Исса Кодзоев

95637.fb2

Обвал

Роман

Да, Назрань уже город, серьезный город, хотя еще не мегаполис.

Туда идут люди, сюда снуют люди - спешат, как истинные горожане.

Я тоже спешу по мере своих физических возможностей, чтобы не отстать от горожан.

- Они убили Анну… - это говорит один из встречных.

Холодно мне сделалось, а в душе - туман. Я встал.

- Почему убили? - требую ответа у этого человека, которого вижу в первый раз, - за что убили? Анну Политковскую?

Те люди тоже остановились.

- За что? - голос говорившего дрожал от гнева, обиды и, видимо,… от бессилия, - за что? Когда стадо коров видит пролитую на землю кровь, поднимает вой, животные возмущаются такой жестокостью. Это у них заложено изначально. Так неужели же мы, люди, наделенные от Аллаха разумом, хуже стада коров? Обнаглевшие йовсары * убивают самых светлых из нас, а мы…, вот смотри, отец, - он повел рукой вокруг, - идут себе спокойно по обыденным делам, болтают, жуют…

Безнадежно махнул рукой. Эти люди пошли дальше.

Я до сих пор не встречал в Ингушетии ни одного человека, у которого смерть Анны не вызывала бы чувство горечи. Я говорю о человеках, ибо не каждое двуногое является человеком.

В Назрани молодежь попыталась организовать траурный митинг, но «менты» разогнали своих сверстников-соотечественников дубинками. И это были не псковские менты, и не красноярские, а свои, ингушские - синдром чрезвычайки .

Интересно бы знать: хоть один отец-ингуш залепил ли пощечину сыну-менту, который посмел поднять руку на мирный свой народ? Плюнул ли в лицо? Сказал ли уничижительное слова «ЖIали!» * И, если да , один из ингушей все же это сделал, то мы народ еще живой, достойный самоуважения - и дух галгайский еще не умер!

7 ноября 2006 года в Москве была убита Анна Степановна Политковская, отважная и неподкупная, борец с беззаконием и жестокостью, защитница справедливости. Да постигнет скорая кара ее убийц!

Эта книга посвящается ее памяти

Автор

28 августа 1941 года - немцы Поволжья.

2 ноября 1943 года - карачаевцы.

28 декабря 1943 года - калмыки.

23 февраля 1944 года - ингуши.

23 февраля 1944 года - чеченцы.

8 марта 1944 года - балкарцы.

18 мая 1944 года - крымские татары.

27 июня 1944 года - греки из Крыма.

Ноябрь 1944 года - хемшиды из Грузии.

Ноябрь 1944 года - турки-месхетинцы из Грузии.

Июнь 1949 года - греки из Грузии.

Повествования о том, что вы не найдете в книгах, и что вам не рекомендуют вспоминать; повествования об истинных, но не канонизированных героях; повествования о Черной Среде и других нелегких временах.

Черная Среда

Предсказания народных провидцев

И обрушится Черная Среда на наш народ черной водой. *

Враги хлынут, как саранча на цветущее поле.

Умирающих безжалостно будут сбрасывать с одров смерти.

Детей будут вырывать из теплых постелей.

А молящихся сгонят с молитвенных ковров и погонят…

И не дотянется рука мужа до рукояти кинжала…

Опустеет страна.

Дикие звери долго будут чесаться об углы наших домов.

Все произойдет подобно страшному потопу: где одни тонут сразу, другие гибнут в пучинах, цепляясь за коряги, а третьих волны настигают, когда до спасения остается рукой подать.

Пройдет тринадцать лет.

И побегут одни, обгоняя других, как дети, услыхавшие зов Матери.

Потом - толпами.

И весь народ устремится - и будет обретена Родина!

И будет каждый живой счастлив!

И впредь цепляйтесь за Родину, как дите цепляется за подол матери,

ибо желающих оторвать вас от нее будет много.

Ингушская народная песня о Черной Среде

(назам времен депортации)

В месяц Сафара,

В день Черной Среды,

Как дикая свора

Явились враги.

И старых хватают,

Пугают детей, -

Нас всех изгоняют

Из Отчизны своей.

Ревут паровозы,

Вагоны скрипят,

Состав за составом

На Север летят.

Случилось же то,

Что устазы * сказали:

Кому доверялись,

Те подло предали.

Прощай, наша Родина,

Родимый Кавказ!

Всевышнему Богу

Молись за нас.

Терпенье даруй нам,

Великий Господь!

В отчизну верни нас,

Великий Господь!

Лаврентий и Курьер

(первая встреча )

В овальном зале Совета Решений вокруг большого круглого стола уселись девять деканов девяти факультетов Института Тайных Исследований, единственного в таком роде института большевистской империи, о существовании которого абсолютное большинство населения и понятия не имело; в высших кругах власти были догадывающиеся, были и осведомленные, но посвященных на тот день было трое: Иосиф Сталин, Лаврентий Берия и засекреченный работник, сателлит, именуемый в секретных документах Курьер.

Говорят этого самого Курьера в тайне побаивается и сам Великий Вождь Мирового пролетариата, но Лаврентий Берия уж точно при встрече с ним ежился, и это продолжалось с того самого дня, как он стал наркомом Внутренних Дел.

Это был самый радостный день в его жизни: он достиг той вершины, о которой и не мечтал в начале пути.

… Ярко сияло солнце. Лаврентий выскочил во двор Кремля и направился к своей машине. Его ждали шофер и охрана. Он шагал мягкой походкой танцора.

- Лаврентий! Поди-ка сюда.

Не веря своим ушам, Берия повернулся в ту сторону, откуда его так фамильярно окликнули. Там стоял худой старик в заношенной неопрятной одежде. Даже очки без одной дужки - там шнурочек. Берия его видел и раньше в коридорах Кремля, но принимал его за чернорабочего. Но как он смеет?

- Оглох что ли? Поди, раз говорят, - поманил тот пальчиком. Берия повернулся к чекистам-охранникам, но те сохраняли непроницаемые лица. Они даже не пошевелились.

Вопреки всему тому, что он о себе думал, Лаврентий подчинился манящему грязному пальчику со сломанным ногтем.

- Ты, Лаврушка-Иудушка, парень ловкий! Потому и взяли тебя. Как ты лихо расправился с Ошумом Алиевым и Мусави! Помнишь? Молодец! Ты двухсторонний, как плащ фокусника: мусаватам сдавал все тайны из бюро, а в бюро носил все тайны мусаватов - слуга двух господ. И этим господам плохо, и тем господам - плохо, а тебе одному - хорошо. И никто ни гу-гу. Не каждый сумеет. Ловкач! С того самого времени и следим - какой ты пловец в этой жизни. Как говорится: естественный отбор, выживешь - подберем, нужен будешь; загинешь - туда тебе и дорога. Выкарабкался, стервец! Из дерьма вылез чистенький, как мужик из бани!

У Берии выступил пот на спине…

Как этот человек, этот грязный бродяга смог пробраться в темные лабиринты его прошлой жизни? Лаврушкой-Иудушкой его прозвал грузин-революционер из Кутаиси Александр Датвиашвили. Нету в живых Александра Датвиашвили, его в 1933 году расстреляли «за попытку совершить контрреволюционный переворот в Грузии». На последнем допросе с «применением революционных средств дознания» измученный Датвиашвили попытался встать с залитого кровью пола, но не смог: руки скользнули в собственной крови. Повалился на бок, выплюнул кровь с зубами и прохрипел:

- Лаврушка-Иудушка!…

Лаврентий вскочил со своего места и выпустил в него обойму. И никто же, кроме их двоих, никто не мог слышать этих слов, потому что в кабинете они были вдвоем. Александра до этого трое суток подряд обрабатывали как «контрреволюционера» «революционными средствами дознания» в камере пыток, и приволокли готового для подписания признания. Чекисты, притащившие это измолотое тело, стояли за дверью в коридоре. Как же эти слова могли дойти до этого люмпеня? Ничего! Найдем средства и на этого дохляка!

- Ну-ну! - погрозил ему тем же грязным пальцем старикашка. - Не очень-то! Не зарывайся. Знай свое место. Тут и зубки сломать недолго… Поосторожнее!

У Берии во рту пересохло.

- Кто Вы? Я прикажу арестовать. Как смеете?

Тот просто не услышал этих угроз.

- Да ты не кипятись и не пужайся! Сказано: молодец! За что и уважаем. Только помни уроки Ягоды и Ежова. Хороши прежде были и они, да носами тыкались, куда им не следовало. Да успокойся ты! Работай себе. Кровушки не жалей - ее всю, сколько не прольешь, земля проглотит - она, кровь, жидкая, а трупы известь разъест. Ты, Лаврушка, сластена! Так наслаждайся сколь душе угодно, благо мяса «белых лебедей» в России пока еще предостаточно, учредишь себе такой комитет с начальником-генералом во главе, он пошарит по институам, будет поставлять чистеньких, опрятненьких и отмывать не надо от навозного запаха. Делай все, что хочешь, только, чур, не соваться, куда не следует, а то ненароком постигнет участь Генрушки Ягоды да Николки Ежова. Иди уж по своим делам! Чего стоять-то?

Старик бесцеремонно оставил всесильного комиссара Внутренних Дел и поплелся прочь, шаркая одним незашнурованным ботинком.

Когда он удалился, Лаврентий пришел в себя и ринулся к машине.

- Да кто он такой? Юродивый какой-то. Почему вы его не арестовали?

Начальник его охраны промолчал.

- Фамилия, имя, отчество, год рождения, социальное происхождение этого паршивца!

Чекисты тупо молчали.

- Он аноним тут что-ли? Никто не хочет его назвать? Чего боитесь?

- Его тут все кличут Иезуитом. Он Курьер.

- Чей курьер, черт возьми? - вскипел Берия.

- А это нам не следует знать. Меньше знаешь, дольше проживешь. Вам потом объяснят, где надо. А мы маленькие люди, наше дело охранять, кого надо или застрелить, если кого надо. На то мы и поставлены. А чтоб думать или знать, нам это зачем?

Лаврентий потом в свое время объяснили, что ему положено знать, когда посвящали, а многое он домыслил, догадался: ушлый был, умный.

Институт Тайных Исследований - мозг Империи, его храм, даже, во многих смыслах, цех, где куются доспехи, которыми она защищается от нападения и смертельное оружие, которым она насмерть поражает врага. Системы меняются - Империя вечна, а потому вечен и Институт. Система - одежда, Империя - тело, Институт - душа. Бывали революции, что меняли одежды. Бывали революции, что оперировали тело Империи, но ни одна революция не покушалась на душу, на Институт Тайных Исследований.

Основателем ИТИ считается некий Георгий Мушранский, работавший бог весть кем в III-ем отделении Царской охранки.

Мушранскому удалось доказать элите о необходимости Совета Мудрецов из образованнейших людей, больших ученых, которые думали бы нам тем, как сохранять и укреплять Империю, какими методами умиротворять непокорных. Этот совет разработал до мельчайших деталей политику «кнута и пряника» для каждого народа отдельно. Но этого опуса читатель никогда не видел на прилавках книжных магазинов и не увидит, по всей вероятности, никогда. Эта Наука Тайн. Поэтому со временем Совет Мудрецов превратился в Институт Тайных Исследований с девятью факультетами и одним комитетом. Перечислим:

факультет исследований тайн крови,

факультет исследований тайн психики человека,

факультет исследования физиологии человека и его экспериментирования,

факультет исследования человеческого общества и его нивелирования,

факультет исследований тайн истории

факультет исследований религий и верований и негласного регулирования их,

факультет исследований психологии толпы,

факультет исследований мозга,

факультет экстремального: страха, боли, стресса,

Комитет Сохранения Тайн.

Лаврентий Павлович через две недели, как стал наркомом, столкнулся с творчеством ИТИ, правда, заочно. Туда его не пускали.

В 1931- 1933 годах на Украине был организован голод. Годы были урожайными, но весь хлеб изымался и вывозился. Шесть миллионов человеческих жизней унесла эта операция под кодовым названием «Прополка». Украинцев наказали за то, что они упорно считали себя украинцами. Шесть миллионов трупов. Кто-то же должен за это отвечать. Ответили исполнители. Их расстреливали, как говорится, пачками, а вместе с ними расстреливалась и настоящая правда об этой гекатомбе, ибо тайна должна оставаться тайной. Последние восемь человек из бывших главных украинских чекистов, выгребавших начисто крестьянские закрома, предстали перед Берия. Семеро подписали себе контрреволюционный приговор, их отсюда же свезли в расстрельную яму, а восьмой упорствовал. Это был москвич, член ЦК ВКП(б). Это он курировал операцию «Прополка».

- Подписывай, контрреволюционная сука, признание и покончим с этим. Может Вождь помилует тебя, если напишешь раскаяние. Пиши: «Виноват. Каюсь».

- Я не виноват. Не подпишу, - упорно твердило это рваное месиво, которое когда-то было ртом. - Нет. Пусть придет Курьер, он все знает. Я в точности исполнял секретные указания. Допросите Курьера.

Не подписал. За него подписали другие, а его на рассвете свезли в расстрельную яму на грузовой машине с негашеной известью.

Берия постигал то, чего еще не постиг на низших ступенях карьеры…

Сломать физическое тело человека несложно - сложнее убить в человеке душу. Разные есть люди. Один ломается от сильной оплеухи, становится, как воск: лепи из него все, что хочешь. Другого приходится бить сутками, ломая кости. Сдается. Но из тысячи один находится такой… - никакие адские муки не выдавят из него подлого слова. Он, конечно, стонет, кричит, орет так, что рвутся голосовые связки, но друзей не продает, бумагу не подписывает. Таких отбирали, лечили в специальной больнице, откармливали. Потом приезжал Курьер со спецкомандой в гражданском и увозил куда-то. Берия понял: их везут в Институт, они станут подопытными на факультете экстремального.

Курьер взял список переданных ему «штук», бегло просмотрел его:

- А где Гайдоченков?

- В расход пошел. Тройка.

Курьер глянул из-под очков ехидно, зло.

- Сказано же тебе было таких оставлять.

- Да зачем он Вам сдался? Он раскололся. Все признал. Ползал здесь, сапоги мои лизал. Унижался. Какой из него экземпляр?

- Врешь! Почему тогда не подписал. Это не его рука. Темнишь!

- Не темно, он на вас ссылался. Допросите, кричал, Курьера.

- Так допросил бы. Какой «экземпляр» загублен?! - сокрушался он. - Какая потеря для нашей великой науки! Ты гляди, а не то сам туда угодишь. Сколько выдержишь-то? Да нисколько ты не выдержишь. Как увидишь никелированный инструмент, сразу в штаны наложишь. Таких в ванне кислотой отмывают потом. Впредь промашек не допускай. Работать хочешь? Хочешь работать?

- Хочу, конечно…

- Ну, то-то. Ты из своих пукалок * пукай, страсть свою удовлетворяй. Мало тебе людишек по улицам бегает: лови, ломай, на то они и существуют, а «экземпляры» передавай Науке, всех до единого, они дорого стоят. На первый раз прощаю.

Так строились их отношения.

Как ни пытался Лаврентий стать на одну доску с этим грязным старикашкой, ничего у него не получалось, тот его подминал под себя. И Берия покорился этой силе…

Вернемся в Большой овальный зал, где шло научно обоснованное обсуждение важного для Империи предприятия.

С коротким и ясным недвусмысленным докладом выступил декан факультета исследования человеческого общества и его нивелирования , он же и Великий Маг. Слова, которые могли быть двусмысленно истолкованы, требовали дополнительных объяснений или вовсе из текста вычеркивались. Оппонентами выступили декан факультета исследования крови , декан факультета тайн истории и декан факультета исследований религий и верований. Кроме того, каждый высказался по данному предмету с платформы своей науки. Стали выносить решения. Каждый из деканов написал на листе свое решение.

Председатель Комитета Сохранения Тайн собрал эти листы и положил перед Великим Магом. Великий Маг стал читать каждый листок в отдельности, потом разложил перед собой, раздумывая и перекладывая с места на место. Взял со стола чистый лист бумаги и стал писать общее Решение Совета. Остальные деканы замерли в немой позе, как усаженные на стулья статуи. Великий Маг писал неторопливо, делая по ходу правки. Он работал над этим документом около часа. Перечитал несколько раз и переписал набело. Черновики сложил отдельно, поднимая и показывая каждый лист. Хранитель Тайн поднялся со своего места, взял черновики, развернул каждый лист отдельно, показывая Совету, а потом достал из кармана спички и зажег. Когда листы запылали все, он сложил их в большую чугунную чашу на высокой ножке в виде вазы.

Прежде чем зачитать с беловика, Великий Маг обратился к Совету:

- Думайте и возражайте.

Напряжение возросло.

- Перед тем, как вынести Решение по данному предмету, нам следует напомнить самим себе: для чего существует ИТИ? Цель нашего Института - сохранение и развитие Великой Империи. Мы стражи и лекари Империи. Наш институт создан с учетом всех научных достижений веков. Из опыта прошлых великих империй мы знаем, что двуногие существа подразделяются на три основных каст: элита - обладатели верховной воли, исполнители верховной воли (т.е. элиты) и черная масса. Гигантский корпус Империи состоит из массы. Если эта масса однородна, империя вечна. Если она многородна - она больна. На территории бывшей Российской Империи все еще разнообразие языков, верований, религий, рас, быта. Русские цари не сумели за тысячелетие создать из этого населения однообразную человеческую массу. Поэтому ИТИ отдал предпочтение большевикам, отстранив царей. Большевики способны создать однообразную массу из имеющегося человеческого материала. Работа по созданию массы и перемолке сопротивляющихся большевиками начата с 1919 года. Как в самой природе, так и в человеческой среде, встречаются неподдающиеся изменению материалы, как единичные экземпляры, так и целые этносы. Сегодня решаем судьбу таковых. Они подлежат ликвидации целесообразными средствами.

Сделав такое вступление, Великий Маг изменил тон: он перешел с совещательно-назидательного на торжественно-монументальный:

- Наша Империя правоприемница Великой Монгольской империи, поэтому мы вправе претендовать на те владения, где ступала копыто коня монгольского воина. Среди завоеванных народов есть неподдающиеся приручению. В прошлых веках основатели Совета Мудрецов указывали, что неподдающиеся приручению этносы подлежат ликвидации всеми возможными способами. Это - немцы Поволжья, которые, несмотря на многовековое проживание на территории Империи, сохранили свой менталитет и язык, это калмыки, крымские татары…

Эти народы первыми подвергнутся депортации, и судьбы их предопределены. Настал черед потомков алан: балкарцев, ингушей, карачаевцев, чеченцев. Война дала нам исторический шанс. Мировому обществу не до судьбы нескольких мелких народов, ибо на полях сражений решается судьба цивилизации в целом. Война эта продлится еще три года, в наших силах продлить ее и на более лет, если на это будет реальная необходимость для Империи.

Завершается дело, начатое потомками Чингиз-Хана - истребление полностью, выражаясь языком науки, полный геноцид аланского семени. Их депортируют в те места, где климатические условия несовместимы с привычным укладом их жизни. Депортация будет проходить в спешке, в необорудованных вагонах, зимой (январь или февраль). Нетранспортабельные (больные, старые, одиночки) надлежат незамедлительной ликвидации на месте. Желаемый результат (ж.р.) - потери. По нашим предположениям, от места депортации до пункта назначения желаемый результат (ж.р.) от 20 % до 25 %.

Сейчас в стране поддерживается контролируемый голод, который необходим для удержания масс в покорности. Ежегодно от голода умирает около 5% населения страны. Это оптимальный процент. Голод подействует на депортируемых гораздо сильнее, ж.р. - 20 %.

Мы предполагаем, что при полном отсутствии медицинской помощи, болезни и эпидемии унесут еще, по меньшей мере, 15 %.

Итого, по минимуму, это будет 60 % ж.р. Оставшихся в живых поглотит и растворит местная масса за одно поколение. Правительству надлежит провести надлежащую подготовку и дать правовое обоснование такой акции, а исторической науке внести соответствующие коррективы в учебники для вузов и школ.

Великий Маг поднял голову и окинул Совет испытывающим взглядом.

- Каждый член Совета может внести в это решение свою поправку после обоснования. Кто из вас полностью не согласен с проектом данного решения?

Овальный зал ответил полным молчанием.

- Кто из вас не согласен с каким-либо пунктом данного Решения?

Овальный зал молчал.

- Кто из вас не согласен со словом или с буквой в данном Решении?

Молчание. Молчание - знак согласия.

- Да будет так! - сказал Великий Маг и накрыл Решение развернутой пятерней.

Тогда поднялся со своего места Хранитель Тайн, взял со стола проект Решения и стал поочередно класть перед каждым деканом, а те возлагали свои длани и произносили громко:

- Да будет так!

Обойдя весь стол, Хранитель Тайн надел на лицо маску, и вместе с Курьером вышел из Овального зала.

Лаврентий Берия ждал за письменным столом с ручкой, чернильницей и стопкой писчей бумаги.

Курьер уселся на стуле рядом с Берией, а Хранитель Тайн сел напротив.

Курьер взял из рук Хранителя Тайн Решение и протянул Лаврентию:

- Читай. Внимательно читай и запоминай! Память у тебя хорошая!

Берия прочитал и раз, и два. Первый раз он сильно волновался, но тут было все, что он умел и с удовольствием делал.

Берия потянулся за ручкой и листом бумаги.

- Положи!

- Я хотел…

- Запоминай! Дословно запоминай! Буква в букву!

- Можно я еще раз прочитаю?

- Читай.

Берия прочитал еще раз.

- Запомнил?

- Да.

- Все запомнил?

- Все.

- Не перепутаешь?

- Нет.

- Ну, гляди. Все должно быть организовано по Закону. Организуешь и антисоветские мятежи и бандитизм с помощью обученных провокаторов из чекистов и местных активистов-предателей - не мне тебя учить. А потом, как эти «помощнички» сделают свое дело - в расход их. Поболее документов. Понял? А в Правительстве Славка Молотов все оформит. Доложишь Вождю мирового пролетариата, что надо доложишь, а что не следует, промолчишь.

Курьер взял из рук Берии Решение и передал Хранителю Тайн. Они оба разом встали и двинулись к дверям Овального зала. Тут Курьер обернулся в полуоборот и бросил через плечо:

- Иди уж. Чего сидеть-то. Работай. Ишь, расселся тут!

Берия встал и пошел к выходу.

Курьер с Хранителем Тайн вошли в зал. Курьер остался стоять у двери, а Хранитель Тайн достал из кармана спички и поджег листы Решения; когда они наполовину сгорели, аккуратно положил в чугунную чашу. Он помешивал железным прутиком, извлекая со дна чаши несгоревшие кусочки бумаги. Когда огонь погас, Курьер сел на свое место.

Поднялся со своего места Великий Маг. Он помешал железным прутиком - удостоверился, что бумага сгорела без остатка. Потом это проделали деканы всех факультетов.

- Все чисто, - сказали деканы.

Хранитель Тайн поднялся и обратился к Курьеру:

- Все чисто. Можешь идти.

Высокая ступень

- Империя это не государство в классическом понимании данного термина, товарищ Берия. Государства создаются для удобства человеческого общежития. В государстве есть граждане; и они, эти граждане, вырабатывают Законы, необходимые для обустройства их жизни, а потом живут по тем законам, соблюдая их.

Империи, Лаврентий, создаются для императоров. В империи нет гражданского общества - есть масса, безвольное скопище людей. Законы пишут и в империи. Однажды написали и положили на полку. Соблюдать их просто не надо. Император сам - Закон. Как ты думаешь, Лаврентий, стоит мне надеть корону императора на свою голову?

- Она бы вам очень шла, Иосиф Виссарионович!

- Ты просто подхалим, Лаврентий. Зачем мне надевать на свою голову тяжелый металлический обруч, что я клоун что ли? Мне более к лицу военная фуражка. Сущность важнее формы, товарищ Берия. Но ты, если бы дорвался, непременно натянул бы на свою лысую голову этот металл. И ты об этом грезишь. Мечтать не запретишь! Лаврентий, я вот что хочу тебя спросить…

- Спрашивайте, Иосиф Виссарионович.

- Это ты распустил слух, что мегрелов тоже будут выселять?

- Да, товарищ Сталин, наша работа.

- Что это тебе дает, Лаврентий?

- Это дает нам немного мути. А вы сами сказали: чем больше мути…

- Это верно - чем больше мути в обществе, тем легче им управлять. В обществе должно быть много непонятного и бессмысленного. Страх должен витать везде.

- Взяли на вооружение ваш тезис, товарищ Сталин.

- Умный ты, Лаврентий. Ну-ну! Великие дела делают великие и энергичные люди, которые способны безоглядно идти на любые жертвы. Вот, например, мы с тобой, этнические грузины, а строим могучую Российскую Империю. Никто до нас не сделал для нее столько, сколько сделали мы. И так решительно! И так беспощадно! Иди, Лаврентий, работай… пока жив.

- Когда ты так говоришь, Коба, мурашки по спине бегают.

- Вот и хорошо, что бегают. Как только они перестанут бегать, я тебя расстреляю, как врага народа.

Он очень мило улыбнулся. Но Берия не уходил.

- У тебя еще дело ко мне?

- Есть один очень важный вопрос, товарищ Сталин.

- Так задавай его. Я тебя слушаю.

- Иосиф Виссарионович, когда закончится эта война, и все страсти улягутся в обычные русла, там внизу, в недрах, возникнет вопрос: а что было истинной причиной депортации кавказских народов. У подпочвенного вопроса должен быть и подпочвенный ответ. Я говорю не правительственной версии этой акции, а «народной».

- Я тебя прекрасно понял, Лаврентий. Но ты не так умен, как я предполагал. А евреи для чего товарищ Берия?

- Евреи? - изумился Берия, - при чем здесь евреи?

- При том, Лаврентий, при том! Евреи - вечные козлы отпущения в Российской Империи. Пусти слух по подпочвенным своим каналам, что эти жиды задумали построить себе республику на Северном Кавказе, дескать, что и явилось причиной выселения оттуда ингушей, чеченцев, балкарцев, карачаевцев и других. Туда и Крым присоедини. Депортация этих народов - происки коварных жидов, а русские, мол, тут вообще ни при чем. Всегда выгораживай русских. Русским эта версия понравится по двум основным причинам: во-первых, это очистит их совесть за грех в геноциде народов, во-вторых, по привычке сваливать все свои беды и неудачи на кого-то, особенно на евреев.

Он так весело улыбнулся и пыхнул трубкой.

- Лаврентий, ты по истории какую оценку имел в школе? Ты хоть что-нибудь читал? Евреи - это ось, вокруг которой крутится мировая политика в последние столетия. Предполагаю, что причина этого кроется в прочности материала, из которого сделана эта ось и… что-то еще. Не следует игнорировать опыт цивилизованного мира.

Берия поразился изобретательности и коварству его ума. Нет, пожалуй, ему с ним не потягаться. Берия взял свой портфель и пошел к выходу.

Лаврентий и Курьер

(вторая встреча )

О, как счастлив был Лаврентий: Сталин похвалил его на совещании Бюро! Дальше он не слушал, ждал окончания, и, когда оно кончилось, схватил свой портфель.

- Иосиф Виссарионович, я Вам не понадоблюсь сегодня?

- Можете идти, товарищ Берия.

Лаврентий прыгнул в дверь - он торопился, ему было куда торопиться - и столкнулся с Курьером.

- Ух, ты! Заторопился работничек! Лаврентий, погодь. Ты прямо с совещанья? А куда торопишься? К школьнице из девятого класса? Ай, ладная да складная зараза! Ну-ну-ну! Ты лакомься, лакомься на здоровье, этого добра в России-матушке не перевесть. Для тебя не жалко… Ты, вот что… Насчет чеченцев, ингушей и иных народцев, которых решено… особенно насчет твердолобых чеченцев и ингушей. Ты верно делаешь, что провоцируешь их на бунты и смуты, настраиваешь противу социализма. Умно! Хороши и твои энкеведешные подлянки-примочки, но этого мало, чтоб влить их в массы . Надо так сработать, чтоб эти народы в массе не крутились особым комом. Слиться должны! Обезличиться! Репрессии, репрессии и репрессии! Растереть в порошок!

- Мне трудно даются не сами репрессии, а повод и причины к этому, помогли бы, - возразил Лаврентий.

Курьер придвинулся и зашипел в лицо Берии:

- Ты внуши им, самим внуши, что, дескать, они по природе своей от рожденья преступники. Чтоб мы их сажали, расстреливали, а они верили, что достойны такой кары. Внушай! Чтобы каждый ингуш и чеченец постоянно терзал свою душу: «Почему я вор? Почему я бандит? Почему я не как все, не валяюсь под забором пьяный?»

- Что вы все валите на меня? Пусть этим занимается партия. Она на что? Пропаганда и агитация - ее прерогатива. Мое дело… сами знаете.

- Ну, ты хвостиком-то не виляй, раз за дело взялся. Партию подгонять надобно. Она, в основном, из русских мужиков состоит, а мужик он русский - существо ленивое. На то ты нам и понадобился горячий такой, чтоб подгонять русского ленивого мужика.

- Может хоть намекнете, как этим горцам внушать. Мы пробовали. Там глухая стена - религия. У них образованное духовенство. Свои академии у них тайные.

- Вот, вот! Рыба загнивает с головы - с духовенства-то и следует начать. Духовенство частью истребить: самых-самых! Оставить тех, кто духом послабее. Напужать! Страх - гниль души. В подгнившие души подавать внушение. Если жить хотят, должны Коран толковать по-нашему. Пусть цитаты Володьки Ульянова выдают за Хадисы Пророка Мухамеда. Хи-хи! Внушай! Ты это сможешь. И откуда в тебе столько дикой энергии?! Тем ты нам и понадобился - дикий, с необузданной энергией. Энергией беззакония! Красавец! На орден напрашиваешься? Будет тебе орден! В Истории принято считать, что Великое творят герои да умники - ерунда это! По-настоящему Великое творят сволочи, у которых нет ни Бога, ни жалости, ни понятий добра и чести - те, которые сумели подняться над… Историю творят зло, яд и измена. Достоевского читал? Вряд ли. Его Раскольников слизняк, начать-то начал, но скис, при виде крови старушенции. Интеллигентик!… помоги, Лаврушка, пожалуйста, создать породу тупых и твердых, как бетон, сволочей, чтобы ими навек утверждалась Империя наша! А то она, родимая, строится со времен Ханов Монгольских, да никак выстроиться и утвердиться не может. Чуть что - скрипит, как старая изба на ветру, что стоит на гнилых сваях в болоте… А нужно монолитное сооружение, непоколебимое, на века, на эпохи, прочнее египетских пирамид. На вас пал жребий. Вы прорабы этой стройки… Иосиф Сталин и ты, Лаврентий! Ничего не жалейте! Неужели из двухсот миллионов не найдете хоть полмиллиона дурболаев-сволочей, что погонят остальных на великое созидание. Все годится: лесть, идейная ложь, кнут и страх перед дыбой! Все! Ты это сможешь! Не иссякай энергией! А то сам понимаешь: заезженного коня ведут на живодерню. Не иссякай!

Курьер зашаркал прочь.

Берия осмелел, он окликнул Курьера.

- Подождите. Я хотел бы спросить.

- Да. Спрашивай, коль приспичило, - повернулся тот.

- Слушайте, Вы… это… из масонов?

Лицо Курьера мигом изменилось. Глаза стали, как плавленый свинец.

- Эк хватил! Забыл, как кончил Ежов?

И пошел прочь. По телу Берия прошла судорога.

Низщая ступень

- Мы караем мусульман не за то, что они мусульмане, а за то, что они неподатливые. Мы караем и христиан, но своенравных, крепких. Вам, товарищ Серов, надо понять природу массы вообще, я говорю не о человеческой массе конкретно, а о массе в общем смысле. Что такое масса?

- Ну, масса… это такая мешанина… ее много и она…

- Не знаете, товарищ Серов, не знаете. Такие определения надо знать точно, научно, если говорить верно. Масса - это материальная субстанция (т.к. мы с вами материалисты), многокомпонентная смесь. У массы бывает разное физическое состояние, разная консистенция, если так можно выразиться. Возьмем массу, у которой составляющие: песок, щебень, цемент, вода. Получается прочный, твердый, как камень, бетон. Твердость - это хорошо, когда мы строим ГЭС или высотное здание. Но человеческая масса нам нужна покорная нашей воле. Мы говорим ей: «Стань бетоном!» - вот она уже стоит, прочная, глухая, холодная и тупая, как дурак. Хотим мы из нее слепить что-то новое особенное - она становится пластичной, мягкой, податливой, как… проститутка в постели. Хи-хи! Не нравится сравнение.

- Это же для понятности! - одобрил пример Лаврентия Павловича генерал Кобулов.

- Дошло-таки до Вас, товарищ Серов?

- Дошло! Наука! Как говорится: наука имеет много истин.

Берия почистил белым носовым платком пенсне и водрузил на нос.

- Из мусульман массу не сделаешь. Они вливаются в массу и кричат: «Я - масса! Я - тоже масса!», когда испугаются расстрельной ямы, но и тут, внутри самой массы, течет обособленно, не желая перемешиваться, что делать товарищ Кобулов?

- Ликвидировать как классового врага.

- Молодец! В точку попал. Лик-ви-ди-ро-вать!

Берия взял со стола бокал с вином, поднял, приглашая всех, выпил мелкими глотками и поставил.

- Я вот вчера случайно обнаружил у себя в письменном столе папку с особыми документами по украинскому делу тридцатых годов. Прелюбопытнейшие документы там имеются.

Берия встал со стола, взял с дивана, что стоял у окна, портфель, достал оттуда кипу бумаг.

- Вот это «донесение», то бишь, донос нашего штатного агента с Северного Кавказа. Послушайте…

Стал читать деланным голосом предполагаемого респондента:

«Довожу до Вас, что кулацко-националистическое отребье, бежавшее с голоду из Украины не получают приюта и сочувствия нигде среди советских людей, кроме как у ингушей на Северном Кавказе. Решения партии большевиков и Советского правительства горскими народами воспринимаются, как того и следовало, за исключением указанных. Особенное внимание следует обратить на поведение ингушей, которые более следуют диким своим обычаям и адатам, чем решениям и указаниям большевистской партии и Советского правительства. В январе сего года в поселении Шолхи, что недалеко от г. Орджоникидзе, состоялся совет старейшин этого народца под председательством престарелого, почти выжившего из ума, столетнего Мусы-Муллы. Совет постановил приютить и спасти от голода украинские кулацко-националистические элементы. Решение совета старейшин незамедлительно было оглашено специальными людьми (именуемые туркхами

*
) по всем аулам и поселениям. Несмотря на разъяснения и попытки партийно-советских работников оказать препятствие, решение совета большинством народа воспринимается как обязательное. Спасение украинцев считается, как Божье дело и дело чести. Они их прячут, прибегая к всяческим ухищрениям. Зачастую женщин и мужчин одевают в свои национальные одежды, как будто они их домочадцы: деды, тетки, братья и сестры. Нередки случаи, когда целому отряду чекистов отказываются выдавать «гостей», оказывают вооруженное сопротивление. Такое случилось в Ахки-Юрте. Хозяин дома, старик семидесяти лет, два его женатых сына и малолетний ребенок были убиты в перестрелке. Геройской смертью погиб командир отряда Рябов и четверо рядовых чекистов. Многие получили ранения…»
Берия оторвался от бумаги, поправил пенсне:

- Вот вам, товарищи, пример народа, который упорно отказывается влиться в массы. Ингуши в Гражданской отличились. Красная Ингушетия! Да им просто выдался случай показать свои волчьи зубы. Лишь бы порвать «чужеземцев», и им, на самом деле, наплевать красное мясо рвут их зубы или белое. Аланское отродье!… Один ученый-историк на Северном Кавказе меня просветил. Оказывается, они с древних времен известны своей неукротимостью. Их потому и истребляли. Этот ученый объяснил мне, что аланскими отпрысками являются карачаевцы, ингуши, чеченцы, балкарцы и дигорцы. Ну, дигорцев пока оставим, но остальные… Сейчас идет война. Красная Армия отстаивает свободу и независимость не только всех советских людей, но и всего человечества. «Кто не с нами - тот против нас» - говорил Владимир Ильич. Так вот за полтора-два года задокументирована предательская сущность указанных народов на основании неопровержимых фактов. Мы собрали полные сейфы документов, работали, не покладая рук. И мир, борющийся с фашистской гидрой, нас не осудит - мы ему документы под нос. С волжскими немцами мы уже расправились. Они пострадали не потому, что они - немцы и могли сочувствовать немецкой армии. Нет! Это мы говорим: так надо для политики. Они, фольке дойче, повинны в том, что, прожив триста лет в массе русского народа, не смешались, не растворились, а сохранили свою характерную немецкую идентичность: язык, характер, привычки. Что ж, поглядим, какими они выйдут из этой мельницы. Товарищи, вы самые ответственнейшие за выполнение секретных предписаний ЦК и Правительства. За немцами последуют ингуши, чеченцы, балкарцы, карачаевцы, курды, турки из Грузии, греки, татары из Крыма и кое-кто другой. У нас с вами полтора-два года, чтоб юридически обосновать необходимость депортации этих народов (лучше бы, конечно…). Документики, товарищи, документики! Делайте их, создавайте, творите! Целые вагоны компромитирующих документов! Да не жалейте вы бумагу и чернила! Поощряйте писак! Вот в чем наша с вами главная задача… Надеюсь, вы понимаете, что я не от себя это говорю.

- Он одобряет? - спросил Серов.

- Да. Он это не только одобряет, но Он просил передать вам: быть твердыми и непреклонными… Кобулов?

- Я слушаю Вас, Лаврентий Павлович.

- Займешься ингушами. Это тебя не затруднит?

Кобулов понимающе усмехнулся:

- Можете на меня положиться.

- А что думает генерал Меркулов?

- Задание Правительства будет выполнено.

- И помните русскую пословицу: «Лес рубят - щепки летят». За щепки никто никого еще не ругал. Побольше щепок. Но они годятся для растопки.

- Будет много щепок, товарищ Берия! - генералы Кобулов, Меркулов и Серов встали и щелкнули каблуками. - Жаркий будет костер!

Муталим

(первый день)

Два луча света одновременно с двух сторон вонзились в лицо спящего.

Мехди сел и оглянулся, ничего не понимая. Мечеть была полна вооруженными солдатами, которые в грязной от слякоти обуви ходили по коврам.

- Кто таков? - спрашивал у него человек в черном полушубке, светя ему фонариком прямо в глаза.

Мехди старался отвести глаза от света.

- Хьо малав хет хьога? * - перевел другой - ингуш, тоже с фонариком. - Отвечай начальнику.

- Мехди я.

- А что ты делаешь здесь?

- Муталим, учусь.

- А почему ты спишь здесь, а не дома?

- Мечеть мой дом, другого у меня нет.

Эти двое переговорили между собой по-русски.

- Вставай, иди во двор. Там все узнаешь.

Мехди накинул на себя старое пальто и пошел к выходу. Солдаты обшаривали все углы мечети, заворачивали ковры, швыряли и опрокидывали полки со священной литературой на пол.

В этой сутолоке он еле нашел в прихожей свои боржи, * его вытолкали за дверь.

Во двор мечети потоком входили мужчины села - их просто сгоняли. Забор по периметру освещался фарами машин. На углах пулеметы. По-над забором автоматчики.

- Что это происходит? - спросил он у первого попавшего ему навстречу.

- А происходит мальчик, День Киямата! * - хриплым голосом ответил тот. - Вот что происходит.

Они, чужаки, действовали четко.

Рассвело, а все взрослое мужское население уже было во дворе мечети, внутри забора, окруженное со всех сторон автоматическами. А потом торжествующие чужаки объявили свою волю аборигенам: вы покинете эту землю навсегда, будете жить в других краях, вам неведомых доселе, так мы решили.

Старик Цоки, услыхав такую страшную весть, выхватил кинжал и с криком «Я Аллах!» бросился на группу их начальников. Автоматная очередь сразила старика, он, бездыханный, рухнул к ногам убийц.

Они действовали четко.

Мужчины из одной семьи вызывались по списку. Их выводили со двора мечети, сажали на машину, подвозили к дому, пятнадцать минут на сборы - и на станцию. А там - в товарные вагоны, набивали битком «для экономии транспортных средств».

Двор мечети так же быстро стал опустошаться, как на рассвете заполнялся.

Они действовали четко. У них большой опыт творить зло от предков. Все было предусмотрено до мелочей.

После обеда их осталось несколько человек.

У самой стены мечети на разостланной бурке покоилось тело Цоки. Неподалеку от него лежала старушка Чабиха. Ее утром привезли солдаты вместе с постелью, но во внутрь мечети занести не позволили, положили тут. Был тут престарелый одинокий Бачи. Старушка куталась в одеяло, силясь согреться.

- Что-то долго не едет их врачебная машина. Бача, тебя тоже, наверное, повезут на ней - так как ты очень старый.

- Уж лучше бы нас, Чабиха, оставили дома. Что им нужно от нас, стариков?

- Просто всех увозят, чтоб духу нашего тут не было.

Неумолчно напевал свой зикр блаженный Иби.

Время от времени он приходил в экстаз, вскакивал с цоколя мечети и кружился в священном танце. Два аварца-пастуха требовали выпустить их, заявляя, что они не ингуши, но не имели с собой никаких бумаг.

Мехди сидел на карточках и смотрел на все это отрешенными глазами.

Он сегодня не сотворил утренний намаз - первый раз в жизни, ему не позволили отмолиться и в обед. Его книги лежат там, в мечети, разбросанные по полу. Солдаты их попирали ногами. Такое возможно? Или он видит кошмарный сон?

Они сидели дотемна, а их сторожил один солдатик с винтовкой. Ни на шаг никого не отпускал, чуть что - клацал затвором:

- А ну садись! Застрелю!

С села неслись плачь женщин и детей, рев скота, лай собак, рев моторов и одиночные выстрелы.

Шел снег. Солдаты, чтоб согреться жгли плетни, которыми хозяева так старательно городили свои участки. Страшный был день!

Мехди думал, сидя на цоколе мечети, думал о своей жизни…

Мехди был сирота. Мать, в тяжелых муках родив сына, глубоко и облегченно вздохнула, закрыла глаза и тихо отошла в мир иной.

Отца не стало, когда мальчику было всего-то четыре года. Он остался на попечении тетки, старшей сестры отца, вечно больной и по этой причине незамужней.

Каждое утро мимо двора Мехди шли мальчики с истрепанными жуджами

*
за пазухами и тремя поленьями под мышками.
Мехди стоял у калитки. Он на лицо знал каждого, хотя имен их не мог назвать.

- Ва-а, мальчики! Вы куда идете?

- Учиться.

- А зачем вам дрова?

- Топить, чтоб в худжре * было тепло.

- А чему вы учитесь?

- Корану.

- Возьмите меня с собой.

- Пусть старшие твои поговорят с муллой. Скажи отцу.

- У меня нет отца.

- Матери скажи.

- Матери тоже нет.

- А кто есть?

- Дяци *, но она большая. Она не пойдет.

Это продолжалось два года подряд.

Однажды один добродушный большой мальчик снял его с плетня, посадил себе на плечи и понес с собой. Под ногами была непролазная грязь.

- Мулла, это тот мальчик, о котором мы тебе рассказывали.

Мулла поманил его пальцем.

- Поди-ка сюда, маленький муталим. Как тебя звать?

Мехди робко подошел и назвал себя.

- Ты хочешь учиться, Мехди?

- Хочу.

- Ты будешь меня слушаться?

- Буду.

- Ты любишь играть с мальчиками?

- Нет. Я никогда не играю.

- А что ты всегда делаешь?

- Думаю.

- Думаешь?

- Да.

- Про что?

- Про все.

Мулла подпер холодную стенку овчиной, внимательно стал рассматривать худенького мальчика.

- Вот сегодня ты про что думал?

- Я сел на плетень и смотрел на небо. Тучи идут и идут. Спешат. Одни похожи на коней, другие на барашек. Идут и идут, задние подгоняют передних. Наверное, у них такое дело, что надо спешить. Я думал: где они остановятся.

- Это Божьи дела, Мехди.

- Да. Тетя так и сказала.

Старый мулла взял клочок бумаги и написал четыре буквы: алиф, бб, тб, сб.

- Если за день выучишь эти буквы, будешь у меня учиться. Найдем для тебя джуджу. А три полена будешь носить?

- У нас мало дров, очень мало. Дяци не даст.

- А как вы еду готовите? А холод?

- Через день Дяци печет сискал на железной печке. Больше мы не топим. Но когда она печет сискал, я сажусь возле печки. Это очень приятно, как ясмале

*
!
Мулла смолк, отпустил Мехди на место, возле того большого мальчика Тагира, сына лесника.

В обеденный перерыв Тагир подошел к мулле:

- Он выучил эти буквы.

- Уже выучил? А ну, посмотрим.

Старик проэкзаменовал мальчика, тот безошибочно называл буквы и не путал.

- Алхамдулиллах *! Может и действительно из тебя получится хороший муталим. Все в руках Аллаха! Я напишу тебе еще три. Постарайся запомнить. Если запомнишь и их, можешь ходить без дров. Я тебя буду учить так.

Мехди проявил удивительное прилежание, а хорошая память помогала усвоить за короткое время то, на что другие тратили недели и месяцы.

Неожиданно заполучив такого даровитого ученика, Шовхал-мулла сам воодушевился.

А Тагир души не чаял в своем дружке. Когда Мехди звонко и четко отвечал урок, Тагир слушал с открытым ртом и время от времени раздавал оплеухи нерадивым ученикам, хотя сам относился к их числу. Но успехи Мехди считал своими: у друзей все общее. Семья Тагира считалась обеспеченной. Его отец получал государственную зарплату, а, кроме того, лесничий имел много других возможностей заработать.

Тагир приходил с чем-нибудь для Мехди: кусочек чурека, пару долек чаплика

*
. А однажды сберег для друга большой кусок магазинного хлеба, который отец привез из города.
На пятничной молитве в мечети имам произнес проповедь о значении благотворительности для мусульманина. Он так проникновенно говорил, что многие прихожане прослезились.

- И богатые и бедные созданы в своей сущности по умыслу Всевышнего. Богатым и обеспеченным даровано имущество, чтоб проверить их щедрость на пути Аллаха. Бедность дается, чтоб проверить терпение людей. Все мы грешны. Грехи падут тяжелыми гирями на чашу весов в Судный День. На другую чашу положат все доброе, что мы сотворили. И вот чаша грехов перевесила и человеку грозит Ад! И скажут ангелам: «Проверьте еще раз его Таптар *». Начнут искать.

И тут вспомнится охапка дров, что дал бедному человеку в зимнюю стужу или кусочек хлеба, преподнесенный голодному - и чаша весов Добра перевешивает, и ангелы указывают дорогу в Рай… Возьмем наше село. Есть состоятельные семьи и очень бедные, которые в холодную зиму топят через день, чтоб испечь сискал. Я назову семью покойного Тоха, да прости ему Господь! Мальчонка семи лет и больная сестра покойного. Они бедствуют. Они голодают. Им холодно. А за околицей лес. Мы себе возим дрова. Проезжаем мимо двора этих несчастных, видим, что плетни уже истопили, а во дворе ни палочки дров. А если бы каждый бросил со своего воза по жердочке?…

На второй день Султан вместе с сыном Тагиром привезли большой воз хороших дров и сгрузили во дворе. Удивленная тетя стояла у дверей, не понимая, что происходит.

- Касрат, возьми это, высыпь джувр * и верни мне пустой мешок.

Там было полмешка.

Выводя воз со двора Султан сказал:

- Касрат, топи утром и вечером, пока не согреется дом. Больше вы не будете нуждаться в дровах. И мальчика корми, он легкий, как бабочка. В селе не перевелись мусульмане. Все доброе да пребудет с Вами!

Каждый, кто возвращался из леса с дровами, бросал во двор одну или две жердочки, так что у них собрался солидный запас.

Как- то вечером тетя Касрат говорит:

- С тех пор, как ты, мышонок, пошел изучать Святую Книгу, к нам в дом пришли тепло и сытость. На разговении мархаш * нам нанесли кукурузы и муки - надолго хватит, а печка наша никогда не тухнет. Прочитай-ка мне что-нибудь божественное!

Мехди закрывал глаза и, чуть покачиваясь, звучным голосом читал наизусть аят или короткую суру. Голос мальчика лился, как ручей, магические слова ласкали слух и сердце многострадальной женщины. Но в эти вечера она была вполне счастлива.

Осенью, когда сельчане убирали с полей кукурузу, Касрат слегла и через месяц умерла.

Теперь Мехди редко приходил домой. Что там делать? Дом - это не только четыре стены, а еще и кто-то близкий. Все уходили домой, а он допоздна засиживался за учением, а потом тут же ложился, завернувшись в старый палас. Кормился он тем подаянием, что приносили сельчане для муталимов, так называемый напах. А еще у Мехди был друг Тагир, который никогда о нем не забывал. Тагир, научившись по слогам читать Коран, ушел из худжре, стал помогать отцу по хозяйству. Иногда он забирал Мехди к себе домой на несколько дней. Обычно это случалось под святую пятницу. И Султан и его жена Моаши очень радушно встречали друга их сына. И в худжре он возвращался с какой-нибудь обновкой: чувяки, рубашка, шапка, теплый башлык.

Семь полных лет проучился Мехди у старика Шовхала. Последние полгода младших муталимов учил Мехди. Мулла сажал его рядом с собой.

Интересный человек был Шовхал-мулла. Он никогда, ни при каких шалостях детей не выходил из себя, не ругался, тем более не наказывал розгами. Их, розог, у него вообще не бывало. Плату за обучение он не брал, учил ради Аллаха.

В первый год обучения мулла наблюдал за характером и способностями муталима.

- Божественная наука - это лестница, которая поднимается к трону Аллаха. У каждого есть своя ступенька, на которую он может подняться. Если ты попытаешься подтолкнуть его к следующей, повыше, он упадет назад. Оставь его на своей ступени, на которой он стоит прочно, - таков был педагогический постулат этого умного и многоопытного человека.

Мулла объявил, что после очередной пятничной молитвы будет читаться мовлат. *

- Никто из вас ничего не должен приносить. Мовлат даю я, и все угощения принесут из нашего дома.

Наступила пятница. Мулла был наряжен в свои лучшие одежды. Он произнес проповедь о значении в жизни людей наук. Из всех наук он особо выделил - науку о божественном.

- Человечеству нужны праведные алимы, которые доносят до сынов Адама Истину в чистом виде. Есть среди нас и такие, которые используют свои познания во благо земного. Такой алим радуется, когда женщины приходят за талисманом. У такого алима карман оттопырен, чтоб рублям было легко проскользнуть дальше. Эти алимы забывают о Судном Дне, когда за все надо будет отчитаться и рассчитаться. Но Аллах миловал наш народ. Из нашей среды вышли алимы высоких ступеней со светлыми умами и чистыми, как небо, душами. И среди юных муталимов явственно обозначаются будущие светила ислама. Да благословит Аллах их на праведный путь!

После рузба * муталимы собрались в своем учебном классе. Там хозяйничали жена и дочь муллы.

Они доставали из эмалированных ведер чаплики и раскладывали их по тарелкам. Посуду они принесли из дома. Стояли глиняные чашки с топленым маслом. А в середине, прямо на ковре, возвышалась большая горка яблок, груш, пряников и конфет. На печке в котле варился калмыцкий чай, любимый напиток муталимов.

Мулла не стал томить проголодавшихся учеников:

- Приступим с именем Аллаха! Мехди, садись около меня!

Ученики, конечно же, были голодны, но они не бросились на еду с жадностью, ибо от родителей были научены воздержанности, особенно перед лицом женщины. Они стали брать нарезанные в дольки чаплики так, чтоб масло не капало им на одежды и ковер. Одной из важных дисциплин, изучаемых во всех худжре был - эздел * стола.

- Ешьте досыта! - ласково проворковала Гошмоаха, жена муллы, - мы будем подкладывать горячие из тех ведер, которые стоят на печке. Запивайте чаем. Рашат, следи за тем, чтоб кружки не стояли пустые.

Старик прочитал хвалу Господу после того, как все поели досыта.

Муталимы встали и вышли в прихожую, чтоб помыть руки. Обычно они просто всполаскивали, а сегодня пришлось мыть с мылом - пальцы были в масле. Таков завет Пророка - мыть руки до и после еды. Это соблюдалось неукоснительно. Шовхал-мулле дочь принесла тазик, мыло, полотенце и воду. Он тщательно вымыл руки, сидя на своем месте.

Возле горки сладостей поставили кувшин со свежей родниковой водой.

- Алауддин, вы с Хусеном на пару будете читать мовлат. Начинайте.

- Как? - удивился Алауддин, - разве не Мехди читает мовлат?

- Нет. Сегодня не он читает.

Мовлат прочитали, сам Шовхол-мулла сотворил тихое дуа, * потом откушал соль, отпил освященную воду, и, дождавшись, когда Мехди сделает три глотка, заговорил:

- Мехди, сынок, это был мовлат-прощание с тобой.

- Вы меня больше не хотите обучать? - дрогнул голос у муталима.

- Я бы хотел… очень хотел, но ты взял все, что у меня есть. Тебе нужно идти дальше. Я написал письмо Гинез-мулле из Ахки-юрта. Дальше ты будешь учиться у него. Да благословит Аллах твой путь в Науку!

Старик опустил голову, притянул к себе любимого ученика. На глазах у него были слезы. Многие из товарищей тоже прослезились.

- Шовхал-мулла, разве Гинез-мулла выше Вас в познании науки об исламе? - еле выдавил из себя Мехди.

- Он на столько выше меня, сынок, что я со своей ступеньки этой великой лестницы, не вижу спину Гинеза-муллы. Я ничего не преувеличиваю.

Явившись в Ахки-юртское худжре, Мехди передал письмо новому своему учителю.

Тот внимательно его прочитал.

- А на словах он ничего не просил передать.

- Нет. Но, отправляя меня к Вам, мулла сказал… - и он дословно передал оценку его знаний, которую услыхал от старого учителя.

Гинез- мулла положил лист бумаги перед собой на ковер и задумался, а когда опомнился, глубоко вздохнул:

- Все свои познания я, не задумываясь, отдал бы за его иман.

*
Иман - это то, чему нельзя научиться - дар от Аллаха, а познанья - от природных способностей и прилежания.
Он задал всего два вопроса в виде испытания:

- Как ты думаешь, муталим: где корень большинства ошибок сынов Адама?

Мехди ответил стихом из Корана: «Создан человек из поспешности! Я вам покажу мои знамения; не торопите меня!» *

Он утвердительно кивнул головой.

- Какое из преступлений людей больше перед лицом Творца нашего?

- «…соблазн - больше, чем убиение» *

- Ты - не эхо, муталим. Я научу тебя всему, что знаю сам, если на то будет воля Господня. У тебя в Ахки-юрте есть родственники, которые могли быть дать приют?

- У меня здесь нет родных.

- Ты будешь жить с муталимами, которые постоянно ночуют в худжре. Я позабочусь, чтоб ты не голодал. Завтра начнем занятия. А сегодня устраивайся, знакомься.

Мехди поблагодарил учителя, взял свой сверток и прошел в класс.

- Ассалам алейкум!

- Ва алейкум салам! - недружным хором ответили ему несколько муталимов, сидевших кружком и о чем-то беседовавших.

- Меня зовут Мехди. Я приехал учиться.

Сидевшие приподнялись, назвали себя, а один спросил с ухмылкой.

- Ты хоть знаешь все сорок арабских букв?

- Нет, - отпарировал Мехди, - я знаю только двадцать девять из них, остальные одиннадцать оставил тебе.

Муталимам понравился этот ответ, они засмеялись. Остряк сконфузился. Потом он будет подкалывать новичка, чтоб вернуть победу, но однажды Мехди, отложит джей * и серьезно скажет ему.

- Зубейр, здесь худжре, а не школа остряков. Я пришел учиться, а учеба серьезное дело. Все.

Он весь отдался учебе. Обычно муталимы после утренней молитвы ложились спать до прихода учителя, Мехди же на свежую голову повторял особо трудные места.

Муталимы ложились спать - он корпел над книгой, они пробуждались и видели его за учебой. Муталимы были народ веселый. В семнадцать-восемнадцать лет душа парит, чего-то особого требует. Муталимы любили на досуге бывать на гуляньях с танцами, многие славились как остряки и лихие танцоры.

Мехди ни разу не посетил гулянье. Даже в день разговения Уразы, он ходил поздравить семью Тагира, возвращался в худжре и садился за чтение.

Но однажды он совершил очень интересный поступок.

В худжре к Гинез-мулле пришла одна женщина. Муллы не было - он целую неделю болел.

- У меня больна корова: совсем не дает молока. Раньше давала почти полное ведро. Ее, видимо, сглазили. Хотела попросить у муллы написать джей-талисман. Что же мне делать? Это корова кормила нас. Ай-ай-ай! Такой другой коровы на нашем квартале нет, - сокрушалась хозяйка коровы.

Отложив книгу в сторону, Мехди внимательно слушал женщину. У нее было настоящее горе.

- Я продала все свои драгоценности: кольцо, серьги, серебряный пояс, нагрудник, чтоб дети не ели сискал * в сухомятку. Господи, кто же нам поможет.

Вдруг Мехди внятно произнес:

- Не убивайся, сестра, я напишу для тебя джей-талисман, и, если угодно будет Аллаху, твоя корова снова станет давать ведро молока, а может и больше.

Муталимы затаили дыхание. Мехди вышел во двор, обновил ритуальное омовение, совершил краткий намаз, взял лист бумаги и химическим карандашом стал писать джей-талисман. Закончив, он свернул его в маленький аккуратный треугольничек.

- Скажи, сестра, твоя корова болеет?

- Ой, муталим! За несколько дней - кожа да кости. На пастбище погонишь, еле передвигает ноги. Траву не ест, стоит о чем-то думает. Время от времени недовольно машет головой.

- За тобой божий долг, сестра.

- Какой?

- Утренний намаз.

Женщина смутилась

- Столько работ по хозяйству, за мужем уход нужен, дети… за день так устаешь. Утренний намаз творю после того, как отгоню корову на пастбище, мужа и детей накормлю, уберусь…

Мехди молча смотрел на женщину.

- Отныне будешь совершать намаз вовремя.

Мехди улыбнулся и протянул джей-талисман.

- Коровы пасутся за рекой?

- Да.

- Завтра встанешь с призывом муэдзина. Ничего по дому не делай до намаза. Потом повесишь этот джей, зашитый в чистый замш, на шею животного. Когда погонишь на пастбище, не торопись перегнать через реку - пусть постоит в воде сколько хочет. Бог сотворил нас, людей, эту корову и мир, в котором живем. У него достаточно сил вернуть твоей корове молока. Сотвори об этом дуа. Иди теперь с Богом!

Женщина, крепко зажав в руке джей, ушла. Мехди снова углубился в чтение.

На губах некоторых муталимов появилась ухмылка.

И вот, через недели две эта женщина явилась под святую пятничную ночь с богатым угощением в худжре: свежевыпеченные еще горячие сискалы, целый буга * ккодар *, пачку чая и миску меда.

- Джей совершил чудо. Сделала все, как мне сказал муталим. Встала, когда муэдзин пропел азан. Помолилась. Сготовила завтрак. Джей я еще вечером обшила замшем. Повесила не на шею корове, а на рога. Натянула прочный ремешок между рогами. Стадо уже ушло далеко на пастбище, а мы с больной коровой только подходили к реке. Я не стала подгонять скотинку. Корова вошла в воду и стала. Постоит, постоит - мотнет головой. Повернется ко мне и снова за свое. Больше часа я стояла на берегу. Потом как взбрыкнет, выскочила на тот берег и пошла в сторону леса, где паслось стадо. Отошла немного, повернулась ко мне и промычала, вроде успокаивая меня.

- Йичи, * иди себе, - говорю, - попасись. Ты же знаешь, что нам без молока тяжело.

Весь день у меня получился удачный. Все успела сделать. Корову встретила ведром пойла и свежей травой, что дети накосили серпами в пойме реки. Надоила полведра. В следующий вечер - почти ведро. А потом она начала прибавлять молоко. Сейчас надаиваю полное ведро и три большие кружки. Это чудесный джей! А скажи, муталим, если заболеет другая корова, он будет действовать?

- Да, если угодно будет Аллаху!

Гинез- мулла услыхал об этом случае, но не задал вопроса своему ученику.

Этот джей прославился по всей Ингушетии, как чудодейственный - джей муталима из Ахки-юрта. Он ходил несколько лет от коровы к корове, неся действительно исцеление.

Однажды в Ахки-юртовское худжре приехал Шовхал-мулла.

- Великий Аллах! - раскрыл гостю объятья Гинез-мулла, - что мы такое хорошее сделали, что ты даровал нам такого гостя?

А Мехди от радости прослезился.

- О-о! Ты вырос! - проронил Шовхал-мулла.

После обеденной молитвы и трапезы, для гостя устроили показательные выступления муталимов: декларировали на распев аяты из Корана, толковали некоторые места, устроили дискуссии по судебной практике шариата.

Мехди никогда не напрашивался, но, если его спрашивали, отвечал четко и ясно.

И гость и хозяин остались довольны.

- Мехди, поди-ка сюда, сядь поближе, - попросил Шовхал-мулла, - то, что я намерен сделать - сделаю только с твоего разрешения. Ты можешь сказать «нет» - я преспокойно уеду назад. Вот предмет, который меня интересует.

Он достал из нагрудного кармана джей-талисман, аккуратно зашитый в замш.

Мехди густо покраснел и низко опустил голову.

- У нас есть дойная корова и недавно она заболела. Жена попросила написать джей - я отказался. Тогда она говорит: «Ничего, я знаю, где сейчас джей ахки-юртовского муталима, попрошу на недельку, и корова выздоровеет».

Проходят дни, и в нашем доме снова появляется молоко. Спрашиваю, как выздоровела корова. Жена отвечает, что джей ахки-юртовского муталима сейчас на рогах нашей коровы. Я привез этот джей. Мне хочется знать, в чем такая чудодейственная сила его. Разреши нам его вскрыть и прочитать.

Мехди еще ниже опустил голову.

- Ты даешь нам свой пурам *?

- Да, - еле промямлили его губы.

Шовхал- мулла достал перочинный нож, осторожно вскрыл чехольчик и развернул этот листик, протянул Гинез-мулле.

- Нет, Шовхол-мулла, читай первым ты.

Старик начал читать и сразу на его лице отразилось крайнее изумление. Он бросил взгляд на Мехди, стал читать дальше. Лицо Шовхал-муллы озарилось в теплой улыбке.

- Алхьамду лиллахь! Неизмерима сила Твоя, и Ты ее даешь кому пожелаешь! На, читай, Гинез-мулла вслух. Я просто не знаю, что сказать.

Гинез- мулла надел свои старые очки и начал читать вслух, громко:

«Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного! Река, ты состоишь из капель воды, которая создана Аллахом для очищения. Очисть это животное от порчи и сглаза, если они в нем есть.

А ты, корова, если перестанешь давать обильное молоко, можешь попасть под нож мясника.

Мир дому этому, иман, беркат * и согласие!

Амин!»

Это было написано арабскими буквами на ингушском языке.

Гинез- мулла засмеялся, а за ним все остальные. Вдоволь посмеявшись, у Мехди попросили дать толкование своему поступку.

- Та женщина была из бедной семьи, корова - их кормилица. Мне стало жаль этих людей. Я совершил намаз и обратился к Богу с просьбой помочь. А женщина просила джей. Я не знал, как их пишут, и вот написал то, что там написано.

Под вечер Шовхал-мулла засобирался домой:

- Как ты думаешь, Гинез-мулла: какая сила заключена в этой бумажке?

- Думаю: это вера Мехди.

- Воистину это так!…

* * *

За ними в сумерках приехала крытая брезентом машина.

Первым погрузили труп Цоки, сзади у самой дверцы. Уложили тут же Чабиху. Бачу посадили отдельно, а аварцев и Мехди посадили спиной к кабине.

В кузове было трое солдат.

Как здесь холодно, о Бача, - застонала Чабиха.

- Терпи Чабиха. Говорят, что эти врачебные машины стоят в Шолхи. Потом нас пересадят.

- А Цоки куда везут?

- Похоронить хотят на кладбище.

- Так это и должно быть, - согласилась Чабиха, - не бросишь же труп человека на съедение собакам. Они, хоть и не мусульмане, какой-то закон имеют.

У Харц- Берда машину остановил пост.

- Тут? - спросил, высунувшись из кузова старший из троих солдат.

- Тут! - ответил снизу, - отличное место. Всех нетранспортабельных давай сюда. Баба с возу - кобыле легче!

Старший стал открывать заднюю дверцу.

- Смотрите за теми, что сидят!

Другой солдат щелкнул затвором автомата и навел на аварцев и Мехди.

- Сидите спокойно! Пошевельнетесь - скошу!

- Не надо стрелять! Не надо! - Взмолился один из аварцев.

А Мехди весь напрягся, чувство подсказала ему, что происходит что-то ужасное.

Спустили на землю труп Цоки, ссадили Иби, потом взялись за постель Чабихи, тоже положили на землю.

- Ну, пошел, старый и ты!

- Ой, ванах *! Почему они нас снимают с машины тут? Я что-то не понимаю, - заупрямился Бача.

Но двое молодых солдат потащили его из машины, а у выхода швырнули вниз. Там старика подхватили на руки и швырнули в пропасть. Короткий крик - и скрылся старец во мраке бездны. Легко они избавились от Блаженного Иби, ему даже в голову не пришло помешать как-то этим убийцам убить себя. Но Чабиха оказала отчаянное сопротивление. Слышно было, как сапогами пинали больное тело старухи, она, видимо, цеплялась за ноги и одежды солдат.

- Суди их своим Судом. О, Господи!

Тело с шумом полетело с обрыва.

У Мехди не было никакого плана. Все произошло само собой. Он сделал с места бросок на того солдата, что стоял к ним спиной у дверцы, держась одной рукой за борт. Оба упали к ногам тех, кто стоял внизу. Они были в двух шагах от обрыва. Мехди не дал им опомниться: обхватил за талию одного из них, толкнул, и бросился вниз.

После первого удара он потерял сознание и пришел в себя в ледяной воде. Его несло, швыряя как палку о коряги и камни. Наконец-то ему удалось ухватиться за какое-то бревно. Он вылез на берег, покрытый свежим снегом.

Юноша бросил взгляд на нависавший берег. Его далеко отнесло. Дрожа от холода, он снова вошел по колени в воду, надеясь найти кого-нибудь из тех троих. Никого не было. Их, видимо, унесло вниз в долину.

Мокрая одежда прилипала к телу и смерзалась, делаясь твердой. Вода хлюпала в боржах. Он сел прямо на грязный камень, снял боржи и отжал их, стал одевать, а они не налазят. Одел с трудом. Снял отяжелевшее пальто, хотел отжать - куда там. Бросил. Всю верхнюю одежду отжал, раздевшись догола. Надо двигаться! Надо двигаться, чтобы холод не проник глубоко вовнутрь и не сгустил кровь так, что она не сможет течь по жилам. Но как холодно! Он знает это место. Здесь недалеко должна быть мельница. А при мельнице была пурни. *

Жена мельника пекла лаваши и точно такой хлеб, который продают в городе. Ей заказывали целые выпечки для мовлатов, свадеб и других торжеств. Мимо проезжаешь и такой запах! Ах! Неожиданно у Мехди закружилась голова - желудок вспомнил, что сегодня не получил ничего ему причитающегося, его устроил бы и кусок хлеба. Мехди побежал. Бежать! Бежать! Пока не добежишь до мельницы. А если там солдаты? Вон, на правой стороне горы лес. Но как там согреться? Господи, Тобою сотворен, Тобою вскормлен и Тебе решать, что будет со мной! Молю Тебя: помоги собраться с духом, и, если мне сегодня предписана смерть, хочу встретить ее достойно, как положено мусульманину!

Вон она мельница, чуть виднеется крыша, зато хорошо слышен шум падающей воды. Здесь мостик - тесаное бревно. А если тут засада? Будь что будет! Лучше умереть от пули, чем замерзнуть на снегу.

Он перебежал мостик, остановился, зорко оглядываясь по сторонам. Прислушался. Никаких звуков, кроме шума воды.

Стал крадучись подниматься по мерзлой тропинке вверх. На мельнице никого. Пурни в стороне. Это такой низенький домик, сколоченный из расколотых пополам бревен, всего две комнаты: большая - сама пурни и маленькая, где большею частью жили мельник со своей мельничихой.

Тихо. Стал пробираться к двери. Она была раскрыта, а внутри темно. Он весь сжался, как пружина, при случае готовый ринуться опять вниз в пойму реки.

- Есть кто здесь?

Мехди шагнул во внутрь и пошел по-над стенкой пока не наткнулся на печь. Руки искали хлеб, а его не было. Между печкой и стеной было пространство. Там были полки, куда мельничиха клала испекшийся хлеб для доводки. Нет. Ни одной булки. Ни одного куска.

Под нижней полкой он нащупал ткань-маша *, которым накрывали горячий хлеб. Совсем сухой маша, им можно накрыться. Он стал ощупывать саму печь снизу до верху, куда доставали его руки. Вот заслонка, на ней руки что-то небольшое нащупали. Что это? Неужели? Спички? Не пустой коробок? Он потряс - там были спички. Какое счастье! Здесь нельзя огонь разводить, рядом дорога из гор, по ней сегодня вывозили людей из сел. Сухих дров сколько хочешь.

