Наталья Солнцева

Этрусское зеркало

(Артефакт - детектив. Всеслав и Ева - 7)

Глава 1

К утру тучи разошлись, и небо стало бледно-розовым. Из-за леса медленно, торжественно вставало солнце. Верхушки деревьев тихо шумели, трава и кусты были мокрыми от ночного дождя.

В глубине молодого сосняка притаился человек. Он наблюдал за домом. Обыкновенный деревянный дом чем-то привлек его внимание.

- Ну, давай же, давай! - шептал человек. - Где же ты?

Вокруг стояла тишина, нарушаемая только птичьим чириканьем да возней насекомых. Гудели пчелы, низко пролетали зеленоватые стрекозы. Никто не входил в дом, никто не выходил из него.

- О, черт! Черт! - злился человек, переминаясь с ноги на ногу.

Дом стоял безмолвный и как будто пустой. Его окна и двери были закрыты.

- Как же так? - недоумевал человек. От волнения его ладони вспотели, лоб покрылся испариной. - Что это значит? Дом давно должна окружить толпа любопытных, здесь пора стоять милицейской машине… Где же они?

Вопросы оставались без ответа.

Человек посмотрел на часы - прошло сорок минут, как он здесь. А ничего не происходило.

Солнце поднялось над лесом, осветило тревожным заревом притихший, застывший дом. Наблюдатель нервничал все сильнее, оглядываясь по сторонам и бормоча себе под нос проклятия. Его безукоризненный план срывался - бездарно, глупо. Он все рассчитал, предусмотрел, казалось, каждую мелочь, но что-то не сработало.

Прошел еще час. Солнце начало пригревать сильнее, от земли пошел пар; запахло лесной прелью, смешанной с ароматами поздних трав и сосновых игл. Человек отступил в тень, стряхнул с рукава маленького паучка, тянущего за собой тонкую паутинку. Его терпение иссякало.

«Может, сходить посмотреть, что там?» - подумал он. По телу прокатилась волна озноба. Стало дурно. Он только представил себе картину, которую застанет внутри дома, как к горлу подступила тошнота.

- Подожду еще немного, - прошептал человек.

Следующие полчаса измотали его, довели до нервной дрожи. Дом не подавал признаков жизни.

- Чего я не учел? В чем ошибся?

Человек понял, что больше не в состоянии ждать, томиться в неизвестности. Он в очередной раз огляделся по сторонам: нет ли кого поблизости? Все было спокойно.

Наблюдатель оставил свой пост и медленно, крадучись двинулся к дому. Его туфли и края брюк намокли. Он спрятался за углом, постоял минуту и скользнул к окну. Оно было закрыто изнутри. Через давно не мытое стекло ничего не просматривалось. Второе окно оказалось ничем не лучше.

Человек метнулся на крыльцо, приник к дверям - тишина. Замок поддался легко, как и в прошлый раз. Он открывался любым гвоздем и существовал скорее как дань традиции, нежели как средство защиты. Да и от кого здесь защищаться? От воров? Так в доме брать нечего. От злодеев? Так от них не спасешься. От случайных, пришлых людей? Так они дверь шутя дернут, хлипкий замочек сам и слетит.

Человек вошел внутрь дома, плотно прикрыл за собой дверь. В воздухе витал странный, непривычный запах - запах пыли, старых вещей, свечей, дерева и тонких дорогих женских духов. Непрошеный гость замер, прислушиваясь к бешеному стуку своего сердца. Горло свело, затылок стал тяжелым, свинцовым.

Надо было идти вперед, и человек пошел, вздрагивая от каждого скрипа, шороха. В горнице, которую он не рассмотрел этой ночью в темноте, царил легкий беспорядок - вещи разбросаны, повсюду следы безалаберной, неряшливой жизни. На деревянной стене висели старомодные ходики, их стрелки показывали полночь - точку безвременья. Ходики застыли в полночи, как будто их остановила рука самой судьбы. Сумрачный свет полосами падал через грязные стекла. Под потолком кружились, монотонно жужжали мухи.

Человек заставил себя повернуть голову влево… Кровать была примята, но пуста. Пуста?! Не может быть! Ему показалось, что потолок стремительно летит вниз, все рушится, раскалывается на тысячи мельчайших осколков. Холодный пот побежал по спине, ноги приросли к полу. Сколько он простоял так, вне себя от ужаса?

- Где же ты? - спрашивал он кого-то невидимого. - Это невозможно, невозможно!

Тугая волна страха сковала его, скрутила в ледяной жгут, перехватила дыхание.

- Это невозможно! - твердил он как безумный. - Так не бывает! Где ты прячешься? Ты здесь… я знаю. Не надо меня пугать. Ты не можешь уйти отсюда…

С трудом отрывая ноги от пола, человек обошел весь дом, обшарил каждый уголок, заглянул в шкаф и под кровать. Никого…

- Может быть, ты здесь?

Он подошел к громоздкому, тяжеленному сундуку, судорожно перекрестился и рывком откинул пыльную крышку. В сундуке валялись побитые молью валенки, облезлая кроличья шапка, рядно и обломки прялки.

- Господи! - пробормотал незваный гость, хотя никогда не верил в бога. - Спаси и помилуй!

То, что он нынешней ночью оставил в доме, необъяснимым образом исчезло. Все получилось не так, как он предполагал. Совсем не так!

В голове не было ни одной мысли, только жуткая, гулкая пустота. Такая же мертвая пустота легла на сердце, придавила его, как могильный камень. Исподволь, ниоткуда пришло понимание: не будет ему ни прощения, ни спасения. Все! Отзвенели колокола! Он привычно отогнал ощущение нависшей опасности, предчувствие скорой, неотвратимой и страшной гибели. Расплата близка…

- Нет! - упрямо, зло шептал он. - Не так просто! Не так быстро! Меня не запугаешь…

В доме стояла настороженная, угрожающая тишина. Человек нервно оглянулся, втянул голову в плечи и, стараясь ступать неслышно, пошел к выходу. Он не знал, что ему теперь делать, что думать, куда податься.

Выскользнув из дома, он тенью метнулся к лесу, нырнул в его спасительную чащу, побрел, не разбирая дороги. Дом остался позади. Он молча смотрел вслед человеку - мрачный, угрюмый, хранящий свою тайну.

***

Господин Чернов не отходил от телефона, а ожидаемого звонка все не было. У него разболелась голова. Ему с самого начала не понравилась эта затея с выставкой, но… спонсор предложил весьма приличное вознаграждение за организацию вернисажа, и Чернов согласился.

- Надо доверять себе, своей интуиции, - держась за сердце, сам с собой разговаривал Анисим Витальевич. - И не брать в расчет проклятые деньги, сколько бы их ни сулили!

Это была трудная задача для господина Чернова. Деньги он любил намного сильнее, чем творчество, и ради них забросил карьеру художника. Он пописывал мрачноватые пейзажи с претензией на изысканную, рафинированную интеллектуальность, но не нашел среди московской публики достойного признания и решил посвятить себя искусствоведению. Критиковать и легче, и куда приятнее, чем самому быть объектом критики. Анисим Витальевич в полной мере испил чашу унижения на своей первой и последней авторской выставке, когда чванливые посетители с брезгливым и несколько презрительным выражением на лицах бродили по полупустому залу, а маститые художники вовсе не явились, хотя Чернов сам, лично, разослал им персональные приглашения. Они, видите ли, сочли выставку начинающего, никому не известного автора недостойной их драгоценного внимания!

Подобное пренебрежение сломило творческий дух господина Чернова, и он раз и навсегда поставил на занятиях живописью жирную точку. Художник уступил место критику и дельцу от искусства. Анисим Витальевич писал статьи в журналы, консультировал покупателей картин, наладил связи с коллекционерами и пять лет назад создал собственную небольшую фирму со скромным названием «Галерея».

Фирма эта занималась организацией художественных выставок на деньги авторов или спонсоров. При соответствующей ловкости, рекламе и, главное, щедрых финансовых вливаниях можно было расхвалить и продать любую мазню. Многие любители, которые не имели таланта, но заработали достаточно денег, решили наконец явить плоды своих трудов публике. Им-то и помогал господин Чернов и его «Галерея».

Продажа картин была делом второстепенным. Заказчиков интересовало другое - известность, возможность ощутить себя своим в творческой среде, окунуться в нее, вкусить лавров духовных, потому как денежные амбиции были давно удовлетворены и потеряли актуальность. Когда материальные потребности реализованы, наступает очередь потребностей души. Так что работы фирме «Галерея» хватало.

Анисим Витальевич прекрасно понимал своих клиентов, умел щадить их самолюбие, тонко лавировать в разговорах и без излишней, видимой лести выказывать свое восхищение их «самобытным, оригинальным творчеством». Он научился угождать этим людям так, что они не замечали его угодливости. Он делал для них то, в чем они нуждались, и «Галерея» процветала.

Очередной заказ свалился как снег на голову, когда господин Чернов собирался провести дней десять на берегу Средиземного моря. Билеты уже были куплены, жена уложила чемоданы, и тут планы Анисима Витальевича резко изменились.

Ему позвонил посредник, который назвался Геннадием, и назначил встречу в ресторане «Богема», где частенько обедал и ужинал господин Чернов. Бесстрастно-вежливый, с ледяным блеском в глазах, посредник произвел на хозяина «Галереи» жутковатое впечатление.

- У господина, интересы которого я представляю, есть поручение к вам, уважаемый Анисим Витальевич, - сказал Геннадий, слегка наклоняя прилизанную голову. - Нужно организовать выставку работ малоизвестного, но необычайно талантливого художника. Думаю, к концу августа вы справитесь.

- Я уезжаю в отпуск, - робко пробормотал Чернов, избегая смотреть посреднику в глаза. - В мое отсутствие делами занимается господин Шумский, мой заместитель и компаньон. Так что обратитесь пока к нему.

- Желательно, чтобы эту работу сделали именно вы, - блеснул глазами посредник, вытащил из кармана толстый конверт и придвинул его по клетчатой скатерти к Чернову. - Это аванс, - пояснил он.

Толщина конверта поразила Анисима Витальевича. Стараясь сдержать дрожь в руках, он приоткрыл конверт, увидел пачку долларов и тут же опустил деньги в большой внутренний карман пиджака, предназначенный именно для таких случаев.

- Ну как, беретесь? - усмехнулся Геннадий. - Судя по всему, я могу доложить моему поручителю о вашем согласии.

Хозяин «Галереи» кивнул головой, изо всех сил сохраняя приветливо-деловое выражение лица. Ради такого заработка отдых придется отложить. Невелика беда, в октябре они с женой поедут куда-нибудь в Тунис, когда спадет ужасающая жара и опустеют переполненные туристами отели. Так будет даже лучше.

- Могу я узнать имя вашего поручителя? - приободрившись и обретая былую уверенность, поинтересовался Чернов. - Желательно знать, кому оказываешь услугу.

- Не все желания сбываются, - резко, без улыбки ответил Геннадий. - Господин, которого я представляю, будет общаться с вами через меня. Ведь самое главное - своевременная и щедрая оплата ваших усилий, драгоценнейший Анисим Витальевич, не так ли? Вы не пожалеете о нашем взаимовыгодном сотрудничестве, уверяю вас.

Чернов подавил комок в горле и судорожно кивнул. Явственно прозвучавшая в голосе посредника угроза парализовала его волю. С сильными мира сего лучше быть покладистым. В конце концов, какая ему разница, кто платит? Наверное, некий богатей «продвигает» свою любовницу или любовника. В последнем случае огласка особенно нежелательна. Если же заказчик имеет отношение к политике, тем более он будет сохранять инкогнито. Возможен еще один вариант: бизнесмен сам является автором выставляемых работ и хочет скрыть этот факт… по разным причинам.

- Меценатство может быть бескорыстным, - словно прочитал его мысли Геннадий. - Из любви к искусству.

Последняя фраза прозвучала с затаенным сарказмом.

- Я могу узнать хотя бы имя художника? Или автор тоже желает остаться неизвестным?

- Отчего же? - вскинул жидкие брови посредник. - Имя художника я вам сообщу. Это некий Савва Рогожин, проживающий в подмосковном поселке Лоза. Приходилось слышать?

Анисим Витальевич задумался. Где-то он слышал фамилию Рогожина, но в связи с чем? Кажется, художник ничем не выдающийся, работающий в какой-то редкостной манере, абсолютно непопулярной в богемных кругах столицы.

- А какого рода живопись э-э… господина Рогожина? - решил уточнить хозяин «Галереи». - Есть ли необходимость устраивать…

- Организуйте все по высшему разряду, - перебил его Геннадий. - И не экономьте средства, в этом нет необходимости. Кстати, переданный мной аванс предназначен лично вам, а деньги на устройство выставки будут завтра перечислены на счет вашей фирмы.

Анисим Витальевич еще больше удивился, но виду не подал. Щедрость заказчика казалась поистине неслыханной. Мысли замелькали, путаясь и сбиваясь, опережая одна другую. Савва Рогожин любовницей неизвестного господина быть никак не мог. Значит, любовник? Не мешало бы посмотреть на него - «голубизну» не спрячешь, она накладывает определенный отпечаток на личность, который не заметить невозможно, особенно при наметанном глазе. А у Чернова глаз был именно такой. Он привык к среде творческих людей, которые не признавали устоев и ограничений, ибо талант свободен в своем проявлении. Впрочем… возможно, художник Рогожин - внебрачный сын мецената или… «Что зря гадать? - одернул себя Анисим Витальевич. - Встречусь, пообщаюсь, тогда и сделаю выводы».

На следующий день позвонил Геннадий и передал пожелания заказчика.

- Мой поручитель просит устроить фуршет для всех желающих… посетителей выставки, разумеется, - сухо усмехнулся он. - И еще. Пригласите на вернисаж музыкантов: чтобы это непременно были флейтисты и… исполнители на старинных щипковых инструментах.

- Каких именно? - удивился Чернов.

- Ну, я не знаток… - лениво ответил Геннадий. - Вам виднее.

И положил трубку.

- Черт! - выругался Анисим Витальевич. - Странные прихоти, однако, у этого мистера Икс!

- Он платит, - заметил Шумский, партнер Чернова по бизнесу. - И весьма щедро. Ты сам поедешь к Рогожину или это сделать мне?

- Сам!

Анисим Витальевич не выносил переполненных электричек и отправился в Лозу на своей машине. Он долго петлял по пыльным, утопающим в садах улочкам. Солнце садилось. Верхушки деревьев горели в его закатном золоте.

Художник Рогожин проживал на втором этаже двухэтажного деревянного дома старой постройки. Двор зарос рябиной и высокими, перецвевшими акациями; на крыльце дома сидел огромный рыжий кот, щурился и помахивал хвостом.

Господин Чернов с опаской поднялся по темной скрипучей лестнице к обшарпанной, видавшей виды двери, постучал. За дверью стояла сонная, тоскливая тишина… Анисим Витальевич постучал уже не осторожно, а громко и решительно. Где-то в недрах квартиры зародились непонятные звуки, постепенно превращаясь в чьи-то шаги по рассохшимся половицам.

- Кто там? - спросил хриплый, настороженный голос.

Анисим Витальевич почувствовал себя неловко.

- Я Чернов! - ответил он. - По поводу выставки ваших работ.

За дверью снова воцарилась тишина. Потом звякнула цепочка, со стоном открылся допотопный замок, и гостя обдали запахи масляных красок, растворителей, лаков, мела, угля, холстов и еще бог знает чего. Из темного проема на него уставился крепкий, приземистый, небритый мужик, стриженный по-старинному - в скобку, в простой рубахе навыпуск.

- Какой выставки? - сердито спросил мужик, не собираясь приглашать Чернова в свое жилище.

- Вы Рогожин? - уточнил гость. - Художник?

- Ну…

- Я организую выставку ваших работ, - объяснял Анисим Витальевич, постепенно накаляясь. - В Москве, в одном из лучших выставочных залов. Вам об этом известно?

- Ну… - все с тем же неопределенным выражением произнес мужик.

Он напоминал Чернову нечто среднее между Гришкой Распутиным и Емелькой Пугачевым: крепок, кряжист, да только росточком не вышел. Не в пример вышеупомянутым господам.

С того неприветливого знакомства почитай месяц прошел. Анисим Витальевич в смятении и непроходящем замешательстве ознакомился с живописью Рогожина, отобрал работы - картины, эскизы фресок, наброски, этюды. Пригласил специалистов по дизайну интерьера, чтобы все было выдержано в духе и стиле представленных творений, позаботился о рекламе, подобрал музыкантов, заказал оригинальное меню для фуршета, оповестил коллекционеров и даже успел создать легкий ажиотаж вокруг будущего вернисажа. Словом, потрудился на славу. Геннадий держал процесс под контролем и остался доволен. Кажется, был удовлетворен и неизвестный меценат.

Выставка была готова к открытию, а Савва Игнатьевич Рогожин… исчез. Как в воду канул. Это известие выбило господина Чернова из колеи, спровоцировало сердечный приступ.

- Съезди-ка в Лозу, - посасывая валидол, велел он Шумскому. - Отыщи этого негодника и привези сюда. Он меня без ножа режет.

- Может, он в запое? - предположил компаньон.

- Какая разница?! - простонал Анисим Витальевич. - Бери его под белы рученьки, тащи в машину и вези в Москву. А не сможет идти - неси на руках. Возьми с собой хоть Сёмку, он подсобит.

Шумский и Сёмка - Семен Ляпин, который работал в «Галерее» охранником, грузчиком и водителем одновременно, - отправились в поселок Лозу. От них-то и ждал звонка встревоженный Чернов. Но долгожданный звонок поверг его в панику.

- Рогожина дома нет, - волнуясь и шумно дыша в трубку, сообщил Шумский. - Соседи его уже несколько дней не видели… говорят, загулял Савва. Где его искать-то?

Глава 2

Всеславу Смирнову, частному сыщику, позвонил его давний приятель Леша Данилин - ныне Алексей Степанович, ведущий инженер крупного московского предприятия. Раньше Лешка жил в шумной коммуналке вместе со Смирновыми и был приятелем всех детских игр Всеслава. Потом их пути разошлись. Славку мать определила в Суворовское училище, а Данилин окончил школу с золотой медалью и поступил в Бауманское. Но друзья продолжали встречаться. Смирнов избрал военную карьеру, а Лешка - научную, связанную с применением лазерной техники в области космических исследований. Пока Всеслав воевал в «горячих точках», Данилин защитил докторскую и получил место в закрытом институте, занимающемся разработками и производством космической техники.

Славка расстался со спецвойсками, вышел в отставку и вернулся в столицу - работал охранником, потом решил открыть детективное агентство. Частный сыск захватил его, восполнил то, чего Смирнову не хватало - дал пищу интеллекту. Экстремальные ситуации, адреналин плюс тонкие коллизии, запутанные клубки противоречий, сплетенные человеческим разумом, давали ему истинное наслаждение проявлять не столько силу, сколько изысканную игру ума. Что оказалось гораздо интереснее, чем сутками сидеть в засадах, изнывая от зноя и жажды, громить аулы и преследовать банды боевиков, прячущиеся в горах.

По возвращении в Москву Всеслав пару раз встречался с Данилиным - они тепло поговорили, поделились изменениями, которые произошли в их жизни, повспоминали беззаботное детство, казаков-разбойников в московских переулках, выпили изрядное количество коньяка и пообещали впредь не терять друг друга из виду. Но, как водится, слова словами, а жизнь берет свое: суета, текучка, тысячи неотложных дел, повседневные заботы… и встречи откладываются на потом. А потом никогда не наступает: это вечное будущее, которому не суждено стать настоящим.

Звонок Данилина удивил и обрадовал Всеслава.

- Леха, ты?! Вспомнил, чертяка!

- Вспомнил… - упавшим голосом отозвался друг детства. - Беда у меня, Славка. Сестра пропала. Сбежала со своим идиотом Глебом! Мать этого не переживет… После смерти отца я отвечаю за Алису. Недосмотрел… Помоги, умоляю! Я заплачу.

- Со своих денег не беру, - ответил сыщик. - Рад бы помочь, но… для любви законы не писаны, ты же знаешь. Ну, найду я твою Алиску, а дальше что? Пошлют они с этим Глебом меня подальше и будут правы. Сколько твоей сестре лет?

- Двадцать…

- Тем более! Она уже взрослая, Леха.

Господин Смирнов принципиально не брался за дела, связанные с личной жизнью клиентов: следить за неверными супругами, разоблачать «изменников» и фотографировать любовников на ложе страсти было не в его вкусе. Он считал ниже своего достоинства заниматься подобными вещами и предпочитал сложные, лихо закрученные истории, где можно помериться силами с коварным противником. Девчонка с парнем, которые сбежали из-под чрезмерной опеки родственников, ему были неинтересны.

- Помоги, друг! - взмолился Данилин. - Ты только найди сестру, а я уж потом сам все улажу. Мать тяжело больна, ей остался год, может, полтора… и тут это! Как я ей скажу?! Она с Алиски пылинки сдувала, тряслась над ней как безумная.

- Ладно, - вздохнул Смирнов. - Валяй, рассказывай все по порядку.

После долгого сбивчивого повествования, изредка прерываемого вопросами сыщика, картина вырисовалась следующая.

Алиса Данилина, красивая, умная и романтически настроенная девушка, студентка финансового вуза, по уши влюбилась в своего сокурсника Глеба Конарева, ответила на его ухаживания, и молодые люди начали встречаться. Конарев абсолютно не отвечал «семейным» требованиям к мужчине, достойному руки и сердца очаровательной Алисы.

- Он жалкий, неотесанный провинциал, - возмущался Леша. - Живет в общаге, подрабатывает грузчиком в магазине! Ты представляешь? Ну, что он может предложить такой изнеженной, избалованной девушке, как Алиса? Жаркие ласки, постель? Сомневаюсь, чтобы у него нашлась пара чистых простыней, не говоря уже об остальном! Не понимаю, как она могла…

- Ле-е-еха, не утрируй, - взывал к его рассудку Смирнов. - Когда-то и мы с тобой были обитателями коммуналки, ждали своей очереди в туалет и обедали на общей кухне. Разве это нас испортило?

- То были другие времена!

- Времена всегда одни и те же, - возражал Всеслав. - И каждое время хорошее и трудное по-своему. А трудности закаляют мужчину.

- Алиска просто дуреха, а он… наобещал ей небось с три короба! Она же у нас на Тургеневе воспитана, на Льве Толстом, на Бунине… в людях совершенно не разбирается, готова поверить первому попавшемуся прощелыге! Для нее же чувства превыше всего. Какие там расчеты, какие материальные блага, когда - извольте видеть - любовь! Благоговейте и трепещите!

Последние слова Алексей Степанович выговорил с такой злой иронией, что Смирнов удивился.

- Досталось тебе от жизни, Леша… - вздохнул он. - Потрепала она тебя, браток.

- Я два раза разводился и сыт этой любовью по горло! Вторая жена отсудила у меня дачу, машину, даже телевизор и холодильник забрала - спасибо, хоть крыша над головой осталась. За одно бога благодарить следует, что детей не дал.

Всеслав понял, что об искренних чувствах с Данилиным пока говорить не стоит, слишком свежи раны, нанесенные неудачной семейной жизнью.

- Так сколько дней назад Алиса ушла из дома? - спросил он.

- Пять…

- Панику поднимать пока рано. Потрется по чужим углам, проголодается и вернется. Деньги у нее есть?

- Откуда? Хотя… я держу дома некоторую сумму, в заначке.

- Можешь посмотреть, все ли на месте?

Алексей Степанович отправился проверять тайник. Через несколько минут он вернулся и доложил, что все деньги в целости и сохранности, стало быть, Алиса ничего с собой не взяла - даже вещей. Только сумочку, в которой носила косметику и разные женские мелочи.

- Странно… - заметил сыщик.

Отчего-то полное бескорыстие Алисы его встревожило. Уйти из дому, не прихватив с собой пары платьев и смены белья, казалось совсем уж детской беспечностью и непредусмотрительностью. Тогда получается, что побег не планировался и произошел случайно, под влиянием внезапных изменений, каких-то непредвиденных обстоятельств.

- Ведь этот ее блаженный Глебушка гол как сокол! - продолжал негодовать Данилин. - Одни джинсы на все случаи жизни, пара маек и кроссовки. Все! Ни своего угла, ни постоянного заработка… Боже мой! Бедная девочка… она с ним нахлебается.

- Ты к нему в общежитие ходил? - спросил сыщик. - Ну, к Глебу?

- Я туда звонил. Сейчас лето, и все студенты разъехались по домам, так что идти некуда. Глеб там не живет. Наверное, они смылись к нему в Серпухов. Адреса я, разумеется, не знаю. Поэтому и обратился к тебе. Должен же быть какой-то способ разыскать их?

- Подожди, Леша… - перебил его Смирнов. - А с чего ты взял, будто Алиса сбежала с Глебом?

- Ка-а-ак? - опешил тот. - А с кем же? Она записку оставила… «Отправляюсь в Страну чудес. Когда наскучит, вернусь», - дословно. Знаешь такую книжицу: «Приключения Алисы в Стране чудес»? Сестра в детстве с ней не расставалась.

- Понятно, почему она не взяла с собой ни вещей, ни денег. В Стране чудес они не нужны.

- Тебе смешно, а мне не до шуток! - обиделся Данилин.

- Прости, старина. Я не хотел… - вздохнул Всеслав. - А каким образом эта записка указывает именно на Глеба?

- Что же еще за Страна чудес такая? Алиска у нас нежная и падкая на всякие сентиментальные штучки. «Любовь - волшебная страна, и только в ней бывает счастье!» Помнишь фильм «Жестокий романс»? Сестра его раз двадцать смотрела, слезами обливалась. Песни оттуда выучила и на гитаре бренчать научилась. Я сам ей гитару подарил - дорогую, ручной работы.

- Гитару она тоже с собой не взяла?

- Нет. Висит в ее комнате, на стене.

- Да не волнуйся ты Данилыч, - как можно мягче сказал сыщик, называя товарища старым детским прозвищем. - Найдем мы твою Алису.

- Мало ее батя лупил! - воспрянул духом Алексей Степанович. - Вернется - убью собственными руками!

***

Выставочный зал производил впечатление античных развалин в духе архаики. Дизайнеры постарались на славу. Оформление было выдержано в зеленовато-бирюзовых тонах, подсветка работ замаскирована, взятые напрокат статуи богов с застывшими на лицах загадочными архаическими улыбками гармонично вписывались в интерьер. На все это ушло немало денег заказчика, и выставка готова была принять первых посетителей через два дня, как и заявлялось в развешанной по городу рекламе, в ярких цветных буклетах, в газетах и журналах.

Господин Чернов бродил вдоль стен, рассматривая картины и эскизы Саввы Рогожина, вспоминая, как он в первый раз зашел в мастерскую художника, которая располагалась в деревянном доме в Лозе, в одной из комнат его квартиры. Увиденное поразило Анисима Витальевича. Судя по внешнему виду Рогожина, он ожидал увидеть нечто старославянское или примитивную живопись, похожую на лубок. Ничего подобного. Темные от времени деревянные стены с вылезающей из пазов паклей были увешаны и уставлены картинами, кусками картона и холстами без рам, на которых жила таинственная, покрытая дымкой полуденного зноя древняя южная страна - солнце и море, зеленые холмы, белые храмы, архаические боги и люди, одетые в тонкие хитоны и легкие сандалии. Люди пировали, охотились, танцевали, воевали, жрецы совершали обряды и предсказывали будущее, ныряльщики прыгали в прозрачную воду с отвесных скал, рыбаки вытаскивали сети с уловом, женщины прихорашивались, мальчик-флейтист развлекал своего пышно разодетого хозяина…

- Что это? - невольно спросил Чернов, оборачиваясь к художнику.

Тот стоял подбоченившись, сверкая глазами из-под жесткой челки. Не верилось, что этот грубый, небритый мужик в простой косоворотке создал всю эту изысканную, тонкую, состоящую из полутонов и пленительных, текучих линий красоту. Сюжеты были взяты им как будто из жизни, если бы мастерская находилась не в подмосковной Лозе начала двадцать первого века, а где-нибудь на благоухающей померанцевыми рощами земле Апеннин пару тысяч лет назад, а может, и больше. В те времена, когда под ярким синим небом расцветала эллинская цивилизация.

- Этруски… - буркнул Рогожин. - Они жили в первом тысячелетии до нашей эры на Апеннинском полуострове. Я хочу возродить их уходящую культуру.

- Но почему?

- Греция и Рим уже не то… - невпопад отвечал художник, погружаясь в свои мысли. - Слащавая и прилизанная эстетика выхолостила силу и прелесть подлинного искусства, красивость заменила красоту. Знаменитый Рим взошел на костях и крови этрусков, вырос на их корнях, отобрал у них все, что было возможно, - свободу, обряды, инженерный гений… все, кроме души. Это украсть оказалось не под силу даже римлянам.

Странно было слышать такие речи из уст Саввы Рогожина. Хозяин «Галереи» ощутил себя в некоем виртуальном пространстве, где время внезапно с ужасающей скоростью пошло вспять. Ему стало не по себе.

- Зябко тут у вас, - сказал он, чтобы поддержать разговор.

- Северная сторона, - кивнул Рогожин. - Сумрачно и прохладно, как в этрусском склепе.

Он коротко хохотнул и тут же обрел прежнее суровое выражение лица.

По спине господина Чернова пополз липкий холодок. Однако он не прохлаждаться сюда приехал, пора и к делу приступать.

- Какие из работ вы бы хотели выставить? - повернулся он к художнику. - Есть особые пожелания? На чем следует акцентировать внимание?

Рогожин задумался.

- Вот на этих эскизах, - наконец ответил он, показывая на ряд огромных картонов. - Они созданы по мотивам фресок из гробниц Тарквиний. К сожалению, этруски гораздо серьезнее относились к загробной жизни, нежели к светской. Их города не сохранились, потому что строились из глины и дерева, тогда как гробницы возводились на века. Пожалуй, только Египет может сравниться с Этрурией по значению заупокойного культа.

Анисим Витальевич дрожащими руками перебирал картоны. От них веяло древностью и какой-то непонятной жутью. Переход в новый мир далекие этруски представляли себе наподобие вечного пира - веселье, радость, беспечное наслаждение… играет музыка, танцовщицы кружатся в пляске, мужчины пьют вино, обнимают улыбающихся, нарядных женщин… по голубым небесам летают птицы… плещется море… повсюду зеленеют ветви и кусты лавра… но все это неуловимо пронизано страхом смерти. Безмятежное ликование будто бы магически заклинало мрачный момент ухода, скрывало и отодвигало его в глубины сознания.

Впрочем, эскизы были прекрасны, и Чернов выразил свое неподдельное восхищение ими. Рогожин расплылся в довольной улыбке, оттаял.

- Я ездил на полгода в Италию, - признался он. - Бродил там по этрусским некрополям, по музеям… дышал воздухом развалин, писал. Потом деньги закончились, и я вернулся. Мои картины никто не хотел покупать.

Художник деликатно обходил вопрос финансирования выставки стороной, и Чернов подыгрывал ему. Словно это происходило само собой, без чьего-либо вмешательства. Хозяину «Галереи» почти не приходилось притворяться - живопись Рогожина ничем не походила на то бездарное «творчество», которое ему зачастую надо было выставлять, расхваливать и продавать, что он научился весьма успешно делать.

- Мне нравится, - искренне сказал Анисим Витальевич, рассматривая эскизы. - Жутковато, не скрою. Зато смело, тонко и необычно. Удалось передать настроение. А эти переливы полутонов, сотни оттенков зеленого, синевы, бирюзы… свежо, великолепно! Впечатляет.

- У меня есть одна незаконченная картина… - пробормотал художник, явно ощущая некоторую неловкость. - Посмотрите. Она немного выбивается по настроению и манере письма из общего ряда, но…

Он замолчал, отошел в дальний угол и достал полотно, завернутое в кусок белой ткани. Картина оказалась размером метр на семьдесят сантиметров. На ней была изображена нимфа, убегающая от бога Аполлона. Мифический сюжет картины своеобразно представлял это «трагическое» событие: нимфа Дафна - обнаженная, юная и сияющая красотой - сильно смущена преследованием лучезарного бога; она пытается укрыться от него в прибрежных зарослях… Аполлон устремлен за нею, его зрелая, чуть отяжелевшая фигура написана вполоборота, спиной к зрителям и лицом к прелестной Дафне. Пространство между ними будто вибрирует, наполненное напряженными, густыми токами любви, страстного влечения и смятения.

Написанная в тех же зеленовато-золотых тонах, картина захватывала, приковывала внимание какой-то своей натуралистичной дикостью, броской, чувственной красотой традиционно более светлого женского тела и темного мужского; варварски-грубовато, но точно переданным сексуальным порывом, которого не смогла скрыть дымка античной мифологии, нанесенная художником поверх вызывающе откровенной сцены.

- Потрясающе… - выдохнул господин Чернов, ощущая сухость во рту и учащенное сердцебиение. Он не мог отвести глаз от единственного контрастного пятна картины - драгоценного сиреневатого блеска ожерелья нимфы, составляющего весь ее наряд. - Сколько вы за нее хотите?

- Картина не продается! - резко, сварливо ответил Рогожин.

- Жаль… она могла бы принести вам не только славу, но и прибыль.

- «Нимфа» не продается, - упрямо повторил художник, наклоняя лобастую голову. - Я закончу ее и привезу. Сам. После выставки она должна вернуться ко мне.

Он сказал это о «Нимфе», как о живом существе.

Господин Чернов не стал спорить с ним. Когда Рогожин услышит, сколько денег он сможет получить за картину, он поведет себя по-другому. Бедняга просто не представляет себе, какую цену можно будет «накрутить» на полотно, если устроить после выставки аукцион.

- Вы пишете с натуры? - поинтересовался Анисим Витальевич.

- В основном моя натура - это мое воображение, - усмехнулся художник. - В нем я черпаю и сюжеты, и образы. Большинство работ написаны мною в этой мастерской, в полутьме, под завывания вьюг и шум дождей. Солнечная Италия еще притягательнее, когда смотришь на нее, находясь в этом затерянном уголке мира, в старом, скрипучем деревянном доме… она оживает на холстах с невиданной страстью!

Савва Рогожин внезапно осекся, словно устыдившись своего порыва, ушел в себя.

Время шло, работы были перевезены в Москву, на склад «Галереи». Художник не вмешивался в подготовку выставки: он один раз приехал, окинул интерьер зала равнодушным взглядом, молча кивнул головой, вскользь упомянул о каком-то недавно полученном заказе и уехал в свой поселок. Потом он наведался второй раз, передал Чернову «Нимфу» и больше не появлялся.

- О чем задумался, детина? - громко произнес Шумский на ухо Анисиму Витальевичу, застывшему у эскиза фрески «Ныряльщики». - Никак они тебя околдовали, эти этруски? Они были мастера на всякие магические штучки. Гляди, как бы худа не вышло. Я в детстве рассказ читал… не помню чей - «Этрусская ваза» называется. Страшный рассказ! Я потом несколько ночей не спал, боялся.

- Хватит нагнетать, Федя! - рассердился Чернов. - Ты лучше Рогожина ищи.

- Где ж я его найду? Он, говорят, выпить не промах и по бабам… Загулы у него случаются время от времени. Найдется!

- А если нет? Через два дня вернисаж.

- Разве в условия заказчика входит непременное присутствие на выставе автора?

- Нет, но это само собой разумеется.

- Тогда надо частного детектива нанимать, - вздохнул Шумский. - Одному мне не справиться. Каждая работа профессионального подхода требует. Тем более денег у нас на счету еще навалом.

- А фуршет?

- Там на пять банкетов хватит, - успокоил Чернова Федор Ипполитыч. - Не то что на фуршет. Кстати, долго свято место пустовать будет?

Шумский показал на приготовленную для «Нимфы» часть стены, оригинально подсвеченную с трех сторон.

- Перед самым открытием повесим, - жестко сказал хозяин «Галереи». - Так спокойнее.

- Мудришь ты, Анисим. Ведь это, чай, не «Джоконда»! Всего-то - неизвестная картина неизвестного художника. Кто на нее позарится?

Глава 3

После двух недель, проведенных в Крыму, Всеслав Смирнов разленился. Он вновь привыкал к шумной, суетливой Москве и не собирался сразу приступать к работе. Звонок Данилина оказался некстати. Заниматься поисками сбежавшей девицы так не хотелось, что сыщик всячески откладывал это дело.

Смирнов и Ева - женщина, на которой он собирался жениться, - неделя как вернулись из Коктебеля. Прозрачный горный воздух, запах южных растений, фрукты и море очаровали Еву. Она часами бродила по обрывистому берегу, собирала камешки и раковины, яркие крымские цветы, наслаждалась шумом прибоя, криками чаек… Уезжать не хотелось.

В самолете Ева положила голову Славке на плечо и заснула. Ей снились полуобвалившиеся колонны Пантикапея, бывшей столицы Боспорского царства. Она упросила Смирнова посмотреть склеп Деметры.

- Древние греки почитали эту богиню как покровительницу земледелия и плодородия, - шептала она Славке на ухо, крепко держа его под руку. - Деметра - сестра самого Зевса! И мать Персефоны…

- А кто такая Персефона? - без интереса спросил он.

Глаза Евы стали большими и темными.

- Супруга Аида… повелителя царства мертвых, - наклонившись, прошептала она.

- Вот о мертвых лучше не поминать всуе, - суеверно вздохнул Смирнов. - А тем более о царстве Аида, мрачного и грозного подземного владыки. И как эта… Персефона жила там с ним?

- Привыкла, - серьезно ответила Ева. - Куда ей было деваться? Страшный Аид увидел Персефону, влюбился в нее и похитил красавицу. Боги тоже не чужды страстей человеческих. Ты веришь в то, что все мифические персонажи на самом деле существовали когда-то? И что есть Олимп… где-то в другом измерении?

- Не знаю, - Всеслав улыбнулся. - Может быть.

Город Керчь был пыльным, жарким и мало чем напоминал античный Пантикапей. Вдоль дорог тянулись сплошной стеной беленые каменные заборы, над которыми простирали пышные ветви старые ореховые деревья, под ногами валялась раздавленная, горько пахнущая кожура орехов и желтеющая от зноя листва. Господин Смирнов ощутил легкую тревогу. Некстати Ева затеяла этот разговор о царстве Аида!

- Тьфу-тьфу! - на всякий случай сплюнул он. - Прочь, смерть и тлен! Да здравствует жизнь!

- Что с тобой? - удивилась Ева.

- Да так, ничего…

Стояло безветрие. Море лежало внизу - синее, маслено-стеклянное. Вдали виднелись рыбацкие шаланды, по горизонту в желтоватом мареве призраком проплывало пассажирское судно. Каменистые берега заросли пожухлой травой, полынью. В кустах жужжали насекомые…

- Пристегните ремни, - мелодичным голосом сказала загорелая стюардесса. - Наш самолет идет на посадку.

И Ева проснулась.

Москва встретила их нависшими серыми тучами, моросящим дождем, сутолокой, шумом, несущимися по шоссе автомобилями. Крым с его теплыми звездными ночами, сухим ветром, кипарисами, дынями и сладким крупным виноградом остался далеко, за степями и лесами, за сизыми, полными влаги клубами туч.

И сразу начались звонки. Еву разыскивали две женщины, которые собирались замуж в Испанию и хотели подучить язык.

- Все, отдыху конец, - с кислой миной сообщила она Всеславу за ужином. - Пора приниматься за работу. И зачем только я стала преподавателем? Раньше мне это нравилось, но сейчас… О боже!

- У тебя есть шанс переквалифицироваться, - улыбнулся он. - Будешь помогать мне разыскивать влюбленных девчонок, пустившихся в бега с бестолковыми студентами. Если бы не Леха… Ладно, старым друзьям не отказывают. У тебя завтра есть уроки испанского?

- Два, после обеда, - уныло сказала Ева. - К восьми вечера я освобожусь.

- Вот и отлично. Съездим к Данилычу, осмотрим комнату его сестры? Может, ты что-нибудь подскажешь.

- А это удобно?

Ева от радости готова была повиснуть у Славки на шее, но продолжала сохранять вид благовоспитанной леди.

- Частный сыск и деликатность - вещи почти несовместимые, - улыбнулся он. - Так что постарайся забыть о хороших манерах. Возможно, нам придется рыться в вещах этой девушки, листать ее записные книжки, читать дневник. Кстати, ее зовут Алиса.

- Она ведет дневник? - удивилась Ева.

- Не исключено. Романтические натуры любят переносить на бумагу свои переживания. Алиса Данилина - похоже, образец тургеневской девушки, занесенной коварным ветром судьбы в современную Москву.

- «Тургеневские девушки» давно вымерли. Ну, посмотрим. Вдруг Алиса окажется именно из их редкой породы? Судя по тому, что она сбежала с бедным студентом… весьма вероятно.

Следующий день выдался солнечным и ветреным. Август подходил к концу, и тротуары были усыпаны рано пожелтевшей листвой. Небо приобрело уже тот особый, холодноватый, бледный осенний цвет, который особенно любила Ева. Хорошо было идти, вдыхая чистый утренний воздух, слыша, как шуршат под ногами сбитые ветром листья. Она неторопливо шагала по кленовой аллее, любуясь четкими очертаниями деревьев на светло-синем небе, проступающей кое-где желтизной, всем этим сквозящим в золотых солнечных лучах началом увядания природы. У метро продавали хризантемы и астры - цветы уходящего лета.

Ева прогулялась, сделала все необходимые покупки, вернулась домой и даже успела приготовить обед для Славки. Они все еще жили в разных комнатах, но отношения их стали очень близкими. О том, чтобы снова выйти замуж, Ева боялась и думать, хотя Смирнов не раз заговаривал с ней об этом.

- Разве нам плохо? - возражала она, избегая смотреть ему в глаза. - Я просто не могу решиться на замужество… пойми!

- Но это только формальность.

- Нет… не сейчас.

Глаза Евы наполнялись слезами, и Всеслав отступал. Он решил привлечь ее к своей работе. Общие интересы сближают.

Итак, в начале девятого господин Смирнов заехал за Евой в Богоявленский переулок, где жила ее клиентка, изучающая испанский язык, и они отправились к Данилиным.

- Нашу коммуналку расселили давным-давно, - объяснял по дороге Всеслав. - Квартиры давали в отдаленных районах, и многим не хотелось переезжать из центра к черту на кулички. Моей матери помог тогда ее научный руководитель, известный историк и археолог Стеблов, а Данилиным пришлось обосноваться в Медведкове.

Друг Славкиных детских игр проживал на седьмом этаже в девятиэтажном доме, построенном из декорированных цветной плиткой панелей. В подъезде было чисто, лампочки горели, лифт работал.

Дверь открыл сам хозяин - Алексей Степанович, и сразу приложил палец к губам.

- Ради бога, тише, а то мама разволнуется. Я ей сказал, что придут коллеги с работы.

Из гостиной раздался обеспокоенный голос:

- Лешенька, кто пришел?

- Это с работы, мама, - ответил Данилин. - Не беспокойся.

Он провел Смирнова и Еву в комнату сестры, плотно прикрыл дверь и вопросительно посмотрел на сыщика.

- При ней можешь говорить все, - сказал Всеслав.

- Говорить, собственно, нечего, - развел руками хозяин. - Алиса не звонила. Никаких вестей о ней нет.

- Мы тут посмотрим ее вещи. Дневника у нее нет?

Данилин пожал плечами:

- Я целыми днями на работе, мать болеет… в общем, не знаю я о сестре ничего, - вздохнул он. - Писать она не любит. А насчет дневника… ищите. Если с собой не забрала, то должен быть здесь. Вот ее шкаф, тумбочка, книжные полки…

Он махнул рукой и тяжело опустился на стул.

Комната девушки была в идеальном порядке: раскладной диван, тумбочка и шкаф, у окна - столик с компьютером, на стене - застекленные полки, глянцевый плакат с кадром из кинофильма «Жестокий романс» - Лариса и Паратов на пароходе, с цыганами, развлекаются. Над диваном висит красивая гитара ручной работы, на тумбочке - настольная лампа и потертая книжка Кэрролла «Приключения Алисы в Стране чудес».

Смирнову показалось, что он уже был в этой строгой, чистой комнате. Повинуясь первому импульсу, он шагнул к шкафу, раскрыл его - вещи аккуратно лежали на полках, висели на вешалках. Похоже, Алиса действительно ничего не взяла с собой, кроме сумочки.

В тумбочке нашлась пара записных книжек и несколько тетрадей, которые сыщик забрал с собой. Шкатулка с недорогими украшениями стояла на столике, и Данилин подтвердил, что почти все на месте.

- Нет ее часов, золотых сережек и колечка, которое я подарил ей на восемнадцатилетие, - сказал Алексей Степанович. - Но это понятно. Она постоянно их носит.

В компьютере тоже ничего существенного не нашлось: игры, бухгалтерские программы, материалы для учебы - все. Никаких личных писем, заметок, набросков, никаких откровений. Альбом с фотографиями такой же, как у всех - детские снимки, школа, выпуск, студенческие вечеринки, пикники, экскурсии.

Всеслав выбрал несколько фото, где Алиса была вместе с долговязым молодым человеком, стриженым, с выразительными черными глазами.

- Это Глеб, - сердито сказал Данилин. - Убить мало паршивца!

Ева все время молчала, напряженно следила за действиями Смирнова, смущенно краснела. Ей казалось кощунством рыться в чужих вещах.

Хозяин квартиры искоса бросал на нее любопытные взгляды. Как бы он ни был расстроен, женщина, которую привел Всеслав, вызывала у него интерес. Она была красива той необъяснимой славяно-персидской красотой, издавна отличавшей русских княжен: огромные, чуть раскосые зеленовато-серые глаза, высокие скулы, пухлые губы и густые, вьющиеся колечками у висков русые волосы.

- Уже поздно, - сказал сыщик, закончив беглый осмотр комнаты. - Записные книжки и тетради я изучу дома. Если понадобится, приду опять.

- Да-да, конечно… - рассеянно кивнул Данилин.

***

Геннадий быстрой, деловой походкой вошел в зал, огляделся. Интерьер выставки был превосходен: стены, отделанные под бледный мрамор; архаические статуи Аполлона и Афродиты; пара бронзовых котлов на треножниках; на прозрачных стеллажах - греческие вазы, тяжеловесная этрусская черно-оливковая керамика, знаменитые глиняные сосуды буккеро, отливающие металлическим блеском.

- Неплохо, - сдержанно одобрил посредник. - Мы в вас не ошиблись, господин Чернов. Думаю, мой поручитель останется доволен: деньги потрачены не зря.

Эскизы фресок, этюды и наброски, многофигурные композиции на картонах были забраны под стекло и подсвечены, картины висели в простых полированных деревянных рамах.

- Эта голова менады восхитительна, - сказал Анисим Витальевич, сопровождающий Геннадия. - Вы не находите?

- Мне больше нравится горгона, - одними губами улыбнулся посредник, останавливаясь у изображения грозной фигуры с разинутой пастью, высунутым языком и уродливо повисшими грудями. - Она потрясающе, ослепительно безобразна! Наш Савва Никитич - гений, настоящий маэстро живописи.

Он перешел к следующей картине, на которой застыла в своем мрачном полете крылатая этрусская богиня подземного мира Вант в окружении демонов, карликов и шутовски приплясывающих уродцев.

- Вы чувствуете дыхание смерти? - шепотом спросил Геннадий, наклоняясь к уху Анисима Витальевича. - Оно витает среди этих образов, наполняя их потусторонней силой… А? Что вы на это скажете?

Чернов невольно отшатнулся. Посредник наводил на хозяина «Галереи» суеверный ужас: он сам казался одним из демонов, только одетым в дорогой костюм и причесанным в элитном парикмахерском салоне.

- Чрезвычайно выразительная манера письма у господина Рогожина, - не поднимая глаз, подтвердил Анисим Витальевич.

- Ну-ну, милейший… не пугайтесь, - успокоил его Геннадий. - Вам еще не скоро предстоит услышать шелест крыльев богини Вант!

Так, переговариваясь, они подошли к центру экспозиции, где, затмевая всех и вся, сияла, царила «Нимфа» - прозрачные, печально-испуганные глаза девушки соперничали блеском с драгоценным ожерельем на длинной нежной шее; совершенная, светящаяся изнутри фигура изогнулась в изящном порыве, исполненном предсмертной истомы… Бог Аполлон, отвернувший от зрителей свое лицо, казался чудовищем, преследующим юную деву.

Изысканная античная эстетика была уравновешена некоторой грубоватостью и реалистичностью рисунка, насыщена острой сексуальностью, духом желания, насилия и страха. Пленительные и плавные линии тела нимфы, ее длинных струящихся волос, тонкого стана и стройных ног перетекали в линии высокой травы, доходящей ей до пояса, деревьев и кустов лавра, где надеялась укрыться беглянка. Они составляли разительный контраст темному, бугристому торсу Аполлона, его первозданной, дикой силе и мощи, непреодолимому напору, несущему любовь и гибель.

Выдержка изменила Геннадию, он вздрогнул и застыл как вкопанный, уставившись на «Нимфу».

- А… почему я раньше не видел этой картины? - спросил он, когда к нему вернулся дар речи.

Господину Чернову пришла в голову избитая фраза: «Красота - великая сила». Иногда расхожие выражения довольно точно отражают суть вещей.

- Полотно находилось в хранилище, - ответил он. - Такая вещь заслуживает, чтобы с ней обращались бережно. «Нимфу» можно будет продать зарубежному коллекционеру за головокружительную цену. Разумеется, после того, как ее увидят все желающие. Эта картина - жемчужина выставки!

Геннадий аж затрясся, от его хладнокровия не осталось и следа.

- Кто позировал Рогожину для этой… работы? - покрываясь красными пятнами, спросил он.

«Эк тебя пробрало, братец! - злорадно подумал Чернов. - То-то же! И на тебя управа нашлась. Строишь тут из себя супермена! А у самого слюнки так и побежали при виде «Нимфы». Впрочем, я тебя понимаю».

- Не знаю, - несколько приободрившись, ответил Анисим Витальевич. - Рогожин пишет не с натуры, а в собственном воображении черпает образы. Он личность незаурядная… так что ему, может, никто и не позировал.

Такой ответ охладил Геннадия. Красные пятна поблекли, и лицо посредника приобрело более-менее нейтральное выражение. Его интерес к выставке сразу угас.

- Зал охраняется? - спросил он. - Надеюсь, никаких инцидентов не произойдет в самый последний момент?

Господин Чернов показал Геннадию, как работает сигнализация, и пообещал во избежание неприятностей оставить на ночь в помещении охранника Сему.

- Выставка работ неизвестного живописца Саввы Рогожина - не Третьяковская галерея и не Эрмитаж, - объяснил он посреднику. - Никто сюда не полезет. Статуи и керамика - бутафорские, сделаны на заказ под старину, продукты и посуду для фуршета привезут завтра утром. Что тут воровать? Повода для волнения нет, поверьте моему опыту.

Геннадий поверил.

- Завтра открытие, - сказал он. - Будут журналисты, телевидение, именитые гости. Нужно, чтобы Рогожин - желательно трезвый, побритый и прилично одетый - присутствовал и мог дать интервью, пообщаться с посетителями.

- Постараемся, - опустил глаза Чернов.

Его страх перед Геннадием поугас. То, что высокомерный посредник оказался таким же мужиком из плоти и крови, которая вскипает при виде обнаженного женского тела - пусть даже и нарисованного, - лишило его ореола неприступности и холодной жесткости, пугающей Анисима Витальевича.

- Все мы люди, - пробормотал он себе под нос, когда Геннадий уехал. - Все мы человеки. У каждого есть слабое местечко!

Шумский уже давно ждал, пока хозяин «Галереи» распрощается с Геннадием. Федору Ипполитычу был глубоко несимпатичен представитель неведомого заказчика, и он предпочитал лишний раз с ним не сталкиваться.

- Нашел Рогожина? - накинулся на него Чернов, как только они закрылись в кабинете.

Шумский виновато развел руками:

- Нет его нигде. Будто сквозь землю провалился, черт! Гуляка бесшабашный!

- Что значит «нет»? - взвился Анисим Витальевич. - Я же тебе велел без Рогожина не являться! Завтра открытие выставки! Ты понимаешь, что с нами сделает этот Геннадий? Он нас в порошок сотрет!

- А что я-то? - испугался Шумский. - Где я возьму художника, раз его нету? Мы с Ляпиным весь поселок объездили, по всем забегаловкам прошлись, всех забулдыг расспросили… Савву неделю никто не видел. Говорят, он у бабенки какой-то залег.

- У какой бабенки?

- Откуда мне знать? - разозлился Федор Ипполитыч. - Рогожин об этом широкую общественность не информировал. Я тебе предлагал обратиться к специалисту, а ты тянул до последнего.

- Мы еще только детектива не нанимали! Ты в своем уме, Федя?

- Другие люди нанимают, когда надо, - возразил Шумский.

Господин Чернов сидел в полной прострации. Он не допускал мысли, что Сема с Шумским не найдут художника, и просчитался. Теперь скандала не миновать.

- Ладно, - сдался он. - У тебя есть кто-нибудь знакомый?

- Детектив, что ли? - встрепенулся Федор Ипполитыч. - Есть. Вернее, не у меня, а у нашего общего знакомого, коллекционера Филатова. Помнишь, у него квартиру ограбили, унесли две табакерки восемнадцатого века и подлинник Рокотова? [1]

- Ну, помню…

- Он тогда обратился к одному человеку, и тот ему помог. Насчет табакерок не знаю, а Рокотова он нашел.

- Звони Филатову, - решился Анисим Витальевич. - Другого выхода у нас нет.

Старый коллекционер оказался дома. Он выслушал господина Шумского, проникся сочувствием к их проблемам и продиктовал номер телефона частного сыщика.

- Он мне Рокотова вернул, - взволнованно сказал старик. - Дай ему бог здоровья!

Чернову пришлось звонить несколько раз, прежде чем детектив ответил. Анисим Витальевич долго его уговаривал и посулил щедрое вознаграждение, если он до завтрашнего утра найдет Савву Рогожина и доставит в Москву, в офис «Галереи».

- Вы себе представляете, о чем просите? - возмутился сыщик. - Сейчас сколько времени? Час дня! А этот ваш Рогожин проживает за городом, в поселке Лоза.

Чернов скрепя сердце удвоил сумму оплаты и обещал рассчитаться независимо от результата. Детектив прикинул, что поручение несложное, да и короткое - в его распоряжении полдня, вечер и ночь. Согласился.

- Уговорили, - вздохнул он. - Попробую. Но никаких гарантий не даю.

- Какие гарантии? - обрадовался Анисим Витальевич. - Нам вас отрекомендовали как человека порядочного, который сделает все, что в его силах. Найдите Рогожина! У нас завтра вернисаж, в который уйма денег вложена.

Шумский достал из холодильника водку, налил себе и Чернову. Надо было снять стресс.

Глава 4

Вечером того же дня Ева приготовила на ужин творожную запеканку с изюмом. Славка пришел около одиннадцати, уставший и голодный. Запеканка успела остыть и потерять вкусовые качества. Какао тоже пришлось подогревать.

- Ты просмотрел записные книжки Алисы? - скрывая недовольство, спросила Ева.

Она разливала в чашки горячее какао.

Славка кивнул. Между делом он наспех, не вдумываясь, пролистал два блокнотика пропавшей девушки. Там было мало информации - номера телефонов, адреса, пара визиток, вложенных между страничками.

- Один адресок меня заинтересовал, - сказал Смирнов, осторожно пробуя какао. - Город Серпухов, улица Чехова, 6. Возможно, именно там проживает Глеб Конарев, с которым она сбежала. Собирался сегодня туда съездить, но не получилось.

- Почему?

- Позвонил один человек, владелец фирмы «Галерея», которая занимается чем-то связанным с искусством. У них завтра открытие авторской выставки Саввы Рогожина, а художник пропал. То ли запил, то ли загулял… Одним словом - богема! Никакой ответственности. Творческая натура, подверженная импульсивным порывам! Люди с ног сбились, а этот Рогожин небось дрыхнет сутками где-нибудь на сеновале у какой-нибудь «сладкой женщины», и плевать он хотел на столичный бомонд, жаждущий лицезреть автора.

- Тебя попросили его отыскать? - догадалась Ева.

- Вроде того. Я сдуру согласился. Где, ты думаешь, я был? До вечера мотался по поселку Лоза, а толку никакого. Рогожин живет в доме, который давно пора сносить - там, кроме него, обитают еще две глухие старухи и стая котов. Художник оказался замкнутым, нелюдимым человеком, с соседями отношений не поддерживал, целыми днями либо пропадал неизвестно где, либо закрывался в мастерской и писал свои картины. Ни друзей, ни приятелей. Старухи рассказали, что даже пил Савва в одиночестве, до чертей в глазах. Потом отсыпался, и все повторялось вновь. Одна из бабулек припомнила, будто у Рогожина остался от покойной матери дом в какой-то деревне и что он иногда уезжал туда, пропадал месяцами… но где это, она не знает.

- Значит, ты его не нашел?

- Не-а, - покачал головой Всеслав. - Пытался искать, пока не стемнело. Потом плюнул и вернулся в Москву. Ночью все равно расспрашивать некого - люди спят.

- Погоди-ка! - Ева вскочила и убежала в комнату. Через минуту она вернулась с газетой в руках. - Не об этой ли выставке идет речь? - с горящими глазами спросила она. - Вот! Ну конечно - Савва Рогожин… Знаешь, как называется экспозиция? «Этрусские тайны». Я сама хочу пойти, даже специально отложила газету с объявлением! Так это тот самый Рогожин, которого ты искал?

- Похоже на то. Дай-ка мне! - Сыщик взял газету и внимательно прочитал красочно оформленное рекламное объявление. - Точно. Тебя будто притягивает к подозрительным вещам, дорогая Ева!

- Почему это? Я просто люблю искусство, - возразила она. - Особенно древнее. Выставка называется «Этрусские тайны», значит… Рогожин либо писал в этрусском стиле, либо… изучал культуру Этрурии, делал зарисовки фресок, копии росписей, которые до нас дошли. И то и другое необычайно интересно!

- Вот как? - поднял брови Смирнов. - Ну-ка, просвети меня, прекрасная возлюбленная, что за художник этот Рогожин?

- Его фамилия мне раньше не попадалась, - ответила Ева. - Судя же по названию выставки, тема его работ связана с искусством этрусков. От их цивилизации остались только некрополи. Города разрушились, письменность была уничтожена, язык вытеснен латинским. Этрусский мир исчез, блеснув на прощание загадочной печальной улыбкой. Историки веками пытались понять, кем они были и откуда пришли. Увы! Многие вопросы так и остались без ответов. Этруски верили, что их жизнь была предопределена: из каких-то священных книг они узнали - им суждено прожить «десять веков». Поэтому в их радостное, по-детски непосредственное восприятие бытия постепенно вкрадывается нота тоскующей души, вплетается трагическая линия безысходности. Они ощущали, переживали закат своего могущества, его невозвратность…

Ева увлеклась, ее глаза разгорелись, щеки покрылись румянцем.

- Вижу, ты добросовестно поглощаешь историческую библиотеку моей матери, - улыбнулся Всеслав. - Похвально. Теперь у меня будет собственный эксперт по древностям. К сожалению, я далек от столь глубокого постижения искусства.

- Издеваешься? Сейчас вылью остатки какао тебе за шиворот!

- Лучше в чашку.

Они рассмеялись. Напряжение, на мгновение возникшее между ними, схлынуло. Ева начинала привыкать к Славкиным шуткам, а он учился щадить ее открытую, доверчивую и увлекающуюся натуру.

- В общем, культуру этрусков пронизывает глубинная посвященность смерти, - заключила Ева. - Художник Рогожин, вероятно, необычайно мрачная личность: бледный, изысканный и с печатью трагизма на лице.

Смирнов хмыкнул.

- Я бы не сказал. Увидеть воочию сего живописца я не сподобился, но по описанию это типичный русский мужик: в косоворотке, небритый, стриженный в кружок, с пронизывающим взглядом, традиционно любящий выпить и побаловаться с женщинами. Вот так!

- Странно…

Ева задумалась, подыскивая подходящее объяснение рогожинского феномена.

- Ну… на этрусских фресках часто повторяется тема пиршества, - наконец сказала она. - Обильные возлияния в честь бога Фуфлунса, присутствие на пирах женщин - не только в качестве музыкантш и танцовщиц, но как равноправных подруг, говорит о…

- Какого бога? - хохоча, перебил ее Всеслав. - Фу… фуфла…

- Фуфлунса, - серьезно повторила Ева. - Это нечто вроде римского Бахуса и греческого Вакха-Диониса - божеств, покровительствующих виноградарству и виноделию. Между прочим, этруски считали вино «новой кровью богов». Прекрати смеяться! Ты выведешь меня из терпения.

- Что ты, дорогая, как я могу себе позволить?! Без твоих ценных подсказок мое расследование зайдет в тупик.

Сыщик продолжал хохотать, а Ева нахмурилась.

- Глупый ты, Смирнов, - рассердилась она. - И темный. Вот ты смеешься, а Рогожина найти не смог. Пора бы знать, что творчество тесно связано с личностью автора и одно можно понять через другое. Художника нет, а творчество есть. Надо идти на выставку!

- Поздно, - сказал Всеслав, изо всех сил стараясь взять себя в руки, чтобы не смеяться. - Я должен был сегодня отыскать Рогожина и доставить его на открытие. А выставка открывается завтра! Так что идти на нее уже нет никакого смысла.

- Я хочу посмотреть работы этого художника! - решительно заявила Ева. - Отложи дела и доставь мне удовольствие.

Сыщик с готовностью придвинулся и обнял ее.

- Ты неправильно понял, - засмеялась она. - Завтра утром мы идем на выставку! И никаких возражений.

Смирнов знал, что сопротивляться бесполезно. Обстоятельства обязательно сложатся в пользу Евы. Чего хочет женщина, того хочет бог!

Господин сыщик отправился спать, а Ева осталась в гостиной. Она собиралась внимательно прочитать записи в тетрадях Алисы Данилиной.

Это были не дневники, а просто записки, которые девушка делала время от времени под влиянием либо каких-то значимых для нее событий, либо под сильным впечатлением от прочитанных книг, просмотренных фильмов, концертов или поездок. Видимо, у Алисы не имелось задушевной подруги, а мать и брат относились к ней с чрезмерно строгой требовательностью, поэтому она предпочитала доверять свои мысли бумаге, а не чужим ушам. Только наедине с тетрадью и ручкой она могла позволить себе быть полностью откровенной.

Ева вспомнила, какие книги стояли на полках у Алисы - Лев Толстой, Бунин, Куприн, Булгаков, Цветаева, Ахматова. Русская классика - нетипичное увлечение для современной девушки. Впрочем, никогда не стоит делать выводы на основе обобщений. Различные вкусы, пристрастия, способности, свои взгляды на жизнь - вот что отличает одного человека от другого.

Преодолевая некоторую неловкость, Ева просмотрела тетради. Они были исписаны понравившимися Алисе цитатами, текстами песен, отрывками стихотворений, вперемежку с ее собственными рассуждениями и душевными излияниями. Судя по всему, особой тайны девушка из них не делала, потому что тетради не были запрятаны, а лежали в прикроватной тумбочке.

Записи были неопределенного характера, ни на кого конкретно не указывали и велись хоть и от первого лица, но слегка отстраненно. Как будто одна Алиса наблюдала за другой Алисой.

… В детстве я любила проводить лето у бабушки в Песчанке. То были незабываемые дни: с самого утра я уходила к пруду, где под старыми дуплистыми ивами укрывалась от любопытных глаз и предавалась мечтаниям. Непременным героем моих грез был сказочный богатырь или королевич заколдованной страны, который чудесным образом появлялся передо мной в самый неожиданный момент и спасал от грозящей мне опасности. А потом, как и следует в сказочном сюжете, влюблялся в меня… На этом мысли мои обрывались, и я никак не могла найти им продолжения. Свадьба и последующая семейная жизнь в окружении малюток-детей - какая скука! Мне хотелось любви, приключений, опасностей и еще бог знает чего.

Истинная страсть питается разнообразием и остротой ощущений. Но где же их взять? Как отличить обыкновенное либидо от душевного порыва? Где признаки, по которым мужчина и женщина выбирают друг друга из сотен, тысяч таких же мужчин и женщин?

Эти раздумья под сенью раскидистых ив я бы не променяла на самые веселые игры, на шумную и суетливую возню моих сверстников. Мое воображение - вот Страна чудес, где я могу беспрепятственно путешествовать, встречаться с теми, кто мне дорог и кому я готова отдать свое сердце.

Дети, с которыми я изредка играла, казались мне смешными и глупыми. Они любили пустые разговоры, конфеты, кукол и мороженое и уже через час успевали мне смертельно надоесть. Я убегала, пряталась от них, а они обижались и ябедничали своим родителям.

Я молилась о том, чтобы поскорее вырасти. Взрослая жизнь, казалось, должна была принести мне нечто необыкновенное…

Ева отложила тетрадь и посмотрела на часы. Два часа ночи… Она зачиталась и забыла о времени. Из спальни раздавался тихий храп Славки, который видел уже десятый сон.

***

Семен Ляпин, охранник «Галереи», терпеть не мог оставаться на ночь в выставочных залах. К счастью, делать это ему приходилось крайне редко. А то бы он давно уволился. Товарищ, который работал в охране казино, звал его к себе - там платили больше, но и работа была опасная: случались разборки между «крутыми», стрельба, облавы. Так что Сема предпочитал тихую «Галерею».

Чернов и Шумский трудиться до седьмого пота его не заставляли. Водить машину Ляпин любил, переносить тяжести тоже - мышцы качаются и думать не надо. Единственное, что ему не нравилось, - проводить ночи в гулких, огромных залах, полных странных шорохов и подозрительных скрипов. Сема даже не знал, отчего ему становилось не по себе. Сон не шел, к горлу подступал удушливый комок, а все его большое грузное тело покрывалось испариной. Но признаваться в своей слабости не хотелось.

Хорошо, что современная живопись не представляла для грабителей такого интереса, как антикварные коллекции и полотна старых мастеров. Если ее и надо было охранять, то исключительно от хулиганов. А для этого достаточно сигнализации. Поэтому Ляпин очень удивился, когда Анисим Витальевич велел ему в ночь перед открытием выставки Рогожина остаться в зале. Кому нужны гипсовые статуи, бутафорские горшки и вся эта непонятная мазня то ли из древнегреческой, то ли из древнеримской жизни? «Этрусские тайны»! Столь претенциозное название смешило Ляпина, как, собственно, смешил его и «великий художник» Савва, который упился до такой степени, что загулял и забыл о своей собственной авторской выставке. Вообще люди искусства казались Семе блаженными, не от мира сего. Он их побаивался и тайно презирал. Побаивался, потому что они могли выкинуть любой фокус, а презирал - за распущенность, расхлябанность и бестолковый образ жизни. Взять хоть Рогожина - напяливает на себя старомодные крестьянские рубахи и штаны, стрижется, как бурсак, щетину отращивает и вообще… намалевал всякой всячины, а Сема теперь вынужден стеречь эту дребедень. Как будто она кому-то может понадобиться!

Вне себя от возмущения, Семен Ляпин приступил к ночному дежурству.

Последние приготовления перед завтрашним открытием стихли около восьми часов вечера, две уборщицы навели блеск, попрощались, и к девяти часам Сема остался в помещении один.

В фойе выставочного зала стояло множество кожаных диванов и кресел, так что если захочется спать - никаких проблем: ложись и спи. У стены один на другом громоздились ящики с выпивкой для фуршета. Завтра утром привезут продукты, живые цветы, и к десяти часам массивные двери с тяжелыми витыми ручками торжественно распахнутся для первых посетителей. К тому времени Ляпина здесь уже не будет. В восемь часов утра он передаст полномочия самому господину Чернову и отправится домой, а следить за порядком придут несколько наемных охранников из «Центурии».

- Неужели нельзя было их и на ночь пригласить, если уж эти рогожинские шедевры представляют собой такую ценность? - недовольно бормотал Сема, устраивая свое большое неуклюжее тело на узком диване. - Черт бы побрал эту кожаную мебель!

Пистолет в кобуре давил, мешал удобно улечься. Ляпин, ругаясь, снял его, положил рядом. Не помогло.

Он встал и попытался придвинуть к дивану кресло - все равно было неудобно. К тому же Ляпину не нравился воздух нежилых помещений: тревожный, с неистребимой примесью пыли и каких-то химикатов. Он долго лежал, ворочался. Проклятие, так ему ни за что не уснуть! Хоть бы книжку какую-нибудь найти, почитать. Но, кроме пахнущих типографской краской ярких буклетов, стопками сложенных на столе, ничего подходящего для чтения не было.

Он, кряхтя, поднялся и подошел к окну. На улице стемнело, густой мрак поглощал слабый рассеянный свет фонаря на углу. Начал моросить дождь. Сему охватило неясное беспокойство. Чтобы прогнать его, он решил прогуляться по залу, посмотреть картины Рогожина. До сих пор, в беготне и заботах, ему было недосуг.

Выключатель громко щелкнул в настороженной тишине пространства, которое умножило звук гулким эхом. Зажглись несколько светильников из всей сложной системы подсветки, устроенной для создания особых эффектов. Ляпину было этого достаточно. Он не собирался включать всю иллюминацию.

Невольно стараясь ступать тихо, охранник двинулся вдоль стены, рассматривая картоны с эскизами так называемых «Фресок из Тарквинии». Полумрак скрадывал детали, и фигуры людей казались бесплотными призраками, явившимися сюда из давно ушедшего мира. Пирующие будто обрадовались гостю, они протягивали ему чаши, наполненные вином, улыбались и едва заметно покачивали головами - присоединяйся, мол, к нам… мы тысячелетиями развлекаемся здесь одни, наслаждаемся вкусной едой, музыкой и танцами. Посмотри, как прекрасны наши женщины! Иди сюда… Наши жрецы предскажут тебе будущее - по печени жертвенных животных или по рисунку молнии, прочертившей небо. Ты не боишься своего будущего, далекий и непонятный нам человек? Мы уже на пути к вечности, а ты все еще барахтаешься в суете и пустых хлопотах, не зная, что ожидает тебя…

Ляпин поежился, словно могильный холод начал проникать ему под рубашку. Какой-то странный звук возник за его спиной - то ли скрип, то ли шорох, то ли крадущиеся шаги. Он замер и прислушался. Сумрачная тишина таила в себе неясную угрозу… Возникло ощущение чьего-то присутствия, как будто он был здесь не один. Жаром обдало от мысли, что пистолет остался на диване, там, где он положил его. Идиот! Оружие должно постоянно находиться при нем! Теперь…

Новый звук приковал его к месту. Охранник хотел оглянуться и не мог: мышцы словно налились свинцом, окаменели.

«Мальчики ничего не боятся! - вспомнил он слова отца. - Они должны быть храбрыми и никогда не плакать! Мальчик не может быть трусом!»

Делая над собой невероятное усилие, Сема крикнул:

- Эй, кто здесь?

Услужливое эхо подхватило его слабый крик, рассыпало на сотни отзвуков. И снова наступила зловещая тишина.

Он заставил себя оглянуться. Никого… Чуть покачивается бронзовый сосуд на цепях.

«Я сам задел его, когда шел по залу, - подумал Ляпин. - У страха глаза велики. Я не должен поддаваться страху».

Он с детства был трусоват и отчасти поэтому выбрал профессию охранника. Надеялся справиться с позорным для мужчины недостатком.

- Кто здесь? - уже смелее крикнул он, убеждаясь, что страх обманул его.

Если бы кто-то проник в здание… И тут Семен осознал, что пульт сигнализации остался в фойе. Волна дурноты окатила его и медленно схлынула. Ну и что же? Дверь крепкая, надежная, такую открыть непросто. На окнах решетки. Да и кто сюда полезет? Зачем?

«А никто и не собирается лезть, - зашептал внутри страх. - Мертвые… это они! Им не нужно открывать двери и окна. Они здесь… смотрят на тебя, зовут с собой… Скука давно поселилась в их гробницах из камня. Пистолет тебе не поможет, Семен. Мертвых нельзя убить! Они уже по ту сторону… недосягаемые, загадочные. Они знают то, чего тебе знать не положено. Для них не существует преград. И пульт с сигнальными кнопками тебе не поможет, Семен. Атрибуты этого мира бессильны против усопших. У них иная сила!»

- Ерунда, - тряхнул головой Ляпин, отгоняя наваждение. - Здесь нет никаких мертвецов - одни рисунки, картины. Живопись не оживает!

