Юлия Латынина

Ниязбек

***

Дорога бежала белой полосой по боку горы, и внизу дороги ослепительная зелень леса перемежалась прочерками красноватых скал. На самом краю, возле обвязанной ленточками оградки, сидел старик-чеченец в длинной рубахе и с лицом, морщинистым, как грецкий орех. Человек грустил и держал в руках бампер.

Заурчало, по кустам, как шрапнель, шарахнулись спугнутые птицы, и через минуту из-за скалы показалась колонна. Впереди колонны ехал БТР. За ним два «урала», за «уралами» бензовоз, а за ним – похожий на черный гроб «гелендеваген». Замыкал колонну еще один БТР.

«Гелендеваген», мягко прошуршав шинами, остановился около чеченца, и в дорожную пыль спрыгнул человек в камуфляже, придерживая переброшенный через плечо автомат. Человек был очень по времени гор молод: ему было лет тридцать, и вдоль черных живых глаз к полным губам барашком сбегала черная курчавая борода.

– Салам алейкум, Харон! Что ты такой грустный?

– Ваалейкум ассалам, Арзо! Моя машина уехала без меня, а я прожил с ней больше лет, чем с моей последней женой. Вот я и грущу.

– И глубоко уехала? – спросил Арзо.

– До самого низа, – со вздохом ответил старик и положил на землю бампер.

– А что за машина-то? – спросил третий участник разговора, спрыгнувший с БТРа. Он тоже был в камуфляже и с оружием.

– «Волга». Хорошая была машина, – вздохнул Харон, – когда твоя матушка, Арзо, была тяжела тобой, мы с твоим отцом привезли ее на этой «волге» в больницу.

Арзо Хаджиев подошел к самому краю дороги и посмотрел вниз, словно надеясь увидеть тридцатидвухлетнюю «волгу» и канувший вместе с ней в пропасть мир советских автозаводов, табачных полей и красных флагов у сельсовета по праздникам. Но ничего не было видно, кроме клубков изломанной колючки, покрывающих почти вертикальную в этом месте скалу, и встающего со дна ущелья леса.

– Садись, – сказал Арзо. – Если ты в Сехол, я тебя подвезу.

Но Харон только покачал головой.

– Нет, – сказал он, – я, пожалуй, вернусь домой. И потом, там было варенье. Я вез отцу варенье. Я, наверное, лучше спущусь за вареньем. Вдруг оно уцелело?

Арзо, пожав плечами, подошел к «гелендевагену» и открыл заднюю дверь. Весь багажник «гелендевагена» был забит мешками. Арзо вспорол бок одному из мешков и достал оттуда три пачки российских рублей.

– Это тебе на новую машину, Харон, – сказал Арзо. – И не лезь ты за этим вареньем. Все равно там все разбилось. Ты лучше спроси отца, ему русский не нужен за скотиной ходить? Дешево отдам.

Через минуту колонна тронулась, оставляя за собой облако желтой полупрозрачной пыли. Старый Харон все так же сидел на краю дороги, держа в одной руке бампер, а в другой – русские деньги. Деньги были совершенно новые, и Харон не был уверен, что они настоящие. Кто его знает, откуда Арзо взял эти деньги? Вот автоматы у таких, как Арзо, были настоящие. А деньги – вряд ли.

Когда колонна проехала, Харон поднялся, аккуратно пристроил бампер возле камня, бросил последний взгляд на ущелье, поглотившее советскую «волгу», и пошел домой.

***

Солнце стояло высоко в небе, когда колонна въехала в длинное горное село, лианой обвившееся вокруг единственной улицы. «Уралы» и «гелендеваген» завернули в высокие черные ворота. БТРы остались снаружи.

Люди Арзо достали мертвых товарищей из грузовика и вытащили мешки с деньгами из «гелендевагена». За мешками в багажнике лежал человек Руки его были примотаны к позвоночнику скотчем. Когда человека бросили на землю, он лег, как кучка опавших листьев, и одна из куриц, бродивших по двору, подошла к нему и стала выклевывать кровь из его рукава. В этом дворе крови бывало так много, что даже куры знали ее на вкус.

***

Человек, которого привезли в «гелендевагене», открыл глаза около четырех вечера. Это был щуплый паренек в грязном камуфляже, но на солдата он мало походил. Во-первых, он был явно старше – ему было лет двадцать семь – двадцать восемь, и узкие руки его с длинными пальцами казались скорее руками пианиста, нежели бойца. У человека были серые глаза и темно-русые волосы, и в лице его была та округлая мягкость, которая часто бывает у детей высокопоставленных родителей, ответственно подходящих к жизни, но не видавших особых проблем.

Подвал, где лежал пленник, был маленькой грязной клетью с низким потолком и нестерпимой вонью от ямы для испражнений, выкопанной в правом углу. По четырем сторонам подвала были настелены доски, слишком короткие, чтобы можно было лежать на них, не подгибая ноги, и слишком узкие, чтобы поместиться на них с согнутыми ногами, и через узкое окошко в подвал свешивалось несколько золотых прядей солнца.

Посреди подвала в бетон был впаян кусок рельса, а в рельс были вварены четыре цепи. Цепи были такие короткие, что человек, сидящий в дальнем от ямы углу, не мог добраться до ямы, и поэтому, кроме ямы, в подвале было еще и ведро. По ведру было видно, что в этом подвале насчет пленников все продумано, как у хорошей хозяйки подвал продуман насчет солений.

Сероглазый пленник был не один: в подвале были еще трое.

– Владислав, – сказал русский.

– Гамзат, – сказал один из пленников.

– Гази-Магомед, – сказал другой.

Третий старожил ничего не сказал: он лежал на досках лицом вверх, и на лице его копошились мухи.

Гамзату было лет двадцать пять: он был строен и худощав, с поразительно большими черными глазами и маленьким треугольным подбородком, поросшим черной щетинкой. Если бы не этот неудачной формы подбородок, он бы походил на ангела. Гази-Магомед был старше лет на восемь; это был тучный черноволосый мужчина с глуповатым наждачно-серым лицом. Владислав подумал, что эти двое – сидят здесь недавно: борода у них еще не успела вырасти, а Гази-Магомед не успел отощать.

– Вы чеченцы? – спросил Владислав.

– Нет, – ответил Гамзат, – мы рутульцы. Разве чечен чечена украдет? За это разбираться будут. Это вот за него разбираться не будут. – И Гамзат кивнул на человека, которого подъедали мухи.

– Что это с ним? – спросил Владислав.

– Собака поела, – ответил Гамзат.

А Гази-Магомед пояснил:

– Они его вытащили и говорят: «Трахнешь собаку, отпустим». Ну, он ее и трахнул. На глазах у всех. А у нее течка была, ну и что-то там у нее внутри заклинило. Они сцепились, а расцепиться не могут. Солдат орет, собака его жрет, чечены хохочут. Ты, если они тебе собаку велят трахнуть, не делай этого. Все равно не отпустят.

Владислав зажмурился, а когда он открыл глаза, медная полоска от солнца на полу исчезла, и вместо полоски в подвале поблескивали только цепи.

– Он русский? – спросил Владислав, глядя на человека, закусанного собакой.

– Русский, – подтвердил Гамзат. А Гази-Магомед прибавил:

– Разве такое с рутульцем сделают? Или с лезгином? Или с аварцем? Если такое с рутульцем сделают, за это весь род мстить будет. А за русского кто будет мстить?

***

Сероглазого Владислава достали из подвала к вечеру. Село справляло поминки, и ему велели убрать тела двух русских солдат, застреленных во время поминок.

Во дворе трещали автоматные выстрелы, и в дымящихся котлах с мясом можно было сварить человека. То, что осталось от русских, велели отнести собакам.

Когда пленник сделал свою работу, один из чеченцев подтолкнул его тычком автомата:

– Туда.

Под навесом стоял БТР, и на броне сидел курчавый бородатый Арзо. Русского швырнули на колени перед чеченцем.

– Как тебя зовут? – спросил Арзо.

Он говорил по-русски тихо и неожиданно чисто, и только между согласными его речь – речь человека, полжизни прожившего в русском городе Грозный, – перекатывалась с камешка на камешек, как торопливый Терек.

– В-владислав. Владислав Панков.

– Ты солдат?

– Н-нет, я просто… сопровождал груз. Вагоны то есть.

– Ты чекист?

– Нет. Я… я сотрудник Центробанка. Я по образованию финансовый работник, у меня же документы… у меня все документы с собой.

– Ты стрелял в моих людей?

Владислав невольно дотронулся до переносицы. На ней темнел горизонтальный шрам. Когда его брали в плен, приклад автомата впечатал в переносицу дужку от очков: у Владислава было минус четыре. – Да, – сказал Владислав.

– Ты никакой не финансист, – сказал Арзо, – ты чекист. Ты действительно учился в Гарварде, но это потому, что ты сын Авдея Панкова. Министра Панкова. Я знал, что ты будешь сопровождать груз. Меня особо попросили об этом одолжении, чтобы я пристрелил сына Панкова. Еще мне сказали, что в вагонах будут деньги. Много денег. Два триллиона, сказали. Триллион, сказали, твой.

Русоволосый пленник вздрогнул. Ему с самого начала казалось это странным – что боевики, войдя в Грозный, пошли сразу к железнодорожному вокзалу. И что именно за два часа до их нападения на вокзал приехал состав, груженный наличными деньгами для реконструкции Чечни.

– Только в вагонах не было денег, – сказал Арзо.

– Это не может быть! Я сам…

– Это очень удобно. Грузишь в вагоны два триллиона наличных. Они уходят в Чечню. Где деньги? Украли боевики. А я там троих оставил. Для чего? Что я скажу их матерям?

Владислав молчал.

За спиной Арзо появился молоденький боевик, и в руках его была видеокамера.

– Говори, – сказал чеченец.

– Что?

– Скажешь, что ты в руках Арзо Хаджиева. Что с тобой хорошо обращаются. Ты скажешь, что в вагонах было только пять мешков и что люди, которые отправили тебя с вагонами, хотели, чтобы я тебя убил. Еще ты скажешь, что, если твой отец хочет, чтобы ты жил, он должен разыскать пропавшие мешки. Он все-таки министр финансов.

Когда охрана увела щуплого русского с серыми глазами, Арзо еще раз прослушал запись и приказал переписать ее на магнитофон. Затем он набрал номер по спутниковому телефону. Вместо того чтобы поздороваться с собеседником, он включил магнитофон.

– Как ты думаешь, – спросил он, когда пленка закончилась, – лучше, чтобы я получил деньги или чтобы Авдей Панков получил эту запись?

***

Солдат, которого искусала собака, умер ночью, и, когда Владислав проснулся, он увидел, что лежит голова к голове с трупом.

– А вас за что украли? – спросил Владислав.

– У нас есть спиртзавод в Торби-кале, – сказал Гамзат, – мы у него деньги брали.

– Пять миллионов долларов, – сказал Гази-Магомед.

Мысль о том, что бородатый человек с автоматом может кому-то ссужать деньги, показалась молодому выпускнику Гарварда удивительной.

– У Хаджиева? – уточнил он.

– Ну да. А потом он устроил резню в Бочоле, и мы не вернули долг.

– Если бы мы вернули долг, ваша ФСБ сказала бы, что мы финансируем террористов, – прибавил Гази-Магомед.

Владислав озадачился. Это был интересный юридический казус. Если человек, у которого ты взял деньги, стал международным террористом, означает ли это, что возврат долга подпадает под статью «финансирование преступной деятельности»? Правда, Владислав не думал, что эти люди не вернули деньги, чтобы не попасть под статью. Он решил, что они воспользовались моментом.

– И что он с вами сделает? – спросил Владислав.

– Сложно сказать, – ответил Гамзат, – ведь он не выпустит нас, пока мы не вернем деньги.

– А пока мы здесь сидим, мы никогда не сможем их собрать, – грустно добавил Гази-Магомед.

***

Соболезнование продолжилось на второй и третий день. Погибшие были людьми известными, и многие, прослышавшие об их смерти, приезжали из далеких сел. Двое даже прилетели из Москвы.

На третий день утром Панкову отрезали палец. Его вытащили из подвала и на этот раз ничего не записывали, а просто приказали позвонить отцу. Когда по отцовскому сотовому ответил строгий служивый баритон, взбешенный Арзо ударил русоволосого пленника в лицо, а потом его растянули по земле, как шкурку на просушку, и оттяпали мизинец. Это оказалось не так больно, как удар в челюсть.

***

Вечером третьего дня ворота дома Арзо распахнулись, и в них въехали два серебристых джипа, доверху набитые вооруженными людьми.

Человек, который командовал новой партией гостей, был гораздо моложе самого Арзо. Он был высок – выше чеченца на полголовы, и двигался с балетной плавностью борца или каратиста. В отличие от Арзо он был чисто выбрит, и на по-юношески припухлой щеке, переходящей в капкан подбородка, странно смотрелся свежий порез от безопасной бритвы. Его волосы и глаза были того же цвета, что и ствол его «Калашникова», и в отличие от остальных своих людей он не держал автомат в руке. Тот был подвешен на длинный серый ремень и перекинут через плечо, как сумка почтальона.

Новоприбывший обнялся с отцом Арзо и направился к навесу, под которым сидели полевой командир и его брат. Арзо поднялся ему навстречу.

– Ты украл моих родичей. Ты поступил неправильно, Арзо. Верни мне их.

В отличие от остальных гостей новоприбывший обратился к Арзо не на чеченском, а на русском – так, как всегда обращаются к человеку другого народа горцы Кавказа. Да и русский его был значительно неряшливей, чем у Арзо, – с безупречным синтаксисом и грамматикой, но с резким гортанным выговором, как будто каждую согласную в слове натерли наждаком.

– Они должны мне пять миллионов, Ниязбек, – ответил Арзо, – и еще два за моральный ущерб.

Глаза Ниязбека цвета кока-колы ощупывали двор, как противника, с которым предстоит иметь дело на ринге, или машину, которую надо взорвать. Они втыкались в каждую точку пространства, неспешно, как минный щуп в руках опытного сапера, и с одинаковым равнодушием оглядывали и лужу, вытекающую из-под зарезанной овцы, и широкий потек на воротах. Бордовая полоса шла ровно посередине двух вбитых в ворота гвоздей, и вряд ли кто-то распял на этих гвоздях барана.

– Это справедливое число, Арзо. Я признаю этот долг. Они вернут все до копейки. Но эти люди – мои родичи. Никто не может похвастаться, что он крал моих родичей.

– Из уважения к тебе я освобожу Гамзата, – сказал Арзо, – пусть он собирает деньги. А Гази-Магомед останется в залоге.

– Мне нужны они оба.

– Тогда сам оставайся заложником, – с улыбкой предложил Арзо. – Ты поживешь у меня, а твой шурин пособирает деньги.

– Я заложником не был и не буду, – последовал ответ. – Бывало, что я воровал людей, но чтобы меня воровали, такого не будет. Я даю тебе слою – они вернут деньги.

– Мне трудно будет пристрелить твое слово, – ответил чеченец, – или отрезать ему уши. Эти двое – жадные и подлые люди. И ты это знаешь не хуже меня. Мало ли что пойдет не так? Если тебе нужны оба – уезжай и приезжай с деньгами.

***

Когда щуплый пленник проснулся на следующий день, он был один, не считая трупа. Гамзат и Гази-Магомед куда-то исчезли, и солнце уже высоко стояло над селом. Где-то вдалеке мычали коровы, мулла кричал призыв к молитве, и около зарешеченного окошечка сидел мальчик лет десяти и наблюдал за русоволосым измученным человеком глазами цвета ежевики.

– Я – Арби, – сказал мальчик, – а ты кто?

– Владислав, – ответил русский.

Приподнявшись на досках, можно было заглянуть во двор: на нем больше не было ни «гелендевагена», ни «уралов». Только около ворот сидели два абрека, и солнце посверкивало на их «Калашниковых». Арби заметил взгляд сероглазого пленника и сказал:

– Мой отец уехал. А ты будешь здесь, пока за тебя не заплатят.

– А если за меня не заплатят? – спросил Владислав.

– Мой отец не любит русских, – сказал Арби. – То есть резать любит, а так нет. Он очень сердит на них за то, что они со мной сделали.

– А что мы с тобой сделали?

Арби повернулся и пошел к дому, и, когда он отошел от окошка, Владислав увидел, что у мальчика нет ног. Он передвигался на маленькой дощечке с колесиками, опираясь о землю руками.

***

Владислава выволокли из ямы так быстро, что он проснулся уже во дворе. Посреди неба сиял круглый пятак луны, и между лунных теней во дворе лежал часовой. Горло его было перерезано от уха до уха. Другой часовой лежал рядом, и в затылок его упирался автомат.

Двое людей выводили из гаража старую «ниву». Владислава швырнули на колени, и в свете луны над собой он увидел высокого человека, двигавшегося с плавной грацией рыси. У человека было чисто выбритое лицо, и глаза его были как два куска ночи.

– Где Гамзат и Гази-Магомед? – спросил человек В первую секунду Владислав не понял вопроса – настолько жесткий выговор спрашивающего отличался от чеченского акцента, к которому он почти привык за три дня.

– Вы… кто?!

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Их нет здесь. Боевики забрали их с собой. Высокий незнакомец подхватил Владислава в охапку и бросил на заднее сиденье. Через минуту ему под ноги швырнули седого чеченца. Владислав понял, что это отец Арзо. Один из похитителей прыгнул за руль, и ворота перед «нивой» медленно поползли вбок.

Они проехали по селу безо всяких препятствий. Шла война, и умудренные опытом соседи зареклись любопытствовать, по какой такой причине среди ночи выезжают машины из дома отца одного из влиятельных полевых командиров.

Машины остановились только в ущелье, в том самом месте, где два дня назад Харон грустил о своей «волге». Теперь на широкой площадке стояли два серебристых «лендкрузера», и возле них стояли вооруженные люди. Владислава вытащили из машины и швырнули в «крузер». Рядом с ним оказался отец Арзо. Ниязбек сел на переднее сиденье, и на руках его был безногий десятилетний мальчик.

Еще через десять минут колеса машин простучали по мосту над рекой. Ниязбек вышел наружу и о чем-то недолго договаривался с солдатами, спустившимися к нему с вышки на блокпосту. После этого машины свернули на обочину, и Ниязбек набрал номер телефона.

– Салам, Арзо, – сказал Ниязбек, – ты помнишь место, где ты менял пленных в прошлый раз? Я жду тебя до рассвета. Когда ты отдашь мне Гамзата и Гази-Магомеда, получишь обратно отца и сына.

Трубка что-то крякнула в ответ.

– Если ты убьешь моих родичей, я дам трубку твоему сыну, – ответил Ниязбек, – и он расскажет тебе, как умер твой отец. Потом он умрет тоже.

***

Блокпост, у которого остановился Ниязбек, пользовался дурной славой. Всем, кому надо было выкупить родственников или отыскать продавцов, ехали туда, и днем там было так много машин и посредников, что он походил скорее на рынок, чем на место для обмена.

Но сейчас была ночь, и на блокпосту не было никого, кроме солдат, снайперов Ниязбека и вкопанного в землю танка. Вокруг танка хозяйственный прапор насадил пионы и кабачки.

Арзо Хаджиев приехал через три часа на четырех машинах, высадив собственных снайперов на том берегу реки. Ниязбек и Арзо вышли из машин и встали на виду у засевших в засаде стрелков, собственной жизнью гарантируя правила обмена.

Они стояли так минуты три, и после того, как бойцы Ниязбека усадили братьев в машину, Ниязбек сказал:

– Больше на них никаких долгов нет. Все долги на мне. Если хочешь, пойди и забери.

Арзо помолчал.

– Отдай мне русского, – сказал чеченец, – и мы будем в расчете.

Мы и так в расчете. Если б ты поверил моему слову, ты бы получил долг. Ты сказал: мое слово ничего не стоит. Ничего и получишь.

Тогда Арзо порылся в одном из клапанов «разгрузки» и достал оттуда пластиковый пакетик с запечатанным в нем мизинцем.

– Передай от меня русскому, – сказал он.

***

Спустя три часа машины затормозили у поворота дороги. Только-только светало. Красное распаренное солнце выкатывалось из-за гор, над иссохшей землей вставал утренний дымок, и сверкающая белая дорога, как брошенная на склон веревка, вилась и спускалась к пыльному городу, изогнувшемуся серпом вдоль залива.

Справа от поворота, за кустами, напоминавшими моток колючей проволоки, стояли какие-то беленькие домики, и на одном из них безвольно обвис российский флаг. Не было ни ветерка, и рассвет пах морем, жарой и свободой.

Ниязбек легко спрыгнул на выжженную траву, и по его знаку за ним выбрались остальные пассажиры.

– Видишь отдел милиции? – показал Ниязбек на домик с флагом. – Иди туда и звони отцу.

– И что сказать? – спросил Владислав.

– Правду скажи. Тебя украли, а ты сбежал.

Гамзат всполошился.

– Ниязбек, он же не солдат! Он какая-то шишка! Он из Центробанка! Отдай его лучше нам. За него много денег дадут!

Ниязбек молча ударил рутульца прикладом в живот, да так, что тот взвыл и улетел в придорожную ежевику.

– Клянусь Аллахом, Гамзат, если ты мне еще посоветуешь, что делать, я не посмотрю, что ты мой шурин. Ты живешь, как трутень, ты берешь деньги и не отдаешь их, ты влипаешь во все дерьмо, которое лежит на дороге, а потом ты скулишь и просишь о помощи. Я призываю в свидетели всех, если ты еще раз влезешь в блудняк, я убью тебя сам! Тебя вытащили из ямы, а ты уже копаешь новую для товарища!

Гамзат таращился из ежевики, и белки его глаз были стеклянными от ненависти и унижения.

– Иди, я сказал, – повернулся Ниязбек к русоволосому и сероглазому пленнику.

– Послушайте, Ниязбек, – сказал Владислав, – вы спасли мне жизнь. Хотя бы скажите, кто вы…

– Я охотник, а ты дичь, – последовал ответ. – Иди, русский. Пока тебя снова не украли.

***

Было лето, девяносто девятый год и июнь. Владислав сидел с друзьями в одном из лучших ресторанов Москвы, когда сбоку хлопнула дверь. Краем глаза Владислав заметил одетые в камуфляж фигуры. Чья-то крепкая рука опустилась ему на плечо, и голос с легким журчащим акцентом воскликнул:

– Ты посмотри! Да никак это щенок из Центробанка!

Владислав поднял голову и мгновенно узнал Арзо. Чеченец совсем не переменился. На нем были черные брюки и черная водолазка под пиджаком. За ним стояли люди в камуфляже и с оружием.

Чеченец плюхнулся на свободный стул напротив. Он был явно пьян.

– Мы его украли на вокзале в Грозном, – громко, на весь ресторан продолжал чеченец, – вместе с мешками денег. Пять мешков денег. Он у меня сидел с парнем по имени Никита. С этим Никитой забавная история вышла. У меня во дворе была сука с собачьим именем Машка, а у нее была течка. Я сказал Никите, что отпущу его, если он трахнет сучку. Ну, он ее и трахнул.

Лица людей в камуфляже, сопровождавших Арзо, окаменели.

– А у сучки, когда у нее течка, у нее происходит… Ну, словом, он там застрял. Сцепился и расцепиться не может. Она ему полбока отъела, пока они расцепились.

Арзо расхохотался и стал показывать руками, сколько сука отъела от русского.

– Это кто? – спросил Владислав у Арзо, показывая глазами на людей в камуфляже.

– Это? А это группа «Альфа». Меня охраняют, – сказал чеченец, – берегут, значит, меня. От всяких неприятностей. Слышь, майор, а если бы я тебя украл, ты бы трахнул собаку или нет?

Человек, к которому обращался чеченец, стоял, словно проглотив столб.

Арзо налил себе вина из бутылки, стоявшей перед Пайковым, и высоко поднял бокал.

– Выпьем, – сказал Арзо, – за то, что тебе повезло. Я никогда не отпускал русских целыми. Знаешь почему?

– Потому что мы искалечили твоего сына.

Нет, – сказал Арзо, – не поэтому. Потому что самый страшный ущерб, нанесенный врагу, – это не мертвые. Это калеки. Мертвый спит в земле, и его никому не видно. А калека сидит в метро и просит подаяния. Так выпьем за то, русский, что у тебя цел нос и цел член.

Панков судорожно сглотнул. Чеченец пьяно засмеялся и опустился головой на стол.

Двое альфовцев подняли его под мышки и аккуратно потащили к выходу. Майор по-прежнему стоял не шевелясь, и только руки его мяли случайно подвернувшуюся на столе вилку.

– Почему вы его не пристрелите? – вдруг дрожащим голосом спросил Владислав.

– Приказа нет, – ответил майор.

Глава первая

НАЗНАЧЕНИЕ

Был самый конец июня. В Гайд-парке белым и красным цвели рододендроны, на Пиккадилли в пробке стояли похожие на божьих коровок такси, и в хилтонском «Нобу», в самом дальнему углу, у стеклянного окна, обедали два человека: замглавы администрации президента Российской Федерации Владислав Панков и его старый друг Игорь Маликов, представитель России при Всемирном банке.

Они познакомились давно, еще лет десять назад, когда Маликов был депутатом Госдумы, но близко сошлись уже в Вашингтоне.

После страшной чеченской истории Владислав провел полгода в австрийской клинике. А потом отец услал Панкова в США, на ту же должность, которую сейчас занимал Маликов. Игорь был его заместителем.

Он-то первый и заметил, что с начальником творится неладное. Тот приходил на работу со странно блестящими глазами, хихикал на совещаниях, впадал в бессмысленную ярость, и один раз Игорь застал Панкова в кабинете совершенно голым. Тот сидел на подоконнике и ел апельсин вместе с кожурой.

Маликов быстро понял, что его начальник колется. Однако вместо того, чтобы поступить как всякий карьерный советский чиновник, то есть сдать босса особистам, Маликов сделал иначе. Он договорился с одним из своих знакомых, и они вместе отвезли Панкова в роскошный особняк в Мэриленде.

Там он заставил босса написать заявление об отпуске и приковал его наручниками к кровати. «Будешь под себя ходить, пока не вылечишься», – сказал Маликов. Через два дня Панкову удалось добраться до телефона. На счастье Маликова, он позвонил не в полицию, а своему пушеру. Маликов встретил пушера на пороге дома и избил до потери сознания.

Игорь и нанятый им частный врач провели с Пайковым два месяца. Он был единственный человек, который знал всю историю Владислава. Он слышал, как тот кричал во сне: «Нет, Арзо! Нет!», и он никогда не говорил с Пайковым о Кавказе.

Только за два месяца до возвращения в Россию Панков случайно узнал, что настоящее имя Игоря – Ибрагим и что он родился в горах в восьмидесяти километрах от того села, где держали в подвале Панкова. И что фамилия его, которую Панков всегда произносил как Маликов, на самом деле произносится с ударением на втором слоге – Маликов, потому что происходит не от русского слова «маленький», а от арабского слова «царь».

Разговор между двумя высокопоставленными чиновниками был дружеский и пустой. Они уже покончили с маринованной треской и мягким крабом, и на столе второй раз опустела бутылочка с сакэ, когда Панков сказал:

– Я бы хотел предложить тебе новый пост.

– В администрации президента?

– Нет. Я ухожу из администрации. Завтра я буду назначен полномочным представителем президента по Кавказскому федеральному округу. Я предлагаю тебе пост президента Республики Северная Авария-Дарго.

Игорь молчал несколько секунд.

– Я думал, ты не знаешь, что я аварец.

– Я смотрел твое личное дело.

– Я не могу принять этого предложения, – сказал он.

– Почему?

– Сколько времени ты провел тогда на Кавказе, Слава?

– Три дня.

– А сколько лечился?

– Год, если считать с Вашингтоном.

Игорь невесело усмехнулся, и под мягкими, удивительно беззащитными губами прорезалась жесткая вертикальная складка.

– Я провел там не три дня, а семнадцать лет. Когда мне было одиннадцать, мой дядя убил свою сестру. У нее был роман с каким-то парнем, и мой дядя совершил очень разумный поступок. «Как можно, – сказал он, – у меня дочка растет, как я ее выдам замуж? Все скажут, что у нее тетка гулящая». Все сочли, что дядя поступил как настоящий мужчина. Когда мне было шестнадцать, моего дядю застрелил тот парень, у которого был роман с моей тетей. А однажды, когда мне было тридцать два и я уже был депутатом Госдумы, ко мне приехал мой младший брат. Он обнял меня и стал просить, чтобы я немедленно, тут же, сию минуту, ехал с ним на день рождения к одному человеку.

Мы поехали на его машине, и так как времена были неспокойные, то нас все время останавливали менты. Я показывал свою депутатскую корочку, и мы ехали дальше. Мы приехали на Рублевку и заехали в лес. Я спросил: «А где день рождения?», и мне сказали: «Дальше». Потом мы доехали до поляны, и машина остановилась. Мой брат открыл багажник и начал выгружать из него оружие. Весь чертов багажник был набит оружием. Ему нужна была моя корочка, чтобы провезти его через всю Москву. А потом меня пересадили в другую машину, и мой брат спросил меня, в каком ресторане я хочу отужинать. Я европеец, Слава. Я потратил двадцать лет жизни, чтобы перестать думать в терминах, кто кому приходится тестем и сколько надо заплатить за должность.

– Собственно, я поэтому и хочу видеть тебя президентом республики. Потому что ты не думаешь в терминах, кто кому приходится тестем.

– Я не хочу обратно в зоопарк.

Панков помолчал.

– Последние несколько дней… я изучал обстановку на Кавказе. Я знал, что это плохо. Но я не знал, до какой степени это плохо. И я знаю одно: если этим зоопарком будут руководить шакалы, то скоро Кавказ отвалится от России.

– А если зоопарк возглавлю я, меня убьют.

– Постой, но ты…

– Нет. И ни при каких обстоятельствах нет. Я лучше попрошу политического убежища в Уганде.

Панков вздохнул.

– Хорошо. Ты можешь по крайней мере сделать мне одолжение? Ты можешь прилететь в республику? Просто помочь советом?

– Подсказать, кто чей тесть? Панков кивнул.

– Хорошо. Я прилечу.

Они уже прощались у дверей отеля, куда их доставил длинный черный «мерседес» посольства, когда Игорь внезапно сказал:

– Есть еще одна причина, по которой я никогда не смогу принять твое предложение.

– В чем дело?

– Та старая история, когда тебя украли. Тебя освободил парень по имени Ниязбек.

– Да. Отец пытался его отыскать. Потом, через полгода. Его убили. В какой-то перестрелке.

– Его не убили, – сказал Игорь. – Его зовут Ниязбек Маликов. И это мой младший брат.

***

Министр строительства Республики Северная Авария-Дарго Магомедсалих Салимханов бил вице-спикера республиканского ЗАКСа Салаудина Баматова.

Ведущие спортивные каналы наверняка бы с удовольствием показали этот поединок, потому что министр строительства был двукратным чемпионом мира по ушу-саньда, а вице-спикер парламента – трехкратным чемпионом мира по пятиборью.

Надобно сказать, что у спортивных каналов были большие шансы заполучить эту запись, потому что министр бил вице-спикера на площади перед Домом правительства республики, и это захватывающее зрелище снимали не меньше трех телекамер, присланных на экономический форум. Кроме телекамер, за поединком наблюдали охранники дерущихся, два десятка депутатов, министр МВД и двухметровая бронзовая статуя президента Асланова, установленная посреди площади.

Министр сделал обманный финт, имитируя подсечку, вице-спикер отшатнулся и получил той же ногой по ребру. Потом министр развернулся и в безукоризненном ударе с разворота влепил вице-спикеру пяткой по виску.

Вице-спикер рухнул на гранитные плиты, окольцовывавшие памятник. Министр подскочил к нему, схватил за галстук и начал душить. И в этот момент кольцо обступивших их депутатов разорвалось, и к постаменту выскочил русский чиновник лет тридцати пяти, в черном костюме с белой манишкой и бордовой каплей двухсотдолларового галстука. Чиновник был бел лицом и рус волосом, и серые его глаза казались меньше из-за толстых линз черепаховых очков.

– Немедленно прекратите! – потребовал очкарик.

Министр строительства удивленно выпрямился. Он был выше незваного гостя на добрую голову и сложением напоминал ожившую статую Микеланджело, причем не Давида, а Голиафа.

– А ты кто? – сказал удивленный министр.

– Я ваш новый полпред, – заявил русоволосый чиновник.

В это время вице-спикер ЗАКСа приподнялся с земли и, увидев, что внимание его противника отвлечено, бросился бежать.

– Убью, как собаку! – вскричал Магомедсалих и ринулся следом.

Один из охранников Салаудина Баматова попытался заступить ему дорогу. Грохнул выстрел, и охранник повалился на землю с простреленным плечом.

Вице-спикер парламента перемахнул через кованую решетку, отгораживавшую площадь от разбитого справа парка, и припустил по широкой дубовой аллее, засыпанной желтым песочком. Министр гнался за ним. Когда представитель исполнительной ветви власти убедился, что ветвь законодательная бегает слишком быстро, он заорал:

– Бегун паршивый! – поднял серебристую «беретту» и начал стрелять. Вице-спикер парламента петлял между деревьев, как заяц. Чувствовалось, что во времена недавнего спортивного прошлого он отлично брал препятствия.

Когда вице-спикер исчез за деревьями, Магомедсалих Салимханов пожал плечами, посмотрел на «беретту», в которой еще оставалась пара патронов, и на всякий случай выпустил их в телекамеру, снимавшую открытие экономического форума. Магомедсалих был деликатный человек, и телекамеры его смущали.

Тут-то к нему снова подоспел Панков.

– Вы что себе позволяете! – заорал он. – Арестовать его! Немедленно!

Гости форума переминались с ноги на ногу.

– А за что? – уточнил объявившийся тут же министр внутренних дел.

Панков возмущенно ткнул пальцем в злополучную «беретту».

– Как за что? – сказал он. – Тут у вас инвестиционный форум или стендовая стрельба? Здесь предполагалась серьезная экономическая дискуссия!

– А я что сделал? – спросил министр строительства. – Эта сука нам на тридцать процентов бюджет урезала!

– Задержать его, – распорядился полпред. И, взглянув на министра МВД, добавил:

– Вы, Ариф Абусович, лично отвечаете. Понятно? Министр сокрушенно кивнул.

– Понятно, – сказал он, – пошли, Мага.

Вечером все центральные телевизионные каналы рассказали об успехах экономического форума, состоявшегося на северном побережье Каспия в городе Торби-кала. Корреспондент первого канала показал синхрон полпреда, который сказал об улучшении инвестиционного климата на Северном Кавказе, и отметил, не вдаваясь в подробности, что наиболее яркая дискуссия на форуме разгорелась между вице-спикером парламента республики и министром строительства.

***

Экономический форум должен был открыться в одиннадцать часов, но незапланированная дискуссия между двумя высокими чиновниками отсрочила начало на сорок минут.

Владислав Панков сидел в президиуме экономического форума. По правую руку от него сидел президент республики Ахмеднаби Асланов, а по левую – сэр Джеффри Олмерс, старый приятель Панкова и глава одной из крупнейших нефтехимических корпораций мира. Панков заманил Олмерса на форум, разъяснив, что легкая прибрежная нефть и уникальное морское положение Торби-калы создают здесь идеальное место для строительства новейшего нефтеперерабатывающего завода.

Президенту республики было немногим за шестьдесят, и он выглядел еще моложе. Подтянутый, седоволосый, представительный, с бронзой в голосе и сталью в глазах, он держался с достоинством, которое свойственно только диктаторам и дворецким.

Президент республики представил присутствующим нового полпреда по Кавказскому федеральному округу и выразил уверенность, что тот поможет республике побороть нищету, терроризм, чинопочитание и лесть.

– Всю прошлую неделю, – сказал президент, – лил дождь, а с вашим прилетом над республикой взошло солнце. Это солнце – вы, Владислав Авдеевич!

Часов в двенадцать Панков отлучился в туалет и на входе в зал встретил невысокого полноватого кумыка с черными глазами, веселыми и живыми, как весенние грачи.

– Арсен Исалмагомедов, – представился он. – Я буквально на минутку, Владислав Авдеевич. Я по поводу министерства строительства.

– Что такое?

– Я так понимаю, что это место теперь свободно. Я вам хочу сказать, что мой брат всю жизнь хотел заняться строительством. И если бы этот вопрос мы могли обсудить попозже, на банкете…

Панков молча отвернулся и прошел в зал.

В президиуме за это время произошли некоторые изменения. Президент республики уехал куда-то на час, и место его было занято коренастым мужчиной лет пятидесяти, с широкоскулым смуглым лицом, странно контрастировавшим с ярко-синими глазами.

– Шарапудин Атаев, – шепотом представился человек, – мэр Торби-калы. – Помолчал и, наклонившись, прошептал на ухо: – Вы совершили мужественный поступок. Это насчет Магомедсалиха. Это ж черт знает что! Вы знаете, скольких он убил? У него чеченцы – кровники. Прокурор Правобережного района – тоже кровник. Но вы сильно рискуете, он же не посмотрит, что вы полпред. Вам нужна поддержка. Если бы вы назначили моего сына министром строительства…

– То? – спросил Панков.

– Миллион, – сказал Шарапудин Атаев.

За время пятиминутного перерыва, который сделали между выступлениями, Панков получил еще две просьбы насчет поста министра. Обе просьбы сопровождались конкретными цифрами.

Но самая большая неприятность поджидала Панкова в пять вечера, когда форум подошел к концу и президент Асланов снова занял свое место на трибуне.

– Я, пожалуй, поеду, – сказал шепотом сэр Джеффри Олмерс, собирая со стола бумаги.

– Но погодите! Мы еще собирались осмотреть стройплощадку…

– Я передумал, – сказал глава крупнейшего мирового нефтехимического концерна, – и вообще вместо завода вам лучше построить что-нибудь такое… по профилю. Шапито, что ли.

Президент республики объявил форум закрытым и, улыбаясь, подошел к столу президиума. Вокруг русоволосого москвича уже толпился народ.

– Ну, Владислав Авдеевич, – сказал он, – с почином вас! Мы славно потрудились, теперь неплохо и отдохнуть. Я тут распорядился насчет неформального продолжения… Рыбка у нас, должен сказать, исключительная. Вы, наверное, проголодались…

– Очень, – сказал Панков, – где у вас тут столовая?

***

Председатель правительства Республики Северная Авария-Дарго приехал в бывший загородный санаторий ЦК КПСС, где остановился Панков, в восемь часов утра. Между ним и полпредом произошел получасовой разговор, в ходе которого председатель правительства выразил надежду на то, что новый полпред покончит с терроризмом, бедностью и коррупцией, а также внес конкретное предложение по улучшению работы правительства. Он предложил разбить министерство строительства на три. Одно, которое будет строить школы и бюджетные учреждения. Другое, которое будет строить промышленные объекты в рамках федеральных инвестиционных программ. И третье, которое будет отдельно заниматься сельским строительством. По словам председателя правительства, это надо было сделать для уменьшения коррупции. Чтобы над каждым министром было больше контроля и он не вел себя, как рэкетир.

– Да, и самое приятное, – сказал председатель правительства, – я хочу от имени всего нашего народа и лично президента республики поздравить вас, Владислав Авдеевич, с днем рождения, и…

– У меня сегодня не день рождения, – сказал Панков.

Председатель правительства озадачился.

– Как не день рождения, – сказал он, – вон мы и подарок вам приготовили!

– Какой подарок?

Председатель правительства махнул рукой. Панков подошел к окну и увидел, что на асфальтированном пятачке возле флигеля стоит роскошный бронированный «мерседес». «Мерседес» был перевязан розовой ленточкой, и начальник охраны полпреда Сергей Пискунов принюхивался к капоту, как кот к банке с «Вискасом».

– Сергей, – позвал Панков, – сколько эта штука стоит?

– Четыреста двадцать тысяч долларов, – без колебаний поставил диагноз Пискунов.

– В республике есть детские дома?

– Да.

– Продай и отдай деньги в детский дом. И запомните, Сайгид Ибрагимович, у меня сегодня нет дня рождения. Передайте это всем.

Председатель правительства выехал из санатория совсем обескураженный.

– Странно, – сказал он, – когда к нам приезжал генпрокурор, у него сразу был день рождения. А предыдущий полпред вообще справлял день рождения раз в месяц.

***

Президент республики Ахмеднаби Асланов очень удивился, когда услышал, как полпред президента распорядился подарком, врученным от имени премьера.

– Может, он предпочитает джипы? – спросил президент республики. – А мы ему подарили седан.

Его сын возразил:

– Как можно дарить человеку бронированный джип? Бронированным должен быть седан, это каждому ребенку известно. Потому что, когда взрывают, взрывная волна идет вверх.

Сына Ахмеднаби Асланова взрывали три раза, и он считал себя экспертом в данном вопросе.

– Он же русский человек и не понимает совсем простых вещей, – ответил второй сын, – но, если он будет настаивать на джипе, надо подарить ему джип.

***

Владислав Панков сел в машину в девять утра. От него приятно пахло дорогим одеколоном, и он почти десять минут провел перед зеркалом, подбирая и завязывая галстук. Обычно этим занималась жена, но она отдыхала в Сан-Тропе, а Панков любил, чтобы его галстук безупречно сочетался с костюмом. Машина плавно тронулась, и Панков набрал номер.

– Игорь, – спросил он, – это Слава. Я тут увольняю министра строительства. Он в человека стрелял на моих глазах. Мне предлагают из этого министерства сделать не одно, а три. Это почему?

– Потому что три человека принесли президенту республики деньги за должность.

– Председатель правительства имеет какое-то отношение к президенту?

– Он женат на его племяннице.

– Твою мать! Ты когда будешь?

– В пятницу.

***

Спустя пять минут после этого разговора распечатка его лежала перед президентом республики и двумя его сыновьями.

– Так вот почему он не взял машину! – сказал младший сын президента.

– Он хочет назначить его главой республики! – вскричал старший.

***

Руководитель Республики Северная Авария-Дарго Ахмеднаби Асланов ждал Владислава Панкова в резиденции его предшественника. Резиденция располагалась в роскошном особняке на берегу моря.

Пол особняка был выложен мрамором, и каждый сортир в каждой ванной был позолочен. Всего позолоченных сортиров насчитывалось семнадцать штук.

Предыдущий полпред в прошлом командовал объединенной группировкой сил в Чечне и прославился тем, что в 99-м отразил чеченское вторжение на земли Республики Северная Авария-Дарго. Этот выдающийся военный подвиг полпред совершил, не принимая вертикального положения и не отлипая от соски с дорогим аварским коньяком.

История резиденции была примечательной.

По приезде в республику предыдущий полпред обнаружил, что подысканное федералами жилье не соответствует его статусу, и поделился этой бедой с сыном президента. Полпред полагал, что сын президента подарит ему один из своих особняков на берегу моря. Однако сын президента поступил по-другому. В тот же день он посадил полпреда в свою машину, и они вместе объехали добрую дюжину домов. Особняк, на котором в конце концов остановился полпред, принадлежал министру сельского хозяйства.

После этого сын президента предложил министру продать особняк за пятьдесят тысяч долларов. «Мне хорошему человеку подарок сделать надо», – объяснил сын президента. Министр возмутился и попросил миллион. Так они торговались, пока министра не взорвали какие-то ваххабиты, и после этого осиротевшая семья быстро продала особняк.

Особняк подарили полпреду, и он ему так понравился, что тот никогда из него не выезжал и все официальные встречи проводил в своей резиденции.

Президент Асланов уже сидел в летней столовой. Седоволосый, безупречно одетый, подтянутый, он скорее напоминал английского лорда, чем бывшего секретаря ЦК компартии, вернувшегося во власть в послеперестроечные времена. Вообще-то президентов Аслановых, как мы уже упоминали, в республике было два.

В одном был один метр и семьдесят пять сантиметров, он весил сто десять килограмм и в настоящий момент ожидал полпреда за легким завтраком из двадцати восьми блюд. В другом было два метра восемьдесят сантиметров, он весил около трех центнеров и стоял на двухметровом гранитном постаменте перед Домом правительства, приветствуя взмахом руки синий Каспий и народ, поднимающийся по лестнице с набережной.

Один был весельчак, балагур и обожал своих троих детей и семерых внуков; другой никогда не отлучался с места работы и указывал путь в светлое будущее.

Это был не единственный памятник Асланову в республике. Въезд в город с Бакинского шоссе, сразу за блокпостом, был украшен белым мраморным памятником известному просветителю черкесов, лезгин и аварцев Сапарчи Асланову. На набережной возле мэрии стоял памятник Аслудину Асланову, бывшему до 1937 года первым секретарем компартии республики, а возле Драматического театра имени Гази-Магомеда Асланова стоял памятник этому самому Гази-Магомеду, состоявшему главным режиссером театра с 1961 по 1965 год.

Но самым интересным был памятник человеку по имени Рамзан Асланов. Тридцатидвухлетний Рамзан до войны был в колхозе чернорабочим, и до девяносто седьмого года о нем не было известно ничего, кроме того, что он погиб в 1943-м под Сталинградом. Вскоре после того, как Ахмеднаби Асланова избрали президентом, в одной из газет Торби-калы появился очерк, рассказывавший о героическом подвиге его двоюродного деда, в одиночку подбившего фашистский танк. Спустя месяц-другой очерк уточнил, что танков было два, а еще через три месяца газета «Сердце Дарго» обнаружила, что их было четыре. Точку в споре поставил три года назад известный в республике историк и депутат Мухтар Мееркулов. Он опубликовал в научном журнале статью, из которой следовало, что танков было восемь. После этого герою войны Рамзану Асланову поставили шестиметровый гранитный памятник на склоне Торби-тау, а Мухтар Мееркулов стал вице-спикером парламента.

Распахнулась дверь, и в столовую стремительно вошел русоволосый и сероглазый полпред. Президент республики про себя отметил, что москвич передвигается чуть не вприпрыжку, не так, как высокопоставленный чиновник, а скорее как котенок, гоняющийся за клубком. Ахмеднаби Асланов с достоинством поднялся из кресла, расцеловал его и обнял по восточному обычаю.

– Вы не представляете, – сказал президент республики, – как я рад вашему приезду. Потому что в республике творится беспредел! В республике наступает ваххабизм! По улицам открыто ездят террористы, каждую неделю кого-то взрывают! У нас взрывают чаще, чем в Чечне, и кто их может остановить? Только федералы! А что делает армия? Бездействует. А что делал прежний полпред? Пил. Ящиками пил, доложу вам! Ящиками!

Президент республики нисколько не преувеличивал. Каждый день ко двору прежнего полпреда доставлялся ящик коньяка, изготовленного на государственном предприятии «Торкон». Предприятие возглавлял племянник президента.

– Вот вы решились арестовать Магомедсалиха Салимханова. Вы его арестовали за то, что он бил вице-спикера перед телекамерами. А вы знаете, что этот человек участвовал в нападении на федеральный блокпост? И при этом находился в машине всем известного боевика?

– Это когда было? – изумился Панков.

Две недели назад. Вот представьте: через блокпост федеральных сил на границе с Чечней проезжает вооруженный кортеж. Три машины, десять человек, пятнадцать стволов. В машине сидит главный террорист республики. Этот человек неоднократно объявлялся в розыск. Этот человек подозревается в десятках убийств. Капитан МВД останавливает кортеж террориста, и террорист в машине Дает ему деньги, чтобы тот от него отстал. Капитан боится перестрелки, потому что у него людей столько же, сколько в кортеже, и он берет эти деньги, но звонит на следующий пост, чтобы там остановили этот кортеж.

И что вы думаете? Кортеж проезжает второй пост! А потом он разворачивается и возвращается на первый! Они разоружают милиционеров! Они отбирают у них всю дневную выручку! Они загоняют их в будку и говорят: «Мы вас, доносчиков, сожжем!» И этот человек вместе с Магомедсалихом, они бьют капитана милиции, они ломают ему ребра и говорят: «Напишешь заявление – убьем!»

– А почему, в самом деле, они не убили милиционеров? – удивился полпред.

– Сегодня не убили, завтра убьют! – ответил президент. – Этот человек, у него не руки, у него зубы по корень в крови! Он торгует людьми вместе с чеченскими боевиками. Он однажды украл моих сыновей!

– Когда?!

– Девять лет назад. Я тогда еще не был президентом республики, а мои сыновья были успешные бизнесмены. Очень успешные, совершенно без всякой помощи с моей стороны. И этот человек постоянно их терроризировал, постоянно вымогал деньги! Он мог ночью в три часа с автоматчиками зайти, он моих сыновей из постели выстрелами выгонял! И он постоянно говорил: «Где деньги? Где деньги?» Но так как они были честные коммерсанты, они отказывались платить, и тогда их украли. Их украл чеченец, Арзо Хаджиев, и потребовал от моих сыновей семь миллионов долларов!

– А при чем тут первый бандит?

А при том, что Арзо был с ним в сговоре, и этот бандит, он якобы освободил моих сыновей! Это такая разводка. После которой они уже должны ему, а не чеченцам! Полпред помолчал.

– А как зовут ваших сыновей? – спросил он.

– Да я вас познакомлю, – горячо воскликнул президент и сделал знак начальнику охраны.

Через мгновение дверь в зал распахнулась, и на пороге появились сыновья президента. Младшему было около тридцати пяти. Несмотря на жару, он был в светло-бежевом пиджаке и при жемчужном галстуке. Его маленькая голова начала лысеть со лба, обнажая ранние морщины и торчащие кверху уши, и его беспокойные глаза бегали из стороны в сторону, как куры возле зерна. Костюм на старшем сыне был синий в полоску. С тех пор, как Панков видел его последний раз, он совсем растолстел и двигался с шумной одышкой, то и дело утирая пот со лба. Взгляд крупных глаз, сидевших по обе стороны набрякшего вишневого носа, стал еще более туманным; пальцы его были такие пухлые, что он не мог сжать руку в кулак.

– Гамзат, – представил президент младшего, – председатель совета директоров «Аварского национального банка», верите ли, лопаются банки один за другим! Вот, пришлось сына ставить, а то пропадают бюджетные деньги! А он и так загружен выше головы – депутат ЗАКСа, глава федерации конного спорта, да что там! Глава моей личной охраны!

Главный банкир и главный охранник республики по-европейски протянул Панкову холодную руку с узкими маленькими пальцами.

– Гази-Магомед, – представил президент старшего, – генеральный директор «Аварнефтегаза». Черт знает что творится в республике, повсюду «самовары» [1] стоят, вот, поставил человека, которому доверяю. Будем жечь и бить! Сажать и жечь! Слава богу, прошли времена, когда всякий бандит с пистолетом мог рэкетировать моих сыновей!

– А как зовут бандита?

– Ниязбек, – ответил президент.

– Черный человек, – добавил Гамзат, – террорист! – А жена ваша как поживает? – спросил Панков Гамзата. Тот даже вздрогнул.

– Какая жена?

– Сестра этого террориста. Помнишь, когда ты сказал, что меня надо украсть, а он ударил тебя и велел заткнуться? Он тогда назвал тебя шурином.

Узкое лицо Гамзата стало цвета сырой картофелины. Президент республики посмотрел на своих сыновей и еще больше стал похож на бронзовый памятник.

Панков резко встал и вышел из гостиной.

***

Утро пятницы началось с расширенного заседания парламента республики. Панков сидел по правую руку от спикера и слушал, как глава МВД отчитывается об успехах в борьбе с терроризмом.

Успехи, несомненно, были. Вчера ночью прошла успешная операция. В горах спецназ МВД окружил группу боевиков известного террориста Вахи Арсаева и в течение пяти часов обстреливал ее из легкого стрелкового оружия и гранатометов. На месте боя было найдено два трупа, один из которых предположительно принадлежал Арсаеву, и министр внутренних дел с гордостью отчитался о полном уничтожении банды.

Панков слушал его вполуха: за последние семь месяцев Арсаева убивали уже раз восемь. Его уничтожали с той же регулярностью, с которой меняют масло при техосмотре.

Вообще Панкова, как экономиста по образованию, чрезвычайно занимал один вопрос. Республика добывала в год миллион тонн отличной легкой нефти, и по крайней мере половину добычи вывозили на бензовозах.

Сколь мог судить Панков по лежащей перед ним сводке, за последние полгода в республике не сгорел ни один бензовоз. Горели милицейские «газики», горели казармы, на прошлой неделе кто-то облил бензином и поджег здание прокуратуры Шугинского района (при этом сгорело пятьдесят уголовных дел, и происшествие тоже фигурировало в сводке как акт терроризма), но бензовозы ездили по республике, как по штату Канзас.

Если бы Панков был террористом, он бы жег бензовозы, а не ментов, и его чрезвычайно занимало, почему Арсаев этого не делает.

Владислав Панков сидел в президиуме, слушал докладчика и время от времени поглядывал на часы. Было час сорок, рейс Москва – Торби-кала должен был сесть вот-вот, и личный кортеж полпреда уже ждал Игоря Маликова в аэропорту.

***

Рейсовый самолет из Москвы с Игорем Маликовым на борту приземлился по расписанию, и когда Игорь шагнул на трап, он увидел внизу черный бронированный «мерс» с Федеральными номерами.

Игорь Маликов спустился на белую сковородку аэродрома. Между стыков бетонных плит топорщились белесые колючки, и прямо за ними стояла нефтяная качалка. Под качалкой бродил толстый красный индюк. За индюком бежала женщина в желтом бесформенном платье и белом платке. Солнце било прямой наводкой, и выцветшая гладь моря вдали переходила в выцветшие вершины безлесных гор. На секунду Маликову показалось, что так выглядит ад, но потом он вспомнил, что это его родина.

– Салам алейкум, Ибрагим! Говорят, ты будешь президентом!

Игорь оглянулся. За ним, у самого трапа самолета, уже скопилась небольшая очередь из чиновников и бизнесменов, и они мешали спуститься из салона одетым в черное женщинам с баулами за спиной. Все из них поздравили Игоря еще во время полета, кто не успел, подходил сейчас.

– Ибрагим Адиевич, – с чувством сказал министр связи, – вы не представляете себе обстановку в республике…

Охрана полпреда вежливо, но твердо отсекла Игоря от просителей. Он нырнул в прохладное нутро бронированного «мерседеса», и в барабанные перепонки ударил азан: на частоте 105,2 самое популярное радио республики возвещало о времени дневного намаза.

***

Рустам сидел в «жигулях» возле железнодорожного переезда, когда его телефон коротко прозвонил. «Понял», – сказал Рустам и вышел из машины.

Переезд, а точнее – железнодорожная колея, пересекавшая шоссе и ведшая к нефтеналивным терминалам, всегда считался удобным местом.

Во-первых, машины на переезде неизбежно снижали скорость. Во-вторых, забор морского порта начинался буквально в пяти метрах от переезда и служил идеальным укрытием для стрелка. С этой точки уже стреляли раз пять, и в Торби-кале шутили, что перед переездом пора поставить знак «Осторожно, киллеры!»

На этот раз все было проще. Рустаму даже не надо было стрелять. Он лег на растрескавшуюся от зноя почву и нащупал ведущий к стандартному армейскому детонатору провод. За плечом у Рустама висел автомат, но сейчас автомат был не нужен. Автомат мог понадобиться потом.

Солнце било по шоссе прямой наводкой; далеко в море плыла белая лодка, и из раскрытых окон «жигулей», стоявших под стеной, метрах в пяти справа от Рустама, радио возвестило о времени дневного намаза. Рустам нахмурился. Это был большой грех – пропускать в пятницу время молитвы.

Машины показались спустя пять минут. Их было две. Одна – бронированный «мерс» черного цвета, другая – серебристый «лендкрузер» сопровождения.

Когда первая машина замедлила ход на переезде, Рустам нажал на кнопку.

***

Министр МВД уже завершал доклад, когда за открытым окном что-то далеко ухнуло, и с потолка упало несколько белых чешуек.

Панков завертел головой. Спикер парламента Хамид Абдулхамидов, сидевший по правую руку от него в президиуме, обеспокоился и вышел. Он вернулся через минуту и положил на трибуну докладчику белый листок.

Министр МВД ознакомился с запиской, глубоко откашлялся и доложил:

– Товарищи! Как я уже сказал, наше министерство добилось решительных успехов в борьбе с терроризмом! За истекший период задержано сто сорок пять участников незаконных вооруженных формирований. Изъято двести килограммов подрывной литературы. Тем самым предотвращено не меньше ста сорока терактов! Но враг не дремлет! Только что террористами, сеющими кровь и ненависть в нашей республике, (X вершено новое злодеяние! Среди бела дня, на Бакинском шоссе, на дороге из аэропорта, ими подорван заряд взрывчатки, уничтоживший пять проезжавших машин!

***

Возле трассы в аэропорт, на перекрестке проспектов Ленина и Шамиля, стояла новая мечеть на пять тысяч человек, и, как всегда по пятницам, она была полна народу. В метре от входа молился высокий человек в синих джинсах и белой рубашке с длинными рукавами.

Взрыв раздался в трех километрах от мечети, и многие выбежали наружу, но человек даже не повернул головы. Спустя минуту к нему подошел его друг по имени Джаватхан и сказал:

– Твоего брата убили. Человек продолжал молиться.

– Твоего брата убили, – повторил Джаватхан.

Тогда, между ракатами, человек повернул голову и сказал: – Но ведь Аллах жив. И продолжил намаз.

***

Когда полпред приехал на место взрыва, вонь от сгоревшей стали и плоти еще висела над дорогой. С обеих сторон шоссе скопилась немереная пробка, и министр внутренних дел республики, трясясь от усердия, доложил полпреду, что машину террористов нашли, брошенную, возле старой мечети. Ее тоже подожгли.

Владислав Панков пробежал вперед.

Взрывная волна взрезала бронированный «мерс» пополам, как консервную банку, и отшвырнула две половинки друг от друга. Обугленный людской мусор вылетел из машины вместе с сиденьями и двигателем. Игорь Маликов был высокий человек, почти два метра ростом. От него осталась метровая головешечка. Она лежала поперек асфальта, как большая черная кукла, и Панков не мог понять, лежит она затылком вверх или вниз.

Переезд был перерезан трехметровой воронкой, и чуть дальше догорали «лендкрузер» охраны и какой-то беленький «москвич». Возле джипа валялись горки камуфляжа.

Панков опустился на колени перед трупом и увидел, что Маликов умер не только от ожогов: порванный взрывом кусок броневого листа рассек ему шею и до сих пор торчал из раны.

Прошла целая вечность, прежде чем русоволосый москвич поднял голову. Машина охраны уже догорела, и солнце передвинулось чуть ближе к морю. За спиной Владислава стоял человек в синих джинсах и белой длинной рубахе. На боку его висел автомат на широкой брезентовой ленте, перекинутой через плечо, как сумка почтальона. Панков смотрел на него снизу вверх, и оттого человек казался очень высоким, еще выше, чем девять лет назад. Сильные пальцы с белыми лунками ногтей небрежно придерживали магазин автомата, из-под длинной, несмотря на жару, рубашки на запястье сверкнули дорогие часы. У него было правильное лицо с густыми черными бровями и плоским, словно бы перебитым носом, и на гладко выбритой коже выделялись полные влажные губы. Лицо его стало не старше, а скорее грубее и жестче, и на шее, чуть ниже крепкого, как капкан, подбородка, появился длинный шрам, нырявший под ворот рубашки.

Вокруг стояла звенящая тишина, и все сотрудники органов, набившиеся на теракт, отошли на два метра от трупа, полпреда и человека с автоматом.

– Ты хотел назначить его президентом? – спросил Ниязбек.

Его горский выговор ничуть не смягчился: он вбивал согласные друг в друга, как молотком.

– Нет.

– Вся республика знала, что он твой друг. Вся республика знала, что ты написал представление. Об этом сплетничали даже овцы в горах.

– Он отказался. Категорически.

Ниязбек смотрел русскому прямо в глаза, и Владислав сделал удивительное открытие. Они были такого же цвета, как глаза Арзо. Не совсем черные: скорее темно-коричневые, как камень оникс, и где-то в глубине этих глаз, как в километровой толще океана, посверкивали красные искры.

– Ты убил его, – сказал Ниязбек, – я спас твою шкуру, а ты убил его не меньше, чем те, которые заплатили киллеру. Жаль, что ты не пополнил гербарий Арзо.

Повернулся и пошел прочь.

***

Ибрагима Маликова хоронили в горах, рядом с отцом и дедом: так распорядился Ниязбек. Тело увезли сразу. По мусульманскому обычаю его надо было похоронить до захода солнца, а до села было сто двадцать километров скверной горной дороги.

После короткой перебранки со службой охраны Панков прилетел в село на вертолете. Единственная улица была забита автомобилями, и по дороге вилась настоящая пробка. Ибрагим не был в республике двадцать лет, и, видимо, дело было не столько в нем, сколько в его младшем брате.

К удивлению полпреда, ни одна из машин, которые он видел, не была бронированной. Уже потом ему объяснили, что в горах на броне ездить почти невозможно. Почти все влиятельные люди республики, отправляясь в горы, отъезжали на своих бронированных лимузинах километров на пятьдесят, а потом пересаживались на джипы. Панков прикинул, что было б, если б Маликова хоронили в городе, и понял, что дело вполне могло кончиться беспорядками.

Вместе с другими мужчинами Панков поднялся на кладбище и стоял там, неловко спрятав руки, пока другие прощались с покойником под арабскую скороговорку имама. Разглядывая могилы, Панков невольно заметил, что на надгробиях нет фамилий. Только отчества. С кладбища, расположенного сверху села, были видны вершины соседних гор и столы на площади у мечети.

Уже потом Панкову сказали, что, пока он был на кладбище, к селу подъехал кортеж с президентом республики. К президенту вышел Ниязбек со своими людьми и велел ему ехать обратно. «Клянусь Аллахом, это не я», – сказал президент, и Ниязбек ответил: «Уезжай, или я буду стрелять». Президент уехал.

После кладбища Панков пошел в дом Маликовых. Дом стоял на отшибе: новый, каменный, с оградой, похожей на стену крепости, и с неожиданно скромным двухэтажным особняком внутри. В доме было тихо и пусто, вся толпа была снаружи. Только у входа русоволосый москвич заметил двух крепких ребят, скучающих у стойки для автоматов.

Панков прошел мимо них в гостиную, застеленную красно-зелеными коврами, и увидел Ниязбека. Тот молился, обратившись лицом к Мекке. Рядом, на покрытом ковром топчане, валялся «Калашников» с широким серым ремнем. Стол в гостиной был полностью заставлен нехитрой едой: лепешками, зеленью, краснобокими помидорами и тарелками с большими вареными кусками мяса.

Ниязбек кончил молиться, встал, сложил коврик и надел носки. Потом молча сел на топчан.

Панков сел напротив.

– Ты его любил? – спросил Владислав.

Он мой старший брат, – ответил Ниязбек терпеливо, словно русский задал какой-то ребяческий вопрос. Подумал и добавил: – Он меня вырастил. Он был на семь лет старше.

– Ты часто с ним виделся?

– Последний раз – девять лет назад. Я был у него на новоселье. В Москве. Там были его друзья и директор его института, и мой брат начал стыдить меня при всех. Он сказал, что он депутат, что у него вот есть квартира и водитель и что институт, в котором он раньше работал, платит ему пятьсот долларов в месяц только за консультации. «Можно жить достойно и не убивать людей», – сказал он.

Ниязбек помолчал, и Панков увидел, как шрам у него на шее вдруг вздулся, как капюшон кобры.

– Я вышел из квартиры с директором института. Когда мы спустились площадкой ниже, я ударил его, как собаку, и сказал: «Я даю тебе две тысячи, почему ты передаешь брату пятьсот долларов? Я тебя потеряю».

– И что было дальше? – спросил Владислав.

– Брат вышел на лестницу, чтобы проводить этого директора. Они ведь дружили. Он слышал, как я его бил. Он спустился вниз и спросил: «Квартира тоже от тебя?» – «Да», – ответил я. Через месяц он уехал в Америку. Больше я его не видел.

– И сильно ты побил директора? – спросил Владислав.

– Меньше, чем он заслуживал.

Они молчали несколько секунд. За окном в честь покойника трещали автоматные выстрелы.

– Начальник УФСБ клянется, что его убили боевики Вахи Арсаева. И даже мои… эксперты не исключают подобной возможности, – наконец проговорил Владислав.

Ниязбек усмехнулся.

– Убийцы бросили оружие – раз. Они сожгли машину – два. Зачем Вахе бросать оружие? Его менты знают в лицо. Его поймают, его живым десять сантиметров не протащат. Оружие – это возможность выжить. Зачем Вахе сжигать машину? Что, у ментов его отпечатков нет? Бросать оружие – это почерк киллеров, а не ваххабистов. Ваха бы оружие забрал и машину тоже. У него лишних денег нет.

– Но…

– У тебя есть иллюзии? Ибрагим Маликов – твой друг, а его брат спас твою шкуру. Что должен думать президент, когда тебя назначают полпредом? Что он должен думать, когда он предлагает тебе поужинать, а ты спрашиваешь: «Где здесь столовая?» Что хочет каждый человек, Владислав?

– Сохранить свое место? – спросил чиновник Ниязбек против воли расхохотался.

– Каждый человек хочет жить. Президент Асланов понимает, что после того, как его снимут, он не проживет и месяца. А дети его не проживут и дня. Не обманывай сам себя, русский. На Кавказе это стоит жизни.

Скрипнула дверь, и на пороге гостиной появилась девушка, закутанная так, что из-под черного платка были видны только лицо и узкие руки. Она поставила на стол перед мужчинами большую фарфоровую миску, в которой в бульоне плавали белые рожки хинкала.

– Поешь, – сказал Ниязбек, и Владислав внезапно понял, что он очень голоден. Последнее, что он ел, был какой-то вчерашний салат из свеклы в столовой Дома правительства. Он бы с удовольствием еще и выпил, но по какой-то причине спиртного на столе не было.

Хинкал оказался вкусным и горячим, и Владислав съел целую миску и напоследок еще закусил жесткой вяленой колбасой.

– Тогда, девять лет назад, я очень долго болел, – сказал Владислав, – ты будешь удивлен, но у некоторых людей есть такая штука – нервы. Я просидел в подвале три дня, а лечился полгода. Потом я два года был в США. Представитель России при Мировом банке. Когда я попытался найти человека по имени Ниязбек, мне сказали, что тебя убили.

Ниязбек рассеянно гонял вилкой кусочек хинкала.

– Врачи сказали мне забыть о Кавказе, – сказал Владислав, – и я забыл. Когда меня назначили полпредом, я узнал забавную вещь. Я узнал, что ваш новый президент был избран в 98-м. Через пять месяцев после того, как ты вытащил меня из подвала. И что его сыновей зовут Гамзат и Гази-Магомед. Мне сказали, что Гамзат и Гази-Магомед много занимались бизнесом, и делали это грязно. Что они все время влетали в проблемы. Забывали платить долги. Что, если бы не их друг по имени Ниязбек, они бы никогда не выжили, а президент Асланов никогда не стал бы президентом, потому что именно люди Ниязбека с автоматами в руках обеспечивали ему правильный подсчет голосов. Еще я узнал, что через неделю после того, как президент Асланов победил на выборах, машину Ниязбека разорвало фугасом. Чтобы, значит, не отдавать долги. Что ты собираешься делать, Ниязбек?

Горец поглядел на него своими темно-коричневыми глазами и ответил:

– Ничего такого, о чем бы я хотел рассказать полпреду президента Российской Федерации.

Владислав молчал несколько секунд, собираясь с духом, но в этот момент громко хлопнула дверь, и в гостиной показались несколько человек. Крепкие, черноволосые, кто в черных рубашках, кто в камуфляже. Все они по очереди начали обниматься с Ниязбеком, а потом горец обернулся и представил первого:

– Джаватхан.

Джаватхан обладал удивительно простодушной оливковой физиономией, обрамленной короткой черной бородой, и мог, по местным меркам, с одинаковым успехом быть как министром, так и бандитом или и тем и другим сразу.

– Хизри.

Хизри шел, опираясь на плечо Джаватхана, и Панков вдруг сообразил, что вместо ноги у него протез. Он был болезненно худ. Черные, как засвеченная фотопленка, глаза сверкали на сером землистом лице.

– Ваха.

Вахе было около сорока. Он был гибкий и крепкий, как цепь, с курчавыми полуседыми волосами и неожиданной для горца синевой жестких глаз.