Муталим завернулся в маша с головой. Во время падения с обравы он потерял шапку, или может быть ее сорвало в реке. Зато теперь у него есть маша, в который можно завернуться с головой и ногами!

Так он дошел до лицевой стороны печи. Нащупал короткие вилы, ими мельничиха доставала горячий хлеб и лаваши из раскаленной печи. Один бы из этих лавашей или ломоть горячего хлеба! Ничего вкуснее человек не ел испокон веков.

Шум мотора. Мехди вздрогнул и бросился к проему двери, которая была открыта. Там на дороге стояла грузовая машина с включенными фарами. С кузова прыгали солдаты. Они шли к мельнице. Мехди бросил в угол скомканный маша и залез в саму печь и там, в уголке за выступом, съежился в комочек. Луч света и вслед за ним оглушительный треск.

- Посмотри, кто это?

Послышались осторожные шаги, а потом смешок.

- Одеяло какое-то старое оставили.

- А вроде человек на полу.

- Со страху, что не покажется. Было одеяло, теперь решето.

- Никого здесь нет. Да и какой дурак будет здесь прятаться, у самой дороги, по которой целый день снуют военные машины.

- Посвети в печь.

Луч прошел по противоположной черной стенке. Рука с фонариком была у самого носа Мехди.

- Печь тут русская, да и все.

- Пошли уж.

Прошло время, свет фар удалился. Мехди сперва высунул голову, послушал. Света нет, шагов и голосов не слышно. Он вылез. Собрал с пола маша. Надо уходить отсюда. А где спички? Ах, вот они в руке. Он хотел сунуть их в карман, но выдернул снова руку - вся одежда на нем мокрая, сухого места на нем нет, где он мог бы спрятать спички. Что делать? Попытался завязать в уголке маши, но маша такой толстый, узел получался непрочный, водопроницаемый. Э-э, вот, на окне занавеска. Сорвал со шнурка и завернул в нее спички в тугой узел и повесил себе на шею. Надо уходить.

Шел снег крупными хлопьями. Он спустился вниз, перешел мостик, проваливаясь в грязь по щиколотку, а иногда и по колено, стал подниматься по лесистому хребту.

Стало гораздо легче: ноги в грязь не проваливаются, можно ухватиться за ветки деревьев, помогать руками. Понемногу он начал согреваться. Он будет идти и идти пока есть силы. А когда силы кончатся? Но нет! У него есть спички. На этой стороне нельзя разводить огонь. Надо перейти хребет и там в какой-нибудь тихой безветренной лощине он разведет костер. Он знает, как разводить огонь. Он это делал, когда Дяци была жива! Да простит ей Господь и пошлет в рай! Она умерла от чахотки.

Мехди взобрался на самую вершину, но спуск нисколько не легче подъема. Закон Весов нарушается: если на одной стороне тяжелее, то на другой стороне должно быть легче. Почему тут не так? Когда-нибудь он об этом подумает.

В лощине беглец наткнулся на небольшие копнушки сена в полурост человека. Их было много - заготовка на целую зиму. Первое, что ему пришло в голову: Сено горит! Это сухая трава!

Бросившись к первой же копне, он сбросил верхушку с шапкой снега, стал доставать спички. Слава Аллаху! Они остались сухими и коробочка была наполовину полна.

Озябшие руки сломали одну спичку. Тогда он осторожно положил коробок на ровное место, стал дыханием греть руки, потом тер их друг о дружку, произнес формулу Милосердного и достал спичку из коробочки, закрыл ее и чиркнул - она загорелась белым огоньком. Он взял пучок сена, вспыхнуло, как щепотка пороха, брошенное на горящую плиту. Мехди присел на колени и сунул догорающий пучок под низ копны.

О Аллах, какая благодать этот огонь! И как мы мало его ценим, потому что его у нас было много во всех домах. А как только его лишаешься на короткое время, сразу понимаешь, какое это богатство. Да, мы мало что ценим: воздух, воду, пищу, крышу… Вот воздух - им Господь нас оделил в избытке. Если пищу и иногда воду приходится брать с собой, то воздух везде, где ты бываешь. А многим приходит в голову благодарить за воздух? Наверное, это приходит к человеку в мгновение смерти, когда доля воздуха, отпущенного ему, как рузкъ, * заканчивается.

Он сбросил на снег мбша, встал во весь рост передом, чтобы тепло сушило и грело его. Для сушки он снял бешмет и держал на вытянутых руках перед огнем. Бешмет сперва чуть отяжелел, потом с нее стал подниматься густой белый пар.

По мере сгорания копны приходилось нагибаться ниже. Благодатное тепло дошло до самого сердца.

Он подбежал к другой копне, чтоб принести охапку сена к костру, но о что-то споткнулся и упал. Присел и пошарил руками - то была палка, вернее ветка. Э-э, да ею хорошо огонь ворошить! Он рванул к себе - она легко поддалась, вместе с копной поползла к нему. Вот как! Да, да! Горцы так и делают! Скосят сено, высушат, а потом складывают копну на раскидистую ветку, специально заготовленную. Зимой верхом на лошади подъезжают, цепляют и волокут по мерзлой земле, редкий клок сена упадет с копны. А они умные, эти простые люди. Он подтянул к кострищу поближе сразу три копны. На одну сел, а с других брал охапки и подбрасывал в огонь. Высушил верхние штаны. Оттуда что-то упало к его ногам. То был перочинный нож, подаренный ему одним из отучившихся муталимов. Положил рядом с собой на сено. Когда штаны высохли, он снял кальсоны, стал сушить, а сам накрылся машей.

Сухая одежда приятно облегала тело. Он не забыл положить перочинный нож на свое место: в специальный карманчик для часов спереди брюк.

Наконец очередь дошла до обуви.

Так он засыпал и просыпался, когда огонь ослабевал и подбирался к ногам спереди или к спине сзади. Просыпаясь, он бежал за очередной копной, согревался и снова засыпал сидя.

Наконец наступил рассвет.

Мехди не забыл, что целый день не совершал намаза. Омовение совершил снегом, очистил веткой место, положил сено, а на него разостлал машу.

Повернувшись лицом к югу, он прежде всего совершил свой утренний намаз, потов все пропущенные по очередности, совершил краткий дуа, закончив его так:

- Господи, народ мой изгнан из своего отечества - и на то Всевышняя воля твоя! Ты не отправил меня на чужбину - на то воля Твоя! Надоумь, что мне дальше делать. Для чего-то Ты сохранил мне жизнь, вырвав из когтей этой жуткой ночи. Благослови женщину, что оставила мне спички. Благослови косаря, чьими трудами собрано то сено, которое я жег сегодня ночью. Господи, сохрани мой народ и прости ему! Амин!

Муталим- беглец обулся, завернулся в свой мбша и пошел через лощину к дальним хребтам в горы. На равнине его сразу схватят.

Желудок посасывал, требуя питания. Но он шел бодро.

Снег перестал, но солнце не хотело показываться этой обездоленной земле.

Одолев к обеду перевал, Мехди присел на камень отдохнуть. Внизу по ущелью что-то двигалось в его сторону. Он стал ждать, укрывшись за скалой. Если это чужие, он спрячется, а если свои - выйдет навстречу.

Скоро стали различимы всадник на коне, груженый поклажей ослик и с десяток овец, которых всадник гнал впереди себя.

Свой, слава Богу! Он в кавказской шапке!

У него, конечно же, и еда найдется.

Мехди сел на открытое место, чтобы всадник увидел его издали.

- Ассалам алейкум!

- Ва алейкум салам!

Всадник соскочил с коня.

- Ты был в горах? - спросил Мехди.

- Да. У меня там небольшая отара и наемный пастух.

- Ты не знаешь, что произошло?

- Произошло? Где?

- В нашей Галгайской * стране.

Тот недоверчиво усмехнулся:

- Что там могло произойти. Я был там в прошлую субботу - все было, как всегда.

- Тебя не было там целых пять дней, - по пальцам перечислил Мехди, - а беда случилась вчера: весь наш народ погнали в Сибирь, а некоторых убивают.

- Ты случайно не больной? Что такое говоришь?

- Нет, конах *. Я здоров. И сам чудом спасся, когда нас на машине подвезли к Высокому обрыву и стали сбрасывать вниз.

- Как такому поверить? - сокрушался тот. - Расскажи-ка. Сам ты кто такой?

Всадник тоже присел на камень. Мехди начал рассказывать со всеми подробностями все, что с ним за полтора дня случилось. Тот очень внимательно его слушал, прося повторять некоторые детали.

- О горе! О горе! - схватился всадник за голову. - Что приключилось с моей семьей: со старым отцом и матерью, с детьми? Неужели я больше не увижу их. Эшшахь *!…

Удивительно быстро он успокоился.

- Ты, наверно, есть хочешь?

- Говоря прямо, со вчерашнего утра я, кроме снега, ничего в рот не брал.

- Еда у нас есть. Я тебя накормлю. Это долг путников и всех мусульман.

Он подошел к ослику. Порывшись в поклаже, он достал полотняную сумку с провизией.

- Пообедаем вместе, а потом обдумаем, что нам дальше делать. Держи вот сумку, доставай из него сискал, сыр и курдюк. Что Бог дал.

Он сунул Мехди в руки сумку, с которой вместо завязки свисал длинный ремешок. Муталим и удивиться не успел, как ремешок обвился вокруг его запястий и туго скрутил их.

- Ты что делаешь? - попытался вскочить несчастный, вскочить и высвободиться.

Но всадник, прижав хилого юношу сильным телом к скале, сделал узлы.

- Та-та-та! Теперь поздно. Только рукам больно сделаешь.

- Да кто ты такой есть?

Всадник вскочил на ноги, весело отдал честь:

- По приказу Советской власти лейтенант НКВД Хачкиев Чоби Ахмедович явился для поиска скрывающихся в горах бандитов-одиночек. Имею орден за боевые заслуги. Вот, если я тебя живым и здоровым доставлю в Буро *, еще получу.

- А если я откажусь идти?

- Я тебе прострелю ногу, взвалю на осла и так доставлю куда надо… или голову отвезу.

Сумку с провизией он поднял с земли, отошел на свое прежнее место, основательно подкрепился, попил из фляжки воды.

- Может, будешь в обиде, но мне придется тебя пристегнуть к ослу. Знаю, для ингуша это оскорбительно, но ты этого заслужил. Вместо того, чтобы трудом или учебой в советской школе строить социализм, ты затратил девять цветущих лет, обучаясь у невежественных мулл… обучаясь науке обманывать неустойчивых темных людей. Религия - опиум народа! Слыхал? Ты иди осторожно: осел лягается.

Караван двинулся в сторону долины.

Изредка оборачиваясь в седле, энкеведешник продолжал «просветительную» пропаганду.

- Я сам сын муллы. Не слыхал про Ахмад-муллу, а еще завистники прозвали его Бу…-Ахмад! Ты думаешь, что мне за него стыдно? Нет. Молодец батя! Взял от жизни все, что мог. - Он захохотал.

Как достать перочинный нож из кармашка?

Его пристегнули к вир-кодж * на длинной веревке. Это было удобно. Достать из кармашка нож, достать незаметно. Энкеведешник разболтался. Он считает юношу глупым, никчемным семинаристом, а издевается для собственного удовольствия, ибо есть у него потребность ежедневно поиздеваться над кем-то.

Осторожные, ловкие и гибкие пальцы подтолкнули нож снизу. Нож не застрял, а скользнул вверх. Он зажал его в ладони правой руки. Но как раскрыть лезвие, если левой до него никак не достать.

- А знаешь, чьи это осел и овцы? Я тебе скажу, чтобы не скучал. Чавдара Хасана. Старый ишак задумал равняться с опытным чекистом. Видишь вон ту маслобойку с двумя ноздрями, что торчит из мешка на осле. С этим оружием он вздумал сопротивляться мне. Кричит: «Я тебя сейчас свинцом накормлю!». «Ладно! Ладно! - говорю, - ты храбрый старик - я отступаю. Ты меня напугал». Отъехал на расстояние недосягаемости для гладкоствольного оружия, снял свой карабинчик и срезал его первым же выстрелом. Власти надо покоряться, непокорных ждет смерть. Глупые ингуши этого не понимают. Теперь поймут. Им хорошо объяснят, что такое советская власть. И тебе объяснят. Я тебя живого доставлю. Помнут, конечно. Нос сломают, зубы выбьют, ребра…, но жив останешься. Еще меня благодарить будешь. А здесь в горах все равно истребители убьют. Это точно! Как наш комиссар говорит. Эти барашки на шашлык нашему взводу. Човдара Хасану они уже ни к чему. Там этой баранины видимо-невидимо. Вот, куркуль! Под носом у советской власти развел целый капитализм! А ты молчишь? Ты всегда такой молчаливый? Ну, молчи, молчи, но думай, как встать на правильную дорогу, а то смерти не избежишь. Знаешь, что Владимир Ильич Ленин сказал: «Кто не с нами - тот против нас!». И еще он сказал: «Красный террор - наше право!». Вот у кого бы тебе поучиться. Но куда тебе! Красный террор! Красивое слово: тер-р-рор! Тер-рор!

Мехди улучил момент, когда энкеведешник направился заворачивать отлучившуюся овечку, поднес нож ко рту и зубами отрыл лезвие. Радостное тепло прошло по всему телу. Лезвие было отточено так, что им брили голову. Он изловчился и нажал кончиком ножа на тугой ремешок. Второпях порезал себе руку и разрезал ремешок сразу в двух местах. Руки были свободны. Достать двустволку и убить? А если она не заряжена? А у него карабин. Мехди просто намотал веревку на руки, чтобы Чоби ничего не заподозрил. Спокойно! Аллах подскажет, как дальше поступить. Выручал до сих пор - выручит и сейчас.

Вот поворот, тропа здесь ссужалась. Чоби остановился, пропуская вперед овец.

- Чох! Чох!

Мехди сбросил веревку на землю, схватил первый попавшийся под руку тяжелый камень, подкрался и нанес со всей силой по темени всадника. Тот издал звук на подобие звериного рыка, закачался, откинулся назад, начал валиться с седла. Конь и не пошевелился. Мехди бросился на врага, сперва опрокинул его на спину, сорвал с него шубу. Под шубой - чекистская форма офицера, ремень с портупеями, револьвер. На груди - награды. Муталим действовал спокойно. Этот негодяй или мертв, или без сознания, потому что голова бессильно болтается то в одну, то в другую сторону. Чувств никаких не испытывал, кроме брезгливости.

Прежде всего, опоясался снятым с чекиста ремнем, почувствовал тяжесть оружия на правом боку. Потом деловито опрокинул это размякшее тело навзничь и портупеями туго перевязал ему руки за спину. Так вернее: зубами не достанет; усадил его, прислонив к скале. Он был жив - он дышал. Шея вся залита черной кровью. Надо бы добить. До сегодняшнего дня он не убил ни одного живого существа. Однажды у одного алима он вычитал такую мысль: самые сокровенные знания открываются тому, кто не исторг насилием ни одну душу из живого тела, чьи руки и душа вполне чисты. Мехди хотел остаться таким. Но, видимо, не судьба. А где теперь учиться будет? Неужели никогда больше не раскроет священные джеи, как ворота в таинственный мир?

Мехди отвел лошадь и привязал его к колючему кустику.

- Бедный ослик, ты потерял сегодня старого доброго хозяина. Жалко?

Ослик мотнул головой, как будто в самом деле сокрушался о гибели старого Хасана.

Мехди достал двустволку, потому что умел из нее стрелять: еще в детстве друг Гири научил. Осенью они ходили за орешками в лес и брали с собой ружье. Дважды сам стрелял в большой гриб на дереве, но не попал. А Гири отошел еще на двадцать шагов и разнес этот гриб. Вот как надо стрелять! Ладно. Этому еще предстоит учиться. Видимо он учился не всему, чему непременно следовало научиться: мы живем в таком мире.

Ружье было разряжено. Порывшись в мешке, муталим нашел старый истрепанный кожаный патронташ, а в нем полно патронов. Некоторые были бумажные. Мехди слышал, что бумажные - печатные, очень надежны. Он зарядил оба ствола и подошел к чекисту. Тот приходил в себя. Водил головой из стороны в сторону, тупо уставившись в землю, услыхав шаги, поднял голову. Лицо исказилось от боли и непонимания того, что произошло…

- Что ты со мной сделал, глупый…

- То, что ты собирался сделать со мной.

- Э, ты уже научился говорить.

- Я всегда умел говорить.

- А почему всю дорогу молчал?

- Не с кем было говорить.

- А я?

- Ты? Ты не человек, ты - безжалостный зверь. Со зверями на человеческом языке не говорят.

- Тебе, глупый, лучше пойти со мной в Буро и сдаться властям. Обещаю, что тебя отправят к семье.

- А тебе лучше приготовиться к смерти. Произнеси шахадат *. Я тебе дам на это время. Возьму твою кровь за кровь старика…

- Да пошел ты… - он осекся: щелкнули взведенные курки и два ствола нацелились ему в грудь.

«Отважный» чекист повалился на землю, взмолился самым жалобным голосом:

- Именем Всевышнего Аллаха заклинаю тебя - не стреляй! Именем Великого Пророка! Именем святых устазов! Я сделаю все, что ты скажешь. Вспомни Светлый Коран, который ты так много раз читал? Я умоляю! Я стану мусульманином. Но что мне сделать? Ради Аллаха! Ради Аллаха!

Стволы опустились. У Мехди дрожали руки: негодяй хитрил, но он произносил такие слова, такие имена, перед которыми благоговейно склонялись руки, ноги, чело и душа.

- Хорошо, я продам тебе твою жизнь в обмен на знание.

- Знание. Какое знание? - изумился тот.

- Научишь меня стрелять из своего пятизарядного ружья.

- Ты не умеешь?

- Меня учили добру, а оружие приносит страдание. Теперь я вынужден взять его в руки, дабы противиться злу. Покажешь?

- Да. А ты потом развяжешь мне руки.

- Руки я тебе не развяжу. Так пойдешь.

Карабин висел на луке седла. Мехди сел в трех шагах напротив чекиста и положил оружие на колени.

- Говори коротко и понятно. Ты назвал меня глупым. Это неправда. Говори.

- Вон с правой стороны затвора ручка с круглым шариком на конце. Толкни его ладонью вверх. Так, правильно. Теперь отведи до отказа назад. Веди до отказа вперед и вниз. Винтовка заряжена.

- Неужели? Так просто?

- Если не веришь, подними ствол вверх и нажми на спусковой крючок.

Мехди так и сделал - прогремел выстрел.

Потом он научился у него заряжать магазин и ставить на предохранитель.

- Наш торг состоялся - можешь идти.

- Развяжи меня, а! Ну, пожалуйста.

Мехди более не произнес ни слова. Молча пристегнул ослика к луке седла. Ружье взял в руки, винтовку перекинул за спину и поехал тихим шагом в сторону гор. Так началась его боевая жизнь.

Чтобы не возвращаться к нему более, расскажем коротко о дальнейшей судьбе «славного» чекиста Чоби Хачкиева. Он добрался-таки до города. Отойдя с километр от того злосчастного места, Чоби присел на корточки спиной к шершавому камню, без особого труда растер ремень портупеи, освободил руки.

На всякий случай он снял погоны, орден и две медали, документы завернул в платочек и спрятал за пазуху. Кто его знает, с кем придется встретиться. Все обошлось.

В одиннадцать часов лейтенант Чоби Хачкиев заявился в Шолхи в НКВД. Где казенная лошадь и табельное оружие? Нет. Объяснения не слушали. Его били два дня, требуя подписать признание в «пособничестве». Но он плакал, скулил, кричал, но не подписал. Продержали четыре месяца в каталажке и отправили к семье в Казахстан. Там весной сорок пятого года его убил колхозный сторож при попытке украсть посевное зерно. Кражу взвесили - семь килограмм и четыреста грамм…

* * *

- Эй, молодой человек, просыпайся! Ты забрался в эти дебри, чтобы основательно выспаться? Там, откуда ты пришел, тебе мешали?

- Мешали, очень мешали, - произнесли его губы тихо, но глаза медлили открываться: сон был слишком сладким.

- Мы хотели бы поговорить с тобой. Может, откроешь глаза? - Эти люди рассмеялись. - Салам алейкум!

- Ва алейкум салам! - вздрогнул Мехди.

Он потряс головой, шевельнул плечами и глянул на четырех вооруженных людей, которые изучающе рассматривали его.

- Кто вы?

- Мы-то - мы! А вот кто ты такой и что ты тут делаешь?

- Я - Мехди, муталим. А тут я… я бежал.

- От кого?

- От солдат.

- А где добыл коня, осла и винтовку?

- Отобрал у Чоби Хачкиева.

- У Чоби? Его-то мы ищем. Где он?

- Я ему завязал руки назад и отпустил.

- Почему не убил?

- У нас с ним договор получился, а договор нельзя нарушать. - Мехди стал рассказывать, но те мало что поняли.

- Пошли. Тамада узнает, что ты за птица, - абрек хотел взять у него винтовку, но Мехди не отпустил.

- Это мой первый трофей. Убери руки. Пошли к твоему тамаде.

Через несколько часов они были на месте. Ахмад сразу узнал юношу:

- Ва-а-й, Мехди, ты как попал сюда? Мой односельчанин, - пояснил он абрекам.

Час признания в любви

Рассвет только намечался. Эльби вывел коня, чтобы навестить пастуха на дальней овчарне. В ворота постучали. Удивленный такому раннему посетителю, мужчина открыл калитку. И еще больше он удивился, увидев перед собой запыхавшегося сына. Вчера вечером он отправился в гости к родственникам по матери и намеревался пробыть там несколько суток. Выехал на коне, а вернулся пеший. Одно понятно, что не с добрыми вестями он пришел. Но мужчина никак не выдал себя перед сыном, спокойно спросил:

- Где твой конь?

- Дада *, людей выводят.

- Как выводят?

- В Сибирь угоняют, изгоняют из Отечества.

- Каких людей?

- Всех людей нашей крови. В горах полно солдат. Я сбежал. Солдаты гнались за мной и стреляли. Сюда тоже придут, как только утренний туман рассеется и наши башни видны станут. Солдат столько, как саранчи…

Он стоял и молчал. Потом швырнул плеть на землю, а коня привязал.

- Поди, разбуди всех домашних.

Сын пошел исполнять волю отца.

«Смотри, долго эта беда была на устах людей - теперь сбылась. Еще царь Николай, говорили, хотел нас изгнать с родных мест. Но не верилось. Вот он этот день! Что же делать?»

Долго он еще стоял посреди двора в раздумье. Начали вырисовываться из тьмы вершины гор и скалы. Мелькнули отсветы зари. Значит, где-то там, далеко-далеко, солнце уже восходит. Но до нас оно доберется не скоро. Снег на склонах белел неземной чистотой. Снизу доносился шум реки.

«О, Господи! Как отсюда уйдешь?! И что нас ждет там, на чужбине? А когда умрешь, как можно улечься в неродной земле?»

За гребнем горы виднелись верхушки солнечных могильников. Все шестнадцать поколений его предков лежат там. Эльби до сих пор считал, что и сам, когда придет его час, ляжет там, рядом с ними.

Наконец дневной свет полностью одолел тьму, и горец окинул взором родные скалы и опять произнес: «Как отсюда уйдешь?»

Размеренной походкой он направился к дому. Из дома неслись плач и стенания женщин. Сердце дрогнуло. Отпустил ручку двери и замер. Стоял с минуту. Потом надвинул шапку до самых бровей, открыл дверь и шагнул в дом.

Ему бы легче девять раз испытать муки смерти, чем сделать этот шаг. Тяжелый был этот шаг. А что творилось внутри!

- Прекратить! - сказал он резко, взял трехногий стульчик и сел у камина.

Он казался абсолютно спокойным. Поправил щипцами угли в очаге и стальным голосом произнес:

- В день, когда торжествует враг, плач ничего не дает, кроме слабости. Враг получает удовольствие. Потому-то он и враг, что радуется твоему горю. Нельзя давать ему этой радости.

Он поднял голову и взглянул на свою семью. Рядом на нарах сидела жена Хани. Три снохи утирали слезы, пытались как-то унять страдание сердец и теснились к свекрови. Напротив отца у двери - трое сыновей. Испуганные детишки присели в постели, завернувшись в одеяла.

Взоры всех были направлены на главу семьи - что он скажет, то они и исполнят.

- Этот день предсказан нашими предками. Самый тяжелый день для нашего народа. Такова воля Всевышнего. Имейте терпение. Кому Господь продлит дни жизни, тот вернется на Родину. Ничего. Женщины, поднимите быстро детей, оденьте потеплее. Соберите вещи, без которых не обойтись. Время не тратьте зря. Нужно спуститься в долину раньше, чем солдаты поднимутся сюда.

А сыновьям приказал:

- Мальчики, выводите коней и мулов, погрузите на них зерно и муку, снимите с крыши сушеное мясо. Остальное женщины соберут.

Два старших сына вышли, но младший остался, порывался что-то сказать. Отец понял, что у него на уме и резко приказал:

- Иди и ты.

Тот вышел.

Не прошло и двух часов, как животные были нагружены и подготовлены к пути.

Гнездо, свитое много столетий назад, опустеет. Клан собрался во дворе.

- Итак, слушайте меня внимательно, - Эльби положил свою сильную руку на рукоять кинжала и твердым взглядом окинул всех. - Как бы тяжело вам ни было, держитесь согласия, стойте друг за друга. Мужества не теряйте. Главное - сохраняйте детей, наше потомство. Как только станет возможно, возвращайтесь домой. Не прельщайтесь чужбиной.

- Разве ты не идешь, Дади *, с нами? - опередил всех младший сын.

- Сам я не пойду, - ответил Эльби, - я останусь здесь. Если я сегодня уйду, то никогда уже не вернусь.

- И мы не пойдем, если не пойдешь ты, - зароптали сыновья.

- Вы пойдете. Вы молоды. Вы еще успеете вернуться.

- Как мы можем уйти, оставив тебя одного?

Это была самая тяжелая минута, минута расставания с семьей. Эльби понял, что может проявить слабость, и повысил голос:

- Вы - моя семья. Ваше дело исполнять любое мое указание. Пошли! Погоняйте животных. Хай! Хай! - прикрикнул он на мула, что стоял рядом с ним. - Двинулись! Пошли!

Сыновья, с детства приученные беспрекословно слушать повеления отца, нехотя сделали первые шаги.

- Дади… - дрогнул голос старшего, - люди будут упрекать нас, что бросили отца одного, почему ты навлекаешь на нас такой позор?

- Прекратит разговоры! - закричал Эльби. - Погоняй! Погоняй!

- Где Нани *? Нани где? - подняли переполох снохи. - Подождите Нани.

Оглянулся вокруг себя Эльби, жены он во дворе не увидел. Он быстрыми шагами направился к башне. Раскрыл дверь и на пороге замер от удивления: Хани сидела у камина, словно ничего и не случилось.

- Ты что задумала? Почему задерживаешь людей? - он придал своему голосу суровый оттенок.

- Я никого не задерживаю, Эльби, - ответила она, как всегда, спокойным голосом.

- Собирайся немедленно!

- Сегодня я не послушаюсь тебя, Эльби. Мы вместе прожили сорок один год, и ни разу я не возразила тебе. Сегодня не говори мне то, чего я не смогу сделать.

- Тебя ждут сыновья.

- Я вышла замуж за тебя. Сыновья появились потом. Я с тобой, Эльби. Не пойду туда, где не будет тебя. У супругов «колыбельки врозь, а могилки рядом», - говорили древние. Мое место рядом с мужем.

- Да сгину за твои беды, Хани! - взмолился Эльби. - Дети ждут. Собирайся! Не шутки шутить остаюсь я. Поторопись. Богу не понравится, если ослушаешься меня.

- Бог простит: я подавала бедным, соблюдала пост, творила намаз и держала язык - он это учтет. И ты простишь, Эльби: я тебе родила детей, чтила твоих родных, обслуживала гостей. Ты это не можешь забыть, Эльби.

- Хани!… - вырвалось у него. Слова застряли тугим горлом в горле. - Хани, ради Бога!

- Э, Эльби, ты же мужчина! Что я вижу?! Мы же с тобой готовимся к газавату *. А вдруг кто-то из детей это увидит. Пойди, отошли их, а я уже распрощалась с ними. Держись, Эльби, крепись! Будь сильным.

Широкой ладонью он утер навернувшиеся слезы, устыдился жены, и выскочил во двор.

- Уходите, мы остаемся, - промолвил он грустно.

- И Нани остается? - спросил средний сын.

- Остается.

Сын решительно двинулся к башне. Тогда Эльби положил руку на рукоять кинжала и грозно прорычал:

- Повернись назад! Уходите!

Больше никто не возражал. Нагруженные животные двинулись со двора, за ними - женщины и дети. Сыновья, что стояли в молчании, опустили головы, надвинули глубоко на глаза шапки и тоже поплелись в след.

Этот караван по узенькой тропке поднялся на вершину перевала.

Собака, что сидела на привязи под навесом, вдруг завыла прерывистыми рыданиями. Потом заревел скот, а за ним заблеяли овцы. И это продолжалось долго.

Эльби стоял посреди двора, скрестив руки на груди. Тело сделалось каменным.

На самой вершине перевала семья остановилась и оглянулась назад. По телу мужчины прошла судорога, а из груди вырвалось рыдание, подобное звериному рычанию. Или дать волю сердцу, или сдержать - тогда лопнет сердце. Но его спасла мать его огня *. Она спросила с порога:

- Эльби, ты совершил утренний намаз?

Мужчина отрицательно мотнул головой.

- Помолись, пока есть время.

Она была в том наряде, в котором переступила этот порог невестой.

Нагрудные украшения, шапочка и шифон сверкали в лучах восходящего солнца, вроде вся она была соткана из серебра и золота. Пораженный Эльби взглянул на жену - как мало что убавилось от ее красоты за эти сорок лет! Красота мало тает там, где жизнь супругов течет спокойно, согласно. Они так и жили. И потомство учили этому.

Пока Эльби творил намаз, Хани занялась приготовлением завтрака, как в дни своей молодости, до прихода в семью снох.

Они поставили шу * у окна башни и уселись завтракать вдвоем. Давно так не было. Ели спокойно, передавая еду друг другу, слов не произносили, разговаривали взглядами.

Потом Хани стала мыть посуду, а Эльби стал собирать свое оружие. Все принес, даже старый лук. К луку прилагались стрелы - перевязанный ремешком сноп. Этим луком его сыновья охотились на горных уларов, ранней осенью, когда птицы были упитаны.

Восемь ружей и два пистолета. Целый ворох оружия. Каждое огнестрельное оружие представляло свою эпоху. Особо выделялось старинное ружье с массивным восьмигранным прикладом. Это фитильное ружье. Оно приводилось в действие от зажженного трута. Когда-то это было славное и грозное оружие. Его приобрел прапрадед Эльби. За ним осуществлялся особый уход, потому-то и вид у него был совсем свежий. С ложа на ремешке свисал медный стаканчик-мерка. Засыпали мерку пороха, забивали туго пыжи, а потом - целую горсть картечи. Зарядил и приставил к стенке у бойницы, вставил в замочек сухой фитиль из трута. Рядом поставил три заряженные кремневки.

У другого окна поставил короткие казачьи однозарядные карабины. На стульчик положил патронташи для них. Пятизарядный карабин и новенькую солдатскую винтовку поставил у главного окна. Набил барабан револьвера.

Эльби забивал пыжи в кремневый пистолет, когда Хани внесла в дом полный кудал * свежей родниковой воды. Он бросил одобрительный взгляд на жену и стал точить кинжал до такой остроты, чтобы им можно было бриться.

Все. Теперь все готово и все под рукой.

- Хани, - сказал Эльби, присев у окна, - теперь мы с тобой готовы к достойной смерти.

Жена принесла стульчик и уселась рядом, бросила несколько странных взглядов на мужа, чему-то про себя улыбнулась. Что-то хотела высказать.

- Ты что-то вспомнила? Чему улыбаешься? - заинтересовался Эльби.

- А ты ответишь на мой вопрос, не посчитаешь унижением для себя?

- Отвечу, если я это знаю.

- Ты это знаешь. Как тебе этого не знать?

- Спрашивай тогда.

- Эльби, ты как это надумал жениться на мне?

- Ну, так, как и другие.

- Ты посватался ко мне, потому что просто пришло время жениться, или потому что полюбил меня и выбрал из многих?

Эльби от удивления даже откинулся назад к стенке.

- Пойми, Эльби, сегодня это очень важно для меня. До сих пор я таила это в душе, надеясь спросить тебя на одре смерти. Теперь наступил такой час.

Мужчина подумал и ответил:

- Я женился на тебе по любви. Ты стала для меня хорошей хозяйкой. Я был с тобой счастлив. Прости, если что было не так, если обидел чем…

- Я тебя простила и да простит тебя Бог. И ты меня прости.

- И я простил тебя, Хани, хоть не припомню за что…

Она придвинулась к нему, сняла с него шапку, крепко обняла за шею и поцеловала в самую макушку.

- Теперь я не боюсь всего этого керастанского * мира: главное для женщины я получила - ответ на свою любовь… Эльби, мы войдем с тобой в рай рука об руку!…

В это миг на перевале показались солдаты. Шли спокойно, с винтовками за плечами, переговариваясь между собой. Они надеялись на свою силу, и не ожидали, что в этой глухомани кто-то окажет им сопротивление.

- Господи Всесильный! - произнес галга *, - Ты свидетель тому, что на мне нет ни капли человеческой крови, и я всю жизнь остерегался этого. Благослови наш газават! За потушенный наш очаг! За разоренное наше гнездо! За изгнание народа! Аллаху акбар *!

Патрон ушел в патронник.

Солдаты остановились около большого камня в несколько десятках шагах от башни. Один из них рассказывал что-то забавное, остальные слушали и смеялись. Потом они достали из карманов кисеты и стали сворачивать цигарки. Эльби решил, что не даст им затянуться.

«Нет, так не годится, - решил он. - Надо дать им знать. Разве я не галга!»

Он прицелился и выстрелил в синий камень, у которого стояли враги. И это был единственный его выстрел, который не настиг своей жертвы.

Перепуганные солдаты схватились за винтовки, стали озираться, желая понять, откуда был произведен выстрел. Разгадка была проста: у бойницы башни вился сизый дымок. Солдат-весельчак стоя выстрелил туда, но повторить выстрел не успел. Из башни раздался выстрел. Он всплеснул руками, и мертвый упал у камня. Второй бросился прятаться. Его смерть настигла в прыжке.

- Ты сразила его, Хани! - улыбнулся ей муж.

- Ты же знаешь, Эльби, я же из тайпа * Гурхоев, - ответила жена, целясь в следующего.

Полный солдат бросался то туда, то сюда, ища место, где спрятать свое упитанное тело. Он приполз к камню, но за ним лежали другие., ему места не хватила. Он скатился в яму справа от камня, но она была неглубока, он весь туда не вмещался. Смерть преследовала его, и он это осознавал к своему ужасу. Раздался выстрел. Солдат изогнулся и свесился из своего укрытия, перевернулся на спину. Он еще был жив. Над ним висело чистое небо, без единого облачка. Горы сверкали чистотой и белизной. Но это все было чужое. Никакого сострадания к чужеземцу! Испуская дух, в этих диких горах, неизвестно от чьей руки, он произнес вместо молитвы - проклятье! Кого прокляли этим посиневшие губы? То знает один Бог.

Остальные бросились в разные стороны, спасать свои души, а многие из них падали на бегу, сраженные беспощадной рукой. Те, что побежали к перевалу, остановились, увидев новый отряд, идущий им навстречу. Склоны покрылись серыми шинелями. Те, что спаслись бегством, руками показывали на башню.

Офицер дал приказ - солдаты показывали на башню.

- Ну, Хани, держись! Не поддаваться страху!

- Твоя жена, Эльби, из тайпа Гурхой! - ответила Хани. - Гурхой умеют держать оружие!

Начался бой.

Солдатская волна вплотную подкатила к башне. Тут Эльби зажег фитиль самого старого ружья. Раскаты грома сотрясли округу, верхняя часть башни скрылась в густом черном дыму. Солдатскую волну отбросило назад. Одних сразила картечь, другие бились на земле в предсмертных судорогах.

- У них там пушка! - в ужасе крикнул какой-то солдат.

Но пожилой офицер вскочил на камень, подавая солдатам пример отваги. Он размахивал пистолетом, приказывал и кричал:

- Вы испугались дикарей, трусы! На штурм!

Эльби стало жаль убивать такого смелого человека. «Нет, - подумал он потом, - иная собака бывает такой свирепой». Офицер качнулся и скатился с камня вниз головой.

Тут показался еще один отряд, и бой больше не затихал ни на секунду. Эхом перекликались горные вершины. Шума реки не стало слышно. Даже солнце потемнело от порохового дыма.

Целый световой день продолжался этот ад. Люди щедро оросили землю своей кровью. Горели все постройки. Строили веками - сгорели за несколько часов.

Бой внезапно стих.

- Слушай, Витек, ты там был наверху, в башне?

- Только вот оттуда.

- Много их там было?

- Двое. Старик и старуха.

- Двое?! Только двое? - переспросил товарищ. - Двое, говоришь? А как же так?

Тот пожал плечами.

Они оглянулись вокруг - в наступивших сумерках на снегу чернели тела убитых солдат. Их было так много!

- Вот, зверье! - выругался солдат.

Очаг потух навсегда.

Детеныши- птенцы ушли в изгнанье. А, выкормившие их, старый орел и орлица купались в собственной крови средь бушующего пожарища.

«Вот, звери!»

А судить будешь Ты, Господь Всесильный!

Старик и могила

Эту надгробную стелу Старик вытесал сам и установил у изголовья своей будущей могилы восемь лет тому назад. Он тогда сильно болел и подумал, что его призывает Всевышний. Нет, выздоровел! Врытый в землю чурт * красовался на самом краю поля, над обрывом. И место он выбрал сам с расчетом, чтоб могила не мешала пахарю вести ровную борозду. По-над обрывом Старик насадил акации. Они принялись и стали могучими деревьями. Их корни ушли глубоко в землю, они там внизу находят щели меж скалами и пробиваются туда. Склон укрепится - оползня не будет. Лежи себе спокойно в своей могиле до Судного Дня и ни о чем не беспокойся!

Чурт все эти годы стоял накрытый домашним сукном, а сегодня утром Старик снял сукно и стал рыть могилу так, чтоб стела оказалась у изголовья - так положено.

Он рыл могилу и читал наизусть молитвы - суры Корана. Он, хоть и неграмотный, но главные молитвы знает наизусть. Да и кого позовешь? Нет никого. Всех погнали на чужбину. Сегодня утром со скалы кричал человек:

- Воа-а, Старик, ты меня слышишь?

- Слышу.

- Бросай все, спускайся вниз в долину. Всех, кто носит круглые папахи, изгоняют из отечества. Садись на коня и скачи туда, где живут твои сыновья. Может успеешь…

Этот человек желает ему добра, да благословит его Господь! Но Старик никуда отсюда не пойдет. Его час настал. Никто вечно не живет на этой земле. Он пожил и хорошо пожил. Щедрой рукой оделил его Творец и благами и радостями, конечно, не обошлось без горя и страдания.

Да, о Черной Среде - дне изгнанья он слыхал от своей бабушки - матери отца. Она рассказывала, что однажды эти горы, эти долины опустеют, а в галгайские поселения будут без оглядки забегать дикие звери. Так было суждено.

Старик не растерялся. Преспокойно совершил омовение во дворе, взял лопату и направился к своему чурту. Когда он стянул с него сукно, показалась эпитафия - аккуратные письмена, вытесанные его же рукой. Один муталлим нанес карандашом, а Старик точно по линиям вел свой стальной резец. И красиво получилось. Сказали, что ошибок нет.

Это очень хорошо, когда ты все сам делаешь для вечного покоя.

Старик погладил чурт и стал отмерять лопатой свой рост, но так, чтоб ему там не было тесно. Не один день, ведь, и не один год лежать придется, может тысяча - никто не знает, когда наступит Киамат *. Провел по земле черту.

Он сел у края будущей могилы лицом к югу, прочел «Ясин» * и стал рыть себе могилу. Рыл, молился и думал о своей жизни.

- Слава Тебе, Царь Небесный! Ты был добр ко мне!

Он трижды был женат. Наверное, первый раз не в счет. Разве это женитьба, если ни разу не разделил ложе с невестой. Молодость. Погорячился. Увидел эту красотку в соседнем селе, понравилась. Через два дня увез. Переполох большой поднялся. Еле-еле примирились. Уплатил большой штраф. Сыграли свадьбу. Третья ночь. Он открывает дверь комнаты и с порога брякнул:

- Ты меня ждала?

Невеста не отвернулась, стыдливо прикрыв лицо, а прямо посмотрела ему в глаза:

- Мужчина, ты поступил со мной, как хищный зверь с добычей. Молю Бога и буду молить, пока буду жива, чтоб он с каждым восходом солнца посылал тебе по одному несчастью.

- За что же?… - вырвалось у него.

- За мое сердце, разбитое тобой.

Она показала пальцем себе на грудь:

- Тут сердце и оно готово разорваться. Можешь теперь меня резать на куски и кушать. Ты добился моего мяса.

Он так и остался стоять на пороге.

- Возьми свое проклятье обратно.

- Не возьму! И ты не сможешь заставить меня это сделать ни кнутом, ни кинжалом.

- Я не прикоснусь к тебе, пока ты не снимешь с меня это проклятье.

- Ах, значит, я умру девственницей! - она горько усмехнулась.

Он постоял и вышел. Никто не узнал о том, что произошло между ним и невестой в ту злосчастную ночь.

Они прожили четыре месяца в одной комнате, на разных кроватях, ни разу не видели друг друга обнаженными.

Потом она ушла, то есть он ее отправил домой. Когда она садилась на телегу, обернулась и сказала:

- Я прощаю тебя, пусть простит тебя и Бог.

Ему стало хорошо.

А через полгода к нему под вечер заявился один бяри *, но во двор входить категорически отказался, сославшись на торопливость.

Расспросили друг друга как положено по обычаю, а потом гость сказал:

- Я пришел к тебе с одним вопросом. Если откажешься отвечать, нечего делать, уеду огорченный, каков бы этот ответ не был.

- Спрашивай.

- По какой причине ты отправил к отцу свою невесту?

- Причина в том, что она меня не любила. У нее было что-то другое на уме.

И он рассказал этому незнакомому человеку то, что произошло у него с ней.

- Выходит, что она ушла от тебя девственницей?

Гость сильно разволновался. Этим он выдал себя.

- Хочешь знать больше? - он схватил гостя за пояс. - Даю тебе мужское слово: эти четыре месяца я видел обнаженными только ее лицо и кисти рук. Я с ней даже не разговаривал. Что ты еще хочешь знать?

У гостя на лбу выступил пот. Горячо попрощался и уехал, а через неделю женился на ней.

Взрослая жизнь Старика началась с честного поступка, говоря точнее, со страха перед Богом.

Он тогда сильно испугался. Зато потом был счастлив. Имел двух жен. Обе - красавицы, обе - по согласию вышли за него. С первой прожил тридцать лет, ни разу не поссорившись. Вторую похоронил девять лет тому назад - у них была большая любовь. Сколько ему теперь лет?

Старик перестал копать и задумался. В девятнадцатом году, когда пришли «большаки», ему шел восемьдесят первый год. Он вместе с другими горцами штурмовал Буро. Большаки тогда много чего обещали: свободу труда, свободу веры, свободную жизнь, мир… Мира не стало. Жизнь превратилась в кошмар. Верующих машинами вывозили за город и расстреливали, за лишнюю корову - выселяли на чужбину. А что было бы, если победили «белые»? для нас, галгаев, ничего хорошего. «Большаки», «белые» - это они меж собой что-то не поделили, а нам и те и эти - враги. Да воздастся им карой Божьей за все, что они сотворили с нашим народом! Старик об этом молился, стоя по пояс в своей могиле. Да раскроются врата Ада для их предков, что изгоняли из жилищ наших предков. Да падет кара и на тех, кто сегодня гонит наших людей на чужбину, и на их потомков, ибо дети несут ответственность за преступления отцов. Амин!…

Лопата стукнула о камень. Все. Дальше сплошной камень. Яма ему по плечи. Хватит с него. Он стал устраивать лахт *.

Покончив с этим, он пошел через поле ко двору за дубовыми ипхами *, которые уже много лет стояли готовые в сарае.

Он присел на эти доски отдохнуть и призадумался. Ух ты! Как он мог этого забыть?! Он должен лечь тут, именно в эту могилу, а если они захотят его увезти? Нет, тому не бывать! Он рывком вскочил и направился к сакле. Возвратился с кремневым ружьем и сумкой к нему. Отмерил и засыпал порох, забил пыж, загнал пулю. Подсыпал порох на полку замка. Все надежно. Осечки допустить нельзя.

Он их хорошо знает. У них нет ни чести, ни совести, многие из них даже не знают своих отцов. Это ружье хоть и старое, но надежное. Ни разу оно у него не осекалось. И бьет метко. Нет. Нет! Он не думает о мести. Будь у него даже пушка, он не сможет отомстить за весь народ. Он просто отсюда не хочет уходить. Он хочет лечь в эту землю. Имеет он на это право? Если они захотят лишить его этого права, он будет его отстаивать.

Если бы не они, Господи, эта земля была бы раем! Когда-нибудь, наверное, Ты их истребишь за все злодеяния. Для этого чаша Твоего терпения должна переполниться. Я этого уже не увижу, но оттуда порадуюсь и пошлю Тебе хвалу… Так… Так…

На самом гребне горы замаячили фигуры. Они стали спускаться. Человек двадцать.

Да это они за ним идут. И пусть себе идут.

Старик встал во весь рост и приготовил ружье. Один был на лошади, остальные - пешие. Главное не торопиться и не упустить момент.

Он должен успеть перезарядить ружье. Ему вовсе не важно: попадет он или не попадет.

Наверное, они думают, что у него в руке палка. Пусть думают. Он будет стоять спокойно до нужного момента. Еще чуть-чуть.

Этого всадника с такого расстояния можно и сразить, если глаза не подведут. Пора!

Старик вскинул ружье и выстрелил. Он не стал дожидаться результата - смотреть падает тот с коня или нет, стал четкими, привычными движениями заряжать ружье: порох - пыж - шомпол - пуля… Он не успел дослать шомполом пулю - раздались две автоматные очереди. Старик выронил ружье, закачался и упал у самой ямы. «Алхамдуллилах *! Получилось! Я остаюсь здесь!» он перевернулся и плюхнулся в яму, но сознания так и не потерял. Кровь хлестала из ран, руки скользили по мокрой глине. «На вечный одр - в лахт…» Собрав остаток сил он заполз в нищу, лег на спину и испустил дух.

Солдаты дали уже в неживого несколько длинных автоматных очередей и ушли.

Несколько дней могила Старика так и зияла, пока случайно на нее не наткнулись мстители.

Молодой спрыгнул в яму и оттуда произнес:

- Он все сделал сам, нам остается приставить к нище ипха и засыпать.

Старик все же добился своего - остался, не позволил себя изгнать. Вот что значит конах.

А был уже день третий…

- Лешка, давай так: сейчас хорошенько напоим овец, наложим сено, загоним в пещеру и быстро-быстро пойдем в село - за пять часов дойдем. Переночуем, рано-рано встанем, покушаем горячее и назад. Завтра после обеда будем тут. За это время ничего с овцами не случится. Давай, погнали на водопой. Выгоняй.

- Нет, дядя Оарцхо, Ваш план не годится.

- Почему?

- Да потому, - ответил мальчик, твердо стоя на своем, - сказать Вам почему?

- Скажи.

- Овцы-то, конечно, не подохнут за день, но у Вас молодая жена, которая будет сердиться. А старые родители?

- Что родители? За ними смотрит моя молодая жена. А что ей еще больше делать?

- Если так мало будете бывать дома, то у Вашей молодой жены не будет ребенка.

- Ваи-и! - изумился Оарцхо, - откуда ты это знаешь? Сколько тебе лет?

- Мне пятнадцать, я же говорил. И я знаю, что малыши появляются…

- Лешка! - предупреждающе зарычал Оарцхо, мол, достаточно, слишком далеко не заходи. - Остопарлах *! Все знает. Все!

- Дядя Оарцхо, этому в школе учат.

- Ай, яй-яй! - покачал головой тот, но больше не нашелся, что выразить. - Пойдем?

- Нет, я останусь с овцами, а Вы хоть два дня проведите дома. Родителей порадуйте, с женой побудьте…

- Все-все, хватит, Лешка… - вскинул руки Оарцхо. - Ну, ладно, давай. Я пошел. Что тебе из дома принести?

- Картошки. Ух, как хочу вареной или печеной картошечки.

- Ладно. Принесу.

- И халвы домашней на кукурузной муке.

- Хорошо. Карабин знаешь где лежит?.

- Знаю.

- Только не балуйся, а то беда будет, да и солдаты могут услышать: выстрел в горах далеко слышно.

- Я попусту не буду стрелять - если зверь какой.

Оарцхо сдвинул шапку на затылок и быстро пошел вниз по тропе.

Вот уже второй день он чувствовал необъяснимую тревогу. Что могло случиться? С матерью плохо? Она шестой год сидит в кресле-плетенке: ноги не ходят, а так она здорова, зрение превосходное, кушает хорошо. Может, отец приболел. Ну, если бы что-то такое случилось, за ним пришел бы Марзбик, двоюродный брат. Он себя успокаивал, но душе покойнее от этого не становилось. И мальчик этот тоже… Он оставлял его в горах одного и раньше, вот сегодня ему что-то мерещится. Воллахи *, нельзя так свою душу трепать. Все, что суждено быть - будет и никто это не отвратит. Да и мальчику уже пятнадцать, он вооружен. Кинжал не снимает никогда. Нравится ему носить кинжал. Книгу говорит напишет про свою жизнь в горах, когда война кончится и уедет к себе домой… Ты посмотри, он знает, как дети получаются, а Оарцхо, ей Богу, об этом узнал от парней, когда ему шел семнадцатый, ну, как это дело сотворения человека вообще начинается, то о чем не говорят. А у них об этом в школе рассказывают. Не стыдно потом девочкам и мальчикам друг на друга смотреть? Ладно… Но Лешка хороший! Смелый, не ленивый. А горы любит, больше, чем Оарцхо!. Много знает этих рассказывательных песен, которые стихи называются. Просто слушать охота. Мастера есть люди, эти песни складывать. Он однажды на празднике Революции слыхал такие на ингушском языке. Слова текут, как ручей. Когда кончается, жалко становится. А этот Лешка их знает целый мешок. Хоть и русские песни, но тоже красиво. Слушать приятно, хотя Оарцхо плохо понимает.

- Эшшахь! - вспомнил Оарцхо тот случай, когда в городе за Лешкой гнались базарные люди.

Оарцхо в тот день продал шесть овец из восьми. Остались две овцы и ягненок. Потом в небе самолет загудел, а потом стреляли из пушки. Самолет, говорили, немецкий. Боялись, что бомбу бросит. Базар быстро опустел. Но Оарцхо не бросил своих овец. Он их погнал, спутав вместе, прикрываясь домами. Но бомба, слава Богу, не упала, самолет улетел обратно, откуда прилетел.

- Эй, кунак, держи вора! Держи!

Оарцхо обернулся. По опустевшей улице навстречу к нему бежал подросток, держа на вытянутой руке шампур с шашлыком: наверное, мальчик боялся опустить руку, чтобы не уронить мясо. За мальчиком гнались толстый человек и еще двое.

- Кунак, держи его! А то уйдет.

Как раз, когда поравнялся с Оарцхо, подросток споткнулся о булыжник и упал, шампур отлетел на тротуар. Молодой обогнал круглого и ударил мальчика ногой, обутой в сапог.

- Ой, мама! - скрутился мальчик, схватившись обеими руками за бок.

Тот занес ногу для второго уже прицельного удара, но Оарцхо резким движением отшвырнул его в сторону.

- Ты чего, кунак?

- Ничего. Зачем бьешь? Маленький.

- Он шашлык украл.

- Кушать, наверное, хотел.

- Денег не платил. Он украл. Взял и побежал.

- Нету, наверное, денег.

- А мне какое дело. Да что с ним разговаривать, набить обеим морду! - круглый наступал, воодушевляя остальных. - И вора побить и заступника его гололобого.

- Ты мне морду набить? Ты?!

Оарцхо не в шутку рассердился. Он решительно пошел на круглого. Но «базарные люди» ретировались, отошли на безопасное расстояние и оттуда сделали моральное замечание:

- Чуть что за кинжал хватаются! Так нам воры житья не дадут в городе.

Остальные тоже высказали свои возмущения поведением кунака.

- Яй, круглая бочка. Подожди! - бросил им в догонку Оарцхо. - Где твоя совесть? Три больших человека на одного ребенка - за один шашлык. Это что? Эй-ях!

- Вор он есть вор, что большой, что малый. Его убивать положено.

- Вай-я! Да пропади пропадом твой шашлык! Жареное мясо дохлого ишака!

Оарцхо подбежал к своим овцам, подхватил на руки блеющего ягненка и пошел к ним.

- На, бери за свой шашлык. Хватит?

- В самом деле? Отдашь?

- Да. Бери.

- Это другое дело. Раз даешь! Только ты, кунак, кинжалом не балуй. У вас это запросто.

- Дурак ты, круглая бочка. Большой дурак. Тебе надо было хорошо бить, но негде: везде круглое сало. Иди отсюда!

Оарцхо бросил ему на руки ягненка. Тот схватил неожиданную добычу и побежал, весело перекликаясь с друзьями.

Мальчик к тому времени встал, кривясь на один бок, на лице застыла гримаса боли.

- Что ты воруешь? - пожурил его Оарцхо.

- Кушать хочется.

- Дома надо кушать.

- Нету дома, далеко…

- Где далеко?

- В Ленинградской области. Там сейчас война, там немцы.

- Во-о! А папа, а мама?

- Папы не было - он в тюрьме умер, а мама пропала.

- Как пропала?

- Поезд бомбили. Потом я не нашел ее.

- Эшшахь! Совсем один. Как попал на Кавказ?

- Где пешком, где поездом. На телеге один вез…

- Как тебя зовут?

- Лешка.

- Дяра *, Лешка, твой дел не самый лучший. Ну, ничего, живы будем не умрем…

Так с 1942 года Леша оказался в горах. Пытался Оарцхо отправить его в город и сдать властям, может на учебу определят, да и война ушла от Кавказа - не хочет. Ему нравятся горы, нравятся овцы, нравится кинжал носить.

- Яй, Лешка, когда ты большой станешь, меня Оарцхо, ругать будешь: вот, ай-яй-яй! Сюда привел, овец пасти заставил, учится не дал, батраком сделал. Будешь? Я, Оарцхо виноват. Будешь ругать?

- Не буду.

- Ей Богу будешь!

- Ашшадабилляхи не буду!

Такой спор между ними возникает часто.

- Лешка, когда вырастешь, что будешь делать? Жениться надо, а ингушка за тебя не пойдет.

- Пойдет, куда она денется. Я женюсь на самой красивой ингушке, какая только есть на белом свете. Я ее украду.

- Украдешь? - приходит в ужас Оарцхо. - Это бо-о-ольшой скандал. Не дай Бог.

- Скандал - так скандал. Я скандала не боюсь.

- Я боюсь скандала. Ингушский скандал, Лешка, не бабий драка, а кинжал и винтовка.

- У меня вот кинжал. У тебя тоже кинжал. У нас карабин, еще английская длинная винтовка в скалах. Пусть только сунутся отбирать. Я невесту свою не отдам.

- А если невеста не хочет?

- Захочет. Я ей стихи почитаю, на пандуре сыграю, пока не полюбит меня, не отпущу.

Лешка, действительно, за год научился хорошо играть на пандуре.

- О-хо-хо! - закатывается смехом Оарцхо. - Эшшахь! Лешка жениться хочет, Оарцхо на урдув бараны отдаст.

- Половина отдадите - не обеднеете. Овцы еще народят.

- А если ингуши в Оарцхо дырки сделают?

- Не сделают, дураки что ли. Где они найдут такого зятя, как я? И у тебя я единственный брат. Скажешь не так?

- Это правда!

Оарцхо прячет улыбку в бороде, исподлобья поглядывая на дружка. Он ему очень нравится. Да и почему, действительно, не выдать за него девушку, чем он хуже других? Но обычай такой у народа, выдавать только за своих. А он, Лешка, Воллахи, способен увести, ему отваги не занимать. Но это дело будущего. Сейчас ему пятнадцать. Ну, лет пять-шесть еще в запасе есть. Может, удастся уговорить поехать на родину в Ленинград, поискать родных, может, они не все погибли, когда бомбили поезд, всякое же случается…

В горах шел снег. Под ногами упругая промерзшая земля. Идти легко. Домой всегда идти легко, даже ленивая лошадь поспешает, когда идет к родному стойлу. Состояние тревоги, понемногу рассеялось, Оарцхо прибавил шагу, намереваясь успеть на рузба. Сегодня пятница. Он сходу пойдет в мечеть, отмолится, а потом, с чувством исполненного священного долга, пойдет к родному очагу.

Оарцхо поднялся на самый верх подъема, присел на старый пень передохнуть. Он полез в нагрудный карман, достал старые часы и обнаружил, что на пятничный рузб не опаздывает. Сейчас около одиннадцати, у него еще есть полтора часа. За полтора часа он проделает этот путь дважды. Он спустится в долину, где сельский покос, пересекаемый горной речушкой, поднимется на склон, и откроется вид на село, каждый дом виден, как на ладони. Здесь дорога расширяется, по ней даже арбы ходят вон в тот лес за дровами и за копнами сена. Копен здесь много. Их свозят домой в село, когда мороз. Под копны обычно подкладывают большие ольховые ветки. Приедет хозяин верхом на лошади, привяжет конец туго к ветке, зацепит специальным приспособлением, и поволок в село, и пучка сена не потеряет в дороге.

Возле одной копны Оарцхо заметил сидящего человека во всем белом. Горец свернул с дороги, может человеку помощь нужна.

- Эй, в чем дело? Кто ты?

Человек не отозвался и не пошевелился. Спит что ли? Может охотник? Не похоже. Это скорее всего женщина. Неужели задумала своей силой поволочь копну. Так делают, но очень сильные люди, если у них нет ни лошади, ни вола, ни ослика. Вдова какая-нибудь, а деверя - слабые люди. Бывают такие, как отец говорит, мужчины, у которых гордость в желудке, а не в сердце.

Оарцхо подошел совсем близко. Это была старая женщина… в ночной нижней рубахе, босая и без платка. Она неотрывно смотрела на приближающегося мужчину.

- Ты чего так сидишь? Холодно ведь, без платка и без обуви совсем.

Та не ответила. Оарцхо стало не по себе, но он собрался с духом и подошел вплотную к сидящей. Она смотрела не на него, а мимо него куда-то вдаль. Она была мертва. Это старая Залейха, мать Лукмана, односельчанина, сам он на войне, офицер, большими пушками командует, капитан. Что с ней могло приключиться? Правда она одна осталась, как в прошлом году, младшая дочь замуж вышла. Побаливала старушка. Но как она в таком состоянии и в такой одежде добралась сюда? В беспамятстве? Оарцхо выпрямился и повернулся во все стороны в надежде увидеть кого-нибудь на лошади, чтобы свести тело в село, не оставишь же ее тут: звери могут обглодать. Его взгляд упал на распростертое у кустарника темное тело. Оарцхо побежал к нему. Старик Темарсолта лежал на спине, глядел на небо полуприкрытыми глазами. Он был еще жив.

- Темарсолта, что с вами приключилось? Почему вы здесь? Ты ранен?

Темарсолта повернул голову и шире раскрыл глаза.

- …а-а… Арски сын… беда, большая беда, сын…

- Какая беда? Сейчас я сделаю волокушу и понесу тебя в село. Кто в тебя стрелял? Почему Залейха там сидит?

- Беда, сын, беда… устазы говорили… в среду… в село не ходи, наших людей там нет…

- Куда они подевались? Как там нет?

- …погнали враги… меня оставь, сам уходи… убьют… Там в Волчьем Рву лежат… нас сегодня утром… истребительный отряд…

Волчий Ров тут он, надо спуститься к обрыву.

Оарцхо длинными прыжками побежал туда. Жуткая картина предстала его глазам: во рву вповалку лежали его односельчане - одинокие старики и больные. Их расстреляли. Под ногами автоматные и винтовочные гильзы, повсюду кровь. Он обошел всех, надеясь найти живых. Но они не могли остаться живыми: их изрешетили пулями. Патронов просто не жалели, били и били, пока все не улеглись. Вот Товсари, красавица, болела чахоткой, мечтала вылечиться и выйти замуж. Тело еще мягкое, значит умерла совсем недавно. Оарцхо поправил на ней платье и закрыл веки. И вдруг истошный крик вырвался из груди горца:

- Нани!

В сторонке на ровной площадке бочком в снегу лежала его мать, одну руку вытянула вперед, а второй, окровавленной, прикрыла себе лицо, он упал на холодный труп матери и зарыдал.

- О, Нани! Нани! Какое большое горе! Какой страшный день! Как это могло случиться? За что ж они тебя? Ты кроме добра ничего никому не сделала, даже слова сердитого береглась.

Сын долго сидел у трупа своей матери, обхватив голову руками.

- Ва-а, Дяла! Помоги, не дай мне сойти с ума!

Около часа находился Оарцхо в таком шоковом состоянии оцепенения. Потом собрал все мужество, бегом вернулся к Темарсолта, которого оставил умирающим. Старик отходил. Оарцхо закрыл ему глаза его же башлыком. Раздались выстрели и отдаленные крики со стороны села. Оарцхо спрятался за копну и посмотрел в ту сторону, откуда доносился шум. На гребне горы, за которым находилось село, показались силуэты людей, человек тридцать не меньше. Это они стреляли. Вниз сюда не спускались, оттуда палили. Но в кого? Острый взгляд горца уловил в лощине фигуру бегущего в его сторону человека. Две пули просвистели высоко над головой Оарцхо. Бегущий приближался, увеличивался, а те, что на гребне, стали редеть, значит уходят назад, решили в горы не соваться, чтобы не нарваться на засаду.

- Воа-а! Беги сюда, к копнам. Ты слышишь?

- Слышу! Слышу? А ты кто?

- Я Оарцхо сын Арски из Хамхой-шахара.

Оарцхо вышел из-за копны, бегущий увидел и направился прямо к нему.

Это был юноша с первым пушком усов. Он был при кинжале, а в руке держал старую берданку. Самого юношу Оарцхо не знал, но чей догадался по облику.

- Ты Лорса сын из Нижнего Хутора?

- Я его внук Хасан.

- А где ваши остальные?

- Дед где-то в горах, а остальных увели.

- А ты?

- Я спрятался в початнике. Народ вывели в среду. Вчера спокойно было, но я во всем селе был один. Ночью собаки выли. Эй-яхь! Страшно! А сегодня утром приехал истребительный отряд. Собирали постельных больных и одиночек. Их не разрешали брать со всеми. Говорили, что их повезут в особых машинах с врачами, вылечат и присоединят к семьям. Я видел, как их утром собирали - я на крыше школы прятался: их складывали на арбу, как дрова, один на другого и повезли куда-то в эту сторону. Больные кричали. Бога звали.

- Они там во рву лежат. Их расстреляли всех. С ними и моя мать лежит.

- О, бедняжка!

- Скажи парень: это только с нашим селом так обошлись?

- Нет, всех погнали, весь народ!

- Вот на что намекал Темарсолт: «как устазы говорили…». Парень, я знаю, где находится в горах твой дед, потом сведу тебя туда, но ты должен помочь мне собрать трупы. Так их оставлять нельзя. Мы их вытащим сюда, прикроем плотно сеном, а потом похороним, может завтра. Надо найти людей, нам двоим столько могил не выкопать…

Они вынесли двадцать семь тел из рва, уложили их в два ряда нога к ноге. Снесли к ним тела Темарсолта и Залейхи. Подтянули три волокуши с копнами, сложили на погибших небольшую скирду, так чтобы зверь не добрался до них.

- Ты, парень, спрячешься вон в том лесу. Оттуда хорошо все видно, а я схожу в село, может узнаю что про отца и жену.

- Не ходи туда, Воти: там полное село осетин.

- А они что там делают?

- Вещи увозят, наши вещи. Тебя сразу отдадут истребительному отряду.

- А это что за отряд?

- Они не в военной форме. Среди них разные люди есть: русские, осетины, армяне - разные другие, кроме наших. Они ловят прячущихся ингушей и расстреливают. У них всех новенькие винтовки.

- Я постараюсь тайком пробраться к своему двору.

- Тайком не получится. Знаешь почему? Ну, ты видел муравейник перед дождем. Вот что происходит в нашем селе. Не ходи.

- Нет, я пойду. А ты жди, где я сказал, только огня не разводи, а то приманишь к себе врагов.

Сельское кладбище находилось на высоком холме у околицы. Оттуда Оарцхо увидел то, что творится в его родном селе. Настоящий муравейник. По улицам туда и сюда сновали, бегали люди, из выбитых окон вылетали подушки, матрасы, одежды. Тащили столы, стулья, шкафы и складывали на возы и арбы. Больше мужчин, меньше женщин и подростков. Со всех концов неслась торжествующая «Орайда», чужая речь, такая бодрая.

Оарцхо увидел, как к большому новому дому на краю села (там Бартаевы братья жили) подъехал полный человек в войлочной шляпе, привязал коня к плетню, а сам вошел в дом. Оарцхо быстро сбежал вниз, по овражку вышел на эту улочку, подошел к коню, отвязал его, сел и уехал. Он выехал на главную улицу и влился в бурлящую толпу мародеров. Его с конем сразу притиснули к арбе. Арба была доверху наполнена новыми постельными принадлежностями - по всей видимости поартал * какой-то невесты. На самом верху сидели трое весельчаков. Они пели. Один запевал куплет что-то про макхалонов, * каждый раз, припев: «Вай варайда, хей!». Пели все вместе и закатывались смехом. Встречные и обгоняющие делали какие-то веселые замечания весельчакам, подбадривали и подхватывали на ходу «Варайду».

Напротив сельского совета у ворот Барзиевых двое стариков сцепились, каждый тянул к себе свернутый большой персидский ковер. Наконец один из них упал, ковер тоже упал, а старики катались по земле и тузили друг друга. Их окружили, не разнимали, а стали в ритм хлопать. Очень весело им стало.

На Оарцхо никто не обращал внимания. Его обогнал истребительный отряд на конях. Они все были в гражданской одежде, на голове кепки или простые шапки, но у всех новенькие винтовки. Они выехали во двор школы. Оарцхо повернул на свою улицу. Издали он заметил у своих ворот бричку и мальчика лет девяти, стоящего в ней в рост. Вышла женщина с охапками подушек, бросила в ящик брички, что-то сказала мальчика и ушла в дом. Вышел мужчина со швейной машиной, устроил ее и тоже пошел в дом. Оарцхо, не сходя с коня, въехал в свой двор через открытую калитку. Мальчик с брички что-то резкое и колкое бросил ему вдогонку, слов чужих не понял, но смысл таков: здесь наша добыча, ищи себе в другом месте, мало тебе брошенных домов, полных добра.

Всадник так резко натянул поводья, что конь попятился назад.

Отец Лорс лежал посередине двора лицом вниз, а его молодая жена лежала у ног свекра, а возле сапетки боком лежал Тхаги, старый пес. Под всеми лужи замершей крови.

На него нашло поразительное спокойствие. Он тихо сошел с коня, привязал его к молодой яблоньке и пошел не к убитым, а в дом. Он не думал, а делал то, что подсказывалось изнутри. Взбегая по ступенькам, встретился лицом к лицу с мародерами, которые несли охапки одежд. Они что-то у него спросили по-осетински, а он промолчал.

- Ты кто? Не ошетин? Ждешь мы берем. Иди в другой дом. Дай дорогу. Кто ты? Ешли я рашшержуш…

- Я хозяин этого дома, - заскрипел зубами Оарцхо, - вон те, что лежат - мой отец и моя жена, а вы…!

Он не знал, кем их назвать.

Оба выронили свои ноши. Женщина захныкала, а у мужчины затряслась челюсть, застучали зубы. От него несло перегаром араки.

- Мы пришли… Вше пришли…

Оарцхо втолкнул их в кухонную комнату, открыл в углу крышку погреба и скомандовал:

- Быстро туда! Лезьте!

- Ты не убивай наш!

Они упрямились, но он силой столкнул их туда, захлопнул крышку и закрыл на задвижку, а потом пошел на улицу. Мальчик аккуратно укаладывал вещи, очень по-хозяйски это делал. Оарцхо молча сгреб его за шиворот и понес. Тот завизжал, даже пнул его ногой в грудь. Оарцхо ответил ему оплеухой и успокоил. Там же в кухне он снова открыл крышку погреба и сбросил туда мальчика: не будет в родном доме проливать кровь даже грабителей. Он хотел исполнить долг перед усопшими - предать их тела земле. Больше он ничего для них не сможет сделать.

Бричку мародеров он ввел во двор, сбросил с нее все вещи, кроме одного одеяла и уложил на нее рядом отца и жену. Прикрыл другим одеялом и набросил на них кое-что из вещей. Потом задумался. Постоял так, взял с вороха новое шелковое одеяло из приданного жены, подошел к мертвому псу.