Он немного успокоился, двинулся дальше. Сцены пиров сменились сценами охоты, рыбной ловли, спортивных состязаний, изображениями животных. Но на всем этом великолепии жизни лежала печать предчувствия неминуемого ухода. Радостные лица померкли, они становились все печальнее и отрешеннее… танцующих девушек и веселых флейтистов сменили грифоны, клыкастые демоны, рогатые сатиры, глумливые карлики и жуткие уродцы. Трупная окраска тел придавала их образам оттенок злобной чудовищности, заглушающей смятенную человеческую грусть… И снова пиры - только уже похожие на погребальные тризны, снова надрывная радость, исступленные пляски… мучительная попытка забыться, отодвинуть прочь ужас надвигающейся смерти…

Семен Ляпин ощутил головокружение и дурноту, не в силах оторвать взгляд от странно улыбающихся лиц, складок хитонов и накидок, приплясывающих танцовщиц, зеленых веток лавра. Он не заметил, как подошел к «Нимфе» и… застыл. Волшебное, чудное видение среди скрытых воплей отчаяния, безысходности и скорби ослепило его, поразило силой света, жизни и любовного влечения. Глаза девушки были живые и прозрачные от блеска, падающего сбоку от утопленного в стене светильника; губы приоткрылись, нежная грудь замерла на судорожном вздохе… Грозный преследователь почти настиг ее, протягивая смуглую бугристую руку… Ветер развевал золотистые волосы нимфы, гнул вокруг нее высокие травы, густые лавровые кусты… Шелест ее быстрого, легкого бега заглушал треск несущегося напролом, яростно взрыхляющего землю и крушащего деревья, распаленного страстью бога Аполлона…

Семену показалось, что этот треск проник в его мозг, заполнил собой, ослепительно вспыхнул и - погасил сознание. Тело его обмякло и опустилось на каменный пол, не чувствуя холода… В последнем проблеске света мелькнуло что-то темное, и все погрузилось в непроницаемый, глухой мрак.

Глава 5

- Когда Алиса вернется? - спросила за завтраком Александра Фадеевна Данилина. - И зачем ты только купил ей эту путевку?

- Должна же она отдохнуть, - отводя глаза, сказал Алексей Степанович. - Скоро сентябрь, опять начнется учеба. Пусть подышит свежим воздухом, погуляет по лесу.

Господин Данилин до сих пор не признался матери, что Алиса сбежала со своим охламоном Глебом. У него просто язык не поворачивался. Александра Фадеевна смолоду страдала болезнью печени, а после смерти мужа ее состояние резко ухудшилось. Такое известие могло просто убить ее. Однако до каких же пор ему придется скрывать этот факт? Пока что он придумал отговорку, будто купил Алисе путевку в подмосковный санаторий.

- Но почему же вы мне ничего не сказали? - негодовала Александра Фадеевна. - Почему скрыли? Алиса собралась, уехала молчком, даже не простилась со мной!

Она плакала, а Данилин капал в рюмку лекарство. Что он мог сказать? Вранье и есть вранье, с ним рано или поздно попадешь в неприятности.

- Ты спала, - неуклюже оправдывался он. - Мы не хотели тебя будить. Мама, ради бога, успокойся! Алиса уже давно не ребенок, она вполне способна пожить самостоятельно пару недель, без нашей опеки.

- Самостоятельно… - всхлипывала Александра Фадеевна. - Она даже собраться толком не сумела! Я смотрела в шкафу - она же ничего с собой не взяла, даже курточки и зонтика. Скоро пойдут дожди! У нее бронхи слабые…

- Я возьму все, что нужно, и отвезу ей. Она не на край света уехала, мама.

Алексей Степанович ругал себя за непредусмотрительность. Надо было собрать часть вещей сестры, отнести в гараж. Как он сразу не додумался?

- Отвези сегодня же, - немного успокаиваясь, сказала Александра Фадеевна. - А то она простудится. Знаешь, Лешенька, мне такой сон ужасный нынче приснился… спаси, господи! Как будто кто-то в дверь стучит, настойчиво так, зло. Я открываю - Степан покойный стоит и грозит мне пальцем. «Не уберегли Алиску! - говорит. - Проглядели!» Я вся обмерла, да и проснулась от страху-то. Нехороший сон…

- Отцу самому надо было быть построже, - сердито сказал Данилин. - Он ее баловал, лелеял, вот и распустил девку. Поди теперь управься с ней! Ладно, мам… мне на работу пора.

Данилин поцеловал ее в мокрую от слез щеку и поспешно выскочил из квартиры. Надо будет позвонить Всеславу, узнать, как идут дела. Долго обманывать мать не удастся.

Добравшись до института, Алексей Степанович сразу же закрылся в кабинете и набрал номер Смирнова.

- Никаких новостей? - спросил он дрожащим от волнения и быстрой ходьбы голосом.

- Пока обрадовать тебя нечем, Леха. Адресок тут интересный нашелся в записной книжке. Если повезет, найдем Глеба.

- Ты уж поторопись, Славка, я отблагодарю… Сил нет смотреть, как мать убивается!

- Я понял, - сочувственно ответил Смирнов. - Постараюсь.

Слова сыщика не принесли облегчения. Сидя в своем просторном прохладном кабинете, Данилин чувствовал себя как в тисках. Впервые давало знать о себе сердце.

- Так, хватит! - оборвал сам себя Данилин. - Если еще и я раскисну, тогда…

Что произойдет тогда, Алексей Степанович додумать не успел. В кабинет ворвался бухгалтер с кучей бумаг.

- Смету проверить надо, - выпалил он, усаживаясь за стол. - Срочно. Неувязка какая-то вышла. Генеральный рвет и мечет!

Первая половина дня прошла в бешеном темпе - цифры, расчеты, согласования, звонки, снова цифры, и только к обеду наступило временное затишье. Вместе с ним вернулись мысли о сестре.

Данилин обедал в институтской столовой, за столиком у окна. Обычно ему нравилась здешняя еда, особенно заливная рыба и блюда с грибами, но сегодня он жевал, не ощущая вкуса. Из головы не шла Алиса. Как она могла?

Алексей Степанович вынужден был признаться себе, что совсем не знает сестры. Из-за приличной разницы в возрасте настоящей близости между ними так и не возникло. По отношению к ней он выполнял роль скорее родителя, чем брата - поучал, наставлял, ругал и запрещал. Алиса казалась ему маленькой девочкой, несмышленой и беспомощной, беспрестанно нуждающейся в заботе. Она была совершенно не приспособлена к жизни в большом городе. Ее наивность граничила с глупостью; она жила в каких-то возвышенных мечтах, которые сама же и придумывала, отстаивая их с безумным, безрассудным упрямством.

- Сказки закончились, - частенько говорил ей Алексей. - Начинается взрослая жизнь. Пора смотреть на вещи открытыми глазами.

- Хватит меня учить, - огрызалась сестра. - Если ты - великий провидец, то почему берешь в жены таких стервозных баб? Твой первый развод свел отца в могилу. О втором я уже не говорю! Счастье, что твоя благоверная не выгнала нас из дому.

Обвинения были жестоки, но обоснованны. Данилин замолкал, уходил в себя. Он действительно не понимал, как получилось, что обе его бывшие супруги оказались одна хуже другой. Ведь он очень ответственно, вдумчиво и осторожно относился к женитьбе. Женщин выбирал долго, придирчиво и непременно порядочных, образованных, из благополучной семьи. Первая жена, Вероника, была учительницей. Она любила порядок, диетическую пищу и обладала высокими моральными качествами. На второй год брака Данилин взвыл. Он шагу не мог ступить без ее одергиваний, замечаний и мелочных укоров. Каждая соринка немедленно выметалась, каждая пылинка тщательно вытиралась; нельзя было куда попало сесть или встать. Смятая постель или сдвинутый с места стул вызывали справедливое негодование Вероники, которая не покладая рук поддерживала чистоту и уют в доме. Манная каша по утрам сводила Данилина с ума, а ужины из приготовленных на пару? овощей приводили в настоящее бешенство. Хорошо, что хоть обедал он на работе, а то бы превратился в дистрофика.

- Ты погубишь желудок и кишечник, - глубокомысленно заявляла Вероника, когда он разогревал купленные в кулинарии котлеты или шницели. - От мяса у мужчин развивается импотенция.

- Импотенция развивается от таких жен, как ты! - однажды не сдержался он.

Вероника выбивалась из сил, стараясь приобщить его к здоровому образу жизни. Она таскала супруга в лыжные походы зимой и едва не утопила его в проруби, заставляя закаливать организм. Сама она всегда выглядела подтянутой, спортивной и неестественно бодрой. Алексея Степановича постепенно начинало тошнить уже от одного ее вида.

При разводе она заунывно доказывала свое право на каждую вилку, на каждую катушку ниток. А чего стоили лекции, которые она регулярно читала свекру и свекрови по поводу воспитанного ими никчемного, непутевого сына! Она всех замучила, прежде чем ее удалось выставить из квартиры. И тогда начались бесконечные позорные суды по разделу жилплощади, которые довели отца Данилина до инфаркта.

Данилин дал себе слово, что во второй раз он такого безобразия не допустит и жену выберет добрую, покладистую, которая не придает слишком большого значения здоровью. Так оно и вышло. Катя оказалась полной противоположностью Вероники, что поначалу окрылило Алексея Степановича. Ей было наплевать на количество калорий в пище, и каждая пылинка не приводила ее в ужас. Зато вторая супруга неустанно заботилась о повышении благосостояния семьи.

- Деньгами буду распоряжаться я, - решительно заявила она Данилину, переступив порог его квартиры. - Какого числа ты получаешь зарплату?

И пошло-поехало! Примерно раз в месяц Катерина рассказывала мужу историю какой-нибудь своей подруги, которая вышла замуж за бизнесмена и не знала нужды в деньгах. При этом намекая, что неплохо бы и Алексею Степановичу заняться тем же.

- Я инженер, Катенька, - пытался объяснять он. - И ученый. А не торгаш. Я не умею делать деньги, я могу их только зарабатывать. По-моему, ты знала, на что можешь рассчитывать.

Катерина тоже была инженером, но оставила работу, как только вышла замуж.

- Женщина должна быть домохозяйкой, - заявила она. - И заниматься семьей. Материальное обеспечение - дело мужчин.

Новая супруга вела строгий учет каждого рубля, выдавая Данилину на карманные расходы такие гроши, что он стеснялся зайти с товарищами в кафе или бар, выпить пива, а на подарки близким - маме и Алисе - вынужден был откладывать загодя, копейку к копейке, чтобы бдительная Катерина не заметила.

- Ни к чему столько тратить на ерунду, - говорила она. - Ты не так много зарабатываешь, чтобы разбрасываться деньгами направо и налево. И вообще, не пора ли тебе подумать о научной карьере, раз ты не способен заниматься предпринимательством. Мы не можем во всем себе отказывать.

Отчасти уступив ее понуканиям, отчасти - чтобы поменьше бывать дома, Алексей Степанович действительно погрузился в научные исследования. Он ушел в них с головой от внутреннего краха, в котором боялся себе признаться. Наука оставалась его единственным интересом в жизни, если не считать матери и сестры.

Катерина была прекрасной хозяйкой - квартира блестела чистотой, холодильник ломился от вкусных кушаний, одежда Данилина выглядела идеально, выстиранное и выглаженное белье стопками лежало в шкафу… но ее отношение к деньгам напоминало одержимость маньяка. В каждом взгляде жены, в каждом ее многозначительном вздохе чувствовался справедливый немой укор: что ж ты, мол, неумеха, держишь семью на грани нищеты?

До нищеты, разумеется, им было далеко. Зарплата Данилина позволяла хорошо питаться, покупать добротную одежду и кое-какие вещи. Мебель в квартире была не итальянская, но вполне современная, удобная и красивая; кухня оборудована бытовой техникой; в ванной стояла хорошая стиральная машина. А когда Алексей Степанович получил научную степень и премию за открытие в области лазерных технологий, Данилины купили машину. Но Катерине все чего-то не хватало. Она хотела отдельную квартиру с евроремонтом, шубку из чернобурки, украшения с бриллиантами, как у ее подруг, отдых на Французской Ривьере, дачный коттедж…

Хронически неудовлетворенные запросы превратили ее в истеричную, вздорную бабу, вечно всем недовольную, вечно находящуюся на грани нервного срыва.

- Посмотри, до чего ты меня довел! - рыдала она, с ненавистью глядя на Данилина. - Ты неудачник! С твоими мозгами давно можно было написать кучу книг, преподавать где-нибудь в университете Нью-Йорка или в Кембридже. А ты сидишь в Москве, в Медведкове, и ни к чему не стремишься! Ты обманул меня… сломал мне жизнь. О, как я тебя презираю!

На четвертый год брака терпение Алексея Степановича лопнуло. Второй развод превзошел первый по всем параметрам. Катерина ободрала мужа как липку. Он не желал ни во что вникать, ничего делить и мечтал только об одном - побыстрее избавиться от скандальной супруги. Ему пришлось заплатить за это.

Пока Данилин доигрывал последний акт семейной драмы, мать его слегла, а сестра отбилась от рук. Непрерывные ссоры и выяснения отношений между братом и Катериной гнали ее из дому. Да и потом Алексею Степановичу было не до Алисы. Он медленно выходил из депрессии после развода, с трудом возвращался к нормальной жизни. Он не мог, не хотел ничего больше слышать ни о какой любви, ни о каких личных взаимоотношениях и решил посвятить себя науке.

Алиса все еще казалась ему ребенком. И вдруг она привела в дом этого верзилу Глеба! Данилин пришел в ужас. Он потратил немало душевных сил, чтобы убедить сестру получить финансовое образование, которое даст ей уверенность в завтрашнем дне, стабильный заработок, и тут… появляется призрак новой драмы: Алиса и Глеб. Они оба слишком молоды, легкомысленны и материально необеспеченны. Алексей Степанович готов был содержать сестру, но вовсе не готов выдать ее замуж за такого же студента, как и она сама. Что они будут делать? Где и на что жить?

Правда, Алиса о замужестве пока не думала, но у Данилина, умудренного опытом, возникли серьезные подозрения, что эта мысль может посетить ее очаровательную головку в любой момент. Он еще помнил шок, когда она заявила, что не собирается после школы продолжать учебу, а будет работать манекенщицей в модельном агентстве. Чего Данилину стоило убедить ее отказаться от этой безумной идеи! Он нанял сестре репетиторов, устроил ее в институт и вздохнул с облегчением.

Ему и в страшном сне не могло присниться, что она сбежит из дома. И с кем? С недоумком Глебом! Алексей Степанович несколько раз поговорил с ним и пришел в ужас. Такие идеи до добра не доведут.

- Я не оправдываю Глеба, но чем твои взгляды на жизнь лучше? - возмутилась Алиса, когда он высказал ей свое мнение. - Разве они сделали тебя счастливым?

Данилину было нечего возразить.

- О чем вы задумались, Алексей Степанович? - спросила молоденькая практикантка, усаживаясь за его столик. - Вы ничего не едите! Все остынет…

Он едва сдержал готовую вырваться грубость. Какое ей дело? В последнее время людское любопытство начало его раздражать.

***

- Мы едем на выставку, - не терпящим возражений тоном сказала Ева, выходя из ванной. - Надеюсь, ты не забыл?

Смирнов понимал, что от посещения «Этрусских тайн» ему не отвертеться, и прикидывал, как бы совместить культурную программу с поисками Алисы Данилиной.

- Мне только что звонил Леша, - издалека начал он. - Спрашивал, нет ли новостей о сестре. Ты прочитала ее тетради?

- Пару листков.

- Какое у тебя сложилось мнение?

- Интересная девочка, - задумчиво сказала Ева. - По нескольким страничкам судить рано… однако даже по ним виден сложный, напряженный внутренний мир.

- Ты говоришь, как литературный критик, - усмехнулся Всеслав.

- А ты норовишь улизнуть от поездки на выставку Рогожина! - рассердилась Ева.

- Вовсе нет, дорогая. Я как раз проснулся с горячим желанием насладиться шедеврами этого выдающегося мастера кисти.

Ни одна жилка не дрогнула на лице Славки при этих словах. Ева подозрительно посмотрела на него и пошла на кухню готовить завтрак.

- Будем пить чай с бутербродами! - крикнула она оттуда.

Телефонный звонок заглушил ответный возглас господина Смирнова.

- Всеслав! - завопил неизвестный, едва сыщик взял трубку. - Немедленно приезжайте! Немедленно! У нас… О боже!

- Кто говорит?

- Чернов… Двадцати минут вам хватит, чтобы добраться?

- Куда? - не мог сообразить Смирнов. - Что случилось?

- На выставку «Этрусские тайны»! - продолжал вопить Анисим Витальевич. - Нас ограбили! Ограбили! Господи… что я скажу спонсору?! Придется отменять открытие! Какой скандал…

- У нас был договор, касающийся Рогожина, - недовольно перебил его Всеслав. - Я провел необходимые розыскные мероприятия, но безрезультатно. Художник исчез, и за сутки его не найти.

- При чем тут Рогожин? Речь не о нем. Украдены картины! В выставочном зале полнейший разгром… Ради бога! Мы теряем время!

- Звоните в милицию, - невозмутимо посоветовал сыщик. - Они занимаются кражами.

- Я вас умоляю! Какая милиция?! - взвизгнул Чернов. - Вы что, смеетесь надо мной? Через два часа открытие выставки! Вы понимаете? Приглашены известные люди, пресса, телевидение…

- Ничем помочь не могу. За два часа сам Эркюль Пуаро не нашел бы для вас украденные картины.

Анисим Витальевич перешел с крика на слезную мольбу:

- Господин Смирнов, я заплачу вам любые деньги за ваши услуги… Мне рекомендовали вас как блестящего профессионала. Никто не ждет, что вы вернете картины в считаные часы. Просто найдите их! Я не собираюсь заявлять в милицию. Я не собираюсь отменять открытие, это уже невозможно. С меня потребуют такую компенсацию, что я буду разорен! Господи, как же мне объяснить вам… Приезжайте, ради всех святых! Здесь, на месте, я все вам расскажу и покажу. А потом мы уберем следы нападения и откроем выставку для посетителей. Другого выхода у меня нет.

Смирнов поднял глаза и увидел расстроенное лицо Евы. Это решило дело.

- Хорошо, - сказал он. - Ждите. Через полчаса я буду.

- Вы возвращаете меня к жизни… - облегченно выдохнул Чернов.

Ева вопросительно смотрела на сыщика.

- Мы не будем завтракать, - сказал он, кладя трубку. - Собирайся побыстрее. Рогожинские шедевры похищены неизвестными злоумышленниками. Так что сначала поедем на выставку, а потом перекусим где-нибудь.

- Я знала, знала! - захлопала в ладоши Ева. - «Этрусские тайны»! Такое название несет в себе нечто необыкновенное. А что украли?

- Там увидим. Если бы не ты… этот Чернов ни за какие деньги не уговорил бы меня ввязаться в поиск картин.

- Ты ворчишь, Смирнов, - довольно хихикнула она, поспешно натягивая платье. - Значит, стареешь!

- Ладно, выходи, - Всеслав открыл дверь и ждал Еву на лестничной площадке. - У нас двадцать минут на дорогу.

В такси они молчали, размышляя каждый о своем: Ева предвкушала интересное приключение, а Смирнов злился. Теперь ему придется заниматься тоскливыми расспросами, бестолковой ездой по городу и прочей чепухой. Вот черт! Кому могли понадобиться рогожинские полотна? Тоже мне, Сальвадор Дали!

- Не хмурься, тебе не идет, - шепнула Ева, прижимаясь к его плечу.

У входа в выставочный зал сыщика ожидал господин Шумский.

- Катастрофа! - закатывал он глаза и хватался за голову. - Кошмар! Кто бы мог подумать?! Идемте… Анисим Витальевич в ужасе. Одна надежда на вас!

Экспозиция представляла собой жалкое зрелище - все перевернуто, картины и эскизы валяются на полу, среди осколков стекла и керамических горшков.

- Какая жалость! - всплеснула руками Ева. - Варвары… Так все разгромить!

Она сразу увлеклась оставшимися на стенах работами, обо всем забыла, любуясь чудесными жанровыми сценками из жизни далеких этрусков.

- Что пропало? - сразу приступил к делу Всеслав.

Он понимал, что времени в обрез. Максимум через полтора часа здесь будут журналисты и толпа посетителей.

Чернов, бледный, но решительно настроенный не допустить срыва вернисажа, принялся объяснять:

- Вы все осмотрите, а потом я запущу сюда уборщиц и дизайнеров. Нужно восстановить прежний вид, насколько это будет возможно. Гипс и керамику, стилизованную под буккеро, я уже заказал… скоро привезут.

Он сокрушенно вздохнул.

- Что пропало? - стараясь не наступать на осколки и черепки, повторил вопрос Смирнов.

- Пара этюдов и «Нимфа». Я предчувствовал!

- Нимфа? - обернулся к нему сыщик.

- Это картина… Чудная вещь! Вспышка молнии, шедевр! Она одна стоила того, чтобы прийти на выставку. Вот… здесь она висела, - Анисим Витальевич показал на пустое место на стене. - А теперь ее нет!

Сыщик подошел поближе.

- Когда вы обнаружили пропажу? - спросил он.

- Сегодня, рано утром. Я пришел, увидел, что дверь не заперта, и… сердце сразу екнуло. Ночью в зале дежурил наш охранник, Семен Ляпин… я нашел его на полу без сознания.

- Где?

- Примерно здесь, где мы стоим. Его сильно ударили по голове… наверное, сотрясение мозга. Хотите с ним поговорить?

- Потом.

Смирнов осторожно ходил по залу, что-то рассматривал, наклонялся, качал головой.

- Сигнализация была включена? - уточнил он.

- Да, конечно. Но она почему-то не сработала.

- На входной двери нет следов взлома, вы обратили внимание?

Господин Чернов кивнул.

- Может быть, охранник сам отключил сигнализацию и открыл дверь грабителям?

- Зачем ему это понадобилось? - засомневался Анисим Витальевич.

- Мало ли… всякое бывает.

Хозяин «Галереи» задумался.

- Картину Рогожина продать за приличную цену не так-то просто, - после некоторого молчания сказал он. - Зачем было ее красть? Художник неизвестный… да и «Нимфу» до самого последнего дня никто не видел. Я держал ее отдельно и повесил только вчера. Мне помогал Федя. Скорее всего, Ляпин даже не знал о ней.

- Федя - это Шумский? А он не мог…

- Не мог! - вдруг рассвирепел Чернов. - Вам не кажется, что грабить самих себя глупо? Мы собирались продать картину и заработать на ней. А Ляпин вообще не разбирается в живописи, он Шишкина от Глазунова не отличит! Вы понимаете?

- Кто знал о «Нимфе»? - невозмутимо продолжал расспрашивать Всеслав.

- Я, Федор и… Геннадий. Да! Я ему вчера показал картину. Это представитель спонсора. Ему тем более кража ни к чему.

- Что еще пропало?

Чернов развел руками.

- Много всего побили… а так - ничего не взяли, кроме «Нимфы», нескольких этюдов и набросков. Боже мой! - Он сжал пальцами виски. - Голова раскалывается…

- Охранник здесь? Я хочу поговорить с ним, - сказал сыщик.

- Он в фойе, лежит на диване. Еле в себя пришел. Надо бы отвезти его в больницу, но это потом…

Глава 6

Ева пришла в восторг от увиденного на разгромленной выставке.

- Рогожин - гений! - восклицала она по дороге домой. - Не удивляюсь, что самую лучшую картину похитили. Наверное, охотились именно за ней, а этюды прихватили для отвода глаз.

- И беспорядок устроили по той же причине, - кивнул Смирнов. - Злоумышленник хотел создать видимость хулиганской выходки. А «Нимфу» вроде бы случайно забрали - понравилась, мол. Но на самом деле взлома не было, и сигнализацию кто-то умело вывел из строя. Я проверил. Значит, к ограблению готовились.

- Кстати, ты будешь продолжать поиски Рогожина?

- Придется, - вздохнул Смирнов. - У нас с Анисимом Витальевичем теперь новая договоренность. Я буду искать и художника, и его работы. Хозяин «Галереи» хочет скрыть от своего клиента истинный факт кражи и открыть выставку как ни в чем не бывало.

- Но ведь «Нимфа» пропала!

- Чернов и Шумский собираются использовать это обстоятельство как рекламный трюк. За «Этрусскими тайнами» стоят большие деньги.

- И кто сей любитель древностей?

- Меценат пожелал остаться неизвестным.

- Странно… - пробормотала Ева.

- Почему? - удивился сыщик. - Чудаков хватает. Деньги девать некуда, вот у них «крышу» и срывает. Не привык наш человек к изобилию и роскоши. Да и капиталы в нынешней России наживаются не поколениями, из столетия в столетие, а одним махом, в результате пары головокружительных афер. Шальные доходы так же ошалело и растрачиваются. Нечего жалеть, не о чем печалиться! Завтрашний день принесет новые реалии, и кто знает, какими они будут? С другой стороны - анонимное меценатство выглядит благородно.

Ева молча смотрела, как проносятся за окном такси каменные громады домов. Улицы Москвы напоминали ей вены, по которым течет движение - энергия-кровь, питающая огромный ненасытный город.

- Значит, господин Чернов объявит своему клиенту, будто кража инсценирована с рекламной целью? Дескать, скандал привлечет интерес публики? - спросила она.

- Ну, вроде того.

- А украденные работы?

- Закажет копии, - ответил Смирнов. - Он знает художников, которые этим зарабатывают и умеют держать язык за зубами. Все работы, представленные на выставке, были сфотографированы и внесены в каталог. Кроме «Нимфы». Эту картину Чернов берег в качестве сюрприза. Он хотел сделать из нее сенсацию.

- И ему это вполне удалось! - усмехнулась Ева. - Может, он сам и организовал кражу? Воспользоваться ключами от входной двери или их дубликатами для него - пара пустяков. Как устроена сигнализация, он знал, и про охранника тоже.

- Не думаю… Видишь ли, дорогая, на счет «Галереи» неизвестным спонсором была перечислена солидная сумма денег; кроме того, Анисим Витальевич получил еще личное вознаграждение - вернее аванс. И должен после закрытия выставки получить столько же. Зачем ему рисковать? Причем риск двойной - потеря не только репутации, но и финансов. Ради чего? Ну, продаст он картину на несколько тысяч «зеленых» дороже… а лишится гораздо большего. Не вяжется.

Ева промолчала. Славка был прав. Однако вся эта история с ограблением выставки казалась ей какой-то… нарочитой, неестественной.

- Кстати, Рогожин не хочет продавать «Нимфу», - сказал сыщик. - И могли возникнуть сложности.

- Поэтому Чернов поручил тебе разыскать его?

- И поэтому тоже. Художник должен был присутствовать на торжественном открытии, на фуршете, общаться с прессой. А он пропал, и с концами. Творческие люди, конечно, ведут себя экстравагантно и порой необъяснимо. Но не до такой же степени? Выходит, Рогожина не интересуют ни деньги, ни известность?

- На что он живет? - спросила Ева. - На какие средства?

- Как мне удалось выяснить, он берет заказы на росписи деревенских храмов. Иногда продает кое-что из своих работ. Очень редко. Согласись, у него весьма своеобразная тематика и манера письма.

- Еще бы. Покупатель его картин должен быть интеллектуалом, знатоком и любителем ранней архаической культуры народов Апеннинского полуострова. Это значительно сужает круг потенциальных клиентов.

- Вот именно! Савве Рогожину полагается плясать от радости, что нашелся меценат, желающий его поддерживать. А что мы видим? Судя по поведению, полное равнодушие и пренебрежение.

Ева согласилась, что художник ведет себя, мягко говоря, вызывающе.

- Ты надеешься найти его?

- Не провалился же он сквозь землю, - сказал Всеслав. - Чернов хотел, чтобы я отыскал живописца в течение суток. Это не получилось. Но если меня не торопить, я найду Рогожина. Человек - не иголка.

- А как ты будешь искать картину, которой не видел? - спросила она.

- Анисим Витальевич обещал дать мне фотографии. Он сделал их вчера, тайно, перед тем как повесить «Нимфу» в выставочном зале. С этих же снимков он закажет копию.

- Я тоже хочу посмотреть! - загорелась Ева.

Всеслав засмеялся:

- Разумеется, дорогая. Тебе покажем в первую очередь.

- Ты говорил с охранником, - вдруг вспомнила она. - Что он рассказал?

- Почти ничего. Парень немногословный, туповатый, да еще по голове получил. Видать, сотрясение мозга, потому что он надолго потерял сознание. Говорит, решил пройтись по залу, проверить, все ли в порядке. Пульт сигнализации находится в фойе, и свой пистолет он тоже там оставил. Ходил, смотрел работы Рогожина, ничего подозрительного не заметил. Вроде послышался какой-то шум, подумал - показалось. Остановился как раз у «Нимфы»… увлекся, очень ему картина понравилась. Поразила воображение! Пока рассматривал, наверное, кто-то к нему подкрался сзади. Полное освещение он не включал, в зале было полутемно. Потом удар, в голове помутилось, упал… и больше он ничего не помнит.

- Это все?

- Все, - вздохнул сыщик. - Сколько я ни старался, больше ничего вытянуть из него не смог.

- Думаешь, он был сообщником вора? Или воров? А по голове они ему дали для правдоподобности, чтобы отвести от охранника подозрения?

Смирнов пожал плечами:

- Не похоже. Парень расстроен, напуган… глаза опухшие, голова болит. И действовал он не по инструкции. Вместо того чтобы сидеть у пульта, отправился бродить по залу, оружие с собой не взял… Будучи соучастником кражи, он повел бы себя по-другому, чтобы не навлечь на свою голову неприятности.

- Ой, мы же не завтракали! - вдруг невпопад заявила Ева. - Ужасно кушать хочется.

Всеслав удивлялся этой ее способности перескакивать в разговоре с одного на другое без всякого перехода. Он тоже сразу почувствовал голод. Если бы Ева не напомнила о еде, он бы не спохватился до вечера. Интенсивный мыслительный процесс заглушал потребности его организма. Тогда как у Евы размышления, напротив, пробуждали зверский аппетит.

Они перекусили в маленьком кафе пельменями и салатом по-гречески.

- Мне пора на занятия, - с неохотой сказала Ева. - А ты куда сейчас?

- Поеду в Лозу, искать Рогожина. В прошлый раз бабка, его соседка, говорила, что покойная мать оставила ему дом в деревне. Может быть, кто-то знает, где этот дом? Вернусь поздно, так что не жди, ужинай и ложись спать.

- Значит, твоя поездка в Серпухов отменяется?

- Пока да, - вздохнул Смирнов. - Завтра утром будет Серпухов. Не разорваться же мне?!

- Хочешь, я вместо тебя съезжу? - предложила она. - Нужно разыскать девушку. Брат волнуется, мама у них больная.

- Посмотрим… - сыщик неопределенно повел плечами. - Завтра решим.

Они разошлись каждый по своим делам. Улицы были залиты солнцем, а в затененных местах уже по-осеннему, плотными пластами, лежала сумеречная мгла.

Ева вернулась домой, когда почти стемнело. Славки не было. Она без аппетита поела, сделала себе большую чашку кофе с корицей и засела читать тетради Алисы.

…Взрослея, я ждала любви. Я обманывалась, принимая за нее то одно, то другое. Большое влияние на меня оказывала литература - Толстой, Тургенев, Куприн, - выдуманные истории, заполняющие пустоту в моем сердце. Или невыдуманные? Неужели с кем-то когда-то происходило нечто подобное? Или автор создал все это в своем воображении? Последнее было бы ужасно

Иногда мне кажется, что мы приходим в этот мир учиться любить. А иногда что любовь - всего лишь ускользающий вымысел, тень, которую не поймаешь, сколько ни пытайся. Когда людям чего-то не хватает, они это придумывают. И тогда можно жить дальше.

В девятом классе я впервые поцеловалась с мальчиком. Не понравилось. Мои ожидания не оправдались. Хотя… все правильно - тень оказалась тенью.

Я начала задумываться: что есть любовь - телесное или небесное? Ну вот, почти в рифму получилось. Может, мне начать стихи писать, как Марина Цветаева или Анна Ахматова? Придумывать то, чего на самом деле не существует? А другие пусть читают и завидуют. Иногда я замираю от предчувствия необыкновенного события, которое перевернет мою жизнь, а иногда… мне кажется, что самое главное и значительное происходит где-то в другом месте.

Смерть отца произвела на меня жуткое впечатление. Наверное, только потрогав его холодную, неподвижную руку, я осознала, что существует этот неосязаемый, неощутимый переход… Куда? В какие дали? Ум теряется перед этим вечным вопросом, приходит в замешательство и замолкает. У него нет ответа. А у кого есть?

Интересно, другие люди тоже размышляют о подобных вещах? Или только я такая дотошная?

Как ни странно, мои мысли отражаются на моем поведении и даже на моей внешности. Они не привлекают ко мне людей, а отпугивают их. Все мальчики, с которыми я начинала встречаться, охладевали после нескольких откровенных разговоров. Они смотрели на меня, как на чокнутую… и уходили.

Когда в моей жизни появился Глеб, его не шокировали мои взгляды. Это меня удивило и обрадовало. Не такая уж я белая ворона!

***

Незадолго до описываемых событий.

Глеб Конарев помнил первую встречу с Алисой до мельчайших подробностей.

Она скучала на институтской вечеринке, а он уже собрался уходить. Подобные сборища давно перестали его привлекать. Что он здесь делает? И тут… он увидел ее. Смешно сказать, но у Глеба перехватило дыхание, как будто он внезапно перенесся на невообразимую высоту и разреженный воздух хлынул в его привыкшие к умеренности легкие. Он отдышался и заставил себя подойти к ней, сказать пошловато-игривым тоном:

- Скучаем?

Она вздрогнула, в ее глазах мелькнуло недоумение.

«Где она была раньше? Почему я ее не видел? - подумал Глеб. - Наверное, время не пришло. А теперь?»

Все отступило, отошло прочь, и осталась только она - единственная. Так бывает. Не надо искать причин и поводов, не надо ни в чем сомневаться. Разве, глядя на звезду, раздумываешь - звезда это или не звезда? Свет… его ни с чем нельзя спутать. Просто идешь на него, как на маяк в ночи.

С той вечеринки они ушли вдвоем.

Жизнь Глебу медом не казалась с самого рождения. Мать растила его одна - без бабушек и дедушек. Чтобы не отдавать малыша в ясли и садик, бросила хорошую работу. Устроилась приемщицей в прачечную, откуда и ушла на пенсию. Жили на гроши, от зарплаты до зарплаты. Глеб был поздним ребенком женщины, которая отчаялась выйти замуж и решила скрасить свое одиночество воспитанием сына. Подрастая, он задавал вопросы об отце, но так и не получил ответа. Отчество у него было по деду - Александрович, и фамилия тоже.

- Мы, Конаревы, гордые, - с горечью повторяла мать. - Оттого и страдаем.

Глеб с детства понял, что быть «гордым» отнюдь не сладко: денег нет, есть приходится одну картошку и капусту со своего огорода, одежду донашивать с чужого плеча; жить в старом доме, где течет крыша и скрипят рассохшиеся полы. В десятом классе он пошел работать на почту - разносить газеты, заказные письма и телеграммы. Учился он хорошо и после школы решил ехать в Москву, поступать в Институт финансов. На помощь матери рассчитывать не приходилось, поэтому Глеб устроился еще на одну работу - грузчиком в вечернюю смену. Было трудно, но он привык.

На девушек он начал засматриваться лет с шестнадцати: отношения завязывались легко, непринужденно, но скоро обрывались. Тискаться по темным углам Глебу быстро надоедало, а говорить с девушками было не о чем. Их интересы ограничивались сплетнями и пустой болтовней, изобилующей жаргонными словечками. Угощать их выпивкой и сигаретами на заработанные после уроков деньги Глеб себе позволить не мог. А чем еще заниматься?

В Москве не все сложилось, как ожидалось. В институт он не поступил, но это было и к лучшему - потому что за учебу пришлось бы платить, а денег у Глеба едва хватало на самое необходимое. В Серпухов возвращаться он не стал, нашел частную строительную бригаду, упросил взять разнорабочим. По ходу дела приобрел квалификацию каменщика и за пару лет заработал на ремонт дома и на первый год учебы в институте. Поступил, получил место в общежитии, устроился грузчиком в ближайший магазин, но из строительной бригады совсем не ушел - договорился, что будет работать в летние сезоны.

Житье в столице было другое, не такое, как в тихом Серпухове, - бурное, беспокойное и напряженное. Глеб учился, работал, на лето ездил с бригадой в Подмосковье строить коттеджи, и ему было не до прекрасного пола. Так, иногда взглянет мельком на девушку, отметит, что симпатичная… и все. До ухаживаний дело не доходило. Интимные связи с сокурсницами, проживающими в общежитии, случались редко и в основном в подпитии. Некоторая свобода нравов не шокировала Глеба, он ко многому в жизни относился с несвойственной его возрасту философской мудростью.

Встреча с Алисой была подобна удару молнии, расколовшей его привычный, устоявшийся мир. То, что он ощутил при виде нее, поразило Глеба, приковало его к ней теми ослепительными цепями, той неразрывной силой, которую ни объяснить, ни понять невозможно.

Удрав с вечеринки, они долго бродили по вечерней Москве, говорили обо всем и ни о чем. Глеб словно погрузился в сон, который лишь частично осознавал. Он мог передвигаться, дышать, видеть и слышать, но его сознание заволокла полутуманная пелена, в которой звучал голос Алисы и горели ее зеленые глаза. Через эту пелену слабым призраком проступал остальной мир, который раньше казался Глебу вполне реальным. В один миг все перевернулось, переоценилось и преобразилось - сон и явь смешались, мечты и действительность поменялись местами.

- Алиса, - сказал Глеб, когда они прощались у подъезда ее дома в Медведкове. - Я не знаю, что со мной. Мне кажется, я погружаюсь куда-то, откуда нет и не будет возврата. Я не знаю слов любви и не умею их говорить… я даже не могу думать сейчас! Все окружающее меркнет, оно стремительно теряет прежний смысл и значение…

Алиса молчала. На ее губах лежал отблеск тусклого фонаря, одиноко горящего в ночной тьме. Не осознавая, что он делает, Глеб наклонился и поцеловал этот блик света на ее губах. Показалось - ее теплые губы чуть шевельнулись в ответ.

Глеб не помнил, как он добрался до общежития, нашел свою комнату и улегся спать. Он все еще находился во власти того ощущения, того прикосновения к губам Алисы…

На следующий день Глеб отыскал Алису в коридоре института. Они учились на разных факультетах, но он не мог понять, как до сих пор нигде не встречал ее, не знал о ней. Он показал ее своему товарищу, спросил:

- Кто она?

- Это? Алиска Данилина! Ты что, не знаком с ней?

- Нет… - соврал Глеб.

- Ну, ты даешь, парень! Она же на всех институтских вечерах читает стихи… Баратынского, Цветаеву, Ахматову… Неужели ни разу не слышал?

- Нет…

Товарищ подозрительно уставился на Глеба, который даже побледнел от волнения.

- Ты, часом, не влюбился? - ухмыльнулся он. - А у тебя губа не дура! Девчонка хоть куда. Красавица, умница, только того… со странностями. К ней уже не один подъезжал, и все получили от ворот поворот. Привередливая девица эта Алиса! Гляди, не обожгись, Глебушка…

Если бы Конареву сказали, что Алиса Данилина проститутка, сумасшедшая, одержимая дьяволом или неизлечимо больная, это не возымело бы никакого действия. Он безоговорочно принимал в ней все.

После занятий он поджидал Алису у остановки троллейбуса.

- Привет, - без улыбки сказала она и вздохнула. - Меня ждешь?

- Тебя…

- Зачем?

- Не знаю.

Глеб сказал правду. У него не было ни одной причины ждать Алису, кроме жгучего желания видеть ее, дышать с ней одним воздухом. Но разве об этом скажешь?

- Ладно, пошли.

Она легко, не оглядываясь, следует он за ней или нет, поднялась в троллейбус. От ее волос шел слабый горьковатый запах духов. Люди плотно прижали их друг к другу, и Глебу казалось, что он не доедет живым - сгорит. Вдруг Алиса зашевелилась, высвобождая руки, сказала:

- Нам сейчас выходить.

Они выбрались из переполненного троллейбуса, медленно пошли к парку. Под ногами шуршала тронутая инеем листва. Ранний закат придавал воздуху цвет меди и янтаря. Поздние хризантемы засыхали на клумбах. Деревья стояли притихшие, все в холодном осыпающемся золоте.

- Почитай мне стихи… - попросил Глеб. - Я ни разу не слышал.

Она подняла брови:

- Разве?

- У меня почти нет свободного времени, - объяснил он. - После пар бегу на работу в магазин, таскаю ящики. Потом до полуночи готовлюсь к занятиям.

- Ты любишь поэзию?

- Я мало читал.

Глеб только сейчас, после встречи с Алисой, начал осознавать, чего он был лишен в жизни. С самого детства он знал только нужду и бесконечную работу - в доме, на огороде, на почте, бегая по улицам в дождь и снег с тяжелой сумкой на плече, не чувствуя от холода рук и ног. Потом оказался в Москве, один на один с ее безразличной громадностью, полным равнодушием к его судьбе - жил где придется, голодал, работал как проклятый, в любую погоду, под открытым небом. Как ни странно, лишения закалили и его характер, и его здоровье. Он ничего не боялся, наверное, оттого, что ему было нечего терять. И во всем полагался на самого себя, потому что ему не на кого было рассчитывать.

Алиса остановилась. В ее волосах застрял маленький розоватый листок осины, на щеках лежала тень от ее длинных ресниц. Глеб почувствовал, как к горлу подступает ком, а глаза наполняются влагой. Он тряхнул головой, отгоняя непрошеное настроение. Что это? Он вот-вот заплачет? Не хватало еще так опозориться перед девушкой!

Он отвернулся, вдыхая запах увядающего парка, прелой листвы.

- Какие стихи тебе нравятся? - спросила Алиса.

Ее голос прозвучал глухо, сквозь пелену наваждения, охватившего Глеба с такой силой, что он испугался. Может быть, впервые за свою недолгую жизнь.

- Тогда я сама выберу, - не дождавшись ответа, сказала она. - Из Микеланджело.

Глеб молча кивнул.

Алиса читала, как на сцене - прекрасно поставленным голосом, выразительно, чувственно, переживая всем своим существом каждое слово, каждый звук. И заставляя переживать слушателя.

Моя любовь не в сердце у меня, Люблю тебя, но не земной любовью: Не смертным чувством и не смертной кровью Дано вкусить небесного огня…

Глава 7

Поздно вечером 23 августа, по окончании первого дня работы выставки, господин Чернов лежал у себя дома на диване с компрессом на лбу - все подробности минувших событий прокручивались в его уме, не давая уснуть.

Перед самым окрытием они с Шумским поспорили - говорить Геннадию о краже или оставить его в неведении.

- Спонсор имеет право знать, что происходит на выставке, - говорил Федор Ипполитыч, промокая вспотевшую лысину носовым платком. - Она организована на его деньги.

- Но мы же не злоупотребляем ни его доверием, ни его финансами, - оправдывался Чернов. - Ограбление - не наша вина. Если мы заявим о ночном происшествии правду, вернисаж может быть сорван. Разве не в интересах самого мецената превратить досадную неприятность в триумф?

- Каким образом?

- Скажем Геннадию, что в последний момент решили в рекламных целях запустить «утку» о пропаже картины «Нимфа» и нескольких этюдов Рогожина. Народ падок на скандальные подробности. Представляешь себе заголовки в газетах? «Жемчужина выставки «Этрусские тайны» похищена накануне открытия!»

Шумский растерянно моргал, глядя на Анисима Витальевича.

- Не понимаю, в чем смысл, - признался он. - Картина действительно похищена, и…

- Если Геннадий узнает правду, мы не сможем продать копию «Нимфы»! - перебил его хозяин «Галереи». - Я не собираюсь упускать свою выгоду. Найдутся украденные работы - тем лучше, не найдутся - мы внакладе не останемся. Это раз. Кто знает, не лишимся ли мы обещанного вознаграждения, расписавшись в собственной халатности? Дескать, не сумели обеспечить надежную охрану творческого наследия Саввы Рогожина. Это два!

В минуты волнения речь господина Чернова приобретала нарочитую официальность.

- А вдруг покупатель обнаружит подделку? - не сдавался Шумский. - Или Савва появится и поднимет кипеж?

- Думаю, с художником мы сумеем договориться. А по поводу подделки… так Рогожин не Рембрандт! Кто потащит его полотно на экспертизу?

Федор Ипполитыч только крякал и качал головой. Авантюрные наклонности компаньона приводили его в трепет. Он был не прочь заработать, но не хотел рисковать.

- Э-э-э… как же мы продадим работы, если объявим об их пропаже?

- Будет еще одна сенсация, Федя. Украденные шедевры возвращены! Кстати, может, этот Смирнов в самом деле их найдет. А нет - так и не надо. Максимум через неделю копии будут готовы.

Шумский с сомнением хмыкнул, в очередной раз вытирая лысину. Не нравилась ему эта опасная затея. Впрочем, раздумывать было уже поздно.

- Что, если мы продадим копии, а Смирнов найдет подлинники?

- Выкрутимся! - уверенно сказал Анисим Витальевич. - Заплатим ему за молчание. Пусть это тебя не волнует, Федя. Я надеюсь, что сыщик нас не подведет. Если похищенное найдется, нам будет даже спокойнее. Оригиналы нигде не выплывут!

- А воры? Они-то молчать не станут.

- Им признаваться в ограблении ни к чему. И ворованное они назад не принесут. Не для того они брали картину, чтобы вернуть ее.

Шумский нервно кивал, чувствуя, как взмокла под рубашкой и пиджаком спина. У входа уже собралась толпа посетителей и журналистов, до назначенного времени открытия оставалось полчаса.

В зале успели навести порядок, заменить разбитую керамику, убрать осколки. Только на месте пропавших этюдов и «Нимфы» ничего не повесили. Скоро здесь зашумит возбужденная толпа, защелкают фотоаппараты, заработают видеокамеры… У Шумского закружилась голова от предчувствия скандала.

Геннадий приехал за десять минут до открытия и сразу прошел в зал. Увиденное поразило его.

- Где картина? - звенящим голосом спросил он. - Куда вы ее дели?

Федору Ипполитычу стало дурно. Он отошел к стене, взял с подоконника бутылку минеральной воды, налил себе и выпил.

Чернов, покрываясь красными пятнами, пустился в путаные объяснения. В какой-то момент Геннадий был готов схватить его за плечи и встряхнуть, но постепенно остыл. То, что картина не исчезла, а только спрятана от любопытных глаз, как будто успокоило его.

- По-моему, вы перестарались, господа, - холодно сказал он. - Мнимое похищение - это лишняя реклама для «Нимфы». Картина в ней не нуждается. Кстати, почему вы меня заранее не предупредили?

- Нам эта мысль пришла в голову вчера, поздно вечером, - отвел глаза Чернов. - Не решились вас беспокоить.

- Я так понимаю, механизм уже запущен, - криво усмехнулся посредник. - Значит, пусть все идет своим чередом. Да… я забыл спросить… Вижу, вы не внесли «Нимфу» в каталог?

- Н-нет… - промямлил Анисим Витальевич. - Это часть нашего плана: окружить полотно ореолом тайны. Картину никто не видел, кроме меня, вас и господина Шумского.

- Вам это удалось, - холодно кивнул Геннадий.

Чернов нарочно не упомянул об охраннике, который тоже видел «Нимфу». Семену было приказано держать язык за зубами.

- Если проболтаешься, заставлю выплатить материальный ущерб! - пригрозил парню хозяин «Галереи». - Ты таких денег отродясь не видывал. Придется квартиру продавать, у родственников одалживать… по миру пойдешь. Так что держи рот на замке!

Ляпин струхнул. Он чувствовал свою вину. Надо было сидеть у пульта, у телефона, при оружии. Глядишь, и не случилось бы кражи.

- Клянусь - могила! - прикладывал он дрожащие руки к груди. - От меня никто ничего не узнает.

- Ладно, иди, лечи свою голову, недоумок! - разозлился Анисим Витальевич. - Из-за тебя теперь одни хлопоты. Спрячься подальше и носа не высовывай!

Геннадий прервал его воспоминания о разговоре с охранником.

- Хочу вас предупредить, господин Чернов, - с металлическими нотками в голосе сказал он. - Мой поручитель может сам пожелать приобрести «Нимфу». Смотрите, чтобы картина находилась в целости и сохранности.

В его глазах мелькнул недобрый блеск, а Чернова бросило в жар. Ноги стали ватными, во рту пересохло.

- Д-да… конечно… разумеется… - сам себя не слыша, забормотал он.

Геннадий сухо улыбнулся, откланялся. Когда затихли его шаги, к Анисиму Витальевичу подлетел Шумский.

- Вот! - брызгая слюной, зашептал он. - Я говорил, что это опасно! Как нам теперь быть?

- Не паникуй…

- Геннадия не проведешь, он что-то заподозрил! - держась за сердце, сокрушался Федор Ипполитыч. - Почему он про каталог спросил? А?

- Ну, спросил и спросил.

- Не-е-е-ет… - возразил Шумский. - Он просто так ни о чем не спрашивает!

- То, что картины нет в каталоге, пойдет нам на пользу, - рассудил хозяин «Галереи». - Нет ни снимков, ни каких-либо других изображений «Нимфы». Копию даже будет не с чем сравнивать.

- Как же нету? Как нету? А те фотографии…

- Молчи! - приложил палец к губам Чернов. - Нет никаких фотографий и не было. Понял?

- Рогожин подделку признает… его не обманешь. Страшно мне, Анисим!

- Художника еще найти надо. Объявится - договоримся! Деньги - великая сила, Федя.

- Я как подумаю об этом… спонсоре, - судорожно вздохнул Шумский, - у меня аж мороз идет по коже. Вот я его не знаю, ни разу не видел, а уже боюсь.

- Тебе не бизнесом заниматься надо, а в монастырь идти, постриг принимать! - потерял терпение Анисим Витальевич. - Нельзя же трястись от страха по всякому поводу?! Допустим, догадается покупатель, что вещь не подлинная… да ведь не убьют нас за это! В крайнем случае вернем деньги. Ну, прослывем мошенниками, лишимся репутации… Тоже не смертельно. Выкрутимся как-нибудь! Не впервой.

- Хоть бы Смирнов нашел настоящую картину, - прошептал Федор Ипполитыч и суеверно перекрестился. - Спаси нас, господи, и сохрани!

- Перестань…

В присутствии гипсового Аполлона, взирающего на них с откровенно насмешливой улыбкой, упоминание о другом божестве выглядело нелепо. Шумский сам смутился, покраснел.

- Фу-ты… - вздохнул он. - Ну и денек!

- Пора начинать, - сказал Анисим Витальевич, глядя на часы. - Народ заждался.

Открытие выставки «Этрусские тайны» произвело фурор. Было много журналистов, критиков и представителей богемы. Дорогие буклеты разлетелись с быстротою молнии. Пришлось посылать в типографию за второй партией.

- Я говорил, надо привезти все, - довольно улыбался хозяин «Галереи». - Какой успех!

Большинство посетителей, желая выглядеть интеллектуалами и тонкими знатоками искусства, шумно восхищались, обсуждали эскизы фресок, этюды и своеобразную манеру живописи Рогожина. Звучали древние названия этрусских городов - Цере, Тарквиния… Множество людей толпились у пустого места, где должна была висеть «Нимфа», как будто они могли ее увидеть. Отсутствие картины в каталоге распаляло воображение. На ходу придумывались версии происшествия, одна замысловатее другой. Шумский и Чернов сохраняли невозмутимое молчание сфинксов. Это сбивало с толку, заставляло искать самые невероятные объяснения пропажи.

Отсутствие Саввы Рогожина тоже сыграло свою роль. Пошли слухи, будто художник пришел в отчаяние, лишившись лучшей картины, погрузился в глубокую депрессию, напился и даже хотел покончить с собой. А возможно, и покончил. И что в образе нимфы он запечатлел свою бывшую возлюбленную, трагически погибшую.

Тема смерти обсасывалась со всех сторон, обрастая романтическими и загадочными подробностями. Словом, журналисты, которым господин Чернов заранее заплатил, старались вовсю. Их фантазиям не было предела, как и любопытству публики.

Анисим Витальевич переутомился и к вечеру свалился с головной болью. Его одолевали дурные предчувствия…

***

Ночью, накануне того же дня, в Лозе прошел ливень. На дорогах стояли лужи, в которых отражались бегущие по небу обрывки туч. Деревья и трава успели немного просохнуть, но воздух был напитан испарениями земли; в низинах стелился молочный туман.

Старуха, соседка Рогожина по дому, стояла на крыльце, подслеповато щурилась из-под низко повязанного платка.

- Ничего не знаю, милок… Савву, видно, бес попутал. Он сначала выпивал понемногу, а потом все больше и больше. Жил одиноко, бобылем. А холостая жизня мужика губить! Видать, запил совсем, застрял у какой-нибудь пьянчужки, и квасят они теперя на пару. У нас ведь баб-алкашек хватает…

Смирнов поднялся по шатким, скрипучим ступенькам наверх, к двери художника, долго стучал, прислушивался - ничего. Бабка врать не станет, это он так решил проверить, для очистки совести.

Во вчерашний свой приезд в Лозу сыщик не смог встретиться с участковым милиционером, поговорить. Тот уехал на свадьбу в соседнюю деревню.

- Сегодня мне повезет, - бормотал Всеслав, топая по заросшей бузиной и рябиной улочке к отделению милиции. - Участковый окажется на месте, живой, трезвый и в хорошем расположении духа.

Его молитвы были услышаны на небесах, потому что милиционер Коля Зыков как раз вернулся со свадьбы. Он сидел в тесном кабинете, изнывая от головной боли и с тоской глядя за окно на желтеющие старые клены. Перед ним стоял графин с водой, за которой он ходил к целебному ключу, коих на окраинах поселка имелось великое множество. Вода помогла унять тошноту и рези в желудке, но против тяжести в голове и ломоты в висках оказалась бессильна.

- Вам кого? - поднял Зыков глаза на вошедшего.

Всеслав представился сотрудником фирмы «Галерея» и даже показал соответствующий документ, выданный ему Черновым.

- Я ищу художника Рогожина, - без обиняков сказал он. - У нас с ним контракт.

- Ну и что? - не понял милиционер.

- Пропал куда-то Савва Игнатьич! Заказчик ждет, нервничает… фирме придется платить неустойку. Не могли бы вы помочь мне найти Рогожина? - Он вынул из кармана и положил на стол денежную купюру. - Разумеется, не бесплатно.

Зыков задумался, потирая ноющий затылок.

- Это не тот, что церкви расписывает? - спросил он.

- Тот, - обрадовался Смирнов. - Именно тот! Может, он работает в каком-нибудь храме? Или у женщины проживает? Есть у него знакомые, друзья?

- Собутыльники, - поморщился милиционер. - Пашка Лосев по кличке Лось, первейший его дружок. Они и пьют вместе, и святых на стенах рисуют. Вам адресок дать?

Смирнов записал адрес Лосева.

- Если Рогожина там нет, я опять к вам приду.

- Ладно. Будем думать… Лоза - поселок маленький, здесь человек бесследно не затеряется. Кто-то что-то слышал, кто-то что-то видел. Найдем.

Павел Лосев проживал в одноэтажном деревянном доме с резными наличниками, ставнями и красивым крыльцом. На подоконниках цвела розовая и белая герань. Во дворе лохматая собака дремала у будки. Она лениво приоткрыла глаза и тут же снова уснула.

- Эй, хозяин! - крикнул Смирнов, открывая калитку.

Собака вздрогнула, приподнялась и негромко гавкнула. Из окна высунулась худая старуха.

- Проходь, сынок, - сказала она. - Найда не кусается.

Собака, виляя хвостом, нехотя поплелась к крыльцу, принюхиваясь, не угостят ли ее чем-нибудь вкусненьким. Старуха, высокая и костистая, одетая в темное платье, показалась в дверном проеме.

- Тебе небось Пашка нужон? - спросила она хриплым прокуренным голосом.

- Я насчет работы, - улыбнулся Всеслав. - Слышал, он храмы расписывает.

- Нынче от Пашки толку не будеть, - вздохнула старуха. - Запил, паршивец! Другую неделю не просыхаеть. Тут давеча приезжали какие-то… из города, пытали про Савву. Да разве от алкаша чего добьесси? Мычить и мычить… головой мотаеть, как мерин… Ох-хо-хо! Наказал бог сыночком…

Старуха горестно поджала губы.

- А кто приходил, когда?

- Не вчерась, а…

- Позавчера? - уточнил Смирнов.

- Ага, - кивнула старуха. - К вечеру. Приличные люди… Савву искали, дружка Пашкиного. Мы вместе с его матерью на ферме работали. Славная баба была Таля, померла давно. А парень у ей непутевый, на агронома учиться не стал, все картинки разные рисовал… в Москву уехал. Потом, правда, вернулся. Что это за работа - кисточкой бумагу марать? Одно слово - лентяй и неумеха. И моего дурака на мазню энту подбил, прости, господи! Савва, значить, рисуеть, а Пашка ему то лестницу держить, то кисточки и краски подаеть… вроде как на подхвате.

- Могу я поговорить с вашим сыном? - спросил сыщик. - Если он сам заказ выполнить не может, пусть хоть с Саввой меня сведет.

- Нету Саввы! - сердито сказала старуха. - Он где-то работу хорошую нашел, а Пашку не взял. Сам делаеть.

- Жалко, - притворно огорчился Смирнов. - Мне срочно нужно. А что за работа у Саввы?

- Кто ж его знаеть? Говорю же, Пашку не взял, не признался даже, куда едеть… нехристь! А мой балбес обиделся, в погреб забрался и полбутыли самогону вылакал. С тех пор и пьеть… холера на мою голову! Иди, сам погляди, какой с него работник.

Старуха сердито повернулась и скрылась в темной глубине дома, сыщик поспешил за ней. В горнице на высокой железной кровати лежал навзничь и храпел худосочный небритый мужик лет сорока, беспробудно пьяный, распространяющий вокруг себя запах перегара. Все попытки Всеслава растолкать его и привести в чувство ничего не дали. Пашка Лось дергался, мычал, но и не думал просыпаться.

- Спить как убитай, - сказала старуха. - Нынче ночью сильная гроза была: грямело и сверкало, как в преисподней! Я со страху-то в чулане заперлась, а Пашке хоть бы что… храпить и храпить. Утром глаза продрал, самогон допил и опять свалился.

- Да, вряд ли я смогу с ним поговорить… - огорчился Смирнов. - Что же делать? Хоть бы Савва объявился! А есть в Лозе еще художники?

- Не-а… - мотнула седой головой старуха. - Нету.

- Савва с кем-нибудь дружил, кроме вашего сына? Может, друзья подскажут, где мне его искать?

- Я Рогожиных издавна знаю, - вздохнула бабка. - Савва с детства бирюк такой-то: набычится, вперится в одну точку и сидить… или малюет свои картинки. Блаженнай… Какие у него друзья, откуда? Прилепился вот к моему Пашке, вместе и кукують. То бранятся, то цалуются… особливо по пьяни. Да ты не кручинься так, сынок, - жалостливо пропела старуха, глядя на гостя. - Бяри ноги в руки и шагай в соседнюю дяревню, авось Савва там - работу закончил и деньги прогуливаеть.

- В какую деревню? - оживился сыщик.

- В Ключи. Мы там раньше жили, опосля уж в Лозу подалися… А Таля дом покидать пожалела, вернулася, да и померла там одна-то. В ейном доме теперя Савва заправляеть… матери нету, ему и бог дал - то бабу приведеть туда, то пьеть в одиночку, то картинки срамные малюеть… полуголых всяких… Тьфу! Я и городским тем-то, какие его спрашивали, про Ключи рассказала. Они на машине были, поехали… а нашли Савву аль нет… не знаю. Съезди и ты, милок. Талин дом стоить на отшибе, почти у самого леса, а во дворе колодезь с пятухом. Его Савва ишшо мальцом вырезал, прибил и раскрасил.

- А как туда добраться, в Ключи? Автобус ходит?

- Ходить, только редко. Пяшком дойдешь, ты молодой, прыткий, - улыбнулась старуха, показав несколько уцелевших зубов.

Смирнов поблагодарил ее и зашагал по укатанной телегами мокрой грунтовке. Она тянулась вдоль пруда, заросшего ольхой и камышом. По дороге сыщик размышлял. «Люди из города, о которых говорила старуха Лосева, видимо, Шумский и Ляпин, приезжавшие в Лозу на поиски Рогожина. Ездили они в Ключи или поленились? Скорее всего, ездили. Им было необходимо найти художника как можно скорее. Значит, Рогожина в Ключах не оказалось. Время поджимало, до открытия выставки оставался один день, и Чернов решил обратиться ко мне. Я приехал, не нашел Савву по указанному адресу, не застал участкового милиционера, расспросил бабку-соседку и людей, проживающих рядом с домом Рогожина, ничего от них не добился и вернулся в Москву. Если бы я вчера пришел к Лосевым и узнал про Ключи, удалось бы мне найти художника?»

Интуиция подсказывала ему, что нет, а разум твердил обратное. Приди он к Лосевым вчера…

- Нечего сожалеть о прошлогоднем снеге! - сердито проворчал Всеслав, уступая дорогу резво бегущей лошадке.

Лошадка везла большую телегу, на которой сидел молодой парень в кепке. Он оглянулся на Смирнова, весело улыбнулся и остановил лошадь.

- Подвезти? - спросил. - Я в Ключи еду, к тетке, кабанчика резать. Если по пути, садись.

Смирнов без лишних разговоров забрался на телегу и уселся, свесив ноги. Как давно он не ездил на телеге? Наверное, лет семь или восемь. Стук колес по деревенской дороге, запах сена, лошадиного пота, ремней, говорок парня, который сетовал на дождь и на скуку, убаюкивали Всеслава. Иногда колеса попадали в полные жидкой грязи колеи и хлюпали, чавкали. Наверное, он задремал.

- Эй, тебе куда? - спросил парень, оглядываясь. - Приехали.

Сыщик открыл глаза и увидел глухую деревеньку Ключи - потемневшие деревянные домики, окруженные садами и огородами. Пахло навозом, дорожной грязью. Где-то брехали собаки, у заборов копошились куры. Он поблагодарил парня кивком головы и слез с телеги, разминая затекшее тело.

«Немой, что ли? - удивился про себя парень, трогая. - Молчить и молчить, будто воды в рот набрал».

Смирнов молчал намеренно. В его планы не входило докладывать всем и каждому, кто он и зачем приехал. Отчего-то стало тревожно…

Заросшая бурьяном улочка была пустынна, много домов выглядели заброшенными - ставни и двери заколочены, заборы покосились. Улочка привела его на окраину деревни, к лесу. Дом, доставшийся Рогожину по наследству от матери, действительно стоял особняком, в отдалении, почти на краю дубовой рощи. Забор местами развалился, двор зарос рябинами, высокой травой.

Вокруг стояла та безмятежная, благостная тишина природы, которой никогда не бывает в городе. Слабо шумели огромные, омытые ливнем груши-дички, закрывающие дом от любопытных глаз, жужжали насекомые, влажно пахло разнотравьем и дубовыми листьями. Среди кустов шиповника, усыпанного мелкими красными плодами, виднелся колодец; черную крышу над ним украшал облезлый деревянный петух. Едва заметная тропинка вела к крыльцу дома, двери и ставни были закрыты.

Смирнов внимательно осмотрелся, прислушался и двинулся вперед. Ступеньки крыльца почти сгнили, и подниматься по ним надо было осторожно. Всеслав потянул дверь, она с тихим скрипом отворилась…

Глава 8

Ева так и заснула, не дождавшись Славки. Утром ее разбудил мелодичный звон будильника. Было слышно, как в ванной шумит вода, значит, знаменитый сыщик уже проснулся и принимает душ.

Она отложила тетрадь Алисы, над которой уснула, накинула на себя шелковый халат и отправилась в кухню. Чайник закипал, на столе стояла тарелка с ее любимыми пирожными, пахло свежесмолотым кофе. Интересно, когда Смирнов успел купить пирожные? Она вчера уснула после двенадцати, а его все еще не было.

Ева сварила кофе и разлила его по чашкам, когда в проеме двери показался улыбающийся Всеслав.

- Ты нашел Рогожина? - спросила она.

- Почти… Давай завтракать, а то я опаздываю.

- Ну, вот, - огорчилась Ева. - Я тебя вчера ждала, ждала, хотела обо всем расспросить…

- Потом. Зато у меня приятная новость. - Смирнов подошел и обнял ее сзади, прижался губами к затылку. - Ты едешь в Серпухов.

- Вместе с тобой? - обрадовалась Ева.

- Одна.

- Как? - Она сердито нахмурилась и выскользнула из его рук. - Почему?

- Ты же сама предлагала!

- Да, но… Тебе нужна моя помощь?

- Очень нужна, - спрятал улыбку Всеслав. - Ты даже не представляешь, как ты меня выручишь. Видишь ли, дело Рогожина оказалось гораздо сложнее, чем я думал. Придется мне сегодня усиленно поработать в этом направлении. А поиски Алисы Данилиной скорее развлечение… Думаю, если серпуховский адрес из ее записной книжки именно Глеба Конарева, то она, вероятно, там. Поговоришь с ней по душам, как женщина с женщиной, убедишь ее вернуться домой или хотя бы позвонить матери и брату, которые с ума сходят от беспокойства. Если девочка хотела их наказать, то уже добилась своего, и можно дать им поблажку. И все в таком духе… У тебя это получится лучше и мягче, чем у меня. Только вообрази себе - является частный детектив, нанятый братом, который выследил беглецов и теперь намерен доставить Алису домой чуть ли не под арестом. Куда это годится? У Данилиных отношения между собой и так натянуты - дальше некуда.

- Ты прав, - согласилась Ева. - Мое появление не произведет столько шума и возмущения, как твое. И мне будет интересно. Читая записки Алисы, я начинаю проникаться ее внутренним миром: он удивительно напряжен, запутан и противоречив. Хочется посмотреть, какова же эта девушка в жизни, как она выглядит. Фотографии - лишь бледные тени, они не передают в полной мере ее облик.

- Почему? - вскинул брови сыщик. - По-моему, как раз наоборот. Снимок выхватывает и подмечает то, что в обычной жизни ускользает от внимания.

Ева упрямо качнула головой.

- Фотографии - это всего лишь застывший, мертвый слепок жизни, тогда как сама жизнь - вечно изменяющаяся истина.

- Ты училась в школе Сократа, - делая серьезное лицо, сказал Всеслав. - Или Платона. Изменяющаяся истина! Неплохо придумано, дорогая Ева. Головоломка для философов еще та!

Он не выдержал и засмеялся. Ева надулась.

- Конечно! - с вызовом заявила она. - В казарме этому не научишься. Поэтому все бывшие военные такие нечувствительные к юмору и философии. Они мыслят прямолинейно. Их рассуждения движутся в строго заданном направлении, как трамваи по рельсам.

Это был камешек в огород господина Смирнова, который воспитывался сначала в Суворовском училище, затем в десантном, а потом вдоволь навоевался на Кавказе. Война вырабатывает специфический юмор и специфическую философию, которые рождаются в огне и крови, а не в интеллектуальных диспутах.

- Не буду спорить, - улыбнулся Всеслав, целуя ее руку. - В устах очаровательной женщины это звучит как комплимент.

- Ты не расскажешь мне о Рогожине? - смягчилась Ева. - Куда он подевался и почему не пришел на собственную авторскую выставку?

- У него весьма уважительная причина, поверь мне. В двух словах не объяснить. Вечером, за ужином, я обязательно посвящу тебя во все леденящие кровь подробности, - понизил голос Смирнов. - А сейчас я должен бежать. Надеюсь, поездка в Серпухов развлечет тебя.

Она продолжала пить кофе с пирожными, а сыщик отправился на стоянку за машиной. Ему предстояло многое выяснить за сегодняшний день.

Ева приехала в Серпухов к полудню. Небо было серое, мрачное. Холодный ветер пронизывал насквозь, начинал накрапывать мелкий дождь. Она зашла в привокзальное кафе, заказала блинчики с творогом, перекусила под монотонный шум набирающего силу дождя. В кафе было тепло; несмотря на дневное время, горели лампы. Из кухни доносился запах подгоревшего молока. Через окно были видны лужи, которые успели образоваться на тротуарах.

Еве не хотелось выходить из маленького теплого зала кафе в сырость и холод улицы, раскрывать зонт, идти по лужам… Дождь набирал силу. Напрасно она не надела осенние туфли, теперь в своих модельных лодочках наверняка промочит ноги.

Однако пора. Она вздохнула, вытащила из сумочки бумажку с адресом: улица Чехова, дом 6. Судя по отсутствию номера квартиры, дом частный. Значит, это не в центре.

Ева рассчиталась с официантом, спросила у него, где находится улица Чехова. Парень пожал плечами. Он не знал.

«Ну вот, - подумала Ева. - Буду бродить под дождем по незнакомому городу, искать Алису, которая только и мечтает, чтобы о ней все забыли. И почему люди не могут оставить друг друга в покое, позволить каждому жить так, как он хочет?»

Работа сыщика уже не казалась ей увлекательной и захватывающей. Интересно, как поступил бы на ее месте Всеслав?

Она вышла из кафе, раскрыла зонтик и приготовилась шагать куда глаза глядят, расспрашивая промокших и торопливо бегущих по своим делам прохожих. Такая перспектива не радовала. Как же быть? Идея родилась сама собой в виде притормозившего такси.

- Вас подвезти? - улыбнулся пожилой добродушный водитель.

- Подвезти, подвезти! - просияла Ева, усаживаясь на переднее сиденье. - На улицу Чехова.

Водитель молча кивнул и переключил внимание на дорогу. Переднее стекло заливали потоки дождя, проезжающие мимо автомобили поднимали фонтаны брызг.

- Ишь, пустился ливень-то! - озабоченно нахмурился таксист. - А с утра туч не было.

Он свернул в узкую боковую улочку, сосредоточился, объезжая ямы на асфальте. Ева смотрела по сторонам: обыкновенный провинциальный городок, тихий, зеленый, с одичавшими садами на окраинах.

- Мне нужен дом шесть, - сказала она.

- Кажись, он там, - водитель показал вперед, на низкий деревянный забор, за которым буйно разрослись яблони.

Дождь припустил сильнее, подгоняя Еву. Она побежала к калитке, толкнула ее и оказалась во дворе. Вымощенная гравием дорожка вела к двери маленького деревянного домика. Из трубы курился слабый дымок.

Звонка не было, и Ева принялась стучать. Почти сразу дверь отворилась. В темных сенях стояла, опираясь на палку, высокая грузная пожилая женщина в шерстяном платье.

- Здесь проживает Глеб Конарев? - спросила Ева, не сомневаясь, что попала именно туда, куда надо.

- Здесь. - Женщина посторонилась и впустила Еву в сени. - А вы кто будете?

- Я… родственница Алисы Данилиной, - соврала она. - Вы, видимо, мама Глеба? Вот, приехала с вами познакомиться.

Женщина смотрела на гостью, не понимая, что происходит.

- Идемте в комнату, - сказала она. - Здесь сыро, а у меня ревматизм. Суставы воспаляются, болят, сил нет терпеть. Слава богу, Глеб в прошлом году крышу отремонтировал, теперь хоть не течет.

Прихрамывая, она пошла вперед, Ева за ней, оглядываясь по сторонам. Никаких признаков присутствия в доме Глеба и Алисы она пока не заметила. Сумрачный коридор вел в просторную комнату с двумя старомодными диванами, печью, шкафом и круглым столом, застеленным вышитой скатертью. На столе стояли сухие цветы бессмертника в глиняной вазе, самовар. По стенам висели вышивки в рамках, барометр и большая икона в потемневшем от времени окладе.

Хозяйка тяжело опустилась на диван, Ева последовала ее примеру.

- Так вы, значит, родственница Алисы? - спросила женщина.

Она положила руки на колени, встревоженно глядя на гостью.

- Я ее тетка, - напропалую врала Ева, лихорадочно соображая, как вести разговор дальше. Честно говоря, она немного не так представляла себе эту ситуацию. - Мама Алисы серьезно заболела, и… меня попросили поговорить с племянницей, чтобы она вернулась домой.

Женщина молчала, поэтому Еве пришлось продолжать свой монолог:

- Понимаете, Глеб и Алиса встречаются, они даже решили жить вместе. Сейчас молодежь очень просто относится к таким вещам, но родители…

- Жить вместе? - удивилась мать Глеба. - Странно… сын ничего не говорил мне об этом. Он познакомил меня с Алисой. Когда это было? Весной, кажется… Милая, красивая девушка, вежливая, сразу видно, из хорошей семьи. Глеб в ней души не чает! Он у меня парень не влюбчивый, а с Алисой у него все серьезно. Только о женитьбе речь не шла. Им обоим еще учиться нужно.

- Вы Алису… давно не видели? - спросила Ева.

- С весны… А что случилось?

- Она ушла к Глебу и не подает о себе никаких вестей - не звонит, не приходит. Ее мама слегла, а брат ужасно волнуется.

