Ярослав Астахов

Крушение лабиринта

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ

СИМФОНИЯ ЛАБИРИНТА

(фрагмент статьи из альманаха «Исконный Триглав», выпуск 2, М.: Альва-Первая, 2006)

Когда я читал этот роман Астахова первый раз, у меня было впечатление, что передо мною визионерский текст. Есть авторы, обладающие редчайшим даром: увидеть прошлое или будущее так ясно, как если бы события происходили на их глазах. Такие просто записывают открывающееся им, и в результате может получиться пророчество. Или же может назреть решение какой-либо исторической загадки.

Я думал, что роман Астахова призван разрешить загадку острова Крит. Его древнейшая цивилизация была уничтожена Микенами где-то еще во времена ранней античности. И от нее осталась только легенда. Она вошла в эпос Греции как повествование о Тезее и минотавре. В чем фабула? На Крите существовал исключительной сложности лабиринт. В его глубинах обитало чудовище с головою быка и человеческим телом. И в жертву этому чудищу – Минотавру – приносили прекрасных юношей. Один же из них – Тезей – сумел победить обитателя лабиринта и выбраться из коридоров его на волю, потому что у него была путеводная нить, которую дала ему Ариадна, дочь царя острова. Тезей и Ариадна полюбили друг друга. Но счастье их омрачилось тем, что, в результате небрежности Тезея, отец его совершил самоубийство…

Официальная наука не может разгадать тайну, как именно была устроена критская цивилизация. Если судить по данным раскопок, она была вся соткана из одних парадоксов! Остров располагал огромным богатством. Раскопаны были его величественные дворцы, занимавшие обширные площади. Эти строения представляли, по внутренней схеме устройства своего, лабиринт. Некоторые такие лабиринты имели еще по нескольку подземных уровней. Богатые сооружения и притом великолепно украшенные… Но не встречается нигде ни одного изображения воинов! Ни следа оружия… Так неужели Крит не знал армии? Но как он в этом случае был способен долгие века процветать на глазах алчного и весьма воинственного соседа?

Произведения искусства говорят о высокой духовности древнейшей цивилизации острова. Вот наиболее часто встречающиеся изображения на стенах его дворцов. Люди с отрешенной улыбкой, в глухих одеждах, исполненные достоинства и покоя. А также изображены стремительные обнаженные фигуры, полностью отдавшиеся теченью танца. Искусный растительный орнамент… животные, не боящиеся людей… И никаких изображений охоты! И не встречаются фигуры стражи при господах, как если бы между сословиями существовал нерушимый мир… И, что уже совсем удивительно, древние обитатели Крита не творили себе кумиров! Никаких следов культа. (Единственное, что позволяют имеющиеся данные допустить, так это разве только культ лабиринта.) Идиллия, одним словом… или утопия, как это бы назвали теперь, в отчаявшийся наш век!

Но чем же тогда поддерживался гармонический сей порядок? Никак не силой оружия. Не страхом перед жрецами, что было у ацтеков, поскольку не обнаружено сцен, изображающих приношенье кровавых жертв… Чем же?

Какое-то время я был совершенно убежден: «Крушение Лабиринта» написано потому, что автор узнал ответ. Увидел этот ответ, как видят визионеры. И передал полученную информацию в художественной форме. Правда, нигде в романе прямо не назван Крит и не говорится о загадке его. Но в нем содержится интересная версия, разрешающая все упомянутые противоречия! Решение представляется фантастическим, и однако… «Достаточно ли безумна эта гипотеза, чтобы быть верной?» Уж если такой критерий был предложен в области точной науки физики, то…

К тому же и стиль романа, казалось, подтверждает мою изначальную гипотезу о цели создания его. Используется настоящее время. Любой эпизод представляет собой отрешенное и точное описание картин, которые как бы вот сейчас текут себе непрерывной чредой пред взором визионера. (Захватывающих картин, кстати! «Крушение Лабиринта», по-моему, просится на экран.)

Время шло.

И через какое-то время я пересмотрел свою изначальную гипотезу, как ни странно.

Ведь этот небольшой по объему роман оказался – зерна, просыпавшиеся на поверхность моего разума. И семена дали корни, которые начали прорастать все глубже…

Я начал понимать, перечитывая отдельные места: Остров, о котором повествует роман, – это едва ли есть только какой-то конкретный остров, затерянный в океане! (Сколько бы ни было совпадений с Критом.) Скорее у Астахова этот Остров – метафора государства. А может быть и цивилизации вообще, с ее культурой и мистикой, с ее войнами… С ее иерархической пирамидой и постоянной свободой выбора между аристократией и – увы, теперешние реалии заставляют говорить «простите за выражение» – демократией. Словом, я стал вторично читать «Крушение Лабиринта» уже как… философский трактат!

Кто мог бы предположить? Богатый легкий язык; сюжет, раскручивающийся более интенсивно, чем если бы то был героико-мистический эпос… По первому прочтению пролетаешь книгу, почти не замечая глубинного ее содержания. А только лишь волнуют вопросы: что будет дальше? чем же это все кончится?

И вовсе иное дело, когда ответы на эти вопросы знаешь уже и возвращаешься я к тексту. Тогда-то и обнаруживаешь, о чем этот язык повествует на самом деле; какие символы-знаки расставлены на крутых поворотах сего сюжета. Роман «Крушение Лабиринта» это, я бы сказал, продуманное бого-миро-воззрение, изложенное символическим языком. Он представляет собою не что иное, как целостную метафизическую систему автора.

Система эта оригинальна и весьма примечательна. В чем именно ее суть? Не стану никого особенно утомлять – помяну лишь некоторые, разжегшие мой пристальный интерес, моменты.

Со смертью Государя происходит Крушение… Что именно в этой связке есть следствие, что причина? Не очень простой вопрос…

Еще – четыре иерархические ступени: звери, человек, боги, Всевышний Бог… Невероятные по тяжести испытания – что представляют они собою: проклятие? или же… необходимую и достаточную точку опоры, чтобы перевернуть собственное мировосприятие и восходить со ступени на ступень?

Центральная философская тема есть, на мой взгляд, взаимоотношение внутри цивилизации и культуры двух уровней: Круга Внутреннего и Круга Внешнего. И эта тема, изложенная в символической форме, пронизывает собой весь роман. Астахов принимает здесь эстафету Германа Гессе и его «Игры в бисер». Насколько получилось у автора развить успех Мастера и сказать больше по этой теме? Я думаю, в значительной степени удалось; но, впрочем, судить читателю.

Хотелось бы и еще отметить один момент. Метафизичность романа скрыта, как я сказал, и производит он, при первом его прочтении, впечатление летящего приключенческого эпоса. И тем не менее эту скрытую его природу все же кое-что выдает. А именно, использование такого структурирующего приема, как смысловые фрагменты. Не только части поделены на главы. Главы содержат в себе фрагменты: несколько абзацев отделены пробелом – как бы небольшая главка внутри главы. Так вот, подобное написание характерно для философского труда. Логический фрагмент несет законченную идею. Он представляет собою очередной и завершенный в себе понятийный шаг, необходимый автономный этап развертывания целого. Подобные фрагменты бывают у философов даже пронумерованы ради удобства работы с ними. Художественная же проза возделывается, обыкновенно, как текстовое сплошное поле, непрерывное от начала и до конца главы. Поэтому смысловой художественный фрагмент – это нововведение Астахова. И оно оправдано. Так явная беллетристика и скрытая метафизика мирно сосуществуют в едином тексте, не утесняя друг друга.

Я не могу сказать, что это второе, философское прочтение романа закончилось для меня. Чувствую, что буду еще возвращаться и возвращаться к этому миру мысли. Но в настоящее время этот уровень интереса к роману несколько отступил. Потому что я увидел в произведении Астахова еще нечто третье. Собственно роман. Острую драму и лирическую поэму. Первые прочтения отвлекали меня от этого звучания «Крушения Лабиринта», потому что думалось о загадке острова Крит и о высоких материях философии. Может быть, это потому что я человек более «головной», чем «сердечный». Другой читатель, наверное, скорее обратил бы внимание на то, что я в полной мере чувствую лишь теперь.

Ведь это же не только символы и философские схемы. Это история отношений живых людей и написана она так, что не остается сомнений: перед тобою исповедание опыта – не только духовного, но и сердечного. И не случайно, я думаю, такое посвящение у романа: той, без которой эта книга никогда не смогла бы появиться на свет.

Да, на Руси у нас разум испокон не бесчувственен и не холоден, как, впрочем, и сердце живое человеческое – не бездумно. Невольно вспоминается духовная заповедь святых отцов: ум держи в сердце…

И возникает неожиданное сопоставление. Эта напряженная драма мысли и чувства «Крушения» и… переписка русского философа Лосева Алексея. Этот герой прошел свой страшный Лабиринт не в романе, а в жизни. Лабиринт жестокой судьбы… Лосев был репрессирован в тридцатые годы. Меня в свое время потрясли письма, которые он писал из тюрьмы жене. Не могу удержаться и процитирую фрагмент одного из них. «Никогда раньше не была посылаема такая покинутость Богом и людьми, такие метания во тьме и буре по бездонному и безбрежному морю. Кто это поймет, кроме тебя!? Бесплодные вопросы доводили меня порой до такой тоски, что в душе начинала клокотать черная буря протеста, ропота и настоящего бунта против высших сил. Ум все время успокаивал. Ум, воспитанный на борьбе с ложными и искаженными формами мысли и жизни, все время вел себя образцово, стараясь внести мир и покой. Но душа мало подчинялась уму, и клокотал озлобленный огонь и темный ропот против Неба, разрушившего столь ценную и редкую жизнь, каковой была наша с тобой. И теперь еще временами нападает на меня эта мучительная смесь злого и яростно клокочущего бунта с беспощадной немощью, бессилием и отчаянием. Одни и те же сны являлись мне в течение полутора лет; и прекратились, кажется, только теперь. То снится мне… что держу в руках какую-то очень, очень интересную книгу и знаю, что в ней есть одно замечательное место, рисующее всю мою жизнь. Ищу, ищу это место, – и никак не могу найти. То стою на клиросе и веду богослужение. И вот наступает время, когда нужно вставить особую стихиру, а я ее не приготовил и нигде не могу найти. Служба останавливается, а я бесплодно и мучительно продолжаю свои поиски. Масса и других снов, но – все в этом же роде… Часами твердил твое сладкое имя и звал тебя на помощь, никак не имея возможности поверить, что мы разлучены навеки». И, тем не менее, в письмах звучит надежда!

Роман Астахова также оставляет надежду, что разлучены влюбленные не навеки.

И вообще он оставляет светлое ощущение уверенности, что Надежда не тщетна. По поводу и таких вещей, которые далеки, вроде бы, от канвы «Крушения Лабиринта». Я лично, по прочтении, почему-то весьма укрепился в вере, что государство русское не навек разлучено с естественною для него традиционной формой правления – православной монархией. А также – что не навсегда разлучены меж собою две исконные великие ветви единой Русской Традиции: ведение о богах и ведение о Триедином Всевышнем Боге…

Казалось бы, какая связь между перипетиями мистического романа, действие которого происходит в античные времена, – и злободневными русскими вопросами? Но связь есть! И состоит она в том, что произведение Астахова есть абсолютно русское по своему духу, по своему глубинному содержанию. По форме можно ведь писать хотя бы и о событиях в другой галактике, если это позволяет лучше раскрыть идею.

Впрочем, в романе есть и прямое указание на то, что могущественная цивилизация, о которой идет в нем речь – одного корня с нашей, имеет северные истоки. Царь Острова повествует: «На Остров его[1] принес Файрий, царь богов первый… А Файрий получил его от Владыки мира. Получил там, за Северной Великой Водой, за льдами… Да, Тессий, – во времена, когда еще не совсем исчезла священная земля, из которой в мир, в начале населяемый лишь людьми, пришли боги». Конечно, речь идет об Арктиде – про легендарный континент полюса, изображаемый таинственной картою Меркатора. Русская же Северная Традиция и по сие время хранит предание, что наши прямые предки были духовными наследниками арктов, как и герои этого замечательного романа Астахова.

Анатолий Дворецков

Часть первая

ПЛЕНЕНИЕ

Солнце – огневой плод – созрело, и незаметно-медленно падает за грань мира. И дали бесконечной воды окрасил закатный сок…

Сияющая сфера соприкасается с огневою кромкой. И она тихо, как будто бы под действием своей тяжести, закатывается в ничто.

Вода и воздух изголодались, верно, по этой ночи. Столь быстро и охотно они напитываются глубокой тенью. И делается почти что не отличим от поверхности моря мыс, который напоминает, с высоты чаячьего полета, ее же, этой птицы, крыло – расправленное во взмахе.

Таково свойство сумерек. Они стирают различья между стихиями, но они же ярче обозначивают границу. Эта граница – дышит. Она становится все более снежной в окружающей темноте: пенится, вбирая в себя сияние звездных бездн, прибой.

Он видится молочного свечения зыбкой лентой, очерчивающей контур мыса. И темнота, которую обнимает лента, мертва.

Однако…

Вот из нее проступает… исчезла… вновь проступает – огромная как будто монета. Реверс, чеканенный из огня. На расстоянии где-то приблизительно трети от основанья мыса.

Что бы могло оно быть?

Светило ли это дня обронило свой блик во времени? Оно закатилось только что, но, быть может, случается иногда эхо образа, как и эхо звука? В такое можно поверить, созерцая сей светящийся и правильный, словно очертанье планеты, контур.

Что делает его видимым? Пламя ли замирающего пожара? Кружение огоньков сотен факелов? Определить невозможно, потому что видны лишь отсветы, но остается непонятным образом скрыт огонь, который бросает их.

Он делается все более равномерным и постоянным, сей тайный свет. Как будто от разгорающегося костра, которого языки перестали перебегать и биться, и слились во одно пламя – в огневой ствол, вонзающийся в зенит.

Теперь таинственный круг, освещенный ровно и мощно, напоминает амфитеатр. Его пространство словно бы покрыто все плитами, стыкованными столь плотно, что даже не различить намека на сочленения. А может – сочленений и нет, а просто этот круг высечен в монолитном теле каменного пласта, который подстилает слой почвы.

Но это не амфитеатр в полном смысле. Ни хоровода арок, поддерживающего уступы. Ни самых этих уступов, которые возвышались бы расходящимися кольцами вкруг арены. Нет вообще ничего, что как-нибудь предполагало бы зрителей.

Лишь сердце амфитеатра.

Арена.

Заглубленная в землю на половину человеческого роста. Широкая. Отблескивающий гранитный круг – сияние спрятанного огня исторгает его из недр ночи.

И вьется некий темный узор близ внутреннего края этого круга. Широкою полосой и на одинаковом расстоянии от границы. Его слагают линии углублений, ломаные, редко округлые. И, вероятно, они глубокие, потому что они везде залиты черной тенью.

Их очертанья повторяются, но не периодически. Это рождает мысль, что сложная система борозд образует не просто прихотливый орнамент. Скорей это какие-то письмена, понятные посвященным. И…

Эти посвященные здесь присутствуют!

Мгновение назад не было никого – лишь озаренное и пустое пространство круга. Но вот теперь – медлительная чреда фигур, обходящих амфитеатр…

Немыслимое дело уже поверить, что они появились. Вот только что их не было, но сейчас – как будто бы они здесь были всегда.

Глухие одеяния окутывают их плечи, ниспадая до пят. Становится иногда невозможно определить: они движутся или замерли. Их белые силуэты напоминают свечи в сияньи звезд. Но прячущееся багряное пламя обличает иногда колыханье складок. И намечается как будто ритм танца, которого еще нет, но который готов родиться.

И все быстрее поверх вереницы знаков скользит череда теней!

Вокруг амфитеатра непроницаемой стеной черные, колышущиеся под ветром травы. Они густы и высоки, в них легко спрятаться. Багряное сияние выхватывает лицо, выглядывающее из мрака трав.

На нем и восторг, и страх. И напряженное трепетное внимание… юношеские, почти еще совсем детские черты.

Тайный соглядатай шепчет, опасливо прикрыв рот ладонью, не отрывая взгляда, горящего, от фигур в круге:

– Они ведь не особенно даже и выше ростом, чем люди… верно?

– Нет, все-таки немного крупнее, – слышится в ответ иной шепот. – Ой!!

Шествующие по камню круга, за чертой символов – сбрасывают одежды.

Каким-то очень быстрым движеньем. Одновременным, неуловимым. Как если бы им был подан знак.

Теперь они застыли в недвижности. Женские и мужские тела – и лепка их безупречна! По крайней мере – насколько позволяет судить пульсирующая тень, которая размывает некоторые линии, но властно обнаруживает рельеф…

– Боги! – выдыхает сказавший первым. – Вы обрекаете на смерть всякого, подсматривающего за Играми. Справедливо. Ведь и за один взгляд на вас не жаль отдать жизнь!

Стремительные теневые полосы пробегают по телам замерших. Как если бы мелькало что-то меж ними и невидимым источником света. Они обнажены полностью, стоящие в круге, и только лица скрывают маски. Глухие, не имеющие даже и прорезей. И одинаковые у всех – у мужчин и женщин. Просверкивает иногда на запястьях или на щиколотках цветной лучик. Огонь оживляет камень, вправленный в искусный браслет.

И вдруг приходит удар.

Он представляет собой всплеск звука, но очень странного. Слышимого едва – и однако чувствуемого всем телом! Наверное, это подобно звуку падения гигантского молота, приглушенного войлоком, на пустотелую наковальню.

И – как будто бешенный вихрь взбрасывает недвижные до сего тела!

Кипит музыка, воспринимаемая скорее кожей, нежели слухом.

В неистовой немой пляске летят сияющие фигуры!

Игра… Вот, значит, какая она собою, эта Игра богов! Родившаяся и все не гаснущая, все продолжающаясямолния!

Живые трепеты нагих тел сливаются в одно пламя. Как чувствующий пожар!… Как пляшущее кольцо огня, обретшее прихотливый разум… Неистовая стихия танца становится постепенно медленнее, спокойнее. И вот ее течение напоминает уже поток, ветвящийся на ручьи.

Похоже, это теперь не пляска… а это нечто уже иное! Игра перетекает в новую фазу… Два мальчика привстают, забывшись, из мрака трав.

Они заворожены новым, что происходит в Круге. Они теряют себя… и оба они теперь – лишь исступленное созерцание! Дыхание их делается учащенным, прерывистым…

И в это время позади из травы неслышно поднялись шесть фигур.

Их силуэты выделяются резко на фоне звездного неба. Можно различить перекатывающиеся буграми мышцы, чуть взблескивающие ремни.

Четверо бросаются к мальчику, который стоит к ним ближе. Двое его хватают. Другие двое, тем временем, замерли чуть поодаль, чтобы не позволить ему уйти, даже если он вдруг и сумеет вырваться. Но схваченный успевает крикнуть:

– Немые!

Это позволяет его товарищу увернуться от метнувшихся к нему рук. Он падает, потеряв равновесие. Но сразу же и откатывается в сторону, вскакивает – и растворяется в колышущихся вокруг стеблях.

Двое немых бросаются за ним вслед.

Поодаль высится камень, темный, и очертания его различимы едва во мраке. Подобных скальных обломков немало, видимо, на пространстве мыса. К этому камню направляется один из оставшихся охранять плененного. Становится неподвижно около. Медленно ведет раскрытой ладонью вдоль черной вертикальной поверхности.

И под его рукой возникают знаки, светящиеся белым.

Четыре руны.

Их можно истолковать: ПРИКАЗЫВАЮ – ЗНАК СМЕРТИ СХВАЧЕННОМУ.

Двое немых заламывают мальчику руки за спину.

Третий подходит спереди, медленно. И мальчик видит у него в руках короткую цепь. Широкие и темные звенья не дают блеска в свете звездного неба. Немой несет ее за концы, середина же провисает, слегка позвякивая. И можно различить: в середине цепи к ней прикреплен какой-то предмет.

Крайние же ее звенья, по-видимому, разомкнуты.

И срез их начинают светиться. Красным.

А затем белым.

Как будто бы два эти звена все более накаляются от невидимого огня. И тем не менее страж Игры продолжает спокойно держать в руках эти звенья.

Плененный стремится вырваться.

От подносимого света у него суживаются зрачки.

Малиновый ослепляющий жар все ближе к его глазам… стражник – вдруг резко соединяет концы, сияющие, за спиной мальчика, в гуще опаленных волос. И слышен легкий хлопок.

Жар исчез, как будто его и не было. Разомкнутые звенья срослись, и, слившись, они померкли. И только лишь колкий холод разбегается теперь волнами мурашек по коже пойманного. Как будто бы на шее у него ожерелье, только что поднятое из омута, где пролежало оно немалое время около ледяного ключа.

Истаивает облачко измороси… на груди пленника – серебряный полудиск, прикрепленный к цепи. И вспыхивает на нем, на одно мгновение, слабый свет – и обегает рисунок: скорпия, изготовившаяся к удару.

И в этот миг умирает в небесах метеор, прошив бархат бездны.

СМЕРТЬ

Базальтовые стены колодца уходят вверх. Влажные, они блестят в тусклом свете. Где-то высоко есть отверстие, но его нельзя видеть – все скрыл текучий, плавающий туман.

Пол камеры бугрист, узок. И брошено на нем тело – мальчик, схваченный этой ночью. Он распростерт на спине, недвижен. Его голова безжизненно запрокинута, веки сомкнуты.

Но движутся под ними глаза.

И губы, время от времени, начинают шептать бессвязное. И вздрагивает на груди полудиск, и бряцает иногда слабо о гранитный пол цепь. Все тело мальчика покрывает пот, несмотря на холод.

Он предан одиночному заключению в бесконечно высокой камере. Но в действенность одиночества не легко поверить. Огромная и белая голова склонена над мальчиком – тяжелая, неподвижная.

То каменное изваянье быка: его свирепой склоненной морды и мощной шеи. И это – изображенье бога, не только зверя. И будто бы работа груба, но на самом деле сие лишь лаконичность резца, желающего не славы, а передать постигнутое.

Контур массивного загривка так совершенно вписан в случайный излом стены, что создается цепенящее впечатление: широколобый зверь замер, наклонив рогатую голову… вот в это самое мгновение выступив из этой скалы. Как будто он пронизал ее насквозь. Ведь камера не имеет входа.

На выпуклом пространстве между рогами – знаки, которых шесть. И складываются они во фразу: УТРОМ ЭТОГО ДНЯ ДАРУЮ ТЕБЕ СТРАНСТВИЕ.

Свечение, проницающее туман, становится, постепенно, ярче. Где-то далеко, где-то вне этой невообразимой толщи – восходит солнце.

Приходит из недр удар.

Неслышимый, и однако настолько сильный, что вздрагивает бугристый пол. И мальчик открывает глаза.

И взгляд, родившийся чуть, оказывается немедленно поглощен каменным, неотступным взглядом. Захвачен прицелом глаз – пустых, но как будто выталкиваемых яростью из орбит.

Из одного кошмара пробудиться во следующий!

А с глыбою, которой придана форма главы быка, начинает происходить странное. Она как будто бы нагибается, клонится… А ведь на самом деле это она опрокидывается, неудержимо падает!

И лишь в последнюю секунду лежащий успевает скинуть оцепененье и откатиться в сторону.

Рога ударяют в место, где за мгновение до этого были грудь и предплечье мальчика. Выщербленный пол вздрагивает. Огромная голова лежит, и выглядит она теперь отсеченной.

Над ней зияет отверстие.

Его закрывала собою глыба, пока не пала.

И это отверстие представляет собою правильной формы арку – вход в камеру. За ним неплотная тьма, и в ней угадывается уходящий вдаль прямой коридор; его неровные своды выхватывает, похоже, вздрагивающее вдали пламя.

Алые беспокойные блики все ярче на завитках каменного загривка…

Она казалась намертво врезанной в эту стену, рогатая голова! Она готовила мне погибель… она же – открыла потайной путь, какой невозможно было предположить из каменного мешка.

Обнажена поверхность огромного каменного шарнира, державшего изваяние, и она мерцает, отполированная до блеска. И узенькие ступени вырезаны по ней, симметричные, с двух сторон.

В проеме арки являются, по двое, закутанные в багряное – и расходятся, синхронно спускаясь в камеру по ступеням.

На лицах алые маски. Движения уверенны и точны, несмотря на то, что прорезей для глаз нет.

В безмолвии обтекают они поникшую рогатую голову. Потрескивают в руках факелы. Вот кто-то вздергивает мальчика на ноги, и его ведут, и понуждают его подняться по тем ступеням.

Его куда-то влекут, поддерживая слегка под руки… перед ним открывается нескончаемый коридор.

Тяжелая голова становится позади на место, почти бесшумно. И отсекает свет утра… туннель однообразен и прям. Танцует от многочисленных сквозняков огонь, который несут идущие. Плывет однообразно по сторонам камень шершавых стен.

Ось коридора пряма – и при этом его ширина проема меняется с каждым шагом, волнообразно и регулярно. И это создает впечатление, будто пространство вокруг пульсирует, будто бы стены туннеля – дышат.

И возникают по сторонам иногда тяжелые гнезда тьмы. И невозможно понять, что это: какой-то подземный ход или, хоть и глубокая, но все же слепая ниша.

Не ВЕЧЕН ли это путь? И не он ли, один лишь он был всегда, а прочее – сны в пути?

Но появляется вдали свет. Слабый, и однако он спокойный и белый. Наверное, это цель. Багряное мерцание растворяется и смолкает пред стрельчатым высоким проемом, перед сиянием утра.

Они проходят… подобного великолепия мальчик еще никогда не видел! Просторный солнечный зал, и его округлые стены облицованы мрамором и равномерно суживаются все кверху. Тем самым образуя пространство конуса, соразмерного и высокого. В огромном этом зале ни одного окна – и однако чистый, прохладный воздух. И яркий свет, и на полированные плиты лег всюду ровный, сияющий мягко отблеск.

Массивный, темного металла широкий диск виднеется посреди. Он словно бы парит в воздухе, средь матового сияния… и далеко не сразу глаза, осваиваясь с переменою освещения, замечают цепь, на которой подвешен диск. Ее крученые звенья уходят вверх, и они теряются в опрокинутой короне лучей на вершине конуса.

Сей диск имеет вогнутую поверхность, и она идеальным образом отшлифована.

Как будто бы огромная линза обращена к мальчику, которого ввели в зал.

Никто его не удерживает и однако – он замер. Он словно оцепенел и не в силах оторваться от неожиданно представшего ему зрелища: своего собственного отражения, слегка уменьшенного и перевернутого. Но неправдоподобно четкого, будто перед глазами у него круглое окно – и видит он за ним самого себя, подвешенного головой вниз.

Высокий и грозный, в белом, – вдруг появляется из-за диска.

Подходит и становится перед мальчиком. И серые внимательные глаза изучают, вдумчиво и неспешно, поднявшееся к ним бледное и осунувшееся лицо.

– Известно ли тебе, – говорит высокий, – что именно полагается осмелившемуся смотреть на Игру богов?

– Смерть, – отвечает мальчик.

И слово, произнесенное им, бесцветно. Так выговаривается непонятный звук чуждого языка. Или – что было сказано бессчетное число раз до этого ранее.

– Хватило ли тебе ночи, чтобы проститься с жизнью?

Ответа нет. Запавшие глаза, вроде бы, устремлены на высокого, но в них осталась лишь пустота. Они смотрят сквозь.

Спросивший отступает назад. И, оказавшись вплотную к диску, выпрастывает руку из-под просторного облачения. В ней толстый металлический стержень, длиною в локоть. Отблескивающий так же, как диск.

По-видимому, извлеченье жезла служит сигналом. Багровые плащи подхватывают мальчика крепко под руки с двух сторон и влекут вперед. Он даже не обращает лицо в сторону какого-либо из них, как будто и не почувствовав. Его подводят к самому диску. И собственные глаза мальчика, опрокинутые, оказываются перед его глазами.

Высокий медленно и почти торжественно взносит жезл… и ударяет в металл, в край диска.

От этого удара зеркало не смещается, хотя оно свободно подвешено на цепи. Оно как впаяно в воздух… Но перевернутое изображение окружающего вдруг исчезает в нем, пройдя рябью.

Зрачки глаз мальчика, ожидавшего пустоты, взрыва небытия – сужаются: синева неба, глубокая, исполненная непобедимого солнечного огня разверзлась вдруг перед ним… игривый утренний бриз гонит под ясной лазурью легкие, пенящиеся волны. Вздымая брызги, вал разбивается о скалу, подобную одинокой башне, вздыбленную отвесно вверх.

– Что это? Скала Казней? – шепчет невольно мальчик. Робкая краска жизни вновь проявляется на его лице, воскрешенная удивлением. – Как это можно видеть на расстоянии?

А диск показывает уже совсем близко красноватый неприступный утес, высящийся средь волн. И четверо в коротких синих плащах удерживают на небольшой площадке около вершины его связанного человека. Раскаты моря, бьющего в подножие скал, каким-то образом долетают сюда, ослабленные, под свод конического пространства.

Высокий вновь ударяет жезлом о диск.

И это такой же точно удар, как первый, если судить по взмаху. Однако звука, обычного при столкновении металлических предметов, на сей раз нет. Взамен рождается низкий гул, как будто бы под землею, воспринимающийся скорее костями тела, а не обыкновенным слухом. И гул переполняет пространство, и делается его могучей волне тесно в каменном колоколе… Синие фигуры на далекой скале – оглядываются.

В следующее же мгновение палачи берут связанного за голени и за плечи – и сбрасывают с площадки вниз.

Резкий предсмертный крик, несколько приглушенный, вспыхивает под сводом. Размытыми белесыми сполохами восходят в небеса чайки, вспугнутые со скал.

– Кто это?! Кто он… был? – невольно отступая от диска, спрашивает потрясенный мальчик.

И тогда страшный, что облачен в белое, остановив его блуждающие глаза непререкаемым стальным взглядом, произносит ему в ответ:

– Ты.

РОЖДЕНИЕ

Багряные перестают держать мальчика, они отступили к стенам.

– Вам нужно, чтобы боялись, – произносит он вдруг. – И чтобы ужас препятствовал даже и думать подсмотреть Игры.

– Нет, – отвечает ему высокий. – Нам нужно, чтобы боялись – и вопреки страху смерти все же приходили смотреть. Так мы распознаём своих.

И снова он поднимает жезл. Теперь его движение еще медленней. Перемещение жезла сопровождает какое-то потрескивание, и оно усиливается. И мальчик ощущает всей кожей как бы нарастающий колкий, стоячий ветер. И в этот миг его палий – мятый, неопределенного цвета – вдруг сам собою начинает шевелится на нем… топорщится вокруг тела странными складками… соскальзывает внезапно с плеч, распадаясь на лоскуты… и постепенно оседает весь у ног мальчика ворохом разваливающихся лохмотьев.

Клочки обугливаются и тлеют, охваченные незримым пламенем. И воздух дрожит над ними.

Лишившийся одежды отскакивает от этого невидимого костра, хотя не ощущает ни боль ожога, ни даже жара.

И медленно кивает высокий:

– Верно. Подальше от пожаров своего прошлого. Подальше от всего, что сгорает.

– Ты видишь, – повышает он голос, – вот, это выцветает любовь твоя! А это исчезают отец и мать… впрочем – а были ли они еще таковы тебе? Уходят ветхие небеса… и ветхие земли. И выкипает море. И погибают в очищающем жаре твои враги. А также и твои друзья, родичи… Но все они теряют немного, ты мне поверь. Ведь их – никогда и не было.

– Догорает, – безжалостный высокий наводит в упор жезл на мальчика, – и самое твое имя.

Смятение и отчаяние в глазах оставшегося нагим. А только что ведь он готов был принять, без трепета, смерть телесную!

Мольба или проклятье готовы уже сорваться с дрожащих уст.

Но облаченный в белое отошел, и отвернулся чуть в сторону, и даже не смотрит более.

А в следующее мгновение мальчик замечает, как суживаются, внезапно, зрачки высокого. Стремительно, как у зверя. И мальчик невольно прослеживает направление этого непререкаемого, словно меч, взгляда. И с удивлением обнаруживает, что высокий рассматривает… пустую стену.

Но мальчик замечает и то, что эта стена… меняется.

На полированном камне медленно проступают, рождаясь из ничего, сероватые тоненькие прожилки. Внедряются в толщу мрамора и растут, и они ветвятся… а камень обретает при этом, кажется, все большее разрежение. И новые излучины разделяют на мелкие дольки белую, теряющую матовый блеск поверхность.

Вот будто это уже и не камень вовсе, а это… переплетение виноградных лоз! Мозаика живых гроздьев, листьев… И белое постепенно уступает место зеленому… пронизанному солнечными лучами! И кое-где проступают, вздрагивающими соцветиями, тельца птиц, щебечущих меж ветвей!

