Игорь Гергенрёдер

Дайте руку королю

То, что вы прочитаете, пережито лично мною, Игорем Гергенредером. Меня легко узнать в одном из героев. Все написанное – правда.

Я там был. Так было.

1

Трое (младшему из них всего семь лет!) подготовили убийство, поразительнейшее по способу.

До чего же ненавидели они эту мразь! Ноздрястая безобразная, гадкая харя! Мускулистый торс, руки, что расшвыряют троих, как котят. Любому из них свернут шею.

Но не только перед ним бессильны они. Их предназначили умирать в мучениях...

* * *

...Эта история началась 1 июля 1958 в Центральном ордена Трудового Красного Знамени научно-исследовательском институте ортопедии и протезостроения, в Москве.

На клеенчатой кушетке в душевой сидел шестилетний голый мальчик. И ждал мать. Она вышла на минутку. Так она сказала. Дверь откроется. "Ну вот и я! – скажет мать. – А ты уж боялся, я не приду? Тебя бросила?" И он рассмеется. Они с матерью будут смеяться, смеяться!..

Пол в душевой из желтых квадратиков, а стены из белых. На загнутую наверху трубку надета шляпка в дырочках: трубка со шляпкой похожа на подсолнух. Из дырочек выскакивает вода. Вода падает, падает – и об пол! звук – как будто бьют по щекам.

Подсолнух называется душ.

Дверь открылась, но только вошла не мама, а толстая тетка. Кинула ему полотенце, велела надеть пижаму.

– А где мама?

– Мама тю-тю! – тетка помахала рукой.

Он уронил пижаму, оперся на клюшку, чтобы встать: клюшка скользнула по желтым квадратикам... чуть не растянулся!.. Схватился за трубу. Труба скользкая-скользкая. Как обслюнявленная.

– Не догонишь, догоняльщик!

* * *

Пройдет время, и он постарается убить Сашку-короля. А сейчас и не думает, что тот рядом.

* * *

Дверь опять открылась, и он хотел толкнуть тетку, пойти навстречу маме... Но это зашел низкий дядька в синем халате: широкий, как комод.

– Вчерась тута краны менял и часы оставил. Ищу, ищу, думал – сперли. Опосля нашлись. Если б сперли, я б вам спер!

– Чужого не берем. Мы свово не даем и чужого не берем, – сказала тетка. На ней халат белый, не как на дядьке.

– Уходите? – спросил дядька. – А я помоюся тута. Мочалка есть?

– Свою надо иметь.

– Институт – без мочалки! Тьфу! – дядька плюнул в дыру с решеткой, куда утекала вода.

Тетка надевала на него пижаму, а он глядел, какая у дядьки большая лысина и как на нее попадают брызги и блестят. И думал, что мама где-то рядом тут и все равно придет, хоть тетка и сказала: – Тю-тю! – А та взяла и повела его из душевой мимо уборной, откуда пахло хлоркой, а возле дверей стояли ведра, полные мусора, в одном ведре на мусоре блестела совсем целая хорошая слива. Они попали в коридор, там стены зеленые-зеленые, как зеленка на марле, а пол из дощечек, похожих на шоколадные плитки. Клюшка стукала по ним: дук... дук... а впереди далеко виднелась дверка...

2

Когда они подошли к ней, она оказалась здоровенной дверью, и за нею была комната: в ней кровать и тумбочка, кровать и тумбочка... И здоровенное окно.

А человека там только три. Один был мальчик и лежал на дальней койке. Две девчонки стояли возле коек близко к двери. На койках подушки похожи на поросячьи головы. Углы у подушек торчат, как у поросят уши. Он вспомнил – но только как-то плохо вспоминалось, потому что было давно-давно и он тогда был, как папа говорит, совсем клоп – он уже лежал в такой комнате, она называется палата. Они с мамой лежали там. Вместе с мамой...

А сейчас две девчонки подошли к нему. У одной голова золотистая, как серединка ромашки, а рука обвязана бинтом и подвешена к шее. Другая девчонка в пижаме, которая ей велика.

– Хочешь со мной рядом лежать? – спросила его девчонка с золотистой головой, и он вдруг понял – это мальчик. Просто волосы длинные и с завитками, как у девчонок.

– Это Владик, – сказала про золотистого девчонка в пижаме, которая ей велика. Она и правда была девчонка.

– Ты принесешь мне бабочку? – спросил его мальчишка с дальней койки. – Или стрекозу, ладно?

Глаза у мальчишки удивленно-удивленно раскрыты. "Будто увидал какого-нибудь Кота в Сапогах!" – подумалось про него.

– Это Проша. Ты не думай, он не на тебя, он всегда так смотрит, – объяснила девчонка. – Он стрекоз любит. Только они не залетают сюда.

– А он все ждет! – золотистый Владик засмеялся. – До окна не дойдет. А то б увидал, как высоко мы!

– Ну и что, – сказала девчонка.

И Проша сказал:

– Да.

А Владик запел:

Он хотел слететь с окошка,

Да расшибся, глупый Прошка!

Позабыл, что он не мошка.

Было б крылышек немножко...

Эта песенка вдруг вспомнится, когда он придумает, как убить Сашку-короля. Но то будет еще нескоро – кончится лето, зима пройдет... Он целый год проживет в Королевстве Поли. И у него будет прозвище – Скрип.

3

– Когда залетят если, – Проша сказал ему, и он понял, что это, наверно, про стрекоз, – тогда поймай мне, ладно?

Он кивнул, лег на койку. Какие там ему стрекозы!.. Вот если б выйти, спуститься по лестнице, убежать! Вокзал – поездов много-много. Они стоят в ряд под высоченной крышей, собрались уезжать отсюда назад, потому что тут рельсы кончаются...

Он с матерью ехал сюда от дома целый день и ночь. Отец подал его матери в вагон, сказал:

– Вернешься – куплю тебе щенка. Только не реви – не расстраивай маму.

Он вытер кулаком слезы, спросил:

– Волкодава?

– Волкодава. Настоящего!

А мать:

– Мы скоро-скоро назад! Покажемся врачам – и сейчас же...

Паровоз вдруг выкинул пар, ужасающе взревел – он дернулся, как юла, когда у нее кончается заводка, и затрясся. Он всегда трясется, когда ревут паровозы. Разве что-то может напугать так, как паровоз?

Отец пошел рядом с вагоном, но пассажиры в тамбуре заслоняли голову отца, и он видел только желтые отцовские брюки. Вдруг подумал, что никогда у других дядек не видал таких желтых, хороших-хороших, таких отцовских-отцовских брюк, которые вот сейчас, вот-вот пропадут из виду... И взял и спросил мать, почему ни у кого нет таких брюк? Пассажиры засмеялись, а мать сказала:

– Господи, да им сто лет! Это чесуча.

* * *

Вот бы опять быть в поезде – и чтоб поезд несся домой! И под вагоном стучало: ту-да! ту-да! ту-да!.. Отец встречает – уж не провожает, а встречает! Встречает его в своих желтых брюках! В сандалиях, которые никогда не застегивает, и застежки на ходу позвякивают. Отец берет его на руки, несет по перекидному мосту, под которым далеко внизу протянулись блестящие рельсы. Несет по улице, где грязные лужи, а в сторону отбегают, поджав хвост, бродячие собаки. Отец вносит его во двор, там растет низенькая травка, проложены дорожки из камней. С крыльца дома навстречу – бабушка.

Протянет к нему руки, у нее, как всегда, упадут очки, и она воскликнет, будто о чем-то желанном:

– О, опять треснули!

Как щиплет глаза! Он отвернулся к стенке, к темно-серой гладкой противной стенке, она одна только и есть перед глазами. Плюет в нее: "Н-на-а тебе! Н-на!"

– Тебе влетит, – шепчет девчонка. – А меня зовут Ия. Сколько тебе лет?

Он сказал.

– Хо! Я на три года старше! А Владик – только на два. А Проша – на один.

– Ф-фу, уже кашу несут! – Владик морщится.

Слезы, проклятые слезы! Каша никак не пролезает в горло. Владик машет на него рукой:

– Смотрите, смотрите – сам есть не умеет! Маленький, маленький!

Дома сейчас тоже ужин. Бабушка накрывает на стол. Перед высоким стулом с кожаной подушкой она не поставит чашку. Бабушка снимет очки, будет долго протирать их платком и глядеть, глядеть на пустой стул.

4

Утром пришла сестра: сгорбленная, как старушка. А лицо – молодое. И такое, точно сестру обозвали и она психует. Она дала подержать под мышкой градусники, а потом стала их встряхивать так зло, будто градусники набезобразничали.

Он спросил сестру, какая у него температура – чтобы разговориться... И попросить: "Позвоните, пожалуйста, в гостиницу "Восток"!" Они с матерью, как приехали в Москву, жили в гостинице "Восток". Мать возила его в зоопарк, в цирк, кататься на Чертовом колесе, поплавать на водном трамвайчике. И уж только потом привезла его в институт. Мама сейчас, конечно, в гостинице "Восток"...

Спросил про температуру, но сестра на него и не взглянула. Опять спросил, и она снова не взглянула.

– Что вам, что ли, жалко сказать?! – воскликнула Ийка. – Он и так плачет, а вы!.. А вы – вон как!

Сестра сгорбилась еще сильнее, словно что-то высматривала на полу. Пошла из палаты – и так стучала высоченными каблуками, будто в пол вколачивали гвозди.

– Грачиха горбатая, – прошептал Владик. Сильно согнулся, заковылял, разглядывая пол. И расхохотался.

– Просто она злюка, – печально сказала Ийка.

А он подумал: сестра злится, почему градусники не показали грипп. Тогда б она засадила уколы!

* * *

А няня Люда – худая-худая, старая и веселая. Когда утром приходит, всегда:

– Здорово, братцы-кролики!

А когда хочет подсесть к кому-нибудь на койку, чтобы поговорить, няню всю вдруг как дернет! Будто дали тычка в бок.

– Прострел гадский! – она морщится, а сама смеется. – Поясницу простреливает, зар-раза!

Няня Люда объяснила: сейчас они в изоляторе. Их проверяют, не принес ли кто в себе микробов. А после переведут в стационар и начнут выправлять всякими штуками, разными механизмами.

– У тя, огурец, – сказала ему няня Люда, – горб растет, ноги сохнут. Как станут тя распрямлять! Ой, помудруют!

– У него, – показала на Прошу, – ноги вовсе высохли. Так и эдак будут резать, заниматься.

– А мне что сделают? – спросил Владик.

У него правая рука вся выкручена, согнута и не разгибается.

– Тебе перво-наперво золотые кудряшки срежут! А вылечат на полпроцента, – няня Люда отвернулась от него к Ийке: – Вот кого могут совсем вылечить, красоточку! – и хлопнула ее по попе.

У Ийки кисть левой руки немного свернута набок, плохо действует.

– А меня вылечат? – спросил он.

– Ты, самое главное, жизнь люби! – няня Люда хрипло, трескуче расхохоталась, вдруг ее дернуло, и она чихнула громко-громко, со взвизгом.

* * *

Она сказала, что Надю надо жалеть. Сгорбленную сестру звали Надя.

– Как – жалеть? – Владик хмыкнул. – Сахар, что ль, давать?

– Она несчастная, – сказала няня Люда улыбаясь, точно хвалила сестру Надю. – Ее, бедную, никто замуж не возьмет.

– Почему? – спросил Проша.

– Потому что, – засмеялся Владик, – как и с тобой никто не женится!

– Если так, – Ийка топнула ногой, – я на нем женюсь!

– А на этом – новеньком? – спросил Владик.

– И на нем – тоже!

* * *

Он попросил няню Люду позвонить в гостиницу "Восток". Пусть позовет к телефону мать.

– Умотала она. А те наврала, чтоб при ней не ревел, платье не измял. Денег мне дала – яблоков те купить. Но их сюда нельзя, не проси: можно занести дизентерию.

Расплакался. Конечно, не из-за яблок. Сквозь слезы спрашивал, сколько же ему здесь лежать, в институте?

– Самое малое – год! – весело сказала няня Люда.

Год... Год бывает – новый. Это когда елка, гости, а отец стреляет бутылкой, из нее лезет пена, и все так радостно пахнет! Пахнет елкой, духами мамы, бабушкиным темным платьем с тяжелыми рукавами... А тут, в палате, пахнет лекарствами и чем-то не то кислым, не то сладким, и таким едким – как не пахло нигде, кроме больницы. Нигде-нигде! Тут даже еда этим пахнет. Он не хочет нюхать этот запах, он его ненавидит. Тьфу-тьфу на него! Вот бы вдруг запахло – как дома на Новый год!..

Только разве не дома может пахнуть, как дома?..

* * *

Неужели он будет лежать до самого Нового года? Это же ведь – до самой зимы! Это так долго, что даже нельзя и сказать – как. Однажды летом он увидел в сарае санки и вспомнил, как давно-давно была зима. И Новый год. Значит, вон как долго надо ждать... А может, год – это меньше, чем до Нового года? Наверно, меньше... Конечно! И мама сказала... и отец... Врачи только посмотрят – и все! Может, отец уже купил щенка. Маленького волкодавчика...

И он спросил про год. И Владик:

– Чего?! Ха-ха! Год – это, наоборот, больше, чем до Нового года. Это – до другого лета!

Ийка поглядела грустно, кивнула. Ужас-ужас – его даже затошнило.

Год, побыстрей пролети,

Отсюда меня уведи!

Уведи-уведи-уведи!

* * *

Пройдет год, и он придумает, как убить Сашку-короля.

5

Сестра Надя снова пришла ставить градусники. Ему и так плохо, а тут еще злая сестра Надя! Его затрясло – градусник выронился из-под мышки. Разбился.

Сестра Надя подскочила – согнутая. Страшная, как колдунья.

– Р-руки не тем к-к-концом в-вставлены! – аж заикалась от злости.

Он чуть не заревел. А тут Ийка взяла и свой градусник на пол бросила... Сестра Надя громко задышала. Сейчас подпрыгнет, как вцепится в Ийку длиннющими пальцами – когтями!

Но сестра Надя только подбежала к Ийке. И остановилась.

– Ах-х-х ты дррр!.. др-р-янь маленькая!!! – было видно: хочет ругаться дальше, а горло не дает – закрылось. Она покраснела и лишь пыхтит.

И сразу стало не страшно, а почти смешно.

Ийка сидит на кровати, смотрит на сестру Надю, которая пыхтит. И заметно, как это интересно Ийке: даже рот открылся.

А Владик тут взял и сказал:

– Мы вас жалеем, потому что никто с вами не женится, а вы разорались. Эх вы, несчастная!

Сестра Надя согнулась еще сильнее, халат на горбу натянулся – до чего острый горб! Она боком-боком, на высоченных каблуках, побежала к двери. И он вдруг увидал, как сморщилось у нее лицо: она плакала.

Стало так странно, что она плачет... Плачет – как он.

Ийка сказала:

– Знаете, а мне ее жалко.

Однажды ему станут протыкать заостренной спичкой мочки ушей. Кто-то попросит: "Кончайте... жалко". А Сашка-король ухмыльнется: "Жалко в жопке у пчелки!"

6

Дверь открылась – она быстро шла через палату к окну. Ни на кого не глядит. Руки в карманах халата. А халат гладкий-гладкий и такой белый, что страшно его как-нибудь задеть. И он как увидал этот халат и лицо, и как она идет, так сразу и понял: врач. Его забила дрожь.

За врачом торопилась сестра Надя.

– Никаких нервов не хватит, Роксана Владимировна...

Та повернулась к окну спиной, оперлась попой о край подоконника. Посмотрела на свои длинные ноги, после – на потолок. Руки так и не вынула из карманов. Глаза яркие. Лицо какое-то удивительное – оторваться нельзя.

– Ах, оставьте! – перебила сестру Надю. – Это дети, а не монстры.

Голос как у Снежной Королевы. И вообще она на нее похожа.

– Завтра девочку переведете в четырнадцатую! Их – в одиннадцатую!

* * *

Там, где он окажется, его научат мысленно раздевать "Роксану". "Какая жопенция! Представляй сквозь халат... Повернулась передом – что за ляхи! А промеж..."

Когда врач с сестрой ушли, Ийка прошептала:

– От нее как-то так страшненько... Страшней – чем от Нади!

Он кивнул.

– Лицо какое-то... э-э...

– Очень красивое! – объяснила Ийка. – Не разбираешься? – и добавила: – Завтра расстаемся. Не плачь – я буду к тебе приходить.

7

Он ступил в палату – она полна мальчишек. Три больших окна открыты. В одном на широком подоконнике, на подушке, сидит большущий мальчишка – плечи здоровенные, почти как у взрослого. А какое страшное лицо!

Новенький предстал пред Сашкой-королем...

Фамилия Сашки Слесарев. Няньки, сестры, воспитательница раздражались при одном его имени. Ему двенадцать. Детский паралич поразил частично ноги. Они короче нормальных, сведены вместе в коленях, а изуродованные ступни вывернуты так, что каблуки тяжелых ортопедических ботинок смотрят в стороны. Каблуки специально стесаны и по срезу подбиты сталью.

Если б не болезнь, Сашка вырос бы богатырем. Уже в двенадцать лет грудь мощна, выступают бугры мускулов. Руки крупные, как у мужчины. Опираясь на клюшки, он не ковыляет, а носится – подскакивая, раскачиваясь из стороны в сторону. Руки до того сильны, что, оттолкнувшись клюшками от пола, он легко перепрыгивает через кровать. Прыжком взлетает на тумбочку, на подоконник.

Его физиономия поражает подвижностью и задиристым выражением. Черные наглые глаза выпучены, как у рака. Ноздри огромны, кончик носа толст и вздернут, а вместо переносицы – желоб, так что одним выпученным глазом можно увидеть другой. Сашка умеет двигать ушами, двигает и кожей головы – "шевелит волосами".

Его семья живет в Орехово-Зуево, в казарме работников хлопчатобумажного комбината. В одной комнате – отец, мать, Сашка, старший и младший братья. Отец был механиком на комбинате, с начала войны имел бронь, но в сорок третьем его мобилизовали. При штурме Берлина тяжело ранен, контужен, один глаз у него не видит. Вернувшись домой, устроился кочегаром в котельную (при казарме). Возвратился он в августе сорок пятого, а Сашка родился в декабре. Выпив, кочегар подступает к жене: "С кем блядовала? Хочу зна-ать!" Она – продавщица мясного магазина. Женщина крепкая, самоуверенная. Умело уворачиваясь от кулаков худосочного кривого мужа, хватает его за волосы, беспощадно дерет ногтями лицо, наотмашь бьет и ладонью, и кулаком. "Тоська! – вопит он. – Тося!" – и отступает.

Скорчившись на кушетке, с ненавистью глядит на Сашку, вполголоса ругает его выблядком.

Раз Сашка подсыпал ему дуста в бутылку с недопитой водкой. Едва откачали. С месяц он молчал, а однажды, когда супруги не было дома, исхлестал сынка офицерским ремнем чуть не до смерти. Пряжка оставила шрам поперек лба. После этого кочегара нашли в котельной без сознания. Когда он дежурил ночью пьяный, кто-то заткнул трубу тряпками, и он угорел. К жизни его вернули, но человек повредился. Забыл многие слова, стал робким; говорит тихо, все время улыбается.

Мать хмурилась на сына и даже покрикивала. Раньше ни разу на него не заорала. Никогда и не говорила, что любит. Говорила – «ценит».

– Я его ценюбольше Кольки и Женьки!

Колька физически здоров, на два года старше Сашки, но остерегается его раздражать. Младшего Женьку Сашка совершенно поработил. Он и умом превосходил братьев. Обожал читать и открыл, что в книгах многие взрослые – дураки. А тут как-то услышал разговор подвыпивших стариков о том, что "даже учителям не хватает развития". Вот это да! Он давно подозревал. Вот почему он учится плохо, а вовсе не из-за лени. И когда мать ругала его за плохие отметки, заявил: "Да учителя сами тупые! Директор – дубина! Нацепил галстук и думает – умным стал".

Сашка пообещал, что "и сам выучится". Прежде всего, не станет читать то, что велят в школе. Читать он будет только "взрослые" книги. Потребовал, чтобы мать записалась в библиотеку. В конце концов она решилась... В библиотеке ее привлекло имя автора "Рони-старший". (Старший!) Она принесла книгу сыну. Книга называлась "Люди огня". Описание пещерных львов, мамонтов, саблезубых тигров, приключения первобытных людей потрясли Сашку.

Мать у себя в магазине приглядывалась к покупателям: заговаривала с теми, кто казался интеллигентнее. Не посоветуете, мол, книгу, чтобы больному сыну понравилась? "А я уж в долгу не останусь..." Ей дали роман Вальтера Скотта "Ричард Львиное Сердце"... Сашка читал и упивался: "Вот это человек!"

Знали бы писатели, как их благородные произведения причудливо преломляются в иных головах, на что вдохновляют... (Любимым героем закоренелых уголовников в советских тюрьмах был не Ванька Каин, а чудесно исправившийся добродетельный Жан Вальжан).

Мать между тем переживала, что увечье мешает сыну быть "полным человеком". Раз она заявила мужу:

– Теперь ты поставишь его на ноги!

– А? – он вяло улыбался.

– Кто он? – мать показала на Сашку.

– А... Александр.

– То-то! Чтоб я того слова больше не слышала!

Отец надел диагоналевый пиджак с приколотыми медалями, орденами, поехал в Москву к фронтовому другу – не очень большому, но начальнику. И сынка положили в научно-исследовательский институт.