- К Глебу? - еще больше удивилась женщина. - Простите… как вас зовут? Меня - Елена Михайловна.

- А меня Ева. Так вы ничего об этом не знаете?

- О чем? Глеб предупредил меня, что примерно в середине августа приедет с девушкой, а потом что-то изменилось. Наверное, это связано с его работой. Летом Глеб уезжает с бригадой на стройку зарабатывать деньги. За учебу надо платить, а я не могу ему помочь. Вот он и подрабатывает на строительстве коттеджей. Думал, что к середине августа освободится, но не получилось.

- Так его нет дома?

- Нет, - покачала головой Елена Михайловна. - Я сама жду его со дня на день.

- А где он работает? Может, Алиса поехала с ним?

- Понятия не имею, - развела руками Конарева. - Они там на стройке живут, где попало, то на сеновале, то в сарайчике. Вы предполагаете, Алиса могла согласиться на такие походные условия? Жить без нормальной крыши над головой, без элементарных удобств, среди одних мужиков?

- Да, сомнительно… - кивнула Ева. - Хотя они могут снимать дом в ближайшей деревне, например. Неужели вы даже приблизительно не знаете, где эта стройка?

Елена Михайловна сокрушенно развела руками.

***

Всеслав не успел рассказать Еве, какую картину он застал в доме Рогожина в Ключах. То, что он увидел, перевернуло его представление о деле художника. «Этрусские тайны» преподнесли-таки сюрприз.

Потянув дверь, которая оказалась не заперта, сыщик очутился в захламленных сенях. По углам были набросаны обломки то ли прялок, то ли ткацких станков, какие-то гончарные круги, огородный инвентарь, мешки и прочая деревенская утварь. Из сеней Всеслав прошел в темную, такую же захламленную комнату. Жужжали мухи. Он остановился, давая глазам привыкнуть к полумраку, не сразу сообразил, что жужжание раздается из-за ситцевой занавески, закрывающей дверной проем во вторую комнату. Свет почти не проникал сквозь щели закрытых ставень.

Похвалив себя за предусмотрительность, Смирнов достал из кармана ветровки фонарик, отдернул занавеску, посветил. Савва Рогожин был там. Его тело, одетое в косоворотку и черные штаны, заправленные в кожаные полусапожки, висело на веревке, привязанной к толстому потолочному крюку, предназначавшемуся, видимо, для деревенской люльки. Сыщик сразу узнал художника - по описанию Чернова и по фотографии из выставочных буклетов. Рой мух не оставлял сомнений по поводу того, нуждается Рогожин в помощи или уже нет.

В доме было прохладно, и запах тления еще не успел распространиться. Но мухи учуяли свою добычу, слетелись. Смирнов потянул носом. Кажется, пахнет кровью или… Свет фонарика выхватил что-то, похожее на кусок мяса, облепленный мухами. Это была говяжья печень, прорезанная расходящимися из одной точки неглубокими полосами на множество сегментов. Она лежала на табуретке.

- Ф-фу-у… - скривился Всеслав. - Ну и гадость.

Мухи, взлетевшие было вверх, снова облепили печенку.

Сыщик подошел поближе и внимательно осмотрел тело, насколько позволяло его местоположение. На подошвах сапожек не было грязи и прилипшей травы, значит… скорее всего, в дом Рогожин попал еще до ливня, то есть сегодня ночью и утром он либо никуда не выходил, либо был уже мертв.

Всеслав посветил фонариком на пол. Деревянные некрашеные и лет десять не мытые доски были усыпаны соломой, дровяными щепками, обрезками картона, тряпками, которыми художник вытирал кисти, пустыми тюбиками из-под масляных и акварельных красок, растоптанными кусочками мела, угля, огрызками карандашей - вряд ли на всем этом могли сохраниться четкие отпечатки следов. Но все-таки…

Изрядный слой пыли покрывал сверху мусор, по углам и на подоконниках стояли батареи пустых бутылок из-под водки и пива. Не похоже, чтобы Рогожин проводил здесь время с женщинами: они бы не потерпели такого беспорядка. Хотя… пьянчужкам все равно.

Посередине комнаты, особенно заметно - около колченогого стола, заваленного ворохом разрисованных картонов и бумаги, образовались среди пыли протоптанные дорожки. Видимо, ходил либо сам Савва, либо… его убийца. Поди разберись!

«Стоп, - сказал себе Всеслав. - Почему я решил, что Рогожин убит? Может, допился до белой горячки и решил покончить с опостылевшим существованием? Однако чем это оно художнику так уж опостылело?»

Как-то не вязалось самоубийство с открытием персональной выставки, с выгодным заказом, на который намекала старуха Лосева. Если даже допустить, что Савва пропил заработанные деньги и повесился, причина все равно получается шаткая. С чего ему вешаться? Проданные после выставки картины принесли бы Рогожину новую прибыль. Да и не так уж он привязан к деньгам, чтобы из-за них покончить с собой.

Второй вариант: художник выполнил заказ, а ему не заплатили, и он, разобидевшись на весь белый свет, решил свести счеты с жизнью.

Третий: кто-то знал о деньгах, которые получил Савва, убил его и обокрал.

То, что Рогожин выполнял заказную работу, объясняет его неучастие в подготовке к выставке. Ему просто было некогда этим заниматься.

Словом, версий сколько угодно, а как все произошло на самом деле - бог знает. Непонятно, связана смерть художника с ночной кражей на выставке или нет? Если связана, то как? Рогожин узнал о похищении своих работ и повесился с горя? Смешно. Он не был ни сентиментальным, ни слабонервным. Пил, видать, многовато. Но это у творческих людей встречается сплошь и рядом.

Кстати, судя по виду тела и трупному окоченению, сегодня утром Савва был уже мертв и об ограблении узнать никак не мог. Разве что сам был его свидетелем. Но тогда…

Смирнов надел перчатки и в задумчивости начал осматривать комнаты. Складывалось впечатление, что в доме давно никого не было, по крайней мере, до вчерашнего дня. Ни грязной посуды, ни остатков еды сыщик не обнаружил. Если не считать странным образом разрезанную печенку. Повсюду лежала пыль. Как будто Рогожин пришел сюда с единственной целью - повеситься. Что и сделал. Или ему все-таки помогли?

Не обнаружив ничего интересного, Всеслав принялся осторожно перебирать разбросанные эскизы, этюды и рисунки. Все они были на этрусскую тему. Словно ничто другое художника не волновало, не пробуждало в нем творческого порыва. Неужели он и церкви расписывал в этрусском стиле?

«Надо найти человека, который предложил художнику последнюю работу, - подумал Всеслав. - Кто это мог бы быть? Савва брался расписывать храмы, и это у него, судя по всему, неплохо получалось. Значит, искать заказчика следует среди священников».

- Одного не пойму, - пробормотал он. - При чем тут говяжья печень? Рогожин собирался поужинать и не успел? Или это намек на какой-нибудь дикий африканский ритуал?

Закончив обследование дома, Смирнов вышел во двор. Надоедливое, зловещее жужжание мух действовало ему на нервы. Надо бы сообщить о трупе милиционеру Зыкову. Где же ближайший телефон?

Оказалось, что сыщик достаточно долго провозился в доме Рогожина. Солнце клонилось к закату, похолодало. Пастух, сгорбленный мужичок неопределенного возраста, гнал по дороге стадо коров. Он остановился и, с любопытством уставившись на Всеслава, спросил:

- Ты к Савве, что ли? Дак его дома нема. Он сюды редко наезжаеть.

- Вот незадача, - притворился расстроенным Всеслав. - Когда вы его здесь видели последний раз?

Мужичок поскреб затылок.

- Може, месяц прошел… Савва мене тогда водкой угощал. Ох, и вкусная! С тех пор его не было. Он в Лозе живеть, а здеся только отдыхаеть. Работа у него вредная.

- Никто к нему в гости не приезжал? Мы с друзьями договорились встретиться тут, рыбку половить. Я приехал, а дом заперт.

Смирнов нарочно лгал, ожидая, что пастух сообщит какие-нибудь подробности. Он гоняет стадо мимо дома Рогожина раза четыре: утром, на обеденную дойку, снова пастись и вечером обратно в деревню. Может, видел кого?

- Тута приезжали к Савве, - охотно сказал мужичок, хлопая себя хворостиной по сапогу. - Да тоже не застали. Двое городских, вроде тебя… на машине.

- Когда? - обрадовался Смирнов. - Вчера?

- Не-е… Перед тем.

- Значит, позавчера?

- Ну! - Мужичок достал из кармана пачку папирос, предложил Всеславу: - Кури.

Сыщик из вежливости, чтобы не огорчать пастуха, закурил.

- А какая машина была?

- Я в ентом не разбираюся, - морщась от дыма, ответил мужичок. - Легковушка, синего цвету. А марку не скажу… не знаю.

Смирнов сразу вспомнил темно-синюю «Мазду», которую водил Семен Ляпин, охранник из «Галереи».

- А вчера никто не приезжал?

Пастух надвинул кепку на глаза, задумался.

- Вчерась машин не было, - наконец сказал он. - Ну, до сумерек, пока я стадо в дяревню не пригнал. Опосля - не могу с достоверностью заявить.

Сыщик посмотрел на коров, которые топтались в грязи, и вздохнул. Если следы шин и были, то стадо уничтожило их, а ливень довершил дело.

- Машин не было, - вдруг повторил мужичок. - А человек один приходил. Я его нынче утром у дома приметил. Он сразу - шмыг в кусты, и поминай, как звали. Длиннай такой… нескладный. Ворюга!

- Почему вы так решили? - спросил сыщик.

- Чего ж ему прятаться? Ворюга и есть! У мене на их глаз наметанный. Только что у Рогожина брать-то, кроме пустых бутылей?

- Ворья нынче много развелось, - поддержал пастуха Смирнов. - Так и шныряют, ищут, что где плохо лежит. А как этот длинный был одет?

- Кажись, в энти, как их… джинсы! Во-во, точно. Сверху свитер… серый. Хулиганье!

- Безобразие, - с чувством сказал сыщик. - Надо в милицию сообщить. Не подскажете, откуда можно позвонить?

Мужичок опять поскреб затылок и посоветовал идти в сельсовет.

Они тепло распрощались. Пастух погнал стадо в деревню, а Всеслав отправился звонить Зыкову. Тот несколько раз переспрашивал, прежде чем до него дошло, что в Ключах обнаружен труп художника Рогожина.

Глава 9

Данилин проснулся и долго лежал с открытыми глазами, пытаясь успокоиться. Ему приснился дурной сон. Сестра Алиса уплывала от него по золотящемуся от солнца морю на спине дельфина, а он стоял на берегу, звал ее до хрипоты, до изнеможения… но она даже не обернулась в его сторону.

Придя на работу, он не выдержал и пересказал сон Лидии Петровне Гудковой, инженеру, которая работала вместе с ним над новым проектом.

- Она хочет быть самостоятельной, а ума на это не хватает, - заключил Данилин. - Нашла себе такого же несмышленого, безответственного балбеса и собирается строить с ним какие-то отношения. Денег нет, жилья нет, житейского опыта тоже нет - один дурацкий гонор. Мы, мол, сами с усами! А потом, когда набьет себе шишек, наплачется вдоволь, небось ко мне же и прибежит. Хорошо, если одна… а то и ребеночка притащит.

- Да, неприятно… - вздохнула Лидия Петровна. - Но что делать? Таковы нынешние молодые люди: они не желают никого слушать и живут как бог на душу положит. Может, это и правильно?

- Что правильно? Искалечить свою судьбу с самого начала, а потом до конца дней мучиться? - возмутился Алексей Степанович. - Отец, умирая, поручил мне воспитание Алисы. Увы! Я оказался негодным наставником.

- Не казните себя, Алексей, - сказала Гудкова. - Я вот вроде старалась и поступать обдуманно, и к мнению родителей прислушивалась, а жизнь все равно не сложилась. С мужем пришлось развестись, одна воспитываю двоих детей. Какие советы я им буду давать, когда они подрастут? Не знаю…

Данилин замолчал и погрузился в свои думы. Из головы не шла Алиса. Она уплыла от него, скрылась… Дуреха! Этот Глеб здорово заморочил ей мозги. Наверное, хочет из Серпухова перебраться в Москву. Лучшего способа, чем женитьба, для этого не придумаешь. Тьфу ты, гадость какая! И как дрянная девчонка не понимает, что ее просто используют? Ей мало, что семья пережила смерть отца, что мать на грани того же… Она решила всех доконать!

- Ну, погоди, доберусь я до тебя, - проворчал Алексей Степанович. - Никогда не бил, а на сей раз выпорю!

- Что? - спросила Гудкова. - Вы что-то сказали?

- Нет… не обращайте внимания.

Лидия Петровна с сочувствием посмотрела на Данилина. Он и в самом деле переживает - похудел, побледнел.

Алексей Степанович вспомнил, как Алиса заявила, что желает поступить на работу в модельное агентство. Он пришел в ужас.

- У нас нет модельного бизнеса! - кричал он, стоя перед ней в позе оскорбленной добродетели. - У нас бордели, где, помимо обслуживания богатых и влиятельных клиентов, девушки демонстрируют модные наряды. Ты готова по первому требованию ложиться в постель к посторонним мужчинам?

Алиса была не готова. Она заплакала и закрылась в своей комнате. Потом они неделю не разговаривали. Но речь о модельном агентстве больше не заходила, чему Данилин был несказанно рад.

Сестра наглухо закрылась от него, замкнулась в своем непонятном, взбалмошном мирке. Ну и пусть. Главное - она отказалась от глупой затеи.

Алексей Степанович посмотрел на календарь: уже восемь дней, как Алиса ушла из дома. В общем, времени прошло не так уж много…

Вчера за ужином мать сказала:

- Мы слишком давим на нее… Алиса - ранимая, чувствительная девочка.

- Мама! - взорвался Данилин. - У Алисы есть все, о чем может мечтать юная девица: отдельная комната, учеба в институте, материальное обеспечение, наше с тобой внимание. Она злоупотребляет благами, которые дает ей жизнь.

Александра Фадеевна ойкнула и схватилась за печень. Алексей Степанович побежал за лекарством. Вот так всегда! Стоит завести серьезный разговор, как матери становится плохо.

- Я хочу, чтобы моя дочь была счастлива, - всхлипнула Александра Фадеевна. - Вдруг она любит этого Глеба? Я боюсь, Лешенька… Она такая безрассудная, порывистая… начиталась книжек про любовь и возомнила бог знает что! Она может решиться на ужасный, отчаянный поступок… совершить непоправимое. Молодые не умеют ценить жизнь, они склонны к импульсивным, безумным поступкам…

- Не думаешь же ты, что они с Глебом убьют себя?! - возмутился Данилин. - Они все-таки не психопаты, не наркоманы, а нормальные люди. С какой стати им умирать? Во имя чего? Не придумывай, умоляю тебя!

- Они сделают это нам назло, - прошептала Александра Фадеевна, запивая лекарство. - Чтобы отомстить нам, причинить боль. Ужасную, невыносимую боль… Они сделают нас виноватыми в своей смерти. И мы остаток жизни проведем в своем собственном аду. Надо позволить им пожениться, Леша. Это их право, в конце концов.

- Право? Хорошо, что у них есть права! А у нас - одни только обязанности. Так? Сначала пусть получат образование, начнут зарабатывать деньги, а потом женятся, сколько им будет угодно - пять раз, десять!

Данилин вскочил, вышел из кухни, хлопнув дверью. Слова матери встревожили его сильнее, чем он мог предполагать. Алисе с ее романтическими бреднями вполне по духу идея повторить «подвиг» несчастных возлюбленных из Вероны [2]. А уговорить Глеба для нее - пара пустяков. Он так ее обожает, что готов на все, на любую вздорную выходку, которую она придумает.

Желание добраться до милой сестрички и всыпать ей как следует с новой силой овладело Данилиным. Жаль, что сейчас нет монастырей, куда можно было бы отправлять зарвавшихся девиц, чтобы они в тишине кельи и молитвах обретали смирение.

- Идемте обедать, Алексей, - предложила Гудкова, отвлекая его от невеселых мыслей. - В столовой сегодня уха и карп под майонезом. Я ужасно проголодалась.

Они спустились в столовую, поели. Лидия Петровна с удовольствием, а Данилин без аппетита. Карп и правда был недурен, но, чтобы получать наслаждение от еды, нервы должны быть расслаблены. Алексей Степанович же находился в тревоге и напряжении. Он хотел позвонить Славке, но передумал. Зачем беспрерывно дергать человека? Он и так делает свою работу.

- Ваш кофе остыл, - сказала Гудкова. - Да не терзайтесь вы так. Сколько вашей сестре лет?

- Двадцать…

- Вот видите, она уже взрослая. А к большим девочкам няньку не приставишь.

- Очень жаль, - пробормотал Данилин, допивая тепловатый кофе. - Я бы приставил. Взросление не зависит от размеров тела, к сожалению. Большой дурак - все равно дурак.

- Знаете что? - улыбнулась Лидия Петровна. - Сходите-ка вы к ясновидящей. Любая информация лучше, чем ее отсутствие.

- За кого вы меня принимаете? Не хватало еще начать бегать по предсказательницам и колдунам!

- А вы не возмущайтесь, Алексей, - не сдавалась Гудкова. - Ходят же люди, обращаются. Им помогает.

- Ну уж нет! Лучше в милицию. Отнесу фотографию, напишу заявление… пусть ищут!

Данилин не признался, что уже попросил своего друга, частного сыщика, заняться поисками сестры. Постыдился.

- Милиция искать не станет, - сказала Лидия Петровна. - У них других дел по горло. Сколько прошло дней, как Алиса ушла?

- Какая разница?.. Ладно, есть у вас знакомая колдунья? - уступил он ее натиску. - Пожалуй, стоит попробовать. Боже! До чего я дошел!

После работы Гудкова повела Алексея Степановича в ближайшее почтовое отделение. Ясновидящая работала телеграфистом. Она оказалась ничем не примечательной женщиной лет пятидесяти, с обыкновенным лицом и обыкновенными, спокойными глазами. Звали ее Полиной Владимировной.

- Полечка, - запросто обратилась к ней через окошко стеклянной перегородки Гудкова. - Я тут к тебе своего коллегу привела. У него сестра пропала.

Данилин смутился. Ему стало неловко за себя - явился на почту с глупейшим намерением узнать о судьбе Алисы у совершенно посторонней женщины, какой-то телеграфистки. Бред!

- Простите, я…

- Подождите секундочку, - сказала ясновидящая. - Я попрошу напарницу меня заменить и выйду.

- Идемте! - толкнула его в бок Лидия Петровна. - Постоим у окна. Да не тряситесь вы так! Полина не кусается.

Через пару минут к ним подошла телеграфистка.

- Как зовут вашу сестру? - без всякой предварительной подготовки спросила она.

- Алиса…

- Фотография есть?

Данилин полез в карман, достал портмоне, где в прозрачном карманчике носил карточку сестры в выпускном платье. Он сам сделал снимок на церемонии вручения аттестатов и очень им гордился. Алиса на фото выглядела настоящей красавицей.

Пророчица долго рассматривала фотографию, на ее лице ничего не отражалось. Наконец она вернула снимок Алексею Степановичу, сказала:

- Вам не везет с женщинами. Они все от вас уходят. Оставьте Алису в покое, вам ее не догнать.

- Позвольте, но… что означают ваши слова? - возмутился Данилин. - Я ничего не понял!

- Скоро поймете, - сухо усмехнулась телеграфистка.

- Алисе что-нибудь угрожает?

- Нет…

Этого Алексею Степановичу было недостаточно. Он требовал объяснений.

- Моя… наша мать опасается, что Алиса и Глеб, ее парень… что они задумали покончить с собой! - выпалил он, покрываясь красными пятнами. - Это возможно?

- Нет… - с той же интонацией повторила Полина Владимировна.

- А-алиса вернется? - не отставал Данилин.

Ясновидящая перевела взгляд на Гудкову.

- Уймите своего коллегу, Лида, - сказала она. - Мне больше нечего добавить.

От денег она решительно отказалась, повернулась и ушла не прощаясь.

- Плохой признак, - заметила Лидия Петровна.

- Вы меня с ума сведете! - завопил Данилин, нервно запихивая портмоне в карман. - Ну, что? Что конкретно сказала эта ваша предсказательница?

Госпожа Гудкова пожала плечами. Она тоже осталась в недоумении.

***

Ничего толком не разузнав в Серпухове, Ева приехала в Москву. Она промочила ноги и ужасно устала. Наверное, от бесполезности предпринятых действий.

В столице небо было покрыто облаками, которые не успели собраться в дождевые тучи. Солнце садилось. С вокзала Ева позвонила Славке:

- Ты где?

- На выставке «Этрусские тайны», - многозначительно кашлянул сыщик. - Уточняю кое-какие обстоятельства дела. А как твоя поездка в Серпухов?

- Ужасно. Шел дождь, я промокла, замерзла… Ты нарочно сам не поехал!

Всеслав пропустил упрек мимо ушей. К тому же Ева в чем-то была права: ему действительно не хотелось заниматься этой ерундой. После того как он обнаружил в Ключах труп Рогожина, история исчезновения художника и кража его работ приобрели зловещую окраску. Это уже не шутки. А поиски пропавшей девушки… В общем, Смирнов охотно спихнул скучную поездку на Еву.

- Удалось поговорить с Алисой? - проявил он притворную заинтересованность.

- Я ее не застала.

- Вот как? А что сказал по этому поводу Глеб?

- Его тоже не было.

- Но адрес правильный?

- Да, - уныло подтвердила Ева. - Я познакомилась с Еленой Михайловной Конаревой, мамой Глеба. Мы мило поболтали. Ты скоро будешь дома?

- Уже лечу, - ответил Смирнов, понимая, что сегодняшний вечер ему стоит провести с Евой, рассказать ей о Рогожине и перевести ее внимание с неудачной поездки на неожиданный поворот в ходе расследования.

Ева добралась домой, сбросила мокрые туфли, выпила чашку крепкого чая с медом и улеглась в ванну. Она чуть не заснула в душистой горячей воде.

Всеслав испугал ее громким стуком в дверь.

- С тобой все в порядке? - прокричал он.

- Кажется, да… еще не знаю.

- Ужин подан, - дурачась, произнес он. - Выходи…

У Евы не было аппетита. Она кое-как вытерлась, натянула махровый халат, замотала голову полотенцем и в таком виде уселась за стол. Приготовленный Славкой вареный картофель, подогретые шницели из кулинарии и селедка с луком не заинтересовали ее.

Смирнов достал из холодильника бутылку водки, налил себе и Еве в большие хрустальные рюмки.

- Выпей, - сказал он. - После ванны хорошо пойдет.

Она поморщилась, но молча послушно поднесла водку к губам, сделала глоток.

- Фу, гадость…

После блинчиков, съеденных в привокзальном кафе Серпухова, у нее крошки во рту не было. Водка ударила в голову, горячо растеклась по телу.

- Мама Глеба ничего не знает, - сказала Ева. - Положи мне кусочек селедочки… Спасибо. Так вот: оказывается, Глеб любит Алису, но о совместной жизни пока не задумывался. Он учится, работает, она тоже студентка. Елена Михайловна сказала, что он с какой-то бригадой строит коттеджи в Подмосковье. Если Алиса сбежала к нему, то они оба там.

- Где, на стройке? - удивился Всеслав.

- Ну да, а где ж еще?

Выпитая ледяная водка пробудила у Евы аппетит. Она положила шницель на хлеб и начала уплетать за обе щеки.

- А где строится этот чертов коттедж? - спросил сыщик. - Ты узнала?

- Как? - возмутилась Ева с набитым ртом. - Конарева понятия не имеет, куда отправился Глеб. Он сказал, что едет с бригадой работать, и все. А зачем ей знать? Она еле передвигается по дому с палочкой - давний, застарелый ревматизм лишил ее возможности свободно ходить. Так что в гости к сыночку с пирогами и котлетами ей не добраться.

- Кто-то должен знать, что за бригада, куда поехала, - пробормотал Смирнов, наливая Еве еще водки. Пусть согреется и расслабится перед тем, как он поведает ей о Рогожине.

- Надо искать московские связи Глеба, - вздохнула она. - В общежитии у него есть друзья? Не может быть, чтобы он держал место работы в секрете. О! Он же еще грузчиком подрабатывает! Возможно, там что-то знают.

- Здравая мысль… - полушутя, заметил сыщик. - Ты делаешь успехи.

Она уже немного опьянела, так что не рассердилась на него, просто поинтересовалась:

- Как художник? Нашелся?

- Ага.

И Всеслав осторожно рассказал ей о находке в Ключах. Ева сразу бросила недоеденный шницель и вся превратилась в слух.

- Представляешь, его тело висело на крюке для люльки, - говорил Смирнов. - Жуткая ирония судьбы! Возможно, мать вешала на этот крюк колыбель и качала младенца Савву, не подозревая, что он найдет на том же крюке свою смерть.

- Какой кошмар! - воскликнула Ева. - Значит, вот почему он не пришел на открытие выставки!

- Думаю, это одна из причин. Остается много вопросов, и самый главный: Рогожин сам повесился или ему помогли?

- Ты думаешь…

- Мне не дает покоя кусок исполосованной ножом говяжьей печенки, - перебил ее сыщик. - Зачем художнику понадобилось перед смертью такое странное занятие? И вообще… в чем причина самоубийства?

- Белая горячка, - неуверенно предположила Ева.

- Это самое простое объяснение. Мне пришлось дождаться криминалистов, ответить на возникшие у них вопросы и заодно самому кое-что разузнать. Был ли Рогожин пьян в момент смерти, покажет экспертиза, но на полу комнаты нашли бутылку водки, которая не была покрыта пылью, как все остальные. Она валялась под столом и была пуста. Возможно, Савва опорожнил ее перед тем, как залезть в петлю.

- Для храбрости?

Всеслав развел руками:

- Наверное… Или некто неизвестный имитировал самоубийство художника.

- Зачем кому-то убивать Рогожина? - недоумевала Ева. - Кому он мог мешать? Деньги? Так у Саввы их не было.

- Рогожин как раз выполнял серьезный заказ, а денег милиционеры при нем не обнаружили. Их не оказалось и в доме. Квартиру в Лозе тоже обыскали. Нашли пару тысяч рублей в верхнем ящике комода, и все.

- Не миллион же имел при себе Савва? Художникам столько не платят!

- Согласен, - кивнул сыщик. - Хотя… в наше время убить могут и за сотню долларов. Но если это дело рук «отморозков», наркоманов, они бы не стали возиться с имитацией самоубийства - бросили бы все, как есть, забрали деньги и смылись.

- Значит, мотивом могли быть зависть или ревность, - предположила Ева.

- Завидовать Рогожину? Это смешно… Ревновать? К кому? Опять-таки получается бытовуха. Ее не станут обставлять такими атрибутами, как петля и раскромсанная говяжья печенка.

- Что, художник действительно много пил?

- Достаточно.

Ева сразу не поверила в самоубийство Рогожина. Не такой он был человек, чтобы лишить себя жизни накануне персональной выставки, когда его работы наконец могут получить признание, а сам он - долгожданную и столь важную для творческого человека известность.

- Погоди-ка… опиши еще раз, как выглядела печенка, - вдруг попросила Ева.

Ее глаза загорелись.

- Ну… она лежала на табуретке… уже подсохла и не совсем приятно пахла… была облеплена мухами…

- Да я не о том, - скривилась Ева. - Как выглядели разрезы?

- Длинные, продольные, исходящие из одной точки…

- Сколько их было?

Всеслав опешил. Ему не пришло в голову посчитать количество разрезов. Криминалистам, по всей видимости, тоже.

- Не знаю… - растерянно пробормотал он. - А что, это имеет значение?

- Видишь ли… думаю, говяжья печень присутствовала там не случайно, - задумчиво произнесла Ева. - Этруски считали, что внутреннее устройство организма представляет собой вселенную небожителей.

- Что-что? - не понял сыщик.

- Вселенную небожителей! - с важностью повторила Ева. - Например, печень этруски разделяли на две основные части, а потом делили их еще на шестнадцать частей. В каждой правило отдельное божество, которое давало свои знаки. Специальный жрец - гаруспик - обследовал печень убитого жертвенного животного, обычно овцы, читал знаки и… таким образом, человек, прибегший к гаданию, узнавал, как ему следует поступить. То есть какова воля богов.

- Ты это серьезно?

- Если печень разрезана на шестнадцать частей или на тридцать две части, то именно так все и было. Кто-то производил древнейший этрусский обряд! - торжествующе заявила Ева. - А нож?

- Какой нож?

- Которым резали печень жертвенного животного.

- Около табуретки валялся нож со следами крови, - сказал Смирнов. - Обычный кухонный нож.

Глава 10

…Жизнь разъединяет людей, - писала Алиса в своей тетради. - Это один из ее парадоксов, которых множество. А смерть - объединяет. Это только кажется, что она уносит от нас наших близких. На самом деле смерть примиряет нас с ними. Когда-то она примирила Иисуса с человечеством.

Глеба начинают раздражать мои рассуждения. У него острый, пытливый ум, но он мало читал, и в основном беллетристику. Хорошая литература тяжеловата для него. Глеб наивен. Он все упрощает и страдает от своего максимализма. Для него есть только белое и черное, а жизнь состоит из оттенков. Белое и черное - голая идея, ничего больше.

Глеб любит меня беззаветно, он готов на все. Разве не о такой любви я мечтала? Он боготворит меня, восхищается мною… так чего же мне не хватает? Когда мы познакомились, я поразилась силе его натуры. Он показался мне несгибаемым бедным рыцарем, Робин Гудом, который живет в каменном лесу из домов, асфальтированных дорог и мостов. Мы стали почти все свободное время проводить вместе. И я рискнула признаться ему в том, что скрывала от мамы и брата. Я тайно поступила на рабо ту в модельное агентство, потому что хотела испытать себя. Я не поверила Леше, будто дорога на подиум идет исключительно через постель. Я решилась на это испытание, чтобы приобрести хоть какой-то собственный жизненный опыт.

Мне повезло. Хозяин агентства, которому показывали фотографии претенденток, среди прочих отобрал и мою. Тамара Яковлевна, администратор, пригласила меня на беседу, после которой я была принята. Предстоял напряженный период обучения, но это меня не пугало. Я боялась другого: если брат узнает, то устроит грандиозный скандал, и на моей карьере модели будет поставлен жирный крест.

Мне составили удобный график, который позволяет продолжать учебу в институте. Правда, домой я теперь возвращаюсь не после четырех-пяти вечера, а в девять-десять. Домашним я говорю, что занимаюсь вечерами в компьютерном классе или сижу в библиотеке. Они верят.

Глеб не стал меня отговаривать, но я сразу поняла - он не в восторге от моего рассказа. У мужчин сильно развито чувство собственности, и Глеб не оказался исключением. Он отвел глаза и долго молчал. А потом спросил:

- Зачем тебе это? Девушка, читающая стихи Микеланджело… и модель. Несовместимо.

- Почему? - удивилась я. - Микеланджело был не столько поэтом, сколько художником и скульптором. С каких это пор красота форм превратилась в нечто постыдное?

Глеб замкнулся. Мы впервые не поняли друг друга. Размолвка длилась недолго, но на чистоту наших отношений, наших помыслов легла первая легкая тень.

Я знаю, что сказала бы моя мама, узнав о моем желании поработать моделью.

- Алиса! Зарабатывать телом - удел тех, у кого недостаточно ума. Неужели Бунин и Толстой не воспитали в тебе внутреннего достоинства, которым отличались лучшие русские женщины?!

Что на это возразишь? Я так и не смогла создать для себя тот идеал женственности, которому могла бы соответствовать. Я создала скорее идеал любви, которую желала бы испытать.

Мужчина моей судьбы должен… Впрочем, я и этого не знаю.

Одно происшествие неожиданно проложило разделительную черту между моей прошлой и нынешней жизнью. Я по-другому посмотрела на себя, на Глеба. Я усомнилась в своих идеалах… Я заглянула в неизведанные, темные уголки своей души и ужаснулась. Оказывается, я совсем, совсем не знала себя, не знала своих желаний. Я поняла, что чувства… рождаются в новых переживаниях.

- Всеслав! - крикнула Ева, отрываясь от записок Алисы Данилиной. - Ты знаешь, что сестра твоего друга помимо учебы работала в модельном агентстве?

- Нет, - отозвался сыщик.

Он как раз сделал перерыв в телефонных разговорах и вошел в гостиную, где Ева, улегшись на диван и распустив мокрые волосы, читала тетради сбежавшей девушки.

- Представь себе, что благовоспитанная Алиса чуть ли не нагишом разгуливает по подиуму…

- Так уж и нагишом! - перебил ее Смирнов. - И почему женщины столь безжалостны друг к другу?

Ева смутилась. Алиса была ей симпатична, но…

- Ты прав, - призналась она. - Между женщинами постоянно существует дух соперничества, с младости до старости. Я пытаюсь искоренить это в себе.

- О!

Всеслав округлил глаза и хмыкнул.

- Не паясничай! - возмутилась Ева. - Терпеть не могу этой твоей театральщины!

- О! - с той же интонацией повторил он.

Ева не выдержала и прыснула со смеху.

- Клоун из тебя вышел бы отменный, - заметила она. - Твое место в цирке, Смирнов. Частный сыск - ошибка молодости. Пора исправить досадную оплошность.

Сыщик перестал улыбаться и нахмурился.

- А в каком агентстве работала Алиса? - уже вполне серьезно спросил он.

- Здесь не сообщается… Кстати! Девушка пишет об этом как о страшной тайне, а сама оставляет тетради с записями почти на виду. Неужели она уверена, что их никто не прочтет? Я имею в виду домашних.

- Данилины - интеллигентная, глубоко порядочная семья. Для них залезть в чужой ящик и прочитать чужие письма все равно что для тебя - залезть в чужой карман. Они бы себе этого не позволили. Прапрабабушка Алисы - дворянка не в первом поколении, окончила Смольный. У них эта исключительная честность была в крови.

- Ну… тетради не письма! - возразила Ева. - Тем более что Алиса ушла из дома.

- Порядочность тоже может доходить до маразма, - сказал Смирнов.

- Знаешь… я бы ни за что не оставила такие сокровенные записки дома, если бы не собиралась вернуться. Уходя навсегда, Алиса взяла бы их с собой.

- Выходит, Данилиным не стоит беспокоиться. Я сразу понял, что девчонка просто решила их припугнуть. Пусть не лезут в ее личную жизнь со своими нравоучениями.

Ева помолчала.

- Все это выглядит странно, - сказала она. - Судя по записям, Глеб не вызывал у нее такой беззаветной, непреодолимой любви, ради которой бросаются в омут с головой. Зачем она ушла к нему? Да еще на какую-то стройку?

- Парень работает, - возразил Всеслав. - Он совсем не такой недотепа, как считает Лешка. Глеб мог снять жилье неподалеку от строительства, в деревне это стоит копейки. Домик, утопающий в старом саду… Чем не романтическое гнездышко?

- Что-то здесь не то… С чего вы вообще взяли, что Алиса сбежала к Глебу?

- Ой, не усложняй! - возмутился сыщик. - Скоро начнется учеба, и наша парочка вернется в Москву. Вот увидишь.

Ева с сомнением покачала головой:

- Алиса здесь пишет о каком-то происшествии, коренным образом изменившем ее жизнь. Что она имеет в виду? Надо бы расспросить Данилиных.

- Хорошо. Выкрою свободную минутку и заскочу к ним.

Всеслав ушел по делам, а Ева опять погрузилась в тетради Алисы. Может, разгадку следует искать там?

… Глебу не хватает силы, - писала девушка. - Он обманул мои ожидания. Он начинает ревновать меня. Кажется, он дошел до того, что следит за мной. Подозревая меня в неискренности, Глеб пытается выяснять отношения, опускается до упреков и каких-то мелочных споров. Ужасно…

Вчера мы поссорились. Причиной раздора послужило то самое происшествие, которое… Словом, Глеб оказался не на высоте и теперь сильно переживает. Он хочет оправдаться передо мной. Зачем? Его оправдания мне не нужны. Я его ни в чем не виню. Случилось то, что случилось.

Он говорил мне о переменах, происходящих во мне… Что ж, это так и есть. Наверное, надо пройти через все искушения, чтобы в полной мере раскрыть себя. Я хочу познавать жизнь с разных сторон, и в этом нет ничего предосудительного.

А Глеб испугался. Он чувствует свою несостоятельность. Как я раньше не замечала в нем этого? Оказывается, красиво говорить и красиво поступать - не одно и то же. Глеб не готов предоставить мне ту свободу, о которой так много и вдохновенно рассуждал. Он клялся, что сделает для меня все что угодно. А я убеждаюсь в обратном. То были лишь слова! Какое жестокое разочарование…

Он требует от меня близости, а я не в силах ответить на его ласки. Он мучается и мучает меня. Как я устала! Как это все обыкновенно и… пошло, противно. Да, противно! Что же такое земная любовь?.. Это только наша мечта, которая вечно ускользает.

Я всегда считала себя не такой, как другие. Узнав предел Глеба, я собираюсь дойти до своего.

Глеб приходит в неистовство, видя мое нарастающее безразличие. Он угрожает убить себя… Мерзкий, дешевый трюк. Он хочет, чтобы я из страха оставалась с ним, отдавалась ему. Он хочет взвалить на меня свою смерть вечным раскаянием. Ну, нет! Если он решится лишить себя жизни, это будет его собственный выбор. Так я ему и сказала.

На него нашло оцепенение… Кажется, он почти рехнулся в этот момент… такие ужасные у него стали глаза. Как будто он заглянул в будущее и увидел там свою судьбу. Я вспомнила другой взор - бородатого прорицателя из глубины веков… за его спиной стоит кувшин, по кругу вьется цветущий плющ… прорицатель со странным именем Калхант держит в левой руке…

На этом запись в тетради обрывалась. Ева пролистала ее до конца, но обнаружила только несколько афоризмов и стихотворений. Больше ничего личного.

Прочитанное не давало ей покоя, создавая в воображении причудливые образы, которым Ева не могла найти объяснения.

- Нужно побыстрее найти Глеба, - пробормотала она. - Здесь что-то не так…

***

Всеслав размышлял над словами Евы об этрусских обрядах, жрецах- гаруспиках, говяжьей печенке и прочих дикостях, коими было обставлено самоубийство или убийство Саввы Рогожина.

С самого утра он отправился на выставку, чтобы в который уже раз поговорить с Черновым. Тот увидел сыщика, побледнел, затем покрылся красными пятнами.

- Опять он?! - прошипел хозяин «Галереи», выпучивая свои блестящие карие глаза.

Выставка пользовалась успехом. У входа стояла очередь. Организаторы устроили на улице лоток, с которого продавались буклеты. У лотка тоже было оживленно. Более дальние подходы к помещению выставки оккупировали продавцы газет, рекламирующие последние сенсационные новости: «Загадочная смерть художника», «Месть этрусских богов» и тому подобные набранные крупным шрифтом заголовки на передовицах мелькали в руках торговцев.

Известие о странной гибели Рогожина в глухой подмосковной деревушке Ключи вызвало невиданный наплыв посетителей. Повсюду сновали корреспонденты, щелкали фотоаппараты.

Чернов и Шумский не ожидали такого успеха. Они запоздало пытались извлечь из сложившихся обстоятельств коммерческую выгоду. Смерть Рогожина избавляла их от многих неприятностей - от необходимости разыскивать художника, отвечать за его непотребное поведение перед Геннадием, объясняться по поводу кражи. И - самое главное! - теперь они смогут беспрепятственно продать копию «Нимфы», если картина не будет найдена. Только сам Рогожин смог бы уверенно распознать подделку. Пришлось бы сулить ему деньги, уговаривать… А характер у Саввы был дурной, задиристый. Кто знает, как бы он себя повел?

В зале прохаживалось множество людей, стоял шум, гул голосов. На месте украденной «Нимфы» был прикреплен к стене букет желтых лилий.

- Красиво… - одобрил Всеслав.

Он ловко пробрался сквозь толпу к Анисиму Витальевичу.

- Это опять я! - поддел он искусствоведа.

- Разве мы не ответили вчера на все ваши вопросы? - сердито прошептал господин Чернов.

- У меня появились новые, - невозмутимо сказал сыщик.

Вчера Смирнов приезжал на выставку и сообщил Чернову о смерти Рогожина. Тот был поражен. Этого он не предполагал, но по мере осознания трагического факта понял: подобный исход дела ему только на руку.

Затем сыщик побеседовал с Шумским и Ляпиным. Оба признались, что за два дня до открытия, будучи в Лозе и разыскивая художника, они действительно заходили к Лосевым, и старуха рассказала им о домике в Ключах.

- Вы ездили туда? - уточнил сыщик.

- Конечно… только никого не застали. Дом был заперт.

- Откуда вы узнали про Лосевых?

- Рогожин учился в Москве, у него есть в городе знакомые, друзья, - объяснил Шумский. - Правда, он отличался замкнутостью и ни с кем не поддерживал тесных взаимоотношений… но один художник, с которым Савва общался, все же нашелся. Это Константин Панин, пейзажист. Они изредка встречались, показывали друг другу новые работы. Панин иногда помогал Савве продавать кое-что. У него в Москве есть своя клиентура, ну, и туристов здесь много.

- Почему вы не дали мне координаты этого Панина? - рассердился Всеслав.

- Мы сами к нему наведались. Он почти ничего о Савве не знает… Несколько раз ездил к нему в Лозу, там и познакомился с Лосевым. Рыбачили вместе. Вот и все. Как бы это могло вам помочь?

- Позвольте мне самому решать, что может помочь в расследовании, а что нет! Про Лосева почему скрыли? Про дом в Ключах?

- Но мы же там были! - неуклюже оправдывался Федор Ипполитыч. - Рогожина в доме не оказалось. Зачем еще вам туда ездить?

Господин Смирнов чудом сдержался. Что после драки кулаками махать?!

- Ладно, - вздохнул он. - А на какой машине вы ездили в Ключи?

- На «Мазде», - удивленно ответил Ляпин. - У нас на фирме только она одна. Когда много чего перевозить надо, мы арендуем машины, а так… на своей управляемся.

Всеслав понял, что охранник говорит правду. Именно их синюю «Мазду» и видел пастух. Было это двадцать первого августа, во вторник. А двадцать третьего Рогожин покончил с собой. Остается вопрос: застали они художника в Ключах или нет? Вдруг - застали, попытались о чем-то договориться, поссорились и… Они могли приехать и расправиться с художником на следующий день, вернее, на следующую ночь! Тем более увидев, что домик стоит на отшибе, у леса…

Шумский оказался довольно проницательным.

- Вы что, подозреваете нас в убийстве Саввы? - возмущенно спросил он. - Но это же абсурд! Зачем нам его убивать? И потом… разве он не сам повесился?

- Данных экспертизы еще нет, - вынужден был ответить Смирнов.

- Будьте уверены, что это самоубийство! - заявил Федор Ипполитыч. - На Савву похоже. Он мог так поступить. Посмотрите на его живопись - он интерпретировал тему смерти на все лады. От такого запросто можно умом тронуться!

- Да-да… - робко подтвердил Чернов. - Вполне возможно. Дух его творчества очень мрачен, особенно в последних работах. Савва счел авторскую выставку достойным завершением жизни и решил поставить точку. Весьма, весьма вероятно.

Ляпин повторил, что у него от одного взгляда на картины и эскизы художника мороз по коже идет и выпить хочется. А уж Рогожин тем паче мог свихнуться.

Смирнов сопоставил их слова с показаниями пастуха. Мужичок говорил, что Саввы в домике не было ни во вторник, ни в среду… во всяком случае, его никто не видел. Синяя машина приезжала один раз, и здесь объяснения Шумского и Ляпина совпадали с его словами. Но в среду утром около домика Рогожина крутился неизвестный парень, которого пастух принял за вора… Это мог быть случайный человек. По описанию он не походил ни на Шумского, ни на Ляпина.

Вчера сыщик не сумел прийти ни к какому вразумительному выводу. Он договорился с милиционером Зыковым, что тот будет держать его в курсе расследования. За определенную плату, разумеется. Данные экспертизы на многое прольют свет.

Разговор с Евой о говяжьей печени заставил Смирнова посмотреть на происшествие с новой точки зрения. Он пришел за разъяснениями к Анисиму Витальевичу.

- Какое значение этруски придавали гаданию по внутренним органам жертвенных животных? - спросил он, повергая Чернова в шок своим вопросом.

Тот вытаращил глаза и, не мигая, уставился на сыщика:

- Зачем вам…

- Вы не расслышали, Анисим Витальевич?

- Ах, да… сейчас, - засуетился Чернов. - Какой вы, однако, странный человек! При чем тут… Ну, ладно. Этруски шагу не ступали без изъявления «воли богов». То есть… у них вся жизнь была строго регламентирована обрядами и магическими знаками. Жрецы- гаруспики предсказывали по печени овцы, кажется… Еще были фулгиаторы, которые читали письмена судьбы по сложным узорам молний. Они во время грозы обращали свой взор на юг, и… Послушайте, какое это имеет отношение к смерти Саввы и краже его картин?

- Может статься, самое прямое.

- Ничего не понимаю! - всплеснул пухлыми ручками хозяин «Галереи». - Сейчас об этрусских обрядах далеко не каждый историк знает. Я сам изучил их обычаи только по необходимости: мне приходится исполнять роль экскурсовода на выставке. Тема необычная, редкая… люди хотят проникнуться духом древних росписей, понять сюжеты фресок…

И тут Смирнов вспомнил, что в ночь смерти Рогожина была гроза. Что, если художник действительно помешался на этих этрусских обрядах? Так вошел в образ, что не смог из него выйти? Разрезанная печень - явно не признак здравого ума. А если еще и «узоры молний» подсказали Савве, что пора свести счеты с жизнью…

- Спасибо, Анисим Витальевич, - пробормотал сыщик, погрузившись в свои думы. - До встречи.

Господин Чернов с недоумением смотрел, как он быстро пробрался к выходу в фойе, исчез за дверями. Какой настойчивый, неприятный тип! И ведь не откажешься теперь от его услуг. Рассердится, выдаст Геннадию обман с кражей… Ой-ой-ой! Чернову даже не хотелось представлять себе последствия. Да еще и этот неизвестный меценат лично пожелал приобрести картину Рогожина «Нимфа». А придется продать ему копию…

Пока Анисим Витальевич закатывал глаза и вздыхал, Смирнов вышел на улицу, сел в припаркованную неподалеку машину и поехал к пейзажисту Панину. По дороге он никак не мог сообразить, что именно вызывает у него такую тревогу и беспокойство.

Нож, которым, по всей видимости, была разрезана печень… вот в чем штука! Если Рогожин тронулся умом и перед смертью сам совершал этрусский обряд… то почему на ноже нет отпечатков пальцев? Смешно, собираясь повеситься, предпринимать какие-либо меры предосторожности. Если даже по древним предписаниям резать печень полагалось в перчатках - что сомнительно, - то ни на трупе, ни возле него перчаток не было. Их не нашли. На пустой бутылке из-под водки отпечатки были - пока, правда, неизвестно чьи. А на ноже их не было!

И предсмертной записки не было.

Милиция, скорее всего, серьезно копать не будет. Им лишнее дело об убийстве ни к чему. Рогожин - человек одинокий; родственники скандал не поднимут, ничего требовать не станут… так что проще списать все на пьянку, на психическое расстройство, которое и привело к самоубийству.

Смирнов объездил окрестности Лозы и Ключей, разыскивая, для кого делал последнюю работу Савва Никитич. Ничего. Несколько священников, с которыми он поговорил, отзывались о художнике как о хорошем специалисте, с удовольствием показывали яркие, красивые фрески, выполненные Рогожиным. Но все они сходились во мнении, что художник имел взрывной характер, много пил и отличался странными повадками.

- Будто дьявол в него вселился! - крестясь, сказал отец Амвросий - толстенький, добродушный батюшка из новой деревенской церкви. - Не в себе стал Савва в последнее время. Что на него оказало столь пагубное влияние? Водка? Или неправедная жизнь?

Ни один из ближайших храмов этим летом ничего Рогожину не заказывал. Всеславу так и не удалось выяснить, где пропадал Савва с начала подготовки к выставке до дня своей смерти.

Возможно, Панин что-то знает?

Глава 11

Незадолго до описываемых событий.

…Люблю тебя, но не земной любовью…

Чем дольше Глеб встречался с Алисой, чем глубже ее узнавал, тем понятнее становились ему эти слова, прочитанные ею в осыпающемся осеннем парке.

Их отношения были ни на что не похожи - ни на влюбленность, ни на дружбу, ни на интимную связь. У Глеба развивалась и крепла неодолимая тяга к Алисе, полная восхищения, жгучего интереса и стремления постичь то скрытое в ней, чего она сама о себе не знала. Любовное влечение, которое он испытывал, было странного свойства - некие мистические чары окутывали его, стоило ему оказаться рядом, достаточно близко к ней. Глеб не верил в колдовство, но иногда склонялся к мысли, что существует в мире нечто непознанное, ощущаемое на уровне инстинктов, а не ума. Безотчетное побуждение - так он мог бы назвать импульс, влекущий его к Алисе.

Когда они расставались, Глеб пребывал в напряженном ожидании новой встречи, словно в том, увидит он сегодня Алису или нет, состоял весь смысл его жизни.

Алиса же скорее испытывала его, чем питала к нему нежные чувства. Ее страсть была сродни болезненному любопытству - насколько одно существо может возыметь власть над другим, себе подобным. Кажется, ее благосклонность зависела от готовности Глеба на любое безумство, на любую жертву. Она не говорила об этом прямо, предпочитая туманные намеки. Она привела Глеба к краю пропасти и шла впереди, чудом сохраняя хрупкое равновесие.

Он знал, что это равновесие не будет долгим. Кто-то из них рано или поздно сорвется - либо она, либо он.

Когда Алиса заговорила с ним о модельном агентстве, на Глеба словно вылили ушат ледяной воды. Как?! Изысканная, непостижимая, утонченно-требовательная Алиса собирается выходить на подиум? Участвовать в замысловатых, мерзких интригах, валяться в чужих постелях ради сомнительного успеха и еще более сомнительной славы? Отчего-то работа модели для Глеба ассоциировалась с ремеслом проститутки, только более завуалированным. Девушки платили своим телом за предоставляемую им возможность нацепить на это тело модную тряпку и пройтись в ней перед публикой.

- Что в этом находит твоя возвышенная душа? - с сарказмом спросил Глеб. - Неужели тебе хочется выставлять себя напоказ, позировать перед всеми этими фотографами?

- Ты ревнуешь, - неприятно улыбнулась она. - Вообразил, что имеешь право читать мне нотации. Я их довольно наслушалась от брата, от матери. Не хватало только слушать их от тебя!

- Но это же… пошлое, постыдное занятие… и фальшивое. Как раз фальшь ты сильнее всего ненавидишь! Зачем тебе это пустое кривлянье перед публикой?

Алиса вспыхнула, взорвалась.

- Ты желаешь, чтобы я кривлялась исключительно перед тобой! - заявила она, сверкая глазами. - Тогда это будет и прекрасно, и тонко, и поэтично… Ты такой же, как все мужчины! Не вижу ничего пошлого и тем более постыдного ни в своем теле, ни в телах других женщин. Это красота, которой просто любуются… а если кто-то и вносит в свой взгляд дурные, грязные помыслы, то - именно мужчины!

Уверения Алисы, что никто до сих пор не предлагал ей ничего предосудительного и что она еще только учится, не убедили Глеба. Впервые он ей не поверил. Его охватило неистовое, дикое желание схватить Алису и увезти далеко-далеко отсюда, прочь от гибельных соблазнов столицы. Потом она опомнится, сама поблагодарит его. Они могли бы жить в лесу, вдали от всех… в просторном одиноком доме, который Глеб построит своими руками - как дети чистой, нетронутой природы… деревьев и трав, густой, непроходимой чащи: пить воду из подземных ключей и любоваться рассветом, а на закате засыпать в объятиях друг друга.

Он даже начал говорить об этом Алисе, но прикусил язык, увидев ее лицо. Оно было полно холодного, неукротимого презрения.

- Жить в лесу? - звонко переспросила она. - Это все, что ты можешь предложить? Ну и герой! А зачем, позволь узнать, ты работаешь на загородных стройках? Зачем учишься в институте, таскаешь по ночам ящики с водкой и консервами? Выходит, это ты, а не я, занимаешься кривляньем перед публикой, строишь из себя…

Ее голос сорвался, из глаз хлынули слезы.

- Я пошутил, - непослушными губами пробормотал Глеб. - Пошутил…

Примирение было мучительным, долгим и унизительным для Глеба. Ему пришлось чуть ли не мамой клясться, что на самом деле он не собирается, конечно же, жить в лесу, что это несусветная глупость, которая вырвалась у него невзначай, что… Впрочем, он и сам осознал нелепость этой идеи.

- Ты отшельник, - сказала Алиса, когда они наконец помирились. - А я еще не знаю, кто я… Но одинокая жизнь в лесу меня точно не привлекает. Это скучно, Глеб.

Больше к тому разговору они не возвращались. Алиса делала вид, что все забыто, а Глеб так и не смог успокоиться. Поскольку она ни словом не обмолвилась, в каком агентстве собирается работать (или уже работает), он решил незаметно проследить за ней. Глеб понимал, как отвратительно то, что он делает. Увы! Остановиться ему было не под силу. Мысли об Алисе стали наваждением, в котором он тонул, задыхался, терял себя. Она постоянно подталкивала его к чему-то непоправимому, страшному… замирая от предвкушения: на что он решится? Как велика ее сила воздействия на него? Полностью ли он в ее власти или есть еще, сохранились остатки собственной воли Глеба Конарева?

Алиса будто бы развлекалась, Глеб страдал. У них была интимная близость, которая только распалила его, а ее оставила почти равнодушной.

- И это все? - спросила она, сводя его с ума невинным выражением глаз.

- Потом будет лучше, - ответил Глеб.

- Потом… - повторила она, лежа на спине и глядя в потолок.

Непонятно было, какие мысли бродят в ее прелестной головке.

Итак, Глеб начал следить за ней. Он изучил расписание ее занятий в институте и в те дни, когда они не договаривались о встрече, подкарауливал Алису на троллейбусной остановке. Она никогда не спешила - гордо, степенно вышагивая по тротуару среди торопливых прохожих, смотрела по сторонам, перекладывала сумочку с плеча на плечо. Чтобы не портилась осанка. Алиса всегда наблюдала за собой, как придирчивый педагог наблюдает за подающей надежды ученицей.

Пару раз Глеб, по неопытности, из страха быть замеченным, терял ее из виду и возвращался в общежитие несолоно хлебавши. Наконец ему повезло. Алиса привела его прямиком к дверям модельного агентства. Теперь он знал, куда она ходит.

Агентство располагалось на первом этаже старого двухэтажного дома; на окнах изнутри висели жалюзи, и, даже когда горел свет, увидеть ничего не удавалось. Глеб искал в газетах рекламу этого агентства, нашел несколько неприметных объявлений о наборе девушек-манекенщиц - и все. По-видимому, дело только разворачивалось, причем без особой спешки.

Иногда к агентству подъезжали дорогие иномарки, их которых выходили вальяжные джентльмены и скрывались за дверями. Происходило это нечасто, хотя… Глеб не имел возможности наблюдать за жизнью агентства круглосуточно, поэтому делал выводы по нескольким фактам. Картина получалась весьма приблизительная.

Кроме Алисы, он видел несколько женщин в возрасте, элегантных и уверенных в себе; пять-шесть девушек, трех охранников и странного вида мужчину. Этот мужчина больше всего не понравился Глебу.

Алиса посещала агентство два раза в неделю - по вторникам и пятницам. Она приходила часам к пяти и в десять выходила. Стараясь оставаться незамеченным, Глеб провожал ее до дома и возвращался к себе. В июне сессия в институте закончилась, курсовые работы были сданы, но Алиса продолжала ходить в агентство. А Глебу пришла пора сезонной работы в строительной бригаде. Он задумался. Как быть? Оставить Алису одну в Москве, на произвол судьбы, или забрать ее с собой за город? Неизвестно, согласится ли она?

Глеб осторожно начал прощупывать почву. Нет, у Алисы и в мыслях не было ехать с ним на стройку. Как же ее уговорить? Он приводил разные доводы, но она только улыбалась в ответ.

- Мы обещали моей маме, что приедем летом погостить, - напомнил Глеб.

- Ну, разве что на пару деньков… - отмахнулась Алиса.

Эта работа в агентстве увлекла ее.

- Разве у тебя не будет отпуска?

- Какой отпуск? - удивилась она. - Я занята только два дня в неделю!

Он бы уговорил Алису, он бы непременно придумал что-нибудь убедительное… и тут случилось то, чего он не ожидал.

Однажды вечером Алиса задержалась в агентстве дольше обычного - почти до одиннадцати. Глеб, сидя в кустах, отбивался от комаров, то и дело поглядывая на часы. «Ну, где же ты? Выходи!» - мысленно заклинал он. Добираться так поздно через весь город в Медведково не хотелось. Дурные предчувствия зашевелились в душе Глеба.

В пять минут двенадцатого Алиса вышла из агентства, спорхнула по ступенькам и направилась к остановке троллейбуса. Ночь была прохладной. Алиса шла, не оглядываясь, зябко кутаясь в коротенькую кофточку. Подошел полупустой троллейбус… Глеб плюнул на конспирацию и вошел в салон вслед за девушкой.

- Что ты здесь делаешь? - удивилась она. - Следишь за мной?

- Нет… - Он отвел глаза. - Был у приятеля, вышел… смотрю, ты идешь. Одна, в темноте. Решил проводить.

- Не лги, Глеб, - рассердилась Алиса. - Это низко! Как ты смеешь преследовать меня? Мы же договорились…

- Я люблю тебя и не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось! - горячо возразил Глеб. - Если бы ты хоть такси брала по вечерам, я бы не так беспокоился.

- На такси брат мне денег не даст. Он вообще ничего не знает об агентстве.

- Возьми у меня, - предложил Глеб. - Мне выдали премию в магазине.

- Глеб! Ты просто мальчишка… Как я могу взять у тебя деньги, зная, что ты таскаешь по ночам ящики, зарабатывая их?!

Она отвернулась и стала смотреть на дорогу, расцвеченную огнями светофоров.

Если бы Глеб знал, что произойдет через четверть часа, он бы силой вывел ее из троллейбуса, он бы поймал такси, он бы… К сожалению, ничего этого он не сделал.

***

Ева два раза звонила Смирнову на мобильный, но он не отвечал. У него была ужасная привычка время от времени отключать телефон, особенно при важных разговорах.

- Безобразие! - возмутилась Ева, в очередной раз не дозвонившись.

Ей не давали покоя записи в тетрадях девушки, и она считала, что Всеслав несерьезно относится к поискам Алисы Данилиной. Он с головой погрузился в расследование смерти Рогожина, а о поручении своего друга как будто вовсе забыл.

- Это неправильно, - выговаривала ему Ева за завтраком. - Ты же пообещал Алексею Степановичу найти его сестру! Будь добр, или выполняй, или не обнадеживай людей.

Сыщик жевал, послушно кивал головой, каялся и… снова убегал по делу Рогожина и его картин.

- К обеду приду, поговорим об Алисе, - заверил он Еву. - Не волнуйся, никуда девчонка не денется. Она капризная, избалованная, привыкшая к комфорту. Вернется. Сама же написала в записке: «Когда наскучит, вернусь»!

На часах было уже три, а Смирнов так и не появился.

Не дождавшись его, Ева решила съездить в общежитие института, где учились Алиса и Глеб, на собственный страх и риск. Скоро начало занятий, и кто-то из студентов уже приехал.

Хмурый дежурный долго не хотел ее впускать.

- Мне нужен Глеб Конарев, - настаивала она. - Я из Серпухова, от его мамы. Елена Михайловна больна, у нее ревматизм, вот она и попросила меня встретиться с сыном. У меня к нему срочное дело.

- Нету его, - объяснял дежурный. - Не явился еще. Он поздно приезжает, в начале сентября.

- Почему?

- Работает! Неужто не знаешь?

Ева опустила глаза. Смирнов не одобрил бы ее самодеятельность. Но, раз она уже здесь, надо добиваться своего.

- Могу я поговорить с кем-нибудь из его однокурсников, друзей?

Дежурный сдался.

- Ладно… - вздохнул он. - У меня тут тоже сын учится, они с Глебом приятели. Скоро он придет, подменит меня на часок, а я в поликлинику сбегаю. Записался к мануальному терапевту - спина замучила. Подожди десять минут.

Сын дежурного появился вовремя. Он оказался удивительно похож на отца - такой же крепкий, полноватый и румяный.

- Это Колька, - представил парня дежурный. - А эта женщина к Глебу приехала, из Серпухова, - показал он на Еву. - Ну, вы тут поболтайте, а мне пора.

Колька приветливо улыбнулся.

- Мне очень нужен Глеб, - сказала Ева. - Как мне его найти?

- Глеб уехал в Подмосковье, - ответил парень. - Там его бригада коттеджи строит для «новых русских», а он в сезон подрабатывает.

- Куда именно он уехал? Подмосковье большое…

Колька почесал коротко стриженный затылок:

- Глеб что-то говорил…

Ева вся превратилась в слух. Она даже подошла поближе к парню, глядя ему в лицо.

- Коля, вспомните, умоляю вас! Это важно.

Парень добросовестно пытался выудить из памяти название деревни, о которой говорил Глеб. Не смог.

- Кажется, Веселки… - с трудом выдавил он. - Или нет… Оселки. Погодите… не помню точно. Может, Выселки… - Колька с сожалением развел руками. - Я к нему ехать не собирался, вот и не запомнил.

- Глеб не говорил, где хоть приблизительно эти… Выселки? Ну, как он туда добирался?

- На электричке, с Ярославского вокзала, потом автобусом. Я его провожал.

- Он один уехал?

- Один… А что случилось?

Ева покраснела от возбуждения. Еще немного, и она узнает, где обитает неуловимый Глеб.

- Понимаете, - принялась она лгать, - Глеб обещал своей маме приехать летом в Серпухов с девушкой, отдохнуть, с огородом помочь, дом починить… Она ждет, а их нет и нет! Волнуется человек. Вот попросила меня разыскать Глеба, выяснить, все ли в порядке.

- Да что ему сделается? - усмехнулся Колька. - Работает себе, деньгу зашибает. Я бы тоже поехал, да строительной квалификации не имею. Теперь строго стало, на хороший объект берут только профессионалов.

- Коля… вы ничего не путаете? - волновалась Ева. - Разве он без девушки уехал?

- Глеб встречается с Алисой Данилиной, втюрился в нее до беспамятства. Весь курс над ним потешается. Никакой другой девушки он бы с собой не взял. Он даже на вечеринках ни с кем не танцует, кроме своей Алисы. А без нее ведет себя как монах-затворник. Один поехал! Не сомневайтесь.

- Может, они с Алисой поссорились? - предположила Ева. - Глеб рассердился и не взял ее с собой.

- Кто рассердился? Глеб?! - засмеялся Колька. - Да он готов туфли ей целовать! Пыль, по которой она прошлась, собирать в коробочку и молиться на нее… Сдурел совсем! Алиса хоть и красавица, но та еще штучка - вреднющая, спасу нет! Она из него веревки вьет. Из наших пацанов никто с ней подружиться не сумел: зверь девка! Велит с десятого этажа прыгнуть - и вниз не взглянет! Чумовая… Как ей угодить, никто понять не может. Сначала-то все к ней липли - видная и это… артистичная, стихов много знает, в музыке разбирается, а после отстали. Надо быть камикадзе, чтобы с ней любовь крутить!

- Не любишь ты Алису, - заметила Ева.

- Пускай ее тамбовский волк любит! - зло сказал Колька. - Я себе девчонку попроще нашел, без фокусов.

- А с Глебом они ладили?

- Черт их разберет, - отвел глаза парень. - С Глебом об Алисе лучше не говорить - он сразу кидается, как бык на красную тряпку, разорвать готов! Чем дальше, тем сильнее бесится. А она и рада стараться! Совсем голову ему заморочила. Батя говорит, она колдунья.

- Шутишь? - улыбнулась Ева.

- Я тоже сперва посмеялся, - сказал Колька. - А теперь готов поверить. Я с ней поговорить хотел насчет Глеба. Жаль друга… доведет она его до плохого! Ну… подошел к Алисе после пары - так, мол, и так, говорю, почему ты Глеба не уважаешь? Он же сохнет по тебе! А она придвинулась ко мне вплотную, смотрит своими жуткими глазищами… и будто не слышит. «Хочешь меня раздетой увидеть?» - спрашивает. Меня всего током пробило, ей-богу! Не вру. А она - дальше. «У меня, - говорит, - зеркальце есть, поглядишь в него… и все забудешь, кроме моей красоты. Показать?» Я ей, конечно, не поверил, но сдрейфил. «Дура! - говорю. - Уйди с дороги!» И побежал по коридору прочь. Алиса стояла и смеялась мне вслед - так, что кровь в жилах застыла. Скаженная девка! Я даже забыл, зачем к ней подходил. Только через день вспомнил.

- Ты не преувеличиваешь?

- Не знаю, - махнул рукой парень. - Но Алису обхожу стороной. Как в ней все это сочетается - стихи, музыка и… разврат? Притом среди наших парней она слывет недотрогой. Точно, ведьма!

- А что за зеркальце она имела в виду?

- Врет, наверное! Обыкновенное какое-нибудь зеркало - от пудреницы… или так. Я этим не балуюсь, - смутился Колька. - Она меня нарочно испугала.

Он не сказал Еве, как при словах Алисы всколыхнулось в нем неукротимое сексуальное желание, будто жар загорелся во всем теле… и как он потом несколько ночей не спал, не в силах забыть ее глаза и тот незнакомый, горячий любовный огонь, который она в нем зажгла своей близостью. Впору было к бабке идти, выговаривать непрошеное наваждение. Еле отделался, погасил безумный пожар. Нечего удивляться Глебу, что она его водит за собой, как теленка на веревочке. Если они хоть раз спали вместе…

При этой мысли Кольку прошиб жаркий озноб. Именно так! Его всего затрясло, как осинку на ветру - только ветер тот был огненный. Парень торопливо прогнал сладчайшее видение, опомнился. В глазах просветлело, дыхание выровнялось.

И ведь что странно - пока он с Алисой Данилиной общался издалека, ничего подобного с ним не происходило. Красивая девчонка… как многие на их курсе. Ну, умная, ну, стихи читает… гордая, не такая, как все. Что-то, чего Колька не мог объяснить словами, отличало Алису от всех остальных девушек, делало ее особенной. Так, бывало, тянешься к огню… зная, что спалить может… и все же влечет тебя неведомая сила, идешь на его свет… как зачарованный. Вдруг Алиса и правда колдунья?

- О чем задумался? - напомнила о себе Ева.

- Ни о чем, - соврал Колька.

- Какое настроение было у Глеба перед отъездом?

Паренек тяжело вздохнул, выпрямился.

- Плохое… Почему - не знаю, он не говорил. Стал где-то пропадать вечерами, замкнулся.

- А когда он уехал работать?

- В середине июля.

- Без Алисы?

- Вы уже спрашивали, - разозлился Колька. - Подлавливаете? Думаете, я вру, друга покрываю? Ничего подобного. Алиса слишком изнеженных кровей, чтобы по стройкам мотаться!

Они еще немного поболтали о том о сем. Вернулся Колькин отец, красный и какой-то весь разомлевший после сеанса мануальной терапии. Ева даже засомневалась, а к врачу ли он бегал?

- Спасибо вам, - поблагодарила она отца и сына. - Вы мне очень помогли. До свидания.

Ева с удовольствием вышла на улицу, в сырую вечернюю прохладу. Захотелось пройтись пешком, подумать. Ветер дул уже по-осеннему, холодными, резкими порывами. В воздухе стоял запах увядания, прощания с летом…

Мысли Евы невольно вернулись к записке, которую оставила Алиса: «Отправляюсь в Страну чудес. Когда наскучит, вернусь». Что же она имела в виду?

Глава 12

Константин Панин, художник-пейзажист и близкий знакомый Саввы Рогожина, проживал на Каспийской улице. Он оказался дома, весьма любезно принял господина Смирнова, назвавшегося сотрудником фирмы «Галерея».

Панин выглядел как настоящий живописец - небольшого роста, с длинными волнистыми волосами, облаченный в просторную бархатную куртку свободного покроя и черные лосины. Во всяком случае, Всеслав именно так представлял себе художника.

Панин пригласил гостя в тесную гостиную, стены которой сплошь были увешаны пейзажами.

- Присаживайтесь, - указал он на восточного типа диван, обтянутый яркой парчой. - Чем могу быть полезен?

Смирнов вкратце обрисовал обстановку вокруг выставки «Этрусские тайны», упомянул о краже.

- Какая неприятность, - выразил сочувствие Панин. - Мне позвонили вчера вечером, сообщили о смерти Саввы. Я потрясен… Знаете, я ведь еще не был на выставке - приболел. У меня врожденный порок сердца… иногда так прихватит, что из дому не выйдешь.

Пейзажи на стенах гостиной наводили тоску - сплошь мрачные, унылые краски осеннего ненастья: мокнущие под дождем деревушки, растрепанные поля, голые деревья. Нужно обладать специфическим вкусом, чтобы покупать такие картины. Однако Константин Панин успешно справлялся с распространением своих пейзажей - у него их охотно брали и магазины, и уличные торговцы. Сыщик наводил справки - Панин считался преуспевающим, обеспеченным художником.

- Я пришел поговорить с вами о Рогожине, - сказал Всеслав. - Вы один из немногих, кто близко его знал… Что вы думаете о нем? Почему вдруг он решил покончить с собой?

Панин потирал рукой левую сторону груди, горестно вздыхал.

- Мы с Саввой вместе учились живописи, - заговорил он. - Ездили в Италию. Нам тогда чудом удалось раздобыть денег на это путешествие. У меня глаза разбегались от пестроты красок, броской красоты итальянок, синего неба над Римом… а Савва даже там был сосредоточен только на своих этрусках. Он ни о чем не мог говорить, кроме их знаменитых могильников. Видите ли… у меня слабое здоровье, и с утра до вечера рассуждать о смерти - не самое приятное занятие для человека с пороком сердца. Но Рогожину это не приходило в голову - он был просто одержим этрусскими гробницами, саркофагами, канопами…

- Чем, простите?

- Канопами. Это такие сосуды для хранения праха умерших, - объяснил Панин. - Не очень весело, да? Так мы и проводили время: я писал жанровые сценки, головки цыганок в стиле Кипренского [3], а Савва разъезжал по этрусским некрополям, копировал настенные росписи, рельефы.

- А чем его так привлекала тема этрусков?

Панин вскинул голову - у него был красивый орлиный профиль, который прекрасно смотрелся бы на монетах.

- Сам удивляюсь… - подумав, ответил он. - У Рогожина была идея-фикс, будто загадочные этруски имели славянские корни. Чуть ли не вся эллинская культура пошла якобы от славян. Вроде этрусский язык похож на русский, и… знаете, как Савва называл этрусков? Это русские! Стоит убрать пару букв, и получается интересная игра слов. Думаю, Савве хотелось как-то обосновать свои предположения, получить веские подтверждения этой идеи. А вместо этого он сам втянулся в таинственный внутренний мир древней цивилизации этрусков… Для чувствительной, восприимчивой натуры так легко проникнуть через искусство в иную реальность! Наверное, Савва так и не смог выбраться оттуда… Этруски поглотили его. Полагаю, у него начались серьезные проблемы с психикой, внешне незаметные, но разъедающие его изнутри. Так что, когда мне сказали о том, как он ушел из жизни, я не удивился.

- Вы считаете, Рогожин мог повеситься?

- Вполне, - подтвердил Панин. - А у вас есть сомнения?

Смирнов выразительно повел руками в воздухе:

- Некоторые…

- Думаете, его убили? - удивился художник. - Но кто? Зачем? У Саввы даже не было завистников… его считали чудаком, неудачником. Его работы не продавались… Эта выставка, которую вы устроили, - первая в его жизни. Кстати, Савва сам нашел спонсора или… ему помогли?

- Организацию выставки финансировал неизвестный господин, мистер Инкогнито.

- Странно… - покачал головой Панин. - Впрочем, вокруг Саввы постоянно происходили странности… Вот и картины его украли. Кому это могло понадобиться, скажите на милость?

Всеслав пожал плечами. Он сам был не прочь выяснить подробности ограбления.

- О каких странностях вы говорите? - уточнил сыщик. - Что еще необычное происходило в жизни Рогожина?

- Ну… он жил в Лозе, отшельником… один. Женщины его почти не интересовали. Разве что как натурщицы. Рогожин считался бабником, но совершенно без оснований. Зарабатывал на жизнь, расписывая храмы… тогда как не признавал христианства, отдавая предпочтение языческой религии. Он же просто бредил Аполлонами, Афродитами, Дионисами, менадами… Говорил, что вот напишет шедевр - картину, от которой у людей кровь вскипать будет, - и умрет.

