слюну. И что скажет он Ионафану? – спрашивал он себя, но не осмеливался даже додумать свой вопрос. Он знал, что стал узником этого круга потешных стариков и что не сможет убежать. Здесь заканчивалась юность. Давид посмотрел на них украдкой, все эти старики полны слов, у них белые волосы, и он сказал себе, что единственный способ освободиться от их превосходства, от их высокомерия, от их авторитета – это быть их лидером.

– В дереве есть плоть и кора, – начал Самуил. – Сдери кору – и дерево переживет, выдери плоть – умрет. Ты – плоть. Это воля Всемогущего. Всемогущий назначил тебя управлять нашим народом. Ты – царь двенадцати племен.

Он – избранник Бога? Тревога охватила его. Но это сказал Великий ясновидящий: как в этом сомневаться? У него необычайный авторитет. Даже старейшины боятся Самуила. Когда он говорил, они следили за ним, будто каждую минуту ожидали удара с его стороны. Стоящий в дверях Эзер тоже испуганно разглядывал его.

Вошел слуга и направился к Самуилу, неся на подносе флакон. Ясновидящий встал, подал Давиду знак подняться. Остальные тоже поднялись.

– Давид, встань на колени, – приказал Самуил. – Давид, сын Иессея из Вифлеема, Господь указал на тебя, чтобы ты вел его народ к победе.

Он обмакнул указательный и средний палец во флакон и коснулся лба Давида.

– Давид, ты поведешь его народ по его воле, и твой дом будет царствовать во веки веков.

Он начертал пальцем три полосы на лбу: они стекли до бровей. Слезы наполнили глаза Давида. Рыдания вырывались из его груди, он не знал, что с ним случилось, но понимал, что это было что-то великое, поражающее воображение. Он поднял глаза и встретил взгляд Самуила. Зрачки, потускневшие от старости, излучали такую значительность, что он задержал дыхание.

– Да пребудет с тобой благословение, – сказал Анамель Бен Эфрон. Остальные также призвали благословение на молодого человека.

– Встань, Давид, – сказал Самуил. Он обнял его. Сухие и цепкие пальцы сжали его плечи, словно пальцы смерти. Давид схватил руки Самуила, склонился, чтобы поцеловать их, но покрыл слезами.

Остальные тоже обняли его. Последним был Эзер.

– Царь мой, – сказал он, – я – твой слуга.

И Давид залился слезами в руках того, кто спас ему жизнь.

Самуил приготовил вино.

– Взгляд людей – ничто, – сказал он. – Важен взгляд Всемогущего.

Глава 16

ТРАУР ПО ЖИВОМУ

По возвращении старейшин, присутствовавших на коронации Давида, в свои племена началось волнение.

– Итак, у нас два царя? – спрашивали недоверчиво.

– Не два, а один, Давид. Саул больше не царь.

– Но он командует армиями.

– Таково решение Самуила.

– Самуил лишился разума!

– Ну, так скажите ему это. Мы вам передаем его решение, это все.

– Это безрассудное решение! Вы не возражали?

– Мы признали его авторитет, когда он назвал Саула царем по нашей просьбе. Мы не стали спорить, когда он выбрал его преемника.

Племя за племенем, они решили отправиться к Самуилу в Рама и, посоветовавшись десять дней, наконец отправились в дорогу. Сидя на скамье перед домом, Самуил насчитал тридцать два мула.

Кряхтя, они взбирались на холм, а когда предстали пред ним, то почувствовали себя смущенными. Великий ясновидящий всегда внушал им нечто вроде ужаса.

Какое-то время они молчали, не находя слов, которые ранее прилежно повторили. Самуил как будто сверлил каждого взглядом из-под своих всклоченных бровей. Он узнал Абеля, священника, который помогал Саулу и, несомненно, присоединился к делегатам встревоженный тучами, которые сгущались над головой его господина.

– Ну, так что, – сказал пророк, – вы потеряли языки?

Они забормотали.

– Я знаю, почему вы пришли. Вы растерялись, словно стая перепелок. Мой ответ прост. У вас нет бога, кроме Яхве, и без него вы и в самом деле – стая перепелок. Без него филистимляне и другие быстро уничтожат вас и превратят в рабов. Я его слуга и его глашатай. Вы хотели царя, и я вам дал Саула. Но он не оправдал доверия Яхве. И вот я даю вам другого избранного – это Давид. Это все.

Это было ясно.

– Но… армия? – произнес Реу из племени юда. – Она подчиняется Саулу.

– Армии – под командованием единого Бога. Если вы будете выполнять его волю, армии защитят вас, он управляет ими. Они не будут защищать Саула.

– Они не защитят Саула? – переспросил Реу.

– Саул вскоре погибнет в сражении.

– Но… его сыновья?

– Все древо Саула падет.

Уверенность Самуила словно пригвоздила их к месту.

Он скрестил свои узловатые руки на коленях. Не руки, корни. Оспорить его решение в действительности означало попытаться распутать корни туи.

– Ты можешь передать эти слова своему хозяину, Ахия, – добавил старец немного громче. – Скажи ему, что я ношу траур.

Все повернулись к Ахие. Они увидели слезы, текущие из его глаз и оставляющие темные бороздки на его запыленных щеках.

Глава 17

Я – ЦАРЬ

Полузакрытые глаза, глаза бессонницы, покрасневшие, обведенные темными кругами. Саул не спал три ночи. Щеки его впали, подбородок слегка отвис, как у животного, которое хочет пить. Его физическая красота подверглась испытанию. Дерево, изнуренное бурей. Он исподлобья посмотрел на Ахию, который хорошо знал это выражение его лица. Это было выражение тяжкого гнева и губительных планов. Оно все чаще появлялось на лице Саула с тех пор, как Самуил убил в его палатке пленного царя Агага. Сегодня вечером он ушел с ужина, оставив своих сыновей и офицеров без объяснений, скрылся в палатке вместе со священником. Рабыня его жены Абихоат сказала, что ее хозяйка спрашивает, не нужно ли ему чего.

– Нет. Скажи ей, чтобы она спала спокойно, – ответил Саул. – Она и Риспа.

Рабыня кивнула. Риспа была сожительницей Саула. Вот уже неделю он и часу не был с ней. Не до удовольствия!

Весь дворец знал, что у Саула было отвратительное настроение. Он протянул руку к графину с вином и наполнил рог. Ахия посмотрел на него неодобрительно. Саул почти ничего не ел за ужином: крыло голубя и гроздь винограда. Он слишком много пил. Столько не пьют, когда не едят.

– И они там были все? – спросил Саул.

– Почти все.

– Кого не было?

– Из реувена, симеона и гада.

– Почему?

– Невозможно было оповестить их.

– От биньямина были? Ахия кивнул головой.

– Сколько человек от клана?

– По одному.

– Один человек из племени и даже не все племена, – проворчал Саул. – Заговор нескольких сварливых стариков. Они вернутся к себе и скажут, что у иудеев новый царь, смазливый юнец, им рассмеются в лицо. Все, что ты мне рассказываешь, – брожение падали! Ахия вопросительно посмотрел на царя.

– Ты не согласен? – спросил Саул.

– Нет.

– Почему?

– Присутствовали вожди старейшин всех кланов. Их мнение ценится. Другие примкнут к ним. У тебя натянутые отношения с союзом двенадцати племен. Многих обрадует новый выбор Самуила.

– Тогда все вы изменники! – воскликнул Саул.

– Если я должен сносить оскорбления, то не от тебя, Саул, – с вызовом в голосе ответил Ахия. – Это скорей их я предаю, если нужно было, чтобы я кого-то предал. И я не думаю, что эти разговоры о предательстве уместны.

– Провозглашают другого царя, в то время как царь – я и нет места разговору о предательстве? – вскричал Саул хриплым голосом.

– Если есть кто-то, кто предал тебя, Саул, то это Самуил. А я не думаю, что ты смог бы обвинить ясновидящего в измене. Вот почему я говорю, что эти обвинения в измене необоснованны.

Саул опустил голову и потянулся к вину.

– Ты много пьешь, – сказал ему Ахия.

Саул не обратил внимания на замечание священника и наполнил рог.

– Самуил… – тихо сказал он. – Что же я ему сделал?

Смирившийся Ахия в свою очередь налил себе вина.

– Может быть, здесь нет никакой твоей вины, Саул, – ответил он. – Может быть, это сделали двенадцать племен.

Саул поднял брови.

– Он считал тебя настоящим царем двенадцати племен, – продолжил Ахия. – Мы у него попросили царя, как другие нации. Он был уязвлен этим. Старейшины постарались ему представить, что его авторитет не оспаривается, но героям нужен военный предводитель. Я там был. Они ему сказали: «Самуил, ты уже не молод. Что будет с нами, если тебя не станет? Кто поведет нас и кто защитит?» И он согласился. Он знал, что его сыновья не могли идти по его стопам, потому что племена обвиняли их в продажности. Он выбрал тебя. Он думал, что ты будешь только военным начальником, выполняющим его приказы. Однако ты два раза не исполнил их – один раз передвинув дату жертвоприношения, не подождав его, другой – пощадив царя амаликитян. Он усмотрел в этом отрицание его авторитета. Ты снова ранил его в старую рану.

– Я царь или нет? – закричал Саул. Его глаза покраснели, как у шакала. Ахия испугался.

– Ты царь, Саул, никто не винит тебя. Но он думал, что это он царствует над твоей головой. Ты ему доказал обратное.

Ахия до конца осушил свой рог.

– И он провозглашает другого царя, в то время как царь – я! – Саул был вне себе. – Я должен убить его!

– Убить кого? – спросил Ахия.

– Самуила.

– Убьешь этого старого человека, и ты исполнишь его самое заветное желание: ты свергнешь себя с престола, Саул, – сказал Ахия, сглотнув слюну. – Ты – пленник Самуила до его естественной кончины.

Он взял финик с блюда, разгрыз его зубами вдоль, выплюнул косточку на ладонь, прожевал мякоть и поднял глаза на царя.

– Есть еще кое-что, Саул.

– Что?

– Яхве.

– Что Яхве делает в этой истории? – спросил взволнованно Саул.

– Что он делает в этой истории… – повторил Ахия, опустив глаза. – Он объединяет этот народ, это все.

– Что это значит?

Ахия вздохнул.

– Разве мне тебе это объяснять? Мы пришли из пустыни, привлеченные страной, где хватает всего. Мы завоевали эти земли. Мы продолжаем их завоевывать. Но кто мы? Горстка захватчиков, большая часть которых не имеет своих одежд, сандалий и которые вынуждены воровать оружие у своих врагов. Твои люди вооружены, Саул? Нет, ты это знаешь, у некоторых твоих солдат нет даже щита. Наше единственное оружие, которое объединяет двенадцать племен, – это вера. Если мы прекратим завоевывать, если мы сядем на минуту, то мы погибли. Мы поглотимся, рассеемся, раздробимся людьми этой страны. Это станет концом наследия Моисея. Мы закончим принятием их богов. Мы уже приняли, Саул. Сколько наших женщин тайком носят на своих животах, втайне от взглядов своих супругов, амулеты филистимлян?! Нас очень мало. Посмотри на людей племени дан, сыновей льва, сколько же их? Даже не шестьсот… А в провинции насчитывается пять тысяч филистимлян и того более. Ты понимаешь это. Наше единение – в Яхве.

Саул глубоко вздохнул.

– А Самуил – его представитель на земле. И, следовательно, наш единственный царь, если я тебя правильно понимаю. Ну а я, что должен делать я?

Он протянул руку к остывшему блюду и оторвал ножку птицы, которую разгрыз без усилия.

– Переносить, что у двенадцати племен есть тайный царь? Блестящий юнец?

– Этот блестящий юнец, как ты говоришь, их герой. Это их Самсон.

– Удар копья – и конец герою! – крикнул Саул. – Я царь! Это я царь!

Ахие показалось, что взгляд Саула напоминает взгляд бешеного животного. Он сделал огромное усилие над собой, чтобы сохранить хладнокровие и поскорее не убраться вон. Саул встал и зашагал по палатке. На стенах палатки, в отсветах лампад, оживали тени, которые напоминали огромных летучих мышей.

– Саул… – сказал Ахия. Но тот, казалось, не услышал его.

Поруганный монарх был у двери палатки, повернувшись спиной к своему гостю. Он дышал, как бык.

– Саул, если я тебе не нужен, я пойду спать.

Саул медленно повернулся. Прошло некоторое время.

– Я здесь из-за верности, – сказал Ахия. – Если моя верность не нужна, скажи мне.

Саул перевел на него тяжелый взгляд.

– Сядь, – сказал Ахия впервые повелительно, – и слушай меня. Если ты коснешься хоть одного волоса Давида, это будет как если ты дотронешься до Самуила.

Саул с трудом успокоился.

– На следующий день на твоей стороне не останется людей, даже твои сыновья отвернутся от тебя, слышишь?

Ахия рассматривал его: глаза, налитые кровью, отвислая нижняя губа.

– Ты царь двенадцати племен, а не мира. Твоя сила не справится с действительностью. Постарайся примириться с Самуилом. Постарайся смириться с ним.

– Унижение приведет только к падению, Ахия, ты это хорошо знаешь, ведь это ты сообщил, что Самуил носит по мне траур.

Ахия опустил голову. Это правда, откуп Саула просрочен.

Полог в палатку приподнялся, и вошел Авенир, обеспокоенный здоровьем своего царя.

– Да пребудет с вами мир Господа, – сказал он, посмотрев на двух мужчин.

– Да пребудет с тобой мир Господа, – ответил Ахия.

Саул мрачно посмотрел на него.

Авенир сел осторожно и украдкой глянул на Саула, потом вопросительно посмотрел на Абеля.

Саул кивнул головой. Потом он взял графин и налил себе в рог вина.

– Мир Господу, – забормотал царь. Это не было словами благодарности, а просто саркастическое эхо.

– А где наш герой в этот час?

– Давид? – спросил Авенир.

– Наш герой, – повторил Саул, опьяневший как от бессилия, так и от алкоголя.

– Он ужинал с Ионафаном, и мы говорили о девушке, которую ты ему обещал.

– Я ему пообещал мою дочь, – сказал Саул, насмешливо улыбаясь.

– Мелхолу, – сказал Авенир. – Он за нее заплатил двести краеобрезаний.

Саул кивнул:

– Это верно. Нужно будет об этом позаботиться. Итак, Давид дважды будет моим зятем.

Авенир и Ахия обменялись понимающими взглядами.

– Мир Господа, – сказал Ахия, вставая. – Я желаю тебе спокойной ночи, Саул.

Саул тяжело вздохнул и кивнул головой. Ахия уже поднял полог палатки, когда вдруг спохватился, вспомнив что-то важное, о чем хотел спросить, и обернулся.

– Саул, так завтра мы празднуем свадьбу Мелхолы и Давида?

Саул сначала кинул на него угрожающий взгляд, а потом разразился демоническим смехом, который перешел в икоту и под конец стал выглядеть как приступ эпилепсии. Так что, испугавшись грозного вида царя, Ахия поспешно вышел.

Его сандалии скрипели по утоптанной дорожке, и там, вдали от царского безумия, он остановился, прежде чем поднять щеколду двери своего дома. Он посмотрел на небо и вздохнул. Тихая ночь опустилась на Палестину. Она пахла травой и цветами миндаля, которые опьяняли сов и лис. Ночь смеется над чувствами людей. Ахия воззвал к защите Господа, прежде чем вернуться к себе и уснуть рядом с женой.

Глава 18

КАМЕНЬ И КОПЬЕ

Их взгляды встретились вечером, когда Саул, испытывавший досаду, поскольку гордость его была уязвлена, публично объявил о том, что отдает Мерову Адриэлу. Давид умел читать взгляды девушек. Взгляд Мелхолы говорил, что она стремилась вместо сестры перейти в руки героя. И эта немая речь помогла Давиду выдержать оскорбление непринужденно. Никто не удивился внезапному румянцу на ее щеках, когда вечером Давид бросил двести краеобрезаний перед блюдом Саула. Болтовня ее приятелей, как всякие сплетни, проникала сквозь стены, дворец полнился слухами, утверждавшими, что Мелхола испытывает пылкую страсть к Давиду. Никто не смотрел с удивлением во время свадебного пира, который последовал за празднованием помолвки, проведенной священником Ахией.

Зловещий пир: перекошенное лицо Саула, беспокойная фальшивая улыбка на лице его супруги Ахиноам, наигранная веселость Ионафана, озабоченный вид Авенира и Ахии – ничто не располагало к веселью. Приветствия солдат и офицеров, направленные Давиду, блеск их оружия, казавшийся золотым в свете факелов, все это терзало Саула, напоминало о конце его царствования. Внезапно царь встал, опрокинул ногой посуду и покинул пир, даже не оглянувшись на оклики сыновей.

Наконец молодые остались одни в палатке, охраняемые четырьмя лейтенантами Давида. Разгоряченный вином и гвоздикой, он снял свои доспехи, стянул тонкую рубашку, которую ему подарил Ионафан, и разулся. Она стоя наблюдала за ним в золотистом свете ламп. Он сделал к ней два шага, снял лавровый венок с ее головы и погладил волосы. Он гладил их долго, созерцая это лицо, устремленное к нему. Так долго он не смотрел ни на одно лицо. Это было лицо его супруги – первое лицо, в котором будет отражаться его собственное.

– Ты задумчив, – заметила она.

– Кто не таков, тот безумен, – ответил он.

Он снял с нее верхние платья из тонкой шерсти, расшитые золотом, и сбросил их на ковер. Она сняла платье, расшитое бирюзой, оставив только нижнюю юбку. С обнаженными торсами они стояли друг напротив друга. Он положил руки на ее грудь, большой палец медленно гладил ее соски. Она вздрогнула и на мгновение закрыла глаза, учащенно дыша. Казалось, ее шатает, она положила руки на грудь Давида. Юноша вдохнул аромат масел, которыми она натерлась перед обедом.

Он, обхватив ее рукой за талию, развязал пояс юбок, и они упали. Она сдержала крик, задрожав. Но рука Давида уже скользнула по линии живота. Потом еще ниже. Руки Мелхолы сжали руки молодого человека. Он высвободился на мгновение, чтобы снять набедренную повязку, и она увидела то, что никогда не могли описать слова кормилиц. Он смог прочитать испуг в ее влюбленном взгляде. Когда она приоткрыла глаза, на нее смотрели глаза Давида, и она обняла его еще сильнее.

Она прижалась к нему, он откинул ее на свою руку и уложил на ложе. Свежая солома скрипела; она обхватила лицо Давида, прижав свои губы к его губам, вдыхая пары гвоздичного вина. Тогда она схватила его, удивившись мягкости его тела, но он вдруг ускользнул, и тут случилось то, что должно было. Она была законной женой, и удовольствие, смешанное с болью, вырвало у нее крик искренний, хриплый, короткий.

– Я тебя буду охранять всю ночь, – сказала она, когда он уложил ее на покрывало.

Заря застала их обнявшихся, двуполое тело разделило Солнце.

Отдай мне урожай моих ночных посевов,

Как ты мне отдаешь урожай дневных, -

пел голос в сердце Давида, он хотел исполнить это вслух, но побоялся разбудить Мелхолу.

Прошу тебя, Господи, цветы, которые ты дал мне,

И с помощью твоего света я обменяю их на плоды.

Я – твое дерево, а ты – мое солнце.

Я тянусь к тебе тысячами рук моих ветвей…

Он сказал «Господь» и вдруг понял, что он говорил о Боге Самуила. Он вспомнил о старике, который сделал его царем. Он должен был знать, кто этот Бог. Не каждый человек – избранник Бога небесного.

«Я царь кого и чего, если не этой женщины?» – спросил он себя. Он не мог спросить об этом никого: ни Мелхолу, ни Ионафана, которые не ведали, что ему предназначено занять трон их отца, ни Самуила, который решил бы, что он сомневается в своей миссии.

Он склонился над Мелхолой и долго смотрел на нее: поджатая нога, приоткрытый рот, цвет кожи от бледно-бронзовой до румяной, соски как маленькие темные плоды. Он удивлялся, как сестры могут быть такими похожими и в то же время такими разными. В ней присутствовало то малое, что он заметил в Мерове, то, что вызывало напоминание о хлебе и меде, – только она была на два года моложе своей сестры. Мелхола заставляла думать о дереве, одновременно роза и гранат. Он назвал ее ласково «фруктовым садом».

Разглядывая ее тело, он поднялся до уха: лепесток розы – тот же цвет, тот же шелк на ощупь, но более сложные линии, предназначенные сбить с пути палец, отверстие, скрытое мочкой уха. Одновременно роза и ракушка. Здесь женщины ловят слова, слова, которые затуманивают их мозг. «В глубине души мы все женского пола посредством уха. Самуил овладел мной через ухо, с помощью уха меня взял Ионафан».

Он вздохнул, встал, оделся и вышел. Охрана стояла неподалеку. Солдаты приветствовали его улыбками. Возвращаясь с утренней прогулки и приводя в порядок сандалии за палаткой, Давид услышал шепот лейтенанта охраны напарнику: «Камень для Голиафа, копье для детей царя». Он удержался от смеха. Кормилицы шли к Мелхоле, чтобы одеть ее для праздника.

Чуть позже он сыграет ей на лире.

Глава 19

ЛИРА И ИЗМЕННИК

Он сделал это в тот вечер, когда они снова уединились в палатке.

Счастлив человек,

Которого ведет солнце Господа

К созданиям, которых он избрал,

Счастлив человек,

Которого Господь ведет

Сквозь тьму!

На протяжении многих недель после своего прибытия в Гиву он не пел еще ни разу. Мелхола обнаружила, что голос ее супруга горячий, изменчивый, что удивило ее и сразу пленило, пробуждая волнение, охватившее ее накануне. То высокий голос ребенка, то низкий голос мужчины, и было чему удивляться, как ему удавалось воплотить в себе двух совершенно разных людей? Она тем не менее не удивлялась, вспоминая, с каким удовольствием несколько часов назад отдалась этому молодому человеку, который воплощал в себе одновременно кротость жертвы и силу хищника.

Она подала ему теплое вино, чтобы усладить его горло, и вспомнила о страстном влечении, которое Ионафан испытывал к Давиду, в то время как притяжение его усиливалось и развивалось в тени, словно дым, который выходит из ящика, где горит, истощаясь, ладан.

Затуманенный взгляд, потерянный в реальном мире, Давид понимал теперь слова Самуила, там, в Рама, когда перед старейшинами он говорил о Боге Яхве, едином Боге иудеев! Да, надо было, чтобы он был один! Нужен был один Бог, потому что приближалось время испытаний, и к могуществу кого, если не этого Бога, взывал Давид, пастух, ставший царем.

Его голос поднялся, натянулся тетивой, вибрируя стрелой.

«Давид!» – пела Мелхола про себя. Ее сердце закружилось в этой музыке.

Ей почудилось, что она слышит шепот, она подняла полог палатки и увидела в темноте людей, впереди которых стоял Ионафан.

– Давид! – закричала она. – Они все тебя слушают. Целая толпа стоит перед входом!

Он поднялся, чтобы посмотреть на неожиданных слушателей. Его лейтенанты, солдаты, дети и несколько старых женщин. Они действительно стояли и слушали его в ночи. Он смущенно улыбнулся.

– Мы думали, что слышим вестника божьего, – сказал Ионафан вкрадчиво. – Сожалею, что прервал тебя.

Взволнованные, они расцеловались в ночном сумраке, едва освещаемом факелом. Он схватил руку Ионафана, положил ее на плечо и спросил, как эти люди узнали, что он поет.

– Услышали солдаты охраны, позвали других, и слух, словно дым по иссушенному холму, распространился по Гиве.

– Ты споешь также для нас? – спросила старая женщина, беззубо улыбаясь. – Ведь это в первый раз меня вытащили из постели помечтать!

Он кивнул головой, чуть удивленный силой притяжения своего голоса. Он споет для них, да.

– Для кого же пою я?

Взгляд Ионафана подавлял его. Он поскорее устремился в палатку.

Мелхола не поняла, почему в эту ночь Давид был более пылок, чем в предыдущую. Он добивался ее больше, чем она побуждала его.

«Любить и предать любимого! – думал он, отходя ко сну, в тот вечер его собственное предательство жгло ему лицо. – Какое страдание для изменника! Какая несправедливость для невинного! Сначала я взял его любовь, а теперь трон! Да поможет мне Бог, ведь он хотел этого!»

В ту ночь по его щекам текли слезы.

Глава 20

РАЗРЫВ

Глухая тоска воцарилась в Гиве, как пылкий ветер.

Весь город знал, что Саул закрылся ото всех в своем доме в течение уже многих дней. Одни говорили, что он мучается от тоски, другие ссылались на мигрень. Царь никого не видел, за исключением его детей, супруги Ахиноам, любовницы Риспа, а также Абеля и Авенира. Но основная причина этой меланхолии была известна всем: блестящие успехи Давида. Они-то и бередили рану царского самолюбия.

– Его звезда померкла, – шли слухи по вечерам после ужина среди солдат, крестьян и сыщиков.

После свадебного ужина Давид не видел Саула, и он очень удивился, когда Ионафан пришел просить его развеять меланхолию отца своим пением. Давид поднял на Ионафана изумленный взгляд.

– Твой отец, кажется, не ценит мое присутствие, – сказал он.

– Твой успех затмил его славу, это неприятно царю, – ответил Ионафан, – но он умный человек и одолел свое чувство.

Ионафан шагал взад-вперед, испытывая смешанные чувства.

– Это хороший случай для примирения, а также для демонстрации своей доброй воли, – прибавил Ионафан.

– Почему он закрылся в своем дворце?

– Я думаю, из-за Самуила. Как ты знаешь, великий ясновидящий отвернулся от него, и мой отец страдает от этого.

Давид проанализировал слова Ионафана, и его сердце забилось чаще: знал ли Ионафан, что не только Самуил отвернулся от Саула, но и другие знатные люди, а также о том, что пророк назначил преемника Саула? Его снова охватила дрожь, когда Ионафан обронил:

– Рассказывают даже, что это тебя Самуил выбрал сменить отца.

Было ли известно Ионафану о коронации Давида в присутствии старейшин? Или до царевича дошли только смутные слухи? Испытывающий взгляд Давида Ионафан воспринял как вопросительный.

– Ты не знаешь об этих слухах? Ну! – воскликнул Ионафан. – Но они бессмысленны, поскольку мы, три брата, являемся наследниками нашего отца. Даже если отец и слышал об этом, он не придал тому никакого значения, и ты ошибаешься, думая, что он обижается на тебя из-за причуды Самуила.

Боль лишила Давида речи. Он проклял желание власти, которое сжимало его сердце своей железной рукой, подавляя самые нежные чувства. А он, Давид, пастух, который любил петь, охраняя свои стада, оказался безоружным, заключенным в одну клетку с царем, принужденный небесными властителями к дуэли, из которой он должен выйти победителем, но с разбитым сердцем.

Давид кивнул головой. Ионафан расценил этот жест как согласие.

– Я знал, что ты не сможешь отказать мне, – сказал он. – Я ему передам.

Давид весь день не мог унять тоску. Он поделился своими чувствами с Мелхолой, но та успокоила супруга:

– Если Ионафан тебя об этом просил, значит, он уже сообщил об этом моему отцу, – сказала она. – А если мой отец согласился, чтобы ты пел для него, значит, он хочет примирения.

Вечером, взяв свою лиру, Давид медленно направился к дому Саула. Его встретил надсмотрщик рабов, потом появился Ахия.

– Я думаю, что это пойдет ему на пользу, – сказал он вполголоса. – Все утверждают, что ты восхитительный певец. Я сожалею, что не слышал тебя раньше. Но я буду рядом, за дверью, чтоб наконец получить это удовольствие.

И он сам открыл дверь.

– Саул, Давид ждет твоих приказаний, – провозгласил он.

– Пусть войдет, – послышался голос царя.

Комната, где находился монарх, была такой темной, что Давид его сначала не увидел. Толстый ковер закрывал два окна, и, вне сомнения, Саул жил здесь при свете ламп, так как воздух был пропитан запахом масла. Три большие терафемы[4] из дерева, украшенные золотом, стояли вдоль стены.

– Входи, – сказал Саул, и Давид заметил его, лежащего высоко на скамье, покрытой шкурами животных. Бронзовый щит у стены и ручное копье отражали лучи света. Давид был поражен худобой царского лица, в сумерках с трудом различимого. Нос заострился, выступая из массы костей, борода спускалась до груди. На мгновение в глубине одного глаза возник красный отблеск, как на оружии, как у дикого зверя. Давид сглотнул слюну.

– Ионафан мне говорит, что ты поешь, как ангел, и что тебя приходят слушать даже к твоей палатке. Ты определенно наделен множеством талантов, Давид.

– Благодарю тебя, царь, мой отец, – ответил Давид, прикидываясь, что не заметил иронии комплимента.

– Располагайся, – сказал Саул, указывая на подушки на полу напротив сундука, инкрустированного слоновой костью.

Давид повиновался, несколько секунд спустя он извлек несколько нежных нот из своей лиры. Саул не двигался.

Взываю к тебе, о Боже,

О моя скала, не будь глух к моему крику,

Так как, если ты ответишь мне молчанием,

Я стану подобен тем, кто спускается в пропасть.

Услышь мою просьбу милосердия,

Когда я взываю о помощи,

Когда я поднимаю руки к твоему святому жертвеннику,

Не увлекай меня с безбожниками,

С теми, чье сердце полно злыми хитростями, кто

Говорит вежливо с соседями.

Воздай им по трудам и по их заслугам;

Воздай им все, что нужно, за совершенное

Их руками,

Воздай им должное,

Потому что они не беспокоятся о трудах

Божьих,

Ни о том, что его руки создали,

Пусть он их свалит и не поднимет никогда!

Он прочистил горло медом и поэтому знал, что поет верно. Он посмотрел на Саула и почувствовал, что тот его не видит, взгляд был устремлен на него, но веки не шевелились. Саул молчал.

Будь благословен, Боже,

Так как он услышал мой зов.

Бог – моя сила и мой щит,

Он – моя совесть;

Мне хорошо, мое сердце прыгает от радости,

И я благодарю его всем телом.

Господь – сила народа,

Убежище его царя…

Словно молния, ожила неподвижная фигура царя. Он выпрямился, схватил своей рукой копье и бросил его в Давида ловким и быстрым движением. Давид, заметивший движение Саула, бросился на пол, а копье с силой пронзило сундук, на котором он недавно сидел.

– Лжец! Ты насмехаешься надо мною, воркуя здесь, как невинный голубок! Маленький евнух-интриган! Я не попал в тебя на сей раз, но я тебя догоню в следующий, – ревел Саул.

– Теперь я понимаю Самуила, – прошептал Давид, дрожа.

Саул испустил крик ярости и бросился на него. Однако внезапно открылась дверь и появился Ахия, бледный, с глазами, вылезшими из орбит. Давид оттолкнул его и воспользовался всеобщим замешательством, чтобы убежать.

– Поймайте его! – кричал Саул.

Но Давид был уже далеко. Он долго бежал в ночи до леса, который окутывал Гиву. Переведя дух, он обхватил лицо руками. У него все тело изнывало от боли, как будто он был весь изранен.

Действительно, это был разрыв. Судьба разорвала грамоту, на которой до этого момента имена Давида и Саула были вместе.

– Как я был наивен! Боже! Боже, помоги мне! – стонал он.

Он понимал, что больше не принадлежал себе. Он был инструментом в руках высшей силы, волю которой провозгласил Самуил. И этой силой был Бог Самуила и отныне его, Давида. Только этот Бог, который сделал его царем, мог защитить его.

Глава 21

БЕГСТВО

Когда его рассудок успокоился, Давид вышел из леса, так как не был склонен уступать зверям ту шкуру, которую проспорил людям. Его беспокоили не маленькие плотоядные летучие мыши, когда они точно и мягко летали над его головой, не мангусты, скользящие между ног, а скорее кабаны, стремительно атакующие, как он сам атаковал филистимлян, а также гнезда ос, которые он боялся столкнуть с низких ветвей деревьев. Ведь Давид убежал из дворца Саула со своей лирой, единственным оружием, и в рубашке – всей имевшейся у него одежде.

Луна заливала светом холм с вершины, там, где спал город. Там отныне находился самый грозный враг, еще страшнее, чем Голиаф и все филистимляне: Саул. Другой царь, мечтал непроизвольно Давид. Другой царь, так как намерения Самуила проникли в него: Давид осознавал себя царем, смутное убеждение поселилось в нем. Он начинал верить в то, что настоящим царем будет он сам. И он вдруг понял то, что жестоко предсказал Великий ясновидящий: сок дерева Саула отныне был отравлен. Саул скоро падет.

Поднимаясь на холм, он убедил самого себя, что подверженный болезни Саул, несомненно, уступил приступу гнева и не будет продвигать дальше свой убийственный план. И что, конечно, ни Ионафан, ни Мипал не будут без причины убивать собственного зятя. Но он убедил себя только наполовину, и осторожность толкнула его обратиться в дом Эзера, своего адъютанта, чтобы провести там остаток ночи.

Дом находился на достаточном расстоянии от дворца. Он постучал в дверь. Ему отворил сам Эзер, подняв лампу, чтобы рассмотреть вошедшего.

– Мой царь, – вскрикнул он тревожно при виде растрепанного Давида. – Что происходит?

– Я прошу у тебя приюта на одну ночь.

Эзер быстро отодвинулся, чтобы впустить Давида.

– Входи, прошу тебя, входи, – сказал он, широко распахнув дверь.

– Саул пытался меня убить, и я убежал в лес.

– Ты хотел защищаться лирой? – спросил Эзер.

Сидя на табурете, Давид рассказал о произошедшем.

Хижина ожила, проснулась жена Эзера, она вышла посмотреть, что происходит, и еле сдержала удивленный возглас при виде Давида.

– Согрей молока, – попросил ее Эзер. – И приготовь ложе для моего хозяина.

– Ты можешь отправить кого-нибудь к моей жене сообщить, что я цел и невредим? – спросил Давид.

– Своего сына, – ответил Эзер. – Он не привлечет внимания.

Это был десятилетний худой паренек, сначала вялый со сна, а потом оживший от предвкушения своей ночной миссии.

– Будь осторожен, следи, чтобы никто не шел за тобой на обратной дороге. Легко, как мушка, невидимо, как ветер, слышишь?

Мальчишка кивнул. Его глаза горели, полные отважной гордости.

– Ты думаешь, что за ним могут следить, чтобы убить меня? – сказал Давид.

– Никто в армии не поднимет палец на тебя, – ответил Эзер. – Даже Авенир, если ему отдаст приказ царь. Но у Саула есть беззаветно преданные люди. Он может купить наемного убийцу.

Давид задумчиво выпил молоко и съел хлеб с кунжутом. Он немного успокоился.

– Этого следовало ожидать, – сказал Эзер. – Старейшины не могли долго хранить секрет. Ахия был осведомлен о твоем миропомазании Самуилом, и он передал весть Саулу.

– Но Ахия неплохой человек, – заметил Давид.

– Он неплохой человек, но он слуга Саула, а не Самуила. Он бы чувствовал себя виноватым, не сообщи об этом Саулу. В любом случае, рано или поздно Саул узнал бы о твоем царствовании. Твоя смерть – это единственная месть Самуилу. Как ты этого не понял?

– Что Ионафан? – спросил Давид.

– Мы говорили о тебе вчера. Он не верит, что было коронование, и если бы я даже сказал, что присутствовал там, он бы мне не поверил. Он слишком уверен, что он сам наследует трон.

Давид вздохнул и растянулся на ложе.

– Спи с миром, – сказал Эзер. – Я поставлю охрану.

Давид проснулся с первым лучом солнца. Выйдя из своих покоев, он нашел у дверей двух солдат, которые сердечно поприветствовали его. Давид умылся. И немного погодя сын Эзера с гордостью сообщил ему, что поручение выполнено. Сам Эзер приехал с малоприятными новостями. Оказалось, что после бурной ссоры с Ахией Саул опять закрылся в своих покоях, отказываясь кого-либо видеть.

– Ты можешь вернуться к себе, – сказал Эзер, – но я не знаю, насколько именно времени. Саул тебя считает предателем, и он попытается снова убить тебя, чтобы его дети унаследовали трон.

Жена Эзера принесла две чаши с горячим молоком; хозяин протянул Давиду одну из них и продолжил:

– Саул потерял над собой контроль. Я боюсь, как бы не произошло ничего дурного в случае боя с филистимлянами, в котором Саул должен принять участие. Но в любом случае его время сочтено.

«Что делать?» – спрашивал себя Давид.

Как будто услышав его мысль, Эзер сказал ему:

– Давид, ты – царь. Потерпи. Твой день записан на небе. Самуил знал, что делал.

Давид отправился домой с тяжелым сердцем. Когда он толкнул дверь, Мелхола бросилась к нему. Она плакала.

– Самуил сглазил его! – бормотала она. – Как ты мог сделать подобную вещь!

Но Давид не смог ей ответить.

Жизнь вернулась в свое русло, возобновились обычные разговоры Давида, Авенира и Ионафана по поводу стычек с филистимлянами. Лазутчики Хебре Невчеих постоянно следили за перемещением своих врагов, и все, казалось, указывало, что они собираются в окрестностях Гивы с племенами дан и биньямина. Стычки значительно умножились через несколько дней. Приходилось выжидать, чтобы удобнее расположить отряды, не дав им потом рассеяться при нападении. На этом настаивал Давид. Авенир и Ионафан придерживались другого мнения, и трое мужчин готовили свои отряды для решающего действия. Ни Авенир, ни Ионафан не посвящали Саула в свои диспозиции; царь словно впадал в младенчество.

В момент расставания Ионафан бросил долгий взгляд на Давида. Тот смущенно улыбнулся и спросил царевича, о чем тот думает.

– Я тебя узнал в весну твоей жизни, – ответил Ионафан. – Я смотрю на твое лицо и вижу лето. Взгляд сумрачный и зрелый.

Давид качнул головой, заставляя себя молчать, чтобы не пробудить в Ионафане серьезные причины для конфликта с отцом.

– Что бы ни случилось, я клянусь: ничто не сможет нас разлучить.

Глаза Давида увлажнились.

Несколько дней спустя, когда, по данным лазутчиков, филистимляне собрали десять тысяч человек на севере у подножия горы Вефель и на западе на границе долины Аялон, Давид застал Мелхолу сильно возбужденной, с искаженным лицом.

– Давид, надо сейчас же уезжать! – сказала она ему. – Покидать Гиву! Если нет, то завтра ты умрешь! Саул с утра приказал слугам следить за домом. Они уже три раза спрашивали о тебе, я сказала, что тебя нет и я не жду тебя раньше завтрашнего дня. Я сообщила Ионафану. Он поможет тебе бежать. Я знаю, что они вернутся завтра на заре, а может, даже ночью.

– Куда же я пойду? – спросил он дрогнувшим голосом.

– Ионафан ждет тебя под окном во дворе слуг.

Мелхола протянула ему лиру. Он захватил свой плащ.

Убедившись в грозящей ему опасности, Давид отправился во двор слуг. Он наклонился через окно и заметил внизу темную фигуру: это был Ионафан. Он тихо свистнул. Ионафан поднял голову и протянул руки. Давид перекинул ноги через окно и чуть было не упал. Ионафан поддержал его, натянул капюшон плаща на плечи и голову.

– Иди за мной, – шепнул он. – Мы спустимся по дороге, она пустынна в такой час.

«Вот, – думал Давид, – куда привели победа и красота – к недостойному бегству: словно вор, я должен скрываться в ночи».

Они спустились по крутой дороге, долго шли, потом Ионафан остановился.

– Я тебя оставлю здесь, – сказал он. – Иначе отец меня тоже будет преследовать.

Ночь надела свои сумрачные одежды, пейзаж, омытый луной, был как плохой сон.

– Иди на юг, к племени юда. Там тебе будет лучше, – сказал Ионафан.

– Произошло что-то новое? Теперь твой отец хочет меня убить?

– Нет, но помутнение рассудка усиливается. Накануне я тебя отправил к нему петь, он мне поклялся, что не коснется и волоса на твоей голове. Однако он меня обманул. Он себя обманул. Он не принадлежит больше себе. Пусть боги сжалятся над нами.

«Боги, – подумал Давид. – Почему их много?» Они расстались. Ионафан дал Давиду флягу и сумку с хлебом и финиками. Каждый раз, когда Давид оборачивался, он видел неподвижную фигуру Ионафана, пока ночь не поглотила его.

На заре посланники Саула постучали в дверь дома. Рабы пошли им открывать; с ними была Мелхола.

– Мы пришли арестовать Давида по приказу царя, – сказали они.

– Вы арестуете больного человека? – спросила она.

– Мы должны его увидеть.

– Только не будите его. Он спит.

Она отвела их в едва освещенную комнату. Они заметили укрытого человека на ложе. Всклоченные, слипшиеся волосы говорили о том, что у него действительно жар.

Они вернулись во дворец, объясняя, что не могли вытащить больного из постели.

– Принесите сюда постель! Я убью этого притворщика своими руками! – гремел Саул.

Они вернулись к Мелхоле, невзирая на ее протесты, вошли в комнату Давида, подняли постель и принесли во дворец. Когда они положили ее к ногам Саула, хитрость была раскрыта. Одеяло было сложено втрое, а то, что они приняли за шевелюру, было козлиной шкурой. Саул едва не задохнулся от гнева.

– Приведите мне Мелхолу!

Они привели ее во дворец, почти таща за руки.

– Почему ты мне солгала? – хрипел он. Он еще держал меч в руке.

Она подумала, что он обезглавит ее. Может быть, он и сделал бы это, но здесь присутствовали также три брата Мелхолы. Саул чувствовал их присутствие, хоть и не замечал их в своем гневе. Он понял, что в своей ярости он рискует собственной жизнью. Мелхола подняла на него холодный взгляд, полный презрения.

– Он сказал, что убьет меня, если я не сделаю то, что он просит, – ответила тихо. В ее голосе звучала ненависть, но это было так неуловимо, что свидетели не могли ее услышать.

Однако эта ненависть оказалась заразительна. Она обошла весь город. Каждый знал – Саул стал безумным. Великий ясновидящий это предсказал. Разум Господа покинул царя. Саул стал диким зверем, которого следовало избегать.

Глава 22

СМУТНЫЙ ЗНАК

Давид провел ночь в гроте, в компании совы. Спал он чутко. Проснувшись на заре, он съел немного хлеба и фиников, которые ему дал Ионафан, и выпил из своей фляжки. Он знал местность: здесь он сражался. Здесь было много рек, он мог найти инжир. Но Давид решил идти на север, а не на юг: он знал, кого ему нужно было видеть.

Спустя три дня, добравшись до Рамы, он впервые осознал, что он – изгнанник на этой земле. Юноша взобрался по тропинке, ведущей к дому Самуила, как если бы возвращался к своему отцу, и был встречен двумя рабами, работавшими в саду, которые пошли предупредить Мириам о его приходе.

Она поцеловала его руки и, кланяясь, сказала: «Добро пожаловать, мой царь». Мириам поискала глазами его свиту и вопросительно взглянула на Давида. Он сказал, что пришел один. Они вернулись в дом. Спустя мгновение показался Самуил. Глаза его были прищурены, так как он уже плохо видел.

– Давид! – воскликнул он, повернувшись к силуэту, который с трудом различил перед домом.

Давид подбежал к старику, и тот обнял его своими костлявыми, но еще сильными руками. Юноша не мог сдержать слез.

– Я знаю, – сказал старец сразу.

– Как ты узнал?

– Это было предусмотрено. Разум Господа покинул его.

– Он два раза пытался убить меня.

– То, что ты здесь, доказывает, что Господь с тобой, а не с Саулом. Саул и его племя прокляты.

– Что же мне делать?

– Выживать до его скорой смерти. Все племена отныне знают, что ты царь, избранный Богом.

– Храни тебя Господь! – сказал Давид.

Самуил поднял свой костлявый палец.

– Через шесть лет от Саула и его рода останутся одни кости!

Он помолчал минуту.

– Ты должен выжить до этого момента, Давид! Ты слышишь? Выжить! Любой ценой! Господь этого хочет! Он хочет, чтобы ты построил его дом и чтобы ты собрал его народ, чтобы ты сделал нацию. Нация, которая внушит страх своим соседям!

Откуда он это знал? Какая сила владела его голосом? Она заставила Давида содрогнуться.

– Потом, – снова начал Самуил, – снова начнутся испытания, и тогда могущество Всевышнего будет тебе необходимо.

– Где мне скрыться? – спросил Давид. – Какое племя примет меня?

– Племена состоят из людей, и все люди примут тебя. Пока твоя сила будет влиять на них, и знак Господа будет ясен, но все они смогут также и предать тебя. – Старик присел на скамью перед домом. – Когда Саул умрет, он ничего не оставит в своем царстве. Даже царства. Племена захотят рассеяться по пустыне, как строптивые бараны. Твоя задача будет сложной. Тебе нужно будет собрать их.

– Что я буду делать без тебя? – еще раз спросил Давид.

– Я только слуга моего Господина. Это он вооружит твою руку и вдохновит тебя.

Между тем Мириам пришла сообщить, что она приготовила пищу для царя. Самуил и его посетитель вошли в дом. Давид был голоден. Он проглатывал птицу, начиненную зерном, салат из горьких трав, печенье с медом и светлое шипучее вино.

– Останься этой ночью, – сказал Самуил, – а потом уходи, потому что люди Саула будут искать тебя прежде всего здесь. Ты можешь попросить убежища у Ахимелека, в Нобе. Этот священник – честный человек. Но избегай горы Скопи – она в руках кананеев. Жди своего часа. Если я покину этот мир, не беспокойся. Проси и надейся, что Господь видит тебя.

Давид растянулся на ложе, приготовленном рабами, и тут же уснул. Потом Самуил разбудил его для омовения. Затем присоединился к нему на вечерней молитве. Давид поужинал с человеком, сделавшим его царем. На лице этого человека была печать невозмутимости, свойственная тем, кто близко видел смерть. Хрупкий, словно пропитанный минеральными солями, старик все время оставался невозмутим. Угадывал ли он мысли Давида? Или же он считал, что эмоции – это проходящие болезни или знак слабых душ и что со временем Праведник научится не волноваться?

Так случилось, что в тот вечер Давид понял, что он представляет собой смутный знак на огромном пергаменте, согласно Великому ясновидящему, знак, нарисованный рукой самого Бога.

На следующий день он тысячу раз оглядывался на дорогу, чтобы увидеть силуэт Самуила, стоящего на холме, до тех пор, пока эта картинка не растаяла в свете, льющемся с небес. Но он ее никогда не забудет.

Он унес с собой лиру, финики и хлеб. Для царя это было немного.

Глава 23

МЕЧ

Он вышел из Галилеи, идя по правому берегу Иордана. Вот так прошел он территорию племени иссахар и племени менашше. Давид радовался, что обладал острым взглядом: он внимательно наблюдал за дорогой, поскольку знал, что филистимляне узнают в нем победителя Голиафа. Как только он замечал поднимающуюся вдали на дороге пыль, он прятался за скалу и ждал, пока прохожие не пройдут. И действительно, часто это были кананейские солдаты. Однажды даже большой отряд с пятью колесницами, сопровождаемыми конниками и лучниками, которые с грохотом прошли по дороге мимо него.

Вот так, спрятавшись, лежа на животе за скалой, он заметил однажды на дороге шестерых путников, пригляделся к ним и узнал солдат из легиона Ионафана: двух лучников, трех наездников и одного франдера. Должны ли они отомстить за смерть? Он услышал, как один из них сказал:

– Самуил нам сказал, что мы его найдем у Нова.

Самуил не мог его предать. Потом он узнал Эзера среди солдат и сказал себе, что из всех людей после Ионафана Эзер никогда не предаст его. Он встал и позвал их. Они остолбенели, потом бросились к нему с радостными восклицаниями:

– Это Ионафан послал нас. Он встревожился, когда узнал, что ты один на дороге. Он прислал нас к тебе! – после долгих объятий бессвязно объясняли солдаты. Они рассказывали о Гиве, как избежали опасной пропасти Шеола.

– Давид, Саул стал безумцем. Ионафан, ах, Давид, если бы ты знал…

– Если бы я знал что?

– Его отец только и говорил о том, как тебя убить.

Они привезли с собой немного провизии, что позволило им не слишком страдать от голода, – хлеб, сыр, сушеный инжир… Они надеялись найти селение, где в обмен на какую-нибудь услугу их накормят. Через три дня Давид узнал подножие горы Скопу, к востоку от которой располагался небольшой посад Ноб, где жил Ахимелех. Настало время: они израсходовали все свои припасы. Но когда они туда вошли, то разочаровались: в Нобе не дадут пир в честь их приезда; дома вовсе не казались благополучными. Сколько было жителей в этом местечке? Не было и трех сотен: священники, земледельцы, вынужденные постоянно поливать землю, чтобы хоть что-то вырастить, мелкие ремесленники. Давид спросил дорогу к монастырю, они почти пришли к нему. Здание было чрезвычайно простым. Давид постучал в дверь. Им открыл седой, сгорбленный мужчина лет пятидесяти.

– Я ищу Ахимелеха, – сказал Давид.

Искра удивления мелькнула во взгляде старика. Он бросил осторожный взгляд на шестерых солдат.

– Это я. Это твои друзья? Входите.

Когда они вошли, он опустил щеколду. Перед ними стоял знаменитый Ахимелех, священник, который некогда служил в большом храме Сило и который испытал огромную боль, видя Мост согласия, разрушенный врагами.

– Я – Давид.

