Стэл Павлоу

Троянский конь

Отцу Полу Павлоу (1928-1999)

Провозглашай прошлое,

определяй настоящее,

предсказывай будущее.

Гиппократ

Киклад в подземном мире

Я помню день своей смерти.

Подробности стерлись. Остались лишь неясные ощущения, годные единственно для того, чтобы сделать ночные кошмары ярче. Я помню леденящий скрежет металла о металл и пронзительный многоголосый вой: резня под парусами. Жажда крови. Ручьи пота струились по моим рукам. Грязь и жир пятнали мраморные плиты. Вонь горящего мяса – оно шипело и плевалось на огне, словно вырезки молодой свинины. Истекало соком. Кровь лилась щедрой рекой, как вино. Лучшая жертва богам – люди, а не животные.

Мне сказали, что конь сработал. Не знаю, почему это запомнилось. Конь сработал. Такие дела. Помню, как я убивал. На одного я налетел так быстро, что он и дернуться не успел, а только прикрыл рукой нос. Я сжал ладонями его голову и выдавил его глаза большими пальцами. Не помню, кричал ли он. Наверное, кричал. Подробности тонут в тумане. Этот кровавый пир закончился в один миг, когда мой собственный живот оказался вспорот, а кишки вывалились наружу, как лоскутья из тряпичной куклы.

Я размахивал мечом, а удар врага взрезал мне живот. Второй удар отсек мою правую руку. Это был конец. Рука упала на землю, но окровавленные пальцы так и не выпустили рукоять меча.

Я не знаю, что было потом. Все теряется в тумане. Остались неясные ощущения, годные лишь для того, чтобы сделать ночные кошмары ярче. Может, это и к лучшему. Я не хочу помнить ужасы, свидетелем которых я был. Хотя знаю, что в тот день видел зло и не смог ему противостоять.

Очнулся я в сумерках. В моей одежде кто-то рылся. Наверное, приняли меня за труп. Я застонал, ошибка вскрылась. Меня вытащили на улицу и погрузили на какую-то телегу.

Потом начался дождь. Но дождь лился снаружи, а я был в пещере, озаренной отсветами костра. Я лежал, то погружаясь в забытье, то всплывая на поверхность сознания, и не понимал, как долго это продолжалось. Понимала она – стерва с растрепанными волосами, которая жадно глядела на меня и ждала, когда я вдохну запах ее колдовского варева. Вдохнув, я замер, не в силах отвести от нее взгляд. Поэтому я видел ее подлую волшбу.

Она внимательно разглядывала мои кишки, будто я был жертвенным барашком. Можно подумать, что мои внутренности показывали будущее. Не знаю, что она там увидела,– ведь будущего для меня не было. Такие не живут. Но она намазала меня медом и одела. Дала ягод, пива и коры деревьев. Протолкнула каждый кусочек еды в мое истерзанное горло. Она вновь принялась колдовать, отчего пламя взметнулось еще выше, а пещера начала кружиться. Ведьма сбросила одежду и распустила густые черные волосы. Она вспрыгнула на меня сверху и, к немалому моему удивлению, некая часть моего тела стала ей послушна. Колдунья шипела, ругалась и требовала дать ей мое семя. Набросилась на меня с кулаками. Вокруг нее вспыхнуло белое пламя, заклубился дым, но все потонуло в вихре ее страшных волос и блеске голодных глаз. Так продолжалось, пока она не получила то, что требовала.

И когда она успокоилась, огни погасли, а я был оставлен умирать от ран и жажды. Я лежал, вдыхая вонь собственной разлагающейся плоти. А потом она привела его, уверяя, что спасла меня для него. Он поднял меч и пронзил мой висок.

Умирая, я посмотрел ему в глаза – и все понял.

Я помню день своей смерти. В тот день я стал свидетелем собственного зачатия.

Мое имя – Киклад. И вот моя история.

Книга первая

Познай себя.

Платон

Город Нью-Йорк

Он заколол первую жертву ровно в десять часов двадцать три минуты. Это установили, когда просматривали запись, сделанную службой видеонаблюдения.

Дело было так. В главный зал вошел мужчина, одетый в простую серую водолазку. С виду он казался обычным безобидным молодым человеком. Металлоискатель даже не пискнул, когда он проходил мимо него. Минут десять молодой человек помешкал у величественных стеклянных витрин вестибюля. Не взял карту со справочного стола. Не спрашивал, куда можно пройти.

Около трех минут странный посетитель наблюдал, как служители меняют цветы в зале Лайлы Эйсон Уоллес, постоянного донатора музея. Потом он шагнул было к лестнице на второй этаж, но передумал и, наконец приняв решение, направился в левый выставочный зал. Он даже не взглянул на два кассовых автомата для добровольной оплаты. Прошел тридцать—сорок футов по залу греческой скульптуры в направлении к залу Роберта и Рене Белферов. Он казался потерянным. Но не как заблудившийся турист. По-другому.

Особенно когда он заплакал.

Нет, он не разразился громкими рыданиями. В этом случае кто-нибудь из служащих в синей форме подошел бы к нему, чтобы успокоить и помочь, и наверняка заподозрил бы неладное. Молодой человек миновал зал с фрагментами спальной комнаты римской виллы из Боскореала, с фресками на стенах и мозаичным полом. Там его увидела миссис Маргарет Холланд, школьная учительница из Скарсдейла, которая находилась в музее на экскурсии вместе со своей группой. Она заметила, что человек выглядел как школьник, накурившийся в туалете какой-то дряни.

И она благоразумно отошла от него подальше.

Поравнявшись с римским мраморным саркофагом, стоявшим справа от входа, странный посетитель провел пальцем по рисунку на терракотовой поверхности: черные фигурки умирающих людей. Мужчина шел по комнате и рассеянно трогал предметы, пока не добрался до центра зала. Вокруг высились мраморные статуи богов и царей, но его внимание привлекла центральная скульптура – «Раненый воин». Это было изображение Протесилая, который считался первым греком, погибшим в битве за Трою. Но скульптура изображала его сражающимся: воитель вздымал над головой дротик, готовясь нанести смертельный удар.

Лорен Берген, двадцатилетняя студентка отделения истории искусств Нью-Йоркского университета, рассказала потом, что она делала наброски «Раненого воина», когда рядом появился незнакомец и заговорил со статуей. Девушка удивилась и спросила, знает ли он эту скульптуру. Тот ответил, что скульптуру видит в первый раз, зато знает этого человека. Лорен Берген поспешила покинуть выставочный зал.

Мужчина хотел последовать за ней, но остановился, заметив проход в следующий выставочный зал, древнегреческий. Там были собраны исторические экспонаты от Троянской войны до первых Олимпийских игр – видимо, к летним играм этого года. Керамика, копья, горшки, кубки, монеты. Но чужака более всего заинтересовали мечи.

Мечи и черепа.

Лорен Берген пожалела, что заговорила с незнакомцем. Может быть, промолчи она в тот момент, не произошло бы того, что случилось после.

В десять часов двадцать три минуты странный мужчина снял с выставочного стенда короткий бронзовый меч, который три тысячи лет пролежал в земле, и отрубил руку Ричарду Скотту – единственному посетителю в этом зале. Через мгновение он с легкостью расправился со служителем из этого зала и вторым, из соседнего, который прибежал на подмогу. Как ни странно, но лезвие древнего меча оказалось острым и прочным. Было много крови.

Взмахнув бронзовым клинком над головой, кошмарный посетитель разнес вдребезги витрину номер сорок три, в которой лежали шлем и треснувший череп.

Не обращая внимания на осколки стекла, впившиеся в руку, он достал из ящика оба предмета. А потом его ярость словно выдохлась, он выпрямился, тяжело дыша. На видеозаписи отчетливо заметно, как лицо молодого человека, разглядывавшего череп, приобрело растерянное выражение. И он рухнул на пол.

Несколько минут этот странный человек лежал неподвижно, бормоча что-то на непонятном языке.

Затем он прижал череп к груди. И заплакал.

Норт

Жаркое и душное августовское утро превратило Нью-Йорк в раскаленную печь. Воздух обжигал и давил, вонь выхлопных газов и запах бензина текли вдоль Пятой авеню, как реки пота.

Норт припарковал машину за тремя глянцево блестевшими автобусами скарсдейлской школы и принял рапорт Брудера. Разложив на капоте своей синей «импалы» бело-голубой план музея, он отметил расположение преступника.

– Когда прибудут ребята из ОЧС? – спросил Норт.

Отряд чрезвычайной службы был тактическим подразделением нью-йоркской полиции. Специалисты по ведению переговоров и парни из SWAT[1], которых специально готовили для обезвреживания особо опасных вооруженных преступников. Норт был детективом четвертого округа полиции города Нью-Йорка и сам не работал с заложниками.

На потных впалых щеках патрульного Дона Брудера заиграли желваки, когда он оглянулся на центральный вход музея Метрополитен, на ступенях которого бушевала толпа. Полиция оттеснила любопытствующую публику от дверей. Среди зевак преобладали туристы, продавцы хот-догов и разносчики газет. И хотя вдалеке слышались завывания сирен патрульных машин, которые пытались прорваться по запруженной в этот час Восемьдесят шестой улице, до Норта сюда успели подъехать только две машины.

Было десять часов сорок одна минута.

– Это твое дело,– ответил Брудер.

– Ты первый прибыл на место преступления. Ты позвонил ОЧС или нет? – раздраженно спросил Норт, резко открывая багажник машины.

– Центральная тебе ничего не сообщила?

– О чем ты? – Норт достал тяжелую кобуру и пристегнул ее поверх мокрой от пота футболки.

– О господи,– поежился Брудер.– Это тебе придется звонить ОЧС.

– Почему?

– Да потому, что этот кретин назвал твое имя.

Норт захлопнул крышку багажника. Холодный пот выступил у него на лбу. Детектив покачал головой, чувствуя, какая липкая и грязная от жары и пыли у него шея.

– Назвал мое имя?

– Да. Детектив Джеймс Норт. Только это он и твердит. Вспомни, кому ты успел наступить на мозоль?

Норт начал понимать, что происходит.

– Я же коп,– сказал он.– Слушай, звони в центральную и пни их под зад, чтобы прислали больше людей для оцепления. Вы уже очистили помещения внутри?

Брудер кивнул в сторону толпы, продиравшейся из дверей музея наружу.

– Шутишь? Там больше трех тысяч человек и маленький ребенок, которого этот козел захватил. Чтобы очистить здание, нужно по меньшей мере полчаса.

Норт увидел, как санитары единственной машины скорой помощи, пробившейся через пробки, помогают двум раненым служителям музея. Один прижимал к лицу окровавленную одежду, второй держал на весу обмотанную футболкой руку. «Если он хоть пальцем коснулся ребенка…» Норт потянулся за оружием, чтобы проверить его, и заметил, как помрачнело лицо Дона Брудера.

– Не хотел бы я быть на твоем месте.

– Поверь, всегда хочется оказаться от такого подальше.

– Центр отдал приказ: никакой стрельбы в музее.

Норт удивленно замер:

– Как это?

– Кое-кто звякнул мэру и сообщил, что предоставил трех-тысячелетние экспонаты для выставки. После чего диспетчеру было сказано, что эти экспонаты ценнее всех посетителей, вместе взятых.

Норт промолчал. Он достал из кобуры «Глок-21» сорок пятого калибра. Восемь пуль, пустотелые. Все копы знали, что обычная пуля пронзает человека насквозь. Но пустотелая пуля взрывается в теле, раскрываясь, словно свинцовый цветок. Ее попадание смертельно. И никакого риска пристрелить несчастливца, случайно оказавшегося позади мишени. Пистолет лег обратно в кобуру.

– Я ничего не видел.

Норту было все равно.

– Можешь еще что-то добавить?

– Да,– кивнул молодой патрульный, шагая за детективом вверх по ступеням помпезного старинного здания.– Мы нашли мать того ребенка.

– Мэттью Хеннесси,– повторяла она снова и снова.– Мэттью Хеннесси.

Но это имя ничего не говорило Норту, оно влилось в круговорот других имен, теснящихся в его голове. Амос Аррелиано, Луис Розарио. Луиса он засадил за вооруженный грабеж. Может, он уже вышел? Еще Майкл Френсис Даффи, на нем двойное убийство. Он точно еще сидит. А Денни? Эта женщина вполне может быть женой Денникола Мартинеса. Норт прищучил Денни на крупной краже.

Это самая неприятная сторона работы детектива – тобой затыкают дырки при каждом удобном случае. И с парнем из музея может быть связано что угодно, прошедшее через руки Норта,– от рэкета до неправильного перехода улицы.

– Вы слушаете меня? – в отчаянии спросила женщина.– Вы слышали, что я сказала?

– Да,– соврал Норт.

– У него астма,– заплакала несчастная мать, размазывая по щекам слезы дрожащими руками. Тушь потекла. За пять долларов не купишь водостойкую косметику. Она судорожно пригладила платье – старое, но очень опрятное. Эта женщина умела беречь каждый цент.

Рядом стоял второй ребенок: маленькая девочка в бледно-желтом платье из хлопка. Отца не было видно.

– Миссис Хеннесси,– мягко произнес Норт.– Он хороший мальчик?

Женщина не слушала. Она плакала.

– Миссис Хеннесси, как зовут вашего сына?

– Я же сказала: Мэттью. Его зовут Мэттью.

«Господи, Норт, соберись!»

– Сколько ему лет?

– Одиннадцать,– ответила она, окидывая комнату блуждающим взглядом.

Норт решил отвлечь ее, переключив внимание на себя. Он коснулся ее руки.

– Миссис Хеннесси, послушайте меня. Хорошо? Посмотрите… посмотрите на меня.

Когда она подняла глаза, Норт придал лицу выражение сочувствия.

– Мы обязательно спасем вашего сына. Но мне нужна ваша помощь.

Она кивком показала, что понимает.

– Вы сказали, что у него астма. Он принимает лекарства?

– Ингалятор. У него есть пластиковый ингалятор.

– От чего случается приступ? От испуга?

– Нет, это просто болезнь.

«Ну, хоть что-то».

– Ингалятор при нем?

Этот простой вопрос поставил мать в тупик. Она снова задрожала, не в силах отыскать правильный ответ. Вцепилась пальцами в белокурые волосы, зачесанные назад и прихваченные лентой. Едва ли миссис Хеннесси была намного старше Норта. Тридцать с хвостиком, не больше, хотя на ее носу уже отчетливо проступила сеточка кровеносных сосудов.

– Он положил его в мамину сумку,– заявила дочка.– Он терпеть не может носить его с собой. Говорит, что выглядит как болван.

Норт снова повернулся к матери.

– Он у вас?

Женщина порылась в пухлой сумочке и извлекла оттуда маленькое устройство из голубого пластика. Она протянула ингалятор Норту. На боку ампулы, вставленной в прибор, была надпись: «Альбутерол».

Норт сразу узнал препарат. Его сестра вводила альбутерол своему ребенку. Но эта ампула была пуста, причем срок годности лекарства давно прошел. Норт не сдержал улыбки, понадеявшись, что она будет выглядеть как ободряющая. Маленький Мэтти не страдал астмой. Он обманывал свою мать, а почему – только ему одному было известно.

– Я сделаю все, чтобы передать это вашему сыну.

Разбухшие, жирно поблескивающие тучи были беременны дождем, но детектив Норт не верил им. Он продолжал усиленно потеть.

Жара странным образом воздействует на человека. Он становится раздражительным сверх меры, взрывается по самому незначительному поводу. Жара влияет на способность логически мыслить.

Поднимаясь по ступеням музея против течения испуганной, спешащей выбраться на улицу толпы, Норт взвешивал две возможности: можно оставить кондиционеры работать – глядишь, остудят горячую голову бандита; а можно выключить их – пусть жара сделает свое дело. Обезумевший от духоты и зноя, преступник станет неосторожным, но в то же время и опасно непредсказуемым.

Как утихомирить загнанную в угол крысу?

– Что он сейчас делает? – спросил Норт у полицейских, притаившихся за одним из автоматов для продажи билетов.

– Точит меч.

– О господи!

Норт выглянул за угол, стараясь рассмотреть, что происходит в зале, но ничего особенно не разглядел. Зато он ясно слышал странный звук – словно кто-то медленно, очень медленно водил камнем вдоль лезвия древнего меча.

– Где он?

Коп показал на боковую галерею.

– Он ходит туда-сюда. Там есть второй выход.

Норт сверился с планом музея. И непроизвольно заскрипел зубами. Слишком мало полицейских, слишком много посетителей. Он раздраженно отбросил план в сторону.

– Бесполезно!

В другом конце зала Белферов одинокий полицейский направлял испуганную публику из кафе и от Американской выставки к выходу на Восемьдесят первую улицу. Он стоял, прикрывая собственной спиной зал с преступником. Что ему еще оставалось делать? Здесь не было запирающихся внутренних дверей или перегородок, которые в других зданиях всегда возникали, как по волшебству. Музей гордился тем, что вход в него открыт каждому.

Стоит негодяю решить пойти поразмяться – пиши пропало. Его уже не удержать.

Преступник продолжал точить оружие. Из боковой галереи едва ощутимо тянуло запахом металла.

– Давно он этим занимается?

– Минут десять. Музейные работники говорят, что это подлинный меч из Трои.

– Это где-то в северных штатах? – не понял Норт.

– В Древней Греции.

«А-а!»

– Наверное, он стоит кучу денег.

– Уже нет,– ответил Брудер, который подошел сзади. Норт прикинул на глаз расстояние между дверьми.

– Он подходил к ребенку?

– Думаю, он даже не догадывается о том, что там ребенок.

Норт считал иначе.

– Будь спокоен, он в курсе.

Брудеру не сиделось на месте. Пальцы, сжимавшие рацию, побелели от напряжения.

– Так что с ОЧС? Позвонить им?

Норт призадумался. Если ситуация выйдет из-под контроля, ответственность ляжет на Отряд чрезвычайной службы. Но пока все шло нормально. В Нью-Йорке каждый год происходит около ста подобных инцидентов. И специалистам по переговорам в девяноста случаях из ста удавалось уговорить отчаявшихся, сумасшедших и самоубийц отказаться от своих губительных планов. Неспроста форму переговорщиков украшает надпись: «Поговори со мной».

– Звони в участок,– приказал Норт.

Но не успел он договорить, как события понеслись вскачь. Напирающая толпа посетителей в дальнем конце зала обтекла одинокую фигуру полицейского и ринулась прямо к боковой галерее, видимо, в поисках выхода.

Норт бросился им навстречу.

– Назад! – закричал он.– Назад!

Через миг он был в центре зала. Толпа заколебалась в замешательстве, пошла волнами в разные стороны. Норт замахал руками, пытаясь отогнать их обратно.

Брудер и его помощник, выбравшись из-за кассовых автоматов, направляли мечущихся посетителей на выход, подальше от опасной галереи.

– Не сюда! – умолял Норт.

А потом какая-то девица увидела преступника в нескольких футах от входа в выставочный зал и завизжала что есть мочи.

Ростом он был около пяти футов десяти дюймов, весом – примерно сто сорок фунтов. Светлые волосы коротко подстрижены. Он стоял спиной к зрителям; но первое, что бросалось в глаза,– ярко-красные пятна крови у него на руках.

Посетители шарахнулись обратно, откуда вышли, но в этот миг преступник повернулся и посмотрел на Норта.

Он казался моложе детектива на пару лет; на вид ему было двадцать пять – двадцать шесть. Норт держал себя в форме, но этот парень выглядел настоящим атлетом. И наверняка был быстрым и ловким.

Норт поразился собственной тупости. А если слухи не врут и семь лет – это предельный срок жизни нью-йоркского полицейского?

Он судорожно стиснул в пальцах голубенький ингалятор и заставил себя шагнуть вперед. Еще пара шагов, и детектив остановился в дверном проеме.

Этого человека Норт никогда прежде не видел.

Ген

Леденящий душу скрежет камня о древний металл продолжал эхом гулять по залу, отражаясь от музейных стен. Теперь Норт различал еще один звук: тяжелое, затрудненное дыхание, которое с легким свистом вырывалось из горла преступника.

Он тоже астматик? Или страдает каким-то другим недугом? Может, это признак пневмонии? Какой-нибудь бронхиальной инфекции? Или этот человек с мечом просто находится на пределе самообладания?

Рядом с большой мраморной статуей давно забытого греческого бога стоял Мэттью Хеннесси. Перепуганный мальчик плакал, а на полу под ним растеклась лужица. Синие потеки пятнали штанины джинсов. Лужа была бы больше, если бы в мочевом пузыре еще что-то осталось.

Норт находился слишком далеко, чтобы подхватить ребенка и убежать. Бандит успел бы заслонить дорогу раньше, чем он дотянулся бы до мальчишки. Мэттью попытался встретиться глазами с Нортом, ища утешения, но детектив не мог ободрить его даже взглядом. Нужно было любым способом отвлечь внимание преступника от мальчика.

Мужчина сделал пару шагов, чтобы получше разглядеть, что творится в зале. Там Брудер направлял обезумевших посетителей к выходу. Все это время преступник продолжал точить меч. Норт пригляделся к его неверной, спотыкающейся походке. Может, он под наркотиками? ЛСД? Крэк? Что-то новенькое? Он явно мог себе это позволить. Одежда его была дорогая: дизайнерские брюки, теннисные туфли за две тысячи долларов. Ногти аккуратно подстрижены, даже с маникюром. Он не просто успевает в жизни – он преуспевает.

Что же привело его сюда – в комнату, где мраморный пол был усеян обломками витрины и осколками человеческих костей, скрепленных модельным клеем и украшенных стеклянными глазами? Может, он хотел растоптать эту голову с выпученными от ненависти искусственными зрачками?

Как много глаз! Даже Норту стало не по себе под пристальными взглядами древних богов, рядами опоясавших галерею. Они словно следили за ним. Как судьи. Может, именно это вывело чужака из себя? Может, он не выносит, когда за ним наблюдают? Норт знал людей, которые могли бы убить и за меньшее.

Надо просто сказать: «Эй, ты хотел меня видеть?» Нет. Получится, я открою свои карты.

Норт поднял голубой ингалятор, потряс его посильнее, чтобы внутри загремел маленький шарик, и сделал вид, что вдохнул порцию альбутерола.

– Волнуюсь,– пояснил Норт.

Молчание. Если преступник услышал его, он никак этого не показывал. Размеренно, как шеф-повар, он продолжал точить свой тесак.

Норту пришлось взять инициативу на себя. Завладеть вниманием этого человека. Сделать что-то неожиданное, но опасное, что поможет взять контроль над ситуацией.

Он заметил на полу тяжелый коричневый пиджак из натуральной кожи, видимо брошенный кем-то из убегающих посетителей. Помедлив мгновение, Норт наклонился за пиджаком.

– Эй, это твое? – спросил он.

Едва ли эта вещь принадлежала преступнику, важно было начать разговор. Детектив осторожно поднял пиджак, не сводя глаз с опасного незнакомца.

– Вот, можешь взять,– миролюбиво предложил он.

И снова никакого ответа, только скрежет камня о холодный металл.

Пиджак был дорогой и слишком теплый для такого солнечного дня, как этот. Наверняка его надели по привычке. Норт на всякий случай проверил – карманы были пусты.

Он снова заговорил. Осталось бросить последнюю карту.

– Меня зовут Джеймс. Джеймс Норт.

Незнакомец тотчас прекратил точить меч. Его грудь содрогнулась в тщетном усилии сделать вздох. Обдумывает, что сказать? Кто знает. Норт услышал, как мужчина что-то пробормотал себе под нос, но языка не узнал. Похоже, что-то средиземноморское, а может, Норт ошибся.

«Что дальше?»

– Хочешь, я положу его рядом с тобой?

Незнакомец поднял одурманенный взгляд и уставился на Норта.

«Хорошо, все идет хорошо. Смотри на меня…»

Странно, но во взгляде преступника сквозило непонятное узнавание, и это обеспокоило Норта. Под уголком правого глаза незнакомца темнела круглая родинка. Детектив не стал играть в гляделки: отвел глаза, затем снова посмотрел, не пытаясь взять верх в этом поединке взглядов. Он старался, чтобы его голос звучал легко и покладисто.

– Можешь звать меня Джимом,– произнес Норт и протянул преступнику пиджак, не обращая внимания на угрожающе подрагивающий меч в его правой руке.– А тебя?

Мужчина долго и тяжело молчал. Может, он вообще с трудом соображал? А потом он промолвил неожиданно мягким голосом:

– Я – проклятие Сатаны.

Норт даже не стал раздумывать, что могут значить эти слова. Выразился человек образно или сам верит в то, что сказал?

«Не надо думать. Потом».

– Но это же не твое имя, правда? – спокойно спросил Норт.

Незнакомец взвесил про себя это замечание.

– Ген… Они называют меня Ген.

Кто бы ни были эти «они», Норт не сомневался, что далеко не все называют его так. Детектив придал лицу еще более беспечное выражение.

– Эй, Ген, не хочешь обратно свой пиджак?

Ген усмехнулся. Улыбка вышла глуповатой и рассеянной, как у полоумного.

– Это не мое,– скромно ответил он.– Тебе нравится мой меч?

Норт похолодел, только сейчас заметив кровь на лезвии и на водолазке преступника.

«Отвечай осторожно. Не упоминай ничего о реальной ситуации ».

Таковы правила. Нужно завоевать доверие этого парня. Заставить его расслабиться. Но ни слова о том, что на самом деле тут происходит.

– Дорогущий пиджак.– «Не позволяй ему отвлечься».– У меня такой был, а я оставил его в метро. Пришлось выложить триста баксов за новый. Не знаю, как для тебя, а для меня триста баксов на дороге не валяются.

Гену было наплевать. Он потрогал пальцем свежезаточенное лезвие древнего меча. Кончик лезвия был сломан. Большая часть клинка отливала зеленой патиной. Оружие выглядело ужасно хрупким. Оно должно было разлететься вдребезги от первого же удара, но, казалось, неистовая ярость его хозяина передалась мечу и не давала ему сломаться.

Пальцы Гена мягко обрисовали клеймо на клинке – рогатую голову быка.

– Я не видел его уже много лет.

Норт ухватился за возможность перевести разговор в более дружественное русло.

– Ты часто приходишь в музей?

Он снова пососал пустой ингалятор. С одной стороны, это давало время на раздумье, а с другой стороны, немного отвлекало преступника от самого Норта.

Ген покачал головой.

– Нет,– с непоколебимой уверенностью ответил он.– Я здесь впервые.

Он поднял меч и взмахнул им круговым движением. Капли крови сорвались с лезвия, запятнав мраморный пол в нескольких дюймах от ног детектива.

– Ты… ты сам откуда, Ген? Мои предки из Бруклина, я там родился и вырос. А ты откуда?

Ген рубанул мечом воздух, целясь в какую-то невидимую мишень. Отразил призрачный выпад.

– И оттуда, и отсюда,– наконец ответил он. Любопытство, горящее в его глазах, было вызвано пробой оружия, а вовсе не заданным вопросом.

Ген снова нанес удар. Быстро повернулся на пятках – ловкий, точный, неотвратимый. Скорость его реакции поражала, особенно по сравнению с тем, как расслабленно он держался минуту назад.

– Я все про тебя знаю,– заявил Ген.

– Правда? – Норт оглянулся, чтобы посмотреть на Брудера.

Во рту пересохло.

«Что же они? Где ОЧС? Прибудет через пять минут».

Или через пять часов.

– И откуда… откуда же ты обо мне узнал?

– Я об этом не думал. А ты не помнишь.

– Почему ты так сказал?

– Ты должен это остановить.

– Что остановить, Ген? Ты один это делаешь. Может, ты один и можешь это остановить?

Ген перестал упражняться с оружием. Его ноздри затрепетали, глаза широко распахнулись, а голос задрожал.

– Ты не понимаешь.– Он ударил себя кулаком по лбу.– Только ты можешь с этим справиться. Помоги мне.

– Как?

Ген не ответил.

Норт увидел, что сверкающее лезвие клинка угрожающе взмыло вверх. Ген продолжил начатое движение, повернувшись на пятках. В этот миг меч был продолжением его руки, Ген весь выложился в этом рывке, позабыв, где находится, позабыв обо всем на свете. И он оказался в зоне досягаемости Норта.

На миг он потерял детектива из виду, а потому не заметил брошенного пиджака.

Норт мгновенно накрыл тяжелым кожаным пиджаком голову преступника, не упуская из виду, что молодой человек невероятно быстр и силен. Локоть Гена врезался ему в живот, как стальная балка, но сила инерции была на стороне полицейского: от толчка преступник ухнул навзничь на обломки музейной витрины.

В тот же миг Нортон переключился на Мэттью Хеннесси. Но мальчишка так растерялся, что отпрянул назад,– видимо, испугался. Норт настиг его в два прыжка, ухватил за шиворот рубашки и за ремень джинсов и изо всех сил швырнул ошарашенного ребенка через весь зал – к Дону Брудеру.

Тяжело шлепнувшись на пол, Мэттью заверещал и заскользил по мрамору прямо в объятия полицейского.

Больше ничего Норт не успел сделать, потому что Ген вскочил на ноги, сбросив с головы пиджак. Он ударил детектива мечом плашмя по спине. Удар был так силен, что Норт кулем свалился на пол, хватая ртом воздух. Он машинально сжал в руке совершенно бесполезный ингалятор.

Здравый смысл проявил только один участник происходящего: в дверях, выходящих на Восемьдесят первую улицу, вырос полицейский.

– Стоять! – крикнул он, наводя пистолет на преступника, который не подозревал, что копам дан приказ не открывать огонь в здании музея.

Норт заворочался на полу, пытаясь добраться до кобуры. Заученные фразы вертелись у него в голове, но сдавленные легкие не позволили зачитать преступнику его права. Стиснув зубы, Норт наконец выхватил пистолет, повернулся и увидел, что Ген исчез.

Норт бросил взгляд на полицейского и сразу понял, в какую сторону побежал преступник. Коп смотрел в дальний конец выставочной галереи, которая вела в глубину здания и скрывалась в полутьме. Детектив вскочил и махнул Брудеру рукой, указывая на выход.

– Отведите ребенка к врачу!

Брудер послушался. Второй коп ринулся мимо стендов культуры Африки, Америки и Океании – туда, куда убежал Ген. Норт кинулся следом.

Он пристально вглядывался в каждую тень, каждый закоулок. Его верный «глок» вскидывался на каждый звук или подозрительный объект. Левой рукой Норт придерживал кисть правой, в которой сжимал пистолет. Под ногами хрустели осколки стекла.

«Откуда этот запах?»

По галерее разливался сильный, заглушающий все остальные запахи аромат.

«Цветы?»

Духи. На полу блестела лужица, в которой плавали стеклянные глаза муляжа,– эдакий дьявольский суп.

Норт прибавил шагу. Затылок постоянно покалывали изучающие взгляды древних богов. Наконец детектив выбрался в зал, уставленный антикварной французской мебелью. Бювары, письменные столы, комоды и доспехи времен Меровингов. Гена не было.

«Куда он делся?»

Не заблудиться в коридорах музея – непростая задача. Главный выход из длинного, просторного зала европейской скульптуры был закрыт. Норт попытался вспомнить план этой части здания. Он продолжал бежать вперед, отыскивая ближайший коридор, ведущий наружу.

В конце зала европейского искусства находилось кафе и дальше – запертая вращающаяся дверь на улицу, в парк. Слева – выставка современного искусства, лестница… и запасной выход.

Норт пробежал мимо стендов с гобеленами, фарфором и изумительными стенными панелями с инкрустацией и выскочил в пустой коридор, выкрашенный желтой краской. Там стоял только стол с сувенирами, заваленный путеводителями и стопками футболок.

Налево по коридору темнели деревянные африканские маски. Прямо перед детективом открывался зал с невразумительными полотнами Джексона Поллока. Вокруг тишина – и никаких следов преступника.

Норт двинулся к аварийному выходу, вглядываясь в каждую тень, прислушиваясь к малейшему шороху. Ничего, даже звука чужих шагов.

«Убежал или где-то прячется?»

Дверь на лестницу слабо качнулась: там кто-то был. Норт подкрался поближе и уловил тихий скрежет металла о металл. Звук доносился снаружи.

«За дверью? Или вверху, на ступенях?»

Он поднял «глок» и толкнул дверь.

Стандартный полуавтоматический пистолет был нацелен ему прямо между глаз.

Норт опустил оружие, едва не задохнувшись от невольного облегчения и запоздалого ужаса. Перед ним стоял патрульный с Восемьдесят первой улицы, сжимавший рукой свое горло. Между скрюченных пальцев струилась ярко-алая кровь.

Коп опустил пистолет и обессиленно привалился к тяжелым створкам двери. Норт подхватил его, чтобы тот не упал, и щелкнул переключателем рации.

– Машину сюда! Немедленно! Ранен полицейский!

Он выкрикнул координаты медикам, и его резкий голос спугнул кого-то в дальнем конце коридора, возле кафе. Стулья и столики полетели в разные стороны. Ген!

У Норта оставалось в запасе несколько мгновений.

Дрожа от досады, он бросился к сувенирному столу, схватил футболку и сунул скомканную ткань под окровавленные пальцы патрульного, зажимая рану на горле. Но кровь не остановилась. Неужели повреждена артерия? Норт понятия не имел, как остановить такое кровотечение.

– Все будет хорошо,– сказал он.

Но, к своему стыду, он не был уверен, что это правда.

Мгновения тянулись как часы, в дальнем конце коридора слышался хруст стекла. Норт вытянул шею, прислушиваясь.

«Но почему он побежал к кафе? Почему не выскочил через эту дверь?»

Детектив толкнул входную дверь. Она не поддалась – замок. Этот выход на ремонте. Гену пришлось повернуть обратно, когда он встретился с полицейским.

Отчаяние охватило Норта.

«Я мог бы его догнать!»

Но нельзя оставить раненого. О нем нужно позаботиться.

«Ведь он так близко! Где же медики?»

Может, стоит привязать футболку к ране шнурками?

«Не дури! Так ты его задушишь!»

Норт потянулся окровавленной рукой к заднему карману, выудил собственный «некстел» и переключил его с мобильной связи на радиоволну.

– Брудер! Где вы?

Молчание, никто не спешил отзываться. И тишина, порожденная отчаянием и страданиями умирающего, окутала обоих полицейских теплым непроницаемым покрывалом.

Норт изо всех сил зажимал вскрытое горло патрульного, чувствуя, как слабеют пальцы раненого. Кровь просачивалась сквозь ткань, текла по рукам и расплывалась глянцевой блестящей лужицей на полу.

Он усилил нажим, вталкивая ткань футболки поглубже в рану, изо всех сил стараясь побороть наступающее чувство безысходности.

Боже, он даже не знает, как зовут этого парня!

По коридору дробью ударили быстрые шаги санитаров. К детективу подскочил Брудер.

– Норт! Куда он побежал?

Быстрым, точным движением санитар оторвал красные пальцы Норта от раны на горле пострадавшего.

Детектив вытер мокрые руки о черные штанины своей формы. Провел грязной ладонью по вспотевшему лицу, даже не пытаясь скрыть растерянности.

– Норт?

Но детектив, не проронив ни слова, сорвался с места и бросился по коридору в сторону кафе. Брудеру ничего не оставалось, как пуститься следом.

Застекленная веранда отделяла кафе от парка, раскинувшегося снаружи. Треугольные окна открывали вид на шпиль Клеопатры, вздымающийся над темными кронами деревьев у края Черепахового пруда.

Столики, стулья и тяжелая деревянная стойка – все было опрокинуто и лежало на дорожке, которая вела через кафе прямиком к большому бронзовому лучнику с широко расставленными ногами.

Норт ловко проскользнул через разгромленное кафе, держась настороженно на случай засады. Но каким-то шестым чувством он знал, что Гена тут нет. Знал еще до того, как увидел большую дыру в одном из окон веранды. Гену удалось легко высадить толстое стекло.

Норт перешел на бег.

– Передайте всем постам: он в парке!

Брудер подчинился, замедлив шаг, а Норт выпрыгнул через выбитое окно на траву.

Еще одна жертва лежала, распластавшись на черном асфальте Ист-драйв. Ничком. Высокие кожаные сапоги и желтый треугольный значок на рукаве указывали, что это патрульный из подразделения конной полиции.

«Только бы у него не было лошади!»

Норт бросился к пострадавшему, но Брудер, неуклюже выбирающийся из проема окна, крикнул:

– Не останавливайся! Я этим займусь! Я займусь!

Но куда бежать? – вот вопрос. Отделение полиции Центрального парка находилось в нескольких кварталах слева.

«Не туда».

Справа – «Алиса в Стране чудес». У Гена не было выбора: он бежал прямо через парк.

Норт перепрыгнул через ограждение и ринулся туда, откуда долетали хлопки и стук ракеток и мячей – на большой поляне играли в теннис.

Он пулей пронесся через рощицу, на ходу засовывая пистолет в кобуру. Здесь слишком много отдыхающих. Нельзя рисковать их жизнями.

В дальнем конце аллеи Норт уловил легкий запах лошадиного пота. Двинувшись на этот ориентир, он скоро услышал бормотание: обычный ласковый разговор всадника с лошадью.

Ген стоял в тени высокого каменного шпиля, держа под уздцы красивого каурого жеребца. Он гладил бархатистую морду животного и что-то втолковывал ему, успокаивая.

Его определенно удивили поводья, зато не смутили стремена, которые он уже успел зачем-то связать под брюхом коня.

Норт не успел ничего предпринять прежде, чем конь почуял чужака. Уши животного дрогнули и повернулись назад, на звук тяжелых шагов спешащего полицейского. Другого сигнала опасности Гену не требовалось.

Преступник подхватил с земли черную сумку, похожую на те, что носят почтальоны. Норт мог поклясться, что никакой сумки раньше у Гена не было. Значит, он оставил ее здесь… то есть он собирался возвращаться этим путем. «Он все продумал заранее! У него был план! » Норт бросился вперед.

Ген действовал быстро, но без суеты. Он вскочил в седло и, дернув поводья, развернул коня навстречу полицейскому. Поднял меч.

И пошел в атаку.

10-88

Загрохотали копыта – и расстояние между противниками резко сократилось.

Как только лошадь приблизилась, Норт бросился под защиту деревьев. Древний клинок полоснул воздух в каком-то дюйме от его головы. Холодный ветер обжег шею Норта, словно намек на то, что могло произойти.

Пока Ген не успел повернуть коня, Норт метнулся к другому дереву. Но преступник не гнался за ним – он направился прочь, в западную часть парка. Сунув меч в сумку, он пустил коня вскачь, подгоняя его пятками.

Норт побежал следом, прекрасно понимая, что ему никак не угнаться за скачущей во весь опор лошадью.

Он вылетел на открытое пространство, жаркие солнечные лучи тут же выжгли весь воздух в легких. Потоки соленого пота залили лицо, ослепили.

Грудь разрывалась, стиснутая плотной форменной тканью, но Норт не хотел отступать. Он включил рацию и, едва ворочая языком, прокричал:

– Десять-восемь-восемь! Преступник… следует на запад… Театр «Делакорт»!

– Повторите!

«Нет, я не могу повторить!»

Он пробежал мимо парочки туристов и, громко топоча, понесся по асфальтовой дорожке к деревянному зданию, построенному в виде подковы. Вся трава вокруг здания была вытоптана. Норт бывал в этом месте бессчетное количество раз. Это был перекресток на дне небольшой лощинки, дорожка для прогулок верхом.

Впереди конь преступника недовольно взмахнул хвостом, когда всадник умело и легко заставил его перейти в галоп. Группка неспешно гуляющих посетителей парка рассыпалась в стороны, пропуская лошадь. Некоторые возмущенно махали вслед руками, пока всадник и животное не скрылись за вершиной холма.

К тому времени, как Норт поднялся на край лощины, жара его едва не доконала. Он резко остановился, схватившись за бок: острая боль сжала внутренности и сдавила горло. Детектив сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в ногах, и посмотрел вниз, на перекресток дорожек для верховой езды. Глаза застилала красная пелена.

Норт заставил себя сдвинуться с места, невзирая на сильную боль. Теперь он делал вдох каждый раз, когда его левая нога касалась земли, чтобы уменьшить давление на правый бок и не сжимать печень диафрагмой.

«Куда теперь?»

Дорожки для верховой езды были проложены по мягкой, упругой земле. Следы лошадиных копыт виднелись повсюду. Куда поскакал преступник – непонятно. Плохо.

В густой тени деревьев, по направлению от центра, рысили два пятнистых пони. Навстречу шагала целая толпа народа – люди стекались в парк, чтобы отдохнуть во время обеденного перерыва.

Норт услышал со стороны дороги радостное ржание и поспешил туда, к парковой ограде.

Ген был там, его конь пытался преодолеть дорогу, запруженную машинами в обычной обеденной пробке. На мгновение Норту пришла мысль, что Ген намеренно дает себя поймать. Он уже мог бы ускакать очень далеко.

Стройный юноша в черных коротких шортах и желтой футболке, наверняка курьер, перекинул ногу через раму велосипеда, когда к нему подлетел Норт и показал жетон.

– Сэр, мне срочно нужен ваш велосипед.

Юноша замялся, но, увидев сумятицу, которая сопровождала продвижение Гена, все понял. Он быстро передал велосипед Норту, и тот продолжил преследование.

Уже много лет Норт не садился на велосипед. К тому же эта модель имела больше ручек переключения скоростей, чем он помнил. Детектив пронесся между бамперами машин, едва избежав столкновения, когда движение восстановилось и автомобили внезапно двинулись с места. Желтое такси сердито просигналило велосипедисту, из-за которого пришлось притормозить, а соседняя машина успела ловко пристроиться впереди.

Норт особо не глядел по сторонам, он выискивал просвет между машинами и жал на педали.

«Сюда!»

Он ринулся вперед, уворачиваясь от грузовика, и рухнул прямо на капот серебристого новенького седана «крайслер-себринг».

Обернувшись, Норт сердито взглянул сквозь ветровое стекло на водителя. За рулем сидела испуганная женщина с длинными золотистыми волосами, в модных солнцезащитных очках. Оставив попытку свернуть на Восемьдесят первую улицу, женщина смотрела на Норта.

Детектив спрыгнул с капота машины и устало поднял велосипед.

«Где же лошадь?»

Приподнявшись на педалях, полицейский завертел головой во все стороны.

«Там!»

Для чего Ген пробирается именно в ту часть города? Куда он скачет? Может, он живет в Вест-сайде? Может, он доктор или адвокат? Или кто-то в этом роде?

«Куда он двинется теперь?»

Ген тряхнул поводьями, направляя коня к югу, на авеню Колумба.

«На юг? Что ему нужно на юге города?»

Адская Кухня

На туристических картах этот район назывался Клинтоном, но обитатели прекрасно знали, что сердце его – Адская Кухня.

Норт изо всех сил крутил педали. Раскаленный, удушающий воздух обжигал кожу. Но как Норт ни старался, пролетая квартал за кварталом, расстояние между ним и преступником не сокращалось. Ген скакал очень быстро. Машин на улице было слишком много. Детективу уже казалось, что он всю свою жизнь гонится за этим человеком.

Ген обернулся через плечо, будто знал, что Норт не отстает, и ударил лошадь пятками.

Улицы дышали покоем, воспетым писателями и художниками прежнего Ист-Виллиджа. Но Норт, как любой коп, знал: стоит поскрести блестящую поверхность, как проявится черная сердцевина. В первозданном виде. Между красивыми домами – подкрашенными и подновленными скотобойнями и мыловарнями семнадцатого столетия – ютились крохотные продуктовые лавки и ресторанчики. Это была пороховая бочка, в которой смешались амбиции белых и нищета цветных.

И, судя по всему, Ген отлично знал этот район. Его конь прыжком влетел в боковой проулок, снеся перегородку небольшой парковочной площадки.

Норт пролетел через маленькую калитку в ограде и понесся по переулку. Он выкатил на следующую улицу, известную тем, что сюда когда-то перекочевал центр порноиндустрии.

Если и есть в этом городе место, представляющее истинную его суть, так это Адская Кухня. Его попытались приукрасить, сделать похожим на мультфильмы Диснея. Да, потрудились на славу. Но как бы ни пыталось чудовище рядиться в дешевый костюм Микки-Мауса, фальшивая улыбка изобличала его сущность. Под карнавальным костюмом скрывался тот же самый демон. Он точил когти и ждал своего часа. А может, создавал свой портрет. Например, Гена.

По тротуару бродили мрачные личности, а с другого конца улицы доносились вопли и шум – жители района спешили убраться подальше от безумца верхом на взбесившейся лошади.

В нескольких кварталах отсюда находился Линкольнский туннель, ведущий в сторону Нью-Джерси. Если Ген решил выбраться из города, то наверняка направлялся прямо туда. В Манхэттене всадник сразу привлекает внимание. Но, с другой стороны, он легко мог выбрать любой другой маршрут. Может, Ген просто не знает города?

Внезапно из-за угла вынырнули две полицейские машины, завывая сиренами и сверкая сигнальными огнями. Ген натянул поводья и поднял коня на дыбы.

Не обращая внимания на призывы патрульных остановиться, преступник развернул лошадь и, ударив ее пятками, поскакал обратно, навстречу Норту. Их взгляды встретились.

Двое мужчин неслись навстречу друг другу с противоположных концов улицы.

«Сейчас или никогда!»

Сердце Норта бешено заколотилось.

«Я его поймаю».

Детектив выбился из сил, его легкие раздувались, как кузнечные меха. Ген потянулся за своей сумкой.

«Он хочет достать меч! Ну же, вперед!»

Конь мотнул головой и запрядал ушами: животному надоело носиться по улицам галопом. Копыта поскользнулись на асфальте. Ген припал к шее коня, отведя руку с мечом назад, для удара.

Норт разогнал велосипед посильнее, а потом прыгнул прямо на всадника. Сплетясь в один клубок, противники не удержались на спине животного и тяжело рухнули на землю.

Конь понесся дальше по улице, а рядом затормозили две патрульные машины.

Норт нанес удар первым. Так сильно сжав кулак, что онемели пальцы, он ударил Гена в лицо. Раздался громкий хруст костей.

Рука Гена, в которой он держал бронзовый меч, бессильно обмякла. Норт тут же воспользовался этим и принялся колотить кулаком по запястью врага, пока тот не выронил оружие.

Норт отбросил меч ударом ноги. Древний клинок зазвенел по асфальту, а Норт потянулся за пистолетом. Но Ген оказался быстрее. Он выхватил из заплечной сумки какой-то металлический предмет, опасно блеснувший на солнце, и всадил его в бедро Норта.

Детектив закричал от боли и зажмурился, под веками вспыхнули белые круги.

Ген столкнул противника на землю и вскочил. К нему бросились из машин патрульные, на ходу вытаскивая пистолеты.

Норт оправился от удара и достал свой «глок». Но Ген снова опередил его. Не раздумывая, он пнул детектива по руке и выбил пистолет, а сам проскочил между машинами. Оказавшись вне досягаемости полицейских, он завертел головой, лихорадочно отыскивая путь к отступлению. И нашел: всего в нескольких ярдах от дороги виднелся пустой замусоренный проулок. Туда и метнулся преступник.

Норт поднялся и заковылял следом, стараясь не обращать внимания на острую боль в бедре.

Когда Ген уже поворачивал за угол дома, над его головой полетели каменные крошки: один из полицейских выстрелил, но промахнулся. Прохожие в панике бросились кто куда.

Норт гнался за преступником, с трудом протискиваясь сквозь обезумевшую толпу. И чем сильнее он рвался вперед, тем хуже ему становилось: перед глазами клубились черные тучи, а в ушах раскатисто зарокотал гром. Опьяненный одним желанием – догнать и схватить негодяя,– детектив не думал, что может ждать его за углом. Если Гену хочется, чтоб его настигли,– что ж, Норт с радостью окажет ему такую услугу.

Темная муть, застилавшая взор, задрожала и пришла в движение. Оглушающий кровожадный рев какофонией бился в ушах. Перед глазами метались неясные смутные образы, окончательно путая чувства и ощущения. Кровь гулко пульсировала в жилах, эхом повторяя каждый удар разрывающегося сердца.

Норт забежал за угол и увидел, что Ген безнадежно пытается вскарабкаться по груде мусорных мешков, набитых тряпками и тухлыми отбросами. Проулок заканчивался тупиком. А единственный путь к свободе преграждала гора вонючих мешков, сваленных у стены.

– Стоять!

Ген взобрался на следующий мешок. Непрочный пластик лопнул, сбрасывая незадачливого беглеца вместе с лавиной мусора прямо к ногам Норта. По мостовой покатились маленькие черные керамические пепельницы, облепленные окаменевшим пеплом. После запрета на курение в городе эта деталь интерьера превратилась в бесполезное украшение.

Норт схватил одну из пепельниц, словно метательный диск.

Ген презрительно уставился на преследователя.

– Я – проклятие Сатаны!

Чего он ждал в ответ? Да и что мог ответить Норт, если все, что он видел сейчас,– это стоящий перед ним огромный бронзовый бык. Горячее дыхание вырывалось из ноздрей, а на морде явственно проступало выражение неприкрытой ненависти?

Норт растерянно смотрел на быка и думал, что сходит с ума. Поэтому даже не тронулся с места, когда Бык угрожающе опустил рогатую голову.

– Вы имеете право хранить молчание.

Бык взрыл копытом землю.

– Вы имеете право на адвоката.

Бык шагнул навстречу.

– Стоять на месте!

Но Бык продолжал надвигаться.

Норт отступил и отвел в сторону руку с пепельницей, не вполне осознавая, что делает. Он крутнулся на пятках, как древний атлет, и метнул свое орудие в наступающего врага.

Керамическая пепельница попала Быку в лоб над правым глазом и разлетелась пыльными осколками. Потная шерсть на лбу зверя потемнела от крови, но Бык все равно ринулся в атаку, намереваясь проткнуть рогом левое плечо детектива.

Норт увернулся, и тотчас все встало на свои места. Перед ним стоял Ген, сжимая в руке острый обломок обычной швабры, похожий на боевое копье. Он коротко размахнулся и сделал обломком выпад, целясь Норту в несчастный живот, но бронежилет остановил удар.

Ген опрокинул детектива прямо в контейнер из-под мусора. Щеря зубы, он крикнул:

– Сдавайся!

Норт подхватил железную крышку от контейнера и принялся отбивать ею удары, словно щитом.

На лицо упали капли дождя – первые вестники летнего полуденного ливня. Тяжелые капли рушились на лица противников, которые кружили друг против друга, пока дождь не припустил сильнее, а потом превратился в ливень. В небе грохотали раскаты грома.

Струйки дождя, стекающие по щекам Гена, извивались и поднимались вверх, будто змеи. Они отделились от его лица и злобно зашипели на Норта.

«Что это такое?»

Такого не может быть, это галлюцинации.

Где-то неподалеку затрубил автомобильный гудок.

«Это тоже мне кажется?»

Ген склонил голову, прислушиваясь.

«Есть!»

Норт бросился вперед и схватил рукой оружие врага, которое Ген тут же отпустил. Детектива это так поразило, что он невольно отдернул руку и отшатнулся, открывая Гену путь к отступлению. Преступник подбежал к ближайшему контейнеру, вскочил на него, прыгнул на верхушку холма мусорных мешков, пару мгновений карабкался до края стены, после чего перемахнул ее и был таков.

Норт отбросил свой щит и попытался повторить прыжок Гена. Ничего не вышло. Полицейский был слишком вымотан. Он уже не мог ни сохранять баланс, ни чувствовать расстояние. Все ощущения стерлись из сознания, словно смытые накатившей на берег волной. Пошатнувшись, он опустился на кучу мусора. Из всех звуков мира остались только два – мотор подъезжающей машины по ту сторону стены и плеск черного холодного дождя.

Потом Норт услышал, как открылась дверца машины и глухой голос произнес:

– Я вам помогу. Залезайте.

Раздались шаги. Хлопнула дверца. Машина укатила. Норт все это слышал. Но было ли оно на самом деле? Он же не видел самой машины. Он вообще едва осознавал, где находится.

Норт понимал, что надо делать, но у него не осталось ни сил, ни желания. Он просто сидел в луже, пока нарастающая боль в бедре не привела его в чувство.

Преодолевая туман в голове, Норт посмотрел на тонкий серебристый предмет, засевший в его ноге.

Потянувшись к нему, детектив обнаружил, что теряет контроль над телом. Рука, которая поползла вдоль бедра, казалось, уже не принадлежала ему. Собрав остаток сил, он сумел ухватить край этой серебристой штуки и одним движением вырвать ее из истерзанной плоти.

Норт поднес к глазам странный предмет, который оказался вовсе не боевым оружием. Это была игла от большого шприца. Ген что-то вколол ему. «Что же он в меня всадил?» Четыре дюйма холодного полого металла, испачканного в крови. Зловещий прощальный подарок.

Если копнуть поглубже

Ба-бах!

«Опасно. Здесь опасно. Оно приближается».

Ба-бах!

«Идти. Надо идти. Сейчас».

Норт с трудом поднялся на ноги. Пальцы окоченели. Его шатало. Ватную тишину разрывала странная мешанина звона и нарастающего рева.

«Что с моими ногами?»

Тяжелые капли дождя барабанили по лицу. Он посмотрел в грозовое небо – природа разбушевалась не на шутку.

«Не могу дышать. Не могу дышать. Воздуха».

Он потянул завязки бронежилета. И, оступившись, шагнул на проезжую часть.

Би-би-и-ип!

Ба-бах!

«Не сюда. Оно ждет».

Норт смешался с толпой, пригнулся и съежился. Прячась от «этого». Держась от «этого» подальше. Но он чувствовал, как «оно» горячо дышит ему в спину. Знал, что «оно» идет по его следу, тяжело ступая по земле. Норт был жертвой, дичью. В отчаянии он искал спасения в толпе. Слепой щенок, танцующий со смертью.

«Осторожно! Вперед! Оно рядом!»

Толпа не хотела расступаться. Он пробивал себе путь локтями и коленями. Толкался и отбивался.

Ба-бах! Ба-бах!

Тысячи направлений. Миллион возможностей. Бесконечные пути.

Его обнаружили через полчаса в уютном магазинчике в двух кварталах от места событий. Он стоял между полок с консервами – бронежилет у ног, футболка в клочья,– выковыривал пилочкой для ногтей мед из банки и мазал им свои многочисленные порезы и царапины.

Тягучими ручейками мед вязко стекал по телу Норта, перемешиваясь с кровью.

Детектив разорвал футболку на полосы и как раз перевязывал руку, когда явились остальные. Хозяин магазинчика маячил у входа, сжимая в руках бейсбольную биту и от всей души надеясь, что не придется пустить ее в ход.

Полицейские окаменели.

Брудер явился в пластиковом капюшоне поверх фуражки и прозрачном дождевике, наброшенном на форму. Он шагнул внутрь магазина, и дождевые капли, падающие с плаща, застучали по полу: кап-кап-кап. От этого звука Норта передернуло.

– Детектив?

Норт не ответил. Он густо смазал глубокую рану пахучей желтой массой и туго перевязал.

– Послушай, ты куда-то пропал. И не отвечал на вызовы по рации.

– Работал.

Норт произнес это таким будничным тоном, словно то, чем он сейчас занимался, было обычным делом.

Завидев подкрепление в лице копов, владелец магазина осмелел. Размахивая битой, он принялся жаловаться на хулигана. Брудер положил одну руку на кобуру с пистолетом и поднял вторую, жестом останавливая поток жалоб.

– Я разберусь с этим, ясно?

Он осторожно прошел между полок к Норту.

– Почему ты убежал? Криминалисты даже не знают, где нужно устанавливать заграждение. Все сбились ног, разыскивая тебя.

– Дела.

Норт поднял на Брудера ввалившиеся, покрасневшие глаза.

– Господи!

Брудер оглянулся на патрульных, застывших у дверей. Когда дело касалось одного из своих, все обычно терялись. По крайней мере, детектив держался спокойно.

Норт бросил взгляд за окно.

– Его поймали?

– Нет, улизнул.

Норт качнул головой – то ли кивнул, то ли сокрушенно подосадовал. Казалось, он мысленно ведет какой-то разговор, который не касался никого из окружающих.

– Ты собираешься заплатить этому парню за товар?

Детектив молчал, явно сбитый с толку этим простым вопросом. О чем он думал, так и оставалось непонятным.

– Я… Я взял чужой велосипед.

– Ты взял велосипед.– Брудер почесал затылок, пытаясь осмыслить связь между своим вопросом и данным ответом.– Ладно, я оплачу. Потом вернешь.

– Спасибо.

– Может, поедем отсюда?

Норт посмотрел на густую пелену дождя, которая завесила выход из магазина.

– Конечно.

Его усадили на заднее сиденье патрульной машины. Завернули в одеяло. Загнанный и уставший, Норт послушно дал себя укутать, словно зверь, пойманный в сеть.

Его повезли туда, где криминалисты в дождевиках и резиновых перчатках изучали место происшествия.

Проливной дождь – самое худшее, что может грозить работе экспертов. Поэтому они суетились, спеша зафиксировать все следы. Им удалось отыскать грязный пустой шприц, закатившийся под синий мусорный контейнер.

В шприце еще осталось немного красноватого препарата, который осторожно выдавили в бумажный пакетик. Все улики должны быть тщательно исследованы.

Один из государственных следователей – Роберт Эш – подошел к машине и торжественно, словно трофей, показал Норту сумку. Но восторг Эша тут же улетучился, когда он увидел, в каком состоянии находился Норт.

Тот даже не заметил, что на него смотрит человек, с которым он много раз встречался по службе.

Поэтому Эш оставил его в покое и заговорил с Брудером:

– Он трогал шприц? Ему нужно поскорее сделать анализ крови. Бог знает, что там было.

– Ну, тогда волноваться не о чем,– выдавил Брудер кривую улыбку.

Подошел доктор и осмотрел Норта. Тот был в порядке, просто нуждался в отдыхе.

Сознание Норта блуждало где-то далеко, он почти не отдавал себе отчета в происходящем, пока его везли домой. Коллеги доставили его на третий этаж старого дома в Вудсайде, в котором даже не было лифта.

– Я позвонил в четвертое отделение, – пояснил Брудер. – Тебе разрешили отдохнуть пару дней.

Сколько на самом деле нужно времени, чтобы окончательно выйти из этой тьмы?

Когда он остался один, перед глазами снова поплыли яркие вспышки. Видения. Хлоп! Новый призрак. Новый приступ безумия. Хлоп! Им не было конца.

Хлоп.

Его пробил пот. Мурашки поползли по спине. Стены пошли трещинами. Костлявые пальцы показались в щелях. Закачались голые ветви деревьев. Отчаянье уводило его еще глубже в мир призраков и темноты.

Ба-бах!

Жгучая боль кольцом охватила голову, от виска до виска. Мозг сжался, ожидая… чего? Хлоп!

– Я пришел. Он не знает, что я здесь.

– Не знает?

– Он занят. У нас впереди вся ночь. Вся ночь!

Он сорвал с нее одежду. Разорвал бюстгальтер и приник ртом к полным грудям. Сжал зубами сосок и жадно впился пальцами в белую мягкую кожу. Сгреб горстями круглую попу, придвигая навстречу своей окаменевшей животной ярости. И тараном заколотил в ее врата.

Хрип и стоны, и сладкий вкус запретной тайны, и нестерпимая жажда.

И перед самым концом, перед завершением обыденного взрослого греха, она обхватила его за шею, и их глаза встретились. Такие похожие, такие родные глаза.

Но даже это не остановило его.

Он отпустил себя на свободу. Судорога была столь сильной, что она закричала.

Он излился в нее. В свою мать.

Норт очнулся, рыдая. Он лежал голым в собственной постели, испачканной спермой и трехдневным потом. Его мать!

Портер

Самир Фарук вывернул рулевое колесо, бросая машину в сторону, чтобы не сбить желтого бродячего пса. Он ехал по пыльной улице Джубайла. Было восемь часов тридцать минут утра, вторник, первого апреля тысяча девятьсот девяносто седьмого года. Самир сидел за рулем старенького пикапа «исузу» белого цвета, испещренного многочисленными царапинами. Рыжие пятна ржавчины проели крылья с внутренней стороны. Подвеска была такой слабой, что тяжело груженная машина едва не чиркала днищем об асфальт. У Самира Фарука был небольшой бизнес по перевозке замороженных продуктов.

На обочине дороги в пыли затаилась большая выбоина. Угодив в нее, пикап подпрыгнул, и Самир Фарук, тридцати одного года от роду, вылетел на проезжую часть прямо через ветровое стекло. В это утро движение по дороге было весьма оживленным. Он умер в восемь часов тридцать две минуты.

Уильям Портер поднял трубку телефона. Женский голос на другом конце провода дрожал и казался испуганным.

Собеседники обменялись приветствиями. Женщина слышала о докторе Портере от друга. Но имя этого друга назвать отказалась. Ей не хотелось впутывать в это дело кого-то еще. К счастью, она прекрасно говорила по-английски. Портер, прожив в Ливане в общей сложности двадцать три года, до сих пор не научился бегло говорить по-арабски.

Звонки вроде этого были очень редки. Обычно он разыскивал такие случаи сам, перебиваясь университетскими грантами и временными подработками. Но всякий раз, встречая подобных людей, доктора удивляло то, что их любопытство и интерес никогда не выходили за обычные рамки.

Как только собеседница дошла до причины своего звонка – Портер осторожно не торопил ее,– она заговорила откровенно.

– Говорят, вы ищете случаи переселения душ?

– Да.

На другом конце провода воцарилось молчание. Он услышал чирканье спички. Видимо, женщина закурила сигарету. Волнение невидимой собеседницы передалось доктору.

– Обычно я не курю,– сказала она.

– Могу я вам помочь?

Он услышал, как обгоревшая спичка звонко упала в пустую стеклянную пепельницу.

– Меня зовут Найла Джабара,– сказала женщина.– Мой приятель… бывший приятель… прислал письмо. Сказал, что скучает. Что хочет снова встретиться. Вот, у меня здесь его письмо.

Послышался шорох – женщина разглаживала на столе бумагу.

– Говорит, что не понимает, почему я не навещаю его.

Она помолчала и закончила:

– Доктор Портер, Самир уже семь лет как мертв.

Они встретились через несколько дней. Тайно, на лестнице старого обшарпанного дома. Портер, который был худощавым немолодым мужчиной шести футов ростом, слишком бросался в глаза, и Найла не решилась бы открыто подходить к такому заметному европейцу. Она была замужней женщиной и не хотела ссоры с мужем, который мог ее поколотить.

В лучах солнечного света, пронизывавших темноту лестничного пролета, плясали пылинки. Найла отошла в самый темный угол и протянула Портеру конверт, набитый американскими долларами. Он пересчитал купюры. Ровно столько, сколько договорились. Доктор спрятал деньги. Смущения он не чувствовал. Лишь ему было известно, на что пойдут деньги Найлы.

Найла работала портнихой и жила на одной из узких тесных улочек Бейрута. Платили ей немного, но всегда можно было подработать сверхурочно. Она трудилась в тесной и душной квартирке, кроя и сшивая ткань. Она шила и шила, стирая пальцы до крови.

Найла показала доктору письмо и зачитала вслух строки, которые, по ее мнению, могли и правда принадлежать Самиру. Почтовый штемпель был помечен недавним числом. Хотя Портер едва разобрал несколько слов, даже он заметил, что автор письма явно писал с трудом. От начала до конца послание было написано нетвердой рукой.

Именно этого Портер и ожидал.

Обратный адрес находился в Чоуфе, гористом районе на юго-востоке страны, где на склонах Ливийских гор прилепилось неприметное селение Фавара.

Половину своей жизни Портер стремился проникнуть за завесу тайны, окутавшую Чоуф. В глубине души он знал: то, что он ищет, скрыто в самом сердце этих гор. И вот ему выпал случай вернуться туда и продолжить поиски.

Он был честным человеком. Он не собирался выжимать эту женщину досуха. Он разыщет автора письма, который назвался покойным Самиром Фаруком, и, если это не подтвердится, больше брать денег не будет.

– Я должна знать, он это или нет,– настаивала Найла.

Ответ Портера был вежливым, его английский акцент смягчился за годы пребывания в чужой стране.

– А вы подумали, что будете делать, если окажется, что это он?

Взгляд его темных глаз был мягким, но внимательным. Женщина поняла, что этот человек видит тебя насквозь, проникая в самую душу.

Найла была в отчаянии. Она не раз уже думала об этом.

– Я встречусь с ним.

В Чоуфе Портера хорошо знали. Местные считали его новичком в стране и снисходительно относились к его заграничным чудачествам.

Портеру пришлось встретиться со многими людьми, пока он убедился, что у автора письма были некие странности.

Найти селение не составило труда, и оставалось много времени, чтобы заниматься своими делами.

Он был близок к цели. Так близок! Он знал, что в этом селении найдутся ответы на все его вопросы.

Тем временем Найла копила деньги. Портер предупредил ее, чтобы она не питала особых надежд на поездку. Но ни о чем другом женщина думать не могла.

И одним солнечным летним утром она наконец завершила все приготовления. Найла сообщила мужу, что ее кузина из дальнего южного селения попала в беду. В детстве они часто играли друг с другом на нищих узких улочках Бейрута. У Найлы все получилось достаточно убедительно, чтобы не вызвать подозрений. И теперь могла свободно уехать.

Она села на заднее сиденье серебристого седана «мерседес 500SL» вместе с двумя мужчинами, которых едва знала, но которым полностью доверилась.

Друзы

– Между нами кровь, а кровь нелегко позабыть.

Маамун Аль-Сури, сидевший за рулем сверкающего «мерседеса», вел машину по горной дороге очень лихо, бросая ее то вправо, то влево. Движение было оживленным. Протестующие гудки встречных и попутных машин заменяли визг тормозов, которыми водитель отчего-то пренебрегал. Автомобиль летел к Ливийским горам, к селениям, где совсем недавно воцарился мир.

– Мы все воевали. Все заплатили свою цену,– добавил смуглый переводчик.

Он был маронитским христианином, жившим бок о бок с друзами в Чоуфе перед войной. Затем израильтяне напали на город, отхлынули, и народ не смог сохранить мир внутри себя. Друзья и соседи набросились друг на друга. Страну залили реки крови.

Портер увидел, как глаза Найлы затуманила вина. Легенда, которую она себе придумала, оборачивалась неприятными воспоминаниями. Она отторгала ложь. Женщина отвернулась к окну, откуда врывался горячий знойный ветер, и стала поправлять растрепавшиеся черные волосы.

Портер мягко похлопал Аль-Сури по плечу. Ему неоднократно приходилось нанимать ливийских переводчиков прежде. Они всегда были понимающими людьми.

– Следите за дорогой, пожалуйста.

– Как и женщины, эта дорога подчиняется только собственным законам,– рассмеялся Аль-Сури.

Он бросил взгляд на Найлу через зеркальце заднего вида и подмигнул ей. Его не обманула выдуманная история пассажирки, но он не лез в ее дела, как не пытался подстроиться под дорожное движение.

Найла сидела, обхватив колени руками, ее снедали неизвестность и сомнения.

– Друзы не поощряют браков с представителями других религий. Не понимаю, как Самир мог оказаться среди них.

– Их вера вовсе не похожа на то, что обычно себе представляют.

– Я почти ничего не знаю об их вере.

– Именно этого они и хотят. Друзы – таинственные люди. Большая часть последователей этой веры называется «джуххаль» – невежественные, отринувшие тайное учение Китаба Аль-Хакима, священные скрижали с общим названием «Книга мудрости». Немногие удостаиваются чести быть посвященными в тайны учения мудрецами. И лишь после сорока лет они могут стать «уккаль» – знающими. И так тянется уже тысячи лет.

– Как им можно доверять? Они отринули собственную веру!

«Ат-та-Лим», или «Наставление», признавало доктрину под названием «такийя». Во время войны друзам разрешалось на словах отказаться от своей веры ради выживания. Портер находил это весьма здравомыслящим, но, с другой стороны, он сам не принадлежал никакой вере. И религиозный пыл не волновал его сердце.

Доктор не стал ни утешать Найлу, ни возражать ей.

– По крайней мере они позволили Самиру послать вам письмо, разве не так?

Найла не ответила.

Вера друзов основывалась на принципах, которые представители других верований находили не слишком разумными и понятными. И все же она заставила обычную портниху из Бейрута лгать мужу и ехать неизвестно куда, только чтобы узнать правду.

Друзы верили в переселение душ. В реинкарнацию.

Аль-Сури притормозил у склона крутой горы. Земля здесь была сухой, из-под колес «мерседеса» вырывались густые клубы пыли янтарного цвета. Из рощицы тянуло сладким ароматом созревших персиков. В пыльной зеленой долинке зеленели плантации абрикосов, слив и помидоров.

Жизнь в сердце гор была тяжелой и нищей. Хрупкий мир испытывал жгучую ненависть ко всем, кто является в эти места и кичится своим богатством. Не в первый раз уже Портер пожалел, что Аль-Сури приехал на «мерседесе».

Покосившаяся жестяная табличка на краю дороги гласила: «Фавара». Неумолчное журчание ручья, по имени которого и была названа горная деревня, наполняло все вокруг.

У развилки дороги печально маячил покосившийся и заброшенный пропускной пункт. Как призрак тех времен, когда местных жителей загоняли в цивилизацию силой.

«Мерседес» осторожно поплыл мимо грубых каменных хижин, которые трудно было назвать домами. Селение уже начало отстраиваться после бедствий войны, но повсюду были еще видны свежие шрамы и раны.

В центре деревушки билось живое сердце – небольшой придорожный магазинчик. Неказистый, зато оснащенный всем необходимым – от мыла и сахара до лампочек и сигарет.

Машина неспешно ехала вдоль улицы. На обочине играли маленькие ребятишки. Трое взрослых друзов сидели за старым, плохо выскобленным столом и потягивали мятный чай из крошечных чашек. В угоду местным традициям они были одеты в турецкие шаровары и веселенькие белые шапки-фески. Двое носили окладистые бороды, их кожа была смуглой и морщинистой.

Третий, с закрученными усами, поднялся, когда Портер вышел из машины. Его уже ждали.

– Ahlen wa sahlen.

Портер улыбнулся в ответ на приветствие.

– Sabah el khair, kifak? – произнес доктор.

«Доброе утро, как поживаете?»

Пожилой друз скромно покачал головой и почему-то погладил себя по колену.

– Mnih, mnih,– ответил он, хотя неуверенное покачивание головы давало понять, что дела у него идут вовсе не так хорошо, как ему хотелось бы показать.

Глаза его красноречиво говорили о другом. Друз был испуган, и его товарищи это прекрасно знали. Его взгляд задержался на Найле, и Портер поторопился представить их друг другу.

Старого друза звали Камаль Тоума. Он хлопнул себя ладонями по бокам. Как и положено в этом случае.

Семья Камаля жила в доме на склоне горы, густо поросшем высокими соснами. На заднем дворике копошились куры, а перед домом росло лимонное дерево. У стены возвышался раскидистый ливанский кедр, и тень его густой кроны защищала от палящих лучей солнца.

Внутри домик поражал чистотой и аккуратностью. Комнаты были обставлены на удивление современной мебелью. С кухни долетали запахи еды, а в прихожей громко тикали старинные часы с маятником.

Тоума провел посетителей в гостиную, попросил располагаться, а сам ускользнул на кухню. Но его приглашению последовала лишь Найла. Портер помедлил, придержав Аль-Сури.

– Пойди к ним,– попросил он.– Скажи, что я приехал. И что я хочу встретиться с ними сегодня.

– Ты же знаешь этих людей,– фыркнул Аль-Сури.– Они тебе не доверяют.

– Скажи, что я привез книгу.– Портер раскрыл папку, которую держал под мышкой, и достал старый потрепанный блокнот в зеленой кожаной обложке, исписанный заметками и набросками. Он сунул блокнот переводчику в руки.– От книги они так легко не отмахнутся.

Аль-Сури удивился. Портер никогда прежде не выпускал блокнот из рук. Книжицу он взял, но все равно сомневался в исходе дела.

– Посмотрим, что получится.

И переводчик быстро вышел из дома, оставив англичанина в прихожей.

Тик-так.

Портер прошел в гостиную к Найле. Что же они так долго возятся? Может, семья успела передумать? Такое случалось.

Волнуясь, Найла снова принялась оплетать руками колени, причем в такт тикающим часам, которые не спеша отмеряли минуты жизни. Так продолжалось, пока не открылась дверь – тихо-мирно, без фанфар.

Найла невольно вскочила, широко распахнутыми глазами оглядывая двоих человек, вошедших в комнату. Старшей была женщина, голову которой покрывал платок-мандил, знак последовательницы религии друзов.

Портер представил женщину, но руку протягивать ей не стал. Женщины друзов не позволяли касаться себя мужчинам, не принадлежащим к семье.

После чего женщина промолвила просто:

– Это Кхулуд.

Кхулуд вышел из-за спины хозяйки дома, в его глазах застыли слезы. Он глубоко дышал, словно впитывал в себя что-то разлитое в воздухе.

– Я слышу твой запах. От тебя пахнет теми же духами, что и в тот вечер, когда мы впервые поцеловались.

Улыбка тронула его губы.

– Я так скучал по тебе! Так скучал!

Найла неуверенно посмотрела на Портера, как бы ища поддержки.

– Что с ним? Почему он не смотрит на меня?

– Он слеп с рождения.

Кхулуд взволнованно шагнул вперед.

– Помнишь, как я полез к тебе под рубашку? Такую голубую, с маленькими птичками на рукавах. И зацепился часами за пуговицу. А ты сказала, что так мне и надо!

Мать Кхулуда смущенно покачала головой.

Найла вспыхнула и отшатнулась. На ее лице отразилось замешательство.

– Перестань! Не нужно говорить о таком.

Кхулуд улыбнулся невинно и удивленно.

– Но ты потому и приехала, разве нет? Почему бы мне не говорить о таком?

Для Найлы ответ был очевиден: потому что перед ней стоял не мужчина, которого она когда-то любила, а маленький мальчик.

Кхулуду Тоума было семь лет от роду.

Она чувствовала себя очень глупо. Кхулуд знал об этом.

– Я – Самир,– настаивал мальчик.– И в то же время – Кхулуд.

Найла задрожала.

– Самир умер,– выдавила она и расплакалась.

Такамоус, смена одежд. Для реинкарнации физическое тело – не более чем одежда для души. Эта одежда существовала всего семь лет. И всегда была ребенком. Портер предупреждал Найлу, что ей будет трудно говорить с мальчиком.

Кхулуд попросил подвести его к Найле. Его хрупкая фигурка потерялась на фоне ее платья, обезумевшие слепые глаза растерянно смотрели в сторону. Но мальчик держался стойко. Он взял ее руку в свои и стал нежно поглаживать ладонь.

– Помнишь, как твой отец купил те дурацкие штаны выше колен и они всегда хлопали, когда он шел?

Найла невольно рассмеялась, смахивая слезы.

– Да.

Она не хотела да и не могла поверить в чудо. Но откуда он все это знал? Может, ему рассказали, а он заучил?

Но Портер твердо знал: нет. Он приезжал сюда несколько раз, чтобы убедиться, что воспоминания Кхулуда настоящие. Что семья мальчика не пытается выжать побольше денег из Найлы, как часто бывало в этих краях. Кхулуд знал то, что лишь Найла могла подтвердить или опровергнуть. Насколько доктор мог судить, именно эти воспоминания подтверждали, что Кхулуд был раньше другим человеком.

Найла углубилась в события их общей жизни.

– Ему было все равно, что о нем подумают, он все равно носил эти глупые штаны. Потому что сам смог их купить. На большее денег у него не было.– Она посмотрела на мальчика.– Помнишь, как ты его дразнил? Что ты говорил?

Кхулуд открыл было рот, но тут же замялся. Облачко неуверенности скользнуло по его лицу. Он потянулся рукой к матери. Найла ударилась в слезы.

Портер осторожно перевел дыхание.

– Подробности могут стереться,– сказал он.– Поэтому воспоминания часто бывают обрывочными.

– Может, мы не должны вспоминать прошлое,– печально заметила Найла.– И память о прошлой жизни – это ошибка.

– Возможно.

Найла вытерла слезы и погладила влажными пальцами лицо мальчика. Вокруг глаз и бровей Кхулуда виднелась россыпь родимых пятен.

– Откуда взялись эти родинки?

Кхулуд не мог ответить на этот вопрос. А Портер мог. Он видел множество подобных отметин. Одну женщину из Индии убили в собственной постели и подожгли дом. Она сгорела, лежа на шерстяном матрасе, набитом соломой. В следующей жизни на ее теле появилась россыпь родинок, словно отпечаток соломы из матраса.

Еще был случай с Кемилем Фахрици, турком, у которого была кровоточащая родинка под подбородком и проплешинка на макушке. Фахрици помнил, что прежде был бандитом. Когда его накрыла полиция, он застрелился. И расположение нынешних родинок точно соответствовало следам его ранений, описанных в полицейском протоколе.

Родинки показывали физический вред, который был нанесен возрожденной душе в прошлой жизни.

Что касается Самира, то его лицо было изрезано осколками ветрового стекла.

– Он ослеп перед смертью,– тихо проронил Портер.

Найла вздрогнула, стараясь держать себя в руках. Еще бы! Как она могла позабыть?

– Вы не могли бы оставить нас наедине? – попросила женщина, не сводя взгляда с маленького мальчика, ради которого она ехала так долго.

Портеру, конечно, хотелось остаться и посмотреть, как будут возрождаться отношения этих двоих людей, но он сдержался.

Мать Кхулуда поспешно предложила отдохнуть на заднем дворе. Она приготовила лимонад, так что можно будет освежиться.

Слабое утешение, но Портер все равно поблагодарил ее. Он вышел во двор и налил себе стакан питья. Где-то рокотал мотор, тревожа знойную тишину поселка.

По главной дороге катил «мерседес» Аль-Сури, за ним следовала незнакомая машина. В салоне сидели трое незнакомых доктору мужчин, лица которых вовсе не светились дружелюбием.

Не успев вылезти из машины, Аль-Сури поделился своими проблемами.

– Их послала семья,– сообщил он.– Но я им не доверяю.

Самый крупный из троих, шумно дыша, протянул Портеру зеленый блокнот.

– Очень странно. Никто из чужаков не мог этого знать. Портер взял блокнот и спрятал его в папку.

– У вас есть ребенок-натик. Он читал мои заметки?

– Натак знает о них,– ответил мужчина.

«Натик» – значит «тот, кто говорит о прошлой жизни». Но мужчина употребил слово «натак», женского рода. Портер не подозревал, что это девочка.

– Моя племянница встретится с вами.

Портер почувствовал, как у него на затылке зашевелились волоски.

– Она расскажет о «седьмом испытании». Но после этого вы больше никогда ее не увидите. Мы не хотим вмешиваться.

Вот так – живешь-живешь, и в конце концов кто-то подтверждает, что «седьмое испытание» существует на самом деле.

Самый высокий из друзов шагнул вперед, держа в руках небольшой мешок из ткани. Он определенно собирался надеть его на голову Портеру.

С завязанными глазами эти люди могут отвезти его к девочке, а могут и легко убить. Портеру предстояло довериться им. Иначе он никогда не узнает, что его ждет. И в следующий раз его попросту сюда не пустят.

Подтверждая его мысли, прозвучал ультиматум:

– Либо ты идешь сейчас, либо не идешь никогда.

Аль-Сури выругался по-арабски.

– Не верь им.

Портер решился.

– Придется.

Он подошел к машине. Все, что доктор мог сказать: автомобиль был большой и черный. Он понадеялся, что Аль-Сури запомнит приметы машины.

– Если я не вернусь до заката, отвези Найлу обратно к мужу.

Портер забрался на заднее сиденье. Его прошиб холодный пот, когда высокий друз обернул его голову мешком и затянул завязку вокруг шеи. Кажется, его не волновало, сможет ли Портер нормально дышать под тканью.