- Да? - насторожился Смирнов. - А он не намекал на сюжет картины, на образы?

- Я пытался его расспрашивать, но он заявил, что сюжеты и образы нельзя выдумать… что вдохновение дается богами, а вместе с ним приходят и образы. Он просто ждал.

- Чего ждал? - не понял Всеслав.

- Озарения свыше или стечения обстоятельств… не знаю. Вдохновения, которое должно было спуститься с небес! - В голосе Панина прозвучал легкий сарказм. - Наверное, дождался, раз решил свести счеты с жизнью. Кстати, а какие из его работ были украдены с выставки? Я газет не читаю, берегу сердце, так что расскажите, если вас не затруднит.

- Похищены несколько рисунков на этрусские мотивы и большая картина, написанная маслом. «Нимфа». Вам знакомо это название?

Художник отрицательно покачал головой:

- Нет. Я хорошо знаю творчество Рогожина, но такой картины не видел. Савва предпочитал работать в манере древних мастеров - ему нравилась техника фрески. На бумаге и картоне он писал акварелью, гуашью, иногда использовал пастель. А масло… не припомню. Были какие-то мелкие этюды… исключительно редко. В последнее время Рогожин мало работал - я имею в виду, для себя, все больше выполнял заказы со стороны. Очевидно, кто-то заказал ему картину, которая должна быть написана именно маслом. Или что-то резко изменилось в его вкусах. Я вот раньше любил писать в манере позднего Кипренского, подражал ему… каюсь. Потом перешел на осенние пейзажи. - Панин замолчал, о чем-то сосредоточенно размышляя. - Впрочем… есть еще вариант, - придя к какому-то выводу, добавил он. - Сюжет картины требовал определенной техники исполнения. Акварелью или гуашью сложно передать накал страстей, экспрессию… Вы видели картину?

- Не успел, - изобразил сожаление Смирнов. - «Нимфу» даже не внесли в каталог выставки. Хозяин «Галереи», господин Чернов, решил поразить публику, устроить сюрприз. А в ночь перед открытием кто-то проник в выставочный зал… словом, не буду повторяться. Остальное вам известно.

- Да-а… мне звонили знакомые художники, рассказывали о предстоящей выставке Рогожина, ну, и о последующих событиях. Я мало выхожу из дома, особенно в период обострения болезни… Признаться, меня обидело поведение Саввы. Почему он сам не пришел, не поделился приятной новостью, не пригласил на вернисаж? Я бы пойти все равно не смог, но мне было бы приятно.

- Как вы думаете, почему он этого не сделал? - спросил Всеслав. - Зазнался? Или не дорожил старой дружбой?

- Наверное, ни то и ни другое. Рогожин стал много пить, а водка, как известно, меняет поведение людей не в лучшую сторону. И потом… эта его углубленность в этрусский мир давала о себе знать. Савва все больше и больше замыкался в себе, уходил в давно забытое прошлое: там ему было привычней и уютней, чем в настоящем. Да! Он мне звонил в начале лета… говорил о каком-то серьезном заказе. Был просто в восторге. «Я сделаю наконец то, о чем всегда мечтал! - так он сказал. - А потом и умереть не жалко».

- Он часто упоминал о смерти?

- Довольно часто, - кивнул Панин. - Это неудивительно, когда имеешь дело с загробной живописью. Этрусская культура оставила после себя одни некрополи. Кажется, они гораздо больше заботились о жизни на том свете, чем на этом. Почти как древние египтяне. Есть что-то жуткое и притягательное в этих погребальных культах… люди веками бьются над тайнами пирамид, раскапывают гробницы - как будто мертвые интереснее живых!

Сыщик полностью разделял недоумение Панина. Он не одобрял разорения погребальных сооружений, какими бы мотивами это ни оправдывалось. Однако сейчас его волновало другое.

- Рогожин не упоминал фамилии заказчика, не намекал, кто это? - спросил он.

- Нет. Его скрытность тоже немного меня задела, - признался Панин. - Как будто бы мы конкуренты! Но я быстро остыл. С моим заболеванием опасно накапливать обиды. Так что я от души пожелал Савве успеха.

- Я вас замучил своими расспросами, - улыбнулся Всеслав. - Позвольте еще один, и я откланяюсь. Кто в Москве интересуется этрусской культурой? Увлечение специфическое, согласитесь.

Художник добродушно рассмеялся:

- Даже не знаю, что вам сказать… Из профессионалов, кроме Саввы, никто такого не писал. А любители… тем более. Коллекционеры? Среди моих знакомых таких нет. Может быть, музейные работники, исследователи… Понятия не имею. Археологи могут интересоваться, почитатели заупокойных культов. Мало ли кто? К сожалению, это все, что приходит в голову.

Господин Смирнов тепло попрощался с Паниным. Художник, несмотря на мрачность творчества, произвел приятное впечатление.

С Каспийской улицы сыщик отправился за город, в Лозу. Нужно было узнать результаты вскрытия тела Рогожина и, если удастся, поговорить с Зыковым. Участковый из Ключей обещал сообщать Смирнову обо всех подробностях следствия.

***

Из общежития Ева поспешила на урок испанского к даме, проживающей в Богоявленском переулке. Во время занятий она с трудом заставляла себя не думать о Глебе и Алисе Данилиной. Из головы не выходила записка, оставленная девушкой перед уходом: «Отправляюсь в Страну чудес…»

Что именно такая особа, как Алиса, могла называть Страной чудес? Дом Конаревых в Серпухове? Не похоже. Снятое в деревне жилье неподалеку от стройки, где работает Глеб? Смешно. Модельное агентство? Можно предположить. С натяжкой.

Работа в агентстве не предполагает круглосуточного присутствия. Хотя… возможно, речь идет о длительной командировке. Например, девушек повезли представлять какую-нибудь коллекцию. Алиса не могла открыто заявить об этом своим домашним, поэтому написала записку и тайком уехала. Кстати, ВПОЛНЕ правдоподобная версия! Жаль только, что она в своих тетрадях не упомянула названия агентства. Ну, Глеб-то наверняка знает. Нужно его найти и спросить.

Кое-как закончив урок, Ева вызвала такси и поехала домой. Славки, конечно, еще не было. А обещал прийти к обеду! Подавляя недовольство, она поужинала в одиночестве и снова взялась за тетради. Вдруг среди случайных записей еще что-нибудь обнаружится?

Стройного и последовательного изложения Алиса не придерживалась. Часто выписанные из книг куски текста соседствовали с ее собственными записями, а стихи - с короткими заметками на различные житейские или философские темы.

Ева не была большим знатоком литературы и, если текст выписывался без кавычек и без указания имени автора, с трудом могла отличить его от откровений Алисы Данилиной. Приходилось полагаться на интуицию. Несколько отрывков показались Еве заслуживающими внимания.

… На покрытых лаком стенках глиняных сосудов отражаются язычки пламени. Никогда не думала, что это так красиво. Лица женщин, вырезанные из камня, улыбаются… Я выпила слишком много крепкого вина, красного… как кровь. Кружится голова, а на сердце легко-легко…

Я все еще не сожгла мостов, все еще оглядываюсь в нерешительности. Значит, выбор не сделан. Это очень утомительно - находиться на распутье. Кто вообще придумал необходимость выбора? Разве нельзя позволить себе и одно, и другое, и третье? Как бы славно было. И ни перед кем не нужно оправдываться, ни перед кем не нужно быть виноватой. Но отчего-то нельзя… Отчего-то мир так устроен, что, если получаешь одно, другое уходит.

Он смеется, глядит на меня сквозь пелену хмеля. Он тоже пьян или только я? Вино ударило в голову, смешалось с кровью… Все смешалось. Вокруг нас темнота - дикая, древняя ночь, полная огня и страсти. В темноте я его почти не вижу… только чувствую - он рядом. Все кружится… танцовщицы с чашами тоже пьяны…В черном небе горят звезды - я вижу их через отверстие в потолке, закидывая голову. Звезды проникают прямо в сердце… Это от них зажигаются все огни на земле, и сердечный огонь - тоже.

Он смотрит на меня, подает руку… я иду, или плыву, или лечу к звездам… я забываю себя… Он подает мне кусочек неба, бархатного на ощупь.

- Это подарок тебе…

На небе звезды, как и положено, - яркие, крупные звезды.

- Они твои…

Я ощущаю на шее холод и жар одновременно… Он осыпает меня звездами, и они ложатся на мою грудь… остывают, становятся прозрачными, блестят…

Из зеркала на меня смотрит языческая царевна - вся в сверкании звезд, ее волосы распущены по плечам, губы улыбаются… Так бы и не отпускала ее от себя.

Он смеется.

- Это магическое зеркало… Кто хоть раз в него заглянет… никогда отвернуться не сможет.

А потом началось страшное. Появился демон рогатый, набросился на красавицу в зеркале… Я закричала, начала отбиваться… но с демоном так просто не сладишь… Навалился, душит, рвет на части…

И вдруг все исчезло. И демон, и царевна языческая… остались только звезды. Что это было? Явь или сон?

«Какая странная запись», - подумала Ева. И вспомнила слова Кольки об Алисе. Как она ему сказала про зеркало? «У меня зеркальце есть, поглядишь в него… и все забудешь, кроме моей красоты». Может, она и вправду колдунья? А этот отрывок - описание бесовского шабаша? Может, модельное агентство и не агентство вовсе, а сборище каких-нибудь пособников дьявола?

Еве стало дурно. Она так погрузилась в свои мысли, что не слышала, как вошел Славка.

- Привет!

Она взвилась, с криком вскочила на ноги.

- Как ты меня напугал, Смирнов! Ф-фу-у-у… ну и денек сегодня.

- Уже не денек, а ночка, - улыбнулся он.

Ева чуть не заплакала от жалости к себе. Сидела, ждала его к ужину, а он явился за полночь, да еще и посмеивается.

- Где ты шляешься по ночам? - обессиленно падая обратно на диван, спросила она. - Сколько раз я просила тебя не подкрадываться?! У меня мог быть разрыв сердца!

- Я думал, ты спишь, боялся разбудить…

- Сплю? Со светом?!

- Дорогая, это твоя любимая привычка - уснуть с книгой в руках. Разве нет? Кушать хочешь?

Смирнов пошел на кухню, Ева, вздыхая, поплелась за ним.

- Я ездила в общежитие, где живет Глеб, - сказала она. - Его там нет.

- Так я и думал, - кивнул Славка.

Он достал из холодильника пиво, салат и котлеты.

- Подогреть? - спросила Ева.

- Буду есть холодными, - решительно заявил он. - Я так люблю.

- У тебя есть новости о Рогожине?

Смирнов жевал. Она поставила чайник, насыпала в чашку кофе.

- Патологоанатом сомневается по поводу смерти художника, - сказал сыщик. - Говорит, вроде никаких следов насилия на теле нет, только борозда от веревки на шее подозрительная, двойная.

- Как это «двойная»?

- Вот и я не понял. Оказывается, такое бывает - веревка сначала затягивается, потом под тяжестью тела сдвигается чуть вверх. Редко, но случается. Описано в практике судебной медицины. Это и вызвало подозрения эксперта. Подобное еще возможно, когда кто-то задушил человека, а потом повесил его, и тогда эта вторая борозда может не совпасть со следом удушения.

- Значит, Рогожина убили?

У Евы пропал аппетит. Ей расхотелось кофе, и тарелку с печеньем она отодвинула подальше.

- Чайник кипит, - сказал Славка, делая себе третий бутерброд с котлетой.

- Как ты можешь есть, рассказывая такие гадости?

- Это не гадости, - возразил он. - Это моя работа. Тебе что, неинтересно? Получается, Рогожина либо убили, либо… он сам повесился. Вот так! Милиции больше подойдет второй вариант. Зачем им лишние хлопоты? Дело тухлое, очередной «глухарь». Кстати, перед смертью художник изрядно выпил, а на бутылке, которая валялась недалеко от тела, обнаружены отпечатки его пальчиков.

- А на ноже?

- Что «на ноже»? Ножом никого не убивали, - сказал Всеслав, наливая себе большую чашку кофе. - А разрезание говяжьей печени не влечет за собой уголовной ответственности. Да и отпечатков на ноже нет, я говорил.

- Но разве это не странно? - удивилась Ева. - Собираясь повеситься, Рогожин пьет водку, потом надевает перчатки, берет нож, режет печенку… вешается… а перчатки исчезают?

- Не заслуживающая внимания деталь. Мог обернуть ручку чем-нибудь - там полно разных тряпок на полу разбросано.

- Но зачем ему это делать?

- По всему выходит, Рогожин был не в себе, много выпил, да и с мозгами у него не все в порядке… Его поступки не могут быть логичны. Само наличие рядом с телом «жертвенной печени» говорит о странностях характера художника. Ночью была гроза, которая тоже могла повлиять на его психику. Представь, что он прочитал по узору молнии свой приговор. Дескать, пора в петлю, дорогой Савва! И все… Он умер примерно между одиннадцатью и двенадцатью ночи. Уже гремело, сверкало, шел дождь - это я проверил. А подошвы его сапог чистые, сухие. Значит, он был в доме. И следов грязи на полу нет…

- Убийца тоже мог зайти еще до ливня.

- Правильно. В этом случае ему повезло - гроза смыла все следы.

- И в доме тоже? - спросила Ева.

Смирнов вздохнул, подумал и, взяв себе еще котлету, принялся жевать.

- В доме такой бедлам… настоящий мусорник - на полу чего только нет, и пылищи полно. Сам Рогожин все истоптал. В общем… четких отпечатков следов не обнаружено. Кто-то топтался: один, может, два человека… Я, кстати, тоже по дому прошелся. Возможно, вечером кто-то заходил к Савве, еще до грозы - запоздалый гость. Выпили и разошлись. Но разве он теперь признается? Побоится попасть под подозрение. Нынче все умные стали, телик смотрят… сериалы разные про уголовный розыск.

- А как Рогожин попал домой? На чем приехал?

- Последний автобус приходит в Ключи в семь тридцать… В тот день, в среду, Рогожина в нем не было, я спрашивал. Деревенька маленькая, все друг друга знают. Если бы увидели, запомнили бы. Мог на телеге подвезти кто-нибудь. Можно было и пешком из Лозы дойти. Многие так делают. При любом раскладе художник появился в доме после восьми. Потому что, когда пастух гнал в деревню стадо, Рогожина в доме еще не было.

- И что это нам дает? - спросила Ева.

- Ничего…

- Ты уверен, что в тот вечер кто-то пил водку вместе с художником?

- Не уверен, - ответил Всеслав. - Мог пить… Мог ходить… Мог подвезти Рогожина… Мог убить… Все это только предположения. В этом деле я ни в чем не уверен!

- А посуда… ну, стаканы грязные остались?

- Там полно грязной посуды. Кстати, водку можно и из горлышка выпить. По очереди.

- Шутишь?

- Мне не до шуток, Ева. Все так дьявольски запуталось… Я уже не говорю о краже. Как к ней подступиться?

Глава 13

- Мой поручитель интересуется картиной «Нимфа», - сказал Геннадий, уставившись на Чернова холодным немигающим взглядом. - Когда он сможет ее приобрести? Ваша рекламная кампания закончилась? Я имею в виду, не пора ли объявить о чудесном возвращении «Нимфы» и представить ее наконец изнемогающей от любопытства публике?

- Дайте нам еще пару дней! - взмолился Анисим Витальевич. - Интерес не успел достигнуть пика.

Геннадий зло сверкнул глазами, но сдержался.

- Ладно, - поджав губы, согласился он. - Самоубийство Саввы Никитича чрезвычайно расстроило его покровителя. Никто не ожидал подобного. Думаю, мне удастся уговорить его дать вам еще два дня. Кстати, возьмите на себя заботы о похоронах художника. Дополнительная сумма будет вам для этого выделена.

Геннадий сухо кивнул и, неестественно выпрямившись, вышел из кабинета хозяина «Галереи».

Чернов и Шумский переглянулись.

- Как твой Минаев? Когда он закончит «Нимфу»? Я говорил, что разразится скандал! - прошептал Шумский, наклоняясь к Анисиму Витальевичу.

Они одновременно взглянули на дверь. Не подслушивает ли Геннадий? Такой тип на все способен.

- Написать копию оказалось сложнее, чем я думал, - покачал головой господин Чернов. - Даже великий мастер Орест Минаев едва не опустил руки. Хорошо, что Савва мертв… Прости меня, господи! Грех так говорить! Орест не привык писать с фотографии, обычно он делает копии с оригиналов… поэтому у него возникли затруднения.

- Снимки можно увеличить до нужных размеров, подключить компьютерщиков, - сказал Шумский. - Мы не можем больше водить Геннадия за нос. По-моему, он уже что-то заподозрил.

- Не говори глупости, Федя! - испугался Чернов. - Разумеется, фото увеличено… Все равно это не то!

- Никто толком не видел картины… А сам Рогожин мертв. Нам нечего опасаться.

- Черт его знает, этого спонсора! Кто он такой? Что ему взбредет в голову? Это мы картину никому не показывали… а Савва? Где гарантии, что «Нимфу» ему не заказали? Ее мог кто-нибудь видеть… И самое страшное - картина украдена! Она у кого-то на руках! Ты понимаешь?

- Мы уже сделали определенные шаги, - возразил Федор Ипполитыч. - Отступать поздно. Рогожин мертв, а вор, будем надеяться, не станет светиться. В крайнем случае ему тоже придется доказывать, что именно его полотно - оригинал. Пусть попробует! Мы живо засадим его за решетку. Меня беспокоит другое: Геннадий дал нам два дня. А на третий он явится и потребует «Нимфу» для своего поручителя. Минаев успеет закончить работу?

Чернов жестом отчаяния воздел руки к потолку. Иногда он переигрывал.

- Откуда я знаю? Орест уверил меня, что максимум через неделю мы получим копию. А взявшись за дело, он закапризничал.

- Поднажми на него, - сказал Шумский. - Если через два дня Геннадий не получит картину, он сделает из нас две отбивные котлеты. Это опасный человек. Кстати, мы до сих пор не знаем, кто же этот таинственный меценат, пожелавший оплатить организацию выставки Рогожина. Может, хватит играть в кошки-мышки?

Анисиму Витальевичу давно не давала покоя та же идея.

- Пора раскрыть карты «закулисного игрока», - кивнул он. - Сегодня я встречаюсь с господином Смирновым и поставлю перед ним задачу выяснить личность мистера Икс.

- Что-то мне не по себе… - поежился Шумский. - Предупреди сыщика, чтобы вел себя осторожнее и ни в коем случае нас не подставил.

- У него хорошая репутация. Не волнуйся.

Сразу после этого разговора Шумский отправился к журналистам, давать очередное интервью, а Чернов поехал на встречу с господином Смирновым. Они договорились побеседовать в бильярдной «Золотой шар», неподалеку от выставочного зала.

В полуподвальном помещении было светло, накурено; пара обтянутых зеленым сукном столов пустовала. Анисим Витальевич сразу увидел сыщика, одиноко сидящего на дальнем угловом диване. Господин Смирнов курил, заложив ногу на ногу, беззаботно покачивая носком модной туфли. Чернов суетливо оглянулся, присел рядом.

- Как у вас дела? - шепотом спросил он. - Удалось что-нибудь выяснить?

- В ближайшее время милиция закроет дело о смерти Рогожина, признав, что художник покончил с собой в состоянии острого психического расстройства, отягченного алкогольным опьянением. Им «глухарь» ни к чему, а кроме нас с вами, заинтересованных устанавливать истинную причину гибели Саввы Игнатьича, более не имеется.

Чернов побледнел, его щека дернулась.

- А вы что… все-таки думаете, Рогожин не сам? - испугался он. - Что его… Но кто? Зачем? Ради бога… - Анисим Витальевич вытащил из кармана белоснежный носовой платок, промокнул выступившую на лбу испарину. - Ради бога! - повторил он. - Объясните мне, в чем дело?! Я…

- Вы скрыли от спонсора выставки факт ограбления, - перебил его Всеслав. - И представили все как рекламный трюк. Это рискованно. У вас могут быть неприятности. Кто-то убил Рогожина… причем весьма ловко. Смерть художника может быть связана с кражей.

- Что вы?! Что… - Чернов задохнулся от страха и возмущения, замахал руками. - Каким образом? Мы не убивали Савву! И кража не была подстроена… Просто стечение обстоятельств. Рок! Ну, подумайте… зачем нам идти на преступление ради нескольких рисунков и картин неизвестного художника? Мы и так могли выгодно продать их! Какой-то Рогожин… Да кто о нем слышал до выставки? А теперь все усложнилось. Неизвестный меценат сам желает приобрести «Нимфу»! Мы с Федей оказались в ужасном положении… сами загнали себя в ловушку. Это все я… моя безумная идея заказать копию похищенной картины и продать ее. Авантюра, я понимаю! Но машина запущена… ее уже не остановить. Геннадий дал нам два дня на то, чтобы объявить о счастливом возвращении «Нимфы». На третий день картина должна перейти в собственность его таинственного поручителя. Вы понимаете, какой поднимется скандал, если вдруг - не дай бог! - всплывет оригинал?! Нам с Шумским не сносить головы. Плевать на загубленную репутацию, плевать на бизнес, в конце концов! Тут может плохим кончиться!

- Вы не преувеличиваете? - усмехнулся Смирнов. - Ну, пожурят вас за обман, заставят вернуть деньги… Еще неизвестно, всплывет ли краденая вещь, а вы уже дрожите как осиновый лист. Несолидно для человека с вашим жизненным опытом.

Лицо Чернова внезапно померкло, позеленело от страшной догадки.

- А Савва? - помертвевшими губами вымолвил он. - Его убили из-за картины… я чувствую. У меня нюх на опасность… как у зверя.

- Из-за картины? - удивился Всеслав. - Это что-то новенькое. Вы сами себе противоречите, Анисим Витальевич. Не вы ли уверяли меня, что Рогожин напился и повесился…

- Вы не понимаете! - перебил его хозяин «Галереи». - Не понимаете! Этот Геннадий… он очень опасен. У него безжалостный, ледяной взгляд хищника. Можно только представить себе, каков его наниматель… Есть люди, которые не прощают обмана из принципа! Чтоб другим неповадно было. Они жестоко расправляются с теми, кто посмел посягнуть на их… сферу интересов, собственность, своеобразную честь, наконец. Это слово странно звучит в моих устах… я согласен, но… вы должны помочь нам выпутаться. Я вдвое увеличу ваш гонорар, господин Смирнов.

- То есть я больше не расследую кражу, смерть Рогожина, а занимаюсь вашим спасением? Вы что-то путаете, любезнейший Анисим Витальевич. Вам следует обратиться за помощью к кому-нибудь другому. Я не спасатель и не служба 911 - я всего лишь частный детектив.

- Я знаю, знаю… - нервно поежился Чернов. - Не кричите так! Я не прошу вас охранять меня или Шумского. Выясните, кто этот щедрый меценат, этот неизвестный господин? Чего от него можно ожидать? А дело Рогожина по-прежнему остается актуальным. Не мне вам говорить, что одно может вытекать из другого. Проследите за Геннадием - это единственная ниточка, связывающая «Галерею» и таинственного благотворителя. Что вообще за всем этим стоит?

Сыщик задумался. Он курил уже вторую сигарету.

- Дайте и мне, - попросил искусствовед. - Почти год бросаю, и все никак…

В бильярдную кто-то вошел, и собеседники насторожились.

- Возможно, Геннадий и есть сам меценат? - едва слышно предположил Смирнов.

- Вряд ли… - возразил Анисим Витальевич, с наслаждением выпуская облачко дыма. - Я привык иметь дело с самыми разными людьми. Геннадий - исполнитель, поверьте мне, властный, уверенный, знающий себе цену, но исполнитель. На хозяина он не тянет. Судя по финансированию выставки «Этрусские тайны», господин Икс располагает огромными средствами и не станет обременять себя лишними хлопотами. За него это сделают другие, такие, как Геннадий.

- Я понял, что от меня требуется, - кивнул сыщик. - Не будем недооценивать Геннадия и возьмемся за дело с величайшей осторожностью. Мне становится интересно, господин Чернов!

Анисим Витальевич прищурился от дыма, закашлялся. Он вторую ночь не мог уснуть без снотворного и не понимал, как это другим может быть интересно то, чего он сам панически боится. Наверное, поэтому он занимается искусствоведением и торговлей картинами, а Смирнов - частным сыском.

- Расскажите мне о Ляпине, - неожиданно попросил Всеслав. - Не может ли ваш охранник быть сообщником преступников, наводчиком или осведомителем Геннадия?

- Скорее нет, чем да, - поразмыслив, ответил господин Чернов. - Я знаю Сему лет десять, он сын приятельницы моей жены. Мне пришлось уступить настойчивым просьбам супруги и взять его на работу. Мальчик рос в приличной семье - никакого бандитского прошлого. Кроме того, Сема трусоват. Он тщательно скрывает этот свой недостаток, но любой мало-мальски проницательный человек легко может распознать признаки трусости. Я сам не из смельчаков, поэтому понимаю его. Нет… Геннадий бы не стал связываться с Ляпиным, уважающие себя воры - тоже. На мой взгляд, это исключено.

Они еще немного поболтали. Со стороны казалось - встретились добрые друзья, приятно проводят время.

- А не сыграть ли нам партию? - предложил Анисим Витальевич.

- Как-нибудь в другой раз. - Смирнов легко поднялся с дивана. - Не стоит терять время.

***

Незадолго до описываемых событий.

Алиса все глубже увязала в новой «сладкой» жизни, как пчела в банке с вареньем. Для Глеба это было очевидно, но сама она будто не замечала происходящего или делала вид, что не замечает. Он боялся заговаривать с ней о своих терзаниях, которые становились невыносимыми.

Глеб снял квартиру недалеко от общежития, чтобы встречаться в ней с Алисой. Об этой квартире никто не знал, даже его друг Колька.

- Здесь нужен хороший ремонт, - сказала девушка, окидывая критическим взглядом старый паркет, обшарпанные обои и пожелтевшие потолки.

- Временное пристанище… - стараясь придать голосу оттенок небрежности, пояснил Глеб.

- Временное? - подняла брови Алиса. - Так на земле другого и не бывает, Глебушка.

Его передернуло. Откуда у Алисы эти барские, презрительные замашки? Сама-то небось живет не в царских хоромах - в обыкновенной трехкомнатной квартире в Медведкове. Он промолчал, только сверкнул исподлобья глазами.

- Ну чисто волк! - поймала его взгляд Алиса. - Так ты меня испепелишь, пожалуй, своими взглядами. Может, я пойду?

- Нет!

Глеб принялся сбивчиво объясняться ей в любви, говорить что-то о неповторимой, единственной в жизни встрече, о страсти, которой он никогда раньше не испытывал, о той запредельной, невыносимой близости с Алисой, которой нет и не будет у него ни с какой другой женщиной. Она слушала рассеянно, как кошка, лениво прикрывая свои блестящие, прозрачные глаза.

- В самом деле, Глеб? Ты все это чувствуешь? Я бы тоже хотела…

Он, обмирая от желания, целовал ее колени, а она гладила его рукой по голове, как маленького мальчика, вздыхала о чем-то своем. У нее появился свой мир, куда она не допускала Глеба. А может, он был всегда. Только Глеб, ослепленный любовью, его не видел.

В тот день, проводив Алису и оставшись один, Глеб Конарев ощутил себя человеком, у которого отбирают самое дорогое. Словно пришел злой, сильный великан и разрушает его мечты - беспощадно, весело и с азартом. Этот великан… сокрушает горы и моря, он все может, он… даже не замечает Глеба, как не замечает мурашек, ползающих в траве под его могучими ногами. У великана - пещеры, полные сокровищ, а у Глеба что? У великана - слуги, готовые выполнить любое его требование. У великана…

Глеб поразился своей малости и ничтожности, своей слабости, беспомощности перед великаном. Тот легко достигал вещей, о которых Глеб не мог и помыслить. Великан играючи щелкал пальцами, творя чудеса одно за другим. Он забавлялся. Он дразнил Глеба и смеялся над ним, погружая молодого человека в отчаяние.

- Есть ли выход? - спрашивал себя Глеб.

Он нашел единственное свое неоспоримое преимущество - великан был стар и некрасив, как любое чудовище, а Глеб - молод и хорош собой. У него есть шанс, который стоит использовать.

Судьба сыграла с Глебом дурную шутку, расколов мир на две части - ту, где великана еще не было, и ту, где он уже появился. Той самой злосчастной ночью, когда ничего не подозревающие Алиса и Глеб ехали в полупустом троллейбусе… Вот так и происходят в жизни роковые совпадения - случайности, которые на самом деле давным-давно предопределены. Кем? Чем? Загадка… которую Глеб тоже был бы не прочь разгадать.

После той ночи Алису как подменили. Она словно с цепи сорвалась, кинувшись в разверстые врата… ада, рая? Глеб не знал. Его житейская философия не простиралась так далеко. Он кинулся за девушкой, не особо задумываясь, куда может привести кривая дорожка. А то, что она таки кривая, молодой человек почувствовал сразу, как только сделал первый шаг.

Алиса, похоже, вовсе потеряла ориентиры. Она шла вперед, как безумный слепец к краю пропасти. Ее несло в лодке без весел и паруса, где единственный кормчий - жажда непознанного.

Однажды вечером Глеб устроил в снятой им квартире романтический ужин на двоих - пожарил курицу, нарезал салат, открыл бутылку красного вина. На столе горела толстая витая свеча. Алиса сидела напротив, такая же, как прежде, немного возбужденная, загадочная.

- А может быть, ничего не было? - вдруг сказал Глеб, беря ее руки в свои. - Может, мы с тобой все это выдумали? И ту ночь, и…

- Молчи, - одними губами вымолвила девушка, заливаясь румянцем гнева. - У ночи есть дочери… три мойры, фаты или парки. Они прядут нити судьбы, и спорить с ними бесполезно. Знаешь, как их зовут? Клото, Лахесис и Атропос - «неотвратимая». Последняя - самая страшная из этих божественных прях… она обрезает нить жизни…

Глаза Алисы наполнились слезами, тогда как губы продолжали улыбаться.

- Но это же сказки… - робко возразил Глеб.

- Молчи, - повторила девушка. - Слушай… Недавно мне приснился сон: три безликие серые тени сидят втроем… в углу моей комнаты; одна держит что-то наподобие веретена, другая - какой-то свиток, а третья… сверкающий нож! Она отвратительно смеется, взмахивает ножом…

Глеб наклонился и закрыл ее рот поцелуем. У Алисы слишком болезненное воображение, она может возомнить бог знает что и сама потом поверить в это. Они долго целовались, пока Алиса не отвлеклась от страшных мыслей.

- Поедешь со мной на стройку? - в очередной раз спросил Глеб. - Снимем домик в деревне… будем ходить по утрам на речку купаться. А?

По лицу девушки пробежала тень разочарования.

- Опять ты за свое? - рассердилась она. - Мне пора идти. Проводи меня.

Он молча смотрел, как она надевает на свои красивые ноги босоножки из множества кожаных ремешков.

До Медведкова они добирались в полном молчании. Алиса подчеркнуто старалась не встречаться с Глебом глазами. У подъезда она уклонилась от поцелуя, кивнула ему на прощание и скрылась за дверью.

Весь следующий день Глеб ждал звонка от нее, но Алиса так и не позвонила. Он тоже решил не звонить. К вечеру, ненавидя и презирая себя, Глеб отправился к модельному агентству. Если Алиса там, он хотя бы проводит ее - издалека, не приближаясь, - убедится, что с ней все в порядке.

Он облюбовал для себя местечко в проходе между домами, где по вечерам лежала густая, плотная тень. Отсюда прекрасно были видны двери агентства. Глеб приготовился терпеливо ждать, но Алиса вышла подозрительно рано - и не одна, а с мужчиной. Они сели в темную иномарку и укатили.

Глеб, не раздумывая, бросился ловить такси. Хорошо, что он взял с собой деньги - будет чем заплатить водителю. Ему повезло. Первая же машина приветливо распахнула дверцу: круглолицый улыбчивый паренек-шофер согласился ехать вслед за иномаркой.

- Там моя девушка, - задыхаясь от волнения, выпалил Глеб.

- Понял, братан, - кивнул водитель. - Догоним.

Они легко нашли иномарку в потоке автомобилей.

- «Рено», - усмехнулся паренек. - Не бойся, не уйдет!

Через сорок минут они поняли, что иномарка направляется к выезду из города.

- На Ярославку шурует, - обернулся водитель, блеснул в темноте зубами. - Поедем за ним?

- Если денег не хватит, заедем потом ко мне, я доплачу, - умоляюще сказал Глеб.

- Ладно, - кивнул паренек. - Хочешь посмотреть, с кем она? Дело святое… Как зовут девушку?

- Алиса…

- Красивое имя.

Паренек замолчал, стараясь в темноте не упустить «Рено». Они мчались по загородному шоссе. Встречные автомобили слепили фарами. Глеб так разволновался, что не мог толком следить за дорожными указателями - глаза застилала мутная пелена. Таксист сворачивал, чертыхался, ворчал недовольно себе под нос, но не отставал от «Рено»: его захватил азарт погони.

Наконец он сбавил скорость, обернулся.

- Дорога почти пустая, теперь близко держаться нельзя - заметят. Придется приотстать, - объяснил Глебу водитель. - Куда они, не знаешь?

Глеб, сцепив зубы, помотал головой.

- Это хуже, - вздохнул таксист. - Но ничего, попробуем не упустить. Улицы темные, хоть глаз коли…

Глебу захотелось спросить, где они, но он не смог - челюсти свело намертво. Неужели Алиса… Нет! Ему казалось, что он спит и видит страшный сон, который вот-вот кончится. Зачем Алиса приехала сюда?

Такси остановилось.

- Выходи, - сказал шофер. - Дальше ехать нельзя. Мне пойти с тобой?

Глеб, как пьяный, вышел из машины, ничего не соображая. Ревность, жгучее сожаление и боль затопили его, оглушили и ослепили. Он пошатнулся, но устоял на ногах.

- Эй, ты обкурился, что ли, братан? - глухо, издалека донесся до него голос таксиста. - Осторожнее там…

Глеб оттолкнул руку паренька и побрел вперед.

Остальное происходило для него в тумане тяжкого, непереносимого отчаяния. Кто-то невидимый вел его по темной, заросшей кустами улочке, нашел удобное для наблюдения место… сам Глеб этого не смог бы. Он потом почти ничего не вспомнил, кроме «Рено» с двумя красными огоньками сзади, вышедшей из него Алисы и подавшего ей руку… чудовища. Великан в этот раз принял другое обличье - нелепое и оттого еще более ужасное. Что за шутовской наряд? Что за трущобы вместо волшебного дворца?

У Глеба помутилось в голове…

- Братан… братан…

Последнее, что он увидел, - склоненное над ним лицо таксиста с оттопыренными ушами.

«Почему у тебя такие уши?» - хотел спросить Глеб, как в сказке про Красную Шапочку, но не успел - провалился в спасительную бархатную черноту…

Глава 14

Ева водила пальцем по карте, разложенной на кухонном столе.

- Что ты делаешь? - поинтересовался Всеслав.

- Ты заезжал к Данилиным? - вместо ответа спросила она. - Спрашивал насчет Алисы?

- Когда мне было? - зевнул сыщик. - Посмотри, который час. Двенадцать! А я только пришел… Ты почему не спишь?

- Позвони Алексею Степановичу прямо сейчас!

- Поздно уже… - попытался отбрыкаться Смирнов, но под настойчивым взглядом Евы сдался. - Ладно. А что спрашивать-то?

- Ну, ты и гусь! Обещал найти девочку, а сам…

- Да найдется девочка и без меня, - оправдывался Славка. - Девочки, мальчики… любовь, морковь… Я тут с кражей, с убийством Рогожина концов свести не могу! Куда ни ткнись - всюду облом!

Ева не поленилась и принесла в кухню телефон.

- Звони. Спроси, не было ли в поведении Алисы чего-нибудь странного на протяжении последних месяцев? И еще… не произошло ли недавно в ее жизни чего-то… необычного, из ряда вон выходящего.

Смирнов сверкнул глазами, но послушно набрал номер Данилиных.

- Леха, привет! Не разбудил?

Данилин обрадовался. Он с нетерпением ждал вестей от сыщика.

- Какой там сон? Есть новости об Алисе?

- Кое-что… - уклонился от ответа Всеслав. - Мне требуются некоторые уточнения. Ты не замечал за сестрой никаких странностей в последнее время?

- Странностей? - сразу испугался Данилин. - Имеешь в виду, не наркоманка ли она?

- Ну, почему сразу наркоманка?! Просто… не появилось ли в ее поведении… заметных изменений, например?

- Пожалуй, только одно, - подумав, сказал Алексей. - Алиса стала очень резкой, нетерпимой, она ничего не желала слушать. Домой являлась поздно, чего раньше себе не позволяла. Могла прийти едва ли не под утро… наверное, развлекалась с этим своим Глебом. Мы с матерью ждем, волнуемся… а ей хоть бы что! Однажды я спросил, где она была, но ответа не получил. Алиса ушла в свою комнату, закрылась там и два дня со мной не разговаривала.

- А происшествия никакого не было?

- Да нет… больше ничего. Хотя постой… как-то вечером они пришли вместе с Глебом. Он был весь избит… из носа шла кровь. Алиса сказала, что на них за углом дома напали хулиганы… хотели отобрать у нее сумочку, что-то такое… Я Глеба не выношу, поэтому особо расспрашивать не стал, ушел к себе. А они полночи возились, отмывали кровь, примочки какие-то делали. Утром я пытался уточнить детали, но Алиса как в рот воды набрала. «Какое твое дело?» - вот все, что она сказала.

- Когда это было?

- В начале июля, кажется… точнее не припомню. А что, это имеет отношение…

- Нужно проверить все варианты, - перебил его Смирнов. - Ладно, извини за поздний звонок. Появятся новости - сообщу.

Сыщик отключился быстрее, чем Данилин успел задать очередной вопрос.

- Ну что, довольна?

Он передал подробности разговора Еве. Та молча слушала, сопоставляя новости со своими предположениями.

- Приятель Глеба утверждает, что парень уехал на стройку в Подмосковье один, без Алисы, - сказала она, когда Славка закончил. - И было это примерно в середине июля. Алиса Данилина ушла из дома аж в середине августа. Не складывается!

- Почему? - удивился Смирнов. - Они могли заранее договориться, что Глеб уедет как бы один, а девушка присоединится к нему в удобное для нее время. Он объяснил ей, как добираться, и…

- Да послушай же! - рассердилась Ева. - Откуда у всех вас эта дурацкая уверенность, что Алиса сбежала именно к Глебу? И что она вообще сбежала?

- А куда она делась, по-твоему?

- Не знаю! Исчезла… Ты помнишь ее записку? «Отправляюсь в Страну чудес…» Полагаешь, она так называет глухую подмосковную деревушку, где работает ее парень? Или взятый внаем какой-нибудь старый домик без удобств?

- Почему бы и нет?

- Я читала ее тетради! - горячо возразила Ева. - И немного изучила Алису. Она далеко не проста! И отношения с Глебом у нее складывались не совсем так, как вы себе представляете.

- Кто это «вы»? - уточнил сыщик.

- Ну, ты и ее брат… Этим летом в жизни девушки начали происходить какие-то перемены - ее записи становятся чем дальше, тем более запутанными и странными. Возможно, она попала в руки какой-нибудь колдовской шайки! Или… в наркопритон!

- Вот так вот! - усмехнулся Всеслав. - Либо к колдунам, жаждущим принести ее в жертву дьяволу, либо - к наркошам. Ни больше ни меньше! Тебе не кажется, что ты все усложняешь, дорогая?

- Мне не кажется, - вспыхнула Ева. - А ты слишком легкомысленно относишься к судьбе Алисы. Это же сестра твоего друга!

- Ладно, что еще ты там накопала? - сдался Смирнов. - Я действительно пустил это дело на самотек. Так не годится.

Ева заметно повеселела. Наконец-то она «достучалась» до упрямца, заставила его думать не только о Рогожине и пропавших картинах.

- Записи Алисы говорят о каком-то зеркале… - охотно принялась объяснять она. - И еще там упоминалось имя - Калхант. Судя по содержанию, этот Калхант - то ли колдун, то ли ясновидящий… теперь их не разберешь. Откуда он появился в жизни девушки? Это раз. И второе - то, что она описывает, похоже на наркотические видения. Страна чудес… из которой она обещает вернуться, как только пребывание там ей наскучит, - не галлюцинации ли случайно?

Господин сыщик внимательно слушал. Слова Евы перестали казаться ему пустыми выдумками.

- И еще! - продолжала она. - Как я уже говорила, Алиса Данилина втайне от своей семьи работала манекенщицей в модельном агентстве. Жаль, она не написала, в каком именно. Там она могла приобрести новые, опасные знакомства и связи. Ты же понимаешь, какая это среда! Стоит поинтересоваться этим агентством. Девушка пишет, что Глеб ревновал ее, следил за ней… так что он может знать, где находится агентство. Другого источника я пока не вижу.

- Надо найти Глеба и поговорить с ним! - решительно сказал Всеслав.

- Так я ищу, - Ева показала на карту. - Видишь? Вот железная дорога, по которой Конарев ехал на электричке. Его приятель, Колька, примерно помнит название населенного пункта, вблизи которого работает бригада Глеба. То ли Выселки… то ли Оселки…

- Дай-ка мне!

Смирнов со знанием дела принялся изучать карту. Ни Выселок, ни Оселок он не нашел. Зато его насторожило кое-что другое.

Ева сварила какао и разогрела мясной рулет с грибами. Но Славка так увлекся, что даже не почувствовал вкусного запаха.

- Интересно… - пробормотал он, не поднимая головы. - Очень интересно.

Ева положила на хлеб толстый кусок рулета, протянула ему.

- Давай ешь, а то с ног свалишься, Шерлок Холмс!

Смирнов начал жевать, не отрываясь от карты. Он съел бутерброд и протянул руку за вторым.

- Надо найти Глеба, - пробормотал он с набитым ртом. - Завтра! Нет, могу не успеть… Черт! Смотри… это, скорее всего, не Оселки, а… Васильки. Точно! Деревня Васильки - такое вот цветочное название. Причем от железной дороги придется еще пилить автобусом.

- Тогда будет удобнее на машине, - предложила Ева. - Возьмешь меня с собой?

- Завтра хоронят Рогожина, - вздохнул сыщик. - Мне желательно поприсутствовать. Пойдешь со мной? А потом посмотрим.

Ева просияла и не захлопала в ладоши только потому, что такое проявление эмоций не приличествовало случаю.

- Конечно, - сказала она. - У меня есть чудесная черная вуаль. Кстати… как все-таки умер Рогожин?

- Я уверен, что художника убили. Но милиция посчитала иначе. Официальная версия - самоубийство.

- А что с кражей? - осторожно поинтересовалась Ева. - Есть наметки?

- Никаких… Чертова картина как сквозь землю провалилась!

- Ты же ни разу не видел полотно. Как ты его ищешь?

- Чернов по большому секрету дал мне фотографии, сделанные за день до открытия выставки.

- Можно мне взглянуть?

Глаза Евы сделались большими и потемнели, когда она увидела снимок.

- Потрясающе… - прошептала она. - Если такое впечатление производит фотография, то какова же сама картина?!

- Скоро будет готова копия, которую фирма «Галерея» собирается выдать за оригинал и продать по баснословной цене, насколько я понимаю, - сказал Всеслав, дожевывая третий бутерброд. - О, да тут грибы? Вкусно…

- Распробовал! - улыбнулась Ева.

Фотография «Нимфы» взбудоражила ее, пробудила какую-то неясную тревогу. До самого утра Ева так и не смогла сомкнуть глаз.

***

- Грех великий - хоронить самоубийцу в освященной земле, - шептал кто-то за спиной Смирнова. - Хотя сейчас за деньги маму родную продадут, не то что христианские обычаи!

- Так ведь… ходят слухи, будто бы он не сам на себя петлю-то накинул…

- Да сам, сам! - не согласился первый голос. - Савва смолоду не в себе был. Чего стоит это его увлечение загробной живописью? Он, почитай, ни одной картины с натуры не написал, ни одного пейзажа! Все по могильникам ездил… до самой Италии добрался… а что толку? Мертвые - они и в Италии мертвые. Савва, видать, мысленно уже давно на том свете поселился…

- Тише… - вмешался женский шепот. - Негоже о покойнике плохо говорить!

Голоса стихли, к великому неудовольствию сыщика. Он надеялся уловить какой-нибудь скрытый намек, какие-нибудь неожиданные предположения по поводу смерти Рогожина.

Художника хоронили в закрытом гробу. За деньги, выделенные неизвестным спонсором, удалось выхлопотать место на престижном кладбище - рядом с заброшенной могилой некой дворянки Прасковьи Рогожиной, дальним родственником которой, оказывается, являлся Савва Никитич. Захоронение срочно привели в порядок - выпололи бурьян, поправили покосившуюся плиту из темного мрамора, посыпали вокруг песочком. Справа от плиты проросла корнями вглубь мрачная ель. В вырытой яме были видны обрубленные лопатами толстые корневые отростки.

- Не знала, что Савва - дворянских кровей, - раздался за спиной Смирнова женский шепот. - Он и по внешнему виду, и по поведению - самый что ни на есть мужик был.

- Родословную нынче тоже купить не проблема, - приглушенно отозвался мужской голос. - Россию превратили в большой базар, где все продается и покупается!

- Тсс-с-с-с… - зашикали вокруг.

Приземистый, дородный батюшка, облаченный в траурные ризы, полную службу править не стал, - ввиду сомнительного способа ухода из жизни покойного, помахал кадилом, погнусавил что-то себе под нос, сыпанул на гроб землицы и дал знак опускать. Послышались сдержанные рыдания. Всеслав обернулся поглядеть, кто плачет. Родственников у Рогожина не оказалось - ни дальних, ни близких, единственный друг Панин и тот не пришел, сослался на плохое самочувствие. Так что оплакивать покойного было некому. Кроме сотрудников «Галереи» в полном составе, на церемонии присутствовал Геннадий - отрешенный, весь в черном, репортеры, группа художников, представители общественности и большое количество любопытных, которые узнали о похоронах на выставке или из газет.

Плакала старуха Лосева, стоявшая рядом с сыном - понурым, отекшим с перепоя. Пашка Лось опустил голову и шмыгал носом, воровато оглядываясь. Ему явно хотелось выпить, но, судя по прилично одетым людям, вокруг найти собутыльника среди провожающих Рогожина в последний путь ему не удастся.

Рабочие скоро засыпали яму, уложили поверх венки и живые цветы, установили портрет покойного в черной рамке - Савва невесело смотрел из-под бурсацкой челки, ухмыляясь одним уголком рта. Он словно посмеивался над собравшимися - я, мол, уже покинул сей бренный мир, ребята, а вам это только предстоит. Дрянная и мрачная процедура. Этруски справлялись с этим не в пример лучше! Они бы сейчас пир веселый закатили, танцы, песни… музыку, шуточные состязания…

Смирнов и Ева договорились на кладбище находиться порознь - так больше услышать можно, увидеть. Но ничего особенного, достойного внимания, на похоронах не произошло. Все было чинно, официально, дорого и бесстрастно. Если бы не старуха Лосева, никто бы и слезинки по Савве Рогожину не проронил.

После церемонии всех желающих помянуть покойного пригласили в несколько автобусов, которые повезли их в кафе, где уже ждали накрытые столы.

Ева отказалась оставаться на поминки.

- Рогожина никто толком не знал, - шепнула она Смирнову. - Люди будут есть, пить, говорить обыкновенные в таких случаях вещи… нам это ничего не даст.

Геннадий, видимо, тоже не собирался поминать художника - он сел в черный «Мерседес» и медленно покатил по дороге с кладбища.

- Я за ним, - сказал Всеслав, устремляясь к своей машине. - Ты со мной?

Ева схватила его за руку.

- А можно?

- Ладно, садись… только быстрее, а то потеряем его.

Геннадий увеличил скорость, выезжая на оживленную городскую трассу. Ему и в голову не приходило, что кто-то может следить за ним. Чернов между делом, не вдаваясь в подробности, представил Всеслава как нового сотрудника. Геннадия не интересовал ни штат «Галереи», ни живопись, ни культура древней Этрурии. Он просто выполнял свою работу. Его поручитель должен быть доволен - в этом заключалась задача Геннадия.

- Куда он едет? - спросила Ева, стараясь не упустить из виду черный автомобиль.

- Сейчас выясним.

«Мерседес» Геннадия остановился у клуба «Русский престиж» - небольшого элитного заведения, в котором был отличный кордебалет, бильярдная, комната для игры в карты, бар и ночной ресторан.

- И что мы будем делать? - спросила Ева, когда за Геннадием закрылась дверь клуба.

- Пока не знаю…

- Этот Геннадий - хозяин заведения или служащий? - не унималась Ева. - У него дорогая машина. Служащему такая не по карману.

- Машина может быть не его, а служебная, - сказал сыщик. - И в клуб он мог заехать как клиент. Почему нет? Похороны - процедура не из приятных, вот человек и решил расслабиться. Не сидеть же ему на поминках со всей этой репортерско-богемной братией? Геннадий - господин серьезный, я бы с ним шуток шутить не стал. Чернов не зря его опасается.

- Он что, бандит?

- Даже если и был, то теперь - нет.

Смирнов припарковал машину чуть ниже по улице, открыл окно, закурил и задумался. В «Русском престиже» работал швейцаром один из его осведомителей. Так что самое позднее завтра он все узнает про Геннадия. Разумеется, если тот заехал в клуб не в первый раз.

- Поехали отсюда, - сказал сыщик, метко попадая окурком в урну. - Заходить все равно нельзя - он нас узнает. Да и одежка у нас не соответствует.

Ева вынуждена была согласиться с его доводами.

- А Васильки? - спросила она. - Туда мы успеем до темноты?

- Попытаемся, - вздохнул Смирнов. - Хотя надежды мало. Время нас поджимает, дорогая. Завтра Чернов должен представить Геннадию копию картины. Чует мое сердце, момент будет напряженный!

Ева притихла. Она молча смотрела на дорогу, а потом незаметно задремала - давала о себе знать бессонная ночь. Проснувшись, Ева увидела, что они выехали из города, и вместо домов по сторонам шоссе тянутся живописные подмосковные леса, кое-где тронутые желтизной. Вечерело. По-осеннему прохладный, прозрачный закат ложился на небо лиловыми полосами.

- Ой, где это мы? - встрепенулась Ева. - Я, кажется, заснула. Скоро Васильки?

- Нет еще. Ты спи…

Она снова задремала, и, когда в очередной раз открыла глаза, Всеслав притормозил у дорожного указателя. Васильков на нем не значилось.

- Ну, и куда теперь? - чертыхнулся он.

По сторонам проселочной дороги шумел темнеющий лес. Похолодало. Ветер приносил из чащи запах хвои.

Оказывается, Смирнов свернул с трассы на проселочную дорогу и заблудился. Указатели оставляли желать лучшего. Кроме их машины, больше никакого транспорта поблизости не было.

- Глухомань какая, - зябко куталась в траурную накидку Ева. - Ни души вокруг… Ну, ты, Славка, завез… за синие леса, за далекие горы, за быстрые реки. К утру хоть выберемся?

- Да… Васильки на краю света! - усмехнулся сыщик. - Это все ты! «Надо срочно искать Глеба! Ты несерьезно относишься к поискам Алисы!» Кабы нас самих теперь искать не пришлось!

- Может, кто-то будет ехать, а мы его спросим, - виновато сказала Ева.

Смирнов выругался и сел за руль.

- Пускай в ход свою знаменитую женскую интуицию, - предложил он. - Другого выхода нет. По этим дорогам только Соловей-разбойник ездит, и то раз в сто лет!

Он вернулся назад и доехал до пропущенного поворота.

- Может, сюда?

- Ага! - испуганно кивнула Ева.

Пока они блуждали, совсем стемнело. Перспектива заночевать в машине посреди леса не радовала. И тут им повезло. В непроглядной тьме появились две светящиеся точки, которые быстро росли. Ева выскочила из автомобиля и замахала черной вуалью. К счастью, водитель оказался не робкого десятка, притормозил.

- Эй, случилось что? - крикнул он, не открывая дверцы потрепанного «жигуля».

- Мы заблудились! - завопила Еваа, подбегая к «жигулю». - Нам в Васильки надо! Подскажите, как доехать!

На шофера - мордатого здоровенного парня - произвела впечатление траурная одежда Евы и ее неожиданная в таком месте - лес, ночь - изысканная красота.

- Васильки-и? Это, дамочка, вы не туда свернули. Езжайте за мной.

Водитель старых «Жигулей» показал им нужный поворот, дал необходимые пояснения и с сожалением попрощался.

- На день рождения к брату тороплюсь, дальше проводить не могу. Ночь на дворе, а мне утром на работу возвращаться. Вам сами Васильки нужны или Новая Деревня, где богачи себе коттеджи строят? Ее на карте нету, не успели нанести.

- И то и другое, - не задумываясь, выпалила Ева. Ей понравилось, что мордатый водитель продолжал рассыпаться в любезностях, не глядя на ее спутника.

Всеслав только хмыкнул, когда она помахала парню рукой, и тот исчез в ночи вместе со своим «жигулем».

- На Васильки этот поворот, - показала Ева на дорогу, уходящую в редколесье. - А на Новую Деревню - следующий, рядом с просекой. Куда едем?

- Эх, была не была! Махнем на стройку!

Через полчаса езды по тряской, ухабистой грунтовке они выехали на вполне приличный участок дороги.

- Буржуи заасфальтировали подъезд к своим поместьям, - ехидно заметил Смирнов. - Но жлобство никаким богатством не прикроешь! Часть дороги так и оставили разбитой… Все равно ведь по ней ездить надо, сделайте же по-людски. Нет! Поближе к «имениям» асфальт положили, а подальше… пусть держава старается.

- Может, у них денег не хватило.

В ответ Славка долго смеялся - до слез.

Среди редеющего леса издалека виднелся свет прожекторов. Работали и по ночам.

- Да у них тут ударная стройка, - продолжал веселиться сыщик. - Идут на рекорд!

- Хватит иронизировать, - разозлилась Ева. - Лучше подумай, как нам разыскать Глеба. Что мы ему скажем?

Она проголодалась и хотела спать. Вторая бессонная ночь давалась труднее, чем первая. Но признаваться в этом Ева не собиралась. Тем более что Всеслав выглядел молодцом: сна ни в одном глазу и сам как огурчик - будто привык к круглосуточным бдениям.

- Думать особо нечего, - усмехнулся сыщик. - Посмотри на свой наряд! Плюс ночное время. Ну, зачем люди в трауре могут кого-то искать, невзирая ни на что? Сделай скорбный вид, и вперед!

- А если спросят, кто мы такие?

- Отвечай уклончиво, - посоветовал Смирнов. - И сразу начинай хлюпать носом.

- У меня по заказу не получится!

Ей пришлось замолчать, потому как они подъехали к наполовину возведенному особняку, где вовсю кипела работа. Свет прожекторов слепил глаза.

- Эй, вы кто? - подбежал откуда ни возьмись охранник в камуфляже.

Ева открыла дверцу и вышла. Парень оторопел, глядя на ее траур, на ее красивое, печальное лицо.

- Мы ищем Глеба Конарева, - всхлипнув и прижав к глазам носовой платочек, пробормотала она. - Помогите нам! Это срочно.

- Глеб? Не слышал о таком… - У парня язык не поворачивался спросить, что случилось. Как будто и так не понятно? - Эй, бригадир! - крикнул он, задирая голову вверх. - Спустись на минутку!

Разговор с бригадиром занял минут пять. Глеб Конарев у них не работает, но здесь, через два участка строится еще один коттедж.

- Вон, видите огни? - показал в сторону леса охранник. - Спросите там.

Глава 15

Незадолго до описываемых событий.

Глеб стоял у вагона электрички и незаметно оглядывался, чтобы Колька не увидел. Неужели Алиса не придет? Не захотела ехать, так пусть бы хоть проводила.

Стрелка часов неумолимо двигалась, приближая час отправления поезда. Стало ясно - Алиса не придет. Глеб опустил голову и вошел в вагон - так и ехал всю дорогу в тамбуре, бессмысленно глядя на пробегающие мимо дома, станции, на мокнущий под дождем лес. Дождь пошел сразу, как только отъехали от Москвы, - он словно оплакивал то прекрасное и мучительное, которое больше не повторится. Глеб знал, чувствовал - их с Алисой разъединяли этот гулкий ход поезда, этот дождь, этот сырой, грохочущий тамбур, эти бегущие вдоль насыпи подмосковные сосны. Московская зима, полная огней и мороза, колких метелей, страстных поцелуев в подъезде, миновала. Миновала и трепетная, сладостная весна, и теплая, дождливая половина лета. Все прошло для Глеба.

Неважно, что будут еще тянуться июль, август… наступит прозрачный, золотой сентябрь… Без Алисы это потеряет смысл и значение. Тускло раскрашенный сон, который придется досмотреть до конца, - такою станет жизнь Глеба. А может, не стоит продлевать агонию? Может, обрубить все одним махом, сплеча?

Эта мысль не испугала Глеба, и он понял, что дошел до самого края, где кончаются все дороги. Однако он все еще что-то делал: ехал в поезде, смотрел на залитое дождем стекло, думал… он даже вез с собой теплые вещи, смену белья… Завтра он приступит к работе - будет класть кирпич, поднимать вверх стены чужого дома… Ребята обрадуются, увидев его, начнут хлопать по спине, предлагать водку. Он наверняка выпьет - много, чтобы забыться. А потом в хмельном сне к нему придет Алиса… И никто, ни один человек не догадается, что жизнь Глеба кончена - раз и навсегда. Он их всех обманет, введет в заблуждение, притворяясь живым, тогда как на самом деле он умирает. Или уже умер…

- Эй, парень, что с тобой?

Глеб вздрогнул и очнулся. На него смотрел курящий мужик в ветровке и сапогах.

- Бледный какой… - пробормотал мужик. - Гляди, не упади. Двери-то автоматические - раскроются, и… поминай, как звали!

- Хорошо бы, - вздохнул Глеб.

- Да ты что, парень?! - возмутился мужик. - Инвалиды вон ходют, просют, на гармошке играют… а ты здоровый, с руками, с ногами - и киснешь? Работать, что ли, не хочешь?

Глеб со стоном отвернулся.

- Ну, ладно, ладно… не серчай, - примирительно забормотал мужик. - Курить будешь?

Глеб с отвращением покачал головой.

- На жизню обижаться нельзя, - продолжал философствовать мужик. - Грех это! Ты молодой еще, у тебя все впереди… Баба, что ли, бросила? Так ты плюнь на ее, парень! Плюнь и разотри… Баб вокруг немерено - всяких! - и рыжих, и черненьких, и этих… блондинок, - хоть пруд пруди. На любой вкус.

- Замолчи… - процедил Глеб сквозь зубы.

- Молчу, молчу, - охотно согласился мужик, радуясь тому, что парень хоть что-то сказал. Раз говорит - значит, оттает, придет в память.

Глеб приехал в Васильки затемно, уставший и опустошенный. Прошлым летом он снимал у одних стариков дом на краю деревни, у самого леса. Оттуда удобно было добираться по соснячку, по дубовой рощице до Новой Деревни, где строили для московских бизнесменов роскошные особняки в два-три этажа, с башенками и фигурными крышами, обнесенные высокими каменными заборами. Некоторые походили на настоящие миниатюрные крепости или средневековые замки - словом, кто во что горазд.

Новая Деревня разрасталась медленно, но основательно. Бригада Глеба строила уже третий дом; ребята привыкли к Василькам, завели знакомства с местными жителями, брали у них молоко, творог, яйца, соленое и свежее мясо. Деревенские продукты были вкуснее магазинных, хорошо утоляли молодой здоровый голод. Кто хотел - снимали часть дома или комнату у деревенских стариков, которые составляли большинство населения Васильков. Кто хотел, мог жить во времянках и вагончиках рядом со стройкой. Глеб предпочитал домик на окраине деревни - тихо, спокойно, не будят по утрам крики рабочих, шум бетономешалок, подъезжающих и отъезжающих грузовиков.

Бригады с весны по середину осени работали в две смены - дневную и ночную, чтобы строительство не останавливалось ни на час. Скорость экономила деньги заказчика, да и самим удобнее: какая работа под проливным дождем или снегом, на морозе? В теплую пору года торопились управиться, сделать как можно больше.

Иногда Глеб жертвовал дневным сном, чтобы прогуляться по лесу. Он хорошо изучил окрестности - знал, где орешник, где ягоды, где грибные места, где цветочные поляны, а где гиблые болотца. Гулял всегда один, отдыхая от людской суеты, разговоров. Леса стояли пустые: молодежи в Васильках почти не осталось, а старики по грибы и ягоды ходили редко. Новоявленные богатеи еще не успели освоить свои владения - наезжали урывками, погулять, в баньке попариться, - за ворота не выходили, кутили на территории своих «поместий». А рабочим и вовсе недосуг было по лесам шляться, так что Глебу никто не мешал. Он часами мог сидеть у костра, глядя на языки пламени, слушая треск сосновых веток, вдыхая ароматный дымок… или бродил без цели, любуясь вековыми березами, могучими дубами, валялся в горячей от солнца душистой траве. Красота…

Теперь и это его не радовало. Сырая летняя ночь в Васильках, столь любимая им ранее, действовала ему на нервы. Раздражал его и старик, к которому он пришел за ключами от дома - своим кряхтеньем и медлительностью. Дед долго шарил в ящике самодельного комода, пока у Глеба не лопнуло терпение.

- Помочь, что ли? - сердито спросил он.

Старик наконец дал ему связку ключей на огромном ржавом кольце, и это кольцо тоже раздражало Глеба, как и плохо прибранная горница, и подслеповатая, глухая старуха, перебирающая какие-то тряпки.

Ключи Глеб брал у старика просто для порядка, потому что замки на доме и сарае легко открывались шпилькой или гвоздем. Но… приходилось соблюдать ритуал.

Он с облегчением вышел на порог, вдохнул полной грудью и зашагал по грязной, разъезженной телегами улице к далекому деревянному дому у самого леса. В доме были две комнаты, тесные сени и одна печка, огромная, в полстены. Глеб раскрыл ставни, окна, впустил в горницу свежий запах мокрой хвои, трав…

Эх, кабы знать тогда, как все обернется, - бежал бы прочь, не раздумывая, без оглядки. Горько, тошно было Глебу, но даже в страшном сне не приходило к нему видение будущего кошмара.

В темном углу висели образа. Глеб смел с них паутину, зажег масляную лампадку. Мерцающий огонек осветил бревенчатые стены - все веселее. Электричества в доме не было, провода давно обрезали за неуплату. Дом строил сын старика, а потом подался в поселок, там женился, уехал с женой в город.

Глеб подошел к образам, до боли всматриваясь в желто-коричневые, блестящие от лампадки лики святых… ничто тогда не предвещало беды, ничто не подсказало сердцу: «Беги! Спасайся…» А может, и правильно? Кому, как не святым, знать, что кому на роду написано? От судьбы не убежишь.

Помнится, Алиса говорила про трех «небесных прях». Которая из них обрезает нить жизни? Атропос?.. И как это люди не запутаются во всех богах, святых, ангелах и прочих мифических существах?

«О чем я думаю? - спохватился Глеб. - Разве мне не все равно? Разве для меня не все кончено?»

Тогда он еще не знал, что ждет его. И что предел страданий может отодвигаться…

***

Всеслав и Ева вернулись домой под утро, уставшие и недовольные.

- Я сварю пельмени, - сказал Смирнов, который уже не хотел есть.

Чувство голода достигло своего пика еще в Новой Деревне, потом медленно пошло на убыль и стихло.

Ева наполнила ванну, легла, стараясь не уснуть в теплой воде. Оказывается, она таки впала в легкую дрему, потому что вздрогнула от стука в дверь.

- Кушать подано! - крикнул Славка. - Ты не спишь?

- Боже, как хорошо дома…

За столом она немного оживилась, выпила вина.

- Я думала, мы навсегда останемся в этих Васильках, - простонала Ева, заставляя себя проглотить пару пельменей. - Знаешь, что я поняла? Сыск - не женское дело.

Славка молча кивнул. Конечно! Проездить всю ночь по проселочным дорогам, и без толку! Глеба они так и не нашли. Бригадир второй бригады развел руками: Глеб Конарев отпросился в город на пару дней - и пропал.

- На него это не похоже вообще-то, - с сочувствием глядя на скорбное лицо и траурный наряд Евы, объяснял он. - Глеб хороший специалист, трудяга, и с дисциплиной у него все в порядке. Видать, что-то случилось, раз он не вернулся, как обещал. Он в Васильках дом снимает, я туда ребят посылал: подумал, может, заболел… Дом закрыт, Глеба никто не видел.

- А когда он отпрашивался, в какой день? - спросил Смирнов.

Бригадир свел брови, вспоминая.

- Кажется… чтоб не соврать, дней пять-шесть назад.

- Припомните поточнее, пожалуйста! - взмолилась Ева, прижимая к глазам платочек.

- Кажись, двадцать первого августа это было… - вмешался юркий паренек в тельняшке и строительной каске. - Нам в тот день плитку привезли, а Глебка разгружать не пошел.

- Правильно! - обрадовался бригадир. - Так и было. Двадцать первого числа нам привезли много стройматериалов, а тут Глеб еще начал отпрашиваться… Я не хотел отпускать, но… он меня разжалобил своим видом - бледный, аж синий, как в воду опущенный. Сразу ясно, не в себе парень. И я ему разрешил уехать.

Больше они с Евой ничего от строителей не добились.

- А здесь в Новой Деревне кто-то живет? - полюбопытствовала Ева.

- Почти никто, - равнодушно ответил бригадир. - И зачем только строят, такие деньжищи вкладывают? Во-он тот большой дом заселен, и еще один, с лесным участком. Остальные все пустые стоят.

- И не воруют?

- Кому воровать-то? - снова вмешался паренек в тельняшке. - Здесь все на виду, да и охрана не дремлет.

- Охрана только на строящихся объектах? - уточнил Смирнов.

- Одна на все дома, - сказал бригадир, его взгляд стал внимательнее. - Платят им хорошо, так что ребята стараются.

Он сделал ударение на последней фразе, заподозрив, что заезжие гости могут проявлять не случайное любопытство. Всеслав сразу перешел на Конарева, а Ева выразительно всхлипнула, поднесла к лицу платочек.

- Глеб живет один? - спросил сыщик.

- Один. Он держится особняком. Молчаливый, замкнутый парень, но каменщик первоклассный. Конарев в бригаде только посезонно работает - месяц-полтора летом. А так он в Москве, в институте учится, на финансиста. Наш хозяин хочет его потом к себе взять, бухгалтером - приглянулся ему Глеб.

- А на чем он уехал? Здесь транспорт какой-нибудь ходит?

- Автобус из Васильков до станции, - ответил бригадир. - Только Глеб его ждать не стал, попросился в кабину грузовика, который привозил гравий. На нем и укатил.

- Что же случилось? Он получил плохое известие?

Бригадир повел плечами.

- Откуда? Мобильником он не обзавелся… У нас, правда, есть пара телефонов - в вагончике охраны и в моем. Но по ним Глебу не звонили, я спрашивал. А почта… сюда ни писем, ни телеграмм не носят.

- А в Васильки?

- Наверное, если что-то срочное, звонят… а почту привозят раз в неделю.

- Глеб ничего не получал, - блеснул зубами паренек в тельняшке. - Мы тоже беспокоились, на почту даже мотались в поселок.

Вокруг стройки глухо шумели сосны, а там, где рассеивался свет прожекторов, сплошной черной стеной стоял лес…

- Пельмени остывают! - улыбнулась Ева, отрывая Славку от раздумий. - Это у нас с тобой поздний ужин или ранний завтрак?

Смирнов пожал плечами. Его занимало другое: куда подевался Глеб?

- Бригадир сказал, что Конарев отпросился и уехал двадцать первого августа. Алиса ушла из дома пятнадцатого. Так?

Ева кивнула.

- Не сходится! - заключил Смирнов. - Хотя… за уши притянуть можно. Например: девушка уехала с агентством на недельку, потом сразу махнула к кавалеру на стройку.

- Почему же Глеб уехал? Жить в деревенском домике им оставалось недолго - от силы дней десять. Алисе пора было возвращаться в Москву, приступать к учебе. И потом… никто из строителей девушки не видел!

- Ну… Глеб мог скрывать присутствие подружки по разным причинам. Первое: ревновал, уберегал от мужских глаз. Второе: опасался, что Алису будут искать. Третье… словом, вариантов полно. Домик-то он снимал видела где? На дальнем краю деревни! Туда, наверное, и бродячие собаки не забегают. Света нет, замки едва держатся…

Сыщик опять задумался, вспоминая беспокойную ночь.

Надо отдать Еве должное - она настояла на том, чтобы обязательно осмотреть дом Глеба.

- Вдруг он записку оставил или еще что, - объяснила она бригадиру.

Тот с сомнением покачал головой, но возражать не стал. Рассказал, как найти жилище Конарева.

- Если дверь не откроете, можно через окно влезть, ставни не запираются.

Домик они нашли легко, замки тоже поддались без сопротивления. Никаких следов присутствия Алисы обнаружить не удалось, зато повсюду валялись вещи Глеба - как будто в спешке он все бросил и помчался куда глаза глядят.

Свисток чайника отвлек Смирнова, помешал ему уловить витающую в воздухе мысль. Он принялся вяло жевать пельмени.

Ева заварила крепкий чай, разлила по чашкам. Они оба находились под впечатлением увиденного в Васильках.

- Странно, - вздохнул Всеслав. - Что-то ведь произошло? Что-то заставило парня сорваться и уехать? Что?

- Домой он не являлся, если верить его матери, - сказала Ева. - Я ездила в Серпухов после открытия выставки… числа двадцать четвертого, кажется.

- Мамаша могла солгать, выгораживая сыночка.

- Могла… но зачем? Что такое Глеб совершил? Почему он прячется?

- Это лишь наши предположения, что Конарев прячется, - заметил сыщик. - А на самом деле мы ничего точно не знаем.

Энтузиазм Евы по поводу поисков Алисы Данилиной поугас.

- Может, она у какой-нибудь подружки? Или у родственников?

- Подружек Леша сам объездил, на следующий же день, как Алиса ушла. Родственники далеко, в Мурманске, девушка даже адреса их не знает. Морги и больницы я обзвонил… как положено. Неопознанных трупов, похожих на Алису, слава богу, не нашлось.

- Надо искать модельное агентство, - удрученно сказала Ева. - Это последняя зацепка.

- Или расспросить водителя грузовика, который увез Глеба.

- Ну и что? Если Глеб ничего не стал объяснять бригадиру, вряд ли он поделился своими планами с шофером. В лучшем случае водитель грузовика запомнил, куда он довез пассажира. Либо на станцию, либо в Москву.

- Или высадил где-нибудь по пути, - добавил Смирнов.

- Нам это не поможет…

- У меня сегодня еще куча дел! - спохватился Славка, взглянув на часы. - А ты ложись спать. Отдохни как следует, может, какая интересная мысль в голову придет.

Ева так и сделала. Надеясь получить во сне ответы на свои вопросы, она легла, но лишь только смежила веки, как сладкая дрема окутала ее и унесла прочь от неразрешимых загадок.

Господин Смирнов позвонил в клуб «Русский престиж» и договорился о встрече со своим осведомителем. Парня звали Эдик. Бывший спортсмен-тяжеловес, он питал страсть к двум вещам: еде и деньгам. Так что Всеслав заранее приготовил пару купюр для поддержания интереса Эдика к сбору информации.

Парень в одежде швейцара уже ждал Смирнова на остановке автобуса. С тех пор как они виделись, Эдик поправился килограммов на пять. Он узнал машину, подошел, тяжело уселся на переднее сиденье, вопросительно глядя на сыщика.

- Меня интересует вот этот человек, - сказал Всеслав, протягивая парню фото Геннадия, сделанное на кладбище.

- Наш завсегдатай, - сразу кивнул Эдик. - Геннадий Николаевич. У него есть клубная карточка.

- А кто он такой? Как его фамилия?

- Шедько, кажется. Занимается автомобильным бизнесом - у него несколько салонов, много недвижимости, еще какие-то фирмы. Но… ходят слухи, будто «бабки» не его, а другого человека. Геннадий Николаевич просто лицо, на которое все оформлено. В салонах он появляется очень редко, все дела ведет наемный директор. На самом деле говорят, что Шедько - доверенный человек одного большого босса.

- Что за босс?