- Тхаги, и тебя не оставлю без погребения. Двенадцать лет ты жил с нами, оберегал этот двор, а своей смертью доказал, что достоин уважения. В Судный День ты не скажешь Богу, что хозяин бросил твое тело тлеть под солнцем. Тхаги, ты оказался счастливее всех нас: ты уж точно будешь лежать в родном дворе, где играл щенком, а потом прожил свои годы. Прости, если что было не так! - у него дрогнул голос.

Оарцхо понес пса за сарай, нашел лопату, выкопал могилу, глубиной по пояс и захоронил. Вернулся во двор. Верхового коня привязал к оглобле брички.

Двустволку и патронташ он нашел там, где ее прятал отец: под крышкой стола. Заряженное ружье он положил рядом и поехал со двора… навсегда.

Он влился в беспорядочное движение мародеров.

Дорога шла мимо мечети, в которой ему сегодня так и не удалось помолиться, но он решил взглядом попрощаться с храмом. Здание было выстроено два года тому назад, а минарета еще не было. Старик Кази, взявший на себя обязанность кричать азан, нашел-таки выход: использовал в качестве минарета высокую липу, что росла во дворе храма. На уровне роста человека она раздваивалась на два ствола; они росли ровно вверх. Кази набил ступени до самого верха, а там устроил себе дощатую площадку с перилами. У него был очень громкий голос. В хорошую погоду призыв Кази на молитву был слышен и в двух других селах, лежащих вниз по ущелью. В любую погоду, летом и зимой, Кази поднимался на свою вершину и оттуда оглашал азан своим односельчанам. Сегодня впервые, как помнит Оарцхо, с этого импровизированного минарета не раздавался призыв к человечеству преклонить колени перед Творцом Вселенной - воистину страшный день! Оарцхо взглянул на липу, на ступени, которые вели вверх к небу, и, к своему удивлению, на площадке увидел фигуру человека. Боль полоснула по сердцу, как удар кинжала: тот, там на верху, святотатствовал - собирался оттуда сверху мочиться во двор мечети. Оарцхо, не задумываясь, вскинул ружье и выстрелил. Человек зашатался и повис на перилах. Оарцхо поехал дальше. И его никто не остановил. Никто не обратил внимания ни на него, ни на того святотатца, что свисал на перилах. Все были увлечены грабежом.

Рог проклятья

Во все времена этой поляной в Двуречье пользовались для народных гуляний и сборищ по поводу великих событий, радостных и печальных.

Разве не великое событие, что с этой земли изгнан народ-абориген, а на его место заселяется другой. Пришли вооруженные до зубов полчища чужеземцев, вытурили древний народ с его родины и приглашают других:

- Идите, владейте всем, что оставлено изгнанниками: их городами и селами, их домами, имуществом, скотом. Берите и пользуйтесь, - мы вас одаряем всем этим.

Какой народ откажется от такого дара, проявив крайнее благородство? Такой народ нашелся только один - и это были горские евреи. Это непонятный и неповторимый поступок иудеев; навряд ли еще один народ найдется, способный на такое. «Они изгнаны, как прежде изгонялись мы. Да не войдет ни один иудей в их брошенные жилища и не возьмет с иголки». Таково было постановление раввинов в Грозном.

Оставим иудеев с их непонятными для всего человечества религией, психологией, жизнепониманием, у них почему-то все наоборот, чем у других. Мы собрались говорить о великом, так давайте говорить.

…С одной стороны раздвоенный рукав реки и открытое пространство, с другой стороны, горы густо заросшие лесом. И народ, много народа, празднично одетого, веселого. Веселы те, что помоложе, а у тех, что постарше на лицах нескрываемая тревога: опыт подсказывает им, что не все получается в жизни так гладко, как задумывается. Кто его знает: надолго ли? И вообще: получится ли? Что будет, когда пройдет десять, шестнадцать, двадцать лет? Ведь такое не забывается веками.

Высокий и широкий помост сооружен у самой реки. Он обнесен перилами. Посередине трибуна. На помосте и на перилах ковры. На ступеньках, ведущих на верх помоста, тоже ковры, их принесли с опустевших ингушских домов села Шолхи.

Все готово для великого действа - произнесения старцем тоста «за окончательное избавление от вековечных врагов». Готов большущий турий рог с серебряным окладом и цепью, готова арака, которую в нее нальют, готова длинная шеренга девушек, наряженных в национальные костюмы с подношениями на руках - олибахи, готов старец Урузмаг, знаток древних традиций, которому поручено произнести над рогом проклятье врагу и благословение своему народу. И еще здесь много всякого начальства из города и военных, каких-то больших военных, НКВД и МГБ.

Прокладывая палочкой себе дорогу, по толпе пробирается слепой Кубады. Его фандыр висит за спиной в холщовом мешочке.

- О-о, Кубады! Не тебя ли пригласили произнести великий тост над турьим рогом?

- Нет, не меня, - коротко ответил певец на эту колкость. - Слава Богу, не меня!

Толпа окружает певца, чтобы немного поразвеяться до начала торжества.

- Почему же тебя не пригласили на это великое дело, разве ты у нас не самый большой певец?

- Я самый большой певец не только Осетии. Лучшие галгайские, кумыкские и даже нохчинские * певцы признали мое первенство.

- Так в чем же дело, о Кубады?

- А в том, люди, что я изрекатель добра, а вы собрались сотворить зло.

- Как? Ингушские земли отдают нам… Разве это плохо?

- Все это плохо кончится, очень плохо, люди ушли бы вы домой!…

- О Кубады, мы долго ждали этот день!

- Очень плохо! Очень плохо! Но лучше бы, если вы разошлись домой… Плохо то, что вы задумали… Чего вы еще хотите? Чужеземцы согнали их с родины, вы разграбили все их имущество и заняли их дома, а кое-где уже осквернены могилы. Так вы собрались, чтобы всем народом плюнуть им во след?… Как хорошо, что я слеп, но еще лучше бы, мне быть и глухим. Этот Урузмаг глуп, очень глуп. Он выпил целую реку араки, но ума не прибавилось. В застолье все прощается, а тут не застолье, тут - война, не прощается ни один жест, ни одно слово… Может, уйдете домой? Вы - мои люди, мне за вас страдать.

- О, Кубады, это такой день! Такой праздник! Разве ты не слыхал, кто к нам приедет? Сам Лаврентий Берия - друг нашего народа.

- Лучше бы ему не приезжать. Как мне вас убедить?…

- Иди туда поближе, Кубады, может и тебе достанется что-нибудь от сегодняшнего пира… Столько пирогов нанесли! Целые горы!

- Нет! Не хочу. Мне не надо. У меня в мешке с фандыром целый хлеб и сыр… Но вы бы лучше ушли отсюда…

- Едут! Едут!

- Это он! Едет сам он!!!

- Туда смотрите на дорогу! Черные машины! Как близнецы!

Взоры устремились на дорогу, что ведет из города: на ней показалась вереница черных одноликих, блестящих машин. Они шли быстро на короткой дистанции друг от друга. Энкеведешники и военные образовали коридор, по которому должен был двигаться он к помосту на трибуну. Поднялись крики: одни требовали соблюдение порядка и грозились сурово наказать нарушителей, а толпа ликовала.

- Да здравствует путеводитель великой коммунистической партии большевиков!

- Вождь и учитель мирового пролетариата!

- Светоч мира!

- Осуществитель вековых надежд нашего народа!

- Иосиф Виссарионович Сталин!

- Ур-р-р-ра!

Заранее подготовленный хор запел торжествующее победное «Ой варайда - гей!».

Машины остановились полукольцом, боками к поляне, дверцы всех машин разом раскрылись. Из одной выскочил полненький, белолицый, прыткий человек в очках - Лаврентий Берия.

Хор пропел ему славу. Он весело улыбнулся, махнул поляне рукой и двинулся по коридору из военных к помосту, на ходу раздавая улыбки налево и направо. Его сопровождали три генерала и человек двадцать гражданских чекистов.

- Да здравствует ВКП(б)!

- Да здравствует Сталин!

- Да здравствует мудрое руководство СССР!

- Да здравствует наш друг Лаврентий Павлович Берия!

- Ур-р-ра!

Лаврентий был ловким человеком, несмотря на свою округлую комплекцию. Он прошелся похотливым взглядом по шеренге красавиц Осетии и, взбежав по ступенькам наверх, стал махать шляпой. Это встретили овацией и ликованием.

Вслед за Берией поднялись три генерала: Серов, Кобулов, Момулов. Попыталась, было, подняться кучка местных руководителей из города, но их дерзко остановил внизу чекист.

- Мы должны стать за Лаврентием Павловичем и еще… - попытался объяснить распорядитель.

Каменный, холодный взгляд чекиста оборвал его запутанную речь. Распорядитель замолчал.

Но это заметил генерал Кобулов. Он перекинулся словом с Момуловым, перегнулся через перила и коротко бросил:

- Старика с рогом пропусти и больше никого.

В спешке наливали араку в рог, дали в руки Урузмагу и подтолкнули.

- Иди наверх. Говорить будешь. Громко говори, чтобы весь народ услышал.

Урурзмаг - высокий, красивый, холеный старик с седой головой и седой бородой. Большая часть его жизни прошла на кувдах и тризнах. Он даже не может вспомнить, когда был занят чем-то, кроме застолья. У него красивый голос. Он умеет говорить так, что его с удовольствием слушают, хоть и знают, что в этих словах мало значимости.

- Рог! Рог! Серебряный рог! Говори Урузмаг. Скорее говори.

- Тихо, люди! Урузмаг слово скажет!

- Урузмаг великое слово будет говорить.

- А? Что? - повернулся Берия к Серову, а Серов указал на Кобулова и Момулова, эти двое что-то шепнули Берии.

- А-а! Да! Да! Мне вчера это говорили. Пусть скажет, если это так важно! Иди старик, иди! Говори!

Снизу из подмостка кричал еще один:

- Лаврентий Павлович? Товарищ Лаврентий Павлович, разрешите спросить.

- А? Что? Спрашивай!

- А что будет, если ингуши вернутся назад?

- Ингуши назад? - Лаврентий засмеялся и полез в карман, достал коробку спичек и показал народу. - Товарищи осетины, тут один спрашивает меня: а что будет, если вернутся ингуши? Вы видите эту коробку? Видите? А что будет с мухами, если их набить в эту коробку и бросить в снег в лютый мороз?

- Они подохнут!

- Они погибнут все до одной!

- Вот вам ответ, товарищи осетины, на этот вопрос.

Берия топнул ногой о помост.

- Никогда! Никогда нога ингуша больше не ступит на эту землю! Она теперь ваша во веки веков! Партия дарит вам ее!

- Ур-р-ра!

- Да здравствует товарищ Сталин, наш вождь и учитель!

- Да здравствует Советское правительство!

- Живи долго, Лаврентий Павлович Берия!

- Ур-р-ра!

Кобулов взял Урузмага за локоть и подвел к перилам помоста:

- Поторопись, старик, товарищ Берия торопится. У него много дел и без вас.

Урузмаг стал рядом с Берией, высоко и торжественно на обеих руках поднял рог, наполненный трижды перегнанной аракой. Но он замешкался, повернулся назад.

- В чем дело? - Спросил Кобулов по-осетински.

- Шапку с меня надо снять. В шапке нельзя говорить. Такой обычай.

- А-а, шапка? - Кобулов стащил со старика шапку, - говори!

Седые волосы Урузмага шевелил сквозной ветер по ущелью. Он был прекрасен с поднятым вверх рогом.

- О-о, Уастырджи! - громко произнес он, на площади установилась абсолютная тишина. - О-о!…

Тут из леса гулко ударил пулемет: ду-дуд-ду. А горное эхо повторило многократно: ду-ду-ду! ду-ду-ду! ду-ду!

Арака пролилась на седую голову и грудь Урузмага, рог полетел вниз, в толпу…

Началась суматоха и паника.

- Ингуши! Абреки! Спасайтесь!

Берию генералы буквально согнули в бараний рог и потащили вниз. Внизу наркома облепили телами энкеведешников, и этот рой по живому коридопу покатился к машинам. Все было выполнено четко.

- Абреки! Спасайтесь!

Людская волна колыхнулась к дороге, ведущей к городу. Но энкеведешники вмиг сообразили, что это помешает движению машины со столь дорогим для них телом. Из машины выпрыгнул энкеведешник с автоматом и дал длинную очередь поверх бегущей на них толпе. Волна вмиг застыла, как окаменелая, машины с места рванули и понеслись прочь на большой скорости.

Людской поток хлынул за ними, а многие бросились к реке, перебирались вброд на ту сторону, кто как мог.

Поляна быстро опустела.

Остались двое: на помосте, уцепившись руками в перила, стоял седой Урузмаг - у него от страха ноги отнялись, внизу стоял никому не нужный Кубады. Как ему бежать слепому? Да и зачем?

- О Кубады, какой страшный день!

- Я же говорил тебе, Урурзмаг, что из вашей затеи ничего не получится. Я тебя отговаривал, а знаешь почему? Чтобы не было повода упрекать наш народ в будущем. Такое не забывается и через тысячелетие. Нет, Урузмаг, ты не был умным человеком. А по голосу я чувствую, что ты испугался и дрожишь. Ты же старик, Урузмаг, чего боишься?

- Ты лучше прячься, Кубады. Эти ингушские абреки стреляют. Это пули мести.

- Кубады не боится ни ингушей, ни их винтовок. Господь не позволит им пролить мою безгрешную кровь. Ты можешь сойти вниз?

- Нет. Ноги меня не слушаются. Мне плохо!

- Тогда послушай мою песню, Урузмаг, это может успокоить тебя. Ты все еще трясешься? Ты слышал про поэта Коста?

- Да. Плохи наши дела, Кубады. А если они сюда придут?

- Они сюда обязательно придут. Но мои дела, Урузмаг, таковы, какими были всегда: не лучше и не хуже.

Кубады воткнул посох в мягкую землю, снял со спины мешок с фандыром, поставил у ног и стал неторопливо развязывать узел.

Это был старый фандыр, верный как старый друг. Кубады ударил ногтем пальца по верхней деке - фандыр отозвался чистым звуком дерева и струн.

- Неужто, будешь петь, Кубады? Вон они идут.

- Я им ничего плохого не сделал и, видит Бог, не желал. А петь - моя обязанность, но петь честно, озвучивать правду:

Горы родимые, плачьте безумно,

Лучше мне видеть вас черной золой.

Судьи народные, падая шумно,

Пусть вас схоронит обвал под собой.

Пусть хоть один из вас тяжко застонет,

Горе народное, плача, поймет.

Пусть хоть один в этом горе потонет,

В жгучем страданье слезинку прольет.

Цепью железной нам тело сковали,

Мертвым покоя в земле не дают.

Край наш поруган и горы отняли…

…

Отряд вооруженных людей вышел на поляну и остановился перед Кубады. Хмурый ингуш с карабином глубоко вздохнул, когда певец допел куплет до конца.

- Галгаи, это вы?

- Мы, Кубады, мы, - ответил Ахмед Хучбаров.

- Что мне сказать вам в этот день? Мое сердце плачет - мои струны плачут.

- Ты уже сказал, что думал своей песней.

- Разве вы знаете осетинский язык?

- Нет, Кубад, осетинского языка мы не знаем, но мы знаем язык песен.

- Я рад, что вы меня поняли. Это слова Коста. Я их просто пропел.

- Спасибо тебе, Кубады. Чувство сострадания для нас теперь ценнее всех богатств земли, но этому старцу мы спасибо не скажем, - голос Ахмеда стал жестче.

- Да, галгаи, он не заслуживает слов благодарности. Но вы его не трогайте, и это запишется вам в Судный День.

- Что ты Кубады? Побереги нас Бог от крови старца, даже такого, как он. Но кинжал мы с него снимем, как трофей. Как никак он враг, а врага или убивают, или разоружают.

- Правильно, кинжал снимите. И еще, галгаи, тут где-то на земле лежит ритуальный рог. Я слышал, как он упал. Найдите его.

- Вот он лежит. В нем две дырки от наших пуль. Мы в него целились.

Кубады запрокинул лицо и довольный улыбнулся.

- Что вы с ним сделаете, галгаи?

- Мы его повесим на дикой груше у дороги в Ангушт, пусть его многие увидят.

- Правильно, повесьте. А я на рынке об этом роге спою песню, больше я для вас ничего не могу сделать.

- Храни тебя Бог, Великий Певец. Твой голос немного согрел нам душу.

- Слезай оттуда, Урузмаг, пойдем туда, где нас, стариков, могут обогреть и накормить.

- Они нас не убьют, Кубады? Как хорошо, что ты знаешь их язык!

- Глуп ты очень, Урузмаг, хоть и дожил до глубокой старости. Галгаи никогда не поднимают руки на детей, женщин и старцев.

Кубады выставил вперед руки и поймал Урузмага за чоху, развязал его пояс с кинжалом и протянул ингушам:

- Берите, галгаи, свой трофей. С него этого достаточно.

- Тут еще белая шапка лежит на земле.

- Отряхните и наденьте ему на голову. Теперь без ритуального рога и кинжала он просто старик.

- Мы уходим, Кубады, - сказал Ахмед, тронув его за плечо.

- Твердости вашим рукам и зоркости вашим глазам, а народу галгайскому, после испития чаши страданий, - возвращения! Пусть печальный сегодняшний день станет хорошим предзнаменованием для него!

Кубады сложил свой фандыр в мешок, повесил за спину и потянул Урузмага за рукав.

- Пошли.

- Подожди, Кубады. Я хочу их поблагодарить за то, что отпустили меня с миром, хотя я…

- Сегодня они не примут твоих извинений. Они знают, что ты пришел помолиться за их погибель. Их сердца - открытые раны. Не сыпь туда еще и соли, Урузмаг. Этих людей чужеземцы превратили в бездомных волков. Пошли. Но все это пройдет, как большой обвал… останется память… память… память о сегодняшнем дне - что хуже всего… они это не забудут никогда… О, ты сегодня, такое…

Старики- осетины двигались по направлению к дороге, а вооруженные люди провожали их взглядами. Один -высокий, статный, красивый и холеный, другой - изнуренный бездомной жизнью, еле волочащий ногами.

Кубады замедлил шаг и остановился. Урузмаг потянул его:

- Не останавливайся, надо быстрее уходить отсюда.

- Я хочу у них что-то спросить. Это очень важно.

- Зачем это тебе, Кубады? Все равно мы их больше никогда не увидим.

- Может и так, Урузмаг, что мы друг друга больше не увидим, но нас увидят многие в будущем…

Кубады повернулся к поляне лицом.

- Вы можете меня услышать, галгаи?

- Да, Кубады, мы еще здесь.

- Тогда ответьте, галгаи, на мой вопрос: а если бы вы были на нашем месте, а мы на вашем, вы согласились бы испить чашу проклятья? - Кубады поднял лицо к небу, дожидаясь ответа.

- У нас нет ответа на твой вопрос, Кубады.

- Почему?

- Мы никогда не будем на вашем месте, а вы - на нашем. Так уж сложилось изначально.

Кубады опустил голову на грудь, покрутил в руке посох.

- Правда это, галгаи: вас - избрал Царь Небесный, нас - избрала земная власть.

- Что они сказали? - спросил Урурзмаг.

- То, что скажут в Судный День, - и зашагал прочь. - Я хотел найти хоть маленькое оправдание для наших, но они догадались…

* * *

Дорога в Ангушт идет по Камбилеевскому ущелью по-над рекой.

У входа в ущелье на утесе растет старая дикая груша; ветви ее нависают на дорогу.

Один из мародеров подвесил высоко на ветке полуобгоревшую ингушскую детскую колыбель. А мстители повесили рядом на другой ветке тот злосчастный рог с двумя дырками от пуль отряда Хучбарова Ахмеда.

Нашелся- таки отчаянный человек, который не перенес того, что осетинский ритуальный рог повешен на позор. Он прискакал средь белого дня к утесу, привязал коня и полез на дерево, протянул было руку за рогом -тут его сразила пуля снайпера. Бедолага свалился замертво на землю. Потом смельчаков долго не находилось для такого подвига.

Послали из города курсантов военного училища, целую роту. Когда они прибыли на место, ингушская колыбель раскачивалась на ветру, а рога не было, его кто-то снял и унес.

Постреляли налево и направо и вернулись в город. Вечером в НКВД сообщили, что рог опять висит на своем месте.

Это продолжалось до самой весны 1944 года. В начале мая темной ночью мстители сняли с груши и колыбель и ритуальный рог. Рог сожгли на костре, а колыбель заботливо починили, нарядили и поставили на своей тайной базе. Мстители любили качать колыбельку, напевая мотив.

В колыбели лежал - КОРАН!

Волчонок

- Лешка, хоть ты и русский, а мне был вместо брата. Теперь. Теперь тебе надо уходить. Жизни больше нет - есть война. Пойдешь в город. Бери все, что хочешь. Все деньги возьми, кинжал возьми. Утром я выведу тебя к городу, пойдем через лес, на дороге опасно, везде эти звери: солдаты и истребительные отряды. Ты хороший парень, только солдат не приводи, пожалуйста, тогда… тогда плохо будет. Мне… мне все равно - за тебя будет обидно…

В пещере горел костер. Лешка стоял рядом с огнем, время от времени подбрасывая сухие ветки. Оарцхо сидел в стороне, держа обеими руками голову. Сегодня они захоронили расстрелянных односельчан. Их собралось шесть человек пастухов. Работали целый день без отдыха, только что вернулись. Сразу зарезали барана на сбха

*
. Хасан разделал тушу. Теперь баран варится в котле. Остальные пастухи разошлись по своим отарам, совершив дуа за убиенных. Уже темнело. Оттуда, с той стороны ущелья, старик Бурсаг крикнул:
- Воа-а, Оарцхо и остальные! Теперь нам совсем легко жить, потому что у нас нет «завтра». Нам больше не о чем заботиться. Господи, помилуй нас! - зарыдал он.

А в пещере жарко горел костер. В котле варилось мясо жертвенного животного. Лешка стоял, не отрываясь глядя на огонь. Хасан черпаком снимал накипь. Оарцхо держал свою отяжелевшую голову. Где-то в ущелье завыл голодный волк-одиночка, взывая к Божьему милосердию, а сей мир - к справедливости.

Когда мясо сварилось и было извлечено из котла, Хасан тронул Оарцхо за плечо:

- Воти, мясо готово. Что бы там ни было, а сбха надо отведать - обычай такой. Они, убиенные, сейчас в раю, радуются, потому что погибли в газавате. Воти, садись ближе к огню.

Оарцхо развернулся и молча сел на подстилку из мягкой травы кадж. Деревянный оаркув * с мясом поставил посередине, а сухой чурек положили перед каждым на сухую траву - она же чистая.

Лешка сел тоже молча. Он целый день не проронил ни одного слова, но плакал. Это случилось, когда укладывали в лахт Нани, мать Оарцхо.

- О-о, Нани! - выдавил он сквозь слезы, - я им не прощу твою кровь!… Зверье!

Оарцхо аж оторопел, удивленно посмотрел на юношу, похлопал по плечу, чтобы успокоить и успокоиться самому: что-то там жаркое плавилось внутри. Стало легче… а теперь вот готовятся к тризне.

Оарцхо долго молчал, не поднимая головы, и, наконец, произнес краткую молитву, взял кусочек чурека, мокнул в дил * и положил в рот. За ним к трапезе потянулся Лешка. Он тоже отломал кусочек чурека, мокнул в дил и тихо произнес:

- Нани, я им отомщу за твою смерть… Будь я проклят, если прошу!

Оарцхо поднял голову и посмотрел на дружка: это был совсем другой голос, не тот, что он слышал раньше. Оарцхо окинул его благодарным взглядом. Да, Нани была добра к нему. Значит помнит. Это хорошо. Но как долго он будет помнить? Говорят, что керастаны забывают добро, как только им улыбнется милая женщина или если кто нальет полный стакан водки. Неужели и Лешка такой? А Нани его любила, как самого младшего в семье, наверное, как внука. Когда они спускались с гор домой на побывку, Нани сажала его за свой отдельный стол. Лешка любил, чтобы она его приглашала. В этом вся соль. Сядет рядом за стол с Оарцхо, вроде он не знает, что его пригласят.

- Леш-ка! Иди сюда. Иди к Нани. Хайл *, собаки народ, ты больше Нани не любишь? Иди, а то палкой побью. Я старая стала? Ты меня разлюбил?

Лешка с готовностью хватал свой стул и садился рядом с Нани. Она ему подкладывала лучшие куски.

- Кушай, много кушай. Ты молодой. Тебе много сил надо. Если будешь худой, слабый, невеста жаловаться будет. Пойдет к соседке и «ля-ля-ля». Скупые люди кормили Лешку, совсем-совсем слабый, на ребрах можно как на пандаре * играть. Кушай, Лешка! Кушай, родной!

- Нани, я уже наелся.

- Вот этот кусочек еще за Нани. Вот! Хорошо.

Когда с трапезой заканчивали, Лешка делал попытку улизнуть, но Нани хватала его за черкеску.

- Куда ты? Мы не все кончили. Садись ближе! Вот так! Еще ближе! Давай голову сюда. Нани яла хьа *!

- Нани, может, не надо, а то они смеются надо мной?

- Кто смеется?

- Оарцхо смеется и Дади тоже, а Збми хихикает за печкой.

- Они… Эшшахь! Чуть на Лорса тоже плохое слово не сказала. Я Лорса голову гладила, когда там еще немного волос был, теперь она гладкая и блестит, как медный таз. Нечего погладить. Да и поймать его трудно - близко не подходит…

- Ваи-и, что ты с ребенком болтаешь, Ковси?

- Ревнуешь? Ну, ревнуй. Я тоже наревновалась, когда ты к Тамари на свидание ходил у нашего родника. Из-за плетня вам проклятья посылала.

- Остопарлах! Здесь же младшие, постыдись! Невестка здесь!

- Чего мне стыдиться? Что я мужа любила?

- Воллахи, Ковси, ты уже рассудок теряешь! - Лорс выскакивал во двор.

- Я его прогнала, Лешка! - Нани закатывалась смехом. - Давай сюда скорей, пока горячий!

Она завладевала Лешкиной белобрысой шевелюрой.

- Ух, волос белый, как льняная пряжа, мягкий, как шелк. Нани яла хьа! Тебе противно, что чужая старушка ласкает?

- Ты не чужая. Ты - Нани! Мне приятно! У тебя ласковые руки, мягкие такие и теплые!

- Правильно, Лешка. Ты хорошо говоришь. Гладишь мне сердце. Спасибо!

А однажды в самый нежный момент этих ласок, Оарцхо усмехнулся и сказал:

- Вот я состригу этот шелк с его головы и будешь сидеть себе целый день ласкать.

Как рассердится Нани, как взъерошится ежом:

- Только попробуй прикоснуться к этим волосам. Я тебя… Я тебя к себе не подпущу и… хоть один волосок если…

- Да что ты, Нани?! Я пошутил.

- Пошутил? А ты не шути. Три года, как женился, а ничего пока нет, никаких хороших признаков. Ходит твоя нускал стройная, как девушка, а должна не ходить, а катиться, как туго надутый мяч. Где мои внуки? Я их ласкать хочу! Чем вы там ночью занимаетесь в своей комнате? Надо поменьше халай-балай, а дело делать, если ты мужчина!

Зами спряталась за железную печь, присела на корточки, притаилась, как курочка от орла. Оарцхо пулей вылетел во двор вслед за отцом. Нани хихикнула.

- Я их выгнала! Теперь нам никто не помешает.

Она очень смелая эта Нани и хитрая. Лешка ее полюбил всей душой. Когда первый раз Лешка поцеловал ее в щеку, она охнула:

- Эш-шах! Как давно меня мужчина не целовал. Как ты думаешь, Лешка, там, в раю, мужчины будут целовать нас женщин?

- Должны, Нани. А то как же!

- Если там этого Закона не будет, я пожалуюсь Богу, чтобы он это ввел. Кто не хочет целовать своих жен, давай в другое место, где очень жарко.

Вечером возвращались в горы. Лешка далеко впереди шел. Как засмеется. Хохочет, остановиться не может.

- Ты чего? Съел что-нибудь такое, что изнутри тебя лоскочет?

Лешка обернулся и бросил сквозь хохот:

- Делом надо заниматься ночью, а не халай-балай до утра…

Оарцхо погнался за ним, но Лешку унесли молодые ноги от трепки…

Оарцхо просыпался еще в потемках. Пока он совершал омовение, разводил костер, ставил котел на огонь, начинало светать. Он совершал утреннюю молитву. Это привычка, выработанная годами.

Оарцхо услыхал вой. Волк? Но волки в это время не нападают. Их час прошел. Оарцхо высунул голову из-под андийской бурки. На светлеющем проеме у входа в пещеру маячила фигура сидящего человека. И вой, вой волчонка: любовь и ненависть в едином душераздирающем звуке.

У Оарцхо мурашки побежали по спине. Это был Лешка. Лешка перестал быть русским.

Оарцхо молча встал, оделся, пошел и сел рядом. Узел сердца развязался, слезы полились ручьем, Оцхо тихо плакал, а Лешка выл.

- Этих зверей надо убивать, Оарцхо! За Нани я отомщу. Я принесу на ее могилу голову командира истребительного отряда…

Оарцхо больше не говорил, что Лешке надо идти в город: знал - не пойдет. Лешка останется здесь в горах навсегда. Так решил Господь. Говорят, что некоторые галгайские души попали в суматохе творения в чужие тела. Их все время тянет сюда. Многие мечутся всю жизнь, не находя покоя, а некоторые, волею судьбы приходят, вот как Лешка. Оарцхо обнял брата и тесно прижал к себе.

- Я рад, что Аллах оставил мне тебя! А то бы я остался совсем один на этом свете, где так холодно и где много жестокости!…

Соандро

Соандро не успевал подбирать с земли листы Корана, которые падали с воза, как листья с осеннего дерева на ветре. Ему хотелось догнать и отобрать у этого святотатца Книгу, но не мог оставить листы, которые уже лежали на земле.

Шел мелкий дождь. Под ногами была непролазная грязь.

Тот на возу замешкался. Соандро торопливо подобрал два листочка и длинными прыжками догнал воз. Воз до верху был заполнен всякими вещами домашнего обихода горцев: кошмы, старый ковер, что-то из одежд, медные кудалы, кумганы, деревянный точеный разнос, медные чашки, несколько кремневых ружей. Поверх всего этого матрац и подушки, а на них в развалку лежал полнотелый человек. В одной руке он держал старый Коран, а другой вырывал листы. Изредка этот человек погонял кнутом ленивую лошадь.

Соандро протянул руку, чтобы отобрать у него Коран. Тот не отпускал. И рука у него была сильная.

- Будь ты проклят! - выругался Соандро по-своему и вырвал книгу. Тот волчком привскочил и замахнулся кнутом. Тогда Соандро сунул Коран за пазуху и коршуном бросился за возницу, нанес несколько ударов по лицу. Тот от него вырвался и погнал коня, вопя на всю улицу:

- Махкалон! Макхалон!

Солдат в селе уже не было, истребительных отрядов тоже, а дружинники сами присоединились к мародерам-расхитителям. Грабеж идет на спад. Сколько можно?

Самое дорогое досталось первой волне мародеров, когда 28 февраля сняли солдатские посты со всех сел Ингушетии. К тому времени поезда с переселенцами уже были в пути.

Мародеры буквально выгребли все добро. А теперь запоздавшие подбирают то, что другие уронили впопыхах или было спрятано. Да и всякая мелочь осталась - в хозяйстве все пригодится.

Соандро юркнул в проулок и побежал, пригнувшись за плетнем. Тот все продолжал вопить, но преследования не получилось. Видимо некому. Он перешел еще один тесный проулочек и вышел на свою улицу, которая тянулась по-над рекой. И дом его тоже стоял над самым обрывом. Повсюду на калитках и воротах домов были приклеены листочки, указывающие, что данное хозяйство занято таким-то, и просьба к посторонним сюда не вторгаться. Он подошел к своей калитке - тоже самое: «Этот дом принадлежит Каруевой Заире Александровне. У нее дяда Бечербек Каруев».

Что чувствует хозяин, когда к его возвращению в родной дом поселились другие и преспокойно хозяйничают в нем? Его даже в расчет не берут.

Он стоял посередине двора и оглядывал пораженным взором то, что ему представилось. Двух рам в окнах, что выходили во двор, не было. Не было даже косяков рам. Это были новые рамы, он их поставил перед самыми холодами. Проемы были завешаны шерстяными, черными одеялами. Во дворе лежала сапетка из-под кукурузы, опрокинутая на бок. Ни одного зернышка кукурузы там не было, а сама сапетка наполовину изодрана, вытащены сухие прутья для разведения огня. Сарай был пуст: ни коровы, ни лошади, ни овец. Уезжая в Дагестан, он поручил соседям поухаживать за животными до его возвращения. Под навесом у него было много всякого инвентаря. Стояла одинокая тяпка, которой он выгребал навоз из-под коровы. Соандро развел руками и пошел к дому. Тут он повстречался с девушкой, которая спускалась по ступенькам веранды. За нею шел мальчик лет девяти в папахе его отца. Соандро от неожиданности даже охнул.

- Ты кто? - спросила она его по-осетински.

Она поняла, что тот ее не понимает.

- Кто ты? - переспросила она уже по-русски.

- Это я хочу спросить у тебя: кто ты? И что ты делаешь в моем доме? - он рывком сорвал с мальчонки папаху, - и почему вы не спрося берете и пользуетесь нашими вещами? Это шапка моего отца.

- Ты - ингуш? - гримаса удивления и страха отразилась на ее юном лице. - Ты не поехал?

- Куда я должен был поехать?

- Туда, куда повезли всех ваших.

- Я ездил по своим делам. Девять дней меня не было дома. Вернулся - и вот вы…

- О-о!… - она грустно покачала головой, - ваших никого тут нет. Говорят их повезли далеко, далеко, где очень холодно и много снега…

Она это сказала с долей сострадания. Мальчонка спрятался за ней, ухватившись за пояс платья.

- Мы ничего вашего не взяли. Вот шапку брат надел, она висела на гвоздике…, а дом нам дали.

- Кто дал?

- Дядя, брат моего отца, он тут рядом дом занял, вот этот. - Она показала рукой в сторону, где жил дяда Гаймарза.

- Почему, девушка, ваш дядя отдает кому-то мой дом, а его строили я и мой отец?

- Не знаю. Ну, все берут пустые дома. А вещей уже не было, когда мы пришли. Кто хотел, тот и брал, целыми арбами. Зайди в дом, сам увидишь, что там осталось. Мы зашли в пустые стены. Даже рамы унесли.

Девушка что-то сказала мальчику, тот шмыгнул к калитке, закрыл изнутри на задвижку и вернулся к ней. Она прошла к сапетке, наломала полный ворох сухиз палочек и, возвращаясь, снова пригласила его в дом.

Вот до чего он дошел: чужой, неизвестный человек приглашает его в гости в родной дом! О-о, гяур-враги, нет предела вашему коварству и надменности!

Тут его взгляд упал на трубу: из нее шел жидкий дымок.

Соандро поднялся по трем шатким ступенькам на веранду.

- Кто с вами еще в доме? - спросил он, открывая дверь.

- Никого больше нет. Я и мой брат Сосо. У нас больше никого нет. За нами смотрит дядя Бечербек. Ты… не надо, чтобы он тебя тут видел.

- Почему?

Вместо ответа, она пристально посмотрела на него. Наверное, тяжелое слово тут напрашивалось, а она его не решалась произнести.

Соандро вошел в дом, она с братом следом. Его поразил убогий вид его жилья. Там, где висели на стенах ковры, зияли светлые пятна извести, не успевшей обесцветиться. Деревянные кровати пусты. На них раньше возвышались сложенные постельные принадлежности. Возле печки у двери стояли медный таз, мыльница и кумган - их не было. Это место тоже пустовало.

На печке стоял котел, но не их, а чужой. Он сел на старую кровать отца. Он заглянул в соседнюю комнату - пусто.

Девушка вытянула из-под другой кровати их треногий столик, за которым любили есть его старые родители. Потом, когда умерла мать, отец один садился за трапезу. И каждый раз вздыхал о своем одиночестве.

Она придвинула к нему столик, взяла с полочки деревянную чашку, стала наливать из котла еду. Положила перед гостем кусок просяного хлеба, но ложки не положила. Мальчонка заметил это, встал на низенькую скамеечку, достал с полки ложку, подбежал и положил гостю в чашку.

Соандро оторвал взгляд от чашки, посмотрел на мальчика, тот кивнул ему головой: ешь теперь. Он запустил ложку в чашку - это была фасоль, не приправленная, не сдобренная ни молоком, ни маслом, ни мукой, как это делают все на Кавказе.

- Вы очень бедные, - глухо произнес Соандро.

- Да. У нас нет ни отца, ни матери, ни брата - никого, кроме дяди Бечербека.

- А он хороший с вами, дядя Бечербек?

- Нет, не хороший, - сам себе ответил Соандро.

Соандро развязал свою дорожную сумку, достал оттуда целый хлеб и еще половинку. Целый поставил на стол, а начатый положил себе в сумку. Потом копченый курдюк. Он себе отрезал ломтик, а остальное положил рядом с хлебом. Извлек кусок сахара с кулак и большой длинный пряник.

Соандро поманил мальчика и протянул ему эти сладости. Мальчик с радостью схватил угощение, наклонил голову и расплылся в улыбке с широко открытым ртом.

- Сосо немой. Он хочет сказать - спасибо, - пояснила она поведение брата.

- Немой? - Соандро с состраданием посмотрел на ребенка, его рука невольно потянулась и погладила по вихрастой голове. Тот ответил радостным глубоким вздохом.

- Как тебя звать, девушка?

- Заира.

- Заира, у меня тоже никого нет: ни отца, ни матери, ни родных. Теперь даже дома нет и родины нет. Все отобрали у меня, кроме души. Ничего не оставили. Твое положение лучше, чем мое: у тебя брат есть, дядя Бечер есть, народ есть…

Он глубоко вздохнул и опустил голову. Услыхав всхлип, он поднял голову и увидел глаза, мокрые от слез.

- Что? - спросил он.

- Жалко!

- Спасибо! - он встал, положил шапку отца в сумку, отодвинул с окна одеяло и глянул через щель во двор. Уже темнело.

- Один час из комнаты не выходите, - сказал он новым хозяевам, а сам вышел на веранду. Прошел на самый край. Там на потолке был люк на крышу. Он вскочил на перила веранды, откинул во внутрь люк, ловким гибким движением подтянулся и оказался наверху. Закрыл люк. На ощупь добрался до нужного места. Тут балка лежит, но она не поперечная балка, а тайный люк в тайное убежище. Он нащупал большой гнутый гвоздь, его надо потянуть наполовину к себе, а затем балку приподнять - образуется щель, достаточная, чтобы спуститься в узкое убежище. Там поперек набиты палки от стены к стене вместо ступеней. Соандро встал на них притянул балку на место, закрыл на тугой крючок. Наконец он стал на пол, достал коробку спичек и чиркнул. На стене висел самодельный подсвечник, а в нем толстая восковая свеча. Мужчина ее засветил. Убежище представляло собой проем между двумя стенами, длиной в три шага, а шириной - мужчина может пройти из конца в конец, не касаясь плечами, если будет идти осторожно. В одном конце была устроена лежанка, а на ней овчины, бурка и шуба у изголовья вместо подушки. Соандро прошел к лежанке, ступая бесшумно, запустил руки под овчины - слава тебе Господи! Оружие было на месте! Он себя почувствовал не таким уж несчастным. Достал винтовку, погладил ее, вытащил затвор и посмотрел в ствол на свет свечи. Ни соринки! Проверил магазин, патронташ. Двести! Очень хорошо! Он достанет еще! Удостоверившись, что винтовка в боевом порядке, Соандро достал часы, посмотрел время, потушил свечу и лег. Он очень устал.

Он много прошел пешком, прятался от военных. Целую неделю добирался из Дагестана домой. В стране нохчи творится то же самое, что и здесь. По всем дорогам снуют арбы: въезжают пустые, выезжают нагруженные. Редко когда их останавливают военные. Сунешь что-нибудь им в руки - и езжай себе. Соандро однажды чуть не попался: его остановили четверо военных.

- Кто таков? Ваши документы.

Бежать бесполезно - ровное поле, а у них длинные винтовки - застрелят.

Соандро достал несколько бумажек и протянул.

- Хорошие у тебя паспорта, мужик! Не чечен случайно? Кто по национальности?

- Аварец.

- А чего без арбы? А, у чеченов хочешь занять? Ну, давай, вали, поспешай!

Так Соандро избежал плена. Аллах спас… А ездил он в Дагестан по важному поручению, которое дал ему отец перед смертью. Умер старик в начале февраля. В горах Дагестана жил один аварец, друг отца. Когда-то, лет десять тому назад этот аварец дал отцу денег на покупку лошади. А слова такие сказал:

- Вернешь, когда будут… лишние.

С тех пор разные обстоятельства слагались: с братом отца беда приключилась - вынужден был в абреки уйти, в старом доме пожар приключился… одно за другим, никак не мог собрать денег для возвращения долга. Но отец понемногу откладывал - половину собрал.

- Я скоро умру, сын. Меня мучает долг.

- Не мучайся отец, долг отдадим, а эти разговоры о смерти оставь…

- Даешь слово мужчины?

- Даю.

- Тогда я спокойно пойду к Аллаху.

Похоронив отца, Соандро продал свою верховую лошадь, отправился в Дагестан на попутных. У Хали, старого друга отца, он провел четыре дня. Тут и пришло известие о той беде, которая постигла ингушей и чеченцев. Соандро пришлось спешно убираться оттуда. За ним приходили милиционеры. Его спрятали, а легавым заявили, что гость ушел еще два дня тому назад. Два сына Хали провели его по охотничьим, почти непроходимым горным тропам к равнине. Дальше он пошел сам. На прощанье он обменялся со старшим сыном Хали шапками. Ему это было кстати - совсем похож на аварца стал.

И вот он дома, а дом уже ему не принадлежит. Ваи-и-и! неужели это так и есть на самом деле, а не страшный сон? Нет. Это не сон. И вот за этой стенкой укладываются спать те, кто будет хозяйничать в его родном доме. Я Аллах! Я Аллах!

Сердце сжималось от боли, тоски, обиды, но он сильно устал и быстро заснул. Как хорошо, что Бог даровал человеку сон - забвение от всех бед. Забвение хоть временное, но спасительное - отдохновение. Соандро просто провалился в сон, сразу, как только закрыл глаза, и… проснулся. Он полез в нагрудный карман, достал часы. А они у него были особые: цифирки светились сами собой. Начало пятого. На намаз пора. Ваи-и, оказывается он проспал всю ночь, не просыпаясь. Неделю как не высыпался. Пора уходить. Куда? Там видно будет. Он повязал патронташ поверх черкески. Одел шубу. Стал выбираться, не зажигая спички. Каждая пядь этого убежища ему была известна до шероховатостей на стенах. Хорошее убежище. Его придумал отец, когда в 1933 году стали преследовать дядю Албаста, объявив кулаком. Дядя Албаст был старше отца на четыре года, большой костлявый человек с огромными руками и вечно охрипшим голосом. Постоянно в трудах: на поле, в конюшне, в коровнике, в горах, где два пастуха аварца содержали более трехсот его овец. Труд для Албаста был второй религией. Он не понимал, как человек может проснуться и провести без полезного дела несколько часов.

Сельский актив (ингуши называли йовсарами, т.е. некчемными, безродными, бездельниками) описал хозяйство Албаста, опустошил все сапетки, битком набитые кукурузой, выгреб весь погреб с картошкой - двадцать один воз. Увели четырех коров, двух буйволов и трех лошадей, плуг, борону и с десяток лопат. Тяжелый был удар, но он это перенес.

Родственникам и соседям, пришедшим со словами сочувствия, этот великий трудяга сказал:

- Мне грех жаловаться - я эту власть завоевывал. Господь дает понять, что я ошибался. До сих пор я днем и ночью работал, аж руки зудели, а теперь отдыхаю.

Он терпел, но терпению пришел конец, когда дети прибежали из центра села и сообщили, что они видели, как вели связанного его пастуха, которого били кнутами гепеушники, у того висела прострелянная рука. Жена пастуха бежала сзади и плакала.

Албаст достал из тайника винтовку, и, держа ее под буркой, направился в контору. Улица перед конторой Сельсовета была запружена его отарой, пригнанной из гор. Овец охраняли сельские активисты. При виде свирепого взгляда Албаста, они почувствовали опасность и просто растаяли. Овцы остались без опеки. Но хозяин не обратил на них никакого внимания.

Как раз, когда Албаст переступил порог, один из гепеушников поднял кнут, чтобы хлестнуть ею жену аварца, потому что она надоела им своим нытьем и мольбами отпустить ее мужа. Албаст выстрелом в упор уложил его на пол. Трое других настолько ошалели от такой неожиданной атаки, что плотнее прижались к своим табуретам и подняли руки. Албаст отобрал у них винтовки и передал две жене пастуха, одну повесил себе на плечо. У старшего сорвал пояс с револьвером. Пригрозил им смертью, если посмеют выйти во двор. Пастуха, раненного в руку, развязал и вывел первым, а потом подтолкнул его жену. Бедная женщина была страшно перепугана, но покорно пошла, куда ей показали.

Во дворе привязанные к тутовнику стояли оседланные кони. Албаст отвязал одну из них, стал усаживать аварца. Ему трудно было сесть в седло с раненой рукой. Треснул револьверный выстрел из окна, конь встал на дыбы и сбросил аварца на землю. Тот дико закричал от боли. Албаст ринулся опять в контору, пинком открыл дверь и уложил первым того, что стоял с дымящимся револьвером в руке, потом всадил по пуле в остальных.

Когда он снова вышел во двор, аварец стоял под тутовником, а конь бился на земле, никак не мог испустить дух.

- Махма, садись на другую лошадь.

На этот раз Махма удивительно ловко взобрался на коня, его жена села на другую. Но прежде, чем выехать со двора, Албаст одним выстрелом добил бьющуюся в агонии лошадь.

Но, выехав за ворота, Махма повернул коня направо, поехал, прижимаясь к плетню.

- Куда ты? - закричал Албаст.

- Я овец заверну.

- Брось! Оставь их! Не до них сейчас!

- Не оставлю этим собакам наших овец.

- Остопарлах! - замахал головой Албаст, пораженный хладнокровием пастуха.

Албаст тоже прижал коня, пропуская отару вверх по улице.

- Что у тебя с рукой?

- Простреляна.

- Кость поломана?

- Нет. Мясо.

- Пусть жена перевяжет тебе рану. Догоните меня в Ковди-Балке. Я погнал. Ночью пойдем к старику-лору *.

Через час отара скрылась в недрах гор вместе с Албастом, Махмой и его женой.

А случилось вот что: выследил их отару сельский сексот Хуси. Он провел гепеушников и активистов на тайное пастбище. Но Махма выхватил огромный кинжал и встал против пятерых вооруженных винтовками людей. Тогда в него выстрелили и ранили. Кинжал из руки выпал. Его связали.

- Э-э, Махма, Махма! Не стоило подвергать себя смертельной опасности из-за трехсот овец. Жизнь человека дороже всех овец мира.

- Албаст, тогда ты подумал бы, что я сам сдал твоих овец? Ты - ингуш, я - аварец. Каждый из нас защищает не только свою честь, но и честь своего народа, особенно, когда находишься среди чужих.

Албаст всегда поражался отвагой и честностью этого простого аварца, и на этот раз он подтвердил это.

- Махма, когда ты пришел, у меня было всего восемьдесят овцематок, а теперь триста - целая отара. Ты - честный человек, прилежный работник и храбрый мужчина. Я считал тебя и твою жену членами своей семьи. Жаль, у нас была бы обеспеченная жизнь, если бы не эти кровососы…

Албаст часть овец продал по сходной цене, часть раздал в долг. Сполна расплатился с Махмой, одарил женщину подарками и по тайным охотничьим тропам отправил их на родину в Дагестан. Сам ушел в абреки.

Тогда отец Соандро, задумал устроить в своем доме тайник для старшего брата, где он может спокойно отсыпаться.

Во дворе под навесом стоял кирпич-сырец, который заготовили для сарая. В одну темную ночь, они наглухо закрыли ворота и встроили эту вторую стену, отступив на полшага.

Глину для раствора разводили в большой круглой медной ванне.

Когда стена поднялась на уровень головы, мать спросила:

- Слушай, Хато, а как он будет туда забираться?

- Я сделаю лаз через крышу. Никто не додумается.

В полночь стена была выстроена, мать тут же ее замазала. Жарко зажгли железную печь. К утру это все высохло. После побелки - как будто всегда так и было.

Дядя Албаст провел в этом тайнике очень снежную и суровую зиму - целых два месяца, выходя только ночью.

Однажды их дом обыскали, ощупывая каждый сантиметр. Переворошили, переложили по одному початку кукурузы на потоке - нет, ничего нет. Ложный донос. Но осведомитель Хуси упорно доказывал в ГПУ, что он видел, как Албаст входил во двор брата, и больше оттуда не выходил. Через два часа они снова заявились, целый взвод. Обыскали дом, вынося все вещи, сорвали полы. Из погреба вынесли всю картошку и тыкву. Истыкали все стенки. Полезли на потолок. Разбросали по огороду два стога сена ит скирду початника. Вечером уехали ни с чем.

Семья знала, что «бьет языком» против них сексот Хуси.

Весной Албаст застрелил его прямо в нужнике.

Сам Албаст погиб тем же летом в бою под Балтами.

Братья

Силы были на исходе. Приходилось прилагать усилия, чтоб его не обошли и не окружили, и отстреливаться на бегу, а это нелегко. До леса было далеко. Мучила жажда. Язык во рту затвердел. Справа загрохотали выстрелы. Пули ударили в утес, полетели комки глины. Пуля укусила за шапку, но его не задела.

«Окружили все же, Божьи ненавистники!» Все пути были отрезаны. Нохчо * побежал по-над утесом. Но и там замаячили преследователи. Потеряв всякую надежду, он, стреляя, двинулся прямо на них.

- Сдавайся! Бросай оружие! Сдавайся! - кричали с трех сторон.

- Взять его живым! - раздался зычный командирский голос.

В этот миг сверху - с утеса раздались автоматные очереди. Те, что его обходили, резко остановились и побежали назад. Он увидел, как солдат на бегу зарылся носом в землю, а другой схватился за поясницу, как при приступе радикулита. Третий упал на спину и затих.

Автомат поливал то левую, то правую стороны. Солдаты стали спешно отходить.

Бедный нохчо уже потерял, было, всякую надежду - и вот Аллах послал ему помощь. Он сел, опершись спиной о камень. Он устал. Он очень устал. Все тело онемело, по нему пробегали мурашки. Мир виделся неясными очертаниями, перед глазами вращались оранжевые круги.

Но, почему тот человек, там наверху, перестал стрелять? Ушел, что ли?

- Ассалам алейкум!

- Ва алейкум салам! - еле выдохнул нохчо.

Перед ним стоял молодой человек. В руках - автомат. на тело навешано еще много всякого оружия.

- Ты ранен?

- Нет.

- Почему ты тогда сидишь и так грустно смотришь на мир? Тебе он не нравится?

- Я устал. А насчет того, нравится ли мне этот мир - у меня есть сомнения.

Галга захохотал и подал руку сидящему, чтоб помочь ему подняться.

- Видимо, дела твои неважны, братишка.

- Я не помню такое время, когда они у меня были важными.

- Поднимайся. Пойдем отсюда. Господ не оставит нас без удела.

- А если Он нам ничего не уделил? Тогда что будем делать?

У галга выступили слезы на глазах, он прижал его к себе, похлопал по спине, взял за руку и, как ребенка, повел по крутому склону туда, наверх, откуда он только что спустился.

- Ты как сюда попал?

Нохчо был на войне. Его ранило навылет в грудь, легкие задело. Полгода пролежал в госпитале в Азербайджане. Там узнал от врачей о нашей беде. Однажды ночью он бежал из госпиталя, одевшись в гражданскую одежду, заранее приобретенную для этого случая. Добирался на попутных. Здесь, около Буро, его задержали солдаты. Когда сажали на машину, он неожиданно набросился на одного из них, вырвал винтовку и побежал. Вот они полдня за ним гонялись. Если бы не эта рана…

- А ты, галга, как остался?

- Очень просто. Двадцать первого февраля, за два дня до нашествия, мы с двоюродным братом пошли на охоту в Черные горы. Там турьи стада. На дорогу в одну сторону уходит целый день. Три дня охотились. Всего пять дней получается. Вернулись домой, выходит, двадцать шестого. Аул пустой. Ни одной человеческой души. Скот бродит. Овцы. Собаки. Кошки. А людей нет. Мы в соседний аул - тоже самое. Тогда поняли, что случилось что-то очень страшное. Стали прятаться. День, второй, третий, четвертый… Смотрим, пастух гонит стадо овец. Мы вышли к нему. Аварец. Расспросили. Говорит, так-то, мол, и так. Не живет, говорит, здесь больше ваш народ, в Сибирь погнали.

- А овец куда гонишь? - спрашиваем.

- Туда, где живут люди. Жалко в горах их оставлять - звери растерзают. Сам домой пойду. Здесь пастухи больше не нужны, а в колхозе я работать не хочу.

Родственник галгая решил пойти с этим аварцем до Буро и там объявиться властям. Он думал о своей невесте. Месяц, как поженились. Скучал по ней.

- А ты, почему не пошел?

- Я подумал и остался. Родителей у меня нет. Брат старший на войне. Остался. Мне там, в изгнании, делать нечего.

- Ты зимовал один в горах?

- Нет. Я ушел в Грузию. Недалеко от Пасанаури, в маленьком поселке живут наши родственники. Мать моя оттуда. Я жил у них до самой весны.

- И никто не донес?

- Нет. Они очень похожи на нас по характеру, только вера другая. Грузины тоже не любят доносчиков, как и мы.

Теперь они шли не торопясь. Останавливаясь на отдых, во время которого рассказывали друг о друге.

Показались солнечные склепы на гребне пологого холма, а потом - сакли.

- Здесь мы жили, нохчо.

- А теперь ты не здесь живешь?

- Нет. Здесь могут устроить засаду. А я так полюбил свободу! На небе - Бог, а на земле - я один, сам с собой. Вот теперь еще ты со мной. Ты любишь свободу, нохчо?

- Очень!

- Если любишь свободу, надо быть осторожным, чтоб на капкан не наступить. Здесь всюду - истребительные отряды. Мины ставят. Сколько зверей погибло. Не ходи по тропе. Мой братский совет тебе. А может, нохчо, ты, как мой двоюродный брат, захочешь сдаться валстям?

- Я же тебе сказал, галга, что люблю свободу. Мы останемся здесь. Разве умный человек поменяет это все, - нохчо повел руками, указывая на сияющие под весенним солнцем родные горы, - это все на изгнание, на неволю? Посмотри на мою голову?

Галга стянул с него шапку, осмотрел голову со всех сторон, опять надел шапку.

- Что тут смотреть. Голова, как голова, круглая, обритая…

- Дырки там не нашел?

- Нет. Дырка в шапке.

- Значит, как говорил Зелимх, масло из головы не вытекло. Понял?

Галга понял и засмеялся. Это была шутка.

- А еще, галга, чтоб ты не сомневался, я тебе напомню нохчинскую притчу про собаку и волка.

- Не надо, - возразил галга, - это галгайская притча. Каждый здесь ее знал.

- Да? - удивился тот, - ладно тогда, поделим ее ровно пополам, потому что свою половину я буду отстаивать до…

Оба остановились и засмеялись. И это было приятно. Когда ты долго в одиночестве и вдруг встречаешь человека, хочется говорить, не важно о чем, любое слово кажется значительным.

Они пришли к отвесной складчатой скале. Галга нагнулся и стал расшатывать торчащий плоский камень. Один, потом другой. Образовался лаз в тайную пещеру. Хозяин заполз туда и стал выносить наружу продукты: полкаравая хлеба, сыр, курдюк, две пустые консервные банки и большую оплетенную бутыль.

- Что это?

- Вино. Той! Отметим нашу встречу. Ноанохой * дали. Я изредка наведываюсь в Буро на базар. Они туда приезжают. И, если встречаю, то возвращаюсь богатый. Раньше в Балтах у меня было место. Но меня там кто-то предал, чуть не попался. Еле ноги унес.

Они поднялись чуть выше и уселись на ровной площадке, под нависшим карнизом.

- Это твоя столовая?

- Наша столовая!

Они поели чуть-чуть, а потом галга распечатал бутыль и разлил вино по баночкам, поднял и хотел сказать традиционное галгайское «Дахалда вай!» * Осекся и произнес:

- За твою свободу, нохчо!

- И за твою, галга! За нашу свободу!

Они выпили, стали есть.

- Ты знаешь, нохчо, у меня чуть не вырвался тост: «Дахалда вай!» Но разве мы думаем о долгой жизни?

- Нет, не думаем.

- Глупо было бы так думать, правда, нохчо?

- Даже не красиво перед теми, кто ушел в изгнание.

- Как ты это верно сказал!

Они налили по второй и выпили.

Тут над горами прокатился гром, проворчал что-то. Полился крупный дождь, вроде плеснули с неба серебром. Дождь пел им родную музыку. Они перестали есть, слушали затаив дыхание.

Земля, сбросившая зимний покров, обогретая ярким солнцем, теперь упивалась водой. Трава была нежной и сочной. Деревья покрылись листвой. Цвели абрикосы. А воздух - ну, прямо, целительный бальзам. Хотелось жить и жить!

Дождь шел только тут, а там, дальше, светило солнце. Лучи его насквозь пронизывали струны дождя. Все кругом звенело и пело.

Дождь прекратился также внезапно, как и начался. В тучах опять пробурчали, дескать, хватит с вас и этой благодати. Показалось солнце. Внизу, в ущелье повисла радуга. Омытые горы заблестели необыкновенной чистотой.

«Неужели, - подумал каждый из них, - эта земля всегда была такая прекрасная, а мы не замечали этого?»

Галга снова налил.

- Галга, - произнес нохчо, поведя рукой вокруг себя, - этот мир раскинулся на все четыре стороны?

- Да, во все стороны, - кивну сотрапезник.

- Это разве не удивительно?

- Очень удивительно!

Они начали пьянеть. Они ни о чем не думали: ни о прошлом, ни о будущем, ни даже о том, что им делать теперь. Они поймали миг счастья и упивались им. Кто его знает, может быть, в последний раз?! В этом мире все так изменчиво.

Первый выстрел

Оарцхо отряхнул отяжелевшую мокрую бурку у входа в пещеру, но бурка оставалась тяжелой и мокрой. Мелкие бисерки-льдинки прилипли к ворсу и не собирались падать.

Оарцхо снял мохнатую пастушью шапку дарза-кий * и дважды сильно ударил о колено, результат тот же самый: приставшие к шапке льдинки не посыпались на пол.

- Сушить придется. Это дело по-ингушски называется ткъов - снег, дождь, град вместе. Самая тяжелая для пастуха и охотника погода. Скучал? Съезд будет. Хучбаров Ахмад созывает - слово хочет сказать всем.

- А мы пойдем?

- Да.

- Кушать хочешь?

- Последний раз кушал с тобой перед уходом.

- Ты целых два дня ничего не ел?

- Нет.

- Я же тебе целый сискал, курдюк, баклажку молока и соль в сумку положил.

- Я встретил двоих наших. Им отдал. У них ничего не было. В лесу прятались. Ни орудия, ни еды - ничего. Я им винтовку еще дал и патроны - теперь не пропадут.

- Меткая винтовка была, жаль ее.

- Да, била без промаха. У нас еще есть. Завтра я покажу.

Лешка подбросил под котел сухих щепок, разгреб угли - сразу вспыхнуло веселое пламя. Оарцхо протянул руки к огню.

- Я тебе подарок принес, - и полез в сумку, - вот, командирский турмал *. Теперь твои глаза сто раз зорче прежних.

- Ух, ты! - Лешка побежал к выходу и оттуда стал смотреть в ущелье. - Все как на ладони!

- В солнечную погоду еще лучше. Однажды я увидел винтовочный патрон на целый километр. Его кто-то поставил на камень. Я за ним пошел и взял. Новый патрон был. Я из него горного козла уложил.

Лешка принес из дальнего отсека пещеры овечий сыр в топленом масле и мед на дощечке.

- Как ты ушел, я мясо не варил, но дил сохранил. Он же не портится на холоде. Погрейся, выпей чашку - весь холод из тебя выйдет. А завтра мясо сварим.

- Что будет завтра, то Аллах знает, Лешка, но горячий дил - лучше всех лекарств в мире.

Оарцхо с превеликим наслаждением тянул горячий напиток из большой деревянной чашки, тем временем Лешка сушил бурку и папаху брата, одев на себя. Он становился то спиной, то правым, то левым боком - главное растопить льдинки, а бурка потом само по себе высохнет быстро, стоит только несколько раз тряхнуть.

- Старик Бача приходил с сыном своим Пихи прощаться.

- Прощаться?

- Да. Они в город пошли сдаваться. Мы, говорят, ничего никому не сделали, попросим, чтобы отправили к семье. Тебе салам-моаршал * передавали.

Оарцхо забеспокоился, весь напрягся.

- Когда они приходили?

- Сегодня утром, рано, на рассвете.

- Так, - Оарцхо поставил чашку на камень, - нам здесь больше оставаться нельзя.

- Почему?

- Сюда придут солдаты. Старик Бача не плохой человек, но сын вообще не человек, после хорошей оплеухи всех продаст, даже отца Бачу. Лешка, собирайся. Конный отряд как раз к ночи может подойти к нашей пещере.

- А куда мы?

- Есть одно место.

- А овцы? Целых двести, окот начался.

Оарцхо взял Лешку за плечи и тряхнул.

- Зачем нам бараны, Лешка, если нет мирной жизни? Что с ним делать? Пусть забирают. Отдадим взаймы. У нас есть оружие, и оно добудет нам пропитание.

Потом задумался, глядя в ясные зеленые глаза братишки.

- Лешка, ты ученый человек. Скажи, если собрать всех баранов, которые есть на всем белом свете, большая отара получится?

- Ну еще бы!

- За всю эту отару я не отдал бы вот этот твой волос.

Оарцхо двумя пальцами, осторожно взял волосинку, которая прилипла к плечу парнишки.

- Вот, смотри, - поднес к самому носу Лешки, - этот не отдал бы, который сам упал. Про тот волос, который на твоей голове, я даже не говорю. Ему цена - О-о-о!… Лешка, шутки кончились. Это война с самым грязным и жестоким врагом на этом свете. В Буро и Галашках в НКВД ингушей подвешивают к потолку на руках, снимают штаны и на мужские дела навешивают гири. Вот! Зачем нам это?! Лучше замерзнуть на скалах, чем эти мучения и позор. Давай, пошли отсюда. Этот сын Бачи Пихи, с большими пухлыми губами, как у сладкой бабы и с маленькими прищуренными глазами, как у суки, доверия не вызывает. Сразу в штаны наложит. Давай жить свободными! За свободу надо отдавать и баранов, и все другое. Я тебе расскажу маленькую умную ингушскую сказку. Очень умная! Вот Волк проголодался так, что пустой желудок отвис, как пустой мешок и терся о камни, так что кровь сочилась. Зима! Стужа! Все живое спряталось в норах. Что делать? Умирать. Умирать? Тут встречает собаку. Жирная, круглая, шерсть блестит. «Салам алейкум!». - «Ва алейкум салам!». - «Как тебе удалось, собака, устроить себе такую сытную жизнь? А я вот до чего дошел, посмотри на меня. Мы же братья». - «Э-э! - говорит собака, - действительно, мы произошли от двух родных братьев. Мой предок был умнее твоего - он пошел служить к человеку, а твой предок остался диким, вот почему ты влачишь такую тяжелую жизнь». - «Раз мы братья, то помоги мне устроить хорошую жизнь» - просит Волк. «Пошли, будешь служить человеку». - «А в чем это выражается». - «Будешь ночью бегать вокруг его дома. Охранять от воров и зверей». - «Это я смогу». Идут они к Человеку. Собака идет впереди, Волк идет сзади. Вдруг Волк замечает полосу примятой шерсти на шее Собаки. «Отчего это у тебя на шее шерсть примята?» - спрашивает Волк. «Это от цепи, - отвечает Собака, - когда человек не хочет, чтобы ты ушел, он сажает на цепь». Тут Волк и остановился. «Иди, Собака, дальше сама, - сказал Волк, - я за жирный деш

*
свободу не продам. Лучше смерть на мерзлых скалах, чем неволя». Вот, Лешка, наша ингушская главная наука. Каждый старший брат должен этому научить младшего. Ты - мой младший брат, я тебя научил. Ты понял?
- Да. Усвоил.

- Не забудешь?

- Нет.

- Пошли отсюда. Овечий бекх * одень, в такую погоду он лучше бурки.

Они рассовали в сумки по два сухих чурека, по солидному куску сыра и мед. Лешка опоясался кинжалом и протянул брату карабин.

- Нет. Он твой.

- А ты как без оружия?

- Найдем. А пока у меня револьвер есть. Надо спешить.

Оарцхо опрокинул котел в костер. Это он сделал, чтобы преследователи не догадались, что они вот только недавно ушли. У выхода из пещеры Оарцхо остановился, взял у Лешки бинокль и стал внимательно просматривать низ ущелья.

- Пока никого. Пошли.

Они спускались по узенькой скользкой тропинке, видимой только им самим, здесь жившими, перешли по скользким камням речку и стали подниматься на противоположный склон.

Изморозь прекратилась, пошел крупными хлопьями снег.

- Хорошая погода, - заметил Оарцхо, останавливаясь для отдыха.

- Ты же говорил, что плохая.

- Для мирного человека плохая. Для воина хорошая. У нас отобрали мир. Смотри, через пять минут наших следов как не бывало.

Стояла такая тишина, что громко говорить боишься. Оарцхо затаил дыхание, прислушался.

- Лошадь… Слышишь?

Да это было ржание лошади, наверное, оступилась. Оарцхо хлопнул по плечу брата: давай, мол, пошли вверх от греха подальше.

- Они сюда не сунутся, - шепнул Оарцхо, - но на звук могут залп дать. Зачем нам это?

Лешке не приходилось раньше ходить в темную ночь по таким опасным тропам. Раз он сорвался с тропы, камень из-под ног ушел, но Оарцхо, оказывается, держал его за полу бекха.

- Карабин выронил?

- Нет.

- Молодец! Будет из тебя добрый абрек.

- Настоящий?

- Да!

- А я вот устал.

- Это пройдет. Это проходит. Будешь, как серна, бегать по скалам и никто за тобой не угонится! Самое главное - чтобы колени привыкли. Ты знаешь, где сидит душа горца?

- Нет.

- Душа горца сидит в коленях. Теперь спуск начнется - еще труднее будет. Потом отдохнем. На, скушай кусок курдюка с медом - силы прибавятся. Два часа на спуск, потом - рай!

Этот спуск оказался самым тяжелым испытанием в жизни Лешки. Даже бомбежка поезда под Ленинградом казалась не такой страшной, как это. Бомбежка продолжалась всего несколько минут. Налетели, разметали поезд и вагоны во все стороны и ушли. Горели опрокинутые вагоны, по-над насыпью валялись трупы убитых, живые стали подниматься и звать близких или просто кричали со страху. А тут каждый шаг может быть последним. Ступаешь и не знаешь, то ли там твердый камень под ногой, или провалишься в бездну, и нет конца этой дороге смерти.

- Шагай теперь спокойно, мы прошли Сурт-тий *. Так называется эта тропа. Знаешь почему так назвали? Сурт-тий - это мост через Ад, лезвие меча, по которому пойдут люди. Грешники упадут вниз. Поэтому так назвали самое опасное место в горах. Скоро отдохнешь.

Идти стало совсем легко, тропа расширилась на столько, что можно было стать на ней двумя ногами. Стояла кромешная тьма. Они оказались в каком-то диком урочище, где редко ступает нога человека.

- Это место называется Чай-Мохк - страна Медведей.

- Здесь медведи ходят?

- Зимой нет. Ну, бывает редко, если потревожат - о-о, тогда он страшный. А так зимой они спят. Теперь, Лешка, ложись, будешь ползти за мной.

Они проделали ползком солидное расстояние. Оарцхо чиркнул спичкой. Этот маленький огонек так обрадовал парня, что он взвизгнул от радости.

- Сиди тут, я сейчас приду.

Оарцхо ушел, и его долго не было, Лешке стало так страшно, что хотелось закричать: «Оарцхо!» Но он сдержался. Оарцхо вернулся с толстой зажженной свечой в руках. Он ее примостил в гротике на уровне роста человека.

- Сейчас огонь разведем, у нас все будет, что нам надо. Горячий чай попьем.

- А где мы возьмем чай, чайник, дрова?…

- Здесь все есть, Лешка, все. Не бойся, не пропадем.

Он снова ушел и вернулся с тяжелым грузом: за плечами два автомата и винтовка, в одной руке мешок, а в другой - вязанка дров.

- Делай огонь, ты - мастер этого дела. Вот чайник, - проговорил он, доставая содержимое мешка. Вот тебе кружка, вот - мне. А это консервы и чай, китайский кирпичный чай! Вот сахар. Это запасные рожки для автоматов. Этим ножом будем консервы открывать. А для рукопашного боя наш кинжал - самое лучшее холодное оружие.

