Кристиан Геерманн

Из следственной практики Скотланд–Ярда

Страницы архива

Бочка с кислотой

«Я пил кровь!»

Отель «Тихий уголок» в южном Кенсингтоне выгодно отличается несуетностью и уютом. Суматохи, которая возникает в связи с приездом и отъездом гостей, здесь не бывает. Отель заселяют постоянные клиенты, живущие в своих номерах по нескольку месяцев или даже лет.

Среди людей, поселившихся здесь вскоре после открытия отеля в послевоенный год и проживших до 1949 года, был мистер Джон Джордж Хэй. В книге приезжих он записался как директор акционерного общества «Хэрстли продакт» в Кроули, небольшом городке южнее Лондона.

Он производил впечатление чудака. Своим соседям по столу он беспрестанно рассказывал об изобретениях, которые он только что закончил или над которыми работает. Его изобретения нельзя было назвать глобальными, мистер Хэй обращал свое внимание на такие вещи, как патентованные металлические пуговицы для спортивных курток, сумки на колесиках для принадлежностей игры в гольф или музыкальная шкатулка – таков был диапазон творческих амбиций директора.

14 февраля 1949 года мистер Хэй и миссис Олив Дюран-Дикен, вдова шестидесяти пяти лет, подружившаяся с ним, заговорили на излюбленную тему об изобретениях. В то время в Англии вошли в моду придуманные в США бледно-розовые искусственные ногти, которые молодые дамы могли приклеивать и тем скрывать природные изъяны. Миссис Дюран-Дикен была в восторге от этого косметического украшения и уговаривала мистера Хэя заняться на своем предприятии изготовлением искусственных ногтей. Она предлагала финансовую помощь.

– Я подумаю над этим, – ответил мистер Хэй. – Сейчас я работаю над усовершенствованием моего музыкального ящика, но ногти – здесь можно хорошо заработать. Давайте съездим в Кроули и на месте обсудим наши возможности.

Они условились встретиться 18 февраля в 14 часов у Морского арсенала и вместе поехать в Кроуяи.

В день, следующий за тем, когда они собирались ехать, мистер Хэй спросил за ленчем другую свою соседку – миссис Лейн, не знает ли она, что случилось с миссис Дюран-Дикен.

– Мы договорились с ней о встрече у Морского арсенала. Я ждал ее почти до четырех часов и уехал в Кроули один.

Миссис Лейн ответила, что она не видела вдову с полудня вчерашнего.

Поскольку миссис Дюран-Дикен не появилась я 20 февраля, мистер Хэй и миссис Лейн решили подать заявление о розыске пропавшей. Они вместе пошли в полицейский участок Челси, где Хэй рассказал о несостоявшейся 18 февраля встрече, а миссис Лейн подтвердила, что видела вдову уходящей из отеля в тот же день за два часа до назначенного времени.

Подобные заявления поступали полицейским часто, и большинство случаев разрешалось само собой через несколько дней. И по поводу миссис Дюран-Дикен они не стали особенно беспокоиться и начали выяснять обстоятельства ее исчезновения по инструкции. Ассистентка Ламбур получила задание навести кое-какие справки. Она осмотрела гостиничный номер пропавшей, но не заметила ничего настораживающего. Опросила нескольких постояльцев и побеседовала в заключение с миссис Лейн и мистером Хэем, не узнав из бесед ничего нового.

В участке ассистентка доложила о безрезультатности своих действий.

– Все же мне это не нравится, – сказала она. – Пожилая женщина, ведущая размеренный образ жизни, не исчезает из отеля на несколько дней. Я говорила с сестрой пропавшей. Для нее исчезновение вдовы тоже загадка.

Скотланд-Ярд направил тогда в уголовную полицию Западного Сассекса просьбу ознакомиться в Кроули с предприятием Хэя на Леопольд-роуд и собрать информацию о нем самом. «Хэрстли продакт» произвело на полицейских самое унылое впечатление. Они обнаружили за въездными воротами, на которых красовалась помпезная вывеска, маленький грязный двор и сарай. Дверь сарая была незаперта. Внутри царило полное запустение, не обнаружилось никаких следов производственной деятельности. На территории не было ни души. Полицейский зафиксировал наличие трех ванн, наполненных, по всей видимости, кислотой. В углу он заметил шляпную коробку, довольно неожиданную в таком помещении.

Открыв коробку, сержант увидел револьвер и боеприпасы к нему. Кроме того, здесь лежала целая пачка удостоверений и продуктовых карточек на имя нескольких человек: доктора Арчибальда Гендерсона, миссис Розалии Мэри Гендерсон, Уильяма Дональда Максвена, Дональда Максвена и Анны Максвен. Еще обнаружилась квитанция лондонской химчистки на сданную 19 февраля каракулевую шубу.

Сержант забрал находки с собой, а затем власти Западного Сассекса отправили оружие и документы в Скотланд-Ярд. В баллистической лаборатории револьвер подвергли экспертизе. Выяснилось, что из него недавно стреляли.

Двое служащих, взглянув на квитанцию химчистки, вспомнили, что шубу сдал мужчина. Шуба тоже была отправлена в лабораторию Метрополитен полис. Ее мех сравнили с клочками меха, найденными в комнате миссис Дюран-Дикен, – они оказались одинаковыми. Миссис Лейн, подписавшая заявление об исчезновении вдовы вместе с Хэем, вспомнила, что видела вдову 18 февраля именно в этой шубе.

Некоторые газеты сообщили о случившемся и упомянули о том, что при повторном, более тщательном осмотре комнаты Дюран-Дикен обнаружилась пропажа кое-каких дорогих украшений. После публикации в Скотланд-Ярд пришел владелец ломбарда из лондонского района Хорзхэм. 19 февраля, сообщил он, один мужчина принес ему в заклад драгоценности – пять колец, цепочку, серьги, булавку для галстука с опалом, зажим для галстука с камнем-подделкой, изумрудную и бриллиантовую пряжки. Он получил за все это сто фунтов. Мужчина назвался мистером Пирсоном, но, возможно, имя он придумал. Владелец ломбарда помнит этого человека еще по 1948 году, когда тот обращался к нему под именем Хэя.

Украшения были предъявлены сестре Дюран-Дикен, и она сразу же заявила, что все они принадлежали ее родственнице.

Эти обстоятельства заставили думать о причастности Джона Джорджа Хэя к исчезновению вдовы. Скотланд-Ярд обратился к своей картотеке, чтобы узнать, не был ли директор акционерного общества из Кроули известен полиции прежде. Картотека содержала такие сведения:

«Хэй Джон Джордж родился 29 июня 1909 года в Стэмфорде в семье инженера. Женился 6 июля 1934 года на фотомодели, известной под именем Бетти. В ноябре 1934 года был судим и приговорен к 15 месяцам тюрьмы. Обвинялся в подделке договора о купле-продаже с конторой по прокату автомобилей и в присвоении машины марки «альфа-ромео». В 1936 году стал владельцем красильни, через пять месяцев красильня была ликвидирована. В 1937 году открыл бюро по финансированию предприятий, выманил и присвоил большие суммы денег посредством рассылки фальшивых обязательств. В сентябре того же года состоялся суд и приговор – пять лет каторжной тюрьмы. Обвинялся в мошенничестве в крупных масштабах. В 1940-м освобожден досрочно. По рекомендации сокамерника начал работать в Кроули. Имеет обыкновение выдавать себя за инженера и изобретателя. Инженерного патента не имеет.

Дополнение. На допросе в 1937 году получены два примечательных признания Хэя. 1. Склонность к жестокости. Еще школьником придумал хитроумное приспособление, чтобы выдергивать стул из-под учителя, когда тот собирался сесть. Загонял до смерти в тесном огороженном дворике свинью, за что был избит. 2. Любовь к большим автомобилям. Бросил в семнадцать лет школу, начал работать в гараже. Не проявил способности к вождению машин. Из мести насыпал сахара в бак с горючим своего шефа, был уволен. В октябре 1944 года прошел проверку через особый отдел: в политических делах не замешан».

26 февраля 1949 года Джона Джорджа Хэя вызвали для допроса в полицейский участок в Челси. Спрошенный еще раз о событиях 18 февраля, он повторил ту же историю, которую рассказал ассистентке Ламбур. Тогда полицейские выложили перед ним находки из его склада в Кроули.

– Кому принадлежит шуба, которую вы сдали 19 февраля в химчистку?

– Миссис Гендерсон. Я избавил ее от лишнего хождения в ателье, – ответил Хэй.

– А драгоценности, сданные в заклад в Хорзхэме, тоже от миссис Гендерсон?

– Нет, эти вещи дала мне миссис Дюран-Дикен. На полученные за них деньги мы хотели открыть производство искусственных ногтей.

На все вопросы Хэй отвечал без смущения. Ответы были вполне приемлемы. Без всякого перехода он вдруг спросил:

– Скажите, инспектор, есть у человека, попавшего в психиатрическую лечебницу Брэдмор, возможность выйти оттуда?

Допрашивающий не стал вдаваться в дискуссию по этой проблеме.

– Знаете, – сказал после паузы Хэй, – я думаю, полиции не под силу распутать это дело. Но вы продвинулись чертовски далеко. Мне нет смысла запираться, и я скажу правду. Суть в том, что вдовы Дюран-Дикен больше нет на свете. Она бесследно исчезла. Где нет трупа, нет и убийцы. Поэтому я выложу все начистоту. Я убил старую даму. Убил выстрелом в затылок, когда она разглядывала бумагу для искусственных ногтей. Она повалилась на пол. Стакан был уже приготовлен. Я рассек ей горло, и кубок наполнился. Я выпил его.

Следователь остановил его. Он, Хэй, должен думать, что говорит. Нужна правда, а не фантазии.

– Если вы хотите слышать правду, – рассердился Хэй, – не перебивайте меня. Эту миссис Дюран-Дикен вы никогда не найдете. Я запихнул ее труп в бочку и накачал туда сорок пять галлонов серной кислоты. Потом поехал в закусочную, выпил чаю. Спустя три дня тело разложилось не до конца, и я заменил кислоту. Еще через день от трупа ничего не осталось. Раствор я вылил во дворе. Ну а теперь попробуйте найти против меня улики.

Исходя из этого признания полиция Западного Сассекса направила в Скотланд-Ярд прошение о продолжении расследования в Кроули. Старший инспектор с несколькими научными сотрудниками из Лондона тщательно исследовали участок земли на Леопольд-роуд. В сарае они нашли резиновые передник и перчатки. Во дворе взяли несколько проб земли для анализа в лаборатории.

Уже при первом, предварительном рассмотрении были обнаружены ремешок от красной дамской сумки, несколько искусственных зубов, три камня из желчного пузыря и несколько не до конца разложившихся костей. Зубной врач, у которого лечилась Дюран-Дикен, показал, что найденные в земле зубы он когда-то вставил своей пациентке. В отеле сказали, что вдова часто ходила с красной сумкой.

После проверки деталей признания Хэя не осталось сомнений, что он, теперь уже арестованный, говорит правду. Скотланд-Ярд впервые вписал в свои анналы новый вид преступления – убийство с использованием кислоты для уничтожения трупа.

Картина жутких событий 18 февраля в Кроули окончательно прояснилась. Несколько жителей маленького городка засвидетельствовали, что в тот день видели Хэя с пожилой женщиной, приехавших на автомобиле. Один человек, по имени Джонс, имевший с Хэем кое-какие деловые отношения, показал, что кислота была доставлена за несколько дней до трагических событий и Хэй просил его привезти помпу. Хозяин показывал Джонсу ванны с кислотой, бочку и рассказывал об эксперименте; для которого нужна помпа. А 22 февраля Хэй уплатил за помпу 33 фунта.

Было ясно, что деньги Хэй получил от владельца ломбарда в Хорзхэме. Из этой же суммы он уплатил свой долг хозяину отеля «Тихий уголок», выросший до 49 фунтов. Кроме того, Хэй задолжал 83 фунта банку. Чтобы рассчитаться с кредиторами, он и задумал зверское убийство. В его голове засела мысль, что при отсутствии трупа не может быть предъявлено обвинение в убийстве. Чувствуя себя в безопасности, он не постарался уничтожить следы в Кроули. В его поведении вообще проявлялась психическая аномалия: при допросах он уверял, что с удовольствием пьет кровь, а надзиратели в тюрьме видели, как он тайком пьет свою мочу.

Когда Хэй понял, что уничтожение трупа не избавит его от суда, он решил спасать себя, симулируя помешательство. Потому он и задал вопрос о психиатрической лечебнице в Брэдморе во время первого допроса. При следующих встречах со следователем Хэй утверждал, что убил кроме вдовы еще восемь человек, уничтожив их трупы тем же способом. В пяти случаях Скотланд-Ярд нашел доказательства его самообвинения. В остальных же трех случаях выяснилось, что он их придумал, чтобы продемонстрировать собственную невменяемость.

Первой жертвой преступления с использованием кислоты стал Уильям Дональд Максвен. В 1944 году Хэй заманил молодого человека под каким-то предлогом в свою квартиру на Глочестер-роуд, ударил его по голове тяжелым предметом, выпил стакан крови и затем уничтожил тело в кислоте. Хэй был знаком с родителями жертвы и сообщил им, что юноша скрывается от призыва на военную службу. Они поверили, тем более что он показал им несколько поддельных писем.

Через какое-то время он убил и супругов Максвен, остальное исполнил так же и в такой же последовательности, как и в первом случае. По поддельной доверенности продал земельный участок Максвенов за пять тысяч фунтов. Теперь он смог осуществить заветную мечту и купить новейшую модель «форда». На оставшуюся сумму Хэй весело жил в последние месяцы войны и в послевоенное время. Он модно одевался и всегда носил белые перчатки. Имея три удостоверения убитых, получил дополнительные продуктовые карточки. У Максвенов не было родственников, поэтому об их исчезновении в полицию никто не заявил.

В 1947 году некий мистер Гендерсон дал в газете объявление, что хочет продать земельный участок. Хэй пришел по указанному адресу и познакомился с симпатичным владельцем процветающей мастерской по ремонту кукол и его женой. Безнаказанно удалось убить и эту пару. Когда через неделю в Лондоне появился брат миссис Розалии Мэри Гендерсон, Хэй убедил его с помощью сфабрикованных писем больше не приезжать.

Спустя три дня после двойного убийства он предста вился арендаторам земельного участка Гендерсолов как новый владелец, показал подложный документ и собрал с них плату за аренду. Через год продал участок за несколько тысяч фунтов. Объявления о розыске пропавших опять не было.

Таковы были факты, установленные Скотланд-Ярдом после самообвинения Хэя. Помимо названных убийств, Хэй еще рассказал о том, как в феврале 1945 года он заговорил на улице с женщиной лет тридцати пяти и предложил проводить ее в Южный Кенсингтон. Женщина согласилась, потом пошла к нему домой. Там он ее убил. Однако в сумке не оказалось ничего ценного. Имя погибшей ему неизвестно, но ее кровь он тоже пил. На этой детали Хэй особенно настаивал.

Похожий случай был и с мужчиной в возрасте тридцать с небольшим, имени которого он опять-таки не знает. Оба они, Хэй и его жертва, интересовались игральными автоматами. И наконец Хэй якобы убил осенью 1948 года в Истборне девушку по имени Мэри и осуществил свой зловещий ритуал. Вся добыча тогда состояла в одном флакончике духов.

Три месяца тюрьмы для редактора

История с исчезновением Олив Дюран-Дикен из «Тихого уголка» разъяснилась. Убийца сознался, и его показания были проверены до мельчайших деталей. Сэр Гарольд Скотт, начальник Метрополитен полис с 1945 по 1953 год, назвал дело Хэя «убийством, где все абсолютно ясно». Тем не менее и Скотт должен был признать, что «в процессе следствия был один момент, когда обвинения повисли на ниточке».

По неофициальным каналам многое из того, что рассказывал виновник смертей, вышло за пределы Скотланд-Ярда и попало в редакции газет. Преступника с бочкой серной кислоты, к тому же пьющего кровь своих жертв, до сих пор не было. В бульварных изданиях эти сведения обросли еще более фантастическими подробностями. Газеты соревновались в нагромождении ужасов. Журналисты раздобывали заявления о пропавших за последние годы людях и составляли длинные списки. Сначала возникали вопросы о возможной вине Хэя во всех этих случаях, вопросы превращались в предположения, а потом уже и в утверждения. Число жертв, закончивших свой жизненный путь в кислоте, росло со дня на день.

В британском уголовном кодексе есть статья о неуважении к суду. Тот, кто публично до решения присяжных назовет находящегося под следствием человека виновным в преступлении, сам может стать обвиняемым. Он предвосхищает решение присяжных и тем самым, как считает закон, проявляет неуважение к суду. Присяжные в этом случае оказываются под воздействием чужого мнения и уже не в состоянии следовать голосу своей совести. Защитник может поставить вопрос о необъективности присяжных и свести на нет все обвинение.

В деле Хэя лондонская бульварная пресса хорошо постаралась, для того чтобы помешать осуждению убийцы. Скотланд-Ярд разослал поэтому обращение ко всем журналистам, напомнив им о «неуважении к суду». Но предостережение не было услышано. Официальные материалы из полиции печатались где-нибудь на последних полосах, а сенсационные заголовки красовались на первой странице. Кричащий заголовок «Вампир пьет кровь мертвецов!» увеличил 4 марта 1949 года тираж одной газеты в полтора раза. Некоторые издания пытались подсчитать, сколько человеческой крови выпил Хэй.