Он качнул головой. Конечно, он его узнал по описаниям. Может быть, он был направлен на парад в Иерусалим, когда праздновали победу над Голиафом.

– Я пришел от Самуила.

– А они?

– От сына Саула, Ионафана. Это друзья.

– Добро пожаловать. Я знаю.

Гонцов было много, и новости быстро распространялись.

– Самуил сказал мне спрятаться у тебя.

На лице Ахимелеха появилось выражение затруднения и скепсиса. Он слегка нахмурил брови.

– Пристанища ищут у сильных. Я – слабый человек, Ноб плохо укреплен. Для твоего же блага я скажу, что это видимое убежище. А Саул непременно будет преследовать тебя, чтобы убить, несмотря ни на что. Эти укрепления не удержат его.

– Могу ли я здесь переночевать?

– Конечно, конечно! – сказал он, поднимая руки к небу. – Вам нужно воды? Я пришлю вам братьев.

Давид подождал минуту, и Ахимелех вернулся с пятью священниками, которые засуетились вокруг пришедшего, расспрашивая его о шрамах, разглядывая его: это был будущий царь двенадцати племен! Они доверительно протягивали ему руки, устремляли свои глаза в его, как будто хотели прочесть его мысли и постичь чувства. Он это понимал: они удивлялись, что он так молод и беден. Но на то воля Великого ясновидящего, если он сменит Саула, кто осмелится оспорить решение Великого судьи, особенно в таком важном вопросе, как царство?

Ахимелех протянул Давиду флягу: тот выпил ее до дна.

– Сколько времени мы сможем оставаться здесь? – спросил Давид.

– Во имя нашего судьи Самуила и в твоих интересах, – ответил один из священников, – как можно меньше. Здесь ты не заложишь основу завоевания царства. Но наше гостеприимство тебе обеспечено.

В Нове не осталось таких молодых людей, как Давид, – все ушли. Нов был чем-то вроде монастыря для изгнанных священников. Одним из немногих молодых людей, которых Давид там увидел, был Авиафар – угловатый юноша с пылким лицом. Чем жили эти люди? Умеренность в пище, в чем Давид и его товарищи убедились в первый вечер, была образцовой: суп с крупой и салат, приправленный капелькой масла и соли. Ни вина, ни мяса. Возможно, эти люди были до такой степени отрешенны, что больше не мечтали ни о мясе, ни о вине.

Через три дня Давид и его спутники решили поискать более удобное место. Священники собрались попрощаться с ними, пришли несколько мужчин из деревни, один из них показался Давиду знакомым, но он отогнал эту мысль. Давид спросил у Ахимелеха, не могут ли они дать им продуктов на несколько дней. Нет, у них ничего не было. Совсем ничего. Только хлеб для приношений, это были пирожки из цветочной муки, которые клали на алтарь Богу. Давид отказался.

– Вы – солдаты Бога, – сказал Ахимелех, – он не рассердится, если вы съедите то, что предназначено ему. Но я хочу знать, есть ли у вас пороки. Вы не можете прикасаться к этим хлебцам, если вы не чисты.

Давид и мужчины переглянулись, последнее время они не предавались бесчестью. Они убежденно качнули головами.

– Мы чисты, – ответил Давид. – Но долго мы такими не будем, возможно.

Ахимелех вытаращил глаза.

– Если мы еще останемся без пищи, мы рискуем стать трупами, а трупы порочны.

Печаль проступила на лицах священников. По знаку Ахимелеха один из них пошел за хлебцами, которые были завернуты в тонкую ткань. Их было двенадцать, и солдаты уложили их в свои сумки. Это было впервые, когда Господь дал им испеченный хлеб, отметил Схаммах, сын Аже, один из солдат Давида.

– Но у нас есть другой подарок для тебя, – сказал Ахимелех. Он протянул Давиду длинный и тяжелый предмет, завернутый в несколько кусков материи.

– Посмотри, – сказал он.

Давид развернул свиток и остолбенел. Меч Голиафа!

– Как? Откуда?.. – спросил он.

– Вспомни, – сказал Ахимелех. – Когда ты ехал в повозке, держа между ног этот меч и голову филистимлянина, ты его вручил Ахие, священнику. Мы его положили на алтарь, а потом взяли, чтобы спрятать.

Солдаты были околдованы этим непропорциональным мечом. Какой гигант имел столько силы, чтобы поднимать его и умело пользоваться им? А ведь Давид убил и обезглавил этого гиганта!

– Это твой меч, и он к тебе сегодня возвращается, – добавил Ахимелех. Священники поддакивали. Сын Ахимелеха довольно улыбался.

Спустя одну луну Давид и его люди узнали последствия их короткого пребывания в Нове. Они пришли в пустыню Иудеи, когда Авиафар догнал их на дороге. Одежда в лохмотьях, заплаканный, исхудалый.

– Мой отец, моя мать… остальные, все остальные… – начал он и зарыдал. Его рассказ, когда он смог говорить, был ужасным. Лицо, которое Давид узнал, прощаясь в Нове, было лицо Дойка Идумеянина, одного из слуг Саула, беззаветно преданного ему. Он донес своему господину, что Давид нашел пристанище в Нове, и Саул послал военный отряд арестовать Ахимелеха, других священников и их семьи и привести их в Гиву. Он сказал Ахимелеху:

– Ты помог Давиду, ты призвал к нему Господа; ты отдал ему меч, и в этот час он замышляет заговор против меня. Ты участвуешь в заговоре, и ты должен умереть.

Ахимелех пытался защищаться, оправдываясь тем, что сам Саул сделал Давида своим зятем и дал место в своем доме, но Саул не хотел и слушать его. Он отдал приказ убить людей Нова. Однако вернулся, лейтенанты не захотели поднять мечи против священников. Тогда это взял на себя Доик Идумеянин. Потом он с отрядом солдат убил всех жителей и сжег деревню. Авиафар, увидев, что Доик Идумеянин приехал без отца, догадался о предательстве и убежал.

Давид и его спутники слушали, потрясенные его историей.

– Саул, Саул, тяжелой будет рука Господа на твоем затылке! – прошептал наконец Давид, держа руку на плече Авиафара, пока тот не прекратил плакать.

Глава 24

СЛАБОУМНЫЙ

Итак, восемь человек. Ни огня, ни места для ночлега. Ничего.

Доказательством их бессилия было то, что, выходя из леса, невнимательные, поскольку уже несколько дней подряд не ели, они наткнулись на отряд кананейских солдат в две или три сотни. Многие из солдат были пьяны. Ни бежать, ни сражаться не было возможно, на это требовались силы. Кананейцы окружили их, правда, они не были агрессивны, но насмешливы и довольно грозны.

– Посмотрите, кто там идет – солдаты, которые потеряли своего генерала! – расхохотались они.

Их внимание привлек огромный меч, который тащил Давид.

– Это ты воюешь этим мечом, молодой человек? – спросил один лейтенант.

Давид смотрел на него взглядом идиота.

– Как тебя зовут?

– Давид.

– Тебя зовут Давид и ты воюешь этим мечом? Снова идиотский взгляд с подходящей улыбкой.

– Да.

– Не ты ли случайно тот Давид, который убил Голиафа?

– Это я, это я! – крикнул Давид таким тонким голосом, что его спутники смутились. Но он тайком подмигнул им. Лейтенант крикнул солдатам:

– Эй, этот щелкопер говорит, что он убил Голиафа!

Они снова захохотали и стали щупать бицепсы Давида, корча презрительные гримасы. Он позволял это делать, как будто сам забавлялся.

– Вы солдаты какого царя? – спросил Авиафар, который понял игру.

– Анхуса, царя Гефского.

– Он богатый, ваш царь? Лейтенант захохотал.

– Это царь, мальчишка.

– А он может дать нам поесть, мы голодны!

Все опять засмеялись. Они подумали, что этот Давид – сомнительный воин, и вот еще один молодой дурак.

– Да, мы хотим есть! – закричал Давид.

Его спутники усердствовали: они голодны, очень голодны. Лейтенант дал им хлеба и сыра. Усердие, с которым они истребляли запасы, подтвердило, что они не лгали.

– Надо отвести их к царю, – сказал один солдат. – Он будет рад познакомиться с грозным Давидом!

– Можно еще раз поесть, – сказал Давид. – Что вы делаете так далеко от Гефа?

Это был прибрежный город, а они направились в противоположном направлении.

– Мы идем биться врукопашную с царем Саулом! Давид замахал руками и сделал вид, что тщетно пытается приподнять меч Голиафа.

– Я могу пойти? Я его не люблю! – вскричал он. – Нет, мы не любим Саула! Все! Присоединяйтесь солдаты и Авиафар. Мы хотим пойти с вами!

Но лейтенант и окружавшие их солдаты были скептически настроены в отношении воинских способностей этих бродяг.

– Вас отправят в Геф, – ответил лейтенант. Он отправил отряд в двадцать человек сопровождать Давида и его ватагу. Так как солдаты Анхуса имели более чем достаточно пищи, дорога заняла всего три дня.

– Что делать? – шепнул ночью один из товарищей Давида.

– Предоставь это мне.

– Ты не хочешь сейчас бежать?

– Это очень рискованно.

– Ты будешь продолжать строить из себя идиота?

– Конечно.

В Гефе, как и везде, Давид был, конечно, известен. По дороге во дворец Анхуса при его появлении Давид и его товарищи пели песни.

– Саул убил тысячи, а Давид десятки тысяч.

Люди Гефа были филистимляне, и эти песни могли дорого стоить лжебезумцам, скорее пленным, чем посетителям. Когда эскорт прибыл во дворец и Давида ввели в зал, он догадался, что пузатый и угрюмый человек, сидящий в глубине, был царь Анхус. Давид вошел, прыгая на одной ноге, лицо сохраняло идиотское выражение.

Царь вытаращил глаза на эти выходки. Окружавшие его придворные и военные были ошеломлены.

– Ты Давид, сын Иессея?

– К твоим услугам, славный царь.

Он раскачивался с одной ноги на другую, увлеченный этим детским упражнением.

– Это ты убил Голиафа?

– Это я убил Голиафа! – воскликнул он, поднимая руки и теряя равновесие. Он издал крик орлана. Царь вытянул голову и шею, чтобы ближе разглядеть хвастуна.

– Как ты его убил?

– Булыжником. Пум. И он упал!

Он повторил движение, и царь инстинктивно сделал едва уловимый защитный жест.

– Пить, – сказал Давид.

– Но это кретин! – вскричал царь. И, повернувшись к солдатам, которые его к нему привели, воскликнул: – Настоящий кретин! Мне что, не хватает безумных и кретинов, так вы привели этого дебила ко мне домой? Дайте ему напиться и вышвырните за дверь вместе с его приятелями!

Те же солдаты схватили Давида и его спутников и толкнули их к двери; там они протянули им кубки, а потом прогнали из города победителя Голиафа и его приятелей. Авиафар еще дрожал от страха.

Солнце садилось. Когда они отошли на достаточное расстояние от Гефа, Давид воскликнул:

– Мы счастливо отделались!

И ими овладел приступ безудержного хохота.

Глава 25

СДЕЛКА ВОРОВ

Они повернули обратно: побережье было в руках филистимлян, и если они угодят им в лапы, то не выберутся так легко, как в прошлый раз.

– Если бы у нас был лев! – воскликнул Исбозет Аммоните, один из спутников Давида.

– Или если бы нас было больше… – добавил Давид.

Они прошли прибрежный район Адулама у подножия горы Хеброн, стараясь держаться от нее как можно дальше, чтобы избежать встречи с филистимлянами, и теперь шли по мелким камням к зеленому дубовому лесу, где могли найти убежище. Опять-таки с пустыми животами.

– Я бы съел змею! – воскликнул Авиафар.

– Сначала попробуй ее поймать, – сказал Давид. Но они остолбенели, когда пришли к пруду: там было полно куропаток. Их было около сотни. Дул встречный ветер, и птицы не могли ни услышать, ни почувствовать внезапное нападение людей. Те подпрыгнули, как кошки, рухнули, кто лицом в воду, кто в траву, но каждый держал свою куропатку: некоторые поймали даже по две. Теперь у них было десять куропаток на восьмерых, и это должно было помочь им немного наполнить вечером их животы.

Оставалось приготовить птиц, но без дыма, чтобы не привлекать внимания филистимлян, которые, конечно, были повсюду. Они уже долго блуждали по лесу, когда Авиафар заметил проем грота. Проскользнули туда.

Остывшие угли, остатки пищи и подстилки – все свидетельствовало о том, что довольно широкий грот служил уже чьим-то убежищем. Но голод приказывал, и они начали щипать дичь, потом резать, потрошить, в это время Давид и Авиафар пытались развести костер из веток, собранных снаружи. Им понадобился час, чтобы зажечь огонь с помощью пакли и искры кремня, а потом поддерживать его ветвями и сухими листьями.

Грот был задымлен, перья птиц летали повсюду, но им было все равно. Кто-то из солдат принес медную чашу, в которую собирали стекающий жир; туда обмакивали остатки двух священных хлебов. Это была царская еда. Вот было бы хорошо, если бы куропатки вернулись завтра, их бы так же поймали и съели.

Они спокойно обсасывали кости, сожалея об отсутствии вина, когда появились двое человек. Руками, испачканными в жире, Давид и товарищи похватали оружие. Вошедшие подняли руки.

– Во имя любви к небу! Добро пожаловать к нам!

– Почему к вам? – спросил Давид.

– Это наш грот, здесь мы живем, – сказал один из мужчин, достаточно крепкий, с рыжей гривой, но довольно оборванный. Другой, смуглый, с обветренной кожей, не казался приобщенным к культуре. Это не были ни солдаты, ни крестьяне, ни пастухи. У них были кинжалы на бедрах.

– Положите оружие и садитесь, – сказал Давид, – затем мы поговорим.

Мужчины исполнили приказание и положили на землю сумки, которые выглядели полными, и бурдюк с вином.

– Как получилось, что вы живете в гроте, если это место находится в часе ходьбы от Адуллама?

– Я мог бы задать тебе такой же вопрос, – сказал один из мужчин, усмехаясь. – Может быть, у вас то же ремесло, что и у нас?

– Какое?

– Мы – воры.

Тот, кто говорил с Давидом, обратил на него ясный и улыбающийся взор. Казалось, он совсем не стыдится своего ремесла. Авиафар и солдаты таращили глаза.

– Послушай, – продолжил мужчина, – если бы я был царем и разорял соседний город, говорили бы, что я хорошо исполняю свою работу. Единственная разница между мной и царем в том, что я не царь.

Давид расхохотался.

– Почему вы воры?

– Потому что наш царь не отдал нам нашу часть награбленного, – ответил рыжий. – Вы, следовательно, не воры, если задаете такой вопрос?

– Несомненно, в этом бурдюке украденное вино, – сказал Эзер.

– Ты правильно догадался, чужеземец, а я догадываюсь, что ты хочешь пить.

Он развязал кожаные веревки бурдюка. И восемь мужчин устремились искать в своих сумках чаши и кубки, из которых они обычно пили воду.

– Подождите! – закричал Давид. – Кто может поручиться, что ты и твой приятель не собираетесь напасть на нас втихомолку, предлагая нам вино?

Смуглый начал смеяться.

– Мы умные воры, чужестранец. Что мы можем украсть у вас? Достаточно посмотреть на ваш ужин, чтобы понять, что вы голы, словно галька.

Он пустил вино по кругу.

– Это вино Галилеи, – заметил Эзер.

– Точно. Мы его украли у каравана богатого торговца. А украли мы не только вино.

Разложив покрывало на земле, он выложил из сумки сыры, вяленую рыбу, хлеб с кунжутом, медовое печенье, сушеный инжир, финики, кувшин масла… Это было достаточно убедительным приглашением к мирному разговору.

– Как тебя зовут? – спросил Давид.

– Меня зовут Амон, а моего приятеля Эли. А тебя?

– Давид.

– Так это тебя, Давид, разыскивают люди царя Гивы? Давид качнул головой.

– Тогда это ты убил Голиафа, – добавил Амон, бросая взгляд на меч, лежавший за Давидом. – И почему же такой герой, как ты, ловит куропаток, чтобы прокормиться?

– Длинная история, – ответил Давид.

Амон пустил по кругу хлеб, потом круглый твердый сыр.

– Могу ли я воспользоваться своим ножом, чтобы нарезать хлеб? – насмешливо спросил он. Он медленно дожевал хлеб и сыр, потом широким жестом показал на оставшееся: – Берите. Есть еще. Вы должны присоединиться к нам, если не хотите ложиться спать с пустым животом.

– Ворующих царей видели, но никогда не видели коронованных воров, – ответил Давид. – Это вы должны присоединиться к нам.

– А как мы будем жить? – спросил Эли.

– Люди дадут нам провизию, потому что мы их будем защищать.

– От кого?

– От воров, – улыбнулся Давид.

Амон и Эли расхохотались.

– А когда я стану царем, я поставлю вас во главе отрядов.

– Ты хочешь стать царем? – иронично спросил Амон.

– Он и есть царь, – сказал Эзер.

– Ты смеешься над нами? – вскричал Амон.

– Великий судья иудеев назвал его царем вместо Саула, – пояснил Эзер.

– Так вот почему вы здесь, – задумчиво пробормотал Эли.

Утром маленький отряд Давида насчитывал уже десять человек. Двумя днями позднее два раскаявшихся вора привели шесть приятелей.

Глава 26

ВНОВЬ НАЙДЕННЫЕ

Деревни их принимали, предлагая ночлег и пропитание в обмен на некоторые услуги в полях или в доме: прополка, сбор олив и миндаля. Никто их не знал или делал вид, что не знает, но со времени измены Дойка Идумеянина они никому не доверяли. Некоторые восхищались приветливостью Давида, и иногда он даже пел по вечерам, правда, редко, так как боялся быть узнанным слугами Саула. У него спрашивали имя, он отвечал, что его зовут Давид, и некоторые говорили: «Кажется, нашего будущего царя тоже зовут Давидом, и он красив». Некоторые спрашивали у солдат, не является ли молодой царь сыном Саула, но никто не догадался, что это он и что он не сын Саула. Девушки бросали на него взгляды, которые заставляли его мечтать. Его сердце осталось в Гиве, но часто он думал о предсказании Самуила и о проклятии, тяготевшем над родом Саула.

Враги были повсюду: люди Саула и филистимляне. Когда они появились на Соленом море на северном побережье в селении, которое называлось Бет Ха-араба, они узнали от рыбаков, что солдаты из Гивы приходили спрашивать, не видели ли они молодого человека по имени Давид. И поскольку Давид уже назвался, он смог лишь возразить, что в мире много людей с таким именем, как у него. Так как у него был иудейский акцент, он не казался чужеземцем и смог скрыться без лишних расспросов.

Следуя затем по долине Акор, они пересекли пустыню Иеруэль, потом пришли в Иудею и достигли Зифы. Давид отыскал там старого пастуха, с которым работал несколько дней, за что тот предоставил ему кров и пропитание. Остальные добывали свою обычную пищу. Давид думал о том, что Вифлеем в двух днях ходьбы. Может быть, повернуть туда со своим отрядом? Но вес меча возвращал его к действительности. Великий ясновидящий пророчил иное.

Вечерами Давид смотрел на луну. Прошел месяц, Давид спрашивал себя, а не поторопить ли слова Самуила? А остальные, Мелхола, Ионафан, что они? Забыли ли они его?

Он пас стада со стариком, когда увидел на дороге пыль, поднимающуюся от каравана лошадей, ослов и мулов.

– Что делают эти люди в наших краях? – проворчал старый пастух. Он положил руку на свой кинжал. Окрестности кишели грабителями, но они передвигались группами по пять-шесть человек, а этих было намного больше. Кроме того, грабители никогда не садились на ослов, только на лошадей.

Его рука сжала кинжал, и он нахмурил брови, когда маленький караван свернул с дороги, чтобы ехать по тропе, ведущей к ним. Давид встал, и волнение охватило его. Он бросился к первому всаднику.

– Ионафан! – крикнул он, ветер пронес это имя над тонкими стеблями полыни, васильков и мясистых лютиков, которые заполняли долину. Первый всадник остановился, быстро спрыгнул на землю и подбежал к Давиду. Они крепко обнялись.

– Я чувствовал себя брошенным! – выдохнул Давид.

– Как видишь, я здесь! – ответил Ионафан, смеясь.

Другой всадник тоже спешился: это был Жоаб, известный наездник. Весь караван остановился под нахмуренным взглядом старика. Раздавался лай собак.

– Все это твои люди, – сказал Жоаб. – Вот семя твоего народа.

Их было около двух сотен, с оружием и поклажей. Кровь прилила к лицу Давида. Он поднял руки к небу.

– Слава Господу! – вторили ему.

Авиафар и другие вернулись с охоты, шесть солдат из прибывшего отряда первыми бросились к Давиду, обрадовавшись встретить здесь своих друзей. Атмосфера радости заполонила все – вокруг слышались лишь восклицания и смех.

Давид собрал всех пеших. Трое из них подбежали к нему, подняли его, крича от радости, в то время как он смеялся. Это были его братья, трое лучников, – Елиав, Аминадав и Самма.

– Помнишь ли тот день, когда бранил меня за то, что я хотел выступить против Голиафа? – сказал Давид Елиаву, когда они наконец поставили его на землю.

– Мог ли я знать, что это Бог Яхве вооружил твою руку? – возразил Елиав.

Бог. Итак, они тоже приняли Бога Самуила. Он не стал говорить об этом, повернулся к остальным и поприветствовал их, называя каждого по имени: десять всадников и десять лучников. Отныне под его командованием сто двадцать восемь человек.

– Но что говорит Саул? – спросил Давид, повернувшись к Ионафану и Жоабу.

– Какой вес имеет то, что может сказать Саул? – ответил Жоаб. – Эти люди утверждают, что они солдаты настоящего царя.

Давид вздрогнул от неосторожно произнесенных слов. Молчавший до этого Ионафан положил руку на плечо Давида.

– И сюда придут другие, множество других, – сказал он. – Теперь я знаю, что это ты будешь царствовать в Израиле. Я буду твоим помощником.

– Да хранит тебя Господь! – прокричал Давид. – Пусть то, что ты сказал, сбудется!

И, чуть помедлив, на одном дыхании выпалил:

– Мелхола!

Выражение лица Ионафана ответило раньше слов:

– Она жива и здорова, но она несчастлива.

Он посмотрел на Давида печальными глазами.

– Мой отец рассердился на нее за твой побег. Он отдал ее в жены другому.

– Другому! – вскричал Давид.

– Палтиэль. Он хороший человек.

Слезы заблестели в глазах Давида.

– Ей надо было идти с тобой, – сказал Ионафан. – И я тоже должен был идти с тобой. Однако я тебя люблю, поэтому я здесь.

Давид долго молчал. Он подумал, что его помолвки с двумя дочерьми Саула, Меровой и Мелхолой, никому не принесли счастья. И, чтобы отвлечься, он повернулся к Эзеру, который присутствовал при этой сцене, напряженно вслушиваясь в разговор, и спросил его:

– Вы из Гивы приехали такими вооруженными? Вас могли заметить!

– Нет, – ответил Ионафан, – мы ехали не такой длинной дорогой. Мы прибыли из Шефелы близ Лакши, где мой отец и Авенир готовятся штурмовать филистимский город.

– А первое сражение?

– Именно оно вынудило филистимлян уйти на юг.

– Ну, тогда не должен ли я присоединиться к вам? – воскликнул Давид.

Ионафан медленно опустил голову.

– Нет, Давид. Предательская стрела не заставит себя ждать. Это сражение не твое. Я не знаю почему, но мне кажется, что солнце моего отца на закате. Моя жена родила недоношенного ребенка. Мне не нравится этот знак. Это знак того, что удача нас оставила. Нет, я снова повторяю: это не твоя битва. Ты туда отправишь других.

Эзер взял Давида за руки:

– Мы тебя не предадим, даже если мы не вернемся. Понимаешь? А те, кто к нам должен присоединиться, но не сделает этого, предадут тебя.

– Но не должен ли я защищать мой народ? – возразил Давид.

– Это еще не твой народ, – сказал Ионафан. – Для начала ты должен выжить, Давид.

Это было почти слово в слово речью Самуила. Давиду было запрещено рисковать своей жизнью. Любовь нашла те же слова, что и божественное провидение.

– Мне пора ехать к своему отцу и моим братьям, – сказал Ионафан. Он сел на лошадь, помахал рукой и уехал. Вскоре вдалеке виднелась лишь тень всадника в облаке пыли.

– Очень хорошо, – сказал Давид Жоабу, овладевая собой. – Сколько, по-твоему, человек должно к нам присоединиться?

– Я бы сказал, три сотни. Солдат, для которых ты являешься символом победы, довольно много. Я не удивлюсь и тому, если через несколько дней их будет тысяча.

– Тогда нам нужны укрепления, – сказал Давид. – Мы не должны просто так оставаться в пустыне, не защищенные от врагов.

Они решили, что самое близкое и наиболее приспособленное место – это небольшое поселение Орша, на холме на юг от Хеброна. Там находилось три колодца, а население было немногочисленным.

Сгорбленный, безучастный к шуму, поднятому молодыми людьми, старый пастух внимательно наблюдал за этой сценой, подложив руки под подбородок.

– Так это ты – царь Давид, – сказал он, когда Давид подошел проститься с ним. – Я сказал себе…

– Что ты сказал?

– Я сказал, что этот юноша слишком красив, чтобы над ним не было божественного знака.

Глава 27

АВИГЕЯ

В действительности они приходили волнообразно. Пятьдесят в первый день, десять во второй, потом еще сто в третий. Они стекались. К концу четвертого дня Эзер насчитал их еще сто двадцать три.

Но они не останавливались. Казалось, в небе над Вифлеемом сверкала звезда, указывая будущее предназначение, к участию в котором стремились люди, чтобы окунуться в его славу. Человеку нужна слава. А солдату – как двум простым людям, впрочем, эти иудеи были все солдатами.

Через десять дней их были уже сотни. Не дезертиры, а энтузиасты. Необходимость сражаться без Давида лишала их страсти, а сражаться хорошо – это сражаться страстно. Они окружали его ежечасно, чтобы увидеть его, услышать, прикоснуться, если удастся.

– В какое сражение поведешь ты нас? – спрашивали они.

– Завтрашнее сражение будет самым большим и самым прекрасным, – отвечал он.

Некоторые женщины присоединялись к ним. Орша, где до настоящего времени было лишь несколько домов дуаров (бедуины Северной Африки), стремительно разрастался. К удивлению жителей селения, которые жили без предводителя, Давид заставил возводить укрепления с дозорной башней, а также построил новые жилища и даже баню. Орша молниеносно превратилась в цитадель.

Моавитяне не спорили, впрочем, они не были склонны к протестам: люди Давида познакомили их с торговлей, и теперь, когда приходили арабские караваны, купцы, едва остановившись, восклицали от изумления: Орша стала городом. Они спросили, как это произошло. «По воле царя Давида», – ответили им. Они решили, что Саул мертв, а Давид является его сыном. Поскольку, с их точки зрения, если бы это было не так, он не стал бы царем племени иудеев.

Кроме того, людям Орши, которые являлись пастухами, нравилось то, что вновь пришедшие могли защитить их от грабителей. Пастухи округи, моавитяне, аммонитяне или другие, тоже радовались этому: они платили за защиту скотом, зерном и вином.

Раньше не проходило и недели, чтобы грабители не появлялись из соседней Аравии разорять дуар. Обычно по пять-шесть человек на маленьких быстрых лошадях, они убивали несколько человек, насиловали женщин, чтобы показать, что они не шутят. Они были удивлены и одновременно разъярены, столкнувшись с настоящими солдатами, которые устремились на них с копьями и мечами, разрубая их на куски. Их самыми жестокими врагами стали Эли и Амон, в чине лейтенантов, а также другие рекруты-воры. Ни один разбойник не спасался, но Амон отдал приказ отпускать одного налетчика, чтобы он рассказывал о поражении. Через несколько недель в округе наконец воцарился мир. Армия Давида наводила порядок в большей части Иудеи, от этой службы армия получала пищу, одежду, содействие.

Не будучи царем Израиля, Давид был в любом случае царем пустыни Иудеи до берегов Соленого моря.

По мере того как новые солдаты Саула присоединялись к нему, положение становилось все ненадежнее. Запасы мяса и зерна были недостаточны. Более того, из-за предательства или распространения новостей новость об успехах Давида и его группы дошла до Гивы. Достаточно сильные, чтобы править в регионе, они не могли еще противостоять отрядам Саула.

– Нам нужны союзники, – сказал Давид на совете, который был сформирован спонтанно и состоял из его братьев, Эзера и нескольких солдат.

Союзники были уже необходимы, так как часовой заметил отряд солдат Саула. Они с разведкой проходили вокруг Орши. Пастух, которого они спросили, постарался передать их слова: «Итак, вот там прячется узурпатор и его шайка ренегатов. Как только мы закончим с филистимлянами, мы придем свести счеты».

Давид знал, что Орша не выдержит долгой осады, если Саул пошлет несколько тысяч человек.

– Начнем с житейских проблем, – сказал Эзер.

В Кармиле, на юге Хеврона, жил богатый скотовод по имени Навал, который, как и другие, извлекал выгоду от новой армии Давида. Имея три тысячи овец и тысячу коз, не говоря уже о землях и долинах, Навал был влиятельным человеком. Давид отправил к нему четырех эмиссаров, чтобы предложить торг.

Они вернулись через день вечером, раздосадованные и раздраженные. Навал прогнал их.

– Кто такой Давид? Кто этот сын Иессея? В наши дни все беглые рабы провозглашают себя царями! Вы продаете ветер, а просите мясо в обмен! – ухмылялся он. – Идите, скажите вашему хозяину, что все мне говорят, что он просто хвастун и что мой скот – не подарок. Я сам очень хорошо защищусь от всех воров!

Давид рассердился.

– Мы покажем ему, чего стоят армии хвастунов! – закричал он. Он решил выслать карательную экспедицию в короткий срок.

Но на следующий день дозорные донесли, что на дороге, ведущей к цитадели, показался караван. Караван! Давид быстро поднялся.

– Бараны, козы, быки! – кричали ему дозорные с высоты башни и земляных валов. Это явно была не военная экспедиция. Во главе этого странного каравана ехала женщина на ослице. Давид расхохотался.

Женщина двигалась по дороге и когда достигла ворот Орши, Давид пошел встречать чужеземку, удивленный еще больше. Она была красивой. Она осмотрела Давида с ног до головы, и показалось, что она его узнала. Рабыня заторопилась помочь ей сойти на землю, а Давид протянул ей руку. Потом она опустилась перед ним на колени, но он ее поднял.

– Я думаю, что это ты Давид, о котором говорят, что он царь. Я супруга Навала, меня зовут Авигея.

– Это я, – сказал он.

– Если ты не царь, то скоро им станешь, – сказала она звонким голосом под изумленными взглядами собравшихся людей.

– Царь должен быть красивым, а ты красив, как царь. Мой господин и хозяин Навал, – сказала она, откидывая капюшон, – привык находиться в кругу пастухов, вот поэтому у него такие манеры. Впрочем, у него и имя-то такое… (Навал – деревенщина по-древнееврейски). По-моему, он отказался платить тебе за твою царскую защиту? Я это исправила, – сказала она, показывая на скот, который рабы загоняли на тесную площадь Орши. – Здесь тридцать баранов и овец, столько же коз и шесть быков. Я еще привезла птицу, зерно, сыр и вино.

Давид не смог сдержать довольной улыбки. Один осел был нагружен птицей, связанной за лапки, на другом были привязаны бурдюки с вином. Авигея не бросалась словами.

– Добро пожаловать, Авигея, и пусть благословения Господа будут с тобой. Но скажи мне…

Она прервала его:

– Это не ворованное, Давид. Это часть свадебного выкупа, принадлежащая мне.

Эзер еле сдерживал себя, чтобы не взорваться от смеха, думая о двух сотнях краеобрезании, которые были отданы за Мелхолу и о той их части, которая принадлежала ей.

– Мне кажется, что это еще часть справедливости. Авигея объяснялась уверенно, даже немного выспренно, но в любом случае с жаром и искренностью.

– Милостью воздастся тебе за чувство, которое ты называешь справедливостью, – сказал Давид. – Я могу лишь беспокоиться о том, что твой супруг…

Она остановила его жестом руки.

– Он не обеднеет от нескольких голов скота, – сказала она. – Мой супруг очень богат.

Давид с отвращением думал о расправе, которая могла угрожать ей по возвращении. Авигея попросила стакан воды, он предложил ей сок плода тамариндового дерева и пригласил поужинать в Орше.

– Мне придется провести ночь здесь, – заметила она.

– Я устрою тебя в жилище, достойно тебя и твоей щедрости, – ответил он.

Он отдал ей свой дом: в эту ночь он спал у Эзера. Солдаты разместили скот, расставив его по маленьким стойлам. Авигея прошла в предназначенное ей жилище в сопровождении своих рабов.

В первый раз за последние недели в Орше пировали. Стол был простым, но обильным, однако вино текло не менее скупо, чем обычно. На празднике Авигея заняла место царицы. Сидя справа от Давида, она оказалась на троне. В ласковом сиянии лампад она улыбалась очаровательно и величественно.

Но Давид спрашивал себя, было ли великодушие незнакомки искренним, каким она хотела его представить? Очевидно, что супруга Навала привезла с собой уборы, которые не были, конечно, в числе даров, а принадлежали только ей. И, наконец, лукавая сноровка, с которой она расспрашивала Давида о его споре с Саулом, взгляды, которые она бросала на него из-под черных насурьмленных ресниц, не давали поверить в ее бескорыстность. Может быть, она хотела проявить себя? Глаза Давида открылись: Авигея приехала, чтобы завоевать расположение будущего царя. Но она была замужем, и более того, завтра она возвращается.

Продолжение истории ему принесли его люди. В час, когда она вернулась, она застала своего супруга, пировавшего со своими людьми, как если бы он короновался. Он был пьян и поэтому не в состоянии слушать о походе своей жены. Она возобновила свой рассказ на следующий день. Навал пришел в бешенство, а потом рухнул под апоплексическим ударом. Он не умер, но ему не стало лучше. Спустя десять дней второй удар довершил дело. Авигея стала вдовой. Великодушие сразило жадность.

Новости стремительно достигли Орши. Эзер, заметивший интерес Авигеи к Давиду и видя волнение Давида, попробовал поговорить с ним.

– У человека твоего положения должно быть много возлюбленных, – заметил он. – Авигея расположена отдаться тебе. Это самая хорошая партия в округе.

Давид согласился и приказал своему адъютанту просить руки Авигеи.

Другая свадьба состоялась с Ахиноам, дочерью богатого предпринимателя из города Иизреель[5], девственницей, достигшей половой зрелости шесть месяцев назад. Давид решил, что обе свадьбы пройдут в один день.

Все устроилось легко и быстро. Эзер поехал в Кармель с небольшим вооруженным отрядом. Авигея увидела их издалека, потому что она уже ждала их на пороге своего жилища.

– Давид послал нас просить тебя стать его женой, – просто сказал Эзер.

Она пала ниц.

– Я вымою ноги слугам моего господина.

Она была готова через час и в сопровождении пяти служанок, несших ее вещи, она села на ослицу и последовала по дороге в Оршу, сопровождаемая посланниками Давида.

На следующий день Эзер и его эскорт поехали за Ахиноам.

Еще через три дня священник Емафат из Кармеля поженил Давида, Авигею и Ахиноам. Немного опьянев, он многократно повторял за ужином, что обвенчал царя Израиля. Давид услышал его и подумал, что он больше не зять царя…

Праздник был пышный, такого в Орше еще никогда не видели. Авигея сидела справа от Давида, Ахиноам слева. Одна была роскошна, другая худощава. Они были как абрикос и финик. Он возложил на их головы венки из лавра и роз. До этого Давид попробовал только зеленого винограда с дерева Саула и чувствовал оскомину на зубах. Одна пора его жизни проходила, и другую он ждал с нетерпением.

А в конце пиршества Давид поднял к небу глаза и увидел полную луну, третью со дня пророчества Самуила. За Давидом наблюдал незнакомый гость. Это был худощавый и задумчивый молодой человек. Он подошел к Давиду и спросил его:

– Ты считаешь луны?

– Да, – ответил Давид. – Почему ты спрашиваешь?

– Я – племянник Самуила. Он послал меня сказать тебе, что пройдет двадцать пять лун, прежде чем твое имя взойдет на небе.

«Еще одно пророчество, – подумал Давид. – Если верить ему, остается двадцать две луны до постоянного царства».

Ночь была разделена между абрикосом и фиником. И Давид подумал, что лучший способ любить женщину – это иметь другую, так как, вкусив меда одной, лучше чувствуешь кислинку другой. Итак, он посадил пальму и абрикос. Поняли ли они это? Они воздержались от слов, издавая только вздохи или короткие крики, как вскрикивают ночью птицы.

Заря и Авигея застали его, заснувшим в кровати Ахиноам. Авигея принесла ему чашу миндального молока с сушеным виноградом. После понимающей улыбки они с Ахиноам обменялись взглядом. Следовало ли его будить? Лучше предоставить эту честь солнечному лучу.

Глава 28

ЛИЦОМ К ЛИЦУ В ЕН-ГАДДИ

Личная армия, средства к существованию, женщина – красивая, любящая, богатая… Что могло испортить жизнь Давида, напоминавшую сон? Он оставался все еще только тайным царьком. Разве это судьба, предсказанная Самуилом? Или Великий ясновидящий ошибся? В конце концов, он ошибся, называя Саула царем иудеев. Он мог ошибиться также, предсказывая, что Давид будет царем.

Но теперь мечта Самуила была и его мечтой: желание объединить двенадцать племен, объединить эти кучки людей, преследуемых филистимлянами и кананеями, в одну нацию. Настоящую нацию, мечи и копья которой заблестят на солнце Господа! Превратить угнетенных в триумфаторов! Осуществить мечту отцов-прародителей: настоящая Земля обетованная! Каким далеким казалось это!

Впрочем, солдаты теряли терпение. Они начали подсмеиваться над славой Давида; они искали только хлебные местечки. Преследовать оборванных разбойников несколько забавно, но это вам не создаст славы. Они спешили узнать, не отдал ли Саул собакам свою грязную душу.

Наконец, озлобленность Саула тоже торопила события. В своей мании преследования, своем уязвленном высоколюбии он не мог успокоиться, пока Давид был жив.

И так как старость не могла его подвести к концу, нужно было, чтобы хороший удар мечом пронзил это юное сердце. И здесь не поможет ни сентиментальный рохля Ионафан, ни Авенир, который не осмелится пойти против привязанности своих отрядов к Давиду. Итак, сам Саул должен возглавить кампанию – свести свои счеты с этим сыном собаки.

Однажды утром, сказал себе Давид, он увидит Саула на дороге, доведенного до сумасшествия предательством и бессонницей, еще более опасным, нежели львица, у которой убили детенышей, и он был прав.

Действительно, пару раз отряды армии Саула появлялись осматривать укрепления Орши. Давид даже разобрал под каской черты Авенира во главе двух или трех сотен человек. Но эти вылазки не переросли в сражение. Помимо благоговения его отрядов перед Давидом, Авенира удерживало сознание того, что его враг – будущий царь. Возможно, он был разубежден Ионафаном. Так или иначе, он оставил Саулу инициативу такой атаки.

Давид знал, что Саулу будет нелегко. Ионафан и его люди откажутся участвовать. Возможно, что братья Ионафана тоже. Саул был принужден вести атаку с теми отрядами, которые остались ему верны. Но сколько их осталось?

Лазутчики, которых Эзер отправил патрулировать район, донесли, что сам Саул и его отряды и филистимляне были в нескольких часах от Орши. Несомненно, у него тоже были свои шпионы. Вероятно, он думал осадить Оршу.

– Мы не позволим окружить себя в Орше, – сказал Давид.

Он поехал с Эзером и тремя сотнями людей в пустыню Маон, южнее. Саул, видимо, знал об этом, поскольку тоже свернул свои отряды в ту же пустыню. Отряды Саула и Давида разделял холм, столкновение было неизбежным. Давид уже начал наступление.

И все-таки удалось избежать сражения, так как дозорный, выставленный Давидом на вершине холма, вернулся бегом:

– Саул повернул! Филистимляне подходят! Он будет сражаться с ними!

Очевидно, что лазутчики были не только у Саула и Давида, но также имелись и у филистимлян. Они заметили Саула и его отряды так далеко от Гивы, что решили их атаковать.

Давид и его сторонники продолжали свое отступление на восток, где они надеялись найти другое укрепление, Ен-Гадди, оазис на берегу Соленого моря. Амон остался защищать Адуллам, в то время как Эзер, который стал генералом армии, доверил охрану Орши Исабефу Ашмониту. В Ен-Гадди имелась очень удобная пещера, которая могла послужить им хорошим укрытием и где они могли, не опасаясь внезапного нападения, провести ночь.

На следующий день они не получили никаких новостей о столкновении Саула с филистимлянами и уже подумывали выйти из укрытия. Вот тогда-то они и увидели Саула, который вошел в пещеру, чтобы удовлетворить естественную нужду.

Итак, триста человек, сдерживая дыхание, смотрели на ненавистного, одиноко стоявшего врага.

– Пробил час, – прошептал Эзер. – Бог вручил его тебе в руки. Сделай то, что должен сделать.

– Об этом не может быть и речи, – сказал Давид. – Не я должен положить конец дням того, кого избрал Бог. И, кроме того, не в таких условиях.

Но он встал, вооруженный мечом, и тихо подошел к Саулу. Неслышно встав сзади, он приподнял угол царского плаща и отрезал от него кусок материи. Саул обернулся и заметил Давида: изменившись в лице от неожиданности, он подскочил и побежал. Давид пошел за ним.

– Саул, царь мой! – крикнул он сильным голосом. Саул остановился и повернулся. Его отряды были далеко; они не могли защитить его; Давид был моложе и быстрее его.

Люди Давида собрались у входа и наблюдали за сценой. Впервые после того, как Саул бросил в Давида копье, два царя встретились.

– Почему ты говоришь, что я желаю тебе зла? – крикнул Давид, держа в руке кусок плаща. – Ты же видишь, Господь отдал тебя сегодня мне на милость. Я мог убить тебя за все то, что ты сделал мне, но я пощадил тебя.

Он приблизился к Саулу, тщедушному, ошеломленному, изменившемуся в лице от ужаса.

– Посмотри, Саул, мой прекрасный царь, я держу в руке кусок твоего плаща, я мог пронзить твое тело своим мечом, пока ты сидел на корточках, но я этого не сделал, потому что сказал себе, что не могу поднять руку на того, кого избрал Господь. Ты бы умер, мой прекрасный царь, но я тебя пощадил. А ты, ты решил меня убить! Пусть Яхве нас рассудит! И даже если он решит направить мою месть на тебя, то это не я подниму на тебя руку!

Мертвенно бледный Саул смотрел на него, неотвратимо приближающегося, неспособный бежать.

– Ты знаешь пословицу, царь, – вина влечет за собой другую вину? Ты меня преследовал до этих мест, чтобы убить. Бог нам судья! Уверен, он рассудит и оправдает меня!

Давид стоял в трех шагах от Саула, держа кусок плаща в левой руке, меч – в правой. Он смотрел царю прямо в глаза.

– Давид, сын мой! – вскрикнул Саул срывающимся голосом старика, голосом гнусным, пропитанным ужасом и унижением. – Давид, – сказал он в слезах, прижав руки к лицу. Он вскрикнул: – Ты прав! Я ошибаюсь.

Он пытался овладеть собой, чтобы скрыть ужас, который выдавали его плечи.

– Твоя щедрость безгранична. Да, ты мог меня убить и не сделал этого! А я пришел убить тебя! Пусть Бог воздаст тебе за то, что ты сегодня сделал.

Он шмыгнул носом.

– Я знаю, Давид, что однажды ты будешь царем Израиля. Я знаю, что Израильское царство засияет в твое правление. Все, чего я прошу, это не уничтожать мое потомство, не вычеркивать моего имени с дома моего отца!

Прошло некоторое время, когда Давид наконец уверенно сказал: «Я клянусь».

Они долго стояли друг против друга. В течение этого времени чувство мести стало ослабевать между ними двумя, а соответственно, и между остальными присутствовавшими. В действительности Давид уничтожил Саула. Он его раздавил, пощадив, навязал ему свою жалость, обозначил свое превосходство над ним. Саул перестал быть царем, больной карлик. Давид передал его Богу, этим он хотел сказать, что для него Саул уже перестал существовать. Понял ли это Саул? Он не услышал своего адъютанта, появившегося внезапно вдали и выкрикивавшего его имя. Он укутался в свой обрезанный плащ, и его вид от этого стал еще горше. Когда он испытал все это унижение, он повернулся спиной к Давиду и направился к своим отрядам. Скалы быстро скрыли его из вида. Давид постоял немного на месте, посмотрел на клок плаща, который он отрезал, бросил его на землю и не торопясь вернулся в пещеру. Его люди смотрели на него неподвижными, округлившимися от удивления глазами, как у совы, вынутой из гнезда днем. Они не знали, что ему сказать. – Ты действительно царь, – прошептал Эзер. – Отныне даже Саул это знает[6].

Глава 29

МЕЧТА В ОПАСНОСТИ

На пятой луне гонцы приехали в Оршу сообщить Давиду, что Самуил скончался. Его похоронили в Рама, около его дома.

Растерянный Давид услышал их слова и исчез до сумерек. Он ушел в пустыню, сказал себе, что он отныне теперь тоже один, как в пустыне. Отец по плоти – это много, духовный отец, который избрал и поверил в вас, – это намного больше. Боль была настолько сильной, что вызвала не только слезы, но и действия, изменившие жизнь Давида.

Он отправился в Раму в сопровождении одного Эзера. Холм исчез под лесом людей. От каждого племени сюда пришли сотни. На самом деле Самуил был их настоящим царем. Они входили в просторный дом, чтобы поклониться останкам и произнести благословения. После ритуала прощания с Самуилом все они шли выразить свои соболезнования его двум сыновьям и вдове Мириам.

Завернувшись в плащ и надев капюшон, Давид сначала прошел незамеченным. Несомненно, он изменился за прошедшее время. Его узнала только Мириам. Когда она увидела его, она вскрикнула и взяла его руки в свои так, будто он был ее собственным сыном.

– За час до того, как отдать свою душу Всемогущему, он выкрикнул твое имя! Он крикнул, что Всемогущий защитит тебя!

Однако весть о том, что Давид здесь, распространилась сначала по дому, потом наружу, потом за холм.

– Давид! Давид здесь!

Она разошлась в толпе заразительной дрожью и шумела, как ветер в высоких травах. И этот ветер носил несказанную и туманную надежду. Многие старейшины, присутствовавшие на его короновании, Анамель Бен Эфрон, Юсуф Бен Адель, Тобиэль Бен Тобиэль, и не узнавшие его сейчас, бросились к нему, обнимая его руки, плечи.

– Давид! Ты здесь! Конечно, ты здесь!

Это он был настоящий сын Самуила, а они больше не были старыми бородачами, а были свидетелями пророчеств ясновидящего, гарантами законности действий и избранного положения Давида. Другие старейшины, которые его еще не знали, кричали:

– Мой царь! Наш царь!

У Эзера стояли слезы в глазах. Однако они высохли, когда он узнал в толпе Дойка, слугу Саула, который предал их. Он набросился на него:

– Иди, Доик, порочный раб, иди же, предавай Давида еще раз! Ну, беги к своему хозяину Саулу, чтобы рассказать, что Давид был на погребении Самуила, на котором ему было запрещено присутствовать! Иди, Доик, к своему псарю! Г 1ролей еще крови!

И он дал ему пощечину. Доик сопротивлялся, двое мужчин схватили его за руки. Те, кто тоже узнал Дойка, прогнали его с церемонии.

То, что Саула публично осмеяли на похоронах Великого ясновидящего, было доказательством того, что этот царь существовал лишь для своей армии. Его корона была железной шапкой! Но это доказывало также то, что Давид еще не был возведен на престол. Кратко совершившийся в начале царствования Саула союз двенадцати племен нации Израиля агонизировал; скоро его надо переделать.

Спустя некоторое время узнали, что Саул, узнав о смерти Великого ясновидящего, изгнал из своего царства всех тех, кто занимался общением с духами и фантомами, то есть ясновидением.

Глава 30

СЕМНАДЦАТЬ ЛУН

Парадокс возник с внезапностью песчаной бури. Как она, он затемняет глаза, мысли.

Едва прошло два года с тех пор, как Давид обезглавил великана филистимлян Голиафа, филистимский царь города Геф Анхус, тот, перед кем Давид изображал идиота, отправил к нему своих людей. Горстку посмеивающихся офицеров, среди которых немного смущенный Давид узнал того, кто вел его в Геф. Сейчас было не до шуток. Пятилетний ребенок видел, что Давид – хозяин Орша и что, уж конечно, он не дурачок.

Давид принял эмиссаров в большом зале дома, который он не называл дворцом, сидя в кресле, покрытом шкурами, окруженный братьями, Эзером, Амоном и еще несколькими офицерами. Филистимляне одним взглядом оценили его.

– Хорошо играл, – сказал посол Анхуса, который занял место, расположенное значительно ниже, нежели место Давида. – А мы тебя действительно приняли за идиота. Ты не такой, и это доказывает, что ты еще умнее других царей.

Давид не вымолвил и слова.

