Мария ЧЕПУРИНА

ГЕЧЕВАРА

контрконтркультурный роман

1.

Пиво рвалось наружу. Алёше Двуколкину снился несносный сон о том, как он всё ищёт, ищёт и не может найти подходящий куст, чтоб справить там свою нужду. Наконец, всё рассеялось. Студент, так неразумно подошедший вечером к проблеме выбора между весёлой пьянкой и спокойным сном, нашёл себя лежащим в полной темноте на собственной кровати в общежитии.

Сперва Двуколкин думал, что посреди ночи разбудил его зов туалета – и не более. Но спустя мгновение стало ясно, что это не так. Подозрительный шум, наполнявший всю комнату, не был похож ни на привычную возню мышей, ни на уютное бульканье внутри водопроводных труб, ни даже на какое-либо из стихийных бедствий. Скорее, он напоминал одно кино, посмотренное в школьные годы…

К ужасу Алёши, сходство оказалось неслучайным. Затаившись, вопреки сильнейшему желанию поскорее облегчиться, он сначала понял, что загадочные звуки идут свыше: именно оттуда, где, на верхнем этаже их общей койки, должен спать сосед по комнате Аркадий. По прошествии секунды или двух Двуколкин различил в потоке смешанного, непонятного сопения, кряхтения, пыхтения и барахтанья вздох. Да, женский. А потом ещё один. Потом взвизг.

Повинуясь юношескому интересу, усугубленному тем, что сам Алёша пока что ни разу не лежал в одной кровати с девушкой, он продолжал слушать. В поток вплетался иногда голос Аркадия, знакомый прежде только по умным словам и лозунгам, но не по мяуканью и урчанию. Он задыхался, бормотал чего-то неясное, а девушка негромко, но решительно шептала: «Так! Давай! Давай!». Испуганному и взволнованному Лёше показалось, что сейчас они сломают верхнюю кровать и оба, как есть, грохнутся к нему, на первый ярус.

Между тем, в туалет хотелось нестерпимо.

Вставать и отправляться в общую уборную прямо сейчас значило бы признаться в слушании того, что слушать вовсе не положено. Из книг Алексей знал, что наблюдаемое им в данный момент действие обычно длится минут пять-десять, потом же у обоих наступает чрезвычайная усталость, и они, конечно, засыпают. Алексей решил немного подождать до этого момента.

О том, что момент наступил, Лёша понял по протяжному, почти что в полный голос, стону девушки.

На полминуты звуки прекратились.

– Ты потише, – прошептал Аркадий сверху. – Как бы Лёха не проснулся.

– Какой Лёха? – услыхал Двуколкин женский голос.

– Да сосед мой… Там, внизу спит.

– Спит? То есть, тут ещё кто-то, кроме нас? – почти что в шоке прошептала дама, раздувая без того немалый стыд и замешательство в Двуколкине.

Аркадий виновато крякнул.

– А, ну ладно, ничего! – подбодрила его любовница. – Я так давно планировала экстремальный секс! И потом, раз уж он не проснулся полчаса назад, когда мы делали это первый раз…

Внутри Двуколкина бывшее пиво всё настойчивее колотилось в двери организма, чтобы выйти.

–…я надеюсь, третий тоже будет? – завершила девушка игриво.

– Ы-ы-ы, – отвечал Аркадий, и это нельзя было расценивать как несогласие.

Тут Алёша понял, что, жди он и дальше, когда парочка уснёт, детский конфуз и позор на всю общагу вплоть до пятого курса – неизбежны. Надо было действовать активно. Поразмыслив, начал он с того, что не без шума повернулся на живот.

– Ты слышала? – донеслось сверху.

– Не бойся, дорогой, наверно, это мышь, – игриво отвечал девичий голос. – Лучше поцелуй меня… сюда…

Двуколкин ещё раз совершил оборот на сто восемьдесят градусов.

– Тсс! Это Лёха!

– Он во сне ворочается. Ну, целуй же!

В отчаянии Алёша задёргал ногами, замычал, начал сопеть и издавать все звуки, которые только может производить более-менее спящий человек.

– Сейчас проснётся! – прошипел Аркадий.

Наверху затихли.

– Может, притаимся, подождём, чтобы он опять уснул, тогда продолжим? – предложила искусительница, повторяя Лёшину стратегию.

– Давай.

Последующие полторы минуты исстрадавшийся Двуколкин из последних сил изображал последовательное пробуждение. Наконец, решив, что он сделал достаточно для сохранения своего лица и спокойствия совести товарищей, встал, торопливо и не без труда отыскал тапочки и вылетел в коридор.

В туалете пахло анашой. На подоконнике, перед рядком кабинок, восседала пара красноглазых сонных третьекурсников с химфака. Они задумчиво глядели на большую лужу, вытекшую из-под дверцы одной из комнаток уединения, и говорили о внешней политике США.

Алёша был безмерно счастлив, наконец войдя в одну из этих комнаток. Пока бывшее пиво вытекало, а Алёшин взгляд бессмысленно скользил по бесконечной трещине на белой крышке, подозрительные звуки раздались снова, на это раз из соседней кабинки. Двуколкин, было, напугался: думал, и тут кто-то строит свою личную жизнь. Потом дошло: нет, в этот раз всё прозаичнее. Тот, кто был за перегородкой, как и Алексей, излишне бурно отмечал день рождения Агостиньо Нето и не рассчитал сил организма.

Завершив свои дела, Двуколкин думал, было, поскорее возвратиться в свою тёплую кровать, но вежливости ради счёл необходимым дать Аркашиной девушке время, чтоб уйти. В жестяном кармашке на двери кабинки он нашёл смятый журнал «Дом-6». Парочка обкуренных ушла, наверное, боясь, что кто-то донесёт на них. Окно было открыто настежь, чтобы запах нелегальности выветривался. Лёша прислонился к подоконнику и бросил взгляд на никогда не засыпающий индустриальный город. Освещённые окна домов намекали, что жители их бодрствуют, а, стало быть, с утра не думают идти к станку, наверняка предпочитая образ жизни вольно-бесполезных копирайтеров. Автомашины, скрипом и шуршанием колёс напоминавшие о нефтяном бизнесе и загрязнении окружающей среды, проскальзывали в соответствии со светофорным циклом. Вдалеке переливались чьи-то яркие вывески. Натруженные студенческие глаза не могли видеть, куда же именно они зовут, но Алексей решил, что в казино. Он ненавидел этот мир. Двуколкина пронизывало экзистенциальное одиночество.

– Буржуи! – неистово выкрикнул он в окно, поддавшись странному наплыву чувств.

Потом изорвал в клочья отвратительный журнал для жертв мозгопромывочной машины и метнул во тьму:

– Подавитесь вы!

За спиной скрипнула дверь кабинки.

– Это ты тут кричишь? – спросил зелёноликий Саша, вышедший оттуда. – Привет, кстати.

– Привет, – ответил Алексей, смутившись.

Он закрыл окно и отправился к себе в комнату.

В ней было по-невинному темно и тихо. Сделав вывод, что остаток ночи он сможет спокойно отдохнуть, Двуколкин влез в постель, расслабился и смежил свои очи.

Через пять минут, уже понявший, что уснуть после перенесённого волнения так просто не удастся, он опять услышал шёпот сверху:

– Милый…

– Тсс!

– Он уснул! Ты слышишь? Он сопит. Давай ещё раз! Только так, как я просила!..

Лёша вжался в матрац и, как мог, стойко принял сей новый этап истязания.

Через полчаса он думал, как бы снова выбраться в сортир: на этот раз снять напряжение в тех местах, которые благодаря Аркадию и его подруге отказались отдыхать. Но выйти было невозможно, и Алёша слушал, слушал, слушал…

А ведь утром, в восемь, уже следовало появиться на месте работы и начать эксплуатироваться!..

2.

И кто бы мог подумать, что лишь пару недель назад Алёша был таким же глупым обывателем, как пять миллиардов девятьсот тысяч землян?! Он знать не знал, кто такой Агостиньо Нето и, кажется – теперь уж трудно вспомнить, – верил в то, что Президент избран демократическим путём, а политические партии созданы специально для процветания избирателей. Тот, неполноценный Алёша, ныне вызывающий лишь отвращение, жевал жвачку, ел «сникерсы» и даже как-то умудрился поступить в тот институт, где сейчас учится. Но что хуже всего – он имел глупость вляпаться в ту гадость, что теперь является его работой.

Всё произошло как-то само собой. Сначала, разумеется, были привычные для всякого абитуриента вещи: потерянное лето, торжественное предъявление аттестата в приёмной комиссии, дрожь в руке, берущей один из билетов, нескрываемое ехидство глядящих с профессорского стола… Замученная мама, ожидающая его на лужайке перед институтом с банкой сока и заранее приготовленными справками о том, что Алексей страдает ярко выраженным плоскостопием, пиелонефритом и не позволяющими быть солдатом убеждениями. Занудная езда на электричке домой, в Верхний Игыз, после каждого экзамена. Торжественное зачисление со словесным поносом у декана, тянущего время, и почти что обмороком мамы. Поступление! И слова отца на праздновании этого важного события:

– Теперь, Алёша, ты покинешь дом. В областном центре всё дороже, чем у нас. Поэтому тебе нужно искать работу там, где ты будешь учиться.

– Угу, – отвечал Двуколкин.

Он провалялся дома перед телевизором до конца августа, а двадцать девятого числа снова поехал на место учёбы – обустраиваться. В общежитии сказали, что места будут в начале сентября, когда участковый выйдет из отпуска и выселит троих отчисленных хвостистов. Алёша вздохнул. Значит, придётся снова ездить каждый день в Игыз вместо того, чтобы с первых же дней наслаждаться вольной жизнью одинокого студента.

Остаток времени в облцентре он решил посвятить наслаждению красотами. Первой из них оказался магазин мебели, раскинувшийся на площади, сравнимой с парой стадионов. Невероятные шкафы и креативные до чёртиков кровати были сгруппированы в подобия квартир, от лицезрения которых Алексея охватывал комплекс неполноценности. Увидев пару ценников, Двуколкин ощутил явный риск стать инвалидом на почве этого комплекса. В довершение всего к нему подошла девушка с табличкой на груди – «Эльвира», поздоровалась и спросила:

– Подсказать вам что-нибудь?

Двуколкин буркнул «Нет» и, будучи уверен, что над ним здесь издеваются, обиделся и вышел.

Впрочем, тепло последних летних дней и ощущение близкого начала новой жизни сделали своё дело, и вскоре хорошее настроение вернулось. Алексей зашёл ещё в несколько магазинов и родил мечту о том, как выучится и, конечно, станет менеджером – что бы это слово ни обозначало, – дабы иметь возможность покупать то, что пока еще было для него подобием музейных экспонатов.

Знакомство со «столичной» жизнью областного города кончилось приятным лёгким окунанием в неё. Проходя мимо заведения с чарующе-нерусским именем «Мак-Пинк», Алёша про себя решил, что один раз шикануть можно. Перешагнув порог, вдохнув чудесный аромат жирного и жареного, он не без досады поглядел на цены и наскрёб на гамбургер, картошку-фри и колу.

Потом уселся за пластмассовый стол и принялся наслаждаться. Картошка оказалась не такая, как у мамы; бутерброд с котлетой отдавал чем-то мечтательным и завораживающим; даже кола, идентичная той, что можно было бы купить в игызском продуктовом, получила от фирменного стакана и всей ресторанной атмосферы новый вкус. Всё кончилось до обидного быстро. Алёша дожевал последнее, вздохнул, решил отчаливать. Но тут, как это водится, внезапно, взгляд его упал на яркий лист рекламы, затаившийся на дне подноса. Лёша прочитал:

«Если Вы молоды и энергичны, не хотите сидеть на шее у родителей и ищете работу в дружном молодёжном коллективе, приходите к нам. Компания «Пинков и К», один из лидеров в российском ресторанном бизнесе, ищёт сотрудников на вакансии:

Кассир

Бармен

Официант

Стюарт

Повар

Мойщица посуды

Приходите! Мы предлагаем обучение, льготное питание, гибкий график! Работать у нас – выгодно, престижно, интересно!»

Слова об обучении и гибком графике особенно понравились Алёше. Зондирование почвы на предмет работы выявило два препятствия: отсутствие какого бы то ни было опыта и невозможность поступить на полный день. А здесь… Двуколкин призадумался над списком предлагаемых должностей и задался вопросом: «Кто такой стюарт?». Спустя секунду его разрешила девушка в фирменной майке с бейджиком «Стюарт Инесса», вытащившая из-под Алёшиного носа все остатки пиршества и важно отнесшая их к мусорному баку.

«А что? Пойдёт! – решил Двуколкин. – С этим-то я справлюсь!».

Он записал телефон и вышел, удовлетворённый, думая о том, что одноклассники из Верхнего Игыза не могли бы и мечтать о должности в столь стильном заведении.

Охранник смерил взглядом бедного Алёшу и, спросив, зачем он, дал анкету.

– Заполняйте.

– А где?..

– Заполняйте, объясню потом.

Алёша, примостившись на стойке приёмной, нацарапал на бумажке свои данные: на должность стюарта, живу с родителями, опыта нет, не судим, противопоказаний не имею. В качестве достоинства вписал, что он коммуникабелен: практически везде это качество требовалось, и Двуколкин, хоть не точно представлял себе, что это, и не был уверен, что им обладает, счёл за лучшее отрекомендоваться именно таким образом. Тем более, другое в голову не приходило.

– К Анне Ивановне, на третий этаж, направо, там увидите, – вальяжно-механически сказал охранник.

Алексей с замирающим сердцем проделал указанный путь.

– На собеседование? Входите, – бросила девица.

В офисе всё было чуждо, высокотехнично и пропитано надменностью.

Двуколкин скромно сел и протянул анкету.

– Не работали нигде до этого? – спросила менеджер по персоналу так, словно она была училкой и в десятый раз взывала: «Ну, Двуколкин, где ж твоя домашняя работа?».

– Не работал, – виновато сказал Лёша.

– А в связи с чем ищёте работу? – продолжала девушка, презрительно рассматривая предлагаемый ей товар.

– Жить надо, – философски отвечал Двуколкин.

– Что Вам известно о компании «Пинков и Ко»? – получил он новый вопрос на засыпку.

– Мм…

Двуколкин смешался.

– Компания «Пинков и Ко» – один из лидеров на рынке российского ресторанного бизнеса, – сказала менеджер сквозь зубы, очень раздосадованная тем, что к ней опять явился столь несведущий субъект. – Какие заведения компании «Пинков и Ко» Вы посещаете?

– Я был в «Мак-Пинке»… – неуверенно сказал Двуколкин.

– А ещё?

– Всё.

– Хм…

Девица скорчила гримасу.

«Я не нравлюсь», – сокрушённо рассудил Алёша.

В этот миг в конторе показалась ещё одна девушка.

– Кать, у тебя тренинг сейчас будет, да? – спросила менеджер. – Вот, возьми ещё этого молодого человека.

Спустя десять минут Алёша помещался на диване между парой пышных дам с задумчивыми лицами. Обе метили на должности посудомоек. Перед испуганной тройкой на высоком барном стуле восседала девушка, которой менеджер препоручила Алексея. Радость изливалась из неё; глаза сверкали; рот, не прекращая, улыбался и смеялся, словно девушку охватил нервный тик. Двуколкину было и так не очень, а от такой искрящейся уверенности рядом с собой стало вообще страшно. Пылая неземной любовью к «Пинкову и Ко» и трём новым товарищам, тренер с восторгом говорила, как чудесно быть посудомойкой или стюартом в том месте, кое они выбрали. Обращение на «вы» было отброшено. К чему эти условности, все братья! Пятидесятилетние посудницы за один миг стали Зиной и Любой. Четверти часа не прошло, как они вместе с Алексеем уже высказывали свои мысли насчёт миссии компании «Пинков и Ко», разумно рассуждали, почему работнику положено носить чёрные брюки и разглядывали схему карьерного роста от уборщика до генерального директора.

По окончании тренинга Алёше дали адрес предприятия и велели быть там завтра к девяти утра. Со сменкой. И без опоздания.

Двуколкин вышел из конторы, полный разнородных чувств. Он позвонил домой, сказал, что не вернётся ночевать в Игыз, поскольку утром ему надо на работу. Получил в ответ немало причитаний, вздохов и полезный адрес. Кое-как нашёл дом, попросился на ночлег. Уснул в четыре, полседьмого соскочил с кровати и отправился навстречу будущему.

Довольно быстро стало ясно, что работа стюарта отнюдь не в том, чтобы выбрасывать объедки и при необходимости мести пол. На самом деле роль Алёши состояла в том, чтобы без передышки демонстрировать всемерную заботу о стерильности «Мак-Пинка». Утром, до полдвенадцатого, в общем-то, желающих отведать гамбургера было не особо много. Пригодный для выбрасывания мусор появлялся на столах один раз за десять-пятнадцать минут. В то же мгновение, как на грех, к нему летели Лёшины товарки – пикантно-чёрненькая, маленькая Лиза или бесцветная Ирина. Лёше делать было нечего. Но долг его – мозги на этот счёт ему довольно быстро вправила стервозный менеджер – был как раз в том, чтоб делать что-то беспрерывно, показательно, настойчиво. Не важно, что: размазывать грязь под ногами у клиентов мыльной тряпкой, протирать протёртый пять минут назад стол или же елозить смоченной салфеткой по чистым окнам. На худой конец – Алёша это понял уже после – подходило и простое деловитое хождение по залу с видом изыскателя объедков. Но его хватало не надолго.

В первый же день Алексей узнал на своей шкуре, что такое капиталистическая конкуренция. Грязи было мало, и на каждую новую единицу её сразу же нацеливались три жадных пары глаз уборщиков, не забывающих о том, что менеджер поблизости. Лидерство! Активность! Инициатива! – бойко призывало руководство работников. И стюарты почти что наперегонки бежали к каждой новообразовавшейся пылинке.

Тем, кто не успел, опять же приходилось удовлетворяться протиранием чистых мест. К примеру, за день каждый человек из первой, как и из второй смены, пренепременнейше тёр жидкостью для стёкол переднюю стенку аквариума. Однако внутренность его, равно и боковые стенки, вовсе не блистали чистотой. Наверно, сказывалось общечеловеческое стремление стюартов быть как все и ходить протоптанными тропами.

Первый день был наполнен разочарованием в несбывшемся и очарованием нового. Нутро шикарнейшего из всех ресторанов – в представлении вчерашнего игызца – оказалось серым, влажным помещением с кафелем по стенам, чёрными мешками мусора, огромнейшими кучами рекламы вперемешку с барахлом старых работников и толстыми, снующими туда-сюда бабульками.

– Что, новенький? – спросила Алексея девушка развратного вида с массивной выбеленной шевелюрой и бейджиком «Яна, кассир».

– Ага, – сказал Двуколкин скромно.

– Меня Ксюша зовут, а тебя как? – поворачиваясь к зеркалу, заботливо повешенному между раздевалкой и служебным туалетом, бросила «Кассир Яна».

– А меня Алёша, – отвечал Алёша.

На груди его блистал белый прямоугольник с надписью «Николай, стюарт».

– Походишь Николаем, – сообщила ему менеджер тотчас же по приходе на работу, – на Алексеев бейджиков пока нет.

Ксюша с двойной выгодой использовала то, что с утра почти не было клиентов. Она вертела и крутила свои волосы, делая нечто, по её мнению, красивое, одновременно делясь с Ирой частностями своих отношений с неким Гариком. Ира стояла поодаль, печально разглядывая свои ногти, и слушала. На зеркале, возле причёсывающегося Ксюшиного отражения, располагался листок с ценным объявлением: «Дорогие работники зала! 7 и 8 сентября для вас организуется тренинг «Эффективное взаимодействие с клиентом». Будем рады видеть вас всех! Ваши менеджеры». Внизу была ещё какая-то приписочка, Алёше разглядеть её не удалось. Чтение и созерцание Ксюши прервала толстая повариха, важно выплывшая из уборной. В самый интересный, напряжённый момент рассказа о Гарике она душевно, ласково взглянула на кассира и по-матерински одарила её непечатным словом, означающим женщину, не разборчивую в связях. Ксюша заливисто рассмеялась, бросила рассказ про Гарика и принялась вслух, не без гордости перечислять слова, когда-либо услышанные ею в свой адрес.

Двуколкин застеснялся, взял щётку и пошёл подметать зал.

За день он успешно заработал 200 рэ: примерно столько, сколько проедает за раз посетитель. Ну, а в конце смены наконец-то рассмотрел приписку к приглашению на тренинг: «Неявка карается вычитанием из зарплаты».

3.

С этих пор прошла всего неделя. Но какая! Алексей переродился. Сбросил с глаз так глупо ослепившую его пелену буржуазно-потребительской морали. Но, увы, кое от чего не смог избавиться.

Второго сентября он заселился в общежитие. Жизнь бурлила. Каждая из лекций, пережитых за два дня, каждая физиономия доцента и каждая надпись на аудиторной парте, столь мало похожая на школьную, – всё потрясало, вдохновляло и кружило голову Двуколкину. Душа Алёши лопалась, исполненная впечатлений, как аудитория с первачами, не узнавшими ещё, что пары можно бы прогуливать. И вот – ещё и переезд.

В пятьсот тринадцатой, куда его вселили, жили двое. Перед тем, как первый раз войти в своё жилище, Алексей поставил сумки у двери и, замерев, прислушался.

– Не уважаю педофилов-конформистов, – сказал первый голос.

– Он не то и не другое, – отвечал второй. – Нам нужна база. На марксизме далеко ты не уедешь. Вот, послушай…

– Не хочу, блин! – взвился первый. – Лучше б выпили…

Алёша постучал в дверь.

– Да! Войдите! Хто там?

– Извините… Алексей…

Двуколкин вошёл внутрь. Каморка была маленькой и вся забита мебелью. Направо возвышалась двухэтажная кровать – мечта Двуколкина, единственного сына. С верхней полки на него смотрел пацан с какой-то книжкой. Не в пример соседу, рожу он имел культурную. Красивую, пожалуй даже.

Второй же парень Лёше не понравился. Смотрел он как-то мрачно, маленькими глазками, волосы имел до того короткие, что издали мог показаться лысым («Скин!»), и выглядел опасно, так как был весьма крупных размеров: жир ли это, или мясо, Алексей пока сказать не мог. К тому же этот тип сидел под подозрительным портретом старого китайца с бородавкой. Помимо двух кроватей, встроенного шкафа, книжной полки, стола и к нему – трёх табуреток, мебели здесь не было. Она просто не помещалась.

Алексей подумал, что размером и устройством комната походит на известную ему в «Мак-Пинке» раздевалку для работников.

– Меня к вам поселили, – вздохнул он.

– А-а! Ну, давай, входи! – сказал культурный. – Я Аркадий.

– Виктор, – буркнул толстомясый. И продолжил: – Эй, ну, что, ты пить-то будешь?

На столе стояли две бутылки с пивом.

– Да послушай, – отвечал Аркадий. – Дело мужик пишет. Вот, короче: «Спектакль, присущий бюрократической власти, довлеющей над несколькими индустриальными странами, на деле является частью тотального спектакля – и как его общее псевдоотрицание, и как его опора. Если спектакль, рассматриваемый в своих различных локализациях, с очевидностью указывает на тоталитарные общественные специализации прессы и администрации общества, то последние на уровне глобального функционирования системы сливаются в неком мировом разделении…»

– Бред! – крикнул Виктор.

А Двуколкин ужаснулся. Неужели в институте он научится не только понимать всё это, но и сочинять сам?! Нет, не может быть…

– Нежелание развиваться, – заявил Аркадий, – это, между прочим, признак фанатизма. И противоречит революционному характеру. По Фромму.

– Да отстань ты со своими пидорасами!

– Дремучий ты, Витёк. Услышал про Фуко…

Тут Виктор замахал руками, показав, что больше не желает слушать всё это. Аркадий сдался и сменил предмет:

– Слышь, Лёха? Ты, что, первый курс?

– Ну, да…

– А факультет какой?

Двуколкин собирался быть каким-то «инженером-теплотехником».

– О, прям как ты, Витёк! На лекциях, небось, был? Ну, сегодня?

– Был, – признался Алексей.

– А что, Витёк? Может, и нам сходить, а?

– Да ну, нафиг. Мне твоих хватает.

– Что ж это такое? Идти к девкам он хочет, приобщаться к прогрессивной мысли – не желает, да и лекции – и те ему не эти! Чего ж ты хочешь, Витька?

– Жрать хочу.

– У-у-у! Ну и запросы у вас, батенька!

Алёша между тем смущённо ковырялся в своей сумке, доставал вещички и пытался запихнуть их в общий шкаф. Пихать было решительно некуда, а за безуспешными попытками следили двое незнакомых человек. Поэтому Двуколкин весь смущался. Кроме того, его обуяло беспокойство: как же сложатся взаимоотношения с соседями? Ребята явно были очень взрослые и запросто могли бы наградить его презрением. Так что, услыхав про пожелание Виктора, Алёша, не без тайных побуждений заявил:

– А у меня вот есть пожрать.

Идея коллективно потребить продукты Лёши всем пришлась по нраву. Парни быстро соскочили с коек, разместились за столом и в обмен на масло, хлеб, печенье, колбасу, сыр и остатки пирожков, завёрнутых бабусей из Игыза, поделились пивом.

– За знакомство! – объявил Аркадий.

В ту же самую секунду отрубили свет. Соседи заругались, вышли в коридор, откуда уже доносилось много недовольных голосов, о чём-то пошумели и вернулись, сообщив, что свет дадут не ранее, чем завтра.

– Привыкай, бывает, – заявил Аркадий, извлекая маленький фонарик. – За знакомство!

Световой прибор расположили на столе, и Лёша мог увидеть лишь продукты да физиономии соседей. Блондинистую и благообразную Аркадия и типовую, мрачную Виктора. Впрочем, выпив, последний смягчился. Он нежно забубнил Алеше слова благодарности за пищу, обещал, что Родина и некие важные для неё персоны не забудут этот подвиг. Наконец, ткнул пальцем в свою грудь и заявил:

– Вот, видишь? Если б он был жив…

На пунцовой майке Вити помещалась клякса: чёрная, фигурная и при подробном рассмотрении похожая на человека.

– Знаешь, кто это?

Двуколкин поднатужился. В Игызе двоюродный брат тоже пару раз появлялся в такой майке, привезённой будто из самой Москвы («Там все в таких. Эт модно!»). Он-то и обратил Алешино внимание на то, что на груди – вовсе не клякса, а лицо. Но чьё? Ведь брат рассказывал…

– Ну, этот… Гечевара, – выдавил Двуколкин.

– Кто-о-о? – соседи в ужасе переглянулись. И захохотали.

– Слышишь, ты откуда такой, а? – спросил Аркадий.

– Я – из Верхнего Игыза.

Хохот разразился снова.

– Блин, оно и видно!

– Вот село!

Во имя поддержания отношений Алексей не выказал обиды.

– Ты, наверно, ещё думаешь, что это, блин, артист какой-то? Ну, «звезда», да?

Лёша так и думал, но смолчал.

– Да ладно, Витя, – просмеявшись, заявил Аркадий. – Хватить ржать. Просветить надо человека!

Так, усталый и счастливый, в комнатушке общежития, при романтичном и печальном полумраке, лишённый пищевых запасов на неделю, Алексей узнал о Правде.

О бессмертном аргентинце, о министре, что пилил дрова и убирал тростник, герое Санта-Клары и бандите-интеллектуале.

Узнал святое имя старого китайца.

Унёсся сердцем в жаркий Чьяпас, полетел к Сандино, Вилье и Сапате, обнял Чавеса, Моралеса и Лулу.

Заболел Жозе Бове.

Рыдал от счастья, потому что ходит по одной земле с Фиделем.

Ненавидел тех, кто издевался над Майнхоф с Баадером.

Захотел туда, в 68-й…

А, может, это было не в тот раз? Пожалуй. В тот раз всё лишь только-только начиналось.

4.

Следующие дни прошли в сладчайшем постижении Настоящего. Алёша с жадностью рассматривал портреты Мао, Хо и Че, восторженно читал «La Guerra de guerilla» и «Дневник мотоциклиста», упивался песней «Hasta siempre», кормил душу текстами субкоманданте Маркоса, хотел писать Цветкову и Ясинскому, шептал во сне «No pasaran» и всей душой хотел в Колумбию, сражаться с парамилитарес. Ему открылось то, ради чего хотелось жить. Он думал, что на свете есть лишь мама, холодильник, институт и армия. Каким же дураком был Лёша! Перед ним открылся мир прекрасный и правдивый, хоть о нём молчали и училки, и приятели, и «Первый», даже СТС. «Сафра! – кричал он в восторге от прикосновения к Новому. – Герилья! Гранма! РАФ! Чучхе!». Все вещи мигом встали на свои места. Вопросов не осталось. Алексей отныне знал, как одеваться, что, кому и зачем говорить, что слушать и что с возмущением отвергать. Оно пришло само собой. Училки в школе десять лет твердили: «Это плохо, это хорошо, вот то люби, вот это – нет». Без толку! Мама ужасалась, что Алёша не имеет стержня в жизни. Тот отмахивался: «Что ещё за стержень?.. Где его брать?.. Да на что он мне?..». Эх, посмотрели бы сейчас на него предки! Стержень вырос как бамбук – за пару дней. Из Лёшиного рта посыпались «пендосы», «жирные буржуи», «империалисты», «потребители»… Он ещё сам не знал, чего они ему такого сделали. Потом Аркадий объяснил…

Только одна вещь не давала Двуколкину покоя. Что являлось символом всего тупого, буржуазно-потребительского, чуждого Чучхе и Революции? Чипсы, кола, гамбургер. То самое, что он, дурак несчастный, выбрал своей сферой деятельности! «Макдоналдса» в областном центре не было, но его роль успешно исполнял «Мак-Пинк»: жир, отрава, пластик и тупые рожи – там имелось всё, что нужно! Худшим местом для работы геварист и антиглобалист мог выбрать разве что дом президента США! Да кто б его туда пустил… А хуже всего то, что Лёша должен был работать в гнусном заведении не меньше, чем полгода. Договор он подписал за день до въезда в общежитие…

Так Алексей жил двумя жизнями. Тремя даже: если считать учёбу в институте третьей. День он начинал в восемь утра с унылой подготовки зала. Драил чистый пол, заправлял мешки для мусора в контейнеры, тёр раствором ножки столиков, чтобы они заблестели, словно зубы дяди Сэма… И смотрел, как Ксюша, весело потряхивая грудью, наливает кипяток в прилавок, где должны лежать горячие котлетки.

Кстати, с ним недавно приключилась неприятность. Он посеял бейжик «Николай». Менеджер Снежана возмутилась и сказала, чтоб он сам искал себе замену. Всё, что Лёша смог найти – это значки «Татьяна, стюарт» и «Тофик, стюарт». Своим видом он никак не тянул ни на то, ни на другое. Но пришлось нацепить «Тофика».

Ох… Менеджер Снежана! Вот если б с этой фурией Алёша познакомился не в первый день работы, а пораньше, ещё в офисе! Конечно, уж тогда ни о каких кабальных договорах речи бы не было! Бежать, бежать подальше: он, наверно, даже без Гевары понял бы, куда влез…

Менеджер Снежана была дамочкой лет двадцати пяти, не больше, и ужасной стервой. Нет, не той, что в книжках «Стерва хочет замуж» или «Гороскоп для стерв», нет! Настоящей! Злобной женщиной с противной мелкой химзавивкой на каких-то словно мокрых волосах и жёстким взглядом. Эта-то Снежана рассекала по «Мак-Пинку» в брюках, светлой блузке и смотрела на работников так, будто они

а) являлись лично её слугами

и

б) мечтали лишь о том, как бы схалтурить.

А Двуколкин от работы вовсе не отлынивал. Вот только чёрненькая Лиза и бесцветная Ирина успевали каждый раз и поболтать друг с другом, и присесть, и обменяться взглядами с парнями, и сделать вид, что изо всех сил трудятся. А Лёша только-только разгибал натруженную спину – и тут же получал втык за безделье!

В общем, сжавши зубы, Алексей носился, убирал бумажки из-под сэндвичей, тёр отпечатки пальцев на стеклянной двери и лил в трубу недопитые колу, чай, коктейли… Около двенадцати он брал пятнадцатиминутный перерыв – «обед» («Да, можно», – говорила менеджер с презрением). За пищу, непригодную к продаже, и, как следствие, даваемую работникам в столовой, расположенной в подвале, вычитали из зарплаты. Так что Лёша проводил свой перерыв иначе. Он являлся в раздевалку, с наслаждением шлёпался на одну из скамеек, расположенных вдоль стен, вытаскивал из сумки книгу Тайбо и с восторгом погружался в жизнь Че Гевары. Изредка мешали этому кассирши, между сумок и мак-пинковских фуфаек развлекавшие себя беседой об интимной жизни. Но Алёша утешался тем, что смог украсть у корпорации хоть это время, отдав его правому делу.

После работы он бежал в свой институт, съедал обед в столовой, потратив минут столько же, сколько и денег, а потом клевал на парах носом. От усталости знания плохо заходили в голову. Прелесть новизны рассеивалась. Однокурсники болтали кто – о своих школах, кто – о деревнях, кто – о счастливой доле инженера-теплотехника. В общем, с ними было скучно. А в общаге было весело!

Аркадий с Виктором учились на чётвёртом курсе. Первый – Алексей довольно быстро это уяснил себе – был весьма начитан, а особенно по части всякой прогрессивной мысли. Можно так сказать, из всей компании лишь он один знал ту святую цель и чётко представлял те принципы, которые вели героев новой Революции. Конечно, Революции! Никто не говорил о ней как о имеющей свой срок и свою тактику, но все охотно подразумевали это действо в разговорах о Прекрасном и о Правильном. Аркадий направлял, учил и корректировал. Его порою посылали, обзывали болтуном и конформистом, но обычно слушали. Ведь что ни говори, а человек был не дурак. К тому же у Аркадия имелось преимущество: он один из всей, как Витя говорил, ячейки, был гуманитарием. Относительным. Учился на невнятном ФГО – «факультет гуманитарного образования». Кого там всё-таки готовили, наверное, не знал и сам Аркадий. Виктор мрачно намекал, что менеджеров, добавляя, что лучше уж было бы пойти на «эконом»: «Народное хозяйство экономить», – говорил он. Но на эти обвинения получал в ответ цитаты из каких-то Гидеборов и Маркузь.

Виктор был отменно твёрд, незыблем, но однообразен. Говорил он на четыре темы:

а). О том, что пятый сын родителей, прост, беден и имеет корни совершенно пролетарские.

б). О социализме, как всё было хорошо, и как Ельцин развалил всё.

в). Об Америке. Известно, что такой, как Виктор, может про неё сказать!

и

г). О бабушке. Она не получала пенсию (а может, получала очень мало: Лёша плохо слушал) и была для Вити символом всех бедных бабок. Может, даже всей России.

Ещё порою Виктор звал Русь к топору, пугая всех, и даже самых резвых. Глядел он исподлобья, стригся специально коротко, сутулился и презирал всех тех, кто ловит кайф от вида голой попы или же открыто склонен к половой любви.

Когда имелось что поесть и выпить, приходили ещё двое. Программист Серёжа – второкурсник, добрый и прыщавый, как кошмар, и с ним сосед Артём. Последний, впрочем, почему-то пожелал иметь название Артемия, но Витя то и дело обзывался его «Артемоном». Длинноногий, длиннорукий, с головой, похожей на квадрат или прямоугольник, толстыми губами, он являлся с книгами. Двуколкин познакомился с Артёмом, когда тот держал в руках роман «Дерьмо». Без сомнения, там писали что-то очень прогрессивное и, как любил сказать Артемий, «контркультурное». Он сразу подтвердил догадку Лёши. Новый друг пространно рассуждал о книгах, Достоевском, постмодерне и курил: всегда, картинно, непрерывно и как истинный богемщик; часто обижался, но обиды не показывал. А часто откровенно понтовался:

– Субкультура, – говорил он, выпуская кольца дыма и закинув ногу на ногу, – точнее, контркультура… да, в этом всём надо вариться… надо знать людей… И как только она теряет эту вот приставку «контр», становится попсой. Вот я как-то общался с одним челом… Мы с ним на собаках из Москвы…

– На чём? – недоумённо переспрашивал Серёжа.

– Ну, на электричках…

– Это где так говорят? – не унимался программист, приятно улыбаясь всей прыщавой рожей. – В Москве, что ли?

– Да нет, старое хиповское, – бросал Артём вальяжно. И опять рассказывал о связях в среде контркультурных сочинителей.

– Идеи мы должны в народ нести, – уныло отзывался Виктор. – А не загнивать среди интеллигентов нафиг.

– Интеллектуалов! – поправлял его Аркадий. – Это разное!

– Какая нафиг разница…

– Что толку разносить идеи, – говорил Артём, – когда наш современный человек, наш потребитель, так и так не может стать революционером? Не такой он…

– «Одномерный человек» Маркузе, – бормотал Аркадий.

– «Не способен»! – возмущался Виктор. – Да чего вы знаете-то!? Книжек начитались! А народа и не видели! Вот мой папа – это да, народ! А знаете, у нас семья какая? Пятеро детей! Я младший! И не одного интеллигента, все рабочие! А бабушка, блин, при советской власти, блин, как вол работала! А щас чего имеет?

Иногда к ним заходила девушка Артёма – Катя, или Мориэль, или Радистка, или Компаньера. Алексей был сильно впечатлён ей: в теле Кати, если не считать естественных, имелось семь отверстий. В каждом – по серёжке. Кажется, она была из той странной породы, что и в восемнадцать, и в шестьдесят восемь выглядят всё так же – средненько. С одного взгляда трудно было бы сказать не только, сколько лет Радистке, но какого она пола. Тем не менее, Двуколкин не сдержался от того, чтобы мысленно раздеть эту девицу. Без серёжек, мешковатых шмоток цвета хаки, всех цепей и без чёрной помады, Катя получилась простенькой крестьяночкой из Малороссии. Алёша не поверил. На другой раз он ещё раз мысленно раздел Радистку. Вышло то же самое. Алёша удивился. К счастью для Радистки, он проникся дружескими чувствами к Артемию, решив, что в третий раз позволить себе неприличные фантазии не может, и поставил прекратить эксперименты, ну, и, так и быть, воспринимать Катюху как крутую неформалку.

Вид у Кати был такой, словно ей известен сам Секрет Земного Бытия: к примеру, в чём смысл жизни, кто мы есть, что делать и кому на Руси жить хорошо. Она активно убеждала всех, что нормы, а особенно нормы морали, – буржуазный предрассудок, залезала к парню на колени, зажигала сигарету от его, как будто бы целуясь, после в самом деле целовалась, а затем, душевно затянувшись, сообщала:

– Ненавижу этот чёртов мир условностей!

И все с ней соглашались. А ещё, наверно, как Алёша, ощущали зависть к её парню. Повезло же отхватить такую клёвую, духовную, сознательную девушку! Катюха изо всех сил демонстрировала всем, что её внутренний мир прямо-таки ломится: курила за двоих, пила как слон, ругаться могла даже на эльфийском языке и часто говорила: «У меня депруха!».

Так-то вот, среди бесед о будущем и настоящем, мрачных обобщений, романтических надежд, жестоких мыслей и железных банок сладко потекла студенческая жизнь. Алёша пристрастился к пиву, разговорам о борьбе и ощущению себя как части некоего единства: сильного и правого. «Вот, настало! – говорил он сам себе. – Да разве тех, с кем я водился в школе, можно было бы назвать друзьями? Разве можно сравнивать игызские тусовки с настоящим, человеческим общением с близкими людьми, идейно близкими?». Возникло разом всё, о чём мечтал Алёша: свобода от родителей, жизнь в большом городе, крутая двухэтажная кровать, на нижнем лежбище которой он теперь спал, друзья – такие взрослые, продвинутые! Ну, разве только не было любви. Двуколкин, впрочем, так был увлечён идеями, что девушки как будто отошли на второй план.

В день, когда компания собралась отметить день рождения Агостиньо Нето, славного поэта и борца за независимость Анголы, всё шло даже лучше, чем обычно. Приняли по пиву, Виктор рассказал о своей бабушке, и все сошлись на том, что отрицают буржуазную систему.

– Мы живём в эпоху потребления! – сообщил Аркадий с верхней полки, возлежа на ней с бутылочкой, как римлянин. – Дело ведь не в том, что всё вокруг за деньги: продаётся, покупается… Народ живёт по принципу «иметь»: нет больше настоящей радости, нет настоящих впечатлений, настоящей жизни! Человек не путешествует, не познаёт мир, не вживается в Париж или какой-нибудь Египет, а лишь прибывает туда, чтобы сняться где-нибудь на фоне пирамиды, привезти домой и показать всем фотку: «Я там был. У меня есть фотка с Египтом». Типа, поимел его…

– Точно, точно, – подтвердил Серёжа, поедая маленький сухарик «Кириешки» с ароматом колбасы.

– А прикиньте, случай был, – добавил Алексей. – Девчонки у меня знакомые… в Игызе… Говорит одна другой: смотри, вот, дескать, платье у меня какое новое. Другая, типа: «Так себе». А та ей: «Ты чего, это же фирма»… Ну, забыл, какая. «А, раз так, тогда хорошее!»

Ребята рассмеялись.

– Вот дура, блин! – сказала Катя. – Правда, солнце?

Левая рука её лежала между животом и грудью, правая держала сигарету.

– Да уж, – подтвердил Артемий.

Он уселся прямо на полу, смешно согнув свои длиннющие конечности. Рядом была книга. «Дурь» – прочёл Алеша на обложке.

– Рекомендую, – указал Артемий на своё новое чтение. – Это прям шедевр контркультуры.

– А про что? – просил Алёша.

– Да про всё! Чувак буквально растоптал нафиг условности, всю западную хрень! Реально, выражение протеста!

Радистка извлекла том из любимых рук и важно принялась его рассматривать.

– Да, вещь довольно жёсткая, – продолжил парень. – Но тут вся жизнь как она есть!

Радистка отложила книгу, снова положила руку между животом и грудью и, откинув голову, картинно выпустила дым. «Уж я-то знаю жизнь, как она есть», – сказала эта поза Алексею.

– Чего там? Беллетристика… – с иронией отозвался программист. – Не этим надо заниматься!

– Точно! – вставил Виктор. – Надо дело делать, а не из пустого, блин, в порожнее…

– Нет, так-то я не против беллетристики, – поправился Серёжа. – Только вот что толку? Кто нынче её читает? Вот мы, шестеро. А масса потребителей – им ведь этого не надо. То есть, надо, только они сами… ну… знать не желают. У них телек есть.

– Да. Общество тотального спектакля, – подтвердил Аркадий. – Засорённые рекламами мозги.

По лицу Артёма пробежала тень обиды, тут же скрывшись. Между тем он закурил шестую:

– Я считаю, мы должны пропагандировать. Это наш долг. И вот что: с обществом спектакля следует бороться его собственными методами. Мм? Ты как, Алёша?

– Я согласен.

Почему-то все переглянулись.

– Лёха, там, наверно, уж твои пельмени-то сварились, – вдруг сказал Аркадий.

Алексей поднялся и пошёл на кухню. Затворив дверь своей комнаты, он где-то на секунду задержался: почему – и сам не мог понять. Оттуда долетел голос Аркадия:

– Артемий, ни к чему. Пока что рано.

Дальше побежал обычный разговор. Смутившись от того, что вновь подслушивал, Алёша побежал на кухню. От пельменей оставалась половина (остальное кто-то уже выловил). Сложив в тарелку, что осталось, Алексей пошёл обратно.

В комнате, меж тем, политбеседы кончилась, пошло одно веселье. Программист терзал гитару, выпевая что-то о подъездах, сигаретах и ларьках. Другие нажимали на Алёшину еду. Потом явился Саня – парень из пятьсот двенадцатой, немного странноватый и ужасно неприятный – попросил консервный нож. Вернул он его грязным, изляпанным тушёнкой.

– Вот урод, да, солнышко? – сказала Катя.

– Да забей! – вальяжно посоветовал Артём. – В этой дерьмовой жизни и так слишком много всякого дерьма, так что расстраиваться из-за такого дерьма, как этот…

Катерина не расстроилась. Спустя минуту она с жаром говорила всем о том, как пьяный герцог Альба бегал за ней, маленькой эльфийкой, по всему Глушихинскому лесу, заблудился, а потом его три дня искали со спасателями. Алексей не понял половины слов в этой истории, равно как и Катерининых восторгов, но поверил на слово. Поверил, что всё это – правильный, свободный и духовный акт протеста против общества.

Они ещё хлебнули за свободу третьих стран, за славу Агостиньо Нето и пошли, качаясь, на автовокзал, чтоб проводить товарища. Была пятница, и Виктор уезжал домой на выходные. Потом все разошлись, Алёша возвратился в общежитие и лёг спать, допив остатки, а Аркадий сообщил, что хочет сделать кой-кому визит и придёт поздно.

Ну, а ночью Алексей проснулся из-за шума наверху…

5.

Двуколкин уснул в пять. Будильник прозвенел в шесть тридцать. Встал Алёша с совершенно свежей головой: обычно так бывает, если ты почти не спал. Потом же, часов около одиннадцати, наступает самое «веселье», когда недосып даёт о себе знать.

Алексей умылся, грустно прожевал кусочек хлеба с маслом: знал, что надо наедаться про запас, иначе на работе упадёт. Сосед-счастливчик мирно дрых на своей верхней полке. Девушка ушла. Алёша так её и не видел. Вероятно, это было нечто столь же смелое и высокодуховное, как Катя, может даже, не с семью серёжками, а больше. Алексей представил Анжелину Джоли, смешанную с Зоей Космодемьянской, погрустил, оделся и пошёл в «Мак-Пинк».

Сначала надо было обойти всё здание кругом, пройти сквозь серые ворота, мимо кучи мусора, нырнуть в щель, чтобы, в конце концов, прийти на двор «Мак-Пинка». После этого Алёша проходил сквозь строй сидящих на завалинке у входа и курящих уборщиц с посудомойками. Дальше было тридцать три ступени вниз, в подвал, охранник, предъявление ему пропуска и содержимого своего рюкзака, ходьба вдоль коридора, поворот направо, ещё спуск на две ступеньки, прохождение мимо прачечной, подъем, налево, вновь подъём… И, наконец, дверь кухни. Менеджер обычно приходила раньше всех и отпирала её. Алексей протопал мимо овощного, мясного, горячего, холодного цехов и вышел в основное помещение подсобки. Из него вели семь дверей: на улицу (для грузов), в инвентарную, в две раздевалки – для рабочих кухни и рабочих зала, в кабинет Снежаны, в туалет и в зал.

Двуколкин положил вещички в раздевалке, сходил в прачечную, взял там чистую фуфайку, по дороге на полу нашёл бейсболку и вернулся наряжаться. В раздевалке он увидел Ксюшу, уже в форме. В Ксюшиных глазах блестела тайна, новая победа и большое нежелание работать.

– А, здорово, Лёха! Кто сегодня – Снежка или Таня?

Таней звался второй менеджер, по слухам, более снисходительный. Как и у простых рабочих, график дам-начальниц был два через два. Алёше капитально не свезло: его дни точно приходились на Снежанины.

– Сегодня Снежка, – грустно сообщил он Ксюше.

Ксюша виртуозно выругалась. Впрочем, ей-то что! Главное было то, что по субботам происходит «генеральная уборка» – значит, нужно прилагать вдвойне усилий к симуляции работы. И Снежана всяко скажет вымыть плинтус…

В общем, то ли Лёша так себя настроил, то ли обладал даром провидения, но день у него как-то не заладился, и с самого начала. Менеждер была ещё злей, чем всегда. Сперва Алёша поплатился за не вовремя очищенный поднос, утратив после втыка от Снежаны все остатки оптимизма. «Ну, и ладно, – рассудил он про себя. – Да пошли все к чёрту! Вот сейчас тут встану возле тумбы, как девчонки, и не буду ей назло работать. Ну, а что? Уволят? Мне же лучше! Буду подметать дворы».

И, нагло опершись о тумбу, где был спрятан мусорный контейнер, Алексей стал по-хозяйски любоваться на зал ресторана. День был выходной, и контингент, особенно с утра, пришёл особый. Кроме полугламурных красавиц, тусовок тинэйджеров, странных лиц без возраста, обычно приходящих в одиночку и студентов побогаче, в зале было много бабушек и дедушек. Наверное, они копили год со своей пенсии, чтобы сегодня привести внучат в шикарное кафе с пластмассовыми стульями, коктейлем и особенными кушаньями. Справа от Алёши дедка лет семидесяти в клетчатой рубашке ставил перед пацанёнком, весело стучащим ножками, поднос с напитком, сэндвичем и тортиком. А слева у горы объедков восседала лялька лет двух-трёх. Стюарт столкнулся с нею взглядом, и клиентка, повелительно ткнув пальчиком в свой поднос, велела подойти.

«Вот ведь блин, а!» – произнёс Алёша про себя. А вслух, как мог педагогично произнёс:

– Убрать подносик?

– Да! – пискнула лялька.

Потом взяла салфетку и, с натуги высунув язык, усердно стала вытирать ею ручки. А когда Алёша обернулся, белый ком уже валялся на полу.

Двуколкин безнадёжно потащился за совком и щёткой.

Шарик был им только-только ликвидирован, когда подошла менеджер:

– Надень перчатки, налей в тазик мыльного раствора и почисть вот эти промежутки между плиток пола.

Началось, блин!

Алексей набрал таз мыльной дряни и стал ползать, что есть сил размазывая грязь на полу. Стыки плиток были и остались тёмно-серыми. Плевать! По крайней мере, он сумеет провозиться здесь не меньше часу. Это время стерва хоть не будет приставать к нему…

И антиглобалист со щёткой постепенно стал перемещаться между сетчатых чулок «Леванте», туфель “Дольче и Габбана” и начищенных ботинок “Хуго Босс”. А потребители его почти не замечали. Они, наверно, были так поглощены всем тем, что поглощали, что Алёша без труда мог лазить совсем близко, даже слушать разговоры:

– Зацени, короче, я ему, такая: «Ты чего, блин!». А он, ну прикинь, типа такой…

– Андрюша, ну… За папу, ну, за маму… Не кидайся! Слушай, он не хочет гамбургер!

– Что пишут из Тамбова?

– Зашибись! Убей себя! Гы-ы-ы!

– Коэльо – это вам не постмодерн.

– Знаешь, это всё, по-моему, субъективно. Относительно. У всех есть своё мнение. Имхо.

– … а я, типа, такая…

– Функционал моего промо-персонала…

– Может, ещё тортик?

– Ой, это кто, по ходу, ползает тут?

– Да! Алло! Решебник я купил, осталось реферат скачать.

– А если заметут?

– Боишься? Хочешь выйти?

– Я не говорил этого…

– Ладно, хватить трусить! Я уверен: мы всё провернём так, что менты и охнуть не успеют. Ага! Они просто не врубятся!

– Тс-с-с!

Вот тут Двуколкин замер. Краем глаза он взглянул на собеседников. Обоим лет по двадцать, может, больше. Первый – модник и красавец. Он Алёше сразу не понравился. С такой рожей нельзя быть честным человеком. А второй – чечен… Ну, может, дагестанец или азер… Ясно, одним словом…

Алексей натужно принялся тереть пол, чтоб его ни в чём не заподозрили. Потом, взяв тазик, обежал вокруг столов и плюхнулся опять около этих подозрительных, но в этот раз с другой стороны.

– Потише… – донеслось до его уха. – А то правда донесут и загремим. А, да…

Двуколкин обратился в слух. Сквозь шум кафе он различил:

– Мигель…. найдёт… оружие…

Сомнений не осталось. Алексей отполз подальше, расплескал таз, побежал за тряпкой, торопливо вытер пол, ухватил все причиндалы и унёс в подсобку. «Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт! – носилось в голове. – Да кто ж это? Мошенники? А что, если убийцы? Террористы? Вдруг они меня заметили?». Алёше стало страшно. Где-то там, на заднем плане, мельтешила слава Холмса, приключения и медаль за помощь в борьбе с бандитизмом. Но сильней всего хотелось спрятаться. Где только? Алексей зашёл в уборную для служащих. С минуту посидел на крышке унитаза, попытался успокоиться. «А вдруг они уйдут? И завтра мы услышим – взорван дом? Погибнут люди… А я знал и не предпринял ничего…».

Весь дрожа, Двуколкин зашагал обратно в зал. «А, может, позвонить в милицию? Но что сказать?» – поспешно рассуждал он по дороге. Первый взгляд на столик двух бандитов принёс Лёше новые известия: чеченца не было. Лежала его куртка. Алексей нашёл поднос с объедками, убрал его, опять вернулся взглядом к парочке. Чеченец появился. Он шёл к своему столу оттуда, где был туалет. Красавец-собеседник поднялся ему навстречу, взял свои вещички, и бандиты вместе вышли, как-то торопливо.

Алексею стало жарко. Потом холодно. Тревожно застучало в черепе.

«Взорвёмся!» – понял он.

«Бежать, бежать отсюда поскорей, пока никто не видит!» – говорил инстинкт.

«Ха, пусть одним фастфудом будет меньше! Даже хорошо! Снежана…» – противоречили ему остальные мысли.

«Бред! Лиза же здесь!»

«Я ведь не хочу, чтоб все погибли?»

«Но меня же заподозрят, если я сбегу! Позор… А если не успею?»

«Нет, успею, должен. Ведь бандиты заложили время для отхода…»

«Позвонить 02!»

«Стоп. А вдруг там нет никакой бомбы? Я должен проверить… А потом сразу звонить».

Двуколкин ворвался в мужскую уборную. Руки и ноги тряслись. «Уходите, здесь бомба!» – хотел крикнуть он, но сдержался. Дедка в клетчатой рубашке возле писсуара грустно делал своё дело. Он немного удивлённо поглядел на стюарта, но быстро отвернулся и продолжил. Две кабинки были заняты. Мужик лет сорока ждал своей очереди.

«Да что же это я прям как дурак, а?» – сам себе сказал Двуколкин. Он сгонял в подсобку, схватил швабру, намочил, вернулся. Деда и мужика уже не было. Алёша быстро осмотрел всё: умывальник, писсуар, сушилку, зеркало. В порядке. Ничего похожего на бомбу. Он усердно начал возить шваброй по полу и ждать, когда сможет зайти в кабинки.

Это ожидание было самым долгим в его жизни. Так ему казалось. Дважды за это время Алёша померещилось, что бомба тикает. Три раза он хотел всё бросить и бежать. Прочёл пять «отченашей», вспомнил маму, папу, свой Игыз, друзей, Че, школу и… Кабинку, что была дальше от выхода, наконец, покинул посетитель.

Алексей влетел туда со шваброй и закрыл дверь. Первым делом заглянул в помойное ведро. Нет бомбы. Посмотрел в бачок – всё чисто. Огляделся. «Не дурак ли я? – мелькнула мысль. – А может, глюки с недосыпа?». Вряд ли в мире были бомбы в виде белого бумажного рулона. Алексей стащил его с держателя – так, сам не зная для чего – и покрутил в руках. Там, в самой серединке, в том цилиндре из картона, на который был рулон намотан, Алексей нашёл листок бумаги в клетку. Хотел выкинуть. Детишки, что ли, засунули? Алёша развернул листок, уверенный, что внутри обнаружит чью-нибудь контрольную на «двойку». Но контрольной не нашлось. Лист был пустым, белым и на удивление аккуратным: будто бы его засунули в рулон не просто так, а вложили специально.

