Даниэл Олорунфеми Фагунва, Воле Бабатунде Шойинка

Лес тысячи духов

Охотничья сага

К автору является Акара-огун

О друзья мои! Величаво, словно древнее речение, звучит музыка агидигбо, и мудрые танцуют под эту музыку, а ученые понимают ее язык. Воплощением агидигбо развернется перед вами мое повествование: я буду исполнителем, а вам предстоит истолковать его сокровенный смысл. Наши праотцы любили повторять – вам, конечно, не терпится «узнать их замечательные слова? – что, «если танцоры и музыканты искусны, нам кружат головы горделивые чувства». Простите меня за навязчивость, ибо я лишь повторяю старинное присловье. Мне вовсе не хочется, чтоб вы пустились в беспорядочный пляс, подобно комарам, когда они судорожно толкутся, дрыгая лапками, над гулко рокочущим бембе. Танцуйте в лад с музыкой моего повествования, друзья, радостно и улыбчиво, но спокойно, естественно, и очарованные зрители одарят вас ожерельями из монет, мужчины падут перед вами ниц, а женщины восприветствуют земными поклонами, – особенно если вы с пониманием примете два совета.

Во-первых, когда мой герой говорит, нужно, чтоб его речь звучала как ваша собственная, поэтому вам необходимо мысленно слиться с ним, ощутить его самим собой. А когда ему отвечают, вы должны чувствовать себя его собеседниками, которые обращаются к нему от своего лица.

Притом события, о которых пойдет речь, должны обогащать новым опытом вашу природную мудрость, будто они приключились именно с вами, – вот мой второй совет.

Впрочем, не буду забегать вперед, обгоняя свой же рассказ и уподобляясь глупцу, который опрометью ломится через чащу, забыв о торной тропе, – пусть лучше зазвучит барабан моего повествования, а вы приготовьтесь к танцу, друзья, чтобы сбылось речение древности: «Танцы ваши, напевы наши, а общий рассказ – что полная чаша, вспененная музыкой истины».

Итак, все началось в одно прекрасное утро, на рассвете ясного дня, когда растаяло принесенное ночным суховеем тусклое марево, но дневные звери еще не проснулись, хотя ранние птицы уже начали возносить в песнях ликующую хвалу И Господу. Ласковый ветерок шелестел темными, словно уходящая ночь, листьями, а солнце, всплывая на востоке во всей своей божьей красе, мягко озаряло мир, чтобы сыны человеческие могли приступить к утренним делам. Я не торопясь позавтракал и расположился на веранде в своем любимом кресле, paдостно умиротворенный тем, что мне дарована жизнь. Но недолго сидел я один: солнце еще не успело подняться высоко, когда передо мной предстал пожилой незнакомец. Я ответил приветствием на его любезное приветствие и, полагая, что он хочет разделить со мною мой досуг, предложил ему кресло. Он сел, и мы принялись непринужденно болтать, обмениваясь, будто давние приятели, веселыми шутками. Однако вскоре мой гость тяжело вздохнул, как человек, терзаемый горестными раздумьями. Мне показалось, что ему будет приятно, если я спрошу его, чем он удручен, но, предвосхищая мой вопрос, он заговорил о себе сам, и речь его звучала так:

– Вооружись ручкой и приготовь бумагу, досточтимый хозяин, чтобы записать мою историю – записать не откладывая, ибо в противном случае ты рискуешь опоздать. Я не отважился бы отнимать у тебя время, но с некоторых пор меня постоянно беспокоит собственная будущность: я опасаюсь неожиданно умереть, и тогда история моей жизни уйдет из этого мира вместе со мной. А если ты прилежно запишешь ее, люди не забудут обо мне, даже когда меня призовет к себе Создатель.

Как только гость сообщил мне, чего он хочет, я поспешно собрал свои письменные принадлежности, выложил их на стол, уселся поудобней и дал ему понять, что готов его слушать. И вот он поведал мне историю своей жизни.

– Меня зовут Акара-огун, Многоликий Маг, и я один из прославленных охотников минувшей эпохи. Отец мой тоже был знаменитым охотником, а его искусность в целительной волшбе и добродетельной магии снискала ему всесветную славу. Он владел десятью сотнями Тыкв с истолченными в порошок магическими снадобьями, восемью (сотнями Осколочных Тыквочек ато и шестью сотнями амулетов. Двести шестьдесят Колдунных духов жили у него в услужении, а Прорицательных птиц он даже и не считал, ибо мириады их гнездились на чердаке его дома, охраняемого Колдунными духами, так что никто не осмеливался проникнуть к нему в его отсутствие – это было просто немыслимо.

Да, величайшими способностями к волшбе и магии славился мой отец, однако мать моя, старшая жена в семье, стократно превосходила его по сверхъестественным дарованиям, ибо она была Великой ведьмой из бездны ада.

Четверо отцовых жен, среди которых мать моя была Первой, родили ему девятерых детей, а я, как Первенец, был самым старшим. Мать родила отцу четверых детей, вторая жена – троих, третья – двоих, а четвертая – ни одного. И случилось так, что мать моя, повздоривши с кем-то из младших жен, попросила отца рассудить их, а он объявил мать неправой, и она мысленно поклялась жестоко отомстить ему за его неуважение к ее первенству. Она столь свирепо выполняла свою клятву, что к исходу первого же года восемь отцовских детей отправились к праотцам, а за ними последовали и три его младшие жены. Так я стал единственным сыном в семье отца, а мать моя сделалась его единственной женой.

Посмотри на меня, уважаемый хозяин, и крепко призадумайся, когда захочешь жениться. Конечно же, твоя жена должна быть красивой, чтоб вы не утомились со временем друг от друга, и благоразумие – не последнее качество, нужное жене, ибо вам предстоит долгая совместная жизнь, но, уверяю тебя, не это самое важное. Гораздо важнее, чтобы жена твоя чуралась всякого зла, ибо нет у мужчины никого на свете ближе, чем его жена, а ее возможности чинить мужу всяческие злодеяния воистину беспредельны – ведь именно она, к примеру, готовит ему пищу и подносит за обедом напитки, – и, когда я поведаю тебе, какие страдания принял мой отец от своей старшей жены, ты поневоле ужаснешься.

Однажды он решил поохотиться и отправился в лес. Охота затянулась, и, устав бродить по лесным чащобам, он выбрал приветливую полянку и присел на пень, чтобы отдохнуть. Но отдыхать ему пришлось недолго: вскоре земля перед ним расступилась, ощерилась ломаной трещиной, и оттуда повалил черный дым. Клубы дыма окутали поляну непроглядной тьмой, и, когда отец попытался выбраться из этой удушливой тьмы, дым склубился в коренастого воителя с мечом в руке, и воитель, оглядевшись, решительно шагнул к отцу. Устрашенный отец бросился наутек, но воитель громогласно окликнул его, рокоча, будто грохочущий гром:

– Оглянись, человек, и уверься, что я не из племени людей. Меня прислали с Небес, дабы я нашел тебя и убил. Беги, если хочешь, но ты не спасешься от смерти – мой меч настигнет тебя, и ты умрешь на бегу.

Услышав такую речь, отец устрашился больше прежнего, однако собрал все свое мужество и дал воителю достойный мужчины ответ.

– Да, пришелец, ты не от мира сего, я вижу, – сказал он. – И знаю, что меч твой сулит мне неминуемую гибель. Так просвети же меня во имя Бессмертного Господа, каким прегрешением заслужил я лютую смерть?

И посланец Небес ответил отцу, сурово сказав:

– Ты не знаешь, чем прогневил Создателя? А разве тебе не ведомо, что по твоей вине одиннадцать человеческих душ ушло из жизни раньше назначенного им срока?

Эти слова потрясли отца до глубины души, ибо, хотя его мастерство в чудодействе было всеохватным и удивительным, никому из людей не причинял он по своей воле вреда. И он сказал воителю с Небес:

– Если ты послан сюда, чтобы покарать лиходея, тебе нужен другой человек: твое обвинение – не ко мне. За всю свою жизнь не принес я людям ни малейшего зла: без зависти взирал на богатства богатых и «Пищу сытых, даже.если голодал и бедствовал; у меня никогда не появлялось искушения ускорить чью-нибудь смерть, и никто не может засвидетельствовать, что он был занят своими делами, а я попытался его ранить или пристрелить до смерти, хотя всегда был вооружен, ибо добывал себе пропитание охотой. Скажи, разве справедливо лишать меня жизни за преступления, которых я не совершал?

Едва отец умолк, воитель проговорил:

– Воистину несправедливо, человек, и мне известно, что своими руками ты никого не убил. Однако же из-за тебя тяжко пострадали ни в чем не повинные люди. Ты женился на проклятой Небесами ведьме, воспылав плотской страстью к ее прекрасному телу – причем глаза у тебя были открыты, ты видел, кого берешь в жены, – это ли служение добру? Разве гибель твоих жен не вопиет к Создателю, указывая на твои грехи? Разве смерть девятерых детей, погибших из-за тебя, не взывает к отмщению? И, зная все это, ты смеешь утверждать, что не служил злу? Тебе нет оправданий, человек, и я послан сюда, чтоб ты принял смерть.

Выслушав пришельца, отец внезапно осознал, кого он взял в жены; глубокое чувство вины горьким бременем легло ему на сердце, и он удрученно сказал:

– Ты прав, посланец Небес, и теперь мне ясно видна моя греховность. Я женился – и не сумел направить жену на служение добру. Я мнил себя мужем, но был сего лишь соучастником преступлений жены. Того, что мне надлежало исполнить, я не исполнил; с пути, предназначенного для меня, свернул; жену, достойную позорной смерти, возвеличил… Воистину ты прав, и мне нет оправданий, о посланец Небес, но все же я уповаю на безмерную доброту нашего Господа.

Искреннее раскаяние смягчило Небесного воителя, и он решил сохранить отцу жизнь; однако строго предупредил его, что, вернувшись домой, он должен предать свою жену скорой смерти. И не успели еще отзвучать слова последнего предупреждения, как воитель уже скрылся за деревьями и навеки ушел из жизни отца.

А отец поспешил домой. И так случилось, что на пути к дому он проходил мимо поля, засеянного окрой. Был поздний вечер, в небе мерцала полная луна, и отец заметил, что с другой стороны к полю приближается какое-то существо. Он торопливо вскарабкался на дерево; чтобы остаться незамеченным и узнать, с кем его в этот раз столкнула судьба. Неведомое существо подступило к огромному термитнику, возвышавшемуся на его пути, а потом из термитника выбралась антилопа и принялась кормиться на поле окрой. Отец прицелился и всадил ей в череп ружейный.заряд, но, когда прогремел выстрел, она еще успела воскликнуть человеческим голосом:

«О горе мне, горе!»

Отец заночевал в маленькой хижине возле окрового поля, а утром решил разыскать убитую, как ему думалось, антилопу, но там, где он видел ее накануне вечером, никого не было, однако земля казалась черной, словно она пропиталась обильно пролитой кровью, и темные пятна, или кровавые следы, вели, к удивлению отца, в сторону города. Он пошел по следам, и, хотя они затерялись на утоптанных многими ногами улицах, их нетрудно было заметить у нашего крыльца.

Я подошел к крыльцу одновременно с отцом, ибо редко ночевал дома, когда его не было – из-за Колдунных духов, которые не давали мне иной раз уснуть до самого утра. Да и мать моя обыкновенно уходила, если отец отлучался на всю ночь: ей позволялось ночевать дома только по его особому разрешению. Вот подошли мы с отцом к нашему дому, поднялись на крыльцо, отворили дверь в комнату моей матери, ибо следы вели именно туда, и я остолбенел от ужаса. На полу перед нами лежала антилопа с человеческой головой, и, приглядевшись, я узнал лицо матери, хотя оно было густо вымазано. кровью и облеплено полчищами трупных мух, а из раны в развороченном черепе торчали белесые осколки костей. Отец осторожно дотронулся до нее – она была мертва и уже начала разлагаться. Так закончила жизнь моя мать, или Великая ведьма из бездны ада, которая тайно кормилась по ночам на окровом поле в обличье антилопы.

Не прошло и месяца после смерти матери, как скончался мой отец, и я стал круглым сиротой. На этом завершается история моих родителей, а значит, мне пора поблагодарить тебя за внимание, о любезный и терпеливый хозяин, чтобы перейти потом к описанию своей собственной жизни.

Первое путешествие Акары-огуна в Лес Тысячи Духов

– Мой отец не дожил до преклонного возраста, поэтому его жизнь кажется легкой и безмятежной по сравнению с моей. Опыт людей, прошедших долгий жизненный путь, воистину страшен, и если старики начнут вспоминать про тяготы, встретившиеся им на пути к сединам, то юноши, быть может, возмечтают о ранней смерти.

С десятилетнего возраста брал меня отец на охоту, а в пятнадцать лет подарил мне ружье. Он скончался, когда я был двадцатипятилетним, оставив мне все свое достояние, все могущество и все деньги. Но еще до его смерти застрелил я своего первого слона, много раз успешно охотился на буйволов, убивал других диких зверей – да не было, мне кажется, дичи в окрестных лесах, на которой не испытал бы я своего охотничьего мастерства.

А когда мне исполнилось двадцать шесть лет – верней, месяца через три после этого, – я взял ружье и отправился в Ирунмале, или Лес Тысячи Духов. По дороге, которая ведет к Ирунмале, можно добраться до горы Лангбодо, а если идти по ней дальше, то попадешь в конце концов на небо. В Лесу Тысячи Духов можно встретить любого зверя, там обитают самые свирепые земные хищники и гнездятся самые страшные крылатые твари. Нет на свете леса, опасней этого, – и в довершение ко всему он считается родиной гомидов.

Долго пришлось добираться мне до Леса Тысячи Духов, и вступил я туда ночью, когда из-за темноты нельзя было даже сосчитать пальцы на собственной руке. Меня утомила дальняя дорога, к тому же я не взял с собой фонаря для ночной охоты, и, чтобы скоротать ночь, развел костер, вынул из охотничьей сумки несколько ломтиков ямса, прихваченных па всякий случай в дорогу, поджарил их на угольях и съел для подкрепления истощенных сил. После ужина я приготовил себе мягкую постель из опавших листьев, пристроил вместо подушки охотничью сумку, надежно зарядил ружье и, положив его возле постели, чтобы оно было у меня под рукой, спокойно уснул.

Однако спал я недолго, и разбудили меня голоса гомидов, идущих на базар. Ибо, хотя они бодрствуют и днем и ночью, им дозволено заниматься делами только по ночам – и только в ночное время могут они подавать прошения своему королю Олори-нгбо, что значит Властелин Леса. Мне и сейчас еще становится не по себе, когда я вспоминаю, что развел костер под деревом, которое служило Обиталищем Властелину Леса. Вечером-то я этого, конечно, не заметил и, только разбуженный гомидами, с ужасом догадался, куда попал, а как только догадался, сразу вскочил, закинул за спину ружье, повесил на плечо охотничью сумку и торопливо вскарабкался на дерево, усугубив свою вечернюю вину утренним надругательством, ибо вечером я прижег Властелину Леса ноги огнем, а теперь еще и влез, как шалая мартышка, ему на голову.

Едва я затаился в ветвях, к Властелину начали сходиться знатные гомиды. Вскоре неподалеку вспыхнул огромный костер, ярко высветив Обиталище и соседние деревья. Знатные гомиды степенно усаживались вокруг своего короля, а я с изумлением рассматривал их неисчислимые разновидности, и мне чудилось, что я вижу маскарад культа мертвых, или алагемо, ибо некоторые из гомидов ходили на руках, некоторые на головах, иные прыгали, как лягушки, а у одного не было ни рук, ни ног, и он напомнил мне гуттаперчевую лохань. Когда вся знать собралась, явился Глашатай, и я услышал такие слова:

– О Властелин Леса! Могучий Властелин Леса! Ты величайший торговец – и продавец и купец, – которому нет равных; даже среди гомидов, хотя все они замечательные торговцы. За обедом тебе подают яме, приправленный человечиной, а пищу ты запиваешь пенистым пшеничным суслом, разбавляя его человечьей кровью, и наливают тебе этот драгоценный напиток в чашу из черепа, – даже величайшим из смертных не дано сравниться с тобою, о Властелин! Но не ходишь ли ты последнее время на голове? Ответь своим подданным, великий Властелин! Ибо нам кажется, что с некоторых пор глаза твои, жгучие словно угли, расположены у тебя на ягодицах. Или, быть может, ты утомился от жизни. Властелин, и поэтому не являешься своим подданным? Мы не можем понять, почему тебя нет среди нас. Мы, давно собрались у твоего Обиталища и с нетерпением ждем тебя, о Властелин!

Когда Глашатай умолк, раздался громоподобный рык, и я понял, что слышу голос Властелина Леса: он заглушил все лесные звуки, дневные звери мгновенно онемели, а ночные птицы пробудились от она, рыбы умчались в глубины океанов, а листья деревьев немо затрепетали, и гул могучего голоса затопил, словно океанский прилив, лесные пространства. «О-у-у-у-эх! О-о-о-у-у-у-эх! – раздавалось над лесом. – Вчера смертный человек разжег у меня в ногах костер и опалил меня, а сегодня влез мне на голову, и я не мог показаться своим подданным, 0-о-о-у-у-у-эхххх! Ужели вы не видите этого наглого осквернителя?»

Услышав ответный вопрос Властелина, гомиды глянули вверх, и мое убежище было раскрыто. Любители плясать пустились в неистовый пляс, прирожденные весельчаки бурно развеселились, и все они начали делить мою шкуру, хотя я еще не был пойман или убит. Им очень хотелось отведать человечинки, но, пока они раздумывали, как стащить меня на землю, я вспомнил подходящее заклинание – эгбе, – произнес его, стал невидимым и умчался домой.

Дома, отдохнув и поразмыслив о встрече с гомидами, я устыдился себя и гневно воскликнул: «Позор на мою голову, великий позор! Я зовусь охотником, но, оказавшись в лесу, трусливо улепетываю, едва увижу гомидов. Разве истинные охотники так поступают? Нет, лучше гибель, чем позор! Мне непременно нужно вернуться в лес, – ибо разве я не Многоликий Маг? Отныне никто не сумеет меня устрашить! Если ко мне подступит голодный людоед из колдунов, он подавится своими же зубами; если «кто-нибудь скажет, что предвидит мою смерть, я повыбью ему двумя выстрелами глаза; а если меня обступят гомиды, они на собственных шеях испытают остроту моего меча. Смерти бояться – добычи не видать. А храбрым и доблестным помогает Создатель».

Сказав так, я повторил заклинание эгбе, но в этот раз меня занесло на пальму, и в тело мое вонзилось около сотни шипов. Мало того – как только я оказался на пальме, хлынул проливной дождь, и дождевые капли так измолотили мне голову, что к утру, когда дождь кончился, я почти оглох. Однако делать нечего – полуглухой и вымокший, спустился я с пальмы, нашел спрятанные от дождя в сухом дупле спички, развел костер и, сняв рубашку, распялил ее над огнем. Вскоре рубашка высохла, и я повесил вместо нее брюки. Когда с просушкой одежды было покончено, я высушил оставшийся у меня ломтик ямса, поджарил его и съел. А потом набил табаком трубку, затянулся – и наш мир показался.мне лучшим из миров.

Я приятственно попыхивал трубкой, но вдруг из-за отдаленного орехового дерева послышалась брюзгливая ругань. Оглядевшись, я увидел глянцевито-темнокожее существо и понял, что ворчит именно оно. «Опять эти вонючки взялись за свое, – причитало существо, – от них нет покоя ни ночью, ни днем!» Я-то, конечно, оставил его ворчливые жалобы без всякого внимания и только чаще стал попыхивать трубкой. Ибо мне нетрудно было узнать в нем Орехового тролля, а разозлил его запах табака: обитатели Леса Тысячи Духов не выносят резких запахов. Тролль явно собирался ворчать до-бесконечности, или пока у меня не кончится в трубке табак, и я дунул дымом ему в лицо, надеясь выкурить с моей поляны, однако он заворчал еще громче, и на меня посыпались мерзкие оскорбления.

– Ты протухший от собственных экскрементов труп, – злобно бубнил тролль, – из каждой поры в твоем теле веет гнусной вонью, а кожа у тебя покрыта гнойной коростой.

Услышав его наглые обвинения, я гневно поднялся – ибо курил, само собой разумеется, сидя, – встал перед ним во весь рост и сурово сказал:

– Тебе ли оскорблять людей, вонючий кусок черной тухлятины? Если ты не уберешься отсюда сию же секунду, скользкий слизняк, я вспорю тебе брюхо зарядом дроби, так что ошметья твоих разодранных кишок поразвиснут на ветках самых дальних деревьев! – Узнав, какая уготована ему судьба, он молча повернулся ко мне спиной и, шипя, будто недодавленный змей, скрылся в чаще.

Поутру, несмотря на яростный ночной ливень, тучи, к моему удивлению, развеялись, и солнце светило потом до самого вечера. Между тем подступало время завтрака, поэтому я взял ружье на изготовку и отправился за добычей. Долго пришлось бродить мне по лесу, ибо дичи там не было, и только откуда-то сверху слышался птичий щебет. Вскоре, впрочем, узналось, что я просто не сразу добрался до тех мест, где обитают пригодные для охоты животные, а когда наконец добрался, у меня даже глаза разбежались, так много я вдруг увидел дичи. Присев за куст, чтобы звери меня не заметили» я срезал пушистую ветку, взял ее для маскировки в рот, потом обстоятельно зарядил ружье и, осторожно поднявшись, недвижимо замер в ожидании. Вскоре мне представился случай подстрелить упитанного зверя, но как раз в это мгновение из-за дальних деревьев появилось очень странное существо ростом едва ли мне до пояса. Под мышкой оно держало маленький травяной коврик и громко плакалось, причем из глаз у него катились горькие слезы, из носа сочились желтые сопли, а изо рта на подбородок стекали тягучие слюни. Но главная-то беда заключалась в том, что от пронзительных воплей поразбегались все звери. Сначала я надеялся, что «существо порыдает и успокоится, да не тут-то было: после одиночного истошного вопля, который распугивал зверей, оно начинало жалобно скулить, и успокоившиеся звери мало– помалу возвращались, а потом опять раздавался истошный вопль, и звери удирали снова. Наконец я не выдержал и гневно воскликнул:

– Ох и поганые же существа живут в Лесу Тысячи Духов, недаром они оплакивают свою судьбу и слезами, и соплями, и слюнями, а когда их кто-нибудь слушает, то и воплями. Ну скажи мне, какое у тебя горе? И зачем ты таскаешься по лесу с этим ковриком? А главное, почему ты не боишься смерти? Ведь если твои вопли не прекратятся, я пристрелю тебя, как гиену!

Слезливое Существо выслушало мою речь не перебивая, зло потом глянуло на меня с таким видом, будто я крохотная пылинка праха у него под ногами, и ненавистно захныкало:

– Так-то вот вы, смертные нечестивцы, и отвечаете на добро. Из-за вас даже милосердие оборачивается иногда злодейством. Вечно вы гоняетесь за мыльными пузырями своих мелких желаний, а ваши блудливые глаза ничего как следует не видят. Насытившись, вы пускаетесь в погоню за славой, а прославившись, требуете королевских почестей, забывая, что даже пальцы на одной руке не равны друг другу и вовсе не все они украшаются кольцами. Ваш изворотливый рассудок завистлив и алчен: если вам сегодня посчастливилось, он жадно жаждет для вящего счастья, чтоб соседа, вашего завтра посетило несчастье; если сегодня у вас одиночная смерть, то завтра повальный мор; если сегодня война, завтра побоище; если сегодня слезы, завтра всеобщий плач – вот как идет ваша жизнь, и наши сердца надрываются от жалости к вам, мы проливаем над вами горькие слезы, но вместо благодарности видим подозрительность и злобу, наши коврики вызывают у вас насмешки, плач сочувствия становится любимой темой для издевательств, вы презрительно называете нашу жизнь никчемной и с пренебрежением глумитесь над нею в отвратительной пословице: «Не тронь тролля – он хныкать не будет».

Должен признаться, что Слезливому Существу удалось пристыдить меня, ибо его претензии к роду человеческому были вполне обоснованны. Однако, не желая показать своего огорчения, я громко расхохотался и объявил, что мои разговоры о существах из Леса Тысячи Духов были просто шуткой. Слезливое Существо запричитало горше прежнего и уже повернулось уходить, когда я вдруг вспомнил, что человек – сам хозяин своей судьбы, и решил извлечь пользу из этой встречи. Окликнув Слезливое Существо, я низко склонился перед ним и смиренно попросил о каком-нибудь милостивом даре. Слезливому Существу явно пришлось по душе мое смирение: оно радостно возликовало и одарило меня двумя парами стручков сладкого перца, подробно объяснив, что, когда я встречу на пути нежданную опасность, мне надо будет проглотить две горошины из первой пары стручков, и у меня мгновенно вырастут могучие крылья, так что я смогу взлететь, словно птица; а когда мне захочется, чтобы крылья исчезли, я должен буду проглотить две горошины из второй пары стручков, и мое желание мигом исполнится. Сразу же открою вам, друзья, что Слезливое Существо добросовестно выполнило свой обет: при проверке его дара все случилось по сказанному.

Милостиво одарив меня, Слезливое Существо удалилось, а я возобновил охоту. Дичи вокруг было предостаточно, но, едва я выбрал подходящую добычу и хорошенько прицелился, невдалеке появилось еще одно назойливое существо, или Недорослое Создание из Леса Тысячи Духов, размерами даже меньше предыдущего, а по цвету – совершенно черное. Оно мигом распугало всю дичь, и, окончательно разъярившись, я вскричал:

– Теперь мне понятно, почему вы все такие мелкорослые – ваше зловредное нытье не дает вам вырасти! Дичи вокруг вас – видимо-невидимо, а вы и сами не охотитесь, и другим не даете!

Недорослое Существо молча выслушало мою гневную тираду, но потом одним взглядом низвело меня до пригоршни праха на его пути и с презрением прошипело:

– Я Наследный Гомид из Леса Тысячи Духов, и с моим жильем в дупле красного дерева не сравнится ни один земной дворец. Ужели ты не слышал обо мне? Ужели не знаешь, что все люди благоговейно склоняются, встретив меня в пути? На твое счастье, мне жалко тебя – иначе ты мигом узнал бы, как тяжко приходится смертным в Лесу Тысячи Духов. А я, хоть и выгляжу малорослым и темным, огромно шагаю по светлой дороге – это путь мудрости, и меня почитают одним из мудрейших среди мудрецов. Я не пытаюсь объять необъятное для меня и не стремлюсь осилить непосильное, мне не приходится жалеть о содеянном, ибо я всегда действую обдуманно и неспешно, но решительно и успешно, не отступая перед препятствиями и добросовестно завершая однажды начатое, как и подобает всякому земному созданию. А вы, презренные смертные – сыны человеческие и дети праха, вы, расточающие свое извечное достояние ради преходящих прелестей мира, – подумай, несчастный, сколь бессмысленна ваша ежедневная суета! Вам хочется жить не хуже других, и вы постоянно пытаетесь подступиться к недоступному для вас, а язык ваш прилежно помогает вам утаивать друг от друга истину, и то, что вы сегодня превозносите, завтра вам наверняка захочется низвергнуть. Когда человек честно, но безуспешно стремится к чему-нибудь доброму, вы глумливо издеваетесь над ним, но стоит ему добиться неправедного успеха, и вы начинаете подобострастно славословить его. Да-да, никому из вас не дано спастись от нападок себе подобных! Вы злословите и богатых и бедных, проклинаете и знаменитых и незаметных, вечно разъединенные, вечно враждебные друг другу, вы объединяетесь в сплоченное братство, только решив наброситься всем скопом на своего властелина. Как видишь, нам не по пути, человек, – давай же поскорей разойдемся, и пусть каждый прокладывает собственную дорогу в жизни.

Выговорившись, Недорослое Создание гордо удалилось, а я, сытый всем этим по горло – ведь каждый встречный гомид оговаривал меня как хотел, – и одновременно умирающий с голоду, решил во что бы то ни стало подстрелить наконец какого-нибудь зверя. Вскоре мое охотничье чутье подсказало мне, что приближается подходящий зверь – он двигался поверху, проворно перескакивая с дерева на дерево, – и, подняв глаза, я различил над собой пятнистую обезьяну. Мой выстрел был точен, и, положив убитую обезьяну в сумку, я вскинул ружье на плечо и зашагал к моей первой засаде возле пальмы.

Добравшись до пальмы, я освежевал свою добычу, собрал в кучу немного сушняка, положил сверху освежеванную тушку обезьяны и развел костер, а маленькие, заранее отрезанные кусочки мяса принялся накалывать один за другим на длинный сучок, чтобы они поскорее обжарились над огнем и я утолил бы наконец первый голод. Эти маленькие, подрумянившиеся в пламени костра ломтики мяса показались мне удивительно вкусными.

День между тем склонился к вечеру, и около восьми часов я возжег охотничий факел, чтобы поохотиться в темноте. Вскоре на свет из темных лесных зарослей выскочил какой-то зверек – в его глазах ярко отразились два крохотных факела, – я выстрелил, и зверек замертво свалился на землю. Это была вивера. Вернувшись к пальме, я наскоро освежевал ее и положил на угли догорающего костра;. Больше в ту ночь мне охотиться не захотелось; я сытно поужинал, прилег у костра на землю – и проснулся только утром, разбуженный звонким голосом кукушки.

Проснувшись, я, как и подобает умудренному обширным опытом путнику, начал день – третий мой день в Лесу Тысячи Духов – с обстоятельного и неспешного завтрака, после которого живот мой приобрел утешительно округлые очертания. Затем я аккуратно зарядил ружье, закинул его за спину, повесил на плечо охотничью сумку и пустился в путь. Тут мне надобно с прискорбием признаться, что, разморенный обильным завтраком, я позабыл о своих амулетах и взял с собою только ружье да меч.

Вскоре мне стали встречаться пригодные для охоты звери, однако они суетливо и без видимой нужды перебегали с места на место, так что я никак не мог толком прицелиться, а поэтому терпеливо выжидал, ибо не люблю тратить попусту ружейные заряды.

А когда мне представился наконец случай для успешного выстрела, до моего слуха донесся мягкий, но устрашающе тяжелый шорох шагов, как если бы ко мне приближалось украдкой шестеро могучих великанов; я внимательно огляделся и увидел шестнадцатиглазого девилда, о встречах с которым не раз доводилось мне слышать от старых охотников, – да-да, это был именно он, легендарный монстр по имени Агбако.

Не буду скрывать, что, увидев Агбако, я не на шутку встревожился. Шяпка у него была железная, рубаха – медная, штаны – кожаные, а ноги от колен до ступней – из пальмовых листьев. Для сохранности чресел, где, по старинному присловью, у мужа хранится крепость, он носил массивную юбку, искусно сотканную из мелких металлических колец со всевозможными лесными тварями, угнездившимися в ее плотно сплетенных ячеях, а поясом для юбки служил ему ядовитый удав, и– я заметил, что раздвоенный язычок удава зловеще просовывается из пасти наружу при каждом шаге этого устрашающего все живое гиганта.