Четвертый гость повернулся, чтобы поздороваться, и рука Панкова непроизвольно отдернулась, словно он сунулся в домну.

Это был Арзо Хаджиев.

Полевой командир постарел довольно сильно. Морщины на чисто выбритом лице были такие частые, словно его бросили на раскаленную сетку, и левый, пустой, рукав камуфляжной куртки был пристегнут к поясу. На погонах Хаджиева красовались три звездочки. Панков знал, что пять лет назад Хаджиев перешел к русским; сейчас он командовал спецгруппой ФСБ «Юг», а брат его представлял Чечню в Совете Федерации. Полпред президента понимал, что рано или поздно его встреча с Хаджиевым неизбежна. Но сейчас он замер и испуганно смотрел на Хаджиева, словно ожидая, что тот ударит его.

Чеченец засмеялся, показывая крепкие желтые зубы, и обнял полпреда здоровой правой рукой.

– Мне пора ехать, – сказал Владислав.

Его никто не задерживал, и Панков понял, что он поступает правильно. Этим пятерым надо было поговорить, и даже если они будут говорить по-русски (а они будут говорить по-русски, потому что Арзо чеченец), то все равно ни один русский не поймет того, о чем они говорят.

В прихожей Панков столкнулся с девушкой в черном. Она несла кастрюлю с мясом, и Панков сказал:

– Помочь?

Девушка испуганно оглянулась, и Панков внезапно увидел правильное, удивительной красоты лицо с темными пушистыми бровями, такими же, как у Ниязбека, и черными озерами глаз. Даже мешковатая одежда не могла скрыть гибкой и стройной фигурки. Девушка посмотрела сначала на сероглазого русского в костюме, пошитом на Seville Row, потом на вооруженных людей в прихожей (их стало значительно больше) и промолвила еле слышно:

– Нет-нет. Вы не должны. Вы же мужчина.

И проскользнула в дверь гостиной. Владислав глядел ей вслед.

Когда вертолет поднялся в воздух, было уже темно. Пробка на горной дороге сияла фарами. Полпред закрыл глаза, перебирая в уме состоявшийся разговор, и вдруг вскинулся, как от удара током.

– Что такое, Владислав Авдеевич? – перепугался начальник охраны.

Владислав прикрыл глаза рукой и снова, как наяву, увидел лица зашедших к Ниязбеку мужчин. Шок от встречи с Арзо выбил из головы все мысли, а зря. Кто такие Джават-хан и Хизри, Панков не знал, впрочем, кажется, он видел Хизри на экономическом форуме. Но вот лицо человека, представившегося как «Ваха», Панкову было знакомо. Они никогда не встречались, да и не могли, но именно это лицо глядело на Панкова с уголовного дела, заведенного на главного террориста республики Ваху Арсаева еще в 1997-м году, когда он в компании семи вооруженных до зубов головорезов захватил рейсовый самолет Торби-кала – Москва.

***

На следующий день после похорон Игоря Маликова Панков собрал совещание руководителей силовых структур. Из девяти человек, сидевших за столом, шестеро были родственники президента республики, седьмой был сам Панков, а еще двое были чекисты, глава республиканского ФСБ и его зам, полковник Шеболев.

Это была личность легендарная в своем роде. Десять лет назад карьера Шеболева началась с того, что он лично отправился на переговоры с Вахой Арсаевым. И лично застрелил двух террористов, подав тем самым сигнал к началу штурма. Вскоре после этого Шеболев уехал из республики, а вернулся три месяца назад: назначение его лоббировал тот же человек, что и способствовал назначению Панкова. «Держитесь вместе», – порекомендовал он.

Полковник Шеболев был высокий, довольно крупный человек с мясистым лицом и повадками носорога. Он плохо переносил жару и то и дело промакивал розовый лоб и раннюю лысину, обрамленную венчиком желтоватых волос. Перед началом заседания Шеболев подошел к Панкову и вполголоса осведомился:

– Говорят, вы были на соболезновании. Что говорит Ниязбек?

– А вас там почему не было?

– Меня бы не пустили. Вы недооцениваете, Владислав Авдеевич, тот факт, что вас туда пустили. Вы там видели, кроме себя, хоть еще одного русского?

– Спросите, что там было, у Арзо, – посоветовал Панков, – он же теперь ваш. Вы его хозяин.

Ответ полковника последовал без промедления:

– Мне Арзо волка подарил. На день рождения. Сидит теперь в клетке, и я его хозяин. Но что у волка в голове творится, я не знаю и разговаривать с ним не умею.

– А чего вы его тогда держите? – спросил Панков.

– А чтобы в клетке был. А не в лесу.

Главным докладчиком на совещании был руководитель парламентской комиссии по расследованию обстоятельств гибели Игоря Маликова. Это был не кто иной, как депутат ЗАКСа, председатель совета директоров «Аварского национального банка» и глава службы безопасности президента Гамзат Асланов.

– Подрыв машины полномочного представителя президента РФ в Кавказском федеральном округе, – сказал Гамзат, – был осуществлен с помощью ФАБ-250. Это фугасная авиабомба с массой взрывчатки в двести пятьдесят килограмм. Взрыв осуществлялся по проводам. В момент подрыва над бомбой находился багажник «мерседеса». Машину вывернуло наизнанку, и все находившиеся в ней погибли мгновенно. Джип сопровождения был практически уничтожен тем же взрывом. Двум охранникам удалось выбраться, но их добили автоматным огнем. При взрыве серьезно пострадали еще три машины. Разрушено десять метров железнодорожного полотна, в стаде, пасшемся неподалеку, убита корова.

Панков сидел, уперев глаза в полированный стол. Ниязбек был прав. Это расследование с самого начала превращалось в фарс. Гибель потенциального президента республики расследовал сын президента нынешнего.

– Это самый мощный взрыв в республике за последние пять лет, – продолжал Гамзат, – не считая попытки взрыва здания «Авартрансфлота» с помощью грузовика, груженного полутонной тротила. Наиболее важен тот факт, что подобную бомбу нельзя установить за час или два, особенно на оживленной трассе. Согласно предварительным данным следствия, бомба была зарыта на глубине тридцать сантиметров во время ремонта переезда. Было это, по данным свидетелей, около двух недель назад.

Панков поднял голову. Эти слова были для него неожиданностью.

– Есть данные, – спросил он, – откуда взялась бомба? За Гамзата ответил начальник УФСБ республики генерал-лейтенант Разгонов.

– Мы проверяем все места, – сказал Разгонов, – говоря по правде, их всего два. Больше всего подозрений у нас вызывает авиабаза в Барго. Сейчас там идет сплошная проверка.

– Следует заметить, – добавил министр МВД Ариф Талгоев, – что взрыв оказался, видимо, сильнее, нежели рассчитывали террористы. Взрывная волна обрушила бетонную стену, за которой прятался подрывник. Возле его лежки мы нашли кровь, лоскутья кожи, одежды и брошенный автомат. Террорист был ранен и, возможно, контужен. Его товарищи помогли ему скрыться. Что же до машины, на которой они уехали, – это белая «шестерка» с госномером П3273А. Хозяин «шестерки» задержан и сейчас дает показания.

Панков помолчал.

– Убийство Игоря Маликова, – сказал он, – это беспрецедентный теракт. По размаху, по дерзости, по количеству жертв. Теракт, который свидетельствует о кричащих недостатках власти в республике. Как вышло, что комиссию по расследованию этого теракта возглавляет сын президента республики?

Все присутствующие переглянулись.

– Гамзат Ахмеднабиевич, – сказал прокурор Махриев, – опытный и уважаемый в республике человек. Хороший юрист. Блестящий работник. Мы надеемся, что с учетом его влияния, его…

– Не надо, – негромко сказал Гамзат, и прокурор осекся.

– Владислав Авдеевич, – продолжал сын президента, – имеет в виду, что это убийство могло быть выгодно нашей семье. Так ему сказали враги нашей семьи. Нашего рода.

Так вот. Бомба, которая убила Ибрагима, была заложена под рельсы две недели назад. Тогда, когда никто не знал, что Ибрагим приедет в республику. Когда никто не знал, что в республику приедете вы, Владислав Авдеевич. Клянусь Аллахом, ни я, ни мои родные не имеем к этой бомбе никакого отношения. Для меня дело чести доказать, что я не виноват в этой смерти. Это дело безопасности моей семьи. Вот почему я возглавляю эту комиссию и не скрываю этого. Панков молча смотрел на Гамзата. «А если он прав?» – подумал Владислав.

***

Когда совещание закончилось, Панков сделал Шеболеву знак остаться.

– Что вы думаете про эту комиссию? – спросил Панков.

Шеболев набулькал себе в стакан минералки. – Думаю, что ей будет трудно найти правду.

– Вы тоже считаете, что сын президента замешан в этом теракте?

– У меня не такая должность – считать, – ответил полковник, – моя должность – знать. Вот я знаю, например, что на авиабазе в Барго со склада пропали бомбы, а когда мы захотели поговорить с начальником склада, то оказалось, что пропал и он.

– Давно пропал? – спросил Панков. Шеболев промокнул пот со лба и снова наполнил стакан минералкой.

– Авиабаза в Барго, – сказал он, – это место, где все пропадает. Просто бермудский треугольник какой-то. Мы вот со вчерашнего дня там проводим проверку и решили посмотреть топливо. Оно у них хранится в таких здоровенных хранилищах на две тысячи тонн каждое. И что же вы думаете? По документам четыре тысячи тонн на месте, а на самом деле какие-то умельцы приварили в центре емкости трубу до самого низа, туда комиссия щуп запускает – топливо есть. А на самом деле его давно нету. То есть некоторые вещи, которые на базе быть должны, их там нет. А некоторые лишние – есть.

– И какие это лишние вещи?

– Например, подпольный водочный цех. Панков вскинулся.

– Вы шутите, – сказал он.

– Ничуть, – сказал Шеболев. – Более того, я вам скажу, что, как только мы взяли за жабры человека, который этим цехом руководил, мне позвонил депутат парламента, которому он приходится двоюродным братом. А когда я этого депутата послал, мне позвонил министр финансов, который с ним родственник по жене. А уж когда мы взяли начальника склада ГСМ, то моему начальнику позвонил сам председатель правительства, потому что начальник склада ГСМ – его внучатый племянник, и это обстоятельство должно обеспечивать ему дипломатическую неприкосновенность.

– Все-таки ваше дело – кража бомб, а не производство водки, – сказал Панков.

Несомненно. И про водку я рассказываю по двум причинам. Во-первых, чтобы объяснить, что бомбы со склада мог вывезти любой. Например, тот, кто приехал за водкой. Или тот, кто приехал за левой горючкой. А начальника склада, которого мы ищем, – может, его давно утопили где-нибудь на Каспии и сейчас все хотят списать на него, потому что местные менты дальше печки мышку не ловят. А во-вторых, я хочу вам сказать, что Гамзат Асланов не может расследовать эту историю, даже если это не он взорвал Маликова. Как он будет ее расследовать, если у каждого человека, который попадает под подозрение, есть брат, дядя, дедушка и троюродный свекор со стороны матери? Я не бросал своих связей с этой республикой, Владислав Авдеевич, я знаю, что говорю.

Шеболев сидел перед полпредом, шумно дыша, как большой бело-рыжий сенбернар, страдающий от жары, и Панков заметил, что кожа на его руках, торчащих из рукавов короткой форменной рубашки, обгорела и покрылась белой шелухой.

– Хотите, я вам приведу простой пример? – продолжал русский полковник. – Так получилось, что Арсаева восемь лет назад поймал именно я. Ваха был из хорошей семьи, его отец чеченец-аккинец, он руководил Первым медицинским, а здесь никуда не поступают без взяток. Мне предлагали, чтобы отмазать Ваху, полмиллиона. Потом миллион. А потом Ваха получил двадцать пять лет и поехал в колонию в отдельном купе с двумя конвоирами. Оба холостые, в здешних местах женитьба стоит дорого, молодые люди не могут себе позволить жену. На первой же остановке оба конвоира вышли попить чайку, а Ваху они оставили непристегнутым. Ваха вышел из вагона, сел в подъехавшие «жигули» и был таков. А оба конвоира вскоре женились.

Панков помолчал.

– Если вы действительно хотите бороться с терроризмом в республике, – сказал Шеболев, – то вы должны создать особую группу при ФСБ. Группу, которая никому не подотчетна. Группу, которая имеет все полномочия забирать тех людей, которых она сочтет нужным, и делать с ними все, что сочтет нужным, невзирая на звонки и угрозы.

– Такую, как группа «Юг»? – уточнил Панков.

Шеболев ощерился и вдруг сжал правый кулак, словно натягивая воображаемый поводок.

– Арзо, – сказал Шеболев, – сидит у нас на цепи, и не дай бог этому волку раскрыть пасть не в ту сторону и вцепиться не в ту курицу. Порву.

***

Министру строительства Магомедсалиху Салимханову очень не нравилось, что он сидит в СИЗО по статье «попытка убийства», и еще больше ему не нравилось, что дело ввиду его особой значимости расследует лично прокурор Правобережного района Багаудин Арифов.

Дело в том, что три года назад Магомедсалих Салимханов убил сына Арифова.

Убийство это произошло при следующих обстоятельствах.

Магомедсалих, Али Арифов и еще несколько человек, входивших в окружение Ниязбека, занимались нефтью. Нефть забирали бензовозами прямо с узлов переработки и везли через Бараний туннель на территорию сопредельной Южной Аварии. Обратно через туннель возили спирт. Иногда нефть забирали не с узлов переработки, а из врезок в трубопровод, но так или иначе вся нефть была без документов.

Это был такой популярный промысел в республике, что двести километров горной дороги, которая шла до Бараньего туннеля, даже расширили и заасфальтировали, но все равно через каждые два километра в ущелье валялся сгоревший бензовоз, потому что водители засыпали за рулем или лихачили.

Однажды на узел нефтепереработки, с которого забирали нефть, нагрянула прокурорская проверка. Магомедсалих не счел это дело за серьезное и пошел к Али. «Помоги, – сказал Магомедсалих, – если надо, мы заплатим». Дело действительно закрыли: стоило это сто пятьдесят штук, и для друзей это были немалые деньги.

Спустя некоторое время накрыли еще парочку бензовозов, заправлявшихся у трубопровода. Это были бензовозы их друга Сергея. У Сергея не оказалось денег, чтобы закрыть дело, и Али сказал, что сам все уладит, но что за это часть доли Сергея перейдет ему.

Таких случаев произошло пять или шесть за год, а потом как-то раз взяли друга Магомедсалиха по имени Мурад. Его обвинили в убийстве бурового мастера. Магомедсалих пришел к сыну прокурора просить о закрытии дела, и тот сказал, что это будет стоить двести тысяч. «У него нет таких денег», – ответил Магомедсалих. «Так что ж я могу сделать, – последовал ответ, – он же его убил! Он сам всем рассказывал! Если у него нет денег, пусть отдает бизнес. У него пять бензовозов, пусть отдаст два».

Магомедсалих вернулся домой сильно озадаченный. Дело в том, что Мурик действительно убил бурового мастера, потому что тот завел собственные бензовозы, но он никогда об этом не трепался. Единственный раз, когда Мурик проговорился, был, когда они сидели вместе, пьяные, в ночном клубе, и в их компании был сын прокурора. Али Арифов был не так пьян, как другие, и Магомедсалих вспомнил, как он расспрашивал Мурада о покойнике.

Магомедсалих поразмыслил еще и понял, что всякий раз, когда менты брали бензовозы, они точно знали, где они будут, так, как будто их кто-то наводил. Еще Магомедсалих понял, что в результате этих проверок доля его и его друзей в бизнесе сократилась до сорока процентов, а доля Али возросла до шестидесяти.

После этого Магомедсалих взял ствол, сел в машину и поехал к Али Арифову. Было три часа ночи; Али отворил ему, отчаянно зевая. Он был в шлепанцах, и поверх его бедер было замотано полотенце. Они прошли в кухню, и через раскрытую дверь Магомедсалих заметил, что в спальне спит пьяная проститутка. Магомедсалих сказал Али все, что он о нем думает, и потребовал, чтобы тот вернул бизнес и выпустил Мурада. Еще Магомедсалих потребовал триста тысяч долларов. Сто пятьдесят тысяч взамен тех, которые получил Али, и еще столько же за моральный ущерб. Али засмеялся:

– Ты бандит, а я сын прокурора. Как я решу, так и будет.

Магомедсалих вытащил из-за пояса пистолет и сказал:

– Клянусь Аллахом, ты вернешь все, и ты извинишься перед Муриком.

– Серьезный ствол, – ответил Али, – как ты думаешь, сколько ты получишь за него лет?

В следующую секунду Магомедсалих выстрелил. Следствие так ни до чего и не докопалось, но прокурор Правобережного района знал, что его сына убил Магомед-салих, и все это знали. «Если бы это был не Магомедсалих, а Сергей или Хизри, – говорили все, – то они бы убили и проститутку, спавшую в соседней комнате. Только Магомедсалих мог в такой ситуации оставить женщину в живых».

***

Ниязбек приехал к полпреду спустя два дня после убийства брата. Панков молча смотрел из окна, как во двор пансионата заезжает колонна джипов и как из них выпрыгивают черноволосые парни с автоматами.

В кабинет полпреда Ниязбек зашел вместе с тремя друзьями. Несмотря на жару, он был в рубашке с длинными рукавами. От него, как и в прошлый раз, пахло дорогим одеколоном, и только в лице что-то странно изменилось. Панкову понадобилось несколько минут, чтобы понять, что Ниязбек не брился два дня.

Двоих из спутников Ниязбека Панков узнал сразу. Это были хромец Хизри и смуглый чернобородый Джаватхан. Третий представился как Магомед-Расул.

Магомед-Расул оказался из какого-то ремонтного управления, Джаватхан был замминистра по налогам и сборам, а Хизри был просто Хизри.

– У меня к тебе просьба, – сказал Ниязбек, – отпусти Магомедсалиха.

– Исключено.

– Ты делаешь ошибку. Магомедсалих – мой друг.

Я знаю, что он твой друг. Я не сомневаюсь, что у него были причины сделать то, что он сделал. Наверняка это были важные причины. Может, вице-спикер обозвал нехорошим словом его кошку, а может, мама вице-спикера когда-то не подала воды бабушке Магомедсалиха. Но мне нет дела до его причин. Человек устроил перестрелку на глазах половины парламента и трех телекамер! Если этого недостаточно, чтобы посадить человека, то что – достаточно?

– Чушь какая-то, – бухнул Джаватхан, – человек такие дела делал, а его за драку посадили. Неудобно как-то!

Глаза российского чиновника сделались цвета жидкой ртути.

– Вы хотите сказать, что его лучше посадить за убийство? Могу обеспечить.

– Послушай, Владислав Авдеевич, – сказал Ниязбек, – это хороший парень. Может, он не такой умный, как ты, но он храбрый и честный. Ему всего двадцать семь лет, и у него через две недели чемпионат мира в Токио. Отпусти его на чемпионат, дай ему выиграть. Он вернется и сам придет в тюрьму. Я гарантирую.

– Нет, – сказал Панков.

Ниязбек поднялся.

– Ну ладно, – сказал он, – потом не говори, что я тебя не просил.

Панков вышел провожать гостей в приемную.

– Послушай, Ниязбек, – спросил он вполголоса, – что тебе сказал Ваха?

– Какой Ваха?

– Ваха Арсаев. С которым ты встречался на похоронах.

– Ты, наверное, обознался, – ответил Ниязбек. Помолчал и добавил: – Оставь это дело.

– Какое?

– Ты требуешь расследования убийства моего брата. Не делай этого.

Панков помолчал и спросил еще тише:

– А почему ты небритый?

– Что?

– Мне говорили, что у вас… ну, что люди отращивают бороду, когда они дали обет кровной мести. Ты что, отращиваешь бороду?

Ниязбек рассеянно провел рукой по лицу:

– Ох ты, – сказал он, – оброс, как ерш. Три дня на ногах. Сейчас побреюсь.

***

Из резиденции полпреда Ниязбек поехал домой к одному человеку, которого звали Дауд. Когда Ниязбек заехал во двор, он увидел там несколько машин. Дауд заметил, что Ниязбек узнал номера машин, и, после того, как они обнялись, Дауд сказал:

– Он хотел бы с тобой поговорить.

Ниязбек пожал плечами и пошел вверх за Даудом.

У дверей гостиной толклась охрана, а в самой гостиной за накрытым столом одиноко сидел Гази-Магомед Асланов. Он сидел, обхватив полупустую уже бутылку сардельками пальцев, и по одутловатому его лицу стекал пот.

Будучи главой «Аварнефтегаза», Гази-Магомед Асланов являлся формально самым крупным хозяйственником республики. Республика добывала около миллиона тонн превосходной легкой нефти без примеси серы, превосходившей по качеству Brent и приближавшейся к марке Basra light. Нефть вывозилась из республики тремя способами.

Во-первых, она шла по нефтепроводу, и на каждый километр этого нефтепровода приходилось по пять-шесть врезок.

Во-вторых, нефть грузили на баржи и вывозили в море, где ее и скупали танкеры. Танкер мог и сам загрузиться нефтью в порту, но тогда эта нефть была бы легальная и обошлась бы раза в полтора дороже.

В-третьих, нефть вывозили через туннель на Бараньем перевале в сопредельную Южную Аварию. В ту сторону по туннелю шли цистерны с контрабандной нефтью, а в обратную шли цистерны с контрабандным спиртом. Туннель охраняла горная бригада, призванная не допустить в республику экстремистов и террористов. Бригада брала по сто долларов с каждой машины.

Нефтяной промысел был для самых разных людей. У одних были десятки бензовозов, но в горах были люди, которым принадлежал один бензовоз на две-три семьи. Эти люди покупали нефть на узле сортировки и платили за проезд всем, кто мог взять с них деньги.

Таким образом, «Аварнефтегаз» добывал около миллиона тонн нефти, но его генеральный директор и сын президента Гази-Магомед Асланов контролировал продажу не более чем двухсот тысяч тонн. Ниязбек контролировал гораздо больше.

При виде Ниязбека Гази-Магомед попытался встать, но он слишком много весил и слишком много выпил.

– Ниязбек, я очень сожалею, – сказал Гази-Магомед. – Скажи, я могу что-то сделать?

– Да, – ответил Ниязбек, – ты мог бы перестать пить, как свинья. Чтобы не быть таким позором для своего отца.

Повернулся и вышел.

Гази-Магомед молча смотрел ему вслед, и вместе с потом по его лицу катились слезы.

***

Гази-Магомед впервые увидел Айзанат, свою покойную невестку, когда ей было семь лет и она училась в одном классе с его младшим братом Гамзатом. В следующий раз он увидел ее только через двенадцать лет, когда они с братом впутались в какую-то глупую историю и приехали к Ниязбеку поблагодарить за помощь. Гази-Магомед уже тогда был очень полным, и его брат всегда звал его дураком. Отец тоже его недолюбливал и говорил: «Слушайся брата».

После того как Гази-Магомед увидел Айзанат, он впервые решил заработать много денег и сделать это отдельно от брата. Вскоре Гази-Магомед познакомился с парнем по имени Миша. Миша очень оживился, узнав, что отец Гази-Магомеда – бывший первый секретарь компартии республики, и предложил Гази-Магомеду очень простое дело. Всего-то и надо было, что ходить по банкам и получать кредиты. Это оказалось удивительно просто. Миша приводил Гази-Магомеда в кабинет, тот говорил те слова, которым научил его Миша, и подписывал договор.

За короткое время они набрали кредитов на пять миллионов долларов. Гази-Магомед знал, что он возьмет все эти деньги и принесет их Айзанат, и может быть, она после этого решит, что он не такой толстый. Гази-Магомеду даже не пришло в голову, что деньги, собственно, достаются не ему, а Мише. Он бы так никогда это и не понял, если бы в один прекрасный день Миша не взял его с собой на чей-то день рождения.

Это был день рождения очень влиятельного бандита, и все дарили ему часы, мобильники и даже машины. Что же касается Миши, то он скромно положил руку на плечо Гази-Магомеда и сказал:

– А я дарю тебе этого дурака. Он уже взял на себя пять миллионов долларов и возьмет еще столько же, потому что деться ему уже некуда.

После этого Гази-Магомеда отвели в подвал, и там он просидел две недели, время от времени подписывая какие-то бумаги. В конце второй недели дверь подвала отворилась, и в нее спустился Ниязбек. Он вывел Гази-Магомеда наружу, и когда они проходили мимо хозяина дачи, тот стоял по стойке смирно и даже попытался поцеловать Ниязбеку руку.

На следующий день они вернулись в Торби-калу. Гази-Магомеду было стыдно. Он сказал Ниязбеку, что он хотел бы отдать ему долю в бизнесе, но Ниязбек сказал:

– Не надо. Я с родичей доли не беру. Моя сестра выходит замуж за твоего брата.

Гази-Магомед женился только два года спустя после смерти Айзанат. К этому времени он растолстел еще на двадцать килограмм и стал безнадежным пьяницей.

***

Утро во вторник началось с народных волнений. Волнения имели место перед мэрией. Человек двести стояли у памятника Аслудину Асланову с плакатами «Шарапудин – вор!», «Руки прочь от Расула» и тому подобными, и, когда милиция стала теснить митингующих, у одного из участников митинга из-за пазухи выпала граната. По счастью, она не взорвалась, но владельца гранаты забрали в ментовку как террориста и выпустили только спустя два часа, когда выяснилось, что он является троюродным братом замначальника ГИБДД Бештойского района. Это обстоятельство, по-видимому, послужило ему заместо алиби.

После этого толпа перебралась от мэрии к резиденции полпреда, и Панков приказал выяснить, в чем дело.

Дело оказалось до крайности простым и началось три дня назад, когда в двухстах километрах от Торби-калы, в море, где была расположена местная нелегальная нефтяная биржа, танкер государственной компании «Авартрансфлот» заправился нефтью из маленькой баржечки. Руководил «Авартрансфлотом» некто Сапарчи Телаев.

По какой-то причине капитан баржи потребовал за нефть больше, чем в прошлый раз. Капитан танкера возмутился и отказался платить вовсе. Возможно, если бы баржечка принадлежала какому-нибудь лоху, это и сошло бы ему с рук. Но баржечка принадлежала мэру города Торби-кала Шарапудину Атаеву, и командовал ею его двоюродный племянник.

Племянник мэра с вооруженными людьми поднялся на борт танкера и забрал те деньги, которые он хотел за товар. Кроме этого, они забрали с собой все деньги, которые нашли на танкере, и все бывшее там оружие. Им, однако, не хватило ума испортить средства радиосвязи.

Поэтому, когда баржечка причалила в порту, ее уже ждали. Победителей избили, оружие и деньги отобрали. При этом случилась маленькая перестрелка, но, так как никто не заявлял о ней в милицию, милиция предпочла не обратить на это дело внимания.

Спустя два часа к дому Телаева подъехали машины мэра Торби-калы Шарапудина Атаева. Мэр лично позвонил главе «Авартрансфлота» и заверил, что не позволит своему племяннику требовать за нефть больше, чем раньше, но попросил вернуть деньги и оружие. На это Сапарчи Телаев ответил, что оружие досталось ему в честном бою и что ничего, кроме задницы ишака, мэр не получит.

После этого случилась перестрелка чуть побольше, но так как милиция привыкла к автоматным выстрелам во дворе Сапарчи Телаева, она предпочла не обратить на это дело внимания.

Мэр города обиделся и отдал соответствующие распоряжения, и когда утром Сапарчи проснулся, он обнаружил, что в его городском особняке отключены не только свет и тепло, но даже канализация. Сапарчи взял людей и поехал к начальнику горводоканала поговорить о справедливости. В ходе разговора в ворота здания водоканала попала граната из РПГ-7, но так как начальник не обратился в милицию, она предпочла не регистрировать происшествие.

После этого разговора начальник горводоканала немедленно подсоединил особняк Сапарчи к канализации, хотя мэр строго-настрого запретил ему это делать до тех пор, пока Сапарчи не вернет деньги и оружие. Мэр города огорчился. Начальника горводоканала уволили.

Это был человек очень уважаемый, а главное – представитель одного из самых многочисленных кланов республики. Все его родственники были возмущены увольнением и вышли на площадь, и от этого и получилась демонстрация.

***

Обе стороны конфликта прибыли в полпредство через два часа. За эти два часа толпа на площади загустела, как каша, из которой выпарили воду, и к ней прибавились какие-то люди, которые ходили, помахивая автоматами, как дворники помахивают метлой. Вся картина вместе чрезвычайно напоминала подготовку к съемкам фильма о штурме Зимнего.

Когда полпред пришел в кабинет, все участники встречи уже были на месте. Мэр города расхаживал взад-вперед перед дверью, и синие глаза на его смуглом лице горели, как два газовых факела в ночи. Глаза Атаев унаследовал от матери-казачки, а широкое лицо – от отца-ногайца.

Сапарчи Телаев сидел за столом в короткой черной футболке, рельефно обтягивавшей плечи и мышцы. Ничего подобного Панков не видел с тех пор, как смотрел фильм «Терминатор-2». Чтобы так выглядеть, глава «Авартрансфлота» должен был проводить в тренажерной весь рабочий день. Было непонятно, когда он умудряется руководить госкомпанией.

– Слушай, – говорил Сапарчи, – этот твой Махач, он ничего не понимает в бизнесе! Он заливает нефть, а потом он требует цену, как за бензин!

– Он требует ту цену, которую ты платишь Гамзату, – возразил мэр города. – Почему ты Гамзату платишь одни деньги, а мне – другие?

– Потому что ты не сын президента, – отвечал Сапарчи, – когда это бывало, чтобы тонна, которую продает сын президента, стоила столько же, сколько тонна, которую продает мэр!

– Но ты мне платишь меньше, чем Ниязбеку! – вскричал мэр.

В эту секунду Телаев, потеряв терпение, оттолкнулся руками от стола, и Панков с ужасом увидел, что этот Шварценеггер сидит в инвалидной коляске. Ноги его были прикрыты клетчатым шерстяным пледом.

– Мой флот! Кому хочу, тому плачу!

– Вообще-то это не ваш флот, а государственный, – сказал Панков.

– Ну да, государственный. То есть мой, – удивился Телаев.

Панков только руками всплеснул.

– Владислав Авдеевич, – заявил Телаев, – я хочу, чтобы вы знали – этот человек преступник Он за свою должность мэра заплатил сыну президента два миллиона долларов. А поскольку у Торби-калы в это время был мэр, он спросил: «А как вы снимете мэра?» А ему ответили: «Сам снимай». И этот человек убил мэра города! Он убил директора горэнерго! Он убил директора радиозавода! Он убивает всех, кто ему мешает!

– А ты не убийца? – спросил мэр. – Ты расскажи, как ты кровником Ниязбека стал! Как людей продавал в Чечню! Как ты туда ездил!

– Когда я туда ездил, – отозвался глава «Авартрансфлота», – тогда туда только татский раввин не ездил. Ты сам туда ездил!

– Я туда ездил, а ты там жил!

– Достаточно, господа, – прервал эту перепалку Панков, – люди чьи на улице?

– Мои! – хором ответили оба государственных мужа.

– Так вот, я вам даю десять минут, чтобы их с улицы убрать. Тот, кто не уберет людей, получит федеральную проверку. И слетит со своей должности.

Полпред повернулся и вышел из кабинета.

***

Глава МВД Республики Северная Авария-Дарго Ариф Талгоев тоже присутствовал на памятном совещании в кабинете полпреда и понимал, что любой, кто раскроет убийство Ибрагима Маликова, вырастет в глазах федералов.

Глава МВД действовал с необыкновенной быстротой. Он вызвал к себе начальника отдела по борьбе с терроризмом и поручил ему раскрыть преступление в трехдневный срок.

Начальник отдела, получив полномочия, действовал быстро и четко. Он велел принести список людей, когда-то проходивших подготовку в лагерях Хаттаба, и выбрал из него пять человек, которые сейчас вернулись домой и ничем особенным не занимались. Кроме того, у этих пятерых не было влиятельных родичей или друзей.

Он послал людей по пяти адресам, и в короткое время ему доставили пять человек. Четверо из них были те, кто был обозначен в списке, а пятый отсутствовал, и поэтому вместо него забрали племянника.

После этого начальник отдела арестовал человека по имени Магомед, которому принадлежала белая «шестерка», брошенная террористами. Магомеду было шестьдесят семь лет. В прошлом он был строителем на Севере и в республику вернулся восемь лет назад вместе с русской женой и заработанной в Заполярье «шестеркой». Магомед утверждал, что машину у него угнали, но милиционеры опросили соседей, и одна из соседок показала, что вроде бы Магомед собирался ее продавать.

Тогда начальник отдела велел привести Магомеда, посадил его в наручниках на стул перед собой и положил перед ним пять фотографий:

– Одному из этих людей ты продал машину, – сказал начальник отдела, – признавайся, кому.

– Я ее не продал, у меня ее угнали, – ответил Магомед.

Начальник отдела ударил шестидесятисемилетнего старика так, что тот упал на пол. В этот момент в кабинет вошел генерал Талгоев в полной генеральской форме.

– Что же ты делаешь, сволочь, – вскричал старик, – товарищ майор, он меня бьет!

Старик никогда не имел дела ни с военными, ни с ментами и путался в размерах звездочек.

– Я не майор, а генерал-майор, – ответил Талгоев, – и он тебя не бьет. Это ты падаешь головой о его сапог. Поднимаешься и падаешь. Поднимаешься и снова падаешь.

Для того, чтобы обработать Магомеда, понадобилось три часа. После трех часов избитый и окровавленный старик признал, что он продал свою белую «шестерку» по доверенности и в качестве покупателя указал на человека с одной из предъявленных ему фотографий.

Человека с фотографии звали Казбек, и ему было двадцать пять лет. Когда ему было девятнадцать, в республике была безработица, а тем, кто тренировался в лагерях Хаттаба, платили по пятьсот долларов в месяц. Кроме того, это было престижно: тренироваться у боевиков. Девушкам это нравилось. Казбек прошел год тренировок и научился стрелять, взрывать и молиться. Он воевал в отряде Гелаева, а когда Гелаева убили, Казбек, тихо помолившись, вернулся к мирной жизни и вот уже третий год работал на радиозаводе сторожем.

Казбека привели к начальнику отдела, и тот сказал:

– Старик, у которого ты купил «шестерку», тебя опознал. Давай рассказывай, где ты достал бомбу и кто еще взрывал Маликова.

Казбек сказал, что он ничего не знает, и тогда его избили, как собаку, и бросили в карцер. Когда он очнулся, его снова привели в кабинет начальника отдела.

– Я ничего не знаю, – сказал Казбек.

Его положили на пол, сунули в зад железную трубу, а через нее пропустили колючую проволоку. Потом трубу вынули, а проволоку стали водить туда-сюда.

– Я ничего не знаю, – сказал Казбек.

Тогда в кабинет начальника отдела привели жену Казбека, которая была на седьмом месяце беременности. С жены сорвали юбку и кофту и положили на стол.

– Сейчас мы все трахнем ее по очереди, – сказал начальник отдела, – а потом мы воткнем в нее эту трубу и засунем туда ершик, и будем им шуровать до тех пор, пока не достанем вместе с ним и ребенка. Шапи, думал ли ты когда-нибудь, что тебе придется делать дамочке аборт?

– Оставьте мою жену в покое, – сказал Казбек, – я признаюсь во всем, что вам надо.

Звонок в спальне Панкова раздался в десять вечера.

– Владислав Авдеевич? Это говорит генерал Талгоев. Мы раскрыли убийство Ибрагима Маликова.

***

Боевик оказался молодым еще парнем. Он со сломленным видом сидел на стуле, и глаза его смотрели куда-то в пол. Скованные руки были заведены за стул. Под потолком в кабинете горела оплетенная железом лампочка, и от дощатого пола пахло хлоркой и кровью.

– Вот полюбуйтесь, Владислав Авдеевич, – сказал Талгоев, – Казбек Магомедгазиев, двадцати пяти лет, с девятнадцати воевал в Чечне. Прошел огонь, воду и лагеря Хаттаба. А последние три года работал на Арсаева. По его заказу и взорвал Маликова. Дальше пусть сам говорит.

Террорист, сидящий на стуле, молчал. Он казался сейчас удивительно беззащитным, этот тощий чернявый парень, но Панков очень хорошо помнил, что именно таких парней, худых, проворных, молодых, он видел в горах в охране Ниязбека.

– Зачем ты это сделал? – спросил русский чиновник. – Кто тебе приказал?

Террорист молчал, и стоявший сзади него милиционер вдруг с силой вздернул ему подбородок.

– Смотри прямо и отвечай, когда спрашивают, – с угрозой сказал мент.

Террорист сглотнул.

– Цель была не Маликов. Цель была полпред, – сказал Казбек. – Ваха сказал, полпред встречает какую-то шишку в аэропорту. Зачем убивать Маликова бомбой? Мы думали, там будет целый кортеж. Мы думали, отработаем человек тридцать. Федералов.

– Откуда взяли бомбу? – спросил Панков.

– У меня школьный приятель на базе в Барго. Арсен. Я туда картошку привез, а обратно бомбу вывез.

– На чем? На грузовике?

– Нет. У меня «Иж». «Каблук». С этой базы чего угодно можно вывезти. Мы оттуда в прошлом году вертолетный двигатель вывезли.

Панков долго молчал. Потом приказал:

– Выйдите все.

Менты переглянулись.

– Выйдите, – сказал Панков, – он в наручниках. Что он сделает?

Генерал Талгоев и оба присутствовавших при встрече мента помедлили, но вышли. Террорист и щуплый русоволосый чиновник остались одни. Парень все так же безучастно сидел на стуле, и губы его беззвучно шевелились. Панков внезапно понял, что он молится.

– Ты знаешь, кто я? – спросил Панков.

Парень, не поднимая взгляда, покачал головой. Губы его по-прежнему шевелились.

– Я полпред президента. Владислав Панков. Ты действительно хотел убить меня? Ты действительно член банды Арсаева?

Новый кивок головы. На этот раз в знак согласия.

– Тебя пытали? Ты не лжешь?

В следующую секунду Казбек взмыл вверх. Отцепленный наручник болтался на его левой руке, а в правой Казбек держал за ножку тот самый железный стул, на котором сидел. Стальное ребро спинки впечаталось в скулу Панкова, скосив полпреда на пол. Но террорист не стал добивать поверженного противника. Новый удар разнес в щепки ветхую раму окошка. Казбек отбросил стул и нырнул в окно.

Дверь кабинета распахнулась, и в нее с пистолетами в руках ворвались опера. Но было уже поздно. Они подбежали к подоконнику как раз вовремя, чтобы увидеть, как человек, падающий с третьего этажа, влетает головой в стекло патрульного «газика», стоящего у заплеванной окурками клумбы.

Ошеломленный Панков шевелился на полу. Правая половина лица была залита кровью. «Жив?» – деловито спросил коренастый опер, помогая полпреду встать. Генерал Талгоев матерился у окна.

– Твою мать! – орал он. – Я же что говорил! Всем поставить решетки на окнах!

Глава вторая

КАК СТАТЬ ДЕПУТАТОМ

Замдиректора Шамхальского цементного завода Хизри Бейбулатов считался одним из самых опасных людей в республике.

Отец его был родом из того же села, что и Ниязбек, но сам Хизри родился в Шамхальске – небольшом городке на стыке РСА-Дарго и Чечни, знаменитом вышеупомянутым уже заводом и удивительной еще для Союза безработицей. У него было трое братьев и пятеро сестер. Его мать умерла, когда ему было шесть лет. Его отец начал пить и быстро стал запойным пьяницей.

С детских лет Хизри знал, что он должен вырваться из одноэтажного равнинного городка с цемзаводом на берегу мутной быстрой реки и что путь наружу лежит через спорт. В одиннадцать лет Хизри выиграл детские соревнования по вольной борьбе. В четырнадцать он стал призером чемпионата мира среди юниоров.

Ему было четырнадцать с половиной, когда он вернулся на лето в Шамхальск и вдрызг пьяный отец не вписался в поворот горной дороги на своих «жигулях». Машина слетела со скалы высотой в пятьдесят метров. Отец погиб мгновенно. Хизри, который сидел на заднем сиденье, выкарабкался из машины и пополз вверх.

К ночи он выполз на дорогу, а к утру его подобрали. Спустя три дня в районной больнице ему отрезали одну ногу чуть выше ступни, а другую – чуть ниже колена, и с его спортивной карьерой было покончено навсегда.

Теперь Хизри поселился в Торби-кале, в доме у дяди, занимавшего должность декана в Торби-калинском университете и по совместительству промышлявшего кое-какой коммерцией. Дядя был никудышный коммерсант, и партнеры крали у него все деньги, которые студенты платили ему за поступление. В коммерции Хизри разбирался плохо, учиться не хотел, а мир силы – единственный мир, который Хизри понимал, знал и любил, был для него закрыт. Вдобавок к инвалидности со времени катастрофы Хизри заработал жесточайшие боли в голове и позвоночнике. Старые друзья Хизри становились чемпионами мира и Европы, они иногда приходили к высохшему, отощавшему парню и рассказывали ему про залитый огнями Париж, про сверкающие отели Джидды и ночные клубы Москвы, а Хизри сидел дома, смотрел телевизор и пил водку.

Однажды в гости к дяде приехал чеченец – партнер по бизнесу. Хизри сидел напротив гостя, когда в комнату вошел его двоюродный племянник – мальчик лет пяти. «Какой хороший мальчик, – сказал чеченец, поглаживая ребенка. – Интересно, сколько денег заплатят за тебя родители, если тебя украсть?» Больше чеченец не успел ничего сказать: Хизри достал пистолет и застрелил его на месте.

Чеченца закопали, и долгое время никто не знал, кто его убил.

Спустя пару месяцев разбогатевший чиновник купил участок земли рядом с Бейбулатовыми и начал перестраивать дом. Когда он заглянул в документы, он обнаружил, что забор Бейбулатовых стоит на полметра дальше, чем следовало бы. Сосед потребовал перенести забор, угрожая в противном случае прокуратурой. Хизри застрелил его в ту же ночь, а вместе с ним – двух его сыновей. Второй сын успел выпрыгнуть из окна, раненный, и побежал в больницу. Ему сделали операцию и положили в палату, где лежали еще двое. Хизри приковылял за ним на следующий день и застрелил прямо в палате.

Спустя некоторое время о Хизри заговорили. Его стали уважать. Братья убитого чеченца поехали убивать Хизри и навсегда пропали. Дядя отдал Хизри бизнес, и теперь этот бизнес процветал, потому что никто не спешил обманывать Хизри.

Несмотря на известность, Хизри по-прежнему много пил. Однажды со своими людьми он отмечал день рождения в ресторане и там повздорил с сыном прокурора республики. По обыкновению, Хизри выхватил пистолет и хотел стрелять, но охрана сына скрутила Хизри, и проснулся он уже в камере. Прокурор боялся за сына, и поэтому Хизри предъявили не только хулиганство, но и два десятка убийств, из которых половину он не совершал. Хизри не хотел признаваться, и, чтобы сделать его разговорчивей, ему вырвали все ногти и спилили все зубы. Но Хизри все равно не признался.

После этого дядя Хизри, Магомед-Гусейн, поехал за помощью к Ниязбеку.

– Пожалуйста, помоги, – сказал Магомед-Гусейн, – мальчику двадцать один год, и он инвалид. У него больной позвоночник и нет ног, а его обвиняют в двадцати убийствах и делают с ним страшные вещи, такие вещи, что даже сказать нельзя. И все только потому, что он повздорил с сыном прокурора.

– Твой племянник – убийца и пьяница, – ответил Ниязбек, – ему двадцать один, он в крови по подбородок, и никто не скажет, что он убивал только тех, кто это заслужил.

– Но он инвалид, – сказал дядя, – он же не может бить людей. Он может их только убивать. Я прошу тебя ради твоего покойного отца и всех наших односельчан – помоги ему!

Ниязбек думал три дня, а на четвертый он навестил Хизри в СИЗО. Тот сидел в одиночке, и температура в камере была сорок два градуса. Лицо Хизри было один сплошной синяк, протезы у него отобрали, а в том, что осталось от ног, копошились черви.

Ниязбек собрал червей и спросил:

– Ты в чем-нибудь признался?

– Нет, – ответил Хизри.

В руках у Ниязбека был кувшин воды, и он протянул воду Хизри. Тот взял кувшин и собрался пить, но Ниязбек сказал:

– Это вода для омовения.

Они вместе сделали намаз, и Ниязбек сказал:

– Поклянись мне, что ты бросишь пить, и я тебя отсюда вытащу. Но если ты хоть один раз напьешься, – клянусь Аллахом, я пристрелю тебя сам.

Через две недели Хизри вышел на свободу. Прокурор не хотел его отпускать, потому что боялся за сына, но, когда Ниязбек поднял цену до полумиллиона долларов, жадность победила. Эти полмиллиона Ниязбек заплатил из своих денег, и еще сорок тысяч он заплатил за венскую клинику, где лечился Хизри.

С тех пор, как Хизри вышел из тюрьмы, он ни разу не пил. Он молился пять раз в день и никогда больше не убивал по собственному желанию. Он убивал только по желанию Ниязбека или тогда, когда ему казалось, что Ниязбек не будет возражать.

***

Генеральный директор «Авартрансфлота» Сапарчи Телаев приехал к Ниязбеку Маликову за неделю до назначения Панкова полпредом. Они поздоровались и обнялись, и Сапарчи сказал:

– Послушай, Ниязбек, мне нужна твоя помощь.

Ниязбек нахмурился про себя, потому что Сапарчи был человек скользкий и неверный, и он не хотел иметь дела с Сапарчи. Еще не было случая, чтобы Сапарчи мог продать кого-нибудь и не продал. Ниязбек в глубине души полагал, что он продал даже родного сына.

– Я бы хотел стать депутатом в Шугинском районе, – сказал Сапарчи, – а это вряд ли возможно, если Хизри меня не поддержит.

Прежнего депутата от Шугинского района убили месяц назад. Скоро должны были состояться перевыборы, и Хизри Бейбулатов выдвинул на них свою кандидатуру. Некоторые говорили, что депутата убил сам Хизри, чтобы освободить место, но это говорили люди, которые недолюбливали Хизри.

– Почему бы тебе не поискать другой район? – спросил Ниязбек.

– В других районах сейчас нет выборов, – ответил Сапарчи, – а кроме того, у меня зять из Шугинского района. Если я зарегистрирую его кандидатуру, мы получим вдвое больше рекламного времени, а его родичи смогут работать на меня.

Ниязбек молчал.

– Ниязбек, помоги мне, – попросил Сапарчи. – Все, что Хизри истратил на избирательную кампанию, я готов возместить.

Хизри истратил двести тысяч долларов, и все до копейки это были деньги Ниязбека. Ниязбек в таких случаях всегда помогал людям.

– Я постараюсь помочь, – сказал Ниязбек, – и не унижай меня напоминанием о деньгах.

***

В тот же день Ниязбек приехал в Шамхальск, где у Хизри был красивый высокий дом на берегу Терека, в пяти километрах от границы с Чечней. Это был не единственный дом Хизри: в Торби-кале у него был второй дом, со второй женой. Поговаривали, что еще есть и третья, в Москве, но никто не знал точно, женился на ней Хизри, как это полагается у правоверных, или они просто живут вместе, как это делают русские.

Жена Хизри накрыла мужчинам стол и убежала на второй этаж, где заливался плачем ребенок.

– Сапарчи Телаев хочет стать депутатом от Шугинского района, – сказал Ниязбек, – я решил помочь ему.

– Почему бы ему не выбрать другой район? – спросил Хизри.

– Потому что это внеочередные выборы. А в других районах все депутаты живы.

– Этому горю несложно помочь, – сказал Хизри.

Ниязбек промолчал. На втором этаже что-то упало, и снова послышался захлебывающийся крик ребенка.

– А зачем Сапарчи зарегистрировал не только себя, но и своего зятя? – спросил Хизри.

– Он говорит, что это затем, чтобы получить вдвое больше рекламного времени, – ответил Ниязбек, – и чтобы родичам зятя было легче ему помогать.

– Хорошо, – сказал Хизри, – мне не очень-то хочется это делать, но из уважения к тебе я сниму кандидатуру.

Хизри вышел проводить Ниязбека до машин, стоявших во дворе бронированным табунком, и Ниязбек спросил:

– Кстати, что у тебя с этой Ларисой? В Москве?

– Любит она меня, – сказал Хизри, – и я ее.

– Если она тебя любит, – приказал Ниязбек, – пусть принимает ислам и выходит за тебя замуж У тебя и без того довольно грехов, чтобы жить с женщиной без брака.

***

Шамхальск был расположен в ста шестидесяти километрах от Торби-калы, и обратная дорога заняла у Ниязбека почти час. Он сидел, откинувшись неподвижно на заднем сиденье, и смотрел вбок, в плоское летнее марево, туда, где камыши сменялись солончаками и солончаки – камышами.

Некогда плодородное побережье год за годом теряло тысячи гектаров полей; на борьбу с заболачиванием и засолением почв Москва ежегодно выделяла по сто пятьдесят миллионов долларов, и пост генерального директора АО «Авармелиорация» считался одним из самых видных в республике. Занимал его, уже три года, зять президента Асланова.

Причина, по которой Ниязбек Маликов не стал ссориться с Сапарчи Телаевым, была очень проста: Ниязбеку не хотелось уходить из этой жизни, не истребовав долги со всех, кто был ему должен, и поэтому ему не хотелось плодить новых должников.

Старший брат Ниязбека был убит, и Ниязбек ни секунды не сомневался в том, что он должен делать, как семя, брошенное в почву, не сомневается и не думает, расти ему или нет. Оно просто растет.

Ниязбек знал, что ему надо убить президента республики и его сыновей.

Ниязбек знал, что ему следовало убить этих людей давно, еще после смерти сестры, но тогда это могло показаться преждевременным. Вся жизнь Ниязбека была устроена так, что он делал то, что надо было делать, и делал это тогда, когда это надо было сделать. Он презирал тех людей, жизнь которых состояла из того, что они, вместо того, чтобы делать необходимые вещи, искали объяснить, почему этого делать нельзя.

Убить Гази-Магомеда Асланова, старшего сына президента, было несложно. Его большой трехэтажный дом в центре Торби-калы был окружен телекамерами и забором, его постоянно сопровождала охрана, но в целом Гази-Магомеда охраняли не больше, чем самого Ниязбека: к Дауду, он, например, приехал всего на трех машинах.

Убить самого президента было значительно сложней. Только федеральная часть охраны президента Асланова насчитывала около двухсот человек, и в нее входили прикомандированные сотрудники федеральной службы охраны и агенты ФСБ, а в отдельных случаях – милиция и войска.

Но это было не самое главное. Кроме федеральной службы, была еще и республиканская, в которой состояло около пятисот человек и которую возглавлял сын президента Гамзат Асланов. Вот его-то было убить сложнее всего. На совести депутата Гамзата Асланова было больше всех убийств, совершенных в республике, и поэтому депутат Асланов не передвигался иначе, как в окружении целого взвода нукеров.

Его рабочий кабинет в парламенте республики был расположен не над, а под землей, и в предбаннике кабинета расположился целый блокпост: со стеклянными бронированными дверями, призванными блокировать любую попытку проникновения, с вооруженными охранниками и с детектором, распознающим оружие и взрывчатку.

Кабинет Гамзата Асланова в парламенте переехал под землю после того, как его другой кабинет, на втором этаже, был выжжен прямым попаданием противотанковой гранаты. Сына президента спасло только то, что он отлучился поговорить со спикером. Точно так же был оборудован его кабинет в «Национальном аварском банке», где он состоял председателем совета директоров.

Однако на самом деле ни в НАБе, ни в парламенте Гамзат Асланов практически не появлялся. Иногда его кортеж проносился по улицам – перед прохождением кортежа бригада саперов проверяла трассу на наличие взрывчатки, милиционеры, взмокнув, перекрывали движение, на крышах домов выставлялись снайперы, во дворах дежурили гранатометчики, первых чиновников республики вздергивали звонками и назначали им встречу через полчаса в кабинете народного депутата. Однако, когда чиновники приезжали в здание парламента, Гамзата там не было. Их сажали в автомобиль и везли к нему в резиденцию, а кортеж, шумиха и снайперы на крышах в девяти из десяти случаев оказывались лишь уловкой. Проверкой слуха.

По крайней мере один раз такая уловка спасла Гамзату Асланову жизнь, когда у блокпоста возле Дома правительства, там, где автомобили замедляли ход, лавируя между бетонных блоков, взорвался фугас. Собственно, один из бетонных блоков и был этим самым фугасом – снаряд закатали в него еще на фабрике и установили за два дня до взрыва, в ходе «ремонта» блокпоста. Тогда бронированный автомобиль сына президента разворотило, как созревший гриб-дождевик, но Асланова в нем опять-таки не было.

Никто заранее не знал, когда и куда Гамзат поедет, он почти никогда не участвовал в официальных мероприятиях, и кортеж ожидал во дворе всегда, готовый везти хоть депутата Асланова, хоть воздух, хоть двойника.

Однако чаще всего Гамзат Асланов принимал гостей в личной резиденции. Резиденция располагалась в бывшем парке имени Ленина, на западной окраине Торби-калы. По внешнему периметру шла контрольно-следовая полоса, которую патрулировали охранники с собаками, а за полосой – завалы колючей проволоки и минные поля. Стена вокруг поместья была пятиметровой высоты, и по вершине этой стены шла сигнализация и телекамеры. На территории поместья стояли три дома. Один был построен в арабском стиле, и всю мебель и отделку для него привезли из Саудовской Аравии. Другой был копией особняка Мадонны возле Лос-Анджелеса, а третий выстроил шотландский архитектор по уменьшенному образцу замка в Гленморенне. Один из домов был гостевой, а в двух других жили две жены Гамзата, и в каждом из домов у Гамзата было по четыре спальни. Он ночевал в одной из них в произвольном порядке, и никто, включая его жен и охранников, никогда не знал, где он будет ночевать. Кроме этого, на территории поместья было еще пять домиков для родственников, друзей и приживалов.

Словом, дом Гамзата Асланова был защищен лучше, чем база спецгруппы ФСБ «Юг» или резиденция британского премьера.

В дом Асланова приглашали крайне ограниченный круг гостей, но приглашение это считалось за великую честь. Побывать на приеме у президента республики было куда легче, чем дома у его сына. Именно здесь, в бывшем парке культуры и отдыха, происходили праздники, о которых в республике говорили шепотом – кто с завистью, кто с ужасом. Именно здесь однажды после концерта исчезла восходящая звезда российской эстрады, певичка по имени Аиша. Хозяин дома пожелал с ней переспать, но сделал это в таких выражениях, что девушка вспыхнула и при всех ударила его по щеке. Труп Аиши нашли спустя три дня, в состоянии, от которого стошнило бы даже Чикатило. Дело не возбудили, певичку объявили без вести пропавшей.

Здесь, на этих сорока гектарах, хозяин мог все. Он мог приказать охранникам крутить сальто – и они крутили сальто. Мог приказать им ходить по канату – и они ходили по канату. Он мог вызвать к себе министра или депутата и приказать крутить сальто министру – и министр или депутат крутили сальто, а Гамзат хлопал в ладоши, и если посетитель ему понравился, Гамзат мог снять трубку и попросить ему выдать требуемое – обычно это были бюджетные ассигнования. Впрочем, никакие сальто и ужимки не помогали посетителю, если он заранее не предлагал трети этих самых ассигнований самому Гамзату.

В системе охраны Гамзата Асланова было только два недостатка.

Один недостаток назывался сам Гамзат. Гамзат относился к людям как к насекомым, а если ты относишься к людям как к насекомым, они могут ужалить в ответ.

Второй недостаток назывался гольф.

***

Сын президента Республики Северная Авария-Дарго Гамзат Асланов много думал над тем, как улучшить инвестиционный климат в республике. Для этого он часто бывал за границей на инвестиционных форумах – в Лос-Анджелесе, Лондоне и Нагасаки. И однажды он сделал интересное наблюдение – во всех странах с большим притоком иностранных инвестиций играли в гольф.

Гамзат заключил, что если в Республике Северная Авария-Дарго построить поле для гольфа, она станет благоприятным местом для инвестиций.

Вернувшись в Торби-калу, Гамзат создал государственное акционерное общество «Гольф-клуб» и получил под него сто двадцать гектаров прибрежной земли, переходящей в склон Торбитау. Берег был заболочен и покрыт камышами, а на склоне рос реликтовый лес. Для устройства поля для гольфа он пригласил человека по фамилии Риттельсман, делавшего такие поля и в Японии, и в Норвегии, и в Америке. Профессия г-на Риттельсмана называлась turf manager.

Риттельсман осмотрел камыши и реликтовый лес и сказал, что поле требует тотальной перепланировки. Заболоченный суглинок надо было осушить, устроить дренаж и вбить в почву специальными машинами песок. Для того чтобы на этом песке росла трава, это должен был быть особый песок, не грубый морской, смешанный с галькой, а тонкий, речной. Гамзат навел справки и узнал, что такой песок есть в одном карьере к западу от Торби-калы.

На следующий день Гамзат в сопровождении своей охраны поехал к карьеру и приказал отгрузить песок. Ввиду важности задачи он занялся ею лично; но тут пришел прораб и потребовал за песок денег.

Тогда Гамзат ударил прораба прикладом по голове и сказал:

– Как ты смеешь выеживаться! Нам карьер нужен для того, чтобы построить поле для гольфа, а гольф нужен для улучшения инвестиционного климата в республике! Или ты против иностранных инвестиций?

После этого прораба бросили в канаву и избили как собаку, а охрана Гамзата, сильно возмущенная, прострелила шины у «БелАЗов», работавших на карьере, и забрала столько песка, сколько получилось.

На следующий день Гамзат снова приехал за песком, потому что это была важная задача и он занимался ею лично. Когда он подъехал к карьеру, он увидел, что дорогу преграждают несколько джипов. В джипах сидели вооруженные люди, а прораб стоял впереди джипов с автоматом в руках.

Гамзату это не понравилось, и он приказал найти директора карьера.

На следующий день директор карьера пришел на прием к Гамзату, и сын президента рассказал ему, как гольф способствует улучшению инвестиционного климата. Директор поклонился и сказал:

– Нет проблем, я дам вам столько песка, сколько нужно. И из уважения к вам, уважаемый Гамзат Ахмеднабиевич, я отдам его даром.

– Зачем песок? – сказал Гамзат. – Ты карьер отдай.

Директор карьера попробовал было сопротивляться, но Гамзат ударил его рукоятью пистолета по носу и сказал:

– Как ты смеешь выеживаться! Нам карьер нужен для того, чтобы построить поле для гольфа, а гольф нужен для улучшения инвестиционного климата в республике! Или ты против иностранных инвестиций?

После этого директора карьера били до тех пор, пока он не подписал все бумаги, которые должны были улучшить инвестиционный климат в республике.

На следующий день Гамзат поехал к карьеру за песком, потому что он уделял проблеме иностранных инвестиций личное внимание, и каково было его возмущение, когда он увидел, что людей, вооруженных автоматами, стало вдвое больше и, кроме автоматов, у них появились гранатометы. Гамзат справился, в чем дело, и узнал, что карьер был не самостоятельным предприятием. Он принадлежал строительной фирме «Торстрой».

Гамзат навел справки и узнал, что эта фирма, кроме карьера, владеет еще производством шифера, стекольным заводом, семьюдесятью тысячами квадратных метров жилья в центре Торби-калы и тридцатью семью строительными площадками. Гамзат позвонил хозяину фирмы и вызвал его в резиденцию.

На следующий день хозяин фирмы приехал в резиденцию Гамзата, и Гамзат лично рассказал ему о том, как гольф способствует улучшению инвестиционного климата. Хозяин фирмы поклонился и сказал:

– Нет проблем, берите карьер. Из уважения к вам, Гамзат Ахмеднабиевич, я отдам его даром.

– Зачем карьер? Ты отдай «Торстрой»! – сказал Гамзат.

Хозяин фирмы попробовал было сопротивляться, но Гамзат ударил его рукоятью пистолета по носу и сказал:

– Как ты смеешь выеживаться! Мне твоя фирма нужна для того, чтобы построить поле для гольфа, а гольф нужен для улучшения инвестиционного климата в республике! Или ты против иностранных инвестиций?

После этого хозяина фирмы бросили в подвал резиденции и держали там до тех пор, пока он подписал все бумаги, которые должны были улучшить инвестиционный климат в республике.

На следующий день Гамзат приехал к карьеру за песком и увидел, что, кроме людей с автоматами и гранатометами, возле карьера появился бронетранспортер, а на бронетранспортере сидит мэр Торби-калы. Гамзат справился, в чем дело, и оказалось, что хозяин «Торстроя» был зятем мэра. Кроме «Торстроя», мэр владел тремя ресторанами в центре города, пивзаводом, двумя городскими рынками и спорткомплексом «Олимпийский», в котором тренировались четыреста крепких накачанных ребят.

Гамзат поразмыслил и вызвал в резиденцию человека по имени Шарапудин Атаев, который был очень уважаемым человеком в республике. Они немного поговорили, а потом Атаев осторожно кашлянул и сказал:

– Мне говорят, что я мог бы стать мэром Торби-калы и что для этого нужно два миллиона долларов.

– Это очень правильно говорят, – сказал Гамзат.

– А что будет с прежним мэром? – спросил Атаев.

– А это на твое усмотрение, – ответил Гамзат.

Спустя две недели прежнего мэра расстреляли у входа в дом, а на выборах нового мэра победил Шарапудин Атаев.

На следующий день после его победы Гамзат приехал к карьеру и увидел, что возле карьера нет никого. По его приказанию рабочие загрузили машины песком и отправили на будущее поле для гольфа. Не прошло и семи месяцев, как все работы были завершены, и на западном склоне Торбитау, между синим морем и темными бесснежными скалами, построили гольф-клуб мирового уровня.

Сын президента республики Гамзат Асланов лично открыл новый гольф-клуб и даже дал по этому поводу интервью программе «Вести». «Я семь месяцев посвятил работе над этим проектом, – сказал он, – прибыли тут для меня лично, конечно, никакой, но мы все делаем для того, чтобы улучшить инвестиционный климат в республике».

Так или иначе, после того как в республике появилось поле для гольфа, президент Ахмеднаби Асланов стал проводить на нем довольно много времени, и вслед за ним в гольф стали играть все чиновники. Кто хотел показать свое уважение, играл в гольф. Гамзат тоже играл.

Когда Ниязбек и его люди обсуждали это, то Джаватхан сказал: «Разве это спорт для мужчины? Почему бы им не заняться еще и художественной гимнастикой?» А Хизри заметил: «Не бывает такого спорта, чтобы человек ходил по ста двадцати гектарам и мог обеспечить себе безопасность».

***

Владислав Панков отсутствовал в республике два дня. Он был в Чечне, и все люди, с которыми он был, благодарили русских за все, что они делают для республики, и клеймили иностранных наймитов, которым не сорвать мирный процесс. Его даже привезли в село, где играли свадьбу.

А когда он собрался уезжать, он увидел девочку, которая играла куклой рядом с его машиной.

– Что же у тебя кукла без руки? – спросил Панков.

– А у нее руку оторвало фугасом, – серьезно ответила девочка. Достала пушистого мишку и добавила: – А у него вот только ступню оторвало.

На вертолетной площадке полпреда встречал полковник Шеболев. Дорога до города была перекрыта, и менты отдавали кортежу честь. Панков торопился: в два часа у него была назначена встреча с муфтием республики. Поводом для встречи была прибывшая на таможню из Саудовской Аравии книга «Рийяд ас-Салихин». Книга называлась так же, как и группировка Басаева, книгу объявили ваххабитской и задержали. «А она не ваххабитская?» – уточнил Панков в телефонном разговоре с помощником муфтия, и тот очень сдержанно объяснил неверному, что книга эта – сборник хадисов и составлена в тринадцатом веке. Таможенников можно было понять – начальник таможни, по слухам, имел ежемесячный доход в два миллиона долларов, а задерживать что-то было надо.

– Что случилось, пока меня не было? – спросил Панков.

– Взорвали брата Исалмагомедова. Фамилия была Панкову смутно знакома.

– Какого Исалмагомедова?

– Арсена Исалмагомедова, президента «Авархлебопродукта».

– А кто взорвал?

– Атаевы.

– А откуда это известно?

– Ну, когда стало ясно, что Магомедсалиха уволят с министерства строительства, Атаев захотел эту должность для сына, а Исалмагомедов – для брата. Атаев заплатил сыну президента полтора миллиона, и Исалмагомедов заплатил полтора миллиона. Ну, к вам пришли и попросили сделать три должности. А когда вы отказались, Гамзат пошел к этим двум и сказал: «Разбирайтесь сами, кто ее займет». Вот и разобрались.

Панков вздохнул.

– Еще что?

– Магомедсалих сбежал.

– Как сбежал?!

– Его допрашивали в прокуратуре, ну, по поводу мордобоя на форуме, и еще там всплыла парочка трупов. Приехал Ниязбек с людьми, дал следователю десятку и говорит: «Дай нам поговорить пять минут». Ну, следователь и вышел из кабинета. Они выбили решетку, выпрыгнули в окно и уехали в горы. Министр внутренних дел звонил, спрашивал, что делать. Он не хочет возбуждать уголовное дело.

– Что хочет, то пусть и делает, – сказал Владислав.

Необходимость увольнения Магомедсалиха Салимханова с поста министра, вначале казавшаяся столь неизбежной и очевидной, таяла с каждым часом. Было ясно, что стоит подождать с новым назначением еще пару недель, и количество трупов на новом министре превзойдет количество трупов, висящих на Салимханове. Был один человек, который был в состоянии справиться с этим бардаком. Его звали Ибрагим Маликов. И он был мертв.

***

После встречи с муфтием Панков поехал в резиденцию. Они доехали очень быстро. Жена Панкова, Алиса, распоряжалась во дворе разгрузкой каких-то ящиков, и девятилетняя Нина прыгала среди автоматчиков в полном восторге.

Первая жена Панкова погибла в автокатастрофе семь лет назад, оставив в душе дырку с обугленными и рваными краями. Панков думал, что никогда больше не женится, но за последние четыре года сменил три жены. Алиса была роскошной и немного вульгарной блондинкой из Углича.

Панков был так занят бумагами, что не сразу сообразил, куда его привезли.

А сообразив, изумился.

Алиса что-то говорила по телефону, что она присмотрела другое жилье, и Панков, чтобы отвязаться, буркнул: «Как хочешь». Но он никогда не предполагал, что это другое жилье будет четырехэтажным особняком с кокетливой башенкой, вознесенной над морем, и мраморным двором, посередине которого журчал мавританский фонтан.

– Это что? – спросил Панков Алису.

– Это наша новая резиденция, – сказала Алиса.

Алиса уже пять лет жила в Москве, но до сих пор «окала», как среднерусская провинциалка. Сейчас, на фоне уже привычного гортанного акцента кавказцев, ее выговор казался особенно чужим.

– И откуда же она взялась? – негромко спросил полпред, и серые глаза его словно покрылись изморозью.

Алиса заулыбалась и стала рассказывать. По ее словам, ее очень хорошо встречали на аэродроме. В числе встречающих была парочка министров, которых она не запомнила: «Такие все черные, гуркают», и толстый обаятельный мужчина, представившийся как сын президента. «Он очень прилично говорил по-русски, – отметила Алиса, звучно прокатывая каждое „о“, – но у него столько охраны, столько охраны!»

Обаятельный Гази-Магомед отвез ее в новую резиденцию полпреда, и резиденция Алисе не очень понравилась. Тогда Гази-Магомед сказал, что есть еще варианты, и показал ей два десятка особняков. В конце концов Алиса выбрала именно этот. Больше всего ей приглянулся телескоп на вершине башенки и белая с золотом мебель в спальнях.

– И кому это принадлежит? – осведомился Панков.

Особняк принадлежал присутствующему здесь же начальнику Госрыбнадзора республики с официальной зарплатой в семьсот долларов в месяц. Это был невысокий балкарец с плутоватым лицом и короткой седой бородкой.

– Не извольте беспокоиться, – сказал балкарец, – я его строил для сына, а сын сейчас живет в Москве, так что я его как раз продавал.

– Ну вот и продайте его кому-нибудь другому, – холодно посоветовал Панков.