Алексей зажал листок в руке и произвёл осмотр второй кабинки. Там взрывчатки тоже не было.

От души сразу отлегло.

Снежана, генеральная уборка – всё такие мелочи в сравнении с тем, что их могли взорвать.

Могли?

А, может, даже и не думали?

Алёша отпросился на обед.

Усевшись в раздевалке, он достал листок бумаги. Что, шифровка? Да, нет, глупости. Бандиты, пожелавшие ограбить банк, пишут лимонным соком! Ну-ну, как же! Он сегодня точно недоспал. Это ж надо, бред такой придумать! Но, если прогладить утюгом… В «Мак-Пинке» нету утюга! Нагреть… Нагреть – и убедиться, что Двуколкин – маразматик.

Алексей пошёл в горячий цех и, пока повар не успела среагировать, подставил свою бумажонку в поток пара от искусственных котлеток, которые готовились стать частью злого сэндвича.

– Ты, что? Сдурел, что ль? – закричала повариха.

– Тихо, тётя Маша. Я нашёл шифровку ЦРУ. Шпионы потеряли. Я нашёл.

– Чего-о-о?

Маша разразилась матом. Но когда Алёша показал ей лист, где явно возник шифр, быстро замолкла.

«2,5,9,Б,16,9,28,3,М,8,5,6,5,18,9,28,Ч,3,4,2,А,3,Т,А,10,20,27,2,1,4,3,3»

– Это ты нашёл? А ну-ка… Не пойму ничего…

Лёша подогрел листок ещё, и цифры стали ярче.

– Никому ни слова, тётя Маша! Государственная тайна!

Взволнованный, румяный, радостный и беспокойный, Алексей вернулся в зал. В углу направо дед в клетчатой рубашке велел внуку одеваться, взял поднос и сам, наверно по привычке, попытался отнести его куда-то. Внук с наивной важностью разглаживал обёртку из-под бургера – наверно, для коллекции.

– Не надо, дайте мне, – сказал Алёша.

Взял поднос, унёс его на тумбу.

Перед тем, как выкинуть, заметил, что тарелка из-под тортика чиста так, словно её вылизали.

6.

По субботам, вообще-то, первый курс учился. Но Алёша был не в силах. Первым делом, потому что недоспал. Ну, и из-за шифровки, разумеется. Так свершился первый прогул лекций в его жизни.

Алексей пришёл домой, то есть, в общагу, навернул лапши из пакетика по три рубля и выпил чаю – тоже из пакетика, заваренного во второй раз после завтрака. Потом он начал думать над шифровкой.

Перед ним был текст. Да, очевидно. Очевидно также, что все числа, тем более что их разделили запятыми, означают буквы. А «Б», «М», «Ч» и так далее? Может, это знаки границ слов?

Так или иначе, логично было рассудить, что цифры – это номера букв в алфавите. Лёша попыхтел минут пятнадцать. Получилось вот что:

Б,Д,И,Б,Р,И,Ь,В,М,З,Д,Е,Д,Т,И,Ь,Ч,В,Г,Б,А,В,Т,А,К,Ф,Ы,Б,А,Г,В,В

Ерунда. Хотя возможен двойной код. Подумав, Алексей решил, что стоит заменить, к примеру, буквы на последующие. Он превратил А в Б, Б в В и так далее. Но смыслу это не прибавило. Двуколкин возвратился к ряду букв и заменил Д – Г, Г – В и так по алфавиту. Тоже безуспешно.

Что, если следует сделать шаг не на одну букву, а на две? Три, восемь, двадцать, тридцать три? У Алексея стали опускаться руки: он припомнил, что в русском языке тридцать три буквы, а он пропустил при дешифровке Ё и Й. Возможно, заговорщики учли их. Перепробовать все способы движения взад-вперёд по алфавиту было нереально. В самом деле, что ли попытаться с Ё и Й?

Алёша возвратился к шифру, попотел ещё немного и увидел следующее:

Б,Д,З,Б,О,З,Ъ,В,М,Ж,Д,Е,Д,Р,З,Ъ,Ч,В,Г,Б,А,В,Т,А,И,Т,Щ,Б,А,Г,В,В

Он вздохнул и двинулся на кухню взять ещё чайку.

Там варился чей-то суп. На подоконнике сидели две девчонки: первая – Радистка, со второй Лёша знаком не был. Обе с сигаретами.

– Кипси, ты мне обещала феанорскую сидюху принести! – умильно ворковала Катя. – Что ж ты такая свинка, а?

Сутулая подруга мрачно озиралась: так, словно вот-вот ждала удара. На её лбу был огромный прыщ, руки плотно прижимались к животу; лишь иногда она отрывала от него левую, державшую окурок.

– Блин, эрэа, я сегодня замотался, дел ещё до х… Челкон расстроил нафиг! Кучка напонтованных цивилов!

– Солнце, не грузись!

– Святая дева! – в шутку возмутилась собеседница. – По-моему, это заговор! Нет, ну я, блин, ещё не дочитал Французский Устав Тамплиеров, а Мессир уже его хочет обратно, эсэмэски сыплет и домашний мой пробил! Да ещё ты с Феанором… Денег нет… Забью на всё, б…!

Алёша возвратился в комнату. Соседей не было. С немного посвежевшей головой он посмотрел на буквы. Ничего похожего на смысл не проглядывало. Сделалось тоскливо.

«Да чего, в самом деле? Возомнил себя Мегрэ! – подумал Алёша тоскливо. – Сейчас пойду, снесу эту бумажку в отделение, расскажу всё. И гора – долой с плеч. Да была ли она?»

В коде много «В». Пять штук. Если опять взяться менять все буквы на последующие и предыдущие, на это место станет Б или Г. Но так не бывает! Буквы редкие, и во фразе из тридцати двух букв… каждая восьмая? Значит, ложный след.

И вдруг Алешу осенило. В нежном детстве он читал журнал «Трамвай». В одном из номеров была статья о криптографии. Там говорилось, что, поскольку чаще всех других в «великом и могучем» можно встретить букву «О», для расшифровки нужно начинать с замены самого распространённого значка. Это идея!

Алексей вернулся на исходный вариант и заменил все тройки буквой «О». Потом подумал. Вряд ли две «О» могут быть на конце слова, а тем более, предложения. Чего там? «Ватерлоо»? «Ванлоо»?

Но оттолкнуться точно можно было лишь от троек, от их пары на конце. Алёша это понял. Если поразмыслить, то какой удвоенною буквой может завершаться слово? Да любой! «Грамм», «холл», «финн»… Впрочем, если буква пять раз повторяется, то это, вероятно, гласная. В уме сразу возникло «длинношеее». Да, «Е», скорее всего! «Вечернее», «быстрее», «веселее», «симпатичнее»…

Алёша заменил тройки «Е». Тогда, скорей всего, 4 – это «Н», поскольку большинство слов, что кончаются на «ЕЕ» – это прилагательные в сравнительной степени. Алёша получил:

2,5,9,Б,16,9,28,Е,М,8,5,6,5,18,9,28,Ч,Е,Н,2,А,Е,Т,А,10,20,27,2,1,Н,Е,Е

«Чен, – прочитал он в середине. – Это же «чечен»!».

В голове опять запрыгали лицо кавказца из «Мак-Пинка», бомбы, террористы… Впрочем, не надолго. Перед ЧЕН-ом было 9,28, а не Ч и 3. Хотя, предположить, что 9 – это «Ч». Тогда…

2,5,Ч,Б,16,Ч,28,Е,М,8,5,6,5,18,Ч,28,Ч,Е,Н,2,А,Е,Т,А,10,20,27,2,1,Н,Е,Е

Нет, слишком много «Ч». А «Е» – и 3, и 28? Маловероятно.

Вновь тупик.

Но может, на конце не «ЕЕ», а «ЕЁ»? Возможно… Но тогда опять зацепок нет. А любопытно, «Й» и «Ё» спрятаны здесь под одной цифрой или всё-таки под разными? Если автор шифровки их не различал, то там, на конце, может быть «ИЙ»: «скользкий», «нехороший», «заговорщицкий»…

2,5,9,Б,16,9,28,И,М,8,5,6,5,18,9,28,Ч,И,4,2,А,И,Т,А,10,20,27,2,1,4,И,Й

«Ита… Чи – ита…»

Возможно, допустить, что после «ИЙ» идёт «К»? Или даже «СК»? «Матросский», «московский», «чеченский»? Впрочем, может быть и «Щ», если это причастие, а не прилагательное. Но две буквы «Щ» на короткую фразу… А впрочем…

Сначала «СК»:

2,5,9,Б,16,9,28,И,М,8,5,6,5,18,9,28,Ч,И,К,2,А,И,Т,А,10,20,27,2,С,К,И,Й

Алексей посмотрел на открытые буквы в конце и сказал «Итальянский». И сам удивился! «Итальянский?» – повторил он снова удивлённо, словно вопрошая у кого-то. «Так подходит! Чёрт возьми, подходит!».

Значит, если 10=Л, 20=Ь, 27=Я, 2=Н…

Н,5,9,Б,16,9,28,И,М,8,5,6,5,18,9,28,Ч,И,К,Н,А,И,Т,А,Л,Ь,Я,Н,С,К,И,Й

«…чик на итальянский? Переводчик!!!»

Лёше чуть не стало плохо от открытия. Чего ради два бандюгана-террориста вздумали кому-то сообщать о переводах, он не думал…

…Тем не менее, эта парочка нуждалась в итальянце:

Н,Е,О,Б,16,9,Д,И,М,П,Е,Р,Е,В,О,Д,Ч,И,К,Н,А,И,Т,А,Л,Ь,Я,Н,С,К,И,Й

Чтоб унять волнение, Алексей опять пошёл за чаем. Он не мог поверить, что вот так, сам, без ключа, одними лишь усилиями мозга, взял – да и открыл шифр.

С кухни доносились крики:

– Солнце, блин, это моя кастрюля!

– Ну, а я в чём варить буду?! Я, что, сдохнуть должен с голоду!?

Вернувшись с чаем, Алексей сел и решил проанализировать то, что случилось с ним за этот день. Итак, он слышал разговор двоих о неком деле, о котором не должна узнать милиция, а также об оружии. Один из этой пары был кавказцем. Вывод: двое замышляют преступление, может быть, общественно-опасное. Затем Алёша обнаружил странную записку в туалете. В общем-то, оставить её там мог кто угодно. Но один из заговорщиков ходил в уборную как раз перед Алёшиной находкой – это первое. Второе же: если для переписки избран был столь странный способ: туалет, лимонный сок (а может, молоко… неважно), а потом ещё и шифр – отправитель явно опасался чужих глаз. Но вот слова об итальянском переводчике никак не стыковались со всем этим…

Поразмыслив ещё, Лёша понял, что сегодня совершил две больших глупости. Во-первых, он не проследил, кто должен был прийти за письмецом. Хотя, как проследишь… Возможно, по волнению он смог бы что-то угадать, но – кто там знает? – может, и не смог бы. Пришла мысль изготовить идентичное послание, положить его в сортире и смотреть. Алёша отказался от неё. Быть может, этот текст – последний проводок, замкнув который, он привёл бы в действие план банды? А вдруг «переводчик» – это значит «подрывник», «шахид», а «итальянский» – ну, к примеру «смертник»?! Порвав канал общения бандитов, Алексей хотя бы отложил злодейство… И вторая глупость – то, что он не вызвал сразу же милицию. Задёргался, занервничал, дурак, потом каким-то детективом вообразил себя… взрывчатку стал искать… Хотя нашёл предмет весьма занятный.

Тем не менее, – так решил Алёша, – если он опять увидит эту пару, срочно позвонит «02». Сейчас звонить нет смысла: лиц он всё равно не нарисует, да и вряд ли к его заявлению серьёзно отнесутся…

Он опять взглянул на шифр.

Откуда эти числа?

Ну да, точно! Была ключевая фраза, получатель знает её, числа – это номера букв в данной фразе!

Лёша попытался воссоздать ключ.

Получилось вот что:

СНИКЕР?ПОЛ?????Х?В?Ь???????ЯД…

«Сникерс – яд», – прочёл Алёша. Ха-ха… Но в начале точно «Сникерс»! «Сникерс пол… половник, половица, полтергейст, пол, полный…».

Господи!!!

Да ведь… теперь же всё понятно!.. Как удачно, что когда-то Лёша тоже был жертвой рекламы. Он бы не расшифровал иначе эту фразу: «Сникерс полон орехов съел и порядок».

Вместо твёрдого знака шёл мягкий. Видимо, чеченец был неграмотен. А, может, для удобства Ь и Ъ считали за одно. Но с секретной фразой открывалось сразу всё! Во-первых, почему «Б», «М», «Ч», «Т» были не зашифрованы. Их просто не имелось в ключевой фразе!

Ну, а во-вторых…

Такой код не мог быть случайным. Выбрать ключевой фразой строку из книги, поговорку, стих, молитву – всё бы ничего… Но рекламный слоган! Нет, Алёшино чутьё нонконформиста говорило: «Это неспроста!».

Кто, кто же мог додуматься до этого?

Безумцы?

Или…

Те, кто производят «Сникерсы»!

В мозгу Двуколкина мгновенно всё сложилось в стройную систему. Двое из «Мак-Пинка» – просто пешки. Их, скорей всего, купили. Исполнители! За нитки дёргает шеф корпорации, не сам – так приближённые. Буржуи не гнушаются… Наверное, разборка с конкурентами. А может, что похуже?.. Журналист раскрыл секрет того, что поедание «Сникерсов» влечёт проблемы с мозгом… И его хотят убить! Или, там, к примеру, депутата, поддержавшего запрет рекламы шоколадок… Впрочем, антиглобалистам депутаты побоку. Но «Сникерс» им не побоку, его Алёша ненавидит!

Ради барышей акулы могут истреблять не только журналюг, но и грудных младенцев!

Лёша понял: перед ним подобный случай.

7.

Аркадий пришёл мрачный, очень поздно, явно не желая разговаривать. Алёша думал поделиться новостями, но товарищ явно был не в духе: видно от недосыпания. Ха, Двуколкин был не прочь так недоспать! Он опасался, что сосед вдруг спросит о ночных делах, поймёт, что Алексей всё слышал, – будет неудобно. Так, пришлось ретироваться на кровать и спрятаться за книгой о Колумбии.

В воскресенье Алексей проснулся поздно. Друг опять уже куда-то умотал, за стенкой справа завывала группа «Сопли», слева – кто-то драл гитару (блин, с утра пораньше!) и кричал («пел»), что, мол, он – раненый рыцарь, распростёртый посреди ирландской пустоши. Алёша с радостью подумал, что сегодня выходной и в институте, и в «Мак-Пинке». Но Аркашки с Витькой не было, и парень заскучал. Умылся, съел чего-то, почитал немного про Колумбию и, наконец, решил зайти в шестьсот четвёртую: к Артёму с Серым.

Здесь было свободней, чем у них, в пятьсот тринадцатой. Светлее, чище и богаче, если можно так сказать: без ржавых труб и дыр в обоях. Был ноутбук. За ним сидел Артемий. Рядом, по правую руку от него, стояла чашка кофе с молоком и миска с аппетитными грибочками, уже почти доеденными. Слева, ближе к двери, громоздились три романа: «Трах!», «Отсос» и «Порно». Алексей поймал себя на мысли: «Интересно, они контркультурны одинаково или каждая – по-своему?»

– Вчера купил, – сказал Артём после приветствия. – Пока что не читал. Начну сегодня. Ты входи, входи!

– А много ты читаешь, – похвалил Двуколкин. – Мне за месяц столько не осилить. И за два…

Артём как будто был польщён, но промолчал. Он набирал какой-то текст и, судя по всему, с большим азартом.

– Не мешаю? – спросил Лёша.

Ему так хотелось поделиться… Рассказать про шифр, бандитов, попросить совета друга.

– Нет, – сказал Артём.

И повернулся:

– Знаешь… Раз уж ты пришёл… Чёрт, стыдно… Погляди, а?

– Что поглядеть? – недопонял Лёша.

– Да роман мой…

– Ты романы пишешь?

– Как сказать, – Артемий гордо улыбнулся. – Ну, пишу, да. Это первый.

– А про что? – спросил Алёша.

Сразу понял свою глупость. Про что мог писать Артём? Конечно, о пороках общества, прогнившем мире, жирных потребителях и тех, кто выбрал свой, альтернативный, образ жизни.

Алексей, смущаясь, подошёл к компу и из-за авторской спины прочёл абзац:

«Я кое-как дополз до дома. Свой подъезд узнал по запаху: здесь, блин, всегда несло дерьмом. Лифт не работал. Я пошёл пешком, вернее, пополз: после бутылки водки, трёх стаканов пива и ста грамм раствора для очистки окон, того самого, который гей Вадим уговорил меня попробовать, стоял я плохо, а передвигаться вертикально вообще не мог. На третьем этаже решил: если сейчас не отолью, к четвёртому уж точно обоссусь, – и сделал своё дело прям на лестничной площадке, на забытый кем-то шприц. Добрался до двери и позвонил. Молчание. Фак! Я заколотил ногами в грёбаную дверь что было силы. Какая-то мразь завозилась внутри. Мне открыли. На пороге была голая девица лет семнадцати с большими сиськами. Ошибся дверью! Я так испугался, что сейчас же блеванул от неожиданности…»

– Ну, как? – озабоченно просил Артемий.

– Вроде бы, неплохо, – отозвался Алексей. – Да я, вообще, не спец в таких вещах…

Артемий ждал другого. Он остался недоволен. Чуть подумал и спросил:

– По-моему, тут слишком много этих самых… Ну, несовременных выражений. Например, вот: «сделал своё дело». Надо жёстче! Как ты думаешь?

– Ага, – сказал Алёша. – Надо жёстче.

– Ну, а как иначе скажешь? Видишь, «обоссусь» здесь уже было, «отлить» – тоже. Надо, чтоб слова не повторялись! Полчаса сижу, придумать не могу. Не хватает мне разнообразия лексики. Мне… тесно…

– В рамках языка, – сказал Алёша.

И подумал: «Всюду угнетение, несвобода! Даже тут!».

– А мата здесь хватает? – вдруг спросил Артём взволнованно. – Роман – скандальный. Я хочу, чтоб он шокировал. А на мещанскую «культуру» – мне плевать, сам знаешь, с колокольни…

– И мне тоже! – воодушевился Алексей.

Он успокоил автора: по тексту сразу видно, что Артемий мыслит прогрессивно.

– Так думаешь, что мата здесь достаточно? Хм… Я вот думал: не добавить ли?

– А кашу маслом не испортишь! – заявил Двуколкин, ощутив себя причастным к благородному процессу.

Автор оживился и стал вдохновлено шпиговать свой опус матом: вероятно, так же, как поставщик «мяса» для «Мак-Пинка» шпиговал свой продукт соей, краской и ароматизаторами.

Тут вошёл Серёжа. Бросил вещи, деловито огляделся:

– Попрошу очистить ЭВМ!

– Да щас… ты погоди… маленько… – взволновался литератор.

– Что, опять прошибло? – отвечал Сергей сочувственно. – Давай-давай. Слезай. Работа есть.

– Блин, погоди ты! Творческий процесс срываешь! – И Артемий продолжал азартно набирать на «клаве» матюги.

Потом занёс словечко из трёх слов в буфер обмена и стал просто жать где надо Ctrl+V. Не зря! Алёша обнаружил: кнопка «Х» была изрядно стёрта.

– Ну, давай быстрее! – возмутился программист. – Мешая мне работать, ты срываешь сроки Революции!

«Шутник», – подумал Лёша.

– Ты ж сказал, уже почти готово, – заявил Артемий.

– Вот почти, да не почти!

– Успеешь, блин. Серёга, Революция, она ведь по-любому неизбежна, раньше или позже, а мой творческий порыв может погибнуть, – заявил писатель, ткнул как будто в кнопку, но попал левее «клавы».

А потом правее.

– Да, Артемий – наше всё, – косясь, сказал Алёша. – А чего ты программируешь?

– Фигня… заданье, – отвечал Сергей небрежно. – Слышь, ты, «наше всё»! Слезай с компа, а то я его вообще от тебя спрячу! Ты какой-то… Пил, что ль?

Тут Артём хотел схватить за мышку, но, пошарив рядом с нею, почему-то растерялся.

– Убегает! – заявил он.

Отвернулся от экрана, странно посмотрел на Лёшу и Серёжу и спросил:

– Блин! Кто вчера сказал: «Ножки не торкают»?

– Ну, я сказал, – сознался программист. – Так мы ж решили их не есть. Я думал… Думал, ты их выбросил.

– Ага-а! – дебильно протянул Артемий. – Я дурак, что ль? Мне обедать было нечем.

На тарелке оставалось полгриба.

– Ну… Я слышал… – хотел оправдаться программист. – Кто знает – говорили…

– Ни хрена они не знают! – заплетаясь, заявил Артемий. – Ал-л-лексей! С-садись на моё мес-сто! Б… будешь наб-бирать! С-спасибо, блин, Серёга… Ан-н-нд-д-дег-г-гр-р-раунд-д-д-д тольк-ко так и пиш-шет!

Утром в понедельник голова Алёши трещала от усердной помощи писателю. Было одиноко. Виктор не приехал, а второй сосед, Аркадий, не являлся больше суток. «Он у девушки» – сказал себе Двуколкин. Опять попробовал представить себе эту чаровницу, и внутри обрисовалась помесь мамы из Игыза с Лизой из «Мак-Пинка». Странно, почему он вспомнил эту девочку, когда решил, что всё взорвётся? Глупо как.

А поделиться – так ни с кем не удалось.

8.

– Короче, – сказал Виктор. – Вот чего есть! Угощайся!

На столе лежала жареная курица без лапки, уже сгинувшей внутри социалиста и оставившей на его пальцах и физиономии свой жирный след. Курицу Виктор привёз из дома. Там же дали денег, так что рядом с курицей стояла батарея пузырей с напитками.

– Не пью, – сказал Алёша. – Завтра на работу. День ответственный.

Возможно, завтра предстояло снова встретить двух преступников…

– Ишь! – усмехнулся Виктор. – Обязательный какой! А где работаешь?

Алёша застыдился и ответил:

– Да в кафе… Официантом…

– Ха-ха! Ананасовую воду подаёшь?

– Чего?

– Да так, я прикололся. Тухлая работа у тебя. Кафе! Хех! При советской власти все в столовых ели! Знаешь, как?

–…Ну, так это и есть почти столовая…

– Не знаешь! Ты с какого года? А, ну ясно! Чай, и Горбачёва-то не помнишь. Я с маманей был в столовках. Там берёшь поднос, встаёшь на линию раздачи, говоришь бабулькам, чего хочешь…

Виктор был уже немного пьян. Иначе б он не стал болтать так много и живописать перед Двуколкиным портрет «Мак-Пинка».

– А где ты работаешь? – спросил Алёша, чтобы сменить тему.

– Я? Я – грузчик, – проворчал сосед.

– И чего грузишь?

Виктор отвечал: «Картошку», а потом опять начал о том, о чём он так любил:

– …А знаешь, что мне больше всего жалко? Соцсоревнования. Ярче люди жили, веселее. Мне отец рассказывал: у них на производстве к майским праздникам всегда в футбол играли. По команде с цеха. Ихний цех всегда был лучше всех! – И Виктор опрокинул рюмку. – А сейчас что? Был энтузиазм! Сплочённость! А что щас, ну что щас, скажи мне?

– Ничего, – сказал Алёша.

– То-то ж! И работу все любили…

Виктор отпил ещё и размечтался:

– Только знаешь, чего не было? Чего не догадались сделать? Зря не догадались. А китайцы сделали. – Он любовно глянул на портрет над своей койкой. – Униформу!

– Форму?

– Эх… В Китае-то при Мао все ходили в униформе. Это дело! Представляешь: все равны, никто не вылезает, никаких маразмов вокруг шмоток, ни «диоров», ни «карденов»!

– Точно! Тогда и мажоров, которые за этим барахлом охотятся, тоже не будет! – подтвердил Алёша.

– Именно! Я считаю: униформа есть залог здоровья общества. Она будет бесплатной. Нет, точнее, общей. Поносил – сдал в государственную прачечную – взял другую, чистую. Что, классно? Эх, Алёшка… Если б только всё случилось… А ты веришь в Революцию?

– Не знаю, – сказал Лёша.

Виктор, кажется, пропустил неуверенный ответ мимо ушей и продолжал мечтать:

– В Китае униформа была синей. А у нас пусть будет красной. – Он ткнул пальцем в майку с «Гечеварой». – Под цвет знамени! Нет… Знаешь… Надо будет много воевать… За коммунизм… И если тебя ранят…

– Чтоб не видно крови?

– Да!

Вошёл Аркадий.

– Всем привет! – сказал он как-то мрачно. – Ну что, Лёша, значит, ты считаешь, что с буржуем надо воевать его же способом?

– Считаю… Да… А ты к чему?

Товарищ не ответил.

Спал Алеша снова плохо. Ему снился «Сникерс». «Сникерс» был большой, Двуколкин ел, и ему нравилось. Алёше было страшно, стыдно и приятно, а от этого ещё страшнее и стыднее. Оторваться он не мог, так было вкусно. Рядом были парни-антиглобалисты, с осуждением смотрящие на Лёшу. Тот пытался отвести глаза и сознавал отчаянную слабость и ужаснейший позор грехопадения. Потом явилась Бритни Спирс. Неведомые силы потянули Алексея к ней и приказали: «Восхищайся!». Тут позор зашкалил, а Алёша пробудился, весь в поту.

Ребята дрыхли. Было шесть часов, и засыпать вновь не имело смысла.

Алексей поплёлся на работу под дождём. Промозгло, серо, сыро – и снаружи, и в душе, и на дворе, и здесь, в подсобке. Алексей пришёл одним из первых. Обнаружил объявление на зеркале, на этот раз не насчёт тренинга:

«Уважаемые работники! 8 октября, в день рождения компании «Пинков и Ко», состоится состязание среди «Мак-Пинков» по футболу. Желающие могут записаться у менеджера смены. Поздравим фирму с 10-летием! Мы любим нашу работу!».

«Я не буду, – решил Лёша. – Пусть другие».

Он открыл дверь в раздевалку и нашёл там полный беспорядок. Видимо, вчера вечерние работники не удосужились отнести униформу в прачечную. Стало быть, теперь придётся надевать фуфайку, неизвестно кем и сколько раз поношенную: здесь, в «Мак-Пинке», шмотки были общие. Двуколкин пришёл первым, так что мог что-то выбрать: на обеих лавках, даже на полу, валялись кумачово-красные фуфайки, грязные и скомканные.

Алексей тоскливо начал рыться в униформе. Нет, это местечко, что ни говори, становится всё хуже с каждым днём. Алёша стянул куртку. На пол «конуры» с неё лилась вода.

– Ну и погодка! – заявила Лиза.

Она появилась в раздевалке в белых брючках, бывших, как ни странно, совершенно чистыми, игривых узких сапогах до самого колена, модной куртке и с зонтом. С зонта текло, он был «под леопарда», не складной, а длинный, в виде трости, так, что сразу наводил Алёшу на мысли о самообороне. «Львица», – вдруг подумал он, взглянув на Лизу. С мокрой головой и смоляными прядками, прилипшими к лицу, она смотрелась как-то по-особенному мило, и Двуколкин, ещё толком не поняв, что с ним случилось, захотел вдруг изо всех сил, чтобы в этой голове водились правильные мысли – мысли о Свободе и Прогрессе.

Лиза возмутилась бардаком, царившим в раздевалке, посмотрела на фуфайку, почти чистую, которую Алёша предложил ей, улыбнулась, словно что-то поняла и засмеялась:

– Ну, чего сидишь? Смотреть будешь, как я переодеваюсь?

Алексей смутился и ушёл.

Потом явилась Ира, злая, мокрая, нырнула в раздевалку, а он всё стоял, стоял у зеркала и, как дурак, смотрел на объявление про футбол. Противные девчонки «позабыли» крикнуть ему «Можно!». Лёша вошёл сам через несколько минут, услышав трели телефона.

Ира наслаждалась музыкой. Видимо, она, как и Алёша, отрывала от работы, где возможно, две-три-пять минуточек на отдых, получая радость от того, что сэкономила энергию, культурно отдохнула. Отдыхала она каждый раз одним и тем же образом – в компании телефона. Из Билайнова питомца пел Билан, а Ира просто-таки упивалась обладанием модной цацкой с наворотами и фичами. Бесцветная, со светлыми бровями, глухим голосом и внешностью, ничем не примечательной, она как будто раскрывалась рядом с телефоном. С ним в руках Ира жила по-настоящему. Телефон был её надеждой, её дверцей в мир успеха, средоточием мечтаний, достижений и символом власти. Сидя в раздевалке и перебирая в нём картинки и мелодии, Ира, вероятно, говорила своим видом: «Я не только стюарт! Я, блин, человек!».

– Что, клёво, да? О, класс! Какой пампусик! – Лиза изучала Ирину коллекцию. – Отпад! Почём качала?

– Оптом, по полбакса, – гордо заявила Ира.

– Где?

Та назвала какой-то адрес.

– А у тебя таких нет? Нет? Ну, как же… – Ира наслаждалась превосходством. – Вон, у Ксюхи ещё «Сопли» есть. Я тоже скоро закажу.

Алёша, наконец, не выдержал.

Давясь от отвращения, смешанного с жалостью, и выйдя из себя, он выкрикнул:

– Девчонки! Ира! Блин, да как же так можно!?

Музыка затихла, и в Алёшу вперилось четыре удивлённых глаза.

– Телефоны… попса… эти скачки… ведь это же всё… Неужто вы не понимаете!? Ирина… Это всё – ненастоящее! Поймите! Это буржуазные приманки… чтобы… чтобы сделать вас… вас… Жертвы!

– Обалдел, что ль?

– Жертвы, жертвы! – разошёлся Алексей. – Жрёте то, что вам дают! Вас сделали скотами, потребителями! Да ведь… Да ведь это же… Вы верите рекламе, вы купились, вы отдали свою жизнь! Вам внушают, что мобила – это круто! Без мобилы вы уже не люди! Блин, одумайтесь! Ведь вами же… вами… манипулируют!

– Чаво-о-о? – сказала Ира.

Лиза с интересом поглядела на Алёшу.

Тот, сбиваясь, запинаясь от избытка мыслей и нехватки слов, пытался разъяснить им, что улыбки Голливуда и мечта о толстом слое шоколада – ложь, пиар, обман, манипуляция, попытка сделать из живого человека аппарат для покупания, развить у него комплекс:

– Да поймите, нужно быть собой! Быть личностью, быть человеком, а не кучей шмоток с телефоном! Вы же стадо… Вы идёте за рекламой, за журналами… Вы масса! Вы – тупая биомасса!

Число слов из более чем трёх слогов зашкалило, и Ирин мозг вышел из строя. Послав Лёшу сразу в пять или шесть мест, она ушла в зал, чтобы его больше не видеть.

Лиза поднялась, игриво посмотрела на Алёшу и спросила:

– Ты читал Уэлша?

– Не успел, – признался тот, чуть не сойдя с ума от неожиданности.

– Я рекомендую!

Лиза ушла в зал.

Алёша сел, не понимая, что такое на него нашло и сожалея, что его первая пропаганда провалилась, но ликуя, что она была. А Лиза… кто бы мог подумать!.. Да, нет! Всё наоборот, так только и могло быть – она умная, она всё понимает, она наша, антиглобалистка!

Мысли заметались в голове Алёши.

Успокоились они только тогда, когда вошедшая в «конуру» Ксюша резво сняла кофту, обнаружив под ней кружевной бюстгальтер, и, как будто так и надо, принялась разыскивать, чего бы нацепить на себя.

Впрочем, от такого поведения мысли снова заметались.

Но уже другие мысли.

В зале люди тоже расслаблялись, наслаждались музыкой. По концепции «Мак-Пинка», там должна была играть попса на иностранных языках, а по большим экранам – демонстрироваться клипы с загорелыми девчонками в трусах. Чтоб было веселей тереть столы и класть продукты под витрины, парни до открытия заменяли это дело на музон, любимый ими. Так что Алексей мыл пол под пение следующих строк:

Быть воро́м – азарт,

Но вредно для здоровья.

Быть воро́м – талант,

Но противозаконно.

Быть может, если поразмыслить, воровские песни тоже бы сошли за контркультуру. Но Двуколкина они достали, да и к революции призыва в них не слышалось. В том, чтобы чистить коврик для сапог и наблюдать за тем, как Ксюша режет тортик под блатной шансон, однако всё же было что-то философское…

Из-за дождя кафе почти что пустовало. В связи с этим менеджер Снежана попросила сдвинуть с мест столы и счистить с плит следы, оставленные ими. Алексей со вкусом протащил стол через весь зал, от чего на полу сразу же изобразилась чёрная полоска, а потом стал со старанием мазать по ней шваброй. Через час, отмыв всё, он поставил стол обратно. Появилась новая полоска. Алексей бесстрастно занялся ей.

В ходе этого труда он краем уха слушал болтовню девчонок. Ира сообщала Лизе, как вчера печально провалилась на экзамене. Экзамен был на категорию. Ирина бодро рассказала о методе мытья окон, о бесшумном задвигании стульев и порядке выброса объедков. Но увы! Добавки в два рубля за час и звания «стюарт 1-й категории» ей достичь не удалось. Ирина срезалась с вопросом «Что следует делать со старыми грязными тряпками?» и наивно отвечала: «Выбросить». «Э, нет, – сказали ей. – Придите в другой раз. Наверно, не читали вы инструкцию! Указанные тряпки надо стирать «Асом»!». Ира возмутилась, что инструкцию читала, и про «Ас» там не было. Комиссия заспорила. Вопрос о грязных тряпках тут же решено было поставить на совет компании.

Совет проходил здесь же, в ресторане. Начался он в полдень. В это время Алексей уже закончил чистить пол и перешёл к протирке ножек стульев. А начальство заседало совсем рядом! Алексей ни разу не видал столь многолюдной кучи менеджеров в одном месте: человек двенадцать, может даже больше. Господа уселись вкруг стола – важнецкие, бесцветно-дорогие, часть мужчин, но больше женщины: с искусственным загаром, отбелёнными зубами, аппаратным маникюром и неярким макияжем «от такого-то» на постных лицах. Для начала они обсудили цвет и форму одноразовых стаканчиков для чая.

– Господа, никто не против 0,2 литра? – объявила бизнес-дама с имиджем железной, может быть, чугунной леди.

– Нет, все за.

– Тогда у нас на повестке следующий вопрос… вопрос о стирке тряпок.

Господа сказали: тряпки – мыть. Поскольку специальным человеком подготовлен был доклад, наглядно сообщавший, что такая экономия за месяц позволит им разместить пятнадцать-двадцать пять рекламных роликов на радио, начальство в один голос отвечало: «да». Это важнейшее для компании стратегическое решение руководства было сразу и с энтузиазмом воспринято персоналом. А точнее: менеджер Снежана приказала Лёше топать стирать тряпки. Так что ещё час он просидел с ними в подсобке, полоща в бесхлорном чуде, наблюдая, как шныряют там и сям какие-то узбеки (видно, выгружали огурцы для бургеров), как старый дядька тянет шланг из инвентарной, баба Маша, жарщица котлеток, материт весь свет, а мойщица посуды громко сообщает о седьмом аборте дочки.

Рваные тряпицы для стирания со столов рядком повисли на подсобной батарее, а заседание начальства продолжалось. Все вопросы «топы» обсудили, так что взяли пива «Свойское» и стали говорить «за жизнь». Их лица оживились, потеплели, поглупели. До Алёшиного уха долетели «юморные» фразы «Блин, в Бобруйск!», «В Союзе секса не было» и «Тема не раскрыта». А на слове «хомячки» раздался бурный хохот.

Но Алёше было не до смеха.

Выйдя в зал после возни со стиркой, он увидел старого знакомого.

Того.

Кавказца-«сникерса».

На этот раз он был один. Возможно, ждал кого-то.

Лёша задрожал всем телом, в жутком страхе, что чечен его узнает, угадает по волнению – и дрожал ещё сильнее. Нужно позвонить! В милицию! Сейчас же! Он решил, решил заранее!

Но откуда?

Попросить Снежану? Нет, она откажет, не поймёт! Иринка точно телефон не даст после «нотаций». Лиза! Надо попросить у Лизы…

Стоп.

А что, если…

А что, если хозяин, «Сникерс», пожелает отомстить?

Тогда и Лизе… И Двуколкину…

У Лёши закружилась голова. Вокруг всё шло как будто на замедленном показе киноплёнки.

«Позвонить! – решил Алёша. – Позвонить, во что бы то ни стало, помешать капиталистам! Но не называться».

Он рванулся в раздевалку, вынул там из сумки сотню, запихнул в карман, схватил одну из тряпок – тех, свежепостиранных – и жидкость для мытья окон. Затем, стараясь не дрожать, дошёл до входа (в данном случае – до выхода). Ужасно повезло, что между залом и дверями здесь имелись ещё двери и «предбанник». Всё как будто вышло натурально: Алексей пошёл мыть дверь, залапанную пальцами. Покинув зал, он бросил тряпку и бутыль в предбаннике и выбежал на улицу.

К киоску.

К счастью, карты были. К счастью, автомат имелся также рядом. К счастью, он работал.

Алексей набрал «02» и прошептал, что в заведении за таким-то столиком сидит лицо известной национальности, которое, как он предполагает, замышляет акт насилия.

– От кого поступило заявление? – спросила оператор.

– Костров я… Федя, – брякнул Алексей.

Ему сказали: выезжает бригада.

Дальше «плёнка» «закрутилась» ещё медленней.

Он ползал через силу от стола к столу, боялся посмотреть на свой «объект», страшась того, что тот уже ушёл или, напротив, всё сидит и ждёт, когда скрестить взгляд с Лёшиным. Вздрагивал на любой шум. Когда Снежана заявила ему: «Посмотри, как здесь натоптано!» – едва ли не подпрыгнул. Как лунатик побежал за шваброй, стукнулся лбом об дверь подсобки… Вдалеке раздался смех… или почудился? Готовый вот-вот разрыдаться, упасть в обморок, умотать из этого кошмара и бежать до самого Игыза, Лёша кое-как нащупал швабру. Потащился отмывать, что сам же натоптал, вернувшись с улицы. Открыл дверь в зал…

И в этот же момент напротив, точно по прямой, мгновенно распахнулись двери входа:

– Всем стоять!

– Милиция!

Алёша крепко-накрепко зажмурился. Вокруг был топот, ахи, охи, ухи, эхи. Вновь открыв глаза, Двуколкин наблюдал лишь спину террориста, уводимого в наручниках.

Человек в погонах капитана подошёл к Снежане.

– Кто? Костров? – переспросила менеджер. – Что? Фёдор? Здесь такой не работает.

Алёша затворил дверь, снова спрятался в подсобку, прыгнул в самый дальний угол… Только бы не нашли, только бы не вычислили!..

Когда милиция ушла, Снежана долго ещё была бледной. Так разволновалась, что, наверное, до вечера ни разу никого не пошпыняла. А Алёша был доволен: его так и не нашли! Заказчики бандитов, «сникерсная мафия» пусть себе ищут Кострова. Впрочем, и медали не дождаться… Но зачем Алёше, антиглобалисту и врагу режима, всякие медали от правительства?

Двуколкин был так рад, что даже рассудил: «Работа не такая уж плохая. Ну, а что? Наверно, будь я грузчиком, не смог бы обезвредить этого бандита. А содействие буржуям в травле населения гамбургерами… Что ж тут… Не я, так был бы другой. И, в конце концов, ведь каждый сам решает – есть или не есть».

В голове Алёши сладко завозился оптимизм. Объявление с экрана телевизора о подвиге «Кострова», о поимке буржуазных мафиози он уже как будто видел. Ира с Лизой так напуганы… Пожалуй, если всех поймают, то он скажет. Скажет: «Помнишь тот арест? Ведь это я засёк. Да, было страшно. Но я думал не о славе». Скажет только Лизе.

Посидев немного в раздевалке – сам, без спросу – новоявленный герой приятно насладился отдыхом и тем, что навредил компании. Наказания не было. Понятно! Раз Снежана в шоке от ареста, то, конечно, ей не до каких-то тряпок с плинтусами, так, пожалуй, можно и не напрягаться. «Хоть не ползать на карачках», – решил Лёша. С этой сладкой мыслью он пошёл в зал, предвкушая, как красиво встанет возле тумбы и, быть может, раз-два в пять минут лишь станет отвлекаться на подносы. И всё, баста!

Он открыл дверь, вышел…

И чуть не упал.

За столиком, совсем рядом с тем местом, где сидел бандит, теперь расположился, – боже, нет, нет, это не оптический обман! – Артём. Товарищ по борьбе ел сэндвич, запивал, конечно, «Кока-колой», иногда таскал из красного картонного кармашка палочку картошки… и строчил себе чего-то. Алексей зачем-то вспомнил Ярослава Гашека, который писал «Швейка», сидя по пивным. Сергей, должно быть, всё же спрятал комп от своего соседа.

«Блин! Чёрт! Мать моя герилья! – понял Лёша. – Он меня сейчас увидит! Вот позору-то! Ага, социалист… ага, в «Мак-Пинке» столик протирает… ну-ну… так… обманул ячейку… коллаборационист несчастный! Да они меня убьют!».

Алёша мигом развернулся и опять скрылся в подсобке. Вышел он оттуда уже с жёсткой щёткой и мыльным раствором… для помывки плинтуса.

Так, по-пластунски, чередуя перебежки с приседаниями, как снайпер, надвинув кепку на лицо, моя плинтус, нужник, ножки стульев, низ прилавка, Алёша провел день. Вернее, его остаток. Почему нонконформист и контркультурщик пишет книгу здесь, в «Мак-Пинке», да ещё жрёт колу, было очень интересно. Даже подозрительно. Но страх попасться на глаза прогнал другие мысли.

Словом, в институт уполз Алёша полудохлым. Спину ломило, ноги затекли, хотелось спать. Ещё хотелось есть. Весь день Алёша думал о той сникерсовой мафии, что была им обезврежена. Под вечер до того надумался об этом, что вдруг понял: он смертельно хочет жареных орешков с шоколадом, карамелью и нугой. «Да ладно, – сам себе сказал Двуколкин. – Что там… Дни их сочтены. Артём пил колу, почему бы мне тогда не скушать «Сникерс»? Не я бы съел, так кто-нибудь другой… Делов-то…»

От конфеты мозг немного прояснился. На пути домой Алеша вспомнил, что сдал грязную фуфайку прачкам, не сняв бейджик. Значит, завтра снова где-то его брать!

«А впрочем… Что за глупости в сравнении с моим подвигом!».

Пока что он не знал, насколько этот день изменит его жизнь…

9.

Потом Алёша много раз припоминал как шёл, ещё немного ощущая вкус и запах шоколада, к дому – то есть, к общежитию. Вспоминал как думал, ощущая холод ветра: мол, сейчас приду, расслаблюсь, отдохну… И то, как не без наслажденья отмечал все признаки того, что вот-вот дождь: «Меня он не настигнет, я почти пришёл». На лестнице между вторым и третьим он увидел Саню и сказал ему: «Привет». Тот вскинул руку и ударился об угол. Между третьим и четвёртым две девчонки в тренировочных штанах болтали о проблемах эрогенных зон в связи с новой концепцией фелляции и посторгазменного неккинга. Зачём Алёша их запомнил? Вероятно для того и потому, что этот диалог, и запах жареной картошки с кухни, и истошный крик «Козлы! Козлы!», и звук от шлёпок по полу – всё было для Двуколкина последним проявлением старой жизни. Той, в которой он являлся лишь студентом, лишь работником «Мак-Пинка», лишь идейным другом справедливого порядка… И не знал, к чему привёл его звонок.

Зайдя на свой этаж, прибыв к пятьсот тринадцатой, Алёша взялся за ручку двери, привычно зная, что ребята там. Но не открыл. Нажал сильнее – дверь не поддавалась. Только что он слышал звуки, говорящие о том, что в комнате есть люди, но теперь они исчезли. Может, показалось? Но ребята никуда не собирались. До Алёши долетел как будто чей-то вздох. Там воры? Не имея представления, что делать, он ударил в дверь ногой.

– Кто там? – спросил дрожащий голос.

Алексей с трудом признал Аркадия.

– Аркадий, это я, Двуколкин! – крикнул он.

Открывший дверь сосед был бледен, на вопросы «Почему закрылись?» и «Что тут такое?» не ответил, только знаком показал Двуколкину входить. Алёша с удивлением наблюдал, как друг опять старательно «застёгивает» дверь на все замки.

– Садись, – сказал Аркадий.

– Да что случи… – начал Алёша, поворачивая голову.

И тут застыл с открытым ртом.

На его койке сидел парень.

Модник и красавец.

ТОТ красавец!

Тот, что был с чеченом, арестованным сегодня.

Парень засмущался под пристальным и, видимо, немного сумасшедшим взглядом Лёши, встал с лежанки и спросил:

– Прости, я занял твоё место?

– Да сиди, сиди, Евгений, – отвечал Аркадий властно. – И ты тоже. Что застыл-то?

Лёша кое-как пришёл в себя. Ещё не понимая, что всё это может значить, но уже почуяв, что, наверно, ничего хорошего, он сел рядом с красавцем, сдерживая дрожь. Лишь тут он обнаружил, что все в сборе – Виктор, программист, писатель. Первый почему-то покраснел как рак, точнее, как футболка с «Гечеварой» или бантик на груди китайца. Кстати, а китаец-то исчез! Заместо его личности на стенке неожиданно светилась пустота. Окна, за которыми шёл дождь, зачем-то были плотно занавешены. Алёша как-то странно обнаружил, что в общаге холодно, уныло, неуютно, в щели дует. Потому, возможно, что у всех был такой вид, как будто им вот-вот объявят приговор суда.

Аркадий деловито встал посреди комнаты – и тут-то Лёша понял, что его друг – нечто большее, чем просто уважаемый другими чтец заумных книг…

Чем дальше продвигалась речь вождя, тем в больший ужас приходил Двуколкин, и тем крепче чувствовал, что путь вплоть до победного конца Народной Революции – единственный возможный для него, позорного отступника.

– Друзья, – начал Аркадий. – Впрочем, нет, наверно, именно сейчас мне нужно было бы сказать «товарищи». Товарищи! Особенно Алёша. Понимаю, что вам страшно, вам не всё понятно из того, что происходит. Кто-то знает больше, кто-то меньше. Изначально было принято решение, чтобы каждый обладал лишь частью информации. Но этот метод не помог. Мы провалились. Мы почти что провалились… Так что я решил ввести костяк в полный курс дела. То есть… в смысле, я надеюсь, что когда-нибудь мы будем костяком, основой большей, сильной группы. Ну, так вот, наш план…

– Потише! – бросил Виктор. – Тут за стенами всё слышно.

– Может, музыку включить?

Включили Ману Чао.

– К чёрту! – заорал Аркадий. – Вырубайте быстро нафиг! Ману Чао – антиглобалист, вы, что, забыли?!

Виктор покопался в музыкальных записях и выловил неведомо откуда старый диск Киркорова. Под песню «Пташечка моя» Аркадий, вождь ячейки, вдохновитель Революции, продолжил:

– Да, товарищи, наш план – ниспровержение Общества Спектакля, буржуазного порядка. Все мы знаем, что наш Одномерный Человек не может совершить тот подвиг, что когда-то совершили Ленин, Мао, Че Гевара… Революция по методу Французской нынче невозможна. Слишком плотно оплели нас сети Потребления, Спектакля и Манипуляций. Но есть выход! Мы ударим по Порядку его собственными методами!

Аркадий на секунду сделал паузу. Взглянул по сторонам и сел за стол, где находились странные продукты – прежде Лёша не видал, чтобы друзья их ели, – «Кока-кола», чипсы и картошка-фри брусочками, похожими на школьные мелки.

– Так вот, – продолжил вождь. – За океаном сапатисты уж второй десяток лет дерутся за освобождение индейцев из-под гнёта империализма. Колумбийская герилья длится дольше нашей с вами жизни, Гватемальская – со времени товарища Эрнесто. Но народ о них почти не знает или знает только ложь. Ведь главный принцип Общества Спектакля – если о событии не сказано по телеку, то значит, его не было. Ведь так?

Ребята закивали.

– Значит, если поступило сообщение о несостоявшемся событии – оно становится действительным, не так ли? Например, полёт американцев на Луну. Такой и будет наша Революция.

– Но только поначалу! – вставил Виктор.

– Да. Конечно, только поначалу. Когда в одну ночь на всех информационных лентах выйдет новость о восстании в Париже, о подъёме в Сингапуре, о начале Революции в США… Когда наутро это сообщат по всем телеканалам мира… Люди встанут как один! Я это знаю. Нас, поклонников Гевары, нас, читателей Берроуза, нас, тех, кто знает, что такое Общество Спектакля – много больше, чем хотят считать буржуи. И нас больше с каждым днём… Мы только слабо верим в свои силы. Но когда повсюду разойдётся весть о Революции!..

Глаза соседа засветились. Алексею страшно захотелось быть похожим на него – таким же умным, стройным, героеобразным. Виктор раскраснелся ещё больше, словно предвкушал большое удовольствие. Артём смотрел немного хитро и, возможно, рассуждал, как всунуть в свой роман такой же эпизод. Евгений и Сергей были грустны, решительны, до крайности серьёзны.

– Как только разойдётся весть о Революции, – в огромном возбуждении бормотал Аркадий, – весь народ поднимется, все будут с нами, все, конечно, будут против буржуазного порядка. Никто и не успеет разобрать, что был обман. Первым будет Восток… А затем…

Аркадий взял дрожащими руками пачку жареной картошки, вынул около десятка жёлтеньких брусочков и зачем-то начал их раскладывать, как будто бы рисуя разные фигуры на столе. Сбиваясь, он шептал про то, как новый, справедливый мир придёт на смену старому, как сгинут к чёрту все «Мак-Пинки», жвачки, бренды, мерчендайзеры, промоутеры, реклама и толпа бездумных потребителей. На их место вскорости заступят Люди с большой буквы, они будут жить в согласии с Природой, будут мыслить, будут созидать, будут работать…

Все смотрели на картошку, молча слушали, и Лёше вдруг стало казаться, что их комнатка, пятьсот тринадцатый отсек, внезапно превратилась в центр мира. Центр мыслящего мира. Того, который разовьётся очень скоро, как ребёнок из общажно-революционного зародыша. Сверкание молнии за шторами как будто было знаком: Бог следит за ними. Он здесь, рядом…

– Расскажи про сайты и про то, что уже сделано для этого, – прервал вождя Серёжа.

Окончание его фразы покрыл гром, как будто пробудивший их вождя.

– Ах, да, – сказал Аркадий. – Это знают почти все здесь. Только, кажется, Двуколкин… Ну так вот. Мы подготовим взлом всех сайтов основных агентств и ночью, максимально быстро, разместим там информацию о том, что начались восстания в ряде стран. Взломом занимается Сергей.

– Вот, как успехи, кстати? – вставил Виктор.

– Я нашёл лазейки где-то к трём четвертям сайтов. Скоро можно будет говорить, что в плане техники мы полностью готовы.

– Отлично, – продолжал Аркадий. – Наш Серёга – молодец. Есть ещё две вещи – тексты сообщений и картинки, то есть «фотографии событий». Эти фотки уже есть. Их сделали мои друзья по Интернету. Мы назвали их «второй ячейкой». Я не знаю их имён, не знаю даже, из какой они страны. Тем лучше. Если что, предать друг друга мы не сможем. Дальше – тексты. Несколько статей, таких, чтоб не заметно, что писал один и тот же человек. И переводы. Этим занималась наша «третья ячейка».

Выражения лиц вновь стали грустными.

– А сколько вы успели? – спросил Виктор.

«Кому он это?» – недопонял Алексей.

И вздрогнул. Оказалось, что красавцу. Неужели, это значит…

– Мы успели почти всё. Остался перевод на итальянский. Мы искали переводчика… Но тут всё это… Я спас только часть материалов…

– Я не понимаю, я не понимаю, как так можно! Почему его арестовали?! – вдруг завёлся Виктор.

– Я не знаю… Я понятия не имею… – лепетал красавец Евгений. – В общем, Гурген пошёл с утра на явку, потому что в прошлый раз от вас ответа не было. Решил оставить сообщение второй раз. Потом исчез. А в два я получаю sms-ку «SOS». Мы оба внесли в память телефонов это слово, чтобы в случае чего отправить незаметно сообщение об опасности. «SOS» – означает что-то вроде «Меня взяли, срочно прячься». Так что извините… В нашу с ним каморку я вернуться не могу, наверно, там уже наряд дежурит. Кроме вас мне идти не к кому. Я принёс диск… вот… с записями текстов – только здесь не все. Ноутбук был у Гургена. Он, наверно, уничтожил всё. Придётся переводы делать заново…

Алёша был ни жив ни мёртв.

– Дурацкий шифр! – кричал между тем Виктор. – Письмо лимонным соком – это детский сад! Да это всё прочесть – раз плюнуть. «В прошлый раз ответа не было»! Ха! Вы чего, совсем придурки!? Неужели трудно так додуматься… Чёрт…

– Тихо, Витя!

– … Неужели вы, блин, недопёрли, что записка перехвачена!?

– Кому нужна эта записка!? – закричал в ответ Евгений. – Если бы всё устроить проще, без дурацких явок и без шифра, может быть, менты бы и не знали! Мы писали, что нам нужен итальянский переводчик! Скажешь, это прямо уж улика!? Просто этот туалет в этом притоне – чушь собачья! Нашим шифром кто-то вытер зад! Как уже было!..

– Тихо, тихо! – попросил Аркадий. – Если был предатель, мы его найдём.

– И покараем! – гаркнул Виктор.

– … Только разговор сейчас другой. Гургену я, конечно, доверяю, но ему сейчас не сладко. Времени в обрез. Неделя. Две. Возможно, меньше, раз менты идут по следу. Если именно менты, не ФСБ…

– Он точно арестован?

– Сообщили в новостях…

– Ого!

– Так, тихо! Как ваш вождь я объявляю. Стало быть, во-первых, план наш должен быть приведён в исполнение не позже годовщины Че Гевары. Мы имеем восемнадцать дней в запасе. Во-вторых, нам срочно нужно доводить всю подготовку до конца. И в-третьих. Даже за короткий срок, что остаётся, надо максимально сделать публику готовой.

– Агитировать?

– Да. Сами знаете, это не просто в наши дни. Глаза и уши потребителя отвыкли от честных призывов. Они способны поглощать только манипуляцию! Скажите им – «пошли со мной!» – и что они ответят?

– Решат, что мы хотим от них их денег!

– Скажут: «Да ты хочешь мной манипулировать!».

– Вот именно! Поэтому, друзья… Хм, хм… товарищи! Ещё раз вспомните девиз – бить по капитализму его собственными методами! Поэтому до завтра каждый должен подготовить план своей… «рекламной акции». Да, так. Мы соберёмся через сутки. Каждый скажет мне, какой придумал хитроумный способ, чтобы… чтобы вселить в сердца людей Идею.