– От наших лазутчиков мы узнали, что у тебя есть армия и несколько укреплений: Анжадди, Адуллам, Орша и, возможно, Кармель. Ты защищаешь стада округи в обмен на еду и ко всему прочему ты теперь богат благодаря женитьбе на вдове Навала. Мы оцениваем твою армию в тысячу человек. Тысяча человек – это хорошо, – помолчав, продолжил филистимлянин, – но этого будет мало против отрядов Саула. Ты подарил ему жизнь, а он же не настолько великодушен, как мне кажется.

Давид сдвинул брови.

– Он находится в одном или двух маршах отсюда, в долине Аялон, с армией в десять тысяч человек.

Давид попытался остаться невозмутимым, Эзер и другие содрогнулись.

– Саул поклялся свести в могилу тебя, прежде чем напасть на нас. Возможно, что он планирует помериться с нами, но десять тысяч человек против пятнадцати – это маловато, а у нас, кроме того, есть колесницы и союзники.

Филистмлянин выждал время, чтобы сказать все, что хотел.

– Более вероятно, что он хочет начать действия против тебя. Послезавтра, через два-три дня или немного позже.

Давиду горько было слушать эту речь. Почему его лазутчики не известили о наличии столь многочисленных отрядов?

– Царь Анхус, который не держит на тебя обиды за твой обман, предлагает тебе защиту, – сказал филистимлянин. – Я пришел торжественно предложить убежище тебе, твоей семье, твоему окружению. При условии, что ты будешь его союзником.

Наказ Самуила тотчас пришел на ум Давиду. Выжить! Прежде всего надо выжить! С одним маленьким отрядом он не сможет сопротивляться Саулу, у которого на уме была одна лишь мысль о мести. Возможно, желание мести возникало в нем при воспоминании о благородстве Давида – высшем из оскорблений, которое только можно нанести человеку, по мнению Саула. Предложение Анхуса было благодатью небес.

– Я принимаю приглашение твоего царя, – ответил Давид.

Лейтенанты остановили взгляд на своем предводителе.

– В таком случае у тебя не так много времени, чтобы покинуть Оршу. Саул будет здесь завтра, и твой отъезд может быть затруднен, и ты будешь вынужден ехать на юг. Я сейчас потороплю вестового, чтобы он известил наши отряды близ Хеброна, тебе отправят отряд для охраны. Они будут здесь через два часа.

Давид кивнул головой. Значит, теперь царь Анхус был уверен в скором столкновении с Саулом, если заручился его помощью. Отряды Давида насчитывали более тысячи человек. Были отданы приказы с одной стороны филистимлянином, чтобы вызвать отряд, и с другой стороны Давидом, чтобы его соратники собрали свои вещи и покинули Оршу до захода солнца. Сам Давид пошел к Авигее и Ахиноам, чтобы предупредить о поспешном отъезде.

– Если Саул застанет вас здесь, не ждите от него пощады, – сказал он своим женам. – Мы поедем к царю Анхусу.

– Филистимлянину? – удивились они.

– Выживание не имеет рас, – ответил он. – Анхус предоставляет нам гостеприимство, единственный филистимлянин теперь Саул.

Авигея позвала своих служанок. Гольдо Давид вышел, они начали сворачивать платья, чтобы уложить их в мешки, Авигея укладывала свои драгоценности и притирания в шкатулку. Он вернулся к филистимлянам, чтобы предложить им позавтракать.

Солнце еще не клонилось к закату, когда длинный караван отправился по дороге в Хеброн, на север, чтобы подняться в Хар-Херес, Гезер и Гат. Когда дорога поднялась и можно было окинуть взглядом леса и долины, розовеющие в свете заката, Давиду захотелось протянуть руку и приласкать их, как будто он был великаном.

Они прибыли еще до наступления ночи. Факелы горели на железных рогатинах, установленных на земляных валах. Лейтенант филистимлян отдал приказ дозорным, те что-то крикнули ему в ответ, после чего в воротах заскрипели засовы. За крепостной стеной, невзирая на поздний час, собралась толпа, ожидая чужеземцев. Дети таращили глаза, ища взглядами легендарного победителя Голиафа.

– Завтра у вас будет повод для разговора, – шептал Давид в бороду. Слуга направился к нему, помог спуститься на землю, объяснил ему, что покои для него и его семьи определены во дворце царя, а другие покои предназначались для его отряда. Наконец, царь пригласил его на ужин, еда для отряда также была приготовлена. Понадобился еще час, чтобы каждый смог устроиться. Солдаты принесли горы тюков.

– Сколько богатства! – прошептал Давид. – Нужно путешествовать с котомкой, и все.

Он привез только меч Голиафа и собственное оружие.

Он мечтал лишь о том, чтобы смыть пыль с губ. В этом ему помог рог, наполненный вином, настоящий рог, украшенный золотом, предложенный Анхусом в знак дружеского расположения.

Потом Анхус распростер руки, чтобы обнять плечи Давида, который был выше его. Его дыхание говорило, что он уже выпил, а его раскрасневшееся улыбающееся лицо – о его великодушии. Он повторял без остановки:

– Добро пожаловать! Добро пожаловать, герой! Добро пожаловать, хитрый Давид!

Придворные в расшитых туниках, головных уборах, украшенных мехом, казались счастливы видеть в своих рядах храброго воина. Все пили и ели, сидя на земле.

– А ты меня насмешил! – воскликнул Анхус. – Ты хитрый весельчак!

Он начал говорить хитро, а теперь смеялся во все горло, и Давид смеялся тоже.

– Я люблю находчивых людей! – сказал Анхус, слова которого в этот вечер были кратки. Давид улыбался его похвалам. Братья Давида и Эзер понимающе смотрели на него. Если Анхус представил себе, что он укротил льва, он должен был приготовиться к разочарованию. Еда была обильной и даже изысканной. Соленый морской язык с кунжутом, жареная птица в винном соусе, зажаренный ягненок, нутовый крем, салями, печенье с миндальным кремом, сыры и особенно вино, бурдюки и бурдюки вина. Не слишком терпкое, но сохранившее вкус плодов. Эти люди пили его почти неразбавленным. Придворные наливали стакан за стаканом, провозглашая тост за храбрость их гостя, за победу, за плодовитость, за их потомков, за потомков их потомков, становясь все более и более веселыми и менее осмотрительными. Поднялся гомон, смешанный с резкой музыкой систр и костяных флейт, потом он стал тише, еще тише, а вскоре разговоры уже и совсем стали невнятными. Давид повернул голову, Анхус дремал. Офицеры из его окружения без стыда спали и храпели.

Сам Давид выпил только два рога, последний – сильно разбавленный водой. Его товарищи заметили, что он трезв. Он моргнул им, и они поднялись, не тревожа своих сотрапезников, пошли в новые жилища.

На следующий день, довольно поздно, так как царь появился, когда солнце было уже высоко, Давид смущенно поблагодарил его за этот праздник.

– Я счастлив видеть тебя среди нас, – сказал Анхус. – Но я хочу напомнить тебе, что рассчитываю на тебя и твоих людей в будущих сражениях.

– Ты узнаешь наших! – ответил Давид, но не совсем искренне. Если речь шла о том, чтобы идти врукопашную с Саулом, Анхус мог всегда рассчитывать на него. Что касается остального, это было совсем другое дело.

И он принялся считать луны.

Глава 31

КАК ОРЕЛ И КАК ЛЕВ

Он насчитал семнадцать лун до своего коронования.

Они были бурными. Его отряд наводил порядок между Шефелой и Нетевой.

Но это уже не был просто охранный отряд: это был истребительный отряд, который действовал под покровительством Анхуса в частности, а в общем – филистимлян. Нежной игры на лире, юношеского, покрытого пушком лица, которое так взволновало Ионафана, больше не существовало. Теперь, даже играя или паясничая, он знал, что должен выполнить миссию, возложенную на него Самуилом. Он безжалостно уничтожал южные племена, с которыми филистимляне вели бои и набеги которых становились все чаще. Он начал с гешуритов Нежева и через три дня расчистил место. Филистимляне были потрясены: больше ни одного гешурита на милю вокруг. Это опять стало поводом для пиршества.

Такие экспедиции стали регулярными, длившимися иногда день, а иногда несколько. Один раз в неделю Давид ужинал с Анхусом, который его расспрашивал о его подвигах.

– Я был в Нежеве у кенитов, – ответил он, – и я обратил грабителей в бегство.

Анхус поздравлял его.

– Грязные люди эти мародеры! – высказывал он свое мнение. – Надо им преподать урок.

В другой раз Давид был у мадианитов, иерамелитов или других, и Анхус опять поздравлял его. Доход, который получал Анхус в Гефе, говорил о том, что наконец-то в Нежеве и пустыне иудеев установлен порядок благодаря действиям этого иудея по имени Давид. Конечно, трупы гешуритов, амалеситов или жизритов не могли говорить, поэтому Анхус спрашивал себя, как может уживаться такая жестокость в этом красивом юноше. Но, в конце концов, Давид – хороший воин, и важно, что он обезглавил этого невыносимого хвастуна Голиафа. В любом случае этот молодой человек обязан ему всем, он даже получил город в подарок.

– Я для него как отец, – говорил Анхус, хлопая Давида по спине. А офицерам филистимлян, обеспокоенным властью этого юнца, он отвечал, что не нужно волноваться, ведь у Давида нет будущего, за исключением предложенного филистимлянами, потому что иудеи его ненавидят, и Саул гоняется за ним, чтобы разбить его армию наголову.

– Если ты доволен моей службой, – сказал Давид Анхусу, – дай мне более просторные владения.

– Я даю тебе Сиклад! – вскричал Анхус в порыве великодушия.

Это был полуподарок по сравнению с этим городом на севере Невега. Слишком удаленный от Гефа, чтобы филистимляне могли там держать все под контролем. Он находился на территории кочевников, племена которых жили на востоке от Аравии и на западе от Египта и, недовольные набегами, охотно сражались с грабителями. Тем не менее Давид с готовностью согласился на предложение. Он уехал в тот же день и заявил жителям Сиклад, что царь Анхус сделал его новым управителем города.

– Не ты ли тот Давид, что убил Голиафа? – удивленно спросили его старцы города.

– Я, и я готов сделать то же самое со всеми своими врагами. Анхус отныне один из моих друзей, и он меня поддержит.

– Но что же? Анхус заключил мир с иудеями? – выспрашивали они.

– Анхус заключил мир со мной, и этого вам должно быть достаточно, – ответил Давид.

Он осмотрел дома, выбрал самый красивый, потом устроил свой отряд и переделал Сиклад в свою четвертую крепость. К изумлению священников, он приказал соорудить в самое короткое время храм, который он доверил Иомафату, священнику, который венчал его и обязал его набирать других. В первый же вечер он приказал принести жертву на алтарь удачи.

Авигея и Ахиноам устраивались со своими служанками и рабами. Они тоже научились отдавать приказания.

Город был в хлопотах. На следующий день после своего прибытия Давид приказал надстроить крепостные стены жителям и своим людям. Он вел себя как властелин и совсем не как вассал филистимлянина. В пятницу до отъезда в деревню он вершил правосудие.

Амалеситы, жидриты и грабители пустынь испытали на себе его рвение, тем проще Давид добился молчаливого союза с людьми окрестностей кенитами, которые не являлись иудеями, но помнили, что когда-то прадед Моисея вывел их в пустыню. Иудеи, как и во время правления Давида в Орше, только радовались его защите. Так же было и с иерамелитами, кланом племени иудеев, города и стада которых часто подвергались нападению грабителей. И те и другие поставляли запасы людям Давида в знак благодарности. Каждую неделю Давид выезжал с отрядом, чтобы выследить вражеские лагеря. На врагов Давид нападал без предупреждения. Без пощады! Тех, кто не мог спастись бегством, даже женщин, безжалостно убивали, а трупы зарывали в общий ров. Затем лагерь подвергали грабежу, а все, что оставалось, сжигали. Не оставалось и следов: будет меньше врагов к тому дню, когда он будет царствовать. Он никогда не брал пленных: их нужно было вести в Сиклад или, пуще того, в Гад, где они могли рассказать о его жестокости.

– Как орел и как лев, – сказал ему однажды Эзер. – Как орел, который видит свысока, и как лев, который безжалостен.

Он научился смотреть далеко и стал безжалостным, хотя это противоречило его природе.

Когда Эзер увидел, что Давид согласился с его определением, он добавил:

– И осторожный, как лис.

– Я не ворую кур, – сказал Давид, смеясь.

– Настоящий лис и не признается, что он это делает, – возразил Эзер.

Давид иногда нападал на врага, который по численности превосходил его отряды. Однажды к нему пришли три старца из племени манассе, того, что жило на востоке Иордана и на территории племени гад, между бетшеан и рабба. Проблема заключалась в том, что их племена постоянно не могли что-то поделить с племенем гесхуритов.

– Они спорят по поводу всего: колодцев, пастбищ… Они претендуют даже на наши фруктовые сады, которые якобы растут на их земле, – жаловались старейшины. – Освободи нас от этих людей, ведь ты такой сильный!

Давид кивнул и отправился в разведку со своими братьями, Амоном и Эзером. Они три дня обследовали города и деревни гесхуритов. И пришли к выводу, что те хорошо устроились и их было много.

– По меньшей мере двадцать тысяч, – определил Амон. – У них много молодых людей.

Это был серьезный противник. Они убедились в этом еще больше, когда остановились на ночлег на постоялом дворе в Мехрате. Там им попался старик, рассказавший, что у царя этих гесхуритов, которого звали Талмай, много детей, и он с помощью брачных уз связан со всеми важными соседями от царя Басхана до царя Эдома. Все это предполагало многочисленных союзников, так что о том, чтобы напасть на гесхуритов с отрядом в тысячу человек, не шло и речи. Надо было изменить стратегию.

Давид вернулся в Секелаг, переоделся в пышный плащ, сапоги из кожи ягненка и отправился в дорогу со своими братьями, Эзером и Амоном и священником Авиафаром, который отныне наблюдал за храмом в Секелаге; они шли в Керриот, где находился царь Талмай. Эзер умело пустил по городу слух, что прибыл царь Секелага. Царский этикет требовал гостеприимства, поэтому прием оказался очень теплым, в особенности когда крепкий пятидесятилетний, с окрашенной бородой царь узнал, что его гость не кто иной, как Давид, бич разбойников и победитель Голиафа. Ужин превратился в маленькое пиршество.

– Достаточно ли врагов в окрестностях, если цари устанавливают между собой отношения доброго соседства? – спросил Давид.

Талмай ответил вопросом:

– Не является ли нашим основным врагом Саул?

– Да, – ответил Давид. – Он также и мой враг.

– Не является ли он нашим врагом, так как хочет прибрать всю страну и держать ее в повиновении?

– Да, это так, – сказал Давид.

– Но не настало ли время наследовать тебе? – спросил Талмай.

– Я не могу наследовать Саулу, потому что у него есть сыновья, – осторожно ответил Давид.

– Иудейские племена утверждают, что ты избран наследником Саула, – настаивал Талмай.

Эти люди определенно были хорошо информированы.

– А если бы это был я, – ответил Давид, – не было бы у меня больше причин установить с тобой дружеские отношения?

Талмай качнул головой, улыбнулся и поднял рог за здоровье своего гостя.

– Если таково твое расположение, – сказал он, – не думаешь ли ты, что лучшее средство установить доверительные отношения между нами – это стать тебе моим зятем?

– Я убежден в этом, – ответил Давид.

– Я буду счастлив отдать тебе мою дочь Маану.

– Я буду горд стать твоим зятем.

Талмай встал и объявил присутствующим, что Давид, царь Секелага и будущий царь Израиля, женится на его дочери и будет его зятем. Все присутствующие с радостью выпили за счастливый союз. Радость не была притворной. Арамейцы надеялись, что Израиль скоро перестанет быть их врагом. Посыпались пожелания относительно скорейшего ухода Саула.

Талмай послал человека за дочерью. Она задержалась, чтобы приготовиться, и наконец вышла одетая в льняное платье, украшенное вышивкой из жемчуга, и в плащ, окаймленный золотыми нитями, в сопровождении своей кормилицы и трех служанок. Лицо ее было скрыто белой вуалью, тонкой, как паутина, из ткани, похожей на туман, Давид раньше никогда не видел такой.

Отец подозвал ее. Она подошла, ступая так легко, что ее ноги едва касались пола.

– Я отдаю тебя этому мужчине, Давиду, царю Секелага, и отныне он будет твоим супругом, – сказал Талмай.

За вуалью сверкнули мерцающие глаза. Давид отодвинул белую «дымку» и увидел наконец лицо этой миниатюрной женщины, серьезное и спокойное. Впервые в жизни он спросил женщину, нравится ли он ей, и улыбнулся; она слегка наклонила голову, не отрывая от него своего взгляда.

Давид должен был вернуться через два дня, чтобы увезти ее в Секелаг и сыграть там свою свадьбу.

Глава 32

ЧТО СКАЗАЛ ЕФОД

Наутро отправились в обратную дорогу. А по возвращении застали гонца от Анхуса, требовавшего Давида и его отряд срочно прибыть к царю.

– О чем речь? – спросил Давид.

– Филистимляне готовят большое выступление против Саула и его отрядов, которые находятся в Эн-Хароде. Царь требует, чтобы ты присоединился к нему в Афеке.

Давид хорошо знал Эн-Харод, «источник трепета», между равниной Изреель и долиной Иордани, к северу от гор Гелвуе и густых лесов. Афек располагался с другой стороны от Иордана. Пробил час для того, чтобы столкнуться со старым врагом. Там ли Ионафан? Лишь один Господь мог знать это! Теперь придется отсрочить свадьбу. Он прошел во дворец, взял свое оружие и приказал Эзеру собрать отряды.

Они скакали рысью до Галилеи и прибыли туда через два дня. Угодили как раз на совет предводителей филистимских армий. Двадцать тысяч человек, колесницы, всадники, батальоны сверкающее оружие… У Давида сжалось сердце. Филистимляне решили покончить с Саулом и его претензиями управлять страной. Давид спросил, где Анхус. Ему показали на царя, и он прочел недоброжелательность в глазах тех, кто его окружал.

По встревоженному выражению лица Анхуса Давид понял, что их отношения изменились. Царь был окружен генералами других армий, лица которых были лишены приветливости.

– Кто этот человек? – спросил один генерал. – Это хебреец Давид? Что он делает здесь?

– Это Давид. Он служит мне уже целый год, и мне не в чем его упрекнуть.

– Этот хебреец – старый лейтенант Саула. Он убил сотни филистимлян. Мы будем иметь врага в своих рядах? Он предаст нас в разгар сражения, чтобы услужить своему господину.

– Саул не его господин, – объяснил Анхус.

– Это хебреец. Он не нужен нам в наших рядах, – возразил генерал решительным тоном. – Отошли этого человека в город, который ты ему дал.

Воцарилось долгое молчание, потом Анхус повернулся к Давиду:

– Ты мне долго служил, мне не в чем тебя упрекнуть. Возвращайся в Секелаг. Другие цари не хотят, чтобы ты сражался вместе с ними. Да благословят тебя мои боги и твой бог. А сейчас уходи, чтобы не ставить меня в затруднительное положение.

Давид понимающе кивнул. Нельзя вечно играть на двух досках. Они крепко обнялись. Давид позвал Эзера, и солдаты Давида повернули назад, раскалывая ряды филистимлян. Тысяча людей, которым только что объяснили, что не нуждаются в таких братьях по оружию. Они потеряли своего единственного защитника. Сознавать это было достаточно горько.

Но это было не последнее испытание, ожидавшее их сегодня. Когда к концу дня они наконец увидели Секелаг, то остановились от потрясения: за крепостными стенами чернели только руины. Вблизи все выглядело еще страшней. Они разрывали развалины домов в поисках своих близких или их трупов и не находили ничего, кроме еще теплой золы и стариков с перерезанными глотками.

– В то время как царь искал себе невесту и вел переговоры с нашими врагами, наш город разрушили! – кричали некоторые.

Возмущенные крики усиливались. Эзер тщетно пытался их успокоить.

– Его две жены тоже исчезли, – напомнил он. – Он тоже жертва, как и вы.

Авиафар разрывал руины храма; он один нашел решение; разбойники не добрались до спрятанного ефода; и сейчас он держал в его руке, завернутый в белую ткань.

Град проклятий наполнил воздух. Но никто не мог сказать, против кого. Можно было назвать двадцать возможных виновников этого разбоя: все, кого преследовал и побеждал Давид, могли вернуться и отомстить. Увели ли с собой грабители все население Секелага, женщин и детей, или они обрекли их на смерть в пустыне?

– Достань ефод, – сказал Давид Авиафару. – Нужно спросить у Господа, должен ли я преследовать разбойников? Одержу ли над ними победу?

Авиафар качнул головой, развернул ткань и вынул статуэтку из потемневшей бронзы размером с ладонь.

– Господи, мы умоляем тебя выслушать нас, – начал он, держа фигурку перед собой. – Мы умоляем тебя направить нас. Озари нас своим светом! Научи твоих слуг, что они должны делать, чтобы добиться справедливости и наказать вероломство!

Он закрыл глаза и углубился в себя, окруженный всеми этими мужчинами с перекошенными от гнева и страдания лицами. Через минуту он вздрогнул и поднял руки, все еще держа ефод перед собой. Потом он захрипел.

– Месть! – Он прикрыл глаза. – Их надо преследовать! Мы их победим! Мы освободим пленных! Господь с нами!

И глубоко вздохнул, словно неведомая сила отпустила его.

Люди пришли в волнение.

– Но кого мы будем преследовать? – спросил солдат.

– Господь нам это скажет! – крикнул Авиафар.

– Верьте! – крикнул Иоав, старший из трех племянников Давида, который присоединился к нему недавно и проявил много рвения за последние недели, несмотря на свой юный возраст. Давид возвел его в ранг третьего генерала после Эзера и Амона.

Давид решил сейчас же ехать в том направлении, где в полях остались следы, которые вели к реке Безор, а оттуда в пустыню. Но две сотни человек отказались ехать с ними, убитые горем.

– Мы поедем за призраками? – вздыхали они.

Но остальные, жаждавшие мести, отправились в путь.

Они ехали уже добрый час, когда Амон увидел в пустыне человека, машущего руками. Двое солдат поехали узнать что случилось. Они принесли незнакомца к Давиду на руках: человек был так слаб, что не мог идти. Эзер воспользовался этим, чтобы объявить привал. Мертвенно бледный, тяжело дышащий мальчик, казалось, был уже в агонии. Но когда ему дали напиться, съесть немного инжира и сушеного винограда, он постепенно пришел в себя. Давид расспросил его. Мальчик сказал, что он раб-египтянин амаликитянина, который его бросил без еды три дня назад, потому что он заболел.

– Сколько людей с твоим хозяином? – спросил Давид.

– Две тысячи.

– И что они делали?

– То, что делают обычно, – грабят. Они свирепствовали у керенитов в иудейской пустыне, потом у кенизитов[7] этой пустыни. В тот день, когда они меня бросили, мы возвращались из Секелага, который разграбили и сожгли.

Итак, это были амаликитяне, и они пришли в Секелаг почти сразу же после отъезда Давида и его отрядов.

– Ты можешь отвести нас к ним? – спросил Давид. Молодой египтянин ответил своим новым хозяевам готовностью помочь. Иоав посадил его в седло рядом с собой.

Давид отправил четырех всадников в соседние города и деревни, добро и стада которых он защищал от разбойников.

– В каждом городе, в каждой деревне вы должны сказать: «Давид, который так отважно защищал вас от разбойников, сейчас сражается с ними. Ему нужны люди». Поднимите столько отрядов, сколько сможете, присоединяйтесь к нам до первых проблесков зари на берегу реки Безор. Мы все будем ждать там. Спешите! Когда настанет ночь, будет поздно.

Отряд отправился в дорогу. Был прекрасный, спокойный, почти безветренный день. В песках пустыни воздух был удивительно чист.

Солнце клонилось к закату, когда египтянин крикнул и показал пальцем:

– Вот там! Дым! Это, должно быть, они!

Давид отдал приказ остановиться и поехал в разведку вместе с Амоном и египтянином.

Прячась за камни, они почти вплотную подошли к тому месту, откуда поднимался дым. Обширный лагерь освещал свет заходящего солнца. Было зажжено около тридцати костров, и дым от них почти вертикально поднимался в небо. Разбойники пировали. У них были стада и пища, украденная в Секелаге и других городах и селениях.

– Это они! – крикнул египтянин. – Я узнаю палатку моего хозяина, та, над которой поднимается конский хвост, окрашенный в красный с черным концом!

Амаликитян приблизительно должно быть две тысячи, как говорил египтянин. Нельзя было сосчитать все палатки, но примерно несколько сотен. Слишком много, значит, там находятся и пленные, Авигея, Ахиноам…

Давид скрипнул зубами. Сбоку стояли почти пятьдесят верблюдов, лошадей и мулов. Трое солдат Давида изучили месторасположение, потом вернулись, определив место, где река была менее глубокой.

– Мы останемся здесь на ночь, – сказал Давид. – До зари мы не сможем напасть, чтобы по неосторожности не убить пленных. Пусть никто не разжигает костров. Враги не должны даже предполагать, что мы здесь. Внезапность – главный козырь в нашей битве.

Они проспали лишь несколько часов. Еще не забрезжил свет, когда звук шагов и несколько легких свистков возвестили о возвращении гонцов.

– Где Давид?

– Я здесь.

– Это мы, Ереми, Хоат, Пашхури, Юбаль.

– Вы смогли поднять людей?

– Да, три сотни.

– У них есть оружие?

– Не у всех.

– Какое оружие?

– Копья, пращи, кинжалы. Но мы привели двадцать восемь верховых животных, мулов и ослов.

– Хорошо. Эзер соберет их. Объясните им, где амаликитяне и что им нужно делать. Потом возвращайтесь ко мне.

С первым лучом солнца они бросились в атаку. Давид и Эзер возглавляли отряды с мечами в руках. Они образовали своего рода вершину треугольника, который расширялся, чтобы потом расколоть лагерь противника на две части. Часовые, которые заснули к концу ночи, подняли тревогу, когда Давид и Эзер уже достигли первых палаток и вспороли их ударом меча. Амаликитяне спали, объевшись мясом и охмелев от вина; Амон схватил одного, самого молодого, и в схватке приставил кинжал к его телу, требуя сказать, где находятся пленники. Тот указал на третий ряд палаток и вскоре испустил дух.

Амаликитяне пытались сопротивляться, но там, где только что они видели трех человек, вскоре их было шестеро. Они таращили глаза от неожиданности. Давид устремился к третьему ряду палаток и, разорвав, как предыдущие, обнаружил там двух амаликитян с поднятыми мечами. Пехотинцы, которые следовали за ним, бросили в них копья. Здесь были пленные женщины, но не было ни Авигеи, ни Ахиноам. Однако эти женщины, узнав Давида, показали ему, где находились его жены. Он бросился туда. Амаликитяне-охранники набросились на него, но вышла женщина; это была Ахиноам, она бросила кинжал в спину одного, а с оставшимися двумя Давид легко управился. В этот момент вышла Авигея с кинжалом в руке, только Бог знал, где она его нашла, но она была полна решимости воспользоваться им.

– Давид! – крикнула она. – Слава Богу!

Однако Бога следовало восхвалять позднее, Давид спешился и велел Авигее сесть на лошадь, раздвинув ноги, как это делает мужчина, взять на круп Ахиноам и скакать назад по проходу, который расчистили нападающие. Он помог ей сесть, приказал сжать бедра, потом поднял Ахиноам и ударил животное по крупу. Женщины уехали.

План сработал: с помощью натиска им удалось расколоть лагерь на две части. Некоторые амаликитяне бросались к верблюдам, стоявшим на отдалении, и, оседлав их, поспешно сбегали.

Те, у кого не было такой возможности, были вынуждены выступить против нападающих. Не слишком умелые в военном деле амаликитяне боролись с иудеями, ярость которых удесятеряла силы. Они старались отступать, защищаясь, но мечи иудеев летали, как косы, там отсекая руку, там ногу. Беглецов настигали, рубили на куски и бросали на корм шакалам.

Когда не осталось ни одного живого амаликитянина, два крыла армии находились друг от друга на расстоянии мили. Давид приказал трубить в рог. Битва закончилась. Люди опустили оружие. Измученное солнце садилось. Ефод сказал правду.

Осталось сосчитать мертвых и раненых. Более ста. Чтобы похоронить их, пришлось работать весь остаток ночи.

Потом посчитали пленных. Их было больше трех сотен. Молодые девушки, сильные юноши, мальчики. Амаликитяне сделали бы их рабами. И иудеи поступили так же.

Когда Давид догнал Авигею и Ахиноам, они с радостью бросились к нему.

– Я не боялась, – сказала Авигея. – Я знала, что ты придешь освободить меня.

Амон сосчитал мертвых врагов, их было тысяча пятьсот. Он приказал убрать трупы за пределы лагеря.

День был тяжелый, и Давид почувствовал ужасный голод. Но, вспомнив о своем долге перед Господом, он попросил Авиафара приготовить жертвоприношение. По указанию священника солдаты возвели алтарь, и Давид принес в жертву барашка, потом Авиафар разжег огонь и плеснул в него чашу вина и чашу молока. Дым поднимался, словно бесконечный кинжал, в лазурное небо.

– Твое слово, Господи, вело справедливых, – сказал Давид в присутствии окружавших его офицеров. – Твоя рука вооружила нашу руку. Пусть наши сердца и сердца наших потомков вечно славят твое могущество!

Потом занялись едой. Вино успокоило пленников и развязало им языки. Они рассказали о своих подвигах. Один юноша, вооружившись кинжалом мертвого амаликитянина, прикончил другого ударом в спину. Молодая девушка убила одного. Наконец потом всеми овладел сон.

На заре собрали добычу: оружие, серебряную и бронзовую посуду, украшения, меха, одежду, съестные припасы. Все это погрузили на верховых животных, оставленных амаликитянами. Солдаты сожгли остатки лагеря, и, окутанные этой дымовой завесой, отряды возвращались… но куда? Рекруты, мобилизованные накануне в деревнях Иудеи, могли вернуться к своим очагам. Секелаг превращен в руины; с завтрашнего дня нужно было начинать заново отстраивать разоренный город. А потом привезти Маану.

Верхом во главе отряда, оставленный наедине со своими мыслями, Давид думал, что все-таки ефод сказал правду. Бог был с ним. Он не был с Саулом. Бог не мог покровительствовать каждому из этих людей, ставших врагами.

По возвращении он позвал те двести человек, у которых не хватило мужества следовать за ним. Они были жалки; в глиняной посуде, которая уцелела от грабежа, они готовили суп из зерна, которое нашли в разорванных мешках. Солдаты осыпали их насмешками. Многие просили даже, чтобы трусы были лишены их доли добычи.

– Вы потеряли доверие к Богу, – сказал им Давид. – Но вы наказаны нашей победой. Вы получите свою долю добычи, хотя ничего не завоевывали. Но я хочу, чтобы завтра с зарей вы уже принялись за работу. Нужно заново отстроить Секелаг.

В эту ночь Давид спал как убитый в своем разоренном доме. Потный, тяжелый, грязный. Он проснулся лишь один раз, чтобы напиться. Беспорядочные мысли. Бились ли уже в Эн-Хароде? Каков исход битвы? Авигея уже беременна, возможно, и Ахиноам, а также Маана скоро. Его дерево пускало ветви; опасен ли для него меч Саула? Он также спрашивал себя, что стало с Мелхолой.

Из всего хлеба, который можно было съесть, вспоминался именно тот кусок, который не попал в рот. Авигея, которая тоже проснулась, кажется, угадала его мысли. Она повернула к нему свое немного полноватое, как у всех беременных женщин, лицо и сказала внезапно: «Ты станешь царем Израиля, не сомневайся в этом».

Он кивнул. Больше никогда не будет он мечтательным пастухом, которому доставляет удовольствие бегать за девушками в полях, мешая запах их тел с запахом мятой травы. Все это в прошлом. Его предназначение быть царем Израиля и никем иным. Ах! Самуил его выбрал! Все эти интриги, кровь, бремя!

Потом он сосчитал, что прошло двадцать четыре луны с предсказания старика. И принялся думать об этой бешеной собаке Сауле. Потом о Ионафане. Под утро он наконец заснул.

На следующий день были отправлены гонцы отнести добычи старейшинам тех деревень, которые прислали ему людей. Бетуэль, Рамот, Ятир, Арара, Синмот, Эстемоа, Рашаль.

– Это ваша доля в нашей победе над врагами Бога, – так должны были говорить гонцы.

Потом Давид отдал приказ вновь начинать строительство города. Необходимо было быстрее отпраздновать свадьбу с Мааной и укрепить крепостные стены. Саул, возможно, победил филистимлян, как неоднократно это делал. Опасность могла возникнуть со дня на день.

Глава 33

ВОЛШЕБНИЦА АЭНДОРА

– Поменьше… Не слишком много воды… Размешивая строительный раствор, чтобы снова соединить большие камни крепостной стены, Давид обменивался репликами с Эзером и Амоном. Сообщения жителей деревень и его разведчиков совпадали: в последние недели Саул неоднократно появлялся близ Секелага и Орши, рыскал в прибрежных районах Адуллама и Анжадди, как шакал, который преследует свою добычу, но у которого недостаточно зубов… Как долго это будет продолжаться? Может, отправить лазутчиков в Эн-Харод и Афек, чтобы разузнать, как прошло сражение?

– Новости доходят быстро, – ответил Амон. – Ты узнаешь обо всем первым.

В тот вечер, когда Давид обратил в бегство амаликитян, а отряды, собравшиеся в Эн-Хароде, ждали начала атаки, Саул обратился к идолам в своей комнате:

– Господи, каким будет исход сражения? Их более десяти тысяч. Нас три тысячи. Неужели ты позволишь победить твоего слугу и твой народ?

Во время этих ритуальных вопросов идолы непременно разбрызгивали искры, и обычно через какой-то промежуток времени раздавался голос изнутри:

– Делай. Не делай. Это хорошо. Это плохо. Предзнаменования хорошие, Бог защищает тебя. Это не нравится Богу, это потерпит неудачу.

На этот раз они молчали. Глаза из яшмы угрожающе смотрели на старого царя.

Саул вздохнул. Много ночей ему не спалось, и Бог оставался глухим к его молитвам. Он вышел из своей комнаты и сказал охраннику:

– Принеси мне свой плащ.

– Он недостоин тебя, – ответил тот.

– Иди, принеси, говорю тебе.

Слуга выполнил приказание. Саул переоделся, опустил капюшон и вышел, нарочно горбясь, чтобы выглядеть старше. Так он дошел до границ города Гива, там остановился перед пекарем и спросил его, изменив голос:

– Как мне найти женщину, которая поможет мне задать вопрос духам моих предков?

Пекарь посмотрел на него.

– Саул изгнал из своего царства всех прорицателей, неужели тебе это не известно? – ответил он. – Говорят, что лишь одна осталась в Аэндоре.

– Это далеко, – заметил Саул.

– Это все, что я знаю.

Саул вернулся во дворец и позвал двух самых преданных адъютантов.

– Велите седлать лошадей, – приказал он. Солнце село. Они ехали галопом.

– Куда мы едем?

– На юг.

Это было направление, противоположное тому, где находилась армия. Мчась галопом в черной ночи, они вскоре заметили огни небольшой деревушки. Саул пошел спросить дорогу.

– Далеко ли до Аэндора?

Это был кананейский дом. Мужчины ответили ему, что он почти приехал.

– А где находится дом провидицы? Человек бросил на него презрительный взгляд.

– Она больше не провидица.

– Но где она живет?

– Первый дом у дороги. Ты его узнаешь по большому дубу.

Подъехав туда, путники привязали своих лошадей к дереву. Саул постучал в дверь, приказав своим спутникам ждать его. Спустя долгое время женщина отодвинула засов и открыла дверь, держа лампу на уровне лица посетителя.

– Чего ты хочешь в столь поздний час? – спросила она.

– Я хочу, чтобы ты предсказала мне мое будущее, спросив у мертвых и вызвав душу человека, которого я назову.

– А ты знаешь, что Саул прогнал всех, кто вызывал духов? Почему ты хочешь, чтобы я рисковала своей жизнью?

Саул вытащил из кармана золотую пряжку, украшенную рубином, который заискрился в свете лампы, и сказал:

– Я тебе клянусь именем Господа, что с тобой не случится ничего плохого.

, Женщина впустила его под смущенными взглядами его адъютантов и показала ему на сиденье. Она принесла жаровню – бронзовый таз, установленный на ножках, бросила туда веточки, разожгла огонь, добавила щепотку сухих листьев, которые наполнили комнату пахучим ароматом.

– Кого я должна призвать?

– Самуила.

Присев на корточки перед огнем, она казалась комом одежды, полым внутри. Комната наполнилась дымом, и теперь были видны лишь его вздрагивающие завитки. Старуха закричала, словно ребенок.

– Вот он! Но это Великий ясновидящий! – воскликнула она. – Почему ты меня обманул? Это ты, Саул!

И она издала длинный ужасающий хрип.

– Не бойся. Скажи мне, что ты видишь.

– Я вижу его поднимающимся из земли. «Старый человек в плаще…»

Саул упал на землю ниц, не в состоянии представить, чтобы Самуил произносил слова ртом женщины, скорчившейся перед огнем, откинувшей назад голову и закатившей глаза. Он говорил ее голосом, только слегка глухим, голосом, раздававшимся за морщинистыми губами.

– Почему ты побеспокоил меня? Почему ты поднял меня из Схеола? – спросил Самуил.

– Я в большом затруднении, – сказал испуганный Саул, глотая слюну, с трудом осмеливаясь приподнять лицо. – Филистимляне готовятся напасть на меня, и их много. А Господь отвернулся от меня. Он мне больше не отвечает, не является мне больше. Я позвал тебя, чтобы ты сказал мне, что я должен делать.

– Почему ты меня спрашиваешь теперь, когда Господь отвернулся от тебя и стал твоим противником? Он сделал то, что уже сообщил тебе моим голосом. Он вырвал царство из твоих рук и отдал его Давиду. А завтра ты и твои сыновья будете со мной, потому что Господь бросит твою армию и твой народ в руки филистимлян!

Саул, приподнявшись, рухнул. Прорицательница вскрикнула и устремилась к нему. Он распростерся на спине, рот двигался, но он не мог вымолвить и слова. Она склонилась над царем и попыталась посадить его на землю.

– Я сделала то, о чем ты меня просил. Я рисковала своей жизнью, – сказала она ему. – Теперь послушай, тебе надо поесть, прежде чем отправиться в дорогу.

В растерянности он качнул головой, издав непонятные звуки, как будто потерял дар речи. Она вышла и позвала на помощь адъютантов. Все трое настояли, чтобы Саул съел мясной паштет и два хлебца из кислого теста.

Потом они пустились в дорогу, чтобы присоединиться к войскам в Эн-Хароде.

Это происходило в тот час, когда Давид пробуждался на руинах Секелага.

Глава 34

ПАДЕНИЕ ДЕРЕВА

Это было настоящим поражением.

Прибыв на восточный берег озера Генезарет, филистимляне сначала бросили свои колесницы против отрядов Саула, которые ждали их у южного входа в долину Изреель. У Саула не было колесниц в начале сражения, но они и не нужны были: тяжелые повозки поворачивали с трудом; чтобы совершить поворот, им нужно было двадцать локтей. Их грохот заранее предупреждал о приближении, и противник мог отступить без больших потерь, давая им проход. Конники на этих летящих монстрах становились хорошими мишенями для пехотинцев и лучников. Филистимляне потеряли таким образом много людей.

Однако филистимляне пренебрегли риском и напали на жертвы, ведь главная цель их атаки состояла в том, чтобы расколоть на части армию противника. Действительно, колесницы филистимлян пробили в иудейском фронте брешь, в которую сначала устремились конники, затем лучники, а вслед за ними пехотинцы. Оставалось только преследовать солдат армии, скорее двух равных частей армии Саула. Иудеи либо погибали под наступающей массой, либо спасались бегством. Один из дезертиров и рассказал Давиду на следующий день о сражении.

Саул и Авенир предусмотрели план отступления в горы Гельбое. Но туда смогла уйти лишь половина их отрядов, та, в которой находились царь и три его сына. Другая половина, отделенная атакой колесниц, осталась в долине и была окружена, а после изрублена филистимлянами на куски. Вынужденные обороняться, Саул и его люди забирались в горы под дождем стрел. Лучники Саула пытались отвечать, но расстояние между ними и врагом было слишком мало: пока они, остановившись, готовили луки, позиция была потеряна. К концу ночи сражение перешло в рукопашную схватку. Ионафан, Аминадав, Мелхисуа погибли один за другим. Пораженный в живот Саул просил своего адъютанта убить его, избавив от мучительного и долгого умирания. Тот в ужасе отказался. Тогда Саул поставил свой меч клинком вверх и бросился на него, потрясенный адъютант последовал примеру своего царя. Два трупа скатились в заросли мирты, которые покрывали склоны горы, когда новое солнце вставало над миром.

Дезертиры, нашедшие приют в иудейских городах и деревнях на западном берегу Иордана и на севере гор, не захотели дать отпор филистимлянам.

– Это конец! Саул и его сыновья мертвы. Филистимляне уничтожили армию! – заявили они.

Испуганные жители в спешке собрали свои вещи и тоже сбежали. Это был конец. А филистимляне заняли территорию без сопротивления.

Измученные пятью годами преследования и жестоких войн, смысл которых состоял в завоевании собственных земель, филистимляне проявили страшную жестокость в отношении останков своего врага. Они сорвали с него доспехи, которые отправили в большой храм Астарте в Гезере. Затем обезглавили его и носили голову по своим и завоеванным городам. Они не обошлись великодушно и с обезглавленным телом, и с телами его сыновей, прибив их гвоздями к крепостной стене.

Несколько отважных людей из Ябеша ночью сняли гвозди. Ужасный труд, но царь есть царь, его нельзя оставить собакам и грифам. Они завернули останки в ткань и унесли с собой, обмыли их, умастили ароматными маслами и захоронили под большим тамариндовым деревом в городе.

Они постились семь дней и в своем горе молили Бога, который, казалось, покинул их. Дерево пало, а другого они не видели.

Глава 35

КОНЕЦ ЮНОСТИ

«И они обмыли и обсыпали их ароматическим травами, и они похоронили их в Ябеше, под большим тамариндовым древом».

Голос старейшины племени нафтали прервался. Он пришел в Секелаг с двумя старейшинами из племени менашше, чтобы рассказать Давиду об исходе сражения. Как только вокруг стих шум строительства, они втроем сели на большие камни перед тем, что было раньше домом Давида. Несомненно, они пришли узнать, собирается ли Давид отстаивать свои права на престол. Они втроем присутствовали на коронации Давида. Но в свое время Самуил также короновал Саула, и вот что из этого вышло. Может быть, Давид окажется не лучше… Надежнее ли будет просто выбрать царя в каждом племени?

Давид сгорбился, от горя у него кружилась голова, и он оперся на хоаб, который находился рядом с ним. Потом он поднял голову. Это был один из тех дней, когда спрашиваешь себя, как солнце может светить. Но оно упрямо светило в конце лета, смягчаемое морским бризом. Гранатовые деревья гнулись под тяжестью плодов.

– Что будет с нами? – спросил старейшина. Два его товарища вопросительно смотрели на Давида.

– Господь уже сказал это голосом Самуила. Он нас не покинул, – ответил Давид.

Они все трое качнули головами.

– Нет, Господь нас не покинул, – повторил один из старейшин из менашше. – Ты его глашатай отныне.

– Что ты будешь делать? – спросил старейшина из нафтали. – Потомство Саула не угасло ни с ним, ни с его тремя сыновьями, погибшими в Гелвуе. Остается Иевосфей.

– И Авенир, он еще жив, – добавил другой старейшина из менашше.

Дальнейшее развитие событий можно было предвидеть. Авенир попробует восстановить дом Саула с помощью Иевосфея в качестве наследника. После этого, управляя Иевосфеем по своему желанию, сможет потребовать власти, которую Давид ему, конечно, не уступит. У Давида уже был свой клан и свои генералы, ему не был нужен Авенир.

– Вы слышали Самуила, – ответил он им через минуту. – Древо Саула было поражено гневом Господа. Оно должно было упасть. Этой слабой ветви, которой является Иевосфей, недостаточно, чтобы его возродить.

Он говорил просто, ясно, убедительно. Их глаза оживились.

– Я вам говорю это, чтобы вы повторили это всем остальным: попытка противиться воле Господа не приведет ни к чему. Союзы, которые кто-то будет пытаться заключить с Авениром или Иевосфеем, приведут лишь к тому, что они навлекут мой гнев.

Они быстро закивали. Гнев Давида, конечно, грозен, как и гнев Господа. Потом они встали, призвали благословение Господа на Давида и сели на своих ослов.

После их отъезда управляющие строительством подошли к Давиду, чтобы спросить его, где лучше прокладывать ту или иную улицу и размещать тот или иной дом. Он отвечал им рассеянно. Секелаг больше не был его городом, это был лишь подарок, сделанный врагом, которого он когда-нибудь разгромит.

За ужином собрались священник Авиафар, Эзер, Амон, Исхосхет, Амонит и Иоав, а также несколько офицеров. Давид взял слово перед большой чашей чечевицы с птицей.

– Больше ничего не осталось от царства Саула, – начал он. – Авенир – интриган, который попытается завладеть царством, используя Иевосфея, но ничего хорошего из этого не выйдет, так как двенадцать племен знают, что древо Саула мертво. Тем более что филистимляне осведомлены о нашей разрозненности, им удобнее покорить по отдельности каждое из двенадцати племен, которые теперь не являются единой нацией. Мне нужно создать базу, начиная с которой мы сможем завоевать эту страну.

– Мы покинем Секелаг? – спросил Амон.

– Секелаг наш, нашим и останется. У нас есть и другие сильные города, такие как Орша и Адуллам: при случае они нам еще послужат. Но Секелаг – это не город царя иудеев.

– Куда ты хочешь пойти? – спросил Иоав.

– В Хеврон. Нам нужно место, где укоренится память нашего народа. Это там спит Абрахам, там покоятся наши предки. И мы найдем друзей в округе, в Вефеле, Рамофе, Иаттире, Ароире, Шифмофе, Естемоа, Рафале и иерахмеельских и кенейских городах. Они все – наши союзники.

– Это те, кому мы отправили часть нашей добычи, – заметил Эзер.

– Господь с тобой, – сказал Авиафар. – Самуил сказал это. Я повторяю это за ним.

На следующий день Давид позвал Авиафара.

– Я хочу, чтобы ты спросил ефод, – сказал он ему. – Я хочу знать, есть ли воля Бога на то, чтобы я пошел в Хеврон.

Они вместе отправились в храм, на котором каменщики возводили крышу из дубовой древесины. В то время, как они забивали гвозди, трудились в шуме криков и молотков, Авиафар снова развернул бронзовую статую.

Его глаза опять закрылись. Он снова вздрогнул. И опять его голос изменился. Странный голос, похожий на голос старой безумной женщины.

– Что ты хочешь знать, Давид, слуга единого Бога?

– Я хочу знать, должен ли я завоевывать города Иудеи.

– Ты должен это сделать.

– В какой город мне идти?

– В Хеврон. Там покоятся твои предки.

«Я так и говорил», – подумал Давид.

На следующий день он поехал в Хеврон с Эзером, Аммроном, Иоавом и своими двумя братьями, Абисхаем и Азахелем. Авиафар тоже был с ними. Давид пригласил старейшин города. Они его уже знали, все знали Давида, победителя Голиафа, героя, на которого хотели походить мальчики, умело пользуясь пращой против птиц, и за которого девушки мечтали выйти замуж.

– Саул мертв, и мы без царя, – сказал он им. – Самуил миропомазал меня перед старейшинами двенадцати племен.

Все устремили на него пристальные взгляды – старые женщины и молодые мужчины, бродяги и пекари, судьи и священники храма, кузнец и мясник, нищие и ростовщики, дети и зрелые люди, которые собрались вокруг него. Он догадывался, что они думали: цари вовлекали их в войну и заставляли платить налоги.

– У нас есть только один царь – Бог. Но если у нас не будет царя на земле, мы скоро все станем рабами филистимлян. Если у нас не будет царя, нас постигнет именно такая участь. Хотите ли вы быть слугами единого Бога или быть рабами филистимлян? – крикнул он. Он попал в точку.

– Если вы слуги единого Бога, то я ваш царь.

Старейшины встали.

– Давид, – сказал самый почтенный из них, – мы знаем тебя по твоим подвигам, но еще лучше знаем мы Самуила. Если он тебя выбрал, то ты наш царь.

И он повернулся к толпе, окружавшей его: «Этот человек – наш царь. Он – наш защитник. Славьте Господа, который выбрал его!»

Они стали громко восхвалять Бога. Давид знал, что эти крики были неуверенными и что многие из них не отличали своего Бога от кенейского. Он научит их, какой их Бог.

Он повторил ту же речь во всех других городах Иудеи: в Вифлееме, где он родился, Небе, Мамбре, Самире, Яттире, Кармеле и, конечно, других, не забыв ни одного города на территории Симеона. Каждый раз священник города производил жертвоприношение. За несколько месяцев он стал наконец законным царем Иудеи.

Да и могло ли случиться иначе, ведь он был из иудейского племени! Только вениамитяне, жители пограничной зоны, не забыли, что они дали Израилю своего первого царя Саула и подчинялись Давиду с презрением и неохотно. Однако в Хевроне на территории Иудеи помазание совершил священник в присутствии Авиафара, который плакал от волнения.