- Я не знаю, - повел мощными плечами Эдик. - Геннадий Николаевич всегда приходит в клуб один: обедает или ужинает, слушает музыку - у нас до полуночи играют Чайковского, Рахманинова хорошие музыканты, - иногда остается играть в карты. Не по-крупному, хотя деньги у него водятся. Осторожный, хитрый… пожалуй, все.

- Что-нибудь еще слышал о его боссе? - спросил Смирнов. - Ну, хоть какие-то сплетни?

- Болтают… будто босс Геннадия Николаевича отошел от дел, то ли по болезни… то ли еще по какой причине. Капитал у него огромный… а семьи нет.

- Проблема наследника?

- Вроде того. И якобы на этой почве старик впал в депрессию… чудит по-всякому.

- Он действительно старик?

- Точно не знаю, но в возрасте… да я не интересовался.

- Поинтересуйся, будь любезен, - попросил Смирнов, протягивая Эдику деньги. - Возраст, фамилия, род деятельности, особенности характера… по возможности. Срочно.

Парень взял доллары, положил в боковой карман.

- Ладно, попробую. У самого Шедько слова не вытянешь, и побаиваются его. Окольными путями разузнаю что смогу.

- Когда мне позвонить?

- Я сам позвоню.

- Когда?

- Ох, и настырный ты, Всеслав! Через пару часов. Раньше никак не получится.

Эдик с трудом вылез из машины, зашагал прочь. Лучше, чтобы его не видели со Смирновым, поэтому он сейчас сядет в автобус, проедет пару остановок и, не вызывая ни у кого никаких подозрений, зайдет в свой клуб.

В таких элитных заведениях, как «Русский престиж», к подбору персонала относятся с должным вниманием. Если заметят что-то непотребное, уволят незамедлительно.

Глава 16

Орест Минаев остался доволен своей работой. Копия «Нимфы» далась ему с невероятными усилиями, но он все же справился. И то сказать - не с оригинала писал, с фотографий, хоть и отличного качества. Потрудился на славу.

Господин Чернов критически осмотрел картину - вроде придраться не к чему: детали выписаны, стиль автора передан, настроение сохранено… а что-то с полотна ушло. Было живое - стало мертвое.

- Ну, как? - нарушил затянувшееся молчание художник. - Нравится?

Чернов покрылся красными пятнами. Это свойство кожи реагировать на внутреннее состояние выдавало хозяина «Галереи», мешало ему играть роль хладнокровного ценителя и продавца произведений искусства.

- Что-то не то, Орест, - пробормотал он, заходя с другой стороны.

Господин Минаев сразу надулся, как индюк, сердито запрокинул голову.

- Зря я взялся помогать тебе, - фыркнул он. - Писать копию с фотографий - изначально гиблое дело. Ведь я в глаза не видел картины!

- Я же не знал про готовящееся ограбление, - оправдывался Анисим Витальевич. - Это счастье, что я вообще сделал фотографии «Нимфы»!

- Мне пришлось основательно помучиться с твоим заказом, я бился над ним сутками, без сна, - зло сказал Минаев. - Остальные работы тебя устраивают?

Несколько выполненных им рисунков на этрусские мотивы вполне удовлетворили Чернова. Он о них не беспокоился.

- Эта картина совсем не в стиле Рогожина! - продолжал возмущаться Минаев. - Разве он писал маслом?

- Как видишь, писал.

- Так ты забираешь «Нимфу» или нет?

- Конечно, забираю! - в сердцах воскликнул искусствовед. - У меня что, есть выбор? Сегодня должен прийти покупатель. Не представляю, как все это будет выглядеть. Самое плохое, что он видел картину… один раз, еще до кражи.

- Видел? - удивился Минаев. - Да… тогда, конечно, могут быть осложнения. Он специалист?

- Надеюсь, не в области живописи.

- Дилетант не сможет отличить копию от оригинала, даже такую - тем более если видел его один раз! - высокопарно изрек художник. - Я отвечаю за свою работу. Только сам Савва распознал бы подделку.

Господин Чернов подавленно молчал. С одной стороны, он доверял Минаеву и ценил его искусство. Орест превосходно подделывал полотна как старых мастеров, так и современных живописцев, которых уже не было в живых. Они с Анисимом Витальевичем успешно провернули не одно дельце и успели проверить друг друга «на вшивость». Хозяин «Галереи» не опасался, что художник проболтается - это прежде всего не в его интересах, и сам не собирался его подводить. Тайна «Нимфы» не выйдет за порог мастерской Ореста Минаева. Но ее знают еще несколько человек: Шумский, сыщик и… воры. Последнее было особенно неприятно.

Увы, деваться некуда. Сегодня придется устраивать авантюрное шоу «Счастливое возвращение картин, украденных с выставки», а после обеда придет Геннадий, чтобы купить «Нимфу» для неизвестного мецената. При этой мысли господин Чернов вздрогнул.

- Не дай бог, одно лишнее слово вылетит из твоих уст, любезный Орест! - жестко произнес Анисим Витальевич, взяв себя в руки.

Если он будет паниковать, сделка наверняка провалится. Кто знает, какие последствия наступят, открой Геннадий обман с картиной. Он не должен ничего заподозрить.

- Обижаешь, Анисим Витальевич, - укоризненно сказал Минаев. - Не первый год вместе работаем. Я когда-нибудь тебя подвел?

Чернов опустил глаза.

- Черт с тобой, упаковывай картину, - приказал он. - Рискнем.

Художник ловко обернул полотно в несколько слоев бумаги, и они снесли ее вниз, к черному ходу, где стояла синяя «Мазда».

- По такому случаю я сам за рулем, - усмехнулся Чернов. - Бывай, Орест! Молись за успех предприятия.

Шумский все глаза проглядел, ожидая партнера с картиной. Когда Ляпин с Черновым втащили полотно в кабинет, он с облегчением опустился в кресло. На его лице застыло испуганно-торжественное выражение.

- Ты иди, Сема, иди… - махнул он рукой охраннику. - Мы теперь сами управимся.

Ляпин привык не задавать вопросов. Он молча вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

- Запереть на ключ? - спросил Шумский, дрожащими руками снимая с картины упаковочную бумагу.

- Не надо. Чего таиться? Чудесное возвращение похищенного шедевра! - саркастически произнес хозяин «Галереи». - Ты приготовил речь, объяснения для прессы?

- Ночь не спал, - признался Федор Ипполитыч. - Боязно мне, Анисим.

- Боязно… Поздно, братец!

Шумский в восхищении застыл перед картиной.

- Ну, Орест! Волшебник кисти… маэстро ловких подделок! - прошептал он. - Кудесник!

Чернов с напряжением ожидал реакции Шумского. Тому новая «Нимфа» не внушила никаких опасений. Это хороший признак.

- Кое-что, разумеется, уступает рогожинскому варианту, но в целом отлично, - заключил Федор Ипполитыч. - Неспециалист не догадается.

- Какую легенду ты сочинил для публики? - успокоившись, перешел к делу Чернов.

- Как и договаривались. Мол, неизвестный почитатель творчества Саввы Рогожина оказал помощь в раскрытии кражи. Туманно намекну, что этот почитатель занимает высокий пост и потому пожелал историю возвращения картин сохранить в тайне. Добавлю запутанных подробностей… Сойдет!

- Только не переборщи, - предупредил Анисим Витальевич.

- Все будет скромно, сдержанно и в форме намеков.

Приятели расслабились. Они были уверены, что их трюк удастся.

Неожиданное возвращение «Нимфы» произвело фурор среди посетителей выставки. Да и сама картина была достойна той славы, которую про нее успели распустить. Мероприятие прошло по сценарию Шумского, без отклонений. Любопытные толпились у полотна, охали и ахали, почти не притворяясь. «Нимфа» того заслуживала. Она выделялась из общего настроения, тематической направленности выставки, как выделялась бы на грядке скромных маргариток великолепная, роскошная роза.

Когда страсти немного улеглись, приехал господин Смирнов, шепнул хозяину «Галереи»:

- У меня для вас новости.

Они незаметно выскользнули из зала, закрылись в кабинете.

- Ну? - нетерпеливо спросил Чернов. - Что вы узнали?

- Таинственного поручителя, интересы которого представляет Геннадий, зовут Альберт Демидович Фарбин. Он сделал капитал на торговле сырьевыми ресурсами, а сейчас отошел от дел. Человек серьезный, в возрасте, очень трудно идет на контакт. Решил отдохнуть от всех и вся, уединиться. Где он проживает в данное время, неизвестно.

- Сколько ему лет?

- Пятьдесят семь, но он в хорошей форме. Не думаю, что его можно водить за нос.

- Никто и не собирается… - огрызнулся Чернов, но осекся под насмешливым взглядом сыщика.

- А теперь, если позволите, пойду взгляну на «чудесно возвращенный» шедевр. Поиски оригинала продолжаются или отменяются?

- Продолжаются, - буркнул Анисим Витальевич. - Идите, мне надо подумать.

- Не смею мешать.

Господин Смирнов вышел из кабинета и отправился в зал, к «Нимфе», у которой сгрудились посетители выставки.

Картина поразила его - снимки не шли ни в какое сравнение с этим ярким, напряженным, наполненным восхитительной и жестокой страстью полотном. Сыщик не видел оригинала, и ему было не с чем сравнивать. Копия Ореста Минаева - бледная тень рогожинского творения - показалась ему верхом совершенства.

- Вот это да! - пробормотал Всеслав, ощущая неясное возбуждение, происхождение которого списал на магнетическое влияние «Нимфы». - Рогожин-то, оказывается, умел не только античные обряды изображать…

Не успел он отойти в сторону, как увидел Чернова, входящего в зал вместе с Геннадием Шедько. Они направлялись прямиком к картине.

Представитель господина Фарбина держался несколько вызывающе. Он что-то говорил хозяину «Галереи» с ехидной улыбкой, сопровождая свои фразы раздраженными жестами.

- Прошу… - Анисим Витальевич с деланым радушием подвел Геннадия к «Нимфе».

Окружающие невольно расступились. Господин Шедько будто наткнулся на невидимую преграду. Он поднял глаза и пошатнулся. Едва заметно. Не будь сыщик столь пристально внимателен, он бы не заметил этой мгновенной слабости. Шедько быстро взял себя в руки, продолжая играть роль придирчивого покупателя.

Смирнов готов был поклясться, что полотно до глубины души тронуло Геннадия, разумеется, если таковая у него была. Складывалось впечатление, что при взгляде на картину произошел какой-то неуловимый сбой в безукоризненно отлаженной программе этого «механического» человека - господина Шедько. Он попал в затруднительное положение, и теперь его мысли панически метались, в то время как Шедько продолжал вести обычный светский разговор с Анисимом Витальевичем. Тот был обеспокоен другим - как бы Геннадий не заметил подделки. Но Геннадию было не до этого.

Они быстро сговорились о цене, к видимому облегчению господина Чернова, и пошли в буфет распить бутылочку шампанского. Всеслав незаметно последовал за ними. Анисим Витальевич не скрывал радости, а Шедько погрузился в себя, рассеянно кивая головой в ответ на его болтовню. Едва пригубив шампанского и сославшись на то, что он за рулем, Геннадий распрощался и ушел.

На улице он сел в припаркованный у входа черный «Мерседес», быстро рванул с места. Смирнов едва успел впрыгнуть в свою машину и пристроиться сзади. Он не собирался следить за Геннадием, просто хотел проверить одно предположение.

Через час, убедившись в том, что Геннадий свернул именно туда, куда и следовало, сыщик удовлетворенно хмыкнул.

- Так я и думал, - сказал он. - Сегодня хороший день! У меня даже осталось время съездить в Серпухов, поговорить еще раз с госпожой Конаревой.

***

Незадолго до описываемых событий.

Та ночь врезалась в память Глеба навсегда. Он не сомневался, что пройдут столетия, а каждая подробность тех немыслимых событий будет так же свежа, как и сегодня. Есть вещи, которые существуют вне времени.

Не смертным чувством и не смертной кровью Дано вкусить небесного огня… Алиса успела внушить ему, что человек непостижим и загадочен и что его путь проходит сквозь вселенные. Она многому научила Глеба, открыла ему глаза. Иногда она казалсь ему ведьмой, а иногда - ангелом. Иногда он готов был целовать следы ее ног, а иногда - жаждал убить, уничтожить этот источник боли и наслаждения, над которым он был не властен. Она дразнила его, будила в нем то божественное, то зверское. Чаще - второе. Она повергала его в пучины ада, но он твердо знал, что только она сможет привести его к звездам… Он был не в силах отказаться от этого.

С ней он познавал жизнь необыкновенную, скрытую, которой никогда не познал бы один. Она стала его поводырем в стране теней и показала ему обманчивость бытия. Она… Нет, он не мог больше думать о ней, знать, что она ускользает… Он потерял сон и бродил по лесу, ища успокоения у природы. Ему казалось, что они с Алисой созданы друг для друга, только она этого не понимает. Пусть побалуется, порезвится, попробует все на вкус… и вернется. Она как ребенок, у которого разбегаются глаза, который должен подержать в руках каждую яркую игрушку. Это неизбежно. Через это надо пройти. А потом… они снова встретятся, чтобы никогда больше не расставаться.

Так Глеб то ли уговаривал себя, то ли бредил наяву. Он работал на стройке как автомат, неотступно думая об Алисе. Ее лицо стояло перед ним, подобно луне на ночных небесах.

- Пора спускаться на грешную землю, - шептал кто-то внутри его. - Опомнись! Приди в себя. Эта девушка тебя не любит. Она увлечена своими собственными фантазиями. Она играет в странные, сумрачные игры. Она слишком падка на все необычное, чтобы быть просто возлюбленной, женой, подругой. Она выпьет твою кровь по капле и довольно облизнется. Она будет предавать тебя на каждом шагу, а в ответ требовать безоглядной страсти и жертв.

Но ничто не могло убедить Глеба отказаться от Алисы. Такова нить его судьбы, вытканная небесными пряхами! Боги и те смиряются перед неизбежным.

В ту ночь он должен был работать вместо парня, который свалился с простудой, но пошел сильный дождь, и бригадир отпустил всех по домам. Собственно, в домах жили только Глеб и пара строителей, которым не лень было шагать пешком из Васильков в Новую Деревню и обратно, остальные ютились в вагончиках рядом с объектом. Так было удобнее.

- Оставайся с нами, - предложили ребята. - Куда ты пойдешь в такую погоду?

Соблазн был велик, но Глеба неудержимо тянуло домой. Он закутался в прорезиненный плащ с капюшоном и зашагал в сторону Васильков. Под ногами чавкала жидкая грязь, черный лес шумел от ветра и падающих капель. На сердце у Глеба лежал тяжелый камень. Он шел вперед, не разбирая дороги.

У Васильков дождь стих. Редкие крупные капли падали с козырька крыльца, когда Глеб отпирал дверь. Он сразу почувствовал незнакомый запах… дух непрошеного вторжения…

Этого никак не могло произойти. Но это случилось. Не с кем-нибудь, не в плохом приключенческом романе, не в фильме ужасов - а с ним, с Глебом Конаревым, московским студентом, каменщиком высшего разряда, простым парнем родом из провинциального Серпухова. Неужели такое возможно?

В доме царила кромешная тьма, наполненная звуками затихающего дождя, шорохами и возней залетевших с улицы насекомых. Уходя, Глеб иногда оставлял окна открытыми - в комнаты попадали ночные мотыльки, мухи или осы. Комаров было мало благодаря густым молодым соснам, окружавшим дом. Но сегодня к этим привычным звукам добавилось нечто неуловимо зловещее… затаенное страшное присутствие чего-то или кого-то… Оно ничем не выдавало себя, кроме охватившей Глеба внутренней дрожи, холодного пота и предчувствия надвигающегося кошмара. Вернее, это он уже потом так решил. А тогда он ничего не ощущал, кроме озноба и бешеного стука сердца.

Непослушными, враз одеревеневшими руками он нащупал на полке в сенях свечу; забыв про зажигалку в кармане, долго шарил в поисках коробка спичек, который, как назло, оказался в самом дальнем углу, среди головок чеснока и луковиц. Спички одна за другой гасли в непослушных пальцах, не хотели гореть. С трудом Глебу удалось зажечь свечу… приподнять ее, освещая колеблющимся огнем бревенчатые стены, некрашеный деревянный пол. Все вроде было на месте, все как всегда. Если бы не грязные следы… Кто-то совсем недавно ходил здесь, оставил мокрые отпечатки, которые не успели высохнуть.

- Кто тут? - хотел крикнуть Глеб, но из пересохшего горла раздалось лишь слабое шипение. - Алиса… ты?

Это не могла быть она. С какой бы стати ей прятаться? А может, Алиса решила подшутить над Глебом, устроить ему сюрприз? Взяла и приехала! Тайно… как тоскующая возлюбленная, желающая скрыть свой визит?

Осторожно ступая по рассохшимся, скрипучим половицам, молодой человек двинулся вперед. Он затаил дыхание, ожидая… чего угодно, кроме того, что увидел. Сначала Глеб не поверил своим глазам. Он принял действительность за один из страшных снов, которые стали частенько ему сниться. У него помутилось в голове, перед глазами поплыл туман. «Я сплю…» - мелькнула спасительная мысль, тут же стертая накатившей дурнотой. Рука дрожала, и пламя свечи рывками выхватывало из мрака деталь за деталью. Глеб не осознавал, что перед ним - явь или бредовое видение. Он судорожно втянул в себя воздух, не в силах сделать ни шагу вперед. Ноги приросли к полу, налились свинцом. Сумасшедший стук сердца стал отдаляться, стихать… в ушах нарастал странный звон…

Сколько он простоял так, неизвестно. Наверное, он на какое-то время отключился. На секунду, минуту или на час? Придя в себя, Глеб застал ту же картину. Он даже не выронил свечу, так оцепенела, застыла рука. Сработали защитные блоки сознания, как бы отделив Глеба от того, что было перед ним. Теперь он смог сдвинуться с места, приблизиться, почти равнодушно разглядывать это…

Уже потом Глеб объяснил себе произошедшую с ним перемену: потрясение подавило эмоции, ужас перешел в апатию, близкую к смерти. Смерть же смывает все краски и вибрации существования, убирает даже самую сильную боль, как наркотический укол избавляя человека от невыносимого, чрезмерного страдания. Смерть милосердна…

Однако надо было проверить, не родилось ли все это в его измученном воображении? Он долго терзался, почти не спал, работал до изнеможения, шел пешком под ночным ливнем… подобные перипетии могли вызвать временное нервное расстройство. На краткий миг ему стало легче, и Глеб, не полагаясь более на зрение, решил потрогать это руками, пальцами - галлюцинации, возможно, рассеются при близком контакте, как миражи в пустыне.

Его чувства угасли, но ум, как ни странно, продолжал свою работу - рывками, то проваливаясь в беспамятство, то выбираясь на поверхность, подобно сжатому судорогой пловцу.

Глеб скоро убедился, что он не в пустыне и представшее перед ним не мираж, не созданная больным сознанием лживая картинка. Действительность, не поддающаяся логике, непонятная и оттого еще более страшная - вот с чем ему приходится иметь дело. Кошмар наяву! Кто? Как? Почему? За что? - все эти вопросы появились потом, когда немного прояснилось в голове и отчасти вернулась способность рассуждать здраво, с некоторой долей осознанности.

Потом Глеб вспоминал, как безумное отчаяние снова затопило его, затем отступило, как пришло единственно правильное решение, которому не было альтернативы. Он знал, как ему поступить теперь - по его собственному закону, установленному велением сердца. Все условности, весь привычный порядок вещей остались за чертой времени и пространства, в которых Глеб существовал до того, как переступил этой ночью порог деревянного дома на окраине Васильков.

Оказывается, бывает такое - ход событий преодолевает некий зыбкий, размытый порог знакомого мира и выбрасывает человека в иное бытие, где правят иные законы и где перестают действовать прежние, казавшиеся незыблемыми правила.

Глеб ни о чем таком раньше не думал и не подозревал. То, что произошло этой ночью, зачеркнуло его прошлый опыт, выбросило его, как рыбу из воды на чужой, незнакомый берег. Он действовал под влиянием неизведанных доселе чувств, и когда все было кончено… вернулся под утро в дом, опустошенный, измотанный лихорадочными усилиями, выпотрошенный, полностью выжатый, лишенный сил…

Если бы кто-нибудь когда-нибудь предсказал Глебу, что произойдет с ним, он бы не поверил. Он и себе до конца не верил, оставляя последнюю, заветную лазейку - а вдруг эта жуткая дождливая ночь все же не существовала на самом деле? Вдруг он ее придумал? Чтобы еще более ужасной болью приглушить боль от предстоящей разлуки с Алисой?

Глава 17

Господин Смирнов вернулся из Серпухова почти ни с чем. Елена Михайловна Конарева твердила, что сын так и не появлялся и с ней не связывался.

- Правда, телефона у нас нет, но Глеб обычно звонит к соседям, - объясняла она. - Я уже волнуюсь.

Она была встревожена визитами незнакомых людей, которые расспрашивали ее о сыне: сначала женщина приезжала, теперь вот молодой человек. Что Глеб натворил? Неужели эта Алиса действительно с ним? Если она сбежала из дома, у Глеба могут быть неприятности. Еще состряпают обвинение в похищении девушки или что почище придумают… подведут парня под статью со злости! А откупаться им, Конаревым, нечем - больших капиталов честным трудом не наживешь, а жульничать они не приучены.

- Глеб ни в чем не виноват! - повторяла она, прижимая руки к сердцу. - Я вырастила его трудолюбивым, добрым мальчиком. Он мне во всем помогал, с детства… И сейчас от работы не бегает, сам себя обеспечивает, не то что нынешняя молодежь. Почему вы его ищете? Вы наркоманов, бандитов разыскивайте, по которым тюрьма плачет!

- Родственники Алисы Данилиной хотят убедиться, что с девушкой все в порядке, - как мог, успокаивал ее Всеслав. - Поймите их.

- А кто меня поймет? - заплакала Конарева. - При чем тут Глеб? Мало ли куда Алиса могла податься? А все свалят на нас, потому что мы бедные и заступиться за нас некому!

- Покажите комнату вашего сына, - попросил сыщик.

- Зачем? - испугалась она.

- Это в ваших интересах, - солгал Смирнов. - Данилины могут заявить в милицию… и тогда церемониться никто не будет. Разве вам нужен скандал?

Скандал Конаревой был ни к чему. Она провела сыщика в комнату Глеба, молча смотрела, как этот чужой человек перебирает вещи ее мальчика, открывает ящики старого письменного стола, такого же видавшего виды шкафа, перетряхивает книги…

Смирнов ничего полезного для себя не нашел - ни блокнотов, ни каких-либо записей, ни писем, ни фотографий. Видимо, все, что касалось личной жизни Глеба и его отношений с Алисой, парень держал в общежитии.

Сыщик с сожалением вздохнул, извинился перед Еленой Михайловной за вторжение и откланялся. По дороге в Москву он пытался придумать способ разыскать модельное агентство, в котором работала или собиралась работать Алиса. Попытка его не увенчалась успехом.

Всеслав запутался. Дело Рогожина застопорилось, а ему еще приходится отвлекаться на поиски девушки. Он не улавливал чего-то главного ни в одном, ни в другом.

Москва встретила его вечерними огнями и моросящим дождем. Дороги блестели, по мокрым тротуарам торопливо шагали прохожие, спешили домой - в тепло и уют, к горячему ужину, к экранам телевизоров. Смирнов с тоской посмотрел на часы: было еще не поздно заехать к Панину, художнику-пейзажисту и приятелю Саввы Рогожина. Поколебавшись минуту, он свернул в сторону Царицына.

Панин открыл дверь, не удивился.

- Я знал, что вы еще раз придете, - сказал он, пропуская гостя в тускло освещенную гостиную. - Присаживайтесь. Чаю хотите?

- Не откажусь.

Хозяин принес большой глиняный чайник, две чашки и тарелку с печеньем.

- Прежде чем задавать вопросы, расскажите мне о похоронах, - попросил он. - Я не смог прийти проститься с Саввой… здоровье подвело.

Художник пил слабенький чай, внимательно слушал гостя, не перебивал. Смирнов делился своими наблюдениями за процедурой на кладбище.

- Савву Никитича похоронили рядом с некой Прасковьей Рогожиной, дворянкой, - сказал в заключение сыщик. - Они что, дальние родственники?

- Да-да! - будто даже обрадовался Панин. - Это заветная история Саввы! Сам-то он в деревне вырос, и родители у него были деревенские… мать доярка, кажется, а отец… то ли комбайнер, то ли тракторист. Но Рогожин очень гордился дворянскими корнями и рассказывал об этом только доверенным, близким людям.

- Может, они просто однофамильцы? - усомнился Всеслав. - Откуда у деревенских жителей дворянская кровь?

- Э-э, батенька! Революция семнадцатого года все смешала, все перепутала… воспитанницы Смольного перевязывали раненых в полевых госпиталях, княгини и графини мыли посуду в парижских кафе и прислуживали в курильнях Шанхая. Почему бы дворянкам не доить коров? Вы находите в этом что-то удивительное?

- Признаться, да.

- Ну и напрасно, - усмехнулся художник. - Жизнь пестра, как летний луг. Особенно российская! Это вам не английский газон, где все - травинка к травинке. Это сочное буйство красок и соседство нежнейших колокольчиков со скромным клевером и колючим репейником. Вот так-то! Я ни разу не заподозрил Савву в неискренности.

- А что за история? - спросил Смирнов.

- В общем, вполне обычная… Когда Савва был мальчиком лет шести или семи, отыскалась у них в Москве родственница, какая-то прапрапра… то ли бабка, то ли тетка, приехала в деревню здоровье поправлять - и привязалась к ребенку. Возила его к себе, в коммуналку… рассказывала о родне, фотографии старые показывала. Приворожила она Савву своими разговорами. Кстати, оттуда и пошло его увлечение живописью, от той самой старушки. Оказывается, у них в роду была художница - Прасковья Рогожина, она ездила в Италию учиться рисованию. Картин ее, к сожалению, не сохранилось, но одна вещица от этой Прасковьи осталась. Зеркало. Якобы госпожа Рогожина привезла его из Италии как память. Его-то бабка и подарила Савве. Она вскоре совсем плоха стала, но успела еще сводить мальчишку на кладбище, показать могилу художницы. Потом умерла. Думаю, именно та встреча определила судьбу Рогожина. И творческую, и… личную. На его родителей старушка не произвела впечатления, а вот на мальчика повлияла. С тем зеркалом он не расставался, под подушку клал.

- Он вам его показывал?

- Один раз, - кивнул Панин. - Давно, несколько лет назад. Странное зеркало… с ручкой вроде бы из отполированной бронзы.

- Подлинная древность?

Художник улыбнулся.

- Разумеется, нет. Сувенир под старину. И раньше баловались подобными вещами, не только сейчас. На нем с одной стороны было что-то изображено… не помню. Савва так над ним трясся! Не понимаю, почему.

- А он знал, что это подделка?

- Конечно, знал, - ответил Панин. - Для него зеркало было неким символом, фетишем… Он уже с детства начал увлекаться мистикой, древними обрядами, придумывал разные дикие теории, и… вот к чему это привело.

Художник махнул рукой, вздохнул.

- Людям не стоит слишком отрываться от земного, - пробормотал Всеслав.

Но Панин его не услышал. Ему пришла в голову какая-то мысль.

- Кстати!.. - воскликнул он. - Разве Савва оставил распоряжения по поводу своих похорон?

- Насколько я знаю, нет.

- Тогда почему его хоронили рядом с Прасковьей Рогожиной? Кто мог додуматься до такого? Да и место на том кладбище стоит очень больших денег. Кто выхлопотал разрешение?

- Тот же человек, который финансировал выставку, - ответил Смирнов. - Получается, он тоже знал детскую историю Саввы?

- Получается, так! Но откуда? Я думал, Рогожин был откровенен только со мной. Он неоднократно подчеркивал это!

- Значит, не только с вами. Кто-то еще пользовался его доверием. Вам знакома фамилия Фарбин? Альберт Демидович Фарбин.

Художник из вежливости подумал.

- Нет, - сказал он, вздыхая. - Никогда не слышал. А что, этот человек имел отношение к Савве?

- Возможно. Но я пока не уверен. К его творчеству - несомненно. А вот были они лично знакомы или нет… неизвестно.

- Жаль, я даже не успел взглянуть на знаменитую нашумевшую «Нимфу», последний шедевр Рогожина, - с сожалением произнес Панин. - Чудесно, что картина нашлась! Но ее сразу же купили и забрали с выставки.

- Да, - кивнул сыщик, радуясь, что художник ушел от обсуждения «счастливой находки». Врать лишний раз не хотелось.

- Савва всегда создавал вокруг себя ореол странной, пугающей таинственности. Это продолжается и после его смерти. Разве… не подозрительно?

- Скорее закономерно, - ответил Смирнов.

Он вышел от Панина в глубокой задумчивости.

Дома его ждала Ева. Она приготовила на ужин заливное мясо и блинчики с яблоками.

- По какому случаю пир? - рассеянно поинтересовался Всеслав, целуя ее в щеку. - У нас праздник?

- Твоей проницательности можно позавидовать, - хихикала она, накрывая на стол. - Пить будем?

- Непременно! Сухое красное вино. Из холодильника.

Смирнов уловил запах горячих блинчиков и почувствовал, как зверски он голоден. За едой он прокручивал в уме разговор с Паниным. Где-то за всем этим крылась разгадка…

- О чем ты думаешь? - спросила Ева. - Узнал что-нибудь в Серпухове?

Славка, не переставая жевать, покачал головой.

- Я так и знала. Глеб дома не появлялся.

Славка так же молча кивнул.

- Интересный у нас разговор получается, - засмеялась она. - Немой и любопытная женщина. Ладно, ешь, великий детектив. А я тебе кое-что расскажу и покажу.

Она принесла помятую газету и с победоносным видом положила ее на стол.

- Вот!

- Что? - не понял Смирнов.

- Модельное агентство.

Она показала пальцем на обведенное карандашом объявление. «Модельное агентство «Авгур» приглашает стройных, артистичных девушек 18 - 23 лет на собеседование. Рост не меньше 1 м 72 см, длинные волосы. Предварительное требование - выслать фотографию».

- Ты знаешь, сколько в Москве агентств? - удивился сыщик. - Почему именно это?

- Я ездила в общежитие, - улыбнулась Ева. - Глеб там тоже не появлялся. Зато меня осенило! Я попросила его друга Кольку показать мне вещи Конарева. И он показал! Вот в эту газету были завернуты старые кроссовки. Какое агентство, по-твоему, могло заинтересовать Глеба?

Всеслав сразу понял, что на этот раз им повезло. Агентство «Авгур» - то, что нужно.

- Здесь и адрес их указан, и телефон! - ликовала Ева. - Если они знают, где Алиса, мы свое дело сделали. А там уж пусть твой друг Данилин сам с ними разбирается.

***

Чернов с Шумским закрылись в кабинете и обмывали удачную сделку. Продажа поддельной «Нимфы» прошла как по маслу. Они пили коньяк, стараясь не подавать виду, что на душе у обоих кошки скребут.

- Сегодня вечером закрытие выставки, - нарушил молчание Анисим Витальевич. - Можно распродавать остальные работы. Покупателей больше, чем мы предполагали.

- Надеюсь, у нас не возникнет неприятностей с законом, - закатил глаза Шумский.

- Ну что ты все время каркаешь, Федя?! - взорвался хозяин «Галереи». - Какие неприятности? Откуда? Рогожин мертв…

- Вот именно. Вдруг объявятся наследники?

- Не смеши меня! Савва был гол как сокол. Единственное его имущество - жалкая лачуга в Ключах, квартира в аварийном доме в Лозе да куча старого хлама. Мы на такое наследство не претендуем.

- А картины?

- Рогожин передал нам полное право распоряжаться представленными на выставке работами, подписал официальную бумагу… ты же прекрасно знаешь!

- «Нимфу» он хотел оставить себе.

- Это была устная договоренность! - раздраженно возражал Чернов. - Устная! Никто не докажет.

Федор Ипполитыч налил себе полную рюмку коньяку, выпил, не закусывая.

- Я все понимаю, - сказал он. - А на сердце тревожно. Как вспомню этого Геннадия, аж мороз идет по коже.

- Он ничего не заподозрил, - Чернов больше успокаивал себя, чем Шумского. - Велел упаковать картину, положил в машину и увез.

- Мы еще не знаем реакции Фарбина.

- Он же вообще не видел оригинала! Не нагнетай, Федя, умоляю тебя!

Анисим Витальевич ощущал нарастающую головную боль. Ну вот, начинается приступ мигрени! Боже, как ему все надоело! Уехать бы в глубинку, в провинцию… в какие-нибудь забытые всеми Ключи, жить по совести, ходить на рыбалку по утрам, топить печь, париться в деревянной баньке. Хотя бы месяц отдохнуть от суеты, от необходимости лгать, изворачиваться, хитрить…

- Как же он тогда захотел купить картину, которую ни разу не видел? - прервал воображаемую Черновым идиллию Федор Ипполитыч. - Это странно, Анисим. Отвалить такие деньги за… кота в мешке!

- Это для тебя названная сумма - деньги! И для меня. Для нас, нищих! А для Фарбина стоимость картины - копейки, о которых он лишний раз и не вспомнит. Просто поручил Геннадию выбрать полотно на свой вкус, тот и заприметил «Нимфу».

- Дай-то бог…

Телефонный звонок заставил обоих подпрыгнуть.

- Это сыщик, - прошептал Анисим Витальевич встревоженному Шумскому. - Не паникуй. Ты действуешь мне на нервы!

- Господин Чернов, у меня к вам вопрос, - говорил тем временем по телефону Всеслав. - Вы, когда выбирали работы для выставки Рогожина, не заметили у него в мастерской или среди домашних вещей бронзового зеркала под старину?

- Нет. Впрочем… какое-то зеркало висело на стене.

- Я имею в виду ручное зеркало, каким пользуются женщины, из отполированной бронзы, - уточнил Смирнов.

- Из бронзы? - удивился Анисим Витальевич. - Кажется, ничего подобного я не видел. Судя по вашему описанию, вещица мелкая, я мог не заметить. А что?

- Пока не знаю.

Чернов прерывисто дышал в трубку, молчал. Сыщик ничего больше не добавил и попрощался.

- Ну, что? - нетерпеливо спросил Федор Ипполитыч, когда хозяин «Галереи» положил трубку. - У него есть новости?

- Похоже, что нет. Спрашивал про какое-то бронзовое зеркало. Не было ли его среди вещей Рогожина? Ерунда…

Зеркала Шумского не интересовали, и он плеснул себе еще коньяку.

- Чем он вообще занимается, этот Смирнов? - выпив, недовольно пробурчал Федор Ипполитыч. - Может, дать ему отбой? Рогожин умер и похоронен. Какая разница, почему? Если его даже убили, нам-то что? «Нимфу» мы благополучно продали… - Он перекрестился. - Нечего копаться в чужой грязи. Нас это не касается.

- Не-е-ет, дорогой Феденька, - возразил Чернов. - Мы ведь не знаем, кто и по какой причине расправился с Саввой. А вдруг убийца и до нас доберется? И про Фарбина не мешало бы собрать информацию. Пригодится! Что за благотворитель такой, скрывающий свое имя? Просто богатый чудак? Сомневаюсь.

Шумский, который пил не закусывая, изрядно опьянел. Он посмотрел на Чернова осоловевшими глазами, громко икнул. Анисим Витальевич брезгливо скривился, забрал со стола вторую недопитую бутылку.

- Хватит! Не стоит доводить себя до поросячьего состояния, милый Федя. Мы еще не закончили с выставкой «Этрусские тайны». Как ты собираешься разговаривать с покупателями в таком виде?

Шумский снова икнул, на этот раз деликатно прикрывая рот ухоженной, пухлой рукой.

Пока компаньоны продолжали выяснять отношения, господин Смирнов связался с Колей Зыковым, участковым милиционером из Лозы. Тот вчера праздновал день рождения тещи и сегодня сидел в душном кабинете, изнывая от изжоги и головной боли. Он долго не мог понять, чего от него хочет некто Всеслав Смирнов.

- Я по делу Рогожина, - напомнил сыщик.

- А-а-а-а-а… так нет никакого дела! - раздраженно ответил Зыков. - Закрыли дело. Так-то, дорогой товарищ!

Если бы в отделении милиции был холодильник, настроение участкового могло бы быть лучше. Ледяная минералка облегчила бы его мучения, а так Николаю приходилось с отвращением пить теплую воду, от которой к горлу подкатывала тошнота. Тут не до вежливости. Эх, рассольчику бы сейчас хлебнуть из бочечки, из погребка тещиного! А не отвечать на глупые вопросы московских бездельников. И что им дался этот художник?!

- Посмотрите протоколы осмотра дома в Ключах и квартиры Рогожина в поселке, - попросил Всеслав. - Я в долгу не останусь.

- А что искать-то? - слегка оживился Зыков, вспоминая щедрое денежное вознаграждение, полученное от настырного москвича.

- Не было ли среди перечня вещей старинного бронзового зеркала с ручкой?

- Ладно… А что, это антикварная ценность? - заинтересовался милиционер.

- Скорее всего, нет. Будьте добры, выясните, а после обеда я подъеду, поговорим.

Зыков добросовестно изучил протоколы, но никакого упоминания о бронзовом зеркале не обнаружил. Он живо представил себе убогую обстановку дома в Ключах, где вся утварь доброго слова не стоила. То же было и в Лозе, в квартире, превращенной Рогожиным в мастерскую, где, кроме красок, кистей, картона и недописанных картин, почти ничего не было. Шкаф, пара рассохшихся допотопных комодов, колченогий стол, поломанные табуретки, газовая плита, огромное количество пустых бутылок из-под водки и пива, закопченные кастрюли, глиняные горшки… как будто художник жил не там и не здесь, а в каком-то третьем мире. И будто бы ничего его здесь не интересовало - ни домашний уют, ни предметы повседневного обихода, ни достаток - только его творчество. Кистей было много, карандашей разных, коробок с мелками и углем, рулонов хорошей бумаги, отличного картона, банок и тюбиков с красками, прочих принадлежностей для рисования и живописи… а бронзового зеркала - нет, не было. Зыков бы заметил. Вещица-то необычная, среди рогожинского хлама сразу бы в глаза бросилась.

- А на что вам это зеркало? - спросил милиционер, как только господин Смирнов часа через четыре переступил порог его кабинета. - Важная улика?

- Сами же сказали, дело закрыто, - усмехнулся сыщик. - Бронзовое зеркало принадлежит фирме «Галерея», это ценный экспонат, - соврал он. - Надо бы вернуть.

Зыков ничего не понял, но переспрашивать не решился.

- Вроде бы никакого зеркала не находили. Вы к Лосю сходите, - на всякий случай посоветовал он. - Они с Саввой покойным дружили, может, он чего знает. Я его в рогожинскую квартиру пускал, уже после похорон…

- Зачем?

Милиционер пожал плечами:

- Да так… Лось меня попросил. Сказал, хочет какую-нибудь мелочь на память взять. Я и пустил. Все равно дом ремонтировать будут, вещи на помойку снесут. Кому такая рухлядь нужна?

- Может, и меня пустите?

- Да ради бога! - махнул руками Зыков. - Ищите свое зеркало хоть до утра. Там дверь опечатана чисто символически. Вот ключи.

Он протянул Всеславу связку старых ключей.

Смирнов сначала зашел к Лосевым. Павел, на удивление, был трезв и возился в огороде: сгребал и сжигал старую ботву. Гостя встретил равнодушно, на вопрос о цели посещения квартиры Рогожина ответил, что хотел взять себе на память старое бронзовое зеркало, которым Савва почему-то очень дорожил.

- Ну и как, взяли?

- Не нашел, - вздохнул Лосев и с тоской посмотрел на небо. - Тучи снова собираются. Дождь будеть…

- Вы хорошо искали?

Пашка с недоумением уставился на гостя. Чего, мол, пристал? Но смолчал, поскреб заросший затылок.

- Савва его в одном месте хранил - в верхнем ящике комода, в кожаной коробке, - объяснил он. - Коробка есть, а зеркала нет.

От Лосевых сыщик отправился в квартиру Рогожина. Он методично обыскал ветхое, запущенное жилье - мастерскую художника - безрезультатно. Чего здесь только не было: пыльные обломки мрамора и гипса, керамические черепки, сваленные в кучу старые холсты, сундук с плюшевыми скатертями, занавесками и слежавшимися от времени шалями, закопченные керосиновые лампы разных размеров, поломанный самовар, берестяные туески, сплетенный из лозы короб, набитый старым бельем… всего не перечесть. Бронзового зеркала господин Смирнов не нашел.

- Зачем мне это зеркало? - спрашивал он себя, роясь в пыльных тряпках и отмахиваясь от вылетавшей роями моли. - Найду я его или нет, какая разница? Что мне это даст?

По предыдущему опыту он знал: если мысль о бронзовом зеркальце не шла из головы - это неспроста. Надо высянить, куда оно делось, и тогда…

- Потом разберусь, что к чему, - бормотал себе под нос Всеслав. - Время покажет…

Глава 18

Ева решила не откладывать визит в агентство. Смирнов занят делом Рогожина, а она займется поисками Алисы. Девушки нет уже две недели. Наверное, Данилины с ума сходят.

«Хорошо, что у меня нет детей, - думала Ева. - По крайней мере, я отвечаю только за себя. Как это, должно быть, мучительно: беспокоиться о дорогом тебе существе, не в силах прийти ему на помощь. Впрочем, возможно, это существо в помощи и не нуждается. А близкие все равно страдают. Ужасно…»

- Может быть, вам стоит обратиться в милицию? - посоветовала она Алексею Степановичу, когда тот в очередной раз позвонил, не застал Славку, а Ева не смогла сообщить ему ничего утешительного.

- Что вы?! - решительно возразил он. - Они придут к нам в дом, будут рыться в вещах Алисы и в наших, наверное, тоже… отправятся в институт, где учится сестра, поднимут там волну… взбудоражат преподавателей, студентов. Скандал! Нет, это совершенно ни к чему! И потом, они ведь станут расспрашивать маму. Она этого не переживет. А что подумают соседи? К ним тоже начнут приставать с вопросами. Пойдут разные грязные слухи, сплетни… Только не это!

- Но ради Алисы… - робко сказала Ева. - У милиции больше времени, больше возможностей.

Выдержка изменила Данилину.

- О чем вы говорите?! - завопил он. - У милиции дел по горло! Они ничего не успевают. Вон, заказные убийства, которые прогремели на всю страну, и те не раскрываются! Террористы взрывают повсюду свои бомбы! Кто же будет заниматься розыском какой-то там Алисы? Поднимут бесполезную шумиху, потопчутся для видимости и прикроют дело. Неужели не ясно?!

- Да, но…

- Всеслав мне обещал! - еще громче закричал Данилин. - Я только на него и надеюсь!

- Он работает, - успокаивающе сказала Ева. - Ищет.

- Я буду ждать, - со слезами в голосе произнес брат Алисы. - У меня нет выбора.

Отчаяние господина Данилина тронуло Еву. Она уже не винила Славку в бездеятельности и промедлении - видела, что он сутками где-то пропадает, почти не спит. Торопить его было бесполезно. Поэтому она, как могла, участвовала в поисках девушки.

Немного поразмыслив, Ева набрала телефонный номер агентства, указанный в газете. Почти сразу ей ответил мелодичный женский голос:

- Модельное агентство «Авгур»…

- Я… звоню по объявлению, - сказала Ева. - Хочу поработать манекенщицей. У меня есть опыт.

- Мы больше не набираем девушек, - вежливо ответил мелодичный голос. - Обратитесь в другое агентство, пожалуйста.

Дама на том конце положила трубку, что совершенно не огорчило Еву. Главное - модельное агентство «Авгур» существует и, по всей видимости, продолжает работать.

Она тщательно причесалась, надела свои любимые брючки в обтяжку, яркий свитерок и отправилась по указанному адресу. Дорогой она обдумывала, как правильно повести разговор, чтобы ее не выставили за дверь.

Ева волновалась. В голову лезли непрошеные мысли. Вдруг это и не агентство вовсе, а… бандитское логово, в котором занимаются похищением девушек и продажей их в рабство - в турецкие, арабские гаремы и публичные дома? Ведь пропала же Алиса?

«Мне это не грозит, - успокаивала себя Ева. - У меня возраст. Да и ростом я не вышла. В худшем случае меня просто выгонят вон».

Мысли о продаже в рабство сменились мыслями о притоне сатанистов, где доверчивых женщин и девушек приносят в жертву алчущему крови Князю Тьмы.

«И это вряд ли, - продолжала уговаривать себя Ева. - В центре Москвы такого происходить не может. Пособники дьявола выбрали бы местечко поукромнее».

Несмотря на здравые рассуждения, сердце Евы билось все быстрее, а дыхание учащалось. Ну и трусиха же она! Славка умер бы со смеху, узнай он, о чем сейчас думает Ева. Может, и адреса такого не существует, а она уже трясется от страха!

К счастью или к сожалению, адрес оказался не вымышленным, а настоящим - на первом этаже двухэтажного дома в стиле модерн красовалась вывеска: летящая птица, а рядом надпись - «Авгур». Несколько окон были забраны коваными решетками, закрыты изнутри плотными жалюзи.

Ева ощутила в груди легкий холодок. Может, ей не стоило являться сюда одной? Однако отступать было поздно. Она решительно взялась за красивую витую ручку, потянула на себя тяжелую дверь.

Просторный холл поразил ее пестротой красок - стены были расписаны стаями птиц, которые летали, порхали, парили в яркой синеве небес. У Евы разбежались глаза. Птицы были не только на стенах: на массивных крючках с потолка свисало несколько огромных клеток с канарейками и разноцветными попугайчиками. Они весело перекликались и совершенно успокоили испуганную посетительницу: притон работорговцев или сатанистов точно не мог так выглядеть.

Ева глубоко вздохнула и увидела секретаршу. Та сидела в уголке, за столиком с телефоном и компьютером.

- Вас не сразу заметишь! - улыбнулась Ева.

Секретарша была одета в костюмчик ярко-зеленого цвета с огромным полосатым бантом на груди.

- Чем могу помочь? - заученно улыбнулась она, жестом приглашая посетительницу садиться.

- Это… модельное агентство? - на всякий случай уточнила Ева.

- Да.

- Я… по поводу моей подруги, - ляпнула Ева совсем не то, что задумала. - Она уехала демонстрировать вашу коллекцию…

- Мы не демонстрируем никаких коллекций, - перебила ее секретарша, сильнее растягивая улыбку. - Мы пока занимаемся только обученим, профессиональной подготовкой девушек-манекенщиц. Такова наша специфика.

Ева растерянно молчала.

- А-а… мою подругу зовут Алиса, - произнесла она невпопад. - Алиса Данилина. Я могу с ней поговорить?

- Алиса Данилина? Одну минуточку…

Секретарша наклонилась, достала из ящика своего стола тонкую кожаную папку, открыла.

- Алиса Данилина… - повторила она. - Вторник и пятница.

- Что?

В холле стоял шум крыльев порхающих птиц, звонкое чириканье. Пахло тропической зеленью, хотя несколько живых растений в кадках вряд ли могли распространять такой густой, насыщенный аромат.

- Алиса Данилина посещает занятия по вторникам и пятницам, - повысила голос секретарша, раздраженно глядя на Еву. - И вообще, она уже две недели не появляется. Здесь отмечено.

- Как не появляется?

- Заболела, наверное. В журнале не указано.

Улыбка слетела с накрашенных уст секретарши, ее глаза стали колючими.

- И вы не знаете, что с ней? - удивилась Ева. - Разве вас не интересует…

- У нас платное обучение! - холодно заявила секретарша, не дав ей договорить. - Весьма дорогое. Часы оплачены, а посещать занятия или нет - забота самих девушек. Пропущенное время не возмещается.

- А… кто заплатил за Алису Данилину? - задала глупый вопрос Ева. - Она сама?

Секретарша уставилась на посетительницу с таким видом, будто у той на голове внезапно выросли рога. Все же выучка, привитая необходимость уважать клиента взяли верх над ее неудовольствием. Мало ли кто эта настырная дамочка? Нагрубишь, а потом будут неприятности.

- Девушек отбирает учредитель, - нехотя объяснила она. - Он же и финансирует их обучение. У вас все?

- Да, - выпалила Ева. - То есть нет! Кто ваш учредитель, могу я узнать?

- Не можете, - с затаенным злорадством скривила губы секретарша. - По всем административным вопросам обращайтесь к Тамаре Яковлевне Хмелиной, первая дверь направо. Она у нас исполняет обязанности директора. Вас проводить?

- Нет-нет… спасибо. - Ева чувствовала себя неуютно под ее пристальным взглядом. - Я, пожалуй, пойду.

Она встала и, сопровождаемая руладами канареек и криками попугаев, вышла за двери. Тишина и прохлада улицы показались ей чудом после духоты и шума холла агентства «Авгур». «Странные люди… - подумала Ева. - Что же они скрывают?»

***

Господин Смирнов докуривал вторую сигарету, сидя в машине у клуба «Русский престиж». Час назад ему позвонил Эдик и сообщил, что Геннадий Шедько в клубе - пьет.

- У него депрессия, - хихикнул осведомитель. - Наверное, любовница бросила. Или влетел на большие «бабки».

- С чего ты взял?

- На его лицо посмотреть - улёт! Не в себе дядя.

«Была не была! - решил сыщик. - Поеду. Вдруг удастся проследить за Геннадием. Куда он отправится после клуба? Надеюсь, не в автомобильный салон».

Всеслав приехал к «Русскому престижу» и сразу увидел на парковочной площадке «Мерседес» Геннадия. Успел! Теперь остается только ждать. Если, конечно, выпивший Шедько не уехал на такси. Но это сомнительно. Скорее всего, он сам сядет за руль.

Так и случилось. Геннадий, бледный и по виду трезвый, вышел из дверей клуба, сунул швейцару чаевые и направился к своему авто.

Через минуту Смирнов, приотстав на две машины, следовал за ним. Они ехали в том направлении, о котором думал сыщик. Он не ошибся. Что ж, теперь главное - не оплошать, проделать все как надо.

Шедько был явно расстроен и не следил за дорогой. Ему не приходило в голову, что кто-то может его преследовать.

Начало сентября выдалось теплым, вечерами воздух был прозрачен и горек от запаха увядающей листвы. Быстро темнело. Через час езды Смирнову пришлось включить ближний свет. «Мерседес» набирал скорость и, выехав на загородное шоссе, просто полетел вперед.

- Куда ты гонишь? - ворчал сыщик, как будто Геннадий мог его слышать. - Пьяный же! Так и на тот свет попасть недолго. А я туда не спешу, братец!

Шедько не беспокоили философские вопросы жизни и смерти, он был погружен в свои проблемы и гнал машину, чудом избегая аварийных ситуаций. Разрыв между черным «мерсом» и машиной Смирнова увеличивался. Положение усложняла темнота.

- Ах ты, черт! - ругался Всеслав, стараясь не отстать. - Куда же ты так торопишься, Гена?

Но Шедько его не слышал. Притормозить ему пришлось поневоле, сворачивая на проселочную дорогу. Сыщик скорее угадал, чем увидел, куда делся «Мерседес». Отрыв в расстоянии оказался кстати. Свернув на ту же проселочную дорогу, Всеслав с облегчением увидел впереди едва мерцающие красные габаритные огоньки автомобиля. Теперь он Геннадия не потеряет. Значит, все правильно… его смутные догадки, основанные на столь же смутных фактах, оказались верными.

Смирнов начал насвистывать свой любимый мотивчик. Он был доволен. Его интеллект вновь оказался на высоте!

«Мерседес» скрылся из виду, но сыщика это уже не волновало. Теперь он и сам знает, куда ехать.

По сторонам дороги шумел черный лес, звук одинокого автомобиля терялся в его сырой чаще. Еще пара поворотов, и Смирнов остановился, медленно съехал с грунтовки, оставил машину между соснами. Глухо вскрикнула ночная птица, зашумела крыльями. Сыщик потянулся, размялся после напряженной гонки по трассе, вдохнул полной грудью запах леса - влажный, хвойный, и не спеша пошел пешком по просеке. Вдали уже виднелись неяркие огни.

Как и предполагалось, просека вывела его к асфальту. Идти стало легко, и через двадцать минут Всеслав добрался до высокого каменного забора. Железные ворота были заперты, над ними горели два тусклых фонаря. За воротами наверняка дежурит охранник. Господин Смирнов собрался было постучать, но в последний момент передумал. Он двинулся вдоль забора, внимательно приглядываясь, где бы перелезть. Близко подступивший лес мрачно шумел, дышал сыростью, грибной прелью. Казалось, между его стволов кто-то притаился и наблюдает за непрошеным гостем. Всеслав встряхнулся, подавил желание оглянуться. Кому тут быть-то? Наконец ему попалась на глаза молодая сосна у самого забора. Он обвил руками ее остро пахнущий смолой ствол, бесшумно скользнул вверх.

В большом доме горели два окна на втором этаже, справа виднелись хозяйственные постройки, остальная территория тонула во мраке. Смирнов в который уже раз пожалел о том, что у него нет прибора ночного видения. Придется обходиться подручными средствами - собственными глазами и фонарем. А для этого надо перелезть через забор.

- Надеюсь, они не держат злых собак, - пробормотал Всеслав. - И сигнализация на заборе не установлена. Это было бы уже слишком! Тут и так на пять верст ни одной живой души.

Он мягко спрыгнул в густую траву, замер и прислушался. Все было тихо. Пели сверчки. За кустами, далеко, виднелся огонек сигареты: кто-то вышел покурить на свежем воздухе. Молясь всем известным ему богам, чтобы вокруг дома не оказалось сторожевых псов, сыщик двинулся в глубь двора. Он внимательно вглядывался в темноту. Боги услышали его молитвы - собак не было.

Из-за кромки леса поднялась луна, осветила заросли шиповника, среди которых скрывалось какое-то строение. Смирнову стало любопытно. Осторожно приблизившись, он наткнулся на низкую каменную стену - она была сложена не из кирпича, а из крупных шершавых блоков. Само строение напоминало миниатюрный домик чуть выше человеческого роста, с покатой - тоже сложенной из камня - крышей. Углубленный внутрь прямоугольный проем был закрыт массивной деревянной дверью.

- Интересно… - пробормотал Всеслав. - Это что, вход в бомбоубежище? Или в подземный бункер? Но почему так далеко от дома? Или это выход?

Он обошел «домик» вокруг - никаких отверстий в стенах больше не было.

- Черт…

Сыщик подавил ругательство - если бы рядом была Ева, она бы возмутилась. Нельзя поминать нечистую силу в минуты опасности! Он невольно улыбнулся, представив ее сердитое лицо, грозно сдвинутые брови. И тут… Всеслав будто поймал на себе чей-то настороженный взгляд. Он оглянулся… территория двора была огромна и местами покрыта зарослями кустов и деревьев. Там при желании можно спрятать взвод солдат. Но зачем? Судя по всему, хозяину ничего не угрожало, кроме назойливого внимания излишне любопытных соседей - поэтому он расположил свое «поместье» вдали от другого жилья и обнес его высоким забором. Меры достаточные, остается нанять пару-тройку охранников и чувствовать себя спокойно.

Нарочно отвлекаясь от неприятного ощущения чужого взгляда из темноты, Смирнов тщательно ощупал дверь: она была плотно пригнана и заперта, отверстие для ключа располагалось на обычном месте. Никаких тайных запоров, хитроумных замков и прочих приспособлений для отваживания непрошеных гостей сыщик не обнаружил. Значит, «домик» не являлся важным или секретным объектом.

«Что же это такое? - недоумевал Всеслав. - Погреб? Слишком изысканно, даже для «новых русских». А если это не подземное, а наземное сооружение, тогда и вовсе непонятно. Для «придворной» часовни маловато, для мавзолея любимой собаки великовато. Хотя…»

Сыщик полез в карман за набором отмычек. Он не мог бы вразумительно объяснить, чем его привлекло именно это строение. Заинтересовало, и все. Лучше посмотреть, чем пускаться в бесконечные рассуждения.

Через пару минут очередная отмычка легко справилась с замком, и дверь на смазанных петлях бесшумно отворилась внутрь. Свет фонаря осветил конусообразный потолок каменного коридора, ведущего под углом вниз, крутые ступени лестницы.

- Все-таки это вход в подземелье… - пробормотал Смирнов, прикрывая за собой дверь.

Она не захлопнулась, а с мягким стуком закрылась, и незваный посетитель оказался в кромешной тьме, рассеиваемой лишь узким лучом фонаря. Он медленно спускался вниз, не переставая удивляться, кому и зачем понадобилось подобное сооружение. Коридор оказался довольно длинным, и, когда он закончился, Всеслав очутился на небольшой каменной площадке. Прямо перед ним виднелся новый прямоугольный проем со ступенчатой вершиной, закрытый на этот раз не деревянной дверью, а каменным блоком. Сыщик внимательно осмотрел блок - он без труда поворачивался, но открывался, кажется, только снаружи. На полу свет фонаря выхватил толстый деревянный брусок, который подкладывали, чтобы каменная дверь оставалась открытой.

Господин Смирнов не стал рисковать и последовал примеру своих неизвестных предшественников - когда блок, натужно скрипнув, повернулся до упора, подложил брусок и проскользнул в образовавшийся проем. Здесь тьма стала еще гуще, или этот эффект производил узкий каменный коридор, из которого в разные стороны отходили ответвления. Они были без дверей - просто зияющие чернотой прямоугольники. После минутного колебания Всеслав повернул направо и неожиданно оказался в комнате - высеченный из камня постамент был последним, что ему удалось увидеть: неловко оступившись на ступеньке порога, он упал, больно ударился головой о какой-то выступ и отключился…

Придя в себя, сыщик открыл глаза - но ничего не произошло. Тьма, обступавшая его в беспамятстве, не рассеялась. Сознание возвращалось медленно.

Наконец Смирнов сообразил, что он не умер и не ослеп, а просто уронил фонарь, падая, и тот почему-то выключился. Или разбился, что было бы совсем плохо.

Вместе с темнотой вернулось ощущение чьего-то присутствия - словно кто-то, притаившись во мраке, внимательно наблюдал за непрошеным гостем.

- Эй, кто здесь? - простонал сыщик, шаря руками по холодному каменному полу в поисках фонаря.

Наверное, тот далеко откатился, потому что повсюду ладони и пальцы натыкались только на пыльные шершавые плиты. Боль в затылке накатывала волнами, вызывая тошноту и приливы жара. Вдруг откуда-то сверху послышались шаги… тускло блеснул свет… Смирнов хотел крикнуть, позвать на помощь, но передумал и затаился. Неизвестный остановился, по-видимому, прислушиваясь… потом что-то заскребло по камню, послышался скрип блока, и свет померк.

Боль, вспыхнувшая в голове, ослепила, заволокла обморочным туманом. Сыщик не сразу осознал, что его закрыли в этой каменной ловушке. Пришла запоздалая мысль - никто не знает, куда он отправился. Даже Ева. Она будет ждать его, сердиться… Проклятая беспечность! Как он мог так подставиться?

Очередной приступ боли заставил его сжать зубы и провалиться в забытье.

Глава 19

- Она обворожительна, не правда ли?

Господин Фарбин откровенно любовался своим приобретением. В последние два дня здоровье его заметно ухудшилось, но это было обычное обострение, которое начиналось осенью и весной. Хотя при течении его болезни любое ухудшение могло оказаться роковым.

- Это лучшее, что у меня есть… - прошептал Альберт Демидович, откатываясь на своей коляске чуть в сторону. - Вот так… отсюда у нее глаза блестят живым светом! Ай да Савва! Он, верно, продал свою душу дьяволу! Иначе откуда бы взяться у обыкновенного смертного такому таланту? А? Прав я или не прав?

Геннадий угрюмо сидел в углу за столиком, пил коньяк, рюмку за рюмкой. Он знал, что от него не требуется никаких ответов, никаких подтверждений - господин Фарбин разговаривает сам с собой. Ему не нужны другие собеседники.

Раньше он удивлялся этой привычке своего шефа, а потом перестал. Человек, наживший такой капитал, мог позволить себе любые причуды. У Фарбина их хватало. Чего стоило одно увлечение каким-то Рогожиным, никому не известным живописцем из Лозы?

- Где сейчас Савва, как ты думаешь?

Альберт Демидович повернулся к Геннадию.

- В аду, должно быть, - мрачно ответил тот, опорожнив полную рюмку. - Раз его душа принадлежит сатане!

- Это я так сказал… образно, - вздохнул Фарбин. - Савва - святой! Такую красоту после себя оставить не каждому дано. За нее положено отпущение всех грехов. И Рогожин получит прощение…

- Вы же в христианского бога не веруете, - пьяно возразил Шедько.

- Какая разница? Есть высшие законы… и от них никому никуда не деться. - Альберт Демидович взял свечу, подъехал к картине с другой стороны. - Ох, и хороша! Аж дух замирает.

«Нимфа» стояла на возвышении у стены, задрапированной темно-красным бархатом. Такое сочетание красок - всевозможные оттенки зеленого, нежный персиковый отлив тела и ярко-лиловое пятно ожерелья на шее девушки - придавало ей на фоне красного бархата особую неповторимость. Очарование картины поневоле действовало на всех, кто смотрел на нее. Геннадий ощутил беспокойное возбуждение. Глаза нимфы будто заволокло слезами - эффект, создаваемый свечой, поднесенной Фарбиным.

- А?! - восхищался тот. - Каково?! Разве Савва не достоин бессмертия?

Господин Шедько с вожделением глянул на бутылку с коньяком, не решаясь снова налить. Шеф не любил, когда при нем напивались. Впрочем, спиртное почти не влияло на Геннадия.

Альберт Демидович тоже когда-то был не промах по части алкогольных напитков, но значительно уменьшил дозы, когда врачи поставили ему роковой диагноз. Собственно, он смолоду был готов к подобному исходу, и все же приговор застал его врасплох.

Имея от природы сильную, неукротимую натуру, Фарбин с детства страдал различными недугами, рос умным, энергичным, но весьма болезненным мальчиком. Откуда у него бралась эта неуемная, сокрушительная энергия, не понимали ни родители, ни медики. Именно благодаря ей маленькому Альберту удалось избежать инвалидности и оставаться в ряду своих сверстников едва ли не самым ярким, успешным подростком, подающим большие надежды. Амбиции Фарбина были столь велики, что он отверг научную карьеру и занялся политикой, а затем бизнесом. Его не пугало отсутствие стартового капитала и влиятельных родственников. И деньги, и связи он приобретал и наращивал сам. Болезнь - вот против чего он боролся. Все остальное было преодолимо. Не имея будущего, легко рисковать. Пускаясь во все тяжкие, он забывал о своих недомоганиях. И победил их. Почти… Во всяком случае, вместо отведенных ему медициной нескольких лет жалкого существования Альберт Демидович жил полноценной, насыщенной жизнью, и жил долго… значительно дольше, чем предрекали маститые профессора. После пятидесяти, скромно отметив свой юбилей, он решил, что болезнь отступила.

В пылу изнурительного сражения с ней он достиг всех вершин, о которых даже не мечтал. Денег у него было столько, что они перестали его интересовать. Политика потеряла для него смысл, как только он постиг ее истинную подоплеку. Бизнес утратил былую привлекательность, острота ощущений притупилась. Женщины появлялись в его жизни эпизодически и уходили, не оставив сколько-нибудь заметного следа. О семье Фарбин не думал. Какая семья, когда не знаешь наверняка, удастся дотянуть до следующей весны или нет? Обреченный человек не должен обрекать и других на ужасное ожидание конца. Свои чувства и мысли он глушил неистовостью в работе, крайним напряжением сил. Но близкие люди так не смогут: они будут страдать по его вине.

Альберт Демидович не успел оглянуться, как вихрем промчались полсотни лет, промелькнули в нескончаемой, утомительной суете. Отпраздновав юбилей, он позволил себе передышку, и она оказалась роковой. Оглядываясь назад, господин Фарбин не находил в своей жизни ничего, кроме бешеной гонки, состязания со смертью на грани возможного. Он выиграл у неумолимой старухи с косой несколько десятков лет, но… что дальше? Продолжать то же самое? Куда стремиться? Где находится та точка, куда он сможет прийти?

Альберт Демидович постепенно отходил от дел, передавая руководство своей промышленно-финансовой империей доверенным лицам. Он еще держал все нити контроля твердой рукой, но подумывал о полной свободе. Деньги, которые он заработал, теперь работали на него; штат подготовленных им специалистов неплохо справлялся со своими обязанностями; банки, с которыми он сотрудничал, были надежны, как и партнеры. Господин Фарбин обеспечил себе безбедное, беззаботное существование и мог теперь пожить в свое удовольствие, заняться тем, к чему душа лежит.

Он начал читать, проглатывая книгу за книгой, съездил в пару круизов, повалялся на песках разрекламированных лазурных лагун, посетил знаменитые театры и музеи мира и… заскучал. Благотворительность не приносила ему удовлетворения, вызывая, напротив, тягостное настроение и мрачный сарказм. Его собственная болезнь никогда не наводила его на мысль стоять с протянутой рукой, и он, сочувствуя страждущим, все же не понимал, почему они сдаются, а не бросают вызов своей телесной немощи. Еще меньше он понимал людей здоровых, неспособных обеспечить себе достойное существование.

Вдоволь налюбовавшись красотами заморских курортов и памятников старины, устав от заученной болтовни гидов, от однообразия комфортабельных отелей, самолетов и автомобилей, Альберт Демидович с облегчением вернулся в родные пенаты. Просторы средней России, со свежестью их природы, зеленой прохладой лесов, обилием рек и прозрачным воздухом, показались ему раем небесным. Он наслаждался около месяца, стараясь не замечать подкрадывающейся тоски. Когда душистые луга, свежескошенное сено в стогах, березовые рощи и рыбалка на озерах ему наскучили, господин Фарбин решил заняться искусством. В конце концов творчество увлекло его - не свое, чужое. Он посещал выставки, художественные салоны и частные коллекции: именно живопись производила на него особенное впечатление, будоражила. В нем просыпались неведомые доселе чувства, мысли… Попробовал писать сам - вовремя осознал, что не хватает таланта, вдохновения, и оставил это занятие.

В этот спокойный, полный отдыха и развлечений период незаметно, исподволь вернулась болезнь, напомнила о себе внезапным легким приступом. Огонь, пожиравший ее, затух, и она подняла голову, начала набирать силу. Альберт Демидович запаниковал, кинулся к московским, потом к заграничным светилам - те только пожимали плечами, удивлялись, как ему удалось протянуть столько лет. Они ничем его не обнадежили. И тогда он понял, что все деньги, которые он заработал, не помогут ему откупиться от смерти.

«А ведь уходить придется с пустыми руками!» - сидя в роскошном кожаном кресле в своем кабинете, отделанном розовым и красным деревом, подумал господин Фарбин.

Это было для него откровением.

Интерес к бизнесу исчерпал себя, угас, и возвращаться к делам Альберт Демидович не собирался.

Родители его умерли, из близких у него остались какие-то двоюродные братья и сестры в Иркутске, которых он ни разу в глаза не видел. Семьей он не обзавелся, детьми тоже - его пугала мысль, что он передаст им свою неизлечимую хворь. Врачи говорили, что его заболевание не передается по наследству, но Фарбин им не верил. Разве пораженный недугом организм способен зачать и произвести на свет здоровый?

Итак, оказалось, что все нажитое богатство некому унаследовать. Бессмысленность потраченных усилий приводила Альберта Демидовича в отчаяние.

Чем настороженнее он прислушивался к своему телу, к происходящим в нем процессам, тем явственнее давала о себе знать болезнь. От лекарств господин Фарбин перешел к мистическим и эзотерическим учениям, желая постигнуть философию мира, который ему предстояло покинуть.

- Если деньги не могут сделать меня бессмертным, то я хотя бы попробую познать уход, привыкнуть к нему, сжиться с ним и полюбить его, если только это возможно.

Альберт Демидович со свойственным ему неистовством погрузился в различные нетрадиционные практики, быстро в них разочаровываясь. Он переходил от одного учения к другому, и в каждом находил изъяны. Как ни странно, болезнь притихла, затаилась в ожидании очередной передышки, которую даст себе неугомонный Фарбин.

Он совершенно отказался от лекарств, когда пришло понимание, что на определенном этапе они перестают приносить пользу и действуют заодно с болезнью, разрушая организм. Травы, вино, хорошее питание, свежий воздух и полная занятость ума - вот те средства, которые приносили ему облегчение.

Тибетские и египетские «Книги мертвых» были прочитаны, древние заупокойные культы изучены в меру понимания, а вопрос о процессе перехода в мир иной все еще продолжал занимать Фарбина. Чем ближе он подбирался к смерти, тем меньше он ее боялся. Страх исчезал, уступая место духовному познанию.

Интерес к загробной живописи свел Фарбина с Саввой Рогожиным - случайно. В одном из салонов Альберт Демидович увидел выставленный на продажу этюд «Игрок на двух флейтах» - фрагмент фрески из гробницы «Леопардов» в Тарквинии. Он немедленно дал Геннадию поручение познакомиться с художником, разузнать о нем и пригласить его для беседы.

Савва Рогожин поразил господина Фарбина своим мировоззрением, мотивами творчества, образом жизни. Он решил оказать художнику финансовую поддержку и не пожалел об этом. Живопись Рогожина захватила его своей посвященностью смерти, воспеванием ухода и даже мрачными оттенками безысходности, проявленными в поздних работах.

«Нимфа» же оказалась яркой звездой, блеснувшей на закате жизни художника, его прощальным подарком. Последним поклоном гения перед тем, как занавес закроется.

Альберт Демидович ни минуты не сомневался, что «Нимфу» Рогожин создал для него. Он увидел картину случайно, еще недописанной… и сразу был сражен, покорен ее страстным, мятежным духом, выраженной в ней неистребимой и гибельной силой любви… прекрасной и страшной в своей незавершенности, в своем вечном обещании неземного блаженства…

- Эх, Савва, Савва! - вздохнул господин Фарбин, поворачиваясь к Геннадию. - Никогда не думал, что он уйдет раньше меня. А вот, поди ж ты, как получилось… За «Нимфу» я перед ним в неоплатном долгу. Угодил, стервец!

Шедько молча смотрел на шефа стеклянными глазами. Он понимал: никто не ждет от него ответа.

***

Смирнов снова приоткрыл глаза… надеясь, что окружающее изменится. Но перед ним в тусклом свете возникло все то же видение - юноша, пританцовывая, несет чашу к столу пирующих; музыканты играют на кифарах и флейтах; разодетые женщины улыбаются красивым мужчинам, возлежащим на пиршественных ложах; возницы, соревнуясь на скачках, погоняют запряженных парами великолепных лошадей… амазонка замахивается мечом на поверженного врага…

Всеслав пошевелился, повернул голову, и затылок сразу заныл. Зато взору предстала иная картина - старцы с благородными лицами, сидя друг напротив друга, ведут неторопливую беседу; слуги несут сосуды с вином и ветки лавра своему господину… который сидит на троне, поставив ноги на каменную скамеечку…

«Я что, на выставке, среди рогожинских работ? - подумал сыщик. - Но как я оказался здесь? Или это бред… А может быть, я умер и попал в этрусский рай?»

Последняя мысль заставила его закрыть глаза, потом опять открыть - ничего не изменилось. Даже свет остался таким же тусклым.

- Почему здесь полумрак? - прошептал Смирнов. - Где же всепроникающее божественное сияние?

- Грешникам не положено, - серьезно ответил владыка, сидящий на каменном троне. Видимо, он был тут за старшего.

- Где я? - спросил сыщик, чувствуя сильный озноб.

- А ты не догадываешься?

Владыка приподнялся, встал со своего трона и приблизился. Его черные глаза с длинными ресницами уставились на Всеслава. Знакомый взгляд…

- Где я тебя видел? - пробормотал сыщик, пытаясь приподняться. - Помоги…

Владыка снизошел к его просьбе, поддержал, и Смирнов смог принять полусидячее положение. В голове пульсировала боль, сознание меркло.

- Ты живой? - задал глупый вопрос Всеслав. - Или тоже оттуда…

Он повел рукой в воздухе, показывая на музыкантов и пирующих.

- Живой, - тряхнул стриженой головой владыка. - А вот насчет тебя у меня возникли сомнения. Но потом я пульс пощупал, вижу - дышишь. Тебе повезло, что я оказался рядом.

Сыщик медленно приходил в себя, осматривался. Это был не выставочный зал - помещение тесное, каменное, с разрисованными стенами. В стене - ниша, ложе в ней с высеченными из камня подушками, трон со скамеечкой для ног. У скамеечки - трехглавый пес, фигура женщины со змеиными хвостами…

- Мы где? - спросил Всеслав «владыку».

- Думаю, в гробнице, - ответил тот. - Очень похоже.

Сыщик вздрогнул, и боль вспыхнула, напомнила о себе приступом тошноты.