* * *

Сашка-король восседает на подоконнике, мускулистый торс обнажен. На голове, защемив прядь волос, блестит складной ножичек из нержавеющей стали. Синеватый шрам поперек Сашкиного лба заключен в черные шпалы акварельной краски. Кожа лба от шпал до висков покрыта зубной пастой, ею же намазаны подглазья, скулы. Над вывернутой толстой верхней губой проведены усики в две полоски: черная и красная.

– У-у, бляди новые! – произнес Сашка-король, глядя на приведенных. – Учи их на ...ю стоять!

Вдруг выбросил руку с вытянутым указательным пальцем – палец нацелен в него, самого младшего.

– Этого!

Поволокли к повелителю, а тот харкнул на палец, щелкнул им – харкотина угодила мальчику в глаз. Захохотали.

– Целуй сапог! – Помогая руками, Сашка выставил ботинок.

Схватили за шею, за голову, прижимали губами к носку башмака.

– Лижи-лижи! Хорошо лижи... падла!

Он пытался вырваться, шея хрустнула – от боли закричал.

– Ф-ффу... писклявый, как скрипка!

И его стали звать: Скрипка, Скрипач, а всего чаще – Скрип.

8

Рано утром, вместо одной, мыть полы пришли сразу три санитарки. Давай и белье менять. Лежачих потащили в душевую, и ходячих подгоняют туда:

– Живо, живо! Не задерживать!

Из разговоров нянек Скрип понял, что "сегодня будут военврачи" и обход сделает сам директор института профессор Попов.

В душевой стало тесно. Тем, кто не мог стоять, не хватало места на кушетках. Тогда санитарки приволокли длиннющую доску, которая всегда выручала. Один ее конец положили на кушетку, другой – на край ванны. Детей раздели и усадили тесно в ряд на доску. Толстая санитарка рассерженно кричала:

– Ну погляди, Муся, ну погляди! Куда их умоешь?!

Та, кого звали Муся, почему-то складывала губы и дула, будто отгоняла дым. Сейчас она особенно сильно дунула и сказала:

– Они не думают, они командывают!

Скрип понял, что это о начальстве.

– Ну, чего нам ждать? – спрашивала толстая. – Нам ждать нечего!

Муся и еще одна, помоложе, налили ведро горячей воды, взяли по куску мыла и стали кухонными ножами состругивать мыло в воду. Толстая санитарка ушла, вернулась с отверткой и сняла с душа похожую на подсолнух шляпку. Потом принесла свернутый резиновый шланг.

– А чего не помыли его? – заругалась толстая: она натягивала конец шланга на трубку душа.

Муся выкрикнула жалобным, тонким голосом:

– Это Людка не помыла! Ее было дежурство, старой карги.

– Я ей уж говорила, что в морду дам, и я ей дам! – пообещала толстая.

Молодая прыснула, скорчилась от смеха. Они с Мусей взболтали стружки мыла в ведре, помешивают в нем ножами. Толстая направила воду через шланг в сливное отверстие в полу и объявила:

– Годить больше нельзя!

Муся и молодая подхватили ведро, подошли к мальчишке, что сидел на доске с самого края. Муся зачерпнула ковшиком мыльную воду, вылила мальчишке на голову. Подбежала толстая со шлангом и обдала его струей.

– Все, что ли? – крикнул он.

– Не задерживай!

Уже другому опрокидывают на голову ковшик, третьему... струя из шланга смыла мыльную пену – готово. Вот и Скрип зажмурился. Струя ударила в ухо, а ошметок пены на лбу как был, так и остался. Глаза открылись – как стало их есть! Муся наспех обтирает его полотенцем:

– Вас вениками парить – рук не напасешься!

Молодая обтирала другого мальчишку:

– Вениками... – и лицо у нее сделалось красным от смеха. В жизни ничего смешней не слыхала! – Их-то... – выдавила и не может говорить, давится.

Толстая толкнула ее:

– Берешь этого иль того? – показала на неходячих мальчишек, схватила одного и понесла из душевой.

* * *

Скрип снова в палате, лежит на койке, ворочается. В коридоре сильное гудение: полотерами надраивают паркет. Заблестит – ступи-ка на него! и ноги, и клюшка скользят. Ничего: руки-ноги поломаешь – гипса здесь вдоволь.

А здоровые любят блеск. Сегодня должна дежурить сестра Надя, но ее заменили стройной стремительной сестрой Светланой, про которую няня Люда говорит: "Эх, и форсистая!" Шапочка на сестре Светлане не круглая, а как пилотка. Из-под этой накрахмаленной белоснежной пилотки свисают локоны: меднокрасные пружинки.

Она влетела в палату, звонко приказала:

– Все – по койкам! Лежать смир-р-рно!

На этот раз распахнуты обе створки дверей. Ближе-ближе шаги, голоса. Миг – и в широком проеме возникли белые халаты. Нескончаемая толпа. Впереди – морщинистый доктор в высокой шапочке, из носа торчат черные пучочки волос. Это и есть профессор Попов.

За ним идет врач без шапочки, с ним трое молодых. На всех четверых – халаты внакидку, видны пестрые рубашки, заправленные в брюки. Этим они отличаются от остальных.

Так Скрип впервые увидел военных врачей...

Старший – генерал-майор медицинской службы Глеб Авенирович Златоверов. Тогда ему было чуть за пятьдесят. Ростом немного выше среднего, сухопарый. Темные волосы гладко зачесаны назад, в них ни сединки. Во рту коронки блестят. Лицо вытянутое, тощее, подбородок срезан. Круглые очки в стальной оправе, пристальный взгляд.

С генералом были три капитана: Радий Юрьевич Бебяков, Михаил Викторович Овечкин и Анатолий Степанович Фоминых. Бебяков – небольшой легкотелый брюнет, смазливый, с тщательно подбритой ниточкой усиков. Овечкин повыше, такой же поджарый. Густейшие жесткие темно-русые волосы торчат над низким лбом – точно щетина дикого кабана. Маленькое лицо, круглые глаза близко посажены. Лоб, несмотря на молодость, в морщинах: то и дело собирается в гармошку. Фоминых плотнее коллег. У него какая-то странная челка полукругом, цвета соломы. На плоском простоватом лице – досадливо-недоуменное выражение вроде: "Я щи просил, а что даете?"

Златоверов называл Бебякова Радиком, Овечкина – Михой, а Фоминых – Тольшей. Генерал и эти трое приехали из подмосковного города Загорска, где они работали в засекреченном биологическом институте спецуправления генштаба. Институт условно обозначался "Загорск-6". Первое в СССР производство биологического оружия было организовано здесь в 1947 году. Отчеты об изысканиях Златоверова регулярно получал министр обороны.

* * *

Профессор Попов сказал:

– Начнем со случаев ярковыраженной контрактуры, – и подошел к кровати Владика, возле которой стояла, как часовой, сестра Светлана и чуть-чуть улыбалась. Владика принялись щупать, крутить его руку, которая не разгибается.

Попов указал на Прошу:

– Случай тотальной атрофии нижних конечностей!

Так Скрип узнал, что больные мальчишки – всего лишь случаи...

Вот стоят уже и над ним.

– Чрезвычайно интересный случай сколиоза третьей степени и поражения конечностей средней тяжести!

Профессор посторонился, пропуская Златоверова. Тот ощупал грудь Скрипа, прикладывает к ней два пальца левой руки и постукивает по ним пальцами правой.

– Деформация значительная, – голос у Златоверова сильно прокуренный. У Скрипа от табачного перегара перехватило дух.

– Как ведут себя легкие?

– Трижды перенес двустороннюю крупозную бронхопневмонию, – сообщила Роксана Владимировна.

– Угу! Так и должно было быть! – военврач удовлетворенно кивнул, стал прослушивать грудь. – А тоны сердца – чистые... – Что-то тихо обронил своим спутникам.

Вдруг кто-то выкрикнул:

– Да здраст... его личество!

Различились смешки.

– Сопутствующая дебильность! – произнесла одна щекастая докторша.

– Посмотрим-ка, – Златоверов шагнул к кровати крикнувшего: – Что это такое – "ваше величество"?

Мальчишка приподнялся, показал на кровать Сашки-короля, что стоит под окном. Врачи переместились сюда.

– Ну и образина, – пробормотал Тольша.

– Кажется, не реагирует, – Радик наклонился. – Это... как тебя – говорить можешь?

Сашка, натянувший простыню до подбородка, скорчил рожу, словно cилясь что-то сказать; помотал головой. Надул щеки и вдруг, мощно мыкнув, обдал Радика брызгами слюны. Тот отпрянул с отвращением.

– Что-то сохранилось в сей черепушке? – обронил Златоверов.

– Покажи, – Миха попросил Сашку, – на пальцах: сколько будет, если к пятнадцати прибавить шесть и отнять десять?

– Как же он покажет на пальцах одиннадцать? – усмехнулся Глеб Авенирович.

– А... да! Сколько будет, если к восьми прибавить семь и отнять двенадцать?

Сашка подвигал кистями, сжал-разжал кулаки – показал две фиги. Напряг шею, задергал головой, замычал, скашивая глаза на простыню.

– Простынку просит снять, – догадался Тольша и сорвал ее.

Сашкины трусы оказались спущены – торчал член невозможных для мальчишки размеров. Радик и Миха захрипели, подавляя хохот и глядя почему-то на Роксану Владимировну. Тольша расплылся в ухмылке.

– Правильно! – сказал Глеб Авенирович сухо, будто ничего необычного не было. – Показал три.

* * *

После обхода няня Люда подсела на койку к Сашке.

– Ты кому х... показал? Профессору Златоверову! – схватилась за голову. И подмигнула.

– Злато... – начал Сашка-король, плюнул, крикнул: – Жестяной, ха-ха-ха!

9

Палата, где лежит Скрип, находится на самом верхнем этаже. Стены в ней на полтора метра от пола выкрашены рыже-коричневой масляной краской. Она исчеркана, во многих местах отбита. Тумбочки у изголовий колченоги, обшарпаны. Под кроватями клюшки, костыли, обрывки бинтов. Валяются две лангетки.

Рядом с ним лежит мальчишка – не то в лодочке, не то в футляре. Это гипсовая кроватка. Мальчишка туго примотан к кроватке бинтом от горла до щиколоток: чтобы не рос горб. Его зовут Кирей. Брови у него словно нарисованы тонкой кисточкой. Лицо такое... как Ийка говорит: "Очень красивое". Ему девять лет.

– Меня назначено карать, – прошептал Киря.

– Карать?

– Думаешь, закричу? – шепчет почти беззвучно. – Я не закричу, увидишь...

Когда Сашки-короля и старших мальчишек не было в палате, Киря назвал повелителя "полным гадом". Тот узнал.

* * *

После обеда – мертвый час. Скрип заснул. Вдруг – грохот. Чуть не описался. А? Что?.. Киря в своей тяжеленной лодке – на полу. Кругом хохочут, дико ржут:

– Йи-и-ги-ги-ги-и! Ха-ха-ха!!

Когда Киря задремал, на изножье гипсовой кроватки надели петлю, сплетенную из бинтов. Четверо ходячих взялись за жгут. Сашка-король взмахни кулаком: раз, два, три... И – гр-рох! Как гипс не раскололся? Не треснул пол?.. Хорошо, что лодка не перевернулась и мальчишка не упал вниз лицом. Но и так ему досталось. Что он почувствовал со сна?..

Прибежала старшая сестра. Пузатая – как бочка. Ножки коротенькие, кривые и очень крепкие. Она почти всегда бежит: трусит мелкими быстрыми шажками. Широкая помятая физиономия угрюма, как у убийцы.

Старшая всю молодость была вольнонаемной медсестрой в лагере под Воркутой. В ночные дежурства она выпивает, и тогда ей слышится шум в какой-нибудь из палат. Врывается туда, включает свет.

– Слева напр-ра-а-во, по одному, – бах-бах!!!

Ее так и зовут – Бах-Бах.

Увидела на полу Кирю с его гипсовой люлькой.

– Парр-ра-а-зитство!!! – Морда побагровела, глазищи – как у рассвирепевшего дога. – Па-а-чему?.. А ну-уу... – мечет по сторонам остервенелые взгляды, от злобы захлебнулась.

Жгут с петлей спрятан. Все лежат по койкам. Сашка-король приподнялся.

– Он качается! – и показал, как Киря, лежа на койке в гипсовой лодочке, будто бы раскачивается из стороны в сторону.

– Все время играется! – подтвердил другой мальчишка. – И упал...

– Вот так качался! Вот так!! – понеслось отовсюду. – И слетел!

– Игр-р-раешь?! – взревела Бах-Бах. И не шевельнулось в черепе: как мог парализованный в претолстой неподъемной раковине раскачаться – и до того, чтобы слететь с койки?

Затопала ногами, пнула гипсовую кроватку. Было видно, до чего ей хочется втоптать в нее Кирю. Невероятным усилием укротила себя. Тяжело наклонясь, наотмашь ударила его по щеке.

– Заср-р-ранец! – Побежала звать санитарок, чтобы его подняли.

* * *

Потом Скрип спросит Кирю, почему он не сказал, как было?

– Я не дешевка, чтоб жаловаться! Пусть щипцами щиплют... пускай хоть что!

10

Сашке-королю подкатили кресло на колесах. Положили две подушки. Повелитель уселся на них – по пояс голый. Под подбородком завязали углы простыни. Она покрыла его лопатки и спинку коляски, свесилась до полу – королевская мантия. К креслу, наподобие бурлацкой бечевы, привязали жгут из бинтов: впряглись трое ходячих.

Распоряжался мальчишка на костылях, правая его нога загипсована от пальцев до ягодицы. Это первый подручный короля Петька Варенцов – Петух. Ему, как и Сашке, – двенадцать. Все остальные – моложе. У Петуха крошечные цеплястые глазки в темных мохнатых ресницах. Остриженная "под нуль" башка в ссадинах, густо замазанных зеленкой. Это он во время обхода крикнул: "Да здраст... его личество!" Так повелитель приказал.

– В поход! – Петух размахивает костылями над головой, ловко подпрыгивая на одной ноге. – Глобус – на запятки!

У того, кого зовут Глобусом, парализована шея. Поэтому он ходит в корсете с головодержателем, что подпирает подбородок. Говорить ему трудно, кричать и вовсе не удается. Зато Глобус умеет издавать носом громкие ноющие звуки, какие-то леденящие стоны. Сашке нравится – остальные завидуют.

Он встал на металлическую перекладину позади коляски, взялся одной рукой за скобу спинки. В другой руке костыль с наброшенной на него мокрой половой тряпкой: знамя.

– Фанфа-а-ры!! – завопил король, взмахнул скрученным мокрым полотенцем с узлом на конце.

Глобус издал пронзительный жалобный мык, поднял "знамя". Сашка хлестнул "коренника" в "тройке".

– П-пшли-ии!!

"Карета" покатила в коридор. Вчера Сашка перечитывал "Ричарда Львиное Сердце", с этой книгой он не разлучался. До чего жаждалось ему бурной королевской жизни!

– Дорогу его в-личеству! – орет Петух, выскакивая на костылях вперед.

За коляской устремились – кто с клюшкой, кто на костылях – шесть-семь мальчишек. Это "черная дивизия". Правда, пижамы на всех – обычные серо-голубые или зеленые, в светлую полоску.

– Война! – кричит Петух. – Война-а-а!

Движутся по бесконечному коридору, Глобус испускает долгие душераздирающие стоны. Мальчишки, что попадаются на пути, жмутся к стенке. Сашка-король с наслаждением хлещет их.

– Н-н-аа! Н-н-аа! Н-н-аа! Сгнивай, блядь! М-мри, падла!

"Черная дивизия" – "добивает". Сваливает побитых на пол.

Двери палат приоткрываются – в короля и его войско летят комки мокрой грязной марли, катышки пластилина. В морду ему едва не угодил ортопедический башмак – Сашка отбил его локтем.

– Дрожите, с-ссуки?! С-ссыте!

Петух поддел башмак концом костыля, сноровисто метнул в открытую дверь палаты:

– Ур-ра-аа!! Победа!

Что-то въедливо вжикнуло в воздухе – щелк! От скулы короля отскочила шпонка. Снова – вжик. Вторая попала в губу. Сашка с каким-то сдавленным хрипом – надсадным хрипом бешенства – подпрыгнул на подушках.

* * *

Шпонку делают просто. Полоску бумаги сантиметра в два шириной туго скатывают и сгибают пополам. Чтобы ею выстрелить, нужна резинка. Ее достают в "кубовой" – в помещении, где стоят баки ("кубы"), тазы, корыта, ведра. Здесь же свалены мочалки: вперемежку с обычными валяются "наборные". Это пучки длинных тоненьких резиночек, из которых на фабрике изготавливают резинки для трусов.

Мальчишки завязывают концы резиночки петлями, надевают на указательный и средний пальцы. Вот и "рогатка" для стрельбы шпонками. В случае чего ее легко спрятать под язык.

* * *

По приказу короля, "кони" выпряглись, чтобы толкать "карету" сзади. Пока они перемещались назад и разворачивали ее, в Сашкину рожу и в голую грудь щелкнуло с десяток шпонок.

– Вперед! – Петух потряс вскинутыми костылями.

"Карету" покатили к палате, откуда велась стрельба. Глобус на запятках, вместо того, чтобы высоко вздымать "знамя", заслонился им. Но король не пригнул головы, лишь рукой защитил глаза.

– Убью-у-уу!! – вопль переходит в натужное мучительно-яростное хрипение.

Дверь перед коляской захлопнулась.

– Тар-р-ра-ань! – заорал повелитель.

"Кони" изо всех сил толкнули кресло, его подножка давит в дверь, но та не поддается. Сашка привстал с подушек, забарабанил в нее кулаками.

– Зар-р-режу!!!

Но уже бегут няньки, дежурная сестра. Пришлось спешно убраться в свои владения.

11

Схватившись за подлокотники, он перебросил тело из "кареты" на подоконник. Огромные ноздри трепещут, влажные черные глаза вылуплены так, что сверкающие белки открылись по всей окружности. На правой скуле – волдырь от шпонки.

– Я их, х...ету! Е...ть их в сраку! в пасть! в ухо! – мат льется грязней грязного. – В жопу! в глаз!.. – Вдруг вырывается совершенно оригинальное ругательство: – Е...ть их в ...й!!!

Глобус издал стенание восторга, отчаянно захлопал в ладоши.

– Как это? как это?.. – давится смехом Владик.

– Е...ть их в ...й! – Петух скачет на костылях перед Сашкой. – Наша победа!

Ура! Марш короля...

Он и "черная дивизия" грянули марш:

В Королевстве Поли

Весело живем,

Лучше, чем на воле,

С нашим королем!

Если даст он в зубы,

Ну и что с того?

Все равно мы любим

И возим его...

* * *

В этой палате все – полиомиелитики: поли. В других – уродики, травматики, кривляки, "сифилитики". Уродики – кто родился искалеченным. Травматики – кто таким стал из-за несчастного случая. Кривляки – больные церебральным параличом. А "сифилитики" – те, у кого уродующий полиартрит. Эта болезнь – любят здесь говорить – "бывает от сифилиса". У одного мальчишки-артритника отец действительно – сифилитик. Потому "сифилитиками" зовут всю палату.

Скрип узнал, что поли – лучше всех! Почему, скажем, они лучше уродиков и кривляк? Те появились на свет бракованными. А поли здоровыми родились, и, если б не гадский вирус, они б – эге!..

Почему они лучше "сифилитиков" – конечно, и так понятно.

Возьмем травматиков. Они, как и поли, не были больны от рождения. Зато покалечились "или по своей дурости, козлы, или их уронили козлы-родители!"

А поли страдают безвинно.

Они – лучшие и они всегда в войне против всех! Встретился чужой в коридоре, в процедурной, в уборной: если не можешь с ним справиться – харкни в него, обзови! Иначе ты – предатель.

* * *

Как-то Скрип скажет няне Люде: а здорово, что он – поли. Няню всю передернет, точно ей дали тычка в бок. Она хрипло рассмеется, подсядет на его койку.

– Ты это им скажи! – покажет пальцами в пол.

Объяснит, что этажом ниже лежат искалеченные начальники и дети начальников. Сколько там простора, воздуха, света! Кругом живые цветы.

Чистота – ни пылинки. Няньки и сестры ходят в тапочках, подшитых войлоком, чтобы не беспокоить больных звуками шагов. К столу там всегда свежие овощи, фрукты. Зимой – клубника, виноград! А сколько всего еще родные и друзья приносят!

– Там-то лечат!

– А нас? – спросит Скрип.

– Вас?! Ха-ха-ха! Вы здесь для отчетности и чтобы на вас учиться, чтобы диссертации писать. То-то я зову – "братцы-кролики". По-до-пыт-ны-е!

12

Роксана Владимировна назначила Скрипу вытяжение. Его голову от подбородка до темени охватывает жесткая парусина. Этот наголовник называется – петля Глиссона. Петля крепится к спинке кровати, изголовье приподнято, к ногам привешены гири.

Его вытягивают, чтобы распрямить позвоночник, пораженный полиомиелитом. Может, Скрип и стал бы прямым – лежи он на вытяжении всю жизнь. Но ведь надо же и вставать, и передвигаться... Ему сделают корсет, чтобы держал торс, не давал позвоночнику согнуться. Но металлический каркас корсета не выдерживает, горб выпирает снова. Через каких-то два месяца корсет примет форму изуродованного торса. Вот и таскай бесполезную тяжесть, которая к тому же не дает расти грудной клетке.