Невероятное это преображение развертывается из точки, в которую устремлен взгляд высокого. Там ширится и растет, почти ослепляя глаз, пятно солнечное… Покачиваются веточки лоз, трепещущих на ветру – и яркая небесная синева врывается между ними!

И вот – зрелое золотое утро плещется в конический зал ароматом трав, мягким светом…

Преображение замирает.

Граница места, где совершилось чудо, выглядит словно арка.

И в следующее мгновение мальчик понимает: перед ним вход, отверстие, края которого покрыты тонкой резьбой, изображающей ветвящуюся лозу с гроздьями. А за проемом арки простирается дол, где властвует, сколько хватает глаз, настоящий, живой и светящийся пьяными соками виноград…

Исчезли следы отчаяния с лица мальчика. Теперь его глаза выражают лишь бескрайний восторг. И безотчетно срывается с губ его:

– Боги!… Что это?

– День твоего Рождения, – отвечает высокий. Эхо, громкое и спокойное, сопровождает его слова. – И на закате этого дня ты возьмешь, быть может, принадлежащее тебе здесь по праву. Конечно, если будешь способен… И утром следующего дня обретешь одежду, достойную того, какой будет новая твоя жизнь.

Легкий ветерок задувает в новорожденное отверстие в мраморной стене. Высокий держит в руках, как это лишь теперь замечает мальчик, резной ларец.

Откуда бы ему взяться? Он вынул его из воздуха?

Затейливая крышка откидывается.

Глазам является нечто наподобие белой слепой змеи, которая поднимается, медленно развертывая свои кольца. И это длинное тело, плавно изгибающееся в воздухе, покидает ларец… и оно плывет, безглазое и почти что плоское, подобно невесомому пуху.

Все ближе это странное существо к лицу мальчика.

И в медленном полете оно становится еще более широким и плоским, кружась лениво вокруг продольной своей оси. И мальчик лишь теперь понимает: это – кусок материи, развертывающийся сам собою, который был сложен в ленту. Внезапно белая ткань охватывает его лицо.

Ее касание нечувствительно… мальчик с удивлением обнаруживает: он видит сквозь эту ткань, хотя материя показалась ему непроницаемою для света, плотной. И более того – мальчик различает все окружающие предметы так, как если бы перед его глазами не было вообще никакой преграды. И даже острота его зрения, кажется, несколько увеличилась.

Ткань обтекает всю голову мальчика и ее концы смыкаются на затылке.

Чувство, будто бы они там… срастаются?

В этот миг – разламывается вдруг цепь, стыкованная немыми ночью на шее мальчика. Холодный и тяжелый знак смерти, звякнув, падает у его ног.

– Иди.

Какая-то затаенная теплота прорывается на мгновение в голосе отрешенного повелителя.

– И помни это всегда: Тессий – не простой смертный. Тессий – такой же бог, как и все, которым поклоняется ныне Благословенный род!

– Тессий… – в недоумении повторяет мальчик произнесенное дважды имя. – Кто он такой?

И тогда, вторично за истекающее теперь и неистощимое на чудеса утро, следует ему ответ:

– Ты.

ПРЕДСКАЗАНИЕ

Склонение солнца к западу незаметно, и тем не менее середина дня минула, как можно это видеть по тени, удлинившейся от закатных скал.

Их мощные гранитные гребни напоминают неприступные бастионы. И точно такие высятся на восходе, такие смотрят и на полночь. Каменное кольцо, словно крепость, воздвигнутая титаном, хранит потаенный дол Виноградных Лоз.

Естественная стена разомкнута лишь на юге, но эта расселина ведет в бездну. А там стоит неизменное облако водных брызг, мерцающее и радужное. То низвергается водопадом к морю река, питающая долину.

Она и начинается водопадом, сия река. Она стремится по кромке, на головокружительной высоте – пытаясь еще поначалу сопротивляться неминуемому падению. Ее изгиб глядит издали, как неподвижная и блистающая ломаная полоска. Напряженные струи мерцают, а иногда сверкнет, чуть выбившись скачком в сторону, шалая водяная прядь… Но нарастает уклон и река срывается. Она падает. И каменное твердое ложе, что подстилает богатый дол, образовало здесь чашу под непрестанным ее ударом.

Глубокое и ярко-синее озерцо. Такое у воды свойство: чем более глубина, тем совершеннее поверхность отражает цвет неба – конечно, если вода прозрачна. Широким и уже неспешным потоком покидает синее озерцо река. Привольно и прихотливо петляет она по сокровенной земле богов, искрящейся янтарными гроздьями. И постепенно так она достигает своего следующего, предельного водопада.

Речная гладь источает свежесть… Новорожденный бог, присев на прибрежный камень, рассеянно глядится в несовершенное и завораживающее живое зеркало.

Он видел бы улыбку сладкой истомы у себя на лице, когда б не белая маска.

Развесистый широкий венок, сплетенный из виноградных листьев, защищает голову Тессия от лучей солнца. Пред его глазами лишь белые облака, опрокинутые в поток, причудливые и медленные. Принадлежащие как будто иному миру. Такими делает их отраженье в зыбкой, вздрагивающей струе.

Вдруг резкая подвижная тень перечеркивает сиянье неба.

И рыбки, что стояли спокойно против течения, бросаются врассыпную. Когда б ни сполох их серебристых тел, Тессий, может быть, так и не заметил бы этой тени. Настолько он ушел в грезы.

Теперь он видит новое отражение.

Белый плащ… рывком воздетые руки… в них сжат клинок, нацеленный острием вниз!

И Тессий опрокидывается назад, пружиной распрямившись на камне, на котором сидел. И бьет его голова в живот собиравшемуся пронзить сердце Тессия ударом между лопаток.

Горе-убийца роняет взблескивающий кинжал. И, вскрикнув, падает сам, соскальзывая по плечу Тессия.

И сваливается в поток. Вскочивший на ноги мальчик стоит над ним и уже занесен у него в руках, для отмщенья, тяжелый камень.

Однако победитель медлит разбивать голову нападавшему, всматривается в его облик… Перед ним древний, седой старик. Поток пытается сорвать с него белый плащ. Такой до странности белый, что, кажется, даже речная влага не может обороть его неземную яркость. Худое высохшее тело не сделалось еще дряблым. Оно подобно красному дереву, выгоревшему на солнце. Печальные выцветшие глаза смотрят на готовую обрушиться глыбу – и страха никакого в них нет!

Медлительные пальцы под водой скребут гальку. И старец поднимается, наконец, с тихим стоном. Садится прямо в журчащей вокруг воде – и поворачивается спиною к Тессию, уронив голову.

И победитель вдруг чувствует, к своему удивлению: а ему печально, что скрылось от его взгляда это поразительное лицо!

– Кто ты?… Ты почему искал моей смерти?

– Сандрий, – звучит в ответ. – Еще меня называют боги Говорящий о будущем. Мое Искусство позволяет видеть вперед… И вот, что я увидал о тебе, новорожденный бог Тессий.

Он знает имя мое, которое не ношу и дня? Ему сказал тот, высокий, или же это правда, что он способен…

– Ты будущий убийца собственного отца. И ты – погубитель Острова… Нет горше предначертанного тебе! Я помню много печальных, которые не смогли овладеть Искусством. Я знал и овладевших слишком уж хорошо, уверовавших в себя сверх меры – и сгинувших в Лабиринте… Но эти беды просто ничто, бог Тессий, по сравнению с ожидающими тебя. Я сделал для тебя все, что мог: попытался тебя убить. Избавить от переживания такой жизни… и у меня ничего не вышло. И это тоже видел я наперед! Скажи мне, новорожденный… зачем родятся богами? Если и в этой жизни, как в прошлой, никто не властен избегнуть своей Судьбы.

Часть вторая

ВСТРЕЧА

Край солнца прикасается к океану. Их встречи не увидать из долины Лоз. Она погружена в тьму – виноградная чаша-раковина, сокровенная душа Острова. И выше мрака только зубцы окруживших ее непреступных скал. Они как будто парят, подсвеченные лучами прощающегося солнца.

Их очертанья колдовски соразмерны. Ветер их ваял или боги? Теперь – кто помнит? Венец неправильных пирамид врезается в глубину неба, восточного и уже темнеющего. Гранитные их тела – как языки космического огня, застывшие неподвижно.

И также недвижен Тессий. Он смотрит вдаль, и чудится новорожденному богу: от созерцания огневых фигур, стоящих над морем тьмы, – медленнее, тяжелей стучит сердце. А может, это он уже дремлет?

Нет. Это не впечатленье на грани бодрствования и сна! И это не удар крови. Это… какой-то повторяющийся ритмично гул исходит из-под земли. Но – ЧТО это?

А где-то на просторе во мгле долины рождается играющим огнем арка. Такое впечатление, что – над местом, откуда гул. И Тессий медленно поднимается, вглядываясь… и трогается вдруг в путь.

Идет на этот огонь. И у него нет ни малейшего представления о том, зачем ему это нужно.

Дорога Тессия пролегла сквозь трепетные, мелькающие плотными клочками тьмы листья. Сквозь маслянисто взблескивающие, полные затаенного вина гроздья… Такое повторится не раз потом в снах его. Ночной путь. И медленный тяжелый удар, легкий шаг… И отдаленный этот огонь, что зовет к себе, подмигивает издалека, как будто бы обещая что-то. Красивый древний огонь, живущий во глубине.

Покалывают ступни сокрытые во тьме травы. Порой тугие сплетшиеся лозы совсем преграждают путь, и их приходится раздвигать, с усилием, и тогда – по животу и груди, по бедрам перебегают влажные прохладные пальцы скользящих ягод…

Вдруг делается сильней путеводный свет. Как если бы подбросили щедро хворосту в горящий ровно костер. И Тессий – ступив и разведя в стороны очередные спутавшиеся лозы – замирает.

Вместо одной сияющей огнем арки перед ним теперь – шесть. И расположены они в два ряда. И полукружия нижних обращены вниз, и они трепещут, как лунная дорожка на поверхности мелких волн. И слышится журчанье потока.

Прохлада веет в лицо. И Тессий понимает, что это перед ним: три входа – три отражения.

В отверстия видна пустота пещеры, высеченной в скале. А между этой отвесной гранитной стеной и Тессием – стремительное темное зеркало.

Такого места я не видал здесь днем! Хотя побродил немало по берегам реки, по прихотливым изгибам ее в долине.

Необычаен и подступ к руслу. Резные плиты, подогнанные одна к другой, выстилают путь. И в эту ясную ночь их поверхность мягко отблескивает серебряным звездным светом.

И камень сохранил еще солнечное тепло – ощущает, ступая на него, Тессий. Искусная мостовая кладка уводит вниз. И кажется, что она продолжается и под воду.

На плитах выбиты руны. Их борозды глубоки, но они, тем не менее, полустерты. Как если бы уже многие прошли здесь. И можно разобрать лишь два знака. ПУТЬ и… ОСТАВИТЬ? Или – ОСТАВИВШЕГО?

Но – ЧТО?

Нога ступает в поток.

И Тессий невольно вздрагивает от ледяного его касания.

Но тело радо прохладе. Течение становится тем стремительнее, чем ближе середина потока. Но это не мешает продолжать путь: донные мостовые камни, все испещренные резной рунической вязью, надежную опору дают ступням.

Подводная тропа влечет под уклон, холодная и сильная струя чувствуется, уже, у горла. Со следующим шагом голова Тессия скрывается под водой. Дна нет! Сверкающий ледяной огонь схватывает, несет и крутит…

Но каменные плиты впереди ближе уже к поверхности. Вот ноги Тессия чувствуют, наконец, борозды резных знаков… Пошатываясь, бог выбирается на противоположный берег; сердце его заходится…

А эти три арки выше, нежели показались издали!

Ко входу поднимаются от воды широкие, выщербленные ступени. Подмигивает в округлых проемах свет. И обещает он Тессию тепло, желаемое так телом после ледяной ласки текущей с высот реки. Тессий входит.

Его глазам предстает пространство трудно определимой формы, просторное. В каверне гладкий полированный пол… и прямо из его середины бьет мощный огневой столп, яростно, неудержимо летящий вверх! Сияющая огневая колонна теряется в неизмеримой выси. Тут потолка не видать; ствол огневого дерева гудит и трепещет, и капителью этой колонны – облак раскаленного воздуха, вздрагивающий, и он скрывает в сиянии своем свод, и не позволяет видеть отверстия, в какое уходят жар.

Глубокая и темная борозда лежит вкруг огненного столпа. Она объемлет собой значительный весьма сектор зеркального пола каверны Пламени – около его пятой части.

И странная это борозда. Она представляет собою нечто совершенно невероятное: ее положение смещается, чуть-чуть, всякий раз, как вздрагивает огневой столп, посылая в стороны волну жара!

Но Тессий не замечает этого. Кожа бога, пошедшая мурашками после холодного купания, радостно принимает жар. И бессознательно Тессий подступает все ближе к его источнику. И медленно, отведя назад плечи, чуть запрокинув голову – переступает бог вздрагивающую черту.

В глазах у него темнеет.

На краткий миг он перестает чувствовать верх и низ. Опора под ногами исчезла… но в следующее мгновение ступни ощущают вновь твердый, надежный камень.

Но этот камень холодный.

И тело Тессия, объятое еще миг назад жаром огневого столпа, – пронизывает ласковый холодок ветра. Такой неослабевающий лет прохлады возможен только на воздухе – на пространстве, где вовсе никаких стен.

Фосфен огня маячит еще в глазах… но над головой Тессия – холодные далекие звезды, мерцающие из черной бездны. И краткие штришки метеоров. И – падает неподвижно в бездну, захватывающую дух, тончайшее нескончаемое и светящееся кружево…

О, боги! Да ведь это… АМФИТЕАТР!

Оглядываясь по сторонам, Тессий не в состоянии все еще до конца поверить, что произошло это чудо. Что непостижимая сила бросила его чрез расстояние во многие стадии, сквозь неприступные горы… Впрочем – он видел ведь уже так много чудес…

Так вот что это такое – родиться богом! Вчера (столетие ли назад?) подкрадывался, мечтая краешком глаза подсмотреть Игры. Хотя бы издали… А Сегодня – УЧАСТНИК их!

Они танцуют вокруг! И Тессий даже и не заметил, как принял ритм. И кружится вместе с вышними в их согласном, в их невозможном танце!

Вся музыка слышна осязанием. И она – упругий гибкий огонь, пьянящий и растворяющий, пульсирующий во тверди Круга.

Я слышал издали ритм ее… тот удар, что приходил как будто из-под земли. В долине он показался мне, по началу, биениями собственного моего сердца. Теперь же мне слышна и мелодия. И какое это… богатство! Какое это…

Она скрывается от сознания, внятная едва уху. Но тело пробирает все, полностью, как легкая огневая кровь!

Нагие, как и сам Тессий, женщины и мужчины, объятые огневым отсветом, стремительно летят в танце. Рисунок пляски ткут словно бы золотые спицы. Простой и ясный, однако не повторяется он и вовсе однообразно.

Танцующих иногда облекают какие-то как бы темные лоскуты. Рождающиеся из ниоткуда, соскальзывающие, спустя мгновение.

А ведь это… ТЕНИ! Другие боги входят сейчас, далеко отсюда, в каверну Пламени. И ослепительный столп отбрасывает сюда их тень, через многие стадии расстояния, как он отбрасывает свой свет. И тени дальних скользят по телам танцующих…

Его догадка верна, понимает бог. И то, о чем догадался он, едва ли представляется ему странным. Объятия этой музыки растворяют всё! Уже не существует, как будто, ни странного, ни обыденного. Нет близко и далеко. Существует лишь здесь… сейчас… этот Круг!

Под опрокинутой бездной неба.

Очерченный стеной мрака, за которой шепчутся травы…

Мерцающий сокрытым огнем. Пульсирующий под ногою как… сердце.

Единое на всех – сердце.

Все пляшущие подобны течению одного Огня.

Их лица скрывают маски, как и у Тессия. Мелькающие полоски белого кажутся огневыми клочьями в дивном свете. И – дикую, влекущую к себе силу согласованное движение придает телам! Они подобны тяжелым стеблям, колышущимся под ветром. Кружение обнаженных… единый танец, которого фигуры свершаются идеально слаженно вопреки погасившим лица слепым повязкам!

НЕ МОЖЕТ этого быть! Это – сон.

И тем не менее чувствование яви никогда не бывало еще столь остро! Происходящее совершенно невероятно, и однако всякое ощущение, из которого оно соткано – достовернее и сильней, и ярче, нежели когда-либо дарила еще действительность!

Пир длящегося СЕЙЧАС! Невозможная – родившаяся и все не гаснущая, НЕПРЕКРАЩАЮЩАЯСЯ МОЛНИЯ…

Блаженное и бездумное растворенье в несущем теперь потоке.

Захватывающая как бы извне и пьяная, деспотическая свобода!

Восстание души тела. Все чувства бодрствуют, восприятие текущего несказанно обострено, а душа – как будто бы на отлёте.

Или – словно б она едина, душа всех тел. Как будто ежемгновенно рождающихся и растворяющихся, летящих – без мысли, воспоминания, имени – в пульсирующей и огневой стихие…

Здесь нет границы, которая бы разделила внутреннее и внешнее, и потому невозможно судить о степени, в какой должно, а в какой не должно проявляться желаниям. И… некому рассудить! Потому что здесь лишь легкое летящее тело, радуемое теченьем танца! И будто сверхъестественно точно отображающее всякую излучинку пляски – новый завиток, дразнящий изгиб…

Мерцающее полотно движений ткется вокруг… Из него рождается, иногда, некий повторяющийся узор: стремительная гибкая фигура рельефных контуров, как вспыхивающая в развороте!

Все ближе!

Быстрая! Высокая! Сильная! Безудержно привлекательная…

Едва ли в эти мгновенья Тессий определит место, какое занимает это пылающее чудо на шкале статей, выстроенной мужчинами. Весь мир свернулся в клубок. Являемое принимается безусловно, как вырванное за предел мер, степеней и шкал.

Парящие руки Тессия – сами, словно они какие-то отдельные существа – протягиваются и обнимают женщину. И пальцы перетекают рельефом подвижной плоти. Подобно крабу, спускающемуся с камня. И краб находит пристанище…

Танец длится. Прижавшаяся вплотную к Тессию угадывают любое его желание, предвосхищает его движения… Нет, даже и не угадывает! Она – это уже он. Он – это теперь она… так может быть лишь во сне!

И вот уже двоих нет. Оба поглощены единым, властвующим безмерно. Они пропали – слились в нововозникшее нечто, выпав из летящего вокруг танца… остановились: движения их единства более не укладываются в ритм.

Тессий и его женщина… женщина и ее Тессий – они соскальзывают, замедленно, друг по другу. И вот уже принимает их, как мягкая податливая перина, каменная плита, которая вся, насквозь – пульсирующий ритмично гул… Так, лежа – полнота обладания позволяет им снова влиться в единый ритм с окружающим.

Как будто все вокруг и внутри пронизал жидкий огонь! Растущее наслажденье воспринимается как лучи тяжелого, плавящегося шара. И притяженье этой планеты неистово, и она стремительно, неудержимо всходит над бесконечным, бурным – но неправдоподобно замершим океаном.

И океан знает: когда сияние знойного светила займет все небо… все это пространство над – придет смерть. И океан торопит ее. Он хочет… чтобы она скорее… пришла к нему… эта смерть.

ШАГ

Солнечный луч то бел, то словно бы пропущен сквозь изумруд. И тает сновидение Тессия под переменчивым этим светом.

И вот он открывает глаза. И перед ними оказывается полог из живых листьев, которые колышет утренний ветер. И водят хоровод пятна солнца и пятна тени по своду над головой Тессия.

Молодой бог оглядывается, улыбаясь бездумно.

Неровная каменная стена… тесный грот. Две полукруглые арки располагаются под углом, и за одной из них свет, листья и ветерок, а за другою сумрак и вниз куда-то уходят крутые выщербленные ступени.

Пещерка дышит покоем и чистотой. И даже как-то… уютом – несмотря на то, что никакой и обстановки нет. За исключением ложа, на котором бог провел ночь. Точнее, оставшуюся малую часть упоительной этой невероятной ночи… Около ложа белое полотно, валяющееся небрежно, как оброненный плащ.

Как это я оказался… здесь? ГДЕ я?

Усиливается утренний бриз и перебирает ветви за аркой. И яркий луч бьет в глаза – и почему-то это вызывает смех Тессия! Он вскакивает с ложа и распрямляется, хрустко прогибаясь в спине. И пальцы взброшенных рук дотрагиваются до неровностей свода.

И Тессий замечает теченье чего-то белого краем глаза. Это по его ложу скользит, сам собою, плащ. Перемещение лоскута материи не такое, как если б его нес ветер. Тессий с удивлением замечает: плащ движется, как… живой. Все это белое полотно струится, целенаправленно вполне, к Тессию.

Материя обвивается около его ног. Взбирается по ним выше, захлестывает колени, бедра… Скольжение по спине… неслышный мягкий поток перекатывается через плечи, ниспадает на грудь. Защелкивается фибула, все так же сама собою, сверкнув пред глазами Тессия золотым блеском. И одеяние замирает – белое, невесомое. Нисколько не стесняющее движений. Почти что неощущаемое.

«И утром следующего дня обретешь одежду…»

Тессий меняет позу и золотая застежка, имеющая вид головы быка, снова взблескивает. Он раздвигает руками живую занавесь – а это ветви лозы – и взору его является… только небо.

Да где же это я все-таки? Что за место?

Он осторожно переступает порог ночного пристанища. Пред его глазами каменная площадка – уступ скалы, широкий, выступающий далеко в море.

Слепящая поверхность воды внизу искрится и перемигивается на солнце. Медленные крупные чайки кружатся в воздухе.

Я слышал эти крики сквозь сон.

Некоторые птицы пикируют к отдаленной кромке. И замирают, как остановленные на высоте половины тельца от поверхности камня. На самом деле это просто не видать издали тонких лапок. Через какое-то время чайкам надоедает оставаться недвижными и они бегут – а словно плывут над кромкой – и снова взмывают в небо.

Вдруг белая пелена застит все. Небо, и яркое далекое море, и кружащих над ним чаек… Через мгновение же утренняя даль видна вновь. То разомкнулась на затылке у Тессия и отстранилась от лица маска, о которой успел он уже забыть. Лоскут ее скрывал его черты все то время, какое бог был нагим. Теперь материя удаляется от его глаз… проделывает петлю в воздухе, сверкнув белоснежным росчерком… и возвращается, и успокаивается на плече Тессия.

И делается маска почти незаметною посреди складок материи плаща, потому что она такого же точно цвета.

А в следующее мгновенье нет «почти»! Лоскут вот только что был и внезапно он… растворился!

И бог не верит глазам. И ведет рукой… Но и его осязание свидетельствует о том же: маска исчезла.

Ее впитала эта материя, на ощупь обыкновенная, плотная, свободной складкою ниспадающая с плеча. Ткань маски перестала существовать как нечто отдельное. Подобно чаше воды, что вылита была в озеро.

Правда ль, что я проснулся? Наверное, я все-таки еще продолжаю спать, это – сон.

Из оцепенения Тессия выводит звук, раздавшийся сзади справа. Ударились и хрустнули камешки – как если бы под ногой. И в памяти немедленно вспыхивает событие вчерашнего дня: острие, взнесенное над головой Тессия – и отразившееся в потоке.

И, вздрогнув, бог оборачивается.

По направлению к Тессию идет, медленно, некто в белом. В таком же в точности, как у Тессия, развевающемся плаще. И вот он приближается на расстояние вытянутой руки, и Тессий видит его лицо и его глаза очень близко. Зрачки у незнакомца слегка расширены и они совсем неподвижны. И странный этот неуловимый взгляд устремлен, кажется, куда-то за горизонт.

Размеренным и скользящим шагом, едва заметно ускоривающимся, неизвестный проходит мимо. Не оборачиваясь. И вряд ли вообще заметил он Тессия, с которым чуть не столкнулся!

И запоздало проскальзывает по невольно вытянутой руке взвившийся белый край.

Идущий виден теперь Тессию со спины, удаляющийся, и кажется он язычком белесого пламени, постепенно гаснущего. И вот он приближается уже к чайкам, замершим на уступе. И эти птицы, подобные цветам хлопка, выросшим вдруг над бездной, не проявляют признаков беспокойства. Не закричали и не взмывает ни одна из них в воздух. Белые скользящие пятнышки их телец отплывают лишь, раздвинувшись чуть-чуть в стороны.

Вдруг что-то обрывается в груди Тессия. Он вдруг осознает: яркий плащ – давно уже как удаляется от него по воздуху, выше кромки!

И в следующее мгновение белая фигура, вычерчивая стремительную восходящую линию – свечой возносится в небо!

И вот уже это пятнышко, отличаемое едва размерами, что скрадываются расстоянием, описывает в голубой бездне медленные круги, как чайки.

Тессий не в состоянии отвести взгляд. И голова его запрокинута. Его сердце – как будто он в ночном и пылающем танце Круга!

Все тело Тессия обретает, кажется, необыкновенную легкость. И память проявляет вдруг переданное вместе с именем: «Тессий – не простой смертный. Тессий – один из вышних, богов, которым поклоняется Благословенный род!»

И губы одного из приоткрываются в торжествующей, дерзкой улыбке воли!

Он мчится вперед к обрыву, забыв сомнения. И вспугнутые его стремительным бегом чайки вспархивают и разлетаются, как белоснежные брызги. И стены прибрежных скал отражают их резкий крик.

Вот ноги оттолкнули камень обрыва… и Тессий падает. Он растворяется в безопорной бездне, раскинув руки… Вдруг острая ледяная игла пронизывает его сердце – той легкости, которая мерещилась ему, пока он бежал, больше нет!

Он падает, беспомощно перекувырнувшись в воздухе, головою вниз. Он чувствует нарастающее сопротивленье ветра.

Внизу волна обнажает каменные клыки отмели… бог слышит звенящий крик – собственный, отброшенный назад скалами. И вторят ему испуганные и мечущиеся стенанья чаек.

Тараны тверди, растущие и влажно отблескивающие, стремительно несутся навстречу. Они нацеливаются в его лицо и грудь, и -

Вдруг на груди у Тессия смыкаются руки, крепкие и надежные, охватив подмышки.

Спасен?…

И его сознание, успевшее стать как плоским в предельный миг, и сжавшееся до размера кулака камня, готового разметать ребра – перенапряженное сознание оставляет бога совсем.

…Огненные круги убегают по бесконечному коридору, темно-багровому. Вверх, постоянно вверх…

Весь мир состоит из неба; все небо состоит из некоего как бы текучего и ленивого, неяркого сияния, пламени. Сначала этот мир не имеет и горизонта, но вот – из ничего появляется слепящая полоса и медленно, неудержимо раскалывает пополам весь этот однообразный пурпурный мир. Сияющий разлом ширится – и заполняет собою все, вытесняя небо, и плавящиеся в нем кольца, мерно бегущие…

И Тессий осознает: это поднялись его веки, как будто разрешаясь оков. Он словно возвращается издали… он обнаруживает свое тело покоящимся на мелкой прибрежной гальке.

Он чувствует: играющая прохлада, время от времени, охватывает его ступни. Это, понимает очнувшийся, накатывает прибрежная утренняя волна… Как высоко вздымается каменный утес… и где же на нем то место, откуда он сделал шаг?

И к Тессию наклоняется улыбающееся лицо. Медленно, словно облако. И Тессий понимает не сразу смысл одного единственного сказанного ему слова.

– Жив.

Он узнает незнакомца, который не заметил его, пройдя на расстоянии вытянутой руки.

– Зачем ты был настолько неосторожен? Тебе немыслимо повезло, что я оказался рядом. Я подхватил тебя за мгновение до твоей смерти!

– Я думал, боги бессмертны.

– Бессмертны лишь те из нас, кто избирает это своим Искусством. Таких не так уж и много. Я, Селий, предпочитаю Искусство подражать ветру. Таков мой окончательный выбор, думаю. Мне ведь уже три года – я зрелый бог.

Селий не говорит более ничего, однако его глаза и улыбка призывают ответить на невысказанный вопрос.

– А я родился вчера. Мое имя – Тессий.

– Я догадался, что ты – рожденный совсем недавно, – улыбка собеседника делается еще шире. – Немало младенцев гибнет, не успевая даже и осознать, что, собственно, изменилось в них… Сегодня замечательный день: у меня получилось помешать богу не состояться! Уже и ради одного этого стоит практиковать Искусство… Солнце высоко! Отправимся ко мне, Тессий. Пора тебе впервые попробовать наши вино и хлеб.

СИЛА

На каменные ступени, которые ведут в покой Селия, набегают волны. Боги расположились на мраморной скамье перед входом. Чаши, наполненные вином, в их руках. И плещущийся прибой вплетает неслышные голоса в их беседу.

– Ты упомянул выбор, Селий…

– Выбор состоит в том, что всякий, рожденный богом, однажды должен решить, на что же будет в основном употреблена Сила, которую ему дают ночи Круга.

– А что ты разумеешь под словом «Сила»?

Тессий следит, как маленький, наполовину прозрачный краб выбирается на ступень. Пытается зацепиться лапами, и однако поток отступающей воды опрокидывает его и уносит. Краб, впрочем, не особенно и сопротивляется.

– Этого не пояснить в двух словах. Необходимо пониманье ряда вещей, что превышают разумение человеческое, то есть установления твоей прошлой жизни. Быть может, лучше бы мне было сказать: чувствование таких вещей.

– Что ты имеешь в виду?

– Начну с главного. Краеугольный камень всего божественного достоинства составляет один закон. Его название может показаться для тебя странным. Это – НЕСОПРИКОСНОВЕННОСТЬ ПЛАЩЕЙ И МАСОК.

Невольно Тессий подается чуть ближе к новому другу.

– Селий! Моя летучая маска впиталась в ткань моего плаща! Это произошло перед тем, как раз, как я сделал шаг, который, если б не ты, оказался бы в жизни моей последним. Большой и плотный лоскут растворился в складках, как будто это роса! Случилось это сразу же вслед за тем, как на плаще этом сама собой защелкнулась фибула.

– О том я и говорю. Ты увидал чудесное свойство нашего одеяния. Оно-то и стоит на страже закона, который только что я назвал. Развернутая формулировка такова: ЛИЦО ДА ПРЕБЫВАЕТ СОКРЫТЫМ, КОГДА ОБНАЖЕНО ТЕЛО.

И Селий продолжает, переходя почти на торжественный речитатив, хотя и с некоторой наигранною ленцой-отстраненностью.

– Во исполнение сего, Тессий, одновременно с именем новорожденный бог получает маску. Лоскут особой материи – летучей и почти что живой. Божественная маска умеет самосмыкаться и она прячется, когда нужно. Поэтому она не обременительна. Маска бога, – и Селий поднимает вверх палец, – принадлежит ему и только ему. И в этом смысле маска – как имя. Она прозрачна для глаз только того бога, которому она была дана вместе с именем. Сейчас она отдыхает, маска, сорастворенная материей твоего плаща. Плащ – это маска тела. Но стоит лишь его сбросить – и лицевая маска отделится от складок плаща, как туман от волн. Ее колдовская материя сгустится и достигает по воздуху твоего лица (и только в эти мгновения ты можешь видеть ее) и скроет его черты.

– Вот так и совершается заповедь, – заключает Селий, – лицо да пребывает сокрытым, когда обнажено тело. Как видишь – все исполняется даже не отвлекая вниманья бога. Как если б это был природный процесс, естественное явление.

– Когда же бог пожелает снова облечься в плащ, – уточняет, желая проверить, правильно ли все понял, Тессий, – маска спадет с лица и опять растворится в складках?

– Вот именно. Ты понял свойство белых одежд. Как правило, именно это и происходит каждое утро. Лицо и тело, они… это, можно сказать, дневное и ночное светила на небесах нашего бытия. Лицо – подобие солнца. А тело – это светило ночи. Мы испиваем чашу Круга до дна, и приходит сон. И точно так же естественно, как наступает сон, Тессий, Сила переносит нас, опочивших, из амфитеатра в наши обители… И так они сменяют одно другое: время плащей – время масок. Не может быть, чтобы одновременно были одеты белые плащ и маска. Как и не может быть, чтобы одновременно они отсутствовали. Благодаря-то этому торжествует Несоприкосновенность. Мы знаем души друг друга (по крайней мере, поскольку лицо и взгляд представляют окно души). Мы знаем тела друг друга… НО МЫ НЕ ЗНАЕМ, КАКОЕ ИЗ ЭТИХ ТЕЛ ОДУШЕВЛЕНО ЛИЧНОСТЬЮ КАКОГО ИЗ НАС. Поэтому, когда рождается новый бог, мы, знакомясь, как бы узнаем лишь имя его лица. Но остается ненарушимо девственным и свободным – то есть избавленным от именования – его тело.

– Но для чего нам все это нужно?