«Юридический отдел Скотланд-Ярда серьезно озабочен тем, что обвинение Хэя в убийстве миссис Дюран-Дикен из-за газетных публикаций теряет убедительность и в конце концов может сойти на нет» – такое письмо было направлено начальнику лондонской полиции. А мистер Фирнли, руководитель пресс-службы Скотланд-Ярда, распространил среди газетных редакций неофициальное письмо следующего содержания: «Начальник полиции просит главных редакторов обратить внимание на то, что публикации показаний Хэя и каких-либо комментариев к ним неуместны и некорректны по отношению к суду, перед которым предстанет обвиняемый. Дальнейшие публикации такого рода приведут к возбуждению судебных дел против их авторов. Измышления по поводу местонахождения различных лиц, пропавших без вести, которые постоянно появляются в печати, нарушают общественное спокойствие. Все, что касается розыска этих лиц, будет в дальнейшем сообщаться Скотланд-Ярдом по обычным каналам».

Это было серьезное предупреждение, и большинство газет прекратили печатать недостоверную информацию. Но одно издание не вняло голосу разума и продолжало угощать читателей кровавыми историями. Его главный редактор действительно получил повестку в суд и был приговорен к трем месяцам тюрьмы.

Процесс над Джоном Джорджем Хэем начался 18 июля 1949 года и продолжался два дня. Обвиняемый нашел себе известного адвоката – сэра Дэвида Максуэлла Файфа, который через два года, после победы консерваторов на выборах, стал британским министром иностранных дел. Основной упор в защитительной речи делался на невменяемость Хэя. «Джон Джордж Хэй обуреваем галлюцинациями, – сказал сэр Файф. – Ему мерещится лес крестов, с которых капает кровь. Тогда его начинает мучить непреодолимая жажда крови. Он как будто находится под высоким напряжением, и ему кажется, что только кровь или собственные выделения могут вернуть ему жизненную силу. Обвиняемый в момент совершения убийства был душевнобольным и не несет ответственности за маниакальную жажду крови»

Хэй энергично кивал головой, слушая речь защитника. Все остальное время процесса он посвятил занятию, которое должно было подтвердить его невменяемость, – разгадыванию кроссвордов.

Убийца был ответствен за свои действия, и об этом говорит тщательная многодневная подготовка, которую нельзя объяснить внезапно наступившей неодолимой жаждой крови. Он умел выбирать жертвы, у которых не было родственников, но зато было имущество. В шести доказанных эпизодах Хэй ловко присвоил себе это имущество. Названные им три других убийства, которые не принесли материальной выгоды, были выдуманы, чтобы заставить поверить в патологическое пристрастие к человеческой крови.

Критерием вменяемости в британском суде служит факт осознания преступником наказуемости своих действий. Для Хэя вопрос решался утвердительно. Убийцу приговорили к смертной казни и привели приговор в исполнение в августе 1949 года.

Скелеты Ноттинг Хилла

Неожиданный приезд племянника

Риллингтон плейс – темный закоулок в лондонском районе Ноттинг Хилл. Он ответвляется от улицы Святого Марка и упирается своим концом в гаражный двор. Десяток домов по обе стороны хотя и насчитывает не меньше трех этажей, производит жалкое впечатление. На фасадах не найти следов свежей краски. Отваливающаяся штукатурка довершает общий вид запустения.

Дом под номером 10 по Риллингтон плейс расположен в дальнем конце по левую сторону. Дом настолько узок, что на каждом этаже помещаются лишь по две большие комнаты. Ванных комнат нет. Единственной уборной во дворе пользуются все жильцы. Кроме того, на первом этаже есть кухня-прачечная.

Сегодня мы напрасно будем искать на карте Лондона Риллингтон плейс – такого названия больше нет. После страшных событий, разыгравшихся здесь несколько лет назад и попавших во все газеты, название сменили. Тупичок называется сейчас Растон клоуз.

Произошло еще одно изменение. В те времена, когда Риллингтон плейс стал для Лондона кошмарным сном, здесь жили только англичане. На каждого обитателя приходилась в среднем одна комната. С тех пор как тупик называется Растон клоуз, белые избегают эти дома. Сегодня здесь проживают преимущественно выходцы из Вест-Индии, безуспешно гоняющиеся в Лондоне за своим счастьем. По двое-трое беднейшие из бедных вынуждены селиться в одной комнате.

Риллингтон плейс с неохотой вспоминают летописцу Скотланд-Ярда. Ни один проспект бюро путешествий не приглашает посетить этот район, хотя расположен он всего в одной миле от Гайд-парка. Причина вовсе не в перенаселенных убогих домах с осыпающейся штукатуркой. Дело о Риллингтон плейс, 10, представляет собой один из громких скандалов столетия, а для встречи со свидетелем позора Скотланд-Ярда и английского правосудия туристов не приглашают.

Незадолго до Пасхи в 1948 году в дом номер 10 по Риллингтон плейс въехали новые жильцы. Верхний этаж заняли Тимоти Ивенс с женой Верил. Тимоти было 24 года. Хотя ростом он был всего 165 сантиметров, фигура у него отличалась соразмерностью и изяществом. В детстве он поранил ногу при купании, ее неправильно лечили, и полного заживления не произошло. Тимоти часто приходилось лежать в постели, иногда ложиться в больницу. В школу он ходил нерегулярно. С раннего детства отставал в развитии, например, он начал говорить только в пять лет, поэтому самые простые школьные требования превышали его возможности. Он умел написать свое имя, но, кроме него, не прочитал бы и не написал ни одного слова. В 24 года он обладал умственным развитием одиннадцатилетнего мальчика.

Тем не менее фантазия у него была очень богатая. Знакомым он рассказывал, что его отец – в действительности шахтер, оставивший семью еще до рождения сына, – итальянский граф, и он собирается приобрести в Англии обширные земельные угодья, чтобы завещать их Тимоти. Его старший брат якобы живет в графском замке в Италии и известен как автогонщик. На следующий год он должен приехать в Англию и принять участие в автомобильных соревнованиях.

Тимоти Ивенс фантазировал не для того, чтобы получить какую-то выгоду или поставить себя в особое положение. Возможно, ему, обиженному природой, хотелось привлечь к себе внимание или его выдумки доставляли ему удовольствие.

Одним летним днем 1947 года Тимоти отправился прогуляться с приятелем и познакомился с Верил Торли, привлекательной, даже довольно эффектной девушкой 18 лет. Она работала телефонисткой, была очень жизнерадостна и неглупа. Через несколько дней они обручились, а 20 сентября сыграли свадьбу. Что нашла красивая девушка в хилом и умственно ограниченном Ивенсе, остается загадкой по сей день.

Тимоти и Берил жили сначала у его матери на улице Святого Марка. Когда Берил в начале 1938 года забеременела, они стали подыскивать квартиру и нашли ее на Риллингтон плейс, 10. Две довольно запущенные комнаты благодаря стараниям новых жильцов приобрели достойный вид. Тимоти, работавший шофером, брал сверхурочные часы и приносил домой еженедельно 78 фунтов. Его мать нашла им неподалеку другую квартиру с собственным туалетом и маленьким садиком. Но Берил не захотела переезжать. Ей нравились небольшие уютные комнатки. «Кроме того, мы дружно живем с соседями, они очень симпатичные люди», – говорила она свекрови.

Супруги Реджинальд и Этель Кристи занимали первый этаж дома номер 10 по Риллингтон плейс. Они были значительно старше Ивенсов и могли бы быть их родителями. Миссис Кристи помогла Ивенсам в обустройстве квартиры и заслужила их благодарность и доверие.

В октябре 1948 года Берил родила дочь и назвала ее Джеральдиной. С этого времени в маленькой семье начались раздоры. Берил оказалась ленивой хозяйкой и не очень заботливой матерью. Тимоти редко получал горячую пищу, а ребенок кричал часами, лежа в мокрых пеленках. С увеличением семьи возросли расходы, и заработка Тимоти не хватало. Накаленная атмосфера в квартире разряжалась не только громкими словесными перепалками, соседи становились свидетелями драк, в которых зачинщицей почти всегда была невыдержанная Берил.

В августе 1949 года Берил пригласила пожить у них свою семнадцатилетнюю подругу Люси Эндкот. Женщины спали на единственной кровати, а Тимоти стелил себе постель на кухонном полу. Мать Тимоти попробовала объяснить подруге, что ее присутствие может еще больше осложнить отношения между Берил и Тимоти. Тогда начался громкий спор, который потом перешел в потасовку. Берил накинулась на Люси, та швырнула в миссис Ивенс кувшин. Тимоти закричал, что выкинет всю шайку в окно. Люси подставила ему подножку, и он упал. Зазвенели разбитые стекла, и соседи могли воочию любоваться скандалом. В завершение всего Тимоти и Люси удалились и провели ночь вместе. Затем муж вернулся к жене, семейное согласие на какое-то время восстановилось, пока Берил не обнаружила, что опять беременна.

Перед этим она нанялась на работу на неполный день, чтобы как-то свести концы с концами. При рождении второго ребенка ей пришлось бы отказаться от этого, и Берил приняла меры, чтобы произошел выкидыш. Но безрезультатно. Мужу она объявила, что родить ни а коем случае не собирается. Тимоти сначала пытался переубедить ее, но потом стал просить мать найти кого-нибудь, кто сделает аборт. Мать никого не знала. Берил рассказала о своем намерении обеим сестрам Тимоти, своему брату, нескольким знакомым и соседям Кристи.

Жильцы дома обитали в такой близости друг от друга, что поневоле знали все, что происходит у соседей. Семьи Ивенсов и Кристи поддерживали отношения, которые можно было назвать дружескими. По-другому сложились отношения с мистером Китченером, который занимал второй этаж. Ему перевалило уже за семьдесят, и он плохо видел. Он не находил общего языка ни с Ивенсами, ни с Кристи и вообще считал тех и других ворами. То и дело он жаловался на пропажу вещей, что, впрочем, могло объясняться его слабым зрением. Вполне могло быть, что он забывал, где положил ту или иную вещь, а потом не мог найти. 3 ноября 1949 года мистер Китченер лег в клинику офтальмологии на операцию, так как с глазами у него стало совсем плохо. В клинике пробыл пять недель. По этой причине впоследствии, когда на Риллингтон плейс разыгралась драма, его не могли допрашивать как свидетеля.

Началось с того, что Тимоти 10 ноября рассказал нескольким соседям с его улицы, что он ушел с работы. На самом же деле его уволили. В последнее время он работал крайне нерадиво, отлынивая больше, чем всегда, надоедал клиентам своей фирмы различными фантазиями и постоянно клянчил жалованье вперед. И именно 10 ноября его выставили на улицу – случайность, которая сильно затруднила расследование двух убийств.

Вечером того же дня Тимоти навестил мать и сказал ей, что Берил и Джеральдина уехали в Брайтон к отцу Берил. Они окончательно рассорились с женой, и, вероятно, Бернл с ребенком уехали навсегда. И он тоже хочет покинуть Лондон.

На другой день Тимоти побывал у торговца мебелью Хуквэя на Портобелло-роуд, приятеля мистера Кристи; ему он сказал, что только что вернулся из Египта и собирается в новое, заокеанское, путешествие. Он-де не знает, вернется ли в Лондон, и потому хочет продать мебель. Хуквэй назавтра пришел в квартиру третьего этажа в доме номер 10 на Риллингтон плейс и выплатил Ивенсу за мебель 40 фунтов.

14 ноября в начале ночи Тимоти сел на Паддингтон-ском вокзале в поезд, идущий в Кардифф. Оттуда на местном поезде он доехал к семи утра до Мерт-Вейли. Скоро он был у дома номер 93 по Маунт плежнт, где жили его дядя и тетя, супруги Линч. Они были в немалом удивлении, когда увидели перед собой племянника.

Ивенс объяснил, что сопровождает в поезде своего шефа – они надеются найти в графстве Глеморган новых клиентов. В Кардиффе их машина сломалась, и шеф дал Ивенсу несколько дней отпуска. Родственники были рады, а Тимоти вел себя как человек, получивший неожиданно несколько дней отдыха. Он вспоминал дочку Джеральдину, которая якобы вместе с мамой находится в Брайтоне. Поэтому ему и не было смысла возвращаться в Лондон.

Через пару дней Ивенс заговорил о том, чтобы съездить в Лондон за жалованьем. 23 ноября он уехал, но в тот же вечер вернулся. Родственникам наплел, что Берил ожидает ребенка от другого мужчины и бросила мужа. Маленькую Джеральдину взяли знакомые в Ньюпорте.

Линчам поведение племянника показалось странным, и они 27 ноября написали письмо матери Тимоти. Лавина событий стронулась с места. Мать не видела Тимоти уже две с половиной недели, а невестку и внучку больше месяца. Живущий в Брайтоне отец Берил ответил на телеграфный запрос, что дочь к нему не приезжала и он много недель ничего о ней не слышал.

Мать и две старшие сестры Тимоти попытались узнать что-либо на Риллингтон плейс. Мистер Кристи рассказал, что Берил с Джеральдиной отправились в Брайтон – так, во всяком случае, говорил Тимоти – и что Тимоти продал всю обстановку и тоже уехал. Миссис Ивенс тут же заявила, что идет в полицию, но Кристи отсоветовал это делать. Он якобы уже был в полицейском участке и знает, что Тимоти на подозрении. Если она подаст заявление, то у сына будут неприятности.

Вечером того же дня миссис Ивенс написала в Мерт-Вейли письмо: «Дорогая свояченица, я не знаю, что Тим наговорил тебе. Я не видела его уже три недели, а Берил – целый месяц. Берил и Джеральдины в Брайтоне нет. Спроси Тима, что он сделал с обстановкой квартиры. Все очень странно. Он уволился с хорошей работы, у пего долги. Люди меня спрашивают, когда он вернет деньги».

Тимоти сидел с дядей и тетей за завтраком, когда посыльный, это было 30 ноября, принес письмо. Миссис Линч прочитала письмо вслух и без обиняков заявила племяннику, что он все налгал.

– Только один раз, – защищался Ивенс, – когда вернулся из Лондона. Берил не бросила меня, она в Брайтоне, и мебель на месте. Не я налгал, а моя мать.

Потом, когда Ивенс остался один и поразмышлял, до него дошло, что он вконец запутался во лжи и выхода нет. Днем 30 ноября он пришел в полицейский участок Мерт-Вейли.

– Арестуйте меня, – сказал он. – Я избавился от своей жены. Я засунул ее в канализационный люк.

В присутствии вызванного детектива уголовно-сыскного отдела по фамилии Гоу Ивенс сделал признание. В начале октября жена якобы сказала ему, что ожидает ребенка, но родить не хочет. Он же уговаривал ее сохранить беременность. После некоторых напрасных попыток вызвать выкидыш Берил чувствовала себя очень плохо и сказала, что лишит жизни себя и Джеральдину. Однажды, во время дальней поездки, Ивенс разговорился в одном кафе между Ипсуичем и Колчестером с незнакомым человеком, который дал ему пузырек с лекарственным средством, прерывающим беременность, и объяснил, что принимать его нужно утром натощак и ожидать действия через несколько часов. Он не собирался отдавать пузырек жене, но она сама нашла его. Все же он настойчиво отговаривал жену принимать эти капли. Когда он вечером пришел с работы, в квартире было темно. Жена лежала в кровати и не дышала.

«Между часом и двумя ночи, – во всех подробностях описывал Ивенс, – я вынес жену по лестнице на улицу. Приподнял крышку люка перед входной дверью дома номер 10 по Риллингтон плейс и бросил ее головой вниз в колодец. Потом закрыл люк и вернулся в дом. Сел возле плиты и выкурил сигарету».

На следующий день он забрал свои документы с работы, нашел людей, которые позаботились бы о Джеральдине, продал мебель и уехал в Мерт-Вейли. «С тех пор я здесь. Это все».

Признание Ивенса было продиктовано по телефону в Скотланд-Ярд. Очень скоро полицейская машина появилась на Риллингтон плейс. Три сыщика с трудом приподняли крышку люка перед домом номер 10 и заглянули вниз. В колодце ничего не было. Сообщение об этом тут же передали в Мерт-Вейли. Ивенс провел в полицейском участке всего шесть часов, когда его вторично вызвали на допрос.

– Мы проверили канализационный колодец, – сказал сержант Гоу, – тела вашей жены там нет,

– Но я сбросил его туда, – без особой уверенности настаивал Ивенс.

– А кто помог вам поднять крышку люка?

– Никто, я все сделал один.

– Этому нельзя поверить, – сказал сыщик. – Трое полицейских едва смогли справиться с ней.

– Ну ладно, – после некоторых колебаний ответил Ивенс, – придется сказать правду. Про человека в кафе я придумал, чтобы не выдавать мистера Кристи.

В двадцать один час с минутами Тимоти Джон Ивенс сделал другое признание. За неделю до смерти жены с ним якобы заговорил мистер Кристи, жилец первого этажа дома номер 10. Ему было известно, что Берил хочет прервать беременность. Если бы они сразу обратились к нему, все было бы в порядке. На вопрос, как он может помочь, Кристи ответил, что до войны он учился на врача. Кристи показал медицинские книги, которые Ивенс не сумел бы прочитать. При этом сосед добавил, что подобное вмешательство небезопасно, из десяти женщин при операции гибнет одна.