Голова у Агбако была массивной и удлиненной, сверху ее прикрывали щетинистые волосы, а шестнадцать глаз шли вкруговую понизу да еще и вращались в глазницах наподобие огненных пузырей, так что всякий смертный, встречая этот шестнадцатиглазый взгляд, содрогался от непреодолимого ужаса. Устрашающе шуршала на ходу ячеистая юбка Агбако, в руках он держал две громадные дубины, а деревянные ножны с обоюдоострыми мечами хлопали его с обеих сторон по бедрам.

Заметив меня, он понял, что я достойный противник, и тотчас решительно устремился ко мне, тяжко попирая землю упругими ногами из туго скрученных пальмовых листьев. Я замер и, когда он приблизился, повелел дороге обвязаться вокруг него двойным узлом и перебросить в дальнюю чащобу, но дорога перебросила вместе с ним и меня, так что мы опять встретились лицом к лицу. Немного устрашенный, я все же не дрогнул и приказал дороге доставить меня на прежнее место, однако, едва она исполнила мое навое приказание, враг мой, как я и опасался, опять вырос передо мной, будто мы связаны с ним неразрывными узами. В этот раз я торопливо применил заклинание огеде, наказав дороге вернуть Агбако в отдаленную чащу, чтобы лианы могли опутать его там по рукам и ногам. Дорога, а следом за ней и лианы, добросовестно выполнили мой торопливый наказ…

– …Хотя лучше мне от этого не стало, ибо я тоже был доставлен в отдаленную чащу, где лианы, оплетая меня все туже, вскоре начали нестерпимо язвить мою кожу острыми шипами, и я был вынужден скомандовать лесу, чтобы он отпустил меня и вновь доставил на дорогу. Лес беспрекословно выполнил мою команду, но, едва я появился на дороге, передо мной, конечно же, мигом вырос и Агбако. Я понял, что нам не миновать единоборства, и схватился со своим свирепым врагом не на живот, а на смерть. Каждый из нас вкладывал в борьбу все силы, мы боролись упорно и долго, однако победа медлила склониться на чью-нибудь сторону. Тела наши покрывала, жаркая испарина, глаза Агбако сверкали, словно ярко-красные прожекторы, а мои налились кровью и готовы были выскочить из орбит. Земля, плотно утрамбованная нашими ногами, затвердела до крепости камня и тускло поблескивала, будто полированный свинец.

Не знаю уж, долго ли, коротко ли продолжался наш поединок, зато знаю, что, когда силы у меня почти иссякли, натиск Агбако ничуть не ослаб. И вот я в изнеможении опустил руки, а он только еще крепче стиснул меня, но потом, заметив, что я больше не сопротивляюсь, ослабил свою смертельную хватку и вынул из торбы огромную тыкву, приспособленную для хранения пальмового вина. Угостив меня и подкрепивши несколькими глотками собственные силы – значит, они у него тоже на исходе, с удовлетворением подумал я, – он предложил возобновить поединок, и мы, не мешкая, сошлись в жестоком единоборстве.

И снова никто из нас не мог одолеть противника, но вскоре, улучив удобное мгновение, я отскочил в сторону, выхватил меч и, пока Агбако пытался вытащить свой, скользнул ему за спину и со всего размаха рубанул «его по голове. На миг мне было почудилось, что я могу торжествовать победу, однако не голова моего врага, а мой собственный меч разлетелся напополам, и, когда я уже простился с жизнью, ибо бесповоротно утратил оружие, Агбако нагнулся, поднял упавший обломок меча, потом выхватил у меня рукоять, приставил ее к клинку, и меч мгновенно сросся воедино. Протянув его мне, Агбако сказал, что мы должны сразиться еще раз, и, хотя я окончательно выбился из сил – дыхание мое, судорожное и беспорядочное, походило на жалкое хаканье измученного шакала, – мне было стыдно отказаться от боя, и, размахнувшись, я попытался разрубить Агбако в поясе напополам, но он ловко увернулся, а потом сам рубанул меня по руке, и у меня отвалилась кисть, в которой я сжимал меч.

Упавши вслед за ней на землю, я задергался в предсмертных корчах, как рассеченный лопатой подземный змей.

Но недолго корчился я и стонал – Агбако подобрал с земли мою кисть, приставил ее к обрубку, затем плюнул себе на ладонь, растер слюной место соединения, и рука мгновенно срослась; а в следующую секунду я уже и не верил, что рука у меня была перерублена. Срастив мне руку, этот неутомимый боец весело расхохотался и объявил, что пора нам продолжить нашу битву. Мой испуг сменился ужасом, и я сказал себе так: «Охо-хо! Похоже, что мне придется здесь погибнуть». Однако я все же не потерял надежды выжить и громко воскликнул: «Лесные обитатели! Небесные жители! Подземные существа! На помощь! На по-о-о-омощь!»

Вскоре нас окружили самые разные создания вроде птиц, зверей, ползучих тварей и гомидов, но Агбако не обращал на них внимания, и мы продолжали единоборство из последних сил. Перевеса в борьбе добивался то Агбако, то я: если мне удавалось швырнуть его на землю, он стремительно вскакивал и отплачивал мне тем же; если я подымал его на воздух, чтобы задушить, ему всякий раз удавалось вырваться; а если он отрывал от земли и принимался душить меня, я выскальзывал из его цепких рук, и все начиналось сначала. Долог был наш поединок и бесконечно свиреп. Лесные жители затаили дыхание, а листья на деревьях недвижимо застыли, ибо замер даже ветер.

Между тем один из гомидов подступал к нам все ближе и в конце концов приблизился почти вплотную. Чтобы не изувечить его, мы с Агбако отступили друг от друга, и гомид украдкой протянул мне орех колы. Я проглотил его и сразу же почувствовал прилив новых сил – в меня словно бы вселилось шестнадцать могучих бойцов. Я поднял Агбако над землею и под радостные возгласы гомидов начал его душить, но он вывернулся и с полузадушенным хрипом отскочил назад.

Я стремительно шагнул к нему и хотел швырнуть его на землю, чтобы разбить в лепешку, но он встретил мой натиск, словно неколебимый утес, разбивающий океанские волны, – мне не удалось поднять его в воздух, а он ухватил меня за ногу и попытался оторвать ее, да не на того напал: я, быть может, не слишком изящно скроен, зато крепко сшит, и ногу у меня голыми руками не оторвешь. Тогда Агбако ударил меня кулаком, и» теперь уж отскочил назад я, а он шагнул вперед и пнул меня ногой, но не достал, зато его жаркое дыхание опалило мне лицо, словно струя раскаленного воздуха из кузнечного горна.

Заметив, что я с трудом выношу его горячее, как огонь, дыхание, он дунул мне в глаза, и, хотя я успел зажмуриться, мне показалось, что к моим векам прижали тлеющие угли. Да, Агбако был великий боец! Он топнул ногой, и земля под нами разверзлась, и я почувствовал, что мы проваливаемся в бездну.

Когда мне удалось открыть обожженные глаза, я увидел, что попал в очень странный дом, а поскольку и принимали меня там очень странно, я назову его Странноприемным домом. Агбако куда-то исчез, и до конца путешествия, о котором я веду рассказ, мы больше не встречались. Мне пришлось опять столкнуться с ним только на пути к Лангбодо – про этот полузабытый поход мы поговорим в другой раз, – но вот чего я определенно не забуду, пока жив, так это моих мытарств под землей, куда я попал по милости Агбако.

Дом, в котором я оказался, был небольшой и чистый, с глинобитными стенами и глиняным полом, но потолок надо мной покрывала не глина или побелка, а огнестрельное оружие. Ни дверей, ни окон, ни ламп я не 0бнаружил, и тем не менее в комнате было светло, как если бы она освещалась электричеством или солнцем. Когда мне удалось открыть глаза, я увидел, что стою посредине комнаты и что стены у нее стремительно сближаются, словно хотят сойтись, но стены, к счастью, сошлись не до конца, а коснувшись меня, начали раздвигаться и раздвигались, пока комната не приобрела прежних размеров. Едва стены застыли в неподвижности и я немного успокоился, оружие над моей головой стало стрелять, дом затрясся как в лихорадке, и, упав на пол, я ослеп, а чьи-то ледяные руки ощупали меня с ног до головы, и, когда я сел, невидимые пришельцы с ледяными руками принялись танцевать, обхлопывая мне ладонями макушку, причем, судя по топоту, танцоров тут собралось около сотни. Танцы, однако, продолжались недолго, и вскоре меня начали подбрасывать вверх, а потом опять поставили на пол и под взрывы хохота полностью сменили на мне одежду. Затем кто-то прижал к моему лицу холодную ладонь, и я прозрел, но, оглядевшись, никого не увидел. Теперь я сидел на высоком стуле, тело мое покрывали густые перья, живот у меня увеличился раз в десять, голова – раз в шестнадцать, шея неимоверно удлинилась, а ноги и руки остались прежними. Все это меня очень удивило, но шевелиться я боялся и сидел неподвижно, ибо йоги мои вряд ли были способны теперь выдержать вес моего живота, а голова стала для шеи почти непосильной тяжестью.

Вскоре я проголодался, и, едва меня начали одолевать мысли о еде, в углу комнаты появился столик с тарелкой тушеного мяса, но подойти к нему я не мог из-за своего огромного живота. Тогда я попробовал протиснуться к еде боком, а она вдруг сама придвинулась ко мне, так что я без труда дотянулся до нее рукой. Дотянуться-то я дотянулся и даже взял с тарелки кусок мяса, да не сумел положить его в рот: моя нескончаемая шея, похожая на жирафью и прямая, как палка, оказалась чересчур длинной, а рука слишком короткой, и всякий, кто любит смех, мог заглянуть ко мне и вволю посмеяться, ибо я превосходно пояснял древнее присловье, в котором говорится: «Еда видна, да вот беда – рука коротка, а шея длинна». Каждый раз, когда мне почти удавалось дотянуться рукой до рта, это проклятое ПОЧТИ все и решало: рука моя замирала в нескольких пядях от губ, горячий мясной жир стекал по руке до локтя и дальше, а из глаз у меня катились горькие слезы бессилия.

Надеюсь, тебе известно, уважаемый хозяин, что, кто работает хорошо, тот и ест хорошо, а человек, равнодушный к сладкому перцу, наверняка обделен и физическими и духовными силами. Я люблю сытно поесть и с огромным трудом переношу муки голода. Недаром же про меня сложили такое присловье: «Акара-огун, Многоликий Маг, пойдет за поваром и на небо и в ад». Это присловье дает понять, как яростно хотелось мне полакомиться тушеным мясом. И вот, пытаясь преодолеть смысл еще одного речения – «Видит око, да зуб далеко», – я вдруг заметил в углу комнаты длинную палку, кое-как приблизился к ней, сжал ее в руке, проткнул увесистый кусок мяса на тарелке и поднес его ко рту. Но он оказался слишком большим для моего рта, который ничуть не увеличился с увеличением головы, и, когда я все же запихал мясо в рот и попытался прожевать его, не поместившаяся у меня во рту половина отвалилась и шмякнулась на пол, так что все мои труды пропали даром.

Едва я начал борьбу за еду, мне послышался хохот, но, оглядевшись, я в то время никого возле себя не заметил, а когда поесть мне толком так и не удалось, я умоляюще вскричал:

– Если вы причастны к моему уродству, веселые смехачи, то заклинаю вас именем Господа – возвратите мне прежние размеры! Я по неведению вступил в единоборство с Агбако и больше никогда не совершу такой глупости! Отныне, заслышав его шаги, я мгновенно брошусь наутек и буду таиться в самой отдаленной чащобе, пока он не уйдет! Умоляю вас, хохотальные незнакомцы, верните мне прежние размеры и отпустите меня восвояси!

Ответом мне было молчание. Но вскоре голова моя уменьшилась, шея укоротилась, окивот опал, и я стал прежним Ака-рой-огуном. Голоса теперь окончательно умолкли – ни один гомид не давал о себе знать, – но стены без дверей и окон продолжали сходиться и расходиться. Поскольку выхода у дома не было, мне оставалось одно – сидеть не шевелясь в центре комнаты, «чтобы подвижные стены не нанесли мне увечий. Я просидел довольно долго, а когда день склонился к вечеру, одна из стен вдруг расступилась, и в комнату вошла прекраснейшая женщина с несколькими на редкость красивыми служанками. Меня охватил благоговейный ужас, и я пал перед ними ниц, но женщина приблизилась ко мне и сказала:

– Акара-опун, тебе должно быть ведомо, что на свете есть девилды и колдуны, кобольды и гномы, тролли и мертвецы – все они принадлежат к роду гомидов, или духов, составляя Лесную Общину из тысячи всесильных Общинников, и другой истинно чудодейной силы на земле нет. А тысяча первый дух – или, вернее, духева – стоит сейчас перед тобой. Да-да, Акара-огун, это я, и зовут меня Сподвижница. Я люблю Господа, и он благоволит ко мне, ни в чем не отказывая, ибо я неизменно и добросовестно выполняю его волю. Трижды в день посылает Он меня на помощь Своим друзьям, и я помогаю им, как они того заслуживают: любящие Его с прохладцей получают от меня малую помощь, любящие великой любовью получают величайшую помощь, а ненавидящим Его я отказываюсь помогать, ибо сеющий ветер пожинает бурю, сеющий добро получает великое благо, а сеющий зло отвергает живую жизнь, и, даже если мир неузнаваемо.изменится, так что у птиц в клювах вырастут зубы, а на масличной пальме вдруг появятся орехи, Господь воздаст каждому по его деяниям – запомни это, Акара-огун, и следуй за мной, дабы выполнить волю Великого Творца.

Когда Сподвижница замолчала, я поднялся со своего места, и мы покинули Странноприемный дом, чтобы выйти на предназначенную мне дорогу. Долго следовал я за Сподвижницей, мы спускались в глубокие долы и подымались на высокие горы, продирались сквозь дремучие чащи и переправлялись через бурные реки, а когда наш совместный путь завершился, она остановилась и сказала так:

– Ступай вперед, Акара-огун, и хорошенько запомни все, что увидишь в ближайшем городе. А встретившись на пути с невзгодами и опасностями, не падай духом и не поддавайся страху, ибо меня зовут Сподвижницей и я не оставлю тебя своими заботами.

Распростившись, мы отправились каждый своей дорогой, и вскоре я подошел к незнакомому городу. В этом городе, пока я неспешно шагал от Городских ворот до Базарной площади – то есть, минут, наверно, десять, – мне не удалось услышать ни единого понятного слова, ибо горожане, отвечая на мои приветствия, гнусаво бормотали что-то совершенно невнятное. Придя на базар, я внимательно огляделся, остановился в тени развесистого дерева и решил понаблюдать за покупателями и торговцами.

Меня сразу же поразило, что между торговыми рядами, прямо на пути у покупателей, лежат мертвые дети – их трупы были навалены огромными кучами, и я не заметил, чтобы кто-нибудь собирался заняться похоронами. А между тем весь базар невыносимо провонял, и полчища мух кружились над грудами детских трупов с оглушительным жужжанием. Стоя возле дерева, я продолжал приветствовать проходивших мимо меня людей и по-прежнему слышал в ответ только нечленно раздельное бормотание, но через несколько минут какая-то женщина все же ответила мне приветливо и понятно. Я очень обрадовался и учтиво спросил у нее, почему жители города столь невнятно отвечают на мои доброжелательные приветствия. Она помрачнела и грустно ответила мне так:

– Меня зовут Ивапеле, а город наш недаром носит имя Отврат. Здесь издавна люто соседствуют друг с другом кражи и грабежи, вражда и жадность, позор и бесчестье, разврат и жестокость, зависть и зверство, бедствия и убийства и всякое иное злодейство, ибо это город закоренелых грешников. Некогда здешние жители совершили страшное злодеяние – такое страшное, что солнце потом шесть месяцев не подымалось на небо, а луна три года прятала от земли свой лик; дожди Прекратились, и злаки в полях не всходили, а фрукты на деревьях не вызревали; старики от бескормицы умирали, а дети у матерей не рождались, и мир затопило черное уныние. Однако через несколько лет Господь сжалился над жителями этого города, ибо доброта его беспредельна, а людей, даже погрязших в пороках, он считает своими детьми. Сжалившись, Господь снял с людей проклятье, и они вновь зажили счастливо, начали сладко есть и вволю пить, принялись гоняться за мирскими удовольствиями и предаваться плотским утехам, а про Господа, Создателя своего, забыли. Но Он видел их с небес, ибо Ему все открыто на земле. Он отправил к ним своих посланцев, и они явились в город под видом самых обычных людей, а поселиться решили у меня. Я приняла их с глубоким уважением и служила им с великой радостью, но недолго прожили они в моем доме, ибо, выполнив волю Господа, вернулись на Небеса. А горожане за грехи свои превратились в слепцов, утративших осмысленную речь, и над городом с той поры тяготеет проклятие. Меня же Слуги Господа пощадили, и я уверена, что ты послан мне Небесами для утешения в моем тоскливом одиночестве. Оставайся у меня, чужеземец, ибо я не могу разговаривать с немыми и коротать жизнь свою со слепцами, – наш мир так устроен, что всякое создание ищет себе пару, а мне приходится бедовать в нашем городе совсем одной.

Я заверил эту достойную женщину, что выполню ее пожелание, но сначала решил понаблюдать еще немного за базарными продавцами и покупателями. Теперь, когда она объяснила мне, в чем дело, я понял, почему не заметил сразу же слепоты горожан – глаза у них, как и сами они, были лживые: смотрели на мир, ибо были открыты, но ничего не видели, ибо посланцы Господа покарали их слепотой. Много удивительного открылось мне в тот день на Базарной площади, однако я не буду сейчас рассказывать обо всем подробно, а опишу лишь несколько происшествий, чтобы не предавать совершеннейшему умолчанию особенно занимательные черты Города грешников. Первым делом я обратил внимание на калеку с палкой – он торопливо и быстро ковылял к пруду, явно не собираясь никуда сворачивать. Мне стало жалко его, и я крикнул ему, что впереди пруд, но он не обратил на мои слова никакого внимания и через несколько шагов обрушился в воду, ибо берега у пруда были очень крутые.

Я опять от всей души пожалел его, а он вдруг принялся весело хохотать, потом как ни в чем не бывало вылез на берег, пустился, словно зрячий, в путь и шага через три столкнулся с какой-то женщиной, опрокинув ее при этом на землю. Женщина рассвирепела и, вскочив, подняла руку, чтобы отвесить мокрому недотепе звонкую оплеуху, но, пока она собиралась с силами, тот куда-то ушел, и оплеуха досталась совсем другому человеку. Он, в свою очередь, обозлился и двинул по уху ни в» чем не повинного прохожего, который передал оплеуху кому-то еще, – и через несколько минут драка охватила весь базар. Покупатели и продавцы раздавали удары направо и налево, а поскольку в драке принимали участие даже женщины с новорожденными детьми за плечами – они метались в толчее, как разъяренные тигрицы, – дети иногда падали на землю, и слепые, но яростные драчуны затаптывали их насмерть, не ведая, что творят. Порой мать замечала, что – ее ребенок упал, и, нагнувшись, подхватывала с земли уже растоптанный труп, а порой подымала в слепоте своей чужого ребенка и набрасывалась с кулаками на его же мать. Старики и старухи тоже часто падали под ноги дерущимся, я те безжалостно затаптывали их, а потом и сами оказывались на земле, но побоище не утихало, ибо Господь лишил этих людей и зрения, и членораздельной речи, и рассудка.

Разглядывая драчунов, я заметил, что многие из них носят свои агбады задом наперед, а косынки у многих женщин были обвязаны вокруг талии, будто кушаки, и все грешники щеголяли в залоснившейся от грязи одежде, словно она сшита из вывернутых наизнанку охотничьих сумок.

Да, много странного увидел я на Базарной площади Города грешников, но сейчас у меня нет времени входить во все подробности. А тогда, решив, что больше ничего занимательного не увижу, я отправился к пригласившей меня женщине, и мы стали жить вместе.

Я часто посещал Суды грешников. У них нередко случалось так, что, если кто-нибудь нарушал городские законы, полицейские хватали первого попавшегося им под руку человека и безжалостно карали его, будь он даже знатный и уважаемый горожанин; а временами их король, собираясь в путь, вскакивал вместо коня на корову, и никто не говорил ему об его ошибке; словом, жизнь в этом городе шла кувырком и шиворот-навыворот.

Женщина, у которой я поселился, предоставила в мое распоряжение весь свой дом, однако была там комната, куда она запретила мне входить, сказав, что после ее смерти, когда дом станет моим, запрет потеряет силу и я буду волен поступать, как мне вздумается. Мы с ней искренне полюбили друг друга, и я уже начал помышлять о женитьбе, но именно» в это время ее свалила тяжелая болезнь, и она скоропостижно умерла.

Я не мог представить себе, что она умрет раньше меня, – ибо был гораздо старше, и, когда это случилось, впервые осознал жестокую неотвратимость смерти, от которой не спасает порой даже юный возраст. Я горько оплакивал потерю любимой женщины, забыв, что слезы не могут вернуть человека к жизни, а плачущим грозят серьезными бедами. Ибо смерти-рыдания не помеха – они отгораживают лишь от жизни.

После кончины любимой ничто больше не удерживало» меня в Городе грешников, и, размышляя однажды о возвращении домой, я неожиданно вспомнил про комнату, куда мне запрещалось раньше входить. Дело было ночью; однако мне так захотелось узнать, какие тайны скрыты в этой комнате, что я встал с кровати, поспешно оделся и отправился к запретной двери. На пороге комнаты меня охватил страх, и, чтобы прогнать его, я припомнил воистину страшные опасности, встречавшиеся мне в прошлом. Будь что будет, решительно подумал я, распахнул дверь и переступил порог таинственной комнаты.

Когда мне удалось подавить невольное волнение, я обнаружил, что оказался у себя дома, словно Лес Тысячи Духов мне просто приснился. Внимательно оглядевшись, я заметил ружье, потерянное в битве с Агбако, охотничью сумку, забытую однажды на поляне во время охоты у Города грешников, и разные мелочи, пропавшие бог весть когда. А в углу комнаты стоял мешок, туго набитый деньгами.

Деньги помогли мне приятно отдохнуть от опасностей и невзгод Леса Тысячи Духов – я услаждал себя драгоценными напитками и редкими яствами, а одежду покупал только самую лучшую.

Так завершилось мое первое путешествие в Лес Тысячи Духов, именуемый – и, конечно, по праву – самым опасным лесом на земле. А сейчас я был бы очень признателен тебе, уважаемый хозяин, если б ты позаботился о пище телесной, ибо неразумно томить себя голодом, особенно когда наш аппетит напоминает нам, что настало время трапезы. Как только мы подкрепимся, я поведаю тебе о втором своем путешествии, и оно, быть может, прозвучит еще причудливее, чем первое.

Когда мой гость закончил рассказ, я приготовил ужин, и мы поели. Заметив, что подступает ночь, я предложил гостю отдохнуть, чтобы с новыми силами продолжить повествование утром. Он стал прощаться, но мне хотелось немного проводить его, и после совместной прогулки мы наконец приветливо распрощались: «До завтра».

Второе путешествие в Лес Тысячи Духов

Проводив гостя, я созвал всех своих родственников, друзей я знакомых, чтобы пересказать им услышанную историю. Они, конечно, слушали меня как зачарованные, а когда я кончил, решили собраться у меня на рассвете следующего дня, ибо лютели обойтись без посредника, который всегда немного искажает первоначальный рассказ. Нечего и говорить, что они начали собираться ко мне еще затемно, и, когда явился сам рассказчик, он с трудом нашел себе место, ибо в доме даже банану было бы негде упасть, стольких он вместил гостей. Еще до рассвета приказал я своим слугам приготовить угощение, и к приходу рассказчика перед каждым гостем стояло по тарелке эко. После трапезы и прохладительных напитков рассказчик встал и начал повествование такими словами:

– Я счастлив, друзья, увидеть стольких гостей, но прекрасно понимаю, что собрались вы здесь из-за любви и доверия к нашему хозяину, а иначе у меня, конечно, не было бы такого множества слушателей. Впервые пришел я сюда вчера, и, если б даже сама Любезность воплотилась тут в плоть и кровь, меня едва ли приняли бы любезней. Давайте же помолимся Господу, друзья, чтобы между нами, черными людьми и народами, вечно расцветала взаимная доброта и любезность.

Наш дорогой хозяин уже, несомненно, поведал вам о смерти моих родителей, подвигнувшей меня на путешествие в Лес Тысячи Духов. И, конечно же, всякий, кто слышал про мои невзгоды в этом лесу, решит, что я навсегда распростился с охотой. Однако он ошибется, ибо я продолжал охотиться, полагая, что негоже человеку менять занятия, если он достиг в них истинного совершенства; и, как торговец стремится продавать именно те товары, свойства которых он хорошо изучил, так не захотел я бросать охоту ради каких-нибудь совсем не знакомых для меня занятий. Словом, я продолжал охотиться, друзья. Узнав об этом, вы, вероятно, решите, что уж по крайней мере в Лес Тысячи Духов я соваться зарекся – зарекся навеки, – и снова ошибетесь. Именно туда-то я и направил свои стопы, когда опять надумал поохотиться. Человек, прокладывающий новые пути, неизменно сталкивается с неведомым. Никто из охотников не вступал до меня в Лес Тысячи Духов – и никому из них не выпадало на долю стольких испытаний. Я многое пережил – и не случайно, ибо мудрое речение гласит: «Взявший ружье от ружья и погибнет, мореплаватель непременно утонет в море, тщеславному уготована женская смерть, меч ломается на поле браня, а в желудок нам попадает то, что мы съели, – избави же нас, Господи, отравиться за трапезой!»

Ровно через год после возвращения домой я вскинул на плечо ружье и отправился в Лес Тысячи Духов, подгоняемый желанием поохотиться. Мне казалось, что вышел я на рассвете, но чутье обмануло меня, и я отправился в путешествие глубокой ночью, ибо принял за рассветное солнце восходящую луну. Однако нет худа без добра, и на рассвете дня я уже подступил к лесу. Тут надобно сказать, что шел я к нему не по той дороге, какую выбрал при первом путешествии, ибо мне хотелось обойти стороной прежнее свое горе-злосчастье, приуснувшее, как мне думалось, на старой дороге.

Короче говоря, время завтрака застало меня на опушке леса, поэтому я наскоро разжег небольшой костер и поджарил себе ломтик ямса. Выкуренная после завтрака трубка неизменно приводит меня в приятное расположение духа, и, затянувшись, я ощутил умиротворяющую радость жизни. Когда трубка выгорела, я положил ее в карман и огляделся. Прямо передо мной возвышалось два дерева, которые называются у нас кола; одно казалось бесплодным, зато на другом я сразу заметил несколько плодов. Сорвать их было нетрудно, а когда я разломил сорванные плоды, там обнаружились три семенные коробочки с десятью овальными семенами, причем одна сторона у семян была плоская, а другая – выпуклая. Эта разновидность колы хорошо предсказывает, удачной ли будет охота, – надо лишь подбросить семена вверх и проследить, какой стороной лягут они на землю. Так я и сделал, ибо всякому охотнику полезно узнать заранее, чего ему ждать от предстоящей охоты. В первый раз все семена легли на землю выпуклой стороной, а это означало, что меня подкарауливает неудача. Разгневавшись, я подбросил семена еще несколько раз, но они, словно заколдованные, не желали ложиться на землю удачным предсказанием, когда ровно половина семян падает выпуклой стороной вверх, а вторая половина – выпуклой стороной вниз. У меня же все время выпадала предсказывающая неудачу мешанина. В конце концов я просто положил одну половину семян выпуклой стороной к земле, а другую половину – выпуклой стороной наверх и произнес предсказательное заклинание: «Всякий человек – творец своей доли, и, если упрямится зловредная кола, он веско скажет вещее слово и положит семена по собственной воле». Обустроив таким образом свою судьбу, я двинулся разыскивать чащобу, богатую дичью…

…И тотчас же споткнулся на левую ногу, что всегда оказывалось для меня дурной приметой. Это слегка поколебало мою вещую уверенность, и, пока я стаял, с укоризной глядя на неловкую ногу, мимо пролетела сова, задев меня крылом, – худшей приметы невозможно себе и представить. Минут десять я опасливо размышлял о бедах, предсказанных мне приметами, однако вскорости прогнал зловещие мысли, сказав себе так: «Много раз не умрешь, а от одной смерти все равно нс уйдешь, и, если человек боится примет, он вовек не добудет мяса на обед». С этими словами я углубился в лес и минут через пятнадцать нагнал антилопу. Остановившись, я немного подождал в надежде, что она повернется ко мне головой, однако этого не случилось, и мой выстрел только ранил ее. Она зигзагообразно помчалась по лесу, а я, чтобы не упустить ее из виду, со всех ног побежал за ней, и, хотя погоня была долгой, настичь ее мне так и не удалось, поэтому, когда она нырнула в темную пещеру на склоне каменистого холма, я без колебаний устремился следом.

Пещера была огромная, и там было совершенно темно, антилопы я не видел и преследовал ее по стуку копыт. Вскоре, однако, наступила тишина, и, не понимая, куда могла деться антилопа, я начал тщательно обыскивать пещеру. Внезапно кто-то схватил меня за правую руку, а потом, вывернув ее назад, искросыпительно треснул меня по уху. Сила у напавшего на меня разбойника была слоновья; я попытался вырваться, но он, ухватив меня еще и за шею, поволок к выходу из пещеры, награждая по дороге тяжеленными оплеухами. Когда пытка удушением и, оплеухами стала нестерпимой, я вскричал: «Отпусти меня, я больше никогда не буду стрелять в твою антилопу! Да отпусти же меня, ради бога, мне вовсе не нужна твоя дичь!» Но разбойник молча тащил меня вперед, продолжая сурово карать. Иногда он пребольно ущипывал меня, иногда пинал, а иногда бил по голове – эта пытка усугублялась еще и тем, что я не видел во тьме своего мучителя. Путь до выхода из пещеры показался мне бесконечным, и только в лесу, при свете дня, сумел я разглядеть напавшего на меня разбойника – он был низкорослый и чешуйчатый, по бокам – плавники, будто у рыбы, а на спине – огромный горб. В остальном он напоминал человека – две ноги, две руки, одна голова и два глаза, – но сзади у него виднелся рыбий хвост, а глаза были огромные, раз в шесть, наверно, больше, чем у человека, и ярко-красные, словно сырое мясо. Вытащив меня из пещеры, он приказал мне пригнуться и обхватить ладонями колени, а когда я повиновался, вскочил мне на спину, ткнул меня твердыми пятками под ребра и повелел везти его, будто я лошадь. Делать нечего, пришлось покориться – тем более что ружье Чешуйник отобрал у меня еще в пещере и теперь был вооружен. Вскоре мы выбрались из леса в поле с высокой травой, и тут мои страдания удесятерились. Чешуйник заранее запасся прутьями и, безжалостно стегая меня, радостно хохотал, а его слюни долбили мне голову удлиненными от тягучести каплями; если же я пытался распрямиться, он злобно хлестал меня прутьями, чтобы напомнить мне мои лошажьи обязанности. Порой он заставлял меня ржать, а когда ему казалось, что ржу я недостаточно громко и похоже на лошадь, он щедро отвешивал мне полновесные оплеухи. Время от времени ему хотелось, чтобы я подбрасывал его, как настоящая лошадь, и мне приходилось выполнять его капризы, ибо за неповиновение он просто выбил бы из меня дух. Наконец мы прибыли к подземной норе; Чешуйник соскочил с меня, связал мне за спиной руки и проворно спустился в нору; но вскоре снова вылез из нее, волоча за собой длинную цепь. Обмотав мне цепью шею – не очень, правда, туго, чтобы я смог дышать, – он привязал цепь к дереву и снова улез в нору, ибо она служила ему жильем.