– А так мы получаем энергию для чудес. Благодаря Несоприкосновенности тонкое становится отделено от плотного. И вырабатывается нектар бессмертных. Так иногда мы именуем нашу Энергию, потому что благодаря ей ведь можно сделаться и бессмертным (если изберешь себе такое Искусство). Заметь: два вида соприкосновений рождают Силу. Соприкосновение душ, которые получили имя. А также – соприкосновение безымянных тел. Последним обладают все звери. И велика, Тессий, магия бессловесных тварей, хотя о том не ведомо человеку. Ведь люди и не подозревает, что, например, звери передают мысли (точнее – чувства) друг другу на расстоянии. А иногда читают и сердечный всплеск человеческий. Еще они залечивают у себя раны, какие почитаются среди людей безнадежными. А также наши братья меньшие могут предчувствовать роковые события. И определяют верное направление пути без каких-либо ориентиров. И многое еще, друг, что для человека немыслимо, легко и просто доступно им.

– Что же, все это благодаря соприкосновению безымянных тел?

– Именно. Благодаря Силе, рождающейся от соприкосновения безымянных тел. Такою магией от начала стоит и движется мир животный. Однако и у человека есть, чем похвастаться. Все умные достижения людей рождает не что иное, как соприкосновение имеющих имя душ. Звери не постигают ни языка словесного, ни искусств, ни ремесел. Они вообще не знают; их удел – лишь умение. А много ли возможно от умения радости для души, когда и оно само-то толком не сознается? Итак, вот перед нами две неполноты, Тессий: и человек лишен Силы зверя, и обделен зверь Могуществом человека. Теперь ты угадаешь легко, благодаря чему боги превзошли и звериный, и человечий род…Итак?

– Я попробую… Наверное, бог есть тот, кто совмещает оба Могущества, сделав законом жизни, как ты сказал, несоприкосновенность одежд и масок? Помноженные одна на другую, две основные Силы, которыми стоит сущее, рождают необыкновенные чудеса, прославившие богов?

– Совершенно верно! Притом какая отточенность формулировок, мой друг! Не так уж плохо для недавнего человека. Впрочем, я думаю – это кровь. Любимая поговорка Таурия, ты знаешь, «кровь всегда сказывается!»

Тессию непонятно, конечно, при чем тут кровь. И кто такой этот Таурий, упомянутый собеседником его вскользь, как некто, само собою богам известный. Но Тессия занимают вопросы иного рода.

– Я только не понимаю, Селий, какое уж такое особенное Могущество создается союзом тел, пусть даже и безымянных? Откуда бы ему взяться?

– А ты припомни. Хоть что-нибудь об этих самых союзах. О тех, которые ты знал в прошлой жизни, то есть – будучи еще человеком.

– Там… раньше… не так уж много было запоминающегося. Впрочем… Кузнец из нашего полиса повстречал однажды на пустынном берегу мою мать. Она выходила тогда из моря после купания… Я не думаю, чтобы она или он были как-то уж особенно виноваты в том, что дальше произошло. Кровь у Благословенного рода горячая, как известно… Отец мой, декан селения, довольно жестоко избил потом этого кузнеца. В те годы отец был еще не старым и очень сильным. Едва ли он от гнева впал в исступление и страстно захотел мстить. По нраву он рассудительный и спокойный. Но мести от него ждали. Таков обычай людей. И вот… иначе бы он не был деканом! Со временем кузнец оправился от побоев. Но почему-то совершенно забросил, вдруг, свое ремесло. И сделался почти нищим. Единственная у него была радость: хотя бы иногда издали слышать голос, видеть хоть одно движение моей матери… Однажды ночью он попытался бесчестно убить моего отца. Брат выбил у него нож и собирался уже прирезать мерзавца тут же на месте. Но кузнец оказался проворнее… сам бросился на нож брата!

Пузырящаяся пена скользит по ступеням лестницы, отступая… и вновь нахлестывает волна.

Примолкшие, боги наблюдают, рассеянно, за самой древней в этом мире игрою: воды и камня. И светится вино в чаше Тессия.

– Я вспомнил эту историю, Селий, – говорит он, – и… знаешь, пока рассказывал я ее тебе… понял, кажется, какая тут возникает Сила. Да и на что она у людей растрачивается!

Особенно большая волна разбивается в этот миг о ступени.

– Понял, – соглашается Селий.

– И ты созрел для следующего шага, – продолжает летучий бог, выдержав подобающее молчание. – И быстро же научаешься ты ходить, младенец! Когда осознаётся тщета блуждания в лабиринте страстей – ненависти, ревности, зависти… – это значит: приходит время услышать песню о более достойном приложении Силы. Песню о Лабиринте.

ПЕСНЯ

И Селий поднимается со скамьи. Он делает рукою знак «жди», после чего скрывается в отверстии грота и вскоре появляется вновь, но уже с кифарой. Становится на ступенях…

Тессию кажется, что перед ним иной бог, как будто и не знакомый – настолько преображено лицо Селия. Но это не огонь вдохновения. А это нечто иное: это – какой-то особенный внутренний тихий свет.

Летучий смотрит за горизонт, за линию, где соприкоснулись пространства неба и моря. И словно б непроизвольно, словно бы пребывая в рассеянности – перебирает струны…

Сначала он при этом не произносит ни единого слова. И лишь через какое-то время – тихо, ни сколько не интонируя, но как-то неправдоподобно отчетливо – напевает…

И Тессий не один раз потом будет пытаться вспомнить эту песню о Лабиринте. И постоянно какая-то часть ее будет вспоминаться ему, а какая-то – нет.

Возможно, это потому что он скорее видел тогда, чем слышал, о чем ему и морю пел Селий. А с виденным оно так: попробуй помнить во всех деталях и что-нибудь обязательно ускользает. Но впечатление от увиденного сильное, нежели от услышанного. И много более цельное…

Песня о Лабиринте – неповторима. Ни в точности, то есть так, чтобы сохранялись рифма ее и ритм; ни даже и приблизительно, чтобы удерживалась хотя бы полнота ее философского содержания… Сам Селий не сумел бы, наверное, воспроизвести эту песню свою еще один раз. Едва ли осенит на земле и вновь это вдохновенье высот, которых причащается бог лишь в небе!

Воспоминание же Тессия о сей песне, хотя бы более-менее удовлетворяющее его, останется, насколько ему возможно быть выраженным словами, следующее.

Слово рождает смысл.

И отражается в слове смысл, и множатся отражения.

Они лучатся наподобие света и они текут, как река.

И сталкиваются течения.

И образуются стоячие волны,

И завихрения, и согласованные потоки.

Рождается Лабиринт.

И отражается в самое себя.

И начинается так ТЕЧЕНИЕ Лабиринта.

Как целостное стремление, которое не зависит, уже,

От складывающих его потоков.

И так родится Пространство.

Но и оно отражается в самое себя – и родится Время.

А Время собирается в звезды.

И нескончаемо, тихо и равномерно

Точится из горящих бездн.

Так Лабиринт становится основанием Бездны –

Алмаза более твердого, нежели сама твердь.

И отражается Лабиринт – Бездна –

Во всех потоках, селящихся на тверди.

Поэтому глубок язык моря.

И ветер не забыл песню Первых –

И кланяются ветви деревьев,

Трепещут одеяния и струятся волосы,

И делаются бездонными небеса,

И рвется горизонт, как струна, когда поет ветер.

Но скаредна душа тверди.

Она не допускает в себя играющий Лабиринт.

И воинствует она, как завистница, против Бездны.

И всякая дорога земли – тщета.

И однако… посреди земли – море, посреди моря – остров.

И вот, лишь посреди острова уступает Бездне земная твердь.

Двенадцать отверстий-врат посреди него.

И они же – двенадцать отверстий-стражей.

И разветвляются, словно корни, пути от этих отверстий.

И образуют пересечения.

И ведут глубже, чем корни самого острова.

Те каменные коридоры-пути текут:

Ведь и они есть отражение Лабиринта – Бездны.

И медленное это теченье камня родит огонь.

И движутся во глубине огненные потоки.

И тесно им в тверди камня.

Ведь каждый бы из них мог лететь, словно луч.

И сталкиваются огневые реки, воюя.

И возникают яростные смешения,

И напряженные стоячие волны,

И редки согласованные потоки…

Родится новый – безумствующий и опрокинутый – лабиринт.

Во глубине же глубин самое себя выжигает ярость –

Столь велика она.

Так обнаруживается тщета ярости.

И тесное отступает.

И воскресает, во всей свободе своей, Пространство.

И так она засыпает во глубине,

Глубиною уравновешенная, земная твердь.

Там делается острие иглы тем же самым, что и все небо.

И вечный Лабиринт проступает в новорожденной Бездне.

Вновь отражая собственные пути.

И просыпается Время.

И собирается оно в звезды.

И складываются светила в рисунки смыслов,

Разбросанные по пустоте.

И смыслы возвращаются к Слову.

Аккорд рассеивается… Селий оставляет кифару и, не оглядываясь, идет по ступеням к морю. И белое одеяние покидает его само, как сброшенное на руки ветру, когда проходит он играющую полоску пены.

И Тессий устремляется вслед. А для него все продолжают звучать, пронзая бесконечную даль, струны отрешенной кифары.

Часть третья

ВЫБОР

Солнце свершило треть нисходящего своего пути; купание возбудило голод и он был утолен устрицами, и вот – друзья неподвижно раскинулись на мелкой и разогретой солнцем прибрежной гальке. Взгляд Селия убегает в небо, доступное только ему и птицам.

– Она подобна расплавленному металлу, – медленно произносит летучий бог, – Сила, ибо она способна быть отлита в бессчетное число форм…

И умолкает. И будто бы хотел он прибавить и еще что-то, но вдруг раздумал произносить вообще какие-либо слова.

– Ты пел чудесную песню, – склоняется к нему Тессий, наскучив ждать продолжения оброненной фразы. – И вот я вспомнил: путь из моей прошлой жизни в теперешнюю лежал по долгому коридору. Прямому, словно струна. И отходили от него в стороны какие-то еще ходы, подобно ветвям от ствола дерева. Свет факелов не разогнал тьмы, что стояла в них, как вода в колодце… Скажи мне, Селий… так это вот он и был, воспетый тобою с такой захватывающей силой… ведь это он и был – Лабиринт?

– Ничтожная его часть, – отвечает летучий бог. – Ты видел камень земной коры, проникнутый сетью сопрягающихся пустот на неимоверные расстояния. Так это лишь один из уровней Лабиринта, Тессий. Но даже он простирается много далее границ Острова. Намного за пределы подводного хребта, центральную из вершин которого представляет Остров… А самые отдаленные ответвления Лабиринта, друг мой, не ведомы никаким богам!

– И также не известен верхний предел его, – продолжает, немного помолчав, Селий. – Некоторые думают, что будто бы Лабиринт ограничен со стороны воздуха двенадцатью в него Основными входами. Заблуждение! Могу тебе засвидетельствовать: во всякий день, когда хватает Силы парить высоко над Островом – пересекаю одни и те же невидимые потоки! Да, небеса имеют свои течения, как и море. И в некоторых воздух восходит, в других нисходит. Я мог бы начертить объемную карту, повествующую о том, как именно располагаются над Островом незримые эти русла. Одни течения теплые, а иные несут прохладу. И всякая такая река имеет свою особенную пульсацию, и еще – когда пересекаю я восходящие, то чувствуется отчетливо запах камня. Неповторимый – я в этом готов поклясться – в каждом отдельном случае.

– Вероятно, – помедлив, добавляет Летучий, – имеется какая-то связь между небесными токами и низлежащими коридорами в толще тверди. Весь воздух не однороден. Там, – его изящный палец поднимается вверх, – ритмически чередуются области сгущений и области разрежений. Как будто выстроены тайные бастионы из камней-призраков. И очертания их, ты знаешь, не изменяются от случайного ветра. Он может лишь иногда приглушить картину. А иногда, напротив, – выявить ее четче. То есть… подземный уровень Лабиринта, мне кажется, опрокинут вверх. Пусто ты подземелий каким-то образом соразмерно отражены в воздухе. Вот наподобие как отражаются в зеркальной глубине озера пики гор…

И Селий умолкает. Его лицо принимает отрешенное выражение, как если бы ему в голову пришли еще мысли, вызванные вот этой, высказанной только что вслух, внезапно, под впечатленьем наития. И ум его отдался их току…

И Тессий не спешит со следующим вопросом. Он понимает состояние друга и не желает нарушить его мимолетного внутреннего уединения… Парят чайки, описывая в небе широкие медленные круги, раскинутыми крыльями опираясь на восходящие токи теплого воздуха.

– Воистину ты рождаешься, – говорит вдруг Селий, – как только осознаёшь, что тебе на Блаженном Острове не нужно ничего добиваться. Источник Силы постоянно доступен – и она не растрачивается. Ведь боги просто берут. Это человеку необходимо завоевывать или же покупать, независимо от его пола. Да… Лабиринт… Со-отражение бездн… Рождаются иногда, увы, боги, которые не могут оставить человеческую привычку ломиться в открытую дверь: брать что-либо не иначе, как только с бою. Такому без борьбы за воздух не мила жизнь! И такой способен… да, он способен даже и убивать богов. А то так и что похуже: сбежать назад к человеку – и низвести до его понимания наши истины, жестоко их искалечив. Это – мертворожденный бог. Подобного приходится приносить в жертву Душе Великого Лабиринта.

– Такое приношение было сделано, и чтобы я смог родиться? – спрашивает, мрачнея, Тессий.

– Да, кажется… – Летучий вдруг утрачивает интерес к теме, хотя он только что говорил с воодушевлением. – Однако точно этого я не знаю. Подобными делами распоряжается Таурий, царь богов. А я… – Селий указывает глазами вверх, улыбаясь, – я выше этого!

И снова долгое время слышен только плеск волн. Да приглушенно постукивают камешки в руке Тессия. Едва ли он замечает, что подобрал их и пересыпает из ладони в ладонь.

– Чего же ожидают от меня здесь? – произносит, наконец, Тессий.

– А ничего. Живи, привыкая постепенно к покою, к Силе… к отсутствию всяких глупостей.

– А потом?

– Потом в твоей душе произойдет Выбор. Ты ощутишь ясно, каким же из Искусств, именно, желал бы ты обладать. Тогда… тогда тебя позовет к себе Лабиринт. Начнется странствие твое во глубины… путешествие за Искусством.

– А если я не пойду?

– Не сможешь. Ведь это будет зов изнутри самого тебя. И я скажу тебе, что именно это будет. Сила, когда уже не растрачивается более, необоримо и мощно устремляется к своему: она желает обрести форму.

– Что же… Через какой-то из двенадцати Основных входов – или как-то иначе – я проникаю в бесконечные коридоры, и -?

– А уж вот это никому не известно, Тессий. Что произойдет с тобой дальше? Где ты окажешься?… Да и едва ли об этом стоит гадать сейчас. Ведь даже и о собственных приключениях в Лабиринте боги предпочитают обыкновенно не рассуждать вслух.

– Почему же?

– Узнаешь, как переживешь свои приключения. Если переживешь. Ты можешь запросто и сложить голову во глубинах… в таких, по сравнению с которыми ничтожна что бездна моря, что бездна земного неба! Но если все-таки тебе повезет, бог Тессий, удача не изменит и ты появишься вновь на поверхности Блаженного Острова… ты обязательно будешь уже обладать Искусством.

КОЛЬЦО

Ясное небо ночи. Жемчуга звезд… И шепчутся в темноте, обступившей Круг, высокие травы. Незримый пожар подсвечивает ритмическое движение обнаженных тел. И будто б это биение многочисленных языков огня, выхлестывающего сквозь щели в камне!

Бушует музыка, распространяющаяся более через твердь, нежели через воздух. И постепенно музыка эта меняет ритм. Возносится и ниспадает волной – и незаметно ее приливы делаются все реже, глуше… И музыка напоминает прибой – стихающий, отступающий…

Охваченного истомой Тессия приняла выемка в камне Круга, изображающая собой руну ветра – огромную, глубоко вырезанную.

Дыханье молодого бога чуть сбито. Прохладная гранитная впадина облекла изгиб разгоряченного тела плотно, почти как раковина. А камень весь пронизан колдовской музыкой! И вот уже в членах Тессия – мерная, пробирающая нежно и глубоко дрожь. И власть этой симфонии осязания много больше, нежели когда передавалась только через ступни!

И Тессий неподвижен, расслаблен… и Веки у него сомкнуты. Но безошибочно ощущает он около себя присутствие женской силы, ее особенное дыхание – нежное и дразнящее. Так ласковое тепло костра чувствуется сквозь сон.

И вот – нежные невесомые пальцы касаются тела Тессия. И даже не сразу бог осознает это: столь точно совпадают уверенные прикосновенья с наплывами музыкальных волн.

И эти пальцы искусницы, привлеченной красотой Тессия, ткут блаженство! И внутренний огонь бога ярче, все ярче… и вот уже – он подобрался к заветной грани. К той самой, за которой следует вспышка.

Но что-то развлекает бога, удерживает. И Тессий осознает: есть нечто необычайное в этой тонко сплетенной ласке – умелой, неторопливой… Непрошеная загадка дразнит, мешая отдаться наслаждению полностью. Ведь пальчики касаются его тела так, что Тессий не в состоянии совершенно себе представить, как именно расположилась около него богиня!

Он открывает глаза – и недоуменье его рассеивается.

Около него две богини.

Их ладные миниатюрные тела сложены сходным образом. И сходство еще разительней оттого, что белые лоскуты масок скрывают лица.

Две женщины воспринимаются как единое существо. Тем более, что, даря ласки Тессию, одновременно с этим ласкают они друг друга… разлившийся по плоти бога огонь делается текучим, необоримым! Для совершенной свободы течения своего он желает замкнутого пути. Трепещущие пальцы Тессия нащупывают живот… внутреннюю поверхность бедер одной из женщин. Крутой рельеф ее тела… впадина низа живота, упругая и податливая одновременно…

Прикосновение замыкает цепь. Вьётся, все увеличивая силу своего жара, поток огня… он словно бы расплавляет и сопрягает бедра богини и руку Тессия в одно целое. И, повторяя ритм, рука ласкаемой женщины ласкает лоно другой. И Тессий знает об этом… знает – не открывая глаз, вновь сомкнувшихся. Ведь ныне эти три мира стали одно… одно… и огненное кольцо – дышит…

Неслышная колдовская музыка расплавляет, как будто бы, самый камень… и наслаждение – ударившая изнутри молния – воспламеняет всех троих в один миг!

Возможно, этот сумасшедший огонь охватил сначала кого-нибудь одного, от него – второго, от него – третьего. Но некому ведь здесь уже знать, кто первый, а кто второй… бездонные жемчуга, что над – заполнили собой всё их, как бы соединенное во одно, сознание…

А несколько мгновений спустя возникает вновь согласованное движенье рук, послушное песне камня… И вновь рождается удар молнии!

…И наконец Тессий теряет счет.

– Это… – шепчут его горячие губы неслышно и почти независимо от него, – это предел блаженства!… И все-таки оно никогда не кончится!

И – кто знает? – быть может, среди мириад миров, что светятся жемчугами, слагая нескончаемое Творение, – есть и такой, в котором никогда не кончается эта ночь.

ГЕРОИ

Рассветный луч лежит на дороге. Над ней простерта, как будто бы, некая невесомая розовая и звонкая чистота.

Дорога эта спускается с Неприступного плоскогорья к полису Гавани. То есть к одному из древнейших, если не лгут преданья, селений Острова.

Сия дорога священна. По ней разрешено идти только вниз. Никто никогда не видел, чтобы по этому пути кто-либо поднимался. Ни люди, ни даже боги.

Дорога эта пустынна. Лишь некий необыкновенный предмет перемещается вдоль ее полотна над ее поверхностью. Массивный и темный куб. И нет у него никаких колес, ни вообще какого-либо приспособления, которое бы сопрягало его с дорогой. Он словно бы плывет в воздухе. На высоте приблизительно в половину человеческого роста. Со скоростью пешехода, идущего размеренным шагом.

Сей куб являет собою квадратную платформу с высоким бортом. Причем его резное темное дерево покрывает сплошь вызолоченная вязь рун. Венчает это сооружение балдахин. Глухой, совершенно не позволяющий видеть, что там внутри. Топорщатся по углам тяжелые складки темного пурпура. Материал такой плотный, что даже не поигрывает им резвый утренний ветер.

А сбоку по скале перемещается угловатая изламывающаяся тень предмета. Она скачкообразно меняет размер и форму, перетекая с одного на другой выступ отвесных стен.

Спереди и позади паланкина, что плывет в воздухе, идут воины. В руках у них тяжелые копья. Ступают они не в ногу, и они даже, как будто, не держат строй.

Но лица их неподвижны. И воины совершают свой путь в молчании. Они взирают прямо перед собой и они торжественны, как будто это парад.

Наклон Священной дороги все уменьшается по мере приближенья к уровню моря. Она проходит сквозь единственную площадь полиса Гавани – овальное пустое пространство, которое окружают хижины.

Высокий и плоский камень чернеет посреди площади. Огромный скальный обломок. Вид его напоминает ладонь, воздетую в изумлении. Или словно в защитном жесте.

Об этом камне рассказывают легенду местные жители. В далекие незапамятные времена откололся от гранитов Неприступного плоскогорья широкий пласт. Иные называют причиной землетрясение, а иные – разящую стрелу молнии. Но те и другие сходятся: так оно или иначе, а это был «аргумент» при каком-то споре между богами.

Богам не нравится ссориться. Но зато человеку неимоверно любо представлять себе их спорливыми.

Дымящийся угловатый камень скакал, ударяя в склоны, как черный кошмарный конь. И вонзился здесь. И постепенно врос в землю. И сделался этот камень удобным ориентиром встреч. В его тени собирались для морских промыслов, потому что Серповидная бухта – это прекрасная гавань рыбачьим лодкам. Шли годы, постепенно около черного камня образовался полис. Так отдаленным следствием препирательства, якобы, меж богами – стало возникновение поселенья людей.

С площади великолепно просматривается процессия, имеющая сердцем чудесный куб. Около черного камня давно собралась толпа, и ее образуют люди в кричаще ярких, или, наоборот, в блеклых, выцветших под непрестанным солнцем накидках из грубой ткани.

Толпа наэлектризована, будто сейчас предстоит произойти чуду.

Или как если бы затевался какой-то праздник.

Но проявленья чувств сдержанны. Мерное приближение парящего куба словно преобразует пространство в храм под открытым небом. Люди переговариваются живо и возбужденно, и тем не менее – полушепотом. Иные вытягиваются и всматриваются и замирают – на короткое время – с рукой, приставленною козырьком ко глазам.

Куб и сопровождающие вступают в полис.

Тяжелые копья как по команде (но команды не слышно) все перебрасываются наперевес. Движением как будто ленивым, но отработанным до предельной степени четкости.

Все тем же неспешным шагом процессия подвигается к площади.

– Мой дом достоин героя! – выкрикивают в толпе.

И каждый раз это звучит ритуальным возгласом.

Почти заклинанием.

Массивный темно-багровый куб постепенно теряет скорость. И наконец зависает в воздухе, неподвижно, остановившись возле отвесной грани черного камня.

И воины образуют около него круг, щетинящийся темными остриями. Затем одновременно все делают несколько шагов – копья вытесняют восторженную толпу за пределы площади.

Теперь командир эскорта, тот воин, который шел первым, оказывается стоящим перед неровной зернистой поверхностью скального обломка. И медленно ведет по-над ней ладонью…

И возникают под его рукою на камне, вспыхивая один за другим, знаки – отчетливого и белого свечения угловатые руны. И толкования этих четырех знаков складываются во фразу: БЛАГОСЛОВЕНИЕ ОЧАГУ, ЧТО ВЗРАСТИТ ГЕРОЯ.

Является и следующая строка рун: СМЕРТЬ ВСЯКОМУ, КТО ПОПЫТАЕТСЯ ОТКРЫТЬ ГЕРОЮ, ЧТО ОН – ГЕРОЙ.

Пурпурное полотно взвивается над платформой. Внезапно, как будто взброшенное бесшумным взрывом. Невольный вздох вырывается у некоторых в толпе.

Волнуясь и изгибаясь в воздухе, тяжелая материя проплывает медленно над головами людей селения… близ неподвижных лиц воинов… она летит все ближе к земле и она распластывается, наконец, у подножья камня, на котором постепенно тускнеют белые ряды знаков.

Резные борта платформы теперь обнажены полностью. И высятся над ними четыре угловых столбика, также покрытые все резьбой, а на них – квадратная с тупыми зубцами рама, которая поддерживала материю.

Все это сооружение начинает оседать в воздухе. Медленно, с какой-то словно бы торжественной бережностью. И замирает, соприкоснувшись мягко с землей, взвив легонькое облачко белой пыли.

И можно теперь увидеть, что там внутри.

Там спящие спокойно младенцы – маленькие совсем дети. Они приткнулись один к другому или привалились к темному и теплому дереву. Им всем примерно от полугода и до полутора. И некоторые пошевеливаются во сне, сопят носиками… Наверное, это не обычный сон – колдовской. Коль скоро не смогли прервать его ни дорога, ни резкие приветственные крики толпы.

Вдруг словно бы неслышный мощный удар содрогает площадь.

И воины, поспешно принимая оружие на плечо, стремятся к распростертой материи. Становятся на ней плотным строем.

Еще беззвучный удар – и алое полотно, чудесным образом вдруг обретая твердость щита из меди… взмывает в воздух!

И радужное переливчатое сияние окружает кольцом стоящих на волшебном холсте. И полог, что превратился в надежную квадратную летающую плиту, описывает расширяющиеся восходящие круги над селением вместе с вооруженным строем.

Взвивается под самое небо.

И, обратившись во все уменьшающийся темный угловатый клочок – скрывается за грядой отдаленных скал.

Все происходит в считанные мгновения.

И в тот же самый момент, когда исчезает полог – пробуждаются дети. Все сразу, одновременно. И некоторые недоуменно оглядываются, привстав на нетвердых ножках, и начинают плакать.

И жалобные эти звуки служат сигналом. Жители селения устремляются с разных сторон к платформе, смыкая вкруг нее шевелящееся кольцо. Бранятся, кричат и спорят. Хватают на руки хныкающих детей, а то и с руганью отбирают их друг у друга. Уносят, кто успел взять.

На площади остается лишь пустая платформа. Руническая ее золотая вязь ослепительно сияет под уже дневным, жгучим солнцем.

НАИТИЕ

Просверкивает яркий луч в лужицах воды меж камней. Они поросли слегка выгоревшей травою там, где в трещинках сохранилась почва.

Тессий остановился отдохнуть после долгого пути вверх. Скорее лишь для того, чтобы осмотреться, впрочем, – его почти что не утомило трудное восхождение.

А в прошлой жизни я не прошел бы без передышки даже и треть этакого пути! Наверное, это мне уже помогает Сила.

Тессию не забыть картин, какие повидал он при восхождении. Сейчас они как будто все сразу пред глазами его – столь это яркое новое! Они как будто заворожили Тессия, эти неправдоподобно широкие горизонты, каких не видывал никогда он раньше; эти величественные террасы Престола, вздымающиеся над головокружительными пропастями его…

Налюбовавшись далью земли и моря, Тессий запрокидывает голову вверх. И взгляд его улетает в темно-синее небо, вонзается в едва не черную глубину зенита… Такое небо высот! Оно безмерно и оно завораживает – глубокое и безумно яркое. И пустое. И только крохотная белая точка перемещается там, в его покойно-яростной глубине.

Чайка? Не может быть! Они не залетают так высоко.

И Тессий, до хруста в позвонках задрав голову и руки составив рупором, кричит:

– Селий!

Мгновение – и яркий лоскуток начинает стремительно увеличиваться в размерах. Как если бы подстрелили птицу и она падает, сложив крылья.

И лишь почти у самой поверхности широкой террасы Селий останавливает неуправляемое падение. И опускается подле Тессия непринужденно и плавно, и вычертив при этом замысловатый вираж.

Глаза летучего бога сияют, как его бездна.

– А я ведь знал: когда-нибудь ты меня окликнешь с этих уступов, Тессий! – говорит он вместо приветствия. – Героев тянет созерцать Игры; новорожденные отыскивают портал, который ведет на Круг; молодые боги – вот точно также не могут устоять пред очарованием круч Престола! И это все без подсказки, Тессий. Потому что это что-то в крови!

– Один из Основных входов располагается где-то здесь, – продолжает Селий. – Но будь оно и не так – не меньше б он манил нас, наш седовласый красавец! Возможно, именно потому нас и называют вышние. Ведь вот что отличает бога от простых смертных: если ты видишь, что существует более высоко расположенная земля, – рождается неотступное чаяние стоять на ней!

Их волосы и полы плащей развевает ветер. И боги улыбаются друг другу и этому простору, что вокруг них.

Его полет опьянил его, кажется, не хуже вина! Вот интересно: всякое ли Искусство способно оказать на обладателя его подобное действие? Наверное – так и есть! И даже это сильней и глубже, чем может сделать вино. По-настоящему ты только тогда и бог, когда ты отдаешься занятию своему, любимому и чудесному. Блаженство и одновременно ясность сознания! Могущество мастерства… А я вот пока далек от совершенства зрелого бога. Я даже еще не понял, что именно должно представлять собой Искусство мое.

– Коварно это желание, – откликается, наконец, Тессий. – Я понял это, когда заметил, что восходящий путь представляет собой ступени. Пока взбираешься вверх, все время изменяется представление о том, сколько их еще до вершины. Ведь каждая ступень содержит иллюзию. Пока преодолеваешь отвесную ее часть, мерещится почему-то, что над головой уже только небо. А перевалил на террасу – видишь: нет, очередная стена отделяет тебя от оснеженного пика. И сердце повторяет ошибку, нянчит не основанное ни на чем чаяние: теперь тебе представляется последней вот эта, следующая ступень!

И Тессий прибавляет, чуть тише:

– Не знаю даже, хорошо это или плохо. Разочарованья болезненны, и однако… хватило ли б запала карабкаться, если бы каждый раз не стучало сердце: сейчас!… Вот еще немного!… Сейчас!…

Летучий со вниманием слушает своего друга.

И Селий понимает его, как это можно прочесть по изменениям выражения глаз Летучего и улыбке. Да, понимает и несмотря на то, что Селию самому не приходится никуда карабкаться – в силу особенности его Искусства. По крайней мере – в непосредственном смысле слова.

– Ты говоришь, – продолжает, между тем, Тессий, – такое восхождение влечет любого из нас? Скажи мне, почему же тогда я никого не встретил на сих террасах? Великие места! Незабываемый путь… и, однако, все это время я оставался с Престолом – наедине.

– Здесь можно только бывать, – отвечает летучий бог. – Краса высот несравненна, но она не отделима от холода. И чем высота блистательнее, тем ледяное ее дыханье более сказывается. Все расширяются горизонты, и облака остались внизу, и, наконец, вот она – кристальная конечная ясность, которой так алчет ум! Но здесь-то и обнаруживается, что сердце просит еще тепла. А непосредственно около самых высоких пиков не достает уже даже и просто воздуха для дыхания. Приходится возвращаться.

– Мы почитаем высоты прекраснейшими местами, – завершает тираду Селий, – но обосновываемся, как правило, на склонах Неприступного плоскогорья или где-нибудь в недоступных бухтах… Люди, которые поклоняются нам, – они верят, что боги обитают на уступах Престола. Что же, душой мы здесь…

Летучий ненадолго мрачнеет, но затем его лицо просветляется. И, более того, Тессий видит: в глаза его собеседника возвращается, почти, прежний блеск.

– Но существуют и исключения! Знаешь, где мы сейчас? Я припомнил, – и Селий ведет рукою, – ведь это все владенья Элейны. Носительницы, быть может, наиболее своенравного из Искусств! Она-то не противоречит себе…

– Мне кажется, – прерывает внезапно Тессий, приподнимая руку, – журчит родник! Звонкий… Почему же я сейчас только его услышал? Как раньше он укрывался от моего слуха, этот ручей… или, лучше сказать, поток?

И Тессий озирается вокруг с изумлением и даже некоторой тревогой.

Терраса, на которой они стоят, широка. И даже можно сказать, что она представляет собой небольшое плато. Между камнями скопилось довольно-таки значительное количество воды. И там и здесь можно видеть отблескивающую поверхность, подрагивающую под ветром. Наверное, сюда сбегают ручьи, когда на более высоких уступах солнечные лучи плавят снег.

Мгновения назад это были лужи, разбросанные повсюду, и даже маленькие озера, никак меж собой не связанные проливами.

Теперь же перед глазами Тессия бежит журчащий поток, неизвестно откуда взявшийся!

И делается он все мощней и шире… и скорость его течения увеличивается!

Поток становится бурным.