Пораженным мышцам нужны массажи, лечебная гимнастика, укрепляющие ванны. Кого-то так и лечат. Ну, а его участь – недвижно лежать с раннего утра до ночи. Затрат – никаких! Мышцы продолжают атрофироваться, но кто за это спросит?

* * *

Петлей стиснуты челюсти – ноют все сильнее. А как больно щиколоткам! В них врезаются твердые ремни, к которым подвешены гири.

Перед глазами – белый потолок. Днем он высокий, а когда становится ниже и все больше темнеет по краям, значит – наступает вечер. Скрип лежит через две койки от окна. Но если напрячься и сместить голову вправо, то можно увидеть немножко неба. Иногда там виден кусочек облака. Представляешь, что это – часть холма. За ним притаились разбойники. Поджидают путников. Те приближаются по голой унылой равнине... Вот бы путником оказалась сестра Надя! Или Бах-Бах! Или Сашка-король! А у разбойников – огромные острые ножи, здоровенные дубины. Косматые-прекосматые бороды. Как выскочат из-за холма! "Ха-ха-ха! Стра-а-шно?" И по башке дубиной. Или ножом чик – и покатилась голова как мячик. "Ну-ка, теперь поори!"

* * *

На кровати слева лежит Киря в своей гипсовой люльке. Если собраться с силами, то удается сквозь стиснутые зубы немного поговорить. Иногда Киря что-нибудь тихо рассказывает. Например, откуда Сашка узнал, что он назвал его полным гадом? От Глобуса. Тот – главный сыщик его величества. Родители присылают Глобусу конфеты, а он подкупает ими мальчишек: а ну, кто плохое сказал о короле?

Кирю выдал Коклета – его койка слева через одну. Сейчас его нет. Наверно, он с другими ходячими в уборной: писают – кто дальше? Или щелчками запускают в оконное стекло катышки пластилина.

Вот мальчишки вернулись. Коклета, опираясь на костыль, скачет на правой ноге. Левая висит как плеть.

– Га-а! Ка-ак я с-ссыканул! Дальше Валадика! – с выражением счастья вытирает ладонью слюнявый рот, высмаркивается на пол.

– Владика! Дубина... – поправил Владик.

Коклета не обиделся. Падает спиной на кровать. Больную ногу – тоненькую, босую – подвернул к лицу, будто тряпочную, стал грызть отросшие старчески-сморщенные желтые ногти.

Когда он в первый раз съел больничную котлету – гадкую котлету из хлебного мякиша, лука и доли дрянного фарша – то восхищенно воскликнул:

– Вкуснота-а-а!

Узнав, как называется кушанье, сказал:

– Ага! Я не видал, однако слыхал: коклета!

Его фамилия Французов. Он из Можайского района, из деревни. Она сгорела осенью сорок первого. Но и через тринадцать лет после войны полдеревни все еще живет в землянках. И это – в шестидесяти километрах от Москвы! Коклета Французов рассказал: его родители оплетают изнутри стены, потолок землянки прутьями ивы и мажут речным илом.

В девять лет он не знал, что такое известка. Глядя на потолок палаты, говорил с интересом:

– Эк-ка, ил-то белый, а?!

В институт попал благодаря какой-то случайности. Здесь все ему нравится невыразимо.

13

А Киря приехал из Орла.

– Поэтому, – сказал Скрип, – у тебя брови... орлиные.

– Чего? – удивился Киря. – Даешь! Ты видал у орлов брови?

Нет, ответил Скрип, он видел орлов только издали, в зоопарке. Бровей не заметил. Но он слышал слова "орлиный взгляд" – как здорово! Значит, и брови бывают – орлиные!

В Орле Киря живет в большой квартире. Она отдельная, а не коммунальная. Отец у него – дирижер военного оркестра. У Кири есть сестры Анюта и Танечка, близнецы. Им пять лет.

– Мама говорит, – шепчет он, – что они лицом еще красивей меня. И ведь обе здоровые! Они так быстро бегают!

Киря вернется домой – отец для него закажет специальную коляску на велосипедных колесах. Анюте и Танечке купит велосипеды. И то одна, то другая будут возить его на прицепе, куда он только ни попросит. Он их очень любит. А как они любят его!

А сейчас, когда ему разрешают ненадолго вылезти из гипсовой кроватки, он ездит на низенькой тележке. Это скрепленные перекладинами две дощечки на шарикоподшипниках. Он опускается на тележку, садится на подогнутые парализованные ноги. Берет деревянные утюжки, отталкивается ими от пола – поехал! Шарикоподшипники по полу – др-р-р, др-р-р...

14

С таким же жестким звуком ездит "гусь". Он из металлических трубок, винтов, шарниров. Его шея загибается вниз под самым потолком.

Как-то дома мать дала Скрипу мясо с подливкой:

– Попробуй! Это гусь.

Разве он мог тогда подумать, что настоящий-то гусь – вон какой?

Справа от Скрипа положили Прошу. Между их койками стоит "гусь". Роксана Владимировна решила: обычного вытяжения Скрипу мало. Его опоясали парусиной, протянули шнур к "клюву гуся". Гири тянут за ноги, "гусь" – вверх и вправо – за середину туловища.

Он же тянет вверх ноги Проши, на его живот положили бандаж. Так думают выправить искривленную поясницу.

Приехал Проша из города Гусь Хрустальный: бывает же! Он там с мамой жил в общежитии, в одной комнате с тетей Ирой и ее маленькой дочерью Юлей. Мама и тетя Ира работают на фабрике. К тете Ире приходят или дядя Юра, или дядя Леня. Тогда мама берет Прошу, Юльку и идет с ними гулять.

А то к маме придут: или смешливый дядя Валя с громким голосом, или высокий-превысокий дядя Витя, который почти не разговаривает. Или Иван Поликарпович. Его мама зовет на "вы". Улыбаясь, качает головой:

– Опять вы выпимши, Иван Поликарпович. Ай-яй-яй!

А он:

– Насчет квартиры я улаживаю. Будет тебе квартира, будет! Но надо подождать.

И теперь тетя Ира забирает гулять Прошу и Юльку.

Он рассказывал об этом Скрипу – мальчишки подслушали. Смеются. Сашка называет Прошину мать матерными словами. Койка короля – под самым окном, справа от Проши.

– Кому мать больше дает? – спрашивает Сашка. – При ком вы дольше гуляете?

* * *

– Погуляем! – услышал Скрип от Бах-Бах. Она повезла его из палаты на коляске для лежачих. Так бывает, когда срочно понадобишься врачу – станут тебе врачи ждать, пока сам доплетешься? Скрип слышит сиплое дыхание Бах-Бах и запах чеснока. Почему-то кажется: она вот-вот зверски рявкнет! – он тут же обкакается от ужаса. Он это знает.

Коляска вкатилась в кабинет Роксаны Владимировны. На кушетке лежит раздетая девочка. Он видит – у нее такой же горб и такие же искалеченные ноги, как у него. Но девочке уже лет тринадцать.

– Одевайся! – сказала ей Роксана Владимировна, она окончила осмотр. – Через месяц станешь стройная, как тополь.

Девочка плачет. Она и не верит, и так хочется верить!

– Вы... успокаиваете... – не отрывает глаз от лица докторши: красивого, молодого, строгого.

Та занята своими мыслями, еще раз ощупывает перекошенные плечи девочки... Вот кушетка освободилась. Бах-Бах укладывает Скрипа, нижние веки у нее распухшие, морщинистые, с красной каемкой.

Нахлынул запах духов – Роксана Владимировна наклонилась, поворачивает Скрипа так и эдак... до чего у нее жесткие пальцы! Он боится ее взгляда – отвернул голову вбок. У противоположной стены – отопительная батарея, на ней лежит кот Махмуд, серый с черным боком, толстый. Скрип слышал, что Махмуд очень старый. Шерстка вокруг кончика носа и на ушках серебристо-седая.

Врач вертит руки-ноги Скрипа – а он весь превратился в страх...

А кот спит на теплой батарее. Будто чем-то туго набили валенок и положили.

Вошла еще одна докторша. Скрип услышал ее голос:

– И этого оперировать? – она спрашивала о нем.

Роксана Владимировна недовольно ответила:

– Возможно... Будем думать.

– Но – возраст?

– Возраст... – рассеянно повторила Роксана Владимировна, занятая осмотром.

Стала больно нажимать пальцами на его позвонки – у нее испортилось настроение. Докторша ушла, а Роксана Владимировна со злостью ходит по кабинету. Что же так занимает ее?

Группа советских хирургов была удостоена государственной премии за исправление сколиоза. Вот какой они создали метод. Больному удаляют искривленные ребра и в ходе этой же операции выпрямляют позвоночник. Из ноги берут малую берцовую кость и прикрепляют к позвоночнику. Это как со сломанным деревцом: выпрямить и привязать к нему палку для поддержки.

После операции у больного нет горба. Был скрюченный горбун – стал прямой человек! Чиновники, которым это показали, поняли, какое достижение советской хирургии можно преподнести миру!

Меж тем позвоночник человека – не ствол деревца. Когда позвоночник парализован, малая берцовая кость – не та подпорка, чтобы удержать его в выпрямленном положении. Кость "рассасывается" менее чем в полгода – и больной снова искривлен, скрючен! Скрючен больше, чем до операции!

Но у него имеется и вторая малая берцовая кость... Операцию повторяют.

А потом? Потом – все тот же корсет с головодержателем. Гипсовый панцирь. А спина теперь не только искривлена – она и вся искромсана. Ноги, и без того пораженные полиомиелитом, лишены и малых берцовых костей.

В 1958 метод был нов. Роксана Владимировна – одна из первых молодых хирургов, что взялись его осваивать. К тому дню, когда Бах-Бах привезла к ней Скрипа, ей недостает трех операций, чтобы защитить кандидатскую. Скрип неподходящ – всего шесть лет! А после операции останавливается рост. Недоброжелатели, завистники (конечно, они есть у Роксаны Владимировны) могут уцепиться за это...

Потому она колеблется. Но и тянуть с диссертацией нельзя. Вдруг метод (его результаты она, разумеется, хорошо знает) – "не получит дальнейшего распространения"?

Скрип лежит ничком на кушетке, скосил глаза вбок. Мелькнули полы халата, стройные сильные ноги. Роксана Владимировна все ходит. Ноги мелькнули опять – но уже в другую сторону. И вдруг что-то с шумом упало. Кот Махмуд свалился с батареи. Прижался к полу – до чего растерянно, обалдело глядит! Вот как заснул! Шевельнулся во сне – и бряк.

Звенящий голос Роксаны Владимировны:

– Возрастной паралич начинается! Не хватало, чтобы куда-нибудь залез и сдох. – Она велела Бах-Бах: – Приготовите мне... сделаю укольчик.

Бах-Бах ухмыльнулась, и Скрип понял: Махмуда ждет какое-то особенно нехорошее лечение. А кот уселся себе посреди кабинета и умывается. Бах-Бах пихнула его ногой:

– Брысь, дармоед!

– Я не просила вас это делать! – вдруг еще сильнее разозлилась врач.

Она взяла из холодильника бутерброд с ветчиной, присела на корточки, позвала кота и протянула ломтик ветчины к его носу. Махмуд стал есть.

Ему и Скрипу повезет. Укольчик коту в тот день не сделают, и позвоночник Скрипа не тронут. В институт поступили две девочки гораздо старше его. А девочки всегда так терзаются из-за того, что сгорбленные! сами умоляют врачей: "Делайте что хотите – только выпрямите!" Роксана Владимировна и занялась...

А метод, вопреки ее опасениям, превозносили еще пуще. Иначе не могло и быть: государственная премия! Она уже дана!

В 1960 исправление сколиоза приращением к позвоночнику малой берцовой кости практикуется, помимо Москвы и Ленинграда, в Казани, в Куйбышеве, в Саратове, в Свердловске. А еще через три года – в клинической больнице почти каждого областного города.

15

Передовая советская медицина внимательна не только к новому. И хорошо проверенное старое тоже не стоит забывать.

Профессор Попов еще в конце тридцатых годов сделал свое открытие. Стал лечить больным парализованные ноги укорачиванием прямой мышцы бедра. Это называлось "частичным восстановлением утраченных функций конечности".

Не похожа ли парализованная мышца на ослабевшую подтяжку для брюк?.. Что делают, чтобы подтяжка стала потуже? Укорачивают ее.

Вот и молодой в тридцатые годы хирург Попов начал вырезать больным куски пораженной прямой мышцы бедра, полагая, что укороченная мышца, "подтянувшись", став "туже", будет "частично действовать".

Известные, с еще дореволюционным образованием профессора выступили против метода Попова – ох, и нехорошие довелось пережить ему деньки... Зато после войны жизнь ему улыбнулась. Начались гонения на "космополитов" – светила, которые в свое время раскритиковали его, попали под репрессии за "низкопоклонничество перед Западом". Тогда-то Попов о себе и напомнил: эти предатели-де зарубили на корню его метод лечения – метод русского, с исконно русской фамилией хирурга.

До чего ко времени-то! Дополнительное обвинение пришили "агентам Запада" – оболгали, опорочили достижение отечественного врача-новатора...

Тут же – ход достижению, дорогу новатору. Что значит – в случай попасть! Сверху – благоволение, со всех сторон – почитание.

* * *

Возглавивший институт Попов уже не делал операций: нужда отпала. К чему на такую мелочевку размениваться?

Глядь, пришлось прежнее и вспомнить...

Один из давних его критиков в лагере не сгинул, при Хрущеве воротился в Москву. И как-то старику попало на слух, что в именитом институте директором Попов... Уж не тот ли?

Оказалось – тот самый и есть. Старик принялся писать наверх: как же, мол, так – человек, своими операциями нанесший огромный вред советским больным, стоит во главе видного учреждения и, возможно, продолжает пагубное дело.

Наверху и при Хрущеве сидели люди старой закваски, родные с Поповым души. Потому писания, хлопоты неуемного старца имели только один результат: пошли разговоры...

Разговорам (была ж "оттепель"!) сообщало соблазнительный душок выражение старичка: "Разве допустимо, чтобы в Советском Союзе действовали компрачикосы?"

Благодаря "компрачикосам" разговорчики и захватывали.

* * *

Сашка-король услышал, как разговаривали сестра Светлана с сестрой Надей, но понял не все. Вскоре няня Люда "разжевала" и дополнила. Она была читающей няней (что, конечно, великая редкость) и, хотя Диккенса называла Диксоном, Гюго знала. По-своему, как сумела, пересказала мальчишкам роман "Человек, который смеется".

А заключила с лукавым смешочком:

– Ваше счастье, кролики, что "компрачикосу" стало лень резать...

В недобрую, в роковую минуту сказала это няня Люда.

На другой день – осенний, темный от тяжелых туч – профессор Попов решил на разговорчики ответить.

Пожалуйста! Мой метод принес не вред, а пользу. Проверенный временем, он практикуется и ныне.

Профессор распорядился подготовить пару больных: он будет сам оперировать.

16

Гулк! гулк! гулк! – стучит в груди...

– Пись-пись! – велит Скрипу сестра. – Пись-пись! Сам пописаешь или, может, подоить?

Нянька приподняла его под мышки, сестра держит меж его ног стеклянную "утку". Сейчас его повезут... повезут – резать... Его кожу – ей бывает так больно, когда вонзается игла шприца, – станут резать ножом...

– Пись – говорю! – злющим голосом выкрикивает сестра. – Или мне за тебя?!

Хохот! Мальчишки на койках веселятся. Выпало утро поинтереснее – Скрипа везут на операцию.

За окнами еще не рассвело, и в палате ярко горят лампочки. У Скрипа льются слезы. Ему хочется крикнуть мальчишкам, что это не от страха – просто свет так сильно бьет в глаза...

Нянька, держа его под мышки, встряхнула раз-другой – чтобы заставить пописать. Нянька и сестра подозревают, что он нарочно терпит – из озорства.

Если б он мог быть таким! Знать, что тебя везут резать, – и озорничать! Как было б здорово – быть до того бесстрашным... гордым!..

Струйка брызнула, брызнула пару раз и прекратилась. Как будто кран закрутили. Так накрепко – ничего не поделать. Он хнычет:

– Я – все-о-о...

– Все так все! – говорит сестра с угрозой. – Сам же потом поплачешь, смотри!

Его положили на высокий длинный стол – железный, холодный. Острый горб надавил на голую жесткую поверхность стола – стал мозжить. Повернуться бы набок, но нянька хлопнула его по груди, велела не шевелиться. Стол поехал – он был на колесиках.

Над Скрипом тянется потолок коридора, глаза режет ослепительный свет лампочек, они проплывают над ним одна за другой... пятая, шестая... Спина болит все сильнее, он терпит, боясь двинуться, его подташнивает от ужаса, в груди – гулк! гулк! гулк!.. – его везут, везут на холодном железном столе к страшному месту под названием "операционная".

Ввезли в залитый светом кабинет – он скосил глаза и увидел белую блестящую раковину умывальника, а рядом – стеклянный шкаф, за стеклом – разные бутылочки, пузырьки. Возле Скрипа прошла сестра, она как-то клонится вперед, а лицо – словно заплаканное. Мальчишки ему раньше показывали на нее в коридоре, он знает, что это не обычная сестра, а – операционная. Ее зовут Анна Марковна.

Она велела няньке снять с него рубашку – он остался совсем голым на голом железном столе. Холодно, его подергивает дрожь, но зато Анна Марковна разрешила сесть – и боль в горбу прошла.

Ноги Скрипа тонкие, слабые; правая побойчее: отец с матерью прозвали ее "хулиганкой". А левую – "сироткой".

Анна Марковна стала обтирать "сиротку" от живота до пальцев ватой со спиртом, и тут вошли врачи и врачихи. И профессор Попов. Сестра мигом повернулась к нему, поздоровалась таким голосом, как будто она очень рада.

– Здравствуй, Марковна! – громко ответил профессор. – Давно мы с тобой не оперировали. Ну, как твоя спина? Все гнешься? – он прошел к умывальнику, стал мыть руки.

Сестра тоскливо пожаловалась:

– Бодриться не буду... улучшения нет.

– Положу-ка я тебя на полгода на вытяжение!

У профессора большой нос, из ноздрей торчат черные густые пучочки волос. Губы тоже большие – пухлые, розовые. И насмешливые.

Сестра совсем расстроенным голосом сказала:

– Если б это помогло, разве б я не легла?

Профессор Попов стряхивал с рук воду:

– Не кисни, Марковна, мы тебя еще замуж отдадим! Такого найдем мужика!

Скрипу показалось – сестра сейчас заплачет навзрыд.

– Да что вы... я распрямиться не могу.

– Он тебя и распрямит!

Какой-то молодой врач захохотал. За ним хохотнула молодая врачиха с веснушками на лице. Другие тоже смеялись.

Профессор подошел к Скрипу, указательным пальцем постучал по его левой ноге выше коленки, объявил врачам:

– Видите, какая плохая нога? Очень плохая! А после моей операции она будет действовать, больной будет передвигаться!

Но ведь Скрип и без того ходит! Опирается на клюшку, идет потихонечку, идет. И эта плохая нога его держит! Сказать им?

Открыть рот при врачах – до чего страшно...

Он растерянно крутнул головой и вдруг увидал на столе невдалеке сверкающие щипцы, здоровенные ножницы и... ножи, которыми режут больных: скальпели. Он тотчас узнал их, потому что мальчишки про них рассказывали. От жути у него "открылся кран" – и потекло...

– С полным пузырем привезли, – сказал кто-то из врачей.

Профессор Попов взвизгнул:

– Та-а-ак!!!

Нашел взглядом стоявшую среди врачей Роксану Владимировну:

– Узнать, какая дура готовила больного! Р-р-работать у нас наскучило?! В три шеи ее!

Роксана Владимировна сильно покраснела, ее красивые глаза стали странно белыми. Она жалобно всхлипнула: – Я выясню! – и выбежала опрометью.

* * *

Скрипа обтерли простыней, переложили на кушетку. Анна Марковна стала снова "обрабатывать" его ногу ватой со спиртом.

Профессор Попов ходил взад-вперед по кабинету, сердито, резким тонким голосом пел:

Кто мо-о-жет сравниться с Матильдой моей,

Сверкающей искрами черных очей...

Врачи тихо стояли в сторонке.

Пришли еще сестры, ввезли Скрипа в кабинет, где электрического света было еще больше. Там положили на другой стол – без колес, стали обтирать ногу ватой с йодом, а он думал: если б у него была храбрость и если б удалось схватить нож... как он размахивал бы им:

"Не подходите! Не подходите к моей ноге, злодеи пр-р-роклятые!!!"

Его прижали спиной к столу – опять заныл горб, привязали к чему-то руки и ноги, он увидел перед лицом белую простыню – кто-то держал ее над ним.

Голос профессора Попова:

– Организм слабенький, и я решил под местным наркозом.

Это значит – его не будут усыплять. А простыню держат перед глазами, чтобы он не увидел, как нож рассечет его ногу... В нее больно вонзилась игла, а женский голос сказал нараспев:

– И уронила бедная девочка ведро в колодец...

Другой женский голос перебил ворчливо:

– Чего с середины-то начала?

Первый голос ответил:

– Начало тяжелое – мачеха злая, падчерицу била... Спустилась девочка за ведром в колодец и не утонула, смотрит – вовсе не вода вокруг, и все хорошо...

Тут ногу ожгло как огнем – он вскрикнул. Хруст, хруст, несчастная нога дергается – он это чувствует...

