Егор Лавров

ДОЖДЯ СЕГОДНЯ НЕ БУДЕТ

1

Я шел за гробом Орса и плакал. На то было много причин. Во-первых, опять лил дождь, а я, обманутый ясным утром, не взял плаща. Во-вторых, окружающая процессия усердно пользовалась носовыми платками, и чувство приличия не позволяло вносить диссонанс в заданную атмосферу. В-третьих, сердцу моему слышалось жалобное мяуканье Дармоеда, одиноко запертого в машине… Да и вообще, что может быть гнуснее похорон по страховке! Впрочем, других теперь почти не бывает.

Оркестр впереди скулил и побулькивал водой, налившейся в трубы. По сторонам уныло теснились кресты и обелиски с эмблемой УПИ на верхушке. Вдоль боковых дорожек они становились всё ниже, и стандартная эмблема, не считавшаяся с пропорциями, кощунственно лезла в глаза. Пухлая благостная ладонь, распростертая в охранительном жесте над человеческой фигуркой. Уж здесь-то кого и от чего она могла оградить?

Мои туфли – суперпластик, верх элегантности – пропускали воду, как решето. Я знал за ними эту подлость, но пришлось их надеть – единственная черная пара в моем гардеробе.

Еще поворот. Окраина кладбища, почти захолустье. Между надгробиями вместо полосок чистого дерна – раскисшая рыжая глина с порослью сорняков. Теперь мы двигались гуськом и поневоле медленно. Мокрые ноги мерзли.

Ну, наконец-то! Последние шаги, и все скучились возле безобразного окопа, до половины налитого жидкой глиной. Гроб поставили на землю, не открывая: Орса сильно измордовало. Но умер он мгновенно. Неплохо при современном развитии страховки и медицины, когда искусственные органы могут тащить тебя сквозь годы мучений, пока не иссякнет счет в банке…

Прощальное слово потянуло монет этак на пять – под напором дождя оратор избрал наикратчайший из утвержденных текстов. Затем гроб опустили в яму. По-моему, он держался на плаву.

Я внес свою лепту в поливание крышки гроба грязью. Стоявшие рядом выразили мне соболезнование. По-видимому, я должен был ответить тем же кому-нибудь из близких Орса. Выбрав женщину с самым безутешным лицом, я произнес какую-то стандартную фразу. Скорбная маска не дрогнула, но глаза раскрылись в изумлении. Дурень я – ну конечно же, профессионалка от УПИ! И все другие тоже. Похороны по пятому разряду: двенадцать провожающих, четыре оркестранта и «мраморная» плита сроком на три года.

Рабочие орудовали лопатами, земля с отвратительным звуком плюхалась вниз. С меня было довольно. Оттирая выпачканные пальцы, я зашагал прочь. Два воспоминания останутся у меня о брате. То, как лет двадцать пять назад он навсегда уходил из дома, а мама держала меня на руках, глядя вслед. И то, как гроб его сегодня забрасывали грязью.

На центральной аллее меня нагнал коренастый субъект в яркой непромокаемой кепке. У могилы он стоял с непокрытой головой и выглядел более пристойно.

– Господин Оргель! – сказал он неожиданно низким благородным голосом.

– Да? – отозвался я.

– Я был другом вашего брата, господин Оргель. Киприан Чет, – представился он на ходу, потому что скорости я не сбавлял: ни секунды лишней не намерен я был мокнуть из-за этого Киприана.

– Рад слышать, что среди наемников оказался хоть один друг Орса.

– О, разумеется! – невпопад воскликнул он, воровато оглянулся и, взяв меня за локоть, потянул вправо.

– Прошу сюда. Мы срежем угол и попадем прямиком к стоянке.

И действительно, дорожка вывела нас к неприметной калитке в ограде, и совсем рядом я увидел свой добрый старый «спидди».

Пока я доставал из багажника тряпку, друг Орса наклонился к ветровому стеклу и с любопытством обозрел Дармоеда, лежавшего врастяжку на переднем сиденье. Но вместо ожидаемого вопроса о том, зачем возить с собой кошку, он неожиданно произнес:

– Какой грустный, грустный день! Право, в такие минуты дурно оставлять человека одного!

Не знаю, кого – себя или меня он имел в виду, но определенно набивался на выпивку. Я промолчал, протирая стекло.

– Представьте, до вчерашнего дня я даже не слышал, что у Орса есть родной брат! – И он улыбнулся мне проникновенной улыбкой.

– Приятно было познакомиться, – ответил я и нырнул в машину.

Чет придержал дверцу.

– Почему бы нам не скоротать часок где-нибудь в тепле и уюте? – вкрадчиво предложил он. – Посидим, помянем Орса.

– Честно говоря, господин Чет, я не при деньгах. – И в сущности, это было правдой.

– О-о! – расцвел Чет. – Помилуйте, о чем речь! – И он таки забрался в машину, слегка смягчив меня лишь тем, что оставил переднее сиденье за Дармоедом.

Кот сладко зевнул и полез было на колени, но тотчас отдернул лапку – вот до чего я был мокрый. Находись мы тет-а-тет, я разъяснил бы Дармоеду, что это свинство – безмятежно дрыхнуть, пока я мерзну под дождем. Но сзади сопел довольный Киприан Чет, и мы уже ехали в «отличное, скажу вам, господин Оргель, заведение». По случаю дождя заведение отнюдь не пустовало, и народ там подобрался явно крепкий и неторопливый.

– Прошу прощения, господин Чет. Несколько минут.

Пусть пока попробует протолкаться к стойке, а мне надо что-нибудь сделать с ногами.

– Нужное вам место направо, – догадливо подсказал Чет, зорко оглянулся и ринулся в зал.

В нужном месте я выжал носки и дважды напихивал в свои «супер» туалетную бумагу. Сухо не стало, но теперь по крайней мере не хлюпало. Отжал волосы в полотенце и пошел поминать Орса. Увидя Чета за лучшим столиком в уголке зала, я твердо решил, что заплачу за себя сам.

– Для начала заказан «Старый конюх», – сообщил Чет, сияя.

– Ценю знатока.

Конечно, мне известно о брате очень немного. Но человеку по имени Орс Орб-Оргель решительно «не идут» друзья вроде Киприана Чета с его вульгарными бачками, знанием топологии страхового кладбища, привычкой воровато оглядываться и с умением мгновенно раздобыть столик в переполненном баре. Официант приблизился с подносом:

– Два больших «Старых конюха».

Больших. Чет не скупился. Спору нет, «Конюх» – неплохое пойло хотя бы потому, что его трудно подделать с помощью суррогатов. Но пить его «для начала», да еще в подобных количествах!..

– Давно вы дружили с Орсом, господин Чет?

– О! Он был довольно замкнут… но мы регулярно встречались с тех пор, как Орс вернулся из Африки. Ах, Орс, бедный наш Орс… аристократ духа в полном смысле слова!

Из дальнейших разглагольствований Чета не удалось почерпнуть ничего интересного. Образ брата не обретал реальности. Холост, бездетен. Жил на дивиденды с ценных бумаг. Я почти перестал слушать. От «Конюха» осталось немного. Глотков пять-шесть – и можно прощаться.

– Свое небольшое состояние он завещал приюту для бездомных собак…

– Для бездомных собак?

Уловив мое недоверие, Чет с готовностью назвал адрес приюта. Наконец-то мне сделалось грустно. Мир праху твоему, брат мой.

– При всей оригинальности жест гуманный, не правда ли?

Еще не хватало, чтобы Чет извинялся за Орса Орб-Оргеля!

– Как насчет «Адама и Евы», господин Чет? – сказал я неожиданно для себя. – За бездомных собак?

– Вы предвосхитили мою мысль!

– Везде эта пакость, – пробормотал я и передвинул стул, чтобы не видеть рекламного плаката УПИ на стене: «Вашу жизнь и здоровье… любое движимое и недвижимое имущество… на любой срок… от хищения и пожара… единственный путь к покою и безопасности…»

– За бездомных собак, – торопливо напомнил Чет.

Я осторожно поднял бокал. Голубой «Адам» не должен раньше времени смешаться с розовой «Евой». Цвета были чисты, и граница между ними почти не размыта. Веселый коктейль, развязывающий языки. Напиток для влюбленных. С брюк моих перестало наконец капать. На щеках Чета проступил румянец.

Может быть, я зря зачислил моего собутыльника в безнадежные прощелыги? Сейчас в его улыбке сквозило нечто человеческое, в голосе поубавилось фальшивого пафоса. Пожалуй, он даже терпим – как эпизод в дождливую погоду. Минут через пять я обнаружил, что мы условились о совместном посещении собачьего приюта. «Старый конюх» работал добросовестно. Беседа текла все оживленней. Видимо, нашлись общие темы – ума не приложу какие. Помню только, что вид опустевшего бокала в собственной руке озадачил меня и навел на благую мысль, не пришло ли время закругляться. Но Чет уже шептался с официантом.