Хлопнули дверцы, и, прежде чем Аль-Сури успел попрощаться, машина бесцеремонно сорвалась с места.

Айша

Сколько же они ехали? Час? Два? Машина тряслась и подпрыгивала. После нескольких поворотов Портер сбился со счета и перестал понимать, в какую сторону они едут. Он решил, что его везут по каким-то проселочным дорогам. Но разве можешь быть в чем-то уверен, если через ткань мешка на голове не видно ничего, кроме слабого света? Единственное, что доктор узнал наверняка,– на этой дороге не было ни одного ровного участка, которого хватило бы больше чем на пару минут. Похоже, машина углублялась в горы.

Из радиоприемника лилась громкая музыка – видимо, чтобы помешать пленнику определить путь по звукам.

Говорили мало. Его везли по просьбе натак, другой причины не было. Он никому не был нужен, кроме нее.

Машина остановилась. Все молчали. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем двигатель окончательно умолк.

Портер услышал, как щелкнула, открываясь, дверца автомобиля. Кто-то вышел из машины. Открылась вторая дверь.

Его выволокли наружу.

– Стой здесь.

Портер подчинился. Он пытался сглотнуть, но во рту пересохло. Послышался разговор. Спорщики пришли к какому-то решению. Что они собираются с ним сделать?

Доктор трепетал, оставшись наедине со своими страхами. Он слышал только собственное сбивчивое дыхание.

Наконец с его головы стянули мешок и дали время, чтобы глаза привыкли к яркому свету.

Двигатель машины зарокотал, и она унеслась прочь. Портер остался наедине с крупным мужчиной, который протянул ему блокнот и кивнул в сторону ворот.

– Айша ждет.

Девочка сидела в тени высокого кипариса и что-то решительно чиркала в толстой, изрядно потрепанной книге в ярко-алой обложке. Ей было не больше девяти лет, черные волосы обрамляли ее личико, не по-детски строгое. Вскоре она наденет на голову платок, по обычаям их племени.

Портер подошел ближе. Он чувствовал себя неловко. Присев у кипариса, спиной к дереву, он увидел через открытую дверь дома комнату, заполненную родственниками девочки. Все они настороженно следили за пришельцем.

– Они боятся тебя,– промолвила девочка.

– Я для них чужак.

– Я не боюсь чужаков.

В дверях появился хмурый молодой парень призывного возраста. Портер понял, что это – предупреждение.

– Мой брат. Он говорит, что западные люди постепенно вымирают. А еще, что неверные не смогут возродиться.

– Мы – две разные, воюющие между собой культуры. Это наша история. Возможно, судьба.

Айша подняла голову. Ее лицо просветлело.

– Ты уверен, что мы разные, ты и я?

«Она знает!»

Портер понаблюдал за тем, как она рисует. У ее ног лежала газета. Сосредоточенно водя карандашом по странице, она завела волосы за ухо, открывая круглую родинку на виске. Такую же, как у него самого.

«Родинки – следы от ран в прошлой жизни».

– Почему ты выбрал зеленый цвет для своих воспоминаний?

Ее карандаш легко скользил по бумаге, легкими штрихами воссоздавая портрет. Девочка была талантливей, чем все знакомые Портеру взрослые художники.

Серьезность разговора пугала доктора.

– Не понимаю.

– Твой блокнот зеленый.

Портер думал об этом, но ответа так и не нашел.

– Я был молодой, такой же, как и ты сейчас. Это было наитие. Однажды утром я проснулся и почувствовал потребность взяться за перо. Родители решили, что мои записи – обычные выдумки.

Тут он понял, что портрет, который Айша рисовала в книге,– портрет ребенка.

Остро заточенным концом карандаша она осторожно выделила пухлые ангельские щечки.

– Зеленый – интересный выбор. Случайностей не бывает. У нас, друзов, есть пять священных цветов. Желтый – аль-калима. Желтый – это слово. Синий – ас-сахик, духовная сила, сила воли. Белый определяет реальность того, что дает сила синего цвета. Но ты выбрал аль-акль. Зеленый – это разум, а разум постигает истину. Ты избрал зеленый цвет, потому что ты понимаешь разум.

– Я психиатр, если ты это имеешь в виду.

– В этой жизни,– добавила девочка.

Портер пригляделся с ней повнимательней. Айша держала в пальцах карандаш очень знакомым способом – его собственным. Девятилетняя девочка была такой же, что и он в детстве,– мудрой и всезнающей, вынужденной сражаться с ночными кошмарами и постигать их.

Айша сидела в тени, покрывая страницу карандашными штрихами. Закончив рисунок, она протянула книжку Портеру.

– Готово,– сказала девочка.– Настало «седьмое испытание».

Голова младенца, не больше месяца от роду, была отрезана и насажена на палку.

Портер застыл от ужаса. Потом перелистал страницы. Книгу заполняли записки на разных языках и непристойные, жуткие рисунки и наброски. Доктор ужаснулся не тому, что эти рисунки были страшными, а тому, что когда-то он сам рисовал эти кровавые и мерзкие сцены. Содержание красной книги девочки напоминало зеленый блокнот доктора. Большинство набросков совпадало во всех подробностях.

Это приходило в ночных кошмарах к мальчику с молочной фермы неподалеку от Кентербери. Интуиция увела его вдаль от зеленых берегов Англии, на поиски истины. Такова была его жизнь.

– Это для него,– сказала Айша.– Для того, кого ты поведешь.

«О ком это она?»

– Эта книга красная,– продолжала девочка.– Красный – ах-нахтс. Душа. То, что я писала, предназначается для души Киклада.

«Киклад».

Он впервые слышал, как это имя слетает с чужих губ, а не его собственных. Это наполнило сердце доктора странной уверенностью.

– Но есть и другие,– добавила она.– Шестая книга черная. Черный – цвет отчаяния, хаоса, душевной гибели.

– А седьмая?

Лицо девочки стало задумчивым.

– Седьмая – это книга, которая есть в каждом из нас. Веди его по шести, чтобы он понял, кто он такой. Нить судьбы Киклада похожа на канат, который перетерся. Ты должен соединить концы этого каната.

Она положила красную книгу поверх зеленого блокнота Портера.

Айша расправила плечи, словно с них свалился тяжкий груз.

– Я не могу отправиться с тобой. Но испытание должно свершиться, а тебе предстоит проследить за этим. Это твой жребий.

В глубине души Портера шевельнулась холодная неуверенность. Ему стало нехорошо, но Айша, кажется, чувствовала то же самое.

– Кого я должен вести?

– Ах, солнце сегодня такое жаркое!

Портер запнулся, прежде чем ответить.

– Да.

– Ты видишь свою тень?

Портер скосил глаза на землю. Он вытянул руку и пошевелил пальцами, наблюдая за покорными движениями тени.

– Присмотрись внимательней. Ты никогда не думал, что ты – это твоя тень?

– Нет. Вот моя тень.

– А если это отражение? Или вспомни свои сны. Это ты?

– Нет, конечно.

– Сущность вернувшейся души определяет нас – моваххидун.

Моваххидун – одно из самоназваний друзов. Они монотеисты, верующие в единого бога, бесконечного и непознаваемого. Их религия начиналась как исламская секта, хотя ислам давно отрекся от нее.

– Как тень или отражение, мы не способны отделить себя от нашего физического тела. Наши тела – одежды для души. Но я чувствую вовсе не то, во что должна верить по традициям моей семьи.

Она подняла с земли газету и протянула ее Портеру. Это был последний выпуск «Интернешнл геральд трибьюн», в котором публиковались выдержки из «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост».

Этот выпуск печатался в Париже. Ничего особенного в нем не было. Пока девочка листала страницы, Портеру не бросился в глаза ни один яркий заголовок.

Доктор ничего не понимал.

– Мой дядя часто бывает в Европе по делам. Каждую неделю он присылает мне что-нибудь почитать. Говорит, что я должна знать, что происходит в мире. Милый, славный человек. Я знаю все лучше его. Скажи, что ты видишь?

В центре страницы была напечатана фотография, на которой вступили в поединок двое мужчин. Хлестал дождь. Двое бились на улице современного Нью-Йорка, словно древние воины. «Коп сражается с бандитом».

По спине Портера пробежал холодок.

– Тело – лишь одежда, а лицо – маска. Но ты знаешь это лицо. Мы оба его рисовали. Когда-то мы были этим человеком.

Портер прочитал статью. Он всегда знал то, что сейчас подтвердила эта девочка: есть люди, которые являются реинкарнациями одной души. Живым парадоксом.

День еще не перешел в ночь, а доктор уже купил билет в Нью-Йорк и закончил свои дела в Бейруте. Он знал, что обратно ему не суждено вернуться.

В Нью-Йорке ждал человек, чьей живой реинкарнацией был сам Портер. Человек, который был младше его. И этот человек еще не умер.

Книга вторая

Познать себя? Если бы я познал себя, я бы в страхе убежал.

Гете

Пробуждение

Он упал на заднее сиденье «седана». Во рту пересохло, язык покрывала противная слизь. Шевелиться было тяжело. Он ткнулся лицом в черную обивку салона, но жесткая кожа неприятно липла к щеке, и он отпрянул. Волосы свалялись от пота, грязи и крови. Машина стояла на месте.

Сколько же времени прошло?

– От тебя воняет,– послышался раздраженный голос.– Он не захочет тебя таким видеть.

Ген вытер глаза от набежавшего пота и вылез из машины. Его голос звучал хрипло, а лицо непонимающе кривилось.

– Кто ты?

Женщина нетерпеливо вздохнула.

– Каждый раз одно и то же!

Ген стоял, пошатываясь, как новорожденный жеребенок. Он захлопнул дверцу трясущейся рукой. Бетонный пол подземного гаража приятно холодил босые ноги.

Над головой вспыхнули лампы. Загудели кондиционеры, перегоняя по трубам свежий воздух в подземное помещение.

У незнакомки были длинные золотисто-рыжие волосы и жгучие черные глаза. Почему-то она казалась знакомой, хотя он не мог припомнить ее лица.

– Ты сделал глупость. Откровенную глупость!

– А что я сделал?

– Не надо изображать дурачка. Я тебя слишком хорошо знаю.

Гену было не по себе. Он чувствовал себя неуверенно.

– Я не подумал.

– Это точно.

Она подошла к выходу, у которого стояли, вытянувшись в струнку, двое здоровенных охранников, и помахала пропуском перед сканером. Тяжелая металлическая дверь скользнула в сторону.

– Идем.

– Где я?

– А ты как думаешь?

– Не знаю.

– Это побочный эффект. Такое случалось уже много раз. Скоро все встанет на свои места. Идем.

Ген стоял и упрямо смотрел на нее. Женщина вздохнула и подошла к нему. Взяла его за руку и нежно погладила израненные пальцы.

– Считай, что это у тебя регресс в дикое состояние.

Он ничего не ответил.

Незнакомка потянула его за руку.

– Пойдем же,– мягко произнесла она и, словно ребенка, провела Гена через дверь.

Стены были из простого серого бетона. Окна в кабинетах – большие и безликие. На каждом повороте – охрана. Красные светодиодные огоньки цепью светились под потолком, обозначая маленькие видеокамеры в стальных корпусах. На первом этаже их было так много, что Ген сбился со счета.

Незнакомка шла, крепко держа его за руку, время от времени предъявляя пропуск. Они долго петляли по коридорам. Женщина никому не сказала ни слова, ни разу не познакомила его ни с кем. И не позволяла ни на что отвлекаться.

В этом здании все казалось таким правильным и по-военному упорядоченным, что у Гена помимо воли возникло ощущение, что он находится в нужном месте. Слабо забрезжили какие-то нечеткие воспоминания. Он знал это место, но в прошлый раз он словно глядел на него чужими глазами.

Они зашли в комнату, вдоль стен которой виднелись стальные однотипные двери-панели. Женщина кивнула на соседнюю комнатку, откуда доносилось журчание воды, и сказала:

– Надеюсь, когда я приду сюда опять, ты будешь готов.

Ген растерянно оглядел череду безликих панелей.

– Который шкаф мой?

– Любой. Они не заперты.

– Не хотелось бы случайно взять чужую одежду.

– Почти у всех, кто тут живет, одинаковый размер. Найдешь то, что тебе подходит. Например, костюм. Я бы хотела, чтобы ты выглядел получше.

Голос слегка дрогнул, выдавая ее чувства. В нем слышалась неприязнь. Она злилась.

Она не двинулась с места, когда Ген повернулся к ней и спросил:

– Почему ты меня ненавидишь?

Женщина промолчала.

Ген подставил голову под щедрую струю воды в душевой. Понадобилось некоторое время, чтобы лужа грязи у его ног втянулась в сливное отверстие. Он взял кусок мыла и усердно намылил руки. Ногти оставили след на круглом боку мыла. Ген отправил кусок обратно в мыльницу, следя, чтобы он лег на место. Стерильная аккуратность душевой была заразительна.

Еще пять раз он брался за мыло, хотя и понимал, что грязь, которую он стремится смыть, залегла не на коже, а где-то гораздо глубже.

Где он? Кто эти люди? Что они хотят от него?

И как отсюда сбежать?

Он задрал голову, позволяя горячим каплям барабанить прямо по глазам. Так он чувствовал себя живым.

В настенном шкафчике Ген нашел полотенце и отправился исследовать гардероб. Строгий серый костюм он подобрал довольно быстро, а вот с туфлями пришлось повозиться.

Ген перемерил три пары, прежде чем остановил выбор на простых кожаных ботинках.

Он надел хрустящую белую рубашку, но от галстука решил отказаться. Все-таки не на собеседование идет. Те, кто его сюда притащили, явно хотят, чтобы он остался.

Но женщина с рыжими волосами считала иначе. Она вернулась и встала у двери, наблюдая за ним. После чего рассерженно покопалась в других шкафах и выудила что-то изящное и стильное, сшитое из итальянского шелка.

Потом завязала галстук у него под воротничком прекрасным виндзорским узлом. Она определенно умела обращаться с галстуками.

– Галстук отражает тело и дух своего хозяина. Ты должен производить хорошее впечатление.

– Зачем?

– Ты задаешь слишком много вопросов.

– А ты даешь слишком мало ответов.

Гнев этой странной женщины снова вырвался наружу. Она изо всех сил хлестнула его по лицу.

– Я здесь не для того, чтобы отвечать на твои вопросы.

Ген машинально отвел руку и ударил ее по лицу так сильно, что она отступила и схватилась за щеку. По губам размазалась помада. Щека покраснела, но крови не было.

Ген выглянул в коридор. В любую минуту может набежать охрана. Почему она не приказала его связать? И тут он понял, что ее гнев не относится к тому, что он сделал. Это что-то глубже, из далекого прошлого.

Она выпрямилась. Слезы катились у нее по щекам, но она не обращала на них внимания. Женщина подошла к Гену.

– Прости меня, пожалуйста,– попросила она и мягко поцеловала его в щеку, куда совсем недавно нанесла удар.

Ген с подозрением отпрянул.

– Я хочу уйти,– твердо заявил он.

– Куда же ты пойдешь? – ответила она.– Ты дома.

Лоулесс

Пятнадцать охранников патрулировали бельэтаж и фойе. Пока Ген и его спутница ехали на лифте, через стекла кабины он приметил еще по двое стражей на каждом этаже.

Никакой это не дом. Что же это за место? На улице, в потоке машин, Ген разглядел желтые такси. Значит, они еще в городе. Но где именно?

В затуманенном сознании неожиданно всплыл вопрос, который он когда-то уже слышал: «Что ты знаешь о своей жизни?»

Ответа он так и не отыскал.

Двери лифта разъехались в стороны, и женщина с рыжими волосами повела его дальше. Очередной пропускной пункт, где проверили ее документы, она миновала спокойно, без раздражения и без улыбок.

По дороге она уже присматривалась к реакции Гена. Но в его глазах трудно было что-то разобрать.

– Тебе здесь ничего не кажется знакомым?

– Ничего. А должно?

Она распахнула тяжелую металлическую дверь в конце коридора, которая вела в большой зал. Не говоря ни слова, женщина пропустила его вперед, а потом отступила в сторону и захлопнула дверь за его спиной.

Как он мог так сглупить? Его заманили в ловушку, усыпили бдительность дурацким костюмом! Ген подергал за ручку, но та не поддалась. Ручка была привинчена так надежно, что даже не дребезжала.

Он резко повернулся на каблуках и оглядел зал. В центре комнаты находились белая стационарная кушетка и офисная конторка, заставленная разным компьютерным оборудованием. За большой стеклянной стеной была комната для наблюдений. Туда вошла та самая женщина с рыжими волосами. Она села на стул рядом с группой занятых работой лаборантов. Ее взгляд был холоден.

Ген отвернулся. Она не заслуживала его внимания.

– Пожалуйста, ложитесь на кушетку.

Голос был мужским и равнодушным. Когда команда повторилась, Ген сумел отследить расположение динамика. Выполнять приказ он не стал.

На противоположном конце зала виднелся ряд дверей. Другого выхода не было. Он бросился вперед сломя голову. Но двери распахнулись прежде, чем он добрался до них. Вбежали четверо здоровых лбов из охраны, доктор и какой-то пожилой мужчина.

– Стой на месте! – приказал один из охранников.

Команда прозвучала глупо. Ген и не думал подчиняться.

Он попытался увернуться, но охранники оказались вооружены острыми палками, которыми обычно погоняют скотину, и длинными жердями с петлями из стального кабеля на концах. Они хотели загнать его, как зверя.

«Будь осторожен со своими желаниями».

Ген прыгнул на ближайшего здоровяка, схватил за горло и развернул так, чтобы острый конец жерди, которую держал охранник, угодил второму противнику в бедро. Вспыхнула электрическая дуга, рассыпая искры, когда семь тысяч вольт прошли через ногу врага.

Ген действовал быстро и ловко, но следующий противник был быстрее. Свистнув, стальная петля упала сверху, на голову, и туго затянулась. Горло сдавило так сильно, что Ген сложился пополам. Он захрипел, чувствуя, что язык не помещается во рту. Сражаясь за глоток воздуха, беглец рухнул на колени.

– Встать!

Удар тока молнией ударил вдоль спины. Мускулы сжались, кровь вскипела.

Острие палки для загона скота вонзилось ему в основание шеи, заставляя распластаться на полу, словно какое-то животное.

– На топчан!

Ген снова не подчинился. Страшная петля, свисающая со второй жерди, качнулась к лицу. Но стариковская рука перехватила жердь. Кожа на руке была дряблой и желтоватой, с пигментными пятнышками, сквозь нее проступали тонкие кости и голубые жилки.

– Ген, пожалуйста, сделай, что от тебя хотят. Иначе им придется причинить тебе вред.

Он произнес это спокойно и даже сочувственно. Но за этими интонациями таился мрак, который не позволял довериться ему до конца.

Хрупкая рука взяла Гена за подбородок и с неожиданной для старика силой вздернула его голову вверх. Они посмотрели друг другу в глаза. Изучая. Меряясь силой. И ни один не отвел взгляд.

– Нам нужно продолжать работу, мы не можем ждать, пока пройдет приступ твоего боевого безумия. Нет времени, вот и все. А теперь… ты постараешься быть смирным?

– Я постараюсь тебя убить,– пообещал Ген, глядя в холодные глаза собеседника.

Как ни странно, лицо старика тут же смягчилось.

– А в этом я совершенно не сомневаюсь.

Молодой лаборант нанес гель и прикрепил к голове Гена последний из тридцати двух плоских дисков-электродов. Металл холодил кожу. Лаборант проверил, что диск держится прочно и хорошо проводит ток под низким напряжением.

– Все готово, мистер Лоулесс.

Старик подошел к кушетке, держа в руках небольшую стеклянную ампулу с густой красной жидкостью.

– Что ты сделал со вторым флаконом? – спросил он.

Ген постарался отвернуться, но лицо его невольно напряглось. Было ясно, что ампула вызывает в нем какие-то воспоминания.

Он отвел взгляд.

– Я не знаю.– Он попытался проверить на прочность ремни, которыми его локти и колени были привязаны к кушетке.– Что вы со мной делаете?

– Отвечай на вопрос.

Лоулесс склонился над Геном, опираясь обеими руками на набалдашник длинной инкрустированной трости черного дерева.

– Где второй флакон?

– Я его съел.

– Неудивительно, учитывая твое нынешнее состояние. У нас был договор. Одна ампула. Раз в месяц. Ты нарушил контракт.

– Плевать я хотел на твои контракты.

Ген напрягся, но путы не поддавались. Бесполезно. Лоулесс поднял трость, приложил ее конец к щеке Гена и заставил его повернуть голову.

– Смотри на меня, когда я разговариваю с тобой, грязная неблагодарная свинья! Мне бы не хотелось начинать все заново с кем-то другим.

Ген плюнул в старика, но промахнулся. Плевок попал на пол, под ноги.

– Я говорила, что он не подходит для этого.

Старик посмотрел на стеклянную перегородку, за которой стояла рыжеволосая женщина, сжимая в руках микрофон.

– Мег, оставь нас.

«Значит, вот как ее зовут!»

– Он не достоин такой чести, он – дурак,– не унималась та.

– Мегера! У него свои недостатки, у тебя – свои. И ты для этого дела точно не подходишь. Выйди немедленно. Я не собираюсь выслушивать еще и твое чириканье!

Он махнул рукой. Двое охранников тут же вошли в соседнюю комнату и выпроводили женщину насильно.

Ген даже ощутил уважение к этому мудрому старику. Он правил в своем королевстве железной рукой.

– Лоулесс.

Ген покатал это имя на языке, словно редкое красное вино с богатым букетом.

– Значит, ты вспомнил меня?

– Нет, вон тот так сказал.

Лаборант стоял, повернувшись к ним спиной, и смотрел на компьютерные экраны, на которых плясали ломаные линии волн мозговой активности Гена.

Пленник с тревогой следил за извилистым графиком.

– Мы снимаем ЭЭГ,– пояснил Лоулесс.– Электроэнцефалограмму. Карту электромагнитных волн твоего мозга. Ты, конечно, помнишь, что все это было и прежде?

– А чего ты хочешь добиться?

Невинные, казалось бы, слова заставили Лоулесса запнуться. Какой еще вопрос был бы более очевиден в такой ситуации?

Старик положил дряблую высохшую руку на молодое упругое плечо Гена.

– То, что предлагали Одиссею, а он по глупости отверг. Что искал Гильгамеш, но так и не обрел. Что украл Тифон, и за свой грех был обращен в цикаду… а это больше, чем заслуживал бедный брат Приама. Что обещали суки Кибелы, но так и не дали. Дар, которым Рок наградил Киклада, в наказание мне. Бессмертие.

– Ты сошел с ума.

– Мой мальчик, какой ты смешной. Разница между безумием и эксцентричностью заключается в толщине кошелька. Поэтому я весьма и весьма эксцентричен. А теперь отвечай: что ты знаешь о своей жизни?

Ген бросил на Лоулесса удивленный взгляд. Опять этот вопрос!

График на экране синхронно подпрыгнул. Потрясенный лаборант повернулся к хозяину.

– Работает!

– Наконец-то мы сдвинулись с мертвой точки. – Старик потрепал Гена по руке.– Хорошо. Может, твой упрямый умишко поможет нам.

Он снова поднял палку и, с силой вдавливая ее в щеку Гена, заставил того повернуть голову к экранам.

– Это альфа-волны. Они нам расскажут о тебе всю правду.

Ген услышал, как открылась дверь и кто-то вошел в комнату. Он приподнял голову и увидел рыжеволосую женщину, подошедшую к кушетке. На ней был белый медицинский халат, а в руках – поднос. На подносе стояли маленькие склянки, заполненные прозрачной жидкостью, ватные тампоны и пипетка.

– Мег.

Женщина не ответила.

Она взяла пипетку и принялась капать на тампоны жидкостью из баночек. Ген встревожился. Он забился в путах, презрев боль в содранных запястьях.

– Я думал, что ты приказал ей уйти!

Лоулесс сделал крайне удивленное лицо.

– Я ничего такого не приказывал.

– Что она делает?

– Она подготавливает среду.

– Я не понимаю!

– Конечно, не понимаешь. Поэтому мы здесь.

Рыжеволосая стерва улыбнулась Гену.

«Почему она это делает?»

Это Мегера или нет? Он понадеялся, что нет, когда женщина прижала ему к носу ватный тампон.

Ноздри заполнил дурманящий аромат специй и небывалых цветов.

– Души подземного мира воспринимают наш мир только через запахи.

Ген подавил желание вдохнуть этот аромат поглубже.

– Подземный мир – это царство, где нет ничего материального, лишь образы, призраки, туман, тени и сны. Его нельзя ни коснуться, ни увидеть. Он таится в твоем сердце. Это память. Испей ее до дна. Ты должен дышать глубоко, чтобы мы могли возродить твою душу.

Старик крепко приложил Гену тростью по животу. Тот закашлялся, судорожно дыша, но график на экранах остался неподвижен. Они явно ждали другой реакции.

– Попробуй следующий.

Женщина набрала препарат из другого флакона и накапала на новый тампон.

Лоулесс подступил ближе к Гену и погладил его по волосам. Провел костлявым пальцем по лицу, разглаживая напряженные мышцы.

Ген попытался не вдыхать запахи, нахлынувшие вновь.

«Лимон. Лаванда».

– Обоняние – самое древнее, самое глубинное, самое животное из всех органов чувств. Ему не требуется проходить через таламус. Запах напрямую воздействует на средоточие нашего естества.

Рыжеволосая женщина поднесла новый ароматный тампон к носу Гена. Пленника уже начал пробивать пот.

«Жасмин. Неизбежный. Неотвратимый».

Лоулесс скользил пальцами по лицу Гена, стараясь не касаться электродов.

– Ощущение запаха не только напрямую связано с обонятельными центрами в средней теменной доле мозга, но и со всей лимбической системой. Оно непосредственно связано с миндалевидным ядром, центром эмоций человека, и с гиппокампом, средоточием памяти.

О чем говорит этот старый дурак? Бормочет какую-то тарабарщину. В комнате как будто стало светлее. Что они делают со светом?

– Таким образом, механизмы твоей памяти придут в движение, подобно телескопу, направленному на время.

«Что ты знаешь о своей жизни?»

Ген ахнул, задыхаясь. Темноту сознания пронзили проблески нежеланных воспоминаний.

– Как я и говорил, твой мозг опознал молекулы запахов. Они запустили миллиарды химических реакций, побудили целую сеть нервных импульсов, отвечающих за запоминание запахов. Пробужденные воспоминания оказались настолько яркими, что осветили все связанное в твоей памяти с этими ароматами. Воспоминания нахлынут, как лесной пожар, который невозможно остановить. Твои альфа-волны снижаются – это активируются эпизодические воспоминания. Гиппокамп генерирует тетта-волны в отчаянной попытке как-то интерпретировать этот поток информации, связать его с тем, что уже существует. И тем самым усиливает твою долговременную память. Усиливает связи между нейронами. Молекулы запаха – как недостающие части в головоломке, которые в конце концов занимают свои места в давно позабытом, давным-давно уснувшем опыте. Сеть замкнулась. Пожар загорелся. Ты чувствуешь его запах? Ты видишь его?

Ген задыхался и хватал воздух ртом. По его щекам струились слезы. Его поработили нахлынувшие изнутри воспоминания.

– Ты помнишь? Что ты знаешь о своей жизни?

Тень Орлой

Мальчик стоял под сияющими золотыми стрелками астрономических часов. Ему приходилось туго.

«Думай! Вспоминай, что ты успел натворить. Что же ты сделал не так?»

Над головой грохотал механизм, шестерни и колесики часов отмеряли время в ритме ударов сердца.

– Я… я ничего не делал, господин Атанатос.

– Ничего,– фыркнул Атанатос, набрасывая плащ поверх шелкового красного дублета с красивым шитьем.– Ты довольно быстро ухитрился покинуть лоно своей матери. Это было твоим первым приключением в жизни. А первой благодарностью – то, что ты перепачкал мать, когда она принялась тебя кормить. Про эти поступки уже не скажешь «ничего».

– Ничего особенного.

Атанатос нагнулся над ребенком, взял его за подбородок, сжав пухлые щечки, и пристально вгляделся в глаза мальчика.

– Я тебе не верю.

Откуда-то донесся стук копыт по мостовой. Мужчина оттолкнул от себя мальчика – резко, но без злости. Увы, экипаж не остановился у дома, а пронесся мимо, направляясь в город.

Мужчина посмотрел на небо, на расположение солнца, после чего перевел взгляд на ярко-голубой циферблат часов.

– Где моя карета, Сирокко? Ты сказал: «в восемь». Если я опоздаю к императору, тебе не сносить головы.

– Но восьми еще нет, хозяин. Видите? Часы еще не били.

– Зато били часы Микуласа, разве не так? – хмыкнул Атанатос.

Микулас, каданьский часовщик, который создал огромные куранты Орлой, на собственной шкуре познал коварную природу невежества.

– Превосходно! Часы, которые измеряют три разных времени. Круг из римских цифр делит сутки на двадцать четыре часа. Вращающийся внешний круг из готических цифр показывает богемское время. Когда стрелка подходит к отметке двадцать четыре, солнце опускается за горизонт. И наконец, Микулас добавил измеритель моего времени, вавилонского. Истинного времени суток.

В механизме на башне что-то громыхнуло, после чего раздался перезвон колоколов.

– Это величайшие часы в мире, когда-либо созданные рукой человека. И какую награду получил Микулас за свои труды?

– Король Венцеслас IV,– начал Сирокко, стыдливо разглядывая свои пыльные башмаки,– повелел выжечь мастеру глаза раскаленной кочергой, дабы он никогда не смог создать ничего подобного для другого правителя.

Атанатос горько усмехнулся.

– Вот наказание за обычный измеритель времени. Всего-то! Трудно вообразить, какое наказание ждет человека, который открыл бы природу абсолютного антивремени.

– Хозяин?

Атанатос бросил взгляд на узкие, кривые улочки, ведущие в город.

– Пойдем, сегодня чудесный вечер. Прогуляемся.

– А как же карета?

– Меня она больше не интересует.

Направляясь к берегу могучей Влтавы, Атанатос ткнул пальцем в сторону часов.

– Мастеру Ганусу несказанно повезло, что он изобрел астролябию во время правления совсем другого монарха.

Они быстро зашагали к каменному мосту, за которым, на другой стороне реки, возвышался могучий замок. Яростный Поток Дьявола, отделяющий остров Кампу от берегов Влтавы, лишь слегка волновал воды широкой реки. Какие черти мутили его воды?

– Ты беспокоишь меня, Сирокко. Едва ли тебе придется сопровождать меня.

– Во дворец? Но мы же почти пришли. Я не понимаю, хозяин.

– Вот это-то меня и беспокоит.

Город Сотни Шпилей казался призрачным в мареве редеющего утреннего тумана. Каждая улица этого города света и тени таила следы призраков и отзвуки воспоминаний.

– Ты спросил, что знаю я о своей жизни, хозяин. Прости за дерзость, но я всего лишь твой ученик…

– Ты слуга императора, посланный для того, чтобы следить за мной. Ничего больше.

– Но я служу тебе!

Атанатос промолчал.

– Хозяин, а что знаете вы о своей жизни?

Атанатос остановился. Они как раз дошли до моста. Город лежал перед ними, убаюканный незримыми духами, печальными и бессмертными героями легенд и сказок. Но дома под башенками и черепичными красными крышами не казались Атанатосу надежным укрытием.

Он потер пальцем висок.

– Я знаю все. От момента своего рождения и до него.

– До?

– Это пугает тебя?

– Я вот что хотел спросить: почему вы уверены, что эти воспоминания – правда? Сознание может выкидывать разные шутки.

– Это не шутки.

– А где доказательства? Какие факты могут подтвердить воспоминания? Почему вы так уверены?

– Тебе нужны факты? Нету никаких фактов! Память – сама по себе субъективная мешанина воспоминаний и вымысла. Чувства и эмоции, как змеи, обвивают горло истине!

Он помолчал, потом сказал:

– Взгляни на сферу Луны и Вселенную в ее совершенном постоянстве, на небеса и развращенную Землю под ними. Вверху – Луна, планеты, Солнце, внешние планеты и неподвижные звезды, каждая из которых под рукой высшего ангела. Над ними, за небесами, дом Бога, Великой Сути Мироздания. Но я знаю, что эта Великая Суть Мироздания – вовсе не здесь, она извне.

«Она извне»,– эхом откликнулся про себя Сирокко.

– Скажи мне, Сирокко, что сделает со мной император Рудольф за такие сведения? Уж наверняка не станет тыкать в глаза раскаленной кочергой. Тайны мироздания требуют более серьезного наказания.

– Так почему мы туда идем, хозяин?

– К сожалению, чтобы спрятаться. Хотя Киклад уже здесь. Я чувствую его через эти стены. Он следит за мной. Он едва не убил меня во время нашей последней встречи. Он не оставил камня на камне от моей империи, и я вынужден был скитаться. Я еще недостаточно пришел в себя, чтобы столкнуться с ним лицом к лицу, поэтому приехал сюда, в Прагу. Хотел затеряться среди астрологов и некромантов, шарлатанов и алхимиков. В Праге, где каждый второй рассуждает о философском камне, еще один болтун не бросится в глаза.

Ген посмотрел на Лоулесса, его глаза прояснились, озаренные светом доверия.

– Я помню, отец. Я помню.

Старик наклонился и поцеловал его сухими губами.

Кровь

Вторник, 8.32

– Как вы себя чувствуете?

«Что же сказать в ответ?»

Норт грузно опустился в черное кресло и поправил смятые манжеты рубашки. Он был рад, что его доставили в частную клинику, а не в забитую приемную городской больницы. Он знал, каково там: отец раз в месяц ходил в кардиологию. Левайн был молод, предупредителен и по крайней мере искренен.

Норт оцепенело помолчал, склонив голову в растерянности.

– Я плохо сплю.

Детектив понимал, что это заявление мало что объясняет, но рассказывать, что происходит с ним на самом деле, было выше его сил.

Левайн перетянул черным латексным жгутом плечо пациента, чтобы увеличить кровяное давление в венах, и протер спиртом сгиб локтя.

– Мы ждали вас пораньше.

Норт ничего не мог добавить даже после этой деликатной просьбы объясниться. Он хотел, чтобы все поскорее закончилось. Чтобы жизнь снова вернулась в свою колею, такую привычную и обыденную. Ему вовсе не хотелось глубже вникать в призрачный и пугающий мир кошмаров. И тем более обсуждать в подробностях все, что там с ним происходило.

– Они уже сказали вам, что было в той штуке?

«В шприце».

Норт покачал головой.

– Нет.

– Жаль.

Левайн взял стерильную иглу. Примерил ампулы разных размеров и цветов – красную, зеленую. Остановился на сиреневой. Вставил ее в шприц и вогнал иглу Норту в вену.

Ампула тут же начала наполняться густой темной кровью. Сквозь стекло она казалась вязковатой и блестящей.

– Буду с вами откровенным.

«Это хорошо».

– После тестов нельзя будет сразу определить, не заражены ли вы ВИЧ. Поэтому сразу брать вас в оборот не имеет смысла. Понятно, чем скорее мы получим результаты, тем лучше для вас. В противном случае придется вас снова проверять, уже попозже.– Левайн заглянул в записи.– Обычно хватает семи миллилитров, но, к сожалению, пришел запрос из ГУМК на идентичный образец.

Норт не доверял никому из Главного управления медицинской комиссии, особенно в анализе крови. Они каждый день ковыряются в трупах. Мертвое тело не будет жаловаться, если что-то пойдет не так. Что бы ни засело в его крови, он не позволит проверять его тому, кому не доверяет.

Левайн взял другую ампулу и вставил на место уже заполненной. Она тоже начала наливаться кровью. Доктор принялся делать записи на ярлычках и в журнале.

– У вас А или В?

– Не понял вопроса.

– Группа крови. Ничего страшного, многие не знают, какая у них группа крови.

Норт покопался в памяти.

– Группа 0. Первая, положительная.

Карандаш Левайн завис над листом бумаги.

– Вы уверены?

– Уверен,– пожал плечами Норт.– А что?

Левайн помялся, не решаясь продолжить записи. Потом сунул карандаш в нагрудный карман белого халата и снова принялся менять ампулы. Когда заполнилась четвертая, он вынул иглу и приложил к ее следу ватный тампон.

– Так, придерживайте его пальцем. Подержите так пару минут.– Норт придержал, пока Левайн расставлял по местам ампулы с образцами его крови.– Хотите отвезти их сами или позволите нам их переслать?

– Отвезу. Чтобы потом не было сомнений, что их подменили по пути.

– Тогда я их сейчас упакую.

Левайн вышел из комнаты, оставив детектива наедине с его тревожными думами.

«Какое отношение ко всему этому имеет группа крови?»

Он приподнял ватный тампон: кровь еще сочилась. Норт снова прижал тампон к ранке и поднялся на ноги. За окном бушевала гроза, свинцовые тучи никак не желали расходиться.

Кто такой Ген? И где он сейчас?

На стене тикали часы. Восемь сорок три.

Вернулся Левайн, зарывшись с головой в какие-то медицинские записи.

– У вашего отца была группа AB, не так ли?

Норт решил наконец проявить нетерпение.

– Послушайте, я, конечно, ценю ваше внимание, но мне пора идти.

Левайн, казалось, не слушал его.

– А у матери – группа А.

Норту ничего это не говорило.

– Может, присядете?

– Со мной все в порядке.

Левайн замялся. Под упрямым взглядом Норта он явно чувствовал себя неловко, взвешивая про себя какие-то решения.

– Вы никогда не думали о тесте на отцовство?

– Для кого? – выпрямился во весь рост детектив.

– Для вас.

– Не понимаю,– покачал головой Норт.

– Видите ли,– не унимался Левайн,– не хочу запутывать вас научными подробностями, но у родителей с группами крови А и AB никогда не может появиться ребенок с группой 0.

Левайн склонился над пакетиком, в который он осторожно укладывал ампулы с образцами крови для ГУМК. Ему было трудно подобрать подходящие слова.

– Мне жаль, что я первый вам говорю об этом, но вы должны быть в курсе, это ведь ваша медицинская карточка. У вас нулевая группа крови. А значит, один из ваших родителей – вам не родственник в биологическом смысле. Судя по всему, ваш отец.

Норт отвернулся и выбросил ватный тампон в контейнер.

– Чушь!

– Вы должны поговорить с ними.

Норт призадумался, крепко призадумался. Теперь он смотрел на мир совсем другими глазами, и это страшное место ему все меньше нравилось.

«И что мне это даст? Что я буду делать потом?»

Он вышел из медицинского центра «Ямайка» и попал в объятия проливного дождя. Полез за ключами от машины – синей «лумины» девяносто четвертого года выпуска. Где же он ее припарковал?

«Я сейчас закричу».

Упругие струи дождя разбивались о крыши соседних машин на парковочной стоянке, создавая из брызг туманную пелену, за которой ничего не было видно. Норт шел вдоль рядов, разыскивая свою машину. Он припадал на раненую ногу, которая отзывалась резкой болью. Все мысли спутались в клубок.

«Вот она».

Ключ поворачивался туго, ручка двери была потертой. А саму дверь не мешало бы смазать. А еще в салоне воняло застарелым потом и запахами еды. Норт предпочел бы «импалу», но работники гаража не оставили ему выбора.

В ярости он швырнул пакетик с образцами крови на пассажирское сиденье и некоторое время сидел, тупо слушая дождь. Пришло долгожданное опустошение, но оно не смогло приглушить эхо ночных кошмаров, яркое и пронзительное. Его мать. Похоть.

«Я был в ней, живой и настоящий».

Он поправил зеркальце заднего обзора. Зеркало! Норт вспомнил, что на пике страсти он посмотрел в зеркало, висевшее напротив, и не узнал искаженного в экстазе лица. Это был он, во плоти, но словно бы в маске.

Это было не его лицо. И не лицо отца. Но чье же?

«Я – проклятие Сатаны».

9.56

Двадцать минут на поиски стоянки. Кому взбрело в голову прикрепить все отделение дорожной полиции к старой больнице в Квинс, где нет приличных парковочных стоянок?

Сюда, на Ямайка-авеню, везли на анализ улики со всех пяти районов Нью-Йорка, поэтому в здании обычно толпилось много народа. К тому же больницу окружали несколько государственных учреждений – администрация социальной безопасности, три здания суда и транспортное отделение; все обочины были запружены машинами государственных служащих.

Норт сунул пакетик с ампулами под приборную панель, туда же положил свою карточку и блокнот. Пиджак он забыл дома. Зонтика у него никогда не было. Норт промок до нитки, но даже не заметил этого.

Толстая пачка глянцевых фотографий, приложенных к аккуратно распечатанным листам предварительного отчета, производила гнетущее впечатление.

На стеклянных осколках в музее остались отпечатки пальцев, разной степени четкости, ста сорока трех человек.

Всех их прогнали через автоматическую идентификационную систему. Все дали отрицательный результат. Среди тех, кто касался витрин, не было ни одного преступника.

– Значит, у нас не все осколки стекла. Где остальные?

Эш, который занимался уликами, собранными в музее и на задворках магазинчика, был немолодым человеком с характером созерцательным, но твердым.

Он провел Норта в один из кабинетов за перегородкой, с любопытством поглядывая на то, как детектив прихрамывает.

– Осколки со следами крови направили сразу в ГУМК. Что с тобой?

– А, повредил колено.– Норту не терпелось взяться за отчет.– Вы нашли обрывки ткани? Но они могут быть от чего угодно.

– Это египетский хлопок.– Эш налил себе кофе, добавил в чашку сахару и молока.– Если хочешь, угощайся.

Норт не слушал его.

– Ну и что с того?

– Этот хлопок импортируют. Это лучший на свете хлопок, который можно купить за деньги. Есть немного магазинов, которые продают одежду из такого хлопка. И, поверь мне, это очень дорогие магазины.

– Какую одежду? Футболки?

– Может быть. Но египетский хлопок чаще используют для пошива дорогого постельного белья.

– Значит, этот парень не дурак поваляться в койке.– Норт не стал углубляться в эту тему.– ГУМК сейчас проверяет меч в серологии, а шприц – в токсикологии. Вы сделали снимки с них?

– Конечно, первым делом. Они на шестой странице. У тебя что-то с почтой, раз ты до сих пор не читал отчет? Если бы ты не удрал так быстро, мы бы передали его тебе по факсу.

– Я живу неподалеку.

– Значит, так. Мы сняли два набора отпечатков со шприца. Один сразу отправили на идентификацию. И нашли один отпечаток большого пальца на мече. Отправили на идентификацию тоже, он соответствует отпечаткам на шприце.

– И кого по ним нашли?

– Тебя.

У Норта мурашки побежали по спине. Что же случилось? Проснувшись сегодня утром, он обнаружил, что все улики указывают на него.

Отпечатки пальцев полицейских есть в компьютере, и обычно их не учитывают при расследовании. В нынешнем деле даже следовало ожидать, что они окажутся на уликах. Но что-то было не так, что-то было странным.

В отличие от остальных полицейских отделений работники нью-йоркского следственного отдела трудились на детективное бюро и не были обычными специалистами. Они были полицейскими, и они доверяли интуиции. Эш достаточно хорошо знал Норта, чтобы понять: его что-то не устраивает.

– Джим, почему ты вцепился в этот случай?

Норт не ответил.

– Никто не погиб. Ты спас ребенка.

– Люди пострадали, они в больнице. Четверо гражданских. И двое наших, одному из которых перерезали глотку. Хочешь, чтобы мы про них забыли, бросили их? В следующий раз эта сволочь еще кого-нибудь убьет.

– Я не призываю их бросить. Разве я так сказал? Но прошло уже три дня, а любой след исчезает за пару дней. Преступника ищи-свищи. Неужели ты во всем винишь только себя? Этот парень мог уже проехать полстраны… даже полмира.

В груди у Норта начала подниматься волна раздражения. Он не мог объяснить, что обуревало все его существо.

– Позволь мне самому заниматься тем делом, каким я хочу!

Да, в его сердце поднималась страстная жажда мести – чувство, которому нет места в его профессии.

– Кто они? Те двое полицейских?

– Мэнни Сиверио и Эдди Конрой.

Норт так быстро назвал имена, потому что все утро разыскивал фамилии потерпевших. Слишком сильно давило на него чувство вины.

– Ты их знал?

– Нет,– пожал плечами детектив,– они были из Центрального парка. Но разве это что-то значит.

Последняя фраза была не вопросом, а утверждением.

На лице Эша отразился упрек.

– Знаешь, когда твой отец служил у нас, он, бывало, говорил мне…

Норт не собирался выслушивать эти воспоминания. Сунув рапорт под мышку, он встал.

– Сделаешь мне копии с пленок службы наблюдения музея?

11.03

Норт сидел на втором этаже Главного управления медицинской комиссии (Первая авеню, 520) и следил за каплями дождя на стекле обычного окна. Стекло чуть искажало вид серой беспросветной улицы, по которой спешили по своим делам пешеходы и водители в машинах.

Потом Норт устроился за столом и начал заполнять следственную анкету на свои образцы крови. Такую анкету положено было составлять на каждую улику. Полиции приходилось следить за уликой начиная с момента изъятия и до предъявления ее на суде. Все, что касалось вещественных доказательств, было очень важным. Кто нашел улику? При каких обстоятельствах? Подробности обнаружения тщательно заносились в анкету. Знали ли нашедшие, что вещь станет уликой, или им пришлось вернуться на место преступления и потом уже подобрать ее? Требовалось упомянуть все случаи, когда вещественное доказательство кто-либо трогал или исследовал. Нужно было на будущее пресечь любые попытки защиты доказать, что улику могли подменить в ходе расследования.

Детектив работал методично и аккуратно, а в голове у него звучал голос Эша: они нашли отпечаток большого пальца на мече.

«Я не трогал меч. Я отбросил его ногой. Откуда там мой отпечаток?»

В комнату заглянул Дэн Шеппард, один из экспертов-криминалистов отделения судебной медицины. В руках у него была пачка фотографий, которые хотел посмотреть Норт.

– Знаешь, на это уйдет примерно неделя. Мы не можем дать ответ за какие-то три дня.

Норт собрал в стопку все листы анкеты.

– Это важно.

– Каждое дело важно само по себе.

Шеппард протянул ему фотографии, а сам с нескрываемым интересом уставился на голову Норта.

– Что такое? – спросил тот.

– Можно? – Шеппард достал из кармана холодные металлические щипцы и выдрал несколько волосков из шевелюры Норта, после чего спрятал добычу в маленький белый конверт.– То, что попало в твою кровеносную систему, могло уже быть выведено оттуда. Поглядим.

Норт потер голову.

– Надеетесь что-нибудь отыскать? Три дня прошло.

– Возможно. С одними веществами организм справляется быстрее, с другими – нет. Бензодиазепины, вроде либриума или валиума, остаются в организме в течение тридцати дней, например. Каннабинолы, а по-простому – травка, на девяносто дней. Ты говорил, что это вещество дало какой-то психотропный и галлюциногенный эффект. Псилоцибин – грибочки, ЛСД и МДМА – могут оставаться в организме от трех до пяти дней. Если что-то есть, мы это обнаружим.

– А вы знаете, что нужно искать? Вы уже проверили содержимое шприца?

– Не-а.

Шеппард любил иногда давать краткие ответы без объяснений. Видимо, это доставляло ему определенное садистское удовольствие. Норт не стал возмущаться. Просто заметил:

– Мне нужно, чтобы вы это сделали.

– Ну, придется долго ждать. Потому что мы это делать не будем.

Значит, это не шутка. И снова зазвонили тревожные звоночки.

– Почему?

– Слишком рискованно,– пожал плечами Шеппард.– Кто знает, что там внутри? Не хотелось бы, чтобы кто-то из моих ребят подцепил заразу. Поэтому мы не будем проверять содержимое. Можешь, конечно, обратиться в частную лабораторию, но я сомневаюсь, что они захотят связываться. А ФБР просто не станет возиться с твоим случаем. Поэтому я попросил тебя принесли кровь, мочу и волосы на анализ. Кстати, а где образец мочи?

Норт выудил из пластикового пакета бутылочку и поставил на стол.

– Мне нужно всего десять миллилитров. А здесь целая пинта.

– Иди в задницу.

Шеппард потянулся за пакетом и завернул бутылочку в него, держа все это на вытянутой руке.

– Ладно, остальное вылью.

И направился к двери, жестом призывая Норта идти следом.

– Лаборант сейчас занят, придется самому возиться с твоей мочой. Не хочешь взглянуть на фотографии? Там есть и твой шприц.

– А что, он такой необычный?

Лицо Шеппарда озарилось предвкушением.

– Да, в тебя воткнули выдающийся, в некотором смысле, предмет.

Норт просмотрел пачку фотографий. Шприц был заснят в натуральную величину, а рядом с ним для сравнения лежал обычный шприц. Предмет, которым Норту ввели непонятно что, был гораздо больше обыкновенного, и с обеих сторон стеклянной капсулы находились инкрустированные серебряные кольца.

– Смахивает на ветеринарный инструмент, которым медики усыпляют собак.

– Круче! – Шеппард придержал дверь, чтобы Норт мог войти.– Это антиквариат. Такими шприцами врачи не пользуются уже лет сто.

– Откуда ты знаешь? – поразился Норт.

– Я когда-то работал с доктором Уиллоуби в медицинском центре Нью-Йоркского университета. Он собирал всякие любопытные медицинские штучки. У него был даже отдельный кабинет, забитый экспонатами.

– Думаешь, этот шприц могли украсть?

– Либо украли, либо преступник сам их коллекционировал. Шприц, музей. Этот парень явно неравнодушен к древности. Его прямо-таки тянет к старинным вещам.

Две вещи не подходили под определение «древние», но Норт решил об этом промолчать. Это уже что-то. Но почему шприц антикварный?

– Я могу поговорить с Уиллоуби об этом деле?

– Можешь, если увлекаешься спиритизмом. Он умер года два тому назад.

Норт вычеркнул имя из записной книжки.

– А где, по-твоему, я могу найти что-нибудь подобное?

Шеппард на миг призадумался.

– Едва ли есть антикварное лавки, торгующие такими вещами, но наверняка можно найти парочку специализированных магазинов.

– А что это за буквы выгравированы на серебре? ГГБ.

– Понятия не имею, но коллекционеры наверняка в курсе.

Они зашли в одну из лабораторий в конце коридора. Шеппард повертел головой и радостно вручил пакет с бутылочкой одной из молоденьких лаборанток.

– Это образец мочи детектива Норта.

Девушка взяла пакет и посмотрела на Норта, прежде чем он успел отвернуться. Она улыбнулась. Норту ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ.

Шеппард двинулся дальше.

Его кабинет многое говорил о хозяине. Одна стена завешана дипломами и академическими наградами. Стол завален стопками книг, журналов, брошюр и фотокопий. У компьютера громоздились баночки с витаминами и аспирином. Доктор работал на износ, и работка у него была та еще.

Шеппард обогнул стол и рухнул в большое кожаное кресло.

– На мече мы нашли четыре разных образца крови. Со стекла сняли образцы кожи, волос и крови. Мы еще не успели прогнать их через ОСИД, но когда сделаем, напишем рапорт.

ОСИД, Объединенная система индексов ДНК, являлась национальной базой данных ДНК в ФБР. Часто бывало, что в ОСИД на человека были данные, а в автоматической идентификационной системе не было отпечатков пальцев, и наоборот.

Норт не стал входить в кабинет, остался подпирать косяк двери. Ему не хотелось задерживаться здесь. Он чувствовал себя не в своей тарелке. На самом деле ему сейчас вообще нигде не хотелось быть.

– Эш сказал, что вы сняли мои отпечатки пальцев с меча.

– Да, что странно. Понятия не имею, как ты ухитрился их оставить. Может, ты лишь слегка коснулся оружия, но наши приборы сняли отпечаток. Одна из маленьких загадок жизни.

14.38

Рабочая атмосфера в четвертом полицейском участке была не для слабонервных – грубая и жестокая реальность расследования преступлений. Когда Норт раздраженно швырнул толстый том «Желтых страниц» на край письменного стола, в шумной и яростной толкотне общей комнаты этот хлопок был едва слышен.

Отделение являло собой врата в параллельный мир – грязный, гротескный, неустроенный мир, скрывающийся за внешней оболочкой приличий. Он требовал дани, которая ему и выплачивалась. Норт чувствовал себя здесь одиноким, словно заключенный в камере, но на самом деле каждый работник полицейского отделения был одинок. Норт представлял собой облачко злости в центре бушующего урагана.

Он открыл папку и хаотически разложил фотографии по столу, создав странный коллаж в порядке, который ему подсказала интуиция. Так лучше думалось. Лишь он один мог разобраться в этом порядке, им руководил инстинкт, какое-то нутряное чувство. И чувство подсказывало, что в деле есть несколько упущений.

Он вытащил из кучи изображение шприца и прислонил фотографию к телефону, одновременно скользя пальцем по адресам справочника. Потом окинул взглядом остальные фотографии. И написал: «Череп?» Норт помнил, как Брудер из Центрального парка заявил, что очевидец сообщал, будто Ген держал в руках какой-то череп. В списке улик череп не значился.

Норт пошелестел фотографиями и разложил их в другом порядке.

Потом вернулся к справочнику. Там были адреса и номера телефонов всех антикварных магазинов города. Сперва он позвонил на аукцион Кристи. Ему выдали пару имен, после чего быстренько повесили трубку. Так продолжалось в течение получаса. Удалось вытрясти еще несколько фамилий. Он занялся проверкой. Некоторые магазины переменили адреса. Другие антиквары отошли от дел и больше не занимались древностями. Выяснить подробности о старинном шприце оказалось делом не из легких.

Норт снова поменял фотографии местами.

А потом кто-то упомянул фамилию, которая обнадеживала: антиквар Самуэль Бейли занимался экзотическими предметами. Он мог знать, что означают буквы на шприце.

Норту пришлось звонить дважды. Рабочий телефон ничего не дал. Там сказали, что ничего не слышали об антикварном магазине «Челси» на Двадцать пятой улице с ноября прошлого года. Норт позвонил по другому номеру. У Бейли там был еще один магазинчик, но хозяйка дома заявила, что Бейли не платит за аренду и она подумывает, не подать ли на него в суд.

– А он сейчас у себя?

– Нет.

– Вы не могли бы попросить его перезвонить мне?

– Я не могу заставить его позвонить хотя бы мне!

Женщина была раздражена, но не сверх меры.

Норт предложил записать его номер телефона, а собеседница уже шелестела какими-то бумажками.

– Вот,– сказала она.– Это его адрес. Ручка при вас?

Детектив повесил трубку и вскочил на ноги. Он снова перебрал фотографии.

«Чего же не хватает?»

А как Гену удалось уйти?

«Машина!»

16.13

Темные тени дворников, неустанно скользящих по ветровому стеклу, походили на призрачные палочки дирижера.

Норт держал в руке мобильный телефон, и на экране светился номер родителей. Можно было звонить. Но что он скажет? Не может же он просто спросить: правда, что отец – не мой настоящий отец? Палец завис над кнопкой вызова.

«Нет. Не сейчас».

Норт вглядывался в улицу перед «Местом встряски» через призму воспоминаний. События того рокового дня прокручивались, словно ролик, на полотне залитой дождем Адской Кухни.

Ни в одном рапорте не упоминалась машина, в которой скрылся преступник.

«Но мне она не почудилась».

Они обыскали все закоулки. Но даже патрульный, который побежал вслед за детективом, не видел и не слышал подъехавшей машины.

Норт вбросил в рот пластинку жевательной резинки. От привычного движения челюстей стало чуть легче.

«Они ошиблись. Там была машина».

Он запер дверцу «лумины» и направился в проулок, где до сих пор виднелись обрывки полицейской ленты. В тот раз, догоняя Гена, детектив не заметил, что там было за здание и как называлось. Сейчас его нельзя было не заметить: это клуб для транссексуалов.

Услужливая память о случившемся тут же нашла на заднем дворе материальное подтверждение – размазанную по асфальту лужу грязи. Царапины от каблуков, которые оставили противники, очерчивали следы смертельного танца.

Вдоль одной из облупленных стен, на высоте примерно по пояс, тянулись желтоватые потеки, словно сюда сотни раз подряд чем-то плескали. Тошнотворная вонь гниющей спермы объясняла происхождение этих потеков.

У дальней стены до сих пор громоздились контейнеры для мусора и лежала беспорядочная груда черных пакетов. Норт нырнул под черно-желтую полицейскую ленту и прошел во двор.

Откуда у этого здания взялся задний двор, осталось загадкой, хотя в Манхэттене такое случалось нередко. Возможно, когда-то здесь находился магазин и в этот двор заезжали грузовые машины.

Дошагав до дальней стены, Норт вспрыгнул на один из контейнеров, как это сделал тогда Ген, и заглянул за край ограды. Где могла стоять машина?

Слева направо тянулся узкий проход, что в центре города встречалось нечасто. Над улицей опасно нависала железная пожарная лестница. Сюда могла заехать легковая машина, но ничего крупнее.

– Эй, сюда никого не пускают! Чертовы копы! Пойдем внутрь и приступим там или у тебя есть машина?

«Приступим к чему?»

Норт оглянулся через плечо, злорадно доставая свой жетон.

Под козырьком черного входа стояла стройная девица в оранжевых штанишках и курила сигарету. Норт невольно залюбовался ее потрясающе красивыми глазами, полными грудями и призывно изогнутыми бедрами. А потом заметил лишнюю выпуклость в промежности, резкий очерк челюсти, чересчур мускулистую для женщины шею – и опешил. Господи!

Девица стояла и улыбалась. Улыбалась презрительно и вызывающе, ее насмешило отвращение, проступившее на лице мужчины.

Норт спрыгнул со стены.

– Как тебя зовут?

– А как бы ты хотел меня называть?

Накладные ресницы, покрытые слоем черной туши, неприязненно опустились, пряча глаза. Голос звучал хрипло.

– Хочешь, чтобы я испортил тебе день? Девица вздрогнула и перестала притворяться.

– Клавдия,– сказала она низким, явственно мужским голосом.

– Настоящее имя.

Взгляд Клавдии стал ледяным. От женщины не осталось и следа. Перед Нортом стоял мужчина в нелепых оранжевых штанишках.

– Все знают меня под именем Клавдии.

– Ты работал три дня назад?

Клавдия перестал разыгрывать из себя роковую женщину. Он загасил окурок о дверной косяк и выбросил его.

– Я работаю каждый день.

– Помнишь стычку, которая произошла здесь, на заднем дворе, три дня назад?

– Что произошло?

– Драка.

– Я понимаю, что стычка – это драка и есть. – Он поправил дешевый рыжий парик, отведя локоны с усталого лица.– Ничего не могу сказать. Я был занят.

– Чем?

– Не чем, а кем. Хочешь, чтобы я описал его?

– Но ты знаешь, что здесь случилось?

– Слышал, как другие девчонки это обсуждают.

«Девчонки».

– Кто-нибудь из них работает сегодня?

Хотя фраза звучала вопросительно, это была скорее просьба. Даже не просьба, а прямой приказ.

Клавдия покачал головой, закатив глаза под лоб. Потом поманил Норта за собой и пошел в дом.

16.57

В крохотной душевой на втором этаже Марио, также известный под именем Моны, показал детективу на окошко из матового стекла. Окошко открывалось едва-едва. Все, что Марио слышал в тот день, это шум мотора. Чтобы выглянуть наружу, нужно было подняться на цыпочки и высунуть голову из окна. Но зачем? Он не хотел никуда высовываться, он принимал душ после шоу.

Норт вошел в душевую, с трудом протиснувшись мимо веревок, завешанных влажными трусиками и лифчиками, и огляделся.

– Никто потом не приходил и не расспрашивал вас?

– Господи боже, вы что, шутите? Я боюсь вас, парнишек в голубом.

– За окном была обычная машина. Почему вы обратили на нее внимание?

Марио потуже затянул пояс купального халата.

– Да потому, что она стояла именно там, сечешь? Нашим клиентам всегда велят приходить с главного входа, а не шарахаться по заднему двору. Никто не ходит сюда через эту улицу.

Тогда здесь было двадцать человек. И только Марио что-то слышал.

17.22

Из небольшой пластмассовой коробки в багажнике машины Норт достал моток серебристой липкой ленты и оторвал от нее две полоски. Полоски он прилепил к подошвам своих ботинок.

Детективу пришлось дойти до конца квартала, прежде чем он смог отыскать вход на боковую улочку. С этой стороны улочка оказалась перегорожена колючей проволокой. Излишняя мера предосторожности, поскольку другая сторона, видимо, была свободна. Но, судя по всему, проволоку навертели здесь много лет назад, чтобы машины не ездили по проулку.

Манхэттен строится на фундаменте жадности, но люди забывают, что так было не всегда. Манхэттен возводился на остове старого поселения, которое нет-нет да и проглянет в причудливых уголках города, даже не нанесенных на карты. Время от времени Норту доводилось набредать на такие уголки.

В центре города боковые улочки между домами встречались редко, а брусчатка еще реже, но все-таки они встречались. Под Гринвиллом, например, сохранились переулки, мощенные булыжником, их проложили еще в девятнадцатом веке. Стоит приглядеться, и отовсюду выглядывали приметы древних времен.

Норт медленно шагал по улице, обращая внимание на каждый предмет. Это не его работа, этим должны были заниматься криминалисты. Но если он подключит сюда их, то лишь потеряет время. По этой улочке полицейские не ходили, и детектив надеялся найти что-нибудь примечательное. Клейкая лента на подошвах должна была сделать его следы заметными, чтобы потом не путаться.

Среди мусора, сорняков и крысиных нор Норт заметил темную лужицу на асфальте, защищенную от непогоды проржавевшей пожарной лестницей. Лужица находилась всего в нескольких ярдах от стены, через которую три дня назад перемахнул, убегая, Ген.

Приблизившись, детектив понял, что на асфальте темнело машинное масло. Если приглядеться, то можно было различить четкие следы протектора и какие-то пластиковые обломки.

18.04

Роберт Эш стоял над лужицей масла и щелкал фотоаппаратом. Потом он измерил следы протектора, 30 на 15 сантиметров, и сделал еще несколько снимков. Звонок Норта застал его, когда он возвращался домой, но Эш мигом, без жалоб и нытья, прилетел на место происшествия.

– Что можно сказать об этом? – не хотел сдаваться Норт.

– Масло как масло. Невозможно отследить машину по маслу, но я вот что скажу. Сдается мне, это была не машина. Видишь, лужа разлилась под самой стеной. Обычно масло вытекает из нижней части двигателя, то есть где-то с середины днища. Нельзя поставить машину так, чтобы масло натекло рядом со стеной.

– Думаешь, это был мотоцикл?

– И очень мощный. Более пятисот кубических сантиметров. Никогда не знаешь, где следствию повезет, да? Четырехтактный двигатель требует густого масла. Двухтактный двигатель обходится более легким, и его давно бы смыло дождем. А эта лужа до сих пор не расплылась. Масло очень темное. Рискну предположить, что этот мотоцикл требует ремонта.

Норт не смог скрыть разочарования.

– Но я слышал, как хлопнула дверца машины. Так что это был не мотоцикл.

«Чем же тут воняет?»

– Сегодня я говорил с твоим стариком.

Норт насторожился.

– Да? – равнодушно спросил он, отворачиваясь.

– Да. Он приглашал всю компанию на барбекю в эти выходные. Пойдешь?

– Я…

«Надо сказать, что я занят».

– Я не знаю. Слушай, ты слышишь этот запах?

Эш втянул носом воздух.

– Какой запах?

Норту захотелось зажать пальцами нос. В ноздри сочилась тошнотворная вонь разлагающегося мяса, которое жарят на открытом огне. Он постарался определить, откуда воняло – может, из «Места встряски»? – но так и не смог отыскать источник.

Во рту стало кисло.

– Ты правда ничего не чувствуешь?

Эш опустился на корточки и принялся копаться щипчиками в луже масла.

– Ничего.

Он выудил один из прозрачных кусочков, похожих на пластик. Кусочек был чистенький, и никаким образом он не мог оказаться в самом масле. Это был не обычный пластик и не стекло. Осколки усыпали асфальт от задней стены «Места встряски» до самой лужицы. Недавно здесь что-то разбили.

– Говоришь, этот парень хлопнул дверцей машины, когда забрался в нее?

– Похоже на то.

Норт достал из кармана носовой платок и приложил ко рту и носу. Не помогло. Эш кивнул.

– Да, потому они и осыпались.– Он показал на след от шин.– Он забрался внутрь, хлопнул дверцей, и посыпались осколки. Когда машина поехала, осколки продолжали падать. Они не цветные, значит, это не задние фары. У машины, которую ты ищешь, разбита фара, причем передняя.

20.39

Отвратительный запах никуда не делся. Казалось, весь участок пропитался вонью тухлого мяса, которую чувствовал только Норт. В комнате отдыха он нашел банку крепкого кофе и налил себе чашечку. Пить не стал, побоялся. Просто носил ее, словно пряную отдушку, и надеялся, что никто не станет задавать глупых вопросов.

«Что со мной происходит?»

Он заполнил шестьдесят первый отчет. Поступил еще один от Брудера, но Джим Норт тоже был участником происшествия, поэтому пришлось писать. Отчет шел туго, но дело должно быть сделано. Наконец он закончил и пошел наверх. В маленькой комнате на втором этаже он вставил в старый магнитофон первую кассету с записью видеонаблюдений музея.

Еще одну, еще одну… перемотать, проигрывать… тот же зал, под разными углами, Гена все нет. Он появился в музее один, в десять ноль семь. Преступник побродил по залу: то ли раздумывал, куда податься, то ли ждал кого-то – непонятно. Ему что-то приглянулось в зале Белферов, потом он взволновался при виде греческой выставки. И набросился на первого посетителя в десять двадцать три.

Норт запустил пальцы в волосы и потер виски. Он читал о людях, которые умирали от закупорки вен, неподвижно сидя в одной позе во время долгих перелетов. Можно смело спорить на пятьдесят баксов, что такое же случается с полицейскими, часами просматривающими записи видеонаблюдений.

Следующая кассета. Снято под другим углом. Ген снова входит в музей.

Что-то изменилось.

Норт перемотал запись обратно и запустил снова.

Ген входит в музей. Топчется на месте. Идет к залу Белферов.

Что она делает?..

Норт остановил запись и снова перемотал.

Ген стоял, рассматривая большую вазу. К нему подошла женщина с длинными волосами, в солнцезащитных очках, и остановилась рядом.

«Слишком близко! Что она делает?»

Она подняла руку к лицу.

«Вот!»

Облачко. Дымок.

«Что это? Сигаретный дым?»

Прежде он не замечал этого, остальные записи шли под другим углом. Но сейчас странное облачко было отчетливо видно.

Норт придвинулся ближе, пристально вглядываясь в чуть подрагивающий застывший кадр. Ее лицо было таким же напряженным, как и его сейчас, хотя детектив не мог объяснить почему.

В коридоре послышались шаги. Нэнси Монгомери, секретарша, спешила завершить работу, хотя уже успела облачиться в пальто. Складывая картонные папки, она укоризненно посмотрела на детектива.

– А тебе не пора домой?

Норт потер уставшие глаза.

– А ты мой дом видела?

– Заведи подружку,– посоветовала Нэнси, удаляясь.

Как воняет! Сильнее, чем раньше. Норт промолчал, снова оборачиваясь к экрану телевизора. Что же такое она делает? Он не стал гадать, а просто высунул голову в коридор.

– Эй, ты сильно занята? Не взглянешь? Мне нужно мнение дамы.

В соседней комнате зажужжал копировальный аппарат.

– Что я тебе только что посоветовала?

Он услышал, как Нэнси тихо выругалась и на пол шлепнулось что-то тяжелое. Она вышла, поправляя волосы. Волосы у Нэнси были длинные и прямые, а темная кожа – безупречна.

– А мне будет положена зарплата детектива?

– Ты что, хочешь, чтоб тебе урезали зарплату?

Нэнси остановилась в дверях и картинно развела руками. Если бы она знала, что это выглядит смешно, она не стала бы так делать.

– Я все равно ее не получаю!

Норт показал на экран.

– Что делает эта женщина?

И пустил запись. Вот незнакомка остановилась рядом с Геном, подняла руку. Облачко. Нэнси, прищурившись, смотрела.

– Покажи еще раз.

Норт показал. Нэнси закатила глаза.

– Она брызнула духами. Это просто пульверизатор. Ну, я раскрыла преступление?

Норт ткнул пальцем в экран.

– Ты тоже так держишь пульверизатор?

Девушка взглянула повнимательней. И увидела.

– А почему она брызгает духами в этого парня у вазы?

Норт опустошенно отбросил ручку.

– Именно.

Он вернулся в общую комнату и принялся перечитывать рапорты полицейских.

«Осколки стекла».

Когда он бежал за Геном, он ощутил запах духов, а под ногами хрустели осколки.

В рапорте значилось, что в музее были найдены осколки флакона из-под духов. Норт положил этот рапорт в папку, которую собирался передать Эшу на изучение.

«Духи».

Если бы сейчас ему мерещился запах духов, а не омерзительная вонь, которая не дает дышать!

22.57

Пустынные улицы за окном казались безжизненными в свете фонарей. Сюда почти не долетал шум большого города. Из неплотно прилегавших канализационных люков и решеток поднимался пар. Норт словно очутился в брюхе огромного чудовища, страшного дракона.

В темноте мигал одинокий красный огонек на автоответчике – сообщение от матери. Он не думал, что звук ее голоса заставит его вздрогнуть.

Норт подошел к бару, чтобы налить себе бурбона. За окном плескался дождь, и журчание ликера в пустой комнате эхом вторило звукам ливня. Машинально он налил на два пальца, потом подбавил еще и уселся перед телевизором. Переключая каналы, детектив остановился на трансляции соревнований метателей копья с Олимпийских игр.

Игры. Почему он остановился именно на этом зрелище? Копье давно перестало быть оружием и перешло в область спорта. Почему же оно так притягивает его взгляд? Обычно Норт не интересовался спортом, но сейчас не мог оторвать взгляд от экрана. Он скептически решил, что все дело в том, что каждый день ему приходится проезжать мимо греческого квартала. Но в глубине души понимал, что причина кроется глубже. Что-то звало его из темноты, что-то требовало внимания. Пронзительный запах черной обугленной плоти стал таким отчетливым, что Норта едва не стошнило.

Три дня, не меньше. Или четыре. Кожа сморщилась и местами лопнула, обнажив бледное мясо на хорошо прожаренных щечках. Она казалась алой в отблесках пожара, охватившего город. Она стояла перед ним и протягивала обгоревшую голову младенца на острие копья.

Чей это был ребенок? Что за ужасное преступление должен был совершить новорожденный младенец, чтобы стать пищей для озверевших орд? Или это ад? Или место пострашнее пекла?

Она подошла ближе, ее голые груди блестели от человеческого жира. Она осторожно поднесла жареную голову к его рту.

– Ешь.

Желудок подскочил к горлу, но сила ее была такова, что он не посмел ослушаться. Открыл рот и вкусил хрустящую солоноватую плоть.

Норт проснулся с криком ужаса. Перед ним, на стене, вычерченная то ли тушью, то ли экскрементами, проступила морда Быка. Его преследователя.

Это Бык наполнял его душу страхом, яростью и темнотой.

Это Бык велел ему убивать.

Золотая клетка

Утренний луч солнца бесцеремонно припек лоб Гена, вернув его из невнятного, темного забытья.

Не в первый раз он очнулся, растеряв воспоминания, которые вели его, направляли и объясняли все вокруг.

Он лежал на широкой постели. Простыни тончайшего хлопка, украшенные затейливой вышивкой, подошли бы для принца.

Ген понятия не имел, как он оказался в этой кровати и кому она прежде принадлежала. Может быть, даже ему самому. Он решил делать вид, что так и есть, пока кто-нибудь не убедит его в обратном.

До его слуха доносилось ангельское пение, слаженный веселый хор голосов – далекий, едва различимый. Музыка витала в комнате, но источника он не мог определить, а потому оставалось смириться.

Он сел. Комната оказалась убранной невероятно пышно и богато. На полу лежал такой мягкий ковер, по каким никогда в жизни не ступала нога Норта. Ступни утонули в мягком светлом ворсе.

На стенах висели зеркала, по потолку вилась изящная лепнина. Стены украшали картины и шелковые портьеры. Ген встал, подошел к окну и увидел внизу Гудзонский залив. Эта комната находилась на высоком этаже, и, судя по всему, вокруг простирался центр Манхэттена.

В пустой голове лениво текли бессвязные мысли. Ген потрогал запястья. Они слегка саднили и были покрыты царапинами. Проведя рукой по волосам, он нащупал засохшие остатки геля для укладки.

Он ощутил остаточные признаки сильного снотворного, которое все еще притупляло восприимчивость и действовало на его организм. Что с ним сделали?

Ген не помнил подробностей, но, кажется, день за днем его подвергали новым испытаниям, загоняя все глубже в потемки бессознательного состояния. Когда-нибудь он порвет эти мучительные путы. Он дал себе слово. Им все трудней сладить с ним. С тех пор как его отказались выпустить на свободу, методы стали жестче. И чем дольше продолжалось это издевательство, тем тяжелее Гену противостоять врагам.

Пленник накинул халат и завязал узлом пояс. Он проголодался. Открыв первую дверь, он обнаружил за ней сверкающую чистотой ванную комнату. Вторая дверь открывала гардероб, забитый костюмами, рубашками и обувью. Дверь в противоположной стене, видимо ведущая наружу, оказалась заперта. Ключа нигде не было.

Ген вернулся в спальню. Оставалась третья дверь. Она запиралась не на обычный замок. Рядом с ручкой была вмонтирована панель с цифровым кодом.

Какой же код они ввели? В голове – ни единой мысли. Ген несмело придвинулся к двери. Потом разозлился, что его пугает какой-то глупый набор цифр, и ввел первую пришедшую в голову комбинацию.

Дверь беззвучно распахнулась.

– Сегодня он левша.

– Забавно,– отозвался Лоулесс, в его голосе звучало одобрение.– Идиосинкразия процесса никогда не снижается до простого удовольствия.

– Кажется, изменения личности беспокоят его больше, чем мы ожидали.

На лице Лоулесса не дрогнул ни один мускул. Доктор Саваж был не из пугливых, но Лоулесс отличался суровым нравом. Саваж неуютно поерзал в кресле. Они сидели за длинным обеденным столом красного дерева.

– Полагаете, что мы выбрали неправильного преемника? – спросил Лоулесс.

Еще один их собеседник промолчал. Саважу пришлось отдуваться за двоих.

– Отнюдь. Я просто хотел отметить, что задача, которую мы поставили перед собой, совершенно новая и неисследованная. И конечно, последствия ее трудно предугадать.

Лоулесса позабавило то, как Саваж перешел от атаки к глухой обороне.

– Эта задача не такая уж и новая.

Он оглядел лица собравшихся за столом. Перед ним сидели ученые и доктора, которые совершенствовали, изобретали, экспериментировали и исправляли работу, которые поддерживали живой процесс.

Старик ковырнул поджаренным тостом густой желток яйца, сваренного в мешочек.

– Каковы последние результаты?

Мегера сидела за другим концом стола. С помощью пульта дистанционного управления она включила экран, висящий на стене. Сюда передавалось изображение камер наблюдения в апартаментах Гена.

Пленник бродил кругами по комнате. Сейчас он разглядывал большую коллекцию портретов, висящих над камином. Они изображали пожилых людей, одним из которых был Лоулесс.

– Результаты ЭЭГ,– начал Саваж,– показывают, что в нем уживаются две четко выраженные личности. Каждая стремится захватить контроль над его воспоминаниями.

– Какие-нибудь признаки слияния?

– Нет.

Голос Саважа дрогнул, и это не понравилось Лоулессу.

– Почему я должен вытягивать информацию из своего родственника? Продолжай.

– Слияния не произошло, но ни одна личность еще не одержала победу над другой. Он оказался неподатливым материалом.

Лоулесс усмехнулся, хотя глаза его так и не потеплели.

– За это я его и ценю.

Саваж поднялся и протянул старику диаграмму.

– Мы всю ночь пытались стимулировать область САЗ его гипоталамуса.

Лоулесс впился зубами в тост, покрытый слоем желтка.

– А, хотели добраться до его долговременной памяти? А как вы ее стимулировали?

– Звук. Особая музыка.

– Очаровательно. И как он реагировал на это?

– Исходя из его нынешнего состояния, мы сочли наиболее подходящей музыку второй половины пятнадцатого столетия, первой половины шестнадцатого – мадригалы Жоскена Депре и оперы Клаудио Монтеверди.

Лоулесс удовлетворенно откинулся на спинку кресла.

– Это была моя любимая музыка, когда я жил в Праге.

Мегера не разделяла общих восторгов.

– Это меня и беспокоит. Именно в Праге мы в последний раз встречались с Кикладом. И еще: Киклад – левша.

Лоулесс отбросил салфетку.

– Это моя любимая музыка. А не его.

Он щелкнул пальцами, требуя расчистить стол.

Из темных углов выскользнули слуги, поспешно унесли китайские блюда, мармелад и столовые приборы. И подготовили стол для дальнейшего.

Мегера даже не подняла головы от документов, отдавая распоряжение касательно ежедневного распорядка дня своего хозяина. Перед Лоулессом появился поднос с таблетками и стаканами.

Препарат, замедляющий старение, включал в свой состав железо (для крови), аспирин (для сердца), противовоспалительные средства (для мозга) и сапогенины фуростанола (для печени и почек). Еще он принимал витамины В12, В6и красный женьшень. Гинкго билоба и цинк. Вся эта фармакопея должна была омолодить стареющий организм. Положа руку на сердце, Лоулесс понятия не имел, для чего нужно поглощать большую часть из этих препаратов. Какое бы вещество ни решили ввести в его рацион дотошные медики, он безропотно принимал его. Он даже не пытался предвосхитить очередную перемену ингредиентов.

Мегера наблюдала за ним, застыв как изваяние.

– Он играет с нами. Я уверена, что Ген ищет генеалогические записи. Ему нельзя позволять этого.

– И что с того? Может, в нем проснулся талант библиотекаря.

– Не будь таким беспечным!

– А то что, дорогая?

Ученые, сидящие вокруг стола, смущенно потупились. Лоулесса это только развеселило.

– Откуда появилась такая блестящая догадка?

Вопрос ее явно смутил.

– Оттуда.

Лоулесс догадался, что она скажет в следующий момент. Девушка гнула свою линию.

– Оттуда? Может, из музея, где ты случайно оказалась в ту же минуту, когда Гена охватил приступ безумия? Какая жалкая зависть! Он должен ознакомиться с записями на определенной стадии эксперимента, разве не так? Любопытство много значит для таких, как мы.

– Не настолько! – крикнула Мегера, хлопая ладонью по полированному столу.– Тебе не приходило в голову, что он может искать остальных?

– Остальных? – Лоулесс искренне попытался понять эту странную фразу.– Каких остальных?

– Какой же ты упрямый! Ты же сам ожидаешь их!

Лоулесс погрозил ей пальцем.

– Ты снова испытываешь мое терпение. И забываешь, что я уже прошел через процесс. Я был этим животным! Я понимаю его. Дай ему время, чтобы он тоже понял.– Он повернулся к Саважу.– Как вы думаете, не пора ли предоставить ему чуть больше свободы? Или лучше оставить его взаперти?

– Затрудняюсь ответить. Мегера права, он очень неустойчив.

– Хорошо, тогда пусть свободно перемещается по зданию. – Лоулесс отхлебнул воды из стакана и махнул рукой. – Можете идти.

Ученые и медики вскочили на ноги и с облегчением покинули обеденный зал.

Мегера, в свою очередь, не собиралась так быстро отступать.

– По сравнению с прошлыми нашими трудами сейчас мы проводим грандиозный эксперимент, который вот-вот провалится прямо на глазах.

– Ты ничего не понимаешь.