Мы добрались до норы около двух часов пополудни, и, когда Чешуйник скрылся, я стал оплакивать свою жизнь в оба глаза, но плакал осторожно и негромко, чтобы Чешуйник, чего доброго, не услышал и не покарал бы меня какой-нибудь особенно злодейской карой. Он вылез из норы в пятом часу и, подступив ко мне почти вплотную, пощупал мой живот, чтобы узнать, не проголодался ли я. Обнаружив, что живот у меня плоский, словно доска, он снова нырнул в нору и вернулся с ломтем сырого ямса; положив его на землю, он приказал мне есть, а руки не развязал. Я встал на колени, согнулся и начал жевать принесенный яме, не подымая его с земли, но отъел только маленький кусочек, ибо сырая пища не очень-то радует нормального человека. После еды Чешуйник отвязал меня, вскочил мне на спину и заставил бегать по лесу. Вернулись мы к норе около семи часов вечера; спрыгнув с меня, Чешуйник подкрепился ямсом, который он вынес для меня днем, а уж остатки ямса доел после Чешуйника я. Потом, снова привязав меня цепью к дереву, Чешуйник удовлетворенно зевнул и отправился спать.

А мне, разумеется, не удалось сомкнуть глаз до самого утра – я думал о своей горестной судьбе, и время от времени меня душили рыдания, так что я громко всхлипывал, оплакивая свою тяжкую долю. Утром Чешуйник опять покормил меня сырым ямсом и потом целый день ездил на мне по лесу, а вечером, привязав меня, как и накануне, к дереву, снова дал мне сырого ямса и убрался в нору.

Вам, терпеливые слушатели мои, приходит, наверно, в голову, что я почти не боролся за свою свободу, и вы, конечно, правы. Но дело осложнялось тем, что Чешуйник отобрал у меня ружье и хранил его в норе, а мне даже заглянуть туда ни разу не удалось: по возвращении из поездок меня всегда ждала цепь. Я пытался прибегнуть к заклинаниям и неизменно убеждался, что они бессильны; я призывал на помощь магию огеде, но Чешуйник оставался бодрым и подвижным.

Время тянулось мучительно медленно, и только через два дня удалось мне наконец осознать свою ошибку. Я полагался на магию, а у Господа нашего помощи не просил, забыв, что он творец и хозяин всего сущего на земле. И вот, когда настал третий день моей тяжкой неволи, я воззвал к Великому Творцу.

– Господь неба и земли, – с мольбою воскликнул я, – Владыка жизни и Хранитель смерти, сжалься надо мной! Избавь меня от моего мучителя, не допусти, чтоб он съел меня и превратил мой череп в чашу для вина! Спаси от лютой смерти и не посылай меня на небо, ибо мне многое надо завершить здесь, на земле! Пусть служители Шанго служат Шанго – в конце концов они вознесут молитвы Тебе! Пусть ряженые поклоняются устроителю маскарада – в конце концов она склонятся перед Тобой! Пусть курятся ритуальным дымом жертвенники Ойи – в конце концов священная жертва будет принесена Тебе! Для мусульман Ты – Анаби, для христиан – Спаситель, приди же мне на помощь, о Великий Властелин, ибо у меня не хватает сил для борьбы за освобождение из неволи!

Так взмолился я и предал судьбу свою в руки Господа. А наутро, когда Чешуйник вынес мне из норы сырого ямсу, бог надоумил меня обратиться к нему с коварным вопросом.

– Не разгневайся, о хозяин, – сказал я, – и ответь мне, почему ты никогда не жаришь ямс перед трапезой?

Чешуйник недоуменно воззрился на меня с разинутым от изумления ртом и ответил, что даже не слышал о жареном ямсе. Он поинтересовался, не умею ли я по случайности жарить яме, и, услышав, что умею, повелел мне показать ему, как это делается. Сняв с меня цепь, он впервые за три дня не взгромоздился мне на спину, и я быстро собрал немного сухих веток для костра, разжег огонь, зажарил несколько ломтиков ямса и дал отведать их Чешуйнику. Они так ему понравились, что он едва не проглотил за трапезой собственный язык, а поев, принялся с интересом расспрашивать меня о разных разностях.

Отвечая на его вопросы, я как бы ненароком упомянул про ружье, и он спросил меня, зачем оно мне нужно. Я сказал, что для удовольствия и утоления жажды, ибо если, мол, засунуть ружейный ствол в рот и нажать на особый крючочек, то из ствола польется удивительная вода, хлебнув которой можно потом не пить семь дней подряд. Едва Чешуйник. услышал про удивительную воду, он торопливо унырнул в нору, потом поспешно вылез из нее, волоча ружье, сунул ствол в рот и попросил меня нажать на «крючочек». Я не заставил себя упрашивать, и Чешуйник разделил судьбу шакала-ротозея, про которого рассказывается в древнем предании: «Как шакал к праотцам попал? Разинул пасть, скорпион туда – шасть, и отправился к праотцам шакал». Только у Чешуйника еще и череп разнесло, так что праотцы его, наверно, даже не узнали.

Радоваться мне, впрочем, было рано, ибо я решительно не знал, где нахожусь. Однако и горевать попусту мне несвойственно, поэтому, отправив Чешуйника к праотцам, я первым делом исследовал его пещеру, в которой были собраны, как оказалось, несметные богатства – сеги, или коралловые бусы, драгоценные кушаки, дорогие ткани вроде бархата и вытканных на севере однотонных шелков, искусно изготовленные шапки и цельнозолотые короны с бисерными подвесками, дабы скрывать лицо короля от простых смертных во время торжественных церемоний. А клубней ямса хранилось у Чешуйника несчитано, и они весьма аппетитно похрустывали, когда я обжарил их на костре и наелся до полнейшего удовольствия. Подкрепив трапезой силы, я собрал самые драгоценные запасы из кладовой Чешуйника и отправился на розыски дороги к дому. Куда бы я, однако, ни сворачивал, пальмовые заросли теснились вокруг все гуще, и вскоре у.меня закружилась голова, ибо я начал бродить по лесу кругами, окончательно и бесповоротно заплутавшись.

Превосходно зная, что главное в пути – не падать духом, я упорно продолжал поиски дороги, и настойчивость моя была «вознаграждена: уловив приглушенный расстоянием гул барабанов, я пошел туда, откуда он слышался, и вскоре моему взгляду открылся город, где по всем признакам жили гомиды. Приблизившись, я обнаружил, что горожане-гомиды точь-в-точь похожи на людей, а их нарядная и дорогая одежда напоминает радужное оперенье райских птиц. В тот день Наследный Принц устроил пышное празднество, и весь народ собрался на Базарной площади; туда же доставили королевский трон, и король милостиво наблюдал за своими подданными, которые плясали вокруг Наследного Принца, гарцевавшего в центре их круга на белом коне. Поначалу увлеченные плясками горожане не замечали меня, но от внимательного взгляда короля мое появление не укрылось, и он повелел кому-то из своих слуг доставить меня к его трону. Когда я подошел и понял, что передо мною король, я распростерся на земле ничком, посыпал голову пылью и возгласил подобающее случаю приветствие.

Выслушав меня, король приказал мне подняться и промолвил: – Многие племена гомидов ненавидят людей. Они пугают их днем и преследуют, чтобы устрашить, по ночам; они с презрением глумятся над ними и поносят их обычаи; однако я отношусь к сынам человеческим уважительно и по-дружески, ибо мне давно уже известна их мудрая добродетель. Оставь же возле моего трона свои походные принадлежности, чело век, и прими участие в нашем празднестве.

Меня очень обрадовала столь милостивая встреча, и, присев неподалеку от знатных зрителей, я прислушался к музыке барабанов. Музыка эта была, как вскоре стало мне ясно, не слишком искусной, и я попросил у короля позволения сыграть на одном из праздничных барабанов. Король подозвал предводителя музыкантов и, когда тот передал мне свой ганган, повелел остальным барабанщикам отдохнуть, чтобы я мог явить собравшимся мое искусство.

А надобно сказать вам, дорогие друзья, что в детстве, если отец мой отправлялся на охоту без меня, я сопровождал в путешествиях нашего родича, который был профессиональным барабанщиком. Получив от предводителя барабан, я принялся выбивать танцевальную дробь, и гомиды пустились в пляс, поглядывая на меня с радостным уважением. А плясать местные гомиды умели превосходно – их пляски напоминали вешние вспархивания легкокрылых бабочек. Все звонче, раскатистей звучал мой барабан, и вскоре не выдержал сам король: он сошел с трона и тоже пустился в пляс. Я самозабвенно расплескивал над Базарной площадью барабанные трели, и они, словно певучие морские волны, захлестывали неистовых плясунов. Празднество длилось до вечера, а когда гомиды наконец утомились, Король призвал меня в свой дворец и на славу угостил. После трапезы он подарил мне просторный дом со слугами и прислужницами, наказав мне жить в их городе на правах гомида по рождению; а когда я захочу повидать родных, меня проводят особо выделенные для этого случая спутники, словно я знатный гомид, решивший посетить отдаленные края – с тем чтобы вернуться потом ко двору своего исконного властелина. Предложение короля показалось мне чрезвычайно лестным, и я без возражений принял его милостивый дар.

Долго прожил я у полюбившихся мне гомидов, и привольно текла моя бестревожная жизнь. Король относился ко мне с великой любовью, будто я его единственный сын, и всякий день радовал меня новыми милостями. Столь же любовно относились ко мне и его подданные, поставившие себе за правило исполнять любую мою просьбу. Я, разумеется, отвечал им искренней благодарностью, стараясь по мере сил не только выполнять, но и предвосхищать их желания; а если король куда-нибудь посылал меня, я летел, торопясь угодить ему, словно на крыльях. В общем, не будет преувеличением сказать, что жили мы душа в душу, по-родственному любя друг друга, как дети одной матери». Но даже среди родных братьев неизменно выделяются особенно дружные; и если у человека несколько любимых жен, то одну из них он обыкновенно любит сильнее остальных. Так случилось и со мной: жил в этом городе один гомид, с которым меня связывала особенно задушевная дружба; а у других горожан он всегда вызывал и глубочайшее уважение. И вот однажды пришел ко мне мой друг, огорченный свыше всякой меры, и печально сказал:

«Я должен сообщить тебе, Акара-огун, совершенно невероятную, но горестно достоверную новость – жители города замышляют убить короля и уже условились обо всем с его любимой женой. Они дали ей отравленный орех колы, и если король съест по ее просьбе этот орех, то скоропостижно умрет. Горожане давно вынашивают свой недостойный план, а вчера приняли окончательное решение совершить грех убийства, и мой долг повелевает мне посвятить тебя в их преступные замыслы».

Напуганный и возмущенный, отправился я к королю, но, выслушав меня, он наотрез отказался поверить в предательство любимой жены. Я долго убеждал его, и наконец он согласился не есть, а тайно спрятать орех, если жена предложит ему свой смертельный дар. На другое утро, когда завершилась королевская трапеза, вероломная жена сказала своему супругу: «Мне очень стыдно, однако вчера я забыла разделить с тобой угощение, о мой друг и повелитель. Мне предложили его за ужином, а я, как ты знаешь, не могу есть лакомства без тебя и вот завернула угощение в пальмовый лист, да сразу же и позабыла о нем. Это орехи колы – мне дали две-штуки, – и, быть может, хорошо, что они остались у меня до утра, ибо, если пожевать их сейчас, после завтрака, они приятно убаюкают нас и нам приснятся сладчайшие сны. Давай-же, любимый, воспользуемся вчерашним угощением – возьми у меня этот орех, а я съем другой». Завершив свою учтивую, но коварную речь, жена протянула супругу отравленный орех и положила себе в рот неотравленный; а король, помня о моем предупреждении, украдкой спрятал ядовитое угощение в карман и только сделал вид, что съел его.

Прошел день, и настал другой, однако с королем не случилось решительно ничего плохого. День за днем пролетела неделя, а здоровье короля, казалось, только окрепло, и он выглядел, как гордый утес, о который бессильно разбиваются волны катящихся в прошлое дней. Поэтому заговорщики опять призвали на совет любимую королевскую жену и спросили у нее, в чем дело. Рассказав им, как она попотчевала супруга отравленным орехом, предательница добавила:

– Будьте уверены, что я совершенно честна с вами, ибо никогда не видела добра от этого человека. Возможно, кто-нибудь из горожан и рассказывает после встреч со мной на улицах об его королевских заботах, но рассказы их лживы. Мой супруг, в безобразной жадности своей, даже гроша ломаного не способен потратить на чужие нужды, хотя богатства его воистину несметны. Лишь благодаря надежным плечам не сваливается с человека одежда – и лишь заботами моей матушки не иссушил еще меня лютый голод. Каждый день хожу я через весь город к матушке, и мухи оглушительно жужжат вокруг меня, а собаки провожают назойливым лаем. Гаже гиены, которая возвращается подлизывать собственную отрыжку, ведет себя этот скупердяй – присмотритесь к нему и вы без труда заметите его низкое притворство, ибо, убедив себя посетить других королей, он прекрасно видит, как живут королевские жены, но, вернувшись, лишь делает перед собой вид, что окружает меня, свою любимую жену, достойными королевы заботами. Он лжив и жалок, этот презренный притворщик, и смерть от руки подданных явится заслуженным возмездием для него. Да, вы должны воздать ему по заслугам, тем более что избавиться от него можно нынешней же ночью. Сделать это вам будет нетрудно, ибо, когда все уснут, я открою дворцовые ворота; найдите крепких смельчаков, вооружите их и приведите во дворец; а окна в опочивальне короля будут заранее открыты, я позабочусь об этом. Наберитесь Храбрости, и король сегодня же ночью примет смерть.

Так убеждала заговорщиков вероломная жена – она решила убить супруга из-за денег. Да будет с нами милость божья, друзья, чтобы нам не встретилась на пути подобная женщина.

Мой дом располагался среди дворцовых строений, и, услышав о новом заговоре горожан, я поспешно отправился к королю. Подкравшись с заднего двора к опочивальне, где король обыкновенно проводил ночи с любимой женой, я присел под окнами, чтобы увидеть, не откроются ли они. И вскоре их действительно открыли – оконная рама едва не ударила меня по голове, ибо сидел я под самыми окнами. Вскоре жена короля вышла из дома, оставив его незапертым, и торопливо зашагала к дворцовым воротам, а я, как только она скрылась, пробрался в королевскую опочивальню, разбудил короля и настоятельно потянул его за руку к выходу из комнаты. Пробудившись, король, конечно, сразу же узнал меня и хотел что-то сказать, но я знаком призвал его к молчанию, вывел во двор и, когда мы добрались до моего дома, оставил его у себя, а сам вернулся в королевские покои и затворил окна опочивальни.

Вскоре жена короля возвратилась и ушла в свою комнату; я внимательно прислушался и, едва оттуда донеслось сонное сопение, бесшумно пробрался внутрь, открыл овна и выскользнул за дверь. Однако не сразу ушел домой, а сначала, приняв необходимые меры предосторожности, чтобы никто не заметил меня, – вышел на балкончик одного из дворцовых флигелей и притаился за перилами. Не успел я спрятаться, как раздался шорох осторожных шагов и четверо вооруженных людей скользнули, словно черные тени, к покоям короля, а я прокрался вслед за ними. Обнаружив растворенные окна, убийцы ворвались в комнату предательницы и разрубили ее на куски, думая, что убивают короля. При этом они восклицали так: «Пепел пожара смешается с прахом поджигателя, злодея погубит злодейство, а злые козни обернутся лютой казнью». Давнее присловье воплотилось в живую жизнь, и предательницу погубило предательство, а благородный король был спасен по божьему произволению от насильственной смерти и вознесся в праведной славе своей над низкими помыслами подлых преступников.

Однако самому-то ему все это казалось непонятным, ибо разъяснил я, что произошло, лишь наутро услышав о случившемся, король возгласил горячую хвалу Господу, а меня осыпал словами искренней благодарности. Обрадованный его спасением, я предложил ему разыскать припрятанный орех колы – предательский дар вероломной жены, – и, когда орех был извлечен из тайного хранилища, обнаружилось, что, пропитавшись протухшей за неделю отравой, он гнусно воняет и выглядит, как нагноенное трупным ядом яйцо. Съев его, король уже неделю гнил бы в земле со вздутым, словно испорченный клубень ямса, чревом.

Так Господь избавил короля от двух покушений на его жизнь; однако злоумышленники уже готовили третье.

В окружающих город лесах рыскал с некоторых пор опаснейший зверь – Одноглазый леопард. Он давно уже наводил ужас на горожан, ибо подстерегал их даже возле жилищ, а поймавши, беспощадно сжирал и всякий раз искусно ускользал от облав, хотя в них участвовали самые прославленные охотники. Наконец горожане обратились к жрецам Ифы, попросив, чтоб те призвали короля собрать все население города на Базарной площади. Оповещенные королевским глашатаем, горожане должны были выслушать речь Верховного Жреца, который сказал бы им от лица Духов-хранителей такие слова:

«Мир вам, гомиды; я собрал вас, дабы решить сообща, как нам избыть беду, пришедшую в наш город с появлением Одноглазого леопарда. Духи-хранители открыли мне, что для спасения города мы должны принести леопарду добровольную жертву – выбрать одного горожанина, причем горожанина знатного, который взял бы на себя все наши грехи, и отправить его к терзающему город зверю; однако мы не вправе посылать кого-нибудь на жертву по принуждению, ибо она избавит город от бедствия, лишь будучи вполне добровольной. Если же среди нас не отыщется самоотверженного спасителя – а Духи предрекали, что едва ли он отыщется, – мы должны будем, хочется нам того или нет, послать на жертву короля, ибо в противном случае городу нашему предстоит встретиться с семью безжалостными леопардами вместо одного, и каждый из них, многажды кровожадней сегодняшнего, будет увенчан к тому же семьюдесятью семью громадными рогами. Вот что поручили мне передать вам Духи-хранители».

Горожане замыслили преогромное предательство и прекрасно подготовились к нему, но забыли при этом одно важнейшее обстоятельство: им не вспомнилось в их злодействе, что на земле ничто не совершается без воли Господа. Слова Верховного Жреца должны были обречь короля на верную смерть, ибо кто из смертных согласится добровольно отдать жизнь свою за себе подобных – тем более что весь город участвовал в заговоре, и лишь я, да король с женой и детьми, да один самый верный его слуга противостояли заговорщикам…

Верховный Жрец призвал короля выбрать глашатая для объявления о сборе горожан на Базарной площади, и…король, не ведавший о заговоре, дал повеление Главному придворному глашатаю объявить сбор, и тот беспрекословно выполнил королевскую волю. Когда все собрались, Верховный Жрец произнес подготовленную заговорщиками речь, а потом спросил, кто желает принести себя в жертву. Никто, конечно, не вызвался пойти на смерть – горожане только молча переглядывались, – и король объявил, что, поскольку добровольцев не нашлось, он готов отправиться к норе Одноглазого леопарда. Горожане благодарно и радостно завопили: «Да здравствует король!», но в их благодарных воплях мне ясно слышалось злонамеренное притворство.

Терпеливо дождавшись тишины, я поднялся со своего места и сказал так:

– Нет, уважаемый и достославный король, ты не примешь эту страшную смерть. Ибо я заменю тебя – и отправлюсь к леопарду незамедлительно!

Услышав мои слова, король разрыдался и начал отговаривать меня, однако я уже все решил. Вежливо выслушав его, ибо мне не пристало перебивать короля, я сказал: «Пусть гром гремит и хлещет дождь, пусть вечно длится ночь; пусть молния сожжет зарю, но я не отступлю!» Решение мое было твердым, и слова короля звучали для меня лишь как бессловесный шелест листьев. Легче птицы двинулся я вперед, предложив гомидам показать мне жилье леопарда. Разгневались гомиды я неохотно отправились в лес, ибо я, по их славам, взял на себя королевскую судьбу, даже не обсудив с ними своего решения.

Итак, приказав доставить мне мой кинжал и обоюдоострый меч, пустился я в путь. Однако гомиды только презрительно потешались надо мною, ибо куда более доблестные, как ям казалось, воины пали в схватках с Одноглазым леопардом, а я, собираясь пожертвовать собой, еще и льстил себя безумной надеждой одержать над ним победу.

Вскоре мы прибыли к норе – или, верней, не норе, а громадной пещере в гигантском утесе. Пробравшись внутрь, я потуже затянул пояс на брюках, сжал в левой руке кинжал, вытащил из ножен меч и произнес заклинание, запирающее когти в подушечках лап у хищников кошачьих племен. Затем я принялся разыскивать леопарда, но он уже почуял меня и кровожадно устремился мне навстречу; когда мы сблизились, он взметнулся в смертельном прыжке под потолок пещеры, однако когти выпустить ему не удалось, ибо таков был приговор древнего заклинания. Должен сразу признаться, друзья, что вид его устрашил меня; и все же я был полон решимости дорого продать свою жизнь, а поэтому крепко сжимал в руках оружие. Славно коршун, увидевший цыпленка, залетел на меня леопард, но я стоял как скала, ибо заранее решил ослепить его, и мой кинжал вошел ему точно в глаз. Исполнив свой замысел, я отскочил в сторону, а лишившийся зрения зверь стал метаться вокруг, слепо разыскивая меня, и, хотя яд, которым был смазан клинок, уже начал свое губительное действие, я не сидел бы сейчас перед вами, если б зверь настиг меня в ту секунду, и конец мой был бы воистину печален. Немного переждав и убедившись, что леопард.слабеет, я бросился к нему и схватил его за шею в надежде отогнуть ее кверху и опрокинуть зверя на спину, чтобы вонзить меч: в его незащищенное брюхо, однако он отбросил меня, словно пушинку, и, отлетев, я ударился.спиной о скалу. К счастью, леопард был слеп, а определить по слуху, куда отбросил меня его яростный рывок, не сумел. Лежал я, впрочем, недолго и, зная, что с каждой секундой зверь слабеет все больше, собрал последние силы, вскочил и, на цыпочках подкравшись к нему, полоснул его по шее мечом. Леопард, однако, еще не утратил своего свирепого могущества – он обхватил меня лапами, и у нас началась борьба не на жизнь, а на смерть. Долго боролись мы, то сходясь в неистовой схватке грудь с грудью, то швыряя друг друга на землю, но в конце концов леопард бросился наутек, а я поволокся за ним по каменистой земле, и руки мои все крепче сжимали его жилистую шею.

Не меньше пяти минут таскал меня леопард взад и вперед, стараясь расшибить о стены, однако потом окончательно выдохся и тревожно замер, так что его хриплое, прерывистое дыхание тяжким гулом наполнило темные просторы пещеры. Я резко отогнул ему голову в сторону, а когда он рухнул на спину, нанес ему в брюхо смертельный удар. Мой обоюдоострый меч рассек его почти пополам, дымящиеся жаркой кровью внутренности вывалились наружу, и он испустил дух. Так одолел я в единоборстве этого страшного монстра.

Одолеть-то я его одолел, сомневаться не приходилось; однако вытащить труп из пещеры было до невозможности трудно; и вместе с тем я понимал, что, если мне не удастся этого сделать, слава моя не будет явлена миру. Когда я ухватил леопарда за ноги и что есть силы дернул, он, казалось, только плотнее распластался на полу, ибо был неимоверно велик и тяжел. Поначалу мне даже почудилось, что я взялся за невыполнимое дело; однако же у меня не было сомнений, что его надобно выполнить любой ценой. Но прежде всего мне требовался отдых; осторожно присев, я привалился спиной к скале и немного передохнул. Потом встал, заткнул за пояс меч и с огромным напряжением сил поволок труп к выходу. Выбравшись на свет, я медленно побрел по дороге и около шести часов вечера вернулся в город; когда я появился, от громких криков горожан едва не обрушились стены домов; ошеломленные гомиды взирали на меня с ужасом и восхищением.

А король безутешно рыдал вплоть до моего возвращения» ибо не сомневался, что я принял мученическую смерть. Да и остальные гомиды, даже те, которые провожали меня к пещере, были уверены, что я уже съеден: они немного подождали у входа и, вернувшись, оповестили горожан о моей гибели.

Можете представить себе, уважаемые слушатели, как возрадовался король, увидев меня живым и невредимым. Его радость была воистину беспредельна, и с той поры я стал настолько дорог ему, что о любом своем решении он прежде всего оповещал меня, а всякое мое. слово приравнивалось в городе к незыблемому закону. Однако, если молоденькая пальма перерастает лесных гигантов, их ярость оборачивается неистовой бурей, и моя судьба великолепно подтверждает это мудрое присловье, друзья, – наши дружеские отношения с королем до неистовства взбесили знатных горожан, и они всячески старались нас поссорить. Они злобно чернили меня, они бессовестно лгали, они сочиняли злобные небылицы обо мне и возводили на меня недостойную напраслину, однако он равнодушно пропускал мимо ушей все их наветы.

Тут настало время сказать вам, друзья, что у короля была собака – необыкновенная и удивительная собака с серебряными зубами и золотистой шерстью, подаренная ему в день коронации Сокоти, Небесным Кузнецом, и он так любил ее, что, если б кто-нибудь посмел обидеть его любимицу, он, по его собственным словам, отдал бы обидчика на растерзание подросткам, которые, как известно, способны измыслить самую изощренную муку.

А я присматривал за королевской собакой, и она превосходно знала меня, так что всякий раз, как я ее звал, она мигом прибегала ко мне из самой дальней дали. И вдруг бесследно исчезла. Я отправился к королю, однако на мой вопрос, не появлялась ли она в его покоях, он ответил, что не появлялась. Мы стали искать ее вместе, обшарили весь дворец – тщетно. Тогда король повелел глашатаю созвать горожан на Базарную площадь, и вскоре площадь заполнилась гомидами; в центре собрания, на троне, восседал король, а по правую руку от него, являя горожанам свою особую близость к нему, стоял я. Когда все собрались, король заговорил и объявил собравшимся, что он очень огорчен потерей собаки, подаренной ему в день коронации Небесным Кузнецом Сокоти; он сказал, что мы с ним долго искали ее, но отыскать не смогли, и обратился к подданным с просьбой помочь нам в наших многотрудных поисках.

Едва король умолк, поднялся некий горожанин и сказал так:

– Здравствуй и процветай, благородный король, да укрепится королевская власть высоким благородством твоим и нашими молитвами! Да ниспошлет тебе Господь долгую жизнь, да не попустит слечь в болезни и одарит победами над внутренними недругами и внешними врагами твоими! Водяные лилии увенчивают поверхность воды – да увенчается успехом всякое деяние твое! Полевые грызуны не способны выбраться из силков охотника – да одолеешь ты безмерной силой своей любое препятствие! Нет числа волнам морским, бескраен мировой океан, и не дано человеку увидеть край небес – да разрушит завистников твоих черная зависть! Благодарю тебя, повелитель, властвующий над нами волею Господа, Чье Слово – Закон, за обращение к народу своему в беде твоей. Каждый гомид был бы счастлив помочь тебе, о властелин, а я хочу лишь объявить перед собранием горожан, что собака твоя украдена – украдена одним из приближенных к трону придворных. И я уверен, что ради справедливости и успешных поисков прежде всего должен быть найден придворный, первым оповестивший короля о пропаже. Пусть исполнит он свой долг и отыщет пропавшую собаку, ибо только тот, кто знает» когда она пропала, может найти место, где она была до исчезновения, а значит, и определить, куда она исчезла. Да продлится жизнь твоя бесконечно, о достославный король!

Не успел первый гомид замолчать, как его поддержал второй, сказав, что придворный, обнаруживший пропажу, должен быть допрошен с особым пристрастием; а пропажу обнаружил я.

Третьим заговорил мой задушевный друг, который открыл мне в свое время, что горожане решили убить короля. Не таясь и без стыда говорил он – и откровенным бесстыдством звучали его слова.

– Приветствую вас, горожане, – сказал он, – приветствую и надеюсь, что бог не заставит нас чересчур часто обсуждать столь печальные события. Мы нередко повторяем присловье: «На закате завывает колдунья, на рассвете умирает ребенок – не ясно ли, кто его погубил?» Ужели не ясно вам, горожане, что Акара-огун украл королевскую собаку – дар Небесного Кузнеца Сокоти? Посмотрите на меня – я ближайший друг Акары-огуна и не скрываю этого. Зачем мне лгать? Акара-огун давно замышлял кражу и совершил ее два дня назад. Я отговаривал его, но не добился успеха, ибо он закоренелый преступник. У меня нет сомнений в том, что мы должны отплатить ему за его злодеяние сторицей, ибо он давний и опасный злодей; что же до меня, то я проклинаю нашу дружбу – отныне и навеки, – дабы не заразиться от него злодейством.

Сказав так, мой друг повернулся ко мне и воскликнул:

– Я вижу, ты не стыдишься смотреть мне в глаза – и, значит, бесстыдство воистину бывает беспредельным! Я заклинал тебя не сплетничать – ты принимался мерзко злословить. Я умолял тебя не завидовать – ты сгорал от неистовой зависти. Я предостерегал тебя от воровства – ты нагло украл дар Небесного Кузнеца. Явившись сюда как безродный бродяга ты подольстился к нашему королю и начал изображать из себя знатного гомида. Разве не знаешь ты, что, чем выше вознесешься в неправедности своей, тем ниже низвергнешься на глазах у людей? Разве не ведомо тебе, что длинна тропа воровства, да расплата всегда близка? Ты явился в чужой город – сунулся в воду, не ведая броду, – присвоил королевское имущество, прельстившись наглым воровским присловьем: «Что твое, то мое, а что мое, тебе дела нет», и надеешься выбраться сухим из воды, но сухим ты не останешься, ибо тебе предстоит потонуть в собственной крови, когда король отдаст тебя на растерзание подросткам.

Дрожа от негодования и ужаса, выслушал я слова своего бывшего друга, а попытавшись ответить ему, лишь залился безмолвными слезами, ибо, хотя город тот был большой и многолюдный, только друг мой – один во всем городе – знал самые сокровенные помыслы мои, так что словам его поневоле приходилось верить, однако любое из них таило в себе ядовитую клевету.