Его поверхность делается бугристой, словно у горной речки. Местами вздутия струй, обегающих крутой камень, напоминают очертания напрягшихся мышц. Растущие клинья пены указывают зарождающиеся стремнины… Вода неудержимо летит по новорожденному руслу и рокот ее становится оглушителен. К нему примешиваются постукиванья камней, стронутых со своих мест!

Но самое удивительное не это. Вдруг Тессий видит: бешеное течение замыкается, очерчивая среди пространства уступа, забитого валунами, неправильной формы круг!

Невероятная река-кольцо мчится перед взором богов!

Они стоят в ее центре. Друзья в середине острова, несколько минут назад как возникшего. Брызги струй, дробящихся о встречные камни, падают непрерывным на них дождем! Шальная влага не оставляет следа на белых плащах богов – таково колдовское свойство этой материи – но быстрые прохладные струйки текут по их лицу и рукам, словно в ливень…

Вдруг шум бегущей воды смолкает. В единый миг.

И оглушает наступившая тишина.

Белое кольцо окружает теперь друзей. И оно недвижно, и ослепительно сверкает оно на солнце.

Возможно ль верить глазам? Это – лед, непостижимым вдруг образом оковавший поток – в движении. Слепящий материал повторяет, во всех подробностях, каждую вот только что живую струю. Чего не находит глаз, обманываемый причудами сей роскошно-случайной формы! Легкие кони, стоящие на дыбах среди перелива трав… причудливые спиральные раковины… еще какие-то очертания, ни на что не похожие, но, кажется, вот-вот готовые открыть уму свой секрет…

Взор Тессия, изумленного до предела, обращен к Селию. Но даже и его друг выглядит не на много менее потрясенным, хотя, наверное, ему случалось уже видеть нечто подобное.

– Такой танец, – произносит летучий бог, – такую мощь проявления этого Искусства я, кажется, не припомню!

Иголки тонкого инея рождаются на камнях, что вокруг, и на листьях трав. И медленные клубы тумана ползут от ледяной ленты, подобно дыму от залитого водой костра. И стелются по земле, и растекаются во все стороны.

Однако не надо всем пространством ледового кольца туман расходится произвольно. Какое-то особенное его движение происходит над местом, где наиболее крут изгиб остановившегося потока. Там начинает неспешное круженье туманный смерч.

И он становится все быстрей, этот вихрь. И постепенно он втягивает в себя всю остальную белую мглу – он уплотняется и растет.

И вот это уже высокий султан ледяного пара. Он стронулся со своего места и он плывет над поверхностью белой ленты. И где пролег его путь – слепящее сияние исчезает. Сей удивительный вихрь постепенно обходит круг и не остается за ним уже ни льда, ни воды.

Чем ближе он подходит к началу своего пути, тем больше напоминает фигурку в белом плаще, летящую в легком беге!

Вот можно уже различить изящную женскую голову над хрупкими плечами, развернутыми назад. И руки, чуть на отлете, их положение чем-то напоминает, как ласточка держит крылья. И узкие стремительные ступни мелькают в дымке под развевающейся полой…

Она почти что прозрачна, женщина, ткущаяся из тумана. И призрачен ее бег – над землей, по-над исчезающей полосою льда, в истаивающем холодном блеске.

Но вот по мере того, как исчезает ледяной облак, стремительная эта фигурка обретает все более очевидную телесность, посюсторонность. Все меньше напоминает призрак. И вот она уже не бежит по воздуху. Она ступает легко и быстро по острым граням камней. Ни разу не взглянув под ноги. Тем не менее – беспроигрышно угадывая опору.

Она красавица. Большие широко расставленные зеленые глаза смотрят, не отрываясь, на изумленных гостей. И улыбается она им… даже нет – смеется переливчатым тихим горловым смехом!

Она стремительно становится ближе. И, замедляя бег, она раскинула руки. Приобнимает за плечи сразу и Тессия, и Селия – и остановилась, замерла между ними.

Затем отскакивает назад и присаживается на плоский камень, скрестивши тонкие щиколотки. И взглядывает на друзей теперь снизу вверх, немного проказливо.

А у нее совсем сухая ладонь. И теплые, почти горячие пальцы. А я почему-то думал, что ее прикосновение будет чувствоваться, как ледяное и влажное.

– Кто-то произнес мое имя, – звучит мелодичный голос. – И сразу мне захотелось безудержно танцевать для гостей! Ну и… как?

Летучий бог разводит руками в порыве искреннего восторга. Друзьям не надо ничего говорить – все говорят их глаза, сияющие.

– А как там у вас в Долине? Что нового?

– Как видишь, – улыбается Селий, – родился новый бог!

– И кто же это из вас?

Летучий, слыша такое, непроизвольно всплескивает руками и отступает. И разражается хохотом. И тут же вторит ему, словно переливчатое звонкое эхо, колокольчик смеха Элейны.

– Ты как всегда ничего не помнишь, богиня! – становится, наконец, способен хоть что-то произнести Селий.

– Я не запоминаю многое из того, что происходит в Долине, верно. Но ведь у вас там и не случается ничего особенно интересного. Кроме, конечно же, – глаза Элейны с выражением искренней благодарности устремляются на мужчин, – пылающих танцев Круга!

– Да и вообще ты погорячился со словом «ничего», вышний, – продолжает богиня. – Я просто помню иное, нежели то, что обыкновенно принято помнить. В моем сознании запечатлено расположенье каждого камешка вот на этом уступе. Спорим? Я помню все ощущения, которые возникают, когда течёшь вокруг любого из них. Еще – зеленые глаза устремляются к далекому горизонту – я бы могла нарисовать подробную схему морских течений, пролегающих вблизи Острова. И перечислить многие доказательства, что не случайные это перемешивания водной толщи. А это… продолжение великого Лабиринта!

– И наконец, – прибавляет еще Элейна, задумавшись на мгновение, – я очень хорошо помню, как обрела во Глубинах свое Искусство… И я могла б рассказать об этом, как будто это было вчера. А ведь обыкновенно боги затрудняются описать подобное… верно, вышний?

– Не любят воскрешать в памяти, – уточняет летучий бог. Его улыбка слегка тускнеет. – Мы все, похоже, платили за свою зрелость переживаньями смертельного ужаса. И не жалеем о сделке… но ведь кому охота все это проходить заново? Пусть даже и хотя бы только в качестве тени – воспоминания…

– Расскажи! – вдруг произносит горячо Тессий. – Но только если это и вправду не будет тебе мучительно, – прибавляет он, смутившись и упрекая себя в несдержанности.

Как мне еще далеко до бесстрастья новых моих собратьев!

– Не будет, – заверяет его Элейна. – Я вообще не переживаю с того момента, как мне открылось Искусство: я, наконец, живу! Наверное, это потому что мне повезло и Искусство мое особенное. Как велико это счастье: течь – подобно воде и времени! Я перестала воспринимать прошлое и будущее раздельно. И сразу разучилась бояться – будь то чего-либо в будущем или в прошлом. И даже мне удивительно, как это вы все время не забываете разграничить единое живое Течение на до – после?

– Помню… – вдруг произносит еще богиня, и делается ее лицо старше. – До зрелости моей ничего такого я, конечно, не знала. Но я хотела узнать, и я отправилась в Лабиринт. И забралась в такие его подвалы, где, кажется, меня ожидала смерть. Там каменные стены бесконечного темного коридора встречались, соударяясь. Не знаю, чем это явление было вызвано. Происходило это все ближе к месту, где была я. Как если бы гигантские ленивые ладони хлопали друг о друга. Они производили то клацающий, а то какой-то скрежещущий и хрустящий звук. А я пятилась, я отступала туда, где выщербленные стены оставались еще, пока, неподвижны. И вдруг моя спина уперлась во что-то. Я оборачиваюсь и вижу – весь коридор перекрывает каменная решетка!… Ее там не было! Или, может быть, это от страха я перестала ориентироваться и, отступая, выбрала не тот ход. Сквозь эту решетку можно было просунуть руку, коридор продолжался, без всякого сомнения, и по ту ее сторону, но нечего было даже и думать пытаться это каменное сито сломать! А стены схлопывались все ближе, ближе… Вдруг на меня снизошло… ну, как бы это сказать… НАИТИЕ: а ведь я могу – течь!…Решетка и соударяющиеся стены остались далеко позади! И вся я была поток… вольности! Ликованья! Блаженства! Я чувствовала бессмертие… И все это потому, я скажу, что я… я словно вдруг припомнила нечто ПЕРВОЕ. Позабытое. Казалось бы, позабытое навсегда при моем рождении человеком. Все сущее вдруг предстало передо мной как единое и единственное Кольцо. И это было кольцо-поток… и я вдруг поняла, что такое есть Сама Истина! Но только исповедовать эту Истину невозможно, боги! Ее стремительное, как молния, нападение оставило меня столь же быстро, как и наитствовало. И сохранилось вот только это Искусство течь и… живая радость. Я вроде бы уже и не знаю, но хорошо помню, что я узнала. И это словно обетование! Уверенность не покинет меня теперь. Она возгорается во мгновение от одного только вспоминания Того Мига…

Друзья молчат, как очарованные этим рассказом, кратким и сбивчивым.

Исповедью души богини.

Трепет сокровенного знания, близости его передается сердцам: задумчивые тихие улыбки светят на лицах… Селий, наконец, произносит:

– А ты, похоже… летаешь и повыше меня, Элейна!

Часть четвертая

НАШЕСТВИЕ

Тяжелые мерные волны стучатся в борт. И рушатся с корабля в них воины, закованные в медные латы, и бредут к берегу. И белый бегучий гребень скрывает их иногда по плечи. Стрельцы вздымают над головами тулы и налучи, стремясь уберечь тетивы от влаги брызг.

Находники обнажают клинки, как только из воды показываются их поножи. И молодые из них несут прямо перед собой блеск лезвий; бывалые ж опустили руку и чертит острие след, рассекая волны.

Перестроение в боевой порядок начинается сразу же, как только позади осталась пенная кромка. По береговому склону стремится вверх, медленно, смертоносный веер. Сверкающий, он приближается к полису.

Воинственные пришельцы замечены жителями его и, вероятно, уже давно. Кто выглянул из дверей и замер; кто бежит к площади, привыкнув поступать так при любом событии, которое не укладывается в размеренное течение повседневной жизни. Подобно тому, как огонь перекидывается при пожаре с кровли на кровлю, бежит со двора на двор заполошный крик:

– Микайны!

У древнего обломка скалы, что напоминает вскинутую ладонь, стремительно увеличивается толпа.

Враги близятся. Высокое солнце шлет блики с блях и чеканных панцирей, с круглых шлемов. И кажется, будто б отделился от волн и неумолимо накатывает, двигаясь по береговому откосу вверх, морской блеск.

И выдыхаются крики. Безмолвие накрывает площадь, и оно нестерпимо… Все жаждут услышать голос, отдающий распоряжения, хоть какие-то. Никто не в состоянии даже думать о том, чтобы заговорить самому.

Люди на площади становятся поближе друг к другу, непроизвольно, хотя и не замечают этого. И многие бросают взгляды назад и вверх. Туда, где высятся в отдалении, в легкой прозрачной дымке, скалы Неприступного плоскогорья.

И в этих взглядах надежда… раненная… и бьется в этих взглядах немой призыв.

Толпа похожа на плод, павший с дерева, и размягчаемый жаром беспощадного солнца. Есть в этом плоде и косточка, которая не поддается так уж легко. Высокий худой старик, и его в толпе выделяет поза, уверенная и даже почти спокойная. Лишь узловатые пальцы взметываются иногда вверх и оправляют без надобности на груди сверкающую пластинку. На золоте чеканена одна руна, и у нее три смысла: ГОЛОВА, СОЛНЦЕ, ДЕСЯТЬ.

Около старика стоит юноша, и страха у него в глазах нет. Ни явного, как у всех, ни спрятанного и укрощаемого уздою воли, каков у старца. Эти глаза под нахмуренными бровями не мечутся и они глядят, неотступно, в упор на приближающихся врагов.

Внезапно юноша оборачивается и говорит громко, и голос его срывается:

– Декан! Позволь мне взять меч!

Стоящие вокруг вздрагивают.

– Я верю, что я герой. И значит, я сумею защитить полис, каким бы ни было боевое превосходство наших врагов. Потому что ведь они только люди. А я… Декан, я видел наших богов, я подсмотрел Игры! В ту ночь, после которой они казнили моего друга, а твоего сына. И я почувствовал: боги родные мои по крови! Знаешь, почему они медлят? Потому что полагаются на меня! Защиту нашего полиса они доверили мне, их сыну! Декан, позволь мне взять меч!

Юноша умолкает, его дыхание сбилось от страстной речи. Старец обратил к нему взор, и выцветшие глаза внимательно всматриваются в пылающее лицо. Скорее не испытующе, а печально.

Напряженной тетивой звенит тишина над площадью… И неожиданно срывается ответ-вздох:

– Возьми меч.

Дорога опускается к морю, и ее уклон почти не заметен. И налетает переменчивый ветерок с обочины, вихрит пыль. Друг Тессия идет навстречу подступающим воинам. Ярко блестит клинок, поднятый в его руке высоко, как знамя.

Неуловимое движение совершается в рядах приближающихся врагов. Короткое, словно молния. И юноша вдруг вздрагивает всем телом – и начинает падать. Но прежде падает меч, оброненный и беззвучный, и поднимает облачко пыли у подгибающихся колен.

Друг Тессия простерт на дороге. Четыре оперения стрел пляшут над его грудью. Некоторые жители полиса, схватив кто копье, кто палку, бросаются на врагов. И эти погибают от стрел.

А прочие отступают, практически не оказывая сопротивления, вытесняемые в проулки. И падают, и бегут, наталкиваясь друг на друга и спотыкаясь. Сверкающие щиты и панцири видны с площади уже с трех сторон.

КУПЕЛЬ

Высокий мраморный свод; его испещряют впадины, выступы, располагающиеся без какого-либо порядка. Местами они сопрягаются друг с другом весьма причудливо, складывая изображенья гротескных лиц и невиданных каких-то существ.

Такие потолки бывают в каменоломнях, в пещерах, что остаются по выработке месторождения. Но там таковы и стены. А здесь они как выровненные по отвесу и совершенно гладкие на высоту человеческого роста, а кое-где и выше. Стенам подстать и пол. Он ровный, и даже отражает предметы подобно зеркалу.

В каверне царствует полумрак, и лишь ее самый центр освещается лучом солнца, идущим сверху. Пространство подземелья пересекает, наискось, невысокий и плоский гранитный гребень.

Он обладает прихотливою формой. Как будто это поток, что попытался противостоять холоду, и тем не менее оказался он, все-таки, постепенно скован. Живые пласты-ступени словно бы вытекают одна из-под одной и, чем ниже, тем делаются они все более веероподобны и плоски.

И постепенно так он сходит на нет, сей язык, являясь из одной стены полости и уходя в пол, немного не достигая противоположной.

Скорее всего это застывший ток лавы, или нечто ему подобное. И в середине этого гранитного языка есть выемка – как раз там, куда спускается рассеянный бледный луч. Как если бы твердый камень здесь оказался вычерпнут великанской ложкой, когда он еще лишь тек, застывая, расплавленный жаром недр.

И в этом вот углублении овальной правильной формы – играя, бежит ручей!

Теченье занимает всю полость, и напоминало бы бег воды в полыньях рек севера, будь оно потоком холодным. Но эта вода тепла, вероятно, поскольку над овальной выемкою плывет легкий пар. Журчание бегущей струи рождает переплеск эха, слабый, под неровными сводами.

Однако невозможно понять, откуда поступает в этот бассейн вода и куда уходит. Ведь у него сплошные стенки и дно, и не в состоянии взгляд различить нигде никаких отверстий. Вот разве только их всюду покрывают очень мелкие поры, размером не более зернышка гранита, не заметные глазу, и располагающиеся очень густо. Настолько, что они беспрепятственно пропускают и поглощают ровный, смеющийся, как будто он на свободе, живой поток.

Жемчужные сверкания пузырьков усеивают под водой пологие стенки. Мерцающие ниточки их бегут, отрываясь, вверх. Течение подхватывает их и закручивает, и вовлекает в завораживающий танец.

Мельчайшие воздушные эти капсулки несут в себе что-то, отчего в каверне легко дышать. Как будто это не подземелье, а ниша на высоком горном уступе.

Прямо над озерцом – отверстие, вертикальная скважина, пронизывающая толщу. Через нее поступает свет и легкий текучий пар поднимается в луче кружевами клубов. И конденсируется на стенках воздушного колодца. И набухают капли, и падают, отрываясь, вниз. Тогда рождается звук, одновременно глухой и гулкий: то капли ударяют в поток.

В бассейне возлежит царь богов, раскинув широко руки. Его недвижное могучее тело покрывает сплошь серебристо мерцающий пузырьковый бисер. Затылок Таурия покоится на пологом уклоне и скрыт бегущей водой. И свет, что падает на белую маску, становится иногда сильнее, а иногда, напротив, немного меркнет.

И брошен около выемки белый плащ. И царский золотой шлем, исполненный, в совершенстве, в виде главы быка, покрылся радужно подмигивающими капельками игривой влаги.

Вдруг Таурий поднимает голову из воды, прислушиваясь. Но сразу же укладывается опять, смежив вежды.

Через мгновение в подземелье становится различим новый звук: бегущие шаги в каменной трубе коридора, что примыкает к зале. И светлое пятно туники трепещет и приближается в темноте хода.

Является на свет гость; и его дыхание, сбившееся во время бега, эхом отдается под сводами.

Он плавно переходит на шаг. Широкоплечий и крупный, он производит впечатление великана. Не медля, приступает к бассейну.

– Царь! Передовое судно микайнов на якоре в Серповидной бухте!

По форме это доклад. Но тон, которым сообщение передано, содержит привкус упрека. Струится пар… пронизываемые сиянием клубы уходят в солнечную воронку.

– Знаю.

– Ты… знаешь? – и сообщивший грозную весть захлебывается изумлением. – Знаешь – и лежишь здесь?!

Могучие кулаки бога непроизвольно сжимаются. И весь он подается слегка вперед, словно едва удерживая желание выдернуть лежащего из воды и хорошенько его встряхнуть.

– Я бы и тебе советовал освежить Силу в говорящей струе, Этрурий, – бесцветным голосом, будто бы отметая страстность собеседника своего, произносит царь. – Потому что я чувствую: день этот потребует от нас многого.

– Уже требует! – подхватывает, сбавляя тон, и однако еще все также напряженно и нервно, стоящий подле. – Микайны высадились. Благословенный род, праведники, поклоняющиеся нам, гибнут от стрел врагов!

– Этрурий, – начинает царь. – В интересах нашего государства…

– Не знаю никаких интересов! Началась война. Я стратег.

– Именно. Как стратег, ровно через один час ты будешь в Боевой Башне. А час этот проведешь ты здесь. Созерцая Неименуемые Глубины; пребывая в потоке, что в совершенстве и гармонической соразмерности пополняет Силу. И не посмеешь вмешиваться в события в Серповидной бухте. Касательно происходящего там… у меня свой план.

Таурий умолкает.

Желчные огоньки занимаются в колючих глазах стратега.

– Приказываешь?

Восходит пар… мерцает световое отверстие… падает в поток капля.

Таурий, наконец, неспешно поднимается из воды. Спускается по уступам гранитного языка и становится напротив Этрурия.

К царю скользит белый плащ.

– Даже и царь богов не приказывает богам, стратег… – Таурий, говоря сие, смотрит в устремленные на него глаза внимательно и открыто. – Но боги отличаются от людей тем, что они способны сами себе приказывать.

ОГОНЬ

Один единственный столб остался цел от ворот, которые взяты были приступом. И к этому столбу прикручен декан, и связан по рукам и ногам он кожаными ремнями. Кровоточит его лоб, рассеченный ударом меча плашмя. К подножию столба свалены в кучу хворост и обломки ворот, и щепы от разметанной мошной изгороди.

Перед деканом стоит микайнский сотник, расставив кривоватые ноги. Прищуривается, взглядывая на связанного насмешливо снизу вверх.

По левую руку сотника – воин, слегка сутулящийся; он держит факел. Его прозрачное пламя незаметно почти в полуденном ярком свете. Лишь вздрагивает над огнем воздух, вьется, отделяясь тоненькой струйкой, копоть.

Поодаль и вокруг остальные вторгшиеся. Они глядятся, как будто бы, беспечною и праздной толпой, но взгляд искушенного в военном деле сумел бы выявить сторожкий порядок в этом случайном, по видимости, расположении.

Стрельцы сжимают расчехленные луки, да вместе и со стрелой, предусмотрительно извлеченной заранее. Причем расположились они в основном на таких позициях, что открывают максимальный обзор.

Копейщики опираются на свои копья.

И очень тихо. Все словно чего-то ждут. И даже иногда слышно, как трещит факел.

В руке у сотника меч. Но держит он его не за рукоять – за клинок, перехватив ниже гарды.

Тот самый меч, с которым вышел против него друг Тессия, павший первым.

– А я узнаю клинок, – поглядывая остро на старика, цедит сотник. – Огранка нашей работы. И эти камни, вправленные в его эфес. Уж камни не дадут ошибиться… меч – моего отца! Ого, как у него оплавилась крестовина! Теперь я знаю, какую именно смерть отцу довелось принять почти что четверть века тому назад. Вы, значит, его сожгли. При помощи какого-то вашего колдовства, надо понимать? И с ним еще сотню воинов… Так, старик?

– Что скажешь, – вдруг неожиданно громко вскрикивает микайн, ощериваясь в улыбке, – если мы сейчас то же самое сделаем и с тобой? И обойдемся без всякой магии.

– Безумец…

Челюсть у связанного дрожит, мешая произносить слова. Но вот он превозмогает ужас и повторяет более уже твердо:

– Безумец! На колени перед деканом Благословенного рода! Ты можешь еще вымолить себе прощение… Ваши боги – это лишь куски дерева или камня. А наши боги – живые! И они покарают вас… всех… А нас они защитят и спасут!!

Последние слова звучат как отчаянная мольба. Насколько позволяют ремни, декан оборачивается. И смотрит в направлении Неприступного плоскогорья.

Но никакого движения на дороге, ведущей с гор. Пустынны их отвесные гребни… Смеется сотник, забавляясь ужасом обреченного. И говорит ему тихо:

– Тебя- то уж не спасут!

И жестом подает знак.

Чадящий факел утыкается в кучу хвороста. Проваливается в нее – и там, сначала лишь в глубине, вспыхивает огонь.

Вдруг пламя вырывается наружу и восстает – огромным бьющимся клубом – настолько быстро, что пятятся суетливо назад микайны. Редкую завитую бородку сотника шевелит жар.

Дым, сначала бледный и жидкий, густеет на глазах и вот уже валит в ослепительное небо жирными клубами… в огне рождается крик. Взлетает на невообразимую высоту, дрожит – и умолкает внезапно, будто его и не было. И вновь становится тихо. Лишь, заходясь резким треском, все набирая силу, гудит огонь.

А с моря поднимается ветер. Он отклоняет столб дыма, и тот как будто падает навзничь, медленно – к дороге, к далеким скалам, по которым она змеится… И видно сквозь редеющие клубы его: дорога не пустынна уже. По ней спускаются двое в белоснежных плащах. Когда они появились?

Сверкающая золотая маска на голове одного из них.

Идущих по дороге замечает один, другой… и вот уже абсолютно все, кто на площади, смотрят, повернув головы, на дорогу.

И тишина у догорающего костра становится и вовсе сплошной. Лишь слышно, как трескаются резко пламенем разламываемые уголья.

– Смерть это пришла наша, – вдруг шепчет воин, стоящий около сотника. – Этот… это… чудовище с головой быка – царь богов!

Они все ближе к оскверненной площади, эти двое…

– Стрелы! – вскрикивает вдруг сотник, словно очнувшись.

Поют тетивы. И легкие оперенные острия, вспорхнув, стаей устремляются в приближающихся, что представляют собой, казалось бы, доступную легко цель.

Но двое продолжают идти, как будто и не заметив.

И вдруг являются яркие золотые вспышки, сопровождаемые каким-то звоном, словно бы от лопнувших струн… И будто фейерверки разбрызгиваются в воздухе на середине пути между спускающимися по тропе и стрелками. И это зрелище завораживает, и замерла площадь – без возгласа, без движения. То распадаются огнем стрелы, наталкиваясь как бы на прозрачную стену, непроницаемую, плывущую впереди богов…

Тяжелая зеленоватая пена вдруг начинает падать изо рта лучника, который стоит у кромки светящегося пепла. И также у другого стрелявшего… Странные горловые звуки издают все, лишившихся только что своих стрел.

Какое-то короткое время они еще держатся на ногах, покачиваясь, но жизни уже нет в их глазах. Стрелки, как потерявшие опору ватные куклы, падают, поднимая пыль.

И пена, исходя пузырями и распространяя зловоние, хлещет из распухающих на глазах глоток, подобно жидкости из опрокинутых бурдюков. Пятятся, наталкиваясь один на другого, воины, оставшиеся в живых. Миг – и они бегут. К морю. Топча упавших, роняя щиты и копья… Впереди всех, вздрагивая и подвывая, бежит палач.

Они стремятся на свой корабль. Темный, животный ужас пережигает последние силы каждого в огне бега.

И тем не менее движенья воинов делаются, почему-то, все более замедленными и плавными.

Враги бегут – но не мчатся. Они как будто методично и медленно выбрасывают ноги вперед, пластаются над дорогой. Как если б это было перемещение по морскому дну, преодолевающее сопротивленье водной толщи. Противодействие бегу их, оказываемое чем-то незримым, усиливается все более.

И наконец микайны останавливаются и замирают, отклонившись назад.

Движенье продолжает лишь сотник. Он поотстал несколько, пытавшись в начале паники задержать бегущих. Теперь он медленно и неуверенно проталкивается через неровные замершие ряды, как слепой. Тяжелыми шагами движется к палачу, при этом едва ли замечая около себя что-либо. Тот разворачивается к нему, покачнувшись, и у него обнаруживаются такие точно, как и у сотника, остановившиеся глаза.

Как будто бы им на плечи давит непосильная тяжесть. Они готовы оба сейчас упасть – кто произнес приговор и тот, кто его исполнил. Непроизвольно они обхватывают друг друга и только так им удается сохранить равновесие.

Железная тишина, и в ней – хриплое, все учащающееся дыхание этих двух… и неожиданно их тела начинают словно проваливаться одно в другое! Сникая, оплывая подобно воску…

Какие-то белесые острия прорываются изнутри сквозь кожу, прорезывают одежду. Шевелящиеся, влажно отблескивающие… и там, где они выходят, струями ударяет кровь.

Они не опрокидываются, эти два тела, в секунды потерявшие жесткость, а просто расплываются у ног застывших микайнов единой текучей массой, кровавым тестом.

И падает, схватившись рукой за сердце, один из воинов, который оказался к злосчастным поверженным ближе всех.

Другой обнажает меч трясущимися руками и – валится лицом вниз, направив острие себе в грудь.

Какие казни уготовал им еще царь богов? Оставшиеся близки к тому, чтобы, последовав примеру самоубийцы, хотя бы столь ужасной ценою избежать неведомого и худшего.

Но бросившийся на меч – спешил. Одна волна за другой расплескиваются о камни берега, о борт судна, до которого уже не далеко, но более никого из пришельцев не настигает смерть.

– Едва ли бы меня хватило на большее.

Тяжелая маска шлема, скрывающая лицо царя, вытянутая, искажает голос.

– Что это было?! – почти что вскрикивает в испуге Тессий, стоящий рядом.

– Яприказал костям их покинуть плоть, – отвечает царь, рассеянно и устало, и словно бы уже думая о другом.

И резко, едва ли даже ни с гневом, оборачивается к нему Тессий. И взгляд его впивается в металлические глаза, как будто бы ища выпытать выражение, что скрывает маска.

– Ты страшно шутишь…

Сверкающая голова поворачивается навстречу лицу молодого бога неспешно, словно бы со скрытой угрозой.

– Всего не знаешь! И будешь говорить мне иное, когда откроется тебе большее. Теперь же некогда объяснять. Вот эти уберутся сейчас отсюда, доложат все, что увидели, своему царю – и после этого Острову предстоит бой. Я стану наблюдать за развитием событий из каверны Восточного бастиона. Твое же место – Южная сторона, галерея. Атака с этого направления менее вероятна, однако глаз нам нужен теперь везде. Отправляйся, Тессий. И если что-то увидишь – немедленно сообщи, не жалея Силы, как это умеем мы.

БИТВА

Бегущий солнечный луч выхватывает неровности каменной стены и часть свода. И в следующие мгновения все это снова погружается в тьму. И так оно повторяется вновь и вновь.

Как будто в центре каверны установлено крутящееся зеркало, и падает на него луч солнца.

Но неоткуда здесь солнцу падать. Единственное отверстие – это вход в пещеру, он абсолютно темен. И тем не менее всю ее обегает широкий солнечный конус, выскакивающий из ничего.

Источник света представляет собою диск, подвешенный на цепи. Его диаметр приблизительно в размах рук. Ребро его напоминает спекшийся сплав, и все же более вероятно, что это камень. Какой-то неопределимой породы… а может быть – доставленный сюда из каких-нибудь немыслимых глубин великого Лабиринта.

Громада диска вращается, и одна из его сторон темная, а другая… Она как будто окно. В ней проплывают яркие белые облака и ясная, глубокая синева неба. И линия далекого горизонта. И – ближе – катящееся сверкание мерных валов прибоя…

По-видимому, этот колдовской камень обладает свойством отражать удаленное. Как зеркало отражает находящееся вблизи.

Но пробегающее в глубинах этого диска трудно воспринимать как только лишь отражения. Такое полное чувство, что взгляд встречается непосредственно со всем этим. Поверхность моря словно излучает тепло… Как будто это какое-то невероятное круглое отверстие посреди пространства – скважина куда-то в иное место!

И даже чудится иногда дыхание соленого ветра.

И слух обманывается, словно б различая плеск волн.

И необычайно также сопряженье «зеркала» с толстой цепью. Поверхности замыкающего узла не соприкасаются ни в единой точке одна с другой. Они замысловаты и выемчаты. И они пространственно соответствуют, вроде бы… но меж ними – лишь пустота.

Но глыба не срывается с крепления своего. И ее ход ровен. И это постоянство скорости обращения невольно приводит на ум орбиты небесных тел.

Поверхность диска показывает, соответственно текущему его углу поворота, все стороны морского пространства, что окружает Остров. Линия горизонта просматривается наиболее отчетливо на востоке. Другие направления подернуты как бы легчайшей дымкой, но различие несущественно.

В каверне собрались боги.

И они сосредоточенны… и они встревожены.

Стоит какое-то напряженье в воздухе. И неотрывно всматриваются собравшиеся в кружащийся перед ними диск…

Особое вниманье привлекает юго-восток. И там такая же безмятежно светлая, как и всюду, плывущая покойная грань океана-неба.

Но там на ней какие-то неясные точки.

Поэтому все больше богов собираются в соответствующей части каверны. Они показывают на эти точки друг другу, они негромко переговариваются и переглядываются.

Вращение колдовского камня вдруг замирает.

Бежавшее световое пятно застыло – и оно теперь озаряет, в точности, отверстие входа. И высвечена область шероховатого гранита около арки. И в ней отблескивают, кой-где, слюдяные жилки.

Сам коридор в каверну прям и глубок – и он остается темен. Однако в следующее мгновение в его противоположном конце мерцает, усиливаясь, беспокойный свет факелов. И близятся уверенные стремительные шаги, мешающиеся с отзвуком голосов… царь Таурий ступает в каверну.

Летящая белоснежная его тога вспыхивает в луче. Владыка устремляется к диску. Становится перед ним, немного наклонив голову… глыба начинает медленно разворачиваться под его взглядом. И слаборазличимые точки у горизонта переплывают в центр видимого пространства.

Таурий простирает к диску левую руку вперед ладонью.

Исчезла глубина в камне. Пропали небо и океан. И остается лишь темное зеркало полированной поверхности, и отражена в нем рука, и светлое пятно тоги, и огни факелов.

Но это длится лишь миг. Затем – вновь ясный и спокойный свет полдня заливают каверну. Но изменилось видимое внутри диска. Что представало отдаленными точками – переместилось ближе и обрело детали и очертания. Собравшиеся у диска могут теперь увидеть, что это такое именно: три мощных боевых корабля, покачивающиеся на волнах.

Как будто бы они вот здесь, рядом. На расстоянии гораздо более близком, чем на выстрел из лука.

И за кормой трех этих передовых судов – густое колыхание несметных крестовин рей и мачт. Захватническая армада, уже развернутая в боевой порядок… нацеленная на Остров.

Тяжелый вздох вырывается у какого-то из богов.

Собравшиеся поднимаются со своих мест. Безмолвно приближаются к Таурию и обступают диск. И вглядываются, без единого слова, в пространство моря.