– Да ну? Запомните мои слова, потому что я больше не стану их повторять.

– Нет,– весело откликнулся Лоулесс,– не станешь.

Хихикнув про себя, старик взял стакан воды костлявой высохшей рукой и принялся отправлять в рот таблетку за таблеткой, исполняя предписания докторов. Он старательно пережевывал лекарства неровными шатающимися зубами.

Главное, для чего помогали медикаменты,– ясность мысли и хорошая память. Это нужно для процесса. Без памяти он становился сущей развалиной.

Лоулесс принимал липоевую кислоту с ацетилкарнитином для профилактики старческого маразма, хотя эта болезнь едва ли ему грозила. В его мозгу пока не было опухолей или иных повреждений, но береженого боги берегут.

Сегодня для укрепления памяти и лучшей концентрации старик выпил настой шалфея и съел несколько янтарных капсул рыбьего жира. На соседнем блюде лежали препараты для мужской потенции – экстракт коры дерева йохимбе и корней африканской фиалки.

Пока он принимал снадобья, Мегера следила по списку, чтобы старик не пропустил ни одного из ежедневных препаратов.

Потом она встала и нетерпеливо повернулась к экрану.

– Что мы собираемся с ним делать?

Лоулесс посчитал этот вопрос откровенной глупостью. Он вытер губы белой салфеткой и встал из-за стола.

– Мегера, ты обижена и возмущена. Тебя никто не устраивает. Ты отвергаешь всех и каждого еще до того, как мы начинаем работу. Хотя эта коварная змея обошла тебя и пробудила мстительность в сердце. Почему ты так кипятишься?

– Еще не поздно,– взмолилась девушка, поглаживая седые волосы Лоулесса.– Мы уже многого достигли. Мы можем изменить мою роль в эксперименте.

Лоулесс показал на экран, привлекая ее внимание к Гену.

– Может, он сумеет это сделать, а мое время подходит к концу.

– Я должна быть на его месте!

– Мегера, никто из нас с этим не справится. Тебя отбраковала сама природа. Не я тебя отвергаю, а биология. Женщина не в состоянии принять мое бессмертие. Ты всего лишь сосуд для новых поколений мужчин.

Что это все значит? Кто эти люди? Или портреты повесили сюда без особого смысла? Может, он должен их знать? Представляют ли эти картины интерес? А может быть, они просто символ того, что жизнь проходит?

Ген рассматривал полотна над камином, с которых требовательно и строго смотрели лица стариков. Цепь поколений; они жили, существовали, а вот кто он сам рядом с ними? Кусок глины. У одного скулы чуть повыше, чем у другого, у третьего топорщились уши, у четвертого – обвислый нос. Но все они определенно являлись звеньями одной генеалогической цепочки. Эдакая физиогномическая эволюция.

Ген посмотрел в зеркало, изучая собственное лицо. Если он и был их потомком, сходство не бросалось в глаза. А может, он просто не хотел его замечать?

Потом пленник просмотрел книги на полке. Он все еще чувствовал себя не вполне здоровым, но с этим пришлось смириться. Лучше не проявлять никаких признаков беспокойства. Он знал, что за ним следят. И наверняка делают какие-то выводы.

«Пусть следят. Я не прячусь».

Внутри себя он ловил отзвуки давних воспоминаний, отпечатки других личностей. Но они не казались реальными. Все, чего ему хотелось – понять эту жизнь и свое место в ней. Но он ощущал присутствие прежних жизней. Они лезли в глаза, привлекали внимание и ожесточенно дрались друг с другом за власть над ним.

Ген когда-то проходил этим путем. Осталось лишь понять, сможет ли он дойти до конца, сможет ли разобраться.

Куда девалось прошлое? Может, оно таится в старинном кинжале, который убил немало народу за тысячу лет? Это и есть прошлое? Чувствует ли он себя так же, как Ген сейчас?

Влияет ли сам процесс воспоминаний на прошлое? Или память – всего лишь вымысел, ложь, фикция? Выдуманный росток на ветке прошлого? Словно сухие листья на обломанной ветке, смятой в пыли и грязи…

Ген отвлекся от картин и принялся рассматривать окружающие предметы. С каждым шкафчиком, каждой новой вещью или орнаментом в нем пробуждались полустертые картины, запах и звуки давнего, позабытого времени.

Он почти слышал, как со скрипом открываются пыльные тайники его памяти, стряхивая паутину забвения. Из-за тяжелых дверей на него обрушивались волны запахов – ароматов памяти. Под слоем пыли таилось что-то драгоценное, важное, будто старинная книга, когда-то прочитанная, но крепко позабытая. Кожа на обложке потерлась от времени, но книга ждет, пока кто-то сдует пыль и откроет первую страницу.

Паркет в зале памяти поскрипывал, он поскрипывал и шептал. Пол коробился от солнца и вздыхал в полутьме, прогибаясь под тяжестью воспоминаний. Он слышал их, дышал их запахом, ощущал вкус. Разрозненные осколки его личности неудержимо стремились слиться воедино.

«Кто же сказал, что тело может двигаться вперед, но душа обречена витать кругами, все время возвращаясь к началу?»

И через миг Ген вспомнил.

– Плотин. Это сказал Плотин.

Непонятно, откуда вынырнуло это знание, из каких закоулков памяти? Видимо, сознание работало исправно, просто хозяин не имел никакого отношения к нему. Он был всего лишь наблюдателем. Он открыл книгу памяти, но читал ее кто-то другой.

«Да, Плотин. Жаль, что мы с ним не встретились. Жаль… »

«Бытие не может различить приметы времени. Их видишь, лишь оглядываясь назад».

Ген хорошо понимал, что это означает. Он встал перед зеркалом и распахнул халат. Голый торс казался непривычно гладким.

«Чего-то не хватает».

– Точно,– промолвил он.– Не хватает. Где мои груди?

В театре памяти

– Склонитесь перед его величеством императором Рудольфом, владыкой Священной Римской империи; королем Германии, королем Венгрии, Богемии, Далмации, Хорватии и Словении; эрц-герцогом Австрии; маркграфом Моравии; маркграфом Лузатии; герцогом Силезии; герцогом Люксембурга; правителем земель Габсбургов…

– Да-да-да! – Император Рудольф замахал рукой стражникам, стоявшим у дверей. Он спешил поговорить с вошедшим Атанатосом и не стал дожидаться, пока подтянется вся свита.– Что вы мне сегодня приготовили?

Атанатос отвесил долгий и глубокий поклон.

– Визуальную мнемонику, ваше величество.

– В какую сторону?

– С ее помощью, ваше величество, вы сможете приблизиться к бесконечности.

Атанатос повел императора к полированному помосту в центре большой деревянной конструкции, которая занимала почти весь главный зал башни.

В столичном дворце Рудольф построил Пороховую башню, чтобы поселить в ней самых выдающихся алхимиков эпохи. Именно здесь они занимались вычислениями, метаморфозами, возгонкой и разложением элементов, стремясь решить Великую Задачу. Первоэлемент, который они искали, имел множество имен. Они искали философский камень, таящий секрет бессмертия.

– Странно, что вы говорите о бесконечности,– озадаченно сказал император.

– Все откроется в свое время, ваше величество.

– Сколько вы работаете под моей опекой?

– Всего лишь год, ваше величество.

Повелитель Священной Римской империи полез в черный кошель на поясе и извлек связку почерневших пальцев, которыми он пользовался для вычислений. Император нежно погладил сухие фаланги, словно они до сих пор принадлежали живому человеку.

– Это, конечно, оригинальный подход, как я посмотрю.

Его речь отличалась одной особенностью. Император Рудольф выговаривал звук «с» как «з» – «позмотрю».

– Метод, который вы используете, не похож ни на какой другой из тех, какие мне приходилось видеть. Крайне интересно.

«Изпользуете. Приходилозь. Интерезно». Но владыка говорил так не специально. Все дело было в его огромном подбородке, стыдливо прикрытом жалкой бородкой – наследстве габсбургских предков. Этот дар он получил вместе с отвисшей нижней губой, которая, казалось, жила совершенно отдельной от своего хозяина жизнью.

Императора Рудольфа трудно было назвать привлекательным мужчиной. Учитывая короткие жирные ноги и склонности к черной меланхолии, многие находили странным, что он вообще хочет жить дальше. Не говоря уже о желании жить вечно.

– При всем моем уважении, ваше величество, многие из тех, кому вы оказывали внимание прежде, были обыкновенными шарлатанами. В лучшем случае.

За стеной деревянной конструкции послышалось беспокойное покашливание – колючка Атанатоса уже нашла первую мишень.

– Да, Тихо,– откликнулся Рудольф.– Я рад, что этот выпад был нацелен не в тебя.

Атанатос грациозно поклонился, делая вид, что не хотел никого обидеть. Но все понимали, что это не так. Тихо Браге, императорский астролог из Дании, стоял у подножия помоста, вслушиваясь в разговор. Тем временем его немецкий помощник по имени Иоганн Кеплер делал заметки. Атанатос начал было протестовать, но император настоял, чтобы они тоже увидели новое изобретение.

Сирокко, молчаливый наблюдатель, внимательно следил за обоими конкурентами хозяина.

Атанатос приступил к объяснениям.

– Я все размышлял о том английском жулике, подданном королевы Елизаветы, который любил смотреть в магический кристалл. Как же его звали? Кажется, Ди.

– Джон Ди…– с трудом припомнил император Рудольф. – Да. Явился к моему двору, заявляя, что у него было видение. Будто я должен провести реформы, или Бог поставит ногу мне на грудь и раздавит меня.

– Какая наглость!

– Это был заговор. Королева послала его, чтобы сбросить власть католической церкви. За это он обещал мне создать философский камень. Но я с первого взгляда узнаю шарлатана. Он не смог создать камень, и я посадил его в тюрьму.

– Вы совершенно правы, ваше величество. Но, возможно, вам будет интересно узнать, что его бывший медиум, подлый прислужник, вернулся в этот великий город.

– Эдвард Келли в Праге? Без Ди?

– Насколько мне известно, они больше не общаются.

– Почему?

– Однажды, глядя в магический шар, Келли внезапно посетило видение ангела… хотя, положа руку на сердце, по описанию это больше походило на демона. Ангел велел Келли передать Ди, что они обязаны поменяться женами.

– Это же грех, который погубит их души!

– Именно. Забавно, но Ди согласился. Известно, что Джейн, его жена, презирала Келли. Но обмен состоялся, и вскоре она забеременела. С тех пор коллеги не общаются.

– Атанатос, судя по вашему рассказу, вы не верите в ангельское вмешательство?

– Обычное жульничество, ваше величество. Я встречал подобное много раз. Келли мог сказать Ди все, что ему угодно, и Ди пришлось бы поверить в это. А сейчас Келли разгуливает по вашим улицам, случайно или намеренно, но вместе со шпионами инквизиции.

– В моем городе полно шпионов инквизиции. Они ищут этого невежественного монаха, Бруно. Для него уже сложили костер. Но довольно, мы собрались не для того, чтобы сплетничать о ваших соперниках!

Атанатос покорно склонил голову. Через щель в деревянной постройке он поймал взгляд Сирокко и весело подмигнул ученику. По его губам скользнула тень улыбки. Атанатос сделал, что хотел, и теперь конкурентов ни на шаг не подпустят к Пороховой башне в обозримом будущем.

Император Рудольф важно прошелся по сцене и раскинул руки, словно желал обнять представшую его взору картину. Театр Памяти был сооружен из крепких дубовых досок, он был выстроен полукругом, настоящим амфитеатром. Сооружение разделялось на семь частей семью арками, которые поддерживали семь восходящих ярусов. Но вместо настоящих зрителей каждая из семи частей содержала росписи, сюжетами которых служили мотивы классических мифологий или жизнь самого императора. На верхних ярусах лежали свитки, эмблемы, символы и антикварные редкости.

– Эти предметы и вся эта мнемотехника позволяют человеку встать вот здесь и в мельчайших подробностях вспомнить каждый миг своей жизни, ваше величество. Даже те подробности, которые, как он полагал, давно позабыты. Перемещая эти предметы, можно заставить человека вспомнить любую деталь любого литературного произведения.

Атанатос повел рукой, полностью завладев вниманием императора.

– Воспоминания – всего лишь последовательная смена декораций и костюмов. Словно актер, играющий роль. Здесь, ваше величество, если мы пожелаем, мы сможем постичь тайны мироздания.

Император был потрясен.

– Не навеяна ли эта идея работой Симонида Кеосского? – «Зимонида Кеоззкого». – Я недавно приобрел несколько его работ и ознакомился с ними. Мир должен благодарить флорентийца Козимо де Медичи, который спас множество древнегреческих манускриптов от лап невежественных турков, которые посмели вторгнуться за стены Византии. И сейчас эти недостойные животные терзают мои границы, приводя меня в ярость. Западный мир, похоже, вечно будет сражаться с восточными варварами.

Ноздри Атанатоса раздулись от гнева. Он был не в силах вынести такой поток оскорблений. И от кого? От человека, который едва способен говорить членораздельно!

– Симонид считал, что память поддерживают пространственные доли, ваше величество. Ничего более.

– Разве мы не имеем здесь то же самое? Я вижу на одной полке портреты моих предков, на второй – манускрипты и воззвания. Поддержка памяти. Забавные люди эти греки.

– Они несносны!

Ярость Атанатоса эхом прокатилась вдоль изогнутых арок Театра Памяти и гулко отразилась от каменных стен Пороховой башни.

Сирокко молчал, следя за огнем в тигле, где бурлила темная жидкость в маленькой стеклянной колбе. Вокруг стояли реторты и перегонные кубы. Искоса мальчик наблюдал за озадаченными лицами Браге и Кеплера. Хорошо, если император не прикажет казнить дерзкого ученого. Повысить голос на сюзерена равносильно самоубийству.

Но, невзирая на обычную меланхолию, император изволил рассмеяться.

– Какая самоуверенность! Вы меня удивляете, Атанатос. Прошу вас, скажите, кого вы цените выше?

– Себя я ставлю выше любого грека, ваше величество.

Рудольф восхищенно хлопнул в ладоши.

– Проживи вы тысячу лет, Атанатос, вы все равно никогда не сравняетесь с греками. Греки привносят в мир новое. Турки отнимают. А мы, остальные, находимся посередине.

Сирокко понял, что нужно остановить этот спор.

– Мастер Атанатос,– крикнул он,– варево готово!

Ученый наконец смог взять себя в руки.

– С вашего разрешения, ваше величество, мы приступим.

Сирокко прошел через один из пяти входов и протянул императору булькающее зелье.

Император задержал взгляд на бледном лице ученика с яркими пятнами румянца на щеках.

– Какое свеженькое личико! Какие пухлые губки!

Сирокко опустил глаза долу, избегая смотреть повелителю прямо в глаза. Рудольф взял его пальцами за подбородок.

– Сперва попробуй сам.

Сирокко покорно поднес колбу к губам и отхлебнул волшебное зелье. В нем не было отравы.

– Это ваш горячий шоколад, ваше величество. Я смолол бобы сегодня утром. Видите, пальцы до сих пор стерты.

Император взял колбу.

– Не понравилось?

– Возможно, немного тростникового сахара сделало бы вкус более приятным, ваше величество. Но не думаю, что этот напиток войдет в моду.

– Надеюсь, нет. Это наш фамильный секрет.

Атанатос бросил на Сирокко повелительный взгляд, и ученик поспешил улизнуть за сцену.

Рудольф с сомнением поднес колбу к губам.

– Это и есть ваш эликсир, Атанатос?

– Масло какао-бобов не помешает, ваше величество. В нем тоже таится магическая сила, которую можно использовать. Но горячий шоколад – всего лишь малая часть общей схемы.

Он подождал, пока император не осушит до дня стеклянную колбу, после чего показал на один из портретов. Картина изображала женщину.

– Это ваша тетя Мария, ваше величество…

– Слава богу, я знаю, кто это такая! Зачем вы повесили сюда эту старую каргу? Глядя на нее, я всегда вспоминаю о потерянном зубе. До поездки в Испанию у меня был полный набор. Она надеялась выбить из нас с младшим братом Эрнстом протестантскую дурь, которой мы набрались в Вене. Направила нас в Мадрид, чтобы мы приобщились католической строгости местного двора.

Атанатос изобразил искреннее сочувствие.

– Должно быть, это было… трудно.

– Я погрузился в пучины тоски и радости фантазии. Этот чудный напиток, привезенный из Нового Света, давал мне утешение. Покидая Испанию, я захватил с собой рецепт.

Атанатос заподозрил, что именно этот напиток стоил Рудольфу зуба.

Из узкого окна пробился солнечный луч и заиграл на каком-то серебряном предмете. Глаза Рудольфа расширились от восторга.

– Моя шпага!

Он бросился вперед, схватил оружие и взмахнул им над головой.

– После прозябания в Монсеррате, старом жалком монастыре, дядя Филипп взял нас с Эрнстом в Араньез, где мы все лето практиковались в фехтовании! Сколько лет я не видел этого клинка! – Лицо императора осветилось, но радость тут же угасла.– В то лето дядя Филипп слег. Горячка приковала его к постели. Мы с Эрнстом собирались на охоту. Все было хорошо, пока мы его не встретили…

Атанатос ловко подтолкнул Рудольфа к дальнейшим воспоминаниям.

– Это была не ваша вина, он всегда славился горячим нравом, разве не так?

– Не смей говорить дурно о моем кузене доне Карлосе! – взвился император.– Это право принадлежит мне!

– Как пожелаете, ваше величество.

Рудольф осторожно вернул оружие на место.

– Когда моя сестра Анна вышла замуж за дядю Филиппа, я вернулся в Вену. Я был вне себя от счастья, даже не мог спать ночами.

– Годы в Испании оставили глубокий след в вашем сердце.

– Отец сказал, что я стал холодным и отстраненным. Что начал шутить, как испанец. Он требовал, чтобы мы с Эрнстом вели себя по-другому, но было поздно. Мы попались.

Черное облако нависло над Театром Памяти, окутав двоих мужчин. Император разволновался.

– Я думал, что довольно испил из Леты, чтобы навсегда похоронить эти воспоминания. Я так долго не думал об этих днях! Но вот, они снова захватили меня.

– Эти воспоминания, ваше величество, поднялись с илистого дна Леты с помощью портрета, шпаги и стакана горячего шоколада.– Атанатос шагнул к императору и обвел рукой амфитеатр.– Перед нами вся ваша жизнь, в ней есть что вспомнить. Но это всего малая толика того, что я хочу открыть вам, ваше величество.

– Видимо, греки были правы. Жизнь становится проще, если в пути ты вступаешь в реку забвения. Вы и вправду думаете, что в Аиде течет Лета?

– Кто мы без наших воспоминаний, ваше величество?

Император Рудольф невольно ощутил, что театр полностью захватил его внимание,– настолько ярки были воспоминания.

– Теперь я понимаю, зачем вы возвели это сооружение. Продолжайте.

– Пока мы говорили лишь о воспоминаниях из вашей собственной жизни. Но вместе с тем вы обладаете памятью других, прежних жизней. Именно они ведут нас к бессмертию.

– Это теория.

– Это факт! И я докажу это.

– Я много путешествовал, ваше величество, я видел много чудес. Однажды я спускался даже к истокам Нила.

– К истокам? – удивился император.

– Там живут крокодилы, которые прячутся в норы без еды и питья, чтобы пережить долгий период засухи. Перед этим они размножаются и откладывают яйца в песок. Каждый год из яиц вылупляются маленькие крокодильчики. И без помощи родителей они спешат в спасительную глубину, под воду. Едва родившись, ваше величество!

– Родители не ведут их? Ну, это просто инстинкт.

– Именно,– поднял палец Атанатос.– Но что такое – инстинкт? В животном мире инстинкт – это память. Возьмем, к примеру, гусей. Только что вылупившиеся птенцы обладают врожденным восприятием. Когда в небе появляется тень и гусенок видит, что крылья птицы расставлены в стороны, он знает, что это другой гусь, и чувствует себя в безопасности. Тело ястреба похоже на гусиное, но крылья у него направлены вперед, ближе к голове. Гусенок с рождения может опознать другую птицу по полету. Если он видит ястреба, он прячется в укрытие.

– Гиппократ говорил, что животные обладают врожденными свойствами. Вы считаете греков несносными, по непонятным причинам, но читали ли вы работу врача Галена, который жил во втором столетии?

– По этому поводу я хотел привести еще один пример, ваше величество. Гален отлучил детеныша козы от вымени матери, чтобы он не виделся с родительницей. Он поместил козленка в комнату с сосудами, наполненными вином, маслом, медом, молоком, изюмом и фруктами. Первое, что сделал детеныш,– встал, отряхнулся, вылизался и обнюхал сосуды. И начал пить молоко.

– Разве теленок ест мясо в первый день после рождения? Нет. Он инстинктивно сосет корову, прежде чем переходить на траву.

– Нам, людям, свойствен животный страх перед пауками и змеями, с которым трудно справиться усилием воли. Это древний инстинкт, который помогал нам выживать в прошлом. Это память далеких времен. Но это не единственный вид воспоминаний, доступный нам.

Атанатос повел императора вдоль галереи портретов к следующей картине. На ней был изображен Гунтрам Богатый, 950 года рождения, первый из Габсбургов.

Рудольф внимательно изучил портрет, отмечая каждую подробность, каждую черточку.

– Видите его подбородок? Видите его губу, ваше величество? Разве вы не храните на своем лице отпечаток памяти об этом человеке? Все мы – порождение наших предков, мы несем фамильные черты: отцовский нос, материнскую улыбку. Эти черты накрепко связаны между собой. Но разве это не память, записанная в нашей плоти?

– Это неизбежно, это говорит кровь.

– Да, ваше величество, кровь! Но что, если память передается так же легко? И так же легко восстанавливается? Все воспоминания, от младенчества и дальше. Бессмертие, достойное древних богов. А может, даже лучше.

– Лучше? – с недоверием посмотрел император на алхимика.

– Судите сами. Вообразите, ваше величество, что вы внезапно ломаете ногу, причем так серьезно, что вылечить ее уже невозможно. Вам приходится ходить на костылях, потому что великий мор накрыл страну и не осталось ни одного подданного, способного носить вас на носилках. Станете ли вы гнаться за бессмертием, пребывая запертым в изувеченном теле?

– Останется только умереть, другого выхода не будет!

– Будет, ваше величество, будет другой выход. Скажите, разве вы откажетесь оказаться в новом, здоровом и сильном теле? Родиться заново, начать все сначала, отбросив прежнюю испорченную оболочку. Мы продолжаем жить в наших детях, разве не так?

– Что вы предлагаете?

– Не вступать в воды Леты, не терять памяти. Выплеснуться вместе с новой рекой из наших чресел – рекой, которая вынесет нас в следующие поколения, молодые и здоровые.

Императора охватил трепет, его лицо исказилось, а щеки побледнели и задрожали.

– А душа?

– Душа входит в младенца с первым вздохом, как всем известно. Но кровь зарождается в нем гораздо раньше. Что мы такое? Сгусток воспоминаний и опыта. Если этот сгусток перейдет в младенца, он не сможет принять новую душу, потому что вместилище уже будет занято.

– Но я говорю о моей душе! Если я живу, то ребенок, рожденный мной, станет моим отражением или мной самим?

– Душа просто раскалывается на части, и ребенок получает одну из частей. После вашей смерти осколки соединяются, и вы снова станете одним целым.

– Что вы предлагаете?

– Я предлагаю испытание, ваше величество. Эксперимент, который подтвердит мои слова. Вы подыщете для меня наложницу. Потом мы с вами побеседуем. Вы откроете мне какую-нибудь тайну, которую знаете только вы один. Мы не станем ничего записывать, и никто не будет нас подслушивать. Воспоминания об этом разговоре останутся только у вас и у меня. Потом я сойдусь с наложницей, и она родит сына. Когда мой сын и наследник достигнет пятилетнего возраста, вы напоите его моим эликсиром. И проверите его память: зададите вопросы о разговоре, который у нас когда-то состоялся. И та часть меня, которая будет унаследована сыном, даст вам ответ.

– Если его отцом будете вы, вы успеете его подготовить.

– Отнюдь, его будут воспитывать в мое отсутствие.

– Вы прогоните его?

– Нет, ваше величество, лучше уж вы прогоните меня. Собственно, я собираюсь пожить спокойной жизнью, продолжая мои исследования. Но ребенок останется у вас. Когда придет час испытания, вы призовете меня и проведете эксперимент.

– А если вы ошибаетесь?

– Тогда вы меня убьете. За предательство полагается смертная казнь, разве не так?

– А если вы окажетесь правы?

– Решение за вами, ваше величество. Но если я прав, и вы меня все же убьете, я останусь жить в моем ребенке. А если я прав и вы сохраните мне жизнь, я помогу вам породить наследника, в котором вы сможете возродиться снова.

Черное искусство обмана

Все оборачивалось хуже не придумаешь.

Атанатос отправился в пивную, чтобы погулять в обществе конкурентов, а Сирокко еще многое предстояло сделать. Ученик алхимика побежал со всех ног по Золотой улице. Но он был так напуган, что пришлось остановиться. Ужин подкатил к горлу и выплеснулся в покрытую инеем канавку.

Атанатос поклялся не открывать своей тайны императору в страхе перед Кикладом, а сам все время готовился и строил планы. Причем так искусно, что работа над театром сбила с толку и полностью отвлекла внимание ученика. Превосходная маскировка!

Златокузнецы стучали молоточками перед дверями мастерских. Их пальцы, скрюченные и почерневшие, походили на когти крокодилов. Вдоль домов тек дым, окна, заклеенные вощеной бумагой, озарялись изнутри рубиновым пламенем тиглей и горнов. Перед глазами Сирокко вихрем кружились будущие шедевры местных мастеров – чернее ворона, белее лебедя и краснее крови. Мальчик влетел в дом Атанатоса и запер за собой дверь.

Император потребовал ответов, а Сирокко так и не смог ничего сказать.

Ученик принялся метаться по дому, расшвыривая колеса, подвесы, цилиндры и прочие механизмы в разные стороны. Пергаментные свитки были пусты, и хотя кое-какие рецепты мальчик разузнал, для императора этого слишком мало.

Много недель и месяцев Атанатос тщательно оберегал свою главную тайну, и маленький шпион так и не сумел в нее проникнуть.

Игра подходила к концу. У входа раздались тяжелые шаги. В дверь грубо забарабанили кулаком, а потом позвали Сирокко по имени.

– Выходи! Император Рудольф ждет тебя!

Шпион-подмастерье выглянул в заиндевевшее окошко и увидел хмурые лица стражников, которые пришли за ним.

– Мужчина кичится тем, что нашел, как он считает, способ обмануть смерть. Сломать часы, обратить вспять ход стрелок и избегнуть последних ударов колокола. Скажи, Сирокко, а чем кичится женщина?

Сирокко стоял, трепеща, в спальне императора, словно кролик перед удавом. Рудольф вертел в руке часы, усыпанные драгоценными камнями. Подобные безделушки стояли на всех ровных поверхностях этой комнаты.

– Ты явился ко мне за год до приезда Атанатоса, так? И рассказал, что сюда прибудет solniger, черная душа алхимии, Люцифер, принц востока. По твоим словам, этот человек владеет множеством уловок и способен жить вечно. Ты просил не доверять ему и рассказал о бесконечной войне между этим воплощенным злом и отважным греком Кикладом.

Император подался вперед, в его руке блеснул нож. Он схватил мальчика и резко полоснул по его новенькому дублету. Ткань распалась, обнажив две круглые грудки. Под мужской одеждой скрывалась девушка.

– Герой, который возрождается снова и снова? Скажи, ведьма, почему Киклад восстал во плоти женщины?

По лицу девушки полились горькие слезы, застилая взор.

– Наверное, я игрушка богов, жестокая шутка, которая тянется слишком долго. Я знаю только, что время свернулось вокруг меня и медленно сводит меня с ума. Да, я – Киклад, и Атанатос похож на многоголовую гидру. Когда срок его жизни истекает, он начинает жить заново, возрождаясь в своем потомке. Но я не сумел открыть секрет колдуна, потому что он не делает никаких записей. Знания хранятся у него в голове, куда проникнуть мне не под силу.

– Почему же? Ты великолепный сосуд.

Киклад отчаянно прикрыла руками голую грудь.

– Нет, только не это!

Император взмахнул кинжалом.

– Ты обещала узнать для меня тайну вечной жизни и не смогла! А он сам предложил мне это, прося взамен всего лишь наложницу!

– Все, что ему нужно, – смешать нашу с ним кровь! Ребенок откроет вам его секреты, но точно так же он откроет ему мои тайны!

– Об этом надо было думать раньше, когда ты решила добраться до него, возродившись женщиной! Хотела выведать его тайны женским способом? Ты или дурочка, или лгунья.

– Я не буду подстилкой для колдуна!

– А это не тебе решать, дорогая моя. Я подписал договор кровью. Либо ты родишь ребенка, либо я брошу тебя львам. Стража!

В комнату вбежали охранники и схватили Киклад за руки. Император принялся отдавать приказы.

– Вот оно, бессмертие. Время связано нитью, у которой нет конца. Отведите ее к Атанатосу. Это его наложница.

Как избавиться от безумного осознания того, что бытие, продвижение вперед невозможно без оглядки назад, на свое прошлое? Иначе как понять, куда идти? Неудивительно, что, не зная прошлого, не понимаешь настоящего. Поэтому постоянно натыкаешься на препятствия.

Ген взял кинжал и понял, что видел его прежде. Из узорных ножен торчала изящная рукоятка, а острый клинок прятался внутри.

Проклятые воспоминания разворачивали прошлое под разными углами зрения, говорили разными голосами – и все они были его собственными.

«Мы были женщиной ».

Он видел эту девушку глазами Атанатоса. И в то же время он видел Атанатоса глазами девушки.

Он помнил, каково это – быть женщиной. А ведь Атанатос клялся, что в его схеме бессмертия это невозможно.

«Это парадокс…»

«Жизнь – это парадокс…»

«Мы не уверены, что ты готов…»

– А ну тихо!

Ген хотел положить кинжал на полку, но увидел, что на пол слетел крохотный клочок бумаги.

«Не…»

«Они наблюдают за нами…»

«Осторожно…»

«Они следят, они хотят зла…»

Он небрежно сунул кинжал на полку, и тот свалился на пол. Наклоняясь за оружием, Ген быстро подобрал странную бумажку.

«Умно…»

«Отличная работа…»

Ген продолжил разглядывать комнату, не выпуская из пальцев клочок бумаги. С полчаса он бродил по спальне, потом отправился в ванную, чтобы принять душ.

Только вешая халат на крючок, пленник улучил момент, чтобы пробежать глазами записку.

Там были цифры. Что это? Код замка на двери? Но он уже открыл эту дверь.

«Другая дверь? Может, получится бежать из плена? Однажды это уже удалось, значит, удастся снова».

Банковский счет? Или телефонный номер? Ген знал наверняка только одно: эти цифры написаны его собственной рукой.

«Один из вас знает, что это такое!»

«Да, но я не могу сказать…»

«Почему?»

«Ты потребовал от меня поклясться, что я не открою эту тайну…»

Зачем ему понадобилось хранить этот странный шифр? Чтобы дать себе знать, что он в опасности? Полная ерунда. Наверняка причина крылась в чем-то другом, более важном.

Он помнил рождение, агонию, крик… и нож у горла сразу после родов. Киклад? Атанатос?

«Кто мы?»

Книга третья

Жизнь без испытаний – это не жизнь.

Сократ

Охота на человека

Портер прибыл в аэропорт в четырнадцать тридцать на самолете французской авиалинии, рейс AF8994. Даже в толпе народа он чувствовал себя одиноким. Хорошо, что он решил лететь с пересадкой в Париже! Все пассажиры с Ближнего Востока, невзирая на национальность, надолго застревали возле паспортного контроля.

В качестве багажа у него был чемодан на колесиках. Еще не очнувшись от долгого перелета, после которого кружилась голова и звенело в ушах, доктор вышел на улицу, волоча за собой чемодан. По пути трое или четверо местных жителей обратились к нему с вопросами, но он не понял их из-за непривычного произношения. Портер так долго жил в Ливане, что любой другой акцент превращал английский язык в непонятную тарабарщину.

Сорок пять долларов плюс чаевые, и желтое такси помчало его в Манхэттен через Квинс. Мерцающие огни походили на тысячи ночников у детских кроватей, зажженных для того, чтобы прогнать ночные страхи.

Для города, который никогда не спит, Манхэттен выглядел слишком вялым и сонным, что несколько успокоило Портера.

Такси доставило его к отелю «Пенсильвания» на Седьмой авеню, через дорогу от станции Пенн. Доктор потащил чемодан через пустынную улицу и толкнул стеклянные двери гостиницы. Когда он добрался до конца длинного роскошного вестибюля, его окликнули странные небесные голоса, исполненные хрустального звона. Заглянув за бронзовую статую, Портер увидел двоих служащих отеля, которые стояли на приставной лестнице у стола регистрации и мыли огромную роскошную люстру с хрустальными подвесками.

Портер заплатил за самый дешевый номер, взял ключи и поднялся на девятый этаж. Коридор, выкрашенный зеленой краской, был самым широким изо всех гостиничных коридоров, которые он встречал на своем веку. Номер оказался выцветшим и несколько обшарпанным, зато чистым. И оснащенным всем необходимым. Можно было выбирать из двух кроватей, каждая из которых стояла у стены. Душевая была маленькой кабинкой, выложенной кафелем. Зайдя туда, доктор почувствовал себя еще более уставшим.

В дни былой славы этот отель считался одним из лучших – роскошный и дорогой уголок. Но на закате жизни он начал тускнеть и трескаться, превращаясь в пустую оболочку, покинутую обитателями. Комнаты одна за другой закрывались, словно сухие листья, опадающие с умирающего дерева.

Портер сбросил ботинки и достал из чемодана записную книжку. После чего сел за узкий деревянный стол. В аэропорту Шарль де Голль он обзавелся путеводителем по Нью-Йорку – маленькой серой брошюркой с картой города и крохотным компасом на обложке. Настала пора разработать план действий.

В пяти районах Нью-Йорка жило и работало семь миллионов человек разных национальностей, говоривших на разных языках. В путеводителе утверждалось, что здесь больше итальянцев, чем в Риме, больше ирландцев, чем в Дублине, и больше евреев, чем в Иерусалиме, но этот факт не отпугнул доктора.

За время перелета Портер внимательно изучил газету, которую передала ему Айша, начиная понимать, как много она хотела ему сказать. Одна-единственная картинка таила в себе множество вопросов, как и статья, подчеркнутая карандашом. В ней сообщалось многое – имена и места событий, но не было ни фамилий мужчин, изображенных на снимке, ни имени того полицейского, что вел расследование.

Можно отыскать какие-нибудь следы, если начать поиски с музея Метрополитен. Но ему нужны не следы, а точные ответы. Все, что Портер знал об этом городе, он почерпнул из фильмов и новостей. Он не представлял себе, с чего следует начинать поиски. Потребуется список всех полицейских участков Манхэттена, и, возможно, в одном из них ему смогут помочь. А еще местные газеты должны были напечатать новые сообщения о происшествии. Возможно, они тоже наведут на след.

Портер открыл карту и отыскал на пересечении Сорок второй улицы и Пятой авеню Нью-Йоркскую общественную библиотеку.

Завтракал доктор не у Тиффани, а в кафе через дорогу от «Пенсильвании». Официанткой там работала милая русская девушка по имени Ирина. Не то чтобы Портер выбирал ресторан наугад, просто он не знал города, а в этой дыре не нашлось ничего другого, кроме дешевого кафе. Он купил еду навынос – шел и жевал. Моросил дождь, и это было приятно, особенно после знойных холмов Азии.

При дневном освещении Нью-Йорк представал совершенно другим городом, чем казался вчерашней ночью. Водоворот городской суеты кружил и затягивал. Густой поток машин и пешеходов бешено несся вдоль улиц, повинуясь сигналам указателей. Когда потоки сталкивались, перекрестки превращались в гудящий пчелиный улей, где каждый – и водитель, и пешеход – двигался в заданном, непонятном для чужака ритме дорожного танца.

Доктор добрался наконец до городской библиотеки и с облегчением покосился на двух неподвижных каменных львов, охраняющих вход.

На первом этаже он оставил промокший плащ в гардеробе и уточнил, куда ему идти. Комната 108. Он направился прямо по коридору, затененному мраморной колоннадой, к «читальному залу периодических изданий». Как ему сказали, газеты здесь хранились в течение двух—четырех недель.

Портер подозревал, что все необходимое таится в этих листах прямо перед ним. Он собрал на своем столе все, что мог отыскать: последние за неделю номера «Нью-Йорк пост», «Дейли ньюс» и «Нью-Йорк таймс». Едва ли «Уолл-стрит джорнал» содержал сведения по искомому вопросу, поэтому ее доктор отбраковал, как и «Обсервер», и «Виллидж войс». Но в зале обнаружились другие журналы и газеты, печатающие городские и общественные известия, в которых могли найтись недостающие подробности.

К поискам доктор приступил со всем тщанием. Он разбирал стопку за стопкой, просматривая даже первые страницы, хотя история в музее едва ли могла показаться редакторам настолько значимой, чтобы пустить ее на первой полосе. Наконец на странице одиннадцать он впервые наткнулся на художественное описание хулиганства в музее. Постепенно он выудил из периодики более подробную информацию о происшествии, в том числе имена и фамилии участников. Оставалось найти того, кто был ему нужен.

В главном читальном зале библиотеки, увенчанном раскрашенным потолком, Портеру разрешили на целых полчаса воспользоваться одним из компьютеров. Он отыскал то, что ему требовалось, на удивление быстро, хотя с длинным списком адресов и телефонов пришлось повозиться. Еще доктор распечатал карты города и тех районов, которые его заинтересовали.

Спустившись в вестибюль, он выгреб из кармана горсть монет по 25 центов и набрал номер на городском телефоне.

– Четвертый участок.

– Да. Могу я поговорить с детективом Джеймсом Нортом?

– Кто его спрашивает?

– Моя фамилия Портер. Доктор Уильям Портер.

Ему с трудом удавалось скрыть дрожь в голосе. Если женщина по ту сторону трубки почует что-то неладное, она не скажет ему ничего.

– Что ему передать?

– Спросите, не мучают ли его ночные кошмары.

ГГБ

Среда, 7.21

Квартира докрасна раскалялась от его отчаяния. Как только выпадала свободная минута, Норт всей кожей ощущал неотвратимость, врастающую в его кости. Рок навис над ним, словно дамоклов меч, грозя разрубить пополам. Он держался из последних сил, чувствуя, что вот-вот сорвется в пропасть безумия.

Что с ним? Неужели это он нарисовал на стене быка, вывозив пальцы в собственном дерьме? Детектив чувствовал на голой коже горячее дыхание страшного зверя и боялся смотреть в его ненавидящие глаза.

Норт надел теплое пальто и вышел, злобно завидуя тем, кто еще мирно спал в своей кровати.

Вчера он оставил машину почти в четырех кварталах от дома, иначе не оберешься хлопот. Норт не любил приезжать домой на служебной машине, слишком уж это было заметно. Словно орать в рупор, что здесь, в этом доме, живет поганый коп. Такие заявления здорово осложняют жизнь.

Водительское сиденье было холодным и влажным. Он включил подогрев и принялся греть руки над струей теплого воздуха.

Улицы были пустынны. Если выехать на бульвар Макгиннеса, можно быстро проскочить Уильямсбургский мост. Но сегодня он не собирался ехать в центр города. У него были дела в другом месте. Детектив повел машину на север, по шоссе I-278.

8.13

Норт поехал на Сто восемьдесят седьмую улицу, в западной части Бельмонт-авеню. Кто-то из сорок восьмого участка советовал посетить кабачок в этом месте, у которого есть охраняемая стоянка. Есть шанс по возвращении найти машину на том же месте, куда ее поставил. И добро пожаловать в южный Бронкс! Как сказал Тим Дог: «Сучий Комптон».

С ностальгией вспоминая бурные семидесятые годы, детектив разглядывал Бронкс, который сильно напоминал послевоенный Берлин. Местные жители до сих пор были не прочь поджечь собственный дом, чтобы получить денежки за страховку. Здесь чернеет выжженными окнами каменный дом, там – одна крыша осталась. Большинство развалин вот-вот рухнет. А рядом – веселая линия семейных коттеджей, новеньких и чистых. Тут только отстраиваются. И повсюду – брошенные автомобили, злобные надписи и угрюмые взгляды. В голове не стихали тревожные звоночки. «Сучий Комптон».

Норт постучал в обшарпанную дверь дома номер два-С. Он услышал, как внутри со звоном набросили цепочку и отперли замок. Потрескавшаяся деревянная дверь со скрипом отворилась.

– Чего надо?

– Самуэль Бейли?

Минутная заминка.

– Не знаю такого.

Норт показал свой жетон.

– Думаю, сэр, вы знаете, кто такой Самуэль Бейли.– Все, что он мог разглядеть в проеме двери,– это щетка седых волос и красный пористый нос.– Прошу прощения за ранний визит.

– Ты чокнулся, что ли?

Норт промолчал. Честно говоря, он сам не был уверен в собственной вменяемости.

– Ты из Красного Креста? Если да, то разговора не будет.

– Нет, я не из Красного Креста, сэр. Я из полиции. Я звонил…

– Я трубку не беру.

– Мне нужно всего пять минут вашего времени.

– Для чего?

Норт подавил раздражение.

– Может, мы продолжим разговор в квартире?

– А что, у меня проблемы?

«Похоже, да».

– Мне порекомендовали вас как эксперта. Насколько я понимаю, вы разбираетесь в старинных медицинских инструментах?

– Типа да. Порекомендовали, говоришь?

– Мне нужен ваш совет.

Норт выудил из кармана фотографию старинного шприца и поднес ее к двери, чтобы Бейли смог рассмотреть снимок.

– Так что, вам нужна консультация? Не задаром, понимаешь?

«Наконец-то!»

– Что вы хотите?

Бейли облизался.

– Э… я… я не ел уже два дня. Бутерброд? И наверное, что-то, чтобы его запить. Славный крепкий бурбон.

Есть старая поговорка: в Америке не голодают. Это неправда. Голодают, только для этого нужно постараться.

Самуэль Бейли схватил коробочку с бутербродом и прижал к груди, словно боялся, что ее сейчас отнимут. На банку содовой он посмотрел с презрением. Потом направился вглубь дома, лавируя между серыми железными конструкциями и жалкими искореженными жестянками, которые составляли большую часть интерьера.

От этих апартаментов у Норта мурашки пошли по спине. В нос шибануло ароматами давно не мытого тела и застарелой мочи. В крохотной квартирке не нашлось места для отдельной кухни, поэтому барная стойка и электрическая плита стояли в жилой комнате, в дальнем углу. Детектив отметил, что хозяин давно уже не готовил: керамическая поверхность плиты была покрыта густым слоем жирной пыли.

Бейли нашел то, что искал. Он вытащил толстый справочник из груды журналов, принялся листать его одной рукой. Во второй он держал фотографию.

– Отличное состояние. Это кому-то принадлежит?

Эксперт был одет в боксерские трусы и потрепанный халат, который распахнулся и явил Норту неаппетитное зрелище тощих ног.

– Если только мы не найдем его хозяина, шприц будет храниться у нас до ближайшего аукциона.

– Прекрасная работа! Отделка серебром высокой пробы. Выгравированные вручную цифры на стеклянной поверхности. Сделан примерно в тысяча восемьсот семидесятом году Фергюсоном из Лондона.

– Вы видели такие вещи прежде? Я хотел узнать, где можно достать такую штуку?

– Я бы отправился на «И-Бей».

Верхняя губа Бейли, заросшая темной щетиной, почтительно дрожала, когда он разглядывал необычный экспонат.

– На « И-Бей » легко засветиться. А если вы не хотите светиться?

– Бримфилд.

– Что это?

Норт полез в карман за блокнотом. Блокнота там не оказалось.

– Бримфилд, штат Массачусетс, там проводится самый большой аукцион на открытом воздухе. По антиквариату. Пять тысяч специалистов со всей страны. Восемьсот квадратных акров под стенды. Можно выставить или купить все, что хочешь, и на тебя даже не обратят внимание. Бримфилд!

В другом кармане тоже не было блокнота.

– Адрес знаете?

– Конечно, но еще рано. Аукцион длится пять дней. Он проводится в мае, июле и сентябре. До сентябрьского аукциона три недели.

«Тупик, это не то».

Норт обшарил все свои карманы.

«Где же мой блокнот?»

У него была ручка, но не было записной книжки. Оставалась фотография Гена, которую он скопировал с видеозаписи. Норт показал ее эксперту.

– Вы видели прежде этого парня? Может, кто-то связывался с ним?

Бейли оторвался от справочника и посмотрел на фото. С минуту он щурился, разглядывая снимок, потом покачал головой:

– Увы.

Норт перевернул фотографию и сделал пометку на обратной ее стороне.

– А что значат эти буквы – ГГБ?

– Вот, ищу.– Бейли с нарастающим раздражением перевернул еще несколько страниц.– Любопытствую.

Он достал с полки еще один пухлый справочник. Его страницы заполняли столбцы имен и номеров телефонов. Некоторые имена были подчеркнуты ручкой. Листы этой книги пожелтели. Норту оставалось надеяться, что сведения не устарели.

– ГГБ. Гудзонская государственная больница. Это психушка.

– А где она находится? – спросил Норт, делая пометки.

– В округе Датчес.

– До сих пор?

– Более того, это музей.

«Музей? Значит, Шеппард прав?»

Норт попытался представить суть дела. Выходит, Ген является в музеи, ворует экспонаты… А что потом? Приезжает в город и ищет скупщика краденого?

– Вы никогда не слышали, чтобы здесь продавали какой-нибудь экспонат оттуда?

– Не-а. Да разве я знаю, что там есть? Там до сих пор торчит священник, который изгоняет бесов из больных.

– Вы же сказали, что это музей.

– Да, в старой части. Я сотрудничал с ними много лет назад. Но одно крыло у них открыто. Там Гудзонский психиатрический центр.

«Другая версия: может, Ген – пациент?»

Норт вскочил, чем несказанно удивил Бейли.

– Чего?

– Спасибо, что уделили мне время.

Бейли проводил детектива до двери.

– Знаете, только не обижайтесь, но вы кажетесь мне больным. В смысле вы заболели. Может, вам нужно подлечиться?

Норт пропустил совет мимо ушей, зато сдержался и ничего не ответил. Его мысли были уже далеко. Священник, который до сих пор изгоняет бесов?

«Я – проклятие Сатаны».

9.55

Он вытащил дорожный атлас и поискал по индексу. Округ Датчес находился на севере штата. Если выехать прямо сейчас, к обеду можно добраться.

Может, Ген сбежал оттуда? Неужели он ехал только затем, чтобы сделать то, что он сделал? Если так, то кто же был в машине? Они приехали сюда вместе?

Он позвонил в участок и попросил Нэнси отыскать номер ближайшего к больнице управления шерифа. Вдруг туда поступали заявления о краже?

Норт отбросил атлас на пассажирское сиденье. На нем спокойно лежал черный блокнот, который он так искал. Прокляв свою забывчивость, Норт сунул блокнот в карман пальто и включил зажигание. Капот «лумины» начал выдвигаться на проезжую часть. В зеркальцах промелькнула другая машина.

Би-би-и!

Норт ударил по тормозам. Ярко-красная «тойота» метнулась в сторону, стараясь не сбить велосипедиста, который ухитрился вклиниться между двумя автомобилями.

Велосипедист спокойно прокатил мимо, так и не осознав, что был на волосок от гибели.

Норт застыл.

«Идиот!»

Он смотрел вслед велосипедисту и машинально потирал ушибленное колено. В голове начала разливаться волна боли.

Детектив уронил гудящую голову на усталые руки, а волна боли раскатилась перед глазами обрывками воспоминаний. Он чувствовал, как нервы натянулись, разгораясь пламенем, которое пульсировало, растекаясь во все стороны, где-то в области затылка.

Желтое такси сердито засигналило. Сюда!

На него надвинулся капот серебристо-серой машины.

Женщина за ветровым стеклом.

Красивая женщина с длинными золотисто-каштановыми волосами, в дизайнерских солнцезащитных очках.

Норт стряхнул морок воспоминаний и покрепче вцепился в рулевое колесо. Он тяжело и хрипло дышал.

Женщина, которая в музее прыснула духами на Гена.

Он видел уже их прежде – и женщину, и машину. У Центрального парка.

Те же самые? Или просто совпадение? Или она помогала ему удрать?

Зазвонил телефон. Норт не спешил отзываться. Ему казалось, что он вот-вот нащупает ниточку.

– Норт.

На другом конце помолчали, потом раздался голос лейтенанта Хиланда. Он вздохнул, словно сожалея о том, что ему предстоит сообщить, и мрачно сказал:

– Только что звонили из Центральной. Мэнни Сиверио умер.

«Значит, я ему соврал».

Мэнни Сиверио, офицер полиции, кровь которого пролилась на ступени музея. Удар был слишком жесток.

– Когда?

– Пару часов назад.

Норт промолчал. Все изменилось, как только в деле появился первый погибший.

DD-5

10.59

Стены узкого рабочего кабинета Хиланда были из тонкой фанеры и стекла. Словно стенки аквариума, они искажали все вокруг – кривые ряды столов с трех сторон, голубые обои комнаты и приглушенный гул занятых бумажной работой полицейских, с головой ушедших в расследование преступлений. И негде спрятаться.

От всего этого Норт чувствовал себя не в своей тарелке. Будто внезапно оказался в осаде внутри прозрачной башни.

– Похороны в субботу. Ты пойдешь?

– Не знаю. На самом деле я не был с ним знаком.

– Ты пытался спасти ему жизнь.

– Но не сумел.

Хиланд сидел за столом и спокойно, размеренно щелкал степлером, припечатывая листы бумаги. И говорил он так же ровно и размеренно, не поднимая взгляда на собеседника.

– Думаю, тебе нужно пойти.

Норт промолчал в ответ. Это был не приказ, так что Норт мог поступать, как знает. Руководить отделением – это политика. И сейчас лейтенант предлагал политически верный ход. Дальнейшее зависело от решения Норта.

Хиланд оторвался от папки с документами и устало выпрямился. Хрупкое сложение и невысокий рост играли ему на руку в те давние и туманные времена, когда он был еще заместителем начальника. Но он только казался безобидным. На самом деле это был проницательный и дотошный человек.

– Отделение дорожной полиции уже прислало отчет, сколько камер засняло бегство преступника из музея?

– Они говорят, что в их центре ведется запись с восьмидесяти шести камер, по всему городу. Сейчас они совмещают кадры. Но я не удивлюсь, если работающих камер было не больше двух.

– Надеешься на удачу?

– Если там ничего не будет, я вернусь и проверю все камеры в магазинах, которые охватывают часть улицы, и камеры уличных автоматов.

Хиланду не понравилась эта идея.

– Слишком много работы.

– Думаю, мне нужны только камеры на углу Восемьдесят первой улицы и Центрального парка,– осторожно промолвил Норт.– И камеры вокруг Адской Кухни.

– Уже что-то накопал?

«О чем это он?»

– Кое-что. Криминалисты работают с маслом и следами протектора.

Хиланд снова погрузился в бумаги. Он листал страницу за страницей – и написанные от руки, и распечатки,– аккуратно складывая их в стопочку.

– Здесь ничего нет.

– Я обнаружил их только вчера.

– Напишешь DD-5.

DD-5? Так назывался отчет, который детектив пишет в ходе следствия, рапортуя о проделанной работе.

«Но еще неделя не прошла!»

– Ты серьезно?

– Шесть месяцев на DD-5 – слишком много для убийства. Тем более убийства полицейского.

Хиланд хотел знать, что уже сделано, причем немедленно.

Мысли Норта начали путаться.

«Надо разобраться».

– Почему ты распоряжаешься тем, как мне нужно работать?

– Вот тут целая комната твоих коллег. Привлеки их. Работать над убийством в одиночку – безответственно.

– Это угроза?

– В некотором роде. Если я не смогу доказать, что ты справишься с делом, это тут же заметит твой старик. Так что завтра утром принесешь DD-5.

«Старик?»

Из этой темноты не было выхода.

– Я говорил с Мартинесом.

– А ему что за дело?

– Он хочет помочь.

– У него уже есть партнер.

– Он знал Мэнни. Он готов уделить расследованию свободное время, чтобы поймать ублюдка. Это не партнерство, просто он прикроет тебе спину. И это хорошо.

– Для кого? – буркнул Норт, вставая.

11.37

Нэнси Монгомери, секретарша, передала Норту его факсы, записи телефонных звонков, сводки и письма.

– Звонил Эш. Сказал, что они работают над флаконом из-под духов. А велосипед, на котором ты догонял преступника, возвращен хозяину.

– Он не упомянул когда?

– Нет.

Норт вздохнул.

– Этот велосипед тоже нужно проверить.

– Я могу этим заняться,– сказал Винсент Мартинес.

Он еще не получил значка – золотого щита. Ему было двадцать шесть лет, и три года из них он проработал детективом. Он знал свое дело. Норту показалось, что парень очень серьезно и искренне относится к работе. Странно.

– Ты уверен?

Мартинес, одетый в недорогой, но хорошо сидящий костюм, стоял у карты города, рядом с которой были пришпилены фотографии Гена. Он успел проследить каждый шаг преступника, каждое движение.

– Легко. Я хочу этим заняться. Работа для мальчика на побегушках.

– Спасибо,– ровным голосом откликнулся Норт.

Но Нэнси еще не закончила докладывать о касающихся его событиях.

– Кстати, тебя ожидает посетитель.

«Что-то новенькое!»

– Кто?

– Психиатр. Звонил тебе много раз. Наконец устал и отвалился.

«Психиатр?»

У Норта мороз пошел по коже. Неужели Бейли сообщил что-то в Гудзонский музей?

– О чем он говорил по телефону?

Нэнси сунула ему пачку записок. Норт наскоро пробежал их глазами.

«Не мучают ли кошмары?»

У него потемнело в глазах.

«Что это значит?»

Норт снова прочитал эти страшные слова, потом попытался собраться с мыслями.

– У него были какие-нибудь документы?

– Спроси сам, он до сих пор ждет внизу.

– Может, мне спросить? – подхватился Мартинес.– Ты при исполнении, с тобой не должны встречаться все кому не лень. Пусть попрыгает по инстанциям.

– Нужно с ним поговорить,– не поддержал его предложение Норт.

– Вот и поговорим.

Мартинес вышел.

Норт проследил, как он подошел к человеку в возрасте, который достал из вытертого кожаного портфеля листок бумаги и протянул его полицейскому. Две сотни слов – и вся жизнь. Рука старика взволнованно дрожала.

Норт никогда прежде не встречался с этим человеком, но старик знал о кошмарах, а значит, знал о детективе больше, чем сам Норт.

Мартинес зачитал вслух с распечатки резюме:

– «Уильям Портер, шестьдесят два года».

Норт отобрал у него листок и принялся читать сам. Портер оказался англичанином. Он уверял, что учился медицине в Лондонском университете, а степень доктора психиатрии получил в Оксфорде. Недавно ему дали грант для исследований в организации под названием ОИИ – Отдел индивидуальных исследований,– которая, в свою очередь, состоит под патронажем университета Виргинии.

– Думаешь, он настоящий доктор?

– В резюме каждый может написать все, что ему угодно.

– Мучают ли кошмары? Что он хотел этим сказать? Тебе это ни о чем не говорит?

«Кошмары!»

Норт не собирался откровенничать.

– Может, он просто свихнулся на работе? Почитал газеты. Я думаю, это один из тех придурков, которые вечно суют свой нос куда не просят. Наверное, придется выкинуть его на улицу.

Норт тяжело опустился на стул.

– Я поговорю с ним.

– Знаешь… у меня есть свободное время… я могу помочь.

– А где твой партнер? – спросил Норт, включая компьютер.

– В отпуске по уходу за ребенком.

«Это многое объясняет».

– У тебя уже есть соображения по данному делу?

«Да, соображений просто масса».

– Ген был не один.

– Не один? – Мартинес даже привстал со стула.

– Поэтому мне нужна экспертиза по велосипеду.

– А чего ты хочешь?

Норт положил резюме Портера на стол – так, чтобы Мартинес мог его видеть. Помолчал некоторое время, размышляя.

«Как бы от него отделаться?»

Он постарался, чтобы голос звучал ровно и терпеливо:

– Рассказывай.

Мартинес, судя по всему, не знал, с чего начать. Глаза затуманились, лицо стало встревоженным.

– Мы с Мэнни – двоюродные братья.

Норт не нашелся, что сказать в ответ. А что тут скажешь?

– Его мать… я видел ее в церкви. И поклялся, что не оставлю этого, докопаюсь до сути. Я знаю, что сложно расследовать преступления, совершенные против членов семьи. Я просто хочу помочь. Я, Мэнни, дядя – мы все полицейские. Семья копов, понимаешь? Как ты и твой отец. Это в крови. То, чем мы занимаемся.

«Семья копов. А что ты будешь делать, если узнаешь, что всю жизнь прожил во лжи?»

– А что у тебя было с преступником?

«Он быстро соображает».

– Ничего.

– Что, это не из-за какого-то старого случая?

– Я его не знаю. Можешь поднять старые сводки за месяц. Его ты не найдешь, мы никогда не встречались.

– Но он назвал твое имя.

– Назвал.

– Может, из-за этого он все и устроил?

«Он что, ищет виноватых?»

– К чему ты клонишь?

– Как-то бессмысленно все. Ген устроил бучу, только чтобы встретиться с человеком, которого не знает?

У Норта уже был припасен ответ.

– Может, он ненавидит копов. Может, ты и прав. Может, он просто назвал первое имя, которое запомнил из газет. Я повидал столько случаев, где смысла не было вообще никакого.

– А что ты думаешь об этом докторе Портере? Может, он был психиатром Гена?

– Проверим.

– Ты подозреваешь кого-нибудь еще? В Нью-Йорке таких докторов полно, тысяч десять.

– У меня есть зацепка. Днем я туда еду.

«И все проверю».

Мартинес сделал пометки в своей записной книжке.

– Хочешь, я заберу твои результаты анализов крови, пока тебя не будет?

«Он уже влез в мои служебные файлы!»

Норта это взбесило. Парень переходил всякие границы. Нельзя было даже трогать служебные файлы без разрешения. Но, похоже, он не виноват. Норт почувствовал хватку Хиланда.

– А еще та женщина, с пульверизатором, или что там у нее было… Я думаю, неплохо было бы отослать пленку экспертам, чтобы они попытались сделать оттуда снимок почетче. Ты потом проверишь его по каталогу.

Ребята из службы технической поддержки уже предоставили хорошие качественные снимки Гена, так что из пленки можно выжать фотографии странной женщины. Норт согласился, что это здравая мысль.

– Что-нибудь еще? – спросил Мартинес.

Придется, похоже, выкладывать. Может, ему еще понадобится помощник.

– Череп.

– Какой череп?

– Вот именно. Свидетели заверяют, что Ген успел вытащить из витрины древний череп. Говорят, что именно череп его разволновал, он даже заплакал. Но череп пропал. Он не числится среди улик.

– Преступник забрал его с собой?

– Я бы заметил. Думаю, что один из музейных работников чего-то напутал, но точно не скажу. Нужно будет поговорить с ними.

Молодой полицейский сделал запись в блокноте. Он заполнил уже весь листок.

– Это все?

Норт призадумался.

– Ты же работаешь над другими происшествиями, да?

Мартинес вскочил со стула.

– Ага. Не беспокойся, я не стану путаться у тебя под ногами.

Допрос

12.01

У Норта не было ни времени, ни денег, чтобы наведаться в альма-матер Портера, но не мешало бы проверить его документы. Детектив вышел в интернет и зашел на сайт УМИ – университетских микрофильмов. Здесь в открытом доступе хранились газеты, книги, периодика и диссертации.

Сведения в базу данных вносились в произвольном порядке, но тщательно и регулярно начиная с 1980 года. Если Портер действительно был доктором наук, его диссертация должна была найтись. А за тридцать долларов Норт мог даже купить копию.

Правда, Норт ничего покупать не собирался. Ему хватило бы того факта, что диссертация существует.

Уильям Портер значился в одном из списков. Оксфорд, 1972 год. «Абреакция, память и иллюзии».

«Абреакция? Это что такое?»

Норт залез в поисковую систему «Гугл» и узнал по словарю значение слова. Результат неприятно поразил детектива.

Он снова перечитал резюме Портера, особенно раздел про его последнее место работы. По Отделу индивидуальных исследований не было никакой контактной информации, но телефонные номера виргинского университета в справочнике отыскались. Пока его отсылали и передавали по коммутатору на другие номера, Норт чертил на бумаге каракули, дожидаясь ответа. Он знал, что близок к цели.

Наконец пришел ответ. Да, доктор Портер был приписан к этому отделению. Но сейчас он не получает дотаций.

Почему не получает?

А потому, что он перестал присылать публикации. У него было несколько лет на исследования, но он ими не занимался.

Научные работники, которые манкируют своими обязанностями, не получают дотаций от университета.

Норт сделал пометку в блокноте. Итак, у Портера есть тайны. Он спросил, не практикует ли доктор в настоящее время где-нибудь, например в Нью-Йорке?

Нет, последовал быстрый ответ, насколько им известно, он продолжает исследования, но на Ближнем Востоке.

«Ближний Восток?»

– Любопытно, а в какой области специализируется Отдел индивидуальных исследований?

Судя по голосу в трубке, собеседник был несколько удивлен.

– Мы – ведущий национальный центр по исследованиям возможности прошлой жизни.

– Вроде тех, кто думает, что они были Марией-Антуанеттой? И что, есть какие-то доказательства?

– Не обязательно Марией-Антуанеттой, но вы бы удивились…

«Мучают ли вас кошмары?»

12.36

Норт хотел поговорить с доктором наедине. Он не знал, пойдет ли разговор о нем лично или о недавнем преступлении, но не рвался беседовать на глазах у всех своих коллег. Устроившись в комнате для допросов, под тусклой лампочкой – самой маленькой, какая только отыскалась,– Норт приступил к вопросам.

– Вы психиатр?

Порт сложил руки на деревянном столе.

– Да.

«Ты знаешь, что со мной происходит?»

– Прежде вы были доктором медицины?

– Я был доктором в течение шести лет, пока не изменились обстоятельства.

– Какие обстоятельства?

По лицу доктора пробежало облачко тревоги, четче выделив приметы возраста. Поглощенный своими мыслями, он, видимо, не ожидал такого вопроса, потому замялся на пару мгновений.

– У меня умерла жена.

Портер печально улыбнулся, и Норт понял, что доктор до сих пор терзается мучительным чувством вины. Эта часть души таилась от взоров окружающих. Хотя и являлась самой важной. Словно постоянно смотришься в зеркало.

– Я понимаю, что это выглядит странно.

Норт постарался, чтобы голос звучал отстраненно.

– Люди читают газеты. Им приходят в голову разные мысли. Я ничего не могу с этим поделать.

– Не следует насмехаться над старым человеком, детектив.

– У меня нет ни времени, ни желания, чтобы насмехаться.

– Я не собираюсь тратить ваше время попусту. Я пришел, чтобы помочь.

«В том-то и загвоздка».

– Кому помочь?

– Вам, конечно.

Норт начал понимать.

– По поводу кошмаров?

– Да.

– У меня нет кошмаров.

– Я вам не верю.

Портер, видимо, был убежден в своей правоте. Но что-то дрогнуло в его лице, когда он увидел, что Норт положил на стол свой черный блокнот.

«Неужели он хочет стащить мои рабочие заметки? Он что-то задумал ».

Детектив призывно постучал кончиком ручки по обложке блокнота, после чего взял заранее заготовленный лист с послужным списком доктора.

– Насколько я понимаю, вы считаете, что у Гена абреакция. Верно?

– Да.– Голос Портера взволнованно дрогнул.– Я должен спросить: вы действительно понимаете, что такое абреакция?

Норт выдал определение из сетевого словаря, самоуверенно надеясь, что запомнил все правильно:

– Конечно. Спонтанное освобождение напряжения от подавляемых эмоций, вызванных несовместимостью множественных личностей в человеке… что-то в этом роде.

– В Соединенных Штатах существует не так много случаев настоящих проявлений множественности личностей. Вы когда-нибудь задумывались, с чем мы имеем дело?

– Не нужно говорить «мы», доктор Портер.

– Вы догадываетесь, куда я клоню.

– Мне часто приходится строить догадки.

– Мы живем в очень печальном мире.

«Он что-то скрывает».

– Это реальный мир. Позвольте открыть вам один секрет. Исходя из моей профессии, люди делятся на два типа. Те, которых поймали, и те, которые ждут, что их поймают. К какому типу принадлежите вы?

Портеру определенно не понравился этот вопрос. Едва ли он ожидал подобного разговора, когда так настойчиво стремился встретиться с детективом. На его губах появилась слабая улыбка.

– К тому, который состоит под защитой британской короны.

Норт промолчал. Пусть Портер попробует плыть против течения, помогать ему он не станет.

– Абреакция прогрессирует. На первой стадии она проявляется на уровне воображения – в грезах и ночных кошмарах.

На лице Норта не дрогнул ни один мускул. Он не собирался давать собеседнику подсказок.

– Вскоре абреакция начинает проявлять себя. Больной принимается выплескивать свои переживания на бумагу — записывать или рисовать. После чего состояние усугубляется, принуждая больного действовать.

– Действовать? Он начинает вести себя, как сумасшедший?

– Это похоже на сумасшествие. Больной не знает, что все происходящее на самом деле не существует. Галлюцинации слишком реалистичны. Но его состояние не является безумием. Больной разговаривает с людьми, которые давно умерли. Его переживания и словарный запас соответствуют временам, к которым возвращает его память. С его точки зрения, он заново переживает прошлую жизнь.

– А при чем тут воспоминания?

– Абреакция будит воспоминания о прошлых жизнях и эмоции, связанные с ними. У больного наступает состояние дезориентации и смятения.

Норт неуверенно поерзал на стуле.

– Вам это знакомо,– утвердительным тоном продолжил Портер.

Голос его был резким и ясным.

– Занятно.

– Именно это Ген и делал.

Норту уже приходилось разговаривать с психиатрами – все-таки он жил в Нью-Йорке.

– У него мог быть бред как следствие шизофрении.

– На первый взгляд так может показаться,– невозмутимо ответил Портер.

– Может, так и было на самом деле?

– Для чего человеку, у которого бред, носить с собой препарат, усугубляющий его состояние?

«Он знает, что было в шприце? Или это блеф?»

– Продолжайте.

– Бредовое состояние наступает редко. Это игры воображения. Абреакции встречаются гораздо чаще. Люди внезапно обретают навыки, которыми прежде не владели, говорят на языках, которые не изучали. Это следствие воспоминаний, а не фантазии.

Портер помолчал, а потом спросил:

– Разве вас не удивляет, что Ген был так расстроен черепом, найденным в музее? А что, если он был знаком с этим человеком?

Норта поразило, что доктор знал о случае с черепом.

«Чепуха».

– Черепу тысяча лет!

– А почему он ехал по городу на лошади, не используя стремена? В седле он держался уверенно. Судя по всему, он – умелый наездник.

– Значит, он занимался джигитовкой. А может, вырос в цирковой среде.

– У вас есть основания так думать?

– Да уж побольше оснований, чем считать, что он вспомнил прошлую жизнь.

Слова Норта повисли в воздухе, разделяя обоих собеседников. Но Портер, который уже раскрыл карты, не мог остановиться.

– Тогда почему с вами происходит то же самое?

Настала очередь Норта молчать, терзаясь чувством вины.

Кровь стучала в ушах, заглушая разумные и хладнокровные мысли.

Портера нужно допросить. Его мог подослать Ген, чтобы узнать, как продвигается следствие. Все сказанное – вранье. Он ведь ничего не знает об этом человеке.

«Я должен быть осторожным».

– Понятия не имею, о чем вы говорите.

Портер был неколебим. Заметив неуверенность детектива, он убедился, что идет по верному пути. Доктор вынул из портфеля газету и зеленый блокнот. Газета оказалась сложена так, чтобы была видна фотография – Норт и Ген сражаются во дворе у мусорных баков. Портер положил ее на стол.

– Вам ввели тот же препарат, какой использовал этот человек. У вас в ноге видна игла для подкожных инъекций.

Норт бросил взгляд на фотографию. Эти сведения не поступали в газеты. Детектив отказался комментировать заявление доктора.

– Я знаю, что с вами происходит,– наклонившись вперед, промолвил психиатр.– Знаю, потому что сам через такое прошел. У Гена это началось чуть раньше. Не нужно стыдиться. Очевидец из «Нью-Йорк пост» говорит, что слышал, как полицейский кричал, что за ним гонится бык. Вам казалось, что на вас бросился бык.

Норта охватил страх.

– Он ошибся.

Портер раскрыл блокнот. Полистав страницы, он показал детективу картинку, нарисованную много лет назад.

Бык!

Норт отшатнулся.

– Узнаете?

Он пожирает его изнутри. Бык. Карандашный набросок был до того знакомый, словно Норт нарисовал его собственной рукой.

– Мне было семь лет, когда Бык пришел ко мне.

Портер сунул блокнот в руки детектива и заставил его пролистать пожелтевшие страницы, заполненные рисунками и неровными рядами записей. Строчки были написаны разными чернилами. И на разных языках.

По лицу Норта доктор увидел, что тот узнает картинки. Он бросил взгляд на блокнот детектива.

– Вы уже ведете записи в своем черном блокноте?

Норт не ответил. Бык овладел им и не хотел отпускать.

Бык!

«Выстави этого человека за дверь. Прямо сейчас».

Норт захлопнул зеленую книжицу и бросил Портеру через стол.

– Не хочу на это смотреть.

Ручка плясала в дрожащих пальцах, выбивая по столешнице тревожную и нервную дробь.

– Нет-нет, я так не думаю.

Портер полез в карман и выудил ручку. Он записал номер своей комнаты в «Пенсильвании» на обороте визитки, положил ее на стол и передвинул поближе к Норту.

– Представьте, каково мне было это пережить в семь лет. Реальность раскалывается на части, сводя с ума и сбивая с толку. В кошмарах вам снится, что вы занимаетесь сексом с собственной матерью. Страх и всепоглощающее чувство вины терзают вас, потому что там, во сне, вы чувствовали, что вам это нравится.

– Замолчите!

– Не нужно винить себя. Это не ваши воспоминания. Это память вашего отца.

– Твою мать! – рявкнул Норт так яростно, что Портер прижался спиной к спинке стула.

Снова повисло молчание. Портер не шевелился, он ждал, что скажет Норт.

– У меня нет воспоминаний отца. И не может быть.

– Почему?

« Неужели я сдаюсь? »

– Потому что он еще жив.

– Вы не понимаете.

– Все я понимаю.

Они оба осознали, что дальше этот разговор не может продолжаться.

– На сегодня мы поговорили достаточно,– цинично заявил Портер.

– Убирайтесь.

Доктор поднялся и похлопал ладонью по визитной карточке.

– Если захотите снова обсудить это, найдете меня здесь.

Норт промолчал.

– Всего хорошего.

Детектив смотрел, как уходит психиатр, словно пытался убедить себя, что все страшное уже позади. Он сидел один в комнате для допросов и чувствовал себя загнанной дичью.

«Это дурдом. Я сумасшедший».

Тут же вспомнились слова доктора: «Вы уже ведете записи в вашем черном блокноте?» К чему был этот вопрос?

Черная книжечка лежала на столе, маня и искушая. Блокнот как блокнот.

«Что в нем такого страшного? »

Но где-то в глубине души Норт знал: то, что пытается оттолкнуть, не замечать, существует на самом деле.

«Решайся».

Он открыл записную книжку скорее из чувства протеста, чем по собственному желанию. И впервые ощутил облегчение, выливая все разговоры на бумагу, страница за страницей. Подробности, места действия, время. Но детектив знал, что есть еще кое-что.

Безумие ждало его. Горечь и злость скопились внутри и теперь просачивались на листы блокнота.

Погребальные костры Акры

Кровь сарацин лилась рекой, обагряя ноги наших лошадей. Ибо праздновали мы победу в Акре. Шел десятый день августа года тысяча сто девяносто первого от Рождества нашего Господа.

Мы проходили по этой земле с огнем и мечом. Пламя погребальных костров пожирало добычу, наполняя ноздри каждого воина маслянистым запахом дыма. Лагеря были завалены сарацинскими трупами, которые дожидались сожжения. Я слушал, как гудит огонь, и вдыхал запах жареной человечины. Воняло свининой.

Среди них попадались христиане, но мы, доблестные крестоносцы, не сдерживали разящих ударов. Это селение было уже седьмым по счету со времени нашего прибытия. Когда мы только ступили на эту землю, мы не знали, как отделять зерна от плевел.

– Убивайте всех,– приказал я.– Господь узнает своих.

В первую ночь мы устроили пир под покровом ночи, словно звери, вырвавшиеся из ада. Мы сбились в кучу над пламенем костров. Когда я насытился, его привели ко мне.

Шпион молвил:

– Вот что мне стало известно. К нашему прибытию Барбаросса послал гонца приору Дамаска.

Фридрих, король Германии, император Священной Римской империи, мертв. Он утонул, и сто пятьдесят тысяч рыцарей, которые пустились в плавание по коварным северным водам, остались без предводителя. Они сражались отважно, но без короля они были обречены. Жалкая горстка выжила и вернулась домой, чтобы никогда больше не ступать по землям Финикии и не биться в великом третьем Крестовом походе.

Но Барбаросса сумел извлечь для себя выгоду из гибели владыки и доказал свою полезность правителю Англии, королю Ричарду Львиное Сердце. Он знал, что Сирия имеет множество ликов.

– И что узнал гонец?

– Он сказал, что высоко в горах, между Дамаском, Антиохией и Алеппо, живет некий народ сарацинской крови. Эти отродья живут, не признавая никаких законов. Едят свинину вопреки заветам сарацин. И возлегают со всеми, без разбора, женщинами.

– Без разбора?

Юноша кивнул.

– С матерями и сестрами.

– Это отвратительно!

– Да, как для христиан, так и для сарацин.

– У этого народа есть название?

Юноша заколебался, словно одно упоминание имени этих людей могло навлечь на его голову несчастья. Он огляделся, убедился, что никто нас не подслушивает, и наклонился ко мне поближе.

– У них много имен.

Юноша затаил дыхание. По блеску моих глаз он понял, что я добьюсь ответа, даже не пытаясь ничего посулить взамен.

– Я слышал, что на своем языке они называют себя «хашишин», а другие произносят это слово как «ашишин». Так сказал один мудрец. Я оставил ему жизнь, чтобы вы могли допросить его. Он здесь, и ему известно больше, чем мне.

Шпион продолжал:

– Он сказал, что на своем наречии они еще зовутся «гашашин», потому что их предводитель любит какую-то сухую траву… не знаю почему. Но местные христиане считают этот язык слишком трудным, чтобы учить его, и прозвали этот народ «асассины».

Асассины!

– Они жаждут крови, они убивают невиновных ради денег. И пренебрежительно относятся к своей жизни. Они настоящие демоны, которые притворяются людьми. У них все дьявольское: дела, нравы, язык. Они прячутся, словно волки среди овец, дожидаясь подходящего случая, чтобы напасть. В этой деревне их было полно, вы правильно сделали, что убили всех.

Он помолчал.

– Все, что они умеют,– это убивать. Они – сама мерзость. Какой мужчина станет скрываться, словно трус? Вы их разыскиваете, верно?

– Несомненно. Как зовут их предводителя?

– Это большая тайна. Некоторые называют его Горным Старцем. Он древний, как время. Другие зовут его Синаном…

Синан? Он опять дурачит меня!

– Это имя вам знакомо?

– Да, из давнего прошлого. Сейчас оно ничего не значит. Синан – это не настоящее его имя. У него много имен и прозваний, и он привык скрывать свою истинную сущность, но я его помню. Это Атанатос, великий обманщик с востока. Я охочусь за ним с начала времен и более всего желаю зарезать врага в его собственной постели. Его смерть станет величайшим благословением. Я убью его, отправлю в преисподнюю. А трупом Атанатоса дьявол накормит его последователей.

В глазах шпиона мелькнул ужас, и мне это понравилось. Он заикался, когда заговорил вновь.

– Его крепость неприступна. Не знаю, можно ли с ними справиться или поставить на колени.

– Мы отправимся в поход и сметем с лица земли всех асассинов до одного. Мы разрушим все их твердыни, которые встретим на своем пути. Эта гадина не ускользнет от меня.

Пятьсот миль прошли мы, и кровь сарацин обагрила ноги наших лошадей. И слагая новый погребальный костер из асассинов, мы позволяли нескольким сбежать, неся весть о моей неудержимой ярости. Снова я вел армию. Но, как ни опустошал я землю Атанатоса, он не спешил выходить мне навстречу.

Мы убивали всех на своем пути, и на седьмом погребальном костре, глубокой ночью, я поговорил с торговцем, который держал путь в Библ.

Я ждал у огня, морщась от вони горящих трупов, пока ко мне не подвели тощего сарацина, который трясся от страха. Я велел оставить меня с ним наедине.

– Как тебя зовут, купец?

Тощий сарацин замялся.

– Меня называют Самиром.

Я заглянул в его повозку. Добро, наваленное почти с верхом, было покрыто копотью. Этот человек занимался мародерством.

– Ты торгуешь с асассинами. Ты один из них?

– Торгую, но я не из них, великий рыцарь! Они думают, что у нас общие интересы, вот и все.

Я принялся расспрашивать его, недовольный таким ответом. Купец Самир сперва не хотел отвечать, а потом смущенно признался, что он друз.

Я с отвращением отшатнулся от него. Этот сброд был не лучше асассинов. Любой франк знал, кто такие друзы. Они, словно богу, поклоняются человеку – Аль-Хакиму, шестому калифу Каира.

Как Нерон погубил Сенеку, так Аль-Хаким убил своего учителя, евнуха Барджавана. Это порождение зла часто видели на улицах Каира. С ним ходил телохранитель, африканец Масуд, похожий на медведя. Масуд публично совершал содомский грех с торговцами, которых поймали на обмане покупателей.

Доказательств у меня не было, и я не знал наверняка, правдивы ли эти басни. Но они живо напомнили мне первую встречу с Атанатосом. Слишком все знакомо.

Хотя мать Аль-Хакима была христианкой, сам он не верил в Христа и устраивал гонения на единоверцев своей родительницы. Каким глупцом надо быть, чтобы поклоняться такому ничтожеству? Тайна сия велика. Возможно, они делают это нарочно, чтобы позлить нас.

Именно Аль-Хаким вошел в Иерусалим в году одна тысяча девятом от Рождества Господа нашего и разрушил церковь Гроба Господня. Именно Аль-Хаким был поводом для того, чтобы начать первый Крестовый поход.

И если Аль-Хаким был воплощением Атанатоса в одной из прежних жизней, есть на свете справедливость, ибо это из-за него я получил возможность собрать армию.

Купец Самир съежился, ощутив исходящий от меня гнев. Он и представить себе не мог, о чем я сейчас думаю и какие планы мести лелею.

– Почему Синан считает, что у вас есть что-то общее? – спросил я.

Он не смел поднять на меня глаза. Стоял, уставившись в землю. Наверное, понимал, что скоро ляжет в нее, как в постель.

– Может, потому, великий рыцарь, что мы верим в одно и то же. Верим, что возрождаемся в каждом поколении. Мне показалось, что асассины идут тем же путем.

Эти слова прожгли мне нутро, словно яд.

– Ты отведешь меня к Синану.

– Это самоубийство, о великий рыцарь! Они убивают и принцев, и полководцев. За одного асассина они убивают семьдесят греков, такова расплата. А ты хочешь, чтобы я отвел тебя в самое логово? Я не могу. К тому же мне не ведом путь туда.