Наконец я все же справился с горькой обидой и, заговорив, сказал так:

– Воистину перевелись на земле правдивые существа и не осталось под светлыми небесами друзей, которым стоило бы доверять. Воистину верно звучит речение: «Заведи себе сто друзей, дабы один из них пришел тебе на помощь в беде – но не удивляйся потом, что и он стал врагом»! Не ты ли, предатель, делил со мной горести трудностей, радости праздности и трапезы в празднества? Не тебя ли любил я превыше всех в этом городе? А впрочем, винить мне надо лишь себя самого. Я искал несчастий, и они обрушились на меня; я шел навстречу измене, и Она не замедлила встретиться мне; я пригрел на груди змею, и она подло ужалила меня в извечной злобе своей. Дружба с предателем обернулась предательством, однако мотылек, воюющий со скалой, поплатится и пыльцой на крыльях, и головой, а злодей сгинет от своего же злодейства… и, прежде чем умереть, я отплачу тебе за все!

С этими словами выхватил я из-за пояса кинжал, и мой удар отправил предателя к предкам; отплатив ему, я быстро разделался со старейшинами гомидов, ибо ярость парализовала их и они не смогли противостоять моему натиску, – а пощадил я только короля.

Подростки следили за мной во все глаза, и, когда возмездие было завершено, я приказал им предать трупы земле, однако она затвердела, словно каменная, ибо не желала принимать грешников; тогда я повелел подросткам бросить убитых в море, но волны выкинули их на берег; а когда трупы зашвырнули на деревья, те стряхнули их, как ядовитых гадов. И только цепи, спущенные с небес, выдержали тяжесть мертвых злоумышленников, – так они и висели между небом и землей, осыпаемые черной пылью суховеев, пока, не сгнив, не развеялись прахом.

Между тем все это не на шутку разохотило подростков к убийству, и только наступление ночи спасло меня от гибели, ибо темнота разогнала нас по домам.

На другое утро я пробудился довольно поздно: солнце уже блистало в небе, когда меня покинули сны. Встав с циновки, я накинул на плечи одеяло и вышел во двор, чтобы взглянуть на утренний мир, а оглядевшись, заметал толпу подростков с дубинами, беспорядочной толпой шагавших к моему дому. Сначала я не понял, куда они спешат, а когда понял, время было уже безнадежно упущено. Не дав мне укрыться в доме, подростки сдернули с меня одеяло, связали мне руки за спиной, а потом с гиканьем ворвались в мой дом, собрали все ценное, что у меня было – и купленное на местном базаре, и полученное в подарок от короля, и приобретенное за время скитаний, – связали в узлы, погрузили узлы на головы детям и поволокли меня по улицам на Базарную площадь, безжалостно стегая в пути кнутами, так что кожа моя вскоре вспухла множеством кровавых рубцов.

На Базарной площади подростки приказали мне спрыгнуть в заранее вырытую для меня яму и, когда я подчинился, повелели мне выпрямиться, закидали яму землей и плотно утрамбовали, так что над поверхностью земли осталась у меня только голова. Затем они выбрили мне голову мясницким ножом и обмазали ее медом для привлечения мух – за несколько секунд их слетелось великое множество, и воздух наполнился оглушительным жужжанием. Потом вокруг меня разбросали мои пожитки и разложили вкуснейшие яства, укрепили на вбитом передо мной столбце издевательскую надпись: «Смотреть – смотри, а есть – не моги» – и принялись всячески мучитъ. Поначалу я терпел молча, потом стал умолять о пощаде – разумеется, тщетно, – потом залился слезами и плакал, пока не выплакал все слезы, но, как матерая ведьма рожает ведьмочек, а когда устанет, все равно рожает, так и подростки, вместо того чтобы проявить жалость ко мне, лишь удесятерили свое мучительство, хотя их давно уже одолевала усталость. Наконец, однако, они выбились из последних сил и разошлись по домам.

А я уже примирился с мыслью о смерти, ибо у меня не было ни малейшей надежды спастись: я позабыл о том, что Господь все видит, хотя порой долго медлит, прежде чем явить свою волю. Меня закопали около одиннадцати утра, а к двум часам дня надо мною собрались тучи, и в половине третьего хлынул проливной дождь. Нечего, конечно, и говорить, что дождь как надо мною начался, так надо мной и кончился, что дождевые капли едва не изрешетили мне голову в мелкое решето, но вскоре это наказание обернулось милостью, ибо когда дождь кончился и я смог оглядеться, то обнаружил, что почва вокруг меня намокла и отмякла. Я попытался вылезти и, затратив много усилий, но немного времени, вылез, быстро собрал самое ценное из моего разбросанного вокруг имущества, наскоро перекусил подмоченными яствами, взвалил на плечи узел с имуществом и был таков.

Быстро, впрочем, только рассказ рассказывается, а жизнь проживается трудно и медленно: но самцом-то деле был я таков, что валился от усталости с ног, и, добравшись до какой-то ямы, решил немного передохнуть. А яма оказалась могильной» помойкой, куда горожане сбрасывали издохших животных, ибо ели только мясо убоины, а падалью никогда не питались. Не успел я спрыгнуть в яму, как меня чуть не удушила адская вонь, и, куда бы я ни ступал, под ногами у меня хрустели кости. Оглядевшись, я усмотрел неподалеку цельного козла и решил посидеть на нем для отдыха и восстановления сил, однако издох он дня четыре назад, и его цельная твердость обернулась трупной раздутостью, так что, едва я сел на него, он взорвался, будто бомба, и меня облепили его смердящие внутренности.

Это новое злоключение показалось мне особенно горьким, и безудержные слезы, словно струи осеннего ливня, потекли по моим щекам. Даже смерть в то мгновение обрадовала бы меня больше, чем столь тяжкая жизнь. Но Создатель снова сжалился надо мной, и я увидел неподалеку прекраснейшую женщину. Приблизившись, она повелела мне следовать за ней, и, все еще всхлипывая, я радостно повиновался ее повелению. Вскоре мы подошли к уютному и просторному дому – его обслуживали несколько молодых слуг и юных прислужниц, изящных, как антилопы, а моя проводница была там полновластной хозяйкой. Она приказала своим домочадцам вымыть меня в теплой ванне и натереть благовонными мазями, а когда ее приказ был исполнен, дала мне бархатные одежды и накормила тончайшими яствами. После еды я вознамерился пасть перед ней ниц, ибо ощутил глубокую благодарность, однако хозяйка моя повелела мне этого не делать и отвела меня в спальню, сказав, что я должен подкрепить свои силы спокойным оном. Едва моя голова коснулась подушки, я мгновенно уснул и проснулся лишь на другое утро, когда Хозяйка разбудила меня, чтобы предложить мне утреннюю трапезу.

Весь день Хозяйка столь великодушно ублажала меня,. что Лес Тысячи Духов показался мне приятнейшим местом для путешествий, и, как пьяница, выпив, забывает про тяготы жизни, так позабыл я свои прошлые невзгоды. А на третий день Хозяйка заботилась обо мне еще нежней и великодушней, чем в первые два.

Под вечер, однако, она стала жаловаться на головную боль, и, присев рядом с ней, я прикоснулся ладонями к ее вискам, чтобы произнести Целительное заклинание. Представьте же себе мой ужас, благороднейшие слушатели, когда во время моей Заклинателыной речи Хозяйка умерла, а после этого тотчас прозвенел звонок, двери широко распахнулись, ее домочадцы стремительно вбежали к нам в комнату, сгрудились вокруг нас и умерли! Я, конечно, тоже захотел умереть рядом с ними, но Смерть не откликнулась на мой зов, и я тоскливо притих, горестно размышляя об этом очередном испытании. Всю ночь не удавалось мне уснуть, – да и может ли живой человек спокойно спать среди мертвецов, которые вселяют в его душу леденящий страх? Утром я скорбно воззвал к моей матери с просьбой помочь мне в беде, – и лишь немое безмолвие было мне ответом. Я воззвал к матери второй раз и снова не получил ответа, однако не отступился и, отчаянно моля о помощи, воскликнул так:

– О.матушка! Любимая матушка! Почему не отвечаешь ты мне в этот час великой скорби моей? Отчего не чувствую я твоей поддержки? Увы, даже смерть кажется мне желанней твоего небрежения! Да, лучше уж умереть дома, чем терпеть столь горькую жизнь на чужбине! Ужели не разжалобит тебя гибель моя в этом чужом для меня лесу? Ужели считаешь ты справедливым, чтобы могилу мою никогда не посетили наши родичи? Меня постоянно преследуют нескончаемые бедствия и несчастья: я спасаюсь от смерти, только чтобы пойти на жесточайшие муки; меня перестают мучить, только чтобы ввергнуть в бездну презрения, – воистину не длится, а кружится в бесовском кругу моя беспросветная жизнь! О матушка, родная матушка, истинная матушка, не единожды спасавшая меня от бедствий, мудрейшая из мудрых и надежнейшая среди самых надежных, непорочная на земле и достославная в небесах, явись ко мне в этот страшный час! О бесценная матушка моя, разреши мне увидеть тебя, где бы ты ни была!

Едва я вскричал так, земля стремительно разверзлась, я предо мною предстала моя мать; заметив слезы на моих глазах, она тоже расплакалась, а потом нежно обняла меня и, утешая, сказала: «Почему ты взываешь ко мне столь горестно, о мой сын? Скажи, о, скажи, сын, ибо я хочу знать, чем так мучительно огорчила тебя твоя суровая жизнь! Я всегда понимала, что ты живешь многотрудно, сын, ибо ты доблестен среди людей и славен в добродетели своей на грешной земле, но теперь я могу открыть, что жизнь твоя будет долгой, а богатства умножатся тысячекратно, – только не жалей сил для исправления мира, дабы покинуть его улучшенным, когда завершится твой земной путь. Что же до возвращения домой, которое, безусловно, предстоит тебе в скором времени, то положись в этом на Господа нашего и помни, что тебя ждет счастливая старость, ибо нет под небесами участи горше, чем доля презираемого людьми старика, а ты, несомненно, добьешься всеобщего уважения.

Однако сейчас мое время на земле истекает, и надобно, чтоб ты рассказал, какие беды заставили тебя воззвать ко мне, дабы я устранила их с твоего пути, ибо мне хочется видеть тебя радостным и счастливым!»

Когда мать моя умолкла, я вытер слезы и сказал ей, что призвал ее, страшась не выбраться из дома мертвецов, а потом поведал ей о несчастьях и горестях, переполнивших чашу мое-то смиренного терпения. Выслушав меня, мать подарила мне вкусный пирог и повелела идти за нею, не медля ни минуты. Наскоро подкрепившись пирогом, я заметно приободрился и с охотою выполнил ее повеление. Шли мы с ней недолго и вскоре подступили к входу в туннель. Тут мать вынула из кармана камень – гладкий и твердый, но теплый и белый, словно хлопковый пух, – подала его мне и наказала швырнуть в туннель, а потом идти за ним, куда бы он ни покатился, добавив при этом, что если я точно исполню ее наказ, то попаду «а лесную поляну вдалеке от.помойной ямы для дохлятины и сразу же увижу охотника, давно заплутавшегося в Лесу Тысячи Духов. На прощание мать пообещала мне, что я встречу не слишком много препятствий на пути к дому, и, едва она умолкла, земля расступилась, поглотив ее, а я бросил камень в туннель и отправился за ним следом.

Акара-огун и Ламорин

Мне пришлось пробираться по туннелю около часа, и, когда камень вывел меня на поляну, я поднял его с земли и положил в охотничью сумку, – наученный горьким опытом, я твердо решил: всегда держать и сумку и ружье под рукой. Едва меня осветило солнце, навстречу мне бросился человек по имени Ламорин, заблудившийся, как вскоре выяснилось, три года назад.

Заметив меня, он обрадовался до самого полного счастья, ибо жил в нашем городе по соседству со мной и прекрасно помнил меня. Обменявшись приветствиями, мы рассказали друг другу о своих приключениях, и рассказ Ламорина был куда печальней моего, ибо заблудился он очень давно и не видел родного дома целых три года.

Мы вволю наговорились, а потом отправились в путь и вскоре подступили к широкой реке. Едва мы вышли на берег, нам встретился великан с сумкой в левой руке и совершенно голый. А в правой руке великан держал голову льва и аппетитно обсасывал ее на ходу. Увидев нас, он отбросил львиную голову прочь и устремился нам навстречу, а Ламорин испуганно крикнул мне, что надо удирать. Я спросил, его почему, и он торопливо сказал, что великана зовут Ийамба, или Бедун, взрастивший Безжалостную Погибель на ниве Беспощадного Голода. И вот мы пустились наутек, а великан ринулся за нами в погоню. Вскоре я потерял из виду Ламорина, да и шум погони стих у меня за спиной, поэтому, прихватив ружье с охотничьей сумкой, я поспешно вскарабкался на дерево, чтобы внимательно оглядеться и чутко прислушаться.

Немного погодя из пальмовой чащобы выбрался Ийамба, я, когда он подошел ближе, я услышал раздраженные причитания, которые звучали так: «Бедный я, несчастный и голодный великан, эти сочные личинки ухитрились удрать, чем же мне заполнить пустоту в животе?» Причитая, он поднял голову и вдруг увидел на дер.еве меня. Прожорливой радости его не было предела! Он проворно протянул вверх свою длинную руку, сдернул меня с ветки, бросил в сумку и отправился куда-то по своим великаньим делам. Я не сопротивлялся, но ружье мое было при мне. Надежно зарядив его, я обстоятельно прицелился, и мои выстрел разнес великану голову. Так избавил я мир от великана по имени Бедун и, когда он испустил дух, принялся звать Ламорина. Тот не замедлил, прибежать и, увидев, что бездыханный Бедун распростерт, словно огромное бревно, на земле, горячо поздравил меня с великой победой.

Ночевать мы отправились в дом, построенный неподалеку Ламорином, однако, едва у нас приспел ужин, к нам явился рослый незнакомец и, сев без приглашения за стол, мигом расправился со всей нашей едой. Мне сразу стало ясно, что это гомид, а когда он беспардонно съел наш ужин, я схватил разбитый горшок, заменявший нам плиту, и треснул пришельца по голове. Он удрал с жалобными воплями за дверь, и шаги его вскоре заглохли в тихой вечерней тьме.

Ночью никаких происшествий не случилось; а утром, когда мы решили отправиться после завтрака на охоту и вышли из дома, обнаружилось, что черепки горшка, который я нахлобучил на голову вчерашнему обжоре, тускло поблескивают в нескольких шагах от крыльца на вершине дерева; немало подивившись этому обстоятельству, мы разошлись в разные стороны на поиски добычи.

Минут через десять я заметил огромное дерево с просторным дуплом у земли и, осторожно заглянув туда, увидел, что там спит одноногий гомид; а костыль его был прислонен к дереву. Подхватив костыль, я хотел спрятаться, чтобы посмотреть, как гомид будет вести себя, когда проснется и заметит пропажу; однако, едва я дотронулся до костыля, прозвучал громкий сигнал тревоги, и гомид мгновенно проснулся. Проснулся-то он мгновенно, да я все же успел отскочить с костылем в сторону и, стая на расстоянии нескольких шагов, громко расхохотался, ибо беспомощность гомида показалась мне очень забавной. Он долго упрашивал меня вернуть ему костыль, однако я ответил, что выполню его просьбу только в обмен на какое-нибудь Охотничье заклинание. Тогда гомид сказал:

– Я Арони Одноногий, и зло во мне столь же неисчерпаемо, сколь безбрежно добро; когда-то я был очень самонадеян и восстал против Господа, хотя мудрый король Соломон всячески предостерегал меня. Он оказался прав – дерзость моя была наказана, и вот уже восемьсот лет живу я в обличье одноногого гомида, однако измениться до сих пор не смог, и мне предстоит принять муку от Смерти, чье жилище расположено в небесах, и лишь после этого будет снято с меня наказание. Отдай же мне костыль, человек, ибо путь мой далек и труден, а взамен ты получишь охотничий дар.

Я отдал Арони костыль из сочувствия к его нелегкой судьбе и получил в подарок Магический охотничий порошок.

Им надо лишь присыпать следы, оставленные зверем, и тот поспешно возвращается, чтобы принять смерть на своих посыпанных магическим порошком следах. Порошок действует безотказно – я неоднократно проверял его, – но теперь пользуюсь им очень редко, чтобы он не кончался у меня как можно дольше.

Едва успел я расстаться с Арони, или, вернее, минут через пять после нашего прощания, мне встретилось удивительнейшее существо не выше двух футов ростом и с одним глазом точно в середине груди, но зато с двумя головами и рогами – по одному рогу на каждую голову. Существо это вежливо ответило на мое приветствие, хотя слов его мне разобрать не удалось, ибо говорило оно сразу обоими ртами и отнюдь не в один голос. Тогда я спросил его: «Откуда идешь ты, путник, и куда?», но существо, вместо того чтобы ответить мне, воскликнуло: «А почему, собственно, тебя интересует моя персона?»

Решив не кривить душою, я откровенно сказал: «Да разве можно не заинтересоваться двухфутовым существом с двумя головами?» – и услышал такой ответ: «Воистину нельзя, ибо у меня и правда две головы при двухфутовом росте, а имя мое – Курум6ете, живущий по ту сторону небес. Я один из первозданных ангелов, нежно любимых Господом, но мне не нравились пути Его, и я постоянно предавался беспутству на небесах. Сначала Господь прощал меня, однако, заметив, что я неисправим, предал в руки Дьяволу для семилетнего наказания, и ровно семь лет пришлось провести мне в Аду. По завершении семилетнего срока я вернулся на небеса, но Господь, прозревая дальнейшее беспутство мое, сурово сказал: «Так ты намерен и впредь строптивиться предо Мною, жалкий муравей? Тебе забылись грозные слова:…Не искушай Господа бога твоего», беспутный комар? Поживи же с раздвоенной головой, лишившись единства мыслей в себе, и узнай на собственном опыте, каково пришлось гордецам из Вавилонской Башни, когда я покарал их за дерзость смешением языков. К тому же я сошлю тебя в Лес Тысячи Духов, и ты будешь скитаться там по диким чащобам, пока сын человеческий не посыплет обе головы твои единой горстью первородной земли».

И с тех пор скитаюсь я по диким чащобам Леса Тысячи Духов, о благородный охотник. Спаси же меня, посыпав мне головы землей, ибо я до изнеможения устал от бесплодных скитаний». Сжалившись над падшим ангелом, посыпал я обе головы его первородной землей, и он тотчас же превратился в камень, который будет недвижимо лежать на лесной поляне до скончания века.

Эта и подобные ей встречи привели к тому, что гомиды повывелись в окрестностях моего временного жилища, и я мог беспрепятственно заниматься своими делами. Однажды, пробираясь по лесу, я встретил на диво прекрасную женщину, мгновенно зажегшую во мне пламя страстной любви. Я поприветствовал ее и получил учтивый ответ, однако на мой вопрос, почему ей приходится бродить здесь в одиночестве, она не ответила. Тогда я сделал ей предложение стать моей женой и получил отказ. Я принялся уговаривать ее, я долго просил и даже умолял – тщетно. Разгневавшись, я начал ей угрожать, я говорил, что пристрелю ее, если она откажется выйти за меня замуж, однако мои угрозы только рассмешили ее. Доведенный до отчаяния, сорвал я с плеча ружье и выстрелил в непреклонную обидчицу – ружье мое лишь едва слышно и сконфуженно кашлянуло, а заряд бессильно упал к моим ногам. Женщина окинула меня долгим взглядом и, зловеще помолчав, проговорила: «Знай, несчастный, что только жалость моя спасла тебя сейчас от смерти». Вот уж чего в ней не было, на мой взгляд, так это жалости, и я сказал, что мне безразлична моя судьба, ибо я все равно умру, если потеряю ее, а она молча отвернулась и пошла своей дорогой.

Однако любовь моя властно послала меня за ней следом – я нагнал ее и, обняв за талию, насильно остановил. Когда же она превратилась в дерево, я не отпустил и дерево, ибо женщина эта привлекала меня больше жизни. Спустя мгновение дерево стало антилопой с ярко мерцающими рожками – я нежно прильнул к ее грациозной шее, и, почувствовав, что ей не вырваться, антилопа обернулась жарким огнем, но любовь моя полыхала жарче любого огня, и я остался невредим. Многие обличья принимала лесная незнакомка – превращалась и в огромную птицу, и в струящуюся воду, и в ядовитую змею, однако я не выпускал ее из своих объятий, и наконец она снова обернулась прекрасной женщиной, посмотрела на меня с нежной улыбкой и весело сказала: «Теперь я вижу, что ты полюбил меня непритворно, бесстрашный охотник, и согласна стать твоей женой».

Так сделались мы мужем и женой, а обвенчал нас Ламорин; я устроил пышное празднество, и оно длилось много дней подряд, ибо, когда духева выходит замуж за человека, жители неба и земли пируют и веселятся до упаду.

А Ламорин остался моим ближайшим другом – нашу дружбу не ослабила даже моя женитьба, – и вот однажды мы отправились вдвоем на охоту. Охота наша была успешной и долгой, так что мы задержались в лесу до наступления ночи, а охотничьих ламп в тот раз из дому не захватили, ибо собирались вернуться засветло. Лампы, впрочем, были нам и не нужны, ибо полная луна светила в небе едва ли не так же ярко, как полуденное солнце. Однако ушли мы от дома довольно далеко, и на обратном пути, нежданно потеряв направление, подступили к огромному утесу – он возвышался над лесными деревьями, как деревья возвышаются над кустами. Утес был испещрен темными полукружьями арок, за которыми угадывались просторные пещеры, и к каждой арке вела гладкая, словно шоссе, тропа. Ламорин сказал, что хочет заночевать в одной из пещер, и, как я ни уговаривал его поостеречься, он настоял на своем и вскоре скрылся во тьме пещеры. А я залез на высокое дерево, устроился поудобней и принялся наблюдать. Через некоторое время из пещеры, облюбованной Ламорином, вынырнул устрашающего вида гигант с четырьмя глазами, шестью руками и двумя острыми рогами на голове; а в руке он держал тыквенную бутыль, наполненную до краев какой-то жидкостью, и запах ее – запах свежей человеческой крови – устрашающе ударил мне в ноздри. А шестирукий гигант подошел к дереву, на котором я сидел, отхлебнул из бутылки и удовлетворенно сказал: «Благодарю вас, о боги, за человечину, посланную мне прямо в пещеру, и да повторится это благодеяние ваше еще много раз!»

Больше я ничего с дерева не увидел и не услышал, а Ламорин так и не появился наутро из пещеры. Да и на мой громкий зов он не отозвался, и тогда я в ужасе спустился с дерева, еще раз позвал его, снова не получил ответа и помчался, не разбирая дороги, домой, чтобы поведать обо всем жене, Ну а жена моя, духева по рождению, сразу же поняла, в чем дело, и печально сказала: «Другу твоему выпала горькая доля, ибо гигант, которого ты видел, зовется Тембелеиуном а его старшего брата именуют Билиси, и живет он в Бездонном болоте, где родилась моя мать. Тембелекун женился на моей младшей сестре, и у них родился сын Хаос. Выросши, Хаос нанялся в прислужники к Дьяволу, Властелину Преисподней, и я слышала, что он прославился там, как превосходный работник, быстро получил повышение и начальствует сейчас над истопниками, которые поддерживают огонь в Адских печах. Единственное, что не нравится мне у работников Адских печей, так это их черная, словно копоть, кожа и дьявольская грубость, сравнимая лишь с грубостью обезьян. Короче говоря, мне кажется, о любимый муж мой, что Ламорин попал в руки Тембелекуну, ибо этот четырехглазый гигант не ест ничего, кроме человечьих голов, и утоляет жажду лишь человечьей кровью, – да, жалко, очень жалко бедного Ламорина». Выслушав жену, я залился горючими слезами, и надрывные рыданья мои громоподобно раскатились по всему лесу, а горькие стенанья, словно прерывистый вой смертельно раненного льва, разогнали испуганных зверей и птиц на многие мили, – однако Ламорин безвозвратно погиб, и ничто уже не могло вернуть его к жизни.

С тех пор как мать вызволила меня из беды в яме для падали и я повстречал Ламорина, мне на время забылся родной город, так что я даже полюбил Ирунмале – Лес Тысячи Духов; а теперь, после гибели друга, меня опять потянуло к родичам, и я начал подумывать о возвращении домой.

Вскоре случилось так, что, отправившись на охоту, я увидел в лесу едва заметную тропу и решил идти по ней до конца, куда бы она ни вела. Около двенадцати часов дня тропа вывела меня к маленькой хижине, которая показалась мне знакомой, а когда я вошел в хижину и внимательно посмотрел на ребенка, сидевшего у окна, то мигом узнал в нем своего двоюродного брата, ибо его отец, а мой дядя был младшим братом моей матери. Несказанно обрадовавшись, выскочил я из хижины и побежал навстречу дяде, который уже заметил меня, ибо работал неподалеку на окровом поле, и спешил теперь домой. Мы радостно обнялись, и дядя тотчас же принялся расспрашивать, где я пропадал да что со мной приключилось, однако я попросил его повременить и поспешно отправился за женой; а дядя сказал, что будет нас ждать.

Вот отправился я за женой и минут через десять увидел, что она сама шагает мне навстречу. Я очень удивился, ибо, уходя на охоту, оставил ее дома и теперь, вдруг встретившись с ней, обеспокоенно спросил: «Что ты здесь делаешь, милая женушка? Надеюсь, дома у нас все в порядке?» – «О любимый муж мой, – сказала мне жена, – единственный, желанный и горячо любимый супруг! Вот уж не ждала, не гадала я, что нас поджидает столь скорая разлука. Мой взгляд любовно провожал тебя, когда ты отправился на охоту, и я видела, как ты подошел к маленькой хижине и встретил родичей. Духева из племени гомидов не может жить с людьми, ибо помыслы их исполнены зла. Так возьми же эту скатерть – мой прощальный дар, – и всякий раз, когда ты проголодаешься, она накормит тебя. О родной супруг мой, наша любовь была велика, и мне думалось, что нам суждено прожить вместе всю жизнь… однако я горько ошиблась. Не забывай же меня, любимый, до топ поры, как пропоет петух на рассвете твоего последнего дня, – родичи непременно возвращаются к родичам, а потому прощай, и да сопутствует тебе счастье, любимый!»

Едва жена произнесла свои прощальные слова, из лесных зарослей вдруг вышел могучий гомид, взял ее за руку и сказал: «Пора возвращаться домой, сестра, в Бездонное болото, где живет вся наша родня». Больше я никогда не видел свою прекрасную духеву-жену, однако у меня остался ее подарок – скатерть, которая всегда готова накормить, если я того пожелаю, и меня, и родичей, и гостей моих отборнейшими яствами.

После ухода жены, грустный и одинокий, вернулся я в наше осиротевшее жилище, собрал свое имущество, накопленное за время скитаний, и перенес его к дяде, а уж оттуда, немного отдохнув, перебрался домой. Так завершилось мое второе путешествие в Лес Тысячи Духов – поистине самый страшный лес на земле.

Обосновавшись дома, я спрятал ружье и твердо решил больше никогда не охотиться; да и любые другие рискованные предприятия долго, очень долго вызывали у меня отвращение – тем более что мне и не нужно было теперь охотиться или пускаться в опасные походы, чтобы снискать себе хлеб насущный, ибо, распродав свои трофеи, я стал самым богатым человеком в королевстве: даже король был беднее меня. На этом завершается, как я уже сказал, моя вторая история, а поскольку и ночь не за горами, давайте-ка распрощаемся, друзья, чтобы встретиться завтра – если вы пожелаете услышать о моих дальнейших приключениях.

Так закончил свое второе повествование мой гость и, подкрепившись легким ужином, пожал всем слушателям руки, пожелал им спокойной ночи и удалился. Я опять вышел проводить его, а когда настала пора прощаться и нам, мы обменялись дружеским рукопожатием, решив непременно встретиться завтра – «с божьей помощью», как правильно добавил мой гость.

Поход в Лангбодо

Тем временем известие о пожилом путешественнике, который рассказывает у меня в доме удивительные истории, облетело весь город, и не успел еще пропеть петух на рассвете следующего дня, а ко мне уже собрались все до единого взрослые горожане, не говоря о детях, – они наводнили мой дом, словно крылатая волна саранчи. Заметив, что комнаты мои не вместят больше ни одного человека, я принялся расстилать вокруг дома циновки, а когда они у меня кончились, обошел соседей, и те отдали мне на время свои. Я одолжил около ста пятидесяти циновок, однако их все равно не хватило, и люди, в жадной жажде рассказов, залезли на крышу моего дома, пристроились в ветвях окрестных деревьев и расселись между кустами, так что их галдящие толпы напоминали стаи беспокойно щебечущих птиц.

Вскоре явился и сам путешественник; оглядев будущих слушателей своих, он воскликнул: «Сегодня я пришел к вам с новым рассказом, друзья, поэтому перестройте свое благосклонное внимание, и да поможет нам бог с пользой провести время». Мы умолкли, и рассказчик начал свою новую повесть.

– Воистину неисчислимы волны морские (так приступил он к рассказу) и бесчисленны деяния Господа. Когда я увидел столь громадное собрание, меня охватил страх; однако, поразмыслив, я успокоился, ибо сначала мне показалось, что, когда вы все умрете, в окрестных лесах не хватит деревьев на гробы; а успокоила меня мысль, что далеко не каждый из вас умрет в своем городе и на собственной кровати.

Слушателей разгневало такое вступление, и они закричали, перебивая друг друга: «Меня ждет мирная старость и покойная смерть!… Я умру в своем доме, а не на дороге, как безродный бродяга!… Меня проводят к праотцам родичи из моего собственного дома!…» Однако рассказчик поднял руку, призывая нас к молчанию, и сказал так:

– Слова истины язвят людей, словно ядовитые шипы, а провозвестника ее мир почитает лютым врагом своим… Мне хочется задать вам четыре вопроса, уважаемые слушатели; и если вы сумеете ответить на них, я признаю свою вину перед вами, а если не сумеете, вам придется признать, что слова мои верны. Слушайте же внимательно четыре вопроса, которые рассудят нас. Во-первых, я хочу, чтобы кто-нибудь из вас встал и точно сказал мне, когда пробьет его смертный час – на рассвете или под вечер, сегодня или завтра, через неделю или на будущий год, лет через десять или в следующем столетии, зимой, весной, летом или же осенью; во-вторых, я потребую, чтобы человек этот заранее определил, как он умрет – от болезни или придавленный упавшим деревом, отравившись или утонув, убитый врагом своим или съеденный зверем лесным, лежа на кровати или сидя за столом среди пирующих, на бегу или между неспешными житейскими делами, или, быть может, во время войны на сторожевом посту; в-третьих, ему придется предсказать, где он умрет – на глазах у детей в собственной постели или на празднестве в гостях, на чужбине или дома, в поле под кустом или на дереве лесном или же па пути к чужедальним землям, где-нибудь среди дремучих чащоб, засушливых пустынь или гиблых трясин; и, в-четвертых, пусть он расскажет мне, подробно и по порядку, какие события совершатся в жизни его, начиная с этой секунды и до последнего мгновения перед смертью. Пусть не забудет он упомянуть, на чем предстоит споткнуться ему и чем выпадет прославиться, когда постигнет его тяжкая утрата или посетит нечаянная радость и какими они будут, из-за чего придется ему вступить в бой с врагом или бывшим другом своим, когда и сколько раз он женится, какие родятся у него дети и почему уйдут они к праотцам, – словом, пусть он поведает нам, шаг за шагом и день за днем, с чем столкнет его судьба на жизненном пути вплоть до смерти. Нельзя забывать, друзья, что всякая ящерица прижимает живот к земле, однако никто не знает, у какой из них он усох или заболел. Помните, что мы верим только тем, кого любим, и не верим даже тем, кто выводит нас в люди.