А женский голос тянет:

– Идет, идет девочка и видит избушку...

Он давно знает эту сказку, он думает: разве так мучила мачеха девочку – разрезала ей ногу? "Ногу, – шепчет он, – оставьте мою ногу-ногу-ногу!!!"

17

Когда нога заживет после операции, он увидит: она сделалась еще тоньше. От таза до колена – обтянутая кожей кость. Он трогал ее, и она была нечувствительная, будто затекла. Это так и останется.

* * *

Он осторожно ступил на ногу – держит! Она ни чуточки не стала крепче, но и держать не перестала. До чего он обрадовался! Оперся на клюшку, пошел, пошел... И вдруг нога подогнулась – словно кто-то чем-то острым сильно ударил сзади в сгиб колена. Он полетел навзничь – хрясь об пол затылком. Перед глазами полыхнуло, точно взорвалось солнце. Потом долго стоял в голове гуд.

Он так и будет падать навзничь, ударяясь головой об пол, об асфальт, о булыжники... Нога на всю жизнь останется "с сюрпризом". Неожиданно, на ровном месте: раз! – и подогнулась...

* * *

Его повели в ординаторскую, перед тем няня Люда успела ему шепнуть:

– Профессор Попов полюбуется на свою работку.

От этих слов он почувствовал дрожь даже внутри живота...

Ординаторская полна врачей, впереди стоит профессор Попов в высокой белоснежной шапочке. Он махнул рукой наискось сверху вниз – и сестры сдернули со Скрипа штаны и трусы. Профессор подошел ближе, вынул из нагрудного кармана халата очки и, наклонившись, стал смотреть сквозь них на свежий шрам на ноге Скрипа.

– Прекрасно! – энергично прошелся перед стоящим мальчиком, и другие врачи начали поочередно подходить и, присев на корточки, разглядывать ногу.

Потом все расступились – профессор приблизился снова и сказал Скрипу добрым голосом:

– Ну как наша ножка? Теперь она ходит?

От того, что голос был добрый, Скрипа пробрал ужас. Он подумал: если сказать, что нога стала неожиданно подгибаться, профессор будет опять резать и портить ее! И он крикнул:

– Она ходит! – ступил шаг, второй, третий, умоляя ногу, чтобы она выдержала. И нога на этот раз не подвела.

Профессор Попов ласково обратился к врачам:

– Ну – мы убедились... – и даже погладил мальчика по голове. Довольный, уже отворачивается – вдруг глянул на правую ногу Скрипа: – Конская стопа... Почему не выправлена?

После полиомиелита ступня правой ноги отогнулась вниз и как бы окостенела, перестав двигаться кверху. Скрип наступал только на носок. Врачи называют такую стопу "конской".

Профессор пальцем подозвал Роксану Владимировну:

– Тут можно без ножа. Займитесь!

* * *

После обеда, когда больные должны спать, Бах-Бах стала уводить Скрипа в кабинет рядом с "кубовой". Быстро, цокая каблучками, входила Роксана Владимировна с ледяным выражением на красивом лице. Скрипа клали на кушетку, Бах-Бах придавливала его к ней, держала руки. Роксана Владимировна одной рукой сжимала его правую лодыжку, а другой отгибала ступню кверху.

Ступня не хотела двигаться – Роксана Владимировна налегала... Свирепая боль сводила щиколотку, била от пятки до колена, до таза, отдавалась в голову – Скрип корчился, кричал, кричал...

Раз он задохнулся от крика, замолк и услыхал, как металлический голос Роксаны Владимировны обругал няньку:

– Не открывайте дверь! У нас тут песнь ямщика разливается.

* * *

Пройдет время, однажды он услышит, как по радио пропоют:

Разливается песнь ямщика...

Тут же ступня заноет.

* * *

Роксана Владимировна день за днем налегала, налегала на ступню, потом наложила гипс. Когда его сняли, стопа снова сделалась "конской".

Скрип радовался, что хотя бы "обошлось без ножа".

Он узнал, что стало с девочкой, которую тоже прооперировал профессор Попов, и подумал – до чего же здорово он спасся!

Девочку после операции привели к профессору, а она и скажи: нога стала вдруг подгибаться ни с того, ни с сего... Тогда профессор вырезал ей коленную чашечку – нога больше не подгибается. Не сгибается совсем. Прежде девочка ходила с клюшкой, теперь – только на костылях, с трудом перебрасывая прямую негнущуюся ногу.

18

Скрипу ходить бы, ходить – упражнять ноги, а его опять целыми днями держат на вытяжении. На дворе давно уже зима. Ему это известно потому, что щели на окнах заклеены бумагой, а на стеклах – белые узоры. Когда они сходят, видны мелькающие снежинки. Но часто окна не оттаивают весь день.

Как-то няня Люда сказала:

– Сегодня тридцать два градуса. Светлана прибегла – красней помидора! Глаза горят! Но это уж не от мороза...

– А от чего? – Сашка-король отвратительно осклабился.

– Как она жопой играет! Долбится, как мышь! – няня Люда прыснула.

Сестра Светлана влетает в палату, халат шуршит и хрустит на ней, точно его накачивают насосом.

Коклета радостно уставился на нее:

– Доброе утро, тетя Лана!

– Кто, кто? Лана? – сказала она воркующим голосом, улыбнулась. – Лань... Красивое животное! Молодец!

– Чай, жених есть? – спросил Коклета.

– Какой любознательный!

– Женихуетесь? – спросил снова.

– Еще как жених-хуются! – воскликнул король, ухмыльнулся страшной харей.

– Р-рразговорчики, Слесарев! – сестра Светлана рассерженно крутнула к нему голову: меднокрасные локоны так и взметнулись.

19

А Нонка, рассуждают мальчишки, еще красивее сестры Светланы. Ведь с Нонкой "долбится" сам профессор Попов – "иначе она тут бы не работала без диплома! Из МГУ выгнали!" Они все знают от нянек.

Нонка – Нонна Витальевна. Воспитательница. В коротком халатике (осиная талия перетянута пояском) она выглядит школьницей. Наивное личико с высокими скулами, вздернутый носик. В удлиненных глазах – сладкое выражение. Густые пепельные волосы до плеч.

Она уводит ходячих в классную комнату. Считается, что они учатся как в школе. Сашка и Петух – в "пятом классе". Глобус – в "четвертом". Коклета – во "втором". Занятия длятся меньше часа в день.

Иногда она приходит и с лежачими заниматься.

– Здравствуйте, милые мальчики! – и начинает медленно прохаживаться. Взмахивает руками с растопыренными пальцами и соединяет пятерни. – Что вы знаете о науке? Советская наука даст вам абсолютно все! Ведь вы живете в великой стране СССР: на родине величайших научных открытий!

Рассказывает: один безногий мужчина – плавает. Другой, на протезах, встанет на лыжи и мчится со снежной горной вершины, огибая флажки. Прыгает с трамплина.

А безрукая женщина печатает на машинке быстрее, чем машинистка с руками. А еще женщина – и без ног, и без правой руки – носится на мотоцикле.

Все эти люди пользуются приспособлениями, которые создали советские ученые.

Очень скоро приспособления, машины, приборы будут делать любое дело. Только кнопки нажимай.

Выходило, ноги и руки вообще даже лишние. Кнопки можно нажимать носом.

У Скрипа вон какой длинный нос! Другие лишь пальцами будут кнопки нажимать, а он – и пальцами, и носом. Опередит всех и станет самым главным. И прикажет посадить Сашку-короля, Бах-Бах, сестру Надю в клетку, в какие сажают зверей.

* * *

Сашка-король называет Нонку п...дежницей. Хохочет: она, мол, по двум специальностям работает. П...дит и долбится.

Долбиться – слово нематерное, но означает то же стыдное дело, которое Скрипу объяснили мальчишки. Они утверждают, что и его отец и мать занимаются этим.

– Ты ни разу не видел? – Петух так и впился в него крошечными злющими глазками. – Когда они думают, что ты спишь?

– Нет. Я сплю в комнате с бабушкой. А ты видел, как твои?..

Петух замахнулся на него, обругал.

* * *

Няня Люда говорит: поли не должны ругаться. Почему? Зарабатывать на хлеб они смогут, только если станут культурно-образованными. А это те, кто не ругается.

Мальчишки спросили няню Люду, что такое культура? Няня ответила:

– Только главный всей страны скажет – Хрущев!

Хрущев в то время действительно говорил о культуре. Его речи печатали в газетах, передавали по радио. Культура должна быть везде и всюду, никому нельзя жить без нее.

И вот в палату пришел человек с баяном. У человека большие губы, очень спокойный вид. В пришельце есть что-то коровье. Белый халат почему-то выглядит на нем уморительно. За это поли сразу полюбили пришельца. Следом появилась Нонка, объявила, что его можно звать дядя Паша и что он – культурный организатор: культорг.

Дядя Паша с баяном в руках стоял у дверей. Он поклонился, сел на табуретку:

– Теперь вы слушайте пока, а дальше мы будем разучивать...

И принялся играть. Через день появился опять. Играл он всегда одно и то же – марш монтажников из кинофильма "Высота". Вскоре стал и петь. Нонка заглядывала проверить, поют ли за ним. Мальчишки на своих койках – кто мог, сидел, кто не мог, лежал – хором пели:

Не кочегары мы, не плотники, да!

Но сожалений горьких нет, как нет!

А мы монтажники-высотники, да!

И с высоты вам шлем привет...

Петля не давала Скрипу петь – но как он был рад! Он – монтажник-высотник!..

Эх, хор-рошая штука – культура!

Но через некоторое время дядя Паша перестал приходить. Няньки говорили, это Нонка виновата – "у Попова ей отказу нет. Пашин приработок себе захапала!" Захапала, так сама играй – на дудочке на какой-нибудь... нет, не хочется ей. Вот и лежи, тоскуй без культуры.

20

Ийка уже сколько раз пыталась проведать Скрипа и Прошу. Ей и подойти к ним не дают, выталкивают из палаты. Владик, который дружил с ней в изоляторе, бросается на нее первый – подлизывается к королю.

Сегодня Ийка пришла опять. Встретила взгляд Скрипа – улыбается. Не ступила и двух шагов, а к ней уже скачет на костылях Петух:

– Бей, пацаны!

А Владик ругнулся:

– Пошла отсюда, п...да! – Старался пнуть Ийку в живот. Ее тормошили, толкали к двери, били, но она сумела махнуть Скрипу и Проше рукой:

– Я все равно приду!

А Сашка-король – на подоконнике. В черных волосах блестит складной ножичек. Поперек лба – шрам. Харя намазана зубной пастой. Раздуваются огромные ноздри. Вместо переносицы – желоб, и одним рачьим глазом можно увидеть другой.

– Эй, вы! – он переводит взгляд с Проши на Скрипа и обратно. – Почему не крикнули, что она – п...да? Я сказал в прошлый раз!

Они молчат.

– Ладно. Я – добрый. – Сашкины глаза жутко сверкнули. – Покарать надо, а я подарки дам! Тому, – указал на Скрипа, – серьги! А этому – табачку понюхать.

Палата радостно загалдела. Глобус в своем головодержателе даже взвизгнул от восторга.

Скрип лежит на вытяжении. Его схватили за руки. Мочки ушей щиплют больно-пребольно. И втыкают в них заостренные спички. Рот зажали. Да если б и не зажимали, все равно громко крикнуть не даст петля Глиссона. Вырывается прерывистое мычание. Его заглушает хохот мальчишек. Слезы льются.

– Поссышь меньше! – хохочет Петух и, склонившись, плюет ему в глаза.

А Проше пихают в ноздри табак из окурков. Сашка и его подручные достают окурки из урн, что стоят на лестничных площадках между этажами. Там же берут пустые спичечные коробки. А спички выпрашивают у курящей няни Люды – якобы чтоб складывать из них "колодцы" и разные фигуры. Няня Люда думает: раз она дает спички без коробка – "баловаться с огнем" не смогут.

Проша пытается вертеть головой, но ее крепко зажали. Он было крикнул – горсть табаку и окурков сунули ему в рот.

– Пусть просрется! – приказал король.

От Проши отскочили. Какое чиханье, какой кашель напали на него! Во все стороны летят брызги, мокрые комочки табака.

– Ф-ффу... – Сашка выматерился. – Параша!

– Параша! Параша! – подхватила свита.

Мальчик прокашлялся. Поднял голову.

– Я – Проша!

– Ты ... – из Сашкиного рта полился мат, – ты ... Параша!

– Нет! Проша!

Король спрыгнул с подоконника как бешеный. Метнул глазами туда-сюда, схватил за ухо Петуха.

– Петушок-птичка, раздражает он меня! Отдаю на расстрел...

Прошу оставили в одних трусах, сволокли на пол. Сашка и "черная дивизия" ожесточенно стреляют в него шпонками.

– Ползи! Собирай шпонки! – кричит Петух.

Проша ползет на руках, волочатся тонкие посинелые неживые ноги.

– Ко мне ползи, Параша! Мне – боеприпасы! – Сашка, сидя на подоконнике, пуляет в голову, в голую спину. – Быстрей!

– Нет! – он прижался лбом к полу, прикрыл ладонями виски.

– Пли! Пли! Пли!

Шпонки звонко щелкают о тело. Оно все в розовых волдырях. Проша вздрагивает, вздрагивает – терпит.

– П...да тебя родила, а говоришь – мама! – король, схватив подушку, на которой сидел, подскочил к лежащему. Кинув его навзничь, накрыл подушкой лицо. Слабые руки Проши хватаются за мускулистые Сашкины ручищи. Тот гогочет: – Молодец – Светлана! Хорошо ногти обстригла!

Проша задыхается – то растопырит пальцы, то сожмет в кулаки, судорожно взмахивает ими, бессильно бьет душителя... А ноги – не шелохнутся.

Вот руки напряженно вытянулись вдоль тела.

– Это, как его... – сказал Петух, – не сдох?

Сашка-король помотал головой.

– Перед этим говно бы вышло! – и объяснил, что так бывало с котятами, которых он душил голыми руками.

Отнял подушку от Прошиного лица, вглядывается с любопытством. Обеими руками сильно надавил мальчику на грудь. Тот часто-часто, жадно задышал.

– Будешь ползать? Мне шпонки подавать? – поднял над ним подушку.

– Буду.

* * *

Наконец стрелять наскучило.

– А кто у нас такой печальный? – вдруг фальшиво-ласково произнес Сашка, передразнивая тетенек, что так говорят с маленькими.

Палата замерла, предвкушая новую радость. Король запрыгал на клюшках к Кириной койке. Тот, хмурый, лежит в гипсовой люльке.

– И чего это мы помалкиваем? У-тю-тю-тю...

– Йи-ги-ги-ги! – заржала свита. Кто-то захлопал в ладоши.

– Пацаны! А ведь этот ...й, – Петух указал на Кирю, – тоже не орал на девку, что она – п...да!

– И правда! Вот тварь!! – ругань сыплется со всех сторон.

Глобусу трудно говорить в головодержателе, но все-таки он выговорил:

– Я знаю. Он дико злой на короля.

А тот раскурил окурок. Зажав рукой Кирин рот, вдул дым в ноздрю. Мальчишка задохнулся, его забил кашель. Руки, как давеча руки Проши, безвредно ударяют по Сашкиному торсу.

– Кто курил? – король обводит взглядом палату. – Кирилл!

– А-аа-ааа!!! – палата взорвалась. – Кто курил? Кирилл! Кто курил? Кирилл!

Петух, Владик схватили мальчишку за руки. Он пытается не дышать, когда Сашка прижимает губы к его ноздре. Тогда тот зажимает ему не только рот, но и нос. Выждав, освобождает одну ноздрю. Едва не задохнувшийся Киря делает жадный вдох – и втягивает в себя дым. Кругом захлебываются хохотом, визгом. Кто может – скачет на месте.

Если б он был не в люльке, он корчился бы. А так – туго прибинтованный к массивной гипсовой раковине – совершенно недвижим. Недвижим в невыразимых мучениях.

Сашка-король оглядывает палату.

– Во кайфун! Полеживает – покуривает.

– У-у-ух-ху-ху-уу!!!

Глобус повалился к себе на койку, расшнуровал головодержатель. Крикнул неожиданно звучным голосом:

– О-о-ой! Сдохну от смеха!

– Кто-курил-Кирилл! Кто-курил-Кирилл! Кто-курил-Кирилл!

21

Пройдут дни. Как всегда, они будут лежать рядом: Киря, Скрип, Проша. Короля и его свиты не окажется в палате. Приблизится, опираясь на костыль, Коклета.

– Мне вас жальчей жалкого! Но уж глу-у-пы вы! Коли велят орать: "П...да!" – то и ори.

Скрип уже научится ослаблять петлю Глиссона и даже совсем слезать с вытяжения. Когда Коклета отойдет, он расстегнет петлю.

– А ведь Ийка снова заглянет. Если мы не будем ее обзывать, то нам... то нас... – и замолчит.

Они будут лежать молча. Вдруг Проше вспомнится Иван Поликарпович.

Раз он пришел к маме поздно вечером, а она сказала, что комендантша общежития грозит выселить их с Прошей – зачем к ней так поздно приходят?

– Надо ей дать, – сказал Иван Поликарпович, вытащил деньги. Пересчитал их, протянул маме: – Вот это тебе, а эти ей дашь. Положи в конвертик. Зайди, когда у нее никого нет. Поздравствуйся, оставь на столе и исчезни.

Придя в другой раз, он спросил маму:

– Ну?

– В порядке! Сказала мне: "Я тебя понимаю и иду навстречу".

Проша расскажет это Скрипу и Кире.

– Вот бы и Сашке дать денег... Только их нету.

– Я знаю, где найти... – вдруг шепотом произнесет Киря.

Что он слышал от няни Люды! Под ними, где лежат начальники и дети начальников, в коридоре висит огромная люстра, похожая на таз. Больные развлекаются: забрасывают в нее деньги. Завернут монету в пятирублевку и кинут. Надо суметь так завернуть и бросить, чтобы в полете пятирублевка не развернулась и попала в люстру вместе с монетой. Больные не разрешают ни санитаркам, ни сестрам забирать деньги из люстры. Кидают и кидают неделями. Потом играют в домино. Велят принести лестницу, и все деньги достаются тому, кто выиграл.

– В мертвый час в коридоре никого нет, и туда можно зайти, – скажет Киря. – А ходишь только ты, – взглянет на Скрипа. – Я на тележке по лестнице не съеду.

– Ну, зайду... а как достать?

Киря вспомнит. Няня Люда говорила: там лежачим еду не приносят, а привозят на специальных столах на колесиках. Эти столы, должно быть, стоят в столовой. Если один подкатить под люстру, встать на него, то до денег можно добраться.

22

В мертвый час он освободился от петли, от гирь. Взял клюшку. Ему надо в уборную! Выглянул в коридор. В его левом конце – пост дежурной сестры. Столик, стул. На столике – лампа с абажуром, телефон. Сестра на месте. Читает книгу.

Уборная находится справа от его палаты. В правом конце коридора – выход на лестничную площадку...

Он двинулся в уборную, клюшка постукивает по полу. Интересно – сестра глядит на него? Оборачиваться нельзя: еще заподозрит.

Зашел в кабину, постоял. Можно бы и пописать, но нельзя отвлекаться. Дернул цепь – спустил воду. Пора выглянуть...

Сестра все так же на посту! Сидит, склонилась над книгой.

Хоть бы на капельку времени ушла!

Он спустил воду во всех кабинах. Досчитал до ста. Хоть-бы-хоть-бы-хоть-бы-ушла!!! Стал снова считать, сбился. Шепотом запел песню – ее часто слышишь по радио. Слышишь после того, как чудной голос (не то мужской, не то женский) скажет: "Говорит Пекин! Здравствуйте, дорогие советские радиослушатели".

Он поет эту песню:

Всех, кто смел и отважен, и юн,

Звал в свою армию Мао Цзедун...

Ну-ка?.. Никуда она не ушла! О-оо, если бы он был львом – разорвал бы ее! Да хоть бы котом: зашипел бы, пронзительно, ужасно замяукал... Она бы описалась и убежала.

Он яростно мяукает про себя: "Мя-а-ай-йу-уу, мя-а-ай-йу-уу! Мий-йу-ууу!"

Сестра сидит. А время – тик-так, тик-так, тик-так... Мертвый час кончится – больные начальники выйдут в свой коридор. И не видать денег! Мятых, истертых, скомканных – но таких чудесных-чудесных денежек! Ийка заглянет в палату, и надо будет орать: "П...да!" А если не крикнешь... О-ооо!

Он вышел из уборной – и двинулся к лестничной площадке. Направился к ней – словно никакой сестры не было на посту.

Клюшка – стук... стук... А спина чувствует, что позади нее – сестра.

"Эй! Это куда?" – она еще не крикнула.

Крикнет! Вот... вот... Майка взмокла. Спине щекотно от стекающего пота. До чего длинный этот коридор!

"Эй! Куда еще?!" – как резко, как громко, как зло – страшно-страшно крикнула...

Нет. Пока – нет. Не крикнула до сих пор? Так кричи! Скорей ори – чтобы он не мучился!

Ор-р-рри-и же!!

В груди – стеснение. В груди слева. И там что-то горячее. До чего противное стеснение. Ф-фу – мутит. Тошнит! Вот она, дверь... Приоткрыта на лестничную площадку... Шаг. Еще шаг. Он на площадке. Уже не в коридоре – на лестничной площадке!

Как трудно обернуться! Сейчас нога подломится – хлобысь!.. Только бы не упасть от этой дрожи. Раз! – оглянулся...