Я ухватил его за грудки, притянул к себе и прошипел в лицо:

– Ты врешь!

– Нет! Клянусь, я не знаю дороги. Их защищают десять твердынь. Откуда мне знать, в которой скрывается твой враг? Но… они люди, и у них те же нужды, что и у всех людей. Мне известно, где можно найти этих фидави, когда они выходят из крепости.

По моему лицу он понял, что этого слова я не знаю. И покорно объяснил:

– Фидави – пехотинцы ордена асассинов. Это слово значит: «приверженец настоящего убийцы».

Лишь сейчас он показал, насколько ему страшно.

– Может быть, там ты сумеешь последовать за ними. И они приведут тебя, куда ты стремишься попасть.

– Отведи меня в это место и будешь вознагражден.

– Ты сулишь мне награду? У тебя не хватит динаров, чтобы оплатить весь риск. И все же благодарю тебя, о великий рыцарь. Но как ты собираешься пристать к асассинам? Что у тебя есть такого, чего уже нет у них? Если ты хочешь их убить, то я уже покойник и твои обещания награды – пустой звук.

– Я подарю тебе жизнь. Если это для тебя пустой звук, изволь отведать моего меча. Здесь и сейчас. Я предложу асассинам способ избавить их землю от злейшего врага.

Самир трясся, подобно осине на ветру. Предложение было заманчивым, слишком заманчивым.

Я забавлялся. Купец представлялся мне глупцом. Проглотил наживку вместе с крючком и даже не заметил. Стараясь говорить так, чтобы он услышал, я отдал приказ моим госпитальерам присоединиться к войску короля Ричарда. И объяснил, что нашлось дело по силам лишь для меня одного.

Я посеял страх и сомнение в сердце Атанатоса. Десять тысяч его воителей были убиты моими руками. Но если я хочу подобраться к нему достаточно близко, чтобы перерезать глотку, нельзя трубить о себе на каждом перекрестке. Пусть наша встреча станет для него приятным сюрпризом.

Пляска гурии

Шесть дней и ночей ехали мы под палящими лучами солнца и в мерцающем свете звезд, остерегаясь разбойников. Сирия – это горы, которые перемежаются долинами, а в пустынях прячутся крепости сельджуков. А везде, куда ни глянь, бесчинствуют отряды туркмен, наводя ужас на несчастных местных жителей.

Самиров скарб оказался впечатляющим и завидным. Мои подвиги на этой земле пошли ему впрок. В крепком кедровом сундуке лежали восемь атласных плащей, несколько капюшонов, меха, две накидки из шелка и китайского крепа и двадцать шесть рыцарских одеяний. Еще у него было два пояса, каждый динаров на сто, куча одежды и три боевых коня с попонами и сбруей. А еще семь тысяч динаров золотом. В хвосте нашего маленького каравана шествовало несколько двугорбых верблюдов.

Сначала он хранил молчание. Мы встали лагерем, он поймал пустынного зайца, и я освежевал тушку – быстро и ловко. Я не доверял ему и не позволял держать при себе оружие. Когда Самир жарил мясо, он был бледен и испуган. Наверное, гадал, скоро ли я спущу шкуру с него самого?

Но на второй вечер у него слегка развязался язык, и я смог узнать немного больше о таинственных асассинах.

– Они знают латынь, греческий и сарацинский языки. С детства их обучают, словно принцев, но требуют во всем повиноваться Старцу. Для них он – бог, который превыше всех богов. Некоторые воспитанники – дети его злейших врагов. Возмужав, асассины получают золоченый кинжал. Они должны совершить первое убийство – уничтожить любого, на кого укажет Горный Старец. И они знают, что повелитель способен показать даже на того, кто подарил им жизнь. И не важно, плохой это человек или хороший, пощады не будет. Для асассинов главное – это их деяние, усердие и исполнение приказов. Они считают, что только так можно попасть в рай. Они могут ждать всю жизнь, чтобы только получить возможность выполнить наказ Старца.

Самир помолчал, потом добавил:

– От рук асассинов погибло много сарацинских властителей. Синан обещает своим сподвижникам такие блаженства в загробной жизни, что фидави мечтают о скорой смерти.

Меня эти рассказы не удивили, что встревожило купца еще больше. Поразительным было то, что за прошлые века Атанатос, судя по всему, чему-то научился. Про себя я повторил клятву убить его и разрушить все, что принадлежит этому негодяю.

На третью ночь Самир разрыдался, как ребенок. Размазывая по грязным щекам слезы, он набрался храбрости и спросил:

– Почему в тебе так много злобы?

Ненависть моя зародилась так давно, что я почти уже не помнил истоков. Но потом вспышкой молнии прошлое озарилось, воспоминания полились, как струи дождя, и тучи забвения разошлись, являя дьявольский дух, который бушевал во мне.

Я знал.

На шестой день, когда повозка тряслась по каменистой неровной земле, Самир сказал:

– Мы уже на его территории. Тебе нужно подготовиться. Никто не должен заподозрить, что ты франк.

Остатки драгоценной воды он решил использовать по-своему. Уговорил меня раздеться и вручил щетку, которой я потер себя. Я был не настолько глуп, чтобы выпустить из руки меч. И когда он плеснул мне в лицо холодной водой, я взвился:

– Зачем это? Что ты делаешь?

– Если бы ты был собакой, мой славный рыцарь, я бы постыдился водить такое грязное животное за собой. В этих краях положено мыться.

– Ты, предатель, это низменное занятие!

– Стой смирно!

Он поднял мою руку и поводил по ней каким-то странным гладким камнем. Разлился явственный аромат роз, а на коже появился пенистый след.

– Это черное чародейство!

– Просто мыло.

Я лизнул брусок. Вкус оказался мерзкий, и я сплюнул с отвращением.

– Это новое изобретение наших ученых – помогает отмывать грязь с тела.

Нашли, чем хвастаться.

– Не думаю, что эта штука всем понравится,– процедил я.

– Животным, скорее всего, нет.

Я рванул его к себе так быстро, что он успел лишь выпучить глаза. Когда я приставил клинок к его горлу, Самир захныкал. Неужели он решил, что может насмехаться надо мной, если оказывает мне услугу? Купец плохо меня знал. После этого случая он хранил молчание.

Под вечер мы добрались до небольшого городка у берега речки. Сгущались сумерки, и пронзительные крики уличных торговцев были слышны издалека. Самир пристроил своих верблюдов: трех продал другому купцу, а одного, с поврежденной ногой – мяснику, на убой. Тем временем я пытался отличить асассинов от сарацин.

Задача оказалась не из легких. Когда я уже отчаялся, я вдруг различил в городском шуме тихую музыку. Камышовая дудочка гудела, будто веселая пчела. А еще я услышал смех – юный, задорный, беззаботный смех.

Я протолкнулся через толпу и нагло занял место на скамье у края площади, где уже собирался народ. Не знаю, как асассины, а я вдруг понял, что в этом жалком городишке мне начинает нравиться.

Она плясала, озаренная дрожащим пламенем масляных светильников, и ее платье – небесно-голубого цвета – развевалось вокруг колен, искрясь и играя. Женщина танцевала под ритмичный свист дудочки, а ее длинные, буйные волосы, спадающие из-под прозрачного платка, метались и бились, как живое знамя. Игривые, манящие движения полных бедер чаровали и завораживали. А когда женщина открыла ясные, внимательные глаза, я понял, что погиб.

Видела ли она меня? Мне ли предназначалась улыбка, скользнувшая по ее губам?

Такого я не ожидал. Не мог предугадать. Давным-давно я изгнал из сердца тягу к красоте и нежности. В нем ничего не осталось, лишь горечь потерь. Но сейчас я ощутил полузабытый трепет. Мне казалось, что это чувство навсегда оставило мою душу. Как же эта женщина сумела пробудить во мне то, что давно исчезло?

– Прелести шлюхи могут воспламенить любого мужчину, не так ли?

Самир присел рядом со мной. Я опешил. Он подошел неслышно, хотя от него разило духом веселящих напитков. Купец спускал нажитое мародерством состояние. То, что у него развязался язык, означало, что вскоре нам предстоит расстаться.

– Как ее зовут?

– Кто знает? За несколько динаров она назовется любым именем, каким только тебе захочется.

Я повернулся к торговцу.

– Хватит болтать ерунду!

– Послушай, не глупи. Она все-таки не гурия.– Заметив, как я нахмурился, он тут же просветил меня: – Одна из девственниц, которые живут в райских кущах.

Зрители, сидевшие рядом, услышали наш разговор и разразились хохотом.

«Он думает, что она – гурия!»

Я не мог позволить инстинктам взять надо мной верх – не здесь и не сейчас. Я сидел спокойно и молча, но мои слова не остались незамеченными. Прекрасная незнакомка услышала их и, судя по всему, была потрясена. Она принялась танцевать так грациозно, с таким достоинством, что я понял: этот танец для меня. Для человека, который принял ее за ангела.

– Ты знал этого астролога Синана прежде? – спросил Самир, который успел раздобыть еще выпивки и горсть фиников.

– Когда именно?

– Раньше, до того, как ты стал жить этой жизнью.

Неужели так очевидно, что у меня были и прошлые жизни?

– Я не друз,– буркнул я.

– Но ты знал его? – не отставал купец, пристально глядя на меня.

– Да, знал.

– А сможешь узнать снова, когда его встретишь?

Ничего не ответив, я принялся грызть какой-то сочный плод и слушать музыку.

– Он прожил много жизней, верно? Много раз рождался, и каждый раз у него было другое лицо. Как же ты его узнаешь, как отличишь? А вдруг человек, которого ты ищешь, сейчас здесь, среди этой толпы? А вдруг этот человек – я?

Я кожей ощутил холодные взгляды толпы и поплотней закутался в плащ. Больше всего меня заботило одно: успеть закончить дело до того, как я упаду бездыханным.

Музыка сбилась с ритма. В ней уже не было ничего волшебного. Исполнив несколько танцев уже при свете яркой луны, гурия подошла ко мне. Глядя, как она расточает себя перед зрителями, я ощутил, что искра, так быстро вспыхнувшая в моем сердце, подернулась пеплом. И когда она подошла и села рядом, чтобы поговорить с очарованным мужчиной, восторг и сладость в моей душе сменились холодом жестокой реальности. И мое разочарование тяжким бременем легло на ее сердце. Я подарил надежду и тут же грубо ее отнял. Но мне уже было все равно.

Эта женщина – не более чем эхо, мираж. Теперь я это осознал. Она эфемерна, как и ее одежды. Она всего лишь мысль, которая напоминает, почему я оказался здесь и почему я должен продолжать путь. Но она – не та женщина.

Танцовщица взяла мою руку в свои ладони, пытаясь отыскать во мне немного тепла. Но мой взор был устремлен вдаль, к горизонту, над которым поднимались далекие горы.

– Что я должен искать в тех горах?

– Рай,– отозвался Самир,– которого там нет. Говорят, что Старец создал висячие сады, которые напоминают ему о юности. Они находятся в его дворце, за крепкими неприступными стенами. Попасть туда можно либо хитростью, либо по приглашению. Твои враги кажутся тебе дураками?

– Ничуть.

– Тогда приглашения ты не дождешься.

Моя увядшая гурия взяла мою руку и прижала к своей груди. Она знала, о чем мы беседуем.

– Если ищешь рая, то он здесь.

Мозолистой рукой я почувствовал ее мягкую кожу и снова с удивлением осознал, что недавний трепет возвращается. Впервые в этой жизни я исполнился сомнениями.

Неужели пламя не угасло, неужели я просто не даю ему возгореться в полную силу?

Самир неуверенно поднялся на ноги.

– Рай! Рай в объятиях гурии! Разве ты не такой, как другие мужчины?

Она вела меня за руку по улочкам затихшего городка, вокруг стелилась теплая ночь. У реки, где витал аромат жасмина, мы вошли в небольшой домик. Всю дорогу я молчал.

Женщина подвела меня к постели и усадила на шелковые подушки. Она взяла мои руки и принялась водить ими по своему телу под одеждами, пока я наконец не обнял ее крутые полные бедра. Бедняжка надеялась, что я притяну ее к себе, но я словно окаменел, терзаемый чувством вины. Все не так, все неправильно.

Танцовщица склонилась надо мной, ее густые ароматные волосы упали мне на лицо. Когда она прижалась к моей щеке, от этой ласки у меня слезы навернулись на глаза.

Почему именно сейчас? Я недостоин этого, даже от шлюхи. Разве мог я познать любовь, даже отголосок ее, после всего, что сотворил, горя жаждой мщения?

Ее пальцы нежно скользили по моим плечам, нежные поцелуи облегчали мучения. И когда я переполнился, когда пламя в моем сердце возгорелось пожаром, я жадно схватил женщину за бедра, понял, что она готова, и вошел в нее.

Мы рухнули на подушки, и ее стоны звучали сладчайшей музыкой. Не она, но эта женщина сейчас стала воскресшей в сердце болью.

Пригнувшись, я вошел в походный шатер Самира. Раскладывая постель, я слышал, как храпит этот пьяница. Глаза слипались, но кровь еще бушевала в моих жилах, отчего руки слегка подрагивали. Когда сердце немного успокоилось, я услышал отдаленный лай собаки, идущей по свежему следу.

Такой возбужденный лай мог означать лишь одно: идет охота за человеком. Я вскочил.

Вдалеке, за городом, я различил одинокого всадника, скачущего к горам.

Сарацин? Асассин? Его конь арабских кровей был скор и вынослив.

Нужно скакать за ним! Я быстро собрался – оружие, два меха с вином и сосуд с водой. Пнув Самира, я услышал в ответ лишь невнятное бормотание.

– Мы должны выехать прямо сейчас! – Я снова пнул торговца, а когда тот не пошевелился, нагнулся и встряхнул его.– Вставай, купец!

Его ответ был странным. Голова Самира скатилась с подушки в пыль у моих ног, но храпеть он так и не перестал.

– Даже если ты выедешь сейчас, догнать его не удастся.

Когда из темноты раздался чужой голос, храп Самира тут же утих.

– Мой брат обрадуется такому подарку, – сказал он, бросая к моим ногам корзинку.– Твоей голове.

– Брат? У Атанатоса нет братьев, только собаки.

Асассин выступил из тени, свет луны озарил его лицо.

– Мы – армия, а ты – просто дурак.

Он не обманывал меня. Семейное сходство было очевидным. Я кивнул.

– Прости. Ты хуже, чем собака.

Асассин сделал выпад, его кинжал блеснул золотом в предательской тьме. Я увернулся и толкнул его, сбивая с ног, но этот человек был слишком умелым бойцом. Он вскочил и полоснул ножом так быстро, что ранил меня в щеку.

Тяжелые капли упали в пыль. Я ударил его кулаком в живот, а локтем приложил по челюсти. Он выплюнул выбитый зуб, но отступать не собирался.

Асассин умел сражаться, его боевое искусство поражало. У меня подогнулись колени, и я рухнул на землю. Кинжал снова блеснул у моего горла.

– Хочешь что-нибудь передать моему брату, прежде чем я успокою тебя навсегда?

– Да,– тихо отозвался я.– Надеюсь, он оценит мои старания. Я тоже хотел сделать ему подарок.

Асассин схватил меня за волосы, заставляя открыть горло, но в этот миг подставился сам.

Я не промахнулся. Мой нож вошел ему в горло мощно и неотвратимо. Я заревел от ярости и вскочил. Шипя и бранясь, я свалил врага на землю, отрезал ему голову и плюнул в еще теплое лицо.

Оплот асассинов

Я скакал в ночи по дороге, на которой видел одинокого всадника. Наконец подъем стал очень крутым, подножие горы закончилось, и я оказался на узкой извилистой горной тропе, петлявшей по ущелью. Где-то внизу рокотала река, но в темноте я не мог ее разглядеть.

Над дорогой то и дело нависали каменистые уступы. Мне приходилось постоянно пригибаться к шее лошади, чтобы не размозжить голову о камни. Неосторожность в горах может стоить жизни.

Я ехал вперед, поднимаясь все выше над равниной, оставшейся за спиной, пока с первыми лучами рассвета не добрался до крепости. Замок венчал вершину огромной скалы. Ветер доносил запах цитрусов и свежих фруктов, и я понял, что слухи о прекрасных садах не выдумка.

Холодный ветер насквозь продувал одежду, которую я снял с асассина. Я доскакал до главных ворот замка, подняв над головой золотой кинжал моего несостоявшегося убийцы.

Со стен раздались восторженные возгласы и свист – местные жители узнали этот клинок. На меня вопросительно смотрело море лиц.

В ответ я заткнул кинжал за окровавленный пояс и высоко, чтобы все видели, поднял корзинку. И закричал на их языке:

– Он мертв! Он мертв!

По замку пронесся гул одобрительных возгласов, и тяжелые ворота распахнулись передо мной. Меня приветствовали как победителя.

За крепкими каменными стенами оказался прекраснейший на свете сад, в котором росли самые лучшие плодовые деревья. Чуть в стороне сверкали изящные шпили дворца. Так и представлялось, что здесь текут молочные реки с кисельными берегами. Если Атанатос хотел, чтобы гости поверили, будто попали в настоящий рай, то он преуспел. Даже у меня возникло подобное чувство.

Но я знал, что в сердце этих полей блаженных угнездились коварство и злоба.

Я скакал кругами по лужайке парка, держа в руках корзинку и радостно крича. Ко мне сбегались асассины, они приветствовали победителя, не подозревая, что под платком их собрата скрывается злейший враг.

Когда из дворца явился Атанатос, жестокая правда, скрытая в словах Самира, обрушилась на меня со всей тяжестью. Я понял, что это Атанатос, лишь по тому, что окружающие называли его Синаном. Я не знал его в лицо. И не узнал, когда он появился. Моим врагом мог быть кто угодно в этом саду.

Старец, окруженный визирями в свободных одеждах, степенно подошел ко мне. Его лицо было непроницаемым. Узнал ли он меня? Если нет, то сейчас узнает! Я заставил жеребца взвиться на дыбы и швырнул корзинку к ногам повелителя асассинов.

Корзина покатилась по траве, из нее вывалилась голова брата Атанатоса.

По лужайке пронесся вопль, но Атанатос и его ближайшие советники лишь вздохнули и печально покачали головами.

– О Киклад, друг мой, зачем ты это делаешь?

– Убиваю асассинов? Ведь ты возвел убийство в закон.

Я выхватил меч. Ряды врагов ощетинились клинками, но Атанатос остановил их движением руки.

– Убийство? Мы убиваем не просто так, и часть смертей нам просто приписывают.

– Я положу конец твоим порочным перерождениям. Ты станешь сказкой, слухами, которым никто не верит.

– Почему ты такой упрямый? Неужели мой подарок не тронул твое сердце? Неужели ее красота не вернула твоей душе капельку тепла и простого человеческого счастья? Разве я не поступил, как настоящий отец, разделивший с сыном все, что у него есть? Я бы пришел к тебе и сам, но лишь женщина способна отыскать дорогу к сердцу замкнутого мужчины.

Я вспомнил мою гурию, и мне стало мерзко. Он лжет! Лжет, как всегда! Она не была его подарком.

– Я хожу по этой земле уже больше двух тысяч лет. Боги рождались, боги умирали, боги уходили в забвение, а я оставался. Неужели ты думаешь, что, убив меня сейчас, ты положишь этому конец? Таких, как я,– множество. У них мои лица, и в них живет моя воля.

Его советники выступили вперед, откинули покрывала, и я увидел, что все они как один похожи на Атанатоса.

– Я не волшебник. Я – волшебники. Я маг во множественном числе. Сруби одну голову – отрастет семь. Смерть для меня – ничто.

Я быстро нагнулся и ухватил ближайшего из советников за шею. Он затрепыхался, засучил ногами, но вырваться не сумел.

– Я убью его!

– Убивай. У меня есть еще.

– Ты притворяешься, что тебе все равно!

– Ни в коем случае, Киклад, я просто хочу, чтобы ты понял. Хочешь, я сам его убью? Или убью не только его? Вы, трое моих верных соратников, дети мои и наследники, познайте смерть! Сделайте это здесь и сейчас. Сокрушите свои головы и умрите жалкой смертью, дабы развеселить моего старого друга.

Я с ужасом увидел, как трое лучших фидави выполнили то, что он велел, без малейших колебаний и задержек. Они поднялись на стены, посмотрели в пропасть и, помедлив лишь затем, чтобы убедиться, что я наблюдаю за ними, прыгнули вниз.

– Ты настоящий дьявол!

– По его словам, блажен тот, кто проливает кровь людей и в наказание за это сам принимает смерть.

– Так тому и быть!

Я свернул шею визирю, который безвольно висел в моих руках, и его тело рухнуло на землю.

Моя уверенность встревожила Атанатоса. Он, видимо, сопоставил обрывки сведений, которые доносили его шпионы, и догадался о моем плане.

– Ты приехал не один.

– Именно.

По горной дороге подходила моя армия госпитальеров, которая шла за мной следом, держась на расстоянии. Я был всего лишь наживкой. Через несколько часов мои рыцари подойдут к воротам этой твердыни.

Я бросился на Атанатоса с мечом и разрубил его пополам, но, как он и говорил, его место занял следующий.

Я упал с лошади, и асассины набросились на меня. Я успел убить множество врагов, но я был всего лишь смертным. Славная битва! Жаль, что я не досмотрел ее до конца.

17.40

Дикая ярость, дикая ненависть. Из каких глубин они поднялись? Злой рассказ, наспех записанный в блокнот, кипел необузданными чувствами, как и сердце Норта. Но как ему удалось записать то, что он даже не вспоминал? Что еще он сотворил с тех пор, как Ген вколол ему в ногу проклятый препарат? Норт попытался привести чувства в порядок и снова перечитал то, что, как ему сперва казалось, было записью свидетельских показаний, а превратилось в безумные строчки на старофранцузском. Но страсть и ярость, которыми дышал рассказ, начали находить отклики в душе детектива. Эти чувства были ему смутно знакомы, просто он не подозревал о них.

Зеркало в ванной показало такой жуткий образ, что Норт испугался собственного отражения. Под глазами проступили синие круги, словно тьма внутри его пыталась просочиться наружу. В зеркале отражался молодой человек, но в этой оболочке таился древний и неуспокоенный дух.

Норта вырвало. Завтрак выплеснулся в раковину струей мерзкой жижи. Он смыл блевотину и ополоснул лицо холодной водой. А потом насухо вытерся жестким бумажным полотенцем.

Память отца? Может быть, если его отцу несколько сотен лет. Это какое-то наваждение, галлюцинации, а не воспоминания. Детектив вцепился в спасительное объяснение, потому что иначе его ждала бездна отчаяния.

«Неужели я это делал? Неужели это воспоминания о прошлой жизни?»

Они казались такими настоящими, словно были его собственными. Но одновременно действия этого человека были глубоко отвратительны Норту.

Может, на него так повлияло убийство? Семь лет в полиции не проходят бесследно. Или дело в том, что в нынешней жизни он тоже спал с проституткой лишь для того, чтобы почувствовать себя лучше?

Или это насмешка над его жизнью? Если записанное в блокноте – правда, то какие бы времена ни наступали, всегда оставалось нечто неизменное. Не нужно вспоминать прошлые жизни, чтобы понять, что отношения для него значат мало. Так уж сложилось. И точка. Тридцать долларов за капельку нежности, которой всегда хватало. Очень мило и приятно, и никаких жалоб.

Но почему тогда ему так плохо? Почему его терзает жуткое чувство вины? Может, все дело в том, что называется судьбой и роком? Уже не раз Норт замечал: с кем бы он ни был, всегда остается ощущение, что женщина рядом с ним не существует на самом деле. Он чувствовал, что каждый раз предает ее – ту единственную, безымянную подругу.

А может, он просто снова и снова неправильно выбирал, как автомат, который не способен учиться на собственном опыте?

В глубине собственных испуганных глаз детектив видел правду, и эта правда ему не нравилась.

Мучают ли его кошмары? Да постоянно! Они бились в нем, словно ихор[2] в измученном и лишенном надежды сердце.

Атенеум

На этот раз для сопровождения отрядили всего четверых охранников. Ген принял это как признак того, что ему начинают доверять.

Присмотревшись, Ген решил, что спины и затылки шагавших впереди конвоиров чем-то ему знакомы. При каждом шорохе охранники настораживались, ожидая от него каких-то неожиданных действий. Они были начеку.

«И кто мы сегодня?»

Сложно ответить на этот вопрос. Кто они сегодня?

Он смотрел на их одинаковые крепкие шеи, подчеркнутые ровной линией короткой стрижки. По сложению, поведению и внешнему виду парней трудно было различить, словно близнецов.

– Вы все похожи друг на друга.

За спиной Гена послышался легкий смешок, словно он сказал что-то забавное.

– Вы братья?

Ответом был только четкий, слаженный звук шагов. А ведь он сам должен знать ответ на этот вопрос. Он уже когда-то его задавал. Он – один из его «я»…

Его завели в лифт, окружили со всех сторон и нажали кнопку третьего этажа. Чтобы лифт поехал, куда следует, они ввели цифровой код на специальной панели.

«Может, цифры в записке обозначали код в лифте?»

Обрывок бумаги, спрятанный в носке, слегка покалывал ногу. Ген запомнил последовательность движений руки конвоира, когда тот отправил лифт на третий этаж. Пленник пошевелил пальцами, словно набирая номер, записанный на бумажке. Движения не совпадали.

Двери лифта распахнулись, пол в коридоре был застлан мягким ковром. Весь этот дом старался выглядеть мирным и безопасным. Ген ему не верил.

Его довели до тяжелой двери. И напомнили, что он хотел посетить библиотеку. Пообещали подождать у входа. Ген поинтересовался: когда это он просился в библиотеку? Ему ответили, что каждую среду, все последние семь месяцев. Это стало привычным ритуалом. Интересно, а чего еще требовал тот, кем он был когда-то?

Итак, здание вмещало жилые комнаты, научную лабораторию, а теперь и библиотеку. Что еще скрывается в лабиринте?

Внутри оказалось огромное книгохранилище – дуб и ярко начищенная медь. Полки шкафов заполняли ряды тяжелых томов. Так смертные хранят и передают свои знания, это их способ бессмертия.

Войдя в помещение, Ген тут же заметил камеры наблюдения. Никаких шансов. Он не стал пялиться по сторонам. Уверенно двинулся к центру комнаты, петляя между стеллажами, пока не дошел до большого письменного стола.

На столешнице громоздились горки свитков, пергаментов и бумаг. Они казались мраморной тушей невиданного зверя: каждая страница пестрела ровными изящными строчками, которые переплетались, словно красные кровеносные сосуды. Тысячи имен и дат алели на желтых и белых страницах, словно маковые поля, таящие медленную и неотвратимую смерть, словно корни дерева, питающегося кровью неосторожных путников.

Он сел за стол и подвинул к себе один из списков. Прежний Ген изучал генеалогические древа не без причины, хотя, если подумать, мог бы отыскать все ответы в самом себе. Где-то в темных уголках души они скреблись и чесались, и это походило на неуемный зуд.

Он провел пальцем по одной из линий и наткнулся в самом верху на собственное имя. Его родителем был Лоулесс – неудивительно, ведь тот приходился отцом очень многим. Любопытство подтолкнуло Гена к дальнейшим поискам. В этом древе оказалось не так много ветвей, зато были бесчисленные боковые отростки, которые вели к будущим бессчетным братьям, сестрам и кузенам, не упомянутым по именам. Неужели от него скрывают недостающие звенья? Или это тайна для всех?

– Каждый китаец-хани знает свою родословную на пятьдесят восемь поколений назад. Это примерно тысяча лет.

Из дальнего конца комнаты к столу подошел человек в тонких очках. В руках он держал большую книгу. Они знакомы?

«Думай!»

Да. Саваж.

– Королевские семьи Европы могут проследить свою родословную еще дальше. Но если удастся сделать то же самое с твоей, мы побьем все рекорды.

«Как?»

Саваж встал у стола и с гордостью оглядел генеалогическое древо.

– Что ты думаешь о своих предках? – улыбнулся он.

– Их слишком много.

Саваж сел на стул.

– И сколько их может быть?

«Он в каких-то шести футах от меня. Можно попробовать сломать ему шею…»

«Он сильный…»

«Он вызовет охрану…»

«Не успеет, если сделать все быстро. У него может быть ключ…»

Ген огляделся по сторонам и поборол желание броситься на собеседника.

«Он нам не нужен».

Ген сосредоточил внимание на тонких красных линиях.

«Сколько же у меня было предков?»

– Не знаю.

– Гораздо больше, чем у обычной семьи.

Последняя фраза не объяснила ничего. Ген понятия не имел, сколько бывает предков у обычной семьи.

– Учитывая их количество, можешь представить, сколько у тебя живых родственников!

Ген промолчал. Саваж продолжал разглядывать списки. Все ясно: если хочешь узнать, что человек думает на самом деле, мало следить за ним через камеры наблюдения.

Саваж, видимо, понял, что пленник насторожился.

– Позволь привести пример. Сто тридцать один год тому назад в Бразилии умер миллионер по имени Доминго Фаустино Корреа. Он завещал разделить свое состояние поровну между родственниками, но лишь через сто лет после его смерти. Как ты думаешь, сколько человек заявило о правах на наследство в семьдесят третьем году?

Ген терпеливо ждал ответа.

– Почти пять тысяч! Полагаю, они до сих пор судятся. Твоя родословная тянется непрерывно на протяжении более трех тысяч лет. И количество твоих живых родственников исчисляется миллионами.

«Миллионами?!»

– У каждого есть миллион родственников,– буркнул Ген.

– Но больше ни у кого нет воспоминаний своих предков от самого начала времен. Если бы мы смогли восстановить память всех поколений, мы стали бы легионом с одним сознанием.

Гена захлестнул приступ клаустрофобии, он вскочил на ноги. Ему почудилось, что каждая книга на столе внезапно стала мужчиной, каждая страница – женщиной, каждое слово – ребенком.

Так вот что он слышал!

«Да…»

Миллионы голосов миллионов людей?

«Да…»

Он пошатнулся, опираясь спиной об один из стеллажей. Ноги стали ватными, ему пришлось ухватиться за полку рукой.

Саваж встревоженно выпрямился.

– Ген, дыши глубже. Медленно. Это всего лишь побочный эффект. Твои воспоминания вернутся через пару дней. Я знаю, что сейчас ты полностью потерян. Ты в порядке?

– Более-менее.

Дурнота прошла. И тут Ген заметил цифры, начертанные на корешках книг: 613.48 и 613.49.

Классификация по десятичной системе исчисления. Записка, спрятанная в носке, обрела новый смысл. Где-то здесь, в библиотеке, есть книга под нужным номером. Но на какой полке она стоит?

Это не догадка. Он точно знал, что его сюда приведут. И постарался оставить самому себе послание в одной из книг.

Но пока здесь сидит Саваж, книгу нельзя отыскать. Придется попытаться в следующий раз.

«Каждую среду. Мы не можем ждать целую неделю».

Ген вернулся за стол.

– Что тебе надо? Почему ты сюда пришел?

– Когда я увидел тебя в библиотеке, я решил, что ты готов продолжать работу. Сейчас я понимаю, что ошибся. Но каждое событие процесса следует по расписанию. Настало время взять образцы.

– Какие образцы?

– Обычные, на анализ. Кровь, моча.– Саваж был напряжен, хотя пытался этого не показать.– А еще мы две недели не брали у тебя сперму.

«Сперму?»

– А зачем?

– Это нужно для проекта.

– Какого проекта?

– Проект – это ты.

«Проект – это мы?»

Саваж встал. Заметил, что на него смотрят с ненавистью?

– Не волнуйся. Все это мы проходили не раз. Мы всегда так делаем, когда начинаем отбирать определенные воспоминания.

«Мы не понимаем. Если он уведет нас отсюда, как мы сможем вернуться, не вызывая подозрений? Мы должны найти книгу».

– Я еще не готов к работе,– сказал Ген, хотя понятия не имел, что за работа его ждет.– Это мешает моим исследованиям.

Саваж глубоко вздохнул. Судя по всему, его забавляла ситуация.

– Скоро это все будет тебе не нужно.

– Меня не волнует будущее. В отличие от настоящего.

– Я понимаю, что ты чувствуешь себя не очень хорошо, но это может привести к нежелательной задержке.

– Прошу прощения за эту нежелательность.

– Несколько месяцев назад ты сам отдал приказ предотвратить подобное.

«Мы отдали приказ? Он лжет…»

«Он хочет сбить нас с толку…»

Понятно, что Саваж пришел в библиотеку не для того, чтобы просить,– у него были свои методы, иные, чем у Мегеры. Уже второй раз у Гена не оставалось выбора. И за это он ненавидел Саважа.

– Расписание нарушать нельзя,– настаивал тот.

Ген подавил желание вскочить и убежать. Посидел, барабаня пальцами по тяжелому дубовому столу. Как же его перехитрить?

«Пригрози ему».

– Когда проект завершится, я вспомню, как вы усложняли мне жизнь, дядя.

Саваж, похоже, встревожился.

«Занятно».

Саваж грустно улыбнулся.

– Нам приходится так поступать. С тобой обращаются хорошо, а ты ведешь себя… резко.

– Это ненормально? – сбавил обороты Ген.

– Мы не знаем. Твое состояние слишком необычное.

Ген понятия не имел, что значат слова Саважа, и выказывать свою неосведомленность не спешил. Но Саваж видел его насквозь и, казалось, находил извращенное удовольствие в том, что Гену приходится подчиняться чужим требованиям.

– Хочешь, я расскажу тебе о проекте?

– Я и так вспомню.

– Твоя ДНК содержит особое звено генетического кода. Самая великая книга на свете – это ты. И мы будем читать страницы, пока не поймем все, что должны узнать.

«Я – великая книга?»

Понятно, почему этот ученый удивился, что Ген тратит время в библиотеке.

– Ты положил начало проекту, цель которого – отыскать тот самый ген и по возможности выяснить, проявляется он или нет.

Ген встрепенулся. В конце темного туннеля блеснул лучик света.

– Проявляется? Вы имеете в виду, активен ли он?

– Ты помнишь то, чему учился,– притворно изумился Саваж.

– А если он уже активен?

– Тогда тебя ждет ошеломляющий успех.

– А если он не активен?

– В этом случае ты будешь готов, как все остальные.

– В каком смысле «готов»?

– Для выживания.– Саваж явно вспомнил что-то очень важное.– Ты помнишь, что от твоих рук погиб офицер полиции? Об этом трубят во всех новостях.

– Нет.

– Ты его убил?

Ген вспомнил, что случилось в музее. Тот день наполовину стерся из памяти, подернулся мутной дымкой нереальности.

– Не уверен.

– А полиция уверена. Ты роешься в архивах так рьяно, словно охотишься за кем-то.

«Норт! Мы искали человека по имени Норт…»

«Норт умер? Мы искали его?»

«Я просил его о помощи».

– Это Америка. Когда убийство мешало людям с такими деньжищами? Если я вам нужен, вы сможете легко решить эту проблему.

– Значит, ты убил его,– не унимался Саваж.

– Я никого не убивал. Но хочу убить.

Услышав это, Саваж рефлекторно сделал шаг назад. И дернул шеей, словно воротник душил его.

– И кого же?

Ген неуверенно побарабанил пальцами по столу. Толпа личностей в голове мешала ясно мыслить, но желание убить кого-то было ярким и непререкаемым.

– Пока не знаю,– ответил Ген, недобро глядя на ученого.

Книга четвертая

Кровь, живущая в воспоминаниях, склеивает века.

Эсхил

По дороге в лечебницу

Четверг, 3.30

Во-первых, он попросту боялся засыпать, а во-вторых, не мог заснуть. Боялся того, что может увидеть, того, что может сотворить. Норт не хотел, чтобы безумие вырвалось наружу, когда он неспособен его контролировать.

«Никаких быков!»

Он уставился на шероховатую поверхность стены, по которой гуляли тени деревьев, складываясь в причудливые пятна Роршаха.

«Никаких быков? Неужели я произнес это вслух?»

Он слышал отдаленное ворчание в темноте. Слышал ли его бык?

Норт лежал на боку, вцепившись обеими руками в подушку, словно утопающий в соломинку.

Глаза болели, будто засыпанные песком. Усталость достигла предела, но предел – вещь относительная.

Тиканье часов на стене отсчитывало меру его отчаянья, мгновение за мгновением. Он чувствовал это всеми клеточками тела. Каждый щелчок превращался в нить и вплетался в невидимый бич, терзавший изможденного детектива.

Тело жаждало покоя и отдыха. Но сознание противилось.

3.52

Сна нет.

4.17

«Интересно, как это – быть безумным?»

7.38

Руки, лежавшие на рулевом колесе, были бледными и влажными. На лбу выступила испарина, из носа текло. В зеркале заднего обзора Норт видел, что его глаза покраснели и воспалились.

«Следи за дорогой. Не хватало врезаться в дерево».

Через полтора часа после утомительно монотонного движения по шоссе показался знак на Покипси. Когда лес вокруг дороги стал гуще, Норт увеличил скорость «лумины» с пятидесяти пяти до девяноста миль в час. Карта лежала на пассажирском сиденье, время от времени он сверялся с нею.

Музей был расположен к северу от города, его содержал Гудзонский психиатрический центр. У Норта был номер телефона научного руководителя, местного практикующего психолога, но дозвониться так и не удалось. На третий раз повезло: в трубке раздался строгий официальный голос.

– Посетить музей можно по предварительной договоренности.

– Что это за музей, если туда пускают по договоренности? – спросил Норт дрогнувшим голосом.

– Наш.

Детектив проехал через перекресток и повернул в сторону центра города.

– И когда мне можно будет подъехать?

Он услышал, как зашуршали страницы,– видимо, секретарь листал ежедневник.

– Полагаю, что подойдет следующий вторник, с девяти до десяти утра.

– Я буду через час.

Норт отключил телефон и сосредоточил все внимание на том, чтобы попасть трубкой в карман и не промахнуться.

9.57

В Покипси все еще царила великая депрессия. Главная улица, петляя, поднималась от реки Гудзон до центра города, который отличался от остальных районов множеством магазинов и прогулочными аллеями. Норт медленно ехал вперед, отыскивая путь от Фултон-стрит до Чене-драйв, и окружающее запустение давило на него все сильнее. Ему захотелось покинуть Покипси, как только он въехал в город. Он быстро выбрался на шоссе, но гнетущее впечатление осталось тяжелым осадком, словно он увидел портрет собственной души.

На холме, где под холодным ветром раскачивались перепутанные ветви деревьев, детектив обнаружил здание, прежде бывшее государственной больницей. Психиатрическая лечебница располагалась в старинном особняке из красного кирпича, в викторианском стиле. Мрачные башенки стыли под холодным небом, словно окостеневшие останки, а во многих окнах темнели отсыревшие листы фанеры. Кое-где проблему с окнами решили более капитально – проемы были попросту заложены кирпичом. В целом это крыло наводило на мысль, что хозяева стремятся поскорее избавиться от клиентов и занять освободившиеся помещения под что-нибудь другое. По сравнению с более современным новым крылом эта часть дома казалась призраком, которого никак не могли изгнать местные экзорцисты.

За обычной некрашеной оградкой располагалась парковочная стоянка. Когда Норт выбрался из машины, он заметил, что все предупреждающие знаки висят вверх ногами.

Он счел это своего рода предупреждением.

10.20

Маленький административный корпус был разделен на множество плохо освещенных помещений. Лабиринт коридоров изобиловал тупиками и перекрестками без указателей. Но детективу все же удалось отыскать кабинет директора, над дверью которого висела табличка: «Доктор Ч. X. Салливан». Оставалось надеяться, что это правильная дверь.

Норт помедлил, чтобы справиться с собой.

«Ты знаешь свою роль. Осталось ее сыграть».

Он глубоко вздохнул, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. В висках грохотала кровь. Норт спокойно постучал и шагнул в кабинет.

За столом сидел высокий утомленный мужчина года на два старше самого детектива. Он тут же удивленно уставился на посетителя.

– Непорядок,– пожаловался психиатр и принялся перебирать бумажки на столе.

Норт подождал, пока директор закончит дела, но тот, похоже, не собирался обращать на него внимание.

– Бумаги на столе и так лежат ровно, доктор Салливан. Полагаю, что…

– Наверняка,– отозвался директор более спокойным голосом,– но я не доктор Салливан.

Норт молча ждал продолжения.

– Я доктор Оук. Доктор Салливан ушел на пенсию в прошлом году. А кто вы?

Норт просто показал ему жетон.

– Информация, которая мне нужна, крайне важна. Простите, что отвлекаю вас от дел.

Детектив даже постарался придать голосу оттенок искренности.

Взгляд, который Оук бросил на посетителя, был более серьезным.

– Понятно. И что у вас за дело?

Норт достал фотографию, на которой был изображен старинный шприц, и положил ее на стол. Уставшим бесцветным голосом он задал вопрос:

– Это ваше?

– В смысле музейный экспонат?

Оук неохотно взял снимок. Изображение стеклянного предмета с серебряными насадками было ясным и отчетливым. И директор не мог не заметить гравировки ГГБ – Гудзонская государственная больница. Доктор Оук был удивлен и не скрывал этого.

– Откуда он у вас?

– Напоролся в городе.

Подробней рассказывать детектив не собирался. Оук прищурился, разглядывая фотографию.

– Таким и убить можно.

– Я уже в курсе. У вас не пропадал подобный шприц?

– Едва ли. У нас хранится, конечно, экспонат с тех пор, как открылся сам госпиталь.

– С каких пор?

– Тысяча восемьсот семьдесят первый год. Шприц, две иглы, дополнительный плунжер и проволочный ершик – все это в небольшой коробочке с шелковой подкладкой. Очень красивый набор.

– Похоже, вы хорошо помните свои экспонаты.

Оук спокойно принял комплимент.

– Далеко не во всех психиатрических центрах есть музеи. Неудивительно, что я интересуюсь всем, что касается моей специальности.

Он протянул фотографию обратно.

– Едва ли вы проделали такой путь, чтобы расследовать обычную кражу.

– Убит полицейский.

Лицо доктора Оука помрачнело.

Норт положил на стол снимок Гена и подтолкнул к директору поближе.

– Я пытаюсь выйти на след этого человека. Он вам знаком?

Оук ответил не сразу, осторожно взвешивая слова:

– Нет. Никогда не видел его прежде. Неужели этот молодой человек вломился в музей для того, чтобы выкрасть старинный шприц? Если у него наркозависимость, то он мог бы найти более подходящее лечебное учреждение или аптеку.

– Возможно. Но я полагаю, что он мог либо работать здесь, либо проходить курс лечения.

– Ясно.

– Вы уверены, что не узнаете его?

– Простите.

«Я хочу убить его! Протянуть руку и вырвать ему глаз».

– Попасть в ваш музей можно только по договоренности. Вы же записываете данные посетителей, по крайней мере?

Оук быстро проверил бумаги, лежащие на столе.

– К сожалению, эти записи не здесь. Вы можете сообщить его имя и фамилию?

– Ген. Это все, что мне известно.

– Не так много.

Доктор снял с вешалки пальто, взял связку ключей, которая болталась на гвоздике, искушая Норта с самого начала, и пригласил полицейского следовать за ним. Бросив взгляд на часы, психиатр сказал:

– Я могу уделить вам полчаса, после чего буду вынужден заняться делами. Давайте посмотрим, что можно сделать.

Музей за тяжелой деревянной дверью представлял собой пустынную неопрятную комнату, на полу которой белела слетевшая с потолка известка. Освещена комната была плохо, лампы горели едва-едва, и пахло здесь затхлостью и пылью.

Прямо посередине громоздился тяжелый стул с высокой спинкой, с ремнями на подлокотниках и у ножек. В сиденье имелось отверстие, а на подголовнике высилась устрашающая конструкция – коробка с экраном. Видимо, чтобы привязанный к стулу не мог кусаться и плеваться в окружающих.

Надпись на доске гласила: «Усмирительный стул Бенджамина Раша; ок. 1800». Норт с отвращением оглядел жуткое устройство.

«Кого же тут усмиряли?»

Странное изобретение для человека, который ставил свою подпись под «Декларацией независимости».

Остальные экспонаты, как выяснилось, были не лучше.

– Для чего вот это? – подозрительно спросил Норт, показывая на ящик, смахивавший на гроб, но с решеткой вместо крышки. Ящик висел на цепях, прикрепленных к потолку.

– Это ютикские ясли,– с гордостью пояснил Оук,– названные в честь государственной нью-йоркской психиатрической лечебницы в Ютике. Пациент спит внутри ящика, который раскачивают с целью успокоения. Это напоминает детскую колыбельку, и пациент спокойно засыпает, чувствуя себя в безопасности.

«Где бы мне раздобыть такие ясли?»

На стене позади колыбели висела смирительная рубашка, а рядом – что-то похожее на конские удила. Женский манекен красовался в синей студенческой униформе, которую носили ученики учебного заведения, когда-то прикрепленного к больнице. Были здесь и старые письменные столы, и книги по медицине. Под стеклом пыльных витрин лежали детали одежды, бутыли, веера, расчески и даже опасные бритвы.

Норта пробил холодный пот. По спине пробежали мурашки.

«Неужели это все предназначалось бы мне?»

Что же здесь вытворяли в давние времена с теми, кто терял рассудок?

– В те дни госпиталь, конечно, находился на самообеспечении,– заметил Оук, перебирая выставочные ящики.– Они держали ферму для прокорма, шили одежду, обувь и…

В одном из ящичков отчетливо виднелся прямоугольный отпечаток – чистый, без пыли. На этом месте недавно лежала какая-то коробочка.

– Судя по всему, ваш мистер Ген здесь действительно был.

Небольшая коричневая книга записей лежала на полке у двери. Оук с треском ее открыл и принялся листать, вычитывая имена последних посетителей. Это заняло немного времени.

– Г… Г… Нет, увы, никаких посетителей на букву «Г». Вы уверены, что запомнили имя правильно?

– Да.

«А с чего бы ему говорить правду?»

– А что там с фамилиями?

Оук начал сначала, но вскоре отрицательно покачал головой.

– Голдстоун. Герард. Никакого Гена нет.

«Он и не пытается поискать внимательней».

– С какого времени вы просматриваете посетителей?

– Да у нас их было не так и много. Это список за пять лет, к тому же далеко не все в него попадают.

«Ген. Что же не так?»

Норт уставился в книгу через плечо доктора Оука и принялся водить пальцем по именам посетителей: Д. Б. Коул, Эд Диббук, Джанет Кортланд М. Д., А. X. Ромер, снова Эд Диббук, Джейн Шоур. Джеу…

«Может, дело в этом? Может, пишется он не так?»

– Джен. Может, он пишется через «дж»? Посмотрите на «дж».

Оук подчинился, но догадка не оправдалась. Лишь четыре человека с именами на «дж» посетили музей за последние годы. Все они написали полные имена, все были женщинами. Никаких следов Гена.

Оук захлопнул книгу.

– Я сообщу в полицию, что у нас побывал грабитель. Но едва ли ваши коллеги заинтересуются этим случаем. Мне очень жаль, детектив, что вы проделали такой путь понапрасну.

11.00

Норт сидел в машине возле административного здания больницы и гадал, что делать: то ли поехать домой, то ли ринуться проверять все подряд. Он смотрел в серое небо, нависшее над Гудзоном и дальними горами. Густой лесок, окружавший больничные строения, из-за которого создавалось впечатление уединенности, затягивался дымкой приближающегося дождя.

Здесь парил дух открытого пространства, какого не найти в большом шумном городе. Шумели райские кущи, где он мог бы остаться навсегда. Впереди маячил холм – не головокружительной высоты, зато с него наверняка открывался красивый вид. В палате он смотрел бы в окно и наслаждался видом запущенного сада, а также неаппетитным зрелищем еще троих дебилов.

Норт потер слезящиеся, больные глаза. По крайней мере здесь он мог бы наконец отдохнуть. Скрыться с глаз долой.

«С глаз долой, вон из моего сердца. И рассудка. Превратиться в животное».

Резко зазвонил телефон. Детектив ждал этого звонка. Его удивило лишь то, что вызов прозвучал только сейчас.

– Я сказал Хиланду, что ты занимаешься этим случаем.

А вот это было неожиданно – звонил Мартинес.

– Я действительно занимаюсь этим случаем.

Норт завел двигатель и медленно развернул машину, чтобы выехать со стоянки.

– Хорошо, значит, мне даже не пришлось врать. Откопал что-нибудь новенькое?

– Нет, дурдом оказался пустой картой.

– Черт! Слушай, две вещи: Хиланд жаждет получить DD-5.

– Скажи, что отчет у него на столе.

– Он знает, что ничего на столе нет.

– Тогда скажи ему, что я наврал.

– Он с ума сойдет.

– Тем лучше для него. Что еще?

– Эш притащил результаты экспертизы по следам машины. Шины соответствуют фирменным от «Мишлен»-МХ4.

Норт сбросил газ и свернул к обочине. Достал ноутбук и принялся набивать новый файл.

– Дальше.

– Такие ставят на многих машинах. Но осколки стекла соответствуют осколкам левой передней фары седана «крайслер-себринг» выпуска две тысячи четвертого года. А такие машины оснащают шинами либо «Гудъеар Игл ЛС», либо МХ4.

Норт торопливо щелкал клавишами, схватывая информацию на лету.

– Есть. Что там насчет велосипеда?

– Эш сказал, что на рулевой стойке остались следы столкновения с машиной. Краска – серебристая, называется «графит-металлик». Это один из основных цветов «себринга».

«Ну, хоть где-то продвинулись».

– Что еще?

– В передней шине велосипеда найдены осколки стекла. Некоторые из них соответствуют осколкам передней левой фары «себринга».

– Именно этой машины или какой-нибудь похожей? – ухватился за это Норт.

Мартинес тотчас же откликнулся:

– Два фрагмента соответствуют друг другу. Одна и та же машина. Кто-то преследовал тебя.

Ген сел в эту машину!

Норта захлестнула волна паники.

– Транспортный отдел уже передал в розыск снимки с видеокамер?

– Я за всем не успеваю, но стараюсь.

– Мы должны добыть нормальные снимки с этих записей!

– Эй, я же сказал, что стараюсь. Вот сейчас я получил списки всех зарегистрированных владельцев «себрингов», которые соответствуют описаниям. Мы идем за ними по пятам. Разве это плохо?

У Норта словно гора с плеч свалилась. Нужно вернуться и просмотреть записи камер видеонаблюдения.

Детектив посмотрел в зеркало заднего вида. И внезапно обнаружил позади машины черную фигуру, отчетливо выделявшуюся на фоне дождя.

Человек забарабанил в боковое окошко.

– Детектив Норт! Детектив Норт!

Удивленный Норт выключил телефон. И выглянул из окошка, чтобы получше рассмотреть странного человека. Это был доктор Оук. Норт опустил стекло в окошке.

– Я так рад, что успел вас поймать!

– Чем могу помочь?

– Дело в записях посетителей.– Психиатр отогнул полу плаща и показал коричневую книжку.– Я снова просмотрел ее и внезапно вспомнил, что знаю одно из имен.

Оук просунул книгу в окошко. Норт открыл ее на первой странице, но Оук показал, куда нужно пролистать.

– В прошлом году мы лечили одну пациентку, лечение продолжалось несколько недель. Ее звали Кассандра Диббук.

– Она посещала музей?

– Нет, но в то же время появились записи с посетителем музея под той же фамилией. Видите, вот! Эд Диббук.

Норт старался быть вежливым. Диббук посетил музей несколько раз – чаще, чем кто-либо, но ничего подозрительного в этом не было.

– Я позвонил в психиатрический центр. Этот посетитель – ее сын.

– Но вы сказали, что не узнаете парня на фотографии.

– Да я никогда не видел ее сына! Но другие доктора могли видеть. Этот человек ходил сюда, чтобы навещать мать. Дело в том, что его имя вовсе не Эд Диббук! – Оук ткнул пальцем в выцветшие чернила.– Тут написано, видите? Он пропустил точку. Должно быть написано: Э. Д. Диббук.

Норт закрыл книгу и вернул ее доктору.

– Боюсь, я вас не понимаю. Оук улыбнулся.

– Сына Кассандры Диббук, детектив, звали Эжен.

Норт торопливо шагал к главному зданию, едва поспевая за доктором Оуком.

«Пусть его кто-нибудь опознает, пожалуйста!»

Из-за проливного дождя за окном в приемной царил полумрак. Оук ушел, чтобы отыскать докторов, которые лечили Кассандру Диббук.

Норт показал фотографию тем, кто сидел на приеме. Увы, никто не узнал Гена. Вскоре вернулся Оук, ведя за собой небольшую шумную группу раздраженных психиатров.

Одна из докторов, невысокая рыжеволосая женщина, подтвердила, что парень на снимке напоминает ей Эжена Диббука, но больше ничего не могла добавить. Потом подошел старший администратор. Начались споры.

Оук, судя по всему, смутился. Все кричали друг на друга. Администратор бушевал, а потом повернулся к Норту.

– Простите, но мы больше не можем вам ничего сказать.

«Поверить не могу!»

– Я не собираюсь читать медицинские карты. Мне нужно знать, как найти Эжена или Кассандру Диббук.

– Мы связаны клятвой Гиппократа. И сведения о пациентах – тайна. Мы даже не отвечаем на вопросы, здесь ли наш пациент!

Шпилька была отпущена явно в адрес доктора Оука. Ему следовало держать язык за зубами.

Норта охватило отчаяние. Уже не в первый раз ему приходилось сталкиваться с законом о тайне личности.

Правила, установленные Ассоциацией страхового здравоохранения, соблюдались железно. На практике иногда доходило до идиотизма. Был случай, когда он хотел допросить жертву преступления – женщину, в которую стреляли. Ему нужно было описание преступника. Чтобы узнать, в какой именно больнице находится жертва, и получить разрешение на посещение, понадобилось два дня. За это время женщина умерла.

Норт впился пальцами в стол.

– Видимо, я выразился нечетко. Я расследую убийство. Убит офицер полиции.

– Полагаю, это я выразился нечетко. Нет!

11.38

Норт влетел в машину и вырулил на шоссе.

«Это не последний шанс».

Он поехал к центру города.

«У меня нет времени, чтобы получить разрешение. Диббук, Диббук. Что же это за фамилия? Польская? Датская?»

Он попытался восстановить в памяти страницу книги. Жаль, что не переписал ее.

«Как же это пишется?»

Вспомнились каракули, начертанные рукой Гена.

«Диббук. Д-и?.. Д-у?.. Д-и-б-б…»

Совсем рядом! Он даже чувствовал запах добычи. Не глядя по сторонам, детектив бросил машину к обочине. Вытряхнул из кармана мобильный телефон и набрал: четыре-один-один.

Он описал оператору ситуацию.

– Какой город?

– Весь штат.

– Сэр, вы представляете, какие списки мы должны поднять?

«Едва ли их много».

– Фамилия Диббук не такая уж распространенная.

С неохотой оператор подчинился. Норт услышал, как в трубке защелкали клавиши.

– Сэр? Три совпадения с фамилией Диббук. У вас есть имя или инициалы?

«Неужели все так просто?»

– Попробуйте Эжен.

Ожидание оказалось невыносимым. И безрезультатным.

– Ладно, попробуйте «К» – Кассандра.

– Это имя есть в списке. Кассандра Диббук. Телефон: пять-один-восемь…

«Пять-один-восемь? Это далеко за городом». Норт прижал трубку плечом к уху и принялся записывать номер на тыльной стороне ладони.

– А адрес есть?

– Адрес: Троя, Шестая авеню, двести пятьдесят два.

Тени кровавого древа

Может, он просто лабораторная крыса, которая проходит тесты ради кусочка сыра? Саваж провел Гена через несколько лабораторий, мимо огромных цистерн с огнеопасными химикалиями, вроде ацетона и бутанола. В одной лаборатории у него взяли кровь на анализ, в другой взяли скребок с внутренней стороны щеки, больно оцарапав пластиковой щеткой.

Одна из медсестер, с туго закрученной гулькой за затылке, шепнула Гену, что слышала, как он разговаривал в душе сам с собой.

Ген окаменел, не проронив ни слова. А чего он ожидал?

«За нами наблюдают».

Заметили ли они, что он обнаружил тайное послание с цифрами? Ген вышел из комнаты и тихо спросил у доктора:

– Сколько человек за мной наблюдают?

Вопрос был самый очевидный, но Саваж явно обеспокоился.

– Все. Ты всем нам интересен.

«Все!»

Они переходили из одной лаборатории в другую, поднимаясь все выше по ступеням пирамиды, пока наконец не достигли самого верха, откуда бежать было невозможно.

«Что это значит? Пусть уже берут свои пробы и образцы».

Он уже сидел в этой клетке, уже был узником по чьей-то прихоти. А теперь стал пациентом. Ничего, нужно потерпеть, пока не представится удобный случай.

На тридцать третьем этаже его уложили на топчан и опутали мириадами проводов и датчиков, которые измеряли его давление, считали пульс и, когда он вспотел, собрали образцы пота. Пока медики кружились у топчана суетливым хороводом, Саваж достал записную книгу и принялся задавать вопросы.

– Ты чувствуешь растерянность?

«Как мы можем ее не чувствовать?»

Это было похоже на кошмар, который не желал заканчиваться.

– Вы имеете в виду, что я не могу понять, кто я на самом деле?

Неужели Саваж испугался? Доктор принялся задавать новые вопросы, и голос его стал более настойчивым.

– Ты не знаешь, кто ты?

Ген попытался умерить прыть Саважа. Щелканье приборов и рокот механизмов превратились в оглушающий гул.

– Конечно, я знаю, кто я такой!

– Я понимаю, что ты много позабыл,– осторожно сказал Саваж.– Ты делаешь некоторые вещи и забываешь, почему ты их сделал.

– Да.

– Как тот случай в музее.

– Да.

Саваж кивнул, довольный тем, что они немного продвинулись вперед.

– Значит, ты не собирался идти в музей?

– Зачем бы мне идти туда?

– Отвечай на вопрос.

На тридцать четвертом этаже ассистенты потребовали сдать мочу на анализ. Отведя его за матовый экран, доктора принялись оживленно обсуждать концентрацию трансмиттеров в системах его организма. Ген мочился в колбу и слушал.

Трансмиттеры управляют эмоциями и памятью. Доктора пытались вызвать у него воспоминания далекого прошлого, но их что-то тревожило. Тут их одернули, и они больше ничего не рассказали.

Ген пытался слепить из обрывков какую-нибудь гипотезу, но у него не хватало времени. Кто-то из врачей утомился ждать и крикнул, чтоб он поскорее выносил колбу. На что Ген послал его подальше.

На тридцать пятом этаже его повели по коридорам, огороженным толстым пуленепробиваемым стеклом, за которым тянулись ряды приборов. Ген испытал потрясение, впервые увидев нечто знакомое.

Он знал, что это. Это была его суть.

На компьютерных экранах извивалась его ДНК – скрученная двойная спираль, похожая на двух змей, поймавших его душу острыми зубами. В каждой гадине – три биллиона чешуек четырех разных цветов: аденин, цитозин, гуанин и тимин. А, Ц, Г, Т. Четыре основы – алфавит, которым написана история его судьбы.

Это была его работа. Куча техников обрабатывала результаты генетического сканирования генными чипами. Маленькие квадратики стекла с его генетическим материалом заменяли собой электронные чипы.

Две переплетенные цепочки ДНК соответствовали друг другу, словно две половинки застежки-молнии. А всегда напротив Т, Ц всегда напротив Г. Участок ДНК разомкнули, разместили отдельные цепочки на этих чипах и пометили флуоресцентными маркерами. Разомкнутые цепочки ДНК Гена плавали в растворе вокруг генного чипа, присоединялись к его участкам и светились. Светящиеся участки показывали, какие гены активны в каждой из клеток в данный момент.

Но для успешного завершения проекта нужно было сравнить ДНК Гена не только с контрольным образцом, но и с тем образцом ДНК, который содержал искомый ген. Ген, принадлежавший одному Кикладу. Ген истинного бессмертия.

Вопрос состоял в том, из чьих ДНК создавали генные чипы. Были ли это ДНК живых доноров, вроде него самого, или использовался более древний источник? Например, останки его прошлых воплощений, вроде пульпы из зубов античного черепа?

Мысли теснились в голове Гена. Он вспомнил музей и то, что он там натворил. Неужели он действительно держал в руках собственный череп?

– Ген, который вы ищете, меняет картину в целом, да?

Саваж обрадовался, что пациент все понимает.

– Атанатос сохранял свою суть от тела к телу в течение тысяч лет. Это достигалось с помощью алхимии. То, что есть в тебе, поможет ему возрождаться без затрат, автоматически. Либо мы добьемся своего упорным трудом, либо процесс, в котором ты участвуешь, завершится успешно, и тогда каждый его отпрыск получит великую награду лишь за то, что родился на свет.

«Что он имеет в виду?»

– Если система работала столетиями, зачем ее менять?

– Разве это жизнь? – скривился Саваж.– Бессмертие, достигаемое после бесчисленной череды попыток. Почему бы не получить его сразу по рождении?

Ген понял.

– Система ущербна.

Саважу пришлось нехотя согласиться.

– Да, она ущербна. В ней есть пробелы. Выборочное восстановление памяти от поколения к поколению может означать, что Атанатос не сумеет собрать воедино всего себя. Скажем так, он словно… растворяется.

Саваж положил руку на плечо Гена.

– Ты поможешь это исправить. Встревоженный Ген последовал за доктором в большой шумный офис, в дальнем конце которого виднелась массивная черная дверь. У двери стояла… неужели Мегера? Однажды Ген уже попал впросак. Теперь он уже не был ни в чем уверен.

На руках женщина держала младенца. Ребенку было года два, волосы на его голове были светлыми и тонкими и росли неравномерно. По подбородку стекала слюна. И хотя глазки младенца были ясными и умными, он, казалось, не обращал внимания на окружающие раздражители.

Мегера держала ребенка без особой нежности. Судя по всему, он ее тяготил и раздражал. Она передала дитя в руки подбежавшей няньке, которая лишь пролепетала:

– Он хотел немного побыть с мамочкой.

Мегера не шелохнулась.

– Кто знает, чего оно хочет? Уберите это с моих глаз!

Ген не знал, заметила ли она его. Может, ей было просто наплевать. Ген застыл на месте, когда женщина пронеслась мимо, словно ураган. Он смотрел, как нянька одаривала младенца ласками, в которых ему отказала родная мать. Потом она попыталась достать карточку и приложить ее к замку черной двери. Никто не помог ей.

Когда дверь приоткрылась, Ген вытянул шею, чтобы разглядеть, что скрывается за ней. Но ему не позволили. Саваж ухватил его за руку и потащил в другую сторону.

– Не туда.

– А что там?

– Ничего.

– «Ничего» не прячут за такими замками.

– Ничего важного.

«А вот и неправда!»

Он оглядел зал и коридоры, уходящие в разных направлениях.

– Куда теперь?

Саваж провел его через зал к плотно закрытой двери в кабинет. По обеим сторонам двери матово светились неоновые лампы. Табличка на стене гласила: «Эжен Диббук». Неужели у него есть свой кабинет?

– Думаю, мы продолжим наши дела там, с твоего позволения.

Возможно, там и найдутся ответы на некоторые вопросы. Ген дернул за ручку.

«Глупо!»

Наверняка здесь тоже нужно ввести код.

Спину прожигало множество взглядов. Еще один тест на то, что он действительно вернулся домой?

Он постарался расслабиться и очистить сознание. И, повинуясь порыву, набрал первую комбинацию цифр, которая пришла на ум.

В двери щелкнул замковый механизм, выходя из пазов.

– Учитывая мое состояние, вам повезло, что я еще помню код.

Глаза Саважа светились от удовольствия.

– Вовсе нет. Тебе никогда не говорили кода. Как и все остальное, память о нем ты хранишь в каждой клеточке тела. Даже не осознавая этого, ты пользуешься подсказками своих воспоминаний.

«Как бы воспользоваться ими для нашей выгоды?»

Саваж протянул ему еще одну колбу.

– Если тебе нужно поднять, так сказать, настроение, ты найдешь журнал в верхнем ящике стола. Желаю успехов. Я подожду здесь.

Ген потянул за ручку, дверь распахнулась. За дверью его уже ждала Мегера.

Она восседала на столе, скрестив ноги, и сияла улыбкой. Ген ей не верил ни на грош.

На столе лежал журнал. Мегера лениво листала страницы, на которых извивались в соблазнительных позах обнаженные пышнотелые красотки.

– Я вижу, ты сегодня весь в делах?

«Она тоже наблюдала за мной».

Ген закрыл дверь.

– По крайней мере ты не прячешься за камерой.

Мегера увидела колбу в руках Гена.

– Не устаешь брызгать в мою сторону чем ни попадя?

– Этим я брызгать в твою сторону не собираюсь.

Он поставил колбу на стол рядом с Мегерой.

И заметил застекленную страницу какой-то рукописи, стоявшую в рамке рядом с компьютерным монитором. Она что-то напоминала. Ген взял ее, чтобы рассмотреть, и сделал вид, что просто решил повернуться к нахалке спиной.

– Тебя всегда манила эта картинка.

«Неужели она нас манила?»

Это оказалась страничка из рукописи Чарльза Дарвина. Разрабатывая теорию эволюции, Дарвин отметил, что его почерк похож на почерк его деда Эразма. Случайно ли это? Или это особенность их семьи? Даже Дарвин не знал ответа.

– Помнишь, когда я подарила ее тебе?

– Нет.

– Твоя память до сих пор непостоянна. Жаль. Воспоминания постепенно возвращаются к тебе. Ты сказал мне: с точки зрения генетики, почерк Эразма был выражением навыков его моторики. Именно этот аспект он передал своему внуку. Ты сказал: но кто может заявить с уверенностью, что дед самого Эразма писал точно так же? Ты не желал верить, что это проявление генетической памяти.

Она рассмеялась.

– Ты был такой смешной!

Почему тогда ее смех звучит так глухо? Словно на самом деле ее сжигает острая зависть. Он поставил картинку на место.

– Твои материнские навыки просто потрясающие.

– А тебе какое дело?

– Почему ты ненавидишь собственного сына?

– Я не ненавижу его.

– Но и не любишь.

– Я о нем не думаю. Он всего лишь кусок глупой плоти. А ты сам сильно увлечен своими экспериментами? Какой в этом смысл? Он ест, испражняется, и он совершенно бесполезен.

Ген сдержал порыв броситься на защиту ребенка. Да, душа этой женщины тверда как камень. Но почему? Он сделал еще одну попытку пробиться.

– А его отец?

Она встала на ноги.

– Ох, давай не будем об этом уроде. Любое ругательство прозвучит как комплимент.

Она провела ладонью по столу.

– Как поживают голоса в твоей голове?

Туше!

– Никаких голосов,– спокойно соврал Ген.– Только воспоминания.

– Это главная цель всего процесса. Когда осколки личностей сольются в одну, тогда мы достигнем успеха. Ты можешь стать большим, чем сумма слагаемых.

– А ты не можешь?

Он достал ее. Тщательно сдерживаемая зависть выплеснулась наружу. Мегера схватила картинку в рамке и грохнула о стену. Во все стороны полетели осколки стекла.

– Мне просто не дают! Невзирая ни на что! Ты вызывал столько нареканий, но наш великий отец решил, что именно ты станешь следующим Атанатосом! Я так трудилась, я старалась над этим неуловимым геном CREB…

CREB? Мысли Гена понеслись вскачь. Ген CREB1 находится во второй хромосоме.

«Что же он делает?»

Память, наверняка это связано с памятью. Он вспомнит, нужно только остаться одному.

– Я подтолкнула твои внутренние часы, а вся слава досталась тебе! Именно ты станешь всем!

В ее глазах блестели слезы зависти и искреннего горя. Она так долго сдерживалась, что они успели высохнуть в глубине ее души, их осталось мало.

– Моя работа – коту под хвост! А все из-за какой-то Y-хромосомы!

Неужели она бесится лишь из-за того, что не родилась мужчиной? Ген не стал ее утешать. Да ему и не хотелось. Мегера достала носовой платок и вытерла глаза.

– Это такая ответственность! А ты едва не загремел в тюрьму после того, что натворил. Ты все только портишь. А он все равно выбрал тебя.

– Саваж не уверен в этом.

Она презрительно фыркнула.

– Саваж здесь на птичьих правах. Он мечтатель, а не профессионал. Невежда, вот он кто!

Она отбросила густые медные волосы за спину и хмуро оглядела усыпанный осколками пол. Подтащила мусорную корзину и принялась исправлять учиненный беспорядок.

– Ты станешь новым Атанатосом. Это решено. Поэтому я здесь для того, чтобы послужить к вящей славе нашего родителя и повелителя.

Ген насторожился. Глядя, как она собирает осколки в корзину, он чувствовал, что стоит на краю пропасти. Намерения этой женщины всегда таили какой-то подвох.

Его уже переиграли один раз. Переиграли и оставили в дураках. Память об этом жгла его сердце, точно старый шрам, который не мог сгладить даже процесс. Ущербность теории Атанатоса пугала его.

«Хватит притворяться!»

– Что ты задумала?

Она небрежно выбросила мусор в корзину. И порезала палец. На белую бумагу упали кроваво-красные капли.

Женщина подступила к Гену, грациозно протягивая окровавленный палец.

– Может, поцелуешь?

Ген остался недвижим. Она улыбнулась. Ей нравилась эта игра. Мегера подошла ближе и вытерла кровь с пальца о его губы. Непроизвольно Ген облизнулся.

– Ты спросил, что я задумала. Как ты сам считаешь? – прошептала она ему в ухо.

Он не ответил.

Мегера вытерла палец о его чистую белую рубашку.

– О мой милый братик, у нас ведь одинаковые воспоминания. Мы осколки одной души. Наверняка ты знаешь, что я задумала.

Она разрумянилась. От шеи поползло к щекам мягкое, розоватое свечение. Зрачки расширились. Ее руки скользнули вдоль ног Гена, пока не сомкнулись в паху. Женщина улыбнулась, почувствовав отклик его плоти.

– Давай я просто помогу тебе. Нужен образец на анализ. Мы с тобой – одно, ты и я, а значит, это лишь мастурбация.

Его член все сильнее отзывался на ее прикосновения.

«Почему бы просто не оттолкнуть ее?»

Мегера расстегнула молнию на брюках и, крепко ухватив его член, принялась жарко ласкать его обеими руками.

Их дыхание сбилось, вырываясь из горла сдавленными стонами. Это было так знакомо, так узнаваемо! Он уже попадался в эту ловушку. Но больше не попадется. Никогда.

– Ты мне противна,– сказал Ген, но так и не оттолкнул ее.

– А у меня есть неопровержимые доказательства обратного,– зашептала ему в ухо Мегера со смехом.– Наслаждайся, братец, пока можешь. Потому что я собираюсь тебя уничтожить!

Цвет греческого огня

Когда ему было девять лет, заболел отец. Лихорадка приковала к постели великого византийского императора Льва IV – Льва Хазара. На лбу повелителя вздулись огромные гнойные фурункулы. Поговаривали, что это расплата за жадность, с которой император цеплялся за корону.

Ему сказали:

– Не ходи туда. Твой отец болен. Он не хочет, чтобы ты видел его слабым.

Поэтому мальчик смотрел, как умирает великий отец, из-за складок балдахинов императорской кровати. Мать так и не пришла.

Киклад стоял в тени колонны и ждал своей участи. Ночь выдалась холодной. С Босфора дул резкий ветер, запуская невидимые когти в сердце Константинополя, но мальчик не боялся. Страх исчезает, когда приходит понимание: чему быть – того не миновать.

Почти восемьсот лет прошло с рождения Христа, и именно в этом месте Кикладу выпало вернуться в мир. Здесь родился его сын. А все думали, что он умер. Зал, в котором он ждал, был сделан из порфира красноватых и пурпурных цветов. Роскошный пурпурный шелк затягивал стены. Цвет империи.

В этой комнате императрица Ирина, его мать, подарила Кикладу жизнь. Он и подумать не мог, что появится на свет в стане врага.

Слишком много воспоминаний.

– Где она?

– Она придет,– ответили голоса тех, кто скрывался в сумраке порфирного зала.

Когда ему исполнилось девять с половиной лет и сорок дней траура закончились, ему сказали, что он слишком мал для правления империей. Поэтому мать стала его регентшей.

По всему городу текли праздничные шествия. Распорядители наняли танцующих медведей, а когда звери устали, позвали акробатов и шутов. По всему городу – от собора Святой Софии до холма Акрополя, подножие которого пенили винные воды Босфора и ослепительного Мраморного моря; от четырех позолоченных коней, хранящих ипподром, до феодосийских стен; от форума Константина Великого до последней грязной улочки – летел клич:

– Ныне день спасения римлян! Славься Тот, кто вознес корону на твое чело! Пусть Бог, короновавший тебя, Константина VI, хранит тебя многие лета, на радость и славу римлян!

Константин. Он откликался на это имя, потому что так было надо. Но знал, что на самом деле он – другой. Загнанный в ловушку. В детском теле жил взрослый мужчина. Растущий ребенок, его пытливый ум – все, чем он мог располагать.

Это было очень неудобно.

После пышной церемонии юного императора ввели во дворец, но слухи и перешептывания начались гораздо раньше, лишь стихли хвалебные песнопения и гимны.

Столько лет, столько долгих лет. Его душа раздвоилась. Девятилетний ребенок понимал, что славословие окружающих придворных – это ложь. На каждой улице, от бань до сверкающих бронзовых врат главного дворца, копошились и сговаривались изгнанники всех покоренных стран. Они только и ждали, когда смогут вернуть отнятое у них.

Поветрие заговоров и сговоров катилось по столице, не щадя никого, словно моровая зараза.

У отца было пятеро сводных братьев, которые жили с ним во дворце. Старший в этом стаде интриганов прозывался Никифором. Однажды вечером, когда солнце опустилось за горизонт и на землю легли тихие сумерки, он подстерег молодого императора за углом дворцового коридора.

– Подойди ко мне, мальчик.

Киклада напугало сверкание дядиных пышных одежд, украшенных драгоценностями и золотым шитьем. Поэтому он гордо вскинул голову и выпятил тощую грудь, копируя надменное поведение родственника.

– Я император! Я прикажу – и с тебя спустят шкуру.

– А я мужчина, мальчик. Я сам могу спустить с тебя шкуру.

Он притянул к себе мальчишку и зашептал ему на ухо:

– Почему твоя мать выбрала советниками евнухов? Чем они приманили ее? Что у них есть такое, чего не было у твоего слабосильного отца? Законный владыка империи – ты. Не они. Но у них есть власть, чтобы удержать трон. Ты называешь себя императором. Скажи, племянник, а власть у тебя есть?

– У меня есть власть,– ответил мальчик, но голос его звучал неуверенно.

– Если тебе потребуется сила, мой юный император, я могу ее дать. Только попроси.

Киклад был потрясен. Что задумал дядя Никифор?

Он побежал по переходам главного дворца, испуганный и одинокий. Скользил из тени в тень, мечтая скрыться ото всех глаз. Детское беспомощное желание.

«Я не готов к таким поворотам. Я еще не дорос до заговоров».

Из материнских покоев донесся веселый смех. Эта женщина знала, что делать. Она была императрицей. За ней стояла сила. Услышав радостный голос матери, мальчик завороженно повлекся в сторону ее покоев, как муха на мед.

Между тяжелых занавесей, смиряя бешеные удары сердца, ребенок крался вперед, пока не нашел удобный просвет в шелковых шторах, через который видел и слышал все, что происходило в комнате.

– У нас получилось! – звенел радостный крик.

В комнате обсуждали план, который был задуман задолго до его рождения – в тот год, когда Константинополь пострадал от великой чумы и нашествия сарацин.

– Теперь империя наша!

Мальчик удивился. Какая империя? Почему мать не поправит зарвавшихся советников?

Но тут раздались тяжелые шаги, и маленький шпион был обнаружен.

– Зачем ты прячешься в тени, дитя? – вопросил Этиос, главный евнух и ближайший сподвижник императрицы.

Его лицо застыло каменной маской, а глаза были холодны как мрамор.

Маленький Киклад испугался.

– Это мои владения, а не твои, – продолжил евнух. – Разве ты не знаешь, что в тени таится множество опасностей и неприятных открытий?

– Я пришел к маме.

– Она не может тебя принять.

– Она должна. Я император. Она должна меня принять! Дядя Никифор…

Слова застыли в горле. Кому верить? К кому обратиться?

Этиос усмехнулся и опустился перед мальчиком на корточки, крепко держа его за плечи.

– Можешь верить мне, мой повелитель.

Мальчик вскинул подбородок.

«Неужели?»

– Ты наш император. Твои желания должны исполняться.– Он покачал головой.– Так что сказал твой дядя?

– Дядя Никифор сказал,– начал мальчик,– что может дать мне настоящую силу, если я попрошу.

Этиос понимающе кивнул.

– Понятно. И что ты ему ответил?

– Я сказал, что я уже силен, потому что я император и никто не посмеет меня тронуть.

Этиос рассмеялся.

– Никто не посмеет тронуть? Да. Пожалуй, в юности есть некая обаятельная наивность.– Он поднялся.– Это хорошо. Хорошо.

Рассеянно погладив мальчика по голове, евнух растворился в шелесте портьер.

Маленький император смутился. Он снова приник к щели между шторами и принялся следить за матерью и остальными евнухами. Ее красота была в самом расцвете, и все мужчины с вожделением глядели на императрицу.

Этиос возник в комнате и сел рядом с матерью. Она зачем-то погладила его по шее.

– Что с мальчиком?

– А что с ним? – отозвался Этиос.

– Он выжил,– заметил Ставраки, высокий евнух со строгим лицом.

– Так надо,– твердо заявил Этиос, к вящей радости маленького шпиона.– Так надо, если мы хотим сохранить наши позиции.

Мать резко выпрямилась.

– Пока,– холодно бросила она, чуть скривившись, словно хлебнула кислого вина.– Пока…

Мальчик испуганно ахнул и бросился прочь, не в силах вынести страшную правду.

Киклад стоял в тени колонны и ждал своей участи. Его окружали евнухи. И спасения не было.

Что сталось с его дядьями? Они уехали на север, куда-то на побережье, и больше он о них не слышал. Однажды мать призвала их в пиршественный зал, поставила на колени и велела выбрить им головы. Их обрили – грубо, кроваво, как преступников,– и сделали монахами.

«Бедный дядя Никифор!»

Никифор сдался сразу.

Киклад жалел, что нельзя выбрить воспоминания, угнездившиеся в его голове. Все его детство прошло в жутких кошмарах и видениях. И чем старше он становился, тем ужасней были кошмары. Юноша взрослел – и открывались новые страницы его прошлых жизней, спадали новые покровы с тайных знаний.

Ребенок не должен выносить такое в одиночестве.

Киклад смотрел, как приближаются евнухи. Было видно, что они не похожи на прежних евнухов, живших при отце.

Слишком много волос на теле, слишком грубые голоса. Бывало, что мужчин кастрировали во взрослом возрасте, но почему их всех собрали в одном месте?

У них были разные лица, но вела их одна воля. К сожалению, именно ей Киклад доверился так неосторожно.

– Где Этиос?

Из тени каменной колонны выдвинулась высокая фигура.

– Я здесь.

Когда ему было десять, Этиос стал его учителем. Они бродили по улицам города и беседовали.

Однажды они подошли к столпу Константина, и юный император остановился, разглядывая древний памятник.

– Этиос, я никак не могу понять одного,– сказал мальчик.

– Чего, мой повелитель?

– Мы ведь ромеи, римляне. Так?

– Да, мой повелитель.

– А почему мы говорим на греческом, а не на латыни?

– Настали другие времена, мой повелитель. Ничто не остается неизменным. Прежде здесь располагался греческий город Византий, но это было прежде. Мы римляне с востока. Мы осколки великой империи.

Мальчик стоял в тени колонны, воображая, как Константин Великий водрузил этот столб пятьсот лет тому назад и объявил город Новым Римом.