Рассказчик умолк; однако никто из нас не встал, чтобы ответить ему, ибо человеку не дано знать, где, как и когда он умрет; да и о событиях, которые предстоят ему в жизни, он может лишь гадать. Правильно истолковав наше безмолвие, мудрый путешественник сказал: «Я вижу, вы поняли, что человек может только предполагать, как повернется его жизнь, а располагать ею по своему усмотрению ему не дано». Слова эти показались нам очень верными, и, перестроившись на новый лад, мы в один голос вскричали: «Ты прав, путешественник, продолжай же свой мудрый рассказ!»

И рассказчик поведал нам новую историю.

– О друзья мои (сказал он), я видел моря и бывал на берегах океана, спускался в бездонные ущелья и всходил на заоблачные горы, поэтому высочайшие вершины и величайшие бездны, бескрайние просторы и вечнобегущие волны давно уже не внушают мне страха. Многому, очень многому был я свидетелем в этом мире. Вчера я поведал вам, что немало бедствий выпало мне на долю в Лесу Тысячи Духов и что я зарекся ходить на охоту и пускаться в опасные предприятия. А теперь мне придется открыть вам, друзья, что обещаний своих я не выполнил и вскоре предпринял еще одно путешествие – опаснейшее и воистину гибельное путешествие, друзья!

Однажды случилось так, что проснулся я очень поздно, ибо, во-первых, мне теперь не надо было рано вставать, поскольку я сделался богачом и не заботился о пропитании, а во-вторых, долго не мог уснуть накануне, одолеваемый назойливыми раздумьями. После возвращения моего из Леса Тысячи Духов женщины быстро заметили, что я редкостно богат, и начали стекаться ко мне со всех концов города сотнями и тысячами,. а я без колебаний брал их всех в жены, ибо они говорили, что им нет ни малейшего дела до моего характера. «Нас привлекает твое богатство, – хором твердили они, – поэтому веди себя как хочешь. Даже если ты будешь ежедневно хлестать нас ремнем от охотничьей сумки, мы все равно пойдем к тебе в жены!»

Вскоре, однако, отвращенные моими охотничьими привычками и буйным нравом, который укоренился во мне из-за частых встреч с гомидами и дикими зверями Леса Тысячи Духов, жены начали потихоньку уходить от меня, и к тому утру, когда? я поздно встал после бессонной ночи, их у меня осталось всего девять. Поднявшись, я начал какой-то маловажный разговор с одной из них, не ведая, что судьба моя уже круто переменилась. А случилось вот что.

На пороге моей спальни внезапно вырос королевский гонец и объявил мне, что король призывает меня к себе. Слегка удивленный столь официальным вызовом, надел я сорок сороков парадных одежд, накинул дандого, водрузил на голову мягкую шляпу и отправился во дворец.

Едва король увидел меня, он с удовлетворением воскликнул: «А вот, кажется, и Акара-огун!» Я учтиво склонился перед ним и сказал: «Ты прав, господин мой, это действительно я, Да продлит Создатель жизнь твою на долгие годы».

«Так это и правда ты, Акара-огун?» – радостно вопросил король, и мне пришлось ответить ему второй раз: «Да, повелитель, это действительно я, хотя мне воистину непонятно, как ты сумел заметить меня с высоты славы своей».

«Стало быть, ты пришел, Акара-огун», – в третий раз про молвил король, и я снова подтвердил его правоту, сказав так;

«Да, великий король, я воистину тот самый человек, чье имя соизволил ты произнести трижды, – Акара-огун, Многоликий Маг, победивший добродейственной магией своей бессчетное количество могучих чародеев, развеявший по ветру лиходейскую волшбу несметного множества великих ведьм и отправивший на тот свет многих колдунов, когда они тщились принести меня в жертву идолам своим».

Король весело рассмеялся и ласково сказал: «Так садись же по правую руку от меня, достославный Акара-огун!»

Когда я сел рядом с троном, король снова обратился ко мне, говоря: «Акара-огун, друг мой, у меня есть поручение к тебе – необыкновенно важное и почетное поручение, – однако, прежде чем открыть, в чем оно заключается, я должен спросить у тебя, пожелаешь ли ты выполнить его для меня».

Едва не перебив короля, ибо мне стал ясен мой ответ гораздо раньше, чем он умолк, я все же дослушал его, чтобы не нарушать дворцового этикета, а потом сказал: «Напрасно задал ты мне этот вопрос, повелитель. Вершины деревьев покорно склоняются по ветру; рабы беспрекословно выполняют приказы хозяина; что бы ни поручил ты мне и куда б ни послал, я с радостью выполню твое повеление».

Надобно признать, что эта клятва вслепую была очень опрометчивой, ибо я добровольно забрался в королевскую ловушку, и король тотчас же сказал: «Ты, наверно, знаешь, любезный друг мой, что нет на земле ничего более важного, чем благоденствие народа. И тебе должно быть ведомо, что нет в мире ничего более достойного, чем бескорыстное служение своей стране. Золото, серебро и драгоценные камни – да любое богатство! – ничтожный пустяк по сравнению с уверенностью, что ты принес пользу своему отечеству или народу. Так вот, Акара-огун, я хочу, чтобы тебе удалось ощутить эту уверенность – именно поэтому ты и призван сегодня во дворец». Недолго, но многозначительно помолчав, король так закончил свою речь: «Мой отец неоднократно рассказывал мне перед смертью, что существует на свете город, к которому ведет та же дорога, что и в Лес Тысячи Духов. Это город Горний Лангбодо. Отец говорил, что тамошний король одаривает навестивших его охотников удивительной вещицей. Он не открыл мне название вещицы, но часто повторял, что она помогает королям добиться такого благоденствия и процветания для своей страны, что слава ее становится поистине всемирной. И вот получается, любезный Акара-огун, что именно к тебе, дважды посетившему Лес Тысячи Духов, могу я обратиться с просьбой навестить короля Лангбодо и принести мне вещицу, о которой говорил мой отец. Я думаю, что никто лучше тебя не справится с этим трудным, но чрезвычайно почетным поручением».

Должен признаться, друзья, что просьба короля ввергла меня в глубочайшее уныние. Множество рассказов слыхивал я о Горнем Лангбодо, однако ни разу не встречал человека, вернувшегося из путешествия в этот город. Чтобы добраться до него, надобно пересечь из конца в конец Лес Тысячи Духов, и это лишь малая часть пути. Город Лангбодо недаром называется Горний, и едва ли можно сказать, – что расположен он на земле, ибо жители его слышат, и слышат весьма отчетливо, пение петухов, возвещающих зарю обитателям небес. До безумия не хотелось мне пускаться в столь опасное путешествие, однако клятва есть клятва, и у меня не было путей к отступлению.

– Повелитель, – отвечал я, – ты, несомненно, отец мудрости, и теперь мне понятно, почему древние говорили: «У старого и юного равные головы, но у старого в голове золото, а у юного – олово». Прими мое почтение, достославный король. Я часто похвалялся глубоким знанием жизни, но по глубине мудрости мне не сравниться с тобою, о мудрейший из мудрых! С удивительной дальнозоркостью вырвал ты у меня обещание выполнять твою просьбу, и теперь, хочу я того или нет, мне придется ее выполнить… А впрочем, я выполнил бы ее и без всяких обещаний, ибо с давних пор почитаю священным долгом своим бескорыстно служить родной стране. Однако и у меня есть просьба к тебе, о великий король, – даже не одна просьба, а две. Я хочу, чтобы ты разослал глашатаев по всем деревням и селениям наших земель с призывом к прославленным охотникам явиться во дворец, – это первая моя просьба. А кроме того, мне хочется, чтобы ты разрешил тем из них, кто пожелает, отправиться вместе со мною, ибо негоже человеку пускаться в столь опасное путешествие одному. Как только ты выполнишь эти скромные пожелания, я немедленно отправлюсь в поход.

Мои слова очень обрадовали короля; он тотчас же повелел дворцовым глашатаям обойти самые отдаленные уголки королевства, и дня через три знаменитые охотники явились во дворец. Однако среди них не оказалось моего друга Кэко, а я полагал, что мне без него не обойтись, ибо могучим и надежным спутником был бы он в трудном походе.

Тут настало время рассказать вам, друзья, историю Кэко. Он родился от женщины-эгбере и мужчины-девилда. К несчастью, Кэко появился на свет с человеческой кожей, и родители-гомиды, не пожелав заботиться о таком ребенке, бродили его в яму у дерева эко. Вскоре возле эко остановился на отдых охотник из нашего города; он услышал жалобный плач, заглянул в яму, увидел брошенного младенца, принес его домой и взрастил, как собственного сына. Он же и дал ему имя – Кэко, что значит «найденный возле дерева эко».Будучи детьми, мы часто играли вместе, и с тех пор я знаю Кэко лучше всех знакомых его. В двенадцатилетнем возрасте прирезал он самым обычным ножом громадного леопарда, однако никому не рассказал о своем удивительном подвиге. Когда туша леопарда истлела, Кэко выломил из его скелета берцовую кость и был прозван за это Кэко-с-костяной-дубиной. Вскоре после смерти моего отца скончался и воспитатель Кэко, а когда я отправился первый раз в Лес Тысячи Духов, Кэко решил поохотиться на диких зверей в Глухоманном лесу. Дремуч и страшен Глухоманный лес, а тамошние звери превосходят свирепостью даже хищников из Леса Тысячи Духов; однако Глухоманные духи далеко не так опасны, как гомиды.

Между тем знакомые охотники, собравшиеся к королю, сказали мне, что Кэко еще не возвратился с охоты, и я задумал разыскать его. Покинув город около двух часов пополудни, я не добрался в тот же день до Глухоманного леса и заночевал у придорожных кустов, а на другое утро, часов, наверно, в одиннадцать, мне встретился на опушке Кэко – живой, веселый и по-прежнему дружелюбный. Да, это был, несомненно, он, однако я с трудом узнал его в одежде из пальмовых листьев, – и, как вскоре выяснилось, мне выпало явиться к празднику, ибо Кэко устраивал в тот вечер свадебное пиршество по поводу женитьбы на Глухоманной духеве. Увидев меня, Кэко проворно спрыгнул с дерева, подбежал ко мне, и мы сердечно обнялись. После первых радостных восклицаний Кэко вкратце поведал мне о своих приключениях и сказал, что слышал удивительные рассказы про мои похождения в Лесу Тысячи Духов; однако я потребовал, чтобы он подробно описал собственные подвиги, молва о которых проникла в самые отдаленные земли нашего королевства. Много поразительных историй рассказал мне Кэко, и, если б я попытался пересказать их вам, друзья, мы сидели бы у нашего любезного хозяина до будущего года. Как только Кэко завершил свое повествование, принялся за рассказы я, а когда закончились и они,.мы снова крепко обнялись, и радость наша была воистину безгранична, ибо мы, два суровых и отважных охотника, нежно любили друг Друга.

Однако я, конечно, не забыл о своем намерении и вскоре сказал так: «Кэко, друг моих детских игр и будущих свершений зрелости, разреши мне обратиться к тебе словами древнего присловья!» Кэко окинул меня пытливым взглядом и, убедившись, что я хочу начать серьезный разговор, учтиво ответил: «Я весь внимание, любезный Акара-огун, ибо присловья древности помогают нам глубже осознать новейшую жизнь». Получив этот мудрый ответ, я сказал: «Тебе, надеюсь, известно, Кэко, что, пока человек не убил последнюю вошь, у него под ногтями еще появится засохшая кровь?» – «Известно, Акара-огун», – откликнулся Кэко, и, продолжая беседу, я опять вопросил его, сказав: «Думаю, ты согласен, что, пока мы не одолели все жизненные трудности, нам рано думать об отдыхе? У нас есть множество целей, которые еще не достигнуты, многие подвиги ждут, когда мы их совершим, и немало героических деяний еще потребуется от нас в будущем, чтобы величие нашей страны по достоинству оценили все земные народы. Не было бы радости, да трудности помогли – не было бы важной причины, мы не встретились бы сегодня с тобой. А причина нашей встречи кроется в том, что дружина охотников, многие из которых далеко не так искусны, как ты или я, отправляется через несколько дней в Горний Лангбодо; охотники решили преодолеть опаснейшие трудности, которые неминуемо встретятся им на пути, чтобы наша страна достигла высшего расцвета, и, когда я взвесил в уме наши силы, мне стало ясно, что твое место – среди нас, о могучий Кэко-с-костяной-дубиной. Если же мы откажемся от этого похода, то великий позор падет на наши головы, ибо выявится, что нас волнуют лишь собственные дела, а до нашей страны нам нет никакого дела. Только слабые себялюбцы не заботятся о благе страны, ибо, сколько бы морей ни избороздил корабль, он всегда возвращается к родным берегам, и, сколь бы ни прославились мы на охоте, жить нам придется дома, а благоденствие нашего дома неразрывно связано с процветанием страны. Надеюсь, друг мой, что слова эти не покажутся тебе пустыми и ты серьезно обдумаешь мое предложение».

Краткость – сестра мудрости, дорогие слушатели, и, чтобы не быть многословным, скажу вам сразу же, что Кэко немедленно собрал свое имущество и отправился со мною е путь.

А по обычаям духов Глухоманного леса, будущие супруги должны прожить вместе семь лет, и только потом разрешается им отпраздновать свадьбу. За семь лет они обзаводятся детьми и неспешно привыкают друг к другу, а после этого, если им удалось наладить согласную жизнь, у них совершается Истинная, как говорят в Глухоманном лесу, Свадьба. Если же согласная жизнь им не удается, они мирно расходятся, и мужчина ищет новую жену, а женщина готовит себя для служения другому мужчине. Именно к Истинной Свадьбе и вырядился Кэко, когда я повстречал его на лесной опушке в одежде из пальмовых листьев, ибо он прожил со своею духевой ровно семь лет. И меня очень удивило, что, собираясь уходить, он даже не оповестил об этом жену, хотя бы пока еще и не совсем истинную, – такой поступок показался мне странным и недостойным великого охотника.

А когда жена Кэко все же узнала, что он уходит, она бросилась за нами вдогонку и, настигши нас, опустилась перед мужем на колени, прильнула к его ногам и воскликнула:

– Что случилось, о супруг мой? Чем прогневила я тебя? Каким отпугнула оскорблением? Из-за чего решил ты уйти, безжалостно бросив меня? Разве изменила я тебе? Разве любовь моя остыла? Разве слышал ты хоть раз, что я недостойно веду себя на людях? Разве отвечала я тебе когда-нибудь грубо? Транжирила твое достояние? Раздражала тебя? Объясни мне, в чем ты видишь мою вину! Разве плохо заботилась я о тебе? Или плохо служила гостям твоим? Или была нерадивой хозяйкой? Тщеславилась или гордилась перед тобой? Не помогала тебе в работе? Скажи, о, скажи мне, на что ты разгневался, мой любимый супруг, защитник и повелитель!

Кэко не оставил ее вопросы без ответа и, объясняя ей, в чем дело, сказал так: «Воистину, если жена умеет уберечься от всех тех оплошностей, о которых ты сейчас говорила, она не может разгневать мужа; а тебе, должен признаться, всегда удавалось уберечься от них; больше того, ты неповинна даже в опозданиях с обедами, чем грешат почти все жены на земле. Однако любому деянию предопределено свое время, и, когда суждено грянуть грому, он осязательно грянет. В сумерках задремывают на деревьях листья, во тьме ночной хищники отправляются за добычей, а в назначенный час, или когда мне нужно, я ухожу, и никто не может удержать меня. Поэтому иди своею дорогой, женщина, а я пойду своей. Если ты встретишь достойного мужчину, становись его женой, ибо на меня тебе рассчитывать не приходится – я был здесь временным гостем, и теперь мне пора послужить своей стране, – прощай, женщина, и да сопутствует тебе в жизни удача!»

Выслушав слова Кэко, его жена разрыдалась и опять обратилась к нему с мольбой остаться, однако он сунул меч в ножны, взвалил на плечо дубину и торопливо зашагал по дороге, словно чиновник, опаздывающий на службу. Жена поняла, что ей не удержать его, и надрывно вскричала:

– Так вот, значит, чем отплачиваешь ты мне за доверчивость? Когда тебя охватила страсть, а меня даже не интересовало, есть ты на свете или нет, и я равнодушно отвергала тебя, ты улещивал меня медоточивыми речами, пока я, не поверила, что нет мужчины лучше тебя. Я столь безоглядно доверилась тебе, что любовь моя, подобно хмелю, (Вскружила мне голову и завладела мною, словно неизлечимая болезнь. Меня тошнило от еды, когда ты был далеко, и мутило от воды, если я не видела тебя вблизи; мне бывало мучительно трудно расстаться с тобой, а расставшись и услышав потом твой голос, я бежала туда, откуда он доносился, и бродила рядом, покорно дожидаясь твоего внимания. Мои родители умерли, у меня нет ни сестер, ни братьев, а ты, зная, что заменил в сердце моем всех родичей, зная, что я не могу и шагу ступить без тебя, собираешься уйти, бросив меня на посмешище всем тварям лесным, которые будут с издевкою говорить мне: «Твоя уверенность была воистину непомерна. А что ты скажешь теперь?» Нет, Кэко, я не отпущу тебя… – с этими словами она обняла его колени. – Убей меня, и только тогда ты станешь свободным, да покарает тебя Создатель за горькие муки мои и безвременную смерть!

Наша задержка затягивалась, ибо неистовая женщина явно решила не отпускать Кэко, и он рассвирепел до.полного безрассудства. Лицо его исказилось, он выхватил из ножен меч и прорычал: «Теперь-то я понимаю, сестра подлой смерти и мать злобного колдовства, почему древние говорили, что, пока на свете живет лиходей, он сживает со света добрых людей. Однако, прежде чем покарает меня Господь, я покараю тебя, змеиная дочь!» С этими словами Кэко рубанул жену мечом, и, почти распавшись на две части, она ткнулась лицом в землю, выкрикнула последний раз имя мужа и отправилась на тот свет. Ничего ужаснее я, пожалуй, не видывал: жена, уносящая в могилу имя убившего ее мужа, ужаснет кого угодно.

Кэко, впрочем, остался вполне спокоен, и мы двинулись к дому. Ночь нам обоим пришлось провести у меня, ибо своим домом Кзко еще не обзавелся, а наутро я встретился с королем, и мы определили, когда дружина охотников отправится в путь – на девятый день после нашей встречи.

Семь свободных дней мы превратили с Кэко в непрерывно длящийся праздник, ибо многие наши друзья-охотники вернулись из леса, и мы, конечно, навестили каждого; пальмовое вино лилось рекой, и всякий раз, когда разговор заходил о Кэко и его жене, друзья подшучивали над ним, говоря: «Убей-меня-муж-мой – не так ли звали жену твою, досточтимый Кэко?»

Неделя упорхнула в прошлое, словно стайка стремительных птиц, а на восьмой день мы прекратили празднество, хорошенько отдохнули, упаковали охотничье снаряжение и в девять часов легли спать, чтобы встать поутру как можно раньше. Превосходно выспавшись, мы поднялись на рассвете, позавтракали толченым ямсом и в половине девятого были уже у короля, который ждал нас, восседая на троне в парадном дворе; на короле была праздничная одежда, а вокруг трона стояла плотная толпа знатных горожан. Один или два охотника немного опоздали, но к десяти часам утра вся наша дружина уже была в сборе. О друзья мои! Недаром говорится, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, – у меня не хватает слов для рассказа, когда я вспоминаю, как величаво, необычно и внушительно выглядела наша дружина! Под благоговейными взглядами провожающих выстроились перед королем охотники в походной одежде; на некоторых были брюки, кое-кто явился в набедренной повязке, но под охотничьим плащом у каждого висела на плече сумка для дичи, а ружья свои охотники заговорили от осечек и усилили их бой родовыми амулетами и магическими наговорами.

Обо всех охотниках нашей дружины рассказать невозможно, друзья, однако нескольких, самых опытных и отважных, я вам все-таки постараюсь представить. Их было семеро, считая и меня. Мы выстроились перед королем в одну шеренгу, и я буду описывать нас по порядку, начавши слева. Первым стоял Кэко-с-костяной-дубиной, но его историю вы уже знаете. Рядом возвышался Имодойе, мой дальний родственник со стороны матери. В десятилетнем возрасте его унес к себе Ураган, и семь долгих лет прожил Имодойе в жилище Урагана, питаясь исключительно сладким перцем. Он пре красно владел магией, знал множество заклинательных наговоров, был опытен и умен, а его охотничья слава гремела по всему королевству. За эти качества ему и дали имя Имодойе, что значит Многоопытный Мудрец. Третьим в шеренге стоял я. Четвертым – Олохунийо, или Прекрасный. Не было на земле мужчины красивее, чем он, а в искусстве пения и барабанной музыки решительно никто не мог с ним соперничать. Когда он играл на барабане, воздух туманился от счастья и клубы тумана неистово плясали под переливчатые барабанные трели, а когда пел, с его губ вспархивали радужные кольца пламени; из мелодий же он почитал своими любимыми мелодии заклинаний. Пятым был Элегбеде-одо. Он родился в семье людей, однако вскормили его лесные звери, ибо он появился на свет с тремя глазами – два, как у всякого человека, впереди, а один сзади, на затылке, – и мать испугалась растить такого ребенка. Она отнесла его в лес и оставила на поляне, а после ее ухода мальчика подобрали бабуины и воспитали вместе со своими детенышами, так что он вырос удивительно крепким. Когда ему минуло пятнадцать лет, он вернулся к людям, однако нрав у него был невероятно буйный, ибо он во многом походил на своих приемных родителей, – поэтому-то горожане и дали ему имя Элегбеде-одо, в честь праотца бабуинов.

Он поступил на службу к королю, и тот купил ему ружье, чтобы назначить его королевским охотником. Элегбеде-одо понимал язык зверей и птиц, а силой отличался львиной, и, если кто-нибудь наносил ему удар кулаком или даже пинал его ногой, он этого просто не замечал; да и железным прутом, даже если бы удар пришелся ему по голове, свалить его на землю было нелегко. Шестого в нашей шеренге звали Эфоийе, и пришел он к нам из чужих краев, когда услышал молву о походе охотников к Лангбодо; а до этого я ни разу его не встречал. Эфоийе был редкостно метким лучником, и, хотя его трудно было отличить от обычного человека, происходил он из рода птиц, так что на теле у него росли не волосы, а крохотные перья, и он тщательно выщипывал их, чтобы избежать насмешек; в одежде, впрочем, он решительно ничем не отличался по внешнему виду от человека. Да и крыльями своими Эфоийе пользовался очень редко – главным образом на охоте, когда ему грозила неминуемая гибель. Стрелы из его лука попадали в цель безошибочно, и, даже если зверь таился за кустами, он приказывал стреле настичь его, и та, выполняя приказ хозяина, отыскивала не только зверя, но и самое уязвимое место на теле его. И все же Эфоийе не всегда мог легко расправиться со своими противниками, ибо ему разрешалось выпустить лишь семь стрел в день – таково было условие Небесного Кузнеца Сокоти, который подарил когда-то лук его отцу; а если это условие не выполнялось, безудержный гнев Сокоти сокрушительно обрушивался на владельца лука. Седьмым среди нас был Арамада окунрин, или Чудодей-навыворот, удивительный человек, неизменно замерзающий под палящими лучами солнца или даже в огне и страдающий от жары на морозе, – ибо все у него в жизни шло наоборот обычному.

Короче говоря, из нас составилась весьма необыкновенная дружина, и, когда король сказал нам свое напутственное слово, Имодойе обратился с речью к толпе провожающих.

– Уважаемые сограждане (так начал он свою речь), нам очень приятно, что вы пришли нас проводить, ибо, вспоминая сегодняшний день, мы будем ощущать на чужбине вашу дружескую поддержку, и наша решимость, наша уверенность в победе не ослабнет, когда мы встретим на пути опасные препятствия. Без причины даже тонкая веточка не ломается, а тем более не собирается без причины дружина, – мы отправляемся к Горнему Лангбодо не ради славы или почестей, а по велению нашей страны. Как бы ни были приветливы чужедальние земли, дома человеку лучше, чем на чужбине – как бы приветливо ни принимали нас в дальних странах, мы всегда будем помнить отчие земли. Если человек родился в маленьком городке, он все равно привязан к нему душой; если этот городок непригляден и неопрятен, человек все равно любит его всем сердцем; если наш народ отстал от других, так что сограждане наши не приобщились к цивилизации, мы все равно почитаем их своими собратьями и сообща отвечаем за свой отсталый народ, ибо лишь нам самим дано определять судьбу его, очищать от скверны и выводить в цивилизованную жизнь. Только уроды и спесивые идиоты отрекаются от родины и родного народа – так утверждает наше нынешнее присловье, и мудрость его подобна мудрости древних речений. Мой опыт подсказывает мне, что мы отправляемся в опаснейший поход: сквозь яростные несчастья и неистовые горести предстоит прорываться нам на пути к Лангбодо, из отня в холод, а из холода в полымя, – вот какими вехами отмечена наша будущая дорога, и далеко не каждый из нас вернется домой. Не забывайте же тех, кто в пути, – и благодарность путников поможет вам жить. Мы оставляем на родине родных и друзей, дома и всякое домашнее имущество, – позаботьтесь о нашем достоянии, и, если мы вернемся, нас всех ожидает радость встречи на земле, а если не вернемся, то встретимся в небесах.

Когда Имодойе умолк, женщины разрыдались, а мужчины чуть не расплакались, однако он быстро повернулся к нам и сказал:

Друзья мои и спутники в будущем походе, укрепите дух свой и приготовьтесь мужественно встретить лишения на пути. Подумайте, какая слава ждет себялюбца, не желающего послужить родине? Чем восполнит гуляка праздный нехватку мужества в сердце своем? Помните, друзья, что голова ленивца не стоит мизинца истинного мужчины, и, едва ленивец прекратит самовосхваления, людям откроется его пустота, а мужеству не нужны славословия, ибо оно заметно без всяких слов.

Отчего же столь мрачны ваши лица, друзья? Разве не готовы мы выполнить наш долг?

Речи Имодойе благотворно действовали на людей – наша, решимость мгновенно окрепла, и мы воскликнули в один голос:

– Пора отправляться, ибо мы готовы исполнить свой долг!

С этими словами пустились мы в путь, а провожающие безмолвно последовали за нами. Вскоре, однако, они разошлись по домам, и на дороге вместе с нами остался только-древний старик; он окликнул нас и сказал так: «Выслушайте меня, молодые храбрецы! Самый опасный враг для спутников – их собственные разногласия. Вы прекрасно знаете, что поднять очень тяжелый груз можно лишь обеими руками, а для искусной работы нужны все пять пальцев, поэтому опасайтесь раздоров, и да будут все решения ваши общими. А чтобы не потерять мужества в пути, вам надобно забыть о родичах своих и друзьях, выбросить из головы думы о доме и помнить лишь о цели вашего путешествия. Когда свирепые хищники захотят сожрать вас, убейте их и съешьте за общей трапезой;. когда враждебные духи начнут вредить вам в пути, гоните их без всякой пощады, а оставшись наедине друг с другом, обсудите сообща свои дальнейшие планы и выполняйте их потом без лишних разговоров. Если вам удастся последовать моим советам, вас ждет удача; если же вы отвергнете их, то вскоре вам придется с раскаянием воскликнуть: «Зачем отвергли мы советы доброжелательного старика?!». Сказав так, старик отправился восвояси, и сопровождали его только собственные слезы искреннего сочувствия нашей нелегкой судьбе.

Я не буду рассказывать сейчас про путешествие через Лес Тысячи Духов – хотя когда-нибудь потом, улучив свободный часок, мы, быть может, поговорим и об этом, – однако мне хочется все же упомянуть в двух-трех словах про королевство гомидов, похожих на людей, которым правил мой добрый друг. Вы, конечно, помните, что я трижды спас его от смерти, выбравшись второй раз на охоту в Ирунмале? Так вот, мы завернули к нему на пути в Лангбодо, и он принял нас очень дружелюбно, а когда мы собрались уходить, щедро снабдил нас провизией. Ему, между прочим, было приятно рассказать мне перед расставанием, что его любимая собака – подарок Сокоти, – которую я будто бы украл, как утверждали мои враги» благополучно нашлась, ибо они ее и спрятали, чтобы восторжествовать надо мной.

Одолев злокозненные дебри Леса Тысячи Духов, мы поспешили в Лангбодо, и тут с нами произошло одно достопамятное событие. А дело было так. Внезапно мы обнаружили, что окружены со всех сторон непролазной даже для самой крохотной мыши чащобой – не только дороги, но и слабого просвета не удавалось нам разглядеть между тесно сомкнувшимися древесными стволами, – вокруг нас как бы выросла сплошная стена. Мы попытались прорубиться сквозь эту стену из могучих деревьев, но подрубленные стволы не падали на землю, ибо упасть им было некуда, а мгновенно срастались опять, и в конце концов мы покорились нашей участи, решив, что агам суждено безвременно и бесславно погибнуть. Уныло прошло два дня, и без всяких изменений начался третий; зато когда солнце стало клониться к закату, мы увидели двух птиц – они перепорхнули нашу крохотную поляну и сели на ветку ближайшего к нам дерева. Кэко вскинул ружье, однако Элегбеде-одо знаком остановил его и чутко прислушался к птичьему щебету, а немного погодя застрелил одну из птиц сам. Не надо забывать, друзья, что Элегбеде понимал язык лесных жителей – именно поэтому он и остановил Кэко. Оказывается, убитая птица рассказывала – до того, разумеется, как Элегбеде убил ее, – что мы попали в ловушку из-за Кэко, ибо ни в чем не повинная жена его, которую он зарубил, воззвала к небесам о мщении, и бог не выпустит нас на волю, пока мы не принесем ее, эту самую птицу, в жертву, чтобы искупить тяжкое преступление Кэко, – вот почему Элегбеде застрелил именно ее. Тщательно выпотрошив убитую птицу, мы наполнили ее, как требовали наши обычаи, пальмовым маслом, а потом положили на плоский камень под высокое дерево. Сердце бога смягчилось – не из-за птицы, а потому, что мы показали свое смирение перед Ним, – и Он пробудил во мне спасительную мысль, или, верней, воспоминание о женщине, которая вызволила меня из-под земли, когда мы провалились туда вместе с Агбако.