– Обожаю чудаков, Гео. Понимаешь, у кого есть какая-нибудь слабость… или хобби.

Оказывается, мы уже называем друг друга по имени.

– У тебя, Гео, нет хобби?

– Да нет, Кип.

Но тут на меня навалились Адам с Евой, и я проговорился о Дороге. Киприан горячо заинтересовался. Он долго меня расспрашивал и под конец клятвенно обещал раздобыть модель старинного паровоза с расширяющейся кверху трубой.

– С расширяющейся трубой… – сказал я завороженно.

– Да, Гео. Представь, заправляют бензином и водой, и он пыхает настоящим паром!

Это было как чудесное видение, и я прикрыл глаза. Потом полез в мокрый карман и пощупал бумажник.

– Такая модель стоит кучу денег, Кип. Боюсь, что…

– О нет! В память об Орсе! Обойдется тебе в сущие пустяки.

Стыдно признаться, но я пожал ему руку. Откуда-то появились полные бокалы. По-моему, это была «Мертвая голова».

– Взамен, Гео, я попрошу о маленькой услуге.

– Все что угодно!

Киприан понизил голос и наклонился ко мне:

– Страховочка.

Словно сунули под нос тухлое яйцо. На язык запросились слова, которые я обычно произносил, когда предлагали страховку. Не далее как сегодня утром они мигом отшили агента «Юниона». Но человеку, с которым второй час сидишь в баре, таких слов не скажешь. Физиономия Чета отразила острую тревогу.

– Гео! – выдохнул он. – Речь о совершенной безделице!

Недельная страховочка от несчастного случая…

Я продолжал молчать.

– Ведь мы же договорились! Что тебе стоит!

– Никогда ничего не страхую. Принципиально.

– Но старинная модель, Гео… со свистком… и дым из трубы… Ну сколько ты получаешь в неделю?

– От двухсот до трехсот.

– Значит, паровозик встанет тебе в какие-то двадцать пять монет! Ты подумай!

Я подумал. Морена за такую модель продал бы душу, не только принцип. Рука Чета положила на стол передо мной сложенный вчетверо листок.

– Прочти, Гео. Ты убедишься – совершенный пустяк!

Эх, будем надеяться, какая-нибудь безобидная мелкая компания. Я развернул бланк. Увидел выведенное тщательно: «Гео Орб-Оргель» и пухлую ладонь, распростертую над фигуркой. Над моей фигуркой!

– Работаете на УПИ, господин Чет?

– Подрабатываю, Гео… тяжелые времена, семья. Крайне меня обяжешь… В память об Орсе!

Я машинально отхлебнул. Делать этого не следовало. «Мертвая голова» не поладила с кем-то из прародителей. Все странно смешалось: бездомные собаки, гроб Орса, бормотание Чета и текст страхового контракта – «Гео Оргель обязуется выплатить компании десять процентов от сумм, имеющих поступить в его распоряжение за текущую неделю, включая воскресенье, десятого сентября. Компания со своей стороны…»

– Пришлю в пятницу – у тебя будет впереди целый уик-энд!

Я залпом опорожнил бокал: для самооправдания на будущее. Если принцип будет нарушен, то в состоянии крайнего опьянения. Откуда-то издалека Чет протягивал мне толстый «Скриптос».

Я плюнул и расписался под красным штампом: «Расторжению не подлежит». По-моему, я вырубился лишь на две-три секунды, но, когда в глазах посветлело, стул напротив был пуст. «Друг Орса» исчез.

– Кофе! – скомандовал я в пространство. – Двойной!

Это был царский жест, но все равно по счету не расплатиться, а кофе вернул бы хоть способность соображать. Но на мое плечо ласково легла ладонь.

– Прежде алколиквид, Гео. А потом сколько угодно кофе.

Возвращение Чета удивило меня несравненно больше, чем исчезновение. Я механически взял стакан.

– Да тут зверская доза…

– Выдержишь. Зажми нос – и разом. К горлу заранее подкатывалась тошнота.

– Пусть хоть выдохнется.

– Ни в коем случае! Ты за рулем, а компания не должна нести убытки, – тяжеловесно пошутил он.

Ладно, зажмем нос и… Ой-ой-ой! Чет вытирал мне лоб и отпаивал чем-то горячим. Со второй чашки я начал различать вкус кофе.

– Молодцом, Гео. Худшее позади. – Он подозвал официанта и рассчитался.

– К сожалению, вынужден тебя покинуть. Срочное дело. – Он крепко пожал мою вялую руку. Глаза его погрустнели. – Вряд ли захочешь встречаться… потом. Но модель я пришлю.

Обернувшись, я тупо смотрел вслед. Дождь поутих, и сквозь широкое окно я увидел, как Киприан Чет по-хозяйски уселся в роскошный серый лимузин, стремительно взявший с места.

Вытрезвилка расползалась по телу, изничтожая молекулы алкоголя. Работы ей хватит еще минут на пятнадцать. Снисходительно-сочувствующий взгляд официанта поднял меня на ноги.

Дармоед в машине чинно вылизывал белый животик. Мы с ним немного поговорили и поехали домой. Путь предстоял неблизкий – либо через город, либо кругом, по автостраде «Ринг». Мы предпочли автостраду – меньше пробок и вони.

Если и дальше возить с собой кота, то моей славной репутации лихача конец. В первый день я два раза довольно резко тормознул, он шмякался оба раза с сиденья на пол и очень обижался. Теперь я езжу с оглядкой. Так мы двигались не спеша, по широкой дуге приближаясь к дому, где я жил уже восьмой год, а Дармоед – уже неделю.

Вдруг я понял, чего недостает в начале Дороги: там, где поворот налево и сторожка, должен впритык к полотну стоять холм. Тогда пейзаж за ним будет открываться постепенно, и даже мелкие детали заиграют, появляясь не скопом, а одна за другой.

Задумавшись о холме, я машинально поднажал, и довольно скоро мы приехали. Почти засветло.

– Ну, Дармоед, просыпайся. Вот уже и мост.

Слух отреагировал на опасность первым. Старый мост всегда отвечал «спидди» тихим слитным гулом. Сейчас нас встретила вибрация и какое-то дребезжанье. Потом я почувствовал, что едем мы как бы в гору. И только тут различил за дождем и сумерками щель впереди. Половинки моста на глазах расходились, задираясь вверх. Нога дернулась намертво зажать тормоз, но я представил, как Дармоеда расплющит о ветровое стекло, машину юзом вынесет к перилам, и мы обрушимся в канал. Я задержал дыхание и рванул «спидди» вперед на предельной скорости. Мы с ревом стартовали в небо. Перелетели эти пять или шесть метров пустоты и грохнулись на противоположную створку моста задними, а потом передними колесами. Машину развернуло боком и со скрежетом понесло под уклон. Понятия не имею, что мы со «спидди» проделали, но чудом выровнялись и вылетели на берег. Мотор заглох.

Я с трудом отлепил пальцы от руля и вылез наружу. Створки моста застыли под немыслимым углом градусов в шестьдесят. Потом начали опускаться. И вот лязгнули, сомкнулись. Снова возник невинный, шелудивый от старости мостик.

Все и думать забыли, что он разводной! Я даже не помню, когда его последний раз разводили. В канале и воды-то разве что утопиться.

Из будочки, прилепившейся к основанию моста и всегда закрытой на засов, вышел человек в плаще с капюшоном. Ага, голубчик, иди-ка сюда, потолкуем! Но голубчик проворно задвинул засов, щелкнул замком и юркнул к парапету.

От будочки к воде вела каменная лесенка, и от лесенки уже отчаливал катер с моим голубчиком на борту. А с противоположного берега торопливо спускался к воде его двойник.

– Эй, вы!

Но катер уже шпарил прочь.

– На редкость славные ребята, – сообщил я Дармоеду, возвратясь к машине все еще на ватных ногах. Кот щурился, бил хвостом и жал уши к голове.

Мотор не завелся, и оставшийся путь до дома мы проделали пешком. В передней Дармоед соскользнул с рук и бесшумно удрал во тьму квартиры. А я опять стукнулся коленкой о сундук. Неделя, как он переселился сюда, освободив место для кошачьего ящика с песком, а я все еще набиваю о него шишки. Послышалось мяуканье со стороны кухни – зов к холодильнику. Нет, прежде позаботимся о «спидди» – ему пришлось хуже всех.