У наблюдаемых вражеских судов осадистый узкий корпус. И низковатая над ним единственная мачта, и крепится к ней широкий и плотно свернутый, пока, парус.

Носы-тараны далеко вытянуты вперед, их линия убегает полого под воду. И это придает кораблям вид лезвий – порождений кошмара: тяжелых острых клинков, что были брошены в воду и вот – не тонут, и самоуверенно хищно покачиваются на мелких волнах…

Фигурная же корма кораблей, напротив, поднята высоко, и она загибается даже несколько вперед – круто, и одновременно с каким-то легким изяществом – подобием хвоста играющего дельфина.

– Весь флот микайнов… – цедит с расстановкою Таурий, щурясь, всматриваясь. – Как это предрекал Сандрий. Неужто старику вправду открыто будущее?

Переднее из чудовищ войны начинает распускать парус.

Одновременно и ряды его длинных весел, виднеющиеся по бортам, приходят в согласованное движение. Их узкие тяжелые лопасти почти что не поднимают брызг.

На палубе видны воины в глухих шлемах, сдвинутых, пока, на затылок. Они переговариваются и всматриваются, прищуриваясь, в далекий берег.

– Микайнский царь отдал приказ наступать, – обращается к богам Таурий, оставаясь в пол-оборота к диску. – Еще бы! Ведь мы позволили кораблю их разведчиков безнаказанно достичь берега. И даже попустили смерть некоторых людей Благословенного рода. И собственные наши действия выглядели как не особенно сильный удар в ответ, к тому же и запоздалый. Что же! Я думаю, цель достигнута. Дражайшие наши гости введены в заблуждение: они воображают теперь, что и вправду способны взять нас, богов… численным превосходством!

– А-ха-ха-ха-ха-ха! – разражается вдруг неистовым смехом царь. И делается лик его дик, и Таурий, повернувшись в пол-оборота, спрашивает: – Какого мнения придерживается об этом… стратег Этрурий?

И эхо этого имени, сказанного чуть громче, нежели остальные слова горделивой речи, мечется по каверне. Еще рассыпается канитель отзвуков по неправильностям пустот, а названный уже покидает место и становится рядом с Таурием. Свет солнца, бьющий из диска, позволяет в подробностях видеть своеобразные черты этого лица.

У великана-стратега крупноватые скулы. У него тонкий, капризный рот. И глубоко посаженные глаза – из тех, которые почему-то кажутся голубыми издали, но вблизи – серые.

Они могли бы быть и красивыми, эти большие глаза правильного разреза с чуть-чуть приподнятыми внешними уголками… если б не слишком узкие, какие-то словно бы постоянно целящиеся зрачки.

– Слава тебе, Этрурий! – восклицают некоторые из богов.

И умолкает эхо их возгласа. И опускается тишина.

Особенная тишина… жгучая.

Этрурий совершенно недвижен и может показаться, что он… дремлет стоя. Его могучие руки опущены свободно вдоль тела, глаза прикрыты. А плечи широко и вольно расправлены, голова запрокинута чуть назад. Дыхание глубоко и ровно… и медленно, словно это дыханье моря.

Внезапно веки распахиваются.

Явившиеся злые зрачки теперь уже совершенно точечны и напоминают острия темных игл.

И чернота их горит. И будто бы она – молния, бесконечно длящаяся… Этрурий поворачивается и становится прочно, как изваяние, перед диском.

И вперивает в него взгляд.

К этому мгновению уже вся армада, как одно судно, летит вперед. Широкие багровые паруса развернуты и напряжены ветром. Как если бы сошла с небес туча – да не с теперешних небес полудня, а с иных – мятущихся, предгрозовых и вечерних. И мчится по-над волной, и ярятся, перекатываясь, упругие ее заряженные громами клубы…

На выгнувшихся вперед полотнищах белой краской изображена рыба. Шипастая, наплывающая с открытой пастью. Сверкающие ряды весел взлетывают из волн.

Стратег Этрурий недвижен. Его застывший профиль напоминает изображения на монетах. Какое-то дрожание воздуха занимается около головы его. Не такое, как можно видеть над раскаленным пеплом. Промелькивают фиолетовые быстрые искорки, схватываемые едва глазом… они сливаются в тончайшую сеть, густеющую все более…

И легкая волна холода распространяется от Этрурия. Она заставляет поеживаться богов, стоящих близко к нему.

Глаза стратега моргают. Одновременно все тело его отклоняется чуть назад. В сей же миг – передовое судно микайнов охватывает огонь! Взвивается неукротимой свечой высокое, яркое – даже под солнцем – пламя!

Корабль, что был мгновение назад невредим, полыхает весь. От носа и до кормы. От паруса и до киля – судя по вырывающимся из волн около его бортов пузырям и разлетающимся стремительно клочьям пара. Как будто бы все дерево флагмана оказалось в единый миг пропитано маслом – и масло вспыхнуло.

Ни одного движенья на пылающей палубе. Не мечутся в отчаянии схваченные огневым клубом. Не падают, проламывая в исступлении поручни, в воду за борт. Настолько велика сила жара: всех, что были на корабле, в единое мгновение взяла смерть.

Армада продолжает мчаться вперед.

Не нарушая строя, не убавляя скорости.

Стремительные корпуса-лезвия, хищные, проницают пар; верхушки мачт проплывают, вспарывая клубы дыма, растекшиеся над волнами…

Порывы ветра расчищают пространство. От уничтоженного пламенем судна остался лишь обгорелый остов. Он кренится и медленно идет под воду, и его шпангоуты, воздетые к небесам, курятся черной копотью.

Сквозь них заметен корабль, который несколько отличается от прочих судов микайнов. Он более широк и осадист. Он медленно разворачивается… Нелепое угловатое сооружение возвышается его на корме. Проходят в колдовском диске перед богами мощные брусья, запрокинутые назад. Они несут чашу с камнем.

Тяжелое боевое судно выравнивается по курсу, обойдя останки сгоревшего. Его блестящие весла, в очередной раз погрузившись в воду, вдруг замирают. Рождается широкий шлейф пены… Метательная чаша словно возникает из ничего над грязно-багровым парусом. И падает, обессиленная, обратно. По центру смотрового диска богов начинает расти крутящийся, неудержимо близящийся угловатый скальный обломок.

В каверне Боевой Башни стремительно убывает свет. Снаряд, летящий безошибочно в цель, застит солнце. И это напоминает солнечное затменье, совершающееся в считанные секунды. Боги, оцепеневшие от неожиданного зрелища приближающегося обломка, погружаются в тьму.

Но в следующее мгновенье мрак диска взорван. И унесен с разбрызнувшимися осколками. И кажется еще более ярким новорожденный луч.

Таурий, стоящий около диска в ослепительном белом, как будто бы возрожден из мрака.

– Глаза Великого Тура способны расплавлять в воздухе острия палий, метаемых механизмами! – произносит он с торжествующей усмешкой. – Так им ли было не разбить камень? Что может противостоять, вышние, непревзойденной мощи наших Искусств?

Вновь ясная лазурь светит из боевого диска. И вглядывается в него, стоя перед ним, великан Этрурий. Вот снова его широкие плечи откачиваются чуть-чуть назад.

И новый факел является на морском просторе!

А в следующие мгновения их два… три… четыре возносящихся к небу столпа огня!

Клубится тяжелый дым… подбитый клочьями пара, подсвечиваемый движущимся кострами он иногда вовсе застит атакующую армаду. И кажется: она канула, ее вообще нет более. Но под порывами ветра развеивается бурлящее марево, и тогда видно: микайнские корабли все также, не обращая внимания на потери, не нарушая строя плывут вперед.

– Приятно видеть настоящих мужчин, – произносит царь, глядя перед собой задумчиво. – Они сражаются словно наши дети, герои.

…Треть атакующих кораблей взята пламенем.

Тяжелое дыханье стратега разбудило эхо под сводами, и будто бы они хрипят с ним, готовые уже рухнуть под непосильным бременем. И кто-то из богов причитает, непроизвольно слабо раскачиваясь в напряжении, переходящем в странное забытье:

– Такого никогда еще не было! Зачем они ищут смерть? Всё – как предрекал Сандрий!

Изображение в диске делается размытым, немного вздрагивающим. На поражаемых пламенем судах вспыхивает теперь лишь парус. И только уже затем огненный язык как бы нехотя оседает вниз, расходясь по палубе. И тогда видно, как воины врага мечутся, охваченные огнем, и сталкиваются друг с другом, и опрокидываются в волны…

– Свершилось! – произносит вдруг царь, оборвав раздумье, резко обозначившее морщины на его лбу. – Благодаря Искусству стратега враг обескровлен. Нам даже и не следует более препятствовать его высадке. И полукогорта разобьет легион, если она составлена из богов! Да, наши Искусства мирные в основном… но… самая необычность их действия заронит в душу микайна необоримый страх.

Последние слова звучат без уверенности. Таурий позабыл вложить в них энергию, необходимую для поддержания боевого духа защитников Блаженного Острова. Отвлекшись ли на размышления о возможных перипетиях битвы или на что другое… И в этом смысле царь допустил ошибку. Он понимает это и стремится ее исправить, произнеся подчеркнуто твердо:

– Стратег, отойди от диска!

Вослед его словам повисает тяжкая тишина, взрываемая лишь надсадным дыханием великана. Этрурий медленно оборачивается к царю, качнувшись. И даже резкие тени не могут скрыть черные круги, залегшие вокруг его глаз. Из вздрагивающих ноздрей Этрурия течет кровь, и алые тяжелые капли обрываются с подбородка и пропадают, соприкоснувшись с колдовскою материей белого одеяния, таково ее свойство.

– Даже и царь богов не смеет приказывать богам, Таурий!

Голос у стратега хриплый и тихий, но в том безмолвии, что властвует сейчас в башне, слова его звучат, словно гром. Не дожидаясь ответа, Этрурий вновь оборачивается к диску.

И происходит нежданное. Два ярких и высоких огня взлетают посреди строя вражеских кораблей! Среди кружащихся клубов дыма, напряженных парусов и волн, покрывшихся разводами сажи. И этот огонь сильней, злее, чем даже тот, который порождало Искусство стратега в самом начале битвы!

Плывущие огневые башни обрушиваются вовнутрь себя. И вот уже лишь дымящий пепел разбегается по воде около.

Безмерно изумленные боги вскакивают со своих мест.

И клич их гремит под сводами.

– Слава! Слава тебе, Этрурий!

Никто не успевает заметить: плечи и голова стратега все более запрокидываются назад.

Еще не замер отголосок хвалы – а великан обрушивается на спину с тяжелым и глухим стуком. И темное пятно растекается под его затылком.

И вскрикивает ближайший. Никто не наклоняется над упавшим. Всё замерло – внезапен этот переход меж светом и тенью: миг острого потрясенья, когда… уже знают – еще не верят. Лишь неприятельские суда во глубине камня все также идут вперед.

Царь Таурий делает шаг и падает на колени перед простертым телом.

Его движенье так резко, что боги вздрагивают. Но более еще изумляет их голос Таурия: они никогда не слышали, чтобы царь их говорил так.

– Рури? – произносит склонившийся над упавшим глухо и нежно. – Рури! Сынок…

Неслушающейся рукой Таурий приподнимает, наконец, голову стратега. И смотрит в остановившиеся глаза… и плечи царя начинают вздрагивать. Растерянно переглядываются меж собой боги, забыв про атакующего микайна. Перебегает смятенный шепот:

– Сбывается невозможное… наш царь – плачет!

– Всё, как предсказал Сандрий…

– Нет! – вскрикивает вдруг Таурий, поднимаясь. При этом он почти отшвыривает от себя тело. – Я проклинаю тебя, мертвый бог! За то, что ты заставил меня заплакать. И я благословляю врагов…

С этими словами он поворачивается к диску.

– …за то, что они учат презирать смерть!

Таурия трясет. Какими-то неестественно твердыми шагами он приближается к вплотную к ясному камню.

И вдруг хватает руками его края.

И кажется, будто бы трясущиеся пальцы царя впиваются в кусок неба.

Странное ощущение испытывают в следующий миг находящиеся в каверне. Будто посреди нее лопается беззвучно какой-то исполинский пузырь. Некоторые взмахивают руками, утрачивая, на мгновение, равновесие.

Багровый парус, который только что был виден из-за плеча царя, оказывается разнесен в клочья. Темные лоскуты падают, кружась в воздухе…

Новые, все учащающиеся неслышимые удары содрогают камень боевой башни. Лазурное пространство заполняется разлетающимися обломками… Вражеские суда взрываются… без огня и дыма – как будто бы от стремительно выросшего чудовищно давления внутри корпуса.

Сочится кровь из-под ногтей Таурия. Подсвечиваемые солнцем алые струйки, изламываясь, пересекают лазурь. Как будто треснуло и кровоточит небо. Бессмысленно, словно тяжелый сон, следят битву боги, непроизвольно отпрянувшие от своего царя…

– Нет! Остановись! – вскрикивает наконец кто-то. – Таурий! Они поворачивают! Мы одержали победу благодаря тебе. Древний обычай запрещает убивать всех мужчин племени врага. Дай некоторым уйти. Иначе злая Судьба обрушится на наш Остров. Ты навлечешь наказание…

Царь оглядывается.

Так резко, что магический диск, вдруг выпущенный им из рук, закручивается и начинает раскачиваться, как маятник, на удерживающей его цепи. И бьющий из него луч мечется по пещере.

И боги замерли в ужасе. Когда отраженный стенами свет падает на лицо царя, видно: у него нет более глаз! Они разорвались, вытекли от неимоверного напряжения. На их месте – уродливые кровоточащие кратеры.

– Кем – мы будем наказаны?! – хрипит Таурий, шатаясь на едва держащих его ногах. – Счастье твое, отступник, что я не могу тебя видеть! Я бы научил тебя помнить: мы - Первые и Последние! И не существует никого, кто мог бы нас наказать. И Остров наш стоит тем, что знаем: во всей Вселенной… нет… никого выше нас… богов!

И с этими словами царь падает, вконец обессиленный.

И тело его распластывается рядом с мертвым стратегом.

Подходят и становятся на колени подданные. И нерешительно прикасаются… и тогда вспыхивает, произнесенное неизвестно кем, посреди шорохов соприкасающихся одежд:

– Горе нам! Царь ослеп.

Часть пятая

КЛЯТВА

Швыряет о берег доски, мелкую щепу – обломки боевых кораблей микайнов. Между прибрежными камнями попал, ворочается осколок мачты, продолговатая головня.

За полосою пены труп воина, высокая волна выбросила его на берег. И падают за добычей чайки. Мечется гортанное эхо криков средь лабиринта скал.

Тессий неподвижно стоит по колено в волнах. Сжимаются его кулаки… его пылающий взор, словно разъяренный зверь, бросается к белесому горизонту.

Я бы еще простил вам убийство друга. Боги не осуждают кровь, пролитую на войне. Но мерзкая и глумливая расправа… за нее вы должны были ответить… все! Но Таурий отпустил большинство из вас. А я… я смотрел, как они убираются невредимыми, палачи отца! «Убийца собственного отца» предсказал мне Сандрий, видящий будущее. Он оказался прав! Немногим лучше убийцы сын, который не отомстил…

В ладони Тессия сжата золотая пластинка. Покрытый копотью, обросший пепельной бахромой знак декана. Рука у бога дрожит, и по его лицу текут слезы…

Внезапно – след, как будто от удара хлыста, является на его лице.

Багровая полоса пересекла наискось лоб и щеку, медленно разбухает…

И вроде бы некому было нанести богу этот удар: вокруг него только волны.

– Боги не должны плакать.

Тессий узнает голос.

Он оборачивается.

Он видит, на берегу, над обгорелым вражеским трупом, возвышается царь.

Мгновение назад его не было! Пустынный берег просматривается далеко в обе стороны. Все скальные уступы отвесны… как он успел?

– Не следует богам плакать, – повторяет вновь Таурий. Слова царя звучат глухо, потому что на лице его золотая маска. Переменилась и его манера говорить. Он будто бы терзаем болезнью или же каким-то видением неотступным и не желает показать это.

– Я потерял зрение, – продолжает царь. – Я не умею видеть теперь иначе, как только занимая силу глаз Великого Тура. Я только что потерял моего… последнее, что я видел собственными глазами, так это – как пал стратег. Лучший, может быть, из богов… И тем не менее я не плачу!

– Зачем ты не наказал убийц?! – кричит Тессий, сделав непроизвольно шаг по направлению к берегу. – Зачем попустил расправу… почему мы не пришли раньше, царь?!

Обрушиваются на берег волны. Вращают головню, когда-то бывшую мачтой… и вот она разламывается надвое, застрявшая меж камней.

– Ты понял бы это сам, – громко и отчужденно звучит, растрачиваясь на пустое и ветреное пространство, глас Таурия. – Ты постигал бы многое, Тессий, если бы спокойно думал вместо того, чтобы растравлять сердце…

Кому ты проповедуешь это? Мне – или самому себе?

– Мы боги, – продолжает, помолчав, Таурий. И Тессий видит его тяжелую золотую маску вполоборота: царь смотрит куда-то в сторону. – Нам поклоняются люди… благословенный род. Они особенный род, конечно, и все-таки они – только люди. А память у людей коротка. И требуется время от времени им наглядно показывать, что бы ожидало их всех – всех, Тессий! – когда бы не защита богов.

– Ты молодой еще бог, – произносит царь, становясь ногою на труп и вряд ли заметив это, – и потому ты можешь воображать, будто бы они почитают нас… руководствуясь абстрактными соображениями. Наивно, Тессий! Они и поклоняются нам, и соблюдают законы, и чтят обычаи – только лишь потому, что их ленивая память получает время от времени как бы удар хлыста. Ты этого не знал? Значит – ты все еще не знаешь людей. Впрочем, едва ли ты и можешь их знать – потому что сам еще человек недавний!

Царю не хватает воздуха. Он сдергивает с головы маску, золотой шлем, расщелкнув его застежки. Покрытые запекшейся кровью впадины по местам глаз являются взору Тессия. И отбивают яростный взгляд молодого бога. Не словно встречный клинок – такое бы могли сделать только глаза живые – но словно щит.

– Люди – лишь тупая толпа, – продолжает царь. – Поэтому приходится иногда совать им под нос обгорелый труп. И только вот тогда они падают на колени и начинают шептать: «Ах, вы защитите нас, боги, чтобы такого с нами никогда больше не было!» Но, ты думаешь, это благолепие продолжалось бы вечно, если бы мы действительно защищали их от всего всегда? Нет, мальчик… забывается запах жареного – и человеческие сердца начинают выстукивать глумливый вопрос: «А что, собственно, поделывают Эти-Там-Наверху? Охраняют нас? Да от какой же такой опасности? Мы тут живем тихо-мирно. На старом добром благословенном Острове. Не ведая никаких напастей от века в век… Что? Жестокие враги на далеких подступах? А это, может быть, наши боги их сами выдумали. Чтобы получать и славу, и почести великих защитников. И вот кстати, – добавят люди еще, – а в чем это они там всё упражняются? В каких-таких созерцаниях-чудесах? Да нет никаких чудес! Они там просто бездельничают»…

– Вот так бы они рассуждали, Тессий, – произносит уже несколько более спокойно царь, надевая маску. – Дай только им пожить в безоблачном раю, и они сразу же захотят приложить ко всем одну мерку. И… ежели преуспеют – никто уже никогда не родится богом!

Какое-то время Тессий не в состоянии даже просто осмыслить, что именно сказал ему царь. Затем… затем уже ему становится тяжело дышать и взор Тессия вспыхивает безумием!

– Значит, – чуть только не рычит бог, делая к Таурию напряженный шаг, – ты все рассчитал заранее? Ты запланировал смерть моего отца?! Ты хладнокровно его принес в жертву государственным интересам?…или – лучше будет сказать – интересам того порядка, при котором жертвы приносят нам? Так умри!

И руки Тессия сами собой подхватывают болтающийся в волнах заостренный обломок. Осколок весла, наверное. И вскидываются над головой… и Тессий бросается на царя, поднимая фонтаном брызги.

Таурий наблюдает приближение нападающего спокойно, не двигаясь со своего места. Хотя это случайное оружие в руках разъяренного бога вполне способно причинить смерть.

До Таурия остается лишь несколько шагов… и Тессий вдруг замирает и складывается напополам – так, как если бы он внезапно получил сильный удар в живот.

И валится Тессий на бок в откатывающуюся волну. Обломок весла вонзается в песок у ног Таурия.

Царь даже не шелохнулся, пока происходило все это.

– Я мог бы утопить тебя здесь, – произносит он. Негромко, совершенно без гнева. – Но этого я не сделаю, потому что бога в тебе поболее, все-таки, нежели человека. А это значит – ты нужен Острову. Возможно, ты заменишь ему стратега… когда-нибудь. Конечно, если ты сумеешь направить верно этакую вот прыть, которую показал сейчас.

– Итак, – продолжает царь, – ты желаешь меня убить? Ну что же, тебе потребуется для этого овладеть Искусством. И – очень хорошо овладеть, бог Тессий!… Пока же ты передо мной червь, и недостоин желаемого тобой смертельного поединка.

– Знаю…

И боль, и кружащие теченья прибрежных волн мешают подняться на ноги. И Тессий смотрит на царя снизу вверх, барахтаясь. И он хрипит в потерянной и бессильной ярости:

– …знаю, чего ты хочешь! Ведь овладевший Искусством обретает покой. Пустыми звуками делаются для такого слова: ненависть, жажда мести… То есть: не обладая Искусством я не смогу отомстить тебе, овладев же – не захочу. Так, Таурий?

– Но вот я клянусь тебе! – восклицает Тессий, поднявшись, наконец, в рост. – Клянусь не иметь покоя, покуда не увижу на своих руках – твоей крови! Произношу эту клятву – и будь мне, мертвый отец, свидетель!

Сказав, бог поворачивается и идет прочь, не оглядываясь, вдоль ярящейся полосы пены…

– И снова ты поспешил, – произносит царь, тихо, словно бы самому себе. – Ты связываешь себя клятвой, но и на этот раз – тывсего не знаешь.

НЕСЛЫШИМЫЕ СЛОВА

Вздрагивает огонь факела, высвечивая неровный свод, уходящий вниз. Медленно, придерживаясь рукой о стену, спускается по ступеням Сандрий. Он следует по извилистому и долгому нисходящему коридору… покуда тот не обрывается входом в зал, несоразмерно огромный.

Пространство этого зала залито светом солнца.

Это невероятно: чистейшее полуденное сияние – на такой глубине!

И это вызывает учащение ударов сердца у бога Сандрия, хотя он видел подобное несчетное число раз: лучи, скрывающиеся в бездне.

Гигантское и пустое это пространство располагается много ниже уровня моря. Бесчисленные замысловатые нисходящие переходы ведут к нему. И тем не менее случаются каждый день часы, в которые не ослабевшее и нерассеянное сиянье солнца посещает каверну. Причиною сего могучие извитые жилы прозрачного минерала, напоминающего алмаз, которые пронизали ее свод.

Обилие и расположение выходов световодного камня таковы, что можно предполагать ветвление. Как если бы то были срезы корней, отходящих от единственного ствола. Вершина же исполинского этого сокрытого древа, видимо, находится высоко в горах. И там горит ее скол, никому не ведомый, – там тайно соприкасается стеклянная сердцевина с воздухом и лучами не знающего туч солнца.

Так это представляет себе все Сандрий. Он в это верит. Весь долгий жизненный опыт бога свидетельствует ему, что высота и Глубины – соприкасаются.

В огромной этой каверне нет теней у предметов. И это не удивительно, потому что едва ли может родиться тень при таком количестве ипостасей солнца.

С какою-то почти что опаской пересекает старик остановленное пространство, гулкое, и оно подобно внутренности святилища нет от сего мира. Он держит факел в руке, по-прежнему, но слабого языка пламени не видать вовсе в идущих отовсюду огромной мощи лучах.

И кажется, что в старческой иссохшей руке с угрозою взнесен жезл.

Движенья Сандрия скованны; он словно бы остерегается потеряться посреди ровной, как городская площадь, и пристальнейшим образом освещенной пространной плоскости. Окольным сложным путем старик огибает раковину гигантского белемнита, выглядывающую из пола наклонным конусом. За ней уж близко противоположная стена зала; и ниша в этой стене, напоминающая формой воронку. В ее приветливый сумрак стремится бог, с облегчением оставляя однообразный свет, не ведающий теней.

Здесь постепенно становится виден вновь огонь факела его.

И перед стариком снова спуск. Теперь уже широкий и плавный, развертывающийся степенно во глубину подобием винтовой лестницы.

Ее ступени огромны – по нескольку шагов длиной каждая. Их форма не особенно правильна. Скорее это даже не лестница, а как бы некая вереница нисходящих площадок. Продольный срез показал бы: площадки эти закручиваются в спираль, образуя – в центре – колонну невообразимого радиуса. Сей каменный сердечник превзошел бы величиною площади своего торца, надо думать, даже и освещенный зал, что над ним.

Вся правая стена этого спирального коридора испещрена знаками.

Величиной не более ногтя, четкие, они составляют строки.

Все занятые письменами пространства образуют квадраты со стороной, приблизительно равной размаху рук. По одному такому квадрату на каждую из площадок.

Неспешною и тихой поступью идет бог перед строем символов. Скользит по ним его тень, и освещает живой огонь ярко его лицо. И будто оживают на миг, пульсируя дышащими темными огоньками теней, бороздки знаков.

Пред некоторыми из таких полей, засеянных рунами, старый бог останавливается. И долго смотрит… и кончиками пальцев левой касается слегка строк. И тогда улыбка – редко ликующая, а чаще робкая и неловкая – рождается на его губах. В эти мгновения у Сандрия тихий взгляд, какой бывает у отдавшегося воспоминаниям.

Так, медленно продвигаясь, он достигает неоконченного квадрата. И оборачивается здесь к противоположной стене, становится перед ней и вдавливает рукоять факела в монолит камня.

И древко, не переча его руке, совершает чудо. Оно погружается в камень тверди щита земли – в несокрушимый базальт – как будто бы в мягкий воск! И факел остается в стене, и словно бы он вставлен в гнездо, изготовленное заранее и для него предназначенное.

Внезапно факельный огонь дает белый дым. Непроницаемый и тяжелый, клубящийся.

И дым это какой-то невероятно плотный, и его влечет вниз.

Он скатывается по древку факела и закручивается вяло около, и он стекает по стене медлительными потоками… неслышной мощной струею дым ударяет в пол.

Туманное растекающееся озеро рождается вокруг Сандрия. Оно скрывает усталые его ноги, восходя по колена. Старец, не обращая никакого вниманья на сей дым, придержавшись рукой о камень, усаживается под факелом. И застывает бог без движения, прислонившись спиной к стене. Над плавающим белесым озером остаются лишь его голова и плечи.

Но дымная река иссякает. Последние ее клубы, шевелящиеся у края распростертой полы плаща, утекают вниз.

Вновь ясен и силен огонь факела.

Тогда старик произносит:

– Я, Сандрий, говорящий о будущем, нынешнего момента Вечности, по-человечески именуемого (и следует название года) вновь слышал голоса мертвых.

Вокруг особая тишина.

Столетиями, наверное, не нарушало ее ничто, кроме осторожных шагов и слов, произносимых со властью.

И тишина подобна резцу. Слетает слово с уст Сандрия – и в незаконченной строке надписи прибавляется одна руна. Следующее слово – и рядом запечатлевается сам собою следующий новорожденный знак.

– Отчетливее всех прочих, – диктует бог, – мне слышен был голос Ойкоса, человека, декана полиса Гавани, что воспитал Тессия, героя, ставшего богом. И вот что говорит Ойкос.

«Чувствую, как рвется на куски мое сердце, хотя и знаю, что тела моего больше нет. Оно превратилось в дым и рассеялось оно пеплом.

И дыму же подобно проницаю теперь любые затворенные двери. Ни водные течения, ни огненная стена больше не представляют преграды мне в моем новом, внезапно передо мной разверзшемся, бытии.

Но мука сильна в груди! Бесплотную ладонь возлагаю в отчаянии на бесплотное сердце. Или – то новая плоть моя? И словно бы бесконечно падаю, измеряя, как оборвавшийся камень, сумеречный колодец. И тем не менее океан и небо, и берег, и горизонт и солнце передо мной все те же.

Мой сын стал богом.

Теперь мне это открыто. Сколь многое способно открыть, оказывается, посмертное бытие! Покуда я был жив – ошибался, думая, что умер; на самом деле это я умер, а он – оказался бог…

И вот он собирается мстить. И звал меня, человека, в свидетели своей клятве, произнесенной во гневе… Я этого не желаю, сын мой, чтобы твоею рукой совершилась месть!

Я мучаюсь от непокоя в твоей душе. Как изменяет смерть чувствование! Я, Ойкос, не обнаруживаю в себе никакого зла на моих убийц. И это мне самому так странно и неожиданно – это новое.

Они мне причинили лютую боль. Но, сделавшись нестерпимой, боль эта оказалась… дверью. И в эту дверь я вошел. И очутился ДАЛЕКО ОТ ВСЕГО. Хотя и вокруг меня, вроде бы, все также горело пламя.

Чему подобно сие? А вот: я словно вдруг вспомнил что-то, давно забытое. Земная наша жизнь это, я теперь понял, – не более, чем забвение. Миг смерти представляет собою воспоминание… Да только вот – все это приблизительные слова! Чтобы описать смерть – я просто не нахожу понятий в языке жизни.

Смешны прижизненные гадания, будто смерть… сродни скитаниям по каким-то темным пещерам, блужданию без тела и без надежды. Пока еще я был жив, я иногда тратил сердце – тревожился о пустом: вот скоро мне умирать, а много ли принес жертв? И отличился ли благочестием? И, бывало, задумывался, на какие мучения обрекает бог, распоряжающийся во смерти.

Но вот и позади Дверь. И снова все оказалось ТАК И НЕ ТАК – что постоянно и происходит, как я заметил, за всякой Дверью.

Мой сын так любит меня… как будто бы он мне такой и по крови. Не позабыл в новой жизни, которая у него – а я это знаю теперь – вся полностью состоит из великого и чудесного. И вот желает отмстить, потому что думает, что в результате сего деянья душа отца, исторгнутая насильно, придет к покою.

Но только не случится ничего доброго от его стремления пролить кровь.

Я знаю это, потому что мы, мертвые, умеем видеть вперед во времени.

Я сам учил правде мести, пока был жив, как это должно было делать декану. Но то была правда жизни, а ныне же я узнал – правду большую. И нет покоя душе, потому что не могу, мертвый, исповедать любимому сыну моему, живому, такую правду!

Так вот они какие на самом деле, муки посмертия.

И осудил на них себя сам, и даже не потребовалось богов.

Желаю говорить сыну, ищу возможности передать, что оно не нужно моей душе – замышляемое им дело. Пытаюсь его обнять, и руки мои проходят сквозь его плоть. И криком ему кричу: оставь! Перестань! Оставь же!… И слышу мысли его: „Пронзительный этот всплеск тревоги в сердце моем – что это? Прах ли отца взывает, чтобы я не медлил с отмщением?“

Давно бы мне плыть к луне… она привлекает мертвых сильнее, чем твердь земная. Не надо было бы никаких усилий, а лишь – отдать себя ее притяжению, подспудному этому течению медленному, которое живет, скрытое, во глубине света ее лучей. И дивные бы картины виделись мне в пути! Они уже и теперь зовут, проступая иногда сквозь привычное, а то так и вытесняя привычное ненадолго.

Но – призванный в свидетели клятве – скован.

Горячее мечтание моего сына не отпускает с этой земли. Хочу остановить его – и не в силах. Знаю, что не смогу передать ему посмертную мою волю, но не покидаю все земной Остров. Без устали обхожу, бесплотный, его берега и гавани, скалы его и пещеры… и будто возрастаю вместе с луной… и с нею же убываю».

ПРАЗДНИК ИСКУССТВА

Лунная дорожка трепещет, пересекая изгиб реки, петляющей по виноградному долу. Серебряные лучи лежат на бесчисленных листьях лоз, и они мерцают, перебираемые теченьем тихого ветра.

И поднимается могучий столб дыма к небу посреди уснувшей долины. И медленные его клубы восходят прямо, не отклоняясь и не разреживаясь. Они заполняют словно бы пространство некой стеклянной полой колонны – огромнейшего охвата и высотой до неба.

Но это не дым костра: его не подсвечивает переменчивый красный огонь в том месте, где он отделяется от земли. Лишь полная луна питает растущий ствол своим тихим светом, и весь он – будто чудесным образом громоздящаяся в небеса пена полуночного прибоя.

Необыкновенное это явление наблюдают боги, и они не в силах отвести глаз!

– Что это? – спрашивает, наконец, Тессий.