Алиса глядела на него, как ребенок, у которого отобрали игрушку прямо из-под елки.

– Но почему? – спросила Алиса. – Люди же хотели от чистого сердца сделать нам приятное! Этот Хази… Кози… он так и сказал: «Мне, – говорит, – и нашей семье от полпреда ничего не нужно, но хороший человек должен жить в хорошем месте».

***

Женщине, которая сидела напротив Ниязбека, было лет тридцать пять, но она казалась гораздо старше. На ней была длинная черная юбка, и ее голова была закутана черным платком, и только рукава черной кофты, купленной на московском рынке за двести рублей, были оторочены синтетическим кружевом.

Ниязбек слушал женщину внимательно, не перебивая, и так как он считал неправильным оставаться наедине с женщиной, на которой он не был женат, то тут же в комнате на низком диване сидел Магомедсалих Салимханов.

Женщину звали Элла Умарова, и с тех пор, как ее муж, сержант ППС, погиб при взрыве, она жила в доме брата.

Она воспитывала своего сына и заботилась о матери, которая лежала парализованная. Кроме этого, она подрабатывала в двух местах уборщицей. Она уставала так, что даже не успевала по вечерам посмотреть свою любимую передачу. Передача шла по государственному телевидению и называлась: «Чего хочет женщина».

Брат Эллы, Расул, работал официантом на объекте «Поляна-1», или, говоря по-простому, на гольф-поле. Расул был не простым официантом. Когда-то он работал в цирке жонглером, и, когда Гамзат случайно узнал об этом, он приказал Расулу продемонстрировать свое умение. С тех поп каждый раз, когда Гамзат приезжал на поле, Гамзат кричал: «Расул!» – и Расул развлекал его, как велел Гамзат. За это Гамзат сделал Расула заместителем управляющего, а иногда кидал ему по сто долларов. Словом, Расул занимал важное место в иерархии мирка под названием поле для гольфа, и он устроил девятилетнего сына Эллы на должность кэдди – мальчика, который носит за игроками клюшки.

Однажды, когда Гамзат играл с прокурором республики, получилось так, что мячик прокурора упал в двух пальцах от лунки, а мячик Гамзата – в полутора метрах. Гамзат подошел к мячику прокурора и сказал:

– Как я хорошо положил мяч!

Прокурор, разумеется, не осмелился возразить, а глупый Бусик показал на мячик Гамзата и сказал:

– Вот же ваш мячик!

Взбешенный Гамзат замахнулся и ударил мальчика клюшкой. Тот упал и остался лежать. Расул, услышав об этом, бросился на поле, но охрана остановила его и сказала: «Мы сами отвезем этого маленького притворщика в больницу».

– Прошу вас, не надо! – сказал Расул, но Гамзат дал ему двести долларов и сказал:

– Иди отсюда, дурак.

Расул бросил деньги на землю, и тогда охрана Гамзата избила его, а мальчика все равно забрали. Мальчик не вернулся домой ни на второй день, ни на третий, а на четвертый день Элла пошла и принесла заявление в милицию. В заявлении она написала об обстоятельствах исчезновения мальчика, и, когда дежурный опер прочитал это заявление, он посерьезнел и вышел из кабинета. Через некоторое время в кабинет вошел какой-то майор и сказал: «Я не могу принять этого заявления». Элла стала кричать, и ее выбросили из милиции вон.

Вечером того же дня к дому Эллы приехал один из охранников Гамзата и спросил, что она хочет.

– Отдайте мне моего сына, живого или мертвого, – сказала Элла.

Тогда охранник поклялся Аллахом, что мальчик перепугался, что его накажут, и выскочил из машины по дороге и что Гамзат сделает все, чтобы разыскать ее сына.

– А пока он просит принять тебя тысячу долларов, чтобы это было некоторым утешением, – сказал охранник.

– Мне нужен мой сын, а не деньги, – ответила Элла.

Тогда охранник уехал и вернулся на следующий день.

– Двадцать человек ищут твоего сына, и клянусь, они его найдут, – сказал охранник, – а пока Гамзат просит принять тебя пять тысяч долларов, чтобы это было некоторым утешением, – сказал охранник.

Элла набросилась на него и стала выцарапывать ему глаза. Тогда охранник ударил ее и уехал, а на следующий день домой к Элле пришли десять милиционеров с обыском. Они перевернули все вверх дном и забрали Эллу с собой. В участке они посадили Эллу в ряд еще с пятью женщинами в какой-то комнате, а потом в эту комнату вошел человек в камуфляже и сказал:

– Да, это она.

Потом вошел второй человек и сказал то же самое.

Этих двоих мужчин заставили подписать протокол опознания, а Эллу повели в отдельный кабинет. Там ее ждал майор милиции. Он, ухмыляясь, сообщил, что они кое-что выяснили. А именно, что сына ее сбила машина два дня назад и что это произошло потому, что какая-то пьяная женщина тащила его через дорогу. Когда машина сбила мальчика, двое прохожих это видели и хотели ему помочь, но пьяная женщина оттолкнула мужчин и сказала: «Я сама знаю, что делать». Подняла мальчика и ушла.

После этого майор вытащил заявление Эллы и спросил:

– Кто тебя надоумил, сука, шантажировать сына президента республики?

Эллу допрашивали пять часов и все спрашивали, куда она дела тело сына. А через пять часов в кабинет следователя вошел тот самый охранник, и он сказал Элле:

– Гамзат знает, что ты задумала, и он знает, что ты сделала это не сама, а по наущению его врагов. Но все-таки он прощает тебя, глупая женщина. Ты можешь взять двадцать тысяч долларов и идти домой, а можешь сидеть здесь и отвечать, куда ты подевала тело, потому что двое свидетелей видели, что он был еще жив, когда ты унесла его после аварии.

Тогда Элла взяла двадцать тысяч долларов и пошла домой. Она завернула эти деньги в бумажку и перевязала их ниткой, а потом она пришла к своей троюродной сестре, которая была замужем за родственником Магомедсалиха, и сказала:

– Мне нужно увидеть Ниязбека.

Ниязбек и Магомедсалих выслушали Эллу, и Ниязбек спросил:

– Что ты хочешь?

– Я хочу, чтобы мне отдали тело моего сына, – сказала Элла.

– А что об этом говорит твой брат?

– Он больше всего боится потерять свое место, – сказала Элла, – и он уже три раза уверял меня, что Гамзат действительно отпустил мальчика. Если человек боится потерять место, он поверит во все, что угодно. Только это неважно, что говорит мой брат. Он слабый человек и будет делать то, что скажу я и наша мать, а я и она хотим одного и того же.

Ниязбек помолчал, а Магомедсалих спросил:

– Где деньги, которые они тебе дали?

Элла вынула деньги из сумочки и положила их на стол.

– Я взяла их только для того, чтобы они ничего не заподозрили, – сказала Элла, – отдайте их в мечеть.

Ниязбек покачал головой и сказал:

– Возьми деньги и трать их как можно заметней. А если тебя спросят соседки, скажи: «Никогда не думала, что за этого маленького двоечника можно получить столько денег». Больше никогда не приезжай сюда. Мы сами тебя найдем.

***

Когда Элла ушла, Магомедсалих встал с дивана и так пнул его ногой, что диван сломался. Магомедсалих был очень эмоциональный человек, но, так как он считал ругань уделом неверных, он выражал свои чувства движениями, а не словами. Именно поэтому он и стал чемпионом мира по ушу-саньда. Пнув диван, Магомедсалих вскричал:

– Ведь он убил его еще на поле! Он его убил этой дурацкой клюшкой, иначе они бы отдали тело! – А потом влепил кулаком по стене и сказал: – А ты что думаешь об этой истории, Ниязбек?

– Я думаю, – ответил Ниязбек, – что ее прежде всего надо проверить.

***

Полпред президента Владислав Панков стоял у стартовой площадки на семнадцатой лунке, и в руках его была изящная титановая клюшка с эксклюзивным алмазным напылением.

Алиса стояла рядом с ним, а Нина бегала где-то сзади, и за ней благосклонно надзирал человек с автоматом. В тридцати метрах от стартовой площадки поле пересекало настоящее ущелье, метров семьдесят шириной, и в этом ущелье, служившем великолепным естественным препятствием, по плану тёрф-менеджера был устроен маленький водопад.

Перебить ущелье не составляло никакого труда, но лунка была устроена так хитро, что, если игрок хотел пройти ее в три, а не в четыре удара, ему надо было бить не поперек ущелья, а наискосок, пытаясь попасть на узкую площадку между озерцом, из которого и вытекал водопад, и длинной песчаной банкой слева. Тогда вторым ударом можно было положить мячик прямо на грин.

В Америке Панков играл неплохо (его личный гандикап составлял всего три удара), и Панков не сомневался, что он перебьет ущелье. Но он боялся, что мячик отклонится влево и, как следствие, уйдет в банку, специально устроенную для наказания переоценивающих себя игроков.

Панков не был уверен, что он правильно делает, придя на это поле. Попытки всучить ему взятку со стороны семьи Аслановых повторялись с удручающей изобретательностью, а кроме того, каждую неделю к Панкову подходили люди и предлагали деньги за то, чтобы полпред порекомендовал их на должность.

Наиболее острый случай имел место две недели назад, когда украли директора морского порта. Это была федеральная номенклатура, и сразу три человека предложили Панкову по миллиону за рекомендацию. Панков спустил их с лестницы, а потом пошел с женой на день рождения председателя парламента. Алиса надела красивое зеленое платье и к нему – зеленое ожерелье, которого Панков раньше не видел. «Ну как там?» – спросил его развязно один из соискателей порта, которому еще раньше было указано на дверь.

– Выведите его вон, – приказал Панков своей охране.

Кандидата оттеснили от полпреда, но еще до этого.

Панков успел услышать его негодующий возглас:

– Так вот же мое назначение, на шее его жены!

По возвращении Панков устроил Алисе дикий скандал. Зеленое ожерелье отправилось обратно дарителю. Директор порта, кстати, вскоре вернулся домой и на все вопросы отвечал недоуменно, что ездил в Пятигорск. Уголовное дело закрыли, но было замечено, что директор порта ведет себя очень тихо в присутствии Ниязбека и даже как бы уполовинивается ростом.

Словом, Панков не был в восторге от того, что он играет в это воскресенье в гольф, но в республику прилетел высокий гуманитарный чин из ОБСЕ. Еще по дороге из аэропорта он встрепенулся, завидев изумрудно-зеленый лоскут среди камышей, и спросил:

– Isn't this a golf course?

Лорд Кобблхэм оказался любителем гольфа; и вот теперь они шли через поле втроем: англичанин, Панков и Гамзат Асланов.

Панков примерился к мячику, потом опустил клюшку и вытер пот со лба. Температура воздуха была по крайней мере тридцать пять градусов. Они играли уже четвертый час, и Панков дивился про себя выносливости британца.

– Кстати, – сказала Алиса, – мне пора возвращаться в Москву. Нине надо в школу. И вообще тут ужасная жара.

– Да, – сказал Панков, – Нине надо в школу, и я уже принял решение. Она будет учиться в Торби-кале.

– Здесь? На Кавказе? – изумилась Алиса.

Президент России назначил меня руководить Кавказом, – сказал Панков, – и я не собираюсь делать это вахтовым методом. Если руководитель региона не может позволить, чтобы его дети жили здесь, какое он право имеет заставлять других здесь жить?

– Но они дикари!

– Если они дикари, зачем ты берешь от них подарки?

– Но они бандиты!

– Если человек готов отвечать за свои слова и требовать ответа за чужие, – ответил Панков, – мне не кажется, что он бандит. Иногда мне кажется, что он нормальный человек.

С этими словами Панков ударил по мячу. Мяч взмыл в воздух и перелетел через пропасть, и Панков с досадой увидел, что произошло ровно то, чего он боялся: мяч пошел влево и скатился в песчаный бункер.

***

Ниязбек Маликов лежал на склоне горы Торбитау и смотрел в бинокль вниз. С того места, на котором он лежал, ему хорошо были видны только восемь лунок, с первой по третью и с пятнадцатой по восемнадцатую, потом лунки скрывал лес, и дальше, около берега, были видны еще две полосы травы с кругло выстриженными площадками в конце и в начале.

В глубине души Ниязбек всегда считал, что поле для гольфа – это что-то вроде татами, только в сто гектаров, и сейчас он с изумлением обнаружил, что поля как такового нет. Есть разрозненные полоски стриженного под ноль луга – между деревьями, озерами и даже ущельем – и дорожки между ними. Закончив играть одну лунку, игроки переходили по дорожке к следующей, а сама игра, как понял Ниязбек, заключалась в том, чтобы пройти лунку за наименьшее количество ударов.

За четыре часа, которые лежал на этом склоне Ниязбек, игроки обошли все поле и теперь снова вернулись к ущелью. Первым по мячу ударил Панков – и в раздражении отбросил клюшку. Вторым был Гамзат. Он был в длинных клетчатых шортах и рубашке с воротничком, и хотя, на взгляд Ниязбека, он положил мячик очень недалеко от Панкова, Гамзату зааплодировали. Мячик третьего сгинул в водопаде. Ниязбеку стало даже интересно: а как он, теперь, бедный, будет играть? Или это все равно что нокаут?

После этого игроки перешли на другую сторону ущелья по каменному мостику, мощенному крупным серым булыжником. Они двигались все вместе, три игрока и три парня, которые несли за ними мешки с клюшками, а за ними тащилась охрана.

Ниязбек никогда не видел такого жлобского спорта: мало того, что эти люди ходили по полю, а не бегали, мало того, что их клюшки таскали за ними другие, так еще Ниязбек своими глазами видел, как англичанин вынул фляжку и начал пить, и Ниязбек готов был поклясться, что в этой фляжке отнюдь не вода!

Панков выбил свой мячик прямо на ровную площадку, посреди которой торчал белый флаг, и Гамзат тоже. Относительно третьего игрока любопытство Ниязбека было вознаграждено. Никакой это оказался не нокаут: англичанин невозмутимо подошел к ущелью, возле которого торчал какой-то красный колышек, отмерил от его края расстояние в две клюшки и выпустил на траву новый мячик.

Когда все три мячика оказались на круглой стриженой площадке, которой заканчивались все лунки, крепкий парнишка лет шестнадцати, тот самый, который носил за Гамзатом клюшки, выдернул из лунки флаг, а все игроки убрали свои мячики. На площадке остался только мячик англичанина, который лежал дальше всех от флага. Гамзат встал между англичанином и лункой и начал выговаривать охраннику, пока Панков не коснулся его плеча, и тут Гамзат сделал шаг в сторону. Англичанин ударил, и мяч прокатился мимо лунки.

Ниязбек не стал рассматривать, чем кончится игра, а перевел бинокль обратно, к каменному мостику.

Ниязбек больше ни разу не встречался с Эллой Умаровой, но он очень тщательно проверил ее историю. Люди Ниязбека поговорили и с соседями, и с ментами, и им даже удалось найти одного из тех «свидетелей», которым заплатили за опознание женщины, якобы унесшей сбитого машиной мальчика.

Вообще это было не первый раз, чтобы Гамзата отмазывали от такой истории. Далеко не первый. Ниязбек это знал очень хорошо.

Что же до Бусика, то оказалось, что он был не только единственным ребенком Эллы. Он был и единственным племянником Расула, у которого вообще не было детей. Это была редкость по нынешним временам: у самого Ниязбека уже было, к примеру, четверо детей, а у Хизри – семеро, если считать с ребенком от москвички Ларисы. Ниязбек больше ни разу не встречался ни с Эллой, ни с ее братом, но вчера в дверь дома Расула постучался парень лет двадцати, с круглой ушастой головой и крепкими руками.

Ниязбек перевел бинокль еще левее, туда, где кончались и водопад, и трава, и расположившееся чуть ниже по ущелью здание клуба и начинался трехметровый бетонный забор с валами колючей проволоки и датчиками движения перед ней. Вдоль забора стояли автоматчики.

На крыше здания Ниязбек разглядел снайпера.

Поле было отлично защищено, и тем не менее в его системе безопасности существовал провал, причем в самом буквальном смысле. Им было ущелье с водопадом, пересекавшее поле на второй и семнадцатой лунках. Именно возле ущелья архитектор расположил само здание клуба, и высокопоставленным гостям, сидящим на веранде, открывался завораживающий вид на поросшие мхом скалы, водопад и мокрый от брызг каменный мостик.

Наверное, это было очень правильно, с точки зрения архитектора: расположить здание в самом живописном месте. Наверное, это было очень правильно, с точки зрения игроков: начинать и заканчивать игру возле здания клуба.

Но с точки зрения безопасности это было очень глупо – отрезать одну часть поля, с большим количеством охранников, от другой, с меньшим их количеством. И соединить эти две части каменным мостиком, который не мог миновать ни один игрок во время матча.

Сегодня Ниязбек выяснил основную вещь. Игроки ходили через поле вместе. Стало быть, как только будет объявлен первый официальный турнир, на котором будут играть и Ахмеднаби Асланов, и его сын Гамзат, они пойдут через мостик гуртом.

Гази-Магомед вряд ли будет на турнире, но его можно будет застрелить позже. То немногое время, когда Гази-Магомед был трезв, он предпочитал проводить с собственными детьми и детьми брата и ни для кого не представлял ни авторитета, ни опасности.

***

Следующий взрыв прогремел двадцатого августа в восьмидесяти километрах от Торби-калы, на границе с Чечней, в станице Карагачинская, где располагалась база группы «Юг». Сама база была окружена тремя рядами колючей проволоки, контрольно-следовой полосой и минными полями и господствовала над местностью выше поселка, сидя над ним на склоне горы.

Это было немного странное расположение для базы, находящейся не на завоеванной, а на дружеской территории, особенно если учесть, что значительная часть бойцов группы происходили из этой самой станицы.

Понятное дело, что люди часто ходили из базы в станицу, по одному-два человека, или ездили туда по своей надобности на обычных машинах. Тут-то они и стали подрываться – кто на противопехотной мине, кто на заложенном у дороги заряде. Все подрывы происходили в одном небольшом квадрате, там, где бежавшая глубоко в теле леса дорога выныривала к ущелью и становилась видна с противоположного склона горы, сплошь покрытого «зеленкой».

Было ясно, что на той стороне ущелья прячется взрывник и подрывает заряд, когда видит подходящую жертву.

Один из офицеров спецподразделения, русский майор по фамилии Кононов, взял десять человек, сел на БТР и поехал прочесывать «зеленку» на противоположном склоне горы. Как выяснилось, это было ловушкой. Мины и фугасы лишь преследовали цель выманить спецподразделение с базы, ложно обозначая местоположение отважного, но туповатого боевика. Едва БТР въехал на старую дорогу, ведущую к когда-то заброшенному селу, под днищем его разорвалась ФАБ-250 – точно такая же, как та, которой убило Ибрагима Маликова.

БТР развалило пополам, но не разорвало совершенно, а просто сложило, как лист надорванной бумаги, – аккуратно, корма к носу и нос к корме. Воронку на дороге вырыло в пять метров глубиной.

Когда Панков приехал на место, трупы еще не успели убрать. Один из выброшенных взрывной волной стрелков лежал на дороге. Его стеклянные глаза смотрели в вечереющее небо, и от него мерзко пахло горелым волосом. Люди вокруг Панкова стихли. На улице было за тридцать, покореженный асфальт словно вынули из топки, но потного Панкова вдруг продрал холодный озноб.

– Не боишься? – раздался за спиной Панкова голос с мягким плавающим акцентом.

Русоволосый полпред обернулся. За ним стоял Арзо Хаджиев, и левый пустой рукав камуфляжной куртки полоскался по ветру.

– Это тоже может быть ловушка, – продолжал Хаджиев, – так часто делают. Взрывают заряд, на место взрыва собирается начальство – тогда подрывают второй заряд. Не боишься лежать, как он? – И Арзо кивнул на покойника.

Вместо ног у того были короткие курительные палочки.

– А ты откуда знаешь? – спросил Панков. – Сам так делал?

– Да, – равнодушно согласился Арзо.

Где-то рядом раздался дикий женский крик Панков сообразил, что среди бойцов подразделения много местных и что снизу, из села, должны были прибежать их матери и сестры. Рядом, возле воронки, сидел пожилой чеченец и рыдал. Арзо сел на корточки, подобрал сбитую взрывом ветку и постукивал ею по пыльной дороге.

– Послушай, а что для тебя люди? – внезапно спросил Панков.

Чеченец глядел на него непроницаемыми антрацитовыми глазами.

– Мясо, – сказал Арзо, – в данном случае – горелое мясо. Даже жарить не надо.

И подцепил прутиком паленую плоть, запеченную вместе с камуфляжем.

Послышались шаги, и полпред увидел целую группу людей в камуфляже. Впереди шел замначальника УФСБ полковник Шеболев. Чуть поодаль за ним спешил министр внутренних дел Талгоев. При виде Панкова на лице Талгоева отразилось искреннее изумление: он никак не мог полагать, что русский чиновник столь высокого уровня окажется на месте теракта. Предыдущий полпред, как уже было сказано, умудрялся проспать не только теракты. Однажды он проспал целую войну, которой к тому же командовал.

– Этот парень, который три дня назад выпрыгнул из окна, Казбек Магомедгазиев, – спросил Панков, – он ведь умер?

– Умер, шайтан, – ответил Талгоев, – два дня мучился, а все-таки помер.

– Но мы все равно разыщем его сообщников, – пообещал зам Талгоева, высокий полный полковник лет пятидесяти.

– Это трудновато будет сделать, – сказал Панков.

Министр внутренних дел нахмурился.

– Я отлично помню, что рассказал этот Казбек, – проговорил Панков, – он сказал, что вывез бомбу на легковой машине. Так можно вывезти одну бомбу, а не две, правда? И если бы этот парень решил сотрудничать со следствием, он, наверное, рассказал бы про все бомбы, о которых знал он, а не только про ту, о которой уже знали мы?

***

Владислав Панков сидел на пыльной земле, привалившись к разорванной плоти БТРа, и смотрел, как закатное солнце заваливается за белый гребешок горы.

Жара была такая, что в воздухе можно было сварить яйцо.

Панков думал о двух вещах. О том, что три дня назад из-за его приказа на его глазах выскочил в окно и погиб жуткой смертью совершенно невинный человек. То есть, может быть, он был боевик и убийца. Но он не убивал Игоря, потому что иначе этот сломленный человек рассказал бы и о другой бомбе. И еще Панков думал о том, что теперь трудно утверждать, будто Игоря Маликова устранила семья президента. Потому что обе бомбы были, похоже, заложены и подорваны по одинаковой схеме, и вряд ли президенту республики пришло бы в голову крошить федеральные войска. Даже для обеспечения алиби.

В двух метрах от него старый чеченец с лицом, сморщенным, как гофрокартон, упаковывал в мешок труп.

– Нехорошее место, – сказал чеченец.

– Что? – спросил Панков.

Его мутило. Русоволосый и белокожий полпред плохо переносил жару. Жара не прекращалась ни днем, ни ночью, от нее существовало единственное средство – кондиционер. Здесь кондиционера не было, и из рубашки Панкова можно было б нацедить стакан пота.

– Нехорошее место, – повторил старик. – Девять лет назад у меня тут машина в пропасть уехала. Один бампер остался. А теперь вот племянника убили.

Чья-то рука опустилась Панкову на плечо, и полпред, обернувшись, увидел полковника Шеболева.

– Арзо приглашает к себе, – сказал замначальника УФСБ.

– На базу?

– Нет. В село. Домой. Панков вздрогнул.

– А он… давно здесь живет?

– Всегда, – сказал Шеболев.

Панкову показалось, что пот на нем замерз.

Тяжелые железные ворота дома были такие же, как девять лет назад, и даже навес был там же, и даже под навесом стоял такой же БТР, только на этом были федеральные номера. Почему-то они были замазаны грязью.

Сам же двор разительно изменился. Он больше не был земляной: все пространство от ворот и до дома было замощено нарядной плиткой и перекрыто навесом. На открытой части находился бассейн с голубой водой. Дальше, за бассейном, женщины быстро накрывали на стол.

Панков вышел из машины и направился за дом, туда, где когда-то был сарай и под ним маленькое окошечко и вход в подвал. Но сарая больше не было – вместо него был кирпичный двухэтажный домик, и решетчатое окошко в его фундаменте было накрепко замуровано. Сразу за домиком начинался огород, за высокой сеткой-рабицей в земле рылись куры.

Панков обошел дом, ища вход, и неожиданно очутился еще в одном дворике. У беленой стены главного дома, под увитым виноградом навесом, сидел шестнадцатилетний мальчик в инвалидной коляске. Тело его ниже пояса было укрыто пледом, и из-под пледа торчали два желтых начищенных ботинка. Поперек инвалидного кресла лежал автомат.

Около мальчика на корточках сидел Арзо Хаджиев и завязывал ему шнурки на пустых ботинках. Одной рукой это было нелегко сделать.

Арзо мгновенно обернулся, услышав чужие шаги. Забрал автомат у мальчика и встал.

– Как твое здоровье, Арби? – спросил Панков.

Арзо ответил за сына:

– Ничего. Три руки и две ноги на двоих, почти неплохо, правда, Арби?

Мальчик улыбнулся. Улыбка вышла невеселой и беззащитной. Арзо махнул единственной оставшейся рукой, приглашая Панкова следовать за ним, и вышел из-под навеса.

– Я могу чем-то помочь? – неожиданно спросил полпред.

– Нет, – сказал Арзо, – есть вещи, в которых ты можешь помочь не больше, чем когда ты сидел у меня в подвале.

Панков пробыл дома у Арзо недолго:"они уехали спустя двадцать минут вместе с полковником Шеболевым.

– Как ваше расследование? – спросил Панков. Шеболев молчал несколько секунд.

Какое расследование? Расследование убийства Ибрагима Маликова завершено. Исполнитель теракта – Казбек Магомедгазиев, заказчик – Ваха Арсаев. МВД настаивает на этой версии. Гамзат Асланов – тоже. Мое начальство не хочет с ними ссориться.

Челюсть полковника агрессивно захлопнулась, как крышка шкатулки, и Панков заметил, что Шеболев опять обгорел, а рыжеватые волоски, покрывавшие его полные руки, совсем выцвели на солнце и стали цвета солончака.

Некоторое время они ехали молча. Дорога была горная, крутая, и Панкова укачивало на поворотах. Когда девять лет назад Панкова везли по этой дороге со скрученными скотчем руками, был такой же август и такая же жара.

– Кстати, – спросил Панков, – что это за история про кровную вражду между Ниязбеком и Сапарчи Телаевым? Ну, который глава «Авартрансфлота»?

– Ниязбек убил его сына, – ответил Шеболев.

– Как?!

Полковник истолковал изумленное восклицание как вопрос и пояснил:

– Из «стечкина».

– Давно?

– Пять лет назад. В Москве. Ниязбек приехал в какой-то ресторан, и когда он выходил из машины, он так резко открыл дверь, что стукнул этой дверью машину Арсена. Тот начал возмущаться. Ниязбек спросил его: «Что ты хочешь? Тут работы на пять долларов. На, возьми двести». Арсен был пьян и ударил его по руке, так что деньги вывалились в грязь. Начался скандал. Прибежали менты. Арсен был такой пьяный, что они хотели его забрать. Ниязбек поднял деньги из грязи, отдал их ментам и сказал: «Мы земляки, сами помиримся». После этого менты уехали, а Ниязбек пошел в ресторан. Он сидел там полтора часа с какими-то русскими ребятами, и когда он вышел, было уже полвторого ночи. Арсен ждал его с тремя людьми снаружи, и как только Ниязбек вышел, Арсен выстрелил в него. Пули попали Ниязбеку в живот и в шею. Ниязбек упал, а Арсен и его люди стали расстреливать русских. Тут Ниязбек очнулся, закатился под машину и стал стрелять в них. Троих он убил, а четвертый убежал. Потом Ниязбек сел в машину, затащил туда русского парня и поехал в больницу. Русский умер, а Ниязбек выжил.

Панков молча переваривал эту информацию.

– Значит, Сапарчи хочет убить Ниязбека?

– А черт их пойми, что он хочет, – отозвался Шеболев, – этот народ никогда не поймешь. Вроде бы помирились они. Шейх какой-то в горах их помирил. Ниязбек даже поддержал его на выборах.

– Каких выборах?

– В Шугинском районе. Там депутата убили. Один из друзей Ниязбека, по имени Хизри, стал баллотироваться в депутаты. А потом он снял свою кандидатуру и велел голосовать за Сапарчи. Потому что это попросил Ниязбек.

– А кто убил депутата?

– А черт его знает, кто убил. Некоторые говорят, что Хизри. Но это тут всегда так. Если неизвестно, кто убил, всегда валят либо на Арсаева, либо на Хизри.

***

Выборы депутата Народного собрания от Шугинского района были назначены на пятое сентября, и, по сути, исход их был предрешен. Из пяти кандидатов на пост двое не пользовались никакой поддержкой, а еще один – зять Сапарчи – представлял тот же клан, что и сам Телаев.

Пятый кандидат мог бы составить Телаеву конкуренцию – он был местный уроженец, главврач Первой городской больницы и уважаемый человек, но у него был один серьезный недостаток. У него не было вооруженных людей, необходимых для победы на выборах. Потому что вообще-то при подсчете голосов один автомат, приставленный к голове члена избиркома, стоит тысячи избирателей. Трезво оценив свои шансы, главврач снял свою кандидатуру и получил за это от Телаева двести пятьдесят тысяч долларов.

А за неделю до голосования снял свою кандидатуру и сам Телаев. В пользу зятя.

Новость сообщили по местному радио в два часа дня, и так получилось, что Хизри Бейбулатов в этот момент был в машине и слушал радио. Хизри затормозил так резко, что граната, лежавшая на всякий случай на переднем сиденье, слетела на пол вместе с прикрывавшими ее газетами. Хизри свернул к обочине, вышел из автомобиля, открыл правую переднюю дверь и поднял с полу гранату.

Несколько секунд он стоял у пыльного края ущелья, а потом размахнулся, выдернул чеку и швырнул гранату вниз. Ущелье было такое глубокое, что граната взорвалась еще в воздухе, и эхо принялось гулять туда-сюда между горами.

***

Первого сентября Владислав Панков повел дочь в школу. Это была школа номер один в центре Торби-калы, и пока Панков стоял с Ниной на школьном дворе, засаженном цветами, он заметил одно важное отличие этой привилегированной школы от привилегированных московских. Все машины, которые приезжали с детьми, были бронированные. И из каждой машины вылезали по два, а то и по четыре ребенка. Панков оказался одним из немногих мужчин, появившихся в школе. Детей сопровождали матери или охрана.

Нина переносила жару гораздо лучше отца. Полпреда сразу окружили учителя, и ему пришлось что-то говорить, то и дело дергая себя за галстук От пота, солнца и дезодоранта шею его обметало какой-то розовой сыпью, и Панков все время норовил ослабить узел. В конце концов он плюнул на приличия, сдернул галстук, обернулся и замер.

Рядом с ним, буквально в двух метрах, стояли две женщины в черных траурных юбках и тщательно увязанных на голове платках. Одна из женщин, постарше и пополней, держала на руках довольно причмокивающего грудничка. За другую цеплялся восьмилетний мальчик, и перед ними стояли еще двое – мальчишка лет одиннадцати и девочка чуть помельче. Чуть поодаль беседовал с охранником Магомедсалих. Вторая женщина – высокая, стройная, в черном платке, отороченном тонкой полоской белого кружева, была та самая девушка, которую Панков видел в доме Ниязбека.

Она повернула голову, и Панков снова увидел перед собой точеное бледное лицо с темными вишнями глаз и пушистыми невыщипанными бровями. Женщина несмело улыбнулась, а Панков стоял как дурак и смотрел на нее, как солдат в казарме смотрит на фотографию кинозвезды. Ее не портило ничто – ни черная одежда, ни слишком густые брови, ни короткие ногти на узких, по-детски беззащитных пальцах. В этой своей одежде она казалась как жемчужина в раковине, и Панков понял, что ему страшно хочется раскрыть створки раковины и добыть жемчужину.

– Вы меня не помните? – спросил Панков. Галстук по-прежнему болтался в его руке, и Панков проклял все на свете, когда сообразил, что эта паршивая розовая сыпь видна под расстегнутым воротничком.

– Помню. Не так много русских было у нас дома в тот день.

– Я… Владислав. Владислав Панков. А как вас зовут?

– Аминат.

– А вы…

– Это Фарида, – сказала девушка, показывая на женщину с грудничком на руках, – жена Ниязбека. Я его сестра. А это его сыновья. Шамиль и Джамалудин.

Панков не смог сдержать вздох облегчения. Он боялся, что вторая женщина тоже будет женой Ниязбека. Половина браков в республике заключалась по шариату, безо всякого штампа в паспорте. Любой состоятельный человек, если хотел, брал себе вторую и даже третью жену.

– А чем вы занимаетесь? – спросил Панков.

– Я аспирантка ТГУ. Кафедра математической логики. Вообще-то я программист.

«А Ниязбек знает, что такое математическая логика?» – чуть не ляпнул Панков и вовремя прикусил язык. Ниязбек, в конце концов, ходил без бешмета и без черкески с газырями. Очень вероятно, что он умел даже пользоваться компьютером.

Один из охранников тронул за плечо Магомедсалиха и что-то тихо проговорил. Магомедсалих резко обернулся.

И в эту секунду Панков увидел его словно в первый раз. Не абрека, не министра (хотя бы и бывшего), не спортсмена.

Он увидел загорелого, статного парня с накачанными мускулами, выпирающими из короткой белой рубашки с расстегнутым воротом, с лукавыми глазами и с лицом, красивым мужской беспощадной красотой. Даже нос у него не был сломан, несмотря на крайнюю жестокость избранного им вида спорта. Холостого – иначе бы Ниязбек не послал его в школу сопровождать свою семью.

И свою незамужнюю красавицу сестру.

Панков решительным жестом сунул галстук в карман пиджака и застегнул верхнюю пуговицу рубашки. Слишком тугой воротничок охватил шею, как удавка.

– Здравствуй, Магомедсалих, – сказал полпред, – как чемпионат?

– Выиграл, – отозвался бывший министр строительства, и Панков вдруг вспомнил, отчего у него не сломан нос. «А я никогда не давал по нему бить», – объяснил Магомедсалих в интервью.

***

Четвертого сентября Панков приехал в гольф-клуб. Жара спала, сыпь прошла, и он прошел пять лунок, расслабившись и забыв обо всем на свете среди волшебного по красоте пейзажа и скал, обрывающихся идеально подстриженной лужайкой.

На шестой лунке его поджидал министр информации. С тех пор как президент Асланов и его сын стали играть в гольф, все высшее начальство в республике играло в гольф. Министр информации весил сто пятьдесят килограмм и между лунками передвигался исключительно на тележке, но тоже играл в гольф.

Некоторое время они обсуждали подробности турнира между Московским городским гольф-клубом и сборной республики, который был назначен на семнадцатое сентября, и министр наябедничал полпреду о решении кабинета министров. На кабинете обсуждали, кто должен выиграть этот турнир, президент Асланов или полпред, и решили, что турнир выиграет президент.

Отыгравшись и приняв душ, Панков поднялся на открытую террасу клуба. Там было безлюдно: у стойки бара скучал официант в черном, похожий на жука-богомола, да за одним из столиков болтала стайка девчушек.

При виде Панкова девочки замолчали и обернулись к нему, и Панков увидел среди них Аминат. Она была одета скромнее прочих, в черную длинную юбку с красным узором по краю и такую же кофту, но на этот раз волосы ее были без платка и лежали вдоль белого овала лица тугими волнами. Панков впервые видел ее волосы и только сейчас осознал, что Аминат очень похожа на его покойную жену.

– Вы умеете играть в гольф? – спросил Панков.

Аминат смутилась, а другая девушка, в зеленых брюках и белой кофточке, засмеялась и ответила:

– Нет. Но вы нас научите.

В этот момент на террасу вышли два парня с коктейлями для дам. Один из парней был местный, а другой – явно русский, с пшеничными волосами, россыпью веснушек по розовому лицу и с хорошо накачанными мышцами, бугрившимися из-под коротких рукавов спортивной рубашки с надписью «Хьюго босс».

Панков поднялся на второй этаж, где у него была назначена встреча с какими-то карачаевцами, а когда через полчаса он вышел из клуба, увидел слева от себя тренировочное поле.

Парень с пшеничными волосами показывал Аминат, как правильно наносить удар, и надо сказать, что это получалось у него не очень хорошо. Панков играл намного лучше. Наверное, гольф был единственный вид спорта, не считая шахмат, в котором у Панкова был шанс на Кавказе. Аминат стояла рядом, а парень бросал один мячик за другим.

Панков подошел к тренировочному боксу. Он сам себе напоминал стрелку компаса, возле которого включили промышленный электромагнит.

– А Магомедсалих не возражает? – спросил Панков, показывая глазами на пшеничного русского.

В темных глазах девушки заплясали лукавые зайчики.

– Магомедсалих не умеет играть в гольф, – сказала Аминат.

– Ваш приятель – тоже. Вы завтра здесь будете?

– Нет. Я завтра лечу в Москву.

– Вообще-то я завтра тоже в три улетаю в Москву, – сказал полпред. – Могу подбросить.

***

Аминат так и не позвонила ему ни вечером, ни утром, но, когда машины Панкова выскочили к правительственному Як-42, он увидел, что перед трапом стоит черный «мерс» со знакомыми номерами.

Дверца «мерседеса» распахнулась, и в ней показался Ниязбек. Панкову показалось, что в глубине машины он заметил темный профиль Магомедсалиха.

– А где… – нерешительно начал Панков.

– Ты собираешься принимать ислам? – спросил Ниязбек.

– Да вроде нет.

– Ты женат?

– Да, я…

– Тогда держись от моей сестры подальше.

***

Панков приземлился в Москве в пять вечера, и после приземления его ждала не очень приятная история. Охрана вынесла из самолета его плащ и кейс, а потом начала выгружать какие-то коробки.

– Это что? – спросил Панков.

– Это ваша жена просила перевезти, – ответил начальник охраны Сергей Пискунов.

Панков велел вскрыть одну из коробок Там стояли две трехлитровые банки с черной икрой. В остальных коробках был коньяк. Панков набрал мобильный Алисы. Та была в Париже. Услышав мужа, она радостно защебетала.

– Алиса, – спросил полпред, – тут я прилетел в Москву. Мне с собой какую-то икру прислали, ты просила икру?

– Ой, там был такой милый парень, – сказала Алиса, – Хамза… или Гамза… я вечно не запоминаю эти их глупые имена… сын президента, в общем, я совсем ничего не просила. Он сам предложил.

– А коньяк?

И коньяк?! Ой, какая прелесть! Славочка, передай ему мой большой поклон, я еще недельку в Париже побуду, ладно? Ласточка моя, не сердись…

– Ты можешь быть в Париже сколько угодно, – сказал Панков, – мы разводимся.

***

Глава Госнаркоконтроля республики Ибрагимбек Султыгов по прозвищу «Ну как?» знал, что он не имеет таких полномочий и такого влияния, как МВД или УФСБ. Его ведомству была поставлена узкая задача – бороться с распространением наркотиков, и, по правде говоря, Ибрагимбек совершенно не знал, как это делать.

Всю свою жизнь Ибрагимбек Султыгов прослужил в ГИБДД,, и к сорока семи годам он достиг на этом нелегком поприще поста капитана. Нельзя сказать, чтобы карьера его не сложилась из-за каких-то чрезвычайных упущений или промахов. Их просто не было – равно как и успехов.

Ибрагимбек занимался тем же ремеслом, что и все остальные гаишники: он перекрывал улицы, чтобы обеспечить беспрепятственный проезд главе республики и членам правительства, а в оставшееся свободным время он останавливал бензовозы на Шугинской трассе и брал с них за отсутствие документов.

Так же как и все, Ибрагимбек брал взятки, и так как он был достойный человек и хороший сосед, он никогда не брал деньги с тех, кто был уроженцем его села или родственником его жены. Так же как и все, Ибрагимбек передавал часть выручки наверх, и он был однажды совершенно изумлен, когда в ГИБДД Правобережного района нагрянул СОБР и положил всех на пол. Оказалось, что непосредственный начальник Ибрагимбека, полковник Ганнушкин, организовал регистрацию в республике угнанных отовсюду машин. Дело было поставлено с размахом: одних только пэтээсок на «мерсы» нашли больше двухсот штук, и дело выплыло только потому, что место Ганнушкина понадобилось кому-то из генералов для племянника.

– Двести штук, подумать только! – разводил руками Ибрагимбек, прихлебывая вечером чай в крошечной двухкомнатной квартире, расположенной на окраине Торби-калы. Жена, примостившаяся тут же рядом, пересчитывала дневную выручку и шепотом пилила мужа за нерасторопность. Она происходила из терских казачек, была горластой и пышной и давно верховодила в семье.

После того как жена пересчитывала всю выручку и обыскивала его куртку в поисках заначенных денег, Султыгов получал обратно сто рублей, на которые он мог пойти купить пива и посидеть на лавочке с друзьями и сослуживцами. Эти посиделки во дворе, под тенистым карагачем, были самым любимым временем в жизни Султыгова; друзья допоздна играли в нарды, пили пиво, и, так как женщины из раскрытых окон бдительно следили за тем, чтобы в разговоре не было никакой похабщины, Ибрагимбек Султыгов говорил о политике, России и необходимости искоренения коррупции.

– Двести «мерсов», подумать только! – рассказывал он. – А с нас не стеснялся каждый день пятьсот рублей требовать. Пятьсот ему принеси и отдай, а как самим жить? Вот она, коррупция в действии!

Жизнь капитана Султыгова изменилась круто и резко, в один солнечный день, когда учившаяся на втором курсе университета дочка (как можно заметить из употребления пивка, семья не так строго соблюдала мусульманские традиции, и девушка пользовалась относительной свободой) объявила, что выходит замуж.

Ее избранником оказался тридцатидвухлетний вдовец Гамзат Асланов, который познакомился с ней на открытии университетской библиотеки. Тогда сын президента подарил университету библиотеку, а Тамара от университета подарила ему цветы.

Спустя два месяца после свадьбы полковник Ибрагим-бек Султыгов был назначен главой республиканского Госнаркоконтроля. Он отнесся к вступлению в должность с такой тщательностью, что лично принял по описи все стулья в кабинете. Он устроил жуткий скандал в связи с пропажей ложечки из набора, находившегося в комнате отдыха, и быстро убедился, что скандал возымел действие: ложечка нашлась (на самом деле ее просто купили в тот же день в магазине, но Султыгов об этом не знал). Он лично осмотрел свой новенький «мерседес», обнаружил отсутствие огнетушителя и хотел было по привычке оштрафовать шофера, но вспомнил вовремя, что у него теперь другой статус.

– А агентуру будете принимать? – спросил его в конце плодотворного рабочего дня зам.

– Агентуру? – удивился Султыгов. Раньше у капитана ГАИ не было агентуры. – Да, конечно! Всем агентам завтра быть к десяти ноль-ноль!

– Но…

– И никаких исключений! – заявил Султыгов, поворачиваясь к заму. – Я у вас тут наведу порядок. Бардак, понимаешь, даже ложки пропадают…

Две недели полковник Султыгов принимал ложки и агентуру, а на третью неделю Султыгов понял, что делает что-то не то. Дело в том, что предыдущий начальник Госнаркоконтроля жил в четырехэтажном доме с пятиметровой оградой, и все три его сына тоже жили в четырехэтажных домах и ездили на бронированных «мерседесах». Из этого даже самый невнимательный человек мог бы заключить, что должность главы Госнаркоконтроля приносила деньги, и немалые. Но ни следа этих денег полковник Султыгов нигде не мог найти. Он даже специально посмотрел во все сейфы и ящики в собственном кабинете, но ни один из сейфов не рожал денег.

В конце третьей недели Султыгов не выдержал и осведомился у своего предшественника, откуда в этом месте берутся деньги. Тот хмуро оглядел Султыгова и сказал:

– Видишь верхний ящик стола? Я в кабинет приглашаю зама, спрашиваю: «Ну как?» – и открываю ящик. Он кладет туда деньги и уходит.

Ибрагимбек Султыгов был изумлен такой простотой процедуры и вызвал к себе зама на следующий же день. «Ну как?» – спросил он и открыл ящичек. «Нормально», – ответил удивленный зам и ушел. Султыгов удивился и вызвал второго зама. «Ну как?» – спросил он, открывая ящик. Тот тоже сказал, что дела нормальные, – и ушел. Прошел еще месяц, и сколько за это время Ибрагимбек Султыгов ни вызывал замов, денег в ящичке не прибавлялось.

А через два месяца его вызвал зять и намекнул, что родство родством, но президент республики хотел бы получить деньги за назначение. Не меньше полумиллиона.

– Зачем, – изумился Ибрагимбек, – мы же ведь одна семья?

– Важен принцип, – ответил Гамзат, – республика должна знать, кто в ней хозяин.

– Но у меня нет столько, – всплеснул руками бедный Ибрагимбек, – я им каждый день отворяю ящичек и спрашиваю, «Ну как?», а они ничего не несут.

– Какой ящичек? – изумился зять, и тут вся история выплыла наружу. Вся республика хохотала полгода, а за генералом Султыговым прочно закрепилось прозвище «Ну как?».

Шел уже третий год пребывания генерала Султыгова на посту, и он несколько освоился и даже обложил данью двух крупнейших торговцев героином в регионе.

Генерал Султыгов понимал, что ему не светят лавры МВД и ФСБ, занимающихся раскрытием теракта на Бакинском шоссе. Но все-таки ему было обидно: милиция уже успела разыскать и киллера, и сообщника, продавшего ему «жигули». УФСБ поставило на уши базу в Барго, а он, Султыгов, еще никого не нашел.

Поэтому генерал Султыгов вызвал одного из своих подчиненных, полковника Абдулкадырова, и приказал:

– Гази! Поставь своих людей на выезд из города на Бакинском шоссе. Вам надо останавливать любые машины с вооруженными людьми. Есть данные, что сегодня там повезут большую партию наркотиков. И сделают это те же люди, которые взорвали Ибрагима Маликова.

***

Наряд Госнаркоконтроля, поставленный в трех километрах от города на Бакинском шоссе, насчитывал четырех вооруженных оперов во главе с капитаном Ахмедовым.

Первая машина, которую остановил наряд, был темный бронированный «мерс». Патрульный махнул ему автоматом, тонированное стекло поползло вниз, и Ахмедов увидел, что в машине едут трое вооруженных людей и девушка с накрашенными зеленым губами.

– Документы, – сказал Ахмедов, робея.

Тот, который был за рулем, коротко засмеялся и протянул Ахмедову удостоверение оперативного сотрудника ФСБ.

– Отвали, – сказал он.

Ахмедов вздохнул и отвалил.

Следующая машина, которую они остановили, была «семерка» БМВ. За рулем «семерки» сидел Хизри Бейбулатов, и рядом с ним на водительском сиденье был брошен автомат. Еще один ствол – «стечкин» – торчал у Хизри из-за пояса.

– В чем дело? – спросил Хизри.

Ахмедов сглотнул. Все менты в округе знали об избиении постовых, которые осмелились задержать кортеж Ниязбека, и все знали, что Хизри тоже там был.

– Вот, – сказал Ахмедов, – досматриваем машины… на предмет запрещенного оружия…

– И где ты здесь видишь оружие? – холодно осведомился Хизри.

Ахмедов глянул на автомат, лежащий на переднем сиденье, и глубоко вдохнул.

– А на него разрешение у вас есть?

– Сто баксов тебя устроит? – спросил Хизри. Ахмедов закивал головой.

Ну так открой багажник и возьми, – сказал Хизри. Ахмедов и еще один патрульный открыли багажник машины и увидели, что там стоит большой пластиковый пакет. Пакет был весь набит стодолларовыми бумажками. Некоторые были собраны купюра к купюре и перевязаны резинкой, но большая часть денег просто лежала в пакете, скомканная, как грязное белье. Ахмедов смотрел на деньги как зачарованный, а потом осторожно опустил в пакет руку и зачерпнул денег.

– Я тебе что сказал, – прикрикнул Хизри, наблюдавший за патрульными в зеркало заднего вида, – сто баксов!

Ахмедов со вздохом сожаления взял сто долларов и захлопнул багажник. Хизри нажал на газ, и пыль из-под колес «семерки» полетела наркополицейским прямо в лицо.

Третья машина, показавшаяся на дороге, был белый замызганный «москвич». Капитан Ахмедов в раздражении махнул жезлом. Он уже понял, что ему не удастся изъять настоящее оружие у серьезных людей. Оставалось только одно – подкинуть оружие тем, у кого его не было. Белый «москвич» подходил для этого как нельзя лучше. У тех, кто сидел в этом рыдване, наверняка не было ни корочки ФСБ, ни мешка денег в багажнике.

Машина затормозила слишком поздно, проехала двадцать метров вперед и медленно стала подавать назад. Она остановилась в трех метрах от поста, и никто из нее не вышел. Это насторожило капитана Ахмедова. Он перехватил покрепче автомат и пошел по дороге к «москвичу».

В следующую секунду один из патрульных – его звали Шапи – выпустил очередь из автомата по своим коллегам. Ахмедова и еще одного опера убило раньше, чем он успел обернуться. Третий, стоявший у левой двери, начал разворачиваться. Выстрел, раздавшийся из белого «москвича», бросил его на асфальт.

Шапи повернулся спиной к боевикам, открыл багажник патрульной «шестерки» и, поднатужившись, вытащил оттуда мешок с оружием. Тот самый, который наркополицейские, если случится, намеревались подбросить.

– Заберите, – сказал Шапи, – пригодится. Мешок кинули в багажник, и Шапи сказал:

– Прострелите мне ногу и уходите.

– Это слишком опасно, – ответил водитель машины, – тебя вычислят.

Шапи согласно кивнул и нагнулся, чтобы подобрать автомат одного из своих убитых товарищей. Через секунду белый «москвич» сорвался с места, унося с собой троих террористов и их коллегу, работавшего наркополицейским.

***

Итоги депутатских выборов по Шугинскому району начали подводить в восемь вечера. Во избежание провокаций здание избиркома оцепили кольцом СОБРа, и еще вокруг кольца Телаев поставил собственную охрану.

За охраной собралась пара тысяч народу. Человек двести из них были родственники Телаева, а все остальные пришли на площадь, привлеченные дармовой едой. Тут же, прямо перед зданием, резали баранов, запах свежей крови мешался с запахом жареного мяса, и люди, стоявшие по периметру, держали в руках одинакового размера плакаты с одинаковыми словами: «Да здравствует Касим Загаров – надежда и опора Шугинского района!»

В здании избиркома на втором этаже две полные женщины вывалили на стол кипу бюллетеней, и строгий старик в очках начал читать бюллетени и складывать их в стопки соответственно фамилиям кандидатов.

«Загиров, Загиров, Загиров, Магомедханов, Загиров, Загаров, Булатов», – читал он.

Возле стола сидел Сапарчи Телаев в своей инвалидной коляске, и за коляской стоял высокий молодой человек с худыми плечами и неестественно расширенными зрачками глаз. За Телаевыми нес караул плотный ряд автоматчиков.

«Загиров, Загиров, Булатов, Булатов, Загиров», – читал председатель избиркома.

Молодой человек воровато огляделся в поисках двери. Один из охранников хотел было пойти за ним, но Сапарчи удержал его незаметным кивком. Сапарчи знал, что его зять был наркоманом и что ему надо побыть одному.

Стопка бюллетеней с именем Загирова была уже втрое больше остальных. На стол вывалили новый ящик, и в этот момент Телаев сильной рукой толкнул коляску, так что она мгновенно оказалась у стола, собрал все выпавшие из ящика бюллетени и сказал:

– Загиров.

Старик в очках вздохнул и продолжил счет. В девять вечера председатель избиркома вышел на крыльцо к телекамерам, помахал рукой толпе и сказал:

– По состоянию на сейчас подсчитано около 80% бюллетеней. 95% избирателей отдали свои голоса за Касима Загирова. Да здравствует Касим – надежда и опора Путинского района!

– Ура! – закричала толпа на площади.

Сапарчи Телаев услышал крик, взглянул на часы и нахмурился. Зять задерживался. Еще не хватало, чтобы в ночь выборов его увезли в больницу с припадком от паршивого героина. «О Аллах, – спросил себя Телаев, – почему ты забрал у меня сына и зачем я допустил этого бездельника до своей дочери?» Телаев подождал еще пять минут, а потом шепотом отдал приказание охраннику.

Тот кивнул и вышел из помещения. В темном коридоре никого не было. Пустовал и загаженный туалет. Охранник прошелся по коридору, поочередно пробуя запертые рассохшиеся двери, украшенные стертыми словами табличек. Пятая слева дверь подалась. Охранник вошел внутрь и увидел Касима Загирова.

Тот лежал на дощатом полу, выкрашенном темно-зеленой краской, и смотрел остекленевшими глазами вверх. С первого взгляда было ясно, что причина его смерти отнюдь не плохой героин – посереди лба Касима из небольшой дырочки вытекала струйка крови.

Глава третья

КАК УКРАСТЬ ИНВЕСТОРА

Джаватхан Джапарович Аскеров был уважаемым в республике человеком и первым заместителем министра по налогам и сборам.

После того как Джаватхана Джапаровича назначили на эту должность, он пошел знакомиться с президентом республики. На встречу с президентом Джаватхан Джапарович пришел в черной рубашке и белых кроссовках. Из-под расстегнутого ворота рубашки виднелась золотая цепь. Чтобы никто не спутал Джаватхана Джапаровича с христианином, Аскеров повесил на цепь золотую медаль, полученную им на подпольном чемпионате России по боям без правил. Аскеров мог бы повесить три такие медали, но он был человеком скромным и не хотел походить на пуделя с выставки.

В довершение образа следует сказать, что Джаватхан Джапарович забыл сдать в приемной свой любимый «стечкин», и когда он вошел в кабинет президента, его рубчатая рукоять высовывалась прямо из-за пояса брюк.

Президент республики оглядел нового замминистра и поинтересовался:

– Джаватхан Джапарович, а вы уверены, что сможете собирать налоги?

– Совершенно уверен, – сказал Аскеров, – у меня в этом деле огромный опыт. Я и мои товарищи, можно сказать, уже лет пять собираем налоги. Еще никто не собирал, а мы уже собирали.

– И для какого же ведомства вы собирали налоги? – спросил президент республики.

– Это было частное предприятие, – скромно ответил Аскеров.

***

Сэр Джеффри Олмерс, президент нефтехимического концерна «Эскил», уехал с форума, даже не попрощавшись, под впечатлением показательных выступлений министра строительства.

Однако через неделю в республику приехали представители австрийской «Фарбен ИГ». Один из крупнейших фармакологических концернов мира заинтересовался Торби-калинским фармзаводом, построенным с иголочки в конце восьмидесятых и с тех пор не работавшим. Одна из основных причин интереса «Фарбен ИГ» в том и заключалась, что завод строили «под ключ» именно австрияки и он прекрасно вписывался в их технологические цепочки.

Месяц шли интенсивные переговоры, а восьмого сентября в Торби-калу прилетел руководитель концерна Мартин Раффеншнайдер. Он летел из Москвы, где присутствовал при русско-немецкой встрече на высшем уровне и где глава государства на безупречном немецком лично пообещал г-ну Раффеншнайдеру любую помощь в деле экономического подъема Северного Кавказа.

Два дня Панков таскал Раффеншнайдера по Торби-кале, играл с ним в гольф и купал его в море; они вместе посетили завод (который, по правде говоря, мог бы выглядеть и получше), и за неимением гостиниц мирового уровня австрияк жил в резиденции полпреда.

На третий день Раффеншнайдера украли.

***

Замминистра по налогам и сборам Джаватхан Джапарович Аскеров не намеревался воровать президента «Фарбен ИГ» Мартина Раффеншнайдера. Так получилось.

Просто накануне утром, когда Джаватхан с друзьями приехали на пляж искупаться, они увидели, что пляж по периметру огорожен бойцами спецназа и по краям огороженной зоны стоят две разборные вышки. Бойцы сказали Джаватхану, что на пляже купается какой-то австрияк и чтобы он шел купаться в другом месте.

Джаватхан был немножко обижен на это происшествие, но, так как он был по натуре добродушный человек, он не стал устраивать скандала.

Вместо этого Джаватхан с друзьями поехали к пограничникам и хотели взять у них вертолет покататься, но пограничники ответили, что вертолеты зарезервированы под полпреда, который повезет в горы какого-то австрияка, и так как авторитет полпреда в республике был довольно высок, пограничники не взяли денег у Джаватхана, сколько он ни предлагал.

Джаватхан обиделся несколько сильней, но, так как он был по натуре добродушный человек, он не стал бузить. Ведь это были пограничники, а не частные лица, и Джаватхан не мог пригрозить им налоговой проверкой. А устраивать стрельбу из-за такого пустяка ему показалось чересчур.

Вечером Джаватхан поехал в ресторан «Эльдорадо», но возле ресторана стояли машины полпреда и федеральная охрана, и они сказали Джаватхану, что ресторан закрыт на спецобслуживание. Впрочем, тут подоспела охрана ресторана, и Аскерова с поклоном пропустили.

Никакого спецобслуживания в ресторане не было, там сидела обычная публика, разве что без отъявленных ваххабитов, а у окна был накрыт длинный стол, и за ним сидел беловолосый и голубоглазый австрияк, окруженный чиновниками из полпредства. Справа от австрияка сидела переводчица, и это Джаватхану до крайности не понравилось.

Во-первых, переводчица была в платье с короткими рукавами, а Джаватхану Аскерову не нравилось, когда мусульманские девушки ходят в платьях с короткими рукавами. Во-вторых, переводчица смеялась и шутила с австрияком, и он наливал ей вино в высокий, на тонкой ножке бокал, а Джаватхану не нравилось, когда мусульманские девушки пьют вино в компании иностранцев. И в-третьих, переводчица была троюродной сестрой Аскерова, и он никак не мог допустить, чтобы завтра по всему городу рассказывали, что сестра замминистра по налогам и сборам пила вино вместе с иностранцем. Джаватхан не мог позволить, чтобы про него рассказывали такие порочащие слухи.

Поэтому Джаватхан дождался, когда оркестр заиграл что-то томное и иностранец с переводчицей поднялись со стульев и стали танцевать, и подошел к Нарижат.

– Иди домой, – сказал Джаватхан.

Девушка испуганно захлопала глазами, а иностранец презрительно оглядел Аскерова – его мощные плечи, короткую стрижку и квадратную челюсть под позавчера побритой щетиной – и сказал:

– Was ist das?

Джаватхан, будучи человеком деликатным, не стал отвечать на это ругательство и поднимать публичный скандал, а подождал несколько секунд и пошел в туалет. Проходя мимо столика с охраной, он шепотом отдал распоряжение.

Джаватхану пришлось ждать минут двадцать: наконец в туалете, довольно насвистывая, появился иностранец. При виде Джаватхана он слегка насторожился, но потом, видимо, вспомнил, что за дверью его ждет целый взвод, и принялся расстегивать брюки. Джаватхан молча подошел к нему и сунул кулаком в челюсть, а когда иностранец обмяк, Аскеров связал ему руки его летним льняным пиджаком, выбил решетку и выпихнул в окно, где его и приняли пацаны в заранее подъехавшую машину.

***

Той же ночью иностранца вывезли в горы, в село на самой границе с Азербайджаном, где родился Аскеров и где полсела были его родственники. В этом селе Аскеров прятался во время всяких нехороших событий. За последние пять лет не было случая, чтобы жители позволили ментам проехать в село, если они знали, что те разыскивают Джаватхана.

Иностранец очнулся только под утро, немедленно начал сучить ножками и спросил Джаватхана:

– Как вы смеете! Да вы знаете, кто я такой?

Оказалось, что для такого глупого человека, как иностранец, по-русски он говорит совсем неплохо, хотя, конечно, даже дети, которые еще не служили в армии, говорили гораздо лучше.

– А кто ты такой? – спросил Джаватхан.

Он не успел навести вчера все справки, а этот вопрос его, понятное дело, очень интересовал.

– Я президент и совладелец концерна «Фарбен ИГ»! Ты знаешь, каков бюджет вашей республики? Два миллиарда долларов! А ты знаешь, сколько стоит моя компания на рынке? Сорок миллиардов!

Джаватхан посчитал в уме до сорока и присвистнул.

– Ты хочешь сказать, – спросил он, – что за тебя дадут двадцать миллиардов долларов выкупа?

***

Совещание у полпреда началось в семь утра.

На нем присутствовали: министр внутренних дел Ариф Талгоев, замначальника УФСБ республики полковник Геннадий Шеболев, прокурор республики Камиль Махриев, мэр Торби-калы, сыновья президента Асланова, Ниязбек Маликов и еще один человек, по имени Дауд Газиханов. Дауд был один из самых уважаемых людей в республике и трехкратный чемпион Олимпийских игр по вольной борьбе. Его пригласили на заседание потому, что начальный его капитал проистекал от торговли людьми с Чечней.

– Австрийца надо вернуть! – сказал Владислав. – И немедленно. Меня не интересует, кто это сделал и зачем. Но если будет международный скандал, я уничтожу того, кто это сделал. Все ясно?

Участники совещания переглянулись. Глава МВД глядел в рот полпреду с таким вниманием, словно тот ронял из уст не слова, а банкноты. Ниязбек раскачивался на стуле, отталкиваясь от полированного стола длинными крепкими пальцами с хищными ободками нестриженых ногтей.

– Ясно, – сказал Ниязбек, – но ты забыл волшебное слово. «Пожалуйста».

***

Следующий день был воскресенье, и Владислав Панков принял приглашение Ниязбека, который позвал его на шашлык. Панков надеялся, что он сможет увидеть Аминат, но все надежды полпреда рухнули, когда он увидел накрытые столы и крепких парней, сидевших под виноградным навесом.

Люди все прибывали и прибывали; приехал Арзо Хаджиев и стал с порога божиться, что не крал иностранца; приехал Хизри и стал о чем-то громко рассказывать по-аварски, и настроение Панкова окончательно испортилось, когда во двор заехал Магомедсалих Салимханов. Его смуглая кожа была ровной и гладкой, она не обгорала и не покрывалась сыпью, он был выше Панкова на голову и младше на десять лет, и Панков при виде Магомедсалиха зашелся от ревности, бессмысленной и острой, как приступ аппендицита. «А все-таки ей нравятся люди со светлыми волосами», – не очень-то логично утешил себя русский.

Панков мрачнел с каждой минутой, и он уже был готов встать и уехать, когда под навесом появился Ниязбек с длинным ковром на плече. Он двигался, как всегда, легко и уверенно, и его свежевымытые короткие волосы блестели на солнце, как скол каменного угля.

– Мы все здесь знаем и ценим Владислава Авдеевича, – сказал Ниязбек, – и мы знаем, что он еще ни разу не взял денег. Ему машину предлагали – не взял. Дом предлагали – не взял. Жене колье подарили – вернуть заставил. Поэтому я долго думал, что бы такое подарить Владиславу Авдеевичу, что он не счел бы неправильным, и я решил от всей души подарить ему вот этот скромный подарок.

И с этими словами Ниязбек положил перед Панковым свернутый ковер.

Панков резко встал с места.

– Послушай… – начал он.

Ниязбек толкнул ковер. Тот покатился, разматываясь, под ноги полпреду, и через секунду из него выкатился несколько взъерошенный, но совершенно целый австриец. Несколько секунд он обводил глазами присутствующих, а потом взгляд его остановился на полпреде.

– Это что, шутка такая, герр Владислав? – спросил он. Панков стал красным, как запрещающий сигнал светофора.

– Кто его украл? – рявкнул полпред. – Ну?

– Это неизвестно, – отозвался Ниязбек.

– Как это неизвестно, – возмутился австриец, – вот он и украл!

И его палец безошибочно ткнул в Джаватхана Аскерова.

Тот потупился, словно школьник, застигнутый за потравой варенья в бабушкином шкафу.

– Потише, – сказал Магомедсалих, – ты кого обвиняешь? Ты чиновника обвиняешь, австрийская образина! Замминистра по налогам, слышь ты?

– Вот как? – сказал австриец. – А вы что, тоже… замминистра?

– Я министр, – гордо сказал Магомедсалих, подумал и признался:

– Был.

– Donnerwetter! – вскричал австриец.

За столом послышались ленивые смешки. Хизри Бейбулатов бросил на тарелку баранью косточку, которую он обгладывал, ковырнул мизинцем в зубах и лениво сказал:

– Послушай, дорогой, чего ты ругаешься? Разве с тобой плохо обращались? Разве тебя били? Вон Слава, он когда сидел у Арзо в погребе, так у него палец отрезали. У него на глазах русских собакам скормили. – И палец Хизри указал на Арзо Хаджиева.

Австриец поглядел на седеющего чеченца с приколотым к поясу рукавом, потом на Панкова, а потом на смуглого золотозубого Хизри, который снова засунул в рот мизинец, чтобы вытащить застрявшую жилку.

– Это что, правда? – спросил совершенно ошеломленный австриец.

– Разумеется, нет, – ответил Панков, – полковник Хаджиев – командир спецгруппы ФСБ. Офицер федеральных сил.

При этом голос Панкова слегка дрогнул, но австриец, увлеченный собственной бедой, ничего не заметил.

– Это неслыханно, – сказал австриец, – это unmoglich. Когда я прилетел в вашу республику, мне показалось, что это нормальная страна. Мой сотовый работал, как в Вене. Мои апартаменты соответствовали всем европейским стандартам. Я даже играл на прекрасном поле для гольфа! И вдруг оказалось, что я – не человек, а вещь! Что меня можно украсть! Что меня можно подарить! Но что меня больше всего потрясает, что этот человек, который меня украл, он, оказывается, не бандит, а чиновник. Финансовый чиновник! И он думает, что если капитализация компании составляет сорок миллиардов долларов, то она может заплатить за хозяина двадцать. Это настолько нелепо…

– Слышь, фриц, – сказал Ниязбек, – может, тебя рано отпустили? Посидел бы еще, лекции почитал. Глядишь, наш Джаватхан стал бы лучше в фондовом рынке разбираться.

Тут Панков наконец пришел в себя, схватил австрийца за руку и потащил прочь от стола, к ждущим под навесом машинам.

Корпоративный Learjet Мартина Раффеншнайдера приземлился в Вене в половине пятого вечера. Сразу из аэропорта австриец набрал личный мобильный Панкова.

– Владислав? Это Мартин. Вы понимаете, что если я дам показания, то вам не дадут визу ни в одну из европейских стран? Вам лично?

Панков молчал. Возразить ему было нечего.

– Я долго думал, что мне делать. Я решил, что шум будет не на пользу моей компании. И я решил молчать, но, как вы понимаете, ни о каких инвестициях, ни о каких контрактах не может быть и речи. И вы знаете почему? Даже не потому, что меня похитили. А потому, что человек, который меня украл, он, оказывается, замминистра по налогам и сборам! И потому, что этот человек, занимая этот пост, искренне считает, что компания с капитализацией в сорок миллиардов может вынуть из оборота двадцать! Как я себе представлю, что этот человек будет считать моему заводу налоги, так меня дрожь берет! Владислав, вы слышите меня?

– Слышу, – сказал Панков. – Мартин, вы сколько были в горах?

– День!

– Правильно. А я так прожил лето.

***

Джаватхан приехал к Панкову на следующий день. Его привез Ниязбек по просьбе полпреда. Было раннее утро: Панков на веранде давился горячим кофе, спешно проглядывая стопки бумаг, и рядом с Панковым сидел полковник Шеболев.

Панков пристально оглядел Джаватхана Аскерова, не здороваясь, и показал ему фотографию. На фотографии молодой Джаватхан сидел за столом между Басаевым и Хаттабом. Все трое обнимались и были очень довольны друг другом.

– Это фотомонтаж? – спросил Панков.

– Нет, – ответил Джаватхан.

Следующая фотография была снята с пленки. На пленке этой резали горло русскому солдату, а Джаватхан стоял рядом. Джаватхан глядел на солдата, и выражение лица у него было какое-то виновато-сочувствующее.

– Почему его зарезали? – спросил Панков.

– Потому что у нас было мало патронов, – ответил Джаватхан.

Полпред президента, оторопев от этакого ответа, молчал несколько секунд, а потом сухо осведомился:

– Еще показывать? У меня тут целый семейный альбом. Папа, мама и Хаттаб.