Церемония проходила в храме, и на ней были священники всех городов Иудеи, в том числе и Вениамина. Она началась при свете дня общим жертвоприношением на большом алтаре, построенном по этому случаю, и закончилась другим жертвоприношением, около могилы Абрахама. В последнем ритуале приняло участие все население. Священник, который, как когда-то это делал и Самуил в Раме, плеснул масла на лоб Давида, одетого в льняное платье, вышитое золотом, и пунцовый плащ и обутого в туфли из светлой кожи ягненка. Золотые солнечные лучи падали на поля, в золотой повязке на лбу Давид прошел через весь город, чтобы помолиться на могиле Абрахама, по бокам его шли священники и генералы.

– Радуйся, Израиль, Господь даровал тебе царя! Проси Господа, Израиль, чтобы твоя слава сияла в глазах твоего вечного отца, как сияет золото на лбу его избранного! – воскликнул священник после вечернего жертвоприношения. – Чтобы твои превратности, Господи, были только плевелом в твоих полях, которые вырвут руки людей.

Затем последовал пир и танцы при свете факелов и продлившиеся до самого утра.

Когда Давид проснулся на следующий день в большом доме, который он выбрал и расширил, он нашел на двери кучу цветочных гирлянд – их на заре повесили люди. Он отправил в Секелаг за Авигеей и Ахиноам, потом послал в Керриот пышный отряд из ста человек под командованием Эзера и Иоава, чтобы привезти Маану.

Наконец у него появилось время, чтобы оплакать Ионафана. Умирают преждевременно вместе с мертвыми. А мертвые умирают еще раз, когда их забывают. Правда, хороня близких и какую-то часть себя, вместе с ними себя не оплакивают. А он плакал над тем, кем когда-то был сам. Над молодым и нежным человеком, которым уже никогда не будет!

– Самуил, Самуил, ты украл у меня мою молодость! Он отправил Иоава с известием в Ябеш. Царь слал людям этого города благословение Господа за то, что они похоронили Саула и его сыновей. А теперь, когда Господь сделал его царем Иудеи, он никогда не забудет жалости.

Но этого недостаточно. Нельзя и другим дать забыть ее. Он переложил свою боль в стихи:

Краса твоя, о Израиль, поражена на высотах твоих!

Как пали сильные!

Не рассказывайте в Гефе,

Не возвещайте на улицах Аскалона,

Чтобы не радовались дочери филистимлян,

Чтобы не радовались дочери необрезанных.

Горы Гелвуйские!

Да не сойдет ни роса, ни дождь на вас,

И да не будет на вас полей с плодами;

Ибо там повержен щит сильных,

Щит Саула, как бы ни был он помазан елеем.

Без крови раненых, без тука сильных

Лук Ионафана не возвращался назад,

И меч Саула не возвращался даром.

Саул и Ионафан,

Любезные и согласные в жизни своей,

Не разлучились и в смерти своей;

Быстрее орлов,

Сильнее львов они были.

Дочери израильские!

Плачьте о Сауле,

Который одевал вас в багряницу с украшениями

И доставлял на одежды ваши золотые уборы.

Как пали сильные на брани!

Сражен Ионафан на высотах твоих.

Скорблю о тебе, брат мой Ионафан:

Ты был очень дорог для меня;

Любовь твоя была для меня

Превыше любви женской.

Как пали сильные,

Погибло оружие бранное… [8]

Отдал текст Авиафару и попросил сделать копии для всех священников Иудеи, чтобы они тоже сделали копии и научили этому погребальному плачу детей Израиля.

Авигея только что родила; это был мальчик, и Давид назвал его Даниэлем, но его мать звала его Калебом. Ахиноам тоже должна была скоро родить. Он, наконец, отпраздновал свою свадьбу с Мааной.

Возможно, тело женщины – одно из последних мирских удовольствий. Это гладкая и опасная приятность до того, как груди начинают отвисать под тяжестью молока! Это одновременно цветок и плод! Это лира тела! И это голос на заре, который доказывает мужчине, что он еще жив.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

НАПРАСНАЯ ПОБЕДА

Через несколько дней после коронации Давида состоялась другая коронация на противоположном берегу Иордана в Маханаиме, на границе земель Галаад и Аммон. Благодаря стараниям Авенира, Иевосфея короновали как царя Галаада, асхеритов, Изрееля, Эфраима, Вениамина и в высшей степени неосмотрительно – царем всего Израиля.

Авенир и дом Саула не могли отрицать, что Давид уже стал царем иудеев. Таким образом, они бросали ему вызов.

– Не мирись с этим, – сказал Иоав. – Рано или поздно Авенир и Иевосфей придут к тебе оспаривать твою царскую власть над Иудеей и Симеоном.

Абисхал и Азахель, два других племянника Давида, тоже не были снисходительны по отношению к Авениру. Эзер, который не питал к нему нежных чувств, насмешливо называл его «царьком выживших».

– Как произошло, – говорил он, – что Авенир выжил в бойне в горах Гелвуе? А сам Иевосфей, где он находился в момент сражения? Почему он не возвратился в строй, лишенный отца и своих трех братьев, когда филистимляне прибили их гвоздями к стенам Беф-Авен? Сорокалетний Иевосфей бежал, как ребенок, даже не попытавшись отомстить за братьев.

Давид слушал, но ничего не говорил, и каждый в его окружении понимал его: ему внушало отвращение то, что он имел непосредственное отношение к уничтожению дома Саула.

– Ты отрицаешь то, что говорил нам вечером в Секелаге? Ты забыл, что твой собственный рот провозгласил, что древо Саула проклято? Значит, мы сражались ни за что? – восклицал удивленный Эзер. – Значит, мы напрасно пересекли пустыню? А воля Самуила теперь ничего не стоит? Достаточно лишь появиться человеку, в жилах которого часть крови Саула, чтобы твое мужество ослабло?

Эзер действительно был возмущен. Давид достаточно ясно выразил свое отношение к Ионафану, но это было простительно, поскольку все знали, кем Ионафан являлся для Давида. Но его стенания по Саулу, который пытался пронзить его копьем, который несколько лет гонялся за ним, который отнял у него супругу, были нетерпимы. А его бездействие в отношении Авенира становилось откровенной обидой для тех, кто его защищал.

Давид чувствовал опасность. Старейшины постоянно напоминали ему, что Иевосфей и Авенир еще живы и не покорены. Особенно его расстроило указание Эзера на волю Самуила. Если он не отреагирует на возрождение дома Саула, тогда в самом деле он отступит от воли Великого ясновидящего. Но положение Авенира и так было очень шатким. Кроме филистимлян, он должен был постоянно предвидеть угрозу армии с севера: так как его поддерживали только два племени, а против него могли выступать десять союзов. Пока Давид был жив, Авенир и его соломенный царь не угрожали Израильскому царству.

– Если будет нужно, мы сразимся с Авениром и Иевосфеем, – сказал он через два дня своим доверенным людям. – Но я не нанесу первый удар.

Ждать долго не пришлось: стычки учащались, так как оба царства соседствовали: вдоль линии, которая шла от Иабнеел до Боф-Огла и которая отделяла царство иудеев от территории вениамитян, постоянно происходили оскорбления, разбои и убийства. Солдаты двух лагерей общались через слуг. Эта противоречивая ситуация должна была как-то разрешиться, и, когда две армии закончили движение, эмиссары Авенира назначили встречу Иоаву, который командовал основной частью армии, выставленной Давидом у озера Гаваон на территории Вениамина.

Авенир предложил каждой стороне выставить двенадцать молодых солдат для схватки. Иоав согласился и отправил двенадцать человек. Эта схватка не была необходимой, но Иоав не строил иллюзий.

Она принесла только лишние страдания: сражающиеся сошлись парами, схватили друг друга за волосы и обоюдно пронзили друг друга мечами. Никто не победил. Однако бесполезность этих смертей разожгла гнев отрядов Иоава. Схватка подходила к концу, когда они ринулись на солдат Авенира с кинжалами. Те, захваченные врасплох, неумело пытались сдержать свои позиции, но скоро были вынуждены отступить.

Азахель, брат Иоава, преследовал самого Авенира, который был значительно сильнее.

– Я сейчас убью тебя! Я сейчас убью тебя! Беги! – крикнул Авенир, не желая убивать мальчишку. Но Азахель его не слушал; он бросился на Авенира, и тот, пронзив его мечом, продолжил свой бег. Оцепенение охватило солдат Иоава, которые следовали за Азахелем. Авенир и его отряды нашли укрытие на холме Амма, который возвышался над дорогой пастбищ Гаваона. Увлекаемые Иоавом и Абисхаем, отряды Давида стали подниматься на холм. Несомненно, это напомнило Авениру отступление Саула в горы. Он вышел вперед и крикнул Иоаву:

– Эта бойня будет продолжаться вечно?

– Если ты не попросишь пощады, – закричал с презрением Иоав, – мы до зари будем преследовать тебя! Мы убьем тебя, тебя и последнего из твоих людей!

Авенир убил его брата; Иоав не собирался забывать об этом. Но так как он запросил пощады, Иоав протрубил в рог. Сражение и преследование остановилось, Авенир и вениамитяне поспешно убрались с другого склона холма, переправились через Иордан и отправились в Миханаим. Иоав сосчитал погибших: кроме брата, он потерял девятнадцать человек, убив триста шестьдесят солдат Авенира.

Это не вернуло жизни Азахеля. Иоав приказал отряду отвезти останки брата и похоронить в Вифлееме. Там женщины обмыли тело и похоронили юношу в деревне его предков. Была ночь. Иоав вернулся на заре в Хеврон, полный боли и ярости.

Победа была за Давидом, но она ничего не определяла, ничего не давала. Лишь увеличивала пролитую кровь, которой с каждым сражением становилось больше.

Глава 2

ДВЕ ИСТОРИИ ИЗ-ЗА ЖЕНЩИНЫ

– Мы уступили попытке развязать войну, и мы потеряли девятнадцать молодых людей. – говорил разгневанно Давид своим доверенным лицам. – А ты, ты потерял своего брата, ну и чего ты добился? Солдаты Иевосфея, наши соплеменники, тоже потеряли братьев и сыновей в Гаваоне.

Они слушали его, повесив голову: Эзер, Амон, Иоав и Абисхай и все другие, которые участвовали в рукопашной битве с солдатами Авенира и Иевосфея. В действительности все осталось на мертвой точке и ничего не изменилось. Все еще двое людей носили короны Израиля.

– Я не хочу больше вести войну с нашими братьями. Господь решит, что надо предпринять, – закончил Давид. Его друзья промолчали.

Но когда они вышли, их словно прорвало, они стали возмущаться.

– Если бы он показал больше решительности в отношении дома Саула, он был бы бесспорным царем двенадцати племен! – воскликнул Иоав.

– Вот что я бы хотел знать, так это причину его терпимости к ним, – сказал Эзер. – Как он может говорить, что ему доставляет горе смерть человека, который, как все знают, многократно пытался его убить? Это несерьезно!

Загадка осталась неразрешенной.

Война началась с новой силой. Не проходило ни дня, чтобы не было спора из-за колодца, пастбища, прохода тех или иных товаров. Филистимляне выжидали, пока страна иудеев, все еще слишком большая, расколется надвое и ослабеет окончательно. Но Давид оставался спокойным и упорно отказывался нападать на северные территории.

В то же время ему пришлось еще раз выслушать упреки своих близких, когда Авенир потребовал себе Риспу, наложницу Саула, хотя у нее было от Саула двое сыновей – Армони и Мемфивосфей. Стремление Авенира были понятны: взяв Риспу, он становился не просто дальним родственником Саула, но и приемным отцом двух царевичей.

Иоав описал эту опасность с большой выразительностью и пылом. Давид слушал его спокойно, а может быть, со скукой. Иоава вдохновляла жажда мести за своего брата; страсть ослепляла его.

– Мудрость Господа беспредельна, – ответил Давид. – Он найдет способ расстроить планы Авенира, если таковые есть, как ты рассказываешь.

Впрочем, планы Авенира были уже расстроены. Возвратившись с соколиной охоты, Иевосфей пошел вечером во дворец Миханаума, который был рядом с просторным жилищем Авенира, и его придворные приняли его с натянутыми лицами.

– Почему у вас лица как у сов? – спросил Иевосфей, в то время как слуги забирали охотничьи трофеи.

– Со вчерашнего вечера Риспа в доме у Авенира, – сказал один из них.

Они смотрели на него – лица, потные от доносов. Иевосфей развернулся на каблуках, спустился по лестнице, которая вела к порталу, и перешел улицу к дому Авенира. Он влетел туда, как ветер, и бросился на стражников, оторопевших от его вторжения.

– Позовите мне Авенира, – приказал он.

Его провели в огромный зал, где Авенир обычно принимал офицеров, – там стояли скамьи, стол и лежали ковры и шкуры. Генерал появился в широкой шерстяной одежде, украшенной ярко-красной материей из Тира.

– Удачная охота? – спросил он. – Какой добрый ветер принес тебя ко мне?

– Как ты осмеливаешься спать с любовницей моего отца? – крикнул Иевосфей. – Немедленно отправь эту женщину назад.

Авенир окаменел.

– Она вдова. Ты не можешь взять ее, это было бы кровосмешение. В первую очередь она принадлежит мне, – ответил он холодно.

– Отправь ее назад! – повторил Иевосфей.

– Я не мальчик, которому отдают приказания. Я был предан дому Саула, его братьям, его друзьям. Я верно служил тебе. Я мог сдать тебя в руки Давида, я этого не сделал. Но если ты будешь говорить таким тоном из-за этой женщины, я клянусь, что сделаю все, что нужно, для того, чтобы корона Давида засияла над всем Израилем и Иудеей от Дана до Вирсавии!

Вот тогда Иевосфей понял, что с его тщеславием считались до поры до времени; настоящим царем северных племен был Авенир. Он командовал армией, он пользовался доверием старейшин всех племен. Те из слуг, которые знали его отца в последние месяцы его жизни, нашли бы сейчас сходство в чертах отца и сына, и причина была очевидна: Авенир угрожал его короне, как Давид угрожал короне его отца.

Догадался ли Давид о произошедшем между Авениром и царевичем? Он лишь сказал как-то вечером:

– У Иевосфея дела идут плохо.

Спустя два дня Эзер сообщил ему, что два гонца от Авенира просят с ним встречи. Они принесли сообщение:

– Договоримся, и я сделаю все, что могу, чтобы отдать все царство в твои руки.

Давид кивнул головой.

– Я пойду на это, но при условии, – ответил царь, – что он приведет с собой Мелхолу.

Гонцы стояли у двери, когда Давид позвал их:

– Подождите, я отправлю с вами своих гонцов. У меня есть сообщение, которое они должны передать Миханаиму.

Гонцы двух царей отправились в дорогу вместе. Они разговорились и даже подружились.

– Что случилось? – спросил один.

– История с женщинами, – сказал другой. Они начали смеяться, потом задумались.

– Авенир угрожает Иевосфею из-за женщины уйти от него.

– Давид хочет примириться с двумя из-за другой женщины, – сказал первый.

– Женщина – это добыча, – заметил другой.

– Да, но это добыча, которая рождает маленьких царей, – возразил другой.

И они принялись смеяться.

Глава 3

МЕЛХОЛА

Тревога, в которой пребывал Иевосфей, была далеко не напрасной, и очень скоро он в этом убедился.

– Мой царь заплатил за руку Мелхолы выкуп двести крайних плотей филистимлян, – сказал гонец из Хеврона, – и он просит, чтобы Мелхола была ему возвращена. Ты выпил когда-то за этот выкуп. Он просит тебя не опрокинуть вино.

Случай помириться с Давидом и обойти Авенира, казалось, упал с небес. Иевосфей засиял.

– Она поедет с вами, – ответил он.

Он сообщил своей сестре об этом немедленно и приказал, чтобы ее служанки упаковали ее украшения и вещи.

– Что происходит? – спросила разгневанная Мелхола.

– Ты уезжаешь к своему мужу.

– Что ты говоришь? Мой муж здесь, за дверью.

– Я говорю о Давиде. У тебя нет другого мужа, – заявил Иевосфей тоном, не терпящим возражений.

– А хочу ли я за Давида? А разве ты не царь? – крикнула Мелхола. – Это мой отец отдал меня Фалтию.

– Ну и что? Я тебя возвращаю Давиду!

Открылась дверь, протиснулся Фалтий и бросился в ноги Иевосфею.

– Я тебя умоляю, – рыдал он, – не отнимай моей жены! Пусть Господь дарует тебе свою милость! Но не отнимай у меня мою жену!

Иевосфей приказал стражникам поднять несчастного мужа и выставить его за дверь. В конце концов, эти демонстрации супружеской верности начинали его раздражать! Он повернулся к своей сестре:

– Что касается тебя, то ты уедешь, даже если мне придется заковать тебя в цепи! Твой выкуп уплачен.

В зале царила суета, стражники, уводящие кричавшего Фалтия, служанки, бросающие сумки к ногам Мелхолы, офицеры, пришедшие узнать, как поступить с пойманными разбойниками, когда вошел Авенир.

– Чего ты хочешь? – спросил Иевосфей.

– Я жду Мелхолу, чтобы проводить ее, – ответил Авенир.

– Я уже снарядил эскорт, – сказал Иевосфей.

– Ее буду провожать я, – сухим тоном сказал Авенир.

Лицо Иевосфея омрачилось. Авенир сам хотел стать символом перемирия с Давидом! Радость Иевосфея была короткой.

Мелхола поехала на следующий день с двумя эмиссарами Давида и эскортом, который возглавил Авенир. Фалтий следовал за караваном до Бахурима плача, причитая и проклиная свою судьбу на протяжении всей дороги до тех пор, пока Авениру не надоело и он не вернул его назад.

Прием в Хевроне был ослепительный. Солдаты Давида, которые раньше служили у Авенира, обнимали и приветствовали его. Наконец-то все приходило в порядок! Давид встретил его сам, как будто Авенир был членом его семьи, устроил его во дворце и отдал приказ организовать праздник в честь гостя.

– Но сначала, – объяснил он, – я хочу увидеться с Мелхолой.

Они встретились за закрытыми дверьми комнат, которые он отвел своим женам. Молча стояли они друг против друга.

– Четыре года, – сказал он наконец. Она посмотрела на него холодно.

– Ты возмужал, – заметила она.

Он почувствовал взгляд, прошедший по его бедрам, животу, его плотной шее. Маленькие полированные диски из серебра, в которые он смотрел, причесываясь, также говорили, что он больше уже не заносчивый юнец, который пленил дом Саула.

– Нужно одно время года, чтобы стать молодым человеком, и еще одно, чтобы стать мужчиной, – ответил он с улыбкой. – Ты тоже не помолодела.

– Я могу вернуться к моему брату, если я тебе больше не нравлюсь. У тебя такая власть, что ты силой забрал меня у мужа, – ответила она, снимая шаль, которая закрывала ее волосы, и наклонила голову.

– Это твой отец силой отдал тебя твоему мужу. Я уплатил выкуп.

– Я не телка, – возразила она и начала распаковывать свои вещи.

– Но ты также и не сорокопут (птица). Ты бы осталась со мной, если бы твой отец не угрожал мне. Представь, что этих четырех лет просто не было. Вспомни ночь, когда я оплодотворил тебя. Вспомни, ведь это ты спасла мне жизнь.

– Оплодотворенная… – повторила она, выпрямилась и, повернувшись к нему, горько сказала: – Твое семя не проросло.

– А Фалтия? – спросил он.

Она пожала плечами.

– Тоже ничего, – сказала она тихим голосом и отвела взгляд. Он вспомнил проклятье Самуила.

– Не я продолжу линию отца, – добавила она с горечью. Итак, она была бесплодна, и сердце Давида сжалось. – Что касается того, что я спасла тебе жизнь, мне следовало бы подумать, что этим я укорачиваю жизнь моего отца.

– Это не со мной дрался он на горе Гелвуе! – запротестовал он.

– Нет, тебя не было на горе Гелвуе! Ты заседал с призраком Самуила!

Он попытался прервать ее, но она остановила его.

– Ты получил миропомазание от Самуила, пока ты согревался в милостях моей семьи, Давид! Мой отец знал это, и это подтачивало его силы. Как ты мог безжалостно согласиться на царское миропомазание, в то время как мой отец был царем? Пока ты ворковал с Ионафаном?

Давида охватила ярость.

– Ах! Ты пел, ты хорошо пел для Ионафана и для меня, а для кого ты пел еще? Кто был очарован твоим сладким голосом, твоей крепкой грудью, твоими завоевывающими руками, твоей ослепительной улыбкой? Пока ты пел, ты отравил моего отца своими лицемерными притязаниями на трон. А теперь…

– Мелхола!

– Ты усыпил его! – продолжила она, не обращая внимания на его вмешательство. – В конце от него осталась лишь половина. Вот как филистимляне убили льва!

Слезы потекли из глаз Давида.

– Ты заставил меня приехать, ты вырвал меня из рук любви, оторвал от близкого человека. А зачем, Давид? Чтобы соединить твое семя с домом Саула?

Она рассмеялась.

– Но я бесплодна, Давид! Ты не вырвешь ребенка из меня, ты не вырвешь ветвь древа Саула!

– Но я не просил коронования! – сказал он сквозь слезы.

– Нужно было выбирать между дружбой моего отца и безумством ясновидящего! – крикнула она. – Мы бы были еще в Гиве! Ну нет, ты поверил Великому ясновидящему! И они умерли! Саул! Мои братья! Даже брат, которого ты любил, как ты говоришь! Ты никогда не любил никакой женщины!

От ярости ее охватила икота и смех.

– Это я спасла тебе жизнь! Я! И я разорила дом моего отца! Пусть я буду проклята навеки! Пусть собаки сожрут мой труп!

– Мелхола! – крикнул он. Он бросился к ней и попытался обнять. Но она оставалась безучастной.

– Потому что я тебя любила, – прошептала она. – Если бы Бог, которого ты уважаешь, существовал, он бы оставил меня без сердца. Потому что ты растоптал мое сердце, убивая моего отца. Я здесь пленница. У меня нет желания вернуться в Миханаим, даже если ты дашь мне свободу. Я постараюсь забыть все зло во имя любви к тебе. Теперь, когда я тебя увидела вновь, я не смогу больше забыть, что я любила тебя. Я оставляю Фалтию оплакивать мое отсутствие. Я мертва. Ты вернул труп, Давид, труп!

Он убежал. Он попробовал найти успокоение у Авигеи, но ничего не смог ей объяснить. Такие вещи не объясняются.

Глава 4

ИЗМЕНЫ И ОБМАНЫ

Давид принял Авенира лишь на следующий день. Предварительно он отдал приказ проводить его в баню с его свитой и там массировать всех ароматическими маслами; мужчины, чувствующие себя в свое удовольствие, становятся более податливыми. Давид решил оказать им торжественный прием: окруженный двадцатью важными генералами и офицерами, по десять с каждой стороны трона, стоя в своих пышных одеждах, тщательно ухоженный и умащенный маслами, гордый вид, блестящие волосы. Зал благоухал миртой и фимиамом. Давид принимал своего старого врага в роскоши, уложенной в складки воздушного великолепия алой царской материи.

Авенир бросился к ногам монарха. Было удивительно, как сочетаются в нем искренность и обман, подлинное самопожертвование и расчет. Он трепетал, как собака, которая узнает своего хозяина. Давид поднял его со степенной медлительностью.

Офицеры, сопровождавшие Авенира, поспешили к ногам Давида. Авенир сиял. В общем, сказал себе Давид, это слуга, он может жить лишь в тени своего хозяина, а теперь он увидел, что бедный Иевосфей лишь марионетка и меняет лагерь. После поцелуев, похвальных слов и заверений в верноподданнических чувствах пошли к столу.

Иудея – это не Орша, не Секелаг: еда отвечала вкусу любого важного лица. Два зажаренных ягненка с тмином, дичь, начиненная сухим виноградом, шесть различных салатов, чечевица с луком, бобы с яйцами, крем из нуты с кунжутом, маринованная капуста, салат латук с чесноком, рыба, потом три десерта, два вида вина… Посуда также соответствовала: золотые и серебряные блюда, рога для вина, украшенные золотом. Роскошь двора Давида была заметна всякому.

– Царь, – сказал Авенир, поднимаясь, – я пью за твое царство. Завтра я поеду и буду завоевывать эту страну тебе, чтобы твой скипетр владел ею по велению твоего сердца.

Подняли чаши.

– Без боя, – прошептал Давид Эзеру, сидящему слева.

Эзер сдержанно кивнул.

– К счастью, Иоава здесь нет, – заметил он. Иоав был на охоте, которую он обожал: охота – занятие мужчин. Он выбирал места, где хозяйничали грабители, которых надо было образумить мечом или кинжалом, и таким образом совмещал службу с развлечением. Застолье подходило к концу. Взгляд рассеянно скользил по проходящим танцовщицам, по их телам, ногам, грудям, которые можно было целиком обхватить рукой. Авенир ликовал. Иевосфей мог себе сколько угодно задыхаться от злобы в Миханаиме; ему было бы лучше воздержаться от бесцеремонных упреков о любовнице своего отца.

Окончание вечера, как обычно после таких празднеств, было предсказуемым. Приглашенные под воздействием вина парами уходили пораньше, стараясь не показываться Авиафару. В любом случае танцовщицы были рабынями или дочерьми необрезанных. Давид тоже пораньше ушел спать, не забыв торжественно вручить охранное свидетельство Авениру по стране иудеев. Отголосок его разговора с Мелхолой еще терзал его сердце, и только сон мог его приглушить.

На следующий день Авенир предпринял поездку к старейшинам соседних племен, которые подчинялись Иевосфею, сначала племя биньямина, потом реувен, гад, эфраим, дан.

Суть его речи была такова:

– Вы хотели видеть своим царем Давида, потому что Самуил выбрал его преемником Саула. Он слышал слова Господа: «Рукой моего служителя Давида я освобожу народ Израиля от филистимлян и всех его врагов». Настал час избрать его единогласно. Он царствует уже над Иудеей, спешите выполнить волю Господа.

Больше всего были удивлены этой речью биньямитяне, потому что еще некоторое время назад именно Авенир сам поддерживал дом Саула и короновал Иевосфея. Но, наконец, если было нужно, чтобы корона перешла от вениамитянина к человеку от иудеев, то так тому и быть. Что касается старейшин других племен, то некоторые из них присутствовали на коронации Давида Самуилом и хранили об этом живое воспоминание.

Все шло хорошо, пока Иоав не вернулся из своей экспедиции, нагруженный богатой добычей; ему испортили все удовольствие в тот же вечер. Из сообщений о событиях, произошедших в его отсутствие, он узнал, что Авенир нанес визит Давиду.

– …И Давид устроил большой праздник в его честь. Ты бы посмотрел, необычный праздник. Мы все были там!

– А где Авенир сейчас? – спросил Иоав.

– Он уехал с охранной грамотой Давида.

Иоав обезумел от гнева. Не отряхнувши дорожную пыль, он устремился к Давиду.

– Что я узнаю? Авенир был здесь, и ты принял его как друга?

– Это и есть друг, – спокойно ответил Давид.

– Ты устроил праздник в честь убийцы моего брата, и ты еще дал ему охранную грамоту!

– Ну что, будем платить кровью за кровь? – тихо спросил Давид.

Ты действительно слишком снисходителен к преступлениям дома Саула! – воскликнул Иоав. – Кто же тогда мой брат? Жертвенный агнец? Ты обманываешься в отношении этого человека! Ты не знаешь Авенира! Это лицемер! Он прибыл шпионить за тобой и доносить Иевосфею!

– Авенир порвал с Иевосфеем, потому что Авенир взял любовницу Саула, – объяснил Давид, который прилагал огромное усилие, чтобы сохранить спокойствие.

– И ты веришь, что Авенир, который фактически царствует над десятью племенами севера, откажется от своей власти, от своих прав, чтобы доставить тебе удовольствие? Иевосфей – его кукла! Он царствует повсюду!

Эзер, присутствовавший на встрече, видел, что было кое-что обоснованное в подозрениях Иоава, Давид ничего не хотел слышать. Одним жестом он показал, что с него достаточно. Иоав ушел. Ни баня, ни наступившая ночь, ни пылкость его жены не погасили его досады. На следующий день он собрал своих доверенных людей и сказал им:

– Пошлите людей во все уголки и найдите мне Авенира. А когда вы его обнаружите, сообщите мне, и я приеду. Все это секретно.

Эти люди понимали с полуслова. Смерть Азахеля нанесла им горький удар. Ее можно было искупить лишь кровью. Они думали, что Давид не понимает таких вещей. Горя нетерпением сделать это, используя всю свою энергию и хитрость, они бросились искать Авенира.

Им не пришлось искать его долго. Он закончил объезд племен и уже возвращался в Хеврон, когда посланники Иоава обнаружили его. Фонтен Сират на севере от Хеврона[9].

Он только что туда прибыл и отдыхал в банях в предвкушении ночного сна.

Несколько эмиссаров не упускали его из виду, а один побежал предупредить Иоава, что Авенир вернется на следующий день в Хеврон.

Иоав получил новость поздно ночью и больше не мог уснуть. Он ворочался на своей постели, что встревожило его жену. Заря застала его на ногах, вооруженный с ног до головы, он поехал со своим братом Абисхаем до ворот Хеврона, через которые должен был въехать его враг.

Кто-то крикнул:

– Вот он! Вот он!

Действительно, это ехал Авенир. Иоав вышел ему навстречу и отвел в сторону, как будто хотел поговорить по частному делу, и как только они сошлись, он всадил ему в живот кинжал точно так же, как Авенир ударил копьем в живот Азахеля. С глухим криком Авенир покатился по земле, поднеся руки к ране, и через несколько минут отдал Богу душу, в тот момент, когда подбежали офицеры его эскорта.

– Вот, – только и сказал Иоав, вытаскивая свой кинжал, чтобы вытереть его, прежде чем присоединиться к своим.

Товарищи Авенира подняли было крик, но они находились в Хевроне, и здесь они не обладали никакой властью. Им пришлось отнести труп во дворец. Это были первые утренние часы. Давиду только что сообщили о произошедшем, и он дал волю чувствам, что встревожило Эзера и других офицеров.

– Я и мое царство запятнаны кровью Авенира, сына Нера! – воскликнул он. – Пусть кровь этого человека прольется на Иоава и всю его семью! Пусть дом Иоава никогда не щадят страдания и тяжкие болезни! Пусть в нем плодятся лишь нищие, калеки или люди, обреченные погибать от меча!

Офицеры царского окружения слушали эту пламенную речь сначала с беспокойством, потом с некоторым удовлетворением. Прежде всего можно было не опасаться, что Давид прибегнет к крайним мерам, например, предаст смерти двух своих племянников и, конечно, Иоава, он только лишил его своей милости. С другой стороны, эта зрелищная опала укрепила авторитет других офицеров, что остановило возрастающее влияние Иоава.

Но Давид не ограничился своими проклятиями. Он приказал Иоаву и его брату разорвать одежды, надеть платье из пеньки и публично бить себя в грудь в знак траура. Потом он организовал торжественное погребение Авенира и сам следовал за гробом в глубокой печали. Народ Хеврона, собравшийся на похоронах, говорил, что их царь действительно хороший человек и не прибегает к таким крайним мерам, как убийство. Люди плакали вместе со своим повелителем.

Когда процессия подошла к гробнице Авенира, Давид поднял руки и снова начал стенания:

Авенир, разве должен ты был подвергнуться

такой позорной смерти?

Твои руки не были связаны,

твои ноги не были в оковах,

но ты мертв, жертва распутника!

Некоторые скверные умы считали преувеличением выставление напоказ такой скорби. В конце концов, этот Авенир сам боролся с Давидом, возводя Иевосфея на трон десяти северных племен, и если он поссорился с царем-олухом, то это было не небесное вдохновение, а просто печальная история любовницы. Они не осуждали Давида за лицемерие, но в его искренность не верили и понимать ее не хотели.

Тем не менее Давид продолжил свой публичный план во дворце, после похорон, произнося перед народом скорбные речи.

– Знаете ли вы, что сегодня умер великий человек? Великий воин! Великий человек! Ах! Господь накажет тех, кто совершил зло!

Однако многие из иудеев, так же как Иоав, оплакивали своих братьев и сыновей, павших в войне Давида против Саула. Кому же был верен Давид? Своему народу или дому Саула?

Все это наделало много шума и вызвало многочисленные обсуждения в стране. За три дня вся страна уже знала, и Иевосфей знал об этом вместе со всеми. Новость должна была его восхитить, но она его поразила. Как и отец, он был беспокойным человеком, и правда, которую он видел своими глазами вместе со всеми остальными, была в том, что он был один против Давида. У него не было союзников, как у Давида. Хуже того: Авенир перед смертью заключил племенные союзы в пользу Давида. Нужно было смотреть правде в глаза! Он, Иевосфей, теперь безоружен на руинах дома Саула с двумя сыновьями Риспы, любовницы Саула, Мемфивосфеем, единственным сыном Ионафана, мальчиком-калекой, хромавшим из-за перелома ноги, которая плохо срослась. Даже его собственные слуги смеялись над ним.

Иевосфей был похож на своего отца: он закрылся в своей комнате. Охрана у его двери возлагалась на человека, которому он полностью доверял, его кормилицу. Она занималась здесь своими повседневными делами: штопала, пряла шерсть, сеяла чечевицу или зерно. Все это она делала после полудня. Но если было жарко, она засыпала.

Два офицера, Баанах и Решаб, воспользовались случаем: они проникли в комнату Иевосфея. Тот похрапывал после обеда. Они обезглавили его и тихо ушли, завернув голову в мешок. Мчась галопом, убийцы добрались на следующий день до Хеврона. Они спросили Давида, он принял их. Они пали ниц перед ним, открыли мешок и вытащили голову Иевосфея.

– Вот голова сына Саула, врага, который хотел тебя убить.

Еще раз раздались крики и проклятия Давида:

– Как вы посмели убить невинного человека во сне?! Он позвал охранников и велел обезглавить офицеров-убийц.

Этот случай положил конец обману, изменам и предательствам. Самое главное, что Давид сохранял маску порядочности. Никто никогда не мог сказать, что он завоевал свою корону убийством.

Глава 5

ИЕРУСАЛИМ! ИЕРУСАЛИМ!

Настало лето.

Трон Иудеи и Израиля наконец принадлежал Давиду спустя тринадцать лет после того, как последний из великих судей, Самуил, символически вручил этот трон ему.

В течение нескольких недель представители двенадцати племен приходили в Хеврон, принося подарки и произнося речи.

– Мы – твоя кровь и твоя плоть, – провозглашали они. – Господь сказал тебе: «Ты пастух народа Израиля. Ты будешь его царем».

Цари близлежащих земель слали пряности, золотые вазы, эбеновые сундуки, инкрустированные слоновой костью или драгоценными камнями, рабов, редких животных, говорящих птиц, пурпурные одежды, золотые сандалии…

Хирам, царь Тура, сделал воистину роскошный подарок: он прислал Давиду груз кедровой древесины, а также архитекторов, строителей, каменщиков, чтобы те построили ему дворец.

Давид достиг своего тридцатилетия. Меркурианская стройность подростка уступила место легкой дородности, дьявольская красота сменилась обольстительной степенностью.

Его древо разрасталось. Шесть мальчиков было рождено в Хевроне: Шилеаб – сын Авигеи, Амнон – сын Ахиноам, Авессалом от Мааны, Адония от Агит, Схератиас от Абитам, Итреам от Эгла. И еще дочери. Дворец расширялся по мере того, как надо было пристраивать апартаменты для новых возлюбленных Давида, дочерей того или иного вождя двенадцати племен. Не говоря уже о юном Мемфивосфее, которого Давид осыпал милостью и в котором он угадывал его отца Ионафана. Мемфивосфей передвигался с палкой. Хеврон уже больше не соответствовал требованиям царской семьи.

Это был южный город Иудеи. А нужно было, чтобы столица нового царства Иудеи и Израиля находилась в центре царства. Авиафар, его двое помощников и один астролог начертили на папирусе карту территорий двенадцати племен, обозначив все города. Она была закреплена на доске из кедра и повешена на стену царского зала. В основном подходящие города находились на границе Иудеи и Израиля. Сначала в качестве столицы был выбран Ябнеель, но он был в окружении филистимлян и располагался слишком близко к морю, многочисленные реки и заливы отрезали его от остального царства. Затем подходил Аккарон, который был первым городом, где филистимляне оставили Ковчег союза, прежде чем начались связанные с ним катастрофы.

Более того, сказал Авиафар, этот город был дарован одновременно и иудеям, и данам. Давид качнул головой. Беф-Авен? Этот посад ничто не выделяло, если только тот факт, что филистимляне сохраняли в Кириафириме ковчег в течение долгих лет. Там он и находится.

– Все эти города были бы подходящими, – согласился Давид, – но там почти нет воды, только колодцы. Я хочу найти город, где был бы источник. Такой город только один – это Иерусалим.

Авиафар, два других священника и астролог были удивлены и взволнованы. Да, это выбор! Иерусалим!

Урусалим, как говорили кенейцы, Ебус, как называли его жители, Ебусит Салем, как говорили филистимляне: данный племени дан, он больше не принадлежал ни ему, ни другим племенам. Он хорошо сопротивлялся хебрейцам. Он возвышался на естественном откосе, что защищало его, – долина Кедрона на востоке и долина Тиропоейск на западе. На юге он выступал на скалистый неприступный волнорез Офель. Он был уязвимым с севера, но эту сторону можно было защитить войсками.

Самое главное, в Иерусалиме был свой источник, Тихон. Благодаря этому источнику город противостоял всем осадам. Но риск был большой.

– Мы возьмем Иерусалим, – заключил Давид.

Он вызвал Иоава, который после смерти Авенира не удостаивался такой чести.

– Завтра, – сообщил ему Давид, – ты и еще несколько офицеров будете сопровождать меня в Иерусалим. Я хочу, чтобы ты взял с собой молодых, расторопных, ловких людей.

– Ты не возвращался в Иерусалим с тех пор, как показывал жебюзитам голову Голиафа, – заметил Иоав, подняв брови.

Минуту Давид не отвечал, опустив глаза. Когда он поднял голову, то спокойно сказал:

– Иерусалим будет моей столицей.

Иоав качнул головой, потом восхищенно улыбнулся.

– Он нам всегда сопротивлялся.

– Его нужно взять не силой, а хитростью, – ответил Давид. – Когда я был пастухом в Вифлееме, я иногда ходил туда. Послушай меня хорошенько: когда ты достигнешь города по долине Кедрона, в стене ты увидишь два больших отверстия. Они оба находятся слева, если стоять лицом к городу. Одно на высоте шестьдесят локтей, похоже на колодец: за ним длинный туннель, который повторяет контур стен и выходит в сводчатый зал. Когда я был молодым и легким, мне удавалось туда залезть. Нужны только железные крюки, которые помогают цепляться за стену, и одна или несколько веревок. Другое отверстие намного ниже, почти на уровне долины: оно немного спускается, потом поднимается и переходит в естественный вертикальный колодец, который открывается в туннель, о котором я только что сказал[10].

Давид прервался. План воодушевил Иоава, который с трудом сдерживал свое возбуждение.

– Люди, которые проникнут в первый туннель, – снова начал Давид, – смогут легко бросить веревки тем, кто проникнет во второй. По моему мнению, нужно меньше трех сотен человек, чтобы проникнуть в город ночью и воспользоваться замешательством жебюзитов. Те, кто войдут первыми, откроют ворота, перед которыми уже соберутся наши отряды. Ворот трое: на востоке, на западе и на севере. Но когда вы будете со мной в Иерусалиме, вы сможете их осмотреть.

– Откуда ты все это знаешь?

– Я тебе уже говорил: я туда ходил. Я использовал первый туннель.

Иоав шагал по залу.

– У меня есть люди, – сказал он. – Я их отберу сейчас же.

– Иди, – сказал ему Давид. Иоав бросился обнять царя.

– Иерусалим! – повторил он, покидая зал.

Итак, они поехали не торопясь – Давид, Эзер, Амон, Иоав, Абисхай и целая фаланга священников и офицеров на своих лошадях, мулах – настоящая царская делегация, состоящая из ста человек, преисполненных самых радужных надежд. На следующий день они прибыли в Иерусалим, вызвав волнение населения.

– Вот южные ворота, – прошептал Давид Иоаву.

Мальчишки побежали по улицам с криками: «Давид здесь!» Самые старые изумились. Это был тот самый Давид, которого они видели четырнадцать лет назад на колеснице, в его ногах лежала голова гиганта Голиафа. И вот этот юнец стал царем!

Офицеры, входившие в состав посольства, попросили встречи с главой города. Властелин принял их в крепости, которая возвышалась над крепостными стенами. Это был красивый человек, близкий к сорока годам, ухоженный, худощавый; звали его Арафаэль. Ему было интересно, чему он обязан честью принимать столь высокопоставленного гостя. Израильский царь нанес ему визит. Два правителя обнялись. Арафаэль посчитал Давида хитрым, а тот его простодушным.

Давид как царь двенадцати племен и филистимских территорий считал ведение войн ужасным и бесполезным занятием. По этой причине он приехал установить отношения хорошего соседства и спросить, если уж представился случай, не хочет ли Иерусалим воспользоваться его защитой.

Арафаэль выслушал предложение настороженно.

– Иерусалим – независимый город, – сказал он, – и этого ему вполне достаточно. Неоднократно генералы пытались овладеть им, как ты знаешь, даже хебрейцы, но он не боится ни разбойников, ни царей. Твое предложение доброго соседства восхищает нас, но мы не вассалы.

Давид хотел привести доводы, поспорить, но собеседник прервал его.

– Ты будешь желанным гостем только тогда, когда больше не будет ни слепых, ни калек, – сказал в заключение Арафаэль.

Давид грустно кивнул головой.

В это время Иоав и его лазутчики изучали отверстия галереи, указанные Давидом, а также ворота города. К полудню Давид и его посольство повернули назад.

– Осмотрели все, – сказал Иоав. – Скажи мне, когда я должен быть готов.

– Как можно скорее, – ответил Давид. – Берите веревки подлиннее. Когда ты сделаешь крюки?

– Я начну их делать сегодня вечером.

Двое кузнецов Хеврона не спали в эту ночь: они изготавливали сотню крюков с кольцами, чтобы пропустить туда веревки.

Спустя три дня жебюзиты спали крепким сном, а караульные на крепостных стенах смотрели на горы Оливе, как обычно, а в это время воины Иоава пугали крыс по двум галереям, указанным Давидом. Они обдирали руки и колени, но возбуждение от ожидания предстоящего боя лишило их чувствительности к боли. В полночь они собрались в сводчатом зале, о котором говорил Давид. Как только они убедились, что их достаточно для битвы, они хлынули по улицам города в направлении ворот. Караульные не были виноваты. Они не видели подход отрядов по долине Кедрон, потому что факелы с трудом освещали лишь вершину крепостных стен. А так как в тот вечер ветер дул с востока, пламя склонялось к ним и несло им в лицо сверху мелкую угольную пыль. Дозорным действительно надо было иметь глаза на уровне колен, чтобы они могли видеть, как атакуют город.

Вдруг в городе раздались крики. Собаки лаяли. Стражники на воротах Вале, Фюмы, Бреби и Пуассон были убиты, задушены, пронзены, а двери открыты в один миг. Три тысячи солдат Давида под командой Эзера, Амона, Ихбосхота, Абисхея прошли по улицам города и заняли стратегически важные пункты. Солдаты, которые спали в казарме, успели лишь приоткрыть глаза, как были обезоружены и связаны или скончались.

За исключением нескольких ссадин, вывихов, полученных в туннелях, отряды Давида не понесли никаких потерь.

Еще до зари Иерусалим сменил господина. Он увидел, как за его долгую историю впервые встало иудейское солнце. Знатные граждане хотели начать вести переговоры.

– Что обсуждать? – прервал их Иоав. – Мы завоевали вас. Мы вам предлагали дружбу, но вы заявили, что вы неприступны.

– Иерусалим! Иерусалим! – воскликнул Давид, прибыв в тот час, когда стрелка солнечных часов не отбрасывала тень. – Я беру тебя девственным, и поэтому случаю я дам тебе свое семя! У тебя больше нет прошлого, я дам тебе будущее! Будь маткой Израиля! Исполни волю Самуила! Это воля Бога, отныне твоего единственного Бога!

Глава 6

ТЕЛО И КАМЕНЬ

Переезд и устройство в городе действовали на Давида как возбуждающий эликсир. Он страстно блудил.

Нескончаемая гирлянда женских грудей, лобков – вот что представляла собой жизнь царя. Больше ему не приходилось лишь мечтать, он флиртовал с любыми женщинами. Он отныне знал все их особенности: от кисловатой свежести до сахарной полноты, от пахнущих корицей темных тел из Арабии до благоухающих жасмином белокурых рабынь, которых привозили из Азии цари Тира и Сидона. Он умел с первого взгляда увидеть округлую грудь, сочетающуюся с высокими, крепкими ягодицами молоденьких девушек, приехавших из Африки с караванами Синаи, и грудь словно грушу, заявлявшую о низких ягодицах азиатских девственниц, которые ходили вразвалку, как верблюды, служившие им верховыми животными. По примеру охотника, который узнает перепела по мягкому крику и ласточку по короткому и звонкому пению, он видел различие в их криках, когда ласкал цветок клитора или сумрак влагалища.

Кто осуждает плодоносящее дерево?

Некоторые царские связи длились только одну ночь, другие оставляли чувство незаконченности, и Давид туда возвращался. Некоторые из них становились женами, другие только любовницами, кто-то исчезал с подарком, но приходил за милостями для отца или брата. Не все беременели, но он больше не считал своих детей. Этим занималась кормилица Авигеи, которая узнавала из сплетен и пересудов.

– Он заселит город! – говорил Эзер, смеясь, но и сам, однако, тоже не скучал. В этом он следовал приказу Давида.

– Не давайте ржаветь своим мечам! – говорил он с улыбкой, что противоречило властному тону. – Если он затупился – в ножны! Разнообразие стимулирует аппетит!

Важность состояла в том, что все мальчики, которые родились в Иерусалиме, были обрезанные, даже если их матери были жебюзитки. Молодой Мемфивосфей только достиг половой зрелости, всего шесть лун назад, а Давид и ему приказал взять в кровать юную жебюзитку.

– Посреди не хромают! – объявил он.

Впрочем, жебюзитские женщины никогда не испытывали отвращения к неразборчивым связям. После первых и неизбежных враждебных выпадов, ссор солдат и взаимных потасовок жебюзиты смирились, не обижались на судьбу. Даже в дальнейшем судьба не представлялась плохой, Иерусалим становился столицей царства, и первыми поняли выгоды таких перемен торговцы: с прибытием Давида в Иерусалим валом валили люди его племен, и каждый раз эти посетители снимали комнаты, покупали салат, рыбу, хлеб, оливки, масло, огурцы, птицу, одежду, сандалии, если не осла, мула или лошадь, сирийские бусы, фенисийские золотые и серебряные изделия. Занимались делами, менялись, надрывая горло, сделки длились бесконечно.

Преимущество торговых сделок принадлежало обрезанным, но не один жебюзит решился пожертвовать куском кожи, который, в общем и целом, был не нужен.

Огородники удвоили, потом утроили обрабатываемые поверхности на горе Оливье, мясники резали в два раза больше скота. В четыре раза больше привозили пива из Арамо де Коба, Датаса, так как там было самое вкусное пиво. Торговцы вином должны были устроить ввоз вина из Галилеи и Иудеей, отростки побегов, украденные когда-то шпионами Иозуе, позволили вырастить новые виноградники на склоне Шефела.

Этот взлет проявился равным образом и в строительстве. Между тем временем, когда Давид решил построить себе дворец в верхней части города, еще более красивый и более богатый, чем дворец, оставленный в Хевроне, и моментом, когда он там устроился через пятнадцать лун, число домов у подножия этого здания удвоилось: в самом деле, иудеи с соседних территорий – реувен, гад, эфраим, биньямин и Иудея – хлынули в Иерусалим, чтобы быть ближе к Давиду, которого они называли «светом Израиля».

Это его встревожило.

– Все эти дома – словно приклеены друг к другу, – заметил он. – Перевернутая лампа – и пожар опустошит целые кварталы.

Он недавно назначил Иоава правителем города; он требовал от него кадастр и соблюдение плана постройки улиц, чтобы не нагромождать дома вплотную. Новое указание натолкнулось на сопротивление. Тот, у кого земля прилегала к соседу, и слышать не хотел, чтобы уступить полоску, чтобы сделать улицу между ними.

– Проложите улицу в другом месте! – протестовал он.

– Она пройдет здесь и нигде больше, – настаивал Иоав, вспыльчивый характер которого знал каждый.

Другой требовал непомерной компенсации. Деревенский житель, жадный к прибыли, не думал уступить задаром и части барыша.

Иоав гневался:

– Когда ты и твоя семья будете задыхаться в развалинах твоего дома, потому что дом твоего соседа будет охвачен огнем, за твою землю не дадут и чечевичного зернышка. Это общий интерес, ты понимаешь? Вот почему я хочу проложить улицу между двумя участками!

А когда городские власти копали сточную канаву на известной улице, то посыпались другие упреки. Жители, дома которых были близко расположены к этой канаве, жаловались, что она выносит отходы. Приходилось им объяснять, что сточные канавы собирали воду, выпадавшую в сезон дождей, и что без этих канав вода унесет сами дома.

Прирост населения вынудил Иоава внести две поправки в планировку и изменить высоту стены, опоясывающую город. Площадь города сократилась, и пришлось расширить его границы на восток и на запад.

– Нам придется скоро все построить заново, – сказал однажды Иоав Давиду.

– Все продумано, – ответил Давид.

Иоав подождал объяснений.