– А до этого мы разговаривали на греческом. И других языках.

– Что тебе известно о других языках?

– Вчера ночью мне приснились языки, на которых говорили древние греки и древние фригийцы.

– Как любопытно.

– А здесь, Этиос, под этим столбом находится статуя в честь богини Афины Паллады, из самой Трои!

– Книжек начитался? – засмеялся Этиос.

– Это правда!

Евнух нашел местечко, где присесть, и принялся осмеивать не в меру восторженного ученика.

– Да ты, наверное, не знаешь, как выглядела эта самая статуя!

– Знаю! Я видел ее!

– И конечно, собственными глазами.

– Да, в прошлой жизни.

– И чего ты там насмотрелся, в своей прошлой жизни?

Юный император принялся вышагивать перед наставником, словно ученый, читавший лекцию на форуме.

– По ту сторону Босфора, южнее по побережью, находится город Троя. Находился. Сейчас от нее следов не найти. Троянцы поклонялись Минерве, которую греки называли Афиной, а сами троянцы – Палладой. В ее честь, ради того, чтоб богиня защищала город от врагов, они построили статую коня. Эта статуя хранилась в самом сердце их крепости.

Этиос с улыбкой смотрел на взволнованного ученика.

– Но это было в Трое, мой повелитель. А как статуя попала сюда?

Чело мальчика омрачило облачко задумчивости.

– Не помню. Нечетко помню. Я только читал об этом.

– Как так?

Мальчик посмотрел наставнику прямо в глаза.

– Думаю, что меня убили.

Взгляд, которым одарил его учитель, был темный и недоверчивый.

Но император этого не заметил. Он еще не закончил рассказ.

– После сражения, когда город был взят, поднялась страшная буря. Она сметала все на своем пути, не щадя никого.

– Да, это было ужасно.– Этиос снова посмотрел на ученика.– В смысле я читал, что это было ужасно.

– Много греков-победителей и спасающихся от резни троянцев погибли в бушующем море. Буря волновала океан неделю за неделей, месяц за месяцем. Одиссей был обречен на многолетние скитания, Менелай и Елена нашли пристанище в Египте, а троянец Эней отправился с оставшимися соратниками искать новый дом. Но шторм был так свиреп, что ему пришлось укрыться в Карфагене и просить жителей о помощи.

– Но в конце концов, мой повелитель, ему удалось найти новую родину.

– Да. На холмах реки Тибр он возвел город и назвал его Лавиниум. Позже этот город разросся в Рим. Эней вез с собой статую Афины Паллады. И когда Константин пришел в эти места, он тоже перевез статую из Рима. Выходит, Этиос, мы выходцы из Трои. Но когда римляне привезли сюда статую, они привезли с собой и бурю. А знаешь, почему случилась эта жуткая буря? Из-за одного человека.

Этиос поднялся на ноги. Он как будто встревожился.

– Какого человека?

– Этот человек сражался с могучим колдуном по имени Атанатос, потому что колдун причинил ему много горя. Тем человеком был я, Этиос. А преступление, которое совершил колдун, не имеет прощения.

– Да? И что же это было за преступление? – Евнух взял мальчика за руку и вывел его из толпы.– Пойдем, нам пора возвращаться во дворец.

– Я… я не помню. Пока не помню.

– Итак, преступление было тяжким, а ты его не помнишь. И ты так и не сумел доказать, что видел статую богини Афины собственными глазами. Пусть и в прошлой жизни.

Мальчик растерялся, пытаясь угнаться за учителем, который мерил площадь размашистым шагом. Он неуверенно опустил плечи.

– Я видел ее. Поверь мне. Если откопать статую, можно найти шрамы, которые оставил мой меч во время того великого сражения.

– Шрамы, да? А как тебя звали в твоей прошлой жизни?

Мальчик-император взял учителя за руку.

– Меня звали Киклад.

Этиос сжал его руку. Толпа вокруг становилась все плотнее, и евнух все убыстрял и убыстрял шаги.

– Когда я умирал, так и не исполнив своей клятвы, я заревел. Я ревел и ревел, и из горла моего вырвалась буря.

Этиос дернул ребенка за руку, прорываясь через толпу.

– Ой! Этиос, ты сделал мне больно!

Наставник промолчал.

– Я даже думаю, что он может быть где-то рядом, Этиос. Здесь, в городе. Ты поможешь мне, Этиос? Поможешь?

Учитель потрепал мальчика по спине.

– Я помогу тебе, мой повелитель. Я помогу тебе на твоем пути.

Той ночью разыгралась гроза, словно боги оплакивали его судьбу. Ему снова приснилась буря. И, проснувшись, он взобрался на стены Феодосия, чтобы посмотреть на вспышки огромных молний над городом.

Но то, что ему представлялось раскатами грома, оказалось грохотом боевых барабанов.

Киклад стоял на стене, промокнув до нитки, и вслушивался в рев боевых рогов. Он увидел пламя – это плывущие на кораблях через Босфор солдаты держали факелы. Кто на этот раз? Болгары? Сарацины? Для себя он не видел разницы.

По всей стене стражники занимали свои посты. Лучники натягивали луки, а на кораблях византийского флота заполняли горючей смесью трубы.

У Золотого Рога всегда натягивали огромную железную цепь, защищавшую бухту от нападений с моря. Сейчас она была поднята, так что торговые суда оказались в ловушке. Пряности и слоновая кость из Египта, шелка и драгоценные камни из Китая, меха и янтарь северных стран – все товары были сложены на причале, соблазняя врага поскорее высадиться на берег.

Черные корабли подошли ближе. По стенам полетел приказ. Лучники наложили на тетивы зажженные стрелы, а византийский флот отошел от причалов.

Вперед!

Корабли защитников дружно изрыгнули длинные языки горящей нефти, заливая суда противника волнами пламени. На стороне Византии была самая страшная сила – греческий огонь. Пламя, которое горит даже в воде. Пышущая ярость, память о которой запечатлели легенды.

Словно огненнокрылые ангелы, вражеские солдаты перелетали через горящие борта кораблей и падали в темные воды Босфора. Их пылающие тела опускались на песчаное дно, на глубину, и отсветы огня постепенно гасли, словно звезды на заре.

Из завесы дождя вынырнул стражник. Он схватил мальчика за плечо и потянул за собой.

– Пойдем, повелитель. Здесь слишком опасно. Ты окружен врагами со всех сторон.

Киклад стоял в тени колонны и ждал своей участи. Перед ним возвышался Этиос. Наставник приподнял полы одеяния, показывая живот.

– Надеюсь, теперь ты видишь, что я вовсе не евнух.

Киклада волновало совсем другое.

– Атанатос…

Волшебник поклонился, словно услышал комплимент.

– Я польщен, что ты запомнил мое настоящее имя.

Киклад бросился на врага, но толпа евнухов его удержала.

– Дело в моем настое, дорогой Киклад. Моем эликсире. Так я продолжаю жить. Я пью его, и моя память передается потомкам. Но вот как удается возрождаться тебе? Ты – настоящая напасть. У тебя нет никакого эликсира. Но ты возвращаешься, чтобы отомстить, словно призрак, который не знает покоя. Сотня лет – и вот ты снова являешься на свет, будто солнце в рассветный час. Снова, и снова, и снова. Так что есть у тебя, чего лишен я сам?

– Вскоре у тебя не станет и империи. Я позаботился об этом.

Атанатос ударил его по лицу.

– Что ты сделал?

Киклад улыбнулся и облизнул окровавленные губы.

– Я написал Шарлеманю, Карлу Великому. Он оберегает моего сына. И сейчас готовится объявить новую Священную римскую империю, которая поглотит твое царство. Помирись с сарацинами, Атанатос. Потому что вскоре тебя прогонят к ним.

– Это не важно! – раздался резкий женский голос.

– Мама…

Подошла императрица Ирина и встала рядом со своим любовником. В руке она держала меч, отсвечивающий алым – клинок только что вышел из горна. Женщина протянула меч Атанатосу, который с улыбкой принял оружие.

Мать поцеловала юношу в щеку.

– Это не важно, мой милый сын. Ты вырос в хорошего мужчину, но в этой жизни твой путь закончен. Когда ты вновь вернешься в этот мир, все изменится. И ты снова будешь одинок и растерян, как прежде.

Без предупреждения Атанатос вонзил горящий меч в лицо врага. Лезвие пробило обе глазницы, выколов Кикладу глаза.

Ген потерянно смотрел на белую лужицу своей судьбы на дне лабораторной колбы. Сосуд с воспоминаниями ждали за дверью. Ген закупорил колбу и обтерся носовым платком.

Запах Мегеры до сих пор витал в кабинете. Казалось, его можно было потрогать рукой. Она сказала, что он станет новым Атанатосом? Ложь!

«Мы – Киклад!»

Срывая покровы

16.12

Норт понятия не имел, где находится Четвертая авеню. Он сидел, уронив гудящую голову на уставшие руки. Разноцветные линии на карте города, казалось, насмехаются над ним. Дрожат и извиваются, словно струны на музыкальном инструменте. Вот-вот сорвутся с листа и расползутся кто куда, так и не указав направления.

Сразу за Чатемом дорога вливалась в магистраль I-90, которая, петляя, вела к Олбани. Туда ему не надо. Троя находилась минутах в двадцати езды от столицы штата, но с какой стороны Гудзона? И как туда добраться?

Он не сумел добиться от карты большего. На карте Троя – всего лишь точка. Как отыскать подъезды к точке?

«Я уже ничего не соображаю. Мне нужно поспать».

Поднося к губам кружку крепкого черного кофе, он заметил, что его руки дрожат. Норт чувствовал себя выжатым как лимон. Сыпучая струйка белого сахара едва не ввела детектива в транс, а черный кофе так и не принес ожидаемого облегчения и бодрости. Нервы сдавали. Радость от найденной ниточки успела иссякнуть. Не было сил ни думать, ни шевелиться.

В углу зала висел черно-белый телевизор, откуда доносился неумолчный рев.

«Когда же закончатся эти игры?»

Толпе это не понравилось. Он чувствовал, что на него оглядываются. Вопли олимпийских болельщиков, собравшихся в Афинах, били по ушам. Они выкрикивали лишь ему понятные слова. Они были разочарованы. Они хотели еще.

Ветер и дождь бушевали за окном. Вдоль дороги неслись потоки воды, прорезая движение на трассе сверкающими клинками. Норт с трудом встал. Порылся в карманах. Он попытался расплатиться, но мелочь рассыпалась каскадом по полу кафе.

Подошла немолодая официантка, у нее за ухом торчал желтый карандаш. Женщина помогла ему собрать монеты. Спросила, все ли с ним в порядке, но детектив не стал жаловаться.

– Я сбился с пути,– пробормотал он.

Официантка подвела его к стойке и прочертила карандашом маршрут на карте.

– Вам нужно ехать по этой дороге,– сказала она.– Потом по магистрали I-90, оттуда свернете на север, по I-87. И на двадцать третье шоссе. Понятно? Оно приведет вас на автомагистраль I-787, а оттуда свернете на двадцать третье, которое и выведет вас к Трое.

«Минуточку!»

Может, она напутала или просто у него мозги отключились совсем?

– Двадцать третье? Вы уже говорили про двадцать третье шоссе до этого.

Официантка терпеливо разъяснила все заново.

– Вы должны пересечь двадцать третье шоссе два раза.

«Что?»

Женщина посоветовала быть внимательным на дороге. Синоптики сообщают, что приближается ураган. Она что, в окно никогда не смотрит?

По мнению Норта, ураган уже бушевал вовсю.

16.41

По глазам полоснули сигнальные огни машины, ехавшей впереди. Приходилось прилагать все усилия, чтобы удерживать машину на дороге. Норт старался не сбиться с пути, указанного официанткой. Пока все шло хорошо. Он свернул с I-787 на шоссе номер два и ехал по западному берегу вздувшегося от ливня Гудзона. От Шестой авеню его отделял лишь мост и несколько кварталов.

Вдоль дороги высились ухоженные викторианские дома. В городе такие громадины стоили бы немалых денег. Как и в Покипси, улицы города словно вымерли. Никого, лишь машины, припаркованные у оград и гаражей.

Он медленно вел машину по Шестой авеню и наконец остановился рядом с дряхлым бронзовым «камаро» восемьдесят первого года выпуска. Владелец этого одра явно махнул рукой на свою машину. Крылья затянула корка ржавчины, покрышки стерты до основания. Видимо, у хозяина это была первая и последняя машина.

Пока дождь злобно барабанил по крыше его «лумины», Норт отыскал номер троянского полицейского управления и сделал звонок вежливости. Просто отметился.

Разговор с коллегами немного прояснил мысли. Коллеги обрадовались. На вопрос, не нужна ли помощь в работе со свидетелем, Норт сказал, что от них ничего не требуется.

И тут его осенило. Кассандра Диббук лечилась в психушке. Он понятия не имел, как там с ней обращались.

Норт сказал, что перезвонит попозже.

«Господи, надеюсь, она не из буйных!»

Норт поплотнее закутался в плащ и, тяжело передвигая негнущиеся ноги, пошел к дому. Картой он прикрывал голову от дождя, пока искал дверной звонок. Облезлая керамическая кнопка пряталась под тусклым бронзовым лепестком.

Норт не услышал, раздался ли звонок внутри дома.

За стеклом парадного входа виднелся ряд старых застекленных дверей с бронзовыми ручками. Здесь вам не Нью-Йорк. Никаких решеток и надежных замков.

«Автопилот. Ты можешь. Когда она подойдет к двери, просто переключись на автопилот».

Никто не вышел. Норт шагнул назад на тротуар и задрал голову. Света в доме не было.

«Может, она до сих пор на работе?»

Справа виднелось лестничное окошко. Детектив приподнялся на цыпочки, ухватился за проржавевшие перила и попытался заглянуть внутрь.

– Вам помочь?

У Норта ушла минута, чтобы понять, откуда раздался голос. Внизу, под ступенями крыльца, оказалась еще одна дверь, которая вела на задний двор.

Из-за двери выглядывала женщина, прячась от дождя. Рука в толстой рабочей перчатке, испачканной в земле, сжимала створку.

Норт спустился к ней.

– Миссис Диббук?

Женщина удивилась, что к ней пришел гость, но удивление было смешано с легкой тревогой. В лице ее детектив уловил знакомые черты – она была похожа на парня из музея.

У Кассандры Диббук оказались чудные теплые глаза. Совсем не такие, как у Гена. И дряблая бледная кожа. Из-под платка, у висков, выбивались пряди волос. Она красила волосы в цвет намного темнее своего натурального. Ей было слегка за пятьдесят. И она вполне годилась по возрасту в матери Гену.

Норт повторил вопрос, стараясь смягчить хриплый от усталости голос.

– Вы Кассандра Диббук?

– Да. Простите, что заставила вас ждать у двери. Я как раз копалась в земле.

«В такую погоду? »

Норт покосился на мрачное небо, откуда водопадом лил дождь.

Она правильно поняла его взгляд.

– У меня теплица.

«Ясно».

– Чем я могу вам помочь?

Придерживая мокрую карту над головой, он полез за жетоном.

– Детектив Норт, полиция Нью-Йорка.

Этой фразы всегда бывало достаточно, чтобы испортить настроение кому угодно.

– Вы приехали так издалека?

– Я хотел бы задать вам несколько вопросов… о вашем сыне.

Она тотчас распахнула двери.

– Вы что-то знаете об Эжене?

«Хорошо, хоть имя вспомнили верно».

– В некотором роде.

Норт показал женщине фотографию.

– Вы узнаете этого человека? Это Эжен?

В ее глазах блеснули слезы. Она боялась даже коснуться карточки. Норт не понял почему. Узнала ли она его? Это ее сын или нет? Может, он сделал ей что-то плохое? Непонятно.

Кассандра Диббук даже не стала снимать перчаток. Она взглянула на жалкие остатки карты, с которой на голову Норта стекали потоки ливня, и сказала:

– Входите, незачем стоять под дождем.

За стеклами теплицы бушевала гроза, а здесь, словно в райском саду, благоухали цветы и пышно разрасталась сочная зелень.

Норт едва не наступил на маленький кактус.

Пока они петляли между скамеек и стеллажей с растениями, он едва не потерял сознание. Остановился передохнуть. Воздух был свеж и наполнен чудесными ароматами. Глубоко вдыхая теплый, густой воздух, детектив почувствовал небольшой прилив сил.

Некоторые цветы Норт узнал – орхидеи и герань, которые росли в пластиковых горшках. Стебли украшали листья и крупные бутоны. Что касается других растений, он предпочел прочитать ярлычки на контейнерах. Голова шла кругом от нежных лепестков гардении, белых соцветий цикламена и до боли знакомого аромата жасмина.

«Что же такое в этом жасмине? Жасмин в музее. Жасмин здесь».

Детектив похвалил работу садовницы, но женщина, казалось, ушла в себя. Она сняла одну перчатку и осторожно взяла фотографию Гена тонкой морщинистой рукой. И нежно погладила лицо сына.

– Когда вы в последний раз видели сына?

Она покачала головой.

«Сожалеет?»

– Много месяцев назад. Или лет.

«Странно. Что это за мать, которая не знает, когда и где в последний раз видела свое чадо?»

– Он выглядел точно так же. И волосы были такими же.– Ее лицо приобрело отрешенное выражение.– И одежда такая же. А родинка у глаза?

Мгновение женщина вглядывалась в снимок.

– У Эжена была такая же.

– Значит, это Эжен?

Кассандра Диббук не ответила. Что же так взволновало ее? Она положила фотографию на полку и повернулась к ней спиной.

– Говорите, вам понравились мои растения? Мой сын вырастил вон то своими руками.

Она указала на небольшое зеленое растение в дальнем конце теплицы, рядом с отцветающим горошком.

– Очень красивое. А что это?

– Его называют гелиотроп.

– Значит, у вас с сыном одинаковое увлечение?

– О нет. Я выращиваю цветы для радости. А он постоянно экспериментировал. Читал все, что под руки попадалось. Не знаю, где он брал эти книги. А однажды пришел сюда и сказал: «Мама, если де Майран это смог, то и я смогу».

– Кто?

– Вот и я так спросила. Он объяснил, что это какой-то французский ученый. И начал рассказывать мне всякое, но, честно говоря, я сразу отключилась… если вы понимаете, о чем я.

Норт понял.

– Я не большой знаток науки. Но ему это нравилось, да?

– Знаете, что у нас у всех есть внутренние часы? Как же он их называл? Суточный ритм. Это значит, что если вас или меня закрыть в темной комнате, наши внутренние часы начнут идти медленней. Мы перейдем на двадцатипятичасовой день. Конечно, если не будем видеть солнца.

Норт этого не знал.

– Забавно, что я это запомнила. А гелиотропы он выращивал, чтобы доказать, что у цветов тоже есть чувство времени. Каждое утро они распускались навстречу солнцу. И каждую ночь сворачивали лепестки. Я помню, что он накрыл горшок колпаком, но так, чтобы иметь возможность наблюдать за цветами.

– И что произошло?

– Они не видели солнца, но все равно открывали и закрывали лепестки, словно по часам. Он сказал мне: «Мама, то же самое происходит с нашими душами. Мы умираем – и наши лепестки закрываются. Мы возрождаемся – и они открываются снова».

«Совершенно верно».

Кассандра Диббук снова посмотрела на фотографию. Осторожно взяла ее в руки и протянула детективу.

– Это не он,– сказала она.

Норта словно ударили под дых.

– Что?

– Это не мой сын. Я знаю своего сына, и это не он.

«Не может быть! Она ошибается».

– Вы уверены?

– Хотите сказать, что я вру?

В ее глазах вспыхнул гнев. Садовые ножницы лежали совсем близко от безумной женщины. Норт слышал, как барабанит дождь по крыше оранжереи. Он взвесил свой ответ, прежде чем произнести хоть слово.

– Вы знаете своего сына.

– Да.

– А я нет.– Детектив посмотрел на снимок, уголки которого уже успели истрепаться, и положил его в карман.– У вас есть последние фотографии вашего сына? Позвольте мне взглянуть на них, чтобы убедиться лично.

Ее лицо мигом просветлело.

– Конечно. Я с удовольствием покажу их вам.

Они прошли через кухню. И паркет на полу, и стенные панели были хорошо навощены и отполированы. Видимо, они остались с тех времен, когда дом только построили и хозяева не нуждались в деньгах. Комнаты являли собой полную противоположность оранжерее. Здесь было тягостно и душно.

Обои представляли собой серебристые разводы на голубом фоне с яркими блестками. Каждая блестка – словно пронзительное око. Тысячи глаз, сверлящих душу недобрым взглядом. Когда хозяйка вела детектива вверх по скрипучей лестнице, он вдруг осознал, что на стенах почти нет картин. А те, которые были, являли собой образцы абстрактного искусства. Никаких фотографий или портретов. Дом был лишен тепла и уюта.

Норт шагал осторожно.

– Я боялся, что не застану вас сегодня дома, миссис Диббук.

– Да?

– У вас выходной или вы рано ушли с работы?

Поднявшись на верхнюю ступеньку, женщина замешкалась. На такой вопрос нелегко найти ответ. Она остановилась так резко, что Норт едва не налетел на нее.

– Я не работаю,– пояснила она.

– Правда? А почему, если не секрет?

Когда Кассандра Диббук обернулась, от ее каменного взгляда у Норта по спине поползли мурашки. Ее выдали глаза. Рассудок этой женщины был ущербен. Ее глаза неуверенно шарили вокруг. Ей понадобилась минута, чтобы сфокусировать взгляд. И за эту минуту Норт сумел увидеть, что скрывается под внешней благополучной оболочкой,– руины, которые остались от этой женщины после лечения в психиатрической клинике. Что-то надломилось в ней.

Норт стоял на верхней ступеньке лестницы, и его пальцы побелели, сжимая поручни перил.

– Я хотел сказать, что этот дом такой большой. Как вы управляетесь с ним?

– Они посылают мне деньги раз в месяц.

«Они?»

– Ваш бывший супруг?

– Я никогда не была замужем.

– Понимаю.

Женщина двинулась вперед по коридору, словно ничего не случилось. Норт приказал себе быть более внимательным, чтобы усталость не заставила его сделать опрометчивые выводы. Но все равно он следовал за хозяйкой на небольшом расстоянии и не стал спешить, когда она распахнула одну из дверей.

Женщина поманила его. Норт подошел к двери и заглянул в комнату.

У самого входа стояла аккуратно застеленная кровать. Шкаф у стены был открыт, но там висело совсем немного вещей. На полках громоздились тяжелые тома книг. На письменном столе, у окна, лежали какие-то стеклянные трубки и жестянки, похожие на сплющенные консервные банки.

– Это комната вашего сына?

Она вошла внутрь, но света зажигать не стала.

– Была. Это копия.

– Она изменилась с тех пор, как он здесь жил?

Кассандра Диббук потуже перетянула талию садовым фартуком.

– Нет, она выглядит как прежде.

Норт опешил:

– Не понимаю.

– А вы и не поймете.– Она скрестила руки на груди.– Когда он уехал в колледж, пришли они.

Норт все равно не мог уловить связи.

– Кто? – осторожно спросил он.

Женщина с отвращением скривилась. То ли вопрос не понравился, то ли воспоминания были не из приятных. Он не мог понять, и это пугало больше всего.

– Они что-то искали.

– Что искали?

– Едва ли они сами это знали.

Надо было слышать, как она это произнесла!

«Они. Может, это те, кто посадил Гена в машину?»

– Они побывали здесь, когда меня не было дома. Перерыли весь дом сверху донизу.

Ее голос сорвался, на глаза навернулись слезы. Сперва бедняжка плакала беззвучно, а потом громко зарыдала.

– Это ужасно.

– Сволочи! Они везде лазили. Даже в моем ящике для белья. Ну зачем им понадобилось мое белье?

Норт мог бы рассказать пару историй. Об одном извращенце, которого он поймал, когда тот разгуливал по ограбленному дому в трусах жертвы на голове и мастурбировал на ее постель. Или о тех случаях, когда, приехав по вызову, он находил в прихожей кучи дерьма.

– Вы заявляли в полицию?

– На кого? Никому нет дела.

– Ну, если у вас что-то украли…

– Как бы я это доказала, если они поставили все на свои места?

– На свои места?

– Именно. Все вернули по местам. Аккуратные такие! – Она вытерла слезы рукавом.– Но я не дура, детектив. Я знала, что они здесь побывали.

«Либо у нее паранойя, либо она сильно напугана».

– Может, ваш сын впутался в какую-то историю?

– Это я его впутала, это моя вина!

– В чем же ваша вина?

– Я согласилась завести его.

Впереди открылось минное поле, но у Норта не было выбора. Он попытался смягчить свой страшный вопрос, но разве можно такое смягчить?

– Вы хотели сделать аборт?

Ее лицо залила краска стыда. Она потупилась, тряся головой.

– Мне нужны были деньги.

«Она завела ребенка за деньги. Но для кого? Для отца?»

Это не был допрос, женщина могла не отвечать на его вопросы. Но их скопилось так много… И Норт пошел дальше.

– И Ген это узнал?

Она кивнула, не смея поднять глаз.

– Поэтому и ушел?

– Нет. Но поэтому он не вернулся.

– А вы получали от него вести?

Ее лицо внезапно озарилось.

– Конечно, постоянно. По телефону. Так приятно слышать его голос! Я бы разговаривала подольше, но он всегда занят. И у него всегда грустный голос.

– А вы сами звонили ему?

Она покачала головой.

– Я не знаю номера его телефона.

«В телефонной службе узнают».

– А по какому адресу он живет?

– Я не знаю, где он.

«Возможно, это ложь».

– Вы не будете возражать, если я взгляну на ваши телефонные записи?

Она удивилась.

– Пожалуйста, если с ним что-то стряслось.

В результате Норт не мог с уверенностью сделать вывод, что она опознала этого человека. Одни догадки. Если соврать сейчас, на суде ложь всплывет.

– Я только хочу убедиться, что это не ваш сын.

– Ну, тогда смотрите. Если это вам поможет.

Норт постарался, чтобы голос звучал мягко и дружелюбно.

– Проще будет взглянуть на фотографии.

Женщина расслабилась. Чуть улыбнувшись, она извинилась, что заставила детектива так долго ждать. И повернулась, пообещав принести фотографии. Напоследок разрешила остаться в комнате Гена.

Норт поблагодарил ее. Но дойдя до двери, она вцепилась в косяк мертвой хваткой. Потом повернулась к Норту и хрипло сказала:

– Однажды он сказал, что приедет навестить меня.

– Приехал?

– Думаю, все было гораздо хуже.– Она оглянулась по сторонам. В голосе зазвенело отчаяние. И промолвила так тихо, что детектив едва расслышал: – Они подослали двойника, понимаете?

Бедная Кассандра Диббук облекла это сообщение в форму вопроса, чтобы он поверил.

«Двойника?»

– А как вы догадались?

– Это был приятный молодой человек. Похожий на моего сына всем, вплоть до мимики. Но это был не мой сын.– Она снова оглянулась, чтобы убедиться, что никто не подслушивает.– Они думали, что я не догадаюсь.

Ее голос упал до шепота.

– А я догадалась.

После ухода Кассандры Диббук в комнате воцарилась мертвая тишина. Норт не мог понять, в каком состоянии находится эта женщина, насколько она вменяема. И лишь убедившись, что она действительно ушла, он принялся за дело.

В кармане плаща детектив всегда таскал пару вещиц, но на этот раз не стал терять времени, чтобы натянуть резиновые перчатки. Достал платок и подошел к столу. Над чем здесь трудился Ген?

Он взял одну из стеклянных трубок и поднес ее к свету. На стекле отчетливо виднелись отпечатки пальцев.

Отпечатки пальцев парня из музея оставались на осколках витрин из музея и кое-где еще. Сколько раз Норт присутствовал в суде, где адвокат громил обвинителя именно из-за недостатка улик. Много раз. А против отпечатков пальцев не возразишь.

Конечно, у него не было с собой стандартного набора – ни черного порошка, ни чем снять отпечатки. Пришлось импровизировать. Норт выдвинул ящики стола. Там нашелся рулончик старой липкой ленты. Неплохо для начала. Детектив впервые пожалел, что не курит. Если бы поджечь что-нибудь, например кончик карандаша, можно было бы натрясти сажу на отпечаток, а потом прижать клейкой лентой. Норт проверил остальные ящики стола, а потом бросился к шкафу.

Нашел свечу и коробок спичек. Приходилось торопиться.

Первая спичка не зажглась. Он запаниковал и схватил следующую. Вторая вспыхнула, но тут же погасла. Он взял третью. Искры разгорелись в слабый желтый огонек. Норт поднес спичку к свече и держал, пока та не вспыхнула, выпустив облачко черного дыма.

Норт подержал свечу под стеклянной трубкой и быстро закоптил стекло. Сажа схватилась прочно.

Он слышал, как внизу ходит Кассандра Диббук. Роняет коробки, ругается и шуршит тканью.

Мгновения отсчитывались, словно удары сердца. Он дул на трубку, чтобы она скорее остыла. Постепенно отпечатки начали проявляться. Должно хватить.

Норт потушил свечу и бросил ее в ящик стола. Оторванный кусочек липкой ленты он прижал к проступившим отпечаткам.

«Раз-два!»

Отодрав, он внимательно вгляделся в обратную сторону ленты. Получилось. Пустой стороной он заклеил снятый отпечаток, чтоб не стерся.

Проверил. Хорошо, все видно. Опустив ленту в карман, он внезапно ощутил на шее чье-то дыхание. Норт резко повернулся.

Никого.

«Я сам становлюсь параноиком».

Он быстро скользнул к двери и выглянул наружу. Кассандра Диббук все еще шумела где-то внизу.

Все складывалось как нельзя лучше.

Норт никогда прежде не видел столько книг по генетике и нейробиологии. Здесь были и труды Менделя – изыскания в области генетики, которые он делал, наблюдая за горохом. Не объясняет ли это наличие теплицы? Книги Уотсона и Крика об открытии ДНК, журналы по таким наукам, о которых детектив никогда и не слыхал, работы Сеймура Бензера и Эрика Кендела. И длинные описания того, как гены контролируют память и время.

Ген был увлечен исследованиями памяти и времени. Похоже на одержимость. Одну из полок занимали записные книжки.

Норт вытащил первую попавшуюся. Страницы пестрели рисунками стеклянных ящиков и трубок. В каждом ящике кишели черные точки, помеченные словом «дрозофила». Фруктовые мушки, над которыми Ген ставил эксперименты, выявляя мутации. А в пыльных консервных банках он их выращивал.

Запись в блокноте гласила:

«Чувство времени является врожденным. Это самый древний инстинкт. Каждое живое существо им обладает, каждое живое существо ему подчиняется. Даже бактерия, продолжительность жизни которой измеряется часами, проходит все стадии развития за определенный период времени. Проявления наших внутренних часов всем известны. В четыре часа утра происходит самый сильный приступ астмы. В2часа ночи язва свирепствует сильнее всего. В час ночи смерть во время операции почти неизбежна. В нашем теле есть часы, которым подчиняется вся наша жизнь».

Норт полистал следующие страницы, пропуская расчеты, пока не наткнулся на абзац, который смог понять. В нем шла речь о самых сложных признаках работы биологических часов.

«В ядре нервной клетки мозга часовой и вневременной гены вырабатывают протеины. Когда легионы протеинов попадают в ядро, они вынуждают королей сдаться. Стоят на страже неколебимо, пока один за другим не распадаются. Короли остаются одни, и тогда они посылают гонца—третий ген под названием "цикл", который соберет новую армию. Проходит двадцать четыре часа, прежде чем цикличный ген воссоздастся. Отсюда возникает чувство времени. И боги тут ни при чем».

На следующих страницах записи продолжались – то бессвязный бред, то ясные мысли. Если Норт все правильно понял, часовой ген состоял из 3600 букв – нуклеотидов. При изменении хотя бы одной буквы результат меняется. Ген сделал открытие. Если изменить на А 1766 букву, которой обычно была G, то внутренние часы станут идти на пять часов быстрее. А если вместо 734 буквы Т будет А, они пойдут на пять часов медленнее.

Еще Ген искал способы заставить внутренние часы запускать разные процессы в организме. Большую часть его размышлений детектив не понял. Парня звали Ген. И он был одержим генами.

Эжен Диббук оказался гораздо умнее и образованней, чем предполагал Норт. Он знал, чего хочет, и шел к намеченной цели напрямик. И добивался своего. Если верить этим записям, он собирался проверить свою теорию уже не на дрозофилах, а на живых людях.

Норт поставил блокнот на место и помедлил, раздумывая, вытаскивать ли следующий. Сколько времени он здесь провел? Кассандра Диббук слишком долго ищет фотографии. Ну, это только на руку. Детектив достал из дальнего угла полки одинокий блокнот в голубой обложке.

Открыв книжицу на первой странице, он увидел слова: «Я – проклятие Сатаны».

«Я – проклятие Сатаны».

Что же это? Ген произнес эту фразу в музее, и тогда она прозвучала полной бессмыслицей. О чем же парень хотел ему сказать?

Норт перевернул страницу, надеясь отыскать объяснение.

На него смотрел Бык.

Норта бросило в жар.

Ба-бах!

Он пошатнулся, схватившись рукой за горло.

Ба-бах!

Колени подогнулись, и, не удержавшись на ногах, детектив опустился на кровать.

Перед глазами трепетали, шурша, страницы ужасного блокнота. Они терзали его.

Бык!

Тяжелое дыхание зверя стало еще слышнее, биение огромного могучего сердца – громче.

Руки Норта дрожали, зубы выбивали дробь.

Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах!

Он огляделся.

Кассандры Диббук в комнате не было.

Стерев со лба холодный пот, он захлопнул страшный блокнот.

Норт заметался по комнате. Блокнот спокойно лежал на кровати. Никто из него не выскакивал.

Какие тайны хранятся под его обложкой? Что узнает Норт, если взглянет на следующие страницы?

«Что же происходит, твою мать?»

«Что мне делать?»

«Что я делаю?»

Он знал одно: если он откроет блокнот, его жизнь изменится окончательно и бесповоротно. А потом пришел спасительный стыд. Норт схватил блокнот и сунул его во внутренний карман плаща. В этот миг он перестал быть полицейским.

– Нет! Нет! Нет!

Тишину дома разорвали отчаянные крики, доносившиеся откуда-то снизу.

Норт выбежал из комнаты, слетел по ступеням и ворвался в спальню Кассандры Диббук. Он замер в дверях, оглядываясь по сторонам. Женщина сидела на полу и стучала кулаками по какой-то шкатулке. Вокруг были разбросаны сотни фотографий.

– Они их изменили! Изменили! Они пришли и изменили мои фотографии! Где мой мальчик? Где мой ребенок?

Бедняжка принялась швырять стопки снимков в стену. Одна фотография отлетела к ногам детектива. Норт поднял ее. Это был Ген. На снимке ему вручали диплом Колумбийского университета.

Норт не знал, что делать. Он едва справлялся с собой.

– Миссис Диббук! Миссис Диббук, пожалуйста, успокойтесь,– попросил он.

Но Кассандра не могла успокоиться.

Она подняла залитое слезами лицо, и внезапно его исказила маска ужаса. Женщина перекатилась по полу и забилась в дальний угол.

– Что вы сделали с детективом? Что вы с ним сделали? Вы его двойник!

Книга пятая

Вину за то, что сердце наполнено тьмой, не всегда следует возлагать на родителей или общество.

Стивен Линкер

Эхо демона

20.27

Он оставил ее, заходящуюся криком, в спальне; горячее дыхание Быка преисподней опаляло ему затылок.

Никакие его слова не успокоили бы ее. Никакие его действия ничего бы не изменили. Она уже приняла решение, а он не был тем, за кого себя выдавал.

Ирония заключалась в том, что она не ошибалась. Она увидела, кем он действительно был. Она заглянула под его маску. Она разглядела его рога, и он ощутил себя нагим, выставленным на всеобщее обозрение.

«Может быть, вызвать врача? Нет».

У него сложилось впечатление, что врачи побывали тут уже не один раз. Если бы они могли помочь ей, то сделали бы это давным-давно.

Он оставил за спиной несчастья из шкатулки Пандоры. И хотя он убедился, что парадная дверь крепко заперта, он знал, что уносит с собой множество злых невзгод, глубоко спрятанных в кармане его пиджака. Стук четырех тяжелых копыт эхом отдавался за его спиной. Дождь лил сильнее прежнего, а небо потемнело еще больше. Однако сырость не смягчила смрад, исходящий от твари. Вонь промокшей шкуры и сладкий запах раздавленной зелени. Бык оседлал его, и он не мог отпустить зверя.

Норт прислушался к электрическому гудению уличного фонаря над головой – лампа судорожно пыталась зажечься. Под это гудение Норт вернулся к своей машине, рухнул на водительское сиденье и почувствовал себя чуть более в безопасности. Но только чуть-чуть. Тени сгущались вокруг него.

Ему нужно было выпить.

Норт медленно вывел машину со стоянки, отшатываясь от неожиданных движений, и осторожно поехал через центр мертвого города. Он высматривал бар, рядом с которым мог бы припарковаться.

За двадцать минут удалось встретить лишь множество «древнегреческих» зданий, одно за другим выраставших перед ним, и еще большее множество дорических колонн; и на каждой из них он видел тень Быка, не отстававшего ни на шаг, настороженного, выжидающего момента, когда можно будет бежать.

Когда в поле зрения Норта появилось сооружение, в точности напоминающее Парфенон, храм богини Афины в городе Афины, который часто показывали по телевидению,– оно показалось ему зловещим и одновременно странно знакомым. И Бык на мгновение отступил.

Все указатели, равно как и кирпичные здания, твердили ему, что он находится на родине Дяди Сэма: Дядя Сэм здесь жил, Дядя Сэм здесь умер. Неужели Дядя Сэм – настоящий? Для Норта это было новостью. Похоже, Дядя Сэм был мясником по имени Самуэль Уилсон, который снабжал продовольствием войска во время войны 1812 года. Был ли Дядя Сэм греком? Это звучало бессмысленно.

Троя оказалась городом с острым кризисом личности. Норт знал это ощущение.

Он искал бар. На углу Четвертой улицы и улицы Фултона, рядом с «Илиумом», он заметил свободное место для машины и решил пройтись оттуда пешком. Едва он вышел из автомобиля, как Бык начал преследовать его в окнах вдоль всего тротуара.

Но вскоре Норт обнаружил дыру, где можно было укрыться. Там светились разноцветные лампы. Однако, даже спрятавшись от дождя, детектив знал, что недремлющий, вечно внимательный Бык будет ждать его.

Норт тяжело опустился на высокий табурет в баре и бросил на деревянную поверхность стойки двадцатку. Его пальцы скользнули по вмятинам и бороздкам на старом дереве и стали липкими от некогда пролитого на стойку пива.

Он спросил виски. Неразбавленного. Ему все равно, какого сорта, лишь бы оно было правильного цвета и как следует обжигало глотку. Все, что угодно, лишь бы удержать подальше от себя проклятую тварь.

Бармен, одиноко маячивший за стойкой, оказался молодым человеком. Светлые волосы коротко подстрижены. Одет он был в серую футболку с логотипом Ренсселерского политехнического института и в данный момент с трудом продирался сквозь дебри кроссворда, склонившись над газетной полосой.

Не поднимая глаз от кроссворда, бармен взял деньги Норта и весьма неспешно принес заказ. За исключением еще трех-четырех посетителей, бар был пуст; горело всего несколько ламп, а звук у телевизора был приглушен. Всех это, похоже, устраивало.

Норт оперся локтями о стойку и уставился на дождь, барабанивший по окнам.

Бармен поставил стакан с выпивкой на белую бумажную салфетку и толкнул его к дальнему концу стойки, где сидели двое мужчин. Потом сказал:

– Семь по вертикали. Семь букв. Помешательство, похожее и на культ.

– Что?

Мужчина с густыми усами переспросил:

– Помешательство, похожее и на культ? Что бы это могло быть?

– Буквы есть?

Усатый забрал газету у бармена и развернул ее, чтобы посмотреть поближе.

– Так, пробел, Уния, пробел, Адам, пробел, пробел, пробел.

«Уния. Адам».

Такие обозначения букв использовали только в полиции.

Норт прислушивался к обсуждению того, что это могло быть за слово, когда неожиданно ответ сам пришел к нему. Он быстро извлек бумажную салфетку из-под своего стакана, взял ручку и нацарапал слово по вертикали, а потом кинул салфетку вдоль стойки по направлению к любителям кроссвордов. Ближайший из троицы поднял ее и прочитал вслух:

– Лунатик?

Норт глотнул виски и со стуком поставил стакан на стойку.

– Извините, что вмешиваюсь.

Молодой бармен, похоже, был не против. Он с заметным удовлетворением зашуршал ручкой по газете.

– Подходит.

– А до меня не дошло.

Мужчина, сидевший ближе всех к Норту, наконец сообразил:

– Это анаграмма. Помешательство, похожее и на культ. Если переставить буквы, получится «лунатик».– Он поднял свой стакан, салютуя Норту.– Спасибо, приятель.

Норт вежливо кивнул, однако поймать взгляд этого человека ему так и не удалось. Когда мужчина улыбнулся, его уши словно бы поехали вверх; кожа его в свете неоновой рекламы «Будвайзера» казалась красной, будто у дьявола. Норт подвинул стакан поближе к бармену, заказывая еще порцию виски.

Пока бармен-студент наливал спиртное, человек в дальнем конце стойки раскурил сигарету. Спичку он бросил в свой пустой стакан и поболтал посудиной в воздухе, а потом, прищурившись, посмотрел сквозь облако сигаретного дыма.

– Вы только что вышли из дома Диббук?

Норт ощутил, как по коже поползли мурашки беспокойства. Откуда он знает? Безумные, бессвязные слова Кассандры Диббук все еще звучали в памяти Норта.

«Быть может, он один из них?»

Норт украдкой бросил взгляд на человека с сигаретой. Сатанинской внешности мужчина в качестве объяснения постучал пальцем по груди и кивнул Норту. Тот опустил взгляд. Его золотой полицейский жетон был виден. Вздохнув, детектив запрятал его поглубже.

Демон с сигаретой поднялся и пересел на соседний с Нортом табурет.

– Рой. Рой Коннер. – Он указал на своего напарника, который остался у дальнего конца стойки и помогал разгадывать кроссворд, время от времени приглаживая усы.– Нам сказали, что вы звонили в участок. Собираетесь уезжать?

Норт поболтал стаканом с виски.

– Да.

Рой Коннер покачал головой. Он все понимал.

– Эта чокнутая старушенция. У нее в голове больше тараканов, чем в любой грязной кухне. Она и вправду так сказала, когда вы были у нее? Вдруг заявила, что вы что-то типа двойника? Спросила, что вы сделали с настоящим копом, который пришел с ней потолковать?

Норт подтвердил, что именно так и было. Роя Коннера это не удивило.

– Ну, полагаю, ее никто с ума не сводил, это ее обычное состояние.– Он стряхнул с сигареты дымящийся столбик пепла. – Слышишь, Эй Джи, как там тот доктор из психушки сказал насчет Кассандры Диббук?

Его напарник даже не поднял головы от газеты.

– Синдром Капграса.

– Ага, вот именно. Все и вся кругом подменены. Знаете, она даже настрочила заявление о пропаже своего сына, когда тот в последний раз приезжал из колледжа ее навестить. Так и не поверила, что он настоящий.

Норт попытался изобразить вялый интерес.

– И когда это было?

– Да то ли шесть, то ли семь лет назад. Бедолага, ему пришлось отправиться в мотель. А я вам скажу, он был вовсе не плохой парень. Она вам не сказала, что она с ним сделала?

– Нет.

– Ну да, держу пари, что не сказала. Она забыла рассказать о том, что он – поддельный?

Норту совершенно не хотелось знать, что там случилось, однако он уже ничего не мог поделать.

– Она заявилась к нему в комнату в три часа ночи и сказала, что он робот. В смысле ее семнадцатилетний сын. Пыталась расколошматить ему башку монтировкой, чтобы отыскать там всякие чипы и платы. Думаю, именно так он и получил работу в городе: податливый материал. Слишком много экспериментов на свою голову.

– Какую работу?

– Ну, не знаю. Что-то там насчет мозгов. Да что бы ни было. Этот парень дело знает туго.

Норт допил последний глоток второй порции виски.

– Мне все равно, насколько он знает дело. Я его арестую.

Рой Коннер был заинтригован.

– А что он сделал?

– Убил полицейского.

– Твою мать! – «Демон» выплюнул сигарету, но, похоже, такой оборот событий его не слишком удивил.– Что ж, яблочко от яблоньки недалеко падает.

22.54

Мотель. Это прозвучало как хорошая идея. Бармен сказал, что в квартале отсюда, на углу Четвертой улицы и Большого проспекта, есть мотель «Супервосьмерка». Комната в нем стоила сорок пять баксов за ночь.

Норт заплатил портье наличными, взял квитанцию и медленно поднялся на второй этаж.

Он ничего не слышал. Тварь дала ему передышку. Она его потеряла? Вырвалась на свободу? К тому моменту, когда Норт рухнул на жесткую кровать своего номера, он провел на ногах уже более сорока одного часа. И все же он боялся засыпать.

Он ощутил, как острые уголки голубого блокнота, засунутого в карман пиджака, врезаются ему в ребра, не желая уступать. Трясущимися руками Норт залез в карман, вынул блокнот и запустил через всю комнату. Он слышал, как тот ударился о стену. Слышал, как он шлепнулся вниз. И не мог заставить себя посмотреть на него. По крайней мере сначала. Но когда время словно бы замерло на месте, Норт ощутил, как голубой блокнот смотрит на него через пустоту. Этот блокнот знал всякое. О нем. Его тайны.

Тайны, которых не знал даже он сам.

Голубой блокнот притягивал Норта к краю кровати, манил его. Он пнул стол, на котором блокнот лежал, но тот даже не моргнул. Он все равно контролировал все.

Но Норт собирался с этим поспорить. Он заставил себя подняться и разделся, глядя на свое отражение в зеркале. Сдернув с шеи галстук, он с отвращением отбросил его. Когда Норт пытался снять рубашку, оторвавшаяся пуговица улетела куда-то через всю комнату.

Что за красные отметины виднелись на его лбу? Два бугорка. Норт потрогал их. Они саднили. Он пытался не обращать на них внимания.

Выключив свет, он натянул одеяло до самого подбородка. Судорожно пытаясь сомкнуть веки, Норт молился о том, чтобы заснуть. Язык провалился куда-то в глотку, мешая дышать. Норт повернулся на бок.

И в этот момент услышал стук в дверь.

Сначала они подергали ручку. Неужели они проследили его от бара? Норт не был уверен ни в чем, кроме металлического холодка пистолета на прикроватном столике.

Он протянул руку во тьму, но ничего не нашел. Резко сел. Из-под двери виднелась полоска света, и на ее фоне нерешительно пританцовывали тени двух ног.

Норт соскользнул с кровати. Дверную ручку снова подергали. Она поворачивалась и изгибалась, но не поддавалась. Вскоре к этому звуку присоединилось металлическое царапанье по замку. Теперь оставалось недолго.

Норт снова пошарил на прикроватном столике. Где его пистолет? Дверь затряслась в нетерпении. Они никуда не проникли, и это было неприемлемо. Норт слышал голоса, как будто там, за дверью, обменивались мнениями. Потом последовал глухой удар – плечом, затем тяжелым ботинком.

Они пришли за Кассандрой Диббук, а теперь явились за ним. Что ж, их ждет сюрприз. Он – не беспомощная старуха. Норт схватил стоящий в углу стул и поднял его на уровень груди, выставив вперед ножки, словно четыре пики. И крикнул в темноту:

– Предупреждаю! Я вооружен!

Стук не прекратился. Ни малейших колебаний. Ни малейшего страха. Все его угрозы были бессмысленны. Дверь откроется, согласен с этим Норт или нет.

Ба-бах! Ба-бах!

Нечто мычащее и фыркающее намеревалось заполучить его, и не важно, готов он к этому или нет. Будет он сражаться или нет.

Дверь разлетелась, и ее обломки грудой рухнули к ногам Норта. Наклонив голову, сверкая глазами, Бык шел, чтобы заполучить его душу.

Толстые сплетенные мышцы выпирали на его ужасающе мощных плечах, когда он просунул голову в дверной проем. Рога, острые, словно клинки, прошили дерево косяка, как только Бык рванулся вперед.

Колени у Норта ослабли, руки затряслись. Бык видел его и ярился еще больше. Он шел в атаку, и пот капал с его блестящей толстой черной шкуры. Норт закричал и с размаху ударил стулом по массивному лбу бестии. Потом отпрыгнул за кровать, но Быка не останавливала мебель.

Наклонив голову так, что на мощной шее вспухли узлы мышц, тварь бросилась вслед за Нортом. Ее пыльные копыта продавливали набивку матраса.

Норт пытался отскочить, но жестокий удар настиг его посреди прыжка. С криком он покатился по полу, чтобы оказаться поближе к двери. Вскочив, он бросился прочь из комнаты, но острые рога нависали прямо у него за спиной.

Рога были изогнуты и смертоносны. Рога преследовали его, вещая о жестокой жажде крови в водовороте черной злобы.

Норт бежал через холл, и грудь его вздымалась в неистовой борьбе за скорость. Однако злобная тварь весом в полтонны дюйм за дюймом сокращала расстояние, не давая надежды на победу.

Страшный грохот копыт оглушал Норта. От брызг горячей слюны спина его намокла. Облако пыли наполнило холл, забивая глотку. Неистовая ярость требовала своей жертвы.

Бык глубоко вонзил рога в плоть Норта и швырнул его к стене. Норт рухнул на пол, тело его болело, все кости, казалось, были переломаны. Бык лягался и ревел, бил копытом в пол, требуя, чтобы Норт поднялся, но тот распластался на полу, потянул на себя ковровое покрытие и в отчаянии пытался уползти прочь. Бык в ярости уткнул рога в ковер, укрывающий Норта, и пропахал глубокие борозды по центру холла. Ковер разорвался, его кровавые волокна напоминали вены и разодранные сухожилия.

Покончив с покрытием, Бык снова поддел Норта рогами. Норт врезался в зеркало в дальнем конце холла и распластался в простенке. В осколках зеркального стекла он видел отражение своего разбитого лица, красные бугры, торчащие надо лбом.

Норт поднял взгляд. Черный хвост Быка метался из стороны в сторону, пронзительные глаза буравили Норта. Бык яростно и сильно ударил копытом и вновь склонил рога, готовясь напасть.

Норт вскочил и, ухватившись за рога ловкими руками, сделал сальто над атакующей тварью. Зверь стряхнул его в необузданной ярости, но Норт приземлился на обе ноги и побежал прочь.

Бык врезался в стену, и от столкновения все его тело содрогнулось. Он упал на колени и изо всех сил старался подняться. Удар истощил Быка, но он быстро оправится.

Зверь встал и развернулся, однако Норт был быстрее. Перед Быком простирался лабиринт, а раненая жертва уже скрылась.

Норт бежал вглубь, в путаницу переходов и дверей. Он слышал эхо дыхания, отражавшееся от стен. Чувствовал невероятную мощь преследующего его зверя – быстрого и неотвратимого в стремлении к цели.

Норт пытался отыскать путь, найти способ спастись от ярости рогатого орудия возмездия. Что он сделал, чтобы навлечь на себя такой гнев? Как он может отвратить его?

Ступни полицейского наливались свинцом, руки бессильно висели. Грудь часто и тяжело вздымалась, пытаясь удовлетворить беспредельную, невероятную жажду воздуха.

Норт обогнул угол. Бык стоял прямо перед ним. Ждал. Норт свернул. И там тоже был Бык. Неумолимый и готовый атаковать. Какой бы путь Норт ни избрал, Бык уже был там. Неизбежный. Заслоняющий дорогу.

Норт распахнул ближайшую дверь. Путь ему преграждала каменная стена, лишавшая его свободы. Он обрушил удары кулаков на ее равнодушную поверхность. Он царапал известняк, пока пальцы с сорванными ногтями не начали кровоточить. И когда он был полностью опустошен, когда у него не осталось ничего, кроме отчаяния, с другой стороны стены появились бычьи рога и взломали его грудную клетку.

Пронзенный насквозь, Норт сполз наземь, зажимая рваные раны. Не в силах двигаться, он ничего не мог сделать – лишь в невыразимой муке смотрел, как камень рассыпается и разлетается в стороны, а Бык протискивается в пролом, стряхивая с себя пыль поражения.

Зверь вскинул голову, замычал и зафыркал. Подняв огромное копыто, он с силой обрушил его вниз, на грудь Норта, сокрушая и дробя хрупкие человеческие кости. Бык наклонил гигантскую голову и с яростной мощью тряхнул ею, склонил рога и поддел ими ребра Норта, одно за другим, выворачивая их и обнажая кровавое месиво внутренностей.

И Бык все еще не был удовлетворен.

Не в силах дышать, не в силах двигаться, Норт был вынужден смотреть, как зверь втискивает свою безжалостную морду глубоко внутрь его тела и упирается лбом в позвоночник. Бык лягал и терзал его, купаясь в крови.

А потом вырыл нору и забрался внутрь.

Бык был внутри Норта. Бык был неукротим. С ним нельзя справиться. Норт ощущал давление внутри своей головы и чувствовал, как сквозь череп пробиваются рога.

Норт плакал. Плакал так сильно, что утонул. Утонул так глубоко, что не слышал собственных криков.

1.06

Норт проснулся, бессвязно лепеча что-то. Он лежал на бетонных ступенях пожарной лестницы «Супервосьмерки». Кто-то безжалостно поливал его ледяной водой из пожарного крана.

Детектив судорожно попытался вздохнуть. Воздев руки, он умолял прекратить это издевательство. Однако прошло еще немало времени, прежде чем пожарный кран был выключен.

Сосредоточившись на звуке падающих капель, Норт открыл воспаленные глаза и увидел склонившегося над ним ночного портье.

Сквозь дверной проем, к которому Норт лежал ногами, виднелся коридор мотеля. Двери комнат были распахнуты, встревоженные постояльцы выглядывали из-за них, словно из укрытия, выясняя, в чем же дело.

Норт не знал, что сказать. Он дрожал и пытался встать на ноги, но, поскользнувшись, вынужден был прислониться к стене. Портье, похоже, не испытывал к нему ни малейшего сочувствия.

– Идите вымойтесь,– сказал он.– И выметайтесь.

Норт кивнул. По крайней мере это он мог сделать.

4.47

Стук в дверь был громким и нетерпеливым.

Портер очнулся от крепкого сна в своем номере в «Пенсильвании» и уставился в кромешную тьму. Он ухитрился найти выключатель прикроватной лампы и сел, пытаясь понять, что происходит.

Стук не прекращался. Портер взглянул на часы. Возможно, это пожарная тревога.

Натянув тонкую белую футболку, Портер направился к двери и взглянул в маленький «глазок» с треснувшим стеклом.

Снаружи стоял человек в длинном, насквозь промокшем плаще. Он выглядел встревоженным, но не спешил уходить. Если незваный гость будет продолжать стучать, то разбудит соседей Портера.

С некоторым колебанием Портер отодвинул защелку и приоткрыл дверь перед визитером.

– Да?

Человек в плаще, шаркая ногами, переступил порог. Портер слышал его затрудненное дыхание. Походка была нетвердой.

«Он что, под наркотиками?»

Трудно было сказать, однако в такой час в этом не было ничего удивительного. Быть может, открыть дверь было не самым умным решением.

И только увидев профиль этого человека, Портер начал узнавать его. Он распахнул дверь и уставился на растрепанного посетителя.

– Детектив Норт?

Лицо детектива было искажено смущением и отчаянием. В руках он нес блокнот в обложке голубого цвета, и по глазам его было видно, что он борется за свой здравый рассудок. Подняв блокнот так, чтобы Портеру было видно, он открыл его на первой странице.

Портер отпрянул, когда страница оказалась у него прямо перед лицом. Затем осторожно подался вперед, чтобы прочитать.

Запись холодно гласила: «Я – проклятие Сатаны».

Ниже, другими чернилами, был задан вопрос: «Я принадлежу Атанатосу? »

Руки Норта тряслись, пальцы дрожали, когда он забрал блокнот обратно, безуспешно попытался закрыть и засунуть его обратно в карман плаща. Он был растерян и не знал, что делать.

И Портер сразу поверил, когда Норт взмолился:

– Прошу вас, помогите мне!

В поисках души

Его никогда не отпустят.

Когда Ген появился с колбой в руке, ему предложили возможность увидеть побольше. Это был сильный соблазн. Они знали его ахиллесову пяту. Ему хотелось бежать прочь, но противостоять тому, чем его прельщали, было невозможно. Долгими ночами он наблюдал за работой ученых Лоулесса среди чашек Петри и пробирок. Капля образца, взятого у него и хорошо перемешанного, была помещена в центр счетной камеры Маклера – маленького круглого металлического прибора, в котором между двумя пластинками стекла были заключены сперматозоиды Гена, которые могли свободно извиваться и ползать, но не могли сбежать.

Увеличенные во много раз микроскопом, на мониторе они казались огромными, похожими на бледных головастиков. Их жгутики неистово извивались, подобно хлыстам, и каждое движение продвигало крошечного носителя ДНК вперед; взмахи хвостиков были зигзагообразными, что являлось признаком хорошего здоровья. Несколько сперматозоидов вяло дрейфовали по прямой. Многие были негодными.

Несмотря на это, образец объявили хорошим и половину его поместили в хранилище. Металлический бак ярко-синего цвета, охлажденный жидким азотом, укатили прочь. Круглую стойку с пробирками извлекли, самый старый образец вынули и бесцеремонно выплеснули в отходы, заменив его новейшим. Ген помнил, что был регулярно занят этим уже больше двух лет.

Все для того, чтобы они могли зарыться глубоко внутрь единственной репродуктивной клетки и отделить одну от другой двадцать три хромосомы, из которых она состояла. И все же Ген не понимал, как эти хромосомы могут содержать его память.

– О чем ты сейчас думаешь, мой мальчик?

Ген не ожидал застать здесь Лоулесса. Он ответил:

– Я гадал, откуда пришла моя душа.

Лоулесс дал ему подержать трость черного дерева, пока сам облачался в накрахмаленный белый лабораторный халат.

Ген держал трость, зачарованно разглядывая ее.

«Мы могли бы его ударить».

Узорный металлический набалдашник был довольно массивным.

«Один удар по голове».

Лоулесс удивился, что его наследник пребывает в таком замешательстве.

– Это же простой вопрос!

– И все же я не знаю ответа.

– До сегодняшнего дня никто не смог ответить на него, невзирая на все попытки науки и религии. Не приходит ли тебе в голову, что это некоторое упущение?

По-прежнему держа трость в руке, Ген спросил:

– А вы как считаете?

Поблизости стояли несколько охранников.

«Ничего не получится».

Лоулесс молча протянул руку. После секундного колебания Ген послушно подал ему трость.

«Не сегодня, похоже».

Лоулесс тяжело оперся на трость и повел Гена вокруг стола, дабы продемонстрировать большую лабораторию в действии. Целая армия ученых трудилась в ярком свете ламп, в хирургически стерильной обстановке; отрываясь от процедур и экспериментов, они украдкой посматривали на Гена. Это нервировало.

– Разве ты не можешь сказать, что твои маленькие солдатики – живые? Они ведь двигаются, не так ли? Они наделены инстинктом находить и пробивать стены.

– Они не могут выжить сами по себе. Только одного из них ждет момент оплодотворения.

Лоулесс пристукнул тростью по твердому мраморному полу.

– О, момент оплодотворения! И сколько длится этот момент? Секунду? Минуту? Две?

Ген сунул руки в знакомые глубокие карманы своего собственного белого лабораторного халата. Ответ его был краток:

– От двадцати четырех до сорока восьми часов.

– Так момент зачатия занимает два дня? А где все это время находится душа – болтается поблизости? Плавает вокруг, помахивая эфирными пальчиками?

– Создать жизнь – это не свет включить. Даже когда сперматозоид вошел в яйцеклетку, его гены могут оставаться отдельно от ее генов целые сутки. Я ничего не знаю о душе.

– Быть может, ты ничего не знаешь о душе потому, что у тебя нет души?

– Тогда я должен поблагодарить вас. Я полагал, что передача души – это то, чего мы пытаемся достичь.

Эта колкость заставила нескольких ученых, находившихся в пределах слышимости, вздрогнуть. Однако Лоулесс отреагировал совершенно иначе. Он улыбнулся.

– Я вижу, что ты действительно достойный выбор. Но не будь слишком дерзок, мой мальчик, все может измениться.

– Чего вы боитесь? Анархии?

– О нет, ничего столь вульгарного. Просто маленькой смерти.– Лоулесс устремил конец трости на Гена.– У нас есть правила. У нас есть упорядоченная система, которая служила нам на протяжении многих веков. В свое время она послужит и тебе.

Ген ничего не сказал. Лоулесс явно не знал того, о чем говорил Саваж, – что упорядоченная система не работает.

Мегера подошла к дальнему концу рабочего стола. Пока Лоулесс настраивал приборы по своим персональным требованиям, она раздала листы со строчками цифр и сложными диаграммами.

Ее длинные густые волосы огненного цвета были убраны под сеточку. С любопытством улыбнувшись Гену, женщина направилась по своим делам. Это обеспокоило его. Выглядело все так, будто она его не знает. Мегера сказала:

– Мы насчитали в ДНК Гена более трех миллионов участков, которые отличаются от предыдущего образца. Его кодировочный процесс полностью функционален, несмотря на недавние «неполадки».

Степень способности к мутации человеческого генома у мужчин была в пять раз выше, чем у женщин,– из-за постоянного производства спермы. Были ли эти мутации частью того механизма, каким кодируется память?

– Превосходно. – Лоулесс не поднимал взгляда от листов с выкладками.– Скажи мне, Ген, что случится, если, о ужас, более одного твоего сперматозоида проникнет в яйцеклетку? Сколько душ будет создано в этом случае, как ты думаешь?

– Яйцеклетка естественным образом избавляется от всех излишков генетического материала, пока не останется один набор мужских хромосом, которые сольются с ее собственными.

– Ах, но если один зародыш вдруг решит расщепиться на несколько частей, чтобы создавать, например, идентичных близнецов? Как насчет души? Получат ли двойняшки каждый по ее половинке? Или единая душа будет перелетать от одного к другому, как футбольный мяч?

– Я не знаю.

– Ты не знаешь.– В голосе Лоулесса не звучало убежденности.– Давай попробуем нечто чуть более легкое. Что происходит в те мгновения, когда два эмбриона становятся одним человеком? Близнецы сливаются воедино. Гротескная химера. Получает ли это создание две души? Становится ли оно звучащим хором? Не является ли единичная индивидуальность его клеточного узора всего лишь иллюзией? Быть может, оно всего лишь человек с множественной личностью?

«Мы? Он подразумевает нас?»

Ген ощутил глубоко внутри странный холод.

– Думаю, это может быть так.

– Ты думаешь, что это может быть так? Да. В этом-то и помеха. Правда состоит в том, что все разговоры о душе – полная ерунда. Ты был обозначен во всей своей славе задолго до того, как встретился с какой бы то ни было яйцеклеткой.

И Лоулесс вновь обратил внимание Гена на образец, все еще отображающийся на экранах. А затем победно отсалютовал ему.

– Эта смесь под микроскопом, этот набор аминокислот, – с жаром заявил старик,– и есть твоя душа. Это жизнь, которую ты сковываешь цепями.

Лоулесс поставил трость между колен и постукивал ею об пол, взгромоздившись на рабочий табурет и наблюдая за показателями индикаторов на приборах.

– Лета, мы еще не готовы?

Женщина не ответила. По ее действиям было ясно, что она не готова. Ген пристально рассматривал ее. Она проверяла и перепроверяла все. Ее сестра-близнец встала рядом и стала помогать Лете.

Мегера и Лета были почти неразличимы. Те же огненные волосы, то же решительное лицо. Их всего две? Или он пойман целой вереницей огненно-волосых женщин, полагая, что она всего одна? В этом зеркальном месте такое более чем вероятно. Ген говорил с той, которую Лоулесс назвал Летой, и заметил туман в ее глазах, тупую отрешенность. Именно это, осознал Ген, отличало ее от сестры.

– Мы встречались, когда я вернулся. Ты была той женщиной с ароматами,– сказал он.

Лета насмешливо улыбнулась.

– Это была я?

– Ты не Мегера.

Он внимательно посмотрел на Мегеру, помогавшую Лете в работе. Она знала, что он на нее смотрит, и наслаждалась этим вниманием.

Сердечность Леты казалась ненадежной, но постоянной.

– Нет, это была не я,– ответила она.– Хотя что-то подсказывает мне, что ты был немного одержим нашей сестрой. Я не могу доказать, но это так.

Ген не обратил внимания на ее комментарий. Он был настойчив.

– Ты очень молчаливая, Мегера.

Мегера не подняла взгляда.

– Я польщена. Я так рада, что мы стали ближе друг к другу за последние несколько дней.– И она сделала выпад: – Ты слышал, отец, что Ген и я делали сегодня днем?

«Она собирается унизить нас. Останови ее».

– Ничего.

– Ничего? Мы выясняли наши различия. Я думала, что ты оценил мою помощь. Отец, почему я всегда должна убирать после Гена?

Лоулесс сосредоточился на своей задаче, убийственно безразличный ко всему другому. Их мелкие перепалки его не интересовали. Его ответ был прям и холоден:

– Потому что это твоя работа.

Ни Гена, ни Мегеру этот ответ не удовлетворил. Ген уселся на свое место.

– Как близко вы подошли к доказательству моей гипотезы о ЦРЭС?

Лицо Мегеры помрачнело.

– Твоей гипотезы?

– Я должен стать следующим Атанатосом, мы все – щепки от одного ствола. Гипотеза настолько же моя, насколько чья-либо еще. Быть может, даже более моя.

Этот словесный поединок доставил немало веселья Лоулессу – к вящему неудовольствию его дочери. Все было именно так, как ожидал Ген.

Чем отчетливее он подражал безжалостной надменности старика, чем больше он копировал его снисходительное отношение к другим, тем сильнее завоевывал его доверие. Лоулесс позволил Гену принять участие в опыте.

Как хирург вводит микромеханические пинцеты и скальпели сквозь эндоскопические трубки, чтобы произвести сложную полостную операцию, так Лоулесс использовал лазерные щипцы и лазерные ножницы – сильно сфокусированные пучки света, которые улавливали молекулы и разрезали их судьбоносные связи, чтобы начать манипуляции с ДНК Гена, словно это была анаграмма, сплетенная из отрезков бечевки.

Ген обнаружил, что он инстинктивно знает, какие гены находятся в каких хромосомах, а Лоулесс был озабочен пятьюстами или около того генами, связанными с личностью, и их сложным соотношением с памятью.

Этот мир он мог видеть мысленным взором так же ясно, как если бы сам находился там.

Взаимодействие между мириадами формирующих память молекул – процесс, достойный величайших олимпийских эстафет прошлого и будущего. Вместо ипподрома ареной этой эстафеты был гиппокамп, и эстафета памяти начиналась с того волнующего момента, когда в воздухе повисало напряжение. С момента, на который тело отвечало выбросом гормонов.

Это было выстрелом стартового пистолета. Гонка началась.

Первым бегуном был вазопрессин, а по второй дорожке следовал эпинефрин. Рецептор нейрона уже виден.

Передача эстафеты!

Гормон достигает рецептора, и теперь в гонке участвует циклик АМП, бегущий к славе и к памяти. С поверхности клетки цАМП несет эстафетную палочку вдоль внутренней стороны стенки. Впереди его ждет наготове товарищ по команде. Он прыгает вверх-вниз, сохраняя гибкость. У него длинное имя: цАМП-Реагирующий Элемент Связующий протеин – ЦРЭС.

Но их здесь два: ЦРЭС-активатор для создания воспоминаний и ЦРЭС-подавитель для забвения! Вместе он и его брат определяют судьбу воспоминания, но к кому подбежит цАМП? Ядро клетки уже видно.

Передача эстафеты!

ЦРЭС-активатор пошел! Между перевитых канатов ДНК ЦРЭС ищет напарника, однако в этой гонке их у него много, ибо у ЦРЭС есть секрет. ЦРЭС – адмирал. У ЦРЭС есть флот.

Одного за другим он подбирал кораблестроителей – гены, которые по его команде обретают жизнь. Один за другим он передавал своим посланникам-РНК чертежи для протеинов, которые они должны были построить.

Эстафета передана!

Моряки принялись за работу! Они бегут вдоль нейронов, держась за канаты, что усиливают связи между ними, они определяют путь согласно планам ЦРЭС, до тех пор пока не будут подняты паруса памяти.

И именно тогда воспоминание впечатывается в плоть, когда ЦРЭС поднимает эстафетную палочку вверх. Это означает, что гонка выиграна, что воспоминание стало постоянным.

И все-таки для Лоулесса это еще не победа. Для него существует другой механизм, который определяет его и тех, кто вокруг него, как части Атанатоса. ЦРЭС не только отдает команду с величественной телефонной станции – великой станции переключения памяти, каковой является гиппокамп; ЦРЭС также отдает приказы из глубин гипоталамуса, столицы империи секса.

В гипоталамусе, где формируется сексуальность, загадочно действует суточный цикл – постоянно, день за днем, раздается громовое тиканье внутренних часов, к которым мы все прикованы, подобно рабам. И только тогда, когда тело находится под воздействием дневного света, ЦРЭС получает здесь свои приказы.

Теория Мегеры утверждала, что где-то в гипоталамусе ЦРЭС или один из его подчиненных посылает второй флот, упорядочивающий и структурирующий память. На этот раз его отправляют в иное путешествие – туда, где создается сперма.

Это и был процесс, который созерцал Ген,– перевод воспоминаний Атанатоса из дремлющего состояния, в котором они закодированы в его ДНК, в бодрствующее – так, как их воскрешает в сознании ЦРЭС, подавляя любую иную личность, обитавшую там.

Но чем больше Ген видел, тем сильнее он осознавал другое. Систематическая охота. И глядя на это, Ген понимал, чего именно искал Лоулесс: спусковой крючок, который сделает все эти запечатления, века применения эликсира и годы лабораторной работы ненужными. Он искал человека, который станет спусковым крючком для обретения вечности, уже заключенной в его геноме. Он искал Киклада.

Ген осознал, что если он владеет не только воспоминаниями Атанатоса, но и механизмом Киклада, то это объясняет и голоса в его голове, и бесконечную войну, идущую в его раздробленном разуме. Ген был гибридом, находящимся в стадии беспорядка, объединенной душой, раздираемой на части.

И все же если они обнаружат во множестве предоставленных Геном образцов то, что принадлежит Кикладу, то он и процесс, которому он подвергался, станут ненужными и пойдут в расход.

Пробуждение

Пятница

– Вы где?

«Хороший вопрос».

Норт прижимал к уху свой «некстел». Очень осторожно попытался приподняться. Он лежал на кровати полностью одетый, если не считать ботинок.

«Который час?»

Острая боль пронзила виски. Он не дома. Старик, на котором были только футболка и трусы, дремал в кресле в углу.

Полотенце, которым он накрывался вместо одеяла, сползло на пол.

«Портер».

Что заставило детектива обратиться к Портеру? Инстинкт или отчаяние.

«Быть может, понемногу того и другого».

На прикроватном столике стоял коктейль из найквила и снотворных таблеток. Мощное сочетание транквилизаторов; Норт заподозрил, что спящий в кресле старик оказался умнее, чем он сам.

Мерзкий дневной свет просачивался через щели в портьерах. От него болели глаза.

– Который сейчас час?

– Полдень,– отозвался Мартинес. Норт слышал, что вокруг молодого детектива царит обычная суматоха рабочего отдела. Тот добавил: – Главное управление медицинской комиссии все утро пыталось с тобой связаться. Я просто сообщаю. Шеппард сказал, что это срочно.

«Результаты исследования крови и мочи».

– Он хочет, чтобы я приехал?

– Нет, просто позвони ему.

– Что еще вы получили?

– Видеозаписи.

Норт вздохнул с некоторым облегчением.

– Их все-таки прислали?

Мартинес, похоже, такого энтузиазма не испытывал.

– Да, и сейчас я собираюсь их все просмотреть.

– И сколько прислали?

Норт услышал стук пластиковых кассет, которые Мартинес, очевидно, раскладывал по стопкам и пересчитывал.

– Пятнадцать… двадцать.

Норт явно не завидовал тому, какая работка предстоит коллеге.

– А что ты узнал?

– Я знаю имя.

Мартинес, похоже, подскочил.

– Правда?

У Норта болели все суставы – мышцы одеревенели и отказывались слушаться. Он с трудом слез с кровати, по-прежнему прижимая к уху телефон, и, не задумываясь, вкратце обрисовал подробности:

– Эжен Диббук. Ранее проживал на Шестой авеню, Троя, Нью-Йорк. Учился в Колумбийском университете.

Норт почувствовал напряжение в голосе молодого коллеги – короткую судорогу холодной неприязни.

– Ты поработал. Получил подтверждение?

Это было то, чего боялся Норт. У него уже есть свои собственные демоны, с которыми надо справляться. Ему не нужны в придачу кошмары другого человека. Норт осторожно нащупал в кармане плаща кусок липкой ленты с отпечатком пальца. Он все еще был там.

– Мне нужно передать кое-что на Ямайку, однако я уверен на девяносто – девяносто пять процентов.

Мартинес был тверд.

– Я поработаю с этими процентами.

«Держу пари, что ты это сделаешь».

– Если будет время, я прогуляюсь в студенческий городок и посмотрю, что там есть.

– Ты полегче, а?

Мартинес ничего не ответил на предупреждение.

– И держи меня в курсе.

– Уже об этом позаботился. Видишь? Работать с напарником не так уж плохо.

– Конечно.

– Ты приезжаешь сегодня?

Норт оглянулся на Портера, который все еще дремал в кресле, и неохотно ответил:

– Да. Мне нужно еще кое-что сделать.

Нажав кнопку завершения звонка, Норт ощутил себя еще более неуверенно, чем раньше. Он прислушался к беспокойному дыханию Портера и, прокрутив телефонный справочник в мобильнике, нашел номер ГУМК. На коммутаторе его попросили подождать, но это длилось недолго. Шеппард быстро ответил на вызов.

– Как вы себя чувствуете?

Норту не понравился ни вопрос, ни то, как серьезно он был задан.

– Прекрасно.

– Длительные приступы головокружения? Рвотные позывы?

– Немного.

– Вас тошнило?

– Да.

Он слышал, как Шеппард царапает что-то на бумаге.

– Видите ли, я рекомендую вам вернуться и показаться врачу. Результаты оказались несколько… как бы это сказать… тревожными. Ролипрам.

Норт был в недоумении.

– Никогда о таком не слышал.

Шеппард ответил, что был бы удивлен иным ответом.

– Это снятый с производства антидепрессант, который применяли в восьмидесятых годах двадцатого века.

– Лекарство двадцатилетней давности? – Норт поискал, на чем бы сделать запись.– Как оно могло попасть к ним в руки?

– Существует несколько биотехнологических и фармакологических фирм, которые снова стали его разрабатывать. Оказалось, что это мощный усилитель памяти. Большое количество ролипрама вызывает тошноту. Другие побочные эффекты еще менее приятны.

Норт записал все это, проговаривая вслух, чтобы сверить название препарата.

– Что еще он мне впрыснул?

– Очень гнусный коктейль. Кое-какие растительные средства – список очень длинный. Некоторые из них и отдаленно не напоминают ничего из того, что одобрено МПЛС.

– Как вы думаете, Ген – любитель или профессионал в этой области?

Шеппард не мог ответить на этот вопрос.

– Эти растительные средства. Можно ли приобрести их в обычном магазине «товаров для здорового образа жизни»?

– Зависит от того, что за магазин, но кое-что вполне доступно. Например, вам была впрыснута огромная доза ма-хуанга. Его можно свободно купить, хотя министерство пищевых продуктов и лекарственных средств классифицировало его как растение, цитирую, «неопределенной степени безопасности».

Норт записал и это тоже.

– Ма-хуанг?

Портер пошевелился в кресле и сказал:

– Эфедрин.

Норт оглянулся и заметил, что высокий англичанин явно смущен тем, что не прикрыл получше свои тощие телеса. Портер больше ничего не сказал; похоже, он не знал, с чего начать. Вместо слов он принялся искать свою одежду.

Однако Шеппарда его комментарий заинтересовал.

– Это кто?

– Уильям Портер,– пояснил Норт.– Психиатр, который помогает мне в этом деле.

Что-то в настроении Шеппарда изменилось. Похоже, он даже вздохнул с облегчением.

– Тогда он сможет вам помочь. Вас следовало бы забрать в больницу в тот самый день, когда это произошло. Просто чудо, что вы еще не впали в кому.

Норт обдумал эти слова. Организм его функционировал с большим трудом.

«Может быть, уже впал».

– Где в городе можно было купить ма-хуанг?

– В Чайна-тауне, китайском квартале. Не знаю, где еще, а там вам все предоставят охотно и без лишних слов. Послушайте, я уже передал вам результаты по факсу…

– Можно переслать их по электронной почте? Видите ли, я сейчас не в следственном управлении.

– Конечно.

Прежде чем Норт отключился, Шеппард еще раз предупредил его, чтобы он зашел к врачу.

«Ну конечно, будто у меня на это есть время».

Норт пристально смотрел на Портера. Оба молчали, и обоим от этого было неуютно. Это было совсем не то, чего хотел Норт. Когда он заставлял себя действовать, когда задавал вопросы направо и налево, он более-менее себя контролировал. Но в молчании воспоминания вновь всплывали со дна, принося ощущение горечи и вины.

На столе перед англичанином лежало несколько цветных журналов, поверх них красовался пыльный голубой блокнот Гена, а очки Портера аккуратно примостились поверх него. Что Портер об этом думал?

Норт сжал телефон обеими руками, сознавая, что только благодаря медикаментам он смог нормально отдохнуть впервые за несколько дней. Он попытался поблагодарить Портера слабым кивком. Слов Норт найти не мог – мешали стыд и смущение.

Портер наконец влез в рубашку и вежливо кивнул в ответ, давая понять, что все в порядке.

Детектив был ошеломлен, он не мог заставить себя смотреть старику в глаза.

Портер терпеливо ждал, но Норт не шевелился. Англичанин сел и окинул гостя внимательным взглядом. Он знал, что означает тот или иной признак.

– Вы рассержены.

– Да.

– Как давно вы рассержены?

– Всю жизнь.

– Всю эту жизнь.

Норт не был готов к разговору. Он откинулся назад, полулежа поперек кровати.

– Пожалуйста, не надо.

– Если вы обожгли руку, бесполезно винить огонь: это лишь его природа. Источник огня – вот то, что питает пламя. Вы согласны?

Норт не знал.

– Вы можете установить, почему вы так рассержены?

– Нет.

– Вы должны были думать об этом.

– Обычная вещь.

– А что, если нет?

– Я не хочу об этом думать.

Портер подался вперед.

– Вы просили моей помощи. Для того чтоб я мог помочь, вам нужно подумать об этом.

Норт не желал отвечать.

– Пугают ли вас эти чувства?

«Да. Разве это неправильно?»

Норт сделал вдох, глубокий и медленный.

– Проблема в том,– проницательно заметил Портер,– что вы все время от этого бежите. А теперь, когда оно вас настигло, вы не знаете, что делать.

Бежать от Быка. Бежать от зверя. Неужели он то, чем я действительно являюсь? Норту необходим был ответ.

– Бык – это символ?

– Нет. Он совершенно реален.

«Он реален? Что это означает?»

– Подумайте,– настаивал Портер.– Действительно ли это то место, куда вы более всего боитесь идти?

Нет, внутри его было другое место, которое пугало куда сильнее. Норт пытался выдавить из себя слова.

– Я – Атанатос?

Ожидание ответа было долгим и мучительным.