Из граненого флакона Оарцхо брызнул несколько капель на сухие еловые ветки, которые Лешка бросил в огороженный очаг из скальных камней, чиркнул спичкой - дрова вспыхнули ярким белым пламенем.

- Спирт, - пояснил Оарцхо, - врачи его применяют для лечения. Но пить нельзя: человек становится дурной, болтает всякую ерунду, делает очень стыдные вещи. Мусульмане поэтому отказались пить. Пьяный человек - свинья.

Он примостил в очаг чайник на палке.

- Там вода хоть есть?

- Есть. Здесь в пещере родник. Я тебе завтра покажу. - Оарцхо снова скрылся в темной глубине пещеры, и скоро вернулся, неся в охапке две толстенные кошмы, по одеялу и по подушке.

- Курорт! Там холодно, мороз, а здесь, тепло, нормально, сидишь в чохе не замерзаешь. У нас кушать есть, вода есть, постель - все, кроме одного - здесь света нет, Лешка, ни один лучик солнца сюда не проникает. Со временем привыкаешь ходить и без огня. Были фонарики, но они уже не светят.

- Какие фонарики?

- Электрические. Такие: палец нажмешь - светит, опять нажмешь - гаснет.

- А где они сейчас?

- Там лежат, на складе нашего штаба.

- На каком складе и штабе…

- Партизанском.

- Тут был штаб партизанского отряда?

- Да.

- Расскажи, Оарцхо, это очень интересно.

- Что тут интересного, мы готовились к войне с немцем, а вот что из этого получилось. Ты устал, спать, наверное, хочешь. Расскажу в другой раз.

- Сейчас начни, а потом доскажешь, если на сон потянет.

Оарцхо поставил на бочок у костра две консервные банки, чтобы они подогрелись.

- Знаешь, что было? Я первый раз эту консерву прямо на огонь поставил и забыл, сам в сторонке дрова рубил. Ка-а-к бабахнет, будто бомба - взорвалась. Я испугался. Лучше сперва открыть, а потом согреть или кинжалом дырочку проделать. Лешка самое главное здесь спички. В запаснике у нас сто коробок. А вот если спичек нет, как еще можно огонь добыть? Думай хорошо! Ты - умный парень.

- Тереть сухое дерево о дерево, пока не загорится.

- Лешка, ерунда это. Раньше, когда спичек не было горцы все носили при себе в кожаном мешочке кусочек камня - моакхаз *, брусочек крепко стали - сятал * и сухой и мягкий, как вата, гриб - коажам *, вату тоже можно. Ударишь сяталом по моакхаз - целый ворох искр сыпется, вата загорается - вот тебе и огонь. У охотников есть другой способ: из патрона пулю вытаскивают, порох оставляют. Соберут в кучу сухую траву и туда стреляют - трава загорается. Лешка запоминай - это я тебя учу. Если погибну, чтобы ты знал горскую жизнь.

Оарцхо взял на руки одну консерву, потрогал со всех сторон и вскрыл ножом, протянул братишке.

- Кушай, английская.

Вскрыл другую для себя. Из прутика выстрогал лопаточки вместо ложек.

- Там целый ящик ложек, я забыл. Дерево лучше.

Они стали есть.

- …Когда немец подошел к Кавказу, здесь начали организовывать партизанские отряды. Ингуши собирали три отряда: Малгобекский имени героя гражданской войны Тарко-Хаджи Горданова, Назрановский имени Хизира Орцханова и Горский имени Серго Орджоникидзе. Собирал наш горский оряд Тангиев Абдул-Хамид и Кодзоев Султан, председатель Пригородного райисполкома. О-о, Лешка, этот Султан был смелый и умный мужчина! Глубокие вещи знал. А мы - родственники: моя мама из их тайпа. Султан мне верил, ничего не скрывал. Ему такие люди нужны были, чтобы горы хорошо знали, чтобы смелые и верные были. Меня назначил комендантом штаба, начальником разведки и снабженцев - большой начальник! Ладно. Мы организовали крупные базы за Бартабосом, около Алкуна, под Жайрахом и на Матхал-Дук, а этот штаб был засекреченный и сейчас такой. Они пытались узнать, но…

- Кто пытался?

- НКВД, Кобулов и шайка их…

- Я ничего не понимаю.

- Я сам тогда вначале ничего не понимал, пока Султан не объяснил. О, Лешка, Лешка, эта власть имеет очень хитрые и грязные дела, таких простых людей, как ингуши, ведут на смерть, как быка ведут на убой. Волчий Ров помнишь? Оружие, провиант, лекарства должны были заранее завезти на базы. Я был получателем за весь Горский отряд имени Серго Орджоникидзе. А снабжение приходило через НКВД. Здесь еще вот какое дело: еще до начала войны пошли разговоры, что всех ингушей погонят в Сибирь, Сталин хочет тут сделать Еврейскую республику. Собрались, говорят, еврейские муллы и пошли к Сталину: давай очисти эту землю, мы там хотим жить, у тебя жена еврейка, ты - наш зять. Люди знали, что у Сталина жена была еврейка. Кто верил, кто не верил, но разговор шел, тлел, как огонь, понизу… А зачем, Лешка, евреям наша земля? Что им здесь делать? Здесь люди живут и трудятся руками. Солнце восходит - поднимаются и начинают работать, солнце заходит - ложатся спать. А евреи умные люди, они больше головой работают: врачи, профессора, разные ученые, музыканты. Им для жизни нужен большой мир, город, простор. Ерунда это, Лешка, но болтовня шла. А когда этот разговор зашел при Султане, он сказал, как, между прочим: «Это не болтовня, такая задумка кое у кого есть, только евреи здесь ни при чем», - и замолчал. У Султана было два товарища из больших коммунистов, которым он верил. Один Газдиев по фамилии, а другой Тангиев, я говорил. Очень умные люди, о народе думали. Однажды они пришли сюда в этот штаб, я провел их. Ну, сидели, немножко спирт выпили, разговорились. Из их разговоров я узнал, что НКГБ и НКВД давно копает яму для ингушей и чеченцев, подлые люди постоянно пишут в Москву на нас жалобы, что мы бандиты и грабители. Теперь задумали обвинить нас в том, что хотим помогать немцам. Этих жалоб, говорят, накопилось столько, что едва ли уместятся в одном вагоне. Вот. Сидят выдумывают и пишут, пишут, за это им платят из НКВД. Власть документы собирает. Власть - шакал! Среди самих ингушей нашлись предатели из чекистов. Ты знаешь, что один сделал? Пришел в горные аулы (его Берия послал), людям говорит, что сюда скоро придут немцы. Хорошо будет жить только тот, кто подпишет бумагу за немецкую власть. Понимаешь, он эти бумаги отнес бы в НКВД - хороший документ для них. А еще тот сволочь нагрузил самолет бомбами и сбросил в горах, там, где люди вообще не бывают, самое дикое место, только дикие козы, да архары. Знаешь для чего? На складе, где бомбы выдают, составили документ, что бомбы нужны для боя с ингушскими банд-отрядами, которые за немцев. Вот какие появились на свете ингуши! Как земля не провалится под их ногами? Против родного народа такие подлости делать! Я эту бомбежку помню. Горцы удивлялись: для чего зверей пугать? А он, сука, оказывается, врагам помогал своему народу яму копать. Вот какие дела, Лешка.

Султана убили в Грозном первого апреля 1942 года. Целый день бегал по разным военным делам, устал сильно, лег отдохнуть в гостинице на втором этаже. В его номер зашел офицер НКВД майор Николай Дзанаев. Он дважды выстрелил в грудь спящего человека. Султан умер на второй день. Дзанаева милиция арестовала и посадила. Мне рассказывали, что жена Султана пошла к нему в тюрьму и спросила: «Если у тебя осталось хоть немного чести кавказского мужчины, отвечай мне: за что ты убил моего мужа? Что он тебе лично сделал? Или что сделал твоим близким?» На это Дзанаев ответил: «Я выполнял задание высокого начальства». Больше он ничего не сказал. Дзанаева Николая через неделю отпустили. Султан был умным человеком и очень любил свой народ, за это и погиб. Аллах воздаст ему на том свете! Э-э, Лешка, наши старики этот мир называли Харц-Дуне, значит мир, в котором царит Неправда! Как они оказывается правы были!

В ноябре 1943 года, в прошлом году, ты уже был здесь. Абдул-Хамид прислал человека, чтобы я срочно получил в Шолхи, в НКВД, оружие и обмундирование для партизанского отряда и отвез его на базу. Но он через одного Хучбарова меня сильно предупредил, чтобы проверил каждый ствол на годность и чтобы номер соответствовал тому, что записано в документе. Чтобы проверил теплое белье, которое тоже должны были прислать. «Смотри, Оарцхо, - передали мне, - кучей ничего не бери. Нам могут подсунуть оружейный лом или еще что-нибудь такое, ненужное. Белье проверь. Хорошо смотри. НКВД - клубок из тийша болх! * Собрал я четыре арбы и поехал. Да, в Шолхи нас ждали. Там такой человек был, офицерик, говорил партизанский интендант. Голова маленькая, с боков сплюснутая, глаза как шины, губы тонкие, острые, синие. «Вот забирайте, это все ваше, для партизанского отряда имени Серго Орджоникидзе. Подпишитесь в получении триста винтовок советского производства образца 1940 года, тридцати автоматов ППШ, десяти револьверов системы «Наган», еще продукты: чай, сахар, спички, мука, крупы». Я смотрю - все это упаковано в заводских ящиках. Хорошо! - значит все новое. Ящики проверил - наши советские. Я же в армии служил (в тридцать девятом демобилизовался), хорошо все это знаю. «Расписывайся и забирай», - говорит мне и приказывает моим людям, - грузите, чего стоите! Скорее!» «Подожди, - говорю, - я не за детскими игрушками приехал, а за оружием, проверим». «Чего тут проверять?» «А что ты так торопишься?» «Тороплюсь, потому что немцы уже под Орджоникидзе стоят». «Вот если бы ты раньше торопился, когда надо было торопиться, они бы не стояли под Орджоникидзе. Это ты виноват и, такие, как ты». «Я тебе приказываю! - кричит. - Я капитан такой-то. У меня еще дела есть, кроме тебя». «А я получил приказ от своего командира, все брать проверяя. Может там вообще не оружие, а какие-нибудь железки, а вместо патронов - гвозди». У меня с собой в арбе был топор. Я его принес. Этот интендант на меня набросился, за пистолет хватается, а я положил руку на кинжал. Говорю спокойно: «Ты с пистолетиком не балуйся, а то без головы останешься». Вскрываю ящик с автоматами, и что ты думаешь Лешка - там лежат новенькие «Шмайстеры» в смазке. Вот, сука, а! я открываю винтовки - немецкие, обмундирование - немецкое. Больше я открывать не стал. «Ах ты, сволочь! Ты думал, что у ингушей в голове масла не хватит, чтобы твое говно разгадать. Мы унесем это оружие в отряд, а ты пошлешь во след НКГБ. Нас возьмут с немецким оружием и немецким обмундированием - вот, смотрите, ингуши создали на поддержку немцам целый отряд! Ты это хотел, шакал? Вот тебе!» Я поднес ему под нос дулю, отобрал оружие, потом дал хорошо в ухо, взял под мышки, как ягненка и понес в кабинет секретаря райкома, такой русский Шустов был. Индентантика бросил к нему под стол хорошим пинком, а сам стал навытяжку у двери. Там еще двое сидели, один русский и ингуши Мальсагов Тухан и Абдул-Хамид. «Что это?» - спрашивает русский. «Это немецкий шпион. Я его арестовал». «А ты кто?» «Начальник разведгруппы партизанского отряда имени Серго Орджоникидзе». «Что этот человек сделал?» «Вот смотри, - говорю, - я приехал за снабжением для отряда. Он выдает. Вот бумага. Тут написано: триста винтовок советского производства образца 1940 года, тридцать автоматов ППШ, десять револьверов системы «Наган», триста пар белья для рядовых Советской Армии. А что он выдает?» «Что?» - и те двое встали. «Пошли сами посмотрите, тут рядом». Интендантика я подхватил и понес с собой. «Отпусти его», - говорит начальник. «Нет, не отпущу. Грязную кошку носом тыкают в то, что она наложила». Прошли мы туда. Ящики открытые стоят. С моими людьми скандалят какие-то двое русских, выгнать хотят из кабинета. Начальники смотрят бумагу, смотрят ящики. Я вытащил немецкий френч с погонами, показал им, показал этому интендантику: «Тебе кто это дал? Гитлер?» - И еще раз дал в другое ухо, голова у него нормальная стала, круглая, обе щеки вспухли. Русские забрали у меня интенданта, мол, хватит, дальше сами разберемся. Мне же по описи выдали двести пятьдесят винтовок, пятнадцать наших автоматов, три револьвера, чай, сахар, муку и крупы. Все точно проверил и повез на базу. Наказал беречь и стеречь. Я знал, что этим дело не кончится. Абдул-Хамид узнал, что случилось. «Ты хороший замах

*
. Ты спас весь наш отряд. Нас всех могли расстрелять вместе. Это их шутки. Кобулов с Меркуловым руки свои, наверное, кусают. Твой интендант признался, что эти «подарки» ингушам послал Кобулов». У меня тут такое слово вырвалось: «Ваи-и, Адбул-Хамид, так очень тяжело: воевать с немцами и постоянно оглядываться назад, чтобы эти крысы за пятку не укусили. Не лучше ли сперва их всех перебить, а потом с именем Аллаха и за немцев взяться?» Ваи! Как он испугался! Эх-яхь! «Замолчи!» - сказал, - «даже в уме такие вещи не говори. Погубишь не только себя…»
Давай, Лешка спать! У меня глаза слипаются. Раздевайся до белья и спи спокойно. Когда представляется возможность, абрек должен дать телу полный отдых.

Уже засыпая под толстым шерстяным одеялом, полуохрипшим от надвигающегося сна голосом Лешка спросил:

- Все партизанское снабжение ты припрятал на всякий случай?

- Нет, что ты. После того, как немцы отошли зимой 1943 года, приехала целая комиссия и все забрала по описи - патрон в патрон. Ты был здесь, когда мы эти дела делали. Я тебе не рассказывал - военная тайна. Я и отцу не рассказывал… А это, что здесь мы приобрели на стороне у армейских интендантов купили на пять человек. Комиссия попросила штаб показать - я показал совсем другое место, пещеру за Эршты. Там мы кое-что держали. Вот, Лешка, какая ингушская история. Э-эх!

- Ты не плохо говоришь по-русски.

- Я один год учился в Буро, это было… Это было в 1928 году. Отец отдал меня частной учительнице, русский язык выучить, читать - писать! Я хорошо учился. Учительница была грузинка, старая и умная женщина… нас было у нее девять учеников, все разные: большие-маленькие, девочки-мальчики. А одна русская девочка была Полечка, маленькая, худая, тихая, бедная. Учительница ее за так учила. Обижали ее ни за что, просто так, все, кроме меня. Мне жалко было, и защищать стыдно: смеяться будут. Но я не выдержал, взял Полечку за руки и посадил возле себя. Был там такой мальчик Котов Шурка, с большой головой и большой дурак, из богатой семьи. Отец его шкурами торговал. Я в уборную пошел, а он побил ее. Прихожу - Полечка плачет, сильно плачет, а Котов смеется. У-ух, я рассердился, кинжал выхватил и на него кинулся. Он хотел в дверь бежать - я туда. Дети «ай-ай!» кричат, учительница - «вай-вай!». Котов раму высадил и на улицу - я за ним по улице. Я же горец, а он жирный, видит, что ему не уйти, по водосточной трубе вверх на крышу полез. Как кошка! Я хотел тоже, а кусок трубы оторвался. «Слезай, - говорю, - тебя зарезать надо. Ты большой негодяй. Тебе не стоит жить». «Нет, - говорит, - не слезу». «Ничего, я тебя завтра зарежу. В школу придешь?» «Завтра, - говорит, - я с отцом приду. Он тебя вот таким большим тесаком, которым шкуры выделывают, зарежет». «Ничего, - говорю, - он меня зарежет, а потом из гор придут мой отец, брат отца, три брата матери, мои двоюродные братья: Тод, Аслан, Лабзан, Алтаж, Хуси и Чарг - всех вас зарежут, никого не оставят». Я пошел к учительнице… Ну, тут кончилась моя учеба, Лешка, отец меня домой повез. А еще я в армии был. Служил в пехоте под Брестом. И у тебя я учился говорить.

- Брест рядом, где я жил.

- Да, наверное. Когда я в Брест попал, думал, что это Буро, везде по-нашему говорили: ингуши и чеченцы, почти весь гарнизон из наших был. Давай спать… Сегодня я столько разговаривал, что рот болит. Спокойной ночи!

- И тебе… брат Оарцхо…

* * *

Лешка сладко вытянулся под одеялом, но ноги еще ныли от вчерашних усилий. У костра сидел Оарцхо и задумчиво перебирал сулхаш *.

- Оарцхо, мне сон приснился.

То молча кивнул головой.

- Мне приснились моя мать и Нани. Обе такие молодые и красивые. Была такая ровная поляна у речки. Мы там бегали. Они оба меня ловили и смеялись. «Это мой сын!» - кричит мама. «Теперь он будет моим!» - кричит Нани. Потом разом обе спрашивают: «Чей ты?». А мне как отвечать, чтобы ни одну не обидеть - я убегать, а они за мной. Глаза у них сверкают, волосы развеваются, обе молодые… так я и проснулся.

- Это хороший сон, вставай. Пойдем, посмотрим, что делают эти люди в нашей пещере. Маленькое ученье проведем: научу тебя обращаться с автоматом, заряжать и стрелять.

- Выйдем туда на улицу?

- Нет. Могут услыхать. Я здесь тебя обучу - первый урок, а в бою доучишься.

- Будет бой?

- Да. Наверное. Посмотрим.

Они быстро позавтракали и приступили к учению.

- Это автомат. Хорошее оружие, но патроны тратит без счету. С винтовкой проще. Это ППШ, новый ППШ. Старый был с тяжелым диском, а этот с рожками. Он удобнее. Вот так взводишь…

После краткой теории, занялись практическими учениями: Леша пальнул несколько раз во тьму пещеры одиночными, а затем дал две очереди, рожок опустел. На этом обучение молодого абрека закончилось.

Оарцхо принес из тьмы два солдатских вещмешка, в которых аккуратно уложил все необходимое. В руках у Оарцхо моток тонкой, но прочной веревки.

- Это зачем?

- Нам нельзя возвращаться по той тропе, которой пришли: можем следы оставить.

Они потушили костер, и пошли к выходу. Опять ползли, прижимаясь к самой земле.

- Будешь идти по камням, на снег не наступай. Мы должны ходить без следов. Возьми себе палку. Так идти недолго. Потом легче будет.

Оарцхо проверил экипировку дружка, ладно ли все на нем, не давит ли.

- Карабин и автомат пока за плечо. Вот так. Пошли.

Шли они несколько часов вниз по ущелью по речке, пока не дошли к голому скалистому обрыву, который нависал, казалось, с самого неба.

- Тут подниматься будем. Лешка, снимай вещмешок и оружие. Поставь на сухое место.

Сам снял с себя все, даже полушубок, полез вверх, цепляясь за выступы скал почти по отвесной стене. Лешка с изумлением увидел, что этот человек, с могучим телом, карабкался вверх с ловкостью зверя и скоро скрылся из глаз. Начала спускаться веревка с камнем-грузилом на конце.

- Достал?

- Да.

- Цепляй вещмешки.

- Тяжело будет.

- Ничего.

За вещмешками пошло вверх оружие.

Конец веревки опять спустился.

- Леша, обвяжись вокруг пояса. Два узла сделай.

- Готов.

- Вперед! Не бойся! Это наши горы. Они крепкие.

- Ну, так с богом! - Лешка полез вверх. Он хватался и за выступы и за кустики. Кустики вырывались с корнями, не выдерживая его тяжести, сыпалась в лицо земля и он повисал, беспомощно дрыгая ногами, но туго натянутая веревка его держала прочно.

Вот оказывается почему Оарцхо обходил кусты.

- Не торопись. Спокойно лезь. Я тебя держу.

Они взобрались на ровную площадку размером в два квадратных метра, но, господи! Какое это благо!

Они отдыхали минут двадцать, пока совсем не успокоилось дыхание.

- Знаешь, Лешка, - Оарцхо ткнул юношу пальцем в грудь, - совсем не думай, что трудно и опасно. Вставай и иди, когда я скажу. Здесь совсем немного такой дороги. Один конец веревки у тебя останется, здесь так надо… такой прием.

Встал и пошел направо, растопырив руки, но Бог его знает на что упирались его ноги, там выступ тропы с полмужской ладони. Шел, всем телом прижимаясь к горе. Лешка зажмурил глаза.

- Лешка, тяни веревку к себе. Еще тяни, еще, хватит. Вот там привяжи вещмешки. Свой конец у себя оставь.

Вещмешки сперва поползли по камням, а потом повисли, резко пошли вверх.

- Оружие давай. Хорошо цепляй!

Ушло и оружие. Лешка остался один на этой площадке, которые была не больше того стола, который стоял в их родном доме, в Ленинградской области в селе Петровка.

- Обвязался?

- Да.

- Иди. Смело иди. Прижимайся к горе, как к маме. Ногами щупай дорогу. Ты не упадешь - я держу. Ты уже идешь?

- Да.

- Здесь недалеко. Еще иди. Хорошо. Открывай глаза.

Лешка открыл: перед ним стоял улыбающийся Оарцхо. Здесь была не площадка, а что-то вроде ямы в камнях.

- Все. Дальше совсем легко.

Вещи разбирать не стали. Оарцхо дальше полез не сам, а приказал Леше. Леша с мотком веревки на плече перекарабкался через два уступа и оказался на плато, освященном ярким солнцем. Все вокруг видно, как на ладони. Стояла тихая безветренная погода. Такая чистая красота кругом!

Тут они основательно расположились на отдых. Лешка проголодался, а ведь завтракал плотно. Поели сыр с чуреком. Очень вкусно!

- Давай сюда Лешка свой бинокль. Посмотрим, что делают наши гости.

Оарцхо перестал есть, стал смотреть в бинокль.

- Овец выгоняют. Увести хотят. Так! Трое военных, остальные гражданские. Во-о-от он! Я так и знал, что он приведет их. Сын Бачи. Ладно. А где же их лошади? Где-то внизу оставили с охраной. Мы туда пойдем, отберем для себя хороших лошадей.

Они стали спускаться к тому месту, где стоит Большой Чурт. Здесь когда-то давным-давно, лет триста назад, горец Бийсарха с братьями сделал засаду против банды похитителей людей. Банду уничтожили, людей освободили, но Бийсарха погиб. Этот чурт посвящен ему. В этом месте врагам разойтись невозможно - очень узко; победитель уходит, побежденные остаются… лежать на земле.

По мере приближения стали ступать осторожнее. Сквозь шум реки явственно слышалась русская речь. Оарцхо поднял руку. Они легли меж камней, прижавшись к земле. Оарцхо смотрел сквозь кустик.

- Трое. Двенадцать лошадей. Смелые! Хочешь посмотреть? Шапку сними. Выше куста не поднимай голову.

Действительно, их было трое, сидели у костра. У одного автомат, у двоих винтовки. Лошади стояли в стороне - им задали корм - у каждой на шее торба.

- Можно расстрелять, но шум поднимется, да и с этих гражданских дружинников начинать не хочется. Не по-мужски это. Разоружили и отпустили, а с теми немного поговорим. Ты автомат возьми в руки и стой здесь. Я пошел.

Оарцхо встал во весь рост из засады и стал спускаться, Лешка тоже встал и навел автомат на тех, кто сидел у костра.

Их сразу заметили.

- Эй вы, шакалы! Встать!

Они разом обернулись на окрик.

- Оружие на землю! Руки поднимите! Теперь назад отойдите чуть-чуть. Хорошо! Пистолет-мистолет есть? Нету? Жить хотите?

У тех со страха язык отнялся.

- Значит, не хотите?

- Хотим! Мы гражданские, мы не солдаты…

- Вы не гражданские. Гражданские с оружием не ходят. Вы - грабители, советские бандиты. Давай бег-г-гом до самого Орджоникидзе! Назад не смотрите.

Один тронулся с места, пошел, оглядываясь, потом побежал, остальные за ним.

- А ты не боишься, что они…

- Нет, не боюсь: они умирать не хотят. Собери оружие. Я лошадей выберу.

- Где мы их будем держать?

- Есть место у Хасана. Как-нибудь надо сохранить до весны; других отдадим отряду Хучбарова. Поехали навстречу остальным.

Они проехали с километр вверх, лошадей спрятали, а сами устроили засаду.

- Без моей команды не стреляй. Лишней крови не надо. Бьем сперва военных, энкеведешников, а потом, если окажут сопротивление, остальных. Ты вон за тот камень садись.

- Можно я из карабина?

- Можно.

Сперва показались из-за поворота Пихи и козел, глава стада, потом отара стала с блеянием спускаться в лощину, потом с оружием за плечами показались трое в форме НКВД и пятеро в гражданском. У энкеведешников были автоматы, остальные при новеньких карабинах. Шли они спокойно, не опасаясь засады, спокойная ночь придала им смелости.

Офицер- чекист шел, держа руки на автомате, который висел у него поперек груди, готовый в любую минуту открыть огонь, это был опытный и старый зверь, не лишенный боевой отваги. Черный дубленый полушубок ладно сидел на его плотном теле, глаза зорко смотрели из-под лакированного козырька. Он резко вскинул одну руку, фуражка с него упала, сам повалился лицом вниз. Двое остальных открыли огонь наугад. Гражданские залегли, стали отстреливаться. Второго энкеведешника сразила пуля Лешки, он повалился на бок и страшно кричал:

- Перевяжите мне ногу, я теряю кровь! Перевяжите мне ногу, а то я умру!

Третий военный побежал назад к повороту, но добежать не успел, подпрыгнул, оступился и полетел с обрыва вниз, в пропасть.

- Вы окружены! Сложите оружие, а то перестреляем всех до единого. Прекратите стрельбу!

Наступила тишина, кричал только раненый, и ему было не до сражения.

- Вставайте! Оружие на землю!

- А вы убивать не станете?

- Нет, кто выполнит приказ. Мы и так можем всех вас перестрелять. Быстро!

Один вскочил на ноги и резко отбросил от себя карабин. То же самое повторили еще двое.

- Отойдите в сторону, но не бегите.

Двое продолжали стрелять.

- Старик, если ты еще хоть раз выстрелишь, я убью тебя и того парня, что рядом с тобой. Они тоже поднялись, оставив оружие на земле.

- Отойдите к остальным.

Оарцхо встал из засады, но прежде чем спуститься вниз, сказал другу:

- Сиди на месте, приготовь автомат. Если со мной, что случится, всех убей. Одну очередь дашь поверх, чтобы поняли, что шуток не будет.

- Прямо сейчас?

- Да.

Оарцхо с винтовкой наперевес стал спускаться по откосу, а короткая автоматная очередь лишила остатки духа охотников за чужим добром.

- Мы же стоим… и все…

- Не стреляйте! - прикрикнул на свой «отряд» Оарцхо. - Они же сложили оружие.

- Да! Да! Мы сложили… Нас заставили…

- Никто вас не заставлял, не врите. Вы - добровольцы. Но…

Оарцхо подошел к корчащемуся на земле энкеведешнику, навел на него винтовку.

- Жить хочешь?

- Ты оставишь меня в живых?

- Я продам тебе твою жизнь за одно слово.

- Какое?

- Кто расстрелял стариков и больных в Волчьем Рву?

- Это не мы. Это истребительный отряд имени Черноглаза, командует старший лейтенант Черныш, сорок бойцов, все обстрелянные чекисты. Теперь добьешь?

- Нет. Договор - дело твердое. - Оарцхо махнул разоруженным рукой. - Забирайте его и айда. Сперва туго перевяжите ногу, а то вся кровь из него вытечет.

Оружие он оттащил подальше. Тут он заметил Пихи, который стоял, прижавшись спиной к горе, рот широко открыт, глаза осоловелые от страха.

- Иди сюда, - приказал ему по-ингушски Оарцхо. - Ты в штаны не наложил?

- Н-нет.

- Тогда снимай.

- Что снимать?

- Штаны.

- Зачем?

- А зачем они тебе?

- Я же, Оарцхо, ингуш, мужчина, родственником тебе прихожусь.

- Ты не ингуш, тем более не мужчина. Мужчина-ингуш врагов на своих не поведет. О родстве и говорить смешно. Снимай!

- Не позорь меня! - взмолился тот.

- Ты сам себя опозорил. Снимай! А то я тебе мужские «патроны» отстрелю. И зачем только их тебе Бог повесил?

Пихи сел на камень, снял чувяки, стал стягивать штаны из грубого шерстяного сукна.

- За родство кальсоны оставляю. Теперь возьмешь раненного на спину и понесешь. Бачи салам-моаршал передай. Чувяки не забудь одеть.

Нога энкеведешника была простреляна ниже колена, брючным ремнем перетянули выше колена.

- Давай идите!

- О, как больно! - застонал раненый, когда его взвалили Пихи на спину.

- Ничего - орден дадут, пенсию получишь. Водку выпьешь - хвастаться будешь, как смело воевал с ингушскими бандитами в горах Кавказа. Давай! Давай! Пошли!

Старший попросил:

- Дайте лошадь для раненого, одну.

- Вот вам лошадь, - Оарцхо указал на Пихи, - пусть тащит до самого города. Другой лошади не дам. Я вам жизнь дал - хватит.

Когда они скрылись из вида, Лешка сошел вниз. Он смятенным взглядом смотрел на убитого энкеведешника и пятна крови на снегу. Юноша побледнел, чувствовалось, что ему нехорошо.

- Первый раз так бывает у всех нормальных людей. Война - это кровь. Волчий Ров видел? Сперва так, потом люди привыкают к войне: бояться надоедает, кровь видеть не страшно.

- Ты это не первый раз, Оарцхо?

- Нет. В январе сорок второго года я участвовал в рейде в тылу немцев в Малгобекской стороне. Мы там десант уничтожали…

Хучбаров Ахмад

Встреча была назначена в Грушевой Роще недалеко от села Яндаре, а для экхов * пустили слух, что совещание главарей отрядов произойдет в Бартабос, туда энкеведешники направили четыре истребительных отряда, около трехсот человек и взвод энкеведешников.

Здесь на поляне полукругом сидело человек сорок. Абреки, что помоложе, заняли наблюдательные посты, чтобы ненароком враг не выследил их. Отряд Хучбарова Ахмада появился, словно вырос из-под земли.

Тамада сошел с коня и приветствовал собравшихся.

- Ассалам алейкум, братья! Да не дрогнет ваше сердце в бою!

- Ва алейкум салам, Ахмад! Удачи тебе в святой борьбе с чужеземцами!

Юноша- аккинец Пейзула отвел лошадь старшего в сторону и привязал к дереву. Пейзула был преданный замах Ахмада. Юноша не просто любил его, он его обожал, как кумира, как национального героя, каковым на самом деле Ахмад и был. Тамада же в свою очередь лелеял юношу и оберегал от пуль и других бед.

- Братья, пятнадцать лет я нахожусь в бегах, эти пятнадцать лет я, по мере моих сил, сражаюсь с нашими врагами. У меня есть опыт, как вести эту войну. Я пригласил вас, чтобы поделиться своими знаниями, и мы должны кое о чем договориться, согласоваться. Враги нас называют бандитами. Почему? Потому что собака умеет только лаять. И еще потому, что Господь не позволяет этим грязным керастанам говорить правду. Они хорошо говорят о трусах, предателях и доносчиках.

Мы - Ингушская Народная армия. Нас оставили здесь защищать Родину. Твердо усвойте это и запишите в своем сердце. Мне могут возразить: а что здесь защищать, если весь наш народ изгнан? Есть что защищать. Здесь остались могилы наших предков. Первым долгом мы должны их защищать. Костям наших матерей и отцов нужен покой. Обеспечим им этот покой ценою собственных жизней. В горах остались храмы, башни и склепы, построенные нашими предками много веков назад, святые места. Вчера истребительный отряд взорвал одну башню Гаркхоев. Мы их наказали, убили шесть человек, но башни уже нет. Тысяча лет она стояла, а теперь не стоит. Кто виноват? Я, Хучбаров Ахмад виноват, и вы галгайские конахи виноваты. Спрос с нас: или вы взяли оружие в руки, чтобы защищать свои души?

Наш народ изгнан отсюда со своей Богом данной земли. Но когда-нибудь он вернется. Это предсказали святые устазы. Он спросит с нас, с воинов Народной Армии. Он скажет: почему вы позволили чужакам разрушить башни, склепы, храмы и другие древние святыни отцов? Где могилы моего отца и матери? Где могилы моих братьев и сестер? Что мы им ответим, если не сможем защитить? Конечно, если бы хватило сил, нам следовало взять под защиту каждый камень, каждое дерево, каждый куст, каждую травинку. Что поделаешь, на это нас не хватит. Так возьмем под защиту самое дорогое, самое святое. Покараем смертью того, кто покушается на наши святыни. Считайте, что вы воины народа, оставленные при отступлении, для защиты самого дорогого - Чести народа. Вот, что я хотел вам сказать. И все же несмотря ни на что, мы обязаны соблюдать Законы Семи Запретов. Эти законы установили отцы-воины, а мы их потомки. Разве пристало нам уподобляться грязным дикарям, которые не щадят ни детей, ни женщин, ни немощных стариков, ни больных? Если мы примем их законы, то какая между ими и нами разница?

Дальше Ахмад говорил о строжайшей дисциплине, которая необходима для успешного ведения войны с чужеземцами.

- Не сбивайтесь в большие отряды, им легче будет с нами расправиться: пять, шесть, семь человек, самый большой - десять. Выбирайте тамаду - самого опытного, честного, отважного. Подчиняйтесь ему, как отцу. В наши земли заселяют осетин, грузин, русских и дагестанцев. Эти люди должны знать, что живут здесь временно. Объясняйте им это словом, а если слово не доходит до их ушей, тогда объясняйте силой. Если даже наш народ сто лет проведет в изгнании, и то не забудет Родину и не оставит ее никому. Придет час, и мы потребуем у захватчиков освободить плененную Родину. В тот день они смеяться не будут.

Встречу завершили чтением мовлата в честь грядущего возвращения народа в Отчизну.

Ахмад отозвал Оарцхо в сторонку, чтобы поговорить наедине.

- Кто это с тобой? Из какого тайпа?

- Тайп большой, - усмехнулся Оарцхо. - Он русский.

- Да?! Ты ему доверяешь?

- Как самому себе. - Оарцхо вкратце рассказал историю Лешки. В конце добавил. - Его очень любила моя мать. Посадит рядом, его голову на колени положит и гладит. Волосы ему гребенкой расчесывает. Сладкие слова говорит. Ты знаешь, что случилось в Волчьем Яру? Когда мы хоронили их, он тихо плакал, а ночью в пещере выл волком, даже у меня на теле волосы дыбом вставали. Он за нее мстит. Двадцать четыре пули в нее всадили. Лешка считал. За каждую пулю по одному хочет положить. На его счету уже двое.

- Да благословит Аллах справедливо карающую руку! - У Ахмада задрожала челюсть, а на глазах выступили слезы. - Он тебе теперь брат.

- Единственный кто остался в живых из моей семьи.

- С вами больше никого нет?

- Был один. Но я его прогнал: начал командовать мальчиком, как слугой.

- Ты верно поступил. Такое надо пресекать в самом начале. Нахальных из отрядов надо гнать. Они помеха братству воинов.

Вандализм

Стены клуба за один день поднялись выше колен. Работа шла споро, потому что строительный материал был под рукой и в достаточном количестве.

Через дорогу от строительной площадки на высоком холме располагалось ингушское кладбище, а на нем целый лес чуртов - надгробных памятников из тесаного камня. Вот из этих камней колхозники строили себе клуб. Таково решение собрания.

После собрания дня два собирались у подножия холма с парами волов в ярмах, но никто не отваживался войти на погост первый, пока это не сделал сельский активист Боци.

Боци повел своих волов по тропе, проложенной животными, повадившимися на кладбище попастись густой нетронутой травой. У первого надгробья он остановился, обвязал его туго веревкой и соединил с ярмом. Волы чуть натужились и легко вырвали изящную стелу из земли. Оказывается, она сидела неглубоко. Волы проволокли камень через брешь в плетне вниз, потом через дорогу к самой площадке, где их ждала бригада строителей. Когда Боци погнал волов за новым камнем, тронулись с места остальные. У некоторых на лицах были неестественные улыбки, выражающие мистический страх.

Внизу собралась большая толпа поселенцев, впереди старик Мысост. Он встал перед Боци, который спускался с новым камнем:

- Как ты отважился, Боци, на такое богопротивное дело? Неужто, не слыхал о проклятье на тех, кто нарушает покой мертвых?

- Так это же ингуши! - хихикнул тот.

- Но они мертвые, - не унимался Мысост.

Боци остановился, стер с лица пот войлочной шляпой и сердито сказал:

- Иди домой, Мысост. Не вмешивайся не в свое дело. Так решила партия.

- Ты еще пожалеешь, Боци, но будет поздно. - Старый Мысост зашагал прочь.

- Коммунисты не боятся ни бога, ни черта, ни мертвых, ни ингушей! - бросил ему вдогонку Боци.

Эта реплика была встречена дружным хохотом.

И десяти дней не понадобилось для возведения стен просторного клуба. Смотрят поселенцы снизу на холм и видят, что кладбище-то осталось почти нетронутым, только передний край со стороны дороги оголился. Ого, сколько там еще строительного камня! Что ж его хватит и на постройку свинарника и коровника, решило очередное колхозное собрание. Но прежде решили выпросить у района лес и шифер, чтобы завершить строительство клуба и начать там показ кинофильмов. Район с готовностью выделил колхозу материал на кровлю и одобрил почин на постройку свинарника за селом, предписали заготовку камня начать немедленно, выделив самых крепких волов и бричек.

Стрельба началась в разгар рабочего утра, продолжалась не более двух минут. Когда все стихло с вершины холма, раздался сильный голос:

- Оставьте мертвых в покое. Не трогайте наши кладбища. У этой земли есть хозяин. Не ведите себя как воры в чужом доме. Запомните сами и передайте другим: наши святыни неприкосновенны. Это кладбища, мечети, древние памятники и башни. Кара тому, кто покушается на них!

На оголенной стороне кладбища лежал распростертый Боци. Он был мертв, пуля настигла его на бегу. Двое тяжело раненных боком выползали из этого место, за ними тянулись окровавленные следы.

Волов в упряжке они не тронули, а вот свиней, что паслись тут спугнули вниз и постреляли. Туши животных валялись вдоль всей дороги и у подножья холма.

Раненные звали на помощь, но люди боялись высунуться из своих дворов. Первыми опомнились женщины из ближних дворов. Они подобрали раненных.

Разрушение кладбища остановилось.

Кавказский трибунал

- Слушайте, братья-конахи, а вы, ангелы, Божьи свидетели, донесите до Всевышнего трона все, точно как мы говорим и думаем, слово в слово, мысль в мысль, ибо мы собрались учредить здесь суд земной, но в назначенный Час сами предстанем перед Судом Праведным. На нашу землю пришла Черная Среда, которую предсказывали великие устазы. Народы, носившие круглые шапки, изгнаны со своей родины, керастаны бросили их в далекое Холодное Пане *. Здесь среди нас есть один человек из галгаев, житель Нясаре, который вернулся из тех мест. Он бежал. Нам следует выслушать его, чтобы понять, как нам поступать дальше. Бекаж, говори.

Бекаж встал, на него устремились десятки глаз. Все уже знали, что он бежал из Северного Казахстана, после того как от непонятной болезни за два месяца умерла вся его семья: мать, отец, жена и новорожденная дочь.

- Да, я свидетель того, что сделали с галгаями и нохчи. Нас везли в товарных вагонах, в которых возят скот. Для экономии, вагоны забивали битком. Духота. Глоток воздуха, оказывается, очень дорого стоит! По нужде выпускали только на больших станциях… тут же у вагонов на виду. И еще ведро стояло в углу, занавешенном одеялом… Но туда не каждый мог… Стыдно. Если кто умирал, а умирали часто, труп отбирали и клали в стороне от железной дороги на снег, когда поезд останавливался. Старались прятать мертвых, но солдаты через день делали обыск и забирали умерших. На станциях люди старались запастись водой, купить что-нибудь поесть. Если кто запаздывал, а поезд уже трогался, стреляли - убивали. Я это видел много раз. Нас везли, везли и, наконец, выгрузили в степи на снег. Холодно. Таких морозов здесь не бывает. Там земля промерзает на полтора метра и становится тверже камня. Повернешься на все четыре стороны - ни одного дерева, ни одного бугорка. Такая страна. Потом приехали люди на санях. Много саней, упряженных волами, наехало. Председатели колхозов выбирали себе работников, как рабов. Многодетных не брали. Если в семье старые и больные, не брали. Это в начале. Слабые семьи остались в степи на этом жутком морозе. А ветер такой, что проходит через андийскую бурку, как шило через марлю. Огня разжечь не из чего. Там в степи от холода за четверо суток умерло очень много, особенно дети и больные. На пятые сутки стали и этих разбирать. Начался голод и болезни. Странная болезнь: человек в беспамятстве соскакивает с постели и бежит в степь. Никак его не догонишь. Если его родные не поймают, бегает пока не выдохнется, падает и умирает. В тех местах, где я находился, от наших людей умерло больше чем половина. Никто наших людей не лечит. Сильному, здоровому человек, если выходит на работу, дают скудный паек… Вот, что я видел и пережил сам. Свидетель, что я говорю правду Хозяин Великого Трона и два ангела у меня на правом и левом плечах. Мне нечего к этому прибавить.

- Как тебе удалось пробраться оттуда до наших мест? - спросил Чада Галгайский.

- Вы правильно спрашиваете. - Бекаж полез в нагрудный карман, достал какой-то документ и положил перед старшими. - Это носил комендант, которого я убил. Меня им упрекали наши люди: дескать, лицом похож на меня и рыжий, как я. Плохой был человек. Бил слабых и даже однажды попытался опозорить женщину из наших, но она подняла крик, и ее у него вырвали, спасли. Его я закопал, а с этой бумагой и в его форме сел на поезд и приехал. У меня только один раз потребовали бумагу, уже здесь в Буро. Я по-русски говорю плохо. Сразу разоблачили бы - так я повязал щеку, вроде сильно зуб болит, чтобы мне не разговаривать, отвечал жестами. Мне даже показали, где больница. Вот как я добрался.

- А зачем ты добирался до Кавказа? - спросил Магомед Хильдихройский. - С какой целью?

- Мстить. За мать, отца, жену, дочь и других своих родных. Что мне еще остается на этом свете: жизни нет - остается месть.

- Ты мог это сделать там, - Муса Мелхстинский проговорил это тихо, как будто про себя, но в этих словах скрывался вопрос.

- Там некоторые так и делают: убивают комендантов, милиционеров и других притеснителей, но положение изгнанников становится еще ужаснее. Один нохчо в соседнем селе убил бригадира за то, что тот ударил его кнутом. Приехали из НВКД, собрали всех наших мужчин, закрыли в старой церкви, тащили по одному в контору и там били. Двоих забили насмерть, а того нохчо загнали в озеро и застрелили. Вот как поступают с нашими там. А мальчика-галгайца застрелили за то, что он сорвал три огурца и пучок зеленого лука на колхозном огороде.

- Садись, Бекаж. Нам все понятно. - Махнул рукой Додакх. - Теперь можете говорить. Говорите коротко: что думаете и что делать.

Встал один молодой мститель, по акценту мелхстинец.

- Додакх, мы пришли по вашему зову с разных мест родной земли, хотим услышать старших. Наши мысли, Додакх, как капли жидкого серебра * на фарфоровом блюдце: смотришь - есть, а взять не возьмешь, то разбегается по блюдцу, то стекаются в одно место. Вы старые и мудрые. Раскройте ваши души, а потом мы скажем, что думаем.

- Да, да, - заговорили со всех сторон. - Нас делегировали наши, чтобы выслушать вас и обсудить, мы полномочны решать. Говорите, тамады, говорите.

Додакх встал, когда многие последовали его примеру, старец поднял руки, указал, чтобы сидели, слово его большое, значительное.

- Керастаны свирепствуют и тут, преследуя нас, мстителей, и там, где оказались изгнанники. Но керастаны - есть керастаны: они отвергли Бога; не признают право человека на жизнь, свободу и Родину; у них нет ни чести, ни совести, ни милосердия. Нам же на них равняться никак нельзя. Если мы будем поступать так же жестоко и несправедливо как они, то какая разница между нами и ними? У нас есть право мстить за погубление народа, за попрание нашего достоинства, но в рамках дозволенного Богом. Вода, политая на землю, впитывается, а солнце иссушает мокрое пятно; кровь же, пролитая на землю застывает, покрывается коркой, оставляет черное пятно. Безвинно пролитая кровь оставляет черное пятно на совести человека, а в Судный День с него спросится за каждую каплю. Мы постоянно ходим по лезвию меча. В любой миг можем раскрыть сами для себя двери в рай или в ад. В бою наше право действовать по своему усмотрению, но после боя побереги вас Бог от лишней капли крови!

Руку поднял Магомед из Хильдихроя, а когда ему дали слово, то сказал:

- Мы с Ахмадом задумали эту встречу, чтобы раз и навсегда определиться в самых главных моментах. Вы, опытные мужи: Чада Галгайский, Додакх Аккинский, Хасан Нашхойский, Муса Мелхстинский. Чада Галгайскому, девяносто лет, а Додакху Аккинскому за сто. Несмотря на столь преклонный возраст, вы вступили в войну с пришельцами-захватчиками и, если Аллах благословит, намерены улечься на вечный покой в земле отцов. Вы обдумайте все обстоятельства того, что случилось с нашими людьми в изгнании и то, в каких тисках мы, мстители, здесь находимся, и вынесите решение. Нам нужен Закон, Кавказский Трибунал. Но прежде, чем вы начнете решать, выслушайте и Ахмада, моего побратима. Все сидящие попросили нас двоих высказаться за всех. Мы знаем, что они думают.

- Говори, Ахмад.

- Я думаю, мы должны решить, прежде всего, как отвечать на слова и оружие тех, кто воюет с нами: НКВД, НКГБ, Армия, истребительные батальоны и дружины. На мой взгляд, с названными мной вооруженными врагами следует вести беспощадную войну на истребление. Они все - враги, они все пришли, чтобы убить нас, они заслуживают смерти. Считаю, что смерти заслуживают и те, кто воюет с нами подлым словом, если оно унижает и оскорбляет честь и достоинство наших народов и нас, мстителей. А с тем, кто не выступает против нас с оружием в руках (а язык тоже считаю оружием), отношения должны быть осторожными, но не слащавыми, ибо друзьями тех, кто занял твою родину, не назовешь. Милосердие и благоразумие. Милосердие к тем, которые понимают, что творят, а благоразумие, чтобы меньше было тех, кто доносит и преследует нас - врагов у нас предостаточно. И последнее, что я хочу сказать всем, кто взял оружие в руки с именем Аллаха и во имя народа: не покушайтесь на честь женщины и жизнь ребенка. За остальное нас Бог простит.

Ахмад сел. Все присутствующие одобрительно кивали его мыслям.

Заговорил Чада Галгайский своим ровным спокойным голосом, взвешивая каждое слово:

- Прошло более ста лет с тех пор, как керастаны оккупировали нашу землю и неустанно пытаются переделать и нашу жизнь и нас самих на свой лад. Как сказали наши замахи, они действуют языком, лестью, подкупом и оружием. За сто лет они настолько затуманили, засорили мозг наш, что люди не могут отделить истину от лжи, добро от зла. Чего они только с нами не делали. Цари их пытались переделать нас в христиан. Осуществляли это при помощи денег, чинов, кнутов, потом заварилась эта каша, которую назвали революцией. Пришли большевики. «Эй, горцы, - говорили, - вот смотрите на нас - мы ваши друзья и братья. Давайте вместе бить наших общих врагов. Мы били, да так били, что пятую часть населения уложили на полях сражений, села наши пожгли, а оставшиеся настолько обнищали, что дальше некуда. Утвердились большевики. Нас стали бить за все то, чем отличается человек от животного. Эти чужеземцы само отреклись от Бога, стали служить Сатане и нас принуждали к этому. Они нас обвиняли в том, что наши женщины не валяются в кустах с первым попавшим; в том, что мы не пьем водку, как русские; в том, что мы не готовы доносить на всех; в том, что отвечаем кинжалом за оскорбление матерей *; за то, что мы хотим иметь кусок хлеба для детей; за то, что принимаем гостя, не спрашивая у него паспорта; за то, что ни под каким страхом не хотим отрекаться от Бога.

Вот в чем разница между нами и этими чужаками. Мы должны уяснить себе и записать по сердцу концом кинжала: нет никакой разницы между их ушедшими царями, сегодняшними большевиками и тем, кто придет потом в будущем, как бы красиво они себя не называли.

Им нужна наша земля. У этого народа какой-то непреодолимый голод на чужое. Может это Божье проклятье на них - не знаю.

Им бываем нужны и мы, народы Кавказа, когда в их очаге мало сухих дров. И им нравится, когда мы очертя голову бросаемся в их очаг, чтобы своими телами и душами поддерживать их огонь. И в этом может быть Божье проклятье на них, как на слуг Дьявола - не знаю.

Но истина в том, что каждый раз нас подманивают доверительными ласковыми словами, манят в дружеские или братские объятья, а при сближении нас встречает змеиное жало или клыки ненасытного зверя. Неужели мы дошли до той степени падения в рабство, что врага боимся назвать врагом? И это тогда, когда у нас отобрали все: родину, жизни, прошлое, честь, достоинство! Вот в чем истина. Уясним это для себя. И тот, кто живым выйдет из этой бойни, пусть донесет эту истину до наших народов, которые в этот час мучаются и гибнут на чужбине. А если эта истина ими не будет все же понята, то, клянусь Всевышним, мы заслуживаем еще большей кары за наше легковерие. Я помню, когда в Нясаре на съезде галгаев, Дяда

*
пытался убедить людей, не поддерживать большевиков, так как они безбожники, а стало быть, носители зла. Ему не дали говорить. А Дяда был один из славнейших мужчин Кавказа, овлия * и устаз. Ему не дали говорить, а стали ликовать по поводу вранья грязных чужаков… Я это говорю не потому, что он мой устаз. Нет. Мой устаз Кунта Хаджи… Это не важно. Тут вот в чем беда: люди отворачиваются от Истины и принимают наглую ложь для руководства жизнью…
Чада сел. Додакх встал и долго о чем-то стоя размышлял. Потом он закачался из стороны в сторону:

- О-о, Чада! Из твоих слов надо составить джей и дать каждому кавказцу в карман и заставить читать после каждого намаза. Вот вчера я беседовал с одним человеком из наших краев. Он мне говорит: «Додакх, наша беда, что нет в живых Ленина. Он бы никогда не позволил обойтись с нашими народами так жестоко. Сталин во всем виноват». Я разгневался на него и наговорил много неприятных слов: «Конах, у тебя, что дубовая чурка вместо головы? У тебя отняли Родину, лишили имущества, нажитого многими поколениями, твоих людей бросили на погибель, у тебя отняли честь. Что с тобой должны еще сделать, чтобы ты понял правду? Запомни, глупая голова: ни самый лучший из их царей, ни Ленин, ни любой другой из сегодняшнего правительства, ни самый добрый из тех, что придут потом, нам кроме Зла ничего не сделают!» Это ясно. Но мы все почему-то эту истину не выносили на свет. Боимся самих себя. Старались умолчать. А истина в потемках не приживается, она гибнет - на ее месте вырастает сорняк-ложь! Эту ложь начинаем признавать за истину. Как нам, братья, сохранить эту землю так, чтобы на ней остались хоть какие-то знаки о том, что здесь жили наши люди. Когда-нибудь вернутся же домой те из наших, которые выживут в том аду, куда их бросили. Чтобы они не сказали: «Здесь ничего родного не осталось». Мы обязаны взять под охрану могилы отцов, зияраты, древние сооружения, храмы и другие святые места. Карать беспощадно того чужеземца, кто на это покушается. Остальные пришельцы пусть живут до времени, пока наши не вернутся. И если они потом тихо соберут свои вещи, посадят семьи на арбу и уедут, то вслед им стрелять не следует.

- После того, что здесь сказано старшими и младшими, мне добавить нечего. Теперь остается сложить все эти мысли в одну скирду. Я сидел и думал: вот бы кому доверить руководство народом! Ни один из здесь присутствующих не думает о своей жизни, наши души болят за будущее изгнанного народа. Я слышал от улемов, что намаз, совершенный в стране, где нет закона, не будет приниматься. И у нас должны быть законы. Законы для мстителей. Законы должны быть просты, ясны и четки, как день и ночь, как небо и земля. Что можно - что нельзя. Трибунал будет решать. Мы будем к нему обращаться, когда не будем знать, как нам поступить в том или другом случае, - сказал Хасан Нашхойский.

Эта мысль всем понравилась. После короткой дискуссии между собой, собравшиеся учредили Кавказский Трибунал.

Совершив обеденный намаз и пообедав, стали думать о законах мстителей, и на вечерней молитве основные из них были оглашены:

- Человек имеет право на жизнь, Родину, семью и честь, ему дано право защищать это, ибо право защищать свою жизнь, свое гнездо, своих близких - право от Бога.

- Разрушителям наших могил, храмов, древних сооружений - кара.

- Осквернителям святых и памятных мест нашего народа - кара.

- Клеветникам - кара.

- Люди добровольно поднявшие оружие против нас и наших людей (НКВД, НКГБ, истребительные отряды, добровольные дружины) - захватчики и достойны кары.

- Офицеры и солдаты регулярной армии могут быть покараны только в том случае, если доказано их участие в преступлении против наших людей.

- Мирный поселенец неприкосновенен, хоть и живет на нашей земле и в нашем доме.

- Неприкосновенны часть женщины и жизнь ребенка.

- В бою мститель поступает по своему усмотрению.

Мулла

После двухнедельных пыток и истязаний Хаж-Ахмед-мулла сделался крепким, как железо, спокойным и уверенным. На первом же допросе он вспомнил слова Пророка (да будет над ним милость Аллаха) о том, что в любой беде важны первые минуты. Надо собрать всю силу духа и призвать Господа на помощь. Он так и сделал. И Господь пришел ему на помощь.

Главным его палачом был ингуш Чибоглаев. Он старался сломать этого тщедушного на вид старца. За сутки его старое тело было буквально измолото, изкромсано, но дух оставался нетронутым. Он не ломался - он креп.

- Скажи, что Бога нет! Плюнь на Коран! И я тебя отправлю в камеру, где можно отдохнуть, где ты можешь поесть, поспать.

Окровавленный рот произнес:

- Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, а Мухаммед - Его посланник!

- Нет Бога! Ваш пророк - миф. Коран - сборник сказок диких арабов, у которых мозги закипают от жары! - кричал истерично в лицо старцу следователь.

Мулла сокрушенно качал головой.

- Чего машешь головой?

- Удивляюсь двум вещам.

- Каким? Каким, старик?

- Первое: удивляюсь твоей глупости. Как можно в твои годы быть таким глупым? Второе: удивляюсь, как могла мать-ингушка породить такого несчастного, как ты.

- Почему я несчастен? Я старший опер…

- Самое великое несчастье родиться животным в образе человека. «В их сердцах - болезнь», - процитировал мулла Коран.

* * *

Так прошел месяц - никаких сдвигов. Мулла не оговорил ни одного человека, не подписал ни одного протокола. На все вопросы и окрики отвечал однозначно:

- Нет бога, кроме Аллаха, а Мухаммед - Его посланник!

Что делать? Стал думать Чибоглаев и надумал. Две недели муллу не водили на допросы. Он отдыхал в камере. Днем держал уразу, а вечером принимал пищу, так мало, только чтоб соблюсти правила уразы, как велел Пророк. Читал наизусть Коран. Много думал. Думы были светлые, радостные. Раз его мучают неверные, значит Аллах избрал его, возлюбил. Это благая весть. Хвала Аллаху за эту великую милость!

* * *

Камера, в которую его ввели, была просторная, посередине стоял обыкновенный грубосклоченный табурет. У стенки напротив выстроились шесть милиционеров крупного телосложения. Чибоглаев стоял рядом с табуреткой, в руках держал священную книгу.

- Ну, упрямый старик, что ты думаешь об этих богатырях?

Он указал пальцем на милиционеров.

Мулла ответил стихом из Корана:

- «И это только Сатана, который делает страшными своих близких. Но не бойтесь их, а бойтесь меня, если вы верующие».

- Я твоего бормотанья не понимаю. Наденьте ему кандалы на ноги. Заверните руки назад - наденьте наручники. Спустите штаны.

- Милиционеры переглянулись, но выполнили все, как было приказано.

- Гасанов, ко мне.

- Есть, - полнотелый милиционер-азербайджанец подошел к табурету.

- Возьми это в руки.

Тот взял в руки Книгу.

- Раскрой.

Азербайджанец раскрыл и побледнел - это был Коран.

- Товарищ лейтенант… - у азербайджанца язык одеревенел.

- Положи на табурет. Сейчас этот старый мулла сядет на него своей голой задницей. Так я его сломаю, наконец.

Азербайджанец затрясся, покраснел, замахал руками:

- Я не могу! Я не буду! Я боюсь!… Мой отец читал… Это плохо…

- Тимошкин, возьми у Гасанова книгу и положи на табурет.

- Есть взять и положить на табурет.

Тимошкин раскрыл Коран и положил на табурет.

- Теперь сажайте старика на эту святость жо…

Тот милиционер, что стоял рядом, за руку потянул старика, но с места не сдвинул, не смог.

- Товарищ лейтенант, так он вроде того, как деревянный сделался.

- Помогите, ребята.

От стены отделились милицонеры-амбалы. Им удалось совместными усилиями подтянуть старика вплотную к табурету. Теперь надо было, по замыслу лейтенанта, развернуть его спиной к табурету и посадить на него. Но тот не хотел становиться спиной к Корану. А они не могли это сделать. Просто не могли повернуть его по оси. Его, вроде, прибило к полу, и он, вроде, сделался железным.

Возились целый час. Вначале Чибоглаев просто приказывал, а потом, видя слабость подчиненных, бросился на старика сам. Он схватил его за руку - она была холодная, как лед и твердая, как металл - совсем не человеческое тело. Следователя током ударило. Он отскочил.

- Да что это такое! Черт его…

Неожиданно у него исказилось лицо, съехала нижняя челюсть на бок, а глаза - в разные стороны, изо рта пошла пена… Он упал и стал биться в судорогах.

Милиционеры оставили старика и бросились к нему на помощь.

- Товарищ лейтенант, что с Вами?

Тело старика отпустило. Милиционер-азербайджанец поднял ему штаны.

- Ага, я отведу тебя в камеру.

Мулла глянул на него, а потом на Коран и произнес на арабском:

- «Поистине, для тиранов наказание мучительное!»

Но азербайджанец арабских слов не понял, но понял, что с Кораном шутить нельзя.

Больше муллу на допросы не вызывали. Через неделю его расстреляли.

Солтмурад и Тузар

Дом стоял у самого леса на холме на самом высоком месте в селе. Отсюда виден был каждый двор, как на собственной ладони. Домочадцы даже испугаться не успели - так неожиданно появились абреки. Они были пеши, потому что лошадей оставили тут рядом в лесу под присмотром молодых товарищей.

Семья сбилась в плотную кучу, ожидая своей участи. Отец, мать, взрослая дочь, мальчик-подросток и девочка. Взрослые просто боялись, а детям было и страшно, и любопытно.

- Как тебя зовут? - спросил Солтмурад у мужчины.

- Аполлун, - охрипшим голосом ответил он.

- Аполлун, вы, кажется, нас не боитесь. Мы не сделаем вам никакого зля, если вы не попытаетесь нас выдать. Завтра с рассветом мы уйдем. До нашего ухода никто из вас, даже дети, не должны покидать двора. И еще: выделите нам одну комнату, где мы можем отдохнуть. Нам от вас больше ничего не нужно.

Семья стояла как монолитная статуя. «Ваи-и! что они, - подумал Солтмурад, - не слышали, что я им сказал?». Он обратил внимание, что девочка смотрит с большим любопытством, чем страхом.

Солтмурад улыбнулся ей и поманил пальцем.

- Иди ко мне.

Мальчик спрятался за мать, а девочка вопросительно посмотрела на родителей, а потом на абрека.

Солтмурад полез в карман, достал оттуда что-то завернутое в белый платочек. Солтмурад протянул ей кусок сахара с детский кулачок:

- Он крепкий, смотри, зубы не поломай.

Девочка надкусила сахар и улыбнулась:

- Бужнег. *

Девочка вернулась к семье. Мальчик захотел посмотреть, что дали сестре, но та показала ему язык. Это рассмешило абреков.

- Эх ты, мужчина! - шутливо пожурил его Солтмурад, - сестра оказалась смелее тебя, за то и получила награду.

- Я тоже смелый! - неожиданно заявил мальчик, выдвинувшись вперед, мать попыталась остановить его, схватив сзади за рубашку, - я не боюсь! Меня зовут Тузар.

- Молодец! - похвалил его Солтмурад, - и не надо бояться, мы людей не кушаем. Мирных людей не обижаем, если они не трогают могилы, мечети и другие святые места. Ты учишься?

- Да, в шестом классе, а Разнат только во втором.

- Ты тоже хочешь награды?

Мальчик утвердительно кивнул головой.

Солтмурад полез в нагрудный карман:

- Если я дам тебе сахар, как Разнат, ты обидишься, ты же мужчина. Вот тебе деньги, купи себе, что захочешь. Давай с тобой будем друзьями.

Абрек протянул руку, мальчик, осмелев, хлопнул в нее своей ладошкой.

- Теперь, Тузар, мы с тобой стали как братья. Меня зовут Солтмурадом. Объясни отцу и матери, чтобы они занимались по хозяйству и не боялись.

Мальчик сунул деньги в карман брюк и направился к родителям. Дети защебетали, о чем-то убеждая старших. Потом они гурьбой вошли в дом. Скоро вернулся Тузар.

- Пойдемте, я покажу вам комнату. Мама принесет покушать. Лобио любите?

- Спасибо, пусть не беспокоятся ваши родители, у нас есть что покушать. Но если бы ты принес бутылку с водой, я сказал бы спасибо.

- Простую воду? Ты хочешь пить?

- Нет. Я буду… как тебе это объяснить, я хочу помолиться, но прежде мне нужно очиститься.

- Ты хочешь умыться. Во дворе висит умывальник, пошли, покажу.

- Ты принеси все-таки бутылку с водой.

- Если ты так хочешь…

Солтмурад встал и вышел на веранду вместе с мальчиком, зорким взглядом посмотрел кругом, а потом вниз на село, ничего подозрительного не обнаружил. Тузар принес воду.

- Покажи мне, где у вас отхожее место.

- Что такое отхожее место?

- Уборная, туалет. - Солтмурад сошел вниз во двор.

- Это сюда, - мальчик стал подниматься по ступенькам на веранду, - здесь это место.

Он пошел по веранде к крайней комнате, открыл дверь.

«А- а, -подумал Солтмурад, - значит из той комнаты пробита дверь в сад». Он вошел в комнату, но той двери не обнаружил. Комнатка была абсолютно пуста. Посередине пола был небольшой квадратный люк с ручкой. Тузар поднял этот люк.

- Вот, сюда.

- Как? - изумился Солтмурад, - вы ходите сюда?

- Да.

- Но почему? Уборная должна же быть где-то за домом.

- У всех, кто живет на краю села, возле леса это место в доме или в сарае. У нас сарая нет, только домик для курей. Абреков боимся…

Солтмурад постоял, покачал головой и вышел из этой комнаты.

- Покажи мне, где стоит старая уборная.

- Это там, в саду. Там бурьяном заросло.

- Ничего, я пройду.

Они слышали, что поселенцы напуганы и боятся ходить в лес за дровами, вырубают для топки фруктовые деревья. Но что до такой степени…

После намаза он послал за отцом семейства. Тот пришел и остановился в дверях комнаты.

- Проходи, Аполлун, садись. Мы хотим поговорить с тобой.

Мальчик побежал и принес для отца табуретку.

- Аполлун, за домом был большой сад. Но там торчат одни пеньки. Почему вы вырубаете фруктовые деревья?

Осетин опустил голову и молчал.

- Я догадываюсь, что деревья пошли на дрова: во дворе, где вы колете дрова, лежат поленья от абрикоса, желтые, прямо золотом отливают. Здесь же рядом лес. Твой сад кончается - лес начинается.

- Страшно. Говорят, беглые ингуши убивают любого, кто попадается им.

- И что вы вообще не ходите в лес за дровами?

- Раза два-три в год колхоз вызывает милицию, целый отряд. Тогда ходим, и то старики и дети. А так страшно. Вы совсем не похожи на ингушей: не кричите, ничего плохого не делаете. Весной этого года в Райдзасте такое произошло… вы, наверное, не знаете. Ой-ой-ой!…

- Аполлун, мы знаем, что там произошло: одного убили, двоих ранили и всех свиней, которые паслись на кладбище, постреляли. Так?

- Да, постреляли…

- В Райдзасте колхозники построили клуб из надгробных памятников ингушей. Хотели еще свинарник построить. Это хорошо?

- Нет, это плохо…

- Ты, Аполлун, хоронил кого-нибудь из близких?

- Тут не хоронил.

- А там на своей родине?

- Хоронил: мать, отца, бабушку, старшую сестру, от болезни умерла…

- Если бы мы, ингуши, пришли туда, на твою родину, и начали разрушать могилы твоих близких, ты бы нам спасибо сказал?

- Нет, ингуш, не сказал. Я сильно расс… обиделся.

- Скажи, Аполлун, то слово, которые ты хотел сказать. Мы не обидимся. Это правильное слово.

- Если бы кто разрушил могилы моих родственников, я бы рассердился. Мертвые пусть лежат. Их нельзя трогать. За это есть проклятье.

- Вот, Аполлун, ингуши рассердились, когда увидели, что пришли чужие люди, стащили памятники с их могил, построили себе клуб для танцев и хотят еще свинарник строить. На этом кладбище похоронена моя тетя, сестра матери. Ее могилы я не нашел - памятник унесли, он теперь лежит в стене клуба. Это настоящее свинство, за такое дело мы караем на месте преступления. А простых жителей мы не обижаем ни словом, ни оружием. У тебя коса есть?

- Какая коса?

- Которой сено косят.

- Да, есть.

- Найди ее, пошли со мной.

Солтмурад и Аполлун вошли в сад через старую калитку. Бурьян стоял стеной в человеческий рост. Солтмурад косой проложил дорожку к старому туалетному домику, скосил большую площадку перед дверцей, остановился:

- Будете теперь ходить сюда. В комнату больше не ходите. И еще, Аполлун, скажи своей дочери пусть умоется, а то намазалась сажей. Мы не оскверняем дом, куда входим. Никто к твоей дочери и пальцем не прикоснется…

Троих молодых своих товарищей Солтмурад послал в лес за дровами, и они через час приволокли по две буковых жерди. Семья на это смотрела с изумлением и с каким-то недоверием.

- Их запугивают нашим именем. Агитаторы из райкомов и милиционеры распространяют о нас жуткие слухи. Говорят, что беглые ингуши убивают всех подряд, что трогают женщин. Своим благородным поведением мы должны доказывать обратное, но пакостников, покушающихся на наши святыни - карать на месте, другого способа остановить это дикарство у нас просто нет. Над такими должен висеть страх, - учил опытный Солтмурад молодых товарищей.

Они ушли только к вечеру следующего дня. Привели из лесу коней.

- Аполлун, извини за беспокойство. Позови жену.

Женщина вышла из дома и стала у порога.

- Хозяйка, спасибо за хлеб-соль, за горячую еду, и не думайте о нас плохо. А ты, Аполлун, как мы уедем через часа два сходи в сельсовет и расскажи о нас. Скажешь, что с отрядом в семь человек был Солтмурад, брат Ахмада Хучбарова.

- Ты брат Ахмада Хучбарова?

- Да. Если потом узнают, что мы у тебя были, а ты не донес, тебя будут таскать. А так ты ничего не мог сделать против целого отряда вооруженных людей. Но плохого о нас никому не говори, говори все как было. Мир вам!

Они выехали со двора.

Вдруг Тузар зычным голосом закричал им вдогонку:

- Мой отец не пойдет в сельсовет! Мой отец не пойдет доносить!

Солтмурад резко осадил коня и развернул его. Увидев мальчика в решительной позе, он соскочил с седла, подошел к нему и обнял.

- Тузар, ты сто раз лучше, чем я думал о тебе. Я не считаю твоего отца способным доносить. Я просто не хотел, чтобы вас мучили из-за нас.

- А ты бы, Солтмурад, пошел в сельсовет, если бы я и мой отец были на твоем месте?

- Прости меня, дружок! Прости! Я виноват! - голос у Солтмурада дрогнул. - В этом маленьком теле настоящая мужская душа.

Угощенье из НК
ГБ

- Бечер, почему ты удивляешься каждый раз, как я прихожу? Это дом брата моего отца, значит мой дом. Я раньше сюда приходил, когда хотел, и теперь буду приходить.