– Сегодня Праздник Искусства, – отвечает ему Летучий. Друзья застыли, любуясь, на одном из холмов долины; его пологий и темный склон убегает к самой реке. И белые одеянья богов струятся слегка под ветром, и мягко переливается на плащах лунный свет.

– Я помню, что сегодня должен быть праздник. Но можешь ли ты сказать, какое это нынче будет Искусство? Кто – Сердце Праздника?

– Айра, – откликается Селий, и непроизвольно улыбается он возникшему в сознании его образу. – Вы с ней еще не знакомы?

Внезапная и очень яркая вспышка прерывает беседу. Беззвучная, она подобна зарнице, но она гораздо более сильная. Невольно боги зажмуриваются, и когда они открывают глаза, то видят: мир весь переменился вокруг!

Повсюду разлито ясное, холодное и трепещущее сияние. И его источник – вершина этого немыслимого облачного столпа, которая вознеслась уже много выше, чем кольцо скал, обнимающее долину. У белопенной этой колонны родилась слепящая капитель!

И она пульсирует, как будто представляет собой клубок стреляющих молний. И медленно течет в себе столп тумана… и все вокруг – лохматые отблескивающие лозы, и редкие фигурки богов, что стоят, запрокинув головы, и угловатые громады скальных обломков – все зажило особенной теперь жизнью: беззвучно перекликается и трепещет, отбрасывая шатающиеся тени.

Преображение долины развертывается и дальше. По сторонам от свечи с ледяным огнем вытягиваются наперегонки вверх и еще такие же колонны белого дыма. И вспыхивает на вершинах у них, как только достигают высоты первой, такой же ослепительный свет!

Ряды сияний заливают гигантскую чашу дола пульсирующими лучевыми волнами. Рождаются причудливые картины: пространства света и легкой тени то беспорядочно плещутся, как вода, а то на миг образуют правильные чередования, словно кристаллические решетки, и они плывут по склонам холмов…

И вдруг – трепещущие молниевые жгуты протягиваются меж огнями, что на вершинах столпов тумана. Сплетаются в ослепительную живую сеть, во вздрагивающий огневой полог! И гремит гром – рассыпчато и дробно и непрерывно – а не одинокими оглушающими раскатами, как при обыкновенной грозе. И бодрая ключевая свежесть переполняет воздух.

Как описать это чудо? Скорее всего подобно оно тому, что будто среди долины поднялся к небу… храм. Нерукотворный… с колоннами высотою в гору! Портал его – кипящая плазма, и она безостановочно и быстро течет, словно заузленный вихрь! Она излучает свет, непереносимый глазу.

Но более всего привлекает взор внутреннее пространство этого невообразимого храма. Там сотворился как бы некий особый мир! Там нет ветра; и так отчетливо, как не бывает и ясным днем, просматривается каждый листочек любой лозы. И каждый камушек дна – в том месте, где заповеданное это пространство пересекает речной изгиб. И ничего не отбрасывает никакой тени. И ни единого движения… только – летящие концентрические сияния, словно порывы ветра, перебегают по кромкам листьев…

Поток пронизывающей энергии переполняет чашу долины Лоз. И откликается на него сердце. И Тессий чувствует, как у него шевелятся на голове волосы. И бога переполняет оторопь какого-то трепещущего восторга… и словно бы мириады тонких иголочек колют кожу.

Вдруг молниевый полог весь резко собирается к центру. И разбухает, преображаясь в циклопический огневой пузырь. И делается подобен золоту.

Золотой шар кипит, чуть вздрагивая по краям, и мерцает… Все дымные колонны скручиваются и клонятся, и утончающиеся вершины их тянутся к слепящему средоточью. Оно все более насыщивается энергией, оно становится все более тяжким… Вдруг белые столпы взносятся, наподобие вырываемых тайфуном с корнем деревьев, – и канут в золотое сияние, словно в воду!

Все разбухает и зреет пламенеющий гигантский гранат… И наконец он – взрывается!

Не происходит ни малейшего шума. Но легион сияющих ядер расплескивается по долине в единый миг. Подобно брызгам от упавшего в воду камня. Какие-то из них замедляются в своем беге и плывут в воздухе; другие погасают с гулким хлопком, ударившись в стены скал. И только вот теперь, неожиданно, под канонаду этих разрывов приходят с разных сторон короткие вздохи ветра. Последние плывущие шары гаснут, и делается в долине Лоз – мрак.

Тогда, запрокинув головы, боги видят: растрепанная и низкая кружащаяся туча сокрыла звезды. Кипение ее черных клубов застит луну… Впечатление, что будто бы это кокон слепящей плазмы, взорвавшись, изверг назад весь поглощенный туман, переменив цвет его.

Явилось и еще что-то новое. И Тессий даже и не сразу понимает, что именно. Так он ошеломлен созерцанием череды чудес, их как бы нескончаемой кавалькадой, несущейся перед взором… А ведь уже наверное несколько минут как повсюду звенит вода! И тело ощущает влагу и холод ливня! Однако более сильные впечатления даже не позволяли этому проложить дорогу в сознание…

Танцуют струи вразброд, и ударяются они дробно, гулко в крепкие упругие листья. И долетает сквозь этот звук до Тессия звонкий смех летучего бога. Он оборачивается, завороженный этой задорной радостью, и тогда видит: вкруг Селия трепещет ореол радужного сияния!

– Вызови тепло, Тессий! – кричит ему друг сквозь дождь. – Иначе ты до костей продрогнешь!

И Тессий вспоминает прием, что пробуждает соответствующую игру Силы. Он совершает глубокий вдох, замирает и фокусирует внутренний взор на солнечное сплетение. И выдыхает – и около его тела вспыхивает переливчатый свет!

Благословенный жар омывает члены…

Объятие тепла крепнет, и беспричинное играющее блаженство – радость, будто от выпитого вина – расходится волнами по всему телу. И высыхают влажные волосы. И даже выступают росинки пота на его лбу, как если бы стоял Тессий около раскаленной печи… И вот уже ему вновь охота почувствовать прикосновенья дождя, рассеиваемые сейчас радужным щитом, ласку ветра!

Тогда мерцающее марево лопается беззвучно, словно мыльный пузырь. И Тессий бежит куда-то, не разбирая дороги вовсе, кричит нечленораздельное и смеется… И ветер беспорядочно швыряет навстречу пригоршнями прохладный дождь, и хлещут влажные листья виноградной лозы, блестящие… А черное разреживается над головой все больше – и видны звезды.

Белый лоскут материи задевает щеку. Это обгоняет своего друга, устремляясь вперед по воздуху, Селий, летучий бог. И Тессий сам едва только не летит, так это кажется ему в те мгновения. Его ступни поминутно оскальзываются на размокшей земле – и все-таки он не падает.

Нестройные и громкие крики, смех – несутся со всех сторон. Боги опьянены жаром радужного огня, вызываемого их Силой. А более того кружит голову колдовской воздух, разреженный и звенящий, оставленный по себе распавшимся звездопадом огневых сфер храма гроз.

И переливчатые сияния вспыхивают и гаснут, перемещаясь, по всей долине. Они как будто перекликаются…

Тессий внезапно чувствует: его бегущие ноги… уже не достигают земли! Это развеселившийся Селий подхватил друга со спины под мышки и влечет в небо. И медленно уходит вниз таинственный полумрак виноградных дебрей. А туча вовсе уже развеялась и – в особом, в покойно-нежном синем сиянии лунной ночи лежит, серебряная, река…

– Куда ты меня возносишь, неугомонный?

– Вперед и вверх – к Сердцу Праздника! Желаешь ли поклониться царице этой великолепной ночи? Немногим лишь из богов известно ее возвышенное убежище… а достигнуть – возможно, это сумеем и вовсе только вот мы с тобой!

Высокий скальный уступ укутан вьющимися растениями. И масса их напоминают черную тучу, которая растворилась, недавно, без всякого следа в небе. И даже такое чувство, что будто эта туча не расточилась, а сделалась неподвижною и легла, широкими неровными лентами, по скальным изломам. Лишь некоторые грани почти что отвесной кручи свободны от этой буйной растительности и брошены на них, яркие, лунные лоскуты.

Летучий бог и несомый им приближаются к узкой и расположенной высоко террасе. Отблескивает иногда слабо луч на проплывающих под Тессием влажных листьях… И наконец, Селий, найдя удобное место, опускает на каменный карниз друга. Он разнимает объятия свои бережно, и тем не менее Тессий все же оскальзывается на мокром камне, едва не падая в бездну – подвох внезапно возвращенного веса, переставшей поддержки.

Упругие извитые ветви стелятся по-над камнем… Несколько шагов по карнизу, поворот за выступающий хмурый каменный лоб – и открывается взору арка, светящаяся переменчивым алым. Друзья поднимаются к ней по широкой угрюмой трещине в почти отвесной скале, цепляясь за узловатые влажные корневища… Сплошная масса низкорослых растений расходится, наконец, и вот – паломники оказываются вблизи сияющего отверстия. Теперь они могут видеть, что происходит в этом уединенном и расположенном так высоко жилище.

Там жаркий золотистый огонь танцует, потрескивая, на углях. И наклоняется к огню женщина, и волосы ее пронизывают лучи, образуя нимб. Она раскачивается слегка и она, кажется, что-то шепчет. А может быть напевает…

Искусственное озерцо для утренних омовений дрожит перед входом в грот. И с легким звоном бежит из него ручей. Он полностью сокрыл под собою желоб – не удивительно, ведь маленький бассейн питает сейчас не только горный родник, его переполняет вода отшумевшего вот только что ливня. И на поверхности озерца дробится отблеск огня и отражается белый плащ, одеяние богини, словно бы в морской воде – белый парус.

Летучий бог заговорщически мигает Тессию.

Затем, вдруг восприняв торжественный облик, важно выступает из тьмы и медленно приближается, входя в воду, по отлогому дну бассейна к высвеченной огнем арке. И в такт его степенным шагам вода тихо плещется. И силуэт Селия, простершего вперед руки, все больше погружается в озерцо.

И вот, с явным и намеренным запозданием, женщина оборачивается на плеск. Сверкает разящий взгляд, и ее лицо, ясное, принимает маску карикатурного почти раздражения.

– Молния-другая найдется еще у Айры! Я оставляю их немного в запасе специально для таких случаев. Должен ведь и у меня когда-нибудь быть покой!

Но только невозможно не видеть: глаза богини, угрожающей молниями, смеются.

– Не убивай нас, великая! – стоя по грудь в воде, возглашает Селий. – И без того мы сражены зрелищем твоего непревзойденного храма, воздвигнутого из потоков тумана и огня молний! Я, Селий, владыка воздуха, и Тессий, молодой бог, просят высокой чести поцеловать руку владелицы столь восхитившего нас Искусства!

– Так уж и быть…

Быть не может, чтобы она не догадывалась, что за этим последует!

И Айра поднимается от костра, и наклоняется над бассейном, лениво-царственно протянув руку. Селий нагибается к этой руке… не отпуская, вдруг резко опрокидывается на спину.

От визга падающей в озерцо богини у Тессия закладывает в миг уши. Радужные огни вспыхивают на мгновения во взметнувшемся фейерверке брызг, плеска, хохота.

– О!… Она же меня утопит!… Тессий! Спасай!! – вопит Селий, картинно простирая руки к своему другу, приблизившемуся к боковой стороне бассейна. И в следующий миг Тессий, намеренно поддавшийся на уловку, взбивает своим паденьем новый великолепный фонтан.

…Боги возлежат у огня. Дыхание их выравнивается, постепенно, и томные блаженные улыбки светятся на их лицах.

Плащи остались сухими, то свойство колдовской ткани, но на полу небольшого грота всюду теперь вода, и маленький костерок потрескивает и шипит, когда случайные струйки скатываются в очаг. Мерцает в чашах вино…

Лениво блуждая взглядом, Тессий замечает царапины, что испещряют голени его и ступни – естественное следствие сумасшедшего бега сквозь виноградные лозы внизу в долине. Маленькие ранки чуть кровоточат. Привычным жестом Тессий ведет ладонью над поврежденными участками своей кожи. Целительная энергия, вызываемая сосредоточением сознания, покалывает слегка пальцы. Царапины затягиваться на глазах.

– Мне надо было сказать: зрелый бог, – произносит Селий. – Зачем я по привычке говорил молодой, когда рекомендовал тебя? Ты, кажется, давно как уже умеешь все, что подобает богам.

– Ты правильно представил меня, – отвечает, глядя неотрывно в огонь, Тессий. – Да, я научился теперь, вроде бы, всем Искусствам, которые приличествуют богам… каждому из богов. Но вышний ведь обретает зрелость, лишь если из его ума, сердца, воли – рождается еще невиданное Искусство. Или, по крайней мере, хотя бы нечто, по степени совершенства отличающее носителя своего от прочих.

– Какую же способность ты хочешь? – спрашивает, немного помолчав, Айра.

– Искусство боя. Умение наносить удары на расстоянии и парировать такие удары.

– Тебя прельщают лавры Этрурия, погибшего за наш Остров?

– Нет. Но именно с того времени, как погиб стратег, у меня явилось желание обрести такое Искусство. Но сам он здесь не при чем. А просто именно тогда я повздорил с Таурием, и весьма серьезно. Я клялся не изведать покоя, покуда не увижу крови его… Да только в смысле воинского Искусства мне очень далеко до царя… и мне нет покоя!

Улыбка исчезает с губ Айры.

Летучий бог безмятежен; расслабленно-радушное выраженье, вроде бы, не покидает его лица. Но только и его глаза уже не смеются.

– Ты все еще не оставил этого, друг? – произносит Селий. – Ведь вот какой ты упрямый! Дался же тебе царь! Поверь: он только лишь исполнял свой долг.

– Возможно, – медленно говорит, после некоторого колебания и с трудом, Тессий. – Но, так оно или иначе, я поклялся. И клятва не оставит меня… я должен, по крайней мере, делать от меня все зависящее, чтобы ее исполнить.

– Обидно будет, – говорит Айра, – кто бы ни погиб из вас двух. Но я тебя понимаю, Тессий. Мы говорим иногда не задумываясь, а ведь слова – как зерна, падающие в плодородную землю! Все клятвы прорастают судьбой! Судьба…

И Айра вдруг перестает говорить, и удивление трепещет в ее глазах.

Боги! У нее такой вид, как будто изумлена и сама словам, вот только что сорвавшимся с ее уст. Как будто бы говорила не от себя, а по темному, неосознанному наитию!

И Тессий произносит, заворожено:

– Никто не властен избегнуть своей судьбы. И в этом смысле мы, боги, ничем не отличаемся от людей. Я слышал это в день моего рожденья. Из уст Сандрия, которого называют Говорящий о будущем.

Становится опять слышно, как снаружи журчит родник, хотя он уже вошел в привычные берега. Летучий бог улыбается, но глаза его остаются серьезными и печальными.

– Тогда бессмысленно откладывать неизбежное, потому что такое только лишь истощает Силу. Наверное, твое время уже пришло, Тессий. Отправься в Лабиринт и возьми призывающее тебя Искусство. Оно не принадлежит к числу особенно изощренных и тебе не придется, поэтому, долго странствовать во Глубинах.

– Рад бы, – откликается Тессий, сделав глоток вина. – Но почему-то я… все еще не могу почувствовать этот зов, о котором ты говорил когда-то. Необоримый и властный голос, указывающий путь во Глубины… Ведь чтоб отправиться в Странствие, мало понимать лишь умом, что Странствие – то единственное, ради чего только и живет бог. Нет, нам необходимо созреть… настолько, чтобы это знание проросло и в сердце! И вот я часто думал о том, почему же со мной все этого не случается, и мне становилось горько. Я начал подозревать, что не достает мне последовательности, твердости духа и способности концентрироваться. И я стремился укрепить в себе эти качества, зачем и принял обет немого, нес эту службу. Полгода таскал копье. Как неодушевленный механизм исполнял приказы, начертываемые знаками. Сто восемьдесят три дня не произнес и не слышал ни одного обращенного ко мне слова! Я намолчался, кажется, на целую вечность! Помню, я считал дни, оставшиеся до разрешенья клятвы. Но вот, когда истек срок обета… странно: я полюбил молчание. Сколь многое создается им! Оно есть пища богов: своеобычные Искусства пришли ко мне, как будто сами собой, с этой пищей.

– Но Тайные Пространства закрыты от меня, как и прежде, – произносит затем, немного помолчав, Тессий. – И я не знаю, что и поделать с этим! Словно какая-то стена между мною и требующимся для исполнения клятвы моей Искусством!

– Случается и такое с вышними, – говорит Селий, чуть пошевеливая обгорелой палочкой угли погасающего костра. – И разные поверия существуют среди богов о том, почему такое возможно. Случается, говорят, что души умерших становятся меж искателем и его Искусством. Не ясно, что заставляет их это делать, но трудно и отрицать вообще вероятность этого. В пространстве Тайны ведь нет различенья на жизнь и смерть, и мертвые столь же властны, как и живые.

– Бывает еще иное, – говорит Айра, наполнив опустевшие чаши, – стремящийся к Искусству желает, на самом деле, не то Искусство, которое он думает, что желает. И вот, разногласие между умом и сердцем не позволяет искателю слышать зов. По крайней мере, такое может затруднить весьма слышание… Мы говорили только что о судьбе, вышние… но есть и еще одно, думаю, в чем люди и мы похожи. Глубины наших желаний нам не известны! Ведь иногда мы и от себя самих таим подлинные свои чаяния. Но Тайные Пространства не знают грани между тайным и явным… и много глубже, чем сами мы умеем углубиться в душу свою, проникает в нас Лабиринт!

Часть шестая

КОСА ЛУЧИСТОГО ВЕТРА

Камни, округлые и широкие, выступают из мелких волн. Почти у каждого из них плоская поверхность, и некоторые величиной со столешницу, а иные – размером с небольшой островок. И расположены эти камни в основном так, что можно перепрыгнуть легко с одного на другой из них, а то и перешагнуть.

Массив их убегает очень далеко в море, напоминая циклопическую мостовую дорогу. И тело этой косы, все светло-серое с одинокими белесыми вкрапливаниями, сквозит водой.

А по воде перемигивается солнце, задорное и капризное. Его сияющий венец низок, но он, однако, не закатного еще цвета. Особенное это место и особенный час: здесь можно видеть одновременно много богов, хотя это не ночь и не танцы Круга.

Они плескаются в равномерно дышащих прямых волнах. Играют с проплывающими дельфинами, чьи тела, неуловимые и плавно-стремительные, рождаются из воды внезапно то здесь, то там.

Но некоторые из богов недвижимы и безучастны полностью ко всему вокруг. Они раскинулись и застыли, как изваяния, на ровных уютных площадках маленьких островков сквозящей солнцем косы.

Нежаркие косые лучи целуют расслабленные тела. Безвольные, как будто бы отпущенные душой на отдых… (Как будто бы?) И белая печать масок лежит на лицах.

– Коса Лучистого Ветра.

Тессий произносит название, выбравшись из воды. Присаживается около Селия, полулежащего в теплой каменной выемке, жмурящегося благодушно. И Тессий продолжает:

– Я помню, ты говорил: она не сама собой поднялась из моря, эта коса. Ее воздвиг в незапамятные времена Мелний – могучий бог, чье основное Искусство было повелевать камню.

– Так слышал я от богов, – отвечает Селий. Не поворачиваясь и не открывая глаз.

– И Мелний сочинил эту косу, задумав ее как место, где так удобно чередовать игры тела и движения духа. Соразмерять их различным образом, подбирая гармонию и контрасты. Нащупывая неповторимое ускользающее внутреннее состояние… основу духовных странствий. Так, Селий?

– Таков и был его замысел, говорят. Но только никто не знает, что именно у Мелния получилось. Еще один своеобразный вход в Лабиринт, или же… быть может – некое особое новое преломление… продолжение Лабиринта. Но, так оно или иначе, а я тебе скажу одно, Тессий: небезопасное это место – Коса Лучистого Ветра! Хотя оно и приятно глазу и так располагает к себе.

– Опасное? Но расскажи тогда, в чем угроза.

– Изволь. Нередко получается так, что отчаливающий здесь заплывает слишком уж далеко. Настолько, что не может потом вернуться. И нам тогда остается тут… лишь мертвое его тело. И вот мы его несем, Тессий, распевая тихую песнь прощаний, по всей Косе. С рук на руки передавая с камня на камень. Вон до того – посмотри – до седого, самого дальнего. И поручаем оттуда останки бога ветру и брызгам… всему простору свободы. И восклицаем: вале! Ты умер богом! Благословенный конец, потому что это, уж несомненно, начало, а не тупик.

– Мы можем жить очень долго, Тессий, – прибавляет Летучий, чуть помолчав, – но, видишь, между нами гораздо реже, нежели среди простых смертных, встречаются угасающие печально старцы. Цикута наша сладка! – путина Истины собирает почти всю жатву. А иногда случается еще так. Отправившийся искать… в какие-то забредает совсем уж невероятные, особенные пространства. Откуда возвращения нет. Но Сила у него становится там такой, что самое его тело, оставленное им здесь… вдруг вспыхивает – и исчезает! Однажды я видел это. Сумерки начинали уже сгущаться, мой Тессий, и тогда, вдруг – как если бы огонь молнии…

– Подожди, Селий. Ты это мне расскажешь потом. А сейчас – я кое-что еще хотел бы тебя спросить. Боюсь, рассеявшись от истории твоей – позабуду, и так останусь в недоумении.

– Спрашивай же, мой друг.

– Вот мы играем тут… все – мужчины и женщины. И наши тела прекрасны. И разве это легко – отвлечься, отрешиться от всего плотского ради странствий сознания, когда рядом…

– Так это беспокоит тебя? – несколько удивленно спрашивает летучий бог. И взглядывает с улыбкой. – Поэтому ты до сих пор, Тессий, все еще не добрался до главного своего Искусства?

– Нет, Селий. Меня беспокоит, именно, что это не причиняет мне беспокойства, – и тень ложится на лицо бога. – Я к этому равнодушен. Как все мы здесь… Да, стройность и соразмерность каждой из наших женщин радуют ясный ум. И привлекают глаза. Тем не менее… словно бы это не существо противоположного пола передо мной! Как будто вернулось время, когда я не был еще мужчиной. А ведь я знаю: лишь воцарится ночь, лишь красное незримое пламя выхватит жернов амфитеатра – неукротимая волна силы, страсти, влечения опрокинет и закружит меня… И вот я думаю, Селий… а как же это под лучом солнца я вдруг оказываюсь невинный младенец? Что с нами делается?

– Поверь – ничего особенного, – и Селий смотрит серьезно и, кажется, даже слегка тревожно. – Не стоит беспокоиться вовсе, потому что за этим не скрывается действие ничьего Искусства. Все просто: мы так привыкли. Вот эта плоть – дневное белое тело, не облеченное светом Огневого Столпа словно бы в царский пурпур, тело это для нас… уже не ночное тело! Мы, боги… как бы двойные. Мы были рождены дважды – и вот у нас имеются две бренные оболочки. Две – у одной души. Они по очереди несут службу. Так, чтобы служитель дня никогда не встретился со слугою ночи. И разве это ни славно? Мы просто стали как дети, Тессий, – не растеряв при этом ни грана зрелости! Правда, я хорошо сказал? – вновь улыбается, безмятежно, летучий бог, улыбкою приглашая похоронить все сомнения. – Ведь именно же мы стали, как дети: мы возвратились – обогащенные опытом, завершили круг – а вовсе не остались детьми. Не так ли?

– Ты убедительно говорил. Я согласен…

– И тем не менее что-то тебя печалит. Не только, что вот сейчас – постоянно… А хорошо ли это – все время пребывать в печали, мой друг? Мы боги; мы держим на плечах наших Остров, но не пристало нам, я уверен, иметь… какое-то бремя внутреннее. Ведь богу что не подвластно? Приободрись же, Тессий! Любая неразрешимая задача… она, скорее всего, – лишь таковою прикидывается! Не стоит загонять вглубь сомнения. Лучше… доверься мне! Скажи, что проникает в душу червем и гложет, и отнимает, может быть, Силу, и лишает покоя?

Но Тессий остается безмолвен.

Летучий сожалеет, уже, об этой своей попытке вызвать на откровенность. И упрекает себя в торопливой неделикатности. И поэтому, приняв простовато-беспечный вид, стремится обратить все сказанное только что в шутку:

– Не добираешь сладости ночных игр?

– О нет! – и возражение Тессия звучит на удивление пылко. – Дело не в том, Летучий. Ночи мои отрадны… Я вот что расскажу тебе, Селий. Теперь оказывается рядом со мной ночами… одна и та же всегда. Как это так оно происходит? Не знаю. Может быть, это я сам отыскиваю ее на Круге. Каким-то образом, безотчетно… Она – та самая, которую я встретил в первую мою ночь, как родился! Она чуть выше меня, но это крупное тело стройное и легко, как воздух… как ветер, Селий! По крайней мере, такими я всегда вижу ее движения. Но наши объятия это нечто, что я назвал бы… лаской мудрого камня. Как может быть камень – ласковым? Ах, не знаю… Но просто наступает момент, когда уже тело камня – то есть озаренного Круга, пульсирующее неслышимой нашей музыкой – и ее тело… сливаются во одно…

– Ты так подробно рассказываешь мне, друг, все то, чего в беседах богов принято лишь касаться. Желаешь ли, чтобы я попробовал вместе с тобой гадать, которой же из богинь принадлежит это тело, встречающееся с твоим все ночи? Не буду даже пытаться. Не потому только, что за такие гадания полагается богам смерть, и я не хочу быть пойман с помощью какого-либо Искусства нашего проницательного царя (пусть кто-нибудь другой станет жертвой, которая сопровождает, как правило, рожденье нового бога)… не потому только! Мне это дело представляется безнадежным – честно тебе скажу: твое описание не подходит ни одной из наших богинь, разве только какую-то я все еще не знаю. Вот, говоришь, она немного повыше ростом, чем ты. А, между прочим, природа не обидела тебя ростом! Столь крупной женщины, как я могу судить, сейчас среди вышних нет… Кто может быть тогда постоянной спутницею твоих ночей? Разве что… – Летучий примолкает, задумавшись. – Я слышал от богов, Тессий, что будто бы души ушедших вышних, да и простых, витающие над Островом, бывают иногда застигаемы энергией Огневого Круга. И в этом случае… они обретают плоть! И пляшут вместе с живыми, участвуя в наших Играх. И могут всё… но время их ограничено. Нестойкие их тела распадаются с первым лучом рассвета… Пожалуй, это скорее всего и есть решенье твоей загадки. Но если я угадал – берегись! Объятия таких гостей сладостны, но опасны. Мне доводилось однажды слышать…

– Постой же, неугомонный! Ты хочешь меня отвлечь, пересказывая очередную историю, какими ты так богат… а мы ведь в кои-то веки подошли к сути! Мертвая? Нет, что-то говорит мне: это никакой не гость из мира теней. Она такая же, как ты или я. Просто, может быть, она предпочитает уединение днем. Возможно, она из той породы богов, которая хочет знать только Лабиринт – и Ночь… Селий, как я несчастен! Потому что я хочу знать ее, а это невозможно никак! Я словно невозвратно прохожу в моей жизни мимо чего-то, для меня очень важного. Допустим, даже я угадаю ее случайно. Увижу лицо какой-нибудь из богинь, и сердце вдруг подскажет: она! Но все равно это была б лишь догадка. Все не было бы полноты обладания! Будь то в телесной близости или в ласке духовной. Потому что они, эти близости, не сливаются во одно!

Лицо Летучего изменяется.

Хотя не меняет он, вроде бы, ни расслабленной своей позы, ни, даже, выражения лица.

Но Тессий не замечает. Он высказал сокровенное.

Что было полуосознанным, что существовало долгое время лишь наподобие напряженных и темных вихрей ума и сердца – вдруг получило выражение в звуках. Родилось. Обрело словесную плоть.

И слово это полагает начало, и оно делается опорой бога в какой-то новой начинающейся для него жизни. И Тессий продолжает, волнуясь:

– Как можно двум до предельной глубины ясности говорить о чудесах мира и Лабиринта? Как можно до конца, до дна излить душу, если ты не уверен: это ли вот самое тело трепетало в твоих объятиях?… Был ли закипающий огонь жаркий у вас единственным на двоих?!

– Тессий… – выдыхает летучий бог после продолжительного молчания. – Ты, видимо, одержим. Желаешь ведать одновременно лицо и тело. Для бога это преступно. ДОЗВОЛЕННОЕ ЧЕЛОВЕКУ ЗАПРЕЩЕНО БОГУ – надпись, начертанная на краеугольном камне самого основанья Острова! Лишь утверждаемый на таком фундаменте он – Блаженный. Желаешь расшатать этот камень?

– Я иногда побаиваюсь тебя, Тессий, – вдруг прибавляет Селий. И он садится, никак уж более не стремясь хранить расслабленный вид, и словно бы как-то зябко обхватывает руками свои колени. – Да, именно: побаиваюсь не за тебя, а тебя! Таких мечтателей бросают боги под стражу, чтобы принести потом, в подходящее время, в жертву душе великого Лабиринта. Но я не думаю, что Таурий решит разделаться с тобой так. Ведь ты поклялся сразиться с ним, когда войдешь в силу, а царь весьма щепетилен в таких вопросах. К тому же он и желает, насколько я могу его понимать, этого поединка. Твое Искусство против его Искусства. Царь постарается победить, но и в том, чтобы умереть от твоей руки, не видится ему ничего плохого. Потому что тогда он сможет уйти спокойно, с уверенностью: у Острова появился новый сильный стратег, а может быть даже царь. Путь Таурия к Луне тогда будет легок… Итак, он не прикажет тебя схватить, и твоя идея будет развиваться свободно и… что же из всего этого получится? Я не провидец, как Сандрий, но…

– Тессий! – вдруг вскрикивает, взволнованный чрезвычайно, Селий. – Мне так отчетливо это сейчас привиделось: получится… гибель Острова!

Дыханье Селия сбилось, и долго он не может восстановить его.

И Тессий не прерывает молчанья друга, потому что ведь и он сейчас не в себе – далеко. Он слышит вновь пророчество Сандрия…

Огромные вечерние тени пересекли волны. Багряная дорожка трепещет, указывая безысходную даль.

– Не пророк… – молвит, наконец, Селий. – Мое Искусство другое. Может быть, все это ничего и не значит – кошмарная картина, которая мне предстала вдруг только что. Какие только не бывают видения… Скорей случится иное: ты просто сложишь голову в Лабиринте, пытаясь отыскать… невообразимый путь к решению того, что нельзя решить. Да! Рано или поздно ты сгинешь где-либо посреди бесконечных уровней…

– Тессий! – произносит внезапно пылко летучий бог. – Тессий, к чему все это?! Пытаться изменить жизнь, в которой столько услад, столько тайн? Не лучше ль поскорей позабыть все этакое и жить… ну, просто как нормальные боги? Друг мой?!

– Забыть, ты мне говоришь? – отсутствующий взор Тессия устремлен куда-то за огневую кромку.

За линию, где сходятся небеса и море.

– А ты вот сам… сумел бы ты оставить свои полеты? А, Селий?

ДВИЖУЩИЕСЯ СТЕНЫ

В такие окаянные глубины не забирался, верно, еще никто…

И даже: глубина это или нечто, где нет ни верха, ни низа? Я думаю об этом «глубины», а постоянно чувство, как будто нахожусь на огромной, немыслимой высоте.

Хотя вокруг меня – стены. И над головой потолок. И делается он, иногда, неимоверно высоким, и не могу даже рассмотреть его в полутьме, что властвует постоянно. И непонятно, почему здесь не полный мрак. Ведь неоткуда приходить свету. По-видимому, сами эти неровные стены светятся – слабо, неравномерно… или же переменчивое и зыбкое сияние испускает пол? То есть, тут под ногами не пол, а какие-то бесконечные прерывистые карнизы, плывущие… ненадежные…

Все зыбко и переменчиво. Лишь постоянен впереди узкий, серпом изогнутый коридор. Как будто тутошнее пространство выгнуто на манер гигантской окружности. Правая стена коридора имеет нескончаемый плоский выступ, карниз, и я иду по нему вперед. Или возвращаюсь назад? Это невозможно определить, и я оставил давно какие-либо попытки ориентироваться. Зачем тогда вообще куда-то идти? Для чего я двигаюсь? Как было бы хорошо сесть, прислонившись спиной к стене, обхватив колени… Хотя бы на какое-то время найти покой. И он, покой, подсказал бы мне тогда, что мне делать.

Но именно покоя здесь нет! Левая стена коридора безостановочно движется. Я словно заключен между гигантскими жерновами, прилегающими неплотно… Перемещающаяся стена – не сплошная. В ней попадаются широкие отверстия – пронизывающие ее ходы. А иногда торчат огромные выступы, каменные кулаки, гладкие и отвесные, не менее чем в четыре человеческих роста. Они внезапно возникают из мрака, что впереди, и приближаются с большой скоростью.