– Цены на землю настолько возросли, что они сами могут стать регуляторами, – сказал Давид. – В Иерусалим придут только те, кто обладает властью и кому это необходимо. Знаешь ли ты цену, которую я был должен заплатить за размещение храма?

– Но у тебя уже есть храм, – сказал удивленный Иоав.

– Нет, другой храм, который я хочу построить.

Давид задумался.

– Большой храм, для ковчега самый большой храм.

– Ковчег, – повторил Иоав. – Но такой храм находится в Кириафиариме… В руках филистимлян…

– Мы его отберем, – сказал Давид, поглаживая бороду. – Какой смысл будет тогда в нашем строительстве в Иерусалиме, если он не будет для всех городом нашего Господа? Кем будем мы без покровительства Господа? А какой более яркий символ его защиты, как не ковчег?

– Тогда будет нужно завязать войну с филистимлянами, – не без удовольствия заметил Иоав.

– Война уже идет, прекратится только тогда, когда они поймут, что это земля царства двенадцати племен. Царства Бога. Если они не согласны, пусть уходят!

«Вот это речь», – подумал Иоав. В тот же вечер он обговорил это со своим братом Абисхаем, а также Эзером и Амоном. По данным лазутчиков, филистимляне, впрочем, начали действовать. Этот новый царь, его претензии управлять всей страной и блеск его столицы мешали им. Не его ли они изгнали из своих рядов? А он снова поднялся над ними?

Глава 7

ОПАСНЫЙ ОБЪЕКТ

Филистимлян было шесть тысяч человек. Самый большой отряд, по сведениям лазутчиков, пришел из Бет-Схемеша по долине Рефаима, остальные – из Газы по Сефеле, проходя по Ланхус. Осада могла отрезать Иерусалим от всей страны, но выступать против филистимлян было рискованно, так как большая часть отрядов Саула осталась в Миханаиме и питала враждебные чувства к Иоаву из-за убийства Авенира и Иевосфея; люди не верили в непричастность Давида к этому преступлению. Давид позвал Авиафара и заперся с ним в своих покоях. Авиафар принес ладан, чтобы зажечь его перед идолами. Три идола были точно такие же, как у Саула, но те остались в Миханаиме. Слуга принес раскаленные угли, которые затем были брошены в бронзовые чаши перед статуями, а сверху священник и царь положили ладан.

– Помолимся, – сказал Авиафар.

Они молились в тишине. Медленно поднимался дымок и терялся в отверстии потолка, вырезанного из кедра.

– Спроси у Бога, – сказал Давид. – Если я атакую филистимлян, отдаст ли он их на мою милость? Ведь это будет битва за Иерусалим – его город.

Авиафар погрузился в размышления. Через довольно продолжительное время из чрева идола раздался его голос: «Атакуй филистимлян, Давид, я отдаю их в твои руки».

Лазутчики доложили, что два отряда филистимских армий объединились и образовали единый корпус, который направлялся в долину Рефаима. Они держали путь в Иерусалим, единственный город в конце долины.

Давид пригласил Иоава и Эзера и приказал им разделить армию на две группы по две тысячи человек в каждой, расположить их по краям долины, спрятав в густых лесах, покрывавших холмы.

– Лучшее место – там, где долина сужается перед Баал-Перассим, – объяснил он. – Тысяча человек будет задействована непосредственно для защиты города под командованием Амона. Мы позволим им продвигаться, не обнаруживая себя, а когда они окажутся между армиями, мы их атакуем стрелами и пращами. Пусть лучники не начинают стрелять, пока враг не бросится врассыпную. Действуйте быстро. На ночь мы устроимся в лесу, чтобы их лазутчики нас не обнаружили. Лучше в расщелине долины, в том месте, где менее двухсот локтей (около восьмидесяти метров).

В эту же ночь армия ушла в засаду в леса, и Давид отправился с ней.

Лазутчики, сидевшие на деревьях, донесли, что филистимляне двинулись плотными рядами и, как обычно, во главе с колесницами.

– Пропустите колесницы, – приказал Давид. – Изолированные от армии, они станут легкой мишенью.

Филистимские разведчики показались на заре. Их было шесть или семь человек, они передвигались легким бегом, глядя по сторонам и время от времени останавливаясь, чтобы перекликнуться и оглянуться на восток, в глубь леса, посовещаться друг с другом. Они были явно удивлены, не обнаружив перед собой ни одного хевронца. Конечно, лазутчики из Иерусалима предупредили своих хозяев, но тогда где были войска Давида?

Немного погодя послышался шум меди и появилось облако пыли. Это говорило о приближении колесниц. Двадцать две колесницы, сиявшие на солнце, двигались парами по направлению к Иерусалиму. Спустя минуту вслед за колесницами последовали всадники на конях. Давид отдал приказ.

Лучники, сидевшие на деревьях, фрондеры на земле тут же начали сражение, выпуская град стрел и камней. Конники падали, не успев понять, откуда на них нападают, ржали лошади, лишившиеся своих всадников, метались по сторонам, создавая еще большую суматоху. Задние ряды филистимских батальонов натыкались друг на друга в этой толчее, не имея возможности продвинуться вперед, блокировали долину – все это делало их легкими мишенями. Зайдя еще дальше в тыл, филистимские лучники и пехотинцы быстро потерялись в этом беспорядке, как и предвидел Давид. Не имея возможности двигаться вперед, они сталкивались с обезумевшими лошадьми, которые попросту топтали их. Им казалось, что враг справа, но, когда они бросились в лес, чтобы сразиться с ним, их спины пронзали стрелы лучников и фрондеров с противоположной стороны, и воины падали, сраженные камнями и стрелами. Весь строй армии смешался, генералы кричали, чтобы воины возвращались, так как это было единственным выходом в сложившемся хаосе.

Но никто не слышал приказов, все продолжали нестись вперед.

Тем временем Давид и Эзер со своими офицерами, Иоав со своими вышли из леса и бросились на филистимских генералов, метавшихся неподалеку в бессильной ярости.

Колесницы, сделав полукруг, возвращались, а поджидавшие их иудеи поднимались по склонам холмов. Колесницы громили то, что оставалось от их собственных отрядов, катясь назад через просеку, три колесницы перевернулись. Солнце уже пошло на закат, когда битва наконец закончилась. Филистимляне оставили на поле шестьсот мертвых, иудеи – менее ста.

Начался сбор добычи. Иудеи взяли три колесницы, те, что перевернулись, несколько лошадей, латы, каски, мечи, копья, которые можно было еще починить, золотые украшения с трех погибших генералов, десятки амулетов… Все это сложили на колесницы, к которым привязали лошадей.

Возвращение в Иерусалим было триумфальным. С большой торжественностью Давид принес жертву на алтарь, который соорудили на месте будущего храма.

Спустя месяц филистимляне решили взять реванш. По донесениям лазутчиков, их было еще больше, чем в прошлый раз, и, наученные горьким опытом, они заняли на этот раз всю долину Рефаима; специальный корпус должен был атаковать лес и двигаться к опушке с двух сторон.

Давид велел позвать Авиафара и еще более внимательно расспрашивал идолов.

– Окружи их и, как только услышишь треск на верхушках деревьев, атакуй их напротив тополиного леса. А я разобью их раньше тебя.

Такое пророчество озадачило Давида: идти в обход – разумная стратегия, но что означает скрип верхушек деревьев? Авиафар ничего об этом не знал, и Давид не смог вытянуть из него ни слова.

На следующий день, к полудню, Давид проехал вдоль пустой долины Сорек. Он осмотрел деревья, чтобы определить их породу, но вначале обнаружил только зеленые дубы, затем сосны. С другой стороны горы филистимляне, которые шли в противоположном направлении к Иерусалиму, туда, где буйно шумела чаща, гадали, какую хитрость придумали иудеи на этот раз. Когда солнце начало скрываться в свинцовом небе, Эзер крикнул: «Тополя!»

И действительно, на краю поля стоял тополиный лес, в самом конце долины Сорек, там где река сливалась с Рефаимом. И тут началась гроза. При первом скрипе верхушек деревьев Давид все понял. Полил дождь, который через несколько минут превратился в настоящий поток. Гром сотрясал холмы. Потоки воды разбивались о холмы Иерусалима. Уровень воды в Рефаиме поднялся, и она хлынула из берегов.

Давид сделал знак, Эзер и Иоав приказали атаковать. Иудеи бегом окружили гору и устремились в долину Рефаима, держась за склоны холмов, уже становившихся скользкими. Поток воды угрожающе шумел. Филистимляне были в ужасном положении: колесницы скользили, переворачивались, лошади не могли больше бежать и пытались уйти в горы, всадники и лучники оказались по пояс в бурлящей воде. Евреи нападали на них. Гроза прибавила всем ярости. Филистимлян, которые все-таки смогли добраться до гор, оказалось очень мало. Многие из них утонули, другие продолжали выдерживать град стрел евреев. Мокрая тетива луков больше не натягивалась, а действовать копьями в воде было трудно. Резня заканчивалась. Поток воды нес трупы. Те, кто смог достичь горы, где было меньше евреев, побежали в Баал-Перассим, где месяц назад потерпели поражение их товарищи. Колесницы, которые еще держались на земле, стремительно отступали, за ними бежали солдаты, преследуемые евреями.

Чтобы вернуться на свои земли, они должны были совершить большой обход по долине Айелон, потом Сефела. На месте они окажутся не ранее чем через неделю. Урок оказался весьма поучительным: лучше не стараться захватить город Давида.

В Иерусалиме победу праздновали три дня и три ночи.

– Бог Бааль действительно на стороне этого царя, – сказал старый жебюзит своей жене, как только в городе стихли шум и пение.

– Царь приносит ему жертвы после каждой победы, – заметила женщина, помешивая в горшке суп из овса с птицей, который она приготовила на ужин. – Это действительно так, в нем чувствуется небесное благословение.

– Я сделаю обрезание двум нашим сыновьям, – сказал старик.

– В их возрасте?

– Никогда не поздно делать хорошее, – сказал он, открывая окно, чтобы выветрить дым очага. – Это дерево сырое, жена.

– Ну, тогда купи мне сухих дров.

– Когда дети станут богатыми, у нас будут сухие дрова, – философски заметил он.

– А когда это случится?

– После обрезания. Это будет их жертвой Баалю.

– А их бога зовут не Бааль, а Эль, – поправила она.

– Бааль, Эль – все равно один! Дело не в именах, – заметил он нетерпеливо.

Авиафар подошел к Давиду и посмотрел на него так, что трогательные воспоминания всплыли перед взором Давида. Воспоминания о том дне, когда Авиафар, истощенный и суровый, догнал его в пустыне, чтобы рассказать ему, как отряды Саула убили всю его семью. Впрочем, с того времени Авиафар поправился, у него появился живот, несмотря на то что раньше у него была фигура ребенка, которого плохо кормили. Но в глазах Давида он все еще оставался сыном Ахимелеха, того бедного священника, у которого был лишь жертвенный хлеб, чтобы накормить Давида и его товарищей.

– Давид, – сказал Авиафар, серьезно посмотрев на него. – Пришла пора вернуть ковчег.

– Ковчег, – повторил Давид.

Уже давно Авиафар заговаривал о Ковчеге союза и обдумывал его возвращение в Иерусалим, и Давид привык соглашаться с этим. Он купил даже участок за золото, чтобы установить ковчег в великолепном храме, который будет построен. Но, по правде сказать, Давид не знал, что это такое. Самуил никогда не говорил ему о ковчеге. Давид слышал о нем всегда случайно: то там то сям.

– Что это за ковчег? – спросил царь.

– Мой отец видел его когда-то, – мечтательно ответил Авиафар.

– Это золотой сундук? Ну и что там, в этом сундуке?

– Давид, – тихо сказал священник, положив руку на плечо царя, – там разбитые остатки Скрижалей Закона. Моисей разбил их в гневе, когда обнаружил, что его народ поклоняется золотому тельцу.

Давид встал и наполнил вином два рога, черненных серебром, и протянул один из них Авиафару. Тот пригубил его.

– Это доказательство союза, заключенного с нами Богом, – сказал он, – союза, благодаря которому ты повелеваешь над двенадцатью племенами и который помог нам завоевать Иерусалим.

– Но скрижали разбиты, – сказал Давид. – Может быть, сделать новые?

У Авиафара глаза округлились. Новые скрижали! Он поперхнулся.

– Нужно об этом спросить Господа, Давид. К ковчегу не прикасаются безнаказанно. – И, видя удивление Давида, священник объяснил: – Когда филистимляне отняли его у нас в битве при Афеке и перенесли его в храм их бога Дагона, там стали происходить какие-то странные вещи. Вот почему они доверили охрану набожному иудею по имени Аминадав, который живет в Кириафиариме. Нет, Давид, нужно проявлять благоговение, когда прикасаешься к ковчегу. Я тебе расскажу его историю. Он нам нужен. Без него Иерусалим ничто.

По истечении лунного месяца Давид отправил тридцать шесть гонцов к старцам всего царства: в Дан, страну племени, которая находилась между Нефтали и Мапассо, в Эброк, располагавшийся на территории Асхер и в Вифлеем, на север, в Зевюлок, в Изреель, что располагался на территории Иоагнар, в Бет-Схеан, в Манассе, Иккот, Гад, Якоах, Эфраим, Иоппе, в приморье Дана, Гаваон, Южный Бехтамин, в Кирият-Эйим на территории Рувима в Беф Схеба и в Симеон. Речь гонцов была проста: Давид хочет взять ковчег у филистимлян и поставить его в Иерусалиме. И собирает народ всего Израиля, чтобы торжественно перевезти его в Иерусалим.

Шпионы филистимлян узнали о таком масштабном событии и доложили своим хозяевам. «Они хотят ковчег?! – воскликнули те. – Ну так что же, пусть отвозят его в Иерусалим; вот тогда город падет!»

Еврейские шпионы сообщили Давиду о реакции филистимлян. Тогда Авиафар продолжил свой рассказ о ковчеге:

– Когда семьдесят лет тому назад они забрали его из храма иудеев близ Афек и перенесли в храм Дагона, в Азоте, ковчег был установлен около большой статуи филистимского бога. На следующий день статуя упала со своего пьедестала. Но азотяне снова поставили ее. На другой день Дагон упал опять: его голова отделилась от туловища, а две руки сломались. Это было не очень хорошим предзнаменованием, хотя некоторые вздорные люди утверждали, что это явление объяснялось естественным образом: ковчег был поставлен на платформу статуи. Платформа была неровной, и поэтому вес ковчега выводил ее из равновесия.

Это было еще допустимо. Однако, несмотря на то что ковчег вынесли из храма, вскоре после нашествия крыс в Азоте началась эпидемия. От бубонной чумы после жутких страданий погибло много филистимлян. Мало того, многие страдали от сильной диареи и ужасного геморроя. После всех этих событий правитель Азота решил ни одного дня более не оставлять ковчег в городе. После совещания царей было решено перевезти его в Геф. И в том городе тоже было нашествие крыс и разразилась бубонная чума.

Из Гефа ковчег отправили в Аскалон, но жители города потребовали отправить этот ковчег несчастий к иудеям.

В течение семи лет ковчег находился в руках филистимлян, и они не знали, как от него избавиться. Пять филистимских царей совещались со своими священниками и прорицателями.

– Верните ковчег Израилю, – сказали знатоки необычайных явлений, – и сделайте им подарок, чтобы изгнать из нас злых духов. Не будем повторять ошибки египтян, которые были поражены семью погаными ранами, потому что подвергли гонениям древних иудеев.

– Какой подарок?

– Изготовьте из золота бубоны, геморрой и крыс – один бубон, один геморрой и одна крыса на одного царевича.

Царевичи под впечатлением сказанного повиновались. Недовольные странными подарками священники и прорицатели потребовали, чтобы ковчег был отправлен к древним иудеям на роскошной повозке, специально изготовленной для этого случая и запряженной двумя коровами, никогда не ходившими в упряжке. На этой же повозке находился ценный деревянный сундук с предметами из золота, имитировавшими известные бедствия, которым подверглись филистимляне. Гонцы были уполномочены известить иудеев о возвращении к ним ковчега.

Таким образом, он был доставлен с эскортом в Вефсамис. Великолепный эскорт: пять филистимских царевичей в праздничной одежде, полном вооружении, касках и сапогах, с напомаженными кудрями и вычищенными копьями. Было время жатвы. Необычный золотой сундук сверкал под солнечными лучами.

Коровы остановились перед фермой некоего Иисуса – это было истолковано как божественный знак. Священники местного храма поспешили поднять сначала ковчег, а затем сундук с подарками. Первый был поставлен на большой камень, а затем перенесен в палатку; что касается бубонов, крыс и геморроя из золота, принесенных филистимлянами в жертву повинности Господу, то их было по одному за Азот, Газа, Аскалона, Гефа и Аккарона. Коров принесли в жертву, а то, что осталось, поделили между жителями Вефсамиса, что послужило поводом к большому празднику.

Вдоволь посмеявшись над геморроями, бубонами и крысами из золота, Давид спросил:

– А почему ковчег не находится более в Вефсамисе?

– Потому что вефсамитяне не верили в божественный союз, – ответил Авиафар. – Когда эти люди пришли посмотреть ковчег, они решили, что он принесет им несчастья, и отказались принять участие в празднествах. В результате семьдесят вефсамитян умерли.

– Это и правда опасный предмет, – прошептал Давид.

Авиафар сделал вид, что не услышал, и продолжил:

– Люди из Вефсамиса были так напуганы этим новым бедствием, что сказали: «Никто не вечен перед Богом, святой Боже». И отправили гонцов в Кириафиарим, чтобы спросить, не хотят ли они взять на себя охрану ковчега. Те согласились, и ковчег отправился в Кириафиарим. Его доверили святому человеку, Аминадаву, в доме которого он и находится. Но Аминадав умер, и отныне его сын Елеазар охраняет ковчег.

– С ним ничего не случилось?

– Нет, – ответил Авиафар.

Глава 8

ДВА ТЯЖЕЛЫХ ЗОЛОТЫХ ХЕРУВИМА

Те филистимляне, которые намеревались напасть на иудеев во время перевоза ковчега, вопреки большим несчастьям, угрожавшим им, изменили свое решение по другой причине. Более тридцати тысяч иудеев ответили на призыв Давида пойти в Кириафиарим. Они заполнили всю долину у подножия Иерусалима, и хотя они принесли с собой кое-какие продукты, создались некоторые трудности с организацией кормления и обеспечения водой в течение недели, пока длились сборы.

Наконец Давид повелел отправляться в путь, загремели трубы, и кортеж тронулся.

Во главе стал сам Давид и двенадцать священников, за ними следовали пять тысяч вооруженных человек, колесницы, завоеванные у филистимлян, всадники, лучники, пехотинцы. Два быка тащили роскошную повозку, покрытую красной материей. Далее шли представители от Эммауса до Кириафиарима – настоящее массовое переселение. Все они двигались с удивительной медлительностью. Филистимские всадники, обосновавшиеся на высоте, с изумлением смотрели на это перемещение.

Давид первым прибыл в Кириафиарим, сопровождаемый священниками и своими офицерами, а также двенадцатью трубачами. Он поднялся на холм, на вершине которого возвышался дом Аминадава. Это был скромный дом, стоявший вдали от дороги. Старый человек в колпаке пошел открывать. Двое расторопных мальчишек выскочили из дома через окно, чтобы полюбоваться зрелищем, какого они никогда еще не видели. Елеазар удивленно смотрел на величественного человека, который стоял перед ним в пурпурном плаще, украшенном золотом, двенадцать священников за его спиной, на военных, затем взгляд остановился на толпе народа, растянувшейся до горизонта. Его глаза наполнились слезами.

– Ты – царь, – сказал он. – Ты – Давид.

Давид кивнул головой. Елеазар широко открыл дверь.

– Ты пришел за ковчегом. Настало время ему сменить пребывание. Я стар. Это бремя, – сказал он, отодвигаясь, чтобы пропустить царя и священников.

– Мы повезем его в Иерусалим, – сказал Давид. – Ты хочешь поехать в Иерусалим?

Елеазар не ответил. Может быть, он не расслышал вопрос. Он направился в смежную комнату и махнул рукой в сторону продолговатого сундука, стоявшего на деревянных досках, высотой с одну руку, а длиной – в две руки, покрытого шерстью, не позволяющей увидеть что-либо.

– Вот он, – сказал он. – У вас есть перекладины?

– Перекладины? – переспросил Авиафар.

– Чтобы просунуть их в кольца и нести его.

И старик пал ниц перед этим предметом, потом с необычной медлительностью, почти наводящей ужас, он снял покрытие. Появился золотой сундук с двумя золотыми херувимами на крышке. Давид и священники молчали. Потом они тоже пали ниц.

– Это трон? – спросил Давид.

– Это трон Господа, – спокойно сказал Елеазар. – Как вы его повезете?

– На повозке, – ответил Давид.

Священники вышли, разоружили двух копейщиков и просунули копья через кольца для переноски. Потом Давид и Авиафар взялись за копья и, семеня, понесли ковчег на улицу. Сыновья Елеазара, Оза и Ахио, неожиданно присоединились к кортежу. Загремели трубы, как будто сообщая небесам об этом событии. Огромная толпа окружила дом Аминадава. Люди были слегка взволнованы, и некоторые даже пели. Но Давид понял действительную причину такого настроения, когда ковчег подняли на повозку. Солнце поднялось, и этот предмет засверкал так, что блеск его резал глаза. Давид долго созерцал его, в то время как толпа хлынула к повозке. Это был центр мира, вселенной. Ковчег – это неподвижный центр, вокруг которого в гигантском круговороте вращается все, что есть в его поле зрения. Нескончаемое пение добавляло оживления.

Сопровождавшая музыка была, однако, более чем земной: тамбурины и кастаньеты, на которых музыканты, пришедшие с делегациями от племен, играли, звучали просто какафонически. Разве кто-то на них рассердился? В любом случае одна группа держалась отдаленно от другой, чтобы не страдать от несогласованных ритмов и мелодий. Оза и Ахио следовали за колесницей, Ахио впереди, Оза – позади, танцуя от радости. Они выросли с ковчегом, и было правильно, что они сопровождали его в Иерусалим.

Путь был беспокойным. Дорога трудной. Уже размытая начавшимися дождями, она то поднималась, то опускалась, извивалась, и ковчег на колеснице угрожающе качался. Доехали до гумна, где молотили зерно. Колеса колесницы заскользили по соломе, и ковчег стал сползать назад. Оза схватил его, чтобы помешать падению. Но ему это не удалось: ковчег был тяжелым и упал прямо ему на грудь. Бедняга тут же скончался.

Кортеж остановился. Священники запричитали:

– Он был слишком неосторожен с ковчегом!

– Он падал, – возразил его брат Ахио.

Труп Озы похоронили поблизости. Тщетно Авиафар пытался утешить Давида. Давид воскликнул:

– Я не могу везти этот ковчег в Иерусалим!

Это явилось новым поводом огорчения для священников. Созвали двенадцать племен, чтобы установить ковчег в Иерусалиме, и вернуться несолоно хлебавши? Начали было спорить, но Давид рубил с плеча. Сгущались сумерки, приходилось оставаться с этим опасным предметом среди ночи, они не знали, куда идти, и лишь один Бог знал, что еще случится. Священники уступили. Давид приказал повернуть кортеж в Геф.

А там, в свою очередь, жители Гефа были потрясены возвращением ковчега, от которого, как они думали, избавились навсегда. Царь Анхус, которому служил Давид и который несколько недель назад пережил военные поражения, постарался воспрепятствовать этому возвращению. Давид надменно успокоил его: ковчег будет находиться не на ответственности города, а одного только набожного иудея, которого назначили за неимением лучшего священника.

– Почему ты не возьмешь его к себе в Иерусалим? – спросил Анхус, как всегда, здраво рассуждая. Он еще не знал о смерти Озы.

– Мы слишком далеко от Иерусалима, – ответил Давид. – Скоро мы вернемся за ним.

Из-за внезапной радости вновь увидеть Давида Анхус позволил себя обмануть. Царь Гефа устроил праздник в честь царя Иерусалима и больше не говорил о ковчеге. Нового хранителя звали Аведдар. Это был набожный человек, но вовсе не глупый. Ему была известна репутация ковчега. Он тоже сделал попытку избавиться от угрожающей ответственности, которую ему навязывали, но священники использовали власть и его нерешительность: что решено – то решено.

Давид ночевал у своего старого покровителя Анхуса, а на следующий день каждый вернулся к себе. Это чрезвычайно напоминало беспорядочное бегство.

По дороге в Иерусалим Эзер, Амон и Иоав были задумчивы. Давид тоже. Всех занимала одна и та же мысль: либо ковчег был местонахождением божества Израиля и в этом случае оно не благосклонно к Давиду, наложило на него это оскорбление смертью молодого невинного юноши, либо все это просто случайность. Просто злосчастный предмет, о котором не стоило и говорить. Впрочем, не нужно было доверять этим историям о воспроизведении крыс и геморроя из золота. Таким образом народ оказывался без Бога. В любом случае потеряли лицо, а это не было хорошо для Иерусалима.

Жены нашли Давида в плохом расположении духа и не смогли поднять ему настроение. Он пил и ругался. Он хотел расспросить идолов, но у него не было желания слушать их ответ. В этом мире все было запутано, а это являлось для него, возможно, самой большой досадой. Давид хотел сражаться, рисковать своей жизнью, он ненавидел неопределенность.

Авиафар нашел его и добился встречи.

– Нужно принести ковчег в Иерусалим, – сказал священник.

– Об этом не может быть и речи, он приносит несчастье, – возразил Давид.

– Ты не веришь, что это символ нашего союза с Яхве? – воскликнул Авиафар оживленно. – Ты не веришь, что это место Яхве?

Если это место Яхве, то он недобрый Бог. У него не было никакой причины убивать этого мальчишку из-за того, что он помешал ковчегу упасть. Оза не сделал ничего плохого. Он пытался удержать ковчег, я повторяю это, потому что видел своими глазами. И был раздавлен этим сундуком.

– Это несчастный случай! – запротестовал Авиафар. – Ведь есть мальчишки, которые падают со смоковницы и разбиваются, но они ничего плохого не делали, просто собирали инжир.

Давид долго смотрел на него.

– Ковчег – не инжир со смоковницы, Авиафар. Если это место Яхве, то несчастный случай не мог произойти.

Он наполнил два рога вином и протянул один из них священнику.

– Скажи мне лучше, что в этом ковчеге ничего нет.

– Богохульник! – закричал Авиафар с такой яростью, что встряхнул рог с вином. – Внутри Скрижали Закона!

– Откуда ты об этом знаешь? – тихо спросил Давид.

– Если не веришь, значит, ничего в нем нет, – ледяным голосом промолвил Авиафар.

– Я не верю этому, я их никогда не видел. Я никогда не открывал этот ковчег. Вы все рассказываете сказки.

– Тогда ты не тот человек, которого должен был выбрать Самуил, – сказал Авиафар. – Ты становишься таким, как Саул. Ты – царь, как все другие. Ты – не царь, избранный Яхве. Ты – царь без судьбы.

Давид бросил на него грозный взгляд. Воцарилась тишина.

– Единственно реальные вещи, Давид, это те вещи, в которые ты веришь. Пока ты верил в то, что тебе рассказывал Самуил, удача улыбалась тебе. Удача, то есть Яхве. Перестанешь верить – и тебе конец.

– Куда же ты хочешь его привезти? – спросил Давид, поджав губы.

– Весь народ, так же как и ты, спрашивает себя, является ли ковчег местом Бога. Оставь его в Гефе, и они скажут себе нет, но если ты привезешь его в Иерусалим, они поверят в него. «Мы отличаемся от других людей», – скажут они. «Что нас отличает от них? Почему мы были народом, избранным Господом? Почему мы завоевали эту землю? Потому что с нами Бог. И доказательство этого – его трон».

Давид встал и через окно посмотрел на пейзаж, раскинувшийся у подножия города. Равнина была окутана ночью, небо было цвета индиго.

Он родился не очень далеко, в Вифлееме, но дорога была длинной. Царь опорожнил рог с вином. Несомненно, его жизнь была лишь мечтой и существовала только потому, что спящий не изменил мечте. Он прислонился к оконной раме. Авиафар взглянул на него.

– Выравнивай корабль, – сказал он. – Привози ковчег в Иерусалим.

– Как я объясню смерть Озы?

– Неосторожностью, – сказал Авиафар.

– Это ложь.

– Ложь, – подтвердил Авиафар. – Ложь тебя пугает, Давид?

– Что ты хочешь этим сказать?

– Разве ты открыл Ионафану и Саулу, что ты был коронован Самуилом?

– У тебя нет права… – начал Давид. Но его глаза увлажнились. Он опустил голову.

– Эта ложь во благо. То, о чем я тебя спрашиваю… Авиафар не закончил фразу. Давид понял.

– Я привезу ковчег, – сказал он устало. Авиафар медленно выпил свое вино. Потом он встал и тоже стал смотреть на ночное небо.

Глава 9

ПРЕЗРЕНИЕ

Итак, он пошел в Геф забирать ковчег.

Авиафар, другие священники и прорицатель, которого звали Нафан, рассказали, что ковчег принес счастье и благополучие семье Обед-Эдома.

Давид заплатил за это: все должны были знать, что ковчег благосклонен к настоящим служителям Бога.

Снова были созваны старейшины племен, чтобы идти за ковчегом в Геф, с подарками Анхусу: золотой гибкий пояс, украшенный гранатами, эбеновое кресло, отделанное слоновой костью, веер из страусиных перьев.

Повозка, на которую надо будет погрузить ковчег, была более крепкой, а платформа была снабжена обитыми бортами, чтобы мешать ковчегу раскачиваться. Широкая палатка была раскинута на земле Арауна, которую Давид купил в Иерусалиме на высотах, называемых Сионской крепостью, близ царского города, где он велел возводить свои дворцы. Он выбрал эту землю для храма. Гонцы снова поехали во все концы царства собрать народ на окончательное устройство трона Господня в его городе.

Пекари сажали хлеб в печь, булочники тысячами готовили пирожные, мясники готовились накормить большое количество людей. Люди из двенадцати племен снова шли по дороге Иерусалима, надеясь, что на этот раз не будет разочарований. Разочарование старит. Никто не хочет стареть.

Ковчег прибыл благополучно в шуме труб, систр, тамбуринов, кастаньет, треугольников, флейт, лир и криков. Он прибыл в полдень, чтобы проехать по городу от ворот Вале до ворот Марешер. Как только он прошел первые ворота, группа молодых людей, сопровождавшая музыкантов, принялась плясать, становясь перед ковчегом.

К всеобщему удивлению, Давид с обнаженным торсом, одетый лишь в льняную набедренную повязку и обутый в золотые сандалии, вышел вперед и принялся танцевать под звуки тамбуринов.

Царь танцевал!

Он был красив, танцующий царь, его гладкое тело, смазанные маслом волосы, перед ковчегом, который сверкал, переваливаясь на повозке, как бы тоже следуя общему ритму. Царь танцевал хорошо. Он был гибок и счастлив. Народ танцевал вместе с ним. На улице, в окнах, на крышах зрители аплодировали в такт. Он танцевал всю дорогу, пока не пришли к Сионской крепости, там, где намечали строить будущий храм. Там он набросил на свои лоснящиеся плечи пурпурный плащ. Огромная алая палатка хлопала под ветром. Посредине возвышался фундамент в человеческий рост, единый каменный блок. Под беспокойными взглядами царя и священников внесли ковчег. Трубы и дудки звенели. Красные отблески танцевали на золотых стенках, создавая иллюзию, что небесный сундук горит неземным огнем. Херувимы казались ожившими.

Священники – сто один – пали ниц, потом поднялись, одна молитва родилась в их легких, и они начали приносить жертвы на соседнем алтаре. Давид зажег костер, на котором лежал белый телец. Он пел своим твердым и пылким голосом псалом, который сочинил по этому случаю и который подхватили за ним священники и окружение. Царь пел, и все пели с ним.

Потом раздали пищу. Усталый Давид вернулся во дворец, чтобы принять ванну и поужинать со своими священниками, лейтенантами, женами, детьми. Растрепанного, пьяного от усталости, у двери в покои его встретила Мелхола.

– Какой славный день для царя Израиля! – закричала она. – Он показался обнаженным и танцующим перед рабами и слугами, как какой-нибудь подвыпивший раб.

Они встали друг против друга на мгновение, в присутствии озадаченных слуг. Он рассматривал слишком острые глаза, впалые щеки, лживый тонкий рот, украшения лишь подчеркивали жесткость лица. Ей не хватало лишь бороды, чтобы походить на Саула, страдающего бессонницей в худшие дни. Бесплодная женщина, проклятое отродье.

– Я танцевал перед глазами Господа, который выбрал меня вместо твоего отца и его семьи, – ответил он медленно. – Я танцевал от радости перед глазами Господа, который сделал меня царем его народа. И я бесчестился еще больше в твоих глазах, Мелхола. Что касается рабов и слуг, мнение которых тебя беспокоит, то они меня чтят за это.

Он направился в свои покои, чтобы там помыться, слуги сняли с него плащ и набедренную повязку.

Он перешагнул небольшую стенку каменной ванны. Ему плеснули горячей воды на голову, тело, протянули мыло, растерли плечи, спину, ягодицы, руки, ноги, бедра, он помылся, ему высушили волосы, помазали их маслом, а потом, когда он вышел из ванны, он их расчесал и завязал на затылке.

– Праздник был пышный, это самый большой праздник нашего народа. А царь красив, как третий херувим, – сказал ему старший слуга, протягивая свежее платье изо льна, расшитого золотом и серебром с коралловыми цветами на шее, на манжетах и по краю.

Давид улыбнулся. Потом он повернулся к старшему слуге:

– Скажи моей жене Мелхоле взять себе мужчину. Я больше никогда не буду в ее постели.

Глава 10

БОЛЬШЕ, ЧЕМ ЧЕЛОВЕК, МЕНЬШЕ, ЧЕМ АНГЕЛ

– Я хочу знать, что там, в ковчеге, – сказал Давид. – Что-то есть под крышкой. Он сделан людьми. Я хочу, чтобы ты и священники подняли крышку передо мной, чтобы я смог посмотреть содержимое.

– Справедливо ли проверять, что скрывает трон Господа? – спросил Авиафар.

– Справедливо ли верить, что Господь хочет держать нас в неведении? – парировал Давид.

– А если ничего нет?

– Мы узнали, что верховному трону не нужно что-либо содержать. Но он слишком тяжел, чтобы быть пустым.

– Я должен сообщить об этом другим священникам, – ответил уклончиво Авиафар.

Когда он ушел, царь пригласил прорицателя Нафана. Это был маленький человек пятидесяти лет с детским морщинистым лицом, с чистым голосом; он был совсем лысый, а его борода закрывала почти всю грудь. Нафан был известен легкостью, с которой вызывал к ответу невидимые силы. Давид поставил его в известность о своем желании и сдержанности Авиафара.

– Кто важнее, священник или царь? – ответил Нафан.

Давид рассмеялся, и Нафан принялся смеяться вместе с ним.

Вечером Авиафар сообщил царю, что другие священники признали, что если ковчег имеет крышку, то это значит, что его позволено открывать. На следующий день пришло десять священников, а также десять самых верных солдат, поклявшихся сохранить тайну ковчега[11].

В присутствии Давида и Иосафата священники начали длинную молитву, которая говорила об их вере в доброжелательность Бога и необходимости для его созданий открыть глаза, чтобы лучше чтить его. Строители соорудили помосты с той и другой стороны ковчега, который находился на каменном постаменте, и снять его было нельзя. Два священника поднялись с одной стороны, Авиафар и Давид с другой. Давид наклонился над ковчегом. Он не осмеливался попросить факел, чтобы лучше рассмотреть: можно было поджечь палатку. Авиафар дрожал от возбуждения и качал помосты.

– Отойдите немного, – попросил Давид двух священников, которые стояли напротив.

Давид склонился над сундуком. Внутри он был из дерева кедра. Ковчег оказался золотым только сверху: золотые листы были прибиты к дереву. Он заметил на дне два продолговатых каменных блока.

– Десять слов, – сказал Авиафар. – Скрижали закона.

– Но разве Моисей их не разбил? – спросил Давид.

– Он снял с них копии.

– А что стало со старыми кусками?

– Я не знаю.

Давид наклонился. Камни были гравированы.

– А палка, покрытая золотом?

– Скипетр Аарона.

– Но разве он не зацвел и не стал приносить плоды? – поинтересовался Давид.

– Его потом покрыли золотом, – ответил Авиафар, страдающий от невыносимого волнения, пот крупными каплями катился с него.

– Итак, это символический жезл, – заключил Давид. – Закройте ковчег, – приказал он двум священникам и помог им поправить крышку. Потом он осторожно спустился и протянул руку Авиафару, который больше не держался на своих ногах. – Я ничего не увидел в ковчеге, что должно было бы внушить ужас служителям Бога, – объявил он священникам. – Бог наказывает своих врагов, и когда они скрыты в пещерах или находятся за мили от ковчега. Мне не кажется справедливым, что поддерживают рассказы о зле, которое несет этот трон.

Они казались смущенными этими речами.

– Но… Оза? – спросил один священник. – Ты его видел сам?..

– Это несчастный случай, – ответил Давид, вспоминая толкование Авиафара.

– Намерение Озы было благое. Он хотел помешать трону Бога упасть, – добавил он.

Попав в западню своего собственного умозаключения, Авиафар качнул головой.

– Да, я думаю, что вот так и можно объяснить этот несчастный случай, – ответил он со вздохом.

– А бедствия, поразившие филистимлян? – спросил тот же священник, который вспомнил о смерти Озы.

Они должны укрепить нас в чувстве, что праведникам нечего бояться ковчега. Если вы поддержите этот страх, вы создадите еще больше проблем. Им внушали страх, возвращение ковчега повергло их в ужас. Теперь все священники закивали.

– Любовь нашего Бога должна вести нас, – подвел итог Давид, – как и то, что страх перед ним должен останавливать наших врагов.

Вечером он попросил прорицателя Нафана поужинать с ним.

– Вот я в каменном и кедровом доме, а ковчег в палатке. Разве это справедливо? – сказал он ему. – Я купил за высокую цену участок Арауна. Я приказал воздвигнуть алтарь, ты это знаешь. Не должен ли я начать строить большой дом Бога?

– Если Господь захочет храм из камня и кедра для своего ковчега, он даст тебе знать об этом, – ответил Нафан.

– Значит, Господь останется без дома в Иерусалиме?

А разве у него не было самого высокого храма в Гаваоне[12]? – спросил Нафан вместо ответа. – А народ разве не молился ему на горе Оливье[13]? Жди божьего знака.

– Может быть, спросить идолов?

– Если только для того, чтобы ты перестал думать об этом.

Минуту Давид молчал.

– Скажи мне, Нафан, – спросил он наконец, – кто я для Бога, который поднял меня столь высоко?

– Спрашивает ли камень, почему он заложен в здание? Вспомни себя, Давид, разве ты тот же, кто пас свои стада? Ты инструмент, избранный Богом для осуществления предначертанного.

– Что случится теперь?

– Случится только хорошее, если ты останешься служителем Бога. Но ничто не будет легко. Будут другие трудности. Ты молод, ты царь, отныне мы богаты, и мы окружены завистливыми соседями.

– Почему тогда мы?.. – спросил Давид, наклоняясь, чтобы положить руку на плечо Нафана. – Почему мы одни?

– А почему бы не мы? – ответил Нафан, улыбаясь. – Ты нам показал, что мы этого достойны.

Ужин подходил к концу. Он выбрал финик на блюде, стоящем перед ним, и съел его.

– Может быть, поэтому ты под защитой неба. Давид погрузился в размышления. Раньше он любил сражения; сейчас это стало его работой. Сначала он любил одну женщину, потом другую, потом третью; но теперь он больше не располагал собой. Он был горячим, стал рассудительным. Он вздохнул. Отныне все имело цель. Любимый царь – это больше, чем солдат, и меньше, чем ангел. Служитель. Надо им быть.

Глава 11

ПРОСТАЯ ВОЕННАЯ ХРОНИКА

Нафан был прав, еще надо было сражаться.

С запада атаковали филистимляне. Они упорствовали. И были разгромлены.

С востока моавитяне бросились на приступ Иерусалима. За неделю Давид обратил их в вассалов, которые платили ему дань.

На севере Адраазар, царь Сирии Сувской, направился к Евфрату, чтобы там воздвигнуть монумент своей славы, когда отряды Давида преградили ему путь на территорию Нефтали и обратили эти отряды в бегство. Они поймали большую часть лошадей и захватили колчаны стрелков, украшенные золотом. Сирийцы дамасские пришли на выручку своему соседу. Им не повезло: они были разбиты, а когда Давид захватил в этих царствах города Беф и Бероф, он устроил там свои гарнизоны, и они тоже должны были выплачивать дань.

Поддерживать отношения с этими царствами было все равно что вмешаться в ссору прачек: они с первого раза становились как союзниками, так и врагами. Фой, царь античного города Имафа на Оронте, который не поделился с Адраазаром, отправил своего сына Иорама к Давиду, потому что узнал о поражении сирийцев. Молодой Иорам приехал, нагруженный золотыми и серебряными вазами, кожей, а также улыбками.

– Нужно будет захватить следующих, – заметил Иосафат в шутку, – они приносят столько золота, сколько сами весят.

Все вазы были отправлены в храм, чтобы Авиафар употребил их на службу Богу.

Но также случалось, что царские дома демонстрировали свои капризы. Так, когда умер Нахаш, царь аммонитян, Давид, который завязал с ним дружбу, послал к его сыну Аннону, наследнику трона, миссию соболезнования. Люди были приняты плохо.

Аммонитские властители настроили наследника против прибывших и уверили его, что все иудеи лицемеры и шпионы. Молодой человек поверил им, захватил эмиссаров Давида, сбрил им бороды наполовину, разрезал платья и плащи до ягодиц, отправил назад.

Давид пришел в ярость и помчался навстречу своим гонцам. Он оставил их в Иерихоне и запретил им покидать город, прежде чем отрастут их бороды. Аммонитяне почуяли неотвратимую угрозу: в спешке создали они коалицию с сирийцами Сува на севере, царем Мааха и царем Тоб. Узнав про эти союзы, Давид послал Иоава выступить против них. Армии аммонитян стояли у ворот города, сирийцы и отряды Маака и Истова с другой стороны. Это составило всего двенадцать тысяч человек. Иерихон был защищен.

Иоав разделил армию в десять тысяч человек на две половины, одной половиной командовал он сам, а другой его брат Абисхай: Иоав встал напротив сирийцев, Абисхай напротив аммонитян, и если бы какая-то часть ослабела, они бы пришли на выручку друг другу. Давид ждал в Иерусалиме результатов сражения, не отдыхая ни минуты. Останется ли ковчег по велению неба в Иерусалиме или отправится в новые скитания? Так как он не сомневался, что Иоав и Абисхай проиграют эту войну, то независимости города угрожает серьезная опасность. Однако все произошло иначе. Иоав бросился на сирийцев с такой яростью, что они растерялись. Несомненно, у них было лучшее вооружение, но их стратегия была сломлена страхом, который охватил их. Когда они увидели, что их колесницы не остановили иудеев, они, испуганные, побежали сами. И действительно, эти сверкающие, но малоудобные повозки, оснащенные пиками, для иудеев составляли легкую добычу: фаланга умелых лучников быстро избавилась от возниц; неуправляемые лошади стали метаться во всех направлениях, путаясь в сбруе, таща за собой на колесницах агонизирующих, хрипящих наездников. Всадники, следовавшие за колесницами, внезапно оказались незащищенными, и тогда их тела были изрешечены стрелами иудейских лучников, которые стояли не в центре, а по бокам наступающего корпуса. В конце нескольких минут лихачества паника овладела ими, и они разбежались.

Аммонитяне, установив, что сирийцы рассеяны и что они, таким образом, остались одни, убежали, в свою очередь, прямо перед отрядами Абисхая и закрылись в Иерихоне. Абисхай осадил город, как кот мышиную нору.

Так бы и оставить, но сирийцы перегруппировались на севере. Крича о мести, они призывали на выручку Адраазара, который еще не оправился от поражения, и поднимали царство до Евфрата. Они намеревались неожиданно напасть на этого нового царя, который хотел управлять всем. Они собирали уже огромную армию, когда под командованием Шубаха, генерала Адраазара, выиграли восточную равнину Иордана. Лазутчики проинформировали об этом Давида. Они не могли точно подсчитать численность противника, но утверждали, что в Хеламе собралось двадцать пять тысяч человек. Это был город в горах, малодоступный: оттуда можно было спуститься лишь по двум дорогам. Выбор этого места показывал уже, что сирийцы не знали местности, и это стало их роковой ошибкой.

Менее чем через десять дней Давид собрал такую сильную армию, какой он никогда не командовал: двенадцать племен дали ему по десять тысяч человек. Пять тысяч под командованием Абисхая все еще окружали Иерихон. Его генералы оснастили свои силы всем вооружением, взятом у противника в предыдущих битвах, показав, как с ним обращаться, они организовали систему начального довольствия: сражение должно было быть быстрым, ничто не предполагало слишком длинной кампании. Хлеб, финики, сушеная рыба – этого должно было хватить на два или три дня сражения.

Давид пересек Иордан и поднялся по равнине, протянувшейся у подножия горы, на которой возвышался Хелам. Пренебрежение всех этих иудеев, находящихся внизу, держащих себя вызывающе, спровоцировало сирийцев и их союзников. Они ринулись в атаку. Но они могли спускаться лишь по одной из двух дорог, поперек нее Давид и поставил корпус армии. Теснота этих дорог вынудила сирийцев спускаться рядами, только по десять или двенадцать человек. Это был бег на скотобойню, а внизу их ждал мясник. Евреи ждали их и резали их ряды. Арамейцам ничего не оставалось, как снова подняться в город и попробовать спуститься по другой стороне горы. Но там тоже было достаточно евреев[14].

Асхеритяне, аммонитяне, гесхурияне, моавитяне, эдомитяне, сирийцы, филистимляне, аввитяне, мазианитяне и все другие, не говоря уже о разбойниках-арабах, все должны были сделать вывод: лучше жить в мире с этими иудеями, чем пытаться вырвать у них кусок.

Сначала победы были пьянящими, потом надолго они стали монотонными. Казалось, никогда не закончатся эти кровавые бани, обезглавливание, уродование, зияющие раны…

Когда Давид не участвовал сам в битвах, то он принимал генералов по возвращении из экспедиций, слушал их оживленные рассказы, стратегические детали, список мертвых и раненых, потом опись добычи. На следующий день он осматривал трофеи: это чеканное золото (самое тонкое, которое разбивали ударами молотка по меди или серебру), это литое золото, это чистое серебро, это серебро с золотом, это медь, это бронза; это для генералов, это для храма, это для городов, которые направили добровольцев… Распределение украшений было менее строгим.

Потом Давид шел ужинать с генералами и приглашал одного или другого из своих повзрослевших сыновей, а иногда двоих или троих вместе, например Амнона, Авессалома и Елифалефа. Их было, впрочем, немного в Иерусалиме: Самус, Совав, Нафан, Евеар, Елисуа, Нафек… Мальчишки, испачкавшись соусом, широко открыв сияющие глаза, слушали этих военных, полных энергии и славы, а в конце они засыпали, убаюканные шумом.

Рассказы офицеров были монотонными и длинными. Давид прекращал их, вставая в конце ужина, чтобы направиться к той или другой из своих жен. По правде говоря, сердце его было не таким, как раньше. Раньше! Два или три года назад. Иногда он засыпал, не закончив ласк.

Быть царем – не только быть половиной ангела, но также и чиновником. Эта мысль заставила его рассмеяться как-то вечером. Он был чиновником небесного кадастра! Молодая мадианитка, которая ждала своей ночи с царем, подумала, что он пьян, и была раздосадована. Он смеялся под плащом от чистого сердца! Его немного округлившийся живот трясся!

Глава 12

ЖЕНЩИНА НА ТЕРРАСЕ

Царский город был огромен. Он еще не был закончен и включал в себя не только апартаменты дворца, комнаты жен, детей, камергеров, слуг, рабов, а также дома генералов – Эзера, Аммона, Исбосхета, Иоава, Абисхайя и других. На террассах на высоте башни королевского дворца сушили белье, которое развевалось на ветру, дети играли в мяч, в глубине дворов – бассейны, где стирали белье, а также мылись, здесь и там долины Тиропоейона и Кедрона, горы Оливье и Анания, синевшие вдали. На западе леса, которым в конце лета солнце золотило листву. На севере и на юге Кедрон трепетал в своем русле, сверкая серебряными отблесками.

В тот день Давид встал немного позднее, чем обычно. Он пошел один мочиться в комнату, предназначенную для его естественных нужд[15]. Дырка в середине желоба вела в сточный колодец, куда направлялись экскременты и далее в долину Тиропоейон в котлован. В эту же трубу стекали воды после омовения через подземный водосток, прорытый в земле. Во всех комнатах царского города похожие трубы шли к тому же котловану. Его взгляд скользнул на мгновение по золотым и серебряным изделиям, разложенным Ефраимом на столе рядом с кроватью; это была часть его трофеев в сокровищах, которые только что обнаружил Иоав во дворце Маака и которые царь этой страны пытался скрыть. Самым красивым был большой кубок из красного агата, украшенный крупными изумрудами. Царь некоторое время его разглядывал, потом он натянул платье из тонкой шерсти, обул сандалии из светлой кожи и позвонил в колокольчик. Его первый камергер Эфраим принес ему золотой кубок, наполненный свежим миндальным молоком с медом. Царь сделал один или два маленьких глотка, потом вышел на террасу своих апартаментов, самую высокую во всем царском городе. Он вдохнул запах жасмина, который извивался по стенам, и запах гардении, распространявшей на террасе свой чувственный аромат.