«Мама, шика дам!» – пропел Киркоров.

– Клятва, – сказал Виктор.

В самом деле, без присяги было как-то несерьёзно.

– Надо клясться непременно чтоб на чём-то, – продолжал мысль краснолицый большевик.

– Чёрт, да ведь мы совсем забыли о портрете и о книгах! – спохватился вождь.

Достал из-под кровати папку с разными бумагами. Среди них Лёша сразу углядел портрет китайца и те книги, которые соседи так любили перечитывать.

– Двуколкин, – сказал вождь. – Отныне никаких свидетельств наших взглядов. Никаких портретов на стенах и на футболках, прогрессивных книг и музыки. Возможно, завтра обыск. Пусть они найдут вот это, – он кивнул на стол с буржуйской пищей. – Мы шифруемся. Мы – стадо, мы как все. Порвём систему изнутри. Понятно?

– Но… э-э, – начал бормотать Алёша. – Если Революция задумана давно, то почему тогда…

Аркадий понял:

– Товарищ, это время нам диктует. Ситуация постмодерна. На фоне конформистской массы ложных антиглобалистов нам не нужно было выделяться. Современный дискурс оппозиции-спектакля предлагает новый архетип лояльности – послушный потребитель контркультуры. В то время как наиболее радикальное крыло осваивает формы традиционализма от толстовства до ислама, мимикрия под конформную прослойку хорошо усвоенных системой псевдолевых радикалов выступала самой эффективной. Но габитус мента диктует перемены. Мент не усечёт постмодернистской многослойности, игры. Но мы меняем стратегему, а не парадигму. Понял?

– Нет, – сказал Алёша.

– Чёрт возьми! Ну всё же просто! Позабудь, что было раньше, всё! Мы косим под буржуев! Мы и раньше это делали. Наш принцип – повторяю третий раз – бороться с капиталом его собственными методами, используя его же формы. Помнишь, тут про явку говорили? Наша явка знаешь, где была? В «Мак-Пинке». Есть такой фастфудовский притон. Ведь там нас, революционеров, точно уж искать никто не будет. А наш шифр строился на фразе из одной тупой рекламы. Ну, теперь ты понял?

У Алёши закружилась голова. Ему казалось (или, может быть, хотелось верить), что нет ни общаги, ни ребят, ни Революции, ни гнусного и глупого невольного предательства… Воздушный корабль уносил с потоками дождя Алёшу, бережно кружа и обволакивая. Вещь, содеянная им лишь несколько часов назад, слишком ужасна, чтобы тот мир, где она случилась, был реален…

– Ну, теперь ты понял?

– Да, – с трудом сказал Алёша.

Да, да, да! Он понял… лишь теперь!

В дверь снова постучали.

На столе картофельные палочки лежали в форме молота и серпа.

Все переглянулись. Что, так быстро?! Филя поперхнулся, недопев. Аркадий сунул «компромат» обратно под кровать. Артемий быстро раскидал картошку по столу. Глаза Евгения забегали, он нервно соскочил с кровати, начал озираться.

Новый стук.

Красавец застыдился своего испуга, снова сел, как будто говоря, что он готов погибнуть, если нужно.

– Кто там? – прошептал Аркадий.

Потом тоже застыдился и спросил второй раз, твёрдым голосом:

– Все дома! Что вам нужно?

– Открывашку! – прозвучало из-за двери.

На пороге стоял Саня.

– Вы чего закрылись, парни? – прогнусил он. А потом добавил: – Дайте открывашку…

Получив консервный нож, «гость» удалился.

– Уф, – сказал Аркадий, снова закрывая дверь и вынимая книги и портрет. – Нам нужно устранить всё это.

– Сжечь, – сказал Артемий.

– Да, сейчас! – ответил Виктор резко. – Самого тебя бы сжечь! Сожжёт он Мао, щас!

– Надо спрятать, – объявил Аркадий.

– В землю закопать.

– Фигня!

– В любом случае вынести из комнаты…

– И из общаги.

– В институт?

– Навряд ли.

– На работу…

– Негде.

– И у меня тоже.

– Так, товарищи! Подумайте! Кто может спрятать эти вещи на работе?

– Я, – сказал Алёша.

Он не просто мог – хотя пока не знал, где именно. О, нет, он был обязан! Должен, чтоб хоть на процент загладить ту свою вину, которую, конечно, полностью, наверно, не искупит никогда…

10.

Никто и никогда не вздумает искать революционные улики в заведении быстрого питания. Никто и никогда, если уж ему всё же стукнет поискать их там, не станет проверять кабинет менеджера. И совсем исключено, что этот некто, совершенно невозможный, стал бы вдруг смотреть не просто кабинет указанного «чина», а то место, где работает ужасная Снежана – враг свободы и всего живого на земле.

Дождь стал тише, но не прекратился. Почему-то не горели фонари: Чубайс, вестимо. В десять вечера Алёша шёл на ощупь, то и дело попадая в лужи. Ноги промокли, ветер нашёл щели в Лёшиной одежде, дождь старался просочиться в тот ценнейший груз, который нёс двойной отступник. А внутри, в душе, было противно, страшно, стыдно, отвратительно.

Теперь Двуколкину казалось, что вся его логика поимки «сникерсовых террористов» была полным бредом. Каждая мысль, каждый поступок, связанный с «невидимой» запиской, явно представали Алексею бредом сумасшедшего. Да, он бы до такого не додумался, имея хоть одну извилину! Дурак, дурак, дурак!

– Дурак! – сказал Алёша вслух, надеясь заглушить этим словом гамму мерзких чувств. Не помогало.

В голове вертелись фразы «Мы найдём» и «Покараем!». Сам себе Алёша оказался вынужден признаться, что страх беспокоит его более стыда. Если вся ячейка может опасаться только Государства, то Двуколкин, абсолютно так же могущий попасться в руки ФСБ или милиции, ещё и вынужден скрываться от своих же. Он уже однажды обманул: устроился в «Мак-Пинк». Возможно, надо было рассказать это ребятам. Ведь не знал, не знал же, чёрт возьми, тогда ещё великой Правды! А теперь… Если узнают, что он стюарт в этом заведении, – сомнений не возникнет.

Интересно, а Евгений не узнал Алёшу?

…Светофор показывал цвет Революции.

Что же, не узнал сейчас, а если вспомнит позже?

…Волна грязи весело взлетела из-под импортных колёс буржуйской тачки.

А Артём? Он тоже был там. Спустя час. Чуть меньше. А зачем?

…Зелёный.

Ну, возможно, Алексей сумеет как-то избежать раскрытия.

Возможно, что его вину не установят.

И, как знать, а может быть, ребята ошибутся, покарают не Алёшу?

Хорошо бы…

Нет, долой дурные мысли! Гнусный ренегат, слабак, трус, доноситель! В «Мак-Пинк», живо! Сделай хоть раз что-нибудь полезное товарищам, мерзавец!

Между тем, «Мак-Пинк» ещё работал.

Алексей прошёл сквозь серые ворота, миновал входную дверь. Показал охраннику свой пропуск. Бык устало разлепил глаза и важно поинтересовался у Двуколкина:

– Зачем идём?

– Зачем! – сказал Алёша. – Ясно дело: на работу!

– Что, на работу за час до закрытия? Гы! Вот сейчас мы выясним…

Охранничья рука коснулась телефона.

– Стой, не надо! – попросил Алёша, догадавшись, что на том конце Снежана. – Ты же знаешь, что я здешний, не чужой. Работаю я тут. Пусти, а?

– Так! Зачем идём? – спросил опять охранник тупо, властно, с нескрываемым удовольствием.

– Чувак… – замямлил Лёша. – Блин, ну что ты как нерусский! Ну… К девчонке я иду. К работнице одной. Влюбился, понимаешь. Вот, хочу сюрприз ей сделать.

– Не канает! – заявил охранник.

Снова потянулся к телефону.

– Да чего звонить-то сразу?! – возмутился Лёша.

– Слушай, дуй давай отсюда, – отвечал бычара. – Я сейчас Снежане позвоню. Реально позвоню. Вали давай.

Двуколкин решил было ещё чуть попрепираться, но вдруг понял, что так может вызвать подозрения. Навредить ребятам. Лучше пусть охранник думает, что Лёша заявился на работу так, от скуки или ради хулиганства – чтоб скорей забыл об инциденте.

Возвратившись вновь во двор, откуда начинался ход для персонала, Лёша понял, что осуществить задуманное посложнее, чем он думал. Если по служебке не пройти, то остаётся только вход сквозь зал. Но там его, во-первых, могут опознать. И даже если не опознают, то, конечно, остановят человека в куртке и ботинках, открывающего дверь «служебный вход». Ходьба в верхней одежде из подсобки в зал, как и обратно, – строго воспрещается. Затем… Пускай он даже и не будет засечён Снежаной – но ведь персонал заметит человека «в штатском». Где взять униформу? Только в прачечной. Туда Алёше хода нет, поскольку от неё до двери в зал идти сквозь всю подсобку, а в подвал охранник не пускает. Надо отыскать хотя бы что-нибудь похожее? Но что и где? На Лёше синяя рубаха. Курка – чёрная. А больше…

Осенило!

Алексей открыл пакет, который ему дали, чтобы спрятать. Там лежала пара книг – Лимонов и Дебор, какие-то бумаги, кажется, Аркадиевы рукописи, Мао в виде трубочки и красная фуфайка с «Гечеварой». Как Виктор долго не хотел с ней расставаться! Хором еле-еле упросили ради общей безопасности. Не зря. Теперь она послужит Лёше.

Наплевав на холод, Алексей снял с себя куртку, а потом и синюю рубашку. Вынул революционную фуфайку из пакета, вывернул, надел. Теперь издалека, тем более со спины, его можно принять за стюарта «Мак-Пинка». Спрятав шмотки во дворе, Алёша припустил бежать ко входу в зал – пока его лже-униформа не промокла под дождём.

В «Мак-Пинк» Алёша попытался заявиться с максимально «свойским» и расслабленным лицом. Народу здесь по вечерам тусило много больше, чем во время Лёшиной работы: молодёжь «культурно отдыхала», расслаблялась в «ресторане», наслаждалась суперской возможностью хлебнуть пивка, жевнуть картошки и куснуть котлету в булке. В кассы была очередь, и Лёша быстро разглядел Снежану, взявшую на себя роль кассира. Добрый знак! По крайней мере, он с ней не столкнётся там, в подсобке. Уловив момент, когда возле двери в служебное помещение народу совсем не было, Алёша подлетел к ней, взял на тумбе карточку, провёл ей по магнитному замку и быстро просочился внутрь.

…Прямо перед ним стояла тётя Маша, жарщица котлеток.

От испуга Алексей так и застыл на месте.

– Ну, чего? – противно пробурчала пролетарка. – Чего встал-то как колода? Дай пройти! Гляди, вон, кофту наизнанку нацепил. Быть тебе битым!

С этими словами Маша гордо прошагала в туалет.

Алёша кое-как очнулся. Убедился: в раздевалке пусто. Прошмыгнул туда, надел бейсболку, чтоб быть более похожим на работника. Затем, дождавшись, когда стихнут чьи-то шаги, вернулся, поглядел по сторонам. В башке стучало. Пульс, наверно, был под двести. Мысленно воззвав ко всем богам, Алёша прикоснулся к ручке двери в кабинет Снежаны…

…Там никого не было.

У входа стоял столик с маленьким компьютером. Всё прочее пространство было убрано газетами. Тут шёл ремонт. Поэтому Алёша и решился выбрать это место. Между банок с краской на полу валялись папки, канцелярские бумаги, тоже защищённые от порчи новостной продукцией. Алёша вынул из пакета «революционный компромат», замаскированный газетой «SPEED-инфо» и быстро закопал в Снежаниных бумагах.

Не найдёт. По крайней мере, не должна. Ребята говорили, это ненадолго. Если вдруг Снежана обнаружит эти вещи, то не факт, что сообразит, чьё это и вообще…

Шаги за дверью.

Надо выбираться.

А фуфайка?

Как он не подумал про фуфайку!? Да её ведь тоже надо спрятать! По идее – здесь же, в кабинете. Быстро снять и «топлесс» пробежаться через зал? Не стоит.

– Лена, почему не вымыт пол? – внезапно донеслось из коридора.

Чёрт, Снежана!!! Он попал!

От ужаса Алёшины мозги стали работать по режиму «максимум».

За полсекунды он стянул с себя фуфайку и пристроился за дверью. Спустя несколько мгновений дверь открылась. Голова в искусственных кудрях… Гевару – на неё! Бежать! Алёша пролетел по залу полуголый, слыша сзади визг Снежаны, перепуганной второй раз, заблудившейся в фуфайке.

Быстро, как только сумел, он прибежал во двор, взял вещи и помчался дальше, без рубашки, как и был. Пока не понял, что надёжно оторвался. Прямо посредине улицы оделся. Сел на лавку. Начал думать: «Интересно, что случится с Витиной фуфайкой, когда менеджер Снежана снимет её с головы? Мне, кстати, повезло, что охранники в зале тупее, чем тот бык на чёрном ходе. И еще, что бык сидит внутри, а не снаружи».

11.

– «Чёрт читает «Правду»»! – сообщил Артём. – Неплохо, да? Что скажешь?

– А? – Алёша не расслышал.

– «Чёрт читает «Правду»»!

– Это что такое?

– Ты, что, спишь? Вот чёрт!

Нет, Алексей не спал. Он шёл из института за компанию с Артёмом, но о чём тот говорил, не слышал совершенно. Рассуждал о сегодняшнем собрании, о подвиге, который намечается… конечно, о своём предательстве. Всю ночь Двуколкин думал, как его накажут, если станет вдруг известно о «доносе». В голову шли всякие кошмары…

– Извини, Артём.

– Так ты проснулся? «Чёрт читает «Правду»» – так назвал я свой роман!

– Ого! Я где-то уже слышал… Что-то есть похожее…

– Конечно! – и лицо Артёма засияло. – Это есть такая буржуазная книжонка для гламурных шлюшек.

– И зачем тебе это название?

– Как зачем? Во-первых, моя книга суть протест! Здесь критика, пародия! Здесь всё! Ведь это тонкая ирония – я иронизирую над «гламуром», над собой, над жизнью… Ирония тонкая и горькая.

Алёша верил на слово.

– Ну, а потом, – продолжал автор в упоении, – пространство моего романа – это ад для обывателя! Кошмар! Роман о красных дьяволах! О дьяволах, которые за бунт, за 68-й, за смерть капитализма!

– Кру-у-уто, – протянул Алёша.

Он слегка робел перед Артёмом. Авторы тех книг, что продаются в магазине и, тем паче, что лежат в библиотеке, для Алёши всегда были чуть ли не богами. Он не мог критиковать их и не мог им что-либо советовать. Спросил лишь только:

– А тебя опубликуют?

Автор в качестве ответа разразился длинной, впрочем, дьявольски правдивой речью на тот счёт, что нынче, в буржуазном мире, напечатать книгу, где вся правда, где такая критика, призывы к революции и честный, большевистский мат – почти что невозможно! Все издательства боятся – только и всего – боятся, что спустя день после выхода шедевра к ним нагрянут люди в чёрных масках с «плановой проверкой». Потому по телефону и сказали: «Не возьмём, мол, даже и смотреть не будем, потому что маленький объём».

– Объём! Ха! – возмущался автор. – Мне сказали, что не хватает ещё каких-то сорока тысяч знаков. Это просто отговорки! Я-то знаю, в чём причина!

И он нервно закурил.

– А что-нибудь добавить? – спросил Лёша. – Может, ещё мату?

– Нет, – сказал Артемий обречённо. – Больше там не влезет.

Пять минут они шли молча. Наконец, на горизонте возник книжный магазин.

– Зайдём? – спросил Артём. Потом добавил для чего-то: – А кто знает, может быть, в последний раз?

Алёша содрогнулся, но на книжки посмотреть он был не против. Парни вошли внутрь, сдали сумки в камеру хранения, и Артём тотчас куда-то испарился.

Лёша стал бродить меж полок, с любопытством глядя на большие разноцветные тома с красивыми рисунками. Однообразие серий почему-то породило у Алёши в голове вид батареи центрального отопления. Яркие цветные книжки с удовольствием разглядывал субъект профессорского вида. На полу присел патлатый парень («Не патлатый, а наш, контркультурный человек», – поправил себя Лёша). Парень, судя по всему, держал в руках часть третью первой книги восемнадцатого тома саги «Жизнь семи вампиров». Вероятно, денег у собрата по протесту не имелось, так что он читал сей труд, минуя буржуазный акт покупки.

Алексей от скуки и от любопытства взял с одной из полок первый опус, что попался под руку. Раскрыл посередине:

«Они ехали уже четыре леммы, то есть с самого восхода Эрны, а до Эпистемы оставалось ещё минимум пятнадцать арпуанов. Дивная Агладрфадрмадриэль достала из седельной сумки кробру жареной кидагзы, флягу гейлюссака, предложила их августиклавию Зарзару. «Матримона, – отвечал августиклавий, – если помнишь, Кавинтон нам запрещает вкушать пищу до восшествия Кефирра, а непослушание грозит ужасной Парадигмой». Дивная вздохнула и, воззвав ко всем жирондам на старинном гигильянском диалекте, положила вещи в седельную сумку вместе с ывщем и грпрздром. И они двинулись дальше, к Бамбарбейшей Пеларгонии».

Алексей раскрыл форзац и обнаружил карту западной Европы, только чуть-чуть искажённую: вместо Парижей и Мадридов были Бунды, Кунигунды и всё те же Эпистемы; Англия к тому же почему-то вдруг пришвартовалась к берегу Голландии, подписанной «Аргентум».

«Слишком сложно для меня», – решил Алёша и пошёл смотреть что-нибудь другое.

Послонявшись между «Дневниками одержимого Виагрой» и «Мучениями Минти Милоун», поболтавшись, как корабль без вёсел, от «Рассказиков под кайфом» к «Мести жареной свиньи», пройдя мимо книжек «Декоратор», «Аниматор», «Имитатор», «Дегустатор» и «Эвакуатор», он прибился к стойке, где толпилась куча тётенек учительского вида. Милые пастельные обложки в стиле Барби явно привлекали их к себе. «Гламур!» – гласила серия. Морщинистые руки пролетарок с жадностью листали книги «о богатых и успешных». Алексей достал одну из них, опять же наугад, и прочитал:

«До клуба было офигенно далеко, к тому же из-за пробок Porshe Лилианы ехал жутко медленно. «Послушай! – предложила Крис, сверкнув своей улыбкой с зубом с вделанным кристалликом Svarovski, – может, перекусим?». Она вынула из сумочки от Gucci пищевой бокс фирмы Vollrath и пакетик сока Rich. Лилиана возмутилась: «Ты что, хочешь, чтоб я снова стала толстой!? И к тому же, я испорчу макияж, а мы вот-вот приедем». «Я-то пользуюсь устойчивой MaxFactor, – отвечала Крис. – И думала, ты тоже». Лилиана удивилась этой фразе, так как видела недавно у подруги лак Rimmel. «Зачем она мне лжёт?». А Крис, тем временем, достала сигаретку Vogue, раскрыв «DaVinchicode» от DanBrown. Пробка еле-еле стала продвигаться…»

Алексею показался этот текст не очень интересным. Каково же было его удивление, когда во второй книге он нашёл всё то же самое! Ещё сильней Алеша удивился, обнаружив, что вторая книга вовсе не из этой серии. Напротив, на обложке значилось: «Антигламур!». Но продавцы, должно быть, не ошиблись, положив две серии с такими разными названиями на один стенд… Грустная училка вскоре унесла с собой «гламурный» том, а дива с голой поясницей и на шпильках избрала вещицу из противной серии.

Первой книгой в магазине, где Алёша понял все слова, являлась вещь с названием «Этикет для стервы».

«Стерва, – говорилось там, – не ковыряет в зубах вилкой, держит её в левой, а нож в правой, никогда не чавкает и не кладёт костей на скатерть. Если стерва настоящая, то ей вообще не придёт в голову пить чай, не вынув ложки!».

Это, без сомнения, было очень любопытно. Стремясь узнать побольше в женской психологии, Алёша проглядел труды «Стерва на кухне», «Стервы на работе», «Стерва и постель» и «Гороскоп для стервы». Оказалось, что в бабулькины рассказы, что, мол, «только после свадьбы» стерва никогда не верит. Верит она только в вещи прогрессивные, стервозные, такие, как фен-шуй, китайский гороскоп и магия друидов. «Интересно, есть ли в этих странных книгах что-нибудь насчёт Снежаны?» – рассуждал Алёша.

Его созерцание было прервано Артёмом, вышедшим внезапно из-за полки с кипой книг.

– А-а, вот ты где! – сказал писатель.

И тотчас же предъявил Алёше свой «улов»:

– Гляди! Вот это лучший автор в наше время! Я открыл его недавно… Но ты знаешь… – тут Артём понизил голос. – Это рупор Революции. Вождь. Гений. Просветитель. Если что…

Алёша понял: если что, – точней, не «если», а «когда» – когда начнётся Революция, писатель будет с ними. Он – один из Светочей прогресса, тех, кто борется бок о бок с ним, с Аркадием, с Артёмом…

Алоизий Омлетов.

– Что, стёбное имечко, да? А он постмодернист!

На обложке было нарисовано чего-то походящее одновременно на помойку, мужской член, труп шахида, унитаз и красную звезду.

– Нехило, – сказал Лёша. – А я это… я гламур смотрел… Там полкниги из названий брендов состоит.

– Полкниги? – вдруг задумался Артемий.

И внезапно закричал:

– Блин! Эврика! Придумал, мать твою!

Схватил Алёшу за рукав и поволок его из магазина:

– Всё домой, быстрей!

Спустя пару минут отчаянного бега в сторону общаги, он помиловал Двуколкина, который наконец-то смог понять, откуда спешка:

– Блин, Лёха, я придумал! Я придумал, где взять эти грёбаные тыщи! Напихаю в книгу всяких брендов! Надо торопиться, чтоб сегодня же закончить! Чтобы к вечеру… Блин, Лёха! Это ж, мать, ирония такая!

Спустя несколько минут два антиглобалиста уже ехали в трамвае, попрощавшись с мыслью добираться до общаги на своих двоих. Двуколкин с удовольствием подметил, что вагон весь грязный, что кондуктор зол, сиденья порваны, а пассажиры крайне недовольны. Увидеть эти вещи, как их обнаруживал Артём в своём романе, как давили на них все писатели, художники, все авторы любимой контркультуры, Алексей теперь считал изрядным революционным актом. «Всюду грязь, дерьмо, ложь», – произнёс он про себя. И поразился глубине сей мысли. Раньше, в бытность жителем Игыза, никаких подобных социальных обобщений он не делал!..

Артём молчал, всё думал о романе. Алексей смотрел в окно на город, почти ставший для него родным, на бессмысленно спешащие машины, мрачные дома, до половины скрытые рекламными щитами, и от скуки читал надписи на них: «Жажда подскажет», «Скушай Твикс», «Будь на связи». Возле светофора чей-то нездоровый ум додумался поставить банку колы в человечий рост. Невольно лезли мысли о том, как хорош, как чист, как честен был бы мир без всей этой рекламной ерунды, безмерных транспарантов («Сколько бы вышло портянок для ребят!»), без призывов днём и ночью купить Нечто, чтоб от этого стать Кем-то…

Алексеев глаз внезапно зацепился за довольно симпатичную особу. Она шла по тротуару мимо мега-банки с колой, отрешённая, духовная, протестная, с огромной рыжей шевелюрой. За спиной рюкзак с лицом одного символа Свободы, на ногах – решительные берцы, в руке – тубус. Алексей приник к стеклу. А вдруг это судьба?! И вот она уходит… Из трамвая к ней не прыгнуть, не подать сигнала, не позвать… Трамвай шёл быстро, девушка осталась позади. У Лёши защемило сердце. Кто она? Художница, наверно? И бунтарка… Девушка Аркадия? Двуколкин представлял её не раз. В той даме, без сомнения, красавице, чьё сердце отдалось соседу и чьего лица он даже не увидел (даже голос слышал только искажённым от волнения) для Алёши мысленно слились все правды, доблести, прикрасы… И образ самой Революции…

– Как ты считаешь? – спросил вдруг Артём. – Если попиарить Революцию с экрана телевизора – сработает?

– Не знаю, – отвечал Двуколкин.

– Думаю, сработает, – ответил сам себе Артём и снова замолчал.

Алёша вновь прильнул к окну, но рыжая Свобода уже далеко отстала от трамвая. Что она читает? Алоизия Омлетова? А слушает? Быть может, Ману Чао? «Эльфийскую рукопись»? Или музыку своих друзей-альтернативщиков? Возможно, курит травку. И когда она под кайфом, к ней, наверное, несложно подойти… Возможно, на досуге эта девушка нередко пикетирует посольства гадких стран, срывает глупые рекламные плакаты, борется за сельву Амазонии. «В этом мире есть живые люди! И мы победим!» – сказал Алёша про себя.

Но почему-то тяжело вздохнул при этом.

– «Мак-Пинк»! – громко объявил водитель через микрофон.

– Блин, докатились! – отозвался Алексеев друг. – Приехали вообще, блин! Это остановка раньше называлась «Тридцать лет Победы»! Что вообще такое!? Грёбаный притон – он что, пуп мира?!

Прямо за окном была Алёшина работа.

Это как-то сразу напрягло.

– Вот в этой вот столовке и забрали нашего Гургена, – продолжал Артём. – Ты был там? Мерзкое местечко! Лучше вообще не есть, чем есть там! Типа как «Макдоналдс».

– Да, конечно, – отвечал Двуколкин.

К счастью, он сумел сдержаться, чтобы не сказать: «Но ведь ты ел там, я сам видел!».

– Я не ел там никогда, – сказал Артём, как будто проникая в мысли Алексея.

– А скажи… – заговорил тот, прилагая все усилия к тому, чтоб голос не дрожал. – У наших есть предположения – кто предатель?

Литератор чуть подумал и сказал:

– Не знаю. Вероятно, кто-то не из тех, кто был вчера на сходке.

– Значит, есть ещё народ?

– Есть… Катька, потом девушка Аркадия… Ещё другие люди… Может, даже из Сети. Я мало кого знаю. Он сам держит связи.

– Кто? Аркадий?

– Да. Если он вчера так явно рассказал нам всю стратегию, то значит в нас – ну, то есть, в Вите, мне, тебе, Сергее, Жеке – он уверен.

– Я совсем недавно с вами…

В качестве ответа друг похлопал Лёшу по плечу.

– Ты наш. Мы тебе верим… Сам ведь понимаешь, что-нибудь скрывать в общаге от соседа, что живёт с тобой бок о бок, – нереально.

Алексей кивнул.

Он был как будто в безопасности. И всё-таки от заверения в доверии товарищей не стало лучше на душе. Нет, даже стало хуже. Стыдно ещё больше…

Двуколкин бросил полный неприятия взгляд на заведение, у которого они ещё стояли. И внезапно вновь приметил рыжую! Она опять успела поравняться с их вагоном.

Девушка всё так же вольно дошагала до дверей «Мак-Пинка», вытащила щегольской мобильник-раскладушку, на который для чего-то был подвешен розовый пушистик… Пальцы с ярким маникюром распахнули телефон, девица приложила «фичу» к уху, что-то там проговорила… А потом зашла в «Мак-Пинк».

Трамвай поехал дальше.

12.

На задней парте в полстола какой-то активист пространно изложил план усмирения Чечни. Там предлагалось разделить очаг конфликта на две части и одну продать, как некогда Аляску, а вторую сдать под управление казакам. Автор проекта тщательно расписывал казачьи или, может, лже-казачьи правила, которые желал увидеть в действии в Чечне. Огромным списком неизвестный перечислил наказания за проступки, описал казачий суд, казачьи казни, а в конце добавил стих:

И вот так Россия-мать

Наша будет процветать!

С другой стороны парты были нацарапаны слова: «Дави буржуев!», «Сионисты – прочь!» и «Крест на Святую Софию!» – всё один и тот же почерк. Вероятно, тут сидел пацан активный, антибуржуазный, но с немного искажённым мировоззрением. Но как знать, быть может, время сделает его соратником Алёши? Чтоб приблизить этот миг, Двуколкин начертал на парте:

«Парень! Не страдай фигнёй! Бросай весь этот трёп про сионистов и иди к нам, ультралевым!!!».

После этого Алёша с удовольствием взглянул на то, что получилось, и подумал: «Это будет первый шаг той агитации, рекламы, которую нам надо провести скорее, до начала Революции».

Вчера, весь вечер после книжного, ребята обсуждали эту тему. А потом пошли все на вокзал… Артёма и Радистку провожать.

В сумке Алексея уже находилось средство его личной пропаганды. Отныне ему было предназначено раскрыть глаза буржуям, подорвать общественное мнение, шокировать Снежану, показать всем близость Революции… Начнёт он послезавтра. Эти два дня Лёша выходной. Возможно, два последних дня перед Началом Величайшего… А может быть Концом. Своим концом.

Пока Алёша думал об Артёме. План писателя, с которым он вчера катил в одном трамвае, и который нынче был уже в Москве, казался самым дерзким. Нет, не зря Артём вчера спросил про телевизор. Их с Радисткой мысль – не больше и не меньше – была в том, чтоб бросить клич к восстанию с экрана мозгопромывателя. Иначе говоря, оттуда, куда смотрят самые инертные буржуи, из источника рекламы, лжи, убогих, засоряющих башку приколов, либеральной пропаганды.

Артём сказал, что он сначала думал записаться на ток-шоу. Сочинить слезливую историю. А лучше непристойную – так больше интереса. Или рассказать, мол, я – идейный феминист и урождённый марсианин, выступаю за избрание Грабового в президенты… Чем бредовее, тем лучше. А потом, уже на шоу, вдруг начать кричать о том, что все буржуи – свиньи, и пора сменить порядок.

«Всё это малоперспективно», – отозвался вчера вождь Аркадий. «Верно, – отвечал Артём. – Конечно, могут вырезать. Да если и покажут – слишком это мало. Так что на ток-шоу я пойду только в начале. До тех пор, пока не попаду в «За стенкой»».

«Ого-го!» – подумал Лёша.

В самом деле, роль в реальном шоу представлялась как удобный и нетрудный путь в телеэфир. «За стенкой» наблюдали почти все. Ругаясь и плюясь, буквально упиваясь дебилизмом шоу, население ежедневно познавало жизнь группы лиц в закрытом доме. Лица чрезвычайно интересно спали, ели, умывались, рассуждали ни о чём и каждый день ругались по вопросу – кто здесь круче? Кажется, у них там были конкурсы: какие, впрочем, Лёша был не в курсе. Каждый, разумеется, старался получить поддержку телезрителей (стоимость сообщения 1$ без НДС). В субботу кто-то непременно выгонялся на голосовании, в воскресенье появлялся кто-то новый. Вся эта волынка продолжалась года три. В итоге кто-то там как будто бы когда-то должен был словить какой-то приз… Двуколкин, повторимся, был не так внимателен ко всем этим деталям. Вся суть в том, что, постаравшись, можно было просочиться в эту передачу, зацепиться, научиться отправлять нужду под глазом камер, а уж там… Уж там хоть весь запризывайся к революции.

Вчера Радистка изо всех сил пила пиво и лишь изредка вставляла фразы типа «Это прям как на Верконе», «Это прям как в тот раз, когда вассал сеньоры Дальфи…» или «Солнышко, подай мне закурить, несчастной старой женщине». Рассказывал Артём. Радистка уже знала его план, и на её лице светилась то ли гордость, то ли предвкушение. «Мы с Катюхой пойдём вместе, – сообщил писатель. – Ну, для вида врозь, конечно. Но когда пройдём она и я – устроим там любовь».

Идея была старой, но рабочей. Девочка и мальчик, волею судеб попавшие на шоу, неожиданно влюбляются и – о, волшебная история! Поцелуи перед оператором должны добавить им очков в глазах народа. А потом – гарантия от вылета, поклонники… нет, лучше уж фанаты: им-то легче всех внушить, что хочешь. Например, идею Революции. С экрана. Ровно в девять ежедневно и с повтором завтра днём.

Виктор, разумеется, скривился и сказал, что глупое кривляние в подобной передаче не достойно их великой цели. Но Аркадию идея явно нравилась: она как раз сходилась с его мыслью бунта изнутри, посредством буржуазных форм. Поскольку метод был многоходовым, долгим, Катя и Артём решили отправляться сей же ночью. Оказалось, что билеты на какой-то проходящий поезд до Москвы они уже купили (потому-то парень и стремился поскорей закончить всю работу над своим романом).

Прыщавый и стеснительный Серёжа сообщил, что он создаст нечто такое, что парализует, вероятно, всю систему Интернет, прервёт работу множества контор. Возможно, это вирус, выводящий на экран вместо Exel красное полотнище с призывами к восстанию или что-то в этом роде. Вождь просил поторопиться. Жека (кстати, ночевал он на полу у них в общаге и второй день не ходил на улицу) сказал, что будет заниматься чем-то вроде авангардного искусства и перфомансов, ломать стереотипы. Виктор отказался сообщить свой план. Он поделился лишь с Аркадием, и то довольно неохотно. Вероятно, большевик страдал в душе из-за того, что состоит не в Комсомоле, а в дурацкой группе, где всё время говорят о непонятном Обществе Спектакля, постмодерне, сексуальной революции и прочей чепухе, совсем не пролетарской. Ещё Виктор возмущался тем, что вместо Мао на стене теперь висит огромный постер группы «Корни».

Лёша тоже рассказал о своём плане. Он был не настолько грандиозен, как у пацанов из шестьсот четвёртой, но весьма смел и конкретен. План был связан с заведением, где работал Лёша. Жаль, что вновь пришлось наврать парням: Двуколкин сообщил, кое-что устроит в том кафе, где трудится. Конечно, это кафе не было вселенским средоточием буржуев… (То есть было, но пришлось об этом умолчать). Но всё-таки идею признали неплохой.

… Прошло пол-лекции, а он до сих пор не раскрыл конспект. Нет, даже не достал его из сумки. Тяжко вздохнув, Алёша решил всё-таки извлечь свою тетрадку на свет Божий. С ней бок о бок было Средство. Активист потрогал его, ощутил ласкающую гладкость. Очень захотелось ещё раз достать своё сокровище, погладить, посмотреть, попредвкушать, что будет послезавтра. Но, конечно, это было бы безрассудно и грозило окончательным провалом для всей группы. Мысль о том, что по дороге к общежитию Алёшу может просто так взять да и обыскать милиция – пугала, но не очень. Добавляла куража.

Даже со своей последней парты Лёша видел, что мелок в руке у препода дрожит, очки надеты криво (одно стекло – вверх, а другое – вниз), а график на доске волнистый и какой-то боязливый, неуверенный. Все эти наблюдения привели Двуколкина к печальным заключениям о несовершенстве мира и бессмысленности жизни вне восстания. К тому же, он так и не понял, о чём график…

…Перед тем, как провожать писателя с Радисткой, группа посмотрела фотоматериалы. Это были псевдоснимки, сделанные некими друзьями их вождя Аркадия для помещения в Интернете. На экране ноутбука Алексей увидел Революцию. Впервые.

Толпа в афганских шапках вокруг флага США, почти сгоревшего. Танк у парижской Триумфальной арки. Девушка – усталая, не очень-то красивая, но воодушевлённая, – а с ней, на заднем плане, мостовая в дырах, грязь, клочки плакатов и большое жерло пушки в городском пейзаже. Полицай, ногами избивающей студента. Вдруг прозревший клерк – костюм, рубашка, галстук – и Калашников в руках. Разбитая витрина. Перевёрнутый трамвай. Безмерная, сожравшая весь кадр толпа с плакатами в иероглифах. Влюблённые на фоне развалившегося здания. Стройный ряд английских полисменов – и идущие на них ребята в чёрных куртках, в касках, в наколенниках и шлемах для скейтборда. А потом горящий грузовик, рвущий кордон. Изодранный плакат с лицом какого-то буржуя. Миллион чилийских флагов, миллион чилийских женщин с чёрными глазами и улыбками. Печальный бывший президент. Колонна в чёрных масках посреди проспекта. Бородач в зелёной форме на балкончике. Костры и Тадж-Махал. Костры и Кремль. Костры и Бранденбургские ворота. Красный флаг над Пентагоном…

На одной из фоток помещён был сам Аркадий – чтобы люди позже узнавали. Он держал флаг, бывший некогда российским, но теперь лишённый голубой и белой полосы – красную ленту. Кое-что из «иллюстраций» было сделано намеренно нечётко, как бы набегу, непрофессионально, с телефона, кое-как – для реализма.

– Я хочу туда, – сказал вчера Алёша.

А Аркадий улыбнулся и ответил:

– Все там будем.

Это означало, что их дело – Революция – не так уж просто и красиво, как на первый взгляд.

Алёша посмотрел на однокурсников и понял: ведь никто из них не знает о Грядущем! А Двуколкину – подвластно то, что будет. В том числе с похмельным преподом. Он знает нечто более важное, чем график и его смысл!

Коротая время до конца занятия, Алексей чертил на парте звёзды, а потом обдумывал свой план. Пощупал ещё раз «оружие» в сумке. Рассуждал, как сделать всё красиво, незаметно, максимально эффективно. А потом на ум явилась Лиза… Всё оставшееся время Алексей мечтал о том, как они будут вместе строить баррикады.

Как только пара кончилась, он тут же умотал. Задвинул остальные. Забрал куртку в гардеробе, вышел на крыльцо и двинулся домой, в общагу, весело пиная листья – символ уходящего режима.

Послезавтра ему снова нужно будет пробираться по нутру «Мак-Пинковской» подсобки. Тайно. Оглянувшись, не увидев людей рядом, Алексей достал из сумки компакт-диск – записи концертов самой мегазлобнореволюционной группы «Свирепые ёжики». Не всё же слушать Бритни Спирс. Дрожите, буржуины! Посмотрим, как вы захлебнётесь «Кока-колой», как вы поперхнётесь мерзким сэндвичем, когда вместо привычной чуши в заведении заиграет Это!

13.

Готовясь к своей акции, Алёша записал в начало диска пару песен часто исполняемой в «Мак-Пинке» группы вертопопых англоязычных девок. Так момент замены диска будет максимально незаметен.

Виктор и Аркадий (прошлой ночью он опять был у своей подруги) ещё спали. Наверху, почти прямо над ними, раздавался скрип пилы. О том, что там такое, думать Лёше было недосуг. С полнейшим осознанием важности момента наш герой вложил диск в свою сумку и, едва живой от возбуждения, пошёл по тёмной улице к «объекту».

После того, как Алёша потерял бейдж «стюарт Тофик», не осталось ничего, как взять «стюарта Машу», завалявшегося где-то у Снежаны. Ох, ну и ругалась же она! По правилам компании ходить без бейджа воспрещалось. Алексей подумал, было, переправить «А» на «И», чтоб вышел «Миша», но Снежана пресекла эту попытку. Бумажонка была собственностью фирмы! Штраф за её порчу! Ограничиться пришлось тем, что закрыть клочком бумаги одну букву в женском имени. По крайней мере, «стюарт Маш» могло сойти под некое особенное, редкое мужское имя.

Чтоб не волноваться, Алексей пытался думать обо всём об этом. Размышлял, что может быть, сегодня он разыщет более подходящую табличку. Но отвлечься всё равно не получалось. Диск словно кричал из сумки: «Вперёд, Лёша! Ты сегодня станешь возмутителем спокойствия!».

Явился на работу он не так уж и заранее, но в подсобке было как-то пусто. Ещё с кухни, сквозь которую всегда шли после прохождения поста охраны, там, в подвале, Алексей заметил объявление на зеркале. Ну, снова! Как всегда! Очередной «корпоративный тренинг»? Или, может, выговор ему, Алёше?

Подойдя к объяве, «стюарт Маш» чуть не упал.

«Товарищи! – прочёл он. – Неужели вам не надоело вкалывать для прибыли буржуев в этой мерзкой жральне?! Не тошнит ли вас от вечной вони пережаренного масла?! Разве вам ни разу не хотелось впихнуть сраный бургер в пасть Снежане, так, чтоб она подавилась и подохла?!

Так давай же, парень, отпусти свои желания на волю, да, да, да!!!

Не ешь в «Мак-Пинке!»

Не работай на «Мак-Пинк!»

Взорви «Мак-Пинк!»

Товарищ! Баррикады тебя ждут!»

Поражённый, Алексей взглянул по сторонам. Пустыня! Рука вдруг потянулась к объявлению – сорвать! Сорвать, скомкать и выбросить, пока никто не видит! Но Двуколкин удержал свою нереволюционную конечность. Так и не поняв, что происходит, нырнул в раздевалку. И здесь тоже никого. Стал переодеваться…

И вдруг понял!

Кто бы ни был автор объявления, и какими бы ни являлись его побуждения, он, Двуколкин, будет основным подозреваемым в этом «деле». Пусть никто не знает о его идеях (кроме разве что Ирины, но она их всё равно не поняла, да Лизы… Лиза не предаст). Ведь для подозрения достаточно того, что Лёша пришёл первым!

Мысль о том, чтоб незаметно снять агитку, снова появилась в голове…

«Нет! Нет! – сказал себе Двуколкин почти вслух. – Я не предатель! Больше я предателем не буду! Лучше пострадать! Пускай, пускай, они решат, что это я!».

Дрожащая рука взяла фуфайку, кем-то позабытую вчера. «Так, переодеваемся, цепляем «Машу» и идём работать, словно так и…» Из фуфайки выпала бумажка.

Белый, аккуратный лист обычного конторского формата, сложенный военным треугольником.

Внутри Алёша обнаружил ни больше ни меньше, как рецепт коктейля Молотова. «Для вонючего «Мак-Пинка» и машин его хозяев» – пояснялось ниже.

Едва только Алексей успел прочесть весь текст, как по коридору кто-то зашагал. Двуколкин, ни мгновения не думая, скомкал лист и, красный от стыда, засунул в свою сумку.

– Ты чего? – спросил кассир. – Эй! Плохо что ли?

Парень обнаружил Алексея распластавшимся на лавке, с красной рожей, ненормальным пульсом и замедленной реакцией.

– Здоров, – процедил Лёша, одним махом поприветствовав кассира и сказав ему, что не болеет.

– Видел там объяву? – спросил тот.

– Не я, – ответил Лёша.

– Что?

– Говорю, не я повесил, – отвечал Двуколкин, уже начиная понимать дурацкую ошибку.

– Да я не говорю, что ты, – бросил кассир.

Положив свой рюкзак, он скрылся. Алексей остался вновь один. «Баран, баран, баран! – застонал Лёша. – Трус! Придурок!». Пару раз он стукнулся о стенку головой… Но звук привлёк бы лишнее внимание. Чтобы хоть как-то отвести от себя подозрение, теперь уж несомненное, он встал, собравшись из последних сил, и двинул в зал. Мыть столики.

Там, в зале, первое, что бросилось в глаза, был лист белой бумаги на столе. Опасливо приблизившись, Алёша обнаружил там не что иное, как анкету для вступления в НБП.

Над этой вот анкетой, обалдевшего, молчащего, разинувшего рот, его нашёл кассир, пришедший вслед за Лёшей.

– Ничего не понимаю, – прошептал он. – Хм… «Прошу принять меня в члены Национал-Боль… Россия – всё…». Что это?

– Я не знаю, – сказал Лёша.

Вскоре появились призыв к стачке (из мармита) и инструкция о том, как эффективнее всего вести себя на митинге (была внутри контейнера для мусора). За десять минут до открытия все работники толпились там же, где кассир увидел Лёшу, и где Лёша обнаружил странную анкету.

– Охренеть! – твердила Ксюша то ли восхищённо, то ли просто в замешательстве. – Ну не, блин, охренеть вообще! «Стачку» тут какую-то придумали… Ха… Это типа «течки», что ль?

– Партии все эти… надоели, – мрачно бормотала Ира.

– Это не такая, – пояснил ей кто-то. – Не из толстопузых.

– Люди! Вы скажите мне, – твердил кассир Василий. – Это всё кто сделал?

– Я не знаю, – глупо повторял Алеша.

– Юр, это не ты? Хи-хи-хи-хи!

– Наверно, кто-то из вечерних. Из той смены.

– Да навряд ли…

– Кто сегодня пришёл первый?

– Лёха, ты?

– Ну…

– Люди, люди! – зазвучал вдруг голос Лизы. – Вы чего вообще? Пришёл тут Лёша, такой, да, в час ночи!? Что за чушь? Ну, кто-то из вечерних, по-любому!

– По-любому, из вечерних, – подтвердила Ксюша.

– Может быть, охрана?

В этот миг открылась дверь подсобки, из которой вышла менеджер Снежана.

Губы в светлом блеске ещё менее походили на улыбку, чем всегда, лицо было – хотя и трудно всё это представить – более надменно, чем обычно, белые (отбеленные) кудри (химзавивка новой технологии) казались мерзкими, как никогда прежде. А в руке была листовка – та, где «сраный бургер».

Помахав бумажкой перед персоналом, менеджер со злобой сообщила:

– Я, конечно, понимаю… Молодёжь, у вас гормоны, всё такое… Я пока как бы не знаю, кто это… Но можете не думать, что вам это сойдёт с рук! Тем, у кого по Фрейду… – что «по Фрейду», почему-то им не пояснили. – У кого по Фрейду это самое… Хочу сказать! Такой призыв – это как бы статья вообще-то. Так вот. Если только ещё раз увижу… Хотя что… И этого ведь хватит! Ну короче, тот, кто это сделал, может быть готовым к увольнению. И к милиции.

Повисла тишина.

Спустя минуту коллектив усердно драил зал, а все агитки менеджер куда-то унесла.

«Мак-Пинк» открылся вовремя.

– Так вот ты какой, значит! – говорила Лиза спустя два часа, когда им с Лёшей выдалась свободная минута постоять у тумбы. – Думала ты так… как все… болтаешь просто. А ты вон чего! Мне, знаешь, что понравилось? Анкета. Тот листок про «сраный бургер» – это тоже ничего, так, смело… Но анкета! Знаешь, так изящно…

– Перестань, – просил Алеша.

– Значит, ты боишься? Всё-таки боишься, что поймают? Интересно, ты сильно испугался, когда кто-то там сказал, что раз ты первый…

– Лиза, я уже сказал. Это не я.

– Да, кстати. Где твоё «спасибо»? Я тебя отмазала с утра. А? – чёрненькие глазки засверкали так игриво, что у Лёши закружилась голова.

– Спасибо, – сказал он.

– Ну, то-то.

– Только вот не я…

– Ой, Лёха! Ну, в натуре, хватит, а! Какой ты, я не знаю… Если агитатор – так и агитируй. Сагитируй вот меня. Скажи мне: «Лиза, а вступи-ка вот к нам в партию!» Скажи.

– А не скажу! Я беспартийный.

– Ой, да ла-а-адно! Хватит отпираться. Лёш! Ну, правда, Лёш! Ты это… если это ты… то я с тобой…

«А если нет? – подумал вдруг Двуколкин. – Если всё это не я? Тогда со мной? Хочу…». Но вслух ответил:

– А вот я тебя подозревал.

В ответ на это Лиза вновь игриво улыбнулась:

– И сейчас подозреваешь?

– И сейчас.

– Ишь ты како-о-ой!

Алёша понял это как призыв к игре:

– Д-да… З-знаешь… В-вот т-такой вот я…

– Алёша, не стоим у тумбы! – зазвучал голос Снежаны. – Сколько говорить одно и то же? Тебе, что, нечем заняться? Вымой плинтус.

– А мне можно отойти? – спросила Лиза. – Отойти на завтрак.

– Можно, – ответили ей спокойным тоном.

Почему Двуколкин всюду и всегда был крайним?!..

Лёша побродил по залу, сделал вид, что чем-то занят. Вытер с помощью салфетки несколько картин, висевших в заведении, а точнее, постеров. Народу было мало. В уголке сидел какой-то клерк при галстуке и пил сок через трубочку. С ним по соседству наблюдалась странная особа с ярко-красными губами, в лялечных пластмассовых серьгах в виде сердечек и огромнейших очках – конечно, того самого фасона, что шёл ей менее всего. Когда дама, отложив конверт с картошкой, уютно откинулась на стуле и поднесла к глазам толстенный том, Алёша прочитал его название – «Бесы». Около окна сидели дед и бабка – тоже весьма странные на вид – и интенсивно жуя сэндвичи, болтали о проблемах продвижения стихов в рабочие газеты. На том месте, где Двуколкин некогда увидел Жеку и Гургена, так нелепо преданных, сидел парень с маленькой бородкой и серьгой в носу, обнимая приятную блондинку, слегка полную.

Алёше захотелось быть на его месте. Впрочем, не со светлой пышкой – лучше с Лизой. Он вернулся к тумбе, романтично навалился на неё, уплыл в мечтах…

На землю возвратила Ира. Она вышла из подсобки и сказала:

– Эй! Ты видел?

– Чего видел? – спросил Лёша.

– Там… опять… висит…

На этот раз «неуловимый» был ещё оригинальней. На листке, опять приляпанном на зеркало, он поместил полный бюджет компании, на которую работал коллектив. Особым шрифтом выделялись прибыль Главного и все расходы на зарплаты. Оказалось, что второе много меньше…

– Правда или нет? – шептала Ирка. – Если правда, то какая у него тогда мобила?..

Лёша не ответил.

– Вот Снежана заругается… – сменила тему девушка. – Убрать, что ль?

Её руки потянулись к объявлению.

– Не надо, – сказал Лёша. – Пусть… Пускай висит… Раз уж повесили.

Ирина посмотрела с подозрением. «Опять прокол!» – сообразил он.

– Впрочем, можешь снять, – добавил ради оправдания, снова ненавидя себя за гнилое малодушие.

Тут послышались шаги.

– Ой! Кажется, Снежана, – завизжала Ирка. – Ой, бежим!

«Ну нафиг я её послушал, – думал Лёша спустя час. – Эх! Мало того, что пришёл раньше всех, что твердил всем, мол, «не я, не я» – ещё и от Снежаны побежал! Бегом! Оставив сзади новую листовку! И она, конечно, это видела!».

Когда подобный же отчёт нашёлся в арсенале жарщицы котлеток тёти Маши и у мойщицы посуды, у Алёши вроде появилось алиби: на кухне он особо не крутился. Но Снежана всё равно смотрела грозно, будто говоря: «Я знаю всё, что у тебя там на уме!».

Сознание вины за дважды обнаруженную трусость, страх быть обвинённым в том, чего не делал, бесконечные догадки о том – кто на самом деле? – не давали Алексею, наконец, решиться и содеять то, что задумал. Диск остался в сумке. Пару раз Двуколкину казалось, что её сейчас обыщут, и находка эта будет главным аргументом в пользу его якобы виновности. Подумал даже – может перепрятать? Но оставил всё как есть.

В конце смены Лиза сообщила, что нашла ещё один лист в стопке тех цветных бумажек, что кладутся на подносы. Там писали, что режим – преступный, и борьбу с ним надо начинать отсюда, из «Мак-Пинка», как рассадника убогих буржуазных удовольствий.

– Лёха, ты согласен со всем этим про «Мак-Пинк»? – спросила Лиза.

– Ну, конечно! – отвечал Двуколкин без раздумий. – Ты ведь тоже.

Лиза засмеялась и спросила:

– Ты сейчас куда?

Конечно, оказалось по пути.

Дорогой они продолжали обсуждение странных «прокламаций». Лиза с трудом верила, что это всё-таки не он, не Алексей. А может, просто притворялась, что не верит… Чем усердней девушка твердила, что никто, кроме Двуколкина, не мог придумать такой вещи, тем сильней ему казалось, что таким образом Лиза прикрывает дело своих рук. Или нет? Намекает, что это она?

– Послушать эти разговоры, так выходит, кроме нас двоих в «Мак-Пинке» никого и нету, – вдруг сказала Лиза.

Лёша покраснел. Но что ответить? «Вот бы так и было!». «Знаешь, а по-моему, так и есть?» «Я больше никого и не заметил». «А зачем нам ещё кто-то?».

– Я так думаю, охрана, – выдал Лёша.

– Что?

– Охрана. Им удобнее всего. Приходят рано и ведут себя как дома…

– Да ну, скажешь тоже! Головой-то думай! Там такие морды – они и читать-то не умеют! Ха! Скажи ещё, таджики.

Два таджика иногда слонялись по подсобке, выносили мешки с мусором, таскали воду неизвестно для чего, возились во дворе.

– Конечно, это, в общем, может быть хоть кто, – ответил Алексей.

– Не «хоть кто»! Знаешь, вряд ли это наша Ира.

– Да, конечно, Ира вряд ли… То есть, может быть, она, конечно…

– Сядем?

– А? Что?

– Сядем? – Лиза показала на скамейку. – Или ты торопишься?

Алёше оставалось пять минут до пары, так что торопиться было бесполезно. Они сели.

– Может быть, конечно, Ира притворяется, – продолжил Алексей. – Ну, косит специально, так сказать, под обывателя. А там, внутри…

– … пылает жаждой революции!

– Ага!

– И тайно хочет всех нас уничтожить!

– Ну, не всех… – Алёша был доволен, он поймал волну. – Только Снежану. И «Мак-Пинк», конечно.

– Ты на самом деле так не любишь заведение? – вдруг спросила Лиза.

– Да, – признался Алексей.

– Зачём тогда пришёл?

– Дурак был… А как понял, что к чему, то поздно было.

– Шестимесячный контракт и всё такое? Понимаю… Но ты прав, да. Мерзкое местечко.

– Значит, ты здесь тоже поневоле?

– Нет, не так. Я просто… Понимаешь, чтоб судить о жизни, надо что-то испытать.

– Что, просто получаешь опыт?

– Можно так сказать.

– Хм… Интересно…

Алексей подумал, что ведь верно: может быть работа на фастфуд не так уж и позорна. Ведь она позволит тебе называться пролетарием! А как можно рассуждать об угнетении, не познав его на своей шкуре?

Они говорили минут двадцать: об Уэлше, о правильной жизни, о том, как не стать потреблятской амёбой… Алёша почувствовал счастье. Быть может, всё это фигня, романтический бред, но ему показалось, что он прикоснулся кусочком души к необычной душе Лизаветы. Они говорили одними словами и думали очень похожие вещи.

– А видел, – сказала вдруг Лиза, – ту пару сегодня? Ну, парень с бородкой и эта… такая толстуха?

– Она не толстуха. Я видел.

– Они просидели всю смену. И так целовались… Заметил? Потом, под конец, этот парень залез под одежду девице… При всех!

Алексей не нашёл, что ответить. А Лиза смотрела так хитро, так странно, так страшно…

– Они с языком целовались, – сказала она. – По-любому!

И тут поднялась со скамейки:

– Ну, ладно. Удачи!

14.

Дверь пятьсот тринадцатой отныне запиралась постоянно. Алексей стучал, Аркадий интересовался, кто там, а потом с опаской открывал. На этот раз уже с порога он спросил Двуколкина:

– Ну как? Успешно? Вставил им свой диск?