В гараже трубку снял сам Порт, и значит, довольно было нескольких слов. Ровно через полчаса я выглянул и убедился, что «спидди» увозят на кронштейне портового грузовика.

С десятого этажа мост, освещенный цепочкой фонарей, казался даже красивым. Теперь я вспомнил, когда и зачем его разводили в последний раз. Однажды ночью – я еще гонял на легком щегольском «лар-лоэнгрине» – меня задержал патруль на набережной. Шла полицейская облава в нашем квартале. Он расположен на узком мысу при слиянии двух каналов. Подняв мосты и перекрыв поперечную улочку за аптекой, полиция заперла квартал и устроила травлю. Самые отчаянные прыгали в канал, надеясь прорваться. Не знаю, кто они были. Вид человека, который барахтается в мерзлой воде и пытается выкарабкаться по обледенелой стенке, отметает праздное любопытство. Одному я бросил буксирный тросик и кое-как выволок наверх. Полицейские забрали его, гнусно ухмыляясь; боюсь, что оказал бедняге сомнительную услугу.

В тот раз облава, но сегодня-то? Хорошо, допустим, кому-то взбрело вдруг на ум проинспектировать сохранность механизмов. Миссию поручили двум растяпам. Они забыли выставить знак «Проезд закрыт» и сбежали от объяснений с человеком, которого чуть не угробили… Э, да пропади все пропадом! Пойду лепить холм.

Однако образ вздыбленного моста оказался навязчивым. Чтобы избавиться от него, я взял карандаш и бумагу. Получилось грубо, но интересно. Повертев рисунок так и эдак, я исправил шесть граней на пять, пометил в углу. «Раскрасить», – и сунул в рабочую папку, чтобы не забыть завтра…

Холм плавно вписался в поворот Дороги. Создавалось впечатление, что он стоял здесь прежде, чем проложили полотно, – верный признак удачи.

Попробуем проехаться по новому участку. Очки. Наушники. Вилку питания в сеть. Как всегда, чуть подрагивают руки, опуская на рельсы хрупкий электровозик и вагончики. Пальцы легли на пульт. Наступил миг таинства.

Непосвященному трудно объяснить магическое действие этой простой игры. На столе площадью три метра на пять размещены декорации – поля и луга, крошечные деревеньки, густые леса высотой в шесть сантиметров, пруды, речки и ручейки, развалины древнего замка, увитые плющом, громады гор на горизонте. И среди всех этих красот вьется ниточка железной дороги.

Посмотришь сверху – пестрый макет под прозрачным колпаком, и больше ничего. Но стоит сесть за пульт, щелкнуть тумблером и двинуть состав, как все преображается – ты видишь и слышишь этот мирок изнутри. Звук в наушники идет с кассет. Изображение подается по жгутику электропроводника с любой точки, где прикреплен глазок транслятора. И если твои речки и леса сделаны умело и тщательно, рождается иллюзия путешествия по мирной привольной стране – твоей стране, где ты сам и хозяин, и творец. В моей стране сегодня вырос холм, пока безымянный. Сейчас поезд приближается к нему, и я внимательно изучаю зеленый бок, заслоняющий перспективу. Не слишком ли ярок цвет травы, нет ли следов клея? Огибаем. Как этот поворот стал оправдан! И как неожиданно и свежо смотрится на фоне холма сторожка путевого обходчика за поворотом. Раньше она маячила издали и была, пожалуй, немножко нарочита со своими мальвами и очаровательным пугалом среди огорода. А сегодня хочется обернуться и проводить ее взглядом.

И я оборачиваюсь, тронув ручку настройки транслятора. Скворечник над крышей капельку покачивается, колеблемый ветерком от промчавшегося состава.

Холм выдержал испытание. В отличном настроении едем Дальше.

Мелькают километровые столбы (расстояние – 23 сантиметра). Слева луг с копнами сена. Справа уютный поселок из двух десятков домиков. У полотна пасется корова. Если не смотреть на нее в упор, она машет хвостом, отгоняя слепней, и ее протяжное «му-у» не вызывает сомнений.

Чистенькая станция, за ней переезд. Заранее даем гудок, предупреждая, что останавливаться не намерены. На переезде опущен полосатый шлагбаум; упершись в него носом, ждет допотопный фургончик. Проехали станцию.

Перестук колес все громче – вползаем в низину; по обе стороны болото с камышом, и насыпь очень высока. Люблю это болото. Иногда специально отправляюсь сюда послушать лягушачий концерт. Но сегодня тянет вперед.

Впереди пологий подъем, поросший осиной. На опушке стайка красных мухоморов. Проехали. Полотно сровнялось с землей, ушло ниже, с боков потянулись откосы. На откосах свежие холмики – крот нарыл. (Недавно растолок спичечные головки.)

Откосы сменились лощиной. Стук колес забарабанил в уши, отражаясь от каменных склонов. Проехали, вырвались на простор. Звук смягчился. Донесся звон колоколов из церкви, купола которой золотятся среди зелени на песчаном берегу реки. Здесь по традиции полагалась стоянка. Остановились. Журчание реки. Стрекот кузнечиков. Шелест столетней ивы над заводью, колокольный звон. И нет ничего другого, кроме этой зеленой долины, желтеющих полей и далекого леса, отступившего к предгорьям. Хорошо!..

Назад двинулись тем же путем – хотелось проверить холм с обратной точки. Тут выяснилось, что с фасада он как-то оголен. Может, посадить на вершине деревья? Я заспешил и сделал роковую ошибку, сильно повернув ручку транслятора. Глазок скользнул по холму и уперся прямо вверх – в грубый пластмассовый купол. Иллюзия рухнула. Я зажмурился и выдернул вилку питания.

На Дороге нельзя смотреть вверх. Нельзя. У нее нет и не может быть неба. Раньше, когда игра была в моде, пробовали придумать разные ухищрения. Но вместо неба все равно получался раскрашенный потолок без глубины. Не получалось и солнце. При одном источнике света даже самые мелкие детали рельефа отбрасывали неестественные радиальные тени. Так что купол служит только для крепления матовых ламп и для защиты от пыли. Она в два счета может погубить все те мелочи, над которыми ты трудился с лупой в глазу, как часовщик.

Я встал и отвернулся от Дороги…

Что-то не спалось. Всплыл Чет – вульгарный и сомнительный «друг Орса». Почему он ко мне прилип? Из-за полиса на двадцать пять монет? Как агент он получит из них пять, а сколько он выложил за выпивку в баре! Или поспорил с кем-нибудь, кто знает мое органическое отвращение ко всякой страховке? Да нет, чепуха.

Дармоед уютно мурлыкал под боком, и постепенно меня сморило. Уже засыпая, я сообразил, чего не хватало на холме: горсточки желтых ульев. И пусть он зовется Медовым холмом.

2

Разбудил меня телефонный звонок. Порт лаконично сообщил, что «лечение потребует времени». Формула была понятна. Гараж практически принадлежал «Юниону», а агенты фирмы регулярно прочесывали свои владения, и тогда незастрахованную машину отгоняли на задворки и прятали под брезентом.

– Сегодня останешься дома, сколько ни мяукай, – предупредил я Дармоеда.

Нейл пришел с опозданием. Обычно мы с ним болтали несколько минут на кухне. На этот же раз он молча сунул мне пакет и захромал к соседней двери. Что-то неладно с парнишкой.

– Нейл принес завтрак, но не пожелал разговаривать, – сказал я коту; тот вспрыгнул на стул и стал жадно принюхиваться к пакету: две теплых булочки, сыр, порция апельсинового сока и брикет паштета.

– Ладно, ешь. Будет что вспомнить, сидя взаперти. – Я развернул фольгу и отдал паштет коту.

Закипел чайник, и мы позавтракали. Затем я водворил кота в гостиную, побегал немного по квартире, собирая разные мелочи, и направился к выходу. Нет, сундук придется перетащить! Невозможно миновать его без синяка. Потирая колено, я закрыл дверь и… обнаружил, что Дармоед, задравши хвост, шествует по направлению к лифту.

– Слушай! Ты научился проникать сквозь стены?

Удивительное создание. Спокойно переносит заточение в машине, но категорически отказывается оставаться один в квартире.

Пришлось вернуться за сумкой. В знакомую сумку он полез с охотой. Конечно, можно бы тут и снести его обратно, но не поднялась рука на предательство.

В коридорах фирмы было пусто, все давно сидели по местам. Только Бэт бездельничала в Малом холле.

– Чудная кошечка, – улыбнулась она Дармоеду. – Но что за прихоть – всюду таскать ее с собой, Гео?

– Форма протеста против действительности, – ответил я.