- Ингуш, я боюсь. Узнает милиция, придет, будет стрелять. Здесь дети, жена… Ты будешь стрелять, они будут стрелять…

- Боишься за семью? Я это понимаю. Но ты не бойся, милиция меня не застанет в этом доме. Я знаю, когда приходить на ужин. В прошлом месяце они у тебя четыре дня в засаде сидели. Помнишь? А ты черную рубашку на забор не повесил, как мы договорились.

- Я повесил, кто-то снял.

- Нет, Бечер, не вешал. А я коня у них увел. В саду стоял. Я видел как ты его кормил, зерно в таз насыпал, свежей травы принес, гладил. Значит у Бечера гости, думаю, ему теперь не до меня. Ты ушел в дом - я сел и уехал. Хороший конь.

- Они теперь с меня требуют коня, говорят, что я помог вору увести его.

- Это ты врешь. Бечер, тебя за гостеприимство не благодарю, но хозяйку твою за труды благодарю.

- Ты уходишь, ингуш?

- Да, мне пора. Чувствую, что скоро здесь будут другие гости.

- Какие еще гости ночью? Но если надо уйти… Знаешь, мы тебе сумку с едой приготовили. Забери с собой…

- Приготовили? А ну принесите.

Бечер послал жену за этой сумкой.

- Там хлеб, сыр и мед. Кушай на здоровье! Ты нам плохое не сделал.

Женщина поставила сумку из мешковины перед ночным гостем на стол, сразу повернулась и ушла, стала возиться возле буфета с посудой.

Соандро развязал котомку стал класть содержимое на стол. Домашний круглый хлеб, разрезанный пополам и сложенный вдвое. Полсыра овечьего, завернутого в желтую бумагу и мед в баночке.

- На три дня хватит одному мужчине. - Соандро посмотрел в упор на Бечера. - А может навсегда хватит? А?

- Как навсегда? Всего один хлеб. Я такого полхлеба съедаю, когда сильно проголодаюсь. Что навсегда?…

- Мы с тобой сейчас, Бечер, из этого немного покушаем.

Боковым зрением Соандро увидел ужас на лице женщины, а Бечер весь покраснел и на лице появился пот.

- Мы уже кушали…

- Но мед и сыр не кушали. Чуть-чуть попробуем.

Абрек отрезал два тонких ломтика хлеба, намазал густо медом, отрезал по кусочку сыра.

- Бечер, ты съедаешь сыр - потом я. Потом мы с тобой съедим по кусочку хлеба с медом. Но ты будешь есть первый. А потом запьем это: ты сперва - пивом, я потом - водой.

Хозяин сидел, как каменный, выпученные глаза неотрывно смотрели на снедь.

- Кушай! - этот вооруженный человек не шутил. Ничего хорошего взгляд его не обещал. - Бери сыр, Бечер! Бери! Бери!

- Я… Я… не могу это кушать… это… это же…

- Что это?

- Не хорошо это… нельзя кушать… мне милиционер дал… сказал, что посадит, если не отдам тебе…

Он рухнул на пол и пополз к ногам гостя:

- Ингуш, не убивай! Я не виноват.

«Какие странные люди! - подумал Соандро, глядя на обеих супругов, валявшихся у его ног с протянутыми к нему руками. - Только что готовы были отравить безвинного человека, как бешенную собаку, а теперь стоят на коленях, как перед Богом, молят о пощаде».

- Где живет этот милиционер?

- В Райзасте.

- С маленькими усиками под носом? Он всегда ездит на арбе.

- Да.

- А как он тебя узнал?

- Он мой родственник.

- А как он узнал, что я сюда прихожу, если ты ему не рассказал?

Тяжелый вопрос. Супруги стали биться головой об пол, проклиная той день, когда приехали сюда жить.

Соандро собрал «угощение» в сумку, встал и вышел, ни слова не говоря поверженным.

Милиционера нашли мертвым в арбе у ворот своего дома. Лошадь была выпряжена и привязана к забору. Под арбой лежала дохлая собака, перед ней - кусок круглого домашнего хлеба.

Мертвый был распят в арбе за руки и за ноги. Глаза страшно выпучены, из рта - рвота. У изголовья стояла сумка с продуктами.

Никто в Райзасте не понял, что тут произошло. Но в районном отделе НКГБ были осведомленные.

Бечербека и Заиру забрала милиция. Оба рассказали все, что знали. Допрашивал некий лейтенант Майрбек.

Девушка не понимала, чего от нее хотят.

- К тебе ингуш приходит?

- Да. Он хозяин дома, в котором мы живем.

- Как его зовут?

- Не знаю.

- Он часто приходит?

- Когда захочет, тогда и приходит. Посидит. Покушает, что у нас есть и уходит. Он долго не сидит.

- И все?

- Все.

Девушка отвечала абсолютно искренне, а из нее это вытягивали четвертые сутки.

- Ты врешь! - рассердился лейтенант, - ты врешь. Ты лежишь под ним, сука!

- Это неправда. Он даже руки не подает, когда здоровается.

- Неправда!

- Нет, правда. Что вы от меня хотите? Зачем мучаете? Вы же мужчины, осетины.

- Сейчас все выясним. Посмотрим, какая ты честная.

- Кто говорит, что я нечестная?

- Твой дядя Бечербек говорит, что ты гуляешь с ингушом-бандитом. Довольная ты? Он говорит, что ты - шлюха!

Девушка заплакала от обиды и бессилья.

Лейтенант послал милиционера с запиской в районную больницу. После обеда пришла воач и подвергла Заиру прямо в камере унизительному осмотру.

Через десять минут она вошла в кабинет следователя и коротко бросила:

- Она девственница. Справку писать?

- Вы не ошиблись?

Ворач усмехнулась.

- Там ошибиться невозможно. Так писать?

Бечербека отпустили, а Заиру держали еще несколько дней. От нее добивались согласия на выдачу «ночного гостя».

- Я не буду этого делать.

- Почему?

- Я боюсь. Он меня тогда убьет. И он нам ничего не сделал. Поймайте его сами. Отпустите меня домой, у меня там немой брат. Кто за ним присмотрит?

- За ним дядина жена присмотрит.

- Она нас не любит.

- Слушай, ты не должна бежать к нам, когда он придет. Очень просто: повесишь свой платок на веранду, вроде случайно оставила. Если висит платок, мы будем знать, что он там. Не бойся, мы не будем брать его в твоем доме, мы его выследим и возьмем совсем в другом месте.

- Это ваши мужские дела. Я боюсь, - твердила девушка, - у вас ружья, разное другое оружие. Вы мужчины. Я слабая. У меня больной брат, он там один и сидит голодный.

После очередного допроса Заиру отводили в камеру.

* * *

Мальчик лежал, повернувшись к стене, и спал. Соандро зажег коптилку, присел у кровати, осторожно дотронулся до худого плечика.

- Сосо, - позвал он, хотя тот не мог его слышать.

Сосо зашевелился, повернулся, лег на спину и только тогда открыл глаза.

- Ы-ы!

Мальчик вскочил, сел на кровать и, уткнувшись в свои колени, заплакал. Потом поднял голову, жестами и мимикой пытался рассказать о своем горе. Его худые плечики вздрагивали, как крылышки птицы, что зимой сидит на ветке, которую качает холодный ветер.

Соандро стало жаль несчастного.

- Ничего, Сосо, скоро Заира будет дома. Ее отпустят. За что ее сажать?

Выплакавшись, мальчик стал изображать, как милиционеры потащили Заиру, а она упиралась, но ее потащили. А один из них вот так, два раза пнул ее ногой. А он, Сосо, уцепился вот так вот за сестру. Но его ударили. Смотри. Левая щека вспухла, под глазами черные пятна. Он, Сосо, упал. Голова пошла, вот так вон, кругами.

- Не переживай, Сосо. Вернется Заира.

Он прижал мальчика к себе и погладил по спине. Тот начал успокаиваться.

- Ты кушал? - Соандро показал пальцем на него, а потом на рот.

Мальчик утвердительно кивнул головой, сорвался с места, достал с полки миску. Там была поджаренная на печке кукуруза. Соандро из сумки вытащил кусок хлеба и рыбную консерву. Сосо немедля приступил к трапезе, консерву вскрыли старым ножом.

Соандро на миг задумался, удивился самому себе. Как так получилось, что он, изгнанник, потерявший все, что у человека может быть, сочувствует тем, кого должен ненавидеть? Ну и что, что они бедные? Они заняли его Родину, его дом, его будущее. Разве так можно?

Он встал и вышел, оставив мальчика доедать свой поздний ужин.

* * *

Майрбек направился к лошади, легкой походкой довольного собой человека, поскрипывая новыми сапогами. Он немного торопился. Боясь за шинель, что бросил на круп коня, уходя в столовую. Бывало, что здесь вещи пропадали. Шинель, черт с ней, там, в кармане лежали документы. Шинель лежала на месте. Он, по привычке, хлопнул рукой по седлу, и оно легко поддалось. Подпруга? Он даже удивиться не успел…

- Тебя зовут Майрбеком?

Офицер хотел сделать резкое движение в сторону говорящего, рука машинально потянулась к кобуре. Эту руку перехватили железной хваткой: а горла коснулось что-то тонкое, очень тонкое. Он повернул глаза в бок и увидел в вечернем свете лезвие длинного кинжала.

- Ты следователь?

- Да.

- Лейтенант Майрбек, если с головы Заиры упадет хоть один волос, с твоих плеч упадет голова. У тебя жена есть?

- Есть.

- Сестры есть?

- Есть.

- Двое детей?

- Да.

- Подумай о них. Заира завтра будет дома. Мы договорились?

- Да.

Блеск стали исчез. Лейтенант осторожно повернул голову - никого. Он опять взялся за седло, но оно поползло по боку коня - подпруга была подрезана.

Заира

Он сидел на шатком табурете посередине этой бедной хижины и, понуро склонив голову, слушал рассказ Заиры, как ее с дядей Бечербеком вместе отвезли сперва в местную милицию, там допросили, пугая всякими бедами, даже тюрьмой. В тот же день ее забрали в НКВД. Здесь старались хитрить, обманом выманить у нее то, что им нужно было. А так как ей нечего было сказать, они тоже рассердились и бросили ее в каталажку.

- На четвертый день меня перевезли в НКГБ. Я не знаю, какая между ними разница - все они одинаково злы, несправедливы и жестоки. Знаешь, что они со мной сделали?… Пришли двое мужчин и женщина врач, положили меня на нары и смотрели.

- Что смотрели? - Изумился Соандрою - Ты, что, заболела в этой тюрьме?

- Нет. Я была здорова. Бечер сказал им что я…

Она долго молчала, глядя себе под ноги.

- Заира, - строго сказал Соандро. - Ты договаривай, что им сказал твой родной дядя Бечер?

- Ну… Что мы с тобой как муж и жена. И что может быть я уже беременна.

Соандро нервно зашевелился, хлопнул сильно по колену и про себя произнес по-ингушски:

- Какие подлые люди! Какие грязные. Меряют всех по себе. А дальше…

- Вот, оказывается, почему они называли меня ингушской постельной тряпкой. Я не знаю, что им сказала врач, но больше меня не били, угрожали осторожно, старались уговорить.

- И что они хотели?

- Чтобы я тебя выдала.

- Каким образом? Вот я приду сюда, а ты куда-то уйдешь спешно - разве я дурак, чтобы не догадаться, куда ты пошла?

- Нет. Никуда уходить не надо было. Просто я должна была повесить на веранде свой платок, а они дали мне слово в этом доме тебя не брать, выследить и поймать где-то в другом месте.

- Они тебе что-то обещали?

- Обещали. Хорошую дойную корову или, на мое усмотрение, пять овец. Целое богатство для нашей бедной семьи.

- Ты согласилась?

- Нет.

- Ты даже пустого обещания им не дала?

- Нет, ингуш, если бы я дала обещание, они бы постоянно приставали пока или тебя не убьют или меня.

- После этого тебя сразу отпустили?

- Нет, через двое суток. Сам следователь, лейтенант Майрбек, открыл камеру, дал мне в руку каких-то денег и, сладко улыбнувшись, сказал: «Иди, Заира, домой. Видишь, у нас такая работа, постоянно ловим бандитов, а люди не хотят правду говорить…» Я бросила деньги ему под ноги и пошла, кто-то сунул мне в руку какую-то бумажку, которую потом отобрали у выхода.

Он хотел постичь истинную суть ее слов. Что ей стоит повесить этот платок на веранду. Его поймают, помучают месяца два в Первомайском, а потом расстреляют. Она получит дойную корову и будет счастлива, глядя на глухонемого брата, как он выпивает целый литр парного молока. Счастье. В чем оно? Наверно, его много разного. Оно имеет размеры и каждому годится только его размер.

Вот он лишился всего на свете. Мать умерла до войны, оставив отца одного. Он больше никогда не смеялся. А, садясь вот за этот трехногий шу, за которым сейчас кушает немой брат Заиры, отец вздыхал каждый раз и тихо шептал губами: «Э-э!… Фердовс! Фердовс!»

Отец умер второго февраля 1944 года, ушел из этого мира, возложив на него единственный долг в этом мире: деньги, которые дал ему друг аварец Хали на покупку лошади. Он собрал эту сумму и отправился в глухие дагестанские горы. Друг отца его держал целую неделю. А однажды прибежал родственник и сообщил, что ичкерийцев * выселяют. Солдат нагнали больше, чем против немцев. Родственники Хали его прятали два дня, потому, что за Соандро приходили милиционеры. Им сказали, что ингуш давно ушел домой. Темной ночью сыновья Хали провели его через перевал по непроходимым охотничьим тропам, и вывели на кумыкскую равнину. Они обменялись шапками. Аварская шапка его спасала дважды.

И вот он, испытав много мытарств, бессонные ночи оказался в своем дворе… А тут чужие люди. Вот эта бессловесная девушка и этот глухонемой мальчик. Они заняли его родной дом и живут в нем, как в собственном. А он, который таскал вот эти балки, клал эти стены из сырого кирпича, настилал этот пол, - он не может спокойно лечь в кровать отца и выспаться всласть. Он - гонимый, отверженный. За ним охотятся милиция, НКВД, НКГБ, истребительные отряды, как за диким зверем. За что? Что он кому сделал до того, как враги-гяуры дерзкой рукой разрушили его гнездо, отняли дом, родину, народ и всячески пытаются отнять честь. А эти пришлые! Они вроде считают себя ни в чем не виновными. Пришли, в полные дворы имущества и поживают себе. Даже названия наших сел переменили. Вот Яндаре, откуда его мать родом, теперь называется Райзаст. Что-то вроде рая по-ихнему. Да какое они имеют право? Им мало нашего имущества? Задумали забрать у нас память!!! О-ф-фой!

Он схватился за голову и двумя руками сильно зажал виски.

Он сидит тут с ними и разговаривает, как будто они ему родные. Я бы хотел знать как бы эти двое поступили, если бы я был на их месте, а они - на моем? О Дяла! Помоги мне понять все это?

Она тихо коснулась рукой его плеча, он встрепенулся, как обожженный, глянул вверх и увидел веснушчатое юное лицо, размазанное слезами.

- Ингуш, даже если меня повесят, я тебя не выдам, но они очень хитрые, и сильно хотят поймать тебя. У Майрбека аж глаза горели…

- Эти глаза Заира потухнут, если еще раз тронут тебя пальцем.

Он почувствовал волнение от ее тихого голоса и тепла ее тела.

Он резко вздохнул, отодвинулся вместе с табуреткой и выставил руки, как бы защищался от нее. На лице у него выступил пот.

- Заира, отодвинься. Я же не железный! Мы можем натворить беды, которые поставят твою жизнь в опасное положение. Я - мужчина, и должен держать себя в руках. Может, придет другое время, и мы будем тогда живы… А пока считай, что мы с тобой брат и сестра. И так будем вести себя.

Он встал, первый раз подал ей руку, тихо улыбнулся и исчез.

Мовлата Бай

Отчаянного человека не убедишь в том, во что он отказывается верить. Хажби был отчаянным человеком. Ему было под сорок, и он женился впервые. Он увез красавицу Саниат, оставив в растерянности всех молодых людей, мечтавших в душе обрести ее руку и сердце. Состоялось перемирие и кувд по этому поводу.

А жених со своими друзьями пировал на высоком холме. Это была их новая родина. Первые из них пришли сюда четыре года тому назад, а некоторые совсем недавно.

- Хажби скажет тост! Говори Хажби! Ты самый смелый и решительный мужчина в округе. Ты не побоялся шестерых братьев Саниат, налетел и унес, как кобчик уносит цыпленка! Слава нашему Хажби! Живи долго!

- Вы самые мои близкие друзья. У меня других ближе вас нет. Я женился на Саниат, но не войду к ней тайком, словно вор, как принято у нас. Я войду к ней открыто, как нарт, средь белого дня, вон на том поле, которое у макхалонов называется Мовлата Бай. Это значит по-ихнему Святое Поле. С завтрашнего дня оно будет называться Поле Хажби. А вы, если почитаете меня, соорудите сегодня же посередине поля шалаш, чтобы невесте где было скрыть свой стыд.

- Как ты это сделаешь, Хажби? - изумились друзья, - Такого еще никто не делал. Это же нарушение обычая.

- Я сам себе обычай.

- Я возьму двух волов, впрягу их в плуг. Пропашу круг и войду в первый раз к невесте. Побуду с ней до обеда. Сделаю второй круг и опять войду к невесте. На закате солнца я сделаю третий круг, и третий раз войду к Саниат. А когда стемнеет, я вернусь со своей женой в село.

- О Хажби! Ты задумал страшное дело. Может не надо? Это пахнет святотатством. А если узнают ингуши-абреки? Такое не простят.

- Пусть попробуют помешать мне.

Не всем по душе пришлась эта задумка, но отговаривать не стали по разным причинам: одни, полагая, что слава их кумира таким необычным поступком умножится; другие, завистники, надеялись, что карающая рука мстителей настигнет зарвавшегося хвастуна. Но были и такие, которые считали, что играть со святынями, хотя они и принадлежат изгнанным ингушам, опасно, небо такое не прощает.

В урочный час, когда сумерки сгустились над селом, одни отвели Хажби к дому, где дожидалась его невеста, а другие стали сооружать из прошлогоднего кукурузного початника шалаш посередине поля Мовлата Бай. И добрый же у них шалаш получился!

Под заговорческое хихиканье молодых невесток, Хажби затолкали в комнату, где находилась Саниат:

- Она будет говорить: «Не надо, Хажби! Не надо! Потом!». Ты ее не слушай. Действуй смело! Так говорят все, чтобы считали их стыдливыми…

Хажби еле оторвался от молодаек и вскочил к Саниат. Увидев вошедшего жениха, подружка невесты юркнула за дверь. Хажби закрыл на крючок.

Хажби взял невесту за руку и повел к кровати, усадил рядом, обнял и поцеловал.

- Сегодня я тебя не трону, Саниат. Ты станешь моей женой завтра. А теперь ложись спать. Завтра у нас с тобой будет большой праздник.

Невеста промолчала. Хажби потушил лампу, разделся и лег. Невеста посидела тихо, но услыхав храп жениха, разделась в потемках и легла.

* * *

Верх холма был усеян людьми. Казалось, что в селе никого не осталось, все вышли посмотреть, как Хажби будет пахать Святое Поле ингушей, и как он будет входить в шалаш к Саниат.

- Он - нарт! Настоящий Нарт! Как Сослан! Хочет возродить древние традиции. Он вспашет это поле и посеет ячмень. Из этого ячменя сварит пиво, которое будет выпито на кувде по поводу первенца.

- А если родится дочь?

- Такие, как Хажби, делают везде и всегда, что хотят. Войдет сейчас к Саниат, захочет сына - сын получится, а захочет дочь - дочь родится. О Хажби! Герой!

Хажби не успел выполнить свою задумку, а люди сочиняют вокруг него легенды.

- Вон они! Смотрите на дорогу!

По левую сторону склона шла дорога из села, она отсюда спускалась к большой трассе. На этой дороге показались упряжка волов с плугом. Волов вел Хажби, а за плугом шла Саниат в наряде невесты, в руке несла большой поднос повязанный белым платком.

- Отпраздновать решили по-нартски!

- Красавица! Такой другой нет во всем Белом Свете! Настоящая Сатана!

- А он?! Как идет! Аж, земля дрожит!

Когда Хажби поравнялся с людьми, которые стояли на холме, друзья его затянули торжественную «Варайду!». Хажби пошел, выпятив могучую грудь, Саниат шла, еще ниже опустив голову. Она чувствовала на себе сотни любопытных глаз. Стыдливостью горело все ее юное тело, с ног до головы.

Вот они дошли до того поля. Все наверху увидели, как Хажби указал рукой в сторону брачного шалаша. Саниат направилась к нему, прошла по полю и скрылась в нем, как яркое солнце скрывается за тучей.

Проводив невесту взглядом, Хажби поднял и поставил плуг, глянул на солнце и ударил волов кнутом, те двинулись вперед, туго упираясь ногами в мягкую землю. Люди на холме увидели, что плугом потянулась черная полоска.

- Начал пахоту! Красиво идет, Нарт!

- А Саниат никак не дождется, когда сомкнется круг! - съехидничала одна женщина. - Уставший на что он будет годен?

- Помолчи! - зыркнула на нее старушка. - Это хороший пахарь: и поле вспашет под ячмень и Саниат вспашет, чтобы лапу уродился… Пошел по второй половине круга. Ничего, Саниат, ничего - желай, жди, бойся. Чуть-чуть бойся, совсем чуть. Немного осталось ждать.

Круг сомкнулся. Пахарь освободил волов из ярма, набросил налыгач на рога и отпустил попастись. Волы стали щипать молодую травку.

Хажби лопаточкой почистил лемех плуга и неторопливо направился к шалашу. Когда до цели оставалось всего шагов десять, раздался далекий одиночный выстрел. Хажби остановился, развернулся в ту сторону, откуда стреляли, и упал. Какой-то жуткий вздох прошел по толпе тех, кто стоял на холме.

Прошло короткое время. Из шалаша показалась Саниат. Она стояла и молча глядела на Хажби, который лежал в нескольких шагах от нее навзничь. Она стояла, как красивое изваяние, может, у нее ноги отнялись.

С вершины холма некоторые бросились бежать к селу.

Из леса выехали всадники, человек десять. Они шли искоса по полю. От них отделились трое, отрезая тем, что стоят на холме, путь к бегству в село.

Все замерли на месте, ожидая своей участи.

- Что нам теперь делать? - Закричала испуганная женщина. - Они нас всех убьют, эти макхалоны.

- Ничего не делать. Стоять спокойно, - сказал человек по имени Габо. - Думаю, что нас они не тронут. А вообще, плохое никогда не кончается хорошо. Вон лежит ваш нарт Сослан. А вон стоит бедная Сатана. Вот она, действительно, не знает, что ей теперь делать.

- Ты нас винишь, Габо. Что мы-то сделали?

- Я нас всех виню, и себя в том числе. Мы пришли на чужую землю, заняли чужие дома, полные всякого добра. Нам этого мало. Покушаемся на святые места, рушим могилы и храмы. Старые люди этого не одобряют. Мы здесь только что смелые слова говорили, а теперь молчим. Почему прекратилась «Варайда»?

Всадники спешились у того места, где Хажби распряг волов. Они опрокинули волов на бок и перерезали им горло. Когда волы испустили дух, взяли своих коней под уздцы и двинулись к шалашу. Хажби они оставили лежать, но что-то сказали Саниат. Та вышла из шалаша и пошла вверх по гребню холма, всадники тихо поехали вслед.

Здороваться не стали - здороваются с теми, кому желаешь мира. Тем, кто захватил твой дом, мира не пожелаешь. Очень тяжелая встреча.

Тамада отряда прошелся по толпе осетин взглядом.

- Есть среди вас человек, с которым можно разговаривать?

- Есть, - Габо вышел вперед.

- Как тебя называть?

- Габо.

- Что ты думаешь, Габо?

- Я думаю, что вы напрасно убили этого парня. Он смерти не заслуживал.

- Габо, мы прощаем того, кто нечаянно убьет человека, или если человека убьет намеренно, но потом кается. Габо, мы не прощаем того, кто поднимает руку на нашу честь. А этот ваш пахарь задумал нас унижать. Тех волов освежуйте и съешьте на его трауре, а девушку отведите к ее родителям. Нет на нас греха за то, что случилось. И не забывайте, что живете на чужой земле, входите в чужие двери, ложитесь в чужие постели. Соблюдайте хоть стыд.

Всадники пустились в село. Там тоже прогремел выстрел. Один «отважный» задумал выкорчевать надгробные памятники. Он подъехал на арбе, запряженным белым рогастым волом, к ингушскому кладбищу. С ним был подросток-брат. Арбу оставили за воротами, а с волом вошли на погост. Веревкой обвязали каменный обелиск. Старший вел вола за налыгач, а мальчик подгонял кнутом. Волоком вытаскивали за ворота и грузили на арбу. Из этих обелисков он собирался построить сарай. Уже третий день он в поте лица трудился на кладбище. Его застрелили у арбы. Мальчика отхлестали кнутом. Быков зарезали. А памятники аккуратно сложили у входа на кладбище, где они и пролежали до 1957 года.

Нюрка Смальцова и Лешка-абрек

Телята сгрудились и не стали идти.

- Побеги-ка, внученька, погляди, чего они вдруг стали, а я подгоню сзади.

Девушка стала пробираться сквозь стадо наперед. Справа был обрыв к Ассе, поэтому животные жались к утесу, повисшему над дорогой. Хотя стадо было небольшое, сто двадцать восемь голов, на узкой дорожке они жались друг к дружке, Нюрка с большим трудом пробиралась к затору.

Только вышла за поворот, как столкнулась лицом к лицу с двумя вооруженными людьми. Это они в тесном месте загородили дорогу стаду. Один высокий, широкоплечий, смуглый горец, а второй совсем юный, с первым пушком усов с пышной русой шевелюрой, зелеными ясными глазами.

Нюрка и вскрикнуть-то не смогла, только раскрыла ротик и замерла.

- Вы кто? - наконец выговорила она. - Вы абреки? Кунаки?

Старший утвердительно кивнул головой. Нюрка природным чутьем уловила, что злобы у этих людей нет, а есть усталость, обреченность еще бог весть что.

- Солдаты есть?

- Неа. Они в Первомайке остались. Пьянствуют.

- За какие деньги пьют?

- Телка продали. Пятеро их. Я деда позову?

- Зови.

- Дед? А-а, дед? Иди сюда. Здесь эти… - дальше она осеклась.

- Ты чего там, Нюр?

- Ну иди же!

Старик как увидел двух вооруженных людей, так у него ноги отнялись, он присел на корневище.

- Ну ты, Господи Боже мой!

- Старик, испугался?

- Ну а то!

- Почему не молишься?

- Так отучили молиться-то.

- А кто ты такой?

- Колхозники мы из станицы.

- А телят куда гоните?

- Туда же и гоним в колхоз.

- Чьи телята?

- Ну… это… были ингушские. Как их теперь тута нет, скотину, что не успели разворовать, по колхозам раздали. Этих телят определили в наш колхоз. Аж из Алкуна гоним.

- Старик, у вас раньше бывало так, что ингуши корову, теленка или лошадь уводили?

- Всякое бывало. Где такого не бывает?

- А как вы это называли? - настойчиво спрашивал старший.

- Ну как? Воровством. А как еще назвать?

- А как назвать то, что вы у ингушей уводите целое стадо?

- Так это же по приказу государства.

- Значит ваше государство - вор!

Старик совсем растерялся, повалился на колени и начал слезно молить:

- Я понимаю, вы в обиде. Убейте, коль надо, меня. Только девку не трогайте, отпустите, не надругайтесь. Ребенок еще. Вы же в Бога верующие!

Оарцхо отступил на шаг.

- Ты вставай, старик. Я человек, а не Бог. Почему такие слова говоришь?

- Ну, ребенок же еще! Вся жизнь впереди. Пощадите, ради Аллаха Вашего! Была бы женщина замужняя, куда ни шло. Побойтесь вашего Аллаха!

- Аллах наш и ваш. Ты, старик, подожди. Я хочу понять, почему ты это нам говоришь.

- На неделе у нас в станице две молодухи овечек искали в леску. Их заловили трое ваших. Подстерегали, значит. Сутки не отпускали, пользовались.

- Ты точно это знаешь?

- Бабы рассказывали сами. Один, говорят, был такой страшный, с перерубленным носом, за старшего у них.

Оарцхо посмотрел на землю, о чем-то размышляя. Кивнул головой.

- Вставай, старик. Мы не тронем ни внучку твою, ни тебя. Только, если ты врешь - энкеведешники такие разговоры сами пускают, смотри!

- Я не вру. Говорю, как было.

- Ладно. Помоги ему встать, девушка.

Нюрка бросилась к деду, стала тянуть за руку:

- Дед, вставай. Они совсем не злые. И что это ты так испугался?

Она обернулась к Лешке, взглядом призывая помочь поднять с колен деда. Он поторопился выполнять эту светлоглазую просьбу.

- Э-э, казак, совсем у тебя ноги ослабли.

- Так не за свою жизнь испужался, - за внучку.

- Казак, каждому человеку есть за что бояться: отец, мать, брат, сестра, дети. Сто лет назад вы пришли с большой силой, заняли наши поселения, дали им свои названия и стали жить, а наших людей, кого не убили, прогнали в горы, где мало земли, одни камни. В огромной России вам не хватало земли? Как это называется?

- Так это же когда было… Да не казаки мы вовсе.

- А кто? В станице разве не казаки живут?

- Казаки-то живут. Есть и не казаки. Иногородние мы, русские значит. А то, что ты говоришь - сто лет тому назад как было.

- Хорошо, это давно было. А это когда?

Оарцхо показал рукой на стадо. У старика ответа не было.

- Идите.

- Куда итить-то?

- Домой идите.

- Отпускаете?

- Да, отпускаем.

- А телят забираете?

- Нет. Даем вам в долг. Помните, что вы нам должны.

Нюрка совсем осмелела.

- Пошли, дед. Двух баб Лиськиных что заловили, то бандиты были, а эти нет. Правда же, кунаки? - повернулась она к Оарцхо.

- Правда, дочка, правда. Мы - абреки, а не бандиты.

- Так вы прощевайте! Спасибо, что деда не обидели. Приходите в гости к нам в станицу. Мы на околице живем. Смальцевы мы. Там скворечник дед на груше повесил. Он один в станице. Меня Нюркой зовут. Только ночью приходите, чтобы не увидел кто. Накормлю, харч на дорогу дам. Придете?

Оарцхо наклонил на бок голову, ему стало приятно, но он не хотел давать обещаний.

Нюрка уже совсем по-свойски на прощанье обняла сперва Оарцхо, а он ее благословил, возложив на голову руку:

- Дай Бог тебе счастья и встречи только с хорошими людьми!

- Так вот же я и встретилась с хорошими людьми.

Она подошла к Лешке:

- Прощай, абрек. Это твой брат?

- Да, брат.

- А почему он чернявый, а ты русый? И глаза у вас разные.

- Нас родили разные мамы.

- Твоя мама казачка?

- Нет, русская, она москвичка была.

- Ух, ты, аж москвичка. Эй, кунак, можно я братика твоего поцелую?

- А что ты у меня спрашиваешь? Ты у него самого спроси.

- Так ты старший, а у вас, у кунаков, все у старших спрашивают. Красивый он у тебя!

- Если так, разрешаю, только покрепче.

Нюрка уцепилась обеими руками в пышную шевелюру Лешки и три раза звонко поцеловала, ошалевшего от неожиданности, Лешку прямо в губы.

- Буду среди девок хвастаться, что кунака-абрека зацеловала.

Оарцхо с Лешкой прижались к утесу, освобождая стаду дорогу.

Нюрка помахала рукой на прощанье. А Лешка только приходил в себя.

Оарцхо хихикнул и повернулся назад. Отошел еще шагов двадцать и захохотал во всю грудь:

- А еще хвастаемся, что мы абреки, храбрые люди! Охо-хо-хо! На моих глазах казачка поймала моего брата за волосы, как барашку, и чуть… Ва-ха-ха! Мы двое вооруженных мужчин ничего не могли сделать. Эш-ш-шахь!

Лешка поплелся вслед за Оарцхо, но не знал, как реагировать на этот смех: то ли самому тоже рассмеяться, то ли обидеться. Решение сразу не приходило, но его грудь ощущала приятное тепло прижавшегося к нему нежного девичьего тела и сладость тех поцелуев. Он облизнулся. Это было впервые.

* * *

А пятеро солдат пришли в станицу под вечер без оружия и без штанов, но при сапогах. Мягкие места у них вспухли до невозможности. Абреки их били розгами, наказав впредь не пьянствовать, продавая ингушский скот. Они были повязаны странным способом. Через рукав гимнастерки орешниковая палка, а руки туго перевязаны у запястья тоненьким ремешком.

Так и шли по улице живыми крестами под хохот всей станицы.

Оказывается, их сопроводили до самой станицы и наказали идти по улице, а кто отойдет от остальных, того пригрозили взять на мушку.

Станица хохотала над вояками целый месяц. Как встретятся двое:

- Ну, кунаки, концерт задали, а?

Ну а казачки же по поводу всех достоинств вояк вообще…

- А у них эти штуки телепаются, как колокольчики!…

Упрямый еврей

Не может быть, чтобы он не боялся смерти. Смерти не боятся только мусульмане, душой и сердцем предавшиеся Аллаху. Но этот керастан, смотрел прямо в глаза, в глаза смерти, не дрожал, не стучал зубами и твердо держался на собственных ногах.

- Нечего разыгрывать комедию. Я не признаю ваш бандитский трибунал. Я офицер Красной Армии и признаю только Советский Народный Суд. Вы не кошки, а я вам не мышка, чтобы вы могли поиграться мной перед смертью. Расстреливайте!

- Ты не хочешь, чтобы кто-нибудь из этих людей защищал тебя перед Трибуналом?

- Нет! Не хочу!

- Почему?

- Для себя считаю за позор, чтобы меня перед этим бандитским трибуналом защищал бандит. Я - фронтовик. Вы меня не испугаете.

- Ты не энкеведешник?

- Нет. После госпиталя направлен сюда. Зачем вам это?

- Значит, отказываешься от защитника?

- Отказываюсь.

- Ну, что ж, ты сам себе вынес смертный приговор, - проронил председатель Трибунала.

Кивком головы это решение подтвердили двое других членов Трибунала.

Абреки отвели офицера в сторону, а двух сержантов поставили перед Трибуналом. Пленные даже не пытались скрыть своего страха. В душе они распрощались с жизнью, они только хотели, чтобы их убили без мучений. «Боевой листок чекиста» столько рассказывал о зверствах бандитов. У одного дрожало колено. На лице - мольба о чем-то.

Дело происходило на поляне в лесу под Датыхом. Кавказский Трибунал решал судьбу отряда, захваченного людьми Хучбарова в Мужичах: офицера, двух сержантов и девяти солдат. Их взяли ночью в школе, где они остановились на отдых. Двое часовых были убиты во время нападения, а остальных повязали сонных. Пленные не подпадали под приговор о расстреле на месте.

- Мы обвиняем вас в убийстве двух пастухов из Галашки. Они даже не были мстителями. В день выселения они находились в горах. Их семьи выселили. Они просто скрывались и пасли своих овец глубоко в горах.

- Они вступили с нами в бой. Они погибли в бою, - ответил один сержант.

- Из чего они стреляли по вас? - спросил судья.

- Из огнестрельного оружия.

- Какого?

Сержанты молчали.

- Лохан, принеси это.

Лохан принес свернутую бурку и разостлал ее перед Трибуналом. На бурке лежал большой кинжал в черных деревянных ножнах, нож, двуствольное ружье и кремневый пистолет.

- Это? - спросил судья.

Сержанты опустили головы и кивнули, что это то самое оружие, с которым два пастуха вступили в бой с целым армейским отделением, вооруженным тремя автоматами, одним пистолетом и девятью карабинами. Не было у них аргументов в защиту себя. Их участь была решена.

- Приведите назад того первого офицера: есть к нему один вопрос.

Тот снова предстал перед Трибуналом, поправил гимнастерку, проверил, все ли пуговицы застегнуты.

- Назови свою фамилию.

- Левко Александр Данилович, старший лейтенант. Еще вопросы?

- Да. Кто ты по национальности?

- Еврей.

- Кто?

- Еврей.

- Ты даже не русский?

- Нет, но какое это имеет значение? Главное для вас: я офицер и воевал с вами.

На поваленном бревне в ряд сидели человек десять мстителей. Один из них поднял руку и встал:

- Я буду защищать этого человека.

- Ты имеешь право, Зака. Мы тебя слушаем.

- Тамада и вы, члены Трибунала и все остальные. Я Зака сын Вахида из Ломзи-юрта. Говорю то, то знаю не по слухам, а точно, как было. Перед самой войной мой дядя купил в городе Грозном дом и жил там над Сунжей в квартале, где жили горские евреи, еще называют их татами. Я у них скрывался целую неделю. Они соблюдают кавказские обычаи, но чтят свою религию. На третий день, как нас выселили, их главный мулла собрал стариков и других мулл для решения одного важного дела. Они это дело быстро решили и объявили всему своему народу. Хорошее слово всегда бывает коротким. Я хочу вам сказать это слово. Вот что они решили: «Народ чеченцев и ингушей изгнали со своей родины, как в древности изгоняли иудеев. Проникнитесь к ним состраданием и да не войдет ни один из нас ни в дом чеченца, ни в дом ингуша и не возьмет с иголки. Проклятье на том, кто нарушит сие». Вот как они сказали. Так и соблюдают. А теперь решайте его судьбу, как подскажет Аллах и совесть. Перед вами стоит еврей - один из их народа.

Зака сел на место.

Долго сидел Трибунал в задумчивом молчании. С одной стороны кровь двух соотечественников звала к отмщению, а они - мстители, с другой стороны это великое Слово.

- Говорите все, - поднял голову Чада, тамада Галгайского Трибунала, - нам тяжело это решить. Кровь братьев тяжелее свинца, а Слово татов, которое огласил Зака, неизмеримо. Что нам делать?

Поднялся Талхиг из Датыха. Он вздохнул несколько раз, сжался в плечах, а на лице отразилось душевное напряжение:

- Я не знаю это правда или нет, но от одного ученого человека я слыхал, что мы живем на этой земле десять тысяч лет. Десять тысяч лет рядом с нами живут и другие народы. Кавказ - мешок народов. Мы жили, как живут соседи в любом месте - ни хуже, ни лучше. Роднились. Бывало хорошее и плохое. Мы кушали их хлеб-соль, они - наш. Но вот нас постигла Черная Среда. Ни один народ не сказал Слово Сострадания, ни христиане, ни мусульмане - наоборот бросились растаскивать то, что от нас осталось, пот и кровь наши и наших отцов, только наши кавказские таты сказали это. Слово.

Талхиг шел к Трибуналу, держа руки так, как будто нес на них что-то весомое, хрупкое и дорогое.

- Чада, я настаиваю, чтобы этот еврей ушел от нас с миром в знак уважения к тем…

- Мы так думаем все, - подтвердили остальные.

Чада повернулся направо - и судья справа кивнул головой в знак согласия. Чада повернулся налево - тоже самое, а потом огласил приговор:

- Офицер Александр, ты участвовал в убийстве двух наших людей, мирных пастухов. Ты командовал. По Закону Справедливости ты достоин смерти, как и двое этих твоих товарищей. Мы тебя отпускаем за то Слово, что сказали таты. Пусть до них дойдет наше решение, наша благодарность.

- Вы объявили евреям амнистию? - усмехнулся этот упрямый офицер. - Вот так дела!

Молодой человек принес плащ-палатку, пояс с пистолетом и автомат.

- Вы даже не разоружаете меня?

- Нет. Иди с честью.

- А эти двое?

- Мы их расстреляем.

- А солдаты?

- Они получат по двадцать палок, потом мы их отпустим.

Еврей нагнулся, чтобы поднять пояс с пистолем, но передумал и выпрямился.

- Я остаюсь.

- Почему? Не хочешь жить?

- Хочу, но не такой ценой. Вы мне сохраняете жизнь, но не честь.

- Как, так?

- А вы бы, как вас называть? Абреки? Согласились уйти от смерти, предав товарищей, бросив их в руках врагов? Я буду живой и невредимый уходить и услышу, как вы их убиваете. Нет! Я остаюсь. Не знаю, что там решили ваши эти горские таты, может, кто легенду красивую сочинил, но за уважение спасибо. За это стреляйте сразу в сердце, чтобы я не мучился. Но, а насчет этих пастухов, действительно, я поторопился и отдал приказ на поражение. Кто его знал? Мальчик пальнул из кремневки… Так получилось, что поделаешь. Война! А вы вроде нормальные люди. Что здесь на Кавказе творится? Ничего не понятно. Теперь с этими вашими горцами-татами вообще запутали меня. Все… все.

Он махнул руками, отошел и стал рядом с теми двоими, готовый разделить их участь.

Трибунал вынес новое решение:

- Сержантов и рядовых солдат отпустить, отменив наказание палками, еврея отпустить при полной экипировке.

Они даже не распрощались толком, не поблагодарили словами - просто ушли, не вполне веря тому, что их освободили, а вдруг эта уловка бандитов, такая их игра в охоту - подстеречь и расстрелять по дороге.

Но с ним пошли два абрека, и они вывели пленных на трассу Москва-Баку. Парень помоложе показал направо и налево.

- Туда Грозный - далеко, около ста километров, туда Буро - около сорока.

Абреки повернулись назад и молча ушли. Отделение в полном составе двинулось к Орджоникидзе.

В городе их задержали и подвергли строгому допросу. Они рассказали, как было. Потом их подвергли повторному допросу, по протоколу-сценарию, составленному в НКГБ.

Перед Александром положили отпечатанную на плохой машинке бумагу, в которой говорилось «о дерзком нападении банды кулацких пособников фашизму из чеченцев и ингушей». И так далее - явный наговор.

- Подпиши и иди себе в часть.

Александр отказался, упрямо ответив:

- Тут не правда. Этого не было. Ничего такого не было.

И сержанты и солдаты тот протокол подписали. В нем говорилось, что «старший лейтенант Левко Александр Данилович вошел в преступный сговор с бандой чечено-ингушского отребья из кулацких пособников фашистам, своими действиями чуть не погубил весь отряд, который ему был доверен, как опытному офицеру-фронтовику».

Его судили военный трибунал с такой формулировкой приговора, дали десять лет каторжных работ.

- Левко Александр Данилович, вам понятен приговор военного трибунала? - спросил судья.

- Не все, - ответил бывший офицер, - почему мне так мало дали «за сговор с бандой чечено-ингушского отребья из кулацких пособников фашистам», да если еще при том я «своими действиями чуть не загубил весь отряд»?

- Не беспокойся: отсидишь десять - добавят еще. С этим у нас запросто.

Александр сохранял неподдельное спокойствие. Это спокойствие на него нашло, когда абреки вывели его с отрядом из бамутского леса, и он спокойно зашагал по грейдеру в сторону Орджоникидзе. Какие странные вещи с ним произошли? Приключения да и только! Но очень опасные приключения с риском для самой жизни. Он рисковал жизнью на фронте. К этому привыкаешь, но чтобы в течение месяца тебя судили два трибунала -…

В его армейскую жизнь вторглись какие-то чеченцы и ингуши, о существование которых он понятия не имел до прибытия на Кавказ. Какие-то таты - евреи. Он сам - еврей, ну и что? Мало ли разных евреев на свете! Какое-то слово каких-то раввинов, столь дорого оцененное этими странными людьми из леса. Надо в этом разобраться. Он будет разбираться и дойдет до истины.

Иногда ночью он просыпался на лагерных нарах и задавал себе вопрос: «Почему я, фронтовик, здесь? Как такое могло случиться?». Вспоминал события последних лет и успокаивался. Семья о том, что его постигло, узнала через три года, как его осудили. Здесь в тайшетском лагере был один маленький, юркий человек со смуглым лицом и жгучими черными глазами - Юрик Рамзанов. Он все мог: достать чай или кофе, договориться о чем-либо с начальством, но за определенную «смазку».

- Юрик, ты откуда родом? - спросил у него как-то Александр.

- Я - кавказец! - ответил тот гордо.

- А кто по национальности?

- Тат.

- Тат? Горский еврей?

- Ну допустим. А в чем дело?

- Ты не из Грозного случайно?

- Случайно из Грозного.

- Я тоже еврей.

Тат отошел на два шага, несколько раз измерил его взглядом с ног до головы:

- Ты какой-то слишком аризированный: белокожий, белобрысый и курносый. А посмотри на меня: вот облик истинного древнего еврея. Особенно важен нос. Посмотри. А у тебя что? Мне стыдно за тебя!

Они подружились… на всю оставшуюся жизнь.

А потом Александр спросил о том решении раввинов.

- Да, так и было на самом деле. А ты откуда это знаешь?

- Еще бы мне не знать. Из-за этого решения я и получил десять лет каторги. Я - витебский еврей.

Александр рассказал свою историю.

- И что? Соблюдают наши это решение?

- Есть такие, которые ничего не соблюдают, но в основном - да, соблюдают. Вот, например, наша семья, одиннадцать человек: отец, мать, бабушка и восемь детей. У нас была двухкомнатная квартира на втором этаже по улице Августовских событий. А напротив жили чеченцы Мусаевы в четырехкомнатной квартире. У них сын учился в каком-то институте, так они продали в селе все хозяйство, скот, овец и купили эту квартиру. Семья небольшая, всего пять человек: отец, мать, дед, дочь-школьница и тот сын. Дядя Согип одну комнату отдал в наше распоряжение. Каждый вечер, ровно в десять часов дядя Согип широко открывал свою и наши двери и отдавал громко команду:

- А ну, босой команд, перрод на бай-бай!

Мы, шестеро малышей, хватали каждый свою подушечку и, как мышки, перебегали в их квартиру, в эту комнату, на ночлег.

Там на полу лежал толстый и мягкий ковер, на всю комнату. В углу сложены аккуратно одеяла, одно на двоих. Тетя Айша обходила с подносом, угощала чем-нибудь: то яблоками, то грушами, то конфетами, то пряниками… понимаешь - каждый вечер. И не уснем, пока не принесет. А однажды тетя Айша долго не шла, и сестренка, ей пятый годик шел, звонким голосом кричит туда к ней:

- Тетя Айша, ты скоро придешь? А то мы заснуть не можем.

Лицо Юрика исказилось некрасивой гримасой, голос дрогнул, по лицу покатились слезы.

- Ты что? Да ты успокойся! Совсем раскис!

- Вот, Саша, как мы там жили, по доброму, как родные… Бывало всякое.

Большой Александр нежно обнял маленького, щуплого, лысого Юрика:

- Успокойся! Теперь я понял смысл поступка горцев-ингушей, которые судили меня своим трибуналом. Моим адвокатом стал один чеченец из Грозного, он защитил перед собратьями и мою честь и мою жизнь. Мне не жаль этих десяти лет, и я горд за свой народ… А раньше до этих трибуналов, я и не знал, что есть евреи, которые называются татами.

- Самые древние и чистокровные… - настаивал Юрик.

- Да, да, хорошо. Пусть будет по-твоему. Юрик, тебя за политику посадили?

- Нет, что ты? За воровство. Я люблю прибрать, если что плохо лежит. Болезнь у меня такая с детства.

- А вот, когда их увезли, тех чеченцев, что на вашем пролете жили, вы… их вещи… не…?

- Ты чего?! Мы их вещи? - как разобиделся тут Юрик, что даже побледнел. - Отец нас убил бы, если б что взяли! Он в первую же ночь запретил детям на ночлег там укладываться. Другие брали, а таты нет. Такой мы народ: решено - как отрезали.

- Я буду вами гордиться - моими братьями. Ладно, Юрик, давай мириться: признаю, что вы самые древние и чистокровные…

- То-то же!

Аслан-энкеведешник

Абреки умеют разжигать костер и знают, когда и где его можно разводить. Человек, лишенный возможности пользоваться жильем, учится оценивать любое место с точки зрения укрытия от врага и отдыха.

Когда новый человек приходит к разведенному костру, он прежде всего взглядом высвечивает для себя ландшафт и говорит:

- Хорошее место.

Это значит - здесь не ветрено, а издали не виден свет их костра. А еще это значит, что при неожиданном нападении здесь удобно обороняться и скрыться в выбранном направлении.

Тамада послал парня сменить на верху наблюдателя. Скоро к костру спустился аккуратный, чисто выбритый мужчина лет сорока. Он прислонил карабин к кустику, присел на полено, стал греть руки. Ему налили из котла бульон, положили на дощечку кусок баранины и хлеб.

- А вы ели? - спросил он.

- Мы поели, Аслан. Кушай. Сытого человека, говорят, холод не берет.

Аслан отхлебнул горячего бульона, стал есть неторопливо, тщательно пережевывая пищу. У него было совершенно серьезное, задумчивое лицо. Он быстро насытился, достал портсигар и закурил. Опять задумался, глядя на огонь.

- Аслан! Ва Аслан! - обратился к нему дотошный Башир. - Можно я задам тебе один вопрос?

- Да? Ты мне? Вопрос?

- Да, вопрос. Ты не рассердишься.

- Нет, не рассержусь.

- Правда, Аслан, что ты принимал участие в том собрании, где нашему народу объявили приговор?

- Правда. Я был там.

- Расскажи. Как это было? Это интересно всем. Ты никогда не рассказывал.

- Это неприятно рассказывать.

- Но мы хотели бы знать, как это произошло.

Он аккуратно бросил окурок в огонь, откинулся чуть-чуть назад и посмотрел на всех, вроде желая понять, действительно они все хотят знать, что произошло в тот злосчастный день.

- Я работал тогда в НКВД…

- Ты - в НКВД?! - изумились самые младшие.

- Да, в НКВД. И я ловил когда-то абреков. Я гонялся за ними по горам, а они устраивали мне засады. Мы стреляли друг в друга. Дважды я был тяжело ранен. У меня орден за это. Может, и моя пуля кого поймала.

- Но, а в живых кто из этих абреков остался хоть один?

- Многие остались и сейчас мстят за нашу беду.

- А если кто-нибудь из них найдет тебя здесь и застрелит?

- Это будет справедливым возмездием, - хладнокровно ответил Аслан. - У него есть право на мою кровь. Я сопротивляться не буду. Значит, так было суждено.

- Но как ты попал в мстители?

- Я понял…

- Что ты понял, Аслан?

- Что из меня сделали цепного пса. Я не был человеком. Я мщу за это, за поруганную честь. Вам легко, вы - чистые.

- Ты все же расскажи…

- Ладно. Слушайте, как это было. Значит так. НКВД все знает. И мне, как энкеведешнику, стало известно, что в г. Орджоникидзе прибыли Берия, Кобулов, Серов, Мамулов и еще несколько важных генералом НКВД, то ли 19-го то ли 20-го февраля. Но 21 февраля весь обком и совмин ЧИАССР и из НКВД были приглашены на важное совещание к Берии в г. Орджоникидзе. Там нас всех повезли на железнодорожную станцию. Нас ввели в спецвагон. Мы долго ждали. Из вагона нас не выпускали. Наконец уже поздно ночью к нам вошел секретарь обкома ЧИАССР Иванов. Он объявил, что т. Берия приехал с очень важным правительственным заданием. На всех присутствующих возлагаются ответственные задания. Завтра нам разъяснят все как положено. Здесь были те, кто руководил этой республикой. С нами эту ночь провел в вагоне и Тамбиев, председатель Верховного Совета. Нас охраняли, как преступников.

22 февраля в 10 часов утра нас провели в правительственный вагон. Там уже во главе стола сидел Берия, рядом сидел генерал Кобулов, Момулов, Серов и еще около двадцати генералов. Собрание вел Нарком Северо-Осетинского НКВД генерал-майор Тикаев. Я заметил, что лица многих генералов сияют от нескрываемой радости. Тикаев сказал так: «Вас собрали для того, чтобы ознакомить с постановлением правительства о переселении с территории Северного Кавказа чеченцев и ингушей. Вы обязаны оказывать помощь войскам в этом вопросе. Чеченцев и ингушей отправляют в другие места с похожими климатическими условиями. Там все готово, чтобы принять переселенцев. Вы будете оказывать содействие, чтобы избежать кровопролитие. Солдаты есть солдаты, у них приказ - пристрелить каждого, кто окажет сопротивление».

А 23 февраля я ушел в мстители.

- Слушай, ты за кого тогда мстишь.

- Я должен отомстить за всех тех, кого убили с моим участием и кого поймали и осудили с моим участием. Вот смотрите, - он спокойными, аккуратными движениями расстегнул пуговицы на полушубке, достал из нагрудного кармана сложенный в четверо лист бумаги. - Читать умеете? Вот фамилии, восемнадцать человек.

- А почему пять человек зачеркнуты?

- За них я уже отомстил. Остались еще тринадцать кровей - из моего долга.

Он сложил аккуратно листок, положил в карман, спокойными движениями застегнул пуговицы на полушубке, вздохнул и проговорил:

- А потом -за себя, за унижение… за то, что меня за собаку держали.

Завещание сестры

Отряд мстителей два дня отбивался от целой роты, как затравленный зверь. Энкеведешники и истребители окружили повстанцев в тесном ущелье, казалось, что спасения им нет, остается одно: сражаться до последнего патрона, а потом с обнаженными кинжалами бросаться на врага, чтобы получить достойную смерть от пуль.

В первый же день от одной очереди пали двое молодых воинов, которых наспех предали земле.

На рассвете третьего дня повстанцы незаметно подползли вплотную к позициям окружавших их энкеведешников и бросились на прорыв там, где их никак не ожидали - они атаковали командный пункт. Гранаты, внезапность и дерзость дали свой результат: они ошеломили натиском противника, прорвались сквозь кольцо окружения и ушли в горы.

Ранения получили все, но они могли двигаться и сражаться. Только один из них упал, сраженный пулей в грудь. Это был Рашид, самый юный из них. Аслан поднял и понес парня до первого привала. Там он попытался сделать другу перевязку, но Рашид взял у Аслана скомканный платок, просунул руку за пазуху и зажал рану.

- Надо уходить… уходить…

Товарищи наскоро соорудили носилки и понесли его, сменяя друг друга.

В сумерках они пришли в назначенное место. Рашид не приходил в сознание. Аслан решил осмотреть рану и наложить нормальную повязку. Когда он расстегнул гимнастерку, то замер с раскрытым ртом: увидел женскую грудь. Аслан украдкой оглянулся на товарищей, наложил бинтовой тампон и туго обвязал башлыком по голому телу. Натянул гимнастерку. Пуговица нагрудного кармана была расстегнута, и оттуда торчал краешек бумаги. Он достал этот листок.

Тут она пришла в себя:

- Читай, Аслан… теперь можно… теперь…

- Тебе лучше? - нагнулся он над раненной, - я найду и приведу к тебе врача, хоть из-под земли достану! Потерпи. Мы уже в безопасности.

Ему показалось, что она улыбнулась. Это она тихо испустила дух.

Он посмотрел на лист, который с одной стороны был исписан карандашом красивым женским почерком.

«Васкет *. Я дочь Хамарзы из Алхастов. Меня зовут Райзат. Я всегда находилась рядом с Асланом, потому что мы из одного тайпа, значит я ему единокровная сестра по нашим обычаям. Всех мужчин отряда я считаю своими родными братьями. Вы не знали, что я девушка, но мне ни разу не пришлось пожалеть, что вступила в ваш отряд, потому что вы люди высокого эздела! Ни одного грубого слова, ни одной недостойной мысли! Моей семьи больше не существует. Все, кроме меня, погибли, и я решила отомстить за кровь родных. Господь помог мне выполнить этот священный нигат *. Я знаю, что однажды буду убита. Когда это случится, прошу братьев помянуть свою сестру в первом же бою…»

В глазах у воина потемнело. Аслан издал сдавленный рык. Друзья бросились к нему.

- Что случилось? Он умер? Да, умер. - Тамада закрыл ей глаза. - Все будем там. Рашид, да примет тебя Аллах! Успокойся, Аслан, я не думал, что ты такой слабый…

Тот молча протянул старшему лист бумаги.

Тамада начал читать про себя. Лицо его искривилось в мучительной гримасе, по щекам потекли слезы. Он прочитал и передал лист другим. Все они вместе дочитали это завещание до конца.

Аслан снял с себя шинель и набросил на усопшую.

Абреки плакали.

Ловушки

- Тамада! В Долине Оленей идет сильный бой. Второй час не смолкает грохот оружия. Там такое творится! Самолет прилетел, две бомбы сбросил. Думаю там наши люди в засаду попали.

Ахмад присел на своей постели и задумался:

- Интересно, Муртаз - зачем наши люди поперлись в Долину Оленей? Глупее маршрута, чем этот, абрек себе выбрать не может.

Смуглое красивое лицо молодого человека напряглось, глаза сузились, будто он хотел отсюда проникнуть взглядом туда, в Долину Оленей, и получше разобраться в том, что там творится на самом деле. А может он хотел пробраться в мысли тамады и понять суть его сомнений?

По виску Муртаза стекали две капли пота, обгоняя друг друга. Муртаз зажмурился и кивнул головой. Ахмад тихо засмеялся.

- Я ничего не понимаю, тамада.

- Подойди сюда, садись рядом. Садись, садись.

Хучбаров достал из нагрудного кармана записную книжку и карандаш.

- Долина Оленей похожа на большую чашу посередине высоких гор. Вот, допустим, это я начертил Долину Оленей. Снизу, с равнины, постепенно углубляясь в горы, поднимается Медвежье ущелье, очень тесное на верху, до того тесное, что в некоторых местах приходится идти по воде, так как боковые тропки пропадают под водой. Вот я рисую это ущелье. Понял?

- Да, тамада.

- Есть еще две тропы: одна - со стороны Ассы, другая - с нашей стороны. Эти тропы, Муртаз, как капканы для крыс. Туда пройти легко, но оттуда выйти… Там столько по бокам мест для засад; небольшим отрядом в пять, десять человек можно уничтожить целый полк. Сиди себе за скалой и постреливай, ты недосягаем, а они - как мухи в бутылке… Не задумали ли комиссары и начальники из НКВД заманить нас в эту «бутылку»? Представь себя в роли бессильной мухи.

- Не дай Бог!

- Скажи, Муртаз, вы близко подбирались к месту боя?

- Очень близко.

- Крики слышали?

- Слышали.

- Какие?

- «Я Аллах! На помощь мусульмане! Оарц дала! Мы гибнет!»

Ахмад хлопнул Муртаза по плечу и снова тихо, по-доброму засмеялся:

- Пересолили комиссары свой борщ! Пересолили! Вот если они остановились бы на «Я Аллах!» - другое дело. Вот допустим, Муртаз, это ты с друзьями попал в засаду (не дай-то Бог, конечно). Ты будешь срывающимся голосом кричать, звать на помощь, слезно умолять спасти тебе «шкуру».

- Нет, не буду.

- Что ты будешь делать?

- Я постараюсь убить побольше гяуров. Когда-то все равно придется умереть.

- Вот! Они этого не понимают. Ты мыслишь и как кавказец и как мусульманин. Как мусульманин ты готов к встрече со смертью, как кавказец тебе унизительно слезно молить о помощи. А гяуры и в бою думают о походной кухне с горячим борщом, который оставили в тылу.

Муртаз поднялся с лавки, его голова с полуоткрытым ртом долго качалась из стороны в сторону, Ахмад улыбался.

- Тамада, ты самый великий полководец во всем мире! Вот оказывается для чего человеку посажена голова на плечах. Ва-вай!

- Позови всех, будем совещаться.

Довольно просторная землянка тамады заполнилась испытанными боевыми товарищами Ахмада, уселись на лавках вдоль трех стен. Тамада изложил ситуацию, объяснил замысел противника с расчетом на простомыслие диких горцев.

- Они считают, что абреки мыслят по-гражданскому, дескать, они сами обучались в военных академиях, а мы не видим дальше своего носа. Нас манят в ловушку. Мы второй день следим за действиями гяуров, как они занимали позиции в боковых четырех расщелинах. Заметьте: одеты по-нашему. В Медвежьем ущелье притаился целый отряд из войск НКВД. Возможно, что сегодня ночью из города придет еще подкрепление. Скоро должны вернуться с разведки Бати и Соип. У них обязательно будут новости. Что мы в таком случае можем предпринять? Первое, самое простое: тихо сидеть на своем месте, варить мясо, кушать и спать. Пусть гяуры палят из всего своего оружия в белый свет. Что им стоит? Им боеприпасов жалеть не надо. День постреляют, второй постреляют, потом поймут, что мы их замысел разгадали и не собираемся сунуться в мышеловку, снимутся с мест и обратно уйдут на свои базы на равнине. Но в рапортах высшему начальству в Москву напишут, что «войсковая операция прошла успешно, с нашей стороны жертв нет, уничтожена крупная банда…». Будут благодарности, звездочки на погонах офицеров НКВД, ордена и медали. Вот самое простое, что может из этого получиться… - Ахмад замолчал.

Все сидели, затаив дыхание, ожидая, когда их старший изложит другой вариант. А он молчал, вроде забылся. Не выдержал эту паузу Муртаз:

- Но, тамада, а другое, не самое простое?

- Есть и другой вариант, Муртаз. Есть. Его суть в том, чтобы игра превратилась в настоящее сражение между ними же, столкнуть их лбами. При сильном старании мы смогли бы это сделать.

Абреки переглянулись между собой, но все нажимали плечами.

- Те, что засели в трех расщелинах, специально одеты по-нашему. Так?

- Так.

- Их надо бы выкурить и погнать против своих.

- Они не пойдут. Как…?

- Пойдут, если в засадах им станет тесно и жарко.

План, который изложил командир, был прост и ясен: трем группам подняться по отвесным скалам с этой стороны, так, чтобы засадники оказались внизу, а потом боем сверху принудить их покинуть свои места. У них не будет другого выхода, кроме как бежать дальше вниз в Долину Оленей.

- Каждая группа из трех человек. Старшие: Ирбек, Солтмурад, Тагир Ахмадов. Возьмите по мотку веревки. Опытнейшие пусть идут вперед. В группе один идет с автоматом, двое с винтовками, но десять гранат, можно даже больше - поднять в мешке, дымовые шашки, чтобы сбить их с толку. А я с остальными пойду по той тропе, которую они нам оставили для ловушки. Позиции занять сегодня, а завтра, на рассвете начнем…

- Когда выходим?

- У нас здесь одно важное дело, которое надо решить до выхода из лагеря. Дело неотложное.

- Какое?

- Опустошить котел с мясом. Он так старался, потел - неужели обидим?

Шутка понравилась абрекам - этот котел они любили, так как редко приходилось поесть горячего.

- Нет, не обидим!

- Ну, уж постарайтесь. Ночью, лежа на холодных скалах, будете каяться, если обидите. А теперь, братья, вопрос на размышление: назовите самую лучшую одежду, еду и оружие - в одном.

Тамада улыбался, исподлобья рассматривая боевых товарищей. Те хмурили брови, кренили головы на бок, стучали пальцами по лбам, пытаясь достать из своего опыта и познанья ответ на вопрос командира. Только муталим Мехди сидел спокойно, глядя перед собой.

- Ну, кто ответит?

- Ботоно Ахмад, получается эту вещь можно кушат и одеват, как палтто и… Сколько живу - ттакое не слышал.

Мужчины пожали плечами.

- А Мехди, ты тоже не знаешь?

- Думаю, тамада, это - терпение. Терпеливый вынесет и холод, и голод, и лишения и выйдет победителем.

- Правильно - терпение. Терпение - основа мужества. У кого слабое терпение, тот не станет настоящим воином. Вот сегодня ночью, сидя на голых камнях, испытайте себя. Рассказать вам одну охотничью байку? Случай, говорят, был такой.

- Расскажи, тамада.

- Но давайте беседовать за едой - делать два дела сразу.

В отряде Ахмада строго соблюдались все кавказские традиции взаимоотношений старших и младших, уважительность друг к другу, фамильярность пресекалась на корню. Однако еду готовили и убирали в лагере по строгой очереди. Такова была установка командира.

Ахмад взял в руки кусочек красного просяного чурека, прочитал бисмил, мусульмане повторили за ним священную формулу мусульман, а трое: Ирбек, Вепхия и Саша Малышев перекрестились. И никого это не смутило. Между прочим, читать «Отче наш» и правильно креститься Ирбека и Сашу научил богомольный Веихия.

- Ты, тамада, про случай с охотниками обещался рассказать.

- Верно. Охотники за турами вынуждены забираться на самые недоступные кручи. В первый день взбираются на скалы, находят места для засад, ночуют, а на рассвете второго дня выходят, охотятся. Утром и туры выходят попастись. Так вот два молодых ингуша с плоскости были у горцев в гостях и решили тоже поохотиться. Взяли их с собой горцы. Кое-как взобрались на скалы, приметили места засад. Стали ждать. Наступила ночь. Холодно до невозможности! То туман их накроет - как мокрым одеялом, то пронизывающий ветер. Топали ногами, шевелили руками - ничего не помогает. Горцы-то знали, что надо дотерпеть до рассвета, а у незадачливых охотников терпение иссякло. «О, Господи, какая длинная ночь! - вскричал в отчаянии один из них. - Где ее конец?» «Ты говоришь о ее длине? А я поражаюсь ее шириной!» - отозвался другой, стуча зубами.

Смеялись от души.

- Значит так: завтра, Бог даст, будет ясный день. Все приметы к этому. Как только Зогал-Лоам осветиться первым лучом солнца начнем.

Юркий, как ласка, Мехди несколько раз уходил и возвращался, и что удивительно, шел ли он обыкновенным шагом, бежал ли или полз - его не было слышно. Он появлялся или исчезал словно невидимка.

- Тамада, - шепнул он, улегшись рядом, разреши мне занять позицию вон на той скале.

- На той? - изумился Ахмад, - где ты там уместишься со своим пулеметом. Там и мухе негде сесть.

- Я нашел там место, полуметровая выемка, можно в ней уместиться. Я уже знаю, где они сидят. Свет блеснул. Фонарик. Может, там их командиры сидят.

- Может, и спичку зажгли?

- Может.

- Мехди, а ты не свалишься оттуда в пропасть?

- Нет, тамада. Не бойся. Я пошел, а то светает. Потом могут заметить.

- Иди. Побереги тебя Господь!

Мехди подхватил свой пулемет и исчез меж скал.

Стало совсем светло. Тишина. На небе ни тучки. Сизый туман, что повис над долиной, скоро растаял.

Со своей засады Мехди видел тех энкеведешников, которые укрылись у входа в Долину Оленей со стороны Медвежьего ущелья. Их много. До них шагов триста, не более. Они суетятся и чего-то ждут. Абреков ждут в свою ловушку.

Место, куда поднялся Ирбек с двумя товарищами, называлось Лезвие Кинжала. Заостренный к верху пологий гребень горы тянулся ровно, как кинжал, до самого горизонта.

Ирбек нашел прочный выступ камня и завязал на него веревку.

- Закрепите второй конец. Осторожно.

Каждый привязался поясом к этой веревке. Закрепили мешок с боеприпасами.

Теперь надо ждать утра, вынести тяжелую длительную ночь. Стали ждать, и на этот случай у них есть самое главное - терпение.

- Ирбек, ты спишь?

- Да, вздремнул малость. Вай, уже утро?!

- Воллахи, ты железный человек: залез на самую вершину горы и спит себе, как в пуховой постели. Смотри сюда.

Ирбек вытащил руки из рукавов, повернулся на грудь, уцепился за камни и осторожно глянул вниз: там, в полутораста шагах отсюда на площадке сидели в кружок энкеведешники.

- Что они делают?

- Кушают, завтракают, - ответил Соип, протягивая старшему бинокль.

- Консервы. Рыба кажется. Нет. Тушенка американская. Сволочи! Даже слюнки текут. Восемь человек их тут. А вот еще трое. Все в наших шапках. Отделение. По отделению в каждой засаде. И там со стороны ущелья взвод. Ладно.

Один из энкеведешников развернулся и пальнул в воздух. Ему ответили.

Другой сделал руки рупором и зычным голосом кричал по-ингушски:

- На помощь! Нас окружили! Мы гибнем! Мусульмане! Оарц дала!

Попалили несколько минут и успокоились.

Бати достал из сумки еду, протянул каждому по кусочку чурека и сыра:

- На, Ирбек, подкрепись. Мой дед по этому поводу говорил, что пустой мешок не стоит, а падает.

- А мой дед, Бати, говорил: лучше фасоль в своем котле, чем жирное мясо в чужом котле.

- Как жаль, что наши деды не были знакомы, они бы такую умную мысль придумали, если бы сели вдвоем думать.

Чуть не захохотали, но вовремя опомнились.

- Эх-х! - вздохнул Соип, указывая рукой на Зогал-Лоам. - Чекисты себя до отвала американские консервы едят, а бедному абреку кусочек чурека доесть не дадут. Пора!

Действительно, самый верх шпиля Зогал-Лоама загорелся розовым светом.

Ирбек взял камень величиной с кулак взрослого мужчины и скатил его вниз. Он пролетел метров пятьдесят, ударился о скалу и рассыпался вдребезги, на энкеведешников посыпался целый град камней. Они вскочили и заметались.

- Бати, а ну гранатой их!

Бати выдернул чеку и со всей силой швырнул гранату вниз. Она взорвалась, не долетев до цели.