7 ноября все было готово для оперативного вмешательства, которое назначалось на следующий день. 8 ноября Ивенс, как всегда, пошел на работу. Вернувшись вечером, он узнал от мистера – Кристи, что операция не удалась. В спальне он увидел жену мертвой. Простыня промокла от крови. «В организме вашей жены был яд, – сказал как будто Кристи. – Еще день, и ее положили бы в больницу».

Потом мистер Кристи взломал дверь в квартиру Китченера и спрятал там труп. «Мы спустим ее в канализационную сеть, ее не найдут», – обещал Кристи и велел на следующий день, как обычно, идти на работу. Он взял на себя заботу обо всем и даже нашел молодую бездетную пару, которая забрала к себе Джеральдину.

Еще через день, 10 ноября, Ивенс уволился с работы. Вечером мистер Кристи уведомил его, что Джераль-дина у хороших людей и что труп надежно спрятан в канализационном колодце.

Второе признание тоже содержало массу несообразностей, но звучало все-таки правдоподобнее, чем первое Снова все было повторено Скотланд-Ярду. Той же ночью сержант Корфилд из полицейского участка Ноттинг Хил-ла явился вместе с констеблем к матери Ивенса.

– Мой сын обладает безудержной фантазией, – сказала она, – он лжет как дышит.

Прошли сутки после второго допроса, и Ивенса опять вызвали к следователю. Тот спросил:

– Вы помогали мистеру Кристи нести труп?

– Это было так, – начал Ивенс несколько измененную версию своего показания. – Мистер Кристи сказал мне, чтобы я сидел на кухне. Там я услышал, что он тяжело пыхтит на лестнице. Я вышел и увидел, что труп лежит на ступеньках. «Мне не справиться, возьмите ее за ноги», – сказал мистер Кристи. Я помог, и мы положили ее на кухне мистера Китченера. Там я видел ее в последний раз.

Между тем в Лондоне тоже продолжалось дознание. Оперативная группа из участка Ноттинг Хилла 1 декабря обыскала дом номер 10 на Риллингтон плейс, чтобы найти следы преступления. Однако сыщики отнеслись к делу халатно и провели обыск поверхностно. Они только заглянули в комнаты и в сад. Они не заметили человеческой берцовой кости, которая подпирала покосившуюся изгородь. Не было придано никакого значения тому, что в квартире Ивенса лежали заметки и статьи об убийствах, вырезанные из разных газет именно за те дни, когда он находился в квартире один. При этом арестованный на допросах утверждал, что он не умеет читать.

Сыщики не зашли на кухню-прачечную, между тем в мусорное ведро им следовало бы заглянуть. Они увидели бы нечто невообразимое – в ведре лежал человеческий череп. Через несколько дней играющие дети нашли этот череп на пустыре, совсем близко от дома номер 10. Они принесли находку в полицейский участок Ноттинг Хилла. Оттуда череп отправили на экспертизу в лабораторию на набережной королевы Виктории. Скотланд-Ярд не увидел связи между черепом с пустыря и трагическими событиями на Риллингтон плейс. В судебно-медицинском заключении говорилось, что череп принадлежал тридцатитрехлетней женщине, страдавшей полипами. Следователь высказал мнение, что на пустыре когда-то во время бомбежки погибла женщина, и распорядился уничтожить находку. Очевидные просчеты запутали истинную картину событий и привели к самой чудовищной ошибке правосудия в послевоенное время.

Он боялся инспектора

Вечером 1 декабря много людей в Лондоне были на ногах, участвуя так или иначе в следствии по делу Ивенса. Инспектор Блэк и сержант уголовного розыска Кор-филд выехали в Мерт-Вейли за Ивенсом. В те же часы Джон Холлидей Реджинальд Кристи шествовал с Риллингтон плейс в полицейский участок Ноттинг Хилла, будучи вызван туда повесткой. В противоположном направлении катилась полицейская машина с двумя сыщиками, которые должны были допросить миссис Кристи у нее дома.

Когда Джон Кристи вошел в помещение полицейского участка, произошла приятная для него встреча. В одном из присутствовавших сержантов он узнал своего бывшего сотоварища по службе из тех времен, когда он сам работал в Скотланд-Ярде, это было в период с 1939 по 1943 год. Кристи был ассистентом в военной резервной полиции. Начались воспоминания о делах минувших дней, об операциях, в которые Кристи вкладывал душу и за которые дважды получал значок «За криминалистические способности». Быть может, сегодня он был бы инспектором!

Потом они вернулись в день сегодняшний. Кристи узнал о признаниях Ивенса в Мерт-Вейли.

– Это просто смешно, – сказал он, – я не делал аборта ни миссис Ивенс, ни какой-либо другой женщине. Я в полном недоумении, почему Ивенс возвел на меня напраслину. Мы с миссис Кристи так часто помогали молодым соседям.

В ходе беседы – допросом это никак нельзя было назвать – Кристи сообщил о постоянных перебранках и драках, случавшихся у Ивенсов, об угрозах, вырывавшихся у Тимоти, о намерении молодой женщины вызвать выкидыш. Он как раз не советовал миссис Ивенс делать это, потому что она плохо выглядела. Примерно 8 ноября – точнее он не помнит – мистер Ивенс рассказал ему, что его жена и дочь уехали. Через пару дней он просил порекомендовать ему торговца мебелью, и он, Кристи, нашел торговца. После чего мистер Ивенс тоже уехал.

При допросе миссис Кристи сыщики узнали примерно то же самое. Она смогла только более подробно рассказать о попытках вызвать выкидыш, которые миссис Ивенс обсуждала с ней как женщина с женщиной.

Из Брайтона между тем пришло подтверждение, что миссис Ивенс там нет и не было. Хотя обыск на Риллингтон плейс уже проводился, старший инспектор уголовно-сыскного отдела Джордж Дженнингс, которому поручили следствие, приказал еще раз осмотреть место происшествия. Вместе с инспектором Бэрретом он осмотрел все этажи дома. Но и на этот раз не была замечена в саду подпиравшая изгородь берцовая кость. В мусорном ведре, в котором все еще лежал череп, они пошевелили палкой, не разглядывая содержимого.

Старший инспектор Дженнингс хотел открыть дверь кухни-прачечной. Дверь была на запоре. Мистер Кристи показал ему место, где лежал ключ, и отпер дверь. В маленьком помещении было темно, и Дженнингс зажег фонарь. Возле раковины он увидел штабель старых досок. Сдвинул с места крайние, и его рука наткнулась на что-то мягкое.

Убрали доски и обнаружили туго стянутый узел. Мистер Кристи сказал, что не видел его раньше. Полицейские вытащили узел на свет, развернули зеленое одеяло – перед ними был труп Берил Ивенс. Дженнингс снова вошел в кухню-прачечную и вскоре вернулся, держа на руках мертвую Джеральдину.

Мистер Кристи молча наблюдал за происходящим. Его мучила застарелая болезнь, как он объяснил, и теперь его нервы не выдержали.

– Это слишком, этого я не переживу! – выкрикивал он, согнувшись от боли. С трудом, хромая, он ушел в свою квартиру.

Судебно-медицинская экспертиза показала, что мать и дочь были задушены. Правый глаз и верхняя губа Берил распухли – похоже было, что ее ударили кулаком в лицо. Аборта она не делала.

Вечером этого дня, а было 2 декабря, инспектор Блэк и сержант Корфилд встретили Тимоти Ивенса на Паддингтанском вокзале. Сыщики повезли арестованного сразу же в Ноттинг Хилл.

Дженнинге между тем занимался анализом всего сделанного до сих пор следователем. Он знал, что Ивенс с легкостью лгал, и критически отнесся к историям, которые тот преподнес полицейским в Мерт-Вейли. После проведения судебно-медицинской экспертизы от его «признаний» ничего не осталось. Инспектор твердо решил добиться от арестованного правды. Здесь Лондон, а не провинция, Скотланд-Ярд заставлял говорить и не таких,, как Ивенс.

Сколько времени продолжался допрос, осталось неизвестным. По некоторым данным, двенадцать, по другим, двадцать четыре часа. Дженнинге и Блэк сменяли друг друга. Кто из них беспощаднее нажимал на Ивенса, тоже не зафиксировано. Известно только, что, начиная допрос, старший инспектор разложил перед арестантом вещи, снятые с двух трупов.

– Сегодня мы нашли вашу жену и вашу дочь в прачечной, – сказал он, – на них были эти вещи. Обе задушены. Я предполагаю, что вина лежит на вас.

– Да, – с запинкой выговорил Ивенс, – да, на мне.

И тут же перешел к описанию жестокого дела. Через несколько часов Дженнинге заставил обвиняемого подписать первый протокол. Вот его дословный текст:

«Она делала долги за долгами, я не выдержал и задушил ее обрывком веревки. Ночью я снес ее в нижнюю квартиру, хозяин котррой находился в больнице. Я дождался, пока оба Кристи внизу не легли спать, и после полуночи отнес ее в прачечную. Это было во вторник 8 ноября. В четверг вечером, вернувшись с работы, я задушил девочку в нашей спальне галстуком и, когда Кристи потушили у себя свет, отнес ее в прачечную. Т. Ивенс. 2 декабря 1.949 г., 21 час 55 мин.»

Если Ивенс прибыл с сопровождающими на Паддингтонский вокзал в 21 час 30 минут, то, судя по дате протокола, он сделал признание через 25 минут. Старший инспектор не хотел лишних разговоров о продолжительности допроса и поставил в протокол время начала, а не окончания процедуры, что противоречит закону.

Этим признанием сыщики, конечно, не удовлетворились. Час за часом Ивенсу продолжали; задавать вопросы. И он рассказал в. конце концов все, что хотели слышать следователи. Он жаловался на расточительность жены, из-за чего они ругались и даже прибегали к рукоприкладству. 8 ноября, по его словам, произошло следующее. Рано утром во вторник он ушел на работу и вернулся вечером в половине восьмого. Жена снова затеяла ссору, и он ударил ее ладонью по лицу. Она тоже ударила его. Тут он вышел из себя, схватил обрывок веревки, принесенный из грузовика, и удавил ее. Почему он убил дочь Джеральдину, Ивенс объяснить не мог

Скотланд-Ярд продолжал расследование. Выяснилось, что в первой половине ноября в доме номер 10 по Риллингтон плейс работали ремонтники. Они дали свои показания. В течение первых пяти дней Фред Уиллис я Фред Джонс ремонтировали крышу эркера в квартире Кристи, в прачечной и уборной. Потом они заменили здесь трубы водоснабжения и занимались отсыревшими стенами. Плотник Роберт Андерсон обновил пол на первом этаже дома. Работы затянулись до 14 ноября, и ремонтники во все дни вплоть до 11 ноября постоянно заходили в прачечную, брали там воду и умывались. С 11 по 14 ноября они перестилали полы, и Андерсон умывался после работы в квартире Кристи. 14 ноября плотник передал замененные старые доски мистеру Кристи, и тот сложил их в прачечной. Ни один из рабочих не видел трупы в крошечном, площадью всего в несколько квадратных метров, помещении. Мистер Кристи, по его словам, тоже ничего не заметил. Но 14 ноября, как мы помним, в ноль часов 55 минут Ивенс уехал с Паддингтонского вокзала в Мерт-Вейли. Он приехал туда около семи утра, что подтвердили мистер и миссис Линч.

Итак, между признанием Ивенса и показаниями ремонтников разверзлась трещина противоречия. Нельзя было объяснить, когда мертвые тела были принесены в прачечную. Скотланд-Ярд не пошевелил пальцем, чтобы объяснить противоречие. Дженнинге считал, что ремонтники ошиблись, и повел себя с ними очень жестко. Когда Уиллис и Джонс были вторично вызваны для дачи показаний, старший инспектор и Блэк заставили их прождать в приемной три часа. Потом первым вызвали мистера Джонса.

– Я не мог ошибиться, – сказал он, – в прачечной не было трупов.

Он твердо стоял на своем. Однако Дженнинге стал давить на свидетеля. Непосредственный начальник Джонса, управляющий строительством в фирме, тоже был вызван к следователю. Дженнингс пригласил его в комнату.

– У нас тридцать или сорок свидетелей, – покривил он душой, – все показывают, что трупы лежали в прачечной, а ваш работник утверждает обратное.

– Если господа из полиции говорят, что это так, – с укоризной обратился управляющий к Джонсу, – значит, это действительно так. Они не могут быть не правы.

– Ну ладно, – сдался в конце концов Джонс, и было заметно, что он говорит с большой неохотой, – наверное, я ошибся в датах. Наверное, это было восьмое, а не одиннадцатое ноября, когда я убирал помещение прачечной.

– А что вы делали одиннадцатого в доме? – спросил Дженнингс.

– Я собрал инструмент и оставшийся материал, не заходя в прачечную.

Теперь старший инспектор остался доволен. На очереди был Уиллис, прождавший в приемной четыре часа. Сначала он тоже уверял, что одиннадцатого в прачечной не было ни трупов, ни досок, но присутствие начальника повлияло и на него. Допрос ходил по кругу и тянулся без конца. Уиллис был до предела измучен и сказал то, что устраивало следователей.

– Теперь мне представляется возможным, – устало согласился он, – что в углу под досками что-то лежало. Мы ведь оставили жильцам старые доски для топки печей. Поскольку я звал, что в углу свалены обломки, то не рассматривал их внимательно.

Таким путем несовпадения в показаниях Ивенса и рабочих были искусственно устранены. Обоих строителей отпустили домой. А позднее произошло кое-что странное: из документов строительной фирмы, выполнявшей ремонт в доме 10 на Риллингтон плейс, исчез отчет Уиллиса, где по дням были расписаны все работы.

На следующий день старший инспектор еще раз вызвал мистера Кристи. Тот подтвердил, что ремонтники с 8 ноября держали инструмент и материалы в его квартире. В прачечную они не входили, так как все работы там были закончены. Во всяком случае, он не видел, чтобы кто-то находился в прачечной. О старых досках мистер Кристи ответил уклончиво. Строго говоря, он не имел права брать их. Часть досок он сложил в прачечной, сделал это с трудом, так как был в то время болен. Теперь, когда прошел месяц, он не может точно вспомнить дату. «Около восьмого ноября» – это все, что он может сказать.

Дальше пошло без задержек. Ивенсу было предъявлено обвинение в убийстве, Предписанные законом формальности закончились в несколько минут, и Ивенса перевели в брикстонскую тюрьму.

Когда матери разрешили посетить его, первым ее вопросом было:

– Зачем ты это сделал, Тим?

– Это не я, мама, – возразил сын. – Кристи сделал это. Скажи мистеру Кристи, пусть придет. Он единственный, кто может мне помочь.

Кристи отнесся к упреку и к просьбе прийти в тюрьму крайне отрицательно.

Тюремному врачу Матсону арестованный описал события так же, как и старшему инспектору.

Защиту на предстоящем процессе взял на себя Барристер Малькольм Моррис. Он посетил подзащитного, и ему Ивенс изложил события в соответствии со вторым евоим признанием в Мерт-Вейли: жена умерла вследствие неудачного аборта, сделанного мистером Кристи. И тому же Кристи он отдал дочь. На вопрос, почему он оговорил себя перед Дженнингсом, Ивенс ответил, что его избили бы, если бы он не признался в убийстве. Он очень боялся инспектора.

Главный свидетель обвинения Кристи

Процесс начался 11 января 1950 года в зале суда присяжных в Олд-Бейли. Председательствовал судья Льюис, которому досаждала болезнь печени и который был уже отмечен печатью смерти. Он умер через несколько дней после того, как Ивенсу вынесли приговор. Состояние здоровья не позволило ему с полным вниманием отнестись к слушанию дела. Обвинение представлял Кристмас Хэмфри.

Согласно английскому уголовному кодексу приговор обвиняемому может быть вынесен только по одному убийству. Тимоти Ивенса обвинили в убийстве дочери Джеральдины. Поскольку между супругами происходили драки, могло случиться, что жена сама спровоцировала удар, за которым последовала смерть. Обвинение в смерти жены поэтому исключили из дела,

Сразу же после начала слушания Ивенс заявил о своей невиновности. Крвстмас Хэмфри выступил с обвинительной речью, взяв за основу нризнание Тимоти в полицейском участке Ногтинг Хилла. Затем в зал суда вызвали главного свидетеля обвинения. Место свидетеля обвинения занял серьезный пятидееятндвухлетний господин с лысой головой, высоким лбом и в очках с сильными стеклами.

– Клянусь перед Богом говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. – эти слова Джон Холлидей Реджинальд Кристи, произнес торжественно и размеренно.

Хэмфри представил присяжным своего главного свидетеля. Он происходит из хорошей семьи, во время первой мировой войны четыре года был в армии, заслужил награды, был отравлен газами в результате немецкой атаки, во время второй мировой войны служил полицейским, дважды получил поощрения. Теперь не совсем здоров вследствие ранений, полученных на фронте. Не все в этой характеристике было правдой – Кристи преувеличил с отравлением газом и с четырьмя годами военной службы, на самом деле его призывали на два года. Но он хотел произвести хорошее впечатление на присяжных и добавил к своей биографии некоторые мелочи. Суд, конечно, не знал об этом. Кристи умел говорить вежливо, четко, толково и действительно добился того, чего хотел.