Далеко (теперь уже так далеко!) – сестра. Читает. Он закрыл дверь. Послал воздушный поцелуй. Его уже не увидишь. Пуст коридор!

Широкая площадка, шахта лифта, стальные двери заперты. Нажми на кнопку – внизу загудит лифт. А в нем – лифтерша... Нет уж! Он спустится по лестнице.

* * *

Правой рукой держится за холодные металлические перила. В левой – клюшка, упирается ею в ступеньку. Он медленно спускается по решетчатым чугунным ступеням. До чего же медленно!..

Наконец он почти на площадке – между пятым и четвертым этажами. Клюшку вниз – вперед... О-ой!.. – бамц! Со всего размаху – о металлический пол! Проклятая "конская стопа" зацепилась за край ступеньки – и он об пол лицом.

Темно. Кошмарная боль. Внутри головы кто-то бешено колотит в виски молоточками. Мамочки, какая мука! Пожалей меня кто-нибудь...

Фиг! Так пожалеют, что...

Лишь бы не услыхали, как грохнулся. Встать поскорее. Сил не хватает, гадство! Во рту что-то теплое, сладкое. Тьфу! Зуб выпал. А! Он и так шатался. Сплюнуть кровь. "Всех, кто смел и отважен, и юн..." А еще поют: "Смело, товарищи, в ногу..." А то: "Смело за щеку берет, в обе скважины дает..." – так Сашка напевает. Сашка-король. Раз-два-три – о-оо-п-ля!

Шатается – но стоит! Опирается на клюшку.

Ну – дальше по лестнице...

Он ступил в покои запретного этажа. Здесь не коридор, а галерея: палаты лишь слева, а справа – ряд круглых колонн и окна. До чего от них светло! Между ними – кадки с цветами. Тут, там – мягкие кресла, столики. Пол сплошь покрыт ковром.

Люстру он увидал сразу. Она еще больше, чем представлялась. Висит себе – бледно-голубая. Похожая на треть громаднейшего арбуза – срезом вверх.

А как найти столовую, где стоят столы на колесиках?

Хо-о, вон же он! У стенки слева, между дверями палат. Стол из матово-белого металла, с блестящими ножками, на пузатых, похожих на бочечки, резиновых колесиках. Миленький хороший-хороший чудесненький столичек!

Лишь бы не вышел никто! Скорее к нему... Так – клюшку на него. Взяться за его углы, опереться – и шажок... Еще... Подкатил стол под люстру.

Теперь – на него взобраться... Лег на стол грудью, протянул руки, ухватился за край. Подтягивается изо всех сил, вползает на него животом. Зубы от напряжения – цыг-цыг-цыг... "Всех, кто смел и отва... м-мя-а-йу-уу! м-ми-ий-йу-уу!" – недостает сил! Пижама взмокла.

Закинуть на стол правую ногу – она поживее левой. Ннн-н-у!.. "Смело за ще..." – Готово! Неужели взобрался?

* * *

Уф-ффф! Передохнуть. Вздохнуть-передохнуть-отдохнуть...

А из любой двери могут выйти...

Скорее на ноги – и к люстре! К миленькой богатенькой-пребогатенькой люстрочке! Денег будут полные карманы. Бери, Сашка! Хватай! Пусть няня Люда купит тебе яблок, груш, персиков, шоколадных конфет. Жри-обжирайся!

Но уж тогда Ийка спокойно зайдет к Скрипу. Присядет на его кровать, они будут разговаривать. И никто-никто-никто его не заставит обзывать Ийку!

Он встал на коленки, уперся в стол ладонями. Так. Теперь поднять правую коленку... Выше-выше! Почти достала до подбородка. Упереться носком в стол... Только бы ботинок не скользнул по гладкому столу!

Высунулся язык. Слюнявый язык. Не хватало высунутого языка... Выпрямляться постепенно, тихонечко... Если стол чуть поедет – полетишь на пол. Дышится еле-еле. Пот затекает в глаза, щиплет.

Лишь бы левая нога не подогнулась! Вот – он уже упирается руками в коленки. До чего трясутся! Еще легонько вверх – и он стоит на столе. Можно взглянуть на люстру.

Он запрокинул голову... А люстра еще так высоко! И тянуться нечего...

М-м-мя-ай-йу-уу! м-м-мя-ай-йу-уу! м-м-ми-ий-йу-уу! Чуть не кинулся на пол. Слезы хлынули. Не достать! Любимую чудесную богатенькую люстрочку, его-его-его люстрочку, полную денег, – не достать...

Сквозь слезы видит... Кого он видит?! О-оо, Сашку-короля. Тот стоит на лестничной площадке, смотрит в открытую дверь. За ним маячит Петух.

– Не п...данулся, а? – с изумлением сказал король. – Зря ждали. А мурло – разбитое! Какой, с-сука, жадный на деньги!

Он на клюшках подскакал к столу. Следом – Петух. Сорвали Скрипа вниз – разбиться об пол не дали. Но он больно ушиб правый локоть, плечо, висок.

Сашка встал на стол. Взяв клюшку за конец, протянул ее рукоятью к люстре. Рукоять уперлась в ее край. Люстра стала отклоняться – накреняясь. Через край посыпались монеты, полетели смятые пятирублевки. Король слегка принял клюшку на себя и толкнул вновь: встряхнул люстру. Деньги сыпанулись гуще. Он продолжал встряхивать люстру, пока в ней почти ничего не осталось.

– Тебя, Скрипач, на гвоздь посадить мало! – король сказал, когда они вернулись в палату. – Хотел все один захапать, курва! Но за идею я тебя прощаю...

Сашка расплющил на его голове катыш пластилина, надавил большим пальцем – с силой повел против волос. Он вскричал от боли.

– Нервенный какой! – повелитель осклабился.

Потом Скрип узнает от Кири и Проши: его выследил Глобус. Заподозрил, почему он так долго не возвращается из уборной? Хотел пойти посмотреть, выглянул в коридор – и усек, как Скрип пробирается на лестничную площадку.

* * *

23

На другой день король и Петух снова проникли на четвертый этаж, добрались до столовой. Из холодильника, где держат передачи, украли жареную курицу.

После мертвого часа ее обладатель-мальчишка как раз захотел курятинки... И надулся же! Позвонил по телефону папаше... Обо всем этом поли узнали от няни Люды. Больные начальники стали говорить: персонал не следит за порядком. "Эти голодные" (так они называют тех, кто лежит этажом выше) – "эти голодные приходят, как домой, и воруют!"

А тут в аккурат – надо же! – приспело время разыграть денежки, что подкопились в люстре. Сели за домино. Велели принести лестницу... а в люстре всего две пятирублевки и десять копеек!

Ну, сказали начальники, это работают не "голодные". Калеки добрались бы до денег без лестницы? Она – под замком. А ключи – у персонала. Вот кто воры-то...

– Закипело-заварилось, к-х-хх!.. – няня Люда сипло захихикала, и ее передернуло всю от головы до пяток. – Кого-то вышибут! Под суд отдадут. Не кради у людей.

– А мы – не люди? – сказал Сашка, когда она ушла. – Вот блядская старуха! Сама наши передачи ворует – и ни х...я!

Поли загалдели: "Конечно, Сань! Конечно!.." Они отлично знают, как крадут няньки, санитарки, сестры... Из них никто не покупает хлеб – его "приносят с работы". Таскают сахар, какао, сливочное масло, сметану, яйца. Новое белье подменяют старьем. Повариха разбавляет молоко, компот, срезает лучшую часть мяса. А то, что осталось, по два раза вываривает и бульон забирает себе, и уж только потом вываренные остатки идут на щи больным. Не просто больным – а обездоленным на всю жизнь, заброшенным, замученным детям-калекам.

У одного мальчишки отец работает на плавучем заводе, где перерабатывают выловленную рыбу. Отец прислал посылку в десять кило: икру, разные сорта рыбы. Бах-Бах захапала все. У другого мальчишки молоденькая мать вышла замуж за грузина, уехала к нему в Самтредиа. Мальчишка лежит четвертый год, и каждые два месяца приходят посылки с фруктами. Сестры, няньки жрут абрикосы, мандарины, изюм, грызут орехи, делят лимоны...

Маленьких калек обворовывают деловито, обыденно. Какой там суд?!

Поли возбужденно толкуют об этом, перебивая друг друга.

Высказался Сашка-король:

– Идут споры: кто – воры? Вор крадет у кого почище, а не вор – у нищих!

Подбросил и поймал курицу:

– Дели на каждого! А мне этого хватит. – Отправил в рот гузку.

Даже Скрипу, Кире и Проше досталось по очереди поглодать крылышко.

* * *

Коклета обсасывал куриную шейку, когда вошла сестра Светлана. Она не обратила б на него внимания, если бы он не ойкнул, не выронил шейку на простыню.

Сестра метнула взгляд – и догадалась. Она знала о пропаже курицы.

– Ах, вот кто это сделал!

– Тетя Лана, сжальтесь! – Коклета сполз с койки, обхватил ноги сестры Светланы. – Ы-ы-ыы! Не выдавайте! – выл, целовал ее гладкую икру, голень, лодыжку.

– Перестань сейчас же!

– Добренькая тетя Ла-а-на! Ы-ы-ыыы! – обслюнявил всю ногу.

Она хочет вырвать ее – не тут-то было.

– Ты прекратишь?!

– Сжа-а-льтесь, добрая, золотая, брыльянтовая!..

– Да что это такое? – сестра Светлана, наконец, освободилась, отскочила, но он с воем пополз к ней. Слезы, слюни оставляли на полу лужицы.

Она подняла его, посадила на кровать.

– Зачем ты взял? Был голодный?

– О-о-ой, как голодно-то! О-о-ой!

Сестра Светлана смотрит на него:

– Что-нибудь придумаем. Подожди! – стремительно вышла. Вскоре принесла поднос с хлебом и тарелкой. На ней – котлетка, вермишель, политые противной томатной подливкой.

– В-во-о! – восхищенно воскликнул мальчишка. Быстро прибрал все без остатка.

– Стало получше? – сестра Светлана протянула руку. – Давай поднос.

– А? Под чей? – спросил Коклета.

– Что? – не поняла она.

– Под чей нос-то? И чего – под него?

– Теперь остришь, плакса? – улыбнулась, потрепала его по голове.

А Коклета вовсе не острил. Он в самом деле не знал, что эта штука, на которой ему принесли еду, называется подносом.

* * *

Сестра ушла, и Коклету подтащили к королю, что уселся на подоконнике.

– Ну ты, колхозник еб...й! Откуда научился так жалобиться?

Мальчишка рассказал: мать с бабкой научили. У них вся деревня воет, на коленях просит, когда приезжает какой-нибудь начальник.

– Чего просят?

– Улучшения.

Сашка-король хмыкнул.

– И... бывает?

– А то нет? – Коклета хитро усмехнулся.

Рассказал, что их главный (он имел в виду председателя колхоза) раньше ходил по дворам с двустволкой: не попадутся ли у кого-нибудь вместе свинья и гуси? Держать одновременно и свинью, и гусей было запрещено. Если председатель такое заставал, то, смотря по настроению, палил либо в свинью, либо в гусей.

После жалоб он уже так не делает. Где окажутся гуси и свинья, оставит зарубку на двери, и хозяева сами выбирают, кого зарезать и сдать заготовителям.

И еще он перестал в погреба лазить топтать картошку.

– Топтать картошку?

– Во, во... – кивнул Коклета.

Колхозникам запрещено также держать по две свиньи. Председатель подозревает то одного, то другого, что тот хочет тайком завести вторую. Смотрит: сколько в погребе картошки? Если кажется много: ага, для второй заготовлено! И давай картошку сапогами топтать.

– Давно уж перестал, – доволен Коклета. – Мы картошки едим, сколь хотим! Маманя по полному котлу варит. А в него заходит поболе ведра!

24

Однажды вечером в палате были только Скрип, Киря, Проша да еще двое-трое лежачих. Вдруг прискакал, стуча костылем, Коклета.

– Ой, режут! И ре-е-жут-то... ужасти! – упал ничком на кровать, зарылся лицом в подушку. Вздрагивает.

Оказывается, в этот вечер в столовой установили телевизор. Конечно, Коклета телевизоров никогда не видел. Включили – идет фильм о том, как пять пограничников воюют против целой банды, что переходит границу туда и обратно. Бандиты заставляют крестьян прятать их. Кто слово вякнул – закалывают кинжалом. Хвать за бороду старика – и горло перерезали...

Фильм кончился, поли возвратились в палату, хохочут над Коклетой. А он:

– Не, робяты! Для че глядеть это? Страх! Гольный страх и убивство...

Наутро Роксана Владимировна делала обход. Скрип и Киря стали упрашивать, чтобы разрешила по вечерам смотреть телевизор. Не отвечала ни полсловечка, точно и не слышала. А перед обедом заглянула сестра, от двери указала пальцем на Скрипа:

– Тебе разрешили.

– А мне? – спросил Киря.

– Нет!

* * *

Телевизор "Рубин" стоит на большой тумбочке. Столовую называют теперь еще и красным уголком.

Скрип впервые увидел телевизор в гостинице "Восток", где они с мамой жили – перед... Перед тем как...

Теперь он каждый вечер смотрит "Рубин". До чего интересно! Картина про пиратов: они заимели подводную лодку. Сидят в ней оравой, оттачивают страшные тесаки. А лодка несется под водой и острым носом – дульц! – в подводную часть громадного парусника...

А то – про охотника на тигров. Эх, и тигрище! Разинул пасть во весь экран – как рыкнет! Коклета бы описался. А Скрип только заслонился рукой – и все.

Дежурная санитарка злится, что появился телик. Ей приходится протирать полы в столовой после девяти вечера, когда детей гонят по палатам. Она не ждет, пока все выйдут. Шваброй "подсекает" искалеченные ноги отставшим. Дети грохаются, а она шипит:

– Навели вас тут! Могила вас вылечит!

А сама-то с дежурной сестрой сядет и давай дальше телик глядеть.

25

В тот вечер ожидалась картина "Смерть в седле". Это ль не интереснее всего, что только может быть? Даже на вытяжении лежать стало не так невыносимо – знаешь: фильм-то все ближе, ближе...

Днем дежурила Бах-Бах и за что-то наказала троих поли: среди них Владик. Бах-Бах забрала штаны и трусы, чтобы не смогли пойти в красный уголок. Двое взяли одежду Кири и Проши – все равно они лежат.

Настало время идти. Скрип, дождавшийся, наконец, этого момента, расстегивает петлю – а Владик и подскочи. Сорвал с него трусы. Хвать штаны. Натянул – и бегом.

У-у-ууу! Он дрыгал правой ногой, которая поживее левой. Бил себя кулаками по голове. Скрежетал зубами. И встал, снял с подушки наволочку, разодрал по швам. Киря помог обернуться ею, завязать сбоку узел. Поверх Скрип обернулся еще и полотенцем.

Тихонечко вошел в темноту красного уголка, полного детей, присел на стул с краешку. На экране строчил пулемет, за всадником в черной бурке мчалась погоня, конники в папахах стреляли на скаку, с каким-то завыванием размахивали саблями... Кажется, вся комната должна смотреть лишь на это...

Но по рядам поползли смешочки: "В белой юбке, хи-хи-хи!", "В юбочке сидит!"

Включился свет. Сгорбленная тонконогая, на высоченных каблуках, сестра Надя топает к нему. Она приняла у Бах-Бах дежурство.

– Вон оно что! Наказанный! А ну – марш в палату!

Скрип дрожит. Старается объяснить: он вовсе не наказанный!

– Вон кто... вон... – показывает на Владика.

– Он одетый! – вопит сестра Надя. – Еще и лжешь!

Схватила его за ворот пижамы, потащила к двери. Он уцепился за портьеру, рванулся что есть сил назад... Левая нога подогнулась: грох навзничь – и портьеру сорвал.

Надя пронзительно завизжала. Цап-цап его за ухо. Пока уцепила ухо, ногтями ободрала кожу вокруг. Он силился подняться, а она дергала-дергала его. И когда он все-таки встал – тут же упал на коленки от ее рывка. Но его ухо не выпустила. Тянула-тянула – пока не выполз на четвереньках в коридор.

– Др-р-рянь пр-роклятая! Сволочь! Тварь! – горбунья заходилась злобным хрипом, тряслась, вся багровая. Брызги слюны обдавали его.

Он не хотел ложиться на койку, и она с размаху дала ему по затылку. Киря и Проша не выдержали: не он наказан! Не он, а Краснощеков! Краснощеков надел его трусы, штаны...

– Ничего не знаю! – Надя оставила его совсем голым на кровати. Ушла. Вскоре пригнала Владика.

– Оба отдохните!

До чего же Скрип мучился, что Ийка, наверно, видела, как он ползет по коридору в дурацкой юбочке!.. Но Ийка не видела. Иначе – разве б не вступилась?

Накануне ей вырезали аппендицит.

* * *

Днем король объявил Скрипу кару за то, что "выдал своего". Его должны "обуть в горяченькое".

Шнурок от ботинка повозили в манной каше, положили на горячую батарею. Высохнув, он сделался заскорузлым, шершавым, как напильник.

Скрип лежит на вытяжении. Щиколотки охвачены ремнями, на которых висят гири. Ноги недвижны. Мальчишки пропускают шнурок меж пальцев ноги и, действуя им как пилкой, стирают кожу до крови. Владик здоровой рукой зажимает Скрипу рот. Четыре "расшивки" сделаны меж пальцев левой ноги. Столько же – между пальцами правой.

– Без канифоли скрипка не пиликает! – вскричал Сашка-король. – Канифоль!

Из столовой принесли солонку. Раздвигая пальцы ног, принялись втирать в кровавые ранки соль.

Скрип кусает Владику руку – тот отдергивает ее. И тогда Скрипка кусает руку себе, чтобы не закричать. Но все равно вырываются стоны, всхлипы. От боли по телу пробегает мучительная дрожь. Вдруг Сашка приказывает своим:

– Хватит карать! Пусть успокоится...

Король, его свита покинули палату. Из столовой взрослых они украли горчицу. Вечером Сашка подскочил к кровати Скрипа:

– Выбирай: или опять "расшивочку", или играем в "зажмуренные глазки"?

Снова раздерут раны между пальцами ног? снова – жуткая боль от соли? Нет-нет-нет! И он выбрал "зажмуренные глазки". Его освободили от лямок, от гирь, помогли слезть с койки. Посреди палаты поставили перевернутую кверху ножками табуретку. Сашка с пренебрежением махнул рукой:

– Он не усидит на ножке. Лучше "расшивку"...

– Нет, нет, не надо! Я усижу!

И он пытается усесться на ножку табуретки. Ему помогают: сесть нужно так, чтобы опираться только на копчик. Это, правда, немного больно, но он не показывает вида. Сашка держит в руке горчичницу:

– Закрой глаза крепче!

Зажмурился. Сашка намазал ему веки горчицей.

– Сиди, сколько выдержишь.

Боль в копчике все сильнее. Привстать бы! Но мальчишки развели его ноги, не дают упереться ими в пол. Он прикусывает губу. А ему шепчут в одно ухо и в другое: "На шестке сидит сверчок! Чок-чок. На шестке сидит сверчок!" Боль пронзает копчик: встать-встать-встать! "На шестке сидит сверчок..." Терпеть-терпеть-терпеть... Слеза сбежала по щеке.

Голос Сашки-короля:

– Не можешь больше?

– Не-е-т!

Король приказывает: пусть встанет. Ему помогают подняться. Стоит с зажмуренными глазами: слезы так и льются. Растворили горчицу на веках, она попала в глаза.

– Ой-ой-ой!

Трет руками глаза и, крича, валится, елозит по полу. Кошмарная резь под веками. И хохот вокруг, радостные взвизги.

Как жжет! как жжет! – глаза вот-вот лопнут.

– Зажмуренные глазки! Трам-тим-там! трам-тим-там!

Наконец король велит схватить его и держать за голову. Набирая воды из графина в рот, пускает струю в глаза, смывает горчицу.

* * *

...Сколько еще мук достанется Скрипу, Кире, Проше! Короля бесит, что они, единственные в огромной палате, – "понтятся".

Раз Скрипу выдавят в рот полтюбика зубной пасты. Выдерут по пучку волос из висков.

Однажды "черная дивизия" станет по очереди садиться голыми задницами ему на лицо и пердеть.

Как-то шесть дней подряд будут сморкаться в его суп, в гуляш или на котлету, и придется лежать без обеда.

26

А дома за обедом мать ругала, что он мало ест. Пугала: у него ссохнется желудок, и он умрет. Ему становилось страшно... Вот бы сейчас оказаться дома: услышать это опять. Ох, и смеялся бы он!

Что за счастливое местечко – дом! Прекрасный-прекрасный! Родной-родной!

Кто убедил бы Скрипа, что его чудо-дом – неказистое унылое строение?

Сборный финский двухэтажный "коттедж" на восемь семей. Без канализации, без водопровода. По соседству – лишь одни бараки, вросшие в землю, сырые, тесные. И поэтому двухэтажная неприглядная постройка звучно зовется "коттеджем". Штукатурка во многих местах отпала: открылись доски, крест-накрест обшитые дранками.

Семья Скрипа живет на втором этаже. Две комнаты глядят на улицу – немощеную, неасфальтированную. Она вся в колдобинах. Машины часто буксуют на ней. Кухня выходит во двор, на общий длинный дощатый сарай. От дома к сараю проложены дорожки из камней, вокруг растет травка.