- То есть как это - в гробнице? Нас что, живьем похоронили?!

- Вроде того… - усмехнулся «владыка». - Уж тебя - точно. Лежать бы тебе здесь, тлеть…

- Ты что говоришь?! - возмутился Смирнов. - Я ведь живой! Сам видишь, дышу… и сердце бьется.

- Это пока.

Сыщик дернулся и застонал. Он смутно вспомнил темный каменный коридор, ступени, ведущие вниз, удар, натужный скрип закрывающегося блока… боль, провал в черноту…

- Холодно здесь, - поежился «владыка». - Пора выбираться.

- У тебя имя есть? - спросил его Всеслав. - Надеюсь, не Харон [4] какой-нибудь?

- Не Харон. Меня Глебом зовут.

В затуманенном уме господина Смирнова что-то щелкнуло и поставило все на свои места. Он пока не мог сообразить, как оказался в гробнице, но…

- Глеб?! - воскликнул сыщик. - Конарев?! Так я же тебя ищу!

- Ты меня знаешь? - шарахнулся от него парень. - Откуда?

- Ну… долго рассказывать. Ты как здесь очутился?

- Я человека одного выслеживаю… - нехотя признался Глеб. - Прятался в лесу у забора, видел, как ты появился… перелез во двор. Я подождал немного, понял, что собак нет, и пошел за тобой.

- Так вот чей взгляд меня преследовал! - догадался Всеслав. - А я уж чуть ли не на лешего подумал: этакий старичок-лесовичок свои владения стережет. Оказывается, никакой это не лесной дух, а сам Глеб Конарев, которого я разыскиваю! На ловца и зверь бежит.

- Я не зверь, - обиделся парень.

- Ладно, не дуйся. Я тебя поначалу вообще принял за повелителя сего подземного царства. Гляжу - сидит мужик на троне, как живой… Так что дальше-то?

- А дальше - ноги уносить надо отсюда, - серьезно сказал Глеб. - Ты идти сможешь?

Господин Смирнов с сомнением хмыкнул.

- Попробую… Дай-ка руку.

Он с трудом поднялся на ноги, пошатнулся. В голове зазвенело, загудело, закружилось… в глазах потемнело. Несколько глубоких вздохов, и Всеслав, опираясь на Глеба, смог сделать пару неверных шагов. От его движений свет померк, затрепетал.

- Тише… свечка погаснет! - отчего-то шепотом сказал Глеб. - Придется в потемках выбираться.

- У меня фонарь был, - так же прошептал сыщик.

- Вот именно, что был. Разбился твой фонарь. И свечку я чудом нашел… огарок. Видать, кто-то забыл здесь, на наше счастье. Зажигалка-то у меня всегда с собой. Идем, что ли?

- Погоди… здесь одно помещение? Только это?

- Нет, - покачал головой Глеб. - Еще одна… комната… или как ее назвать? Склеп? Я в загробных делах профан.

- Черт! Я тоже. Давай посмотрим!

- Да чего там смотреть-то?

- Ну… раз это гробница… должен гроб быть… с покойником.

- Гроба нет, - уверенно сказал Глеб.

С каждым мгновением к Смирнову возвращались силы. Голова все еще болела, кружилась, но руки и ноги перестали дрожать, дыхание выровнялось. Он вспомнил подробности своего «приключения».

- Думаешь, тот, кто меня закрыл, может вернуться? - спросил сыщик. - Зачем это ему? Он уверен, что я никуда не денусь.

- Наверное, - согласился парень. - А лучше все-таки убраться из этой… этого склепа поскорее. Жуткое место!

- Я хочу посмотреть, что там, в другой комнате, - стоял на своем Всеслав.

Глеб понял: спорить бесполезно. Тем более что «пленник» пришел в себя настолько, что уже мог обойтись и без его помощи.

Гробница и впрямь была похожа на жилище, только каменное - коридор, «холл», откуда отходили по разные стороны две «комнаты». В них стояли ложа, сиденья-«троны», подставки для ног, скамейки. Над ними висели круглые «щиты». Стены были сплошь покрыты фресковой росписью в два яруса: вверху - жанровые сцены, внизу - тщательно выписанные всевозможные предметы обихода - оружие, доспехи, одежда, сосуды, веера, трости, украшения, светильники. Пахло штукатуркой, каменной пылью и еще чем-то сладковатым, похожим не то на ладан, не то на воск.

В другой «комнате», кроме этого, стояли еще две высокие вазы красивой формы и некий предмет, завернутый в упаковочную бумагу, прислоненный к стене.

- Кажется, я знаю, что это! - воскликнул господин Смирнов и бросился туда, начал срывать бумагу.

- Не надо! - испугался Глеб.

Но сыщик его не слушал. То, что они увидели, поразило обоих. Глеба - потому что тот не ожидал ничего подобного, а Всеслава - потому что он получил полное подтверждение своей шаткой, неправдоподобной версии.

- Я так и знал! - злорадно сказал он. - Я знал! Ну, теперь держитесь, ребята…

Сыщик заторопил Глеба, который так и застыл с открытым ртом.

- Пора уходить, - бормотал он, на ходу обдумывая дальнейшие действия. - Скоро светать начнет.

Огонек свечи дрожал, затухая. Смирнов нашел свой разбитый фонарь, чертыхнувшись, сунул его в карман.

- Эй, Глеб! Да что с тобой?!

У парня было такое выражение лица, как будто он заглянул в саму преисподнюю.

Всеслав бросил ненужный больше огарок - заблудиться в склепе было негде, и стоял, давая глазам привыкнуть к темноте. Сзади прерывисто дышал Глеб. Тронув парня за плечо, сыщик решительно двинулся вперед. Глеб молча, спотыкаясь, послушно шел за ним, совершенно сбитый с толку, погруженный в переживание увиденного.

Каменный блок, отделяющий коридор от основных помещений, был приоткрыт - Глеб подпер его бруском, и беглецы медленно, проверяя стены на ощупь, выбрались на полого поднимающуюся вверх лестницу.

У Смирнова от подъема в темноте кружилась голова.

- Осторожнее на ступеньках, - сказал он Глебу. - У тебя зажигалка работает?

Звук его голоса странно прозвучал в каменной тесноте коридора. Глеб молчал.

- Плохо, - не сразу ответил он. - Она почти сдохла, когда я спускался сюда.

- Как же ты верхнюю дверь открыл? - спросил сыщик, пытаясь расшевелить парня.

- Легко, - вздохнул Глеб. - Замок простой, обыкновенный. А я с детства - мастер по отпиранию дверей. Если, конечно, механизм не очень хитрый. Мать мне ключи оставляла больше для порядка.

- Повезло мне с тобой! - усмехнулся Смирнов. - Не побоялся, полез за незнакомым мужиком в подземелье… Герой!

- Я боялся…

- Тсс-с-с… тише… - Сыщик остановился, чувствуя близость выхода. Воздух здесь стал другой - менее затхлый. - Дай зажигалку.

Он долго тряс ее и щелкал, пока смог добыть язычок пламени. Замок на верхней двери открылся изнутри, но Всеслав не торопился выходить. Он прислушивался.

- Вроде бы все тихо… - прошептал Глеб.

Они выскользнули в холодную черноту ночи, притаились, осматриваясь. Густо разросшийся шиповник цеплялся колючками за рукава курток. Луну закрыли облака, но в небе уже зарождалась слабая синева рассвета. Трава под ногами была мокрая от росы. Все вокруг еще спало.

- Нам туда, - махнул рукой Всеслав в сторону забора, где заглядывала через него во двор молодая сосна.

Отдышались они только в лесу, когда добрались до машины. Сыщик похвалил себя за предусмотрительность. Вряд ли он смог бы добраться до станции пешком через лес - теперь, когда опасность миновала, вернулась ноющая боль в затылке, замутило.

- Ты за рулем-то справишься? - спросил Конарев, глядя на его бледное лицо. - А то давай я.

Глава 20

Ева сидела на полу, обложившись со всех сторон книгами и альбомами по истории искусства. Она не знала точно, что ищет. Посещение модельного агентства «Авгур» вызвало у нее смутные догадки, которые она надеялась прояснить.

Могла ли Алиса Данилина называть это агентство Страной чудес? Судя по обилию птиц в холле, почему нет? Ева ничего не видела, кроме «птичьего царства», и то осталась под впечатлением. А что могло скрываться в других помещениях, можно было только догадываться. Судя по всему, агентство частное, значит… у его хозяина или хозяйки изощренное и богатое воображение. Вряд ли «птичий» холл - плод фантазии сотрудников.

Неприветливая секретарша, которая явно что-то скрывала, также вызвала у Евы подозрения. Она сказала, что Алиса уже две недели не появляется. То есть примерно с тех пор, как та ушла из дома. Врет? Но с другой стороны, секретарша не стала отрицать, что девушка проходит у них обучение. Могла бы заявить, что Алиса Данилина не имеет к ним никакого отношения, что они ее вообще в глаза не видели и первый раз о ней слышат.

- Я не сумела вызвать секретаршу на откровенность, - ругала себя Ева. - Смирнов меня не похвалит. Сам он наверняка добился бы большего.

После некоторых раздумий она решила проанализировать записку пропавшей девушки, выжать из нее все возможное.

«Отправляюсь в Страну чудес. Когда наскучит, вернусь». О чем говорят эти скупые строчки?

Во-первых, о том, что Алиса не собиралась уходить навсегда. Во-вторых, она не хотела, чтобы мама и брат о ней беспокоились. В-третьих, она уходила из дома по своей воле - ее никто не принуждал к этому. В-четвертых, само место, где она собиралась провести некоторое время, не вызывало у нее опасений, а скорее нравилось ей. В записке не было ничего трагического, рокового, в ней не ощущалось надрыва или прощания. Пожалуй, легкий вызов… Близкие не понимали девушку, ограничивали ее свободу, навязывали свои взгляды на жизнь - вот она и решила немного проучить их. Чуть-чуть.

А что в записке настораживало? Только то, что Алиса все же скрыла, куда именно она направляется. Чтобы ее не нашли? Или для большего эффекта?

Настораживало и то, что она почти ничего не взяла с собой - только сумочку и, вероятно, пару мелочей, отсутствие которых не сразу обнаружишь. И наконец, последнее: ни Алиса, ни Глеб не появились в институте, хотя занятия уже начались. Первые недели сентября Конарев по договоренности с деканом обычно пропускал - дорабатывал на стройке, но Алиса всегда приступала к учебе вовремя.

Как выяснилось, Глеб отпросился с работы, сославшись на чрезвычайные обстоятельства, и тоже пропал. Не объявился он и у матери в Серпухове. Это наводило на определенные размышления.

Ева рассуждала и так, и этак, но ничего толкового в голову не приходило. Она пила крепкий кофе и думала, думала… Имеет отношение к исчезновению девушки модельное агентство или не имеет? Причастен ли Глеб к уходу Алисы из дома? Ни на один, ни на другой вопрос ответов не было.

- Займусь второстепенными фактами, - сказала себе Ева. - Отвлекусь немного. Это всегда приносит неожиданный результат.

Она начала с названия агентства. «Авгур» - что бы это значило? Смысл названия может дать некоторое представление о том, кто его придумал. Ева полезла в словарь и выяснила, что авгур - в переносном значении человек, который считает, что ему ведомы некие особые тайны.

- Интересно… - пробормотала она.

Второе значение этого слова поразило ее еще больше.

- Так-так… Ну и дела!

Ева вскочила и зашагала по комнате. Мысли - фантастические, абсурдные - теснились в ее уме. Впрочем, все они рассыпались в прах, если учесть, как именно дают названия своим фирмам современные предприниматели. Просто выбирается звучное слово, желательно непонятное - и готово! Но в этом случае - не то… Ева чувствовала, что название для агентства придумано не случайно, не впопыхах и не по ошибке. Оно соответствует замыслу автора!

Ева просидела за книгами всю ночь. Сон не шел. Начинало светать, а Славка так и не вернулся. Правда, он предупредил ее, что будет занят и, возможно, ему придется задержаться допоздна. Но не до утра же?

Его мобильный телефон не отвечал, и Евой постепенно овладевало беспокойство. Так прошло утро, наступило время обеда. Ева позвонила клиентке и отменила урок испанского, сославшись на недомогание. Она была страшно зла на Смирнова. Неужели нельзя было предупредить? Что она теперь должна думать?

Дабы отвлечься от нарастающего волнения, Ева взялась за приготовление жареных ребрышек с красным вином и черносливом. Она обожала это блюдо.

Звонок в дверь застал ее врасплох. Ева открыла и ахнула - Всеслав был невредим, но весь в грязи, бледный, смертельно уставший. Приготовленная ею обличительная речь застряла в горле.

- Что с тобой? - только и спросила она, пропуская сыщика в прихожую. - Немедленно в ванную! Раздевайся.

Он молча подчинился, сбросил грязную одежду и закрылся в ванной. Горячий душ смыл остатки недомогания, пот и подземную пыль. Смирнов осторожно пощупал затылок - там припухло, но ни раны, ни ссадины не было. Угораздило же его оступиться, грохнуться и чуть не разбить себе голову!

После душа ему полегчало, жизнь стала веселее. По кухне витали вкусные запахи, Ева перемешивала салат.

- Ночные приключения? - невинно спросила она, пряча улыбку. - Лютая же дама тебе попалась, Смирнов!

- И не говори, - усмехнулся он. - Еле ноги унес.

- Не перевелись еще на Руси темпераментные богатырши!

Всеслав даже не стал огрызаться. Он был голоден, голова болела. Пусть Ева говорит что хочет, только даст ему поесть.

- Налей мне водки, - сказал он. - В стакан, пожалуйста.

- О-о! Это уже серьезно! - Ева поставила на стол два стакана, налила ему половину, себе на донышко. - Надеюсь, ты не посрамил чести московского частного сыска?

Смирнов выпил, плеснул себе еще.

- Боюсь, я оказался не на высоте, - вздохнул он. - Ты разочарована?

Ева молча сняла с огня ребрышки, положила еду в тарелки. Ее злость и волнение улетучились; она с умилением смотрела, как Славка ест, как розовеет его лицо, возвращается знакомый блеск в его глазах.

- Я посетила модельное агентство «Авгур», - сказала она, когда сыщик наелся, напился горячего чая и прилег. - Оказывается, оно существует.

- Да?

Смирнов из последних сил боролся со сном. Он хотел рассказать Еве о ночном происшествии, но язык его не слушался. Усталость, водка и вкусная еда сделали свое дело - тело расслабилось, боль в затылке притупилась, а глаза закрывались просто сами собой. Сквозь дрему до него доносился голос Евы. Она что-то говорила об Алисе, о птицах… о жрецах и воле богов…

«Мне это снится… - думал сыщик, проваливаясь в сладкие объятия сна. - Снится… и эта красивая женщина, и ее милый голос, и этот мягкий диван… Все это сон… навеянный болью в затылке… дурнотой и забытьем… холодом подземелья… вечным мраком… смертью…»

- Где я? - спросил он, на миг проснувшись и тут же снова закрывая глаза.

- Здесь, со мной, - ответила Ева, понимая, что он ее не слушает, витает в пережитом, о котором не успел рассказать. - Все хорошо. Спи…

***

Глеб Конарев тоже решил прилечь, но, в отличие от Смирнова, заснуть не смог - перебирал в уме подробности неожиданной встречи.

Они выбрались из леса и доехали до Москвы утром, часам к десяти. Глеб показывал дорогу. Ночной знакомый вел машину как пьяный, часто останавливаясь на кратковременный отдых. Он закрывал глаза и, морщась от боли, откидывал голову на спинку сиденья. Потом снова брался за руль. Когда рассвело, он немного оживился и прибавил скорость.

Всю дорогу они почти не разговаривали. Глеб думал о своем, а новый знакомый плохо себя чувствовал.

- Тебе куда? - спросил он Глеба, въезжая в город.

Тот назвал адрес квартиры, которую снимал для встреч с Алисой.

В Москве накрапывал дождик, серое небо наводило уныние. Из заводских труб дымило. Река несла по гранитному лону мутные воды, тронутые рябью.

- Я у тебя в долгу, - сказал ночной знакомый, подъезжая к указанному дому. - Может, хоть имя мое спросишь? Спасители должны знать, кого они выручили из беды.

Ему явно полегчало, потому что он шутил.

- Я в чужие дела не лезу, - ответил Глеб. - Захочешь, сам скажешь.

Новый знакомый потер ушибленный затылок, помолчал.

- Нам нужно поговорить, - наконец сказал он. - Пригласишь в гости?

Глеб согласился. Ему было интересно, зачем незнакомцу понадобилось под покровом темноты перелезать через забор в чужие владения и почему его закрыли в склепе? На вора он не похож, да воры по гробницам и не шастают… чего там брать-то? Чай, не египетская пирамида, набитая сокровищами, - обыкновенный каменный склеп. Впрочем, не совсем уж обыкновенный… можно даже сказать, странный. Но для вора - объект непривлекательный. И еще Глебу хотелось выяснить - откуда этот человек его знает?

Они поднялись на третий этаж, вошли в квартиру. Спертый воздух и приличный слой пыли говорили о том, что сюда давно никто не заходил. Глеб пригласил гостя в скромно обставленную комнату, похожую на номер в захудалой провинциальной гостинице, распахнул окно.

- Меня зовут Всеслав Смирнов, - сказал гость. - Я частный детектив. Разыскиваю… Алису Данилину.

Глеб вздрогнул, но глаз не опустил.

- Как ты меня узнал?

- По фотографии…

- Ну да, - согласно кивнул Глеб. - Объявлен всероссийский розыск! Выходит, зря я тебя спас. Теперь ты меня сдашь!

- Может, и не сдам, - вздохнул сыщик. - Ты как в том лесу оказался? Зачем через забор полез?

- А ты?

- По-моему, я все уже объяснил, - сказал Смирнов. - Теперь твоя очередь.

Глеб подумал, что отпираться не стоит. Они со Всеславом не враги, скорее единомышленники. Мотивы у них разные, а цель, возможно, совпадает.

- Я следил за одним человеком, - признался он. - И вышел на этот дом. Я тебе уже говорил… там, в склепе. Забыл, что ли?

- У меня ушиб головы, - скривился сыщик. - Не удивляйся. А зачем ты за ним следил?

- Затем же, зачем и ты!

Господин Смирнов задумался. Глеб чего-то недоговаривал. Как же к нему подступиться? Свои карты раскрывать не хотелось.

- Хочешь сказать, тебе неизвестно, где Алиса? - спросил он.

В глазах Глеба промелькнул злой огонек.

- Думай, как считаешь нужным, - глухо ответил он. - Я перед тобой оправдываться не собираюсь. Ты не прокурор, а я не преступник.

- Зря ты так! - примирительно сказал Всеслав. - Я могу оказаться тебе полезным. Долг платежом красен.

Глеб нервно сжал руки, его лицо исказилось гримасой боли.

- Хорошо, - с трудом выговорил он. - Я… убить его хочу! Поможешь?

Смирнов не ожидал такого ответа, не сразу нашелся что сказать.

- Убить? - переспросил он, оттягивая время. - А за что?

- Он отнял у меня Алису…

Глеб был явно не в себе, и сыщик вел себя очень осторожно, боясь спугнуть его.

- Расскажи, как он появился в вашей жизни? Где вы с ним пересеклись?

Глеб дернулся как от удара, его лицо покрылось красными пятнами, на лбу выступила испарина.

- Я… мы…

Его горло свела судорога, и он не мог выговорить ни слова. Ужасная борьба происходила внутри его. Всеслав молча ждал, понимая его состояние. Любое невпопад сказанное слово могло заставить парня замкнуться, закрыться наглухо, и тогда он уже ничего не скажет.

В какой-то момент произошел перелом, и Глеба будто прорвало. Он говорил и говорил, хрипя, захлебываясь, перескакивая с одного на другое…

- Если бы я знал… если бы только я мог предвидеть! Я бы никогда… Боже мой! Каких-то два месяца назад мы еще были счастливы… и вдруг все рухнуло. Мы с Алисой ехали в троллейбусе, было поздно. Она задержалась в агентстве… Это проклятое увлечение совершенно лишило ее здравого смысла. Я… следил за ней. Низко, гадко… я знаю! Но я не мог совладать с собой… Я ревновал, я следил, признаюсь! Я дошел тогда до последнего предела, как мне казалось. О-о! Я жестоко ошибался!

Глеб замолчал, собираясь с мыслями. И продолжал уже более спокойно:

- Да… Она задержалась, и я решил проводить ее домой, в Медведково. Я… рисковал: Алиса могла догадаться, как я очутился рядом с агентством. И она догадалась. Начала обвинять меня в том… в том… В общем, она была права - я действительно следил за ней! Я был в отчаянии… умолял ее… Впрочем, это к делу не относится. Так вот, я объяснил свой поступок беспокойством о ней, но Алиса… она умела быть безжалостной. Я предлагал ей деньги на такси, чтобы она не возвращалась домой одна в темноте по ночному городу. Алиса отказалась. Мы доехали до ее остановки… вышли. Вокруг не было ни одного прохожего. Мы шли по тротуару, и наши шаги повторяло слабое эхо… В проходе между домами стояла компания обкуренных подростков. Когда я их увидел, возвращаться назад было уже поздно. Они тоже нас заметили… Мы приблизились, и они окружили нас со всех сторон, начали смеяться, делать грязные намеки. Им понравилась Алиса. Они начали лапать ее… говорить непристойности… а на меня не обращали внимания. Один из них сказал: «Иди отсюда, пацан, пока цел! А с твоей телкой теперь мы поразвлекаемся». Алиса закричала, я бросился на них, но это было просто смешно и нелепо. Их было много, а я один. Я почти сразу упал… и не видел, что они делают с Алисой, только слышал ее крики… В этот момент и появился он. Вернее, подъехала его машина - черный призрак в черной ночи, - остановилась. Из нее вышли два здоровенных вооруженных телохранителя… один из которых выстрелил в воздух. Подростки сразу разбежались… Я понимаю, что был жалок… не смог защитить свою девушку. А он, напротив, был великолепен. Он победил в этой безнадежной для меня ситуации, и победил легко, красиво. «Блестяще!» - как любит говорить Алиса. Он покорил ее этой победой, и она уже ничего больше не замечала. Если бы не он… страшно представить, чем могла закончиться та ночь. Хотя… теперь уже все равно.

Смирнов хотел переспросить, что Глеб имеет в виду, но раздумал. Пусть парень выскажется, а там видно будет.

- Он затмил для нее все вокруг… - продолжал Конарев, нервно вздрагивая. - Стал ее кумиром - вне конкуренции, вне критики. Она смотрела на него, как слепой смотрит на солнце! Не знаю, как это объяснить… Для меня все было кончено, но я еще не замечал этого.

Он замолкал, кусал губы, потом снова начинал говорить:

- Алиса тогда очень испугалась… Самое плохое, что она перестала видеть во мне надежную защиту, человека, на которого можно положиться. Она потеряла веру в меня, разочаровалась. Я упал в ее глазах так низко, что дальше некуда. А он воспользовался моим унижением. Он извинился перед ней за подростков, как будто брал всю ответственность за это ужасное происшествие на себя, успокоил ее, угостил дорогим коньяком, осыпал комплиментами, предложил доставить ее домой на своей машине.

- Алиса согласилась?

- Нет… но только потому, что ее дом был рядом. Он дал ей свою визитку и предложил звонить в любое время дня и ночи, когда ей захочется. Алиса пришла в восторг. Девушкам нравятся широкие жесты… - тоскливо произнес Глеб. - Потом он раскланялся, сел в свою машину и укатил. А мы пошли к Алисе домой. Она прятала от меня глаза, обрабатывая мои раны и ссадины…

Он показал пальцем на рубец у виска.

- Это зарубка на память. С той драки. Я был уничтожен, раздавлен… С тех пор ее чувства ко мне стали таять. Она даже физически охладела ко мне, перестала реагировать на мои ласки. Кажется, они стали ее тяготить. А я… вопреки всему, все сильнее, все мучительнее любил ее. Я сходил с ума! Я не видел способа что-либо изменить, исправить и приходил в бешенство от собственного бессилия. Тогда как он - великий и непревзойденный - не упускал случая доказать ей свое превосходство.

- Алиса позвонила ему?

- Конечно, позвонила! - с горечью воскликнул Глеб. - Надо было ее знать! Она обожала романтических героев… верила в них, как наивный ребенок верит в сказки. Думаю, она позвонила ему еще до утра, чтобы выразить свою благодарность за чудесное спасение. Со мной же ей было противно разговаривать. Она избегала меня… Я хотел объясниться, растолковать ей, что, будь ее «герой» без машины и телохранителей, один против всех… кто знает, как бы он повел себя! Алиса не желала ничего слушать… Женщины такие упрямые!

- Да, не повезло тебе, - согласился сыщик. - Вы с тех пор так и не помирились?

- Мы не ссорились… просто Алиса стала отдаляться от меня. Потом мы опять начали встречаться, но это было уже не то… Между нами стоял он. Всегда, даже в интимные моменты.

Глеб еще много говорил, но Смирнов слушал вполуха, обдумывая, как задать ему следующий вопрос.

- Почему Алиса ушла из дома? - дождавшись паузы в монологе Глеба, спросил он. - Ты знаешь? Она говорила что-нибудь?

- Я перестал ее понимать… Однажды возле агентства я увидел одного мужчину… он показался мне отвратительным. А потом я как-то видел его с Алисой. Не представляю себе, что у них могло быть общего? Вернее, не представлял… до сегодняшней ночи. Так… догадывался. Да ты меня не особенно слушай, я ведь могу ошибаться. Влюбленный свидетельствовать не может… Кто это сказал?

Сыщик пожал плечами.

- Вот и я не помню, - вздохнул Глеб.

Он ушел от ответа, и Всеслав не стал настаивать. Взял на заметку.

- Это ты убил Рогожина? - вдруг спросил он.

Глеб вытаращил на него свои большие глаза, онемел.

- Ладно, мне пора, - не ожидая ответа, поднялся Смирнов. - Бывай, парень. Если понадоблюсь, звони.

Он написал на уголке пожелтевшего от времени настенного календаря телефон, попрощался и вышел.

Глеб проводил его взглядом, посидел еще немного, приходя в себя. Он так и не смог уснуть, обдумывая последний вопрос нового знакомого.

Глава 21

- У тебя на затылке опухоль, - сказала Ева вечером, обнимая Славку за шею. - Откуда?

- Упал, ударился…

- Врешь, Смирнов! - рассердилась она. - Где ты был ночью? Дрался с кем-то?

- На этот раз не вру, - оправдывался Всеслав, пытаясь поцеловать ее. - Оступился в темноте, вот и…

- Ну, хватит! Я, конечно, женщина наивная, но не настолько же?!

Она вскочила и отправилась в кухню, оттуда раздавался свисток чайника, загремела посудой. Смирнов подумал, что паре чашек из любимого сервиза его мамы придет конец: Ева отыграется на них за свои ночные волнения. Пусть… надо же ей выпустить пар!

- Я глаз не сомкнула, ожидая тебя! - крикнула она из кухни. - Ты что, позвонить не мог? Зачем тебе мобильный телефон, если ты все равно им не пользуешься?!

- Во-первых, иногда пользуюсь! Во-вторых, я оставил его в машине, а машина стояла далеко! - крикнул в ответ Славка.

Не объяснять же ей про подземелье и про то, что там происходило?

- Тебе звонил Данилин, - сказала Ева, входя в гостиную с кофейником и чашками на подносе. - Вчера и сегодня утром. Что прикажешь ему говорить?

Она поставила поднос на стол и наливала кофе в чашки. Смирнов молча наблюдал за ней. Рука Евы дрогнула, и кофе пролился на блюдечко.

- Поиски Алисы неожиданно усложнились, - вздохнул сыщик. - Все оказалось не так. Я был не прав, не уделяя этому делу внимания.

- Я чувствовала! Она… хотя бы жива? Как ты думаешь?

Ева села на диван рядом со Смирновым, положила руки на колени. Торшер в углу комнаты создавал своим светом уютный полумрак. За окном усыпительно шумел мелкий сентябрьский дождь.

- Кофе остынет… - ушел от ответа Всеслав. - А что говорил Данилин?

- Хотел узнать, как идут поиски. Нет ли новостей? Признался, что ходил к ясновидящей…

Ева сделала паузу, ожидая со стороны сыщика возмущенное фырканье. Но он только спросил:

- И что эта ведьма Лешке напророчила?

- Она не ведьма, - возразила Ева. - Она, между прочим, телеграфистом работает на почте. А сказала мало… будто бы Алису искать не надо и что ей ничто не угрожает.

- Ну, да! - зловеще произнес Смирнов.

Ева поперхнулась кофе, раскашлялась до слез.

- Не понимаю твоих намеков. Ты узнал что-нибудь?

- Расскажи мне об этом агентстве, как его… «Авгур», что ли? - вместо ответа спросил он.

- У тебя отвратительная манера разговаривать! - вспылила Ева. - Я же тебе все уши прожужжала про агентство, когда ты…

- …спал! - закончил за нее Всеслав. - Думаешь, я, как Юлий Цезарь, могу спать и слушать одновременно? А потом еще и помнить, о чем речь шла? О-о-о-ой… - Он сделал вид, что у него заболела голова, прикладывая руку к затылку и делая страдальческое лицо. - А-а-ай…

Ушибленное место и правда чуть побаливало, но не так, чтобы обращать на это внимание. Однако прием удался. Ева смягчилась и принялась во второй раз подробно описывать свой поход в модельное агентство «Авгур».

- Есть во всем этом нечто странное… - напоследок сказала она, мысленно возвращаясь в «птичий» холл. - Или что-то знакомое. Я пришла домой и зарылась в книги. Благо твоя мама собрала обширную библиотеку! Не знаю, что я искала. Может быть, название агентства показалось мне… оно навело меня на интересную мысль. Слово авгур имеет два значения - прямое и переносное. Во втором варианте авгур - жрец в Древнем Риме, который объявляет волю богов. Он распознает ее по полету и крикам птиц. А поскольку римляне многое перенимали у этрусков, то… понимаешь, что получается?

- Не совсем, - признался сыщик.

Он не всегда поспевал за извилистым, полном ассоциативных связей ходом мыслей Евы.

- Если это не случайное совпадение - что тоже может быть, выходит, название для модельного агентства придумывал человек, хорошо разбирающийся в этрусской культуре. Против случайности свидетельствует «птичий» холл: птицы на стенах, птицы в клетках, на вывеске, наконец! В общем, все это имеет связь с выставкой.

- Какую? - удивился Смирнов.

- Этруски… Нужно выяснить, кто учредитель или владелец агентства «Авгур». Возможно, он окажется уже известным нам человеком. Секретарша, с которой я говорила, заявила, что по всем вопросам следует обращаться к некой Тамаре Яковлевне Хмелиной, исполняющей обязанности директора. А назвать имя настоящего владельца она отказалась наотрез! Почему?

- Ну, это не столь уж редкое явление, - возразил Всеслав. - Многие фирмы зарегистрированы на подставных лиц и прочее. Бизнес, дорогая, имеет свои законы. Но поинтересоваться «Авгуром» стоит.

- Вдруг окажется, что хозяин агентства - Чернов? Или сам Рогожин, например?

- Не смеши меня, - улыбнулся сыщик. - Откуда у Рогожина деньги? А Чернов? С какой стати он будет заниматься модельным бизнесом? Ему по горло хватает забот с «Галереей». Художник же мертв и похоронен, следовательно, никак не может быть владельцем «Авгура». По крайней мере, сейчас.

- Тогда это Геннадий, - настаивала Ева. - У него, надеюсь, достаточно денег?

- Достаточно. Хотя, поговаривают, деньги не его, а господина Фарбина, у которого он служит.

- Мало ли! - не сдавалась Ева. - Ты проверь.

Смирнов согласно кивнул. Разумеется, он проверит. Ева иногда дает толковые советы.

- Агентство имеет отношение к исчезновению Алисы Данилиной? Как ты чувствуешь?

Она развела руками:

- Трудно сказать… Алиса проходит там обучение, если верить секретарше. Возможно, с кем-то познакомилась, завязала дружбу… Не знаю. Вариантов много.

Они замолчали, обдумывая сказанное. Через приоткрытое окно в комнату проникал запах дождя.

- Знаешь, кого я встретил сегодня ночью? - вдруг сказал Всеслав. - Глеба Конарева. Вот уж чего не ожидал! Жизнь порой такие штуки выкидывает, нарочно не придумаешь.

- Где?! - ахнула Ева. - Это ты с ним подрался?

Сыщик решил опустить подробности ночного инцидента: не хотел пугать Еву.

- Не важно, - отмахнулся он. - Главное, мне удалось поговорить с Конаревым. Он поведал мне одну историю…

Смирнов говорил, а Ева слушала - сопоставляя историю Глеба с записками Алисы. Кажется, речь идет об одном и том же случае!

- Вероятно, после этого и начались изменения в отношениях между Алисой и Глебом, между Алисой и ее близкими… - задумчиво произнесла она. - Девушку можно понять. Но кто был тот человек, таинственный и роковой спаситель? Глеб не сказал?

Всеслав отрицательно покачал головой:

- Он вообще многое скрывает. Мне пришлось делать вид, что я догадываюсь, о ком и о чем идет речь, иначе Глеб и рта бы не раскрыл. Он необычайно замкнут, внутренне напряжен и насторожен. Любой неловкий жест, невзначай вылетевшее слово могут спугнуть его, и тогда он полностью закроется. Складывается впечатление, что он решился на какой-то непоправимый, ужасный поступок…

Смирнов тоже недоговаривал. Он не любил опережать события. Пока обстоятельства дела не сложились четко и ясно в его уме, пока каждая второстепенная и кажущаяся незначительной деталь гармонично не вписалась в общую картину, до тех пор он предпочитал оставаться в области недомолвок и предположений. Во всяком случае, его заблуждение не повлечет за собой заблуждений другого ума - например, Евы.

- Глеб не знает, где Алиса? - спросила она.

- Судя по его поведению, нет. Он сказал, что тоже разыскивает ее.

- Ты ему веришь?

- А что мне остается? - вздохнул сыщик. - Нужно хотя бы притворяться, что верю. Я был в его квартире, которую он снимает в Москве… скорее всего, для интимных встреч. Алисы там не оказалось. Причем Глеб сам привел меня туда.

- Не понимаю…

- Знаешь, какой вопрос мне больше всего хотелось задать этому парню? Почему он вдруг сорвался со стройки, бросил работу и понесся сломя голову неизвестно куда? Что его заставило так поступить?

- Неожиданное известие, - предположила Ева.

- Какое? От кого, каким образом он получил его? Мобильника у него нет, писем и телеграмм ему не приходило; по общему телефону на стройке Глебу не звонили. Как он мог о чем-то узнать? Во сне приснилось?

- Ну… сказал кто-нибудь. Приехал и сказал. Допускаешь?

- Весьма приблизительно. Допустить, в принципе, можно все что угодно. Но кто, скажи мне, настолько близок Глебу, чтобы знать его домик в Васильках? Даже его мама и друг Николай не имели понятия, где он работает, а тем более - живет. Все личное Конарев ни с кем не делил.

- Могли на стройку приехать, узнать, - возразила Ева и тут же отрицательно качнула головой: - Нет! Тогда бы бригадир или кто-то из работяг обязательно увидели бы. А они сами в недоумении, куда и зачем уехал Конарев.

- Вот именно.

- Кстати… а почему Глеб продолжал жить в общаге, если все равно снимал квартиру?

- Я над этим думал, - ответил Смирнов. - Тут более-менее ясно: Алиса не из тех девушек, что будут комфортно себя чувствовать у всех на глазах. Общежитие - не ее среда. Квартиру Глеб снял для встреч, причем недавно и, скорее всего, на небольшой срок. За нее ведь платить надо.

- Да, пожалуй… У меня из головы не идет тот человек, - призналась Ева. - Кто он?

- Есть догадки, - уклончиво сказал Всеслав.

И вдруг в его сознании вновь всплыло модельное агентство «Авгур» - недостающее звено в длинной и запутанной цепи рассуждений.

***

Геннадий поднялся, шатаясь, - коньяк подействовал на тело, а ум оставил трезвым. Координация движений нарушилась, душевного же облегчения так и не наступило.

«Дьявол забери всю эту проклятую мазню! - с ненавистью подумал он, глядя, как Фарбин любуется картиной. - Босс обмана не простит, разделается со мной хладнокровно и жестоко. Бежать, что ли? Скрыться? Достанут… Альберт только с виду немощный, неизлечимо больной человек - на самом деле он отлит из стали, и рука у него еще твердая. Если он догадается… пощады не будет!»

Шедько делал свою карьеру в тени гениального и несгибаемого господина Фарбина - бизнесмена «от бога», как о нем говорили, - день за днем, год за годом ожидая смерти босса, у которого не было наследников. Геннадий плюнул на все - на собственные амбиции, на друзей, на личную жизнь; он превратился в адъютанта, секретаря, «шестерку» Альберта Демидовича - на лету ловил каждое его слово, предупреждал каждое его желание.

Нельзя сказать, чтобы Фарбин не ценил Геннадия, но вожделенной близости между ними не возникало. Альберт Демидович вообще никого к себе не приближал - ни женщин, ни мужчин, ни сотрудников, ни партнеров, ни родственников. Он был островом, окруженным океанскими течениями, - сам по себе, коралловый риф среди бушующих волн. У Фарбина при его серьезных проблемах со здоровьем даже не было постоянного лечащего врача, которому бы он доверял и к советам которого бы прислушивался.

Шедько не скоро понял, что тесные деловые отношения - это все, на что он может рассчитывать. Но отступать было поздно - отравленный шип желания завладеть чужими богатствами слишком глубоко проник в его сердце, заразил кровь и полностью подчинил себе Геннадия. Один бог знает, чего ему стоило скрывать свои истинные намерения и прикидываться этаким «трудоголиком», благодарным учеником, беззаветным последователем, увлеченным деловой игрой Мастера. Постепенно господин Шедько сосредоточил в своих руках большинство нитей управления бизнесом Фарбина, стараясь приобрести статус незаменимого человека. В награду за преданное служение он стал теневым вице-премьером разветвленной империи босса, его ближайшим доверенным лицом. Денег на его банковских счетах прибавилось, но это были капли в море по сравнению с состоянием Альберта Демидовича.

Поначалу Геннадий тешил себя надеждами, что болезнь подточит силы хозяина, и бразды правления полностью перейдут к нему. Однако время шло, а господин Фарбин продолжал жить. «Вице-премьер» тайно посетил двух столичных светил медицины, консультируясь по поводу болезни Фарбина, и получил самые неутешительные для больного прогнозы. Разумеется, имя не называлось: речь шла о возможном течении и развитии подобного недуга. Окрыленный, господин Шедько с рвением погрузился в работу, незаметно наблюдая за боссом. Любое проявление у того физической слабости - будь то бледность лица, отсутствие аппетита, понижение активности или усталый вид - возвращало Геннадию надежду. Но она таяла, лишь только Фарбин, превозмогая свою хворь, становился прежним: неутомимым, жестким и деловитым. Он будто взял собственную судьбу за горло и не собирался отпускать. Или это судьба спасовала перед ним?

Иногда Геннадий казался себе стервятником, кружащимся над жертвой в ожидании ее гибели. Иногда - неудачником, горько обманутым капризной фортуной. Она поманила его, а когда он пустился в погоню за удачей, взяла и отвернулась.

Господин Шедько дважды женился - оба раза короткая семейная жизнь закончилась разводом. Женщины бежали от него, как черт от ладана. У Геннадия не было и постоянной любовницы: редкие интимные связи неизменно приводили к разрыву. Желчь, которую он изливал на ни в чем не повинных дам, постоянные ссоры и претензии заставляли представительниц прекрасного пола искать себе более покладистых спутников. Геннадий признавал, что у него скверный характер - холодный и эгоистичный, но приписывал эти неприятные качества не лично себе, а жизненным обстоятельствам. «Легко быть добрым, имея полные карманы денег», - любил повторять он.

На самом деле он был прекрасно обеспечен благодаря сотрудничеству с Фарбиным. Но разве о таком уровне достатка мечтал Геннадий? Капиталы босса не давали ему покоя, лишая сна и аппетита - они лежали под самым его носом, обманчиво доступные, опасно близкие и горячо желанные. Господин Шедько ни разу не испытал такого всепоглощающего влечения к женщине, какое он испытывал к деньгам. Большим деньгам!

Полувековой юбилей Альберта Демидовича поверг Геннадия в глубочайшую депрессию. А то, что произошло потом, и вовсе выбило у него почву из-под ног. Фарбин вдруг, ни с того ни с сего, решил отойти от дел! Такого удара «вице-премьер» никак не ожидал. Ничего, казалось, не предвещало подобного поворота событий.

- Не желаю быть вечным мальчиком на побегушках! - напившись коньяку, возмущался Шедько.

Но другой роли при новом раскладе господин Фарбин для него не предусмотрел. Отказаться - значило потерять все. Поэтому и пил, и негодовал Геннадий, закрывшись у себя в кабинете, среди звуконепроницаемых стен.

Дни потекли в разъездах, путешествиях и скучнейших экскурсиях. Море сменялось живописными горными пейзажами, а ухоженные европейские города - экзотикой восточных базаров. Господин Шедько возненавидел гостиничные рестораны, нахальных продавцов сувениров, пыль и гулкое эхо музеев. Он ломал себе голову, как заполучить деньги Альберта Демидовича, стать полноправным хозяином многочисленных фиктивно оформленных на его имя фирм и предприятий. Автосалоны, которые босс милостиво предоставил в его распоряжение в виде утешительного приза, разумеется, не могли удовлетворить амбиций Геннадия.

И тут… здоровье Фарбина серьезно пошатнулось. Геннадий насторожился, занял выжидательную позицию. Заграничный вояж по знаменитым клиникам ничего не дал, кроме страшных прогнозов, и Альберт Демидович вернулся в заснеженную, морозную Москву. По обледенелым проспектам гуляли метели, сквозь белесую мглу слепо светило бледное солнце. Над Кремлем утрами курился розоватый туман.

Фарбин сутками не выходил из квартиры, сидел в кресле, наблюдал, как за окном метет и метет по тротуарам серебряная поземка. О чем он думал, не знал никто. Господин Шедько начал считать дни. Теперь уж конец обозначился явно, осязаемо… оставалось только дождаться его.

Увы! Опять заветным чаяниям Геннадия не суждено было сбыться! Вместо того чтобы день ото дня чахнуть и предаваться унынию, Альберт Демидович занялся вещами, совершенно ему несвойственными - мистическими и прочими глупейшими, по мнению Шедько, учениями. Нетрадиционные практики, в которые углубился господин Фарбин, казались ему сущим бредом. Но нельзя было подавать виду, в какое бешенство его приводит вся эта философская и религиозная белиберда. Приходилось поддакивать, притворно восхищаться глубиной мысли различных гуру и чувствовать себя при этом полным идиотом. Геннадий прикрывал зубовный скрежет искусственной улыбкой. Годы практики сделали его хорошим актером.

Впрочем, эта безумная полоса продолжалась не так уж долго. Осознав, что его тело бренно, тленно и отнюдь не бессмертно, и не найдя во всевозможных учениях ответа, как сие изменить, Альберт Демидович пустился на поиски нетленного.

- Должно же существовать нечто вечное, непреходящее! - восклицал он. - То, что не выскользнет из холодеющих рук. А, Гена? В чем же тогда высший смысл?!

Высшим смыслом для Шедько всегда были деньги - много денег! - поэтому вопрос Фарбина оставался без ответа. Тот истолковывал молчание Геннадия по-своему.

- Видишь? И ты не знаешь…

Удивительно, но обострившаяся было болезнь утихла, притаилась. Она будто дразнила Геннадия, то появляясь и возрождая в нем надежды, то угасая и повергая его в ярость, сменяющуюся апатией. Господин Шедько и сам был уже немолод, у него появились свои хвори - язва, частые мигрени. Он стал много пить, но алкоголь почти не влиял на его душевное состояние, только раздражал желудок, да голова с похмелья гудела, наливалась свинцом. Он пробовал играть, но отсутствие куража, азарта лишали игру смысла. Рулетка и карты казались Геннадию жалким подобием жизненной удачи, которая повернулась к нему спиной.

Фарбин же самозабвенно, как он делал почти все, окунулся в «мир нетленного» - в искусство. Он жадно наверстывал упущенное. Скоро из всех мировых культур он выделил культуру Древней Греции и Рима, а из всех видов творчества отдал предпочтение живописи. Пантеон языческих богов приводил его в восторг, сравнимый разве что с восторгом от созерцания понравившихся ему картин.

Увлекаясь чем-либо по-настоящему, Альберт Демидович отдавался этой страсти полностью, без остатка. Однажды, бродя по антикварным магазинам и художественным салонам, он наткнулся на «Игрока на двух флейтах»… Этот толчок был подобен извержению дремлющего до сих пор вулкана.

Геннадию и в страшном сне не могло присниться, чем ему придется заниматься - как ближайшему помощнику и доверенному лицу. Господин Фарбин немедленно послал его в захудалый поселок Лоза, где в старой двухэтажной развалюхе довоенных времен проживал некий Савва Рогожин, автор новоявленного «шедевра».

Во дворе, возле покосившегося сарая, ковырялись несколько облезлых кур. Дверь в дом, на которой болтались лохмотья войлока, громко заскрипела, когда Геннадий брезгливо дернул за ржавую ручку. На лестнице воняло котами и гнилым деревом, а ступеньки грозили вот-вот провалиться. Сам господин Рогожин вполне соответствовал месту своего проживания - небритый, с мутным, тяжелым взглядом, подстриженный в кружок, в штанах, заправленных в сапоги, и грязной косоворотке. Такой человек мог писать только лубочные картинки или раскрашивать матрешек…

Шедько засомневался - а туда ли он попал? Но, войдя в заваленную старым хламом «мастерскую», понял, что туда. Здесь - совершенно чуждые окружающей обстановке - теснились картины немыслимо далекой жизни: танцевали прекрасные обнаженные женщины; в чашах пенилось молодое вино; мужчины с безукоризненными, сильными телами состязались в борьбе; переливалось на солнце лазурное море; рыбаки тянули из воды сети, полные искрящейся рыбы; ныряльщики играли с дельфинами… Не сразу бросились в глаза страшноватые эпизоды загробной жизни - демон, несущий душу женщины; злые карлики с выпученными глазами; крылатая богиня с оскаленным в зловещей улыбке лицом.

Над подобием камина, грубо переделанного из печи, висела гипсовая маска божества со змееподобными волосами и высунутым языком.

- Антефикс, - пояснил художник, перехватив взгляд ошарашенного гостя. - Такие украшения из камня или керамики помещали на карнизах античных сооружений.

Геннадий промолчал. Странно было слышать подобные слова из уст Рогожина. Тогда он еще и предположить не мог, что принесет с собой эта встреча.

Глава 22

Глеб пожалел о своих откровениях, как только сыщик ушел.

«Кто меня тянул за язык? - ругал он себя. - Зачем я рассказал ему о той драке? Хотел пожаловаться, как со мной несправедливо обошлись? Или невтерпеж стало молчать, носить все в себе? Теперь этот… Смирнов многое знает, а об остальном догадывается. Иначе он не пришел бы в тот лес, не перелез бы через тот забор. Он что-то нащупал… и начнет раскручивать клубок. Он может помешать мне осуществить задуманное! Эта квартира засвечена, из нее придется уходить».

Глеб уже которую ночь подряд спал где попало - на вокзалах, в подвалах, в заброшенных строительных вагончиках. Он без труда находил их на временно приостановленных стройках, открывал нехитрые замки и устраивался на ночлег. Хорошо, что сентябрь стоял теплый.

«Как же получилось, что я проболтался почти незнакомому человеку? - спрашивал он себя. - А с другой стороны, я тоже кое-что узнал. Во-первых, что Алису разыскивают; во-вторых, не полезь сыщик в злополучный склеп, я бы не увидел…»

Увиденное в гробнице поразило Конарева, устроило неразбериху в стройной системе его мыслей. У него были свои соображения по этому поводу, оказавшиеся ошибочными. Интересно, как эта вещь туда попала?

- Ладно, потом разберемся, - пробормотал Глеб, напрягая память. - А Смирнов - мужик не промах, додумался, что я приходил к Рогожину… Ах, Алиса, Алиса! Как же ты могла?

Память вернула его в ту ночь, когда он гнался за ней на такси по петляющим загородным дорогам, когда темный «Рено» привез Алису в «пещеру тролля». Разве назовешь как-то иначе тот глухой угол, то заброшенное жилище, куда чудовище привезло красавицу? Глеб узнал его, хотя черное дело творилось во мраке. Он узнал бы его где угодно и когда угодно, даже с завязанными глазами! Алиса рядом с ним казалась хрупкой, печальной и обреченной. Она не улыбалась, шла… как завороженная, с лихорадочным, остановившимся взглядом.

Глеб не мог думать, зачем они приехали сюда, что будут делать, закрыв за собой двери… Алиса просто не могла быть здесь! Это место и этот мужчина никак не вязались с ее вкусами, взглядами, желаниями и мечтами. Вопиющая несуразица происходящего сбивала с толку. Нереальность того, что он видел, мутила сознание Глеба. Но Алиса - вот она… ее он ни с кем никогда не спутает, - положила руку на ладонь чудовища и идет в его нору! Что с ней? Она как будто спит…

Девушка и ее спутник скрылись в доме; «Рено» развернулся и медленно покатил прочь, подпрыгивая на ухабах. Его красные габаритные огни удалялись, пока не исчезли за поворотом.

«Значит, они приехали надолго, - подумал Глеб, чувствуя холодную пустоту внутри. - Но как же я? Что же мне-то делать?»

Он задохнулся от ревности, от обрушившихся на него видений того, чем занимаются или будут заниматься Алиса и тот, кто привез ее сюда. Ледяная пустота взорвалась клокочущим жаром, гневным отчаянием, ослепила и оглушила. Глеб, кажется, отключился… на миг. Хорошо, что таксист, молодой улыбчивый паренек, еще не уехал. Он оставил машину далеко на обочине, а сам пошел за Глебом. Паренек сочувствовал обманутому студенту. Они познакомились по дороге, и Глеб поделился с водителем своими переживаниями.

- Братан… братан… очнись, - бормотал таксист, склонившись над ним. - Ты чего, а? Бабы того не стоят, братан!

Глеб его не слышал. Паренек побежал к машине за нашатырем, а когда вернулся, пассажир уже пришел в себя. Ему было неловко за проявленную слабость. Что это на него вдруг нашло? Сказались бессонные ночи, невыносимое нервное напряжение, в котором он находился.

- Уезжай, - хрипло произнес он. - Я должен сам, один… Вот, возьми.

Он протянул пареньку деньги.

Тот взял, но продолжал стоять, переминаясь с ноги на ногу.

- Ты… гляди, не натвори беды! - серьезно сказал он Глебу. - Поедем со мной. За обратную дорогу я денег не возьму.

- Нет, - упрямо покачал головой Глеб.

- Да плюнь ты на нее! Узнал, что стерва, и плюнь! Девок-то вокруг - хоть косой коси!

- Уезжай, - с тоской повторил Глеб. - Не томи душу.

Парень досадливо кашлянул, спрятал деньги в карман брюк и зашагал прочь.

Конарев остался один в темноте, огляделся. Улочка упиралась в молодой лес, по которому гулял ветер. Он приносил с порубки запах опилок. Свежий, горьковатый воздух обжигал Глеба… возвращая его к действительности. Он в горячке начал строить планы мести - сиюминутной, беспощадной. Пойти и убить их обоих! Задушить! Зарезать! Поджечь дом!

Постепенно он остывал, и картины мести меркли, бледнели… Он понял, как ненужно, бесполезно все это, и как эти мысли чужды его любви к Алисе, тем словам, которые он говорил ей… всему тому, что он переживал благодаря ее близости.

Немного успокоившись, Глеб посмотрел на дом. В щели ставень просачивался свет. Где-то заунывно, монотонно кричала и кричала сова. Ветер раскачивал верхушки сосен.

Глеб уже видел человека, который привез сюда Алису, и сразу возненавидел его. Этот мужчина посещал модельное агентство. Он был страшен, неуклюж, нелеп… одним своим видом нарушая окружающую гармонию. Что у него могло быть общего с этим элегантным особнячком, с людьми, работающими в агентстве, с клиентами, которые изредка входили и скрывались за тяжелой красивой дверью? Что у него могло быть общего с Алисой?

Звук ее имени болью отозвался в сердце Глеба. Он не мог больше бороться с собой… Тенью скользнув к дому, он приник к щели, откуда шел свет. Ставни были плохо пригнаны или рассохлись - и Глеб увидел Алису, ее обнаженное плечо… Она раздевалась! Кровь ударила ему в голову, закипела. В глазах стало темно.

Он отшатнулся, как будто его ударили, отскочил и бросился бежать. Куда? Зачем? Сколько времени он несся напролом через лес, не разбирая дороги?

Когда ноги подкосились от усталости, Глеб опустился на землю, не чувствуя ее под собой, и дышал, как загнанный зверь - судорожно, хрипло. В груди горело…

Казалось, ничего хуже быть не может. Но за той ночью пришла другая, гораздо более страшная.

Сколько с тех пор прошло времени? Теперь он начал понимать, что время не измеряется днями и месяцами. Оно измеряется событиями. Или вообще исчезает, перестает быть… Год с Алисой вместил в себя больше, чем вся его предыдущая жизнь - и радостей, и страданий, и любви, и черной, неизбывной тоски. И все же за один ее миг он согласился бы отдать многое… если не все.

Образ Алисы, ее светлое, выразительное лицо возникло перед Глебом, оттесняя прочие видения. Она смотрела, не отрываясь, требовательно и нетерпеливо, как бы взывая к нему. В ее глазах горел небесный огонь…

- Чего ты от меня хочешь? - прошептал он. - Чего ждешь? Что я сделал не так? Чего я не понял до конца?

Ощутив на щеках влагу, Глеб вытер ее ладонями. Неужели он плачет? Он еще способен плакать… Значит, его сердце не окаменело, не превратилось в бездушный механизм, в насос, перекачивающий по жилам кровь. А казалось, что жизнь ушла, покинула его в ту дождливую, ненастную ночь… с тревожно выглядывающей из-за туч луной… растворилась в шуме капель, в треске сырых сучьев, в торфяном запахе болота… в том ужасном костре, который никак не хотел разгораться…

Тот костер снился Глебу, как только он закрывал глаза и проваливался в дремоту. Его красное пламя выплевывало в небо искры; они с шипением гасли, падая на мокрую траву. Его горящие языки отплясывали жуткий, незабываемый танец смерти… Да, Глеб тогда решил, что он умер, и верил в это до сегодняшнего дня. Слезы убедили его в обратном. Мертвые не плачут… это он знал точно.

Глеб продумал до мелочей, как он сделает свое последнее дело на этой земле. У него почти не было сомнений, что по-другому поступить нельзя. Он остался один на один со злом… и должен довести дело до конца! Но эта встреча в склепе… Надо же, где людей может свести судьба! То, что он там увидел, пошатнуло его решимость.

Может быть, позвонить этому Смирнову, рассказать ему еще кое-что, посоветоваться?

Глеб достал из большого внутреннего кармана куртки старое бронзовое зеркало, положил его перед собой. Поверхность зеркала была тусклой. Глеб протер ее рукавом, уставился, не отрываясь. Ничего… Зеркало молчало. Он перевернул его: на обратной стороне зеркало украшала гравировка - бородатый человек с крыльями держит в руке неопределенный предмет и пристально в него всматривается.

- Совсем как я! - усмехнулся Глеб. В последнее время у него развилась привычка разговаривать с самим собой. - И что ты там видишь, приятель?

Зеркало напомнило ему о скандале, который разразился у них с Алисой.

После ночи, которую она провела с тем ужасным человеком, Глеб молчал, стараясь делать вид, будто ничего особенного не произошло. Алиса вела себя так же. Она намеренно не хотела ничего понимать. И он первый не выдержал, сорвался…

Алиса все отрицала. То есть да… она ездила с тем мужчиной, но…

- Это не то, что ты думаешь! - возмущенно кричала она. - Не смей следить за мной! Не смей читать мне нотации! Я не обязана перед тобой отчитываться о каждом своем шаге! Если ты мне не доверяешь, не встречайся со мной. Разорви отношения. Ты же считаешь меня шлюхой, да? Так брось меня! Зачем тебе шлюха?!

Она плакала. Глеб горько раскаивался в том, что затеял этот дурацкий разговор. Он же доверяет ей? Или нет? Тогда Алиса права. Раз между ними больше нет доверия, о какой любви идет речь?

И он, как всегда, просил прощения, проклинал себя за ревность, за подозрительность.

- Я люблю тебя, - шептал он, прижимая ее к себе. - Безумно люблю… У меня просто сердце разрывается! Я тебе все прощу, все! И ты меня прости…

После примирения прошло несколько дней. Глеб поклялся не следить за Алисой, не допускать никаких ревнивых мыслей. Он сжал зубы, стиснул себя в комок.

Она смилостивилась, провела с ним восхитительный интимный вечер вдвоем - со свечами и горячим вином. Ее глаза, пьяные, подернутые туманной дымкой, мечтательно смотрели на огонь.

В тот вечер она показала ему зеркало.

- Что это? - удивился Глеб. - Где ты взяла?

- Этрусское зеркало, - сказала Алиса. - Ты веришь в пророчества?

***

Смирнов легко нашел модельное агентство «Авгур».

«Птичий» холл был точно таким, как его описала Ева - шумным, пестрым и необычным. Посетитель сразу попадал из хмурой осенней Москвы в уголок тропического леса, полный ярких красок и птичьего гомона. Здесь даже пахло чем-то южным - апельсинами, ананасами.

- Могу я видеть госпожу Хмелину? - спросил сыщик у вертлявой остроносой секретарши, облаченной в немыслимый оранжевый наряд из шелка и перьев.

Она сама была похожа на тропическую птичку.

Красивый мужчина произвел впечатление - это Всеслав понял по ее загоревшимся глазкам, густо подведенным краской.

- Первая дверь направо, - жеманно улыбнулась она. - Вас проводить?

- Спасибо, я сам…

Господин Смирнов уловил запах ее «тропических» духов. Вероятно, это они благоухали на весь холл - смесь манго, бананов и апельсинового сиропа. Дама явно не экономила парфюмерию.

Тамара Яковлевна оказалась особой более строгой и деловитой - она приветливо кивнула вошедшему, вежливым отработанным жестом пригласила сесть в кресло из желтой кожи. Мебель в агентстве была стильная, дорогая и очень яркая.

Смирнов сел, устроился поудобнее и молча уставился на хозяйку кабинета. Выражение ожидания на ее лице медленно переходило в напряженную улыбку, которая будто приклеилась к ее губам. Но и эта улыбка постепенно сползала. Видимо, правила этикета, принятые в «Авгуре», не позволяли ей начать разговор первой, а клиент как в рот воды набрал.

- Вы по какому вопросу? - наконец выдавила она, нарушая затянувшееся молчание.

- По личному, - ответил Всеслав.

Снова возникла непонятная, странная пауза. Такая тактика возымела эффект: дама начала покрываться красными пятнами.

- Я вас слушаю, - сказала она, поджимая губы.

- Это я вас слушаю! - грозно сдвинул брови посетитель.

Она растерялась.

- Вы, собственно, кто?

- Данилин Алексей Степанович, - без зазрения совести врал Славка. - У меня сестра пропала! Я на вас милицию напущу, по судам затаскаю! Вас давно пора вывести на чистую воду. Чем вы тут занимаетесь? А? Работорговлей?

- К-какой… ра… ра… Что вы себе позволяете?! - пискнула дама.

Ее высоко взбитые волосы, казалось, поднялись еще выше, а глаза полезли на лоб. Окажись она посмелее - вызвала бы охрану и выставила бы нахала за дверь. Но госпожа Хмелина испугалась. Она не была прирожденным администратором - в прошлом Тамара Яковлевна, скорее всего, сама вышагивала по подиуму, а с возрастом сменила карьеру модели на руководящую должность. И, как многие люди, работающие по найму, опасалась за свое место под солнцем. А ну как ее поведение не понравится хозяину? Что тогда? Перспектива быть выброшенной на улицу вызывала у нее нервную дрожь. Так что с посетителями лучше обходиться осторожно. Никогда не знаешь, кто за ними стоит.

Всеслав выбрал верную линию поведения.

- Вашему боссу скандал ни к чему, - продолжал он успешно начатый разговор. - Я его хорошо знаю. Крутой мужик! Он вас по головке не погладит за такую работу.

Исполняющая обязанности директора агентства «Авгур» была полностью деморализована.

- Но… у нас очень приличное заведение, очень! При чем тут…

- Заманиваете девушек, дурех несмышленых! - перебил ее Смирнов. - Развращаете! И что потом? Подкладываете под влиятельных клиентов? А денежки гребете себе в карман? Устроили тут, понимаешь, бордель в центре Москвы!

- Мы… Боже, какой бордель? О чем вы говорите? - стонала Хмелина.

- Кто платит за обучение девушек в этом агентстве? - гремел сыщик. - Скажете, это добрые дяди из сострадания к неимущим выкладывают свои кровные?! И где ваши девушки выступают? Какие коллекции они демонстрируют? Кто их видел? Ну хоть раз они где-нибудь показывались?

- Нет, но… это не потому, - защищалась Тамара Яковлевна. - Вы не понимаете. Наше агентство существует всего лишь год! Оно только становится на ноги… С самого начала оно было задумано, как… не столько коммерческое, сколько учебное учреждение. Думаете, так просто быть моделью, манекенщицей? Это же целая наука, целый комплекс навыков. Это работа! А плату вносит наш учредитель. Что в этом плохого? Многие девушки не в состоянии выложить за обучение такие средства.

- И с какой же это стати ваш хозяин всех финансирует?

Госпожа Хмелина смешалась.

- Наверное, надеется вернуть свои вложения… через определенное время, - неуверенно произнесла она. - Агентство будет заключать контракты, возможно, и с зарубежными партнерами. Но это в будущем. Пока девушки учатся… У нас прекрасно оборудованный салон красоты, солярий, сауна, спортзал. Хотите посмотреть?

- Мне не до шуток! - зло сказал Всеслав, не давая ей расслабиться. - Вы сами верите в свои сказки? Как девушки попадают к вам? Кто их отбирает?

- Мы давали объявления в газетах… Девушки присылали свои фотографии. Хозяин сам отбирал кандидаток. Потом их приглашали на собеседование.

- К кому?

- Ко мне, - ответила Тамара Яковлевна. - Но это была только формальность. Все девушки, которые показались ему перспективными, приступили к обучению. Никто из них не отказался. Теперь мы объявлений не даем, потому что агентство укомплектовано.

- Сколько у вас девушек?

- Двенадцать, - смутилась Хмелина. - Маловато, конечно. Зато условия хорошие, элитные. Все довольны.

- И все они здесь, в Москве, посещают занятия, с ними можно встретиться, поговорить?

- Разумеется. У нас есть расписание посещения занятий. Все девушки занимаются, кроме… минуточку… - Она достала из ящика стола журнал, заглянула в него. - Кроме Алисы Данилиной и Кати Муромцевой! Катя сломала ногу, лежит дома, а Данилина не является по неизвестной причине. Она не звонила, не предупреждала ни о чем… просто перестала ходить. Вы говорите, она ваша сестра?

Сыщик кивнул:

- Она пропала! Исчезла. Ушла из дома и не вернулась. Я подозреваю, что по вине вашего агентства!

- Это какая-то ошибка! - всплеснула руками Тамара Яковлевна. - Уверяю вас! Мы сами обеспокоены. Я говорила с руководителем подгруппы, в которой занимается Данилина. Та сказала, что девушка просила не звонить ей домой, потому что родственники настроены против ее увлечения, и… в общем, она опасалась неприятностей с их стороны. То есть с вашей! Поэтому мы ничего не предпринимаем, просто ждем, пока Алиса сама объявится.

- Да! Я был против, и правильно делал! Видите, к чему это привело? Вы ее продали одному из своих клиентов.

Последнюю фразу Смирнов произнес тихим, угрожающим голосом, не отрывая взгляда от лица Хмелиной. Та заерзала, невольно отодвигаясь назад.

- Не выдумывайте! - пропищала она. - Что вы несете?! Продали… Боже мой! Какой ужас! У нас и клиентов-то пока нет! В агентство иногда - подчеркиваю: иногда! - приезжают мастера-визажисты, стилисты, фотографы и модельеры. Но они приезжают работать. Вы понимаете? Ра-бо-тать!

- Не понимаю! - вскочил мнимый брат. - Отказываюсь понимать! Алиса исчезла, и молитесь богу, чтобы вы оказались ни при чем. Иначе я вас из-под земли достану! С кем из ваших девушек она была близка? Кто из перечисленных вами… мастеров с ней работал наиболее тесно?

Тамара Яковлевна налила себе воды из хрустального графинчика, выпила. Посетитель наводил на нее страх. Вдруг он окажется бандитом? Или сам наймет бандитов? Хозяину - что? Он далеко, вне пределов досягаемости. А с ней вполне могут расправиться: подкараулят в подъезде и…

- Насколько мне известно, - дрогнувшим голосом произнесла она, - Данилина весьма замкнута. Ни с кем из наших учениц она не подружилась, держится особняком. Я читала ее характеристику. Видите ли, приходила ее подруга… тоже интересовалась Алисой. Она разговаривала с Бэллой, нашей секретаршей.

Сыщик догадался, что речь идет о Еве.

- Кто еще приходил расспрашивать о моей сестре?

- Больше никто. Во всяком случае, мне об этом не известно, - попыталась улыбнуться Хмелина.

«Значит, Глеб Конарев сюда не приходил, - отметил Всеслав. - Странно! Разыскивая Алису, он никак не миновал бы агентство».

- А мастера? Имеются в виду мужчины, - продолжал наседать он на директрису. - Вспоминайте, любезнейшая!

- Они, кажется, никого особенно не выделяли… Хотя постойте… - Тамара Яковлевна наморщила лоб. - Была пара экстравагантных визитов! И как раз они касались Данилиной. Как я забыла? Конечно же… приходил неизвестный мужчина, ужасно одетый… отказался назваться. Бэлла не хотела его впускать. Он вызвал Алису, они о чем-то пошептались и вместе ушли. Я посмотрела в окно - этот жуткий человек приехал на приличной машине. «Рено», кажется… Да. На этой машине они и уехали.

- А номера вы не запомнили?

- Зачем? - удивилась госпожа Хмелина. - Слежка за девушками не входит в мои обязанности. Они все уже взрослые, совершеннолетние и сами за себя отвечают. К тому же повода не было. Этот мужчина потом приходил еще раз, опять к Алисе, и они опять уехали. Больше я его не видела.

- А мою сестру вы после этого видели? - насторожился Всеслав.

Тамара Яковлевна долго молчала, припоминая. Ее лицо медленно бледнело.

- Ка… кажется, нет… - с трудом выдавила она.

Глава 23

Ева вернулась домой с урока испанского крайне собой недовольная.

Вместо того чтобы уделить внимание особенностям языка, повторить с клиенткой пройденное, она витала в облаках. Не нашла ничего лучшего, как заставить женщину переводить отрывок из «Дон Кихота»! А сама в это время даже не слушала - раздумывала, где Славка заработал шишку на затылке и почему не признался. Еще из головы не шло модельное агентство «Авгур», странное поведение Глеба, записки Алисы… в общем, много чего. Кроме испанской грамматики.

Как всегда во время напряженного мыслительного процесса, у Евы разгорелся зверский аппетит. После занятий она забежала в магазин, купила сладости, рыбу для запекания, зелень и набор специй. Вкусная еда заставит Смирнова разговориться.

И в магазине, и в метро, и по дороге к дому некая неясная мысль не давала Еве покоя. Она возникала размытым, туманным образом, не желая проявляться и обретать четкость. Она то приближалась, то удалялась, то терялась среди других таких же смутных догадок.

Ева опомнилась, оказавшись у двери в квартиру, - весь путь она проделала машинально, полностью погрузившись в обдумывание запутанных, противоречивых обстоятельств исчезновения Алисы Данилиной.

- Так от меня все ученики разбегутся, - бормотала Ева, выгружая из сумки продукты. - Я останусь без средств к существованию, мне придется устраиваться преподавателем в какой-нибудь частный колледж и попрощаться со свободой. Это будет расплатой за мое легкомыслие!

Через час большая рыбина, начиненная колечками лука, натертая специями и политая майонезом, запекалась в духовке. А Ева сидела за кухонным столом и просматривала тетради Алисы.

- Что я ищу? - спрашивала она себя. - Чего я не заметила? Какую важную деталь пропустила?

«… Он осыпает меня звездами, и они ложатся на мою грудь…» Красиво сказано! Я бы так выразиться не смогла», - подумала Ева. Она еще раз перечитала всю страничку. Алиса была своеобразной девушкой: сложной, иногда жестокой, иногда наивной, лирической… непонятной. Чего стоят одни эти строчки? Что она имела в виду? Мечту или действительность? Какую жизненную ситуацию она описывает?

Ева закрыла глаза и попробовала представить себя Алисой. Нет… не получается. Звезды ложатся на грудь… Слетают с неба? Немного не так: «Он осыпает меня звездами! Он…»

Ева почти разгадала образ, созданный пером Алисы, когда в прихожую с шумом ввалился Смирнов. Он сразу потянул носом и уловил аромат рыбы.

- Я сегодня не обедал!

- Я тоже! - возмутилась Ева. - Ты меня отвлек от интересной мысли! Я была на пороге открытия, а ты все испортил.

- Прости.

- Уже поздно. Мысль убежала… Ладно, все равно пора доставать рыбу из духовки! Вино купил?

- Белое, - улыбнулся Славка. - Угадал?

За едой он рассказал о своем визите в агентство «Авгур». Ева слушала рассеянно, то и дело переспрашивала:

- Хмелина назвала тебе фамилию учредителя?

- Я сделал вид, что знаю ее. Потом задавать этот вопрос было уже неуместно.

Смирнов нарочно умолчал о своих догадках по поводу хозяина «Авгура». Сначала надо все проверить.

- Думаешь, Алису похитили? Тот мужчина, который приезжал к ней? - спросила Ева.

- Нет, конечно. В агентстве она больше не появлялась, но домой приходила. Оставила же записку? На похищение не похоже.

- Получается, вскоре после второго свидания с тем странным человеком девушка пропала. Но это еще ничего не значит. Эти факты могут быть совершенно не связаны друг с другом.

- Приятно слышать! - улыбнулся сыщик. - Ты рассуждаешь, как настоящий детектив.

- По крайней мере, мне удалось разубедить тебя, что Алиса сбежала к Глебу. Теперь ты сам видишь, как все запутано. Я сегодня с утра ломаю голову…

Телефонный звонок помешал ей договорить.

- Это Глеб, - шепнул Смирнов, закрывая трубку ладонью.

Конарев говорил быстро и сбивчиво. Он звонил с уличного таксофона - слышно было, как шумит городской транспорт.

- Где мы можем встретиться? - спрашивал он. - Надо поговорить.

- Не боишься, что я тебя сдам?

- Кому? Данилиным? - хмыкнул Глеб. - В милицию, как я понял, никто не заявлял?

Всеслав решил поговорить с Конаревым. Он дал ему свой телефон именно на такой случай. Любая незначительная подробность может повлиять на ход расследования.

- Хорошо, давай встретимся. Где?

Глеб назвал кафе недалеко от Ярославского вокзала. Что ж, место бойкое, скрыться будет нетрудно. Значит, он все-таки чего-то опасается…

- Через час буду, - сказал сыщик.

- Ты куда? - взвилась Ева. - Уже темнеет. Неужели нельзя хоть один вечер побыть дома?

- Нельзя. Ты же сама требовала заняться поисками Алисы! - притворно-сердито воскликнул Смирнов. - И сама же недовольна. О, женщины!

Ева надулась, понимая всю горькую справедливость его слов.

Он поспешно допил кофе, оделся и хлопнул дверью. Ну, вот! Теперь придется целый вечер сидеть одной.

От скуки она решила навести порядок на письменном столе. Чего там только не было! Среди бумаг валялись фотографии Алисы и Глеба, каких-то незнакомых людей… Вот похороны Рогожина. Вот Геннадий выходит из клуба «Русский престиж», вот зал выставки, вот «Нимфа»… Ева увлеклась.

Тем временем господин Смирнов подъезжал к месту встречи. Уже стемнело, горели огни. Гирлянды лампочек над входом в кафе раскачивались от ветра.

Глеб сидел за столиком у входа, ждал. Он заказал темное пиво и анчоусы.

- Привет, - сказал сыщик, усаживаясь.

После рыбы, приготовленной Евой, смотреть на анчоусы не хотелось. Всеслав был сыт, как лев после удачной охоты.

- Я не все вам рассказал, - наклонившись, произнес Конарев. - Раньше я был уверен, а теперь…

- Не говори загадками, - перебил Смирнов. - Ты убил того человека?