- Так. Стоп! - Ирбек прислушался. Грохот раздавался и с других сторон. Он бросил две дымовые шашки сразу.

- А для чего дымовые шашки?

- Для неразберихи. Посеять панику. Понимаешь?

С левой стороны раздался гортанный крик Мусы Хункарова, а эхо повторило многократно:

- Держитесь, братья-мусульмане, мы идем на помощь! С нами Аллах!

Гранаты падали сверху, нанося энкеведешникам в засадах большой урон. Они взрывались вверху в нескольких десятках метров от них. Лавины больших и малых камней обрушивались на обескураженных засадников. Этого выдержать было невозможно, спасая свои жизни, они бросились в долину.

Те, что сидели в засаде со стороны Медвежьего ущелья, приняли своих за абреков, выдвинулись вперед и открыли по ним огонь.

- Мы свои! Не стреляйте! - напрасно кричали засадники.

Тогда ударил пулемет Мехди по наступающим. Энкеведешники стали падать, но не поняли, откуда и кто их бьет.

Ползком и перебежками взвод продвигался в долину, разворачивая фланги, чтобы не дать «бандитам» уйти. Часа два энкеведешники беспощадно истребляли друг друга.

Ахмад решил, что пора «мышеловку» закрывать. Он послал девять лучших стрелков вместе с Мехди отрезать врагу путь к отступлению к Медвежьему ущелью. Ловушка захлопнулась.

* * *

Капитан был убит, он лежал первый в первом ряду трупов, которых положили на ровном месте поодаль. Трупов было много. Раненных еще больше.

Саша Малышев сидел на корточках перед широким камнем, раскладывал документы по кучкам. Пленные ждали своей участи. Среди пленных шестеро милиционеров-ингушей, оставленные специально для охоты за абреками. Их поставили отдельно. Стояли, не смея поднять глаза на тех, кого они надеялись предать.

- О! Анчахов Орбай Мукушович, сержант. Хакас. Призван в действующую армию 16 мая 1943 года. Ордена и медали имеет. Фронтовик?

- Да.

- А как ты оказался в войсках НКВД?

- Под Кингсенном меня ранило, а после госпиталя направили… До демобилизации два неполных месяца осталось. Вот…

Ахмада, видимо, заинтересовал этот пленный:

- Кто ты по национальности?

- Хакас, а зовут Орбай.

- А где вы проживаете?

- В Красноярском крае. На севере, далеко отсюда.

- Первый раз слышу про такой народ. Но, Орбай, ты зачем пришел в наши ингушские горы со снайперской винтовкой?

- Я солдата… команда…

- Я тоже солдат и они солдаты. Как видишь не плохо воюют. Может, Орбай, кто-то из нас тебе что-то должен, и ты пришел за долгом? Или может кто-то из наших когда-то где-то обидел тебя или твоих родных, и ты решил наказать обидчика? А?

Молчал Орбай. Он не был готов к такой постановке вопроса.

- Значит ты по собственному желанию пришел в Кавказские горы убивать нас, даже не интересуясь, в чем наша вина. Ты - охотник?

- Да.

- Решил поохотиться на людей. Ты что людоед, Орбай?

- Нет.

- Так что же нам с тобой делать, хакас-фронтовик?

Молчит Орбай.

- Саша, ну что там у тебя получилось?

- Командир, вот эта куча - энкеведешники, это - курсанты военного училища, здесь - предатели ингушского народа, их шестеро, два офицера, лейтенанты. Куда класть Хакаса? На нем форма энкеведешника, а с другой стороны вроде жалко.

- Пусть живет. Вас много всего хакасов.

- Около пятидесяти тысяч.

- Даже меньше чем ингушей.

Энкеведешников - и офицеров, и рядовых - тут же расстерляли. Ингушей-предателей сперва выпороли (по двадцать пять ремней, а затем по древнему обычаю глубоко надрезали носы. Хакаса Орбая и курсантов отпустили так.

- Вы пришли как интервенты и заслуживаете смерти. Но Кавказский Трибунал запретил расстреливать пленных, кроме энкеведешников и явных убийц. А вы шестеро почаще смотрите в зеркало - в этом ваше наказание: напоминание, что он не конах, а предатель. И передайте своему начальству, пусть заберут свои трупы, я их хоронить не буду. Даю на это два дня: завтра и после завтра. Ни один мститель не выстрелит в тех, кто придет за телами без оружия. Идите! Раненных с собой заберите. А документы ваши останутся у нас, когда-нибудь нам придется отчитываться перед своим народом. Архив!

Абрекам достался богатый трофей: много стрелкового оружия, боеприпасы, два ручных пулемета и ротный миномет.

Мораторий был строго соблюден. За трупами пришли курсанты военного училища без оружия с носилками.

* * *

Гвардия сидела большим кругом, слушая анализ этого боя.

- У нас нет убитых, но раненные есть. И этого можно было избежать, не будь вы так горячи. Поймите, братья, вот что: У Сталина и Берии огромные резервы. На них работают заводы и фабрики. В их распоряжении целые армии. У нас резервов нет. Для нас потеря одного бойца, все равно, что для энкеведешников гибель целой дивизии. Новых бойцов неоткуда брать. Берегите себя! Пожалуйста, не рискуйте зря.

Солтан и Гаппо

Они возвращались из соседнего села, где были в гостях у близких родственников. Их очень хорошо приняли и на славу угостили. А на прощанье женщины поставили в воз поднос с валибахами и большой узкогорлый кувшин с ячменным пивом. Не забыли и рот положить.

Ехали между пологими холмами.

- Солтан, как называлось это село раньше при ингушах?

- Сурхохи.

- Что это значит?

- Не знаю, Гаппо. Я ингушского языка не знаю.

- Ингуши - глупые люди.

- Почему ты так думаешь?

- Умному человеку разве придет в голову назвать такое красивое место - Сурхохи? Они - трусы.

- С чего ты это взял, Гаппо? Они - не трусы.

- Их погнали, как баранов. За такую землю стоило и голову сложить. Осетины бы так не ушли. Осетины бы дали отпор.

- Что они могли сделать, против такой силы? Сколько войск, НКВД. Даже самолеты стояли на аэродромах, готовые подняться в воздух и бомбить, если бы они оказали сопротивление. И при том их взяли врасплох.

- Ты всегда их защищаешь, Солтан.

- Нет, Гаппо. Но ты не говори того, чего не сказал бы им в лицо.

- Ты думаешь, я побоялся бы?

- Думаю.

- Ты меня плохо знаешь, Солтан.

- А ты сам себя знаешь?

- Почему я не знаю сам себя?

- Гаппо, есть разница между разговорами с полным рогом в руках на пиру с друзьями и разговором с врагом лицом к лицу. Я на войне был, Гаппо, я это хорошо знаю. Ты любишь похвастаться.

- Э-э, что с тобой говорить. Останови, Солтан.

- Зачем?

- По нужде пойду.

Солтан натянул вожжи, воз остановился.

Гаппо ловко соскочит на землю, повел плечами и оглянулся по сторонам, ища взглядом укромное место.

Там у самой вершины склона стояли две каменные плиты-стелы, одна выше, другая - ниже. Гаппо направился туда.

- ты куда?

- Туда.

- За этим делом?

- Да.

- Не ходи туда. Это памятники, каким-то людям. Мертвых уважать положено. Иди вниз, там ямы.

- Я туда пойду. - И он на гибких ногах побежал вверх, как молодой олень.

Большая плита была в его рост и широкая, а меньшая чуть ниже и уже. Гаппо зашел за большую, так чтобы она его прикрывала от Солтана, и потянулся рукой к ремню.

- Эй, - тихо окликнул его с вершины холма, - подожди!

Гаппо повернулся, не догадываясь отпустить конец брючного ремня. Там наверху из земли торчал большой красноватый камень. Вышел оттуда человек и сел на землю, положив на колени винтовку.

- Отойди от памятников.

Гаппо безоговорочно повиновался.

- Теперь стой. Снимай свою войлочную шапку и поставь на землю, как чашку. Аккуратно поставь

- Зачем?

- Выполняй, ели хочешь жить. - Глаза из-под мохнатой шапки смотрели совершенно серьезно.

Гаппо выполнил то, что ему приказывали, у него даже не возникло побуждения воспротивиться этому.

- Теперь снимай штаны и делай то, для чего ты сюда пришел.

- Куда?

- В шапку.

Затвор винтовки плавно и мягко клацнул.

- Штаны не трогай, оставь где лежат. Кто это там в арбе? Родственник?

- Нет. Друг. Из нашего села.

- Хороший друг?

- Хороший… Он…

- Бери в руки шапку и ид к арбе. Бросишь - убью.

- Штаны…?

- Нет. Иди так. Осторожно иди, а то упадешь и уронишь шапку - придется тебя застрелить.

Гаппо пошел, держа отяжелевшую шапку на вытянутых руках. Штаны путались в ногах. Так несут на пиру двуручный ковш с пивом, чтобы преподнести дорогому гостю.

Человек в мохнатой шапке сидел на камне, винтовка покоилась у него на коленях, а Гаппо короткими шажками двигался с холма к своей арбе. Идти было очень неудобно.

По мере приближения односельчанина, Солтан понял, какому позору и унижению был подвергнут его товарищ. Он сам почувствовал себя униженным.

Он бросил вожжи в воз и соскочил с арбы. Тут они встретились взглядами с Гаппо - жалкая мина на лице.

- Солтан, у него винтовка…

Солтан оскалился на него, бросил плеть на землю и широкими шагами пошел к тому, кто сидел на верху, на камне. В десяти шагах он остановился.

- Ингуш, а теперь попробуй сделать со мной то, что ты сделал с этим.

- Не буду и пробовать.

- Почему?

- Не получится. Тебя нельзя унизить, хотя можно убить.

- Так ты герой только против безоружных трусов, ингуш?

- Неправильный вопрос, осетин.

- Объясни.

- Осетин, если я приду на твою землю, и буду осквернять твои святыни и памятники, то ты заставь меня кушать то, что твой товарищ наложил в свою войлочную шапку.

Солтан не знал, что сказать этому человеку.

- Ты сидишь на этом камне, как коршун, держишь на коленях заряженную винтовку и думаешь…

Человек в мохнатой шапке начал декларировать стихи:

Я злой ингуш - дитя природы,

Абориген Кавказских гор.

Кругом живущие народы

Клеймят меня: «Разбойник, вор!»

Зачем судить так злостно, строго

И липкой грязью обдавать,

Когда все разнимся немного

В искусстве ловко воровать?

Воровать нас научили

Кабардинцы раньше всех,

Они тогда вино не пили,

Глядя на пьянство, как на грех…

- А ты знаешь, злой ингуш, кто написал эти слова?

- Нет. Может, ты знаешь?

- Знаю. Эти стихи сочинил осетин Шанаев.

- Значит душа этого осетина когда-то жила в теле ингуша. Один начитанный человек мне рассказывал, что такое случается. Я не хочу в тебя стрелять. Уходи, пожалуйста! Я не хочу твоей крови. Этот трус и негодяй не стоит того.

- Чего не стоит?

- Защиты. Уважаю смелых людей. Кто не уважает смелого, сам не стоит уважения. Ответь на простой короткий вопрос коротким ответом.

- Спрашивай.

- Я сегодня прав?

Солтан постоял, глядя себе под ноги, потом тихо произнес:

- Ты - прав, ингуш.

Он повернулся и пошел к своей арбе.

- Сегодня ты - прав.

Дойдя до арбы, он поднял брошенную им плеть, хлестнул ею Гаппо по голове, сел в телегу и уехал.

Анна Левенцова и Асламбек

История жизни Анны Левенцовой - настоящий классический роман, достойный пера тех писателей, которые посвятили себя описанию полных приключений и опасностей жизни благородных рыцарей и их преданных, прекрасных дам.

Действительно, был в природе такой рыцарь - ингуш Асламбек, была такая дама - прекрасная Анна Левенцова.

Что же последуем примеру классиков и в самом начале опишем благородный облик этой достойной особы.

Она была стройна. Гордо, но не надменно носила свою красивую голову. Походку имела неторопливую, степенную. Одевалась просто, но со вкусом. Четкий, приятный, грудной голос. Улыбалась редко - только в награду за достойное слово или поведение того, с кем общалась.

Анна родилась в городе Владикавказе в 1901 году в семье потомственных казаков, тех казаков, у которых пра-пра-пра-прадеды были вольными казаками, а не конными жандармами, прислужниками царей за харч.

С малых лет она отличалась, вернее, выделялась среди остальных прямотой, правдивостью и нетерпением к насилию. Аккуратно была во всем: в поведении, слове, одежде. Наверное это исходило от внутренней природной порядочности. И еще у нее была возвышенная душа - в мыслях своих постоянно думала только о высоком. Она решительно отказывалась утруждать свой ум заботами о мелочах жизни - это она оставила течению жизни. Как будет - так и будет.

Знакомство ее со своим будущим рыцарем состоялось осенью 1927 года, в г. Ростов-на-Дону. Они столкнулись лицом к лицу и посмотрели друг другу в глаза: никакой игривости, кокетства или недовольства - с ее стороны, а в его облике она не увидела ни пролетарского нахальства, ни студенческого донжуанства. Они оба где-то раньше друг друга видели.

- Я очень извиняюсь, - сказал он, мягко улыбнувшись, - задумался и вот чуть вас не сшиб.

- Что вы?! Не стоит извинений. Вы случайно не из Владикавказа?

- Я житель села Базоркино в Ингушетии, но я учился во Владикавказской гимназии.

- Там я, значит, Вас и видела.

- Вы мне тоже кого-то напоминаете. Припоминаю… да, да. Вы носили такую белую шляпку и кофту с голубым откидным воротником.

- Правда Ваша! У Вас образная память…

- … и красные ботики с застежками…

- Вы случайно не рисуете?

- Нет. То есть рисую очень плохо.

- Вы на каком курсе? Давайте знакомиться. Меня Анной зовут, Анна Левенцова.

- Очень приятно! Действительно приятно. Меня зовут Асламбеком, фамилия Эльбускиев.

- У Вас красивое благозвучное имя: Асламбек! Я люблю благородные имена. Я - на третьем курсе медицинского, а Вы?

- На первом. - Скромно ответил он. - Юрфак.

- По студенческой иерархии, Асламбек… Я правильно произношу Ваше имя? Сразу меня поправьте, если не так.

- Очень правильно.

- Я хотела сказать, что по университетской традиции я Вам в бабушки прихожусь. Имейте это ввиду, Асламбек.

- Я рад быть внуком такой бабушки!

- Ну, коли так, посидим в аллее на скамеечке. У Вас как со временем?

- Его у меня в избытке сегодня.

Они выбрались из снующей у входа толпы студентов, нашли свободную скамью и уселись рядом, положив на колени свои книжки и тетради, и, как земляки, предались воспоминаниям об учебе в гимназии: о любимых преподавателях, интересных гимназистах, памятных случаях, особенно последние годы, когда в обществе возросли революционные настроения.

- Оказывается, что я училась классом старше, окончила в 17-ом году.

- Я недоучился. Начались такие события…

- Чем Вы все эти годы занимались?

- Два года отдал Гражданской войне у себя дома. В 1919 году вступил в Красную Армию. Немного повоевал. В 1924 году демобилизовался. Два года самообразования. И вот я здесь, Анна.

Она потерла ладони и чему-то радостно улыбнулась.

- Как Вы кратко и просто изложили пять лет бурной, боевой жизни. А поподробнее нельзя?

- Анна, поверьте, ничего романтичного, интересного не было: воевал с Деникиным, а потом и с Врангелем, Севаш переходил, участвовал в освобождении Крыма, с Махно тоже пришлось повоевать. Командовал эскадроном. Война неинтересная тема для беседы: кровь, смерть, страдания от ран и других лишений. Очень много грязи. И еще я хочу, чтобы Вы знали: я не авантюрист, не за подвигами туда ходил. Мой народ мечтает о таком жизнеустройстве, когда он может жить мирно, сохраняя свое достоинство, обычаи, веру. Я подумал, может революция принесет нам это.

- Да, ваши сильно стояли за большевиков. В городе бывали то белые, то атаманы, то еще какие, напьются, орут, горло дерут, что власть-де теперь их, но как весть приходит, что ингуши на город идут - всех этих вояк, как ветром сдувало. Как Вы думаете, Асламбек, мечта вашего народа сбылась, наконец?

Он помолчал, прежде чем ответил:

- Поживем - увидим, как говорят русские. Поначалу не все идет так, как нам хотелось бы, может, уляжется все в нормальное, мирное русло. Будем надеяться, столько крови пролили, столько мук перенесли.

- Значит Вы красный командир с привилегиями. Вам это помогло поступить на учебу.

- Да. Отчасти.

Так завязалась их дружба. Наши люди говорят: «Не подноси огонь к сухому сену». Какая тут мудрость? Два молодых, красивых, здоровых человека понравились друг другу, подружились, а потом, самым естественным образом, их дружба переросла в любовь. Они сами не заметили, как это произошло.

Анна не скрывала от своей семьи дружбы с Асламбеком. И когда мать что-то проворчала насчет того, что следует поберечь дочь от этого абрека, отец резко оборвал ее:

- Мать, наша дочь Анна - девка с головой и лишнего никому не позволит. А насчет парня этого - так он земляк получается: они в одной гимназии учились.

- Ну, гляди, Степан Лукьяныч, как бы тебе потом за бороду себя не дергать.

Подумал с недельку отец, взял сына Сашку и покатил в Ростов, гостинцы повез. С дочерью повидался, на ингуша того посмотрел. Остался доволен. Ладно скроенный, чтоб ему…! А Сашка с Асламбеком, как братья стали, неразлучные. Провожали их вместе. Рядом шли Анна и Асламбек. Степан Лукьяныч посмотрел по сторонам и не нашел равных им красавцев на перроне:

- Сук-кины дети! - Вырвалось у него, - какая пара! Другой такой и нет тута.

Обрадованный Сашка брякнул:

- Батя, за Анну не бойся. Асламбек сам ее не тронет и другим не позволит. Она за ним, как за могучим дубом. Вишь какая веселая! И учится лучше всех.

- Дай-то Бог, сынок! Дай-то Бог!

Зимой двадцать седьмого года умерла мать Анны. Асламбек поехал с подругой на похороны. Был крайне предупредителен. Через неделю возвращались в Ростов. Он повез ее на квартиру. У калитки она остановилась, обернулась к нему:

- Асламбек, за что мне Бог даровал такого преданного друга? Вы мне очень дороги! У меня не получается выразить все, что в душе - поймите сами так.

- А я не представляю свою жизнь без Вас, родная Анна. Это я должен благодарить Бога!

Она поставила саквояжик на снег, подошла и поцеловала его:

- Я с радостью покоряюсь своей судьбе. Будь, что будет.

Потом тихо вошла во двор.

Он стоял и слушал, пока звуки ее шагов не погасли где-то в доме.

Вот и состоялось их любовное объяснение.

Асламбек повернулся и пошел со светлым сердцем: наконец все сомненья отпали!

Три года пролетели, как предрассветные весенние сны. Каждая минута каждого дня была посвящена осознанию того, что они есть, созданы друг для друга - и другого счастья быть не может.

Наступил тридцатый год. Анна успешно сдала все государственные экзамены и получила заветный документ - диплом. Диплом ей вручал ректор университета с похвальным словом на трибуне актового зала. Анна направилась к ступенькам, спускавшимся в зал, когда ее окликнула моложавая преподавательница Людмила Васильевна. Весь университет знал о том, что она неравнодушна к студенту с юридического факультета Асламбеку Эльбускиеву, всячески старается заполучить его, но безуспешно. Анна увидела торжествующую улыбку на лице Людмилы Васильевны, может она радовалась тому, что ненавистная соперница наконец уедет к себе во Владикавказ, и она сможет добиться своего.

Анна повернулась к президиуму из одних преподавателей.

- Вы что-то хотели мне сказать, Людмила Васильевна?

- В такой радостный день все девушки с цветами. У Вас, кажется, и жених есть. Неужели он не догадался купить для Вас букет?

Зал замер от неожиданности. Все поняли: это дуэль. Что будет-то?

- Видите ли, Людмила Васильевна, мой жених - ингуш. У них не принято делать дешевые копеечные подношения любимым девушкам.

- А дорогие принято? - съязвила она.

- Да. Вот букет, который преподнес мне жених в этот, как Вы сказали, радостный день.

Анна подошла к столу, положила руку на стол перед Людмилой Васильевной, чуть потянула рукав к плечу, высвобождая запястье. На запястье девушки переливался драгоценными камушками золотой браслет в виде венка из цветов и листьев.

Многие преподаватели встали со своих мест, чтобы получше разглядеть это чудо ювелирного искусства.

- Это же… - поперхнулась преподавательница.

- Коня, кабардинского иноходца отдал дагестанцу-ювелиру за этот букетик, уважаемая Людмила Васильевна. А Вы понимаете, что такое конь для горца.

Она гордо подняла голову и сошла вниз, где ее встретил Асламбек и повел к месту.

Им долго аплодировали.

И вот прощальный вечер в ресторане с богато накрытыми столами и приглашенным оркестром, разумеется, на деньги самих выпускников. И тут колесо судьбы сделало самый неожиданный поворот.

Говорили тосты, осушали бокалы, танцевали. Асламбек с Анной станцевали лезгинку. Всем очень понравилось. После Асламбека в круг вошел военный, гепеушник, щеголяя новой экипировкой: длинная зеленая гимнастерка, перепоясанный лакированным ремнем с портупеей и кобурой, синие галифе и сапоги. Под носом коротенькие усики. Он деланным жестом пригласил Анну в круг.

- Извините, я устала, - сказала девушка, напрашивающемуся кавалеру.

- Пошли. Чего ломаешься?

- Вам понятным языком сказано: я устала, больше танцевать не хочу.

- Отказываешься?

- Как Вам угодно понимать, так и понимайте, но я больше ни с кем танцевать не намерена, кроме как с женихом.

- Что? Что ты сказала? - гепеушник схватил девушку за локоть и швырнул в круг, Анна сумела устоять на ногах, хоть и качнулась, но не упала. Повернулась и пошла в ту сторону, где стоял Асламбек.

- Стой, сказал! - Гепеушник бросился к ней, но ему перегородил дорогу студент плотного телосложения.

- Чего тебе?

- А вот чего!

Звук пощечины раздался, как выстрел. Это была пощечина не интеллигента, ради нанесения оскорбления обидчику. Это была пощечина горца, в которую вкладываются сила, страсть и ненависть. Гепеушник рухнул, как сраженный, пол окрасился брызгами крови.

Он поднимался с полу, мыча какие-то угрозы. Лицо было измазано кровью и скривилось на один бок. Видимо он плохо видел, потому что в упор рассматривал всех окружающих, ища ударившего. Придя в себя, он отер рукавом кровь с лица и тут встретился взглядом с тем, кого искал.

Асламбек стоял напротив и не собирался ретироваться, а рядом с ним стояла бледная Анна.

- Предлагаю на этом закончить наши прения, - сказал Асламбек гепеушнику, - я получил полную сатисфакцию, как говорили в прошлом веке.

- Ах ты, кулацко-белогвардейская…! - Он выхватил револьвер и выстрелил, но промахнулся. Второй выстрел произвести не успел, его самого сразила пуля. Он зашатался, выронил оружие, опустился на колени и повалился на бок.

В зале поднялся женский визг и крики испуганных преподавателей.

Асламбек взял девушку за руку и двинулся к выходу.

- Вы все свидетели, что этот боров вынудил меня защищаться. Кто попытается задержать меня - уложу на месте.

Они вышли на улицу и скорыми шагами пошли по темным переулкам в сторону квартиры Анны.

Неожиданно встречная машина затормозила рядом. Асламбек выхватил оружие.

- Асламбек-жан, ты чего?

- О, Артюш! Друг! - Он спрятал оружие в карман и с нескрываемой радостью бросился к машине знакомого таксиста. - Спасай!

- Ты в беду попал, брат?

- В беду, в большую беду. - И он кратко изложил то, что случилось. - Вези нас на ее квартиру. Там отец Анны. Старик не пошел на торжественное вручение дипломов: сердце прихватило. Бог помиловал! Хорошо, что здесь нет ее брата Сашки, а то такая бы каша заварилась.

- Асламбек-жан, тебе нельзя туда ехать. Давай я свезу вас к другу-персу, а старика привезу туда. Вай! Вай! Какие дела!

- Нет, сперва туда. Там увидим. Так скоро они не кинуться туда.

Остановились за три дома - ничего, никакой засады, не успели еще.

Услыхав случившееся, Степан Лукьяныч проявил удивительное спокойствие.

- Нам отсюда сбегать никак нельзя, куда сбежишь-то, а ты, сынок, давай уходи, да живым в руки не попадайся. Изломают, поизмываются и убьют. Ну ингуши! Дед еще говорил: «С ингушом свяжешься - покой потеряешь, в каждом готовый абрек сидит». Да уж ладно. Чему быть, того не миновать.

- А я и не каюсь, Степан Лукъяныч, что случилось. Вот если бы не получилось, тогда всю жизнь корил себя. А зачем я должен оскорбления терпеть от этого хама? За то, что гепеушник?

- Знамо, то не потерпишь, на то ведь тебя Господь ингушом и породил. Эх дела! А? На-ка вот, абрек, бери, пригодятся, чтобы след твой простыл из Ростова немедля.

Старик протянул ему деньги, все, которые у него были.

Асламбек замахал руками и отступил на шаг.

- Тебя отец не учил старшим подчиняться? А ну бери, а не то…!

Тут вмешалась Анна:

- Асламбек, ты брезгуешь деньгами моего папы, когда они тебе так нужны?

Это подействовало, он взял деньги и пошел к двери, а на пороге обернулся:

- Степан Лукъяныч, мы рубили белых, а белые рубили нас. Каждый из нас считал, что он спасает народ. Мы, красные, победили, вернулись с фронтов, а в тылу огромный змеюшник развелся. Еще хуже стало. Что-то мы не то делали. Одно хорошо получилось?

- Что, сынок? Что хорошо получилось?

- Я этого зарвавшегося плебея уложил из именного оружия. Командарм Фрунзе лично сам вручил его мне за Перекоп.

Когда он скрылся за дверью, старик проронил:

- Бабка моя, Глафира Андреевна, царствие ей небесное, в таком случае говаривала: «По плоду видно, что не то дерево посажено». Ну и завертелась карусель! А прав оказался Сашка, брат твой. Как я беспокоился о тебе, Анна, из-за этого абрека, так он и говорит брат твой: «За Анну не бойся. Асламбек, сам ее не тронет и другим не позволит». Каков а! Ну, Анна Степановна, жди гостей, да не робей, сама судьбу выбрала. Авось пронесет. Только ты, дочка, на абрека своего не наговаривай, как бы с тобой не обходились. Зубы стисни и терпи. Говори честно, как было. Против них со зла ничего не говори, а то посадят. Держись ровно, твердо. Мол, было так и так.

Артюша довез Асламбека да Аксая, от денег категорически отказался:

- Убери, Асламбек-жан! Убери! Тебе они пригодятся. Я тебя не видел! Я тебя вообще не знаю. Хорошо?

- Хорошо, Артюша!

- А эта девушка не проболтается?

- Нет, она тебя не выдаст даже под пытками.

Армянин утер слезы и сел в машину…

За Анной приехали под утро. Ее забрали вместе с отцом. Отца к обеду следующего дня отпустили, ее держали три дня, настаивали подписать признание, что Асламбек член кулацко-националистической банды.

Девушке не давали спать, но она не подписывала эту бумагу, дала собственноручное показание, очень короткое, как все было.

Еще три недели отец с дочерью не могли вернуться домой: Анну предупредили, что она обязана являться на допросы, пока в этом будет необходимость. Выезжать из Ростова ей запретили.

Ее вызывали через день. Настоящая моральная пытка. Гепеушники добивались того, чтобы она подписала документ о добровольной осведомительской деятельности. Крики, угрозы, оскорбления продолжались часами. Следователи меняли друг друга - метод ломки души. Но эта упрямая душа в теле красавицы молчала и не ломалась. Однажды это продолжалось одиннадцать часов подряд. На шестнадцатый день следователь положил перед ней лист бумаги, привстал и торопливо произнес:

- Вот, Левенцева, подпиши и можешь отчаливать к себе домой во Владикавказ. Распишись!

Он обмакнул пером в чернильницу и протянул девушке:

- Вот тут ставь свою подпись. Формальности.

Анна взяла ручку, стала внимательно читать то, что в ней было напечатано машинкой и частично написано от руки чернилами. Из написанного выходило, что она, Анна Степановна Левенцева, обязуется сообщить в НКВД, как только к ней явится Эльбускиев Асламбек Солтович, член кулацко-белогвардейско-националистической подпольной организации. И еще она обязывалась выдавать любых членов указанной организации, как только она что-то о них узнает.

Анна положила ручку, отодвинула бумагу.

- Я не стану это подписывать. Это ложь! Асламбек - красный командир, воевал с белыми, имеет орден и именное оружие от самого Фрунзе. Вы занимаетесь подлогом.

Следователь вызвал конвоира.

- Отведи в камеру, в одиночку.

Два дня ее не вызывали. Вечером третьего дня Анну повели к следователю.

- Садись.

Она села на грубый табурет, положила руки на колени, стала готовиться к обороне. Следователь долго и внимательно рассматривал ее.

- Левенцова, скажи мне не для протокола, а так, по-человечески, чем купил тебя этот бандит?

Анна усмехнулась, подняла лицо и взглянула в глаза следователю.

- Асламбек не бандит.

- Ну, хорошо, что особенного в этом Асламбеке Эльбускиеве, ради которого русская красавица очертя голову идет на самопожертвование, как декабристка?

- Во-первых, я не русская.

- А кто ты?

- казачка.

- А что это значит?

- Это значит, что в нашем роду не было ни одного труса, предателя и доносчика.

- Я и сам из казаков.

- Нет, вы не казак.

- Как не казак?

- Казак не стал бы издеваться над женщиной. А насчет Асламбека - он мужчина! У него не только мужское тело, сердце мужское и душа тоже. Впрочем Вам это известно не хуже меня.

Он отпустил Анну домой, совсем.

- Понадобишься - вызовем.

Отец встретил ее у выхода. Все эти дни бедный отец ожидал дочь е этих страшных ворот.

Утром рано они выехали домой.

В купе, кроме них никого не было. Степан Лукъяныч устроил вещи на верхних нарах, усадил дочь и сам сел в ожидании движения поезда.

Они сидели друг против друга за столиком у окна. Анна смотрела на пассажиров, спешащих к своим вагонам. Отец внимательно и с нежностью глядел на дочь. За этот месяц она очень похудела, перенесенные страдания и душевные переживания изменили ее лицо, оно сохраняло прежнюю красоту, но к ней добавилось упорство, какая-то неженская жесткость.

- Ты у нас пошла в предка-казака Нарычая, такой же неукротимый. Казак был. Его характер к тебе перешел. Для чего господь девкой уродил, тебе бы, дочка, мужчиной уродиться.

- Уродись я мужчиной, папа, была бы абреком в горах. Другого места мужчине и не оставили, как лес да горы.

Старик покачал головой.

- Думаешь, он там?

- Я знаю, что он там.

- У них, у ингушей, и своих красавиц много, дочка.

- У Асламбека я - одна, папа. И он у меня - тоже. - Она дала знать, что не следует с ней говорить, сомневаясь в их преданности друг другу.

И так Анна стала участковым врачом в своем квартале.

А вестей от Асламбека никаких не было.

- Может, сгинул твой абрек. Неужели попался?

- Нет, папа, жив он. Если бы что, я почувствовала. Он не попадется. Что орлу делать в клетке? - Она улыбнулась чему-то своему, - не тужи обо мне, папа, он придет ко мне.

В ее голосе не было и тени сомнения.

- Да что толку-то, дочка?

Теплым октябрьским вечером семья села за ужин. Как раз и Саша вернулся из техникума.

За ужином Анна наливала отцу стакан кахетинского вина. Сама в рот не брала и Саше не давала.

- За вас, мои дети, - сказал старик, подняв стакан. - Чтобы счастье не обошло вас, чтобы людьми оставались. Чтобы у тебя, дочка, получилось, как того душа желает…

Он выпил, но стакана поставить не успел…

- Добрый вечер! Приятной трапезы!

Все так и обомлели, повернулись к открытой двери: там стоял Асламбек в черкеске, при кинжале, а в руках новенький карабин.

- Следовало постучаться, а дверь открыта. Я постучался о косяк, но вы не услыхали. Извините!

- Асламбек! - Анна встала во весь свой стройный рост. И больше ни слова.

Саша громко хлопнул себя по колену, а Степан Лукъяныч заторопился.

- Я пришел поблагодарить и попрощаться с вами.

- Попрощаться? Уходишь? На совсем? - Спросила Анна.

- Да. Так все обернулось…

- Как обернулось? А я? Ты меня больше не любишь?

- Не надо говорить такие слова, Анна. Ты же знаешь, что это не так. Я не хочу тут в вашем доме наследить. Вам и так из-за меня натерпеться пришлось.

- Асламбек! Ты говоришь чужие нечестные слова! - она горько засмеялась.

- Саша, пойди во двор, да гляди в оба, а я тоже пойду. Вы, дети, погутарьте, да не ссорьтесь после всего, что было. Не такая вы пара, чтобы о пустяках ссориться.

Степан Лукъяныч их оставил один на один, а сам ушел на кухню. А минут через десять оба, держась за руки, вошли к Степану Лукъяновичу. Заговорил Асламбек:

- Если бы не такой случай, я бы не осмелился с Вами лично заговорить об этом. Я бы сватов-стариков прислал. Поймите. Я прошу у Вас руки Вашей дочери Анны.

- Руку просишь? - Захихикал старик, - а сердце?

- А сердце я ему, папа, сама отдала.

- Вона оно как! Ну так как же мне вас, дети, благословлять. Этот -мусульманин, ты - христианка. Э-эх, как будет - так и будет! Все под Единым Богом живем. А ну подите-ка сюда!

Они опустили головы, как устыдившиеся дети и подошли к старику.

- Господь вас благослови! - Он захватил их головы в охапку и прижал к своей широкой груди. - Любите друг друга до смерти. А там как будет - так и будет.

- Так мы поедем, папа?

- Куды? И ты?

- Повенчаться зовет.

- По-ихнему?

- Да. Я же за него замуж иду.

Призадумался старик казак, а потом махнул рукой.

- Иди, Анна! С Богом! Иди без оглядки!

- Степан Лукъяныч, разрешите и Сашу дня на два в горы забрать. Благословение Ваше и разрешение на венчание передать священнику, отец или брат кто-то же должен быть при этом.

- Ладно, забирайте и Сашу. - Согласился он, - что тут поделаешь, хоть одна душа из родной семьи пусть погуляет на твоей свадьбе. Ну, Анна! У тебя все не так, как у других людей. Жениха выбрала из ингушей, а он вон что учудил: на выпускном балу (геть, ты кунацкая непокорная душа!) чекиста при всем честном народе уложил, в ресторане и глядит исусовыми глазами…

- Так мы, папа, последние Ромео и Джульетта.

- Какой там Ромей! С кем сравнила! Да на что он был способен, как плакаться горькими слезьми под балконом, да по случаю тыкаться железным прутиком. Твой кунак в два счета порешил бы и тех и ентих заодно, коли пришлось. Идите с Богом!

- Папа, мы бы и тебя взяли, но мы пойдем по опасным дорогам в горы, в аул. В Базоркино свадьба не получится: чекисты нагрянут.

- Идите. Только, Асламбек, ты Анну не обижай потом в женах.

- Да Вы что, Степан Лукъяныч! - Обиделся тот.

- Не, не. Не то ты подумал. По жизни ты ее не обидишь - не таковский. А вот, ненароком, разлюбишь - она этого не вынесет.

Асламбек чуть побледнел, помолчал с минуту и тихо промолвил:

- Между нашими душами до конца будет так, как сегодня. Но я понимаю Ваше беспокойство.

Степан Лукъяныч вышел проводить гостей. Анну усадили в линейку, там сидела девушка-ингушка, которая радушно обняла невесту.

- Хорошая ты, Анна! Я - Совдат, буду твоя дружка.

- Ты тоже, Совдат, красивая! - Вернула комплимент Анна.

Сбоку к линейке была пристегнута верховая лошадь под седлом. Асламбек подвел эту лошадь к Сашке.

- Садись, казак.

- А чья это лошадь?

- Твоя.

- Моя?

- Мой подарок брату невесты. Поехали.

- Ух, ты! - Саша взлетел в седло. - Вот она как, батя, родня кунацкая-то!

- Ну-ну! Порадуйся пока.

Линейка и Саша с одним ингушом поехали в одну сторону, а Асламбек с двумя соплеменниками совсем в другую - такой маневр на всякий случай.

- Конь хороший, а вот это, - он показал на свои гражданские одежды, - не к коню, не идет.

- Будет все, - повернулся с улыбкой спутник, - и чокхи будет, как синее небо, и рубашка и кинжал. Тогда посмотришь какой ты красивый! Ты -Сашка?

- Да.

- Я Албаст, очень родной: Асламбека матери сестры сын. - Он протянул руку, Саша ответил жарким рукопожатием. - Теперь ты тоже наш родной. Очень родной.

Когда подъезжали к Тереку, еще светило солнце, и горы сияли во всей своей красоте. Анна родилась во Владикавказе, но Терек воочию видела первый раз.

Терек воет, дик и злобен

Меж утесистых грамад…

Она была очарована.

Спутники долго совещались у переправы, кричали во все горло, чтобы слова их доходили до ушей друг друга сквозь этот невероятный хаотический шум. Потом линейка направилась наискось против течения.

Албаст и Саша ехали с правой стороны рядом, чтобы на всякий непредвиденный случай прийти на выручку девушкам на линейке. Все обошлось благополучно, но девушек немного подмочило волной шаловливой реки.

Проехали еще с версту, тут начинались ингушские горы. Дальше - тропа. Линейка остановилась. Возница попрощался и повернулся назад, оказывается был городской, его наняли.

Тут из леска выехали Асламбек и его товарищи с запасным конем. Коня у них взял Албаст. Похлопал по бокам, натянул подпругу, но задумался.

- Седло жесткое, мужское. Она намучается, пока мы доедем до своих башен.

Албаст снял черкеску, под ним еще был теплый бешмет. Сложив аккуратно, он накрыл седло этим бешметом и завязал ремешком с двух сторон, чтобы не сползся.

- Теперь чуть лучше. Анна, давай сюда.

- Это конь для меня?

- Тебе, тебе. - Албаст аккуратно подхватил девушку и плавно опустил в седле.

Теперь она поняла, почему Асламбек попросил ее одеть самое свободное, широкое платье. Подружка-ингушка взобралась на круп коня Асламбека.

Ночь наступила мгновенно, а с нею и мрак. Дважды сходили с коней. Сашу и Анну вели за руки мимо каких-то опасных мест. Далеко за полночь они увидели внизу в долине у странных строений яркий огонь. Там сновали тени. Заслышав топот их коней, раздались радостные крики женщин и детей.

- Боага! Боага! *

* * *

- Эй, невеста! Вставай! Хватит спать, солнце высоко поднялось, гости первые приехали.

Анна открыла глаза, но не сразу сообразила, где находится. Она с удивлением посмотрела на каменные стены башни, на полочки с гончарной и медной посудой, вычищенной до блеска, на узенькие оконца-бойницы - на весь этот невиданный доселе интерьер древнего горского жилья.

Совдат захохотала и обняла Анну:

- Ты боишься? Не бойся. Это башня Асламбека, твоего жениха. Любишь.

- Я бы его съела! - Шепнула невеста своей дружке на ушко.

- Вай! Ты - голодная волчица? Эшшахь!

- Это что? - Спросила Анна, показывая пальцем на кудал, ковш и большую круглую медную ванну.

- Купаться! Невеста перед свадьбой должна купаться. - Совдат стащила с Анны одеяло, - время кончилось: все спрашивают невесту.

Через час освеженная и наряженная в национальный костюм, невеста рассматривала себя в зеркале. Она обомлела от восхищения собой.

- Вот что делает одежда с человеком!

- Ты очень красивая. А теперь пять раз…

Они стали спускаться с верхнего этажа вниз по деревянной лестнице. Там собрались все родственницы. Женщины окружили Анну, и все остались весьма довольны, кроме тайных завистниц, которые заметили, что все же «не своя». Их замечания одобрения не имели. Пришла бабушка Асламбека Баги, согнутая годами в три погибели, опираясь на клюку - ей давно уже за сто.

Старушка внимательно рассмотрела невесту, хотя не могла поднять голову выше пояса Анны.

- Оввай! Откуда он такую выискал? А я-то рассердиться хотела. Не могу. Ладно. Хотя в стране галгаев немало красавиц. Она благородна - вижу по глазам - в них нет зудал и лоал. * - Старушка резко повернулась к толпе женщин, - вы наши самые близкие родственницы. Унесите от нашей свадьбы к вашим очагам на кончиках своих языков мед, а не яд. Я хочу ее поцеловать.

- Анна, это мать отца Асламбека. Она хочет тебя поцеловать и хорошее слово сказать. - Передала неотлучная Совдат слова бабушки Баги.

Невеста низко склонилась перед старушкой.

- Да не порвется вовеки узел любви, завязанный между твоим и сердцем Асламбека! - Старушка приложилась к щеке невесты.

Совдат торопливо перевела благословение бабушки, кое-как связывая такие нежные слова.

У Анны брызнули слезы.

- Вай! Вай! - Вскричала бабушка и попыталась сухой рукой утереть эти слезы. - У нее чистое сердце!

Это был вердикт.

В дверь постучались.

- Женщины, разрешите нам войти.

- Старик Саадал, - зашептали женщины, - вы можете войти.

Дверь раскрылась, и через порог башни переступил старик с длинной седой бородой, а за ним еще двое: Арскхи и Саша. Анна на миг обомлела, увидев брата. На нем ладно сидела темно-синяя черкеска с газырями, ремень с бляхами и кинжал. На ногах - мягкие сапоги, на голове - черная барашковая шапка.

А Саша и не сразу узнал Анну.

- Все доброе - этому жилью и тем, кто здесь! - сказал Саадал.

- Да не лишит и тебя Господь своей милости! - ответила за всех бабушка Баги.

- Меня попросили быть свидетелем со стороны невесты. Я задам ей три вопроса, пусть она ответит прямо и честно, чтобы не быть мне ответчиком перед судом Господним.

Арскхи на довольно хорошем русском языке стал объяснять девушке суть дела:

- Анна, этого старика зовут Саадал. Он прославился в горах неподкупной честностью. Поэтому его выбрали в свидетели с твоей стороны. Он вроде посаженного отца на русской свадьбе, но с большими правами. Вот тут и твой брат Саша. Он тебе задает три вопроса, отвечай правду.

- Анна яхаш ецарий ер? Анна, хье дог раьза йолаш йенай хьо маьре, е низаг1а йоалаяьй? *

Арскхи перевел.

- Я вышла по своей воле, - произнесла тихо девушка.

Арскхи передал слова невесты старику, а тот вопросительно глянул на Сашу. Саша утвердительно кивнул головой.

- Получила ли ты, Анна, разрешение отца на этот брак?

- Отец благословил меня, - ответила невеста.

- Я это подтверждаю, - сказал Саша.

- Хорошо. Теперь третий вопрос: ты - христианка. Останешься в своей религии или примешь веру мужа?

Девушка молчала минуты две.

- Я об этом и не думала… А можно я останусь в своей вере!

- Можешь. Я понял. Оставайтесь с миром.

Саадал вышел, а за ним и остальные двое мужчин.

* * *

- Ну, батя, нагулялся я на целый год! - Саша разнуздал коня и привязал его к забору.

- Ты пропадал целых восемь дней. Все в горах.

- Пять дней в горах, а потом поехали в Базоркино, чтобы невесту всему племени Эльбускиевых показать, они там живут, а свадьбу играли в горах ради безопасности, подалее от чекистов.

- А ты и вырядился, что твой кунак.

- Одежда? Это подарок от дружка моего Албаста, родственник нам приходится тоже. А гуляли, батя, от души!

- Ну, рассказывай, как там Аннушка? Освоилась.

- Аннушка, батя? - Он вскинул руки, а глаза засияли от восторга. - Ву-у-у! Вся горела, как солнце! На голове шапочка, золотом шитая. На груди вот такие вот штучки! Пояс широкий, серебренный. Ее поставили, чтобы все могли посмотреть. А рядом та девушка, что сюда приезжала. Там у них такой порядок: старики и богомольные люди - своя компания, а молодежь повеселее - отдельно. Пьют не все, но и те, что пьют, не перепиваются, а чтобы навеселе быть. А во дворе танцы. «Невесту! Невесту! - кричат, - поглядим мол, что у нее за стать. Давай невесту в круг».

«Ну, - думаю, - пропала ты сеструха». Выводят Анну. С нею деверь должен станцевать. Что ж! пошел по кругу, подходит к снохе, кланяется, приглашает. Как пошла Аннушка, что твоя лебедь, да так ладно и красиво. Мужчины аж повскакивали. Один выхватил из-за пояса кремневку, пальнул в воздухе. И пошла пальба. «Х1айт! - кричат, - молодец нускал!*». Батя, а я тоже танцевал!

- Да ну?

- Ей Богу! Это на второй день было. А я понаблюдал, как они руки и тело держат и что ногами выделывают. Главное, чтобы под музыку. А музыка - ноги сами ходят. Когда я танцевал, все встали - почет оказывали.

- Так, так! А венчали как? - Допытывался старик.

Саша рассказал весь простой обряд венчания по-ингушски.

- Значить христианкой оставили, дозволили?

- Да, батя. - Мулла ихний сказал Анне: коли надумаешь сама перейти в нашу веру - скажешь, потому что хорошо, когда муж и жена одной веры.

- А я-то думал…

- Батя, тебе подарки передали, - отец с сыном вошли в дом. Саша держал сумку из кошмы. - Это все тебе, как отцу невесты по обычаю ихнему. Вот черкеска с серебряными газырями. Вот бешмет - это вместо рубахи надевается. Папаха, пояс и кинжал…

Степан Лукъяныч нахмурил брови и взял со стола пояс с кинжалом. Дагестанская работа. Сплошь чистое серебро. Старик потянул до середины кинжал, сталь блеснула ледяным холодом, синеватые прожилки заиграли радужными лучами.

- Булат! - Восхищенно проговорил казак, - да ты знаешь ли хоть цены ему?

- А что? - удивился Саша.

- Это - булат! Теперь его не делают. Казаки раньше почитали булат лучше дамасской. Этому одному клинку цена нескольких коней, а ты взял и привез, как вроде вещь простая.

- Нет, батя. Хоть ты и отец мне, но неправ ты!

- А что так, сынок?

- Разве ты простой родственник. По обычаю кавказскому ты самый уважаемый родственник. А потому подарки - дорогие.

- И все-то он знает! За восемь днев…

- Тебя в гости приглашали.

- Куды? В горы-то?

- В Базоркино. Поедешь?

- Я поеду! Думаешь не поеду? Я им покажу, что вольные казаки не хуже их, кунаков, умеют почет воздать кому полагается. - Он с шумом задвинул кинжал в ножны и стал собирать свои подарки. -Я ничего не пожалею.

Через полтора месяца Анну привезли к отцу. Пошел слух, что абрек Асламбек вывез из Кабарды красавицу-княжну невиданной красоты и женился на ней. Гепеушники организовали охоту на «княжну», потому что по решению руководства Кремля весь род княжеский подлежал физическому истреблению, даже грудных малюток расстреливали. А тут взрослая «княжна» замужем за ингушским абреком.

Отец заметил, что на лице дочери постоянно светит радостная улыбка.

Однажды Анну забрали в ОГПУ. Допрашивали двое. Один сидел за столом - Чубчиков, второй стоял рядом с Анной, по фамилии Бурка.

- Это не ты ли, барышня, прославилась в горах, как кабардинская княжна?

- Я - казачка, - ответила допрашиваемая, - а у казаков князей не бывало. Мы - вольный народ.

- Ух, ты! Таки и не бывало?

- Нет.

- А с Асламбеком Эльбускиевым ты в каких отношениях.

Анна промолчала.

Чубчиков хлопнул жирной ладонью о стол, так что Бурка вздрогнула от неожиданности:

- Сука! Отвечай, когда я спрашиваю!

Анна отступила на шаг назад и сомкнула челюсти.

- Молчишь? Не будешь отвечать? Те-те-те! Бурка, глядь, а животик-то у нее вроде чуточку вздулся. С чего бы это? А? ты не знаешь?

- Поставить эксперимент? Проверить?

- Проверь уж.

Бурка слегка развернулся на каблуках и с разворота ударил носком ялового сапога Анну в живот. Женщина охнула и свалилась на пол…

* * *

Рядом с Базарной Площадью в те времена были замечательные дворики с двухэтажными домиками, окнами во двор. В один из таких двориков въехала бричка, груженная до верху буковыми дровами. Возница-горец остановил лошадь по середине дворика и стал оглядываться по сторонам.

- Дяденька, Вам кого? - Спросила его девчушка лет шести в сарафанчике, что играла мячиком о стенку.

- Ай, хорошая! Такие люди - Бурка. Началник болшой. Дарва ему прывезли.

- Я сейчас.

Девочка побежала в дом, сбежала по балкону на второй этаж.

На балкон вышла полная женщина:

- Вам кого там?

- Тавариш Бурка. Дарва прывезли по казенному наряду. Пусть товариш Бурка распишется издес в бумага и скажет, куда дарва барсать.

- Может, я распишусь?

- Нэт! Что ты?! Бумага государственный, я отвечай. Пусть сам пирдет.

Погодя вышел сам Бурка без гимнастерки и на босу ногу.

- Давай, где твоя бумага, а дрова свалишь вон у того сарайчика…

Тугой ремешок обвился вокруг полной шеи Бурки.

- Ты чего?…

- Молчи, есть хочешь остаться жив! Тихо!

Его мигом прикрутили к дровам. И так все было устроено, что из домов не видно было, чем занимаются у этой арбы с дровами.

- За молчание - жизнь, а не то глотку перережу.

Руки были прикручены к дровам.

Потом этот горец спокойно распряг лошадь, достал из арбы винтовку и сел в седло. Пять выстрелов: в обе коленные чашечки, в голени ступней и последний - в промежность.

Когда обитатели двора бросились к окнам, горец спокойно заряжал магазин винтовки, а потом тихо выехал со двора.

Бурка остался жив. Ему ампутировали обе ноги выше колен и…

Чубчикова нашли мертвым в спецвагоне поезда на Баку. Ему просто всадили пулю промеж глаз.

* * *

- Папа, я хочу принять веру мужа.

Степан Лукъяныч не удивился, в их семье давно перестали удивляться даже самым невероятным вещам.

Черные круги под глазами дочери еще не растаяли, глаза излучали глубокую печаль.

- Ты это надумала после того, что случилось с… дитем?

Она утвердительно кивнула головой.

- Поступай, дочка, как душа подсказывает. Я тебе поперек не встану: знаю, что неспроста ты. Думала. Абрек твой совсем озверел, жестоко наказал обидчиков. И за тебя, конечно, и за потомство. А кто тебя вере-то ихней научит? Уедешь к ним?

- Тут на базаре старик ингуш, ночной сторож. Со своей старушкой в будочке живут. Я у них научилась кое-чему, как омываться, как намаз творить. Мулла-татарин введет меня в веру.

- Так я пошла? Сегодня святая пятница.

- Иди, дочка, иди с Богом.

Вернулась она после обеда с мешочком под мышками. Оттуда она извлекала коврик, небольшой кумганчик и медный тазик.

- Подарили как новообращенной…

Асламбек появлялся неожиданно, как невидимка. Гепеушники окружали дом, предлагали сдаться.

Степан Лукъяныч выходил на порог:

- Вам кого, ребята? Чего за забором-то прятаться? В дом идите.

- Асламбека Эльбускиева пришли арестовать.

- Нет его. Чего он тута не видал?

- Как так нет? Мы точно знаем, что он здесь.

- Ну, идите сами, гляньте, коль старику не верите.

Врывались в дом - нет. И никаких следов.

- Все равно заловим.

- На то вы поставлены, служивые, - пожимал плечами старый казак, вроде его и не касается. - Ловите…

Осенью после сбора урожая Степан Лукъяныч засобирался к Эльбускиевым в Базоркино. Решили уж ехать всей семьей.

- Мы, что, послабее ингушей в родственных делах? - Поговаривал старик, закупая по магазинам подарки для многочисленных родственников Эльбускиевых. Для детей огромную корзину городских гостинцев: конфет, пряников, всяких свистушек и других игрушек. Накупили разных отрезов для родственниц, сукно старикам на черкеси.

Воз был уставлен большими лыковыми кузовами груш и яблок с собственного сада. Плетенный кувшин с домашним вином был аккуратно окутан пшеничной соломой, не дай Бог, чтобы его ударило сильно о что-нибудь при тряске.

Степан Лукъяныч сам нарядился в дарованный сватом костюм.

Анна устроилась рядом с отцом, а Саша поехал верхом на своей лошади.

- Воа-а! Правда ли это? Или я вижу сон? А может, солнце поднялось с запада?! - Широко раскинув руки, Солт пошел навстречу свату. - Марша доагийла! *

- Ну, здравствуй, Солт! Свиделись, наконец.

Родственники обнялись.

Брат с сестрой любовались этой встречей. Несмотря на восьмидесятилетний возраст, худощавый, статный, высокий Солт и плотный, крепкий как дуб Степан Лукъяныч.

- Пошли, Степан, пошли в дом. Какая радость!

Да, радость была неподдельная.

Вышла старая женщина.

- Солт, это наш захал *?

- Да, да, Новши, это наш захал Степан, отец Анны.

Женщина подошла и обняла гостя по-родственному.

- Наша жена.

Потом со всех дверей длиннющего ингушского дома повысыпали и взрослые и дети, окружили Степана Лукъяныча.

- Эй! Эй! Тише! Повалите человека.

Девочка- подросток заметила воз, въезжающий во двор усадьбы:

- Анна! Наша Анна! - И вся эта шумная орава бросилась туда. Гостей буквально затискали.

Весть о том, что к Солту приехали захалы, разнеслась мгновенно по всей улице. Первым пришел брать Солта ШУкре, затем старики-соседи. Базоркинские ингуши почти все умели изъясняться по-русски. Беседа стариков наладилась на веселой ноте. Шутили. Рассказывали подкольные байки, что ингуши и другие горцы сочиняли про казаков и что казаки сочиняли про горцев.

Бурный хохот вызвала байка, рассказанная Степаном Лукъянычем про «точило и мочило».

Было два побратима: ингуш и казак. Много всяких дел у них бывало. Вместе в набег за кабардинскими конями ходили. От преследования отбивались. В самую страшную минуту ингуш брал огонь на себе, не моргнув глазом. И каждый раз так.

- Послушай брат-ингуш, - говорит казак, - отчего ты такой смелый, смерти совсем не боишься. Я тоже хотел бы стать таким.

- Приходи ко мне в гости на три дня, и все узнаешь, - отвечает ингуш.

Приходит, значит, казак в гости к ингушу. Ингуш угостил его своей обычной едой: вчерашним чуреком и кислым берха *. Повернул казак чурек туда-сюда: крепкий, как камень. Камень и есть. Подумал, что это действительно точило. А ингуш отломил с краю кусочек, обмакнул в берха и с аппетитом стал жевать. Попробовал и казак. Свело челюсти и искры посыпались из глаз.

Возвращается казак домой в станицу, его встречают молодые казаки.

- Ну, что? Узнал в чем секрет отваги ингушей?

- Узнал, братцы, узнал.

Казачина рассказал, что едят ингуши самое обыкновенное «точило», макают его в «мочило».

- Бог с ним братцы с «точилом», но вот «мочило»… Я обмакнул кусочек «точила» в «мочило» да положил в рот - огонь из глаз, да так что колокольни ростовских церквей завидел. Коли они такие муки терпят постоянно, когда едят, что им другие опасности? Нет, братцы, ингушей нам вовек не одолеть.

И сумел же Степан Лукъяныч все эти тонкости довести до ингушей старцев. Такой буйный хохот поднялся на балконе, где они сидели. Громко хлопали в ладоши.

Это старый казак рассказал в ответ на шутку старика-ингуша.

- Шапи, давал *! Тебя побили! Ва-ха-ха! А мы думали, что ты у нас непобедим. Эшшахь!

Шапи смущенно улыбался - вынужден был признать свое поражение.

Когда выезжали из дома, Анна тревожилась, что отец не освоится с новыми родственниками. Теперь радовалась, видя каким вниманием его окружили и как он слился с этой компанией.

Солт извинился и встал. Анна поняла. Она пошла за тестем. За навесом двое молодых парней повалили большого барана.

- Воти, - Анна взяла старика за рукав чохи, - не надо резать барана.

- Почему? Такой гость - ему не резать, так кому?

- У папы, моего отца, часто болит голова. Ему нельзя кушать баранину.

- Я такое слышал от одного доктора-ингуша. Ладно. - И он приказал отпустить барана.

Но на его место привели двухгодовалого бычка. Когда Анна запротестовала, Солт просто взял ее за руку и отвел подальше:

- Это не женское дело. Ты что? Большой гость в доме и кровь не пустить? Мы не нищие и не потеряли эздел. Знаешь, какое будет мясо? В горячую воду опустил, достал - и кушай, пожалуйста.

Два дня отгулял Степан Лукъяныч и вернулся домой. С тех пор закрутилась родственная карусель.

По базарным дням в доме Левенцовых полно гостей из ингушских селений.

А на всякие торжества Левенцовых приглашали в Базоркино. Саша с радостью ехал к кунакам, возвращался веселый и довольный.

* * *

Гири тяжело опустил ноши на пол, выпрямился и грустно улыбнулся.

- Как вы живете, сноха?

- Ничего, Гири. А вы?

- Та-а-к… я тебе привез овечий сыр - прямо в рассоле. Ты просила топленое масло, которое делают старые бабушки. Тоже привез. Зернистое. Пахнет травой, которую кушали коровы и мед. Это мед диких пчел. Для захала. Как лекарство.

- А ну сядь, Гири. Ты чего такой грустный.

- Отец больной. Очень больной.

- Что с ним?

- Под левой лопаткой болит. Лежит, зубы стиснул. Пот как дождь. Иногда кричит.

- А что там под лопаткой?

- Не знаю.

- Я поеду с тобой в Базоркино - я же врач.

- Солт сейчас не в Базоркино.

- А где?

- В горах.

- Так поезжай, привези его сюда. Мы его в больницу положим.

- Нельзя, - покачал головой Гири. - Солт ранил председателя сельсовета, разрубил кинжалом плечо. Тот пришел во двор и ругался, что Солт богатый, овец в горах имеет. Ругался, ругался и замахнулся кнутом. Это большой позор для ингуша. Солт ударил кинжалом. Баш на баш по-ингушски. Но председатель сообщил властям, приехали гепеушники, Солт сбежал. А теперь больной, - Гири схватился за голову.

- Я поеду к Воти в горы, - заявила Анна.

Погодя вернулся домой Степан Лукъяныч, а потом и Саша.

Узнав в чем дело, решили, что Анна должна поехать и постараться помочь больному.

- Это не очень далеко, - обрадовался Гири, - прямо сразу как поднимешься около аула Гарак.

Пока Анна собирала свой медицинский саквояж, Саша стал кормить гостя.

- Что там у отца не знаю, но спирт, йод, бинты и кое-какие медикаменты не помешают - я быстренько в аптеку.

Аптека была через квартал, она скоро вернулась, закупив все, что посчитала нужным. Гири с Сашей во дворе обхаживали лошадь.

Когда Анна вышла во двор, Гири одним взглядом оценил ее походную экипировку, чуть улыбнулся и спросил:

- Сапог нет?

- Есть сапожки. А что?

- В этих тяжело будет ходить, - указал он рукой на ее ботики на высоких каблучках.

- Верно, - согласилась она, - одену старые сапожки.

Степан Лукъяныч не дал ей вернуться в дом.

- Не возвращайся назад: плохая примета. Сапожки я вынесу, переобуешься на порожке.

По улицам города шли рядом, ведя коня под уздцы. За городом оба сели на лошадь, надо было торопиться, чтобы переправиться через Терек засветло.

Сумерки их застали уже на той стороне переправы. Вон и башни Гарак. Проехали мимо, оставив их справа. Поднялись на вершину, стали спускаться по узенькой тропке. Гири сошел, повел коня.

- Крепко держись за седло. Скоро будет хорошая дорога. Здесь не далеко уже.

Спустились в темное узкое ущелье, стали подниматься на крутой холм. Когда невдалеке показалось какое-то строение, Гири обрадованно сказал:

- Вот. Мы приехали. - Он остановился. - Воти! Ва Воти. Это мы!

- Кто с тобой? - Послышался сверху хрипловатый голос.

- Со мною врач, твоя сноха Анна.

Старик что-то пробурчал.

Когда- то говорят это был храм и люди по весне и осени приходили сюда помолиться. Здесь приносили в жертвы овец и веселились. От храма остались три стены. Пастухи соорудили временную хижину, чтобы укрыться от непогоды. Вот где страдал от жуткой боли под лопаткой старый Солт. Его то бросало в жар, то он обливался потом.

- Зачем ты притащил ее в эти дебри? Зачем впутывать этих мирных людей в наши дела? - Ругал сына старый Солт.

- Я зашел навестить ее. Обмолвился, что ты болен. Она сама надумала приехать, а отец и брат одобрили и собирали ее. - Оправдывался Гири, вороша угли в очаге, в углу хижины.

- Как там Степан? - Спросил больной.

- Папа здоров. Воти, здесь темно. Утром мы посмотрим больное место. А пока выпей вот эти две пилюли. Жар спадет, и боли не будут мучить.

На широкую ладонь горца легли два лекарства, Солт опустил ладонь до самой земли, пилюли забелели от света очага. Он их выпил, просто чтобы не обидеть сноху.

- Гири.

- Вай?

- На нашей отаре под Валуном один мальчишка-пастушок двенадцати лет. Правда я ему дал кремневку. Но он ребенок, а ночи темные. Сходи туда. А за мной теперь есть кому посмотреть. Утром придешь. Годовалового ягненка принеси для нас.

- Хорошо, Воти.

Гири немедля собрался и ушел, ведя коня по невидимой тропе в этой кромешной темноте. Потом кто-то завозился, запыхтел за хижиной.

- Анна?

- Да, Воти.

- Это Хан, мой большой друг. Собака. Кушать хочет. Просить стесняется. Вон столб видишь?

- Вижу, Воти.

- На нем висит баранья нога. Сними, отдай ему.

- Всю отдать, Воти.

- Всю. Хан очень большой и он приходит, когда сильно голодный. Ты его не бойся. Он большой, но добрый. Хан знает своих и врагов.

Анна сняла с крюка переднюю ногу барана, откинула тяжелый полог из домашнего сукна и очутилась лицом к лицу перед могучей тенью животного.

- На, кушай, - протянула она мясо.

Зверь аккуратно взял у нее угощение и, тяжело ступая, удалился прочь.

- Там в углу постель Гири. Ложись. Кушать хочешь? В котле дил, а в большой чашке мясо.

- Я не голодна, Воти.

Женщина в потемках нащупала постель Гири: вместо матраца овчины и шуба вместо одеяла. Устроила у изголовья саквояж и собиралась лечь.

- Ваи-и-и! - громко произнес Солт.

- Что с тобой, Воти? Тебе больно?

- Совсем не больно! Сегодня болело, вчера болело, позавчера болело - теперь не болит.

- Я тебе, Воти, дала пилюлю с опиумом.

- Что это такое?

- Такое лекарство - любую боль останавливает.

- Спасибо! Живи долго! Ты большой доктор.

- Нет, Воти, я маленький доктор. Но я рада, что тебе лучше.

- Давай, Анна, кушать будем. Ты такую дорогу проделала. А я два дня только воду пил.

Анна мигом вскочила, разворошила в очаге золу, пока угли не показались, подбросила сухие тоненькие палочки. Очаг запылал. Дрова были сухие и в хижине стало светло. Солт сидел в своей постели в блаженной позе.

- Кто это лекарство придумал, обязательно в рай попадет. А-х! Хорошо!

Сноха достала из чашки мясо и бросила в горячий бульон, чтобы согреть.

- На окне сумка с хлебом и «точилом».

- С чем, Воти? - не поняла Анна.

- Степан сказал, что сухой чурек - точило, можно кинжал точить.

Оба весело засмеялись.

Солт отказался кушать, если сноха не присоединится к трапезе.

- Я потом, Воти. Как же я?…

- Как? Садись и кушай. А то я не буду. Я очень голодный. Ты не хочешь, чтобы я кушал.

И они поели, сидя рядышком, как отец и дочь.

- Ты хлеб кушай, а я «точило». Тебе «точило» нельзя - зубы сломаешь, - шутил Солт, подкладывая снохе вкусные куски. - Это ребрышки - самое сладкое мясо.

После ужина Анна собрала посередине очага тлеющие угли и прикрыла их золой. Улеглись спать. Была вторая половина ночи. Солт резко присел в постели, стал прислушиваться. Отчетливо снизу донеслось недовольное рычание большого зверя.

- Это Хан. Кто-то чужой.

Рык повторился громче, крик человека от боли и страха и два револьверных треска.

- Вставай Анна! Они!

Солт в полном боевом выскочил первый. За хижиной стояла привязанная лошадь, покрытая буркой. Старый горец мигом оказался на коне, он подхватил сноху, как пушинку и посадил впереди себя.

- Держись! Дорога крутая! Крепко держись.

Где- то скулила раненая собака.

- Вон он! Вон! Это Асламбек Эльбускиев. Живым и мертвым! Вперед!

Раздались разрозненные выстрелы.

Солт выпустил два выстрела в наступающих. Он стрелял туда, где вспыхивали огоньки. Конь под старым горцем закружился, и его удержать было невозможно. Солт догадался, что животное ранено. Заметив приближающуюся тень, Солт выстрелил - тень провалилась во тьму.

Анна сильно обхватила свекра за талию. На спине за поясом она нащупала рукоять необыкновенно большого пистолета. Она ухватилась за него.

В этот миг конь пошел боком и рухнул, седоки полетели на землю. Солт ударился головой о камень и потерял сознание, Анна перекувырнулась несколько раз и вскочила на ноги. В руке ощутил тяжелое оружие.

Она двумя руками подняла пистолет и нацелилась в ту сторону, откуда набегали тени. Нажала спусковой крючок, но выстрела не произошло. «Надо взвести!» - догадалась она. Взвод оказался на удивление мягким. Ей почему-то стало спокойно. Анна вскинула руку. Выстрел, целый сноп искр осветил плотную фигуру военного. Тело тяжело рухнуло на землю.

Анна развернулась и стала палить в мечущиеся тени. Патроны кончились. Она повалилась на землю, чтобы отыскать карабин свекра, но она наткнулась на мертвого врага, который зажимал в руке комиссаровский маузер. Женщина потянула оружие - он не отпускал.

- Отпусти! - Зыркнула на него Анна.

Ей с трудом удалось выкрутить маузер из его руки.

Она с колен открыла огонь в ту сторону, откуда появились враги.

- Отходи! Назад! Там засада! Их целая банда.

Пальба прекратилась. Теней не стало видно. Анна бросилась к свекру. Солт был без сознания. Одна нога застряла в стремени, а конь навалился на него.

Невероятными усилиями она высвободила эту ногу, кое-как взвалила старика на бурку и поволокла в сторону. Подальше от места побоища.

Стало светать. Анна дотащила свекра до дикой алычи, когда предметы стали различимы.

Там внизу в ущелье неожиданно начался бой. Продолжался минут двадцать на месте и покатился прочь в сторону Терек.

Анна рукой нащупала рану на темени свекра, туго перевязала своим платком. Бросить его одного и пойти за саквояжем в хижину, она не осмелилась: алыча росла у самого обрыва.

И тут заслышались шаги многих людей.

- Господи! Что же делать! - Издала она возглас отчаяния. Ей с трудом удалось вытащить кинжал Солта.

Снизу к хижине поднялся один человек с карабином в руке. Он оглянулся по сторонам, обошел убитую лошадь, поднял с земли брошенный Анной пистолет, сдвинул шапку на затылок, покачал головой. Потом поднялись сразу трое с трех сторон, а затем еще и еще.

Один показал рукой в сторону алычи и они двинулись туда.

В шагах тридцати они остановились.

- Я Хучбаров Ахмад, а это мои товарищи. А вы кто такие? - Спросил главный на чистом русском языке.

- Я - Анна Левенцова, жена Асламбека Эльбускиева. А это на бурке мой свекор Солт.

Они подошли.

- Анна, положите кинжал на место, в ножны. Что с ним?

- Он сильно болен, а кроме того при падении с лошади он ударился головой о камень.

- Ничего, Солт крепкий мужчина. А кто из вас стрелял из этого оружия? - Ахмад бросил на бурку шестизарядный револьвер «Смит-и-Вессон».

- Это я пальнула.

- Вы снесли комиссару полчерепа и так опалили лицо, что его не узнает и мать родная. Я не думал, что русские женщины бывают такие смелые.

- Я не русская.

- А кто же вы, Анна? - удивился тот.

- Я казачка. Мы из вольных казаков, а не из холуев-жандармов в лампасах.