Ниязбек, удобно устроившийся в кресле, с чуть заметной усмешкой покачал головой, и это окончательно добило Панкова. Полпред вылетел из-за стола, сжимая в руке пачку фотографий пополам с листами досье, и заорал:

– Вы у меня дождетесь! Вы оба дождетесь! И за Загирова дождетесь! И за директора порта! Вот этого хватит, чтобы тебя посадить на двадцать лет! Твою мать! Патронов у них было мало!

Джаватхан перехватил руку полпреда, зажимая его пальцы между своими, и дернул ее вверх. Панкову показалось, что его ладонь попала под чугунный пресс, он чуть присел и заорал от боли.

– Никто не смеет материться в моем присутствии, – сказал Джаватхан.

А Ниязбек поднялся с дивана, и что-то в его стремительном движении было от бойка, ударяющего по капсюлю.

– Мы пришли сюда не для того, чтобы выслушивать оскорбления, – сказал Ниязбек.

Повернулся и вышел. Джаватхан вышел за ним.

Панков несколько секунд стоял посреди веранды, тряся рукой, а потом вылетел во двор. Ниязбек уже садился в машину.

– Это все, что ты можешь сказать? – спросил Панков.

Ниязбек внимательно оглядел полпреда. Лицо чиновника было красным от ярости, строгий галстук сбился на сторону, и белая рубашка выскочила из-под пояса брюк. Ниязбек стоял у машины, а Панков – на ступеньках, и головы их поэтому были вровень.

– Джаватхан был не единственный, кто хотел своровать твоего австрийца, – помолчав, сказал Ниязбек.

– Что?!

– За австрийцем был хвост. Люди Джаватхана его видели еще на пляже. А потом к Джаватхану приехал один человек. Из ФСБ. Сказал, что австриец – западный шпион и что, поскольку фармацевтическая фабрика работает с ядами, а яды – это теракт, то он покупает фабрику в рамках подготовки к терактам. Сказал, что заплатит сто тысяч долларов, если австриец признается в этом перед телекамерой. Еще он предложил продать австрийца в Чечню. Сказал: «Ты испортил нам тему, получи деньги и отвали».

У Панкова даже перестала болеть рука. Ниязбек был предельно серьезен, и Панков был готов поклясться, что тот его не разводит.

– И кто заказчик? – спросил русский.

Ниязбек развел руками.

– В этом городе ничего не бывает тайным. Походи, поспрашивай.

***

Ниязбек оказался прав. Как выяснил полковник Шеболев, заказ на австрийца был, и он поступил русскому майору ФСБ, начальнику средней руки отдела, от Гамзата Асланова. Больше всего полпреда поразил тот факт, что майор ведал, что творит, не больше Джаватхана Аскерова. Ему заплатили – и он кинулся разоблачать иностранного шпиона в искренней надежде на новые звездочки.

Когда полковник Шеболев объяснил своему коллеге про международный скандал и сокращение инвестиций, тот только презрительно скривил тонкие губы и сказал, что великая Россия не нуждается в подачках и что присяга офицера не позволяет ему поступиться стратегическими интересами России в обмен на проклятые деньги потенциальных диверсантов. Тогда Шеболев показал ему фото, на котором намеченный им в разработку «иностранный шпион» обнимался с президентом России, и тут майор побледнел, покраснел, забыл разом и про стратегические интересы, и про происки западных спецслужб и вскричал: «Да меня подставили!»

Словом, майор был не в теме; зато в теме был Гамзат. Сын президента прекрасно представлял, что значит для региона покупка фармацевтического завода австрийской фирмой. Сын президента хотел ее сорвать только потому, что в дальнем углу плесневеющего завода, в каком-то из цехов, стремительно превращающихся в катакомбы, подшефный ему бизнесмен наладил линию по очистке героина, пополам то ли с турецкими, то ли с афганскими дельцами.

Полпред вызвал президентского сына к себе в кабинет и орал так, что стекла чуть не повылетали из рам. Он кричал минут десять. Когда Панков остановился, чтобы перевести дух, Гамзат улыбнулся самой невинной из своей улыбок и промолвил, глядя Панкову в глаза:

– Вы только не забывайте, Владислав Авдеевич, что я не сделал ничего плохого. И местное УФСБ тоже не сделало ничего плохого. Люди просто получили сигнал. Сигнал надо отработать. Во всем нужна бдительность, и пускать абы кого во взрывоопасный регион нельзя. А украл вашего австрийца бандит, и не просто бандит, а активный участник незаконных вооруженных формирований. Досье на Джаватхана Аскерова у вас есть. Могу прислать еще.

– А почему человека с таким досье назначили замминистра? – спросил Панков.

– А министра запугали, – развел руками Гамзат. – Джаватхан и его покровители.

Возразить на это Панкову было нечего.

***

Джаватхан Аскеров был самым скромным из друзей Ниязбека. Это был тихий парень ростом метр девяносто пять и весом девяносто два килограмма.

Джаватхан вырос в горном селе в трехстах километрах от Торби-калы. В селе не было ни света, ни газа, ни телефона, и из всех достижений советской власти в селе был только клубничный кисель в пакетиках. Этот кисель продавали в магазине, и Джаватхан ел его по большим праздникам.

В селе жила женщина по имени Марьям и мужчина по имени Шапи. Когда-то Шапи хотел жениться на Марьям, но она ему отказала и вышла замуж за другого. Так получилось, что единственный сын Марьям уехал из села еще в начале семидесятых и то ли сел, то ли погиб, а в девяносто третьем умер ее муж. Вскоре после этого Шапи назначили главой администрации села.

Вскоре после того, как Джаватхан вернулся из армии, он пошел косить сено и увидел, что возле стожка, который накосила Марьям, стоит «четверка» главы администрации села и Шапи мечет это сено в прицеп «четверки». Джаватхан подошел к Шапи и сказал:

– Что же вы делаете, уважаемый? Это же сено Марьям.

Шапи не остановился, а только поглядел на Джаватхана и сказал:

– Иди прочь, мальчик.

– Я никак не могу уйти прочь, – сказал Джаватхан, – эта женщина совсем одна, и за нее некому заступиться. А если вы возьмете это сено, ей нечем будет кормить свою корову.

Шапи потряс вилами и сказал:

– Что ты за нее заступаешься, парень? Или ты метишь ей в мужья? Тогда тебе надо поторопиться, а то невеста умрет от старости.

И снова продолжал класть сено. Тогда Джаватхан сказал:

– Это сено не принесет тебе счастья, – и ударил машину ногой.

Удар был такой силы, что он промял крыло машины и своротил с места двигатель. Увидев, что сделали с его машиной, Шапи бросился к багажнику, открыл его и достал оттуда ружье. Так получилось, что с первым выстрелом Шапи промахнулся, а второй он сделать не успел, потому что Джаватхан отобрал у него ружье и этим ружьем размозжил ему голову.

Этот случай дошел до властей, и через неделю Джаватхана арестовали. Его привезли в Торби-калу и посадили в общую камеру на сорок человек.

Вечером Джаватхана привели к начальнику тюрьмы. Рядом с начальником сидел невысокий человек с хитрой лисьей мордочкой.

– Это правда, – сказал начальник тюрьмы, – что ты ударом ноги своротил двигатель машины?

– Правда, – сказал Джаватхан.

– Езжай с этим человеком, – велел начальник тюрьмы.

Два месяца Джаватхан сидел в тюрьме, и каждую неделю его по ночам возили из тюрьмы драться в боях без правил, которые проводил у себя в клубе Гамзат Асланов. Джаватхан никогда не учился драке, но он был так силен, что выигрывал большинство схваток. Через два месяца Джаватхана привезли на суд, и там суд дал ему десять лет за убийство главы администрации села. В тот же вечер Джаватхана привезли к Гамзату, и тот сказал:

– Не беспокойся о приговоре. Я дал денег, и за тебя будет сидеть другой человек. А ты поедешь в Москву и будешь драться там в клубах. Только сначала тебя научат драться по-настоящему.

Четыре месяца тренер натаскивал Джаватхана на драку, как собаку натаскивают на лису, и через четыре месяца он сказал Гамзату:

– Я еще не видел такого бойца. Если бы этот лезгин мог выступать под своей фамилией, он бы завтра стал чемпионом мира.

Но Джаватхан никак не мог выступать под своей фамилией, потому что эта фамилия отбывала десятилетний срок в Сыктывкаре. Поэтому Джаватхана повезли в Москву.

Первый же бой, который Джаватхан провел в Москве, окончился за две минуты, когда Джаватхан послал противника в нокаут, и хозяева клуба заработали в тот день на Джаватхане пятьсот тысяч долларов, а могли бы заработать и больше, если б не поосторожничали. Все-таки противник его был чемпион Европы по кикбоксингу.

Вечером после боя Джаватхан отправился на квартиру, которую ему сняли, в «девятке» с тонированными стеклами, которую ему подарил хозяин клуба. Еще ему дали за бой пятьсот долларов.

Было уже около Двух часов ночи, и на улице лежал снег, как будто Москва была высоко в горах. На обочине дороги стояла девочка в короткой юбке, и при виде тонированной «девятки» она замахала рукой.

Джаватхан остановился, и, когда девочка увидела, что в машине сидит двухметровый бритоголовый кавказец, она вздрогнула и напряглась.

– Подвезти? – сказал Джаватхан.

Девочка забралась в машину на заднее сиденье и затихла там.

– Куда ехать-то? – спросил Джаватхан. – А то я не знаю Москвы.

– Вообще-то мне некуда ехать, – сказала девочка и заплакала.

– Может быть, отвезти тебя в гостиницу? – предложил Джаватхан.

Девочка согласилась на гостиницу, но тут возникла новая трудность: Джаватхан не знал, какие в Москве гостиницы и где они бывают. Он остановился у постового и объяснил ему свою проблему, и постовой оглядел его, хмыкнул и предложил поехать в «Метрополь».

Джаватхан заехал в «Метрополь» и снял для девушки номер. На всякий случай он снял номер на три дня. На это ушли все пятьсот долларов, которые ему дал хозяин клуба, но Джаватхан был гордый человек и не хотел терять лица перед девушкой.

– Вот, держи, – сказал Джаватхан, вручая девочке ключ от номера. – И найди себе работу. А то, если будешь в два часа ночи стоять на улице, бог знает что может случиться. Здесь же не горы, чтобы в два часа ночи бродить безнаказанно. Здесь же Москва.

Джаватхан ушел, а девочка так и осталась стоять с открытым ртом.

Прошло полтора месяца, как Джаватхан был в Москве, и как-то хозяин клуба дал Джаватхану адрес на Тверской и велел забрать оттуда деньги. Хозяин клуба сказал, что люди в офисе должны ему десять тысяч долларов за помятую машину.

– Только будь осторожен, – сказал хозяин клуба, – эти люди могут вызвать ментов, да и вообще они жлобы.

Джаватхан записал адрес на бумажке, положил бумажку в один карман, а гранату – в другой и пошел получать деньги. Офис, о котором ему сказали, располагался на третьем этаже самого обычного дома. Он выглядел очень странно для офиса фирмы: его охраняли два бритых молодых человека в черной форме с красно-белой свастикой на рукаве, и такая же свастика была на знамени, украшавшем собой стену в кабинете начальника.

Тут надо напомнить, что Джаватхан очень мало походил на коренного москвича или, допустим, на китайца. Он был ростом под два метра, у него были черные глаза и черные коротко стриженные волосы, и из-под черной футболки Джаватхана выглядывала золотая цепочка, которую ему подарили после какого-то боя.

Когда Джаватхан зашел в офис, человек, сидевший за здоровенным дубовым столом под знаменем со свастикой, сильно нахмурился и сказал:

– Те че надо, черножопый?

– Станислав Григорьевич сказал, что вы должны ему деньги. Десять штук за помятое крыло, – сказал Джаватхан.

– Че? – ошеломился человек за столом.

Больше он не успел ничего сказать. Джаватхан понял, что дело плохо, и ударил его кулаком прямо через стол. Начальник офиса свалился на пол и затих. Джаватхан достал из кармана гранату, привязал к чеке леску, засунул гранату в штаны человеку и посадил его обратно на стул. Когда тот очнулся, Джаватхан сказал:

– У тебя очень прочный стол. Эта граната – РГД, и радиус ее поражения невелик. Если я дерну за леску, я не пострадаю, а вот тебя вряд ли будут хоронить одним куском. Поэтому, пожалуйста, отдай мне деньги, и я уйду.

Человек, сидящий с гранатой в штанах под красно-черной свастикой и капитальным столом канадского дуба, хмуро поднял трубку телефона и спросил:

– И сколько тебе должны?

Так получилось, что у человека не было в офисе долларов, и в конце концов Джаватхану отдали большой полиэтиленовый пакет, доверху набитый русскими рублями. Так как пакет был прозрачный, Джаватхан сорвал со стены полотнище и увязал пакет в это полотнище. Когда он шел по улице, все на него оглядывались, потому что не часто увидишь двухметрового кавказца, который идет по Тверской и тащит с собой большой узел, сделанный из знамени РНЕ. Джаватхан принес деньги хозяину клуба и сказал:

– У них не было долларов. Они дали рублями.

Станислав Григорьевич развязал пакет, посмотрел на знамя и спросил:

– Ты где был?

– По адресу, который мне сказали. Желтое здание, второй подъезд, третий этаж.

Тут хозяин клуба расхохотался, потому что Джаватхан перепутал, и его посылали точно в этот дом, но в другой подъезд.

Вот прошло еще два месяца, и после одного из боев Джаватхан сидел вместе со своими друзьями за богатым столом, когда на стул рядом с ним кто-то скользнул и девичий голос произнес:

– Привет, узнаешь меня?

Джаватхан оглянулся и увидел, что рядом с ним сидит белокурая девушка в черных сетчатых колготках и волнистой юбочке. Юбочка начиналась значительно ниже пупка, и в пупке девочки было колечко с камушком. Это была та самая девочка, которую Джаватхан поселил в гостинице «Метрополь». Джаватхан поглядел на нее и густо покраснел, а потом он переложил ногу на ногу, чтобы девочка не могла заметить, что его… что он… ну, в общем, вы сами понимаете, что бывает со здоровым молодым мужиком, который несколько месяцев не был с женщиной и возле которого садится девочка в сетчатых колготках и юбочке, похожей на цветок розы.

Тут надо напомнить, что Джаватхан вовсе не был глупым человеком. Он был просто добрым человеком, а это не одно и то же.

– Узнаю, – сказал Джаватхан, – а ты что, проститутка?

– Вообще-то, когда ты поселил меня в гостинице, мне очень повезло, – сказала девушка, – потому что это раньше я была проститутка, а теперь я модель.

А какая разница? – спросил Джаватхан.– Пойдем, я тебе ее покажу, – сказала девушка. Джаватхан еще плотнее придвинулся к столу, чтобы девушка, не дай бог, не разглядела его позора, и сказал:

– Нет, ты пойдешь к себе, а я к себе. Видишь ли, я не собираюсь грешить с женщиной, на которой я не женат, и я пока не вижу в тебе ничего такого, из-за чего я бы захотел на тебе жениться.

Однако это было проще сказать, чем сделать. Белокурая девочка стала захаживать в клуб все чаще, и в конце концов получилось так, что однажды Джаватхан привез ее к себе, а потом и вовсе снял для нее квартирку. Света любила, чтобы на нее тратили деньги, и выпрашивала у Джаватхана то одну вещь, то другую. Она постоянно говорила ему, что его недостаточно ценят, и после того, как она сцепилась с хозяином клуба, Джаватхану за каждый бой стали платить по десять тысяч долларов, а потом и по двадцать.

Вот прошел еще месяц, и постепенно Джаватхана стали брать с собой разные люди на разные дела. Однажды Станислав вызвал Джаватхана, дал ему канистру с бензином и сказал:

– Знаешь кафе в Мамоновском переулке? Завтра в семь вечера зайдешь туда в подсобку, поднимешься на второй этаж и подожжешь его.

Следующей ночью кафе сгорело.

Хозяин клуба вызвал к себе Джаватхана и спросил:

– Какого черта оно сгорело ночью? Я же сказал тебе – семь вечера!

– Я пришел туда в семь вечера, – ответил Джаватхан, – но там были люди. Там были женщины и дети. Как же я мог сжечь людей вместе с кафе? Разве они сделали что-нибудь плохое?

Тут хозяин клуба поднял руку, чтобы ударить Джаватхана, но Джаватхан перехватил его запястье и сказал:

– Никто не смеет меня бить, кроме как на ринге.

Хозяин клуба посерел лицом и сказал:

– Если ты еще раз сделаешь не то, что тебе говорят, ты отправишься в Сибирь досиживать срок.

После этого разговора Джаватхан поехал к Свете. Он нашел ее в каком-то ночном клубе. Вместе с другими подружками она сидела за столом парня по имени Сергей. Джаватхан хорошо его знал, потому что Сергей был завсегдатай боев и большой его поклонник. Еще говорили, что Сергею принадлежит половина российского алюминия.

В клубе была немилосердная духота, и музыка грохотала, как взлетающий «Боинг». Джаватхан со Светой вышли в коридор, и Джаватхан сказал:

– Послушай, я хочу вернуться в горы, и я хочу взять тебя с собой. Я хочу, чтобы ты приняла ислам и вышла за меня замуж, чтобы ты надела платок на голову и больше никогда не ходила в юбке, которая кончается выше бедер и ниже пупка, а я, если будет на то воля Аллаха, найду чем прокормить нас и наших детей.

Света засмеялась и поцеловала его мокрыми от водки губами, а потом сказала:

– Лучше поехали в Ниццу.

Вот прошло три дня, и Джаватхан вечером сидел в кафе со своей девушкой, когда к нему за столик кто-то подсел. Джаватхан поднял голову и узнал Ниязбека Маликова по кличке Сова. Ниязбек тогда еще не был так известен, но имя его было уже не из последних. Все знали, что он единственный выжил после расстрела семерых аварцев у Большого театра, и еще все знали, что он отомстил убийцам и взял на себя все долги покойных, хотя у них особо не оказалось ничего, кроме долгов.

– Что это за история с кафе, которое сожгли не днем? – спросил Ниязбек.

– Не знаю, о чем ты говоришь, – ответил Джаватхан.

– Ты хороший парень, – промолвил Ниязбек, – а связался со швалью. Когда они тебя сдадут, позвони мне.

С этими словами Ниязбек протянул ему номер телефона и ушел, а Джаватхан вместе со своей девушкой поехали к ней на квартиру.

Через неделю в клубе должен был состояться очередной бой. Против Джаватхана должен был драться какой-то малаец, и Джаватхану обещали за этот бой сорок тысяч долларов. И вот, когда хозяин клуба посмотрел на ставки, он понял, что на Джаватхане в этот раз много не заработаешь, потому что все ставили на лезгина. За час до поединка он вызвал Джаватхана к себе и сказал:

– Ты должен проиграть этот бой.

– Это как решит Аллах, – ответил Джаватхан.

– В этом клубе вместо Аллаха я, – сказал Станислав Григорьевич.

Малаец был сильный противник, но так получилось, что Джаватхан выиграл этот бой. На следующий день после поединка Джаватхан приехал в клуб и застал там хозяина клуба одного. Джаватхан стал извиняться, но хозяин только махнул рукой.

– Не бери себе в голову, – сказал хозяин, – это вообще нужно было не мне. Это нужно было Сергею, любовнику Светки.

– Что ты сказал? – спросил Джаватхан.

– Ты что, не знал, что Светка – любовница Сергея? – спросил хозяин клуба. – Он и сейчас, наверное, у нее.

Джаватхан повернулся и вышел из клуба. Он поехал на квартиру, которую снимал для Светы, и, когда поднялся по лестнице, он увидел, что возле ее двери маются два русских охранника. Джаватхан удивился, что охранников всего двое. Он сгреб охранников и стукнул их лбами, а потом открыл квартиру и затащил их внутрь.

Сергей услышал в прихожей шум и выскочил как раз вовремя, чтобы увидеть, как Джаватхан затаскивает в квартиру его охранников. Он бросился в комнату, где у него с остальной одеждой лежал пистолет, но лезгин ударил его по зубам, и Сергей полетел на пол отдельно от своих зубов. После этого Джаватхан сел на Сергея и стал душить, но тут в прихожую ворвались остальные охранники.

Джаватхан увидел, что дело плохо, вырвал у охранника пистолет и выскочил в окно. Охрана стала стрелять по Джаватхану, но только слегка задела ему руку.

Как мы уже заметили, Джаватхан был неглупый человек. Если он думал, он думал правильно, только он обычно бил сначала, а думал потом. И сейчас Джаватхан понимал, что хозяин клуба сказал ему про Сергея не просто так, а чтобы подставить в отместку за выигранный бой. Джаватхан поразмыслил немного и набрал телефон, который ему дал Ниязбек.

– Мне надо уехать из Москвы, – сказал Джаватхан. Спустя неделю Джаватхан уже был с подложным паспортом в Эмиратах, а оттуда он поехал в Мекку.

Джаватхан пробыл в Мекке две недели и еще два месяца в Азербайджане, а потом он вернулся вместе с отрядом моджахедов в Чечню. Ему передавали, что Ниязбек не очень-то доволен его решением, но Джаватхан сказал: «Я довольно дрался в боях без правил. Теперь я хочу драться за Аллаха и вижу, что все наши беды оттого, что неверные правят мусульманами».

Кроме этого, у Джаватхана был свой счет к русским. Хозяин клуба, который его подставил, был русский, Света была русская, и русским был Сергей.

Джаватхан воевал почти год. Потом его ранили, и он лечился в Баку, а потом война кончилась, и выздоровевший Джаватхан приехал в Грозный.

Джаватхана принимали с большим почетом. Он встретился с президентом Ичкерии и заехал в шариатскую гвардию, а вечером он поехал к боевому товарищу. Это была очень большая встреча, на которой, кроме вайнахов, были еще и аварцы, и лезгины, и адыги. Среди гостей был и Ниязбек Они все сидели за общим столом в одном огромном зале, и для них танцевали тринадцатилетние девочки. Одну из девочек старый боевой товарищ Джаватхана взял за руку и посадил ему на колени.

– Эту девочку, – сказал он, – еще никто не трогал. Мы ее приготовили для тебя.

Джаватхан велел девочке отойти и увидел, что рядом с ним сидит Ниязбек.

– Ты давно был в Москве? – спросил Джаватхан.

– Месяца два назад, – ответил Ниязбек.

– А ты не знаешь, как там Света? Она по-прежнему работает в «Сумерках ночи»?

Ниязбек помолчал, потом ответил:

– Она довольно долго бегала по Москве, чтобы против тебя не возбуждали уголовного дела. Сергей так и не подал заявления. Вообще похоже, что она относилась к тебе лучше, чем могло показаться. А потом она куда-то делась.

Ниязбек посмотрел на пьяных гостей вокруг, вздохнул и сказал:

– Что ты думаешь обо всем этом?

– Я думал, что сражаюсь за Аллаха, – ответил Джават-хан, – а теперь мне кажется, что я снова участвую в боях без правил, и в этих боях слишком много договорных матчей. Я не знаю, что мне делать.

– Если ты не знаешь, что тебе делать, почему бы тебе не вернуться в родное село? – сказал Ниязбек.

Джаватхан уехал из Грозного на следующее утро. Он взял с собой семерых самых близких людей, да еще они заехали на грозненский базар за оружием. Оружие было дешевым, и они набили им багажники, как колхозник набивает прицеп картошкой.

Дорога до родного села заняла всего восемь часов. На Кавказе снова был мир, и к Джаватхану не очень цеплялись. На некоторых блокпостах он платил деньги, а самым приставучим ссылался на Ниязбека.

Когда Джаватхан доехал до родного села, было еще светло. Этот глухой горный район граничил с Азербайджаном, и война не коснулась его совершенно. Когда джипы Джаватхана перевалили через хребет, Джаватхан увидел далеко внизу зелень садов вокруг деревни, овец на выгоревших склонах и белые шапки гор под голубым небом.

Спустя полчаса джип Джаватхана остановился у высоких ворот. Джаватхан толкнул незапертую калитку и вошел внутрь. Двор был чисто выметен, от угла дома тянулась сетка-рабица, за ней толклись белые гуси, а во дворе, под потемневшим от времени навесом, молодуха в платке и длинной юбке перепеленывала ребенка.

Джаватхан остановился около калитки. На нем был турецкий камуфляж и тяжелые горные ботинки. За плечом у него висел «Калашников», а на поясе – граната и нож Другой нож, с тяжелой залитой свинцом рукоятью, Джаватхан укрепил у ботинка. За эти полтора года Джаватхан весь оброс бородой, и в плече его после ранения часто гуляла боль.

Джаватхан стоял и смотрел на двор, в котором он вырос, на молодуху с ребенком и на белые склоны гор, облитые золотом солнца, и он вспомнил Москву, клуб, бои без правил и ночной ад под Первомайкой, когда он в числе других добровольцев скатился в ров, полагая, что русские его заминировали: а они поленились это сделать. Он думал о том, что все это время он мог бы жить в селе и молиться Аллаху и что это могли быть его ребенок и его жена.

Потом молодуха под навесом обернулась, и Джаватхан увидел, что это Света. Он стоял несколько секунд, не веря своим глазам, а Света улыбнулась и сказала:

– Я не знала, как тебя найти, но я решила, что в конце концов ты обязательно приедешь в родное село. Мы поладили с твоей матерью, и я рада, что твой сын не будет расти без отца.

Глава четвертая

ПРАВИЛА ИГРЫ В ГОЛЬФ

Третий взрыв прогремел пятнадцатого сентября в два часа ночи на железнодорожном перегоне Торби-кала – Акхол. Бомба была заложена совершенно так же, как и в первый раз, – под полотно отремонтированного переезда. Однако на этот раз ее жертвой стала не машина, а грузовой поезд. Подрывник нажал кнопку, как в учебнике, на середине состава, когда бомба поравнялась с десятым вагоном. Одиннадцатый вагон был гружен боеприпасами для Чечни; взрыв был такой силы, что в домах вдоль железной дороги на два квартала вглубь повылетали стекла. Всего в поезде было шесть вагонов с боеприпасами, но, по счастью, они были снаряжены строго по уставу. Один вагон груженый, два пустых. Остальные вагоны сошли под откос, но не сдетонировали.

Взрывом было разрушено двести метров железнодорожного полотна. Человеческих жертв не было. Версия о причастности руководства республики к устранению Ибрагима Маликова была окончательно похоронена под обломками поезда.

– Хотим мы того или нет, Владислав Авдеевич, – сказал замглавы УФСБ полковник Шеболев, – но террористы взрывали вашу, и только вашу машину. Они полагали, что вы находитесь внутри. Это классический почерк терактов в республике. Они направлены против федералов, против милиции, против войск. Они никогда не направлены намеренно против местного населения. Поезд с боеприпасами, БТР со спецназом, машина с полпредом – вот их цель. Ибрагим Маликов оказался случайно на вашем месте.

Панков сидел молча, уперев глаза в полированный стол.

– Слушай, Гена, – вдруг задал он вопрос, мучивший его с первого дня приезда, – а почему Арсаев не взрывает бензовозы?

– Что?

– Половину нефти в республике возят через Бараний перевал. Почему он не взрывает бензовозы?

– Потому что ему платят с каждой машины.

– И Ниязбек платит?

– Ему платят даже Аслановы.

– А менты? Им же тоже платят?

– Чем больше их взрывают, тем меньше им платят.

Панков попытался осмыслить схему экономики, при которой президент платит главному террористу республики за то, чтобы тот не мешал его сыну воровать нефть, а милиционеров мочат для того, чтобы те не конкурировали с террористом в благородном деле нефтяного рэкета. Осмыслению схема поддавалась плохо.

– Вам надо усилить охрану, – сказал Шеболев. – Я настаиваю, чтобы вы выписали из Москвы по крайней мере еще восемь офицеров ФСО. А пока вы этого не сделаете, вас будет охранять спецгруппа «Юг». Люди Арзо.

– Он меня уже охранял, – буркнул Панков, – впечатления были незабываемые.

***

Вечером после этого разговора Панков позвонил Ниязбеку и попросил о встрече. Ниязбек сказал, что он в спортклубе.

Новый клуб примыкал к старому стадиону, занятому вещевым рынком, и выглядел очень прилично: трехэтажное с иголочки здание с высокими потолками и двумя щуплыми босоногими пацанятами у входа. Пацанята сидели на корточках, и на шеях их болталось по автомату.

Внутри из-за позднего времени было тихо и пустынно. Панков с охраной шли по мягким матам, и с обеих сторон на полпреда глядели пустынные залы, полные отражающихся в зеркалах тренажеров, напоминающих импрессионистские скульптуры или орудия пытки.

Освещен был лишь один зал; вдоль стены на татами сидели полтора десятка парней, а в центре зала с противником дрался Ниязбек. Близорукий Панков никогда особо не любил фильмов с драками, а здесь и вовсе не мог уследить за происходящим: бойцы располагались слишком далеко от него, крупного плана не было, и Панков мог заметить только то, что Ниязбек значительно превосходит своего противника. Тем не менее он не считал нужным щадить его или драться вполсилы, и через минуту, попавшись на обманный финт, парень отшатнулся от Ниязбека и получил нокаутирующий удар в лицо.

Минуты две парень просто лежал на татами, приходя в себя, а потом Ниязбек протянул ему руку и помог подняться.

– Запомни, – сказал Ниязбек побежденному, – никогда не отступай. Если тебе наносят обманный удар, ты можешь идти на противника. Можешь уйти в сторону. Но если ты отходишь назад, тебя добьют.

Ниязбек повернулся к Панкову. Его короткие черные волосы взмокли, и в подмышках белого кимоно Панков заметил темные круги пота. Во время боя ворот кимоно разошелся, и полпред заметил, что начинающийся на шее шрам спускается глубоко, почти до самого сердца. Ниязбек был босиком, и Панков впервые обратил внимание на его ступни, большие, овальные, с неровными пальцами, неправильно сросшимися после многочисленных переломов.

Ниязбек сошел с ковра и пожал полпреду руку.

– Послушай, – неожиданно сказал Панков, – научи меня драться. Ну, покажи хотя бы, как защитить себя.

Ниязбек улыбнулся.

– Зачем тебе? – удивился он искренне. – Ты же как женщина. С тебя спросу нет.

***

После этого разговора они направились домой к Ниязбеку. Ужин, ожидавший их за накрытым у бассейна столом, был, как всегда, без вина и без водки. Кроме Панкова, русских за столом не было. Панков сидел справа от Ниязбека, и напротив него сидел Хизри.

Хромец лукаво улыбался и откусывал узкими влажными губами сушеную колбасу прямо с кончика ножа. От его улыбки Панкова почему-то бросало в дрожь. Панков очень хорошо помнил диалог между ним и министром МВД, пересказанный ему министром же. Хизри пришел в кабинет Арифа, и тот спросил, кто убил зятя Телаева. «Я», – коротко ответил Хизри. «А почему?» – спросил министр. «А что, не ясно?» – поинтересовался Хизри. «Но ты понимаешь, что я обязан тебя арестовать?» – «Попробуй», – откровенно улыбаясь, ответил Хизри.

Ниязбек и Магомедсалих ничего не ели; время от времени за воротами раздавался шорох подъехавших шин, и охрана впускала очередного посетителя, который либо присаживался к общему столу, либо о чем-то беседовал с Ниязбеком в густой тени возле бассейна.

Панков очень внимательно следил за женщинами, подающими на стол блюда. Когда на пороге кухни мелькнул силуэт Аминат, полпред словно невзначай встал, убедился, что Ниязбек разговаривает с кем-то у машины, и направился прогулочным шагом по мощенному плиткой дворику.

Когда он достиг кухни, на ее пороге стоял Хизри. Хромец улыбался во все свои четыре золотых зуба, и ткань слегка взмокшей от пота футболки обрисовывала его тощие ребра и рукояти пистолетов под ребрами.

– Жарко, – сказал Хизри.

– Жарко, – согласился Панков, – а мне бы… сортир. Хизри потянулся, как просыпающаяся гюрза, и вынул из-за пояса пистолет. Выщелкнул обойму, проверил патрон в патроннике, загнал обойму обратно и стволом пистолета показал Панкову направление.

– Сортир – туда, – лаконично сказал Хизри.

«Наглец, – подумал Панков, – киллер». Еще полгода назад он не мог бы вообразить, что будет сидеть за одним столом с людьми в черных майках и тренировочных штанах и что каждый из этих людей будет являться чемпионом мира или на худой конец Европы по какому-либо из видов мордобоя. Наверное, этих людей было достаточно и в России. Но в России они крышевали вещевые рынки и торговали наркотиками, а здесь они являлись элитой общества. Здесь они покупали себе – деньгами или угрозами – должности министров, и, стало быть, было что-то такое в атмосфере этих гор, что радикально отличало этих людей в черных майках от их российских коллег. Панкову не хотелось себе признаваться, что это что-то было верой в Аллаха. И что это что-то отличало людей Ниязбека не только от их российских коллег, но и от шайки, которая именовалась семьей президента Асланова.

Панков, раздраженный тем, что он не может поговорить с девушкой, вернулся к столу и принялся грызть кусок засахарившегося щербета.

Рядом с ним Магомедсалих играл в шахматы со старшим одиннадцатилетним сыном Ниязбека, и, приглядевшись, Панков с досадой понял, что все-таки гольф – это единственный вид спорта, в котором он мог бы победить молодого аварца. Выиграв партию, Магомедсалих встал и щелчком опрокинул вражеского короля.

– Бах! Контрольный выстрел, – сказал Магомедсалих.

Две недели назад Магомедсалиха Салимханова назначили заместителем гендиректора морского порта, и Панкова так и подмывало спросить, как это назначение связано с кратковременной пропажей самого директора, наделавшей много слухов в Торби-кале.

Ниязбек между тем попрощался с очередным собеседником, приехавшим на бронированной «ауди», проследил, как уезжает машина, и подошел к Панкову.

– Поговорим? – предложил он.

Они поднялись по наружной лесенке на второй этаж и оказались в просторной гостиной с диванами и коврами. В углу стоял огромный плоскоэкранный телевизор.

Панков про себя с раздражением подумал, что ему, видимо, оказали большую честь. Если со всеми остальными посетителями разговаривали возле машины или за общим столом, то его, так и быть, пригласили в дом. Потом Панков глянул вниз и обнаружил, что забыл снять туфли. На тонком черно-бордовом ковре остались их отпечатки, и полпред почувствовал себя европейским дикарем, зашедшим в мусульманский дом. Он покраснел, подошел к порогу комнаты и скинул обувь.

Когда он вернулся, Ниязбек уже сидел в тяжелом кожаном кресле. Удобная свободная одежда скрадывала его мускулы, темно-коричневые совиные глаза смотрели спокойно и чуть устало, и под этим взглядом московский чиновник смутился и вдруг спросил вовсе не то, что он намеревался спросить.

– Ниязбек, почему ты себе не купишь должность? Ты вон Джаватхану купил замминистра по налогам, почему не себе?

– Это – хорам, – сказал Ниязбек – Запрещено.

– Что – харам?

– Налоговая. Таможня. Они – харам. Мусульманин должен платить закят, и больше ничего. Как же я буду собирать с других мусульман деньги, которые они не должны платить?

– А банкиром быть – тоже харам?

– Конечно.

Панков внезапно вспомнил одну из старых выходок Ниязбека, про которую ему рассказали неделю назад. Случилась она еще в те времена, когда всесильный серый кардинал республики Гамзат Асланов был простым коммерсантом и шурином Ниязбека. Тогда Гамзат взял кредит в каком-то банке и, естественно, его проел. Ниязбек пришел в банк и предложил, что он вернет половину кредита, а другую половину пусть простят. В банке отказались, и тогда Ниязбек со своими людьми положили банкиров на пол, пистолетными выстрелами раскурочили сейф и сожгли все бывшие там бумаги, и том числе и кредитную документацию. Дело было в начале 90-х, никаких компьютерных копий у банка не было, и банк вскоре умер. Оказывается, с точки зрения Ниязбека, он вообще не совершал ничего плохого, а просто наказывал людей, которые занимаются небогоугодным делом – дают деньги под проценты.

– Значит, налоги собирать – харам. А убивать людей?

Ниязбек помолчал.

– У мусульманина, – сказал Ниязбек, – есть пять обязанностей. Веровать в Аллаха и пророка его Мухаммада, да будет благословенно имя его, молиться пять раз в день, совершить хадж, соблюдать пост и платить закят. Ты мне можешь найти среди этих пяти обязанностей обязанность не убивать?

– А президентом быть – тоже харам? – внезапно спросил Панков.

– Нет. Только взяток не надо брать. И мусульман не надо грабить.

Панков помолчал несколько секунд. Черноволосый горец с высоким лбом и упрямой челюстью глядел на него темными хищными глазами, и полпреда внезапно пробрала дрожь. Он представил себе Ниязбека Маликова главой этой страны. «Это хуже Асланова, – внезапно понял он. – Это хуже Гамзата с его оргиями и трупами певичек. Это даже хуже Вахи Арсаева».

– Так о чем ты хотел поговорить, – спросил Ниязбек, – ведь не о таможне?

– Нет. О сегодняшнем взрыве. На железной дороге.

Ниязбек кивнул, но ничего не сказал.

– Ты по-прежнему считаешь, что убийство Игоря – дело рук Гамзата Асланова?

Ниязбек промолчал.

– Тогда приведи мне доводы «за». Я хочу их услышать.

Ни слова в ответ.

– Послушай, Ниязбек, ты брат Игоря, а я его друг. И мне не безразлично, кто его убил. И я не собираюсь прощать этим людям. Но с этого проклятого склада пропали четыре бомбы. Одна разорвала на куски БТР с федералами. Другая – поезд с боеприпасами. Третья убила Игоря. Это один почерк, один стиль, я что, должен думать, что президент республики или его сын сами взрывают у себя БТРы? Я еще готов допустить, что президент может кого-то подстрелить. Что Гамзат для поднятия престижа с удовольствием сфальсифицирует и раскроет какой-нибудь плюгавенький теракт, подорванный пустой «газон» или там двести граммов тротила в урне с мусором. Но уничтожать спецназ ФСБ? Взрывать поезда с боеприпасами?

– И кого хотели уничтожить вместо брата?

– Меня. Они думали, что в машине – я. Это я виноват в смерти Игоря, Ниязбек. Давай смотреть правде в глаза. Если ты ищешь виноватых, убей меня. Тебе будет легче?

Горец продолжал улыбаться.

– Что тебе сказал Ваха? – спросил Панков.

– Какой Ваха?

– Не прикидывайся. Ваха Арсаев. Ты виделся с ним на похоронах брата. Он тебе наложил целую кучу вранья, так? Он сказал, что это не он убил Игоря? Он был вне себя от страха, ведь он хотел убить полпреда, русского, за которого никто не будет мстить, а получилось, что ты теперь его кровник?! И он врал тебе, что это не он, что это Аслановы. У него достало наглости прийти, а ты его отпустил. Ты понимаешь, что ты отпустил убийцу своего брата только потому, что ненависть к Аслановым замутила тебе глаза? Какие у тебя дела с Арсаевым, кроме того, что ты платишь ему за проезд?

– У меня нет с ним дел.

– Ты его по крайней мере ищешь?

– Ищу.

– Так что вы обсуждали, Ниязбек? Как вдвоем уничтожить законного президента республики? Ты понимаешь, что бы ты ни обсуждал, ты делал это с убийцей своего брата?

– Я не видел Арсаева.

– Поклянись Аллахом.

– Аллахом не клянутся по каждому пустяку, Слава, – сказал Ниязбек и вышел из гостиной, бросив цепкий взгляд на испачканный обувью ковер.

***

Владислав Панков возвращался в полпредство сильно взбешенный. Он полагал, что если он приедет домой к Маликову, то тот будет с ним говорить. Черт побери, любой чиновник в этой республике будет счастлив, если к нему приедет полпред. Все они называют себя правоверными и горцами, все они рассуждают о своей чести и гордости, но, когда дело доходит до аудиенции у полпреда Панкова, они готовы стоять в приемной хоть всенощную, хоть заутреню!

Панков не знал ни одного человека в республике, включая ее президента, который не начал бы заикаться от счастья, если б Панков к нему приехал.

А Ниязбек?

А Ниязбек Маликов потратил на него ровно десять минут, столько же, сколько он потратил на какого-то худого старика, заехавшего во двор на ржавой «пятерке», и на двоих черкесов в «гелендевагене». Остальное время полпред сидел за общим столом среди людей в тренировочных штанах. Точнее, министров в тренировочных штанах.

Что, если на то пошло, он знает о человеке по имени Ниязбек Маликов?

Он знает, что тот спас его жизнь.

Арзо украл Панкова, а Ниязбек его спас.

Но разве Ниязбек так уж отличался от Арзо?

Ниязбек ездил с вооруженными охранниками по чеченским горам. Он ездил свободно там, где федералам был путь закрыт. Он говорил свободно с теми, кто разговаривал с федералами только языком пуль. Он заходил в их дома, ел на их свадьбах и соболезновал на их похоронах. Он был свой – а что надо делать, чтобы стать своим для таких, как Арзо?

Ниязбек воровал людей – он сам открыто в этом признавался. Ниязбек убивал – в этом у Панкова не было никаких сомнений, и по крайней мере на двух человек в окружении Ниязбека указывали как на закоренелых киллеров. Не бандитов даже, не боевиков, каким бы ни было растяжимым это понятие в здешних местах, под боевика здесь спокойно попадали министры. Киллеров. Профессионалов высокого разряда. Мастеров спорта по взрывному и снайперскому делу.

Игорь Маликов никогда не рассказывал Владиславу о своем брате. Что он мог бы рассказать еще, кроме безобидной по местным меркам истории об оружии, провезенном с помощью депутатской «корочки» через пол-Москвы?

***

Полпред ушел, а Ниязбек Маликов спустился во двор, к накрытому столу. Он налил себе воды, но потом взглянул на солнце, краешек которого еще торчал из-под моря, поставил стакан на место и сел.

– А ведь он прав, – сказал Хизри.

Он стоял за дверью и слышал весь разговор.

Ниязбек покачивался на белом пластиковом стуле, и рука его поглаживала ремень автомата. Турнир между Московским городским гольф-клубом и сборной республики был назначен на послезавтра, и на этом турнире президент Асланов должен был играть в паре со своим сыном Гамзатом.

– Глупо будет, если мы убьем не того, – сказал Хизри.

Ниязбек молча встал и ушел в дом. Там он расстелил коврик и начал молиться.

Когда он вернулся, народу за столом немного прибавилось; приехали два племянника Ниязбека и с ними – младший брат Магомедсалиха. Месяц рамадан еще не наступил, но в этом доме многие держали уразу по два месяца, и ожидали заката солнца, чтобы поесть.

– Поехали, – сказал Ниязбек, – надо поговорить кое с кем.

***

Спустя пять минут черный бронированный «мерс» Ниязбека остановился перед невысокой стеной частного дома.

По иронии судьбы, дом находился на самой охраняемой трассе города: именно по этой дороге ездил в парламент Гамзат Асланов. Двухэтажный каменный дом переходил в двухметровый забор вокруг участка, железные ворота вели прямо в гараж, и над вделанной в них калиткой висела камера наблюдения. Тротуар перед домом был тщательно подметен, а у выезда стояли два больших горшка с красными цветами. Собственно, все дома на правой стороне улицы выглядели так же, и только напротив дома стоял очень ветхий деревянный особнячок. В нем размещалось здание народного суда.

«Мерс» проехал на полметра вперед перед воротами и остановился, загораживая выезд. Ниязбек, отворив дверь, вышел из машины. Магомедсалих тоже хотел вылезти, но Ниязбек бросил: «Сиди» – и захлопнул дверь.

Джип сопровождения ждал в трех метрах. Из него вышли два охранника с автоматами, нерешительно потоптались и по жесту Ниязбека сели обратно внутрь.

Ниязбек остался на улице один. Быстро темнело; солнце заваливалось куда-то в море, вода на горизонте была цвета пламени, и внезапно поднявшийся ветер нес по улице обертки от «Сникерсов» и иссохшие стебли травы. Клумба перед зданием суда цвела белым, синим и красным. Ниязбек подошел к воротам, поднял ладони, словно показывая камере, что в руках у него нет оружия, и нажал на кнопку звонка.

***

На втором этаже дома, нависающем над воротами, двое человек с ужасом наблюдали за остановившимся «мерсом». Оба были чрезвычайно молоды: одному было шестнадцать, другому девятнадцать с половиной. Оба они были братьями и во всем походили друг на друга: высокие и по-юношески худые, в ветхих от пота майках и грязноватых штанах. У одного штаны были из камуфляжной ткани, у другого – тренировочные.

– Это же русские шайтаны! – прошептал тот, который помоложе, по имени Касим.

– Нет, – сказал другой, – это… это… О Аллах, это Ниязбек!

– Разбуди Ваху, – проговорил Касим.

– Как он узнал, что мы тут?

В эту секунду Ниязбек надавил на кнопку домофона, и по комнате разлилась тревожная трель звонка.

– Кто там? – охрипшим от страха голосом спросил Касим.

– Мне надо поговорить с Вахой, – раздался ответ.

– Каким Вахой? – спросил Касим.

В следующую секунду его товарищ, высунувшись в окно, обдал асфальт под воротами автоматной очередью. Ниязбек среагировал мгновенно, едва лишь в окне показался силуэт, и рыбкой бросился за машину, вырывая в прыжке из-за пояса пистолет. Град пуль обрушился на бронированный «мерс» и клумбы с красными цветами. Зазвенели, осыпаясь, стекла в «лендкрузере» – охрана Ниязбека стреляла прямо из машины, рассудив, что разбитые стекла лучше, чем простреленная голова. Две автоматные очереди полоснули по раскрытым окнам второго этажа, и стрелявший боевик, слишком далеко высунувшийся из окна, вскрикнул, выронил автомат и сам вывалился следом.

Ниязбек отпрыгнул к стене, взмахнув рукой. В следующую секунду Магомедсалих, сидевший на водительском месте, воткнул заднюю скорость и крутанул руль. Пятитонная машина влепилась багажником в железные ворота, мгновенно сорвав их с петель. Дверцы машины распахнулись, и из них прямо в гараж выкатились Джаватхан с Магомедсалихом.

Наверху, в доме, Ваха Арсаев выпрыгнул в гостиную с автоматом в руке. Он спал, как жил, – в одежде и с оружием. Почти автоматически он заметил, что бронированный «мерс» перекрыл выезд из гаража, а потом он увидел номера «лендкрузера» и крайнюю малочисленность нападавших. «Если бы Ниязбек пришел убивать, он бы привел с собой сотню человек», – подумал Ваха.

– Кто стрелял? – заорал Арсаев.

Но орать было поздно: на той стороне улицы выскочивший из «лендкрузера» человек вынимал из багажника одноразовую «Муху». Ваха, почти не целясь, выстрелил в человека с «Мухой», и тот рухнул прямо в багажник. Касим сидел на полу. Он был ранен в ногу.

– Уходим, – приказал Ваха. Палец его уткнулся в Касима: – Прикрой нас.

Когда спустя пять минут, после недолгой, но яростной перестрелки, Ниязбек со своими людьми ворвался на второй этаж, там уже никого не было. Только возле окна сидел мертвый Касим, улыбаясь собственным распоротым кишкам. Внизу, в подвале, обнаружился подземный ход, уходивший куда-то к зданию суда. В ход никто не полез, опасаясь возможных растяжек Уже впоследствии выяснили, что Арсаев и еще двое боевиков прошли подземным лазом в дом, расположенный за два квартала от их явки. Там они вскочили в специально приготовленную на этот случай машину и были таковы.

Когда Ниязбек вышел из дверей дома, к воротам как раз подъезжали машины с мигалками. Из первой выскочил полковник Шеболев. При одном лишь взгляде на Ниязбека Шеболев понял все и закричал:

– Оцепите квартал! Черт, оцепите весь квартал!

– Поздно, – сказал Ниязбек, – райком закрыт. Все ушли на фронт.

– А кто-нибудь остался?

– Кто остался, тот вне зоны доступа, – проговорил Ниязбек, берясь за дверцу «мерседеса».

Они приехали домой спустя полчаса, по дороге заехав в больницу. Троюродный племянник Ниязбека, тот самый, который пытался жонглировать «Мухой» на виду у засевших в доме боевиков, получил тяжелое ранение в живот, да еще Магомедсалиху оцарапало плечо. Магомедсалих от госпитализации отказался, ему вкололи обезболивающее, обработали рану и отпустили восвояси.

Маликов загнал «мерседес» во двор и хотел уже было идти наверх, когда Хизри окликнул его:

– Ниязбек! У нас для тебя подарок Ниязбек обернулся.

Хизри распахнул багажник «мерседеса», и Магомедсалих достал из него тощего белобрысого парня в разлохмаченных джинсах и красной майке.

– В гараже держали, – пояснил Магомедсалих, – в яме.

Лицо паренька было серым от страха. По двору медленно распространялась изрядная вонь. Когда Магомедсалих прибрал парня в гараже, тот со страху пописал. В багажнике, судя по всему, он еще и покакал.

– Лучше сдай меня ментам! Сдай меня ментам, Ниязбек! – внезапно закричал парень.

Ниязбек покачал головой.

– У ментов и так много дел, – сказал Ниязбек. – Нечего им лишнюю работу подкидывать.

***

Резиденция Панкова располагалась в небольшом двухэтажном особнячке, выстроенном в западной части города, на площади Троицы. Площадь называлась так потому, что по обеим ее сторонам стояли старая маленькая мечеть и несторианская церковь, а возле церкви в переулке была еще и синагога.

Эта старая часть города была заселена еще в семнадцатом веке; при советской власти она почему-то обезлюдела и покрылась складами и пакгаузами. Теперь склады сносились снова, район стал одним из самых привлекательных для жилья, и из своей резиденции на холме Панков мог видеть и четырехэтажный особняк прокурора республики, и примыкающий к нему дом начальника следственного комитета, и даже, чуть сбоку, красную крышу дома Ниязбека – до него было всего четыре квартала.

Панков вышел на балкон. Была пятница и вечер. К мечети снова стекались мужчины, у переулка, ведущего в синагогу, выстроились в очередь стариковские фигуры в широкополых шляпах и со свечками в руках, и над переулком ветер лениво колыхал две рекламные растяжки. Одна растяжка рекламировала хит сезона – российский блокиратор радиовзрывателя «Персей», другая сообщала о послезавтрашнем турнире по гольфу между Московским гольф-клубом и сборной республики.

Красное, словно распаренное солнце тонуло в море, на небосклоне, словно неясный еще оттиск на фотобумаге, потихоньку проявлялась луна, в соседнем саду стайка детей носилась между вывешенных сушиться простынь, и в руках одного из мальчиков Панков заметил игрушечный (надо надеяться) автомат.

Панков вдруг вспомнил чеченских ребятишек, играющих в безногих кукол. «Я не допущу в этой республике ничего подобного, – поклялся Панков. – Я не допущу, чего бы мне это ни стоило, потому что эта земля – часть России, и России нет без этой земли».

Потом Панков заметил женщину. Она выбежала откуда-то слева, из переулка, ведущего к дому Ниязбека, перебежала площадь, расталкивая спешащих к молитве людей, и через секунду скрылась под коваными воротами резиденции.

Панков бросился вниз. Как и во многих здешних особняках, лестница на второй этаж была расположена не только внутри дома, но и снаружи. По этой-то лестнице и скатился Панков, и когда он выбежал на гравийную дорожку, над которой в светлом еще воздухе парили желтые шары фонарей, калитка наконец с лязгом отворилась, и в ней, миниатюрная на фоне монументальной колоды охранника, возникла растрепанная, запыхавшаяся и почему-то в домашних тапочках Аминат.

Девушка кинулась к Панкову, вцепилась ему в рукав и упала бы прямо на дорожку, если бы Панков не удержал ее:

– Спасите его! Только вы! Я вас прошу, только вы можете….

– Я – что? – с затаенной надеждой спросил Панков.

Аминат зарыдала. Она рыдала, давясь словами и слезами, и из слов и слез Панков понял следующее. У Аминат был знакомый, бывший однокурсник, тот самый парень с пшеничными волосами, которого Панков видел на поле для гольфа. Звали его Сергей. Ниязбек никогда не скрывал, что Сергей в качестве шурина его не устраивает. Как-то он сказал Аминат, что парень повязан с сепаратистами. Сергея дважды предупреждали, а неделю назад он пропал. Аминат обвинила брата, что это он украл Сергея, и Ниязбек поклялся Аллахом, что такого не было.

И вот сегодня, вскоре после отъезда Панкова, Ниязбек куда-то поехал и вернулся десять минут назад с Сергеем. Аминат видела, как Ниязбек и его люди вытащили Сергея из багажника и били ногами во дворе.

Она успела выскочить на улицу раньше, чем о ней вспомнили. Она сбежала, как была, в домашних тапочках и без платка, и сейчас она была так близко, что Панков видел ее длинные, слипшиеся от слез ресницы, искусанные губы и тугую молодую грудь, рвущуюся под белой майкой из белой кошелки лифчика.

– Владислав Авдеевич, помогите! Он его убьет!

И в эту самую минуту на дорожку из дома выскочил начальник охраны Панкова Сергей Пискунов.

– Владислав Авдеевич, – закричал он, – возьмите телефон! Ниязбек и его люди убили Арсаева!

Через минуту Панков уже сидел на заднем сиденье вылетающего на улицу джипа.

***

Прошло всего сорок минут с момента налета Ниязбека на дом по проспекту Ленина, но вокруг его особняка уже стояли пять или шесть милицейских машин. Сюда же съехались и ребята Ниязбека – они клубились во дворе плотной тучей, угрюмые, накачанные, черноволосые, и в нос Панкову шибанул запах мужской агрессии, пота и оружейной смазки.

Ниязбек встретил Панкова в гостиной. Он сидел над маленьким столиком, почти соприкасаясь головой с Джаватханом и Хизри, и, когда Панков вошел, Ниязбек спокойно выпрямился и пошел навстречу полпреду, глядя сверху вниз и протягивая широкую руку с длинными плоскими подушечками ногтей, под которые забилась кровь.

– Ты мне дал дельный совет, – сказал Ниязбек.

– Где Сергей?

– Какой Сергей?

– Боевик, которого вы забрали в том доме.

Ниязбек внимательно смотрел на полпреда темно-коричневыми маслинами глаз.

– Не понимаю, о чем ты, – сказал Ниязбек.

– Аминат прибежала ко мне. Слава богу, что она это сделала. Я тебя прошу…

– А ты знаешь, за кого ты просишь? – тихо проговорил Ниязбек, и от тона его у Панкова по спине поползли мурашки.

Ниязбек резко повернулся и вышел из гостиной, кивком приглашая Панкова следовать за собой.

***

Парень сидел в подвале, пристегнутый наручниками к трубе. Его пшеничные волосы слиплись от крови, и веснушки за то время, которое Панков его не видел, исчезли с носа и щек Лицо посерело, и на лбу высыпали прыщи. Из носа Сергея капала кровь, и он то и дело утирал ее свободным левым рукавом. При звуке раскрывшейся двери он поднял голову, и глаза его расширились, когда он увидел, что в подвал вслед за Ниязбеком входит невысокий щуплый чиновник в черепаховых очках и чуть обвисшем пиджаке.

– Расскажи, как ты попал домой к Вахе, – приказал Ниязбек.

– Меня украли, Владислав Авдеевич, – внезапно закричал Сергей, – я не с ними, меня украли, они посадили меня в яму…

– А почему тебя украли?

– Меня украли, потому что это ты попросил! Ваха сам мне это сказал. Он сказал, скажи спасибо Ниязбеку, что ты здесь.

Ниязбек повернулся к Панкову и спросил очень спокойно:

– Ты просил меня показать, как бить человека?

Панков сморгнул.

– В боях без правил, – сказал Ниязбек, – есть два запрещенных удара. По яйцам и пальцами в глаза. Если хочешь бить, бей по лицу раскрытой рукой, в глаза и вниз. Вот так. Даже у тебя может получиться.

Носовые хрящики Сергея хрустнули, как соломка, когда Ниязбек ударил его ладонью в лицо. Затылок стукнулся о стену. Ниязбек схватил пленника за слишком длинные волосы и вздернул вверх подбородок, по которому текли кровь и сопли.

– Как зовут твоего отца? – спросил Ниязбек.

– А..алкадий.

Сергей постарался собраться с духом; впечатление было такое, будто он проглотил с зубами половину букв, и что-то удивительно странное было в его говоре.

– Он русский?

– Да.

– Так какого рожна ты воевал против русских?

– Тогда все воевали против лусских!

И тут Панков понял: у Сергея был тот же мягкий плавающий акцент жителя Грозного, что и у Арзо. Акцент мальчика, всю жизнь прожившего среди чеченцев. Мальчика, признававшего те же ценности, что и окружающие его чеченские пацаны. Мальчика, стремившегося стать первым среди них – чего бы это ему ни стоило.

– Тогда расскажи, что ты делал потом, – сказал Ниязбек.

Сергей задыхался и хлюпал носом. Лицо его превратилось в маску из слез и крови.

– Ну так расскажу я, – проговорил Ниязбек, – его взяли с оружием в руках, но семья его шурина выкупила его. У него хороший шурин, хотя и чечен. А уголовное дело осталось. Два года назад менты снова забрали его и обещали арестовать, но в конце концов отпустили. После этого он подружился с сыном директора радиоэлектронного завода и стал приносить ему литературу и оружие. Менты забрали сына директора, и директор заплатил двести тысяч долларов за прекращение уголовного дела и еще по сто тысяч платит теперь ежемесячно. После этого Сергей поступил в аспирантуру и подружился с сыном декана экономического факультета, и он стал приносить ему литературу и оружие. Менты забрали сына декана, и тот заплатил триста тысяч за прекращение дела и еще устроил бесплатно пятерых в университет. После этого Сергей подружился с сыном директора аэропорта, и на этот раз это обошлось в триста пятьдесят тысяч. А потом он стал ухаживать за моей сестрой.

– Это правда? – спросил Панков.

– Я ничего ее не вербовал, – закричал Сергей. – Я ее люблю!

– Это правда, – отозвался Ниязбек, – ты ее не подставлял, на это у тебя хватило ума. Ты надеялся, что я отмажу тебя от ментов.

– Это правда? – спросил Панков.

– Нет!

Ниязбек вынул из-за спины пистолет и приставил к голове Сергея.

– Ты сейчас напишешь заявление, – сказал Ниязбек, – о том, как ты по заданию боевиков втирался в доверие к детям богатых людей. И как потом сдавал их Арифу. А Владислав возьмет это заявление, и мы завтра сделаем уголовное дело. Годков пять посидишь. Как?

Окровавленный парень попытался отодвинуться от пистолета. Панков покачал головой.

– Я этого не сделаю, – сказал полпред.

Выстрел из пистолета прозвучал, как удар грома. Ошметки крови и мозга брызнули на рубашку Панкова. Это был второй раз в жизни, когда людей убивали на глазах Панкова. В первый раз это сделал Арзо.

Панкову показалось, что время замерло. Он видел, как качается, слегка отброшенная отдачей, рука Ниязбека и как заваливается набок убитый. Ноги внезапно сделались ватными, Панков сделал шаг назад, споткнулся и скорее свалился, чем сел на стоявший сзади металлический стул.

Ниязбек засунул пистолет за пояс, улыбнулся и сказал:

– Ну вот. Ты же не захотел возбуждать дела.

– Ты сумасшедший, – сказал Панков, – что… я скажу Аминат?

– Ничего, – ответил Ниязбек, – мы сейчас поедем, и я ее заберу. Ты что, хочешь, чтобы моя сестра ночевала в доме незнакомого мужчины? Ты что, хочешь, чтобы я вынужден был тебя убить, как этого подонка?

***

Гамзат Асланов приехал к Панкову в восемь утра. Это был смелый поступок для Гамзата, который обычно сидел дома, как сом в омуте. Но когда Гамзат выезжал, он это делал без предупреждения, и так же без предупреждения он приехал к полпреду.

Панков только-только встал, и другие чиновники просто еще не посмели беспокоить его звонками.

Когда Гамзат вошел на веранду, где полпред пил утренний кофе, он протянул ему тонкую папку.

– Это что? – спросил Панков.

– Дактилоскопическая экспертиза. Помните тот автомат, который убийца Ибрагима Маликова бросил, оттого что был ранен? На нем остались отпечатки пальцев. Те же самые отпечатки пальцев нашли во вчерашнем доме.

– У убитых?

– Нет. В кухне на кружке и в гараже. Там была целая мастерская по взрывчатке, этот парень много где отпечатался. Он или бежал вместе с Арсаевым, или ушел еще до этого.

Полпред молчал.

– Будем откровенны, – сказал Гамзат, – вы не очень-то любите нашу семью. Надо очень не любить людей, чтобы заставить свою жену вернуть им подарки, присланные от чистого сердца. Но вы напрасно думаете, что это убийство было выгодно нам. Вы полпред президента, но не вы решаете, кто будет главой республики. Это решают в Кремле. Ваш голос значит много, но не все. Вряд ли бы вы смогли поставить Ибрагима Маликова во главе республики, и знаете, по какой причине?

– По какой?

– Деньги. Ни вам, ни ему не было чем заплатить за это место, а у Ниязбека бы он просить не стал.

Кровь бросилась в лицо Панкову.

– Так что больше всего убийство Ибрагима Маликова было выгодно сепаратистам, – сказал Гамзат, – потому что после него в республике сложилась ненормальная ситуация. Ситуация, в которой полпред Панков ненавидит президента Асланова, и эта взаимная ненависть парализует нормальную работу органов власти. И это прекрасно известно Ниязбеку Маликову. Он ни секунды не сомневается, кто на самом деле убил его брата. Но он только выставляет себя таким стародавним джигитом, для которого всего важней род, честь и слава. На самом деле он такой же, как все мы. Ему плевать на тех, кто на самом деле убил его брата, ему важнее свести счеты со мной и с моей семьей.

Панков молчал. Все-таки Ваха Арсаев приходил тогда на соболезнование.

– Вы думаете, это такие уж благородные счеты? Да, мы солгали отцу насчет похищения. Арзо украл нас по-настоящему. А как вы думаете, почему у нас не было денег вернуть долг Арзо? Куда делись эти деньги? Ниязбек и его люди паслись возле нас день и ночь! Они приходили ко мне домой в четыре утра, в пять утра и били меня! Ниязбек приезжал и говорил – тут пацаны едут на соревнования, привези деньги. В благодарность они записывали меня тренером. А один раз парень, тренером которого меня записали, выиграл Олимпийские игры, и спорткомитет России выдал ему премию, пятьдесят тысяч долларов. Ну я получил эту премию, потому что я официально значился его тренером и поехал с ним в Кремль. А прямо с трапа самолета они меня украли. Вы думаете, они стрясли с меня пятьдесят штук? Ого! А за моральный ущерб? А за позор? Они с меня двести стрясли, и Ниязбек глазом не моргнул! Гамзат передернул ртом.

– Вам не нравится моя охрана, Владислав Авдеевич? Ее слишком много? Так это потому, что я поклялся. Никто больше никогда меня не украдет! Никто не будет втаптывать меня в грязь! Никто не ворвется ко мне домой в четыре утра! Да, я не так силен, как Ниязбек! Я не могу убить человека ударом кулака! В глазах Ниязбека и его людей это делает меня придурком! В ваших глазах – тоже?

Гамзат повернулся, чтобы идти, и в этот момент Панков заметил на ступенях веранды полковника Шеболева. Тот, видимо, зашел в дом несколько минут назад. В руках Шеболева была пластиковая папка.

– Салам алейкум, Гамзат Ахмеднабиевич, – сказал Шеболев.

Гамзат буркнул что-то, смерил полковника с головы до ног и сбежал с террасы.

Шеболев подошел к полпреду, поздоровался и раскрыл папку, которую оставил Гамзат.

– Что там у тебя? – спросил полпред, кивая на папку.

– То же, что у Гамзата.

– У убитых отпечатки проверили?

– Да.

– Значит, этот человек вчера сбежал? Шеболев помолчал.

– Вообще-то есть и третья возможность.

– Какая?

– Там был еще один человек, – сказал Шеболев.

Панков похолодел, но через секунду сообразил, что это вряд ли возможно. Кем бы ни был Сергей, он не был профессиональным взрывником.

– Там был еще один человек, – повторил Шеболев, – и похоже, его держали в яме. Не думаю, что этого человека просто украли. Скорее всего, он был связан с боевиками, но провинился.

– Этого человека уже нельзя допросить, – сказал Панков.

Полковник вскинул брови.

– Вот как? Вы видели труп?

Панков поставил чашечку с кофе на стол, и руки его задрожали.

– Ого, – сказал Шеболев.

– Что «ого»? Что ты имеешь в виду? – Крик полпреда был как крик раненой сойки.

– Ничего, – сказал Шеболев. – Просто удивлен, что это случилось так быстро. Мне казалось, Ниязбек в таких случаях не склонен к… э… э… скоропалительным решениям.

Тут полпред вскочил и побежал к перилам, и все, что он съел за завтраком, вылетело из него наружу.

***

Внеочередное заседание комиссии по борьбе с терроризмом началось в два часа дня в Доме на Холме. Кроме руководителей силовых структур, на нем присутствовали президент республики со своим младшим сыном, председатель парламента, Арзо Хаджиев и Ниязбек Маликов.

Первым перед полпредом об успехах в борьбе против терроризма отчитывался начальник УФСБ генерал Разгонов.

– Вчера, – сказал Разгонов, – в результате долгой и тщательной работы мы вычислили базу Вахи Арсаева и провели операцию по его нейтрализации. Двое его сообщников мертвы. Арсаеву удалось скрыться, но, по нашим данным, он смертельно ранен.

Это была официальная формулировка вчерашней перестрелки. Ее уже огласили по всем новостям, хотя, разумеется, даже лунки на поле для гольфа знали, как оно было на самом деле.

– МВД республики полностью раскрыло теракт, приведший к гибели Ибрагима Маликова, – заявил глава МВД генерал Ариф Талгоев, – и, хотя исполнителю удалось совершить самоубийство, мы установили имена его сообщников.

– В дни, когда республика подвергается массированным атакам из-за рубежа, – сказал начальник таможни и двоюродный брат президента республики Ибрагим Асланов, – на таможню возложена особая задача. Только за последний квартал нам удалось задержать семь тонн экстремистской литературы на разных языках, и в их числе – книга известного ваххабиста ан-Нарави «Рийяд ас-Салихин». Называется так же, как группировка Басаева.

Я хочу особо отметить подвиг моих подчиненных, – заявил глава Госнаркоконтроля республики Ибрагимбек Султыгов, – в ходе рейда они столкнулись с машиной, на которой террористы перевозили наркотики. Несмотря на очевидное превосходство противника, опера вступили в неравный бой. Троих из них убили на месте, а четвертого, тяжело раненного, преступники забрали с собой. Как мы предполагаем, негодяи замучили его и убили. Предлагаю представить всех сотрудников патруля к наградам посмертно. Последним говорил президент республики.

– Я хочу сказать, – заявил Ахмеднаби Асланов, – что всех этих значительных успехов мы добились только благодаря мудрому влиянию Владислава Авдеевича. Должен сказать прямо: без его поддержки, без его советов у нас самих никогда бы не хватило сил противостоять убийцам и террористам, затягивающим экстремистскую удавку на шее нашего мирного народа. Поблагодарим же Владислава Авдеевича за новый век, в который вступила республика!

Все присутствующие захлопали, и Панков невольно оглянулся на Ниязбека. Тот единственный не хлопал. Он сидел, по своему обыкновению, слегка откинувшись на стуле, и отталкивался длинными сильными пальцами от полированной крышки стола, и его правильное хищное лицо с чуть расплющенным носом и глазами цвета скал Торбитау было совершенно неподвижным.

– А ты ничего не хочешь добавить к докладу генерала Разгонова? – спросил Шеболев Ниязбека.

– Что именно? – уточнил Ниязбек.

– Там был боевик, которого свои же спустили в яму. Чем-то он им не угодил. Ты не хочешь рассказать, чем он им не угодил и куда он из ямы делся?

– Ты же слышишь, что сказал твой начальник, – ответил Ниязбек, – если меня не было в том доме, откуда я знаю, куда там кто-то делся?