И вот я вынул из охотничьей сумки колдовские благовония, разжег небольшой костер, высыпал благовония в огонь и воззвал к этой доброй женщине. Когда она вышла на поверхность из бездонных недр земных, я сказал своим спутникам так: «Видите? Эта женщина однажды спасла меня от лютой смерти, и зовут ее Сподвижница». А когда она приблизилась к нам и спросила: «Какая беда постигла тебя, Акара-огун?», я объяснил ей, что вот уже третий день н можем выбраться с поляны, окруженной по воле Господа стеной деревьев, и что запер нас тут Господь за преступление Кэко, но мы уже принесли искупительную жертву, подслушав благодаря Элегбеде-одо разговор двух птиц.

Сподвижница ничуть не удивилась и повелела нам следовать за собой. Мы исполнили ее повеление, и она уверенно дошла вперед, и стена деревьев расступилась перед ней, и вскоре мы оказались на дороге, а Сподвижница исчезла.

Обрадованные до самого полного счастья, мы немедленно пустились в путь, однако не прошло и двух часов, как стало темно, ибо наступила ночь, и мы легли спать. На рассвете, едва кукушка возвестила нам восход солнца, мы поднялись, позавтракали и отправились дальше; погода была великолепная, и мы шагали вперед, пока в половине одиннадцатого часа дорогу нам не преградил гигант по имени Эру, что значит Ужас.

И недаром звали так преградившего нам дорогу гиганта, ибо он внушал ужас всем живым существам, поскольку у него было четыре головы, навечно повернутые к четырем странам света, куда бы ни направлял он стопы свои: человеческая, но с выражением зверской жестокости в чертах лица, обращенная на восток; львиная, с огоньками лютой недоверчивости в желтоватых глазах, обращенная на запад; змеиная, с раздвоенным язычком между парою ядовитых клыков по бокам, обращенная на север; и рыбья, с языками пламени изо рта, обращенная на юг. Неисчислимое количество скорпионов гнездилось в его волосах, мириады удавов живыми ожерельями радужно расцвечивали ему шею и грудь, а вокруг него вилась туча ядовитых ос и кровососущих шершней. Когда он приблизился к нам, в кронах деревьев зашуршал ветерок, и мы услышали шепотно шелестящее шипение: «Ужас да вскружит головы непокорным, ибо се грядет грозный воин Творца, дабы смирить гордыню ослушников Его». Воистину гигант этот оправдывал свое имя, и, заметив нас, он выжидающе остановился. Навстречу ему из рядов наших вышли Элегбеде и Кэко, чтобы сразиться с ним, однако их отогнали осы и шершни. Многажды пытались они приблизиться к ужасному гиганту и всякий раз отступали перед шершнями и осами. Тогда обратились мы за советом к мудрецу Имодойе, и он посоветовал Олохуну-ийо спеть песню – не боевую, а мирную, чтобы, сердце гиганта смягчилось и он пожалел бы нас. Олохун-ийо не заставил себя упрашивать и запел о том, как бог сотворил мир – небеса и землю, – а затем и человека, чтобы иногда по-дружески навещать его, однако, отвращенный человеческой греховностью, навеки оставил мир сей, и теперь люди смиренно стараются не грешить в надежде, что бог снова явиться на землю. В песне говорилось, что препятствовать совершению добрых дел может лишь закоренелый грешник, что грешнику, по словам бога, лучше быть ввержену с жерновом на шее в океан, чем продолжать грешные деяния свои, что мы отправились в путь ради блага страны, что нам встретилось на пути множество трудностей, однако бог избавил нас от них, как, быть может, избавит и сейчас, ибо наша цель – благоденствие страны и народа – угодна богу, и мы уповаем в смирении нашем только на него.

В сладкозвучное пение свое Олохун-ийо подспудно вплетал заклинательные мелодии, на что был великий мастер, и вскоре Эру обратился в бегство. Так победили мы четырехголового гиганта, неуязвимого для пуль и стрел, мирной песней, доказав лишний раз, что на добро мир неизменно откликается добром и оно преодолевает любые преграды, а зло порождает лишь зло и крайне редко способствует успеху задуманного дела.

Теперь нам ничто не препятствовало идти дальше, и мы шли до заката, а когда кукушка отметила грустным кукованием наступление ночи, каждый из нас положил свою походную ношу на землю – кто под кустом, кто возле дерева, кто у дороги, – и мы спокойно уснули. Бог был так добр, что ночью никто нас не потревожил, и на рассвете мы с новыми силами пустились в путь.

Около восьми часов по утреннему времени мы беспрепятственно подошли к незнакомому нам городу и увидели на воротах объявление, в котором говорилось:

Страус – властитель над птицами, и он же – отец птиц;

Создатель не наложил запрета на убийство птиц для еды: ради продолжения жизни птицу убить не грех, однако ради забавы ее убивать нельзя, а тому, кто на это способен, вход в наш город закрыт.

Эх, если б только знали мы, что это – Птичий город! Дело в том, что, когда на улицах Птичьего города появляется человек, виновный в беспричинном уничтожении птиц, на лбу у него взбухает капля крови, однако сам он об этом не догадывается. А кто из нас не убивал в детстве птиц ради забавы, да и просто без всякой причины? Мы не сумели понять объявление на городских воротах и были очень удивлены, когда полиция арестовала нас и доставила в Королевский суд. А королем у них в городе был страус, но не простой страус, а с человеческой головой. И на громадной голове его поблескивала круглая лысина. Увидев нас, он гневно воскликнул: «Кто вы такие? Откуда идете и куда? А впрочем, мне и без ответов ваших ясно, что вы разбойники, ибо кровавые знаки на лбу изобличают жестокого убийцу в каждом из вас. А посему готовьтесь к тяжкой участи. Укрепите набедреные повязки свои и потуже затяните ремни на брюках, ибо я дам вам три задания, а если вы не справитесь с ними, то прикажу казнить вас, дабы не иссякли в нашем городе запасы мяса».

Кэко рассвирепел и уже хотел было наброситься на короля с руганью, однако Имодойе остановил его и сказал так:

– Мы не собираемся разбойничать или убивать, ибо держим путь в Лангбодо и шли сюда с мирными намерениями. А если ты нуждаешься в помощи и поэтому хочешь дать нам три задания, то мы с охотою выполним их для тебя, чтобы доказать свою дружбу на деле.

Мудрые слова Имодойе заметно смягчили короля; и все же он повелел нам выбрать одного из нас для выполнения первого задания. А задание было такое: выбранному предстояло отправиться к дикому зверю в обличье ящера с громадным рогом на лбу. Ящер этот втрое превосходил человека по размерам своим и, нападая, без промаха протыкал жертву громадным рогом; а жил он в склепе, где покоился со дня смерти отец короля. Лишь раз в год удавалось королю посмотреть издалека на ящера, да и то с помощью многочисленных магических наговоров и заклятий – а иначе ящер давным-давно сожрал бы его. Я уже говорил вам, друзья, что Кэко был искуснейшим охотником, и, как только король дал нам первое задание, он вызвался его выполнить. Король изумился храбрости Кэко и проникся искренним сочувствием к нему, ибо Кэко, стройный и рослый – он был на голову выше любого из нас, – мгновенно вызывал симпатию к себе у всякого встречного. Убедившись, что Кэко полон решимости выйти на бой с ящером, король не стал его отговаривать, хотя и предрек ему безвременную смерть, а нас всех охватил страх, и, шагая за нашим другом к склепу, мы с трудом сдерживали рыдания.

Возле склепа король повелел всем остановиться, открыл дверь в ограде и вывел нас через подземный ход на лужайку, где росло несколько фруктовых деревьев. Прямо перед нами начиналась узкая прямая дорожка, которая вела к бревенчатой хижине в глубине лужайки на расстоянии примерно двух минут неспешной ходьбы до того места, где мы стояли. В этой хижине и жил ящер. Он понимал человеческий язык, и, когда мы подошли к склепу, король послал вперед гонца сказать ему, что мы привели человека для его пропитания. Выслушав гонца, ящер мгновенно выпрыгнул из хижины, и, едва он появился, мы все, а король первый, удрали за ограду, ибо ящер напугал нас до полусмерти, и только неустрашимый Кэко остался на месте. Он спокойно стоял, прислонившись спиной к дереву, и ящер кровожадно устремился к нему, а когда до него оставалось несколько шагов, мощно прыгнул вперед, чтобы проткнуть без промаха острым рогом. Однако Кэко уклонился и рог ящера вонзился в дерево. Кэко с удовлетворением посмотрел на дело гибкости своей, потом подобрал с земли увесистый камень и, постукивая зверя по затылку, еще прочнее вогнал рог в древесный ствол. А потом, ухватив костяную палицу обеими руками, обрушил ему на голову смертельный удар.

Так расправился Кэко со страшным ящером, и, когда он вышел за ограду, всех охватило благоговейное изумление, а король вскинул вверх сжатую в кулак руку, чтобы выразить восторженную радость.

Первое задание мы выполнили; однако оставалось еще два. Король призвал Имодойе и повелел ему передать нам, чтобы мы выбрали еще одного храбреца – для битвы с Песочниками. Песочники – существа мелкие, ростом не выше фута, однако живут они огромными ордами, и каждый вооружен хлыстом. Едва Имодойе передал нам задание короля, Кэко опять выступил вперед и сказал, что готов сразиться с Песочниками. Мы, конечно, не согласились посылать его на бой второй раз, однако он принялся настаивать, и, пока мы спорили, кому идти воевать с Песочниками, явилась, откуда ни возьмись, наша покровительница – женщина, вызволившая меня однажды из-под земли, – надеюсь, вы помните, уважаемые слушатели, что звали ее Сподвижница? В руках у Сподвижницы был кожаный мешочек, и она присоветовала нам отпустить Кэко на битву, пообещав, что порошок из ее мешочка спасет его от смерти. Мы согласились, и Сподвижница отдала ему мешочек, наказав посыпать порошком орду Песочников, когда они окружат его со всех сторон, чтобы убить. Она объяснила, что, посыпанные порошком, Песочники ослепнут и перебьют друг друга, ибо он изготовлен самим Создателем для справедливого возмездия тем грешникам, которые мешают людям совершать благие дела. А кроме того, Сподвижница посоветовала Кэко не брать с собою в битву костяную дубину, и, хотя мы все уговаривали его последовать ее мудрому совету, он упрямо сказал: «Улитка таскает с собою свой дом, ибо он защищает ее от врагов, а дубинка гораздо легче, чем дом, и лучше, чем он, защитит от врагов». Короче говоря, спор наш затянулся, и день тем временем склонился к вечеру, а поэтому Имодойе предложил нам смириться с упрямством Кэко и отправился во дворец – доложить королю, что мы готовы выполнить его второе задание.

Узнав, что наш выбор снова пал на Кэко, король несказанно изумился, ибо из этой схватки, как ему думалось, даже самый могучий воин не мог выйти живым. Он повел Кэко в лес, а мы отправились вслед за ними. Вскоре лес расступился, открыв нашим взглядам большую песчаную пустошь, которая простиралась на милю в любую сторону. У края пустоши король остановился, чтобы принести в жертву Песочникам корову. Имодойе же вынул из охотничьей сумки двух птиц – вяхиря и домашнего голубя, – свернул им шеи, окропил их кровью песок и нараспев проговорил: «Домашний голубь вернется домой, вяхирь взвихрится высоко над землей, а Кэко, как ястреб, ринется в бой ради друзей и славы земной». После этого король вспрыснул песок водой и произнес Призывное заклинание. Сначала ничего не случилось; а потом вдруг полчища Песочников устремились к нам со всех сторон, словно бы возникая на пустоши из-под песка. Мы все – и король среди нас в первую очередь – устрашено отступили а Кэко отважно вышел на пустошь, и, увидев его, Песочники помчались ему навстречу быстрее прежнего. В мгновение ока захлестнула его волна этих проворных тварей – так под стаей саранчи мгновенно скрывается маисовое поле, – а Кэко, позабыв наставления Сподвижницы, принялся молотить их своей костяной дубиной и сразу же убил больше пятидесяти, да разве повлияет на исход битвы смерть пятидесяти тварей, если нападают они неисчислимой ордой! Песочники хлестали Кэко хлыстами, пинали ногами, долбили кулаками, кусали зубами и бессчетно ущипывали его пальцами, так что он страдал воистину нестерпимо.

Когда сочувствие наше пересилило устрашенность и мы стали думать как бы помочь ему, Сподвижница посоветовала Олохуну-ийо начать барабанную музыку, чтобы спеть под нее про слепящий порошок, о котором Кэко так и не вспомнил. Олухун-ийо последовал ее совету, и кольца пламени, слетающие во время пения с его губ, расцветили бурую пустошь радужным блеском, а барабанные трели заставили нас всех пуститься в пляс, так что Песочники даже думать забыли про битву, и Кэко услышал наконец слова песни о слепящем порошке. Он вытряхнул порошок на пляшущих Песочников, и те сразу же ослепли, а когда Олохун-ийо перестал по приказу Сподвижницы барабанить, набросились друг на друга и взаимно истребились, а последнего пристукнул дубинкой Кэко. Так было выполнено второе задание короля птиц, или страуса с человеческой головой, на которой сияла лысина.

Победив Песочников, мы хотели возвратиться в Птичий город, однако страус предложил нам выполнить третье задание, не откладывая его на потом. Он сказал, что теперь настала очередь Было-бруна, или Безумца-с-небес. Было-брун столь ужасно безумствовал в небесах, что Создатель решил отправить его на землю, где под воздействием нежного пения птиц ему предстояло излечиться от своего малоумного и злодейского упрямства, ибо земной обителью его был назначен Птичий город. Однако птицы, вместо того чтобы петь ему для смягчения характера нежные песни, измыслили для него весьма кровавую должность. Решив кого-нибудь умертвить, они вызывали Было-бруна, и он безжалостно убивал всякого, кто был приговорен к смерти, будь то человек или зверь, гомид или птица.

А логово Было-бруна располагалось неподалеку от пустоши Песочников, и, поскольку неутомимый Кэко сказал, что ему хочется еще немного размяться, мы не стали возражать, и он в третий раз был выбран бойцом. Король-страус отвел нас к логову Было-бруна и вызвал его. Через минуту или две земля под нашими ногами задрожала, небо над нашими головами потемнело, а воздух между небом и землей содрогнулся, как от тяжких раскатов грома перед грозой. Я не знаю, что ощутили мои спутники, но у меня брюки только чудом остались сухие. И вот Было-брун вылез из своего логова. Глаза у него светились, будто раскаленные угли, а дышал он с устрашающим все живое шипом, словно кипящий котел, над которым вздымаются белесые космы пара. Он двинулся к нам, и Кэко смело шагнул ему навстречу, и через мгновение они уже схватились в яростном единоборстве. Каждый из них надеялся тотчас же разодрать противника на куски, да ничего у них не получилось, и пришлось им обоим начать затяжной бой. Они бились люто и ненавистно, однако вскоре поднятая ими пыль заволокла поляну их битвы серой пеленой, и мы с трудом различали, на чью сторону склоняется победа, а поэтому я не стану описывать битву в подробностях, тем более что и времени у нас, к сожалению, маловато. Было-брун распалялся все сильнее, ибо ни разу до того не встречал столь могучего бойца, и вот, поспешно плюнув себе в ладони, он торопливо растер слюну, произнес какое-то неразборчивое заклинание и жарко запылал с ног до головы ярким пламенем, так что Кэко стремительно отступил, ибо не мог противостоять столь сильному жару. Это разгневало Элегбеде-одо и Арамаду-окунрина., и они бросились в бой, однако Элегбеде не сумел приблизиться к распалившемуся до белого каления Было-бруну, и Арамаде пришлось биться с ним один на один. От огненного жара ему стало холодно, и, чтобы разогреться, он принялся за своего противника всерьез. Вскоре языки пламени скрыли от нас бойцов, и мы видели только полыхающий адским пламенем костер.

Костер полыхал часа два, а когда огонь опал, нам открылся распростертый в обугленной траве Безумец-с – небес. Арамада-окунрин сел на его труп и со смехом сказал: «Разве это бой? Мне даже разогреться не удалось».

Так выполнили мы три задания птиц, переданные нам через их короля, или страуса с человеческой головой.

Когда задания были выполнены, король пригласил нас во дворец на праздничный пир. Мы наелись и напились до полнейшего удовольствия, а Кэко, евший за шестерых и пивший за десятерых – он один. выпил целый бочонок вина, – подошел, слегка пошатываясь, к птичьему королю, хлопнул его ладонью по макушке и весело сказал: «А ведь неплохо светится у тебя лысина, дражайший король!» Птицы, разгневанные столь бесцеремонным отношением к своему королю, яростно набросились на нас, и, заметив, что нам их не одолеть, ибо они долбили нас клювами с воздуха, я поспешно вытащил из кармана стручок перца, подаренный мне женщиной-эгбере, и дал по горошине своим спутникам, а одну проглотил сам. Едва мы проглотили по горошине перца, у нас выросли крылья, и мы взлетели к небесам, а птицы бросились за нами вдогонку, в бой с новой силой разгорелся в небе. Долго длился этот неистовый бой над Птичьим городом, и нелегко далась нам победа, однако в конце концов мы все же победили и, когда птицы отстали, устремились, по-прежнему на крыльях, к Лангбодо. Хотя лететь по воздуху было легко и приятно, отважный Кэко вскоре предложил нам спуститься на землю, ибо про летящих людей можно подумать, что они чего-то испугались и в панике удирают; признав его правоту, мы приземлились, съели по перчинке из моего второго стручка, подождали, пока крылья у нас исчезнут, и отправились дальше пешком.

Через некоторое время мы вступили в Королевство зверей, и немало удивительного приключилось там с нами, однако время у нас на исходе, друзья, и я скажу вам только, что лишился в дороге зуба – да не просто зуба, а клыка – и мне стало трудно жевать, ибо среди зубов у меня возникла щель вроде вентиляционной отдушины.

Миновав Королевство зверей, мы переправились через Голубую реку, потом через Красную, обогнули Край двенадцатируких людей, прошли мимо Пристанища Семи Ведьм, проливающих на землю горькие слезы, от которых постоянно множатся несчастья, – словом, о путешествии нашем можно рассказывать без конца, ибо воистину бесконечное количество стран повидали мы на пути к Горнему Лангбодо и неисчислимое количество злоключений пришлось нам испытать.

Вот вам характерный пример, друзья. Поднявшись однажды на самый обычный холм, я увидел Агбако и вскричал: «Мы пропали!», а когда спутники мои спросили у меня, в чем дело, и я коротко объяснил им, кто такой Агбако, они, вместо того чтобы испугаться, не на шутку разъярились, ибо храбрость их была беспредельна. Прежде чем Агбако успел подойти к нам, Эфоийе натянул тетиву своего лука, и стрела его, как водится, попала в цель без промаха, однако не причинила Агбако ни малейшего вреда. Эфоийе выстрелил второй раз – столь же безрезультатно. Третий выстрел тоже пропал впустую. Короче говоря, Эфоийе израсходовал семь стрел, но Агбако так и не остановил, а когда понял после седьмого выстрела, что тот хочет сразиться врукопашную именно с ним, выстрелил еще раз, позабыв про запрет Сокоти, чей гнев не замедлил обрушиться на всю нашу дружину, ибо по воле его силы Агбако удесятерились, а наше мужество внезапно иссякло. В отчаянии обратился я с краткой молитвой к Создателю, и молитва моя была услышана. Агбако пал на землю, однако Сокоти тотчас же превратил его в змею, и, вскинувшись, он обвился кольцами вокруг отважного Кэко, изо всех сил сдавил его, и оба они покатились вниз по крутому склону холма. На ровной земле Агбако обернулся гомидом.и тотчас же бесславно погиб, ибо у Кэко был немалый опыт поединков с гомидами из Глухоманного леса – он поднял новоявленного гомида вверх и что было сил швырнул его на землю, и Агбако испустил дух. Так нашел Агбако свою смерть, а мы расчистили себе дорогу и отправились дальше.

Да, множество препятствий пришлось преодолеть нам в пути, однако я не буду рассказывать о них подробно, ибо длинный рассказ не обходится без прикрас, а рассказ без прикрас – прекрасный рассказ, как утверждает мудрое присловье, и я ограничусь описанием лишь еще одного происшествия. А случилось вот что. Пустившись после очередной ночевки в путь, мы наткнулись на некоего Эгбина, причем заметил его раньше всех я. Верней, сначала до нас донеслось тяжкое зловоние, а потом уж я увидел Эгбина. Ни разу а жизни не приходилось мне сталкиваться с таким страшным существом. На пальцах ног у него суетились мириады песчаных блох, которые откладывают яйца под кожу всякому путнику, наступившему где-нибудь на их гнездовье в песке. Блох было столь много, что их вылупившиеся из яиц детеныши не помещались у Эгбина на пальцах и пробирались поя кожей до колен, а во время ходьбы выдавливались наружу и мелко прыгали от колен вниз к вымазанным черной грязью ступням его. В тех местах, где блохи выдавливались – а выдавливались они почти везде, – ноги у Эгбина сочились кровью, ибо их покрывали гнойные язвы, и он приклеивал к ним листья, из-под которых змеились вниз тягучие ручейки белесой сукровицы. На теле у него непрерывно лопались нарывы величиной с мою голову и больше, окропляя землю сгустками зловонного гноя. Мыться ему запрещалось по велению вековечного табу, и он непрерывно почесывал череп, обтянутый под редкими волосами бородавчатой, будто у жабы, кожей. Из глаз у него всегда текли желтоватые слезы, из носа струились зеленоватые сопли, и он ежеминутно высовывал язык, по которому ползали мелкие слизни, чтобы облизать покрытые соплями губы. В его черных, гнилостно вонючих зубах копошились личинки трупных мух, а вокруг сновали трясинные пауки, причем пауков этих он все время смачно жевал, как буйволы жуют свою травяную жвачку. Будьте уверены, уважаемые слушатели, что я лишь в общих чертах описал вам Эгбина, а про самые страшные особенности не сказал, и вы уже, надеюсь, догадались, что, когда он стал радостно хохотать, подступая к нам все ближе, мы наперебой принялись умолять его уйти с нашей дороги, ибо не могли приблизиться к нему, опасаясь умереть от удушья его зловонием. По счастью, через несколько минут Эгбин свернул в лес и скрылся среди деревьев. Однако был среди нас охотник по имени Ото, младший брат Арамады-окунрина, который пошел за ним следом, и никто не знает его дальнейшей судьбы – жил на земле человек, а потом как в воду канул: ни слуху о нем, ни духу.

Дня через при после этой, встречи услышали мы голоса небесных петухов и вышли на прямую дорогу, ведущую к небесам. Вскоре нам повстречались Два прекрасных юноши в сверкающих белых одеждах; дружелюбно поздоровавшись, они спросили, куда мы держим путь, и, услыхав наш ответ, сказали, что если идти прямо, то через некоторое время подступишь к воротам в Небеса, а на Лангбодо ведет дорога, ответвляющаяся от главной вправо у Дорожного Знака, на котором написано: «В Горний Лангбодо, где живут мудрецы»; если же миновать этот знак, то вскоре дорога разделится на две, и левая пойдет к Адским, а правая – к Небесным воротам. Прощаясь, юноши предупредили нас, что у поворота на Лангбодо мы услышим небесное пение и нам очень захочется идти вперед, не сворачивая, однако мы все же должны пересилить себя и свернуть к Лангбодо, ибо в Небеса допускаются лишь умершие, а живых у Небесных ворот ожидает суровое наказание – Их отдают на съедение диким зверям или же превращают в гомидов лесных.

Мы сердечно поблагодарили дружелюбных юношей и, отправившись дальше, услышали вскоре небесное пение. О друзья мои! Мне горестно сознавать, что я не в силах описать вам чарующую силу этого неземного пения, ибо, прожив на земле даже тысячу лет, ничего подобного человек не услышит. Пел хор; однако столь велико было единение певцов, что голоса их сливались в едином напеве – могучем, звонком и сладкозвучном. Очарованные, стояли мы у поворота на Лангбодо, и не было у нас сил свернуть; а Коко-окун, младший брат Олохуна-яйю, слепо двинулся к небесам, и наши мольбы вернуться, никак не действуя на него, зажигали в наших собственных сердцах жаркое желание пойти вслед за ним. Заметив это, мудрец Имодойе попросил Олохуна-ийо запеть, чтобы мы вспомнили, куда лежит наш путь, и, когда песня его, многократно усиленная гулким эхом поднебесных лесов, чуть приглушила небесное пение, мы нашли наконец в себе силы свернуть к Лангбодо. А какая судьба постигла Коко-окуна, никто из нас не знает до сих пор. Одни говорят, что его сожрали дикие звери, другие утверждают, что он был превращен в гомида, третьи рассказывают, что стражи Небесных Ворог, сжалившись над ним, одели его в наряд Бессмертных и допустили на небеса, – но это всего лишь слухи, и я не знаю, какому верить. Достоверно только одно – он ушел к небесам на наших глазах, и никто его с тех пор не видел.

Ну а мы, свернув К Лангбодо, шли весь день и, когда настал вечер, устроили привал, поужинали и легли Спать, не ведая, что до цели нашего похода – рукой подать. Наутро мы обнаружили, что у нас истощились запасы провизии, и пустились в путь натощак, с опаскою размышляя, не придется ли нам умереть от голода на подступах к Лангбодо. Все было бы в порядке, захвати я скатерть, подаренную мне на прощанье женой-духевой из Бездонного болота, когда мы расставались неподалеку от хижины моего дяди, – проголодавшись, мы всякий раз получали бы по моему велению отборнейшие яства, – однако скатерть я, к несчастью, оставил дома. Вскоре, впрочем, выяснилось, что и так все в порядке, ибо часа через два мы подошли к Лангбодо.

Должен сразу же сказать вам, друзья, что город этот невообразимо величав и на диво великолепен, однако редкостную красоту его невозможно описать, перечисляя отдельные подробности, – даже рассказ об улицах, похожих на изумрудные просеки в цветущем лесу, или о домах с зеркальными стенами, серебряными дверями и оконными переплетами из чистого золота не поможет постичь вам, уважаемые слушатели, сколь удивителен город, именуемый Горним Лангбодо.

Явившись туда, мы послали королю весть о нашем прибытии, и он оказал нам любезный прием – повелел своим служителям вволю накормить нас и напоить, а после трапезы, снабдив по-королевски светозарной одеждой, препроводить в тронный зал. Королевский дворец сверкал, как яркая звезда летней ночью, а король, сидящий на троне, напомнил нам рассветное солнце со слепящим, однако участливым и добрым взглядом. Он радушно восприветствовал нас и по очереди обнял каждого, а мы пали пред его троном ниц и в один голос воскликнули: «Честь и слава тебе на веки веков и по праву, о великий властелин!» Когда с приветствиями было покончено, король пообещал нам, что мы вернемся домой с тем, зачем пришли, однако сначала должны будем провести семь дней у мудреца по имени Ирагбейе, в его доме с семью покоями.

Ирагбейе, неповторимый и бесподобный среди людей на земле, славится глубочайшей мудростью, которая дарована ему небесами. А повесть об его появлении на свет заслуживает, как мне кажется, вашего пристального внимания, друзья, и я очень рад, что могу ее вам поведать. Правда, для того чтоб вы поняли ее, мне придется сначала объяснить вам, кто такой Огодого.

Огодого – Небесный Гончар, формующий из глины детей, которых Господь наш ежегодно посылает в мир. Имя свое он получил благодаря хвале Господу, возносимой им всякий раз, как увенчивается успехом искусный труд его, ибо он привык восклицать, глядя на дело рук своих: «Славой твоей да восславится слава Господа, дитя!», и обитатели небес прозвали его Огодого, что значит «Славой-да-восславится». Вылепленных из глины детей Огодого доставляет в кузницу Сокотя, и тот, обжигая, закаляет их, чтоб они выдержали потом дыхание Господа.

На заре жизни, сотворив прародителей наших Адама и Еву, Господь намеревался вдыхать в детей человеческих жизнь вечную, а потом отсылать их обратно к Огодого, чтобы тот выдавал им одежды бессмертия, ибо в кладовых его хранилась одежда как для Бессмертных, так и для Смертных. Если бы первые люди вели добродетельную жизнь, род людской не был бы наказан смертью и прародители наши жили бы с нами по сей день, помогая нам постигать мудрость мира, так что величественные строения из камня в земле Египетской, например, – памятник мудрой искусности древних, – были бы понятны для нас наравне со всеми другими, бесчисленными и удивительными, свершениями прежних поколений. Однако голове барана когда-то не повезло, и овцы лишены рогов до сих пор, а злодеяния, совершенные когда-то нашими предками, обернулись гневом Господа, и он приказал Огодого облачать созданных им детей в одежды смертных, чтобы, едва познают они жизнь на земле, уносила их из мир смерть. И все же Ирагбейе стал бессмертным, ибо, когда Господь вдохнул в него жизнь и отправил к Огодого за одеянием, того не было дома, и, соскучившись ждать, Ирагбейе оделся сам, выбрав по случайности одежду бессмертного. И хотя Господь не ожидал подобной случайности, Он тем не менее подтвердил Для Ирагбейе жизнь вечную, посчитав, что одеяния, созданные Словом самого Господа для бессмертных, должны даровать бессмертие всякому, кто надел их, даже если причиной тому была простая случайность.

Так стал Ирагбейе бессмертным среди смертных сородичей своих, и ему ясна древнейшая мудрость мира, ибо он был свидетелем событий глубочайшей древности; однако его утомляла мирская суета, и он удалился в Горний Лангбодо, где издавна находят себе пристанище мудрецы.

А живет он в Доме-о-семи-покоях – всякий день недели в особом покое, – и король послал ему извещение, что мы проведем у него неделю, или семь дней. Тут, я думаю, будет уместно сказать вам, любезные слушатели, что первый вечер и потом ночь до следующего дня провели мы в королевском дворце, ибо король Горнего Лангбодо – дружелюбнейший человек на земле.

Первый день с Ирагбейе в его Доме-о-семи-покоях

Наутро король повелел своим служителям препроводить нас к Ирагбейе, и, когда мы пришли, хозяин ввел нас в самый дальний покой его дома – комната, где мы оказались, достойна подробнейшего описания, друзья, однако я опишу вам сейчас лишь самые удивительные особенности этой на редкость прекрасной комнаты.

Пол в комнате, выложенный плитами из драгоценных камней, искрится, словно горное озеро на рассвете ясного дня, и в первое мгновение мы все поверили, что нас каким-то чудом, перенесли на середину озера, ибо каждый, кто входит в комнату, видит под ногами у себя своего двойника… Да, удивительный человек Ирагбейе!