Малькольм Моррис построил защиту на той версии, которую Ивенс изложил полицейским в Мерт-Вейли и теперь выдвигал как единственно правильную. Защитник должен был задать Кристи крайне неприятные вопросы. Свидетель отверг предположение, что он провел неудачную попытку аборта Берил Ивенс, отверг как неслыханную ложь.

– Есть ли у вас, мистер Кристи, книги по медицине?

– Есть, но всего две, и одна из них устарела.

– Показывали ли вы эти книги обвиняемому?

– Нет, не показывал.

– Объясните тогда, откуда Ивенс знал, что у вас имеются такие книги? Ведь он не умеет читать.

Обвинитель Хэмфри тут же внес протест, и судья протест принял.

– Возьму на себя смелость предположить, – сказал Моррис в дальнейшем ходе судебного процесса, обращаясь к Кристи, – что вы вечером 8 ноября вынесли труп миссис Ивенс с помощью обвиняемого в кухню мистера Китченера.

– Это просто смехотворно, – ответил Кристи, – я страдал от боли в позвоночнике и в связи с колитом был на диете. В течение нескольких недель я питался только молочной кашей и был так слаб, что с трудом нагибался. Мне приходилось держаться за стены, а если нужно было поднять что-то с пола, то я опускался на колени. Чисто физически я не мог сделать того, что мне приписывают.

В заключение Моррис остановился на характеристике свидетеля. Он упрекнул обвинителя, что тот в нарушение всех правил восхвалял Кристи, прежде чем тот стал отвечать на вопросы. Кристи вовсе не тот безупречный человек, каким его представили. Он, Моррис, напомнит о некоторых темных пятнах в биографии свидетеля: в 1923 году – денежный штраф, в 1924-м – девять месяцев тюрьмы за воровство, в 1929-м – шесть месяцев принудительных работ за умышленное членовредительство, в 1933-м – три месяца тюрьмы за кражу автомобиля.

Хэмфри тут же восстановил пошатнувшийся престиж своего главного свидетеля:

– Все эти взыскания были семнадцать лет назад, с тех пор мистер Кристи ни разу ни в чем не провинился. Несмотря на инвалидность после первой мировой войны, он не остался в стороне, когда началась вторая, и пошел служить в полицию.

Миссис Кристи, выступавшая вторым свидетелем, подтвердила все, что сказал муж. Дальше должен был говорить Дженнингс. Он изложил полученное во время следствия признание Ивенса, но умолчал о противоречиях в показаниях обвиняемого и ремонтников. Последние вообще не были вызваны в суд. Протоколы их допросов в Скотланд-Ярде находились у обвинителя, и мистер Хэмфри обязан был показать их защитнику. Но по понятным причинам он этого не сделал.

Правила английского судопроизводства требуют, чтобы обвиняемый допрашивался в качестве свидетеля по собственному делу. Перепуганный, с бледным лицом Ивенс занял место для свидетеля. Он упорствовал в том, что не убивал жену и ребенка. Убийцей был Кристи. О смерти дочери он узнал вообще только в полицейском участке Ноттинг Хилла, а перед этим думал, что мистер Кристи отдал ее молодым бездетным супругам в Ист-Экшне. Ужасное известие выбило почву из-под его ног. Не осталось ничего, что давало бы опору в жизни. Чтобы иметь покой, никого не видеть и не слышать, он сказал старшему инспектору Дженнингсу неправду.

Различные варианты признаний Ивенса, а также улики – веревка, галстук, зеленое одеяло и прочее – были пронумерованы. Кристмас Хэмфри, когда допрашивал обвиняемого, использовал эти условные номера. Туповатый Ивенс не мог их запомнить и не соображал, о чем идет речь. Он запутывался в новых противоречиях, но продолжал упорно отрицать свою вину в смерти двух человек.

Хэмфри подчеркивал, что Ивенс патологический лжец, ему нельзя верить ни в одном слове.

– Вы утверждаете, что убийца – мистер Кристи, – говорил он. – Можете ли вы объяснить, почему он задушил вашу жену?

– Конечно, могу, он был целый день дома,

– Вы должны сказать, почему он задушил вашу жену!

– Этого я не знаю, сэр.

– Тогда вы нам, наверное, объясните, почему спустя два дня он убил вашу дочь?

– Нет.

Обвинительная речь продолжалась всего пять минут.

– Человек, стоящий перед судом, утверждает приподдержке своего адвоката, – восклицал Хэмфри, – что один из главных свидетелей обвинения должен сесть на скамью подсудимых, что этот человек убийца, аборт-махер, клятвопреступник. Но посмотрите на мистера Кристи внимательно. Он прошел, защищая отечество, две войны, получил награды и пожертвовал здоровьем. Небольшие его проступки остались в далеком прошлом. В злополучные ноябрьские дни он лежал больной в постели и физически не был в состоянии совершить два убийства. Поэтому убийцу зовут Тимоти Джон Ивенс, и не иначе.

Исходные позиции Малькольма Морриса были слабые. Он сослался на безупречное прошлое обвиняемого. Нет никаких доказательств, что до встречи со старшим инспектором Дженнингсом он знал о смерти своей дочери Джеральдины. Моррис напомнил о признании, сделанном 30 ноября в Мерт-Вейли, и о неумении Ивенса читать и писать.

– С 13 ноября прошло шесть недель, – развивал он свою мысль, – когда Ивенс говорил как свидетель, он повторил тогдашнее свое признание слово в слово. Для человека, который представлен здесь как лгун и сам признается, что говорит неправду, такое поведение не характерно. Он может, прямо как полицейский с записной книжкой, восстановить сказанное 13 ноября по памяти, повторить свою ложь – если это ложь – дословно!

Моррис обратил внимание на историю с книгой по медицине, которая послужила поводом для протеста обвинителя.

– Подумайте, как может неграмотный человек знать о наличии такой книги в чужой квартире? Книгу ему показали! В этом случае мистер Ивенс несомненно сказал правду, а мистер Кристи солгал.

Защитник попытался убедить присяжных в виновности Кристи, выдвигая как один из аргументов абсолютную безмотивность предполагаемых действий Ивенса. Свою речь он закончил призывом быть справедливыми к Ивенсу.

Судья Льюис подвел итоги слушания дела. Факты, говорящие в пользу Ивенса, он либо не упомянул, либо не придал им значения. Совещание присяжных было кратким. После него судья обратился к обвиняемому:

– Тимоти Джон Ивенс, вы изобличены в убийстве. Вы можете сообщить суду о какой-либо причине, препятствующей вынесению смертного приговора, как это требуется по закону?

– Нет, сэр! – ответил Ивенс дрожащим от волнения голосом.

И судья возвестил:

– Тимоти Джон Ивенс, суд приговаривает отвести вас в тюрьму, а оттуда к месту казни, где совершится повешение, затем ваше тело будет погребено в пределах тюрьмы. Пусть Бог помилует вашу душу!

Мертвая тишина в зале вдруг была нарушена. Это Кристи огласил зал безудержными рыданиями. Ивенса увели и вскоре доставили в пентонвилскую тюрьму.

Моррис обжаловал приговор. 20 февраля 1950 года апелляционный суд отклонил просьбу об отмене приговора. Ивенс, находясь в пентонвилской тюрьме, обращал на себя внимание каким-то фатальным спокойствием. Он с аппетитом ел и хорошо спал, вел себя образцово. Не было заметно ни раскаяния, ни укоров совести. Никто не назвал бы его злым человеком. Люди, видевшие его, представляли себе жено – и детоубийцу совсем другим.

Министр внутренних дел, представитель лейбористской партии Чаттер Ид посоветовал королю отклонить прошение о помиловании за подписью 1800 человек. 9 марта 1950 года в девять часов утра Тимоти Джон Ивенс был казнен в пентонвилской тюрьме палачом Пирпойнтом.

Скелеты на Риллингтон плейс, 10

Тихо стало на Риллингтон плейс, 10. Квартира Ивенсов пустовала. Мистер Китченер со второго этажа совсем потерял зрение и выехал. Лондонская почтовая сберегательная касса уволила своего служащего Джона Холлидея Реджинальда Кристи, так как в ходе судебного процесса стали известны его прежние судимости. Процесс подорвал его здоровье, и в течение всего лета Кристи лечился в связи с бессонницей и неврозом.

3 августа поменялся владелец дома номер 10 по Риллингтон плейс. Уроженец Ямайки Чарлз Браун купил этот дом и сдал два верхних этажа своим соплеменникам-иммигрантам. Кристи остался на своем первом этаже, но ему трудно было ужиться с новыми соседями.

Он написал жалобу о нарушении тишины и спокойствия и добился удовлетворения. Правда, ему и в дальнейшем приходилось пользоваться единственной уборной наравне с другими жильцами, но маленький садик он получил в свое полное распоряжение. С осени 1950 года он работал конторщиком в дорожно-строительной фирме. 6 декабря 1952 года он отказался от места с объяснением, что они с женой переезжают в Шеффилд, получив оттуда более выгодное предложение.

Через шесть дней, 12 декабря, миссис Кристи отнесла белье в прачечную на Уолтер-роуд. Больше ее на Риллингтон плейс не видели. Мистер Кристи сказал миссис Свен, соседке, что его жена уже уехала в Шеффилд и он скоро последует за ней.

Рождество Кристи провел в Лондоне. В начале января он продал свою скудную обстановку знакомому торговцу с Портобелло-роуд. Он просил 15 фунтов, но получил только 12. В квартире остались старый матрас, шезлонг, стол и два табурета. По сберкнижке жены получил небольшую сумму – 10 фунтов. 13 марта 1953 года он покинул Риллингтон плейс.

Чарлз Браун сдал первый этаж своему земляку Берефорду Брауну. Квартира была запущенной, новый жилец вынес все старое и стал приводить в порядок комнаты. Он тер и скреб стены и пол, но все равно в квартире стоял невыносимый запах»

24 марта он хотел прибить полочку для радиоприемника. Оказалось, что гвозди протыкают стену и уходят в пустоту. Мистер Браун попробовал в другом месте, но гвозди и там не держались. Он чертыхнулся и оторвал кусок обоев. Он думал, что здесь капитальная стена, но оказалось – перегородка. Ему стало любопытно, он оторвал доску и, взяв настольную лампу, заглянул в отверстие. И окаменел: луч света упал на сидящий голый женский труп.

С воплем Браун уронил лампу, взлетел на второй этаж и, задыхаясь, сообщил соседям о страшном открытии. Потом он кинулся в полицейский участок Ноттинг Хилла.

– Скорее пойдемте со мной! – потребовал он от констебля. – Страшное дело! Женский труп в доме номер десять по Риллингтон плейс, в бывшей квартире мистера Кристи!

Полицейские еще не забыли этот адрес, и быстрее, чем обычно, оперативная группа примчалась на место. Перегородку убрали-, и зрелище, представшее им, оказалось еще страшнее, чем они ожидали. В узком пространстве помещались три женских трупа. Полицейские обыскали весь дом, простучали стены, обследовали полы, отодвинули шкафы от стен и осветили все темные углы. Поздно вечером они нашли четвертую покойницу. Она лежала под полом гостиной первого этажа. Это был труп миссис Этель Кристи.

Опознание трех женщин не составило труда. Их имена были известны в Скотланд-Ярде. Они были на учете как проститутки и зарегистрированы в картотеке без вести пропавших. Их звали Кэтлин Мэлони, Рита Нельсон и Гекторина Макленнон.

Судебно-медицинская экспертиза установила причину смерти: во всех трех случаях удушение в состоянии слабого отравления газом. Однако количество газа было достаточным, чтобы женщины не могли оказать сопротивления. Следов борьбы не обнаружили. В момент смерти или сразу после ее наступления над женщинами производили сексуальные действия. Они были убиты соответственно одиннадцать, десять и три недели назад.

У миссис Кристи нашли только симптомы удушения. Смерть наступила пятнадцать недель назад. Лондонские газеты были полны сенсационных сообщений о неожиданностях, которые преподнес дом номер 10 на Риллинг-тон плейс. Паника нарастала. «Когда убийца нанесет следующий удар?» – так или примерно так выглядели аршинные заголовки. Многое напоминало времена Джека Потрошителя.

Скотланд-Ярд поспешно разыскал Джона Холлидея Реджинальда Кристи, «чтобы задать ему вопросы», как говорилось в извещении о розыске, так как, по мнений Метрополитен полис, он может быть полезен при прове, – дении следствия. Фотография лысого мужчины в очках обошла все газеты, и из всех уголков островного государства писали и телеграфировали люди, уверенные, что видели разыскиваемого. Но все сведения оказывались ложными. Мистера Кристи пока не удавалось найти.

Между тем сыщики продолжали работу. Обыскав дом, они принялись за сад. 27 марта они обнаружили в цветочной клумбе несколько костей. Врач установил, что кости представляют собой различные части человеческого скелета. Сыщики, перекопали в«сь сад и нашли человеческие волосы и новые кости. У изгороди наконец-то увидели берцовую кость, служившую подпоркой не один год.

В судебно-медицинском институте Скотланд-Ярда и в двух других институтах кости исследовали. Они составили два женских скелета, у одного из них отсутствовал череп. Зубная коронка позволила идентифицировать первый скелет. Это были останки Рут Ферст, пропавшей в августе 1943 года. Незадолго до начала войны она приехала в возрасте семнадцати лет из Вены в Лондон и работала сначала медсестрой. Когда началась война, девушка поступила на военный завод. В 1943 году, когда ей было 21 год, она снимала меблированную комнату на Оксфорд гарден, 41, в нескольких минутах ходьбы от Риллингтон плейс. Августовским утром она ушла на работу и больше не вернулась. Другой скелет принадлежал Мюриэл Иди, 31 года, которая бесследно исчезла в октябре 1944 года. Она работала на том же предприятии, что и мистер Кристи, и поддерживала с супругами Кристи хорошие отношения.

Тогда, в военные годы, в лондонскую полицию поступало множество заявлений о пропаже людей. Бомбовые налеты Люфтваффе застигали лондонцев часто вдали от дома, и погибшие оставались неопознанными. Розыски большей частью приостанавливались.

После обнаружения костей в саду Скотланд-Ярд удесятерил усилия по розыску человека, который один мог знать о шести преступлениях в роковом доме. Первый след, оставленный Кристи, ни к чему не привел. 13 марта он ночевал в гостинице на Кинг-роуд и зарезервировал за собой место на семь дней. Когда 25 марта в газетах появилась первая информация о покойниках на Риллингтон плейс, 10, он оттуда исчез. Никаких следов больше не находилось.

Свой обычный утренний обход совершил 31 марта, по району Пэтни сержант Томас Леджер. Около девяти он вышел на набережную Темзы у моста Пэтни. В молочном тумане сержант разглядел мужчину, облокотившегося о парапет набережной.

– Что вы здесь делаете? – спросил Леджер просто так. – Вы безработный?

Человек медленно обернулся,

– Именно, – ответил он, – но у меня нет карточки безработного.

– Позвольте взглянуть на ваши документы.

– У меня их нет при себе.

Сержанту его лицо показалось знакомым.

– Снимите-ка шляпу, – потребовал он.

Мужчину обнажил голову. Он был лыс и носил очки с сильными стеклами. У сержанта не осталось сомнений – перед ним стоял Джон Холлидей Реджинальд Кристи.

По дороге в полицейский участок Пэтни он не сделал попытки убежать. При обыске в участке обнаружилось удостоверение на имя Кристи и другие личные бумаги.

Старший инспектор Гриффин, срочно вызванный с набережной королевы Виктории в Пэтни, начал без промедлений допрос. Уже в день ареста Кристи сделал первое признание. Спрошенный о смерти жены, он показал:

– 11 декабря 1952 года я проснулся в девятом часу утра я увидел, что моя жена в постели корчится от судорог. Лицо у нее налилось кровью, она хватала ртом воздух. Я попытался что-нибудь сделать, чтобы помочь ей, но безрезультатно. Я не мог смотреть на ее мучения, взял чулок и накинул ей на шею, чтобы прекратить ее страдания. Потом увидел, что она приняла двадцать три снотворные таблетки. Два или три дня труп лежал в постели, а затем я спрятал его под полом передней комнаты.

Медико-криминалистическая экспертиза не выявила в организме Этель Кристи следов снотворного. Смерть от удушения установлена была с полной очевидностью. Джон Кристи хладнокровно умертвил свою жену.

Последовали новые допросы, на которых он придерживался одной и той же тактики: признавался в каких-то отдельных действиях, добавлял много лжи и «не мог» вспомнить остального. Его намерение просматривалось без труда – он хотел, чтобы его объявили сумасшедшим.

Трех женщин, трупы которых обнаружили за перегородкой, убил тоже он. И миссис Ивенс, за смерть, которой, палач взял жизнь у Тимоти Ивенса. О маленькой Джеральдине он якобы не помнил, как и о двух женщинах, найденных в саду. По всей вероятности, убил их тоже Кристи.

Демонический убийца, погубивший семерых женщин и одного ребенка, находился в руках. Скотланд-Ярда. За три года и двадцать два дня до ареста Джона Кристи в пентонвилской тюрьме был казнен невиновный Тимоти Джон Ивенс, у которого безжалостные следователи вытянули признание, которому вследствие поверхностной и безответственной работы полицейского аппарата были предъявлены ложные улики, которого убийца-садист с внешностью добропорядочного обывателя заставил взять на себя вину и которого суд после комедии судебного процесса приговорил к смертной казни.