Гамзат Асланов переглянулся с отцом, и по губам его поползла гусеница улыбки.

Панков встал.

– Я собрал вас, господа, чтобы сообщить следующее. Еще перед моим назначением мы обсуждали в Кремле возможность создания на базе нескольких силовых структур организации, которая будет обладать чрезвычайными полномочиями и не подчиняться местным властям. Два часа назад президент России подписал приказ о создании Контртеррористического штаба, как главного силового ведомства республики.

Начальником Штаба назначаюсь я. Мой первый заместитель – новый глава УФСБ республики генерал Геннадий Шеболев. Мои другие два заместителя – новый глава МВД республики генерал Сергей Акромеев и зам командующего Кавказским военным округом генерал Стручков.

Присутствующие здесь генерал Султыгов и прокурор Махриев уволены со своих постов. С сегодняшнего дня группа спецназа ФСБ «Юг» размещается непосредственно в городе и имеет полномочия на проведение любых санкционированных Штабом операций. Через два часа на аэродром Торби-калы прибудут первые транспортные самолеты с отрядами внутренних войск. Всего в республике будет размещено пять тысяч сотрудников спецназа и СОБРа, а также тяжелая техника и танки.

Панков сел. Тишина в зале заседаний была такой, что можно было услышать, как журчит вода в бачке туалета двумя этажами ниже.

Первым отреагировал генерал Султыгов. Он всплеснул руками, покраснел, а потом из глаз его брызнули слезы, и Ибрагимбек сказал:

– Как же… я… ребятам… уже к награде представили…

Прокурор Махриев, который должен был завтра играть на турнире в одной паре с Панковым, хлопал глазами. Ахмеднаби Асланов держался с достоинством собственного памятника. Ниязбек, чуть склонив голову набок, посматривал на Панкова улыбчивыми глазами убийцы.

– И еще, – сказал Панков, – для самых непонятливых. Если кто-нибудь вздумает хлестаться на улицах города из автоматов, – я ясно выражаюсь, Гамзат Ахмеднабиевич, – или проводить спецоперации силами собственных киллеров, – вы меня поняли, Ниязбек Адиевич, – то им займется Контртеррористический штаб. Вчера было вчера. А сегодня – это сегодня. Вопросы есть?

И тогда в полной тишине в зале раздались редкие размеренные хлопки. Аплодировал Ниязбек. Его темно-коричневые ястребиные глаза по-прежнему улыбались, и одинокие удары его ладоней звучали, как пощечины. Панкова вдруг охватила паника. «Я – глава Штаба, – напомнил он себе, – у меня в подчинении ФСБ и МВД, пять тысяч спецназовцев, головорезы Хаджиева и два бронетанковых батальона. Что тут может сделать Ниязбек с его абреками и с автоматом через плечо?» – «Он может ударом кулака убить человека, – ответил себе полпред, – а ты не можешь поднять на человека руку».

Полпред резко встал и вышел из зала заседаний, кивком головы пригласив генерал-майора Шеболева следовать за ним.

Ожидаемого триумфа не получилось. Он увидел панику в глазах начальственной шоблы – всех министров, замминистров и председателей. Он увидел панику даже в глазах президента республики. Но он ничего не увидел ни в глазах Гамзата Асланова, ни в глазах Ниязбека Маликова, кроме умудренной улыбки убийцы, которого ребенок пытается напугать водяным пистолетом. Что-то он, Панков, сделал не так.

***

Новость быстро распространилась. Когда Ниязбек вышел из Дома правительства, депутаты жужжали возле своих «мерседесов», как пчелы вокруг разворошенного улья. Последний раз Ниязбек видел такую картину две недели назад, когда люди Вахи Арсаева расстреляли депутата-ногайца, который обматерил Гамзата прямо на заседании парламента. Все были согласны, что Гамзат поступил так, как подобало, но случай этот вызвал большие пересуды, потому что депутата убила не служба безопасности Гамзата, а Ваха Арсаев.

Ниязбек прошел сквозь встревоженную толпу и сел в машину, где его ждал Джаватхан.

– Это правда, что в республику вводят войска? – спросил Джаватхан.

– Да, – сказал Ниязбек.

– И что мы будем делать завтра?

– То же, что намеревались, – ответил Ниязбек.

Джаватхан молчал несколько секунд. Он мог бы вывалить Ниязбеку целую кучу слов. Он мог бы сказать, что они задумали взорвать президента, когда считали, что именно он убил старшего брата Ниязбека, а сейчас никто, кроме собственно киллера, не мог знать, как на самом деле обстоят дела. Он мог бы сказать, что убивать семью президента республики через день после введения в нее войск – значит лезть на рожон. Он мог бы вообще напомнить Ниязбеку, что это Ниязбек перегнул палку. Если бы он не всадил на глазах полпреда Панкова пулю в голову прикованного к батарее человека, еще неизвестно, ввел бы Панков в республику войска или нет.

– Ты сошел с ума, – сказал Джаватхан. – Хорошо, если мы грохнем только Аслановых. А если мы грохнем сто человек?

Ниязбек равнодушно смотрел, как машина, отъезжая от блокпоста, маневрирует между бетонными плитами.

– Послушай, – сказал Ниязбек, – я поклялся этой женщине. Я всегда выполнял клятвы.

***

Матч между Московским городским гольф-клубом и сборной республики по гольфу должен был состояться семнадцатого сентября, и, поскольку накануне в республике было объявлено, по сути, чрезвычайное положение, матч сопровождался исключительными мерами безопасности.

Накануне матча сорок ментов с щупами металлоискателей прошли все восемнадцать лунок, осматривая неповрежденный дерн и проверяя его на наличие металла. После этого за ними проследовали двадцать кинологов с собаками, проверивших поле на наличие взрывчатки. Особенно тщательно проверялись стартовые площадки и грины.

За сутки до матча все поле по периметру было оцеплено сотрудниками ППС, и первое же подразделение красноярского СОБРа, приземлившееся в аэропорту в час дня, тоже было отправлено на охрану поля. После полудня начальник службы безопасности Гамзата по имени Шапи подумал и приказал поставить у второй и двенадцатой лунок сторожевые вышки.

Уже вечером, в восемь тридцать, когда солнце начало заваливаться в море, на веранду, где сидели Шапи и его люди, прибежал один из менеджеров клуба. Звали его Расул.

– Там, – сказал Расул, задыхаясь, – там…

«Там» располагалось на мостике у второй и семнадцатой лунки. Мостик, сливавшийся с окружающим пейзажем, был устроен из красивого, словно обкатанного морем булыжника – и перила, и настил. Вот этот-то настил и был посечен автоматной очередью, и свежие сколы гранита блестели под заходящим солнцем, как разбитые черепки.

Шапи и его люди переглянулись. Они слышали стрельбу часа два назад, но не придали ей особого значения. Теперь уже поздно было устанавливать, кто – красноярцы или местные – устроил пакость, выразив таким образом отношение к окружающей роскоши. Важно было то, что гости завтра обязательно пройдут по мостику – не по воздуху же им лететь – и увидят безобразие. Хорошо, если Гамзат после этого просто побьет тех, кто опозорил его перед гостями. А если он их уволит?

Раздраженный Шапи позвонил в мастерскую, которая занималась работами по камню, и через полчаса на поле для гольфа доставили старого мастера по имени Али. Тот в присутствии охранников осмотрел настил и заявил, что берется переложить все к завтрашнему утру – сам по себе булыжник не был какой-то редкостью, вся площадь перед Домом правительства была два месяца как вымощена этим булыжником, и, судя по стоимости работ, можно было подумать, что булыжник позолоченный.

После этого Шапи повернулся к Расулу и приказал:

– Езжай с ним, забери что нужно. Пусть они это дело к утру исправят.

Было уже десять часов, когда Расул и Али приехали в мастерскую. Собирались до одиннадцати, и, когда они выехали, было уже совсем темно. В темноте над ними промелькнули огни – это шел на посадку здоровенный, как кит, самолет.

– Транспортный, – сказал Али.

– Две тысячи человек сегодня прилетели, – проговорил Расул, – говорят, в спортзалах их поселили.

Патрулей в городе было довольно много. За последние полгода патрульные милиционеры совершенно прекратили ездить ночью по городу. Они сидели у себя в участках, а когда выезжали, снимали с себя бронежилеты и обкладывали ими свои «газики». Раньше место патрульного стоило до двух тысяч долларов, а теперь люди, которые заплатили этакие деньжищи, попросту отказывались от службы.

В эту ночь их остановили три раза, и все три раза это были русские патрули. Русские выглядели какими-то испуганными.

– Слушай, парень, – спросил русский сержант, который остановил их на проспекте шейха Мансура, – а где у вас тут девочки?

Расул посоветовал им проехать к гавани, и в эту минуту у Расула зазвонил телефон. Расул сказал: «Алло», выслушал сообщение и сильно изменился в лице. Русский милиционер ничего не заметил, а Али спросил:

– Что случилось?

Расул покачал головой и тронул машину с места. Они уже выехали на улицу Болотова, когда Расул сказал:

– Я к матери заеду. Поесть надо взять.

– Хорошо, – согласился Али.

Они подъехали к старому частному дому, и Расул остановил «шестерку» у ворот, не загоняя ее внутрь.

– Ты посиди здесь, – сказал Расул.

– Хорошо, – пожал плечами Али.

Расул отворил калитку и вошел внутрь. Это был, собственно, не дом, а сарайчик с потрескавшимися стенами, кое-как подпертыми стожком сена. К забору примыкал покосившийся навес, и под ним стоял ржавый «москвич». Как Расул ни напрягал зрение, он не заметил людей, прятавшихся за «москвичом». А между тем там должны были быть люди, Расул был в этом убежден.

Он открыл дверь и вздрогнул.

Гостиная за тщательно занавешенным окном была неярко освещена, и в этой неярко освещенной комнате сидели трое: Ниязбек, Джаватхан и еще один парень, лет двадцати, с круглой головой и крепкими короткими руками. Дверь на кухню была приоткрыта, и там стояли какие-то тени.

На столе перед Ниязбеком лежали два десятка булыжников, совершенно таких же, как те, что были посечены очередью.

Расул замер и уставился на камни. Даже в один выдолбленный булыжник входило полкило тротила. Эту взрывчатку нельзя было обнаружить щупом, потому что в ней не было металлических поражающих элементов. Поражающим элементом были сами осколки камня. Одной силы взрыва наверняка бы хватило, чтобы уничтожить всех, кто будет в этот момент на мостике.

Но Расул полагал, что это еще не все. Третий человек, который сидел в комнате, был немногословен, когда Расул привозил его в гольф-клуб. Но кто бы он ни был раньше – чекист, сапер, боевик, Расул понимал, что взрывная волна будет рассчитана таким образом, чтобы обрушить мост целиком в двухсотметровую узкую расщелину с журчащим ручейком внизу.

Расул был поражен, что он видит Ниязбека лично. Ни разу с того времени, как его сестра пришла к Ниязбеку, ни он, ни его люди не встречались с Расулом. Приходили какие-то люди, говорили установленные слова и исчезали. Расул вообще думал, что Ниязбек поручил это дело Вахе. У Вахи были очень профессиональные взрывники.

– Почему ты не заехал во двор? – спросил Ниязбек. – Ведь было оговорено, что ты заедешь во двор.

Во дворе прятались люди, которые должны были вытащить Али из машины. После этого его место должен был занять немногословный человек.

Расул сглотнул и сказал:

– Послушай, Ниязбек, я не могу сделать то, что обещал. У меня беда. У меня дома пропали и родители, и сестра. Мне только что позвонила соседка.

– Не беспокойся, Расул, – ответил Ниязбек, – это мои люди увезли твоих родных. Они в надежном месте. Я сделал это только для того, чтобы ты не передумал и чтобы они не пострадали, когда начнется разбирательство.

– Ты их взял в заложники, – проговорил Расул.

– Я тебе обещаю, – отозвался Ниязбек, – что мои люди будут заботиться о них, как о своих старших. Выйди к человеку, который сидит в машине, и заведи машину во двор.

Расул несколько секунд стоял совершенно тихо, а потом опустил глаза и проговорил:

– Ты с самого начала знал, да?

– Что?

– Никто не убивал моего племянника, – сказал Расул, – Гамзат и Шапи просто взяли его в заложники. Шапи устроил эту историю, чтобы заманить тебя в ловушку. Он любит такие штучки, Шапи.

Джаватхан поглядел на Расула, и Расулу захотелось побыстрей умереть. Он подумал, что надо было признаться во всем Ниязбеку с самого начала. Тогда бы Ниязбек помог. Все знали, что Ниязбек помогает людям. В республике было много людей, которые помогали друзьям. Но один Ниязбек помогал людям. А Расул вместо этого взял деньги – двадцать тысяч долларов, – и за эти деньги он продал человека, который мог бы ему помочь.

– И сколько тебе дал Гамзат? – спросил Джаватхан.

– Дело не в деньгах. У меня нет сыновей! У меня только один племянник, а теперь вы заставили меня выбирать между всеми моими родными и одним племянником!

Али в «жигулях» ждал полчаса. Если бы он был русский или тем более американец, он бы бросил это занятие гораздо раньше, но Али родился на Кавказе, где время течет совершенно по-другому. Поэтому он ждал полчаса, а потом все-таки удивился, потому что работа была срочная, и, если не сделать ее к завтрашнему утру, им вполне могли оторвать голову. Поэтому Али подождал полчаса, а потом выбрался из «жигулей» и осторожно постучался в калитку.

Ему никто не ответил: Али приоткрыл калитку и проскользнул внутрь. Кирпичная дорожка, ведущая к постройке, с боков вся обросла травой. Под ржавым навесом стоял мертвый «москвич». Рядом с дверью домика за плотной красной занавеской светилось единственное окно.

Али поднялся на крыльцо, постучал снова и просунул голову внутрь. За крошечной прихожей начиналась комната. Посереди комнаты стоял большой дубовый стол. За столом сидел Расул и ел хинкал из большой дымящейся миски. Рядом с ним сидел еще один парень, лет двадцати, с круглой головой и крепкими короткими руками.

– Али, – сказал Расул, – сядь покушай. Работать нам долго, а поесть будет негде.

***

Товарищеский матч между Московским городским гольф-клубом и сборной республики по гольфу должен был начаться в воскресенье в десять утра, и Панков прибыл на поле прямо из аэропорта, где он лично встречал пару московских приятелей.

Меры безопасности были приняты беспрецедентные. Милиционеры стояли, как телеграфные столбы, через каждые сто метров, а ближе к полю посты густели и превращались в настоящее оцепление. Возле ворот клуба торчали два БТРа, и, когда они подъехали ближе, один из московских приятелей Панкова присвистнул и схватил Владислава за рукав:

– Не, ты видел? – сказал он. – Ты посмотри, это снайперка!

Панков посмотрел и сам удивился. Метрах в ста от здания клуба торчала переносная сторожевая вышка, и далеко внизу, на побережье, Панков заметил еще одну.

– Не, – сказал Панков, вглядевшись, – это не снайперка. Это антиснайперский прибор. Лазер. Выжигает сетчатку глаза, если кто вздумает смотреть на поле в прицел.

По первоначальному плану президент должен был играть в паре со своим сыном, а Панков – в паре с прокурором Махриевым. Махриев и вышел бы на поле, но после отставки его увезли в больницу с сердечным приступом. В итоге играющих разбили на тройки, и Панков оказался в одной тройке с президентом и Гамзатом.

Когда Панков вышел на поле, турнир давно начался.

Гамзат и президент Асланов ждали его у первой лунки. Лунка была оцеплена, как площадь в разгар демонстрации.

Гамзат стоял на стартовой площадке, опираясь на клюшку, и его худые ноги торчали из широких клетчатых шорт. Ахмеднаби Асланов, в длинных белых брюках и кремовой рубашке с воротничком, радушно обнял Панкова. Полпреду вовсе не улыбалось играть в одной тройке с президентом. У его охранников в карманах была специальная дырка, через которую они выкидывали мячик на поле, если мячик улетал куда-то не туда.

Первая лунка была довольно простой. Панков прошел ее за три удара, как и полагалось, а Гамзату Асланову понадобилось пять. Он явно волновался, а гольф – это не тот спорт, когда волнение идет на пользу.

На второй лунке дела пошли еще хуже. Мячик Гамзата улетел в ущелье, и тот даже не обратил на это внимания. После удара Гамзат отошел в сторону и о чем-то зашептался с начальником собственной охраны. Панков с удивлением заметил, что охраны стало вдвое больше: они облепили мост, как мухи, а Гамзат вдруг резко повернулся и ударил Шапи по щеке.

И тут, к своему изумлению, Панков увидел Ниязбека. Он шел по песчаной дорожке, в белой футболке и джинсах, совершенно без охраны, и, только когда Ниязбек подошел ближе, Панков заметил у него за поясом «Макаров».

Ниязбек подошел к стартовой площадке, где стояли президент республики и его сын, и лицо Гамзата при виде Ниязбека стало совершенно серым. Правый глаз слегка задергался.

– Ниязбек, – спросил Панков, – какими судьбами? Неужели ты будешь играть в гольф?

– Да, – ответил Ниязбек, – хочу попробовать. У вас тут есть мальчик, который носит клюшки…

– Кэдди, – сказал Панков.

– Нет, Бусик, – поправил его Ниязбек, – пусть этот Бусик принесет мне клюшки.

Повернулся и посмотрел на Гамзата.

– Я не сторож здешней обслуге, – сказал Гамзат, и лицо его окаменело.

Ниязбек пожал плечами и подошел к мешку для клюшек, который принадлежал Панкову. Мешок был здоровенный, красный с белой замшевой полосой, на двух колесиках. Ниязбек выбрал самую длинную клюшку, укутанную в шерстяной футляр с надписью Winner's Cap, снял футляр и вытащил титановую кочергу из мешка. Аварец недоуменно повертел клюшку в руках, так, как будто хотел понять, где у нее курок, а где приклад.

– Я пойду поучусь играть, – сказал Ниязбек, и голос его был очень вежлив и спокоен, – а этот Бусик пусть потаскает за мной клюшки.

Панков сопоставил в уме появление Ниязбека с беспрецедентными даже для республики мерами безопасности, и результат ему не понравился чрезвычайно.

– В чем дело? – резко спросил полпред.

Гамзат исподлобья переводил взгляд с Панкова на Ниязбека. Какой-то миг Панкову казалось, что он сорвется, но внезапно Гамзат улыбнулся совершенно обезоруживающе и кивком головы подозвал своего начальника охраны.

– Шапи, – сказал Гамзат, – разыщи этого Бусика и принеси нашему гостю одежду, чтобы он не позорил республику перед москвичами. А то он не знает, что в гольф не играют в джинсах и рубашке без воротничка.

***

Прошло десять дней с момента образования Контртеррористического штаба, и первоначальная неуверенность, охватившая было Панкова, сменилась почти эйфорией.

За это время в республике не произошло ни одного убийства крупного чиновника; ни одной разборки с участием автоматчиков; ни одной демонстрации по случаю увольнения или ареста какого-нибудь влиятельного убийцы.

Половина чиновников республики, опасаясь проверок на улицах больше, чем киллеров, поставили на прикол свои бронированные машины; некоторые даже начали ходить пешком.

В первую же ночь по введении чрезвычайного положения наряд саратовского ОМОНа остановил двух милиционеров, которые на угнанной «шестерке» везли фугас. Милиционеры испугались и нажали на газ. Наряд начал стрелять им вслед, машина перевернулась, и фугас сдетонировал. Один из милиционеров вылетел перед взрывом из машины и остался жив. Из его показаний стало ясно, что террористы к фугасу не имели отношения: он предназначался для начальника Госрыбнадзора, а сам милиционер был внучатым племянником его зама.

Группа сибиряков из спецназа «Кондор» получила задание проверить старые хрущевки на юго-востоке Торби-калы. В одной из квартир их встретили выстрелами. Группа подождала подкрепления, запустила троих человек на крышу и ворвалась в квартиру, высадив дверь детонирующим шнуром.

Как оказалось, это была ошибка. Квартира была отлично укреплена именно на этот случай, а в стене ее был проделан лаз через две соседние квартиры в другой подъезд. Когда сибиряки сорвали хлипкую деревянную дверь, за ней обнаружилась вторая, бронированная. А едва снесли и ее – мощный взрыв разворотил полподъезда. Пятеро сибиряков было убито, трое ранено, а из боевиков погиб только один – тот, который поймал пулю при первом контакте. Все остальные заминировали помещение и ушли через соседние квартиры.

На следующий день те же сибиряки напоролись на засаду в новенькой десятиэтажке. На этот раз они не стали выпендриваться, выгнали из дома всех жителей и разнесли квартиру выстрелами из танка. Среди трупов потом обнаружили десятилетнего мальчика. Он сидел у окна, сжимая в руках снайперскую винтовку длиннее его самого.

Панков был шокирован и вызвал командира сибиряков на разбор.

– Что вы себе позволяете? – заорал он.

– Да я, чтобы своих ребят спасти, десять ихних домов взорву, – ответил сибиряк.

– Что значит – ихних домов? – взорвался Панков. – Вы что, на оккупированной территории? Это что, уже не Россия? Вы что, в своем Красноярске тоже дома будете из танков расстреливать?

– Что-то я не припомню в Красноярске десятилетних щенков с автоматом, – ответил полковник.

Но особенно отличилась группа спецназа «Юг».

Панков был категорически против того, чтобы делать людей Арзо главным, по сути, боевым подразделением Контртеррористического штаба. Но его переубедил Гена Шеболев. Шеболев сказал:

– Если горы будет зачищать Арзо, будут ненавидеть Арзо. Если горы будут зачищать русские, будут ненавидеть русских. Пусть лучше ненавидят чеченов.

От аргумента этого сильно несло средневековой Италией и политикой «разделяй и властвуй», и он был совершенно справедлив. Группа Арзо, с приданными ей вертолетами и БТРами, прошлась по республике, выгоняя боевиков из родных сел и выковыривая их НУРСами из ущелий.

В одном из сел Арзо планировал арестовать одного из подручных Арсаева, третий год работавшего замначальником отдела собственной безопасности МВД. Поговаривали, что именно на его машине Арсаев безнаказанно перемещался по Торби-кале. Парень сбежал в горы, Арзо взял в заложники всю его семью и пригрозил, что убьет его сыновей одного за другим, если тот не сдастся. Парень подумал и сдался через шесть часов. Его пристрелили, едва он появился на пороге собственного дома.

На следующий день после перестрелки, вернувшись в резиденцию, Панков обнаружил у себя в кабинете любительскую кассету формата VHS. Она была прислана курьером из МВД в пакете с пометкой «Срочно», и Панков автоматически сунул ее в видеомагнитофон. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что он видит. Несколько лет назад прямо из самолета в Торби-кале украли полномочного представителя президента по Чечне. На пленке было показано, что произошло с ним потом. Начиная с того момента, когда его вывезли в горы, и кончая тем, когда его задушили.

Тот факт, что кассета прибыла с правительственным курьером, произвел на Панкова такое впечатление, что на следующее же утро он отправил дочь в Англию.

***

Двадцать седьмого сентября, когда полпред садился в машину, чтобы ехать в аэропорт, Панков заметил женщину. Она сидела у железных прутьев ограды и издали была похожа на черный мешок с мусором. Когда машина полпреда вылетела за ограду, женщина распрямилась, задвигалась и начала кричать что-то вслед.

– Приведите ее, – сказал Панков.

Спустя минуту она стояла перед полпредом.

Он полагал, что это, скорее всего, сумасшедшая. Он встречал очень много таких сумасшедших в старой жизни российского чиновника. Они обвиняли управдомов в украденной пенсии, жаловались на соседей, которые слишком громко стирают в ванной, а иногда объектом их недовольства были инопланетяне, просвечивающие их через стенку лучами.

– В чем дело? – спросил Панков.

– Верните мне сына, – сказала женщина.

– Кто ваш сын? – спросил полпред.

– Его забрали вчера. Он поехал на рынок продавать виноград, а они остановили его по дороге и утащили в свою машину. Они были в масках, и на машине не было номеров, но, когда она проезжала через пост, они предъявили удостоверения сотрудников ФСБ и сказали, что мой сын террорист. И еще все говорят, что это вы отдали приказ изымать террористов без суда и следствия.

– Отдал, – сказал Панков, – рак не лечат анальгином.

– Мой сын не ваххабит. Ему восемнадцать лет, и он учится в университете на юридическом. И два месяца назад он подрался с сыном замначальника УФСБ из-за девушки. Вот поэтому его и забрали.

– Так все говорят, – сказал Панков, – еще неделю назад ночи не проходило, чтобы кого-то не взорвали. Целые села – перевалочные базы боевиков, в июле пятеро милиционеров поехали в горы на пикник, так их неделю выскребывали из остатков машины. Но каждый раз, когда кого-то берут, родственники звонят, и просят, и плачут, и даже если отпечатки пальцев человека обнаружены на месте теракта, сто пятьдесят его односельчан письменно подтверждают, что он в этот день был дома!

– Мой младший сын – не боевик, – сказала женщина, – но клянусь Аллахом, если вы не разберетесь в этом деле, то остальные мои сыновья станут ими.

Панков взглянул на часы. Его заместитель по Контртеррористическому штабу, всемогущий начальник УФСБ генерал Шеболев стоял рядом и не вмешивался в разговор.

– Возьми эту женщину и выясни все досконально, – велел Панков Шеболеву, – когда вернусь, доложишь мне.

– Садись, – сказал Шеболев, показывая женщине на свой служебный «гелендеваген».

Женщина стояла совершенно прямо и, казалось, не боялась ни окружавших ее русских, ни чекистов, ни охраны полпреда. В молодости она была очень красива и даже сейчас, в трауре, не удержалась от крошечной толики кокетства: на голове ее был полупрозрачный черный платок, который не столько закутывал волосы, сколько подчеркивал красоту ее черных кудрей, обрамляющих гордое лицо с полными губами и высокими скулами.

– Сколько у вас детей? – спросил Панков.

– Восемь. И шестеро из них – мужчины, – ответила женщина.

***

Панков вернулся из Москвы через два дня, и первое, о чем он спросил, была давешняя женщина. В глубине души Панков полагал, что сын ее окажется не такой уж невинной овечкой, но Шеболев ответил совершенно неожиданно:

– Касим Шахбанов был нашим осведомителем. Парня увезли на белой «ниве» без номеров, и забравшие его люди действительно демонстративно показали на посту корочки ФСБ. Но мы не арестовывали Касима Шахбанова. Более того, это уже четвертый подобный случай, и белую эту «ниву» видели не первый раз. Мы завели уголовное дело по факту похищения Шахбанова и намерены расследовать его до конца.

– Ты полагаешь, его украли сепаратисты?

– Или они, или те ребятки из местной элиты, которым не нравится, что их время кончилось. И это не самое печальное. Помните историю с начальником Госрыбнадзора? Тем, которого пытался убить его зам?

– Помню.

– Ну так вот, киллер дал показания, мы пошли и решили забрать заказчика. Мы приехали к нему домой в воскресенье ночью, и, представьте себе, оказалось, что его уже забрали. Люди с удостоверениями ФСБ на белой «ниве».

***

В конце сентября, когда исполнился почти месяц после смерти его зятя, глава «Авартрансфлота» Сапарчи Телаев встретился с полковником ФСБ Арзо Хаджиевым.

Они встретились в ночном клубе, принадлежавшем Сапарчи, и Арзо был оказан всевозможный почет. После того как гости поели, выпили и расслабились, Сапарчи сказал:

– Это очень правильно, что твои люди ловят боевиков. Совсем от них житья не стало в республике. И я вот подумал: почему бы тебе не поймать Хизри? Он ведь тоже пособник боевиков и вообще плохой человек.

Арзо посмотрел на Сапарчи и сказал:

– Это очень правильно, что твои люди возят нефть. Почему бы тебе не подарить мне тот танкер-трехтысячник, который ты только что отремонтировал? Этот танкер стоит никак не дороже, чем голова Хизри.

Сапарчи предпочел бы заплатить деньгами, но Арзо уперся. На этом они ударили по рукам.

***

Спустя некоторое время Хизри играл дома в нарды, когда к нему приехал односельчанин.

– Твоя бабка упала вчера и сломала бедро, – сказал он Хизри, – и она бы хотела повидаться с тобой.

Как мы уже говорили, у Хизри почти не было старших, кроме этой самой бабки, жившей в селе, и Хизри, услышав новость, взял двоих людей, вскочил в машину и поехал в горы.

У выезда из Торби-калы он встретил кортеж Ниязбека. Они остановились и обнялись, и Ниязбек спросил:

– Ты куда?

– Пришел старый Мага и сказал, что моя бабка Тамум сломала ногу, – сказал Хизри, – я поехал забрать ее в больницу.

– Поеду-ка и я с тобой, – ответил Ниязбек, – времена нынче неспокойные, и русские кордоны могут к тебе придраться, а к нам обоим придраться трудней, чем к тебе одному.

В итоге Ниязбек и Хизри поехали на двух машинах. В «лендкрузере» сидели они, а в «ниве» были автоматчики. Всего на пятерых человек у них было пять автоматов, два «стечкина» и по два магазина на автомат. Они добирались до места почти четыре часа, и, когда они проезжали через село, Ниязбек заметил у сельского магазина четырех незнакомых мужчин с автоматами. Они сидели на крыльце и ели мороженое.

Надо сказать, что хутор, где жила бабка Хизри, находился в двух километрах от главного села. Это были просто четыре дома, сросшиеся боками и стенами на самом краю ущелья. Хизри затормозил и выпрыгнул из машины перед домом, и тут он увидел, что его девяностолетняя бабка стоит живая и здоровая и набирает воду из колодца. В этот момент Ниязбек вспомнил про четырех военных, которые ели мороженое у магазина, и сказал:

– Это ловушка, Хизри, и устроил ее влиятельный человек. Потому что сдается мне, что семья этого Маги, который сообщил тебе новость, сидит в заложниках.

В этот момент Хизри оглянулся и увидел, что по дороге, по которой они ехали, едут два БТРа с солдатами на броне. Ехать обратно было бесполезно, и вперед тоже, потому что дорога простреливалась БТРами.

Ниязбек и Хизри запрыгнули в машины и втопили газ. Улица, на которую они свернули, была узкой и недлинной. Сразу за четырьмя домами она уходила в гору и кончалась каменистым руслом распадка, по которому весной в речку стекала вода. Сейчас была осень, и вместо воды в русле было нагромождение камней с редкими железными вешками. Вешки эти обозначали минные поля. Мины давно унесло водой и грязью, некоторые умерли, а иные взорвались, но вешки так и торчали посреди камней.

Ниязбек и Хизри доехали до самого начала русла. Там они бросили машины, забрали оружие и начали карабкаться вверх.

Хизри с его деревянными ногами было трудно прыгать по камням, и Ниязбек взвалил его на плечи и потащил, как ребенка.

– Наше дело плохо, – сказал Хизри, – оставь меня, а я постреляю напоследок.

– Не болтай чепухи, – отозвался Ниязбек.

Улица между домами была такая узкая, что даже джипы Ниязбека прошли по ней с трудом, а что касается БТРов, то они, конечно, тоже прошли, но при этом они разворотили дома с обеих сторон улицы и затратили на это порядочно времени.

Поэтому к тому времени, когда БТРы выскочили в ущелье, дичь была уже далеко.

Люди Арзо посыпались с брони, и в этот момент из-за поворота ущелья загремели выстрелы. Спецгруппа поняла, что она не в очень-то выгодной позиции. Распадок довольно круто шел вверх, посередине русла раскорячился большой камень шириной с два метра, и все пространство неплохо простреливалось. Один из чеченцев сказал:

– Разгрохайте этот камень к черту, тогда БТР сможет въехать прямо в ущелье, а гранатометов у них нет.

Камень, который мешал проехать, кое-как разнесли, и БТР действительно проехал вверх и сунулся носом за первый поворот. Заодно БТР пролез прямо по «ниве», так что ее смяло, как пустую пачку из-под сигарет, и впечатал «крузер» в стенку ущелья вместе с дикой яблоней, которая росла там уже тридцать лет.

Однако Ниязбек, Хизри и их люди к этому времени укрылись за вторым поворотом ущелья, а туда БТР уже не мог проехать.

Когда Арзо приехал к месту происшествия, перестрелка продолжалась уже десять минут, но так как одни автоматчики прятались за скалой, а другие – за БТРом, и все они были люди опытные, то никто еще не был убит, и только один из бойцов Арзо получил легкое ранение в руку.

– Что вы здесь сидите, как заноза в заднице? – сказал Арзо. – Идите в обход.

Между тем Ниязбек и Хизри оставили одного человека прикрывать их у поворота, а сами ушли вверх по ущелью. Оно становилось все более крутым, и к тому же Ниязбек знал, что для того, чтобы сделать то, что он задумал, надо оставить распадок в стороне и лезть вверх по скале. Взрослый и ловкий мужчина мог подняться по этой скале и не сорваться, но Хизри нечего было и думать об этом.

Они дошли до нового поворота, и Хизри заметил, что в этом месте очень удобно обороняться. Так получилось, что у скального порожка вода вырыла как бы небольшой окопчик, и из этого окопчика опытный человек мог отстреливаться до тех пор, пока в окопчик не попали бы гранатой.

Хизри спрыгнул в этот окоп и сказал:

– Идите и оставьте мне пяток магазинов.

Ниязбек посмотрел и увидел, что Хизри мог бы целиком поместиться в окопчике, если бы отстегнул свои ноги.

– Не надо, – сказал Ниязбек, – сними ноги и спрячься поглубже, а мы накроем тебя камнем. Если ты пересидишь чеченов и спустишься потом в село, ты принесешь куда больше пользы.

Хизри отстегнул протезы и кое-как заполз под скалу, а Ниязбек завалил дыру большим плоским камнем.

Между тем Арзо взял двадцать человек и повел их в гору с другой стороны, там, где в километре от села начиналась другая дорога. По этой дороге еще наибы Шамиля ходили в набеги на Кахетию, и с тех пор эта дорога не очень-то ремонтировалась. Люди Арзо потеряли почти сорок минут, пока они по ней шли, а когда они оказались выше ущелья, то увидели, что внизу уже никого нет. Арзо взял рацию и велел тем, кто остался у БТРов, спокойно подниматься.

Тем временем Ниязбек и трое оставшихся с ним людей поднялись по скале и оказались почти на самой вершине горного гребня, напоминающего скелет осетра. Возле самого хребта, у поворота дороги, торчали несколько каменных домиков. Ниязбек перемахнул через стену, забежал в дом и начал копать руками пол. Через несколько секунд он нащупал врытое в землю кольцо и рванул его так, что чуть не снес крышку подпола. В подполе был тайник, устроенный Ниязбеком еще пять лет назад, когда он выбивал долги с одного чеченца. Чеченец сказал, что деньгами отдать не может, а может оружием. Тогда Ниязбек получил десять «Мух» и два десятка автоматов, а пистолетов было столько, что ими набили большой мешок и раздавали всем желающим.

Спецгруппа «Юг» потеряла гораздо больше времени на кружной путь. Гора в этом месте была совершенно безлесой, и, когда чеченцы обогнули склон, Арзо увидел рыжую отвесную скалу и над ней несколько старых каменных домов, сцепившихся ребрами, как соты в улье. Над домами торчала недостроенная вышка «Билайна». Арзо почувствовал недоумение. Наверняка Ниязбек и его люди укрылись в домике, но, черт возьми, как они затащили на скалу Хизри?

В этот момент над каменной стеной мелькнула вспышка, и в пяти метрах от Арзо в дорогу ударила граната от «Мухи». Она убила одного из бойцов, а другого ранила. Все остальные бросились ничком на дорогу, благо старая колея утопала на полметра вниз и была единственным прикрытием на всей горе.

– Глупо это мы затеяли, – сказал Арзо, – ловить медведя в его берлоге.

Десять бойцов группы «Юг» залегли за дорожными валунами, а остальные поползли к рыжей скале. Атакующих было человек тридцать, а людей с Ниязбеком не могло быть больше восьми, и к тому же Арзо понимал, что, кроме оружия, у них ничего нет. Ни еды, ни лекарств, ни даже воды. Несмотря на высокогорье, солнце палило нещадно, и Арзо сам то и дело прикладывался к плоской фляжке с водой с растворенными в ней витаминами.

Перестрелка между федералами и людьми Ниязбека продолжалась с полчаса, и, так как бойцы Арзо были очень опытные, покойников среди них больше не было. Когда спецгруппа «Юг» полностью блокировала домики, Арзо отполз на безопасное расстояние и приказал своему заму развернуть спутниковую связь.

– Салам, Сапарчи, – сказал Арзо, когда зам исполнил требуемое, – помнишь ли ты наш уговор?

– Разумеется, помню, – ответил Сапарчи.

– Я не думаю, что смогу его выполнить. Мы загнали нашу дичь в скалы в Ульго, но вместе с ним оказался Ниязбек. У них чертова куча оружия, и они уже убили троих моих людей. За такую историю одного танкера мало. Мне нужно два танкера.

– Как ты можешь предлагать такое? – запротестовал Сапарчи. – Мы же друзья!

– Мы-то друзья, – ответил Арзо, – но у меня уже три трупа, а когда все кончится, их будет десять, и я должен буду объяснить их родичам, за что они погибли. Мне это будет легче объяснить с двумя танкерами, чем с одним.

– Хорошо, – сказал Сапарчи, – я тебе дам еще один танкер, тысячник, но больше я не дам, сколько бы ни было у тебя покойников.

После этого Арзо навязал на конец автомата белую тряпку, поднял его вверх и пошел к домику. По Арзо не стреляли, и он дошел до половины склона и достал из-за пазухи рацию. Рацию он положил у камня, воткнул рядом с ней флаг и ушел. Спустя некоторое время из домика появился двоюродный племянник Ниязбека. Он поднял рацию и отнес ее вверх.

– Послушай, Ниязбек, – сказал Арзо, когда его противник получил рацию, – так получилось, что ты встрял в эту историю случайно. Мне нужен Хизри, и мне обещали за него два танкера-тысячника. Если ты отдашь мне Хизри, я отдам тебе один из них.

– Если тебе обещали за Хизри танкера, вряд ли это обещал министр сельского хозяйства, – сказал Ниязбек.

– Какая тебе разница, Ниязбек? Или ты получишь танкер, или ты получишь пулю в лоб. У тебя, может быть, и довольно оружия, но у тебя нет ни воды, ни связи, а я через час подвезу оружие и раздолбаю вашу хибару из «Шмелей».

– Ты так боишься воевать со мной, – спросил Ниязбек, – что готов расстаться с танкером?

– Послушай, Ниязбек, – ответил Арзо, – не дразни меня. Ни тебе, ни мне давно не нужно доказывать, что мы мужчины. Жалко будет, если такой человек, как ты, погибнет из-за такого мерзавца, как Хизри. Что ты на это скажешь?

– Я скажу, что тебе надо было стрелять, а не торговаться, – ответил Ниязбек, – погляди-ка вниз.

Арзо подполз к краю дороги и поглядел вниз по склону, и тут он увидел, что от села в гору ползет черная толпа. На таком расстоянии люди были похожи на скопище мух, облепивших кусок сала.

– Сдается мне, что за эту операцию мы не получим ни орденов от русских, ни нефти от Сапарчи, – сказал Арзо, – уходим!

Однако отдать приказ было проще, чем его выполнить. Арзо и его группа застряли на склоне горы между людьми Ниязбека и целой толпой; все в толпе были вооружены, кто берданками, а кто и автоматами. Арзо заметил даже парочку «Мух». Вряд ли эти сельчане были так закалены, как бойцы группы «Юг», и Арзо не сомневался, что его люди прошли бы сквозь толпу, как пуля сквозь фанеру. Но Арзо давно не был чеченским боевиком. Он был полковником ФСБ, который приехал в село на двух БТРах, чтобы арестовать пособников сепаратистов. Он не думал, что сможет отчитаться перед полпредом Панковым за бойню, устроенную в селе Ниязбека.

В конце концов чеченцев привели к их БТРам, которые по-прежнему стояли в ущелье, и Ниязбек спустился с горы вместе со всеми сельчанами. Ниязбек сказал, что он и его люди возьмут один БТР и уедут на нем, а Арзо может спустя час уезжать на втором.

– Потому что я не хочу, чтобы вы догоняли нас или кого-то предупреждали о том, что мы возвращаемся в Торби-калу, – сказал Ниязбек.

Арзо спросил:

– Ты что, хочешь угнать БТР?

– Вовсе нет, – сказал Ниязбек, – я хочу поменяться: я беру твой БТР, а ты в обмен можешь забирать мой «крузер».

***

Спустя четыре часа после этого разговора Ниязбек подъехал на БТРе к особняку Сапарчи, расположенному на западной окраине Торби-калы, и, так как охранники при виде БТРа забыли распахнуть ворота, Ниязбек проехал сквозь них. БТР въехал во двор, выложенный синей и зеленой плиткой, и нельзя сказать, чтобы плитка при этом не пострадала. А когда машина остановилась у дома, Ниязбек спрыгнул с нее прямо к фонтану, возле которого за накрытым столом Сапарчи Телаев пил чай с молодой женой.

Женщина взвизгнула и убежала, а Ниязбек подошел к Телаеву, сел напротив и спросил:

– Зачем ты впутал в это дело чеченов?

Сапарчи посмотрел на Ниязбека и ответил:

– Если бы мои ноги были целы, я бы не стал просить посторонних.

– Это верно, – согласился Ниязбек, – и все-таки стоит ли мне улаживать это дело? Или лучше оставить это Хизри?

Хизри в это время еще сидел на БТРе. Когда он в горах снимал свои деревянные ноги, он повредил крепление, и с тех пор никак не мог пристегнуть одну ногу. Это он поднял сельчан, но в село он скорее приполз, чем пришел.

Сапарчи долго думал и глядел то на БТР, то на фонтан, в котором плавали черно-белые рыбки с длинными хвостами.

– Пожалуй, тебе лучше уладить это дело самому, – сказал он, – потому что если его будет улаживать Хизри, то в этом фонтане будут плавать одни трупы вместо рыб.

– Ты сделаешь Хизри своим замом, – сказал Ниязбек.

– Если я это сделаю, он меня убьет и заберет «Авартрансфлот», – возразил Сапарчи.

– А тебе не нужно этого ждать. Как только ты сделаешь его замом, ты напишешь заявление об уходе в отставку и о том, что Хизри назначается и.о. гендиректора.

К этому времени Хизри наконец справился со своей ногой и кое-как сполз с БТРа. Он заспешил, прихрамывая, к Сапарчи, и его лицо было белым от ярости. Но когда Хизри услышал, о чем говорят Сапарчи и Ниязбек, он стал идти помедленней, а в полуметре от Сапарчи и вовсе остановился.

Сапарчи долго думал, и когда он обернулся, увидел, что Хизри стоит и смотрит на него, как будто прицеливается.

– Кажется, это традиция такая, что в «Авартрансфлоте» одни безногие директора, – сказал Сапарчи.

***

Владислав Панков услышал об этой истории от вице-спикера республиканского ЗАКСа. Вице-спикер сопровождал его на сессию ОБСЕ, где Панков докладывал о стабилизации обстановки на Северном Кавказе.

Сразу после доклада Панков вылетел обратно на Кавказ, а сразу после прилета он вызвал к себе Ниязбека и Арзо.

Хаджиев явился к руководителю Контртеррористического штаба в солдатской форме: зелено-сером камуфляже и тяжелых берцах. Ниязбек был в светлых штанах и длинной белой рубашке с надписью Valentino у воротника. Он был тщательно причесан, и его крупное лицо с высоким лбом и упрямым подбородком было спокойным и невозмутимым.

– Что твоя группа делала в Ульго? – спросил Панков чеченца.

– У нас был сигнал, что в селе вооруженные люди, – ответил Арзо, – мы решили, что это боевики. Пока все выяснилось, немного постреляли.

– А ты что скажешь? – спросил Панков Ниязбека.

Тот пожал плечами.

– Я думал, – сказал Ниязбек, – что за мной гонятся люди Арсаева. Хорошо, что все выяснилось. А то много народу могли бы положить.

Панков молча смотрел на двоих кавказцев. Он мог бы вполне купиться на эту версию, если бы не бумага за подписью Сапарчи Телаева на его столе. Нет-нет, глава «Авартрансфлота» Сапарчи Телаев вовсе не жаловался на происшедшее. Он просто назначал в этой бумаге Хизри Бейбулатова своим и.о., и все в республике очень хорошо знали, отчего у Сапарчи родилось такое странное решение.

Панков медленно поднял голову. Арзо стоял перед ним, в грязном камуфляже, с ухмылкой на источенном морщинами лице, и Панков вдруг вспомнил, как они встретились первый раз. Тогда лицо Арзо было молодым и гладким, и он так же смотрел на Панкова сверху вниз, и в темных, как желуди, глазах было то же самое презрение к русскому, хотя тогда Панков был его пленником, а сейчас – его начальником.

– Если ты напишешь заявление, Ниязбек, – сказал Панков, – у него с погон слетят все звездочки.

– Я не буду писать никаких заявлений, – отозвался аварец.

– Почему?

– У нас в горах есть такое поверье, что у людей, которые пишут заявления, пули начинают летать медленней.

– Ты свободен, Арзо, – сказал Панков, – Ниязбек, задержись на пару минут.

Чеченец повернулся и, не говоря ни слова, вышел из кабинета. Ниязбек стоял по стойке вольно и рассматривал полпреда такими же непроницаемыми, как у чеченца, глазами. И в эту секунду у Панкова в уме с математической четкостью сложилось решение проблемы, которая беспокоила его с того самого момента, когда он подписал приказ о новых полномочиях группы «Юг».

– Послушай, Ниязбек, – сказал Панков, – это не может продолжаться долго. В современном государстве не может существовать группа лиц, способных вытворять то, что ты вытворяешь, и не облеченная при этом властью. Мне не нужен Арзо. Пусть убирается куда угодно. Хочешь, я назначу тебя главой спецгруппы вместо него?

– Это зачем?

– Это затем, что ты не согласишься брать взятки и за это убивать людей.

– Не соглашусь, – кивнул Ниязбек, и в его глазах цвета жженого меда сверкнуло презрение. – Только кто тебе сказал, что я соглашусь охотиться за братьями-мусульманами только потому, что это нужно русским?

Повернулся и вышел из кабинета.

Глава пятая

БОЙ В ХАРОН-ЮРТЕ

Десять дней прошли без особых эксцессов. Хаджиев понимал, что полпред его недолюбливает и ищет повода, чтобы придраться. Панкову донесли, что Хаджиев как-то сказал: «Если бы я знал, что из-за одного отрезанного мизинца у меня будет такая головная боль, я бы пристрелил этого щенка еще на грозненском вокзале».

Арзо также понимал, что нашкодил, и крепко нашкодил. В Торби-кале он больше не появлялся, а мотался по горам, как бешеная собака, выкусывая там и тут повстанческих блох.

За две недели он потерял пятерых бойцов и загнал две крупные банды, и даже Панков был вынужден развести руками, когда услышал историю, приключившуюся в Шамхальске. Там люди Арзо выкурили из дома двух каких-то лесных братишек. Братишки припустили вниз по улице, одного застрелили, а другой заскочил в кафе-мороженое, вытащил чеку из гранаты и заорал, чтобы к нему не подходили. Кафе было расположено напротив школы, дело было во время перемены, и половина посетителей кафе были дети.

Люди Арзо окружили кафе, и Арзо закричал, чтобы парень отпустил детей и выяснял отношения, как мужчина с мужчинами. Боевик, которому было едва ли за девятнадцать, немедленно повелся и заорал, что отпустит детей, если в кафе зайдет сам Арзо, только один и без оружия.

Арзо возник на пороге кафе через полминуты в нарушение всех писаных и неписаных норм. Детки бросились врассыпную, парень растерялся. Один из официантов кинулся на боевика, пытаясь вырвать у него гранату. Тот ударил его, граната мелькнула в воздухе, падая, а еще через мгновение Арзо добрался до боевика и подсек его. Так они и упали – сначала граната, на нее – боевик, а сверху – прижавший боевика своим телом Арзо. Парню разворотило кишки, но никто в кафе, включая Арзо, не пострадал. Это была неплохая драка для сорокалетнего полковника без левой руки, тем более что никто не знал, какая у парня граната. Если бы это была Ф-1, а не эргэдэшка, Арзо вряд ли отделался бы так легко.

Удары, которые Арзо наносил по базам боевиков, становились день ото дня все точнее, ни один саратовский ОМОН не мог с ним сравниться, и не только потому, что саратовцы и красноярцы куда хуже ориентировались в горах (да что ориентировались – дышать не могли!), но и потому, что Арзо добывал из пленных информацию недоступными русским способами.

Поэтому Панков не встревожился и не удивился, когда под вечер десятого октября ему доложили, что подразделение Хаджиева накрыло крупную дичь: возле горного села Харон-Юрт шел настоящий бой, и группа «Юг» попросила о помощи федеральные войска.

Время для просьбы о помощи оказалось паршивое: на Торби-калу надвигался шторм, в горах шли ливневые дожди, вертолетчики сначала наотрез отказались лететь, а потом Арзо и сам отменил просьбу, мотивируя это тем, что куда больше боится попасть под дружеский огонь.

К утру все было закончено. Из боевиков, окопавшихся на горочке между Харон-Юртом и грузинской границей, не ушел ни один. Днем на вертолете туда прилетел генерал Шеболев с телекамерой и забрал с собой раненых. Вечером по РТР показали кадры оперативной съемки: кучки камуфляжного тряпья на сочащейся от дождя земле и пустые тубусы использованных гранатометов.

***

Заседание Контртеррористического штаба началось в девять утра. Панков заметно нервничал; дел было невпроворот, у него еще в резиденции было назначено две встречи, а к четырем часам он должен был быть в Москве.

Самое удивительное, что встреча в Москве была совершенно не деловая. Там, в одном из роскошных особняков на Рублевке, праздновал день рождения его старый товарищ, один из немногих крупных бизнесменов, с которым Панкова связывала искренняя дружба. Панков с июня не был ни на одной подобной тусовке и никогда не думал, что будет по ним тосковать.

Но сейчас ему почему-то мучительно захотелось уехать из этой нестерпимой, совершенно не осенней жары, в просторную прохладу зеркального зала, где женщины в вечерних платьях и мужчины с бокалом красного вина в руке разговаривают о чем угодно – о последней постановке в Большом, о лете, проведенном в Сан-Тропе, о самом пафосном клубе сезона, – но только, ради бога, не о трупах, перестрелках, соболезнованиях и не о том, почему бронированный седан лучше бронированного джипа.

Арзо Хаджиев сидел на заседании подтянутый и спокойный. Панкова поразил его вид: если бы не темные круги под глазами, полпред и представить бы себе не мог, что вчерашнюю ночь этот человек пролежал под проливным дождем и проливным огнем.

– Подразделением полковника Хаджиева, – доложил генерал Шеболев, – уничтожены двадцать четыре боевика. Судя по внешности, двое из них – инструкторы из арабских стран. На месте боя осталось девятнадцать автоматов, три винтовки СВД, один «винторез», семь гранатометов и пять неиспользованных выстрелов к ним.

В схроне, к которому боевики стремились попасть, изъято сто пятнадцать килограмм взрывчатки, детонаторы и штатные подрывные машинки, двадцать гранатометов и около пятидесяти выстрелов к ним. Можно ответственно заявить, что благодаря вчерашней операции предотвращено несколько десятков крупных терактов. По ее итогам я прошу о представлении полковника Хаджиева к ордену Мужества.

Панков рассеянно вертел в руках фотографии с места боя. Труп боевика, лежавшего хребтом вверх, был похож на кучку осенних листьев. На другом снимке было ведро. Обыкновенное такое ведро, в котором хозяйки носят воду из колодца, доверху набитое взрывчаткой со впечатанными в нее стальными шариками.

Две недели назад такое же ведро оставили у особняка полпреда. Служба безопасности заметила ведро вовремя.

Панкову было приятно думать, что это ведро уже нигде не оставят.

– Я поддерживаю это представление, – сказал полпред президента.

Арзо даже не шелохнулся, и Панков подумал, что ему так же наплевать на русские ордена, как девять лет назад ему было наплевать на русские пули.

***

Женщина, похожая на черную ворону, появилась у ворот полпредства в полдень. Сначала она была одна, потом их стало пять, и пока Панков смотрел из окна, как охрана пытается их отогнать, к площади подъехали «жигули», и из них вышли еще три женщины.

Когда перед машиной Панкова, выезжающей в аэропорт, поползли в сторону ворота, их было уже двенадцать или тринадцать, и даже сквозь бронированное стекло было слышно, как они галдят, как вспугнутые грачи.

Охрана как раз пыталась оттеснить их от ворот, когда Панков распахнул заднюю дверь машины и вышел на улицу.

– В чем дело? – спросил он.

Женщины на секунду замолчали. Потом словно приливная волна бросила их ко вставшей в сцепку охране, и одна из них, толстая, взъерошенная, в черной юбке с жирными пятнами, с немытыми черными волосами, заорала:

– Верни мне труп сына!

– Кто твой сын? – спросил Панков.

– Его нашли вчера в Харон-Юрте! Его лицо показали по телевизору! А теперь мне не отдают труп, потому что он террорист!

– Таков закон, – ответил Панков, – трупы террористов не выдают родственникам.

– Он не террорист! – закричала женщина. – Его взяли люди Арзо, когда он продавал картошку на рынке! Его взяли потому, что он убил чечена! Если там был бой, как там оказалось тело моего сына? Арзо украл его семнадцатого сентября!

Панков отшатнулся, как будто его ударили. «Этого не может быть, – подумал он, – Шеболев бы мне доложил». Но тут толстую женщину оттолкнули в сторону, и Панков очутился лицом к лицу с Патимат Шахбановой. Она была все такой же высокой, красивой и стройной, как и три недели назад, и даже кружевной платок все так же красиво лежал на ее кудрях, только они теперь были не черные, а седые.

– Ты взял двадцать пять тысяч долларов за моего сына! – закричала Шахбанова. – Верни мне хотя бы труп!

– Я – что?! – изумился полпред.

– Мы продали машину, чтобы собрать эти деньги! Мы продали дом! А теперь мой сын лежит в Харон-Юрте, и твои генералы говорят, что он террорист!

В эту секунду кто-то из женщин кинул в Панкова камень. Охрана среагировала мгновенно. Начальник охраны Панкова Сережа Пискунов втолкнул шефа в нутро «мерседеса», шофер втопил газ, а ребята у ворот бросились на женщин, заламывая им руки и таща по земле.

– Какого черта вы вышли из машины? – заорал Пискунов. – Это же провокация! А если бы это была граната?

Машины вылетели с проспекта Ленина на проспект Шамиля, и Панков заметил вытянувшегося гаишника: тот отдавал честь, перегородив движение.

– Налево, – сказал Панков.

– Аэропорт направо, – удивился Пискунов.

– Мы едем в Харон-Юрт, – ответил Панков.

***

Они проехали сто километров до Харон-Юрта за полтора часа. Дорога шла по ущелью, переползая с одного берега речки на другой, и бронированный «мерс» мотало так, что Панков в конце концов потребовал поменяться машинами с охраной.

После того как полпред пересел в джип, ему стало немного легче. Он сел на переднее сиденье, не обращая внимания на протесты охраны, и, скорчившись, смотрел в окно на равнодушные горы и чахлые колючки вдоль дороги. Один раз он заметил, как вверх по горе уходит блестящая труба газопровода.

Панков десять раз пожалел, что не поехал в аэропорт. Будучи номинально главой Контртеррористического штаба, а стало быть, третьим лицом после Аллаха и Главнокомандующего в этом регионе, он мог забрать у погранцов любой вертолет. Но погода по-прежнему была неустойчивой, с моря дул шквальный ветер, и к тому же, возьми он вертолет, о его решении лететь в Харон-Юрт стало бы известно в ту же секунду.

Сотовая связь умерла в пятидесяти километрах от Торби-калы, и Панкова это скорее устраивало, чем нет. Никто не сможет давить на него в Харон-Юрте.

Харон-Юрт оказался довольно большим селом. Мальчишки выскакивали на дорогу, завидев необычный кортеж, женщины в бесформенных юбках и кофтах замирали и смотрели им вслед, и на площади возле сельского магазина толпились несколько десятков человек. Тут же стояли «лендкрузер» и «нива» с вооруженными людьми внутри. Полпред выпрыгнул из машины и ничуть не удивился, узнав в одном из вооруженных людей замминистра по налогам и сборам Джаватхана Аскерова. Спаренный оранжевый рожок его автомата был перемотан синей изолентой, и от этого казался полосатым, как тельняшка.

– Ты что здесь делаешь? – спросил Панков.

Аскеров кивнул головой куда-то вверх, где за небольшим кладбищем уползала к небу обросшая колючками тропинка.

– Там мой племянник, – ответил Джаватхан.

– А почему ты не там?

– Друзей жду.

Панков пожал плечами и двинулся вверх по тропинке. Пискунов и Джаватхан пошли за ним.

Подниматься оказалось неожиданно трудно. Здесь, в горах, было прохладней, чем у моря, но все равно столбик термометра вряд ли стоял ниже двадцати семи градусов. От прошедшего вчера дождя между горами висел туман, и влажная жара, казалось, прилипала к лицу и подмышкам. Панков быстро вспотел и снял пиджак, а потом остановился и стал стаскивать с себя галстук Он тяжело дышал, лицо его покраснело, а гора впереди была все такой же высокой.

Панков оглянулся вниз и увидел, что следом за ним идет его охрана и люди Джаватхана, а еще дальше поднимается народ. Почти все мужчины, которых он видел на площади, втягивались цепочкой на тропку, и Панков сверху заметил, как у крайнего дома остановилась еще одна «нива». Из нее вышли трое, переговорили с местными и тоже заспешили вверх по тропе.

Минут через двадцать Панкову стало по-настоящему плохо. Пот лил с него градом, очки запотели, сердце стучало, как метроном, и в довершение всего полпреду дико захотелось пить. В мозгу внезапно мелькнуло соблазнительное видение: особняк на Рублевке, кружевная веранда, вишенка в бокале с мартини и девушки в развевающихся платьях… Если бы он полетел в Москву, он был бы сейчас там. А не на этой ужасной горе черт знает где, не то в Аварии, не то уже в Грузии.

Панков задыхался от недостатка кислорода. Со стороны он, наверное, представлял комичное зрелище: красный, расхристанный, потный. По горам не ходят в штанах от Армани. Даже охранники рядом дышали учащенно и трудно. Джаватхан и его люди незаметно обогнали русских и теперь задавали темп.

Они миновали гребень, тропа пошла вниз между каменных осыпей, раздалась вширь, и Панков остановился, вынул из брюк кусок потной рубашки и стал протирать очки. Джаватхан достал откуда-то фляжку и протянул ему.

Через пять минут тропинка свернула вправо, и Панков увидел почти плоскую площадку между двумя вершинами. За площадкой тропинка раздваивалась, и около этой развилки сидели десяток людей в камуфляже и тревожно глядели на спускающуюся к ним толпу.

Один из местных стариков подошел к Панкову и заговорил, показывая наверх и вправо. Он говорил по-русски так плохо, что Джаватхан стал переводить. По словам старика, БТРы Арзо приехали в деревню вчера около шести вечера. Солдаты ушли в горы, а еще через три часа на той вершине, что справа от солдат, – вершина эта была прикрыта низким редким леском – началась стрельба. Утром старик погнал туда овец и увидел трупы, которые снимали на камеру. Солдаты спецгруппы – чеченцы и русские – были еще там и велели пастуху похоронить трупы. Спустя два часа он вернулся с несколькими односельчанами, и один из них, по имени Расул, узнал в одном из покойников своего троюродного племянника, учившегося в Торби-калинском университете и похищенного еще месяц назад. Сельчане подняли крик. После этого солдаты забеспокоились, согнали их с высоты и больше никого туда не пускали.

Панков как раз подходил к солдатам, когда вверху послышалось ровное стрекотание, и полпред увидел опускающийся на площадку вертолет. Из вертолета спрыгнул человек в камуфляже и быстро-быстро побежал к солдатам.

Он добежал до них раньше, чем толпа, и по его команде солдаты сомкнулись, а человек проорал командирским басом:

– Стоять! Всем стоять!

Панков отодвинул Джаватхана и выступил вперед. Челка прилипла к его лбу, и он разевал рот, как карп на прилавке. Он оглянулся на секунду и увидел, что толпа людей, бывшая за ним, растекается по площадке и обходит небольшую группу солдат с флангов.

– Ты кто такой? – спросил Панков человека перед строем.

– Майор Стрелецкий, группа спецназа «Юг»!

– Я Владислав Панков. Пропусти этих людей.

Майор то бледнел, то краснел. Потом резко махнул рукой и рысцой припустил к вертолету – докладывать.

Рощица, где шел бой, не давала ни тени, ни прохлады. По каменистой земле карабкались вверх коленчатые деревья, и кора их была обметана лишайниками, как лихорадками. Федералы не теряли времени даром: трупов нигде не было видно.

Чуть в стороне от рощицы из земли вылезал белый слоистый камень, и у его бока вздымался курган из камней поменьше. Было ясно, что эти камни кто-то перетаскал с соседней осыпи, и поскольку это делалось в спешке, а дни были жаркие и мокрые, Панкову почудилось, что из-под камней несет сладковатым тяжелым запахом.

– Откопайте трупы, – велел Владислав.

Люди принялись разбирать завал, а Панков сел на стланец, выпирающий из горы каменной опухолью, и стал смотреть вниз. Они были так высоко, что солнце висело почти вровень с горою. Из-под чахлого деревца, едва дающего тень, Панкову была видна отара овец на соседнем склоне, восхитительно темном и тенистом, и далеко внизу – петляющая сквозь село дорога. По дороге медленно ползли два БТРа. По тропинке от села поднимался народ – еще и еще. Они шли, как муравьи на мокрый сахар.

Панков показал Джаватхану на БТРы, и тот кивнул. Владиславу очень хотелось попросить, чтобы в село приехал кто-нибудь еще, Хизри, или Магомедсалих, или сам Ниязбек, но он понимал, что это бесполезно. Сотовой связи не было ни у кого, ближайшая передающая мачта находилась в добрых полуста километрах. Спутниковая связь была у Панкова в машине, но машина стояла почти на дне ущелья, и скалы отрезали ее от спутника.

У Панкова было шесть охранников, и еще трое были с Джаватханом. И еще десятка два человек, пришедших из села, имели при себе берданки или автоматы. Теоретически это было никуда не годное соотношение против двух БТРов и вертолета огневой поддержки, и Панков попытался подавить в себе иррациональный страх. Это было глупо – предполагать, что российская армия будет сражаться против начальника Контртеррористического штаба. «Тебя просто слишком пугает Арзо, – подумал Панков, – но он больше не сепаратист, и ты не у него в подвале».

И все-таки полпред президента по Кавказскому федеральному округу чувствовал странный комфорт при мысли, что сидевший рядом с ним человек резал горло российским солдатам, потому что берег патроны.

Первый труп раскопали через двадцать минут.

Джаватхан коротко кивнул Панкову, поднялся и повел его за собой.

Человек в камуфляже лежал ничком возле острых серых колючек. Почему-то он был босой. Один из людей Джаватхана проговорил что-то вполголоса.

– Что? – спросил Панков. Джаватхан присел на корточки и показал:

– Затылок, он убит выстрелом в затылок.

Потом он перевернул труп, распахнул камуфляжную куртку, надетую прямо на загорелую грудь, и оттянул резинку штанов, показывая серые несвежие трусы и белое тело под ними.

Панков резко втянул воздух сквозь зубы и пошатнулся.

Человек был убит из огнестрельного оружия, в этом не было никакого сомнения: пуля, вошедшая в затылок, так разворотила лицо, что трудно было понять, стар этот человек или молод. Но далеко не все повреждения на трупе были от пули. Человек был чудовищно худ, его мускулы обвисли, и резинка трусов разделяла его тело на белый пах и бронзовый от загара верх. Панков вдруг вспомнил, что у «лесных братьев» кожа всегда белая: вечно в камуфляже, вечно в лесу, вечно настороже. Этот человек был худ, так, как может быть худ узник Освенцима или заключенный, которого морили голодом, но он загорел за лето, и еще на нем были трусы, а ваххабиты ходили без трусов. По левому плечу шли здоровенные, с пятак, ожоги, и Панков вдруг почему-то понял, что это – не сигарета. Ожоги были слишком большие. Это – сигара.

Джаватхан задрал покойнику слишком широкую штанину, и Панков, содрогнувшись, увидел гнилое месиво на месте коленных чашечек. Их пробили или прострелили – не день и не два назад, и было понятно, что ни один человек, у которого переломаны коленные чашечки, даже если он не загнется от болевого шока, не в состоянии после этого бегать по горам.

Джаватхан и еще один горец стали стаскивать с покойника штаны, и тут охранник Панкова Сережа Пискунов не выдержал. Он отбежал в сторону, перегнулся за камень и начал блевать.

Второй труп положили перед Панковым через две минуты. Людей вокруг было немного, люди Джаватхана сторожили выход на поляну, оберегая стыд умерших, но Панков видел толпу в трех метрах за камнями. Джаватхан поднял руку второго мертвеца и показал Панкову.

– У него вырваны ногти, – сказал Джаватхан.

– Да, – сказал Панков, – клещами, наверно.

– Вот именно. Ты думаешь, кто-то в бою носит с собой клещи? Запомни на всякий случай: если ты взял человека в бою и тебе надо быстро с ним поговорить, лучше всего просто отстреливать ему пальцы.

Голова Панкова кружилась от жары и от запаха гниющего мяса. Ему казалось, что он провел на горе уже полдня, и он изумился, когда глянул на часы и обнаружил, что прошло всего сорок минут. «Интересно, что будет, если я потеряю сознание? – подумал Панков. – Все эти горцы наверняка решат, что я слабый человек А мне просто жарко».

Он сел на камень и молча ждал, пока выкопают остальные трупы. А когда он поднял глаза, то увидел, что толпа у края рощицы расступается и сквозь нее идут глава республиканского УФСБ генерал-майор Шеболев и командир спецподразделения ФСБ «Юг» полковник Хаджиев.

Панков встал, украдкой покосился на трупы. Их было уже четырнадцать. У некоторых были только отрезаны уши. Панков вспомнил оперативную съемку, которую показывали вчера по телевизору, и про себя изумился тому, что в кадр не попали следы пыток. Оператор не мог этого не видеть. И Шеболев, если он осматривал вчера трупы, тоже не мог. Скорее всего, он решил покрывать Арзо до последнего. Он предпочел дать чеченцу медаль за бой, которого никогда не было, нежели поставить под удар всю деятельность Контртеррористического штаба.

– Привезите сюда родственников тех, кого украли за последний месяц, – вполголоса приказал Панков Джават-хану, – особенно если их украли на белой «ниве» без номеров.

– Они не успеют. По нашим обычаям, их надо похоронить до захода солнца.

– Хорошо. Тогда мы отвезем их в Торби-калу. Поедем в одной из твоих машин, в остальные погрузим трупы. Мешки в селе найдутся?

Шеболев уже был совсем рядом, и Панков решительно шагнул ему навстречу. Лицо генерала было цвета свеклы, и он дышал тяжело и с присвистом, как закипающий чайник. Белая рубашка взмокла от пота, и галстук болтался на раздернутом воротничке дохлой селедкой. Панков испытал легкое удовлетворение при мысли, что генералу подъем дался еще хуже, чем ему.

Арзо Хаджиев стоял за генералом совершенно неподвижно. Он был в камуфляжной форме и тяжелых солдатских ботинках. Поверх камуфляжа он надел тяжелый бронежилет, и левый пустой рукав командира был пристегнут к поясу. На черных с проседью волосах косо сидел краповый берет, и на смуглом лице Арзо не было ни единой капельки пота.

– Что вы себе позволяете, Владислав Авдеевич! – заявил Шеболев. – Да я чуть с ума не сошел, когда узнал, что ваш кортеж не приехал в аэропорт! Я думал – теракт! Похищение! И вдруг оказывается, что вы тут занимаетесь какой-то самодеятельностью…

– Я расследую похищение и убийство людей.

– Это преступники! Ваххабиты!

– Сомневаюсь. К тому же Арзо Хаджиев не та инстанция, которая способна отличить ваххабита от неваххабита.