На драгоценном полу в Покое Первого Дня стояло множество кресел, и всякое сияло, будто дальняя зарница на небосклоне. Ирагбейе сел в самое высокое кресло – оно сияло даже не как зарница, а словно молния над горным озером – и, когда мы разместились в остальных, обратился к нам с любезным приветствием, сказав так: «Я приветствую вас, храбрые охотники, – да будет ваш отдых у нас приятным – и поздравляю с благополучным прибытием е Горний Лангбодо. Отдыхайте На здоровье после тяжких испытаний и опасных злоключений в пути, ибо воистину тяжкими и опасными были они! Мне известно, что Агбако пытался вас убить, а Эпбин – удушить зловонием своим, – однако, надеюсь, хищники из Королевства зверей не потребовали от вас человеческих жертв на пропитание себе, а кровавые струи Красной реки не обернулись для вас морем крови? Я знаю, что Было-брун и Песочники хотели уничтожить выбранного вами бойца, а птицы, оскорбившись за своего короля, навязали вам неравный бой» – однако, надеюсь, ведьмы из Пристанища Семи Ведьм не умножили ваших невзгод, а двенадцатирукие люди не пытались расчленить каждую руку вашу на шесть продольных частей, чтобы внешний вид ваш отвечал их представлениям, о человеческой красоте? Как бы то ни было, я поздравляю вас от всей души с благополучным прибытием, ибо кроме, обычных опасностей вас подстерегали еще и беды собственных разногласий, однако вы с честью преодолели их, сохранив дружеское единство до конца похода. Меня восхищает ваша храбрость и выносливость, ваша решительность, предприимчивость и терпимость друг к другу – пусть же и впредь сопутствует вам удача во всех деяниях ваших, дорогие гости!»

Мы сердечно поблагодарили хозяина за его до изумления прозорливую учтивость, и, когда приветственные слова были сказаны, он снова обратился к нам, говоря: «Мне сообщили о вашем прибытии вчера вечером, и вчера же королевский гонец известил меня, что король пошлет вас ко мне на семь дней, так что в распоряжении у меня была целая ночь, и я тщательно обдумал, как мы проведем эти семь дней, чтобы совместить приятное с полезным, друзья. По замыслу моему, сегодня мы поговорим о детях, ибо они продолжают род человеческий, неизменно сменяя своих родителей. Многое мог бы рассказать я вам о воспитании детей, однако давно известно, что один-един ответный случай из жизни с успехом заменяет множество рассуждений о жизни, а поэтому я лучше поведаю вам одну весьма достоверную историю.

Спокойные дети не доставляют родителям хлопот и волнений, так что я расскажу о ребенке по имени Айантала, которому гораздо больше подошло бы имя Буян, ибо воплощением всяческого буйства запечатлел он себя в памяти людской. Послушайте же, как повествует о нем древнее предание – чрезвычайно занимательное и замечательно поучительное.

Жила-была на свете женщина, не хуже и не лучше других, однако, выйдя замуж, она родила ребенка, который заговорил, едва родившись, а заговорив, сказал так: «Вот он, значит, каков, этот земной мир? Ох и поганое же место! И зачем, интересно, меня сюда занесло? Почему, спрашивается, не остался я в небесах, где все идет столь гладко и лучезарно? А тут сплошь колдобины да буераки – я не где-нибудь, а прямо на улицах города! Впрочем, буераки-то с колдобинами еще куда ни шло – здесь ведь в центре города я кучу навоза можно увидеть. А за городом? Летом – пылища, зимой – грязища, осенью – топь, а весной – потоп! Ну и ну! Нет уж, надолго я здесь не задержусь, нечего и сомневаться!…» Можете вы представить себе, доблестные охотники, чтобы новорожденный произносил такие речи? Да что там. речи – высказавшись, он деловито встал с постели, на которой был рожден, отправился в комнату своей матери, разыскал там на туалетной полке губку и мыло, налил в таз воды, самостоятельно вымылся, накинул на себя вместо апбадьг пеленку и вышел во двор – не иначе как для того, чтобы получить первые зрительные впечатления о земной жизни. Набычившись и слегка присев на согнутых в коленях нотах словно бы для защиты от нападения, постоял этот необыкновенный ребенок посреди двора, а потом вернулся в дом, съел шесть мисок эко и снова вышел на улицу. Выходя, он горестно подвывал, и в подвываниях его слышался неутоленный голод, из чего можно было заключить – да так и заключили сбежавшиеся глянуть на это диво соседи, – что он не насытился и вышел из дома, ибо просто не нашел там больше ничего съедобного. Вскоре вокруг Айанталы собралась толпа горожан, однако приблизиться к нему никто не решился, а он угрюмо оглядел собравшихся и неспешно вернулся в дом.

Без особых происшествий минуло шесть дней, а на седьмой, когда подступило время дать ребенку имя и родители начали готовиться к праздничной трапезе, он сам нарек себя Айанталой. В день именин Айантала поначалу сидел в комнате; однако вскоре он показался на крыльце, спустился во двор, подошел к очагу, на котором варилось мясо для празднества, и, схватив черпак, принялся энергично помешивать варево в котле. Это изумило гостей, и они сказали так: «Чересчур поспешно зреющий плод убивает дерево, на котором растет, – а этот ребенок растет столь стремительно, ибо в нем зреет гибель родителям». Оскорбительные пророчества о ре-банке, да еще и сказанные прямо при нем! Айантала бросил черпак, взмахнул подвернувшимся под руку хлыстом, и люди, толпившиеся вокруг очага, едва успели унести ноги. Тогда Айантала набросился на тех, кто сидел за столом, и в свисте хлыста им ясно послышалась лютая смерть; несколько самых сильных мужчин попытались остановить его, однако тут же и отступили; а спустя мгновение все гости исполнили стремительную пантомиму «давай бог ноги», обращаясь на ходу с мольбою к тем, в кого верили: христиане взывали к Спасителю, мусульмане – к Аллаху, поклонники Шанго – к Шанго, а почитатели Ойи – к Ойе. Айантала же, не пожелав долго преследовать удиравших гостей, возвратился во двор. Раздраженно приговаривая: «Вы у меня научитесь любить здравый смысл», он поднялся на крыльцо, зашел в комнату к матери и одним махом разбил там шесть мисок; потом опять вышел «а двор и мгновенно растоптал шесть кур. Стоявший возле крыльца мужчина сказал: «До чего же ты груб, младенец» – и тут же получил шесть оплеух, так что ему поневоле пришлось начать с Айанталой драку. Совсем уж ни в чем не повинный прохожий попытался разнять дерущихся и получил от Айанталы шесть пинков, а когда опомнился, то обнаружил, что Айанталы рядом с ним уже нет, ибо тот, заметив неподалеку людей, играющих в айу, присоединился к ним и легко обыграл их шесть раз подряд. Его старший брат открыл было рот, чтобы одернуть буяна, однако едва он сказал: «Ну…», как Айантала стукнул его кулаком по голове, и ему долго потом пришлось молчать, ибо он прокусил себе язык. Короче говоря, с Айанталой не было решительно никакого сладу.

Целый месяц буйствовал этот удивительный ребенок, став для горожан грозным пугалом, а для города – страшным проклятием, и никто не мог утихомирить его.

Наконец о нем прослышал бабалаво, искусный маг и опытный чародей. Слушая рассказы горожан, он с небрежной ухмылкой говорил, что сила Айанталы ракушки ломаной не стоит, что его поведение – это всего лишь обычные шалости неупокоенного младенца и что, когда он, бабалаво, встретится с ним, все придет в норму, ибо он легко.приструнит буйного драчуна. Горожане принялись умолять мага сделать это как можно скорей, и тот согласился. Он надел белые брюки, препоясал чресла кушаком с амулетами, накинул черную агбадуу водрузил на голову круглую шапочку, собрал в Торбу Ифы множество различных Заговоренных руд и Заклинательных Ожерелий из змеиных позвонков – благо у него их было несчитано – и отправился к родителям Айанталы. Когда он пришел, Айантала сидел за трапезой, и ему сразу же стало не по себе от обилия пищи, стоявшей перед младенцем, ибо каждый кусок мяса, который тот клал себе в рот, был огромный, как для шести взрослых мужчин. Тут надобно сказать вам, любезные гости, что если кто-нибудь садился за трапезный стол вместе с Айанталой, то еды ему не доставалось, ибо Айантала съедал ее в мгновение ока. Маг завел с матерью младенца приличествующий случаю разговор и между прочим упомянул имя Айанталы – это при нем-то! Буйный младенец выскочил из-за стола, швырнул в гостя миску с эко, нахлобучил ему на голову горшок с мясом, скрутил его агбаду в толстый жгут, накинул ему на шею и едва не придушил его; потом вырвал у мага торбу с талисманами и хлестал его ею по щекам, пока она не изодралась в клочья; изодрав торбу, Айантала дернул мага за кушак, мгновенно распоясал его, и кушак прекрасно заменил ему хлыст: он охаживал им обезумевшего от истязаний мага, пока тот не вывернулся из собственной агбады и не удрал с громкими воплями домой. Запершись дома – ведь Айантала преследовал его до самой двери, – он забился в угол и долго пыхтел, словно паровая машина, ибо никак не мог отдышаться. Из одежды на нем остались только брюки, а кожа у него вспухла множеством кровавых рубцов. Когда он переоделся и родичи спросили его, легко ли ему удалось управиться с неупокоенным младенцем, он в ужасе вскричал:

«Никогда! Никогда меня так не истязали! Чего он только не учинял надо мной! Он чуть «е выдавил мне сердце из груди миской эко, едва не удавил на моей собственной агбаде, надавал тяжких оплеух торбой и отхлестал до полусмерти кушаком! Охо-хо! Этот неупокоенный буян весьма доходчиво показал мне, почем фунт лиха, и я до сих пор не понимаю, как остался живым!»

Чада и домочадцы мага несказанно удивились, однако тут же снова обрели дар речи и сказали так: «Да, похоже, тебе пришлось очень туго, коли ты явился домой в таком растерзанном виде. А отчего ты не решился прибегнуть к помощи талисманов и амулетов?» – «Талисманов и амулетов? – с негодованием переспросил их маг. – Вы что, смеетесь надо мной? Меня хлестали торбой с талисманами и бичевали кушаком с амулетами, а вам непонятно, отчего я не применил их? Этот буян отобрал у меня все, кроме брюк, я: только чудом спасся от гибели, а вы по-прежнему говорите о нем, будто он лишь безобидный неупокоенный младенец!»

И все же один из его родичей недоуменно спросил: «Но как же ему это удалось? Неужели он отнял у тебя и шапочку?» Тут уж маг окончательно рассвирепел и прорычал: «Мне надоели ваши дурацкие расспросы! Когда с человека снимают голову, никто не спрашивает, где его волосы. Меня чуть не убили, а вы бормочете про какую-то шапочку! Я же объяснил вам, что он отобрал у меня все, кроме брюк, а если в я не удрал, то лишился бы и брюк! Так что прекратите пустую болтовню и слушайте меня (внимательно. Если вам встретится Айантала, удирайте от него без оглядки, ибо со смертью шутки плохи, а он способен пристукнуть до смерти кого угодно. Однако если вы прибежите домой и я замечу, что Айантала гонится за вами по пятам, то не надейтесь укрыться в моем доме, ибо мне вовсе не хочется остаться без жилья!»

Между тем даже родную мать утомили буйные подвиги Айанталы, и она завела его в дремучий лес, а сама украдкой возвратилась домой.

Айантала принялся бродить по лесу и вскоре подошел к жилищу пяти зверей – Слона, Льва, Леопарда, Шакала и Козла, – которые организовали мирное Дружество; он попросил разрешения немного пожить у них, сказав, что будет прислуживать им, как слуга, и они согласились.

Эти звери добывали себе пропитание по очереди – всякий день кто-нибудь один из Дружества, – а ели добытое все вместе, и ничто не омрачало их согласную дружбу… не омрачало, пока у них не поселился лиходей Айантала. От пришел под вечер и вел себя очень тихо, ибо был среди зверей Дружества чужаком. На следующее утро, когда настала очередь «Козла отправиться за провизией, Лев созвал краткое совещание и сказал, что раз у них появился слуга, то пусть он отныне помогает очередному добытчику в поисках пищи; звери единодушно поддержали Льва, а злокозненный Айантала выражал свое одобрение громче всех.

И вот Козел с Айанталой отправились за провизией; однако, добравшись до места, где ее было вдоволь – знай себе собирай, – Козел обнаружил, что Айантала и не думает трудиться. Видимо, он еще очень неопытный слуга, подумал про себя Козел и не стал ругать Айанталу, решив, что со временем он исправится. Когда продуктовая корзина наполнилась, Козел повелел Айантале помочи ему вскинуть ее на голову – и в то же мгновение опрокинулся на спину, ибо Айантала резко дернул его за ноги, а едва он упал, принялся пинать его, да так ловко, что Козел никак не мот вскочить. Испинав Козладо изнеможения – тот уже перестал сопротивляться и только хрипло блеял о помощи, – Айантала предупредил его, что если он, вернувшись домой, расскажет своим друзьям про это происшествие, то ему не сносить потом головы.

Козел немного отдышался, пригладил взъерошенную, со свежими проплешинами шерсть, взвалил себе на голову корзину и поплелся домой, понукаемый сзади Айанталой. Неподалеку от их Жилища Айантала отобрал у Козла корзину, водрузил ее себе на голову, и так они и пришли домой – впереди ободранный и несчастный Козел, а за ним Айантала с корзиной на голове. Увидев Козла, звери изумленно спросили его, в чем дело, ибо вид у их друга был весьма плачевный, а он, вместо того чтобы открыть им правду, принялся сочинять и сказал так: «Я задел головой пчелиное гнездо, и пчелы начали безжалостно жалить меня, а убегая от них, я наткнулся на гнездо ос, и те едва не зажалили меня до смерти, вот почему глаза мои заплыли, а нос распух, как ямсовый клубень, пролежавший в земле чуть ли не год».

На следующий день пришла очередь Шакала отправиться за провизией, и, когда он вернулся к вечеру домой, вид у него был примерно такой же, как накануне у Козла. В ответ на расспросы друзей Шакал сказал: «Как это ни странно, но со мной случилось то же, что с Козлом, и, боюсь, такая судьба постигнет вскоре каждого из нас». Козел тайком покосился в его сторону, и они оба сокрушенно покачали головами, однако Айантала сделал вид, что ничего не заметил.

Я не люблю досужего многословия, уважаемые охотники, и скажу коротко: Шакал, конечно же, оказался прав. Получивши – каждый – свою порцию побоев, звери задумали, тайно удрать из дому, ибо второй расправы боялись просто, не выдержать, а Козел сказал, что удирать надо завтра же утром, и все пятеро с ним согласились. Они упаковали свои пожитки, а провизию положили в общую корзину, решив нести ее по очереди.

Однако Айантала подслушал их разговор и, когда они уснули, укутался в листья – ростом-то он был не больше полутора футов, – вытащил из корзины провизию и забрался туда сам. На рассвете звери пустились в путь, и первым нести корзину вызвался Козел. Часа через два он проголодался и, задумав тайком подкрепиться, сказал сотоварищам, что задержится по малой нужде, а потом догонит их, – ложь, конечно, ибо ему Просто хотелось уворовать немного общей провизии. Когда звери скрылись из виду, Козел поставил корзину на землю и уже начал было разворачивать «еду», предвкушая тайный пир, как вдруг листья разлетелись в разные стороны, и выпрыгнувший из корзины Айантала задал ему жестокую трепку. Несколько раз Козел замертво валился долой с копыт, так что день этот запомнился ему на всю жизнь, а как только он совсем перестал сопротивляться, Айантала снова забрался в корзину и приказал ему догонять своих спутников, наказав передать потом корзину Шакалу, ибо надеялся, что Шакала тоже одолеет голод и он решит подкрепиться в одиночестве.

Козел покорно взвалил корзину на голову и потрусил вслед за спутниками. Догнав их, он сказал, что устал, и отдал корзину Шакалу, а тот через некоторое время проголодался, и ему, конечно, тоже понадобилось немного задержаться. Айантала отделал его так, что он едва остался жив, причем, когда ему пришло в голову позвать на – помощь, Айантала:пнул его особенно люто, и он подавился собственным криком, – а ведь ростом-то Айантала был не больше пня. Лишившись от побоев голоса, Шакал шепотом взмолился о пощаде,:и в конце концов Айантала прекратил экзекуцию – не из жалости, разумеется, а просто утомившись, – и приказал Шакалу догонять спутников, сказав, что если тот ослушается, то он выбьет из него дух, как только что выбил из его шкуры пыль. «Теперь-то я понимаю, почему говорят, что если спускаться с.пальмы ногами вверх, то воткнешься в землю головой вниз», – подумал Шакал и покорно отправился догонять своих товарищей.

Так расправился Айантала с четырьмя зверями из пяти, а когда настала очередь Слона, тот исхитрился вскочить после первого пинка и бросился наутек. Айантала, конечно, преследовал его по пятам, и, услышав позади топот, остальные звери с оглушительным.шумом помчались вперед, ибо каждый из них не только топотал, но еще и вопил на свой особый лад – Козел блеял, Шакал скулил, Леопард завывал, Лев подвывал, а Слон истошно трубил тревогу.

Звери удирали куда глаза глядят, а глаза у них от страха косили, и они бегали по лесу кругами. Айантала вскоре заметил это и, выбрав самое могучее дерево, вскарабкался на него и стал ждать – в надежде, что беглецы остановятся на отдых именно под ним. Так и произошло: выбившись из последних сил, они притаились в тени развесистого дерева, рассуждая между собой, что Айантала, мол, давно отстал. Если б только знали они, что он глядит на них сверху!…

Немного отдышавшись, они начали поносить Айанталу и сказали так: «Надо же! Ростом с пень, а опасен, как ядовитый змей! Ничем его не проймешь! Драться с ним невозможно, и, значит, надобно избавиться от него хитростью». Звери призадумались, однако придумать ничего не смогли и стали ругать Козла, говоря, что именно он присоветовал им взять в услужение Айанталу. Козел сказал: «А вот и не я…», однако Слон повелел ему умолкнуть, пригрозив за ослушание растоптать его до смерти. «Тем более что нам всем давно уже хочется есть», – многозначительно добавил Лев.

Козел возмущенно вскочил и поклялся своей жизнью, что он вовсе не советовал брать Айанталу в услужение. «Пусть разверзнется земля у меня под ногами, если я дал вам такой совет! – воскликнул он. – А если не дал я, то пусть Айантала сию секунду спрыгнет с дерева и разгонит нас в разные стороны!» Айантала никогда не упускал подходящего случая, чтобы учинить буйство. Он спрыгнул на землю и разогнал ошалевших зверей в разные стороны.

Именно с той поры леопарды живут в джунглях, слоны – на континенте, заселенном черными людьми, да в Индии, шакалы облюбовали для себя пустыни, львы – просторные степи, а козы стали домашними животными. Что же до Айанталы, то Господь не оставил его на земле, ибо он не подходил для жизни среди людей, хотя и родился человеком, а перевел его в Поднебесье. Историю эту люди когда-то помнили очень хорошо и, встречая лиходея, неизменно сравнивали его с Айанталой; этот малый хуже Айанталы, говаривали они, к примеру, о юном буяне. Такова древняя, однако совершенно достоверная история, любезные гости, – да упасет вас воля Господа от сына-всесокрушителя, а ваши собственные силы – от разрушителей жизни.

Этими словами заключил Ирагбейе свой рассказ и, немного помолчав, добавил: «Слишком долгая быль превращается рано или поздно в небылицу, о благородные смельчаки, а поэтому давайте-ка оборвем сегодняшнее повествование и порадуемся своему земному бытию, чтобы завтра начать совсем другой разговор». Мы охотно последовали совету хозяина и до позднего вечера весело пировали с уроженцами Горнего Лангбодо, которые пришли навестить нас в дом к Ирагбейе.

Второй день с Ирагбейе в его Доме-о-семи-покоях

Наутро Ирагбейе отвел нас после завтрака в Покой Второго Дня – он был вдвое краше по драгоценному убранству, чем вчерашний, – и, когда мы расселись, начал свою речь так:

– Вчера мы говорили о неуживчивых, или буйных, детях, а сегодня я хочу поведать вам про взрослых, которые не знают меры в помыслах и поступках своих. Послушайте же две повести о неумеренных существах.

Жил-был на свете Лев, один-одинешенек и сам по себе, ибо других львов в окрестных лесах не было. Поначалу жил он, как живут обычные львы, но однажды вдруг додумал, что незачем ему утруждать себя добыванием пищи, и, собравши всех животных лесных, обратился к ним с речью.

– Благодарю вас, о звери лесные (так начал он свою речь), за то, что вы откликнулись на мое повеление и пришли сюда, подтвердив лишний раз вашу преданность своему царю. Надеюсь, вы считаете меня хорошим царем, ибо, хоть я порой и убиваю вас, чтобы насытиться, убийства не доставляют мне удовольствия. Вы прекрасно знаете, что Творец навеки определил род пищи для каждого из нас, и, проголодавшись, ни о чем ином думать мы уже не можем, – кое-кто насыщается травою и листьями, кое-кто утоляет голод фруктами, – даже ящерица старается найти себе пропитание, а я, как вы знаете, должен иногда охотиться на вас; и вот, зная мою приверженность к мясу, вы, отныне призваны сами выбирать, кого очередной раз послать ко мне, чтобы я насытился. Когда установится этот благоразумный порядок, вы будете точно знать время своей смерти и сможете свободно решать, как вам провести на земле оставшиеся часы жизни. Вы, конечно, не раз убеждались, что, терзаемый голодом, я грозно рычу и рычание мое «ввергает лесных обитателей в смертельный ужас. А при новом порядке мне не придется рычать, и все вы – кроме того, кто предназначен от вас на мясо, – сможете безбоязненно наслаждаться моим обществом. Вот что надумал я в царской мудрости своей и сообщаю теперь вам, о любимые подданные мои.

Речь царя не нуждалась в ответе, и (все звери молчали. Однако Гиена тотчас же нашла, что сказать. «Мир вам, жители леса, – промолвила она. – Мне хочется выделить очень важную мысль в речи нашего властелина. Это мысль о том, что каждому из нас предопределена Творцом особая пища. И я хочу сразу же добавить – ибо столь важное добавление преступно откладывать на потом, – что, выполняя замечательно разумный план царя, мы должны исключить из рассмотрения некоторые породы зверей. Нас, гиен, назначать на мясо, к примеру, нельзя, ибо мы и сами прирожденные мясоеды. Чтобы поддержать жизнь, нам приходится есть не только лесных и домашних животных, но даже падаль. Если я за весь день не отведаю ни кусочка мяса, то день этот можно, считать просто потерянным для жизни моей. И, значит, надо оно устроить так, чтобы, половина лесных обитателей поставляла от себя мясо царю, а треть, – мне. Дополнив моим предложением этот план, мы заставим смертных восхищаться царской мудростью до скончания века. Вот все, что я хотела сказать о прекрасном плане нашего властелина».

Едва Гиена закончила свою речь, слово взял Леопард. «О владыка, – проговорил он, – твой план, безусловно, мудр, однако вполне разумное предложение Гиены делает его труд невыполнимым, ибо, если мы согласимся, что ей требуется для пропитанья треть лесных животных, то придется признать, что мне нужна половина – ведь я куда более могучий охотник, чем она. Мало кому удается спастись от меня, когда я выхожу на охоту. И нет зверя красивей меня – это ясно всякому, кто видел мое светлое, с темными крапинами одеяние, – разве что пятнистая антилопа способна помериться со мной красотою. А по страху, который внушаю я всем жителям лесным, меня можно сравнить только с тобою, о царь зверей, ибо мне, как и тебе, почти никто не решается посмотреть в глаза – это табу, – и лишь царскою короной отличаешься ты от меня в этом смысле. Что же до раскормленных людьми домашних животных, то, съев корову, я обыкновенно только раздразниваю свой аппетит, – стоит ли упоминать после этого про жалких коз? Короче говоря, мне кажется, что благородных зверей надобно исключить из царского рациона, ибо такие могучие великаны, как Слон, не знающий преград на своем пути, и доблестные охотники вроде Леопарда, перед которым трепещет все живое в джунглях, несравнимы, с другими животными; меня, Слона да еще, пожалуй, Гиену нельзя предназначать на убой даже для царя; всех же остальных лесных жителей следует поручить заботам Лиса, чтобы каждый из них знал, когда ему предстоит выполнить свой долг,и бо Лис при его здравом уме наверняка неплохо справится с этим почетным поручением».

Когда Леопард высказался и поблагодарил слушателей за внимание, Слон с Гиеной поддержали его, и всем собравшимся не оставалось ничего другого, как выразить беспорядочными криками свое согласие.

А Лис, составляя перечень животных, предназначенных на мясо, первым вписал себя и поутру должен был явиться к Льву. Однако не явился, и на другой день голодный Лев, Призвав Слона, Леопарда и.Гиену, пожаловался, что Лис нарушил им самим установленную очередность. Те очень удивились и тотчас же послали за Лисом.

Лис не замедлил прийти и, едва они задали ему вопрос, почему он пренебрег своим долгом, с торопливой почтительностью ответил им, говоря: «Живи, здравствуй и процветай, о великий властитель, да пребудешь ты царем зверей до глубокой старости своей, да спасешься волею Господа от охотников, даже если они подкрадутся к тебе вплотную! Я прекрасно понимаю, о владыка, что только благодаря твоей особой любви ко мне удостоился я чести возглавить список зверей, предназначенных тебе для пропитания. Ибо чем еще мог я заслужить столь великую милость? Услышав, что ты утвердил мое имя в начале списка, я возблагодарил бога и обратился к Нему с мольбой поддержать в тебе пламя любви твоей до последнего дня, чтобы не оставил ты заботами своими родичей моих, когда я умру. Клянусь тебе, что даже в самых сокровенных помыслах не решился бы я пренебречь своим долгом, и лишь стечение неблагоприятных обстоятельств задержало меня. Видишь ли ты, владыка, вон то махогоневое дерево, – Лис махнул рукой в сторону своего жилища, – и другое, ироковое, рядом с ним? Так вот, великий властитель, там живет пришлый лев, и он с приближенными своими – слоном, леопардом и гиеной – издевается «ад нами, твоими подданными, требует, чтобы мы не подчинялись тебе, а служили ему, и если ты попустишь его дальнейшие безобразия, то едва ли мы сможем доставляться вовремя к твоему обеденному столу».

Слова Лиса изумили Льва до глубины души, ибо он считал себя единственным в своем роде – по крайней мере, когда речь шла о его лесе. Поэтому он недоверчиво спросил Лиса, говоря: «Ты уверен, что здесь есть еще один лев?» И Лис ответил: «Совершенно уверен, о великий владыка». – «А ты не ошибаешься?» – переспросил его Лев. «Нет, владыка, не ошибаюсь, – ответил ему Лис. – Однако я убежден, что, хотя лев этот не уступает тебе размерами своими, ты наверняка сильнее, чем он, ибо от тебя мне, конечно же, не удалось бы убежать, а его, когда он преследовал меня, чтобы сожрать, я легко оставил позади. Так что ты, несомненно, одолеешь его в единоборстве, и мы, твои верные подданные, сможем беспрепятственно доставляться к тебе на обед в назначенное каждому из нас время».

Рассказ Лиса прозвучал так правдиво и убедительно, что властители леса – Лев, Слон, Леопард и Гиена, – поверив ему, решили проучить наглых чужаков.

А Лис привел их к глубокому колодцу неподалеку от своего жилища и предложил им заглянуть туда, объяснив, что именно там таятся звери, про которых он говорил. Властители нагнулись над колодцем и увидели внизу свои отражения. Они оскалили клыки – их враги оскалились тоже. Они зарычали – из глубины им грозно откликнулось гулкое эхо. Разъярившись, они бросились вниз – и нашли на дне колодца свою смерть. Чрезмерные требования обернулись для них преждевременной гибелью, ибо в древности сказано, что какою мерой мерите, такою и вам отмерится, – да и разве завещали Льву его предки приступать к своим подданным со столь чрезмерными требованиями?…

Итак, доблестные гости, я поведал вам первую историю о тех, кто не знает меры. А теперь послушайте вторую.

Умирая, отец оставил в наследство сыну сто фунтов. Обрадованный наследник накупил множество хрупких вещиц вроде хрустальных кувшинов, фарфоровых тарелок, серебристых зеркал и прочего бьющегося товара в надежде продать его потом вдвое дороже. Однажды; поутру, с удовольствием глядя на свои покупки и радостно предвкушая выгодную продажу, он удовлетворенно воскликнул: «Да, сто фунтов – это, конечно, не горсть изюму, это изрядные деньги, вон сколько товаров удалось мне накупить. Удачно распродав их, я получу сто фунтов дохода, и мой капитал удвоится. Причем никто не помешает мне снова пустить его в дело, чтобы получить четыреста фунтов. А четыреста фунтов – это уже почти состояние. До чего же быстро оборотистый человек становится богачом! Я пускаю четыре сотни в оборот – и вот неожиданно для других у меня уже восемьсот фунтов. Это ли не успех? Многие горожане почтительно прославляют мое богатство, однако я не останавливаюсь на достигнутом, ибо кто способен помешать моему дальнейшему обогащению? А восемьсотфунтовый капитал приносит солидный доход, и вот уже на моем счету две тысячи фунтов. Обладатель двухтысячного состояния известен всему городу, его слово считается законом, а я все торгую, и вот у меня на счету уже четыре тысячи, потом восемь, потом шестнадцать, и так продолжается до тех пор, пока я не завожу себе десятитысячные счета в десяти тысячах банков. И моя жизнь превращается в сплошное празднество – я пирую, веселюсь, шикарно одеваюсь и роскошествую, а когда иду по улице, все подобострастно склоняются предо мною. А впрочем, человек наживает деньги, чтобы нажить потом еще больше, и, прежде чем удалиться на покой, я умножаю свои капиталы до десяти тысяч десятитысячных счетов в десяти тысячах банков каждого из десяти тысяч, городов, где мне угодно хранить свое достояние. Ну а теперь наконец можно подумать и о женитьбе. Только кого же мне взять в жены? Королева уже замужем… стало быть, принцессу! И вот свадьба сыграна, невеста приведена ко мне в дом, и я третирую ее, словно служанку, – ибо разве не муж я ей, не хозяин, не повелитель? Да будь она хоть трижды принцесса, но привело-то ее ко мне мое баснословное богатство, – и разве не вознесло оно меня выше королей? Разве кто-нибудь видел, как я прошу поесть во дворце ее отца? А когда приходит время моей семейной трапезы, я с презрением отвергаю приготовленную женой пищу; она впадает в отчаяние, призывает свою мать, и они обе опускаются передо мной на колени, умоляя поесть, а я делаю вид, что первый раз их вижу. Жена приникает к моим ногам и с тоской восклицает:…О, посмотри на меня, обожаемый муж мой, ты ведь знаешь, «что я люблю тебя больше жизни! Не по своей вине опоздала я с обедом – вчерашний дождь вымочил дрова, они плохо разгорались, и только поэтому не удалось мне приготовить пищу ко времени. Неужели даже вид моей престарелой матушки на коленях перед тобой не смягчит хотя бы на мгновение твое сердце? Умоляю, любимый, поверь, что я никогда больше не опоздаю с обедом – даже если мне придется самой собирать в лесу хворост и разжигать очаг!…» Тут я, пожалуй, прощу ее, однако, чтобы не уронить свое достоинство, легонько пну…» – И забывшийся наследник пнул свой хрупкий товар, превратив стофунтовое Наследство в груду осколков. Не сколотив состояния, он решил поколотить принцессу – и если б ему удалось потом разбогатеть, наш мир обогатился бы еще одним чудом.