– А-а…

Кота я выпустил во внутренний садик на восьмом этаже. Он потянулся и лег на куртинку седума.

– Не безобразничай, – прошептал я, так как с директорской стороны доносились голоса.

На нашем семнадцатом было уже накурено. Морена, развалившись в кресле, гипнотизировал пустой фирменный флакон без наклейки. В таком состоянии он проводил большую часть рабочего дня. Затем вдруг накидывался на машинку и одним духом выдавал целую стопку печатных листков: оду пуленепробиваемому парику или новому сорту мыла.

– Привет, Рен.

– Привет.

– Что в программе?

– Лосьон, возвращающий молодость дряблой коже, – буркнул Морена, – блистательный взлет парфюмерной мысли!

Я извлек из папки вчерашний набросок. «И пойдешь ты под лосьон для старушек», – сказал я бывшему мосту. Основательно поработал карандашом, раскрасил спиртовой пастой, по карандашу положил синий лак. Флакон вздымался ввысь из нагромождения сияющих плоскостей.

Морена одобрительно хмыкнул.

– Весьма впечатляет.

Минуты на две он погрузился в транс и обрушился на машинку. Бэт невозмутимо вычеркнет бранные словечки, необходимые Рену для вдохновения, и в пятницу нам выплатят гонорар. Машинка смолкла.

– Рен, ты видел когда-нибудь модель из серии «Первые паровозы»?

– Разумеется. На картинке в каталоге. А что?

– Да так… игра воображения.

– Махнем в субботу на Озера? Говорят, попадаются перелетные утки. Запишем.

Это было заманчиво: хлопанье крыльев, кряканье. Поезд проносится мимо болота, вспугивая стаю уток…

– Колеса в ремонте. Не умею быть пассажиром, Рен.

– Здорово разбил?

Рассказывать почему-то не хотелось.

– Рядовой случай, Рен.

Бэт принесла утреннюю почту и забрала рисунок и рекламный проспект, удовлетворенно похлопав нас обоих по шее.

– Анекдот, Гео. Я на днях купил пять тюбиков «Феникса».

– Того «Феникса»?

– Ну да. Какое-то помрачение разума: не устоял перед собственной рекламой.

Мы засмеялись. «Феникс» был антикоррозийным средством для автомашин – приятно пахнувшим и бесполезным. Три года назад мы впервые объединились с Мореной и произвели на свет этот маленький шедевр рекламного искусства.

– Айда в подвал?

Я кивнул. Четверть часа безмятежности мы заслужили. В коридоре незнакомый худосочный тип близоруко водил носом по плакату на стене. Обернувшись у лифта, я с мимолетным недоумением поймал его пристально провожавший нас взгляд.

В подвале у нас тихо; преимущество третьего подземного этажа. Элла торговала минеральной водой и мороженым, а для друзей держала хорошие сигареты.

– Как твой снег, Рен?

– Никак. Чего только не перепробовал!

С месяц назад Рен «заболел» зимним лесом, но снег ему упорно не давался. На Дороге труднее всего имитировать самые простые вещи.

– Что ни возьму – видно, что это либо порошок, либо кристаллы. А ведь снег должен быть мягкий, пушистый и с легкой искрой, понимаешь?

Я понимал, но помочь не мог: на моей Дороге всегда было лето. Ровно в полдень вице-директор предпринимает обход нашего отдела, и весь личный состав обязан пребывать на местах. Правило это соблюдается неукоснительно.

– Без десяти, – напомнила Элла, и мы отправились наверх.

В холле навстречу нам шел импозантный мужчина средних лет и улыбался кому-то за моей спиной. Я посторонился, но он тоже подался влево. Похоже, улыбка предназначалась мне.

– Рад вас видеть, господин Оргель.

– Добрый день, господин…

– Крюгер.

Фамилия ничего мне не говорила.

– Несколько слов, если позволите.

– Прошу на семнадцатый этаж.

– Нет, господин Оргель, нет!

Голос звучал с такой силой убеждения, что я спасовал.

– Иди, Рен, догоню.

Господин Крюгер деликатно увлек меня за кадку с пальмой и вдруг понес несусветную чушь. При этом он доверительно придвигался ко мне, а я, естественно, отодвигался – пока не почувствовал лопатками стену. Тут мистер Крюгер сделал передышку и взглянул на часы. Я тоже взглянул на часы. До поверки оставались считанные минуты.

– С удовольствием продолжу беседу в любое удобное для вас время, – произнес я, приобнял господина Крюгера за талию и решительно убрал с дороги.

– Сейчас единственно удобное время, – ответил господин Крюгер, указывая на трех молодчиков, плотно отрезавших меня от вестибюля.

Ни грабить, ни бить меня вроде не собирались, но отпускать также не собирались. А в двенадцать я обязан находиться в кабинете.

– В двенадцать я обязан находиться в своем кабинете.

– Именно потому, что обязаны, вас там не будет! – весело воскликнул Крюгер. – Поверьте, все к лучшему, господин Оргель, все к лучшему. Стоп!.. Не заставляйте нас применять насилие! Осталось всего две минуты.

– Минута пятьдесят секунд, – уточнил один из молодчиков.

Я топтался в их окружении и беспомощно злился. Кричать «караул!» – смешно, покорно ждать конца этой нелепости – обидно.

– Что означает ваш спектакль?

– Сейчас вы кое-что поймете. Все для вашего же блага, господин Оргель.

Я поморщился и прислонился к стене. Ну как Морена объяснит вице-директору мое отсутствие? А я сам как его объясню? Не рассказывать же эту неправдоподобную историю!.. Чего они ждут, глядя на часы?

– Сорок четыре, сорок три… – отсчитывал секунды Крюгер.

Напряжение невольно заражало. Я отвернул рукав пиджака.

– Ровно двенадцать.

– Ваши спешат. Тридцать восемь, тридцать семь…

Чушь. Абсолютно незачем таращиться на хронометр Крюгера. И так понятно, что случится через двадцать пять секунд: из приемной вице-директора выпорхнут две секретарши с блокнотами, а следом он сам, круглый и проворный, как воробышек.

Прежде всего он заглянет в редакторскую…

– Восемнадцать, семнадцать…

Замерли, как в почетном карауле. У Крюгера вспотел нос. Этот счет действует на нервы. Скорей бы, что ли.

– Три, две, одна, ноль!

Далеко наверху ухнуло.

– Ага! – возликовал Крюгер.

На тротуар перед зданием посыпались стекла. Я рванулся на улицу, они расступились, потеряв ко мне интерес. На семнадцатом этаже из окна нашей комнаты валил зеленоватый дым…

От Рена осталось немного. От моего стола вообще ничего. На этаже царила паника.

– Счастье, что хоть тебя не было, – белыми губами прошептала Бэт.

Хедмара из соседнего кабинета вынесли с забинтованной головой. «Газовый камин! – кричал кто-то. – Я сто раз предупреждал!» Трещали телефоны: семьдесят этажей изнывали от любопытства.

Камины не взрываются по заказу в точно назначенное время. Я побрел в садик. Покыскал Дармоеда, подождал и пошел по круговой дорожке. Садовник с секатором копошился возле кустов роз.

– Ваша кошка… – сказал он, увидев меня. – Господин Оргель, она там.

Дармоед лежал на расцарапанной земле в неестественно вытянутой позе. На усах засохла кровавая пена.

– Принесите лопату, Зепп.

Ненадолго мы остались вдвоем. Я погладил уже холодную шерстку. Вспомнил утро, испуганного Нейла и брикетик паштета. Бедный звереныш умер вместо меня. И Рен умер вместо меня. Мы ушли в подвал, а мнимо близорукий тип вертелся у нашей двери. Садовник принес лопату, я стал копать.

– Что вы делаете, господин Оргель? – секретарша изумленно заломила брови.

– Рою могилу.

– О-о!.. Ах, это для… Господин директор просит вас к себе, – официально закончила она.

Великий Японец сидел на единственном во всем здании жестком стуле. Он церемонно привстал и выразил сочувствие по поводу трагической гибели Морены. До сих пор все поздравляли меня со счастливым спасением, и я искренне поблагодарил Ятокаву.

– Считайте себя в отпуске до конца недели, – сказал он на прощанье.

Я вышел на улицу. В руках было непривычно пусто.

– Несколько слов, господин Оргель!

От этого голоса я гадливо вздрогнул. Крюгер. Импозантный господин, порадовавшийся, когда Рен взорвался! Заранее знавший, что он взорвется…

– Кто вы такой?

– Спокойствие, господин Оргель. – Он протянул жетон агента УПИ. – Вы ведь у нас застрахованы, не правда ли?