– Вы предвзято относитесь к Хаджиеву, – сказал Шеболев, – у вас личные счеты, я знаю. Но в своем стремлении сводить личные счеты вы не должны позорить авторитет федеральной власти!

Владислав схватил начальника УФСБ за шиворот.

– У меня с ним личные счеты, – сказал он, – ты совершенно прав. Однажды, когда я сидел в подвале у Арзо, меня вытащили наружу и заставили скормить собакам трупы русских солдат. И ты знаешь что? Те трупы выглядели точно как эти. Тебе никогда не приходилось скармливать трупы собакам? А, Геннадий Васильевич?

Шеболев стал совсем уже пунцовым и переводил взгляд с Панкова на толпу и обратно.

– Берегись, Слава, – вполголоса сказал Хаджиев, – ты будешь не первый полпред, который пропал в горах.

Панков вне себя повернулся к нему. Хаджиев стоял перед ним, в глухом бронежилете и камуфляже, с пристегнутым к поясу лоскутом вместо левой руки. Темные, как донышко котла, глаза глядели на полпреда с тем же равнодушием, что и на трупы, и морщины на его лице были как траншеи, отрытые временем.

Девять лет это лицо убийцы снилось Панкову по ночам. Девять лет он боялся этого человека. А пять часов назад он, Владислав Панков, лично поздравил этого человека с успешной спецоперацией. Операцией, которая, как теперь выяснилась, была просто сбросом трупов. Трупов людей, которых пытали несколько недель и убили выстрелом в затылок, чтобы провертеть очередные дырочки под новые ордена.

В следующую секунду Панков ударил Хаджиева. Он ударил его так, как показал ему Ниязбек, не кулаком и не ребром ладони, – растопыренной пятерней в нос, с силой выбрасывая от себя руку и норовя заехать Арзо в глаза. Точнее, он попытался это сделать. Уже у самого лица здоровая правая рука чеченца перехватила запястье полпреда и дернула. Трава и небо вдруг поменялись местами, неведомая сила скрутила тело одним гигантским наручником, и тут же солдатский ботинок Арзо поддел его чуть ниже солнечного сплетения.

Полпред рухнул на четвереньки, как болонка, очки слетели в короткую колючую траву, и в довершение всего его начало мучительно, резко рвать – прямо на виду у всей толпы.

Что-то заорал генерал Шеболев, начальник охраны схватил Панкова за шиворот и потащил прочь, и когда полпред вскочил на ноги, задыхающийся и красный от стыда, он увидел, что вся его охрана и Джаватхан стоят, наставив на Арзо автоматы, а чеченец с улыбкой поднимает пустую правую руку.

– Слушай, Джаватхан, это он меня ударил, – сказал Арзо. – Я вообще ничего не сделал.

– Пошли, – сказал Сергей, – быстро пошли отсюда.

Но Панков никуда не пошел, а молча сел у трупов, и рядом с ним стал Джаватхан. Некоторых мертвецов можно было снести так, а некоторые были в таком состоянии, что их обязательно надо было упаковать. Стандартных мешков, в которых переносят трупы, в селе, разумеется, не было, и трупы заворачивали во что попало: в прозрачную полиэтиленовую пленку, в брезент, в становящиеся тут же красными простыни.

Панков сидел и думал, что он несет ответственность за эти трупы точно так же, как Арзо, потому что, если ты ставишь волка охранять курятник, ты не имеешь права списывать потом все на волка. Потом ему стало слишком тошно от мыслей, он поднялся и стал помогать местным жителям заворачивать убитых. Скоро его руки были в крови и какой-то черной требухе.

Потом они пошли вниз с последней партией трупов, и Панков краем глаза заметил, что у Сергея появился автомат и что у этого автомата – оранжевый с синим рожок.

Вверху, на горе, генерал Шеболев молча смотрел, как мелкие пешки людей грузят трупы в белую «ниву», «лендкрузер» и «мерс».

– Надо остановить его! – вскричал Шеболев. – Надо перекрыть выезд из села!

Шеболев поднес к губам рацию и вздрогнул, когда здоровая правая рука Арзо сомкнулась на его запястье.

– Не мешай ему уехать, – сказал Арзо.

Начальник республиканского УФСБ в недоумении посмотрел на чеченца.

– Ты не понимаешь, – заорал Шеболев, – нас уволят! Нас всех, к черту, разгонят! Мы должны ему объяснить…

Чеченец выхватил у него рацию и с размаху хватанул ею о камень. Черный пластик брызнул во все стороны, как осколки маленькой гранаты.

– Не надо с ним объясняться, – сказал Арзо, – и вообще это больше не твое дело.

***

Они ехали колонной из четырех машин: два «лендкрузера», белая «нивка» и впереди – здоровенный, как бык, «шевроле таха», в котором сидели Джаватхан, Панков и два охранника. Панкова зажало между Джаватханом и начальником охраны, как котлету в гамбургере, а еще один фэсэбешник сидел спереди. Бронированный «мерс» безнадежно отстал на первом же повороте.

Панкова трясло от жары, вида мертвых тел и от унижения. Он так и не сумел ударить Арзо. В мире, где физическая сноровка была совершенно необходимым требованием для мужчины, это был непростительный промах.

– Сукин сын, – сказал Панков, – я его сотру в порошок. И Шеболева тоже. Он пожалеет, что полез заступаться.

– Как же ему не заступиться? – сказал Джаватхан. – Это его трупы.

– В каком смысле его? – устало спросил полпред.

– Это же не Арзо их крал. А чекисты. Люди Шеболева. Они их расспрашивали, а потом… им же надо было как-то списать трупы. Вот они и поручили это дело Арзо. Очень удачно – эти люди у них уже проходили по картотеке как члены банд, вот их и уничтожили как банду.

– И вы это знали?!

– Ниязбек знал. Я знал. Хизри знал. Все знали.

Панков закрыл руками глаза.

– Знаешь, что сказала мать Шахбанова? – закричал он. – Она сказала, что я взял с нее деньги за сына!

И это все знали, – сказал Джаватхан. – Понятное дело, ты же был в курсе, что его украли. И Шеболев был в курсе. Кто его украл, поделился с Шеболевым, Шеболев поделился с тобой, а ты, наверное, с президентом. Так все думают. Так же не бывает, чтобы тот, кто ниже, не делился с тем, кем выше.

– Я взял деньги… за это? – скорее пропищал, чем проговорил Панков. Ему хотелось плакать. – Я что, сажал людей за деньги? Я что их, за деньги выпускал?

– Но Магомедсалиха же ты посадил за деньги, – философски заметил Джаватхан.

– Что?!

– Он разве тебе чего сделал? – спросил Джаватхан. – Ты его первый раз видел. Он разве тебя бил? Он чужого человека бил, ты его тоже не знал. Чего ты полез? Ты же не знал, кого бьют, почему. Значит, решил заработать.

– И много я заработал?

– Минимум двести, – сказал Джаватхан, – Шеболев взял с него триста тысяч за закрытие дела и сказал, что он-то дело закрывает по дружбе, а тебе надо заплатить. Ну и еще говорят, ты с Атаевых взял. За назначение.

– А с тебя я ничего не взял? – подозрительно осведомился Панков.

– Ну вообще-то Шеболев показал мне мое досье, – сказал Джаватхан. – Первомайка, Хаттаб и все такое. Сказал, что с меня миллион. Если не хочу пропасть, как Джанадов. Сказал: «Владислав Авдеевич велел передать: с тебя после истории с австрийцем меньше миллиона и спрашивать-то неприлично».

Панков с трудом вспомнил, что Джанадовым звали замначальника Госрыбнадзора, увезенного все той же белой «нивой» без номеров две недели назад.

– И ты поверил, что эти деньги прошу я? – пискнул Панков. – Это же элементарная разводка, это же….

– Но ведь Контртеррористический штаб создал ты.

– Останови машину, – велел Владислав.

Водитель послушно свернул к обочине, и полпред упал коленями в придорожную колючку. В желудке уже ничего не было, но его долго выворачивало наружу какой-то желто-коричневой слизью. Когда он поднял голову, он обнаружил, что возле него стоит Джаватхан и в руках у него бутылка с водой. Панков долго прополаскивал рот, а потом Джаватхан сгреб его, как котенка, и отнес к машине.

Панков молчал, совершенно подавленный. Даже трупы вылетели у него из головы, настолько его потряс тот факт, что в окружении Ниязбека считали, как само собой разумеющееся, что все попытки новоназначенного полпреда бороться с терроризмом и коррупцией – это просто желание замкнуть на себе доходы от этой борьбы. Но еще больше потрясало то, что, по сути, Джаватхан был прав. Джаватхан считал, что Штаб создан русскими для того, чтобы выбивать из кавказцев деньги – и тем оно и кончилось.

– Да, – сказал лезгин, – а ты ведь не брал денег. Теперь это всем будет ясно.

– Спасибо, – пискнул полпред.

А он еще удивлялся, почему Ниязбек не согласился занять место Арзо. Неужели Ниязбек все это время просто презирал его, Панкова? Или он презирал его только с момента создания Контртеррористического штаба? С момента, когда по всей республике стали пропадать люди и за их выкуп от имени Штаба стали требовать деньги?

При мысли о трупах в багажнике Панкову хотелось выть.

Дорога меж тем прошла по плотине электростанции и перебралась на другую сторону ущелья, и полпред велел Сергею набрать по спецсвязи Кремль. Но ущелье было слишком глубоким, сигнала не было.

– Сукины дети, – пробормотал Владислав еще раз.

Вокруг резко потемнело. Дорога теперь шла по самому дну ущелья, и только сверху, на ровном гребне горы, увенчанном неведомо как забравшимся туда селеньицем, горели лучи солнца. В этом месте было так прохладно, что справа даже вырос лес: не бог весть какой, но лес, с корявыми дубками и плотной зеленью.

Ветви деревьев царапнули по крыше машины, дорога резко свернула направо, и «шевроле» притормозил, потому что тут дорога была размыта прошлогодним селем и вместо асфальта была щебенка.

За поворотом стоял БТР.

В первую секунду Владислав не испугался. БТР – не та машина, которой стоит бояться высшему федеральному чиновнику на дороге верной России республики. Затем БТР тронулся, и дуло КПВТ дернулось из стороны в сторону, как нос принюхивающейся к добыче овчарки.

Владислав понял, что сейчас произойдет. «Шевроле» Джаватхана был неплохо защищен. Заводской брони на нем не было, да иначе б эта машина не сдвинулась бы с места, но лобовое стекло было пуленепробиваемым, а капот и кузов были обложены бронежилетами. Возможно, «шевроле» выдержал бы даже «Калашникова». Но он не выдержит бронебойных пуль калибра 14,5 мм, выпущенных по лобовому стеклу в упор. Даже если успеть выскочить из машины, это бесполезно. У его людей было только стрелковое оружие. Достать БТР они не смогут.

Все кончится в течение нескольких секунд. А потом люди Арзо свяжутся со своим федеральным командованием и доложат, что товарищи убитых вчера боевиков прятались в лесах и атаковали колонну, в составе которой находился автомобиль полпреда президента Российской Федерации. И скажут, что прибыли на место боестолкновения с опозданием буквально на три минуты. Что они успели уничтожить боевиков, но не успели спасти полпреда.

Как в замедленной съемке, Владислав видел руку Джаватхана, вцепившегося ему в рукав. Другой рукой лезгин уже отворял дверь. Кажется, он что-то орал водителю. Кажется, это было приказание сворачивать влево, туда, где проутюженный селем откос обрывался в пропасть. Так у них был хоть какой-то шанс. Иначе не было никакого.

Дверь «шевроле» распахнулась, и Владислав почувствовал, что летит по воздуху.

В следующую секунду БТР взорвался.

Владислав видел это, катясь по пологому еще откосу. Где-то за крашенной под камуфляж кормой пыхнуло пламя, из раскрытого люка вылетел выброшенный взрывной волной стрелок, а потом внутри машины сдетонировал боезапас.

В этот миг Джаватхан толкнул его за валун и упал сверху. Подбородок Панкова угодил в мелкую колючку, взрывы слились один с другим, как ноты сливаются в мелодию, и напоследок рядом что-то противно взвизгнуло – не то пуля, не то осколок. Внутри Панкова не было ничего, кроме липкого ужаса.

Джаватхан сгреб Панкова за шиворот и потащил его вперед.

Далеко за поворотом стоял черный «ниссан», и возле него, держа на плече гранатомет, похожий на громадную перьевую ручку, стоял на одном колене Ниязбек. Из «зеленки» хлестнула очередь, Ниязбек мгновенно повернулся, и в следующую секунду посреди деревьев вспух желто-рыжий ком. «Ниссан» развернулся и поехал вперед кормой к горящему БТРу.

– Быстро! – заорал над ухом начальник охраны Панкова.

В серой щебеночной пыли плясали фонтанчики пуль. Чужие руки – кажется, это были руки Джаватхана – вздернули Владислава, проволокли мимо пылающего БТРа и впихнули в прохладное нутро «ниссана».

– Валим! – закричал Сергей, вскакивая в «ниссан» с другой стороны.

– Мы не можем их бросить, – крикнул Владислав.

– Там есть кому драться, – ответил водитель «ниссана» и втопил газ.

***

В толпе перед особняком Панкова было уже двести человек, и толпа знала все. Никто еще ничего не знал, а толпа знала. Бог весть откуда. Может, бронированный «мерс» полпреда увидела какая-то из встречных машин, ехавших из Харон-Юрта, может, позвонили из самого села, стационарная связь там была, – а только новость о том, что полпред президента был в Харон-Юрте, достигла женщин раньше, чем Панков вернулся в резиденцию.

Машины затормозили у толпы, и та расступилась, обтекая их, как черная лава. По периметру толпы уже стояла милиция, но, так как милиция была местная, а в толпе были одни женщины, никто толпу не трогал.

Машин было три. «Ниссан патрол» Ниязбека, «лендкрузер» и «нива». У «ниссана» был прострелен капот, масло по капле вытекало из всхрапывающего двигателя, и цепочка капель, падавших на дорогу, была как пятна крови. Серебристый «крузер» по периметру был украшен белыми венчиками пуль.

Панков вылез из машины и только тут заметил, что он ранен. Рубашка у плеча довольно сильно намокла, и когда Панков оперся о дверцу, он вскрикнул от боли. Женщины стояли перед ним, как будто надеялись, что он вернет их детей живыми, и Панков совершенно не знал, что им сказать. И поэтому сказал самое важное.

– Я привез трупы, – сказал Панков, – я… пока это все, что я смог сделать.

Охранники выбежали из ворот и поволокли его внутрь, отсекая от толпы. На ступенях особняка ждал офицер спецсвязи.

– Кремль на проводе, – сказал офицер, – уже полчаса как висят.

Через пять секунд, вбежав в кабинет, задыхающийся Панков схватил трубку.

– Владислав Авдеевич? – раздался далекий холодный голос. – Мне известно о вашей сегодняшней поездке… в горы. Я должен сказать, что вас послали на Кавказ не затем, чтобы бегать по горам. Оставьте это дело спецназу. И не вмешивайтесь в его работу. Мы никому – слышите? – никому не позволим подрывать единство власти и народа! Мы не позволим вам за счет целостности России сводить личные счеты с Арзо Хаджиевым! Мы не позволим полпреду президента выступать на стороне сепаратистов и крикунов.

– К вашему сведению, Иван Витальевич, – сказал Панков, – мой кортеж обстреляли сорок минут назад. По приказу Арзо!

– Вы не можете знать, кто в вас стрелял, – последовал холодный ответ, – а мы не можем позволить полпреду президента сваливать очередную дерзкую выходку террористов на своих врагов среди федералов. Вы все поняли, Владислав Авдеевич?

– Я хочу говорить с президентом.

– Считайте, что это мнение президента.

Панков швырнул трубку в офицера связи и глухо, отчаянно зарыдал.

***

Ниязбек Маликов подъехал к зданию полпредства спустя двадцать минут. С ним был бронированный «мерс» полпреда и четверо из охраны Панкова. Труп пятого охранника погрузили в «мерс». Один из людей Маликова получил осколочное ранение в пах, и его повезли в больницу. Остальные отделались царапинами.

Панкову повезло, что засада готовилась в страшной спешке и, собственно говоря, ничего в ней, кроме БТРа, и не было. Просто полудюжина человек из БТРа забежали в «зеленку», чтобы подстраховать товарищей, и когда начался переполох, их было трудно оттуда выкурить.

У порога резиденции Ниязбек снял заляпанные кровью ботинки и прошел в кабинет полпреда. За ним вошли Джаватхан, Хизри и Магомедсалих. Панков сидел на диване и невидяще смотрел в потолок. Русые волосы полпреда слиплись от грязи, на белоснежной рубашке от «Черутти» на плече подсыхало алое пятно, и глаза чиновника были цвета остывшего пепла. Под диваном валялись осколки телефона.

– Это что? – спросил Ниязбек, пнув отлетевшую на ковер половинку трубки.

– Я пытался дозвониться президенту, – сказал Панков.

– И?

– Меня не соединили.

– Очень правильная реакция, – сказал Магомедсалих, – в человека шарахнули из пулемета. Что ему делать? Конечно, звонить президенту. Без звонка президенту трудно сообразить, что делать.

– Слушай, Мага, ты всегда был дурак, – сказал Ниязбек, – даже на ринге. А уж когда министром стал, так особенно.

Бывший министр строительства понурился и обиженно засопел. Он никогда не обижался на Ниязбека.

– Зато мне позвонил Иван Витальевич, – сказал Владислав, – и передал мнение. Сказал, что мне не следует поднимать волну и сводить личные счеты с представителями федеральных структур.

Магомедсалих сплюнул через раскрытое окно.

– Ты ранен, – негромко сказал Ниязбек.

Панков скосил глаза.

– Несильно, – отозвался Панков, – сейчас придет врач.

– Там возле особняка стоят люди, – проговорил Хизри, – и каждый из них знает, что произошло. Они видят в тебе героя. Иди и поговори с ними.

Полпред помолчал.

– У тебя… есть убитые? – спросил он Ниязбека.

– Нет. У тебя охранник убит.

Панков смутно вспомнил охранника на переднем сиденье «шевроле». Кажется, когда машина слетела с дороги, он выпрыгнул в другую сторону. Туда, где через секунду разорвался БТР.

Владислав пошевелился и протянул руку к столику, на котором стояла бутылка с водой. Рука его заметно дрожала, и Ниязбек сам взял бутылку, налил воду в стакан и стал поить его, как ребенка.

Хуже всего было то, что при мельчайшей, незаметной подтасовке фактов правда буквально выворачивалась наизнанку. С кем вели бой люди Маликова? С сепаратистами, которые устроили засаду на полпреда. А люди Арзо? Тоже с сепаратистами. А куда делись сепаратисты? Ушли.

Кого сегодня обнаружили на высоте? Трупы боевиков. Ну и что, что боевиков допросили перед смертью? Ну да, так получилось, что их сначала захватили, а потом допросили. Ну, немножко резко допросили. А что вы хотите? Арзо Хаджиев – вайнах, человек гор. Вы хотите, чтобы он, будучи полевым командиром, русских резал, а став на сторону русских, воевал в дамских перчатках? А что трупы отощали от голода, так – боевики. Бескормица. Вон в отряде Басаева половина больны туберкулезом…

Владислав не мог дозвониться до президента, но он знал, что его собеседник прав. Президент будет недоволен, если полпред начнет раскачивать лодку. Сегодня он полпред, а завтра – безработный.

Он готов стать безработным только потому, что какая-то сволочь хотела всадить ему бронебойную пулю из КПВТ между глаз, а он, вместо того чтобы разрешить вопрос в инстанциях, бросился выступать перед народом? Он кто – горлопан или чиновник? Он готов отдать этот регион тем, кто еще хуже его? Тем, кто действительно будет брать взятки за то, чтобы освободить человека из пыточных застенков, а потом хладнокровно передавать этого человека для ликвидации чеченским бандитам, надевшим русскую форму?

– Ты выйдешь к людям? – спросил Хизри еще раз.

– Я не готов к тому, чтобы меня уволили, – сказал Владислав, – я решу вопрос. Но я решу его по своим каналам.

В полной тишине Джаватхан высморкался прямо в руку и вытер ладонь о тяжелую бархатную портьеру.

– Ну что же, – сказал Ниязбек, – у меня пропали двое близких. Я не смог их выкупить. Ты их нашел. Ты привез их тела. Если бы не ты, они бы лежали, как звери, без погребения, и никто бы не прочитал над ними слова Корана. Ты вернул людям их мертвых. Ты сделал больше, чем любой федеральный чиновник за последние десять лет. Это важно, поверь. Видеть могилу родича, у которой можно молиться, – это важнее, чем видеть могилу врага.

– Ты можешь сказать людям, – проскулил полпред, – чтобы они не устраивали никаких… ну?..

– Провокаций, – насмешливо докончил Ниязбек.

– Да.

– Я скажу.

Ниязбек вышел, и вместе с ним вышли его люди. Владислав обхватил руками лоб и закрыл глаза. Уже когда Ниязбек ушел, он вспомнил, что даже не сказал спасибо аварцу, а ведь тот снова спас ему жизнь.

***

Пока Ниязбек говорил с Панковым, толпа перед особняком расперлась до шестисот человек, и это были не только женщины и родственники погибших. По всему периметру площадь была забита машинами, и, кроме местной милиции, к площади стянули саратовский ОМОН.

Трупы уже лежали прямо во дворе полпредства, укрытые черной пленкой, и люди Ниязбека быстро и эффективно организовали их опознание. Трупов было двадцать два, а не двадцать четыре. Еще два тела лежали в «шевроле», который улетел в пропасть, и Ниязбек понимал, что достать их можно будет только завтра. По просьбе Ниязбека со станции «Скорой помощи» подогнали два десятка машин, и теперь они увозили кто трупы, а кто и рухнувших в обморок родственников.

Откуда-то во двор просочилась камера, и тощая журналистка с твердой челюстью вполголоса командовала съемкой. За ней приглядывали, но не мешали. Журналистка была из CNN и моталась по республике уже неделю.

Когда Ниязбек вышел к толпе, та подалась навстречу и загудела, как провод, по которому пустили ток. Кто-то закричал, требуя Панкова.

– Панков ранен, – сказал Ниязбек. – Ему нужен покой. Он с врачами.

– Кто ответит за убитых? – закричал кто-то из задних рядов. – Это дело рук чеченов и русских! Наши братья до сих пор сидят в тюрьме ФСБ! Пойдем и освободим их!

– Ниязбек! Ниязбек! – заорала толпа.

Ниязбек поднял руку.

– Тише, – сказал Ниязбек, – что вы хотите? Вы хотите, чтобы этого русского сняли? Он вернул вам тела, а вы хотите, чтобы вместо него был генерал Шеболев? Вы этого добьетесь, клянусь Аллахом, если будете вести себя, как бараны!

Толпа глухо заворчала.

– Мои люди останутся здесь, – продолжал Ниязбек, – они будут с вами столько, сколько надо, чтобы опознать все тела и развезти их по домам. Если у кого нет как довезти тело, обращайтесь ко мне. Если у кого нет денег на похороны, я дам деньги. У всех, кто пришел сюда, есть одно дело – похоронить своих мертвых, а кто пришел сюда просто так, так какого рожна он явился посмотреть на чужое горе? Люди, похороните своих родичей достойно, а об остальном лучше думать потом!

***

Среди людей, которые зашли во двор особняка, чтобы опознать трупы, был один невысокий мужчина лет пятидесяти. Он был болезненно худ, с седыми ломкими волосами и темным лицом, изрытым ходами и трещинами, как строительная площадка. Плечи его были опущены, в правой руке – белые четки из деревянных бусин, похожих на косточки вишни.

Человек механически двигался вдоль носилок с трупами, и каждый раз, когда он вглядывался в лицо трупа, он по привычке сдвигал одну бусину.

На пятой бусине он остановился и долго вглядывался в лицо покойника, но потом пошел дальше. На девятой бусине он снова остановился и долго вглядывался в лицо покойника, но потом пошел дальше. Еще он остановился на семнадцатой бусине, а потом на двадцать первой и двадцать второй. Последними среди трупов лежали две женщины. Это были два единственных женских трупа среди всех трупов Харон-Юрта, и Джаватхану, который наблюдал за этим человеком с другого конца двора, показалось удивительно, что человек останавливается то перед женщинами, то перед мужчинами.

– Ты что, – спросил Джаватхан, – не знаешь, кого у тебя украли?

Человек покачал головой и повернулся, чтобы уйти, и тут Джаватхан вспомнил, где он видел этого человека. Кажется, ему тогда сказали, что это отличный взрывник.

– Ты воевал? – окликнул его Джаватхан.

– Да, – тихо сказал мужчина, – но это было давно. Потом он вышел из ворот и уехал.

***

Генерал Шеболев подъехал к месту боя через полчаса после Арзо. Он хотел дать ему время привести все в порядок.

У поворота ущелья стоял развороченный БТР, и люди Арзо бродили вокруг него, как куры вокруг пустой кормушки. Внизу, на скалах, догорал «шевроле таха».

– Что тут, черт возьми, было? – спросил генерал, выскакивая из машины в сопровождении двух охранников.

– Боевики, – ответил Арзо, – устроили засаду и атаковали кортеж полпреда. Мы вовремя подоспели. Полпред ушел, а мы остались прикрывать отход.

«Сукин сын Арзо, – подумал генерал, – на это я не подписывался. Во что ты меня втравил?»

И в этот момент один из охранников осторожно тронул его за рукав. Шеболев недоуменно оглянулся и заметил, что их машина стоит посереди размытой паводком дороги и что со всех сторон ее окружили чеченцы. Внезапно стало как-то оглушительно тихо, и в этой тишине Шеболев услышал брошенную кем-то чеченскую фразу и ответный смех бойцов группы «Юг».

И тут Шеболев понял, что с самого начала не понравилось ему в предложении Арзо.

Куда деться генералу ФСБ после попытки убийства самого высокопоставленного российского чиновника в регионе?

Некуда.

А куда деться после этого бывшему полевому командиру?

В горы.

Шеболев застыл, как бегущий человек внезапно застывает перед готовой напасть собакой. На секунду он словил себя на том, что глядит в непроницаемые глаза Арзо и шепчет про себя: «Тихо, Шарик, тихо». Шеболев осторожно сделал шаг назад и взялся за дверцу машины.

– Ну я поеду, – мягким убедительным голосом сказал русский генерал ФСБ, окруженный двадцатью вооруженными чеченцами.

– Поехали с нами, – приказал Арзо.

– Куда? – голос генерала предательски дрогнул.

– Ко мне в село. Потом посмотрим.

***

После слов Ниязбека толпа немного притихла, и Ниязбек вернулся к своим людям. Они стояли вперемежку с охранниками Панкова. В общем-то фэсэошники не питали к местным особого доверия, но сегодня эти люди были вместе в бою, и каждый из охранников понимал: если бы не Ниязбек, они бы уже были трупы.

Когда Ниязбек приехал, с ним было всего пятнадцать человек, но теперь их было уже под сто. Его друзья, родственники и все, кто тренировался в спортклубе, бросили все, заслышав о перестрелке в горах, и приехали поддержать своего лидера. У резиденции полпреда их было больше, чем ментов, а около дома Ниязбека они вообще запрудили всю улицу.

Все они были вооружены.

Начальник охраны Сергей Пискунов подвернул руку, выпрыгивая из «шевроле», но пока со двора не отлучался. Завидев Ниязбека, он подошел к нему.

– Сколько людей ты можешь оставить здесь? – спросил Пискунов.

– А у вас что, своих нет?

Есть. И много. Некоторые, например, ездят на белой «ниве» без номеров, – ответил Пискунов. Подумал и добавил: – Мы вызвали московскую «Альфу». По своим каналам. Но они будут не раньше чем через два часа.

– Я останусь тут, пока разберемся с трупами, а там посмотрим, – ответил Ниязбек.

После этого Ниязбек и Пискунов собрали своих людей. Пискунов заметил, что один из его ребят, молодой паренек по имени Шура, сидит на ступеньках особняка совершенно серый и еле держит автомат. Во время боя Шура получил пулю пониже ребра, но от госпитализации сгоряча отказался.

Ниязбек с Пискуновым выбранили его, а потом Ниязбек подозвал одного из своих родственников, по имени Магомед-Расул, и велел ему отвезти Шуру в Первую городскую.

***

Магомед-Расул был двоюродный брат Ниязбека, то есть, по обычаям Кавказа, все равно что родной. Ему было лет пятьдесят, человек он был пустой и тщеславный. По профессии строитель, он давно упрашивал Ниязбека устроить его в органы, но Ниязбек так этого и не сделал, полагая, что в милиции брат может опозорить его род. В конце концов Ниязбек устроил Магомед-Расула в ремонтное управление, и Магомед-Расул был почти счастлив. Он изготовил себе здоровенное коричневое удостоверение с двуглавым орлом на обложке и выложенными золотым тиснением буквами ГРУ. Любой, кто раскрыл удостоверение, мог прочитать и убедиться, что податель сего работает главным инженером Главного ремонтного управления г. Торби-кала, но удостоверение редко раскрывали. При виде золотых букв на коричневом фоне на блокпостах бледнели и отдавали честь, и Магомед-Расул гордо разъезжал по всей республике на черном джипе, в камуфляжной форме и с автоматом на переднем сиденье.

Ниязбек отправил Магомед-Расула в больницу главным образом потому, что тот ему надоел. В Харон-Юрте при первых же выстрелах он вывалился из машины и пролежал, как мешок, у колеса. Но теперь, у особняка полпреда, он был необыкновенно деятелен. Он бегал с места на место, тряс автоматом перед западной журналисткой, показывал ей пулевые отметины на своем джипе и мог послужить причиной какой-нибудь глупости.

***

Командир новосибирского ОМОНа капитан Сташевский был в Торби-кале уже неделю. Правду сказать, ОМОНом его подразделение называлось только на бумаге. На самом деле в отряд собрали парней из патрульно-постовой службы, а ОМОНом назвали потому, что начальство хотело послать на Кавказ ОМОН. Кому-то там наверху нужно было доложить, что в неспокойную республику отправили пять тысяч прошедших огонь и воду милицейских бойцов, а где их столько возьмешь?

Самим нужны. Вот и послали пэпээсников.

Первые пять дней его люди жили в спортзале и питались какой-то дрянью, которую местные кадровики называли едой. В Новосибирске капитан Сташевский давно бы нашел харчи. Вон их сколько, харчей, по дорогам, на четырех колесах и на двух ногах. Волка ноги кормят, а мента – корочки.

Но тут их до дороги не допустили. То ли у руководителей операции руки не дошли до сибиряков, то ли кто-то пристальней пригляделся к этому, так сказать, ОМОНу. Поэтому пять дней их держали в спортзале, а на шестой посадили в автобус и повезли в горы, в какое-то село, на зачистку, но до села не доехали.

На окраине села стояли местные жители и трясли бородами и ружьями. Пропускать автобус в село они не хотели. То ли они любили своих ваххабитов, то ли просто не любили ментов. Новосибирские омоновцы посовещались и предложили жителям компромисс: вы, мол, пропустите нас до следующего села, а мы вас не трогаем. «Не пропустим, – ответили жители, – как мы соседям в глаза будем глядеть?»

Омоновцы снова посовещались и предложили другой компромисс: вы, мол, дадите нам штуку «зеленых», и мы отваливаем. «Не дадим», – ответили жители.

Омоновцы снова посовещались и попросили у местного населения хотя бы поесть, потому что пайка им не выдали, да и денег не дали. Местные жители пожалели русских и принесли им лепешки, хинкал и длинную связку сушеной колбасы.

С колбасой омоновцы и уехали, а начальству доложили, что село проверено и боевиков там нет.

Вечером сибиряков выставили в блокпост на окраине Торби-калы и велели останавливать все проезжающие машины, особенно марки «мерседес», и проверять их на предмет незарегистрированного оружия и взрывчатки.

Машин марки «мерседес» проезжало много. Все проезжающие машины марки «мерседес» имели броню и незарегистрированное оружие. Это оружие прямо тоннами можно было вешать и набивать им железнодорожные контейнеры. Кроме оружия, владельцы машин марки «мерседес» имели сотовые телефоны, по которым они немедленно звонили президенту республики, министру МВД или, на худой конец, генералу из ФСБ, после чего передавали трубку капитану Сташевскому.

Капитан Сташевский весь извертелся у этих «мерседесов», как кошка у аквариума. С каждым новым «мерседесом» он представлял себе, как сейчас слупит за автомат штуку баксов, и каждый раз он вынужден был оставить клиента в покое.

К пяти вечера стало известно о перестрелке в горах. Пришло сообщение, что возле особняка полпреда толчется народ; рация истерически заорала, что боевики, обстрелявшие машину полпреда, могут попытаться укрыться в городе, и тут-то капитан Сташевский увидел удивительное зрелище: по проспекту Шамиля к блокпосту стремительно приближался черный джип.

Капот джипа был пробит пулями. Бок погнут и заляпан грязью и кровью, и когда машина притормозила перед блокпостом, капитан Сташевский увидел в осыпавшемся от выстрелов стекле запрокинутую голову раненого и бородача с автоматом.

– А ну выходи! – заорал сибиряк.

Дверца машины раскрылась, и с водительского сиденья выбрался человек в камуфляже. Больше всего он напоминал колоду, обросшую мелкой черной щетиной.

– Отстань, – сказала колода, – не видишь, человека в больницу везу. Это охранник полпреда.

Первая городская больница находилась в трех кварталах от блокпоста.

– Вы кто такие? Почему автоматы? Всем наружу, автоматы на землю!

– Да я начальник! Я знаешь какой начальник, – сказала колода и вытащила из штанов с необъятной мотней удостоверение, на котором золотыми буквами было выведено: ГРУ.

«Боевики», – с ужасом понял Сташевский и выстрелил раньше, чем понял.

***

Ниязбек разговаривал с Хизри во дворе полпредства, когда у него в кармане встрепенулся телефон.

– Ниязбек, омоновцы застрелили Магомед-Расула! Блокпост на Шамиля!

***

Джаватхан услышал о расстреле в семь часов ноль три минуты. Джаватхан в это время был во дворе дома Шахбановых.

Он только что привез тело вместе с матерью покойного, и труп еще лежал, в чехле из черной пленки, в старенькой «Скорой», а Патимат рыдала на плече мужа, и пять ее живых сыновей угрюмо стояли посреди двора.

Джаватхан выслушал сообщение, захлопнул телефон и сказал:

– Я должен ехать.

Что случилось? – спросил один из братьев Шахбановых, самый младший, лет шестнадцати, тощий и гибкий, как стальная проволока.

– На проспекте Шамиля застрелили Магомед-Расула. Похоже, они убивают тех, кто был сегодня в Харон-Юрте.

– Мы поедем с тобой, – сказали братья.

***

Блокпост на Шамиля находился в десяти кварталах от резиденции полпреда. В толпе никто не расслышал выстрелов, но зато все увидели, как из ворот особняка на огромной скорости вылетел джип Ниязбека и шарахнулся вниз по улице, едва не задавив расскочившихся ментов.

А затем в воротах появился Магомедсалих и крикнул:

– Федералы застрелили брата Ниязбека!

Толпа глухо заворчала, как медведь, в которого ткнули рогатиной.

***

Капитан Сташевский стоял у искалеченного джипа, и руки его тряслись. И двух минут не прошло со времени расстрела. Перед ним на асфальте лежали два тела, и третий человек, который ехал в своей машине сразу за джипом и в которого не стреляли, потому что он был русский, стоял возле омоновцев и крыл их таким матом, которого в Сибири отродясь не слыхали.

В руках капитан держал два удостоверения. Одно из них принадлежало главному инженеру Главного ремонтного управления г. Торби-кала Магомед-Расулу Магомедову, а другое – сотруднику ФСО Александру Романову, и именно труп Романова и лежал перед Сташевским.

Взвизгнули тормоза, и к блокпосту, огибая новосибирских омоновцев по гиперболе, вынесло черный «ниссан». По иронии судьбы, «ниссан» был искалечен куда больше джипа, левое крыло было вообще снесено начисто, простреленная дверь заляпана кровью. Но на этот раз Сташевскому было все равно.

Из «ниссана» выскочили четверо. Самый главный, высокий, гибкий, со шрамом на шее и жестокими темными глазами, не обращая никакого внимания на омоновцев, присел на корточки перед Магомедовым и тут же мгновенно поднялся.

– Он еще жив! Быстро в больницу!

Магомедова подняли и поволокли в джип. К блокпосту подлетели еще две иномарки, а через секунду – еще одна.

Капитан Сташевский вдруг перепугался. Он полагал, что самое страшное, что его люди откололи сегодня, – это убийство капитана ФСО. Последние две минуты Сташевский не сомневался, что за капитана Романова с него спустят шкуру вместе с ногтями и зубами и дадут по меньшей мере десять лет.

У блокпоста затормозила новая машина, и Сташевский окончательно понял, что десять лет в лагере – это еще не главная неудача в жизни. Ему стало страшно. Ему было так же страшно, как три года назад было страшно щуплому ингушу, который жался в подземном переходе к стенке перед патрулем и которого тогда Сташевский с товарищами избили в хлам и бросили умирать.

Ниязбек повернулся к капитану омоновцев, и, хотя в руках он держал полностью снаряженный «Калашников», Сташевскому уже и в голову не пришло у него спрашивать ни разрешений, ни удостоверений.

– Кто приказал стрелять? – спросил Ниязбек.

– Я… ну это… у нас…

В следующую секунду Хизри из-за спины Ниязбека выстрелил русскому прямо в висок.

Один из ошарашенных омоновцев попытался схватиться за оружие. Загремели новые выстрелы, и все три новосибирских пэпээсника были убиты в течение двух секунд.

Ниязбек повернулся к Хизри.

– У тебя что, крыша съехала? – заорал он.

– А ты что, хочешь, чтобы нас перестреляли сегодня поодиночке? – взорвался Хизри в ответ. – Опомнись, Ниязбек! У нас больше нет выбора! И у нас никогда не будет такого второго шанса!

Ниязбек смотрел на Хизри несколько секунд, а потом опустил автомат.

. – Ты прав, – сказал он.

***

Было уже восемь вечера, но, несмотря на это, Дом на Холме был полон народу.

Так получилось, что днем началось важное заседание правительства, посвященное бюджету республики на будущий год. Два миллиарда долларов бюджета, на девяносто семь процентов состоящего из федеральных дотаций, были единственным легальным источником денег в республике, потому что, куда девались деньги от нефти, рыбы и водки, официально не знал никто.

Некоторые статьи бюджета могли бы возбудить удивление: к примеру, одной из них предусматривалось семьдесят миллионов долларов на создание Музея культуры народов Кавказа. Причина столь внимательного отношения к культуре становилась ясной, если посмотреть список попечителей музея: его почетным председателем был брат президента Расул Асланов.

Не менее удивительно выглядели семьдесят миллионов долларов дотаций, причитавшихся государственному предприятию «Аварнефтегаз». Трудно было вообразить, каким образом компания, добывающая из земли почти чистый бензин и делающая это на побережье, может быть убыточной, и тем не менее по бумаге выходило так.

Но самым лакомым куском, к тому же лежавшим отдельно от бюджета и приходившим непосредственно из центра, была федеральная программа по созданию экскурсионно-туристического центра на базе старого морского порта. Программа предусматривала, что новый порт будет принимать не менее миллиона туристов в год; откуда эти туристы возьмутся на замкнутом Каспии и что они будут делать в городе, где каждый день гремят взрывы, никто не знал. Зато было очень хорошо известно, что программа предусматривает выделение в общей сложности трехсот семидесяти миллионов долларов для дноуглубительных работ. А углубление дна – это такая же замечательная штука, как, допустим, улучшение имиджа страны или мелиорация почв. Где дно? Углубили. А как проверить? А ныряй и проверь. Если ты такой настырный, можем даже выделить дайвинговое оборудование – камень на шею.

Словом, делить бюджет собрались все министры и множество депутатов, и заседание продолжалось довольно долго, потому что в самом его начале вылез новый министр МВД, долго рассказывал про успехи в борьбе с терроризмом и потребовал на этом основании выделить министерству дополнительные тридцать миллионов долларов. В конце концов деньги не выделили, а приняли совместное обращение к полпреду Кавказского федерального округа о присвоении полковнику Хаджиеву звания Героя России по итогам боя в Харон-Юрте.

В конце заседания приехал депутат Гамзат Асланов, и после его приезда в проекте бюджета появилась строчка о десяти миллионах долларов, выделенных правительством республики на проведение чемпионата России по гольфу.

Заседание кончилось в семь, и тут выяснилось, что полпред Панков поехал в Харон-Юрт и что, похоже, обращение насчет Героя России принято преждевременно. Кто-то предположил, что Панков, кажется, решил разобраться с Хаджиевым. Многие были удивлены, потому что не все в республике знали историю Панкова. Панков с Ниязбеком были не из трепливых, а остальным участникам этой истории хвастаться было особенно нечем.

Впрочем, дело разъяснилось, когда Гамзат Асланов сказал, что Панков когда-то сидел у Арзо в погребе. «Арзо собрался его убить, но я за него заступился, – сказал Гамзат. – Вообще он всем обязан нам с братом. Когда Арзо передал нас всех Ниязбеку, Ниязбек хотел его убить, чтобы не оставлять следов. Насилу мы с братом уговорили Ниязбека отпустить русского».

Потом пришла весть о перестрелке по дороге из Харон-Юрта. Стало ясно, что скоро кого-то сожрут: или полпред сожрет Арзо с Шеболевым, или Арзо с Шеболевым сожрут полпреда, и так как на стороне полпреда вырисовывался Ниязбек, то некоторые отправились к нему домой: одни – засвидетельствовать свою преданность, а другие – пошпионить.

Все же большинство депутатов и чиновников просто остались в Доме на Холме. Некоторые окружили спикера парламента, Хамида Абдулхамидова, и стали обсуждать возможность обращения к президенту Российской Федерации с просьбой о награждении Ниязбека Маликова орденом «За заслуги перед Отечеством» 1-й степени за спасение жизни полпреда Панкова.

Было восемь часов пять минут, когда Гамзату Асланову позвонили и сказали, что Ниязбек и его люди расстреляли федеральный блокпост.

***

Спустя пять минут в кабинете президента республики началось экстренное заседание. Сам президент второй день был в Москве. На высоком президентском кресле с золотой полосой на спинке сидел Гамзат Асланов, и не всем присутствующим это понравилось. Все-таки Гамзат был еще очень молод, ему не было и тридцати пяти.

Гази-Магомед сел от него первым по правую руку, а первым по левую руку сел их троюродный брат Наби Набиев, исполнявший обязанности прокурора республики.

Ни одного из членов Контртеррористического штаба в кабинете не было. Новый министр МВД и пограничник Барсков предпочли потеряться, пока не выяснится, на чьей стороне правда. Зато были два замминистра внутренних дел, уцелевшие еще со старых времен, и прокурор Правобережного района, кровник Магомедсалиха Салимханова.

– Мне только что позвонили, – заявил Гамзат, – Ниязбек Маликов наконец доигрался. Федеральный блокпост задержал его людей, потому что они ехали с оружием и без разрешения. Ниязбек приехал и расстрелял федералов.

– Но это же теракт! – вскричал прокурор Правобережного района.

– Необходимо воспользоваться этим случаем, – сказал Гази-Магомед. – Или он нас, или мы его.

– Но что же можно сделать? – спросил один из замминистров внутренних дел.

– Он – зачинщик всех убийств в республике. Он пытался взорвать меня и моего отца, я знаю! А сегодня он обнаглел до того, что обстрелял колонну с полпредом президента!

– Полпред никогда с этим не согласится, – заметил и.о. прокурора Наби Набиев.

– Согласится, – сказал Гамзат.

А Гази-Магомед подумал и меланхолично добавил:

– Я видел Панкова, когда он скармливал трупы русских солдат чеченским псам-людоедам. Этот – согласится. Поломается и согласится.

Селектор на столе истошно зазвонил, и Гамзат в раздражении нажал на кнопку.

– Что такое?! Я велел ни в коем случае не…

– Гамзат Ахмеднабиевич, тут в приемной… Маликов.

– Что?!

Дверь президентского кабинета распахнулась. На пороге стоял Ниязбек. Он был совершенно безоружен, но за его спиной кучковалась небольшая толпа из депутатов и чиновников, услышавших о его приходе.

Заместитель Гамзата Асланова по службе безопасности президента и его личный охранник по имени Шапи скользнул мимо Ниязбека, просочился мимо сидящих за столом и зашелестел на ухо Гамзату:

– Он пришел один. Это необыкновенное везение. Он теперь наш.

– Я зашел поговорить, – сказал Ниязбек. Он не переодевался и не мылся с тех пор, как утром выехал в горы, и черная щетина на его щеках была жесткой и густой, как обувная щетка.

– Говори, – сказал Гамзат.

– Может, нам еще и телекамеру позвать? – спросил Ниязбек, оглядывая всех присутствующих. – А то, знаешь, бывает так – люди говорят при посторонних, наговорят лишнее, а потом вспоминают: «Ой! Этот слышал? Слышал. Надо бы его хлопнуть».

И.о. прокурора Наби Набиев нерешительно поднялся со стула.

– Я, пожалуй, покурю, – сказал он.

– Выйдите все, – велел Гамзат.

Участники совещания начали покидать кабинет. Через минуту в кабинете остались четверо. Гамзат и Гази-Маго-мед по-прежнему сидели за столом, а Шапи, телохранитель Гамзата, посторонился, пропуская выходящих.

Гамзат чувствовал себя совершенно спокойно. Шапи был не столько его личным охранником, сколько личным палачом, и Гамзат сразу приписал фантастическую промашку Ниязбека своему личному везению. «Он не выйдет из этого кабинета, – подумал Гамзат, – надо спросить, зачем он пришел, надо посмеяться над ним, но он не выйдет из этого кабинета. А потом мы скажем, что он пронес каким-то образом оружие и пытался меня убить. Здесь такие стены, что никто ничего не услышит».

Гамзат не боялся оставаться с кем бы то ни было, если рядом был Шапи, но все же на этот раз Гамзат незаметно выдвинул верхний ящик стола и запустил туда руку: Гамзат помнил, что там у отца лежал именной пистолет, подаренный ему бывшим командующим Кавказским округом.

Шапи закрыл дверь и дважды повернул в замке ключ. Чтобы сделать это, ему пришлось на секунду оторвать глаза от стоящего напротив Ниязбека.

В то же мгновение Ниязбек ударил Шапи двумя пальцами в горло. Тот захрипел и рухнул на пол. Он еще не успел упасть, когда Ниязбек вырвал у него из-за пояса «стечкин».

– Замри, – сказал Ниязбек Гамзату. – Замрите оба.

Гамзат застыл, пытаясь нащупать в ящике пистолет.

– Руку, – сказал Ниязбек, – тихо вынь руку. Или я разнесу тебе голову. Здесь такие стены, что никто ничего не услышит.

Гамзат тихо вынул руку. Ниязбек нагнулся, не отрывая взгляда от сыновей президента, пошарил по телу Шапи и вынул у того из кобуры на щиколотке ТТ с деревянными щечками. Шапи застонал, и Ниязбек ударил его ногой по тому месту, где затылок переходит в спину. Послышался хруст шейных позвонков, и Шапи больше не шевелился.

Лицо Гази-Магомеда было того же цвета, что и гусиный помет. Он сидел так неподвижно, словно его уже сделали трупом.

– Ты с ума сошел, – прошептал Гамзат, – это тебе никогда не простят. Там в приемной двадцать моих охранников.

Ниязбек подошел к Гамзату и несильно ударил его рукоятью ТТ в висок. Гамзат потерял сознание и обмяк.

Тогда Гази-Магомед сделал необъяснимую вещь. Видимо, он от страха перепутал все в голове. Он сидел совершенно один за гладким дубовым столом, и на этом столе ничего не было, кроме подносика с очищенными карандашами и бутылочки с газировкой, окруженной стеклянными стаканами, как наседка цыплятами.

Гази-Магомед сгреб подносик с карандашами и швырнул в Ниязбека, а потом взвизгнул и бросился к окну. Окно в кабинете было бронированное и не открывалось даже в принципе.

Ниязбек в одно мгновение перемахнул через стол и даже не стал бить Гази-Магомеда пистолетом, а просто хорошенько пнул его в копчик. Гази-Магомед влетел головой в бронированное стекло, и, не пискнув, сполз на пол. Ниязбек перевернул его, убедился, что сын президента в сознании и лупает глазами, и, пошарив у Гази-Магомеда в кармане, достал оттуда кокетливую «нокию» с красной крышечкой.

«Нокию» он протянул Гази-Магомеду.

– Позвони на охрану, – сказал Ниязбек, – и скажи, чтобы пропустили машины, которые подъедут сейчас к блокпосту. Скажи, что это люди Гамзата. Я тебе советую быть очень убедительным.

***

Рана, полученная Панковым, оказалась мелкой, но противной. Это была не пуля – где-то на излете в плечо влетел осколок от РГД-5, а РГД-5 имеет одну неприятную особенность. Это граната наступательная, и осколки ее разлетаются на расстояние на порядок меньшее, чем, допустим, у оборонительной Ф-1, и они гораздо менее мощные. Но зато легкие поражающие элементы РГД-5 ввинчиваются в мясо, как штопор в пробку, и выковыривать их куда сложнее, чем, допустим, удалять пулю «Калашникова».

Панков потерял не так уж мало крови. Врачи обкололи его анальгетиками, удалили осколок-заусенец, перевязали рану и уложили спать, заставив принять лошадиную дозу снотворного. Панков не сопротивлялся. Он чувствовал себя как человек, который строил дом, а потом дом рухнул и погреб его под развалинами. Больше всего Панкову хотелось заснуть и не просыпаться как можно дольше. Снотворное дало ему эту возможность.

Панков спал до двух ночи.

Ему снилось, что Ниязбек принес ему ковер с завернутой в него Аминат, но, когда они развернули ковер, из него выкатился полуразложившийся труп. Он проснулся оттого, что кто-то тряс его, как грушу. Панков долго не мог сообразить, где он и кто он, и только через полминуты понял, что не все, что ему снилось, было сон. Щурясь от яркого света ламп, полпред сел в постели и принялся здоровой рукой тереть глаза.

Перед ним сидел начальник его охраны Сергей Пискунов.

– Что такое? – спросил Панков.

– Теракт с захватом заложников.

Панков попытался собрать мысли. Мысли были приправлены снотворным и собирались плохо.

– Что захватили-то?

– Дом правительства.

– Кто?!

– Ниязбек Маликов.

Глава шестая

МЯТЕЖ

Когда Панков подъехал к Дому на Холме, было уже три часа ночи. Оцепления вокруг площади не было совершенно, зато была немалая толпа, тысячи в полторы человек. Люди жгли костры, а некоторые уже ставили палатки, и Панков заметил возле улицы Кокорева каких-то вооруженных людей, которые стаскивали с грузовика мешки с мукой.

Милиция была, но это была местная милиция, которая скорее одобряла происходящее и, во всяком случае, не спешила разгонять митинг.

Возле улицы Ленина стоял автобус с каким-то иногородним ОМОНом. Шторки на окнах автобуса были плотно задернуты, Панкову почудилось, что он видит прижатый к стеклу глаз.

Когда в семидесятые годы на берегу моря в центре Торби-калы построили здание ЦК компартии республики, и здание, и море, и площадь задумывались как единый комплекс. Море внизу, затем отделанная песчаником набережная, затем мраморная лестница, широкая и длинная, как лестницы к святилищам инков, а за ней площадь и два памятника Ленину – один бронзовый, на гранитном двухметровом постаменте, а другой, за ним, из камня и стекла, в десять этажей.

Справа, если стоять у моря лицом к Ленину, начинался роскошный парк, а слева, словно незаметная серая дворняжка, преданно охраняющая господина, стояло кряжистое здание КГБ республики, и перед ним тоже стоял памятник, совсем маленький, даже не памятник, а бюст Феликса Дзержинского.

Три года назад подъезд от площади к Дому на Холме был перегорожен бетонным забором с камерами наблюдения и блокпостом.

Толпа стояла между забором и памятником, и вооруженных людей возле блокпоста было не меньше десятка. Сколько их было в самом здании, полпред не мог даже предположить.

Однако было заметно, что люди в толпе на площади проходят блокпост совершенно свободно и тусуются туда-сюда.

Из раскрытых окон Дома правительства кое-где торчали дула автоматов, а кое-где свисали флаги. Флаги были чисто зеленого цвета, и это полпреду не понравилось до чрезвычайности. Вообще все это совершенно не походило на теракт с захватом заложников и очень походило на революцию. Притом, судя по цвету флагов, можно было полагать, что ни до оранжевого, ни до желтого эта революция не дозреет и окажется густо-зеленой, как неспелый дикий кизил.

Машины Панкова доехали по площади до линии неплотного оцепления, отгораживавшего толпу в основном от здания УФСБ, и полпред вылез наружу. В этом оцеплении настроены были серьезно: все бойцы были с автоматами и с шерстяными масками на лице, и их командир, без маски и с незнакомой Панкову физиономией, довольно натянуто беседовал с двумя увешанными оружием людьми. В одном из людей Панков узнал Джаватхана. Джаватхан тоже узнал Панкова и спросил:

– Как плечо?

– Бывает хуже, – отозвался полпред. Незнакомец отдал честь и представился:

– Полковник Мигунов. Группа «Альфа».

Панков вспомнил, что еще пять часов назад вызвал в Торби-калу «альфовцев». Ловить Арзо. После той штуки, которую отколол чеченец, он мог запросто уйти в горы или просто засесть в родном селе. Пойди потом бери его штурмом с помощью саратовских пэпээсников.

– К Ниязбеку? – спросил Джаватхан.

– Да.

– Пропустите машины Панкова! – велел Джаватхан, обращаясь одновременно и к толпе, и к офицерам «Альфы».

Они действительно проехали через толпу до самого блокпоста, и Панков увидел, что около ворот Дома на Холме стоит камера CNN и перед ней – тощая женщина с твердым подбородком и микрофоном в руке.

Панков вылез из машины и помахал толпе рукой, и толпа вполне дружественно заорала в ответ. По крайней мере, они не кричали: «Аллах Акбар». Охранники хотели идти за Панковым, но Владислав приказал:

– Со мной только Пискунов.

Джаватхан, Пискунов и Панков исчезли в воротах, и женщина с микрофоном повернулась к камере и сказала:

– Мы только что видели, как полномочный представитель российского президента прошел в Дом правительства; по-видимому, российские власти готовы к переговорам и не воспринимают захват здания администрации повстанцами как вызов Кремлю.

***

На первом этаже было довольно темно. Откуда-то из коридора шел желтый свет, под ногами хрустело битое стекло, и Панкова внезапно поразил запах. Панков никогда не знал, где в Доме на Холме на первом этаже сортиры, но теперь он совершенно точно определил, что сортиры – справа. Мраморный пол, уходящий в узкий коридор, был покрыт ковровой дорожкой, и по этой мокрой дорожке тек самый настоящий ручеек, пересекал холл и выливался куда-то в лифтовую шахту.

Пахло, как в свинарнике. Скорость появления ручейка изумила Панкова. Еще сегодня утром он проводил здесь заседание, и никакого ручейка не было. «Ну почему все революции в мире начинаются с протекающих унитазов?» – подумал полпред.

Лифт почему-то тоже не работал, и на десятый этаж пришлось подниматься пешком. Начиная с третьего, здание было кое-как освещено, и теперь полпред заметил на стенах выщербины от пуль.

Вряд ли бой был такой уж ожесточенный, но этого следовало ожидать. Панкову сказали, что, когда дом захватили, он был еще полон народу. Каждый второй депутат или чиновник ходил с вооруженной охраной, а каждый третий и сам таскал с собой ствол. Когда вокруг столько оружия, оно начинает стрелять само.

Возможно, и туалет на первом этаже пострадал в ходе боя. «Наверное, кого-то они там замочили в сортире», – подумал Панков.

***

Ниязбек ждал его в кабинете президента. Он сидел за столом, положив поперек полированной столешницы автомат. Он был в том же камуфляже, что и утром, но успел побриться и вымыться.

В кабинете были семь или восемь человек, и самой примечательной деталью обстановки была огромная куча денег, вываленная прямо на ковер. Деньги были в основном доллары, но кое-где Панков видел радужные пачки с рублями. Панков вытаращил глаза и спросил:

– Это что?

– Деньги, – сказал Ниязбек, – мы везде нашли деньги. В каждом кабинете. Наверное, они считали, что это самое надежное место.

– И это отовсюду? – спросил Панков, показывая на пачки.

– Нет. Это из этого кабинета. Там за комнатой отдыха сейф, я тебе покажу.

Панков захлопал глазами. Он, конечно, знал, что президент республики взяточник. Он понимал, что счет украденным деньгам идет не на десятки, а на сотни миллионов. Но черт возьми! В здоровенной куче на полу, по прикидке финансиста Панкова, было миллионов двадцать долларов! А счета? А офшоры? А турецкие банки? Если это – сдача, то каков же тогда счет?

– Сколько человек убито при захвате? – спросил Панков.

– Так. Немного, – ответил Ниязбек, – кто хотел, тот сбежал. Нетрудно было.

– Где сыновья президента?

– Они живы.

– И что ты хочешь?

Ниязбек протянул ему лежавшую под автоматом бумагу.

– Вот обращение кабинета министров республики. Они требуют отставки президента Асланова.

– И сколько министров его подписали?

– Все, которые были в здании, когда я его захватил. И все, которые захватили его со мной.

– Это ваше единственное требование?

– Мы требуем расследования бойни в Харон-Юрте. Мы требуем расследования всех случаев, когда жители республики пропадали без вести. Мы требуем расследования громких убийств чиновников и депутатов.

– В половине этих убийств виноват ты сам.

– Мы будем расследовать другую половину.

Панков обежал глазами кабинет и вдруг заметил одну деталь, которая должна была бы броситься ему в глаза куда раньше, если бы не куча денег на ковре. За спиной Ниязбека не было никакого знамени. Панков встречался с президентом достаточно часто, чтобы запомнить, что за спиной Ахмеднаби всегда стоит российское трехцветное знамя с золотыми кистями, и рядом с ним – трехцветное же знамя республики, на котором синяя полоса была заменена зеленой. Президент очень любил фотографироваться на фоне обоих знамен. Сейчас они куда-то делись, и Панков снова с содроганием вспомнил зеленые полотнища в окнах.

– Это все?

– За последний месяц в республике без суда и следствия пропали сто двадцать человек. В Харон-Юрте нашли двадцать четыре трупа. Все остальные содержатся в подвалах ФСБ и на базе Арзо. Мы требуем их освобождения.

– Я хочу говорить с заложниками, – сказал Панков.

– Здесь нет заложников, кроме Гамзата и Гази-Магомеда. Все остальные здесь добровольно.

Панков вскинул голову. Ниязбек намеренно лгал. Наверняка какая-то часть чиновников или депутатов, близких Аслановым, сумела сбежать из Дома на Холме. Тем более что у них была охрана, и эта охрана была вооружена. Наверняка какая-то часть людей осталась здесь добровольно: либо они вообще тяготели к Ниязбеку, либо решили, что победа будет за ним.

Но наверняка были люди – может, дюжина, может, две, – которые были родственниками или конфидентами Аслановых, которые не успели сбежать и которые никогда бы не стали на сторону Ниязбека. Было очевидно, что Ниязбек их не отпустил: во-первых, глупо отпускать тех, кто тут же примется созывать своих вооруженных сторонников, во-вторых, неплохо дезорганизовать противника, намекая ему, что его близкие – вне игры или на стороне мятежников. Кстати, не исключено, что кто-то из них и сдал хозяина.

Скорее всего, их держат где-то отдельно, и в случае проигрыша Ниязбек их расстреляет.

– Заложники здесь есть, – сказал Панков, – и если ты хочешь выпустить тех, кого арестовало ФСБ, тебе придется обменять их на заложников.

Ниязбек на это ничего не сказал, а встал и перекинул через плечо автомат.

– Пошли.

Панков двинулся за ним и чуть не споткнулся о пачки денег.

– А почему на полу? – раздраженно спросил Панков.

– А пусть тот, кто хочет их брать, поднимает их с пола, – ответил Ниязбек.

***

Депутаты, как и утверждал Ниязбек, оказались живы и здоровы. Депутаты выглядели просто прекрасно. Они сидели в зале для заседаний и занимались самым привычным для депутата делом – то есть выступали с трибуны. Правда, в дверях стояли вооруженные люди, и Панков заметил трех-четырех депутатов, которым было бы не так легко покинуть этот зал, как остальным.

Но было очевидно, что большинство людей находится здесь добровольно. Тем более что перед трибуной стояли три телекамеры, одна из них иностранная – а когда еще депутат республики РСА-Дарго получит удовольствие выступить в прямом эфире по CNN?

Тут же, в присутствии Панкова, ЗАКС республики единодушно принял резолюцию с просьбой отправить в отставку президента Асланова и создать парламентскую комиссию по расследованию событий в Харон-Юрте, и поднявшийся с места спикер произнес речь. Речь сводилась к тому, что народ республики возлагает все надежды на Москву и прочно связывает свое будущее с Россией и что граждане депутаты очень надеются, что теперь, когда Кремлю наконец-таки раскрыли глаза на положение дел в республике, Кремль примет правильные и своевременные решения. «Черт побери, если до людей можно достучаться только дулом автомата, неужели эти люди способны принимать правильные решения?» – подумал Панков.

Тем не менее он был весьма ободрен тем, что в зале по-прежнему висел российский флаг.

Напоследок Панков снова поднялся за Ниязбеком на десятый этаж, и они прошли в комнату отдыха президента. За комнатой шел небольшой коридорчик, упиравшийся в занавеску. Ниязбек отдернул занавеску, и Панков увидел за ней стальную дверь сейфа с огромной кремальерой. Ниязбек набрал комбинацию и с некоторым усилием отворил дверь.

Это был не сейф, а целая сейфовая комната: два метра на два метра, стальные стены и низкий потолок с галогенной лампой. В комнате было прохладно: видимо, в ней была вентиляция. На полу лежали два человека. Руки обоих были скручены сзади наручниками, а потом их от души замотали скотчем с ног до головы, так что Гамзат и Гази-Магомед походили на серые коконы, спеленутые в пищу какому-то гигантскому жуку. Вдобавок обоим залепили скотчем рот, и это была уже совершенно ненужная жестокость.

Ниязбек нагнулся и сорвал со рта Гамзата клейкую ленту.

– Что-нибудь хочешь сказать? – спросил Ниязбек.

Ошарашенный Панков отвел глаза. Гамзат сплюнул на пол.

Ниязбек повернулся и пошел прочь. Панков выскочил за ним.

– А туалет? – спросил Панков, когда Ниязбек с усилием повернул тяжелую кремальеру.

– Пусть срут под себя, – равнодушно ответил Маликов, – они и так всю республику засрали.

***

Ниязбек проводил его до блокпоста. Они уже прощались, когда Маликов сказал:

– Тебе не нужна моя охрана?

– Ты это себе как представляешь? – поинтересовался Панков.

– Ты единственный федеральный чиновник на нашей стороне, – ответил Ниязбек. – Вот хлопнут тебя, и знаешь, что будет?

– Кто тебе сказал, что я на вашей стороне? – спросил Панков.

Ниязбек помолчал.

– Передай президенту Асланову: если он не подаст в отставку, я лично убью его сыновей.

***

Когда Панков проезжал оцепление, Джаватхан все так же беседовал с полковником «Альфы», а рядом с ним стоял и увлеченно снимал эту беседу оператор CNN. Панков затормозил и вышел из машины. Камера немедленно повернулась к нему. Тощая корреспондентка сунула ему под нос микрофон и спросила:

– Президент Асланов, который сейчас находится в Москве, расценил все случившееся как теракт с захватом заложников. Ваши комментарии.

– Где вы видите террористов? – спросил Панков.

– Но эти люди вооружены, – заметила корреспондентка.

– А вы их когда-нибудь видели без оружия? – возразил Панков.

– Значит, вы не считаете захват Дома правительства мятежом против России?

– Я был в зале заседаний парламента, – ответил Панков, – там сидят те же депутаты, что и всегда, и на стене висит тот же российский флаг, что висел. Люди хотят ответа: кто убил их родичей? Я был в Харон-Юрте, и я подтверждаю, что эти люди убиты не в бою и что мы накажем виновных.

***

Проводив Панкова, Ниязбек вернулся в президентский кабинет. За столом для заседаний его ждали семь человек и пустое кресло президента, в которое Ниязбек и сел.

Первым по правую руку от Ниязбека сидел один из самых влиятельных людей республики, мэр города Торби-кала Шарапудин Атаев. Шарапудин Атаев купил свой пост у Гамзата Асланова, но в последнее время между ними возникло небольшое несогласие. Как это часто бывает при сделках, при которых предмет покупки не определен, Атаев считал, что он заплатил слишком много, а Гамзат считал, что он получил слишком мало.

К тому же Атаев купил свой пост два года назад, в то время, когда служба охраны президента насчитывала пятьдесят человек, а сейчас в ней было пятьсот. Росла служба охраны – росли и аппетиты Гамзата. Он принялся отбирать у мэра предприятия. Полгода назад Гамзат обложил данью все городские автозаправки, в июне оттяпал участок земли под универмаг и совсем недавно грубо выкинул мэра из строительства пассажирского морского терминала на Каспии.

Атаев и простил бы Гамзату, но он считал, что Гамзат его не простит. Он считал, что Гамзат все время будет считать, что Атаев считает себя ограбленным.

Следующий участник совещания, вице-спикер парламента Мухтар Мееркулов, был совершенно не по хозяйственной части. В 60-х годах, еще будучи аспирантом кафедры истории МГУ, он защитил диссертацию на тему: «Имам Шамиль как англо-турецкий шпион». Столь благонамеренная работа открыла ему доступ в подвалы местной Лубянки. Там-то в конце 80-х и отыскал он рукопись фундаментального труда, созданного одним из офицеров деникинской армии. Выходец с Кавказа, этот офицер в начале 20-х вернулся в горы и тридцать лет собирал материалы об эпохе имамата. В 52-м незадачливого историка наконец расстреляли, а рукопись попала в архивы республиканского КГБ. Мухтар выкрал рукопись и в начале 90-х, когда тема стала модной, опубликовал под своим именем. Мухтар мгновенно стал неоспоримым авторитетом во всем, что касалось времен имамата; на волне любви к великому имаму он был избран депутатом. Новая историческая работа – на этот раз о героическом подвиге двоюродного деда президента Асланова во время Великой Отечественной – сделала его вице-спикером.

К несчастью для него, на этом посту Мухтар играл совершенно декоративную роль. Он был настолько глуп, что не умел не только заниматься бизнесом, но и вымогать взятки. А согласитесь, человек с декоративным постом – это не тот человек, которому несут деньги просто так, даже если он их не просит. В силу своей вынужденной честности Мухтар постепенно превратился в ярого обличителя республиканской власти и каждое свое выступление в парламенте начинал таю «Имам Шамиль двадцать пять лет не держал в руках денег».

Третий участник совещания был человек по имени Дауд. Это был депутат законодательного собрания и трехкратный чемпион Олимпийских игр по вольной борьбе. Это был один из самых храбрых людей в республике, однако у него был тот же недостаток, что и у Арзо Хаджиева. Его нельзя было напугать, но его можно было купить.

Четвертый участник разговора, спикер парламента Хамид Абдулхамидов, был глубоко верующий человек и занимал свою должность исключительно потому, что все готовые перестрелять друг друга кланы республики нуждались в посреднике. Абдулхамидов жил в двухкомнатной квартире, хотя ему было достаточно намекнуть, и любой из кланов подарил бы ему четырехэтажный особняк.

Что же касается еще троих людей, севших по левую руку Ниязбека, то это были Хизри Бейбулатов, Магомедсалих Салимханов и Джаватхан Аскеров.

– Я горячо поддерживаю отставку президента Асланова, – сказал мэр города, – его дети совсем распоясались! Федеральное правительство выделяет на будущий год триста семьдесят миллионов долларов на пассажирский терминал, расположенный на земле города! А он эту землю взял и забрал.

– Землю – вернем, – сказал Ниязбек.