Летом, когда во дворе сухо, Скрип ходил с клюшкой, сидел возле сарая на скамеечке, которую ему сделал отец, смотрел на соседских кур и на двух петухов. Один петух – соседки тети Шуры, а другой – тети Раи. У тети Раи петух весь белый-белый, и его он про себя зовет Скакун, потому что один раз в кино он увидал красивую белую лошадь и отец сказал на нее:

– Какой скакун!

А петух тети Шуры – красно-рыжий с бурым и с черным, и его он зовет Павлин: в книжке "Восточные сказки" на картинке есть такой цветастый павлин.

Когда Павлин со Скакуном дерутся – вот это да!..

Только приходится очень долго ждать, пока они подерутся... Все ходят друг возле друга кругами, ходят, клюют землю, кококают, кококают... ну вот встали – должны подпрыгнуть, сшибиться... Сшибайтесь! Ну! А они вдруг возьмут и разойдутся.

Он всего-то два раза видел, как они подрались. И то в первый раз, лишь они стали по-настоящему сшибаться, выбежала дочь тети Раи Алька и скорей разгонять:

– Кыш! Ах, паразиты! Кыш! Кыш! – топала ногами, хлопала в ладоши, замахивалась, пока петухи разбегались к своим курам в разные стороны двора.

Зато во второй раз уж была драка!.. Но когда он вышел во двор, она кончилась... Он понял, что была отличная драка, потому что Скакун лежал возле сарая и шевелил откинутым крылом, а на земле вокруг темнели брызги. Он понял: это кровь – потому что на белых перьях Скакуна тоже были брызги и они так и сверкали на солнце красным... А Павлин стоял сбоку от сарая под забором, стоял среди своих кур, как чучело: не ворохнется. Весь в крови, на нее налипли пыль, травинки и всякий мусор.

Скакун раза три вставал и все падал. А после встал и пошел, пошел к своим курам в другой конец двора и даже стал кудахтать.

Эх, и жалко было, что он не видал боя! Правда, отцу сказал – видал. А тот:

– Значит, белый находился в глубоком нокауте! Интересно, признает он себя побежденным?

– А если нет?

– В таком случае они опять будут выяснять отношения.

И Скрип каждое утро садился у сарая ждать, когда петухи будут выяснять отношения.

А его взяли и отвезли сюда...

27

Когда короля и свиты нет в палате, они лежат и тихо рассуждают. Как было б здорово отсюда удрать... У них под матрацами – фанерные щиты (здесь не положено лежать на мягком). Из этих щитов сделать планер – и полетели!..

Они прилетят в Африку. Чтобы на них не напали львы или носороги, жить будут на гигантском баобабе. Устроят на нем шалаш, покроют его листьями огромной пальмы. Конечно, лазать по баобабу они не сумеют. Поэтому укрепят на ветвях сплетенные из лиан гамаки – будут себе полеживать в них, раскачиваться. Приручат шимпанзе, и те станут носить их на себе...

По радио поют: "Как хорошо расцвел родной Китай..." На этот мотив они придумали свою песню:

Как хорошо

Расцвел наш баобаб,

Как хорошо

Расцвел наш баобаб!

О, буги мамбо так-так-так!

Эту песню все поют!..

Хлопают в такт в ладоши. "О, румба негро, о, румба негро, о, буги мамбо так-так-так!"

– Да... – Киря задумался. – Но ведь планер надо как-то запустить! Он же должен подняться на высоту.

– Хо! – говорит Проша. – А "гусь" на что?

Планер у них будет со складными крыльями. Подвесят его к "гусю". Усядутся. И станут раскачиваться, как на качелях. Раскачаются так, что больше уж некуда, в нужный момент перережут шнур – планер в окно. А там крылья раскроются... понесет их в Африку.

Все это бы хорошо – но Сашка не даст. Отнимет планер. Сам захочет полетать.

– Пусть! – говорит Скрип. – Он будет раскачиваться, а мы – чик! – перережем шнур раньше, чем надо...

У планера не будет сил взвиться. Едва вылетит в окно, крылья раскрыться не успеют – он вниз. Бац об асфальт! Что, король, слетал в Африку? Во фокус!

...Конечно, они знали: никакого планера не будет.

28

Петух и Глобус придумали свой фокус. Рассказали Сашке – он разрешил.

В ту ночь дежурила Бах-Бах. Слышит: в какой-то из палат насвистывают. На этот раз ей не почудилось. Несется по коридору, заглядывает в палаты. Ага! Вот откуда свист! Ворвалась к поли.

В темноте на стуле сидит мальчик.

– А ну – в кровать, пар-разит!

Ринулась к нему... Громых – рухнула, головой – в ножку стула. Опрокинула его вместе с мальчиком. Взвыла:

– О-о-ой! Не могу-уу!

У нее сломана рука. Отбит бок. Подняться не может...

Пол перед стулом был побрызган водой, натерт мылом. А "мальчик" сделан из корсета с головодержателем и аппаратов, которые надевают на ноги. Все это обрядили в пижаму, на головодержателе закрепили мячик.

– Убила его... не шевелится... – испуганным голосом проговорил Петух.

– Убила! – подхватил Владик, и уже отовсюду слышится: – Убила, убила!..

– Я его не трогала! – кричит Бах-Бах. – Это вы его... вы... Он сам... – Она крепко выпивши.

Кругом заливаются беззвучным смехом.

– Миленькие! – взмолилась. – Кто у вас ходячие? Я встать не могу! Сходите на пост. Под стеклом – номера телефонов. На четвертый этаж позвоните – пусть врач придет...

На четвертом ночью не только сестра дежурит, но и врач.

Поли не спешат включать свет. Потихоньку утянули "мальчика" – разобрали. Петух отправился звонить – и нарочно вызвал "скорую помощь".

– У нас в институте дежурная убилась! Скорей-скорей... помирает...

Бах-Бах грузной тушей лежит на полу. То охает, жалобно причитает. То – матерится.

Но вот в коридоре – быстрые шаги. Входят молодой врач, две медсестры.

– А? Кто это? – она увидела чужих, испугалась. Вдруг кричит: – Я его пальцем не тронула! Он сам убился... Эти зар-разы пар-разитские его убили...

Врач переглянулся с медсестрами.

– О ком вы говорите?

Бах-Бах уставилась на него мутными, налитыми кровью глазками. Рожа – краснее вареного рака. Поворочала башкой. Валяется опрокинутый стул. Все поли – на койках.

– Куда дели?! – взревела, сжала здоровую руку в кулак, затрясла им.

– Однако... – сказал врач. – Успокойтесь. Сейчас прибудут носилки.

* * *

Какая же была радость! День проходил за днем, а она не утихала. Поли узнали от нянек, что Бах-Бах, наверное, уволят. Врач "скорой помощи"

сообщил, что она "находилась в состоянии алкогольного опьянения".

А тут и окна расклеили – весна! Первым высунулся наружу Сашка. Набрал воздуха, сунул пальцы в рот – как свистнет!

Внизу прямоугольный длинный асфальтированный двор. В него выходят подъезды двухэтажного жилого дома, что стоит напротив института.

– Дворовые падлы в футбол играют! – обернулся король к свите. – Кинуть в них нечем, гадство!

"Черная дивизия" выставилась в окна. Внизу мальчишки гоняют дырявый резиновый мяч. И вдруг поли, изуродованные болезнью, принялись – и с каким жадным удовольствием! – находить изъяны у здоровых дворовых мальчишек.

– Вон тот в кепке – какой косолапый! Га-га-га!

– С такими ножками в футбол играть! Ну-у, дур-р-рак!

– Игорь Нетто х...в!

– А тот, глядите, – фитиль!

– Футболисты, в рот их е...ть! Выблядки! Х...та сраная!

Был бы у "черной дивизии" пулемет! Да хотя б дробовик. Садили бы картечью в этих счастливчиков, что с такой легкостью бегают и прыгают, наподдают мяч, наслаждаются весной...

– Отродье криволапое! Недоноски! Смотреть же – смех! У-у, пас-с-скуды...

Настоящие футболисты, настоящие боксеры, борцы, самбисты – могли выйти только из поли. Если бы не болезнь. Они, только они могли (должны были!) быть по-настоящему стройными, сильными, красивыми. Судьба ограбила их! Их место заняли эти засранцы...

* * *

Из мусорного ведра в уборной вытащили коробку из-под торта. В соседней палате украли наволочку. Смастерили "парашют". Сашка и Петух испражнились в коробку, закрыли ее, подвесили к "парашюту". И пустили за окно.

Груз приземлился довольно мягко – коробка не открылась. Дворовые мальчишки оставили мяч, направились к ней.

– Не бери-и-те! – заорал Сашка-король во всю глотку. – Это не вам!

Те, задрав головы, глядят на него.

– Нельзя бра-а-ать!! Оболью!

Двое поспешно устремились к грузу. Сашка выплеснул из таза воду. Вода – шлеп-п-п об асфальт. Любопытные отскочили на безопасное расстояние. Грозят кулаками королю и свите, что высунулась из окон. И посматривают на груз. Наконец сразу трое метнулись к нему, один – цап! Бросились прочь.

У подъезда дома мальчишки сгрудились над добычей. Вдруг – врассыпную.

– О-о-го-го-го-о! – грянуло сверху.

Король высунулся в окно, правую руку вытянул вниз, к дворовым: – Эй, вы! – левой рукой схватил за волосы Глобуса – держит его голову, чтобы не свешивалась. Дворовые таращатся снизу. Вдруг слышат громкое, разносистое, с "протягом":

На зеркальном на паркете

Буги-вуги режет Кэтти,

И це-эээээ-лый джаз

С нее не сводит глаз:

Кэ-эээээт-ти!

Красавец Джон

В нее влюблен.

Кэ-эээээт-ти!

29

Снова появились военврачи. Перед их приходом всех, как и в прошлый раз, уложили в кровати.

Невероятно: врачи стали раздавать подарки! Маленьких пластмассовых волков – почему-то светло-коричневых. И зеленых козлят.

Златоверов склонил тощую физиономию над Сашкой.

– Ну как? Продолжаем шутить? Э-ка разыграл тогда! Я был уверен: мы и вправду не владеем речью.

Король нагло глядит на него.

– Поговори с нами, – попросил Радик.

– Стимула нет! – бросил Сашка.

Златоверов воззрился на помощников.

– Вы помешались на их умственной ущербности! Вот вам – по мордасам!

– Маловато, – возразил Миха. – Если б он, допустим, анекдот рассказал...

– Загнул! От кого анекдот... – усмехнулся Тольша: плосколицый, со странной челкой полукругом.

– А я могу! – заявил король. – Про наш институт!

– Это, должно быть, очень интересно, – сказал старший. Глаза за стеклами очков – пристальные, холодные.

Сашка не замешкался:

– Одного мужика звали Ин. Он не умел хорошо читать. Идет по улице – и вдруг охота срать. Смотрит: дом, подъезд, написано: "Институт". А он прочитал: "Ин сри тут". Зашел, насрал кучу. А в институте проходит съезд врачей. Вахтер к Ину подбег: "Ты чего наделал? Здесь же съезд!" А Ин: "И пускай съест! Хоть здесь, хоть где! Мне не жалко".

– Хо-хо-хо! – покатился со смеху Тольша. Миха вторит ему. Радик было улыбнулся, но сразу посерьезнел.

– Да-с... – заметил Глеб Авенирович. – Чтобы иметь моральное право... работать над ними– нужно быть немножко повыше их. По ин-тел-лек-ту!

* * *

– Вы ведь военные врачи! – сказал король Златоверову. – А от нас вам чего надо?

Тот медленным движением поправил круглые очки в стальной оправе.

– А ты хотел бы быть военным? – меж тонких губ взблескивают металлические коронки. – Вы хотели бы быть военными? – обводит взглядом палату.

Поли подавленно молчат. Еще бы не хотеть! Они были б самыми лучшими на свете военными летчиками! Моряками. Танкистами. Разведчиками... "Э-эх!" – вырвалось у кого-то.

– Значит, – веско сказал врач, – мы должны быть друзьями! Большими друзьями! И я могу доверить вам тайну...

У мальчишек заблестели глаза.

– Но – чур! Не болтать!

– Ага! Ага! – раздается со всех сторон. – Конечно!

– Американцы готовят нападение на нас. С ними заодно немцы, японцы, другие опасные хищники. Они мечтают уничтожить всю нашу страну...

– Водородными бомбами! – вставил Владик.

Златоверов кивнул:

– И не только ими...

Все нетерпеливо ждут тайны. То, что услышали, они знают с младенчества. Об этом ежедневно толкует радио.

– Мы должны их победить. Разгромить!

Мальчишки дружно поддерживают военврача.

– Но война будет очень трудной, – его прокуренный голос сделался донельзя проникновенным. – А кто хорошо знает, что такое трудности? Вы! Вы каждую минуту испытываете их. Боль, физические мученья... Поэтому необходимо исследовать ваши организмы, чтобы на вашем примере научить наших солдат, офицеров, всю нашу армию – преодолевать трудности так, как преодолеваете их вы! Чтобы все наши военные стали такими же терпеливыми, выносливыми, стойкими...

Палата всколыхнулась. Сколько гордости в глазах у поли! У некоторых – слезы.

– Давайте! Обследывайте! Пожалуйста!

Но вот военврачей нет. Сашка-король вмиг на подоконник.

– Ой, дураки вы! А этот Жестяной – и хитрая же сука!

* * *

Перед "хитростью" военных беспомощны не только дети, но и все многомиллионное население страны. Готовясь к наступательной биологической войне, советские правители будут испытывать оружие на собственном народе. В 1974 в городке Кольцово, в тридцати километрах от Новосибирска, начнет действовать засекреченный институт молекулярной биологии и прикладной вирусологии: его "продукцию" распылят с самолетов в 1979 над регионом Новосибирска. Аналогичные эксперименты будут выполнены в Узбекистане в районе города Нукус.

В начале апреля того же 79-го в Чкаловском районе Свердловска взорвется кассетный боеприпас с микробиологической "начинкой". Она поразит, главным образом, здоровых, крепких работоспособных мужчин. Врачи больниц, куда станут во множестве привозить умирающих, не будут знать, с каким заболеванием они имеют дело: сверху поступит запрещение вскрывать тела умерших. Будет предписано указывать причиной смерти "сепсис" или "отравление".

Эти и подобные факты вскроются лишь в 90-е годы.

30

Скрипа возят на второй этаж. Он ходячий, но санитарке, чтоб не терять времени, велят привозить его в кресле на колесах. Спускаются на лифте.

На втором этаже нет палат. В кабинетах выставлены образцы протезов, корсетов, всевозможной ортопедической техники. Стоят скелеты уродов. В других помещениях – приборы для исследований.

Его положили на кушетку голым. Златоверов, трое помощников укалывают специальными иголочками, ворочают его, постукивают резиновым молоточком. Приподнимают парализованную левую ногу, велят держать на весу – но она падает. С помощью прибора заглядывают ему в зрачки. Берут кровь из пальца, из вены, из мочки уха. Заставляют дуть в трубку, чтобы измерить силу легких.

– Интересненький букет! – замечает Радик. – Как здесь поведет себя "бэшка"?

– Может, – роняет Тольша, – очаг будет совсем не там, где ему положено?

– Тьма вопросов, друзья... – произносит Глеб Авенирович, слушает грудь Скрипа. – Не начнется ли в данном случае с астмочки?

У врача мосластые руки, длинные пальцы желты от никотина. Помог мальчику сесть в кресло с эбонитовыми подлокотниками. К ним пристегнули запястья. К предплечьям присоединили провода. На экране прибора вычерчивается светящийся зигзаг. Из другого прибора поползла бумажная лента. В руки Скрипу дали эспандеры – резиновые колобки.

– Жми быстрей, сильней – как только можешь! – велит Миха.

Скрип старается. Врачи следят за экраном, рассматривают ползущую ленту. Старший, кажется, доволен. Достал янтарный мундштук, воткнул папиросу. Он курит исключительно "Беломор". Стоит, чиркнул спичкой. Сухопарый, немного выше среднего роста. Волосы гладко зачесаны назад, впалые щеки, срезанный подбородок. Пристально глядит на сидящего в кресле.

– Ну-с, дружок. А ты можешь принести пользу армии. Заметную пользу.

Златоверов и Тольша отошли к столу. Старший диктует – помощник записывает.

Скрип сидит на кушетке, надевает штаны. Радик и Миха расположились на венских стульях, вытянув ноги. Оба поджарые. Радик – смазливый брюнет с тщательно подбритой ниточкой усиков. Коллега – темно-русый. Маленькое лицо. Густейшие жесткие волосы торчат над низким лбом, будто щетина дикого кабана. Лоб, несмотря на молодость, – в частых продольных морщинах. В круглых близко посаженных глазах – любопытство.

– Как у тебя с Роксаной? – спросил Радика.

– Пока глухо, как в танке. Думаю, не катнуться ли к Светику?

– Ну уж нет! – Миха помрачнел.

– А у тебя что – наклевалось?

– Ну... – Миха собрал кожу лба в гармошку. – По-моему, она ждет подарков. И не дешевых.

– Не жмоться! А то я...

Оба посмеиваются.

...Сестра Светлана назначена помогать военврачам. Ее часто видишь на втором этаже.

31

Раз в палате Сашка-король говорит:

– Меня обследывают, а сами треплются! Тольша мечтает Нонку вы...ть. А этот, с прической "дикобраз", – Светку. А усатенький блядун к Роксане кадрится. Гадом буду, если не выслежу...

После обеда король и Петух задерживаются в столовой. Прячутся за оконными портьерами. От столовой до лестничной площадки – два шага.

Мертвый час. Они – на лестницу. Тихонько спускаются на второй этаж. Подкрадываются к дверям кабинетов, слушают... Если их застают – говорят, что снова пришли на обследование. Уж так охота помочь армии!

Это вызывает улыбки.

– Патриоты! Какие прыткие! За вами придут, когда будет надо.

Они уходят на площадку. Переждали – и назад...

* * *

Примчались в палату – оба невиданно возбужденные. Не присядут. Сашка носится на клюшках от окон к двери и обратно. Петух на костылях разворачивается туда-сюда, крутит башкой. Переглянулись – давятся хохотом. Вспотели – словно из парной.

На Сашкиной харе – потеки зубной пасты, что смешалась с поплывшей черной и красной акварельной краской. Раздуваются огромные ноздри. Рачьи глаза сверкают.

– Ну, братва, вот это да-аа! У меня так и стоит! – он приспустил штаны, показал торчащий член.

Король и Петух крались по коридору второго этажа. Зашли в пустой кабинет. Часть его отделена фанерными стенками, вход в каморку закрыт темной шторой. Это оказалась фотолаборатория.

В коридоре шаги. Мальчишки – в каморку. Вошли Миха и сестра Светлана. Он запирает дверь на ключ.

– И все тихомолком... – Сашка едва справляется с приступом смеха. – А мы шторку чуток отодвинули – нам все видать... У Светки жопа как заголилась! Эх, и здоровая! белая-белая! На лежанку...

– Он хотел ее рачком, – перебил Петух, – а она – не-е...

– Она на спинку, – продолжает король, – ноги согнула, оттянула на себя, руками помогает – вот так... во... Нам видать и п...ду, и его ...! Он коленками на лежанку, на ее ляхи налег – вкрячил... Г-ха-ха-х-хх... – рассказчик задохнулся.

– Ох, и е...а-аал! – Петух восторженно мотает башкой.

– Ушли довольные... – Сашка осип от смеха, прокашливается. – И не знают, что мы видали...

Вновь и вновь описывают в подробностях увиденное. Палата слушает разинув рты. Смешки, восхищенные взвизги, вскрики.

Вдруг кто-то завыл. Коклета! Сидит на койке, ревет во все горло, текут слезы, слюни.

– Братва! – вскричал король. – Он же ревнует!

Вся палата сотряслась в бешеном гоготе.

32

Златоверов усадил Скрипа на тренажер – вроде велосипедика. Опять к предплечьям прикрепили провода. Велит:

– Поехали!

Он нажал на педаль правой ногой: тяжелое колесо провернулось на весу. Теперь надо давить левой – а она не слушается.

– Работай той, что действует! – подгоняет Радик.

Он вложил всю силу в правую ногу – колесо вращается. Вдруг левая соскользнула с педали, больно ударилась о нее. Со щиколотки содралась кожа – кровь...

– Ерунда! – роняет Радик. – Хочешь быть солдатом – будь им!

Стопу примотали к педали изоляционной лентой.

– Давай!

Он налегает правой – вращает колесо, "возит" левую. Старается.

– Быстрей-быстрей-быстрей!!!

В висках пульсирует боль. Все тяжелее дышать. А они торопят-торопят. Смотрят на экран, на ползущую бумажную ленту. Вдруг – темно. Обморок.

...Он лежит на кушетке. Миха измеряет давление, слушает сердце.

– У нас есть все, чего ни пожелаешь, – повернул голову к Златоверову. – Дистрофики? Нате! Крепенькие? Пожалуйста! И середнячки. И полные паралитики. Есть паралич вялый, есть спастический...

– С поражением головного мозга и без! – вставил Радик. – Насколько различно будет проявлять себя "бэшка"?

– Иммунная система... как покажет себя здесь? – Златоверов указал на Скрипа. – И как – при церебральном параличе?

Врачи продолжают обсуждение. Потом старший отошел к столу, занялся бумагами. Трое помощников расселись на стульях.

– Ко мне Нонна нынче с сюрпризом, – делится Тольша.