Компания намерена выполнить свой долг и обеспечить вам безопасность. Однако в сложившихся обстоятельствах это сопряжено с некоторыми трудностями… Быстро в машину! – прервал он себя.

Сейчас ударю – чувствовал я. Кулаком, со всей мочи, прямо в эту холеную рожу!.. Я очутился в машине, не успев даже замахнуться. Начинался новый виток бреда. Мы куда-то ехали. Крюгер уселся рядом. Не машина, а крепость на колесах. В таких возят золото из банка в банк.

– Куда мы едем?

– Положитесь на компанию, господин Оргель.

– Какое дело компании до моей персоны?

– Но вы же застраховались.

– Неважно. Не желаю иметь ничего общего с УПИ!

– Легкомысленное заявление, господин Оргель. За вами охотятся. Мы вам предоставили возможность убедиться.

– Кто за мной охотится?

– Вопрос в стадии выяснения. Положитесь на компанию.

С переднего сиденья подали трубку радиотелефона, и Крюгер занялся оживленным разговором, сути которого понять я не мог. О ветровое стекло расплющивались редкие капли. Снова дождь. Крюгер отдал трубку обратно.

– Им уже известно, что покушение не удалось, господин Оргель.

Я стряхнул руку, которую он ободряюще положил мне на рукав.

– Кому «им»?

Крюгер поколебался.

– Банда стервятников. «Юнион».

Час от часу не легче!

– Да зачем я понадобился «Юниону»?!

– Сложный вопрос, господин Оргель.

– Зачем я нужен «Юниону»? – потребовал я.

– Ну, видите ли, идет конкурентная борьба. Наши противники не брезгуют никакими средствами. Надежней всего немедленно переправить вас в наш филиал в Австралии.

– Что?! – Пока я выкладывал свой запас крепких выражений, Крюгер задумчиво кивал.

– Отчасти вы правы, господин Оргель. Но обстоятельства…

– Ни при каких обстоятельствах я никуда не поеду. И буду жаловаться в Комитет, если вы попробуете сделать это против моей воли!

– Ну хорошо, хорошо, вас отвезут домой. Однако это требует подготовки. – Он снова занялся радиотелефоном и надавал кому-то кучу непонятных распоряжений про окраску окон, закупорку банок с пухом и доставку соленого мыла.

Дождь припускал, мы кружили по городу. Я устал, разжал кулаки.

– Подъезжаем, – доложили наконец с переднего сиденья.

– Между прочим, Крюгер, мост иногда разводят без предупреждения.

– Увы, господин Оргель, нам это стало известно с опозданием. Было что-нибудь еще?

Я вспомнил калеку Нейла и мотнул головой.

– Послушайте, зачем дорогостоящие фокусы? Чтобы меня прикончить, хватило бы винтовки с оптическим прицелом.

– В вашей страховке говорится о несчастном случае, господин Оргель. Не о преднамеренном убийстве.

Машину подогнали вплотную к подъезду.

– Прощайте, господин Оргель. Всяческого вам благополучия.

– Прощайте, милейший Крюгер. Привет милейшему Киприану.

Дюжий малый в форме Пи-полис принял меня в объятия.

Вместо тихого уюта квартира пахнула в лицо пороховым дымом. В кухне насвистывали «Конец света», в гостиной смеялись.

– Глот.

– Леш.

– Уитли Фи.

Представляясь, они щелкали каблуками, избавляя меня от рукопожатий.

– Наплыв гостей или оккупация?

– Временно мы здесь поживем, господин Оргель.

– Очень, очень приятно.

Из кабинета выносили длинный ящик. Я отшатнулся.

– Прибираются, – извинился Уитли Фи и кинул брезгливо: – Ноги уберите!

– Не влезают.

– Сними ботинки, – посоветовал не то Глот, не то Леш.

Ящик поставили на пол, и с трупа стащили ботинки на толстой виброподошве… Уитли Фи потрогал припухший висок, цокнул языком и укоризненно посмотрел вслед ящику. Ботинки аккуратно чернели рядышком посреди комнаты.

– Господин Оргель, не угодно ли подкрепиться?

На кухне жизнерадостный парень в белом халате вскрывал банки с консервами и грел сковороду на электроплитке.

– Милости прошу!

Пока я что-то с трудом жевал, он измерил мне давление и выслушал сердце.

– Прекрасно, прекрасно.

Газовая труба была перерезана и забита заглушкой. Окно заложено бронированными плитами.

– Еду и питье вы должны принимать только из моих рук.

Как дрессированный пес. Что дальше?

– Можете посещать спальню и гостиную. Кабинет более опасен. Покажите язык… Прекрасно! – Он отлил из пузырька с четверть стакана мутной дряни. – Это пойдет вам на пользу.

Пожалуй, доктор мне даже нравился, но пить его снадобье не тянуло.

– Как вас зовут?

– Просто Дэн, господин Оргель. – Он плеснул себе той же жидкости, пригубил и изобразил крайнее удовольствие. В детстве старая тетка прибегала к тому же приему, чтобы меня накормить.

На полу белело блюдечко с нетронутым молоком. Пожалуй, никогда в жизни мне не было так гнусно, как сегодня.

– Вам необходимо лечь и поспать, поверьте!

Ладно, поверю…

3

Я бежал куда-то в темноте, они догоняли. Неведомые, бесформенные. Догнали, навалились, душат. Всё. Конец.

Перед широко раскрытыми глазами плавало бледно-зеленое пятно. Ниже белел халат. Я все еще задыхался. Лицо было чем-то облеплено, и сорвать это я не мог – руки не слушались.

Я потряс головой. Это доктор. Мы оба в противогазах. Руки держит он.

Надо медленней дышать. Вот так. Немного легче. Я кивнул, давая знак, что пришел в себя. Дэн помог сесть. Я выковырнул затычки из ушей. Сразу хлопанье дверей, топот. В спальню вкатывают какую-то установку на тележке. Из десяти ее указателей восемь стоят на отметке «смертельно». Проветрить нельзя – окна в броне, вентиляционные решетки замурованы. Через четверть часа стрелки приборов нерешительно переползают риску «безопасно». Мы снимаем противогазы.

– Умыться бы, – хрипло шепчу я.

Дэн ведет меня в ванную и поливает из бутылки с наклейкой «Стерильно. Для инъекций». Пью из горсти.

– Как это случилось?

– Каминная труба. Перебили охрану на крыше.

– Сколько сейчас времени?

– Шесть.

– Так рано?

– Шесть вечера, господин Оргель. Пора ужинать.

Значит, я проспал больше суток?.. В коридоре лежат двое под простынями.

– Не все успели, знаете ли.

На кухне светло и чисто. Кошачье блюдечко убрано. Дэн выпускает струю кислорода из баллона.

– Ужин на свежем воздухе, – бодро говорит он.

– Сегодня, кажется, среда, Дэн?

– Да, осталось четыре дня.

– Четверо суток.

– Верно. – Он улыбается.

– Какие еще сюрпризы нам приготовили?

– В водопроводе обнаружен яд, – сообщает он беспечно. – Кроме того, утром внизу начинался пожар, вы его проспали. Газ они пробовали сегодня. В четверг могут устроить потоп, в пятницу еще что-нибудь… не будем загадывать! Ешьте и берегите силы.

– Вы видите хоть малейший смысл в этой истории?

– Какая-то сложная игра, господин Оргель. «Юнион» против «УПИ».

– А ставка – моя жизнь? Почему?

Дэн пожимает плечами. Ему нужно только, чтобы я уцелел.

– Главное – выжить. Разберетесь потом.

Между прочим, Морена тоже был застрахован в УПИ, но ему спокойно дали взорваться. Опять же – почему?.. В квартире сплошь новые люди. Щелкают каблуками.

– Мак.

– Лю.

Полно разной техники. Тела из коридора исчезли. Бесцельно шагаю туда-сюда.

– Добрый вечер, господин Оргель!

Старый знакомый – не то Леш, не то Глот, – тот, кто советовал снять ботинки с рослого покойника. Я неожиданно радуюсь встрече:

– Вы всё еще здесь?

– Из первой смены один я. Остальные…

– Все?

– Да, все. Но за каждый час мне идет недельное жалованье! У жены рак, господин Оргель. Очень дорогая операция…

В кабинете тревога. Одна из плит на окне немного сдвинута, свет погашен. Полицейские, присев, глядят наружу.

– Опять седьмой пост обстреливают.

– Ты смотри, куда велели.

Я тоже смотрю. Узкое здание фирмы «Стар» на той стороне канала взято в перекрестье прожекторов.

– За дождем не пойму, что там творится.

Перед нашим окном раздается хлопок, взвизгивают осколки, полицейский роняет бинокль и валится на пол. Меня вышвыривают в коридор.