Еще во время следствия, а больше во время слушания дела €росались в глаза факты, говорившие о невиновности Ивенса. Но ни один из них не был серьезно проверен ни одним из ответственных лиц. Скотланд-Ярд вынудил ремонтных рабочих Джонса и Уиллиса дать ложные показания, чтобы скорее закрыть дело и предъявить общественности преступника. Если бы сыщики в свое время внимательнее провели обыск в доме на Рил-лингтон плейс, то непременно обнаружили бы берцовую кость в саду и череп в мусорном ведре. А это многое изменило бы. Как раз тогда собака Кристи рылась в цветочной клумбе и вырыла голову Рут Ферст. Убийца бросил череп в ведро и отнес потом на пустырь. Там вещественную улику нашли, но исследовали очень поверхностно. Идентификацию провести было несложно, тем более что даже через три года ее осуществили по остатку от черепа – по зубной коронке. При добросовестной работе сыщики рано или поздно наткнулись бы на следы преступлений Кристи, и четыре женщины остались бы живы.

Во время суда над Ивенсом обвинитель Хэмфри, хотя и знал о противоречиях в показаниях ремонтников и слышал доводы защитника, стремился к одной цели: снять голову Ивенса с плеч. Выдвинутые против Кристи обвинения он не проверил и настолько забыл о совести, что, зная о прежних судимостях свидетеля, представил его как абсолютно безупречного человека.

За несколько дней до процесса Хэмфри был назначен старшим советником казначейства и использовал процесс против Ивенса для того, чтобы подтвердить свою пригодность к высокой должности – своей неподкупностью и принципиальностью. Тимоти Ивенс, человек с интеллектом и воображением одиннадцатилетнего ребенка, но добрый по характеру и неповинный ни в каких преступлениях, пал жертвой карьеристов.

Что же сделали полиция и судебные власти, когда выплыла наверх оглушительная правда о том, как они «по закону» убили Ивенса? Прежде чем ответить, закончим разговор о преступлениях Кристи и о его наказании.

«Холлидей и Миджли» была на рубеже веков самой большой обувной фабрикой в Галифаксе. Дочь совладельца фабрики Холлидея вышла замуж за человека по имени Эрнест Джон Кристи, известного художника по коврам. У них 8 апреля 1898 года родился сын. Ему дали тройное имя – Джон Холлидей Реджинальд, соединив имена отца и деда по материнской линии, чтобы сын всегда помнил о своем благородном происхождении.

Когда Кристи в возрасте пятнадцати лет испытал первое любовное приключение, он в решающий момент оскандалился. Девушка проболталась о его неудаче, и Кристи начали дразнить «Реджи без кой-чего». Эти терзающие душу воспоминания юности и мучительный комплекс сексуальной неполноценности определили на всю жизнь его отношение к женщинам, которое ближе всего подходило к понятию патологической ненависти.

На первой мировой войне он был два года солдатом, потом служил бухгалтером и в 1920 году женился на своей ровеснице Этель Уолдингтон. Скоро он перешел работать на почту и там впервые присвоил чужие деньги. Началась цепочка мелких преступлений, которые упоминались на процессе против Ивенса. Эти проступки, а также постоянные поиски сексуального удовлетворения у проституток привели к разрыву с родителями и лишению его наследства. В 1924 году Кристи оставил жену и переехал в Лондон. Девять лет спустя они съехались вновь, а в 1938 году поселились на первом этаже дома номер 10 по Риллингтон плейс. Годом позже Кристи удалось, скрыв свои судимости, завербоваться в военную резервную полицию. Тогда он и познакомился с Рут Ферст.

На допросах он уверял, что ничего не помнит о первом убийстве. Позднее все-таки признался, что Ферст много раз приходила к нему в отсутствие жены. Он вел себя сдержанно, но девушка хотела близости. «Во время полового акта я задушил ее веревкой», – сознался Кристи. Он закопал ее в саду.

Мюриэл Иди, вторая жертва, знала его по работе. Однажды она пожаловалась на простуду, и Кристи предложил ей помочь. У него есть отличный ингалятор, пусть она зайдет к нему. Мюриэл Иди пошла на Риллингтон плейс и уже не вернулась оттуда. Кристи устроил ей ингаляцию из смеси лекарственного масла и светильного газа. Она потеряла сознание.

– У меня очень смутное воспоминание об этом, – говорил Кристи о дальнейших своих действиях. – Кажется, я взял чулок и накинул ей на шею. Не совсем уверен, что было именно так. Думаю, что было половое сношение, после того как я ее задушил. Потом отнес ее в прачечную, а. позднее закопал в саду.

Между 1944 и 1949 годами каких-либо данных о преступлениях Кристи не имелось. Когда его спросили, убивал ли он в течение этих пяти лет, он ответил:

– Может быть, не знаю. Не могу вспомнить.

Убийство Берил Ивенс в ноябре 1949 года он признал без всяких препирательств. В его изложении события происходили следующим образом. Молодая женщина открыла газовый кран, чтобы покончить жизнь самоубийством. Он успел помешать ей, распахнул все окна и двери и тем спас ее. На следующий день она стала настаивать на интимных отношениях, к которым он не был способен. Она захотела, чтобы он помог ей покончить с собой.

– Я отвернул газовый кран и держал шланг у ее лица, насколько я могу вспомнить. Я еще раз попытался взять ее, но ничего не вышло. И тогда, наверное, я ее задушил. Кажется, чулком, лежавшим поблизости.

Как он прятал труп в прачечной, Криети якобы не помнил, как и о смерти маленькой Джеральдины.

Эта версия не могла быть правдивой, так как вскрытие не показало отравления газом. На самом деле Кристи смог совершить преступление, пообещав миссис Ивенс сделать аборт. Она пришла в назначенное время, Кристи инсценировал приготовления к аборту, задушил женщину и изнасиловал полумертвую или мертвую.

Убийства трех проституток, трупы которых были спрятаны за перегородкой, Кристи описал примерно в одних и тех же словах. Они приходили к нему, начиналась ссора, они оскорбляли его действием.

– Не помню даже, что произошло, – говорил Кристи относительно Кэтлин Мэлони, – но я совершенно вышел из себя. Вижу, как она лежит в кресле со шнуром вокруг шеи.

Судебно-психиатрическая экспертиза показала, что Кристи хотя и имел отклонения от нормы по причине сексуальной неполноценности, душевнобольным или невменяемым не был.

С 22 по 25 июня 1953 года состоялось слушание дела Кристи в суде Оулд-Бейли. Обвинение строилось на факте убийства миссис Кристи. Доводы защитника относительно невменяемости были опровергнуты экспертами. После вынесения приговора Кристи поместили в ту самую камеру, где три с половиной года назад сидел Тимоти Ивенс. 16 июля 1953 года палач поставил его под той же виселицей, на которой умер невиновный Ивенс.

Отпущение грехов Скотланд-Ярду

Еще во время процесса Кристи началась недостойная игра вокруг свершившейся судебной ошибки. Скотланд-Ярд и британское правосудие во что бы то ни стало хотели сохранить хорошую мину. Королевский прокурор сэр Лайонел Хелд, обвинитель в процессе Кристи, не мог обойти молчанием процесс Ивенса. Настойчиво пробивались требования, что нужно найти и поставить к позорному столбу виноватых в смерти Ивенса. И высокочтимый королевский прокурор подчеркивал, что Ивенс был осужден за убийство дочери, а не жены. Смерть Джера льдины Ивенс обвиняемый нового процесса категорически не хочет брать на себя, хотя без запирательств признался в семи других убийствах,

– Когда стали известны новые факты, можете ли вы предположить, что в предыдущем процессе, был осужден невиновный человек? – спросил королёвский прокурор старшего инспектора Гриффина,

– Ни в коей мере, – ответил криминалист уверенно, без всяких угрызений совести.

Скотланд-Ярд с полной серьезностью хотел убедить всех, что в маленьком доме на Риллингтон плейс совершенно случайно оказались соседями два чудовища, которые одинаковым способом убивали свои жертвы и прятали их в одном и том же месте.

Мать Тимоти Ивенса обратилась к депутату палаты общин Джорджу Роджерсу. Другие депутаты не остались в стороне. Министр внутренних дел сэр Дэвид Максуэлл Файф, впоследствии известный как лорд Килмор, был вынужден что-то предпринять. 6 июля 1953 года он поручил городскому судье Портсмута Скотту Гендерсо-ну и помощнику шефа корпуса констеблей Джорджу Блэкберну пересмотреть дело Ивенса.

Какие инструкции получили два человека, сказать трудно. Но положительный результат был исключен заранее благодаря двум условиям. Во-первых, Гендерсон, не знакомый с делом, получил очень мало времени для его изучения: он обязан был дать заключение, прежде чем произойдет казнь Кристи, назначенная на 15 июля. Во-вторых, повторное рассмотрение дела проходило при закрытых дверях, даже без участия адвокатов.

Гендерсон и Блэкберн не вызвали ремонтных рабочих, у которых старший инспектор Дженнингс взял в свое время продиктованное им самим показание. Между тем публике стало об этом известно.

13 июля Гендерсон закончил отчет, представлявший собой нагромождение ошибок, подтасовок и упущений. Отсутствовали все факты, которые говорили о невиновности Ивенса и вине Кристи в событиях 1949 года. Утверждение Кристи, что он задушил миссис Ивенс, говорилось в отчете, представляется неубедительным. Доказанным и истинным является признание Ивенса, что он совершил два убийства; о принуждении со стороны Скотланд-Ярда не может быть речи. И следовал невероятный вывод, что в деле Ивенса нельзя усмотреть ошибочного приговора.

Бывший министр внутренних дел Чаттер Ил, отклонивший в свое время помилование Ивенса, обронил покаянные слова:

– Думаю, в деле Ивенса правосудие допустило ошибку.

29 июля 1953 года британская Палата общин поставила в повестку дня дело Ивенса. На отчет Гендерсона, а еще более на действия полиции и суда в 1949—1950-е годы депутаты-лейбористы повели сильнейшие атаки. Новому министру внутренних дел поступил запрос, почему отчет Гендерсона готовился столь поспешно и без участия общественности. Если нужно было дать его непременно до казни Кристи, то проще было бы отодвинуть казнь, но не поступаться тщательностью анализа. Не намеревался ли министр попросту обелить полицию и правосудие?

Сэр Дэвид решительно опроверг все обвинения. Он уже раньше высказывал убеждение, что в Англии сама процедура суда над убийцей исключает возможность ошибки. Работа мистера Гендерсона полностью подтвердила его мысль. Казнь Кристи невозможно было отсрочить, так как бесчеловечно заставлять ждать человека, приговоренного к смерти. Таким образом, упреки многоуважаемых депутатов не имеют под собой почвы. И несмотря на это, мистера Гендерсона просят еще раз проанализировать свое заключение.

28 августа Скотт Гендерсон представил новый отчет. Он повторил другими словами все то, что было написано в прежнем отчете. Депутатов старались успокоить, но 5 ноября Палата общин снова дебатировала по делу Ивенса, к которому присовокупилось дело Гендерсона. Сэр Дэвид опять выступил на защиту судьи из Портсмута, и дебаты кончились ничем.

Британскую общественность не обмануло это кружение на карусели, требования о пересмотре дела Ивенса и о реабилитации невиновного не умолкали. Более двенадцати лет британские власти вели политику сдерживания. Только в 1965 году они уступили натиску. Осенним днем во дворе пентонвилской тюрьмы могила Тимоти Джона Ивенса под покровом секретности была вскрыта. Об эксгумации публика не знала. По желанию матери прах казненного был перенесен на кладбище Гринвила. Тайная реабилитация и тайное перезахоронение останков Ивенса не сделали чести правосудию и Скотланд-Ярду.

За голову Дерека

Бой на крыше

Когда Фейрфакс посмотрел на часы, стрелки показывали двадцать – один час пятнадцать минут. Мысль о том, что воскресное дежурство прошло, к счастью, спокойно и закончится через сорок пять минут, спугнул телефонный звонок. Сержант снял трубку.

– Полицейский участок Кроудон слушает.

Взволнованный женский голос кричал в телефон, что

несколько минут назад два паренька перелезли через ограду универсального магазина на Тэмворт-роуд. Сейчас они возятся на крыше магазина. Обладательница голоса живет напротив и хорошо их видит.

Фэйрфакс записал имя и номер телефона женщины и поблагодарил за звонок. Потом дал сигнал тревоги. Через несколько минут две полицейские машины остановились на Тзмворт-роуд, расположенной недалеко от полицейского участка Кроудон. В первой машине сидели кроме Фэйрфакса констебли Гаррисон, Пейн и Мак-дональд. В машине с рацией за ними следовали констебли Майлс и Бьюгден,

Сержант первым перелез через ограду. На крышу можно было попасть единственным путем – по водосточной трубе. С трудом, но Фэйрфаксу удалось забраться на семиметровую высоту и ступить на плоскую крышу здания. В неярком лунном свете он разглядел две человеческие фигуры, прятавшиеся за дымовой трубой. Потом все погрузилось в темноту – луна скрылась за облаком.

Подойдя к трубе на расстояние примерно два метра, он включил фонарь.

– Полиция! Немедленно выходите!

Насмешливый голос ответил:

– Как бы не так, попробуй нас поймать!

Фэйрфакс ринулся вперед и схватил одного из парней. Но тому удалось вырваться с воплем:

– Дай ему, Крис!

Эти слова слышали также констебли Майлс, Гаррисон и Макдональд, взобравшиеся на крышу.

В этот момент раздался выстрел. Фэйрфакс упал, револьверная пуля попала ему в плечо. Еще один выстрел, и вторая пуля просвистела мимо. Несмотря на ранение, сержант поднялся и опять пошел на грабителя, который только что вырвался, и сбил его с ног.

– Я говорил этому подонку, чтобы он не стрелял, – начал теперь уверять схваченный. Констебль Макдональд в несколько прыжков оказался рядом, чтабы держать пленника.

– Выбрось револьвер! – приказал Фэйрфакс любителю стрельбы, стоявшему за трубой.

Тот ответил несколькими выстрелами. Констебль Бьюгден, сидевший у рации, доложил о вооруженном сопротивлении в Центральное управление полиции на набережной королевы Виктории и попросил о подкреплении.

Фэйрфакс и его подчиненные вышли против грабителей безоружными. Оперативной группе, выехавшей для подкрепления, оружие выдали. На крыше магазина между тем началась серьезная охота на преступника. Был убит констебль Майлс, он не успел добежать до люка и укрыться в нем. Пуля попала меж глаз, и Майлс скончался на месте. Вперед прыгнул Гаррисон. Под руку ему попалась валявшаяся на крыше бутылка, и он швырнул ее в стрелявшего. За бутылкой последовал обломок доски. Но молодчик увернулся и снова спрятался за трубой. Оттуда он повел огонь по наступавшим. С револьвером он чувствовал себя всесильным. Опьянение боя не отпускало его, он кричал:

– Здесь стоит Кристофер Крэг, мститель за брата! Вы засадили его на двенадцать лет. Подходите ближе, полицейские свиньи! Как бы вам не оставить вдовами своих жен. Мне-то всего шестнадцать!

За это время Макдональд подтащил схваченного грабителя к люку в крыше и попытался спустить его вниз.

– Внимание, Крис! – крикнул тот приятелю. – Они уводят меня!

Крэг ответил проклятием и серией новых выстрелов.

Вскоре прибыла оперативная группа. Полицейские окружили здание магазина, проникли внутрь и поднялись по лестницам. Несколько полицейских полезли наверх по водосточным трубам. Фэйрфаксу передали из люка оружие.

– Брось револьвер! – закричал он прятавшемуся. – Теперь и я могу выстрелить!

– Устроим дуэль! – насмехался Крэг. – Всегда мечтал об этом. – Затвор револьвера щелкнул. – Черт! Когда очень нужно, пушка не стреляет, кончились патроны.

В несколько прыжков Крэг достиг края крыши и низвергнулся в пустоту. Внизу, тяжело покалеченного, его взяли под стражу.

– Хочу умереть, – сказал он, когда его перенесли в санитарную машину. – Надеюсь, я перестрелял всю банду.

Кем же был этот Кристофер Крэг, который 2 ноября 1952 года причинил столько горя бессмысленной стрельбой? Ему действительно было шестнадцать лет, и родился он в семье, которую можно было назвать состоятельной. Его отец отслужил много лет в армии и вышел в отставку в чине капитана. После этого он работал старшим кассиром в банке. На южной окраине Лондона имел хороший собственный дом. Никогда не вступал в конфликт с законом и воспитывал своих сыновей в духе добропорядочности. Но с детьми ему не повезло.

30 октября 1952 года в Оулд-Бейли слушалось дело Нейва Крэга, старшего сына в семье, двадцати шести лет от роду. Он обвинялся в вооруженном ограблении и был приговорен, как мы уже знаем, к двенадцати годам тюремного заключения. Младший сын Кристофер боготворил брата. Он знал о его преступных делах и очень хотел участвовать в ночных вылазках. Нейв, однако, отказывал ему.

Что привело старшего сына на путь преступлений, нам неизвестно. Зато история Кристофера незамысловата и понятна. Сыграли свою роль и дурной пример брата, и еще несколько факторов. В школе он не научился читать и писать. Отец потратил много часов, чтобы помочь сыну, но и ему пришлось капитулировать перед особенностью младшего сына, которую он назвал слепотой к слову.