– Что такое? – любопытствует Миха.

– Заявила: Попов узнал! Лютует страшно. Вытуривает ее с работы. И... она на меня так смотрит... – на простоватой физиономии Тольши досадливо-недоуменное выражение вроде: "Я щи просил, а что дали?"

– Она хочет, чтобы ты на ней женился, а ты пасуешь, так? – смеется Радик.

– А мы женим, женим! – потирает руки Миха. – Или я к ней клинья подобью...

– У меня тоже новостишка. – Радик многозначительно помолчал. – Роксана...

– Дала? Ну-ну-ну?..

* * *

33

Ийка поправилась после операции. И пришла к Скрипу и Проше. Они не обозвали ее, как было приказано.

Когда Ийку вытолкали, король велел снять с ног Скрипа гири: тяжелые стальные диски. Его стащили на пол, повалили навзничь. Диски сложили в две стопки, придвинули к голове с двух сторон. Голова зажата ими. Уши поддеты краями дисков – прижаты к стали.

Опираясь на клюшки, над ним наклонился Сашка. Зияют дрожащие ноздри. Толстый кончик носа круто вздернут, а вместо переносицы – выемка. Выпученные наглые глаза. Поперек лба шрам, заключенный в две черные шпалы. Скулы, подглазья намазаны зубной пастой. Над вывернутой верхней губой – акварельные усики в две полоски: черная и красная. В волосах блестит складной ножичек.

– Дарю пощаду... – король раздувает ноздрищи, двигает кожей черепа. – Но залезешь в палату к бабам, к своей сучке: сп...дишь конфеты.

– Не-е!

– Не нет, а да! – здоровенные Сашкины пятерни охватывают рукояти клюшек. Он приподнял тело, опустил подбитые сталью каблуки на стопки гирь, меж которыми зажата голова Скрипа. Каблуки встали на поддетые дисками уши.

– А-ааа!!! – страшный крик боли был тут же заглушен: мальчишки неистово бьют в ладоши, затянули: – А-ля-ля-ля-ля!.. – Петух лупит в поднос как в бубен. Глобус в головодержателе мычит ничуть не слабее коровы.

Король приподнял каблуки.

– Полезешь?

Мучительный спазм перехватил Скрипу горло, свел челюсти. Лицо искажает судорога. Прорвались рыдания. Повелитель наблюдает с интересом, ждет. Наконец Скрип выдавил:

– Н-ннн... н-не полезу...

– Ништяк, – неожиданно мирно сказал Сашка, – мне даже лучше! Щас за ней пойдут. Скажут – ты зовешь. Ее будут держать, и я ее вы...у! Ты не видел, как Миха Свету е...л. Увидишь, как я – твою сучку! – осклабился. – И ничего мне не будет! Все скажут: она сама пришла. И сколько уже раз приходила! Ко мне. Хотела – я отказывался. Но – дохотелась!

– Йи-и-ги-го-го-го! – заржала свита.

– Полезу.

34

Дома ему внушили: самое стыдное – красть. Просить – тоже очень стыдно. Но воровать – хуже!

И вот он идет воровать...

Дождался, когда девчонки ушли в красный уголок смотреть телевизор. Владик донес: у них в палате осталась лишь одна лежачая. Она – слева от двери, в дальнем углу. Надо пробраться так, чтобы не заметила...

Клюшку она услышит – пришлось оставить. Коклета помог ему выйти в коридор. Дальше Скрип передвигается, опираясь о стенку. Поли следят. Шажок за шажком – к девчоночьей палате. Вот, наконец, дверь. Опустился на четвереньки, лег ничком. Нужно вползти на животе: лежачая не увидит со своей койки.

Тихонечко приотворил дверь. Слабо светит единственная лампочка. Он ползет под ближнюю кровать. Тумбочка. Конфет здесь нет... Дальше, дальше. И тут пусто. Вдруг какая-нибудь девчонка припрется? Он зажмурился от ужаса. Но еще страшнее, если он вернется без конфет...

И в этой тумбочке нет их! Скорее к следующей... Нету.

Он открыл дверцу – коробка! На ней нарисована ваза, полная шоколадных конфет, – в венке из алых, белых, желтых цветов. Пусто? Нет! Коробка тяжела! Ее даже не открывали.

Взять и... скорее же!

Украсть целую коробку... полную коробку... Он не смеет. Дрожит, весь трясется. Спеша надрывает бумагу, поддевает ногтями картон. Взял одну конфету. Вторую. Хватит! Теперь прочь...

А к двери ползет лежачая. Она услыхала, как он возится, слезла с койки. До двери доберется раньше его.

– Ты не выйдешь! Сюда! Девочки, сюда!!

* * *

Он скрючился на полу – оглохнуть-ослепнуть-окостенеть! Прижался ртом к руке – грызет ее. Втянул голову в плечи. А они шумно топочут вокруг, стучат костылями.

– Жулик! Жулик! Во-ор!

Пару раз шлепнули его, ткнули клюшкой. Уж больно жалок, чтобы бить по-настоящему. Вдруг одна кричит:

– Давайте его разденем!

– Разденем, ха-ха-ха!!! – как все обрадовались.

Схватили за ворот, потянули за ноги – распрямить его, чтобы удобнее было раздевать. Он подогнул коленки к подбородку, обнял их изо всей силы. А девчонки тормошат, цап за руки – разводят в стороны. Выпрямляют ноги...

Взмолиться-взмолиться-умолить: пусть лупят сколько охота! он сам будет лупить себя! разобьет об пол нос!..

Только бы оставили в штанах.

Без штанов при девчонках – о-оо!

Молить их – а голоса нет. Он лишь судорожно икает.

...Они с хохотом сдернули с него рубаху, майку. Тянут портки. Он вцепился в материю. Рванули так, что обломались ногти...

Он вжимается лицом в пол до того, что кончик носа свернулся набок. Держать трусы, держать! Ему сдавили запястья, разгибают пальцы. Ширк – кончено.

– Ха-ха-ха! – залились на все голоса. Девчонки!

Он совсем-совсем голый – при девчонках!

Радостно топчутся. Он притиснул к вискам кулаки. На затылок что-то мягко упало. Его трусы бросили ему на башку. Девчонка запела:

Я лежу у речки,

Солнышко блестит,

Спинку мою гладит,

Попку золотит.

– Хо-хо-хо! Хи-хи-хи! – сколько хохоту, визгу. Сколько топота. С каким восторгом хлопают в ладоши. – Попку-золотит-попку-золотит-попку-золотит!

– А ну – перестаньте!

Он крутнулся от этого голоса. Раскатиться – и об стенку! Вдребезги! Чтоб и пятна не осталось.

– Конфеты – мои! Я ему отдаю. Всю коробку.

* * *

Он лежит на боку, надевает трусы. О-оо, как это долго! Левую ногу нужно сгибать рукой, приподнимать... Девчонки смотрят. И Ийка...

Теперь – портки. Правая нога влезла в ту же штанину, куда он всунул левую. У-ууу! Он гримасничает, дергает штаны, торопится. И нет конца... Девчонки глядят.

И Ийка...

35

Тьма. Ночь.

Он убегает... Ладони, живот, коленки намазал клеем. Вылез в окно, прилип к наружной стене. Отдирает от нее ладони, передвигает ниже. Так же – живот. Коленки. Передвигается вниз "по частям". Как гусеница...

Вот-вот грянет тревога. Чтобы его вернуть...

Зев водостока. Скорей сюда! Вытянув руки вперед, всунулся в трубу. В ней отвратительно склизко, липко. Но он втискивается в нее глубже, чтобы спастись. Карабкается вверх. Ногти мерзко скрежещут о ржавчину. Обламываются.

"Трубу не сдерут, как штаны! – думает он. – Я спасся!"

И вдруг вновь ужас: "Они будут ждать дождя..." Как жутко!..

Неожиданно мысль: "А я и в дождь не вылезу!"

Облегчение...

В животе затрепыхалась птица. Бьет, бьет крыльями. Крылья в острых-преострых перьях. Секут, секут его нутро. Резь! О-оо-м-ммм!.. Клюв впился в кишки... птица рвется из живота.

Вырвало. Полегче... Потолок колеблется. Рушится... Глыбы, глыбы... Крикнуть! А голоса нет. Глыбы громоздятся на него: разбухшие, мягкие. До чего тяжелы! Давят! Стиснули! Воздуха...

А кому-то весело. Голос – звонкий-звонкий! – поет: "Я лежу у речки... попку-золотит-попку-золотит-попку-золотит..."

36

– Бр-ррр! Об-блевался! – голос Сашки-короля. Утро?..

Не сон. Сашка подбросил-поймал шоколадную конфету. В пасть. Жует, словно хлеб; желваки ходят, двигаются уши.

Скрип отдал ему вчера Ийкину коробку...

Глядит на Скрипа, рожу кривит:

– Бр-ррр! – И жрет конфету. Возле него Петух. Глазки-точки в мохнатых ресницах.

– Это его бабы так отпи...ли! По желудку напинали!

Король кивнул. И поскакал прочь на клюшках. Ему неинтересно.

* * *

Скрипа положили в бокс. Есть особая палата, разделенная на боксы – узенькие каморки. В них держат заболевших гриппом, ангиной. Роксана Владимировна опасается, что Скрип заразный. На всякий случай колет его пенициллином. А у него был невроз желудка...

В боксе – кровать, тумбочка; на полу – судно. И больше ничего. Окошко – под самым потолком; не открывается; выходит в палату. Поэтому в каморке и днем полутемно. Дверь заперта.

Тошнота, температура у Скрипа прошли. Он отдыхает от вытяжения. Петля Глиссона не стискивает челюсти, ремни не впиваются в лодыжки. Можно лежать как хочется: на боку, на животе.

Но до чего же ему плохо! Невыносимо! Видит-видит себя в палате у девчонок. Они срывают с него штаны, трусы... Хохочут! Об этом нельзя не думать. Он кусает губы в кровь, бьет себя по щекам, по лбу – и все равно видит себя там...

"Я убью! Убью Сашку!"

Сколько раз видел в фильмах, как убивали. Из автомата. Из пистолета. Саблей. Ножом. У него ничего этого нет – но как надо! надо убить эту тварь! Проклятую-страшную-мерзкую... Каких только слов ни заслужила гадина.

О, если б Сашка был связан! Скрип точилкой для карандашей строгал бы его задранный толстый кончик носа... Раз няня Люда изобразила, как хорек загрызает курицу. Если б гад был связан, Скрип загрыз бы его, как хорек курицу! И пел бы от счастья...

Помоги же кто-нибудь! Мать бросила его здесь. Мать, отец, бабушка – далеко, как далеки герои сказок. Как Финист Ясный Сокол. Как Марья Моревна. Их можно лишь представлять... Отец сидит дома за письменным столом, на котором горит лампа с темно-голубым абажуром. Стопка тетрадок. Отец их проверяет, он учитель. Обмакивает перо в красные чернила, исправляет ошибки, ставит отметки.

У стола стоит кожаный коричневый диван. Скрип так любил, лежа на диване, наблюдать за отцом... Думает он сейчас о своем сыне?

Обещал щенка-волкодава... Мать уверяла: только покажу врачам – и домой... Обманули. Предали.

* * *

Он нашел в тумбочке шарики от шарикоподшипников. И завернутые в бумажку палочки бенгальского огня. Наверное, их кому-то принесли перед Новым годом. Но зажечь не пришлось – хозяин попал в бокс. Вероятно, тут ему стало хуже, и его отправили в инфекционную больницу – иначе не бросил бы здесь.

Шарик закатился под тумбочку. Скрип хотел приподнять ее, и вдруг крышка отстала. Снялась.

Он понял, как тут развлекались... Собрал на полу все одиннадцать шариков. Положил на них крышку от тумбочки. Опустился на крышку, на подогнутые ноги. Можно немножко проехать: туда-сюда, туда-сюда...

Если бы появился Сашка – тут же отнял бы и это развлечение. Он представил: король отшвырнул его, усаживается на крышку... крышка трещит – она не то что крепкий широкий подоконник...

Скрип замер. Его осенило.

37

Когда он вернулся в палату, в одном кармане была горсть шариков, в другом – шесть палочек бенгальского огня. Улучив момент, он переложил это в свою тумбочку.

Лежа на вытяжении, Скрип дождался, когда ходячие выйдут, и шепотом сообщил план Кире и Проше. Они стали думать... Как это их захватило! Думают, перешептываются.

Через два-три дня Киря сказал: крышка от тумбочки не годится. И Скрип как раз сообразил это. Им нужна доска, что лежит в "кубовой". Эту доску кладут поперек ванны, сажают на нее тех, у кого загипсован торс, кому можно мыть только ноги. Доска примерно с подоконник шириной.

Еще им нужны спички... Скрип достал пустой спичечный коробок из мусорного ведра в уборной. А когда вечером поли ушли в красный уголок, залез в тумбочку к Сашке и стырил из полного коробка штук десять спичек. В другой вечер Скрип развязал бинты на Кириной люльке. Тот спустился на тележку. Они приволокли из "кубовой" доску, спрятали под матрац Проши. Его койка ближе к окну, чем их кровати.

Им на руку, что Бах-Бах лечится после "фокуса". Вместо нее дежурит сестра Светлана. Со второго этажа поднимается в сестринскую Миха. И Светлана не думает заглядывать ночью в палаты.

* * *

...Три друга поклялись: молчать! (после того как их план исполнится). Пусть их пугают, пусть допытываются – ни словечка! Посадят в тюрьму? Им-то лучше! В тюрьме не лежат на вытяжении или в гипсовой люльке. Там не подтягивают к "гусю".

Может, будет лучше признаться – и в тюрьму?

38

Он опять не пошел смотреть телевизор. Какие фильмы – когда... Сидит на койке. Справа лежит Проша. Дальше – койка Сашки, сейчас пустая. Над ней – часть окна: примерно, его треть. Когда король прыгает с койки на середину подоконника, ноги повисают над полом.

Окно распахнуто. Лето. Вечер душный.

Слева от Скрипа – Киря в гипсовой раковине. В палате еще двое лежачих. Но их койки далеко, там не слышно, о чем шепчут друзья.

– Почему не говорим ничего? – прошептал Скрип.

Проша глубоко вздохнул. Глаза изумленные – точно увидели Ивана-Царевича на Сером Волке.

– Ну, чего ты? – нервно спросил Скрип.

– Хоть бы все получилось... – Проша вздохнул опять.

– Не фиг бояться! – сказал Киря.

Скрип вдруг заметил: друг дрожит. Примотан бинтами к люльке, и все равно видно, как трясется. А сам не дрожит? Даже зубы стучат.

– Вот-т-т... – выдавил Киря, – пог-г-говорили...

* * *

Поли возвратились восторженно-взвинченные: какой был фильм! Про двух грузинских мальчиков-пастухов. Они были одни зимою в горах. Нашли израненного замерзающего человека, привели в свою хижину. А тут напала огромная стая волков – рвут овец. Мальчики стреляют из старинных ружей, а волки уже разорвали их любимую овчарку... Спасенный человек отогрелся: оказывается, это кровавый убийца. Подкрадывается к мальчикам сзади, с ужасающей усмешкой заносит кинжал...

Поли делятся впечатлениями не умолкая. Еще недавно как было бы обидно Скрипу, что он не увидел этой картины. А сейчас...

Когда они умолкнут, надо будет начинать. Хоть бы не успокаивались подольше... Нет!.. скорей!

Свет выключен. Храп. Это Коклета. Петух, Владик устало посмеялись над ним. Еще два слова о фильме... Тихо.

– Может, в другой раз... – еле слышно прошептал Проша.

У Скрипа перестали стучать зубы. Пожалуй, лучше бы в другой раз... Но тут Киря позвал, как было условлено:

– Мне в уборную надо! Э-ээ!

Скрип поднялся, развязывает его бинты. Руки – не свои. Возится долго. Наконец Киря вылез из гипсовой лодочки, спустился с койки на тележку. Громко повторяя: – Надо мне! Надо! – открыл тумбочку, переложил в карман палочки бенгальского огня, спички. Оттолкнулся утюжками от пола – покатил.

На кровати ворочается Глобус – главный сыщик.

– Что он взял? – Влез в свой корсет с головодержателем. Отправился в уборную.

Вернулся, возбужденно мыча. Головодержатель мешает говорить, но он выкрикнул:

– Жгет... огни! Ново... годние! – Притопывает, размахивает руками.

– Огни? Кого? – кто-то встрепенулся спросонья.

– Здравствуй, жопа Новый год! – сказал Владик, залился смехом.

– Заткнись! – рявкнул Сашка-король. – Че там, Глобус?

– Скорей! Бенгальские... – тот взбудораженно взмыкнул, убежал.

Король на клюшках поскакал за ним. Поли повалили следом. Спешат в уборную, где Киря вытворяет что-то загадочное.

В темной палате – Скрип и Проша. Двое лежачих далеко – не разглядят.

* * *

Проша отодвинулся, отогнул край матраца. Скрип вытащил из-под него доску. Опираясь на клюшку, поволок к окну. Собрав все силы, занес конец доски на подоконник, толкнул. Сил не хватило – она поползла назад, уперлась в грудь. Его шатнуло – только б нога не подогнулась!

Вот-вот возвратятся поли... Киря, задержи их! задержи их!.. Напрягся так, что в правом ухе щелкнуло. Доска подалась вперед... Он расположил ее по длине подоконника. В темноте доску от него не отличишь.

Теперь в карман за шариками... насовать их под доску... второй, третий, четвертый... Под ней все одиннадцать! Толкни – и она съедет на них за окно.

Скрип двинулся к койке. Нога подломилась, клюшка не удержала – хряп об пол. Вставать некогда. Взяв клюшку посередке зубами, пополз на четвереньках.

39

Поли вваливаются в палату. Впереди скачет Сашка. За ним катят на тележке Кирю.

– Тише! – командует король на ходу; шум может заставить сестру Светлану прийти из сестринской. – Не мешайте Светке е...ся! Свет не включайте. – Присел на свою кровать.

Раздался звук удара – Петух хватил Кирю кулаком по спине.

– Я тя понял, курва! Без нас жег, чтоб нас завидки взяли...

– А эти знали, знали! – Владик показывал рукой на Прошу и на Скрипа, который не успел влезть на койку: лежал около. – Вместе подстроили.

– Щас проверим, – сказал Сашка-король. – Скрипач, ко мне!

Он еле поднялся. Его бьет дрожь. Шаг-второй... нога вновь подсеклась. Треснулся затылком – в глазах пыхнули бенгальские огни.

– Падать вперед надо! – бросил король. – Падать ниц!

Дружно захихикали. Сашка подобрал ноги на койку, кинул тело на подоконник – гр-р-р-ы...

* * *

С трудом подняв голову, Скрип увидел, как Сашка спиной опрокинулся за окно. Гр-р-р-ы – с этим звуком доска, на которую он вскочил, съехала наружу.

Мальчик зажмурился. Открыл глаза. В широком темном проеме окна далеко-далеко блестят звездочки. Что-то протяжно, жалобно скрежещет. Он встал, оперся на клюшку. Различил над подоконником светловатое пятно. В глазах прояснилось: лицо Сашки отплывало в черноту, как будто тот стал невесомый и плавал в воздухе... Скрип вглядывался, вглядывался и понял: Сашка висит на оконной створке, которая со скрежетом отъезжает наружу.

Скрип – у окна. Поли молчат. Ошарашены. А король... даже не крикнет. Кричи же! И вниз! Скорей!

Сашка дрыгнулся – как бы оттолкнулся ногами, туловищем от воздуха. Створка качнулась к окну. Рука выбросилась вперед – бац о подоконник.

Жадно царапает его ногтями, скребет, передвигается... Кончики пальцев зацепились за его внутренний край. Расплющились. Стали тоненькие, как копейки. А рука, крепкая круглая и упругая Сашкина рука дрожит. Чувствуется, как она напряжена и напрягается еще, еще... Она такая сильная, такая отличная, эта рука, что он потрогал ее, повел по ней пальцами и вдруг увидал глубоко внизу – глубоко-глубоко! – асфальт... На нем яркие прямоугольники света от нижних этажей.

Он увидал этот страшно далекий асфальт, увидал изуродованные Сашкины ноги. Они свисают, дергаются над этой глубиной... Его затошнило. Он отшатнулся, чтобы не видеть.

Король дрыгнулся опять – рука продвинулась. Миг – и она вся охватит край подоконника. Сашка подтянется, влезет...

Скрип ударил по пальцам кулаком, стал отгибать их. Все тело короля вздрагивает, тужится. Надрывается. И глаза выпучиваются. Надрываются. Держатся за него, за Скрипа. Впились в его, Скрипа, глаза и держатся-держатся-держатся за них!..

Король засопел и тихо, с иканием, охнул.

– Щас... в-ввв... все-о-оо...

Он зажмурился и схватился за створку, за внутреннюю схватился створку, чтоб захлопнуть, рубануть по Сашкиным пальцам... Затошнило сильнее, сильнее, и больно-больно закололо сердце. И руки, проклятые руки, выпустили створку, вцепились в Сашкин локоть и потянули. Проклятые-миленькие-хорошие руки изо всех сил потянули короля.

Скрип уперся коленками в стену под подоконником и тянулся всем телом назад, и тянул, тянул за собой Сашку. Сашкина пятерня сжала край подоконника, другая рванула Скрипа за предплечье – ноги отделились от пола. Секунда – и он вылетел бы наружу. Но король уже влез.

Рухнул на койку.