– Нет.

Он ожидал услышать другое.

«Нет».

Норт встретился взглядом с психиатром.

– Как вы можете быть в этом столь уверены?

– Я не могу. Почему вы думаете, что вы им являетесь?

Поедать печеную плоть младенца? Видеть трупы, горящие в огне? Купаться в невинной крови? Как можно помнить все это, если оно не было порождением некой внутренней тьмы, которую он не способен контролировать?

Норт чувствовал, что мучительная дрожь воспоминаний захлестывает его. Они не очищали, а разъедали.

– Я чувствовал запах зла. Я чувствовал вкус зла.

– Знать зло – не значит самому быть злом.

– Откуда вы знаете?

– Потому что все это здесь, внутри.– Портер щипнул увядшую плоть своей костлявой руки.– И здесь.– Он поднес палец к виску.– И здесь. Записано в волокнах нашей плоти, словно в размотанном клубке пряжи, которая тянется через века, а мы – ее разлохмаченный кончик. Отдельные пряди, скрученные вместе, образуют единое целое. Вы и я – тени одного и того же человека. Осколки одной души.

– Я вам не родственник.

– Могу вас заверить, что родственник. Ваша кровь и моя кровь – два рукава одной и той же могучей реки. Наши потоки разделились очень давно, но воспоминания таятся внутри каждого из нас. В единичных случаях их можно отбросить назад, как это было со мной. Или же они могут усилиться, как это было с вами. Но и у вас, и у меня, хотя мы друг другу и чужие, одно генетическое происхождение. У нас один и тот же предок, живший четыре столетия назад. От этого момента и далее в глубь веков наша история одинакова. То, что мы помним,– одно и то же. Мы – один и тот же человек.

Китайские шепотки

13.28

Норт не мог этого принять.

«Здесь что, нет кондиционера?»

Его воротник насквозь пропитался потом. Норт чувствовал во рту едкий рвотный привкус. Шесть футов до двери. Он попытался преодолеть их. Две ступени. Он вышел из здания.

Портер ступил на тротуар следом за ним.

Чуть раньше пытался пойти дождь, однако снова установилась жара, и теперь в воздухе курился желтоватый пар. Дышать было трудно. Грязноватая дымка заполняла улицы, подобно болезнетворным испарениям. И повсюду – горячий бетон и асфальт.

Норт поискал ключи от своей машины.

– Сначала у меня были воспоминания о жизнях, о которых я ничего не знал, а теперь вы говорите мне, что я даже не цельная личность. Я осколок?

– Я понимаю, что это трудно.

Норт попытался засмеяться, дернув за ручку двери автомобиля.

– Конечно.

Портер залез на пассажирское сиденье и пристегнул ремень безопасности. Норт не возражал; он вырулил на проезжую часть и присоединился к потоку машин, едущих в центр города.

Однако в руль он вцепился так, что костяшки пальцев побелели.

– Вы знаете, сколько лет моей матери?

Портер покачал головой.

– Пятьдесят шесть. Она родила меня, когда ей было двадцать два. К тому времени у моего отца уже второй год была работа. Я видел ее портреты – длинные темные волосы, и она постоянно носила такие короткие, обтягивающие платья. Она была…

«Горячей?»

Он слышал ее стоны. Он видел, как она извивается и содрогается от удовольствия. Он ощущал знакомый приток ненависти, от которой не было избавления.

– Она была красивой женщиной, – неубедительно закончил Норт.

Он утратил самоконтроль. Он чувствовал бездну хаоса, разверзающуюся под ним,– густую, колышущуюся трясину, наделенную собственной волей.

Затормозив на красный сигнал светофора, Норт обернулся к своему пассажиру.

– Но до сего момента я никогда не думал о том, чтобы трахнуть ее.

Портер предпочел не заметить его враждебности. Он смотрел на дорогу впереди и прислушивался к пофыркиванию двигателя.

«Ты так просто не отделаешься».

– У вас есть объяснение этому? Потому что я бегу от этого. Я хочу бежать от этого.

Портер явно чувствовал себя неуютно. Он окинул взглядом машины на дороге, посмотрел на светофор. Сигнал уже переключился.

– Зеленый свет.

– К черту свет!

Стадо автомобилей сердито пищало клаксонами и дергалось, пытаясь объехать препятствие. Проезжавшие мимо водители делали неприличные жесты в адрес застрявшей перед светофором машины, и Портеру некуда было отвернуться. Он спросил:

– Что беспокоит вас больше всего? То, что у вас вообще есть эти воспоминания? Или то, что вы помните, как наслаждались и страстно занимались этим?

Норт едва удержал отвращение, которое питал к самому себе.

«Он знает, что я думаю».

– Моя мать, доктор Портер. Я занимался сексом с собственной матерью. – Он снова тронул машину с места и влился в общий поток дорожного движения.– Реинкарнация – это одно дело. Но почему я должен был совершить такое?

– Разве это не очевидно?

– Не для меня.

– Потому что мы говорим о генетической памяти, детектив Норт, о воспоминаниях, которые передаются от отца к сыну.

От отца к сыну. Не от его отца. Не от того человека, которого он считал своим отцом.

«Не его я видел в зеркале».

Норт сражался с нежеланным парадоксом: если он признает сами воспоминания как нечто реальное, он должен принять и их содержание.

– Это наша биология,– объяснил Портер.– Биология воспоминаний, которые создаются в нашем мозгу, хранятся в нашем мозгу и ежедневно обновляются в нашем мозгу; и для этого требуется процесс, который также подвергается постоянному обновлению, так что наши воспоминания могут быть унаследованы нашими детьми.

Норт больше не мог этого терпеть.

– Теперь вы будете читать мне лекции?

– Вы хотели объяснения.

– Я хочу знать почему.

– Сперма.

Норт был смущен. И не смог этого скрыть, что было непростительно.

– Женщины рождаются с яйцеклетками, уже заключенными внутри их. Они проходят по жизни, не сознавая, что у них есть только то, что им дано. Мы же производим семя, и это постоянный цикл. Неделя за неделей. И каждая новая порция настолько отличается от предыдущей, что степень причастности к этому наших воспоминаний просто критическая.

«Настолько критическая, что я даже не знаю, что они собой представляют».

– Создание новой порции семени происходит потому, что старое больше не жизнеспособно, или потому, что владелец сумел излить некоторое количество.

– Секс.

– Воспоминания закрепляются под воздействием стресса и возбуждения. Сигнал для создания новой порции спермы дается тогда, когда условия сексуального соития дают то самое возбуждение, под воздействием которого начинается формирование воспоминаний. Я полагаю, что мы с вами разделяем одну и ту же генетическую аномалию: мы создаем свою сперму в этот самый момент.

Норт свернул в боковую улицу и с отвращением посмотрел на Портера.

– Вы полагаете? Это мне ничего не говорит.

– Это говорит вам все. Первым генетическим воспоминанием ребенка в жизни часто являются действия его отца в прошлом – секс с его матерью.– Портер, казалось, был потрясен жестокой природой такого извращения.– Все это ужасный фрейдизм.

«Он не сказал мне ничего».

– Хотите знать, что самое ужасное?

– Что?

– То, что вы не ответили на мой вопрос.

Портер озадачился. Он попытался ответить, но Норт его перебил:

– Вы говорите мне о том, как это происходит. А мне все равно как. Я спрашивал вас, почему это происходит.

Молчание опустилось между ними, словно плотная завеса. Портер смотрел на проплывающие мимо городские кварталы, на путаницу смешанных воедино разных культур.

– Куда мы едем?

Норт не слушал. Он снова свернул, по широкой дуге бросив «лумину» в очередной просвет между домами. Портер смотрел, как по его сильным обнаженным рукам пробегает полоса тени; на пальцах не было колец.

– У вас есть девушка, детектив?

– Что?

– Вы когда-нибудь приводили к себе женщину?

Норт попытался отделаться пожатием плеч. Это был слишком личный и болезненный вопрос. Но все же он попробовал сдержаться.

– Нет.

Похоже, Портер не был удивлен. Он смотрел на густеющую толпу людей на тротуарах вдоль дороги.

– Вы никогда не задумывались почему?

«Конечно, задумывался».

– Нет,– солгал Норт.

Но, по правде говоря, наличие девушки никогда не казалось ему правильным. Какой-то глубинный импульс, который он не мог до конца осознать, удерживал его от знакомств с женщинами.

– Быть может, просто так должно быть.

Норт решил уйти в сторону от неудобного вопроса. Портер, помнится, говорил, что его жена умерла. Может быть, перевести разговор на эту тему? Детектив осторожно спросил:

– А вы?

Портер молчал. Трудно было сказать, где блуждали его мысли и какие секреты там таились. Ответил он Норту новым вопросом:

– Почему это так, как вы думаете?

«Все уходят от ответа».

Норт покрепче вцепился в рулевое колесо.

– Что почему? То, что у меня никого нет?

«Это легко. Горько, но легко».

– Я работаю чуть ли не круглые сутки. И вижу то, о чем потом долго не могу забыть. У меня не та работа, чтобы позволить себе заводить с кем-то отношения.– Все, что он видел,– это ложь и насилие: скрытые, темные стороны общества, его грязная изнанка.– И мне нелегко кому-то довериться.

– Ваши родители верили друг другу. Они до сих пор вместе.

Норта словно обожгло.

«Что он может знать?»

Детективу не нравилось, куда зашел разговор. Поколебавшись, он все-таки произнес:

– Это другое дело.

– Вы не всегда были офицером полиции. Что было до того?

«Что было до того?»

Норт нашел место для машины под неработающим фонарем. Они были на Канал-стрит. Неподалеку отсюда яркие вывески с экзотическим шрифтом озаряли кипящий хаос китайского квартала.

Норт заглушил двигатель. Он ощущал в себе решимость несмотря ни на что получить ответ.

– Похоже, у меня просто ничего не получалось.

Он достал мобильник и нажал несколько клавиш, чтобы связаться со службой «некстела». Дождался знакомого сигнала, возвещающего о доставке электронной почты. Шеппард переслал список, как и обещал.

Норт молча открыл записную книжку, нашел чистую страницу и стал переписывать список на бумагу.

– Иногда,– промолвил он,– мне кажется, что поблизости просто нет подходящей девушки.– Он вырвал страницу из книжки и спрятал телефон.– А иногда мне кажется, что ее вообще не существует.

Он стоял на краю бездны и гадал, что может быть сокрыто в ее ненасытных глубинах.

– Любопытно, не так ли? – отозвался Портер.– Такое ощущение, что вам нужен был кто-то совершенно особенный.

Норт не был уверен, что понимает значение слов Портера.

– А что насчет вашей жены? Какой она была?

Портер смотрел отрешенно.

– Я не помню.

«Что же это за человек, если он не помнит собственную жену? »

– Но она же изменила ход вашей жизни.

– Я не помню любовь, которая пришла вместе с нею, я помню лишь потерю, которая явилась, когда ее не стало.– В его глазах промелькнули и погасли искры.– Больше я ничего не знаю. И не думаю, что когда-либо знал.

Норт распахнул дверцу и вышел из машины. Тяжелые капли дождя хлестнули его по лицу – словно кто-то отвесил пощечину. Норт посмотрел на небо.

«Омерзительное лето».

Оглянувшись на психиатра, который по-прежнему сидел в машине, Норт на какое-то мгновение увидел его иными глазами. Усталый и разбитый старик. То, что пряталось в глубоких морщинах на его лице,– не было ли это облегчением? Облегчением от того, что есть, наконец, с кем разделить эту тяжесть – ощущать жизнь как часть чего-то большего?

Это ужаснуло Норта.

«Может быть, меня ожидает то же самое?»

Норт не мог оставить Портера сидеть вот здесь так и поэтому предложил ему выбор:

– Вы идете?

14.16

Два человека проталкивались по узким, запруженным народом улицам и переулкам китайского квартала; дождевая завеса мерцала в свете неоновых реклам. Поток воды с силой бил по ногам, но его шум не был слышен – его заглушали выкрики уличных торговцев, наперебой зазывающих посетителей из каждого дверного проема вдоль тротуара.

И Норт, и Портер ощущали знакомую дрожь воспоминаний, поднимающихся из глубин разума, хотя ни тот, ни другой не высказывали этого вслух. Запах и шум обеспечивали почву для этих воспоминаний.

Одни магазины были залиты мертвенным светом экранов и забиты видеокассетами; другие представляли собой маленькие булочные, где коричневый манговый пудинг продавался рядом с экзотическими лакомствами вроде жареной колоказии. Еще там были мини-маркеты, где среди хаотично расставленных полок красовались морозильники, полные серебристых рыбин, а сверху нависали, подобно осенней листве на ветках деревьев, копченые утиные тушки на крюках. Из окон ресторанов вырывался парок: там скользкие креветки лежали скорчившись на толстом слое чеснока, имбиря и острых пикантных приправ. В заведениях многочисленных специалистов по акупунктуре и траволечению курились ароматические палочки и огромные корни женьшеня лежали, словно обесцвеченные временем трупы, плавающие на поверхности гнойного озера, как память о чудовищном преступлении. Среди них Норт и Портер нашли дверь, на которой красовалась табличка: «Фан Вай Пен, доктор медицины». Норту хозяин данного заведения был знаком как Джимми Пен.

Портер негромко спросил:

– Можно доверять этому человеку?

Норт счел вопрос излишним. Конечно же, ему доверять нельзя.

Они оказались почти в самой сердцевине сложной и гнилой конструкции – в центре китайской организованной преступности, в зловонной яме, где копошились работорговцы «Змееголовые», Тонги, «Триады», прочие тайные общества, омерзительные банды наподобие влиятельных Фук Чин, Теней-Призраков и Тан Он. Именно здесь обитали пастыри коррупции, «деды», именуемые а-кун, или «дядюшки», которых называли «шук фу», защищающие свои стада с помощью пирамиды других организаций-паразитов, таких как Американская ассоциация Фукьен.

То, что Норта и Джимми Пена связывала история, и история была скверная, не имело значения – любая история означала, что дверь для него открыта. Однако сам приход сюда должен был повлечь за собой последствия, чем бы сам визит ни завершился.

Портер задержался перед узкой витриной, а Норт перешагнул порог – всего лишь один шаг, и он уже вне досягаемости дождя. Помещение состояло из узкого прохода и бесконечной стеклянной конторки, заставленной шкатулками с травами, корешками и порошками.

Джимми Пен появился из задней комнаты с маленькими бумажными пакетиками, предназначенными для двоих покупателей, уже находившихся в лавочке. Пен был тощ, его короткие черные волосы уже тронула седина, а пальцы покрывали темные никотиновые пятна. Джимми Пен, доктор медицины, давал советы, но сам редко следовал им.

Он заметил Норта, но не сказал ничего. Норт подождал, пока Пен обслужит посетителей. И только поблагодарив двух клиентов широкой улыбкой, Джимми обратил внимание на нового визитера. Улыбка исчезла почти мгновенно.

– Вы явились под черным облаком.– Его шанхайский выговор был странным, но едва заметные особенности его были похоронены под усвоенным за десятилетия американским акцентом. От этого звучание становилось особенно утонченным. Это была тщательно культивируемая ложь.– Должно быть, это ваша притягательная личность.

Норт проигнорировал комментарий и пробежал взглядом по каким-то непонятным обрывкам, наполняющим коробки.

«Это иной мир».

– Что это?

– Ивовая кора.

– Для чего она используется?

Пен не спешил отвечать на вопрос. Вместо него ответил Портер, который появился сзади Норта, держа руки глубоко в карманах плаща.

– Из ивовой коры делают аспирин.

Норт с некоторым подозрением воззрился на растительный ингредиент.

– Вы удивлены, детектив. Ваш друг кое-что понимает в медицине.

– Очень мало,– пробормотал Портер.– А вот вы – настоящий специалист.

В полных подозрения глазах Пена зажглись искорки.

– Как это благородно!

«Портер знает свою роль. Отлично».

Норт чувствовал себя несколько лучше теперь, когда англичанин стоял рядом с ним.

– Треть всех западных медикаментов по-прежнему получают из растительного сырья. Если считать плесень, пропорция будет куда выше,– объяснил Пен.

– В древней китайской медицине плесень часто втирали в раны в качестве антибиотика,– с некоторым удовольствием в голосе добавил Портер.– Пенициллин тоже получают из плесени.

Норт вздрогнул от отвращения.

«Плесень?»

Он видел черные пятна, покрывающие деревянные стены домов. И чтобы перевести тему, достал из кармана листок со списком.

– Давайте поговорим о наркотиках.

Весь налет цивилизации мигом осыпался с остренького личика Пена.

– Я с этим больше дела не имею. Я чист.

«Ну конечно!»

– Мне нужна твоя помощь.

– Моя помощь? – Джимми рассмеялся.– Вот это поворот.

Норт никак не мог развернуть листок. Пальцы его были слишком напряжены. Бумага рвалась, но слушаться не желала.

– Вы сердитесь.

Он попытался отмести это утверждение нетерпеливым пожатием плеч.

– Не более чем обычно.

Пену, казалось, нравилось видеть слабость Норта.

– С вами что-то происходит?

Норт положил лист на конторку и разгладил его пальцами.

– Я все не могу понять, кому я подгадил в прошлой жизни.

Первым побуждением Пена было счесть эти слова подколкой и просто не обратить на них внимания, но несколько секунд спустя он заметил в Норте то, чего никогда не видел прежде.

– Так вы серьезно…

Норт не поднял взгляд. Тогда Пен переключил внимание на Портера. Старик выглядел озабоченным, но и он тоже ничего не отрицал.

– Да, но вы по-прежнему боретесь с этим.

Норт отвечать не желал. Пен продолжил:

– У меня есть глаза. Я вижу. Мы все проживаем множество жизней. Если бы вы родились на Востоке, вы бы даже не задавали вопросов по поводу общеизвестных фактов.

– Ты прочитал это в печенье с предсказаниями?

Пен улыбнулся и бросил взгляд сквозь стекло витрины на вечный карнавал, именуемый Чайна-тауном.

– Моя сестра только что открыла ресторан. Она нашла прекрасного поставщика печенья с предсказаниями. Оно так популярно у туристов!

Пен вернулся к работе и начал аккуратно упаковывать растительные «останки», взвешивая крошечные порции на аптекарских весах.

– Вы человек резкий. Я это понимаю. Я очень скучал во время своего неожиданного визита в Синг-Синг.

Норт удержался от ответной реплики, чтобы не осложнять ситуацию. Повернув листок бумаги так, чтобы Пен мог его прочесть, детектив придвинул его поближе к аптекарю.

– Не кажется ли вам этот список знакомым?

Пен внимательно просмотрел запись. Список ингредиентов, впрыснутых Геном в кровь Норта при помощи старинного шприца, похоже, заинтересовал его.

– Почему я должен помогать вам?

«А что, если я посмотрю, что ты там прячешь?»

Норт бросил взгляд в сторону задней комнаты. Интересно, заставит ли это его вспотеть?

Нет. Взглянув на лицо Пена, Норт понял, что тот ожидал чего-то подобного. Необходимо найти другой способ.

– Ты чувствуешь превосходство надо мной.

– Чувства преходящи.

«Тогда что-то еще. Заставь его клюнуть. Заключи сделку».

У Норта оставалось только одно, что он еще мог предложить.

– Я буду у тебя в долгу.

– А, долги. Да, они могут быть весьма полезны.

Норт поднял палец, чтобы подчеркнуть свои слова.

– Долг будет только один! Так что постарайся получше разыграть эту карту.

– Да, но какую карту? – Пен принял сделку.– Что я должен сделать с этим списком? Вы хотите, чтобы я приготовил это для вас?

– Я хочу знать, не продавал ли ты это кому-либо прежде.

Пен взял карандаш и пробежал им по списку сверху вниз.

– Нет.

– А ты знаешь, кто мог это сделать? – Норт смотрел, как аптекарь обводит карандашом те ингредиенты, которые ему наиболее знакомы.

– Я не уверен. Мне понадобится сделать несколько звонков – коротких, коротких. Я подозреваю, что это было изготовлено не здесь, в китайском квартале, но кто-нибудь может опознать часть компонентов. Здесь большая доза ма-хуанга, это имеет какое-нибудь отношение к астме?

«Астма? Тот мальчишка в музее…»

– Нет.

Пен поймал Норта на слове и сказал, что скоро вернется, а потом ушел в дальнюю комнату.

Норт ждал. Слышался знакомый звук – кто-то снял трубку и набирал номер на кнопочном телефоне. Вскоре донеслись слова на родном языке Пена.

Удовлетворившись этим, Норт повернулся к Портеру:

– У меня был ингалятор с альбутеролом…

Портер покачал головой:

– Альбутерол действует по-другому. Эфедрин, находящийся в вашей крови, является эликсиром из ма-хуанга.

Норт почувствовал себя неуютно от таких слов.

– Я не знаю, как еще его назвать. Он делает то, что должен делать эликсир: продлевает жизнь.

– Как действует этот эфедрин?

Портер объяснил без обиняков:

– Он схож с адреналином: в больших дозах вызывает беспокойство, даже психоз. Ветераны, вернувшиеся с войны во Вьетнаме, могли бы вам сказать, что он является спусковым механизмом для насилия и неконтролируемых воспоминаний. Однако вам ни к чему их расспрашивать.

Нет, ни к чему.

«Как он там называл это тогда?»

– Это как абреакция?

Портер согласился.

– Это две стороны одной монеты, искусственно стимулированного восстановления памяти. Все, что их разделяет,– это степень интенсивности.

«Степень интенсивности».

Все равно воспоминания не несли ничего хорошего. Там был лишь ужас, тьма и извращения.

– Тогда должно быть что-то, при помощи чего я могу это прекратить.

Портер мысленно оценил такую возможность.

– Пропанодол может по меньшей мере ослабить действие эфедрина. Однако я не знаю, удастся ли вам убедить врача выписать его вам. Кажется, у вас его продают под названием «индерал». Это…

– Это бета-блокатор.

Норт хорошо это знал. Его отец принимал индерал как средство от сердечной болезни.

«Папа».

Норт смотрел на бушующую за окном грозу и пытался понять смысл событий. Вода потоками неслась по тротуарам. Решение было однозначным.

– Ген хотел, чтобы я вспомнил.

Портер, похоже, сочувствовал Норту.

– Да, хотел.

– А что он хотел, чтобы я вспомнил?

– Кто вы такой.

Пен вернулся из задней комнаты как раз вовремя, чтобы вставить свое замечание:

– А равным образом он мог хотеть, чтобы вы забыли.

«Интересно, как давно он нас подслушивал?»

Портера это замечание заинтересовало.

– Я не понимаю.

– Нашелся кое-кто, кому знаком этот список. У него есть клиент, который время от времени навещал его под разными предлогами. Ему нужны были разные препараты, которые не следовало вносить в записи. Говорил, что полагает, будто этот состав может вывести воспоминания, как выводят синяк.

«Как синяк?»

– Зачем бы это делать?

– Затем, чтобы после продолжительной процедуры они были стерты и осталась бы «табула раса» – чистая доска.

Норт заметил, что Пен вертит в пальцах клочок бумаги. Он протянул руку, однако аптекарь сначала хотел убедиться, что сделка все еще в силе. Норт неохотно согласился.

– Сейчас придут люди из биотехнологической компании. Я советую вам поспешить.

Норт не стал задавать вопросов по поводу этого совета. Просмотрев написанное на клочке бумаги, он быстрым шагом вышел за дверь. Имя и адрес принадлежали другому аптекарю, проживавшему всего в нескольких кварталах отсюда.

15.40

Норт быстрым шагом шел сквозь серую дождевую завесу, и Портер старался от него не отставать. Асфальт под ногами был твердым, но его поверхность казалась скользкой и ненадежной.

– Это определенно должно объяснять, почему Ген потерял контроль над собой в музее, вам не кажется? – рассуждал на ходу Портер.– Если он был подвергнут воздействию того же самого эликсира – вихрь воспоминаний в один миг, а в следующий – все напрочь утекает.

Норт вытянул руку, чтобы проложить путь сквозь мокрую толпу, плотно сгрудившуюся на тротуаре.

– Мне не нужно гадать. Мне нужно найти его.

Портер проталкивался вперед, работая локтями и коленями. Норт уже опередил его. Как только в толпе появлялись просветы, он переходил почти на бег, по его застывшему лицу стекали дождевые капли.

– Когда я работал врачом в клинике и был на несколько лет моложе, чем вы сейчас, мне пришлось наблюдать за одним из моих пациентов, страдавшим от прогрессирующей болезни Альцгеймера. Его воспоминания словно что-то разъедало изнутри.

Норт сверился с запиской и без предупреждения сменил направление движения.

– Каждый день я с трудом заставлял себя приходить на работу – так мне его было жалко. Я читал ему утренние газеты, проверял его состояние, давал ему таблетки, которые никому еще не приносили пользы, и в полном ужасе смотрел, как болезнь по ниточке распускает полотно его разума, словно дешевый свитер.

– Печально слышать.

Портер поравнялся с Нортом.

– Этот человек забыл собственных детей – медленно, по одному. Память о прожитой жизни размывалась год за годом, пока не исчезли все его достижения и трагедии. Пока он однажды не проснулся, даже не зная, кто смотрит на него из зеркала. Он дышал, он спал, он ел. Но без своих воспоминаний он был никем. Он был машиной без применения. Память – это сердцевина того, чем мы являемся.

Норт понимал эту боль и понимал ее ценность.

– Иногда,– промолвил он,– забвение – это благо.

– Когда-то я думал так же. Теперь я в этом не столь уверен.

Норт жестом указал, что им следует пересечь улицу. Однако дорожное движение и не думало замедлиться согласно их требованиям. Грязь летела из-под колес мчавшихся мимо автомобилей, словно брызги черной слюны.

– Надо перебежать.

– Что хорошего в том, чтобы забыть?

«Разве это не очевидно?»

– Потому что это делает нас свободными.

– Свобода – это другой вопрос. Мы свободны – в чем именно? Свободны делать то, что хотим?

– Да. Когда нас не преследуют и не держат взаперти.

– Так вы не связаны судьбой?

Машины проносились мимо. Лицо Норта было неподвижным. Вопрос не подлежал обсуждению.

– Я могу делать все, что угодно,– все, что хочу.

Он уловил просвет в дорожном движении и выскочил на дорогу, автомобили ответили недовольными гудками. Портер старался не отставать.

– Тогда почему мы спешим?

Норт запрыгнул на тротуар по другую сторону улицы. Портер не был так быстр. Теперь он казался серым призраком, скрытым за пеленой дождя. Он воззвал к Норту:

– Вы спешите только потому, что вам посоветовали поспешить, и вы не спрашиваете почему. Неужели это именно то, чего вы хотите?

Норт не знал, что на это ответить. По крайней мере, не то, что желал услышать Портер.

«Я выполняю свою работу. Что тут понимать?»

Толпа в этом квартале была такой же плотной, звуки и запахи – такими же непонятными и вездесущими. Норт осматривал витрины лавчонок, ища нужную вывеску.

«Вон там».

Он пробивал себе дорогу через плотную массу людей. Портер шел сразу за ним.

– Если у вас есть свободная воля, то почему вы не можете контролировать свои действия? Почему вы не можете прекратить свои кошмары? Почему они заставляют вас бежать?

Норт несколько замедлил шаг, но сделал это с неохотой. Сунув руку в карман, он нащупал список ингредиентов и фотографию Гена. Его намерения были ясны. То, что говорил Портер, было вторично.

Портер знал это, но продолжал настаивать.

– Мы все ограничены своей физической природой. В зависимости от того, какие гены достались вам при оплодотворении, вы унаследуете тот или иной цвет кожи, ту или иную группу крови и ничего не сможете с этим поделать.

«Не говори мне о крови».

– Память – это то, кем мы являемся. Но не то, что мы есть. Они предоставляют голос судьбе. Вы – оркестр, за струны которого дергают силы, которых вы не видите и не знаете. Когда мой пациент терял память, он не был свободен. Это не меняло ничего в его мире. Это просто делало его бессильным. Это отнимало у него волю, потому что он не знал, кто он такой и на что способен.

Норт изучал потрепанную фотографию человека, которого он преследовал.

– Предполагается, что я должен испытывать жалость к Гену?

Несколько секунд Портер тщательно взвешивал свои слова.

– Он просил вас о помощи. Как вы просили о помощи меня. Он был лишен знания о том, кто он такой. Вы знаете, кто он такой. Он – часть вас.

«Часть меня?»

Сама идея была нездоровой. Этого не случалось с ним, ни единый проблеск не пробивался во тьме из-под груды нежелательных возможностей. Предположение Портера было просто оскорбительным.

Инстинктивное побуждение заставило Норта отрицать саму возможность такого.

– Он мне не кровный родственник.

– Он сумел отыскать вас; он сумел отыскать вас точно так же, как сумел я.

«Как он мог это сделать?»

– Для начала, у вас была газета. А что было у Гена?

Портер ответил не сразу. Вместо этого он полез в карман и извлек оттуда записную книжку в зеленой обложке.

– Абреакция начинается с понуждения записывать. Вы, Ген и я сам; вероятно, нас больше чем трое, но каждый вынужден делать записи, и каждый будет писать одно и то же.

Норт не взял книжку.

Дождевые плети стегали пешеходов. Норту казалось, что все в промокшей толпе знают его: каждый взгляд намекал на некую связь. Он был так ошеломлен, что покрепче сжал промокший клочок бумаги и выдавил:

– Мне нужно идти.

Он чувствовал, как настойчивый взгляд Портера изучает его лицо. Достигли ли они понимания? Портер не был уверен, и Норт не мог дать никаких подтверждений.

Портер по-отечески положил руку на плечо Норта.

– Я оторвал вас от работы. Быть может, поговорим позже?

Норт согласился, но только потому, что сомневался в существовании еще кого-то, с кем он мог бы поговорить об этом.

Он повернулся спиной к Портеру, намереваясь забыть все предположения, которые были высказаны, вернуться к работе и идти своим путем. Он двинулся вперед, оставив Портера наедине с его дурацкими идеями. Однако, отвернувшись от одного старика, тут же врезался в другого.

Норт извинился, но человек с черным зонтом не стронулся с места. Он стоял, склонив голову набок, и взгляд его был прикован к фотографии Гена в руке Норта.

Норт собирался идти дальше, но каскад брызг, обрушившийся на него с черного зонта, заставил его застыть на месте. Зонт дрожал, потому что дрожала рука, державшая его. Дрожь была слабой, но с каждым мгновением усиливалась.

Похоже, человек с черным зонтом узнал лицо на фотографии.

Был ли он тем, о ком предупреждал Пен? Норт почувствовал, что должен действовать быстро, иначе упустит возможность. Показав удостоверение, он настойчивым тоном задал вопрос:

– Сэр, вы знаете этого человека?

Старик с черным зонтом не сказал ни слова.

– Сэр, я понимаю, что вы встревожены. Но ничего плохого не случится, если вы поговорите со мной.

К ним приблизились другие – решительные люди в темных плащах, которые были не согласны с ходом действий. Они плечами прокладывали себе дорогу сквозь толпу и тянули человека с черным зонтом, чтобы он шел с ними. «Не туда,– убеждали они.– Не с ним».

Норт схватил одного из них за обтянутый перчаткой кулак и ткнул под нос удостоверение.

– Это полицейское расследование! Руки прочь!

Человек с черным зонтом поднял взгляд.

В другой руке он держал то, что приобрел у аптекаря. Его взгляд ничего не говорил о его истинных намерениях. Лицо выглядело усталым, а растрепанные волосы густо покрывала седина, но в глазах за стеклами очков не было рассеянной дымки. Они были пронзительными и умными. Старик знал человека, изображенного на фотографии, точно так же, как знал человека, который эту фотографию держал.

И все же губы его оставались плотно сжатыми. Телохранители старательно оттесняли старика от Норта.

В это мгновение Норт ощутил, что не может сдвинуться с места.

«Я знаю его».

Детектив чувствовал, как немеют руки и ноги. Он неуклонно скатывался в состояние самой жалкой паники, разум его туманился. Портер заметил, что с его спутником что-то не так, и теперь пробивался к нему через кипящую толпу.

– Подождите! – Норт попытался собраться с силами.– Кто вы?

Это лицо. Несколько изменившееся за три долгих десятилетия; гримаса в зеркале, маска, которую он носил, когда прелюбодействовал с матерью Норта.

Лицо его настоящего отца.

Все правда.

Норт пытался выкарабкаться из омута темной реальности и увидеть, куда ушли эти люди. Склоненные головы множества людей, спешивших по своим делам, заслоняли обзор. Даже когда Норт подпрыгнул, чтобы что-то увидеть, он не смог заметить среди толпы никого из тех, за кем желал проследить. Они потерялись, канули в море лиц.

Он услышал голос Портера. Его отчаянный крик:

– Нет! Нет!

Норт развернулся так резко, что голова закружилась. Сквозь окружающий шум и гул в ушах до него смутно донеслось:

– Вы плодитесь, как глисты.

Знакомое лязганье лезвия, извлекаемого из ножен, прорезало плеск дождя подобно скрежету зубовному. Откуда-то из-за границы поля зрения вынырнул один из тех людей в темных плащах и бросился на Норта; короткий нож блеснул в тусклом свете ненастного дня.

Норт отреагировал мгновенно, но Портер оказался быстрее. Он встал под замах ножа и принял удар, предназначенный не ему.

Холодный металл вошел англичанину в живот и сделал неровный разрез. Алая струйка просочилась между судорожно зажимающими рану пальцами. С ножом, по-прежнему торчащим из живота, Портер медленно опустился в грязную воду на тротуаре.

Норт кинулся вперед, выронив бумаги. Неистовый обмен ударами, руки скользят по мокрой одежде, по мокрой коже. Когда человек сделал очередной выпад, Норт схватил его за отвороты плаща, но пропитанная водой ткань норовила выскользнуть из пальцев. Сжимая руки как можно крепче, Норт все равно не смог принудить убийцу сдаться. Тот, верткий, словно угорь, выкрутился из плаща, оставив его Норту на память.

Норт швырнул плащ на землю и полез за пистолетом. Он бежал сквозь толпу, крича и угрожающе размахивая «глоком», и даже сделал предупредительный выстрел в воздух.

Испуганные пешеходы расступались перед ним, как море во время отлива.

Теперь Норт без помех мог бежать по улице, однако людей в черном нигде не было. Они исчезли, будто тени или шустрые тараканы, что разбегаются, стоит включить на кухне свет, и оставляют только запах гнили.

«Куда они скрылись? Куда?»

Норт сделал круг по кварталу, но не нашел никаких улик. Лишь испуганные взгляды, обращенные к нему отовсюду: из толпы, из дверных проемов. Норт был один, если не считать умирающего старика, скорчившегося на тротуаре.

«Моя кровь. Моя душа. Часть меня самого».

Норт добежал до конца улицы, сунул пистолет в карман и полез за мобильным телефоном. Портер удерживал на месте вываливающиеся внутренности, его побледневшее, восковое лицо было искажено гримасой невыносимой боли.

Норт вызвал «скорую помощь» и поехал вместе с Портером, держа его в объятиях, омываемый его кровью – кровью, что потоком убегала в кювет, унося с собой изодранную фотографию Гена.

Лекарь и гладиатор

Раны были тяжелы, мои мучения – еще тяжелее.

Но этого было недостаточно, чтобы утолить жажду орущей толпы.

Самнит снова сделал выпад – ложный выпад, чтобы заставить меня отскочить. Но вместо этого я ринулся вперед, отбросил в сторону его короткий меч-гладиус и ударил в щиток. Он попер на меня, прикрываясь большим четырехугольным щитом, чтобы я не достал его сбоку. Он теснил меня, пока я не потерял равновесие,– и тогда он врезал мне по челюсти верхним краем щита.

Я упал на холодный песок и в отчаянии посмотрел вверх, на лазурно-голубой тент, растянутый над ареной Нерона для защиты от колючих зимних ветров.

Говорят, опорный шест – сто двадцать локтей длиной. И два локтя шириной. Говорят, шест, который поддерживает эту крышу, самый большой во всем Риме. Хотел бы я, чтобы меня просто приколотили гвоздями к этому шесту и оставили подыхать,– все, что угодно, только не это мучительное унижение.

Самнит атаковал меня, шагнув с левой ноги, намертво затянутой в поножи из вареной кожи. Я перекатился, уходя от его яростного удара. Клинок самнита просвистел мимо моего уха и с глухим стуком вонзился в землю.

Его меч увяз в песке. Я заметил это и воспользовался случаем.

Я рубанул гладиусом по его правому колену и напрочь снес коленную чашечку.

Самнит ужасно завопил – издал булькающий звук, который трудно было вынести. Из-под начищенного до блеска шлема несся крик, наполненный такой страшной болью и отчаянием, что я едва не заплакал.

Но толпа не обрадовалась моему успеху.

Зрители возмущенно взвыли, мне в лицо полетели обглоданные куски костей.

– Глупец! – кричали из толпы.

– Почему ты не издох, собака? Я ставил на него!

Самнит так мучился от боли, что не мог даже зажать кровоточащую рану и был не в силах молить о милосердии. И я сделал это за него.

Я поискал взглядом человека, который распоряжался играми в эти Сатурналии, но его ложа была пуста.

Весь израненный, я обошел свой участок арены, вглядываясь в зачарованную толпу за изгородью из заостренных кольев размером с рослого человека, направленных в сторону арены. Изгородь тянулась вокруг всей арены. Никто не отдал мне приказа.

Я увидел вверху резные балки из слоновой кости, посмотрел сквозь свисающие с них золотые сети – они остановили бы любого дикого зверя из бестиария, если бы тот вздумал броситься на зрителей,– и все равно не увидел никого, кто мог дать мне команду.

Толпа вокруг арены бушевала, взбудораженная кровавой оргией. Они позабыли обо мне так же быстро, как забросали объедками. Судьба одного человека ничего не значила.

Сто пар других гладиаторов в блестящих доспехах яростно сражались, оправдывая свое место на арене. Они рубили и кололи, сшибались щитами, теснили друг друга без жалости и снисхождения. Я заметил одного темнокожего андабата, который сражался вслепую – из-за его шлема почти ничего не было видно. Он с такой дикой свирепостью размахивал мечом, что по чистой случайности отсек противнику руку. Толпа взорвалась смехом и хохотала все громче, глядя, как раненый бьется в корчах. Широкие алые полосы, которые кровь умирающего оставила на песке арены, стали знаками его преходящей славы, данью его артистическому таланту. Зрители смеялись еще долго после того, как он умер и кровь перестала сочиться из обрубленной культи.

Еще один – проворный ретиарий – с такой силой метнул черную, утяжеленную свинцовыми грузами сеть, что его противник, секутор, даже выронил свое копье. Он настолько растерялся и испугался, пытаясь выпутаться из облепившей лицо сети, что совсем не заметил острого трезубца, уже летящего в него. Поначалу эта сцена представилась мне похожей на игру Посейдона – грек во мне не желал называть его Нептуном – с крабом. Обнаженный ретиарий пинком опрокинул ошеломленного противника на землю, поставил крепкую ногу ему на грудь и принялся выискивать слабое место в его доспехах. Это заняло не много времени – ретиарий заметил щель между глухим шлемом и легкой кирасой поверженного секутора и вонзил трезубец ему в горло. Вместо предсмертного вопля раздалось громкое хлюпанье. Теперь это было больше похоже на то, как накалывают на вертел свинью, посоленную и готовую к жарке.

Маниакальная страсть к кровавым жестокостям собрала всех на увечной груди великой шлюхи. Я видел застывшие взгляды мужчин, души которых опьянели от отвратительной бесконечной бойни.

Война ради удовольствия. В каком же извращенном мире я родился на этот раз! У греков тоже были игры, но не такие. Что же такое в натуре римлян заставляет их жаждать крови? И если это не зловоние Атанатоса, которое разлилось по полям и отравило души столь многим своей отвратительной заразой, тогда на что осталось надеяться человечеству?

Позади меня раздался скрип и грохот цепей, колес и рычагов, пришедших в движение. Из ям под помостами пахнуло паленой шерстью и горелым мясом тигровых лошадей и медведей, которых загоняли в клетки раскаленными кочергами, светившимися в темном провале открывающихся ворот.

Рабы гнули спины, поворачивая тяжелое колесо из массивного дерева и натягивая канаты, чтобы открыть ворота. Но воину, стоявшему за воротами, не терпелось ворваться в безумие битвы. Он подкатился под нижний край ворот ловко, как акробат, и прыгнул прямо ко мне. Я увидел перед собой воплощение этрусского демона Харуна, мучителя душ в подземном мире.

Явился ли он сюда, чтобы сражаться? Я не мог понять. Мы обошли поверженного самнита, лязгая металлом. Толпу это развеселило, и она наконец проявила ко мне благосклонность,– похоже, Харун явился лишь для того, чтобы прижечь труп и убедиться, что самнит не притворяется мертвым.

Самнит, который давно лежал без сознания на мокром от крови песке, сразу задергался, как только раскаленный металл коснулся его плоти. Он закричал – и обрек себя на смерть. Харун набросился на него, наказывая за трусость. Один миг – и демон перерезал самниту горло.

Я развернулся и поднял гладиус, но Харун пришел сюда не ради меня. Он метнулся в гущу побоища, чтобы расшевелить раскаленным железом мертвецов, лежавших по всей арене, от стены до стены.

Среди диких воплей и ропота толпы я различил голос, кричавший мне из темноты:

– Убирайся оттуда, дурак, твое выступление закончилось!

Значит, вот так проста моя несчастная жизнь.

Я пригвоздил свою душу к телу. Я не знал отдыха. Я смотрел сквозь глаза своих предков и делил с ними мгновения череды жизней до тех пор, пока не вернулся, подобно огненной комете, горевшей над семью холмами Рима в ту ночь.

Уже не первую ночь я смотрел на полыхающее небо сквозь прутья решетки на окне моей тюрьмы и не надеялся, что эта ночь станет последней.

Из-за стены, исписанной именами погибших бойцов, раздался негромкий голос:

– Сегодня ты снова искал его на арене, Аквило?

Иудей Самуил был жив. Это было удивительно, учитывая все то, что я видел. Аквило – мое имя в этой жизни. Однако я охотнее откликался на прежнее имя.

Я прильнул к решетке, взволнованный тем, что кто-то, кого я знаю, по-прежнему со мной.

– Ты жив.

– Едва,– ответил Самуил слабым голосом, преодолевая боль.– Ах, мой меланхоличный грек с расстройством рассудка. Тебе не стоит так волноваться. Ты найдешь того вавилонского мага, с которым у тебя разногласия.

– Разногласия? – Я засмеялся и сел на холодный и твердый каменный пол. Мерцающий красноватый свет факелов освещал снаружи наши клетки, и я подтянул поближе мех, чтобы согреться в эту холодную декабрьскую ночь.– Наша вражда – это не разногласия, а нечто гораздо большее.

– Говоришь, это сделали с тобой твои боги?

– Не говори мне о богах,– с презрением ответил я.– Они для меня – сущее проклятие. Я больше не желаю их дара.

Иудей Самуил страдал от ран. Я слышал, как он тяжело дышит, изнемогая от боли. Переборов боль, Самуил заговорил снова:

– Да, но подумай: если, как ты говоришь, это сделали с тобой твои боги, то разве не поместили бы они тебя на эту землю поблизости от того человека?

Я поразмыслил над тем, что он сказал.

– Для богов вы словно братья, словно две переплетенные друг с другом змеи. Бессмысленно помещать вас на разные арены. Что тогда будет удовольствие для зрителей? Не важно, сидят ли они на вершине Олимпа или в ложах амфитеатра Марсова поля,– хотя, конечно, разница между этими двумя местами огромна. Гнать нас сюда по улицам – это недостойно. Если уж нам предназначено быть скотами, которых пригнали ради их развлечений, они могли бы по меньшей мере расположить нас в лагере.

– Жалуйся громче, друг мой, и, может быть, они так и сделают. Или разрушат стены храмов ради твоего иерусалимского бога и построят арену прямо здесь, посреди площади,– если ты прикажешь.

– Не будь таким извращенным!

– Это не я. Такова порочная натура римлян.

Я слышал, как иудей Самуил ворочается, постанывая от боли, и укладывается на каменном возвышении, которое было здесь вместо ложа.

– Эта солома такая грязная… К утру я заболею.

Я снова посмотрел на комету в небе. Она сияла так ярко и летела, не отклоняясь от цели. Вся ее жизнь была ясна и предопределена.

У Атанатоса всегда есть преимущество. Как я могу повернуть его вспять и покончить с этим? Я сказал:

– Я – незаконный сын Тщетности, и она любит меня такой жалкой любовью.

– Ты найдешь его. И еще, я надеюсь, мы оба найдем какую-нибудь еду, причем очень скоро.– Я услышал, как иудей ухватился за решетку и потряс ее.– Для чего там эти козы?

У главных ворот двое солдат развели огонь в жаровне. Мы жадно глядели на жаровню, облизывая языками пересохшие губы, но этот огонь предназначался не для нас.

Иудей Самуил не находил себе места. Он подошел и привалился к решетке. Я разглядел его окровавленные, почерневшие руки и более ничего.

– Видел бы ты те чудесные яства, которыми я угощал бы тебя и других почтенных гостей, если бы мы были у меня во дворце.

– Ты снова про свой дворец?

– А тебя уже пригласили в другой дворец?

Что же они там готовят на огне, эти солдаты? Какое мучение!

– И чем бы ты нас угостил?

– Всем самым лучшим! – При этих словах он повел руками, как будто разрывая горячее жирное мясо.– Мы бы начали с сочных, нежных листьев латука, сбрызнутых оливковым маслом. Я взял бы молодого тунца, не больше рыбы-ящерицы, и отбивал бы его, пока нежное белое мясо не отделится от костей. К тунцу я добавил бы маленькие, мягкие голубиные яйца, обернутые темными листьями душистой руты.– Иудей Самуил немного помолчал, размышляя. Похоже, чего-то не хватало.– И наверное, добавил бы немного орехов.

– Ах…

– Мы бы готовили это блюдо медленно, на слабом огне. Мы присыпали бы спинки тунца привозным перцем и съели его с самым изысканным сыром с улицы Велабрум, возбуждая аппетит тонкими винами.

Я улыбнулся. Я почти почувствовал на языке вкус сладкого вина, смешанного с густым медом.

– Приятное наваждение.

Мы слушали, как шипят и трещат горящие факелы, а я думал об обеде. Есть захотелось еще сильнее, и я спросил:

– А дальше? Что бы ты подал на горячее? Представь, что мы у тебя в триклинии и я твой почтенный гость.

– Конечно же! – По его голосу я понял, что Самуил улыбается во весь рот.

– На полу обеденного зала – чудесная мозаика, на которой Дионис пляшет с девушками. Там девять столов…

– Девять? Десять! Одиннадцать!

– И гости изо всех уголков мира!

– Я вижу это!

– Я возлежу на кушетке, опираясь на локоть. Что поднесут мне твои слуги?

– Теперь я вижу, что ты не глуп,– именно сейчас и начнется настоящее пиршество. Сначала твой нос наполнит крепкий аромат морской соли. Тебе поднесут коралловое мясо черных морских ежей из Мизенума, скользкие соленые устрицы из Цирцеи и мясистые морские гребешки, запеченные в раковинах с оливковым маслом и щедро сдобренные египетскими специями.

– И гарумом – не забудь полить их гарумом!

Когда я был мальчишкой, я помогал готовить гарум по витинианскому рецепту – из дурно пахнущих внутренностей соленой рыбы, оставленных гнить в большом баке под жарким солнцем. Когда выходили соки, мы процеживали их сквозь сито, к этой темной густой жидкости добавляли вино – и получался гарум. Вкус у него был пьянящий.

– Но что это? Ты почуял ароматы чеснока и лимона, и тебе поднесли зажаренную тушу вепря, откормленного желудями! На нем запеклась золотисто-коричневая корочка, которая трескается от прикосновения, а сочное мясо трепещет под твоими пальцами.

Мой желудок возмутился, но я о том не жалел.

– Тебе подадут свиное вымя и фаршированную дичь, лугового тетерева – он предназначен двоим, но подадут его тебе одному, моему почетному гостю. Блюдо, наполненное жареными мозгами тетерева, языками фламинго, щучьей печенкой с гарниром из петушиного горошка и жирных африканских фиг. Жареных голубей в белом соусе и свежий, еще горячий хлеб, чтобы макать в этот соус.

– О, мой желудок умоляет тебя остановиться!

Мы оба засмеялись, но вскоре смех затих. Один из солдат наполнил две чашки горячей рассыпчатой кашей из котла и передал одну чашку своему напарнику.

А нам сегодня ночью еды не достанется.

Мы угрюмо смотрели на солдат сквозь решетки грязных, кишащих блохами клеток.

– Давай спать, – сказал я. – И пусть нам приснится твое вино.

В Риме редко бывают настолько холодные ночи, когда идет снег,– но эта ночь была как раз такой. Снег оседал на вершинах холмов. Снежинки бесшумно влетали сквозь решетку в мою клетку, кружились белым хороводом и падали мне на лицо. Словно кто-то гладил меня по щекам нежными пальцами и нашептывал тихую колыбельную, чтобы я заснул. Моя голова поникла, веки закрылись, и я погрузился в объятия дремоты.

Никогда больше я не спал так хорошо. В последующие месяцы суровой, тяжелой зимы я победил и убил нескольких человек в бою и один раз на тренировке. Я отрезал носы осужденным преступникам и уши наказанным рабам. Я наносил глубокие раны наемным бойцам – римским гражданам, которые жаждали славы и богатства.

Когда я в последний раз говорил с иудеем Самуилом, он горестно причитал, что если когда-нибудь ему суждено родиться заново и вернуться на эту землю, он непременно будет жить в башне, окруженный всякими безделушками. И будет счастливее всех на свете. Мы сидели в клетке и ожидали боя, в котором нам предстояло сразиться друг против друга. Он попросил меня: «Когда придет время, сделай это быстро».

Он был моим другом. Как я мог поступить иначе? Когда он соскользнул с моего меча и рухнул в пыль, я оплакал его и попросил богов, в которых не верил, проследить, чтобы его желание исполнилось.

Молодой мирмиллон обходил меня по кругу, приближаясь с каждым шагом, но оставаясь вне досягаемости. В сером свете пасмурного дня его лицо казалось мертвенно-бледным. Он был неопытен. И очень, очень испуган.

Он сделал выпад. Его голова оказалась так близко, что я разглядел гримасу на морде отвратительной металлической рыбы, венчавшей его тусклый нечищеный шлем.

Я ударил его щитом так сильно, что одним ударом сломал ему нос.

Сфинктер мирмиллона расслабился, и горячие испражнения хлынули черной волной, такие зловонные, что я затаил дыхание и быстро отступил.

Юноша стоял в позорном одеянии из собственных испражнений, струившихся по его ногам. От глубокого стыда он опустил голову. Зрители взревели.

«Добей его! – орали из толпы.– Добей!»

Как я мог убить мальчишку, который боялся умереть?

Я поднял над головой свой короткий изогнутый меч и обошел вокруг мирмиллона. Мне было отвратительно это место. Этот мальчишка был совсем не тот, кого я искал. Я закричал во весь голос:

– Атанатос! Ты видишь меня здесь? Где ты, трус? Я – твоя критская комета, я вернулся! Почему ты не пришел встретиться со своей памятью о Трое?

По толпе пробежало какое-то беспокойство. Не знаю почему. Мне некогда было об этом задумываться.

Меня быстро привел в чувство молодой мирмиллон, который ударил меня в спину широким овальным щитом. Я повернулся к юноше и закричал от гнева, возмущенный его вероломством:

– Ты напал на меня, когда я дал тебе возможность отдышаться? Этому тебя научили в Капуе?

Мы обменялись несколькими быстрыми ударами. Быстрыми, яростными и жестокими. Горячая кровь хлестала у него из носа, словно ранние весенние цветы.

Толпа снова завопила, на этот раз из-за поединка, закончившегося в десяти футах от нас. Изрубленное тело побежденного воина лежало у ног димахерия, который вращал свои два клинка, ожидая, когда ему прикажут нанести последний удар.

Молодой испуганный мирмиллон, глаза которого были выпучены, как яйца, воспользовался случаем и вонзил клинок мне в бок, да еще и провернул лезвие.

У меня перехватило дыхание, когда я почувствовал близость ледяных вод подземного мира. Я задохнулся от боли, пострадав от собственной самонадеянности и меча этого щенка. Я согнулся пополам и упал на колени, молясь, чтобы на этом все не закончилось.

В этой жизни я даже не увиделся с Атанатосом. На земле ли он сейчас вообще? Или затерялся где-то за долгие годы моего отсутствия? Может быть, моя ярость тщетна?

Раздался одинокий крик:

– Не дайте этому человеку умереть от руки того, кто обгадился, хоть и победил!

Грубый хохот, который последовал за этими словами, заставил меня поднять палец вверх и просить милосердия.

Молодого мирмиллона вырвало, пока он ожидал дальнейших указаний. Каша выплеснулась из желудка ему на грудь. Я услышал, что он шепотом бормочет что-то на непонятном языке. Наверное, он никогда еще никого не убивал. У него явно не было вкуса к убийству.

Когда кто-то закричал: «Митте!», юноша обрадовался голосу рассудка. Когда толпа подхватила этот крик, я испугался, что моя надежда окажется ложной. Или я все же спасен?

Я поднял взгляд. Пальцы указывали вверх. Я не умру.

Из-за потери крови я лишился сознания, когда меня тащили через ворота – не через триумфальную арку, предназначенную для победителей, а через грязный, темный проход для побежденных.

Стоны юных невест, выстроившихся вдоль черного прохода в надежде, что их длинные влажные волосы раздвинет твердое копье побежденного и тем самым дарует им плодотворное замужество, слились в оглушительный, жалобный и мелодичный вой. Жалкие отбросы общества тянулись к моим ранам, чтобы лизнуть крови в слепой надежде вернуть силу своим иссушенным конечностям и вялым членам, – они так возмутили меня, что я яростно взревел и принялся пинать их ногами.

Меня отправили не в санаторий и не в сполиарий, где с мертвых бесцеремонно сдирали одежду и доспехи. Вместо этого меня окружили шестеро гордых преторианцев. Они загнали меня в клетку, словно зверя, и повезли по извилистым улицам Рима.

Я крепко зажал рану в боку, чтобы внутренности не вывалились наружу, и закричал, стискивая поломанные зубы:

– Куда вы меня везете?

Преторианцы ответили со смехом:

– Цезарь желает знать, почему ты объявил войну его лекарю.

Атанатос – лекарь Нерона?

Меня провезли мимо Палатинского холма, где женоподобные жрецы храма богини-матери Кибелы, привезенной из далекой Фригии и прижившейся в Риме, смотрели мне вслед с пониманием и удовлетворением.

Мы быстро проехали тридцать лиг до Сублаквея, где у Нерона была вилла на берегу Симбрувийского озера.

Мы прибыли туда в сумерках, когда пугающая комета казалась всего лишь пятнышком на вечернем небе. И все же солдат беспокоило это знамение. Комета означает смену власти, и люди уже начали спрашивать, не свергли ли Нерона с трона.

Преторианцы разговаривали об этом, пока тащили мое ослабевшее тело в темную дыру. Там, при тусклом свете факела, они бросили меня на массивный стол.

В комнату быстрым шагом вошел лекарь. Я не узнал его в лицо, но почувствовал его природу. Словно змея, которая пробует воздух на вкус, я понял, что это Атанатос.

– Быстро,– сказал он, приказывая своим рабам разложить обширный набор блестящих хирургических инструментов. Сам он тем временем осмотрел мои глаза и выслушал сердце.– Он не одурманен. Вы не давали ему ни белены, ни опия?

Преторианцам не было до этого дела. Это Атанатос должен лечить, а не они. Не ответив ему, солдаты вышли на свежий воздух.

Атанатос действовал быстро и уверенно. Он срезал с меня грязную одежду и опытным взглядом обследовал мои раны.

Меня затошнило при виде такой фальшивой заботы.

– Атанатос, я вижу, ты все еще жив. Неужели мир не устал от тебя?

– Нет, Киклад, не устал,– в его голосе не было ни капли сочувствия, только сдержанное раздражение.

Я подавился собственной кровью.

– Как ты это делаешь?

– Я свободен, потому что люди предпочитают ничего не замечать.

Он вонзил пальцы вглубь раны и ощупал самую мою суть. Вытащив наружу окровавленные внутренности, Атанатос принялся внимательно изучать рваные раны. Я сопровождал его действия такими душераздирающими воплями, что он даже прижал свои изогнутые уши.

Руками, измазанными по локоть в моей крови, он потянулся за бронзовым скальпелем и без предупреждения разрезал мою плоть. Неровные, почерневшие обрезки он бросил на пол крысам – как будто готовил обед из испорченного мяса, сберегая тот кусок, который еще можно было сохранить.

– Посмотри на свои раны, это же острова мучений. Киклад, ты просто жалок.

Он взял в руки изогнутые крючья и вытащил мои внутренности, чтобы получше их рассмотреть. Определив потоки моих жидкостей, Атанатос зажал их грязными пальцами.

– Я кое-чему научился у тебя. Твоя кровь – очень необычная жидкость. Согласись, Киклад, было бы чудесно, если бы однажды мы с тобой слились воедино, если бы я нашел способ смешать твою и мою кровь, стереть твои мысли и похитить твою силу?

В полубреду от мучительной боли, содрогаясь от близости Гадеса, я прошептал:

– Ты хочешь то, что есть у меня? Так возьми это. Мне оно больше не нужно. Я пойман в ловушку времени. Я не в силах дальше нести это бремя, это сведет меня с ума. Ты победил! А теперь помоги мне умереть.

– Ха! Хотел бы я, чтобы все было так просто. Но мне придется собрать тебя воедино, вонючий безумец.– Он щелкнул пальцами, не удостаивая своих рабов взглядом.– Несите шовный материал.

Собрав остатки сил, я поднял руку и ухватил его за запястье.

– Зарежь меня. Прикончи!

– Я не могу – по повелению Цезаря! Одно упоминание о Трое и греках – и он сходит с ума, желая услышать новую историю о древних временах, о женоподобное недоразумение. Если мне придется еще раз выслушать его погребальную песнь под звуки лиры, я, клянусь, задушу его струнами этой лиры. У тебя есть выбор, ты можешь исчезнуть на сотни лет и вернуться по какой-то странной прихоти. А мне приходится терпеть эти бессмысленные глупости. Нет, нет, мой дорогой Киклад, задержись еще немного. Раздели мои печали.

Он вынул пару листьев из маленького мешочка, вмял их в медовый шарик и поднес к моим губам.

– Съешь это.

Я отказался. Он зажал мне нос и подождал, пока я открою рот, чтобы вдохнуть, а потом сунул шарик мне в рот и удерживал челюсть, пока я не проглотил снадобье.

– Это ради твоей же пользы.

Я сильно сомневался в этом.

Вернулся его раб – высокий, тощий человек с тусклыми впалыми глазами и болезненно-желтоватой кожей. Раб принес большой глиняный горшок, поставил его и снял крышку. Атанатос сунул внутрь длинные стальные щипцы.

– Посмотри на мою работу, Киклад. Посмотри, что я могу сделать, чего я достиг за те годы, пока тебя не было. У этого раба была катаракта. Я удалил бельма, и к нему вернулось зрение. Ты истекаешь кровью – я могу остановить ее.

Он выловил что-то в горшке и вынул это. В щипцах извивался муравей размером с мой большой палец. Муравей возмущенно дергал тонкими полупрозрачными лапами. Его блестящее суставчатое тельце ворочалось, крепко зажатое металлическими щипцами. Атанатос поднес насекомое ближе ко мне, чтобы я рассмотрел его получше. Челюсти муравья щелкали у меня перед глазами. Горшок был до краев полон этих отвратительных насекомых, которые копошились там и лезли друг на друга, пытаясь выбраться наружу.

Я испугался.

– Что ты собираешься делать?

– Зашить твои раны.

Атанатос схватил кровоточащий лоскут моей плоти и приложил к нему муравья. Муравей безжалостно вонзил свои челюсти, крепко зажав рану. Меня пронзила невыносимая, жгучая боль. Но Атанатос не позволил муравью укусить дважды. Одним быстрым движением он отделил голову насекомого от тельца, оставив ее на месте, и отбросил тельце прочь.

– Я называю их скобами.

Мне было все равно, как он их называет, и муравьям, наверное, тоже.

– Убери из меня эту гадость!

– Твои телесные жидкости растворят их и выведут из тела! Лежи спокойно! У меня еще много работы.– И он с жестоким великодушием приставил ко мне следующего муравья.

Горькие слезы невыносимой боли смочили пыль, коркой запекшуюся на моих щеках. Я приподнял голову над столом, переполненный гневом, копившимся долгие годы.

– Ты ответишь за злодеяние, которое совершил в прошлом.

Атанатос взмахнул передо мной окровавленными щипцами.

– О каком злодеянии ты говоришь? У каждого человека есть прошлое. Мое прошлое длится тысячу лет. И продолжится еще тысячу лет. И еще тысячу. Как может твое сердце так долго хранить и лелеять такую ненависть?

Я спросил:

– Почему ты это сделал? Почему ты отнял ее у меня?

Атанатос не ответил. Его лицо стало спокойным и задумчивым – он вспоминал. А потом искренне удивился:

– Отнял у тебя?.. Кого?

Он даже не помнит?! Каждый мой день и час были переполнены скорбью, а для него ничего не значат те бедствия, которым он был причиной. Я растерялся. Моя жизнь потеряла смысл, стала зияющей дырой, из которой он вырвал самую суть. А он даже не соблаговолил это запомнить! За это он достоин презрения.

Я плюнул ему под ноги и простонал:

– Мойра! Средоточие моей жизни. Моя любовь. Моя жена.

Достигли ли цели мои слова? Затронул ли я хоть какую-то струну его непотребного сознания, которая позволит ему постичь мою боль и страдания?

Мои слова его не тронули.

– Ой, да ладно тебе. Это же было тысячу лет назад. Она давно превратилась в прах, мой дурачок-фаталист, и то же самое стало бы с ней без моего участия. Она была прахом и останется прахом. Она не восстанет вновь.

– Она восстала.– Я прижал руку к сердцу.– Она живет здесь.

– Киклад, ты получил дар. Дар, который по праву принадлежит мне,– но это не важно, я позабочусь, чтобы в конце концов он мне достался. И ты ждал семьсот лет ради того, чтобы провести пять минут со мной? Надеюсь, ты не считаешь, что это время потрачено впустую. Твоя мстительность ничего не исправит. Это осталось в прошлом. Двигайся дальше.

Атанатос говорил ровным, спокойным голосом, но инструменты, которые он отложил, звонко лязгнули, и я понял, что у него дрожат руки. Он боялся меня больше, чем желал показать.

Меня напоили успокоительным, зашили мои раны, вымыли и смазали маслом мое тело, грязные лохмотья выбросили. Ухаживал за мной угрюмый раб Атанатоса. Его очень удивляло, что таким, как я, кто-то заинтересовался. Раб бросил мне ломоть хлеба и велел идти за ним.

Я едва мог стоять, магия Атанатоса вымотала из меня последние силы. Помню, что трава под моими босыми ногами была холодной и мокрой. Не было запаха цветов – они пока не вернулись, зато в воздухе несло гнилью и разложением, испарениями перепревших листьев, дымом и влажной черной почвой, смоченной дождем.

Я плохо понимал, что происходит на вилле Нерона. Ярко окрашенные стены здания как будто пульсировали, словно вилла дышала. Комнаты были заполнены звуками музыки и негромкого хрипловатого смеха.

Раб заставил меня ждать в темноте под дождем, пока не подошел преторианский гвардеец, который впустил меня внутрь.

Я шел по мраморным залам и коридорам, ощущая загрубевшей кожей ступней трещины в мозаике на полу. Что это за животное смотрело на меня с мозаичных полов? Бык?

– Отвечай, когда к тебе обращается Цезарь!

Резкий удар сзади по ногам – и я рухнул на колени. Раздался громкий смех, который пробудил меня от дремоты. Значит, ко мне обратились?

Я огляделся. Это был обеденный зал Нерона, и пиршество уже началось.

Мои чувства возмутились – не из-за прекрасного мяса и тонких вин, а из-за лужи желчи, потому что оказалось, что я стою на коленях посреди разлагающихся остатков непереваренной пищи. Это совсем не походило на пир в императорском дворце, каким я его себе представлял. Безумное обжорство не останавливалось здесь из-за такой банальной причины, как потеря аппетита. Когда гости наедались, они опорожняли желудок прямо на пол позади своих сидений, после чего вновь приступали к еде.

Я с трудом поднялся на ноги и понял, что мне нечем вытереть руки, потому что я стоял перед ними полностью обнаженный.

Кто же из них Цезарь? Кто тот великий предводитель римлян, который убил свою мать, убил свою жену и намеревался убить еще очень многих? Я поискал взглядом пурпурное облачение и увидел полноватого молодого человека с толстым носом и слабым подбородком. Он полулежал за столом и смотрел на меня мутным взглядом пьяницы.

– Я спросил, как тебя зовут.

– Мое имя – Киклад.

Он сполоснул рот вином.

– Твой ланиста утверждает иное. Он был совершенно уверен, что твое имя начинается на «А».

Я знал, что Нерон платит зрителям, чтобы те встречали аплодисментами его артистические потуги. Наверное, сейчас был как раз такой случай.

Какая-то толстая старуха уставилась на мое тело, захихикала, а потом принялась ощупывать меня жирными пальцами. Она крепко схватила меня ладонью за задницу и, весело усмехаясь, обратилась к Нерону с просьбой – когда он со мной закончит, она бы с радостью меня поимела. Я предпочел бы умереть. С меня вполне хватило того, что я перемазался в ее блевотине.

Снаружи донесся оглушительный раскат грома, и от него содрогнулась вся комната. Рабы, которые что-то готовили на берегу озера, бросились прочь, спасаясь от проливного дождя и пытаясь спасти еду.

– Из какого ты народа? – лениво полюбопытствовал Цезарь.

– Я критянин.

Нерон резко поднялся.

– Удивительно! Твой ланиста сказал, что ты – пленник из Ликии. Так кто же ты – грек или ликиец?

Об этом я еще не думал. Сначала я был греком, но сейчас возродился в Ликии. Стал ли я от этого ликийцем? Наверное, да. Значит ли это, что я как будто растворяюсь? Как я могу называть себя греком, если уже много сотен лет не бывал в Греции?

Я ответил несколько неуверенно:

– Я и то и другое. Телом я ликиец. А душой – грек.

– Как необычно.– Цезарь поманил меня пальцем.– Подойди ко мне.

Преторианец пинком поторопил меня. Толстая карга шлепнула меня по заднице, когда я отошел. Сейчас я был так же испуган, как тот молоденький мирмиллон.

Нерон взял в руки лиру.

– Я сочиняю песню,– сообщил он и громко рыгнул.– О том, как сгорела Троя. Ты говорил моему лекарю, что ты – его память о Трое. Его рабы сказали мне, что ты сражался там и возродился заново.

Он перебрал струны – ужасно неуклюже,– потом указал на меня лирой и улыбнулся.

– Ответь мне, это правда?

– Правда.

Нерон засмеялся как ребенок. Он взял со стола половинку плода и обратился к гостям:

– Я вам говорил, что он развлечет нас!

Гости дружно согласились.

Нерон сказал:

– Троянская война – это война царей. Но я никогда не слышал о царе Кикладе. Если ты не Ахиллес, не Агамемнон, не Одиссей и не царь Приам, то кто же ты такой? Ты простой человек и должен знать свое место.

– Я служил царю,– ответил я.

– Каждый служит своему царю.

– Я служил царю Идоменею в его дворце в Кноссе, на острове Крит.

Я так ясно представлял себе этот дворец, словно только что вышел из-за массивных красных колонн внутреннего двора. Голубые дельфины танцевали на стенах, а ворота были открыты, чтобы впустить солнце. Какие воспоминания…

Нерон быстро оборвал их.

– Значит, ты привычен к рабству.

– Я привык покоряться своей судьбе.

В глазах Нерона сверкнули озорные огоньки.

– Скажи мне, ты бывал в Лабиринте?

– А где же еще мне было сражаться?

Он повернулся ко мне, как нетерпеливый ребенок.

– Ты сражался с Минотавром?

Мне не хотелось отвечать на этот вопрос.

– Царь Тесей из Афин совершил свой подвиг задолго до моего времени.

– Но ты наверняка знаешь другие истории и можешь их рассказать.

– Немного знаю.

– Так расскажи мне. Я люблю слушать рассказы о деяниях древних героев. Скажи, зачем возродился вновь простой воин, погибший в троянской войне, если он не совершил ничего такого, что запомнили бы в веках?

– Чтобы свершить правосудие.

Нерон почесал в затылке и с отвращением отбросил лиру.

– Какая никчемная, мелкая история!

– Прости, что я не могу развлечь тебя лучше.

– Атанатос может. Правда, мой смиренный лекарь?

Я не заметил Атанатоса, который стоял в тени. Он поклонился своему Цезарю.

– Какой она была, твоя жена?

Это был жестокий удар. Я не смог сказать ни слова. С каждым мгновением дождь лил все сильнее. Грохот капель по черепице на крыше участился в такт моему пульсу.

– Мой лекарь сказал, что она кричала, когда умирала. Однако он не уточнил, кричала она от боли или от наслаждения.

Мои блестящие мускулы задергались. Кровь бежала по жилам так быстро, что я ощутил ее напор в паху. Преторианец приставил клинок к моему горлу прежде, чем я смог что-то сделать. Но гнусные подхалимы за столом ясно увидели, какое напряжение вызвало во мне желание убить его.

– В какой книге ты прочитал это, Атанатос, от чего мой гость пришел в такое возбуждение?

Я не дал ему заговорить.

– Он не читал об этом в книге, он сам был там.

Нерон засмеялся.

– Ну да, конечно! Мой лекарь – чародей, и ему уже тысяча лет! Нет, это уже слишком! – Он выпил еще вина.– Всем известно, что Троянская война началась, когда Парис похитил Елену из Аргоса.

– Много было похищено изо всех греческих земель. Год за годом наши города страдали от набегов. Мы должны были это прекратить. Елена – лишь олицетворение многих.

– Но если ты был на Крите, ты не мог знать, что случилось в Аргосе,– только то, что войну объявили после похищения Елены.

– Парис украл Елену и сокровища Аргоса. Ему представилась такая возможность из-за несчастного стечения обстоятельств, случившегося на земле Крита,– возлюбленный супруг Елены, царь Менелай, отправился на мою родину для участия в погребальном обряде. Разве этого нет в исторических книгах?

– Ну, кое-где есть. И кто же тогда умер?

– Дед царя Менелая Катрий, сын Миноса, который путешествовал на Родос, чтобы повидать своего сына. Когда Катрий прибыл на Родос, он был убит там, прямо на берегу.

– И при чем тут Атанатос?

– Это Атанатос поджидал Катрия в засаде и убил его. Это Атанатос привез его тело обратно на Крит для похорон. Атанатос подстроил этот предательский похоронный обряд и на десять лет вверг нас в войну.

Нерон улыбнулся, отхлебнул вина и кивнул гостям. Гости разразились аплодисментами. Нерон весело посмотрел на Атанатоса.

– Он действительно верит в это. Чудесно! Кто-нибудь записал?

Цезарь поднялся на ноги и, пошатываясь, пошел по комнате, расплескивая вино на пол.

– Выделяю полмиллиона сестерциев, если понадобится – больше. Я желаю воссоздать Трою. Марсово поле слишком мало. Пусть это поставят в Большом Цирке. Я желаю, чтобы с каждой стороны сражалось по десять тысяч! – Он повернулся ко мне и хлопнул меня по плечу.– А ты, Аквило, или Киклад, или как там еще тебя зовут… Ты так хорошо знаешь историю… Ты поведешь в бой греков. Только, пожалуйста, выбери себе какое-нибудь известное имя. Сделаешь это ради меня? Покажешь мне Трою, какой она была на самом деле?

Я задохнулся от волнения. Атанатос стоял слишком далеко, не дотянуться, и ехидно усмехался, когда я заговорил:

– Ты, хитрый ублюдок!

В зал вбежал какой-то грязный раб и испуганно сообщил:

– Цезарь! Молния ударила прямо в твой стол и расколола его на две половины.

Я посмотрел на преторианцев. Сперва комета, теперь еще и это. Темные, устрашающие знамения.

Пухлое лицо Нерона затуманилось страданием. Гости встревоженно загомонили. Цезарь швырнул свой кубок в стену и стремительно вышел из зала, не говоря ни слова.

«Идущие на смерть приветствуют тебя!»

Идущие на смерть? Какая извращенная насмешка! Сколько раз придется мне умереть, прежде чем мои возвращения закончатся?

Взвыли трубы, и начался парад – катились колесницы, за ними рядами и колоннами маршировали гладиаторы. В позолоченных кабинках на спинах могучих слонов ехали лучники. Нубийцы скакали на конях рядом с кавалерией Нерона. Укротители вели на цепях львов, медведей и тигров, заклинатели змей с питонами держали в узде антилоп и жирафов.

Перед обедом амазонки сражались с толпами карликов, пигмеев и загнанных преторианцами гиен. Мужчин калечили, женщин избивали и насиловали ради праздных увеселений.

К вечеру настал черед Трои. Троянцы выстроились в боевые порядки, а колесницы ринулись на них, кроша в куски крепких, сильных мужчин.

Когда подошло время, я повел в бой своих гоплитов. Мы кололи и рубили, не щадили никого. И когда после долгих часов массового убийства Нерон всласть насладился зрелищем, он повелел посадить меня на кол, облить смолой и поджечь вместо факела для ночных игр.

Я дал клятву. Я был римским гладиатором. Я поклялся, что выдержу все, что бы со мной ни делали – жгли, связывали, избивали, убивали мечом. И я сдержал свою клятву.

Я получил урок – хотя и не тот, который они хотели мне преподать.

Глядя вниз на Большой Цирк сквозь огненный ад моего собственного горящего тела, я забирал с собой из Рима ненависть, которая поможет мне выдержать все. Атанатос знал, что я вернусь, хотя и ухожу сейчас. Я буду преследовать его сквозь века безжалостно и непреклонно, а остальным достанется такое буйство стихии, о котором они не просили.

Сгорая над Римом, я знал, что, как только меня зароют в землю, Рим будет гореть надо мной.

22.41

Норта разбудила медсестра. Открытый зеленый блокнот Портера лежал у него на груди. Когда Норт пошевелился, блокнот упал на пол с громким шлепком, который эхом прокатился по пустому коридору отделения скорой помощи нью-йоркской городской больницы.

Блокнот нашли в кармане пальто англичанина. Он все время носил его при себе. Когда его раздели, вещи и блокнот передали Норту, и тот сразу же заинтересовался содержимым блокнота.

Ниточки воспоминаний из других жизней, больше похожие на бусы из жемчужин, чем на железную цепочку,– эти воспоминания притягивали его с неодолимой силой. Мучительные воспоминания по-прежнему были слишком живыми и яркими, запертые в глубине его костей.

Медсестра наклонилась, подняла блокнот и спросила, готов ли он к разговору. Норт знал, что это означает.

– Когда? – спросил он.

– Через десять минут,– ответила сестра.

Норт поднялся на ноги. К этому он не был готов. Ему показалось, что его обманули. Он почувствовал, как нарастает раздражение, и постарался успокоиться.

– Я могу увидеть его?

Медсестра сказала, что его уже перевезли, но она постарается все устроить.

23.13

Она провела Норта по стерильным коридорам, сквозь множество внутренних дверей, после чего они спустились в подвальное помещение, где за двойной дверью располагался темный и холодный морг.

Медсестра включила освещение и подождала, пока глаза привыкнут к ослепительному свету неоновых ламп.

Тело Уильяма Портера в черном пластиковом мешке лежало на каталке, ожидая отправки на вскрытие.

– Мы должны связаться с его ближайшими родственниками,– сказала медсестра, расстегивая молнию на мешке.

«Похоже, это я».

Норт сказал, что позаботится об этом.

Медсестра открыла мешок и показала лицо Портера. Больничный морг – не похоронная контора, здесь покойникам не придают благообразный вид. На коже Портера осталась запекшаяся кровь, в волосах засохла уличная грязь. Были видны даже вмятины от трубок и прочего медицинского оборудования. Но осталось немного и от живого человека – родимое пятно под глазом.

Только сейчас Норт почувствовал себя совершенно одиноким.

«У меня так много вопросов. Что же делать?»

Норт не сразу заметил, что медсестра что-то говорит. Он попытался прислушаться, хотя это было трудно.

– Он просто не мог вылечиться, – говорила она. – Все его тело покрыто рубцами. У него была нелегкая жизнь. А в конце он как будто просто отступил, перестал бороться.

«Проиграл все свои битвы».

– Вы хорошо его знали?

Норт подумал об этом и ответил:

– Да, я знал его всю жизнь.

Книга шестая

В темные времена глаз начинает видеть.

Ретке

Слияние памяти

Никогда еще он так не паниковал.

Они перешли в другую лабораторию, чтобы продолжить работу, когда на главном мониторе появилось сообщение. Мегера приняла вызов. Ее изящные тонкие пальцы намертво впились в белую пластиковую трубку. Какие-то неприятности.

Лоулесс встал. Поначалу он казался слегка раздраженным, но как будто не слишком беспокоился. Но потом он вырвал трубку у дочери и вмешался в разговор, стянул латексные перчатки со сморщенных пальцев и со злостью швырнул их на пол.

Он принялся расхаживать по комнате, громко стуча тростью при каждом шаге.

Ген спросил, что не так, потому что понимал: одно-единственное проявление доброты, малейший проблеск сочувствия, и заботы разорвут его на части.

Он не слишком удивился, когда Мегера просто отпустила его и сказала, что ничего особенного не произошло. Она была очень красива. И очень умна. Но всего остального ей недоставало.

Казалось, вся эта стерильная комната вычищена одной лишь силой их гиперборейского духа.

Большая деревянная дверь распахнулась, и на пороге появился Саваж. И почти сразу же между ними троими завязался спор.

– Ген нашел еще одного,– сообщил Саваж.

– Чьего? – нетерпеливо спросила Лоулесс.

– Одного из моих.

Ни Лоулесс, ни Мегера не встали, чтобы приветствовать его, и зал заседаний поглотил обреченного Саважа.

«Мы нашли еще одного?»

Ген посмотрел на своего сопровождающего, зная, что его не удастся вызвать на откровенность. Поэтому он не стал и пытаться. Мало шансов, что ему позволят что-нибудь подслушать. Не стоит даже пробовать. Ему придется найти ответы на свои вопросы в другом месте.

Охранник внимательно следил за ним, но молчал. Он был настороже.

Они молча поднялись на лифте на тридцать пятый этаж. Охранник был бдителен и хорошо обучен. Он не тратил время, тупо разглядывая пол. Он смотрел на Гена. Он наблюдал за Геном, даже когда они подошли к двери, выкрашенной в непроницаемый черный цвет.

Маленький тревожный красный огонек на замке сменился умиротворенно-зеленым, когда охранник провел над ним своим пропуском.

Охранник толчком распахнул дверь и вошел, а Ген остался на пороге. Комната была обставлена скромно – компьютер, стол, телефон, несколько книг и множество таблиц, диаграмм и клинических данных, которыми, словно бумажной чешуей, были полностью увешаны две стены.

В комнате было еще две двери. Охранник убедился, что они заперты, отошел в угол и стал ждать.

«Что он делает?»

– Ты что, собираешься смотреть, как я буду работать?

Охранник был невозмутим, словно каменная колонна.

«Он должен уйти».

– Куда я отсюда денусь? Уйду через запертые двери, от которых у меня нет ключей? Убирайся отсюда. Или ты забыл, кем я стану?

Охранник попытался переварить эту неприятную информацию. А Ген приступил к работе. Он уселся за широкий деревянный стол и молча приник к компьютеру, не оглядываясь на охранника.