Его взгляд с удовольствием окинул местность. Это был Иерусалим, его город, который царил над этой теплой и бархатной страной. Его город, который он завоевал, как завоевал весь Израиль. В сорок лет он завоевал все. Все, что может желать иудей. Что желал Бог. Он глубоко вздохнул.

Его взгляд скользил по зданиям напротив. Рабы подметали террасу. Другие развешивали белье на веревках. Одна женщина с помощью служанки совершала омовение в бассейне. Взгляд Давида задержался и замер. Невысокая женщина с яркой, выделяющейся внешностью. Она сидела в бассейне, вода доходила ей до живота, она по очереди поднимала ноги, намыливала их, потом встала, показав все свое тело, стройное, но полное, дородные бедра, лодыжки тонкие, а кожа золотистая. Мокрая светлая бронза. При помощи губки, натертой мылом, она сначала вымыла плечи, потом груди. Молодые, полные груди без намека на складки. Соски темные, цвета цератонии, сильные, широкие, заостренные под холодной водой. Давид наклонился, чтобы лучше рассмотреть все детали ее тела. Финик! Финик сочный и крепкий одновременно. Служанка растерла спину женщины, вылила содержимое склянки в кувшин с водой и маленькими брызгами вылила на тело своей хозяйки. Потом она завернула ее в большое полотенце и заторопилась поставить сандалии около бассейна. Вытирая ее и похлопывая, служанка помогла госпоже скользнуть ногами в сандалии, и та исчезла за дверью. Давид все еще наклонялся на балюстраду. Потом пошел в комнату.

Он снова дернул звонок; появился Эфраим. Давид отвел его на балкон и показал на террасу, где перед этим совершала омовение незнакомка.

– Кто живет там? – спросил он.

– Я думаю, что Урия Хеттеянин, один из твоих самых храбрых лейтенантов. Один из тридцати.

Давид его вспомнил. Он знал каждого из тридцати. Красивый мужчина тридцати лет, которого он отправлял в северные провинции, в частности, туда, где жили хеттеяне, вечные бунтари. Отсюда и кличка Урии. У него была привычка подрезать свою черную бороду каре, что придавало ему более грозный вид.

– Где он сейчас?

– Он в Равва, под командованием Иоава. Давид качнул головой.

– А его жена, кто она?

– Вирсавия, дочь Елиама, – ответил камергер. Давид подошел к столу, где лежали трофеи, и выбрал золотую брошь – большой гранат в оправе из голубых камней – эта бирюза особенно ценилась сирийцами, – завернул ее в кусок льна и протянул Эфраиму.

– Передай ей это и вели прийти сейчас же.

– Чтоб пришла сюда?

– Да, сюда.

Взгляд Эфраима задержался на мгновение на подарке, который ему протянул царь, потом камергер поклонился и ушел.

Мучительное волнение охватило Давида. Он ходил из угла в угол, выходил на террасу, возвращался, ложился, вставал.

Два удара раздались в дверь. Он пошел открывать. Это была она. Завернутая в большой коричневый шерстяной плащ с голубой полосой.

– Входи, – сказал он ей. Она вошла, и он закрыл дверь.

– Царь приказал мне явиться, – сказала она.

– Мужчина просил тебя прийти, – исправил он.

Она протянула руку с подарком.

– Это подарок царя или мужчины?

– Обоих, – ответил он, улыбаясь. Он не смог с террасы оценить лицо, полное и одновременно утонченное. Глаза не были подведены. Он приподнял ей подбородок, чтобы лучше полюбоваться ею. Она позволяла это сделать без ложного стыда, но и без снисходительности.

– Я принадлежу мужчине, – сказала она.

– Я это знаю.

– Тогда следует, что это подарок от царя.

– Если ты так хочешь.

– Я пришла, повинуясь.

– Повинуясь, – повторил он.

Он распахнул покрывало. Груди натягивали платье из мягкой и легкой шерсти, которую умели прясть сирийцы. Он протянул руку к одной груди и нежно сжал ее. Она приоткрыла рот. Он привлек ее к себе и почувствовал ее дыхание: она недавно жевала герань и мяту.

– Ты видишь мое желание, – прошептал он.

– Я сказала все, что должна была сказать, – ответила она, не отрывая взгляда от глаз Давида.

Он поднял платье и нашел брака, поискал шнурок, который связывал их, и потянул вниз. Нижняя одежда упала.

– Я еще не закончила очищаться, – сказала она. – Девять дней…

Он ее больше не слушал. Он увлек ее к столу, покрытому трофеями, и опрокинул. С шумом упал бронзовый бокал. Когда он освободился, то заметил, что совершенно мокрый. Она дрожала.

– Так пожелал царь, – сказал он.

Она смотрела на него блуждающим взглядом.

– Никогда… – начала она, но он не знал, к чему относится это отрицание.

– Возвращайся к себе, – сказал он, – я тебя еще нацелую в сумерках. У меня дела. Будь готова к тому, что я тебя позову.

– Я, несомненно, забеременею, – сказала она.

– Это будет царский ребенок, – ответил он.

Растерянная, она собрала свои нижние одежды, завернулась в покрывало, открыла дверь и исчезла, не закрыв ее за собой. Он закрыл дверь, подобрал бронзовый кубок, поставил его на стол, привел трофеи в порядок и долго думал.

– Добыча, – прошептал он, – это тоже добыча.

Потом он дернул звонок.

– Эфраим, – сказал он равнодушным тоном, – я сейчас совершу омовение.

Глава 13

ПОЗОР

Он позвал ее вечером, и они провели вместе ночь.

Он позвал ее на следующий вечер. И снова ночь вместе. Она была как пламя и бальзам. Охотник, он стал теперь добычей. Ее тело оставалось бесконечно новым и всегда неизвестным. Она возбуждала желание овладевать ею все новыми способами. Несомненно, у женщины есть много способов оставаться девственницей, если она не осталась нетронутой физически.

Она почти не говорила. О чем? Всякое слово излишне. Спустя шесть недель после их первой встречи она сказала ему:

– Я беременна.

Это не мог быть ребенок Урии: она не видела его уже двенадцать недель. Давид отправил ее домой и только сказал:

– Я разберусь.

Дворец наполнился слухами. Мелхола пришла к Давиду.

– Разве только для того, чтобы глумиться над браками твоих лейтенантов, самых преданных, ты занял место моего отца? Ты отнял меня у моего мужа, и ты велел мне взять любовника. А я еще твоя супруга. Власть сделала тебя безумным и нечестивым.

Он окинул ее ледяным взглядом.

– Ты предал сам себя, Давид, – сказала она. – Человеческая сущность не меняется.

Он отправил ее в комнаты. Но он чувствовал, что на этот раз Мелхола права.

Он послал гонца к Иоаву в Равва, чтобы попросить его прислать Урию. Тот прибыл через три дня, испачканный и разбитый, тоже загадочный. Давид принял его тепло.

– Как продвигается осада? – спросил он.

– Аммонитяне могут продержаться еще какое-то время. У них есть колодцы и два близких источника, город примыкает к горе. Их союзники из Кезалона ночью проходят по тропам, которые мы не можем контролировать, и обеспечивают их провизией. Но мы покончим с ними, взяв приступом.

– Вот уже больше трех месяцев, как ты не отдыхал, – сказал Давид. – Нужно уметь беречь свои силы.

Он покровительственно улыбнулся.

– Иди, отдохни в банях дворца и возвращайся к себе.

С покорным видом Урия кивнул головой, также улыбаясь. Давид позвал Эфраима и незаметно дал ему подарок для Урии – пояс, украшенный золотом и драгоценными камнями. Потом, успокоившись, он лег спать. Урия вернется домой и не устоит перёд Вирсавией. Потом это объяснит ее беременность.

Принеся на следующее утро чашу с миндальным молоком, Эфраим рассказал ему, что Урия не вернулся к себе домой: он провел ночь в комнатах для слуг на первом этаже. Слуги были в замешательстве.

– Он что, даже не видел свою жену? – спросил Давид.

– Может быть, но визит был краток. Он ужинал с охраной, а спать пошел со слугами.

Встревоженный Давид снова приказал позвать офицера.

– Я сказал тебе вчера, что твоя служба была длинной и что ты нуждаешься в отдыхе. Почему ты не пошел домой? – спросил его Давид дружелюбно, но уже не так тепло, как накануне.

– Израиль и Иудея живут в палатке, мой царь, мой генерал, – ответил Урия. – Ковчег в палатке. Иоав и мои товарищи по оружию спят под открытым небом. Как могу я вернуться к себе домой, есть, пить, спать со своей женой? Мой царь, я так не могу!

Давид долго смотрел на него, озадаченный. Что пряталось под этим отказом возвращаться к себе? Выходит, Урия был равнодушен к красоте своей жены? Или он был проинформирован об измене и хотел привести Давида в замешательство? Это была самая правдоподобная гипотеза: он мог быть искренен в своей солдатской солидарности к товарищам, но невообразимо, что, находясь в Иерусалиме, он не испытывал ни малейшего желания увидеть свою жену и спать с ней. Упрямство Урии было как раздражающим, так и тягостным.

– Хорошо, – сказал ему Давид, – оставайся здесь до завтра, а потом я тебя отпускаю. Но сегодня вечером приходи ко мне на ужин.

Он пригласил на ужин много офицеров, так что Урия чувствовал себя уверенно. Он отдал секретное распоряжение, чтобы подаваемое Урии вино не было разбавленным. Под многочисленными предлогами он сам наполнял кубок Урии, который, казалось, веселился и даже захмелел. Это казалось хорошим знаком, алкоголь горячит мужчин. Потом Давид дал сигнал расходиться спать и сам ушел в свои комнаты.

– Он вернулся к себе? – спросил он на следующий день у Эфраима.

– Нет, – ответил тот. – Когда он покинул банкетный зал, он пошатывался, но пошел спать в общую спальню к слугам.

Гнев охватил Давида. Он немедленно отправил записку Иоаву:

– Я хочу, чтобы ты поставил этого человека в первый ряд и позволил ему встретить свою судьбу.

В последующие дни Давиду сообщили: когда гонец прибыл к месту сражения, аммонитяне предприняли вылазку. Иоав, следуя царскому предписанию, поставил Урию в первый ряд, под крепостные стены города, где дождем падали вражеские стрелы. Одна из них досталась Урии. Тот же гонец отвез новости в Иерусалим. Давид притворно разгневался, потому что его люди слишком близко подошли к крепостным стенам. Потом он успокоился и направил следующее указание:

– Скажи Иоаву не поддаваться отчаянию из-за смерти Урии. Никогда не знаешь, где падешь от меча. Пусть он соберет своих людей и свое мужество, пусть он идет на город и сотрет его с лица земли. Не падать духом!

Итак, Урия был мертв. Но это ничего не уладило, даже наоборот. Вирсавия должна была скоро родить. Когда она оделась в траур, даже в воздухе чувствовался скандал. Давид, отважный герой, отправил на смерть мужа своей любовницы. Это как если бы он убил его своими руками. Последние члены дома Саула, которые следовали за Давидом в Иерусалим, помрачнели и начали расспрашивать друг друга о проклятиях предыдущего царя в адрес Давида, «этого маленького интригана».

И действительно, отныне Давид стал пленником своих собственных деяний. Если бы он бросил Вирсавию, его бы осудили. Ему оставалось пригласить ее во дворец, подальше от покоев Мелхолы.

Нафан до этих пор не приходил к Давиду. Но он не мог не быть в курсе этих дел и маловероятно, что у него не было собственного мнения на этот счет. В то же время, через несколько недель после переезда Вирсавии во дворец, когда она вот-вот должна была родить, тяжба, касающаяся преступления, совершенного под влиянием безумия, привела его к Давиду. Наказанием за преступление была смерть, его могло смягчить только царское милосердие.

В разговоре он сказал Давиду своим слабым голосом:

– Я хотел бы рассказать тебе историю. Жили-были в одном городе бедный человек и богатый. У первого только что и была молодая овца, которую он растил, кормил со своего стола, носил ее на руках, словно она была ему дочерью. У богатого человека были большие стада. Но однажды путник пришел к нему, он не принес в жертву одну из своих овец, а взял для гостя овцу бедняка.

– Но это возмутительная история! – воскликнул Давид. – Этот богач должен был заплатить в четыре раза больше! Это человек без сострадания.

Нафан посмотрел на него и сказал тем же тихим голосом:

– Этот человек – ты.

Давид побледнел.

– Я принес тебе послание Бога: «Я тебя сделал царем Израиля, я тебя вырвал из когтей Саула, я тебе дал дочь твоего хозяина и его женщин, я тебе дал дочерей Израиля и Иудеи. И если этого недостаточно, я дал бы тебе другие милости. Почему ты пренебрег словом своего Бога, совершив то, что является преступным в моих глазах? Ты поразил мечом Урию ле Хеттенянина, ты убил его мечом аммонитян, и ты украл его жену.

Давид взглянул блуждающим взглядом на Нафана.

– Так как ты сделал это, – продолжил прорицатель, – твоя семья больше никогда не будет под моей защитой.

– Я согрешил против Господа, – сказал Давид.

– Ты не умрешь, – сказал Нафан, – но ребенок, которого ты зачал, заплатит за тебя.

Таким образом, слово великого воина не единственный закон в мире? Был другой закон. Как он этого не понял? Тело заплатит прежде всего. Давид понял, что у него навсегда отобрали удовольствие женщин. Никогда больше не почувствует он весну в пояснице, никогда больше не возникнет у него чистое желание, как летний дождь, который идет с моря. Господь ему все дал, а теперь он мало-помалу отбирает дары, прежде чем смерть сорвет праздничную скатерть и сбросит всю посуду на пол.

Когда родился ребенок, мальчик, он оказался слабым и болезненным. Давид молился и постился. Старейшины царского дома просили его поесть, он отказался. Он больше не мылся, не расчесывал волосы и бороду. На седьмой день поста, лохматый, исхудалый и суровый, он обнаружил, что в его покоях необычно тихо. Выйдя из своей комнаты, он нашел испуганных слуг в коридорах и был удивлен их шепотом.

– Ребенок умер? – спросил он.

– Он умер, – ответили ему.

Они боялись сообщить ему это, привести его в отчаяние. Он позвал Эфраима.

– Помоги мне помыться, – сказал он. – Позови слуг. Мне нужны чистые одежды.

К всеобщему удивлению, он мылся долго, смазывал волосы маслом и расчесывал их. Потом, выбрав свои самые красивые одежды, облачился и направился в храм молиться. Вернувшись во дворец, он приказал подать ему ужин.

– Когда твой сын был жив, ты постился, – заметил Эфраим, – а теперь, когда он умер, ты хочешь есть?

– Когда ребенок был жив и болел, я постился и молился в надежде, что Господь проявит ко мне милость. А зачем поститься теперь? Я не верну ему жизнь. Теперь не он придет ко мне, а я приду к нему.

Закон есть закон. Жизнь за жизнь. Чего хотели эти люди? Притворства?

Когда Иоав бросился в наступление на Равва, часть которого, называемую городом вод, он уже захватил, Давиду было отправлено простое послание: «Тебе лучше самому собрать оставшуюся армию и взять приступом верхний город, иначе я это сделаю сам и дам ему свое имя».

Генерал отдавал приказы царю! Давид пошел в сражение и взял город. Однако Иоав не скрывал своей непочтительности, и Давид знал: убийство Урии тому причиной.

Глава 14

ОТРАВЛЕННЫЙ ПЛОД

Война! Война! Проклятие Нафана подтвердилось сразу же.

Давид устал, и даже лучшие вина Галилеи не уничтожали вкус пыли во рту. Уже давно он не играл на лире. Больше не пел. И лишь изредка слушал молодого музыканта из Иерусалима, который восхищал его своим талантом.

– За двадцать лет я пролил столько крови, что можно наполнить озеро, – сказал он однажды вечером Вирсавии.

– Может быть, нужно было пролить свою кровь, чтобы успокоиться? – ответила она. – Твою или твоих близких.

Но битвы скоро переместились во дворец. Худшие войны – те, которые называют «гражданскими». О первой из них Давид узнал, только когда она началась и когда уже пролилась кровь.

Это случилось в ветреную ночь, когда Давид, закончивший ужин с Авигеей, заметил внезапное оживление во дворце. Люди бегали по коридорам, стучали двери, раздавались крики. Он наклонился через окно и заметил при свете танцующих факелов несколько мулов, которых слуги вели в стойла. «Царь! Царь! Предупредите царя!» – кричали люди, которых Давид не мог различить. Его жены отправили своих слуг за новостями. А сам он пошел за Эфраимом. Но ему удалось отыскать только двух перепуганных слуг. Он схватил одного за руку.

– Что происходит?

– Мой царь… Мой царь! Царевичи… Твои сыновья… все убиты!

Кровь отхлынула от лица.

– Убиты – кем? – закричал он.

– Прости меня, мой царь, прости меня… Авессаломом!

Эфраим прибежал с другими слугами: он поддержал шатающегося Давида и довел его до комнаты. Едва войдя, Давид разорвал свои одежды и с криком бросился на ложе. Экзальтированное и жуткое смятение охватило царские покои. Женщины кричали в своих комнатах и царапали лица.

И тогда появился молодой человек. Это был Ионадав, сын брата Давида, Саммы. Он прошел через толпу и бросился в ноги своему дяде.

– Мой царь, заклинаю тебя! Твои сыновья, мои братья, почти все живы! Послушай меня! – Давид выпрямился, устремил на юношу взгляд безумных глаз и схватил его за руки. – Послушай меня! Только один царевич мертв, Амнон!

Наконец Давид пришел в себя, приложил руки к лицу, посмотрел на своего племянника и крикнул надломленным голосом:

– Почему он мертв? Кто его убил? Камергеры и слуги слушали, пораженные.

– Авессалом.

– Зачем?

– Я расскажу тебе это, мой царь, мой дядя. Но успокойся сначала.

Давид оперся о плечо молодого человека, чтобы встать. Новость распространилась по дворцу. Вскоре из окна послышался крик женщины. Это была Ахиноам, мать Амнона. Плач других людей заполнил ночь. К горю Ахиноам присоединились остальные женщины.

– Оставьте нас, – сказал Давид. – Эфраим, принеси нам воды.

А когда они остались одни, Давид налил воды в бокал и велел молодому человеку сесть на табурет.

– Теперь рассказывай.

– Амнон увидел Фамарь, твою дочь, сестру Авессалома, дочь Мааны. Она очень красива, даже слишком, красивее своей матери.

Ионадав перевел взгляд на дядю.

– Он обезумел от желания. Был как больной. Не мог и часу прожить, чтобы не видеть ее.

Ионадав опустил глаза.

– Это я ему посоветовал сказать тебе, что он болен и попросить тебя разрешить Фамарь позаботиться о нем.

Давид качнул головой: узнав, что Амнон болен, он действительно пошел к нему. Амнон просил у своего отца, чтобы Фамарь ухаживала за ним. И Давид приказал Фамарь пойти к Амнону.

– Когда Фамарь приготовила и принесла ему пироги, он попросил свою сестру подойти к постели. И тогда…

– Ну, так что же? – спросил Давид с нажимом.

– Тогда он ее попросил лечь к нему.

– Что было дальше? – сказал Давид разгневанно.

– Она отказалась. Она умоляла его не лишать ее чести. Она сказала, что если он тебя попросит, то ты, может быть, разрешишь ему взять ее в жены.

Давид задохнулся. Это нетерпение крови. Он вспомнил свое желание Вирсавии. Вся эта история напоминала его собственную, о который он хотел бы забыть.

– Дальше! – сказал он тихо.

– И тогда… он взял ее силой.

Давид почувствовал себя состарившимся; он все это знал. Тогда он разгневался на Амнона. Он не наказал его, так как не хотел еще одного скандала во дворце. Это был его старший сын, и он его любил.

– Но Амноном овладел демон. Он сказал Фамарь, что он ее ненавидит и выгнал ее. Она умоляла его сжалиться над ней и жениться, но он ничего не хотел слышать, он позвал слугу и велел ему прогнать Фамарь и закрыть задвижку на двери, когда она уйдет.

Давид опять приложил руки к лицу.

– Когда Фамарь вышла, она разорвала платье, свое платье девственницы, осыпала голову и лицо землей и плакала, громко проклиная свою судьбу. Вот тогда она и встретила Авессалома, который расспросил ее о причине ее горя. Она рассказала ему все, что произошло. Авессалом успокоил ее как мог и взял к себе жить. Вот тогда ты узнал об этом и, говорят, пришел в ярость.

Пораженный Давид слушал с трудом. Он хотел отослать Амнона в другой город, выслать его. Но не осмелился.

– Но я верил, что все забыто, погребено, – сказал он. – Прошло два года… И Фамарь смирилась…

– Авессалом, он не забыл. Он организовал праздник в своем поместье Ваал-Гацор, близ Ефрема, на период стрижки овец…

– Я знаю, – нетерпеливо прервал Давид. – Он меня пригласил. Я отказался ехать туда, потому что тогда в своем поместье он не смог бы принять всех, кого хотел пригласить. Ну и что же?

– Тогда он пригласил своих братьев. Амнон поехал туда вместе с другими. Авессалом вчера вечером организовал великолепный праздник. Мы много выпили. И когда Амнон опьянел, Авессалом приказал своим слугам убить его. Они это сделали в нашем присутствии одним ударом меча в грудь. Мы убежали. Адония, Елифалеф, Самус, Совав, Нафан и все остальные…

Давид долго молчал. Таить злобу два года! Он выпил немного воды, и у него сдавило сердце. Он опустил голову, увидел складки на торсе, животе: он постарел, уже давно. Он сказал:

– Вы словно дикие ослы. Знаете только свои желания и силу. Вы знаете лишь власть. Вас никогда не учили закону.

Ионадав вопросительно посмотрел на него. Ну, а как тогда Вирсавия? Его тогда тоже не учили закону, его, Давида? Но Давид был царем, и ему ничего нельзя было сказать.

– А где сейчас Авессалом?

– Он сбежал. Я не знаю куда.

– Я его прогоню.

Забрезжила заря. Почему ночь не продолжилась? Почему человек, создавший Израиль и Иерусалим, не имел власти набросить этот длинный черный плащ на мир? Действительно ли нужно было все разоблачать – трупы и преступления, изнасилование девственницы?

Эфраим постучал в дверь.

– Караульный заметил приближающийся караван. Ему показалось, что он узнал царевичей.

Давид вышел на террасу. В серых сумерках раннего утра он и вправду узнал своих сыновей, которых вел Адония. Они продвигались сквозь лохмотья ночных туманов. А неподвижное тело, завернутое в плащ и лежащее на одном из мулов сзади, это, несомненно, был Амнон. Давид вспомнил властный профиль, нос с горбинкой, красные губы, победный, триумфальный смех, который иногда раскатывался гранатом… Давид вспомнил тот день, когда он научил ребенка высыпать зерна граната в чашу, чтобы потом есть их и не жевать оболочку. Он верил, что научит его работе и терпению. Но Амнон – отравленный плод, который появился на его древе. А не был ли отравленным плодом и Авессалом? А все плоды не такие ли? Кто теперь скажет, что делать дереву? Слезы покатились по его щекам.

На лестнице раздались шаги, открылась дверь, это были плачущие царевичи. Он принял их в свои объятия. Один лишь Бог мог судить.

Глава 15

ИЗГНАНИЕ

С Авессаломом не было решено до конца.

Во дворце был траур, когда Иоав пришел к Давиду.

– Я спрашиваю тебя, умно ли прогнать своего сына?

Иоав стоял перед царем. За ним были три фигуры идолов, как когда-то в комнате Саула. Косой осенний свет освещал загадочные маски статуй. Предчувствие нависло над Давидом, но он его прогнал. Его ужасали воспоминания о Сауле.

О намерении изгнать Авессалома знал только Ионадав. Конечно, Ионадав передал это своему брату. Но какой интерес имел Иоав, защищая Авессалома? Может быть, он тоже, в свою очередь, попал под его чары? Авессалом был самым красивым юношей в царстве: без единого изъяна от ног до головы. О нем говорили. Высокий, худощавый, узкие запястья, золотистый цвет нежного, но мужественного лица, коронованный пышной гривой волос – Господь его щедро одарил. Когда он проезжал по стране на своей колеснице в развевающемся на ветру пурпурном плаще и в сопровождении эскорта из пятидесяти всадников, казалось, что это архангел спустился на землю. А вот характер – это другое. Никто не осмеливался, конечно, плохо отзываться об Авессаломе в присутствии его отца, но царь Давид слышал отголоски этих высказываний: властный до высокомерности, честолюбив до самовлюбленности .

– Я его изгнал, – спокойно ответил Давид. – Он убил брата, моего старшего сына. Впрочем, он убежал сам. И, несомненно, ты знаешь куда, – добавил он, пронзая Иоава взглядом.

– Мне сказали, он у своего дяди Фалмая. Я не верю, что это изгнание принесет пользу, – ответил Иоав.

– Если ты знаешь что-то, скажи.

– Я ничего не знаю, я знаю только характер Авессалома.

– И ты знаешь мой. Я его прогнал.

Об этом больше не говорили во дворце. Братья и сестры избегали этой темы. Даже Маана не осмеливалась роптать. Ни одна из двух жен Авессалома не просила о милосердии. Одна из них уехала тайно со своими двумя детьми-младенцами на следующий день после убийства в Ваал-Гацоре, другая тоже поспешно простилась с Давидом. Но слуги знали, что они думали обо всем этом: Амнон был развратник, а Фамарь – ветреница. Авессалом только отомстил за потерянную честь сестры, и это было жестоко – прогонять его за добродетель. Если бы они только сами могли судить, они бы не наказывали и восхваляли его!

Давид оставался глух, хотя в таком городе, как Иерусалим, во дворце, наполненном женщинами и другими честолюбивыми людьми, интриганами, сплетниками, слух часто ползет подобно рою безумных ос. Авессалом убил его старшего сына. Давид не собирался распивать с ним вино.

Но дворец и Иерусалим не остались прежними без красоты и взрывов смеха Авессалома. Однажды на вечеринке по случаю визита какого-то царька Абисхай рассказал историю. Один старик, который плохо видел, напал на улице на кого-то, кого он принял за должника. Тот, оправдываясь, сказал, что он задолжал только шесть лир чечевицы, старик настаивал, и этот весельчак, чтобы положить конец этому скандалу на улице, пообещал ему вернуть долг в тот же вечер на углу улицы Ферроньэ. Старик пришел туда в назначенный час, и этот некто протянул ему большой мешок. Вернувшись к себе, старик обезумел от ярости, обнаружив, что в мешке была земля. Он направился немедленно к настоящему должнику. Там его встретили плачущие жена и дети. Должник умер накануне. Испугавшийся старик ушел домой, крича, что мертвец вышел из могилы, чтобы вернуть ему мешок земли! Взрывы смеха сопровождали рассказ. Но кто-то смеялся особенно прерывисто. Так смеялся Авессалом.

Давид поискал глазами того, чей был смех, – это оказался Адония. Он подражал манере своего брата.

– Что с Авессаломом? – спросил у него Давид, так как он знал, что Адония, как Иоав и Фамарь, обменивались с ним новостями через гонцов.

– Его старший сын, которому три года, умер. Его вторая супруга родила дочь, которую зовут Фамарь, – ответил Адония, немного сконфуженный тем, что отец уловил его сходство с Авессаломом.

Давид кивнул головой и задумался. Иоав заметил эту тень на его лице. Нет, царство не было царством без Авессалома.

Луны проходили. Одна за другой, они походили сначала на косу, которая угрожает срезать с неба звезды, потом на четвертинку дыни, которая заставляет вспомнить о жажде, потом на маску без черт лица, которая пугает преступников и восхищает безумные сердца… Однажды утром Эфраим сообщил Давиду, что старая женщина просит встречи с царем; она говорила, что хочет изложить ему очень важное дело.

Он ее принял. Она странно укутала свою голову повязкой, как будто это была отрезанная голова. Старая, но еще крепкая, она простерлась перед Давидом, принося уверение в нескончаемой покорности Свету Израиля. Царь украдкой подумал о количестве людей, которые, спрашивая свет, видят сначала пальцы ног, а потом наклонился, чтобы ее поднять.

– Помоги, мой царь! Я молю о твоей помощи! – стонала она.

– Что такое!

– Мой царь, я вдова. У меня было двое сыновей. Между ними возникла ссора. Они были в пустынном месте. Один из них ударил другого и убил его!

– Я не могу воскрешать мертвых, – ответил он.

– Я прошу не этого. Семья убитого взывает о мести! Они просят, чтобы я отправила им моего другого сына. Они хотят убить его, чтобы уничтожить его потомство! Мой царь, если они это сделают, то исчезнет имя моего супруга, потому что он единственный его потомок!

– Возвращайся к себе, я улажу эту проблему, – сказал Давид. – Если кто-нибудь будет угрожать тебе, приведи его ко мне, и он не доставит тебе больше беспокойства.

– Попроси же всемогущего Бога помешать родственникам покойного осуществить месть и убить моего сына!

– Господь не допустит, – пообещал ей Давид, – ни волоса не упадет с головы твоего сына!

Она могла уйти на этом, но она осталась.

– Могу ли я добавить еще слово, царь?

Она была слишком словоохотливой, слишком театральной, и ее история была подозрительна. Давид заинтересовался.

– Добавь, – сказал он.

– Как могло прийти тебе в голову нанести такой же вред народу Бога? Ты сейчас сам осудил себя, мой царь, ведь и ты отказался вернуть своего сына. Мы все умрем: мы будем подобны воде, пролитой на землю. Но Бог пошлет свою милость тому, кто не будет упрямиться, удаляя изгнанника. Я подумала, что, если я обращусь к царю, он решит мою проблему и спасет меня от человека, который хочет вырвать меня и моего сына из Израиля, владения Бога. Я также подумала, что слова моего царя меня ободрят. Ибо, царь мой, ты как ангел божий, ты можешь различить, что справедливо, а что нет. Пусть пребудет с тобой Господь Бог!

Обман становился очевидным.

– Не рассказывай мне истории, женщина, – сказал Давид. – Хочешь, я скажу тебе как было?

– Я слушаю тебя, царь мой.

– Это Иоав затеял все?

– Помилуй, мой царь! От твоей проницательности невозможно увернуться или схитрить. Да, твой слуга Иоав послал меня. Это он вложил эту историю в мой рот. Он сделал это только, чтобы продвинуть дело. Но все в твоей власти, мой царь, ты умен, как божий ангел, и ты понимаешь все, что происходит в этой стране.

Давид рассмеялся. Он сделал знак Эфраиму, который присутствовал при разговоре, проводить эту женщину, предварительно сделав ей подарок. Когда камергер вернулся, он велел ему поискать Иоава. Его взгляд блуждал по окну, теряясь в бесконечном небе. Да, он старел, и однажды он уйдет, как и все другие. Земля впитает его, как она впитывает воду, так, как сказала старуха. Авессалом однажды будет царствовать в этой стране. Изгнание не могло затягиваться до бесконечности.

Эфраим пришел с Иоавом. Давид долго смотрел на генерала.

– Хорошо, можешь сказать Авессалому, чтобы он возвращался. Но пусть он не показывается мне на глаза.

Иоав бросился к ногам царя, с восторгом вспоминая свое повиновение и преданность, и попросил благословения. Потом он поспешно вышел. Одно было верно: он был связан с Авессаломом.

Спохватившись, Давид велел снова позвать Иоава, чтобы сказать ему, что Авессалом должен сменить комнаты. Наконец Иоав уехал. Очевидно, он помчался в Гесхур предупредить Авессалома.

Давид спросил себя, нужно ли ему посоветоваться с Нафаном. Но прорицатели говорят лишь ужасные вещи после смерти Урии. Добрая часть «тридцати» еще хранила в памяти смерть молодого офицера как болезненный шрам. К тому же начался дождь, что заставило вспомнить старые обиды, сильнее почувствовать свою усталость. Давид должен был судить два спора сложного наследования. Он устал и пошел отдохнуть после обеда.

Глава 16

БЕГСТВО

На следующий день дворец и весь Иерусалим были взбудоражены новостью: Авессалом возвращается.

Толпы собрались у ворот. Когда он появился со своими двумя женами и слугами, жители радовались:

– Авессалом! Поборник чести! Бог тебя благословит!

Но Иоав расположил у ворот своих людей, которые разгоняли этих крикунов, которые могли раздражить Давида. Другие ждали царевича у ворот дворца. Его братья волновались: одни встревоженные, другие воодушевленные.

У Авессалома были свои люди, которые отметили его возвращение звуками трубы: несколько горячих армейских голов, сыновья богатых торговцев, неудержимые гуляки и кучка старых интриганов, которые плели козни, чтобы завоевать расположение наследного царевича, потому что после смерти старшего, Амнона, вероятнее всего трон отойдет к нему. Но были и другие причины расположения, которым пользовался царевич.

Эфраим, у которого были свои собственные соглядатаи, сдержанно информировал царя по утрам:

– Вчера сын Небайота, торговца мулами, устроил большой праздник по случаю обрезания своего первого сына. Он пригласил Авессалома, который пошел туда со своей свитой.

– Свитой, – повторил Давид мрачно, подбирая в чаше остатки винограда.

– С верными ему офицерами.

Давид вопросительно посмотрел на него и выплюнул косточки.

– Какими офицерами?

– Некоторыми из «тридцати», – ответил Эфраим неохотно.

Некоторые из тридцати… Несомненно, те, кто не мог забыть смерть Урии.

– Там есть такие, которые убеждены, что Авессалом достоин высокой чести, что он правильно сделал, убив Амнона, и что его изгнание было несправедливо.

– Ну что же, я не держу его в заключении, он может ходить куда угодно, – сказал Давид сухо.

В другой раз Эфраим сказал:

– Два дня назад Авессалом устроил большой праздник в Ваал-Гацоре. Он пригласил сыновей священников храма.

– Они все пошли?

– Они все пошли.

Не было ничего плохого в том, что молодые люди пошли к Авессалому. Но этим они ясно давали понять, что считают его наследником царства.

Через несколько месяцев стало очевидно, что Авессалом не терзается раскаянием. У него было пять поваров, он расходовал почти столько же вина, что и весь дворец, он постоянно устраивал ужины на десять человек и больше. Вирсавия, как и другие жены и любовницы, была в не меньшей мере, чем супруг, информирована о действиях пасынка. Кормилицы, слуги, рабы, кухарки, портнихи, банщицы, торговцы румянами представляли более точный источник информации, чем шпионы. Однажды вечером, когда Давид ужинал у нее, она ему сказала:

– Я беспокоюсь. Авессалом ведет себя так, как будто тебя уже нет в этом мире.

– Но настанет день, когда меня не будет, – ответил он философски, пробуя одно из своих любимых блюд: баклажаны с чесноком и маслом. Он отрезал ножом кусок баклажана и клал его на хлеб.

– Мы будем в прекрасном положении, если в тот день мы тебя переживем, – сказала она твердо.

– Что это значит: «если мы тебя переживем»? Конечно, вы меня переживете.

– Он убил одного брата, он убьет и других.

– Это мой сын! – возразил он, выпив свой рог с вином.

– Он заявил, что, когда придет к власти, он забьет меня камнями!

– Пьяные речи, – возразил он, вытирая пальцы.

– Когда тебя не будет, никто не сможет защитить нас, Давид! – воскликнула она резким тоном. – Он не послушает ясновидцев и прорицателей! А возможно, ясновидцы и прорицатели тоже захотят забить меня камнями!

– Это мой сын, – повторил Давид, окинув взглядом двухлетнего Соломона, который возил по комнате деревянную тележку.

Вирсавия вздохнула, опустила голову и не произнесла больше ни слова. Да, Авессалом был его сыном, но и Соломон тоже. В любом случае, она воспитает Соломона лучше, не как этих царевичей-смутьянов. Ужин закончился мрачно.

Остаток вечера Давид провел у своей любовницы.

Он знал, что тревоги Вирсавии не были беспричинными, но все-таки пока Давид был царем и не обращал внимания на слишком буйные выходки Авессалом. Однако Давид ошибся.

Через два дня еще до утреннего доклада в присутствии Иосафата, священников Авиафара и Садока слуга Давида Эфраим сообщил, что Авессалом сжег поле ячменя, принадлежавшее Иоаву.

– Почему он это сделал? – встревожился Давид.

– Потому что несколько недель тому назад Авессалом попросил Иоава отдать тебе послание, а Иоав отказался. Тогда он поджег его поле, чтобы вынудить пойти к тебе.

– Вот сильнодействующие меры, чтобы начать переговоры, – заметил Давид. – Ну и что?

– Иоав пошел к нему.

– Что он ему сказал?

– Я этого не знаю.

Инцидент, по крайней мере, показал, что Иоав на стороне Авессалома. Но он показал также, что Авессалом не утратил своего высокомерия. Вскоре появился мрачный Иоав.

– Ты видел Авессалома? – сразу же спросил его Давид.

– Я его видел. И он мне велел передать следующее: «Зачем я покинул Гесхур? Там мне было лучше, чем здесь. Пусть мой царь пригласит меня, и если он считает, что я сделал что-то плохое, то пусть он предаст меня смерти».

В любом случае это было уже требование. Посоветовавшись, Давид приказал Иоаву пойти за Авессаломом.

– Будет лучше его успокоить, – заметил Иоав. Давид согласился.

– Армия ему предана.

Это снова всколыхнуло неприятные воспоминания. Армия была предана Давиду во времена Саула.

Авессалом пришел в полдень в сопровождении лишь Иоава. Он бросился к ногам Давида. Пышная шевелюра раскинулась у ног царя, как гигантское чернильное пятно на полу. Искренен ли он? Давид наклонился и поднял сына. Потом, покосившись на идолов напротив трона, он обнял его и сказал:

– Я тебя прощаю[16].

Потом встал и наполнил три рога вином. Первый протянул Иоаву, как будто хотел продемонстрировать, что чувствует к нему большее расположение, чем к сыну, несмотря на прощение.

Вопреки всякой благоразумности и надеждам Давида и его окружения, поведение Авессалома не изменилось. Он вернулся в свои апартаменты во дворце и вечером устроил громогласный праздник с танцовщицами и музыкой, так что весь дворец допоздна не мог уснуть.

В последующие дни он садился в свою колесницу, начищенную до блеска, и объезжал окрестности Иерусалима в пурпурном плаще. Все его поведение становилось все более и более бунтарским.

Он регулярно подходил к воротам Иерусалима и беседовал с теми, кто приходил к Давиду со спорными юридическими делами.

– Вот ты, ты пришел откуда? – спрашивал он.

– Я пришел из Бехани. Я из племени иудеев (но он мог также прийти из Маханата, Бейрота, Села или еще откуда-нибудь). А кто ты?

– Это Авессалом, сын царя, – торжественно говорил его сопровождающий.

Чужеземец рассматривал Авессалома и, верно, говорил про себя, как он красив и властен, этот молодой человек, он может быть только царевичем. Он падал ниц перед будущим царем и целовал его ноги.

– А зачем ты пришел в Иерусалим? – спрашивал будущий царь.

– У меня дело, которое я хочу представить царю, твоему отцу, нашему судье.

– Какое дело?

– Мой отец умер и оставил нам, своим сыновьям, земли. Еще до смерти он говорил нам, что мы должны разделить все на три равные доли. Хотя есть земли плодородные и не очень. Должны ли мы делить эти земли по площади или по их значению?

– Это интересный случай, – замечал Авессалом, – к несчастью, царь не сможет тебя принять.

– А почему?

– Он слишком занят делами царства.

– Но какие же такие дела царства, если он не может заняться делами своих подданных?

– Ах, если бы я только был судьей в этой стране, я бы разобрался с каждым, кто обратился ко мне с жалобой, требующей моего правосудия!

Каждый делал из этого вывод, что либо царство остается без судьи, либо правосудие хромает.

– Когда же Авессалом станет царем? – спрашивали люди двенадцати племен.

Эфраим и Иоав знали об этих интригах, но не осмеливались потревожить Давида. Жены царя также боялись его беспокоить: он ничего не хотел слышать.

Это длилось в течение долгого времени. Однажды измученный Иоав пришел к царю. Было холодно, дул ветер, ожидался снег. Давид принял его на террасе своей комнаты. Местность была мрачной и серой.

– Человек, имевший счастье видеть это, видел все, – сказал Давид.

– Ты еще не все видел! – воскликнул Иоав.

Выходя из царских покоев, Иоав столкнулся с Авессаломом, направляющимся к своему отцу. Их взгляды встретились, как скрещивается оружие.

– Твои дела идут не очень хорошо, Иоав? – спросил царевич. – У тебя расстроенный вид. – Но он не дождался ответа и вошел к Давиду.

Закутанный в плащ, стоящий перед жаровней, напротив идолов, царь совсем не напоминал о власти.

Авессалом, как обычно, пал ниц, подождал, пока отец не поднял его, и наклонился, чтобы получить поцелуй. Эфраим стоял рядом с царем.

– Мой царь, отец мой, я хочу выполнить обещание, которое я дал Богу, когда был в изгнании в Гесхуре, – начал Авессалом.

Давид внимательно смотрел на юношу.

– Я обещал, что если мое изгнание закончится, то я буду служить Богу в Хевроне.

Эфраим вздрогнул. Авессалом – священник, вот удивительно!

Давид качнул головой.

– Ты можешь идти, сын мой. Бог тебя благословит.

Авессалом устремился вперед, чтобы поцеловать руки отца, бросил взгляд на Эфраима и ушел.

На минуту в комнате установилась тишина.

– Авессалом – священник… – прошептал наконец Эфраим.

– Добавь дров в жаровню, – сказал Давид. – Пути Господни неисповедимы. А кто я такой, чтобы отказать своему сыну в служении Богу?

Через несколько дней узнали: Авессалом еще не прибыл в Хеврон, а его гонцы уже проехали по землям племен, разнося следующую новость:

– Когда вы услышите звук труб, Авессалом станет царем Хеврона!

Его приезд был обставлен как приезд царя, эскорт в двести человек, звуки фанфар и цимбал, все это ошеломило город. Спустя несколько дней весь Израиль, за исключением Иерусалима, уверился, что Авессалом уже стал царем не только в Хевроне, но и во всем царстве.

Один странник, приехавший из Межиддо в Иерусалим, спросил, от чего умер Давид. Когда ему сообщили, что царь в полном здравии в своем дворце, он оцепенел. Тогда в Израиле два царя? Возникло смятение. По улицам разносились крики:

– Авессалом – царь! Да здравствует Авессалом, служитель Бога и чести!

Последние донесения сообщали, что Авессалом идет на Иерусалим с армией в пять тысяч человек. На этот раз Иоав, его брат Абисхай, Эфраим и другие поспешили обеспокоить Давида. Впрочем, новость уже обежала город, и люди собирались группами на крепостных стенах, чтобы увидеть прибытие нового царя.

– Авессалом на пути сюда с армией, чтобы захватить Иерусалим! – закричал Эфраим. – Он провозгласил себя царем. Ты ничего не будешь делать? Ты не будешь защищаться?

– Против моего сына? – ответил Давид.

– Ну тогда… Ну тогда нужно покинуть Иерусалим! Или ты хочешь умереть от руки собственного сына?

Давид поднял глаза на посетителей: за эти дни царь постарел на несколько лет. Он глубоко вздохнул, слезы катились по его щекам и терялись в бороде. Он встал. Гомон царил в зале, за дверью: это были жены и любовницы, ожидающие его решения.

– Собери всех во дворе, – сказал он Эфраиму.

– Я тебя предупреждала! – вскричала Вирсавия, когда он открыл дверь.

Но Давид не слушал ее. Он спустился во двор дворца и остановился на самой высокой ступеньке.

Придворные, священники, вся царская охрана, слуги, рабы его уже ждали. К ним присоединились его женщины.

– Израиль выбрал царем Авессалома, – провозгласил он с высоты ступеней. – Но на то воля Божья! Мы должны покинуть Иерусалим. Авессалом никого не пощадит в этом городе.

Это было отречение. Жены рыдали, любовницы тоже. Но Давид приказал им остаться, чтобы заботиться о зданиях.

– Он оставляет женщин защищать свой дворец! – иронизировали некоторые.

Слуги сообщили о готовности. В конюшнях седлали верховых. Пока Эфраим руководил приготовлениями, Давид вернулся на террасу. Итак, Господь его покарал. Он отобрал у него трон. Он отобрал у него Израиль. Он отобрал труд всей его жизни. И все это только потому, что Давид отнял жену у мужа, а его отправил на смерть. Он сам, Давид, походил на смерть, которая отнимает мужей у жен!

– Я готов, мой царь, все упаковано. Я сам позабочусь о твоих вещах, – сказал Эфраим.

Давид завернулся в плащ и открыл дверь, не оборачиваясь. Одетые и готовые к поездке слуги выстроились на лестнице. Его конюший ждал с лошадью. Двери дворца были уже открыты для женщин и слуг, которые шли первыми. Под равнодушными и насмешливыми взглядами народа, сопровождаемый Иоавом и Абисхаем, окруженный своими слугами, он пересек город и спустился до ворот, где Авессалом пообещал однажды вершить правосудие.

Толпа собралась на крепостных стенах и созерцала в тишине, разгрызая финики, медовое печенье и виноград, бегство человека, давшего ей этот город.

У ворот Давид заметил группу людей вокруг повозки, среди них Садока и Авиафара. Он узнал также и других, это были люди из племени леви, и наконец он определил, содрогаясь, форму, положенную на повозку: это был ковчег. Ковчег! Они увозили ковчег из Иерусалима!

– Этот ковчег не моя собственность. Это собственность моего народа, – сказал он Садоку. – Верните его на место. Если Богу будет угодно, чтобы я увидел его снова, он сделает это. Но если не захочет, на то его воля.

Они смотрели на него, обуреваемые противоречивыми чувствами.

– И ты, Садок, ты можешь предвидеть! Возвращайтесь вдвоем: ты и Авиафар – и возьмите с собой этих двух молодых людей – твоего сына Ахимаца и Ионафана, сына Авиафара. Вы должны быть рядом с ковчегом.

Они подняли руки к лицу. Они тоже плакали, но время слез прошло.

– Вы знаете, где меня найти. Я пойду в Иерихон[17]. Как сможете, направьте туда гонца.

Керетинские и пелетинские воины, а также воины Еффея, шесть сотен вооруженных гиттитов присоединились к нему, когда он спустился в долину Кедрона. Еффей, который был из Гефа, пришел на службу к царю с шестью сотнями соотечественников.

– Ты тоже здесь? – спросил его Давид. – Что ты собираешься делать? Возвращайся служить новому царю. Ты чужеземец, более того, ты изгнан из своей страны. Ты только что приехал, и ты хочешь следовать за мной в моих скитаниях. Я не знаю, куда идти. Возвращайся в Иерусалим со своими соотечественниками. Господь не оставит тебя своей милостью.

– Если правда то, что Бог существует, – пылко ответил Еффей, – я буду служить тебе и последую за тобой.

– Ну тогда вперед, – ответил Давид.

Последний лазутчик прибыл запыхавшись.

– Ахитофель, – сказал он Эфраиму, следовавшему за Давидом. Эфраим замедлил шаг. – Ахитофель Гилонитянин, советник царя. Он примкнул к Авессалому! И Амессай, племянник царя!

Давид услышал. Они все вместе шли к победе и все его предали. Даже его племянник, Ахитофель, уважаемый судья, исполнитель закона!

Давид был в ярости.

Они пересекли долину и начали подниматься на гору Оливье.

Давид спешился, передал поводья своего коня одному из слуг, разулся, откинул назад капюшон и направился пешком в старое святилище. Он рыдал, люди вокруг него тоже рыдали, большинство шло за ним по этой античной горе, где многие поколения просили владыку мира, а что оставалось делать в этот несчастный день, как только просить! Поднявшись на вершину, Давид стал молиться, восклицая:

– Расстрой, о Боже, замыслы Ахитофеля!

Когда он поднялся на вершину, туда, где обычай требовал преклонить колени, он встретил Хусия Архитянина, преданного старого друга, советника и доверенное лицо. Разорванное платье, голова, посыпанная землей в знак траура, Хусий бросился в объятия Давида.

– Что ты здесь делаешь?

– Где же мне быть, как не здесь. Я следую за тобой, мой царь, мой друг. Друзья познаются в беде.

Давид посмотрел на него, улыбнулся и обнял.

– Теперь ты будешь со мной в изгнании, но если ты вернешься в Иерусалим, ты можешь помочь мне расстроить планы Ахитофеля.

Хусий Архитянин был удивлен.

– Ты хочешь, чтобы я покинул тебя?

– Я хочу, чтобы ты вернулся в Иерусалим и сказал Авессалому: «Я служил твоему отцу, теперь я твой слуга. У тебя будут священники Садок и Авиафар и их сыновья, Ахимаац и Ионафан, и благодаря им ты сможешь мне докладывать все, что услышишь.

Хусий медленно кивнул головой. Он пригладил волосы рукой, вытер лицо полами платья, завернулся в плащ и сел на мула. Потом начал спускаться в сторону Иерусалима.

Эфраим и Иоав растерянно наблюдали за сценой: так отказался или не отказался Давид от царства?

Немного дальше, на вершине горы, Давид нашел Сиву, слугу Мемфивосфея, сына-калеки Ионафана, к которому он был привязан. Он поискал глазами сына Ионафана и не нашел его. Сива, который приводил в равновесие большие мешки, нагруженные на двух ослов, прекратил свое занятие и бросился к его ногам.