* * *

Сашка судорожно вращается на койке. Громко всхлипывает. Кряхтит. Стал бешено чесаться. Изо рта вырвалось:

– Б-б-ыб-ббб... б-б-ыб-ббб!

Петух потянул носом воздух. Тут же и другие стали принюхиваться.

– Ф-ффу!

Владик принялся размахивать полотенцем.

– Вонища!

Палата захихикала. Поли машут полотенцами.

– Ф-ф-ффу! – кто-то сплюнул.

Сашка встал с койки, одну клюшку сунул под мышку, на другую оперся. Свободной рукой обнял Скрипа.

– В уб-ббб-о-о... – и не мог договорить.

Они заковыляли в обнимку.

40

В уборной король разделся, бросил вонючие штаны, трусы в раковину, открыл кран. Скрип стоял оглушенный: он спас короля? И тот его обнял...

Зашли Петух, Глобус, Владик. С любопытством озирают голого Сашку, обтирающего зад мокрой тряпкой. Петух обвис на костылях, небрежно отставил ногу, загипсованную от пальцев до ягодицы.

– Помыться б, да? А негде...

Король медленно обернулся, не поднимая глаз: словно занятый какой-то важной мыслью. Спокойно-озабоченный. Казалось, он не сознает, что наг, что в раковине – его засранные портки. Нельзя поверить, что пять минут назад он слова не мог выговорить из-за дрожи.

Оттолкнувшись клюшкой, вдруг прыгнул на Петуха – головой треснул в подбородок: аж ляскнули зубы. Петух во весь рост грохнулся навзничь. Гипс глухо стукнул об пол, выложенный плитками. Загремели костыли. Сашка яростно бил упавшего по лицу.

– Ага! Два креста!

Над бровями Петуха лопнула кожа: кровь. Кровь из носу.

– Я тя умою! – король трет его лицо грязной смрадной тряпкой, вкручивает ее в рот.

Избитый слабо шевелится, надрывно стонет носом. Глобус, Владик в ужасе пятятся к двери. Сашка вскочил на клюшки. Приказал лежащему:

– Курить тащи! Быстро!

Тот еле поднялся, окровавленный. Скорей-скорей за бычками, за спичками.

* * *

Он скакнул к Скрипу, тот прижался к стенке. Они одни в уборной.

– Не ссы! – сказал голый. Краску, зубную пасту он смыл с лица. Но складной ножичек, как всегда, блестит в волосах. – Умно подстроили... – выговорил почему-то шепотом. – Ох, и умно-оо! Три удава! Но я... – припоминал слово, – я – благородный! Не веришь, в рот тя е...ть?!

Скрип молчит. Если б король убился, сейчас не было бы ужаса. Но завтра... мучил бы Петух.

– Ты меня... ты ко мне отнесся... – выдохнул Сашка в лицо, – и я тя спасу! Ведь ты сдохнуть должен. Скоро! Это я узнал – я! Мы не только зырили, как Свету е...т, мы слушали. Знаешь, зачем мы военным? – И он объяснил, как смог, то, что можно передать короче, точнее.

Военные вывели вирус "бэшку". Для этого использовали вирус полиомиелита и другие. Начнется война, и страшной болезнью будут заражать американцев, немцев, японцев... "Бэшка" должна быть неизлечимой и быстродействующей. И надо, чтобы она не передавалась от человека к человеку: иначе пострадают и свои. Ее будут распылять в воздухе.

Работа еще не закончена. Военные не совсем довольны "бэшкой". Им нужно исследовать ее действие на тех, кто переболел полиомиелитом, кто болен церебральным параличом. Тех, кого они выбрали, направят в Челябинскую область, на секретный объект...

Все это Сашка втолковывал Скрипу, пересыпая рассказ матом.

– Они почти всю нашу палату выбрали. Тебя. Парашу. Курилку. Петуха, Глобуса... И меня... По домам послали письма: хотите, чтоб вашего ребенка лечили грязью? В новом детском санатории? Леченье очень оздоровляет! – король разразился хохотом. – Жестяной – е...ть его в ...й, падлу, – умеет пи...дить. Озд-р-р-овляет, хо-хо-хо!

Скрип узнал: Сашка и Петух написали своим родным, родным других поли, как будут их "лечить". На конверты, на почтовые марки пошли деньги из тех, что были украдены из люстры. Их дали няне Люде. Она отправила письма. Подозревала, что написано в них? Взяла за труды.

– Думаю, а вдруг не отослала, блядская карга? Но не-е. Вчера спросил Роксану: когда, мол, еду в санаторий? А она: твои родители не согласны! – его глаза торжествующе сверкнули. – Ты понял?! Мать меня ценит!

– Я ведь че-о... – король оскалил зубы. – Думаю, а кого-то же нарочно отдадут. Избавиться! – хохотнул. Помолчав, обронил: – Петуха не отдали. Глобуса. Даже Коклету не отдали, – он хмыкнул. – Но на двоих пока никакого ответа нет. А Жестяной говорит: "Молчанье – знак согласия!"

– Твои, – Сашка погладил Скрипа по голове, – согласились! Курилка, Параша – вы едете в санаторий.

– Но ты же... нашим не написал?

– Конечно, нет!

Голый, мускулистый, стоит перед Скрипом, опираясь на клюшки.

Вглядывается.

– Введут тебе "бэшку", будут следить, когда тя скрутит. Какие лекарства как подействуют. Может, сдохнешь скоро. Может, помучаешься... Но если и скоро – все равно с мученьем.

Скрипу жарко. Охватила слабость. Сейчас ноги подкосятся...

– Жить тянет?

Он кивнул. Поспешно кивает.

– Я тя спасу! Напишу твоим. Адрес знаешь?

Мальчик сказал название города.

– Улица Тимирязева, восемь. Квартира семь.

– Сделаю! Но ты больно не радуйся. Я над твоими не король. Может, ты им на хер не нужен?

– Не-е-т!! – вскричал он.

– Орать бесполезно, – отрубил Сашка.

* * *

Дверь открылась. Петух принес бычок, коробок спичек. Король взял. Велел:

– Срой!

Когда тот ушел, Скрип попросил:

– Пожалуйста... и Кире домой напиши, и Проше!

Сашка сжал окурок губами, перебрасывает его во рту. Все мускулы лица в движении. Зажег спичку.

– Им – нет!

У Скрипа – слезы.

– Пожалуйста! Сашенька... ты ведь... хороший.

Он затянулся, как мужик.

– На колени встанешь?

Мальчик, опираясь на клюшку, хотел опуститься мягко. Не вышло. Коленки ударились об пол.

– Поцелуй мой ..., – сказал король, дотягивая бычок.

Перед Скрипом покачивается здоровенный член с полуоткрытой головкой. Отпрянул, закрылся руками.

– Не хочешь?

Он мотает головой.

– Чмокни разок! Ведь за друзей.

Скрип отвернулся к стене, не отрывая от лица рук.

– Как хошь, – сказал Сашка. – Если б чмокнул, я б те велел мне жопу полизать. – И вдруг вскричал: – Ваше счастье, что я – благородный!

41

Скрип лежит на кровати. Петлю не отцепили от ее спинки, но и не следят, чтобы она была надета. Скоро он, Киря, Проша и еще двое поедут в детский санаторий. Те двое – и лежачие, и дебильные. Они слышали, что их ждет, но не понимают этого.

А Киря и Проша – не знают.

– Хочешь – скажи! – говорил Сашка (тогда, в уборной). – Но если их отдадут? Так они не будут знать, не будут заране мучиться. Или... – король оскалился, – их – нет, а тя отдадут? Они про это знать будут... Не обидно?

И Скрип не сказал.

Сашка написал письма домой всем троим. Адреса Кири и Проши узнал у Нонки. Истратил на конверты, на марки еще часть тех денег, что стырил из люстры. Не пожалел на авиапочту. Письма унесла няня Люда. Снова взяла за труды. Скрип спрашивал ее: отослала? Божится – да! Но кто знает, что накорябал король?.. Эх, не умеет Скрип писать...

Сашка верховодит в палате, точно ничего не случилось. Сильно побил, помучил Глобуса и Владика. А троих виновников не трогает. Поли уверены: изобретает для них какую-то особенную кару...

Киря и Проша тогда в темноте не разглядели, как Скрип спас короля. Считают – тот сам ухитрился. Они думают, он силой увел Скрипа в уборную и там изощренно над ним издевался. Может, заставил есть кал... И поэтому они не заговаривают с другом, чтобы не расстраивать.

* * *

Он часто топчется в коридоре около ординаторской, где собираются врачи. Караулит, когда выйдет Роксана Владимировна. Спрашивает:

– Когда я поеду в санаторий? Я поеду?..

Она проходит, не ответив. Он дрожит. Если б отец-мать отменили свое согласие, она б ответила: "Не поедешь". Ведь сказала же Сашке! И Петуху. Глобусу. Коклете...

Разбить об стенку башку, чтобы уж больше не трястись.

Разбить – сил не хватит.

А может, письмо пришло? Родители отказались отдавать его в санаторий? Просто ему она не хочет отвечать... Но чуялось: не было письма.

Он запирается в уборной в кабине. И сидит-сидит... Палата опротивела до того, что здесь ему лучше.

Он представляет дом. Комнату, где жил с бабушкой. Если высунуться в окно, слева увидишь большую лужу. В той жизни, жизни дома, – как мечтал дойти до нее! пустить бумажный кораблик...

Не видать ему больше эту лужу...

Когда мать оставила его тут, как он мучился, что придется здесь лежать целый год! А сейчас он рад бы всю жизнь быть в постылой, отвратительной, ужасной палате!.. Только бы над ним не наклонился Жестяной со шприцем, не ввел "бэшку".

* * *

Дверцу кабины сильно дернули.

– Скрипка, вылазь! – голос Сашки-короля.

Он отодвинул щеколду.

– Щас мы были у Нонки в классной комнате. Забегла Света. Отошли с Нонкой от нас, говорят тихо, а я слышу... Пришли письма! Про Курилку и про Парашу!

– А... про меня? – прошептали губы Скрипа. Хотя он уже знал ответ.

– Про тя – не-е. А их – отдали! Ага! Курилкин папаша написал: пусть будет польза обороне СССР! А мать Параши: нету моих сил и возможностей, вы лучше знаете, что с ним делать, на все даю согласие... Я говорил?! Я так и ждал. Это меня мать ценит! Ох, и ценит! А вас... – он на секунду умолк. Погладил Скрипа по голове.

– А врачи обоссались! Им хорошо, что вас отдают, но по письмам видать:

все стало известно! "Лечение" – га-га-га! В "санатории" – е...ть их в сраку! Пусть будет польза обороне СССР! И будь доволен. – Сашка потрепал его по щеке. – Света с Нонкой шепчутся, а я слышу... Перессали! Теперь их всех затаскают в КГБ! Ты понял?

Но он понимает одно: его отправят в... "санаторий".

* * *

– А я бы, – король раскурил бычок, – я б никого не отдал. Даже если б вас, например, не стали кормить, я свою жратву с вами б делил. Ты помнишь, я курицу принес? Много я от нее съел?! А деньжата? Я их достал, ты же видел – я! А трачу на всех. Думаешь, они мне самому не нужны?

Он мог бы, объяснял Сашка, попросить няню Люду, и она приносила бы ему с фабрики-кухни жареных морских окуней. Какая у них хрустящая вкуснейшая корочка! А то еще вот: в институте, на первом этаже, – буфет. Там продаются бутерброды с красной икрой. Яблоки. Апельсины. Финики...

– Ты хоть раз пробовал финики?

Скрип не пробовал.

– Я бабки не зажимаю, я еще потрачу, – заявил Сашка. – Чтоб все было путем, будете есть финики! Только вы трое. Напоследок. А после... я б на вашем месте... на подоконник. И все трое – разом!.. Так и так сдыхать. А это будет подвиг.

Скрип заковылял из уборной. Может, и правда так сделать? И правда? Никаких фиников не ждать. Скорей-скорей – раз! – и... лежать в земле. Мертвые всегда лежат в земле. Это лучше?.. Лучше!

– Э-э, – сказал король за спиной, – еще по апельсину вам! Чтоб все было путем!

42

Он опирается на клюшку, переступает по паркету коридора. Клюшка стукает: дук... дук... Ближе, ближе мерзкая палата с рыже-коричневыми исчерканными стенами. В ней – три широких окна. Распахнутых. Под ними далеко – асфальт. До чего далеко...

– Сыночек!

Он не слышит.

Или слышит – но не верит?

– Сыночек! Рыбка моя! Золотой! – к нему по бесконечному коридору бежит мать. Ее заставили накинуть халат, она не всунула руки в рукава, они развеваются. Как громко она зовет его.

Зовет? Мать?..

Застыл на месте. Глядит. Не верит.

– Ты не узнал меня? Я – мама! Что с тобой сделали?! – ее голос разносится по всему институту. Она крепко схватила Скрипа.

– М-ма-аа... ма-ааа!.. – он заревел.

– Я за тобой! Мама за тобой! Они говорят: не положено, оформить справки... Суньте их себе в одно место! Я забираю моего ребенка! Мы как с отцом прочли – он за волосы схватился. Мы думали – тебя тут лечат. Ведь он в Кремль писал, чтобы тебя сюда приняли. Мы два года ждали очередь. Ужас, какой ты худой! Ты не ешь бульон?

– Бульон? – спросил Сашка-король. Он стоит рядом. Мать глянула на него – чуть не ахнула. Но тотчас о нем забыла.

– Мы каждый месяц двести рублей присылали! Няне. Она нам отчеты писала... приносит тебе бульон и куриную ножку. Ежедневно. Из детского кафе. И яблоки, персики, финики...

Король взвизгнул. Впервые – сколько его знает Скрип. Выронив клюшки, забил в ладоши:

– Держи-и-те меня! Хо-хо-хо!

– Вранье? – вскричала мать. Крутит, оглядывает Скрипа. – Ты худее скелета! Тебе не приносили?! А нам писали: все идет успешно. Все отлично! Тебя даже учат английскому языку! Какой-то Сыроед писал...

– Не он, а она – Нонка! – и Сашка заржал вновь.

– Врала? Все-о-о вра-а-ли?! Сволочи! – от скуластого лица матери отлила кровь. – А письмо... Сыночек! Наш адрес: Тимирязева, восемь, квартира семь. А на письме – Тимирязева, семь, квартира восемь. Его отнесли в тот дом, через улицу. Оно десять дней валялось там в подъезде, в углу! Дети подняли. Вскрыли, прочли. Догадались, что это про тебя – они тебя раньше видели... Принесли. Мы читаем – и сразу поверили! Отец говорит: тут и детская рука, и детское сознание, это никак не ложь!.. Ведь он – педагог! А бабушка: это чудо, что оно дошло! Это судьба... если уже не поздно... – Мать захлебнулась слезами.

– Ненаглядный... Ягодка моя! Рыбка! – присела на корточки, тискает его. – Отец провожал – мы бегом неслись, чтоб на скорый успеть! Тут их увидала... их лица... не смотрят на меня! Так и есть! так и есть! Все правда!

Ее горячие губы прижались к уху Скрипа:

– Сыночек, ты не научился писать? Это кто написал?

Он повернул голову к Сашке.

– Только не говори никому...

– Что ты! что ты! – и мать кинулась к королю, обхватила его: – Спасибо, мальчик! Умница! Мое золотко! У тебя доброе сердечко! – целует его измазанные зубной пастой щеки, прижимает к себе. – Я ничего купить не успела, даже шоколадки нет, только сахар... В купе чай приносили, я сахар оставила...

– Денег дашь ему? – прошептал Скрип.

– Конечно! А тебя не обманут? – она гладит Сашкины плечи. – Тебе принесут? Ты уже немаленький. Сумеешь, чтобы не обманули?

Кивнул.

Она полезла в сумочку, сунула ему в карман сто рублей.

* * *

В то время двадцать два рубля стоил килограмм сливочного масла. Килограмм колбасы – от четырнадцати до семнадцати рублей. На сто рублей в Москве можно было купить шесть кило кишмиша. Или пять с половиной кило фиников. Мать Скрипа, бухгалтер, получала четыреста рублей в месяц.

* * *

Приблизился Златоверов, покуривая папиросу в мундштуке.

– Торопимся, мама, торопимся... Как бы потом не пожалеть.

– Что вы сказали?

– Жизнь бежит – груз тяжелеет. Меняется чувство, меняется отношение... – пристально смотрит сквозь круглые очки в стальной оправе; втянутые щеки, срезанный подбородок. – Глядите – груз таким станет... Еще как будете жалеть...

Мать шагнула к нему, дрожащая, яростная – вцепится в лицо ногтями.

– Мерзавец! Да чтоб вы... ослепли!

Он поспешно отступил. Повернулся. Удаляется по коридору, чуть клоня голову вправо.

* * *

Секретный объект в Челябинской области, которым руководил Г.А.Златоверов, обозначался "Новогорный-2". Когда 29 сентября 1957 в Озерске взорвалось хранилище ядерных отходов, «границу» зоны заражения провелив двадцати километрах от объекта. В июле 1963 случилась авария уже на нем самом. Возникшее облако поплыло на села Муслюмово и Кунашак, на поселок Бродокалмак. К многочисленным жертвам радиоактивного заражения добавились новые. Больше ста семидесяти человек погибли от болезни, которая начиналась с высокой температуры и приступов, подобных астматическим.

Златоверов и после аварии руководил "Новогорным-2". На объект продолжали периодически завозить детей, переболевших полиомиелитом, энцефалитом, больных церебральным параличом, прогрессирующей миастенией. Их подвергали опытам. Златоверов дарил обреченным подарки. Показывал диафильмы. Сказку про сестрицу Аленушку и братца Иванушку. Прокуренный голос читал: "Кипят котлы чугунные, звенят ножи булатные... Меня хотят зарезати!"

Один из детей выжил. Автор этих строк находился с ним летом 1964 в санатории "Озеро Горькое", в Курганской области. Он рассказывал автору о своем доме – и снова о доме, и все повторял адрес: Приморский край, город Арсеньев, улица Маяковского, дом 9, Пирожкову Петру Ильичу...

* * *

Мать взяла Скрипа на руки. Его голова – над ее плечом, он смотрит назад. Сашка-король показывает большой палец.

– Она у тя – во-оо! Как моя! Она тя ценит!

Мать уносит его по коридору, король на клюшках скачет следом.

– Ты... не говори... Не говори – понял? Не расстраивай... Ты понял?! Все было путем! Ага?

– Ага! – он помахал рукой. Все было путем.

# # #

Повесть была напечатана в русскоязычном берлинском журнале «Новая студия» (номер 1 за 1997). Переведенная на немецкий язык Ренатой и Томасом Решке, повесть в 1998 вышла в издательстве „Volk & Welt“:

Igor Hergenroether

„Gebt dem Koenig die Hand“

Aus dem Russischen von Renate und Thomas Reschke

Verlag Volk & Welt, Berlin 1998

ISBN 3-353-01130-7

„Spiegel“, „Die Zeit“, „Sueddeutsche Zeitung“, швейцарская „Neue Zuercher Zeitung“ и ряд других изданий дали книге самую высокую оценку.

«Книга, обозначенная как роман, соединяет в себе автобиографию и художественный рассказ с журналистским исследованием, становясь своего рода памятником каждому, кто пал жертвой восторженного экспериментаторства» („Das Buch, etwas irrefuehrend als Roman bezeichnet, vermischt halb autobiographisches, halb literarisces Erzaehlen mit journalistischer Aufklaerung, zu einer Art Denkmal fuer jene werdend, die der Experimentierfreudigkeit zum Opfer fielen“. Schamma Schahadat, „Sueddeutsche Zeitung“, 20./21. Februar 1999, Muenchen).

«Роман, перехватывающий дыхание и потрясающий, как „Над кукушкиным гнездом“ Кена Кизи» („Ein Roman, atemberaubend und erschuetternd, wie Ken Keseys „Einer flog ueber das Kuckucksnest“. Mareile Ahrndt, „Spiegel Spezial“, Nr.10/1998).

«Чарльз Диккенс или Виктор Гюго не смогли бы показать страдания детей более впечатляюще, чем Гергенредер» („Charles Dickens oder Victor Hugo haetten das Leid der Kinder nicht eindrucksvoller schildern koennen als Hergenroether“. Licita Geppert, „Berliner LeseZeichen“, Heft 4 April 1999).

«Роман «Дайте руку королю» – подлинная литературная драгоценность» („...der Roman „Gebt dem Koenig die Hand“ ist ein kostbares literarisches Juwel“. Verena Hoenig, „Buchjournal“, 3/1998, Frankfurt am Main).

«Потрясающий роман, в котором при его небольшом объеме каждое слово значимо» („Ein aufwuehlender Roman, der in seiner Kuerze aufs einzelne Wort zugeschrieben wurde“, A.K. „OSTTHUERINGER Zeitung“, 5. September 1998).

«Но когда оглянешься в конце, эти 140 жестких страниц вдруг кажутся теплыми и трогательными» („Aber wenn man am Ende zurueckblickt, wirken diese 140 kuehlen Seiten ploetzlich warm und zaertlich“, Olga Martinova, „Die Zeit“, 22. Dezember 1998, Hamburg).

«Несмотря на описанные ужасы, роман становится документом надежды» („Trotz der beschriebenen Grausamkeit wird der Roman zu einem Dokument der Hoffnung“. Redaktion, „Neue Zuercher Zeitung“, 29. Dezember 1998, Цюрих, Швейцария).

Content

Игорь Гергенрёдер
Дайте руку королю

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

# # #