Сначала охранник стоял не шевелясь, но время шло, он внимательно следил за Геном и наконец решил немного расслабиться. Через несколько минут он еще раз проверил, надежно ли заперты те две двери, после чего направился к выходу. По пути он сообщил, что будет рядом.

Дверь за охранником закрылась, и Ген задался вопросом: что в этой комнате особенного? Из-за чего они не хотели его сюда пускать?

Ген изучил таблицы и клинические данные, развешанные на стенах. Оказалось, что это не результаты генетических экспериментов, а сведения по эмбриологии. Это были карты распределения.

Результаты методичного обследования тысяч эмбрионов, оформленные в виде таблиц и схем,– они показывали, какие группы зародышевых клеток разовьются в различные органы будущего тела под воздействием генов.

Количество генов; отвечающих за формирование тела человека, составляет меньше десяти процентов ДНК. Но, если присмотреться внимательнее, в этом хаосе обнаруживается некая закономерность. Целесообразная, простая и элегантная. Это память.

Миллионы мутаций в нитях ДНК, о появлении которых говорила Лета,– оказывается, это были воспоминания. Ген знал, что создание новой ДНК похоже на перетасовывание двух колод игральных карт. Сперматозоиды несут в себе лишь половинный набор хромосом – в каждом из них отобраны разные части ДНК, из которых сформированы новые половинные комплекты по двадцать три хромосомы. Эта генетическая рекомбинация, этот мейоз крошечных, всего в одну букву, изменений и генетических преобразований – это память, которая закладывается во фрагменты ДНК. Она будет прочитана, как телеграфная лента, и структурирует сознание эмбриона так, чтобы ребенок мог воспринять и осознать заложенные в ДНК воспоминания.

Но эти воспоминания, упрятанные в мозгу, нельзя прокрутить обратно, как пленку в видеомагнитофоне. Каждое воспоминание подобно карте местности, где города обозначены разными цветами, формами или запахами. Генетическая память воздействует на развивающийся мозг зародыша, образуя в нем карту всех дорог, соединяющих элементы памяти. Да только, из соображений экономии, на этой карте отсутствуют названия городов – то есть сами элементы памяти.

По мере того как ребенок растет, он набирается опыта и за счет собственного опыта восполняет пробелы на карте. На ней появляются названия городов в виде цветов, форм и запахов, и цепи дорог замыкаются. Воспоминания восстанавливаются, а вместе с ними и личность, которой они изначально принадлежали.

Теперь Ген понял, откуда взялись эти пробелы в памяти и почему Саваж и Лоулесс так беспокоились, что их система не подойдет Атанатосу.

Ведь если у кого-либо из потомков не хватит опыта и ключевые элементы памяти не будут восстановлены – например, если родится ребенок с цветовой слепотой,– то все воспоминания, связанные с этим, навсегда исчезнут из генетической памяти рода.

Но Ген не понял, почему они так уверены, что то, чем обладает Киклад, восполнит такие потери воспоминаний.

Потом Ген более внимательно изучил ультразвуковые фотографии развития эмбрионов. И ужаснулся тому, что обнаружил в записях.

Каждый из этих эмбрионов был его ребенком. Недоразвитые зародыши с руками вместо ног или совсем без ног получились такими, потому что метод Лоулесса по наращиванию содержания генетической памяти в ДНК был всего лишь экспериментом с отвратительными и жестокими результатами.

Ген снял с крючка на стене свой файл и вчитался в него. Он, Ген, появился в результате честолюбивого и чрезвычайно рискованного эксперимента Атанатоса.

Хотя женщины не могут создавать генетических воспоминаний, они несут в себе воспоминания своих отцов. В течение многих веков Атанатос, ожидая возвращения Киклада, тщательно отслеживал все линии его потомков, какие смог обнаружить. Мать Гена происходила как раз из такой генетической линии.

Это подтверждало все подозрения Гена – значит, целью эксперимента было создать гибрид с телом Киклада и сознанием Атанатоса. Человека, который может при желании стать отцом своего следующего перерождения, безо всяких зелий и эликсиров. Человека, который будет воистину бессмертным.

Эмбрионы, изображенные на стенах, убедительно подтверждали, что память Киклада успешно выделили из его ДНК, оставив только гены Атанатоса и те гены, которые нужны были Кикладу, чтобы возрождаться.

Ген догадался, а не вспомнил, почему в его памяти так много необъяснимых пробелов. На местах недостающих участков ДНК образовались огромные зияющие провалы в памяти. Три тысячи лет его жизни постепенно исчезали, рассеивались в его сознании. Воспоминания ускользали от него всякий раз, когда он пытался припомнить еще немного. Как будто он пришел туда, где, как он знал, когда-то была ясная, живая картина, но теперь там осталась лишь темнота. Словно светильники его мыслей погасили один за другим.

Однако Ген не догадывался, что во всей этой затее он сам принимал добровольное и весьма активное участие. Сначала он помогал Атанатосу. Он сам сделал это с собой. Но процесс, который вытащил на поверхность Киклада – для того, чтобы стереть его личность,– каким-то образом заставил Гена почувствовать, что он и есть Киклад. Это было временное и безосновательное ощущение.

На самом деле в нем соединились и Киклад, и Атанатос. Это было седьмое испытание. Битва, которая длилась уже три тысячи лет, продолжалась теперь внутри его. Он сам стал полем битвы.

И из его файла явственно следовало, что не один только Ген страдал от кошмара конфликтующих побуждений.

Осколки

Суббота, 4.07

Она послала Норту воздушный поцелуй у входа в туннель Линкольна, а теперь он срывал с нее блузку, сгорая от желания сжать ладонями ее маленькую упругую грудь. Она была молода. Полна жизни. Совсем еще свежая, не потасканная. Темные волосы, кожа – мягкая пуэрто-риканская карамель.

Рассеянный свет далекого уличного фонаря, проникавший сквозь ветровое стекло, едва обрисовывал ее тонкие черты,– одинокий луч в темном провале между двумя грязными многоквартирными домами.

Она была невыносимо прекрасна. Он крепко обнял ее и увлек в спасительную темноту.

– Осторожно!

Ее мольба упала на каменистую землю.

– Эй, полегче!

Ба-бах!

– Ты делаешь мне больно!

Ба-бах! Ба-бах!

На его плечах бугрились мышцы. Обуянный животной страстью, он извергнул семя в кондом и сжал ее так сильно, что она стала задыхаться.

Ба-бах!

Норт не шевелился. Он просто сжимал ее в объятиях, дыша тяжело и неровно.

Ба-бах!

Она высвободила руку и стукнула его, но он ее не отпустил.

Ба-бах!

Тогда она попробовала другой способ.

Ба-бах…

Она положила ладонь ему на шею и погладила его теплыми пальцами, притворяясь, что все было по-настоящему. Что ей все-таки было с ним хорошо.

Норт в ужасе отпрянул.

Ему не хотелось обмана. Если бы она спросила, он признался бы, что почти не думал о той, что утолила его страстное желание. Но она была не настолько наивна, чтобы спрашивать, да и вообще задумываться об этом.

– Ты не сказал, что хочешь жестко! За это плати вдвое, – сердито сказала она.

Норт достал еще денег.

– Скажи Мойре, что я снова хочу с ней встретиться.

– Говорила же тебе, Мойру уже давно никто не видел. Может, ты заплатил ей слишком много и она ушла из бизнеса.

Норт отвернулся. Ему стало стыдно.

– Проваливай.

– С удовольствием, психопат долбаный!

Она проверила, на месте ли деньги, и убежала в темноту, оставив Норта наедине с его душевным разладом. Секс не принес ему облегчения. Его беспокойная мстительная душа вечно искала трещинку, через которую можно было излиться наружу, но тщетно. Норт был облачен в такой толстый слой отвращения к самому себе, что лезвия гнева только терзали его изнутри и больше ничего не могли поделать.

Ба-бах!

Не в силах унять дрожь в пальцах, он стянул использованную резинку и выбросил ее за окно, а потом выехал на дорогу. Но сразу же развернул машину, заметив в зеркале какую-то женщину, которая вынырнула из темноты и принялась ползать по земле, разыскивая презерватив с его семенем.

«Зачем ей это нужно?»

Норт ударил по тормозам и выскочил из машины, но к этому времени она уже успела скрыться. Неужели сейчас даже использованные презервативы чего-то стоят?

Он не узнавал этот город. Теперь не узнавал. Узкие, навевающие клаустрофобию улочки давили на него, тяжелые, густые испарения мешали ему определить свое место в мире. Ему казалось, что его жизнь разбита. Он был словно кучка кубиков, которые выпали из мозаики.

«Психопат долбаный».

Он ехал по темному городу и видел в зеркале заднего обзора лицо своего истинного отца, которое гротескно проступало сквозь его собственные черты.

«Психопат долбаный».

Кто этот человек, который знал и его, и Гена?

Одна путаница громоздилась на другую. Сумеречное зрение играло с ним призрачные шутки – в простирающейся впереди тьме ему виделось безжизненное тело Портера, пробуждая в нем жгучую потребность сбежать домой.

Норт кружил в темноте, бесцельно поворачивая то в одну сторону, то в другую, но света все не было. И постепенно Норту открылась ошеломляющая правда – он понял, что уже не знает, где его дом. Он попал в лабиринт, сотворенный не им самим, и попал он сюда не по своей воле. Он оказался во власти жестоких капризов лабиринта, он потерялся и не мог найти выход.

5.22

Он оплатил счет Портера за длинной конторкой отеля «Пенсильвания». Ночной менеджер отвел его наверх, в убогую комнатку, чтобы он мог забрать вещи англичанина.

Все здесь осталось в таком виде, в каком было при Портере. Полотенце по-прежнему валялось на полу, и одеяло тоже. Очки для чтения лежали так, как будто доктор вот-вот вернется и снова сядет просматривать журналы.

Какие ответы в них сокрыты?

Норт собрал журналы в стопку и отложил в сторону, а потом решил сложить их в небольшую черную сумку, в которой англичанин носил паспорт и прочие документы. В одном из отделений сумки Норт обнаружил подборку газетных вырезок, в которых описывалось происшествие в музее, заметки Портера о том, как выйти на его след, и журнал, который англичанин недавно купил.

На обложке журнала был изображен очень знакомый череп. Портер обвел кружком отверстие в височной кости черепа.

Норт прочитал заголовки. Это была реклама выставки в Американском музее естественной истории под названием «Лики прошлого». Не Метрополитен – не то место, где он впервые столкнулся с Геном.

«Что я упустил?»

Норт открыл журнал и начал читать статью. Ночной менеджер раздраженно переминался с ноги на ногу и выразительно поглядывал на часы.

– Вам обязательно нужно делать это здесь? – спросил служащий.

– А вы куда-то спешите? – холодно и резко спросил Норт.

Ночной менеджер уступил и вышел в коридор.

Музей Метрополитен расположен примерно напротив музея естественной истории, по другую сторону Центрального парка. Летом эти два музея сотрудничают, совместно рекламируя свои выставки. В статье говорилось, что это довольно необычно, ведь Метрополитен, как правило, не занимается человеческими останками, его удел – ценности культуры и искусства.

Норт почувствовал себя глупо. Почему он не знает такого простого факта о своем родном городе?

Череп, который демонстрировали в музее Метрополитен, намеренно расположили напротив белой мраморной статуи Протесилая, первого грека, погибшего в Троянской войне, потому что эти два экспоната были исторически связаны. Эта выбеленная временем человеческая кость – пробитый череп воина, найденный при раскопках в Хиссарлике, современном турецком городе, который стоит на месте древней Трои.

Музейные работники сделали копию этого черепа, по отметинам на его поверхности определили общую толщину мягких тканей. А потом скульптор вылепил из темной глины каждую лицевую мышцу, каждое тончайшее сухожилие, слои подкожного жира и гладкую, туго натянутую кожу. Так постепенно было реконструировано лицо реального человека, который погиб в Трое.

На примере реконструкции этого черепа музей Метрополитен предлагает ознакомиться с коллекцией черепов, восстановленных подобным способом, которые демонстрируются в музее естественной истории. Эта коллекция полна сюрпризов. Лицо английского крестьянина, который две тысячи лет назад жил у берегов реки Северн,– точная копия его дальнего родственника Гая Гиббса, изображенного на современной фотографии. На следующей странице журнала приводился еще один пример. Англичанин из Чеддара, который выглядит точно так же, как его предок, черепу которого уже более девяти тысяч лет.

Рядом со статьей Портер прикрепил фотографию Норта и нарисованный художником портрет Гена. Кроме того, Портер отметил идентичную врожденную метку, которая была и у Гена, и у Норта, и на черепе с обложки журнала. Смысл постепенно начинал проясняться.

Норт вспомнил, как наступил на комок модельной глины, яростно брошенной на мраморный пол. А в большой луже духов с запахом жасмина плавали стеклянные глаза.

«Ген уничтожил модель лица».

Норт с содроганием вспомнил, как впервые вошел в музей и встретился с Геном в тени статуй. Он вспомнил, как Ген судорожно стискивал пальцами разбитый череп – как будто тоже был раздавлен ужасным пониманием и его мысли крошились, словно кость в пасти собаки, жаждущей добраться до жирного костного мозга.

Человек возрождается снова и снова, просыпается в новой жизни и понимает, что его мысли переходят по наследству из одной телесной оболочки в другую. Может быть, Ген понял, что держит в закаменевших руках свой собственный череп?

«Или мой?

Но у меня нет врожденной отметины. Значит, я – не Киклад? Значит, Портер солгал?»

Но почему Портер не рассказал ему об этом? Почему утаил?

Дрожащими руками Норт положил журнал обратно в сумку. Чемодана у Портера не было. Он путешествовал налегке.

6.36

Норт, оказавшись в плену четвертого участка, цеплялся за свой рабочий стол, как за спасительный якорь. Он цеплялся за сводки новостей, сложенные стопками на столе. Цеплялся за факс из ЦСУ, в котором ясно и недвусмысленно черным по белому было написано, что отпечаток пальца из дома Кассандры Диббук в Трое идентичен отпечаткам с окровавленных осколков стекла из музея.

Ген – это Эжен Диббук. Маленькая, но все же победа.

Норт посмотрел на рабочий стол Мартинеса. На нем кипой лежали карандашные наброски портретов нападавших из Чайна-тауна, созданные на основе свидетельских описаний. Некоторые наброски были очень похожи. Один портрет пожилого мужчины получился удачнее всех и казался очень знакомым.

Почему ему проще разбираться с портретами, чем с сообщениями, которые Нэнси, секретарша, прилепила к телефону у него на столе? Вчера несколько раз звонила его мать. Наверное, из-за отцовского барбекю?

«Мой отец. Который отец?»

Норт не мог сейчас разбираться с матерью. И в любом случае, еще слишком рано. Он оставил записку на месте, встал со стула, подошел к столу Мартинеса и собрал портреты.

Разложив рисунки у себя на столе, Норт принялся внимательно их изучать, всматриваясь в форму глаз, очертания губ, носов.

Что так поразило его во всех этих портретах? Может быть, то, что они все кажутся похожими друг на друга, как родственники?

«Есть ли у меня братья?»

И дело было не только в их сходстве. Норт достал бумаги из сумки Портера и отыскал журнал, на глянцевой обложке которого красовался череп.

Неровная дыра на виске, в том месте, где был проломлен череп, явственно выдавалась над наружным краем глаза – в том самом месте, где у Портера и Гена были одинаковые врожденные отметины.

Однако ни у одного из изображенных на рисунках такой отметины не было. И, что гораздо важнее, у Норта ее тоже не было.

«Портер соврал мне».

Норт устало откинулся на спинку кресла. Ветер утих, и паруса бессильно обвисли.

«Значит, он просто использовал меня, чтобы добраться до Гена?

Я должен был увидеть этот череп».

Он пролистал журнал и узнал, в какие часы работает музей. До десяти утра музей не откроется.

– Ты нашел череп?

Норт поднял голову и увидел, что над ним нависает Мартинес. Мартинес принес ему чашку с черным кофе, и Норт с благодарностью ее принял.

– Да, наверное. Через пару часов все выясню.

– Понятно…

Мартинес сел на свое место, но ему тоже было неуютно. Беспокойство отражалось на его лице, под глазами виднелись темные круги.

Норту показалось, что он снова смотрит в зеркало. Он отложил журнал и привлек внимание Мартинеса к рисункам.

– Что мы знаем об этих людях? – спросил Норт.

– Ничего.– Мартинес отхлебнул горького кофе. Такой ответ Норта не удовлетворил.– Серьезно, никто ничего не знает. Просто чудеса какие-то. Я прочесал, наверное, целых три квартала. И никто ничего о них не сказал. А твой приятель, Джимми Пен? Исчез с лица земли.

Норт не удивился.

– Кем бы ни были эти парни, они крепко запугали Чайна-таун. Даже не знаю, потешаться над этим или тревожиться.

– Молчание можно купить за деньги.

Мартинес понял намек. Они искали не только Гена. Норт посмотрел на часы на стене.

– Я думал, у тебя сегодня выходной. Зачем ты явился сюда в такую рань?

Мартинес поморщился, потом снова отхлебнул глоток кофе.

– Да просто не спалось, вот и все.

Неуклюжая отговорка.

Мартинес молчал и нервно покачивал ногой в безупречно начищенной туфле из черной кожи. Эти туфли он надевал редко, не каждый день.

«Парадные туфли…– подумал Норт.– Наверное, в шкафчике у него висит и костюм к этим туфлям. Через несколько часов – похороны Мэнни Сиверио».

Норт склонил голову.

– Как я мог забыть…

– Ну, у тебя своих проблем хватает.

«Ты даже не догадываешься, насколько ты прав»,– подумал Норт. Мартинес смотрел на него, ожидая услышать в ответ какую-нибудь ничего не значащую фразу, но так и не дождался. Норт решил не отвечать.

Маринес не стал к нему цепляться. Он потянулся через стол, взял один из журналов Портера и пролистал старые, потрепанные страницы.

– Значит, твой приятель ведет дневник?

Записи, сделанные небрежным почерком, ничего для него не значили. Зато запах, который донесся от журнала, возбудил его любопытство. Мартинес поднес старый журнал к носу и принюхался. Что бы он там ни учуял, это явно было не то, чего он ожидал.

– Кажется, пахнет дешевыми духами…

«Мне надо бы поменять рубашку».

Норт забрал у него журнал и аккуратно положил в стопку, к остальным журналам Портера.

Но отделаться от Мартинеса оказалось не так просто.

– Ты что, все это прочитал?

– А ты прочитал все записи дорожного движения?

Мартинес пожал плечами.

– Большую часть.

– Ну и что?

Молодой детектив достал из кармана куртки три черно-белые фотографии и разложил на столе перед Нортом. Снимки были нечеткие, смазанные, но на них все-таки можно было разглядеть человека, очень похожего на Норта, который столкнулся на велосипеде с машиной.

Норт почувствовал, как в нем забурлил адреналин.

– У тебя есть четкие снимки номерных знаков? Мартинес покачал головой.

– Я оставил пленку в лаборатории, они сейчас пытаются улучшить картинку. Если что-нибудь получится, они проверят номера и выяснят, на кого зарегистрирована машина. Но пока рано на что-то рассчитывать.

Норт побарабанил пальцами по твердой и холодной стальной поверхности стола и сказал:

– Спасибо. Хорошая работа.

– Эй, это еще не самое лучшее. Вчера я съездил в Колумбию. Поговорил с деканом. Ты знаешь, что Эжен Диббук получал стипендию от спонсора, когда учился на бакалавра?

Норт пошел на поводу у любопытства.

– И кто этот спонсор?

– Биотехнологическая компания под названием «А-Ген». Слышал когда-нибудь про такую?

Норт ничего подобного не вспомнил.

– Это была не просто стипендия. Они оплатили все расходы на его обучение, оплатили жилье и, как полагает декан, даже выделяли деньги на карманные расходы. Неплохо, правда?

– И как он учился?

– Средний балл – три и девять из четырех. Почти круглый отличник.

– Значит, «А-Ген» не зря вкладывала в него деньги.

Мартинес отставил кружку с кофе и потянулся за своими записями.

– Понимаешь, по бумагам выходит, что зря.

– То есть как это – по бумагам?

– Обычно заключаются такие соглашения – фирма спонсирует студента, а после обучения студент отрабатывает в фирме сколько-то лет или возвращает деньги. Так вот, Ген не пошел к ним работать. Сначала он попал на интернатуру в «Колд-Спринг Арбор» на Лонг-Айленде. Потом вернулся в альма-матер, получил степень магистра и начал работать в «Мемори фармацевтикалс» у Эрика Кендела. Разрабатывал лекарства, которые замедляют, останавливают или даже восполняют потерю памяти.

«Память!»

Все встало на места.

Норт открыл свой черный блокнот на чистой странице.

– А что там в «Колд-Спринг Арбор»?

– Лаборатория.

– И чем они занимаются?

– Генетическими исследованиями. Там у них целый комплекс. Декан рассказал мне, что основал школу один из тех парней, которые открыли ДНК.

Норт отчетливо вспомнил множество зачитанных книг по генетике, которые стояли на полках в старой комнате Гена в Трое. Так ясно вспомнил, как будто только что листал их пыльные страницы. Кто открыл ДНК? Уотсон и Кендел.

– Авторитетные люди.

– Джеймс Уотсон? Эрик Кендел? Он знаком с нобелевскими лауреатами.

– Знаком – да. Но он не один из них. Значит, он ушел из лаборатории «Колд-Спринг Арбор»…

– А ты не хочешь узнать, чем он там занимался?

Норт не понимал, какое это может иметь значение. Ген – генетик, это и так понятно.

– Он исследовал ЭРВЧ.

Норт понятия не имел, что это может означать. Мартинес пояснил:

– Эндогенные ретровирусы человека. Болезнетворные микроорганизмы, которые встраивают свою ДНК в ДНК человека,– так что, если кто заразится такой болезнью, то передаст ее по наследству своим детям. Мерзкая штука! Ген интересовался только теми ретровирусами, которые затрагивают мозг. Вирусами памяти – понимаешь теперь, к чему я клоню?

Норт замер.

«Неужели он знает о моих воспоминаниях? Нет, не может быть».

Норт молчал.

Мартинес заметил, что лицо его партнера исказилось от страха. Он понял, что задел Норта за живое, но даже не догадывался, в чем тут дело. Тогда Мартинес попробовал зайти с другой стороны.

– Ну, понимаешь, я просто хотел сказать – ведь в шприце у этого сукина сына могло быть вообще что угодно. Ты уверен, что тебя проверили по всем параметрам, а?

Ба-бах!

«Психопат долбаный».

Норт заверил Мартинеса, что все узнает.

Ба-бах!

На него накатило острое чувство облегчения. Постыдная тайна упрятана глубоко и надежно.

– А ты не терял времени зря,– заметил Норт.

– Да, много всего узнал.

– И что, Ген до сих пор работает в «Мемори фармацевтикалс» ?

– Нет. Я разговаривал с дамой из их отдела кадров. Она сказала, что им пришлось его уволить,– объяснил Мартинес.

«Пришлось?»

– Она сказала почему?

– Они подозревали, что он передает информацию об исследованиях конкурентам.

«Промышленный шпионаж?»

Норт пытался составить воедино разрозненные обрывки информации. Забрезжило нечто вроде логического объяснения.

– Так может, он все-таки работал на «А-Ген»?

Мартинес согласился, что это вполне возможно.

– Они выдвигали против него какие-нибудь обвинения? – поинтересовался Норт.

– Дама не знает, а в личном деле у него ничего такого нет. Они просто попросили его уйти.

– Как насчет последнего места жительства?

– Студенческое общежитие. Ничего нового.

Норт записал в блокнот свои соображения. «А-Ген».

– Где зарегистрирована эта фирма?

– Этого я не знаю. Просто не успел выяснить. Куча времени ушла на проверку Чайна-тауна.

Норт всем весом привалился к спинке стула. Приятно было узнать, что Мартинес такой сообразительный, однако чего еще они не выяснили? Что упустили? Где-то должен был остаться след в бумагах.

«Деньги?»

– Интересно, как Гену платили в «Мемори фармацевтикалс»?

Мартинес уже подумал об этом.

– Обычными чеками. Я уже проверил. Но он больше не пользуется банком, через который ему перечисляли зарплату, и у них нет его нынешних реквизитов.

– Но у кого-то есть. Когда я его видел, на нем были спортивные туфли за две тысячи долларов. Где-то же он обналичивает свои чеки!

– Ну, я искал его автопоиском… Он не голосовал, у него нет кредитной карты, нет никаких закладных, даже телефона нет…

«Что-то не сходится…»

– Но Кассандра Диббук говорила, что сын время от времени звонит ей и последний раз это было в прошлом году.

– Однако телефон на его имя нигде не зарегистрирован.

– Значит, после окончания учебы он что, просто исчез? И как же это ему удалось?

«Помоги мне».

– Может, он поменял фамилию? – предположил Мартинес.

«Нет. Зачем ему это?»

– Или, может, у него классический случай параноидной шизофрении?

«Психопат долбаный».

Норт поскреб пальцами лоб, пытаясь хоть как-нибудь облегчить продвижение Быка внутри.

– А ты как думаешь? – спросил Мартинес.

– А что, если…– немного неохотно сказал Норт.– А что, если кто-то намеренно старается его спрятать?

Мартинеса эта мысль не утешила.

– Послушай, единственное, что я нашел,– на его имя все еще зарегистрирована машина. Если кто-то пытается убрать все упоминания о нем, значит, они подчистили не все следы.

Норт вспомнил машину, припаркованную у дома Диббуков.

– Бронзовый «камаро» тысяча девятьсот восемьдесят первого года выпуска?

Это произвело на Мартинеса впечатление.

Норт продолжил:

– На этой груде металлолома уже много лет никто не ездит.

«Гена кто-то снабжает деньгами. Кассандру Диббук кто-то снабжает деньгами. Его мать».

Норт обратил внимание на телефон, к которому была приклеена записка. Надо перезвонить матери. Он отклеил листок и повертел его в руках.

Мартинес посмотрел на него и сказал:

– Знаешь, она шесть раз вчера звонила, спрашивала, как ты.

– Она сказала, в чем дело?

Мартинес пожал плечами.

– Она же твоя мать. Наверное, увидела новости про Чайна-таун по телевизору, вот и беспокоится.

«Ну и что?»

Он уже много лет работает в полиции, ему и раньше приходилось попадать в переделки. Из-за чего она так встревожилась, что даже позвонила?

«Рисунки?»

Ба-бах!

Норт спросил:

– Эти наброски показывали в новостях?

Мартинес сказал, что один из рисунков точно пошел в программу вечерних новостей.

Ба-бах!

– Ты знаешь какой?

Мартинес перебрал рисунки и отложил тот, на котором был изображен пожилой мужчина – тот самый, в котором Норт узнал своего биологического отца из кошмарного сна.

«Она тоже его узнала».

Ба-бах!

«Что еще она знает?»

Мартинеса встревожило странное поведение напарника.

– Эй, с тобой все в порядке?

– Знаешь, мать Гена сказала мне, что ей заплатили за то, чтобы она его родила.

Мартинес поморщился, но не проникся сочувствием.

– Она что, была вроде суррогатной матери?

Норт счел, что это определение не совсем верно отображает ситуацию.

– Нет, ей заплатили и за то, что она вырастит его как родная мать – каковой она, собственно, и является.

Мартинес захотел узнать почему.

– Она сказала, что ей просто нужны были деньги.

– Какой цинизм,– молодой детектив передернул плечами, впечатленный таким сценарием.– А Ген про это знает?

Норт сказал, что знает.

– Ну, от такого любой ребенок испортится. А кто его отец?

– Не знаю. Но я уверен, что он до сих пор ее содержит.

Из этого напрашивались любопытные выводы. Действительно ли это прорыв в следствии или просто слепая надежда? Значит ли это, что человек, который оплачивал образование Гена через компанию «А-Ген»,– тот самый, кто зачал его и вырастил? Тот самый человек из Чайна-тауна?

«Мой биологический отец».

Ба-бах!

Теперь уже Мартинес посмотрел на часы на стене.

7.21

Мартинес сказал, что сам займется бумажной работой, но из-за стола встали оба.

– Ты знаешь, что судейские больше не работают круглосуточно?

Конечно, Норт это знал. Раньше здание Нью-Йоркского криминального суда на Сотой Центральной улице, в нескольких кварталах отсюда, было открыто двадцать четыре часа в сутки. А теперь оно закрывалось в час ночи, и найти судью, который мог бы подписать ордер на арест, можно было только после девяти утра.

Норт взял журнал с рекламой музеев, потом обратил внимание на рисунки.

«Что известно моей матери?»

Он засунул рисунки под мышку и достал из кармана ключи от машины.

– Я на улицу. Ты на сегодня здесь закончил?

На лице Мартинеса отразились мрачные мысли о похоронах, но он уже успокоился.

– Нет. Посижу еще пару часов, не больше,– ответил он.– А потом, мне некуда торопиться.– Мартинес рывком пододвинул стул к своему столу.– Значит, проверим банковские счета старушки и выясним, кто ей платит.

– И еще надо получить судебный ордер на прослушивание телефонных разговоров Кассандры Диббук,– добавил Норт.– Она сказала, что он сам ей звонит, а номера его она не знает и позвонить ему не может.

Мартинес отнесся к этой идее без энтузиазма.

– Сомневаюсь, что из этого будет толк.

Норт согласился.

– Но, может быть, в следующий раз он позвонит ей со своей работы.

Дурная кровь

Ген откинулся на спинку офисного кресла. Значит, он не единственный. Есть и другие – такие, как он.

«Такие, как мы».

«Они поймут».

Но кто они? Записи, карты и клинические данные, все эти секреты, над которыми так тряслась Мегера,– это очень много, но они не дают ответа на этот простой вопрос.

«Мы должны знать».

С тех пор как Ген вернулся из музея, они следили за ним, с подозрением относились к его действиям и побуждениям. Его внезапное буйство Лоулесс, похоже, счел случайным и несущественным побочным эффектом процесса. Но Мегера пожелала узнать, почему Ген впутал в это дело полицейского и тем самым подверг риску все, над чем они работали.

Он весьма смутно помнил и Норта, и музей. Пока они копались в его воспоминаниях и переделывали его личность, Ген был словно в тумане, сквозь который просвечивали лишь мимолетные отблески обычного, нормального мира. Но, даже скрыв от него столько граней его личности, они не лишили его здравого смысла.

Если Мегере пришлось задать этот вопрос, значит, это он хранит тайну, а не они. Так почему же он выделил детектива среди всех других людей?

«Цифры на листке бумаги».

«Книга в библиотеке».

Ген приложил ухо к двери. Толстый слой дерева приглушал звуки, доносившиеся из коридора за маленьким кабинетом Мегеры. Ушел охранник или он еще там?

Ген пробыл здесь несколько часов – гораздо дольше, чем рассчитывал. Вряд ли о нем забыли. Наверное, они до сих пор разбираются с этим новым кризисом.

А может, выжидают, чтобы узнать, каким будет его следующий шаг.

Ген вернулся к столу. Над столом висел ящик, рядом – шкафчик с ящиками, и еще один ящик был в самом столе. Все заперты.

Где-то здесь должен быть ключ – или что-то, чем можно открыть две двери, которые охранник так старательно проверял. Гену было безразлично, куда ведут эти двери, он знал одно – там выход.

Ген поискал на столе что-нибудь, что можно использовать как отмычку. Ничего подходящего не нашлось. Он мог бы взломать ящики, но шум наверняка привлечет внимание охранника.

Может быть, удастся разобрать маленький ящик?

Ген залез под стол и осмотрел ящик сзади, со стороны стены. Ящик вплотную примыкал к ней. Похоже, забраться внутрь оттуда не удастся.

Ген отогнул блестящую металлическую дверцу ящика и обнаружил внутри, на крючке, запасной набор ключей.

Это были ключи от шкафчика и от ящика стола. В ящике стола Ген нашел пропуск, как у охранника. Ген выбрал одну дверь, открыл ее и вышел.

Он услышал негромкий плач, доносившийся из боковых ответвлений длинного темного коридора. Не гортанные всхлипы взрослых, а жалобный, безутешный плач покинутых детей.

Гена потрясло это неожиданное открытие. Одно дело – медицинские карточки и эксперименты на бумаге. А живые результаты экспериментов – совсем другое.

Поддавшись внезапному порыву, Ген пошел на звук. Это место было таким заброшенным, тускло-серым и холодным – совсем неподходящее место для детей.

«Наших детей».

Вскоре он потерялся в бесконечных запутанных поворотах лабиринта коридоров. С каждым вдохом его легкие наполнялись запахом младенцев – зловонием мокрых подгузников, тошнотворным запахом мочи, рвотных масс и прокисшего детского питания, резким и едким запахом антисептики, мазей, присыпок и масел.

Ген решил повернуть обратно, но любопытство влекло его дальше. И то, что он в конце концов увидел, оказалось для него полной неожиданностью.

Ряды простых металлических коек, застеленных крахмальными белыми одеялами, – ни малейшего намека на уют и комфорт. Покинутые младенцы в жалких свертках, лежавшие на койках, заметили, что кто-то пришел, и разорались еще громче, изо всех сил стараясь привлечь к себе внимание.

Узнали ли они его? Или старались завладеть его вниманием просто от отчаяния?

Ген приблизился к холодной стеклянной перегородке, чтобы получше рассмотреть детей. Некоторые размахивали ручками и ножками. Но таких было немного. Некоторые тупо смотрели прямо перед собой невидящими глазами, у других не хватало конечностей. Некоторые срослись головами или спинами – уродливые переплетения увечных человеческих тел. И этим еще повезло больше других.

Сильнее всего Гена испугали младенцы, которые не двигались. Тщедушные дети казались совершенно измученными непрерывными страданиями, их крошечные ротики раскрылись в беззвучном крике, маленькие ручки и ножки покрылись ссадинами от постоянного трения о грубую ткань, и эти ранки были влажными, хотя на пересохших глазах несчастных уже не осталось слез.

Это очередные копии его самого, продукты эксперимента, цель которого – отыскать в его геноме признаки бессмертия. Это показалось Гену настолько отвратительным, что его желудок свернулся узлом, он перегнулся пополам, и его вырвало.

Ген схватил стакан воды и постарался успокоиться.

«Вот что значит быть Атанатосом».

«Разве наша работа не вдохновляет нас?»

«Она вызывает у нас отвращение!»

«Ты не понимаешь. Но тебя скоро не будет».

Ген быстро зашагал, безуспешно пытаясь сбежать с поля боя, развернувшегося в его сознании. Его раздирала двойственность его собственной натуры. Там, где некогда царил беспокойный мир, теперь бушевала война, которая никак не хотела прекращаться.

«Мы должны продолжать нашу работу…»

«Мы должны уйти…»

– Заткнитесь! Заткнитесь! Заткнитесь!

Жгучая боль невыносимого внутреннего конфликта пронзала каждый нерв и пульсировала в черепе. Ген сжал голову руками, но война внутри его сознания не прекратилась.

Стиснув зубы, он попытался осознать то, что увидел. В этих залах ничего не показалось ему знакомым. Возможно, демон воспоминаний был уже изгнан – и Ген не сомневался, что если его поймают, это сделают еще раз.

Гневный и яростный крик заглушил надоедливое хныканье младенцев.

«Это мы?»

Нет. Где-то в глубине лабиринта коридоров раздавались крики рожающей женщины. Что еще она сможет добавить к этому собранию ужасных страданий?

Сквозь арку двери, ведущей в одну из небольших стерильных комнат, Ген мельком увидел рождающегося ребенка, мокрого от околоплодных вод, смешанных с кровью.

На краткий радостный миг, голоса в голове утихли.

Медсестра проверила, как дышит ребенок, посмотрела его пол и отметила, что левой ноги у младенца не хватает. После чего она завернула новорожденного в простыню и вынесла в соседнюю комнату, не обращая внимания на потную, измученную родами мать, похожую на опустошенную раковину.

Это зрелище напоминало фабричный конвейер по производству человеческой плоти.

Голоса в голове Гена вновь яростно заспорили.

– Не понимаю, зачем мы оставляем их в живых. Если они бесполезны, то это просто бессмысленная трата пространства.

«Это настоящий голос?»

«Нас обнаружили?»

Ген стиснул кулаки, обдумывая услышанное замечание. Оно вполне могло исходить из мрака его собственного раздвоившегося сознания.

Послышались шаги, все ближе и ближе. Это была не Мегера, а Лета. Ген понял это по ее глазам. Откуда она здесь взялась?

Лета провела тонким бледным пальцем по золотисто-каштановым волосам и задумчиво посмотрела на Гена.

– Ты бы убила этого ребенка? – спросил Ген.

– Интересно. Они снова допустили тебя сюда. Я думала, после прошлого раза тебя не будут сюда пускать, пока процесс не завершится.

Ген немного растерялся.

Но Лете хватило его замешательства. Вывод был очевиден.

– Они не позволяли тебе приходить сюда, верно?

Ген не стал отвечать, но когда Лета двинулась с места, он преградил ей путь.

– Ты не ответила на мой вопрос.

– Они сказали мне, что детей вроде этого можно использовать,– сказала она,– но я, конечно, предпочла бы избавиться от такого бесполезного материала.

Непрошеный вопрос свернулся тошнотворным узлом и вырвался наружу. Ген едва сумел выразить его словами:

– Это мой?..

Лета искренне удивилась:

– А чей же еще?

Глубокий поток раскаяния, который плескался в душе Гена, неудержимо хлынул на поверхность. Ген грубо схватил Лету за плечи и прижал к стене.

– Да что ты за женщина такая?

Эта его вспышка породила панику среди медицинского персонала. Они поспешно кинулись прятаться и закрывать двери.

Лета улыбнулась, задумчиво и мечтательно.

– Скажи спасибо, что не я всем этим руковожу.

«И не мы».

Лета была очень похожа на свою сестру. Сострадание Гена вызвало у нее только презрение. Но она не пыталась заигрывать с ним, как Мегера. У Леты были совсем другие планы.

Она вырвалась из его хватки, схватила телефонную трубку аппарата, висевшего на стене неподалеку, и быстро набрала внутренний номер.

– Чрезвычайная ситуация, – сказала она. – У Гена снова рецидив. Он снова это делает…

Ген отнял у нее трубку и вырвал шнур из стены.

– Я не желаю быть частью всего этого!

Лета как будто удивилась.

– Но ведь ты и есть «это».

– Я не Атанатос! – Он швырнул трубку к ее ногам.

– А кто же ты?

На кармане Леты соблазнительно болтался пропуск.

«Два пропуска лучше, чем один».

Ген сорвал пропуск, прежде чем Лета успела среагировать. Он найдет выход. Но сначала он должен кое-что сделать.

Ген побежал – не в слепом страхе, а внимательно замечая все, что его окружало.

Если он уже выбирался из этого места раньше, то сможет сделать это снова. Ген знал, что план здания хранится где-то в его памяти,– точно так же, как хранился код, которым он открыл дверь в своей спальне. Просто здесь было слишком много коридоров и проходных комнат, слишком много возможностей выбора. Но он не будет блуждать вечно.

«Нас поведет инстинкт».

Ген помахивал обоими пропусками перед разными дверями – чтобы внести путаницу и сбить с толку охрану, но только в четвертую по счету дверь он действительно вошел.

Он попал в очередной голый коридор, в который выходило множество дверей – столько, что у него все равно не хватило бы времени исследовать их все. Но в одном углу Ген заметил полутемную нишу служебного лифта.

Он двигался быстро. Одной рукой он протянул пропуск к двери напротив лифта, а вторым пропуском вызвал лифт.

Кто бы ни следил за его перемещением по зданию, он не смог бы определить, какой путь Ген выбрал на самом деле.

Он слушал, как лифт негромко жужжит, медленно поднимаясь, и старался успокоиться. От любого неожиданного звука, эхом доносившегося из коридора, тревога и смятение усиливались. Лифт звякнул, сообщая о прибытии, и его двери разъехались в стороны. Ген опасался худшего – но в кабинке лифта никого не было.

Он шагнул в лифт и наугад выбрал три этажа. Когда двери закрылись, он нажал четвертую кнопку. Ген покинул лифт на второй остановке и сразу же бросился к пожарной лестнице. Он поднялся на один этаж выше, нашел другой лифт и снова повторил всю процедуру, потом снова и снова – до тех пор, пока его передвижения не стали такими запутанными и бессистемными, что любые охранники, которые попытались бы его преследовать, не знали бы, где искать беглеца.

Под прикрытием этого хаоса Ген постепенно добрался до полутемного третьего этажа.

В холле никого не было.

Для верности Ген выждал несколько минут, затаившись в темном углу, но в холле так никто и не появился. Когда шум движения далеких лифтов затих, Ген прокрался по мягкому ковру и тихо скользнул в библиотеку.

Освещение было отключено, шторы опущены, но сквозь них в помещение проникало достаточно утреннего света, чтобы можно было работать.

Ген принялся методично искать ряд книг, соответствующий десятичному числу, которое он спрятал для себя.

Поиски привели его в медицинский раздел, к книгам по психологии и разным видам психозов. Здесь, рядом с тяжелым томом Спира в желтой обложке, посвященным лечению диссоциативных расстройств личности…

Здесь в ряду книг было углубление. Тонкая фиолетовая книжка была задвинута чуть дальше вглубь полки. Полустертый библиотечный номер на ее корешке был именно тот, что нужно. Ген вынул книгу и заметил, что обложка на ней очень необычная – на ней были петли.

И маленький медный замочек впереди. Ген поддел ногтем замочек и дрожащими пальцами раскрыл тонкую шелковистую обложку, еще не зная, что спрятано внутри.

Книжка оказалась совсем не книжкой. Это была коробка, которую он смутно помнил. Кажется, в ней когда-то хранился медицинский шприц старого образца. Да. Только прокладку, в которой было гнездо для шприца, выбросили, и теперь в коробке лежал тоненький блокнот, выключенный серый мобильный телефон и маленький пистолет калибра 0,22, от которого пахло бездымным порохом.

Первым делом Ген достал из коробки пистолет и проверил магазин. Пистолет был заряжен. Ген сунул оружие в карман и осмотрел прочее содержимое коробки.

На первой странице блокнота он увидел свое имя, а под ним – таблицу, состоящую из последовательностей цифр и букв. На других страницах были другие имена и таблицы и последовательности монохромных цепочек, похожих на непонятные штрих-коды. Это были расшифровки ДНК.

ДНК избранной группы людей разделили на маленькие фрагменты при помощи специальных ферментов и выделили эти фрагменты, используя электрический ток, гелевую основу и нейлоновую мембрану.

Двадцать участков фрагмента ДНК были избраны для сравнения – двадцать участков, помеченных радиоактивными элементами. В ходе исследования проверялось наличие таких участков во фрагментах ДНК.

«Нас искали».

Все эти ДНК обладали такими же признаками, как у него. И все имена были перечеркнуты. Все – кроме одного, на последней странице, где стояло имя «Норт».

«Он мне поможет?»

Ген взял из коробки телефон и включил его. Экран трубки засветился и потребовал ввести код для разблокирования. Ген нажал несколько кнопок, полагаясь на интуицию, а потом просмотрел меню телефона в поисках последнего набранного номера.

С этого телефона звонили только на один номер, и только этот номер был занесен в телефонную книгу. Только номер, без имени. Ген решил позвонить по этому номеру – но не успел.

В библиотеке включился свет. Послышались тяжелые шаги, которые быстро приближались.

Они были здесь.

Стыд и наказание

9.45

Норт сидел в машине, припаркованной на противоположной стороне улицы от маленького коричневого дома его родителей в сердце Гринпойнта, и смотрел на дом сквозь потоки дождя, заливавшего Бруклин.

«Я пришел. Он не знает, что я здесь».

«Не знает?»

«Он на службе. У нас есть целая ночь. Целая ночь».

Эхо голосов не затихало. Мир развернулся под неожиданным ракурсом с искаженной перспективой.

«Разорвать на ней одежду. Сорвать ее белье. Жадно вобрать в рот ее полную грудь. Терзать ее соски зубами, впиваться пальцами в ее мягкую белую кожу. Обхватить ладонями ее округлые ягодицы, притянуть ее навстречу своей страсти. Неистово предаться животной похоти».

Входная дверь открылась.

Под проливным дождем на крыльцо вышла женщина, спустилась по ступенькам и пошла вдоль улицы. Ее лицо было скрыто под зонтиком.

Его мать. Норт посмотрел на часы. Он знал, куда она идет.

«Тысячи стонов и вскриков».

Польская булочная в одном квартале отсюда, на углу.

«Сладостный вкус горькой тайны».

Две голландские булочки с сыром, может быть, еще «бабка».

«Неукротимая потребность».

Норт неуверенно постучал ручкой по обложке портеровского журнала из музея естественной истории. С обложки на него скалился череп.

Чье это было лицо? Чье лицо вывело Гена из себя?

Норт поднес к уху мобильный телефон. Наконец кто-то из музея ответил.

– Это доктор Бирш, – раздался в трубке резкий голос. – Предмет, о котором вы спрашивали, уже забрал курьер, чтобы передать законному владельцу.

– И кто этот владелец?

– Поверите вы или нет, но некоторые спонсоры музея предпочитают не разглашать свои имена.

Это Норта не обескуражило.

– Я могу представить ордер.

Бирш не стал дружелюбнее.

– Детектив, то, что случилось в музее, положило конец нашему недавнему сотрудничеству с этими спонсорами, и они лишили нас своей поддержки.

«Это не мои проблемы».

– Сокрытие вещественных доказательств с места преступления является уголовным преступлением класса Е и карается тюремным заключением на срок от трех до пяти лет. Вы меня хорошо понимаете?

– Мне следует обратиться к адвокату? Мы проконсультировались со страховой компанией и связались с вашими коллегами из полицейского департамента Нью-Йорка. Мы все сделали правильно, выполнили все требования до последней буквы.

Норт всерьез рассердился. Ему было безразлично, кто там разрешил забрать обратно экспонаты из музея. У него разрешения никто не спрашивал!

– Я буду у вас к полудню,– сказал Норт.– С ордером. Если не хотите лишних неприятностей – сообщите факсом в мой офис все подробности. Кому принадлежит череп, как я могу связаться с владельцем и у какого курьера сейчас находится этот предмет.

Он слышал, как сотрудник музея неохотно записывает все на листок.

– Что-нибудь еще?

«Да. Что увидел Ген?»

– Просто пришлите мне всю информацию, которая у вас есть. И – спасибо.

Норт продиктовал номер своего факса и отключился. Он посмотрел на залитую дождем улицу. Его мать возвращалась из булочной, неся покупки в тонком пластиковом пакете.

Мать немного постарела, но время было к ней милосердно. У нее по-прежнему хорошая фигура, она по-прежнему двигалась легко и грациозно. И одевалась она в свои пятьдесят пять лет как молодая женщина. Норт никогда не обращал на это внимания, но сейчас заметил, что его мать была очень красива.

Это открытие его встревожило.

«Она гладила меня по затылку. Эта близость – наше обоюдное преступление».

Он подождал, пока мать подойдет почти к самому дому, и вышел из машины, полный решимости начать неизбежный и мучительный разговор.

Он пошел через залитую потоком дождевой воды улицу, надеясь, что никогда не дойдет до другой стороны.

Дождь как будто усилился.

«Она так содрогалась, так кричала».

Струи дождя хлестали его по плечам и стекали по спине. Казалось, в каждой капле дождя заключено слишком тяжелое бремя, которого не в силах вынести даже само небо.

Норт попытался как-то подготовиться. Ему осталось сделать всего несколько шагов.

– Мама…– сказал он.

Элизабет Норт услышала, как дрогнул от волнения голос сына. Она повернулась к нему. Ей стало очень страшно.

– Джимми…

Сначала Норт не мог пошевелиться. Но собственное смущение и неловкость ситуации его не остановили. Он достал рисунки и показал матери лицо человека, которого они оба знали. Капли дождя стекали по его щекам, словно слезы плачущего бога.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать?

10.04

– Я думала, ты сейчас на похоронах, где-то в Бронксе… Новое кладбище Сент-Раймонд, сто семьдесят семь.

«Что бы я сказал семье Мэнни Сиверио?»

– Нет,– ответил он.

«Слишком неловко».

Она выложила булочки на простую белую тарелку и бросила пластиковый пакет в мусорную корзину.

– Ты уже ел?

Норту не хотелось есть. Он смотрел на лужицы дождевой воды, которые натекли у ног матери на пол кухни.

– Мы звонили тебе, звонили… Мы волновались.

«Вы с папой или вы с ним?»

– Почему ты мне не сказала?

Она не смогла посмотреть в лицо сыну и отвернулась к окну. Но увидела там только своего мужа, который возился на заднем дворе, возле сарая с инструментами.

– Все никак не могла выбрать удобный случай.

– Он знает?

Ей хотелось забиться в какой-нибудь угол и там спрятаться. Но угла не было. На стенах висели семейные фотографии – три поколения мужчин из семьи Норт, служивших в Нью-Йоркском полицейском департаменте. Преемственность поколений, не выдержавшая дотошной проверки.

– Конечно, знает.

– Вы всю жизнь меня обманывали.

– У тебя всю жизнь было двое родителей, которые тебя любили. Только это имеет значение.– Она подошла к маленькому буфету вишневого дерева, стоявшему возле двери на задний двор, и достала пачку сигарет.

Пачка была уже распечатана. Когда мать потянулась за сигаретой, ее руки так дрожали, что она едва не выронила пачку. Наконец она закурила и спрятала сигареты в складках пальто.

– Не говори отцу.

Что еще она от него скрывает? Норт никогда раньше не видел, как мать курит.

– Ты теперь всегда будешь так на меня смотреть?

– А как я на тебя смотрю?

– Ты меня осуждаешь.

– За что тебя осуждать? За то, что моя мать – потаскуха?

Ее рука взметнулась быстро и резко, пощечина оставила на лице горящий след. Но почти сразу же она пожалела о том, что сделала. И попыталась извиниться.

– Прости… прости…

Он оттолкнул ее руку.

Голос матери звучал мягко, но слова были жесткими.

– Ты не имеешь права смотреть на меня свысока – ведь ты совсем не знаешь, что случилось. Ты совершенно не понимаешь, что такое жизнь в браке, потому что ты сам никогда не был женат.

– А, я понимаю, к чему ты клонишь. Думаешь свалить это на кого-нибудь другого. Это они виноваты в том, что ты сделала, да, мама?

– А кто – я, что ли, виновата? Пьянство твоего отца, его шлюхи, его оправдания…

«Она лжет».

– Что не так, Джимми? Твой папочка не такой герой, каким ты его воображал? Он забыл рассказать тебе про все те разы, когда они являлись сюда его искать? Ты помнишь «тетю» Джинни – когда тебе было пять лет, на Рождество она водила тебя покататься на маленьком красном поезде? И чья же родственница эта «тетя» Джинни? И почему она нам не пишет?

Очень обидно, когда вот так жестоко выбивают почву из-под ног. Оказалось, что все так запутано. И она как будто жалеет его.

– Ты не знаешь…

«И ты тоже не знаешь».

– То, что я сделала… Я всего лишь нашла какое-то успокоение, привнесла немного здравомыслия. Но я не виню твоего отца. Ты – моя вина.

Норт стойко выдержал этот удар. Он посмотрел матери в глаза.

– Ну, и что я для него? Отцовское наказание?

Она не знала, как на это реагировать. Она знала только, что вот-вот расплачется.

– Ты его сын.

Норт сунул ей под нос рисунок.

– Как его зовут?

Она не захотела даже смотреть на портрет.

– Если он тебе не сказал, то, наверное, не хочет, чтобы ты знал.

– Какая жалость!

– Он никогда не вмешивался в твою жизнь.– Ей было больно об этом говорить.– Может быть, обсудим это в другой раз?

– Я расследую убийство!

Его мать покачала головой и собрала волосы на затылке. Показались приметы возраста – седые корни, еще не обновленные краской.

Она взяла чашку и фильтр и запустила ложку в банку с молотым кофе. На сына она старалась не смотреть.

– Он представился как доктор Саваж.

– А имя?

Мать поморщилась, вспомнив о собственной наивности.

– Он никогда не говорил мне. Это было одним из правил нашей маленькой игры. Доктор Саваж сейчас примет вас.– Она подошла к холодильнику и достала бутылку молока.– Он всегда появлялся неожиданно, на красивых машинах и всегда с деньгами.

«Саваж – это значит дикий, жестокий, беспощадный, свирепый… Это моя фамилия или суть моей натуры?»

– Как вы познакомились?

– Я работала официанткой, а он – нет. Он говорил, что работает хирургом. Не знаю, правда это или нет. Я никогда не бывала у него на работе.

– А где он жил?

– Понятия не имею. Наверное, где-то в верхнем Вест-Сайде. Я знаю, что у него было разрешение на парковку возле Колумбийского университета, так что он всегда останавливался где-то там.

«Колумбийский университет. Там учился Ген».

– Так значит, он приходил сюда?

Матери стало неловко. Она сняла промокшее пальто и повесила на спинку стула.

– В Манхэттене много отелей, дорогой.

Норт ничего не мог с собой поделать. Во всем этом крылась насмешка – жестокая, злобная насмешка. Вся его концепция оказалась шуткой, и предметом шутки был он сам.

– И где он сейчас? Мать покачала головой.

– Я не встречалась с ним с тех пор, как ты родился.

– Он знает обо мне?

– Вряд ли.

Судя по голосу, ссориться ей уже не хотелось. Она выглянула в окно и взяла чайную ложку, чтобы насыпать сахара.

– Нужно дать таблетки твоему отцу. Их нужно принимать регулярно.

– Я сам отнесу ему таблетки.

– Ты знаешь, где они лежат?

Норт не ответил.

А мать вдруг задала совсем другой вопрос.

– Не понимаю,– сказала она.– Как ты догадался?

11.21

Шкафчик с лекарствами был в ванной, за зеркалом над умывальником. Норт сразу нашел бета-блокаторы среди пакетиков и коробок с другими лекарствами.

Он открыл коробочку и выудил пару таблеток. Но не сразу закрыл крышку.

«Портер говорил, что они останавливают воспоминания».

Оставалось спросить себя: действительно ли он хочет, чтобы воспоминания прекратились?

Ба-бах!

Может ли он позволить себе отказаться от ответов, которые таятся в этих воспоминаниях?

Ба-бах!

Норт поежился, глядя на свое отражение в зеркале,– оттуда на него смотрело лицо подозреваемого в деле, которое он расследовал. Бледная кожа туго обтягивала восковое лицо. На щеках блестели капли пота и дождя, а на лбу выросло два острых, толстых, блестящих черных рога.

Бык больше не таился в нем. Он стал им.

Ба-бах!

Дрожащими руками Норт достал из коробочки еще несколько таблеток, но не положил в рот. Он сунул их в карман, пообещав себе, что не проявит слабости.

Выражение лица в зеркале показывало, что он не очень-то верит в свое обещание.

Потом Норт взял таблетки для отца и пошел обратно на кухню. Прихватив кофе и булочку, он понес их отцу, в сарай с инструментами.

У отца была легкая открытая, улыбка, она всегда успокаивала Норта и настраивала на беззаботный лад. Но только не сегодня. Отец держал в руках раскрытую газету и выбирал лошадей, чтоб сделать ставки.

– Похоже, твое барбекю подмочил дождь,– сказал Норт.

– Ты про то, что с неба чуток капает? С матерью разговаривал? – Сильный бруклинский акцент отца сегодня почему-то казался особенно заметным.

– Да.

Отец покачал головой и покрутил настройку маленького радиоприемника.

– Забавная штука – жизнь.

«С этим не поспоришь».

– Знаешь, кого я вчера видел? Паренька Билли Мида,– продолжал отец.

Норт его не знал.

– Да знаешь ты его. Эдди Мид. Его папаша жил рядом с монастырем Святого Альфонса на Яве. Мы вечно играли там – и в футбол, и в волейбол, и во всякие там прочие болы… Кричали монашкам: «Эй, сестричка! Кинь мячик обратно! Ну, пожа-а-алуйста, кинь мячик обратно!»

Норт хотел сказать, что это было до его рождения, но сейчас это не имело значения.

Отец отхлебнул глоток кофе, которое ему нельзя было пить, и проглотил бета-блокаторы. Потом сказал:

– Ну, нас была целая толпа. Считай, банда. Билли жил в такой многоэтажке для железнодорожников, на верхнем этаже. В одном квартале от Астрала и в одном квартале от Ист-Ривер. Чики жил на улице Дюпон. Шульци там, на Кингсленд-авеню, и это было круто, потому что мы все тогда ходили к Ральфи. Это был такой махонький магазинчик, просто дыра в стене, где продавали конфеты. Возле Нассау-авеню, рядом с пивной Джерки. Желейные конфеты по два цента и батончики «Дикси», потому что моя тогдашняя девчонка собирала их обертки с портретами кинозвезд.

Норт не имел ни малейшего представления, о чем рассказывал отец. Но это было не важно. Эти воспоминания были такими невинными по сравнению с его собственным кошмаром и, что подозрительно, никак не соотносились с темными пятнами на репутации отца, о которых говорила мать.

Может быть, с воспоминаниями всегда так?

«Можно выбирать те воспоминания, которые хочется помнить? »

– Знаешь, в доках тогда вообще непонятно что творилось.

«В пятидесятые».

– Грузовые корабли приходили к нам со всего мира. Мы ходили к кораблям, которые возили бананы, и выпрашивали бананы у грузчиков. А потом продавали их и просаживали все деньги на Игл-стрит, где тот старик держал велосипедный магазин. Он еще сдавал мотоциклы напрокат, по двадцать пять центов за час. Бери любой, какой хочешь. Мы с Билли всегда дрались за черный, потому что он был самый быстрый. А потом неслись наперегонки до дома Уолтерса, по Дриггз-авеню до угла улицы Леонарда. На втором этаже над Парк-инн был бар и ресторан. Его мать называла то место салуном и ворчала насчет всех женщин, которые туда ходили,– ну, ясное дело, мы поэтому вечно пялились из окон Уолтерса на это заведение.

Отец обвел кружком еще нескольких лошадей в газете, достал зажигалку и закурил сигарету, а потом снова стал крутить настройку радио, чтобы найти другую станцию.

Норт остро почувствовал отчужденность – история жизни этого человека, которого он называл отцом, была не его историей. Он как будто взял ее взаймы. Норт сказал:

– Я ничего про это не знаю.

Казалось, отец был всерьез озадачен этим замечанием.

– Да и откуда тебе знать? У нас у всех разные жизни, сынок.

«Иногда нет».

– Ну и что Эдди сказал? Как дела у его отца?

– Да, понимаешь, помер он. С полгода назад. Жуть какая-то.

– Он болел?

– Не, не болел. Эдди сказал, что Билли как-то раз вышел погулять с собакой. И там к нему пристал какой-то парень. Давай, говорит, бумажник. Билли не хотел проблем. Отдал ему бумажник. Пара сотен баксов там была, да. Парень говорит: ну, спасибочки. А потом, ни с того ни с сего, просто взял и резанул Билли по горлу. Вот здесь и здесь. Перерезал, понимаешь, горло. Ну, Билли и помер.

Норт выразил соболезнование – чего бы оно ни стоило.

– Сынок, я двадцать восемь лет отпахал на этой работе. Ты знаешь, как бывает. Некоторые люди просто рождаются такими. Это у них внутри заложено. Никто их такими не делает. Они рождаются злыми.

Норт кивнул.

«Да».

– Но это не оправдание. Они не должны так делать. У каждого есть выбор. Запомни это, сынок.

«Как можно сделать выбор, если не понимаешь разницы?»

Они слушали радио и шум дождя, барабанившего по двору. Отец откусил кусок булочки с сыром и запил кофе, которое пить ему было нельзя.

– Ты расстроился из-за этого парня.

– Да,– сказал Норт.

– Ладно. Как хочешь. Но только я тебе гарантирую, сынок: что бы этим парнем ни двигало, тебе и вполовину не так беспокойно, как ему сейчас.

Дом секретов

13.24

Проезжая по мосту через залив Ньютаун, между Грин-пойнтом и Вудсайдом, Норт видел на залитом струями дождя ветровом стекле сотни тысяч надгробий, под которыми лежали легионы гниющих трупов. Они стояли в карауле у Голгофы, маршировали через Новую Голгофу к горе Сион и дальше, их зловещие колонны тянулись от кладбища к кладбищу, миля за милей.

Что уложило их в землю? Старость? Судьба?

«У каждого есть выбор».

Он перестроился в другой ряд, приготовился свернуть. До дома было уже недалеко. Там можно будет принять душ, отмыть покрытые слоем грязи стены квартиры. Или ответить на звонок по сотовому телефону.

Норт выудил из кармана трубку, посмотрел, кто звонит, и переключился на громкую связь.

– Ну, как там похороны?

– Он не встал из гроба, да и вообще уже поздновато.

Мрачная шутка напарника немного взбодрила Норта.

– Я узнал как зовут человека на портрете, – сказал он. – Саваж. Это фамилия, имя неизвестно. Вероятно, он как-то связан с Колумбийским университетом.

– Опять Колумбийский университет? – Он услышал, как Мартинес записывает это в блокнот.– Ты думаешь, они с Геном познакомились там?

«Как я могу это объяснить?»

– Я думаю, связь гораздо глубже. В любом случае нам нужно провести расследование. По финансам, транспорту, собственности…

– Может, он живет в Барио.

Восточный Гарлем, или Эль-Барио, начинался от Сотой Восточной улицы и тянулся до Сто тридцать пятой Восточной улицы через Ист-ривер, в северной части Манхэттена. Нищий, тесный, неблагоустроенный, трущобный район.

Однако от западной части этого района до Колумбийского университета было всего несколько кварталов.

Норт преисполнился подозрительности. Голос Мартинеса звучал слишком весело для человека, который только что вернулся с похорон кузена.

– Почему ты так считаешь? – спросил он.

– Да понимаешь, один добрый человек из телефонной компании, которая обслуживает Кассандру Диббук, поднял архивы и выяснил, что есть единственный телефонный номер, по которому она связывалась с городом, и это не телефон святой Сесилии.

Сто восемнадцатая Восточная улица, дом сто сорок один, квартира двенадцать-эс. Почти на пересечении с Лексингтон-авеню.

13.57

Норт гнал машину, пробираясь через пробку на мосту Трайборо. Мигалка сверкала синим светом, мотор ревел, заглушая шум дождя.

Перебравшись через мост, Норт включил сирену. Он прорвался через запруженный машинами перекресток на Сто двадцать пятой Восточной улице. Ветхие испанские здания из бурого песчаника грозили раздавить его, если он хоть немного замедлит движение.

Норт свернул на Лексингтон-авеню и увидел другую машину с полицейской мигалкой, которая ехала с противоположной стороны. Темно-синий «форд – корона-виктория». Мартинес спешил туда же, куда и он.

На Сто восемнадцатой улице они припарковались бок о бок. И вместе поднялись по ступенькам на крыльцо дома номер сто сорок один, построенного из бурого песчаника. Они остро ощущали на себе взгляды местных жителей. Норт расстегнул кобуру с «глоком».

– Эта квартира зарегистрирована на имя Гена?

Мартинес огляделся, чтобы убедиться, что никто не наблюдает за ними с верхних этажей.

– Нет, но это единственный частный номер, не считая психиатрической клиники и банка, с которого его мамочке звонили в последние девять месяцев.

14.06

Тяжелая деревянная дверь, выкрашенная зеленой краской, была заперта. Норт поискал звонок, чтобы вызвать управляющего или хозяина дома.

На табличке у двери значилось имя: Саул Пойзонберри. Дверь открыл неопрятный толстяк с рыжеватой щетиной на округлом подбородке, похожем на грязное припудренное яйцо. Он дышал тяжело, с присвистом и был похож на немытого и опухшего любителя порнографии, от которого шарахаются даже уличные проститутки. Пойзонберри промямлил что-то невразумительное, но неприязненное.

Норт шагнул вперед и показал свой полицейский значок.

– Квартира номер двенадцать-эс.

Управдом пробубнил что-то, отдаленно напоминающее «третий этаж». Они поверили ему на слово.

Когда Норт и Мартинес вошли в дом, обоих чуть не стошнило от зловония. Резкий, пронзительный запах мочи и застарелый дух аммония, на котором готовили крэк, заставил их желудки взбунтоваться, и во рту появился горький привкус желчи.

Ба-бах!

На третьем этаже было еще хуже. От прогнивших стен нестерпимо разило сыростью. Детективы осторожно пробирались по грязному, замусоренному коридору. Кто-то их заметил и поспешно сбежал – на черном от грязи полу валялись использованные шприцы.

Ба-бах!

Нужная квартира оказалась третьей по счету. Номера на двери не было. Норт и Мартинес встали с разных сторон, достали оружие и постучали.

На стук никто не открыл. Из-за двери был слышен какой-то шорох – и больше ничего.

Норт снова постучал в дверь.

– Эжен Диббук? Откройте, полиция! Мы хотим только поговорить с вами! – солгал он и поморщился.

Норту вовсе не хотелось с ним разговаривать. Всего ужаснее было то, что Норт вообще не знал сейчас, чего он хочет.

Ба-бах!

Он посмотрел на Мартинеса. Тот старательно прислушивался к звукам, доносившимся из-за двери. Мартинес покачал головой. Похоже, внутри никого не было.

Норт снова крикнул:

– Не делайте глупостей, Эжен!

Но в глубине души он молил Гена сделать какую-нибудь глупость и представить ему оправдание.

Ба-бах!

Мартинес отступил от стены.

Ба-бах!

Палец Норта на спусковом крючке напрягся.

Ба-бах!

Мартинес поднял ногу и пнул замок. Дверь распахнулась, осыпав пол гнилыми щепками.

14.09

Мартинес вошел в квартиру вслед за Нортом и содрогнулся от густого, ядовитого зловония разлагающейся человеческой плоти. Эта вонь его доконала, и Мартинес вывернул содержимое желудка прямо у двери.

Норт дышал через рот, и настойчивые протесты желудка беспокоили его меньше всего. Он двинулся вперед, нацелив «глок» в затылок человеку, который неподвижно сидел на диване спиной к нему.

Но подойдя поближе, Норт понял по виду потемневшей, сморщенной кожи под засаленными волосами и по жужжанию черных мух, что этот человек вряд ли представляет какую-то угрозу.

Бактерии и пищеварительные ферменты кишечника уже давно разрушали внутренние органы и мягкие ткани трупа, и все полости тела наполнились жидкими продуктами разложения. Кожа почернела, тело раздулось так, что в конце концов лопнуло – в буквальном смысле. Расплавившийся жир и мышечная ткань уже начали отваливаться с ушей трупа, которые от этого заметно уменьшились в размере. Норт осторожно обошел вокруг старого, продавленного дивана и обнаружил, что глубокая почерневшая дыра на жестоко перерезанном горле жертвы почти не видна. Мягкие ткани лица сильно пострадали от разложения и сползли вниз, обнажив череп. Но это определенно был не Ген.

Мартинес вытер рот и попытался разрядить обстановку с помощью своего черного юмора:

– Как думаешь, его еще можно заштопать?

Норт не слушал. У ног трупа лежали испачканные страницы, вырванные из блокнота. Они подрагивали от сквозняка, дувшего из щели в проломленной доске пола – словно записи предсказаний дельфийского оракула. Листки лежали вокруг тела мальчика.

Мальчик сидел на полу, скрестив ноги, в шортах и тонкой синей футболке. Перед ним стоял маленький кофейный столик и телевизор с отключенным звуком. На экране телевизора мелькали репортажи с Олимпийских игр.

«Похоронные игры».

С тонкой мальчишеской руки уже спала сгнившая плоть, обнажив белые кости, но она все еще сжимала ручку, которой мальчик записывал что-то в блокнот с белой обложкой. Точно так же, как Норт, Ген и Портер, этот мальчик изливал на бумагу свои воспоминания. Вокруг него валялись вырванные листки с записями. Он так увлекся этим делом, что даже не услышал, как кто-то подобрался к нему и вонзил в затылок нож.

Голова мальчика свесилась вперед, на столик. Его мозг превратился в вязкую грязно-серую жижу, вытек через нос и рот и собрался лужицей вокруг подбородка. Глаз вывалился из глазницы, соскользнул по щеке и приклеился к бумаге. По краям лужицы шевелилась буро-коричневая масса ночных гостей – тараканы пришли покушать.

В дешевом бумажном абажуре перевернутой лампы Норт заметил второй блокнот. Это была лишь обложка, именно из нее вырвали страницы, которые разлетелись по полу. Не сходя со своего места, Норт смог прочитать несколько записей – они повторяли его собственные воспоминания. Два трупа. Еще два убитых подобия его самого. Норт чувствовал себя так, будто его изнасиловали.

Он наклонился, чтобы подобрать несколько страниц, и вдруг услышал подозрительный звук – словно чем-то скребли по твердому дереву.

Мартинес тоже услышал шум. Они вместе прошли по коридору вглубь квартиры. Царапанье не стало громче и никак не изменилось, когда они подошли ближе.

Мартинес свернул в ту комнату, что была справа. Норт повернул налево. Он толкнул липкую от грязи дверь и обнаружил за ней грязную, захламленную ванную. Большая мокрая крыса сидела возле унитаза и спокойно грызла пальцы на ногах мертвой женщины. Толстые белые личинки извивались в когтистых лапках крысы, которая выковыривала их из трупа и пожирала.

Когда на нее напали, женщина сидела на унитазе – у нее на лодыжках до сих пор болтались тонкие черные трусики. Ее одежда, типичная для дешевой проститутки, порвалась и испачкалась во время борьбы.

Непонятно, то ли ее толкнули, то ли она запаниковала и сама разбила стеклянную перегородку душевой кабинки. Зазубренный осколок глубоко вонзился ей в шею.

Струя крови из перерезанной артерии забрызгала всю стену. Норт наклонился, чтобы рассмотреть почерневшее, расплывшееся лицо женщины, и вдруг с ужасом понял, что оно кажется ему знакомым.

Он узнал ее. Он занимался с ней сексом. И хотел снова заняться с ней сексом сегодня утром, но не смог ее найти и потому ему пришлось удовлетвориться другой проституткой. Проститутка, которую он знал под именем…

«Мойра».

– Если бы мертвые могли говорить, а?..

Норт оглянулся и увидел, что Мартинес, которого снова стошнило в коридоре, достал из кармана платок и прикрыл им нос.

– Пойдем, еще кое-что покажу.

Норт пошел за ним в дальнюю комнату. Там зловоние разложившейся плоти было настолько сильным, что ему тоже пришлось прикрыть нос платком.

14.30

Вдоль стены рядком стояло четыре очень больших черных пластиковых мешка для мусора. Когда Норт отважился приоткрыть один из мешков и заглянул внутрь, он увидел там сотни, тысячи гниющих использованных презервативов, покрытых изнутри и снаружи наростами грибка и плесени.

– В остальных то же самое,– пояснил Мартинес, подходя к ржавому старому холодильнику, который стоял под грязным окном. – Я уже видел пару раз нечто подобное. Проститутки продают использованные презервативы уличным бандам, а те поганят содержимым места преступлений? Чтобы свалить вину на кого-то другого. Но это похоже на целую фабрику по производству ложных вещественных доказательств.

У противоположной стены стояло разное непонятное оборудование, которое Норт не опознал. Он не мог даже предположить, для чего оно предназначено. Однако он узнал результаты работы этой серии странных грязных устройств. Тысячи кодовых записей ДНК, собранных и рассортированных.

Над рабочим столом к стене были пришпилены записки, и каждая из них напоминала, что необходимо все систематически проработать и представить результаты Гену.

Мартинес осторожно открыл холодильник. Агрегат давным-давно перестал работать, и Мартинес предусмотрительно зажал нос платком от зловония.

– Здесь всего несколько штук того же самого,– сказал он.– Наверное, эти какие-то особенные.

Он достал ручку, осторожно сунул ее в холодильник, поддел кончиком использованный презерватив и вытащил наружу.

Норту стало дурно. В памяти безжалостно вспыхнула череда видений. Он вспомнил, как проститутка искала что-то в грязи. Сколько раз он выбрасывал использованную резинку из окна машины? Насколько он сам помог Гену отыскать его при помощи этой дикой индустрии?

Коды ДНК неоспоримо свидетельствовали, что все эти люди – его родственники. И мертвый мужчина, и зарезанный ребенок, и убитая проститутка, и Ген.

И как за ним охотились?

К презервативу, который Мартинес достал из холодильника, была прикреплена полароидная фотография – Норт в объятиях той проститутки, которая теперь лежала мертвая в ванной. Внизу снимка было поспешно нацарапано его имя.

«Если бы мертвые могли говорить?»

Что ж, вот они и заговорили.

Фригийское жертвоприношение

Сколько уже долгих дней эти пламенеющие духи пляшут перед моими неверными глазами? Два дня? Три?

Зал прорицаний населяли ужасающие видения – призраки, тени и демоны, от вульгарности которых желудок выворачивало наизнанку. В свете масляной лампы они множились, и тысячи видений кружились мерцающей процессией вокруг моего охваченного лихорадкой тела. Они манили меня присоединиться к призрачной пляске, звали спуститься вместе с ними от земной тверди в причудливый хтонический мир, где стены движутся, насекомые разговаривают, а песни молчания полны предательских голосов.

Таковы были бредовые ритуалы очищения Оракула Мертвых.

Я извивался в грязи, порабощенный вибрирующим ритмом ужасного пламени, от которого мои глаза покраснели, налились кровью и сочились слезами страха. Я осмелился моргнуть только тогда, когда привидения покинули стены и протянули свои призрачные руки, чтобы обнять меня, охваченного порожденным ими безумием.

– Когда меня увидит Оракул? – закричал я в темноту.

«Когда она тебя увидит»,– прошептали в ответ тени.

Я сжался в комок. Мои пальцы шарили по грязному полу, но наткнулись только на высохшие остатки моей последней пищи – горстку отравленных бобов и жертвенное мясо, которое обожгло мой желудок, прежде чем я изверг его обратно, на холодный пол. Когда это было? Два дня назад? Три?

Бессмертное колдовство и горькое варево, отвратительное и зловонное, вызывающее рвоту,– вот что довело меня до такого состояния. Если бы я только мог собраться с силами и заставить себя посмотреть вниз! К этому и побуждали меня своими насмешками пляшущие тени.

– Я должен спросить совета у Судьбы! – взмолился я.

«А что, если Судьба не желает давать тебе совет?»

Громко лязгнула задвижка, открылась дверь – и сквозь ее зев ворвалась волна дыма и треск горящего дерева.

Сколько уже эти двое прекрасных юных…

Интересно, это юноши или девушки? Одежда на них была из зеленого, как трава, шелка и льна цвета шафрана. На пальцах у них блестело золото, ноги были обуты в красные сандалии, и у одного из них ленты были вплетены в волосы… Или у одной?

Долго ли они уже стоят и смотрят на меня? Из-за них волоски у меня на коже встали дыбом, как будто по мне ползали насекомые. Откуда они взялись, похожие на самих богов, с локонами мягкими и легкими, словно дым? Настоящие они, или же это очередное видение, порожденное горящим полумраком? Если они бестелесны, то как же они могут держать меня за руку? И почему они сильны, как мужчины, хотя от них пахнет благовониями?

Я закричал, когда они вытащили меня на холодный ночной воздух, наполненный звоном кимвалов, рокотом тамбуринов и пронзительными, заунывными трелями фригийских флейт. В жгучем воздухе фригийской ночи, в удушливом чаде дымных костров неистово плясали танцовщики. Корибанты стучали по шкурам барабанов, куреты били копьями о щиты, кабиры танцевали, пели и завывали в ночи – неистовые блудницы Кибелы, мужчины, которые считали себя женщинами. Они предавались религиозному пылу настолько страстно, что некоторые отрезали свои гениталии и швыряли в огонь, из почтения к Великой богине.

Мое одинокое заточение закончилось, и меня рывком поставили на дрожащие колени перед семью огромными священными быками, которые окружали алтарь Великой Матери Кибелы. В ее владениях находился вход в пещеры, ведущие в Гадес. Вздувшиеся мускулы играли под толстыми, темными, мокрыми от пота шкурами, из низко нависающих лбов выдавались острые, словно лезвия, рога. Мои дары богине.

– Почему ты явился к нам, памфилиец? Почему принес нам эти прекрасные жертвы?

Чей это был голос? Я не видел того, кто говорит. Памфилиец. Я родился в тени горы Быка – это верно, но я был не памфилийцем. В темноте мерцали факелы. Перекрикивая грохот барабанов, копий и крики танцовщиков, я завопил: «Я умер в Трое!»

Из темноты выступили жрицы Оракула – настоящие женщины, которые казались подчеркнуто бесстрастными.

– Все памфилийцы вот уже семь сотен лет происходят от тех, кто выжил в Трое. Оттуда твой народ.

Я с трудом поднялся на ноги. Быки бдительно следили за каждым моим движением.

– Но теперь все не так, как было! – заявил я.– Города изменились, здания исчезли, даже реки текут по другим руслам. Я умер. Я уже должен был попасть в поля Элизия, но я не попал туда. Я попал сюда.– Я содрогнулся, страшась собственных воспоминаний, не вполне понимая свои ощущения. Есть ли сейчас земля под моими дрожащими ногами? – Я помню, как мое тело притащили сюда из горящей Трои, которая теперь лежит в руинах у подножия вот этой самой горы. Вы обрекли меня на такую судьбу здесь, в Иде.

Жрицы Оракула остались непреклонными.

– Не мы обрекли тебя на такую судьбу. Это не в наших силах. Может быть, мы нянчили тебя, но ты – дитя Кибелы. Если Великая Матерь, дарительница жизни, пожелала возродить тебя из праха, как Аттиса, то кто ты такой, чтобы вопрошать ее?

Аттис, сын и возлюбленный Кибелы, сошел с ума от материнской похоти, оскопил себя и умер, но всемогущая мать возродила его, и теперь он взирал на колонны величественного храма, где мы сейчас стояли.

– Мне нужно узнать, кто я такой,– взмолился я.– Я должен знать, какая судьба меня ждет.

– Великая Матерь – сама жизнь, и ее тайны суть тайны жизни. Мужчинам не дано их познать, они открыты только женщинам.

– Атанатос знал это и жаждал этих тайн, когда явился сюда из Вавилона семь сотен лет назад.

Одно упоминание его имени привело их в замешательство. Никогда прежде я не видел и тени нерешительности или сомнения в глазах жриц.

Я продолжал говорить дальше – они оторопели и не останавливали меня.

– Когда Зевс по просьбе своей возлюбленной Эос сделал бессмертным троянского царевича Тифона, брата царя Приама,– разве это случилось не здесь, на горе Иде?

Они промолчали. Вокруг нас бушевал грохот барабанов, крики и вопли людей, но я продолжал говорить.

– Не на той Иде, что у меня на родине,– сказал я.– Не на критской Иде, где родился отец-Зевс, а здесь, у Матери Кибелы. Вы думаете, что другие не придут сюда искать бессмертия, если станет известно, что его можно найти на развалинах Трои?

Жрицы Оракула сгрудились вокруг алтаря.

– Назови свое имя.

Моя грудь тяжело вздымалась от усталости после всего, что произошло.

– Когда-то меня звали Киклад.

И снова по бесстрастным лицам жриц пробежала тень чувства – на этот раз тень узнавания.

– Мы знаем о тебе, Киклад.

– Тогда вы знаете, что меня ждет и как я смогу это закончить.

Жрицы не ответили. Они омыли руки и взяли ячмень, и та жрица, что стояла посредине – юная, златовласая, в белых одеждах,– вышла вперед и воздела невинные руки к небесам.

– Услышь меня, о великий Гадес! О Владыка теней! Великие парки, прядущие судьбы, услышьте его! Позвольте этому человеку узнать нить его судьбы!