– Где Мемфивосфей? – спросил Давид.

– Он остался в Иерусалиме. Он думает, что, возможно, у него есть шанс обрести трон своего деда.

Значит, Мемфивосфей достаточно глуп, если помышляет, что Авессалом отречется от трона в его пользу.

– А что это за ослы?

Это верховые животные на случай, если кто-то из твоей семьи устанет. В один мешок я положил двести хлебов, в другой – виноград, а в этот – инжир и финики. В последнем мешке – бурдюк с вином.

– Для кого?

– Для тебя и твоей свиты, мой повелитель. Был ли слуга умней своего господина?

– Очень хорошо, – сказал Давид. – Когда я вернусь, у тебя будет все, чем владеет твой хозяин.

Итак, подумал Эфраим, который обменялся взглядом с Иоавом и Абисхаем, он рассчитывает вернуться.

Давид обулся, остальные последовали его примеру. Солнце садилось, когда караван отправился в дорогу. Солдаты, шедшие позади, постоянно оглядывались.

Вчера, еще только вчера каждый спал у себя дома. Это бегство было как смерть.

Глава 17

СЫН-ОТЦЕУБИЙЦА

В сумерках дорога между черными лесами походила на сон. Туман, поднимавшийся над деревьями, становился золотой пылью, которую взгляд еле видит. Последние солнечные лучи ослепляли путников. Время от времени зверь, хищник или добыча, заяц или лиса, бегом пересекали дорогу. Появились летучие мыши. Тени стали длиннее, как предвестники смерти. Два или три шакала показались на минуту и скрылись в лесу, напуганные толпой, которая прошла перед ними.

Давид дрожал от холода, который предшествует ночи, когда он заметил сзади некоторое оживление. Со стороны Пара приближался караван. Голоса кричали:

– Царь! Позовите царя!

Он и Эфраим замедлили шаг и повернулись. Еффей, командир гиттитов, подбежал рысью с двумя молодыми людьми.

– Царь, это Ахимаац – сын Садока и Ионафан – сын Авиафара, которые прибыли прямо из Бахурима!

– Ахимаац! Ионафан! Будь благословен Бог! Какие новости привезли вы? – воскликнул Давид.

– Царь, не надо ехать в Иерихон! Надо сейчас же перейти реку! – сказал Ахимаац, тяжело дыша.

– Если ты поедешь в Иерихон, – объяснил Ионафан, – люди этого города выдадут тебя Авессалому, тебя и твоих людей, если они тебя не выдадут, Авессалом разрушит город! Он готовится преследовать тебя с тысячами солдат! – добавил Ионафан.

– Что произошло? – спросил Давид.

– Через час (по песочным часам), когда ты ушел из Иерусалима, Авессалом и его люди вошли в город, – рассказывал Ахимаац. – Он сейчас же созвал совет, чтобы знать, что нужно делать. Об этом мне сказал мой отец. Ахитофель предложил сейчас же преследовать тебя с двенадцатью тысячами и изолировать от охраны. Но Авессалом спросил мнение Хусия. Тот напомнил Авессалому, что ты закаленный воин и можешь спрятаться в пещере.

Услышав эти слова, которые навеяли старые воспоминания, Иоав рассмеялся.

– А потом? – спросил Давид, сдерживая улыбку.

– Наши отцы отправили нас, Ионафана и меня, из города в Эн-Рожель. Они велели ждать там указаний, которые они передадут через слугу. Слуга принес вести, что Хусий посоветовал Авессалому подождать, потому что вся страна уже знает, что он царь и находится в Иерусалиме. Страна сама избавится от тебя и отдаст тебя в его руки.

– Сын-отцеубийца, – прошептал Давид, – вот что я посеял!

Но Бог, к которому он обратился с молитвой, внял его просьбе: Хусий одурачил Авессалома. Он был принят им и расстроил план Ахитофеля.

– Хорошо, – сказал он. – Теперь отправляйтесь к себе.

– Мы не можем сделать этого, – ответил Ионафан.

– Почему?

– Мы раскрыты. Один мальчишка видел нас в Эн-Рожеле и слышал, что нам сказал слуга. Тогда он сообщил это людям Авессалома. Мы убежали. Мы приехали в Бахурим и нашли приют у одной женщины. Люди Авессалома преследовали нас до этого дома. Увидав их, женщина спустила нас в ров, а сверху набросала зерно. Когда ее спросили, где мы, она ответила, что мы убежали к пруду. Мы снова бежали. И вот мы здесь.

– Хорошо, оставайтесь с нами, – сказал Давид.

Он созвал совет с Иоавом, Абисхаем и Еффеем.

Нельзя было терять ни минуты. Нужно было, безусловно, до ночи переправиться через Иордан. Сейчас же после Пара они пошли по узкому ущелью реки Суенит, обошли Иерихон с юга и вскоре достигли реки. Давид знал, что в конце дороги есть два брода, что реки в это время года не очень глубокие.

– Мы не сумеем, конечно, перейти реку до наступления ночи, – заметил Абисхай.

– Не важно, – возразил Давид. – Худшее, чем мы рискуем, это замочить ноги!

Они поехали рысью. Лошади, мулы, верблюды и тысяча людей шли за Давидом, одновременно командиром и разведчиком. Это было все, что осталось от его народа. И когда вечер стал фиолетовым, они еще ехали рысью. Старый опыт Давида, когда он боролся с разбойниками, вернулся к нему: он интуитивно выбирал ровную местность. Лошадь вышла к высокой траве и камышам. Давид сошел на землю, подошел к воде и наклонился, опустив в нее свои пальцы. Вода была ледяной. Перейти Иордан было необходимо. С той стороны у Авессалома не было друзей. А если он пустится вдогонку, Давид может затеряться в пустынях Аравии, восстановить союзы, соединить отряды и предупредить наступление. Если они достигнут противоположного берега Иордана, они спасены.

За ним Иоав, Абисхай, Еффей, Эфраим и другие остановились.

– Нам понадобятся факелы! – крикнул им Давид.

Офицер принес терракотовую чашу, в которой трещали угли. Сунул туда палку, обернутую паклей, и разжег пламя.

– Факелы! – крикнул Иоав.

– Четырех достаточно, – сказал Давид.

Другой офицер развернул кожаный футляр, достал факелы, и их зажгли. Давид позвал солдата и вошел в воду. Вода доходила до икр.

– Оставайся здесь и держи факел высоко, – сказал ему Давид. Потом он попросил другой факел и позвал другого солдата на другое место, где вода доходила до колен. И так далее, чтобы факелы служили вехами брода, имевшего форму зигзага. Потом Давид вернулся и перевел верховых животных, женщин и детей.

Отблески пламени плясали в воде до зари. Последними брод перешли солдаты. Потом сделали привал, обсушились, справили естественные нужды, напоили и накормили животных, женщины посетовали, дети с криком размяли ноги, поели то, что было, напились и наполнили фляги.

Давид повернулся к Иоаву. Они оба были разбиты. Они посмотрели друг на друга, обнялись, стараясь много не говорить, чтобы не походить на женщин.

– Сын-отцеубийца – все-таки это незаслуженно, – сказал Давид.

Глава 18

О ЧЕМ УЗНАЛИ ПОЗДНЕЕ

Люди любят считать себя справедливыми. Они говорят об умерших современниках со снисходительностью судей.

Когда совет неспособного Ахитофеля был отклонен Авессаломом в пользу Хусия, великий, известный, почтенный советник Давида испытал чувство стыда, поскольку обманул ожидания своего нового хозяина и предложил убить старого. Некоторые сурово смотрели на него. Он вернулся к себе домой в Гилон и повесился.

Его память была смешана с грязью. Кто никогда не предавал, того светильник не погаснет среди глубокой тьмы.

Прежде чем распорядиться собственной жизнью, он дал Авессалому совет, поражавший бесчестьем: судья рекомендовал новому царю публично заняться любовью на крыше дворца со всеми любовницами Давида, чтобы каждый знал, что он отрекся от любого почтения к своему отцу.

Надутый и самонадеянный, гордый своей шевелюрой, как павлин своим хвостом, уверенный в неоспоримом превосходстве своей красоты и исполненный тщеславием, как те, кто наследует власть вместо того, чтобы ковать-завоевывать ее, Авессалом последовал этому совету недостойного слуги и таким образом опустился ниже слуг.

Чернь не является, конечно, образцом морали, но крайность шокировала и потом уступила место негодованию. Его имя стали таскать по всем стокам.

Кто никогда не блудил из-за тщеславия, того светильник не погаснет среди глубокой тьмы.

Люди, которые были счастливы в Иерусалиме, потому что Давид выбрал этот город местом божественной елавы, предали этого царя, которого они сначала подняли на смех, потому что любовь к женщине свела его с ума.

Кто никогда не отрекался от приличия и рассудительности, потому что желанный образ разжигал его поясницу, того светильник не погаснет среди глубокой тьмы.

Глава 19

«ТЫ НЕНАВИДИШЬ ТЕХ, КТО ТЕБЯ ЛЮБИТ, И ЛЮБИШЬ ТЕХ, КТО ТЕБЯ НЕНАВИДИТ!»

Давид решил идти на север. Иоав, Абисхай, Еффей, Эфраим и все остальные были одного с ним мнения: в земле Галаад близ страны аммонитян Авессалом еще никого не покорил, если там что-то знали, то отнеслись к этому скептически. Там оставался еще шанс собрать сторонников царства, которое наследовалось за Саулом, преемником которого назначал Давида по настоянию Бога Великий ясновидящий Самуил.

Итак, они прибыли в Миханаим спустя два дня, доведенные до изнеможения, голодные, в дорожной грязи, пьяные от пыли.

– Мы остановимся здесь только на несколько дней в ожидании новостей, – сказал Давид.

Они только приехали, когда старейшины племени менашше пришли к ним. Схоби – сын Нахасха из города Раба, Машир – сын Аммиэля, Барцилай – величественный патриарх в возрасте восьмидесяти четырех лет, который уже плохо видел, но который тем не менее пришел. Они принесли подстилки, одеяла, горшки, блюда, кувшины, кубки. А еще жирных телят, овец, птицу, рыбу, хлеб, бобы, чечевицу, сыр, салат, фрукты, мед, вино. Они узнали невероятную новость: Давид свергнут с трона своим сыном! Давид убежал из своего дворца, своего города Иерусалима как злодей!

– Давид! Возможно ли, что Господь, который назначил тебя царем, предал тебя таким мукам?

– Недостойный тот сын, кто поднялся против отца, – сказал Барцалай. – Господь срубит его, как сгнившее дерево.

Это предостережение заставило Давида вздрогнуть.

Они плакали, возмущались, кричали о мести. Их сыновья тоже кричали о наказании. Закипел общий гнев, когда Иоав и другие рассказали о том, что собственный сын царя поднял народ против своего отца.

– Авессалом! Авессалом! Пусть имя твое будет проклято навсегда! – взывали они.

Давид старался сдержать эти проклятия.

– Это моя плоть, и на то воля Бога, если он поднялся против меня, – говорил он.

Никто не хотел слушать его доводы.

Судьба была иронична, старейшины из Михнаима, которые когда-то почитали Саула, потом Иевосфея, устроили Давида и его свиту в дворце бывшего царя. Там были казармы, конюшни; было достаточно места, чтобы всех разместить. Одним словом, их приняли хорошо.

И все-таки мир изменился: люди на севере, поддерживавшие Саула и бывшие против Давида, теперь встали на его сторону, а южане, которые первыми признали Давида царем, сейчас бунтовали против него.

В первый вечер Давид поднялся на террасу, которая когда-то принадлежала Саулу, и в его памяти воскресли образы безумного царя и любимого сына.

Непроницаемая и ветреная ночь рисовала ему знакомые картины: лицо Ионафана, образ Саула, обвинявшего его в измене и внезапно выпрямившегося, чтобы бросить копье. В тот вечер он плохо спал, Эфраим принес ему идолов и поставил их в царских покоях. Давид несколько раз хотел спросить их о будущем, но потом отказался от этого.

Он догадывался, что их ответ будет ужасным. Когда сын бунтует против отца, есть только один исход – фатальный для одного из них.

Заря и Эфраим застали его окоченевшим. Печаль, холод, усталость – все свалилось на него. Эфраим принес ему чашку горячего молока. Потом приказал подогреть воду в старых царских ваннах, чтобы царь смог оправиться от холода и усталости.

Немного успокоившись, Давид держал совет с Иоавом, Абисхаем и Еффеем.

– Старейшины утверждают, что мы можем собрать целую армию в этих краях, – сообщил Иоав.

– Сколько тогда нас будет?

– По их подсчетам, более пяти тысяч. К нам уже пришло две сотни до зари.

– Есть ли сообщения об Авессаломе? – спросил Давид.

– Он перешел Иордан, – ответил Абесхай. – А его новый генерал – Амессай.

– Пусть приходит, – сказал Давид.

Они ждали его с нетерпением четыре дня. И каждый день ряды их пополнялись. Люди приходили даже с оружием: с луками, палицами, копьями. Откуда бралось столько оружия? Они собирали его на полях былых сражений и использовали для охоты. Иоав, Абисхай и Еффей осматривали его и давали указания о количестве стрел, который каждый из них должен был принести с собой, о том, как пользоваться копьем и обращаться с мечом. Все горели желанием принять участие в первом же настоящем сражении.

Давид разделил армию на пять корпусов по 1100 человек, каждыми из которых командовал опытный офицер. По всей видимости, Авессалом должен был прийти с юга, по единственной дороге, которая вела в Миханаим и проходила от Галаада и через Миспа. Следовало разместить по два корпуса с одной и другой стороны дороги с интервалом тысяча локтей.

– Для большей эффективности они должны были расположиться в таких местах, где дорога сужается, – объяснил Давид. – Эти корпуса будут действовать как клещи. Важно, чтобы каждый корпус скрыл свои позиции в лесах. Тогда противник наверняка не сможет определить их количество. Пропустите Авессалома вперед, – сказал Давид. – А когда он начнет бой, первыми его атакуют два корпуса, стоящие ближе к Миханаиму. После этой атаки два других корпуса атакуют задние ряды отряда Авессалома. Таким образом, они попадут в ловушку, не имея возможности ни двигаться вперед, ни отступать.

– А пятый корпус? – спросил Еффей.

– Он будет ждать в поле, которое раскинулось у подножия Миханаима, чтобы расправляться с дезертирами и теми, кому удастся пройти. Я буду с вами.

– Об этом и речи не может быть! – воскликнул Иоав.

– Если с тобой что-нибудь случится, кто будет руководить нами? – поддержал его Абисхай.

Давид привел свои аргументы, хотя и чувствовал их правоту. Он был слишком стар, чтобы участвовать в сражениях.

Перед полуднем четвертого дня лазутчики донесли, что Авессалом, Амессай и их отряды уже прибыли в Галаад и находятся в часе ходьбы. И что Авессалом поклялся стереть с лица земли Миханаим за то, что они приняли его отца. Население относилось к нему далеко не так благосклонно, как на юге: они не знали этого царевича и считали его нечестивцем.

– Пощадите моего сына, – попросил Давид Иоава, Абисхая и Еффея. – Вы узнаете его по шевелюре.

Армия рысью вышла из Миханаима, чтобы занять свои позиции по указаниям Давида. Он стоял у ворот и благословлял их. Потом он поднялся на самую высокую террасу дворца, чтобы наблюдать за ходом боя. Но леса скрывали большую часть битвы, и он снова спустился к воротам города в ожидании новостей.

Отряды Авессалома, как и предполагалось, следовали по дороге, которая вела в Миханаим, и были на близком расстоянии от Миспы, когда лучники Давида из леса по обеим сторонам дороги начали осыпать их дождем стрел. Передовая первой колонны армий Авессалома была уже истреблена, когда Амессай дал наконец приказ атаковать невидимую армию и велел лучникам стрелять по лесу. Впрочем, это не дало никакого результата, потому что лучники Давида сидели на ветвях высоких деревьев, разглядеть их было невозможно, приходилось стрелять наугад. Что касается солдат с копьями, то как только они вошли в лес, то сразу же были атакованы солдатами, сидевшими в засаде, и добиты ударами меча.

Авессалом и Амессай обратились к помощи следующих позади, но в то же время отряды Давида открыли второй фронт и атаковали задние отряды так же, как и передние. Армия попала в западню, как и предполагал Давид.

Все еще затаившись в лесу, люди Давида узнали Авессалома, ехавшего на спине мула; он несся по поляне, несомненно, чтобы найти боковой проход. Они увидели, как он повернул голову, чтобы посмотреть, не преследуют ли его, и вдруг ударился о низкую ветвь. Получив сильный удар, он упал, а мул продолжил свой бег. Солдаты доложили Иоаву.

– И вы его не прикончили? – воскликнул Иоав. – Я вам золото дал! [18]

– Делай сам! – воскликнул солдат. – Мы не пойдем на это за все золото мира! Давид просил не трогать даже волоса на голове своего сына!

Иоав в сопровождении нескольких офицеров поспешил к тому месту, где упал Авессалом. Он был еще там, кровь сочилась изо лба. С лицом, искаженным злобой, Иоав пронзил ему грудь мечом. Молодой человек затрясся в предсмертной судороге: его руки поднялись, ноги согнулись, потом его конечности упали, и тело осталось неподвижным. Самый красивый юноша Израиля был мертв.

– Похороните его! – приказал Иоав.

Неподалеку нашли ров и бросили туда труп. Иоав и офицеры забросали его камнями. Времени на погребение не было, и они побежали догонять свои отряды. Армия Авессалома была разбита. Как и предполагалось, те, кто пробился к Миханаиму, пали под ударами корпуса Еффея. Другие рассеялись по лесам. Иоав велел трубить. Труба Абисхая отвечала ему эхом. Солнце заканчивало кровоточить. Долина погружалась в сумерки. Небо на востоке окрашивалось в цвет индиго. Иоав зажег факелы и осмотрел поле сражения. Абисхай присоединился к своему брату вместе с юным возбужденным Ахимаацем. Трубы Еффея затихали в поле.

Два командира посчитали своих людей: они потеряли около трех сотен. Трупы врагов похоронят и посчитают завтра. Сейчас они были спокойны. Нужно было возвращаться в Миханаим.

– А Авессалом? – спросил Абисхай, когда люди построились, чтобы возвращаться.

Иоав ответил ему красноречивым жестом, означавшим, что сын Давида отправился в загробный мир.

– А Амессай? – спросил, в свою очередь, Иоав.

– Он убежал. Несомненно, в Иерусалим, – ответил Абисхай.

– Жаль! – воскликнул раздосадованно Иоав. – Я бы всадил ему меч в живот.

– Позволь я пойду вперед и сообщу царю, что Господь избавил его от врагов! – попросил молодой Ахимаац, обращаясь к Иоаву.

– Сегодня не ты понесешь новости, – ответил Иоав. – В другой раз, может быть, но сегодня сын царя мертв.

– Авессалом мертв? – закричал Ахимаац.

Иоав кивнул головой и приказал одному кусхиту отнести вести царю.

– Я иду с ним! Неважно! – вскричал Ахимаац.

– Зачем? – спросил Иоав. – Никто не поблагодарит тебя за новости.

– И все-таки я пойду! – настоял Ахимаац.

И молодой человек удалился. Он бежал так быстро, что опередил кусхита.

Давид ждал, сгорбившись, у ворот Миханаима вместе с Эфраимом и слугой. Часовые укрепили факелы на крепостных стенах с каждой стороны будки часового.

– Кажется, я слышу звук трубы, – сказал Давид наблюдателю, который держался около будки. – Поднимись и посмотри, нет ли на дороге гонца.

Наблюдатель поднялся на крышу будки.

– Я вижу человека, – сказал он.

– Он один?

– Он один.

– Тогда он несет вести.

– Я вижу еще другого, но он дальше за ним.

– Он тоже несет вести.

– Первый молодой человек.

– Это, должно быть, Ахимаац или Ионафан. Я ему дам награду!

Ахимаац на одном дыхании подбежал к воротам Миханаима, узнал царя в мрачном свете факелов.

– Все хорошо! – крикнул он и поклонился Давиду.

– Благословен Господь, который отдал тебе на милость тех, кто восстал против тебя! – произнес он.

– А мой сын Авессалом?

– Царь, Иоав послал меня, он волновался, но я не знаю всего, что произошло.

– Останься со мной, – сказал Давид. Он встал рядом с царем и перевел дыхание. Немного погодя подбежал кусхит и, узнав царя, остановился перед ним.

– Хорошие новости, мой царь! – воскликнул он. – Это Иоав послал меня. Господь отмстил тем, кто восстал против тебя!

Давид качнул головой.

– А мой сын Авессалом?

– Пусть все твои враги и все бунтовщики, которые хотят тебе зла, находятся там, где сейчас он, – ответил кусхит.

Давид закрыл лицо руками и залился слезами. Потом он поднялся в свою комнату и предался горю, восклицая:

– Авессалом! О Авессалом! О мой сын! О, кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!

Его крик слышался у ворот города.

Когда его генералы вернулись, он все еще рыдал. Они слышали, как этот старик голосил о горе, которое ему принесла смерть сына, который хотел его убить. Иоав, Абисхай, Еффей узнали от Эфраима, что Давид намеревался объявить завтрашний день днем траура.

– Ну, об этом не может быть и речи! – крикнул Иоав Эфраиму, охваченный яростью военного.

– А тогда зачем мы рисковали нашей жизнью! – крикнул раздраженный Абисхай. – Для кого мы проливали кровь братьев иудеев и наших соратников? Заткни этого старика, вместо того чтобы рассказывать нам его бредни!

Эфраим побледнел как полотно и удалился. Все другие разошлись по своим местам со скорбными лицами.

Иоав пошел во дворец и потребовал, чтобы его тотчас принял Давид. Эфраим сослался на горе, которое царю принесла смерть сына.

– Да плевать я хотел на это! – крикнул Иоав, свирепея от гнева.

Эфраим, охваченный паникой, открыл дверь царских покоев. Иоав застал Давида в подавленном состоянии. Давид поднял на него заплаканные глаза.

– Послушай, – сказал Иоав, плохо сдерживая свой гнев, – ты оскорбил сегодня вечером всех своих слуг. Ты оскорбил сегодня всех, кто сражался за тебя, кто рисковал своей жизнью за тебя, за твоих детей, твоих жен и любовниц. Ты больше не достоин трона, Давид. Ты любишь тех, кто тебя ненавидит, и ты ненавидишь тех, кто тебя любит! Ты дал нам всем почувствовать, всем офицерам и солдатам, что мы ничто для тебя. Ты бы, наверное, плясал от счастья, если бы мы все умерли, а Авессалом, этот вонючий гад, интриган, был бы жив, не правда ли? Теперь, Давид, я требую, слышишь, да, я, твой генерал, требую, чтобы ты пошел и поздравил своих генералов, солдат и лейтенантов! Сейчас же, ты меня слышишь? А если ты откажешься, Давид, то клянусь именем Бога, с тобой в эту ночь не останется ни одного человека!

Голос Иоава гремел как гром. Бледный, с круглыми от оцепенения и страха глазами, Давид отодвинулся к постели, как будто бы хотел войти в стену, к которой прижимался спиной, а Эфраим трясся всеми своими членами.

– Так и будет, я клянусь тебе, мой царь! Это будет самое худшее, что ты испытал с тех пор, как родился на свет! Вставай, Давид!

И Иоав ткнул пальцем на дверь.

Давид встал. Он прошел мимо Иоава, старая тень, которую навсегда покинула слава, он – создатель Израиля, тот, кто бросил вызов Саулу, объятый страхом получить удар копьем в спину. Абисхай был внизу лестницы, ведущей из старых покоев Саула.

– Собери армию, всю армию во дворе, – скомандовал ему Иоав тоном, не терпящим возражений. – Царь хочет их поздравить, прежде чем они отправятся спать.

Немного погодя вся армия была собрана во дворе, при свете факелов. Они смотрели во все глаза на царя, ради которого они рисковали жизнью. Этот бледный старик дрожащим голосом благодарил их за одержанную победу и призывал на них благословение Всевышнего за мужество, с которым они сражались. Они приветствовали его настороженно.

Иоав стоял за ним, сверля его взглядом. Жены и слуги, дети и жители Миханаима стояли у окон. Одна женщина особенно смотрела на него: это была Маана, мать Авессалома. Она пришла утешить его позднее, когда он стенал надломленным голосом. Они горько плакали этой ночью.

В другой комнате старого дворца Иоав и Абисхай, закутавшись в плащи, сидели на полу напротив жаровни и сумрачно смотрели на сверкающие угли. Время от времени треск, казалось, оживал, угли краснели, выбрасывая искры в воздух, словно оскорбление, потом серели и, наконец, белели.

– Царь… – сказал Иоав.

– Был царь, – поправил Абисхай.

– Совсем старик, старая женщина! – воскликнул Иоав.

Еффей скорбно слушал их, жуя финики и бросая косточки в огонь.

– А если он теперь умрет… – сказал Абисхай, не закончив фразы.

– Есть другие дети, – заметил Иоав.

– К счастью, ты заставил его произнести эту речь, – сказал Еффей.

– Если бы я этого не сделал, был бы бунт, и я знаю солдат, которые бы попытались его убить, – ответил Иоав.

– Что теперь будет? – спросил Абисхай. – В самом деле, эта победа ничего не решает.

– Нет, она ничего не решает, – согласился Иоав спустя некоторое время.

В тот вечер слава Давида, великого царя Израиля, рухнула.

Глава 20

БЕСЧЕСТЬЕ И МЩЕНИЕ

В действительности, как и утверждал Абисхай, победа ничего не решала. Выбрав Авессалома царем, Израиль отрекся от Давида.

На следующий день ранним утром смутный женский силуэт, закутанный в одежды, решительным шагом пересек пустые и холодные коридоры старого дворца.

Женщина подошла к двери комнаты Давида. Заслышав шаги, Эфраим прибежал остановить незваную гостью.

– Он с Мааной, – сказал он, протягивая руку, чтобы преградить проход.

– В его возрасте… – возразила женщина, подернув плечами, оттолкнула руки, но, прежде чем войти, она повернулась к Эфраиму и добавила: – Пойди посмотри, не сможешь ли ты принести нам три чашки с горячим молоком.

Порыв холодного воздуха ворвался в комнату вместе с посетительницей, слегка оживив две темные неясные фигуры на ложе, в углу комнаты.

– Авигея, – сказала Маана несчастным голосом, – оставь нас с нашим горем.

– Горе не кормит мир, – ответила Авигея, это была она.

Давид с трудом сел, прищурил глаза, помассировал руки, потом колени, поднял руки к лицу, потом откашлялся, но ничего не сказал; только повернул к Авигее испещренное морщинами лицо. Она поискала кресло, но довольствовалась табуретом.

– Сегодня утром Израиль без царя, – сказала она холодно. Маана помогла Давиду встать. Минуту он постоял согнувшись, стараясь сохранить равновесие, поискал свои сандалии, позвал Эфраима и занялся своим утренним туалетом.

Маана и Авигея остались лицом к лицу. Они обменялись взглядами. Обольщения не было, оставалась лишь мудрость.

– Храни Бог твоего сына Даниила, – наконец сказала Маана.

У тебя осталась Тамар, – сказала Авигея, – живи. Как и мы все, за пределами дворца ты просто старая женщина без средств к существованию. Кроме того, у нас есть дети. У меня Даниил. Я прошу твоей помощи. Нужно вернуть Давиду его энергию. Для его же блага. Для нашего.

И, помедлив, она добавила:

– И для нашего народа. Столько молодых людей умерло за последнее время…

Маана встала, оправила платье, провела рукой по волосам, привела в порядок постель и села.

– Такое большое испытание… – прошептала она. В ней почти ничего не осталось от ее кроткой красоты. Подкрашенные глаза, шея как у ящерицы, волосы неопределенного цвета от серого до яркой меди: покрашенные хной на концах.

– Это испытание было бы еще ужаснее, если бы твой сын Авессалом предал мечу Давида, Маана.

Та вскрикнула и принялась плакать.

– Не время, Маана, – прервала Авигея. – Нужно торопиться. Каждый час, что проходит, увеличивает опасность.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Заставь Давида действовать. Собрать его отряды. Вновь завоевать Иерусалим.

Вернулся Давид, поддерживаемый Эфраимом, Авигея уступила мужу свой табурет.

– Холодно, – сказал он, садясь. Потом он посмотрел на Авигею: – Да, Израиль без царя.

– Позволишь ли ты разрушить творение Господа, творение своей жизни? – сказала она.

– Творение моей жизни… – повторил он надломленным голосом.

– Авигея права, – сказала Маана.

Твои отряды думают, что ты отречешься, – снова начала Авигея. – Если ты не отреагируешь быстро и энергично, то неважно, который из твоих сыновей попробует довершить то, что начал Авессалом.

– Что хочешь ты, чтобы я сделал? – жалобно спросил он.

– Пойди к солдатам, Иоаву, Абисхаю, Иттаю, чтобы воодушевить их. Отправь гонцов к тем, кто встал на сторону Авессалома, а именно: к своему племяннику Амессаю, и скажи, что ты его прощаешь, чтобы они воссоединились с тобой. Отправь гонцов в Иерусалим. Отправь гонцов в двенадцать племен.

Эфраим вернулся с тремя чашками молока и маленькими хлебцами на подносе. Он склонился к Давиду, который схватил свою и стал пить маленькими глотками.

– Хорошо, – сказал он, когда выпил все свое молоко и съел весь свой хлеб.

Он встал, пригладил бороду и провел рукой по волосам, встряхнул платье и надел плащ с помощью Мааны.

– Ты – хороший советчик, Авигея, – сказал он, прежде чем выйти за дверь.

Он застал Иоава внизу у лестницы. Два человека встали друг напротив друга. Давид схватил Иоава за руку и сказал ему:

– У нас есть общее дело.

– Я вижу, что ты преодолел свое горе, – сказал Иоав.

– Царь может похоронить сына, – ответил Давид. – Отец – никогда. Где твой брат и Еффей?

– Они хоронят мертвых и считают убитых врагов.

– Это были не враги, Иоав, – печально сказал Давид. – Это были не враги.

Через несколько дней Минахаим переместился в предместье. Здесь дышалось свободнее, потому что больше не было врагов, но каждый сдерживал дыхание: к кому попадет трон? Был ли Господь рядом с Давидом или он его предал? Другие города оказались не в лучшем положении: когда новости о смерти Авессалома пришли туда, женщины били себя по лицу, а мужчины в грудь.

– Но Авессалом, что с ним стало? – спрашивали люди солдат, которые сражались на его стороне, когда те вернулись в Иерусалим и ближние деревни: Бетоним, Вифлеем, Манакат, Бахурим.

– Он погиб в первый вечер.

– А Амессай?

– Он убежал.

Амессай укрылся в своем владении, со страхом ожидая решения своей судьбы. Он боялся не Давида, а его генералов и особенно Иоава.

Когда Садок и Авиафар получили послания от Давида, они воздели руки к небу. Где царь? Как он? Когда он вернется? Царь просил их передать следующее послание двенадцати племенам: «Убеждены ли вы в намерениях Бога? Носите ли вы траур по Авессалому или несете штандарт Израиля?» Давид подумал говорить от имени Самуила, но большинство старейшин, которые знали Великого ясновидящего, умерли, а что касается других, то лучше не пробуждать старые воспоминания.

Кровь застыла в жилах Амессая, когда на травянистой дороге, ведущей к его дому, показались гонцы. Конечно, двое одиноких мужчин, ехавших по дороге, могли быть только гонцами. Какие новости везли они? Он послал слугу открыть им.

– Чего вы хотите?

– Нам нужен твой хозяин Амессай.

– Кто вы?

– Гонцы царя!

– Какого царя?

– Давида.

– Передайте мне сообщение.

– Мы можем отдать его только ему в собственные руки.

Амессай вышел. Они протянули ему свиток в кожаном мешочке.

«Ты моя плоть и моя кровь. Я прощаю тебя. Я ставлю тебя командующим вместо Иоава, с божьей помощью. Давид».

Амессай залился слезами, и на следующий день он совершил большое жертвоприношение, призывая на Давида благословение Бога. Вся Иудея узнала об этом прощении. Начиная с третьего дня старейшины или их послы нахлынули на Миханаим: они восхваляли мудрость Бога, который покровительствовал своему слуге, они умоляли царя о милосердии и сожалели о заблуждении, которое их толкнуло последовать за мятежником…

– Мы возвращаемся, – сообщил Давид на следующий день.

Царь открыл ворота дворца под приветственные возгласы народа, собравшегося, чтобы проводить его, он дал зарок больше сюда не возвращаться. И вот караван тронулся ветреным утром, когда шел сильный снегопад, покалывавший кожу.

На всем его пути посланцы городов и деревень Миспа, Гадара, Бетоним приходили приветствовать царя, принося ему маленькие мешочки сушеных фруктов, печенье, сушеную рыбу, чечевицу. Потом гонцы сообщили Иоаву и Абисхаю, что люди Иудеи ждут царя в Жилгало, чтобы помочь ему и его сопровождению пересечь реку. Там были Схимей, старец Бахурим во главе тысячи Бенжаминитов и Сива, служитель Мемфивосфея с пятнадцатью сыновьями и двадцатью слугами.

– Они не знают твоего брода, – заметил Иоав, обращаясь к Давиду.

И действительно, они перешли там, где вода доходила им до пояса, а то и по горло, и выбрались на другой берег, промокшие и замерзшие. Там они вымылись у ног царя. Среди них были Схимей Бенжаминит, человек из родни Саула, который оскорбил Давида: он присоединился к Авессалому и теперь приехал публично покаяться. Его оскорбления еще звучали в ушах Давида:

– Убирайся, проходимец! Убирайся! Кровожадный проходимец! Господь отмстит тебе за трон, который ты украл у Саула, и теперь он отдаст твой трон Авессалому, вот как воздадутся тебе твои преступления!

Да, это был тот же самый человек, который теперь, как мешок с плохо отжатым бельем, бросился в ноги к Давиду.

– Я прошу моего владыку забыть ту подлость, которую совершил твой слуга, когда мой царь покидал Иерусалим! Я публично признаюсь в бесчестье, и я первый сегодня из всего дома Саула, приехавший воздать дань твоему величию!

Это был прекрасный образец гнусности и лицемерия. Давид превозмог приступ тошноты.

– Ох! Избавиться от этого подлеца…

– Не осудить ли этого Схимея на смерть? – подсказал Абисхай. – Не этот ли человек проклинал помазанника божьего?

– По какому праву мои племянники вмешиваются в мои дела? – обрезал его Давид. – Если необходимо казнить Схимея, то нужно было предать мечу половину населения Иерусалима, не говоря уже о других городах.

Дрожа от ужаса и холода, под недоброжелательными взглядами Абисхая и Иоава Схимей слушал эти речи, продолжая обливаться потом.

– Твоя жизнь сохранена, – сказал ему Давид. – Теперь уходи.

И тот снова побежал в воду, чтобы перебраться на другой берег и удрать на осле.

Потом подошел несчастный Мемфивосфей, сын Ионафана, которого перенесли через реку, словно тюк. Он стоял босой, со всклоченной бородой, грязный… Ошибка природы! И это сын его прекрасного Ионафана! Давид вздохнул, видя, как он бросается к его ногам. Прощение было получено.

– Почему ты не последовал за мной в изгнание? – спросил у него Давид, помогая ему встать.

– Я хотел последовать за тобой. Я уже оседлал двух ослов и нагрузил их провизией в дорогу, но мой слуга Сива сказал мне, что я не прав, следуя за тобой, потому что ты неправильно поступил с Авессаломом. Он отговорил меня идти за тобой и ушел с двумя ослами. Я услышал о твоем возвращении, и я счастлив видеть тебя, – добавил. Казалось, он искренне раскаивался! – Вся семья моего отца заслужила судьбу, которую ты ей оставил. А теперь делай со мной, что хочешь, я повинуюсь тебе.

А Сива стоял там же, на берегу, и с беспокойством следил своими косыми глазами за разговором Давида и сына Ионафана. Давид обнял Мемфивосфея и положил руку ему на плечо.

– Я ему обещал твое добро. Я не могу у него забрать все. Он тебе вернет половину.

– Неважно, ты вернулся, это значит, все хорошо, – сказал калека.

«Ах, как мучителен час сведения счетов! – сказал сам себе Давид. – Обманутые жертвы, обманщики обманутых, и все тянут вереницу своих преступлений!»

– Тебе нужно переходить, – напомнил Иоав.

В холодной воде реки стояли два или три десятка обнаженных мужчин, образуя цепь, чтобы передать тюки из рук в руки до другого берега. Но это было ничто в сравнении с толпой, собравшейся на двух берегах: можно было подумать, что половина Израиля собралась в Галгале! Давид готовился переходить, когда он заметил Барцилая, который с трудом и быстро шел к нему.

– Мой царь, – вскричал Барцилай, – ты хочешь зайти без моего благословения?

Барцилай, старый друг Барцилай, направивший Давиду продовольствие и вещи первой необходимости, а также соединивший людей от его имени! Барцилай, тот самый Барцилай, который выступил против первого союза с семьей Саула, чтобы поддержать Давида! Давид протянул к нему руки, и они обнялись.

– Пойдем со мной в Иерусалим, – сказал Давид. – Там ты ни в чем не будешь испытывать нужды!

– Я старый человек теперь, – ответил Барцилай, кладя исхудавшую руку на руку Давида. – Я больше не • пью, я больше не ем, я больше не слушаю людей. Я могу служить тебе лишь малое время и буду бременем для тебя. Позволь мне умереть в моем доме, у могилы моего отца и моей матери. Но так как ты должен возвратиться, вот мой сын Кимхам. Бери его, он будет служить тебе дольше.

И он подтолкнул к царю молодого человека гордой осанки, который наклонился, чтобы поцеловать руку, протянутую ему Давидом.

Кимхам был младшим братом Адриэла, юноши, который получил руку самой молодой дочери Саула, Меровы: У них было пять мальчиков и три девочки. И этих пятерых мальчиков Давид должен был принести в жертву гаваонитянам! Собственные дети Меровы, той, которая могла быть его женой. Это воспоминание увлажнило глаза Давида.

– Я беру твоего сына, – сказал он Барцилаю. – Я сделаю для него все, что ты желаешь. Я сделаю для тебя, что ты у меня попросишь.

И они обменялись последними благословениями. – Лодки! – закричал Иоав, разглядывая цепь тюков. – У вас нет лодок? Не будут же эти люди передавать царя из рук в руки, словно тюк с бельем!

Но наконец подошла лодка, и Давид занял в ней место со своими пятью женами, детьми и Кимхамом. Последние люди из каравана и последние животные переходили реку, когда Давид вошел в ворота Иерусалима.

Оглушительные крики встретили его там. Люди словно сошли с ума: они забыли, в чем они клялись накануне. Он снова устроился в своем дворце, а женщины с шумом заняли свои прежние апартаменты, любовницы, встревоженные возвращением царя, которому они изменили на ложе с его собственным сыном, ожидали решения своей участи. Поспешные прихорашивания, ругань, затрещины, плач, разоблачения, люди двух сторон, встретившиеся с силой судьбы и упрекающие друг друга в измене, счеты, отказы – этот гам вызывал головокружение. На улицах раздавались звуки труб и тамбуринов, торговцы продавали даже воду, потому что запасы пива и вина были опустошены.

Единственными, кто не участвовал в веселье, были наложницы, с которыми Авессалом спал на крыше дворца, на виду у всех. Давид запер изменниц в их собственных комнатах, Эфраим должен был им сообщить торжественно, что царь больше не нанесет визит ни одной из них. Царская казна будет оплачивать их расходы, но у них никогда не будет больше случая ласкать царский член. Они раскричались. Они только жертвы. Жертвенные агнцы! Они заплатили за царя! Так-то он их наградил? Но Давнд не уступил: они были осквернены. Осквернены? – возражали они. Но ведь это собственный сын царя осквернил их! Разве царь сравнит собственного сына с необрезанным? Ничего не поделаешь. Вот так десять молодых женщин в расцвете лет отныне были вынуждены блюсти вечное целомудрие.

Впоследствии Эфраим незаметно подошел к царю, чтобы сказать, что суровость этого решения имела неожиданные последствия: молодые женщины стали заниматься любовью между собой, а это был скандал для челяди, который иногда заканчивался участием в некоторых эксцессах.

– Женщина никогда не осеменит другую, – философски заметил Давид. – Все это не имеет важности.

Итак, до смерти Давида во дворце было десять затворниц.

Жизнь только начала потихоньку входить в свое русло, как случилось новое событие. Старейшины севера, из племен Израиля, которые способствовали восстановлению трона Давида, пришли к нему с просьбой решить спор с людьми юга, двух племен – Иудеи и Симеона, – а также левитами – племя, которое постепенно исчезало. Большой зал дворца с трудом вместил всех: многие люди остались за большими кедровыми дверями.

– Почему люди Иудеи участвовали в возвращении царя в Иерусалим, в то время как они первыми и предали его? Как получилось, что они так быстро попали в милость царя? – спросил Хадар Бен Меина, старейшина Нефтали, который был глашатаем людей с севера. Это был маленький человек, полный и красноречивый.

– Царь – из нашего племени, – возразил Тема Саж, который был глашатаем Иудеи, Симеона и Леви. – Разве мы у вас просили что-то? Разве мы добивались милостей, которые предназначались вам? Он из наших, точка, это все!

Ах вот как вы говорите! – возмутился Хадар Бен Меина. – Мы в десять раз больше заинтересованы в том, чтобы Давид оставался на троне! Нас больше, мы старше и более преданны, чем вы! Давид поднял руку.

– Мы все братья перед Господом! – воскликнул он. – К чему эти споры? В день великого праздника мы все будем сидеть друг с другом, и никто не будет важнее другого.

Напрасный труд: ссоры продолжались, во дворце закружился водоворот ругани между людьми с юга и севера, старики грозили узловатыми пальцами, молодые толкали друг друга. Один мужчина сорока лет, смуглый, с отгрызенной бородой, проложил себе дорогу до первых рядов и принялся кричать:

– Для чего нам нужен Давид? Нам нечего делать с сыном Иессея! Свергнем его! Возвращайтесь к себе, люди Израиля!

Это был вениамитянин по имени Схеба Бен Бисхри. Не было ничего удивительного: вениамитяне никогда не были согласны с тем, что Давид, сын Иудеи, отнял трон у Саула, бенжаминита, и всей его семьи.

– Да, он прав, вернемся домой! – кричал другой. – Если предатели имеют здесь столько же прав, что и праведники, нам нечего делать в этом доме!

Ссора обострялась. С одной стороны зала юг и север обменялись затрещинами; с другой движение наметилось у людей Израиля, которые хлынули к двери. Иоав и Амессай встревожились при мысли о драке на выходе и спешили выпроводить зачинщиков.

– Ты никогда не найдешь решения? – крикнул Иоав, обращаясь к царю, когда все ушли. – Почему не проявить больше власти? Если люди с севера отнимут у тебя свою поддержку, царству придет конец!

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – сетовал Давид. – Каждый тянет одеяло на себя, а в день суда есть только праведники.

Но, очевидно, он сознавал, чем угрожало разделение. И он позвал своего племянника Амессая.

– Этот Схеба Бен Бисхри, – сказал он ему, – способен разжечь бунт против меня. Я хочу, чтобы ты поднял армии Иудеи, чтобы они были готовы и чтобы ты вернулся с докладом через три дня.

Амессай вскоре покинул дворец с двумя сотнями людей и верховыми. Один из людей Иоава предупредил его об этом. Иоав спросил, куда поехал Амессай; ему ответили, что он поехал мобилизовать армии Иудеи по приказу царя.

– Вот это царство! – воскликнул в гневе Иоав. – За мобилизацию отвечает изменник! Настало время покончить с этим! Если Давид проводит свое время, прощая изменников, никто ему не будет верен!

Спустя три дня Амессай не вернулся, и Давид начал беспокоиться.

– Поезжай за новостями, – сказал он Эфраиму. – Уж не угодил ли он в ловушку? Воссоединился ли он с Схебой Бен Бисхри? Или мобилизация оказалась тяжелее, чем предвиделась?

Эфраим уехал за новостями, но ничего не узнал. Никто не видел Амессая.

Давид потребовал к себе Абисхая:

– Я хочу, чтобы ты нашел Схебу Бен Бисхри и чтобы ты знал, куда он идет и что делает. Возьми с собой солдат и найди его. Он может доставить больше неприятностей, чем Авессалом. Попытайся помешать ему скрыться в укрепленном городе, откуда он может на нас напасть.

Удовлетворенный решением, принятым монархом, Абисхай уехал с отрядом керетитов и нелетитов под командованием Беная Бен Хойада. Так как он сообщил о задании своему брату Иоаву, тот решил следовать за ним. Он обиделся, что Давид доверял недостойному изменнику Амеггаю больше, чем ему. Два боата ехали по дороге Схеба Бен Бисхри. Приехав в Гаваон, они узнали, что Схеба уже уехал, но что генерал Амессай был еще здесь.

– Где? – спросил Иоав.

– В этот час он, наверное, близ большого алтаря, – ответил ему пастух, который все видел.

– Что делает близ алтаря этот сын исмаелита? – выругался Иоав.

Он привязал поверх платья меч в ножнах, затянул пояс, а сверху накинул плотную тунику. Потом вместе с Абисхаем и другими он забрался на вершину холма, где возвышался большой алтарь.

Дул сильный ветер. Два больших завитка алтаря, казалось, подгоняли облака. Остатки жертвоприношения еще дымились. Амессай со своими людьми Иудеи устроились вокруг.

– Прекрасный способ собирать отряды, – процедил сквозь зубы Иоав. Он направился к Амессаю. – Как дела? – спросил он, когда был в трех шагах от Амазы.

– Все в порядке, благодарю тебя, – ответил Амессай.

Иоав продолжал идти вперед, схватил фамильярным жестом Амессая за бороду, как будто хотел обнять его, вынул свой меч и вонзил его ему в живот. Амессай покатился. Удар, нанесенный снизу вверх, был такой сильный, что внутренности вываливались из живота.

– Одним предателем меньше! – крикнул Иоав. Он наклонился, чтобы вытереть свой меч о плащ Амессая.

Иоав посмотрел на тех, кто его окружал, вызывающе. Он представлял собой сгусток мужества и мести без оттенков.

Иоав сам был похож на меч, которым так мастерски владел. Он оставался бесстрашным, как укоренившийся в почву дуб, когда все собравшиеся на холме бросились к трупу Амессая. Он был их повелителем, но никто не обронил ни слова возражения. Только один из них наклонился, чтобы закрыть глаза своему генералу.

– Те, кто за Давида, следуйте за Иоавом! – крикнул один из лейтенантов Иоава.

Но солдаты не могли оторвать глаз от трупа Амессая. Все это было похоже на ночной кошмар.

Троих заставили завернуть останки в плащ, и они спустились к дороге, где поспешили его похоронить.

– Следуйте за мной! – крикнул Иоав солдатам Амессая и людям Иудеи. – Мы догоним этого изменника Схеба Бен Бисхри.

Преследование злодея – сложная задача. И по определению одного из командиров – это наркотик для мужчин. Все они спустились с холма и присоединились к отрядам Абисхая. Амессай вскоре был забыт. Как когда-то Авенир. Они представляли собой тех, кому понятие чести представлялось острием меча.

Глава 21

ГОЛОВА ЧЕЛОВЕКА

Иоав отправил лазутчиков по всем направлениям с приказом через шесть дней доложить обстановку. Он будет ждать в Гаваоне.

– Я хочу, чтобы вы нашли мне след этого негодяя Схеба Бен Бисхри, – приказал он.

Он стоял в Гаваоне с тремя тысячами человек, и когда Давид послал ему сообщение, упрекая в убийстве Амессая, и приказал вернуться в Иерусалим, он не придал этому никакого значения.

– Скажи царю, что я не вернусь в Иерусалим, потому что, если я это сделаю, это будет стоить ему короны, – ответил он гонцу.

Вечером за скромным ужином, который он делил с Абисхаем, Бенаи, Амхананем, Еффеем, Ионафаном, сыном Схаммаха Харарита и несколькими другими храбрецами, которые были с ним, он возмутился:

– Достаточно причитаний по этим предателям, которым я воздал по справедливости! Царство намного больше, чем Давид, и если он этого не знает, то знаю я!

В Иерусалиме Давид с трудом сдерживал свой гнев, или скорее это делали Авигея, Маана, Вирсавия, Хагит, Эдлах и все остальные женщины, которые волновались за своих сыновей. Они все вместе предстали перед Давидом, и Авигея торжественно обратилась к нему от имени всех:

– Твой единственный оплот против нового изгнания – это Иоав, командир твоей армии. Откажись от него еще раз, и твои сыновья взбунтуются против тебя или погибнут от меча иудеев или филистимлян!

Это был удачный аргумент. Образ одного из сыновей Адонии, Соломона или любого другого, переживающего участь Авессалома, вызвал ужас Давида. Он поднял руки к небу и молил Господа избавить их от этой участи и был согласен на все, что просили эти женщины. Впрочем после своего возвращения в Иерусалим он чаще виделся с женщинами, чем с мужчинами, не по причине любви, так как сезон любви прошел или почти прошел, но потому что они были лучшими советниками, чем мужчины. От следовали за ним, в то время как мужчины были одержимы тщеславием или преследованием больше, чем привязанностью к нему. Их не волновали его горести и его совесть.

В Гаваон лазутчики возвращались один за другим принося разные, но согласованные новости. Этот Схеб; был проныра: он находился одновременно везде. Он проезжал по племенам севера и юга, и в то же время его виде ли в укрепленном городе Абель-Бет-Маака, в Галилее, у реки Иордан. Он воссоединил небольшую армию, ядро которой составил тот же клан Бисхри, и стал быстро ее увеличивать.