От пола и противоположной стены эти желваки камня отделяет лишь небольшой зазор. Как раз, чтобы после безуспешных попыток удержаться на вертикальной поверхности туда затянуло тело, и тогда участь – медленно превращаться в месиво из перемалываемых костей, разрываемых мышц…

Единственное спасение – высмотреть в этой движущейся левой стене отверстие, приближающееся раньше выступа. И быстро скользнуть в него, пока оно не пронеслось мимо. Или обнаружить отверстие в противоположной стене… Такие норы представляют собой короткий сквозной проход. По выходе из него снова открывается коридор, у которого одна стена – движется…

Подолгу в этих проходах оставаться нельзя. Они как будто прожжены ядом, разлагающим даже камень. Их влажная и теплая поверхность разъедает ступни, и нужно проходить по ним очень быстро. А по другую сторону их – все то же…

Соединительные ходы встречаются иногда лишь в одной стене, иногда – в обеих. Бывает, что щербат пол-карниз, и тогда приходится перепрыгивать через бездны, в которых различается смутно вращение огромных колес в немыслимой глубине.

Встречаются иногда косые, почти отвесные, жерла узких колодцев. И стенки их имеют беспорядочные скользкие выступы. По ним возможно пробраться – если не сорвешься и не упадешь с высоты – и выйти на карнизы более высокого или низкого уровня, на иные орбиты. Но там – все то же…

Кто выстроил этот ад? Какое колдовство приводит в согласованное движение огромные массы камня? Что это? Безумие… смертельная болезнь и распад… вырождение Лабиринта? Здесь всякий его участок постоянно меняет расположение относительно остальных участков. Свободен путь во все стороны. Но только какое направление ни избрать – всё движешься в никуда…

Как вырваться из этого безостановочного каменного кружения? Как определить и, главное, удержать направление выхода из этих пораженных распадом мест? Выбраться туда, где – пусть как угодно запутанные ходы, но твердые в постоянстве, не переменивающиеся под ногой каждый миг…

Потерян ли ты для меня теперь навсегда, благословенный мой Остров солнечный? Лучшее, что только есть в бытии миров! Где ты?… Где-то неизмеримо высоко или же в недосягаемых безднах? По правую ты или по левую от меня руку?… Или – в таких пространствах, которые не соотносимы с этим столпотворением движущихся громад вообще никак?

Все спутало это безостановочное завораживающее кружение… Неужели мне ничто не поможет?! Я схвачен и унесен бескрайним водоворотом, как дерево без корней…

Ты, белая сияющая чаша совершенного дня!… Ты, красный огневой Круг ночи!… Вы держите мое сердце. И – вы вернете меня себе, если только я буду честен в сердце своем!

Если, наконец, я стану с самим собою предельно честен.

Ведь корни мои – не в том, что я поклялся совершить месть. Не в жажде обрести для нее оружие, как будто бы неизбывной.

Она не та, моя жажда… Чего же я ищу здесь? Чего я желаю вправду – неизлечимо, горячечно… от самого себя прячась??

Вдруг словно черная молния вспыхивает перед глазами Тессия. В единое мгновенье одевает все тьма, словно он ослеп.

Здесь это верная смерть.

Но Тессий отмечает это с какой-то тихой, остановленной отрешенностью.

Непроницаемая темнота стоит – и замер без движения Тессий, который все превзошел и на все согласен. Боится ли сейчас верной смерти? Нет. Потому что знает: все, жизнь и смерть – все совершается по сокровенному твоему желанию. И власти сокровенного своего желания избежать – ты все равно не можешь.

В глубокой непроницаемой тьме начинает проступать, медленно, оранжевого свеченья прямая нить.

Вся сразу, медленно разгораясь – прямая и бесконечная.

Сначала представляет она собой череду огневых несильных пульсаций, прошивших мрак. Затем дыхание световых узлов сливается воедино и вот уже она – луч, непеременчивый, сильного и постоянного света. И – не рассеивающийся. И луч подобен бесконечной длины сияющему копью.

Тьма, которая обрушилась так внезапно, начинает постепенно редеть. Вновь делается видим уходящий вперед карниз… и проступают по сторонам его стены: перемещающаяся и неподвижная. И наконец мрак полностью расточается.

Но не исчез луч, в нем рожденный. Он только делается теперь, вроде бы, немного более узким, словно дополнительно фокусируясь. И этот луч – как замечает с удивлением Тессий – исходит от его собственной груди. В точности от места, где сердце.

Противоположный конец луча упирается в движущуюся стену высоко над головой Тессия, скользит по ее поверхности.

Он проникает и дальше. Он достигает много, неизмеримо дальше!

Я знаю – я очень хорошо это знаю – куда идет этот луч!

Оранжевая спица есть указующий перст, путеводный знак.

И она подобна… подобна спице, которая в колесе (в колесе Судьбы): она кружится – и тем не менее постоянно направлена в Средоточие!

И силы возвращаются к богу. Потому что он понимает, что ему теперь ясно указан путь. И ясно, и постоянно.

И вот, он делается неутомим в исполнении своего пути.

И словно бы ему это танец…

Ныряет в проносящиеся мимо на большой скорости отверстия стен.

Взбирается, то нисходит, стремительно, по едким ступеням сквозных колодцев.

И балансирует над разверзающимися вдруг безднами, во чреве которых кружатся, шестернями, бесчисленные колеса.

Легко. Потому что огненная стрела, живая, указывает ему непрестанно ясное направленье его пути. Она воспринимается… чем? Глазами – или каким-то новым, иным, особенным открывшимся у него зрением. И Тессий пребывает как будто бы в полузабытьи – Тессий, идущий путем луча. Смеется, с невероятной легкостью ускользая от очередного летящего на него выступа.

Ведь он теперь не один. Он ведь…

ВОДОВОРОТ

Море, не имеющее границ… Оно совершенно пусто; лишь одинокая скала возвышается посреди него. И эта скала напоминает развалины затонувшей крепости.

Местами ее подъем совершенно ровен, и даже думается: а вдруг и впрямь это не порождение природы, а изваяние? Однако не видать нигде стыков между камнями – сие не кладка, но своенравный выход бугристого, красноватого, седого от волн базальта. Причудливая вершина донной гряды, что обнажилась от фаты моря… невесть в какие века.

Тем более поражает портал, что лег на лице утеса, словно смотровое отверстие боевого шлема. Уж это не работа стихии – терраса вырезана со всем искусством, какое может отличать зодчего, опытного и зоркого. Она занимает почти всю южную сторону одинокой морской скалы, верхнюю ее треть.

Шеренга редких колонн укрывается в полумраке. Это высокие каменные цилиндры, прямые и одинаковые. И тем не менее чем-то неуловимо напоминающие стволы деревьев. Естественностью пропорций, возможно. Такого не добиться резцом… уж ни великий ли Мелний применил здесь Искусство повелевать камню?

Закатные лучи высвечивают меж колонн белый плащ.

Богиня Айра медленно идет вдоль террасы.

Ее очерченное тонко лицо задумчиво и спокойно. И кажется слегка простоватым. Подобное выраженье можно заметить на лицах тех, кто не сомневается, что в данный момент – один; и очень хорошо при том знает, что уединенье его не может никаким образом быть нарушено.

– Айра!

Богиня оборачивается, вздрогнув.

Она не в состоянии верить, что этот оклик и вправду был.

«Здесь этого не могло случиться! Послышалось».

А между тем еще звенят отголоски эха. Причудливый каскад стихающих постепенно отзвуков. Такой дают коридоры – ветвящиеся проходы внутри скалы, ступенчатые, по которым Айра взошла в портал. Это значит…

– Айра!

Знакомый голос произносит ее имя звонко и радостно.

Как приветствие.

Не только, что как приветствие, даже – как откровение!

Но этот переплеск эха… И темнота. И то, что вдруг оно разрушено вот, сокровенное девственное молчание, веченствовавшее здесь! Все это вместе порождает привкус угрозы.

А в полутьме портала растет уже белое пятно. Становится бегущей фигурой…

– Тессий?! Откуда ты…

Он останавливается около нее.

«Его не может быть здесь!»

Здесь вообще не может быть никого, кроме лишь нее, Айры. Она здесь больше, чем королева, потому что вот это здесь – большее для нее, чем любое земное царство.

Исконная земля одиночества… «Какие странные у него глаза! И что-то изменилось еще». Да, что-то бесконечно изменилось в облике хорошо, вроде бы, знакомого бога.

Полно! Да кто это перед ней? Искусства разнообразны. Действительно ли она сейчас видит Тессия, или это…

Он переводит чуть сбившееся дыхание, улыбаясь.

– Айра.

Его глаза не отрываются от ее лица.

– Айра… Когда я слышу теперь твой голос… Ты спрашиваешь, откуда я? Тот уровень отстоит от нашего, может быть, на несколько мирозданий. О этот нескончаемый Лабиринт! Никто и никогда не узнает, как он пространен! Я повидал такое его лицо, Айра, о каком не ведают боги. И я б назвал этот уровень… охотящиеся стены. Там… интересно: промедли одно мгновение – и крошево из твоих костей станет пищею хищных трещин! Покуда сохраняешь присутствие духа – жив. Но, рано или поздно, жажда, усталость, голод… заставят тебя промедлить!

– Как ты оказался здесь, Тессий?

– Сам этого не могу понять. Как только хватило сил на обратный путь? Выдержать… не оступиться и выбраться через этот кошмар – к тебе. Может, меня спасло, что все остальные чувства были притуплены. Все мысли сведены к малому. Сделать вот этот шаг… избегнуть надвигающегося лба этой глыбы… Я не смотрел дальше следующего мгновения. По узкому бревну может перейти пропасть тот, кто не погружает взор в бездну. Как только миновала непосредственная опасность – я сразу же упал и забылся. Может быть, еще и потом была какая-то мне дорога, но не могу припомнить о ней что-либо определенное. Ясная память начинается лишь с того, что вот: лежу и смотрю в зенит. И вижу расположение звезд и узнаю лицо полночи нашего мироздания. И понимаю, что я, наконец, вернулся. Что я увижу тебя! Что я на Блаженном Острове… Коса… полночь. А к первому лучу солнца я добрался в долину Лоз. Ужасно мучила жажда. Озеро… я наклонил голову к его зеркальной поверхности. И тогда… Айра… я не узнал этого – седого, с алмазным взглядом, глянувшего из глубины.

– Понимаю. Я тоже привыкала к новой себе. Обрести Искусство… ведь это словно третье рождение! Я даже в то время думала: почему говорят о втором и первом – о третьем нет? Но, впрочем, это можно понять. Ведь первое и второе – это события, касающиеся и еще кого-то. Первое твое рождение творят боги. Второе – боги и ты. Но третье – только сама. И пройденный Лабиринт… И… незачем – произносить вслух.

– Мне так легко с тобой, Айра.

– А мне… не знаю! Мне хорошо с тобой… но плохо мне оттого, что ты здесь. Наверное, это трудно тебе понять. Но мне нужно, чтобы ты меня сейчас понял, Тессий. Никто не знает этот утес. Никто не знает, что есть он, вообще, в океане. Никто не видел, какую тень отбрасывают колонны этой террасы. Какой решительный, и вместе с тем такой плавный каменный изгиб коридоров… Кроме лишь меня, Тессий. Потому что это особенное ответвление Лабиринта. Маленькое. Шальное, может быть, но – мое. Мне подарил его… случай. Подарил землю, которая не известна пока и Таурию, царю богов. Мне вручена горделивая корона… Запутанные протяженные коридоры лежат меж западной оконечностью земли Таурия и этим крохотным островком. Конечно же, я никогда не говорила ни слова никому. Никто не мог рассказать… Тессий! Как – ты – сумел?…

– Я вижу тебя теперь сквозь любые стены и расстояния. Я видел тебя сквозь вселенные. Это – дар, который мне оставил мой путь. А пролегал он в местах, где Лабиринт вырождается, где он болен. Да, болен и, вероятно, уже безумен. Но даже и такой Лабиринт, оказывается, способен еще дарить. Поэтому я только и выжил. Искусство вдруг раскрылось во мне внезапно и принесло спасение. Когда уже моя самая глубина почувствовала: всё, никакого выхода больше нет, конец! И либо вот сейчас во мне проснется нечто предельное… то, чего я сам в себе еще не знаю в лицо… либо – смерть…Тогда оно и свершилось! Оранжевого сиянья луч вышел из моего сердца и, проницая стены, указал путь. Из окружающего кошмара – на волю. И я пошел, следуя направленью сего луча. И гибельные места постепенно остались позади… Айра! Он, этот луч, пронизывающий миры… сейчас – он длиною в локоть. Потому что он упирается в твое сердце! Он связывает мое сердце и твое. Это – нить, которая выводит из распадающегося, безумного Лабиринта. Ты… видишь ли ее, Айра?

– Я не совсем понимаю, Тессий. Наверное… ты наконец обрел подлинное свое Искусство? Не виданное еще никем? Но, если бы ты сказал, более определенно, что оно собой представляет…

– Ты хочешь определенности? Так узнай, чего не ведала еще ни одна богиня. Сейчас перед тобою лицо того, с чьим телом сочетает тебя всякая, почти, огневая ночь. Вот… И это не догадка моя! Я знаю это наверное, потому что и днем, и ночью перед моими глазами луч, связывающий наши с тобой сердца. Несоприкосновенность плащей и масок уже не может более ничего спрятать!

– Тессий!!

Всплеснув руками, она непроизвольно делает шаг назад… Еще один шаг назад, которым она безотчетно желает как бы увеличить дистанцию между собою и этим новым, которое опрокидывает вселенную… Ни она, ни Тессий не успевают понять, что этот шаг – в бездну.

Здесь обрывается в океан пол портика, не имеющего перил.

И вынесенная назад ступня Айры не обретает опоры.

И, опрокинувшись головою вниз, – она падает…

На море бурлит отлив. Неудержимое отступление вод особенно стремительно здесь, около отвесной стены утеса. Новорожденный водоворот кружит, словно раскинутые косые крылья, пенные клочья…

Богиня исчезает в потоке. И в следующий миг появляется на поверхности – волосы и плащ кружатся, мелькая в хладном кипении жуткого котла-вихря…

Почти что горизонтальный, Тессий навис над кромкой. Он держится рукою за одну из колонн, за микроскопические выступы ее гладкой поверхности, едва ли в этот миг понимая, насколько ненадежна опора.

Тессий застыл над бездной, высматривая… но ярящаяся водяная равнина уже пустынна. Средь мертвых быстрых течений зрачкам его, чающим совершенья чуда, нечего уже различить. Вихрь пены… напряженная игра струй цепенят сознание.

Внезапно, выбросив далеко перед собой руки и оттолкнувшись, бог прыгает. Причем – взяв много более вправо относительно места, где промелькнули в последний раз плащ и волосы.

Медлительные, текут мгновения… Вскипающие барашки пены уменьшились и сократились в числе, и уже не так быстро кружит поток. Разлапистые вялые пряди водорослей свисают влажными клочьями с обнаженных камней.

Отлив оканчивается…

Две головы возникают над успокаивающимися водами.

Тессий, загребая одной рукой, обнимает, надсадно дышащий, безвольное тело Айры. Наметив небольшой ступенчатый выступ отвесной скальной стены, бог медленно сокращает расстояние до него, преодолевая сопротивление успокаивающегося, слава Лабиринту, течения.

Еще мгновения назад эта маленькая терраска была затоплена. Теперь она обнажена от воды и видно, что на нее выходит овальное отверстие коридора внутри утеса. Щербатые края облепили раковины и водоросли; под аркой сумрак, и в этом сумраке влажно, теряющимися полосами, блестят ступени. Журчит по ним ручеек, иссякая – последняя запоздавшая влага присоединяется к общему отступленью своей стихии.

Скорее всего сей путь должен быть сопряжен с ходами внутри скалы. На Острове в потаенных бухтах мне доводилось видеть несколько раз подобные регулярно затапливаемые приливом восходящие коридоры. Они затем и проделаны, чтобы можно было взойти от моря при любом уровне его.

Теченья почти не чувствуется. Лишь это позволяет богу достичь уступа – силы у него на исходе. И Тессий поднимает на неровный карниз, после неудавшихся нескольких попыток, бесчувственное тело богини. И выбирается затем сам, и падает, обессиленный, около.

…Солнце проделало в небе немалый путь, и теперь оно заглядывает в портал – и сумрака больше нет. Широкий луч освещает внутреннюю стену в зеленовато-синих лишайниках и потеках соли. Выхватывает фигуры вышних: лежащую у стены и присевшего около нее на корточки.

Взгляд Айры постепенно делается осмыслен. В ее растрепанные влажные волосы вплелись нити морской травы, плащ распахнут…

– Как ты похожа и не похожа теперь… на саму себя.

Борьба за жизнь богини окончилась, она дышит. Опасность миновала, и тем не менее Тессий не спешит отнять руки от ее тела… от этого излучения покоя и радости только что возвращенной жизни! Он как бы чувствует волны жизненного веселья тела: о той опасности, которая подошла вплотную, но расточилась.

Горячие пальцы Тессия ласково, осторожно перебегают по животу и по бедрам Айры… Его касания постепенно делаются настойчивей…

– Подожди… нельзя. Ведь мы еще в плащах, Тессий! Хранящие несоприкосновенность маски не закрывают лица… Так неприлично и неудобно… недолжно и… Ведь за это смерть.

– Она бы уже давно открыла объятия тебе, смерть, – шепчет ей, отвечая, Тессий, и губы его касаются нежной раковины ее уха, – когда бы не оранжевый луч, связавший нас воодно. Тебя ведь затащило потоками в чащу водорослей, весьма далеко под скальный выступ. Я никогда бы не обнаружил, где ты! Мне указала это лишь световая нить – сила, сопрягающая наши сердца.

– Я не пытался ничего высмотреть, – продолжает он, целуя плечи ее и грудь. – Просто прыгнул. Затем следил за лучом, неуклонно выдерживая направление посреди беснующегося потока. И вот уже тогда, под водой, увидел: тебя зажало в расселине… Айра! Лишь это сопряжение душ, твоей и моей, позволило спасти тебе жизнь. Скажи: то, что возвращает жизнь… можно ли такое остановить… страхом смерти?

СУМЕРКИ

Широкие языки воды набегают на берег и отступают. Белесые текучие кружева пены светлеют в сумерках. Они безостановочно изменяются под ногами Тессия, нестойкие живые узоры, как и под ногами бредущего рядом Селия.

И Тессий говорит, а Летучий внимает повествованию. И оба увлечены так, что они едва ли даже заметили: зашло солнце.

Рассказывая, бог словно переживает заново все, с ним бывшее. Несущиеся из темноты громады… ходы в стене, дымящиеся легко и едко… и эти невообразимой глубины бездны, что отверзаются внезапно в провалах ненадежных карнизов – зияющие пространства, где монотонно кружатся каменные орбиты…

А потрясенный Селий пытается вообразить себе это все.

– …Я выбрался только благодаря оранжевому лучу, который мне указывал путь. И луч этот не исчез и после того, как вывел меня из миров отчаяния. Теперь он всегда со мною. Вот мы с тобой говорим – а я его сейчас вижу, Селий. Оранжевая нить убегает в сторону, вдаль и вверх… Луч проницает бо льшие расстоянья, чем взор, но он способен становиться и очень коротким. Потому что… сейчас я расскажу тебе главное о моем Искусстве… потому что завершение этого луча – сердце Айры.

– Нет, даже и не так, Селий, – прибавляет бог, помолчав. – Начало этого луча – сердце женщины, с которой мы находим друг друга всякую огневую ночь.

Летучий бог оборачивается и сбивается с шага, услышав имя. И оба останавливаются посреди откатывающей пены… и Тессий продолжает:

– Теперь, благодаря прямой светящейся нити, я всюду узнаю Айру. Будь это в маске или в плаще. Теперь она моя вся. И душой, и телом… И, вероятно, я этого искал всегда в Лабиринте, Селий. Да, не меча! А сопрягающего воедино души луча оранжевого! Блаженства абсолютного слития… Теперь я испытал это. И я тебе скажу, друг: я лучшего никогда не знал! Ни человеком, ни богом… Вот, наконец, оно – не виданное до сего времени Искусство, мое Искусство, луч света, перечеркнувший безотрадные гибельные места – нить Айры!

Ошеломленный, Селий не может вымолвить ничего. Одновременно и безотчетно собеседники трогаются вновь с места и продолжают путь свой в молчании. Зачарованный, медленно бредет Селий по левую руку Тессия, переставляя машинально ноги в шипящей пене…

Летучий бог произносит, наконец:

– Но ты ведь говорил, Тессий: женщина, которую тебе дарит Круг ночь за ночью… она ведь более высокого роста, чем ты. Теперь ты говоришь еще: это Айра. Но Айра ниже тебя… и почти на голову. Как же так?

Едва ли он сомневается. Бог никогда еще не лгал богу, да и зачем бы? Скорее Селий потрясен этой новой открывающейся возможностью, о которой я рассказал ему, до самых глубин души… И вот, он обращает ум к незначительному – ко случайной загадке. Желая словно бы заслониться ею, хотя бы на какое-то время, от слепящего света… Что же, имеет смысл поговорить и о проблемах сопутствующих.

– Это не так уж и странно, мой друг, я думаю. На Круге все мы заворожены силой огневого Столпа; восхищены музыкой – неслышимыми сонатами, что текут в камне. Биенье Силы пронизывает все наше тело – мы постоянно в трансе. А это значит: на Круге ум не оценивает впечатлений, а только лишь принимает их в себя, глубоко и бережно. И – первое впечатленье остается навек! И более, чем вероятно, что впечатление это окажется метафорой восприятия. Вот так и произошло со мной, Селий. Как только я увидал ее, мою Айру… тело ее, немыслимо совершенное… ее движения в танце – мое внимание все сконцентрировалось на ней! Все остальное показалось вдруг мелко, совершенно неважно! Я узнавал тогда только лишь ее тело, и что же, вот – я воспринял его укрупненно. И это было невольное метафорическое отображенье значения отношений с ней, которое ведь я уже тогда прозревал, хотя и не сознавая, пока, своего прозрения.

И боги продолжают свой путь…

– Получается, – произносит Селий, – что не у одного только страха оказываются «велики глаза»? Они велики у всякого сильного впечатления… так, выходит? Непроизвольная метафора наложилась, в твоем сознании, на действительный образ. И это закреплялось каждою огневой ночью, потому что ведь на Круге мы все видим таким, как есть оно внутри нас. А несоприкосновенность плащей и масок не позволяла разрушить эту иллюзию.

– Именно, – соглашается Тессий. – Думаю, такое происходит и во всякой живой душе, не в моей одной. Да и не только размеры видимого претерпевают метафору. Разве не постоянно мы сотворяем преображения, безотчетно… Да в этом и состоит отличие жизни, может быть! И потому, вероятно, люди предпочитают мифы о нас – хроникам о нас. Миф более реалистичен, я думаю, потому что он, как и жизнь, содержит в себе метафору. И даже я полагаю, Селий, метафорический лабиринт представляет собою ответвление великого Лабиринта. Одно из наиболее мощных… И в этом ответвлении тоже существуют участки, где изменяются стены! Одна из ярких метафор моего внутреннего лабиринта рухнула, как только я осознал, что Айра и моя Женщина Огневого Круга – это одно.

«Как только я осознал…» Да, я осознал это! Счастье, что канула невыносимая раздробленность бытия и перед нами теперь – просторы безграничного слития… Почему же – укол тревоги? Для этого же никаких оснований! Нет, я не хочу произносить об этом ни единого слова. Но… мой друг, похоже, понимает все уже сам, судя по тому как изменяется выраженье его лица.

– Погибельная это дорога! – произносит Селий, мрачнея. – Искусство, давшее тебе зрелость, оно… вместо того, чтобы окончательно поровнять с нами – тебя нам противопоставило! Тессий, Тессий… разгадыватель и крушитель метафор, ты порождаешь у меня в голове… бездну мыслей. И я боюсь этой бездны. Как будто бы теперь я отравлен! Или же опоен вином. Или же… я даже и не могу понять, чего в этом кубке больше, яду или вина? Мне в первый раз в этой жизни требуется… некоторое время, чтобы все эти новые… все эти чужие мысли – оформились во что-то определенное. Впрочем, есть и одно, что я отчетливо чую уже теперь. Ты все-таки нашел… меч. И лезвие взнесено над нами. Над Айрою, над тобой… над каждым вообще богом и человеком Острова! Ведь если незамечаемые самообманы и вправду представляют собою ветвь Лабиринта – значит… с момента осознания этого предопределено крушение Лабиринта. Приходят сумерки… Сначала это сумерки богов, а потом, конечно же, – всего Благословенного Острова…

– Я знаю тебя давно, Тессий, – негромко прибавляет летучий бог. – Ты постоянно стремишься выглядеть непреклонно-самостоятельным (пред собою, не перед нами)… потому что очень раним. Так вот: ты первый пожалеешь о своей нежданной удаче. О странном этом Искусстве, новом для нас… и грозном. Тогда ты произнесешь, наверное: «Мне лучше было бы сгинуть, мне лучше было бы затеряться в мире орбит, вертящихся в пустоте!»

Часть седьмая

НОЧЬ

Тихая, глубокая ночь. Но Тессий не прилег на ложе и не сомкнул глаз. А только лишь сидит неподвижно и смотрит прямо перед собой. В никуда. Луна, ясная и высокая, бросила на колени ему свой свет…

Шуршание одежд слышится ему вдруг.

Вздрогнув, он оборачивается.

Но никаких изменений в обители его. Арочный провал, уходящий в недра, все также пуст. Лишь светится вино в позабытой чаше. Оно как будто сияет. Луч лунный переместился и теперь высвечивает чашу его до дна. Немалое уже время, видимо, бог пребывает ко всему безучастен.

Однообразная трель сверчка вспыхивает и гаснет.

Все тихо…

Тихо…

И Тессий принимает прежнее положение

(померещилось!)

и, голову оперев на руки, замирает.

Остаться бы наедине с бездной внутренней.

На месяцы.

На века.

Да хватит ли и веков, чтобы… до конца дожить эту мысль? И всякую ли мысль можно до конца… даже богу?

Вновь слышится тот же звук.

И снова Тессий приподнимает голову и оглядывается.

На этот раз не напрасно.

Произошли изменения в окружающей обстановке, и они настолько существенны, что они кажутся, по началу, обманом чувств.

Край ложа будто исчез, отсеченный полосой мрака. Но это всего лишь тень. Ее отбрасывает царь Таурий… которого мгновение назад не было еще здесь!

Гость появился за время, не достаточное даже и чтобы переступить порог. Не то, чтобы подойти и усесться. И неподвижные руки царя соединены на жезле. Как если бы он сидел здесь всегда. И белое одеяние не колышется, и кажется изваянным из луны. Выпуклости золотой маски (она давно похоронила под собою обезображенное лицо, наглухо, как под крышкою саркофага) отблескивают ледяным светом.

– Что в этот раз обманывает меня? Сердце или глаза? – произносит, не торопясь и негромко, Тессий.

– Ты удивлен, – отвечает, не поворачивая головы, царь. – И это бы могло быть понятно, потому что я редко применяю сие Искусство: способность убивать расстояние, приходить в гости, не переступая порога. Боги о нем не знают… И все же не тебе удивляться, Тессий! Потому что… ведь это – твое Искусство. Обратная его сторона. Темная сторона… которая обнажает суть!

– Порог священен, – говорит еще царь, – и это понимают даже не то, что боги – простые смертные! Какие же наступили времена, Тессий, если наиболее священные из порогов – пороги плащей и масок – стирает один из нас… ты?!

Но Тессий невозмутим. Внешне, по крайней мере, в нем не заметно никакой реакции на слова Таурия.

В его душе произошло столько, что ныне он способен лишь внимать молча. Царь высказал и собственную его думу. Для Тессия ничего нет нового в обращенном к нему упреке. И Тессий мог бы многое привести в защиту… и многое – чтобы утяжелить обвинение. Истерзанный спором внутренним, бог не способен более спорить вслух.

А царь богов продолжает:

– Обыкновенно Искусства наши не скоро передаются от одного другому. Рождаются и умирают боги, не говоря уж о поколениях людей, прежде чем открытое новое становится вседоступно. Однако то, что обнаружил ты, Тессий Проклятый… оно распространяется как пожар! Расходится, будто бы ты тратишь свою всю Силу, чтобы учить ему… до чего мне жаль, что я осознал это слишком поздно!

Царь вздрагивает и умолкает.

И взблескивает луна на золотой маске.

Недолгое время Таурий сидит молча, затем опять ведет речь, и падают отчаянные его слова раздельно и гулко, как учащающиеся удары сердца.

– Тессий. Во имя Острова. Зачем тебе это нужно?! Вот, Айра принадлежит тебе. Безраздельно. Полностью!… Такой судьбы не изведал до тебя еще никто из богов! Довольствуйся ж своим счастьем. Если… если повернется у тебя язык назвать это – счастьем.

– Если повернется язык… назвать это… счастьем… – шепчет, вослед царю, Тессий.

Но царь не слышит этого шепота, почти что неразличимого.

– Четыре года твое Искусство рождает войны между богами! – гремит надорванный голос подобно рокоту обреченной, истощающейся грозы. – Два бога обнаруживают одну на концах лучей, идущих из их сердец. И затевается поединок. И каждый применяет разрушительные Искусства, какие знает! На Острове давно бы не осталось бога живого, Тессий, если бы наша Сила была, как прежде. И к лучшему б, может быть! Чем дряхлеть… Но Сила умирает раньше богов. Искусство, которое ты принес, как чуму – высушивает и убивает ключ Силы! Изводит корень ее. Ибо ты… ниспровержением власти плащей и масок ты подорвал покой! Мы сделались подверженными страстям, как люди! И вот, мы начинаем печалится, уставать. Мы… мы же слабеем, Тессий, словно простые смертные!

– Так этого ты хотел?! – вдруг, вскакивая, кричит царь. И вздрагивает полотняный полог у ложа Тессия. – В этом… состоит месть, которую совершить надо мной ты клялся?

– Что же, ты своего достиг, – продолжает прерывающийся глухой голос. – Ты отомстил хорошо: я царь, а для царя не найти цикуты более горькой, чем увидать вырождение своего народа…

Тессий поднимается с ложа, услышав эти слова.

Становится против Таурия. И удивление – слабое, мимолетное, непритворное - отчетливо читается на его лице.

– Месть? – произносит бог. – Да, Таурий, я хотел… но – сколько же эпох назад это было? Я помню еще, пока, этого другого себя, желавшего отомстить. Как будто бы желавшего отомстить, потому что клялся. Тот я… действительно поставил перед собою цель: отправиться в Лабиринт и искать оружия, пригодного к поединку с тобою на смерть. Я заставлял себя держаться сей цели, сколько умел, но я… по-настоящему, Таурий, я искал иное. Не признаваясь в этом себе, прячась от самого себя. Да только Лабиринт – место, единственное, быть может, где от себя не спрятаться! Он предлагает на каждом шагу живительное и новое. Он завлекает в сети смертоносных загадок и… там каждый обретает, что хочет. Что правда хочет. И только лишь получив – обнаруживает, чего на самом деле искали глубины его души.

– Твоя же глубина пожелала… – говорит царь, и чувствует, что у него пересохло горло. Присаживается опять на ложе. Снимает с головы тяжелую маску, внимательно взглянув, перед этим, колдовскими ее глазами, где чаша. Укладывает маску на ложе, и она лежит около, и грозные острия рогов смотрят вперед и вверх. Один сияет в луне, другой темен. И смотрят золотые глаза… и царь, лишенный теперь их силы, нащупывает легко рукой чашу, почти как зрячий, и отпивает.

Привычен ко своей слепоте. И она ни сколько не уменьшает его уверенности. И даже слепота эта, может быть, подпитывает ее.

Уверенно возвращает чашу – поставил, не расплескав. Но все же не совсем на то место, с какого взял, и погасает от этого вино: сюда уже не доходит луч.

– Твоя глубина желала, – падают слова Таурия, – чтобы поравнялись боги с простыми смертными? Чтобы разбился Селий, который спас, как я слышал, некогда тебе жизнь?

Тяжелый вздох вырывается из груди Тессия.

– Печалуешься о смерти друга? Вздыхаешь столь сокрушенно: ах, почему его со мной больше нет? А я тебе скажу, почему, Тессий, и сам ты хорошо это знаешь. Темная страсть, что выпущена теперь на волю твоим учением, проникла и в сердце Селия, как в сердца прочих. И вот однажды он летел над землею – и ощутил ее в сердце, тяжелую эту страсть! И сразу же она отобрала, оттянула на себя Силу, которой этот бог побеждал притяженье низкой земли! Он больше не смог лететь. И начал он беспомощно падать, как бессмысленный камень, Тессий… и он разбился.