– Имам Шамиль, – сказал Мухтар, – двадцать пять лет не брал в руки денег. Он считал, что от них все зло. А президент Асланов все в республике сгреб под себя. Я ему подавал бумагу об организации Центра изучения истории Кавказа, всего три миллиона долларов стоил бы центр! А они мне эту бумагу в лицо швырнули!

– Центр – сделаем, – сказал Ниязбек Тут Дауд усмехнулся и сказал:

– Послушай, Ниязбек. Я человек пожилой, неученый. Мне нет дела до истории и до городской земли. Гази-Магомед сейчас возглавляет «Аварнефтегаз» – отдай его мне, и получишь взамен моих людей.

Ниязбек покачал головой и сказал:

– Я не могу сделать тебя главой «Аварнефтегаза», потому что его возглавит Магомедсалих. Но у Аслановых есть винно-водочный концерн. Если хочешь, можешь забирать, потому что я никому из моих людей не позволю заниматься водкой. Что скажешь?

– Идет, – сказал Дауд.

Тут Ниязбек поглядел на Хамида Абдулхамидова и спросил:

– А почему вы молчите, Хамид Магомедович? Если вам что-то надо, говорите, не стесняйтесь.

Абдулхамидов помолчал и сказал:

– Я бы хотел знать, кто будет президентом, если Кремль снимет президента Асланова?

Все присутствующие переглянулись. Мысль эта как-то никому до сих пор не приходила в голову, а между тем региональных выборов в России больше не было, и если Кремль снял бы президента – он должен был бы тут же его и назначить. И было ясно, что судьба пассажирского терминала или «Аварнефтегаза» зависит куда больше от будущего президента, чем от того, что будет договорено в этом кабинете.

– Ну, – сказал мэр Торби-калы. – Я думаю, что президентом должен быть человек, уже имеющий опыт хозяйственной деятельности. Не политик, а просто хозяйственник, который в течение всех этих лет просто делал свое дело, например, руководил крупным городом…

– А я думаю, что президентом должен быть ученый человек, – перебил его Мухтар, – филолог или историк. Человек, глубоко знающий культуру нашей родины.

Тут Магомедсалих стукнул кулаком по столу и сказал:

– Что за глупость! Президентом должен стать Ниязбек!

Все присутствующие переглянулись. «Эге-ге! Недолго я буду строить пассажирский терминал, если Ниязбек станет президентом», – подумал мэр Торби-калы. «Эге-ге! Недолго же мне владеть винно-водочным концерном, пока Ниязбек не начнет рубить руки пьяным!» – подумал Дауд.

– Я думаю, – сказал Абдулхамидов, – если мы не хотим перессориться и не хотим дразнить Москву, у нас есть единственный выход. Президентом республики должен стать человек, который не представляет ни один из кланов. И который думает о народе, а не о деньгах.

– Уж не себя ли ты имеешь в виду? – раздраженно сказал Мееркулов.

– Нет, – ответил спикер, – президентом республики должен стать Владислав Панков.

***

Когда совещание кончилось, Ниязбек подошел к окну и долго вглядывался в костры на площади. Людей становилось все больше и больше, и толпа ворочалась за бронированным стеклом, как огромная черная тысяченожка.

– Никогда не думал, что столько чиновников останется нас поддержать! – воскликнул Джаватхан.

– Они не остались нас поддержать, – отозвался Ниязбек, – они остались подороже нас продать.

***

После этого разговора Ниязбек вызвал к себе своего троюродного племянника Наби Абдулкеримова. Благодаря Ниязбеку Наби был заместителем директора Торби-калинского аэропорта. Наби получил от Ниязбека совершенно четкие и недвусмысленные инструкции и отправился на рабочее место. Такие же инструкции получил замглавы Северокавказской железной дороги.

Третьим транспортным чиновником, которого Ниязбек вызвал в кабинет, был некто Магомед-Гусейн. Магомед-Гусейн не был родственником Ниязбека. Знакомство их произошло двенадцать лет назад при следующих обстоятельствах.

В начале 90-х Магомед-Гусейн купил два танкера-трехтысячника и завел небольшой промысел. Его танкеры плавали по морю и покупали излишки ГСМ у капитанов судов. Капитаны обычных судов продавали им флотский мазут прямо из бункеров, а танкеры сливали горючку, которую они подрядились перевозить. Лучше всего этот бизнес получался с военными танкерами. Военные продавали до десятой части перевозимого мазута и списывали все на потери при транспортировке.

Одним прекрасным утром 1993 года танкер Магомед-Гусейна пришел в порт, и едва он стал под разгрузку, как на берег подъехали бензовозы и с ними Ниязбек.

– Чей это мазут? – спросил Ниязбек.

– Мой, – ответил Магомед-Гусейн, – и ты не получишь его, пока не заплатишь.

– Ты прекратишь говорить глупости и сольешь мазут туда, куда я скажу, – ответил Ниязбек, – или твой танкер сгорит как свечка.

Магомед-Гусейн посмотрел внимательно и увидел, что у людей Ниязбека с собой два огнемета, а этого было более чем достаточно, чтобы спалить танкер.

– Хорошо, – сказал Магомед-Гусейн.

Со времени их знакомства прошло более двенадцати лет, и с тех пор Магомед-Гусейн стал депутатом ЗАКСа, директором морского порта и одним из друзей Ниязбека. Они поговорили минут десять, обнялись, и Магомед-Гусейн уехал. Кстати, он прихватил с собой рюкзак долларов.

После того, как Магомед-Гусейн уехал, Ниязбек вернулся в сейфовую комнату и там долго стоял около Гамзата. Он не бил его и ничего не говорил, и Гамзат тоже не мог ничего сказать, потому что рот у Гамзата был залеплен скотчем. Ниязбек постоял, а потом повернулся и вышел.

***

В республике ходило много слухов о причинах окончательного разрыва Ниязбека с семейством Аслановых, но полную правду знали только пять человек. Ниязбек, Гамзат, его отец, прокурор республики Камиль Махриев да еще охранник Гамзата Шапи.

Все началось за полгода до президентских выборов, когда Гамзат Асланов взял в «Аварнефтегазе» сто тысяч тонн нефти под реализацию, продал, а деньги не вернул. «Аварнефтегаз» тогда крышевал человек по имени Тимур, и он был очень недоволен.

Гамзат прибежал за помощью к отцу.

– А что Ниязбек? – спросил отец.

Гамзату не хотелось признаваться, что Ниязбек запретил своему шурину обращаться к нему с какими-либо просьбами, и он сказал:

– Так этот бандит-то и украл половину! А теперь все хочет списать на меня!

К этому времени прежний президент надоел Кремлю и народу хуже горькой редьки, и многие вспоминали, как хорошо было в республике при первом секретаре Ахмеднаби Асланове. Ахмеднаби понял, что если он станет президентом, то никто не будет придираться к его сыновьям, и решил стать президентом.

Спустя две недели после регистрации кандидатов Гамзат Асланов пришел на соболезнование к родственникам и встретил там Ниязбека. Он отвел его в сторону и попросил поддержать отца. В обмен на поддержку он обещал Ниязбеку «Аварнефтегаз».

– Это ваши дела, а не мои, – отказался Ниязбек.

– Послушай, Ниязбек, – сказал Гамзат, – директор «Аварнефтегаза» завел на меня уголовное дело! А ведь я потратил эти деньги на выборы!

Ты потратил эти деньги до выборов, – ответил Ниязбек, – и я даже знаю, как зовут ту московскую сучку, на которую ты их потратил.

– Послушай, ведь Тимур – человек президента. Если мы проиграем выборы, Тимур сотрет нас в порошок, а меня и вовсе убьет.

– Если он тебя убьет, я найду сестре мужа получше, – ответил Ниязбек и ушел.

Вот прошло еще две недели, и, вернувшись как-то домой, Ниязбек застал там Айзанат. Айзанат и Фарида вместе варили варенье из черешни, а у ног их дети Ниязбека играли с детьми Гамзата. Ниязбек обнял сестру и ушел в гостиную, и Айзанат зашла вслед за ним.

– Ниязбек, – сказала Айзанат, – я никогда тебя ни о чем не просила, но сейчас я заклинаю тебя нашими родителями и твоими племянниками! Помоги Гамзату! Он не спит целые сутки, а вчера к нему приходили от Тимура и просили десять миллионов долларов, а он давно потратил эти деньги на выборы!

– Не думаю, – сказал Ниязбек.

– Тимур его убьет! – сказала Айзанат.

– Сомневаюсь.

Айзанат поглядела на него и сказала:

– Я не хочу другого мужа. Я люблю Гамзата больше собственной души, и если он умрет, я умру тоже.

Ниязбек долго молчал.

– Хорошо, – сказал наконец Ниязбек, – можешь передать Гамзату, чтобы он больше не волновался. И чтобы он больше не подсылал ко мне тебя.

Спустя три дня Тимур отправился в агитационную поездку по республике. Он призывал народ голосовать за прежнего президента, к которому он был очень близок. Они ехали на двух десятках черных джипов, и у них с собой были оружие и избирательные урны, в которые они собирали бюллетени для предварительного голосования. Предварительное голосование проходило так: люди Тимура приезжали в село, сгоняли всех на площадь и там предлагали предварительно проголосовать. От такого предложения трудно было отказаться, потому что каждую урну сопровождали два автоматчика.

Недалеко от станицы Смелая к поезду присоединился еще один джип. Джип прошел двадцать километров и остановился вместе со всеми на въезде в станицу. После этого дверца джипа раскрылась, из нее строевым шагом вышел человек со «Шмелем» и всадил этот «Шмель» в джип Тимура.

Сгорело к черту все: и джип, и оружие, и Тимур, и, разумеется, урны с досрочными бюллетенями, которые ехали вместе с Тимуром. Огнеметчик нырнул в джип, и тот припустил назад и в гору, на смотровую площадку, расположенную чуть повыше станицы.

Там джип бросили и сожгли, а пассажиры его улетели на вертолете.

В следующую агитационную поездку отправились люди Ниязбека, и так вышло, что в результате этой поездки восемьдесят процентов населения республики досрочно проголосовало за президента Асланова.

Вечером на следующий день после выборов на даче Гамзата праздновали победу. Все уже изрядно перепились, когда охрана сообщила о приезде гендиректора «Аварнефтегаза», того самого, который ходил под крышей Тимура и который возбудил на Гамзата уголовное дело.

Директор был русский нефтяник лет шестидесяти, и он никогда бы не возбудил этого дела, если бы Тимур в кабинете не приставил пистолет к его виску. Сейчас Тимура не было, и директору было очень страшно.

К тому времени, когда директор приехал на дачу, в банкетном зале оставались только пятеро: сам Ахмеднаби Асланов, прокурор республики, Ниязбек да еще Гамзат со своим охранником по имени Шапи. Гамзат был очень пьян, и когда он увидел директора, он засмеялся и шагнул ему навстречу.

– Ну что, – сказал Гамзат, – доигрался? Вот эта сволочь пыталась возбудить на меня заказное дело. Как вы думаете, что с ним сделать?

– Я думаю, его надо уволить, – сказал Ахмеднаби Асланов, – а на его место поставить Ниязбека.

– А я думаю, что его надо посадить, – сказал прокурор Махриев.

Один Ниязбек ничего не сказал.

Тут директор стал просить прощения и протянул Гамзату бывший с ним «дипломат». Гамзат бросил дипломат на пол, тот раскрылся, и оттуда вывалились пачки долларов. Но Гамзату этого было мало. Он вынул ствол и заставил директора стать на колени. Директор стал на колени и снова попросил прощения, и Гамзат заставил его поцеловать свой ботинок. Директор поцеловал Гамзату ботинок, и тогда Гамзат решил окончательно напугать его. Он украдкой выщелкнул обойму из ствола, а потом на глазах у всех снял предохранитель, приставил пистолет ко лбу стоящего перед ним на коленях человека и спустил курок.

В следующую секунду грохнул выстрел.

Гамзат вынул обойму, но он был пьян и забыл проверить досланный в ствол патрон.

Директор рухнул на пол. Голова его была разворочена, как ударившийся об асфальт арбуз. Пачки из «дипломата» были заляпаны кровью и мозгами. Ниязбек одним ударом выбил у Гамзата пистолет. Прокурор и президент республики обратились в соляные столбы.

– Ты что натворил? – закричал Ахмеднаби Асланов.

– Он хотел меня ударить! – закричал Гамзат. – Это была самооборона! Правда, Камиль Сайгидович?

Прокурор республики очнулся и сказал:

– Какая, к черту, самооборона? Ты что, хочешь провалить результаты выборов? Этого трупа нет. Нет трупа, нет и преступления.

– Очень хорошо, – сказал Гамзат, – Ниязбек, ты слышал? Избавься от трупа.

Ниязбек молчал, глядя на Гамзата. Пистолет, отнятый у президентского сына, по-прежнему был в его руках. Несколько секунд всем присутствующим казалось, что Ниязбек сейчас выстрелит. Потом аварец взял со стола салфетку, тщательно вытер ствол и бросил его на пол.

– Я не буду тебя убивать, – сказал Ниязбек, – но с этой минуты я не член вашей команды. А свое дерьмо тебе придется прятать самому. Хоть раз в жизни.

Все присутствующие молчали две минуты, пока во дворе не послышался шум отъезжающих машин Ниязбека. Гамзат выглянул в окно и с ужасом увидел, что машина директора по-прежнему стоит у ворот, а ее водитель спокойно сидит внутри. Видимо, громкая музыка, звучавшая в салоне, заглушила ему звук выстрела.

– Поручи это мне, – сказал Шапи.

Сгоревшую машину директора «Аварнефтегаза» нашли на следующий вечер. Она сорвалась со скал в сорока километрах от города, и вместе с машиной сгорели директор и его водитель.

Машину Ниязбека взорвали спустя две недели.

Он пролежал в коме трое суток, а когда он пришел в себя, ему сообщили, что его сестра покончила с собой.

***

Владислав Панков приехал в здание полпредства через пятнадцать минут. Его сопровождала собственная охрана и пяток «альфовцев» во главе с полковником Мигуновым. Не-выветрившееся снотворное засело в голове, как ржавый гвоздь в заборе.

Добравшись до надежно защищенной линии спецсвязи, Панков потребовал соединить его с президентом, но получил ответ, что президент спит. Панков потребовал разбудить президента, и ему сказали, что никто не будет будить президента по всяким пустякам. Панков сказал, что «пустяки» показывают в прямом эфире CNN с подзаголовком «Мятеж на Кавказе», и на это ему ответили, что иностранные спецслужбы давно пытаются развалить Россию, но Кремль не собирается идти на поводу у клеветнических западных СМИ.

Панков приказал разыскать ему президента Асланова и включил телевизор.

По CNN показывали его резиденцию. На площади Троицы стоял автобус с красноярским ОМОНом, и тут же стояла толпа. Толпа была небольшая, человек эдак в сто.

Люди держали в руках свечки и портреты покойников, а возле внешней ограды были навалены цветы и венки. Из толпы к корреспонденту вышел очень старый человек в высокой шапке из белого барашка и с берданкой в руке и сказал, что народ требует отставки президента Асланова.

– Вы верите, что Кремль это сделает? Вы верите в Кремль? – спросила корреспондентка.

– Я верю в Аллаха, – ответил старик.

***

Следующими, кого вызвал к себе Ниязбек, были сотрудники личной охраны Гамзата и Гази-Магомеда. Их было человек двадцать, и главным среди них после смерти Шапи был парень по имени Руслан.

Охрана Гамзата пользовалась недоброй славой. У многих в республике была привычка хвататься во время разговора за оружие, а если человек служил в охране Гамзата, это обычно сходило ему с рук. Охрана Гамзата могла без повода избить человека, а то и пристрелить его, и Гамзат часто пользовался ими, когда надо было воспитать какого-то бизнесмена.

Когда охранников ввели в кабинет, CNN в очередной раз показывало интервью Панкова.

– Что же вы не дрались за хозяина? – спросил Ниязбек.

Охранники угрюмо молчали, а Руслан сплюнул на пол и сказал:

– Было б за кого драться.

– А давно ли вам давали зарплату? – спросил Ниязбек Все помолчали, а один из охранников ответил:

– За май заплатили.

Тогда Ниязбек поднял деньги, валявшиеся на полу, и раздал каждому из охранников по тысяче долларов. Он дал деньги всем, кроме Руслана.

– Мой вам совет, – сказал Ниязбек, – заберите пожитки да и валите из города. Потому что к утру народ сообразит, что у Гамзата добра побольше, чем здесь, и от его особняков останутся одни головешки.

***

Спустя двадцать минут Владислав Панков приехал в здание УФСБ республики. Оно было расположено крайне неудачно – косо через площадь от Дома на Холме, и тройной барьер «альфовцев», местных ментов и красноярского ОМОНа отделял его от размножающейся, как дрозофилы, толпы.

На совещании, созванном Панковым, присутствовали пятнадцать человек Четверо из них были «альфовцы» во главе с полковником Мигуновым, а остальные – командиры ОМОНов и СОБРов. Из местных силовиков был один только зам Шеболева. Все остальные как сквозь землю провалились. Президент Асланов загадил своим комментарием новостную ленту и отключил все телефоны. Арзо и Шеболев растворились где-то в горах. Министр МВД обнаружился в больнице с сердечным, видите ли, приступом, а два его зама позвонили из Дома на Холме и отдали приказ освободить людей из республиканского СИЗО. И.о. прокурора Набиева видели в последний раз в Доме на Холме, но, по слухам, он оттуда успел сбежать. Если это было и так, то ни один телефон прокурора не отвечал, и найти его было невозможно.

Панкова это вполне устраивало. Все тараканы этой ночью забились в щели и ждали, чья возьмет. Это значило, что, кроме Владислава Панкова и Ниязбека Маликова, в этой республике сейчас нет ни одного человека, который думает не о своей шкуре, а о будущем. И он был намерен это использовать.

– Вчера днем, – доложил Панков собравшимся, – я приехал в Харон-Юрт, чтобы лично обследовать трупы боевиков, якобы погибших в столкновении с отрядом «Юг» полковника Арзо Хаджиева. Никаких боевиков там не было – там были трупы людей, похищенных и замученных без суда. Хаджиев стал угрожать мне, и мы… э-э… подрались.

При этих словах полпред слегка покраснел и поправил очки. Дракой то, что случилось, было трудно назвать, но Панков все-таки не мог сказать, что Арзо ударил первый. Это было б нечестно по отношению к чеченцу.

– На обратном пути моя машина была обстреляна из БТРа группы «Юг». Я и моя охрана уцелели лишь благодаря Ниязбеку Маликову и его людям. После этого они захватили Дом правительства. В настоящее время захватчики требуют отставки президента Асланова, расследования бойни в Харон-Юрте и освобождения всех тех, кто взят под стражу без суда и следствия.

Для тех, кто новичок в республике, важно понять следующее. Это не мятеж против России, но в случае малейшей провокации может стать таковым. Эти вещи здесь случаются каждый месяц. Ну да, на этот раз людей не пятьсот, а две тысячи, и они не перекрыли дорогу, а захватили Дом правительства. Дело всех присутствующих – обеспечить порядок в городе. Не поддаваться на провокации. И еще – сколько сейчас заключенных в изоляторе УФСБ?

– Шестьдесят два человека, – ответил замглавы УФСБ полковник Сомов.

– Переведите их в республиканское СИЗО. Это здание слишком близко от Дома на Холме. В любой момент родственники арестованных могут попытаться его захватить.

Сомов недовольно вскинул глаза и тут же опустил их под тяжелым, неприязненным взглядом Панкова. Единственный из всех присутствующих, зам Шеболева понимал, что дело отнюдь не в возможных провокациях. О том, что происходит в подвалах ФСБ, не знал никто, как выяснилось – даже полпред. Что же до республиканского СИЗО, то оно текло как решето: заключенные ходили друг к другу в гости и часами болтали по мобильникам. Некоторые особо одаренные граждане из тюрьмы умудрялись ходить на работу. Перевод заключенных из тюрьмы ФСБ в тюрьму МВД гарантировал, что через час родственники будут знать о них все и никто не посмеет убить их без суда и следствия. Никто не рискнет неотвратимой местью. Но возразить полпреду чекист не посмел.

– А где сейчас Хаджиев? – уточнил полковник Мигунов.

– В горах, – буркнул командир красноярского ОМОНа, – и самое умное, что он может сделать, – это там и остаться. – Красноярец дернул ртом и прибавил: – А если он еще прихватит с собой голову Гены Шеболева, он избавит нас от многих хлопот.

***

В пять тридцать утра кортеж Владислава Панкова остановился около богатого частного дома в самом центре Торби-калы. В доме не спали; перед трехметровыми железными воротами толокся пацан-охранник, и при виде кортежа с федеральными номерами он быстро открыл ворота.

В центре двора стоял кирпичный четырехэтажный дом. Справа от дома журчал подсвеченный фонтан, и там же располагалась летняя беседка с мангалом и дощатыми столами.

Брат хозяина дома встретил Панкова на крыльце; сам хозяин уже никого не мог встретить. Его привезли вчера днем из Харон-Юрта в багажнике «лендкрузера». Это был тот самый замглавы Госрыбнадзора, который заказал своего начальника.

– Владислав, – сказал Панков, обнимая незнакомого ему человека.

– Абдул-Керим.

Они зашли в дом, и Панков жестом остановил женщин, которые тут же принялись освежать стол в гостиной.

– У меня мало времени, – сказал Панков, – я хочу знать, что произошло с вашим братом. Сулейманом, да?

Он опять не мог вспомнить фамилии этого человека.

– Его увезли на белой «ниве» без номеров, – сказал Абдул-Керим. – Ну, все знали, что это значит. Потом мне сообщили, что он в ФСБ. И что они расследуют дело о…

– О том, что он заказал своего начальника, – докончил Панков.

Абдул-Керим раздумывал минуту, спорить или нет, но потом кивнул.

– В общем, они просили деньги. Я захотел удостовериться в том, что он жив. Меня привезли к нему на встречу. Он сказал, чтобы я отдал деньги.

– Сколько они просили?

– Сначала два. Сказали, что Дауд – это его начальник – дает три за то, чтобы его убить. Но у нас столько не было, он же зам. Он же не глава комитета. Потом они снизили цену до полутора, но это все равно было слишком много. Потом я встретился с Шеболевым, и он спросил: «Если мы убьем Дауда, через сколько вы сможете выплатить двушку?» Некоторое время мы обсуждали этот вариант, а потом Шеболев передал: «Лимон, и мы его выпустим». Мы заплатили миллион, но Шеболев сказал, что, пока мы ходили и трещали об этом по всему городу, слишком много людей оказалось в курсе и нужно еще полмиллиона. Мы не смогли заплатить эти деньги, и вот…

Абдул-Керим понурился и развел руками. Потом добавил:

– Я вообще думаю, это разводка была с самого начала. Потому что Дауд заплатил за то, чтобы его убили, а конечно, у начальника всегда будет больше денег, чем у зама.

– Ты встречался с Шеболевым лично?

– Да.

– И с братом тоже?

– Вот этими руками мы обнимались, – сказал Абдул-Керим.

– Где его держали? В тюрьме ФСБ?

Нет. Меня возили в горы. Мне завязывали глаза, но я думаю, что его держали у Арзо. За него ведь давали много денег, а Арзо привык держать людей для выкупа. К тому же я точно знаю, что наши деньги пошли Арзо. Он как раз женил сына. Невеста для такого сына дорого стоит, а он купил ему очень красивую девушку.

– Мое имя упоминали? – спросил Панков.

– Вообще-то да. Но я с самого начала решил, что это разводка. Я подумал, быть не может, чтобы такой важный человек и этим занимался. Вы же из Москвы. Вам Гамзат сколько хочешь принесет, зачем вам эти пятиалтынные? Так что я думал, что это Шеболев и Арзо.

– Заявление напиши, – сказал Панков.

Абдул-Керим покачал головой.

– Заявление напиши. У тебя брата убили. Ты дома сидишь, а не на Холме. Так хоть заявление напиши, – рявкнул полпред.

Заявление Абдул-Керим написал.

***

А когда Панков вернулся в полпредство к шести утра, он обнаружил в своем кабинете генерал-майора Шеболева. Тот сидел как ни в чем не бывало на любимом месте – в тяжелом кожаном кресле у стеклянного столика, и под крышкой столика у его ног что-то стояло. Панков вытаращил глаза, потому что он в глубине души думал, что Шеболев сидит сейчас у Арзо в подполе. Полковник «Альфы», выслушав историю вчерашней разборки, так и сказал: «Вот тебе и Шпигун номер два!»

– Где ты был? – спросил Панков.

– В горах. Боевики в отместку за вчерашнюю операцию напали на село Арзо. Сожгли его дом.

Они случайно не тот подвал сожгли, где вы держали людей на продажу? – как можно более спокойно осведомился полпред.

Тогда глава республиканского УФСБ молча встал и поставил на столик объемистый чемоданчик. Он перевернул его перед Панковым, и из чемоданчика на стол посыпались упаковки денег.

– Здесь пять миллионов, – сказал Шеболев, – бери и заткнись.

– Что?! – ошеломился Панков.

– Понятно. Ниязбек уже дал больше? У них, говорят, деньги пачками на полу валяются?

Панков молча подошел к столу и нажал на кнопку селектора. Дверь распахнулась, и в кабинет вошли полковник из «Альфы» и Сережа Пискунов. Вслед за ними были видны головы силовиков, приглашенных на очередное заседание.

– Арестуйте этого человека, – приказал глава Контртеррористического штаба.

– За что? – уточнил полковник «Альфы».

– Для начала – за попытку дачи мне взятки.

***

Охранники, которых Ниязбек отпустил, вернулись в резиденцию Гамзата в пять утра. В резиденции никто не спал. Женщины с плачем метались по дому. Охрана шушукалась у телевизора.

Охранники вернулись с удивительной вестью: им третий месяц не платили зарплаты, а оказывается, по всему Дому на Холме валяются пачки денег. Из этих пачек Ниязбек даже выдал им по тысяче долларов.

– Жаль, что нас там не было! – вскричали те их товарищи, которые остались в резиденции и еще пять минут назад радовались, что их не перестреляли в Доме правительства.

– А чего жаль? – отвечали их освобожденные товарищи. – Здесь в особняках наверняка не меньше!

Охранники переглянулись. Мало кто из них любил Гамзата Асланова, и у всех у них в голове засели слова, сказанные Ниязбеком: в этом доме денег не меньше, чем в Доме на Холме, а к утру толпа его разграбит. Так зачем же оставлять толпе то, что можно взять самим?

***

Владислав Панков ошибался, полагая, что, кроме него и Ниязбека, в республике сейчас нет силы, способной думать о будущем, а не о собственной шкуре.

Такая сила была, и звали ее Ваха Арсаев.

Ваха Арсаев, самый главный шайтан республики, именем которого пугали старшин и старлеев, в общем-то никогда не хотел быть террористом.

Поэтому долгое время Ваха был не террористом, а наперсточником. Его бригада играла в наперстки в Москве, Киеве, Риге и Одессе, и еще они немножко подрабатывали, залезая в чужие дома. Однажды осенью 1997 года Ваха и его люди вернулись из Баку. В багажнике автомобиля они привезли с собой тата, который задолжал кому-то деньги, а другой багажник был полон оружия, потому что Ваха полагал, что тата будут охранять.

Заказчика, просившего украсть тата, не оказалось на месте, и Ваха со своими людьми поехали к себе домой. Тата они посадили на собачью цепь, привязанную к батарее, а сами сели поесть. Вскоре они напились выше глаз.

Тат сидел в углу и скулил, чтобы его отпустили, а чеченцы, карачаевцы и лезгины (бригада Вахи была вполне интернациональной, в ней даже был один украинец) заговорили о случае в соседних Минводах, где террористы захватили автобус и потребовали самолет, наркотиков и двадцать миллионов денег.

– А сколько их было? – спросил Ваха.

– Да человек пять, – ответил украинец Николай. Надо сказать, что за тата по имени Ахмед им обещали всего десять тысяч долларов, и Вахе показалось чрезвычайно обидным, что восемь здоровых мужиков два дня мотались по соседней стране, чтобы выловить одного какого-то черта, а в это же самое время им стоило проехать всего пять километров до аэропорта и получить двадцать миллионов. Этой светлой мыслью Ваха и поделился с товарищами.

– Так они же попались, – возразил ему один из друзей, по имени Шапи.

– Потому что дураки, – заявил Ваха. – Если б мы это сделали, так ни за что бы не попались. Так бы и улетели с деньгами.

– Вы куда это собрались?! – возопила жена Шапи, когда увидела, что на ночь глядя вся честная компания на двух «девятках» выезжает из дома.

– Молчи, женщина! – сказал Шапи. – Мы вернемся скоро. И с нами будет двадцать миллионов долларов.

Тата снова кинули в багажник, чтобы не оставлять без присмотра. Когда они доехали до аэропорта, уже темнело.

Охранник у ворот видел, что они с оружием, но он был племянником водителя одной из машин и поэтому пропустил Ваху. К тому же все ездили к трапу самолета с оружием, и никак нельзя было сказать, что у Вахи было больше оружия, чем у остальных.

Они выехали на взлетную полосу и увидели Як-42 с трапом, вывалившимся из кормы, как собачий язык из задницы. Возле самолета стоял бензозаправщик.

Ваха и его команда взбежали в салон и увидели, что в нем никого нет, кроме капитана в белой форме.

– А где остальные заложники? – спросил Ваха.

Он был так сильно пьян, что ему показалось, что капитанов двое.

– А… э… – сказал капитан.

– Они еще в аэропорту, – объяснила стюардесса.

– Понятно, – сказал Ваха и выстрелил в одного из капитанов. По счастью, он попал в того капитана, которого видел он один. А настоящий капитан от избытка впечатлений грохнулся между кресел и потерял сознание.

Ваха и его люди вынули тата из багажника, взяли с собой стюардессу и пошли искать заложников. Искали они их недолго: к самолету как раз подползал большой и желтый, как канарейка, автобус. Ваха открыл дверцу туалета, зашел туда, рядом поставил стюардессу и приставил к ее виску ствол.

– Запускай дорогих гостей, – сказал Ваха.

Утром Ваха проснулся оттого, что над ухом бубнил телевизор. Ваха разлепил глаза и увидел, что по телевизору идет теракт: какие-то недоумки захватили на взлетной полосе самолет, и он весь окружен спецназом и «альфовцами». Рядом с телевизором на цепи сидел вчерашний тат.

«Во придурки. Их же расстреляют вместе с этими чертовыми заложниками», – подумал Ваха.

В этот момент возле уха Вахи зазвенел мобильный. Это был начальник службы безопасности аэропорта майор ФСБ Геннадий Шеболев. Они были отдаленно знакомы: жена Шеболева была дальней родственницей одного из друзей Вахи.

– Послушай, Ваха, – сказал Шеболев, – мы пока собрали только десять миллионов долларов. Но мы передадим их только после того, как ты отпустишь женщин и детей.

Тут Ваха проснулся окончательно и понял, что перед ним не телевизор, а вид наружу через кабину пилота.

***

Майор Шеболев пришел к окруженному самолету в половине второго. К этому времени Ваха и еще двое террористов наконец продрали глаза, а остальные пятеро, наоборот, заснули. Майор Шеболев остановился у трапа самолета и поднял руки вверх, показывая, что в них нет оружия.

– Заходи, – пригласил его Ваха, стоявший с автоматом у люка.

Майор Шеболев зашел.

– Что это взбрело тебе в голову, Ваха? – спросил майор, оказавшись в пилотской кабине.

Он был немного знаком с Вахой через общих друзей, и он очень удивился истории с захватом самолета.

– Так получилось, – сказал Ваха.

– По правде говоря, мы совсем не собирались захватывать самолет, – признался украинец Николай. – Мало ли чего не сделаешь по пьяни.

– Да уж это точно, – согласился Шеболев, – вас тут восемь человек, и половина, по-моему, отсыпается после пьянки. А это кто? – спросил Шеболев, показывая на тата.

– Они меня украли, – сказал тат.

Николай пнул его ногой, и тат замолчал.

– Если вы не собирались захватывать самолет, – сказал Шеболев, – выметайтесь отсюда, все восемь. Отсидите полгода и пойдете под амнистию.

– Нет, – сказал Ваха, – что случилось, то случилось. Нам нужно двадцать миллионов и коридор до Тель-Авива.

В это время по радио, которое было включено в кабине, раздался призыв к намазу.

– Послушай, Ваха, – сказал Шеболев, – уже полвторого, а в кабине из-за тебя сидят старики, которые пропустили намаз. Разве у них есть где молиться? Разве ты воюешь со стариками? Иди и выпусти их, или тот грех, который они совершат, не помолившись, будет на тебе.

Вахе не хотелось брать на себя такой тяжелый грех, поэтому он распахнул дверь из кабины пилотов и, придерживая ее автоматом, крикнул:

– Муслим! Отпусти стариков!

Стариков отпустили, и, "когда они ушли, Вахе стало слышно, как в салоне захлебывается криком годовалый ребенок. Ребенок орал так, что мешал террористу думать.

– Послушай, Ваха, – сказал Шеболев, который так и не покинул кабины, – это что? Ты посмотри, сколько у тебя женщин в самолете? Ты что, воюешь с женщинами? Иди и отпусти их, если ты мужчина.

Вахе показалось позорным воевать с женщинами, поэтому он распахнул дверь кабины пилотов и, придерживая ее автоматом, заорал:

– Муслим! Отпусти женщин!

Спустя пять минут в самолете остались одни мужчины. В нем было сорок два заложника, считая тата, восемь террористов и один майор ФСБ.

– Ну вот что, Гена, – сказал Ваха (как мы уже упоминали, он знал Шеболева и считал его неплохим парнем), – я выполнил твою просьбу, но ты останешься вместо них. И будешь здесь, пока нам не принесут деньги.

– Да ради бога, – сказал Шеболев.

С этими словами он выхватил из-за пояса ствол и выстрелил Вахе в живот. В ту же секунду в салон самолета ворвалась группа «Альфа».

Операция по освобождению заложников была проведена майором Шеболевым безупречно. Полагаясь на собственное знакомство с лидером террористов, на знание его характера и на специфику обстановки, майор сумел заставить его освободить женщин, детей и стариков. Майор знал, что в самолете нет взрывчатки и что из восьми предполагаемых террористов двое бодрствуют в кабине, один в салоне, а остальные спят пьяным сном, и благодаря передатчику и миниатюрной беспроводной видеокамере эту информацию узнали штурмующие.

Ваха очнулся в тюремной больнице. Он выжил чудом. Кроме него, из захватчиков остался в живых только парень по имени Шапи да сидевший на цепи тат.

Тут-то и наступили черные дни. Майор ФСБ Шеболев совершил подвиг, но он и постарался выжать из него все и еще немножко. Ни Шеболева, ни его начальников не устраивал теракт, совершенный по пьяни. За предотвращение такого теракта нельзя было получить Героя России, а Шеболеву хотелось Героя России. В крайнем случае он был согласен на «За заслуги перед Отечеством».

Кроме этого, Ваха был из очень богатой семьи. Его отец был ректором Первого медицинского института, и он готов был вытащить сына за любые деньги.

Ваху, Шапи и тата (которого тоже, на его несчастье, причислили к террористам) били смертным боем. Покорный тат во всем признавался, но его били все равно. От Вахи требовали признаний в связи с Басаевым и имен сообщников. Ваха отказывался.

Его привязали к кровати с проволочной сеткой и стали пускать через сетку электрический ток. Ваха ни в чем не признавался.

Ему надевали на голову противогаз и пережимали шланг, пока он не терял сознание. Ваха ни в чем не признавался.

И все время, пока велось следствие, майор Шеболев регулярно навещал семью Вахи и получал у нее деньги. Сначала он получил сто тысяч за то, чтобы Ваху не пытали, а когда слухи о том, что происходит с Вахой, дошли до семьи, Шеболев сказал, что Ваху забрали федеральные чекисты. Потом он получил пятьсот тысяч, чтобы договориться с федеральными чекистами, но сказал, что потратил их на то, чтобы федералы не тронули семью Вахи. А потом он получил восемьсот тысяч за то, чтобы устроить Вахе побег, и исполнителей побега поймали с поличным.

После побега Ваху посадили в карцер, где пол на полметра был залит водой вместе с какими-то химикатами, и когда утром его вынули из карцера, на его ногах до колен не было кожи, а легкие были обожжены изнутри. После этого Ваха потребовал встречи с Шеболевым, и Шеболев пришел на встречу с двумя новенькими звездочками на погонах.

– Что ж ты делаешь, сука, – сказал Ваха Шеболеву, – ведь твоя жена – троюродная сестра Шапи! Мы же на одних свадьбах из одной миски хинкал ели!

– Мы и сейчас на одной свадьбе, – ответил Шеболев, – только я на этой свадьбе гость, а ты – хинкал в миске.

Организатор захвата самолета чеченец Ваха Арсаев получил двадцать лет; тат Ахмед и табасаранец Шапи – по восемнадцать. «Мне тридцать один, – сказал Ваха после суда, – и, когда я выйду на свободу, мне будет пятьдесят один. Если Шеболев будет жив, я его убью. Если он будет мертв, я убью его детей».

Вахе не пришлось ждать двадцати лет. По дороге в колонию он сбежал. Геннадий Шеболев понял намек и срочно перевелся в Новосибирск.

***

За время, прошедшее с захвата самолета, Ваха Арсаев стал совершенно другим человеком. Во-первых, он больше не считал тот захват пьяной глупостью. Он считал, что так было угодно Аллаху, пожелавшему обратить его на правильный путь.

Во-вторых, он не держал зла на тех, кто пытал его, чтобы просверлить дырки под новые звездочки. Он считал, что такова была кара за все его прежние грехи, как-то: винопитие, курение табака и распутство. Он считал особой милостью Аллаха то, что эта кара ждала его при жизни, а не после смерти.

В-третьих, Ваха знал, что он не отступится, пока хоть один неверный останется на земле Кавказа, и Вахе было совершенно все равно, кто этот неверный – мужчина ли, женщина ли, ребенок, подлец или приличный человек.

Ваха не отличал генерала Шеболева от любого другого русского, потому что, с точки зрения Вахи, то, что сделал с ним Шеболев восемь лет назад, сделал не Шеболев, а Аллах. А генерал был только слепым орудием Аллаха, который еще при жизни показал Вахе, что будут делать с неверными после смерти.

Это твердое убеждение не мешало Вахе продавать своих киллеров всем желающим и поддерживать контакты со всеми потенциальными клиентами, в том числе и с клиентом под названием ФСБ. Ваха полагал, что все, кого он убивает, все равно пособники шайтана и подлежат ликвидации в глазах Аллаха. Аллах настолько запорошил этим людям глаза, что они истребляли друг друга и платили за это деньгами, на которые можно было строить дорогу к Аллаху, ибо поистине – дорогу к Аллаху строят из тел его врагов.

***

Вахе нравился Ниязбек. Во-первых, Ниязбек был хорошим мусульманином. Ваха ни разу не слышал о том, чтобы Ниязбек пропустил время намаза, и Ваха знал, что Ниязбек каждый год оплачивает путь двумстам паломникам, собирающимся в Мекку. Во-вторых, Ниязбек был храбрым человеком, и этим он чрезвычайно напоминал Вахе себя самого до обращения. В-третьих, Ниязбек был врагом Аслановых, а Ваха считал президента Асланова пособником русских, сыном шайтана и мешком мерзости, гной из которого растекается по всей стране.

Но Ваха слишком хорошо видел все недостатки Ниязбека. Ниязбек водился с неверными; Ниязбек слушался официального муфтия; наконец, Ниязбек прямо нарушал слова Пророка, который сказал, что мусульмане не должны жить под властью неверных.

Слушая новости, Ваха не мог поверить своим ушам: Ниязбек не потребовал ничего кроме как отставки президента! Парламент, перемывающий косточки русским шайтанам, продолжал заседать под русским триколором!

Владиславу Панкову не понравилось, что из окон Дома на Холме свисали зеленые флаги. Вахе Арсаеву это тоже не нравилось. По его мнению, флаги должны были быть черные.

Ваха не держал на Ниязбека зла за ту перестрелку на улице Ленина. Если бы Ваха тогда не спал, перестрелки бы не было. Но Ваха спал, потому что так было угодно Аллаху. Если бы Ваха тогда не спал, Ниязбека сейчас не было бы в Доме на Холме. Теперь Ниязбек должен выбирать – либо стать воином Аллаха, либо погибнуть от предательства русских и тем самым еще больше отвратить народ от них.

К семи часам утра первые люди Вахи стали просачиваться в Дом на Холме. Их было немного по сравнению с толпой. Их было немного даже по сравнению с двумя сотнями вооруженных захватчиков. Но это были люди, давно жившие по ту сторону смерти. Даже если это не мешало им подрабатывать киллерами по найму.

***

Было девять часов утра, когда на стол Панкова легла очередная сводка. Толпа перед зданием Дома правительства разрослась до семи тысяч человек.

Федеральная трасса «Кавказ» была перекрыта вооруженной толпой у самой границы республики. Воздушное сообщение с Торби-калой было прервано. На единственной взлетной полосе аэродрома застрял двухмоторный «Ан-24». Замдиректора аэропорта, у которого так некстати стряслась неурядица с «Аном», был друг и родственник Ниязбека.

Очень похожая история приключилась на железной дороге. Там, по уже укоренившемуся обычаю, на границе с Кабардой рванул фугас, и ремонтники спешно восстанавливали пути, но вот восстановят ли их и когда, замначальника железной дороги по фамилии Бейбулатов (двоюродный брат Хизри Бейбулатова) сказать точно не мог.

Республика была фактически отрезана от остальной России. Послать в аэропорт «Альфу» и стащить «Ан» с полосы было, наверное, нетрудно. Но это означало объявление войны; проще было закрыть глаза и сделать вид, что ничего такого не происходит. «Ан» так «Ан», почему бы, благородные доны, «Ану» в разгар вооруженного мятежа не свалиться с полосы?

Панков наконец получил хотя бы приблизительные списки людей, находившихся в Доме на Холме и погибших при его захвате. Панков прочел в списке погибших фамилию прокурора Правобережного района и понял, что исчезло последнее препятствие для женитьбы Магомедсалиха на Аминат. Ниязбек хотел видеть его своим зятем, но он никогда бы не отдал свою сестру за человека, который в любой момент может оставить ее вдовой.

Заключенные из здания ФСБ были переведены в республиканский СИЗО, а сам СИЗО был окружен тройным кольцом ОМОНа и бронетехники. Заключенные приветствовали переезд с энтузиазмом, и с еще большим энтузиазмом они приветствовали появление нового арестанта в лице растерянного и взбешенного Шеболева. Несмотря на переполненные камеры, Шеболева, разумеется, посадили в одиночку.

Больше всего в этой истории Панкова потрясло то, что Геннадий Шеболев воспользовался данной ему властью точно так же, как и его кавказские предшественники, – то есть для извлечения денег.

Теперь Панков не сомневался, что дикая история охоты Арзо на Хизри Бейбулатова не кончалась одной лишь договоренностью между Арзо и главой «Авартрансфлота». Арзо не посмел бы отколоть такую штуку без санкции Шеболева, а Шеболев в свою очередь не дал бы санкции, если бы не получил долю. И если Арзо обещали два танкера – значит, Шеболеву обещали пять.

Панков уже привык к тому, что ему совали деньги кавказцы. Он даже научился делать на это скидку и понял, что если человек на Кавказе дает тебе деньги, это вовсе не значит, что он негодяй. Он просто считает, что так принято. Но Панков никогда не задумывался над другой половинкой вопроса: а почему любой кавказец уверен, что русский эти деньги возьмет?

Сегодня ночью он получил ответ.

Панков валился с ног от усталости. Он приказал дозвониться в Кремль и снова услышал, что президент занят. Человек, разговаривавший с ним, тактично намекнул, что всю ответственность за преодоление кризиса несет Панков и что ему гораздо лучше будет позвонить президенту после того, как кризис будет разрешен. С положительными новостями.

Он снова приказал разыскать президента Асланова и на этот раз получил уже ни с чем не сообразный ответ, что президент Асланов улетел в Иран. Что Иран? Какой Иран, когда твои сыновья валяются, спеленутые скотчем, на полу твоего же кабинета? Почему Иран? Почему не Буркина-Фасо?

Панков дико устал. Он не спал всю ночь и каждый час выпивал по чашке черного кофе. Панков спросил у Сергея еще кофе, а потом вдруг обнаружил, что сидит на корточках перед холодильником в комнате отдыха и жадно жрет сыр, а офицер спецсвязи кричит из кабинета, что на проводе Кремль. Панков выпустил сыр, как ворона в известной басне, и побежал к трубке.

– Владислав, – это был голос замглавы Администрации президента, – я видел тебя по CNN. Что ты нес?

Панков стиснул зубы.

– Иван Витальевич, – сказал Панков, – эти люди не хотят отделяться от России. Пока не хотят. Их требования не выходят за рамки разумного. У нас есть единственный выход – отправить в отставку президента Асланова. Он наверняка согласится.

– Почему это он согласится?

– Потому что иначе Ниязбек Маликов убьет его сыновей.

– Ниязбек Маликов – бандит и террорист, – заявил собеседник на том конце провода, – он бросил вызов России, и, если он в ближайшее время не покинет Дом правительства, ему придется отвечать по всей строгости закона.

– Единственная вина Ниязбека Маликова, – сказал Панков, – заключается в том, что однажды он освободил из чеченского плена сыновей президента. А так как они попали туда по своей жадности и наглости, то, когда Асланов стал президентом, они решили убить спасителя. Вместо того чтобы отблагодарить его.

– Единственная? – спросил человек, назначивший Панкова на его нынешнюю должность. – А как ты думаешь, сколько людей убил Ниязбек? Сколько крови пролили его люди и сколько должностей он для них купил?

Панков промолчал. Возразить ему было нечего. То есть он мог бы возразить, что он не знает в республике ни одного человека, который пользовался бы весом и не убивал при этом людей, но это было никуда не годное возражение.

– Никто не смеет диктовать президенту России, – сказал кремлевский собеседник, – кому править, а кому не править на Кавказе. Каждый, кто пытается навязать свою волю России, – террорист и сепаратист. Ты можешь вести переговоры с террористами. Ты можешь усыплять их бдительность. Но Россия никогда не пойдет на поводу у кучки бандитов, служащих своим западным хозяевам!

– Я хочу говорить с президентом, – сказал Панков.

– Это – мнение президента. И любую попытку связаться с ним поверх моей головы я буду рассматривать как свидетельство твоей нелояльности.

***

Было десять утра, когда Ниязбек Маликов вышел к толпе на площади. За час она выросла до десяти тысяч. Толпа заняла всю лестницу, сползла по ней к набережной, окончательно вытеснив оцепление, и теперь подбиралась все ближе и ближе к тройному кольцу вокруг здания ФСБ. С другой стороны толпа упиралась в парк, и кое-кто уже разбил под деревьями палатки. С Ниязбеком был мэр Торби-калы и председатель парламента, и, когда толпа их увидела, она стала кричать и стрелять в воздух.

– Ниязбек! Ниязбек! – скандировала толпа.

Любому журналисту CNN, снимавшему толпу из-за плеча вооруженных охранников Ниязбека, она показалась бы неотличимой от той, что брала Бастилию в 1789 году или Зимний в 1917-м. На самом деле отличие было, и оно заключалось в том, что Бастилию брали отдельные люди. Они могли быть объединены общей идеей или общим безумием, их могли привести с собой друзья или даже отцы, но в обычной жизни каждый из людей, бравших Бастилию, был обыкновенным сапожником, шорником или чернорабочим, и в своей жизни он руководствовался теми правилами, которые диктовал для себя он сам, Всевышний и закон.

В этой толпе мельчайшей единицей был не человек, а род, и каждый человек делал не то, во что он верил, а то, что приказывали ему старшие. Люди, пришедшие на площадь, были родственники и односельчане тех, кто сидел сейчас в Доме на Холме. Ниязбек хорошо знал, что немногим из стоящих под ним людей было дело до свободы или Аллаха. Насчет свободы или Аллаха решал за них тот человек, который своим предыдущим поведением доказал, что он достоин решать, и Ниязбеку это казалось гораздо более разумным установлением, чем всякие глупости вроде западной демократии.

Как Ниязбек мог считать себя равным с каким-нибудь, скажем, сержантом ГАИ, если Ниязбек был аварцем, а сержант – ногайцем? Как они могли быть равны, если Ниязбек платил ему деньги, а сержант – с поклоном принимал? Как они могли быть равны, если Ниязбек не задумался бы ни секунды убить его, если тот оскорбит его честь, а сержант, если его оскорбить, только утерся, пошел бы домой да там побил жену?

Так почему ж Ниязбек и сержант не были ни в чем равны, кроме дурацкого права голосовать одним голосом за одного человека?

Новые автобусы все подъезжали и подъезжали по набережной. Ниязбек видел, как приехал автобус из его родного села, и он видел, что не меньше трети толпы пришли от мэра Торби-калы.

Это было неизбежно. У Ниязбека было немало денег. Но чем хуже у тебя отношения с президентом, тем дальше ты от бюджетной кормушки, и поэтому денег у Ниязбека было меньше, чем у Атаева. А во всех обществах, даже родовых, действует очень странный закон. Чем больше у тебя денег, тем больше у тебя родственников.

Ниязбек поднял руку, и толпа заворчала, как будто лидер мятежников приподнял крышку котла, в котором кипел человеческий суп.

Потом Ниязбек спрыгнул со ступеней и пошел через толпу. Сначала никто не понял, куда он направляется, но вскоре люди увидели, что он идет к бронзовой статуе Ахмеднаби Асланова, которая, как уже было сказано, сменила на площади перед Домом правительства бронзового же Владимира Ильича. Из парка, заурчав, выехал БТР. Впоследствии оказалось, что БТР принадлежал ментам оцепления и был арендован у них за двести долларов.

Ниязбек подпрыгнул, ухватился за гранитный цоколь и, как рысь, взлетел на двухметровую высоту. Из БТРа высунулся Джаватхан и бросил ему стальной трос. Ниязбек уже хотел накинуть трос на статую, когда ему в голову внезапно пришла другая мысль. Ниязбек крикнул, и его охранники снизу подали лом. Ниязбек несколько раз ударил ломом, целясь между сапогами бронзового президента и цоколем. Потом отбросил лом, зашел статуе за спину и молча обхватил ее поперек талии.

Толпа замерла. Оператор CNN, ведший репортаж в прямом эфире, даже оторвал глаз от экрана, чтобы убедиться, что его аппаратура не врет.

На каменном цоколе, на двухметровой высоте, в поединке сошлись двое: высокий, метр девяносто пять, черноволосый человек в камуфляже и бронзовая статуя ростом два метра шестьдесят сантиметров. Несколько секунд казалось, что ничего не произойдет. Слишком неравны были силы. Потом громко хрустнул цоколь, Ниязбек пошатнулся, половчее перехватил своего противника – и президент рухнул с двухметровой высоты, задрав бронзовые ноги с налипшими на них комьями цемента.

Толпа взревела. Ниязбек поднял руки вверх, как на ринге, и кто-то бросил ему «Калашников».

Фотография человека, стоящего на гранитном пьедестале над поверженным бронзовым противником, с «Калашниковым» в руке, на фоне зеленых флагов, полощущихся в окнах Дома правительства, обошла в этот день все новостные агентства мира.

***

Было два часа дня, когда машины Панкова подъехали к Дому на Холме. Толпа затопила все прилегающие улицы. Поверженного президента Асланова давно расколупали на кусочки. Возле опустевшего гранитного цоколя старейшины в бараньих шапках делали зикр.

И в этот момент Панков увидел, как из-за здания ФСБ выезжают БТРы. Их было восемь штук. Они ехали необыкновенно скоро, похожие на таком расстоянии на маленькие молоточки на колесах, и, когда люди заметили БТРы, они стали оглядываться и трясти кулаками, и вскоре толпа заворчала, как огромный большой медведь.

– Что за черт? – сказал полпред. – Кто ему, на хрен, позволил!

***

Проехать через площадь было нельзя, и, чтобы добраться до здания ФСБ, машинам полпреда пришлось сдать назад и обогнуть весь комплекс зданий по Октябрьской. Когда Панков и сопровождающие его «альфовцы» выскочили к гранитному фасаду, коробочки БТРов уже выстроились позади красноярского ОМОНа, пулеметами к толпе, и с брони их скатывались и развертывались в цепь светло-зеленые фигурки с шерстяными лицами.

Панков выскочил из машины.

Он был взбешен. Взбесило его не то, что Арзо Хаджиев осмелился показаться ему на глаза меньше чем через двадцать четыре часа после неудачной попытки покушения. И даже не то, что сразу после этой попытки чеченец отправился к себе на базу и попросту сжег свою частную тюрьму с заключенными.

Больше всего Панков взбеленился оттого, что вся толпа, стоящая на площади, требовала крови за Харон-Юрт, что эта толпа ненавидела батальон Арзо куда больше, чем русских, – и этот-то батальон, с БТРами, на колеса которых еще были намотаны кишки их жертв, приперся на площадь, словно нарочно, чтобы спровоцировать резню.

Панков выскочил из машины. На этот раз он был уверен в себе. За ним стояли его охрана и «Альфа», и чуть дальше, за линией оцепления, гудели десять тысяч человек, и все они готовы были разорвать Арзо Хаджиева на клочки.

– Немедленно убирайся! – заорал Панков.

– Куда?

– Куда хочешь. В Чечню, в Кабарду, куда хочешь! Чтобы духу твоего не было здесь! Первый выстрел, и здесь будет бойня! Какого рожна ты сюда приперся?

– По приказу моего начальника Шеболева, – ответил Арзо.

– Шеболев арестован.

– Может, ты и меня арестуешь? – осклабился чеченец.

Панков осекся. Формально Арзо был подчиненным Шеболева. И тем не менее начальник Контртеррористического штаба прекрасно понимал, что он может арестовать русского генерала и не в состоянии тронуть чеченского полковника. За Шеболева никто не заступится. Даже Иван Витальевич, который и свел Шеболева с Панковым, никогда не будет заступаться за отработанный материал. Его выбросят, как выбрасывают спалившегося сексота или постаревшую проститутку из публичного дома. Но если он вздумает арестовать Арзо, бойня на площади начнется здесь и сейчас.

«Почему он не ушел в горы, – недоуменно подумал Панков, – или он пролил столько крови, что ему нет пути назад? И считает, что русские скорее простят ему покушение на полпреда, чем чеченцы – убийство родичей?»

– Нам надо поговорить, – сказал Арзо.

Панков не шелохнулся. Он внезапно вспомнил слова Ниязбека. «Ты единственный федеральный чиновник на нашей стороне. Если тебя убьют….» Арзо дорого бы дал, чтобы его убить. Если на то пошло, Арзо пытался его убить меньше суток назад. А Арзо такой человек, которому, чтобы сварить яйцо, не надо нанимать повара.

Арзо расхохотался и сказал:

– Ты что, боишься?

Панков покраснел как рак, оглянулся на свою разросшуюся в маленькую армию охрану и буркнул:

– Пошли.

Они поднялись по серым гранитным ступеням и прошли через странно опустевший холл. За Панковым шли Сергей Пискунов и полковник из «Альфы», Арзо был один. Когда обвешанные оружием мужчины прошли под аркой металлоискателя, преграждавшей вход в УФСБ, арка негодующе запищала, но никто даже не повернул головы.

Открытый кабинет нашелся на третьем этаже. Тоскующий зам Шеболева убрался из него в секунду. Сергей и «альфовец» остались за дверью. Панков стал спокоен, как танк: в этом здании все кабинеты прослушивались. Горе Арзо, если он вздумает ему угрожать.

Чеченец несколько мгновений оглядывался, как волк, забежавший в клетку, потом гибко извернулся, огибая стол, и сел в кожаное кресло начальника кабинета. Слева перед ним оказалась батарея белых телефонов, прямо – совершенно девственный, как и предписывает инструкция, стол с аккуратной стопкой белой бумаги и гранитным письменным прибором с надписью: «Служу России!»

За спиной Арзо висела карта Кавказа и трехцветный российский флаг, и смуглое лицо чеченца, иссеченное морщинами, как растрескавшаяся могильная плита, казалось еще темней на фоне царившего в кабинете полумрака.

– Скажи, – внезапно проговорил Панков, – когда я был у тебя в селе, помнишь, после взрыва бомбы, я пошел к подвалу, где меня держали. Там тогда… уже были люди? Или нет?

Арзо ухмыльнулся и пожал плечами.

– Я хочу тебе кое-что объяснить, – сказал чеченец. – Как ты думаешь, почему тебя назначили полпредом? Ты три дня в жизни был на Кавказе. И то – в погребе.

– Именно поэтому. Потому что я посторонний.

Арзо презрительно улыбнулся. Смуглый лоб его вдруг собрался в складки, темные волчьи глаза уставились в зрачки Панкова, и полпред вдруг с ужасом понял, насколько он недооценивал Арзо. Он всегда знал, что этот человек жесток, и всегда знал, что этот человек храбр. Он никогда не задумывался над тем, насколько этот человек умен.

– В этой республике был единственный человек, который был достоин стать ее президентом, – сказал Арзо. – Он был местный, а не русский. Он знал пять европейских языков и три кавказских. Он был способен думать не о том, за сколько продать должность, а о том, что на ней надо делать. Его звали Ибрагим Маликов, и он был твой ближайший друг. Все остальные – это то же самое, что Асланов. Только помельче. Поэтому тебя и назначили. Чтобы ты назначил Маликова.

– Маликова мог назначить кто угодно. Ты сам говоришь, это была единственная кандидатура.

Чеченец потянулся и взял со стола лист белой бумаги. И снова это был неожиданной жест для Панкова. Подсознательно он думал, что Арзо не умеет писать. Черт побери, волки же не обучены грамоте.

– Смотри, Владислав Авдеевич. Вот президент Асланов. Он контролирует всю экономику республики. Он получает два миллиарда долларов в год субсидий. Из них он половину крадет сам, а другую половину спускает меж пальцев. А сколько он приносит в Кремль? Ничего. Потому что известно, что президент Асланов – самый крутой и правит республикой, и у него нет альтернативы. А если у него нет альтернативы, зачем же ему носить в Кремль? И тогда в Кремле понимают, что надо сделать так, чтобы Асланов принес. Им не нужен Ибрагим Маликов в республике, потому что Маликов не будет носить. Им нужно, чтобы Асланов принес за то, чтобы Маликова не назначили.

Панков молча сидел напротив Арзо. Тишина, царящая в опустевшем здании, отрезала их от криков толпы и лязга БТРов на площади. В логике чеченца было что-то завораживающее. Она была пещерной, эта логика, она пропахла козами и автоматными гильзами, но именно эта логика – Панков это понял – царила сейчас в Кремле.

– При чем тут я? – спросил Панков. – Иван Витальевич сам мог назначить Маликова. То есть сделать вид, что назначит.

– Нет. Все в республике знают, что Иван Витальевич берет за назначение деньги. И все знают, что Маликов этих денег не заплатит. Так что Иван не мог сделать вид, что он хочет назначить Маликова. Это никого бы не обмануло. Ну, принес бы ему Асланов миллионов пять. Зачем? Жене на булавки? Поэтому Иван сделал по-другому. Он назначил тебя, потому что-де Кавказ в огне и там нужен честный полпред. А потом ты решил назначить Маликова. И вот тут-то Асланов перепугался. Потому что в республике знали, что Ибрагим твой друг, а Ниязбек вытащил тебя из моего подвала. Как ты думаешь, кто распространял эти слухи, что Ибрагим станет президентом? Ты? Асланов? Его детки? Нет, их распространял замглавы Администрации президента.

Панков молчал.

– Просто Иван Витальевич не рассчитал, – продолжал Арзо. – Ибрагима убили. И он остался с тобой в качестве полпреда и без денег. И тогда он решил сыграть в ту же игру снова. Только на этот раз с Ниязбеком в роли главного пугала. Конечно, трудно было поверить, что ты назначишь Ниязбека президентом, все-таки он чересчур…

– Чересчур горец, – угрюмо сказал полпред.

Ну если хочешь. Чересчур горец. Но можно было разогреть ситуацию до такой степени, чтобы Асланов в это поверил. И он поверил. Он полетел в Кремль. Как ты думаешь, Слава, почему Иван Витальевич не позвонил тебе ночью? Почему он позвонил только утром? Потому что ночью он дожимал Асланова! Представляешь, сколько он выжал? Два миллиарда долларов ежегодно, из них половина уходила на счета в саудовских банках, и так в течение последних восьми лет! Сколько денег лежит на счетах, если в Доме на Холме миллионы валяются на полу? А? Это тебе не триллион рублей наличными в железнодорожном вагоне. Панков вздрогнул.

– Ты хочешь сказать?

– Да. Тот триллион тоже ушел Ивану Витальевичу. Следующий вопрос сорвался у Панкова с губ раньше, чем он осознал, что спрашивает:

– Скажи, Арзо, а почему ты служишь нам? Мы искалечили твоего сына. Мы убиваем твой народ.

Чеченец сидел напротив Панкова. Подтянутый, прямой, с легкой сединой в волосах, и вдруг Панков понял, что знает ответ, и знает его от самого Арзо, который перед обменом всегда калечил русских солдат. Не потому, чтобы получить удовольствие, а потому, чтобы нанести максимальный ущерб врагу. Ведь самый страшный ущерб – это не мертвец, про которого все забыли. Самый страшный ущерб – это калека, который не может работать, просит милостыню и сеет в обществе боязнь, страх, и нелюбовь к попрошайкам. «Он помогает нам калечить друг друга, – вдруг понял Панков. – Один калека в Кремле с ампутированной совестью – это в тысячу раз страшней миллиона безногих в метро. Этого калеку не выдержит никакая страна. Никакая экономика».

Арзо улыбнулся и сказал:

– Какая разница? Вы лучше платите.

У Панкова было такое чувство, как будто его вывернули наружу, намотали на тряпку и этой вывернутой стороной вымыли общественный туалет.

– Иди к Ниязбеку, – сказал чеченец, – и объясни ему, что он должен уйти. Все равно толку не будет. Его объявят сепаратистом, а Дом на Холме возьмут штурмом.

– И положат при этом половину правительства?

Арзо пожал плечами.

– Тех, кого убьют, объявят сообщниками Ниязбека. А те, кто уцелеет, станут освобожденными заложниками. Это будет замечательный штурм, совершенно без невинных жертв. Все, кто умрет, будут террористы, а кто выживет, будут их пленники.

Полпред молчал.

– Он не опасен, его отпустят. Дело он сделал. Бабки заплачены. Пусть идет куда хочет. – Арзо осклабился и добавил: – А то ведь моих пошлют на штурм. Забавно, правда? Арзо Хаджиев и его федералы уничтожили террориста Ниязбека Маликова. Могло ли тебе такое присниться в том подвале?

***

Когда Панков и Арзо вышли из кабинета, полпред заметил, что полковник из «Альфы» держится как-то странно и пристально вглядывается в лицо чеченца.

Они вышли из здания, и тут Панков вспомнил, где он раньше видел полковника Мигунова. Это был тот самый «альфовец», который сопровождал Арзо по московским ресторанам в девяносто девятом году.

Мигунов бесстрастно посмотрел вперед, туда, где Арзо отдавал короткие злые приказания своим бойцам, и Панков вдруг понял, что Мигунов его тоже узнал.

– Я ошибаюсь, – спросил полковник, – или это тот чечен, которого мы охраняли? Он еще рассказывал про вас и про погреб.

– Это он.

– Да? А кто же тогда террористы?

– Вообще-то ими руководит тот человек, который тогда вытащил меня из погреба, – ответил полпред.

***

Прошло полсуток с тех пор, как Панков был в захваченном здании первый раз, и ручеек из сортира стал еще больше. Кто-то содрал ковровую дорожку, по которой он тек, и положил по мрамору кирпичи, и ручей теперь с шумом тек между кирпичей к лифтовой шахте.

Лифт работал.

Ниязбек встретил его там же, где раньше, – в кабинете президента Асланова. Он выглядел спокойным и подтянутым, и под распахнутым воротом камуфляжа Панков заметил чистую белую майку. Короткие влажные волосы были недавно вымыты, и упрямый подбородок Ниязбека был гладко выбрит. На одном из стульев лежал сложенный вчетверо молитвенный коврик, и при виде этого коврика Панков вспомнил, что не мылся со вчерашнего дня.

В кабинете, кроме друзей Ниязбека, были еще Дауд и мэр Торби-калы. Они смотрели какое-то видео и цокали языками. Пленка была явно снята скрытой камерой, и Панков вдруг сообразил, что в сейфах здесь хранили не только деньги. Бог знает сколько компромата взяли мятежники в этом здании.

– У тебя невеселый вид, Слава, – сказал Ниязбек.

– Я хочу говорить наедине.

Ниязбек помолчал, потом, кивнув головой, вышел в комнату отдыха. Панков пошел за ним. Следом за ними пошли Хизри и Джаватхан.

Панков сел в широкое кожаное кресло, а Ниязбек так и остался стоять у входа. Приклад автомата за его плечом почти задевал притолоку. Хизри, улыбаясь, отошел к стойке бара и рассматривал дорогие бутылки с безразличием вегетарианца, глядящего на витрину с вырезкой.

– Я сказал – наедине.

– Считай, что мы одни.

Панков понял, что Ниязбек не хочет, чтобы про него говорили, что он о чем-то договорился с русским один на один.

– Президент Асланов не уйдет в отставку. Тебе лучше уйти отсюда, пока дело не кончилось резней. Я готов обещать тебе что угодно. Расследование в Харон-Юрте. Наказание всех виновных. Я взял под арест Шеболева. Я уволю Арзо. Ты будешь героем. Но Асланов остается.

Ниязбек помолчал.

– Почему?

– Потому что… в Кремле считают, что только он может справиться с ситуацией.

– Потому что он заплатил деньги за должность, ты хочешь сказать.

Панков поднял глаза.

– Да. Он заплатил деньги за должность. И если тебе интересно узнать, когда ты захватил Дом на Холме, ему пришлось выложить вдвое больше. Ты сильно помог заработать моему начальству, Ниязбек Все молчали.

– Послушай, Ниязбек, – сказал Панков, – там, внизу, десять тысяч человек. Уже больше, наверное. И они там не оттого, что ты враждуешь с Аслановыми. Они там оттого, что у них пропадают родные и близкие. С этой проблемой будет покончено. Ты будешь героем. Тебя никто не тронет. Ты…

– Я даже буду полезен, – сказал Ниязбек. – В следующий раз, когда Асланов заупрямится платить, можно будет снова натравить меня на него. Может, дашь телефончик, Слава? Чтобы связаться напрямую, если будет задержка в платеже? Я в следующий раз могу захватить что-нибудь другое. Гольф-клуб, например. Или резиденцию Гамзата. Когда он ее снова отстроит.

– Что ты хочешь, Ниязбек?

– Отставки президента.

Панков поправил очки. Они почему-то запотели. Он скосил глаза и заметил желтую грязную кайму по воротничку своей рубашки.

– Если ты не хочешь ничего для себя, подумай о своих друзьях! Вы можете требовать все! Хизри, ты еще не утвержден главой «Авартрансфлота»? Ты его получишь. Завтра. Сегодня. Через час. Магомедсалих, я уволил тебя из министров? Завтра тебе вернут пост. Хочешь, его вернут твоему брату? Хочешь, ассигнования на строительство увеличат вдвое? Хочешь, их выплатят наличными?

Ниязбек молчал.

– Аслановы – негодяи, – сказал Панков, – но Аслановы не убивали твоего брата, а это для тебя самое главное, не так ли?

Ниязбек молчал.

– Подумай, Ниязбек! Все, что хочешь! Компенсации за убитых! Любую должность тебе! Все, что решаю я, я готов тебе дать. Но не я снимаю президента Асланова, а в Кремле решили, что каждый, кто требует снятия Асланова, – бросает вызов России! Что скажешь?

– Я скажу, что Ваха был прав, – спокойно ответил Ниязбек – Дело действительно не в президенте Асланове. А в том, что, когда неверные правят мусульманами, из этого не происходит ничего, кроме позора.

Панков осекся.

– Что?

– Уходи.

Панков молчал.

– Уходи, – проговорил Ниязбек, – пока я не принял другого решения. Во имя того, что ты пытался сделать для нас, – уходи, русский.

– Я остаюсь, – сказал Панков.

– В таком случае ты останешься на правах заложника.

– Хорошо. Я остаюсь на правах заложника.