Врать снова Алексею не хотелось. Может быть, он просто не успел подумать, что сказать, чтоб было убедительно. Поэтому ответил:

– Э-э… Почти.

Потом он сообщил вождю, что в том кафе – да-да, Алёша подаёт еду в кафе, простом, дешёвым, для рабочих, ехать туда очень-очень долго – так вот, там случилось некое ЧП. Поэтому не вышло.

– Свет, что ль, отключили?

– Да, да! – зацепился за идею Алексей.

Сосед, конечно, был не очень-то доволен этой вестью. Он закрыл дверь за Алёшей и включил погромче Бритни Спирс.

– Послушай… От Гургена нет вестей, менты пока не приходили, всё как будто бы неплохо… Но это не значит, будто мы должны расслабиться!

– Конечно…

– Ты пойми: всё! Механизм запущен! Отступить теперь нельзя! И зиму мы должны встретить в новом мире.

– Встретим! – сказал Лёша.

– Хорошо, что ты настроен так уверенно. А вместо музыки тебе задание на сегодня. Быстро ешь и сразу же – к Серёге. У них там дело на ночь. Будешь помогать.

Жека жил теперь в шестьсот четвёртой. Спал он на Артёмовой кровати, прятался под ней от коменданта, днём почти не выходил на улицу. Пилой, как оказалось, нынче утром поработал тоже он. Когда пришёл Алёша, весь шестой этаж пах краской, а каморка Жеки и Серёжи была полностью завалена фанерой. Программист чего-то делал за компом, а его новый сосед, недавно обещавший буржуинам акцию скандального искусства, сидя на полу, мазюкал синей краской по прямоугольнику, который, видать, выпилил с утра. Алёшу привлекли к работе. Первую минуту он не понял, в чём суть дела. Но довольно скоро догадался. Догадался, увидав одну дощечку, почти полностью просохшую: на синем фоне белым там было написано: «Улица Хошиминская».

– Моя идея, – гордо сказал Жека. – Только надо побыстрей. Опасно привлекать внимание этой вонью.

– Мы переименуем улицу? – спросил Двуколкин.

– Да. И за ночь.

– А какую?

– Минскую, конечно, – хитро заявил «художник». – Фишку просекаешь?

Вышли они, разумеется, попозже и, что тоже всем понятно, с помощью окна: пусть все решат, что их цель – продуктовый магазин и водка.

По дороге Жека говорил о том, какие у него имелись варианты. «Улица Эрнесто Че Гевары» – как-то неоригинально, «Улица Мао Цзедуна» – неплохо, но сам он, Евгений, товарища этого не уважает. Все герои Родины: и Ленин, и Дзержинский, и Каляев, и Перовская, и прочие – уже имеют свои улицы. При этом их названия никого не удивляют. Жеке бы хотелось экзотичных наименований, например Камило Сьенфуэгоса и Ларго Кабальеро… может, Тони Негри. Но народ почти не знал их, и эффект бы вышел слабым. Была мысль назвать какой-нибудь проспект в честь Лёньки Пантелеева. Евгений долго с ней носился, но когда увидел улицу с названием в честь столицы братской Белоруссии – посетило вдохновение. Идея про вьетнамца была более эстетской…

Минут двадцать они шли до Минской, разложив по рюкзакам таблички из фанеры с инструментами. Людей, конечно, почти не было, но как-то напрягало слишком яркое уличное освещение. Жека предложил разбить один-два фонаря – хоть в качестве разминки, для поднятия боевого духа. Но Серёжа с Алексеем эту мысль не приняли. Ещё им не хватало, чтобы замели за хулиганство до того, как будет приведён в действие План! «Давайте что ли, разобьём, когда закончим, – предложил Серёжа. – Вон уже и Минская, глядите».

Где-то в полночь были там.

Свинтить табличку с настоящим («Прежним» – сказал Жека) наименованием оказалось не так просто. Ржавчина работала, как видно, на режим. Сначала Жека подсадил Серёжу, и тот что-то там пытался сделать. Потом Лёшу – у того тоже не вышло. Программист и стюарт были не в той форме, чтобы удержать кого-то на плечах. Поэтому пришлось найти ближайшую помойку, подобрать там подходящий хлам (ящик, старое поломанное кресло), на который взгромоздился Жека. Но и он свинтить табличку не сумел.

Потом какая-то старуха закричала из окна, чтоб хулиганы убирались прочь от её дома.

Решено было уйти: на время, чтобы не привлекать внимание. Взялись за здание на другой стороне улицы. Там тоже проржавело всё, что можно, и табличка не снималась. Появилась мысль взять клей и налепить фанеру прямо сверху. Клея же у них, конечно, не имелось.

В отличие от пива или водки, купить ночью клей для соединения металла и фанеры было невозможно. Отменять работу – стыдно, хотя это всем, наверно, приходило в голову. Евгений как начальник и как автор мысли бросил жребий. Выпало Сергею. Он пошёл в общагу просить клей: у Сани или у других фанатов этой революционной химии.

Евгений с Лёшей сели на скамейку в ожидании. Ночной воздух холодил, а небо, чёрное и вечное, по теме навевало мысли о всемирном историческом процессе. «Это мы, мы его делаем!» – сказал себе Алёша. Где-то рядом проскрипели шины легковушки. За углом подвыпивший народ общался на любимом языке писателя Артёма.

– Эх, – вздохнул Евгений. – А у нас-то на квартире есть БФ. Почти что упаковка. Нет, наверно, был. Поди узнай, чего там после обыска…

– Так значит, обыскали? – спросил Лёша удручённо.

– Я не знаю. Так и не звонил хозяйке. У неё моей мобилы нет – и к лучшему. Сейчас найти по номеру – раз плюнуть. Как Дудаеву… крылатую ракету… или что там… Да и что ей говорить, хозяйке? Деньги ведь платить. Захочет, чтоб пришёл. А мне прийти нельзя. Вдруг там засада?

И, чуть помолчав, добавил:

– Ну и ладно. Фиг с ними, с вещами. Я без них свободней.

– У ребят ещё нет подозрений, кто предатель? – спросил Лёша.

– У меня есть, – отвечал Евгений.

Алексей ужасно задрожал, счастливый, что здесь, в темноте, этого не видно, и скорее сменил тему, так и не спросив, кого же заподозрил Жека. До прихода программиста с клеем они так и просидели, говоря о тайне смерти Сьенфуэгоса.

15.

После бурной ночи Алексей проснулся почти в полдень. Он с натугой разлепил глаза и первым делом вспомнил ту мысль, что была последней вчера вечером: отныне в его городе есть улица в честь Хо. Довольный и взволнованный сим фактом, Лёша посмотрел на часы – и подскочил с кровати, как корейская ракета – с установки (в сторону Америки). Он опоздал в «Мак-Пинк» почти на три часа!

Одевшись, не поев и даже не почистив зубы, он помчался на работу, всё ещё уподобляясь самому опасному оружию. Добежал в двенадцать. И ещё в пути с ужасным огорчением понял, что забыл свой диск, тот самый, что вчера поставить так и не решился.

Между тем, ещё издалека было заметно, что в «Мак-Пинке» происходит что-то странное. Фасад весёлого строения с большими окнами и розовыми вывесками, обещавшими вкуснейшую еду и настоящее веселье, был облеплен непонятно чем. «Ну не ремонт же?» – рассуждал Двуколкин. У фасада находилось три стремянки, а вокруг них суетились люди в красной униформе.

Первой после гадкого охранника на входе, что не преминул спросить у Лёши, как живёт девчонка, та, к которой тот рвался как-то вечером, Двуколкин повстречал Снежану. Все обидные слова, услышанные в следующие пять минут, Алёша постарался навсегда забыть, а штраф в виде зарплаты за те три часа (а в пересчёте на еду – три бургера), что оставалось проработать, воспринять стоически.

– Теперь бери вот эту щётку, швабру, порошок и присоединяйся к тем, кто возле входа.

«Я легко отделался, – сказал себе Алёша. – Думал, что уволят с треском. А Снежана даже не орала».

По залу носилась Ирина, а Ксюша, кассирша, уже выбивалась из сил. Как ни странно, народу сбежалась такая толпа, каковой Алексей не видал здесь. И с чего вдруг? Взгляд Двуколкина внезапно привлекли влюблённые: вчерашний парень с бородой и пирсингом и смуглая особа, стриженая под ёжик. Они страстно целовались. «Вот мерзавец! – по дороге осудил Алёша. – Ведь вчера он был с другой!». В толпе Двуколкин кое-как пробился к выходу.

Почти весь личный состав был с самого утра занят тем, что отклеивал от окон и стен однотипные листовки с ликом Че Гевары.

– Что это такое? – удивлялся Лёша, уже стоя на стремянке и пытаясь с помощью воды и химии так отделить фотоработу Корды от стекла «Мак-Пинка», чтобы не было следов.

– Ты что, ещё не слышал? – удивилась Лиза на соседней лесенке. – И вообще… Пришёл, что ль, только что?

– Проспал я, – со стыдом сказал Алёша, в то же время ощущая радость, что его отсутствие – замечено.

– Ты пропустил важнейшее, – печально вставил кассир Вася.

Где-то рядом скромно захихикала девчоночка-киргизка, новая, наверно.

– За ночь кто-то залепил все стены и все окна Чегеварами. Представь! – сказала Лиза. – Мы приходим, а тут это…

– Ха, весь дом в бумагу завернули, – сообщил Василий поэтично.

– Блин, Снежана так орала!

– Надо думать…

– Нет, Алёша, ты не слышал! С прошлым разом это не сравнить! Она кричала полчаса…

– Да больше!

– Да, наверно, больше. Говорила, что дознается, кто это, что мы все скоты, что возомнили о себе тут невесть что, решили взбунтоваться…

– А на самом деле типа мы тут быдло, – продолжал Василий. – Зацени, так прямо и сказала! Офигеть! Мол, мы должны быть рады, что нам платят двадцать пять рублей в час, потому что, блин, Пинкову ничего не стоит заменить всех завтра.

– Представляешь?

– Да-а-а… – сказал Алёша, грустно продолжая отлеплять героя от окна эксплуататоров.

– Совсем она, в натуре, оборзела, – сообщил Василий. – Ненавижу. Ненавижу, натурально.

– Увольняйся, – предложила Лиза.

– И чего? Она же говорит – других найдут. Чего я могу сделать? Ничего! Чёрт… Буржуины…

– Я смотрю, что ты поддался агитации, – сказала Лиза, улыбнувшись.

– Что? Какой? А, типа пацана, который клеил эти рожи и вчера развесил всякие плакаты? Ну, не знаю… Чей вообще это портрет?

В ответ Алёша с Лизой рассмеялись. Радостно, по-доброму. Бригада красных блуз работала до самых трёх часов, под солнцем, при погоде, неожиданно хорошей, на приятном свежем воздухе, почти что не отравленном привычным смрадом пережаренного масла… и под дружеский рассказ о Че Геваре. Алексей и Лизавета говорили оба, иногда почти что хором, по-товарищески сменяя друг друга. И вокруг «Мак-Пинка» полились красивые испанские слова Пунта-дель-Эсте… Росарио… Ла-Плата… Эскамбрай… Алегрия-дель-Пио… Санта-Клара… Вместе с ними вдруг родился необычный и приятный дух живого братства. Общее несчастье, общая обида, общий труд – Алёша ощутил себя в той самой атмосфере, о которой он мечтал всегда. Его вторая «проповедь» была куда удачней, чем та, первая, с Ириной! Ведь теперь все ощутили, что за зверь – капитализм. Да, Двуколкину чертовски повезло! Что кто-то «разукрасил» здание. Что Снежана выслала весь штат на его чистку. Что внутри остались только Ксюша и Ирина – люди, наименее способные к идеям Алексея.

Маёвки, заводские лекции в эпоху мрачного царизма, отважные персоны, раздающие листовки в проходных, рабочие кружки самообразования… Сонм старинных, бесконечно сладких образов роился в голове Алёши. Он был ТАМ. Старался ради Революции, Грядущего, Свободы. Он нёс Правду. И с ним рядом была Лиза – вместе, заодно, напару.

Да, Двуколкин ощутил, что он ЖИВЁТ.

После смены в раздевалке Алексей ужасно торопился, даже путался в штанах. За дверью ждала Лиза. Они снова сговорились идти вместе. Рядом два кассира обсуждали отвратительность порядков в заведении. Алёша скинул красную фуфайку, натянул свою рубашку и рванулся к выходу. Тут вспомнил, что опять забыл снять бейдж. Вернулся. Отцепил «стюарта Машу», но покуда отцеплял, подумал: «Хуже-то уж некуда. Быть может, потерять эту нелепость было бы неплохо».

Алексей уже почти ушёл, когда из уст Василия вырвалось вдруг матерное слово. Слово прозвучало ярко, чётко, и все сразу поняли: случилось что-то классное.

Василий ошалело наблюдал изнанку униформы, только что им снятой. Там, в том самом месте, что недавно, семь часов подряд Василий проносил вплотную к своей трепетной груди, как будто бы наклюнулся портрет. Тот самый, что макпинковцы весь день сдирали с окон.

– У меня, что, глюки? – спросил Вася.

Он узнал майку, накинутую им собственноручно на голову Снежаны. Её просто постирали майку.

Алексей приблизился. Портрет майора, что казался лишь начавшим возникать (на самом деле почти полностью отстиранный) казался после трудового дня безумным и бессмысленным пятном. Так слово, повторённое раз сто, теряет содержание, превращается в нелепый набор звуков. Ошарашенный Василий тёр глаза. Немудрено! Алёше вдруг пришло на ум большое сходство Лика с необычными картинками из Перельмана – совершенно никчёмными на первый взгляд. На майку как будто просились слова: «А теперь погляди вверх ногами» или «Отойди на метр, закрой один глаз», «Посмотри минуты две, затем взгляни на белый потолок».

– Блин, я не понял… Он, что, сам тут появился? – спрашивал кассир.

Никто не мог ответить.

– Вероятно, это знак, – сказал Алёша. – До свиданья.

Он поспешно вышел вон из раздевалки, и, тряся башкой, чтоб разогнать тупые мысли о св. Веронике, пошёл искать девчонку.

– Ты какой-то странный, – заявила Лиза.

– Да нет… так… – ответил ей Двуколкин.

«Кто же эти майки фабрикует, если с одной стирки от портрета ничего не остаётся?» – рассуждал он удручённо.

Через полчаса Алёша с Лизаветой всё ещё шли вместе. Обсуждали тему, интересовавшую обоих.

– Ясно: это сделал тот же, кто вчера лепил агитки, – говорила Лиза.

– С этим я согласен.

– И почему-то, Алексей, мне кажется, что это всё же вы… – игриво продолжала дама.

– Да не я… – смущённо бормотал Двуколкин.

– Почему тогда ты опоздал?

– Проспал. Сказал же. Да при чём здесь…

– Ну и что ты делал ночью?

Оба вдруг остановились посреди дороги.

– Я не это, – выдавил Алёша.

Лиза рассмеялась.

– Ну, не знаю, ну, не знаю. У меня всё сходится. Твой сонный вид и опоздание. Твои речи. Кстати, это Тайбо, да? Что ты рассказывал?

– Да. Видишь, ты же тоже рассуждаешь так как я. Ты даже книги знаешь наизусть. Почём я знаю, что Гевар расклеила не ты?

– Ну, я-то это знаю точно!

– А я знаю про себя! Это не я!

– Ох, Лёша… – Лиза снова рассмеялась. – Ну и сыщики же мы!

– Да-а-а, – протянул Алёша. – А вообще, если серьёзно?

– Даже и представить не могу. Вторая смена?

– Ну, а может, кто-то не из штата?

– Ты считаешь? Как тогда они проникли внутрь помещения – разложить листовки? Да к тому же ночью?

– Я не знаю… Я понятия не имею… Нет, конечно, это может быть хоть кто. Любой из нас.

– Только не Ира! – Лизавета засмеялась.

– Ну, да. Ира это вряд ли… – Лёша ухмыльнулся. – Чёрт! Одни предположенья!

– Может быть, коллега, нам нужно детально проработать эту тему? – вдруг спросила Лиза.

– В каком смысле? – тупо отозвался Алексей.

– Ну, встретиться, к примеру, специально… Обсудить… Каков ваш взгляд на это предложение?

У Алёши покраснели уши. Потом щёки.

– Ну… – забормотал он. – Э-э… Да… Я не против… Ладно… Если ты…

«Блин! – думал он спустя час в институте. – Вот ведь счастье! Я всегда мечтал о вот таком свидании, с романтическим предлогом!».

16.

Они встретились под вечер и бродили, взявшись за руки. Смотрели на машины, иногда смешные и похожие на плоские сосиски. Наблюдали за людьми, на удивление типовыми. Удивлялись, как рекламные плакаты могут занимать 2/3 дома и что думает об этом тот несчастный, чья контора или комната попала туда, внутрь, под щит. Ребятам предлагали срочно купить новую машину, подключить мобильный до субботы, кушать чипсы и выигрывать призы. На красной полосе белыми буквами и стрелкой извещалось: «Ксерокс». Ниже Алексей прочёл: «С хрустящей корочкой». Там, дальше, началась уже реклама куриц-гриль. Единый щит – такая коммуналка для реклам попроще. Возле двери ресторана совещалась пара негров: первый – зазывала (в форме времён рабства, XVIII века) и второй, одетый как баскетболист. «Листовки, визитки, печати и штампы!» – кричал чей-то голос из радиоточки. «Купите брелок за пятёрку, – просил юный бомж. – Ну, пожа-а-алуйста!». Грустные тётки сулили коробку конфет за ответы на пару вопросов. Чуть ли не сбивая с ног прохожих, пронеслась бригада роллеров. Потом возник ещё один, в спецовке «Орбит», предложил Алёше обменяться жвачкой.

Алексей и Лиза шли неровно, то сближаясь, чтоб вот-вот обняться, то обратно отдаляясь, расходясь, держась лишь кончиками пальцев. Один раз им всё-таки случилось расцепиться, чтобы пропустить рекламщика из «Орбита», который мчался на своих коньках, рискуя зашибить их. Один раз.

Алексей и Лиза словно плыли. Плыли в шуме, в сумраке, в толпе и в разговорах о Маркосе, о Лимонове, Свободе, Революции, войне, коммунах, славной Кубе, Руди Дучке, прошлых выборах, запрете на «траву» и справедливости. Им было хорошо.

Двуколкин радовался Лизиным глазам, красивым, умным, хитрым, её маленькой ручке, столь нежной и тёплой, тому, что вся Лиза – такая живая и непредсказуемая, шла рядом с ним. Он был уверен как никогда прежде, что всё будет, что тот мир, в котором они всё ещё живут, протянет, может быть, недели две, не больше, и что Жизнь, живая, настоящая, реальная, пришедшая к нему, – теперь навечно.

Лиза захотела есть. С полчаса они искали что-то подходящее, но всё, что попадалось, было только дорогими ресторанами или подобиями кафе, где подают лишь пиво и сухарики. Холодный, мрачный ветер («ветер перемен, – подумал Лёша, – есть в нём что-то историчное»), закруживший пыль и жёлтую листву, и небо, густо-синее, с огромной сочной тучей, намекали, что пора ускорить поиск.

Когда дождь пошёл – вернее, хлынул – в нём Алёше тоже показалось что-то символичное, торжественное, многообещающее. Но единственным кафе в округе, где он с Лизой смог укрыться, был «Мак-Пинк». «Судьба!» – сказала девушка с улыбкой. Это было не то место, где они работали, другое: заведений у Пинкова в городе имелось штук двенадцать. Сути это не меняло. Но Алёшин радостный настрой был всё-таки сильнее, чем такие вот насмешки странной жизни.

«Мак-Пинк» был двухэтажный. Они взяли по стакану пива «Свойское», по пицце, по конвертику картошки – и пошли наверх. Оттуда можно было преспокойно наблюдать весь зал.

– Вот так, – сказал Алеша. – Из «Мак-Пинка» вышли, и в него же и пришли.

Они ещё поговорили о свободе, о предназначении искусства, о спасении России, кризисе Европы, о советской школе и о постсоветских институтах. Потом Лиза вынула из сумки книгу.

– Вот, – сказала она. – Это для тебя.

Алёша засмущался. У него-то не было подарка!

– Да бери, бери! Я прочитала. Если понравится – оставишь, нет – вернёшь. По-моему, очень даже. Тебе надо прочитать.

На чёрненькой обложке Алексей прочёл фамилию Омлетова: «Ага! Это тот самый идеолог, про которого рассказывал Артём!».

– По-моему, прогрессивно, – сообщила дама. – А вот как ты смотришь на роль лесбиянок в политическом процессе?

Алексей, как всякий левый, разумеется, смотрел на это дело положительно. Они пообсуждали эту роль, пришли к великим выводам. Потом тема иссякла. Алексей почувствовал, что от него сейчас должна поступить некая инициатива. Его сущность жаждала слияния с Лизой, полного и вечного, но скромность кавалера и его конспиративные дела не делали это желание возможным. Алексей решил принять решение-компромисс: открыть секрет, но лишь один, зато самый «горячий», самый актуальный и безотлагательный:

– Скажи, Лиз… Ты что-нибудь слышала о Минской?

– Как? О чём?

– О Минской. Улица такая.

– Улица? Да, слышала. Что есть. Кого-то ищешь там?

«Не знает», – грустно констатировал Алёша.

– Знаешь Хо Ши Мина?

– Да, конечно!

– Ну, так вот… Той ночью…

И Алёша рассказал о подлинной причине опоздания. Рассказал про бабку, что кричала из окна, про гениальность Жекиного замысла, про то, как Сергей ходил за клеем, как его насилу дождались, как каждый раз с трудом искали нужные таблички на домах, потом с трудом к ним добирались, а потом держали, чтобы не отклеилось. Как во дворах, почти не освещённых, к ним всё время лезли то шпана, то дикие собаки, то бомжи, то подозрительные люди наподобие милиции. И, наконец, как, возвратившись в пять часов в общагу с полуопустевшей банкой клея, они все как-то случайно стали его нюхать и нанюхались…

– И что потом? – спросила Лиза, замерев.

«Пять наггетсов!» – истошно заорал кассир там, снизу. «Гамбургер!» – кошмарно возопил другой. Направо кто-то чавкал, а налево шумная компашка дико засмеялась.

– Ничего, – ответил Алексей. – В том-то и дело.

– Стой… Как… Я не понимаю… Вы хотели всех шокировать?

– Шокировать… Не только… Показать, что в нашем городе есть силы, могущие быть против режима. Так сказать, встряхнуть…

– Понятно, взять буржуев с места и с размаху бросить в экзистенцию!

– Вот-вот!

«Одну картошку!!!».

– И каков же результат? – спросила Лиза.

– В том-то всё и дело! Никаков! Везде молчат об этом. Радио, газеты – ничего, ни слова!

– А таблички?

– Я пошёл, проверил. «Хошиминская» – висит. Никто не оборвал.

– Что ж, не заметили?

– Не знаю… Лиза, всё так странно. Эта вот реакция… Точнее, никакой реакции. Листовки там, у нас, в «Мак-Пинке»… Да вообще…

– Чего – вообще?

– Так, разное.

– Не хочешь мне сказать?

– Вернее, не могу, – ответил Лёша.

Лиза помолчала, дожевала пиццу и картофельные палочки. Потом минут пять странно и сосредоточенно глядела на листок в подносе. И сказала:

– Лёша, если что – я с вами.

Он печально улыбнулся и ответил:

– Да… Спасибо.

Всё оставшееся время они так и промолчали. Алексей как будто понимал, что от него ждут перехода к делу, но смущался, ничего не мог с собой поделать. Лиза скучно допивала пиво. Алексей смотрел вниз, на пластмассово-цветастый интерьер, людей, забавно суетящихся с подносами, коллег в красных фуфайках…

Одинаковые длинные сидения наподобие диванов, непрерывной чередой стоящие вдоль стен, посреди зала, ровными, красивыми рядами, напоминали поезд. Нет, точнее, электричку. Интерьер был так же совершенен, уплотнён, компактен, гармоничен, как и внутренность вагона. Ни одна вещь не была на чужом месте. Ничего так просто не хотелось передвинуть. В интерьере заведения, в меру симметричном, идеально разноцветном, пахнущем резиной и пластмассой, созданном как будто по расчётам древних греков, не было ни капли лишнего, пустого, хаотичного. До Лёши вдруг дошло, что длина зала, длина каждого стола и длина жареной картошки пропорционально соответствуют друг другу. Что в этой системе, идеально гладкой, совершенной, не к чему придраться – и нет никакого старта для движения. «А не является ли сэндвич – моделью мира в представлении древних?» – завертелось в голове.

Алёша понял, что «Мак-Пинк» прекрасен.

И, наверно, именно поэтому он, как и вся система, частью коей он являлся, должен был погибнуть только под ударом внешней силы: слишком гладкий, нерушимый и статичный, чтобы умереть так, просто.

Алексей пришёл к себе почти счастливый. Только он ужасно хотел есть. В присутствии дамы почему-то ни один кусок не шёл в студенческое горло, но теперь, когда они простились (так и не поцеловавшись), аппетит проснулся, и живот Алёши стал ему сигнализировать, что парень израсходовал за день много калорий. Вероятно, большая их часть пошла на сладкое волнение. Так или иначе, есть хотелось очень сильно – и, конечно, было нечего. Аркадий согласился поделиться пиццей – из коробки, замороженной, которую купил, почему – не зная сам.

Алёша разодрал коробку, вытащил оттуда пакет с тем, что должно было стать его едой… И вдруг с ужасом ощутил запах «Мак-Пинка» – запах краски и картона, запах утра, начинаемого с распаковки больших кип с листами для подносов: «Вот в какой дружной команде предлагаем мы тебе работать!», «Мы просто помешаны на клиентах!», «Всё хотим мы довести до совершенства!».

«Бред какой-то!»

Чем быстрей бежал Алёша от «Мак-Пинка», тем сильнее тот преследовал его. «Мак-Пинк» был всюду. И в «Мак-Пинке» было всё. Возможно, даже – нет, нет, о, пускай это иллюзия! – «Мак-Пинк» был всем. Всем.

17.

Во вторник, сидя в институте, Алексей вновь думал «не о том». Вчера, после свидания, когда они с соседом ели пиццу, тот сказал Алёше, что на завтра он составил большой план: во-первых, заседание ячейки, во-вторых, суд. «А над кем суд?» – задал глупый вопрос Лёша. «Над предателем! Над тем, кто сдал Гургена! Ты чего, забыл?» – «Он найден?» – «Нет, пока не найден. Вот и будем выяснять».

Теперь, через неделю после глупого предательства, Алёша, сидя за последней партой, вспоминал свою былую жизнь, Игыз, мать… Подводил итоги… Как всегда перед концом, мир был чудесно ярок, офигительно прекрасен, звал жить дальше. Но придётся или нет – Алёша знать не мог. На ум шла грустная история студентов Иванова и Нечаева.

Раз пять Двуколкин думал: «Не признаться ль самому?». Ведь это бы смягчило наказание?.. Или не смягчило бы?.. Все пять раз он снова возвращался к старой мысли – запираться. Нет, вернее, не делать ничего. Молчать и трусить.

Вместе с тем казалось почему-то, что сегодня его обязательно раскроют. В ночь расклейки «Хошиминской» Жека сообщил, что у него есть подозрения. Кого он подозревает – Алёша не спросил. Боялся. Нет, так просто, ни из-за чего суд сделать не могли. Но если Алексей раскрыт – зачем его предупреждают? Ведь он может убежать! А что, если проверка?

Алексей полночи провалялся, мучимый стыдом и этом страхом, а уснул под утро. А Аркадий – вот, везёт же человеку! – рассказав Алёше планы, снова умотал к своей девчонке, и, как обычно, появился лишь под утро.

Алексей тоскливо посмотрел на свою парту. По сравнению с прошлым разом, текста здесь прибавилось. Двуколкинская надпись:

«Парень! Не страдай фигнёй! Бросай весь этот трёп про сионистов и иди к нам, ультралевым!!!» –

почти стёрлась. Но под ней Алёша прочитал ответ:

«Ты, п…р, не п…ди на нашу Церковь!!!!!! Приходи к нам сам пока не поздно и молись св. Адольфу, чтоб простил тебя!!!!!»

Двуколкин достал ручку, что получше пишет, и, дабы хоть так отвлечься от фатальных мыслей, нацарапал:

«У тебя чувак совсем блин крыша едет. Иди к чёрту со своим Адольфом! Скоро будет революция!».

Потом Лёша чуть подумал и исправил «р» на «Р» в последнем слове.

– Товарищи! – начал Аркадий. И сразу прервал сам себя: – А, блин, к чёрту, короче!

Они собрались у Сергея и Жеки, чтобы не привлекать внимания. На шестом этаже было меньше народу и не было Сани, всё время хотевшего нож. В этот раз для маскировки завели «Блестящих».

– Так у нас суд? – глупо спросил Виктор.

Алексей подметил, что товарищи как будто чем-то недовольны. Все сидели вялые. Аркадий – тот так с самого утра был мрачен, словно ночь провёл, нося подносы, а не обнимая свою даму.

– Я так понимаю, что в эту неделю следствие нисколько не подвинулось? – спросил Евгений.

Все молчали.

– Может, у кого-то будут подозрения?

– Я считаю, заседание надо начинать не с этого, – прервал его Аркадий. – Предлагаю дать отчёт работы за неделю.

– А кому?

– Самим себе.

– Да-да! – ответил Виктор. – Пусть сперва отчёт, потом уж суд. В парткоме, где служил мой дед, всегда так было.

Вождь Аркадий изложил успехи за неделю. Было их немного. Акция на Минской – с нулевым эффектом. Почему мещане не подняли визг, никто не понимал. Артемий – вот хорошее известие! – сегодня позвонил, сказал, что он прошёл на передачу, и Радистка тоже. Велел ждать в эфире на неделе. Кроме этих двух успехов, весьма скромных, поводов для счастья не имелось.

– Впрочем, у меня есть информация о том, что человек, сочувствующий нам, также провёл в эту неделю некую работу. Результат ещё пока что невозможно оценить.

– Какую?

– Что за человек? Валяй, рассказывай!

– Как избранный руководитель группы, в целях нашего же блага я употребляю своё право сохранить эти сведения втайне… И… – Аркадий чуть замялся. – Конспирацию никто не отменял.

– По крайней мере, к нам не приходили с обыском, – добавил Жека. – От Гургена новостей нет. Думаю, для нас это ведь тоже в некотором роде доброе известие.

– Да, да… К тому же, подготовка к нашему восстанию – в смысле, виртуальному, – идёт, я вижу, полным ходом. Расскажи, Серёжа.

– Ну, чего… Ну, я почти всё сделал… Всю неделю за компом сидел. И это… Вот, игру…

– Игру попозже! Жека!

– Тексты все восстановил, остался итальянский и французский перевод.

– Отлично. Значит, к годовщине Че Гевары успеваем. Ну, а если что – возможно, раньше.

Тут повисла тишина.

– А как насчёт портрета? Эй! Меня достала эта курва на стене! Народ, если менты к нам не пришли, может, вернём Мао Цзе Дуна? И мою футболку…

«Как-то надо будет объяснить соседу гибель его шмотки с Че Геварой, – думал Лёша. – Ведь не скажешь же, что прачки из нашей забегаловки отстирали от неё портрет…»

– Да, зря мы тогда так взгоношились, – сообщил Серёжа. – Чуть в штаны не наложили, всё попрятали…

– Давай, скажи, что ты был самый смелый!

– Тихо, тихо!

– Кстати, в том пакете, что унёс Алёша, – начал говорить Евгений, и все сразу посмотрели на Двуколкина. – Там были мои тексты. Те, что я успел спасти. В том смысле, что, если восстание, то пакет нам нужен.

– Понимаю, – отвечал Аркадий. – Значит, так. Конечно, день-два дело терпит, но пакет, наверно, в самом деле, надо возвращать. Алёша?

– Да, конечно…

– У тебя там всё нормально?

– Он сохранен! Если надо… я хоть завтра… принесу!

– Отлично. Значит, первый пункт повестки дня закрыт. Теперь активизируемся. Предстоящая неделя, вероятно, будет самой трудной. Будем так считать, что был разгон. Теперь – всё! За работу! Кто – за? Хорошо, единогласно.

После этого Аркадий предложил переходить к другому пункту повестки дня. Двуколкин думал, это будет суд. Но, все, как сговорившись, закричали:

– Про игру! Игру давай!

Прыщавое Серёжино лицо довольно расплылось в улыбке. Лёша помнил, как он обещал пустить такую бомбу в Интернете, чтобы максимально поломать работу корпораций. Мысль о вирусе его не окрылила, и прыщавый гений взялся за игру. Вдохновлялся он примером знаменитого «Пингвина». Сей «Пингвин» был простенькой игрушкой, за одну январскую неделю (дело было, когда все они учились в школе) разошедшейся в сети в таких масштабах, что все «клерки по бумажкам», «менеджеры по менеджменту» на своих работах только и рубились в эту гаму. Фирмы потерпели колоссальные убытки, трудовой процесс почти остановился, мир стал вдруг един как никогда, а к программисту – как он уверял теперь – закралась мысль: «А что, если б сам Президент Соединённых Штатов также заигрался в эту ерунду, забыл бы на час-два об угнетении иракцев и иранцев?». Для рецепта идеальной «бомбы» к простоте и яркости «Пингвина» надо было подмешать немного пропаганды и чего-нибудь протестного. И вот, за считанные дни герой сварганил ради мира на земле игру своей мечты.

– Давай, показывай!

– Сегодня же запустишь?

– Ну, а то!

– Да, где? Блин, интересно ж!

Программист включил ноутбук, довольно и неспешно ждал, когда же тот изволит загрузиться… «Погодите, я сначала почту посмотрю!» Сергей открыл почтовый ящик, несмотря на возмущение товарищей, нашёл шесть писем и неторопливо проглядел их. Все шесть были спамом, причём первые пять имели предложения о продаже тех программ, что этот спам и рассылают. А в шестом Серёже обещали чудодейственное средство, за неделю раздувающее грудь до пятого размера. «А. Ну, ладно. Тут, похоже, ничего», – изрёк он, наконец.

И показал игру.

Ячейка хохотала полчаса. Один лишь Виктор слабо улыбался и бубнил, что коммунизм – это не цирк с конями, что, мол, вообще устроили. По жёлтенькому фону с чем-то вроде куполов и минаретов позади летала птичка – не то голубь, не то сокол, не то курица. «Это Ирак», – пояснил автор. Разумеется, Ирак был знаменит войной, ведомой там США уже лет десять. На переднем плане было девять дырок – вроде как окопы. Сперва медленно, а после всё быстрее и быстрее из них вылезали головы солдат. Для полной ясности на касках автор вывел слово «USA». Как многие, наверно, догадались, суть игры была в том, чтобы управлять гибридной птицей, нажимая на ту кнопку, что подходит к номеру окопа оплошавшего врага, чтоб птица могла справить популярную нужду. За каждую какашку на американской голове давалось по очку. Время от времени из дырок вылезали Президент США и его госсекретарь – довольно узнаваемые. За их обкакивание можно было отхватить по 10 и 5 баллов. Развесёлый аккомпанемент и очень натуральный звук паденья птичьего «снаряда» добавляли антиглобалистских ощущений.

После окончания выводилась надпись: «Компаньеро, ты набрал 100 баллов. Настоящий Кастро!» или «Целых 200! Ты, наверное, Сандино!». Серёжа пояснил, что много потрудился над финальными словами. По его идее, фразы похвалы, зависящие от числа очков, должны быть многочисленны – пускай игрок потрудится подольше, чтоб открыть их все – и революционно-познавательны: «Надеюсь, что у них появится желание забить в Яндекс, кто такой Сандино или Руди Дучке. Там начнут читать… Глядишь и прочитают то, что надо», – пояснил Сергей.

Игра стала гвоздём программы заседанья. Все пришли в такой восторг от этой штуки, что чуть не забыли о суде, уже дважды отложенном.

– В конце концов! – объявил Жека. – До суда-то доберёмся или нет? У меня такое ощущение, что следствия никто не начинал.

– А что ты предлагаешь?

– Что я предлагаю!? Детский сад! Элементарный шаг – узнать, кто был или кто мог быть в том злосчастном заведении при аресте. Ведь менты нагрянули туда, а, значит, кто-то их навёл конкретно на «Мак-Пинк». Кто был там и кто видел нашего Гургена.

Сердце Алексея трепетало, но он всё же смог заметить, как все парни резко поскучнели.

– Выяснить, кто был там…

– Как узнаешь…

– Нереально, я считаю…

– Всё равно восстание не сегодня-завтра…

– Если вы с Гургеном говорили слишком громко и о чём-то революционном, вас мог заподозрить кто угодно, – осмелел Двуколкин. – Очень вероятно, не из наших.

– Верно, верно! – зашумели все.

– Да чушь! – парировал Евгений. – Хоть мы бы орали о погибели России – ни одна амёба среди этих говножуев бы не шелохнулась! Что вы, обывателей не знаете?! Народ, блин… Ощущение, что кого-то покрываете!

– Кого нам покрывать?!

– Чего несёшь-то?!

– Думай хоть башкой-то!

– Да! «Кого!» А я скажу – кого! Артёма Тартакова!

– Он-то тут при чём?

– Та-а-ак… Ну-ка, ну-ка…

– А чего? – довольно произнёс Евгений. – Всё ведь просто. Про кого мы точно знаем, что он был в тот день в том месте? Про Артёма. Это он ведь должен был забрать нашу записку. Место, время – всё он знал. И смылся! Смылся тут же, через день! Вас это не наводит, блин, на мысли?

Все внезапно замолчали.

– Хм, – сказал Сергей.

– Та-а-к, – произнёс Аркадий.

– Мать твою! – заявил Виктор. – Это он, как пить дать, это он!

– Да тихо, тихо, – урезонил его вождь. – Пока что мы не знаем. Ведь Артём поехал помогать нашей работе…

– Как же! Развлекаться он в столицу покатил!

Аркадий всех просил не делать срочных выводов. Он как бы защищал Артёма, но при этом аргументов в его пользу не привёл. В итоге все сошлись на том, что раз его хоть так, хоть эдак не достать, пока что отложить суд. Посмотреть, как поведёт себя подозреваемый. Других подозреваемых почему-то называть никто не стал, и все решили, что Артём хоть не предатель, но предатель всё-таки Артём. Короче, выходило так, что поиск настоящего преступника вообще не в интересах их ячейки…

Тема преступления и суда ещё немножко поболталась в разговоре, а потом сошла на нет, чему никто не возражал. Вернулись вновь к Серёжиной игре. Довольный автор произвёл в ноутбуке ряд неких манипуляций, после чего громко объявил: «Она пошла!». Осталось только ждать, когда народ рванётся разорять свои конторы, без конца качая сей шедевр и тратя на него рабочие часы.

Ячейку охватила неожиданная радость. Каждый поспешил сыграть в секретное оружие раз десять. Остальные вместе долго-долго говорили о свободе быть собой.

А после Виктор двинул в магазин, купил зачем-то водки, и они все как-то так случайно напились.

18.

– Вставай!

Алёша вздрогнул.

– Да вставай же, чёрт тебя возьми!

Над Лёшиной кроватью стоял Виктор. Неожиданно Двуколкин обнаружил, что вся комната украшена весёлым кумачом и странными плакатами. Потом заметил за спиной Виктора товарищей: Аркадия, Серёжу, Жеку и – вот это новость! – того самого Гургена, что видал каких-то пару раз. Все были вооружены.

– Ну! Поднимайся! – взревел Виктор. – Мы всё знаем! И про то, где ты работаешь, паршивый коллаборационист! И про Гургена! Видишь, он вернулся!

– Ты мэня им выдал, – грозно объявил Гурген. – Я тэбя запомнил, падпэвала буржуазный, мойщик сраных туалэтав. Знаешь, каково в тюрьмэ мнэ было? Что, нэ знаешь? Вот сэйчас узнаешь! Падымайса!

– Вот блин, а мы-то тебе верили, – уныло прогнусил Серёжа.

Алексей пытался вспомнить, что случилось вчера вечером, – не мог. Ему казалось, что был некий суд. Но там его, Алёшу, вроде как не обвиняли. Что случилось ночью? Почему так резко? Что теперь?..

– Вставай, вставай, Двуколкин!

Было страшно, было стыдно, было ощущение, что случилось что-то, что нельзя исправить, вроде смерти. «Расстреляют» – понял Алексей. Уверенность пришла сама собой.

– Ты угадал, – сказал Аркадий, прочитавший его мысли.

– Вставай, блин! – вопил Виктор.

Лёша попытался встать, откинул одеяло, но внезапно обнаружил, что под ним он голый. Бывшие товарищи ехидно и недобро пялились на Лёшины сокровища, а тот не мог ни встать (неведомая сила, может страх, а может, ещё что-то, прилепила Алексея к койке), ни укрыться вновь. Алёше стало холодно.

– Ну, сколько можно!? – крикнул Виктор и внезапно смачно плюнул на Алёшу. Слюни странно разлетелись по всему Двуколкинскому телу.

Вдруг соседи и винтовки стали растворяться. До Двуколкина дошло, что он лежит с закрытыми глазами. Разлепить их постепенно удалось.

– Ну, соизволил, наконец! – произнёс Виктор без винтовки и одетый по-другому, чем во сне. – Гляди, вода-то помогает! Ну, давай, блин, подымайся, лежебока! На работу опоздаешь! Ананасовую воду подносить! Ха! Когда я был мальцом, меня бабушка всегда водой будила! Как возьмёт, да ливанёт с ковша холодной – брр! Хорошо! Вот только власти наплевать на мою бабку! Знаешь, пенсия какая?..

Алексей с трудом присел на койке. После заседания до полвторого ночи он был еле жив. А ведь сегодня на повестке дня стояли целых две важнейших вещи: вставить, наконец-то, свой скандальный диск и взять из кабинета Снежаны то, что там припрятал.

– Ох… Спасибо, что поднял меня, Витёк! А то бы я снова…

На этот раз на зеркале бумажек не висело. Но зато одна висела на двери рабочей раздевалки. Алексей издалека подумал, что опять, наверно, прокламация. Но нет. Объява оказалась более привычной:

«Господа работники зала! За прошедший месяц в вашей раздевалке было обнаружено 3 (три) пакетика от чая, 2 (два) пакетика от сахара и 10 (десять) зубочисток. Объявляем, что в дальнейшем все обжоры, пойманные на месте преступления, будут строго караться: вся недостача за месяц станет вычитаться из зарплаты. В ином случае она будет вычитаться из зарплат всех работников зала. Ваши менеджеры».

Неплохо, неплохо, – подумал Алёша. Вот «Мак-Пинк» и показал своё лицо! «Надеюсь, что теперь урок про Че Гевару ещё лучше закрепится в их умах», – решил Двуколкин о своих коллегах.

С этой мыслью он и приступил к работе: погрузился в облака жировой вони, двинулся навстречу сочным запахам пластмассы и картона, типографской краски, мокрой тряпки и химсредства для прочистки аппаратов. Окунулся в добрый и привычный свист машин для наливания коктейля, хруст обложек бутербродов и глухой стук друг о друга толстеньких стаканов из картона.

Как-то раз Двуколкину пришло на ум, что в этих замечательных стаканах можно здорово выращивать рассаду огурцов. Увы! Возможности собрать это хозяйство и свести его в Игыз своим родным Лёша не имел. Его работа состояла в том, чтобы выбрасывать – всё, жёстко, без разбору, напоказ. Остатки колы. Грустные огрызки бутербродов. А порою даже целые, не тронутые тортики! Ирина всякий раз смотрела с грустью, когда в мусор уходил ещё один нетронутый «Шварцваальд» или «Малинка». Лёша понимал. Он был профессиональным грешником – ведь что такое выброс хлеба, выброс пищи, а тем более, пригодной? Ощущения были ещё хуже, если Лёша думал о несчастных голодающих народах в области Сахель.

– Вот я тут колу недопил, – сказал ему один клиент. – Глядите, не пролейте.

– Что ж вы так? – спросил Алёша с осуждением.

– Да не влезло… – сообщил тот доверительно.

Алёша возмутился:

– Как вы можете так делать, когда голодают дети в Никарагуа?!

– Ох, стыдно, не могу! – ответил парень. Похихикал и ушёл.

Беседы с клиентурой, впрочем, строго запрещались.

А недавно Ира принесла пакетик, положила его внутри тумбы для отбросов и просила класть туда фрагменты целой пищи – для собаки. Алексей с чего-то заподозрил, что собаки нет, а Ира ест сама всё это дело. Ну, пускай ест. Всё же лучше, чем на выброс.

В это утро, несмотря на час довольно ранний, и рабочий день, народу было много. Наиболее интересной Лёше показалась группа мрачных лиц. По всему было видно, что народ это до жути экстремальный, зверски эпатажный и чёртовски индивидуальный: в городе от силы можно было отыскать таких пятнадцать-двадцать тысяч, но не больше. С ног до головы ребята были в чёрном. Исключение составляла лишь кайма по краю их вампирских балахонов: скучно серая, неровной ширины, почти просохшая. Что делать! Осень, грязь. Алёша с любопытством наблюдал, как чёрные когтищи эротически впиваются в бок сэндвича, а губки цвета злобного агата тянут смоляную «Кока-колу».

Посредине зала, за большим столом, ловила кайф группа подростков, видимо, добравшихся до денег и решивших шикануть. Ребята не нашли ничего лучше, чем набрать крутейшей колы, обалденных бутербродов, суперской картошки – на, по меньшей мере, тысячу рублей (Алёша оценил на глаз). Теперь они сидели в ресторане с этой жрачкой и, сходя с ума от крутизны, орали на весь зал. Наверно, им казалось, что они вкушают власть. Алёше же зачем-то пришёл в голову Артур и его рыцари. Вот странно! Стол в «Мак-Пинке» был совсем не круглый…

Алексей мыл пол и думал, как ему начать: забрать пакет или поставить диск. Решил, подумав, что начнёт с пакета. Это пройдёт тихо, а диверсия, конечно, так поднимет шум и усилит бдительность Снежаны, что, возможно, сделать что-то после будет невозможно. Но проникнуть в кабинет никак не удавалось. Как назло, Снежана целый час с утра сидела там, не вылезая: в другой раз Алёша был бы рад такому делу, но сегодня это напрягало. После ведьма принялась носиться по подсобке, по всем коридорам, кухне и местам кассиров: так, что выкроить минутку, когда Снежка точно будет вне своей каморки, было невозможно.

В животе Алёши зрело и грозило разорваться неприятное волнение. Он ходил туда-сюда, искал работу, чтобы отвлечься, делал вид, что шибко занят и смотрелся, вероятно, как идейно заинтересованный трудяга Корпорации. При этом одним глазом Алексей старался наблюдать свою начальницу.

В конце концов, часов в одиннадцать шанс выдался. Какой-то дядька подошёл к Снежане и стал возмущаться, что на гамбургерской булке нет кунжута, и на ней как будто бы сидели. Если честно, то семян там в самом деле не водилось отродясь, а непомятых булок Алексей в «Мак-Пинке» не видал.

– Но на рекламе, там, при входе, есть кунжут и булка вовсе не такая, она пышная! – шумел обманутый клиент.

– Тут видите ли что, – печально отвечала ему менеджер согласно плану «А» для таких случаев. – У нас недавно, прямо вот вчера сменился поставщик. Буквально на два дня сменился. У него такие булки. Мы и сами, знаете, не рады…

Дядька отвалил на место, но спустя минуту или две вернулся, чем привлёк внимание всех рабочих и клиентов.

– Эта булка чёрствая! – сказал он возмущённо.

Менеджер Снежана молча взяла булку и пошла с ней… Лёша знал, куда. Знал, сколько времени обычно это занимает. И прикинул – он успеет.

Забежал в подсобку, словно вор прокрался в кабинет, тотчас увидел свой пакет, завёрнутый в газету, ухватил его, рванулся в раздевалку, спрятал и вернулся.

Уфф…

Вернулся в зал как раз, когда Снежана возвращала сэндвич недовольному: конечно же, не новый, тот же самый. С ним она ходила до микроволновки.

– То есть, вы считаете, что если разогреть сухую булку, она будет свежей?! – возмущённо проскрипел клиент.

– Конечно! – и Снежана по-американски улыбнулась. – Приятного аппетита!

«Рыцари квадратного стола» наелись своей «супер-жрачкой» и упали на диваны – сытые, пузатые, довольные. Алёша подошёл забрать у них часть мусора. «Не надо, не берите!» – попросили «господа». Они сидели за столом, горой заваленным бумажками, обёртками, картонками, рыгали и пинали под столом пустой стакан. Всё это, как и хрюкать, и орать, конечно, было их полнейшим правом: ведь они же заплатили! Подростковая компания стала композиционным центром заведения.

– Хороши! – шепнула Лиза.

– Да уж, не то слово, – тихо отвечал ей Алексей.

Потом они вдвоём помыли плинтус и душевно насладились разговором о проблемах анархизма.

Где-то через час компания, наконец, изволила отчалить. Лиза и Алёша подошли к их столику убрать помойку, где в ворохе бумаги временами попадали плотные и тёплые комочки целых бутербродов. И тут снова началось непредсказуемое. Подруга подняла одну обёртку, развернула и с волнением прошептала:

– Лёш! Смотри!

На промасленной бумажке вместо столь привычной там эмблемы заведения и надписи «Недорого и вкусно» помещалась буква «А» в кружочке. А под ней ребята прочитали откровенный слоган «Бей буржуев!»

– Это он же, это он же! – зашептала Лиза, то ли в страхе, то ли в восхищении.

Свернув бумажку, сунула её в ботинок: карманов на фуфайке не было. Алёша покопался в куче, вынул около десятка этих же обёрток, но вполне нормальных, а потом ещё одну… На ней был серп и молот, а слова внизу гласили: «Революция – сегодня!». Надпись и рисунок были от руки.

– Блин, надо, чтоб Снежана не увидела!

– Смотри, ещё, ещё!

Звезда. «Мак-Пинк – дерьмо!»

– Всё от руки! Когда успел?

– А эти гопы ничего не разглядели… Идиоты!

Алексей хотел сказать ещё раз, что всё это надо поскорее спрятать от Снежаны. Не успел. Злодейка подлетела к ним как коршун, сзади. Как смогла заметить? Ведь они всего-то обменялись парой фраз. Схватила «артефакт», взглянула, заорала, чтоб отдали остальные…

Через пять минут весь штат был на ушах. Нашли ещё десяток этого же рода «документов»: на пустых обёртках сэндвичей читали «Че вернётся», «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», «Сталин с нами!», «Кремль на мыло!» и так далее. Даже под искусственным загаром, пудрой «Люмене» и прочим было видно, как Снежана раскраснелась. К ней, конечно, пришла та же мысль, что ко всем: ворвавшись в кухню, словно Чёрный Плащ «на крыльях ночи», она жутко начала кричать на двух киргизок, бедных девочек, которые лепили эти сэндвичи и пеленали их в бумагу.

Экзекуцию видел весь штаб. Две бедняжки, наверно (а может, как будто?) не поняли, в чём их вина. Не успели. Из кипы обёрток, готовых к работе, Снежана достала, порывшись, ещё две крамольные. Девочки плакали. Ксюша, Ирина, Василий и все остальные всем сердцем жалели несчастных – помочь же ничем не могли.

– Так! Всем быстро работать! Батыр – на их место. А вы две – со мной.

Алексей вышел в зал, ненавидящий, злобный, взволнованный. Жирная тётка, похожая очень на свинку из «Ну, погоди!», пожирала свой сэндвич и тупо смотрела на телек, где дрыгали попами чёрные девки, поющие чушь по-английски. И тут Лёша понял: его миг настал. Снежана ушла в кабинет со своими киргизками: это надолго.

Алёша пошёл в раздевалку, взял диск, тихой, но на удивление спокойной походкой добрался до плеера, вынул оттуда орудие лжи, вставил «бомбу». Подумал, собрал все диски, что были вокруг, разломил о коленку и выкинул в бак.

Всё, готово.

Двуколкин вернулся к работе.

Шло пока начало диска, всякая попсовая фигня. Вместо «рыцарей» пришла ещё одна кампания подростков. Эти парни взяли всего два стакана пива, сели за большой стол, разложили карты и принялись играть в покер. Лица у ребят были довольные и важные. «Крутые игроки» все лезли вон из кожи, чтоб казаться свойскими, непринуждёнными парнями, клубом джентльменов-завсегдатаев в престижном заведении – клубе Лондона. Они орали «стрит-флеш, стрит-флеш!», громко матерились и балдели от подобной крутизны. Наверное, считали, что они такая золотая молодёжь… «Ничего, не долго вам так!» – зло подумал Лёша и пошёл мыть пол.

Когда раздался первый душераздирающий и мерзкостеклопенопластцарапающий аккорд ёжиковской песни, он сначала сделал вид, что страшно занят влажной чисткой помещения. Потом, когда унылый жирный воздух разорвал истошный вопль вокалиста, густо сдобренный шумами электронных агрегатов, барахлящих на предельной громкости, Алёша нацепил ужасно удивлённое лицо и глянул на экран.

Там, на экране, прыгали с гитарами худющие субъекты. Их поджарым формам позавидовала бы каждая вторая топ-модель, а волосы годились для рекламы парикмахерской услуги по наращиванию. Звуки, исторгаемые субъектами, ломали все стереотипы гнусного мещанства. Ну, буквально все!

Это кто свирепо ползёт

По тёмным лишайным болотам,

Это кто жестокопыхтит

И чья поступь так тяжела?

Это кто нагоняет страх

На немой от ужаса лес

Своим зловонным дыханием?

Кто свирепо пердит в темноте?

Это ёжики!!!

Взволнованный Двуколкин тайно наблюдал, что происходит, и старался уловить реакцию. Реакция ловиться не хотела. Только парни с покером как будто нервно засмеялись, услыхав слово «пердит». Два человека завертели головами. Но и только.

Из подсобки вышла менеджер Снежана. «Ёжики» пропели прямо перед ней:

Кого вдалеке завидев

Мыши дрищут и громко блюют,

Кто сопит, как дизельный трактор,

И воняет, как свежий понос,

У кого растут в жопе иголки,

У кого х… как змея,

Кто очень любит е…

И ссыт как пожарный брантезбойт

Это ёжики!!!

Секунд пять, завороженная этим жутким зрелищем, Снежана не могла оторвать глаз от экрана. Ёжики метались, бесновались и бросали в неё свою мегакультовую музыку и антиконформистские текста.

Потом Снежана, наконец, врубилась. Резко повернула и помчалась к плееру – скорее отключить. Ей в спину ёжики успели проорать:

Где мой розовый слон?

Он наверное умер.

Ему оторвали хобот,

Ему заштопали жопу!!!

Бедный розовый слон,

Он в луже отбросов.

Облитый мочою печально

Укры…

В тот последний момент, когда «ежи» ещё пели, взгляд Лёши упал на противную жирную тётку. «Свинья» из мультфильма жрала толстый сэндвич и тупо смотрела на телек.

Прошло полчаса. Двух киргизок уволили. Всё остальное же было по-прежнему. Разве что клипов попсовых уже не играло. Снежана, увидев, что диски погибли, включила режим телевизора. Странно: она почему-то не стала ругаться, искать, кто устроил диверсию. Видно, устала.