– Вы затрудняете нам работу, господин Оргель… прошу прощенья.

Офицер зол и напуган. Но ему хоть идет неделя за час, а что идет мне?.. Надо делать что-нибудь простое, обыденное. Свое. Скидываю с сундука форменные фуражки и волоку его из передней в торец коридора. Наконец-то я собрался тебя переставить, кованое чудовище!

– Замолчал верхний пост! Крыша оголена!

Меня это не касается. Решаю переодеться. Я у себя дома. В спальне у телефона дежурный верзила в очках. Отворачиваюсь. Кондиционер всеми стрелками показывает «нормально». Все нормально. Надеваю вельветовые брюки и куртку. Перед тем как повесить костюм в шкаф, по обыкновению, вынимаю из карманов и складываю на тумбочку расческу, бумажник, записную книжку… Пластмассовая страховая табличка размером с марку. Я содрал ее с шеи Дармоеда в день нашего знакомства в парке. «Заблудился?» Он мяукнул и потерся об ноги. Кладу табличку обратно. Грязный носовой платок. Выбросить. Что за глянцевитый листок? Разворачиваю. Страховой полис УПИ. Может быть, я что-нибудь пойму? Сажусь на кровать и читаю. «Протезирование полностью или частично утраченных конечностей… замена кожи… органов слуха и зрения…» Стандартный набор, кроме последнего пункта: «…С обязательством не пользоваться услугами прочих страховых компаний. Нарушение условия влечет для клиента выплату неустойки в размере…» В размере пятидесяти тысяч?!

Рву бланк поперек, затем вдоль на узкие полоски, с одного конца пучок скручиваю и получаю бумажную хризантему. Цветок для возложения на гроб Гео Орб-Оргеля. Хорошо хоть, хоронить его будет не УПИ. На то есть благопристойный фамильный склеп. Орс был единственный из нас, кто предпочел мерзкую глину. Звонит телефон. Автоматически тянусь, но трубку уже сняли.

– В отъезде до понедельника, – говорит верзила.

– Внешние контакты мне запрещены?

– Да… то есть нет, но… Телефон может в любой момент понадобиться… – Врать ему неловко: квартира набита радиоаппаратурой.

Да-а, я у себя дома… В коридоре просительным жестом высовывается из-под простыни рука, недавно державшая бинокль. От неоднократного употребления простыня уже заскорузла. Этак, пожалуй, затоскуешь по Австралии. Где бы посидеть в одиночестве? Запираюсь в ванной. Вешаю свежее полотенце и долго протираю зеркало. Нет, обыденной возней себя не обманешь. Все равно думаешь и стремишься понять.

Я – пешка в чужой игре. «Юнион» против УПИ. Борьба, в которой ничем не брезгуют. Не первый год компании рвут друг у друга куски из горла. Рекламируют счастливчиков, получивших «ни за что» крупную страховую премию, тратят бешеные суммы на подкуп знаменитостей, которые соглашаются публично объявить, что поручили яхту или верховую лошадь заботам такой-то компании.

«Юнион» консервативней, и клиентура у него посолидней. Он занимается по большей части долгосрочным страхованием. Методично выдаивает своих клиентов и вкладывает капиталы в доходные предприятия. Застраховав вас от авиакатастрофы, «Юнион» заставит вас летать только его самолетами. Подрядившись оберегать квартиру от взломщиков, всучит сейф собственного изготовления и набор современных замков. Он держит армию юристов и инспекторов и, если сумеет поймать вас на нарушении условий контракта, ловко ускользнет от возмещения ущерба.

УПИ любит трубить о своей прогрессивности. Ее основной хлеб – краткосрочные договоры. Она не имеет авиалиний, не требует актов об исправности вашей машины, но арендует первоклассные больницы и имеет мобильную армию спасателей на случай стихийных бедствий. Ее девиз – «массовость и разнообразие». Тучи ее агентов страхуют всё и от всего. С уплатой взносов вперед, частями или по окончании срока. Страхуют оптом: ваш дом, семью, будущее потомство. Страхуют в розницу: столовый сервиз, брошь, видеоэкран, вашу печень или легкие. Мотогонщики отдельно страхуют голову, певцы – голосовые связки. Недавняя новинка – недельная страховка от зубной боли: УПИ первой стала заключать «охранные» договоры, нанимая сторожей для мнительных старушек и детей миллионеров. Служба частной охраны разрослась и превратилась в Пи-полис.

«Юнион» оскалился: дети миллионеров испокон веку принадлежали ему. Он тоже набрал наемников, организовал регулярное обучение. Правительство уже давно не вмешивалось. Деятельность компаний избавляла его от доли хлопот. Теперь на жалобу в полицейский участок, что вас ограбили, вам скажут, что надо было застраховаться, и снабдят рекламными проспектами: «Всеохватывающая система страхования является основой благосостояния и покоя граждан, способствует снижению преступности и процветанию нашей маленькой, но гордой страны».

Взаимная ненависть компаний безгранична. Своры журналистов рыщут в поисках фактов, помогающих компаниям поливать друг друга грязью. Ведется обоюдный шпионаж. Борьба накаляется до предела.

И вот она перешла в открытое сражение, грохот которого я стараюсь не слышать, сидя в ванной. Почему интересы скрестились на мне? Почему на одном рядовом человеке? Собираю обрывки мыслей, уже бродивших в голове и силившихся сложиться в некую простую идею. Пора додумать ее до конца.

Додумываю и получаю: это подлый, кровавый рекламный аттракцион. «Юнион» решил доказать, что УПИ не способна защитить клиента от опасности. УПИ вынуждена доказывать обратное. Такого еще не бывало – именно потому оно как раз может быть.

Но бойня имеет смысл лишь при условии гласности. Вспоминаю недавнюю передачу под рубрикой «Скандал недели». Со всех видеоэкранов «Юнион» провозгласил: «Наши клиенты живут в среднем на пять лет дольше». Бодрые пожилые промышленники и спортивного вида бабушки в окружении внучат описывали свое прекрасное здоровье, обеспеченное полисами «Юниона». УПИ была опозорена высокой смертностью среди людей, «легкомысленно доверившихся шайке аферистов». Приводились статистические данные и показывались кадры похоронных процессий клиентов УПИ. После «Скандала недели» обыватели стали откочевывать под крылышко «Юниона».

Если догадка моя верна, то сейчас обыватели маленькой, но гордой страны дома, в подземке, в барах увлеченно следят за ходом здешнего сражения, гадая, удастся ли мне выжить.

Удастся ли мне выжить?.. Подписывая полис, я позабыл об одной мелочи: у нас с УПИ небольшие старые счеты. Будучи помоложе и погорячей, я полагал, что против обмана и пакости человек должен протестовать. И я много поработал с помощью карандаша и бумаги. За карикатуру, где пухлая ладонь УПИ сжимала глупую фигурку клиента, выдавливая из него деньги, мне отвалили сказочный гонорар (как потом выяснилось, из фондов «Юниона»). УПИ затеяла хвастливый судебный процесс, ничего не добилась, но изрядно отравила мне несколько месяцев.

И вдруг принципиальный противник страхования вручает жизнь компании, которая «доблестно выполняет свой долг» – вариант УПИ – или которая «бессильна ему помочь» – вариант «Юниона». Пустячок пятилетней давности. Но все же «изюминка». Она могла прельстить страховых шакалов.

Я вышел из ванной. Экран в кабинете разбит, но, кажется, уцелел маленький – в кухне. Дэна нет – опять есть работа. Нажав кнопку и услышав щелчок, я был почти уверен, что увижу на экране собственное одичалое лицо.

Но увидел средневекового рыцаря, заносившего над кем-то двухметровый меч. На других диапазонах что-то пели, расхваливали пилюли для пищеварения и синтетический кофе, целовались, путешествовали по Сахаре, ругали синтетический кофе… рыцарь вытирал меч о гриву коня – я проделал полный круг.

Появился бледный Дэн.

– Господин Оргель, не заглядывайте пока в гостиную.

– Хорошо, Дэн. Вы не смотрели видеопрограммы?

– Когда не было дел и вы спали.

– Что о нас передают?

– О нас?

– О том, что тут происходит.

– Разве собирались передавать?

– Ни слова?

– Нет… да вряд ли кому интересно. Хотите чаю?

– Садитесь, Дэн, я сам. Вы пробовали синтетический кофе?

– Ничем не отличается от натурального, кроме цвета, запаха и вкуса.

Шутит – значит, еще держится.

– А пресса поблизости околачивается?

– К нам не пробиться, все оцеплено. Сегодня едва прорвались цистерны с водой.

– Но как же остальные жильцы?