- Рогожина, что ли?

- Нет, другого. Которого собирался. Еще меня звал в помощники.

Глеб отрицательно покачал головой:

- Я не могу. Я должен быть уверен… но кое-что изменилось. Тогда, в склепе… я увидел… - Он замолчал, собираясь с мыслями, и перешел на «ты»: - Ты ведь тоже видел!

Сыщик выдерживал паузу. Излюбленный прием не подвел и на этот раз. Глеб занервничал. Он не мог разобраться, что Смирнов знает, а о чем не имеет понятия, и боялся сболтнуть лишнее. Но говорить надо было.

- Вот, смотри… - Он вытащил из кармана куртки темный металлический предмет, похожий на зеркало с тонкой ручкой. - Что скажешь?

Сыщик взял предмет в руки - похоже, это в самом деле зеркало: очень старое, бронзовое, с зеленоватыми налетами по краям. С одной стороны тонкая, изящная гравировка. И какие-то буквы.

- Что здесь написано? - спросил он Глеба.

- То ли Калхант, то ли Калхас… - ответил тот. - Я по-этрусски не понимаю.

- Тогда откуда знаешь?

- Алиса говорила. Это ее зеркало. Изображенный на нем старик с крыльями - предсказатель. Видишь, он держит что-то в руках и пристально рассматривает? Это печень жертвенной овцы.

В памяти Всеслава всплыла картина - труп Рогожина, висящий в петле, табуретка… на ней порезанная говяжья печенка; рядом валяется окровавленный нож…

Картину смерти сменила процедура похорон… скорбные лица, песок, насыпанный вокруг надгробия Прасковьи Рогожиной… рассказ художника Панина о зеркале, привезенном из Италии… Все смешалось, перепуталось, в голове зазвенело. Наверное, сказываются последствия травмы.

Сыщик осторожно потер ноющий затылок.

- Откуда у тебя эта вещица? - спросил он.

Глеб напрягся, опустил глаза.

- От Алисы, - выдавил он. - Она мне… подарила. Она вообще придавала большое значение зеркалам, называла их… пространством иного измерения. Будто бы в зеркале можно увидеть скрытое во времени, ну, что-то вроде судьбы.

Глеб явно лгал, но Смирнова сейчас интересовало другое.

- А она где взяла такое зеркало? Вещь редкая, в магазинах не продается.

- Не знаю! - разозлился парень. - Алиса передо мной не отчитывалась! Зеркало появилось у нее этим летом, после того… в общем, она показала мне его в августе…

- Какого числа?

- Точно не помню. Ближе к середине.

- Так ведь ты был на стройке! - удивился сыщик. - Работал!

- Я приезжал, - смутился Конарев. - Не мог оставить Алису одну. Мы пахали посменно, и в свободное время я вырывался в Москву. В бригаде об этом не знали. Я должен был отдыхать, чтобы производительность труда не страдала, а не мотаться где попало. Если бы узнали, меня бы уволили. Я ходил к электричке пешком, через лес, там есть короткая дорога.

- Почему ты сбежал со стройки? - напрямик спросил Смирнов. - По какой причине?

- Это мое дело, - огрызнулся Глеб, по-волчьи зыркнул черными глазищами.

- Не боишься, что уволят?

- Теперь не боюсь.

Они со Всеславом как будто играли в кошки-мышки друг с другом. Оба чего-то недоговаривали, изворачивались, ходили вокруг да около.

- Ладно. А зачем ты мне зеркало показал?

- Думал, ты больше меня знаешь… подскажешь что-нибудь. Откуда оно у Алисы?

Сыщик пожал плечами:

- Сам теряюсь в догадках.

Это была половина правды. Смирнов не знал, как зеркало попало к Алисе, но предполагал, чье оно.

- Зачем ты в склеп полез? Что искал? - спросил Глеб.

- Интересно стало…

- Врешь! - оскалился парень. - Любопытный, значит? Тебе это чуть жизни не стоило! Тот, кто тебя закрыл, наверное, приходил потом, проверял… живой ты или сдох? А тебя и след простыл. Он теперь в раздумьях… как с тобой дальше быть?

- Ты его рассмотрел?

- Нет, - мотнул головой Глеб. - Темно было.

***

Ева заснула на диване в гостиной, ее тихое дыхание, рассыпавшиеся по подушке волосы привели Смирнова в умиление. Он наклонился и поцеловал ее горячую щеку. Ева шевельнулась…

- Это ты?

- Я. Спи…

Славка на цыпочках вышел, осторожно прикрыл за собой дверь.

Еще полгода назад он боялся, что со временем любовь к Еве начнет угасать, превращаться в привычку. Так часто бывает - когда мужчина и женщина изо дня в день живут бок о бок, видят друг друга без прикрас, отношения становятся обыденными. Из них уходят романтика, свежесть и волнующие переживания. Наступает скука.

Смирнов тщательно скрывал от себя, что невольно ожидает этой скуки. Он даже придумал несколько способов борьбы с ней. Но они не понадобились.

Ева же, казалось, вовсе не думала об этом. Она удивляла его своими всплесками эмоций, капризами, рассуждениями. Она вмещала в себя тысячи женских недостатков и достоинств, от возмутительной рассеянности до необычайной серьезности. Она могла скользить по поверхности, но иногда достигала такой глубины ума, что Всеслав не успевал за ней. Ее мышление было построено не по законам логики, а по законам чувственного, интуитивного постижения. И там, где интеллект заходил в тупик, Ева помогала Смирнову подсказками, основанными на проблесках «небесных молний». Так она называла свои догадки.

Ева могла разбудить его среди ночи или ворваться в ванную, когда он стоял под душем, с невинным заявлением: «Меня осенило! Послушай…» И ее стоило выслушать. Сначала ее слова вызывали недоумение и протест, но потом…

Сыщик научился ценить те намеки, которые он получал от нее. Ева была счастлива. Она забавлялась вместе с ним, разгадывая чужие тайны.

Всеслав вернулся домой за полночь после беседы с Глебом, выпил чаю и тоже улегся спать. Будить Еву не хотелось, и он постелил себе в спальне. Только добравшись до подушки, он ощутил, как сильно устал. Рогожинское дело перевернулось с ног на голову, Алиса Данилина как в воду канула… Сон пришел мгновенно, обрывая мысль на лету, окутал теплым, невесомым облаком…

Утром Смирнова разбудил телефонный звонок. Черт! Надо было отключить аппарат.

- Тебя, - сказала Ева, заглядывая в спальню. - Подойдешь?

- Куда ж деваться?

Пришлось вставать.

- Это Чернов беспокоит, - бодро представился Анисим Витальевич. - Хочу поинтересоваться, как там… наша кража? Есть новости?

- Мне нужна еще неделя, - подавляя зевок, ответил сыщик.

- Мы тут посоветовались с господином Шумским и решили, что… вы справились со своей работой. Выставка закрылась, «Нимфа» благополучно продана, все тихо… - Чернов сделал многозначительную паузу. - Имя спонсора вы нам сообщили. В общем, мы вам доплачиваем оставшуюся сумму, и дело с концом. Савву Рогожина не воскресишь - царствие ему небесное! - так зачем нарушать его покой, ворошить прошлое? Вы согласны?

- Ну, в принципе…

Смирнов плохо соображал спросонья.

- А то, что воров не нашли, может, оно и к лучшему, - заключил Анисим Витальевич. - Надеюсь, мы расстаемся к обоюдному удовольствию. И вам хлопот меньше, и нам спокойнее.

В трубке зазвучали гудки отбоя, а Всеслав все еще не совсем понял, о чем шла речь. Когда до него дошло, он длинно выругался и отправился под душ. Чернов с Шумским соскакивают! Этого следовало ожидать. Дьявольщина!

- Почему они заявляют, что я воров не нашел? - Горячий душ сыщик сменил холодным, чтобы окончательно проснуться. - Воров-то я как раз успел найти, - ворчал он, подставляя тело под хлесткие ледяные струи. - Почти!

Ева постучала в дверь ванной.

- Выходи быстрее! У меня для тебя сюрприз.

Смирнов решил не бриться. Он наскоро вытерся и посмотрел в зеркало. Стекло запотело… стало туманным, покрытым мельчайшей водяной пылью.

- Зеркало! - пробормотал сыщик. - Как я про него забыл?

Он вошел в кухню, держа руки за спиной. На столе дымился омлет, Ева переливала кофе в кофейник. Она выглядела превосходно.

- У меня тоже сюрприз, - загадочно произнес Всеслав. - Раз, два, три!

Он вытащил из-за спины бронзовое зеркало и поднес к ее лицу.

- Ой! - Ева отпрянула, ее глаза округлились. - Где ты взял? Это же… настоящее этрусское зеркало! Дай сюда!

Она протянула руку, осторожно прикоснулась к стеклу.

- Подделка под древность, - разочаровал ее Смирнов. - Но очень старая. Полагаю, ей не меньше ста лет. Разумеется, если это то самое зеркало.

- Что значит - «то самое»?

- То, про которое я думаю.

Ева взяла зеркало в руки, опустилась на табуретку.

- Боже, какое чудо! Откуда оно у тебя?

- Глеб Конарев дал на время. Я хочу проверить кое-что.

Ева так самозабвенно любовалась зеркалом, что пропустила его слова мимо ушей.

- Постой-ка… - разволновалась она. - «За его спиной стоит кувшин, по кругу вьется цветущий плющ, прорицатель со странным именем Калхант держит в левой руке…» Это же строки из записок Алисы! Ты понимаешь? Я почти выучила их наизусть, пока пыталась разобраться…

- Значит, Глеб говорил правду! - перебил ее Смирнов. - А я ему не поверил. Да нет! Не может быть! Я же чувствовал ложь… и глаза у него бегали.

Щеки Евы лихорадочно горели.

- Она писала именно об этом зеркале… точно! Она его видела! Я перелистала кучу книг… пыталась найти ответ. Существует множество подлинных этрусских зеркал, и это - одно из самых знаменитых! Конечно, именно этот экземпляр - наверняка подделка. Настоящее зеркало хранится в музее. Понимаешь… зеркала входили в перечень обязательных погребальных даров…

- Как ты сказала? - снова перебил ее Всеслав. - Погребальных даров?

Ева была так захвачена своими мыслями, что даже не рассердилась. Она терпеть не могла, когда ее перебивали, и в другой раз прочитала бы целую лекцию о правилах хорошего тона.

- Налей мне воды, - попросила она. - В горле пересохло.

Смирнов тоже глотнул водички. У него голова шла кругом. Ева рассказывала об этрусских обычаях, а он застрял на «погребальных дарах». Что это значит в данном конкретном случае? Уж наверняка ничего хорошего.

- Давай поедим, - предложил он, чтобы немного разрядить обстановку. - Омлет остывает.

Всеславу нужно было осмыслить услышанное. Они жевали, не ощущая вкуса. Ева думала о своем, а он - о Глебе. Что парень скрывает? Как к нему попало зеркало? Алиса подарила? Не похоже…

- Чернов отказался от моих услуг, - сказал сыщик.

- Почему?

- Ему наплевать, кто убил Рогожина. Главное - он уберег себя от неприятностей. Поддельная картина продана, и все прошло гладко. Воры не объявляются, шантажировать и разоблачать преподобного Анисима Витальевича, по всей видимости, никто не собирается. Этого ему достаточно. Он заплатит мне деньги и постарается забыть об «Этрусских тайнах».

- Теперь ты сможешь наконец уделить внимание поискам Алисы Данилиной, - улыбнулась Ева. - О! Я же забыла про сюрприз!

Она вскочила и убежала в спальню. Сыщик взял зеркало, повертел его в руках… повернул к себе «отполированной» стороной - увидеть что-либо на этой темной шероховатой поверхности было невозможно. Но это сейчас. А раньше?

Ева вернулась на кухню в платье с открытыми плечами, на ее шее поблескивало колье из стразов.

- Ну, как? - спросила она. - При дневном свете не очень эффектно. Включи лампу, пожалуйста.

Всеслав молча исполнил ее просьбу. Он не понимал, к чему она клонит.

- А теперь? - Ева повернулась, и камни засверкали, как настоящие бриллианты. - Похоже на звезды?

- Мм-м… - в полнейшем недоумении промычал сыщик.

- Что ты мычишь? - рассердилась Ева. - Нет чтобы выразить женщине свое восхищение?! Ты смотри внимательнее, думай…

- О чем?

Ева всплеснула руками.

- Неужели не доходит? «Он осыпал меня звездами, и они ложатся на мою грудь… остывают, становятся прозрачными, блестят…» - торжественно продекламировала она.

- Кто это тебя осыпал?

Ева потеряла терпение:

- Какая разница, кто? Ты общую идею уловил?

- Я потом подумаю, - буркнул Славка.

Ему не хотелось признаваться, что намек слишком туманный для его рационального ума. Он не читал записок Алисы, и происходящее казалось ему полнейшей бессмыслицей.

Для подтверждения своих слов Ева зачем-то принесла фото скандально известной картины Рогожина «Нимфа», сделанное перед кражей Черновым.

- Вот! - сказала она.

Телефонный звонок спас господина Смирнова от интеллектуального фиаско. Он с радостью бросился в прихожую, а Ева так и осталась стоять. У нее на лице застыло выражение учительницы, которая не смогла объяснить правила грамматики нерадивому ученику.

Звонил Данилин. Его знакомая работала в госструктуре, занимающейся регистрацией предпринимательской деятельности. Она сумела выяснить, кто является учредителем модельного агентства «Авгур».

Сыщик даже не удивился.

- Мне нужно срочно съездить в одно место, - сказал он Еве, обнимая ее за обнаженные плечи. - После поговорим.

Глава 24

Большой двухэтажный дом величаво стоял между редко растущими деревьями.

- Вам туда, - сказал сонный охранник, показывая на вымощенную плитами дорожку.

Она была мокра от моросящего дождя. По бокам росли кусты шиповника, усыпанные красными ягодами.

Смирнов пошел по дорожке к входу. По обеим сторонам массивной двери сидели два крылатых сфинкса. Грубо обработанный камень, покрытый мелкими капельками воды, отливал оловом.

В доме гуляло эхо. Сыщик поднялся на второй этаж по лестнице, застеленной дорогим ковром. В стенных нишах тускло поблескивали большие черные чаши на подставках, варварски тяжеловесные, мощные.

Хозяин дома стоял в дверях своего кабинета, встречал гостя.

- Вы назвались братом Алисы, - сказал он вместо приветствия. - Зачем вы солгали? Думали, я откажусь от разговора?

- Я частный детектив, - признался Всеслав. - Но вашему секретарю не обязательно это знать. Вы один в доме?

- Один, - усмехнулся хозяин. - Как договаривались. Я умею держать слово.

Он посторонился, приглашая гостя в просторную, причудливо обставленную комнату-гостиную. В потолке светилось большое круглое отверстие, закрытое стеклом, через которое виднелось серое небо. По стеклу мягко шелестел дождь. В камине, больше похожем на полукруглый очаг, потрескивали дрова.

Комната являла собой странную смесь античности и Средневековья - вдоль стены на громоздких деревянных стеллажах стояли маленькие грубые скульптурки из бронзы, красноватые вазы, приземистые темные сосуды. Две других стены украшали фрески в приглушенных голубых и золотистых тонах. На одной из них охотники метали из пращи камни в летающих уток, на другой - воины играли в кости.

Хозяин дома проследил взгляд гостя.

- Все мы игрушки в руках судьбы, - с иронией произнес он. - Жребий брошен! И теперь наше будущее зависит от того, как лягут игральные кости. Не дрогнет ли рука провидения?

Смирнов промолчал. Он придерживался иного мнения. Но затевать философскую дискуссию не входило в его планы. Он пришел сюда не за этим.

У камина полукругом стояли низкие диваны.

- Присаживайтесь, - радушно предложил хозяин, первым опускаясь на мягкие подушки. - В такую погоду у меня ломит суставы, так что не обессудьте… стоять не могу. Да и разговор у нас будет долгий. Не правда ли?

Сыщик последовал его примеру - диванное сиденье плавно спружинило, приняло удобную форму. От горящих дров шел сухой березовый запах. Языки пламени багрово отражались на поверхности квадратного столика с массивными ножками в виде львиных лап. На столике стоял фигурный кувшин, изображающий двуглавую птицу; на серебряном подносе - стаканы из толстого цветного стекла. Рядом - хрустальный графин с темной буровато-зеленой жидкостью.

- По законам гостеприимства я должен предложить вам выпить, - улыбнулся хозяин. - Что предпочитаете? В этом кувшине превосходное красное вино. Или лучше коньяк?

- Пожалуй, вино.

- Кстати, как прикажете вас величать?

- Всеслав Смирнов.

- О-о! Красивое имя, - произнес хозяин, поднимая стакан. - За вас!

Вино действительно оказалось выше всяких похвал - густое, терпкое, с тонким ароматом черного винограда.

- Полагаю, это последняя работа Саввы Рогожина? - спросил Всеслав, показывая на расписанные стены.

- Не совсем… Но вы почти угадали. Не думал найти в вас ценителя таланта господина Рогожина! Вы меня приятно удивили.

Надо было отдать должное его выдержке - он до сих пор не спросил, чего, собственно, хочет от него частный сыщик Всеслав Смирнов.

- Простите за нескромный вопрос. Вы заплатили художнику за работу? - спросил Всеслав.

По лицу хозяина дома промелькнула легкая тень.

- Не успел, к сожалению. Савва внезапно умер… Вы, наверное, знаете. Он выполнял для меня еще один заказ, кое-что доделывал… Я должен был рассчитаться с ним через пару дней. - Он помолчал. - Выходит, я задолжал покойнику. А вы что, душеприказчик господина Рогожина?

- Вроде того, - без улыбки ответил сыщик. - Он не покончил с собой. Его убили.

Воцарилось молчание.

- Так вы… меня подозреваете? - наконец справился с замешательством хозяин дома. - Думаете, я убил Савву, чтобы не платить ему за работу? Помилуйте, это просто смешно! Такая сумма при моих доходах… ничего не стоит. Тем более чтобы покушаться из-за нее на чью-то жизнь.

- Подозревать - моя профессия, - ушел от ответа сыщик.

- Если хотите, я постарался исправить эту… ситуацию, полностью взяв на себя финансовое обеспечение похорон художника. Я выхлопотал для него место на закрытом кладбище, где он мечтал лежать рядом со своей дальней родственницей… э-э… Прасковьей Рогожиной, кажется. Поверьте, это стоило немалых средств. А с чего вы взяли, что смерть Саввы не была самоубийством?

- Расскажите мне все о ваших взаимоотношениях с Рогожиным, - попросил Всеслав. - И тогда я, в свою очередь, удовлетворю ваше любопытство, господин Фарбин.

Губы хозяина дома едва заметно дрогнули.

- Так вы знаете, кто я? - без выражения сказал он. - Здесь я живу под другим именем. Хотя понятно… вы же сыщик! Да… обрести покой - дело нелегкое. - Фарбин вздохнул. - Желаете услышать историю моего знакомства с Саввой? Что ж, я пойду вам навстречу. Возможно, мы оба окажемся полезны друг другу. Чем черт не шутит?

И он принялся рассказывать. Пока Фарбин говорил, Всеслав изучал его внешность, жесты, манеру излагать свои мысли. Этот человек вызывал у него интерес.

Альберт Демидович был среднего роста, худощавого телосложения, с правильными, но жесткими чертами лица. Его волосы, тронутые сединой, были коротко подстрижены, серые глаза отливали стальным блеском, смотрели прямо, решительно. Он мало жестикулировал, держался холодно-сдержанно, ничем не выдавая своих истинных чувств - ни взглядом, ни мимикой, ни голосом. Это был мужчина пятидесяти семи лет, выглядевший значительно моложе - умный, сильный, уверенный в себе, повидавший многое и закаленный жизнью. Он ничего не боялся, и получить его содействие можно было только по его собственному согласию.

С Рогожиным господин Фарбин познакомился случайно - их объединила любовь к культуре загадочной древней Этрурии.

- Знаете, почему мне близок дух этого исчезнувшего народа? Этруски были полны жизни, но понимали, что обречены, - признался Альберт Демидович. - И готовились к тому, что неизбежно наступит. Они знали, что срок их существования на земле подходит к концу, а потом… Вы знаете, что будет потом? - спросил он у Смирнова.

Тот в недоумении развел руками. Честно говоря, его это не очень интересовало.

- Вам не понять, каково это - жить, ощущая шепот смерти у самого уха, чувствуя погребальный шелест ее одежд… Это все равно как оказаться в камере смертников, когда за тобой могут прийти в любую минуту! - Фарбин осекся, замолчал. Он взял себя в руки и продолжал уже совершенно другим тоном: - В общем, мы с Рогожиным нашли общий язык. Он чувствовал себя чужим в этом мире… а я… тяжело болен. Моя болезнь коварна и почти не поддается лечению. Впрочем, зачем вам эти подробности? Простите… - Хозяин дома посмотрел на часы. - Мне пора пить травяной отвар. Вам не предлагаю - горькая, невкусная штука. Но лечит.

Он налил себе из графина бурую жидкость, проглотил одним большим глотком, слегка поморщился.

- Устроить выставку «Этрусские тайны» - ваша идея? - спросил Смирнов.

- Моя. Я хотел, чтобы с творчеством Саввы познакомились другие люди.

- Почему вы скрыли свое имя?

- Послушайте… Я не собирался рекламировать себя, а делал это для Рогожина. При чем тут мое имя? Я дал денег, вот и все.

- Но здесь вы тоже живете под другим именем.

- Я же объяснил вам… по поводу болезни. Мне захотелось оградить себя от излишнего любопытства, от назойливости бывших знакомых. Могу я провести пару лет жизни в уединении? В конце концов, я заработал эту возможность.

Фарбин чуть-чуть повысил голос, а черты его лица приобрели твердость металла.

- Вас не удивила смерть Рогожина? - перевел разговор на другое Всеслав.

- Только в первый момент, - подумав, ответил Альберт Демидович. - Савва не дорожил жизнью. Он частенько подумывал о… том, чтобы уйти. Поэтому я не удивился, когда он… Насторожило меня одно обстоятельство - художник не доделал мой заказ. Это на него не похоже. Я попросил его сделать несколько росписей на стенах дома и… еще в одном месте. Дом он закончил, а там… остались некоторые недоделки.

- Могу я поинтересоваться, где именно?

Фарбин отвел глаза, вздохнул:

- Я обязан отвечать на ваши вопросы? Впрочем, раз вы их задаете… наверное, в этом есть смысл. Ну, хорошо. В гробнице! Савва расписывал там стены. Он смог осуществить свою давнюю мечту - и его желание совпало с моим. Я достаточно обеспечен, чтобы позволить себе некоторые причуды. Хочу иметь свою гробницу… в этрусском стиле. Вас это удивляет?

- Нет.

Сыщик не лгал. После всего, что он услышал и увидел в доме Фарбина, похожем на музей древностей, его уже ничего не удивляло. Тем более что в гробнице он успел побывать, и шокирующая новизна сего обстоятельства притупилась.

- Хотите спросить, не для себя ли я склеп приготовил? - с вызовом произнес Альберт Демидович. - Так спрашивайте, не стесняйтесь.

- Хорошо, - кивнул Смирнов. - Каково предназначение… гробницы?

- Этруски загадали потомкам множество загадок, и эта - одна из них, - спокойно ответил Фарбин. - В гробницах не всегда находят останки покойников. Там стоят вещи, готово ложе, устроен дом… но нет хозяина. Пусто…

Он замолчал и налил себе и гостю вина в стаканы.

- Пейте, господин сыщик. У вас еще есть вопросы?

***

Ева ходила из угла в угол, не находя покоя. Она ничего толком не успела объяснить Славке. Кто-то ему позвонил, и он умчался! А она осталась наедине со своими мыслями. Может быть, они ошибочны, а может быть…

- Если бы я хоть раз видела Алису Данилину, - бормотала Ева, меряя шагами гостиную. - Фотографии - это совсем не то! Они дают весьма приблизительное представление о том, как выглядит человек. Смирнов тоже не был лично знаком с девушкой. Как же проверить ту догадку, которая пришла мне в голову?

Она поспешно сбросила вечернее платье, натянула брюки, свитер и принялась звонить Данилиным. В трубке долго раздавались длинные гудки… Неужели никто не ответит? К счастью, мама Алисы, Александра Фадеевна, оказалась дома. Она едва говорила.

- Вы меня простите, еле добрела до телефона… совсем плоха стала.

- Мне срочно нужен Алексей Степанович! - взмолилась Ева. - Он дома?

- Нету его. На работе. Позвоните вечерком, после восьми, - прерывисто дыша, ответила Данилина.

- Вечером будет поздно. Дайте мне его рабочий телефон! Пожалуйста!

Что-то в голосе Евы расположило к ней Александру Фадеевну.

- Хорошо, - минуту поколебавшись, согласилась она. - Записывайте.

Ева так волновалась, что сломала карандаш. Последние цифры пришлось нацарапать на бумаге обломком грифеля. Она поблагодарила Данилину и сразу набрала номер Алексея Степановича.

- Слушаю…

Судя по голосу, Данилин был чем-то расстроен.

- Это Ева Рязанцева, - представилась она. - Мне нужно с вами поговорить.

- Ева! Конечно… У вас есть новости?

- Надеюсь, что да. Где мы можем встретиться?

- У меня через час обед, - сказал Алексей Степанович. - Буду ждать вас в кафетерии «Марина», прямо у остановки автобуса. Подойдет?

Он подробно объяснил Еве, как доехать.

День выдался хмурый, по-осеннему холодный. Стоял редкий туман. Деревья, тронутые желтизной, с шорохом роняли листья.

Ева торопилась. Она с трудом втиснулась в переполненный автобус, по дороге смотрела в окно, считая остановки. Ее толкали, но она не обращала на это внимания. Мысли ее витали вокруг догадки, которой суждено было либо подтвердиться, либо оказаться ложной. Волнение Евы нарастало.

Кафетерий «Марина» она нашла легко. В зале горели настенные светильники, пахло кофе и курами-гриль. Данилин сидел за угловым столиком, покрытым синей скатертью.

- Я сделал заказ, - сказал он, приподнимаясь и приветствуя Еву. - Жаркое и овощной салат. Вы не против?

Она согласно кивнула. Ей было все равно, что есть. Жаркое так жаркое.

- У меня мало времени, - извиняясь, объяснил Алексей Степанович. - Поэтому я рискнул выбрать за вас. Но если…

- Нет-нет, - поспешно сказала Ева. - Вы правильно поступили. Пока принесут еду, мы поговорим. Алиса не давала о себе знать?

За то время, что они не виделись, Данилин осунулся и постарел.

- Она как будто забыла о нашем существовании, - с горечью сказал он. - В институте начались занятия, но Алиса их не посещает. Знаете, я начинаю предполагать самое худшее…

Ева хотела утешить его, но слова застряли у нее в горле.

- А сегодня по дороге на работу я увидел Глеба, - продолжал Данилин. - Директор назначил на утро срочное совещание, и за мной прислали служебную машину. Я ехал, как всегда, смотрел в окно… и вдруг вижу - Глеб Конарев! Идет торопливо, оглядывается, будто преступник. Я попросил шофера остановиться, выскочил из машины, побежал за ним… Не догнал. Он свернул за угол и… как сквозь землю провалился! Или затерялся среди прохожих, или… в общем, потерял я его. Водитель начал сигналить, мне пришлось вернуться. Мы и так опаздывали.

- Вы уверены, что это был Глеб?

- Конечно, уверен. Я его, мерзавца, ни с кем не спутаю! - с сердцем сказал Данилин. - Задурил девчонке голову… Эх, доберусь я до него! И ведь каков лжец?! В институте мне сказали, что он где-то в Подмосковье на стройке работает. А он - нате вам! - разгуливает себе по столице. Раз в общежитие не является, значит, у него другое жилье имеется. Почему он прячется?

- Вы думаете, Алиса с ним?

- Я уже ничего не думаю, - сокрушенно вздохнул Алексей Степанович. - Устал! Все, что мог, передумал. Теперь одна надежда на Славку. Если он Алису не отыщет, придется идти в милицию, заявление писать. Только бесполезно это! Так… последний шанс. У меня страшная мысль появилась… что Алисы больше нет среди живых! Я ее гоню от себя, а она, как назойливая муха, лезет и лезет. Спасу нет! Верите - спать боюсь ложиться: закрою глаза - и вижу сестру… мертвую! Днем хоть суета, шум, гам, дела - закрутишься, отвлечешься, - а как наступает минута передышки, впору караул кричать. Дома от матери глаза прячу, отговариваюсь чем могу. Но она сама беду чует… с каждым днем тает. Все про Алису твердит - где она, когда вернется? Почему не позвонит ни разу? Что это за санаторий такой? Езжай, говорит, привези мою девочку домой. - Данилин с силой потер виски. - Сколько еще я могу ее обманывать?!

Официантка принесла заказ, и он замолчал. Ева тоже молчала, прикидывала, как лучше приступить к делу. Жаркое было вкусное, но у нее пропал аппетит. Алексей Степанович тоже ковырялся вилкой в тарелке скорее из вежливости, для поддержания компании.

- Глеб ее убил, - вдруг сказал он. - Я чувствую.

У Евы глаза стали большими, как два блюдца.

- Но… зачем ему это делать? - удивилась она. - Глеб ее любит. Он…

- Ах, оставьте, ради бога! - возмущенно перебил ее Данилин. - Любит! Ненавижу это слово! Чего только не совершают люди «во имя любви»?!

Молодая женщина, сидящая за соседним столиком, повернулась в их сторону.

- На нас обращают внимание, - шепнула Ева.

- Ну и пусть, - понизил голос Алексей Степанович. - Вас это волнует? Меня - нет. Моя сестра стала жертвой этой вашей любви… возможно, заплатила жизнью за это… сомнительное удовольствие. Вы понимаете? Ясновидящая не зря сказала, что не стоит Алису искать и что ей уже ничего не грозит. Правильно! Мертвым уже нельзя нанести вред.

Данилин налил себе полный фужер воды, залпом выпил. Его руки дрожали.

- Я хочу, чтобы Смирнов выследил Глеба… хочу посмотреть этому негодяю в глаза! Пусть скажет, что с моей сестрой! Неизвестность невыносима! Лучше узнать страшную правду, чем вот так мучиться… представлять себе разные ужасы.

- Он делает все возможное, - сказала Ева.

- Как же! Он занимается какими-то модельными агентствами, вместо того чтобы… Впрочем, простите. Я не вправе диктовать ему, как поступать.

Ева поняла, что Славка не посвятил Данилина в подробности относительно связей Алисы с агентством «Авгур», и тоже решила не касаться этого вопроса.

- Все может оказаться совсем не так, - возразила она. - Не стоит торопиться с выводами. Почему вы подозреваете Глеба в убийстве? У вас есть основания?

- Они не подходят друг другу. Наверное, Алиса решила бросить его… Я не знаю! Может быть, она хотела вернуться домой. Или… он мог ее ревновать. Такие типы жутко ревнивы! Это - болезнь. Сейчас молодые люди неуравновешенны, агрессивны, легко впадают в бешенство. Они пьют, употребляют наркотики. А под кайфом убить - для них что стакан воды выпить.

- Глеб не пьяница, не наркоман. Смирнов выяснял.

- Значит, он просто маньяк! - стоял на своем Данилин. - Нынче маньяков развелось, как грибов в лесу.

Ева не стала спорить. Алексей Степанович был измотан ожиданием, беспокойством о судьбе сестры. Его нервы явно сдавали.

- У Алисы в последнее время не появлялось каких-либо новых вещей? - спросила она, отвлекая Данилина от навязчивых подозрений по поводу Глеба. - Чего-то необычного?

- Вроде бы нет. Точно сказать не могу… я был занят работой, приходил поздно. Я и Алису мельком видел, не то что ее вещи. Намекните хоть, какие. Одежда? Книги? Духи?

- Например… что-нибудь старинное, - сказала Ева. - Статуэтки, безделушки, украшения? Зеркало?

- К зеркалам она всегда питала слабость, - оживился Алексей Степанович. - Могла часами сидеть, уставившись в зеркало. Девчонки, наверное, все такие. А безделушками, украшениями Алиса особо не увлекалась. Нет… Я бы расспросил у матери, но боюсь испугать ее. Она сейчас очень болезненно воспринимает все, касающееся моей сестры.

Ева пожалела, что не может показать ему «этрусское» зеркало - Всеслав захватил его с собой.

- Я хочу уточнить кое-что, - осторожно начала она. - Вы только не волнуйтесь. Посмотрите внимательно на эти фотографии.

Ева вытащила из сумочки и разложила перед ним несколько снимков.

- Вот Алиса! И вот, - показал на некоторые из них Данилин. - Вот Глеб. Вот они вместе… - Он с недоумением поднял глаза на Еву. - Это же наши фото! Вы их взяли для опознания. Славка Алису помнит только маленькой девочкой… встреть он ее сейчас, не узнал бы. А это что?

Данилин показал на снимки, которые видел впервые.

- Вы смотрите, смотрите… - сказала Ева.

Он придвинул фотографии поближе. Его лицо приняло напряженное выражение, на скулах появились красные пятна.

- Боже мой… Господи! Не может быть…

Глава 25

Господин Фарбин понял, что сыщик пришел с определенной целью. Вряд ли его всерьез интересует причина смерти художника Рогожина. Это, скорее всего, начало, за которым последует продолжение.

Альберт Демидович забавлялся. Он давно не играл в психологические игры и от души наслаждался происходящим.

Дождь усиливался, стучал по стеклу в потолке, шумел за окнами. Со двора пахло мокрой сосной. Дрова в камине потрескивали от жара. Над камином висела искусно вылепленная маска женщины в огромном кокошнике - черты ее лица оттеняли мягкие сиренево-вишневые краски деталей головного убора, на шее мерцало ожерелье. Ее глаза были кокетливо подведены, а губы улыбались.

Смирнов, наверное, слегка опьянел, потому что лицо женщины показалось ему знакомым.

- Я ее уже где-то видел, - сказал он.

- Вот как? - полуудивленно-полунасмешливо воскликнул Фарбин. - Это голова менады. В Древней Греции так называли жрицу Вакха, вакханку. Прекрасная работа! Савва выполнил ее для меня из терракоты.

- Мне нравится.

Всеслав не мог отделаться от ощущения, что глаза менады пристально наблюдают за ним. Отблески пламени и бегущие по ее лицу тени создавали иллюзию жизни.

- Возлюбленная из далекого прошлого… - загадочно произнес Альберт Демидович. - Вы верите в переселение душ?

- Отчасти, - выскользнул из расставленного капкана сыщик. - У меня тоже есть что вам показать!

Нельзя было разрешить этому хищному господину перехватить инициативу. Смирнов вытащил из пакета «этрусское зеркало», положил его на стол.

- Позвольте? - Альберт Демидович взял зеркало и принялся рассматривать. - Занятно, занятно… Могу я спросить, как оно к вам попало, или здесь вопросы задаете только вы?

- Разумеется, только я.

- Вы неподражаемы! - усмехнулся Фарбин. - Ну, что ж… раз я согласился играть по вашим правилам, так тому и быть.

- Вы узнаете эту вещь? - спросил Всеслав.

- Конечно. Зеркало принадлежало Савве Рогожину. Думаю, вы уже знаете его историю. Я угадал?

- Почти. Как оно могло попасть к другому человеку?

Альберт Демидович рассмеялся:

- Тысячей способов, мистер Шерлок Холмс! Но я вам назову только три. Например, его могли украсть. Или Савва сам подарил его кому-то. Или… зеркало попало в чужие руки после смерти хозяина. К какому из вариантов у вас душа лежит?

- Я, право, в растерянности… - изобразил замешательство Смирнов.

- Лукавите! Хотите, чтобы я сам сказал? Ладно. Я бы остановился на двух последних версиях. Объясню почему. Если бы зеркало украли, Савва непременно сказал бы мне об этом. Он очень дорожил этой вещью. Я просил его продать мне это зеркало, но он решительно отказался. Видите ли, у меня уже есть несколько отличных подделок… С вашего разрешения?

Фарбин тяжело поднялся, вышел в соседнюю комнату и через минуту вернулся с большим бархатным футляром. Он достал оттуда два бронзовых зеркала и положил перед гостем.

- Посмотрите, какая изумительная гравировка! Это «Туалет Афродиты». А это… «Играющие Эроты». Чудо, правда? Я хотел, чтобы «Прорицатель Калхант» занял место рядом с ними. Рогожин ни за какие деньги не согласился расстаться с зеркалом. Значит… он мог подарить его только очень близкому, бесконечно дорогому человеку. Или кто-то завладел зеркалом после смерти художника.

- Это дорогая вещь? - спросил Всеслав.

- Для настоящего ценителя - да, а что касается денежной стоимости… не особенно. Это же подделка. Хотя и мастерски выполненная. Думаете, Савву убили из-за зеркала? Чушь!

Сыщик проигнорировал выпад Фарбина.

- Когда вы видели Рогожина в последний раз? - спросил он.

- Дайте вспомнить… Выставка открывалась двадцать третьего августа, и Савва выразил желание поприсутствовать. Тогда… двадцать второго днем мы виделись в последний раз. Точно. Рогожин доделывал росписи в гробнице… больше он в доме не появлялся, и я решил, что он уехал. Он действительно уехал!

- Кто-нибудь видел, как он уходил или уезжал?

- Я специально не расспрашивал… Зачем? Он мог уйти… здесь через лес до электрички сорок минут ходу.

- А охранник у ворот? Он видел, как Рогожин уходил?

- В тот день охранника не было, - подумав, сказал Альберт Демидович. - Он отпросился. Ворота закрываются автоматически, так что иногда мы обходимся без охраны. Здесь и так спокойно. К тому же со мной оставался мой помощник, Геннадий. Двое неробких мужчин при оружии - вполне достаточно.

- А ночью вы ничего подозрительного не заметили?

- У меня летом обострилась болезнь, и я начал принимать снотворное, - ответил Фарбин. - Сплю крепко. Геннадий с трудом разбудил меня около десяти часов утра.

- Вашей памяти можно позавидовать, - восхитился Смирнов.

- Не жалуюсь.

- Вас тогда ничего не удивило, не насторожило?

- Пожалуй, лишь одно. Почему Рогожин не попросил подвезти его хотя бы до станции? Обычно Геннадий возил его и в Лозу, и в Ключи.

- Значит, художник собирался на открытие своей персональной выставки, а вместо этого повесился. Вам это не показалось странным?

- Творческие натуры непредсказуемы, - вздохнул Фарбин. - Насколько мне стало известно, Савва совершил обряд… возможно, он прочитал на жертвенной печени предначертание судьбы. Так я и подумал. Не понимаю, кому понадобилось его убивать.

Он повернулся к камину и поправил кочергой горящие поленья.

- Сколько у вас машин? - спросил Всеслав.

- Здесь - две: «Рено» - для хозяйственных поездок, и «Мерседес» Геннадия. Сам я за руль не сажусь, здоровье не позволяет. «Рено» три дня в неделю водит наемный водитель. Он привозит продукты, готовую еду и приходящую домработницу. В тот день его, кажется, не было, - предупредил Фарбин вопрос сыщика.

Смирнов не анализировал полученную информацию - просто слушал и запоминал. Обдумывать нюансы он будет потом.

- Вы знаете об ограблении выставки «Этрусские тайны»?

- Разве это не был рекламный трюк? - удивился Альберт Демидович.

- Допустим… А что вы скажете о модельном агентстве «Авгур»?

Господин Фарбин надолго замолчал. Он смотрел на огонь, ни одна жилка на его лице не дрогнула.

- Я должен был догадаться, зачем вы пришли, - наконец вымолвил он. - Ведь вы назвались Данилиным, братом Алисы. Признаться, я не просчитал заранее вашу комбинацию. Разговорами о Рогожине вы увели меня в сторону.

- Предлагаю играть в открытую, Альберт Демидович.

Фарбин расхохотался. Его смех был холодным, отрывистым, как будто по комнате раскатились стальные шарики.

- Извольте, - отсмеявшись, сказал он. - Вы невероятно хитры, господин сыщик. Но мне нравится беседовать с вами. Это развлекает! Да, я открыл агентство «Авгур». И что?

- Вы отошли от дел, уединились… у вас даже нет постоянной прислуги, садовника, кухарки и надлежащей охраны. Вы живете в глуши, под чужим именем, почти никуда не выезжаете. Зачем вам модельное агентство?

Фарбин поднял глаза на улыбающуюся менаду, и его лицо преобразилось. Оно обрело чувственность, ожило, покрылось легким румянцем. Или это была лишь игра огня?

- Вы мне не поверите, - со странной полуулыбкой произнес он. - Хотя… какая разница? Начнем. Итак, господин Смирнов, вы когда-нибудь слышали о небесных пряхах, которые держат в своих руках нити судьбы?

- Весьма отдаленно, - признался Всеслав. - Освежите мою память.

- Древние представляли их в виде трех обаятельных дам - Клото, Лахесис и Атропос. Разумеется, это всего лишь образ, символизирующий некий безликий Фатум, роковое стечение обстоятельств. Поглядите на меня: я давно и неизлечимо болен; по всем медицинским показаниям я должен был уже лет тридцать как покоиться на кладбище - но я все живу и живу! Тогда как Савва Рогожин, вполне здоровый человек, - умер. Не важно, как! Вот и этруски верили в неотвратимую силу судьбы. У меня с ними много общего… Иногда мне кажется, что я - один из них.

Фарбин говорил тоном, не позволяющим определить, шутит он, иронизирует или излагает свои мысли всерьез. Складывалось впечатление, что он издевается над собеседником.

- Некоторые люди верят, что они могут продлить свою нить, если будут вести праведную и осмотрительную жизнь, - продолжал Альберт Демидович. - Например, откажутся от курения или будут есть овощи вместо мяса. Но пряхи неумолимы! Они не подчиняются даже богам. Однажды Аполлон допьяна напоил этих суровых девиц, надеясь спасти своего обреченного на смерть друга Адмета. Дамы поставили условие: Адмет должен был найти кого-то, готового умереть вместо него.

- И ему это удалось? - поднял брови Всеслав.

- Его молодая жена Алкестида согласилась… Но я, к сожалению, не женат.

- На что вы намекаете?

Фарбин одарил гостя взглядом, полным сарказма:

- Я пытаюсь объяснить вам, какая идея овладела мной! Только не принимайте меня за сумасшедшего, - поймал он мелькнувшую у сыщика мысль. - Я трезв и рассудителен, как никогда. В этом году моя болезнь, которая уже почти отступила, дала неожиданную вспышку. Я привык к периодическим спадам и обострениям, но на сей раз симптомы насторожили меня.

- И вы решили найти того, кто согласился бы умереть вместо вас?!

Повисло тяжелое молчание. В глазах Альберта Демидовича отражались языки пламени, и на краткий миг он показался Смирнову фантастическим монстром, затаившимся в человеческом обличье.

- Я мог бы ничего не говорить вам, - делая акцент на каждом слове, произнес Фарбин. - Я мог бы вовсе не пустить вас в свой дом! Но я поступил наоборот, подчиняясь внутреннему голосу. Мы не соперники, господин сыщик. Имейте терпение выслушать меня до конца. Вы сами предложили играть в открытую… так наберитесь мужества видеть вещи такими, каковы они на самом деле. Да! Я поддался безумной надежде, что смогу найти существо, которое согласится спасти мою жизнь! Не смотрите на меня так, будто я рехнулся. Заметьте, я говорю - согласится! То есть пойдет на это добровольно. Таково условие. Это должна быть нежная, прекрасная девушка, подобная юной Алкестиде…

- Вы верите в эти… сказки про небесных прях, Аполлонов и прочую дребедень? - не выдержал Всеслав. - Вы! Человек, создавший себя сам и сделавший свое состояние на нефти и газе?! Наверняка вам пришлось пройти через всю грязь, все катаклизмы большого бизнеса…

- Не вам судить меня! - перебил его Фарбин. - Тот, кто вышел из шторма невредимым и сумел уберечь свой корабль, начинает втрое, вдесятеро сильнее любить жизнь! Когда рифы и бури остаются позади, наступает особая пора… Впрочем, вам не понять! Что вы знаете? Разве вы жили изо дня в день, из года в год с мыслью о неминуемой смерти, которая может настигнуть вас завтра, через час… засыпая и просыпаясь с осознанием своей обреченности? Вы не жили с этим бок о бок, не смотрели в глаза небытию… Из этой черной бездны тянут невидимые, хрупкие нити бесстрастные пряхи - дочери Ада и Ночи… вечной ночи… Но я не привык покоряться. Я решил бросить им вызов! Я много думал, как я могу встретить свою Алкестиду… и остановился на идее модельного агентства. Я назвал его «Авгур» - отдаваясь на волю провидения. Если ему будет угодно, птичка залетит в позолоченную клетку… Мне не пришлось долго ждать. На объявления, помещенные в газетах от имени агентства, откликнулось множество девушек. Я пачками перебирал фотографии претенденток, пока одно лицо не поразило меня до глубины души. Сама судьба сделала выбор! Да, это была Алиса Данилина. Узнаете? - Он показал на голову менады. - Ее лицо! Савва сделал маску по моему заказу.

Смирнов присмотрелся. Вот почему выражение глаз менады, ее губы, нежные линии щек и подбородка показались ему знакомыми. Она похожа на Алису!

- Передо мной встал вопрос, - между тем продолжал господин Фарбин. - Как мне предстать перед сей пленительной молодой дамой? Знакомство не может быть обычным, оно должно произвести на девушку сильное, неизгладимое впечатление. И я придумал! Как вы понимаете, я обладаю средствами и возможностями для осуществления любой своей идеи. Я изложил подробный план «случайной встречи», а осуществил его господин Шедько. Вернее, подготовил все для его осуществления.

- Это было нападение у дома Алисы? - уточнил Всеслав. - То самое, когда девушку едва не изнасиловали пьяные, обкуренные юнцы? А ее друга избили? Изумительный способ знакомства! Главное - вы, Альберт Демидович, предстали в образе этакого романтического героя, рыцаря и спасителя.

- Девушки приходят в восторг от подобных вещей, - притворно кротко опустил глаза Фарбин. - Мог ли я не воспользоваться столь галантным способом знакомства? И потом… все было под контролем. Насилия никто бы не допустил, а «избили» молодого человека, который провожал Алису домой, чисто символически. Стукнули пару раз, чтобы кровь пустить для вящей убедительности, да и все. У страха глаза велики!

Он прятал улыбку, и сыщик понял, что пробудить у этого господина угрызения совести ему не удастся.

- Знакомство прошло по вашему сценарию?

- Разумеется. Я дал девушке визитку - и она мне позвонила. Сама! Я сделал ход и предоставил ей право ответного шага. Она его сделала! Мы стали встречаться. Правда, мне давались с трудом поездки в Москву - иногда болезненная слабость одолевала настолько, что я мог передвигаться только в инвалидной коляске. Это, с одной стороны, подстегивало меня, а с другой - необходимость выглядеть бодрым и привлекательным придавала сил.

- Как же вы собирались уговорить ее умереть? - спросил Всеслав.

- Уговорить? Боже упаси! Это грубо… и не в моем стиле. Я начал пробуждать в ней чувства. Знаете, у меня мало опыта общения с женщинами, но если я за что-то берусь, то делаю это отменно, - усмехнулся Фарбин. - Я начал с изысканных комплиментов, дорогих цветов, пару раз пригласил ее в лучшие рестораны, но… получил лишь кратковременный эффект. Я поразил ее воображение, она была исполнена благодарности, и только.

- Маловато для добровольной смерти.

- Вот именно! - ничуть не смутился Альберт Демидович. - Я начал играть влюбленного. В ход пошли дорогие подарки, но Алиса отказывалась их принимать. Чем больше я ухаживал за ней, тем сильнее удивлялся. Она оказалась необыкновенной девушкой, не похожей ни на одну из тех, кого я знал! Женщины вообще занимали ничтожное место в моей жизни. Мне недосуг было интересоваться ими, уделять им внимание. В юности болезнь отобрала у меня возможность ухаживать за дамами, а когда я немного окреп, то с головой погрузился в бизнес. Я пользовался услугами дорогих проституток и, проснувшись утром, забывал о них. Секс тренировал мои гормоны, держал организм в тонусе - ничего другого. Напряженный ритм моей деятельности, плотный график каждого дня не оставляли времени для прекрасных дам. Я бежал от самого себя, от своего страха смерти, и тащить за собой женщину в этой безумной гонке мне не представлялось возможным. Ни одна из них не выдержала бы.

Наверное, я потому и заработал свои капиталы, что они никогда не были моей основной целью. Бизнес был лишь средством борьбы с болезнью. А когда я оставил его, недуг выбрался из угла, куда я его загнал, и исподтишка накинулся на меня. Мне понадобилось новое средство против моей хвори, и я пустился на поиски. Материальный мир дал мне все, что мог. Передо мной простирался мир духовный - неизведанный и многообещающий… Алиса пришла ко мне оттуда. Она очаровала меня, захватила, вывернула наизнанку! Я полюбил ее, не понимая, что со мной происходит. Я принял это чувство за горячку, за нервную лихорадку, вызванную болезнью. С Алисой можно говорить обо всем - от тайного смысла поэзии до фатализма этрусков. Я показал ей свой новый дом - этой чести не удостоился ни один из моих знакомых. Она восхищалась тем же, что и я - искренне, как маленькая девочка, которая попала в Страну чудес.

- Как вы сказали? - перебил его Смирнов. - В Страну чудес?

- Ну да… Мы пили заморские вина и любовались звездами прямо отсюда, - он показал на отверстие в потолке. - И вдруг… я ощутил, как погружаюсь в нирвану… во всяком случае, я не нашел другого слова для того состояния, которое снизошло на меня. Я желал Алису, как мужчина может желать женщину, но сдерживал себя. Она казалась такой юной рядом со мной, такой свежей… И однажды я не справился со своим влечением. Вы понимаете, что произошло.

- Не совсем…

- Алиса испугалась. Она не ожидала от меня такой страсти, такого порыва… и… Наверное, я поспешил. Не следовало давать волю чувствам.

Фарбин замолчал, глядя на огонь. За окнами шумел дождь, ветка сосны качалась, стучала в стекло. Менада с лицом Алисы лукаво смотрела на мужчин подведенными глазами, призывно улыбалась.

- Каков же будет конец истории? - нарушил затянувшееся молчание Смирнов.

Альберт Демидович вздохнул:

- Я извинился, уладил возникшее недоразумение. Между нами так ничего и не состоялось… Алиса ушла, неколько дней не звонила… видимо, решалась на что-то. Или разбиралась в себе. А я, кажется, впервые познал душевные страдания. Они оттеснили прочь телесный недуг. Даже мысли о смерти поблекли… И тогда я признал, что люблю ее… эту девочку, наивную и жестокую, прекрасную в своей жажде соединить несоединимое - нездешнее с уже существующим. Жизнь все же преподнесла мне чудесный, восхитительный подарок, о котором я и не мечтал! Каких-то два месяца опрокинули все мои принципы, показали мне самого себя - не изведавшего любви и тоскующего по ней.

Алиса понятия не имела, какую цель я преследовал, завязывая наше знакомство. Да я и сам ужаснулся. Мое намерение было чудовищным. Как подобное вообще могло прийти мне в голову?!

Когда она наконец позвонила, я вознесся на небеса. Я поклялся, что наши отношения будут такими, как она захочет. Алиса поверила мне. Я надеюсь, что это в самом деле так. Мы опять встретились. Я пригласил ее погостить в моем доме.

- В каком смысле - погостить? - уточнил Всеслав.

- Пожить неделю или две… привыкнуть к тому, что окружает меня, проникнуться духом этого жилища. Места здесь предостаточно, и жить можно на разных этажах, не только в разных комнатах.

- Она согласилась?

- Представьте, да! - ответил Фарбин. - Я боялся ее отказа, но Алиса оказалась и умнее, и смелее, чем я думал.

- Значит, она у вас?

Альберт Демидович посмотрел на сыщика долгим испытующим взглядом.

- Вы полагаете, я исповедуюсь тут перед вами просто из любви к праздной болтовне? - воскликнул он. - Почему я сижу и рассказываю вам подробности своей личной жизни? Почему я вообще согласился принять вас? Не потому, что вы назвались Данилиным. Я изучал образ жизни, привычки, окружение Алисы и знаю, как выглядит ее брат. Обман не удался! Я говорю с вами по единственной причине: девушка исчезла. Ее нигде нет - ни в институте, ни дома, в Медведкове. Она не звонила мне с тех пор, как ушла отсюда.

- Этому что-нибудь предшествовало? - спросил Всеслав. - Вы поссорились? Она рассердилась, обиделась?

- В том-то и дело, что нет. После той моей… вспышки я был предельно корректен и сдержан. Клянусь, что не дал ей ни малейшего повода для огорчения. Не понимаю, почему она не дает о себе знать. Я очень обеспокоен. Найдите Алису, и я по-царски заплачу вам!

Глава 26

Эту ночь Глеб провел в своем доме в Васильках.

Он приехал из Москвы поздним вечером, сошел с электрички и зашагал по пустому перрону к лесу. Горели редкие фонари. Небо покрылось тучами, на нем не было ни луны, ни звезд. На траве лежала роса. Лес стоял непроницаемой черной стеной - угрюмый, холодный.

Глеб не боялся заблудиться, он мог бы пройти по этой дороге с завязанными глазами. Под ногами хрустело и шуршало. Пахло сыростью. Высоко в кронах деревьев шумел ветер, возвращая Глеба к воспоминаниям о той ночи. Он гнал их от себя, но они упорно не хотели уходить. Тогда он просто позволил им разворачиваться в памяти цветными картинами, полными стука дождевых капель, пламени костра и шипения гаснущих искр… Далеко, на болоте, кричала выпь.

Глеб не заметил, как добрался до дома. Лес поредел, расступился. Глаза Глеба привыкли к темноте, и можно было различить очертания крыши и стен. Он постоял некоторое время, прислушиваясь и приглядываясь. Дом был пуст.

Глеб вышел из леса, бесшумной тенью скользнул на порог, привычным движением открыл старый замок… в лицо дохнуло застоялым запахом дерева, керосинки и свечей. Он стоял на пороге, не решаясь войти. Наконец пересилил себя, шагнул внутрь, в прохладную темноту, бросил сумку, поспешно добрался до кровати и сел. Здесь он и проспит до рассвета.

Несмотря на усталось, заснуть сразу не удалось. Глеб ворочался с боку на бок, думал. Сомнения терзали его. Завтрашний день пугал своей неопределенностью, отсутствием четкого плана действий. Как-то все сложится?

- Правильно ли я поступаю? - спрашивал он себя и… не находил ответа.

Но в то же время изменить намеченное было невозможно. Он должен был что-то сделать, отомстить. Рогожин мертв, а тот, другой, все еще дышит, все еще… Одна только мысль об этом заставляла Глеба скрипеть зубами и до боли сжимать кулаки.

Сон подкрался тихо, смежил покрасневшие веки, окутал его вязкой дремотой. Над изголовьем кровати наклонилась Алиса… ее глаза с бесконечной нежностью смотрели на Глеба. Ее волосы рассыпались по плечам, а на шее сияло, светилось драгоценное ожерелье из сиреневых аметистов.

- Это он тебе подарил? - одними губами спросил Глеб.

Она загадочно улыбнулась, кивнула. Конечно, он! Кто же еще может сделать ей такой дорогой подарок? Интересно, сколько Глебу пришлось бы вкалывать на стройке, чтобы купить такие камни?

Алиса отплыла в дальний угол комнаты, выпрямилась во весь рост - она была в том же платье, что и в ту ночь, - темно-лиловом, с черными крапинками. Трикотаж плотно облегал ее красивое тело.

- Алиса! Алиса! - закричал Глеб и… проснулся.

За окнами стояла сырая осенняя ночь. В доме было темно, под полом бегали мыши. А сам он лежал на нерасстеленной кровати, поверх лоскутного одеяла, и плакал. Глаза и щеки были мокры от слез.

- Алиса… - простонал Глеб. - Прости меня…

Он снова провалился в сон, а когда проснулся, небо на востоке уже позеленело, по крыше шуршал мелкий дождик. Пора было идти.

Глеб ничего не чувствовал, внутри у него все застыло, оцепенело. Утренний холод пробрался под куртку и легкий свитер. Идти по сосняку, по слежавшейся хвое было удобно. Дождя Глеб не замечал. Отсюда до Новой Деревни он доберется за час, пройдет окольным путем мимо пустующих особняков и через двадцать минут окажется у заветного забора. Тогда его уже ничто не остановит.

Время для Глеба перестало существовать. Он шагал и шагал, не глядя под ноги, не ощущая моросящих с неба капель. Там, у забора, он заранее припрятал обтянутую резиновым шлангом трубу.

Светало. В лесу стояла сырая белесая мгла… Глеб шел наугад, без раздумий. Он знал, что ноги сами вынесут его к нужному месту - по-другому просто быть не может.

Забор вырос из тумана размытой серой стеной. Глеб наклонился, нащупал в засыпанной листьями канавке трубу, заткнул ее за пояс. Проверил, не вывалится ли, и вскарабкался по мокрому сосновому стволу вверх. Дом и двор тонули в моросящей дымке. Было тихо, только издалека доносился приглушенный собачий лай.

Глеб прильнул к сосне, устроился поудобнее. В будке охранника у ворот горел свет: значит, он там, на посту. Наверное, досматривает утренний сон.

В окнах дома было темно.

Глеб еще немного подождал, перелез через забор и замер, осматриваясь. Туман оказался как нельзя кстати. Он надежно скрывал незваного гостя от посторонних глаз. Как же пробраться в дом незамеченным?

Удачная мысль пришла Глебу в голову, когда он подошел к дому вплотную и уткнулся в водосточную трубу. Чердак! Вот откуда можно попасть внутрь, если, конечно, люк не заперт. Глебу повезло - труба легко выдержала вес его тела, а ход с чердака в дом был открыт.

Молодой человек спустился по витой кованой лестнице в темный коридор, пропахший березовыми поленьями. Они были аккуратно сложены на специальной подставке. Глеб не решился зажечь фонарик и стоял, давая глазам привыкнуть к полутьме. В конце коридора виднелись две двери. Надеясь на неведомую силу, которая вела его, «гость» наугад двинулся к одной из них, осторожно потянул на себя…

Дверь бесшумно приоткрылась. В глубине огромной комнаты догорал камин, перед ним полукругом стояли мягкие диваны. На одном, прямо напротив огня, сидел человек. Глеб видел его затылок, выступающий за край диванной спинки. Слышно было тихое потрескивание дров и хриплое дыхание спящего. Человек либо проспал тут всю ночь, либо пришел утром погреться, сел и задремал.

Глеб стоял, напряженно улавливая звуки его дыхания. Лица сидящего не было видно, и он не хотел рисковать. Спустя пару минут стало ясно, что человек спит. «Гость» достал из-за пояса свое орудие и двинулся вперед… пушистый ковер с длинным ворсом гасил звук шагов.

«А вдруг это не он? - мелькнула запоздалая мысль. - Мало ли кто может уснуть на диване у камина? Тогда я убью невинного человека!»

Семена сомнения проросли в мгновение ока - руки Глеба вспотели, сердце бешено запрыгало в груди. Он не убийца, он - мститель! Карающий рыцарь возмездия. Он не может лишить жизни человека, случайно уснувшего у догорающего камина.

Отступать было поздно. Глеб метнулся в сторону, огибая диваны, чтобы увидеть лицо сидящего. Все равно, даже если тот проснется - убежать не успеет, защититься тоже. Обтянутая шлангом труба раскроит его череп раньше, чем он что-либо сообразит.

Безмятежное лицо спящего поразило Глеба, на секунду лишило решимости. Это был он, тот самый мужчина, который стал его наваждением, его проклятием! Это он отобрал у Глеба все - любовь, радость, будущее… Секунда промедления оказалась роковой. Глеб задохнулся от ненависти, занес орудие для удара… и вдруг - будто вспыхнула черная молния: от резкой боли потемнело в глазах, тело его рухнуло как подкошенное, дыхание замерло… рука, сжимавшая орудие убийства, обмякла…

***

- Ну, что? - спросила Ева, когда Смирнов, уставший и задумчивый, приехал домой. - Нашел Алису?

- Откуда ты знаешь, что я искал именно ее?

- Делом Рогожина ты ведь больше не занимаешься, значит…

- Я уже запутался, чем я занимаюсь, а чем - нет, - со вздохом перебил сыщик. - Все смешалось. Кстати, у меня новый клиент. Угадаешь, кто?

- Вот еще! - фыркнула Ева. - Я не гадалка.

- Ладно, так и быть, сам скажу. Альберт Демидович Фарбин - хозяин модельного агентства «Авгур» и спонсор выставки «Этрусские тайны»!

Ева почти не удивилась. Смирнов ожидал большего эффекта от своих слов.

- Ты думал, девушка у него? - спросила она.

- Надеялся…

- Фарбин отрицает связь с Алисой?

- Нет. Но он понятия не имеет, где она, и я ему верю. Альберт Демидович поручил мне найти ее.

Ева засмеялась:

- Теперь ты будешь разыскивать Алису и для Данилина, и для Фарбина?

- Смешно было бы отказываться, - опустил глаза Всеслав.

- Что он за человек, этот Фарбин?

- Мне понравился, - ответил сыщик. - Умный, сильный… с железной хваткой, но не лишенный духовных порывов. Беспощадный, жесткий. Привык получать от жизни все, что хочет. Человек, играющий по своим собственным правилам.

- Пожалуй, он мог заинтересовать Алису…

- Ему пятьдесят семь лет! Правда, выглядит он гораздо моложе.

- Для женщины не имеет значения возраст, если мужчина способен увлечь ее, - возразила Ева. - Зрелость по-своему привлекательна. Возможно, Фарбин - именно тот, о ком Алиса писала в своих тетрадях. Она необычная девушка, и необычный мужчина вполне в ее вкусе.

- А Глеб?

Ева пожала плечами. Она пока не могла ответить на этот вопрос.

Смирнов вкратце передал ей содержание разговора с господином Фарбиным. Хотелось посмотреть на уже известные факты с иной точки зрения.

- Да он настоящий маньяк, этот Альберт Демидович! - возмутилась Ева. - Алиса Данилина, значит, должна была умереть вместо него?! Прямо Средневековье какое-то, сатанинский шабаш! Такое могло прийти в голову ну оч-чень извращенному человеку.

- Минуту назад ты утверждала другое, - усмехнулся сыщик. - Непостоянство присуще женщинам, но не до такой же степени?! На мой взгляд, Фарбин не маньяк и не извращенец. Он - циник до мозга костей и свои собственные интересы ставит превыше всего. Тонкая грань между жизнью и смертью, на которой он постоянно балансирует, наложила на его личность особый отпечаток. Другой на его месте давно бы или загнулся, или рехнулся.

- Так он, наверное, не в своем уме.

- Ошибаешься, - возразил Всеслав. - Его уму можно позавидовать. И память у него превосходная. И когда он признался, что полюбил Алису, сам того не ожидая, - я ему поверил. Если бы ты слышала, как он говорил о ней!

- Допустим, - смягчилась Ева. - Ну и что?

- Полагаю, пару раз он приглашал ее в свой загородный дом. Потом, когда они поближе узнали друг друга, Альберт Демидович предложил Алисе провести у него в гостях столько времени, сколько она пожелает, - продолжал сыщик. - Та согласилась. Учитывая ее пристрастие ко всему экстраординарному, жилище господина Фарбина, его образ жизни должны были произвести на нее впечатление. В середине августа она пишет домашним записку - отправляюсь, мол, в Страну чудес - и приезжает в дом своего нового знакомого. С тех пор ее никто больше не видел.

- Совсем никто?

- Во всяком случае, Данилины, - ответил Смирнов. - Алиса не появляется ни у подруг, ни в модельном агентстве, ни в институте. Насчет Глеба точно не знаю - он все время что-то недоговаривает.

- Люди иногда лгут, - сказала Ева.

- Совершенно с тобой согласен, дорогая, - развеселился сыщик. - Глебу верить нельзя. Возможно, и Фарбин не до конца откровенен. Но зато он опознал «этрусское зеркало»! Знаешь, кому оно принадлежало?

- Рогожину. Это то самое зеркало, которое ему подарила знаменитая тетка.

- Правильно. Но как оно попало к Глебу? Он утверждает - Алиса подарила.

- Сомневаюсь… - покачала головой Ева.

- Правильно делаешь, - улыбнулся Смирнов. - Рогожин был знаком с девушкой! Он выполнял для Фарбина ряд работ как раз в то самое время, когда там гостила Алиса. Но они встречались и раньше! Думаю, человек, который приезжал в модельное агентство на синем «Рено», - это Савва Рогожин. Он делал для Альберта Демидовича голову менады, а натурщицей была Алиса.

- Рогожин имел машину?

- Нет, конечно. «Рено» - собственность Фарбина, а водит ее наемный шофер. Художник заезжал за Алисой, вот и все. Он работал. Госпожа Хмелина, директор агентства, наверняка опознает Рогожина по фотографии. Мне просто не хочется терять время на еще одну поездку в «Авгур». Я чувствую приближение развязки…

Ева наморщила лоб, пытаясь собрать воедино разрозненные детали.

- Не все так просто, - возразила она. - Алиса была настоящей красавицей… яркой, чувственной и весьма эксцентричной. Не девушка, а чертов котел! Ты не допускаешь, что Рогожин мог влюбиться? Он же тоже мужчина, в конце концов!

- Допускаю, - согласился сыщик. - Тогда кто его убил? Вариантов несколько. Рогожин, не в силах сдерживать свою страсть, набрасывается на Алису… и девушка убивает его? Вряд ли. Она не смогла бы ни задушить взрослого мужика, ни инсценировать повешение. Разве что ей кто-то помог. Второе - художника мог убить Глеб: либо из ревности, либо из мести. Третье - сам Фарбин расправляется с соперником.

У Смирнова был и четвертый вариант, но он решил пока умолчать о нем.

- Если Рогожина убил Глеб, то зачем ему навлекать на себя подозрение, показывая тебе зеркало? - удивилась Ева. - Я склоняюсь к мысли, что художник подарил Алисе самую ценную вещь, которая у него была. Он влюбился, потерял голову… Но как зеркало попало к Конареву, остается загадкой.

- Я тоже этого не понимаю.

Мысли Евы прыгали от одного факта к другому, не находя подтверждения смутным вариантам.

- Послушай, а почему Фарбин не ликвидировал модельное агентство, раз оно уже сыграло свою роль? - спросила она.

- И меня это заинтересовало. Альберт Демидович объяснил, что не хочет увольнять людей и огорчать девушек. Они, мол, ни в чем не виноваты и не должны быть заложниками его прихоти. А денег у него достаточно на содержание не одного такого агентства.

- Не вяжется с образом циника и эгоиста, - заметила Ева.

- Господин Фарбин - человек сложный, неоднозначный. Его поведение не укладывается в привычные рамки. В этом они с Алисой похожи. Я одного не возьму в толк - что за отношения у них складывались? То она вдруг пришла, то ушла. Куда? Почему? Со слов Альберта Демидовича выходит, что девушка ушла из его дома двадцатого августа вечером. Причем никто ничего не видел, как и в случае с Рогожиным. Странное совпадение! И потом… если мужчина решает куда-то идти в темноте через лес, то Алиса вряд ли отважилась бы на такую «прогулку». А как она проскользнула через ворота мимо охранника?

- Мало ли… может, он отвлекся. Или она через забор перелезла?

- Видела бы ты этот забор! - засмеялся Смирнов. - Там лестницу приставлять надо. В общем, запутанная история.

Они замолчали. Было слышно, как тикают часы на стене.

- Я когда увидел на карте, что Ключи и Васильки находятся рядом, сразу заподозрил неладное, - первым нарушил молчание Всеслав. - А слежка за Геннадием принесла еще один сюрприз: загородный дом господина Фарбина, где он проживал под другим именем, оказался не где-нибудь, а в Новой Деревне. Правда, в отдалении от готовых коттеджей и строек, почти в лесу… но все равно рядом! Получается, Глеб мог легко добраться как до дома Рогожина в Ключах, так и до усадьбы Фарбина. Вот в чем фокус! Причуды судьбы, как сказал бы Альберт Демидович. Может, и в самом деле эти события… кем-то предопределены?

- Становишься фаталистом? - улыбнулась Ева. - Это на тебя этруски подействовали или беседа с господином Фарбиным?

- И то и другое. Альберт Демидович соорудил гробницу рядом с домом - плохая примета. Я так ему и сказал. Заодно поделился собственными приключениями в этой самой гробнице. Спустился вниз полюбопытствовать, что за чудо такое, - споткнулся, шарахнулся головой о камень. А меня там взяли и закрыли! Думали, я насмерть убился.

- Шишка на затылке - оттуда?

- Ага, - Смирнов потер ушибленное место. - Если бы не Глеб, лежать бы мне в могиле сырой… Он меня выручил. Теперь я думаю, а не сам ли Конарев меня сначала запер, а потом спас? Совесть замучила или сомнения одолели… вот он и решил таким образом вызвать доверие к себе, заручиться моей поддержкой.

- Для чего? - удивилась Ева. - Разве Конарев знал, кто ты такой? И вообще… как он оказался у дома Фарбина?

- Следил. Он подозревал о связи Алисы с Альбертом Демидовичем, безумно ревновал. Может, надеялся увидеть девушку, поговорить с ней, увести с собой, а может… вынашивал планы мести. Например, собирался убить Фарбина. Или прикончить обоих «счастливых любовников».

На самом деле у Смирнова вырисовывалась другая картина происходящего, но он привык отрабатывать все версии, отбрасывая их одну за другой, пока не останется одна - та, которая приведет догадки и факты в полное соответствие, выстроит отдельные детали в стройный ряд.

- Я предупредил Альберта Демидовича о грозящей ему опасности, - продолжал сыщик. - Надеюсь, он примет меры.

- И как сей важный господин отнесся к твоим словам? - поинтересовалась Ева.

- Скептически. Но не отказал мне в одной любезности… впрочем, об этом потом. Напоследок, когда я уже собирался уходить, он показал мне картину.

- «Нимфу»?! - ахнула Ева.

Смирнов живо представил себе последнюю, заключительную сцену визита в дом Фарбина. Расставались они тепло, по-дружески.

- Хочу похвастаться своим последним приобретением, - сказал Альберт Демидович, приглашая сыщика в соседнюю комнату. - Прошу!

Он подвел гостя к стене, задрапированной темно-красным бархатом, на фоне которого сияла редкостной, неповторимой красотой стыдливая нимфа Дафна, преследуемая грозным и лучезарным богом Аполлоном.

На секунду Всеслав потерял дар речи. Подделка была великолепна. Вряд ли оригинал мог выглядеть лучше. Ничего не подозревая, господин Фарбин расхваливал картину.

- Она создана с истинной страстью и вдохновением! - воскликнул он, и его бледные щеки покрылись румянцем. - Сокрушительная прелесть… Я думал, Савва не успел ее закончить. Он не показывал мне картину, а когда я спрашивал о ней, отнекивался. Если бы я случайно не зацепился за холст в его мастерской, которым он прикрывал «Нимфу», то так и оставался бы в неведении. Шельмец! Он хотел преподнести мне сюрприз, сразить наповал! Это ему почти удалось.

Глаза Альберта Демидовича горели, голос возбужденно звенел. Пожалуй, впервые он столь бурно выказал перед гостем свои эмоции.

Смирнов, не отрываясь, смотрел на картину. Смутные догадки переходили в уверенность.

- Вы считаете, эта картина принадлежит кисти Рогожина? - спросил он.

- Без сомнения!

- Боюсь огорчить вас, - понизив голос, произнес Всеслав, - но это подделка. Копия. Приглядитесь внимательно.

- Невозможно! - рассмеялся Фарбин. - Я бы сразу догадался. Это шедевр! А шедевры нельзя повторить с той же гениальной силой. Копии всегда будут уступать подлиннику в том почти мистическом очаровании, которое они оказывают на зрителя.

- Настоящая картина находится в гробнице, - продолжал убеждать его сыщик. - Я видел ее там.

- В гробнице? - брови Фарбина поползли вверх. - Вы ничего не путаете?

Он позвонил охраннику.

- Митя! Бегом в мой кабинет!

Ожидание прошло в напряженном молчании. Фарбин хмурился, Смирнов размышлял. Охранник прибежал через пару минут.

- Если картина там, - глядя на сыщика, сказал Альберт Демидович, - принесите ее сюда. Митя вам поможет. Вот ключи.

Смирнов с охранником обшарили всю гробницу, но ничего не нашли, кроме обрывков упаковочной бумаги. Пришлось возвращаться с пустыми руками.

- Он умнее, чем я думал, - бормотал Всеслав по дороге к дому. - Гораздо умнее.

- Ну, как? - спросил Фарбин, едва они переступили порог его кабинета. - Нашли?