***

Они вышли из кабинета впятером: Панков с Ниязбеком, а за ними Хизри, Джаватхан и Магомедсалих. В приемной раскорячились на ножках две телекамеры, а под ними нервничал Сережа Пискунов. На поясе Пискунова висел табельный пистолет. Рядом со станковым гранатометом, высунувшимся из окна, пистолет смотрелся как болонка рядом с волкодавом.

Кто-то сунул под нос Панкову микрофон.

– Положение сложное, – сказал Панков, – переговоры продолжаются. – Поколебался и добавил: – Во избежание провокаций я, как начальник Контртеррористического штаба, принял решение оставаться в Доме правительства, пока переговоры не будут закончены.

Пискунов поглядел на него глазами брошенной собаки.

– Езжай, Сергей, – распорядился Панков, – это приказ.

Панков позвонил своему помощнику, а потом полковнику Мигунову и коротко объяснил то же самое, что сказал журналистам. «Следи за Арзо, – приказал Панков, – если что, сверни ему шею. Пока меня нет, ты главный».

После этого Ниязбек вернулся обратно в кабинет, а Хизри и Джаватхан повели Панкова в конец коридора. Там располагалась приемная Гамзата Асланова. На мгновение Панкова охватила животная паника – он вспомнил сейфовую комнату два на два и спеленутых скотчем пленников на полу. Но Панкова просто втолкнули в комнату отдыха и заперли за ним дверь. Уходя, Джаватхан оглянулся и небрежным взмахом ножа перехватил гроздь телефонных проводов: на столике возле телевизора стояли целых три телефона, включая правительственную спецсвязь.

Пока они шли по коридору, никто – ни Джаватхан, ни Хизри – не сказал ему ни слова.

Новенький диван нежно-кремовой кожи мягко прогнулся под полпредом. Панков сел за стол и уронил голову в руки. В зеркальной столешнице, отороченной по углам золотыми вензелями «ГА», отразилось его лицо: бледное, небритое, с черепаховыми дужками очков. Из подмышек мерзко шибануло потом, и Панков подумал, что это была ошибка – приходить на переговоры, не переодевшись. Еще он подумал, что надо включить телевизор, но у него не было на это сил. Через две минуты он откинулся на спинку дивана и тут же провалился в черный колодец сна.

***

Панков проснулся через полтора часа. Было тихо и темно. Пока он спал, кто-то вошел в комнату и опустил на окна светонепроницаемые жалюзи. Бронированные двойные стекла отрезали звук с площади, а превосходная звукоизоляция – изнутри.

Панков лежал некоторое время и следил, как по потолку ползет одинокий луч света, пробившийся поверх жалюзи. Он включил телевизор и как раз поймал новости по Первому каналу. В новостях показали репортаж о встрече президента России с премьером Республики Мозамбик. Нашлось место и для Кавказа. В Карачаево-Черкесии случился исключительный урожай зерновых, и корреспондент показал счастливых комбайнеров, озабоченных проблемами сбыта зерна.

Панков выключил звук и понял, что голоден. В углу комнаты отдыха оказался роскошный бар, но в нем не было ничего, кроме спиртного. Водки Панков не стал пить, хотя очень хотелось. Не хватало ему сейчас только напиться на голодный желудок в стельку.

Можно было постучаться и попросить поесть, но унижаться лишний раз не хотелось. Панков захлопнул дверцу бара и заметил, что руки у него дрожат. «Все-таки ты не в подвале у Арзо», – напомнил он себе.

Он переключил телевизор, и на этот раз CNN показало репортаж из Северной Аварии. Панков увидел Ниязбека в обнимку с бронзовой статуей и услышал свой собственный синхрон о том, что он остается в здании. Последней показали толпу в кольце БТРов. Видимо, репортаж повторяли каждый час.

Панкову было очень страшно. Все последние месяцы он постепенно привыкал к Кавказу. Из странных людей, которые молятся Аллаху и по ночам режут горло русским, горцы превратились в его друзей, веселых, дружелюбных, потчевавших его хинкалом и мясом, они смеялись вместе над одними и теми же шутками, они сидели за одним и тем же столом. Вдруг выяснилось, что хладнокровный киллер Хизри превосходно умеет жарить шашлыки, похититель австрийского коммерсанта Джаватхан Аскеров оказался добродушным покладистым парнем, души не чаявшим в своей русской жене и трех малышах. И даже чемпион мира по ушу-саньда Магомедсалих Салимханов, который на глазах Панкова стрелял в человека из «беретты», оказался вполне славным человеком и любителем шахмат.

В одно мгновение все перевернулось обратно. Из старых знакомых эти люди снова стали черноволосыми мусульманами, и Панков понимал, что и добродушный Джаватхан, и улыбчивый Хизри перережут ему горло с той же легкостью, что и Ваха Арсаев – или, если на то пошло, сам Ниязбек.

Он больше не был другом – он был русским, а русские предали их.

Интересно, если он сейчас постучится и захочет уйти – его выпустят? Или втолкнут обратно, ударив прикладом автомата?

Паника овладевала Панковым слишком быстро. Когда он вызвался остаться в здании, он забыл, что уже однажды он был заложником. Три дня в подвале Арзо кончились тяжелейшим неврозом, психиатрической клиникой и кокаином. Врачи вычистили из него воспоминания, как сантехник чистит забитую фановую трубу, и Панков считал, что он все забыл, но сейчас пережитый девять лет назад ужас снова хлынул в душу, затапливая рассудок и добираясь до мельчайших уголков мозга.

Панкова заколотило. В какой-то момент он обнаружил, что сидит в углу, между диваном и баром, и сосет большой палец. Он вскочил и зашарил по комнате в поисках выключателя. Выключателя не было, только по потолку метались сполохи от телевизора. Панков бросился к окну. Рама была стальной, стекло – бронированным. За стеклом шел – оконный проем шириной в метр, а внутри проема – черные жалюзи, отсекавшие Панкова от дневного света и от толпы на площади. «А ведь им ничего не стоит заявить, что меня убили, и начать штурм», – мелькнула паническая мысль в голове, и рефреном ей откликнулась другая: «И этим ничего не стоит меня убить».

Панков вцепился в раму и затряс ее, словно хотел крикнуть: «Я здесь! Я живой!»

Мягко щелкнул выключатель, и комнату залил электрический свет. Панков оглянулся. В проеме двери стоял Хизри, и в руках у него был поднос с едой.

– Мы подумали, что ты проголодался, – сказал Хизри.

Панков приходил в себя несколько мгновений. С ресницы сорвалась капля пота и поползла куда-то к носу.

– Да, – сказал Панков, – уже и не помню, когда ел.

Хизри поставил поднос на стол. Там оказался хлеб, белый пористый сыр, зелень и мясо. Панков завернул сыр в теплую, чуть непропекшуюся лепешку и стал есть, стараясь не заглатывать куски целиком. Хизри снял с подноса здоровенный медный чайник и налил ему в стакан кипятка.

Панков ожидал, что Хизри уйдет, но хромец вместо этого взял в баре второй стакан и налил кипятка и себе. Потом сел в кожаное кресло – Хизри вообще любил удобно сидеть.

– Что ты там сказал насчет «Авартрансфлота»? – вдруг спросил Хизри.

Панков от неожиданности чуть не подавился лепешкой. Потом осторожно сглотнул, опустил в кипяток пакетик с чаем и отпил поравнявшуюся с краем жидкость.

– Я просто сказал, – проговорил Панков, – что сейчас Кремль удовлетворит любую просьбу о должности. В общем-то я не уверен, что тебя бы утвердили в должности директора «Авартрансфлота». Ты хоть, что такое нефть, знаешь?

– Знаю, – с вызовом сказал Хизри, – это такая штука, которая течет из трубы, если сделать в трубу врезку.

Ну вот. В общем-то при обычных условиях этого маловато, чтобы стать директором. А сейчас Кремль готов дать вам все. Даже наоборот, Кремлю важно, чтобы в республике ключевые посты занимали не только друзья президента, но и его враги. Я тебе гарантирую, я этот вопрос могу решить в две минуты. Хоть отсюда. Хоть сейчас. Правда, все это не имеет значения. Если вы решили объявить о независимости республики, это вряд ли имеет значение, назначат тебя главой «Авартрансфлота» или нет. Хизри помолчал.

– Я не предам Ниязбека, – неожиданно сказал он.

– Я тебя не прошу предавать Ниязбека, – сказал Панков. – Просто вы затеяли глупость. Вот вы объявите независимость. Хорошо. А на какие деньги вы будете жить? В республике нет промышленности. Нет науки. Ваша нефть – это полмиллиарда долларов в год, плюс два миллиарда долларов федеральных субсидий, которые вы делите с помощью автоматов. Ну хорошо, независимость есть, а субсидий нет. Кто вам деньги даст? Саудовская Аравия? По пять центов на рыло?

– Может, и Аравия, – с вызовом проговорил Хизри.

– Очень хорошо. А кто при этом будет у власти? Вот вы объявите независимость, а ты думаешь, Ниязбек при этом останется у власти? Ты останешься у власти? А я думаю, что к власти придет Ваха Арсаев. Он, в конце концов, десять лет сражается с русскими. А Ниязбек с ними десять лет целуется. Если деньги будет давать Саудовская Аравия, она будет давать тому, кто сражался с русскими.

Хизри подавленно молчал.

– Ты знаешь, – сказал Панков, – Ниязбек сказал мне уходить. Я мог уйти, дойти до своих и сказать: «Стреляйте по этим уродам из танков». А я вместо этого сижу здесь и гадаю, кто меня убьет. Те или эти. И я это делаю потому, что если случится то, что вы хотите, то здесь будет одна кровавая баня. Резать друг друга будете, только не из-за русских денег, а просто так. Ниязбек уперся потому, что ему хочется оторвать голову не только статуе. Ну скажи – на одной стороне головы Аслановых, а на другой – вы получите половину республики. По-ло-ви-ну. Хочешь «Авартрансфлот» – пожалуйста. Хочешь депутатом быть? Пожалуйста, хоть в федеральную Думу. В какой список хочешь? В «Единую Россию»? Или к коммунистам? Или хочешь в сенат? Хочешь сенатором от Краснодара быть? Или лучше от Красноярска?

Хизри сосредоточенно глядел в стол. Панков понимал, что творится в его душе. Двадцатишестилетний калека из запорошенного пылью Шамхальска выбрался на самую верхушку этой жизни благодаря решимости убивать. Верхушка – это было прочное место в свите самого авторитетного бандита республики и статус депутата народного собрания, которым он так пока и не стал. Теперь ему обещали сенатора от Краснодара и компанию, контролировавшую две трети грузовых перевозок на Каспии.

Хизри встал так резко, что не выпитый им чай расплескался по зеркальному столику.

– Кстати, Хизри, – негромко сказал ему в спину Панков, – дали бы вы мне телефон. Если со мной нельзя связаться, это только на руку вашим врагам.

Дверь за Хизри захлопнулась. Только теперь Панков заметил, что выключатель был хитро спрятан в щели между дверью и стойкой бара, и там же сидела кнопка, которая подымала жалюзи.

***

Телефон принес Джаватхан через сорок минут. Маленькая титановая «Нокия» затерялась в огромной ладони лезгина, как мячик на поле для гольфа. Это был один из телефонов Панкова, номер которого знали только самые близкие люди. Впрочем, обычно он все равно находился у помощника. Как и большинство высших федеральных чиновников, Панков не носил с собой телефона, потому что сотовый, даже когда он выключен, может служить для прослушки. Поэтому федеральные чиновники не любили звонить по сотовым, а звонили по «вертушке». «Вертушку» прослушивали тоже, так что особой логики в этом не было. Зато «вертушка» была престижней.

Джаватхан протянул ему «Нокию» и сказал:

– На. Третий раз звонит. Настырный, как клещ.

Панков взял телефон и услышал в трубке голос своего старого приятеля-олигарха. Того самого, на день рождения которого он так и не прилетел. Было это… Господи! Было это всего вчера.

– Слава, – раздался в трубке веселый голос из Москвы. – Ты че трубку не берешь?

– Спал я, – отозвался Панков и даже, собственно говоря, не соврал, – вторые сутки на ногах. Отрубился просто.

– Отрубился? А что это за пассажир по твоему телефону отвечает?

– Приятель, – сказал Панков, – славный парень.

– Да? Тут этих славных парней по CNN второй день показывают. Один другого краше. Их там что, таких в горах специально выращивают, в одном загоне с баранами?

– Следи за базаром, – резко сказал Панков.

– О как! – Москвич замолчал, потом спросил другим, чуть напряженным тоном: – Ты правда в этом здании добровольно? А то тут разные слухи ходят…

Панков понял, что на самом деле за этим москвич и звонил. И звонил не просто так, а по просьбе.

– Послушай, – сказал Панков, – первое. У меня там больше шансов получить пулю, чем здесь. По крайней мере парочка парней на той стороне вчера пыталась меня замочить, и, собственно, с этого все и началось. И второе. У меня должны быть гарантии, что никакой придурок не пальнет сюда из танка. Потому что под этим зданием сидят уже тысяч двадцать, и если все они террористы, то наше дело плохо. Потому что если в российской республике есть двадцать тысяч террористов, включая женщин и детей, то русским из этой республики пора сматывать удочки.

– Ладно, – сказал москвич, – без обид. У Машки в ноябре день рождения, можешь прихватить с собой этого самого своего приятеля. Он вилкой пользоваться умеет?

Панков выключил телефон. У Джаватхана был хороший слух, а у «Нокии» – сильный динамик, и Панков боялся, что лезгин слышал весь разговор.

– Мне нужна спецсвязь, – сказал Панков, – я со штабом поговорить должен.

Лезгин кивнул, но не двинулся с места, а так и продолжал сидеть в кресле, вытянув длинные сильные ноги в камуфляжных штанах.

– Ты правда воевал в Чечне? – спросил Панков. Кивок.

– А русских убивал? Снова кивок.

– На фронте или пленных тоже? Джаватхан думал довольно долго.

– Там нет линии фронта, – сказал Джаватхан, – и пленных тоже нет. Есть только враг.

– И почему ты перестал воевать?

Джаватхан помолчал.

– Я думал, что после войны… будет все по-другому. Будет, как велел Аллах. А потом я вернулся… мы ехали по дороге, там через каждый километр стояли посты. Бандиты какие-то. Стояли и грабили людей, говорили: «Мы воины Аллаха». А какие они воины Аллаха, что-то я ни одного из них не видел. Ни под Бамутом, ни в Первомайке. Я приехал, а у меня в машине телевизор был. На передней панели, цветной. Мы когда подъехали к Грозному, часов семь вечера было. И вот я смотрю, по этому телевизору показывают, как русскому горло режут. Ну, отрезали, я понимаю. А показывать зачем? Где в Коране сказано, что головы надо в телевизоре резать? Я когда под камеры головы резал? Если тебе надо, иди и режь в сторонке, ты же по телевизору нужду не справляешь. А вечером нас в одном доме принимали. Один мой товарищ, его уже убили. Хорошо принимали. На столах девочки танцевали. По двенадцать лет было девочкам. Одну со стола сняли, посадили мне на колени, говорят: «Твоя. Девственница, – говорят, – мы тебе берегли, угостить хотели». Я встал и говорю: «Что-то я не помню, чтобы мусульманам дозволялось так себя вести». А этот парень мне говорит: «А ты считай, что мы в раю, а это гурии». Я ему говорю: «Ты пока не в раю, ты в свинарнике». Ну, я еще немного побыл и уехал.

Панков помолчал.

– Значит, не получилось у них… по шариату?

– Нет.

– А у вас получится?

Джаватхан промолчал.

– Ты хочешь устроить в своей стране то же самое? Бандиты на дорогах, отрезанные головы в прайм-тайм. Отцы будут траву от голода есть, а их дочери будут на столах танцевать. Для новых шариатских хозяев.

– Этого мы не допустим, – сказал Джаватхан.

– А кто вас спросит? Откуда вы будете процветать? Республика живет на два миллиарда долларов федеральных дотаций. Ну, вы повесите на этом здании зеленый флаг. Дотаций не будет. На что, вы жить будете?

– У нас есть нефть, – неуверенно сказал Джаватхан, – к нам придут инвесторы.

– Тут один инвестор уже был, – напомнил ему Панков, – и ты знаешь, он не из-за Гамзата сбежал. Он совершенно конкретно сбежал из-за тебя. Так что никаких инвесторов здесь не будет. И никаких рабочих мест – тоже. Единственная работа, которая будет, это работа с автоматом Калашникова. Только раньше вы «Калашниковыми» делили два миллиарда, а теперь будете делить две бочки бензина. Это не в вашей власти, понимаешь, Джаватхан. Бандиты на дорогах, головы в телевизоре и девочки на столах – это не следствие ваших решений. Это следствие экономики.

Джаватхан молчал.

– Как-то странно получается, – сказал он, – в других странах как-то же зарабатывают. А мы почему не можем?

– Ты знаешь, сколько сейчас жителей в республике?

– Два с половиной миллиона.

– А сколько из нее уехало?

– Не знаю.

– Полмиллиона. Полмиллиона за последние пятнадцать лет.

Владислав потянулся и взял со стола лист бумаги. Это была красивая бумага с водяными знаками и вензелем «ГА». Ручка была тоже красивая: из белого золота с изумрудом на самой верхушке. Ручка торчала из яшмового прибора с дарственной надписью.

– Теперь смотри. Эти полмиллиона – это люди, которые хотели работать. А не воровать и не убивать. Вот Ибрагим Маликов хотел работать – и он уехал. Представим, что из тех, кто уехал, только сто тысяч зарабатывают по две тысячи долларов в месяц. Эта цифра должна быть на самом деле гораздо больше, потому что уехали предприимчивые люди, а в России для предприимчивого две тысячи – это не так много. Но представим себе, что только пятая часть уехавших зарабатывает по две тысячи долларов в месяц. Ты согласен?

– Ну.

– Две тысячи долларов в месяц – это двадцать четыре тысячи в год. Есть общемировой критерий, который гласит, что человеку платят в качестве зарплаты не больше пятой части того, что он создает в качестве дохода. Ну пускай это будет не пятая, а четвертая часть. Человек, который зарабатывает две тысячи в месяц, в год создает продукта минимум на сто тысяч долларов. Помножь сто тысяч долларов на сто тысяч человек – и ты получишь, что те, кто уехал из республики, создают валового продукта на десять миллиардов долларов. А из бюджета России республика получает два.

Джаватхан слушал очень внимательно, поставив автомат между коленями.

– А теперь скажи пожалуйста, Джаватхан, почему президент Асланов и его сыновья предпочитают иметь в республике два миллиарда долларов федеральных субсидий, нежели как минимум – десять миллиардов, которые они бы получили, если бы не выперли всех этих людей вон?

Джаватхан молчал.

– Потому что эти два миллиарда – ими распоряжается Асланов и только Асланов. Он их делит между своими. А десять миллиардов – их поделить между своими нельзя. Люди их зарабатывают сами. Президенту приятней иметь два миллиарда и раздавать их лично, чем сидеть на десяти миллиардах, которые независимы от него. А теперь скажи – ты, или Ниязбек, или Хизри – вы когда-нибудь позволите возникнуть в республике независимому источнику бизнеса? Ты когда-нибудь в жизни приезжал на узел переработки не затем, чтобы забрать с него нефть, а затем, чтобы в него инвестировать? Ты два месяца назад украл инвестора и думал, что получишь за него двадцать миллиардов долларов выкупа. А сейчас ты пригласишь его бурить шельф и будешь думать иначе?

Джаватхан угрюмо смотрел в пол, и руки его мяли ремень автомата.

– Ох, Слава, – наконец вздохнул горец, – как было бы хорошо, если бы ты принял ислам и стал нашим премьером.

***

Расставшись с Панковым, Ниязбек, вопреки произнесенной им угрозе, вовсе не отправился тут же объявлять о независимости республики. Вместо этого он сделал несколько звонков (один – командиру «Альфы», а другой – начальнику республиканского СИЗО) и поговорил с друзьями, а потом ушел в комнату отдыха.

Там он расстелил коврик и начал молиться.

Ниязбек молился довольно долго, а потом сложил коврик, надел носки и подошел к окну. Площадь была полна народу. Толпа облепила площадь, как буквы – белый лист, выплеснулась на лестницу и растеклась по набережной. Ее было так много, что даже коробочки БТРов у здания ФСБ казались крошечными по сравнению с изобилием людей. Дальше, за людьми, косой изгибалось море, к нему со всех сторон сбегались мелкие улочки и красные крыши, и солнце висело над белыми горами, как пылающий венец.

Отсюда, с десятого этажа вознесенного на холме здания, было особенно хорошо видно, что для тех, кто поселился в этом кабинете, люди уже кажутся букашками, но небо не становится ближе.

Одна из причин, по которой Ниязбек не объявил о независимости немедленно, была очень проста. Ниязбек знал, что в здании вместе с ним сидит какой-никакой парламент республики и какое-никакое ее правительство. Ниязбеку было плевать на два миллиарда долларов, на которые так убедительно ссылался Панков, но многие из этих людей занимались только тем, что делили эти деньги. Не то чтобы они были прорусски настроены. Они были настроены в пользу двух миллиардов долларов.

Если сформулировать их отношение к России, то оно звучало приблизительно так два миллиарда – это дань, которые выплачивает слабый – сильному, коммерсила – своей «крыше», угасающая империя – агрессивным горным племенам. С каких это пор «крыша» отказывается стричь коммерсантов? Два миллиарда – это большие деньги, на которые можно подкупить элиту республики, даже если половину этих денег ворует ее президент.

Вторая причина заключалась в том, что Ниязбек понимал: еще чуть-чуть, и многие в этом здании испугаются Ниязбека Маликова больше, чем президента Асланова. Президент Асланов убивал людей, ставил себе памятники и брал взятки. Но президент Асланов не управлял республикой, если не считать управлением возможность убить и арестовать любого человека на ее территории. В том же, что касается собственно управления, в республике царил бардак, и две трети нефти из компании, возглавляемой сыном президента, уходили сквозь дырки в трубе.

Всем людям, возросшим при бардаке, будет очень приятно, если президент Асланов лишится половины власти. Двух третей власти. Девяти ее десятых. Но если вся власть в республике окажется в руках Маликова, им придется подчиниться или умереть. Ниязбек Маликов – это не тот человек, который будет продавать должности и позволять воровать нефть через дырки.

Ниязбек понимал, что перед тем, как парламент примет решение о независимости, в Доме на Холме должно быть гораздо меньше любителей двух миллиардов и гораздо меньше любителей бардака.

Третья причина была гораздо сложнее, но опять же не имела отношения ни к нерешительности, ни к экономике.

Так или иначе после своего разговора с русским полпредом Ниязбек обратился не к парламенту, а к Аллаху, и беседовали они один на один, без корреспондентов и телекамер.

Выйдя из комнаты отдыха, Ниязбек надел ботинки и взял автомат. В кабинете его друзья смотрели какую-то пленку, хранившуюся в сейфе. Кажется, это был компромат на старого прокурора.

Ниязбек вышел в приемную. Там сидели человек двадцать, кто на стульях, кто на корточках, и еще столько же человек торчали у дверей в коридоре. Чуть поодаль на подоконнике сидел щуплый парень, которого Ниязбек когда-то тренировал. Парень второй год находился в федеральном розыске и считался одним из близких Вахи Арсаева.

Ниязбек подошел к парню, чуть повернул голову и сказал:

– Скажи Вахе, пусть сам приходит. Куда он заполз, как ящерица в скалу?

– А ты его не убьешь?

– Либо убью, либо нет, – философски рассудил Ниязбек.

***

Президент Асланов впервые позвонил полковнику Мигунову по спецсвязи в пять без пятнадцати.

– Прекратите все переговоры и берите их приступом, – заявил президент, – сколько вы будете терпеть этот позор? Ваш полпред в заложниках, мои сыновья в заложниках! Их надо немедленно освобождать!

– У меня приказа нет, – ответил Мигунов.

– Я вам отдаю приказ!

– Приказ мне может отдать только президент или глава Штаба, – ответил Мигунов.

Бросил трубку и подошел к окну. Толпа, отгороженная от здания ФСБ тройным кордоном, продолжала расти. Около порта зарождался еще один митинг. Полковнику сначала донесли, что это собираются приверженцы президента, но потом оказалось, что людей выводит какой-то парень, сильно напомнивший Мигунову кентавра. Снизу – инвалидная коляска, сверху – Шварценеггер. Парня звали Телаев, и, судя по его бицепсам, ноги он потерял не под трамваем. С запада тянуло густо-черным дымом – это догорала усадьба Гамзата Асланова, но больше в городе ничего не разграбили.

– Ты был в Грозном при первом штурме?

Полковник обернулся. В двух метрах за ним, у покорябанного стола для совещаний, стоял Арзо, и лицо его было разлиновано временем и морщинами. За шорохом заоконной толпы Мигунов не услышал, как чеченец вошел в кабинет.

– Новогоднем?

– Нет. Когда приходила оппозиция. В ноябре. Мигунов покачал головой.

Чеченец подошел к окну и прижал руку к стеклу, пристально разглядывая толпу.

– Тогда весь город опустел, – сказал Арзо. – Сбежали все. Не было никакого ополчения, было двести человек на весь город. Пятнадцать у Шамиля, десять у Гелаева, и мы ездили друг к другу на машинах, чтобы убедиться, что нас не десять и не семь. А город был пуст. Одни думали: это же русские, как можно победить русских? А другие думали: что нам Джохар, чтобы его защищать? Мало ли кто с ним разбирается? С ним свои же разбираются. Из этой оппозиции половина были те, кому Джохар давал нефть и кто не хотел возвращать ему деньги.

Полковник «Альфы» смотрел на чеченца немного исподлобья, и лицо его выражало меньше, чем чугунная сковородка.

– А потом в город вошли первые танки, и их сожгли. Их сожгли за одну минуту. Черт знает, как это получилось, мои вообще не умели стрелять из гранатометов, а сожгли три танка за минуту. И мы думали, что сейчас придут остальные и разнесут нас к чертовой матери, а они побежали. У меня в отряде один парень обосрался от страха. Ты представляешь: он стрелял и обосрался, а танк сгорел. А потом он высунулся с крыши и подбил второй танк.

Арзо замолчал.

– А на следующий день родилось народное ополчение. Люди вернулись в город и поняли, что они победили русских. И вот все эти вещи, которые казались важными вчера, что это разборки между своими, что как же мы будем без России….

– Кого же вы будете грабить без России, – угрюмо вставил Мигунов.

Арзо усмехнулся.

– Ну хорошо. Как же мы будем грабить, если не будет России, чтоб грабить. Так вот, все эти вещи вдруг перестали иметь значение. Это знаешь, ты идешь к костру и думаешь, как сейчас будешь есть суп. И это важная штука, суп. А потом ты приходишь, и тебе говорят: «Твой брат убит». И суп совершенно теряет значение.

– Это ты к чему? – спросил угрюмо Мигунов.

– Это я к тому, что в Доме на Холме сидят всего двести человек, готовых воевать.

Арзо помолчал.

– Эти люди, там внизу, они только думают, что они пришли на разборку. Когда вода кипит, она только думает, что она вода. А она уже пар. Ниязбек не хочет идти против России. Джохар тоже не хотел. Знаешь, в чем разница между русскими и нами?

– Вы мусульмане, – сказал полковник.

– Нет. Русские согласны терпеть, когда им плюют в лицо. А мы – нет. Когда Гантамиров шел к Грозному, в Чечне никто не думал, что это война. Все тоже думали, что это разборка.

– А ты знал, что это война? – невольно спросил русский.

Арзо покачал головой. Потому подумал и добавил:

– Брат знал. Старший. У нас сады за селом. Огромные были сады, колхозные. В тот год созрел удивительный урожай. Яблоки были с детскую голову. Желтые, полупрозрачные. И эти яблоки никто не собирал. Они валялись под яблонями и гнили. Мой брат посмотрел на эти яблоки и сказал: «Люди разучились работать. Будет война».

– А где сейчас брат? – спросил Мигунов. Арзо помолчал и ответил:

– Он погиб при первом штурме.

***

Было пять часов вечера, когда Хизри отвел Панкова из комнаты отдыха в кабинет Гамзата. Панков сделал несколько звонков и поговорил с и.о. прокурора Наби Набиевым.

Тот все-таки оказался в здании. Набиев накатал целую стопку приказов о расследовании массовых убийств в Харон-Юрте, а Панков подписал распоряжение выделить семьям погибших по тридцать тысяч долларов.

По здешним меркам это были огромные деньги.

Панков сделал несколько звонков и опять не смог дозвониться до президента.

А когда Панков со вздохом положил трубку, он обнаружил, что в кабинет зашел мэр Торби-калы.

– Салам алейкум, – сказал Шарапудин Атаев.

– Здравствуйте, – сказал Панков, и они по кавказскому обычаю обнялись. На Кавказе так обнимаются, чтобы продемонстрировать другу, что не держат оружия за спиной, и, когда Панков обнимал Атаева, он убедился, что уж у этого-то при себе не только оружие, но и облегченный бронежилет под пиджаком.

– Тут какие-то слухи ходят, – осторожно сказал Атаев, – что Асланов в Кремле…

– Асланова не снимут, – отрубил Панков. Подумал и многозначительно прибавил: – Но разденут. Вы там ведь с ним спорили что-то насчет туристического терминала?

Атаев открыл рот и закрыл его. Как мы уже упоминали, строительство туристического морского терминала в Торби-кале только в будущем году предусматривало выделение трехсот семидесяти миллионов долларов для дноуглубительных работ. Председателем совета директоров АО «Терминал» стал Гамзат Асланов. Землю под порт оттяпали у города, и Атаев на этом основании попросил себе долю. Вместо доли Гамзат чуть не вышиб ему в этом самом кабинете все зубы.

– Да, – сказал Атаев, – поспорили. Земля-то городская. Я вообще считаю, что мэр города должен быть в данном случае председателем совета директоров.

Панков внимательно поглядел на него, взял лист бумаги и написал. «Назначаю мэра г. Торби-калы Шарапудина Ибрагимовича Атаева председателем совета директоров АО „Терминал“. Рекомендую РФФИ в кратчайшие сроки передать федеральную долю в терминале в муниципальную собственность г. Торби-кала. Подпись: В. Панков». Расписался и поставил число. Про себя он подумал, что эта бумажка нарушила по крайней мере пять пунктов федерального законодательства.

– Я вам рекомендую это взять, – сказал Панков, – и идти с ней, – тут Панков замялся, потому что идти с этой бумажкой было решительно не к кому, не к командиру же «Альфы», в самом деле, – идти с ней в мэрию. И своих с площади убрать.

– Вот так? – спросил Атаев.

– Вот так, – ответил Панков.

– А все остальное? – немедленно спросил Атаев.

– А все остальное потом, – усмехнулся полпред.

***

Следующим посетителем оказался вице-спикер Мухтар Мееркулов. Этот был куплен за совершеннейшую дешевку: семь миллионов федеральных долларов на Центр изучения истории Кавказа, тут же полпредом учрежденный и одобренный.

Вместе с Мееркуловым Панков тихонько выполз в коридор и был там немедленно окружен депутатами и чиновниками. По депутатам было видно, что они волновались. Как мы уже говорили, большая часть людей, находившихся в здании, пришла туда переделить два миллиарда федеральных долларов, и их очень обеспокоили слухи о том, что делить, может быть, будет и нечего.

Панков как можно суше повторил, что Москва готова договариваться и даже готова платить четыре миллиарда долларов вместо двух. Но президент Асланов остается на месте.

После беседы с депутатами Панков отлучился в туалет и там, выйдя из кабинки, напоролся на невысокого полноватого кумыка, того самого, которого он видел в первый день своей работы полпреда.

– Арсен Исалмагомедов, – напомнил ему кумык, – я буквально на минуточку, Владислав Авдеевич. Я по поводу мелиорации Бештойского района.

Как выяснилось, мелиорацией заведовал брат Исалмагомедова, но, так как деньги на мелиорацию делил лично президент Асланов, Бештойскому району ничего не перепадало, и он сидел совсем немелиорированный. Панков сказал, что в списке федеральных субсидий на будущий год будет отдельная строчка про Бештойский район, депутат обнял его мокрыми еще руками и удалился.

Эта история с Арсеном Исалмагомедовым Панкова удивила чрезвычайно, поскольку он знал, что Арсен воевал в Чечне, и, когда прошлой ночью Панков зашел в зал заседаний парламента, именно Исалмагомедов предложил «поставить на открытое голосование вопрос о независимости республики». Стало даже как-то грустно оттого, что независимость республики может быть приравнена к вопросу мелиорации Бештойского района.

После окончания разговора с Исалмагомедовым Панков тщательно вымыл руки и посмотрел на свое отражение. Оказалось, что за сутки он оброс бородой, как ваххабит или Абрамович, и у него почему-то начали бегать глаза. «Ты делаешь то, что тебе приказали в Кремле, – сказал себе Панков, – никто не имеет права диктовать свою волю России».

Панков вышел из туалета, прошел через кабинет спикера и пересек холл, ведущий к раскрытым дверям зала для заседаний, увенчанным метровым панно с двуглавым гербом. И тут сердце его как-то нехорошо подскочило. Панков резко обернулся.

В трех метрах от него, там, где начиналась мраморная лестница, стоял худощавый паренек и целился в него из «стечкина». Глаза паренька были абсолютно пусты, а лицо Панкову было знакомо по фотографиям из архива Контртеррористического штаба. Этот милый молодой человек погорел на том, что пытался сделать из своей невесты шахидку-смертницу. По его предложению они должны были отправиться в свадебное путешествие на грузовике, начиненном полутонной тротила. Девушка сдала его ФСБ, и, убегая, он грохнул двоих.

Парень улыбнулся и взвел курок. Видимо, он хотел поквитаться с начальником Штаба за разрушенное семейное счастье. В эту минуту на лестнице показался Ниязбек с охраной. Аварец положил пареньку на плечо руку и сказал:

– Это не тебе решать.

Парень подумал, чуть дернул ствол вверх и выстрелил в мраморное панно. Под ноги Панкову полетели крошки от российского орла, и Панков с грустью понял, что если бы он только что не был из туалета, то непременно бы наложил в штаны.

– Пошли, – сказал Ниязбек.

Это уже относилось к Панкову. Пальцы аварца сомкнулись на его запястье, как наручники.

***

Панков ожидал, что Ниязбек отведет его обратно в комнату отдыха. Еще он подсознательно думал, что Ниязбек его ударит. Но через несколько секунд он понял, что аварец вообще не думает о русском чиновнике: глаза Ниязбека смотрели в одну точку, и взгляд их показался Панкову совершенно безумным.

Ниязбек скорее взбежал, чем поднялся по лестнице, и через минуту Панков вошел за ним в широко распахнутые двери кабинета президента Асланова.

В кабинете было довольно много народа. Панков заметил Дауда, мэра Торби-калы и спикера парламента Хамида Абдулхамидова.

Посреди президентского кабинета на стуле сидел невысокий мужчина лет пятидесяти, с сутулыми плечами и ранней сединой в волосах. Что-то неестественно сломленное было в его позе, но, когда он поднял голову, лицо его при виде русоволосого человека в пиджаке вспыхнуло внезапной ненавистью. Впрочем, ненависть так же быстро прошла, как возникла, и мужчина сказал:

– Это он нашел моих родных, да?

– Твои родные погибли в Харон-Юрте? – спросил Панков.

Мужчина кивнул.

– Мать, – сказал он, – и жена. И сыновья. И отец. Все – Ахмедовы. Я – Рустам. А отец – Резван.

Панков молчал. Среди двадцати четырех погибших только два трупа было женских, и оба они были до сих пор не опознаны. Всего неопознанных было шесть; получалось, что из шести пятеро были из одной семьи.

– А почему их арестовали? – спросил Панков.

– Потому что это я убил Ибрагима Маликова, – ответил Рустам.

Когда Ниязбек вошел в кабинет, он по-прежнему продолжал держать Панкова за руку, и Владислав чуть не заорал от боли: ему показалось, что сжавшиеся пальцы Ниязбека раздавят ему запястье.

– Продолжай, – негромко приказал Джаватхан.

– Ты узнал меня вчера, – сказал Рустам, поворачиваясь к Джаватхану, – я ведь тоже воевал. Тогда все туда шли. В горах безработица, а там деньги. Это круто было. Я был в горах. Потом я был с Арсаевым. А потом мне надоело. Слишком много крови. Я вернулся домой. Я сказал Вахе: «Все, хватит, у меня жена. У меня дети, я их пять лет не видел. Я хочу жить, как жили предки». А пятнадцатого за мной пришли. Я успел бежать. Сидел на горе. Ночевал там.

А наутро ко мне пришла соседка и сказала, что мою семью забрали, и что это сделал Гамзат, и что если я не приду к нему, то он убьет их всех. Я пришел к Гамзату, он сказал мне, что, если я хочу увидеть своих родных, я должен убить Ибрагима Маликова.

– А почему бомба? – спросил Панков. Рустам вздохнул.

– Я… я ведь работал на железной дороге.

– А что, там вывешивали объявления про эту бомбу? Может быть, это был приказ по министерству, что под переездом лежит ФАБ-250? Или я что-то пропустил? – спросил Панков.

– Меня… нашли люди Вахи и просили выписать заявку на ремонт. Переезда.

– Двух переездов, – напомнил Панков.

Рустам кивнул:

– Двух переездов. Я понял, что они что-то затевают. Я ничего им не сказал, но я наблюдал. Я все видел. Они дети против меня. Я три года в горах был. А эти что? Им по восемнадцать лет. Я подумал, что лучше, чем эта бомба, мне ничего не найти. Потому что, если Ваха будет искать, кто его продал, он будет искать среди тех, кто закладывал бомбу.

Рустам помолчал.

– У Гамзата был такой человек – Шапи, он со мной поехал к переезду. Он сказал, что будет меня страховать. Сказал, что его люди будут с автоматами, если что пойдет не так.

– Страховал?

Рустам покачал головой.

– Я думаю, – сказал он, – Шапи получил приказ меня убить. Он сказал, что страхует меня, но после такого взрыва это не нужно. Я подумал, что, если я сяду в их машину, они убьют меня и у них получится, что Ибрагима убили боевики. А потом они убьют мою семью, чтобы правда не выплыла наружу. Я подумал, что, если я убегу и останусь в живых, я смогу договориться насчет семьи. Я даже вернулся к Вахе. Я стал работать на него, чтобы поменять его людей на своих родных. А они убили их все равно.

– Гамзат знал, как убьют Ибрагима? – спросил Ниязбек.

– Да. Он все знал.

– Приведите Гамзата, – велел Ниязбек.

***

Если у Панкова и оставались какие-то сомнения в услышанном, то они исчезли, как только в кабинет ввели Гамзата. Гамзат взглянул на Ахмедова, сидевшего посреди кабинета, и лицо его посерело. Ужас вынул из Гамзата все кости, и он бы свалился на пол, если бы его не тащили под локти. Гамзата швырнули на стул и рядом посадили Гази-Магомеда. Тот, видимо, ничего не понимал и настороженно вертел головой.

– Что скажешь? – спросил Ниязбек бывшего шурина. К этому времени он уже сидел в президентском кресле. Панков сел на подоконник возле мэра.

Гамзат молчал.

– Гамзат, в чем дело? – спросил Гази-Магомед.

Никто ему не ответил.

Ниязбек приподнялся и поставил перед Гамзатом один из стоявших на столе аппаратов. Это был белый селектор с большим круглым диском и множеством цветных кнопочек, оставшийся еще с советских времен. Тогда первый секретарь Ахмеднаби Асланов, наверное, еще звонил по нему председателям колхозов, чтобы выбранить за плохой урожай.

– У тебя есть один-единственный шанс, – сказал Ниязбек. – Звони.

Гамзат молча набрал номер, сначала один, потом другой. Ему повезло на третьем. В трубке щелкнуло, крякнуло – все разговоры из Дома на Холме наверняка записывались, и потом на весь кабинет раздался бархатистый, уверенный в себе голос Ахмеднаби Асланова.

– Слушаю, – сказал президент.

– Отец, – проговорил Гамзат, – это я. Я прошу тебя. Ты должен приехать сюда и подать в отставку. Иначе Ниязбек убьет и меня и брата.

– Он этого не сделает ради своих племянников, – ответил президент.

– Он знает, что я убил Ибрагима.

– Он этого не сделает ради своих племянников, – повторил президент.

Голос его звучал абсолютно уверенно, так же, как если бы Ахмеднаби Асланов сидел в этом кабинете под трехцветным знаменем и отчитывал нерадивого министра или давал интервью об успехах республики.

Лицо Гамзата перекосилось.

– Отец, он убьет нас! – заорал сын президента.

Панков сорвался с подоконника и подскочил к селектору.

– Ахмеднаби Ахмедович, вы сошли с ума, – закричал Панков, – вам что, должность дороже сыновей?

Голос президента даже не дрогнул.

– Не давите на меня, Владислав Авдеевич! Я знаю, что вы на стороне Маликова. Вы хотите занять мое место. Это наверняка ваша идиотская подстава – убедить Маликова, что моя семья причастна к гибели его брата! Это не сойдет вам с рук! Никто не даст вам безнаказанно стравливать народы Кавказа между собой! Никто не даст вам списывать преступления экстремистов на верных соратников президента России!

Трубку на том конце швырнули.

Гамзат попытался подняться со стула, но ноги его не слушались.

– Пожалуйста, Ниязбек, не надо, – забормотал он. – Ради твоей сестры. Ради ее детей. Он… он просто…

Ниязбек молча взял автомат, висевший за ним на спинке кресла. Там, где нормальные люди вешают пальто или куртку.

– Не надо, Ниязбек! – заорал Панков. – Дело не в твоей мести! Мы дожмем Асланова!

Ниязбек встал и передернул затвор. В следующую секунду Джаватхан ногой ударил по автомату, и тот выворотило из рук Ниязбека. Ниязбека даже подкинуло от удара – и в эту секунду Магомедсалих бросился на него прямо через стол.

Впервые Панков видел, как Ниязбек дерется с двумя противниками, один из которых был двукратным чемпионом мира по ушу-саньда, а другой – абсолютным фаворитом боев без правил. Впрочем, драка продолжалась недолго. Через несколько секунд Магомедсалих сидел на корточках, покачиваясь и шипя от боли, а Ниязбек почти не сопротивлялся, пока Джаватхан крутил ему сзади руки и сажал на стул.

В кабинет один за другим вбегали вооруженные люди. Магомедсалих поднялся, все еще держа руки у живота.

– Уведите их, – быстро сказал Магомедсалих, показывая на сыновей президента.

Гамзата и Гази-Магомеда поволокли вон, и Панков побежал за ними. Он не был уверен, что их не пристрелят. Магомедсалих втолкнул обоих пленников обратно в сейфовую комнату, схватил Гамзата за подбородок и зашипел:

– Как Ахмедовы очутились в Харон-Юрте? Быстро отвечай мне, а то придется отвечать Ниязбеку.

– Ну… там же целая семья. Надо было от них как-то избавиться. Я их передал Шеболеву. Они же не знали, что сделал Рустам. Боевики – и все.

Магомедсалих бросил Гамзату телефон.

– Звони отцу, – приказал он.

– Он с ума сошел, – закричал Гамзат, – клянусь Аллахом, он ничего не видит, кроме власти. Кто в республике подаст ему руку, если он ради власти погубит сыновей?

– Звони, мать твою!

В сейфовой комнате телефон не брал. Гамзата выволокли обратно в коридорчик и постелили на полу с телефоном у одного уха и пистолетом – у другого.

***

Когда через пять минут Панков вернулся в кабинет президента, там уже все было тихо. Рустама куда-то уволокла охрана. Дауд и мэр убежали – видимо, поделиться сногсшибательной новостью. За полуотворенной дверью в приемную что-то орал Хизри.

Ниязбек сидел на стуле и молча глядел перед собой. На скуле у него вздувался изрядный синяк. Дверь в туалетную комнату была раскрыта, и в ней Панков увидел Джаватхана.

Тот шумно возился над раковиной, сплевывая в нее осколки зубов.

Панков присел на корточки перед Ниязбеком.

– Это не твои личные пленники, – сказал Панков, – пойми. Это последний шанс твоего народа. Мы уговорим Ахмеднаби. До него дойдет. Я тебе обещаю.

Дверь кабинета, на тугой стальной пружине, захлопнулась за спиной Панкова с таким оглушительным грохотом, что Ниязбек невольно поднял глаза.

Потом он подумал и встал навстречу пришедшему человеку. Панков оглянулся.

У закрытой двери стоял Ваха Арсаев.

Тогда, на похоронах, Панков не смотрел на Ваху внимательно, а старые фотографии из досье оставляли желать лучшего. Только сейчас глава Контртеррористического штаба и полномочный представитель президента Владислав Панков имел возможность в упор разглядеть главного террориста республики.

Вахе было немного за сорок. Он был худощав и свит из жил, как многослойный гибкий провод. У него были черные с проседью волосы, и глаза его все-таки не были синие, как показалось Панкову в горах, а скорее фиолетово-черные. И вообще это были не глаза. У Панкова было такое ощущение, что если запереть смерть и положить ее в сейф, а потом просверлить в этом сейфе две дырочки, то дырочки будут выглядеть в точности так, как глаза Арсаева.

Панков надеялся, что он никогда не увидит Ваху Арсаева живьем. Особенно в такой ситуации, когда у Вахи есть оружие, а у него – нету. Еще полпред отметил про себя, что Арсаев все-таки не так храбр, как про него говорят. Он появился слишком вовремя. Наверняка прятался где-то неподалеку и гадал: получит он пулю от Ниязбека или нет? Как только кто-то из бывших в кабинете людей доложил ему о Рустаме Ахмедове, Арсаев выскочил, как чертик из табакерки.

Ниязбек подошел к Арсаеву, и они обнялись. А потом губы Арсаева растянулись в неожиданной улыбке. Он повернулся к полпреду и сказал:

– Я хочу тебя поблагодарить за моего друга Шеболева. За то, что ты посадил его в СИЗО.

– И что?

– Его убили. Хочешь увидеть как?

– Увидеть? – тупо переспросил Панков.

Ваха порылся в кармане и извлек оттуда маленький мобильный телефон.

– Там, в СИЗО, есть все, – сказал Ваха, – даже телефоны. Сумасшедшая вещь эти ваши новые мобильники. Можно записывать звук, и видеокамера есть. Даже запись переслать можно по телефону.

– Меня тоже хочешь снять на видеофильм? – спросил хладнокровно Панков.

Вместо ответа Ниязбек протянул руку к столу и, покопавшись, дал Панкову один из исписанных листков.

«Хвала Аллаху, Господу Миров», – прочел, щурясь, полпред. Дальше следовали три или четыре цитаты из Корана, и за ними: «Русские принесли на нашу землю кровь и смерть. Их марианеточные чиновники продают свой народ и убивают наших детей. На кровь мы ответим кровью, на жестокость – местью. Нашему терпению пришел конец.

Захватчики Кавказа объявили нам смертельную войну. Они будут уничтожены. Так велит Аллах».

Пока Панков читал текст, дверь кабинета отворилась. Это пришли Дауд и мэр Торби-калы. Панков присел к столу, отыскал там шариковую ручку, перечеркнул букву «а» в слове «марианеточный» и сверху написал «о». Потом исправил еще пару ошибок и в таком виде вернул текст Ниязбеку.

– Рекомендую пользоваться компьютером, – сказал Панков, – там есть законы орфографии.

– Плевал я на ваши законы, – проговорил Ваха, – включая орфографию.

Ниязбек изучил правку и отдал текст подошедшему Джаватхану. Панков вдруг представил себе этот листок в архиве. Супер. Сепаратистское воззвание, отредактированное почерком русского полпреда.

– А есть чего будете? – спросил Панков.

– Что?

– На кровь вы ответите кровью, а жрать чего будете? Друг друга?

Ниязбек промолчал, а Ваха ответил:

– Я слышал этот аргумент. Знаешь, что в нем неправильно? Понимаешь, бывает семья, и в ней все хорошо. Женщина работящая. У плиты хлопочет. Детей растит. А мужчина все равно берет и разводится.

Панков молчал.

– Россия – женщина. А Кавказ – мужчина, – сказал Ваха. – Если мужчина не хочет жить с женщиной, разве он будет жить только потому, что ему это выгодно? Какой же он после этого мужчина? И что же ты мне, как женщина, доказываешь, что ты меня можешь содержать?

Панков смотрел в васильковые глаза главного экстремиста республики и вдруг понял, что тот прав.

Все, что пытался делать Панков последние четыре месяца, – это именно спасти распадающийся брак. Обе стороны давно ненавидели друг друга. Их удерживали вместе тысячи причин – привычки, условности, общие дети, совместно нажитое имущество и жилплощадь. Но обе стороны давно считали друг другу обиды.

И это было тем более печально, что для того, чтобы жить вместе в браке, вовсе не надо быть одинаковыми. Можно иметь разные привычки, вкусы, взгляды – и все равно любить друг друга.

И еще Панков знал одно: в тот момент, когда брак рушится, вовремя сказанное слово имеет стократную силу. Успеешь сказать – и двое останутся вместе ради детей, а там, глядишь, ссора утихнет, рана залечится, и разные люди снова полюбят друг друга, и уже через несколько лет с недоумением вспомнят, как собирались делить бабушкино серебро и дедушкину дачу. Не успеешь – и не будет через пять лет больших врагов, чем два разведенных супруга.

Панков понял, что у него есть единственный шанс. Взять трубку – и прямо отсюда позвонить президенту России. Или он отправит в отставку Асланова – или через час в республике будут резать русских.

Панков молча подошел к президентскому столу и снял трубку «вертушки».

Линия была мертва.

Смешок Вахи в наступившей тишине был как щелчок курка.

Панков обернулся и оглядел людей, находившихся в кабинете. Ваха смотрел на него с откровенной холодной ненавистью. Панков всерьез полагал, что он жив еще только потому, что Ваха надеется получить пленного русского полпреда в свое полное распоряжение. Иначе Арсаев пристрелил бы его с порога.

Мэр Торби-калы сидел на подоконнике и недовольно подергивал ртом. Его представления о прекрасном никогда не простирались дальше трехсот семидесяти миллионов долларов на пассажирский терминал, а дело, увы, обстояло так, что пассажирские терминалы существуют только при марионеточном правительстве. Хизри сидел рядом с мэром, и его лицо выражало так же мало, как экран выключенного компьютера. Джаватхан улыбался как-то сочувственно, и Панков вспомнил, что он уже видел у Джаватхана точно такое выражение лица на фотографии, где его товарищи перед ним резали русского солдата.

Ниязбек стоял рядом с Вахой, и в глазах его Панков прочел откровенное презрение. Презрение адресовалось не Панкову. А человеку по ту сторону трубки.

– В зале заседаний есть телекамеры? – спросил Панков.

– Зачем? – спросил Ниязбек.

– Я хочу сделать заявление. Перед депутатами ЗАКСА и мировыми СМИ.

– О чем?

Я обсудил ситуацию с президентом России. Он приказал мне сурово наказать всех участников бойни в Харон-Юрте, отправил в отставку президента Асланова и назначил президентом республики меня.

Ниязбек покосился на трубку «вертушки», безжизненно обвисшую на кольцах шнура.

– И что с тобой сделают за подобное заявление?

Панков торжествующе улыбнулся.

– Ничего, – сказал Панков, – если, кроме моего заявления, у Кремля будет его голова.

И показал на Ваху.

Арсаев инстинктивно сделал шаг назад. Правая его рука нырнула в карман, молниеносно, как баклан ныряет за рыбой, и Панков, похолодев, вспомнил, что все люди этого человека таскают с собой гранату для самоподрыва, как другие носят на шее крестик Глаза Вахи сделались черными от ненависти, он повернулся к Ниязбеку и заорал:

– Ты этого добивался, да? Ты меня просто использовал? Как пугало? Чтобы нагнуть русских?

«А ведь он прав, – мелькнуло в голове Панкова, – чертов аварец! Бог ты мой! Он бы никогда не оставил меня здесь, если бы на самом деле собирался послать Россию к черту! Он бы просто пристрелил меня, поставил рядом с Гамзатом и пристрелил бы, и даже глазом бы не моргнул!»

– Тише! – сказал Ниязбек. – Клянусь Аллахом, Ваха, что бы ни случилось, ты выйдешь отсюда живым и невредимым.

Ваха стоял, по-прежнему держа руку в кармане. Панков осторожно отступил на шаг, а потом на полшага. Панкову показывали эти самодельные «хаттабки», их переделывали из тридцатимиллиметровых гранат для подствольника. Те как раз влезали в футлярчик от мобильного телефона. Осколки разлетались недалеко – это была граната для самоубийства, ни для чего больше. Хотя черт его знает, что у него там. Может, граната, а может, на нем целый пояс шахида.

– Клянусь Аллахом, Ваха, – повторил Ниязбек, – что бы ни случилось, это не моя забота – убивать человека, которого я сам позвал сюда. Ты не убивал моего брата. Пусть тебя ловят федералы.

– Нет, – сказал Панков, – тебе придется выбирать, Ниязбек Или Ваха, или мой разговор с президентом.

Ниязбек скрестил руки на груди.

– Это тебе придется выбирать, Владислав. Или твой разговор с президентом – или…

Ниязбек снова взял со стола листок с воззванием.

– Мы исправим правописание, – сказал он.

Панков сглотнул. Он понимал, что торг бесполезен. Теперь, когда он предложил выход, Ниязбек дожмет его.

– Черт с тобой, – сказал Панков, – пошли к депутатам.

Мэр Торби-калы шумно выдохнул воздух. Джаватхан улыбался все так же смущенно. На лице Ниязбека ничего нельзя было прочесть.

– Джаватхан, – приказал Ниязбек, – ты и твои люди останутся здесь. Запомни, Ваха – мой гость. Если с его головы упадет хоть волос – подбери этот волос и неси за ним.

Они вышли из кабинета вчетвером – Ниязбек, Панков, Атаев и Хизри. Охрана сидела в предбаннике на стульях и на полу.

– Ниязбек, – позвал Ваха, когда они выходили.

Аварец приостановился.

– Русские тебя обманут, – сказал Ваха. – Обманут и убьют. Кто дружит со скорпионом, того скорпион кусает.

***

Они спустились на два этажа и вошли в зал парламента. Больше половины зала было заполнено, хотя, конечно, далеко не на всех креслах сидели депутаты. Многие занимали люди в камуфляже и с оружием. Опять же не все в камуфляже и с оружием были простые бойцы. Половина из них таки были депутаты.

В президиуме скучал Хамид Абдулхамидов, а в углу работал широкий плоский экран, на котором обычно показывали результаты голосования. На этот раз на экран была заведена «картинка» РТР. По телевизору рассказывали о встрече президента с представителями молодежи.

Настроение в зале было довольно мрачное. Депутаты шушукались друг с другом. Прямо около президиума стояло ведро винограда. В зале пахло хорошо знакомым Панкову запахом многочасового заседания – воздухом, много раз пропущенным через чужие легкие, бутербродами и кофе, только к кофе и бутербродам примешивался еще запах ружейной смазки. Российского флага в зале больше не было.

Из друзей Ниязбека в зал пришел только Хизри. Джаватхана оставили с Вахой, а Магомедсалиха нигде не было видно. Уже позднее Панков узнал, что Магомедсалих в это время был с Гамзатом Аслановым. Гамзата таскали по полу в его собственном кабинете и время от времени заставляли звонить отцу. Все телефоны отца были выключены, Гамзата снова били и заставляли набирать телефоны друзей отца.

Еще позднее Панков узнал, что Ахмеднаби сказал одному из этих друзей, который был тогда с ним на правительственной даче в Москве. «Если я уйду с поста президента, моих сыновей застрелят все равно. Их застрелят через день или через год. Пусть будет, как решит Аллах».

У самой двери Панков остановился и кивком отозвал Ниязбека в сторону. Они отошли на шаг.

– Отдай мне Ваху, – шепотом сказал Панков.

– Нет, – отозвался Ниязбек.

– Послушай, меня сожрут в Кремле…

– Иди и говори.

Они зашли в зал, и к ним повернулись сразу шесть или семь телекамер. На микрофонах, выставленных перед трибуной, Панков с раздражением заметил логотипы двух государственных телеканалов. «Кой черт они все снимают, если ничего не показывают?» – подумал Панков.

Плоский экран слева от трибуны переключился со Второго канала на CNN, и Панков увидел толпу на площади и тощую корреспондентку. CNN ретранслировали по какому-то местному каналу, и кто-то уже догадался снабдить английский текст синхронным русским переводом. «Похоже, – сказала корреспондентка, – что в здании что-то происходит. Мы переключаемся на другую камеру».

Панков пошел к трибуне и увидел, что его собственное изображение на экране тоже идет к трибуне. Сигнал шел через спутник, и Панков на экране двигался с заметным опозданием.

Панков встал у микрофонов и внезапно оглянулся на Ниязбека. Тот сел метрах в трех справа, у стола президиума, и сразу за ним стоял Хизри. Было жарко, Ниязбек оставил в кабинете камуфляжную куртку и сейчас сидел в одной чистой белой футболке. Из-под коротких рукавов выпирали мощные мускулы, и перед ним на столе лежал снаряженный «Калашников» с длинным серым ремнем. Черные волосы Ниязбека были аккуратно приглажены, лицо невозмутимо, и крупные правильные его черты портили только давно перебитый нос да свежая ссадина под скулой.

Темно-коричневые глаза улыбались Панкову чуть грустно, чуть презрительно, так, будто Ниязбек все знал. «Что больше всего хочет человек? – спросил Ниязбек у Панкова на похоронах брата, и Панков, не думая, ответил: „Сохранить должность“. Ниязбек тогда рассмеялся, и Панков сам понял, что сморозил глупость. Теперь он понимал, что он сморозил не глупость. Он проговорился. „Дело совсем не в моей карьере, – подумал Панков. – Иван Витальевич прав. Никто не имеет права диктовать свою волю России“.

Панков повернулся к залу.

– Я говорил с президентом, – сказал Владислав Панков, – президент России полностью в курсе всей ситуации. Президент приказал создать независимую комиссию, которая будет расследовать бойню в Харон-Юрте. Семьям всех пострадавших будет выплачено по тридцать тысяч долларов. Контртеррористический штаб будет ликвидирован. Все лица, арестованные Штабом, в кратчайший срок предстанут перед судом присяжных. К сожалению, мы не сможем наказать всех виновных. Генерал Шеболев, арестованный сегодня днем, покончил с собой в следственном изоляторе.

Зал дружно выдохнул. О смерти Шеболева знали, видимо, еще немногие.

– С угрозой терроризма, – продолжал Панков, – нельзя бороться одними силовыми методами. С ней можно бороться, только обеспечив экономическое процветание республики. В этих целях Россия вдвое увеличивает финансирование существующих федеральных программ, в частности программы строительства пассажирского терминала на Каспии. В целях более полного учета интересов народов РСА-Дарго я назначаю федеральным инспектором по республике Ниязбека Адиевича Маликова. Именно он станет главным координатором как старых целевых ассигнований, так и совершенно новых инвестиционных программ, на которые Москва выделяет дополнительные восемьсот миллионов долларов.

Услышав слова «терминал» и «вдвое» мэр Торби-калы встрепенулся и что-то прошептал охранникам.

– Что же касается президента Асланова, – продолжал Панков, – то, несмотря на ряд недостатков в его работе, он по праву является одним из самых заслуженных руководителей Кавказского региона. Любые слухи о его отставке – это заведомо ложная информация, распространяемая теми, кто хочет столкнуть Кавказ в пучину межнациональной и религиозной розни.

То, что случилось в следующую секунду в прямом эфире, показали потом все телеканалы мира, кроме, разумеется, российских.

Ниязбек Маликов спокойно поднялся с места.

– Мне не нужен твой пост, – сказал Ниязбек, – и моему народу не нужны твои взятки. Сегодня я увидел, как русские умеют держать слово. Десять лет мы не видим от русских ничего, кроме денег и лжи. Назначенный вами президент сожрал республику до кости. Развязанный вами террор убивает наших детей. А глупость Москвы равняется только ее продажности. Двадцать тысяч человек под этим зданием требуют отставки Асланова. Ты наплевал им в лицо. Мы не русские, чтобы плевать нам в лицо. Мы…

В следующую секунду раздался выстрел. Ниязбек стоял, опираясь кончиками пальцев о стол, и пуля бросила его грудью вперед. Ниязбек недоуменно выпрямился, и Панков с ужасом увидел, как на его белой футболке расползается алое пятно. «Как же так, – мелькнуло в голове русского, – я же предложил ему все! Я сказал, что все деньги в республике будет делить он!»

Ниязбек стал поворачиваться, подхватывая со стола автомат, и выстрел раздался снова. На этот раз пуля вошла в висок с такого близкого расстояния, что при замедленном повторе было видно, как из головы Ниязбека вылетают кусочки кожи и кости и как выстрел слегка опаляет короткие волосы. Ниязбек рухнул на стол и больше не шевелился.

За ним, со «стечкиным» в руке, стоял Хизри Бейбулатов.

– Не стрелять, мать твою, не стрелять! – заорал мэр Торби-калы, когда охранники и родственники Ниязбека начали выхватывать оружие.

Но стрельба, разумеется, началась все равно.

После стрельбы был штурм.

***

Два дня после штурма Панков спал. Он просыпался, тупо глядел на стены больничной палаты и засыпал вновь. Потом он вышел к телекамерам вместе с президентом Аслановым. Он смутно помнил, что он делал, – кажется, он вручил Асланову какой-то орден.

Потом Панков начал пить. Он пил с самого утра, иногда с Сережей Пискуновым, а иногда и с просителями, которые заходили к нему подписать назначение на должность. За назначение он брал деньги, сначала через Гамзата Асланова, а потом совершенно не скрываясь, и в один прекрасный день Панков проснулся не в своей скромной спальне, а в роскошном особняке с ажурной башенкой и позолоченными кранами в джакузи.

Кажется, это был особняк кого-то из мятежников, убитых при штурме. Его подарил полпреду Гамзат.

То, что в этой бойне уцелел Гамзат, было вообще невероятной случайностью. К тому времени, когда все началось, Магомедсалих уже бросил его пытать и начал убивать. Младший сын президента лежал на полу, оплывая кровью, и время от времени к нему кто-то подходил и пинал ногой. Когда затрещали выстрелы, Магомедсалих и его люди бросились на подмогу. Они думали, что Гамзата пристрелят те, кто стоял у сейфовой комнаты, а когда те, кто стоял у сейфовой комнаты, выбежали в коридорчик, они заметили тело Гамзата и решили, что его уже пристрелили. В итоге Гамзата подобрала «Альфа».

Если бы кто-то из врачей, наблюдавших Панкова девять лет назад, имел бы возможность наблюдать его сейчас, он бы отметил все признаки регресса к прежнему неврозу. Но врачей рядом не было. «Ты не понимаешь, – сказал как-то Панков своему приятелю-олигарху, тому самому, в день рождения которого все началось, – теперь все равно. Все вообще все равно».

Кто-то сказал Панкову, что Магомедсалих Салимханов, который получил при штурме тяжелейшие ранения, снова сбежал – на этот раз из реанимации, – и его объявили в федеральный розыск, как и Джаватхана Аскерова. Панков был пьян и не обратил на это внимания. Потом ему сказали, что Магомедсалиха застрелили при операции в Кехи, и Панков тоже не обратил на это внимания. Потом ему сказали, что Аминат вышла замуж за Магомедсалиха, и Панков напился на три дня вперед.

Спустя два месяца после штурма полпред президента Российской Федерации Владислав Панков возвращался из Шамхальска, где он открывал новую школу. С ним в машине был его друг Хизри Бейбулатов, и вся колонна состояла из трех автомобилей. Впереди шли два бронированных «мерседеса», так, чтобы нельзя было понять, в каком из них находится федеральный чиновник, и сзади шел «лендкрузер».

Когда они проехали очередной блокпост, Панков внезапно сообразил, что они едут той же дорогой, по которой вез его девять лет назад Ниязбек. Дорога спускалась с гор к пыльному городу у синего моря, отделанного белыми барашками волн, и на небе не было ни единого облачка. Вершины гор вдалеке сверкали, словно облитые сахарной глазурью, и дорожка расплавленного металла бежала по морю к вечереющему солнцу. Вот-вот они должны были обогнуть Торбитау и увидеть чуть ниже себя прибрежные солончаки и зеленое поле для гольфа.

Шоссе пересекал неохраняемый переезд, давно заброшенный и разбитый колесами бесчисленных грузовиков. Машины несколько сбросили скорость, подъезжая к нему.

В следующую секунду «мерс» подбросило. Панков успел еще заметить, как выгорает краска на сорванной взрывом двери автомобиля, а потом мир вокруг завертелся и погас.

ФАБ-250, похороненная под переездом полгода назад, разорвалась между двумя бронированными «мерседесами», потому что взрывник не знал, в котором из них находится полпред. Первый автомобиль был уничтожен совершенно. Второй смяло, как консервную банку, оторвало капот и отбросило назад. Пассажиры вылетели с заднего сиденья, как мясо из взорвавшейся скороварки.

Панков увидел, что он лежит посреди белого сверкающего шоссе. Шоссе шло вверх, к янтарному шару солнца, сияющему в воротах неба. Далекие горы стояли вокруг шоссе, как ограда дивного сада, из-за гор свешивались ветви с рубиновыми плодами и слышалось пение птиц, и по этому шоссе, прямому, как луч света или полет пули, к Панкову шел человек. Он был очень высок, еще выше, чем при жизни, в синих джинсах и чистой белой рубахе с длинными, несмотря на жару, рукавами, и через плечо у него, как сумка почтальона, был перекинут «Калашников» на длинном сером ремне. У человека было чисто выбритое лицо и темные, как спелая черешня, глаза, и ему было не больше тридцати, как и всякому мусульманину, попавшему в рай. Панков улыбнулся, увидев этого человека, и протянул руку, чтобы тот помог ему встать.

– Ниязбек, – сказал Панков, – я так рад, что ты меня простил. Ты пришел мне помочь?

– Нет. Я теперь не могу тебе ничем помочь.

– Это потому, что ты мусульманин, а я нет? – спросил Панков.

– Нет. Это не поэтому.

Тут Панков открыл глаза и понял, что белого шоссе нет. Он лежал навзничь, и высоко над ним было голубое небо без единого облачка, а вокруг него – острая галька обочины и пылающие в трех метрах машины. Боли не было, но Панков знал, что дело плохо. Он лежал спиной в какой-то луже, и он понял, что эта лужа – вытекшая из него кровь.

Панков повернул голову и увидел, как из-за горящих машин выезжает белая «девятка». Дверцы «девятки» распахнулись, и из нее вышли трое человек. Все они были в камуфляже и черных масках, и, пока они шли к Панкову, они сняли эти маски. Они шли уверенно, не переходя на бег, как будто знали, что никто в целом мире их не остановит и что сейчас на этой дороге нет никого, кроме них – и умирающего полпреда.

Когда они сняли маски, Панков узнал в них Джаватхана и Магомедсалиха, а потом третий человек вышел вперед, и Панков увидел черные с проседью волосы и фиолетовые глаза Вахи Арсаева. Они подошли к лежащему в крови человеку на расстояние полуметра, и Джаватхан вынул из-за пояса «стечкин». Панков хотел попросить, чтобы ему дали умереть самому, потому что ему уже немного осталось, но язык почему-то не слушался, а небо начало меркнуть, как перед грозой.

Джаватхан вытянул руку, и Панков увидел в зените над собой черный ободок ствола, и там, в этом черном провале, не было того сверкающего шоссе, по которому шел Ниязбек, и янтарного солнца над садом с рубиновыми плодами. Губы Джаватхана шевельнулись, и Панков подумал, что сейчас он скажет: «За Ниязбека».

– Аллах Акбар, – сказал Джаватхан.

И после этого мир погас.

Примечания

1

Т.е самопальные заводики по переработке нефти.

Content

Юлия Латынина
Ниязбек

***

Глава первая НАЗНАЧЕНИЕ

Глава вторая КАК СТАТЬ ДЕПУТАТОМ

Глава третья КАК УКРАСТЬ ИНВЕСТОРА

Глава четвертая ПРАВИЛА ИГРЫ В ГОЛЬФ

Глава пятая БОЙ В ХАРОН-ЮРТЕ

Глава шестая МЯТЕЖ

Примечания