– Выселены. Еще во вторник.

– Действительно нет репортеров, Дэн?

Доктор недоумевающе пожал плечами:

– Да что им здесь, господин Оргель? Очередная перестрелка на окраине города. Мало ль их было?

Мы пили чай. Простая логичная идея развалилась, возвратив меня в прежний тупик.

– Свежих газет не найдется?

– Спрошу.

Он вернулся с целым ворохом, и из целого вороха я выудил паршивенькую заметку: «Обостряется конкурентная борьба между страховыми компаниями «Юнион» и УПИ… Наблюдаются вооруженные стычки отрядов обеих компаний… «Юнион» с негодованием отрицает свое участие в каких-либо агрессивных акциях против УПИ…»

– Дэн, – сказал я, – возникла светлая мысль: немедленно застраховаться у «Юниона». Пусть заплатит неустойку и снимет осаду. Она, по-моему, обходится дороже. Право, я бы разыграл подобную шутку. Раздобудьте полис, а?

– Ах, господин Оргель, если б я мог… – Он посмеялся и вынул из холодильника свой пузырек.

4

Наступила пятница. Мы с Дэном завтракали. Мы были еще живы. Горели аварийные лампочки. На месте двери кабинета отсвечивал металлом массивный щит. Из квартиры убирали длинные черные головешки. Они помещались на носилках попарно, под одной простыней.

– Хорошо, что над нами еще три этажа, – сказал Дэн, мигая воспаленными глазами, – кабинет как угловое помещение не выдержал.

Чего не выдержал, я не спросил. Я устал думать, устал бояться, говорить, ждать понедельника.

Дэн был озабочен и смущен. То и дело его вызывали к телефону.

– Господин Оргель…

– Зовите меня Гео.

Он кивнул, устало улыбнувшись.

– Что-то готовится, Гео. Приказано привести вас в порядок и побрить.

– В аду не бреются, Дэн, – сказал я, следя за чашкой, скользившей к краю стола.

– Но…

Дальше я не расслышал, потому что все потонуло в нарастающей мешанине взрывов, криков и скрежета. Чашка подпрыгнула и устремилась в обратном направлении. Столкнулась с сахарницей, опрокинулась, плеснув недопитым молоком. По разлитой лужице пошли круги.

И вдруг все смолкло. Прошло пять минут. Десять. Мы совсем отвыкли от тишины. Она давила, ошеломляла, терзала уши. По спине полз панический холодок. Приглушенные голоса, суета, стоны были частью тишины. Они лишь оттеняли ее глубину, этой невозможной тишины, навалившейся извне.

Вспыхнуло нормальное освещение. Офицер с кровоподтеком на лбу поманил нас в коридор. Все стояли навытяжку лицом к входной двери. Мы пошли в гостиную. В то, что осталось от моей уютной старомодной гостиной.

– Вон! – крикнул офицер полицейскому, развалившемуся на стуле. Полицейский не двинулся. Его вынесли вместе со стулом, потому что тело не разгибалось.

– Приехал кто-то из начальства, – прошептал Дэн. – Как вы, Гео?

Он считал мне пульс, когда в гостиную постучали. Я сел на диван, не желая встречать очередного Крюгера в позе «смирно».

Вошел сухопарый корректный господин в ослепительной сорочке и безукоризненной черной паре со значком государственного чиновника в петлице. Хотелось потрогать его на ощупь – настолько неправдоподобным казался он в здешнем «интерьере».

– Господин Оргель?

Я привстал, поклонился и чуть было не предложил ему сесть, однако вокруг не было сколько-нибудь достойного места для его высокопоставленных брюк.

– Ваше полное имя, пожалуйста.

– Гео Орб-Оргель, – ответил я, дивясь его способности не видеть и не обонять ничего, что не касается его загадочной миссии.

Сверкнув золотым перстнем, рука двинулась вбок и взяла тисненую красную папку. Тут я заметил двух господ пониже рангом, маячивших за спиной моего визитера.

– Ваш возраст, место рождения?

Он сверял ответы с документами в папке, чуть склоняя голову, причесанную «а-ля президент».

– Ваш пол? – Он ничуть не шутил, он был великолепен.

– Простите, с кем имею честь?

– Старший нотариус шестнадцатого округа Гибсон. Имя вашего отца, господин Оргель? Имена деда и бабки по отцовской линии?

Я положил ногу на ногу и собрался перечислить всех своих родичей, болезни, которые перенес в детстве, группу крови, размер выплачиваемого налога, рост, вес, занимаемую должность… все, что угодно: мне начинало нравиться, что нас не поджигают, не топят, не душат. Мне начинала нравиться тишина.

Но Гибсон обратился к Дэну:

– Вы имеете профессиональное удостоверение, доктор?

И пока я наблюдал, как тот лихорадочно шарит по карманам, стесняясь своего порванного халата, исцарапанных рук и плохо замытых бурых пятен на коленях, подоспевший ассистент ловко снял у меня отпечатки пальцев.

Удостоверение доктора было изучено и возвращено.

– Можете ли вы засвидетельствовать, что ваш пациент психически вменяем?

– О… да. Все органы функционируют нормально, пульс…

Гибсон отмел мой пульс мановением перстня.

– Скрепите вашей подписью заключение о том, что господин Оргель пребывает в здравом уме и твердой памяти.

Дэн растерянно подписался. Ассистент произнес что-то об идентификации личности, сложил оборудование в чемоданчик и направился к двери. Гибсон возвратил красную папку другому ассистенту.

Уже уходят? Жаль. Нет, еще одна папка, синяя с золотом. Гибсон откашлялся.

– Господин Оргель, нотариальным расследованием установлено, что по смерти Тролла Орб-Оргеля вы являетесь его единственным законным наследником.

Он замолчал, выдерживая торжественную паузу. Смешно. Самое время сообщать мне о чьей-то там смерти.

– И когда умер этот Тролл?

– Двадцать восьмого октября сего года. Вам было послано уведомление.

Не получал я никакого уведомления. Тролл Оргель… Тролл? Ну конечно же! Пресловутый двоюродный дядя Тролл. Он «ввязался в темные спекуляции и стал позором семьи». В нашем доме о нем красноречиво умалчивали. Я думал, он давно сгинул в чужих краях.

– Согласны ли вы принять наследство?

На миг я почувствовал себя шокированным: как-никак «позор семьи». Но если отказаться, они тотчас уйдут, а так мы еще поболтаем в тишине.

– Согласен.

– Скрепите подписью.

Скрепил.

– Благодарю вас. В соответствии с пунктами 4-м, 182-м и 369-м, господин Оргель, вы будете официально введены во владение через тридцать шесть часов, считая с данного момента.

– И что же оставил мне дядюшка Тролл?

Гибсон открыл синюю папку.

– Акции фирмы «Паллмер» на сумму четырнадцать миллионов долларов. Свинцовые рудники в Боливии. Чайные плантации площадью…

Ай да дядюшка Тролл! Что значит вовремя ввязаться в темные спекуляции! Однажды – мне было лет десять – он приезжал в наш старинный, уже ветшавший дом среди полей и не был допущен к порогу. Бабушка вышла на веранду, иронически оглядела сиявший хромом автомобиль ярко-лилового цвета и сказала безапелляционным тоном: «В роду Орб-Оргелей подобных машин не держат».

Водя чистым розовым ногтем по страницам, Гибсон зачитывал длинный список богатств дядюшки Тролла.

– …А также принадлежащий Троллу Оргелю по праву личной собственности остров Макабр, расположенный…

Остров Макабр?! Личная резиденция короля наркотиков Папы Пиперазино?.. Черно-бело-розовый Гибсон закачался у меня перед глазами.

– Хватит, – прохрипел я. – Общий итог?

– Округленно состояние оценивается в шестьсот пятьдесят восемь миллионов долларов, – бесстрастно изрек Гибсон.

Та-ак. И сколько ж это будет – десять процентов от шестисот пятидесяти восьми? Очень много. Вполне достаточно, чтобы ответить на все мои «почему».

– Если вы не имеете больше вопросов…

– Нет.

– Тогда до скорого свидания, господин Оргель. Наша контора работает в обычные часы.

Дэн щупал мне пульс, что-то приговаривал. Те ушли.

– Бросьте, в обморок я не хлопнусь.

Гады. Подлая нечисть. «Десять процентов от сумм, имеющих поступить в течение недели…» И за это – Орс, Дармоед, Морена. Тела под простыней. Обугленные головешки на носилках…

– Дэн! Вы поняли, Дэн?

– О да! Поздравляю вас, Гео… господин Оргель! Счастлив пожать вашу руку!

Я смотрел на него, и он отдалялся, пустел, превращался в плоскую белую фигурку, оставляя меня наедине с моей ненавистью и отвращением.