Алёша волок здоровенный мешок, только что извлечённый из мусорной тумбы и полный. По телеку шёл «Магазин на диване». Народу сулили фигуры моделей: это шла реклама массажёра. Он имел пять сменных лент, десять режимов, суперэффективность против целлюлита и почти что маленькую цену. На экране было две массивных дамских попы, угрожающе трясущихся под действием крутейших лент, предложенных бесплатно. «Снова попы!» – удручённо сказал Лёша сам себе.

«Свинья» всё ела, ела свои бутерброды, не переставая тупо смотреть в плоский телевизор.

А в углу сидели две особы – их Алёша как-то будто где-то видел. Первая блондинка, слегка полная. Вторая стриженая в ёжик, очень смуглая. Девчонки целовались.

19.

В общем-то, Двуколкин был почти уверен, что загадочный «герой» с его работы – член их группы. Тот, о ком Аркадий почему-то не желал сказать. Но почему? Алёше ведь всего-то надо было, что понять, а там – согласовать работу, может быть, устроить что-то более масштабное напару. Накануне он пытался расспросить соседа об их засекреченном товарище. Аркадий лишь насупился и быстро перевёл беседу на другой вопрос. Алёша был уверен: знай тот ситуацию, конечно, счёл бы верным рассказать Двуколкину всю правду. Но что делать? Ведь не спросишь: «Слышь, Аркадий, а тот тайный член – не из нашего «Мак-Пинка» ли?». Если что-то и пугало Алексея в этой жизни, то риск быть разоблачённым. Раньше он мог быть повинен только в унизительном занятии, позорящем святое имя революционера и полезном для капитализма. Теперь – нет. Теперь от должности стюарта было два шага до подозрения в свершённом там предательстве – и не без основания…

С этой мыслью Лёша шёл домой, читай: в общагу. Пары он задвинул. Настроение было так себе. Сегодня он устроил, наконец, диверсию, которую готовил долго и старательно. И что? Опять же ничего. Пришли на ум слова поэта:

Шума язык не смолк, немея.

Из пивших и евших не обернулся ни один.

Единственным, что сколько-то радовало Лёшу, было беспроблемное изъятие «секретного пакета» у Снежаны. Вот он, всё ещё завёрнутый в газетку, пухлый, тёплый, эмбрион Всемирной Революции – под мышкой. Алексей открыл дверь, предъявил общажный пропуск, миновал вертушку и пошёл наверх. Уютно пахло бомж-пакетами, картошкой, перегаром. В коридоре прыгали и бегали девчоночки в футболках: без штанов, без юбок.

Четверо товарищей – Сергей, Аркадий, Виктор и Евгений – были обнаружены Алешей в его комнате за дружеской беседой о путях развития левого эсэрства. Стол был весь завален крошками, бумажками, посудой, Жека дул чего-то прямо из бутылки, Виктор был косой, Аркадий почти спал. Алёша сразу понял, что его соседи заняты не чем иным, как возмущением против буржуазной гнили и ярчайшим выражением несогласия с системой.

Вскоре он узнал, что делали товарищи, пока Двуколкин вкалывал на дядю. Утром у парней возникла гениальная идея – сбегать к консульству США и выразить там своё мнение. «Всё равно ему недолго остаётся» – рассуждал Евгений. Тухлых помидоров не нашлось, и Жека (он был подлинный художник) изобрёл чего покруче. Виктор отказался – мысль проделать эту вещь казалась ниже благородного достоинства потомка пролетариев. Остальные воодушевились, и раздевшись догола (погода была тёплой), нарисовали на своих трёх животах по букве широко известного словца. В таком-то виде группа и предстала пред обителью пендосов.

Разумеется, милиция велела тут же разойтись за неимением разрешения на митинг, но ребята хитро обошли её запрет. Поскольку охранялась только та сторона улицы, где стояло здание консульства, то парни просто перешли дорогу. Ха, отсюда их из окон даже лучше видно!

С полчаса они орали свои лозунги и разные правдивые слова о гнусных Штатах. Постепенно к ним стянулись «коробки»: милиция смотрела, наблюдала, но хватать их не спешила. Окна консульства остались как и были – пусты и закрыты. Мимо проходящие субъекты с сальными глазами как один спешили снять парней на фото в телефоне, но на лозунги никак не отзывались.

Наконец, явились репортёры. «Наконец-то, – радостно сказали себе парни, – хоть какой-нибудь эффект!». Увы, облезлый журналист, приблизившийся к ним, сказал, что не из новостей, а с передачи, выходящей в воскресенье ночью «Час о сексе» и спросил, какие ощущения у ребят от митинга без шмоток и в каких местах.

Ребята (они были уже чуть-чуть подшофе) послали журналиста, плюнули на амеров и двинули гулять по главной улице. Они орали песни разных революций, обещали всем прохожим скорую свободу и усердно матерились. Как назло никто не упал в обморок и не рванулся обучать их правилам приличий. Все вели себя, как будто так и надо.

Возвратившись, парни, ясно дело, напились – и Виктор с ними за компанию.

– Принёс мою футболку?! – выкрикнул он радостно.

Алёша не успел ответить. Как назло, он так и не придумал, что соврать на эту тему. Парни взяли у него пакет и стали разворачивать.

– Плевать на это консульство, – бормотал Жека. – Всё равно недолго им осталось. Где тут мои тексты? Ой! А это что?

С удивлением Евгений вынул из газеты книгу в лист формата А4. Чёрную, потрёпанную, в мягкой корке.

На обложке значилось: «Поваренная книга анархиста».

– Офигеть! – сказал Аркадий. – Я, блин, так о ней мечтал! Откуда, Лёх?

Двуколкин и понятия не имел, откуда. Если с остальных парней хмель слетел мигом, то Алёша ощутил как будто помутнение рассудка. Книга Уильяма Пауэлла, изданная нелегально в 90-е, была мечтой любого радикала. В ней имелись сведения о том, как приготовить пирожки с гашишем, сделать ЛСД на кухне, кое-что про О-фосфорил 4-гидрокси-W-N,N-диметилтриптамин, метода взлома сейфов и изготовления бомб.

– Дай поглядеть! – просил Витёк.

– И мне! – сказал Серёжа.

Пока соратники наслаждались неожиданно упавшей на них с неба книгой, Жека вынул из пакета нечто новое. Сим новым была рукопись стихов.

Тяжесть и гной

Хех

Геморрой

Я не живой

Панки – гой!

Мои гниющие пальцы

Мой мерзостный пот

Эта сраная жизнь…

Рифмы нет.

Ну и х… с ней

Зачем тебе рифма?

Пойду, отрублю себе х…

И засуну его себе в ж…

И сдохну.

Третий стих особо впечатлил Алёшу. Он не был никак озаглавлен, но все сразу поняли, как сей шедевр называется.

Дерьмо.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо…

Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Дерьмо?

Дерьмо!

Дерьмо!!!

Дерьмо… Дерьмо.

D. E. R. M. O.

Сразу видно, что писал не Евтушенко. Автор явно человек особый, преисполненный протеста. Но откуда тут стихи? Откуда всё?

Ребята были в упоении от открытий и, конечно, все хотели знать, что там ещё. Алеша вдруг подумал, что в Снежаниной каморке есть какой-то микроклимат, подходящий для подобных сочинений, и они там сами размножаются. Развить мысль не успел. Евгений вынул из пакета свежий номер безобразного журнальчика «Гламур».

– А это что за хрень?!

– Блин, надо выкинуть его!

– И где там моя майка?

– И где тексты?

– Нету, – сказал Жека. – Всё, здесь пусто.

Взоры устремились на Алёшу.

– Я не з-знаю… Я не с-специально…

Через полчаса они по-прежнему сидели и листали «Книгу анархиста». Виктор предлагал Алёшу наказать за то, что тот принёс другой пакет. Но вождь, Аркадий, да и остальные, были слишком рады легендарной книге, чтобы карать того, кто с ней пришёл. Сошлись на том, что Лёша перепутал, но, возможно, это даже и неплохо. Завтра он пойдёт в своё кафе и заберёт, в конце концов, пакет, который нужен.

– Обещаю, – сказал Лёша. – А теперь давайте прочитаем про марихуанные пирожные.

Ячейка начала читать с огромным интересом, но внезапно их прервал звонок. Из телефона у Серёжи заиграла «Hasta siempre, comandante!».

– Да! Алё! Привет, Артемий! Ну, что, как? У нас – нормально. Ну, неплохо, в общем. О! А Катька? Поздравляю! Послезавтра? Класс! Посмотрим непременно. Понимаю. Ну, пока, чувак.

– Чего там?

– Тартаков сказал, чтоб послезавтра мы смотрели его выступление на шоу… как там его…

– Он-таки попал?!

– Выходит, так.

– Блин, круто! То есть, я хотел сказать, конечно, это мерзость…

– Может, хоть ему удастся сделать что-то.

– Заодно узнаем, кто предатель… А вернее, убедимся…

Да, за это надо было выпить.

20.

Утром висел смог. Возможно, это был туман, но Лёше как-то больше по нутру казалась мысль о смоге – гнусном, липком, прилетевшем с мерзкого завода, где гнут спины рабочие и делают отраву типа жвачек. На работу жутко не хотелось. В общем, не хотелось на неё, конечно, никогда, но в этот раз – как-то особо. Лёша размечтался, чтобы кто-нибудь принёс взрывчатку в заведение. А может, не принёс, а просто позвонил. Милиция приедет, всё закроют, все пойдут на улицу… Как в школе! Эх, мечты, мечты.

Как бы там ни было, Алёша всё-таки сумел себя уговорить подняться, кое-как одеться и пойти в «Мак-Пинк». Не для работы. Для того, чтобы взять пакет. Хотя он был почти уверен, что в тот раз взял точно то, что надо и откуда надо. «Значит, сориентируюсь на месте. Обещал – так обещал».

К работе Алексей обычно шёл пешком, примерно минут тридцать. Как всегда, за это время он проснулся, ощутил себя почти что бодрым. Но, пройдя сквозь серые ворота, Алексей внезапно заподозрил, что всё – сон. Курящих жарщиц и посудниц у подвала почему-то не имелось. Дверь не открывалась. Алексей подёргал чуть сильнее. Нет. Закрыто.

Окончательно проснувшись, с неприятным беспокойством, Лёша обошёл «Мак-Пинк» кругом. Реклама не светилась. А на главном входе кто-то вывесил: «Закрыто по техническим причинам».

Алексей сначала не поверил. Вновь подёргал дверь. Без толку.

Тут Двуколкин понял: он вот-вот запаникует.

Что вообще случилось? Почему он ни о чём не знает? Связано ли это как-нибудь с его пакетом и диверсией, со всеми странными событиями, с агитками, с портретами, с обёртками? И главное – пускай даже не связано, но как он, Лёша, теперь сможет взять, что должен? Если там ремонт – насколько? И возможно ли, чтобы за это время то, что спрятано в Снежаниной норе, никто не обнаружил?..

До возможного открытия Алеша протоптался у столовки. Ни людей, ни информации: ничего. Утратив все надежды, он решил пойти к соседнему «Мак-Пинку». Может, там подскажут, что случилось. От волнения заблудившись, Алексей дошёл к нему лишь через час. Не подсказали. На двери висела та же самая записка: «По техническим причинам…».

«Может, это даже лучше? – говорил Алёша сам себе, дорогой в институт. – А что, если его закрыла СЭС?». Он вспомнил, как по тортам на витрине резво рассекали мухи. «Или, может, разорился? Тоже хорошо. Но только вряд ли…». Алексей старался успокоить сам себя идеями совсем невероятными, но сладкими: «Возможно… За ночь как-нибудь случилась революция… Фаст-фуды запретили… Пинков мёртв, висит на фонаре… Уже свобода…».

Алексей явился в институт. Там делать было нечего: до пар осталось добрых три часа. Двуколкин побродил по коридору. Обнаружил там плакат, повешенный какими-то сознательными лицами по поводу желания Америки ввести войска ещё в одну страну, виновную в наличии нефти. На плакате было много злобных и смешных карикатур на президента Штатов. Больше всех Двуколкину пришёлся по душе весёлый лозунг «Нет войне – США в говне!». Но ещё лучше был американский флаг, возле которого ехидный автор написал: «Эй, чувак, не проходи мимо! Плюнь сюда! Будь осторожен: плевок должен быть точечным, иначе пострадает мирное пространство этого листа». Плевок уже висел, слегка подсохший. В пустом поле для читательских высказываний тоже кто-то уже успел отметиться: «У войны один конец – кто не погиб, тот молодец». Алёше это показалось слишком мягким. Он добавил от себя. Всю правду.

Не найдя в коридорах института никаких ответов на свои вопросы, Алексей пошёл в столовку. Так, чтобы успокоить нервы. От волнения он, конечно, был рассеян, так что тётенька на кассе сильно накричала на него, пообещав, что долго Алексей учиться здесь не будет, уж она-то позаботится. «Как знать!» – подумал Лёша. Он взял чай и кашу. Ложек не было. Пришлось взять вилку, скрученную в штопор кем-то от избытка силы, и есть кашу ею. Чай мешать пришлось тоже вилкой, а точнее – обратной ее стороной, рукояткой.

Алексей поел и думал уходить, как вдруг увидел выход. Выход имел вид знакомого Алёши, однокурсника. Двуколкин подошёл и попросил мобильник – звякнуть Лизе. Своего у Лёши до сих пор не было. Поэтому, возможно, он и не узнал каких-то важных сведений.

– Да?

– Лиз, привет. Это Алёша.

– А-а… Привет.

– Послушай, что с «Мак-Пинком»?

– Как что?

– Я пришёл сегодня – всё закрыто, никого.

– Да, он закрыт. Ты, что, не знал?

– Откуда? У меня же нету телефона! Что у них такое? И вообще – это надолго?

– Я не знаю. На неделю, может быть…

– Что-о-о?..

– На неделю, может больше. Я не знаю. Там ремонт…

– Ремонт?!

– Ну, не совсем… Ну, что-то вроде этого. Меняют интерьер.

– Чёрт, Лиза…

– Что такое?

– Я не знаю… Это просто ужас… Понимаешь… Понимаешь… Там есть одна вещь…

– Где?

– Там, внутри «Мак-Пинка»! И она нужна мне! Срочно!

– Именно тебе?

– Не только.

– А! Твоим товарищам?..

– Лиз, это просто ужас… Блин, вообще не знаю… Они всё найдут! Не знаешь, есть какой-то способ туда влезть?

На том конце немного помолчали.

– Ты сейчас где?

– В институте.

– Я особо так не занята. Подъеду через час, идёт? Поговорим. Согласен?

– Да, конечно, Лиз…

Алёша несколько расслабился, поблагодарил одногруппника и в ожидании Лизы взял ещё один чай с булкой. Приближался полдень, и народу было много. Пришлось сесть рядом с парой незнакомых девушек. Они активно обсуждали голос и глаза какого-то доцента и пытались для чего-то сосчитать число костюмов, еженедельно им сменяемых, и галстуков.

– Послушай, – неожиданно спросила первая вторую. – Ты играла в «Птичку?»

– Что за «Птичка»?

– Во даёшь! Сейчас от этой штуки все балдеют. Ну, игра компьютерная. Птичка там летает, гадит амерам на бошки. Смехота такая!

Лиза и Алёша повстречались на крыльце Алешиного ВУЗа. Здесь всё время кто-нибудь курил и, несмотря на то, что двери института выходили на юг, было темновато. Дело в том, что весь обзор с недавних пор загородило здание молла, ещё не открытого, огромного, ужасно раздражавшего весь город неуместностью. Алёша тоже ненавидел это здание. Впрочем, в данный момент его больше волновала длина юбки Лизаветы.

– Так нелепо, что тебе никто не сообщил… Конечно, был бы телефон – я бы позвонила.

– Да чего там… – размягчился Алексей. – Никто не виноват. Чего им вдруг взбрело-то закрываться?

– Директору идея вот пришла, как лучше сделать. Всё переустроить.

– Что, Пинкову самому?

– Ну, да. Такой он, импульсивный. Раз – и всё решил. Снежана вчера обзвонила всех работников. Кроме вот тебя.

– Да-а… – вздохнул Лёша. – Кроме вот меня. Послушай! У Снежаны в кабинете… Впрочем, нет, не важно… Раз ты там давно работаешь, то, может, знаешь способ, как туда проникнуть?

– В кабинет? – хитро спросила Лиза.

Лёша мялся, волновался. Понимал, что разболтает всё равно.

– Рассказывай! Чего ты там припрятал? – повелительно-игриво заявила Лиза.

– Лиза, ты ведь понимаешь, это всё не только моё дело…

– Ну, давай, выкладывай! – смеясь, велела девушка. – Я жду! Твоя судьба в моих руках!

Алёше эта фраза почему-то показалась очень эротичной, и он сдался:

– Там ряд документов. Революционных. Мы их спрятали, когда была опасность, а теперь они нужны.

– Ты спрятал у Снежаны?!

– Ну, я думал, там никто искать не будет. В смысле, не искал бы. До ремонта. А теперь, когда ремонт – боюсь. Мне парни голову отвинтят… Я и так ещё вчера был должен всё вернуть. Но, Лиза, ты же понимаешь – это тайна!

– Понимаю, не тупая.

– Я не говорил…

– Ты мне не веришь! Просишь, чтобы я помогла, а сам не веришь мне, не доверяешь, ни один секрет открыть не хочешь!

Алексей залепетал чего-то, что, мол, всё не так, он Лизу уважает, даже сильно и вообще гораздо лучше к ней относится, чем прочие…

– Что? Лучше? А, по-моему, для тебя я мелкая и глупая девчонка! Что, не так?

– Не так…

– Ну, докажи!

– Ох, Лиза…

– Докажи, а не болтай!

– Ну…

– Что, я угадала? Если угадала – так зачем ты просишь моей помощи?

Алёша посмотрел на пару чёрных глаз с густыми жёсткими ресничками, на ровный, сладкий носик, на кокетливые губки… неумело и нелепо к ним приблизился и ткнулся своим ртом. Внезапно ощутил, как Лиза, натурально, лезет в него мокрым языком.

Хотя, возможно, это лишь почудилось Алёше. Дама быстро отстранилась, отвернулась и закрыла всё лицо руками.

Так они стояли полминуты. После этого Двуколкин осмелел и чуть-чуть прикоснулся рукой к талии любимой. Та отняла руки от лица и так взглянула, что даже Алёше стало ясно – она хочет повторения.

На этот раз всё длилось дольше, и язык Алёше точно не мерещился.

А через пять минут Лиза сказала:

– Это вот твоё хозяйство – что там было? Я его достану. Постараюсь.

– Как? – спросил Алёша.

– Ну, раз ты не хочешь мне доверить свой секрет – то сам помучайся! Достану, постараюсь. Способ есть.

– Спасибо, – сказал Лёша. – А когда?

– Ну, скажем, завтра. Раньше не могу.

Так… завтра… Но сегодня надо что-то же сказать соратникам. Сказать, что заведение закрылось, и Алёша не попал? Но все же догадаются! Ах, чёрт, ведь о закрытии «Мак-Пинков» знает уж, наверное, весь город! Парни сразу просекут, где он работает, и прочее! Что делать?… Снова, снова врать… Но как, что?

– А играл ты в «Птичку?» – вдруг спросила Лиза.

21.

К вечеру стал собираться дождь, и Алексей боролся сам с собой: ему хотелось не промокнуть, поскорее оказаться дома, но при этом оттянуть встречу с соратниками. Он решил соврать им, что в его кафе внезапно отключили воду, и поэтому сегодня – именно сегодня – Алексей не мог туда попасть, работу отменили. Было страшно: вдруг поймут? По голосу, глазам… Но что-то ведь сказать необходимо!

На крылечке общежития курил Серёжа-программист.

– Привет, – сказал он Лёше, как всегда невозмутимый и любезный. – Погоди, немного докурю. Что, как дела?

– Нормально, – отвечал Двуколкин. Очень не хотелось, чтобы Сергей вот прям сейчас спросил – где вещи, где пакет?

Тот не спросил.

– А я, – сказал он вместо этого, – прикинь, почти закончил. В плане взлома. Завтра вот ещё проверю: и всё, можно запускать.

– Ты тише! – испугался вдруг Алёша.

Но вокруг никого не было.

Сергей немного помолчал, наверно, наслаждаясь мыслью об успехе такой важной, такой длительной работы, а потом спросил:

– Слышь, Лёх… Пельменей не купил?

– Купил, – сказал Двуколкин.

– Это хорошо! – одобрил программист и бросил свой окурок на асфальт, пока что буржуазный, стало быть, нечистый. – Ну, пошли, а то вон дождь!

– Пошли… – вздохнул Алёша, повторяя в мыслях заготовленную фразу о воде.

Ребята поднялись на пятый этаж и пошли по коридору. В уши неожиданно ударила нелепая мелодия: какая-то фигня от группы «Сопли».

– У Аркадия звонит! – сказал Серёжа, прежде чем Двуколкин сам успел дойти до этой мысли.

У вождя на телефоне специально в качестве звонка стояла эта чушь. Во-первых, объяснял Аркадий, это маскировка. Во-вторых же, по его теории (хоть может, не его, а взятой из какой-нибудь «запретной» книги тиражом сто двадцать тысяч), чтобы стать хорошим бунтарём, сначала надлежало толком пропитаться буржуазностью, чтобы полностью ощутить к ней отвращение. Кстати, телефон вождя был тоже призван вызывать гнев против мещанства: плоский, раскладушка, разумеется, с цветным экраном, видео – и фотосъемкой, цветом, идеально подходящим к знамени анархии, которое вождю ужасно нравилось.

– Алло, – сказал Аркадий, когда Виктор отворил дверь в комнату уныло постучавшему Алёше.

Посредине комнаты, где был натянут бельевой шнур, пацаны развесили постиранные шмотки, полотенца. Обычно Лёша это зрелище любил: тогда ему казалось, что он не в общаге – что само по себе не так уж плохо, это ж пролетарский вид жилья – а в бойо, хижине из листьев в джунглях Эскрамбрайских гор на милой Кубе. Но сегодня не было желания мечтать. Сейчас, сейчас Алешу спросят про пакет…

– Ну… да… – сказал Аркадий. – Это я.

Как будто его голос дрогнул. Или показалось?

– Так… Так… Понял… А зачем? Не телефонный?

Сто процентов дрогнул. Кто звонит?

– И вы мне ничего не объясните? А, при встрече… Хорошо… Давайте в понедельник… Ну… Ну… Ладно, завтра.

Взгляд вождя, испуганный, скакал по лицам Виктора, Серёжи, Алексея. Они молча посмотрели друг на друга.

– Это кто? – спросил Двуколкин тихо.

Парни, видимо, не знали.

– Хорошо, – сказал Аркадий. – Я приду. Хм… А? Светлые волосы. Чёрная куртка такая… э-э… с надписью «Спорт»… Да. До завтра…

Аркадий захлопнул мобильник и бледный, бессильный, упал на кровать. Две минуты молчал. Наконец, пацанам удалось «оживить» его более-менее.

– Ну, блин! Кто там? Ты, блин, скажешь иль нет? – шумел Виктор.

Аркадий бессмысленно глянул наверх, в потолок, и негромко сказал:

– ФСБ.

Виктор громко матерился, Алексей испуганно молчал, Сергей смотрел по сторонам как идиот. Аркадий повторял в который раз то, что ему сказали. По большому счёту, не сказали ничего. Тот сотрудник, что звонил вождю, даже не изволил сообщить своей фамилии. Сказал, что, мол, хотел бы встретиться. Зачем – не телефонный разговор. Решили завтра утром, в девять, на крылечке института. Фээсбэшник интересовался, как он сможет опознать вождя. Аркадий сообщил цвет своей куртки и волос. Каких-то разъяснений получить он так и не сумел.

– Пойду, – сказал Аркадий. – Я не трус. Пойду.

– Всё раскрылось нафиг, – бурчал Виктор. – Это Тартаков! Артём донёс им!

– Никакой не Тартаков, – прервал Серёжа.

– Кто тогда?!

– Откуда, блин, я знаю! Нам сейчас не это надо думать!

– Точно, точно…

– Остаётся ночь, – предложил Виктор. – У нас всё готово, так я понимаю? Значит, начинаем! Начинаем, и сейчас же!

– Ничего не начинаем!

– Это почему?

– Да потому… да потому что рано. Текст не скомпонован. И Сергей, похоже, ещё в чём-то не уверен.

– Мне ещё денёк бы…

– К чёрту! – кричал Виктор. – Мы всё сделаем сейчас! Алёха, давай тексты!

– Если выступим сейчас, то всё испортим! Да послушай меня, Виктор!

– Тсс! Потише…

– Виктор… блин… я в курсе ситуации. Сейчас начать – провал на сто процентов. Если завтра я иду на встречу, шансы есть. Конечно, я рискую, но есть шансы!

– Нету шансов!

– Прав Аркадий…

– Если бы они хотели взять его, – нежданно вклинился Алеша, – то бы взяли. И не стали приглашать на встречи. Давать время для побега.

– Лёха прав!

– Фигня! Тут по-любому дело плохо! Блин, Аркадий, вспомни, в чём там дело может быть?

– Наверно, связано с Гургеном…

– Связано, конечно!

– Они будут угрожать, – внезапно понял Виктор. – Захотят, чтобы ты им всё рассказал. Пацана-то они взяли, а свидетельств нет. Им надо показания! Всё понятно.

Вождь закрыл лицо руками.

– По-любому будут угрожать! Наверно, сведений потребуют, а если ты откажешь – заберут. Бесшумно так…

Все замолчали.

– Я пойду, я всё равно пойду! – вскричал Аркадий. – Я их не боюсь! Может, я погибну, зато все увидят, кто они такие!

– Не болтай фигню, Аркадий. Мы тебя не пустим.

– Мы не можем рисковать.

– Но ведь если Аркадий не придёт, сбежит, нас сразу заподозрят, – рассуждал Алёша.

– Ты дурак, они и так подозревают! Да они, небось, уже уверены!

– Не знаю…

– Он не знает! Так вот я тебе скажу! А, кстати, где Евгений?

– В комнате у нас, – ответил программист. – С ним всё нормально. Но он не подходит.

– В смысле – не подходит? Для чего?

– Как для чего? Пойти вместо Аркадия. Он брюнет же. Значит, не подходит.

– Вместо? – спросил Виктор. – Я об этом не подумал…

Вновь повисла тишина. Ребята рассуждали над Сергеевой идеей. Сам Серёга был шатен и ценный кадр. Виктор тоже был шатен, к тому же только что постригся – почти налысо – и, кажется, являлся слишком полным, чтоб надеть Аркадиеву куртку. Оставался только Лёша с его светлой шевелюрой.

– Алексей… – сказал негромко Виктор.

– Да. Конечно, – отвечал Двуколкин.

В двери постучались.

– Да кого ещё несёт?! – истошно-нервно заорал Аркадий.

– Парни… вы чего? – донёсся голос Сани.

Когда Саня получил консервный нож и умотал, все внезапно ощутили, что над ними вновь висит угроза обыска.

– Тогда, – сказал Алёша. – Я пакет наш отнесу обратно на работу.

Все, конечно, согласились.

Алексей взял сумку, с которой он ходил сегодня (в ней обычно сиротливо болталась лишь одна тетрадь по всем предметам), и ушёл. Он где-то час слонялся по окрестностям. Печально рассуждал о том, что будет завтра. Алексей не мог понять, что хуже: перспектива встречи с ФСБ или товарищеский суд за то, что не принёс пакет (чего он избежал благодаря чекистам). Думал долго, но к решению так и не пришёл.

Потом Двуколкин обнаружил гастроном и купил водки.

22.

На следующее утро Алексея коллективно разбудили все товарищи. Их лица были грустны и серьёзны, и Двуколкину не надо было даже вспоминать – из-за чего. Уснул он часов в пять и спал совсем поверхностно. Поднялся, собрался быстро и молча, нацепил Аркадиеву куртку. Парни дали ему ценных указаний и решили идти вместе. Спрятаться поблизости, чтобы Лёше было не так страшно, чтобы если что – прийти на помощь.

На крылечке института утром было зябко, но уже толпилась куча разного народу. Алексей встал так, чтобы его видели. Внутри у него, казалось, всё вот-вот порвётся. Очень захотелось плакать и бежать. Но Лёша вытерпел.

Почти что сразу рядом с ним возникла пара человек в простой одежде с очень русскими, непроницаемо-доброжелательными лицами.

– Аркадий? – спросил первый.

Алексей кивнул.

– Доброе утро. Нам хотелось бы немного пообщаться с вами. Здесь довольно неудобно. Может быть, пойдём куда-нибудь? «Мак-Пинк» здесь близко.

– Он закрыт, – сказал зачем-то Лёша.

– Неужели? – удивился фээсбэшник. Говорил всегда один, второй молчал. – Не знал. А это точно?

– Точно, – отвечал Алёша.

В голове его метались мысли, и Двуколкин понимал, что говорит не то, что надо, но почти паниковал, поэтому не мог себя нормально контролировать. Алёша сожалел о каждом своём слове, но исправить ничего было нельзя, и он ронял второе – ещё хуже.

– Вы, наверно, часто там бываете? – спросил чекист как будто невзначай, но, разумеется, с какой-то тайной мыслью.

– Не бываю я там, – буркнул Лёша. – Это дрянь, а не еда. Жрать гамбургеры – это всё равно, что есть из помойки.

В эту же секунду до Двуколкина дошло, что он себя раскрыл. Раскрыл свои антикапиталистические взгляды: тупо, прямо перед ФСБ, спустя минуту после встречи, откровенно и по-идиотски. «Я погиб», – сказал себе Алёша. Он взмолился Богу, чтобы умереть скорей и легче.

– Из помойки? Да… – сказал чекист. – Согласен с вами. Пища это нездоровая, конечно.

А потом добавил:

– Так куда же мы пойдём?

– Давайте к нам в столовку, – пригласил Алёша, ни живой, ни мёртвый.

В коридоре, по дороге, он припомнил, что товарищи велели попросить чекистов, чтобы показали документы. Попросил. Чекисты показали. Алексей смотрел на корочки с печатью, как ему казалась, жутко долго и при этом ничего не видел. От волнения в его глазах слипались буквы и теряли смысл слова. Осталось ощущение, что как будто первого чекиста звали Ивановым. Но Алёша не был в этом уверен. Номер два, который всё молчал, казалось, был Петровым, но Двуколкин и за это не ручался. Имена и звания его мозг отторг сразу и напрочь.

А в столовой было почти пусто. Алексей и его спутники уселись в самом тихом уголке и сразу же вступили в странную беседу.

– Значит, вы, Аркадий, скоро институт заканчивайте, – любезно начал Иванов.

– Да.

– Нравится учиться?

– Просто супер! – сказал Лёша.

– Это хорошо… Нечасто встретишь вот такой ответ. А чем вы увлекаетесь?

«Так… Чем же увлекается Аркадий? Или, может, лучше им наврать?».

– Пишу картины!

– М-м! В каком же жанре?

– Реализм.

– Как интересно… Ну и как, успехи есть? На выставки берут?

– Пока что не берут, – сказал Алёша, чтобы не завираться и не уводить беседу в дебри, где уже не сможет разобраться.

Про себя подумал: «Да когда ж он к делу перейдёт-то?». Иванов же не спешил.

– Ну, стало быть, Аркадий, человек вы творческий.

– В какой-то мере.

– А друзья у вас какие?

Кажется, Алёша начал понимать, к чему сейчас придёт беседа.

– А друзья хорошие, – сказал он. – Умные, культурные, не пьют. Все не судимы.

Иванов чему-то засмеялся:

– Что вы, что вы! Я ведь не об этом! Я не сомневаюсь, что они не уголовники. Скажите, а вы в Сеть выходите?

«А! «Птичка!» – понял Лёша. – Это про Серёжкину игру!». Конечно, отвечать, что «нет» являлось ложью, слишком явной, подозрительной.

– Бывает, по учёбе что-нибудь ищу, – ответил лже-Аркадий.

– Переписку-то, наверно, с кем-нибудь ведёте? – подмигнул беззлобно Иванов. – Друзья по Интернету… У кого их нынче нет! Наверно, с иностранцами общаетесь?

– На что они мне? – спросил Лёша, совершенно сбитый с толку.

– Ну, не знаю… Многие общаются… Бывали за границей?

– Был… На Украине… это ещё, вроде, при Союзе…

– При Союзе не считается! – со смехом отвечал чекист. – Ведь вы тогда совсем ребёнком были? А подальше никуда не ездили? Наверное, хотелось?

«Да чего он, в самом деле?! – возмутился Лёша. – Всё кругами ходит! Издевается, наверно. Вот сейчас возьму да и скажу…»

– На Кубу я бы съездил.

– Что? На Кубу? О, как интересно! Это почему же?

Смелость Алексея испарилась.

– Интересная страна, – ответил он уклончиво.

– Да, правда, интересная, – внезапно согласился Иванов. – К тому же в ней безвизовый режим. Недавно договор вот подписали на поставки нашего оружия. Петров, ты был на Кубе?

– Нет, – сказал Петров. – Мне только мама говорила, что когда Фидель к нам приезжал, они с Хрущёвым вместе на трибуну выходили. Очень, говорит, красивый был он.

– Кто, Хрущёв?

– Да нет, Фидель, конечно.

– А ну, да. Фидель, он мощный человек.

«Неужто от души? – дивился Лёша. – Да зачем вообще всё это? Ох, наверно, провоцируют. Как странно…». Он смолчал на всякий случай.

– А какие у вас планы после окончания института?

«Сделать Революцию и жить в Великом Новом Обществе!» – подумал Алексей. Но вслух, конечно, не сказал.

– Найду работу.

– А какую бы хотели?

– Я пока не знаю. Что-нибудь общественно полезное.

Алёше этот цирк тихонько стал надоедать. И вдруг Иванов выдал:

– А у нас, Аркадий, не хотите поработать?

– Что? – смешался Алексей.

Те двое засмеялись.

– Ну, Аркадий, вы ведь человек культурный, творческий, отличник. Нам нужны такие. Про специфику работы говорить не буду: сами знаете, наверно. Вы подумайте. И платим мы неплохо. И общественно полезно. Ну, так как?

Алёша прошептал:

– Не знаю…

– Вы порассуждайте, не спешите. Вы ведь умный. Нам нужны такие. А скажите, музыку вы любите?

– Люблю, – проблеял Лёша.

– А какую?

Алексей назвал артистов, в основном скандальных, контркультурных, боевитых, протестующих.

– Неплохо, – ласково ответил Иванов. – У вас есть вкус. Мне это тоже нравится.

– И мне, – сказал Петров.

На радостях, что встреча прошла так благополучно, и Аркадию ничто не угрожало, парни напились. Пили они, в сущности, уже несколько дней, поэтому, наверно, сделали бы то же, если б Лёшу вдруг забрали – но уже от огорчения. Что уж тут такого? Где вы видели непьющих бунтарей?

Гуляли так, что чуть-чуть не забыли вечером пойти смотреть Артёма. Лёша кое-как сумел об этом вспомнить в предпоследний миг, и парни всем составом, всей бригадой, всей ячейкой двинулись к единственному телеку в общаге. Около него, конечно, собралась уже толпа желающих увидеть супер-пупер-мега-шоу из реальной жизни, а «За стенкой» уже появилось на экране под призывную мелодию.

Толпа девчонок наблюдала шоу, затаив дыхание. Кстати говоря, Двуколкинская бабушка в Игызе тоже с удовольствием смотрела эту передачу, а особенно зимой, когда на лавке около подъезда было слишком холодно. Герои, между тем, звездили что есть сил. Они всё время выясняли отношения, причём на очень интересном диалекте. Среди слов преобладали «типа», «как бы», «дак», «такой», «такая», «блин» и те, что прикрывались пиком. Вместе с ними из уст персонажей беспрестанно вылетали «сублимация», «депрессия», «пиар», «адреналин», «симуляция», «менеджер», «комплексовать», «субъективный», «толерантный», «позиционировать». Порою доносились «чокаво», «симпотный» и «баян». Короче, было очень интересно, но пока определить, способны ли герои перейти на революционные позиции, Двуколкин бы не взялся.

Сначала персонажи шоу полчаса усердно обсуждали тему, кто же должен мыть посуду. Каждый, разумеется, считал, что он чрезмерно крут для этого занятия, и для аргументации использовал не просто мат, а вкупе с либерально-европейским дискурсом. Потом посуду вымыл, вероятно, оператор или режиссёр, а все пошли курить. В ходе курения интенсивно обсуждалась личность нового Артемия. В конце концов, сошлись на том, что он «нормальный». Дальше, посмотрев пятнадцать штук рекламных роликов, счастливый зритель смог узреть пятнадцатиминутную беседу некой Лики с некой Никой по тому вопросу, правда или нет, что якобы Диана сообщила что-то там Оксане про Лиану. Под конец какие-то ребята долго, очень мокро целовались, а потом стали ругаться – Лёша не сумел понять, из-за чего. Наверно, просто так, чтоб показать друг другу, что они не лыком шиты, что крытые индивидуалы с прагматическими мегаинтересами.

Товарищам Алеши было скучно, и они сперва чуть-чуть смеялись, потом стали громко комментировать поступки персонажей, и наконец, гомерически заржали. Зрители, конечно, возмутились. После объявления ведущей, что есть клёвая возможность отослать свои великие идеи через sms на передачу, таким образом, воспользовавшись суверенным правом на свободу слова, началась большая перепалка.

Появилась комендант и повелела всем виновным сей же час идти мыть душ.

Эта работа как-то протрезвила Лёшиных товарищей. А вскоре из Москвы, точнее, с передачи, позвонил Артемий.

– Нет, – сказал Серёжа. – Мы смотрели всю программу, видели тебя, но акций не было.

Увы! Как оказалось, их товарищ специально говорил на камеру слова призыва к революции. Но их не показали. Вырезали. Предпочли им разговор по поводу посуды. Как же, разумеется!

– А ты вот что, – посоветовал Серёжа. – Ты там сделай что-нибудь скандальное. Ну, что-нибудь такое, чтобы точно показали. Да. Допустим, поругайся, подерись, штаны сними… Не знаю. И при этом агитируй.

Видимо, Артёму эта мысль понравилась, и он сказал: «Попробую!».

23.

Назавтра Алексей с чужого телефона снова позвонил своей подруге:

– Ты, наверно, хочешь свой пакет? – спросила девушка.

– Да хочу, и тебя тоже, – сказал Лёша, как-то сам того не ожидав. Потом добавил, чтоб исправить наглость: – В смысле, видеть.

– Ну, и я тебя! – смеясь, сказала Лиза. – Ты сегодня сильно занят?

– Я не занят совершенно.

– В таком случае, пойдём к Наташке на квартирник!

– На кого? – не понял Лёша.

– Хочешь приобщиться к современному искусству? Молодому. Не попсовому.

– Хочу.

– Вот там всё и узнаешь.

Лиза сообщила адрес и сказала, что встретит Алексея.

Парни пили.

Алексей оделся и пошёл.

Он жутко долго ждал трамвая. Где-то час. От скуки прочитал все объявления, что висели на унылой остановке. Объявления были разные, однако очень походили друг на друга. Например, в одном просто и ясно предлагалось пройти месячные курсы барменов-официантов. А в другом, такого же размера, на такой же в точности бумаге и таким же точно шрифтом, интеллектуально и загадочно писали: «5-6 октября. Тренинг «Коучинг в бизнесе». МодульD». Кто ни слова не понял, тому будто бы намекалось: дуй дальше! Конечно, от этого сразу же жутко хотелось пойти на сей тренинг – иначе-то как приобщиться к столь умным словам и понятиям? Рядом висело ещё объявление, чем-то похожее на предыдущее: столь же туманное и вместе с этим манящее. Можно сказать, от него так и пахло успехом, деньгами, гламуром и антигламуром до кучи: «Требуются менеджеры в офис. Возраст от 18 до 50. Телефон такой-то». Далее для тех, кто уже получил столь вожделенное местечко клерка в том, что раньше называлось «пыльная контора», предлагались ценные услуги «Бизнес-магия Антона Симакова, вуду-колдуна», «Фэн-шуй для бизнесменов» и «Единственный, последний тренинг Ангелины Хвостогривской – «Имидж, повышающий доход», – для деловых людей». Должно быть, там учили не плеваться на пол и ходить в чистых ботинках. «Что ж, весьма похвально», – думал Лёша.

Прочитал он также кучу объявлений о различных психотехниках, уроках, культах, чудодейственных методах, позволяющих отбросить все зажимы, комплексы и страхи, пробудить своё живое тело и зажить обильной личной жизнью. От таких вещей сами собой лезли вопросы: «Не зажат ли я случайно?», «У меня, наверно, комплексы?». Алёша, впрочем, эти мысли сразу же отбросил: ведь он ехал к девушке, а значит, всё не так уж плохо! Он прочёл ещё десяток объявлений, предлагавших «Мы не учим танцевать», «Мы просто позволяем вам общаться», «Приходите обниматься», «Встретьте дружную компанию», «Попейте чаю», «Вход 500 рублей». Потом сорвал листочек с телефоном некого завода, где искали грузчиков, – ну так, на всякий случай, – безуспешно думал минут пять над странными листками, где был только телефон без капли пояснений. И залез в подъехавший трамвай.

Как только Алексей уселся, повернул лицо к окну и приготовился ещё час предаваться разным сладким мыслям о восстании и Всемирном Коммунизме, как какой-то незнакомый голос гаркнул прямо в ухо.

– Ы! Привет!

Алёша подскочил на месте. Затаился.

– Слышь? Привет, говорю!

В страхе и решив «Всему конец!», Алёша осторожно повернулся к своему соседу.

Тот сидел с мобилой возле уха.

– У меня нормально! А ты как? Чего? Гы-ы! – мирно продолжал орать он в телефон.

Алёша так и не привык к таким вещам. Когда в вагоне кто-то начинал громко кричать, беседовать как будто сам с собой, Двуколкину казалось, будто он столкнулся с сумасшедшим. Лишь потом Алёша понимал, что это разговор по телефону.

– Та-а-ак! Оплотим за проезд! – противно зазвучало слева.

В глубине вагона кто-то тут же заорал:

– Алё! Марусь! Ты слышишь? Да, купи мне мяса три кило!

А позади, наверно, прямо за Алёшей, вероятно, зазвучал писклявый женский голосок:

– Прикинь! Там серьги можно выиграть! Я прямо обалдела! Да, за тыщу баксов! И колье за десять! Но колье всего одно! Ага! Чего? Да ну! А ты чего? А он? А я прикинь, такая… Слышишь, это у него очко взыграло!.. Я у Ленки-то спросила… Ну! Ты в курсе? А она мне… Так я – ничего, я думаю, ну ладно, рыбка золотая, думаю, ага, придёт война, ага… На одиноких женщин, думаю, не обижаются… Ага. Ага. Ага. А, это у него очко взыграло! Прибежит, блин, не успеешь глазом щёлкнуть! Хи-хи-хи… Вернётся, рыбка золотая! А сегодня я, прикинь… Ничё, придёт война!..

Алёше показалось, что от столь обильного количества излишней информации о чьей-то личной жизни у него порвётся мозг. Поэтому, когда в трамвай вошла дряхлейшая старушка, маленькая, сухонькая, лет, наверно, ста, он сразу уступил ей место и ушёл в другой конец вагона, где потише. Бабка села, вынула большое яблоко и стала его грызть двумя зубами: одним верхним, одним нижним.

За проезд Алёша как асоциальный элемент, конечно, не платил. Для этого имелась целая метода. Лучше всего злых кондукторщиц отпугивало чтение книги: например, с чем-нибудь революционным на обложке, умным заголовке, ну, а всего лучше – на нерусском языке. При этом важно было сделать такой вид, как будто бы оплата и существование кондуктора тебя ни капли не касаются. Без книги можно было встать у двери, сделав вид, что ты вот-вот выходишь. Это не особенно работало, но временами всё же помогало. Разумеется, не надо было также бегать по вагону, чтобы лишний раз не попадаться на глаза злой отбирательнице денег. Если она шла к Алёше, тот вставал вполоборота (не спиной, но и не боком): так имелось больше шансов, что кондукторша проскочит, не заметив, не столкнувшись с Лёшей взглядом. Если она проходила мимо один раз, на второй бояться было уже нечего.

– Алё! Вась! – пропищал в вагоне дребезжащий голос.

Лёша с любопытством обернулся.

Бабка, та, которой он недавно уступил своё сидение, кончила есть яблоко и вынула «трубу».

– Привет, – сказала Лиза.

– Я не опоздал?

– Вообще-то, опоздал, но вовремя поэты не приходят. Всё нормально. Сбор неподалёку, около метро. Идём?

– Идём.

Они дошли до станции. Там, возле павильона, кучковались разные ребята, частью походящие на стайку гопоты, а частью – на студентов театрального института. Местами попадались лица лет, наверно, сорока: косматые, потёртые и подозрительно игривые с девицами. Среди последних было странно много мужикоподобных, кое-как одетых, не накрашенных, держащих руки около груди и демонстрирующих, что весь мир, чёрт возьми, враждебен им, прекрасным и великим. Были, впрочем, и иного сорта: с пышной черной шевелюрой и кровавыми губами. Впрочем, ни одни и ни другие на Алёшу не смотрели. Лиза паре человек представила Двуколкина, но те, сказав что-то неважное, скорее повернулись задом. Слишком они были заняты собой и своей ослепительной тусовкой.

– Ничего не хочешь у меня спросить? – игриво обратилась Лиза к Лёше.

– Что? Спросить? Хм… Как спала сегодня?

Лиза рассмеялась.

– Если так, то, видимо, пакет, который ты «забыл» в «Мак-Пинке», был не так уж важен.

– Нет, он важен, важен! – вспомнил Алексей. – Я просто…

– Как меня увидел, так про всё забыл?

– Ну… вроде этого…

– Как мило! В общем, я его достала.

– Ох, спасибо, Лиза! Как же ты сумела?

– Это было очень, о-о-очень трудно! Я буквально вон из кожи лезла! Но поскольку надо было для тебя…

– Блин, Лиза…

Тёплый поцелуй.

Ещё минут пятнадцать кучка поэтических талантов простояла возле станции. Сначала ждали некую Бэллану, потом некого Арф`ш`эндрзеоля, как ни странно оказавшегося самым что ни есть обычным пареньком в широких джинсах с гербом СССР между коленом и бедром. Потом все говорили, что вот-вот придёт Васёк. Васёк так не пришёл. Решили двинуть без него.

Алёша думал, что толпа и он с ней вместе сразу двинутся на тайную квартиру, где, как объяснила Лиза, состоится чтение стихов, и ждал прикосновения к искусству. С ним пришлось повременить. Толпа поэтов потянулась к продуктовому – за выпивкой.

Алёша тоже решил что-нибудь купить, но долго выбирал, а когда выбрал, оказалось, что поэты все уже свалили без него, наверно, даже не заметив, что Двуколкин был на свете. Лёша заметался по району, но по счастью встретил Лизу, обнаружившую всё-таки пропажу парня и вернувшуюся.

Они вновь поцеловались, а потом пошли вдвоём туда, где их ждал поэтический концерт.

Пришли они поздно, и сесть пришлось на пол: других мест уже не осталось. Собственно, так, на полу, и сидела почти вся компания. В комнате средних размеров имелись одни лишь компьютер с диваном. Большой микрофон прикрепили к компьютеру, чтобы концерт был слышнее.

Первым к нему вышел лысоватый дядя с наглой мордой. Все сейчас же навострили уши. Благородный процесс чтения стихов если что-то и прерывало, то лишь вздохи открываемых бутылок, хруст сухариков да нежный, интеллектуальный шорох чипсов.

Дяденька читал, наверно, минут сорок-пятьдесят, и Лёша сам себе признался, что его стихами очень утомлён. Стихи все посвящались «Толику с Москвы», «Володе Банных» и «Моему другу детства Жоре: Лена вот его, наверно, знает». В сочинениях тонко намекалось на какие-то события, случившиеся с этими знакомыми поэта, на знакомых сих знакомых и ещё бог весть на что, о чём Двуколкин не имел понятия. Одним словом, все стихи были написаны на случай, так что у Алёши появилось ощущение, что автор вот-вот скатится до чтения юбилейных поздравлений для контор. Но автор не скатился. Он был выше! О его большом потенциале говорило то, что в каждом опусе имелось одно-два, порою больше, матерных словечка. Дядька говорил их, не смущаясь, даже с некой важностью, с искрой, азартно, ловя кайф – и публика смеялась дружно и задорно, слыша каждый очередной «Х». К тому же, раз уж автор был ужасно современным человеком, в каждом из стихов немного говорилось про аборты, наркотики, клубы, сисадминов, водку, живые журналы и прочие «признаки времени».

После этого автора микрофон достался товарищу, который сразу же взял стул и сел. И это означало: он прозаик. Человек порылся в кипе старых и исписанных бумажек, сообщил, что его опусы – скучны, стары и он, конечно, просит извинить за эту дрянь. Потом зачем-то разразился длинной речью о никчёмном будущем людей.

Читал прозаик маленькие фразы, предложения, которые могли именоваться «афоризмы» или «максимы и мысли», но скорей бы подошли для блога мрачного бездельника. Автор страстно, остроумно и красиво излагал свои соображения против разных мировых тенденций, что, по его мнению, вели к обесчеловечиванию человечества и обезличиванию личности. Таковыми были, например: ношение очков на голове и даже на бейсболке, чрезмерное распространение футбола, чёрные мешки для мусора, японская еда, прокладки с крыльями, тампоны с желобками, разные подставки под подставки и так далее. Изрядную долю из опусов этого автора составляли ругательные переделки рекламных слоганов и эпиграммы, если можно так сказать, на модные продукты:

Всё будет Кока-Кола!». Караул!

Сникерсни – и навеки усни.

Все шарахаются от тебя. А ты – от «Мейбелин».

Больше всех сей автор почему-то отмечал своим вниманием «Доширак»:

Люди любят «Доширак» –

Имя автора Дурак.

Кто желудку главный враг?

Твой любимый «Доширак»!

И всё в таком же духе.

Под конец прозаик-памфлетист ещё раз разразился длинной лекцией о том, что жизнь идёт ко всем чертям, и если что спасёт мир, то уж только яростный отказ от «зомбо-ящика», от «интеллектуальной жвачки» и от «поразившего нас всех американизированного и злого вируса-мутанта Потреблятства».

Все с ним согласились, объявили перерыв и дружно стали курить «Кэмел» и пить «Хайнекен».

– Ну, как, – спросила Лиза. – Нравится?

– Неплохо… Интересно… Всё так непривычно…

– Ты на них так не смотри, что, мол, поэты, всё такое. Это ведь обычные ребята. Вроде нас. Как все.

– Да я уж понял, – отвечал Двуколкин.

Поэтическая братия слонялась по квартире, потребляла алкогольные напитки и болтала о каких-то шмотках, дисках, Ленках, Петьках и так далее. Алёша думал, что услышит, вероятно, судьбоносный для Культуры разговор грядущих Пушкиных и Блоков, но – увы! Вокруг был лишь слащавый, а верней, слащавенький какой-то говорок, довольно куцый, фамильярный, полный шелухи и весь насквозь тусовочный. Мужеподобные девушки изо всех сил лопотали на нём, отрывая от губ свой напиток и произнося: «зайка», «солнышко», «на самом деле», «по ходу», «безумно» и прочее. Как ни странно, но услышанных стихов никто не обсуждал. Ребята обсуждали лишь себя. В квартиру залетел какой-то парень, длинный и давно немытый, в грязной кофте. «Это Во», – шепнула Лиза. Во сказал «привет» трём человекам из пяти, сказавших то же самое ему, потом кому-то долго объяснял «всю правду», посюсюкал и свалил за пивом. Появился новый – мелкий, где-то метр шестьдесят, довольно страшный и ушастый. Лиза сообщила Лёше его имя, но Двуколкин не запомнил. Мелкий парень посмотрел на всех глазами, искренне исполненными ужаса, потом взял себя в руки, сделал вид, что он крутой чувак не хуже прочих, и вразвалку подошёл к девчонкам. Парневидные растрёпы приняли его любезно, восприняв как нечто среднее меж девочкой, ребёнком и зверьком. Спустя минут пять мелкий парень громко и как будто бы вальяжно говорил на всю квартиру: «фрикции», «оргазм», «секс» и подобные слова – конечно, чтоб никто не усомнился в том, что он со всем этим знаком не понаслышке. Но глазами по квартире шарил всё же перепуганно.

– Мы его зовём «Философ», хотя сам он больше любит «Чёрного Дракона», – прошептала Лиза. – Умный наблюдатель.

Алексей подумал, что, наверно, он на месте этого субъекта тоже стал бы или умным или наблюдателем. Чего ещё осталось?

Но имелись и другие наблюдатели. В углу сидела девушка с набеленным лицом и миной, выражающей презрение ко всему. Ей было явно неприятно находиться в этой тусе, но она не уходила. Непонятно почему.

– Ну, что? – спросила Лиза. – Познакомить, может, с кем?

Алёша не успел ответить.

– Ксю! – крикнула Лиза.

Подошла несимпатичная девчонка с головой, обритой в точности наполовину. Половина же вторая, волосатая, была покрашена в зелёный цвет. Алёша изумился.

– Как дела? – спросила Лиза.

– Представляешь, – гордо заявила Ксю, – сегодня я, блин, пропустила уже третье собеседование. Прикинь, да? Третье за неделю!

– Неужели?

– Да-да! Причём первое мной было откровенно про…ано, второе – просрано, а в этот раз я просто потеряла листик с телефоном! – гордо сообщила Ксю. – Да! Вот такая я свинья и раздолбайка! Ну, а ты как?

– Я неплохо, – отвечала Лиза. – Познакомься, вот мой друг Алёша. Это Ксю.

– Привет, – сказал Алёша.

Что добавить, он не знал и в изумлении продолжал смотреть на голову девицы.

– Ксю ака Агланберт, – сообщила новая знакомая. – А ты?

– Он просто Лёша, – отвечала Лиза за смутившегося парня.

– А! Понятно. Казуал.

И Ксю поправила причёску, вероятно, чтобы привлечь внимание. Лизе мимоходом сообщила:

– Я уже неделю дома не ночую!

А потом зачем-то стала говорить о том, как трудно было сдать экзамен по какому-то предмету.

– Учишься? А где? – Алёша наконец-то получил предлог вмешаться в разговор.

– На фаллософском факультете, – гордо и бесстыдно сообщила Ксю, и Лёша сразу понял, а вернее, убедился в том, что рядом с ним персона «креативная».

– Его твоя причёска впечатляет, – сообщила Лиза.

– Да уж вижу! Понимаешь, Лёха, я так самовыражаюсь.

– Ну, я понимаю, – сообщил Двуколкин.

– Большинство, конечно, это осуждает, – продолжала Ксю с азартом. – Но на то оно и большинство. Но, знаешь, мне без разницы, реально, кто что думает. Серьёзно! Я на всё забила.

– И давно? – спросила Лиза.

– О, давно! Ты знаешь, я идейный, экзистенциальный пофигист. Мне пох, что думают насчёт моей причёски. Совершенно! Я так самовыражаюсь.