– Так будет и дальше, – сказал Иоав, – пока царь решает щадить его.

Они поехали к крепостным стенам, которые возвышались не менее чем на двадцать локтей, а толщина доходила до четырех. Иоав спокойно разбил свой лагерь перед городом и велел срубить и ошкурить деревья, чтобы построить приставные лестницы на вершины крепостных стен. Одновременно он стал их подкапывать, засыпая рвы. Жители были напуганы этими приготовлениями: они не знали нападающих и послали к ним эмиссара, чтобы по крайней мере узнать, в чем дело.

– Скажи твоим согражданам, что я Иоав, генерал Давида, царя Израиля и Иудеи, и что я готовлюсь взять город штурмом.

Эмиссар вернулся в ужасе. Спустя некоторое время на верхушке крепостных стен появилась старая женщина и замахала руками.

– Пойди посмотри, чего она хочет, – приказал Иоав солдату.

– Она хочет говорить с тобой, – вернулся солдат. Иоав подумал минуту, потом подошел к стенам и поднял голову.

– Ты Иоав? – крикнула женщина.

– Да, это я.

– Послушай тогда, что я тебе скажу.

Он ожидал, что лучники появятся внезапно и поразят его стрелами, и отдал приказ своим отрядам быть готовыми к этой неожиданности и передал командование своему брату Абисхаю. Но женщина лишь сказала:

– Мой город самый мирный из всех городов Израиля. Он словно кормилица этого народа, и ты его хочешь разрушить?

– Храни меня Бог! – ответил Иоав изо всей силы своих легких. – Я не хочу разорять твой город. Но здесь находится человек по имени Схеба, сын Бисхри, вениамитянин из страны Эфраим, который поднял бунт против царя Давида. Выдайте мне этого человека, и я сниму осаду.

– Мы пришлем тебе его голову! – крикнула старуха.

Иоав вернулся назад.

Прошло долгое время, когда женщина вновь появилась на крепостной стене и снова замахала руками. Иоав послал солдата. Женщина изо всех сил раскачивала какой-то мешок, в котором находился предмет по размерам больше дыни. Пакет покатился к ногам солдата, который поднял его и отнес к Иоаву. Тот открыл его: это была голова Схебы. Генералы и солдаты собрались вокруг, чтобы рассмотреть ужасный предмет. Он снова завязал тряпки, положил в суму и сообщил, что он снимает лагерь.

– Вот, – сказал он за ужином, – как укрощают мятеж.

История ужаснула Давида, который даже не захотел посмотреть на голову своего врага.

– Я не знал, – сказал он, – что, отсекая голову Голиафа много лет назад, я начал коллекцию!

Глава 22

СОВЕТ МАТРОН

Воры с удовольствием рассказывают, что вкусна только первая украденная курица. Эта поговорка проверяется и теми, кому нет нужды воровать птицу.

Однажды вечером, в начале зимы, сидя в сумерках в своей комнате перед жаровней и тремя идолами, прислоненными к стене, Давид вспоминал о служанке, которую он заметил среди прислуги Вирсавии. Через разрез платья он увидел маленькую твердую грудь, обратил внимание на гибкость стройных ног, шлепающих старыми туфлями со стоптанными задниками по плиткам, об остальном можно было лишь догадываться. В другое время он взял бы ее в наложницы. Сейчас он мог об этом только думать.

«Возраст», – подумал он про себя философски.

Ему исполнилось шестьдесят лет. Много лун прошло с тех пор, как Давид надел на себя доспехи в последний раз. Это было в сражении с филистимлянами. Казалось, что битвы с ними происходили с первого дня сотворения мира и что в последний вечер иудеи будут вести войну с ними же. Давид хотел в ней участвовать.

Но во время боя закружилась голова, и он упал. Когда он открыл глаза, филистимлянин огромного роста тащил его, ухватив под мышки. Давид стал пленником! Стоял невообразимый шум, но в следующее мгновение он увидел Абисхая, бросившегося на врага и нанесшего удар мечом. Освободившись от похитителя, он снова упал. Звено под командой Бенала поставило его на ноги. Затем его отвели назад, дали напиться воды и посадили. Давид не был ранен, лишь несколько поверхностных царапин.

Лишь одна рана не заживала: он понял, что стал стар для сражений.

– Больше не сражайся! – приказал ему Иоав. – Мы не хотим, чтобы погасла лампа Израиля!

Когда он вернулся в Иерусалим, его десять жен, которых он называл советом матрон, громко закричали, увидев, что его ведет Бенал. Войнам больше не бывать, никогда! Он будет править в своем дворце!

Возраст… В отношении женщин это была только половина причины. Когда он желал дочек пастухов Вифлеема, он поступал как браконьер. Давид желал их, так как они были запретны для него. Он пожелал Мерову и Мелхолу, поскольку они были царскими дочерьми, так же как его пожелал Ионафан, потому что он был сыном пастуха.

Впрочем, для него ни одна женщина не была более недоступной. Если бы он попросил Вирсавию прислать ему служанку, она бы сразу выполнила его желание и была бы рада доставить своему супругу удовольствие, которого у него не было отныне, но которое поддерживало в нем пламя жизни. Может быть, поэтому он и пожелал саму Вирсавию, поскольку она была ему запретна.

В конце концов, подумал он, царствование отняло у него удовольствие жить. Быть царем – это значит быть священником. Царь себе не принадлежит. Он принадлежит народу. Любой половой акт является отныне священным. Чтобы быть хозяином своих желаний, своих удовольствий, чтобы владеть животом женщин, нужно было отречься от престола. Он мог бы попросить прислать ему служанку без имени. Но она бы спала не просто с человеком, а с царем. И в тот момент, когда он раздвинет ноги этой девушки и введет в нее свой член, стиснет руками ее ягодицы, десять его жен и двадцать слуг смогут подумать: «Вот сейчас царь овладевает служанкой». А когда он вернется в свои покои, на нее будут бросать многозначительные взгляды и гадать, сколько продлится новое увлечение царя. Новая беременность в женских апартаментах станет событием.

Такие рассуждения могли бы охладить пыл мужчины, но не Давида: он любил женщин, их гладкие тела, даже ослабевшие с возрастом, их груди, которые не были уже такими упругими, а обвисали под тяжестью собственного веса, мышцы живота становились слабыми, на лицах появлялся второй подбородок… Матери, сестры, супруги, любовницы, наложницы – они утешали, они открывали дверь с безмятежностью ребенка. Но они не могли вернуть его свободу. Они не только заботились о прочности его трона, но и готовы были исполнить любое его желание. Давид был окружен матронами, преданными сводницами, честными, бескорыстными, любящими, но неспособными дать ему вкусить удовольствия запретного плода. С такой же бдительностью, с какой Эфраим контролировал температуру воды в царской ванне, они следили за тем, чтобы свеча царского удовольствия никогда не затухала, поскольку каждый знал, что удовольствие продляет жизнь, а их жизни зависят от его жизни. Но не на этом пламени он бы зажарил украденную птицу. Этой свободой он больше уже не воспользуется.

По правде сказать, Давид лишился ее еще в момент миропомазания старым Самуилом перед старейшинами. Тогда он был вынужден вести войну против Саула, так как тот хотел войны. До того времени Давид жил в довольстве в Гибе, играя на лире, одержимый идеей воевать с филистимлянами, как мальчишки идут охотиться на птиц, окруженный нежностью Ионафана, благоговением солдат, девушек, которые попадались в сети, как счастливые перепелки. Но Самуил назвал его царем, и он стал царем.

Однажды начался голод, поля высохли, в то время как насекомые быстро размножались и поглощали ячмень и чечевицу, салат и фрукты, предназначенные людям. Он спросил Нафана о причинах такой напасти, а Нафан, в свою очередь, богов.

– Грех в стране, – ответил он.

– Чей? – спросил Давид скептически.

– Саула, который убил гаваонитян. Господь дал обещание защищать их. Саул не выполнил обещание Господа.

Давид закрыл глаза.

– Но это было давно. Разве Господь вечно помнит старые ошибки? Разве семья Саула не заплатила за его – Ты спросил меня о причинах голода. Я тебе объяснил. И больше мне сказать нечего.

Давид позвал гаваонитян и спросил их, сердились ли они еще на престол за ошибки предыдущего царя. Они ответили утвердительно, не захотев взять ни золота, ни серебра, ни меди. Они хотели забрать жизни последних потомков Саула. Они назвали их: Армони и Мерибааль, двое детей, рожденных от Риспы, наложницы Саула, и пятерых других, которых Мероба дала своему мужу Адриелю, даже сына Барцилая. С разбитым сердцем Давид позвал Кимхама, которого ему доверил Барцилай, и сказал ему: «Пророк Нафан говорит, что для того, чтобы смыть грех, который является причиной голода в этой стране, надо уничтожить остаток племени Саула». Кимхам обхватил голову руками, он знал, что это значило.

– Не я произнес приговор, не мне исполнять его, и не мне оспаривать то, что сказал пророк, – ответил Кимхам. – Но если нужно принести в жертву моих племянников, то это все равно что принести в жертву моих сыновей.

И он разорвал свои одежды и покрыл голову землей. Давид собрал пятерых детей и выдал их гаваонитянам, напомнив им, что Господь милосерден.

– Кто ты такой, чтобы говорить за богов? – ответили они. – Отдай нам лучше сына Ионафана, живущего у тебя.

– Я поклялся защищать его, – сказал Давид. – Вы не коснетесь и кончиков его волос.

И с дикостью тех, кто верил, что кровь смывает кровь, гаваонитяне сбросили семерых детей со скалы. Риспа, мать двоих детей, легла рядом с трупами и находилась там день и ночь, отгоняя хищных зверей и птиц.

Это было в начале жатвы, и на этот раз урожай был хорошим, потому что Господь, сказал Нафан, снова услышал молитвы царства, но Давид оставался в отвратительном настроении в течение долгих месяцев.

Как царю, ему надо было ненавидеть и убивать. Убивать или позволять убивать других, как было с Авениром, Иевосфеем, Амессаем. И их дети, и внуки, пятеро детей Меробы… Позволить убить плоть своей плоти, как Амнон, как Авессалом. Нужно было любить пресный запах крови и, скрипя зубами, жаждать мести. Нужно было отказаться от прощения, так как царь не должен прощать.

– Я не Давид, – начал шептать он.

Он поднял голову и увидел лишь жаровню и трех богов, которые строго смотрели на него.

– Я не ваша игрушка! – сказал он им.

Он лишь служил инструментом выполнения намерений того, для кого они были посредниками: создать нацию Израиля. Он хотел любить, а производил только принцев.

– Я лишь его служитель, не так ли?

Внутренний голос ему ответил: ты существуешь лишь для него.

Когда-то он ему пел:

О Господь, мой Бог, я прибегаю к тебе.

Спаси меня, защити меня от моих преследователей,

Прежде чем они схватят меня за горло, как это делают львы,

И унесут меня по ту сторону надежды…

Что бы он делал сегодня без Господа? Где бы он находился сейчас?

Господь повел его сюда, чтобы создать нацию Израиля и Иудеи, и он, Давид, посвятил ему свою жизнь, но никто не был благодарен ему за это. Поколения упрекали его в доброте! Он вздохнул. Он поддерживал себя верой в Господа, а на земле его советчиками были матроны.

И даже когда он думал о служанках, в мыслях его пребывал Господь!

Глава 23

ДЕНЬ ТРЕХ ЦАРЕЙ

Самое скверное – это холод. Он проникал в суставы, и они не могли двигаться. Он окутывал ноги и поднимался до ягодиц, он входил в рукава и доходил до плеч. Давиду сделали брака до лодыжек, он постоянно носил мягкие сапоги из барашка обитые изнутри мехом. Еще была изготовлена гигантская жаровня, на которой можно было бы поджарить целого барашка и которая постоянно нагревала комнату. Меха и драпировки покрывали стены, чтобы препятствовать проникновению сырости.

Совет матрон утверждал, что девственница согреет жарче, чем жаровня. Девственницы повышают температуру тела мужчин, девственница, по крайней мере, согреет ложе царя. Старый Эфраим, верный слуга, который служил столько лет и последовал в изгнание за своим царем, уже преодолел горизонт, и его душа отдыхала с праведниками. Его заменили двое мужчин, молодых и сильных, но они не смогли создать комфорт для старика.

– Она позаботится о тебе, – говорили Маана и Вирсавия, сами страдавшие от ревматизма. – А ночью она сделает так, что тебе никогда не будет холодно.

Он кивнул головой. Совет матрон направил гонцов по всему царству найти красивую и умную девственницу, чтобы согреть царя. Их привели множество в Иерусалим, и среди них была красавица из деревни Схунем, что у подножия горы Море, в Галилее. Ее звали Абисхаг.

Израиль больше управлялся администрацией, нежели волей царя. И пришло несчастье. Адония, первый, кто должен был наследовать трон после смерти Авессалома и Амнона, решил воспользоваться до времени своим пракрасота, а он был высокий, сильный с лицом бесстыдной девицы, действовала словно алкоголь, который выплескивали на него зеркала из полированной бронзы. Его титул наследника трона отравлял его, как испарение конопли, которую сжигали в жаровне. Жизнь его походила на рай, где нужно было лишь протянуть руку, чтобы сорвать плоды. И, как Авессалом, он проезжал по стране на колеснице, за которой следовали пятьдесят всадников и еще столько же придворных. Он был как факел, как стяг, развевающийся на ветру, ангельское и блистательное видение!

Дело подготавливалось потихоньку некоторое время, но разразилось так внезапно, что ошеломило Иерусалим и самого Давида.

В воскресенье, ровно в полдень, запыхавшиеся гонцы сообщили, что Адония организовал необычное жертвоприношение быков, овец, телят на алтарь Цохелет, близ Эн-Рожеля, а следовательно, Иерусалима, потом он устроил невиданный праздник. Сто человек! Среди приглашенных были братья, молодые царевичи, командующий армией Иоав, многие лейтенанты, Авиафар и другие священники… И в довершение всего он провозгласил себя царем Израиля и Иудеи!

Один из гонцов прибыл к Нафану.

– Ты видел приглашенных? – спросил Нафан.

– Да, я их видел.

– Был ли там Садок?

– Нет, великого священника Садока там не было. Только Авиафар. Это он короновал Адонию.

– А Ванея, начальник гвардии?

– Тоже нет.

– А храбрецы Рей и Схимей?

– Нет, я их не видел. Иттай тоже там не был.

– А все ли сыновья царя там присутствовали?

– Нет, там не было Соломона.

Нафан завернулся в широкий плащ и направился во дворец. Он велел сказать Вирсавии, что ждет ее в саду дворца. В центре царского городка раскинулся абрикосовый сад. Она пришла без опоздания, опираясь на палку. Приглашение Нафана было исключительным явлением.

– Почему мы встречаемся тайно? – спросила она встревоженно.

– Потому что мы не знаем, какие уши могут нас услышать. Только сегодня Адония провозгласил себя царем в Цохелете.

Она прижала руку к груди.

– Твоего сына Соломона там не было. Он был приглашен?

– Он мне говорил! – воскликнула она. – Соломон не… Это он…

– Давид хочет, чтобы он стал царем, это так? – подсказал Нафан. – Итак, Давид не знает об этом короновании?

– Конечно, нет… Я хочу сказать, я не думаю…

Она положила свою ладонь на руку старца.

– Послушай, – начал он, – нельзя терять ни минуты. Завтра или сегодня вечером Адония вернется в Иерусалим. Для твоей безопасности и для безопасности Соломона я советую тебе сейчас же пойти к Давиду и спросить его, не изменил ли он решения назначить Соломона своим преемником и почему Адония провозгласил себя царем. В этот момент войду я и все расскажу царю.

Минутой спустя Вирсавия стучалась в двери покоев Давида. Ей открыла Абисхаг и впустила ее. Давид, словно сверток одежд, сидел на низком диване, выделялась лишь его белая борода.

– Что случилось? – спросил он, когда Вирсавия бросилась к его ногам.

– Мой царь, не мне ли ты клялся перед Господом, что это твой сын Соломон унаследует трон? Тогда почему сегодня Адония провозгласил себя царем? Он принес в жертву множество баранов, телят, быков. Он пригласил на свой праздник твоих сыновей, за исключением Соломона. Он пригласил Иоава, командующего армией, Авиафара, великого священника, и сто человек! – Она прерывисто дышала. – Это значит, мой царь, если ты отправишься на тот свет, то я и мой сын Соломон обречены!

Давид приподнялся.

– Адония провозгласил себя царем?

– Мой царь, неужели ты думаешь, что я пришла к тебе в столь позднее время, чтобы лгать?

В дверь постучали, и Абисхаг снова пошла открывать. Она вернулась, прошептала что-то на ухо Давиду, который приказал Вирсавии вернуться к себе и ждать, пока он не позовет ее. Она встретилась у двери с Нафаном. Прорицатель шел размеренным шагом и, представ перед Давидом, заметив разгневанное лицо, сделал физическое усилие и склонился так низко, как только мог; он поднялся с помощью Абисхаг.

– Мой царь, я полагаю, что это ты принял решение о том, чтобы Адония стал твоим наследником, – начал он дрожащим голосом. – Ибо он совершил большое жертвоприношение баранов, телят и быков и устроил большой праздник, на котором присутствовали твои собственные сыновья, Иоав – командующий твоими армиями – и Авиафар. А потом они кричали: «Да здравствует царь Адония!» Я думаю, что они кричат и сейчас, потому что праздник продолжается. Но ни я, ни великий священник Садок, ни Бенал – командир царской гвардии, ни Соломон – твой сын – не были приглашены. – Он посмотрел в помрачневшее лицо Давида. – Все это было организовано по воле твоего величества? И есть ли причина, по которой мы, твои слуги, не были предупреждены о том, кто должен наследовать твой трон?

Некоторое время Давид молчал.

От этого Иоава всегда можно было ждать какого-то подвоха, но Авиафар… Как он позволил себя втянуть в это вероломное дело?

– Это было организовано не мной, – промолвил он изменившимся голосом. Потом повернулся к Абисхаг: – Позови Вирсавию.

Вирсавия была недалеко.

– Послушай, что я тебе скажу, Вирсавия, – сказал Давид. И, обращаясь к Нафану, продолжил: – Послушай, что я тебе скажу, Нафан. Правда то, что Бог есть и что он наделил меня моими муками, так же очевидно, что я поклялся перед Господом Богом Израиля, что Соломон наследует мой трон, и я еще раз клянусь в этом.

Вирсавия снова бросилась в ноги Давиду. Когда она встала, слезы текли по ее щекам.

– Живи долго, мой царь Давид, – произнесла она и не смогла больше сдерживать рыданий.

Давид попросил Абисхаг позвать священника Садока и Беная – командира своей гвардии.

– Возьмите с собой офицеров царской гвардии, – приказал он – Идите за Соломоном. Я хочу, чтобы Садок и Нафан совершили миропомазание и провозгласили его царем всего Израиля. Я хочу, чтобы звучали трубы и все кричали «Да здравствует царь Соломон!» и чтобы священники и гвардия проводили его во дворец.

Давид сделал паузу.

– Затем, – сказал он медленно, – он будет царствовать на моем месте, потому что это его я назначил преемником Израиля и Иудеи.

Он отпустил их жестом руки. Абисхаг встала. Садок, Беная и Вирсавия бросились в ноги царю, бормоча пожелания долгой жизни и величия, потом Абисхаг открыла дверь, и они вышли.

В комнате воцарилась тишина. Абисхаг села в ноги Давиду и погрузилась в долгие размышления.

Маленький эскорт бежал по пустым коридорам дворца, и плитки отражали звук до самых покоев Соломона. Два раба, игравших в кости у двери, подняли головы, прервали партию и встали, чтобы открыть дверь. Вирсавия вошла первой. Удивленный Соломон, сидевший за чтением свитка папируса, поднял глаза на троих посетителей. Серьезное выражение материнского лица испугало его.

Худое загорелое лицо молодого человека помрачнело. Он встал.

– Мой отец?.. – прошептал он.

–. Твой отец, царь, здоров, – сказала Вирсавия. – Мы пришли короновать тебя по его приказу.

Соломон посмотрел на мать; глаза его заблестели от слез. Он кивнул головой и бросился к ней.

– Но я не готов, – сказал он, приглаживая рукой густую темную шевелюру, падающую ему на лоб, иногда это делало его похожим на Абессалома.

– Нельзя терять ни минуты, мой царевич, – сказал Садок. – Бери плащ и следуй за нами.

Беная приказал двум рабам немедленно найти пурпурный плащ царя и собираться во дворе. Они обсудили детали, и он вышел следом, назначив всем встречу во дворе.

– Где мои братья? – спросил Соломон. – Почему их нет с вами?

Но его мать и Садок уже направились к двери.

– Твои братья пошли на коронацию Адонии против воли царя, твоего отца.

От изумления Соломон широко открыл рот, но Садок уже вел его.

Царская гвардия собралась внизу, где седлали лошадей и вели мула для Давида и ослицу для Вирсавии. Два раба прибежали с пурпурным плащом, держа его над выбритыми головами. Запели трубы. С террасы наложницы склонили любопытные лица. В открытых окнах появились люди. Во дворе слышались приказы и ржание лошадей. Садок взял сосуд со священным маслом, вскочил в седло. Три священника последовали за ним. Караван тронулся в путь, копыта лошадей, на которых ехали двести человек гвардии, ритмично постукивали. Они дошли до ворот, сопровождаемые любопытными взглядами жителей, и удалились на восток.

Садок ухмыльнулся в бороду: Гихок, где Давид приказал короновать Соломона, находился на расстоянии меньше тысячи локтей от Эн-Рожеля и двора Адонии. Когда они прибыли, дым от жертвенников еще поднимался в небо и можно было разглядеть верховых животных гостей, привязанных под сенью деревьев.

В Гихоке жертвоприношение и коронование длилось меньше часа. Там собралась толпа тех, кто узнал о церемонии.

– У нас нет времени обедать здесь, мы это сделаем в Иерусалиме, Соломон. Пусть трубы поют до тех пор, пока я не дам сигнал остановиться.

Он поднял руку.

Тотчас ужасный шум наполнил воздух: зазвучала сотня труб царской гвардии. Вирсавия заткнула уши. К трубам присоединились систры. Соломон огляделся вокруг. То, на что он рассчитывал, произошло: гости на празднике Адония услышали трубы и послали слуг узнать о причине шума. Теперь слуги торопливо бежали назад. Соломон опустил руку.

Гвардия принялась кричать: «Да здравствует царь Соломон!» и не останавливалась до тех пор, пока Соломон не приказал возвращаться в Иерусалим. Жители пригорода стали понемногу собираться на дороге, по которой возвращался кортеж в Иерусалим. Назвали царя! Народ веселился. Звук труб возбуждал мальчишек и будил старцев. Ротозеи хлопали в такт в ладоши и присоединялись к кортежу. В самом городе царило возбуждение. «Да здравствует царь Соломон!» Люди высовывались из окон, чтобы увидеть нового царя. Женщины любовались им, считая его красивым, и кричали от восторга, мужчинам нравилась гордая поступь нового царя.

Между тем торжество Адонии прервалось с приездом Ионафана, сына Авиафара. Лицо Иоава изменилось от гнева, а старый Авиафар накрыл голову. «Коронованный царь обрушится на нас!» – воскликнул он. Испуганные молодые царевичи бросились к лошадям и ускакали так быстро, как будто за ними гнались. Адонии тоже стало не по себе, он бросился к алтарю, чтобы быть под защитой Бога.

Когда кортеж Соломона приблизился к воротам города, срочно собранные музыканты по приказу Беная заиграли громче. Соломон сошел на землю, подбежали слуги. Садок, Нафан, Беная и Вирсавия, усталые, поднялись в покои Давида. Абисхаг, переодевшаяся по этому случаю в красиво вышитое платье и накидку, открыла им дверь.

– Он ждет вас, – сказала она.

Действительно, собрался весь царский дом, и те из «тридцати», кто еще остался в живых. Там были Адорам – министр по налогам, Иозафат – государственный секретарь, Слева – адъютант генерала, Ира или Иаирит – один из главных священников храма… Абисхаг сменила и одежду Давида, теперь на нем был плащ, подшитый лисьим мехом, но отсутствовал пурпурный цвет.

– Государь, твой приказ выполнен, – торжественно сказал Беная.

Соломон бросился в ноги царю. Давид положил ему руку на голову.

– Встань, мой царь! – громко произнес Давид. Сам он встал с помощью Бенаи и взял руку Соломона. – Садись, – сказал он ему. Стоя на возвышении, он обратился к присутствующим: – Отныне Соломон – ваш царь. Пусть Бог дарует ему мудрость. Пусть Бог всегда слышит его мольбы. Пусть царство Израиля вечно процветает под его скипетром.

И, обращаясь к Соломону, добавил:

– Бог благословит тебя, мой царь. Если ты будешь справедлив, у тебя никогда не будет недостатка в последователях.

Раздались аплодисменты. С помощью Бенаи Давид спустился с возвышения и, впервые за долгое время, улыбнулся.

День был трудным для всех: потом его назвали днем Трех царей. Немного отдохнув, Давид позвал царевичей. Они пришли один за другим с перекосившимися от страха лицами: Схефатима, Итхреам, Элиада, Элифелет, Нефег, Иафиа, Элишда, Нога, Элихама… Он принял их в присутствии Соломона, который попросил простить их.

– Где ваш царь Адония? – насмешливо спросил их Соломон.

– Адония – не наш царь, – ответил Схефатиа. – Он не хочет идти в Иерусалим, потому что боится тебя. Он припал к алтарю в Эн-Рожеле и не покинет его, сказал он, до тех пор, пока ты не поклянешься, что не убьешь его мечом.

– Я не коснусь ни волоса на его голове, если он мне покажет, что он честный и справедливый человек. Но если он вновь примется за интриги, головы ему не сносить! Так и передайте ему!

На абрикосовых деревьях в царском саду набухли зеленые почки. Приход весны ощущался в кисловатом запахе свежести и переменчивой, как девственница, погоде. В эту ночь Давиду приснился сон, как будто он стал деревом и у него выросли новые ветви.

Глава 24

ПРОЩАНИЕ С ЛИРОЙ

В нем самом играла лира.

У него слишком занемели пальцы, чтобы коснуться струн той лиры, которая лежала около кровати. Его голос охрип, потом сломался от горя. Смерть близких лишила его голоса раньше, чем он встретил свою собственную смерть. Но он все равно пел в глубине своего сердца.

Он всегда владел лишь одним предметом: своей лирой.

Первая была уже давно потеряна, раздавлена, он даже не знал, в какой битве. Он полировал ее своими ладонями, проводил пальцами по изгибам, как будто это была женщина, тысячи раз менял струны. Последняя была изготовлена из древесины кипариса лучшими мастерами Иерусалима, которые затем украсили ее слоновой костью и серебром. Впрочем, звуки не отличались от тех, которые когда-то слушали бараны на лугах Вифлеема.

Он воспевал на ней красоту.

Его окружили лица. Все они были прекрасны и нежны, даже лицо неудержимого Амнона, даже лицо нетерпеливого Авессалома, лицо упрямой Мелхолы. Ионафан с большими рассеянными глазами, Саул с беспокойным лбом. Тысячи лиц, которыми он властвовал. Почему они не пели? Он подумал, что сам должен дать пример. Он открыл рот и испустил звук, почти детский.

Абисхаг увидела, что царь Давид мертв.

Глава 25

ПОСЛЕДНЯЯ ЖЕНСКАЯ ИСТОРИЯ

Он царствовал сорок лет. Продолжительность траура была соответствующей. Он затронул приграничные и соседние страны, многие цари прислали своих эмиссаров на погребение. Некоторые из этих людей раньше видели этого царя танцующим, красивого, словно третий херувим перед ковчегом, и они плакали над исчезнувшей красотой, а также над своей собственной молодостью. Женщины, которых он любил, оплакивали вечного любовника. Мелхола, которая была очень старой, прокляла судьбу, оставившую ее бесплодной. Но наконец через сорок дней рассвет поднялся над новым царством и новым царем, которого оставил Давид вместо себя, прежде чем уйти.

Те, кто предполагал, что молодой Соломон сделан из простого теста, придающего пирогу рассыпчатость, недостаточно замешанного и поднявшегося слишком быстро из-за недостатка хорошей закваски, должны были быстро разочароваться. В двадцать шесть лет у него был острый глаз и крепкая рука.

Он начал с того, что позвал Авиафара, священника, который принял сторону Адонии и с момента смерти Давида соблюдал образцовую сдержанность. Маленький мальчик, волею судьбы избежавший участи своей семьи, убитой Саулом, превратился в убеленного сединой старца.

Соломон принял его в зале в присутствии камергеров и командира царской гвардии, которым все еще был Бенаи. Авиафар бросился в ноги новому царю, но тот поднял его решительным жестом.

– Я бы должен предать тебя смерти, – сказал он ему спокойно и холодно. Старик, казалось, разлагается на месте. Он дрожал, как лист на ветру. – Ты предал моего отца, коронуя другого, в то время как мой отец был жив и занимал этот трон. Однако ты нес ковчег Господа перед моим отцом. Ты прошел через многое с моим отцом. Я довольствуюсь тем, что лишаю тебя сана священника храма.

Авиафар кивнул головой и, кланяясь как можно ниже, призвал благословения Господа на своего судью и царя, прежде чем уйти. Садок потом удивился, что его старый товарищ даже не пришел с ним попрощаться. Больше никто не слышал об Авиафаре.

Презренный Схимей, который когда-то предал Давида в пользу Авессалома и потом валялся в ногах Давида в Жилгале, недолго тешил себя иллюзией, что про него забыли. Два гвардейца царя пришли за ним, чтобы доставить его к Соломону. Он сразу же предстал перед ним. Царь занимался другими делами и заставил интригана подождать.

– Схимей, – сказал ему Соломон, – твои преступления достаточно известны, чтобы я к ним возвращался. Ничто их не оправдывает.

Тот стал бледным, словно полотно.

– Ты живешь в Иерусалиме. Ты можешь взять там дом. Но я не хочу, чтобы ты покидал город, чтобы где-то готовить заговор. Знай отныне, если ты перейдешь долину Кедрон – ты мертвец. Пусть это будет тебе ясно. Ты сам отвечаешь за свою собственную смерть.

Схимей, рыдая, пополз к подножию трона. Жалкий лицемер, он клялся в вечной верности царю. Соломон с отвращением отдал приказ поднять его и выдворить из дворца.

Осторожные люди поняли, что лучше держаться тихо. Однажды Адония нанес визит Вирсавии.

– Ты пришел как друг? – спросила она. Будучи матерью царя, она выслушивала огромное количество жалоб. Но она не могла забыть день самовольной коронации Адонии, когда она была вынуждена спешно идти поднять Давида.

– Я пришел по дружбе. Мне нужно что-то сказать тебе.

– Я тебя слушаю.

Он сел, а она смерила его взглядом. Он казался честным. По крайней мере, он отказался от экстравагантных выходок того времени, когда он сам себя короновал: он довольствовался обществом двух придворных или гвардейцев и был далек от эффектных эскортов былых времен.

– Ты знаешь, – сообщил он, – трон принадлежал мне по праву наследования. Весь Израиль надеялся видеть меня царем. Но я уступил в пользу твоего сына.

Она нахмурила брови.

– Это воля Господа, – продолжил он. – Чтобы искупить ущерб, нанесенный мне, я прошу одолжения. Не можешь ли ты попросить царя, ибо я знаю, что он тебе не откажет, отдать мне в жены Абисхаг Схунамит?

– Последнюю наложницу Давида? – спросила Вирсавия равнодушно.

– Ее самую.

– Ну что ж, я могу поговорить об этом.

Он горячо ее поблагодарил и ушел. Едва лишь дверь закрылась за ним, ее затрясло от гнева. Наложница Давида! И что, он принял ее за дурочку, которая не представляет, что это такое – взять в жены наложницу покойного царя? Что она не догадается о его намерении присвоить себе царство! [19] Этот интриган все еще не раскаялся. Он решился снова строить козни, требуя соблюдения права первородства! Вирсавия стучала палкой по плиткам, задыхаясь от гнева. Две служанки успокаивали ее.

– Госпожа! Госпожа! Ты сделаешь себе хуже! – упрашивали они.

«Это верно, я сделаю себе хуже, – подумала Вирсавия. – Надо сделать плохо ему!»

Она позвала служанку и отправилась к своему сыну.

Он принимал своих министров, улаживая сложное дело наследства, проблемы дорог, размытых из-за выпавших дождей. Но он прервался, чтобы тепло встретить ее, встал, чтобы помочь ей пройти от двери до того места, где он сидел. Усадил ее рядом с собой. У нее был раздосадованный вид, который он хорошо знал.

– Что привело тебя ко мне? – спросил он.

– Адония сегодня был у меня, – ответила она.

– Адония? Неужели? И что же ему было нужно? Вирсавия посмотрела прямо в глаза сыну.

– Он хочет, чтобы ты разрешил ему жениться на Абисхаг.

Соломон не мог поверить.

– Адония попросил у тебя это?

– Он попросил этого, ссылаясь на то, что ты мне не откажешь.

Соломон расхохотался.

– Почему же тогда он не попросил у тебя трон, пока был там?

Потом он резко помрачнел.

– Он неисправим. Он все надеется на трон. Он интриган и будет интриговать. Его надо казнить немедленно.

Вызвав Бенаи, он сказал ему:

– Бенаи, возьми пять человек, и найдите мне Адонию.

– Я пошла, – сказала Вирсавия, поднимаясь.

Немного погодя появился Адония. Два царевича обменялись взглядами, не говоря ни слова. Камергеры наблюдали за этой сценой с напряженным вниманием.

– Это правда, что ты просил Абисхаг в супруги? – спросил Соломон непринужденно.

– Разве она не принадлежит мне? – спокойно ответил Адония. – Я первый в порядке наследования.

– А знаешь ли ты, что означает требовать наложницу своего отца?

– Это значит, что я старший, – сказал Адония.

– И, несомненно, преемник Давида?

– А разве я не являюсь им по старшинству? А ты, не захватил ли ты трон вопреки закону?

– Ты оспариваешь волю своего отца?

– Я ее оспариваю, потому что она противоречит закону.

– И мое царствие?

– И твое царствие.

– Бенаи, приказываю тебе взять этого человека и сейчас же казнить его, – сказал Соломон, скрестив руки на коленях.

– Ты приказываешь казнить своего брата? – спросил удивленный Адония.

– Я вынужден это сделать, поскольку ты не уважаешь ни волю моего отца, ни мое царство.

В зале воцарилась мертвая тишина.

Скрип сапог часовых по каменным плитам был подобен грому. Адонию увели, и через некоторое время ему отрубили голову на террасе царского дворца.

Его мать Хагит, к счастью для нее, уже давно умерла.

Это была последняя женская история царствования Давида.

Примечания

1

На улице Рута Гравеолен было более девятисот видов кустов, широко используемых в древней античности. Листья, которые жевали, невзирая на их горький вкус, помогали переносить палящее солнце, но их сок в действительности оказывал тонизирующее действие. Белена, Hyoscyamus niger, содержит возбуждающие вещества гиосциамин и скополамин.

2

За два века до избрания Саула царем Израиля Гива – столица племени вениамитян – стала объектом карательной экспедиции других племен, потому что левит Эфраим, который остановился там на ночь с наложницей, смог найти приют лишь у одного старого человека – эфраимита, все остальное население отказалось его принять ночью, люди Гивы постучали в дверь старика, требуя, чтобы он выдал им своего гостя. Левит, чтобы избежать конфликта, отдал им его наложницу, которую они насиловали всю ночь и труп которой они бросили на пороге дома. (Судьи VIII, 19 – IX, 20). Экспедиция из «четырехсот тысяч человек» (возможно, в сто раз меньше) прибыла, чтобы наказать вениамитян за злодеяние. Из племени выжило лишь несколько человек. Гива, ставшая префектурой филистимлян, была отвоевана благодаря отваге Ионафана.

3

География Ветхого завета очень неточна. Это так же, как считают в холмах Иерусалима две Гивы – одну на севере горы Скопус, другую на юге Шафарсалама; две божественные Гивы – одну на реке Сувенит, другую, предположительно, считают Миспой, известной под этим именем после 587 г. до н. э. (поскольку существует другая Миспа, немного севернее). Я выбрал восточную Гиву в качестве города-столицы Саула по историко-географическим соображениям, согласно которым эта Гива является главной, расположившейся в центре населенных пунктов, эдакий город городов конца II тысячи и начала I тысячи до н.э. Она находится в центре сплетения важных водных каналов и в особенности стратегического господства большой оси сообщений севера-юга, составляющей долину Иордан: горный хребет, состоящий из горы Кармель, горы Самарии и Вифлеема и Иерусалима таким образом, что горы Иудеи образовывали позвоночный столб, контролирующий все государство филистимлян в военном отношении.

4

Терафемы – статуи или статуэтки из бронзы, глины или дерева. Эти семейные идолы служили оракулами. Так, во время бегства Якова его супруга Рахиль похитила терафемы своего свекра, они были частью семейного наследия. Наличие терафем в доме Саула доказывает тот факт, что у его дочери Мелхолы была такая статуэтка и что Самуил отвергал их обычай.

5

Речь, по-видимому, идет о городе, находящемся в горах Хеброн, вблизи Орши и пустыни Зиф, а не Иизрееле Галилейском, в настоящее время Эсдрело. Имя отца Ахиноам неизвестно.

6

Согласно Ветхому завету, Давид два раза пощадил жизнь Саула, предоставленного ему на милость (I Сам. 24 и 26), один раз в пещере Ен-Гадди и другой раз на холме Гахила. Во второй раз Давид, сопровождаемый двумя товарищами, проникает ночью в лагерь своего врага и добирается до спящего Саула. Но там он вдруг отказывается убить врага, предоставленного в его полное распоряжение. Между тем повторение великодушного жеста Давида кажется сомнительным. Для начала непонятно, как Давиду удается проникнуть в лагерь врага, еще сомнительнее то, что он добирается до шатра самого Саула не замеченным ни одним часовым. Более того странно, почему он принял на себя риск подвергнуться опасности в лагере, у шатра Саула, чтобы вдруг отказаться от плана убить своего врага. Наконец, описание несостоявшегося подвига, который занимает всю главу XXVII Самуила, демонстрирует много общих черт с таким же эпизодом в Ен-Гадди и вызывает в памяти скорее хвастливый «охотничий рассказ», добавление которого по-особенному заставит звучать подлинный рассказ.

7

Речь, вероятно, идет о регионе, занимаемом кланом эдомитов, или кенизитов, выходцев из Калеба, вошедших в племя иудеев.

8

Неизвестно, полная ли это поэма. Ее можно сравнить с версией, фигурирующей в книге Яхара, одной из книг Ветхого завета, забытой и потерянной.

9

Нельзя с уверенностью утверждать, что это то самое место: это мог быть Сират или Белла на севере от Хеврона, но это доказывает, что Авенир возвращался в Хеврон, выполняя миссию Давида.

10

Установлено, что завоевание Иерусалима осуществилось с помощью маневра, который здесь описан и который вкратце упоминается в книгах Самуила: войска пробрались через естественные подземные проходы карстового происхождения, что сходятся на холме Иерусалима, учрежденным известковым, относительно хрупким пластом, на доломитовом черном пласте. Подземные ходы стали полыми за счет гидравлических вод в течение миллионов лет. Они были расширены в последующие века, особенно VIII веке до н.э. в Эзеке, с местоположения города войсками ассирийского Сеннашериба. Эзеке действительно заставил рыть туннель, который уходил за пределы Иерусалима и спускался до источника Гихон. Вода этого источника находила выход в бассейн Силоам, за пределами города, это позволило осажденным противостоять блокадам ассирийцев. Кажется, тот промежуток времени, когда войска Давида подходили к городу, система подземных ходов была перегорожена. Упорные исследования были проведены в течение XIX века над системой подземных ходов Иерусалима. Полный доклад представил «Библейский археологический обзор», июль-август 1994-го. Между прочим, филологические исследования предоставили возможность развеять прежнее недоразумение в загадочном, если не абсурдном, отрывке II Сам.,V, 8, где Давид говорит, намекая на завоевание Иерусалима: «Пусть каждый из тех, кто убьет иерусалимца, использует железный крючок…» Древнееврейское слово, которое переведено как «крючок» – тсинор (tsinor), но оно означает также «канал» или «туннель».

11

Сразу трон, сундук и рака – мебель литургии, для начала ковчег должен содержать настоящие дощечки Луа, доказательство выкованного согласия Бога с иудеями. Традиция раввинов, не поддерживаемая Ветхим заветом, хотела бы, чтобы ковчег содержал фрагменты дощечек с надписями вместе с новыми дощечками. Но не сказано, содержал ли он еще что-то. Несколько авторов выдвигают версии о том, как произошло, что там лежал также и посох Аарона; ведь этот посох был посажен и даже зацвел и плодоносил, это было богохульством вырывать его с корнем, и, впрочем, не очень понятно, как его, чуть немногим больше метра в длину, заперли в сундук размером в два с половиной локтя. Святой Павел, чтобы внести свою лепту в данный вопрос, выдвинул теорию, что ковчег содержал корзину с пищей, посланной иудеям Богом в пустыне. Но отрывок в вопросе с Экзодом (XVI, 33-34) говорит, что корзина с пищей находилась перед, а не в ковчеге.

12

Гаваон – это город вениамитян. Что в переводе означает «высокое место». Здесь находился самый высокий алтарь.

13

Оливье – это гора с другой стороны долины Кедрон, напротив Иерусалима. Здесь было место народных молений.

14

Детали, описанные во П Сам. X, так же неточны, как и кратки, если не сомнительны. Таким образом, в поэтическом преувеличении библейский текст говорит о том, что Давид будет убивать другие «400 миллионов» арамеев, «700 наездников колесниц». Эти шифры следуют скорее эпическому представлению, нежели исторической точности: чтобы убить 400 миллионов людей, нужно было, чтобы Давид истребил армию противника всю целиком, что маловероятно. Если допустить, что он истребил хотя бы половину армии, это значит, что он выступил по крайней мере против 80 000 людей, вся гипотеза становится ошибочной, если подумать, что в 27, под г. Октавом, римские армии всего Эмпира насчитывали 30 000 человек, и армия Генриха V при Азенкуре – 15 000 человек. Маленькие племена X века до н.э. не могли мобилизовать столько людей и, конечно, не обладали необходимыми логистическими возможностями, чтобы прокормить всех этих людей. Таким образом, чтобы убить 700 всадников колесниц, нужно было, чтобы Давид истребил экипажи всех батальонов колесниц противника, возможно, 350 колесниц, считая по два человека в колеснице. Что маловероятно, ко всему прочему, в горном и лесистом районе Херама.

15

По II Сам.Х1, 2, это было вечером, когда Давид в первый раз увидел Вирсавию. Он поднялся со своей кровати и вышел на террасу и там увидел Вирсавию, приступающую к омовениям. Это сомнительно при плохом освещении. К тому же сомнительно предположение о том, что Давид послал своего слугу за замужней женщиной в столь поздний час.

16

По II Сам., XIII, 38 и XIV, 28, изгнание Авессалома длилось 5 лет – 3 года в Гесхуре и 2 – в Иерусалиме. Хорошо, что хронология Ветхого завета, будучи достаточно случайной, не полностью выдумана; однако это время ссылки кажется чрезвычайно затянутым. В реальности Авессалом, сын Мааны из Гесхуритов, родился в Хевроне чуть до или после того, как Давид был коронован царем Израиля, в 30 лет. Это был ребенок 3 или 4 лет, когда Давид обосновался в Иерусалиме. Убийство Амнона не может иметь место до того, как Авессалом приобрел политический вес, т.е. к 17 или 18 годам. Значит, Давиду не было 50 лет. Пятилетнее изгнание означает, что Давиду было 53 или 54 года, когда Авессалом был прощен и предпринял попытку захвата власти своего отца. Кажется более правдоподобным, что бунт Авессалома имел место быть чуть позднее скандала, причиной которого была смерть Урии, когда отголоски преступления ослабили авторитет Давида. Авессалом в действительности не мог перечеркнуть одним своим влиянием огромный авторитет Давида, завоеванный им до «дела Урии», о котором дает представление библейский рассказ. На самом деле изгнание Авессалома длилось не 5 лет, а один или два года.

17

Текст I Сам. говорит: «К Источникам пустыни», которое не соответствует ни одному известному названию; можно было бы сказать, что речь идет о Иерихоне, оазисе, также называемому Городом Пальм. Фактически, это к северу от города Иордана, куда отправился Давид до привезенных из Иерусалима вестей, склонивших его перейти реку и отступить к Миханаиму, бывшей столице Саула.

18

Автор II Сам. выдвигает предположение, что сказал Иоав: «Я вам дал 40 кусков золота и пояс!» Это указывает, что текст относится к последующей эпохе, поскольку еще не существовало ходовых монет в X веке до н. э.

19

Рассказ о выступлении Адонии и его последствиях в I Цари, I, 13-25, заставляет думать, что Вирсавия ходила передавать Соломону требование Адонии, якобы не зная, что оно значит. Неужели возможно, чтобы Вирсавия, которая в течение почти четверти века была замужем за Давидом и которая жила с ним в королевском городе Иерусалим, не знала о смысле требования Адонии? Согласно обычаю, действительно он стал бы наследником трона, если бы женился на любовнице своего отца. Впрочем, тот же довод привел в гнев Иевосфея, наследника трона Саула, когда Авенир притязал на Риспу, любовницу Саула.

Content

Жеральд Мессадье
Царь Давид

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1 ПАСТУХ

Глава 2 ДЕРЕВО

Глава 3 ПРЕДСКАЗАНИЕ ВОЛШЕБНИЦЫ ИЗ ИЕРИХОНА

Глава 4 УБИЙСТВО

Глава 5 РАССКАЗ АБИМЕЛЕКА

Глава 6 ЧУДОВИЩЕ ГЕФА

Глава 7 КАМЕНЬ

Глава 8 ДАРЫ И ПРИНОШЕНИЯ

Глава 9 ИОНАФАН

Глава 10 НОЧЬ В РАМЕ

Глава 11 ОСКОРБЛЕНИЕ

Глава 12 НЕ ПРОСТО ЖЕНЩИНА

Глава 13 НАПРАСНАЯ МЕРА

Глава 14 ВЫКУП

Глава 15 МИРОПОМАЗАНИЕ

Глава 16 ТРАУР ПО ЖИВОМУ

Глава 17 Я – ЦАРЬ

Глава 18 КАМЕНЬ И КОПЬЕ

Глава 19 ЛИРА И ИЗМЕННИК

Глава 20 РАЗРЫВ

Глава 21 БЕГСТВО

Глава 22 СМУТНЫЙ ЗНАК

Глава 23 МЕЧ

Глава 24 СЛАБОУМНЫЙ

Глава 25 СДЕЛКА ВОРОВ

Глава 26 ВНОВЬ НАЙДЕННЫЕ

Глава 27 АВИГЕЯ

Глава 28 ЛИЦОМ К ЛИЦУ В ЕН-ГАДДИ

Глава 29 МЕЧТА В ОПАСНОСТИ

Глава 30 СЕМНАДЦАТЬ ЛУН

Глава 31 КАК ОРЕЛ И КАК ЛЕВ

Глава 32 ЧТО СКАЗАЛ ЕФОД

Глава 33 ВОЛШЕБНИЦА АЭНДОРА

Глава 34 ПАДЕНИЕ ДЕРЕВА

Глава 35 КОНЕЦ ЮНОСТИ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1 НАПРАСНАЯ ПОБЕДА

Глава 2 ДВЕ ИСТОРИИ ИЗ-ЗА ЖЕНЩИНЫ

Глава 3 МЕЛХОЛА

Глава 4 ИЗМЕНЫ И ОБМАНЫ

Глава 5 ИЕРУСАЛИМ! ИЕРУСАЛИМ!

Глава 6 ТЕЛО И КАМЕНЬ

Глава 7 ОПАСНЫЙ ОБЪЕКТ

Глава 8 ДВА ТЯЖЕЛЫХ ЗОЛОТЫХ ХЕРУВИМА

Глава 9 ПРЕЗРЕНИЕ

Глава 10 БОЛЬШЕ, ЧЕМ ЧЕЛОВЕК, МЕНЬШЕ, ЧЕМ АНГЕЛ

Глава 11 ПРОСТАЯ ВОЕННАЯ ХРОНИКА

Глава 12 ЖЕНЩИНА НА ТЕРРАСЕ

Глава 13 ПОЗОР

Глава 14 ОТРАВЛЕННЫЙ ПЛОД

Глава 15 ИЗГНАНИЕ

Глава 16 БЕГСТВО

Глава 17 СЫН-ОТЦЕУБИЙЦА

Глава 18 О ЧЕМ УЗНАЛИ ПОЗДНЕЕ

Глава 19 «ТЫ НЕНАВИДИШЬ ТЕХ, КТО ТЕБЯ ЛЮБИТ, И ЛЮБИШЬ ТЕХ, КТО ТЕБЯ НЕНАВИДИТ!»

Глава 20 БЕСЧЕСТЬЕ И МЩЕНИЕ

Глава 21 ГОЛОВА ЧЕЛОВЕКА

Глава 22 СОВЕТ МАТРОН

Глава 23 ДЕНЬ ТРЕХ ЦАРЕЙ

Глава 24 ПРОЩАНИЕ С ЛИРОЙ

Глава 25 ПОСЛЕДНЯЯ ЖЕНСКАЯ ИСТОРИЯ

Примечания