Ровесники постоянно дразнили Кристофера за его безграмотность. Так у него сформировался комплекс неполноценности, который он изживал по-своему. Одной из возможностей были гангстерские фильмы. Здесь он мог воображать себя лихим парнем с револьвером. Никто не спрашивал убийцу, умеет ли он читать и писать. Кристофер одурманивался кинофильмами, и преступник с лающим «кольтом» стал идолом его жизни.

Но ему все-таки хотелось, чтобы иллюзии превратились в реальность. И тут он открыл в себе любовь к огнестрельному оружию. Английский закон 1937 года запрещал иметь огнестрельное оружие без специального разрешения, но возможностей достать пистолет нелегальным путем было сколько угодна. На черном рынке оружие продавалось по относительно низким ценам, и Кристофер пользовался этим. Еще школьником он не раз доставал себе револьверы, приносил их в школу и хвастался перед одноклассниками. Однажды хвастовство обошлось ему в тридцать шиллингов штрафа за незаконное хранение оружия.

Кристофер Крэг пытался, и это говорит в его пользу, найти профессиональное применение для своего пристрастия к оружию. Он хотел выучиться на оружейника. Но низкий уровень знаний был неодолимым препятствием.

Такие же умонастроения обуревали и второго юношу, который вместе с Крэгом был на крыше магазина. Дереку Бентли исполнилось девятнадцать лет, но он отстал в развитии еще больше, чем Крэг. В детстве он пережил немецкие воздушные налеты, а однажды его засыпало в подвале. После этих психических травм у него начались эпилептические припадки, мучившие его время от времени. В школе он, как-и Кристофер Крэг, не осилил чтения и письма. Четырнадцати лет Бентли в первый раз совершил кражу в магазине и получил двадцать месяцев заключения в исправительной колонии для подростков. Выйдя из колонии, он устроился мусорщиком и грузчиком мебели, зарабатывая таким образом на скудную жизнь. К службе в армии он был признан негодным. Судьба свела Бентли с младшим по возрасту, но более сильным по характеру Крэгом. Скоро он оказался в полном подчинении у приятеля.

Вечером 2 ноября Кристофер был в кино. Американский фильм показывал в изобилии крупным планом схватки между преступниками и полицейскими. Посмотрев фильм, Крэг сходил домой за револьвером, и кастетом и отправился на дело. Он уговорился встретиться с Бентли. На автобусе они доехали до Кроудона, и Бентли получил в качестве оружия кастет. Универсальный магазин присмотрел Крэг:

– Возьмем эту лавочку. Унесем, сколько можем.

Они попытались проникнуть внутрь через крышу, но им помешали полицейские. Кристофер вел себя так, как сотни раз видел в кино. Констебль Майлс поплатился жизнью за кинематографические фантазии юнцов.

Тайна таблетки

Крэгу и Бентли предъявили обвинение в совместном совершении убийства полицейского. Процесс продолжался четыре дня, с 9 по 12 декабря 1952 года, под председательством старшего судьи лорда Годдарда. Обвинение представлял Кристмас Хэмфри, тот самый, кто три года назад потребовал осуждения невиновного Тимоти Ивенса.

– Концепция обвинения в том, – выступил Хэмфри, – что Крэг с заранее обдуманным намерением убил полицейского, что он гордился содеянным и сожалел лишь о том, что убил только одного. Бентли подстрекал Крэга начать стрельбу. Находясь уже в руках полиции, он оказывал убийце моральную поддержку. По английскому закону и, что то же самое, по закону здравого смысла, он участник убийства.

Со здравым, смыслом тут не все просто. Убийство безоружного полицейского было, бесспорно, преступлением, за которое следовало отвечать. И все же во время предварительного следствия, а также в ходе процесса, а еще более в формулировке приговоров были моменты, не согласуемые со здравым смыслом. Кое-что прозвучало уже в первых словах обвинителя.

Дерек Бентли, умственно ограниченный человек, якобы подстрекал Крэга, которому сам безропотно подчинялся, к убийству. Полиция и правосудие явно стремились создать прецедент, который производил бы устрашающее впечатление, поскольку заметно возросла молодежная преступность. Для этого нужен был молодой преступник, полностью ответственный за свои действия перед законом. Девятнадцатилетний Бентли годился для этого, шестнадцатилетний Крэг – нет. Кроме того, если имело место подстрекательство к убийству, то нужно было доказать, что Крэг заранее намеревался лишить полицейского жизни. В ином случае события можно было трактовать как несчастное стечение обстоятельств, повлекшее за собой трагическую смерть.

Нелепое фанфаронство Крэга на крыше магазина и слова, сказанные им после падения на землю, как будто опровергали преднамеренное убийство. Во время лечения Крэга в больнице следственной тюрьмы сотрудники Скотланд-Ярда добивались от него нужного признания и преуспели в этом.

– Я целился в голову, – сказал Кристофер, – полицейский свалился как мешок. Во мне было столько ненависти к тем, кто засадил моего брата, что я хотел обязательно убить кого-то из них.

Когда при слушании дела было прочитано признание Крэга, он заявил, что не помнит такого заявления со своей стороны. Выяснилось, что в больнице перед допросом ему давали пентотал. Этот препарат, как объясняется в одном полицейском отчете, называют сывороткой правды. В отчете упоминалось, что обработка арестованных перед допросом этим – средством отнюдь не является редкостью. «Пентотал применяют, чтобы человек становился раскованнее и говорил откровеннее, чем обычно».

В ходе процесса Скотланд-Ярду не было поставлено в упрек, что он использовал «сыворотку правды». Обвинитель Хэмфри отмел все сомнения словами:

– До того как получить хоть одну таблетку, вы говорили: «Надеюсь, я перестрелял всю банду». Таким образом, вы признали преднамеренность своих действий.

Допрашиваемый о событиях 2 ноября Крэг отрицал, что убил полицейского намеренно. На вопрос председателя суда, с какой целью был произведен первый выстрел, обвиняемый ответил:

– Стрелял в пол, ни в кого не целился.

– Но попали в сержанта, стоявшего перед вами. Как объясните этот факт?

– Не знаю. Может быть, пуля попала рикошетом. Или дрогнула рука. За трубой мне было плохо видно.

– Зачем вы вообще стреляли?

– Я хотел отпугнуть полицейских, чтобы они меня не схватили.

– На каком расстоянии находился от вас констебль Майлс, когда вы убили его?

– Я не видел. Было темно. Я заметил только, что полицейский движется в мою сторону.

– У вас было намерение застрелить полицейского?

– Никогда у меня не было такого намерения. Я только хотел избежать ареста. Потому я стрелял во все стороны.

– Здесь упоминалось, что вы угрожали полицейским. Зачем?

– Я хотел пригрозить им, чтобы они не подходили близко.

– Что вы думали о себе, когда стояли с револьвером на крыше?

Крэг на несколько секунд задумался.

– Что это похоже на кинофильм, – ответил он тихо.

На другие вопросы он отвечал быстро и громко.

В заключение Крэга спросили о роли Бентли в событиях.

– Дерек Бентлн все время что-нибудь кричал вам. Как влияли его слова на ваши действия?

– Первый его выкрик я не расслышал. Полицейские тоже ведь кричали со всех сторон. Но дерековские глупости меня не интересовали.

– Отчего?

– Дерек не мужчина. Он трус. Он бегал за мной, как собачонка, и я брал его иногда с собой в кино.

– Вы заранее договорились об ограблении 2 ноября?

– Нет, сэр. Я случайно встретил Дерека, и мы пошли на дело.

После Крэга пришла очередь Бентли отвечать на вопросы.

– Расскажите о событиях после вашего прихода к магазину, – потребовал лорд Годдард.

– Крис перелез через изгородь, и я за ним. – Бентли отвечал надтреснутым, спотыкающимся голосом. Он казался робким, даже испуганным и часто заикался.

– Вы договорились об ограблении заранее?

– Нет, сэр. Крис в автобусе сказал мне о магазине. Я давно хотел попробовать и делал все, как велел Крис.

– А что он велел?

– Чтобы я не беспокоился и лез за ним. А потом я делал то же, что и он.

– Вас схватили сразу. Вы пробовали вырваться?

– Сначала я вырвался. Но потом уже не сопротивлялся.

– У вас в кармане был кастет. Вы использовали его?

– Я даже не вспомнил о нем. Когда меня скрутили, я очень пожалел, что ввязался.

– Вы кричали приятелю, чтобы он задал полицейским. Что вы имели в виду?

– Я видел что-то похожее в кино, а Крис должен был отогнать полицейских.

– Вы знали, что Крэг будет стрелять?

– Я даже не знал, что у него с собой револьвер.

Этот ответ был явной ложью и произвел соответствующее впечатление на присяжных. Ответ имел определенные последствия при вынесении приговора. А следующее высказывание, которым Бентли хотел завоевать симпатии, окончательно погубило его.

– Что вы подумали, – спросил лорд Годдард, – когда вас схватили, а Крэг начал стрелять?

– Меня вовсе не схватили. Полицейский сбил меня с ног, и я просто остался лежать. Потом другой полицейский смотрел, чтобы я не встал. Если бы я захотел, то легко мог бы вывернуться. Но я не хотел быть с Крисом за трубой.

В этот момент обвинитель вмешался в допрос Бентли и попросил слова.

– Я констатирую, – сказал Хэмфри, в упор глядя на присяжных, – что обвиняемый Бентли не считал себя взятым под стражу, когда призывал своего приятеля убить полицейского и когда Крэг последовал этому призыву. Тот, кто не находится под стражей, несет ответственность за все происходящее. В этом смысле Бентли виновен в преднамеренном убийстве наравне с Крэгом. Он ведь не кричал приятелю, чтобы тот прекратил стрельбу. Ничего подобного он не сделал. Наоборот, когда его стаскивали с крыши, он сообщил об этом Крэгу. Разве его слова не означали, что можно стрелять дальше, что крыша свободна?

– Я боялся, – пролепетал Бентли, – что он попадет в кого-нибудь, в полицейского или в меня. Мы собирались грабить, но не убивать.

Защитник Крэга, адвокат Пэррис, согласился в своем заключительном слове, что его подзащитный виновен в смерти констебля Майлса. Он настаивал только на непреднамеренности убийства. В ночной темноте Крэг не мог целиться, он совершенно случайно попал полицейскому в лоб. Данный аргумент защитника был убедителен. Те полицейские, которые участвовали в операции 2 ноября, подтвердили, что до начала стрельбы луна слабо освещала место действия, а потом стало совершенно темно.

Пэррис указал, кроме того, на недействительность признания Крэга следователям Скотланд-Ярда, так как оно было сделано под воздействием медикаментозных средств; он обратил внимание на чувство ущербности своего подзащитного и его желание самоутвердиться с помощью огнестрельного оружия.

Адвокат Кэссел защищал Дерека Бентли. Его защита не удалась. Он построил ее на двух опорах, одна из которых оказалась гнилой. Присяжные смогут признать его подзащитнош виновным только в том случае, так аргументировал Кэссел, если тот на самом деле знал, что у Крэга с собой револьвер. Не следовало поднимать этот вопрос, Бентли в этом пункте уже солгал и тем раздражил присяжных. Если он сразу же, оказавшись в руках полиции, начал уверять, что уговаривал Крэга не стрелять, то он должен был знать о револьвере. Кроме того, Крэг так любил похваляться оружием, что трудно было предполагать какое-то изменение его привычек на этот раз.

Второй аргумент состоял в том, что Кэссел собрал все факты, говорившие против роли Бентли как подстрекателя. Сам по себе этот аргумент был правилен. Но адвокат уже потерял много в глазах присяжных из-за первой уловки и, кроме того, забыл взять заключение экспертов о недостаточном умственном развитии подзащитного. Его речь не произвела впечатления.

Обвинитель, несмотря на подтвержденное обоими подсудимыми лидерство Крэга, изобразил действия обоих как равноценные. Крэг совершил преднамеренное убийство, а Бентли был подстрекателем.

– Поэтому я призываю вас, – обратился Кристмас Хэмфри к присяжным заседателям, – признать обоих молодых людей в равной степени виновными в преднамеренном убийстве.

В заключительном слове старший судья постарался разграничить глубокие причины преступления Крэга и сущность обвинения.

– Не принимайте во внимание, – сказал Годдард, – все соображения о фильмах, комиксах и подобной литературе. О них всегда заходит речь, если на скамье подсудимых сидят молодые правонарушители. Фильмы не имеют отношения к событиям на Тэмворт-роуд.

Затем он напомнил об особых правах английских полицейских и высказал в связи с этим свое мнение о преступлении:

– Если при законном аресте преступник совершает действия, ведущие к смерти полицейского, это квалифицируется как убийство.

Итоги слушания дела заставляют вывести, что Годдард на первое место поставил показания и доводы защиты. Совсем не упоминались болезнь Бентли и связанные с ней умственное отставание, его подчиненность Крэгу и вытекающая отсюда невозможность подстрекательства. Кроме того, судья предвосхитил решение присяжных, сказав:

– Этих двух молодых людей связывает убийство полицейского. Там, где два или несколько лиц совершают противоправное или уголовное действие, нет необходимости доказывать, что оба совершили его собственноручно. Этими словами я возлагаю на вас тяжелый долг вынести свое решение.

Жюри присяжных состояло из двенадцати мужчин. Они не сразу пришли к единому мнению и совещались семьдесят семь минут. Затем провозгласили свое решение:

– Крэг и Бентли виновны в смысле обвинения.

Для Бентли они ходатайствовали о помиловании.

Судья произнес приговор:

– Дерек Бентли, вам девятнадцать лет. Поэтому мой долг – определить вам то наказание, которое предусматривает закон за преднамеренное убийство. Я приговариваю вас к смерти. Кристофер Крэг, вам не исполнилось восемнадцати лет, но, по моему мнению, вы виновны в большей степени. Я имею право приговорить вас только к тюремному заключению – до тех пор, пока будет угодно ее королевскому величеству. С моей точки зрения, вы один из самых опасных молодых уголовников, которые когда-либо сидели на скамье подсудимых.

Не повезло на допросе

Убил ли Крэг полицейского Майлса с заранее обдуманным намерением или нет – вопрос остался открытым. Он был приговорен к самой строгой мере наказания. Только возраст спас его от палача.

Но смертный приговор Дереку Бентли был неслыханной жестокостью. Английский закон считает одинаково виновными всех участников преступления, совершенного совместно, независимо от роли каждого. Дерек Бентли в ту злополучную ночь 2 ноября был уже пятнадцать минут под арестом, когда раздался смертельный выстрел. Чтобы показать себя перед присяжными в лучшем свете, он сказал, что добровольно находился рядом с констеблем Макдональдом. Обвинитель в буквальном смысле связал из этих слов для него петлю.

Адвокат Бентли подал ходатайство о пересмотре дела, поскольку судья, по его мнению, представил дело присяжным односторонне, на самом же деле «сознательное и добровольное соучастие» в преступлении закончилось за пятнадцать минут до убийства полицейского. Апелляционный суд отклонил ходатайство: присяжные не могли полагать соучастие законченным после ареста одного из преступников, так как сам Бентли в момент убийства констебля не считал себя арестованным. Очевидно, что высказывание противоречит всей концепции защиты. «Ответы, – говорилось в решении апелляционного суда, – которые дает обвиняемая сторона в ходе перекрестного допроса, препятствуют анализу позиции правовой защиты, представленной присяжным. По нашему мнению, в данном случае может идти речь об обычном обжаловании решения суда по факту убийства, для которого нет оснований и которое отклоняется».

Легкость, с которой отказали в пересмотре из-за того, что подсудимому «не повезло на допросе», была столь же неслыханна, сколь и сам смертный приговор для Бентли. Приведение приговора в исполнение могло быть только с согласия министра внутренних дел сэра Дэвида Максуэлла Файфа. Прошение о помиловании Бентли он отклонил. При любых обстоятельствах нужно было дать урок в назидание всем молодым правонарушителям.

Британская общественность не осталась равнодушной. Палата общин поставила случай Бентли на обсуждение.

– Юноша девятнадцати лет, с коэффициентом интеллекта три четверти, – говорил в своем выступлении депутат от лейбористской партии Эньюрин Бивен, – будет казнен за убийство, которого он не совершал и которое произошло через пятнадцать минут после его ареста. Мы не будем молчать, когда происходят такие бессмысленные жестокости.

Но и обсуждение в палате общин ничего не изменило. Дерека Бентли казнили в уондсвортекой тюрьме. Лицеприятные судьи нашли себе жертву. А молодежная преступность, несмотря на преподанный урок, не сократилась.

007 учит убивать

Кинофильмы, которые смотрел Крэг и которые вдохновили его на преступление, были еще безобидны по сравнению с тем, что началось в Великобритании после 1953 года. В то время, когда старший судья в заключительном слове призывал присяжных не принимать во внимание фильмы-боевики, комиксы и литературу такого пошиба, другой англичанин писал последние строки своей первой книги. На одном из островов Карибского моря писатель Иэн Ланкастер Флеминг заканчивал роман «Казино Ройал». Джеймс Бонд, тайный агент секретной службы за номером 007, начинает войну против врагов западного мира. Удвоенный ноль означает, что он имеет право убивать, не отчитываясь перед британским правосудием. «Получить удвоенный ноль нетрудно, – признается Бонд, – если ты готов стрелять в противника».