– И точно также, – царь говорит размеренно и отрешенно, как будто бы, – весь этот Остров, благословенный когда-то, лежит во прахе… Твое Искусство разбивает парящее высоко – о землю. Вот, значит, как исполняется предсказание выжившего из ума бога! Холодная и тупая тьма оковала Круг. Не возгорается огневой Столп, а вместо – лишь тлеет изнутри каждого чадящий мелкий огонь, который низшие зовут ревность. Тысячелетиями это слово было мертвым для нас, богов… а ныне их болезнь стала нашей! И мы слабеем. И скоро станем беспомощными, как люди. Кто будет защищать Остров, Тессий, если придут враги? Микайны же, по предсказаниям Сандрия, скоро и опять вспомнят о наших землях!

Таурий умолкает. Не произносит ни слова в ответ и Тессий. Оставшееся в чаше вино кажется густой тьмой.

И царь, чуткою и чуть вздрагивающей рукою, берет – и медленно испивает ее до дна. И произносит затем слова, которых ради он, видимо, и явился:

– Забудем, Тессий. Ты обучал Искусству своему ради мести. По крайней мере ты клялся. И клятва твоя свершилась. И вот… я… умоляю тебя: довольно торжествовать на крови! Остановись, бог. Родившийся от богов не в силах проклясть божественное! Не может пожелать окончательной гибели ему. Знай: теперь еще не поздно так сделать, чтобы все возвратилось! И снова бы тогда мы называли наш Остров – по праву – Благословенный… Тессий! Перестать учить… этому. И повтори странствие: отправляйся вновь… туда, в эти перемешивающиеся выморочные области Лабиринта, известные одному тебе. И – уничтожь вместилища яда! Сотри! Разрушь! Ты можешь обратить их в небытие, Тессий. ВОТ ЭТИМ ЖЕЗЛОМ!

И царь нащупывает свой посох, с которым он появился здесь.

Массивный, темного дерева.

Я никогда еще прежде такой у него не видел.

И тонок странный узор его лубяных волокон. И словно весь этот посох слегка лоснится, едва заметно отблескивая на лунном свете.

Три руны глубоко вырезаны на расстоянии трети высоты посоха до навершия.

Понимаю, какое имя может из них сложиться.

То есть – это понимает вполне мой ум… но сердце не смеет верить.

И Таурий говорит:

– Сей жезл обращает камень в протяженную пустоту. Ты видишь имя его: Предел, Положенный Лабиринту. Перед тобою скипетр царя богов! Гораздо более древний даже… чем золотая маска. Хоть маска эта древнее, может быть, нежели самый Остров. Не знаю, сколько тысячелетий властитель передавал Предел своему преемнику. Вот слова, которые, по обычаю, говорят в момент, когда свершается передача. Корни взрывают камень!

– Жезл этот, – говорит еще Таурий, – обладает неограниченной почти властью. Потому что он вырезан из корней Мирового Древа. Так учит сокровенное Предание Властителей. И может обращать камень в протяженную пустоту. И пустоту делать камнем, и мертвое претворять живым, и совершившееся – не совершившимся…

– И не случайно я говорю, – добавляет к этому царь, – «он может». Сей посох обладает собственной своей волей. Он исполняет лишь те из желаний опирающегося на него, какие желает сам… На Остров его принес Файрий, царь богов первый… А Файрий получил его от Владыки мира. Получил там, за Северной Великой Водой, за льдами… Да, Тессий, – во времена, когда еще не совсем исчезла священная земля, из которой в мир, в начале населяемый лишь людьми, пришли боги.

– Никто еще не испытывал Силу скипетра, – говорит царь. – Его берегли на случай, если из Лабиринта вдруг выйдет зло. И правильно, потому что не следует без необходимости нарушать покой Палки, которая способна даже Адского Пса загнать назад в его конуру… И вот еще какой существует обычай, Тессий. Тот бог, который хоть один раз коснется Предела – становится наследником званья царя богов.

Слова произнесены.

Тишина. Предутренний сон вселенной, не нарушаемый теперь и звуком трели сверчка. И эта тишина обступает, как прибывающая вода, богов… Или, наоборот, в сгущении тишины утекает что-то, словно вода, сквозь пальцы.

– Я жду от тебя ответа, бог Тессий! Возьмешь ли жезл? И перестанешь ли ты учить? И… пойдешь ли?

– Если бы все было так просто… – глухо, как против воли, говорит Тессий. – Ты спрашиваешь меня как того, кто может. Я – не могу. Не могу перестать учить, потому что никого не учу. Поверь, я совершенно ничего, вовсе ничего не предпринимаю, чтобы распространялось мое Искусство! Но это словно круги от павшего в воду камня. Еще далеко до дна – а легкие летящие волны уже ударили в берега и бегут обратно… Ты представляешь меня коварным и непреклонным, так, Таурий? Достойным царского жезла? А я же потрясен совершающимся вокруг меня более, может быть, чем ты сам! Я знаю, ничего подобного не было еще за всю историю Острова. Обыкновенно требовались века, чтобы новорожденное Искусство могло привиться и оказаться доступно всем. Я долго и тяжело думал, Таурий, почему же именно с моим Искусством произошло не так… И объяснение вижу я лишь одно: каждый из богов хочет во глубине души в точности того самого, что досталось мне… Может быть, почти каждый. Приходит новое время, царь. На наших с тобой глазах что-то исчерпалось и ушло прочь. И прошлого не вернуть, а новое – еще не родилось. Но знак этого зарождающегося нового… вот он: боги не хотят больше, чтобы оставалось тело безликим, а душа бестелесной.

Бегут мгновения.

Таурий не отвечает ни слова.

Он делает какое-то непроизвольное движение рукой. Опустошенная чаша, задетая, падает и звенит, и катится… но царь и не замечает этого.

И наконец звучит его голос – тихий, глухой, отчетливый:

– Так и другие боги, как ты, безумны? И в ослеплении своем сами делаются, как люди? А понимаешь ли ты, хотя бы, что это значит? Перетворить богов по образу и подобию человека, это – убить богов! Хуже, чем лишь убить. На место просто убитых со временем бы еще взошли, вероятно, новые. Уравнивание же в обычаях богов и людей низведет в бездонный, необратимый уже кошмар! И вот как это случится. Чувствуя, что вышние перестают розниться от них, простые вообразят обратное: они решат, что будто бы это они сами, люди – стали как боги. И будут похваляться в душах своих тем именно, чего они когда-то стыдились перед лицом богов! Они останутся такими, как были… но что они считали в себе пороками – возгласят за доблесть. Страстям не станет узды. Метания слепых опрокинут Остров… какое там – целый мир! Ведь мнящие себя богоравными изобретут что-либо, не требующее чистоты нашей, но наподобие нашей Силы. И это будет чума, с помощью которой они, хищные и безумные, растлят все… Задумывался ли ты, Тессий, почему рожденные богами всегда, при каких бы то ни было обстоятельствах, стремятся быть лишь собою, только собой? Жить по своим законам и существовать отдельно от человечества – в тайне от иных, выше многих… Это потому… мальчик… потому что мы, боги – любим своих людей! И даже не отдавая в этом себе отчета. И не хотим смерти миру. А эта смерть… или, хуже того, нескончаемая агония… не замедлит – если мы перестанем оставаться собой! Если у людей отобрать богов, Тессий, мир не устоит более. Он расползется смрадными гниющими клочьями… превратится в хаос!

– Недавно я бы ни за что не согласился с тобой, – отвечает, помолчав, Тессий. – Да и теперь, как будто бы, не согласен, да только несогласие это как-то… поблекло. Что делается со мной, Таурий? – у Тессия вырывается вздох. – Овладел Искусством, которого хотел вправду. Вот Айра стала моей. В плаще и в маске, под луной и под солнцем, полностью и всецело. И я воспринял это как предельное счастье – сколько я шел к нему… Счастье, о котором и сама мечта казалась запретной! Запрет манил. Во внутреннем лабиринте сердца кочевал вкрадчивый, тайный шепот: соединение абсолютное, постоянное – это неиссякающее сокровище, это счастье… счастье! И вот повержен запрет. Я словно бы ощутил себя воспарившим в небо, как Селий! Мы радовались речам и лицам друг друга, перемежая беседы ласками, ласку сочетая с беседой… Нам было нужно неизмеримо много… и не было нам нужно ничего, кроме нас! Казалось – так будет продолжаться всю вечность. Так мало было недоразумений меж нами… Но… ведь все-таки они случались по временам. И каждое из них ставило под угрозу эту самую вечность – вершину неисчерпаемого блаженства – и потому мельчайшие булавочные уколы несли страдание! Мы начали бояться случайностей. Так многое оказалось вдруг таящим угрозу. Капризы души другого… соблазны внешнего мира… У каждого цветка как будто выросли зубы. Мы приносили исступленные клятвы. Лезвием у своего сердца один заверял другого, что он дороже ему, чем жизнь. Но даже это не позволяло преодолеть страдания… этого особенного страдания, неистребимо произрастающего из самого блаженства! Нет, это не была ревность, Таурий, как ее знают люди – ревность по единоличному обладанью телом. Что это было? Какая-то иная, невиданная еще прежде ревность: душное переплетение душ, бесконечно сорастворяющихся в кипящем, каком-то мутном потоке… Уже телесная близость напоминала мучительную горячку… Мы не нашли лекарства. Мы проклинали это новое Искусство и бежали друг друга… и точно также вослед за этим бежали разлуки нашей! Мы словно бы составляли тело, рвущее себя на части от нестерпимой боли, – и, от нестерпимой же боли, затем опять желающее срастись… Таурий! Ты видишь, вот я один. Но – я не обманываю себя – моему одиночеству не продлиться долго. Не видимый тебе луч рвется из моего сердца и указывает мне Айру. И не затмевает его ни полная луна, ни солнечные лучи, ни свет звезд. Оранжевая прямая нить, выведшая меня однажды из Лабиринта… она сама превратилась вдруг в неразгадываемый лабиринт! Какое-то время назад я думал, что выхода нет вообще. Я проклинал Искусство, способное извлекать яды из самого блаженства. И я мечтал совершить то самое, Таурий, что ты предлагаешь мне. Я жаждал возвратиться в прошлое и разрушить мост, по которому вступил на землю беды. Но потом…

И Тессий умолкает на полуслове, вновь оказавшись лицом к лицу с измучившими его мыслями. И молчит царь. И неприметно посветлел восточный край неба – становится прозрачным и невесомым.

– Я думал о беде нашей и счастье нашем, – слышен вновь голос Тессия, негромкий и бесцветный почти. – Я долго размышлял, почему не приносит радости – неиссякающей, полной – полнота обладания? Я сравнивал настоящее и прошедшее. Мне прежде приносил Силу огневой Круг. Он собирал энергию каждого во Одно, Безликое. Энергия концентрировалась в могущество, но меня пугала безликость. Именно потому, наверное, я так хотел увидеть лицо любимой. И вот, сердца и лица получились открыты. Благодаря лучу – моему Искусству. И расточилось то, давнее одиночество. Оно отступило, да… но ведь по мере отступленья его распался и самый Круг! Я словно бы хотел приоткрыть окно, а неожиданно сокрушил вдруг и самые стены дома! И оказались мы совлечены всякой тайны. И мы лишились корней. Ведь именно невидимое позволяет нам стоять вертикально, подобно как невозможно видеть корни деревьев, потому что они погружены в почву, на которою и опирается дерево. Благодаря сокрытому переплетению корней наших супругом каждой богини, женою каждого бога был вечный, великий Остров! И каждый был равен Острову, как супруг… Царь! Я страстно желал увидеть лицо супруги, но, когда я увидел… тем самым, что я увидел… оно вдруг перестало быть Ликом, к созерцанию которого я стремился! За избавление от первого одиночества я заплатил страстью, болезнью, но… не получил ли я в результате лишь – новое одиночество?

И Тессий умолкает опять. И опускает голову на руки; замирает, упирая в колени локти.

Царь Таурий поднимается. И медленно надевает маску, застегивает ее замки, совершая привычные и незамечаемые уже движенья. И начинает прохаживаться перед склоненным Тессием.

И оба погружены, вероятно, в нахлынувшие внезапно мысли. И эти мысли тревожны; и средство сохранить равновесие в их потоке у одного – движение, у другого – покой.

Прозрачная и полная тишина. Такая, которая возможна только перед самым восходом. И слышно только, как иногда шелестит плащ царя.

И в этой ненарушаемой тишине Тессий вдруг произносит, подняв лицо:

– Таурий!… Мы не боги.

Царь останавливается и резко разворачивается к нему.

И словно бы цепенеет.

Расслышав эти слова, он все-таки не в состоянии пока даже хотя бы верить, что слышал их.

– Если живем как люди, то мы утрачиваем божественное, – говорит, глядя на восток, Тессий, – а если мы живем так, как боги, то все равно утрачиваем божественное, потому что одного этого оказывается мало. Чтобы исполнить себя, божественному нужно включить в себя и себя, и свое иное. И лишь тогда соделывается оно всецелым, то есть и вправду… Божественным. И вот, мы стали уже способны осознать это, но как это сотворить – не знаем.

– Но мы творим чудеса!… – низким, изменившимся голосом произносит царь.

– Да, – отвечает бог, разуверившийся в своей природе. – Искусство позволяет вызывать Силу, но это не наша сила. Мы словно занимаем ее. У Кого-то, Кто вправду владеет ей. Об ограниченности наших возможностей, о нашей несостоятельности как Божественного я сказал только что. Но, далее, если я не есть бог, а все-таки творю чудеса, – то, значит, есть Большее меня, и я со своим Искусством являюсь только проводником его. Чудо, произведенное через нас, доказывает лишь то, что над нами есть нечто Большее.

– Я исходил неисчислимые коридоры, узлы и пропасти Лабиринта, – продолжает медленно говорить Тессий, – пытаясь отыскать путь, ведущий к этому Большему. Мне это не удалось. Зато однажды я попал в особого вида ход, где обнаружил на стенах начертания Сандрия, ведающего будущее. Рожденные его рукой знаки покрывают площадь… огромную. Я словно шел внутри книги с каменными страницами. Я прочитал предсказания многого из того, что уже случилось. Тем более вызывали веру пророчества о таком, чему еще предстоит свершиться, следовавшие далее. Они простирались, Таурий, на десятки веков вперед!… И вот я прочел о времени, когда Большее, пути к которому я искал, само придет в этот мир. Сказ о днях, когда появится Некто, соединивший в себе нераздельно и неслиянно природу и человеческую, и Божескую. Он будет одновременно и совершенным Знанием, и абсолютной Тайной. Его будут звать ЛЮБОВЬ, потому что Он научит совершенной любви, которая и дарит блаженство, и мир весь остальной у любящего не отнимает! Немногие будут способны понять учение Его, когда Он появится в первый раз. И некоторые стороны откровения, которое сообщит Он, будут перетолкованы на иной лад. И долго после Него будет торжествовать тьма даже еще и большая, чем теперь. Но брошенные Им зерна истины со временем дадут всходы. И, когда придет Он во второй раз…

Тессий умолкает, недосказав.

Потому что он замечает вдруг, что Таурий вновь снял царскую маску, и так стоит, держа ее неподвижно на вытянутых вперед полусогнутых руках.

Жалко и ужасно глядят его пустые глазницы, выжженные огнем собственной его Силы в далекой и глухой уже теперь битве с врагами Острова. И дергается под левым темным провалом жилка.

Как сильно он потрясен! Еще бы!… С какого-то момента он вовсе перестал слышать, видимо, что я говорю ему. Но… почему мне кажется, что будто бы его лицо ПОКРЫЛ ПЕПЕЛ?

– Неправда… – произносит медленно, хрипло Таурий. – Неправда, что мы не боги! Но я не знаю, чем опровергнуть эту твою неправду. А если ты сказал истину, если я не есть бог и не царь богов – я не знаю, зачем мне жить! Однажды ты поклялся не изведать покоя, Тессий, покуда не увидишь крови моей. Так смотри… на кровь своего отца. Да, я сразу же узнал собственные юношеские черты, как только посмотрел на твое лицо в день рождения твоего. Боги мы или нет, но потому-то тебя и тянуло к нам, что ты появился на свет – героем.

С последними словами царь начинает почему-то отклоняться назад, по-прежнему удерживая перед собой тяжелую золотую маску. И обратив ее рога себе в грудь.

И Тессий, потрясенный тем, что только что открыл ему царь, не успевает сообразить, что именно должно случиться сейчас.

Таурий стремительно бросается вперед и падает перед ним плашмя.

Сияющий тускло рог выходит из под левой лопатки, пронзив натянувшуюся материю.

Тело самоубийцы дергается всего лишь раз и застывает на каменном полу. Отблескивающее пятно под ним быстро распространяется во все стороны…

Вдруг Тессий начинает смеяться.

Сначала тихо, а потом все громче и громче.

И наконец хохочет взахлеб. Трясясь, и едва только не переламываясь пополам. И так, медленно, почти вслепую добирается к чаше, что откатилась в угол. И падает на колени. Хватает и рвет руками ее узорный, тонкий металл. И режет себе образовавшимся острым краем левую руку. Несколько раз, глубоко. И только лишь тогда его смех начинает, постепенно, стихать.

И Тессий валится у стены. И лежит мертво, всхлипывая.

…Небо, уже совершенно светлое и лазоревое, глядит сквозь арку.

Тессий подбирает жезл Таурия, валяющийся у ложа. И Тессий сосредоточенно, медленно касается навершием его простертого на полу царя.

И ничего не случается.

Его отец, Таурий, по-прежнему мертв.

«…Жезл именем Предел исполняет лишь те желания, какие он и сам желает исполнить…»

Но Тессий повторяет попытку.

И – еще раз…

И вот, ему становится очевидно, что не в его власти изменить что-либо.

И с воплем бессильной ярости Тессий переламывает о колено жезл!

Безумие отчаяния владеет богом. У него дрожат руки, глаза зажмурились и его рот растянут в страшной улыбке… Слепой размах – и грозные обломки Предела летят и падают… падают во тьму входа, в пространство нисходящего коридора…

Ведущего в Лабиринт.

И снова не случается ничего. Не слышно звука падения частей жезла по высоким ступеням. Обломки словно исчезли… Но вот какая-то волна жара накатывает из поглотившей их тьмы!

И в это же мгновенье пламя – белое, слепящее – встает в проеме. И каменный монолит пола вздрагивает. И Тессий, не удержавшись, падает рядом с Таурием. Перед глазами бога мелькает свод… и тут же он оказывается снесен, выбит взрывом!

В образовавшееся широкое отверстие с неправильными краями сияет небо. Тессий оглушен и лежит – он получил при падении удар затылком о камень пола – и он уже не чувствует чудовищных содроганий землетрясения, что бьет обреченный Остров…

СУДЬБА

Все падает преломленный жезл…

Его падение беспрепятственно. Для него нет, не может быть никаких преград.

Обломки царского скипетра не успевают соприкоснуться с камнем. Несокрушимая твердь коридоров Лабиринта вмиг испаряется, исчезает при приближеньи их.

Такую власть имеет материал, из которого был изготовлен жезл.

Обломки оставляют за собою шлейф разрушений.

Струя горячего воздуха рвется вверх, трепещут белые сполохи… оно длится, не обретая ни в чем препятствия, падение частей скипетра.

Они стремятся к центру Земли.

Все удлиняется трасса пустоты, отмечающая их путь. И кружатся два осколка, соударяясь, в рожденном их же полетом сквозь толщу камня горячем вихре.

Они пронзают все более глубокие, текущие жаром недра… И вот уже начинают обломки тлеть… И магма, концентрированный жидкий огонь, врывается, наконец, в гигантский вертикальный канал стремительно углубляющегося колодца. Как высвободившаяся пружина взлетает она по нему к поверхности земли – круша, разламывая и размывая своды и коридоры уровней Лабиринта.

Ветвящееся огневое дерево поднялось от сияющего Ядра… Так выглядело бы это, если бы базальтовая кора земли вдруг стала прозрачной. Множатся, растекаясь вширь, пульсируя жарким соком, стремительные ветвления…

Где крона грозного этого древа близка к поверхности – родились вулканы. Зияют гулкие жерла…

Клубящиеся столпы пепла стоят над Островом. Удары пара размалывают воздушный уровень Лабиринта. Дымящие огневые реки и водопады лавы произвели чудовищные опустошенья в земле богов.

Но именно извержения и спасли ее от окончательной гибели. Подводный мощный хребет не взорвался весь только потому, что невообразимое чудовищное давление высвободилось через вулканы.

Медлительные потоки лавы обваливаются в котел прибоя. И мечутся, лоскутами искромсанного полотна, чайки, обезумевшие от обилия дохлой рыбы, всплывшей к поверхности. Седые легкие хлопья моросят непрестанно и растворяются в мутных волнах. Взвивается иногда стремительный султан пара, сбивая злосчастных птиц.

Но не одни только чайки охотятся за поживой, какую принесла катастрофа. Столбы кипящего тяжелого дыма – знаки беды, так хорошо заметные издали – привлекли корабли микайнов.

И брошены якоря в бухтах, какие расположены не особенно близко от опасных очагов извержения. И вереницы панцирей потянулись по горным тропам. И тускло они отблескивают во бледных больных лучах, которые рассеивает летучий пепел.

Ветер, пропитавшийся запахом серы и, будто бы, расплавленного железа, летит в ущелье. Гулкая пустота и сумрак… Высокий узкий конец расселины перекрыли боги – редкая цепь – и за спиной у них Неприступное плоскогорье.

Оно теперь уже не оправдывает, наверное, имени своего. Землетрясение ударило в каменное кольцо – и вырваны огромные глыбы; и эти скалы, что некогда напоминали грозные бастионы, щербаты и перечеркнули их вертикалями широкие оползни…

И лишь немногие из выживших в катастрофе вышних нашли в себе силы стать на защиту Острова. А большинство остались ко вторжению равнодушными – странные вещи творят с душой отчаянье и усталость. И нежелание жить.

Защитники представляют собою, вроде бы, боевой порядок. Но мечущиеся и напряженные взгляды, что они бросают вокруг, выдают растерянность.

И ширится по ущелью, и нарастает, как подступающая волна, гул эха многих шагов.

В широком низком конце расселины, в клубящейся сероватой дымке появляются воины врага, медленно, как будто прорастая из-под земли.

Они заметили преграждающих путь. И перестраиваются углом вперед. И они, опрокинув копья наперевес, застыли, ожидая команды.

Высокий бог отделяется от цепи белых фигур, вдруг резко шагнув навстречу строю врагов. И взбрасывает руку в направлении блеска острий:

– Умрите!

Эхо напряженного его голоса мечется одиноко меж скальных стен…

Какие-то из микайнов падают. Прерывистый приглушенный вздох… И звякает по камням, катясь, медь.

– Умрите! Умрите все!! – вновь страстно восклицает высокий.

Но голос у него теперь звучит хрипло… и едва слышно. Как если б он пережег последние силы в огне отчаянного порыва.

Дрожащая от напряжения тонкая рука бога протягивается вперед. Ударом истощенного сердца стучат мгновения…

Но более не случается ничего уже на стороне врага.

У бога стекленеют глаза. Его колени медленно подгибаются и он падает, весь выпитый изнутри беззаветным усилием пробудить Искусство.

И тут же многоголосый вопль содрогает стены ущелья.

Микайны в яростном торжестве. Последний предсмертный всплеск непонятной и страшной варварам Силы ошеломил их, было… но тем они ненасытнее стремятся теперь, взбросив перед собой сверкнувшие острия, на противостоящий строй.

Никто из богов не покидает места в цепи. Но Сила, растраченная в страстях, изменяет теперь защитникам и они не в состоянии оказать почти никакого сопротивления.

Мечи и копья микайнов погружаются глубоко в белые плащи… Кровь, залившая всю землю вокруг, не оставляет, однако, на одеяниях повергаемых наземь и самомалейших пятен. И кто-то из победителей замечает это. И замирает, забыв отереть клинок, стоя в недоумении над остывающими телами.

Тяжелыми седыми хлопьями летит пепел…

На небольшую поросшую травой площадку высоко в скалах выходит грот. Прямо перед входом в него сидит, скрестив подобранные под себя ноги, Тессий. Порывистый резкий ветер треплет опаленные волосы его и холодит широкие рваные раны на плече и на лбу.

На пятачке перед богом – на некотором от него расстоянии – толпятся закованные в медь воины. Они бестолково топчутся… Шаркают подошвы сандалий, тяжело дышат груди. Охрипшие пересохшие горла выдавливают натуженные проклятия… Все в этой толпе стремятся – отталкивая друг друга, топча упавших – достать белоснежный плащ остриями окровавленных копий. Но их усилия тщетны. Словно невидимая преграда отделяет от врагов Тессия. Его ладони, застывшие как будто в небрежном жесте, воздвигли, кажется, какой-то незримый щит – непреодолимый вихрь.

И древка копий, пересекая невидимую черту – вдруг вздергиваются и отклоняются. И не достигают цели хищные жала их… Меч, выбитый из вражеской руки нежданным ударом из пустоты, отлетает за пределы площадки и падает с высоты в пропасть, звеня о камни… И всякий раз раздается, весело и негромко, словно перемежая слова приятной беседы, смех Тессия. Похоже, бог забавляется… и только его глаза – дикие, как будто запорошенные навсегда пеплом, остановившиеся – это глаза безумца.

По узкому карнизу скалы, идущему чуть выше грота, обороняемого Тессием, крадется худощавый микайн. Внизу он скинул сандалии, перемещенья его бесшумны, цепки и плавны, весь он напоминает чем-то опытного кота, подкрадывающегося к птице.

В руке микайна занесен дротик. Мечущиеся маленькие глаза выискивают опору для ног и одновременно оценивают расстоянье до цели подготавливаемого удара…

Смех Тессия обрывается.

Острый наконечник, сверкнув, является из его груди, наискось пройдя сверху вниз.

Качнувшись слегка вперед, бог начинает заваливаться затем на спину.

Однако тело его не достигает земли. Меткий дротик, насквозь пронизавший грудь, застрял, и упирается древком на вертикальный камень.

И Тессий остается у стены, неподвижный. И голова его запрокидывается на древко, как будто он смотрит в небо.

Один из вражеских воинов осторожно заглядывает в темноту грота. Затем он издает призывный злорадный возглас, обернувшись к своим.

В значении такого сигнала никогда не обманываются мародеры. Они роняют щиты и копья в траву, и некоторые торопливо сдирают панцири со своих тел, ругаясь, дергая в раздражении неподатливые застежки…

Первый, обнаруживший Айру, уже вошел в грот и смотрит на нее, скалясь, наклонив голову. Она не отводит взгляда – застывшего, устремленного словно сквозь…

Богиня не замечает кулак микайна, летящий в ее лицо. Удар отбрасывает ее вглубь грота, на покатую стену. Она теряет сознание. Тело Айры, шурша о камень плащом, сползает медленно вниз по бугристым выступам.

Руки обезумевших от похоти врагов тащат, рвут, дергают белый плащ…

Она приходит в себя внезапно, как бы толчком. И это совпадает с очередным ударом огня глубин, слабо – теперь уже очень слабо – содрогающим Остров.

Перед глазами Айры красная пелена. Тяжелое навалившееся мужское тело вдавливает ее в каменный пол. Она не осознает, после обморока, ни где она, ни что происходит. Сознание воспринимает лишь текущие ощущения. И они – прохладная твердость камня, жар внутренний и удары, напоминающие неслышимую музыку огневого Круга – воскрешают утраченное, ушедшее…

И Айре чудится властный свет огненного Столпа, угасший годы назад… И начинает ее тело двигаться в ритме, который отвечает движеньям тела микайна. И руки Айры вдруг наливаются легкой волей, и вот они сплетаются за спиной насильника… В следующее мгновенье, мягко перекатившись, богиня оказывается над ним. И, выпрямившись на нем, она меняет положения тела непринужденно и плавно. Со всем искусством богов…

И сладостный стон срывается с ее уст…

И он оказывается единственным звуком в тишине грота. Микайны загипнотизированы ритмическим движением Айры, невидящими ее глазами и странной – им кажется она угрожающей – улыбкой безотчетного ликования…

Воины врага замерли в совершенной оторопи… Внезапно один из них, страшно вскрикнув, хватает Айру за взлетывающие в неистовой пляске волосы и вонзает ей в горло короткий меч.

И сразу же и другие лезвия погружаются в ее плоть, поднимаясь и взблескивая, и ударяя коротко торопливо вновь, словно клювы. Микайны обезумели и они рубят, пронзают остриями мечей также и своего товарища, потому что подозревают в нем, вероятно, зараженного теперь ненавистной и непонятной Силой богов…

Убийцы выползают из грота; уходят прочь, тревожно, боязливо оглядываясь. Площадка в скалах пустеет.

Лишь мертвый Тессий сидит у входа, все также запрокинув голову в небо. Простершуюся полу его плаща заметает поземка пепла…

Так застает его время, когда багровое Солнце соприкасается с горизонтом и заливает морские дали неподвижный огонь.

И вдруг, издав тяжелый стон-вздох, Тессий поднимается на ноги.

Он опирается о стену грота, качнувшись.

Дротик, прошивший тело бога насквозь, выскальзывает и застывает на камне около его ног, описав кровавый дугообразный след.

Тессий тяжело дышит, прислонившись к скале, и алые пузыри лопаются у него на губах.

Он смотрит на закатное небо. И на свои ладони, которые подносит близко к глазам. Ощупывает, слегка касаясь, как будто знакомясь заново, свое тело: грудь, живот, плечи.

Звук падающих капель крови становится все более редким. Затем пропадает вовсе. Нетвердыми шагами воскресший бог приближается к отвесному краю и останавливается на грани тверди и пустоты. Последний краешек солнца исчезает в этот момент.

– Нет, значит, я не родился в очередной раз, – шевелятся губы Тессия. – Я вернулся. Потому что все – то же самое. И также уходит луч из моего сердца – к ней. Но только он теперь устремлен будто бы в никуда… Значит: по эту сторону бытия ее сейчас нет. Наверное, и она также была убита. И остается там, откуда я возвратился только что. Когда она придет в этот мир опять – обычной дорогой смертных – луч мне укажет место ее рождения. Но ведь она не будет ничего помнить! А после опять умрет… И каждый раз надо будет ей заново все рассказывать. И клясться, и умолять поверить, что прошлое правда было, что это я, ее Тессий…

Разрушенный и завоеванный Остров погружается в тьму. И только непрерывною светлой кромкой, живой и дышащей, белеет внизу прибой.

В блужданиях моих в Лабиринте я, значит, посетил и те коридоры, что даруют бессмертие. Я этого не искал!

Но, видимо, такова воля Бога.

Да, я поверил в Бога. Нелепо объяснять случающееся случайностью, то есть не объяснять никак. Нельзя и понимать его результатом битвы страстей богов, то есть – опять случайностью.

Я чувствую за всем Одну Волю. Не отменяющую, но проникающую все наши, существующие как бы отдельно, воли. Проникновение и сорастворение это особенно ощущается ЗА ПРЕДЕЛАМИ ЖИЗНИ, где побывал я только что. И как отчетливо чувствуется оно там – дыхание Ведающего, которое объемлет собою все.

Он есть Последний Ответ. Я верю начертаниям Сандрия. Когда исполнится время, тогда и здесь, по эту сторону бытия, проявится сокровенное ощущение. Ибо Бог, являемый Своим Сыном, окажется тогда и в миру.

И будет Он учить Всецелой Любви. Не только лишь любви к роду, но и любви к личности. Однако и любовь к личности будет уже иной, новой – не убивающей любви к иным личностям, не порождающей страсти. ЕГО любовь не отнимет глубин покоя…

Тогда и сама любовь к личности обернется любовью к роду. То есть – любовь ИСПОЛНИТСЯ. И не останется тогда дальних. И будут – ближние. Плащи и маски не сохранятся, но тем не менее ревности – этой ветхой пучины – уже не будет. И нечего вдруг сделается делить…

Нечаянное мое бессмертие – не за тем ли, чтобы я мог дождаться этого времени?

Что же, я буду ждать. Рукою Сандрия предначертано то расположение звезд, под которым Бог придет в мир. Клянусь: кто бы, и где бы тогда я ни был – я обязательно отправлюсь искать Его, как увижу, что движущиеся небесные тела начинают складывать тот узор.

И повстречаю Его.

И принесу Ему дары. Лучшие, какие только смогу. Ведь будет у меня достаточно времени впереди, чтобы выбрать лучшее.

2000

Notes

1

скипетр

Content

Ярослав Астахов
Крушение лабиринта

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ СИМФОНИЯ ЛАБИРИНТА

Часть первая ПЛЕНЕНИЕ

Часть вторая ВСТРЕЧА

Часть третья ВЫБОР

Часть четвертая НАШЕСТВИЕ

Часть пятая КЛЯТВА

Часть шестая КОСА ЛУЧИСТОГО ВЕТРА

Часть седьмая НОЧЬ

Notes