- Я восхищаюсь вами! Но, Анна, русские тоже бывают смелые. Вот, Александр, - Ахмад указал на молодого товарища, - самый простой русский парень, но ни одному из нас не уступает в отваге. Один старик сказал, что у Саши три сердца, поэтому он ничего не боится.

- Тамада, ты шутишь! - Застеснялся молодой абрек.

- Нисколько. Отсюда надо уходить: они могут вернуться с пополнением, в Джайрах они подтянули целую роту.

- Я должна забрать свой медицинский саквояж и перевязать Воти.

Солт пришел в себя, когда Анна туго забинтовывала ему голову.

- Что тут случилось? Ахмад и ты здесь?

- Мы заночевали в лесу, перед рассветом слышим в этой стороне выстрелы. Когда мы пришли, гепеушники отходили назад. Убили собаку. Винтовочной пулей был тяжело ранен Тухан, чекист из Галгая-юта. Зацепился за куст, висел над пропастью. Мы помогли ему упасть. А комиссара в упор застрелила твоя сноха.

- Из чего?

- Из твоего длинного револьвера, шестизарядного. Тут мы подоспели. Коня под тобой убили. Ты упал, Солт, очень больно ударился о камень.

Абреки из жердочек соорудили носилки для старика. У него кружилась голова и боли в спине возобновились со страшной силой.

К обеду они добрались до Валуна. Так называется это место. Над этим местом зависают скалистые горы. Когда-то в незапамятные времена с вершины сорвался гигантский кусок скалы и полетел вниз.

У подножья горы он накрыл впадину, под камнем получилась пещера, куда можно загнать до трехсот овец. Со временем у входа справа и слева соорудили нечто похожее на комнатки, сложив из камней стенки. Здесь сухо, уютно и тепло.

Развели огонь. В каменных гротиках стояли сальные свечи. Анна взяла лучину и зажгла все эти свечи, так что в пещере стало светло.

Она стала раздевать Солта.

- Что ты делаешь? - Возмутился тот. - Стыдно же?

- Ва, Солт, она врач и хочет посмотреть, что у тебя болит. И она тебе не чужая женщина, а жена сына. - Ахмад сам взялся снимать с него чоху и рубашку. - Вот так лежи вниз лицом. Тебе повезло: такая сноха - и оружия не боится и лечить может.

- Оф-фой! - Солт лег как ему сказали.

Под левой лопаткой не было никаких опухолей или ссадин. Анна заметила, что кожа тут гладкая и переливается красно-фиолетовым цветом. Она осторожно положила на это место ладонь - Солт застонал.

- Потерпи, Воти, чуть-чуть.

Был такой случай на практике в институте. Он помогала, ассистировала старому хирургу. На операционном столе лежал навзничь здоровенный крестьянин и охал.

- Препакостная вещь, молодые люди. Нарыв. Даже не подкожный, а подмышечный. Внутренний нарыв. Боли ужасные. Трудно определить. Смотрите сюда и сюда. Здесь кожа мягкая, обыкновенная. А тут кожа тугая, вроде ее натянули, гладкая, аж глянцевая. Прожилки с фиолетовым цветом. И здесь температура выше. Хирургическая операция. Скальпель. Ничего более. Протрите-ка спиртиком это место.

Профессор сделал надрез - из раны хлынул гной, так что девушка едва успевала ватой убирать его.

- Господи, если я ошиблась!

Солт и не почувствовал скальпеля. Густой белый гной брызнул в руки Анны и потек по спине вниз.

Анна вскрикнула от радости и стала вытирать ватой со спиртом руки. Осторожно кончиками обеих пальцев выдавливала гной.

- А-ах-х! - Глубоко с облегчением вздохнул Солт. - Ахмад, что она сделала со мной?

- У тебя был внутренний нарыв, глубоко под мясом. Она сделала надрез и выпустила гной, целая чашка гноя из тебя вытекла. Я такое первый раз вижу.

- Какое облегчение!

- Солт, твой сын знал, кого в жены берет.

- Да благословит Господь ее руки.

- Мы принесем тебе подорожники, они вытянут весь гной, что там остался. Через два дня будешь бегать. Мы уходим, Солт. Если что мальчика пришлешь к Ветровым скалам, мы придем. Да вы и сами теперь хорошо вооружены: три винтовки, маузер и эта пушка…

С Анной абреки прощались отдельно, с великим к ней уважением и почтением.

- Храни Вас Бог, Анна! Правдиво слово древних: «Господь соединяет похожих». Навряд ли ошибусь, если скажу, что самый безрассудный и отважный из ингушей - Асламбек, Ваш муж. Он не присоединяется ни к одному отряду - одинокий волк.

- Простите, Ахмад, - возразила Анна совершенно серьезно, - Вы тут ошиблись: Асламбек не одинокий волк - а неукротимый лев.

Хучбаров Ахмад постоял молча, потом вскинул на упрямую женщину восхищенные глаза:

- Вы правы. Асламбек - неукротимый лев, а его жена - львица. О, счастливец! - С нескрываемой завистью произнес он, - и нам бы по Львице, но не всем Господь дарует их. Что поделаешь?!

Тогда еще Анна не знала о семейной драме этого поистине благороднейшего и великого воина-мстителя ингушского народа.

* * *

Шел 1941 год.

Степан Лукъяныч болел, и дочь не отходила от его постели, леча и утешая горячо любимого отца.

22 июня 1941 года началась война, а в первых числах августа Сашу мобилизовали в армию.

Прощание отца и сына было печальным: оба знали, что в этом мире больше не встретятся.

- Жаль, сынок, что не женился ты - детишки были бы. Храни тебя Господь! Более свидеться нам не придется. Коли жив, вернешься, сразу женись…

Письмо от Саши пришло через месяц из-под Ростова, а потом - молчание.

Анна по- настоящему почувствовала себя одинокой и брошенной, так что уход за больным отцом и ночные бдения у его постели -давали забвение.

В такой день к ней зашел сын ее деверя Гири, который учился в техникуме и часто заходил к Анне в гости.

Саварбек большими карими глазами глядел на больного старика и Анну, сидел грустные, молчал, от чая отказался. Уходя, он сказал:

- Тетя Анна, вы много плачете. Я вижу. Вам тяжело. Ничего.

- Папа очень плохой, Савик. Что мне делать?

- Ничего. Ничего.

- Ты куда?

- Домой, в Базоркино.

- Уж темнеет.

- До ужина я добегу. Не беспокойтесь.

Он ушел, а за полночь в окно постучались. Анна вышла и с удивлением увидела свекра Солта, Совдат и Савика, который распрягал лошадь…

- Как Степан?

- Очень плох, он уже не приходит в сознание.

Свекор обнял ее за плечи, чувство беспомощности и одиночества ушло от нее. Она от радости всплакнула, Солт широким рукавом чохи утер ей слезы.

- Я вижу, что он долго не протянет, а я - одна.

- Дела Аллаха, дочка. Такие дела: одни уходят, а другие приходят. Закон жизни.

Степан Лукъяныч скончался к обеду второго дня. Закрыв усопшему глаза, Солт вывел Анну из комнаты во двор, усадил на лавку и прижал к себе, дал ей поплакать, поглаживая по спине.

- Все умрем. Все: и я, и я ты - все живые. Хороший был человек Степан, добрый, честный. Наш долг предать его земле, как положено…

- Он просил по-христиански, чтобы поп отпел.

- Сделаем, как он хотел. Есть здесь поп?

- Есть. Он тайно служит Богу. Власти боится. Омывает и отпевает усопших. Но папу я сама омою.

- Давай позовем попа, пусть все делает, как надо.

Собрались соседи, родственники и друзья Степана Лукъяныча.

Тело омыли и одели в праздничный казачий наряд.

Солт запряг коня и послал Саварбека в село за убойной скотиной для поминок. Эльбускиевых поехало так много, что возы стояли во всю длину переулка.

Ингуши вели себя так корректно, чтобы каким-то образом не нарушить христианские ритуалы, и Анна была бесконечно благодарна им за это душевное понимание.

Солт отвел сноху в сторону:

- Дочка, когда люди вернутся с похорон, дальше что делают христиане?

- Поминки. Накрывают столы и приглашают всех. Папа собирал деньги на это.

- Ты эти деньги оставь, возьми бумагу и напиши все что надо, сколько надо. Наше дело слабо не будет. Давай.

Получив такой листок, Солт отправил двух племянников в город за продуктами и напитками. Телку зарезали и, собрав по соседям, большие котлы, развели костры прямо в палисаднике.

Пока похоронная процессия вернулась с кладбища, Солт с родственниками устроили импровизированные столы.

Время было за ужином. Анна с Совдат убирали со столов, мыли посуду. Совдат пошла в дальний угол сада, выплеснуть в яму грязную воду. Быстро вернулась.

- Пошли, Анна, там один человек тебя ждет.

- Кто он, Совдат?

- Узнаешь.

Совдат подвела ее к старой груше, под ней стоял Асламбек. Девушка развернулась и пошла во двор.

- Асламбек! Боже мой! Папы уже нет!

Она бросилась в объятия.

- Чтобы я сделала без наших? Воти приехал и все устроил. Все расходы на себя взял…

- А на что, Анна, нужны родственники: они опора в тяжелые минуты. Ты об этом не думай. Но я не знаю, как тебя утешить. Степан Лукъяныч был не простой отец. Он понимал тебя. Я его тоже любил, как отца…

Корова для детей

Хорошо в летний вечер вот так стоять на веранде добротного дома и наблюдать, как сгущаются сумерки над селом.

Воздух, хоть купайся в нем, и густой и теплый и немного уже прохладный. Скотина давно вернулась с пастбища, вон она лежит во дворе. Коров подоили, жена внесла в дом два ведра с молоком. Сейчас она кормит и укладывает детей.

Бечер потом сядет поужинать с женой в спокойной обстановке. Таков порядок в семье. Хорошо! Жить можно!

- У тебя три коровы, Бечер. Зачем тебе столько.

Бечер повернулся, но тяжелая рука легла на спину и успокоила.

- Это ты, ингуш?

- Три коровы, бычок, овцы - богато ты зажил, Бечер.

- Живешь в селе, а что еще тут делать?

- Но они раньше были не твои. Правда?

Рука придавила спину, требуя ответа на поставленный вопрос.

- …Правда, раньше…

- Одну из этих коров, вон ту с подпиленными рогами, отведешь завтра детям.

- Детям?

- Детям - Заире и Сосо. Эту корову доила моя сестра, когда первый раз отелилась. Это хорошая корова. Четвертый раз отелилась. Молока много дает. Если не сделаешь как я сказал, вообще останешься без ничего. Как ты мог донести на родную племянницу?

- Ты ходил к Заире… и Сосо?

- Я приходил к себе домой, и буду приходить. И сюда буду приходить, смотреть чтобы вы ничего тут не портили. Еще раз донесешь - убью. Сам знаешь наш абреческий закон. Я тебя дважды простил: один раз за отравленную еду, второй раз за этот донос. Третьего не будет. Мое терпение кончилось.

- Я же… не сам… заставили… не буду…

- Дядя, называешься! У детей совсем нечего есть. Чтобы утром корова стояла в их дворе! Это моя корова.

Рука придавила спину.

- Отведу. Что сказать, когда корову отдам?

- Ты - их родной дядя, не хочешь, чтобы сироты сидели без молока. Так и скажешь.

- Скажу.

- Скажи, скажи, Бечер. Обязательно скажи. Будешь хорошим дядей.

Человек плавным кошачьим движением перелетел через перила веранды и оказался во дворе. Он спокойно прошел по двору и исчез за калиткой.

Бечер стоял на веранде, боясь пошевелиться. Тихий летний вечер ему разонравился, и эта скотина теперь мало его радовала.

А немного погодя вышла жена.

- Бечер, ты с кем-то тут говорил?

- Нет. Тебе показалось. Я песню напевал про себя… слова…

После свидания

Он отвернулся в сторону и молчал, потому что чувствовал себя очень виноватым, почти преступником. Он ждал сурового приговора, которого навряд ли вынесет. Его могут прогнать прочь.

- Лешка, я знаю, где ты был. - В голосе Оацрхо не чувствовался не то что приговора, даже выговор. - Я не сразу догадался. Первые три дня я просто бегал по горам, где ты мог быть, потом понял. Дважды ходил туда, но не нашел. Сегодня восьмой день, Лешка, как ты думаешь, я хорошо себя чувствовал?

- Нет.

- Вох! Другой раз так не поступай. Предупреждай, когда туда идешь. Девка - дело хорошее, но о брате тоже надо думать.

- А я думал, что ты меня прогонишь…

- Куда: из гор - в горы? Тебя? Э-э, Лешка! Я понимаю: молодое сердце свое хочет. Весна! Ты мужчиной стал. Кто прячет огонь под сеном - глупый. Все восемь дней у нее был?

- Нет. У нее был два дня. А потом тебя искал. Все наши места обошел.

- А я тебя искал, чуть с ума не сошел. Видишь, как ты плохо поступил?

- Я больше… не пойду.

- Нет, ходить надо, но чтобы я знал, где тебя искать.

- Ты меня совсем не подозреваешь?

- В чем?

- Я же русский.

Оарцхо сбил с него шапку.

- И-и, дурр-рак! Какой ты русский? Ну - русский, а что? У Ахмада Хучбарова тоже русские есть. Русский, мусский - тут совсем другое дело. Как ты туда пошел? Как нашел? Не кричал же: «Эй, где здесь живет Нюра Смальцова?»

- Когда мы их заловили с телятами, она проговорилась, что живут на самом краю села, что лес рядом. А там так: с одного края село открытое, вроде поляна, а с другой - горы и лес. Вот я и шел по краю, заглядывал почти в каждый двор.

- Нашел?

- Да. Помнишь она говорит: «А дед скворечник смастерил». Знаешь, что такое?

- Что.

- Деревянный домик для птиц.

- А! Видел, когда в армии был. Русские это дело любят.

- Вот. Скворечник повесили на груше, а летом - листва, еле-еле видно. Но…

- Хорошо. Ты прямо к ним домой пошел.

- Конечно. Уж темно было. Они ужинали.

- Дед ее не сказал: «Уходи!»

- Нет.

- Не продаст?

- Он же внучку любит.

- Ты тоже внучку любишь! - Улыбнулся Оарцхо и похлопал Лешку по плечу. - Она красивая, молодая. Глаза - как два солнца! Как такую не любить? Ладно.

Потом посерьезнел и погрозил пальцем под носом Лешки:

- Еще раз не скажешь, пойдешь - хорошую взбучку получишь! Вот. Вставай, отсюда надо уходить: сюда истребительный отряд идет.

- Откуда ты знаешь?

- А вон посмотри, - Оарцхо указал вниз по ущелью, - большой отряд, целый взвод.

- Давай, устроим засаду.

- Во-о, Лешка, это не то, что ты думаешь, и даже не то, что я думаю - это большая операция. Кони, на них груз, наверное, продовольствие. Смотри, еще один отряд. Эшшахь! Ручные пулеметы!

В небе раздался гул самолета.

- Слышал? Пошли, Лешка, надо предупредить других. Нет, не надо! Они же сами предупредили всех - самолет! Мы с тобой здесь засядем, на той стороне. Они дальше пойдут. Посмотрим, как они назад будут идти.

- А не лучше засесть вон в том кустарнике?

- Нет. Там мало больших камней.

- А зачем нам большие камни?

- Старая ингушская война - сам увидишь. Некогда лекции читать, пошли.

Уйдя вне зоны видимости движущихся в горы отрядов, абреки спустились вниз, перешли на другую сторону, стали подниматься на гребень горы по отвесному склону.

Их не заметили, хотя расстояние до отрядов сократилось так, что можно было различить каждого в отдельности, даже молодых от старших.

А выше в горах раздались гулкие раскаты взрывов.

- Что это?

- Самолеты бомбят.

- Кого?

- Так просто. Чтобы сказать, что ту был большой бой. Ну, большой бой будет. Знаешь почему?

- Почему?

- Вот по горе люди тихо ходят, осторожно ступают - и ничего. Глупый человек ногами шаркает, камни пинает - обвал начинается. Понял, что я хотел сказать?

- Понял.

- Сейчас и по другим ущельям отряды наступают.

- Почему ты так думаешь?

- Они уверенно идут. И еще когда большое наступление, они самолеты поднимают. Четвертый взвод пошел. Не шутки. Ничего. Один взвод НКВД, два взвода - солдаты, один взвод - курсанты. Каша какая-то. Солдат жалко и курсантов, а этих собак из НКВД - не жалко.

В засаде было слышно как внизу шаркали сапоги.

Подождали пока прошли все четыре взвода, выждали еще некоторое время.

- Ты наблюдай в бинокль, туда вниз смотри, а я камни буду собирать.

- Какие камни?

- Большие, чтобы скатывать вниз. Они окажутся ровно под нами.

- Вот оно чего!

- Да, старое ингушское дело.

Он стал подкатывать к краю большие обломки скал, укладывать их в ряд. Затем они двинулись вслед за ушедшим отрядом, не спускаясь вниз. Оарцхо шел и глазами примечал места, где скатывать камни. Таких мест они подготовили несколько. У Лешки было задание следить за тылом. Оарцхо ворочал камни, а он в бинокль просматривал ущелье.

- Теперь скоро начнется, они идут на отряд Бузурки. Там восемь абреков - не слабые мужчины. Мы поможем. Запомни хорошо: не высовывайся, особенно когда бьет пулемет. Пулемет, как коса, косит все подряд. Не ленись - место меняй. Снайпер и пулеметчик тебя приметил и ждет, чтобы ты высунулся, нажал - и все. Первыми стреляй в командиров и в пулеметчиком. Командиров узнаешь - у них полевые сумки. Энкеведешников не жалей. Курсантов и солдат, если хотят убегать, не убивай…

Резкий винтовочный выстрел прокатился по вершинам гор.

- Длинная английская винтовка Бузурки. У старика глаз, как у орла! Чья-то душа вышла через дырку в теле.

Выстрел повторился.

- Еще один в ад пошел!

Длинными очередями ударил пулемет - такой треск как будто у самого уха раскалываются сухие стволы бука.

- Неопытный пулеметчик - длинными очередями стреляет, молодой, наверно. Это хорошо! Диск быстро кончится.

Действительно, пулемет потрещал еще с минуты две-три и смолк, но винтовочная пальба продолжалась.

- Пошли туда, Оарцхо.

- Сиди. Мы будем у них на виду. Если подошли люди Шовхала - их там человек двадцать. Хватит.

Бой затих, а потом начался с неистовой силой. Оарцхо сохранял спокойствие. Сюда отчетливо доносились приказы командиров.

- Вон смотри вниз.

- Что это? Отступают?

- Нет. Раненных вывозят. Пусть отнесут, будем возвращаться, мы проверим наши винтовки. Энкеведешники, собаки!

Двое на руках несли раненого, они уложили его прямо на тропу ниже того места, где была засада Оарцхо и Лешка, побежали назад.

- Твой - первый, мой - второй. Хорошо целься!

Прогремело два выстрела - оба энкеведешника замертво свалились на горячие камни. А раненный стал уползать.

- Убью гада! Они безоружных стариков и больных убивали.

Пуля настигла его у самого поворота - распластался, словно поплавать собрался.

- Э-э! Они отходят! Теперь наша работа началась. Бегом иди туда, где я последний раз камни таскал. Чуть дальше того места делай засаду и не пропускай их, держи. У тебя сколько рожков для автомата?

- Три?

- На, мои запасные бери. Давай, Лешка! Кавказскую пословицу помнишь?

- Какую?

- Шакала насытить можно только свинцом.

Лешка сунул в карман брошенные ему Оарцхо два рожка и, пригнувшись, побежал занимать указанную позицию.

Тут был поворот. Вот он какой Оарцхо, все про горы знает, не хочет, чтобы враги ушли. Лешка устроился за скалой, дозарядил магазин винтовки, снял со спины автомат, положил рядом. Оарцхо всегда повторяет.

- Лешка, заставляй голову думать, она для того и посажена на плечи: что будет, если я так поступлю? А что если по-другому? Научись быстро думать. На войне лениво думать нельзя.

Лешка подумал и решил.

Когда отступающие подошли к тому месту, где лежали убитые энкеведешники, Лешка открыл прицельный огонь. Военный в фуражке и с портупеями крест-на-крест упал лицом вниз. Курсант поставил ручной пулемет на большой валун и прижался плечом к прикладу, но очереди не последовало. Курсант сполз назад, а пулемет скатился с камня. Другой курсант бросился к пулемету, встал с ним во весь рост, повернул оскаленное лицо в ту сторону откуда могли стрелять. Лешка прицелился, но выстрелить не успел: курсант выронил оружие и осел. Это Оарцхо его уложил.

- Залечь! Без паники! Обнаруживать цель и подавлять огонь противника! - Размахивал револьвером один из командиров.- Где пулеметчики?

Они залегли в этой впадине, вдавливаясь в маленькую щель.

Оарцхо начал сталкивать вниз камни один за другим. На тех, кто внизу, обрушился камнепад. В миг все скрылось в грохоте и пыли.

- Давай вниз! Пока он очнутся мы успеем.

Оба побежали, прикрываясь скалами занимать новую позицию для засады.

Это был первый жаркий бой, в котором Оарцхо и Лешка приняли участие, настоящее сражение. Оно длилось весь световой день. Отряд отступал, отбиваясь от горцев, по ущелью к долине. Отряд энкеведешников понес большие потери в живой силе: шестнадцать человек убитыми и очень много раненных. Все снаряжение, боеприпасы и провиант остались в руках повстанцев. Горцы потеряли двух убитыми, а три человека тяжело раненными - они подорвались на минах, установленных энкеведешниками при отступлении.

Между прочим, среди богатых трофеев повстанцы нашли мешок с четырьмя головами.

Две головы горцы опознали: столетнего пасечника Шабазгири и его двенадцатилетнего невменяемого внука Курди.

Абреческий телеграф

Месту этому в древности наши предки дали название Гончий Дук, что значит гора Защитников Родины. Среди дремучего леса возвышается гладкий пологий холм, а на самой вершине дубовая аллея - могучие деревья в ряд.

Предание гласит, что эти деревья сажались в годы великих бедствий - нашествий чужеземцев, поэтому очень древние - в несколько обхватов. Каждое последующее уступает предыдущим в росте и толщине. Последний дубок посадил Хучбаров Ахмад ранней весной сорок четвертого года в память о трагедии Черной Среды.

Много различных поверий вокруг этих деревьев, и самое главное - вера в то, что если дубок привьется, не засохнет, беда уйдет, растает, как снег по весне, сила народа возобновится и семя халлойское * не иссякнет.

Сажают очередной дубок семеричное количество мужчин (сем, четырнадцать, двадцать один), после трехдневного поста и молитвы. С этим связано такое поверие, что листва постоянно посылает к Трону Всевышнего мольбу о защите нашего народа от иноземных хищников.

Есть и такое поверье, что тот, кто придет на Гончий Дук со злыми намерениями, будет наказан, таково древнее заклятье.

Горцы уверяют, что это заклятье поражает любого, кто попытается нанести вред этому месту и этим деревьям, что случаи такие были и в наше время. Например, в тысяча девятьсот тридцать первом году заядлый коммунист Макаш заявил на собрании, что Бог, это миф, сочиненный тупыми попами и муллами, ничего, кроме того, что мы видим своими глазами, нет. И он, Макаш, не боится ни Его, ни Его Ада, ни Его наказания.

- Почему Он не наказывает меня сейчас, если Он такой сильный?

- Макаш, - сказал старик Тох, дрогнувшим голосом, - ты не стал молиться - мы тебя не ругали, думали, что опомнишься; ты водку пил, как русский и валялся у плетней - мы молчали, надеясь, что близкие тебя приведут в чувства; ты грязно ругаться стал - мы терпели; ты возглавил комбед и стал грабить нас, отбирая трудом нажитое добро - снесли и это; теперь ты перед лицом целого села мусульман богохульствуешь. За такое не то что село, а целые большие шахары проваливались под землю. Опомнись, надменный глупец! Опомнись! Побойся Бога!

- Я вам докажу, что я прав. Я сделаю что-то такое… - лицо у него, говорят, осветилось сатанинской усмешкой. - Вот, что я сделаю: я возьму двух сильных волов, наточу свой топор так, что им можно будет побриться, взберусь на Гончий Дук, срублю один из этих дубов и буду топить им всю длинную зиму свою печку и нич-ч-чего со мной не случится. Вот увидите!

На второй день сельчане с ужасом увидели, как Макаш, засунув отточенный топор за пояс, повел двух волов в ярме в сторону леса.

Волы пришли вечером сами, без Макаша. А Макаша нашли охотники через два дня в жалком состоянии, они его еле-еле узнали: лицо исказилось в страшной гримасе, нижняя челюсть съехала на один бок. Руки скрючены, вдобавок он стал колченогий.

С охотниками был близкий родственник из их тайпа, а то бы его оставили в лесу на погибель, настолько сильна была ненависть к нему сельчан.

Да, такое было. Невольно поверишь.

А еще в сорок шестом во время большой войсковой операции против повстанцев-мстителей, летчикам было дано задание: бомбить Гончий Дук, разнести в щепки Священные Дубы. Летчики выполнили это задание… но бомбы точно угодили в истребительный батальон НКВД, который маршем двигался в этом направлении. Из батальона мало кто ушел живым.

Между собой русские военные это место стали называть Проклятым Местом. Мистический страх заставлял военных обходить его стороной. А ну его!

В тяжелые времена Гончий Дук служил защитникам Родины не только местом больших сборищ, но и как почта, как телеграф, как СМИ. Для этих целей использовали не только сам Гончий Дук, но и тропы, ведущие к нему, и всю окрестность.

На гладком стволе чинары на уровне человеческого роста на веревочке висела старая обложка от книги, на ней химическим карандашом писали послание: «Меня зовут Андрей Балкин. Я бежал из армии. Галгайцы, примите меня к себе. Мне одному тяжело».

Андрею Балкину задали вопрос, после его послания провели черту карандашом и написали: «Иди в свою армию, здесь тебе нечего делать. В армии легче, чем в горах».

Диалог Андрея Балкина с абреками продолжался около двух месяцев: «Вы что в своих горах совсем озверели? Мне нельзя назад в армию - меня расстреляют: я убил особиста, за то, что он у меня невесту переманил, а я ее сильно любил».

«Тебе так и надо! Зачем такую дуру любил?»

«Это не ваше дело, кого мне любить. Принимаете или нет?»

«Нет. Мы русским не верим. Уходи, не то застрелим».

«Я - не русский. Я - казак. А если до стрельбы дойдет, то я сам хоть кого застрелю».

«Откуда мы знаем, что ты казак?»

* * *

В бывший Ахки-юрт средь белого дня подъехал военный на коне к зданию сельсовета. Там шло совещание по поводу активизации борьбы с ингушскими бандами. В совещании принимали участие работники районного отдела НКВД, секретари райкома партии, местные активисты-дружинники. Вел совещание старший лейтенант Косачук.

Во дворе стояли две машины, а к забору привязаны кони.

В тени акации на большом бревне сидело человек пять рядовых.

К сельсовету подскакал на горячем коне военный, в форме рядового НКВД. Он ловко соскочил с седла. Один из солдат нехотя поднялся с бревна, забросил надоевшую винтовку за плечо:

- Тебе что?

- Я связной из отряда. Имею срочное поручение к капитану Косачуку.

- Погоди. У них военное совещание. Вот выйдут на обед и передашь, что надо.

- Мне некогда годить. Сказано: дело срочное!

- Пакет что ли? Давай передам.

- Нет. Приказано: из рук в руки.

Солдат нехотя двинулся к двери.

- Что сказать-то? От кого ты?

- От капитана Омелова. Ну ты, поторапливайся! Там ребята в горах гибнут…

Солдат скрылся за дверями. Через минуту показался лейтенант Косачук.

- Ну что просил передать капитан Омелов? В засаду, что ли, попали?

- А вот что!

Двумя выстрелами в упор из револьвера, приехавший уложил офицера у дверей сельсовета, выхватил из другого кармана гранату и заорал на солдат.

- А ну на землю, губошлепы, паршивые вояки!

Солдаты попадали, поползли, стараясь забиться в какую-нибудь щель.

Всадник вскочил на коня, швырнул гранату в дверь сельсовета и ускакал, как залетный вихрь.

Он галопом летел по самой длинной улице и кричал:

- Я казак - Андрей Балкин! Я убил суку лейтенанта Косачука! Передайте всем, что это я, казак Андрей Балкин, исполнил приговор Кавказского Трибунала! Я - казак Андрей Балкин!…

На почтовой чинаре повисла записка:

«Теперь вы мне верите?».

Ему ответили:

«Принимай ислам, если хочешь присоединиться к нам».

Андрей Балкин был категоричен:

«Я родился христианином и христианином умру. Я не изменю своей вере».

Абреки написали лаконичную резолюцию:

«Ты настоящий мужчина, казак Андрей Балкин! Ходи к нам».

Двойник

Ахмад вернулся с улицы, отряхивая с пальцев капли воды, утерся платочком и совершил намаз на шкуре дикой козы. Не торопясь обулся, сел на лавку с молитвенными четками в руке. От него шло абсолютное спокойствие. Закончив весь ритуал, он совершил недолгий дуа, свернул четки, поднес к губам и положил в нагрудный карман.

- А теперь поговорим серьезно, - Ахмад в упор посмотрел на нового ладного крепкого мужчину с большущими усами иссиня черного цвета. - В мирное время три дня гостю не задают вопроса. Тут - война. На войне другие законы. Как ты сказал свое имя?

- Барат, Барат Загидов. Неужели ты про меня не слышал, Ахмед?

- Про Барата Загидова? Слышал. Значит, ты Барат Загидов?

- Да, Ахмад, я Барат Загидов.

- Это неправда! - Сказал знаменитый абрек.

- А кто же я тогда?

Он усмехнулся и броским взглядом оценил обстановку. Ровно напротив него сидел молодой грузин Вепхия с винтовкой на коленях, а ствол точно смотрел ему в живот. У выхода сидели еще двое. А рядом на лавке по обеим сторонам еще двое. Новый понял, что на спасение бегством никаких шансов ему не оставили. Но что они знают? У них нет никаких доказательств. Должно быть, это такая шоковая проверка, «баня» называется.

- Кто я, по-твоему? - повторил он свой вопрос.

- Я не знаю, кто ты на самом деле, это ты нам скажешь. Только ты - не Барат.

- Почему?

- Потому что у тебя не все документы в порядке.

- Какие документы? У абрека не бывает никаких документов. У меня нет документов.

- Есть. Первый документ - большие черные усы. У Барата, как нам известно, тоже были такие. Тут у тебя все в порядке. Второй документ - большой рост. И тут нечего сказать - ты подходишь. Но шрам на голове поддельный, ненастоящий. У Барата на голове шрам от кинжала. Ему нанесли удар, когда он сидел во дворе. Кинжал остался сидеть в черепе. Барат выстрелом из кремневого пистолета уложил нападавшего, сломав ему ногу. Дело было во дворе самого Барата. Выскочил из дома отец, увидел сына и поверженного человека, все понял и крикнул сыну: «Не трогай кинжал руками, а то умрешь. Иди к лекарю, пусть он снимет». Барат так и поступил: пошел в соседний аул за четыре километра, там лекарь снял кинжал, наложил на рану специальное лекарство, наложил повязку. Нападавший тоже был аварец, а аварцы не носят игрушечных кинжалов. Аварцы носят самые широкие и длинные кинжалы на Кавказе. На голове Барата остался глубокий шрам. А тебе кто сделал такую царапину: кожа надрезана, а кость цела?

Ахмад встал с места и провел пальцем по белой полоске на бритой голове сидящего.

- В чем дело, Ахмад, почему ты так со мной разговариваешь? Объясни мне…

- Объясню. - Абрек достал из кармана часы и положил их себе на колено.

- Даю тебе ровно минуту. Нас интересует: кто ты? Кем послан, и с какой целью. Через минуту, если будешь продолжать врать, тебя расстреляют и сбросят в пропасть. Мы таких не хороним. Жить хочешь?

- Все хотят жить…

- Тогда говори всю правду. Каждое твое слово мы проверим. Перестань хитрить - ты совсем не хитрый. Ты пришел, чтобы убить нас, а мы тебе даруем жизнь за правду. Мы, конечно, тебя примерно накажем, но оставим в живых. Полминуты уже прошло, у тебя еще полминуты жизни. Так ты будешь говорить или нет?

Так все же кто такой Барат Загидов? Барат Загидов жил в своих горах и был примечателен только тем, что имел могучее телосложение и усы, равных которым в окрестных аулах не было. Был он человек мирный и трудолюбивый. Но раз на чужой свадьбе с ним поскандалил один аварец из другого села. На все выпады Барат отвечал шутками. Тот еще пуще сердился. На свадьбе им подраться не дали. Вот подсторожил тот Барата, когда он шел домой и с обнаженным кинжалом бросился на него. Барат и тут проявил крайнее терпение. Кинжала своего не обнажил, но, наловчившись, поймал нападающего за руки, отобрал оружие, повалил на землю, скрутил ему назад руки своим же ремнем, заткнул за пазуху кинжал с ножнами, дал хорошего пинка под зад:

- Иди, дурак, домой. Отоспись!

Он домой- то пошел, отоспался, но на второе утро явился во двор Барата и нанес тот знаменитый удар в голову, чем прославил не себя, а противника.

Старики этот скандал уладили: баш на баш; с одной стороны - удар кинжалом по голове, с другой - сломанная нога. В те времена по аулам ходила комиссия активистов, которая выявляла наличие верховых лошадей и забирала их для нужд Красной Армии. Однажды заявились и к ним. Отец Барата постоянно держал лошадь, хоть мало ездил на ней. Он просто любил ухаживать за ней. Лошадь обнаружили, стали забирать. Старик вцепился в гриву коня так, что его не могли двое молодых оторвать от нее. В это время явился с улицы Барат, увидел, как отца швырнули так грубо, что старик плюхнулся лицом в грязь. Барат нанес обидчику оплеуху, из ушей пошла кровь - лопнули перепонки. Те убрались восвояси, унося на руках искалеченного. На утро явились военные, окружили дом, забрали и лошадь и Барата.

В районной кутузке он просидел целый день, а ночью сломал решетку и ушел вместе с двумя другими горцами. Так Барат стал абреком. Из мирного спокойного трудяги он превратился в дерзкого налетчика. Приходит средь белого дня к дому начальника районного отдела ГПУ. Стучится в дверь. Выходит жена:

- Твой муж дома?

- Нет, на службе.

- Очень жаль. Передай ему вот что: у моего отца его холуи отобрали лошадь. Пусть вернет. А не то, я его поймаю и в ухо. Меня зовут Барат Загидов. Поняла? Поймаю и в ухо дам!

Лошадь через день вернулась домой: дескать, негодна для строевой службы.

Об аварце с тяжелой рукой шла слава. Говорили, что он врагов своих не убивает, а выводит из строя одним ударом в ухо. Разумеется, слышал про него и Ахмад, который уже третий год находился в бегах. Они оба знали друг о друге по рассказам людей, но встречаться не привелось.

Барата поймали. Его предали хозяева дома, куда он часто приходил, насыпали сонного лекарства в еду. Очнулся Барат в Махачкалинской тюрьме в одиночной камере. На ногах кандалы и на руках - наручники.

Следователь на допрос приходил в камеру, боялась водить этого великана по кабинетам, даже в оковах.

Однажды следователь оскорбил его грязным, унизительным для мужского достоинства словом. Барат одним прыжком очутился возле следователя, ухватил его за горло. На шум и крики вбежали охранники, они увидели, что арестант поднял над собой следователя, а у того вывалился изо рта язык, и вылезли из орбит глаза. В Барата двое охранников разрядили свои револьверы. Великан замертво рухнул на бетонный пол рядом с тем, из кого сам вытряхнул душу.

Этот инцидент был засекречен. Пустили слух, что Барата отправили в Грозный для очной встречи с какими-то чеченцами.

В НКВД была разработана операция по ликвидации головного отряда Ахмада Хучбарова вместе с главарем. Главную роль должен был сыграть двойник Барата Загидова - старший лейтенант Гусейнов Латиф, который служил к тому времени на Западной Украине. Отозвали Гусейнова на Кавказ. Да, очень похож, не хватает только больших усов и глубокого шрама на голове. Не беда, усы отрастили, а шрам сделал хирург. Кроме того, два месяца Гусейнов вживался в роль Барата, изучал сложную сеть его родственников.

Пошла молва. Что Барат сбежал во время этапирования обратно в Дагестан. Стукнул, мол, двоих конвоиров друг о друга, захватил оружие и был таков.

На стволах чинар в Галашкинском районе Ингушетии появились дощечки с краткой надписью: «Барат Загидов ищет встречи с Ахмадом Хучбаровым». «Мы встретимся» - был ответ.

Среди тех, кто заселил села ингушей и чеченцев, были и такие, которые имели тесные связи с абреками-мстителями. По этим каналам и произошла встреча Ахмада с мнимым аварцем Баратом Загидовым…

- Ты все рассказал, Латиф Гусейнов.

- Все, я больше ничего не знаю. Что будет теперь со мной?

- Я тебе обещал жизнь?

- Обещал.

- Ты будешь жить, но за подлый обман, понесешь заслуженную кару от нас, а там, в НКВД, может, тебе дадут еще и орден.

На телеграфном столбе у самых дверей НКВД в селе Первомайском (Галашки) обнаружили приколотые булавкой большие черные усы с губой и записку: «Лейтенант Гусейнов Латиф сам не смог явиться по причине недомогания - примите пока усы».

Дней через десять явился и сам Латиф. Его привезли ночью и отпустили там же, у дверей НКВД. На Латифа было страшно смотреть.

Урок тамады

Муртаз понял, что тамада хочет ему что-то сказать, но так чтобы другие не услышали.

Они шли рядом, приотстав от остальных. Ахмад держал руку на плече своего товарища. Такая у него была привычка. Это он собирался с мыслями, перед тем как изложить очень важное.

- Муртаз, в твоем лице Господь даровал мне боевого товарища и младшего брата - не каждому тамаде выпадает такой жребий.

- Воллахи, тамада, я ценю твое отношение к себе, но в отряде ни один не хуже меня…

- Вот. Этими словами ты подтвердил мои слова: ты себя считаешь не лучше других, а наравне с ними. Так?

- Так, тамада! Может даже я хуже других.

- С этим не согласен. А теперь выслушай мои замечания. Говорю как с младшим братом. Муртаз, когда ты разговариваешь, то постоянно подчеркиваешь, что мы мусульмане-братья. А в нашем отряде был Богданов Вадим, которому ты, Муртаз, две недели назад собственноручно выкопал могилу. Я видел, как ты плакал и не стеснялся своих слез. А почему, Муртаз?

- Но, тамада, ты же сам знаешь, какой он человек был… - пробубнил молодой абрек.

- Ты не считал его своим братом?

- Считал.

- Но он был русский и не был мусульманином. А Саша Малышов тебе не брат? Он не отдаст свою жизнь, чтобы спасти тебя? А грузин Вепхия? А хевсуры из рода Гигаури, которые прикрывали нас, когда мы выносили наших раненых? А осетин Ирбек? Он тебе не брат?

- Брат… самый родной брат, клянусь Аллахом!

- Муртаз, я тоже мусульманин и горжусь тем, что я им родился. Но в мире есть люди других религий, например, христиане. Нам в этих горах не надо делиться. Мы все - братья, кто ходит по этим тропам, кто пьет эту воду, кто прикрывается от пуль этими скалами, все, кто поднялся на священную войну против самого грязного и коварного тирана из тех, что были в прошлом и есть сейчас.

Слова тамады проникли в самое сердце молодого абрека, он чувствовал в душе что-то новое, светлое, нерушимое.

Шли долго молча. Заговорил снова Ахмад:

- Мы все умрем, Муртаз. У каждого - свой час. Но наступит Судный День. Представь себе такую картину: всем нашим отрядом мы предстаем перед Высшим Судом. Честно отвечаем на все вопросы. Проверяют по Таптару. Все верно, говорят. А потом Вепхию, Ирбека Саухалова, братьев Гигаури, Сашу Малышева и твоего друга Вадима Богданова - всех христиан, отделяют от нас и направляют к одним законченным воротам, а нас, мусульман - к воротам рая. Что ты будешь чувствовать?…

Они остановились. Ахмад повторил свой вопрос:

- Что ты будешь чувствовать, глядя вослед своим боевым товарищам, нет, братьям, которых ведут к воротам Ада, только за то, что они исповедовали свою религию. А в этих диких горах они делились с тобой по-братски последней корочкой чурека, спешили на помощь тем, кто попал в беду, готовые умереть за их спасение: или это не так, Муртаз? Или это не случается с нами почти ежедневно. А?

Ахмад развел руками и зашагал прочь. Лицо Муратаза искривилось, и он побежал за уходящим.

- Такого не допустит Господь! Нет! Скажи мне, тамада. Разве героям место в Аду? - Он ухватил старшего за рукав. - Там, где свершается величайшая справедливость, такое невозможно. Скажи, тамада!

- Сам подумай, Муртаз. - Ахмад быстрыми гибкими шагами стал догонять остальных.

НА ПЕРЕВАЛЕ ИЛИ СУДЬБЫ НЕПОКОРНЫХ

Наследство отца

Нюрка бросила тяпку и во весь дух побежала на край поля.

- Деда, чего они? Глянь!

Там росла молодая дикая черешня, а в ее густой тени стояла колыбелька. Двое странных мужчин смотрели то на малыша, сопевшего во сне, то на бегущую мать.

Старик побежал тоже.

- Вы кто? Вам чего? - Нюрка загородила собой колыбель.

- Тебя зовут Нюркой Смальцовой?

- Нюркой, а что?

- А это, - мужчина кивнул на малыша, - сын Лешки?

- Ну, сын… - она начала догадываться. - Лешкин…

Холодом дохнуло по нутру юной женщины.

Мужчина неторопливо достал из-за пазухи пуховой башлык. Он развернул его - а внутри кинжал с поясом. Башлык он повесил на дужку колыбели, а кинжал с поясом положил рядом с малышом.

- Как зовут сына?

- Андрюша.

- Андрей, мы выполнили предсмертную просьбу твоего отца. Дай Бог, чтобы ты вырос такой же честный и добрый, как он, но да будет твоя жизнь мирной.

Они повернулись и пошли. Тут в спину им кинжалом ударил женский плач. Оба вздрогнули, как от резкой боли и заторопились

- Они тебя обидели? - дед ничего не понимал.

Нюрка упала на колени перед люлькой, обхватила сына и запричитала:

- Сиротиночка ты моя…

Лаврентий и Курьер

(последняя встреча )

Его вели на суд трое: два полковника по бокам и генерал сзади. У конвоя - пистолеты в руках.

Откуда ни возьмись навстречу Курьер. Душа Лаврентия оживилась надеждой:

- Вы видите? Вы знаете уже?… Вы пришли меня спасти?…

Вся процессия остановилась, как по немой команде.

«Значит, он в силе, как прежде… Как всегда! Они встали, как он подошел!»

- Вы пришли спасти меня! Правда? Мы тогда говорили…

- Эх, Лаврушка-Иудушка! Дурачок грузинский! Иссяк ты, вышел весь, кончился. Теперь-то понял, небось, в чем твоя особая миссия? А? бумажка ты, которой подтираются, всего-навсего. Ну, подтерлись мы тобой. Воняешь теперь! Куда более годишься? В расход! В расход!

Он пошел прочь, шаркая ногами.

- Почему стоим? Вперед! - скомандовал генерал.

- Постойте же… - рванулся, было, Лаврентий, но два дюжих полковника поволокли его. - Строил же я эту Империю, будь она проклята!… Себя не жалел и других не жалел… Но она не складывается никак. Будь она проклята!…

Они соединились

На Новогодний праздник 1944 года Анна приехала в Базоркино. Родственники посчитали, что она решила провести свободные два дня у свекра, тем более что в городе у нее других родственников и нет. Брат в Армии, пока еще, слава Богу, жив и здоров, хотя дважды был ранен, но не тяжело.

Анна подобрала момент, когда в комнате кроме свекра и нее никого не было, поставила себе стул рядом и села - такое право она получила от Солта, после случая в горах несколько лет тому назад.

- Воти, слушай меня. Я скажу тебе, что уже точно знаю: ингушей будут отсюда всех выселять в Казахстан и Среднюю Азию, всех до единого. Я работаю в госпитале. Наш начальник очень хорошо ко мне относится. А у него большие связи среди военных…

- Дочка, такие слухи здесь тоже ходят, но наш мулла, очень правдивый человек, на пятничном молебне поклялся Кораном, что это неправда, эти слухи распространяют плохие люди. Я верю мулле. Клятва на Коране…

- Воти, ингуши - простые, доверчивые люди. А муллы тоже ингуши. Им говорят - они верят. Их обманывают, клянясь Кораном, те, кто в Коран не верят. Воти, наш народ отсюда переселят. Это будет скоро, скоро. В стране голод. Нужно заготовить продукты и предупредить родных. Я специально приехала. Теплую одежду купите. Воти, пожалуйста, послушайся меня, а то…

- Ты, Анна, женщинам такое не говори: поднимется ай-вай.

- Нет, Воти, я тебе сказала. Воти, ради Аллаха, поверь мне. Берия, Серов и Кобулов, самые большие начальники, почти постоянно находятся в Буро. Тайные совещания по ночам проводят.

Отгуляв два дня по родственникам, Анна уехала в город.

Солт задумался. Трудно поверить, что целый народ возьмут и переселят в далекую неведомую страну. Как это можно сделать? Не пешком же погонят, как во времена древних нашествий. А с народом, что станется, это же все равно, что взять дерево, вырвать с корнями и перенести на другое место.

Разве оно там привьется? Но с другой стороны, от этой власти, которую сами и утвердили силой оружия и неисчислимых жертв, столько натерпелись за двадцать с лишним лет, столько зла перевидали…

Без шума и паники старик вывез из гор копченые курдюки и несколько мешков вяленого мяса. Женщины нажарили три мешка кукурузы для толокна под предлогом - для пастухов отары. Купил мешок муки первого сорта и кое-какую теплую одежду. Родственники отнеслись халатно к словам Солта. Он, конечно, не говорил, кто его информировал.

- Солт, болтовня это. Наши алимы тоже не верят. Ты знаешь больше, чем они?

Этот День наступил.

Мужчин повели на сборный пункт во двор соборной мечети. Тут им объявили волю Советского Правительства, а когда люди возмущенно зашумели, поверх голов дали несколько очередей из пулемета.

- У нас есть приказ: стрелять при малейшем сопротивлении!

Когда Солт вернулся к семье, машина была загружена. Женщины затолкали в кузов все, что, на их взгляд, было ценно: ковры, отрезы, праздничная одежда, посуда. Из еды - мешок муки, кувшин с молоком и круг сыра.

Солт ругаться не стал, только буркнул себе под нос:

- Поистине, женские мозги - куриные мозги.

Он выбросил из кузова студебеккера сперва дорогие ковры, а потом все, без чего можно обойтись. Швейную машину сестры-вдовы оставил, чтобы не обидеть. Солт переговорил с командиром, всучил ему солидный куш денег, и солдаты за несколько минут загрузили в машину заготовленные загодя продукты.

- Ты умный старик, - сказал командир, - там, куда вас везут - голод. Тряпок наживете. И холода жуткие там.

Это спасло большую семью от неминуемой смерти, хотя один мешок с кукурузой у них украли ночью, когда их выгрузили на снег недалеко от станции Баталы.

- Да будет это сахой *! - махнул рукой Солт.

В апреле 1945 года Анна получила письмо из-под Акмоленска Казахской ССР. Она узнала почерк Савика.

«Дорогая тетя Анна. Здравствуйте!

Пишет Вам Савик. Вы нас еще не забыли? В нашей семье все живы и здоровы. Воти рассказал нам, как Вы приехали и говорили с ним о том, что должно случиться. Большое Вам спасибо! Живем мы в небольшом селе, всего тридцать четыре дома. Кругом степь. Это колхоз. Я на волах вожу сено. Другой работы здесь нет. Это место совсем-совсем не похоже на нашу землю гор нет вообще зимой очень холодно.

Тетя Анна, если бы Вы знали, как много людей наших умерло от голода, холода и болезней. Умирали целыми семьями, так что еле успевали хоронить. Помните, девочку Макку с кудряшками, она всегда прибегала к Вам, когда приезжали, чтобы получить гостинцы? Помните? Нет теперь ни Макки, ни всей их большой семьи - двенадцать человек. Одиннадцать человек умерло, а старший брат сошел с ума. Тут такие дела.

Старики говорят, что голод пошел на спад, теперь умирают меньше. Но мы все живы. Воти просит еще раз написать привет. До свидания!»

Анна немедля собрала две посылки и отослала.

* * *

Солдат упорно разглядывал ее единственным глазом, а на лице непонятная улыбка. Правый пустой по плечо рукав был заткнут по пояс. Правая щека исковеркана шрамом от скулы до глазницы. Походная сумка висела через плечо. Он ее поставил на землю.

- Солдат, Вам кого? - Спросила Анна с порога.

- Не узнаешь, сноха?

- Боже мой! Кто ты? Гири! - она бросилась к деверю и разрыдалась у него на груди.

- Да. Ничего. Меня действительно трудно узнать. Был целый человек, а теперь - полчеловека.

- Где это тебя - в Берлине?

- Нет, сноха, до Берлина я не дошел сорок километров. В деревушке одной. Из миномета. Мне кисть руки оторвало и глаз выбило. Пошла гангрена. Сперва по локоть отрезали, а потом по плечо… Но жив.

- Ну и слава Богу, пошли в дом.

- Тут наших вывезли… Я не знал, ехал домой. А в вагоне об этом меж собой осетины говорили. Я подслушал. Решил сперва к тебе зайти, а потом уж в Базоркино.

- Не стоит в Базоркино. Тебя задержат и под конвоем отправят в Казахстан. Я знаю, где наши - они в Акмолинской области. Сын твой, Савик, догадался по прибытию на место написать. Мы переписываемся. Я даже посылочки высылаю. Все живы. Вот тебе и первая радость. Пошли в дом. Пошли.

- А Саша как?

- Пишет, что скоро демобилизуется. Дважды был ранен.

- Я думал, что Родину защищаю, а я убийц моего народа защищал… - у него дрогнул голос.

- Успокойся, Гири! Не надо об этом. На то воля Аллаха.

- Да. Да.

На самом пороге он вдруг остановился:

- А он? - Спросил Гири шепотом.

- Жив.

- Мстит?

- Да.

- Бывает?

- Да.

Переступив через порог, он взглядом что-то искал.

- Степан Лукъяныч, вышел куда?…

- Нет папы более. Умер он еще в сорок первом. Воти его и похоронил, все расходы на себя взял.

Долго стоял Гири посередине комнаты, не решаясь сесть.

Господи, как сильно изменился этот мир за эти года!

Неделю провел Гири у Анны, отсыпался, досыта наедался нормальной домашней едой. Втайне он надеялся встретиться с буйным братом, но этого не случилось.

Снабдила сноха деверя целым мешком харчей, дала денег на дорогу, купила билет и отправила к семье в Казахстан. По прибытию на место обещал сразу написать. Что он и сделал.

В конце сорок шестого вернулся Саша, привез с собой жену-молдаванку. Оказывается, он целый год занимался перевозкой трофеев из Германии. Саша пил и очень много. На этой почве между супругами возникали скандалы, иногда доходящие до рукоприкладства, и Анна ничего с этим не могла поделать. Саша портился прямо на глазах. Наконец молдаванке надоело все это - уехала, не попрощавшись. Она написала с поезда: «Саша, прощай! У тебя уже есть одна жена - водка, зачем тебе вторая?»

Саша стал пропадать неделями. Часто отсиживался в милиции за пьяные дебоши. Анны он боялся, никогда не отвечал дерзко на упреки.

Однажды она безнадежно вздохнула:

- На тебе, Саша, прекратился наш род. Теперь я рада, что папа не дожил до этих дней.

- Сестренка, прости меня, я - кончился. Вроде я живой, а души моей уже нет. Война убила мою душу. Слабый я оказался.

И она больше не сказала ему ни единого слова упрека - бесполезно, но любви сестринской к нему не теряла.

Но и он держался определенной грани - сильно пьяный на глаза ей не попадался.

* * *

Эти четверо неожиданных гостей, не отходя от порога, рассматривали ее. Сердце у Анны дрогнуло.

- Анна Левенцова? Жена Асламбека?

- Я - Анна Левенцова, жена…

Тот, что стоял в середине, видимо старший, кивнул головой, взял у молодого большой сверток, двинулся к столу:

- Вот.

Сердце обдало жутким холодом, но она удержалась на ногах: перед ней лежала бурка Асламбека, а внутри, вероятно, его вещи. Таков обычай кавказских воинов.

- Убили?

- Да, - кивнули они все разом головой.

- Вы из отряда Хучбарова?

- Нет, мы все одинокие волки, но этот бой решили дать вместе, а тамадой избрали его. Под Балтами. Мы их там навалили. Но вот…

- Он мучился?

- Нет. Пуля сразила его насмерть. Успел сказать: «Передайте ей… Я Аллах!» - и все.

- А тело?

- Мы захоронили.

- Можете сказать мне - где?

- Можем. На старом кладбище Гаракха. Мы пробрались ночью. Там сейчас живут грузины.

- А как я узнаю точно его могилу.

- На самом углу восточной стороны. Мы поставили низкий, незаметный деревянный чурт. Вырезали две русские буквы: А и Э.

- Спасибо вам.

Абреки повернулись, чтобы уходить, но старший произнес:

- Такая наша судьба, сестра: сегодня - он, завтра - мы.

Они ушли. Анна развернула бурку. Барашковая шапка, белая черкеска, пуховой башлык, подарок Анны, кинжал с поясом.

Анна долго разглядывала эти дорогие для нее вещи, а потом собрала снова все в бурку, обняла, как живого человека, и повалилась на постель.

- Лев-Асламбек! Милый, отважный и неукротимый мой рыцарь! Как же так? Разве так может быть, без тебя?

Ее тихий плач с причитаниями продолжались до предрассветного часа. Тут Господь сжалился над ней - напустил на нее глубокий сон.

Саша стоял и утирал рукавом слезы.

- Сестренка, убили-таки?

- Убили, Саша, убили.

Саша сел на стул и зарыдал.

Целую неделю он не взял и капли спиртного в рот, и неотлучно был дома, возле нее. За это она осталась благодарна ему на всю жизнь. А потом он снова пропал надолго.

* * *

В сорок девятом году Анна собралась и съездила в Казахстан. Гостила целый месяц, но привезла в душе печаль - свекра Солта не было в живых.

Эльбускиевы, оставшиеся в живых, вернулись на Родину в пятьдесят восьмом. Савик был женат и имел двоих детей. Грузины покинули горные ингушские аулы, и ушли к себе домой.

Анна с Гири поехали в Гарак, нашли это кладбище и одинокую незаметную могилу на восточном углу.

Действительно, у изголовья торчал деревянный чурт - кусок доски. Гири расшатал его и вытянул из земли. Оба отчетливо увидели две вырезанные буквы: А и Э.

Женщина так обрадовалась, как будто встретила живого:

- Асламбек Эльбускиев! Гири, а рядом свободное место. Здесь уложите меня.

Подошел сторож, хранитель кладбищенского инвентаря, блюститель порядка.

Он осведомился, кто они. Гири передал ему слова Анны и что она мусульманка.

- Это похвально, что жена хочет лежать около мужа, я буду сохранять это место. Но она совсем молодая и красивая - ей рано умирать.

* * *

Ровно, одинаково, бесстрастно текли ее дни, словно тихая река в поле: ни печалей, ни радостей, ни надежд, как говорят русские: день и ночь - сутки прочь.

Анна жила прошлым, будущего не было.

Она, забывшись, часами простаивала у окна.

Вот однажды Саша сказал:

- Мне тяжело на тебя смотреть, сестренка. Может не все… еще пропало. Столько желающих на тебе жениться. Ну, нет его в живых, хоть бейся о стенку!

Она повернулась к нему и произнесла:

- Я была в объятьях льва, а теперь ты хочешь, чтобы меня обнимал какой-нибудь жирный кролик?

И все на этом: сердце на замок.

* * *

В 1971 году Эльбускиевы отвезли тело Анны на Гаракское кладбище и захоронили рядом с любимым мужем.

Наконец- то супруги соединились в этой тихой последней обители.

Кавказская идиллия

Соандро взяли на колхозном поле станицы восемнадцатого июня сорок восьмого года.

Вот как это случилось

Было время прополки кукурузы. Колхоз считался передовым, поэтому поводу райком партии прислал прямо на поле автолавку. Давали сахар, по килограмму в одни руки, пряники, халву, конфеты и т.д. Колхозники получали товар в счет будущих трудодней.

Всадник ехал мимо, увидел, что люди с покупками уходят от лавки, и тоже решил отовариться: сахар, соль, хлеб.

Подъехал, привязал коня к тутовнику, достал деньги и протянул в окошко.

- Один хлеб, сахар, пачку соли и десять коробков спичек.

- Здесь отовариваются колхозники в счет будущих трудодней, прочих не отовариваем.

Всадник ничего не понял.

- Разве это не советские деньги? - настаивал он.

- Я же вам русским языком сказала: для колхозников в счет будущих трудодней. Нас строго предупредили.

Она сунулась лицом в окошечко:

- Ой! А вы кто? Осетин? Кем работаете-то?

- Да, осетин. Объездчик. Лес охраняем.

- А то я смотрю у вас ружье на седле. Совсем другое дело. Придется Вас отоварить. Чего Вы хотели? - Продавщица совсем изменилась: из восковой сделалась мягкой, услужливой.

- Хлеб, сахар, соль, спички…

- Вам хлеба сколько?

- Ну, один… Если можно два-три.

- Найдем для Вас хлеба. Кто Вам его в лесу напечет? А колхозницы и сами пекут лучше этого, с настоящими дрожжами.

Соандро умилился от такой доброты и на миг потерял осторожность. Продавщица обратилась к подошедшей к лавке колхознице:

- Настька, у тебя торба большая есть, чтобы несколько булок уместилось? А то вона в его сумку и двух булок не всунешь.

- Торба-то есть… А кто он такой?

- Я тебе за нее мешок дам, как из-под сахара освободится. Объездчик он, лес охраняет. Так дашь торбу-то…

- Бери, коли за нее мешок дашь.

- Дам, дам.

- Где она у тебя?

- В возу, под акациями.

- Ты чего хотела-то?

- Отложи отрез на платье, вон тот, чтобы в горошек три метра. После обеда заберу. Пошли за торбой-то.

Продавщица сошла с автолавки, бросила на ходу покупателю:

- Я сейчас, за торбой схожу, вона воз стоит ихний. Никого не пускай. А то детвора если заберется, от ящика с печеньем одни крошки останутся.

- Никто ничего не тронет, - пообещал Соандро.

Воз стоял в шагах пятидесяти от автолавки. Обе женщины подошли к возу, вытряхнули содержимое из большой сумки прямо на сено, сеном же и прикрыли. Должно быть, то были продукты, взятые семьей в поле на обед. Соандро увидел большую бутылку с молоком, которую зарыли в сено под самое днище воза.

Хозяйка воза пошла оттуда в поле, а продавщица, вывернула сумку, отряхнула и неторопливо двинулась к лавке.

Все это не вызвало у Соандро никакого подозрения.

- Слушай, объездчик, я торбу обменяла у Настьки за мешок, мешок казенный, ты за него уплатишь?

- Да, да, уплачу.

- На, держи. - Она подала ему брезентовую сумку размером с полмешка, а сама вошла в автолавку.

- Сколько хлеба-то хотел?

- Четыре.

- Четыре хлеба… - она на счетах посчитала причитающееся, даже пересчитала, - сахар… может два кила? Возьми два. Соли пачку и спичек десять коробок…

Она выбирала самые лучшие булки и по одному подавала в окошко. Отвесила сахар, подала пачку соли, отсчитала десять коробок спичек.

А между тем станичники-колхозники заметались по полям и огородам. Женщины и дети с тяпками побежали к автолавке, а мужчины бросились к возам, где у каждого лежала двустволка и патронташ.

Соандро, стоявший спиной к полю, этого движения не заметил. Когда он рассчитался с лавочницей и повернулся, то сперва от изумленья открыл рот: со всех сторон к лавке бежали станичники, вооруженные кто чем попало, но в руках мужчин блестели ружья.

Соандро бросил торбу на землю и повернулся к окошку, но оно запахнулось перед самым его лицом, закрылась дверь. Абрек бросился к лошади, а пока он ее отвязывал первые настигли его и это были женщины. Они подняли страшные крики, визги, стали махать тяпками. Лошадь начала пятиться. Он попытался сесть в седло, но его стаскивали назад.

Все же он сел в седло. Оглянулся и увидел, что на него были направлены ружья.

- Сдавайся, кунак, сдавайся! Все равно не уйдешь! Не то убьем!

Лошадь пятилась то туда, то сюда. Женщины и дети били ее по крупу и ногам тяпками. Одна толстенная женщина с широким красным от солнца лицом ухватила коня за уздечку и прямо повисла на ней.

Соандро инстинктивно выхватил кинжал.

- На, бей женщину, кунак! Бей! Руби своим кинжалом. Чего медлишь? - Красное лицо исказилось в страшной гримасе страха и мольбы.

Соандро опустил кинжал и в это самое время получил заряд картечи в левое плечо.

- Будьте вы прокляты! - Вскричал он от боли, бросил кинжал и потянулся к винтовке.

В этот миг за него уцепились десятки сильных женских рук. Его стащили с коня и стали избивать. Тут подбежавшие мужчины раскидали воинственных женщин:

- Его судить должны! Хватит с него и того, что он получил! А ну разойдись, бабы!

Запрягли телегу, уложили абрека на мягкое сено, однако руки и ноги связали, хотя он был без сознания. Свезли в районную милицию. Ехала вереница телег, каждый считал себя участником этого подвига.

Так оно и было.

Абрека переправили в город и оперировали. Молодой хирург вытащил из предплечья семь волчьих картечин. Скоро он поправился.

Судили его выездным показным судом в станичном клубе четыре дня. На все вопросы подсудимый отвечал коротко: «да», «нет», «не знаю».

Однажды во время перерыва на обед милиционер принес ему сумку с передачей:

- Наши бабы сжалились над тобой, всего тут наложили, сидишь тут голодный целыми днями…

- Отдай им назад, - сказал Соандро.

- Почему? Голодный же.

- Я не боюсь голода. Отнеси туда, откуда принес. Ты языка понимаешь человеческого?

Старый милиционер поднял с лавки тяжелую сумку с продуктами, глянул в гневное лицо арестанта:

- Обиду помнишь? Хлеба нашего не хочешь откушать? Ну, ты и зверь, кунак!

- Кто забывает зло, тот и добро и не помнит.

* * *

Соандро отсидел свои десять лет от корки до корки, как говорят в России. Весной тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года он вернулся в родное село. Время было такое: осетины уезжали к себе, ингуши колоннами возвращались домой. Свой дом он нашел закрытым на замке. Он пошел к соседям, к семье его дяди.

- Дядю похоронили в Казахстане, жену его тоже и кое-кого из семьи. Остальные вернулись, - сказала двоюродная сестра, - хорошо теперь у нас старший мужчина есть. Соандро, твои ключи у меня.

- А как они попали к тебе?

- В твоем доме жила девушка осетинка Заира с немым братом. Одни они были. Мы с ней подружились. Тихая такая. Я ей рассказала о тебе, что ты пропал. Знаешь, я с 1952 года подавала на всесоюзный розыск. Никаких сведений. Эта Заира ежедневно спрашивала, нет ли от тебя или о тебе вестей. А вот с неделю назад запрягли они с братом бычка в телегу, сложили на нее свои вещички, привязали к одному боку корову, к другому телку и отправились к себе домой. Ключи Заира мне передала, вздохнула глубоко, глубоко и говорит: «Если вернется Соандро…» и прослезилась и пошла…

- А куда уехала, адрес не оставила?

- Нет. Ты хотел бы знать?

- Конечно.

- Не трудно. В селе еще много осетин, надо спросить. Кто-то все же знает.

* * *

Услужливый мальчик охотно взялся помочь незнакомцу найти в лабиринте горного села дом Заиры. Они перешли через мостик, поднялись на косогор. Дорожка шла по-над забором из ольхового частокола. Забор был новый, только отесанный частокол отливал на солнце красным цветом.

- Это Заирин огород.

- А кто ей забор сделал?

- Сосо! О, Сосо все умеет.

Мальчик открыл калитку и позвал:

- Заира?

Никто не отозвался. Они вошли во двор. Небольшой домик сверкал свежепобеленными стенами. Ступеньки на верандочке тоже были новые. «Сосо!» - догадался Соандро.

Мальчик постучался в дверь, но никто не отозвался.

- Может, за водой пошла, - и он убежал ее искать.

Возле дровокола валялись несколько буковых поленьев. Соандро взял что потолще, поставил на попа и сел, достал из кармана платок, стал вытирать пот с лица и шеи.

Он не услышал, как хлопнула калитка. Когда Соандро поднял голову, девушка стояла перед ним с полными ведрами воды. Она их тихо опустила на землю, почти шепотом произнесла.

- Ингуш! Ох-х!

- Заира, я пришел! Поехали домой!

Он подошел и осторожно обнял ее за плечи.

- К тебе… брат? - Спросила она дрогнувшим голосом, - в гости?

Он отстранился от нее и серьезно произнес:

- Не называй меня больше братом. Это тогда мы должны были вести себя как брат и сестра. Давай собирайся, поехали домой.

- Прямо сейчас?

- Да, прямо сейчас. Нам надо засветло выбираться на трассу, чтобы сесть на попутную машину до города.

- Хорошо, ингуш. В дом зайдешь?

- Нет. Я посижу здесь, пока ты приготовишься. Где Сосо?

- Он в городе работает. Живет в общежитии.

Она вынесла низенький столик и стул:

- Покушаешь, пока я соберусь ингуш, в городе к Сосо зайдем?

- Обязательно.

- А если будет поздно?

- Все равно зайдем. Я тоже его хочу увидеть.

Она ему накрыла простой по-крестьянски стол, а сама ушла в дом. И не долго наряжалась. Вышла снова, во всем новом: в костюмчике, туфлях на высоких каблуках, в руках полная корзина.

- Ингуш, я скажу соседке, чтобы корову и телку забрала к себе, пока Сосо не приедет. Покушай еще.

Когда вышли со двора, Соандро почувствовал, что их провожают взглядами. «А если вздумают ее не пустить?» - мелькнуло в голове, но никто им не помешал. До трассы идти шесть километров.

- Заира, дай сюда корзину.

- Это я сама понесу.

- Что у тебя там?

- Еда для нас с тобой, потому что женщине в свой дом в первый раз нельзя входить с пустыми руками.

В Орджоникидзе приехали в сумерках, пока добирались до общежития, где живет Сосо, совсем стемнело.

Они остановились перед пятиэтажным зданием.

- Ты постой тут, а я пойду за братом. Вот сумку посторожи.

Она скрылась в дверях общежития, а через минут пять оттуда вихрем вылетел здоровенный детина. Соандро сразу даже не понял, кто это. Здоровяк легко подхватил его, поднял, покружил и поставил.

- Кто это, Заира? Это Сосо? Не может быть!

Та смеялась.

Брат с сестрой стали переговариваться на языке немых. Что-то он спрашивал, и она, старательно что-то ему объясняла.

Сосо захлопал себя по бокам и снова накинулся на Соандро, что-то говорил ему на своем языке. Одно понял Соандро из всего этого, что он, Соандро, вообще-то молодец - по большому пальцу, который тот поднимал вверх.

Излив свои чувства, он неожиданно сорвался с места, на ходу что-то показав сестре руками, перебежал дорогу и юркнул во двор.

- Он сказал, что сейчас приедт.

- Слушай, в детстве он был тихий, спокойный. Сейчас прямо как сухой порох.

- Ингуш, знаешь, когда он изменился? Когда ты ему подарил кинжал. Бечера дети часто нас обижали, специально поиздеваться во двор приходили. Однажды Сосо как выхватит кинжал, кричит страшно - и на них - еле убежали, а я на нем повисла. Больше не задевали.

- Значит кинжал к хозяину попал, к мужчине.

Ворота того дому, куда побежал Сосо, стали раскрываться. Оттуда выехал старый «Москвич». На этом «Москвиче» Соандро и Заира к одиннадцати часам ночи добрались до родного дома. От денег водитель отказался, заявив, что он оплачивает долг: Сосо ему сделал стол и два стула - за эту поездку списал.

Свадебное торжество было скромным: сразу на второй день он позвал муллу и нескольких соседей. Их обвенчали. Был мовлат. Так неожиданно счастливо кончилась эта тяжелая история - на все воля Господа! В этом мире изредка бывает светлые дни и счастливые люди.

Эздел - цемент мужского общества

- Я знаю, Габис, ты не любишь говорить о своем боевом прошлом. Не буду к тебе приставать с расспросами о том, как вы сражались в горах с энкеведешниками. Пожалуйста, ответь мне только на один вопрос, и я уйду удовлетворенный. Это вопрос особый!

Габис похромал до угла комнаты, взял табурет и подал мне:

- Садись.

Сам сел на край кровати.

- Задавай свой особый вопрос.

- Меня интересует вот что… В Ингушетии и Чечне после выселения было много разных отрядов, но отряд Ахмада Хучбарова выделялся дисциплиной и братством. Я это слышал от многих. Как он этого добился?