Алексей бесспорно согласился с тем, что самовыражаться – это очень нужно, важно и так далее. Ксю ещё чего-то говорила, что, мол, люди почти все её не понимают, внутрь её израненной души попасть не могут, к её субкультуре не относятся и музыку-то слушают другую… А потом зачем-то начала о трудном детстве. Стала говорить, как обзывали, как не брали в игры, как стучали головой об кафель в туалете. Лёша посочувствовал. Его, бывало, тоже обижали одноклассники. Но видно, не так сильно, чтоб он стал от этого поэтом. Лиза, чтоб уйти от грустной темы, задала вопрос о пирсинге, и Ксю с довольным видом показала несколько серёжек в разных частях тела.

– Эту мне колол Илья в вагоне. Ехали из Катера мы в Питер. И причём прошу заметить: оба были почти трезвые! Конечно, там трясло, и смотрят все, но, знаешь, нам забить!

– А эту?

– О, а эту – Костя. Прямо дома у него. Мы с Костиком смотрели «Пластилин валец» в тридцатый раз. И тут он вдруг: «Давай тебе проколем!». Ну, а знаешь, мне же пофиг это всё. Проколем – и проколем. У меня потом гноилась эта дырка, потому что спирт уже был выпит, чтобы обработать инструмент… Но я забила.

– Очень интересно!

– А вот эта дырочка – любимая. Её мне прокололи на игре, в лесу, в палатке… Я тогда ещё пять штук клещей нашла. Энцефалитных…

Вдруг на Ксю нахлынула тоска, и творческая личность начала показывать Алёше с Лизой шрамы на руках от бритвы («резала три раза») и следы на шее («вешалась четыре»). Алексей был поражён.

– Забейте! – предложила Ксю. – Ведь всё равно мы все умрём. Зароют нас в могилку… Будем гнить там… Червячки нас будут кушать… Кстати, Лиза, зацени: меня тут направляют к психиатру! Ага! Но нет, я не хочу! Меня же в дурку загребут!

– Забей, – сказала Лиза.

Тут по счастью началось второе отделение «концерта».

Теперь мог выступить любой, хоть сам Алеша, и количество чтецов у микрофона резко увеличилось, а время, проводимое там ими – резко снизилось. В глазах буквально зарябило от писателей. Сначала вышла девушка в очках. Алёша смутно ощущал: стихи её талантливы, умны и актуальны, но автор накрутила там так много метонимий и синекдох, что Двуколкин ничего не смог понять. Посередине чтения в дверях возник уже знакомый Во в засаленной одежде и нескромно загремел пятью бутылками, а после стал шагать своими длинными ногами едва ли не через головы людей. Наверно, чтица ему вовсе не мешала. А вот ей он явно помешал, поскольку девушка обиделась, всё быстренько свернула и ушла.

На её место ей пришла другая. У неё дрожали руки, ноги и блокнотик с текстом. Алексей заметил, что она боится и смущается, тем более, что лет этой особе было, кажется, не более пятнадцати, а, судя по тому, как в перерыв она сидела в одиночестве в углу, в тусовке поэтесса появилась первый раз. Поэтому любители поэзии не стали утруждать себя вниманием. Во опять пошёл за пивом. Остальные говорили о своём, хихикали, жевали сухари, нисколько не смущаясь. Ко всему, народ уже был сильно подшофе. Чем громче раздавался хруст и шёпот, тем сильнее поэтесса горбилась, краснела, заикалась и дрожала. Но терпела. Видно, очень уж хотелось ей попасть в эту богемную тусовку! Это было видно по стихам: на вид полнейшая отличница, дюймовочка и маменькина радость, поэтесса сочиняла исключительно о том, чего не знала. Тут и там в стихах кишели сигареты, вдруг прилипшие к губам, подвалы и подъезды, порванные презики, таблетки, порошки, тупая безысходность, водка и другие атрибуты молодёжной независимой поэзии. В конце концов, закончив тем, что предложила поэтическому образу скорее выпить её кровь, «Дюймовочка» закрыла свой блокнот, сказала «Всё» и, встала, уронив случайно стул. Услышав звук падения и увидев, что поэт уходит, публика очнулась и захлопала.

Потом возник пацан с гербом, Арф`ш`эндрзеоль. Он вытащил гитару и сказал:

– На самом деле, тут сейчас зашла речь про Рустама Аблякимова, и он безумно классный чел, по ходу, так что я сейчас его вам попиарю.

Он запел чего-то под гитару, а компания, то ли протрезвившись, то ли опьянев ещё сильнее, стала в такт трясти причёсками, лупить руками по коленям и тому подобное. Алёша привалился к Лизе. Песня его убаюкала. Двуколкин тоже выпил, так что слабо понимал, о чём она, и даже не сумел счесть всех куплетов: десять ли, пятнадцать… может, двадцать… Лиза нежно гладила Алёшу. Вдохновлённый гитарист зачем-то пел с таким лицом, как будто вот-вот кончит.

Наконец, он в самом деле кончил петь. Поэты и прозаики продолжали выходить и уходить. Двуколкин уже не был в состоянии воспринять что-либо. Иногда от очень сильных звуков он слегка приоткрывал глаза и видел прочих зрителей, таких же пьяных, сонных, как и он, смотрящих на поэта с тем же выражением лица, с каким жирная тётка наблюдала злополучный ящик в «Мак-Пинке».

Из такого полусна Алёшу вывел автор, вышедший последним. Юный, бледный и голубоглазый, как ариец, он продекламировал:

О Жизнь! Несешь ты только муки

И нет хорошего в тебе!

В тебе есть одна лишь только ненависть да скука

Зачем тогда дана ты мне?

Мне надоела эта ложь, страданья…

И слезы вечные, но все же,

Отношусь я к тебе с некоторым пониманьем -

Тебе ведь сложно тоже.

В тебе есть также и счастливые моменты,

Любовь – один из них.

И эти сладкие комплименты,

И букет цветов любимых твоих.

Нет, жить все-таки стоит!

Ради друзей, любимых и родных

И иногда даже, может,

Подумать о тебе и о других.

– Ну вот, – сказал поэт. – Надеюсь, вам понравилось.

Бесчувственная публика, услышав этот звуковой сигнал к аплодисментам, стала хлопать. Вдруг на Лёшу – видимо, по пьяни, – что-то накатило, и он начал задираться, корчить критика, чего, конечно, никогда не сделал бы в другой раз:

– Но стихи плохие! Р-разве вы не видите?! Ведь это ж… Это ж чушь полнейшая!

Поэт не растерялся и ответил:

– Это только ваше мнение.

– Нет ни рифмы и не этого… размера! – продолжал Алеша.

– Знаете, – ответил ему автор. – На дворе сейчас не прошлый век. Все пишут как хотят! Сонеты устарели! Для меня было главным выразить чувства. Или, может, вы считаете, что главное не содержание, а форма?

– Да у в-вас и с-содержания-то нет!

Поэт был несгибаемо вежлив:

– Может, просто вы его не поняли. Мой смысл очень глубок, а люди мыслят все по-разному! И знаете, ведь всё же относительно!

– Плохой стих… – продолжал бубнить Алёша.

– Это вам так кажется. И ваше мнение очень субъективно.

– Вы бездарны!

– Все имеют право самовыражаться…

– Вы же не поэт!

– Это лишь ваша точка зрения!

– Блин… Не поэт вы! Лиза, ну чего же ты молчишь!

Поэт взорвался:

– Сударь, не имею чести знать вас близко, но, по-моему, в прошлой жизни вы родились при совке! Вам надо жить при Сталине! Да-да! Там тоже всё за всех решала власть: кто поэт, а кто – нет! И тех, кто был ей не угоден, чьи стихи не нравились, сажали в лагеря!

– Какие лагеря… – заныл Двуколкин.

– А такие! Слава богу, что всё это кончилось! Сейчас у всех есть право экспериментировать со словом, говорить, что они думают… творить!

– Алёша, хватит! – прошептала Лиза.

– Нет, не хватит! – зашумел он из протеста. – Если он бездарен, я, что, должен, говорить неправду? Он, что, должен думать, что он Пушкин?

– О! – поэт картинно вскинул руки. – Сколько можно объяснять в этой стране всем, что Искусство никому и ничего не должно! Мыслят старыми совковыми понятиями!

– Хватит обзывать меня совком!

– Я вас не обзываю. Я всего лишь сообщил вам своё мнение.

– Да засунь себе его подальше!

– Ах, вот так! Ну знаете, таким вот отношением к свободе волеизъявления вы только доказали свой тоталитарный склад ума!

– Пошёл ты! – завопил Алёша.

– Сам пошёл! – вскричал поэт. Потом смутился и добавил: – Если в нынешней России публика мои стихи не понимает, то это её проблемы.

После этого Алёшу вытолкали вон.

24.

– Ну, – сказала Лиза уже там, на улице. – Чего добился? А? Скажи на милость?

Алёше было стыдно, и он просто промычал нечто невнятное.

– И всё же? Что ты скажешь? Не понравилось?

– Не знаю… Если честно, то я ждал чего-нибудь другого.

– Я тебя не понимаю. Ты ведь вроде любишь молодёжную подпольную культуру. Вспомни, как Олег ругал рекламу. На мой взгляд, весьма концептуально. Прогрессивно.

– Я не знаю, – повторил Алёша. – Всё как будто бы и так, но как-то вместе с тем не эдак. Знаешь, у меня такие ощущения… Уже довольно долго… Словом, происходит нечто странное. Ну, как бы объяснить…

– Да объясни уж!

– Ну, короче, ощущение такое, что буржуи – они не буржуи, а революционеры – тоже вроде как…

– Не те?

– Ты, Лиз, не обижайся!

– Да чего мне обижаться? Я-то тут причём? Да и вообще, не понимаю, что к чему ты говоришь.

– Ох… Я и сам, – вздохнул Алеша, – толком не могу понять. Вокруг всё смутно… Кстати! Мы куда идём-то?

– Ну, ты, вижу, протрезвился, – улыбнулась Лиза. – За твоим пакетом!

Свежий воздух в самом деле прояснил двуколкинскую голову. Хотя не до конца. Наверно, если рядом была Лиза, Алексей не мог быть трезвым полностью. Он чувствовал себя немного странно, как-то чрезмерно хорошо и романтично. Опустившиеся сумерки и шорох проезжающих машин казались Алексею просто чудными, неоновые вывески игорных заведений словно предвещали вечное блаженство вместе с Лизой, а светящиеся окна на печальных параллелепипедах домов как будто складывались в руны, некие таинственные знаки.

Лёша был ужасно рад, что спрятанный пакет к нему вернётся.

– А куда мы именно идём? Ну, в смысле… Где он, мой пакет?

– У меня дома! – заявила Лиза и взглянула на Алёшу с вызовом: как он отреагирует?

Алёша же подумал, что наверно, несмотря на скверные стихи, сегодня будет лучшим днём всей его жизни.

Что-то неладное Алёша заподозрил, когда Лиза подвела его к огромному красивому строению с важной надписью: «Клубный дом Морозовъ». Двуколкин удивился, но смолчал, решив, что скоро всё само собой объяснится наилучшим для них с Лизой образом. Но подозрения лишь усугубились, когда они вдвоём вошли в подъезд, и старая консьержка возвестила:

– Добрый вечер, Лизавета Александровна!

Подъезд был в высшей мере странным. Там лежал ковёр, играла музыка и не имелось ни одной вульгарной надписи на стенах или жёлтой лужицы.

Всю дорогу до седьмого этажа лифтёр буравил Алексея злобным взглядом, но молчал. «Ревнует Лизу? Или, может, злой из-за того, что на нём эта клоунская форма?».

Дверь в квартиру оказалась сейфовой. Помимо металлических ключей, она была закрыта цифровым паролем и читала отпечатки пальцев. Через пять минут Алёша с Лизой вошли внутрь.

– Разувайся! – объявила Лиза.

– А… ну… это… – ошарашенно промямлил Алексей.

– Не бойся! Папа до полночи на работе.

– Да я не о нём…

– А, поняла. Не бойся всё равно. Прислугу я отправила. Давай, пошли в гостиную.

Алёша, озираясь, вошёл в двери с витражами, изображающими древнегреческих атлантов. Вся гостиная была исполнена в античном духе: белое ковровое покрытие и мебель в том же цвете в стиле раннего ампира. Маленький журнальный столик из стекла на бронзовых опорах в виде полуженщин-полуптиц. Камин в изящной белой плитке, непонятно, кем зажжённый, по краями с кариатидами. Десяток безделушек на каминной полке а-ля Первый Консул. Амуры на большущих белых постаментах, с удивлением смотрящие из-за почти что театральных золотых портьер. И всё это – в хрустальных бликах идеально вычищенной (может, даже новой?) люстры.

Алексей стоял, раскрывши рот.

– Ну, что? – спросила Лиза. – Испугался?

Она нежно обняла Алешу сзади.

– Да не бойся, дурачок! Ведь мы вдвоём! Признайся, ты хотел?

Двуколкин отвечал вопросом на вопрос:

– Ты правда здесь живёшь, Лиз?

– Ну, да, правда… Как ещё-то? Глупости какие… Я бы сюда иначе не вошла. Замки-то видел?

– Видел.

– Ну и что?

– Но Лиза… Это всё… так дорого!

Повисла тишина.

– Выходит, ты из очень обеспеченной семьи, – сказал Двуколкин, сам не зная, плакать или веселиться.

– Ну… да. Что-то вроде этого. И – дальше?

– Но я думал, ты как все!

Тут Лиза удивилась:

– А что все – не так?

– Не так? Не так, ещё бы! Лиза, ты же помнишь, что мы говорили про крестьян Боливии!

– Ну, я не про Боливию, – смущённо отвечала Лиза. – Там-то всё понятно. Я про нас…

– Чёрт, Лиза ты смеешься!? Да никто так не живёт! Ты дочка олигарха? Почему ты раньше не сказала?

– Разве это важно?

– Это… это…

Было важно, потому что получалось, что они теперь из разных классов! То есть будут не на общей баррикаде, когда всё начнётся. То есть, Лиза – это враг… Ну нет, об этом думать не хотелось!

– Ничего не понимаю! Почему же ты работала в «Мак-Пинке»!? Да на самой низшей должности!?

– Ну… папа говорит, это полезно.

Бред сгущался. У Алёши закружилась голова.

– Да ладно, не грузись! – сказала Лиза. – Если тут тебе не по душе, пошли в библиотеку. Она вместе с кабинетом.

Алексея потащили через длинный коридор в другое место, отворили перед ним дверь и ввели в большую комнату. Такого удивительного зрелища ему не приходилось видеть в жизни.

Посреди стоял здоровый стол с огромной кучей всякой навороченной фигни вроде ноутбука, дорогущих ручек, золотого пресс-папье и прочего. Особо выделялось кресло: широченное, похожее на трон, конечно же, из кожи, с подлокотниками в виде двух голов медведей – оно будто делало начальником любого, кто лишь в него сел. При этом со всех стен, волшебно превращённых в стеллажи, смотрели батареи Ирвина Уэлша, Куопленда, Чака нашего Паланика… От «альтернативной» серии одна стена была сплошь рыжей. Алексей глазам не верил: были тут и Эрих Фромм, и Ги Дебор, и весь Лимонов, и Проханов, и Тарасов, и «Моя жизнь» Троцкого, и всё, что вышло русского о Че. Виднелась знаменитая «Поваренная книга анархиста» между книжками Кропоткина и Савинкова. Что касалось Алоизия Омлетова, то он здесь был представлен даже в нескольких изданиях и стоял по центру как любимой автор обладателя медвежьего сиденья.

Лёшу охватил восторг. Библиотека контркультуры – вот что настоящее богатство! Он ходил от полки к полке, трогал, удивлялся, ощущал себя в волшебном царстве, беспрестанного говорил:

– А это можно? А вот это? Можно, Лиза?

Девушка смеялась, лишь кивая и повторяя:

– Можно, можно! Это ж надо, как ты удивился! Я же говорила, что мой папа любит эти вещи… Да и я порой читаю.

Наконец, ей надоело наблюдать Алешины восторги, и, забрав из его рук том Витухновской, Лиза кинула бой-френда на медвежье кресло. А потом уселась ему на колени.

– Ну, чего? – спросила она сладко. – Ты зачем пришёл, а? Книжечки читать?

Алёша улыбнулся и был поцелован в губы.

Лиза шарила руками под его одеждой и болтала:

– Ишь какой… глядите… Книжки ему интереснее меня… А, кстати. Папа ещё любит в Чежика играть!

– Какого ещё «Чежика»?

– Ну, Чежик… Я тебе, по-моему, говорила. Модная игрушка. Птичка там летает, гадит на солдат американских. Его Чежиком прозвали.

– Типа Чижик вместе с Че Геварой?

– Точно, точно!

«Йесс! – подумал Алексей. – Серёгина стратегия работает. Увлёкся даже этот олигарх, который восседает в кресле с медведями! Впрочем… Он и так был прогрессивным, судя по библиотеке? Или нет? Чушь, этот интерьер не может совмещаться с революционными воззрениями!».

Лизина рука ползла всё глубже, глубже…

Вдруг Двуколкин обнаружил на стене портрет Эрнесто. В трёх цветах, как, впрочем, и обычно – светло-красном, чёрном, белом, – он имел какой-то странный вид, как будто состоял из шариков.

– Послушай… – Алексей освободился из объятий Лизы. – Это из чего?

– Из жемчуга. Что, нравится? Там белый, чёрный, розовый.

Лёша выдохнул и от вопроса – золотая рамка или просто сделана под золото, разумно воздержался. Просто предложил:

– А может, нам найти, где поудобней?

Просто невозможно было заниматься этим перед грозными очами странного жемчужного Гевары!

В Лизиной спальне ноги Алексея сразу потонули в восхитительном ковре. Потом Двуколкин прилепился к здоровенному аквариуму, где шныряли симпатичные пираньи в настоящих джунглях из какой-то экзотичной водной зелени. Потом поинтересовался статуэтками саксонского фарфора, копией картины Боттичелли с Лизиным лицом вместо Мадонны, бриллиантовым колье, висящим на каком-то выключателе, с которым рядом находился рядом туалетный столик с кучей всяких женских прибамбасов…

– Так! Всё! Хватит! – объявила Лиза.

И Алеша оказался на кровати, огроменной, очень мягкой и при этом абсолютно круглой.

– Ну ползи ко мне, мой котик!

Он пополз, но добрался едва до середины, когда Лиза, не дождавшись, навалилась на него всем весом, прижав самое ранимое. Двуколкин извернулся. Лиза поднялась, встав на колени, сняла платье, кинула его туда, где были статуэтки, разумеется, смахнув одну из них на пол, и показала Алексею нижнее бельё «Версаче». Алексею почему-то стало страшно. Лиза принялась тереться о него всем телом, точно так, как он мечтал во сне, но почему-то это не несло ни удовольствия, ни даже расслабления. Алексей не мог себя настроить на любовь. Увидев, что её усилия тщетны, Лиза встала и спросила, что случилось.

– Я не знаю, – честно отвечал Алёша. – То ли лишнее тут чего-то… То ли не хватает… Всё так неожиданно.

Он думал, девушка обидится, но Лиза, чуть подумав, сообщила:

– Знаю, что нам делать! Так, закрой глаза!

Двуколкин подчинился. Минут пять невидимая Лиза выдвигала в комнате какие-то невидимые ящики, должно быть, что-то там искала; потом с чем-то повозилась и довольно сообщила:

– Можно! Открывай!

Она стояла в беленьком костюмчике из пуха с хвостиком на супермикроюбке, лифчиком, похожим на помпоны и ушами зимнего зайчонка.

– Ну, что, сладкий? Так пойдёт? Так больше возбуждает?

Лиза снова ринулась в атаку, но опять же безуспешно. Уши как-то напугали Алексея. Он не мог смириться с мыслью, что милуется с буржуйкой и в буржуйской же квартире, созданной на крови пролетариев.

– Послушай! – Лиза чуть не плакала. – Наверно, я тебе не нравлюсь. Если так, то прямо и скажи.

– Да нет же, нет же! – уверял Алёша. – Для меня ты лучше всех! Чесслово, я давно мечтал о том, чтобы мы вдвоём… Но как-то… Не могу. Волнуюсь. Знаешь, тебе с этими ушами…

– Не подходит?

– Как бы так…

Вдруг Лизу осенило:

– Ну, конечно, что я их вообще напялила?! Ведь я знаю, что ты любишь! Закрывай глаза опять!

«Ох, только бы не плётка, – думал Лёша в темноте. – И только бы не наручники!».

Но он почти что угадал. Когда открыл глаза – чуть не подпрыгнул. Лиза была в плавках цвета хаки, в грязных берцах и ужасной чёрной маске а-ля террорист, конечно, сделанной из шапочки.

– Субкоманданте Лиза рада поприветствовать товарища Алёшу в Сапатисткой армии! Ты хочешь знать, как партизаны занимаются любовью? Слава Чьяпасу! Давай, давай, давай!

Алёша в страхе прикоснулся к Лизиному бюсту. Руку будто бы ударил электрический разряд.

– Давай, ты – Гевара, я – Таня…

Бесконечный поцелуй, волнение, страх: «А вдруг так и не выйдет?». Зеркальный потолок. О, Господи, какой кошмар, наверх лучше не смотреть, что за ужас там отражается!

– Мы в сельве, – бормотала Лиза. – Мы в землянке. Мы два партизана…

Нет уж, что ни говори, а на землянку это не походит!..

– Лёша, Лёша, ну давай, свяжи меня! Я – Корвалан, ты – Пиночет!

– Не надо, – сказал Лёша. – Связывать не буду. Всё равно не выйдет.

Они сели на кровати. Лиза продолжала как могла ласкать Двуколкина, лизала ему ухо, теребила шевелюру и шептала:

– Не понравилось? Ну, может, по-китайски нарядиться? Ты не маоист, случайно? У меня есть форма. Красный бантик есть. Есть галстук пионерский. Может, я надену? Нет, не хочешь? А значок вот комсомольский? На трусы? Пошёл бы… Или хочешь выпучу глаза, чтоб быть как Крупская?

– Нет… ничего не надо… Не получится.

– Не хочешь? Ну, тогда смотри!

И Лиза применила крайний метод. Сняла трусики. Под ними оказались серп и молот из волос, облепленные стразами и выкрашенные в революционный цвет.

Алёша с любопытством рассмотрел, что предлагалось, а потом сказал:

– Прости, Лиз. Я балдею от тебя, чесслово. Но сегодня не могу. Я думал, ты простая. А ты дочка олигарха. Надо всё осмыслить.

Вскоре Алексей шёл со своим пакетом и огромной кипой книжек, взятых в кабинете, вдоль по тёмной улице, на всякий случай отказавшись от того, чтобы Лиза подвезла его на «Форде».

Когда он пришёл домой, ребята пили.

25.

Алёша много рассуждал насчёт вчерашнего и сделал важный вывод в области литературоведения. Чем поэты отличаются от прозаиков? Прозаики пишут, пишут, пишут, пишут, потом пьют, а потом пишут, пишут, пишут… А поэты пьют, пьют, пьют, потом пишут, пьют, пьют, пьют, пьют, пьют…

Впрочем, думал Лёша больше не о состоявшемся концерте, а о Лизе и её новом статусе. Решить смог лишь одно: у мира едет крыша. Олигарх – поклонник революционной мысли и спокойная реакция на панков в буржуазном заведении; богатенькая девочка, похожая на Таню-партизанку и подпольные поэты, почти совершенно идентичные Алёшиному образу мажоров – в этом было что-то апокалиптичное. Двуколкин свято верил в правоту одних (конечно, левых) и неправоту других (конечно, правых), но стремление приобщиться к первому всё время неожиданно бросало Лёшу во второе. Он начал бояться за свою моральную устойчивость. Но выхода найти пока не мог – к тому же ни товарищи по «партии», ни Лиза и вообще никто из Лёшиных знакомых всех этих вещей не замечали. Соратники считали, например, что всё отлично. Что ни говори, после вечернего просмотра «зомбо-ящика» у них возникли основания на это.

Перед важным для товарищей шоу «За стенкой» шёл вечерний выпуск новостей, и парни – а точнее, Лёша и Сергей, – решили поглядеть его: заняться было нечем. Диктор, важный и до ужаса культурный (Алексей припомнил фээсбэшников), рассказывал о жизни Президента, скромных подвигах Правительства, отсутствии воды, тепла и электричества в Приморье, паре взрывов где-нибудь в Багдаде, гибели арабов и евреев и другой скучище. «Если Уго Чавес ничего не заявил насчёт Америки, смотреть тут совершенно нечего», – подумал Алексей. Но он ошибся.

– Новое повальное увлечение охватило русский Интернет, – сказал ведущий.

Парни навострили уши. О, да, речь как раз о том, о чём они подумали!

– Новая игра, появившаяся всего несколько дней назад, завоевала такую грандиозную популярность, что уже стала источником народного творчества. Игра проста: вы управляете птичкой, метко прозванной остроумными пользователями «Чежиком» в честь известного кубинского революционера, которая гадит на головы американских солдат. Такое прозвище птичка получила за то, что в конце игры, в зависимости от количества набранных очков, появляется ироническая надпись, которая в шутку сравнивает вас с кем-либо из живых или мёртвых революционных икон. Судя по всему, автор игры хорошо прочувствовал конъюнктуру, угадал мнение и интересы современной публики. Наибольшей популярностью игра пользуется у офисных работников и пользователей Живого Журнала. Последние даже занялись сочинением комиксов и анекдотов о Чежике. В данный момент существует уже несколько сайтов поклонников этой игры.

– Обалдеть! – шепнул Лёша. – Ты слышал, Серёг?

Тот сидел, улыбаясь ужасно довольно, но вместе с тем будто стеснительно.

– Так и должно быть, – сказал он. – Я знал, я всё знал.

И добавил:

– А знаешь, почти что готова вторая игрушка про Чежика.

Лёша душевно обнял программиста:

– Вот парни все рады-то будут! Ты супер, Серёга! Ты супер! Но только меня удивило… ты слышал, как диктор сказал, что там как бы всё в шутку?

– Не важно, – ответил Серёжа. – Да что он там понял?! Я думаю, всё удалось… Люди слышат нас!

– Да, – сказал Лёша. – Нас слышат. А я уж почти что не верил.

Экран демонстрировал комиксы, карикатуры, смешные картинки про Чежика – знак, что герой пошёл в массы. А значит, что справить нужду на башку США люди были не прочь. Люди были сильнее готовы к восстанию, чем думали сами. Алёша хотел в это верить…

К девяти подтянулись Аркадий и Жека. Витёк отказался смотреть «эту дрянь» второй раз: объявил, что он лучше ещё раз прочтёт «Нищету философии». Куча поклонников шоу «За стенкой» была наготове за десять минут до начала и мрачно косилась на группу парней, не деливших её восхищения, но для чего-то смотревших столь нежно любимую вещь.

Как обычно, герои программы сначала глобально поссорились. В это раз дело крутилось не вокруг посуды: интрига сменилась. Кто-то наступил кому-то на ногу. От скуки господа герои, разумеется, раздули этот инцидент, и он принял масштаб вселенского скандала, вот-вот угрожая вылиться в очередную Мировую. Уступать никто, конечно, не желал, поскольку все были гламурными подонками и стервами. Короче, серия вышла интересной и полезной для зелёной молодёжи: все увидели, что надо защищать свою позицию, быть ушлым и идти по головам, особенно, когда заходит речь об итальянской обуви. Артемий занимал позицию судьи, стараясь красоваться и ни в коем случае не конфликтовать с ведущим. Он страстно смотрел в камеру, заигрывал со всеми и произносил нетривиальные банальности, чтобы больше привязать себе поклонниц. Катя, только-только появившись на программе, станцевала гопака и объявила, что уверена в себе на 100%.

– Катька! – крикнул кто-то возле Лёшиного уха.

– Мы-то думали: куда она пропала!

– Ничего! Телегенична!

К счастью товарищей, Радистка не оставила привычки курить десять сигарет в день, а поскольку именно за этим происходят разговоры высшей важности (кто с кем, чего, куда, когда и сколько стоит), Катя была часто на экране и тем самым получала популярность. «Катька, у вас как бы что с Артёмом?» – «Он мне как бы нравится» – «А ты ему?» – «Ну как бы раз он как и я против буржуев, то конечно» – «Типа круто! Целовались что ль уже?» – «Ага! Мы целовались и его рот, из которого так часто можно слышать лозунг «Долой Кремль!», был очень вкусным».

Зрители и большинство героев слегка недоумевали в отношении этих фраз. Но Лёша понимал, что Катя специально прячет революционные призывы между сплетен, без сомнения интересных, чтобы монтажёры не смогли их вырезать.

– Неплохо, – шепнул Жека.

– Как-то слабо, – отвечал Аркадий.

Катя и Артём считали так же. Поэтому главное ждало всех впереди. Внезапно на экране появилась интригующая фраза: «а после рекламы…» и возникли революционные любовники в весьма пикантной позе.

– Ничего себе! – сказала публика.

Когда прошла реклама, возле ящика столпилась чуть не вся общага.

– Что это такое?! – возмущался Жека. – Ничего ж не видно!

– Эй, мы первые пришли! – шумел Серёжа. – Ну-ка, отойдите от экрана!

– Вы меня задавите! – пищал девчачий голос.

– Что там, что там?

– Ой, наро-о-од…

В конце концов, смирившись с тем, что не сумеют ничего увидеть, половина публики решили затаиться и хотя бы послушать. Алексея оттеснили в самый неудобный угол, и он тоже мог лишь пользоваться слухом.

– О, как сладко! – бормотала Катя.

– Хочешь ещё, зайка? – спрашивал Артём.

– Хочу, хочу! Долой правительство!

– Какая же ты нежная… А Запад загнивает, между тем!

– Да-да! Вокруг лишь ложь да потреблятство!

– Скоро будет революция, Катюша! Ах, но как мне хорошо с тобой!

– Целуй сильнее!

– Вот, на, получай! Америка – убогая страна!

– Европа угнетает третий мир, любимый!

– В каждом долларе, который получает житель США, 54 цента были ранее украдены у Африки!

– О-о-о-о!

– Ты прекрасна, дорогая!

– Но как мы можем делать это, если нам все лгут: правительство, начальство, пропаганда, телевизор?!

– О, мы победим их! Главное, запомни: покупая «Кока-колу», ты спонсируешь злодеев, отравляя свой же организм! Ах, Катя! Я хочу ещё!

– И я, и я! – Радистка запыхтела.

Алексей был восхищён. Его товарищи убили двоих зайцев разом. Они бросили в лицо нудным обывателям протест в виде любовной сцены, не прикрытой лживым буржуазным представлением о стыдливости. К тому же они так преподнесли свои призывы, что у телевизионного начальства не было возможности убрать их без потери в рейтинге.

Примерно через час, когда ребята, запершись в шестьсот четвёртой, посмотрели новую игру, где Чежик уже гадил не на всяких там американцев, а на наших Президента и Правительство, летая над Кремлём, Серёжа позвонил в Москву. Все парни, а особенно, кто видел, а не только слышал сцену с агитацией в постели, слали пламенный привет Радистке Кате. От себя Серёжа говорил Артёму, что очень горд соседом, всё отлично и теперь уж точно до победы антибуржуазной революции два шага. Вся общага, судя по тому, чего и как орали в коридоре, оказалась под ярчайшим впечатлением от речей двух юных герильерос. Положив трубу, Серёжа сообщил, что их засланцы очень рады своему успеху и уже готовят нечто новое. Они оклеивают дом, в котором происходят съемки передачи, революционными плакатами и ходят в майках, где фломастером написаны слова в поддержку антиглобализма. «Кажется, с редакцией у них там проблем нет», – сказал Серёжа. Ну, ещё бы! Ведь ребята делают рекламу передаче.

«Он сказал, что пятьдесят четыре цента!!!» – заорали в коридоре.

Это был успех. Успех!

Аркадий произнёс:

– Товарищи! Поздравим же друг друга! Мы избрали верный путь. Нашли лазейку к мозгу потребителя! Теперь мы победим. Восстание на пороге. Всё к нему готово.

Все в волнении замолчали.

– Как насчёт того, – спросил Егений, – чтоб исполнить главный план с восьмого на девятое? Ну, в смысле, в годовщину смерти Че?

– Конечно, – отвечал Аркадий. – Я как раз об это думал. Выйдет классная постмодернистская аллюзия.

– Так значит, решено!

– Всё точно.

– Шесть дней до восстания.

– Что ж, пожмём друг другу руки в честь такого важного решения!

«Не пройдёт недели, как наш мир освободится», – не успел сказать Алёша.

Кто-то постучался.

– Чёрт! – вскричал Аркадий. – Ну кого ещё несёт?!

– Ребята, это я! – ответил Саня из-за двери. – А чего в пятьсот тринадцатой-то пусто?

– Блин, Семёнов, ну когда ты уже купишь открывашку?! – возмущённо бормотал Сергей, возясь с замком.

Но Саня открывашки не просил. С ним рядом в коридоре оказалась куча девок, сразу же начавшая ломиться в комнату и фоткать всё подряд.

– Вот здесь, – сказал он важно, – проживал, девчонки, ваш кумир, звезда ТВ Артемий Тартаков! И вот его соседи!

Экскурсантки ломанулись брать автографы.

– Ну тише, – просил Саня. – Я напомню, что знакомство с Катиным жильём имеет ту же цену – двадцать пять рублей!

26.

На крылечке института в солнечное время был тенёк, а пасмурное – как, к примеру, в этот раз – темно и даже мрачно. Всё из-за дурацкого гиганта, возведённого напротив – торгового центра «Богородицепокровский», высотой в двенадцать этажей, который должен был открыться через две недели. Там, конечно, будет куча бутиков с ужасно дорогим тряпьём, отделов по продаже «эксклюзивной бижутерии», немецких поварёшек из блестящей нержавейки, фоторамок авторской работы и каких-нибудь закусочных. Всё это – ценой порчи старого ансамбля, так как здание совершенно не вписалось меж построек XIX века.

Алексей раздумывал над тем, что можно будет сделать с этим громадьём после победы, если не сносить. Библиотеку? Может, детский сад? Надо что-нибудь бесплатное, общественно полезное.

Крылечко, как всегда, было заполнено студентами. Знакомых Алексей не встретил и уже хотел спокойно пройти мимо, как услышал вдруг фамилию Артёма – Тартаков. Тут говорили о звезде «За стенкой»! Лёша подбодрился. Дело шло на лад.

Довольный, он дошёл до факультета. Первокурсники стояли, разделившись на три кучки. В первой обсуждали, где взять денег и куда пойти потусоваться. Во второй – что делать, чтобы не отчислили за первую же сессию. А в третьей обсуждали новое творение Серёжи – «Чежик над Кремлём». «Эх, правильная гама, – сказал кто-то, – хорошо бы только это был не Чежик, а бомбардировщик!».

Алексей опять уселся за последней партой и решил поспать, поскольку от одного вида лектора он как-то резко расхотел учиться. Лектор грузно навалился на трибуну, прочитал название темы по бумажке, чуть не тычась в неё носом, не смотря на толстые очки… Алёша с удовольствием зевнул.

– А знаете, – сказал лектор внезапно. – Нынче много говорят, что, дескать, мы все потребители, капитализм – зло, власть у корпораций… Что ж, тут есть резон! Вот, например…

И он «отвлёкся» на полпары.

Алексей торжествовал.

Вся парта, за которой он сидел, была изрисована Чежиками. Под призывами Двуколкина, который приглашал фашиста в ультралевое движение, кто-то подписался «Это тема!». Но фашист не унывал. Он стёр несколько Чежиков и сверху написал: «Геноссе! Бей иногалактических захватчиков и расовых врагов арийской магией!». Но эта надпись, покрывавшая каких-то 2% от поверхности всей парты – ха-ха-ха! – была единственной. Всё остальное занималось левой пропагандой.

В этот раз – так получилось – Алексей пробыл в институте ужасно долго. Где-то до восьми. Сначала он пошёл в библиотеку, потому что вдруг подумал, что пора уже бы получить учебники и более-менее заниматься. Потом решил, раз уж такое дело, начать подготовку к семинару, по которому имел полно долгов, и с кем-то за компанию заняться иностранным языком. Положа руку на сердце, Алексей не думал, что после победы Революции останется лишь русский, а экзамены отменят так уж сразу. Впрочем, занимался он недолго. Зацепился за какую-то компанию, стал болтать, был выгнан из читалки. А потом, наверно, целый час рассуждал с парнями о клёвой музыке. Раз пять один или другой из собеседников прощались, но беседа шла и шла и шла. Потом переключились на Серёжину игрушку. Все сошлись на том, что власть плохая. Тем, кто это поначалу слабо понимал, Двуколкин привёл пару аргументов. Наконец, когда совсем стемнело, парни двинулись на выход.

Они шли по главной лестнице, готовясь вот-вот пройти пост охраны и попасть в фойе, когда раздался этот страшный грохот.

Все сначала онемели. А потом – включая всю охрану, гардеробщиц, собеседников Двуколкина, рванулись к двери, наступая на осколки бывших окон, выбитых волной.

Вся улица сияла. Асфальт, густо усыпанный стеклом, в котором отражались огни фар, светофоров, фонарей и пламя, охватившее часть молла, был похож на новогодний снег. Примерно половина, уцелевшая от торгового центра, так и не открытого, напомнила Алёше детскую игрушку, домик из картона, на который папа наступил ногой. Машины, у которых от толчка как по заказу заработала сирена, всё гудели и гудели. Пахло гарью. В небо поднимался дым. Но больше всего Лёшу впечатлило то, что по всему району в воздухе носились, то взвиваясь, то планируя, ужасно дорогие одёжки.

Они цеплялись за электропровода, висели не деревьях, попадали под машины, а порой и на машины. Оставалось только представлять, что чувствовал водитель, едущий по городу, когда на лобовом стекле внезапно возникала кофточка от «Прада», залепляя весь обзор. Какая-то фигулька от кутюр даже сумела закрутиться вокруг шеи статуи советского вождя, стоявшего поодаль, а через минуту вождь весь с ног до головы был в дамских лифчиках. На флаге, украшавшем институт, повисла босоножка.

С неба падали не только эти вещи. Тут и там валялись стразы, рваные цепочки и обломки бижутерии, почти все оплавленные. Прямо под ноги Алёше грохнулась пылающая шляпа. Она тут же догорела. На башку посыпались какие-то противные и мелкие штуковины, похожие на части тела насекомых. Алексей стряхнул их и не сразу догадался, что то были накладные ресницы – причём разных видов и фасонов. То, что он принял за пятна крови на асфальте, оказалось то ли лаком для ногтей, то ли помадой с суперсексуальным блеском для объёмных, страстных губ.

– Блин, обалдеть… – протянул кто-то.

Алексей прошёл по стёклам, захрустевшим под ногами – это вновь напомнило ему новогоднюю легенду, и приблизился ко взорванному зданию. Было видно перекрытия между этажами и ячейки магазинов, разноцветные, порой почти готовые, порой с не начатым ремонтом. Там и сям свисали модные товары. В одном месте, где перегородки не сумели устоять, предметы из одной ячейки попадали во вторую, в третью, и бельё смешалось с шубами, помада с сапогами, Пуччи с Гуччи, завернувшись в модные портьеры, пропитавшись маслом для массажа, слившись с кучей переломанных сидений из закусочной.

Двуколкин был испуган, восхищён, воодушевлён – всё вместе.

Когда большинство сигнализаций на машинах замолчало, до Алёши дошло, что он мог пострадать, окажись ближе. Выйди из дверей родного ВУЗа раньше на минуту или две. Возможно, и погибнуть. Вот тогда Алёшу затрясло.

Повернувшись, он пошёл, вернее, побежал к своей общаге. Пробежал, наверно, метров тридцать. Обнаружил прямо под ногами классные штаны – как раз на свой размер. Присе. Учуял сладкий запах: ага, кажется, тут где-то совсем рядом грохнулись французские духи. Да ладно, запах разойдётся, можно отстирать, в конце концов. Двуколкин поднял брюки. На одной штанине был прицеплен здоровенный кус пластмассы – антиворовская штука. Алексей подёргал за неё, потом сильнее, поднажал и, наконец, сумел сорвать. Из штуки по штанам мгновенно растеклись чернила.

Лёша чертыхнулся, выбросил «обновку» и пошёл, теперь уже стараясь не бежать.

Пятьсот тринадцатую комнату Алеша обнаружил тёмной и пустой. Обычно в это время Виктор и Аркадий были дома. Алексей, и так под впечатлением от теракта (или что там это было) начал волноваться ещё больше. Постучал в шестьсот четвёртую – и там никого нет.

Попробовал поужинать – но в горло ничего не лезло. Почему-то мысль о том, что между взрывом молла и отсутствием друзей есть связь, никак не шла из головы. И было страшно.

Не находя себе места от волнения, Двуколкин, наконец, решил отвлечься чтением. У него лежала куча книжек, взятых из библиотеки Лизиного папы. «Вот и хорошо, – пытался Лёша успокоить сам себя. – Заняться нечем, так как раз и почитаю. А с парнями всё нормально. По-любому, всё нормально!».

Книжки были все как на подбор во вкусе Алексея: «наша контркультура», «поколение next», «правда жизни» и так далее. Он взял первую, не глядя.

После беглого просмотра и пяти-десяти минут прочтения стало ясно, что Алешу от волнения это не спасёт и мыслью не одарит. В книге говорилось о метаниях молодой России в виде девушки, являвшей собой яркий образец народной молодёжи. По сюжету девушка пила, тусила, целовалась, вновь пила, тусила, целовалась, целовалась, целовалась, причём каждый раз с разным. Читателю, конечно, предлагалось насладиться этой откровенностью и вникнуть в сложную духовность молодёжи… В общем, у Алёши эта книга не пошла.

Он взял другую. Но и там был не фонтан. Писатель предлагал проникнуться сочувствием к несчастным некропедозоофилам. На страницах книги они жили и страдали, без конца решая сексуальные проблемы через разговоры в чате, переписку sms и чушь в Живом Журнале. Эти виды сообщения вместе с основной идеей «жизнь дерьмо, и все мы загниваем», без сомнения, делала творение очень актуальным. Но Двуколкину казалось, что всё это где-то уже было. Алексей отбросил книгу через две минуты.

Третья книга вообще была не в тему. Это оказался глупый боевик про звёздных роботов, где Лёша вообще не смог найти ни капли актуальной проблематики. Однако книга подавалась под обложкой «неформат», а аннотация сулила нечто сумасшедшее и дьявольски протестное. «Вот блин! – подумал Лёша. – Даже здесь обман!».

Четвёртый том привлёк его внимание сильнее. Может быть, минут на двадцать. Спустя это время Алексей насильно оторвал себя от чтения, ощутив, что с удовольствием глотает описания «сладкой жизни». На обложке было сказано, что в книге сатирически-правдиво подаётся быт богатенькой тусовки и гламурных див. Действительно, их жизнь была показана в подробностях. Но Лёше почему-то это описание до чёртиков понравилось. Поймав себя на том, что уже хочет в Голливуд, Двуколкин отложил сомнительный шедевр, чтобыслучайно не обуржуазиться. Почему, ну почему попытки приобщиться к Правде, к революционно мысли вечно завершались для Алёши окунанием в капиталистическую прорубь?!

Алексей со вздохом взял очередной том, уже мало веря в то, что там есть что-то путное. Прочёл главу. И вдруг дошло – «Моё!». Двуколкин ощутил, что автор честен. В книге были тонкая ирония, приятный гладкий слог, разумный оптимизм и искренняя ненависть к режиму. У Алёши прямо отлегло от сердца: «Всё же контркультура не мертва!». Он глянул на обложку. Книга была детищем так часто поминаемого Омлетова. Как раз та самая, которую Алёша получил от Лизы на свидании в «Мак-Пинке». «Так-то! – сказал Лёша сам себе. – Моя девчонка всё же понимает, что к чему в литературе!».

Между тем, Аркадия и Виктора всё не было.

Алёша, отгоняя мысли о дурном, проверил время, обнаружил, что вечерний выпуск новостей уже идёт, и грустно потащился к телевизору.

Конечно, говорили там о взрыве молла. И о том, что этим зданием были недовольны жители района, и о спорном с точки зрения архитектуры положении, и о версии теракта. Следствие склонялось к мысли о разборках бизнесменов. Сообщили также, что, благодаря стечению обстоятельств, не погиб никто. К восьми часам рабочие уже ушли из здания, там остались лишь охранники, некоторые из них доставлены в больницу, но жить все будут. Передали кадры мостовой, заваленной одеждой модных фирм, которую топтал прохожий люд. Алёше показалось: это символично.

После новостей пошло «За стенкой». Тут возник Сергей.

– Не началось? – спросил он, отдуваясь. – Ох, я думал, опоздал. Уф! Ну, в смысле, это… Надо ж нам следить за Тартаковым. Вдруг чего пропустим!

– Где ребята? – спросил Лёша.

– Как где? – удивился программист. – Не дома разве?

– Я один из нашей комнаты.

– Не знаю… Может быть, пошли за пивом?

– Что-то долго!

Алексей сидел как на иголках. Время текло жутко медленно, однако вместе с тем и слишком быстро, потому что наступила почти ночь, а Виктор и Аркадий где-то пропадали. Наблюдение за тем, как Катя и Артём оклеивают окружающее их пространство революционными плакатами и гордо отвергают буржуазную реальность, уже не казалось интересным. Хотя публика смотрела.

Вдруг на самом интересном месте (Ника сообщает Лике, что Диана ей сказала про Лиану) шоу прервалось.

Экстренный выпуск местных новостей.

– Согласно только что полученным известиям, – печально возвестил ведущий, – взрыв торгцентра «Богородицепокровский» – дело рук доселе неизвестной молодёжной экстремисткой организации, назвавшейся «Багровая Бригада». Эта группировка объявила о себе по Интернету, добавляя, что ведёт борьбу с гламуром, обществом спектакля и тотальным потреблением. Группировка также угрожает…

Алексей не смог дослушать. Он сорвался с места и рванул к пятьсот тринадцатой, всё время повторяя: «Только бы пришли! Только не это!». За знакомой дверью горел свет. Двуколкин застучался что есть силы.

– Ты с ума сошёл? – спросил Аркадий.

– Где вы были?! – закричал Алёша.

Его молча затащили в комнату, закрыв дверь.

– Где вы были?! Где вы были?!

– Успокойся ты уже, – ответил Виктор. – Как тебе название «Багровая Бригада»? Это я придумал.

– Не-е-ет! – истошно заорал Алеша.

– Тихо, тихо ты! Больной, что ль? Ну, прости, что не предупредили.

«Где вы взяли бомбу?» – попытался спросить Лёша, но слова застряли в горле.

– Тут взорвали этого урода, – сказал Виктор, кивнув в сторону окна. – И у нас тотчас же мысль возникла. Понимаешь?

– Мы ходили разобраться, что к чему, – продолжил вождь. – А потом в клуб компьютерный. Дошло? Не будем же с общаги им писать, так сразу загребут. А тут – и безопасно, и красиво. Если что ещё взорвут – ну так, чтоб не особо жутко – мы опять всем скажем, что «Багровая Бригада» борется за правду.

27.

Спустя два дня об акции «Бригады» говорили уже все. Газеты, телевизионные ток-шоу, бабки у подъезда, даже в далекой Москве жильцы «За стенкой» днём и ночью обсуждали гуманизм и изощрённость этого поступка. Надо ж было исхитриться так, чтобы избежать жертв! Надо ж было изыскать столь яркий способ защитить ансамбль родного города! И сколь красивым жестом был полёт вещей высокой моды над простой толпой, а после – их падение прям на пролетариат!

Ходили слухи, что полгорода в тот день смогли обзавестись своим «Армани» или «Гуччи». Алексей в них верил не особо, но охотно повторял, поскольку миф был в самом деле замечательным. Дошло и до того, что все, кто имел глупость покупать заветное шмотьё за свои деньги, стали говорить, будто нашли их на обломках «Богородицепокровского». Раз или два Двуколкин встретил личностей, которые кичились пятнами чернил и жуткими обугленными дырами на брюках: это, говорили они, отпечатки нашего восстания, символы народной справедливости. Так модно.

Мода на бунтарство, на сочувствие «Бригаде», на любовь к повстанцам и на болтовню о Че Геваре расползалась по городу, а затем и стране, молниеносно. Алексей с товарищами только удивлялись: о подобном они все не смели и мечтать. От телека и глянца носа не воротили разве только в самых тёмных деревнях.

А в телеке к тому же был Артём!

В шоу «За стенкой» сообщали, что великий проповедник Правды, в пару дней поставивший Россию с ног на голову, имеет в час семь тысяч sms-ок от своих фанатов. Про него и Катю рассуждали в коридорах учебных заведений, он давал интервью в прямом эфире, где важно рассуждал о взрыве и «Бригаде», он вертелся на экране восемь часов в день, поскольку из-за диких рейтингов «За стенкой» дали пару дополнительных эфиров: утром – для рабочих, торопящихся на пункт эксплуатации, и ночью – для подпольщиков и ультрас.

Революция уже витала в воздухе. Правительства как будто больше не существовало: все смеялись над словами «либеральные свободы», «демократия», «парламент», «легитимный», понимая, что отныне смысла в них не больше, чем в «вассалитете» или «феодальной привилегии». Аркадий оказался прав, когда сказал, что у «Бригады» – они только так теперь себя и называли, разумеется, не вслух, между собой – соратников намного больше, чем казалось. Нужно было лишь сорвать тонкую плёнку послушания, буржуазности и лжи, чтоб дать ход истинным народным устремлениям. О, счастье! «Одномерный человек» был сказкой. Предложение диктовало спрос, и люди лишь казались верными адептами гламура, глядя на других. Их души были живы! И теперь они освободились…

Общество внезапно сделалось политизированным до предела. Вместо тачек обсуждали революционную борьбу, вместо жратвы – борьбу, и вместо тёлок – в точности её же. Стены запестрели приглашениями на митинги, сменившими объявы о волшебных тренингах успеха, вкладышах для ванн и «менеджерах в офис». В чартах подскочили наспех слепленные песни о свободе, о герилье и старинные – о Ленине. Игривые кассирши в магазинах напевали “Hasta siempre”. В телефоне в качестве звонка одни держали «Марсельезу», кое-кто – сам «Интернационал», а большинство, конечно, хвасталось рингтонами по песням «Rage Against Mashine» или чем-то в этом духе. «Народ, а где ваш Мао?» – как-то раз спросил Алёшу и его соседей Александр Семёнов. Парни с радостью расстались с лживой буржуазной атрибутикой и сделали, как было, по душе. Угроза испарилась. А им оставалось только удивляться резонансу от подрыва молла и дебюта Кати и Артёма в телевизоре.

Помимо всего прочего, Омлетов, ставший Лёшиным любимым автором, отныне замелькал во всех газетах. Там и сям он давал интервью, повсюду делал заявления, декларировал, взывал, пророчествовал, подводил итоги, строил планы. Стоило случайно включить радиоприёмник, как оттуда начинали литься словеса великого писателя. Омлетов стал звездой. Все как-то неожиданно рванулись изучать его романы, хотя те давно были на полках магазинов, восхвалять, шуметь, что он – великое открытие, новый Достоевский, вождь и совесть русского народа. Все адепты гламурного чтива вскричали: «Вот он, вот он, настоящий автор!» и рванулись покупать его труды, чтобы важно обсудить их у себя на кухне за бутылкой кофе. «Омлетов – наше всё», – шутили юмористы. Между тем, звезда литературы не боялась ни общественного мнения, ни чекистов, ни Кремля. ««Багровая Бригада», – заявлял бесстрашный Алоизий, – это будущее нации, спасение Земли! Сегодня все мы, прогрессивная общественность, стоим за эту группу смелых молодых людей, отринувших порочный идеал! Долой медиакратию! Долой капитализм! Не бойтесь поднять руку на буржуя!». Эти и подобные слова мгновенно становились для людей объектом восхищения, шли в народ и повторялись как под одеялом на ушко любимой, так и в чатах Яндекса. «Какие ваши творческие планы?» – спрашивала девушка на радио. Омлетов же блестяще отвечал: «В моих ближайших планах Революция!» – и все уже дрожали от восторга.

До даты Революции осталось три дня, но у Алексея и его товарищей имелось ощущение, что она уже идёт. Они носились целый день по разным демонстрациям, болтали здесь и там о судьбах и мира, ну, и – что тут скажешь? – были счастливы.

Двуколкин тоже наслаждался. Он ещё, конечно, опасался, что друзья его раскроют, но теперь на эту тему думал редко. Повстречался с Лизой, тоже побывал с ней на каком-то митинге. Она была ужасно рада взрыву и всему, что происходит. Алексей предупреждал, что когда буря разгуляется, возможно, она унесёт и Лизу, и её отца, и весь их бизнес, и роскошную квартиру. Лиза лишь смеялась, говорила, что всё будет хорошо, что скоро воцарится справедливость, и что в новом мире она станет так же счастлива, как Лёша. Говорила, а потом посреди улицы внезапно повисла на Алёше и совала свой язык ему в рот. Это было и приятно, и не по-мещански.

Лиза сообщила, когда снова открывается «Мак-Пинк» (Снежана позвонила). Получалось, что завтра надо выходить на работу. Впрочем, не надолго, как надеялся Алёша. А потом он узнал новость более весомую.

– Скажи, – спросила Лиза, – как вам удаётся действовать во многих городах?

До Лёши не дошло.

Лиза шепнула:

– Ведь «Багровая Бригада» – это вы? Не отпирайся. Сегодня передали о той акции в Москве. Сломали памятник.

Одним словом, легенда об организации таинственных борцов за справедливость существовала отдельно от создателей. Повсюду говорили о каких-то актах, заявлениях, демонстрациях, которые как будто были делом рук придуманной «Бригады». То ли журналисты сочиняли их из головы, то ли некие ребята самовольно подключились к этой псевдогруппе, то ли новым безымянным знаменитостям приписывали всё подряд, любые беспорядки. «Бригада» зажила своей, отдельной жизнью, стала размножаться и творить.

В тот вечер, вскоре после расставания с Лизой, Алексей вернулся в общежитие и подумал, что неплохо было бы добыть информации о том, что происходит, например, о разрушении какого-то там памятника. Вспомнив о ларьке неподалёку, он опять оделся и пошёл. Ларёк, вокруг которого толклись студенты, оказался весь заставлен сувенирами с Артёмом. Были здесь тетради с его незабвенной рожей, мелкие блокнотики, футболки, календарики, наклейки – ох, когда ж успели выпустить? – и даже шуточные автомобильные права на имя Тартакова. Все газеты, разумеется, пестрели фразами протеста, и глаз с первого же взгляда зацеплялся за упоминания «Багровой Бригады» – довольно частые.

Внезапно до Алёшиного уха донеслось:

– Мне календарики с Лианой и с Дианой.

Всё бы ничего, но голос был Сергея!

– Ты, что ль? – вырвалось у Лёши.

Сотоварищ встрепенулся, покраснел, и тут же продавщица сунула ему две карточки с портретами девчонок из «За стенкой».

– Лёш… – промямлил он.

– Сергей, ты что? – спросил Двуколкин уже чётко и осмысленно. – Ты что, фигню эту купил, что ль?

– Лёш, ты только это…

– Не пойму, зачем они тебе? Мы ж больше не шифруемся!