Когда она умолкла, остальные жрицы подбросили в воздух зерна ячменя, а юная жрица тем временем взяла железный нож, подняла хвост ближайшего быка и одним быстрым движением отрезала у него болтающийся черный мешок и тяжелое мужское достоинство.

Бык взревел от боли, когда черная струя его жизни хлынула на алтарь. Он ревел и брыкался, но веревки держали крепко. Горячая черная кровь пролилась на руки главной прорицательнице, когда она вырезала внутренности разъяренного быка и разложила их в поисках благоприятных знамений для моей судьбы.

На лице жрицы играл свет факелов. Другие жрицы тоже взялись за ножи и перерезали быку шейные жилы, разом лишив животное его силы. Горячая кровь лилась рекой. Жрицы содрали с быка шкуру и срезали мясо с костей. Потом они обернули бедренные кости двойным слоем жирного сала, покрыли их полосками мяса и подожгли от жарких углей костра. А остальную тушу жрицы зажарили, поливая вином, чтобы образовалась хрустящая корочка.

Терзаемый голодом, я покачивался на пятках и смотрел, как жарится мясо, как тает и стекает на угли жир. Принесли амфору прекрасного оливкового масла и полили им шипящее на огне жаркое.

Пританцовывая под грохот барабанов, жрицы сожгли бычьи кости, опробовали внутренние органы и порезали жареное мясо на куски. Те куски, что еще не были готовы, они пронзили вертелами, прожарили и вынули из огня. Они наполнили чаши вином в честь богов, в чье царство я готовился войти, – богов, которые должны были определить мою судьбу.

Покончив с жертвенным пиром, жрицы разом встали и осветили мерцающими факелами путь ко входу в храм. С довольными улыбками на сытых лицах они заставили меня встать и следовать за ними. Мы прошли через преддверие храма, где я провел дни очищения, к темному сырому провалу, который вел в глубину фригийской Иды. Этот провал в земле был Вратами в Гадес, к богиням судьбы и ужасающим кошмарам, которые ожидали меня там, внизу. Я уже слышал странные звуки, доносившиеся откуда-то из глубины пещеры.

– Время пришло, – в один голос сказали жрицы. – Пришло время Кикладу отправиться в подземный мир.

Черное чрево Иды приняло меня в свои влажные объятия и повлекло по своим скользким поворотам и невообразимым изгибам хтонических фантазий – вниз, вниз, в глубины земли, ниже червей и корней деревьев, ниже камней и потоков, не знающих света, в место полной темноты, которая сама по себе могла ввергнуть человека в отчаяние.

Воздух здесь был горячим и вязким от дыма, здесь шептали призраки и стенали забытые духи в объятиях злобных теней, здесь простирались берега реки Ахерон – реки скорби, за которой стояли темные Врата владений Гадеса.

Я стоял, одинокий и закаменелый, на берегу реки и чувствовал, как ее холодные воды плещутся у моих ног. И вот из-за завесы мрака появился древний старик-перевозчик Харон на своей грубой ладье.

Я крепко сжал в пальцах серебряный обол и, когда Харон протянул морщинистую руку, отдал ему монету. Он ничего не сказал и не помог мне сойти в лодку. Я кое-как перебрался через борт и без сил рухнул на скамью. Перевозчик выпрямил спину и налег на весла, увлекая ладью по тихим водам реки к другому берегу.

Мы плыли в туманах Ахерона, в тишине, побуждающей к размышлениям. Мои изнуренные конечности расслабились, затихающее дыхание ослабело. Я закрыл глаза, больше не в силах нести тяжкое бремя всего, что со мной происходило.

Меня пробудили резкие, пронзительные звуки. Я спал на дальнем берегу реки Ахерон, и меня окружали злые тени солдат в призрачной броне, выкованной в подземных кузницах Гадеса. Я вскочил на ноги и отступил перед их копьями из ясеня и сверкающей бронзы.

Голос из мрака спросил:

– Ты не узнаешь их, Киклад? Ты не помнишь лиц людей, с которыми отправлялся на войну?

Здесь не было ни Одиссея, ни Ахиллеса, ни могучего Аякса. Это были не цари греков, которые вели войска на Трою, и не богоравные герои, прославленные в песнях. Это были безвестные мужчины, безликие люди, отцы украденных дочерей, мужья похищенных жен. Это были разозленные сыны Греции, такие же мужчины, как и я,– люди, которые сражались в той войне.

Я быстро отвернулся и отступил в сторону, чтобы они не завладели моей душой, но призраки отступили быстрее. Они поспешили обратно в свои убежища, жалобно стеная.

– Они узрели в тебе нечто более темное, чем тень Гадеса.

Призраки вопили и завывали с безопасного расстояния, прячась в сумраке подземного мира, а передо мной явилась Оракул. Она сидела в серой тени под Вратами Гадеса и держала в руках натертый до блеска кратер.

Позади ее головы, скрытой под капюшоном, виднелся гигантский провал в земле, и каким-то непостижимым образом там же оказались мои жертвенные быки, которые перенеслись от алтаря Кибелы сюда, в Гадес. Их горла были перерезаны, и горячая черная кровь наполняла яму. Вокруг краев ямы толпились призраки и неупокоенные духи, они пили жертвенную кровь и наливались силой.

– Древняя жестокость порождает новую жестокость,– изрекла прорицательница.– И когда настанет час судьбы, демон возьмет свою плату. Ни война, ни сила, ни молитва не остановит месть, отмеренную твоей рукой.

Я в нетерпении подался вперед на грязном, скользком берегу реки.

– Моей рукой?

– Ты поклялся отомстить, Киклад, и заключил договор с Матерью Кибелой, ты – ради справедливости, она – из злобы.

Почему она скрывает от меня лицо, эта сгорбленная старуха на перекрестке Гадеса? Я потянулся к ней.

– Какой же это был договор?

– Из-за преступления Атанатоса против тебя и из-за его дерзновенной жажды бессмертия она возлегла с неистовым богом народа Атанатоса – с Великим Быком, вавилонским Ададом, Повелителем Бурь! Она взяла его семя и поместила его в тебя, где оно сможет прорасти лишь на ложе яростной страсти и через века превратится в самую мстительную из бурь!

Тени и призраки, собравшиеся вокруг ямы, издали могучий рев. Они вопили, завывали и колотили себя по грязным грудям руками, сжатыми в кулаки.

Я же застыл, пронзенный страхом.

– Киклад, тебя несет колесница, влекомая самим Временем. Каждая из твоих жизней будет начинаться на острове, подобном тем островам, что лежат к северу от великого Крита. Как нить, сплетенная из моря времени, каждый виток твоей жизни будет островом в этом море, и ты раз за разом будешь просыпаться на берегу и развивать свою нить дальше, пока не настанет срок, когда твоя судьба исполнится.

Значит, это никогда не закончится? Но это же безумие. Может быть, я безумен?

– Человеческая кровь темная и смертная,– взмолился я.– Когда она уходит в землю, какие песни она может петь? Никаких. Как я мог возродиться из праха? Я должен быть мертв!

– Ты узнаешь, что нелегко постичь умение умирать.– Прорицательница омыла руки в кратере, давая понять, что покончила со мной.

– Смерть находит меня… неподходящим?

Оракул поднялась на ноги и растворилась во мраке, так и не убрав с лица капюшон. Издалека эхом донесся ее голос:

– Ты осмеливаешься отказываться от своей судьбы?

Оракул собирается бросить меня здесь? Я побежал за прорицательницей и закричал:

– Я отказываюсь от нее!

– Как ты можешь отказаться от пути, по которому уже идешь? – спросила она, как будто предупреждая, когда я последовал за ней в клубящиеся туманы и побежал по паутине кровавых нитей.

Густая багровая жидкость сочилась из тысяч и тысяч переплетенных жгутов, пронзающих туман во всех направлениях. И на зеркальной глади лужиц, собиравшихся под кровавыми нитями, одна за другой разворачивались жизни тех, чья судьба была предречена. Я был словно божество, взирающее свысока на ничтожность их существования.

Но нити судеб не были неподвижны, они все время перемещались и вытягивались, свивались в узлы и сжимались. А в тех местах, где нити пересекались, переплетались и жизни людей, которым принадлежали нити. Когда же нити соприкоснулись с моей плотью, они прорезали меня насквозь и утащили, вопящего, к самому краю огромного провала, который тянется за пределы Гадеса. Туда, где могучий пест толчет в гигантской ступе чрево земли, к веретену Неотвратимости, на которое накручиваются все изменения, происходящие с людьми.

Вокруг веретена вращались семь огромных бронзовых кругов, на каждом сидела сирена и пела гимны во славу тех, кто пребывал на вышнем троне – гимны трем паркам, дочерям Неотвратимости, перед которыми трепетал даже сам отец Зевс. Вращались круги человеческих жизней и смертей, выпрядались нити судеб. Клото пряла нити прошлого, Лахезис отмеряла их и сплетала в настоящее, а Атропос обрезала нити, когда приходило их время.

– Узри свою неистовую страсть, Киклад!

Сочащаяся кровью нить судьбы протянулась из моего живота. Я попытался ухватить ее и удержать, но она притянула меня к первому кругу судьбы. Кровь струилась у меня между пальцами, стекала вниз и собиралась в лужицу у моих ног. Я вдруг увидел свое прошлое и был сломлен.

«Мойра, жена моя, любовь моя».

Она завершала мою судьбу – та нить, которую боги вздумали переплести с моей. Я упал на колени и зарыдал над жестокой лужицей своей жизни.

В моей крови она снова ожила. Я стоял вместе с ней на горящих скалах у дикого берега Крита и смотрел, как царь Идоменей с торжественными церемониями сопровождал тело своего дяди Катрия, убитого на Родосе, на погребальные игры, которые устроил почтенный дом Миноса, на те игры, куда прибыл царь Менелай, чтобы почтить память своего деда.

Я снова стоял рядом с ней, ощущал ее тепло и чувствовал, как она радуется состязаниям колесниц, метателей копья и молота. Она ахала и бежала вместе с толпой вдоль портиков и балконов дворца, под величественными колоннами кроваво-красного камня; она смотрела вниз, на Лабиринт, где я танцевал с быками. Я прыгал над их острыми черными рогами, ускользал из-под тяжелых копыт, вздымающих горячую сухую пыль. Массивные деревянные врата вокруг нас преграждали все пути к выходу, поэтому состязание было самым настоящим.

А вечером, когда к погребальному костру поднесли факел, я смотрел на ее лицо в отсветах пламени и думал, что никогда не увижу никого прекраснее ее. И никогда не найду другого праведного сердца, которое сможет примириться со столь жалким существом, как я.

Я протянул к ней руки, но мои пальцы окунулись в кровь.

Оракул дернула за кровоточащую нить моей судьбы и повлекла меня дальше – к другим лужицам, в которых меня ожидал Атанатос, где он нанес удар. Я скользил по крови собственных воспоминаний и видел, как нарастала за века моя жажда мщения, видел свою неистовую ярость, наполненную жгучей ненавистью и гневом, снова и снова, от стежка к стежку, все яростнее от жизни к жизни!

Я рухнул на землю у ног Оракула и зарыдал, уничтоженный и исполненный горечи.

– Она так много для тебя значит, Киклад?

– Она – моя клятва.

– Так оглянись же на круги своей жизни. Посмотри на всю эту кровь, посмотри на свою клятву!

Я сделал, как велела Оракул, посмотрел на лужи липкой багровой крови, по которым прошел.

– Если она столь много значит для тебя, то почему она – лишь лепесток в этом бушующем море ненависти?

– Ты не понимаешь.

– Иди найди Атанатоса. Ярись, Киклад, если не можешь без этого, ярись, если ярость дарует тебе покой. Но знай, что твоя ярость направлена на тебя самого. А не на меня.

Я слышал ее слова, но не мог поверить, что она их произнесла. Мне стало нестерпимо дурно. Я поднял голову и взглянул в лицо Оракула. И увидел, что это Мойра плачет обо мне.

– Дорогой мой Киклад, значит, я для тебя – всего лишь боль в сердце?

Мои руки дрожали, все тело тряслось. Я припал к ее ногам и хотел их поцеловать, но там была лишь пустота.

– Я только тень, – сказала она. – Только мысль. Я женщина, которая прикасалась к тебе, и моих прикосновений тебе не хватает, как будто не хватает части тебя самого. Откуда же эта ярость? Я – сладкое дыхание весны. Я – роса на траве. Я – птицы, срывающие ягоды. Я – предрассветный покой. Я с тобой каждый день. И когда ты перестанешь яриться, возлюбленный мой, когда твой гнев наконец пройдет, вспомни об этом и восславь меня.

Когда меня посадили на ладью и отправили через Стикс, реку скорби и горькой ненависти, она исчезла – как будто он снова отнял ее у меня.

И это было горше всего.

Я жадно вдохнул ртом воздух и проглотил слезы безумия. Действительно ли Оракул скоро встретится со мной?

Пришел ли уже день на смену предрассветным сумеркам, вслед за утренней звездой, и рассыпал ли он искры в слезах Ниобы – источниках, которые стремительно сбегали по скалистым склонам горы Иды? Или, может быть, солнце уже сделало полный круг и снова озарило зазубренные вершины далеких фригийских гор? Или она сидит в плену тени, госпожа холодного горного воздуха?

Сколько уже долгих дней эти пламенеющие духи пляшут перед моими неверными глазами? Два дня? Три?

Я не мог этого сказать, не мог угадать.

15.08

«У каждого есть выбор».

Норт прижимал носовой платок к лицу. Его тошнило от запаха смерти, ему хотелось выйти в грязный коридор – там воздух должен быть хоть немного свежее. Потеря потрясла его до основания, в груди словно разверзся зияющий провал.

«Мойра».

В зловонную заднюю комнату вошел еще один сотрудник отдела криминалистики. В руках у него был тяжелый серебристый контейнер с оборудованием. Он попытался завязать разговор с Нортом, пока копался в мешках с гниющими использованными презервативами, собирал маленьким пинцетом образцы плесени и червей. Но Норт был где-то далеко-далеко отсюда.

Он услышал, как в гостиной, превратившейся в склеп, Мартинес разговаривает с Робертом Эшем. Время смерти всех трех жертв было установлено – это случилось восемь или десять дней назад.

Когда явились фотографы и начали сверкать вспышками, снимая место преступления, Норт понял, что с него хватит. Он должен отсюда уйти.

Он прошел мимо криминалистов, но когда добрался до двери, Мартинес преградил ему путь. Лицо напарника было мрачным и озабоченным, у него явно родились какие-то подозрения.

– А что Гену было нужно от тебя?

Норт сказал, что не знает.

– Люди захотят узнать.

– Это ты хочешь узнать.

– Да, черт возьми, хочу.

Норт не знал, что сказать. Он не знал, с чего начать.

Он чувствовал, как глаза всех присутствующих буравят его затылок, впиваются, пронзают, словно желая проникнуть внутрь. Ему казалось, что с него сдирают кожу. Это пробудило в нем неведомое прежде чувство незащищенности. Норт повернулся к ним.

И тут зазвонил телефон. Обычный, ничем не примечательный черный телефонный аппарат, принадлежащий домовладельцу.

Эш быстро показал, что с телефона еще не снимали отпечатки пальцев. Норт обернул трубку носовым платком и, как только все в комнате затихли, поднес трубку к уху.

Сначала он ничего не услышал. Затем раздался негромкий звук, похожий на шорох одежды.

Норт молчал – кто бы это ни был, при звуках незнакомого голоса он сразу поймет, что что-то не так. Однако молчание затягивалось, и ему пришлось действовать.

– Кто это? – решительно спросил он.

– Здравствуй, детектив Норт.

Норт встретил выжидательные взгляды окружающих стойко, как только мог. Он тихо вздохнул, чувствуя, что волосы на затылке встают дыбом. И постарался ответить максимально спокойно:

– Здравствуй, Ген.

Книга седьмая

Характер определяет судьбу.

Гераклит

Доминантный признак

Ген сидел на корточках, спрятавшись в боковом проходе библиотеки. Тела двух мертвых охранников лежали у его ног, возле их голов собралась в лужицы темная липкая кровь. Отверстия от пуль были маленькими, но этого хватило.

Прижимая к уху трубку сотового телефона, Ген обшарил карманы ближайшего охранника и вытащил тонкий черный бумажник.

Он слышал в трубке дыхание Норта и какой-то приглушенный суетливый шум на заднем плане, на том конце телефонной линии. Значит, он не один… Норт не брошен на произвол судьбы, как он, вынужденный сам разбираться с тем, что он смог найти.

– Знаешь, я тебе завидую.

По голосу он понял, что Норт сдерживается, но все равно не может скрыть разъедающего его любопытства:

– Почему ты мне завидуешь?

В бумажнике не было ничего стоящего. Немного денег, но Ген искал другое. Он положил бумажник на стол и полез в другой карман.

– Каково это – ощущать себя возродившимся?

Многозначительное молчание Норта было ответом.

– Немного нервирует, правда? Кошмары преследуют каждую ночь, мучают непрестанно, пока страх совсем тебя не парализует.

– Где ты?

Резкий вопрос застал Гена врасплох. Его голос дрогнул, когда он ответил:

– А ты времени зря не теряешь.

Он разложил на полу новые находки. Зажигалка, перочинный нож, еще один пропуск.

«Ну, это уже лучше».

– Они все мертвы?

– Кто «все» мертвы, Ген?

Ген принялся обшаривать карманы второго мертвого охранника, и добыл еще один пистолет – маленький черный «зиг-зауэр Р245».

«Еще лучше».

– Остальные,– сказал он Норту.– Другие такие же, как мы.

– Как мы? Что общего между мной и тобой? – сурово спросил Норт.– Это ты безжалостно убил четырех человек, не я.

Ген поднялся на ноги и пошел к центру библиотеки, осматривая комнату, пока не нашел то, что искал.

– Может быть, в этой жизни ты вообще еще никого не убил,– просто ответил он.

– Только это и имеет значение,– сказал Норт.

15.13

Ба-бах!

Норт поспешно подал знак Мартинесу. Молодой детектив возился со своим мобильником, заставляя сотрудников телефонной компании побыстрее отследить, откуда звонит Ген.

Эш уже осмотрел аппарат, но на нем не было дисплея с определителем номера.

Норт решил невозмутимо и непринужденно продолжать разговор. Получалось плохо.

Он спросил:

– Как там Саваж?

Ба-бах.

Ген не ответил. Норт услышал в трубке только скрежет металла, скрип отвинчиваемых болтов и треск, как будто ломали хрупкий пластик.

«Что он там делает?»

Норт снова заговорил:

– Знаешь, а Саваж гораздо старше, чем я его помню.

Эта фраза не осталась незамеченной остальными полицейскими, присутствующими в комнате.

Спустя какое-то время Ген ответил:

– Ты заставил его поволноваться.

Ба-бах.

«Хорошо».

– Почему это я заставил его поволноваться?

– Ты – провалившийся эксперимент, потому что ты ничего не помнишь. Ты – бесполезный ребенок Саважа, который не унаследовал его доминантные гены. Однако ты все равно сумел его найти.

«Я – эксперимент?»

Норта захлестнула неукротимая ярость.

«Я – эксперимент!»

«Не язви».

«У каждого есть выбор».

– Может быть, я не хотел вспоминать.

– И ты еще спрашивал, почему я тебе завидую? Интересно, каково это – жить нормальной жизнью? Когда твое детство не отравлено кошмарными видениями смерти, крови, убийств и жестокого секса – и все это в сознании трехлетнего мальчишки?

Норт не жалел его.

– Так быть не должно.

В ответе прозвучало отчаяние:

– Ты думаешь, у меня был выбор? Я не тот, за кого ты меня принимаешь.

– Нет, Ген. Ты не тот, кем себя считаешь.

Мартинес что-то лихорадочно записал в блокноте и показал Норту.

«Он говорит по сотовому»,– прочел Норт.

Ген может быть где угодно.

Ген снял пластиковый корпус с последнего детектора дыма на задней стене библиотеки и бросил его на пол. Лезвием перочинного ножа он аккуратно освободил проводки, а потом отвинтил потускневшие электрические контакты. Он все время крепко прижимал проводки к блестящему лезвию ножика, чтобы не разорвать цепь. Чтобы они по-прежнему оставались подключенными к сети безопасности здания, когда он отсоединит пожарный сенсор.

– Зачем выслеживать и убивать других, если мы такие одинаковые? – спросил Норт.

Ген скрутил вместе тонкие проволочки, вручную закрепляя контакт.

– Потому что я хотел, чтобы это закончилось – эта болезнь памяти. Я снова хотел стать целым.

Он положил ножик в карман и вернулся к центру библиотеки, переступив по пути через тела убитых охранников.

– Если ты – осколок какого-то древнего сознания, ты хоть раз задавался вопросом, что это за сознание?

Ген проигнорировал его. Норт задал неприятный вопрос. Вместо того чтобы отвечать, он осмотрел блестящие металлические разбрызгиватели на потолке библиотеки.

Он вспомнил, что этажом выше библиотеки находится склад реактивов для химической лаборатории. Некоторые из них взрывоопасны – водород, ацетон и бутанол. Другие – например, соляная кислота – быстро испаряются и превращаются в едкий газ.

Ген не мог добраться до разбрызгивателей и дезактивировать их. Кроме общей сети, у каждого разбрызгивателя была автономная система включения – маленькие стеклянные ампулы предохранителей, которые ломались от высокой температуры при пожаре. Нужно было придумать что-то еще.

«Переставь мебель в комнате».

Передвинуть книжные полки так, чтобы вода из разбрызгивателей не попала в углы библиотеки.

Ген не забывал о двух камерах наблюдения. Он должен все время оставаться вне поля зрения, иначе его план не сработает.

– Сам не знаю, почему я вообще решил попросить тебя о помощи. Не могу понять,– сказал он.

– А я вот что понял, Ген. Я понял, что все мы – не то, что мы о себе думаем, а то, что мы делаем.

– Я уже знаю, что ты собираешься сделать.

– И что же?

– Ты собираешься меня убить.

15.16

Связь оборвалась.

Норт нажал звездочку, шесть и девять, а потом позвонил по номеру, который дала ему справочная. Но Ген не ответил. Норт разозлился и бросил трубку.

– Где он?

Мартинес прикрыл ладонью свой сотовый.

– Они сейчас отслеживают ретрансляторную вышку.

– К черту вышку! – торопливо перебил его Эш.– Ты прочесал четыре квартала. Скажи им, пусть задействуют возможности Е911. Они определят место с точностью до пятидесяти метров.

Мартинес покачал головой и отключил связь.

– С Е911 ничего не выйдет. У него старая трубка, зарегистрированная на этот самый адрес.

– И все-таки что там с сотовой вышкой? – спросил Норт.

– Где-то в средней части города. Седьмая авеню. К северу от Таймс-сквер.

«Совсем близко от Адской Кухни».

Ген направлялся не к туннелю Линкольна, когда Норт преследовал его от музея. В суматохе он запаниковал. И потерялся.

Ген сваливал книги в груду в углу библиотеки до тех пор, пока его не устроили размеры погребального костра. Он отгородил этот угол от разбрызгивателей и камер наблюдения плотной стеной передвинутых книжных полок и зажег очищающее пламя.

Огонь лизал сухую бумагу и быстро распространялся. Обложки верхних книг почернели и съежились, как будто какой-то адский демон взялся читать их эзотерические сюжеты.

Если смертные помнят при помощи книг, то, может быть, вот так они забывают.

«Нашему отцу за многое придется ответить».

Ген достал свитки тонкого пергамента, на которых были старательно записаны родословные бессмертных, и швырнул их в дымящийся погребальный костер.

Шаря по библиотеке, Ген заметил, что кто-то оставил в корзине для бумаг пустую пластиковую бутылку из-под минеральной воды.

Он быстро достал бутылку из корзины, вытащил из ящика стола моток скотча и прикрутил бутылку к стволу одного из пистолетов. Такого самодельного глушителя хватит всего на один выстрел. Ну, хоть что-то.

Взяв трубку телефона внутренней связи, висевшего возле двери, Ген набрал тот же номер, что набирала Лета. Он изменил голос и сообщил дежурному, что Ген направляется на первый этаж и, вероятно, надеется выбраться из здания.

Повесив трубку, он вышел в коридор, шагнул в кабину лифта и нажал кнопку верхнего этажа.

15.35

Норт на «лумине» прокладывал себе путь сквозь черную стену проливного дождя, Мартинес старался поспеть за ним, сверкая мигалкой и пробираясь через плотное столпотворение машин на Парковой автостраде Генри Хадсона.

Норт связался с центральным управлением и запросил 10-48. Рация затрещала в ответ, приказывая полудюжине полицейских машин отправляться на патрулирование восьми кварталов в районе Таймс-сквер, у пересечения Седьмой авеню и Бродвея.

Черная буря, бушующая над городом, озарилась красно-синими вспышками полицейских мигалок.

Телефон Норта зазвонил на пассажирском сиденье. Он включил громкую связь и услышал голос Мартинеса, который ехал в машине следом за ним:

– Проверка ничего не дала. Они пропустили имя «Саваж» по системе автопоиска и по картотеке. Полный ноль. И никакой фирмы «А-Ген» в городе тоже нет. Можно подумать, мы гоняемся за призраками!

«Если бы».

– А как насчет биотехнологических фирм с офисами в театральном районе?

– Тоже ничего. Возможно, они уже ушли из бизнеса? Или это только вывеска для другой фирмы.

«А-Ген. А – значит Атанатос?»

– Или для чего-нибудь еще.

«Это не может быть столь очевидно».

– Твою мать! Ты что, ослеп? Не видишь мою мигалку?

«Что?»

Норт оглянулся на залитую дождем улицу, запруженную машинами, и увидел, как Мартинес круто свернул, чтобы не столкнуться с какой-то машиной, вырулившей ему наперерез.

Мартинес не скупился на цветистые выражения в адрес неуклюжего водителя, и Норт отключил громкую связь.

Он достал свой черный блокнот, разложил его на приборной панели перед рулем и принялся перелистывать исписанные страницы, пытаясь найти что-нибудь, что подстегнет его память, и в то же время одним глазом приглядывая за дорогой.

«О чем я забываю?»

Ген вышел из лифта, собранный и настороженный. В холле ему встретился только один охранник.

Ген быстро вскинул пистолет и выстрелил. Самодельный глушитель из пластиковой бутылки вспыхнул, как неоновая лампа, и треснул с одной стороны. Пуля вылетела почти бесшумно и попала охраннику в голову.

Не издав ни звука, охранник рухнул на пол. Брызги крови испачкали стену.

Дальше путь Гену преграждала массивная дверь из красного дерева. Возле нее не было никакого датчика, перед которым можно было бы помахать коллекцией пропусков, не было и панели с кнопками, чтобы ввести код.

Ген пробежал пальцами по твердому дереву, выискивая слабое место, но только когда сзади закрылась дверь лифта, он услышал глухой щелчок открывающегося замка.

Он тихонько толкнул дверь, осторожно шагнул в отделанную мрамором приемную за этой дверью и столкнулся лицом к лицу со своим вавилонским прошлым.

Хрупкие глиняные таблички, исписанные замысловатой клинописью и покрытые пылью веков, гордо висели на стенах, выложенных лазурной плиткой. Ген мог прочесть их так же легко, как читал по-английски, и это его раздражало. Списки царей, стихи, великий эпос, описание подвигов героев и деяний богов – Инанны, богини войны и сладострастия, Гильгамеша, героя среди мужей, который навлек на себя гнев богов поисками бессмертия.

– Боги дали людям смерть, а жизнь приберегли для себя.

Ген увидел отца, который тихо вышел из тени, при каждом шаге постукивая о мраморный пол тростью из черного дерева. На тонком бледном лице не отразилось удивления при виде Гена, только надменное удовлетворение от того, что у сына в полной мере проявился инстинкт убийцы.

«Он знал, что мы придем».

– Разве не этому нас учили в Вавилоне? – спросил Лоулесс.– У смерти нет ни лица, ни голоса, пока она не разрушит наши жизни, отправляя наши души в печальную черную землю, из которой нет возврата. Я тебя спрашиваю – есть ли какой-то способ выжить?

Ген не ответил. Он с отвращением смотрел на старика.

Лоулесс заметил его взгляд и повернулся к сыну спиной.

– Это не меня ты ненавидишь,– сказал он.

И направился в сумрак своих апартаментов, не сомневаясь, что Ген следует за ним.

– Думаешь, мне самому не противно видеть себя в зеркале? Это старость оскорбляет тебя, Ген,– и так было всегда. Разрушительные следы безжалостного, неумолимого времени.

– Я ненавижу тебя не только из-за этого,– сказал Ген, идя за стариком.– Я любил ее.

– Тогда почему ты помнишь, как брал ее?

– Я целовал ее…

– А помнишь, как ты ее насиловал?

Слова Лоулесса ранили, как ржавый клинок. Ген попытался защититься, но не смог.

– Я сражался за нее…– сказал он.

Старик смотрел на сына.

– И что?

А то, что они оба знали ответ. Ужасный и окончательный. Ген запнулся, но все-таки сказал:

– Я убил ее.

– Да. Как легко мы забываем.– Старик повернулся к глиняным табличкам и провел пальцем по шероховатой поверхности.– Я написал эти таблички – так указано в записях. Но я не помню, как делал это. Эти воспоминания утрачены. Ужасно, мучительно думать о том, чего еще во мне недостает. Но вместе мы можем воспрепятствовать дальнейшим потерям.

Лоулесс провел Гена в просторную гостиную. Над городом за окнами гостиной бушевала черная буря, дождь барабанил по стеклам.

– Тебя терзают противоречия,– объяснил Лоулесс.– Кажется, индусы называют это «майя». Личность – всего лишь иллюзия, завеса, которая скрывает от нас нашу истинную природу. Сознание – это атлас с множеством карт. Нейроны отыскивают наши личности в соответствии со своим направлением. Люди, у которых от рождения не хватает конечностей, все равно ощущают фантомные движения, потому что в их сознании заложено представление о теле без изъянов. И точно так же, подобно фантомным конечностям, у тебя есть фантомная личность, которую мы вместе очищаем, избавляясь от ненужного, как от старой одежды. Мальчик мой, когда процесс будет завершен, в тебе мы достигнем того, к чему стремились все эти долгие годы,– того, что было заложено в нас давным-давно. Мы обретем бессмертие безо всяких снадобий и без помощи безжалостных богов. Наша природа сможет выдержать испытание временем.

По лицу Гена было понятно, что его эти рассуждения не успокоили.

– Похоже, ты разочарован. Может быть, ты ищешь иного ответа?

– Гильгамеш проиграл,– сказал Ген.

– И песнь об этом глупце поют уже не одно тысячелетие. Однако у нас все по-другому. Мы уже сделали то, чего Гильгамеш не мог. Я отыскал корень, и он всегда будет давать побеги.– Старик взял руки Гена в свои старые морщинистые ладони и погладил тонкими крючковатыми пальцами упругую молодую кожу.– На тысячу рук достаточно одного мозга.– Он заглянул в беспокойные глаза сына.– Пистолет тебе не понадобится.

Ген с отвращением посмотрел на неуклюжий глушитель, прикрученный к стволу скотчем.

– Ты прав,– сказал он.– Не понадобится.

И отбросил пистолет. «Зиг-зауэр» с громким стуком упал на мраморный пол.

Ген посмотрел на бушующий за окнами циклон. Если это не его ярость, то почему он так охотно поддается? Он почувствовал копившийся веками гнев, в ушах яростно завопили злобные призраки – и Ген понял, что должен сделать.

Он потянулся к горлу отца и предупредил:

– Будет больно.

Прежде чем жестокие, неумолимые пальцы сына сомкнулись на горле старика, прежде чем слезы хлынули по бледным морщинистым щекам, прежде чем на тусклых старческих глазах вспыхнули звезды лопнувших кровяных сосудов, Лоулесс печально улыбнулся и смиренно сказал:

– Так всегда бывает.

В буре копий

Плачь, Троя, плачь! Мы, гневные Греции дети, что взлелеяли в наших сердцах горькую ненависть, гордые башни твои сомнем и разрушим, словно прогнившие зубы из жадного, мерзкого рта.

Я был там в тот день, когда с кораблей черноносых и быстрых на берег пустынный сошли пятьдесят тысяч бесстрашных мужей. Мы шли по равнине, лежавшей у вод холодного злого Скамандра. Земля содрогалась под ногами воителей и копытами их лошадей. Свет дня иссяк и померк перед гневом мужей богоравных, небеса почернели от греческих копий, и смерть затаилась в их длинных тенях. И пал Протесилай, пронзенный стрелой, и его молодая горячая кровь обагрила песок. Эта первая смерть стала знаком для всех нас в тот час.

Плачь, Троя, плачь! Вой, как израненный зверь, ободравший нежную шкуру с боков о колючки и острые камни. Плачьте, троянцы, прячьте детей и младенцев, молите богов, к алтарям припадая. Мы, жесткосердые греки, готовы к войне и осаде, наше дыханье – одно, мы разгневанным львом клыки запустили в добычу. Дрожите трусливо за стенами Трои, задыхаясь в пыли, поднятой нами. Один человек, павший средь нас,– ничто по сравнению с ратью, восставшей из вод на своих кораблях.

Агамемнон, владыка всех греков, веди нас на бой! Обещай, что Зевс не поможет троянцам в сече жестокой и лютой. Пир для стервятников ныне.

Одиссей, хитроумный Итаки правитель, яви свою мудрость, планы измысли такие, чтоб враг нами был побежден. Обещай, что Афина нас не оставит. Пусть содрогнутся враги от ярости нашей, кровью своей орошая прибрежный песок.

Ахиллес, величайший воитель на свете, покажи нам, как меч твой остер! Обещай, что Apec с нами сражается рядом. Дай нам увидеть, как ты храбро взбегаешь на стены, дай нам услышать сегодня яростный клич твой победный.

Мы, огненосные греки, встали стеной за тобою на этой равнине. Мирмидоняне и дети Аргоса, Эгины и Феры. Воители Фтии, Беотии, Локриса и далекой Итаки. Эпеи и лориане, в битвах великую славу стяжавшие. Критяне, которых сюда привела жажда отмщенья. Мы, огненосные греки, слов понапрасну не тратя, встали под стенами Трои. Плачь, горделивый народ, наши мечи жатву кровавую снимут, души врагов направляя в глубины Тартара, туда, где им место.

Слышите, как исступленно оружье звенит об оружье и щит громыхает о щит? Слышите, как наша сила и слава летит перед нами в кличе победном на крыльях прибрежного ветра? Крики триумфа и стон побежденных будут носиться над стенами Трои, залитых кровью героев, все десять лет, отмеренных этой войне!

Битву кровавую эту воспойте, о музы! Песню сложите о том, как мужи бились и как умирали. Не мы, не цари – безымянные воины, спины которых сломались под гнетом войны и кровавого пира.

Верьте, когда я скажу, что отчаянье мной овладело. Ввергся в пучину я черной тоски от бездушной работы мечом. Дни проходили за днями, люди грубели, и души их стыли и твердой корой покрывались. Я наносить утомился удар за ударом, я утомился от ливня стрел с небосвода; тела и доспехи рубить, обливаясь кровью из ран – и своих, и чужих,– падать на землю, щитом прикрываясь, и снова вставать.

Я утомился. Один среди тысяч. Воители армий огромных, вытянув руки, метали тяжелые копья, силясь повергнуть врагов. Мечами вспоров животы, мы выпускали кишки им наружу, на черный от крови песок. Головы с шеи рубили, а хитонами вражьими кровь отирали с лица.

Греки, мы в ярости! Жадность троянцев ввергла нас в мрачную эту войну.

Наши потери, о музы, воспойте! Как мы, смертные дети Греции нашей любимой, землю троянскую кровью горячей поили. Как мы шагали по полю из тел павших товарищей и вражеских воинов мертвых, как заливали их черною кровью пепел костров погребальных, остужая души от ярости боя.

Вот что я видел на скорбных равнинах под Троей. Мертвый на мертвом лежал, ощерив ребра кровавые в небо, как будто взывая к Аиду, требуя новых героев в закланье. Их плоть смрадно гнила, собой насыщая полчища мух и червей, что на пир погребальный сползлись и слетелись в избытке. Повсюду лишь смерть, трупы с провалами ртов, что языки почерневшие кажут бесстыдно, и груды доспехов. Руки и ноги, пробитые головы, кровь – все превратилось в зловонную грязную кашу. Всюду белеют троянские кости, словно косяк мелких рыбешек в могучих сетях Посейдона. Нет ни песчинки у берега моря, где мы в тот первый день с кораблей ступили на эту равнину. Скамандр теперь кровью истек и слезами, слезами стыда и печали.

Ночью на гребне мы шли, озираясь вокруг, слыша жужжание мух, союзных троянцам. Им не увидеть вовек гибель Трои. За крепкими стенами спят наши враги.

В молчанье мы шли к кораблям, приняв судьбы удар. Нет, не конец это, утро еще не настало, и жажда мести в сердцах не подернулась пеплом остывшим.

Троянская война, как шлюха злая, она хотела больше – крови, крови, крови. Она меня хотела.

Ген стоял перед дребезжащим окном и смотрел вниз, на залитый дождем город. Пламя пожара стягивало с окрестных улиц все больше патрульных машин.

Он услышал сбивчивое дыхание. За ним наблюдали.

– Ты была здесь все время?

Ответа не последовало. Но Ген не боялся слежки.

– Держись в тени, раз уж решила остаться.

Из темного угла выступила Мегера с распущенными длинными волосами, но она пришла не одна. За ее спиной стояли охранники со знакомыми шестами для отлова животных, с петлями из стальной проволоки на конце.

– Что ты видел из Скейских ворот? – спросила Мегера.

Ген ощутил прохладное касание настоящих воспоминаний о жуткой башне, с которой Атанатос смотрел, как враг прорубает себе путь по улицам Трои. И сколько же времени эта память дремала в его крови? Три тысячи лет?

Он посмотрел на бесшумные фигурки внизу, появившиеся словно ниоткуда.

– Они пришли за мной,– сказал он.

Он отошел от окна, пока охранники, повинуясь знаку Мегеры, поднимали тело Лоулесса. Его должны были отнести к Саважу, в Первый театр. Труп старика погрузили на металлическую каталку и скорбно укатили прочь.

– Почему ты меня не остановила?

– Так происходит,– объяснила Мегера,– когда мы отделяем сильных от слабых. Хотя я не стала бы давать тебе столько свободы, как это делал он. Сейчас, когда он мертв, тебе лучше?

– Нет. Я поступил так, как мне подсказал инстинкт, вот и все.

Мегера подошла к заплаканному дождем окну.

– Ну а теперь сделай что-нибудь с этим. У тебя есть выбор.

Мигающие огни полицейских машин вторили блеску молний, чертивших зигзаги в темных небесах.

– И какой выбор у меня есть?

Женщина повернулась к Гену и провела рукой по его волосам.

– Ты можешь положить конец этому безумию. Странным голосам в твоей голове – голосам Киклада и Атанатоса, которые сражаются за власть над твоим телом. Я могу предоставить тебе шанс заглушить эти голоса, оставив один – главный. Одно сознание, одна личность. Больше никаких сомнений. И никаких раздвоений. Заверши процесс или умри.

Мегера заметила, что в собеседнике борются противоречивые чувства, и поспешила довести начатое до конца.

– Законы – для маленьких и слабых. В этом обществе свобода продается и покупается. У нас глубокие карманы, денег хватит. Но я не хочу видеть, что этот дом громят такие, как ты. Или ты сам.

Ген ощутил прилив гнева.

– А тебе что с этого?

– Если ты решил подчиниться слабой натуре своей несовершенной личности, мы готовы выдать тебя в руки правосудия. И ты сгниешь в камере, подсчитывая дни своего потрясающе длинного срока заключения.

Ген понимал, к чему она клонит. И это были ее последние слова, не подлежащие обжалованию.

– Или ты сделаешь то, ради чего появился на свет. Станешь более великим, чем кто-либо из нас.

– Ты говоришь как он.

– Мы все здесь – он. Здесь, в доме Атанатоса. Когда нас двенадцать, это двенадцать пар рук, двенадцать пар глаз и один образ мысли. Но голова у нас на всех одна. Теперь, когда твое сознание стало податливым, как воск, мы нанесем на него последний отпечаток – воспоминания Лоулесса, чтобы закрепить его личность окончательно. Воспоминания Атанатоса.

Ген посмотрел на водоворот полицейских машин на улицах внизу.

– Они хотят исполнить свой долг,– заметил он.

– И они его исполнят. Выдадим им кого-нибудь, кто ответит за свои преступления. У нас много претендентов.

«Измениться или умереть».

– В любом случае,– торжествующе закончила Мегера,– я добьюсь того, о чем мечтала. Я уничтожу тебя.

На перепутье

16.27

Дождь лил как из ведра, грохоча по машинам, припаркованным бампер к бамперу по всей площади. Журналисты пришли в исступление и заполонили все свободное пространство, так что Норту пришлось оставить «лумину» и пройтись пешком по тротуару. Он ощупывал взглядом каждое окно, каждую дверь, каждый закоулок, за которым мог скрываться проклятый Ген.

В дальнем конце площади Даффи детектив достал свой мобильный телефон и позвонил в управление. Впереди, за пеленой дождя, прятался Бродвей.

Ответил лейтенант Хиланд.

– Да, тебе пришел факс.– Из трубки донесся шорох бумаги.– Национальная историческая выставка переводится в компанию под названием «Американская генерация». Ее доставят сегодня вечером, от пяти до семи.

«Американская генерация»? А-Ген.

– Она занимается биотехнологиями?

– Мы как раз их проверяем.

Защелкали клавиши – лейтенант проверял базу данных в компьютере, но этот умиротворяющий звук не смог успокоить напряженные нервы Норта.

Детектив миновал перекресток и устало зарысил вдоль следующего квартала, мимо полыхающих красно-синим огнем патрульных машин.

– Не указано, что это биотехнологии,– подал голос Хиланд.– Они занимаются генеалогиями. Специализируются на информации о рождениях, смертях и женитьбах на протяжении многих столетий, делают анализ крови на установление отцовства, исследуют степень способности к деторождению… отыскивают потерянных детей. У них самый большой частный банк генетического материала в стране, больше правительственного. Но они не зарегистрированы как фирма, занимающаяся биотехнологиями.

– А как же они зарегистрированы?

– Как институт, учитывая их филантропию.

«Обучение Гена в Колумбийском университете».

– Где они расположены?

– На Сорок пятой Западной улице, Седьмая авеню, семьсот пятьдесят.

«Еще два квартала».

Норт ускорил шаг.

– Какой этаж?

– Им принадлежит все здание.

16.33

Норт, выбиваясь из сил, бежал вперед сквозь пелену ливня. Одежда промокла и отяжелела, полы плаща пропитались грязной водой и, казалось, хотели затянуть его в водовороты у сточных канав.

Детектив стрелой пролетел через дорогу, лавируя между машинами. Мокрые насквозь туфли так и норовили остаться в очередной луже. Огромные бетонные стены зданий нависали сверху, словно гигантские зубы злобного невиданного зверя, грозя сомкнуться и раздавить усталого человечка.

На углу Бродвея и Западной сорок пятой Норт привалился к стене, пытаясь отдышаться. Кровь грохотала в висках, кровавая пелена застилала взор. Дождь немилосердно хлестал по склоненной голове полицейского, а раскаты грома эхом прокатывались по всему изможденному телу.

«Я больше не выдержу».

Хватая воздух ртом, он поднял голову и увидел воплощение судьбы, склонившееся над ним.

Седьмая авеню, номер семьсот пятьдесят. Здание рвалось в темное небо ступенчатой пирамидой из стекла и стали, его башни спиралью ввинчивались в хмурые тучи. Рядом, словно жадный черный зев, зияли распахнутые ворота гаража, в который как раз въезжала машина.

Норт прибавил шагу, направляясь к группе людей в черных костюмах, которые сгрудились у ворот.

«Чайна-таун!»

Они заметили пришельца и заградили ему путь.

– Сюда нельзя, это частные владения.

Норт посмотрел в глаза ближайшему человеку в костюме и увидел, как в его зрачках молнией полыхнуло узнавание. Он помнил детектива вовсе не по Чайна-тауну. Он вспомнил его по прошлой жизни.

Норт не стал доставать удостоверение. Просто спросил:

– Где здесь главный вход?

Никто не ответил. Пара охранников что-то угрожающе проворчала, но остальные понимали, что требуется нечто большее, чтобы свернуть этого человека с пути. Да сами того не понимая, они указали Норту правильную цель.

– Спасибо,– ответил он.

Охранники промолчали и принялись опускать ворота большого гаража.

Но главное Норт уже увидел – сверкающий серебристый седан «крайслер».

Посреди зала стоял блестящий стол из нержавеющей стали, предназначенный для вскрытия трупов.

Пока Саваж натягивал прозрачные медицинские перчатки и готовил хирургические инструменты, разложенные на простой чистой тряпке, в комнату вкатили каталку с телом Лоулесса под белой простыней.

Досчитав до трех, ассистенты быстро подняли труп и переложили его на стол, после чего убрали простыню. Даже смерть не смогла стереть довольной улыбки с остренького лица покойника.

Саваж надел голубую хирургическую маску и надвинул пластиковый щиток, прикрывающий глаза. После чего велел Гену и остальным сделать то же самое. Предстояла грязная работа. Он сказал, что осколки кости скоро будут повсюду.

Мегера и ее помощники сначала подождали, пока Ген первым облачится в маску и перчатки, и лишь после этого выполнили требование хирурга.

Ген стоял рядом с Саважем и смотрел, как тот берет скальпель и осторожно погружает лезвие в плоть мертвеца, у левого уха. Как раз там, где морщинки, расходящиеся от глаз Лоулесса, терялись в волосах.

Вонзив скальпель в холодную мертвую плоть, Саваж надавил, пока под лезвием не заскрежетала кость. Придерживая голову Лоулесса свободной рукой, доктор сделал надрез вдоль линии роста волос, до правого уха.

Это походило на ювелирную разделку туши. Прихватив верхний край окровавленной кожи, Саваж снял ее с черепа, открывая кость, после чего начал ловко надрезать соединительную ткань, освобождая скальп. Хирург завернул истерзанную плоть наверх, словно чудовищный кровавый парик, открывая доступ к черепной коробке, где скрывался мозг.

– Пилу!

Ген принял из окровавленной руки Саважа скальпель и протянул ему инструмент для распиливания костей. Зубчатое полукружье завибрировало, делая сотни оборотов в секунду, и вгрызлось в мертвую кость.

– Можешь положить скальпель на место, Ген,– раздался тихий голос Мегеры.

Ген посмотрел на красное лезвие в своей руке и медленно положил его на стол.

Саваж не заботился об аккуратности. Во все стороны полетели осколки кости и ошметки красной плоти, забрызгав его маску. Он распилил черепную коробку Лоулесса по линии лба.

Потом он вставил в распил большой металлический трепан, поддел крышку черепа и откинул ее назад. Обнажилось влажно блестящее содержимое черепной коробки – бугристый мозг, обтянутый мягкой мозговой оболочкой.

– Похоже, он в хорошем состоянии,– заметил Саваж, поворачиваясь к Гену.– Отведи полушария в разные стороны.

У Гена задрожали руки. Касаться воспоминаний, таящихся в этом сером веществе, трогать самую суть того, кто был им,– этого ему не хотелось. Но на эту тюрьму из плоти он был обречен с самого рождения.

Остальные молча ждали.

«Почему до сих пор не поднялась тревога?»

Может, они обнаружили пожар и уже устранили его?

Ген неохотно протянул руки и бережно развел серые холодные полушария мозга Лоулесса в разные стороны. Саваж воткнул между ними длинную иглу, метя в верхушку позвоночного столба. После чего взял пробу цереброспинальной жидкости, которая полилась в черепную коробку, заливая мозг.

Насыщенная протеинами, абсорбированными из кровеносной системы, цереброспинальная жидкость обновлялась каждые шесть-восемь часов. Она выводила из мозга продукты метаболизма, антитела и вредные вещества. Именно этим путем циркулировали протеины памяти, которые руководили мейозом половых клеток. Именно здесь содержались остатки протеинов, которые заполняли ячейки памяти,– последние воспоминания Лоулесса.

Саваж положил шприц на поднос. Придерживая мозг и ловко орудуя мокрым скользким скальпелем, он отсоединил ткань, которая скрепляла его с внутренней поверхностью черепа. Он перерезал лицевые и зрительные нервы, идущие к глазам.

Полностью освободив мозг Лоулесса, хирург положил серую массу на весы и записал вес. После чего переместил мозг в ванну с соляным раствором.

Чтобы остановить поток спинной жидкости, которая сочилась из головы Лоулесса, доктор велел Гену затолкать в пустой череп бумажные полотенца. А потом вернул верхнюю часть черепа на место, аккуратно сведя концы разреза.

– Швы я наложу позже,– сказал Саваж, снимая перчатки и маску.– А сейчас нужно закончить нашу работу.

18.48

Игра в ожидание – одна из самых трудных. Огромный зиккурат дома номер семьсот пятьдесят по Седьмой авеню неприступно высился над крохотной армией полицейских и спасателей, подсвеченный со всех сторон красно-синими вспышками.

Мартинес вышел из здания и сообщил, что, по словам персонала, в доме нет человека по имени Эжен Диббук.

– Думаю, это ложь.

В этом Норт не сомневался.

– Конечно, ложь.

Он уже позвонил Хиланду с просьбой подписать ордер на обыск. Прошел час, а ответа пока не поступало.

Норту ничего не оставалось, как ждать и гадать, за каким безликим окном скрывается неуловимый Ген. Он прошелся вокруг здания, пытаясь отыскать слабые места или найти свежее решение.

Спустя несколько минут он вернулся к тому месту, где Мартинес припарковал свою машину. У водительской дверцы, угрюмо нахохлившись, стоял какой-то полицейский в темном объемном бронежилете. За спиной у него висел «хеклер и кох МР5».

В машине Мартинес устало прижимал к уху трубку телефона.

– Хиланд говорит, что пока не нашел судью, который согласился бы подписать ордер.

Офицер у машины требовал объяснить почему. Его люди только и ждут, когда можно будет ворваться в здание.

– Говорит, что ребята из «А-Гена» держат свои грязные лапы на горле слишком многих. Похоже, они неприкасаемые. Они очень хорошо умеют подмазывать и, видимо, не скупятся на траты.

«Никакой стрельбы в музее».

– Все, что мы можем сейчас сделать, – держать их в оцеплении.

Из дальнего конца переулка, завешенного пеленой дождя, вынырнул небольшой грузовик и подкатил к патрульным машинам. Молодой водитель выпрыгнул из кабины, по приказу двух полицейских отодвинул боковую стенку грузовичка и показал, что внутри.

Норт окинул машину быстрым взглядом. Это был курьер из Национального исторического музея.

«Череп!»

– Нужно дать им то, чего они хотят,– произнес он.

Мартинес проследил за взглядом Норта.

– Если им нужен я, значит, они получат такой подарок,– добавил детектив. – Я постучусь в эту дверь и, если возникнут трудности, смогу позвать вас на помощь.

Офицеру понравилось это предложение. Экстремальные обстоятельства требовали крайних мер.

– Идет,– отозвался Мартинес, поняв собеседника с полуслова.– Тогда ордер нам и не понадобится.

– Неприкасаемых не бывает,– бросил Норт.

19.04

Когда разрешение на въезд грузовика из компании доставки было проверено, водитель подвел машину к главному входу. Он достал из кузова три картонных коробки и осторожно водрузил их на тележку для багажа.

При виде стольких полицейских любой растеряется. Дрожащей рукой юноша вручил Норту квитанцию о доставке и растворился среди дождевых струй.

Детектив устало осмотрел здание. В нем сновало множество равнодушных служащих, уверенных в своей безнаказанности.

Он полез в карман и достал таблетки, которые взял в аптечке отца.

«Я могу забыть, если захочу».

Ба-бах!

– Что это? – спросил у него за плечом Мартинес.

– Бета-блокатор.

– У тебя неладно с сердцем? – не на шутку встревожился Мартинес.

– Нет.

«У меня неладно с другим».

Ба-бах!

«У каждого есть выбор».

Норт посмотрел на охранников за дверью, которые наблюдали за ним.

Ба-бах!

– Хочешь узнать, что связывает меня и Гена?

Норт швырнул таблетки в лужу, где они начали быстро растворяться.

Мартинес ничего не ответил. Да и что он мог ответить?

Норт перебрал коробки, поставил одну сверху и открыл ее. Распаковав тонкую бумагу, он обнаружил древний череп. Детектив вытащил старинный экспонат из коробки и прижал к себе. Очень странное ощущение. Череп был таким древним, таким хрупким, овеянным воспоминаниями. В источенных и бесцветных зубах виднелись небольшие дырочки – кто-то извлекал оттуда пульпу.

Как выглядел при жизни человек, чей череп он держал в руках? Реконструкционные снимки были уничтожены Геном во время разгрома в музее. Но в квитанции значились отчеты и результаты по реконструкции.

Норт положил череп и, пошарив внутри коробки, отыскал небольшой белый конверт. Он вытряхнул из конверта полароидные снимки головы с кожей землистого цвета – в фас, в профиль и с затылка. И протянул снимки Мартинесу.

Норт нашел именно то, что и ожидал увидеть. Лицо, глядевшее с фотографий, было его собственным.

Мартинес был потрясен.

– Он двинулся, потому что это похоже на тебя?

– Думаю, он очень расстроился, что это не похоже на него.

– Не понимаю.

– И не нужно. Просто мы с ним возвращаемся обратно, вот и все.

Норт завернул череп в бумагу. Чувствуя всей кожей, что на него направлены все взгляды, детектив двинулся к главному входу в здание «Американской генерации». Тяжелые стеклянные двери мягко скользнули в стороны, а в фойе его ждал более недружелюбный прием, чем бушевавшая за стенами гроза.

Под сенью двух огромных вавилонских быков с крыльями стоял письменный стол. Норт подошел к дежурному за столом и спросил:

– Если мистера Диббука сегодня нет, может, есть доктор Саваж?

Ему ответил охранник:

– Нет, сэр. Его тоже нет.

Норт кивнул в знак того, что понимает ситуацию.

– В любом случае, не могли бы вы позвонить наверх и сообщить Атанатосу, что к нему посетитель.

Одно лишь упоминание этого имени подействовало на охрану ошеломляюще. На мгновение показалось, что они не знают, что предпринять.

– Как прикажете доложить?

Норт положил череп на стол.

– Скажите, что его ждет Киклад.

Ген сидел за инкрустированным письменным столом в кабинете Лоулесса. Саваж положил на гладкую кожаную поверхность стола обычный шприц и небольшой флакон, в котором глянцево блестела темная жидкость. В ней, в каждой капле черного вещества, была растворена память Атанатоса.

Ген следил за всем этим с нарастающим ужасом.

«Нам не нужно вспоминать».

Он взял пластиковый цилиндр шприца.

«Нам не нужно вспоминать».

До него долетел пронзительный аромат жасмина. Ген повернулся и увидел, что Мегера холодно следит за ним, сжимая в руке небольшой флакончик духов.

Он припомнил произошедшее в музее и подумал, что эта женщина ничего не делает просто так.

– Я думал, что ты потеряла свои духи,– бросил он.

Мегера удивилась, что Ген помнит такую незначительную деталь.

– У меня есть еще,– беззаботно улыбнулась она.– Тебя это беспокоит?

– Ты хочешь, чтобы у меня не получилось.

– Конечно. У тебя есть все шансы, если ты пожелаешь.

Ген не ответил. Он взял флакон, опустил в него иглу шприца и набрал драгоценную жидкость.

Шприц дрожал в его пальцах, когда он приставил иглу к собственной вене на руке.

И тут зазвонил телефон, стоявший на столе.

Мегера злобно поставила духи на стол и нажала кнопку громкой связи.

– Что еще?

– Здесь один человек,– донесся испуганный голос.

– Пусть убирается!

– Он сказал, что его зовут Киклад.

Мегера бросила на обоих мужчин быстрый взгляд. Саваж отшатнулся, его плечи поникли и обмякли.

А Ген, не отводя глаз, смотрел на стеклянную бутылочку с духами на столе. По его губам скользнула улыбка.

Это обеспокоило Мегеру.

– Чего он хочет? – спросила она.

– Он хочет увидеть Атанатоса. Кого мне послать к нему?

Дни жатвы

Раны войны оставляют глубокие шрамы в душах людей. Раны страшнее наносит лишь безумие.

Горе обрушилось – пал Ахиллес. Тот, кто сразил Гектора, сына Приама-царя и кары всех греков; тот, кто поверг Пентесилею, амазонок царицу; тот, кто низвергнул могучего Мемнона, эфиопов владыку, сына бессмертного Тифона, брата Приама-царя. Горе обрушилось, пал Ахиллес. Стрелы крылатые, пущенные Париса рукой, жирной от праздности жизни в осаде, настигли героя. Лук из козьих рогов Парис опустил, кровью своей истекая, как женщина в дни очищенья. Пал Ахиллес, горе обрушив на души всех греков скалой неподъемной.

Трою впервые увидев, я зрел пред собою гребни из конских волос на сверкающих шлемах. Дружно щиты о щиты ударяли, воины шли, как гранитный утес, нерушимо держась под ударами ветра. Шли как один, шли, как бессмертные боги идут.

Что мы теперь? Нас загнали в багровое море, назад к черноносым судам, и отчаянье нами владеет. Что мы теперь? Умираем в пустыне средь тел наших братьев погибших, среди белых костей тех, кто пал здесь, под стенами Трои, за все десять лет. Трупы и смерть – вот союзники наши отныне. Где крепкошеий Аякс, могущий свалить и быка одной лишь рукою? Он окутан туманом тоски и невзгоды и меч свой берет, путь к Аиду себе пролагая.

Что мы теперь? Троянцев добыча, жадность которых не могут смирить даже смертельные стрелы и копья. Где теперь праздный Парис? Мертв, а Елену взял в жены еще один отпрыск Приама, принц Деифоб. И вновь женщины греков врагов услаждают на ложе. Где благородство троянцев? Нету его, это миф, это ложь.

Мы, воины Греции, жмемся к кострам по ночам и плачем как дети, навзрыд, жен и подруг вспоминая, которых нам больше не видеть.

– Киклад!

Я вгляделся в холодную темноту ночи и в мерцающем свете костров увидел моего царя, Идоменея. Но гордый властитель Кносса, который с горящим сердцем взирал на игры с Быком, ныне исчез. Сияние его прекрасного лица померкло.

Выходит, тяготы войны жестоки к царям, как и ко всем остальным. Почему-то это меня порадовало.

Я вскочил на ноги и приветствовал его:

– Великий царь! Что прикажешь?

– Язык человека может быть скользким и вероломным, не так ли?

– Вы пили с царем Одиссеем?

Мне показалось, на задумчивом лице царя промелькнула улыбка.

– Ты скорбишь о своей Мойре.

При одном звуке ее имени мое горящее сердце пронзила ужасная боль, словно живую плоть терзали зазубренной острогой.

– Она заперта за этими стенами,– напомнил я.– Если даже она верна мне, я все равно в ярости.

– Мы все в ярости, Киклад. Не сомневайся.

Что же так угнетало моего царя? Идоменей окинул взглядом своих воинов, сгрудившихся вокруг костров.

– Пойдем со мной,– велел царь.

Мы удалились от мерцающего и потрескивающего пламени костров и подошли к черному берегу, о который разбивались холодные морские волны.

– Я видел, как ты танцевал с быками. Я видел, как ты с ними боролся. Прекрасные, могучие звери… ты выворачивал их черные рога руками – там, в Лабиринте Кносса. Ты был отчаянно храбрым и не выказывал страха.

Я смутился оттого, что царь меня запомнил.

– Остался ли ты прежним храбрецом? Идет ли рядом со мной все тот же мужчина, что танцевал с быками? Или эта несчастная война его погубила?

Меня оскорбил вопрос царя. Я дерзко сказал:

– Великий царь, я уже спрашивал тебя – что прикажешь?

Царь Идоменей обдумал мои слова, мрачный и озабоченный. А потом протянул мне руку и приказал пойти вместе с ним в шатер царя Одиссея.

В шатре Одиссея, перед роскошным столом, в окружении предводителей греческого воинства стояли двое знатных троянцев с мрачными лицами, которые в бою с ликованием разили греков,– Антенор и Эней.

Я потянулся за мечом, но царь Идоменей удержал мою руку.

– Ты простой воин,– сказал он.– Этого тебе не понять.

Двое мрачных троянцев завершали свое дело.

– Значит, мы договорились – я получу половину богатств Трои, и один из моих сыновей сядет на трон. Дом Энея останется нетронутым, и его достояние тоже.

Лукавый царь Одиссей протянул руку над столом, где стояло вино.

– Даю в том свое слово.

– А что же Агамемнон?

– В этом деле я говорю и за Агамемнона тоже.

Эней повернулся к столу спиной и посмотрел на меня. Его темные глаза грозились проглотить целиком всю мою судьбу.

– А тот человек, которого вы оставите на берегу? – спросил он.– Чего желает он?

Я не понял, о чем речь. И посмотрел на царя Одиссея, ожидая объяснений. Одиссей отпил вина и погладил бороду рукой.

– Киклад, Идоменей выбрал тебя для этого отчаянного дела, и я доверяю его суждению. Если бы врата Трои открылись пред тобой и ты бы вошел туда – кого бы ты искал, кого бы отметил?

– В чем здесь подвох?

Одиссей рассмеялся от такой неприкрытой подозрительности.

– Киклад, ты мог бы быть моим двоюродным братом. Никакого подвоха нет. Когда ты войдешь в Трою, кто первым отведает бронзы твоего клинка?

Только один человек.

– Вавилонянин,– ответил я, задыхаясь от гнева.– Колдун, который называет себя Атанатосом. Он вырвал мое сердце и до сих пор держит у себя – его я стал бы искать и его бы отметил.

Эней принял мое желание. Он повернулся к столу и Антенору.

– К рассвету статуя Афины Паллады исчезнет из храма. Мы скажем, что ее украл Одиссей. А вы приведете в исполнение свой план, и дом Приама падет.

Я не понял, о чем они сговорились, но как только соглашение было заключено, Одиссей приказал проводить двоих мрачных троянцев обратно в Трою.

Я же присел к столу Одиссея.

– Мы теперь заключаем союзы с троянцами?

– Мы явились сюда не для того, чтобы ставить Трое какие-то условия,– заверил меня Одиссей.– Мы пришли, чтобы сразиться с троянцами насмерть.

Идоменей быстро подошел к нам и присоединился к разговору.

– Киклад, если ты все еще жаждешь войны, знай, мы с тобой. Мы соблюдем свое соглашение с троянцами точно так же, как Парис чтил договор с Менелаем.

– Через три дня созреет плод нашего плана,– сказал Одиссей.– Но все зависит от скользкого и вероломного языка одного-единственного человека, которому троянцы поверят, потому что знают, что он не будет их царем.

Над покинутым и сожженным лагерем греков вились клубы черного дыма.

Я разорвал тугие путы, которыми меня связали, и жадно припал сухими потрескавшимися губами к той влаге, которую смог отыскать в разбитом черепе подохшего от болезни черного быка. Его помутневшими глазами я утолил голод, а жажду утолил, облизав раздувшиеся влажные внутренности.

Я услышал голоса и побежал прочь, спотыкаясь о гниющие кости сотен трупов. Я бежал, пока не упал на колени у ног какого-то троянца.

Бронзовый клинок рассек мне плечо. Я зажал рану. Алая кровь заструилась из-под моих грязных пальцев.

– Как твое имя? Говори!

Мое имя? В страхе я позабыл его! С трудом, запинаясь, я сказал:

– М-мой отец был из южных земель. Хотя я вырос среди греков… мое имя… Синон.

– Синон?..

Они мне не поверили. Какой же я глупец! Синан! Я должен был назвать имя Синан! Это имя человека из здешних мест, раба, вынужденного служить у греков. Не Синон. Теперь придется действовать быстро.

Я продолжил говорить, все еще не находя в себе смелости взглянуть троянцу в глаза:

– Мне теперь совсем некуда идти, нет больше для меня места ни на земле, ни на море.

– Где ваша армия?

– Они ушли,– печально сказал я.– Греки сбежали.

– Почему они тебя бросили?

Предательство. Да, они все знали о предательстве. Я сказал:

– Я видел, как Одиссей убил человека, который выступал против этой войны. И тогда я рассказал о том, что узнал. От этого воины так испугались, что армия ослабела. Затем пришла болезнь, и греки потребовали, чтобы их вернули домой. А за то, что Одиссей похитил статую богини Афины, покровительницы Трои, этого ужасного человека заставили принести подношение Афине, чтобы она покровительствовала греческим кораблям на долгом пути домой.

Троянцы сразу сообразили, что подношение Одиссея Афине – это огромный деревянный конь, которого греки оставили на берегу. Размером почти с корабль, туловище – из целых сосен, а к каждой ноге снизу приделано колесо. Троянцы сразу же принялись спорить и ссориться из-за него.

Лаокоон, жрец Посейдона, сыпал дурными пророчествами из-за этого коня, рассказывал о том, как во сне приносил в жертву быка, а из моря вынырнули две огромные змеи и пожрали его самого и его сыновей.

Лаокоон хотел, чтобы коня сожгли прямо на берегу, где он стоял. Но я возразил, что его пророчества истинные, но предрекают они участь всех греков в том случае, если коня втащат внутрь городских стен и тем почтят богиню Афину.

Только сейчас я впервые увидел истинную натуру троянцев. Они отчаянно искали удачи, жадно хватались за любую соломинку, которая могла бы изменить их несчастную судьбу, хотя они сами навлекли на себя эти беды. И даже когда они победили, в своей жадности троянцы подумали лишь о том, чтобы погубить побольше врагов.

Троянцы обвязали огромного коня веревками и под восторженные крики горожан протащили его через ворота в город и поставили перед храмом Афины.

Когда на Трою опустилось черное покрывало ночи, когда троянцы наполнили желудки и увеселили сердца вином на пиру в честь победы, который длился целый день напролет, они уснули. А я все бродил по улицам их мерзкого города.

И когда я открыл запоры на брюхе деревянного коня, я услышал голос:

– Разве у нас был выбор?

Меня заметили? Я медленно и осторожно, чтобы не вызвать подозрений, спустился вниз от живота лошади и увидел женщину, которая бродила между гигантскими деревянными ногами, трогала их рукой и плакала, моля о прощении.

– Тысяча греческих женщин, и у каждой в глазах – надежда и мольба. Что делать – бороться или покориться? Отвергать похитителей или уступить, облегчить себе тяготы плена? Мы знали, что бремя плена продлится долго и будет суровым и тяжким. Женщины, с рождения привыкшие к удобствам, знали, что сразу собьются с пути, если будут искать уюта. Они убедили себя, что, может быть, смогут обрести здесь новую жизнь, но на самом деле это была лишь борьба за выживание. Воля к жизни сильнее любой женщины и любого мужчины. И снова я спрашиваю – разве у нас был выбор?

Я вышел из тени. Мне не хотелось прерывать молитву этой женщины, но я ничего не мог с собой поделать. Я должен был задать ей неизбежный вопрос:

– Они все сдались, уступили?

Женщина испугалась. Она быстро отшатнулась и прикрыла лицо накидкой.

Я шагнул к ней и попросил:

– Пожалуйста, ответь…

Она не смотрела на меня.

– Для каждого ума это было болезнью, для каждого сердца – позорной трагедией. Некоторые были сильными и стойкими. И они поплатились за свою непокорность. Елена полюбила своих похитителей – ведь они не желали и не причинили ей никакого зла. Она обманула себя и поверила, что в похитителях тоже можно найти хорошее, хотя бы лишь для того, чтобы облегчить свои страдания. Она перестала быть собой. Злые мужчины пронзили ее ум, словно копьем, и оторвали ее от этого мира.

– Ты знаешь что-нибудь об остальных?

– За десять лет я всех их узнала в лицо.

Можно ли ей доверять? Или она предалась троянцам настолько, что выдаст меня? Я решил, что все же стоит рискнуть.

– А Мойра? – спросил я.– Она предала меня?

– Как же плохо ты ее знаешь! Она сражалась храбрее любого воина!

Я боялся узнать остальное, но все же спросил:

– Где она?

– Она мертва…

– Давно?

– Уже девять долгих лет. Она погибла первой. Атанатос взял ее силой, заставил ее понести от него дитя, через которого он, по благословению Оракула, якобы должен был обрести бессмертие, но Мойра отказалась вынашивать плод и сама вырезала его из своей утробы. Когда она лежала и кричала, истекая кровью, он притащил ее в свой храм, отсек ей голову и насадил на пику, которую выставил потом над вратами своей башни. Она и поныне там, и каждое утро я молю ее дать мне силы продолжать.

Я рухнул на колени, не в силах вздохнуть. Мою грудь стянуло жгутами сплетенных мускулов, ребра прогнулись, не впуская внутрь воздух. Мойра мертва уже девять лет?

Я сражался за ничто.

Женщине не терпелось убежать, скрыться в ночи, как поступают только предатели. Я спросил у нее:

– Как твое имя?

На ее некогда гладких щеках заблестели слезы. Она посмотрела мне в глаза – я разглядел ее в отсветах фонарей – и зарыдала.

– Мое имя – Елена.

Она была прекрасна, как и рассказывали о ней. Меня поразила ее красота. И я попросил:

– Покажи мне, где лучше зажечь маяк.

Дрожи, Атанатос! Дрожи! Может быть, ты боишься богов. Теперь бойся меня!

Когда воины, вышедшие из нутра деревянного коня, открыли ворота Трои, греки приплыли обратно, пылая убийственной ненавистью, и ворвались в город. Ничто не могло погасить их пламенеющую ярость, кроме лязга клинков, которыми они рубили и кололи троянцев.

Смотрите же, как пала Троя! Смотрите, как погиб ее народ, погребенный в череде могил. Шипели и трещали погребальные костры Гадеса, визжал призрак Гектора, греки устроили кровавую бойню на улицах, в храмах и поджарили троянцев!

Мы, воины Греции, шагали сквозь охваченные огнем колонны, от которых разило смертью троянцев, сквозь ревущие языки пламени и клубы дыма. Те, кто спал, никогда не проснутся. Те, кто не спал, уснут навеки. Не будет славной победы нам, грекам,– мы пришли уничтожить Трою.

Трепещи, Атанатос! Трепещи! Если ты не боишься богов, ты будешь бояться меня!

Смотрите, чем закончилось царствование Приама, смотрите, как его зарезали в храме. Смотрите, как его внука, младенца Астианакса, сбросили с городской стены. Я пришел в эту ночь за тобой, о враг мой! Я пришел пролить твою кровь. Как сильный ветер гонит огонь по полю сухой пшеницы, так твои злодеяния пожнут урожай моей ярости.

В сердце Лабиринта

19.24

Волны воспоминаний с головой захлестывали Норта, когда он поднимался в лифте.

Он гнал проклятую память, отбивал ее удары, закрывая пылающее лицо руками. Прижав пальцы к воспаленным вискам, детектив обнаружил, что они в крови.

Зеркало в лифте показало то, чего он так боялся. Шрамы прошлого проступили сквозь кожу – отметины Киклада прорезались на висках острыми прямыми рогами.

Ба-бах!

Он не знал, настоящая ли кровь на его пальцах. По крайней мере в прошлом она была настоящей.

19.27

Когда дверцы лифта мягко скользнули в стороны, Норт вышел в коридор, сжимая в руке череп своего прошлого воплощения.

Света не было.

Ба-бах!

В дальнем конце коридора из-под какой-то двери пробивалась слабая полоска света. Норт, крадучись, направился туда, свободной рукой нащупывая верный «глок».

С оглушительным стуком дверцы лифта захлопнулись за его спиной, и тотчас в коридоре воцарилась кромешная тьма.

Норт тихо постоял пару мгновений, давая глазам привыкнуть к темноте.

Ба-бах!

В кармане пиджака задергался телефон. Детектив услышал в наушнике встревоженный голос Мартинеса:

– Уходи оттуда поскорее!

Рука Норта, тянувшаяся к пистолету, замерла.

– Что случилось?

– Снайперы заметили пожар на третьем этаже.

Он посоветовал позвонить в пожарное отделение. Мартинес сказал, что уже позвонили. Норт сделал еще пару шагов, и связь стала нестабильной, а потом и вовсе оборвалась.

Он вернулся к лифту и нажал кнопку вызова. Ничего не произошло.

«Нужно найти выход на лестницу».

Ба-бах!

Детектив достал пистолет и направился в дальний конец коридора. Подойдя поближе, он ощутил, что из щели между неплотно прикрытыми створками тяжелой деревянной двери сочится явственный аромат жасмина.

Истерзанное сознание отозвалось водоворотом образов, ощущений, мыслей и чувств, в которых преобладала застарелая темная ненависть. Открывая дверь, Норт полностью доверился этому неудержимому потоку.

19.31

– Ты скорбишь о своей жизни, Киклад?

Норт пошарил взглядом по комнате, тонувшей в полумраке, и навел «глок» в ту сторону, где различил неясный шорох. За окном бушевала настоящая гроза, подсвечивая небеса всполохами молний.

Он с трудом различил контуры письменного стола и положил на него череп.

– Я только начинаю узнавать себя,– ответил детектив.

– Мы одной крови,– отозвался Ген из холодной тьмы.– И скорбеть о моей жизни тебе нетрудно.

Норта пронзила догадка, что в какой-то мере он сейчас разговаривает сам с собой.

– Что такое боги, детектив, как не один Бог со множеством ликов? Что такое роли в спектакле, как не грани одного кристалла? Что такое лица в этой комнате, как не ветви одного древа… рак, который исчахнет и умрет, лишенный живой плоти?

«Лица? Кто здесь еще?»

Ба-бах!

Норт окинул взглядом полумрак, но не смог различить в нем ничего, кроме смутных теней.

Ба-бах!

В тишине раздался невыносимый вой пожарных сирен, и в комнате тускло загорелось аварийное освещение.

Ба-бах!

Ген стоял в нескольких метрах от него, между двумя креслами, в которых сидели двое связанных пленников: знакомая длинноволосая женщина из серебристого «седана» и отец Норта – Саваж.

В одной руке Ген сжимал окровавленный шприц, а в другой – небольшой черный пистолет. Норт вскинул «глок» и прицелился.

19.35

Громыхнул гром, окна тревожно задрожали.

– Положи это! – приказал Норт, держа Гена на прицеле.

Ба-бах!

Парень не шелохнулся. Он стоял, глубоко вдыхая аромат духов.

– Напоминает о Мойре, правда?

– Положи!

– Кто убил Мойру? – продолжал рассуждать Ген.– Этот беззастенчивый похотливый интриган? Или тот мягкотелый дурак, должник своей совести?

Норт смотрел, как его отец тщетно пытается порвать путы. В глазах доктора бился страх. Не оттого, что его судьба оказалась в руках Гена. А потому, что он увидел ненависть в глазах собственного сына.

«Что ты знаешь о своей жизни?»

– Это я ее убил? – взревел Ген.

«Процесс».

– Или ты?

Бык.

– Копни поглубже, детектив,– продолжал настаивать Ген.– Это непросто, если у преступника много лиц, правда?

«Невинная кровь».

– Ты знаешь, какие воспоминания таятся в этой жуткой глубине.

«Помоги мне».

– Нас с тобой ничего не разделяет.

«Психопат долбаный!»

– У нас с тобой одна память на двоих.

«Я – проклятие Сатаны!»

– Чтобы узнать, кто убил Мойру, нужно всего лишь посмотреть в зеркало!

«Что ты знаешь о своей жизни?»

«Процесс».

Бык.

«Невинная кровь».

«Помоги мне».

«Психопат долбаный»

«Я – проклятие Сатаны!»

Сильнее запахло жасмином. Словно рука Мойры коснулась его щеки.

«Я – сладкое дыхание весны».

«Помни об этом».

«Помни меня».

Оконное стекло задребезжало громче – буря неистовствовала вовсю. Здание дрогнуло, и снизу, где бушевал пожар, раздалась серия взрывов. В окне заплясало пламя.

И когда жар достиг предела, разнося все вокруг, стекло не выдержало и разлетелось тысячами осколков.

В комнату ворвался вихрь огня и тугие плети дождя. Они опрокинули Гена на пол, в осколки стекла.

Норт не понимал, как он сам устоял на ногах. Он находился в центре урагана, в самом сердце разрушений.

Он направил пистолет на Гена.

«У каждого есть выбор».

Палец коснулся спускового крючка.

Израненный Ген пошевелился. Поднял шприц и протянул его детективу.

– Это мы. Это наш конец.

– Я не буду жить прошлым,– соврал Норт, направляя холодное дуло прямо в лицо Гена.

«У каждого есть выбор».

И сжал рукоятку.

Ген приподнялся на окровавленных коленях.

– Мы изменились,– взмолился он.

– Это меня и пугает,– ответил Норт.

Райские сны Киклада

Я помню день своего рождения.

Подробности сейчас стали четче. Я помню все с такой ясностью, словно мне это рассказали. Помню свои губы у материнской груди; помню, как выпал из лона на мокрую от крови солому. Голод. Струи воды, омывавшие мое лицо. Оливковое масло, которым смазывали мое тельце. Запах духов – будто ветка цветущего жасмина под теплым ветром. Густой аромат меда. И вино, лившееся рекой. Человек – очень хрупкое животное.

Я помню отца, большого и могучего, с крепкими волосатыми руками. Сильного словно бык. Я помню, как он играл со мной в потаенных уголках Лабиринта Кносса, куда детям нельзя было заходить. Он подбрасывал меня и ловил, а я все пытался разглядеть его лицо, но мне запрещено было трогать маску. Когда он склонял ко мне свою голову, я мог дотянуться до его рогов.

Я мог бы увидеть его вновь, если бы моя плоть не определяла мою судьбу. Но я сам создал эту тюрьму. Сам выстроил ее вокруг себя и не знаю, как из нее освободиться. Я унаследовал от отца его ярость. Но лишь я виноват в том, что не смог с нею совладать.

Здание в огне. Горячие языки пламени лижут мне ноги, утоляя извечный голод.

У меня остался лишь один вопрос без ответа: человек определяет свое прошлое или прошлое определяет человека? Месть – это змея, кусающая свой хвост. Это замкнутый круг. А круг всегда пуст. Но я не могу отринуть свою природу. Не могу пойти против судьбы. Я – змея, пожирающая свой хвост. Я стою в этой комнате, прижимая холодное дуло пистолета к виску такого знакомого лица. Возможно, это мой собственный висок.

Все, что мне осталось,– надавить на спусковой крючок.

Меня зовут Киклад, и я хотел справедливости. Но я – не справедливость. Я – гнев.

Я – буря.

Примечания

1

Special Wing Antiterror – крыло по борьбе с терроризмом.

(На самом деле SWAT – Special Weapons And Tactics – является специализированным отрядом американской полиции, которому поручают особо опасные операции. – Прим. Calliope)

2

Ихор (греч. миф.) – кровь богов.

Content

Стэл Павлоу
Троянский конь

Киклад в подземном мире

Книга первая

Город Нью-Йорк

Норт

Ген

10-88

Адская Кухня

Если копнуть поглубже

Портер

Друзы

Айша

Книга вторая

Пробуждение

Лоулесс

Тень Орлой

Кровь

Золотая клетка

В театре памяти

Черное искусство обмана

Книга третья

Охота на человека

ГГБ

DD-5

Допрос

Погребальные костры Акры

Пляска гурии

Оплот асассинов

Атенеум

Книга четвертая

По дороге в лечебницу

Тени кровавого древа

Цвет греческого огня

Срывая покровы

Книга пятая

Эхо демона

В поисках души

Пробуждение

Китайские шепотки

Лекарь и гладиатор

Книга шестая

Слияние памяти

Осколки

Дурная кровь

Стыд и наказание

Дом секретов

Фригийское жертвоприношение

Книга седьмая

Доминантный признак

В буре копий

На перепутье

Дни жатвы

В сердце Лабиринта

Райские сны Киклада

Примечания