- Эздел и справедливость…

- Но… Шадури пишет об Ахмаде чуть ли не как о звере в облике человека.

- Шадури - цепной пес, обязанный лаять и кусаться. За это ему наливали жирный деш.

Габис призадумался, ища в памяти что-то.

- Вот один случай из жизни Ахмада в самом начале его абречества. Ты знаешь, наверное, что Ахмад сильно поссорился с братом жены, стрелял в него, ранил, а тот наслал на него чекистов. Ахмад вынужден был уйти в абреки. В то время в горах находился отряд знаменитого абрека Бейали. Ахмад к ним и пристал. Был совсем молод, а те были люди возмужалые, повидавшие. Воспитанный в древних ингушских традициях, Ахмад не гнушался услужить старшим. Но те это не поняли. Вот однажды один из них приказным тоном послал Ахмада за водой. До Ахмада, наконец, дошло, что их отношения сошли с рельс эздела. Он схватил винтовку, щелкнул затвор и наставил на того, кто ему приказал идти за водой:

- Бери кувшин и быстро за водой! Повторять не буду - буду стрелять.

Абрек посмотрел на Ахмада и увидел гневный взгляд бесстрашного человека - стрелять будет!

- И Чолдарг станцевал, когда заставили, - попытался он перевести дело в шутку, нагнулся, взял кувшин и пошел к ручью.

А в пещере оставались еще двое его братьев, вооруженных до зубов.

Когда принесли воду, Ахмад отпил из кувшина один глоток и покинул их отряд, заявив:

- Я братаюсь только со справедливыми людьми - людьми эздела. Вы таковыми не являетесь.

Он также трепетно относился к чести и достоинству других. Его уважали и любили соратники и боялись враги… В отряде Ахмада были люди разных национальностей, даже русские. Он ко всем относился одинаково. За это они готовы были, не задумываясь, умереть за него.

Хасан Шишханов

Студент вернулся на летние каникулы в село Мужичи, что расположено в Ассиновском ущелье. Само село раскинулось на высоком левом берегу бурной Ассы, а дальше в сторону Алкуна тогда располагался лесопильный завод и отдельный поселок при нем, который тоже так и назывался «Поселок Лесопильный завод».

Природа собрала здесь все кавказские красоты: бурная река, дремучий лес, родники, горы и все что хочешь.

Как это назвать, когда явь превосходит самые невероятные грезы. Студент вырос в Казахстане, а мечтал о родине. Старики рассказывали, какая она прекрасная. Вот приехал, а она, Родина, оказывается, прекраснее всех рассказов.

Однажды, будучи уже в 9 классе он посмотрел кинофильм «Княжна Мэри». Кавказ! Чуть с ума не сошел. Фильм смотрел ежедневно, пока его показывали в селе.

К черту этого ломаку Печерина вместе с Грушничким, глупую Мэри и самого мудрствующего старого интервента Максима Максимыча! Кавказ! Горы! Глубокое ущелье, просвеченное косыми лучами солнца - образы его Родины! Домой! Домой - на Кавказ!

Было то счастливое время, когда те, что остались живы после обвала, вновь обретают Отечество.

В поселке Лесопильный Завод жил Шишханов Хасан, бывший абрек, молчаливый, необщительный, стареющий мужчина. Он работал на пилораме, тесал слишком толстые бревна, чтобы они могли войти в раму. Хасан был аккуратен в работе, вовремя совершал намаз и ни с кем без особой (производственной) надобности не разговаривал.

Его хижина - всего одна комнатка - стояла на горе. Вечером после сумерек, летом и зимой, там пылал костер. Домик свой он не топил даже зимой, хотя дрова - сухие, нарубленные и готовые - стояли тут штабелями. Он никогда не зажигал света. Странно жил этот человек, а может, доживал.

С порога дома дяди, у которого жил студент, в потемках видна была согбенная фигура, сидящего у костра долгими часами, до поздней ночи.

О чем он думал? Какие воспоминания маячили перед его взором? То знал сам Хасан и Господь Бог, но еще хотел это знать и студент.

Как к его измученному сердцу подобраться? Есть же где-то эта дверца. Должна быть.

- Хасан, где твой запасной топор, дай я его в мастерскую снесу наточить.

Хасан, не отрываясь от работы, кивает в ту сторону, где на бревне торчал топор.

В мастерской работал второй дядя студента Сулейман, очень добрый, мягкий человек.

- Воти, наточи этот топор хорошо.

- Знаю - это топор Шишханова Хасана.

Дядя оттачивал топор до такого состояния, что им можно было бриться. Студент шел назад.

- Хасан, смени топор. Тот, что у тебя в руках, затупился, а этот острый, как бритва.

Он менял топор, а затупившийся протягивал студенту, точно зная, что он с ним тотчас же пойдет в мастерскую. В благодарность - кивок и тихим голосом три слова:

- Благослови тебя Бог!

У него всегда была литровая бутылка свежей родниковой воды. Ее приносил юный друг. Студент приглашал его на обед. Хасан отказывался, никогда ни к кому не ходил в гости. Как ни старался студент, а сердце Хасана оставалось глухим, равнодушным. Так ему казалось.

Каждый пятничный вечер старик разносил по соседям большие с кулак куски сахара. Подавал саха, поворачивался и молча уходил. Но студенту помог один случай.

…Был яркий летний день. Во дворе Лесозавода люди разговаривали на ухо, потому что стоял шум. Звенели топоры, визжали пилы, дико свистели, завывали станки. Гулко тарахтела пилорама. И вдруг резкий обрыв этого шума - инженер отключил главный рубильник завода на обед. Но еще несколько минут шум стоял в ушах людей. Рабочие побрели к своим домам.

Хасан аккуратно завернул свои топоры в брезентовые чехлы, взял их под мышки и зашагал в сторону своей хижины. Тут его дерзко окрикнули:

- Яй, Шишханов! Стой, не уходи! Мы с тобой не докончили наш разговор, который начали в сорок седьмом.

Хасан резко повернулся, видимо узнал этот грубый голос.

- А-а! Гани, это ты? Тебя трудно узнать в нашей форме. Ну, прямо настоящий ингуш! Раньше ты носил змеиную шкуру. И усы.

Виляя между наваленными как попало бревнами, стремительными шагами к Хасану приближался пожилой мужчина плотного телосложения, на голове папаха, одет в синие галифе и гимнастерку, перепоясанный кавказским наборным поясом. Видно было по лицу, что он идет не на дружескую беседу.

В двух шагах от Хасана он остановился, и, жестикулируя, стал кричать:

- Ты думаешь, я тебе позволю жить на земле моих ноанахой? Забыл, как мы с тобой расстались? Быстро собери свои тряпки-шмотки и убирайся из Мужичей. Даю тебе ровно час времени.

- Гани, насчет земли: она принадлежит Богу. И я на ней буду жить, пока Он позволяет. Никуда из Мужичей я не уеду, теперь тем более. Твоего времени мне не надо. Я тороплюсь на намаз. Говори скорее, зачем пришел. Чего тебе от меня нужно?

- Я пришел выкинуть тебя из этого села.

- Ну, так выкидывай, раз ты за этим пришел.

Гани орал на весь завод, Хасан отвечал коротко и спокойно.

- Не уйдешь?

- Нет.

- Посмотрим! Через час от твоего сарайчика останется один пепел, а ты будешь выпровожен пинками за околицу.

- Это слова крикуна, Гани, а ты дело делай.

- Дело? Хорошо! Стой там, где стоишь, если ты мужчина.

Гани быстро зашагал в Мужичи.

Хасан стоял бледный, как вкопанный, глаза сверкали сталью.

На крики стали сбегаться рабочие со всех цехов. Первым пришел дядя студента Асламбек и его напарница по станку Маша.

- Хасан, кто этот человек? И что ему нужно от тебя?

- Асламбек, этот человек вспомнил наш давнишний спор и намерен сегодня закончить его. Вам не надо в это дело вмешиться.

Рядом с Хасаном встал двоюродный брат студента, сын Асламбека, тоже с топором в руке.

- Башир, ты что задумал? Иди на обед.

- Пообедаем. Хасан, потом, когда выясним, на что способен этот горлопан. Можешь на меня положиться.

Башир был парень плотный, крепкий, как молодой дубок, и не трусливого десятка. В поселке это знали.

С Верхних Мужичей по извилистой тропинке беглым шагом стала спускаться группа мужчин во главе с Гани.

- Он ведет ноанахой! Ва устаз, что же ты стоишь, Хасан, беги, спасайся! - Закричала испуганная женщина.

И тогда народ хлынул со всех сторон к месту скандала.

- Воти, у них оружие! - крикнул дяде студент. - Я сбегаю за ружьем.

Асламбек на миг повернулся и кивнул головой - разрешил. До дома не более сорока шагов. Прыгая через поленья и коряги, он влетел в дом, сорвал со стены ружье с патронташем и побежал назад.

Он взобрался на самый верх наваленного в беспорядке кряжа, переломил ружье и зарядил.

- Дядя Асламбек, эта кодла драться что ли идет сюда?

- Да, Маша, драться. Уходи подальше. Ты - женщина…

- Да ну, дядя Асламбек! Нам с Вами, что клеп колоть, что дуракам черепа колоть один хрен.

Маша нагнулась себе под ноги, подняла толстую буковую палку с метр длиной, взвесила в руке и осталась довольна.

- Как раз будет! Где наша не пропадала!

Еще несколько рабочих заявили о своем намерении защищать Хасана, стали расчехливать свои топоры.

Прибежал дядя Сулейман, завмастерской, уважаемый человек - единственный алим во всем ущелье.

- Асламбек, что здесь происходит?

- Вон те люди идут, чтобы напасть на Хасана. Их ведет некий Гани из Нясаре, племянник ихний.

- А что сделал ему Хасан?

- Я не знаю этого. Но Хасана в обиду не дадим.

Сулейман направился к тем, подняв высоко руки.

- Стойте! Заклинаю вас Кораном…

Молодой человек подскочил к Сулейману и истошно закричал и толкнул алима в грудь:

- Убирайся прочь! Ты вздумал сыграть нам свой мулланскй пяшк

*
? Мы ему сейчас покажем, как обижать нашего племянника.
- Давайте сперва разберемся. Всегда можно мирно разрешить дело.

- Твое дело читать молитвы на похоронах и все!

- В таком случа… - гневно сказал Сулейман. - Год тому назад вы избрали меня своим имамом. Какой я имам, если юнец, у которого на губах не высохло молоко матери, может меня толкать, как шального мальчишку? Выбирайте себе другого имама, которого будете слушать.

Народу собралось очень много, и все зашумели. Заводчане окружили отряд Гани, толкали и кричали до хрипоты.

- Что вы от него хотите? Да разве он способен кому-то обиду нанести. Он - молчун.

- Если вы мусульмане, слушайтесь алима!

- Конкретно за что вы хотите с ним поквитаться?

Тут Гани ловко вскочил на бревно и оттуда заговорил:

- Вы не знаете, что это за человек. Он - бандит! С тысяча девятьсот сорок четвертого по сорок восьмой год он с оружием в руках сражался против нашей родной партии и Советской власти. В сорок восьмом мы его арестовали, он получил десять лет.

- Вы меня не арестовали, - возразил Хасан, - меня, больного, в беспамятстве подобрали у дороги солдаты. А ты хотел мне голову отрезать, чтобы сдать в НКВД, потому что за головы наших людей вам давали медали. Потом пришел офицер, тебе не позволил. Прямо во дворе НКВД в Галашках мой брат Якуб сдался. Тебе не достались наши головы. Но ты нас там пытал. А мальчика из Алхасты ты убил ударом плетки по голове. На конце плетки был свинцовый кружок, попал в висок и убил. Амани не было и полных пятнадцати… Если уж взялся рассказывать - рассказывай все. Рассказывай, как ты бежал…

В отряде Гани произошло замешательство: одни подходили к Хасану, извинялись за свою поспешность, другие просто разворачивались и уходили, стыдясь своего поступка.

- Дяда Асламбек, а что драки уже не будет? - разочарованно спросила Маша.

- Нет, Маша, не будет, Слава Богу!

- А по мне бы не мешало чуточку поразмяться. Я уже приметила, кому ребра помять - тому дуралею, что орал с бревна. Он бы у меня мягкий сделался.

Заводчане посмеялись от души и стали расходиться. Хасан стоял до тех пор, пока упирающегося Гани не увели возмущенные ноанохой.

- Башир, до последнего вздоха я буду помнить твой поступок, когда ты встал бок о бок со мной, готовый ко всему. Не знаю, что еще тут говорить. Асламбек, вы достойные потомки своих предков. - Потом он взглянул вверх. Студент преспокойно доставал патроны из стволов. Хасан помотал головой и пошел вверх по тропинке к своей хижине.

Студент почувствовал, что нащупалась ручка дверцы к сердцу Хасана. После обеда он принес ему из инструментальной мастерской наточенный топор. Хасан, не отрываясь от работы, спросил:

- Ходил вчера на стрельбище?

- Ходил.

- Выиграл?

- Нет. Проиграл банку пороха. Я плохо стреляю.

- Ты часто проигрываешь?

- Почти всегда. Они все опытные охотники, метко бьют.

- Ты бы хотел научиться?

- Очень.

- Я тебя научу. В воскресенье приходи ко мне со своей одностволкой.

В двух- трех километрах от Заводского поселка вверх по Ассе был высокий обрыв. Это и было наше стрельбище. Любители пострелять и охотники собирались там после рабочего дня и в воскресенье. Пристреливали новые ружья, стреляли на спор. Такими соревнованиями руководили одноногий охотник Михаил, Муса и Салман, признанные как самые справедливые судьи. Про Михаила говорили, что ноги его лишил медведь. Но он был такой заядлый любитель леса, что продолжал охотиться и с протезом вместо ноги.

Стрельбище было оборудовано всем необходимым. У самого обрыва охотники поставили щит из толстых досок на двух столбах, благо стройматериала во дворе завода валялось, сколько хочешь. Поодаль от щита была устроена длинная лавка для отдыха со столиком для судей. Судьи были очень строги в соблюдении правил безопасности. Выпившего категорически к стрельбищу не подпускали. Разрешалось только гладкоствольное оружие любого калибра.

На расстоянии сорока, пятидесяти и семидесяти шагов от щита в землю были вбиты колышки-рубежи. Заряжать ружье разрешалось только на боевом рубеже.

На стрельбище приходили стрелки из Верхних и Нижних Мужичей, из Заводского поселка, из Алкуна, иногда даже из Галашек.

Пустая пальба не допускалась. Прежде чем войти на рубеж, стрелок ставил на кон (перед судьями) заклад: банку пороха, двадцать пять пуль, пачку печатных патронов, двадцать новых медных гильз, коробочку капсюлей - или, или, или.

Один из судей объявлял:

- Выходит (допустим) Султан из Верхних Мужичей. Он вызывает на соревнование (допустим) Муссу из Алкуна.

Не принять вызова считалось позорным. Вызываемый тоже ставил свой заклад перед судьями. Первым стрелял вызвавший.

К щиту крепилась новая мишень, судьи откуда-то их брали в достаточном количестве. Стреляли только стоя. Победитель забирал оба заклада, но прежде судьи с обеих снимали боал (судебные издержки): с банок пороха - по пять мерок 16-го калибра, с пуль - по две штуки, с пачки печатных патронов - по одному, а с коробок капсюлей - по 25 штук, с медных гильз - по 3 штуки. Такое обложение никому не было в тягость, зато на стрельбище был порядок.

На каникулах студент повадился туда ходить и за неделю остался без всех своих охотничьих запасов, «прострелял» все. Да, эти охотники промаха не давали, то были стрелки-профессионалы. Студент перестал верить в свой глаз, хотя очень любил это дело.

В то воскресенье студент пошел к Хасану со всем своим скудным охотничьим снаряжением. Они сели в комнате за низенький стол.

Обрисовать вам интерьер этого жилища? Пожалуйста. Вдоль одной стены лежак из досок. На нем матрац, одеяло и свернутая шуба вместо подушки. В углу, прямо на полу, две алюминиевые чашки, кружка, стаканы и ящик для продуктов. Все.

Он достал все патроны из патронташа и поставил на столик вряд. Вытащил из них пули, положил их отдельно. Покачал головой.

- У тебя пули одни больше, другие меньше. Эти, что меньше, не попадут точно в цель с расстояния сорока шагов. Лучше всего те пули, которые проходят через ствол впритык, не болтается из стороны в сторону. Вот смотри.

Он зажал конец ствола пальцем, а со стороны патронника бросил одну из моих пуль. Пуля легко катилась вверх и вниз. А когда Хасан взялся за оба конца и потряс, пуля стучала о стенки ствола.

Потом он добрался до пороха:

- Чем меряешь?

- Наугад. Иногда наперстком.

- Меряй специальной меркой - крупицу в крупицу. Порох - это сила. Слишком много силы - пуля вверх летит, мало - вниз. Для точной стрельбы - мера. И учти: самый лучший порох - черный.

Кое- как из всего, что у меня имелось, он собрал одиннадцать зарядов.

- Вон на сучку висит консервная банка, видишь?

Дверь была открыта, в шагах десяти росла алыча. На ней кто-то повесил пустую банку.

- Вижу эту банку.

- Прицелься отсюда и спусти курок.

- Как?

- В холостую, без патрона.

Я это сделал.

- Ты раньше моргаешь, потом нажимаешь. Когда происходит выстрел, глаз должен быть открытым.

Целый час он учил студента «держать» глаз.

- Кажется твой глаз перестал моргать. Пойдем.

Он положил в карман куртки кусок хлеба и сыр. Они пошли в сторону Датыха. Студенту показалось, что они долго шли. Кругом горы, заросшие густым буковым лесом. Здесь был такой почти квадратный ров. Хасан объяснил:

- Это такое место, которое глушит выстрел. Будешь приходить сюда тренироваться. Зачем привлекать внимание людей? Среди них есть разные. Аькхи есть. Эта власть не хочет, чтобы мы научились стрелять. Но мужчина должен научиться метко стрелять. Может наступить день, когда ему это очень понадобится. Многие ошибаются в этом.

Хасан нашел круглую плитку из песчаника размером с шапку, вставил ее в стенку рва, отмерил пятьдесят шагов и выстрелил. Камень разлетелся вдребезги. Собрав осколки, они определили, что пуля попала почти в центр. Потом он поставил точно такой же на то же место, отмерил шестьдесят шагов и выстрелил - результат тот же.

- Это очень меткое ружье, хотя и гладкоствольное.

Оставшиеся патроны расстрелял студент с разных расстояний, начиная двадцати пяти шагов. Он то попадал, то не попадал, но с тридцати шагов всегда попадал.

- Стрельбу производят три органа: глаз, сердце, рука. Если они устают - промахиваются. Прицелился - стреляй. Сделаешь себе дощечку с колышком и мишени.

В тот же вечер студент купил себе мерку для пороха, пулелейку и две банки дымного пороха.

В течение месяца студент в одиночку приходил в ров на стрельбу, анализируя каждый выстрел с учетом того, чему его учил Хасан. Каждый вечер получал новый урок.

За две недели до начала занятий в институте теплым августовским воскресением заявился на стрельбище. Стрелки как раз только начинали собираться. Судьи уже были на месте.

Молодой заводчанин, недавно купивший новое ружье с магазина, памятуя о студенте, как о неудачном стрелке, поспешил вызвать его, выставив печатную пачку патронов. Студент подошел к судьям и поставил перед ними банку дымного пороха.

Прогремели два выстрела, один за другим. Студент преспокойно забрал заклады.

Стрелок- заводчанин вскипел:

- Это нечаянное попадание. Вызываю его повторно.

Новая пачка патронов. Студент молча поставил банку пороха и отошел.

Заводчанин выстрелил и, положив ружье на землю, сам побежал очертить пробоину, не доверяя мальчику. Оттуда он крикнул:

- На линии 5 и 6. Стреляй ты. Посмотрим.

Он, радостный, вернулся назад. Студент занял его место, прицелился и выстрелил. Мальчик побежал за мишенью. Судьи склонились над бумагой.

- Чуть ли не в очко, на линии 8. поверить трудно! Прекрасный выстрел! - Констатировал Михаил, - ну, прямо ворошиловский стрелок! Забирай свой трофей.

В тот вечер еще четверо лучших стрелков ущелья вызывали студента. Когда очередной раз студент вышел на выстрел, Муса толкнул локтями Салмана и Михаила: мол обратите внимание на стойку стрелка. Те в ответ пожали плечами и сделали понимающие мины: да, действительно, тут чья-то школа, а не простое везенье.

Последний из проигравших заявил, что, видимо, у студента в ружье нарезной вкладыш, пусть покажет своей ружье. Услыхав такое обвинение, студент положил ружье на стол перед судьями. Первым взял ружье Михаил, переломил и глянул в ствол на свет.

- Обыкновенная советская гладкостволка. Смотри сам, обвинитель. Вот дата производства - 1953 г., Тула.

Тот посмотрел, но продолжал твердить свое:

- Нарезы не видны из-за нагара от черного пороха.

Михаил попросил подать ему тонкий прут, остругал его, намотал тряпочку на один конец - получился шомпол, прочистил и снова глянул в ствол, усмехнулся и передал ружье Салману, Салман посмотрел и передал Мусе, а Муса - «обвинителю», канал ствола блестел зеркальной хромированной поверхностью, и никаких нарезов. Проверили пули - они были круглые, как у всех.

- Да откуда он взялся такой меткий? Значит у него такой джей!

- Это верно, - подтвердил Муса, - джей у него есть и даже два - умение стрелять и меткое ружье.

В тот вечер студент вернулся домой с богатой добычей. Когда-то над его неумением эти охотники тихо посмеивались, теперь он их накажет - у него будет полный рюкзак охотничьих припасов, он их ощипает.

- Ты затмил славу Хучбарова Ахмада, - сказал на другой день Хасан, - во всем поселке только и разговоров о твоей меткости.

Студент почувствовал, что друг почему-то это не одобряет.

- Я вчера не промахнулся ни разу. У всех выиграл.

- Отыграл, что у тебя отняли тогда?

- Отыграл.

- Ну, не ходи туда больше.

- На стрельбище?

- Да. Не ходи. Ты свое доказал. Что еще?

Это было против его намерений. Студент был молод, а эти охотники когда-то задели его самолюбие. Он хотел заставить их признать его самым метким стрелком ущелья.

- Не ходи. Зачем тебе столько пороха и патронов. Скоро поедешь в Грозный на занятия… И еще такое дело: наша дружба не понравится кое-кому. Тем более не понравится, что ты учишься стрелять. Наши губители не хотят, чтобы их жертвы умели обороняться и зорко следят за этим. Научился сносно стрелять - и держи это про себя. После работы пойдем ко мне чай пить.

Он так понял, Хасан приглашает его к себе, чтобы не пошел на стрельбище. Ладно, он не пойдет.

Угощение было поистине царское: огурцы, помидоры, лук и курдюк, который каждый поджаривал на костре, нанизывая на шампур, по своему вкусу. Потом пили индийский чай, его тоже каждый наливал сам себе: чайник с кипятком пыхтел на огне паром, а заварочный доходил в горячей золе, рядом с костром.

- Хасан, как человек становится абреком? И что это значит быть абреком? Я хочу знать.

- Зачем тебе это? Слава Богу, ты можешь провести свою жизнь мирно,… хотя кто его знает, что на ум придет гяурской власти…

- В народе ходят легенды о знаменитых абреках: про Баймурзиевы, про Хучбарова и других. Я читал старые газеты, там вас называют бандитами, а народ - абреками. Под словом абрек на Кавказе понимается беглый человек, борющийся с властью чужаков. Абрек храбр, честен и благороден. Я знаю что ты, Хасан, три года воевал, был тамадой тоабы *. Потом ты попал в плен. Как это случилось? А зачем мне это? Вы вели самую честную, самую справедливую войну на белом свете. Вас было единицы - их десятки тысяч. Враги посадили сотни умных, образованных и коварных писак, чтобы очернить и вас и вашу священную войну. Из-под их пера сочится зловонный яд, этим ядом они плюют в вашу священную борьбу и в тех кого вы наспех закапывали. Пройдут годы, вырастут новые поколения. Они спросят: что было? Им представят то, что о вас написали враги, и наши люди поверят в это, если не будет представлено другое повествование, правдивое - все как было на самом деле. Неужели, Хасан, ты хочешь, чтобы о тебе и тех, кто сражался с тобой бок о бок, осталась дурная память, как о бандитах и ворах?

Студент понял, что задел важную струну души.

- Ты будешь писать?

- Буду.

- Я слышал, что писатели получают большие деньги.

- Да, те, которые пишут ложь, а те, которые пишут правду, получают тюрьму.

- Ты правильно сказал. В Магадане со мной сидел один такой, но это был русский… Я не знаю, с чего начать… Нас в семье было трое: старшая сестра, что была замужем за галашкинским ингушом, я и младший брат Якуб. Родители умерли еще до войны. Я был женат и имел сына, которому к тому времени исполнилось тринадцать. В Хилдахре отец считался состоятельным человеком. Но потом его буквально ограбили. Увели отару в тысячу овец, двадцать две дойных коровы, три лошади, выгребли всю кукурузу, что была куплена про запас. Советская власть так обошлась с трудягой-отцом. Хотели куда-то выслать, но он заболел и умер дома. Война власти с народом… поверь мне, это государство все время воюет с мирными людьми, с теми, кто хочет иметь обеспеченную жизнь… Отцу удалось припрятать в горах немного овец. Вот что осталось нам с Якубом от отцовского наследия - сто овец и старая корова, которая давала больше навоза, чем молока. Овец держали в горах, за ними смотрел Якуб, как младший, но я часто навещал его, а иногда отпускал на целую неделю повеселиться, сам оставался с овцами. Якуб очень любил ловзар *.

Накануне перед нашим выселением, брат отгулял всласть целых девять дней. В Среду, значит, получилось это страшное дело, а в четверг я подошел к своему хутору, ничего не зная об этом. Что-то странное чувствую всем телом. Гляжу - ворота нашего двора широко открыты и там страшная возня. Вхожу во двор - там какие-то люди нагружают наши вещи. Один в военном, остальные в гражданском, но у всех за плечами винтовки.

- Эй, что вы делаете? - закричал я на них. - Это мой дом!

Военный обернулся, страшно удивился и стал снимать со спины винтовку. А у меня на поясе за спиной кремневый пистолет. Я выстрелил раньше, чем он достал свою винтовку. Оружие выпало у него из рук, закричал и сел. Я опять выскочил со двора и убежал. Место это покрыто пустыми кустарниками, беглецу есть, где скрыться. Они стреляли, преследовали до леса и отстали.

Я ничего не понял. Где мои домашние: жена и сын? Почему чужие люди без спроса нагружают на возы мое имущество?

Забил в свою кремневку новый заряд и по-над лесом направился к другому концу хутора. Вот дом лесника Жамурзы. Никого во дворе, никого на улице. Странно, как это можно в такое время дня удержать мальчишек в доме? Тут что-то не так. Я перебрался через плетеный забор, крадучись подошел к дому. Тишина. Абсолютная тишина. Створки окна открыты. Я заглянул во внутрь. На полу валялись разные старые вещи, у противоположной стены стоял большой шкаф. Я влез в окно, обошел все три комнаты - никого.

- Жамурза. Ва-а Жамурза!

Дверца шкафа скрипнула и приоткрылась. Я чуть не выстрелил. Признаюсь тебе, студент, мурашки страха прошли по спинному хребту. Из шкафа вышел сам Жамурза с винтовкой в руке.

- Ты, Хасан? Ты тоже не поехал?

- Куда?

Тут Жамурза рассказал о случившемся.

- Всех погнали, всех?

- Всех чеченцев и ингушей.

Оказывается, шкаф у Жамурзы был не простой, а хитрый. Днище откидываешь… - и в подполье. Никому такое и в голову не придет.

- Ты заметил пол во всех комнатах?

- Да, дырки от пуль.

- Я успел юркнуть вниз и прикрыть крышку, как они вошли. Один из них весь диск автомата выпустил, но меня не задело. Я вдоль фундамента вытянулся. Простреливали полы на всякий случай.

Под вечер мы с Жамурзой выбрались из хутора. Что тут делать в опустевшей стране?

Жамурза пришел со мной к отаре, он до конца оставался верным товарищем. Через месяц, после Галашкинского боя, к нам присоединились Борзов Малхсаг, Чанги Каци и Бейали Гуров…

Ни одному из нас не в чем друг друга упрекнуть… Жамурза жив.

- Что было дальше?

- Дальше. В начале сорок седьмого года я сильно заболел, все тело покрылось красными пятнами и гнойниками. Меня бросало то в жар, то в холод. Иссякли силы. Не мог ходить. Я стал обузой для тоабы. Однажды ночью я тихо встал и ушел от товарищей. Мне надо было добраться до одной женщины, которая хорошо разбиралась в болезнях. Но в этом месте шли бои между каким-то отрядом абреков-мстителей и энкеведешниками. Я оказался в безвыходном положении. Будь что будет! Я вышел на большую дорогу.

Тут мне стало плохо. Я лег на обочину, а винтовку положил рядом. Меня подобрали солдаты, привезли в Галашки… Энкеведешники хотели мне голову отрезать на медаль, но тот офицер воспротивился. Это был офицер из армии, а не энкеведешник. Меня вылечили и судили, десять лет дали… все.

Хасан замолчал. Студент поправил дрова в костре. Воображение рисовало картины драматических событий, что происходило в этих лесах и горах, после того, как народ был изгнан: кровопролитные бои, засады, тяжелые раны, которые просто гнили, потому что их некому и негде лечить, болезни. Одинокие безымянные могилы в диких чащобах.

- Ты сказал, что Жамурза жив.

- Да, он вышел из леса в прошлом году, попал под амнистию. В том же доме живет. Женился, жена русская, хорошая женщина.

- У Жамурзы жена русская? А-а, наверное, это лагерная жена. Но… он же не сидел.

- Здешняя… вернее, почти здешняя. Я не хотел об этом говорить, о чужих женщинах не говорят, но ты будешь думать почему Жамурза не нашел себе жены из своих… Знаешь кто она? Дочь русского князя. При царе он полковником был. В революцию пришлось бежать. Они переоделись в бедные одежды и жили в селе у бывшего слуги, далеко от родного дома. Но кто-то и тут их признал. Нагрянули большевики, убили князя, сына и мать. А девочку-малютку не нашли, как раз ее дома не было, говорят, играла с деревенскими детьми. Люди спрятали ее, а то расстреляли бы. У них мысль такая была у большевиков - уничтожить под корень всех людей благородной крови, всех умных, образованных, служителей Бога, чтобы в живых остались одни глупцы и проходимцы. Девочка пошла, скитаясь по белому свету, жила в разных семьях, кормилась милостыней. Таким образом через 10 лет оказалась в наших местах. Иноязычных она боялась, а казаки милостыню не подавали, прогоняли. У них это не принято. Летом она пряталась в лесу, а зимой побиралась в городах. С наступлением весны - опять в наши леса. Тут однажды она встретила старушку-армянку из Буро, которая собирала целебные травы. Девочка, вернее уже девушка, привязалась к ней. Эта армянка научила ее лечить людей травами. Через четыре года старушка умерла, а Дуня по сей день продолжает лечить людей. Она еще умеет взглядом остановить зверя. Это я к ней шел, когда в лесу заболел. А с Жамурзой так получилось: он был ранен в бедро, она его лечила… И сроднились… Как всегда это бывает… У них дочь растет…

- А остальные?

- Они ушли в Мир Праведный. Первыми были Малхсаг и Чанки. Они ушли при мне. Очень интересный человек был Чанки, грамотный. Думал книги писать, как ты, да не судьба. У меня сохранилась его тетрадь, где разные сильные дуа, молитвы и какие-то записи. Я не разбираюсь в этом, читаю еле-еле по буквам.

Он встал, ушел в дом, вернулся с самодельным блокнотом сшитым из школьных тетрадей, сложенных вдвое, видно чтобы удобнее было носить в кармане.

Студент придвинулся поближе к огню. Листая эти истрепанные листы, у него дрожали руки.

Действительно, в начале шли душеспасительные аяты из Корана и дуа, потом записи самого Чанки. Писал он латиницей на родном языке, красивым четким почерком химическим карандашом. Ошибок почти не было.

Студент сложил тетрадь, положил себе на колено и прикрыл ладонью, задумался.

В неожиданном порыве Хасан резко повернулся и прикрыл своей рукой руку студента и потряс ее:

- Оказывается, я совсем тебя не знал. Ты намного глубже, умнее и дерзче, чем я считал. Я рад. Ты же не один такой. Теперь и умирать не страшно: вижу, не весь дух выбили из наших людей. Эту тетрадь можешь забирать с собой. Потом я много чего тебе расскажу, если Аллах продлит наши дни.

* * *

Как назвать эти записи? Это, не повесть, не поэма и не философский трактат. Тут всего понемногу из многого пережитого, чистого и честного. Студент подумал, что вернее и честнее всего будет назвать это натурально «Тетрадь записей мстителя, поэта и мыслителя Чанги Каци» (В скобках даны краткие комментарии. На первом листе очень странные записи, тут даже арабские буквы употребляются.

Записи Чанги Каци

Между Алкуном и Мужичами мы сделали засаду и побили истребительный отряд из двух военных и трех истребителей в гражданском. В заплечном мешке обоих военных мы нашли по одной голове - мужчины и женщины. Голова женщины была острижена. Один из гражданских был тяжело ранен в плечо, но жив.

- Где тела? - спросили мы у него.

- Обещайте жизнь - скажу.

- Говори, если будешь честен, мы больше тебя не тронем.

- Тела лежат за школой в Алкуне.

- Кто остриг женщину?

- Энкеведешники.

- Для чего?

- Чтобы выдать за голову мужчины. Они выбирались из гор. Муж и жена. Оружия не было. Сказали, что идут в город, чтобы их отправили к родным, сказали, где оставили свой скот: овец и буйволов. Мы ночевали в школе, а утром сержант приказал… отвести их за школу и…

Этого отпустили, как обещали. Головы супругов соединили с телами и похоронили в приметном месте.

Я в детстве любил читать книга о том, как европейцы заселяли Америку. Индейцы снимали скальп с убитого врага. Скальп - это кожа с головы вместе с волосами. Чем отличаются наши энкеведешники от дикарей?

* * *

Господи, почему так несправедлив этот мир? Мы тут живем, общаемся - государства с государствами, народы с народами, просто люди с людьми. Так неужели здесь должно безраздельно царствовать зло? Почему нет такого Большого Суда, куда обиженный может пожаловаться на притеснение и получить удовлетворение? Неужели единственными аргументами против тирании являются порох, свинец и кинжал? Почему молчит Совесть Человечества?

* * *

Да я в прошлый раз говорил о Совести Человечества? Смешно говорить о Совести Человечества, когда оно, человечество, в этой войне закопало в землю миллионы, миллионы самых молодых и сильных своих мужчин, сожгло дотла сотни тысяч городов и сел, пустило по миру много обездоленных стариков и сирот. И каждый же из сторон считал, что он исполняет священный долг. Нет, справедливости на земле нет, и не будет. Я сомневаюсь, что у людей есть верное понятие о справедливости. Наши отцы были правы, когда завещали потомкам никогда не расставаться с черным оружием. Они никогда не говорили просто так - изрекали проверенную веками истину.

Я тоже когда-то считал, что есть нечто единое целое, именуемое человечеством. Это выдумка пишущих людей. Человечества нет. Есть группы людей, сбитых в стаи, враждующих друг с другом. Слабых поглощают. Сильные ждут момента, чтобы нанести смертельный удар сопернику.

А зверь как поступает? Точно так же. Значит между людьми и зверями нет разницы? Просто звери честнее людей, ибо они не умеют оправдывать зло лживыми языками: голод принуждает их охотиться - они выслеживают, ловят и съедают жертву.

* * *,

Наш лесной лагерь окружили. Нам удалось с боем вырваться. Тяжело ранен Жамурза. В сознании он стискивает зубы и молчит. Когда теряет сознание, кричит и стонет от боли. Идет дождь. Кажется, что лес растет, растет на дне моря. Этот дождь помог нам скрыться от преследования, но что делать с раненым? Ему хуже и хуже. Мы промокли до костей. Мы-то здоровы, а раненому каково?

И вот пришла мне мысль обратиться за помощью к Богу.

Сперва обдумал все, потом совершил небесной водой омовение, исполнил короткий намаз и произнес такой дуа:

- О, Вседержитель! Мы дети изгнанного из отечества народа, гонимые и преследуемые врагами, обращаемся к тебе за помощью. Взгляни на нас, Милосердный! У нас раненый. Он страдает и никто из нас не может дать ему ни облегчение, ни исцеление. Ты Обладатель неисчерпаемых океанов Милосердия, Добра и Щедрости! Удели нам, несчастным, щедрой рукой спасение. Ты скажешь «Кун! *» - и то, что должно случиться - будет. Скажи, о Справедливый, «Кун!» в нашу защиту! Амин! Ангелы небесные, спускающиеся с каплями дождя, донесите наш дуа до Великого Трона!

- Амин! Амин! - Произнесли мои товарищи.

Я обулся и сел рядом с остальными. Они смотрели на меня с удивлением, только Хасан проговорил:

- Чанга, твой дуа согрел мое сердце. Аллах нас не оставит.

Мы кое- как укрыли Жамурзу от дождя, а сами и не пытались. Просто плотнее прижались спина к спине, образуя круг с винтовками на коленях… и, вы поверите, -мы заснули! Устали. Третий день уходили от преследования.

* * *

- И-и! Бедненькие. Несчастненькие. Устали, истомились! Загнали вас, как зверюшек!

Пытаюсь открыть глаза, а веки такие тяжелые, а сон такой сладкий.

- Открой, милый, глазки-то. Открой, родимый!

Открываю… Передо мной стоит… женщина с мешком за плечами, а в свободной руке держит жердочку. Глаза небесного цвета лучатся в доброй улыбке, как цветки ромашки.

- Отрыл глазки-то? Тяжелы! Ну, не пужайся! Я - Дуня-Колдунья. Слыхал про меня? - спрашивает на русском языке.

- Нет, - признался я честно, - ты… Вы как попали сюда?

- Я живу тута.

Она низко нагнулась и заглянула в подобие шалаша, который мы соорудили над Жамурзой.

- Поранили бедолагу?

- Да… - я чуть не сказал «бабушка», но она не была старой.

- Ножку повредили, супостаты? Шастают, шастают - мало им кровушки, безбожникам! Буди, пойдем отсель.

- Куда? - удивился я.

- Туда, родненький, где огонек горит, где теплее тутошнего. И этому тут не место. А то умрет ведь! Да не пужайтеся, несчастненькие. Нет у меня зла на вас.

Опишу ее одежду. На голове валяная кавказская шляпа, которую носят косари (Мы называем «Мангал-кий»). Большое шерстяное старое одеяло с дыркой для головы посередине: и спина и перед прикрыты от дождя и ветра, брюки-галифе и солдатские ботинки.

- Буди уж, чего медлить-то.

Я начал расталкивать товарищей:

- Просыпайтесь! Нас в гости зовут. За нами пришли.

- Ты говоришь о Мулкулмовте *? - Сквозь сон спросил Малхсаг.

- Я говорю о женщине, которую послал Бог и говорю серьезно. Скоро наступит ночь, нам надо торопиться. Она приглашает нас к своему огню. Понимаешь - к огню!

Тут я вспомнил свой дуа и закричал:

- Вставайте! Она… Ее Аллах послал, кто бы она ни была!

Четыре новых удивленных пар глаз уставились на эту странную фигуру.

- Не признали Дуню-Колдунью! Чего стоять-то? Берите своего страдальца, да пошли поскорее, а то вы тут наследили, даже ливень не смог все смыть, как ни старается.

Она пошла вперед широкими шагами, мы за ней. Малхсаг догнал нашу нежданную добродетельницу и ухватился за мешок и жердь:

- Дай, мать, это понести мне.

Она безропотно уступила, но заметила:

- Жердь держи на весу. Не волоки по земле, не следи, - потом она повернулась, - ты как меня назвал?

- Матерью. Разве плохо?

- Хорошо! Ты первый, родненький, за столько лет добрым словом назвал. Дай отблагодарю-то.

Она чисто по-детски утерла рукавом губы, ухватила обеими руками Малхсага за лицо и чмокнула в глаз.

- Вы вторая женщина, которая целовала меня, первая - мать.

Она махнула обеими руками, как курица, которая стряхивает с себя дождь и быстрее зашагала вниз в лощину, по которой текла неширокая речушка.

- Идите по речке. Оно скользко, неудобно, зато без следов.

Шли долго, часа четыре-пять. Лощина ссужалась, превращалась в овраг. У самого тупика мы втиснулись в узкую щель, отходящую вправо, и оказались в темном пространстве.

- Не пужайтеся. Сейчас свет будет, - успокоил нас голос из глубины полной темноты. - У меня тут целый коробок спичек. На такой случай - приход гостей - потратим одну, а то можно бы огонь разворошить да сухих палочек подбросить, но долго ждать.

Спичка загорелась, высветив округлую нору шагов на десять.

- Вот и светильник. Что твое эклектричество!

Действительно, светильник, глиняная чашка с толстым ватным фитилем на боку, показался нам очень ярким. Мы находились в глиняном гроте. Пол был ровный. Повсюду со стенок свисали пучки трав, какие-то коренья, гроздья лесных плодов. В ряд стояли плетенные корзины, доверху наполненные чем-то. Здесь было сухо.

- Располагайтесь тута. Гостиная. Травка свежая, сухая, куда твоей перине до ней. А жердочка где?

- Я у входа ее бросил.

- Ой, не надо было там бросать, сюда нести следовало.

- Было темно, - извинялся Малхсаг. - Я принесу.

- Принеси уж, принеси, сыночек названный.

- Спасибо

- За что спасибо-то?

- За то, что сынком назвали. Думаю, мне здесь будет тепло, сытно. Вы не бойтесь: женщина, родившая меня, ревновать не будет.

- Ай хитрюшенький! Какой подлиза! Ну, иди за жердью-то.

Она разворошила золу в очаге, бросила туда сухих листьев. Когда вспыхнуло пламя, подбросила еще тоненьких палочек, загорелся жаркий огонь.

- Сушится у огня будем по двое. - Приказал тамада, - Бейали и Малхсаг первые. Якуб на дежурство у входа. Чанги, ты посмотри наши продукты.

Наша хозяйка повесила на огонь маленькое железное ведерко с водой. Малхсагу наказала ту жердочку топориком порубить на короткие поленья. Для этого рядом с очагом стояла дубовая чурочка.

Чанги стал доставать из сумок наши припасы. С копченым курдюком и сыром ничего не приключилось, но кукурузные сискалы и толокно превратились в тесто.

- Не кручиньтесь. Не беда, -сказала женщина, - бросим в кипяточек - каша получится, сдобрим жиром - самая настоящая горячая похлебка будет.

У огня стояли два глиняных горшка, один большой, другой поменьше. Когда они вскипели, она туда набросала разных трав. Нас напоила из большого горшка по деревянной чашке:

- Пейте, чтобы простуда отпала. А то промокли. И этому страдальцу дайте. Потом я другой еще травки дам ему, чтобы боль утолить. Рана-то сквозная?

- Нет. Пуля сидит в бедре. - Ответил Малхсаг.

- Ай, беда! Мучает она его. Вынуть надо бы. Напоим вот травкой волшебной, посмотрим, куда она угодила, дура свинцовая. Авось вытащим. Недаром казачки прозвали меня Дуней-Колдуньей.

Жамурзу уговаривать не пришлось, когда ему объяснили, что это лекарство против сильной боли.

- Я думал горькое будет. Вкус особый и пахнет по-своему… - облегченно вздохнул раненый, - на сон тянет…

Никаких приспособлений у нее не было, кроме железной спицы, которой женщины вяжут шерстяные чулки. Она дезинфицировала ее, поливая жидкостью из пузатого флакона.

- Снимите штанишки-то, да на бок поверните, больным бедром кверху. Ой, как опухла-то, вздулась!

У нее были длинные тонкие пальцы. Ими стала осторожно поглаживать вокруг раны. Присев у изголовья Жамурзы, нагнулась к самому уху, тихим нежным голосом заговорила:

- Ты потерпи, родной. Чуть потерпи, если больно будет. Хорошо? Не думай о боли.

Жамурза кивнул головой и сонно произнес:

- Хорошо…

- Я нащупаю, где засела эта злодейка. Ты сильный, ты вытерпишь! Вытерпишь ведь?

- Вытерплю…

- Дуню-Колдунью матерными словами не будешь ругать?

- Не буду… Наши матерно не ругаются…

Когда она опустила кончик спицы в отверстие раны, у меня мурашки пошли по спине. Я посмотрел на Хасана, тот уставился в землю

- Еще чуть-чуть потерпи. Вот мы добираемся до нее. Ты сильный, крепкий! Пульке ли свалить такой дуб? Поживем еще, походим ножками по Божьей земле, на зло большевикам-душегубам. Вот она, вот! В кости застряла, кончиком-жалом своим впилась.

Я искоса посмотрел туда, она, все так же нежно поглаживая левой рукой вокруг раны, осторожно вытянула спицу, внимательно осмотрела ее.

- Глубоко сидит, злодейка, потому рана вспухла и вздулась. Придется примочки ставить, а как опухоль спадет, расшатаем ее и выдавим оттуда… ты согласен, родненький.

- Да, - отвечал Жамурза сонными губами.

- Ты пока не спи, хорошенький, поешь сперва, тебе силы нужны. Вот каша-варево поспело, покушаешь, если я попрошу? Сама с рук своих и покормлю.

- Покушаю…

Она зачерпнула готовую кашу из чуреков и кусочков курдюка, налила в глиняную чашку. Долго охлаждала, помешивая самодельной ложкой.

- Ты спишь уже?

Жамурза кивнул утвердительно, а потом, как будто раздумав, мотнул отрицательно.

- Вот, вот! Ты вроде спишь и не спишь. Открой ротик-то. Ай, ладная кашка получилась, сытная да вкусная! А пахнет как сдобно?! Запахом сыт будешь.

К нашему удивленью, она скормила раненому Жамурзе всю чашку до дна. Жамурза охотно ел с ее рук.

- Теперь спи. Боли не будет. Будем ставить примочки. Отдыхай, я гостей покормлю. А ночью…

Действительно, варево оказалось удивительно вкусным, и не удивительно: двое суток мы уходили от преследования под проливным дождем, имея с собой тяжело раненого товарища. До еды ли было?!

На завтрак хозяйка нас поила травяным чаем с медом.

- Это мед диких пчел? - Спросил Малхсаг.

- Нет. Диких пчел я не находила, живу уж сколько в лесу. Медом одарили меня казачки, которых я вылечила от разных хворей.

- Казачки? Какие казачки?

- Там внизу из станицы. От моей горы до станицы четыре километра всего. Мою гору они прозвали Страшной.

Для нас это было тревожной новостью, все переглянулись.

- Вы успокойтесь. Сюда никто не придет: это место заговоренное.

- Кем заговоренное?

- Мной.

- Слушайте, разве власть вас не трогает?

- Трогали однажды. Коровы объелись дурной травы и попадали, а бабы шум подняли, что это Дунья-Колдунья порчу навела на всю станицу, митинг в селе организовали. Решили выловить и отправить куда подальше, начальству из района волю свою передали. Наехало войска, милиции, да охотников всех вывели, заарестовали меня в моей норе. Свезли в район, допрашивают: «Кто такая? Где паспорт?». Отвечаю: «Называют Дуней-Колдуньей, паспорта отродясь не имела». - «Чем живешь?». - «Лесом. Лес меня кормит. Я никому не мешаю». - «А социализм строить кто будет за тебя?». - «Я не умею его строить. Я просто живу и ни единой живой душе обиду не творю». - «Ты знахарством занимаешься, баб деревенских дуришь». - «Неправда. Я лечебной травки даю, если просят и платы не требую. Но если в благодарность дадут полкаравая хлеба - спасибо им. А коровы дурной травы объелись, спросите у ветеринара вашего». Начальник милиции меня допрашивал: «А заговор в самом деле существует?» - спрашивает он однажды тихо. «Существует». - «У меня дочь десяти лет заика. Можешь заговорить?». - «А она от роду заикается?». - «Нет, в семь лет ее бык забодал, вот со страху и стала заикаться». - «Приведи, посмотрим на девочку твою». Он привел. Я с ней два дня повозилась по несколько часов - перестала заикаться. Хоть и энкеведешник, а благородный оказался. «Иди, - говорит - на все четыре стороны. Пока я здесь буду начальствовать, никто не тронет. Отпишу начальству, что ты умственно отсталая». С тех пор вроде отстали. Да и какой толк от мен? Я умею делать только то, что мне по душе. Дары лесные собирать. А это им не нужно… А пульку-то, злодейку, мы с ним вытащили ночью.

- Как вытащили? - Все разом вытянулись. - Когда?

- Вы сладко спали, а мы со страдальцем помучились с часок, расшатали ее и выдавили. Крепкий мужчина, постонал, поскрипел зубами, но не кричал. Спит теперь, как дите новорожденное. В кости сидела, а косточка-то видать надтреснула. Ему пока ходить нельзя, пока не заживет, этак, дней двадцать. Хотите на пульку-то поглядеть?

Она принесла алюминиевую кружку, потрясла, там что гремело.

Хасан выложил ее на широкую ладонь.

- Автоматная. - Он покачал головой, - такая маленькая, а какого мужчину свалила, а был дуб дубом, как она говорит.

Тамада тяжело вздохнул и призадумался. Мы поняли. Что делать? Лагерь захвачен врагами. А мы готовили его к зиме. Там все запасы. Теперь у нас ничего нет. Надо что-то предпринять. Можно к хевсурам податься на зимовку. Но как? Везде засады, ущелья набиты войсками. А у нас раненый, которого надо нести на носилках.

- Ой! Ой! О страдальце запечалились. Оставьте его ту. С ним все равно вам далеко не уйти.

- Здесь оставить? - Разом спросили мы.

- Здесь. Никому и в голову не приедет его искать. А если что, у меня есть потайное место. Пошарят и уйдут. Я его выхожу, дело Божье. Как пойдет ножкой, придет, куда скажете. Не съем его. Или не верите мне?

Мы поговорили между собой и согласились с этим предложением. У нас и выхода лучшего, чем этот, не было. С раненым отряд связан по рукам и ногам, а так мы можем пробраться, обходя засады и кордоны. Но согласится ли сам Жамурза остаться в этой глиняной пещере под носом у казачьей станицы с почти незнакомой дикой женщиной. Поговорили - согласился!

Мы ушли в Хевсуретию, а Жамурза присоединился к нам через неполных два месяца, но вполне здоровый и бодрый.

Вот через кого Аллах послал нам свою помощь. С тех пор никогда не просыпаю утренний намаз.

* * *

Над той тропинкой в гранитной скале небольшой гротик, а в ней рос цветок. За что он там цеплялся корнями-ножками? Ни один из нас не проходил мимо, не поприветствовав его. Даже молчаливый, угрюмый Хасан кивал ему головой.

Вчера здесь прошел батальон истребителей. Сорвали и бросили цветок под ноги.

Малхсаг его нашел - измятый, засохший. Я глянул на Малхсага - он побледнел. Взял мертвый цветок, отнес в сторону, положил в ямку и присыпал щебнем - похоронил.

- Чанги! О, Чанги! В своем сердце мы прячем от злых людей, то что нам дорого. Гяуры руками, измазанными в крови, лезут и туда. Я сегодня, нехороший, Чанги, очень нехороший!…»

* * *

Мы похоронили Малхсага. Он умер у меня на руках. Пуля, видимо, пробила ему легкие. При каждом вздохе у него шла горлом кровь. А на лице светлая улыбка.

- Чанги, - спросил он, отдышавшись, - ты когда-нибудь обнимал девушку, крепко-крепко, с наслаждением?

- Нет, - ответил я, пораженный вопросом умирающего.

- Я тоже нет. Наверное, это очень приятно… Ты напиши про это… Чтобы наши девушки знали, что мы их любили…

Он сверкнул глазами и испустил дух.

Я не думал, что с уходом одного человека, мир может так опустеть. Мне хотелось вытянуться рядом с могилой Малхсага и умереть. Да прибудешь в раю, Малхсаг! А кто следующий?

* * *

- Прочитал эти бумаги? Нашел там, что тебе нужно?

- Я прочитал не все. Есть записи, которые разобрать тяжело, наспех написанные. Нужно время. Хасан, Чанги погиб после Малхсага?

- Да, ровно через три недели. Это было тяжелое лето.

- А что случилось с Бейали?

- Жамурза сказал, что похоронил его где-то за Бартабосом в пятьдесят первом году, погиб в бою.

У студента был еще один вопрос: что случилось с семьей самого Хасана, с женой и сыном, которого он очень любил. Рассказывая о былом, он обходил эту тему. С былом, он обходил эту тему. очень любил.ь с семьей Хасанаеть…

у, крепко-крепко, с наслаждением?

омой дикой женщиной. ганизотудент воздержался, боясь наступить на рану друга.

- Хасан, я завтра уезжаю на занятия. На зимних каникулах свидимся.

- Свидимся, если на то будет воля Аллаха. Ты молодой, коварства гяуров мало знаешь - будь осторожен. И не каждый, который говорит на нашем языке, наш брат. Помни это.

Студент крепко обнял старика и пошел по тропинке вниз. Обернулся только тогда, когда дошел до Ассы. Хасан стоял на том самом месте, где он его оставил.

- Прощай, Хасан, - проговорил студент, - прощай!

Больше они не виделись.

Студент окончил свой институт, потом отправился туда, куда, как говорят русские, «Макар телят не гоняет». Когда он вернулся из тех мест, Хасана в живых не было - упокоился в родной земле!

Много позже студенту стала известна судьба семьи Хасана. Сын умер в Казахстане от голода, а жену потом он не принял.

Был в гостях у Жамурзы. А жена его даже симпатичная женщина и очень гостеприимная.

- Раз ты этими делами интересуешься, надо бы тебе самому обойти те места. Побывай у хевсуров, найдешь что тебе нужно. Съезди в Ахмети. Соберешь понемногу.

Бывший студент, а теперь непризнанный писатель, купил себе рюкзак, мягкие кеды и отправился искать заросшие тропы мстителей…

Надписи

на скалах

- Да, я знаю эти горы. Я многажды прошел по всем тропам. Я влезал на самые недоступные кручи, туда, где на выпас поднимаются туры. Зачем мне показывать эти места чужому человеку? В прошлом году здесь побывал другой такой любопытный, как ты. Но я его узнал. Знаешь, кто это был? Тот самый, который за год до Черной Среды явился в горы с какими-то людьми. Он тогда призывал нас подняться на войну с Советской властью. Говорил, что Гитлер любит нас и хочет здесь учредить новые справедливые порядки. Раздавал желающим немецкие бумажки и военные одежды, что-то записывал. Добротные одежды были. Но ему не поверили. У него были бегающие сучьи глаза. Как вышли со сборища, все договорились эти бумажки и одежды сжечь. Мы, конечно, горцы наивны, но не совсем дураки. Он оказался провокатором. Через день нагрянул НКВД и у всех, кто был на сборище, произвели обыск - ни лоскутка. Как можно такие гадости делать своим людям? Допустим, мы слепы, так неужели надо нас толкать в яму?

Вот он снова приехал в прошлом году, собрал людей со всех аулов и говорит:

- Зачем вы, темные люди, опять забились в эти ущелья? Выходите жить на плоскость. Оставьте эти горы диким зверям. Здесь нет нормальных школ, электрического света, радио, сюда не доходят газеты. Ваши жены и дочери не вылазят из навоза. Знаете, как легка жизнь женщин-ингушек там внизу. Пришла домой с работы, подоила одну коровку - и то не у всех корова имеется - не хотят в навозе покопаться, мужа и детей накормила и свободна. Мне обидно за вас.

У нас тут в горах свой милиционер, всегда пьяный. Я к нему подошел и говорю:

- Курейш, арестуй его, он немецкий шпион.

- Ты что такое, старик, говоришь?! Да он один из самых больших хакимов в нашей республике.

- Не знаю, - говорю, - кем он является сейчас, но в войну он служил у немцев. Приходил сюда в горы, агитировал нас. С ним были посланные Гитлером люди.

Курейш смеется:

- Ну, дади, ты даешь! Это была такая операция. А те, кого ты называешь «гитлеровскими людьми», были большие начальники из НКВД.

- Знаешь, Курейш, как по-ингушски называются такие вещи? Тийша болх

*
!
И что мне ответил Курейш:

- Дади, ты отстал от жизни. Запомни: государство стоит на прочном фундаменте. А этот фундамент - тийша болх! Если хакимы не умеют делать тийша болх, они не хакимы!

С тех пор я не верю образованным людям, особенно, если они носят глаженную одежду и эти ослиные хвостики * на шее.

Чтобы добиться своего, гостю понадобился сильный, неопровержимый аргумент.

- Ты знал отца того человека?

- Муллу? Конечно.

- Что это был за алим?

- Насчет алима я не знаю, но до женщин и денег он был падок. Некрасивое прозвище закрепилось за ним.

- Это он, умирая, грязные слова произносил, вместо святых аятов?

- Я сам этого не слыхал, но близкие об этом рассказывали.

- Старик, так сын такого человека честным мог вырасти? Разве не от корня растет деревцо?

- Это правда.

Затем гость назвал семь своих предков, начиная с отца.

Старик засмеялся:

- Вот к чему ты это вел! Ладно. Сегодня уже поздно, а завтра с утра я поведу тебя к этому месту. От корня растет деревце, от корня. Так ты вовсе не хаким, получается?

- Нет. Я - писатель.

- Хвалебные песни о хакимах пишешь? О Ленине? О партии? Как они народ счастливым сделали? И как бумага это терпит!

- Я пишу ровно наоборот.

- Тогда ты по этой земле долго ходить не будешь. Или убьют тебя, или в тюрьму посадят.

- Все может быть, старик. Я уже в тюрьме отсидел.

- Я, наверное, что-то недопониманию. Отдыхай. Утром побываем там. Тут недалеко. Первый раз вижу человека здравомыслящего и ищущего страдания.

- Я ищу не страдания, старик - я правду ищу.

- Это одно и тоже, - вздохнул он вставая.

Позавтракав, они вышли из башни, перешли через шаткий мостик, стали подниматься на гору. Спустились и опять поднялись. Так несколько раз.

- Вон что-то белое сверкает на утесе, туда мы поднимемся. Там широкая тропа, даже на коне можно проехать.

Мы поднялись туда.

Большой в несколько квадратных метров гранитный камень, белый и гладкий. Мы тут сели передохнуть.

- Где это произошло? - Спрашивает нетерпеливый гость.

Старый горец поднялся и стал осторожно поднимать старую засохшую траву, что свисала с верхнего земляного пласта. Он так и держал это руками.

- Иди, читай.

Гость увидел надпись, сделанную на белом граните черным карандашом.

«Встань спиной к этому камню. Видишь пологий холм? В те страшные дни туда свозили и расстреливали всех больных и неходячих престарелых со всех горных сел Ингушетии. Будь проклято семя и чрева, породившие наших палачей!»

Он прочитал раз за разом несколько раз. Старик отнял руки - сухая трава опять свисла и закрыла надпись.

- С тебя клятвы брать не буду. Ты от чистого корня. Доказал.

- Я помогу этой записи жить долго, старик.

* * *

- Ты умеешь читать по-русски? - спрашивает его хевсур Гоча.

- Умею, конечно, мы учимся в русской школе. А что?

- А я не умею. Я читаю и пишу по-грузински. Меня дед научил. Я в школу не ходил. Там на камне что-то по-русски написано. Сейчас сам увидишь.

Они вдвоем подходят к пещере.

- Вот смотри.

У входа справа на камне углем написано:

«Здесь был народный мститель Хучбаров Ахмад».

- О-о! Хучбарови Ахмад - важ каци *! Это написал Пейзула. Он везде писал что-нибудь.

- А кто такой Пейзула?

- Из ваших. Он охранял Ахмада. Когда убили Пейзулу, Ахмада охранял молодой хевсур Мгелия. - С гордостью костатировал Гоча. - Знаешь, что значит Мгелия - борз - волк! Ахмад называл Мгелию своим младшим братом. Это он ему дал такое имя.

Мы входим в пещеру. Очаг из трех высоких камней. На очаге черный от копоти котел. На колышке висит старый брезентовый плащ. Гоча протягивает руку и достает с полочки листок бумаги. Ингуш читает:

«9 июня 1944 г. в с. Малари отряд из 13 человек под командованием лейтенанта Голикова задержал старика Бочалова Абукара и его 13-летнего сына. Отец с сыном направлялись в город сдаваться. Их убили и обезглавили. Мы отомстили за их кровь. Мы - мстители. Наш тамада Ахмад Хучбаров».

* * *

Абрека мохевцы нашли мертвым под этим гигантским деревом. На коленях винтовка, а на сучку исписанный клочочек бумаги:

«Меня зовут Товсолта из Длинной Долины. Я - волк-одиночка. Меня ранило в ногу. Она почернела. Были страшные боли, теперь утихли. Я умираю. Пусть Ангел Смерти прилетит за моей душой к этой прекрасной чинаре. Я счастлив! Мой брат-соотечественник, когда-нибудь, когда закончится эта война с гяурами, и мы снова обретем свою Родину, приди сюда, где сидел я, и оглянись вокруг - ты поймешь меня!…»

* * *

«Я был сыном целого народа - где он?

У меня была большая дружная семья - нет ее.

У меня было все, что нужно для счастья - все прахом пошло.

Что я делаю в этом мире?»

* * *

«Я любил когда-то

Пахать и сеять.

А в праздники

Петь и танцевать.

Звени затвор!

Греми винтовка!

Теперь я люблю музыку

Свинца и пороха!»

* * *

«Дуа (молитва)

О, Бог мой! Я знаю, Ты - справедливый!

Я знаю, Ты - великий и могучий!

И Ты - обладатель Ровных Весов!

Я знаю, что грешен.

Может быть, я даже больше грешен,

Чем осознаю это.

Но в День Великого Суда

Положи на чашу Спасения

Мои страдания от одиночества.

Господи, Тебе же ведомо одиночество человека

В родной стране,

Где говорили на моем языке,

Где ходили мои люди,

Где жила моя семья,

Где у меня были свой дом,

Своя крыша, своя постель…

Господи, ныне я одинок, как

Пылинка во Вселенной.

Господи, зачти мне это во Спасение,

Когда я приду к Тебе!

Амин!»

____________________

*
Йовсар (инг.) - человек без рода, без племени, ублюдок.

*
ЖIали (инг.) - собака.
* Черная вода - наводнение.

* Устаз (араб.) - учитель.

* Пукалка - имеется ввиду пистолет.

* Туркх (инг.) - глашатай.

* Хьо малав хет хьога? (инг.) - Тебя спрашивают, кто ты?

* Горская обувь - наподобие кедов.

* День Киямат (инг.) - Судный День.

* Жуджа (инг.) - учебное пособие для учащихся мусульманской школы.

* Худжре (инг.) - медресе.

* Дяци (инг.) - тетя по отцу.

* Ясмале (инг.) - рай.

* Алхамдулиллах (араб.) - Хвала Аллаху.

* Чаплик (инг.) - лепешка.

* Таптар (инг.) - - книга записей всех деяний людей.

* Джувр (инг.) - кукурузная мука.

* Мархаш (инг.) - мусульманский пост.

* Мовлат (араб.) - праздничный молебен.

* Рузба (араб.) - пятничная совместная молитва.

* Эздел (инг.) - этико-эстетический комплекс, регулирующий все стороны жизни ингушей.

* Дуа (араб.) - молитва.

* Иман (араб.) - праведность.

* Коран, сура «Пророки», аят 37.

* Коран, сура «Корова», аят 214 (217).

* Джей (аарб.) - книга и талисман. В данном случае - книга.

* Сискал (инг.) - кукурузный чурек.

* Буга (инг.) - большая чаша.

* Ккодар (инг.) - блюдо - творого с маслом.

* Йичи (инг.) - ласкательное обращение к корове.

* Пурам (инг.) - разрешение.

* Беркат (инг.) - благодать.

* Ваннах (инг.) - возглас удивления.

* Пурни (заимств. из груз.) - пекарня.

* Маша (инг.) - домотканое сукно.

* Рузкъ (инг.) - материальные средства, отпущенные человеку на всю жизнь.

* Галгай (инг.) - ингуши.

* Конах (инг.) - мужчина в полном смысле этого слова…

* Эшшахь (инг.) - возглас изумления, тревоги.

* Буро (инг.) - Владикавказ.

* Вир-кодж (инг.) - специальное седло для поклажи на ослике.

* Шахадат (араб.) - формула единства Бога.

* Дада (инг.) - папа.

* Дади (инг.) - папа, дедушка.

* Нани (инг.) - мама, бабушка.

* Газават (араб.) - священная война.

* Мать огня - хозяйка дома.

* Шу (инг.) - треногий горский столик.

* Кудал (инг.) - кувшин.

* Керастанский (инг.) - христианский.

* Галга (инг.) - ингуш.

* Аллаху акбар! (араб.) - Аллах велик!

* Тайп (инг.) - род.

* Чурт (инг.) - надмогильная стела.

* Киамат (инг.) - Судный День.

* «Ясин» - сура Корана; читают над усопшими.

* Бяри (инг.) - всадник.

* Лахт (инг.) - вырытая в стенке могилы нища, куда укладывают покойника.

* Ипха (инг.) -доски, которыми закрывают лахт.

* Алхамдуллилах (араб.) - хвала Аллаху.

* Остопарлах (араб.) - спаси Аллах.

* Воллахи (араб.) - клянусь Аллахом.

* Дяра (инг.) - междометие.

* Поартал (инг.) - приданое.

* Макхалон (осет.) - ингуш.

* Нохчи (инг.) - чеченцы.

* Саха (инг.) - милостыня.

* Оаркув (инг.) - разнос.

* Дил (инг.) - бульон.

* Хайл (инг.) - смотри-ка.

* Пандар (инг.) - гармошка.

* Нани яла хьа (инг.) - чтоб я умерла как мать за тебя.

* Лор (инг.) - лекарь.

* Нохчо (инг.) - чеченец.

* Ноанохой (инг.) - родственники по матери.

* Дахалда вай! (инг.) - «Жить нам вечно!»

* Дарза-кий (инг.) - пастушья меховая шапка с длинным висячим ворсом.

* Турмал (инг.) - бинокль.

* Салам-моаршал (инг.) - приветствие.

* Деш (инг.) - собачья еда.

* Бекх (инг.) - накидка из овчины в виде бурки.

* Сурт-тий (инг.) - мост Сират через Ад.

* Моакхаз (инг.) - кремень.

* Сятал (инг.) - кресало.

* Коажам (инг.) - трут.

* Тийша болх (инг.) - подвох.

* Замах (инг.) - младший.

* Сулхаш (инг.) - молитвенные четки.

* Экх (инг.) - доносчик.

* Пане (инг.) - чужбина.

* Жидкое серебро (инг.) - ртуть.

* Оскорбление матерей - имеется ввиду мат.

* Дяда - Дени Арсанов, устаз (учитель).

* Овлия (араб.) - святой.

* Бужнег (осет.) - спасибо.

* Ичкерийцы (аварское) - чеченцы.

* Васкет (араб.) - завещание.

* Нигат (араб.) - намерение.

* Боага! Боага! (инг.) - Едут! Едут!

* Зудал и лоал (инг.) - кокетство и рабство.

* Анна яхаш ецарий ер? Анна, хье дог раьза йолаш йенай хьо маьре, е низаг1а йоалаяьй? (инг.) - Тебя, кажется, Анной зовут? Анна, ты по доброй воле выходишь замуж или тебя принуждают?

* Марша доагийла! (инг.) - да будет ваш приход свободным!

* Заахал (инг.) - сват.

* Берха (инг.) - подливка, рассол.

* Давал (инг.) - да ну тебя.

* Халлой (х1аллой) (инг.) - аланы, предки ингушей и других единокровных народов Северного Кавказа…

* Саха (инг.) - милостыня.

* Пяшк (инг.) - небылица.

* Тоаба (инг.) - отряд.

* Ловзар (инг.) - гулянка.

* Кун (араб.) - будь.

* Мулкулмовт (инг.) - ангел смерти.

* Тийша болх (инг.) - подвох, провокация, подлость.

* Ослиный хвост - галстук.

* Важ каци (груз.) - настоящий мужчина.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

21.10.2007

Content

95637.fb2

Обвал

Черная Среда

Ингушская народная песня о Черной Среде

Лаврентий и Курьер

Высокая ступень

Лаврентий и Курьер

Низщая ступень

Муталим

Час признания в любви

Старик и могила

А был уже день третий…

Рог проклятья

Волчонок

Соандро

Братья

Первый выстрел

Хучбаров Ахмад

Вандализм

Кавказский трибунал

Мулла

Солтмурад и Тузар

Угощенье из НКГБ

Заира

Мовлата Бай

Нюрка Смальцова и Лешка-абрек

Упрямый еврей

Аслан-энкеведешник

Завещание сестры

Ловушки

Солтан и Гаппо

Анна Левенцова и Асламбек

Корова для детей

После свидания

Абреческий телеграф

Двойник

Урок тамады

Лаврентий и Курьер

Они соединились

Кавказская идиллия

Эздел - цемент мужского общества

Хасан Шишханов

Записи Чанги Каци

Надписи на скалах