Когда в Англии появилась первая книга о Бонде, она сразу же была распродана в количестве пятьсот тысяч экземпляров. За двенадцать лет тринадцать книг Иэна Флеминга вышли общим тиражом 25 миллионов. Это больше, чем общий тираж всех произведений Бальзака и Хемингуэя. Могущество агента 007 прославлялось на восемнадцати языках. В романах Флеминга превзойдено все, что до тех нор было в книгах о насилии, убийствах, расовой ненависти. Кто хочет выжить, учит Джеймс Бонд, должен отречься от всех моральных ценностей. Он сам пишет для себя кодекс поведения, в котором право кулака значит больше, чем все законы.

Потребовалось совсем мало времени, чтобы созрел урожай. Неоперившиеся юнцы начинают подражать Бонду, они хотят быть равными своему идолу. Фанатики бондизма сбиваются в клубы. Более разумная молодежь выступает за безопасность на улицах Лондона, протестует против выворачивания всех человеческих законов наизнанку, Бондисты показывают, чему они научились у своего героя. Происходит ожесточение и кровавое побоище между теми и другими. Тридцать молодых ребят попадают в больницу.

Преступность среди молодежи взмывает вверх. Джеймс Бонд побеждает все страхи и опасности и живет в мире сновидений, где выпущенная на волю анархия заставляет забыть обычную жизнь.

Жажда приключений растет. Тот, кому уже мало мира сновидений, ищет других средств. Среди молодежи расползается наркомания. Каждый девятый студент Оксфорда курит гашиш или пользуется менее токсичным героином. Среди известных лиц, ставших жертвой наркомании, – Джошуа Макмиллан, внук британского премьер-министра. Двадцатилетний студент умирает в апреле 1965 года от повышенной дозы героина.

Иэн Флеминг учит, что человеческая жизнь ничего не стоит. Его книги и фильмы немало помогли распространению волны преступности, захватившей в начале 60-х годов США и Западную Германию. И в Англии, на родине удвоенного ноля, преступники скоро взяли на вооружение методы Джеймса Бонда.

Смерть в автомобиле

Оксфордский студент Джон Керр, заступивший 23 августа 1961 года на свое ежедневное дежурство в качестве помощника контролера транспортных магистралей, чем он обычно занимался в каникулярное время, не знал, что обнаружит жертвы зверского преступления и что вслед за этим произойдут важные события. В то утро начнется погоня за преступником, в которой большую роль сыграет случайность и в результате которой останется неясным, схвачен ли истинный преступник. В итоге состоится судебный процесс, самый длительный в английском судопроизводстве, и неубедительный приговор на основании сомнительных улик, который примерно на пятьдесят процентов можно считать судебной ошибкой.

«Рукц вверх!»

Магистральное шоссе А6 пересекает границу Лондона на северо-востоке и идет в направлении Лутона и Лей-честера. Джон Керр находился на шоссе примерно в тридцати милях от окраины города и собирал данные о плотности движения на этом довольно оживленном участке. Он начал подсчет автотранспорта в шесть часов. Выбранное им место показалось неудачным, и через тридцать минут он решил поискать другое.

Студент потихоньку брел по обочине, когда неожиданно услышал сдавленный крик о помощи. Он посмотрел по сторонам. В высокой траве, едва в четырех метрах от шоссе, он увидел распростертую женщину, которая пыталась приподняться. Сделав несколько быстрых шагов, Керр очутился рядом с женщиной, совсем молодой, не старше двадцати лет. Он увидел, что ее платье изорвано и сплошь испачкано кровью.

– На нас напали, – сказала еле слышно женщина, – позовите кого-нибудь. – Качнула головой в сторону: – Майк убит, застрелен.

Только теперь студент заметил мужчину лет тридцати пяти – сорока. Две пулевые раны в затылке делали помощь ему уже бесполезной.

Джон Керр не растерялся. Он остановил на шоссе две первые же машины, объяснил водителям ситуацию и попросил известить в Лутоне полицию и скорую помощь. Затем сел рядом с потерпевшей и стал ждать. За это время он узнал ее имя – Валери Джейн Стоури – и имя ее убитого спутника – Майкл Джон Грегстен. Накануне вечером в их машину, угрожая оружием, влез незнакомый мужчина и заставил, все время держа под прицелом, ездить по дорогам графства Букингемшир. Около трех часов утра незнакомец застрелил сначала Майкла Грегстена, а потом несколькими выстрелами ранил ее.

Валери Стоури доставили в больницу Лутона. Врачи удалили из ее тела, полупарализованного из-за ранения в бедро, пять пуль. Инспектор Боб Эйкот из Скотланд-Ярда получил задание на расследование. Проще всего было установить вид оружия и его калибр: это был револьвер системы Энфилда 38-го калибра. В баллистической лаборатории определили также, что все пули, попавшие в Валери Стоури и Майкла Грегстена, были выпущены из этого револьвера.

Спустя несколько часов инспектор Эйкот смог допросить Стоури. По ее словам он составил описание событий. 22 августа тридцатишестилетний Майкл Грегстен пригласил свою подругу Валери покататься на светлосером автомобиле новейшей модели «Морис Майнор». От Слоу они доехали до южных отрогов Чилтерна и повернули назад. На обратном пути, примерно в пяти милях от Слоу, Грегстен свернул на проселочную дорогу и остановился на краю пшеничного поля.

Влюбленные провели там время от захода солнца до двадцати двух часов. Неожиданно кто-то тихо постучал снаружи в боковое стекло. Рядом с автомобилем они различили мужскую фигуру, объяснявшую что-то жестами. Грегстен опустил стекло. И тут же в лицо ему уставилось дуло револьвера.

– Руки вверх! – произнес незнакомец. Майкл и Валери сначала застыли от ужаса, но потом выполнили команду. – Не двигайтесь! За мной гонятся уже четыре месяца. Если будете делать глупости, пушка выстрелит. Слушайтесь меня, и тогда вам ничего не будет.

Он открыл правую заднюю дверцу машины и устроился на сиденье.

– Пушка заряжена, – предупредил он. Потом приказал: – Заводите мотор и вперед, в поле.

Через пятьдесят метров он велел остановиться. Майкл и Валери хотели оглянуться, но он пролаял:

– Сзади кино нет, глядите вперед! Мне теперь нужно поесть. Уже два дня не было ни крошки во рту. И спал я под открытым небом,

В машине не оказалось ничего съестного. Незнакомец выругался.

– Тогда придется покупать. Нужны деньги. Передай сюда бумажник, – потребовал он. У Валери он отобрал сумочку. Вынув наличные, бумажник и сумочку положил рядом с собой. – Может быть, еще пригодятся, – объяснил он. Немного подумав, велел ехать в Слоу.

Грегстен развернул машину и медленно направился к шоссе. В этот момент на проселок сворачивал велосипедист, и ему показался странным автомобиль, возникший в ночной темноте со стороны поля.

– Ни слова! – прошипел незнакомец. – Иначе стреляю! Сначала в велосипедиста, потом в вас. Жми на педаль и поворачивай направо!

Автомобиль выехал на шоссе. Асфальт убегал под колеса, и скоро они добрались до маленького городка! Стрелки на часах почтамта показывали двадцать два часа сорок пять минут, когда светло-серый автомобиль пересек рыночную площадь.

– Дальше по шоссе! – приказал мужчина.

До сих пор, кроме коротких приказов, в машине не было произнесено ни одного слова. Теперь неизвестный свободно откинулся на заднем сиденье и начал рассказывать. Жизнь до сих пор ничем не радовала его. Ребенком его часто в наказание запирали в подвал, оставляя ему лишь воду и хлеб. Он знаком со всеми теневыми сторонами жизни – побывал в воспитательном учреждении, следственной тюрьме, аатем в каторжной. За кражу со взломом отсидел пять лет, а до того екрывалея восемнадцать месяцев.

– Мне пришло в голову, – сказал он, прерывая рассказ, – что я не представился. Можете называть меня Джим.

Автомобиль достиг пригородов Лондона, когда человек спросил, сколько бензина в баке.

– Наверное, литра, четыре, – ответил Грегстен.

– Правда это или нет, мы все равно заправимся, – решил незнакомец.

Они миновали лондонский аэропорт и вскоре увидели световую рекламу автозаправочной станции.

– Я не дам тебе никаких шансов, – сказал мужчина Майклу, – поэтому слушай внимательно. Ты не выйдешь из машины, только опустишь стекло. Попросишь налить полный бак. Револьвер будет упираться тебе в спину. Одно неосторожное слово, и ты покойник. Советую не рисковать. Вот тебе два фунта из твоих денег на бензин.

Их быстро обслужили, и у Грегстена не было возможности позвать на помощь. За полночь они повернули на шоссе А6 и двинулись в сторону Бэдфорда. Майкл и Валери понемногу оправились от шока. Они предполагали, что гангстер хочет доехать до какого-нибудь определенного места, которого пока не назвал. Из его слов они поняли, что он разбирается в автомобилях, и удивлялись, почему он просто не отобрал у них машину. Либо он слишком устал, чтобы сесть за руль, либо сзади них сидел сумасшедший. Тогда нужно готовиться к худшему. Догадка, что они в руках безумца, снова заставила их сжаться от страха. Майкл и Валери шепотом совещались, как им обратить на себя внимание водителей встречающихся машин или полицейских. Грегстен собирался при первом случае инсценировать поломку. Но не успел.

Недалеко от Лутона гангстер велел остановиться.

– Я хочу покемарить, – заявил он. – Но сначала я вас свяжу. В багажнике наверняка есть веревка. Пусть мой шофер выйдет со мной. А сначала дай галстук, что бы связать руки леди.

Грегстен отдал галстук и вышел из машины. Из багажника ему пришлось достать буксировочный трос и положить его возле машины.

– Тут хватит, чтобы увязать два тюка, – сказал мужчина, – но прежде влезь в машину и подними руки.

Выполнив приказание, Грегстен хотел повернуться к Валери, но в этот момент прогремели два выстрела, Грегстен уткнулся в рулевое колесо. Кровь закапала е приборной доски на пол. Валери закричала.

– Прекрати орать, – повысил голос гангстер, – или получишь пулю тоже!

– Я буду вести себя тихо, – сказала Валери, – но пустите меня за руль, чтобы отвезти Майкла к врачу.

– Врач не поможет. Он умер.

Гангстер снова сел в машину.

– Повернись! – приказал он. – Поцелуй меня.

Девушка подалась от него вперед, захлебываясь от рыданий и с ужасом оглядываясь. В эту минуту со стороны Лутона появилась машина. Ее фары на долю секунды осветили внутренность серого «Мориса Майнора». Это была первая и последняя возможность увидеть лицо убийцы.

Преступник еще раз повторил требование придвинуться и поцеловать. Валери умоляла отпустить ее.

– Считаю до пяти. Если не поцелуешь, тебе никогда больше в жизни не придется целовать мужчину. – Он поднял револьвер и начал считать. Валери подчинилась, но, перегнувшись через спинку сиденья, попыталась схватить револьвер. – Это ты брось. Сейчас ты перелезешь ко мне на заднее, сиденье, – грубо приказал преступник.

Когда Валери отказалась, он снова принялся считать. И она опять подчинилась. Перебралась к нему и, сколько могла, старалась уклониться от его жадных рук. При этом она заметила, что на руках были тонкие нейлоновые перчатки.

Преступник дважды ударил ее коротко и сильно, разорвал на ней блузку и изнасиловал ее. Потом он вытащил тело ее спутника из машины и велел ей выйти тоже.

– Думаю, что и тебя надо прикончить! А то начнешь звать на помощь и упечешь меня за решетку.

– Я ничего не сделаю против вас, – тихо произнесла Валери, – уезжайте.

Она наклонилась над мертвым, а преступник отошел к машине. С расстояния три метра он начал стрелять. Две пули попали в Валери, и она свалилась рядом с телом Майкла. Прогремели еще три выстрела.

Бандит подошел вплотную к лежавшей и перевернул ее лицом вверх. Она задержала дыхание. Он постоял в нерешительности, потом бросился к машине, завел двигатель и поехал в направлении Лутона. Валери же пыталась ползти к шоссе и потеряла сознание.

Сколько времени пробыла без чувств, она не знала. Солнце уже стояло высоко, когда она пришла в себя. Неожиданно увидела ноги какого-то мужчины на обочине шоссе. Она позвала на помощь, и студент Джон Керр подошел к ней.

Записав показания Валери Джейн Стоури, инспектор Боб Эйкот вернулся в Скотланд-Ярд и обдумал следующие шаги. Исходных данных было очень мало. Он знал тип и калибр револьвера, зато описание внешности бандита было смазанным. На быстроходной машине преступник мог передвигаться так, чтобы в случае погони оторваться от преследователей. Эйкот решил объявить розыск светло-серого автомобиля марки «Морис Майнор».

Отпечатков пальцев не найдено

Через короткое время транспортный отдел Скотланд-Ярда сообщил, что шофер такси Джон Скиллет подал жалобу на водителя серого «Мориса Майнора» с номером BHN 847. Эта машина врезалась в его такси на Восточной авеню в районе Илфорда в семь часов тридцать минут. Чуть позже поступило второе сообщение: «Морис Майнор» найден брошенным в Илфорде. Машина с указанным номером принадлежала Майклу Грегстену.

Спустя сутки к инспектору Эйкоту обратился водитель автобуса маршрута 36А. Водитель прочитал в газетах о кровавом злодеянии близ Лутона и, кроме того, понимал кое-что в оружии. Под сиденьем на втором этаже своего автобуса после рейса из Пекхема в Мейд-Ве йл он нашел 38-калиберный револьвер системы Энфилда. Возможно, это револьвер убийцы. Баллистическая экспертиза подтвердила, что водитель автобуса прав. Скотланд-Ярд получил, таким образом, орудие преступления с доставкой на дом.

В течение двух следующих недель Эйкот не продвинулся ни на шаг. Зато 11 сентября на письменном столе инспектора появилось еще одно вещественное доказательство и снова без всяких усилий с его стороны. Директор отеля принес ему две гильзы от патронов 38-го калибра, найденные горничной в кресле отеля «Вена» на Южной авеню. Директор принес список постояльцев этого номера, и Эйкот взял на заметку имена двух подозрительных лиц: «Ночь с 20 на 21 августа – Й. Райан, Вудлейн, 72, Кингсбери, Лондон» и «Ночь с 21 на 22 августа – Питер Льюис Элфон, Херст-роуд, Хорсхем». До 20 августа номер был снят на целую неделю, а после 22 августа вообще пустовал. Патронные гильзы, как показала экспертиза, были от принесенного револьвера.

Питер Льюис Элфон был известен уголовной поли» ции. В картотеке за ним числилось несколько судимостей. Эйкот велел доставить его в Скотланд-Ярд. В группе из нескольких мужчин его предъявили Валери Стоури. Она не опознала в нем преступника, наоборот, указала на другого человека, который был из числа сотрудников Эйкота и дежурил в ночь преступления в Скотланд-Ярде.

Инспектор, сидя за письменным столом, комбинировал и сопоставлял факты, придя в конце концов к убеждению, что Элфон не мог быть преступником. Мы пока оставим открытым вопрос, имел ли он отношение к событиям. Причины же, которыми Эйкот позднее объяснил свою точку зрения, были настолько неочевидны, что ими мог руководствоваться только дилетант.

Убийца назвал себя Джимом, рассуждал Эйкот. Но Элфона звали Питером. Преступник хотел спать и употребил слово «кемарить». Элфон после длительного допроса не проявил признаков усталости и ни разу не произнес слова «кемарить». Преступник свободно водил машину, а Элфон уверял, что может ездить только на мотоцикле. Неизвестный многократно употреблял блатные словечки, а Элфон говорил на правильном английском языке. Валери Стоури описывала виновного как двадцатипятилетнего человека ростом метр семьдесят, с голу, быми глазами. Элфону был тридцать один год, он имел рост сто семьдесят пять и карие глаза.

Словесный портрет приходилось признать неточным. Валери видела лицо преступника одно мгновение, и неудача в опознании доказала ненадежность ее описания. Было сомнительно, что она способна узнать убийцу.

Тем не менее после сравнения роста, возраста, цвета глаз и манеры говорить Элфона вычеркнули из списка подозреваемых, так и не занявшись изучением его алиби в ту ночь.

На Вудлейн, 72, не было жильца с таким именем. Но у управляющего домом лежало недоставленное письмо, адресованное мистеру Райану на Вудлейн, 72. В письме был счет за прокат автомобиля в ирландском городе Лимерике. Криминалист полетел в Ирландию, и цепь случайностей не оборвалась и там. В Лимерике Эйкот узнал, что человек, назвавшийся Райаном, пользовался в первых числах сентября прокатным автомобилем и был виновен в дорожно-транспортном происшествии. Во время дальнейших поисков криминалист наткнулся на торгового представителя, проживавшего с Райаном в одном гостиничном номере в Дублине. Этот человек сказая инспектору, что Райан повредил себе в аварии правую руку и потому попросил его написать открытку на адрес его матери. Адрес был такой: миссис Хэнретти, Сикомор лейн, Лондон.