– Алёша, – программист залился краской и стал весь как помидор. – Ты только никому не говори. А? Это же безвредно.

– Ничего не понимаю…

– Ну, блин, нравятся они мне!

Вдруг Алёша вспомнил то, с какой готовностью и всякий раз без опоздания программист следил за шоу, отправляясь каждый вечер к телевизору, плюя на то, что дома, в смысле, у них в комнате, имелась очень тёплая компания.

– Ты, чего, влюбился в них? В обеих?

– Что ещё за чушь?! Зачем – влюбился?! Лёш, ты только не болтай, ну правда!

– Нет, ты объясни мне, в чём тут дело! И с чего ты покраснел так?

Программист вздохнул:

– Пойми, Лёш… Я работаю так много… Надо как-то расслабляться. Водка, всё такое – мне не очень. А вот передача в самый раз. Она такая глупая! Ну, что в этом плохого, если я смотрю?

– Постой, – сказал Алёша. – Мы ведь её только-только начали смотреть. Я помню, ты недавно к телеку вообще не подходил, всем говорил, что компом уже сыт.

– Ну, так и было.

– Значит, вот сейчас в тебе возникла жажда расслабляться? Именно последнюю неделю? Нет, чего-то ты темнишь!

– Блин, не темню я ничего! Эх, Лёша! Ну ты понимаешь, раньше мы с Артёмом… Мы с Артёмом… чёрт возьми… подсел я одно время на «Мак-Пинк». Молчи, только молчи! Я знаю, что там дрянь. Но вкусно же! Как-то всё меня тянуло и тянуло! Мы туда ходили с Тартаковым под предлогом получения записок Жеки и Гургена. Ну, и ели помаленьку. А Артём ещё любил мне говорить, что этот буржуазный антураж ему поможет капитал активней ненавидеть. Чтобы в книге вывести. Вот так. Потом я стал один…

– Чего один?

– Ходить туда один. Алёша! Обещай, что никому не скажешь!

– Ладно, ладно, не скажу. Чего уж. Да кому всё это важно?

– Понимаешь… Ты ведь не забыл, как взяли нашего Гургена? Если вдруг узнают, что я посещал такое заведение, да ещё и втайне от товарищей, меня ведь заподозрят! Все решат – раз я там был или мог быть, то я и виноват!

Алёша замолчал.

– Ну, что, не скажешь?

– Ладно, ладно, не скажу, – негромко буркнул Лёша.

– Ой… Который час? Блин, ведь сейчас начнётся! – вдруг вскричал Сергей.

– Что начнётся?

– Да «За стенкой», что ещё! Вчера на самом интересном прекратилось! Я пошёл, Лёш!

Алексей схватил Сергея за рукав:

– Послушай, блин, Серёг! Конечно, я буду молчать и всё такое… но ведь это же не дело! Чёрт, тебе лечиться надо!

– Но «Мак-Пинк» закрыли! А-а! – застонал Сергей. – А мне же, мне же надо как-то расслабляться!

Он внезапно извернулся, оторвался от Алёши и умчался в сторону общаги.

«Бред», – решил Алёша.

В эту самую секунду взгляд его упал на новой здоровенный транспарант с рекламой:

«Стань нонконформистом! Хавай Сникерс!»

28.

Если бы на другой день программист Серёжа подошёл к фаст-фуду, столь, как оказалось, им любимому, наверное, решил бы, что он бредит. У дверей «Мак-Пинка», а вернее, бывшего «Мак-Пинка», рассекала птичка Чежик. Птичка была человеческого роста и болталась около кафе туда-сюда, вручая всем рекламные листовки. Кажется, прохожим это нравилось, и они улыбались птичке из игры, брали рекламу, норовили прикоснуться к перьям. Да, Алёша тоже их потрогал. Ещё в раздевалке, где Василий, почему-то из кассиров ставший… хм… клоуном, натягивал костюм.

– Я просто поражаюсь, – сказал Лёша.

– А чего такого? – удивилось содержимое живой игрушки. – Я бы на их месте тоже заработал на этой фигне. Ведь птичка обалденно популярна! И никто не знает, кто её придумал. То есть, можно брать бесплатно.

– В общем, да, – сказал Алёша. – Всё логично. Но, блин, тут такие перемены!

Он напялил униформу. Раньше все фуфайки были в дырках, пятнах несмываемого жира и так далее. Теперь всё изменилось. Блуза оказалась совершенно чистой, абсолютно новой, ярко-чёрной и с портретом революционного вождя. У кассиров и помощников кассиров были Маркс и Энгельс, а кого носил Алёша, как и все стюарты, – сами догадайтесь.

Несмотря на бурные события в стране и перемены, столь стремительные, резкие, в общественном сознании, Двуколкин ну никак не мог предполагать, что заведение ТАК изменится. Во-первых, надо было привыкать к названию: над дверью вместо старой вывески отныне гордо значилось «Мак-Панк». А во-вторых, за время краткой перестройки поменялось остальное. В смысле, поменялось вообще всё. Двуколкин стал работником крутого, неформального и антиглобалистского фастфуда.

Лёша вышел в зал. Когда-то интерьер его был красно-жёлто-розовым. Теперь преобладали чёрный, красный, хаки и коричневый – цвет дерева. Последним отличались мусорные тумбы, выкрашенные под ящики с оружием (сразу вспоминался эпизод с Алегрия-дель-Пио). Красная звезда огромнейших размеров украшала чёрный потолок; по её краю шли малюсенькие лампочки. Вдоль всей длины прилавка написали: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», а листки, по-прежнему из суперской мелованной бумаги, те, что клали вниз подносов, словно обгорели. В них, как в подпольных прокламациях, народ воодушевлённо призывали занимать места стюартов, дворников, кассиров и посудниц. «У нас выгодно, престижно, неформально!» – уверял Пинков и Ко.

Конечно, изменилось далеко не всё. Стремление к экономии осталось, и поэтому в подсобке Алексей нашёл те самые тряпицы, что не так давно стирал и вешал на верёвочку. Но, взяв одну из них и подойдя к прилавку, чтобы, как обычно, протереть его от пыли, коей не имелось, он увидел, что меню прерадикально изменилось. И начальству надо отдать должное: «cheбургера» там не было. Пинков и его Ко, как оказалось, обладали более живым воображением и не взяли этого названия, сочинённого до них. Зато в меню возникли «Партизанский», «Подрывник» и «Трудовой» – салаты, сэндвич «Двойной Робеспьер» и «Фак-кола». Все пиццы имели названия насквозь нецензурные: видимо, это должно было стать необычной и смелой приманкой. «Шварцвальдская вишня», «Медовый орешек» и прочие торты пошли в общем стиле, став «Жирным буржуем» и «Эксплуататорской кровью» (Цветков: «ешь богатых!»). А чая не стало. Его заменил всем известный матэ как любимый напиток Гевары. Конечно, в пакетиках.

Зал был пустым, и работать, когда нет Снежаны, когда всё равно не увидят, Алёше претило. Он снова пошёл в раздевалку. Внутри на скамейке сидела Ирина. Она как всегда наслаждалась общением с мобильным. Ирина листала картинки. Экранчик одну за другой демонстрировал фотки Артёма.

«Фанатка», – решил Алексей.

И от нечего делать спросил:

– Непривычно, ведь правда?

– О чём ты? – спросила Ирина, взглянув на него полным жадности, страха и совершенно лишённым признаков разума взором.

– Ну как. Обо всём. Ты читала меню? Всё теперь по-другому. Так странно…

Ирина молчала с минуту. Потом, отыскав, наконец, нужный файл у себя в голове с походящим готовым ответом, сказала:

– И чо? У нормальных людей теперь как бы везде так. Чего, под «Макдоналдс» косить, что ль? В него в прошлом веке ходили.

Алёша слегка удивился, узнав, что за время ремонта в «Мак-Пинке» («Мак-Панке»!) для Иры прошёл целый век. Что ж, бывает!

– Эй, слышь? – вдруг спросила Ирина. – А правда, что как бы Артём Тартаков – он из нашего города?

– Смотришь «За стенкой»?

– Все смотрят!

– Ну, да… Я вот тоже смотрел. Говорят, что из нашего. Он тебе нравится, да?

Ира, обычно смотревшая мрачно, как зверь, исподлобья, взглянула на Лёшу иначе, пытаясь придать выражению лица романтический вид:

– Ну! Он клёвый! Ы-ы! – сообщила она.

Алексей присел рядом. Он даже поверить не мог в то, что их пропаганда коснулась Ирины! Её, бедной жертвы, захваченной в щупальца медиакратии, псевдогламурной души. Неужели возможно? Ирина – соратник… Так странно представить! Она, наконец, поняла, что все лгали, что Правда и Жизнь – там, где бунт и где разум, а не в мире журналов, картинок, жвачек, наклеек и глупых фантазий о жизни модели! Возможно, ещё совсем малость – и Иру увидят со знаменем на баррикадах!

– Послушай, – сказал Алексей, – но, по-моему, «Жирный буржуй» для названия торта – маленько вульгарно. И все эти звёзды там, под потолком… Ну, и Чежик у входа. Мне кажется, это нечестно! Я даже сказал бы, похоже на цирк. На насмешку.

Ирина опять посмотрела на Лёшу лишёнными смысла глазами.

– По-моему, – продолжил Двуколкин, – вот так вот использовать мысли, идеи, которые поднял Артём, – это бред. Этот новый «Мак-Панк», по мне, хуже, чем старый!

Ирина ехидно сказала:

– Ты что, как бы любишь гламур, потреблятство? Не хочешь свободного творчества и контркультуры… э-э… альтернативы?

Двуколкин не думал, что Ира сумеет всего за неделю узнать и запомнить такое число новых слов.

– Что ты, нет! – сказал он. – Я совсем не к тому! Ты взгляни: например вот столы цвета хаки, салат «Партизанский»… Ну это ж смешно! Ведь, по сути, осталось, что было!

– Сейчас хаки модно, – ответила Ира. – Это цвет нонконформизма, к твоему сведению.

– Да знаю я!

– Ну и вот. Если ты конформист – то иди и читай свою Рыбскую! У тебя мещанское сознание, ты не понимаешь субкультуры андеграунда…

– Чего-о-о? Это я – не понимаю?!

Десять дней назад Ирина обзывала ложное сознание «совковым» и о Рыбской, авторше романов о богатых, отзывалась более лестно. Алексей был оскорблён до глубины души. Выходит, то, во что он так глупо уверовал, – перерождение Иры – даже близко не светило! Значит, она просто заменила в лексиконе (если только знала это слово) слово «Голливуд» на слово «андеграунд» как мерило красоты и блага!

Лёша возмутился, вспыхнул:

– Ты совсем без головы! Сама, поди, и смысла-то не знаешь, что такое «конформист», ни Маркса не читала, ничего – а всё туда же! Вон, гляди, вцепилась в телефон! Ха! Тоже мне, нашлась бунтарка!

– Вот только не надо мной манипулировать, – ответила Ирина. – Знаю, знаю. Ты сейчас начнёшь пиарить свою партию! Но я к вам не пойду, даже не думай, я как бы не масса, я не потребитель, я неординарная и творческая личность!

А потом ещё добавила:

– Пол вымыл?

Алексей ответить не успел.

– Приветики! – слащаво объявила Ксюша, появившись в раздевалке.

На ней были кожанка с жуткими железными заклёпками и чёрная бандана с надписью «Металлика». Ксюша скинула кожанку, а потом за нею вслед и блузку – в этот раз она пришла без лифчика.

Алёша пошёл в зал.

– Гляди-ка, застеснялся! – зазвучал ехидный голос Иры ему вслед.

– Наверно, комплексует, – поделилась с нею Ксюша. – Или эти… как их… предрассудки буржуазные!

Народу было море. Новый имидж заведения привлёк массу любопытных и, конечно, увлечённых Тартаковым, Чежиком, прогрессом и Омлетовым. Алёша поотвык работать, и примерно к середине смены он валился с ног. А новые и новые подносы для уборки появлялись без конца. Поэтому обдумывать крутую трансформацию «Мак-Пинка» Лёша был не в силах, хотя после открытия обнаружил многое, над чем следовало пораскинуть мозгами.

Убирая первый же поднос, он выяснил, что дело агитатора с подсобными листовками и прочим – вполне живо. Новые обёртки сэндвичей были в точности как те, скандальные, которые в последний день работы стали поводом уволить двух киргизок. Только, разумеется, фабричные. Отныне они украшались ликом Чежика, держащего в двух лапах серп и молот как столовые приборы, и призывной надписью, разнящейся, смотря по сорту бутербродов: или «Пролетарии всех стран…», или «Дави буржуев», или «Запрещаю запрещать!». Картонные стаканчики блистали в том же стиле. И везде, везде был Чежик.

Что же это значит? Человек, который разрисовывал обёртки и раскладывал листовки там и сям, проник в совет директоров? А может, он всегда там состоял? Алёша был сбит с толку. Ясно лишь одно: имелась связь. Связь между трансформацией в «Мак-Панк» и инцидентами последних дней работы в старом стиле.

В том, что она есть, Алёша убедился, протирая сухонькой салфеткой украшения, а точнее, портреты разных компаньеро и товарищей, сменившие пейзажи США и старую рекламу «Кока-колы» в оформлении зала. Кое-где, в укромных точках, не заметных сразу, но доступных скучным взглядам посетителей, висели – да-да-да! – те самые листовки! Их искусственно состарили, немного опалили по краям для атмосферы, но вся суть осталось прежней. По углам фастфуда прятались призывы этот самый же фастфуд и разгромить. Короче, клиентура получала всё: и жрачку, и бунтарский антураж, и недовольство сразу первым и вторым, если хотела его высказать. Пинков обезоруживал всех критиков, ругая сам себя и отбирая этим самым хлеб у них.

Алёша путался всё более и более. С одной стороны, символ буржуазности, фастфуд, остался сам собою. А с другой, он всё же стал бунтарским, контркультурным. Может быть, какой-нибудь едок, увидев на стене портрет вождя или героя, пожелает выяснить, кто это – и придёт тем самым к революции? Ведь это же стратегия Аркадия! И всё же… Интуиция Алёше говорила, что фастфуд под контркультурным фантиком – это не дело.

А вот Лиза была всем довольна. Более всего – тем, что её перевели теперь на кассу. Иногда они с Алёшей перебрасывались взглядами, печальными и пылкими, грустя о том, что оказались по разные стороны прилавка. В качестве стюарта появился новый парень, очень бестолковый и занудный. Он таскался за Алёшей по пятам и ныл, что нет работы, и что он не знает, чем заняться. Ира без конца бросала злые взгляды.

Во время десятиминутного обеда Лиза и Алёша, наконец, смогли немного пообщаться. Девушка счастливо щебетала, что «Мак-Панк» – просто отпад, что всё так колоритно, контркультурно, чувствуешь себя отменным герильеро и так далее. Пару раз они поцеловались. Лёша не обедал, потому что за еду в «Мак-Панке» вычитали деньги, и работать становилось малоприбыльно. А Лиза просто не любила то, что подавали пролетариям внизу, меж прачечной и складом. Как и многие другие, они проводили время своего обеда просто в раздевалке, обнимаясь и давая отдохнуть своим ногам.

– Поздравляю с повышением! – объявил Алёша.

– Ты тоже скоро перейдёшь на кассу, – говорила Лиза. – Мне так кажется.

Алёша усмехнулся про себя. Седьмое октября. Осталось два дня до Великой Революции. Вернее, полтора.

Потом Лиза болтала о своей новой работе по ту сторону прилавка. Оказалось, что там полно своей специфики. Поскольку Лизу сделали помощником кассира, то её работа была в том, чтоб собирать заказ. И тут, как выяснялось, есть своя наука. Первым делом надо было приносить холодные напитки, потом матэ, потом пиццу, бутерброды и в конце – мороженое, если заказали. Непременно надлежало ставить на поднос горячее с холодным дальше друг от друга. Ну, а больше всего Лизу впечатлило то, что тортики в витрине расставляются не как бог на душу положит, а по плану. Специальная бумажка с их порядком помещалась на обратной стороне прилавка. Вероятно, этот документ был разработан с целью повышения продаж каким-то специальным человеком, хорошо постигшим психологию сладкоежки. Например, «дизайнером по тортикам».

– Ты супер, – сказал Лёша. – Ты всегда всё замечаешь. И вообще…

– А может, обстановка этой раздевалки тебя больше возбуждает, чем моя квартира? – хитрым голосом спросила Лизавета.

После этого Алёша перестал чувствовать время и то отбивался от бесстыдных ласк, то думал: «Будь, что будет, я хочу!», то в ужасе дрожал от мысли, что сейчас к ним кто-нибудь зайдёт, то шёл в атаку сам. На главное: в итоге они так и не решились. Зато опоздали возвратиться с перерыва на четырнадцать минут.

Алёша влетел в зал, приглаживая волосы и чуть-чуть прикрывая щёки, чтобы скрыть румянец. Менеджер Снежана поглядела на него индифферентно и смолчала. Вдруг Двуколкин понял, что за весь день она так ни разу не послала его драить плинтус, не взглянула злобно и не накричала за стояние без дела. Неужели стала доброй? Может, заболела? Или у неё какие-то проблемы?

Не найдя ответа, Алексей пошёл мыть плинтус сам.

Ему уже порядком надоело наблюдать на мониторе с самого утра «Свирепых ёжиков».

29.

Аркадий сидел за столом в тренировочных брюках, натянутых чуть не до самой груди, в старых тапках, растрёпанный. Время от времени кусал от целого рулета с земляничным кремом в шоколаде и пил воду из носа электрического чайника. Перед ним лежали разные бумажки.

Лёша поздоровался.

– Привет, привет, – сказал ему Аркадий. – Слушай, Алексей: я тут смотрю бумаги – ну, как раз те, что ты прятал на работе, а потом принёс, – тут точно всё?

Алёша испугался. Быстро вспомнил то, что было связано с пакетом, и решил сознаться, полагая, что товарищ эту мелочь извинит:

– Вообще-то нет. Я… хм… я, если честно, потерял футболку.

– Что? Футболку? Ты о чём?

– Футболку Виктора. С Геварой. Помнишь, красная такая. Вы её мне положили.

– Вроде, было дело…

– Ну и вот. Она… э-э… так скажем, погибла. Понимаешь, я решил запрятать эти вещи в кабинет начальства. Там никто искать не будет. Ну, и так сказать… Зашла начальница – она у нас такая гнусная! Не знаю, что бы мне могло быть за проникновение на работу, да ещё и к ней, туда. Короче, я набросил этой грымзе майку на башку и смылся, пока она ничего не поняла.

– Ого! – сказал Аркадий. – Да ты крут. А я бы не сообразил. Наверно. Вроде, Витька про свою фуфайку вообще не вспоминает.

– Я надеюсь, и не вспомнит.

– Но вообще-то, я не про фуфайку говорил…

Двуколкин вновь насторожился. Только бы не всплыло, где на самом деле он работает, где прятался пакет и как он был почти потерян!

– Там были кое-какие мои рукописи, – говорил Аркадий. – И по-моему, один лист исчез.

– Он с чем-то важным?

– Да нет, не то, чтоб так уж прямо… Я почти всё помню наизусть. Но просто неприятно. Там никто не рылся? В смысле, в наших документах?

– Нет. Никто, – сказал Алёша.

Кто там мог порыться? Только Лиза. Но ему так не хотелось этого, что Лёша сам мгновенно убедил себя в том, что его подруга не могла свершить такое святотатство, да ещё и выкрасть один лист.

– Наверно, где-то выпал. Может быть, тогда, когда я Витькину фуфайку доставал.

– Понятно, – сказал вождь.

Он то ли сделал вид, что верит Лёше, то ли в самом деле был доволен этим объяснением.

– А чего там было, на листке-то? – не без опасений спросил тот.

– Там были лозунги.

Аркадий повернулся задом, что-то поискал в своей горе бумаг, достал один листок.

– Ну, видишь ли, – сказал он Алексею то ли со смущением, то ли с гордостью. – Все любят заниматься творчеством. Конечно, если они не тупые потребители, а люди, вроде нас, живущие по Фромму: «не иметь, а быть».

«Опять понёс какие-то заумности, – подумал Алексей, – сейчас, наверно, скажет про постмодернизм».

– В ситуации постмодерна,.. – вождь как будто читал мысли, – творчество бессмысленно. Всё будет повторением. Мир же перегружен текстами.

Алёша уже знал, что «текст» – это не только то, что состоит из букв. Недавно он нашёл у своего соседа книгу со статьёй «Чихание как текст».

– Поэтому, – продолжил вождь Аркадий деловито, – я избрал для себя жанр максимально ёмкий и приближенный к практической реальности. Я пишу лозунги.

– Прикольно. Типа, революционные?

– А как же! Вот сейчас сижу, смотрю, чего бы выбрать. Для грядущей Революции.

Товарищи серьёзно посмотрели друг на друга. Поняли без слов: надо потише. Перед ними вещи эпохальной важности.

Затем они вдвоём склонились над Аркадиевыми бумагами. Там значилось «Забей на капитал!», «Долой телевизор!» и «Фабрики – рабочим, буржуазное дерьмо – буржуям!». Алексею нравилось. Тут в самом деле была выдумка и некая игривая двусмысленность цитат в том духе, как любил Аркадий.

– Я хочу, чтобы лозунг был один. Как символ. Вроде как «Свобода, равенство и братство» или «Пролетарии всех стран…». Ты понимаешь?

– Да, – сказал Алёша. – Мне вот этот больше всех.

Он пальцем показал на фразу в самом низу списка:

«Даёшь настоящее!»

– Мне тоже, – сказал вождь. – Оно из давних, вспомнил только что. С листка, который потерялся… Да, по-моему, в самый раз.

Ночью Алексею не спалось. Всё думал, что до Революции остались всего сутки, и ужасно волновался, вдруг поняв, что он боится и того, что она будет, и того, что она может не случиться. Чтобы отвлечься, Лёша решил думать о подруге. Вскоре до того додумался, что вовсе потерял сон, ощутив, что жизненные силы в нём бурлят, как в полдень. Кроме всего прочего, Алёша обнаружил, что его товарищ Виктор ужасающе храпит. Примерно в три часа Двуколкин с грустью должен был признать, что спать не сможет. Полежит до полшестого тихо, чтобы не будить народ, а потом встанет.

Вдруг тихонько заиграла группа «Сопли».

– Да? Кто? – сонным голосом просил Аркадий сверху.

Было тихо, и Алёша разбирал отдельные слова: «открой», «впусти», «боюсь».

– Ты что, с ума сошла? – спросил Аркадий шёпотом.

Двуколкин лежал тихо.

– Ладно… Ну, ты где? А. Понял. Я сейчас. Блин, точно ненормальная…

Аркадий слез с кровати, в темноте нашарил свои брюки, нацепил их ушёл из комнаты.

«Конечно, его девушка, – подумал Алексей. – Та самая».

Он вспомнил эпизод, который приключился после дня рождения Агустиньо Нето, и тихонько стал молиться, чтобы тот не повторился. Но загадочная девушка вождя по-прежнему будила Лёшину фантазию. Двуколкин притаился, чтобы теперь узнать о ней побольше. Может быть, увидеть…

Через несколько минут открылась дверь, и две фигуры вошли в комнату.

– Послушай, – прошептал Аркадий. – Я ж тебя просил не приходить. Что за привычка лазить по ночам в окна общаги?

– Я боюсь, – ответил голос девушки.

Такой знакомый голос, что Двуколкин не поверил! Может, померещилось?

– Снежана, ну кого? – спросил Аркадий.

Алексей мог бы сказать сам о себе: «чуть не упал», если бы только не лежал в кровати.

Между тем Снежана отвечала:

– Я боюсь Пинкова. Бывшего начальника.

– Давай присядем, – сказал вождь. – Только потише. Витя и Алёша спят.

Двуколкин услыхал, как скрипят стулья. Он лежал, не шевелясь, и, сам не зная, для чего, слушал беседу, удивляясь всё сильнее и сильнее:

– Милая, ты всё делала правильно?

– Да, всё, как ты сказал. Старалась быть этакой ведьмой, ущемляла их, где только можно, заставляла делать всякие бессмысленные вещи… Даже двух девчонок как-то раз заставила уволится. Под видом, что это они распространяли агитацию.

– И как?

– Не знаю. Вообще, наверно, результаты есть. У них действительно проснулось пролетарское сознание, как ты говорил. Но не у всех.

– Это неплохо. А что – агитация?

– Ну… я надеюсь, не перестаралась. Всё, как мы с тобой решили: всякие листовки по углам, призывы, бюджет фирмы с указанием доли на зарплаты. После этого, конечно, я изобразила, что их всех подозреваю…

– Да, а на другой день ночью ты заклеила фасад портретами Гевары и заставила рабочих отдирать их. Я всё помню. Это ты мне говорила. А что дальше?

– Дальше я решила сочинить что-нибудь новое. Взяла обёртки из-под бутербродов – ну, пустые заготовки для обёрток – и разрисовала всякой там коммунистической символикой. Ведь ты говорил, что нужно воздействовать на массы потребителей посредством их же потребительской культуры!

– Ну, так что же?

– У меня такое ощущение, что это тупик. Ты понимаешь… Все эти обёртки обнаружили стюарты, а клиенты вообще их не заметили! Листовки – тоже. Это бесполезно, понимаешь?

– Нет, не бесполезно. Ты же видишь, как теперь известен наш Артём и его взгляды!

Алексей услышал грустный вздох Снежаны.

– Я не знаю… Я боюсь, Аркадий… Понимаешь, всё то время, что я этим занималась, в заведении творилось что-то странное. Такое чувство, что за мною наблюдали. Угрожали. Причём, знаешь, именно с намёком на революционную тематику! Ощущение такое, будто кто-то знал о том, что я там делаю, следил…

– Ну, например, что?

– Например, украли анархическую книгу и мои стихи…

Алёша обмер.

– Ох, – сказал Аркадий, – дорогая, ты, наверно, просто их куда-то сунула! Не надо! Не волнуйся!

Тут раздался всхлип Снежаны.

– Милый, это ложный путь! Ты понимаешь? Мы идём не тем путём! У нас не выйдет революции! – почти вскричала она, да так громко, что Витёк перевернулся и громко сказал во сне:

«Все сволочи!».

– Тсс! – прошептал Аркадий.

Минут пять они молчали, ожидая, чтобы Виктор глубже погрузился в сон.

– Аркадий, – наконец сказала девушка. – Ты знаешь, что теперь в «Мак-Пинке»?

– Что?

– Не знаешь?! Боже мой, Аркадий, это просто ужас!

– Ну, в чём дело?

– Сразу после акции с обёртками, почти что ночью, позвонил Пинков. Сказал, что заведение закрывается. Ремонт. Так, представляешь, ни с того, ни с сего, вдруг! А сегодня он опять открылся. Блин, Аркадий, ты серьёзно ничего не видел?

– Да чего там?

– Они сделали пародию на наш нонконформизм! Заведение называется «Мак-Панк»…

– «Мак-Панк»?

– Ну да, типа, в честь панков! «Макдоналдс» для панков, прикинь?

– Обалдеть!

– Там весь зал цвета хаки, со звёздами, надписи всякие революционные, Ленин висит, Маркс…

– Серьёзно, что ли?

– Аркадий! Эти иезуиты даже блюда переименовали! Гамбургер у них теперь как «розалюксембургер»!

Вождь тихонько выругался.

– И главное. Ты представляешь? Они встроили туда все мои акции, все мои идеи! И листовки по углам, и обёртки с лозунгами! Этот монстр сожрал всю нашу пропаганду и не подавился!

Видимо, Аркадий ничего не мог ответить.

– Аркадий, я была в шоке. Весь день проходила как во сне, как сумасшедшая. В конце концов, решила пойти возмутиться.

– К кому?

– Да к Пинкову! Всё равно мне нечего терять!

– Снежана…

– Это же кощунство, понимаешь? Ну, как ещё сказать про портрет Маркса в этой гнусной забегаловке?!

Аркадий промолчал.

– Короче, я пошла к нему прямо домой. Ругалась до двух ночи. Говорила, что он не имеет право пользоваться этими вещами для своей наживы. Он смеялся. Он всё знает про меня, Аркадий, я уверена! В конце концов, я написала заявление по своему желанию, он не принял и сказал, что мне напишут в трудовой книжке «за хищение». К чёрту! Я ответила, что если так, то все узнают, из чего на самом деле вся эта жратва в его столовке! Представляешь, что он мне ответил?! Он ответил: «Я не думаю»!

– Снежана…

– Милый, он мне угрожает! Но пойми, я не могла, я не могла! Это же гнусность! Если бы я смолчала, я бы потеряла право зваться левой!

– Тише, дорогая!

– Милый, это страшный человек! И… и… такой циничный! Ох, а вдруг мы сами виноваты? Это получается мы ведь подсказали!

«Сволочи, все сволочи!»

Аркадий и Снежана замолчали.

– Точно всех сейчас разбудишь, – сказал вождь, когда Витёк утихомирился.

– И разбужу. Аркадий, но ведь все свои! Мы в одной партии. «Багровая Бригада» – мы, мы все. Ребята что-нибудь подскажут.

Вождь вздохнул.

– Снежана… Я ведь объяснял тебе уже.

– Что объяснял? Что будут презирать тебя за девушку, которая работает в «Мак-Пинке»? Ну, так я там больше не работаю. Ошибки совершают все. По-моему, Аркадий, все твои товарищи достаточно умны, чтобы понять, кто я на самом деле. И потом, я столько сделала…

– Снежана! Да не в этом дело! Чёрт возьми… Ты думаешь, что мне не надоело так скрываться, врать всё время, по ночам встречаться? Я ведь говорил! В «Мак-Пинке», как раз в том, где ты работаешь, был предан наш товарищ. Мы так и не знаем, что с ним стало.

– Да-да, помню.

– Если вдруг станет известно, что ты находилась в это время в заведении, да и ещё в должности начальника…

– Ох, блин!

– Никто в твоей вине не усомнится. Вон Витёк – он и убить может, поверь мне.

– Подозрение падёт и на тебя…

– Конечно! Революция тогда коту под хвост. Мы все передерёмся. Я всё сделал, чтоб замять партийное расследование. Сейчас у нас под подозрением Артемий – все как будто верят. Он в Москве. Его там не достать. Надеюсь, постепенно все вообще забудут…

– Но, Аркадий, я не виновата!

– Верю.

– Я вообще не представляю, кто это мог быть!

– Верю, верю, милая.

Раздался шорох. Вероятно, они обнимались.

После этого Снежана сообщила:

– Я боюсь идти домой. Аркадий, я боюсь Пинкова. Спрячь меня.

Вождь отпирался, объяснял, что в три часа идти им некуда, а отставлять здесь, подле всех товарищей, которые, конечно, спросят, кто она такая, – невозможно. Наконец, решили дать приют Снежане в комнате, где раньше жила Кэт. Девчонки там жили идейные, сочувствующие, и была надежда, что за это ночное вторжение Аркадия простят.

Когда дверь за Снежаной и Аркадием закрылась, Лёша понял, что сегодня однозначно не уснёт.

Ну что ж, теперь понятно, почему Аркадий так быстро согласился с версией виновности Артемия и был доволен тем, что суд замяли. То же самое с Сергеем. Он, конечно же, боялся тоже быть разоблачённым. Тот и этот, получалось, были связаны с «Мак-Панком» – вездесущим и всевластным. Ну, а Виктор? Он-то почему не настоял на полноценном следствии? Такое впечатление, что кто-кто, а уж он-то должен был сильнее всех рваться покарать предателя…

Чем дальше, тем сильнее Лёшина картина мира рассыпалась.

Шансов же по-прежнему скрывать место работы и невольное предательство – почти не оставалось.

30.

Алёша спал всего какой-то час, быть может, полтора. Наутро он поднялся ненормально бодрый, зная, что к полудню это состояние сменится кошмарной слабостью. Пока же мир для Лёши был болезненно реальным, непривычно ярким. Запах горячего жира, картона и моющих средств на работе казался сильней, чем обычно.

В подсобке баба Маша переругивалась с Чежиком, то есть Василием. Бывший кассир нацепил спозаранку костюм и пошёл в нём пугать пострадавшую (по её версии). Конечно, бравая котлетница себя в обиду не давала: она громко материлась на всю кухню. Мойщицы посуды тихо похихикивали, поражаясь её риторическим способностям. Работницы из овощного цеха только-только покурили на крылечке, но решили отложить на время нарезание салата «Подрывник». Из раздевалки доносились трели Ириной мобилы.

Зайдя в раздевалку, Двколкин увидел там Ксюшу, лежащую вдоль длинной лавки, уже в униформе.

– Хочу спать! – сообщила она. – Кто идёт мыть столы?

– Чур, не я! – отвечала Ирина.

– Эй, Лёха, иди, мой столы!

– Вообще-то, мне хотелось бы переодеться для начала.

– Да? – тут Ксюша приоткрыла один глаз. – О, блин! Не повезло. Придётся тебе ждать. Я тут лежу. Вставать не собираюсь! Ч-чёрт! Как спать охота!

– Вы чего такие? – спросил Лёша. – Я-то ладно, я почти не спал сегодня. Там, на кухне, тоже все как мухи сонные, работать не хотят.

Ира зевнула во весь рот. Потом достала зеркальце: взглянуть – а вдруг зевок испортил макияж?

С закрытыми глазами Ксюша сообщила:

– Ты, чего, не знаешь? Снежану же уволили! Б…, жёстко!

«Быстро нынче информация расходится», – подумал Алексей. А вслух спросил:

– И кто теперь начальник?

– Да фиг знает! Вроде, никого. Ну, то есть, кто-то должен быть, но мы не знаем!

– Главное – не Снежана! – подтвердила Ира. – Ненавижу эту грымзу!

– Да, наконец-то её выгнали, – добавила лежащая, не зная, что имела дело с героической воительницей за рабочий класс и Революцию.

– За что, не знаете? – спросил Алёша хитро.

– Воровала, – важно сообщила Ира.

И опять углубилась в свой мобильный мир.

Когда Двуколкин снова вышел в основное помещение подсобки, по которому болтались сонные работники, гнусный надзиратель которых так внезапно и счастливо сгинул, то ему послышалось, что баба Маша произносит имя вождя мирового пролетариата. Алексей тотчас возрадовался, думая, что жарщица котлеток станет героической опорой нового режима. Вскоре до него дошло, что он ошибся. Баба Маша, бросив разбираться с Васей, перешла с коллегами к живому обсуждению книги выдающейся гламурницы. В ней говорилось, что едят и как балдеют наши олигархи за границей. Было видно, что котлетница, душою устремляясь к красоте и шику, преотменно изучила данный труд. Её товарки тоже проявляли знание актуальных книг. Конечно, коллектив безмерно ненавидел персонажей этих сочинений, но стремление посчитать бабло в чужом кармане и посплетничать, конечно, побеждало. Алексей подумал, что неплохо было бы устроить встречу с автором. Наверно, поглядеть на бриллианты литераторши пришёл бы сонм поклонниц – все посудомойки и уборщицы фастфудов.

Алексей сходил до зала, обнаружил, что там пусто, плюхнулся на кожаный диванчик у стола и сладостно зевнул. Встал, вернулся в подсобку. У зеркала скучно толпились кассирши, восторженно слушая Ксюшин отчёт о её личной жизни. Василий сидел на мешке. Новый мальчик стеснительно встал в уголок и смотрел на других. Работать не шёл даже он.

– А я, типа, такая… – пылко излагала Ксюша, как всегда одновременно сочиняя новую причёску.

В этот самый миг открылась дверь менеджерского кабинета.

Из него возникла Лиза в белой блузке.

Все оторопели.

– Так, ребята, – начала она. – В чём дело? Полдевятого уже! Все быстро за работу!

А потом добавила для глупых:

– Я ваш новый менеджер.

Девчонки и мальчишки обречённо потащились в зал, и новая начальница прошествовала следом, гордо и красиво, заставляя Лёшу вспомнить, как приятно она смотрится в трусах и чёрной маске.

Когда Алёша оказался с глазу на глаз с бабой Машей, жарщицей котлеток, вышедшей на шум из кухни, он услышал пышную тираду, состоявшую из всех возможных слов, имевших отношение к падшим женщинам и детородным частям тела: да, конечно, в адрес Лизы.

– Ой, ну зачем вы так? – сказал Двуколкин.

– А чего? Я ничего! Да все ведь знали, что её назначат! Доченька Пинкова, как-никак!

Алёша разучился удивляться.

– Так, объяснишь мне, наконец, кто ты такая? – спрашивал Двуколкин, сидя в кабинете у начальницы и со смущением глядя на предусмотрительно запертую дверь.

Прошло примерно пятьдесят минут с открытия «Мак-Панка», а до Революции осталось около пятнадцати часов. Досыта наигравшись в строгую начальницу над Лёшей, объяснив всем подчинённым, что уход Снежаны это не причина не работать, и удостоверившись, что всё идёт как надо, Лиза затащила Алексея в кабинет. Теперь они сидели вместе там, где юный антиглобалист не так давно набрасывал футболку на башку Снежане и закапывал в какие-то газеты революционные улики. Менеджер смотрела на стюарта таким взором, что он чётко понимал: сейчас ка-а-ак прыгнет! Он немного волновался, потому что не вполне умел то, что надо делать с дамой, но при этом был весьма доволен избавлению от уборки помещения и тому, что так внезапно оказался фаворитом симпатичнейшей начальницы. Но всё же мысль о том, что сообщила баба Маша, и столь внезапный Лизин взлёт покоя не давали. Алексей спросил открыто.

– Ты – дочь Пинкова?

Лиза очень удивилась:

– Дочь Пинкова? Я? Ну, да. И что такого?

– Да ты что, не понимаешь? Это заведение – символ тех вещей, с которыми мы боремся! Блин, почему ты не сказала это раньше?

– Ну… я думала, ты знаешь. Все ведь знают. Даже баба Маша.

– Да откуда я мог знать, когда мне не сказали?! Лиза, ты чего, не понимаешь, что всё это значит?!

Лиза не сказала ничего, лишь посмотрела очень хищно.

– Чёрт возьми… – бубнил Алёша. – Как же я своим-то покажусь? Хорош, блин, антиглобалист! Работает в «Мак-Пинке», да ещё сошёлся, блин, с хозяйской дочкой! Сериал бразильский, я не знаю! Детский сад! И тоже туда же… «Маркузе, Маркузе…», «Некоммерческое творчество…», «Я – Корвалан»… Тьфу!

– Ты такой же, как и все, – сказал Лиза.

– Я? Какой – такой же?

– Да такой! Я для тебя не Лиза, я – не я, а просто дочка шефа! Сам сказал! Чёрт, бесит! Думала, хоть ты меня считаешь просто за девчонку, а не чью-то там наследницу!

– Но я так и считал! Вернее, считаю! – Лёше стало стыдно. – Слушай, я ж в тебя влюбился, когда думал, ты простая!

– А теперь что?

– А теперь… Теперь выходит, что я предал Революцию. Ну, Лиз, сама подумай! Я ведь заинтересован в твоём счастье! Значит, и в деньгах твоего папы!

– Между прочим! – менеджер чуть-чуть не закричала, но внезапно спохватилась и заговорила почти шёпотом. – Блин, между прочим, папа мой это не просто так, мешок с баблом, как вы считаете! Он человек! Живой! Прикинь, да? И, представь, довольно прогрессивных взглядов! Что, забыл его библиотеку?

Лёша не забыл. Особенно он помнил портрет Че из жемчуга.

– Но, Лиза… Всё равно ведь он же буржуазный элемент, – бубнил Двуколкин.

– Может, хватит этих штампов? Да не ты ли сам мне говорил, что пролетариат утратил революционное сознание, и новое восстание свершат только студенты, интеллектуалы?

– Говорил. Но…

– Разве мои взгляды – это мало? Лёша, неужели я на всю свою жизнь так вот и останусь «дочь Пинкова», «девочка-буржуйка»?! Просто потому что родилась!

– Нет… – прошептал Двуколкин.

Он придвинулся к подруге и прижал её к себе. Лиза ткнулась носом Лёше в шею и игриво заурчала.

– Для чего ж ты тут подносы убирала? – спросил тот. – Была бы сразу главной…

– Папа говорит, что надо всё узнать, пройти с низов.

«Ах, да!» – вспомнил Алёша и почувствовал, как в шею сладостно впиваются Лизины зубки.

Вдруг его как будто стукнули:

– А знаешь, почему Снежану-то убрали?

– Да она к нам приходила нынче ночью, с папиком ругалась, угрожала! Гнусная бабёнка! Понимаешь, не понравился ей, видите ли, стиль наш неформальский! – бормотала Лиза, ползая губами по Алёшиному уху.

– Лиза! Но ведь это в самом деле гнусно! Вы обогащаетесь за счёт… ох!.. ну, за счёт известности борцов с такими вот…

– Алёша, это мы с тобой борцы! – сказала Лиза и уселась на него верхом.

– А знаешь, кто раскладывал листовки? Знаешь, кто заклеил весь фасад портретами Эрнесто?

– Это не так важно, – заявила Лиза. – Ты заметил, как все эти вещи, а особенно портреты привлекали к нам клиентов? Мы последние полгода потеряли популярность. И тут вдруг!

– Так, стоп! Выходит, это ты придумала «Мак-Панк» и всё такое?

– Я папе подсказала…

– Лиза, Лиза!

– А ты, что, хотел пахать в подобии «Макдоналдса?» Ну, знаешь! Я-то думала… Я думала, ты антиглобалист!

– Чёрт, так и есть! Но ты не понимаешь! Это всё – ну, «розалюксембургер», Ленины на майках, все эти салаты с глупыми названиями – похоже на пародию! Глумление над святым!

Подруга взглянула в глаза Алексею:

– Алёша! Ты помнишь девиз всех революционеров? Цель оправдывает средства! Неужели ты не видишь, что вокруг каждый второй уже поклонник Че Гевары! А потом их будет ещё больше! Если кто-то приобщится к делу Революции, придя к нам и съев розалюксембургер – неужели это будет плохо? Алексей, как бы там ни было, ведь это пропаганда! Ведь без нас куча народу так бы не узнала, что был такой Ленин!

«Это правда, – понял Алексей. – Это то самое, чем учил Аркадий: размножение через формы общества спектакля».

Лиза ещё раз взглянула на него в упор, игриво, горячо, Лёша ощутил, что у него внизу зашевелилось.

Если нынче ночью мир станет другим, счастливым, то и он, Двуколкин, должен обновиться, чтобы жить в нём! Стать мужчиной!

Алексей стащил с себя футболку.

– А где майка? – закричала Лиза. – Разве ты не знаешь: униформу не положено носить на голом теле?!..

Когда дело было сделано, спустя какой-то час, они сидели там же, в кабинете, обнимались, и Алёша со слезами на глазах рассказывал «всю правду»: про противную девчонку-одноклассницу, в которую влюбился в десять лет и безуспешно добивался до пятнадцати. Зачем-то сообщил о душераздирающей попытке поцелуя в скучном дворике Игыза после выпускного, когда был отшит жестоким образом. Признался, как давно хотел того, что они сделали. Зачём Алёша всё это болтал, он сам не знал. Лиза кивала. А он повторял и повторял, что их любовь – навечно, что отныне они вместе навсегда, и что в ней, в Лизавете – весь секрет земного бытия.

Спустя немного времени Алёша успокоился и с радостью подумал: ему хватило ума не разболтать, что нынче Революция.

– Послушай, – попросил он. – Ты теперь вот всё обо мне знаешь. Расскажи уж тоже о себе, чтобы больше я не удивлялся.

– А чего мне рассказать-то?

– Ну… вот, например, кто твоя мама?

– Мама с папой развелись, – сказала Лиза. – Но дружат. Ну, вернее, сотрудничают. Фабрика у мамы. Замуж вышла вот недавно.

– Что за фабрика?

– Текстильная. Она нам униформу поставляет. Нам и другим фирмам. А когда заказов мало – шьют по той же технологии футболки с разными кумирами: артистами, спортсменами…

– И с революционерами, наверно?

– Ну, конечно.

Алексей вздохнул и попросил:

– А парни у тебя другие были? Расскажи.

– Да ну их! – Лиза встала. – Ты нашёл, о чём спросить. Ну, парни, парни. Восемь-десять, может быть, не больше… Кстати, я чуть не забыла. Для тебя есть маленький презент!

И Лиза, подойдя к столу, достала новый бейджик с надписью «Стюарт Алёша».

Алексей едва не прослезился, увидав, как всё-таки заботится о нём начальство фирмы.

После этого они ещё прощались минут двадцать, словно кто-то собирался в дальний путь, и наконец Лёша все-таки отворил дверь кабинета.

Выглянув в подсобку, он почувствовал прохладу. Дверь во двор была открыта. По подсобке рассекали мужики с большущими коробками. «Завоз продуктов», – понял Алексей. И вдруг до его уха донеслось:

– А ну, посторонитесь!

Голос был таким знакомым, что Алёша обнаружил, что он всё-таки умеет удивляться и не верить собственным ушам. Двуколкин инстинктивно отскочил назад, почти закрыл дверь и сквозь щёлку различил лицо Витька. Сосед таскал коробки с остальными мужиками и держался в заведении как свой, давно привычный, даже поздоровался с какой-то поварихой.

– Ты чего? – спросила Лиза сзади.

– Это что за люди к нам приехали? – вопросом на вопрос ответил Лёша.

– Что за люди? – Лиза подошла к двери. – Да это фирма «Смит и Пупкин»! Они нам картошку поставляют. Для фритюра. Резаную, жареную, быстрой заморозки.

31.

Оставалось пять часов до Революции. Алёша шёл из института кислый, мрачный, дьявольски уставший. Проползая мимо гаражей-ракушек, Алексей увидел, как какой-то мелкий шкет старательно выводит на стене машининой избушки знаменитое трёхбуквенное слово.

– Эй, пацан! – прикрикнул на него Двуколкин. – Офигел, что ль? А ну, дуй отсюда! Лучше бы уроки поучил!

Мальчишка наскоро дорисовал «Й», повернулся к Лёше, глянул злобно-неудовлетворённым взором шестиклассника и гордо произнёс:

– Ты, б…, урод, б…, сам вали отсюда!

А потом добавил:

– Не мешай, б…, заниматься субкультурой! Буржуазный лицемер! Старьё вчерашнее!

Алёша промолчал и пошёл дальше, рассуждая: «Что-то будет после Революции, если сейчас уже такой прогресс?».

Они столкнулись сразу. Лёша даже не успел подумать, испугаться. Бывший менеджер курила на общажной лестнице меж третьим и четвёртым этажами.

Она вперилась в Двуколкина глазами, чуть не уронила сигарету.

– Алексей! Какая встреча!

Лёша ощутил, как кровь обильно прилила к ушам. Отрыл рот, но оттуда ничего не вышло.

– Ну, как там эта столовка без меня? – продолжила Снежана. – Ты, конечно, и не думал, что увидишь злобную начальницу здесь, правда?

Двуколкин что-то промычал.

– Значит, мы теперь соседи. Съёмная квартира мне уже не по карману, безработной. Пару дней перекантуюсь тут у вас. Ты на каком этаже?

– Да на пятом, – выдавил Алёша.

– Мой мужчина тоже там живёт. Наверно, вы знакомы…

Эта фраза прозвучала для Алёши словно вызов палача на эшафот. Не помня сам себя, он рухнул на колени перед бывшей стервой и заплакал, заканючил, зарыдал, затребовал пощады. Бестолково, непонятно, кое-как он бормотал о том, что быть разоблачённым за каких-то пять часов до Самого Великого – нелепо по сравнению с возможностью достойно умереть на баррикадах. Объяснял, что поступление в «Мак-Пинк» было глупейшей и случайнейшей, хотя и роковой ошибкой. Что в душе он настоящий, какой только можно, антиглобалист и контркультурщик. И, в конце концов, что в интересах её же, Снежаны, скрыть их общую причастность к столь позорному занятию как фастфуд.

– Постой-постой… Ты, что, всё знаешь?

Алексей отрылся, что не спал сегодня.

– Чёрт! – Снежана затушила сигарету. – Эта гнусная столовка портит нам все карты! Если бы Аркадий мог свободно рассказать вам о моей работе!.. Всех этих дурацких ситуаций не возникло бы!.. Кстати, это ты поставил в дисковод «Свирепых Ёжиков»? Сознайся!

– Ну, конечно.

– Ха! – Снежана улыбнулась, и Алёша уловил в её глазах огонь прожженной неформалки. – Да, я сразу поняла, что ты сознательный. Но чтобы оказался в партии Аркадия…

– Мы даже в одной комнате живём.

– Блин! Вот судьба-злодейка, я не знаю! Чёрт же дёрнул нас с тобой пойти в эту контору!

– Да уж, – сказал Лёша. – То есть мы договорись: незнакомы, хорошо? Я для всех работаю в кафе официантом, водку подаю в каких-нибудь пампасах… Ты ведь понимаешь: я не для себя, для дела, для всеобщей солидарности!

Снежана отвечала «Хм!», подумала о чём-то, а потом спросила:

– Слушай! Ты ведь был в той смене, когда взяли нашего Гургена!

Лёша с ужасом почувствовал, что кровь, прилившая к ушам, пошла распространяться на лицо.

– Нет… – сказал он. – Ну… в смысле… да… я был… В подсобке, с тряпками возился!.. Ничего не понял… Я тогда не знал его, Гургена. Очень испугался.

Тут Алёшу осенило, и он вставил:

– Это я твои стихи тогда стащил. И книгу анархиста.

– Что-о-о? – Снежана изумилась.

– В общем, объясню сейчас. Так вышло. Мы с парнями вслух твои стихи читали! Знаешь, они очень… очень… как сказать?.. такие…

Тут настал черёд краснеть Снежане.

В час «Х» они были все вместе. Не хватало лишь Артёма. Собрались в его с Серёжей комнате – был доступ в Интернет.

– Вот это моя девушка, Снежана, – сказал вождь. – Отныне она с нами. Жертва произвола буржуинов.

– Аркадий, об этом лучше не будем, – поспешила оборвать его подруга.

Коллектив парней смотрел на неё с любопытством. На Снежане были вытертые треники, огромная футболка, не дающая намёков на наличие бюста; глупый и банальный конский хвост нимало не напоминал о мелкой «мокрой» химии, которая недавно выступала символом стервозной командирши.

Сотрудник фирмы «Смит и Пупкин» с интересом поглядел на бывшего менеджера компании Пинкова, и в его глазах мгновенно засветилось изумление. Завсегдатай бутербродной, автор её нового рекламного лица, отрыл рот, разглядев лицо Снежаны. Он закрыл его довольно быстро, но Алёша понял: все они друг друга замечательно узнали. Он готов был поручиться, что волнение вождя – не только от того, что было всего несколько минут до Революции.

Снежана посмотрела на Витька. И на Серёжу. А потом на Алексея. Объявила:

– Как приятно познакомиться!

Раздался общий вздох.

– И мне. И мне. И мне. Добро пожаловать в «Багровую Бригаду»!

Секунд десять все они серьёзно помолчали, а потом Аркадий объявил негромко:

– Что ж, уже час ночи. Той ужасной ночи, когда умер лучший, самый благородный из людей. Теперь настал миг мщения. Так сказать, момент десублимации культуры, удара по тотальному спектаклю и по отчуждённо-одномерному субъекту!

Программист раскрыл ноутбук. Там, на экране, было всё уже в полной готовности, которую он и продемонстрировал ребятам. Симпатичные статейки на восьми языках мира, свёрстанные чисто и снабжённые безмерно впечатляющими фото.

«…Из Парижа поступила информация о том, что в ночь с 8 на 9 октября там неожиданно начались массовые беспорядки среди молодёжи. Вследствие того, что правоохранительные органы не были готовы к подобным инцидентам, толпе удалось захватить половину города, в том числе здание парламента. На Эйфелевой башне вывешен огромный транспарант с лозунгом «Дайте настоящее!». Сейчас студенты приближаются к Елисейскому дворцу…»

«… Похоже, что движение сапатистов перешло в новую фазу. Несмотря на заверения Маркоса, что он, якобы, не хочет революции, отряды людей в чёрных масках, в основном индейцев, этой ночью ворвались в Мехико одновременно с трёх концов. Личный самолёт Висенте Фокса, президента Мексики, поднялся с крыши его резиденции и взял курс на столицу Гондураса…»

«Только что, по данным ИТАР-ТАСС, Сенат США почти единогласно принял эпохальное решение. Государство североамериканских штатов будет стёрто с карты! С 0 часов 10 октября США торжественно входит в состав республики Куба. Эта новость вызвала панику среди Майамской эмиграции. Враги режима Кастро, в своё время убежавшие с Острова Свободы, в спешном порядке оформляют визы в Гондурас, пока это возможно…».

«В 16 ч. 38 мин. по московскому времени в Токио умер, не оставив наследников, последний император Японии, представитель самой древней правящей династии Земли. По стране прокатилась волна ритуальных самоубийств. Радикально настроенная молодёжь вышла на улицы с требованием учреждения социалистической республики. Лозунг демонстрантов приблизительно переводится как «Хотим настоящее!»…»

«Сразу в нескольких городах России этой ночью зафиксированы народные волнения. Так, здание администрации Свердловской области блокировано многотысячной толпой митингующих, которые скандируют «Даёшь настоящее!». В 23 часа 8 октября во всех морских портах произведены холостые залпы с крейсеров. В ряде населённых пунктов захвачены почта, телеграф и телефон. По данным неофициальных источников, руководство страны начало переговоры с одной из южноамериканских республик…»

«…На Гондурас надвигается смерч «Марианна»…»

Статьи были всеми одобрены.

– Значит, начнём, – сказал вождь, положив свою руку на худое плечо программиста.

Тот сел за компьютер и стал что-то делать.

Ребята молчали.

Двуколкин не знал, сколько всё это длилось. Время вдруг замедлило свой ход для всей «Бригады»: вероятно, отдышаться перед ускорением, перед переходом от Старинного и Мёртвого к Живому, Прогрессивному. Оно застряло на границе двух эпох – как будто ненадолго, но для Алексея и его друзей – на бесконечность.

Кто-то прошагал по коридору.

Тишина.

За окнами проехала машина.

Снова тишина.

«Жжж!» – сказал мобильник Виктора. Тот нервно сцапал его, вперился глазами в монитор.

– Чего там? – спросил Лёша.

Виктор молча показал ему текст sms-ки:

«Neostavljaitetelefondoma, delites` vpechatlenijami! Teper` vsego 5 zontarifikaciirouminga!»

Снова тишина.

«А вдруг не выйдет?»

Только стук по клавишам.

– Ну, как там? – взволнованный голос Аркадия.

– Да подождите! Чего-то тут это…

– Блин, что, не выходит?! – Виктор, нервно.

– Чёрт, да тихо! – сказал программист.

Опять молчание.

«Говорят, зимой баррикады строят изо льда, – сказал себе Двуколкин. – А что осенью? Но Лиза хороша… Надеюсь, ей понравилось».

Вдруг раздался жуткий грохот – будто с улицы – и разом погас свет.

– Чёрт! Чёрт! Что такое происходит?! – парни заметались по каморке, освещаемой только монитором ноутбука, перешедшего на автономное питание.