Тишина взорвалась. Штурм возобновился.

5

Я сидел на сундуке в торце коридора.

– Прибыло подкрепление! – радостно сообщил доктор. – Посидите пока тут, господин Оргель, самое безопасное место.

Вам не жестко?

– Идите, доктор, идите.

В коридоре толклись новоприбывшие. Кто-то попросил у меня закурить, назвав «приятелем». Они даже не знали, ради кого погибнут.

Я пошарил в сундуке, набитом реликвиями, и нащупал семейную Библию. К нижней доске тяжелого переплета был подклеен изнутри лист бумаги, свернутый вдоль и поперек и посаженный для прочности на шелк. Библия переходила из поколения в поколение, и на листке скупыми штришками вычерчивалась история рода Оргель. Фамильное дерево.

Я осторожно расправил слежавшиеся сгибы. Когда-то я разглядывал этот лист, еще не умея читать. Смутно помнилось что-то огромное. Огромным дерево не было, но где-то на половине ствола оно пышно ветвилось и цвело россыпью имен, любовно вписанных в изящные виньетки. Выше ветви редели и укорачивались, порой упираясь в грустный вопросительный знак: кто-то затерялся в житейском море и неизвестно, продолжил ли свой род. На вершине я отыскал себя и Орса, вписанных почерком отца, и рядом с датой рождения брата пометил дату смерти. Над собой я помедлил. «Гео Орб-Оргель. 7.XII.1960». Скоро исполнится тридцать. Вернее, исполнилось бы, если б я не застраховался. И если бы Тролл Оргель не оказался Папой Пиперазино. Что ж, отдадим последний долг старому прохвосту.

Я повел карандашом вниз, чтобы найти нужную развилку, подняться по боковому отростку и добавить дядюшке год 1990-й. Рядом с именем отца увидел незнакомое: «Люси, урожденная Меркюр». Значит, женщина, которую я так любил, не была моей матерью?! Впрочем, теперь это не имело значения. Да и тогда не имело. Но Орс был на тринадцать лет старше, он помнил Люси. Вот что погнало тебя из дома, брат мой Орс.

Кто-то тряс меня за плечо. Я выпустил фамильное дерево, и оно само сложилось по сгибам.

– Добрый день, господин Оргель! – бессмертный то ли Глот, то ли Леш. – Вам посылка. Передали во время затишья.

Сверток проштемпелеван со всех сторон: «Проверено на токсичность», «На взрывоопасность», «На содержание вредных микробов». Я сломал сургучную печать и развязал шнурок. В коробочке лежала на боку модель из серии «Первые паровозы». И записка: «Баки заправлены. Кнопка зажигания спереди. Надеюсь на лучшее. К. Ч.»

Я потрогал мизинцем красные коленки шатунов. Мирное маленькое чудо с расширяющейся трубой. Здесь, сейчас от него перехватывало горло…

Заложило уши, я сел прямо и сглотнул. Не помогло. Сундук странно уплывал из-под меня, стоя на месте. Несколько полицейских пятились по коридору, и среди них офицер в шлемофоне натужно орал:

– Скорей, ребята, скорей! Пока не нащупали резонансную волну!

Сундук образумился, полицейские приободрились. Потом началось опять. Ко мне протолкался доктор.

– Что новенького?

– Говорят, инфразвук. Но вы не бойтесь, господин Оргель. Источник обнаружен. Накроют из дальнобойных. Нам все-таки проще – законно защищаем жизнь клиента. А «Юнион» вынужден маскироваться.

С той минуты, как доктор узнал о наследстве, он слишком говорлив. В тоне проскальзывают подобострастные нотки, от которых сводит скулы.

– Не бойтесь, господин Оргель, дом крепкий.

Да, дом крепкий. Некогда он был модным загородным отелем с просторными внутренними холлами на каждом этаже. При перестройке под квартиры холлы разделили перегородками на темные кладовки. Я откупил у соседей их часть и восстановил холл. Там нет окон, это удобно для Дороги. Полицейские снова попятились. Я влез на плывущий сундук посмотреть. Плита, закрывающая вход в кабинет, необъяснимо струилась. Стена справа и слева от нее дрожала, словно пытаясь скорчиться. Судороги приобретали ритмичность. Нащупывали резонансную волну, понял я. Кусок потолка обвалился и придавил офицера. Стена треснула наискось и выперла в коридор. Снаружи свистело и ухало – источник накрывали дальнобойными. Офицер тонко, по-детски стонал, и доктор не спешил на помощь.

– Пристрелялись!

– Накрыли!

– Вы спасены, Гео… господин Оргель!

Мир вокруг утрачивал реальность. Восторженная улыбка доктора… «Вы спасены… Скрепите подписью… Наша контора работает в обычные часы… Ужас тишины… Три, две, одна, ноль!..»

В торце коридора у меня за спиной дверь к Дороге. Я сунул Библию в сундук и отодвинул его одной рукой. В другой я держал паровозик. Он будет пыхать настоящим паром.

Указательный палец лег в неприметную ямку. Дверь пропустила меня и сомкнула створки. (Патентованный замок «Юниона».)

Я постоял в темноте, опасаясь обнаружить развалины. Зажег свет. Подошел к колпаку, попробовал несколько кнопок. Дорога была цела!

Очки. Наушники? Для паровоза нет подходящей кассеты, но сейчас это неважно. Все равно какофония снаружи погубила бы все впечатление.

Вилку питания в сеть. Восемь вагончиков. Глазок транслятора прикреплю на предпоследнем – так я увижу и свою страну, и паровозик на поворотах.

Мягко опускаю поезд на рельсы. Щелкаю тумблером и включаю зажигание кончиком карандаша. Зажмурившись, низко-низко сгибаюсь над столом, стараясь расслышать. Паровозик задышал. Сначала с паузами, потом все чаще. Но поезд еще стоит – мы разводим пары.

Вот дернулись. Вагончики пошевелились, толкаясь буферами, но к хвосту движение угасло. Неужели он не осилит такой состав?

Еще рывок, еще – и поехали. Просто он не умеет трогаться иначе. Едем!

Я поднял голову и смотрел теперь из окна вагона. Скоро холм. Там у меня не хватает горстки ульев. Но я их увидел, как тогда, сквозь сон, – семь желтых коробочек, рассыпанных по Медовому холму.

Я выбрал самый извилистый путь и на поворотах любовался своим паровозом. Он пыхал настоящим паром, и ветерок смахивал настоящий дым с его трубы. И окрестности, быстро убегавшие назад вблизи полотна и медленно-медленно разворачивающиеся вдалеке, удивительно оживали от его присутствия.

Крутобокий и крепкий, немного одышливый на подъемах, он сливался и с пейзажем, и с архитектурой. Черепичные крыши, узкие улочки, горбатый мостик через ручей. И к городку подкатывает поезд, обдавая станцию дымом и паром. Большущие колеса, гордая черная труба.

Где-то сзади пулеметные очереди. Наддать пару! Наугад включаю стрелочника на развилке.

Мы свернули к Горному озеру, и я обрадовался. Как давно я там не был! Горное озеро – моя первая железнодорожная любовь. Я устраивал и прихорашивал его бесконечно, прежде чем показать Рену. Рен посмотрел: «Знаешь, Гео, слишком красиво. Не верю».

И я забросил озеро. Когда я последний раз доливал туда воды?

Впереди круто стояла поперек полотна рыжая скала. Глыбы, поросшие лишаями, нависли над головой… Оглушительный грохот.

И мрак.

Мрак и многократно отраженное камнем эхо: тоннель. А когда мы вырвались снова к свету, они остались со мной – пыхтенье паровоза, перестук колес, поскрипывание буферов. Они остались!

Торжествуя, я дал свисток. Сипловатый, но залихватский, он огласил предгорья. И в ответ начали оживать прочие звуки: певучий шум букового леса, гул мачтовых сосен, стрекот сороки…

Дорога втянулась в ущелье, стало прохладней. Паровозный дымок смешивался с запахом цветущих трав. Горы расступились, распахнулось мне навстречу озеро, до краев полное воды.

Оно было прекрасно.

Поезд остановился у старой, потемневшей платформы. Я спрыгнул с подножки, и доски упруго отозвались на мои шаги.

Зашипел, окутался паром, лязгнул шатунами паровоз. Тронулся.

Я шел к берегу.

Уезжал, скрывался за поворотом поезд. Я закинул голову, и взгляд утонул в глубокой синеве. Дождя сегодня не будет.

Content

Егор Лавров
ДОЖДЯ СЕГОДНЯ НЕ БУДЕТ

1

2

3

4

5