Эйкот не верил ушам своим. Ему было известно, что Скотланд-Ярд объявил розыск Джеймса Хэнретти, подозреваемого в соучастии в грабеже со взломом. Этот Хэнретти жил именно на Сикомор лейн. Объявление о розыске прошло раньше по всем газетам. Теперь читателей еще раз просили помочь в розыскной работе. Подозреваемый в грабеже Джеймс Хэнретти, или Й. Райан, говорилось в новом оповещении, может иметь отношение и к убийству на магистральном шоссе А6.

Утром 6 октября, едва Эйкот успел войти в свой служебный кабинет, зазвонил телефон.

– Говорит Джеймс Хэнретти, – раздался в трубке мужской голос. – Я звоню вам, мистер Эйкот, чтобы сделать добровольное признание. В грабеже я участвовал, но к мерзкому преступлению у Лутона я отношения не имею. В Лондоне я провел одну ночь в отеле «Вена» и записался под именем Й. Райан. Оттуда поехал в Ливерпуль. Там встретился с друзьями и провел с ними пять дней в городе и его окрестностях. Друзья это подтвердят. В ночь с 22 на 23 августа у меня есть прочное алиби. Сегодня я еще не могу явиться в Скотланд-Ярд, чтобы рассказать все лично.

Днем позже Хэнретти позвонил еще раз из Ливерпуля и сказал, что просил друзей подтвердить его алиби. Но они отказались впутываться в это дело и не согласились пойти в полицию. Их имен он назвать не может, так как они находятся в розыске. Но он найдет людей, готовых засвидетельствовать его невиновность.

11 октября Джеймс Хэнретти был арестован в Ливерпуле. Эйкот самолично доставил его с английского морского курорта в Лондон. Допросы продолжались не один день, но Хэнретти не хотел признаваться. Инспектор старался запутать его в противоречиях, говорил ему, например, что патронные гильзы были найдены в отеле «Вена», до того как в номере поселился новый постоялец. Он лгал, поскольку Элфон жил там уже на следующий день. Хэнретти не мог объяснить, откуда взялись гильзы, и уверял, что никогда не имел револьвера.

О непричастности Хэнретти говорил тот факт, что ни на патронных гильзах, ни на самом револьвере не было найдено отпечатков его пальцев. В машине «Морис Май-нор» тоже не обнаружили его следов. Убийца носил, правда, нейлоновые перчатки, но перед изнасилованием Валери Стоури снял их. При насильственных действиях и при сопротивлении жертвы в тесном салоне автомобиля следы должны были обязательно остаться. Но такая улика против Хэнретти отсутствовала,

Инспектор стал искать другие улики. Он пристально занялся алиби, которое ив самом деле не выдерживало строгой проверки. Хэнретти показал, что после ночевки в отеле «Вена», 21 августа, он уехал в Ливерпуль, чтобы продать там драгоценности. В приморский город прибыл в шестнадцать часов тридцать минут и спросил в кондитерской, как проехать по нужному адресу. Кроме продавщицы, в кондитерской был еще ребенок. Вечером того же дня на автобусе Хэнретти поехал в Райл. После долгих поисков он нашел в одном пансионе свободную – комнату. Там оставался до 24 августа, включая ночь с 22-го на 23-е число, когда на шоссе А6 произошло убийство.

– Назовите адрес пансиона, – потребовал Эйкот.

– Этого я, к сожалению, не могу сделать. Когда я туда пришел, уже стемнело, а потом я не посмотрел, как называется улица. Но я могу описать пансион абсолютно точно.

Он жил якобы на третьем этаже, в комнате окном на другую улицу. Ночью ему мешали спать проходящие поезда. Ванная комната была облицована зеленой плиткой, а у входной двери он заметал стоячую вешалку. Он надеется, что инспектор разыщет пансион.

Эйкот не сумел его разыскать. С каким старанием он искал, неизвестно. 4 октября он представил Хэнретти Вместе с другими двенадцатью мужчинами Валери Стоури для опознания. При первой попытке она Никого не могла идентифицировать с убийцей. Тогда каждый из мужчин, как было условлено, произнес несколько слов Валери указала на Хэнретти:

– Вот он. Этот человек застрелил Майкла Грегстена.

Эйкот вызвал к себе несколько заключенных из следственной тюрьмы Брикстона, которые содержались вместе с Джеймсом Хэнретти.

– Меня выводили на прогулку вместе с ним, – сообщил некий Уильям Рой Лэнгдейл, – и он заговорил со мной. Хэнретти сразу же сказал, что он убийца с магистрали А6. Он описал в точности то, что сделал на заднем сиденье. И много раз повторил, что хотел бы иметь Валери Стоури в камере, чтобы заниматься с ней любовью.

Инспектор был доволен достигнутым. Прекратив сбор дальнейших показаний, он закрыл следствие и передал дело в суд.

Британский Чесмен

22 января 1962 года в Шир Холле в Белфорде начался процесс против Джеймса Хэнретти. Он закончился 17 февраля, став самым продолжительным в Англии по делу об убийстве. Уже сам по себе этот факт говорил о зыбкости собранных Скотланд-Ярдом доказательств, которая давала повод для долгих споров.

Председательствовал судья Гормэн, обвинителем был королевский прокурор Грэм Свенуик, а Майкл Шерард взял на себя защиту. Хэнретти на первом же заседании суда заявил о своей невиновности.

Одним из главных свидетелей обвинения стал тот самый Уильям Рой Лэнгдейл, которому Хэнретти якобы признался в содеянном. На свидетельском месте Лэнгдейл повторил свои слова. Затем Майкл Шерард подверг его перекрестному допросу.

– Откуда вы узнали об убийстве на магистрали А6?

– Из газет. Кроме того, всякая новость в тюрьме распространяется быстро, особенно если сажают убийцу.

– Таким образом, вы знали о преступлении, до того как увидели Хэнретти?

– Да, сэр.

– Правда ли, что в связи с делом об убийстве вам были предложены деньги?

– Некоторые газеты, писавшие об убийстве, предлагали мне вознаграждение.

– Вы что-нибудь получили от газет?

– Двадцать пять фунтов.

– Что от вас потребовали взамен?

– Я должен был подробно рассказать о Хэнретти, а они собирались печатать серию очерков от моего имени.

– Вам известно, под каким заголовком должна была печататься серия?

– Точно не знаю. Кажется, «Часы, проведенные с убийцей из Лутона» или вроде этого.

– Можете ли вы сказать, как часто вас выводили на прогулку с Хэнретти?

– Четыре-пять раз.

Когда допрашивались свидетели со стороны защиты, Майкл Шерард пригласил выйти одного за другим двух надзирателей брикстонской тюрьмы.

– У меня к вам один вопрос, – обратился он к первому. – Сообщите, пожалуйста, сколько раз Хэнретти и Лэнгдейл встречались на прогулке?

– Хэнретти и Лэнгдейл не встречались ни разу, для совместных прогулок не существовало даже возможности.

Второй надзиратель подтвердил сказанное.

– Я с полным правом могу утверждать, – обратился защитник к залу, – что Лэнгдейл за деньги готов поставить на карту жизнь невиновного человека. Показания его проливают свет и на нравы нашей прессы. Она гонится за сенсациями и покупает без разбора все, что обещает прибыль, даже если это стоит человеческой жизни.

Валери Стоури ввезли в зал судебных заседаний в кресле-коляске. Королевский прокурор начал ее допрос по форме, освященной традицией:

– Можете ли вы указать высокому суду в этом зале человека, который застрелил Майкла Грегстена?

– Я не сомневаюсь, что этот человек, – она показала на Хэнретти, – стрелял в Майкла и в меня.

После изложения ею событий в ночь с 22 на 23 августа защитник Шерард задал пострадавшей ряд вопросов.

– Правда ли, мисс Стоури, что вы 24 сентября идентифицировали с убийцей другого человека?

– Да, сэр.

– Этот человек, криминалист Скотланд-Ярда, абсолютно исключался как убийца. Вы были при первом дознании уверены, что узнали преступника?

– Разумеется, но после страшных переживаний я была очень взволнована.

– При втором опознании вы сразу узнали преступника?

– Поначалу я колебалась, но его манера говорить меня убедила. Сейчас я не сомневаюсь, что это он.#

Шерард отметил, что такая идентификация не слишком убедительна. Пострадавшая видела лицо убийцы меньше секунды. Она указала на Хэнретти как на убийцу только на основании речевых особенностей. Но любой из сидящих в зале мог слышать, что речь его подзащитного не выделяется чем-то особенным. Хэнретти произносит слова и говорит с теми же интонациями, что и тысячи других людей. Снова и снова приходится видеть, как свидетели ошибаются. Валери Стоури продемонстрировала это при первом опознании, не исключена ошибка и сейчас.

О местонахождении Хэнретти 21 августа суд получил два противоречащих друг другу свидетельских показания. Некий мистер Фрэнк уверял, что видел обвиняемого в девятнадцать часов в Лондоне. Но за это время отыскалась в Ливерпуле кондитерская, в которой Хэнретти спрашивал дорогу. Владелица, миссис Олив Дин-вуди, вызвалась приехать в Лондон и дать показания.

Она заявила, что 21 августа была весь день вместе с маленькой внучкой в лавке, и вспоминает, что около шестнадцати часов тридцати минут зашел человек, чтобы узнать дорогу. Разговор был совсем короткий, и она все не узнает в Хэнретти того человека, которому тогда ответила на вопрос. Еще раньше в Ливерпуле миссис Динвуди приглашали в полицию для дачи показаний, и она из пачки предложенных фотографий выбрала снимок Хэнретти и сказала, что именно этот человек побывал в ее кондитерской.

Выступление кондитерши из Ливерпуля стало сенсацией дня. Первая часть алиби Джеймса Хэнретти, в которое мало кто верил, подтвердилась. Ему противостояло показание мистера Фрэнка, но оно опровергалось до мельчайших деталей совпадавшими высказываниями обвиняемого и свидетельницы из Ливерпуля. Все решало 22 августа, о котором пока не было данных.

Выступил мистер Эйкот из Скотланд-Ярда и доложил об итогах расследования. Его подвергли перекрестному допросу, который затянулся на два дня. Мистер Шерард обвинил инспектора полиции в некорректности, неточности и недостаточной глубине следственных действий.

Он разоблачил лживое утверждение, что патронные гильзы были найдены в отеле до появления в номере нового постояльца. Потом защитник спросил:

– Мистер Эйкот, вы назвали причины, по которым Питер Элфон не был привлечен вами. Важную роль сыграли при этом слова и действия преступника, нетипичные для личности мистера Элфона. Но те же слова и действия нетипичны для личности мистера Хэнретти. В частности, бандит назвался Джимом и очень хотел спать. Можно ли это соотнести с обвиняемым?

– Нет.

– Преступник утверждал, что в детстве его запирали в подвал и он много лет провел в воспитательных учреждениях. Это ведь не имеет отношения к биографин Хэнретти?

– Нет.

– Преступник, кроме того, говорил, что восемнадцать месяцев его разыскивали из-за грабежа со взломом и потом посадили на пять лет. Происходило такое с моим подзащитным?

Инспектор Эйкот не мог дать убедительных доказательств вины Джеймса Хэнретти. Затем обвиняемого допросили как свидетеля по его собственному делу. Он описал поездку в Ливерпуль и пребывание в Райле. Обвинитель высказал мнение, что вся история выдумана и алиби сконструировано искусственно.

– Мне остается надеяться, – сказал Хэнретти, – что мое проживание в пансионате будет доказано.

А защитник добавил, что весь город занят поисками, этого дома.

Хэнретти категорически отрицал свою вину.

– Я не безумец, который может совершить такое злое дело, – сказал он в заключение выступления. – Мои прежние приятельницы подтвердят это. Я знаю, что не вызываю симпатий у суда. У меня четыре судимости, но я никогда не был осужден за насилие. Кроме грабежей, на моей совести ничего нет.

Процесс достиг кульминации, когда служитель суда провозгласил:

– Миссис Грейс Джонс, владелица пансиона «На берегу залива» в городе Райл!

В зал вошла пятидесятивосьмилетняя белокурая дама Защитник попросил свидетельницу описать ее пансионат. Ее рассказ полностью совпал с тем, что говорил Хэнретти.

– Видите ли вы в зале кого-нибудь, кто жил в вашем заведении? – спросил Шерард.

Миссис Джонс указала на Хэнретти.

– Можете ли вы сказать его лордству и присяжным, когда это было?

– Это было в течение недели, с девятнадцатого по двадцать шестое августа прошлого года.

О точной дате прибытия постояльца Джонс не могла сказать. И книги записей, которая была бы важным доказательством, к сожалению, не сохранилось.

Королевский прокурор Свенуик был таким поворотом крайне раздражен. Он попробовал поймать свидетельницу на противоречиях, а потом применил даже не очень честные средства.

– Когда вы уезжали из Райла, в пансионе было много народу? – спросил он.

– Теперь, зимой, постояльцев мало.

– Вы знаете, что газеты много пишут о процессе?

– Да, знаю. Я сама читала.

– Не думаете ли вы, что после публикации материалов за сегодняшний день людям захочется побывать в вашем пансионе и в зимний период?

– Не знаю, но допускаю такую возможность.

– Таким образом, я констатирую, – закончил обвинитель перекрестный допрос, – что свидетельница использует свои показания как рекламу для пансиона.

Позднее мистер Свенуик вызвал в качестве свидетелей трех человек, которые, по их словам, жили в пансионе «На берегу залива» с 19 по 26 августа 1961 года. Их попросили посмотреть на Хэнретти, и они дружно стали отрицать, что когда-нибудь видели обвиняемого.

Ввиду того что в сезон на морском побережье большой наплыв отдыхающих и что с августа прошло несколько месяцев, их показания не сочли убедительными. Уильям Лэнгдейл, главный свидетель обвинения, был уличен в откровенной лжи. Мисс Стоури не смогла с уверенностью опознать в обвиняемом преступника. Алиби обвиняемого на момент убийства вполне могло считаться доказанным. На месте преступления и на орудии его совершения не было обнаружено отпечатков пальцев Хэнретти. Инспектор Скотланд-Ярда Эйкот прекратил без видимых причин действия в отношении другого подозреваемого лица, и в течение всего процесса давали о себе знать последствия его поверхностной работы.

Согласно английскому уголовному праву и на следствии и в суде действует принцип, по которому обвиняемый должен доказывать свою невиновность, а обвинитель – его вину. Королевский прокурор Свенуик не сумел сделать этого, Несмотря на шаткость обвинения, он в заключительной речи назвал дело абсолютно ясным случаем. Идентификация, по его мнению, споров не вызывает, Хэнретти лжет, а свидетельских показаний Лэнгдейла достаточно для признания обвиняемого убийцей. Наоборот, показания миссис Джонс сомнительны. Помимо всего, Хэнретти вспоминал хозяйку пансиона как даму с проседью, тогда как миссис Джонс, это все видели, блондинка.

– Алиби обвиняемого несостоятельно, – завершил свою речь Свенуик. – Эта ложь разоблачена. Весь собранный материал говорит, что подсудимый виновен.

Защитниц в свою очередь, перечислил все факты, свидетельствующие о невиновности. Против подсудимого говорят лишь косвенные улики, и большинство из них не выдерживает проверки. Все, кто знает Хэнретти, отзываются о нем как о спокойном и рассудительном человеке, отнюдь не жестоком и без отклонений в сексуальной жизни. Поэтому присяжным предстоит подумать над вопросом: существуют ли, кроме естественных сомнений, доказательства вины Хэнретти?

Судье Гормэну потребовалось для итоговой речи десять часов. Он приложил все старания, чтобы объективно взвесить аргументы обвинения и защиты. Если свидетельства и доказательства противоречат друг другу, напомнил он, решение нужно принимать в пользу обвиняемого.

17 февраля 1962 года около 11 часов присяжные начали совещаться. В 18 часов они попросили судью Гор-мэна уточнить выражение «естественные сомнения». Около 21 часа они вернулись в зал и объявили Хэнретти виновным. Судья в соответствии с законом вынес смертный приговор. Самый длинный процесс по делу об убийстве закончился.

В пересмотре дела было отказано. 4 апреля 1962 года палач бедфордской тюрьмы лишил Хэнретти жизни. Как и в деле Тимоти Ивенса, ничто не могло поколебать предвзятого мнения полиции и правосудия. После того как Питера Элфона исключили из следственного дела, Хэнретти остался единственным кандидатом на роль убийцы. Он уже имел судимости, и тем его судьба была решена.

В американском судопроизводстве широко известно дело Чесмена, в котором обвиняемый был запятнан прежними судимостями и был осужден за преступление, которого, возможно, не совершал. Дело Чесмена восемь раз отправлялось на доследование, и казнь приговоренного совершилась только через двенадцать лет после вьь несения приговора. С Хэнретти не стали возиться так долго.

Content

Кристиан Геерманн
Из следственной практики Скотланд–Ярда
Страницы архива

Бочка с кислотой

«Я пил кровь!»

Три месяца тюрьмы для редактора

Скелеты Ноттинг Хилла

Неожиданный приезд племянника

Он боялся инспектора

Главный свидетель обвинения Кристи

Скелеты на Риллингтон плейс, 10

Отпущение грехов Скотланд-Ярду

За голову Дерека

Бой на крыше

Тайна таблетки

Не повезло на допросе

007 учит убивать

Смерть в автомобиле

«Рукц вверх!»

Отпечатков пальцев не найдено

Британский Чесмен