В коридоре зашумели: «У вас тоже света нет?» – «По всей общаге!» – «Вот ведь блин, на самом интересном месте!».

– Я закончил, – объявил Серёжа и с улыбкой повернулся к остальным. – Постойте, у меня тут где-то был фонарик.

Он порылся под кроватью и достал оттуда туристический фонарь, довольно крупный.

Алексей раскрыл окно.

Не слишком мощный пучок света от двух батареек выхватил из тьмы кусочек улицы. Ровно поперёк неё лежал фонарный столб с кусками проводов. Вокруг скакали люди: видно, дело было их рук.

– Эй вы, придурки! – крикнул Виктор. – Оборзели, что ли?!

– Сам придурок! – заорали те в ответ. – Мы строим баррикады! Выйди в Интернет-то! Революция!!!

32.

Алексей очухался в общаге – он узнал её почти что сразу – только почему-то не в своей кровати, а на старом одеяле в коридоре. Повернулся набок кое-как. Спина болела, руки-ноги тоже, голова трещала, видел плохо.

– Добрый день, товарищ! – браво объявила незнакомая девчонка. – Тебе лучше?

Двуколкин посмотрел на её толстую фигуру, издевательски обтянутую майкой с Бобом Марли, дреды, порванные джинсы и серёжку в подбородке. Попытался вспомнить, кто она такая. Не сумел. Взглянул по сторонам, увидел ещё несколько субъектов, точно так же возлежащих в коридоре – и сообразил. Конечно, он ведь слышал, что общага превратилась в госпиталь для раненых бойцов за Революцию!

Почти тотчас пришло и остальное. Лёша вспомнил, как ему не повезло в первый же день. Тогда, после столь головокружительного старта, когда деза, так удачно ими пущенная, начала работать уже через секунду, Алексей с товарищами всю ночь занимались изготовлением баррикад. Они валили фонари, деревья и с восторгом применяли для своих контрпотребительских построек разные рекламные щиты. К восьми утра о Революции узнали уже все. Раскусили ли их ложные статейки, сняли ли с ведущих новостных лент – никому неведомо, да, в общем, и неважно. Утром эта дерзкая фантазия сама собою уже превратилась в правду.

А потом были бои с милицией. Алёша не нашёл ни наколенников для скейта, никакого шлема, даже плавательной маски. Он рванулся в бой как был, горячий, беззащитный и восторженный. Конечно, получил. Похоже, его круто отлупили демократизотором, да, помнится, ещё и траванули газом из баллончика. Зато он, кажется, успел раскокать несколько витрин. Это приятно. О, да, а потом ещё кидал камнями по ментам, но вроде мимо…

Лёша попытался встать.

– Лежи, лежи, – сказала девушка.

– А ты кто? – слабым голосом поинтересовался раненый.

Та засмеялась и сказала, что она тут – медтоварищ, занимается бойцами Революции, телесно пострадавшими от рук последних слуг капитализма.

– А-а… – сказал Алёша.

В коридоре пахло грязью, и девчонка вовсе не была похожа на врача. Она зачем-то постоянно трогала Алёшин лоб, как будто он простужен, а не газом отравился. Впрочем, выбирать не приходилось.

– Как там всё? – спросил Двуколкин. – Новости какие?

– Новости отличные, – сказала медтоварищ. – Все радиостанции уже наши. Народ бастует. А вчера вломились в магазин «Эмпорио Армани» и бесплатно раздавали тамошние шмотки революционерам – на портянки, представляешь? Веселуха! Магазины вообще почти что не работают. И Дума раскололась, половина депутатов в эмиграции, вторая половина бьёт друг другу морды.

– Бли-и-ин, – протянул Алёша. – Обалдеть!

– Еда теперь бесплатная, – довольно сообщила медтоварищ, ещё раз потрогав Лёшин лоб (наверно, он ей просто нравился). – По крайней мере, в нашем городе.

– А мэр что?

– Мэра укокошили! О, знаешь, ещё что случилось?! Хи-хи-хи… Директор «Кока-кола компани» утоплен в бочке со своею собственной отравой! Классно, да?

– Не знаю… – Алексей поёжился.

– Да ладно, не грузись ты! Убивают только самых-самых! Мы же не забыли принципы «Багровых»! В основном уничтожают вещи, не людей. Ведь люди-то чего? А? Нету шмоток – нету потреблятства – нет буржуев!

– Интересно, – сказал Лёша.

– А ты, что, об этом принципе не слышал?

– Нет, не слышал.

– Ну, даёшь, товарищ! А, ну да, ты ж тут лежал, не знаешь. Это принцип Алоизия Омлетова. Эх, классный он мужик! Читал? Ага, я тоже. Он теперь по радио всё время выступает… Ты лежи, лежи, не поднимайся!

Неожиданно (а может, ожидаемо?) Алёше захотелось, чтобы рядом с ним была не эта незнакомая девчонка, а его любимая начальница, буржуйка Лизавета Александровна. Да, как-то ей сейчас? И где-то она? Жива ли вообще? Алёша ощутил насущную потребность узнать это.

– Мне надо телефон, – сказал он медтоварищу.

Товарищ протянула ему свою трубку, весело сказав, что ей не жалко денег на звонки героев.

Алексей набрал заветный номер (помнил наизусть). Молчание. Вновь набрал. Опять всё то же самое, как будто Лизы и её мобилы вообще на свете не было.

– А кому звонишь – компания какая? – вдруг спросила медтоварищ, наблюдая за Алёшиным мучением. А, узнав, всё объяснила: – Она больше не работает. Да, все позакрывались, только вот моя ещё жива. Попробуй на домашний.

Алексей набрал домашний.

Длинные гудки. Один, два три, четыре…

– Слушаю!

– Ох, Лиза! Наконец-то! Всё в порядке?

Они поболтали о насущном, Алексей узнал, что девушка с начала Революции сидит у себя в комнате, болеет за Святую Справедливость через радио, газеты, телевизор. Рассказал о своём бое и про госпиталь.

– Наверно, так и проваляюсь до победы.

– Да ты что?!

Внезапно Лизавета сообщила ему о важнейшем деле. Ох, и правда! Как он мог забыть, ведь столько ждал этого дня! Сегодня понедельник. А вчера было нельзя, поскольку воскресенье. Да, всё верно. Он же может не успеть!

Алёша спросил адрес, записал его, поскольку был там всего раз и всё уже забыл. Сказал спасибо Лизе, а потом и медтоварищу. Поднялся. Всё болело, голова кружилась.

– Ты чего?! – вскричала девушка.

– Мне надо. Это очень срочно. А который час?

– Пятнадцать минут пятого.

О, ужас! Он же опоздает!

Лёша вышел из общаги. Первым делом в глаза бросилась заваленная мусором помойка – видимо, не вывозили с самого начала Революции. Пройдя немного, Алексей увидел, как какой-то новоявленный художник украшает стену одного из корпусов своим плакатом, точно повторяющим творение Лисицкого «Клином красным бей белых!». Запах от картины и художника шёл странный. Лёша пригляделся и внезапно понял, что народный живописец в высшей мере антибуржуазно трудится не красками, а всякой навороченной косметикой. Вокруг него валялись опустевшие флакончики от лаков, упаковки от помад, а рядом помещался ящик, почти полный некогда ужасно дорогой продукции «Герлен».

Неподалёку несколько студентов развели костёр и жарили на нём еду. Да, плиты в общежитии были электрические, а чинить систему проводов никто не собирался. Все студенты густо матерились, но Алёша понял, что беседуют они, конечно, о политике.

Двуколкин дотащился до трамвайной остановки. На ней было совершенно пусто. Добрый человек любезно подсказал, что дальше, вниз по улице, большая баррикада, и трамваям не пройти. К тому же половина вагоновожатых всё равно бастует. Алексей подозревал, что так и будет. Преодолевая боль всех своих синяков, он двинулся пешком, так быстро, как только сумел, по улице, заваленной какими-то горелыми обломками, обрывками плакатов, ветками поваленных деревьев, битыми бутылками. Вдали раздался взрыв. Прохожие ускорили шаги. Теперь почти никто не двигался по улице размеренно: все либо крались, либо быстро бегали.

За два дня город стал неузнаваемым.

Алексей доковылял до главной улицы. От старой мостовой осталось очень мало. Вся брусчатка была разворочена, а некогда служившее дорогой оружие пролетариата в хаотическом порядке раскидали здесь и там. Как раз неподалёку Алексей и пострадал в боях за Родину.

Возле места, где ещё была возможность, не ломая ног, пройти по мостовой, стоял бывший бутик. На его крыше Алексей увидел около десятка человек – ещё с полсотни собрались внизу. Вокруг царил жуткий запах. Оказалось, что, закрыв очередную лавку для гламурных фиф, народ устроил свой любимый праздник – суд над буржуазными вещами. С крыши на дорогу пролетарии кидали пузырьки с духами, гомоня и соревнуясь, кто забросит дальше. «Лакруа» и «Шанели» звенели, стукаясь об асфальт, разбивались в стеклянные крошки, текли и мешались друг с другом. Потом кто-то бросил большую бутыль то ли с гелем для душа, а то ли ещё с чем похожим. Душистое белое мыло противным пятном растеклось по асфальту. Какой-то товарищ, ужасно довольный, схватил то, что сталось с бутылкой, и гордо сказал, что теперь у него будет самая модная «розочка», чтобы ей резать буржуев.

Смотреть было некогда. Лёша подумал, что, видимо, время к пяти, а идти ещё долго. Подобную сцену он вскоре увидел ещё раз: «казнили» мобильники, и было трудно пройти, не запнувшись о что-нибудь из запчастей.

А ещё – почти всюду висели плакаты. Нередко встречались красивые девушки с банками клея и кипой бумаги. Почти с каждой тумбы и с каждой доски на Алёшу смотрел Алоизий Омлетов. Да-да, наконец-то Двуколкин увидел лицо этого мирового вождя. Под портретом писатель советовал что-то восставшим, подсказывал правильный лозунг и тактику. Кое-где просто писали призывы на стенах. Чаще всего, разумеется, фразу «Даёшь настоящее!».

Минут через пять Алексей повстречал на дороге препятствие. Между двух офисных зданий была настоящая стенка из мебели, старой оргтехники, стройматериалов. Возле неё тусовались конторские клерки – в цивильных костюмах, при галстуках – видимо, только из офиса. Может, они совмещали работу с защитой своей баррикады? Какая-то девушка в розовой блузке и юбке классической формы, держащая «Молотов» в наманикюренной ручке, спросила у Лёши, куда он идёт.

Оказалось, что за баррикадой – уже территория контры. Здесь самый последний оплот буржуазности в городе, так что пройти стороной, другой улицей, Лёша не сможет. Что делать? Ему позарез надо было пробраться сквозь линию фронта!

Алексей взмолился. Девушка сказала, что вопрос решит начальник баррикады. Огляделась в поисках селектора, внезапно сообразила, что не в офисе, и скрылась. Через две минуты вместе с ней пришёл мужик в костюме, накрахмаленной рубашке и сверкающих ботинках. Он, конечно, хотел знать, зачем Алёше на ту сторону.

Ответить правду Лёша опасался. Правда прозвучала бы слишком буржуазно, хоть Двуколкин точно знал, что вовсе не предатель, не консьюмерист, а должен лишь внести немного справедливости в свои с Пинковым отношения.

Но начальник баррикады вряд ли бы это понял.

– У меня там девушка живёт! – сказал Двуколкин. – Я боюсь, как бы враги над ней не надругались! Пропустите, пропустите, ну пожалуйста!

Начальник баррикады хмыкнул. Не поверил.

– Я Двуколкин, – сообщил Алёша. – Друг Аркадия Селянского! Мы из «Багровой Бригады»!

– Мы все из «Багровой Бригады», – ответил начальник, и Лёша не понял: их группа считается мифологической или теперь к ней себя причисляют все нонконформисты подряд?

В этот момент с седьмого этажа левого здания высунулась чья-то голова и прокричала:

– К чёрту накладные!

Вслед за этим сверху полетела белая бумага. Между тем, её листками вперемешку с запчастями калькуляторов и прочим, без того была усеяна вся улица.

– Давай, уже иди к нам! – закричал начальник вдруг прозревшему коллеге.

– Пропустите… – заканючил Алексей.

– Спроси у него, кто такой Маркузе, – предложил какой-то менеджер, наверно, сам вчера узнавший имя этого философа.

Алёша рассказал про идеолога начальнику всё то, что сам когда-то слышал. Для весомости добавил пару слов во славу Алоизия Омлетова и крикнул «Даёшь настоящее»!

Начальник баррикады снова хмыкнул, вроде бы поверил. Он извлёк какую-то бумажку из кармана, что-то нацарапал и отдал Алёше.

– Это пропуск, чтобы пройти обратно. До восьми часов.

Алёша посмотрел на пропуск и увидел наверху жирную надпись: «ОАО Консалтинговое агентство УСПЕХ».

– Нету других бланков, – заявил начальник, предваряя Лёшины вопросы.

Алексей сказал «Спасибо». После этого четыре человека в пиджаках втащили его на гору, где предупредили, что на той стороне могут пристрелить.

Двуколкин убедился, что затишье, что вокруг как будто никого, и медленно, с огромнейшим трудом сполз в тыл контрреволюции.

Он обернулся, помахал парням, чьи галстуки так романтично, революционно развевались на ветру, и двинулся вперёд, но тут же поскользнулся на дурацкой ручке «Паркер».

До места он добрался полшестого, весь измученный, неся на себе ещё больше синяков, чем было прежде. Слава богу, обошлось без огнестрельных ран. Но после баррикады клерков испытания пережить ещё пришлось. Почти добравшись, Двуколкин наткнулся на автомобиль, горящий посреди дороги. Верное чутьё и полное отсутствие живых людей вокруг подсказали, что с минуты на минуту всё рванёт. Алёша бросился бежать куда глаза глядят и спрятался в подъезде, где нашёл двух волосатых неформалов. Они с увлечением курили что-то из пластмассовой бутылки, на вопрос о том, что делают в тылу у контры, отвечая: «Нам всё пофиг». Тут машина, наконец, рванула, и на парочку посыпалось разбитое стекло. Алёша, по счастью, почти не порезался.

– Вы куда? – спросил охранник, как-то уже виденный Двуколкиным, когда тот, мокрый и измученный, ввалился в здание.

– В кассу, – сообщил Алёша, отдуваясь, удивлённый, почему не пропускают…

… и тотчас увидел, что в приёмной около охранника сидят, стоят и ходят человек, наверно, сорок.

– Я последняя! – сказала баба Маша. – А кассир опять обедает, мать…!

Алексей вздохнул, уселся прямо на пол и стал ждать своей зарплаты. Первой честно заработанной! Аванс он выписать забыл, поэтому за труд на ниве убирания подносов до сих пор не видел ни копейки. Деньги выдавали по десятым числам – в этот раз заветный день был воскресеньем, и его Алёша провалялся в забытьи. Конечно, думать о деньгах в такой момент, когда весь мир воюет за свободу, в том числе от них, было не очень… По дороге Алексей об этом много думал. Но, во-первых, речь опять же шла о первом в жизни разе. Во-вторых, собственное унижение, силы и время Двуколкин подарить Пинкову забесплатно не хотел как просто пролетарий. Ну, а в-третьих… жить, в конце концов, на что-то надо!

Лёша думал, что хотя бы честно заработанное жалование сможет получить легко, без издевательств. Но не тут-то было. Бык-охранник запускал наверх по одному, и несколько минут у каждого работника попросту уходило на подъём по лестнице и спуск с третьего этажа. В итоге свои жалкие три тысячи рублей Алёша получил лишь через полтора часа.

Когда он шёл обратно в общежитие, плакат на стенке одного из корпусов, написанный помадами и лаками, был полностью готов. Увы! Похоже, материалы мало подходили для работы живописца. Там, где в своей вечной и бескомпромиссной оппозиции сходились белый круг и красный клин, все краски растеклись, перемешались, породив нелепое пятно противного, как Барби, поросячье-розового цвета.

33.

На другой день на работу Лёша не пошёл. Во-первых, всё болело, во-вторых, добраться до «Мак-Панка» стало делом не простым, а, в-третьих, всё равно все бастовали. Может быть, от этого злосчастного притона уже ничего и не осталось, разнесли на части? Одним словом, Алексей остался на своей кровати, снова отвоёванной. Когда во время Революции студенты первом делом взяли и торжественно изгнали коменданта, их общага вправду стала общей. Кое-кто из её жителей исчез, другие появились, хотя вроде их никто не приглашал, и в институте они вовсе даже не учились. Брали вещи – где придётся, чьи придётся и когда придётся, – ночевали где попало. На Алёшиной кровати спал какой-то тип, но он довольно мирно согласился возвратить её хозяину: мест, к счастью, в том числе и в коридоре, было много.

Алексей, конечно, сожалел, что должен проводить всё время Революции вот так, больным, разбитым, сидя дома. Но после вчерашней вылазки за бабками куда-либо идти ну просто совершенно не хотелось. И куда, по правде говоря? Бои были закончены. Весь город перешёл в руки восставших. Правда, активисты постоянно находили важные занятия: что-нибудь разбить, кого-нибудь порезать, где-нибудь подраться. Надо было жечь гламурные журналы, предварительно свалив газетный киоск на – бок, уничтожить дорогую мебель и «элитные» портьеры в магазинах, вылить «Кока-колу» в люк канализации… Алёша был бы рад заняться этим, но, увы, ужасно себя чувствовал. Во вторник он вышел из дома всего только раз и ненадолго – поискать еды. Хотя так вышло, что толпа случайно вовлекла его в весёлый суд над манекеном из витрины, разодетым в самые буржуйские наряды и радостно повешенным на дереве за длинную пластмассовую шею. Ну, и всё. В других делах Двуколкин не отметился.

Весь вечер он провёл у телевизора. Кто-то притащил из магазина, ставшего бесплатным, маленький походный телевизор, разумеется, с запасом батареек. Новый ящик водрузили сверху на общажный, не работавший, поскольку электричества и не было, и, в общем, не предвиделось. Вместе агрегаты походили на тандем из самовара и заварника. Рядом толпились пострадавшие бойцы за Революцию, которые, как Лёша, не могли в ней поучаствовать. Каналы все были уже в руках восставших. Так как, разумеется, рекламу запретили, а «Аншлаги» и подобные им вещи сами прекратились, то по ящику крутили фильм про Штирлица. А в перерывах между сериями, даже иногда во время, если было что-то срочное – показывали новости. Читали текст студенты-журналисты в грязных и облезлых помещениях; отсутствие красивости и лоска придавало им вид бесконечно честный и – в глазах революционеров – жутко правильный.

Товарищи Алёши все куда-то подевались. Видел он их лишь до своего ранения. Может, тоже где-нибудь валялись в синяках, а то и хуже? Или были в эпицентре Самого Великого? До вечера среды Двуколкин мог только гадать.

А в этот самый вечер он опять сидел у зомбо-ящика в компании прочих жителей общаги. Шли новости о том, что славный лозунг докатился до Австралии, в которой объявили все блага земли народным достоянием. Потом довольный диктор рассказал, что бой за Кремль вот-вот окончится победой и что президент, по слухам, убежал подземным ходом, таким образом признав своё сверженье. Жители общаги загудели и решили взять ещё по пиву. Тут вошли Аркадий, Виктор и Снежана.

– Люди! – закричал Алёша. – Наконец-то! Я-то думал: где вы, что там с вами?

Бывший вождь Аркадий (ныне рядовой боец прогресса) радостно, по-братски обнял Алексея.

– Тебе лучше? Видишь хорошо? О, блин, а мы-то так боялись за тебя!

– На мне всё заживает, как на кошке, – отвечал Алёша, но друзья уже не слушали.

– Ты видел, нет, ты видел?! – повторял Аркадий. – Это просто чудо! И подумать только – это дело наших рук! Мы просто захотели – и свобода наступила! Представляешь? Нет, я не могу поверить!..

– Бабушка сказала, это даже круче, чем при Сталине, – довольно сказал Виктор. – Слушай, мы сегодня очищали город от последствий старого режима. Всякую рекламу обдирали, вывески снимали буржуазные…

– Ребята! – продолжал шуметь Аркадий. – Мы сломали общество спектакля! Остаётся только сделать всё, как пишет Фромм в последних главах…

– Только вот не надо всяких Учредилок! – перебил его Витёк.

И тут все замолчали.

Поражённые и злые, вдруг раскрыли рты и вперились в экран.

Там шла реклама!

«В наших заведениях, – говорил задорный голос, между тем как на экране демонстрировали бургеры, – приятно, неформально, вкусно, дёшево! Сюда приходят только настоящие бойцы! В «Мак-Панке» всё по-настоящему: только самый натуральные овощи, хлеб, мясо и самая реальная атмосфера! Приходите к нам! «Мак-Панк» – даёшь настоящее!».

– Что это значит? – прошептал Аркадий.

Все молчали.

– Как так может быть?! – вскричал вождь уже громко. Кто был в комнате, взглянули на него.

– Мать… – выругался Виктор. – Кто этих уродов пропустил в эфир? Эта столовка, она, что, стянула наш девиз?!

– А что, – спросил какой-то парень, – лозунг изначально не «Мак-Панка»? Я-то думал, это мы его стянули!

Тут Аркадий перестал бледнеть и покраснел, а Лёша понял вдруг – совсем интуитивно, – что во всём виновен.

Вчетвером – Аркадий, Виктор, Лёша и Снежана – они заперлись в своей пятьсот тринадцатой. Витёк всё время матерился, не волнуясь, что с ним рядом девушка, но, кажется, суть дела до него не доходила, он был просто возмущён рекламой. Между тем, Аркадия охватило настоящее отчаяние. Его восторги рухнули в секунду: своё дело вождь увидел полностью проигранным. Он бегал по каморке взад-вперёд, махал руками и всё время повторял:

– Блин, нет, нет, нет! Только не это!!!

– Да чёрт с ним! – сказал Витёк. – Понятно, ясен пень, что эти воры спёрли твоё творчество. Но, слушай! У тебя же ещё много! Плюнь на них! С кем не бывает, всё равно нас больше, завтра мы их всех додавим!

– Неужели ты не понимаешь?! – возопил Аркадий. – Слышал, что сказал тот парень: «Разве лозунг изначально не «Мак-Панка»?». Так его воспринимают! Понимаешь? То есть, если я скажу наш лозунг, они сразу вспомнят про «Мак-Панк»! А если мы его напишем на заборе…

– Вот чёрт! – до Витька, похоже, стало доходить.

– … получится, я делаю рекламу!

– Да весь город, получается, в рекламе этого «Мак-Панка!» – поняла Снежана.

– В том-то и дело! – вождь закрыл лицо руками.

Полминуты все молчали. Алексей не мог поверить, что победа вот так вдруг взяла и обратилась в поражение. Тишину, в конце концов, прервал Витёк:

– Найдём этого типа, – заявил он. – Ну, хозяина притона… Как его там, бишь?

– Пинков.

– Во-во! Найдём и покараем! Трибунал – и к высшей мере.

Вождь поднял глаза:

– Постой с Пинковым. Для начала я хотел бы знать, где он достал мой лозунг. Кто ему нас предал? Алексей! – Аркадий выразительно взглянул на бедного Алёшу. – Листик с этим лозунгом как раз был в том пакете, что ты прятал. И пакет вернулся без него.

Алёша задрожал.

Аркадий встал, возвысился над Лёшей и задал вопрос в лоб:

– Как листок сумел попасть к Пинкову? Что за люди трогали пакет, кроме тебя?

Снежана с Виктором смотрели вопросительно и мрачно. Лёша понял: час расплаты наступил. Ему всё стало ясно: ну, конечно, Лиза приложила руку к инциденту, ковырялась в революционных документах, а потом всё показала гнусному папаше. Лучше бы этого не знать!

– Мы ждём, – сказал Аркадий. – И, пожалуйста, не надо говорить, что буржуиы спёрли этот лозунг, прочитавши на заборе! Ролик явно сняли не за два дня. Он придуман до начала Революции!

– Колись давай, предатель! – заорал внезапно Виктор.

Алексей сидел на койке, и ему казалось почему-то, что всё происходит не сейчас, не с ним и где-то в другом месте, не в реальности. Из дальних уголков сознания доносились голоса товарищей, всё громче, возмущённей, агрессивней… Всё вокруг плыло, качалось, словно Лёша плыл на корабле или вернулся в люльку. Он не думал и не чувствовал. Как будто бы дремал.

– Так. Ещё раз. Повторяю, – говорил Аркадий угрожающе-бесстрастно. – Объясни нам: как так у Пинкова оказалось то, что мы тебе доверили? А? То. Что. Мы. Тебе. Доверили!

Двуколкин продолжал молчать. Ему хотелось быстрой смерти, и он верил, что Всевышний это вот-вот обеспечит. Лишь когда Витёк сказал: «Пойду за утюгом!», он встрепенулся, соскочил с кровати и запричитал:

– Не надо! Я прошу вас, я прошу! Не надо! Я не виноват! Не знаю! Я не знаю… Ы-ы-ы!..

– Трус! – воскликнула Снежана и влепила Лёше крепкую пощёчину.

Он снова шлёпнулся на койку и заплакал.

– Да вы только посмотрите на него! – сказала бывший менеджер. – Убожество какое! Я вообще не понимаю, как вы могли взять к себе такого выродка! Смотрите-ка ревёт как! И туда же, в Революцию!

– Тебе что-то известно? – спросил вождь.

– Да мне, похоже, теперь всё известно! – продолжала Снежана. – Этот чёртов ренегат плёл вам, что он официант в кафе? Как бы не так! Вернее, так, да только кое-что он скрыл! Кафе – это «Мак-Панк»! В смысле, бывший «Мак-Пинк».

Аркадий побледнел.

– …и ваш Алёшенька таскает там подносы, драит пол и прочее! Такой вот идейный антиглобалист!

Виктор злобно крякнул.

– А теперь внимание! – слышал Лёша в полусне. – Торгуя бутербродами Пинкова ваш, «товарищ», с позволения сказать, там время не терял! Сошёлся с дочерью хозяина! Неплохо, как считаете? Конечно, я не знаю, сколько у неё таких придурков…

Лёше стало больно.

– …Но уж если можно поиметь буржуйку, это, разумеется, важнее всяких там идей и революций! Я права? Чего молчишь?!

Корабль качался, плыл, плыл, нежный, медленный…

– А дальше, – продолжала стерва, – полагаю, что вы сами догадаетесь, как к папочке попала информация? Мне только любопытно, они вслух читали документы, занимаясь «делом», или ваш дружок их просто отдал? За услуги! Я не сомневаюсь, что Пинков прочёл не только этот лозунг! Он, наверно, многое узнал!

– Не верю! – крикнул Виктор. – Да откуда…

– Я вам больше расскажу, – сказала злобно девушка. – Он также боялся, что вы всё узнаете! А знаете причину? Есть такая мелочь… Ваш Алёшенька… работал… или, может быть, ещё работает, не знаю… в том «Мак-Панке», где забрали нашего Гургена! Ерунда, не так ли? Кстати, это было в его смену!

Виктор взял Алёшу за рубашку, поднял с койки и ударил кулаком в живот.

34.

Алексей опять проснулся и опять нашёл себя в общаге. Снова всё болело, даже ещё больше. Только в этот раз никто с ним не возился, не жалел и не заигрывал.

– Что, – спросил Виктор, – проснулся, предатель? Гляди-ка, полсуток продрых!

Алексей ничего не ответил. Ему было больно внутри и снаружи. Страх, стыд, одиночество, чувство того, что жизнь прожита зря – как ни странно, в Алёшиной мелкой душе помещалось всё разом. Ещё было жалко: себя, Революцию, Лизу, товарищей и – как ни странно – Пинкова…

Вчера Лёшу били. Конечно же, Виктор. Ногами, руками, словами, возможно, ещё чем-нибудь: он не помнил, вернее, старался забыть. Не хватало зубов. Пару пальцев, похоже, сломали: Алёша был в этом уверен, хотя до сих пор ничего не ломал. Он боялся разрывов каких-нибудь органов. Впрочем, тот факт, что Двуколкин был жив уже двадцать часов после злой экзекуции, явно доказывал ложность таких опасений. К тому же… теперь это было не важно. Скорее всего, уже завтра, а может быть даже сегодня, кишки и печёнка не станут нужны Алексею.

Аркадий вчера его спас. Не позволил избить до конца. Они вышли из комнаты – Виктор, Снежана, Аркадий – оставив Двуколкина, еле живого, лежать на полу. Он решил, что умрёт здесь один от побоев и жажды. Потом услыхал голоса в коридоре. Они совещались! Они обсуждали, как лучше его наказать! Почему-то Двуколкин решил, что ему непременно отрежут мужское достоинство. Вынут глаза. Будут жечь. А потом непременно подвесят на дереве, голого, слабого – ладно за шею, а если за что-то другое, надолго, чтоб мучился, всем напоказ?..

Когда скрипнула дверь и товарищи – видимо, бывшие, – снова зашли в помещение, его затрясло. Он вскочил, хотя только что еле дышал и не мог шевельнуться. Повалился им в ноги, чего-то заблеял, стал всё объяснять: что, мол, предал невольно, что сдуру пошёл на такую работу, что любит Революцию, что всей душой за свободу… В ответ Виктор пнул его так, что несчастный Двуколкин отлетел на другой конец комнаты, стукнулся о батарею.

– Ну, хватит реветь! – закричала Снежана. – Подумай, как было Гургену в вонючей ментовке, куда ты его засадил!

А потом объявили вердикт:

– Выбирай, – сказал вождь, – или смертная казнь, или делом докажешь приверженность нашим идеям, загладишь вину!

Этот миг вспоминать Алексею казалось больнее всего. Он, конечно же, выбрал второе. Зачем? Было ясно, что смерть его ждёт в любом случае. Выбери казнь, Алексей бы уже отдыхал на том свете. А теперь… Он не мог даже вообразить, сколько разных страданий придётся пройти перед тем же бесславным концом.

– Превосходно, – ответил Аркадий, узнав Лёшин выбор. – Я не сомневался в тебе. Можешь лечь, отдохнуть. Полечиться. Силёнок набраться. Вот так. Для убийства Пинкова они пригодятся.

Двуколкин сумел лишь издать слабый, жалобный стон.

– Или казнь? – спросил Виктор.

– Нет, нет! – закричал Алексей. – Я… всё сделаю!

Кажется, только сейчас он допёр, во что влез. Нет, конечно, спроси его кто-нибудь раньше, Алёша бы ответил, что знает: их дело – не шутка, Двуколкин не маленький мальчик, который играет в восстание. А знал он, что может погибнуть, когда начинал? Ну, конечно же, знал. Понимал ли, как мало романтики и как много грязи в борьбе, настоящей борьбе, а не лялечных играх в «протест» или в «нонконформизм»? Понимал, вероятно… Ведь мог он уйти из «Мак-Пинка», хотя бы и выплатив штраф или что там положено, мог же! Признаться в невольном предательстве вовремя, а не теперь! Быть внимательней к тем документам, что были доверены! Как он мог думать, что сможет вот так усидеть на двух стульях, держаться на грани, быть разом и с дочкой Пинкова, и в штабе восстания?! Алёша играл… Он сейчас только понял, что, зная всю важность, опасность проекта, он всё же играл. Как и все? Или только Двуколкин? Теперь это было неважно. Теперь стало ясно: уж если и есть в мире вещь не для шуток, уж если и есть то, что можно назвать совершенно серьёзным, то это не бог, не начальство, не космос, не мать… да теперь Лёша понял, что самая строгая вещь на земле – Революция.

Понял. Но, видимо, поздно.

Алёша сознался, что был у Пинкова на хате. Сознался, что знает подъезд и квартиру, а, если захочет, сумеет войти внутрь: консьержка с лифтёром его, вероятно, запомнили; если же нет, то Двуколкин велит им позвать Лизавету. Признался он также и в том, что имеет пятёрку по школьным военным занятиям: короче, умеет стрелять.

– Вот и славно, – ответил Аркадий. – Тогда у тебя ещё есть шанс спасти Революцию.

– Медлить не стоит! – добавила бывшая менеджер.

Вождь и Снежана пошли за оружием. Где они думали взять его, Лёша не спрашивал. Вспомнил слова то ли Жени, а то ли Гургена в «Мак-Пинке»: Мигель, мол, какой-то достанет. Наверно, к Мигелю. Алёшу, который молился, чтоб этот Мигель вдруг раздумал сотрудничать или, допустим, исчез неизвестно куда, положили на койку и рядом приставили Виктора – чтобы не сбежал. Хотя где тут сбежишь?! Алексей и в сортир-то таскался с трудом. В коридоре, конечно, все думали, что он побит буржуинами…

Что же, Пинков, несомненно, заслуживал смерти. Все говорило о том, что речь идёт не просто о капиталистишке, каких навалом, а о самом настоящем воплощении буржуазной беспринципности, которая могла бы показаться выдумкой советской пропаганды. То, как этот тип «сожрал» священный набор образов восстания и засунул их в свою столовку, то, как мерзко угрожал Снежане – всё доказывало, что перед Алёшей враг серьёзный. Наконец, когда Двуколкин вышел в коридор, поддерживаемый и при этом охраняемый Витьком, чтобы сделать туалетные дела, сомнения отпали. На унылом подоконнике в сортире восседали два студента с факультета связей и рекламы.

– Я тащусь, – сказал один. – Пинков, блин, просто гений! Это ж надо же кампанию такую забабахать! «Кока-коле» и не снилось!

– Ты о чём? – спросил второй.

– Да как о чём? Ты, что, с луны свалился? Что, на улицу, не ходишь? Веселуха! Там повсюду этот слоган: «Даёшь настоящее»! Маковский говорит, что, мол, Пинков – рекламный гений, что его кампания войдёт во все учебники… Нет, слушай! Ну, скажи мне, где ты ещё видел, блин, рекламную кампанию под видом революции?!

Алёша застонал.

Студенты повернулись, странно поглядели на него. Потом второй ответил:

– Да, ты прав. А, может, курсовую взять на эту тему?

Когда Виктор и Двуколкин возвратились, то «охранник» начал распекать несчастного Алёшу:

– Слышал, слышал? Ну, доволен, ренегат? Ублюдок! Ты хоть понял, КТО во всём виновен, по чьей милости всё это?! Блин, любовник чёртов, Казанова недоделанный…

– Отстань, – сказал Алёша. – Без тебя погано. Пилишь, блин, как баба.

– Поглядите, нежности какие! Ананасов не изволите? Да тьфу на тебя, маменькин сынок! Придурок чёртов! Эх, вот был бы жив товарищ Сталин…

– Я убью Пинкова, – сказал Лёша. – Вот тогда увидим, кто «сынок».

35.

– Привет! Соскучилась?

– Ой, Лёша! Ты так долго не звонил, я думала, что что-нибудь случилось! Заведи уже свой собственный мобильник!

– Заведу когда-нибудь, любимая. Ну, как ты?

– Я? Да всё нормально. Ты какой-то странный.

– Просто я скучаю.

– О, я тоже! Если бы ты знал, если бы ты знал…

– Так давай встретимся! Я, собственно, за этим и звоню!

– Ну, я не против. Только вот на улице стреляют…

– Может, у тебя?

– Что?

– Может, у тебя? Ну, в смысле… т-ты н-не пр-ротив, если я приду к тебе домой?

– Не против? Да, конечно… То есть… Правда, ты какой-то странный! Ты же никогда ко мне не рвался, говорил, тут неуютно!

– Просто, знаешь, после нашего последнего свидания… Помнишь, в кабинете? Ммм!.. Мне не терпится ещё раз с тобой встретиться!

– Алёша!

– Да?

– Но папа дома!

– Ну и ч-что т-такого? Т-ты меня с н-ним познакомишь?

– Что, серьёзно?

– Д-да.

– Ну, ладно… Я предупрежу консьержку. Но, Алёша, ты какой-то не такой!

– Сейчас приду, и мы решим, какой я, – отвечал Двуколкин, изо всех сил постаравшись скрыть волнение.

Он нажал на кнопку отключения связи и вернул Аркадию мобильный.

– Что, он дома? – спросил вождь. – Всё получилось? Она ждёт тебя?

– Д-да, – сказал Алёша.

– Женишок! – внезапно гаркнул Виктор и расхохотался.

У Алёши навернулись слёзы на глаза, но он, собрав все силы, спрятал их обратно.

– Надо как-нибудь одеться незаметно, – сказал вождь. – Так, пять минут на сборы. И выходим.

Алексея повели «на дело» под покровом ночи. Вышли точно в тот же час, когда обычно начиналось шоу, на котором зажигал Артём. «Как это символично и многозначительно!» – внезапно сказал всем Аркадий, даже и сейчас не переставший быть постмодернистом. Лёша ни о чём таком не думал.

Ему дали пистолет, велели спрятать и пошли с ним вместе – Виктор, Жека и Аркадий, – чтоб отсечь возможность бегства. Причём Виктор сообщил, что тоже при оружии. «На случай, если кое-кто решить удрать», – сказал он мрачно. Лёша предпочёл не отвечать.

Пока шли до «Морозова», раз пять он думал, что вообще-то лишь один знает дорогу и, если захочет, может «заблудиться», ну, по крайней мере, поплутать немного, оттянуть момент убийства. Тем не менее, почему-то постоянно выбирал правильный поворот, и дом Пинкова неуклонно приближался. «Что ж я снова не туда-то! – думал Алексей. – Куда ж я тороплюсь-то?». Стать Сусаниным никак не получалось. Постоянно отвлекала одна мысль: «Что будет с Лизой? Как она переживёт? Сумеет ли простить?». Нет, нет, конечно, не сумеет, да и не захочет. Он бы тоже не простил на её месте.

Так как город был в руках восставших, баррикады в основном уже сломали. Кое-где они ещё виднелись, но уже наполовину развалившиеся. Горы мусора, аллеи из поваленных деревьев, развороченные улицы и кучки странных личностей повсюду всё же напоминали, что в стране творится нечто историческое. Транспорт не ходил. Костры жгли почти всюду. Кажется, погромы уже кончились: похоже, что громить народу стало уже нечего. Бутики и салоны красоты – ну, бывшие, конечно – попадались тут и там, зияя пустотой: сгоревшие, разбитые, казнённые. Поэтому вид целого, весёлого, с сияющими окнами «Мак-Панка» впечатлял. Ребята прошли мимо этого притона, вызывающе торчавшего в пейзаже, так похожем на военный Сталинград. Между тем, внутри кипела жизнь: сквозь большие окна можно было видеть развесёлую толпу в косухах и банданах, в камуфляже и готичных балахонах, с ирокезами и патлами.

– Вот мерзость! – сказал Жека.

Через пять минут они, уже оставив позади гнусный «Мак-Панк», пришли к остаткам чьей-то здоровенной баррикады. Наверху горы из мусора стоял во весь рост парень, пьяным голосом оравший гимн Советского Союза и махавший знаменем. Алёша пригляделся и увидел, что в руках у этого субъекта – не кумач, а увеличенная копия кассирского флажка «Свободная касса».

В этот-то момент Двуколкин и решился: он убьёт Пинкова, чем бы это ни грозило.

До «Морозова» осталось пара сотен метров, когда Лёшины товарищи сказали, чтобы дальше он шёл в одиночестве. Они решили притаиться за углом и наблюдать за домом и за Алексеем: но, конечно, так, чтоб скрыть свою причастность к покушению. После совершения казни было велено (конечно, если вдруг Пинковская охрана сразу не прикончит) уходить так, чтобы не поставить их под подозрение. В случае же, если Лёша не свершит того, что должен, Виктор обещал расправиться с ним собственными силами, пускай даже для этого пришлось бы взять «Морозовъ» штурмом, как Бастилию.

Тяжёлый, но уже согретый пистолет лежал под левым боком.

– К Лизавете Александровне! – воскликнула консьержка до того, как Лёша что-либо успел произнести.

Двуколкин лишь кивнул, не в силах сказать «да», дошёл до лифта, осторожно наступая на ковёр, и попросил служителя:

– Пожалуйста, седьмой.

– К Пинковым? – равнодушно сказал тот, но у Двуколкина тотчас же пересохло в горле, перестал ворочаться язык.

Те несколько секунд, что они ехали, Алёша ощущал, как у него немеют и становятся тяжёлыми все члены: руки, ноги, голова и даже веки, почему-то норовящие закрыться.

На площадке он был в совершенном одиночестве. Осталось только позвонить в квартиру, попросить хозяина и… Но всего этого можно было и не делать. Лёша простоял минуту. Две. Три. Даровал Пинкову лишних двести сорок секунд жизни. Потом вспомнил про злосчастный лозунг и про революцию, украденную, как то солнышко из сказки – крокодилом.

Вспомнил – и нажал звонок.

Служанка отворила:

– Вы, наверно, к Лизе?

– П-позовите м-мне, пож-жал-луйста, хозяина, – услышал Алексей свой голос где-то вдалеке.

– Что, Александра Львовича? А-а! – тётка улыбнулась. – Понимаю, понимаю!

И исчезла.

Алексей не помнил, сколько прошло времени.

Рукой он нащупал пистолет, схватил его так крепко, как был в состоянии, и ждал, ждал своего заклятого врага…

… Пока внезапно на пороге не возник его кумир.

Омлетов!

Когда Лёша оказался в кабинете, он успел уже немного поваляться на полу в истерике, поползать на коленях, выплюнуть пустырник, принесённый горничной, и выпить валерьянку из рук Лизы. Его всё ещё трясло. Папаша запер дверь и усадил Алёшу в кресло (то, медвежье) рядом со столом, где помещался ноутбук с куском романа.

– Так, – сказал Пинков-Омлетов. – Объясни-ка мне ещё раз, что к чему! Да не волнуйся!

Алексей сквозь слёзы ещё раз пересказал всё про убийство, кражу лозунга и прочее.

– И что же помешало? – с интересом спросил Алоизий.

Лёша объяснил, что он не смог поднять руки на своего кумира, на любимого писателя, вождя нонконформистов.

Алоизий скромно улыбнулся.

– Я… не знал… что вы… Пинков… – промямлил парень.

– Да, пишу под псевдонимом, – отвечал небрежно автор. – Так ты говоришь, они тут, за углом?

– Кто?

– Ну, твои приятели.

– А… Да…

Двуколкин не поколебался сдать убийц любимого писателя.

– Они вооружены! Один, по крайней мере!

– Ничего, – сказал Омлетов. – У меня охрана. Сейчас вызову.

Потом он нежно обнял Алексея вместе с креслом:

– Эх, товарищ! Понимаешь, что ты спас всю Революцию в лице её вождя?

Алёша ничего уже не понимал. Поверил на слово.

– Наконец-то! – закричала Лиза, когда господа изволили покинуть кабинет. – Скажите уже, что случилось!

– Этот парень спас меня от смерти! – важно заявил Пинков, и Лиза без смущения бросилась Алёшу обнимать.

Потом папаша заявил, что должен предпринять некие действия в связи с произошедшим, быстренько оделся и ушёл, а Лиза потащила Алексея в красную каминную. Двуколкин раньше не был в этой комнате. Колонны чистой яшмы и диван с картинами да Винчи на подушках показались ему малость слишком пышными. Но Лёша промолчал. Позволил уложить себя на мягкое, как раз между журналом «Офисьель» и блюдечком октябрьской клубники во взбитых сливках. В телевизоре показывали моды. Алексей бессмысленно уставился в экран. Под крайне некоммерческий шедевр группы «Тайм-аут» взад-вперёд шагали девушки:

Где-то за лесом кактус гниёт.

Где-то за лесом кактус гниёт.

Где-то за лесом кактус гниёт.

Где-то за лесом кактус гниёт.

Я хочу глотать клей ПВА!

Да, сразу было видно: модельер – товарищ субкультурный и нонконформистский. Манекенщицы, костлявые, как узники концлагеря (намёк на голодающую Африку) изящно демонстрировали вариации на тему маоистской униформы. Синие костюмчики со стразами и перьями, в обтяжку и гофре, с игривыми шнуровками и милыми карманцами на попке демонстрировали явную приверженность прогрессу. А берцы на шпильках, конечно же, были блестящей находкой.

Подруга стащила с Алёши рубашку:

– Ох, бедненький! Как тебя били! Сейчас я помажу!

Она убежала куда-то, вернулась с баночкой мази.

Двуколкин лежал, как мешок, и глядел одним глазом на подиум, где рассекала приятная барышня в чёрной беретке со звёздочкой чистого золота.

Лизины руки гладили Лёшину спину приятно и нежно…

Внезапно показ мод прервали, возникла заставка «Последних известий».

– Как только что стало известно, менее часа назад было совершено покушение на идейного вдохновителя Великой Революции Алоизия Омлетова. Писатель спасся благодаря самоотверженности некоего Алексея Двуколкина, вовремя предупредившего его об опасности. Группа заговорщиков, судя по всему, готовившая реакционный мятеж, в настоящее время находится в розыске. Мы будем вам сообщать…

– А может, полностью разденешься? – спросила Лизавета.

Лёша начал стягивать штаны…

…За окнами стреляли.

Эпилог

Алексей Васильевич Двуколкин живёт в Лондоне. Дела его идут просто отлично. После смерти тестя Алексей счастливо унаследовал империю фастфуда, обогнавшую «Макдоналдс»: у него примерно сорок тысяч заведений от Аляски до ЮАР. Немудрено: ведь после Революции весь мир объединился, став одной большой республикой под знаменем прогресса и нонконформизма. Ежедневно контркультурные «Мак-Панки» кормят розалюксембургерами два-три миллиона человек. Алёша счастлив. Разве может быть иначе?

Институт он так и не закончил, вылетел оттуда в первую же сессию. Но папочка Пинков не дал Алёше сгинуть в недрах армии. Двуколкин замечательно устроился в МГИМО, успешно пропинал пять лет балду и вышел с купленным дипломом, обошедшимся в дневную выручку «Мак-Панков». Ему сразу дали тёплое местечко в руководстве фирмы, и Двуколкин получил всё то, о чём мечтал: туманно-важный титул «менеджер» и мебель из шикарных магазинов. К этому моменту Лиза уже второй раз была беременна.

Конечно, нет, они не поженились! То есть, стали жить вдвоём, плодиться, размножаться, в мещанском заведении типа загс не побывали. Прогрессивным субкультурным людям это ни к чему. Точнее – западло. Алёша с Лизой уже двадцать лет живут в гражданском браке. Всем довольны. Правда, раза три-четыре Лёшина подруга убегала с разными субъектами, как правило, мясистыми, косматыми и потными, но всякий раз возвращалась под крыло Двуколкина. Наверно, знала, что Алёша – за свободную любовь и всё прощает.

Лиза и Алёша не расстались с прошлым, не обуржуазились! Проснувшись на Канарах в дачном «домике», они всегда включают радио и слушают любимую мелодию «Команданте навсегда», с которой начинается вещание. В портмоне у Лизаветы – фото Троцкого. И Лёша не ревнует. Он и сам украсил кабинет директора «Мак-Панка» ликом Мао: нет, не тем, из комнаты в общаге, тот остался у Витька.

Ещё у Лизы с Алексеем своя яхта. Папочка Пинков купил её давно, притом у Абрамовича, когда тот был известен, и с согласия дочери и зятя нарёк «Гранмой». Плавать Алексей боится, так что яхта вечно на приколе, на канарской даче. Но второго декабря Двуколкин ежегодно отмечает там со всей семьёй годовщину высадки повстанцев в 1956 году. В этот день обычно выпивают ящик или два «Вдовы Клико», едят омаров и танцуют до утра под песни Хары, а потом ныряют в воду. Дети Алексея очень любят этот праздник. До сих пор никто не утонул.

С товарищами – бывшими товарищами – Лёша не общается. Но всё-таки из третьих, из четвёртых рук он знает об их жизни. Старые соратники Двуколкина, по счастью, избежали судеб якобинцев или старых ленинцев. Они живут прекрасно в мире победившей Революции.

Артём расстался с Катей, но перо он не оставил и, наверно, не оставит никогда. Бессмертное творение «Чёрт читает «Правду»» вышло через месяц после покушения на Пинкова. Разумеется, оно имело бешеный успех. Сейчас Артемий Тартаков, успешнейший писатель, трудится над сотой своей книгой. Если вы пройдёте по плацкартному вагону, скажем, «Нижневартовск – Волгоград», у каждого второго пассажира будет томик Тартакова. Злые языки болтают, что за славного Артёма пишут негры. Алексей уверен – это ложь. Все книги тартаковской серии, которую назвали «Контркультурный детектив», от первой до последней буквы – плод его работы. Бравый сыщик-растаман успешно раскрывает преступления, совершаемые в среде идейных неформалов – и ещё не скоро собирается заканчивать! Использует он свой особый метод: курит травку и в волшебных глюках видит, кто убийца.

Что касается Аркадия Селянского, то с постмодерном он так и не завязал. Двуколкин знает это, потому что смотрит телевизор и то в том, то в сём рекламном слогане внезапно узнаёт цитатно-ироничный почерк старого товарища. Да-да, их бывший вождь нашёл себе занятие по душе, стал копирайтером! Те лозунги, которые он прежде сочинял так просто, для себя, нашли коммерческий успех. Прославился Аркадий восемнадцать лет назад, когда смог отсудить у папочки Пинкова кучу денег, доказав, что именно он автор слогана, принесшего «Мак-Панку» мировой успех. Узнав об этом, Алексей чуть-чуть пожалел о бабках, но, в конце концов, был рад за старого товарища.

Ещё внезапней оказался взлёт Сергея. Фирма «Electronic Arts» узнала, что он автор той игрушки, от которой фанатело полпланеты. Его взяли на работу. Через двадцать лет Сергей – ведущий разработчик в этой фирме, игры от него всегда ждут с нетерпением и считают эталоном. Говорят, он сильно потолстел. Двуколкин полагает, что «Мак-Панки» в том замешаны.

Жека – известный художник. Он пишет коровьим хвостом, обмакнув его или в навоз, или в кровь, или в лужу. Свою кисть Евгений отнюдь не всегда помещает в руке: авангардный художник имеет на теле немало отверстий для яркого творчества. Публика любит картины Евгения: они всех шокируют. Впрочем, Алёша не очень уверен, что это всерьёз, и что в мире есть вещи, которые могут устроить скандал. Впрочем, сам он и Лиза от моды отстать не хотят: да, в их лондонском доме весит полотно под названием «Жопа». Оно гениально.

А Виктор? Он просто директор завода прокатных изделий. Двуколкин не знается с ним, но порой представляет, как Виктор сидит за стопариком водки в квартире с ковром на стене в окружении детей, даже, может быть, внуков, поёт про камыш и горюет о смерти товарища Сталина. Возможно, что это фантазии. Только Двуколкин считает: всё обстоит именно так.

Ну, а что со Снежаной, Алёша не знает. Возможно, погибла. Противная стерва пошла по пути зла и контрреволюции. Помнится, ей чем-то очень не нравилась книга Артёма… Ну, что ж! Что случилось, того не изменишь, тем более, Лёше не очень-то жалко Снежану.

Порой он гадает о том, чьих рук делом был взрыв знаменитого молла. Разборки бандитов? Чеченцы? Кто знает. Взрыв не был раскрыт. А, вернее, никто и не думал искать виноватых. Разрушение «Богородицепокровского» навек вошло в историю как акт таинственной, абстрактной, но при этом очень славной группировки под названием «Багровая Бригада».

Короче, тот новый порядок, которой был целью борьбы Алексея, пришёл на всю Землю. Исчезли гламур, потреблятство, буржуи, мещанские ценности, vip-ы и всё остальное. Дурацкой попсе больше нет места в телеэфире: повсюду играют хард-рок или музыку панков. Двуколкин приходит к себе на работу в изорванных джинсах. Его секретарша имеет серёжку в носу, голубой цвет волос и хиповские феньки. Грибы, анаша – всё дозволено. Осенью детки несут в первый класс рюкзачки, на которых портреты Че Гевары. В школьных хрестоматиях – отрывки из Лимонова, Уэлша, Омлетова. Конечно, матюги в их книгах ни один редактор не заменит многоточием. Земле, где победила Революция, чужда мещанская стыдливость.

Да, на первый взгляд всё хорошо.

Но – вот беда! – последний год Алёшу всё сильнее беспокоят дети. Их двое у них с Лизаветой: конечно же, мальчик и девочка.

Старшей, Алейде, уже девятнадцать. Двуколкин всегда находил её странной. Девчонка любила игрушечных мишек, нелепые платья с оборками, книги Жюльетты Бенцони и розовый цвет. Вместе с тем дочь была равнодушна к галюциногенным грибам, чёрным кожаным курткам и пирсингу. Эта девчонка дошла до того, что вообще не брала в рот ни капли спиртного, совсем не курила и не материлась! А в прошлом году Алексей с Лизаветой узнали, что дочь написала роман. Она долго носилась по разным издательствам – тщетно. Роман не печатали. Всё дело в том, что тот был неформатным: без секса, насилия, мата и гноя. Ну где это видано! Бедная Аля рыдала, но книга её не пошла ни в одну из издательских серий. Конечно, Двуколкин жалел дочь, но всё же в душе был согласен с редакцией: нефиг печатать такое дерьмо!

Эрнест Алексеевич, младший, пятнадцати лет, оказался таким же проблемным ребёнком. Несчастную мать чуть не стукнул кондратий, когда он явился домой – не поверите! – в галстуке. Где отыскал?! На помойке? Ну, разве что. В следующий раз этот трудный подросток сказал, что не хочет носить ирокез и желает подстричься по-старому, просто и коротко. Лиза и Лёша терпели все эти нелепые выходки: даже когда их пацан притащил канарейку и фикус в большом самоваре. Вот только однажды, услышав из комнаты сына кошмарные трели старинного певца Киркорова, Лёша не выдержал и побежал за ремнём.

А вчера на них с Лизой обрушился жуткий удар. Алейда явилась домой с непонятным субъектом во фраке (!) и с запахом одеколона. Дочь заявила:

– Папа, мама, вот это – мой муж!

Бедной Лизе тут стало так плохо, что дело чуть-чуть не дошло до больницы.

– Муж! Муж! – восклицала она. – Нет, отец, но ты слышал?! Она вышла замуж! Она расписалась в загсе! Она поклялась в вечной верности! С белой фатой! И с венчанием! Вот это позор! Моя дочь, дочь Пинковой, подвержена этим мещанским традициям!

Лёша как мог, успокаивал Лизу, но зол был не меньше её. Эта глупая девка просто убила отца презрением к общественным ценностям! И сильнее всего он боялся, что Аля была ещё девушкой. Это бы не лезло уже ни в какие ворота!

– Всё ты виноват! – говорила мамаша. – Твоё воспитание! Вот, упустили девчонку! Смотри, она «химию» сделала, рожа бесстыжая!

Как так случилось? Двуколкин ведь очень старался, хотел, чтобы дети росли прогрессивными и контркультурными, то есть, такими, как он! А теперь получилось…

– Ну, хватит стонать! – повторяла Алейда родителям. – Ну, поженились. И что тут такого ужасного? Это же просто штамп в паспорте…

Екатеринбург,

апрель 2006 – январь 2007

Content

Мария ЧЕПУРИНА
ГЕЧЕВАРА

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

21.

22.

23.

24.

25.

26.

27.

28.

29.

30.

31.

32.

33.

34.

35.

Эпилог