- А чё там было-то? - недоуменно повел накачанными плечами Митя.

- Значит, не нашли. Ладно, иди, Дмитрий. - Альберт Демидович подождал, пока шаги парня не затихли, и повернулся к гостю: - Что скажете, господин Смирнов?

- Мне очень жаль… но подлинная «Нимфа» исчезла. Кто-то ее или забрал, или уничтожил.

Фабрин вздохнул, подошел к картине поближе, жестом предлагая сыщику последовать его примеру.

- Взгляните, - произнес он, указывая на яркое золотистое пятнышко в нижнем углу. - Этот мазок сделал я, собственной рукой… в мастерской Рогожина. Он мне позволил оставить след на этом гениальном полотне. Я его упросил. «Нимфа» тогда была еще не дописана… но она потрясла меня.

- Что это за краска? - удивился Всеслав, заметив блестящие вкрапления.

- Специальный состав, при помощи которого Савва имитировал позолоту, расписывая стены. «Нимфа» же написана маслом… вы видите. Больше ни одного «золотого» мазка - только мой. Это была моя прихоть.

Сыщик хотел было возразить, но понял правоту Фарбина. Художник, который делал копию, не видел оригинала картины. Он просто не мог повторить такую мелкую подробность, как «золотой» мазок. Ведь фотографии, даже самые совершенные и подробные, не дают полного сходства. Весь расчет Чернова основывался на том, что взгляд дилетанта не заметит разницы между копией и оригиналом.

- Черт возьми! - выругался Смирнов. - На мне это «сработало». Я болван! Дайте мне вашего травяного отвара, Альберт Демидович.

- Это не успокоительное, - заметил тот.

- Я знаю…

Всю эту историю Всеслав рассказал Еве на одном дыхании.

- Вот так оно все и было, - заключил он.

- Ты меня окончательно запутал! А зачем тебе понадобился травяной отвар? Кстати… я хочу показать тебе кое-что.

Ева принесла и разложила веером на столе фотографии «Нимфы». Смирнов уставился на них… и недостающее звено в цепи его рассуждений, как по мановению волшебной палочки, возникло из небытия и встало на свое место.

- Ева! - только и сумел вымолвить он, пораженный. - Как же я сразу не понял?!

Глава 27

- Оклемался? - откуда-то сверху спросил неприятный голос.

Глеб приоткрыл глаза и увидел своего заклятого врага. Тот стоял, держа в руках железную кочергу.

- Слава богу, живой, - усмехнулся враг. - Я уж думал, помер ты от страха, парень! И я ничего не смогу от тебя узнать.

Глеб хотел выругаться, но издал только нечленораздельный звук. Он лежал на полу со связанными руками, ноги ужасно болели.

- Нехорошо, парень, врываться в чужой дом без приглашения, - назидательно произнес враг. - Да еще набрасываться на спящего человека. Злой ты! А злые плохо кончают.

- Мм-м-ммм… - промычал Глеб, вскипая от ярости. - Убью…

- Этот шанс ты уже упустил. Так что не сверкай глазами-то! Лучше признавайся, чего тебе от меня надо?

- Убью… все равно убью…

- Ну, хватит! - потерял терпение враг. - Ты ведь Глеб Конарев? Я тебя узнал. Может, мне в милицию позвонить? Там с тобой быстренько разберутся. Впрочем… спешить некуда. Полежи покуда, подумай, как ты дошел до жизни такой, студент!

Враг вышел в другую комнату и набрал чей-то номер телефона, сказал:

- Он здесь. Да… Как мы и предполагали. Приезжайте. Думаю, нам будет о чем поговорить.

Глеб от бешенства едва зубы в порошок не стер. Но что он мог сделать? Попался, как самый последний идиот! Сам шел в расставленные сети… слепой от ненависти, от жажды мщения. Не понял, что человек на диване у камина вовсе не спит, а искусно притворяется, поджидает его, Глеба, чтобы поймать на месте преступления. Теперь и вправду все кончено…

Враг вернулся, сел на диван. Глебу были видны его туфли из дорогой мягкой кожи, удобно облегающие ногу; ворс ковра щекотал лицо, пах дымом догорающих дров. Раскаленные от жара поленья рассыпались на красные угли. Враг взял кочергу, поворошил их, подбросил в огонь пару березовых чурок.

«Этой кочергой он меня и свалил, - подумал Глеб. - Дал по ногам со всей дури. Хоть бы переломов не было».

- Что, студент, оплошал? - ехидно усмехнулся враг. - То-то! Полежи, остуди горячую головушку. Ментам я тебя, пожалуй, отдавать не стану. Сам разберусь, что ты за птица и зачем сюда прилетел, устрою тебе и суд, и наказание.

Дверь в комнату открылась, кто-то вошел, и враг поднялся ему навстречу.

- Вот он, полюбуйтесь, господин Смирнов! Хотел голову мне разбить… Но я с таким щенком еще способен справиться. Хорошо, кочерга под рукой оказалась.

Сыщик присел на корточки рядом с Глебом, заглянул ему в лицо:

- Что, парень, будешь правду говорить?

- Сдал меня, гад… - простонал тот, пытаясь отвернуться. - Надо было придушить тебя там, в склепе! Дурак я!

- Это ты верно подметил, - кивнул Всеслав. - Спорить не стану. «Неуловимый мститель» из тебя не получился. А у вас неплохая реакция, Альберт Демидович! Славно вы его кочергой свалили. - Он ощупал ноги Глеба, улыбнулся. - Кости, кажется, целы.

- Надеялся незаметно ко мне подкрасться, студент? - склонился к лежащему Фарбин. - Я чужого за версту чую, как волк! И слух у меня тонкий, музыкальный. А чердак я нарочно открытым оставил…

- Не верь ему! - прохрипел Глеб, глядя на сыщика. - Он… Алису…

- Посмотрите, господин Смирнов, что я обнаружил у этого мерзавца во внутреннем кармане куртки, - вмешался Альберт Демидович. Он жестом указал на стол, где лежало, переливаясь в отблесках пламени, роскошное ожерелье из сиреневатых аметистов. - Это украшение я подарил Алисе! Уходя, она забрала его с собой. Остальные подарки она от меня не принимала, а ожерелье пришлось ей по душе. Как оно попало к этому негоднику?

- Он все врет! - сверкал глазами Конарев. - Хочет на меня свалить…

- Откуда у тебя ожерелье? - серьезно спросил Всеслав. - Шутки закончились, Глеб. Ты знаешь, где Алиса! Говори…

- Она ушла… - шептал Глеб, а по его щекам текли слезы. - Ушла навсегда! Ее больше нет…

Лицо Фарбина исказилось, стало мертвенно-бледным.

- Ты… убил ее… - одними губами то ли спросил, то ли предположил он. - Убил… Не может быть! Скажи, что она жива… Где она? Где Алиса?! - Он бросился на Глеба и принялся остервенело трясти его. - Проклятый сопляк! Недоносок! Ревнивый подонок! Где Алиса?! Говори, тварь!

Если Фарбин играл, то явно переигрывал. Подобное проявление эмоций шло вразрез с его хладнокровной, бесстрастной натурой. В какой-то момент он сам осознал всю нелепость происходящего… опомнился, разжал руки и отпустил Глеба.

- Что вы сидите? - спросил он Смирнова. - Этот… выродок убил Алису!

- Надо развязать его, - спокойно сказал сыщик. - У вас есть водка?

- Только коньяк.

- Налейте…

Альберт Демидович пришел в себя. Он молча взял со стола бутылку коньяку, налил половину стакана и протянул Глебу.

- Пей, ублюдок, - спокойно и страшно произнес он. - Жить тебе осталось, пока будешь говорить.

Сыщик развязал парня, усадил его на диван. Руки Глеба затекли от веревки и не слушались. Коньяк плескался в стакане, норовя вылиться на светлую диванную обивку. Глеб с трудом проглотил его. Ему стало безразлично, что с ним будет. Так почему бы не выпить, раз предлагают? Мир давно приобрел для Глеба несмываемый отпечаток смерти… какая разница, когда она придет и к нему?

- Еще два дня назад я подозревал тебя в краже картин с выставки «Этрусские тайны», - сказал Всеслав. - Хотя ошибался по поводу «Нимфы». Думал, ты взял ее как самую лучшую работу Рогожина, чтобы испортить триумф художника. Две вещи заставили меня изменить свое мнение: то, что картина оказалась в склепе, и твое изумление, когда ты ее увидел. Оно было неподдельным.

Настала очередь удивиться господину Фарбину:

- Как? Разве картины были похищены? Но…

- Я ничего не брал, - угрюмо буркнул Глеб. - Я даже не знал о существовании… как вы ее назвали?

- «Нимфы», - подсказал Смирнов.

- Да. Так вот… я следил за Алисой… и видел ее с этим Рогожиным. Сначала я не знал, чем он занимается. Я ревновал, думал, у них с Алисой… Она раздевалась перед ним! - Конарев горько усмехнулся. - Судьба, в которую я не верил, сыграла со мной злую шутку. Васильки и Ключи оказались совсем рядышком - рукой подать. Рогожин привозил туда Алису… Наверное, я сошел с ума от ужасных подозрений. Мне и в голову не приходило, что Алиса… могла просто позировать художнику…

- Ты догадался, когда в гробнице увидел картину?

Глеб кивнул, кадык на его шее судорожно дернулся.

- Я сразу узнал ее… по ожерелью… а потом и по лицу, по сумасшедшему выражению глаз… На картине не так легко узнать человека! Я засомневался…

- Ты подумал, что убил Рогожина по ошибке? - спросил сыщик.

- Я его не убивал, - упрямо твердил Глеб. - Не успел! Он должен был быть первым… Но когда я пришел к его дому в Ключах, то застал его мертвым. Он уже… в общем, он повесился. Вы сами знаете.

- А кто в твоем списке жертв второй?

Глеб злобно сверкнул глазами, мотнул головой в сторону Фарбина:

- Он… Когда я выследил его логово… долго смеялся. У меня просто была истерика! Его дом оказался на окраине Новой Деревни, где я работаю! Алиса не зря говорила о «нитях судьбы»… они так причудливо переплелись, что приписать это слепой воле случая невозможно. Я ликовал, обнаружив своего обидчика! Теперь моя задача стала совсем легкой. Мне нужно было всего лишь проникнуть к нему в дом и прикончить этого… эту гниду. Я готовился…

Смирнов посмотрел на Альберта Демидовича - тот оставался невозмутимым, высокомерно-спокойным. Слова Конарева, казалось, не задевали его. Он уже внутренне определился, принял какое-то решение… и ждал только окончания разыгрываемого перед ним спектакля, чтобы осуществить свое намерение.

«Я не смогу остановить его, - подумал сыщик. - Никто не сможет. Нужно, чтобы он сам… Но как это сделать?»

- Ты ревновал Алису к обоим? - продолжал он между тем, оттягивая время.

- Я ревновал ее ко всем и всему… - признался Глеб. - К жизни, к стихам, к ее жажде познать все и всем насладиться… Вкусить небесного огня - вот чего ей хотелось! Она стремилась к несбыточному, неосуществимому… Небесный огонь губителен для простых смертных, он их испепеляет! Одни боги могут вкушать его безнаказанно.

- Что ты понимаешь, щенок?! - тихо, с глубоко скрытым отчаянием произнес Фарбин.

Он не ждал ответа. Он почти не слушал. В его глазах появилось пламя самосожжения… разрушительное и жуткое в своей неотвратимости.

Господин Смирнов предпринял попытку остановить «извержение Везувия», которое могло поглотить их всех.

- Глеб! - воскликнул он. - Глеб… Где Алиса? Ты не можешь не знать!

Конарев дернулся, как от удара, поднял измученные, больные глаза. Последнее, что он собирался совершить в жизни, сорвалось. Так не все ли равно? Пусть они узнают… А может быть, ему захотелось облегчить душу. Он заговорил…

Поначалу медленный и бессвязный, затем обретающий форму и смысл рассказ Глеба постепенно приковал к себе внимание слушателей. Даже Фарбин внешне чуть изменился - холодный блеск в его глазах померк, щеки порозовели.

- Тем вечером я не мог работать… - признался Глеб. - Все валилось из рук, голова кружилась. Беспокойство, сильная сердечная лихорадка жгли меня изнутри. Пошел дождь, но я его не замечал. Бригадир отпустил всех по домам… и я отправился в Васильки через лес, под сильным ливнем… По дороге я думал об Алисе, о том, что она меня бросила. Было холодно, но в груди у меня все горело. Не помню, как я добрался до дома…

Рассказывая, Глеб ощущал все так явственно, будто снова оказался в темноте той ночи на пороге васильковского дома, вошел в сени… зажег свечу. Руки прыгали от волнения, дыхание стеснилось… В воздухе стоял слабый запах ее духов. На полу виднелись чьи-то мокрые следы… То были следы чужого. Они еще не успели высохнуть, значит, чужой был здесь совсем недавно.

- Алиса?! Алиса…

Бешеный стук собственного сердца стоял у Глеба в ушах. Он двинулся вперед, в горницу. Алиса была там… Она полулежала на высоких подушках - нестерпимо прекрасная в колеблющемся пламени свечи, одетая в платье из лилового трикотажа в черную крапинку, на открытой шее - аметистовое ожерелье.

Кровь бросилась Глебу в голову, стремительно отхлынула и ударила ниже, в грудь. Он оцепенел, не в силах сделать ни шагу.

Глаза Алисы были закрыты… в полуразжатых руках - «этрусское» зеркало, как будто она только что прихорашивалась перед ним, поправляла волосы, примеряла ожерелье… да так и заснула…

- Алиса…

Он поставил свечу у изголовья кровати, бессмысленно глядя на лежащую девушку. Прошла целая вечность или один миг, пока Глеб осознал, что она не дышит. Он приблизился к ней и осторожно, нежно коснулся пальцами артерии на ее шее… Тело было едва теплым, и кровь остановилась в его жилах: пульс не прощупывался.

«Я сплю! - подумал Глеб, обмирая от ужаса. - Сплю… Это только сон, ночной кошмар!»

Подчиняясь интуитивному импульсу, он приподнял девушку за плечи, и ее голова неестественно запрокинулась набок. Шея Алисы была сломана - Глеб почувствовал это по той легкости, с которой она вывернулась… Страшная мысль пришла и ушла. Во сне и не такое бывает.

Странно, но сердце Глеба забилось ровнее, только в голове стоял звон: непрекращающийся, поднимающийся выше и выше, к пронзительной, запредельной пустоте… Когда Глебу показалось, что он больше не выдержит, звон оборвался, но ужасная картина не исчезла вместе с ним. Она была поистине дикой в своей простоте: ночь, темная горница деревенского дома, догорающая свеча, и в ее неверных бликах - лежащая на кровати мертвая девушка, красивая и бездыханная… с драгоценным ожерельем на сломанной шее. Алиса… та, которую он целовал и которой клялся в любви - земной и небесной…

Глеб как будто сжался, превратился в сплошной комок льда. Он ничего не чувствовал - ни страха, ни горя, ни боли. Он ни о чем не думал и ничего не желал. Алиса лежала рядом, стоило протянуть руку - и одновременно была невероятно далеко… Где бродила она, среди каких туманов? В каких заоблачных высях витала ее мятежная душа?

Это потом, позже посыпались вопросы. Как она здесь оказалась? Пришла сама, чтобы встретить свою смерть? Но Алиса не нашла бы этого дома в Васильках - она не знала о нем. Значит, кто-то привел или привез ее сюда. Скорее привез - ведь модные сапожки Алисы были сухи и чисты, тогда как на полу остались мокрые следы чужого, убийцы. Он втащил ее, уже мертвую, в горницу, опустил на кровать… вложил в руки «этрусское» зеркало, обязательный погребальный дар… Или сломал ей шею прямо здесь, на этих подушках?

Что-то подсказывало Глебу - нет, Алиса была уже мертва, когда убийца устраивал это последнее представление. Зачем? Для кого? Почему именно здесь?

«А для того, болван, чтобы свалить все на тебя! - ехидно подсказал внутренний голос Глеба. - Ты бесился, ревновал… преследовал Алису, следил за ней! Ты обезумел! Заманил девушку в глухомань, в дом на краю леса - и убил. Ведь она хотела уйти от тебя к другому… более талантливому или более богатому. А может быть, вы поссорились, и в горячке обиды ты свернул ей шею! Разве не так подумает любой опер или следователь? В доме полно твоих следов… Никто и разбираться толком не будет! Тебя заберут, будут судить и посадят в тюрьму. Ты там сгниешь, сдохнешь… и не сможешь помешать настоящему убийце ходить по земле, есть, пить, спать с женщинами и наслаждаться жизнью. Алиса будет лежать в могиле, а он останется безнаказанным. Неужели ты допустишь, чтобы его коварный план осуществился?»

- Но что же делать? - спрашивал Глеб у кого-то неизвестного, умного и великого, кто мог дать ему единственно правильный совет. - Как мне поступить?

И Глеб решился. Он сделает все наоборот, вопреки расчетам убийцы! Он никуда не побежит, не начнет звонить в милицию, не станет сообщать Данилиным страшную весть… тем самым навлекая на себя подозрения и превращаясь в объект охоты. Он не бросит здесь тело Алисы, потому что его в конце концов обнаружат, и действия так или иначе будут разворачиваться по сценарию убийцы.

Чужой приехал сюда незаметно, он постарался не попасться никому на глаза. Он скрывался под покровом ночи, а ливень смыл его следы. Он тщательно все подстроил и не учел только одного - силы любви одного существа к другому, которая растворяет страх, отчаяние и любую боль, примиряет с чем угодно, ломает устои и сокрушает принципы.

- Я не знаю, где ты… - шептал Глеб, склонившись над мертвой Алисой. - Не чувствую тебя, не слышу. Не могу исполнить твою последнюю волю, потому что ты никогда не говорила об этом. Мне придется полагаться на собственные представления о тебе и твоих желаниях. Подай мне знак, если я допущу ошибку!

Алиса молчала. Глебу показалось, что ее ресницы дрогнули… но это были лишь тени от мерцания свечи. Камни ожерелья на ее шее вспыхивали сиреневатыми бликами, как остывающие звезды…

- Я возьму его на память о тебе, - сказал Глеб, расстегивая украшение. - И зеркало тоже, если позволишь.

Он положил ожерелье и зеркало в большой внутренний карман куртки, где обычно носил с собой документы, деньги, зажигалку, фонарь, нож и сложенную вдвое кепку. Достал из шкафа новое покрывало, купленное в подарок матери, осторожно завернул в него тело Алисы, взвалил его на плечо, задул свечу и вышел в сырую черную ночь…

Он знал, куда нужно идти. Его ноша оказалась на удивление легкой, или же нервное напряжение придало ему сил. Глеб не задумывался об этом. Дождь прекратился, и только с деревьев с шумом срывались вниз тяжелые капли. Ноги проваливались в хвою, в мягкий сырой мох. Скоро сосняк закончился. Поднялся ветер, разорвал пелену туч, и выглянула луна. Ее тусклый мрачный глаз то закрывался, то открывался, помогая Глебу не сбиться с пути.

Он спустился в низину, покрытую мелколесьем. Под ногами чавкало. Запахло торфом. Местные васильковские и ключевские грибники считали это место гиблым и обходили его стороной. Говорили, что под слоем почвы якобы прячется подземное озеро, и можно в него провалиться. Здесь недалеко Глеб нашел островок, заросший осинником и волчьими ягодами, на котором часто уединялся, жег костер. Сырые дрова не хотели разгораться, и Глеб соорудил для себя поленницу, притащил еловых веток, накрыл ее. В поленнице была припрятана и старая канистра с бензином.

Выбравшись на островок, он сразу почувствовал под ногами твердую землю, положил тело Алисы и, стараясь ни о чем не думать, принялся разбирать поленницу, готовить костер. Большой погребальный костер для своей возлюбленной. Она любила огонь и не была бы против.

Дождь совершенно прекратился, и Глеб счел это добрым знаком. Значит, Алисе по душе его приготовления. Он делал все как в лихорадке, сам объятый пламенем нервного возбуждения - не замечая ни времени, ни звуков, ни ветра, ни стука своего сердца, как бы выпав из мира живых вместе с Алисой. Они оба были теперь на другом берегу - не доступные никому и ничему: свободные…

Когда пламя занялось как следует, раздуваемое ветром, охватило тело Алисы, Глеб покачнулся - ему показалось, что он отрывается от земли вместе с ней, улетая в черное, бездонное, полное дождевых туч небо… прорываясь сквозь них к далеким прекрасным звездам…

Он сел на мокрую землю и закрыл глаза. Жар пламени ласкал его страстно, исступленно, как иногда, в редкие мгновения интимности ласкала его Алиса… она дарила ему свое последнее тепло, последний огонь любви, последний горячий поцелуй…

Глеб пришел в себя, очнулся… когда на краю мглистого неба появилась первая стылая прозелень…

- Я спал? - пробормотал он, не желая возвращаться оттуда… где нет ни ревности, ни страданий, ни потерь… - Мне снился страшный, ужасный сон!

Он посмотрел на остатки ночного костра и понял, что сон продолжается. На ватных ногах Глеб поднялся, собрал все в кучу, обложил дровами и снова поджег. На этот раз горело быстро, а то, чего огонь не одолел - Глеб закопал, засыпал прелой листвой.

Пора было уходить. Как в тяжелом дурмане Глеб шел обратно через низину и сосновый лес. В дом войти не смог… Привел себя в порядок во дворе, ополоснувшись ледяной водой из бочки. Он не ощущал холода - двигался как заведенный, без мыслей, без чувств.

Поднялся хмурый рассвет, и Глеб, подчиняясь положенному ритму, отправился на стройку. По дороге он осознал всю бессмысленность своей жизни, работы, учебы… Для него теперь все изменилось, настала иная пора - время возмездия. Алиса не просила его об этом - он сам так решил.

- Остальное вы знаете, - заключил Конарев свое длинное повествование.

Воцарилась тишина.

- Ты, часом, не спятил, парень? - хрипло произнес Фарбин, первым нарушая молчание.

Глава 28

Глебу налили еще коньяку и закрыли его, сонного, в одной из комнат. Чтобы не натворил глупостей.

- Вы ему верите? - спросил Альберт Демидович сыщика, когда они остались наедине.

Господин Смирнов развел руками:

- Это имеет значение? Думаю, все так и было. Во всяком случае… теперь мы знаем, где Алиса. Будете звонить в милицию?

- Вы меня удивляете, - вздохнул Фарбин. - Зачем? Бедная девочка… Неужели она… ее больше нет? Невозможно представить!

Он склонился, сжал руками голову.

- Глеб пришел сюда, чтобы наказать убийцу, - сказал Смирнов. - Он думал, что это вы… или Рогожин. А поскольку Савва Игнатьич умер без его вмешательства, он взялся за вас. Глеб винит вас в равной степени. В его глазах вы оба заслуживаете мести. Как бы то ни было, Алису вы у него отобрали - соблазнили ее своим богатством, неограниченными возможностями, вы развратили ее, вовлекли в блуд. Рогожин рисовал ее обнаженной…

- Чушь! Может, я этого и хотел, но получилось по-другому: Алиса оказалась слишком пленительной, влекущей… Ее грех был ангельски невинен! Даже Савва не устоял перед ее чарами. Видимо, он сам подарил ей «этрусское» зеркало - вещь, которой очень дорожил.

- Вы уверены?

- Зная Рогожина - да. Никто не догадался бы вложить в руки мертвой девушки краденое зеркало. Оно принадлежало ей…

- … и убийца нашел зеркало в сумочке Алисы - больше при ней ничего не было. Он сделал намек. На Рогожина? На Глеба? На вас? Он должен был понимать значение этого предмета, - задумчиво произнес Всеслав.

- Думаете, это сделал я?

Лицо Фарбина дрогнуло, губы сжались. Сыщик проигнорировал его вопрос.

- Мои догадки превратились в нечто большее, когда я увидел «Нимфу» в гробнице, - сказал он. - Я готов был поклясться, что это - оригинал. Потом, когда Ева показала мне фотографии… девушка на картине, ее лицо… голова менады над вашим камином… снимок Алисы… аметистовое ожерелье - все смешалось. Может быть, если бы я знал Алису при жизни, видел бы ее, то намного раньше сообразил бы, что к чему.

- Ничего не понимаю… О какой «Нимфе» идет речь? При чем тут гробница?

- А при том, - многозначительно произнес Смирнов, - что картину украл убийца! Это взаимосвязано.

Альберт Демидович опустил глаза.

- Разве не Глеб убил Алису, избавился от трупа и придумал жуткую историю про ночной костер? Признаться, это все объясняет. Потом сумасшедший ревнивец расправляется с художником, имитируя самоубийство, потом собирается убить меня… Он - маньяк! А в гробнице нет никакой второй картины. И кражи не было! Я вчера, после вашего ухода, звонил Чернову - сам, лично, от своего имени. Он клянется и божится, что мнимое ограбление - не более чем рекламный трюк. Кто-то здорово вас запутал, господин Смирнов, навел на ложный след.

Всеслав не стал возражать. Он посмотрел на часы - было половина одиннадцатого. Как быстро летит время!

- Через час мне позвонят, и я назову имя убийцы. Возможно, это будете вы, господин Фарбин.

- Что ж такое особенное выяснится через час? - мрачно усмехнулся Альберт Демидович. - Надеюсь, вы представите доказательства?

- Всенепременно! Потерпите чуток. Кстати, ваше поручение я выполнил - Алису Данилину… нашел. Так что мы в расчете. Будете откапывать фрагменты костей и проводить дорогостоящую экспертизу? Вряд ли она что-то даст. Останки царской семьи и то до сих пор не идентифицированы.

- Прекратите… - простонал сквозь зубы Фарбин. - Полагаете, вы нашли девушку? Этот Глеб Конарев безумен! Он… впрочем, в одном вы правы: Алисы нет среди живых. Я это почувствовал… наша хрупкая связь с ней разорвалась.

Он налил в стаканы коньяк, один протянул Смирнову. Они молча выпили.

- Кстати, Глеб отпросился со стройки утром двадцать первого августа, - сказал сыщик. - Значит, Алису убили в ночь с двадцатого. Сразу после того, как она ушла из вашего дома. А может, она и не уходила вовсе?

- Уходила, не уходила - я с ней говорил последний раз двадцатого… во второй половине дня. Я себя ужасно чувствовал, еле до постели добрался, - признался Альберт Демидович. - Лег и больше не выходил из своей комнаты: не хотел, чтобы Алиса видела меня таким. А утром узнал, что ее нет в доме.

- От кого?

- Сам смотрел! - раздраженно ответил Фарбин. - Обошел все комнаты. Думал, она во дворе. А ее нигде не оказалось! Спросил у охранника, но он вечером рано уснул, ничего не помнит. Я его отругал, да что толку-то?

- Она могла сама открыть ворота?

- Конечно, могла! Я показывал ей, как… У меня тут не тюрьма, а жилой дом, господин сыщик! Каюсь, не уследил за Алисой, - вздохнул он. - Кому пришло бы в голову, что девочка одна, под дождем отправится на ночь глядя черт знает куда?! Главное - зачем?

- Глеб утверждает, что сапожки Алисы были чистыми, сухими и сама она тоже… не промокла. Значит, ходить под дождем ей не пришлось.

- Он же невменяем! - возразил Фарбин. - Как ему можно верить?

- Что вы делали в ночь с двадцатого на двадцать первое августа? - спросил Всеслав.

- Спал в своей комнате. Крепко спал, потому что выпил снотворное. Это, как я понимаю, не алиби?

- Нет. А ваш охранник тоже принимает снотворное?

- Он молодой, здоровый - дрыхнет без всяких таблеток. Первый раз, что ли?

- И вы его до сих пор не выгнали?

- С какой стати? Мой дом, повторяю, - не тюрьма и не кладовая Алмазного фонда! - вспылил Альберт Демидович. - А также не султанский гарем и не крепость, осаждаемая врагами. Обыкновенное жилье! Вот у вас есть охранник у двери?

Смирнов вынужден был признать, что нет.

- Ладно, - улыбнулся он. - Кто-нибудь может подтвердить, что вы в ту ночь спали в своей постели и никуда не отлучались? - спросил он.

- Вам не надоело заниматься глупостями? Савву Рогожина тоже я убил, по-вашему? Ночь с двадцать второго на двадцать третье августа я, как ни странно, тоже провел в своей постели! Значит, у меня снова нет алиби! Разве что Геннадий может подтвердить мое присутствие в собственной спальне. И то его показания будут весьма шаткими - ведь он тоже спал! Видите? Положение безвыходное. Любого человека, который ночью спит у себя дома, можно обвинить в каком угодно преступлении!

- Господин Шедько ночует у вас?

- Иногда, - кивнул Альберт Демидович. - Во время обострения болезни я предпочитаю не оставаться в доме один. Раньше в такие периоды я нанимал профессиональную сиделку, но… в этот раз у меня гостила Алиса. Сиделка не придает образу мужчины романтики и шарма, согласитесь! Поэтому я обходился услугами Геннадия. Он давно находится рядом со мной, знает особенности моего организма, мои привычки, потребности. И не выглядит медицинской сестрой.

За разговором Фарбин подбрасывал дрова в камин, разгребал угли. Видно было, что он любит возиться с огнем. Выпитый коньяк не оказывал на него влияния. Хозяин дома оставался собранным, сосредоточенным - угрюмая мрачность не покидала его лица.

- Обратите внимание на динамику событий, - продолжал Всеслав. - Если мы принимаем на веру слова Глеба - Алиса погибает в ночь на двадцать первое, Рогожин - примерно через сутки, и почти в то же время происходит кража на выставке «Этрусские тайны». Вас это не наводит на размышления?

- Какая кража? - возмутился Фарбин. - Что вы повторяете чепуху? И зачем, скажите на милость, вы лазили в гробницу?

- Кто-то меня там закрыл… наверное, хотел убить! Уж не ваша ли это работа?

Смирнов блефовал, откровенно развлекаясь.

- Как, и вас тоже?! - поднял брови Альберт Демидович. - Да я просто монстр! Куда уж браться за это бедняге Глебу? Жалкий дилетант он, а не маньяк!

- Не спорю. По сравнению с вами, господин Фарбин, он весьма бледно выглядит.

Альберт Демидович молчал, глядя на огонь.

- Зачем мне было убивать Алису? - с горечью произнес он.

- Чтобы она умерла вместо вас… выкупила бы вашу жизнь у всесильной судьбы. Чем не мотив? Правда, это слегка попахивает шизофренией… Но разве убийцы - нормальны?

- А Савва Рогожин чем мне не угодил? - усмехнулся Фарбин.

- Ревность! Старый, как мир, повод для убийства. Художник влюбился в Алису, даже «этрусское» зеркало ей подарил. Вам не продал, какие деньги вы ни сулили, а ей - пожалуйста! И рисовал ее без одежды… мало ли, что там еще могло быть… Вы и не стерпели! А от меня решили избавиться, потому что я слишком близко к вам подобрался. Сами же говорите - нюх у вас волчий: заметили, как я в гробницу полез, и закрыли там незваного гостя. Благо, он упал, головой ударился, авось и сам бы окочурился. А когда Глеб Конарев меня вызволил, вы запаниковали, и картину-копию быстренько уничтожили, чтобы следы замести. Подлинник же повесили в доме. Перепутать настоящую «Нимфу» с поддельной вы никак не могли - потому что сами же ее и украли! Вот вам и весь расклад, господин Фарбин! Сходится?

Чем больше Смирнов говорил, тем спокойнее становился Альберт Демидович. Он превосходно умел держать себя в руках.

- Забавляетесь? - скривился он. - А убийца на свободе гуляет!

- Недолго ему осталось… В моей версии имеется одно шаткое звено - картина! Зачем было ее красть?

- Ваши домыслы оригинальны, но лишены всякого смысла, - высокомерно произнес Фарбин. - Я люблю Алису… для этого чувства не существует прошедшего времени. С ее смертью ничего не меняется! Я не успел стать для нее тем, кем хотел. И что теперь остается мне?.. Савва Рогожин написал «Нимфу», предвосхитив события с величайшим прозрением гения! Прекрасная дева убежала, скрылась от преследующего ее бога… превратилась в вечнозеленый лавр. У этой истории нет конца - неутоленная страсть, безответное влечение и любовная тоска никогда не проходят… Рогожин не мог бы выбрать для образа нимфы лучшей натурщицы, чем Алиса. Как он уговорил ее?! Ее шею украшает аметистовое ожерелье - знак, которым она все же выразила свою благосклонность и, ускользая, подарила надежду… вечную надежду отвергнутому богу.

- Ваше самомнение не имеет границ! - заметил Всеслав. - Образ Аполлона написан не с вас, судя по телу. Вы и ростом пониже, и мышцы у вас пожиже.

- При чем здесь тело? - удивился господин Фарбин. - Картина выражает идею - неукротимый дух, застывший в вечном порыве… такова природа богов! Алиса понимала это. Люблю тебя, но не земной любовью… Так она говорила. А я возжелал от нее любви земной… и теперь буду ловить только ее тень в быстротечных снах…

Телефонный звонок прервал его исповедь.

- Это мне! - сказал Смирнов.

Услышанное вызвало на его лице плотоядную улыбку хищника.

- Полагаю, вы получили «благую весть», - съехидничал Фарбин. - И теперь готовы сделать сенсационное заявление.

***

Глеб приоткрыл глаза… откуда-то сверху на него смотрели небесные пряхи. Клото сидела за прялкой. Лахесис, «дающая жребий», определяла длину нити жизни. Атропос, «неотвратимая» - самая старшая из сестер, - обрезала нить в том месте, которое указывала Лахесис…

- Так они все же существуют, - удивленно прошептал Глеб. - Алиса была права! События заранее предопределены неумолимой судьбой. Что ж, это даже лучше. Нужно просто плыть по течению…

В голове шумело и кружилось, тело было вялым, обмякшим. Он попытался встать… резкая боль в ногах напомнила о недавнем происшествии. Вот оно что! Его закрыли здесь после неудавшейся попытки убить ненавистного Фарбина. Он не сумел! Проклятие…

Небесные пряхи равнодушно взирали на него с потолка. «Они же нарисованы! - догадался Глеб. - А я уже решил, что оказался в этрусском раю. Вместе с Алисой… Черта с два! Моя нить жизни оказалась крепче, чем я думал».

Дверь в комнату открылась, и на пороге показался Всеслав Смирнов - предатель, обманщик и фарбинский прихвостень. Глеб демонстративно отвернулся. Собственная участь была ему безразлична - только грызла обида на себя, что не расправился с Фарбиным. Попался, как идиот, в расставленный капкан!

- У меня к тебе дело есть, - как ни в чем не бывало заявил Смирнов.

Наглость некоторых людей не поддается описанию. Он еще смеет предлагать Глебу какое-то дело?!

- Пошел вон… - пробурчал Глеб, не поворачиваясь.

- Ты, парень, не кипятись попусту. Выслушай, а потом решай.

Глеб понял, что выбор у него небольшой - либо слушать, либо… Впрочем, второго варианта Смирнов ему не предоставит. Он настырный.

- Чего тебе? - нехотя повернулся Конарев. - Давай, выкладывай.

- Нужно позвонить одному человеку и кое-что сказать.

- Что?

- Я написал… - Всеслав протянул Глебу листок из блокнота. - Скажешь только это. Ни одного лишнего слова. Понял?

- Ну…

Конарев хотел отказаться, но текст заинтересовал его. Он прочитал, вопросительно поднял глаза на сыщика. Тот отрицательно покачал головой:

- Никаких объяснений не будет. Ты согласен?

Глеб колебался. Его втягивают в странную игру… А, можно и рискнуть! Терять ему нечего.

- Ладно. А когда?

- Прямо сейчас. Зачем тянуть? Альберт Демидович!

В комнату бесшумно вошел Фарбин - при его немощи он двигался довольно легко и даже грациозно. А сокрушительный удар кочергой по ногам Глеба говорил о том, что в теле этого господина скрыта недюжинная сила. Он принес телефон.

- Дайте сюда!

Смирнов сам набрал номер, вручил трубку Глебу.

- Это Глеб Конарев, - выпалил тот без приветствия. - Я вам звоню по поводу денег. Мне нужно много… сто тысяч долларов. Алиса написала мне письмо. Она все видела… Я могу обменять письмо на деньги. Срочно! Мне необходимо скрыться, вы знаете, почему. Жду вас в полночь возле дома в Васильках. Того самого… Все!

Глеб опустил руку с трубкой, посмотрел на застывших в ожидании мужчин.

- Он согласился…

Фарбин судорожно вздохнул, выпрямился.

- Вынужден покинуть вас, господа, - учтиво произнес он, чуть наклоняя голову. - Мне нужно побыть одному, подумать. Вечер перед дуэлью! Весьма впечатляюще…

Он хмыкнул, откланялся и удалился.

- Странный тип… - пробормотал Глеб. - У него это… «башня» не рванула?

Смирнов промолчал. Он перезвонил Еве и предупредил, что задержится.

Альберт Демидович заперся у себя в кабинете. Ему стало нехорошо. Мысли - то мрачные, то безумно-восторженные, вспыхивали и гасли, как догорающие огни. Они несли на себе отпечаток его любви к Алисе - запоздалой, горькой и пронзительной, подобной свету осеннего солнца. Прощальные лучи его оставляют в душе неизгладимый след какого-то непонятного, бессмысленного раскаяния, которое не приносит облегчения. Этот отпечаток его любви несло теперь на себе все - и дом, в котором целых шесть дней жила, дышала и смеялась Алиса, и лес, который окружал его, и небо, и ночная луна… и даже смерть приобрела ее непостижимые, загадочные черты.

Алиса первой прошла тот путь, который едва ли не с детства стал проклятием Фарбина… висящим над ним дамокловым мечом. И этот путь смерти теперь перестал пугать Альберта Демидовича. Там… на том берегу, стояла Алиса и звала его.

- Все изменилось… - прошептал он, ни к кому не обращаясь. - Все прошло. Она ждет - нимфа, убегающая от своей судьбы.

Пока господин Фарбин предавался раздумьям и переживаниям, Смирнов сидел напротив Глеба, нехотя отвечая на его вопросы.

- Что за дуэль? - допытывался у него Конарев. - О чем говорил этот чертов старикан? Он собирается стреляться со мной? Или биться на кулаках?

- Мне самому хотелось бы это знать, - вздохнул сыщик. - Что у него на уме?

- А кому я звонил?

- Чрезмерное любопытство вредно для здоровья, - отмахнулся Всеслав. - Тебе, парень, о душе подумать не помешает, а ты все - кому? куда? кто? зачем? О суете мирской печешься!

Глеб насупился, замолчал. Но ненадолго.

- Алиса мне никакого письма не писала! - выпалил он, бросая на Смирнова злобный взгляд. - Это все твои выдумки!

- Ага…

- Что значит - «она все видела»? Что она могла видеть?

- Тебе-то какая разница? - искренне удивился сыщик. - Сиди да сопи в две дырки, радуйся, что живой покуда!

Но Глеб никак не мог угомониться. Он пыхтел, ерзал, периодически вскакивал и хромал по комнате, издавая громкие стоны, потом с размаху падал на диван, накрывал голову подушкой и пытался забыться. Он не понимал, что происходит, и оттого томился, нервничал.

- А кто поедет на встречу в Васильки? - снова пристал он к Смирнову. - Вы меня хотите отправить? Не выйдет!

- Выйдет, выйдет… - лениво отвечал сыщик, похлопывая Глеба по спине.

- Это шантаж! Вы меня подставляете… А если тот мужик меня убьет?

- Ох, и беспокойный же ты, парень! - прятал улыбку Всеслав. - Какая разница, кто тебя убьет? Ты ворвался в чужой дом, покушался на хозяина… он тебя прикончит - и отвечать не будет. Самооборона! Или еще проще: придушит - и в гробницу, под тяжелый камень. Никто сроду тебя не найдет! Ты ведь проник сюда тайком? Тебя не видели… сам ты никому не говорил. Так?

- Ну…

- Вот и соображай! А то испугался - подставят тебя! Ты сам себя уже подставил, когда явился сюда убивать Фарбина. Тоже мне мститель-одиночка!

- Он это заслужил!

- Дурак ты еще! Щенок сопливый! - усмехнулся сыщик. - О матери-то подумал?

- Алисы больше нет… - тоскливо произнес Глеб, и такая пустота, такая боль сквозила в его взгляде, что Смирнов невольно отвернулся.

Вечер незаметно подступил к окнам холодной синевой. Нарастало напряжение ожидания. Фарбин не выходил из своего кабинета, не подавал признаков жизни. Глеб лежал, уставившись в потолок, беззвучно шевелил губами.

- Молитву читаешь? - поинтересовался Всеслав. - Правильно делаешь. Пора!

Сам он мог только догадываться, как будут разворачиваться события дальше. Это уже решать не ему.

Стрелки часов приблизились к десяти, когда дверь открылась, и в комнату вошел Альберт Демидович - невозмутимый, собранный.

- Закройте его на ключ! - сказал он сыщику, небрежно кивнув на Глеба. - И поторопитесь, у нас мало времени.

Смирнов повиновался без лишних слов. Он тоже понимал, что счет идет на минуты.

Они с Фарбиным прошли в его кабинет и склонились над расстеленной на столе картой.

- Он будет ехать по этой дороге, - показал Альберт Демидович. - Другого пути нет. Здесь еще асфальт, и можно набрать приличную скорость. А вот тут… есть выезд на эту дорогу с грунтовки, из леса. За деревьями не видно…

Всеслав понял, что имеет в виду господин Фарбин. Он не стал разубеждать его, отговаривать. Затея рискованная, очень… Но Альберта Демидовича не остановишь. Пожалуй, и пытаться не стоит. Пусть «небесные пряхи» рассудят, кому сегодня что выпадет!

- Дуэль? - спросил он. - Хотите пригласить меня в секунданты?

- Окажите честь, - галантно поклонился Фарбин.

Был в нем все-таки некий особый мужской шик, безрассудная, высокомерная смелость. Мог, мог он вызвать любовь в страстном, безоглядном сердце красавицы Алисы. Рано оборвалась ниточка…

- Что от меня требуется? - спросил Смирнов.

- Вы проедете на своей машине вот сюда, - Альберт Демидович ткнул пальцем в карту. - И будете стоять в лесу, ждать. Когда он покажется, позвоните мне на мобильный. Не хочу ошибиться. Темнота, знаете… фары… Второй раз у меня этот трюк может не получиться.

- Понял.

Они вышли во двор. В черноте неба стояла луна - в дымке, как стыдливая дева, прикрывая сияние своей красоты. Верхушки сосен медленно раскачивались, шумели.

Смирнов завел свою машину. Господин Фарбин вывел из гаража синий «Рено».

- Не подведи, родимый…

Глава 29

Всеслав с трудом нашел в темноте нужный поворот, съехал в лес и медленно покатил по просеке. Пришлось остановиться, выйти из машины и выбирать удобное для наблюдения место. Под ногами трещали сухие ветки.

Дорога была почти пуста. Проехали два грузовика и три легковушки. Луна светила ясно, несмотря на легкую дымку. Смирнов стоял за деревьями, ждал. Хотелось курить, но он не мог позволить себе отвлечься. На землю с шорохом падали листья.

Время приближалось к полуночи.

Вдалеке на дороге показались два горящих глаза, они стремительно росли, и мимо сыщика тенью промелькнул автомобиль. Он мчался на огромной скорости. Всеслав не успел как следует рассмотреть номерные знаки, но того, что он увидел, было достаточно.

- Он только что проехал, - сказал сыщик, набрав номер мобильного телефона Фарбина. - Это та самая машина. Я ее узнал.

Вероятность ошибки была минимальна. Кто еще станет ночью сломя голову нестить по этой дороге по направлению к Василькам? Всякое может случиться, конечно… Господин Смирнов поднял глаза к небу и послал сестрам-пряхам воздушный поцелуй. Не оплошайте, дамы!

Он подошел к машине, сел в нее, медленно развернулся и покатил по просеке в обратную сторону. Секунданту положено присутствовать на месте дуэли. Правда, условия поединка несколько странные - оба участника скрываются друг от друга. Но… таков избранный ими жребий: коварство против коварства!

- Наше дело правое, - бормотал сыщик, объезжая ухабы.

Когда он добрался до условленного места, все уже было кончено. Машина, которая недавно пронеслась мимо Смирнова, застыла, уткнувшись носом в толстый ствол сосны. Перед ее был смят, расплющен страшным ударом. Осколки лобового стекла поблескивали в лунном свете. Пахло сосновой смолой и вытекающим снизу бензином. Из-под разбитого капота шел пар.

Синий «Рено» с открытой дверцей стоял поперек дороги на встречной полосе, по которой ехал пострадавший. Господин Фарбин сидел на обочине, прямо на земле, и созерцал результаты содеянного.

Всеслав отогнал «Рено» обратно на грунтовку, подальше в глубь леса, и подошел к Альберту Демидовичу. Картина происшедшего была более чем ясна. Наперерез летящему на огромной скорости автомобилю с боку вдруг выехал «Рено» - водитель такого не ожидал: за доли секунды он успел вывернуть руль влево, машину снесло с дороги и бросило на ствол дерева…

- Я полгода не прикасался к рулю, - сказал Фарбин. - С непривычки устал.

- Пойдемте посмотрим, что там… - предложил сыщик.

Черный «Мерседес» начал гореть. В кабине была видна подушка безопасности и утонувшая в ней голова водителя. Смирнов через разбитое окно протянул руку, пытаясь повернуть безжизненную голову к себе лицом.

- Это Геннадий, - спокойно кивнул Альберт Демидович. - Все-таки он.

- А вы сомневались?

- Наверное, он был пьян, - не отвечая, продолжил свою мысль Фарбин. - Он стал много пить в последнее время.

Пламя побежало по днищу автомобиля, и сыщик дернул Фарбина за руку.

- Сейчас будет взрыв!

Но «Мерседес» не хотел умирать. Он еще некоторое время горел, озаряя лес красными, жаркими языками огня. Звук взрыва догнал «Рено» и машину Смирнова уже на грунтовой дороге, на приличном расстоянии от места аварии.

- Нам повезло, - пробормотал Всеслав, оглядываясь. - Ни один автомобиль так и не проехал, пока мы не убрались оттуда. Никто ничего не видел, свидетелей нет. Лучше не придумаешь!

Лес по обе стороны стоял неподвижный, притихший. Впереди мелькали красные габаритные огоньки «Рено». Луна окутывала свои владения печальным серебристым светом.

***

- Какой у вас необычный дом! - восхищалась Ева. - Где вы взяли такую потрясающую керамику?

- Заказывал, - охотно объяснял господин Фарбин. - Этрусские вазы отличаются от греческих приземистой формой и некоторой грубоватостью. Но они по-своему хороши. Посмотрите на эти сосуды буккеро - цветом они напоминают черный жемчуг. У них толстые стенки, украшенные рельефами, и чудный блеск.

Ева была в восторге.

- Нас ждут, - извиняющимся тоном сказал Альберт Демидович. - Идемте в гостиную, выпьем чего-нибудь. Господин Смирнов обещал посвятить нас в подробности одной запутанной истории. Прошу…

Всеслав и Глеб сидели у камина, беседовали. Низкий столик ломился от закусок, на отдельном подносе стояли рюмки с коньяком, водкой и текилой.

Ева выбрала коньяк и салат из креветок. Мужчины начали с водки.

- Как вы догадались… про Геннадия? - нарушил молчание хозяин дома.

- Все началось с выставки, - ответил сыщик. - Кто-то в ночь перед открытием украл несколько работ и среди них - «Нимфу». Ясно, что этюды прихватили в спешке, желая навести на ложный след. Грабителя интересовала только одна картина. Но Чернов и Шумский никому ее не показывали. Даже вы, господин Фарбин, думали, что Рогожин не закончил картину, и узнали о «Нимфе» из газет, когда ее уже похитили.

- Да… Я пришел в отчаяние, но Геннадий уверил меня, будто кража - это рекламный трюк, придуманный Черновым. Савва ничего не говорил о «Нимфе»… и я решил, что он не успел ее дописать. Он был невероятно скрытным! Я надеялся уговорить его продать мне картину, когда она будет закончена. А может быть, он подарил бы ее мне… Хотя теперь я так не считаю. Художник влюбился в созданный им образ и вряд ли расстался бы с ним.

- Рогожин мертв, - продолжил Всеслав. - Он уже не расскажет, как все случилось, поэтому мы весьма приблизительно воссоздадим ход событий. Итак… Геннадий не знал о «Нимфе». Он увидел ее двадцать второго августа на стене выставочного зала. План зреет в его уме с молниеносной быстротой. Устройство сигнализации ему отлично известно, так же как и личность охранника Ляпина. Опасаться этого увальня не стоит, и Геннадий проникает в зал, используя спешно изготовленные дубликаты ключей. Он похищает картину и прячет ее в надежном месте. Но до этого господин Шедько убивает Рогожина.

- Как же он успел? - удивилась Ева.

- Можно только восхищаться Геннадием - он действовал стремительно. Увидев картину, он, вероятно, делает слепки ключей. Замки не сложные, и, если не поскупиться, найдется мастер, готовый за пару часов выточить нужные изделия. Впрочем, если бы с ключами ничего не вышло, Геннадий совершил бы взлом. Он впал в состояние психоза, запаниковал и не остановился бы ни перед чем.

Пока готовятся ключи, Шедько мчится на «Мерседесе» в Новую Деревню. Как ни в чем не бывало беседует с художником. Тот не прочь поехать на открытие выставки, и Геннадий обещает отвезти его в Москву. Охранника нет, хозяин дома принимает снотворное и рано засыпает - поэтому у Геннадия развязаны руки. Он надеется уехать и приехать никем не замеченный. А утром сделать вид, что всю ночь он спал, заручившись поддержкой господина Фарбина.

Видимо, Геннадий дождался темноты, напоил Рогожина, а пустую бутылку из-под водки прихватил с собой. Ее-то и нашли оперативники в доме художника. Пьяный Савва плохо соображает; Шедько усаживает его в машину, везет на окраину Ключей… под каким-либо предлогом или вовсе без оного. Они заходят в дом, и Геннадий, который предусмотрительно оказывается сзади, набрасывает на шею Рогожина веревку, душит его, потом имитирует самоубийство. Он оставляет на полу бутылку из-под водки с отпечатками пальцев Саввы, разделывает говяжью печенку…

- Зачем? - спросил Глеб.

- Мало ли… Хочет создать впечатление, что Рогожин допился до белой горячки, тронулся умом и залез в петлю. Мол, свихнулся дядя на почве водки и этрусских фантазий! Однако именно этой деталью Геннадий навел на себя подозрения. Он был в числе лиц, знакомых с пристрастием Саввы к этрусским обрядам. И еще - на ноже не оказалось отпечатков пальцев. Геннадий нервничал, торопился и допустил ошибку.

Убийство господин Шедько успел совершить до ливня, который хлынул и смыл все следы. Из Ключей он на бешеной скорости летит в Москву, совершает кражу, прячет картину и возвращается в Новую Деревню. Спал он остаток ночи или нет, один бог знает! Однако наутро Геннадий, как всегда, любезен, заботлив и слегка пьян. Не так ли, Альберт Демидович? Вы ведь ничего не заметили?

- Признаться, нет, - вздохнул Фарбин. - Я так скверно себя чувствовал, что мне было не до Геннадия.

- Вам становилось все хуже и хуже…

- Да. Я с трудом просматривал прессу, все, что писали о выставке. Потом я узнал о смерти Саввы. Но почему же Геннадий уверял, будто кража мнимая и я смогу приобрести «Нимфу»?

- А зачем ему было противоречить версии Чернова и Шумского? Так он мог выдать себя! Господин Шедько сразу понял, что компаньоны лгут, и начал им подыгрывать. В крайнем случае вся ответственность легла бы на них. Вероятно, ему было даже интересно, как они выпутаются из столь щекотливого положения. Появление копии картины оказалось для него громом небесным. Этого он никак не ожидал.

- Копия «Нимфы» сделала кражу бессмысленной! - воскликнула Ева.

- Именно, - кивнул Смирнов. - Геннадий, нервы которого и так были напряжены до предела, срывается. Его мысли становятся хаотичными, безумными. Трудно сказать, зачем он спрятал копию в «этрусской» гробнице, а подлинник вручил вам, господин Фарбин. Очевидно, испугался. Вдруг вы заметили бы подделку и принялись бы за собственное расследование? А так - все довольны: и вы, и Чернов с Шумским.

- Я догадывалась, что все дело в картине! - сказала Ева. - Только не узнала на ней Алису.

- Меня сбивало с толку отсутствие мотива, - объяснил Всеслав. - Зачем Геннадию было красть «Нимфу» и убивать художника? Совершенно неожиданно поиски Алисы Данилиной и дело Рогожина пересеклись. Когда я увидел, что деревня Ключи находится рядом с Васильками и Новой Деревней, то задумался. Потом, Альберт Демидович, я начал подозревать вас. Правда, мотив все равно оставался непонятным. И тут подвернулось модельное агентство. Слишком много совпадений…

- Я запутался, - признался Глеб.

- Мне тоже пришлось долго бродить в лабиринте собственных заблуждений, - улыбнулся сыщик. - Я решил подобраться к вам поближе, господин Фарбин. Это чуть не стоило мне жизни. Геннадий закрыл меня в гробнице и собирался убить… Когда я обнаружил в склепе обмотанную упаковочной бумагой картину, кое-что встало на свои места. Повторяю - кое-что! Зато Геннадий получил настоящую встряску. Не найдя меня в гробнице, он совсем потерял голову. Он заметался, засуетился… уничтожил копию «Нимфы» и… на этом остановился. Страх и отчаяние парализовали его. Не имея понятия, что именно может быть мне известно, он терялся в догадках. Любой неосторожный шаг грозил погубить его. Ваша просьба уехать на пару дней в Москву привела Геннадия в полнейшее замешательство. Он сам загнал себя в угол и мог решиться на что угодно!

- Хорошо, что я послушался вашего совета, Всеслав, - сказал Фарбин. - Хотя он тоже едва не стоил мне жизни. Наш молодой друг собирался прикончить меня обыкновенной железной трубой. Какая нелепая смерть после всего, что я пережил!

Он засмеялся - сухо, отрывисто, одними губами.

- Знай я Алису в жизни, все было бы проще, - продолжал Смирнов. - «Нимфа» наводила меня на смутные мысли, но я не улавливал главного. Я не задумывался, кто изображен на ней, а сосредоточился на причинах кражи. Глеб, например, сразу узнал девушку, как только взглянул на картину, спрятанную в гробнице.

- Ожерелье! - вмешался Глеб. - Его невозможно спутать ни с каким другим. Если бы не оно… Алиса на картине немного странная. Рогожин выделил ее особенности, показал через ее лицо внутренний мир… я не знаю, как сказать… в общем, ее не сразу узнаешь. А вот ожерелье…

- Это эксклюзивные камни, сделанные на заказ по моему эскизу, - сказал Фарбин. - Шестнадцать отборных, крупных аметистов - соответствующих шестнадцати небесным царствам этрусков. Я хотел, чтобы этрусские божества покровительствовали Алисе… а они не смогли ее уберечь!

- Вероятно, Геннадий тоже узнал девушку по ожерелью, - предположил Всеслав. - Но почему картина имела для него такое значение? Непонимание этого обстоятельства раз за разом уводило меня в сторону. Пока я не встретился с вами, Альберт Демидович, в вашей гостиной с камином. И тут… я увидел нечто, превратившее мои догадки и сомнения в упорядоченную последовательность. Это графин с вашим травяным отваром, господин Фарбин. Не знаю, почему я обратил на него внимание. Как будто кто-то невидимый указал мне на него пальцем и шепнул: «Вот то, что тебе нужно, Всеслав. Не пропусти!» И все, чего я не понимал, раскрылось передо мной с легкостью. Когда ваша болезнь особенно усилилась, Альберт Демидович?

- Этим летом, - ответил Фарбин. - Я привык к ее отливам и приливам. Но в последнее время недомогание нарастало.

- Кому могла быть выгодна ваша смерть? У вас нет наследников… но значительная часть недвижимости и некоторые фирмы оформлены на подставных лиц. Или лицо… Так? Пока вы живы, это лицо не является полноправным владельцем, но вот когда вы умрете… Понимаете, о чем я? Геннадий Шедько находился очень близко, он был вашей правой рукой. Он устал ждать вашей естественной кончины, господин Фарбин! Или что-то напугало его, подстегнуло к решительным действиям. А вдруг вы возьмете да и измените порядок вещей - напишете завещание, например? Или как-то по-другому распорядитесь своей собственностью? Всегда существует угроза остаться ни с чем! Почему бы не помочь вам поскорее отправиться на тот свет? Тем более если в вашем окружении появился опасный соперник. Или соперница. Алиса Данилина оказалась совсем не ко двору, некстати - нежданная фаворитка умирающего владыки!

Альберт Демидович кашлянул.

- Позвольте мне называть все своими именами, - продолжал сыщик. - Итак, Геннадий обеспокоен. Он видит, что ваши первоначальные планы относительно Алисы меняются, он чувствует, ощущает вашу страсть к этой молодой женщине как свою собственную. Он дышит с вами в унисон, подстерегая долгожданную агонию… и вдруг - вместо этого ощущает любовное томление. Что прикажете ему делать? Радоваться? Геннадий в ужасе! Уверяю вас, что каждый волосок на его долговязом, сухопаром теле встал дыбом. А вдруг Альберт Фарбин напоследок потеряет голову от вожделения к смазливой девице и ради любовных забав начнет осыпать ее золотом? Он может оставить ей весь свой капитал… с пожилыми влюбленными разные курьезы приключаются!

Геннадий мечется… он в горячке. Он лихорадочно ищет выход из положения. И решает ускорить запаздывающую кончину своего босса. Вы тяжело, неизлечимо больны, господин Фарбин; многие годы ваша жизнь висит на волоске. И ваша смерть ни для кого не окажется неожиданной. Вы будете умирать медленно, как вам и положено. И это тоже ни у кого не вызовет подозрений, в том числе, и у вас самого.

Шедько привык ходить по лезвию ножа - он выбирает безопасный, надежный способ покончить с вами: редкий растительный яд, который почти не оставляет следов в организме. Яд действует постепенно, но это и хорошо! Все будет выглядеть естественно. Травяной отвар, который принимаете только вы - горький, темный и мутноватый, - отлично подходит: в нем отрава не ощущается ни на вид, ни на вкус. И вероятность того, что яд выпьет кто-нибудь другой, минимальна.

Геннадий надеялся, что, пока девица водит вас за нос, капризничает и притворяется равнодушной, яд успеет сделать свое дело. Где, в чем он просчитался - я сразу не сообразил. Один из вариантов: вы, господин Фарбин, слишком увлеклись Алисой и пожелали оставить ей имущество и деньги. В этом случае Геннадий сильно рисковал, убивая девушку. Чтобы пойти на такой шаг, должно было быть что-то еще. Шедько мог пойти на убийство Алисы, только если он не видел другого выхода.

Судьба сыграла злую шутку: с ней или с ним - не мне судить. Думаю, Алиса застала Геннадия за добавлением яда в травяной отвар. Он не привык к присутствию посторонних в кабинете босса, в кухне или где-либо еще. Шедько совершил роковую оплошность: он попался! Может быть, девушка и не придала значения увиденному, но у страха глаза велики. Хотя… Алиса была проницательной, умной, она могла догадаться… потом. Или сразу. Возможно, в силу своей порывистой, пылкой натуры она высказала свои подозрения ему в глаза. И таким образом подписала себе приговор.

Альберт Демидович принял снотворное и уснул, в доме больше никого не было, кроме Алисы и Геннадия. Охранник, скорее всего, тоже получил свою дозу снотворного - Геннадию ничего не стоило прийти к нему, переброситься с парнем парой слов, дать какое-то мелкое поручение и сыпануть в кофе или колу порошок. Тем более в доме он имелся.

Господин Шедько убивает Алису, прячет ее в одной из комнат и ждет, пока уснет охранник. Или тот уже спал. Потом он укладывает тело в «Мерседес», выезжает и направляется к дому Глеба в Васильках.

- Откуда он знал, где я живу? - удивился Конарев.

- Он следил за тобой по поручению Фарбина. Альберт Демидович не выпускал тебя из поля зрения. Не хотел, чтобы у Алисы были неприятности, да и ему так было спокойнее.

- Это правда, - подтвердил Фарбин. - Не люблю глупых выходок. А ты, брат, на них горазд! Вот я и старался держать тебя под контролем.

- А если бы я оказался дома? - разозлился Глеб. - Куда бы Геннадий поехал… с Алисой?

- Вероятно, у него был запасной вариант. Но ему повезло, и он устроил все так, будто бы Глеб убил Алису… Геннадий внес ее в дом, уложил на кровать, оставил на ее шее драгоценное ожерелье, не поленился порыться в ее сумочке, взять «этрусское» зеркало и вложить ей в руки. Пусть следователи ломают себе голову - зачем и почему все это? Ясно одно - Глеб Конарев убил девушку из ревности. Увидел дорогие цацки - и не стерпел! Господин Шедько, видимо, не знал, что зеркало Алисе подарил Рогожин… в спешке, в темноте он ничего толком не рассматривал. Какая разница? Для Глеба эти подарки - нож острый, увидит - взбесится! И тем самым сыграет на руку Геннадию.

Все прошло гладко. Дождь и темнота скрыли преступление от посторонних глаз. Геннадий вернулся в дом, помыл машину…

- Откуда вы знаете? - перебил его Фарбин.

- Предполагаю. Дождь, грязь… могли возникнуть лишние впоросы. Шедько сделал вид, что всю ночь мирно почивал в своей постели… и это ему удалось. Алису поискали и пришли к выводу, что своенравная девчонка выкинула очередной фортель - ушла, ни с кем не попрощавшись, неведомо куда.

- Значит, травяной отвар вы у меня попросили неспроста… а я, признаться, не понял, - усмехнулся Альберт Демидович. - Грешен - подумал худое. Решил, что вы хотите доказать мою невменяемость: мол, пьет всякую гадость, вот на мозги и повлияло.

- Я действительно возил отвар на экспертизу, а уж за то, что забрал его вместе с графином - извините. Графин я вам верну.

- Да черт с ним, с графином этим! Главное, я отвар больше не пил. Потому что он весь был в графине! А в новый Геннадий ничего добавить не успел.

- Эксперт обнаружил в отваре яд. Кстати, пришлось везти ваше средство в одну крутую лабораторию… не всякий специалист эту отраву найти может, - вздохнул Смирнов. - У меня все еще оставались сомнения. Только когда мне позвонили и сообщили результат, я понял, почему Геннадий убил Алису. Он избавлялся как от ненужного свидетеля, так и от претендента на деньги Фарбина. Одним махом. И я не ошибся!

- Ненавижу вас! - простонал Глеб, злобно уставившись на Альберта Демидовича. - Как я вас ненавижу! Алиса погибла из-за ваших денег! Из-за ваших проклятых денег!

Заключение

- Она прекрасна… - прошептал Альберт Демидович, отодвигая бархатные драпировки и открывая «Нимфу» взглядам собравшихся. - И любые слова бедны и бледны перед ее чарующим, упоительным великолепием.

Глеб опустил глаза, его сердце трепыхнулось и задрожало - Алису как будто раздели перед всеми, показывая свою интимную, тайную красоту, которой с полным правом может любоваться только возлюбленный.

А вот Фарбин так не думал. Для него красота была чем-то высшим, преступающим земные законы и не подвластным ничьим суждениям. Она просто существовала, сияла и вдохновляла сердца, наполняя их страстью и восхищением, - нетленная, отбрасывающая оковы времени, как ломкие, легкие стебли и ветки, раздвигаемые на картине нежной рукой бегущей девы.

Ожерелье на шее нимфы - шестнадцать божественных символов - горело созвездием любви, которую она уносила с собой.

- Хорошо, что я не видел ее мертвой, - сказал Альберт Демидович. - Пустые этрусские гробницы имеют великий смысл: они оставляют надежду на продолжение. Как будто бы кто-то ушел… но еще может вернуться. Когда? как? - это все вопросы ума. Сердце же не спрашивает, оно любит и ждет…

- Почему Геннадий не уничтожил картину? - задумчиво спросила Ева. - Не посмел? Рука не поднялась?

Она посмотрела на Смирнова.

- У господина Шедько помутился рассудок, - предположил сыщик. - Или он запутался в своих собственных хитросплетениях. Но вероятнее всего - он перестраховывался, ждал развития событий. «Нимфа» была у него в руках, и он мог уничтожить ее в любой момент. Словом, «жизненная нить» этой картины еще не обрезана небесными пряхами!

- Какое счастье, - прошептал Фарбин. - Боже мой, каким скрытным был Савва! Закончить картину - и ничего никому не сказать! Алиса тоже была вся в себе… она даже не показала мне зеркало Калханта.

- Она делилась только тем, чем хотела, - сказала Ева.

- А зачем Геннадий украл «Нимфу»? - спросил Глеб. - Я так и не понял.

- Сейчас, зная все, и то нелегко объяснить этот его поступок, - задумчиво произнес Всеслав. - Он убил Алису и был уверен, что вся вина ляжет на Глеба. Утром тот вернется со смены, придет в ужас, поднимет шум, истерику, вызовет милицию… в общем, как-то выдаст себя… Но ничего подобного не произошло.

- Шедько в силу своего характера не мог пустить дело на самотек, - добавил Альберт Демидович. - Готов поспорить - он приезжал двадцать первого утром, чтобы убедиться, сработал его план или нет.

- И застал странную картину, - подхватил его мысль Смирнов. - Дом закрыт, вокруг - тишина… Геннадий, скорее всего, затаился и некоторое время следил за домом. Ничего… Тогда он пришел в недоумение, начал волноваться и решился проникнуть в дом. Там он не застал ни Глеба, ни трупа! В панике Геннадий либо кинулся на стройку, окольными путями узнал, что Глеб отпросился и уехал… либо просто отправился в Москву, давая себе время подумать.

Он находился в таком напряжении, что вынужден был прибегать к изрядным порциям коньяку. Не знаю точно, как он провел эти сутки… Полагаю, ужасно. Неведение изматывало господина Шедько, толкало его на отчаянные меры. Он бы их и предпринял, но терялся в догадках - что и как произошло в домике Глеба? Куда делся труп? Что, если дурак-парень повез тело к себе домой или в Медведково? С испугу худосочному студенту могло прийти в голову бог знает что!

Прошел этот суматошный день, прошла ночь… Двадцать второго утром Геннадий снова поехал в Москву заниматься подготовкой к открытию выставки, и там Чернов ошеломил его «сюрпризом». «Нимфа» повергает господина Шедько в оцепенение: на картине - Алиса, обнаженная, с тем самым аметистовым ожерельем на груди… Очевидно, он вообще не имел понятия о картине.

- Он никогда не интересовался искусством… -проронил Фарбин. - Так что же дальше?

- В голове Шедько пронесся вихрь обрывочных мыслей. О связи Алисы и Фарбина не знал никто, кроме Глеба. Глеб, возможно, в бегах… Куда делся труп - неизвестно. Алису рано или поздно начнут искать, не милиция, так родственники или Альберт Демидович. И тогда… кто-то может узнать ее на картине! Выставка широко рекламируется, Чернов и Шумский собираются сделать «Нимфу» гвоздем программы. Хорошо, что пока ее нет в каталоге! Эти идиоты решили всех поразить. Но открытки и фото картины обязательно появятся… Алису узнают. Пусть не в лицо, так по ожерелью. Доберутся до Рогожина… Фарбин, может быть, и не доживет до окончания расследования, если увеличить порции яда, а вот милиция… Никто не знает, о чем девица болтала с художником - они оба себе на уме, хитрые, подлые! Неизвестно даже, когда она заметила, как Геннадий добавляет кое-что в отвар. Кто даст гарантию, что девица не следила за ним? Может быть, она давно что-то подозревает: ведь босс и раньше приглашал ее в гости. Рогожин, пожалуй, начнет шантажировать… Есть еще и Глеб! Но тот пока сам прячется. А потом… можно будет и от него избавиться.

Приблизительно такой рой мыслей одолевал Геннадия. Он смотрел на картину, но видел совсем другое - то, что за шум вокруг нее поднимется, когда начнут искать Алису. Дорогое украшение - это улика! Девица, вероятно, уже надевала шикарные камни, хвасталась… Словом, Шедько питал безумную надежду, что, не будь картины, никто не свяжет труп девушки с Рогожиным и, следовательно, с Альбертом Демидовичем и с ним, Геннадием. Алиса таилась от своих родственников и друзей, даже про модельное агентство им не говорила. А Глеба в расчет брать не стоит: он будет молчать из страха.

Чем больше господин Шедько думал, тем сильнее запутывался. На воре, как известно, шапка горит. Он сам себя довел до психоза, и безумные деяния посыпались одно за другим. Убийство Рогожина, кража, подмена картин… и при всем этом он продолжал добавлять яд в травяной отвар господина Фарбина. Геннадий уже не мог остановиться, с упорством маньяка он боролся за деньги, которые ускользали от него. Призрак богатства маячил у него перед носом так долго, что господин Шедько отождествил себя с ним, слился в экстазе алчности, граничащей с помешательством.

- У нас за сто баксов убить могут! - заметил Глеб. - А от больших денег и вовсе «крыша» съедет.

Глеб уже успел как-то примириться с услышанным. На самом-то деле он понимал, что все на свете: дома, машины, вещи и деньги -только камни, горстка железа и бумага. Сами по себе они бессильны. Это люди продают за них душу и убивают друг друга.

Замечание Конарева разрядило обстановку. Смирнов перевел дух, Ева засмеялась, и даже Альберт Демидович расслабился, улыбнулся. До этого он напряженно следил за рассказом сыщика, и в его глазах приглушенно мерцал холодный огонь.

- Вы знаете, этот ядовитый отвар со мной не справился, -мрачно пошутил Фарбин. - Мой организм настолько привык ко всякого рода лекарствам и снадобьям, что просто перестал их усваивать. А дать мне большую дозу яда Шедько боялся - он хотел сначала добраться до моих бумаг, проверить, все ли там как надо. Вот если бы я окончательно слег, стал недееспособным, тогда бы ему и карты в руки - что хочу, то и ворочу. А у вас прелестная спутница, господин сыщик! - неожиданно заключил Фарбин, делая в сторону Евы вежливый полупоклон. - Жаль, Савва не сможет ее написать в образе персидской княжны, всю в шелках, в бархате, в золоте… Разве что мне попробовать?

Он продолжал улыбаться, а Ева опустила глаза. Смирнов смущенно кашлянул, Глеб многозначительно хмыкнул.

- Кстати, у меня для вас сюрприз, молодой человек,- заявил Альберт Демидович, придав лицу серьезное выражение. - По всему выходит, господин Конарев, что мои деньги погубили Алису. Теперь они никогда не смоют свою вину, да я им и не прощу. Геннадий Шедько наказан по заслугам. А вот вы, Глеб, жестокий ревнивец и безрассудный мальчишка, замахнувшийся на мою жизнь, слишком легко отделались. Пара синяков на ногах и короткий обморок! Нет, вам я тоже отомстил - я открыл в банке счет на ваше имя и перевел туда значительную сумму денег. Пусть они принесут вам то, что вы заслуживаете!

Глеб побледнел и, что называется, онемел.

Блестящее остроумие Фарбина, его неистребимое жизнелюбие привели Еву в восторг. Этот человек умел достойно скорбеть, достойно признавать свои ошибки и достойно принимать расплату. Его поступки были поистине непредсказуемы!

- Выпьем за нового буржуя! - с удовольствиемпроизнес Фарбин, разливая коньяк. - За клеймо денежного проклятия на его юном челе!

Смирнов посмотрел на Глеба и прыснул со смеху.

- А ведь Алиса Данилина и в самом деле выкупила у небесных прях вашу жизнь, - шепнула Ева, наклонившись к Альберту Демидовичу. - Ценой своей собственной жизни…

Нимфа следила с картины огромными, блестящими очами за всей этой невероятной сценой. Она была здесь… в ореоле страсти и желания, в мольбе, в жарком дыхании и трепете сердца… Как были здесь не только Ева, Фарбин, Глеб и Всеслав Смирнов, но и молодой флейтист, и танцовщицы в развевающихся хитонах, и скоморох, жонглирующий шарами, и пьяные вакханки-менады, и скачущие всадники, и забавные, кудрявые Эроты -частички, капельки необъятной, грандиозной реки жизни, течение которой никогда не прекращается…

Примечания

1

Рокотов Федор Степанович (1735-1808) - русский живописец.

2

Ромео и Джульетта.

3

Кипренский Орест Адамович (1782 - 1836) - русский живописец, представитель романтизма.

4

Харон - в греческой мифологии перевозчик умерших через реки подземного царства до врат Аида.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

2/18/2008

Content

Наталья Солнцева
Этрусское зеркало
(Артефакт - детектив. Всеслав и Ева - 7)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Примечания 1

2

3

4