А теперь, дорогие гости, я хочу рассказать вам про особую разновидность неумеренности, определяемую обыкновенно словами если-бы-да-кабы, и про ее частный случай если-б-я-знал. Случай такой весьма обычен, когда люди не знают меры в благих делах, и сначала я объясню вам, что это значит, а потом подкреплю свое объяснение достоверным эпизодом из реальной жизни.

Неумеренность в благодеяниях или стремление устраивать чужое счастие на свой лад – пагубная привычка, и.не было еще, я думаю, на земле человека, который сумел бы полностью от нее уберечься, а между тем земная жизнь уподобилась бы небесной, научись люди соразмерять свою тягу к добру с велением обстоятельств. Древняя поговорка гласит:

«Человек оплакивает свою ошибку, пока не скажет если-б-я-знал, – праотцы проклинали эту привычку, но лечения от нее никто не сыскал». Простите меня, любезные гости, но такова древняя поговорка.

Каждому ясно, что человек должен совершать благие поступки, – и однако далеко не всякий понимает, какими благодеяниями призван он одаривать ближних своих и кто из ближних достоин их получать. Многие творят благие дела совершенно бездумно: они уверены, что добро творить нужно, и творят его не задумываясь, желательно оно именно сейчас и здесь или нет. Им невдомек, что безмерно милосердный умножает, как правило, не добро, а зло. Нередко здоровый человек с двумя руками и двумя ногами живет по присловью:

«Что дано другим, то и я хочу получить», – такого человека незачем осыпать благодеяниями. Нашего милосердия достоин только тот, кто действительно не способен о себе позаботиться, – очень старый, немощный от природы, увечный или тяжелобольной… А теперь, чтоб вы поняли на практике, о чем идет речь, я расскажу вам про случай из реальной жизни.

Некогда один человек, отправившийся в чужедальние страны, увидел на подходе к большому городу железную клетку. Эта клетка, или ловушка, была насторожена на Леопарда, который очень досаждал горожанам, и они устроили ее так, что, когда разбойный зверь залез в нее, он уже не смог выбраться оттуда без посторонней помощи.

Увидев Путника, Леопард попросил, чтобы он выпустил его из клетки, но тот отказался. Леопард сначала уговаривал его, потом умолял, а потом угрожающе сказал: «Как же так? Разве сделал я тебе что-нибудь плохое? И ведь ты думаешь только о нынешнем дне, хотя мог бы задуматься и о завтрашнем. Да, весь мир называет меня безжалостным разбойником, но на самом-то деле я безобидный добряк. Люди, как ты знаешь, частенько мелют языком невесть, что, а вот если б тебе довелось провести в моем обществе хотя бы три дня, ты не пожелал бы потом со мной расставаться, ибо я, несравненный Леопард, благороднейший обитатель джунглей, неимоверно великодушен и самоотверженно щедр. И кроме всего прочего, тебе надо бы знать, что, даже если ты не выпустишь меня из клетки, кто-нибудь другой все равно сжалится надо мной и освободит меня, а когда мы потом встретимся с тобой, где найдешь ты! убежище? Я ведь непременно доберусь до тебя – если не на этом, так на том свете, запомни, человек!»

Выслушав Леопарда, Путник сказал: «Все, что ты говоришь, не лишено оснований, я понимаю. Однако даже бесстрашный должен помнить о страхе. Допустим, я выпущу тебя, а ты набросишься на меня и раздерешь в клочья. Должен я об этом подумать?»

«Вовсе нет, – ответил ему Леопард. – Ибо, если ты освободишь меня, я не причиню тебе ни малейшего вреда – ни сейчас, ни в будущем. Решайся, Путник, и поскорее, – зачем нам обоим попусту терять время?»

Слушая вкрадчивые слова Леопарда, Путник упустил из виду, что речь идете жизни и смерти – именно поэтому Леопард говорил столь вкрадчиво, пытаясь выбелить языком свою черную сущность. Беспечный Путник, забыв древнее речение:

«Черного льва не отмоешь добела», решительно шагнул к леопардовой клетке и открыл ее, а проголодавшийся Леопард, не долго думая, набросился на него, чтобы сожрать. Мимолетно подумав: «Эх, если б я только знал», Путник взмолился дать ему отсрочку и спросить у первых пятерых встречных, достоин ли он за свое милосердие смерти. На том они и порешили. Вскоре им повстречалась Коза, и Путник поведал ей, как он увидел Леопарда в клетке и сначала не хотел его выпускать, но потом сжалился над ним и выпустил, а тот в благодарность за милосердие собирается теперь его съесть.

«Не верю я в человеческое милосердие, – выслушав Путника, сказала Коза. – Мой хозяин вечно меня мучает. Когда я родила козлят, он даже внимания на это не обратил, а когда мне все же удалось их вырастить, он продал моих детушек и растранжирил вырученные деньги на собственные удовольствия. Разве от него дождешься добра? Он и кормить-то меня не желает, я брожу целыми днями под жгучим солнцем – где листик ухвачу, где былиночку проглочу, – а от него вместо ямса или бананов получаю только колотушки: сам наестся в полное удовольствие, глаза нальет и принимается меня лупить, как бешеную гиену. Нет, не верю я в людские благодеяния – убей и съешь его, достославный Леопард!»

Вот высказала Коза свое мнение, и Леопард хотел было разодрать Путника в клочья, но тот напомнил ему, что очи уговорились посоветоваться с пятью встречными, а расспросили пока только одного. И пошли они дальше. Вскоре им повстречалась Лошадь. Путник изложил ей суть дела, и она ясно высказала свое мнение, говоря: «На языке у людей мед, а в сердце – смертельный лед. Возможно, этот человек и прав, да что-то не видела я от людей добра. Всем известно, что я добрейшее существо на земле, вот за доброту мою люди на мне верхом и ездят. «Когда я устаю и не могу бежать быстро, они жестоко язвят меня шпорами и безжалостно хлещут кнутами, а когда, замучившись до полного изнеможения, я сбрасываю их на землю, они злобно истязают меня, называя капризной кобылой… Нет, не верю я в их доброту, ешь его, Леопард!» Леопард опять хотел наброситься на Путника, но тот снова напомнил ему, что им осталось выслушать еще троих встречных.

Они отправились дальше и вскоре подошли к Апелъсиновому Дереву. Путник рассказал ему об их деле, и Дерево выразило им свое суждение так: «Этот человек сделал доброе дело, сомневаться тут не приходится, и, однако же, я никогда больше не буду защищать людей, ибо все они – неблагодарные злодеи. Я стою здесь, у дороги, много лет, и никто из них не получал от меня ничего, кроме добра. В засушливый сезон, когда на небе полыхает яростное солнце, они прячутся в тени моих ветвей, а когда у меня созревают плоды, им лень аккуратно сорвать их, и они швыряют в меня палки или каменья, чтобы плоды упали на землю, так что к осени тело мое покрывается глубокими язвами. Люди терзают меня нещадней, чем жестокие обезьяны, – так пусть же за вину многих расплатится хотя бы один. Убей его. Леопард!» Путник с огромным трудом уговорил Леопарда дождаться четвертого встречного они двинулись вперед и вскоре повстречали Пса.

Пес не задумываясь проклял человеческий род и осудил Путника на смерть; Леопард, предвкушая сытный обед, нехотя согласился выслушать пятого встречного, и через некоторое время им повстречался Лис. Путник со слезами на глазах воззвал к нему, говоря: «О благородный Лис, мне известно, что ты мудр и правдив, так рассуди же нас по справедливости, умоляю тебя! Я шел своей дорогой, не вмешиваясь в чужие дела, и наткнулся неподалеку отсюда на Леопарда в железной клетке. Мне даже и смотреть-то на него не хотелось, однако он окликнул меня и.начал жалобно просить, чтоб я выпустил его на волю. Мне бы отказаться и уйти подобру-поздорову, ибо я предполагал, что, когда я освобожу его, он захочет меня съесть; я и отказался, однако сразу не ушел и в конце концов, сжалившись над ним, выпустил его из клетки, а он, как я и предполагал, собирается теперь меня съесть, – да спасет тебя Создатель от столь опасных встреч! Он слезно молил меня помочь ему, обещая, что не причинит мне ни малейшего вреда, а теперь вот алчно торопится поскорее нарушить свое обещание, и я с огромным трудом уговорил его выслушать суждения пятерых первых встречных о расплате злом за добро. Вот почему я взываю к тебе, о мудрый Лис, и прошу объяснить Леопарду, что благие поступки не должны оборачиваться бедой для благотворителя, – да сохранит тебя бог от столь горестной судьбы!»

Выслушав Путника, Лис сурово сказал: «И это называешь ты важным делом? Я плохо понял твою сбивчивую болтовню, зато прекрасно вижу, что ты не понимаешь, кто удостоил тебя вниманием. Перед тобою несравненный Леопард, гордость джунглей, – ты должен трепетать от счастья и ужаса, когда тебя замечает столь великодушный и до самоотвержения щедрый властитель! Если тебе хочется, чтобы я рассудил твое ничтожное дело, изложи его внятно и почтительно, ибо тебе придется говорить о великом Леопарде». Путник принялся пересказывать всю историю с самого начала, и, когда он дошел до железной клетки, Лис, перебив его, приказал: «Не торопись, убогий, и объясни мне толком, что такое железная клетка». – «Клетка, сделанная из железа», – сказал Путник. Однако Лис раздраженно повторил!: «Слушай меня внимательно, ничтожный! Я хочу, чтобы ты как следует растолковал мне, что такое железная клетка». На этот раз Путник сказал ему так: «Уважаемый Лис, мне известен твой здравый рассудок, и если ты не знаешь, что такое железная клетка, то наверняка зато знаешь, как выглядит клетка для кур, ибо домашняя птица – твое любимое лакомство. Именно такую клетку с парой курочек – правда, она деревянная и гораздо меньше, чем леопардова, – я и собирался послать тебе по приходе в город, и, если б меня не задержала встреча с Леопардом, ты уже получил бы ее, ибо мне давно хотелось послать подарок замечательному жителю джунглей, про которого говорят:…Мудрей и честнее Лиса не сыщешь зверя в Лесу». Я надеюсь, что мне все же удастся послать тебе этот подарок – в том случае, разумеется, если я останусь жив. Но, быть может, ты предпочитаешь цыплят или петухов? Я вполне мог бы заменить ими кур – они ведь продаются в одинаковых клетках, очень похожих на ту, в которой сидел Леопард. Надеюсь, теперь-то ты понял, про какую, клетку идет речь, и сможешь по справедливости рассудить мое дело?»

Однако Лис презрительно глянул на Путника и гневно осадил его, говоря: «Не хочешь ли ты намекнуть, презренный, что Лисы воруют кур? Так знай же, сплетник, злоумышленник и лжец, что я не буду с тобой разговаривать до тех пор, пока не увижу клетку, о которой идет речь». Затем Лис почтительно обратился к Леопарду: «Всем известно, что сплетник сплетет силки себе самому, злоумышленник заплутается в собственном зле, а лжеца непреложно погубит ложь. Будь же снисходителен к моей непонятливости, и покажи мне ту клетку, про которую говорит этот наглец. Я хочу, чтобы у него не осталось той малейшей лазейки, и засвидетельствую перед миром, что ты съел его по праву, – как только мне станет понятным ваше дело». Леопард возрадовался великой радостью и сказал: «Ты воистину мудр, уважаемый Лис, идем, я покажу тебе эту клетку». И все трое отправились туда, где Путник впервые увидел Леопарда.

Когда они подошли к железной клетке, Лис спросил Путника: «Где ты стоял?» Тот показал, и Лис повелел ему снова встать на это место. «Чтоб я хорошенько представил себе, как все это происходило», – объяснил он. Путник повиновался. После этого Лис подобострастно обратился к Леопарду: «Да позволено мне будет спросить, где стоял ты, о властитель», – проговорил он. Леопард указал передней лампой на клетку. «Там, внутри», – объявил он. Лис преданно посмотрел на Леопарда и обратился к нему еще подобострастней. «Я тугодум, – сказал, он, – и с большим трудом разбираюсь в сложных ситуациях. Мне удастся понять, как было дело, только если ты встанешь на то самое место, где увидел тебя этот лгун». Леопард проворно забрался в клетку, и Лис облегченно проговорил: «Ага, кажется, я начинаю кое-что понимать». Потом он глянул на Путника и гневно воскликнул: «Положительно я никогда не встречал таких лжецов, как ты. По твоим словам, тебе пришлось освобождать несравненного Леопарда, а он, оказывается, мог свободно выйти из клетки – дверь-то открыта». – «Она была закрыта», – объяснил Лису Путник. «А ну-ка покажи, как это выглядело», – потребовал Лис. «Вот так», – сказал Путник, притворив дверь и запирая ее. «Так ли? – усомнился Лис. – Ты уверен, что Леопард не может выбраться?» – «Совершенно уверен», – ответил Путник. Тут Лис весело расхохотался и сказал:

«Прими мои Поздравления, любезный Леопард. Я ведь говорил, что злоумышленник запутается в собственном зле, а лжеца непреложно погубит ложь. Ты солгал, пообещав своему избавителю, что не причинишь ему вреда, и хотел отплатить злом за добро, – сиди же теперь здесь, пока вороны не выклюют тебе глаза. А ты отправляйся в город, добрый человек, и не забудь про кур. Да передай горожанам, что досаждавший им разбойник попался, – пусть они хорошенько вооружатся и воздадут этому злодею по заслугам».

Так угодил Леопард в собственную ловушку, и ему оставалось только бессильным рычанием отвечать на презрительные насмешки – Лис отхлестал, его кнутом издевательств с шестью сотнями ядовитых хвостов, а Путник изжалил семью сотнями язвительных прозвищ, – у Леопарда неистово зудели зубы и яростно чесались когти от желания отомстить обидчикам, но выбраться из клетки ему не удалось. А Путник известил горожан, что Леопард пойман, я те безжалостно прикончили неблагодарного разбойника. Издыхая, Леопард бормотал: «Ох и жалкая настигает меня смерть, и если б я знал, что мне придется так умереть, то я бы этого Путника сразу же съел».

Леопард по-своему жалел о случившемся, однако и он упокоился на словах если-б-я-знал, – да избавит нас Господь от подобной судьбы!…

А теперь, отважные гости, настала пора поблагодарить вас за внимание и сообща отдохнуть во взаимных радостях, – этой фразой закончил наш хозяин вторую беседу.

Завершая второй день у Ирагбейе, мы веселились до глубокой ночи, а наутро перебрались в Покой Третьего Дня… Однако время летит, и я успею пересказать вам, любезные слушатели, только нашу последнюю беседу с этим удивительным мудрецом.

Тут Акара-огун задумался и умолк, словно бы восстанавливая в памяти события далекого прошлого. Мы тоже сидели молча, и через несколько минут он заговорил снова.

Седьмой день с Ирагбейе в его Доме-о-семи-покоях и возвращение на родину

В этот день Ирагбейе повел нас после завтрака осматривать достопримечательности Горнего Лангбодо, а вернувшись, пообедав и немного отдохнув, мы принялись развлекаться – соревновались в беге и борьбе, залезали взапуски на деревья, состязались в прыжках, мерялись ловкостью и силой, – а затем Ирагбейе пригласил нас B Седьмой покой своего дома, ибо настал последний день наших с ним бесед. Седьмой покой отличался от шести предыдущих сверкающей белизной: и стены, и пол, и потолок, и все внутреннее убранство было там белое, а матово-черную кожу нашего хозяина оттеняла белая сутана. Он сказал, что садиться мы сегодня не будем, и обратился к нам с такими словами:

– Многое обсудили мы за шесть дней, любезные гости» а сегодня настала пора поговорить о нашем Создателе. Я должен сразу же сказать вам, о храбрые охотники, выносливые путешественники я радетели родины, что, если человек произносит мудрые речи или совершает великие поступки без мыслей о Господе, он обкрадывает свою жизнь и обманывает самого себя, как покупатель, решивший купить бобов и обратившийся к продавцу маиса. Бог всемогущ. Он Творец предвечного слова, Владыка Небес и Хозяин всякого дня; Высший дух, Чудотворец и Хранитель жизни; Царь Славы, Целитель и Благодетель; Судья, Защитник и Заступник, который был, есть и пребудет во веки веков. А теперь я хочу поведать вам, отважные гости, крохотную историю» о Его великом всемогуществе.

Жил некогда король – властитель необъятных просторов, хозяин несметных богатств и отец неисчислимых детей – с прекрасным лицом и мерзким нравом: он был грешен, как Дьявол, и жесток, словно обезьяна, он утопал в низменных злодеяниях своих и возносился над миром в презрительном высокомерии.

Этот король забыл, что прекрасен лишь тот, кто славен добром, однако, несмотря на грехи, был ревностным прихожанином городской церкви. И вот однажды, когда шла церковная служба, некое песнопение под аккомпанемент органной музыки показалось ему особенно сладкозвучным, а поскольку хор пел на незнакомом для него языке, он попросил перевести ему непонятные слова. Услышав перевод – Ом низложит сильных с престола и вознесет смиренных, – король впал в неописуемую ярость, на лбу у него выступил жаркий пот, а глаза налились кровью, я, если б это было возможно, он тотчас же расстрелял бы органиста и обезглавил певчих. С трудом превозмогая надменную ярость, он сказал одному из своих приближенных: «Теперь-то я понимаю, почему они поют на неведомом нам языке – им хочется унизить своего короля, но так, чтобы он этого не заметил, – непременно напомни мне после службы, что я собирался поучить этих распоясавшихся наглецов уму-разуму и уважению к земным властелинам. Кто на земле не слышал о моей славе? Кто не знает моего могущества? Кто осмелится противиться моей силе? У бога в небесах свой престол, а у меня на земле свой. Я не в силах сместить его – однако и ему не под силу низложить меня».

Так восклицал король, не знавший равных себе среди земных владык. Он возмечтал о равнобожии, позабыв, кто его создал, а Создатель, глядя на него с печальной улыбкой, сказал ангелу, стоявшему по левую руку от Него: «Ты позаботишься о нем, и пусть судьба его будет уроком для сильных мира сего. Пресытившись благами земными, он отвергает Меня, – да и он ли один? Всякий день кто-нибудь из возгордившихся сынов человеческих бросает Мне вызов, а Я взираю на них с улыбкою сострадания, ибо сам дал им некогда свободную волю. Да и этот, отвергающий Меня, – разве не создан он по образу Моему и подобию? Воистину нет в мире кары, которую не мог бы я наложить «а него, если бы пожелал отомстить ему. Я могу превратить его в чудовищного зверя лесного или крохотную полевую былинку, могу послать ему голову животного взамен его собственной, оставив тело человека, могу измыслить возмездие, неведомое доселе смертным, дабы помнил он, кто его создал. Однако у Меня нет желания мстить ему, а поэтому отправляйся в его страну и воссядь на королевский престол, дав ему время одуматься и раскаяться, – если это произойдет, верни его на престол».

Ангел беспрекословно выполнил повеление Господа. В мгновение ока спустился он на землю, и не прошло и минуты после изреченного богохульства, как надменный король погрузился в глубокий сон, его королевская одежда стала рубищем бродяги, а золотая цепь на шее превратилась в медный ошейник. Никто не заметил, что королевское место среди придворных занял ангел небесный, ибо он придал себе внешний облик уснувшего короля, а его самого незаметно для прихожан переместил в глубь церкви.

Когда богослужение завершилось, все отправились по домам, ангел, точь-в-точь похожий на.короля, удалился с придворными во дворец, и церковный сторож запер ворота церкви.

А король тем временем крепко спал. Проснувшись глубокой ночью, он недоуменно огляделся и, не понимая, куда его занесло, попытался на ощупь выбраться из кромешной тьмы. Сделав несколько шагов, он наткнулся на скамью, повернул в другую сторону и вскоре споткнулся о барабан, повернул еще раз и совершенно запутался: темнота сбивала его с толку и мешала понять, где он оказался. Долго пришлось плутать ему по церкви, но в конце концов он все-таки добрался до ворот и начал отчаянно стучать. Неистовый стук пробудил церковного сторожа от сна – и кого же увидел он, открыв створку ворот? – всклокоченного бродягу с безумными глазами. Решив, что перед ним сумасшедший, он бросился наутек, а удивленный король побрел к своему дворцу.

Дворцовые ворота были заперты, и стражники спокойно спали, ибо король, как они думали, давно удалился в свою опочивальню. Бывший король с гневным воплем «Отворите!» пнул ворота и на вопрос проснувшихся стражников «Кто там?» коротко ответил: «Король!» Стражники расхохотались и посоветовали ночному гостю проспаться, а тот грозно заорал: «Немедленно отворите ворота и прикусите ваши поганые языки, ибо этими же языками вам придется лизать завтра пол у моих ног!» Он долго кричал и ругался, прежде чем стражники решили наконец посмотреть, кто мешает им спать, а когда один из них все-таки выглянул за ворота, ему стало ясно, что перед ним сумасшедший. Он поспешно задвинул тяжелый засов и сказал своим сотоварищам: «Это сумасшедший. Он спятил, я думаю, еще до рождения моей матушки, и тому, кто решится выйти к нему, несдобровать». Короче, рассвет застал бывшего короля под открытым небом у запертых дворцовых ворот.

Наутро, когда ворота открылись, он проник во дворец, однако его тотчас же схватили и отвели к ангелу-королю, ибо приняли за безумца. Увидев его, ангел приказал выдать ему новую одежду и объяснил придворным, что он вовсе не безумец, а просто шут, называющий себя королем. Новому шуту разрешили поселиться во дворце, и, слоняясь по дворцовым покоям, он без устали повторял на разные лады: «Во сне мне все это снится, что ли? Если я король, то кто же, спрашивается, сидит на троне? А если шут, то почему считаю себя королем?»

Так прошел год; балахон шута стал для бывшего короля привычной одеждой; неопределенно грустные мысли постоянно теснились у него в голове. Однако истина постепенно открывалась ему, и однажды он понял, за что был свержен с престола. Случилось это в субботу, и чувство вины перед всемогущим Господом наполнило его душу паническим ужасом. На другой день, едва отворились церковные ворота, он проскользнул в церковь и опустился на колени. Вскоре началась утренняя служба, и, услышав поразившее его в прошлый раз песнопение – Он низложит сильных с престола и вознесет смиренных, – бывший король издал душераздирающий вопль. Пронзителен был этот вопль и громок, ибо легкие у короля могли бы поспорить мощностью своею с кузнечными мехами. Прихожане засмеялись, однако раскаявшийся грешник даже не посмотрел на них, сказав себе так: «Смейтесь, если горестное раскаяние вызывает у вас веселый смех, пляшите на головах, если вам так уж весело, – однако хорошо смеется тот, кто смеется последний».

Когда служба завершилась и церковь опустела, король приблизился к алтарю, опустился перед ним на колени и вознес Господу покаянную молитву.

Вскоре после утреннего богослужения ангел-король призвал его к себе, и он послушно явился в тронный зал. Выслав приближенных, ангел закрыл двери, задернул на окнах тяжелые шторы, и тронный зал погрузился во тьму. Как очаг смиренно молчит, пока его не растопят, как летучая мышь покорно ждет ночи, чтобы отправиться на охоту, – так ждал бывший король уготованной ему судьбы. И вот он услышал рокочущий грохот, подобный топоту тысячи человек, пол под ним задрожал, стены дворца затряслись, и, будто дыхание дальней бури, прошелестел по тронному залу ветер, ибо настало время, когда ангел небесный должен был явиться бывшему королю посланником Бога Славы. Затем опять настала темная тишина, а через мгновение тронный зал осветился, и, подняв голову, король увидел ангела с небес в его подлинном величии. Глаза ангела лучились, словно драгоценные камни, кожа была нежной, словно у ребенка, одеяние сверкало, словно снег, а обувь отливала бронзовым блеском. Устрашенный король пал на колени и спрятал в ладонях свое лицо. Тогда грозный ангел отверз уста и промолвил:

«Я один из Семи, стоящих перед престолом Господним. Ужели могло показаться тебе, несчастный, что слова и поступки твои скрыты от Господа? Ничто не укроется от взгляда Его – ни на земле, ни в небесах, – ибо кто, как не Он, создал все сущее? Ты вознесся в безумных мечтах твоих до равнобожия, не страшась гнева Его, и Он послал меня на землю, дабы сверг я тебя с престола; однако жизнь твою Он повелел оставить тебе и дозволил, если ты раскаешься, снова возвести тебя на престол; и сегодняшнее раскаяние твое смягчило Его, ибо он бесконечно милостив; и вот я возвращаю тебе королевскую власть во имя Его, и, если смирение твое не иссякнет, ты пребудешь королем до смерти своей, а если самонадеянно вознесешься вновь, будешь свержен с престола навеки». Вымолвив эти слова, ангел вернулся в небеса, а король вдруг оказался на троне, как в прежние времена; и велико было его благоговение перед Господом.

Охотничья собака, нашедшая подстреленную дичь, не забудет вернуться с добычей к хозяину; конь, украшенный драгоценной попоной, помнит, кто его потрудился украсить; если мы забываем своего благодетеля, нам не дождаться благодеяний в будущем; а поэтому, Когда нам сопутствует счастье, надобно помнить, кем оно послано.

Так закончил Ирагбейе свою повесть и предложил нам упаковать наше имущество, чтобы возвратиться во дворец, ибо на другое утро мы должны были отправиться домой. Мы провели в его Доме-о-семи-покоях семь дней и в семь часов вечера седьмого дня возвратились в королевский дворец.

Узнав о нашем возвращении, король приказал отвести нас в дворцовый сад, сияющий от многого множества светильников, словно ясный день. Сам король пожаловал туда к восьми часам, и вот какие подарки пожелал он переслать с нами для нашего короля: шесть колец, украшенных бриллиантами, шесть золотых ожерелий, шесть серебряных корон с бисерными подвесками, шесть атласных подушек, шесть бархатных мантий и шесть Библий на шести разных языках. А кроме подарков он вручил нам письмо к нашему королю, написанное твореным злато-серебряным двойником, и, поскольку королевский глашатай прочитал это письмо вслух, я могу пересказать его вам, ибо оно крепко-накрепко врезалось мне в память. Послушайте же, как оно звучит.

Двадцать второй день седьмого месяца в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году нашей эпохи.

Город Горний Лавгбодо.

Достославный король!

Твои посланцы Кэко, Имодойе, Акара-огун, Элегбеде-одо, Эфоийе и Арамада-окунрин прибыли к нам в добром здравия, и при встрече с ними искренней радостью наполнились наши сердца. Я вручил им скромные подарки для Тебя – в шести шестериках, как принято у народов йоруба с давних времен и по нынешний день – дабы выразить мою любовь, которая не останется, надеюсь, без взаимности. Что же касается процветания Твоей страны, то никакие вещицы, не могут споспешествовать этому, а лишь мудрое отношение властелина к параду своему. Если ты решишься (приветствовать в своих подданных всеобщую доброжелательность друг к другу и чувство собственного достоинства, они не станут разбойничать и воровать, лгать и сплетничать, буянить и надменно отвергать учрежденный праотцами порядок; дети будут почитать родителей, а зрелые примутся наставлять юных; и весь народ, освободившийся от дурных склонностей восприветствует Тебя на троне и вознесет благодарственные молитвы Господу нашему в небесах. К саму прими и наилучшие пожелания мои и передай их народу своему.

С глубоким уважением —

король Горнего Лавгбодо.

Мы остались на ночлег во дворце, а утром король вручил нам множество прощальных подарков, и мы пустились в обратный путь.

Я не стану рассказывать обо всех приключениях, выпавших на нашу долю по дороге домой, ибо их было чересчур много, чтобы поведать о них за один вечер, однако должен с грустью сказать, что далеко не все прославленные спутники мои возвратились на родину. Вы спросите, как это случилось? Увы, любезные слушатели, их погубила самонадеянность.

Когда мы подошли к берегам Красной, или Кровавой, реки, тамошние гомиды самозабвенно веселились, отмечая празднество Олокуна, Духа-хранителя вод. Кэко, несмотря на наши предостережения, решил присоединиться к веселящимся гомидам и вступил вслед за ними в кровавые струи Красной реки. С тех пор мы его никогда больше не видели. Элегбеде-одо и Эфоийе отправились на охоту в Поднебесный Лес и, обернувшись гомидами лесными, навеки ушли из жизни людей, так что у нас нет никаких известий о них. Когда мы приблизились к Пристанищу Семи Скорбящих Ведьм, Арамада-окунрин захотел утешить их, чтобы они не поливали землю ядовитыми слезами своими, а потом не смог с ними расстаться. Однако Имодойе, Олохун-ийо и ваш покорный слуга явились домой живыми и здоровыми.

Многие рядовые охотники из нашей Дружины погибли в пути, а когда мы возвратились, никто не узнал нас, ибо долог был наш поход, а память людская коротка. Мы застали короля постаревшим и одряхлевшим, и не сразу понял он, кто мы такие; однако, выслушав нас и прочитав письмо из Горнего Лангбодо, вспомнил, что именно он повелел нам отправиться в поход, – и тут уж радости его не было предела. Он по-королевски наградил нас, и с той поры мы ведем жизнь состоятельных и уважаемых сородичами людей.

На этом завершается история нашего многотрудного похода в Поднебесье, и, кажется, все, что я должен был поведать миру, рассказано, – да послужит мое повествование углублению вашей мудрости, чтобы жизнь ваша стала удачливой и счастливой. Прощайте, друзья, ибо мне пора возвращаться восвояси.

Так закончил свои рассказы мой гость, и больше мы его никогда не видели. Однако, уходя, он обронил белый прямоугольник из тонкого картона с надписью: «Акара-огун, Всеобщий отец врожденных неудачников».

А вы, мужчины и женщины народа йоруба, помните, что древняя мудрость учит нас доверять старикам, и пусть рассказы эти явятся для вас уроками жизненного опыта, ибо у каждого есть в жизни свой Горний Лангбодо, до которого он должен добраться, преодолев множество преград. Горести на жизненном пути неизменно чередуются с радостями, и, если сегодня вам повезло, завтра, быть может, вас постигнет неудача, а сегодняшняя беда вполне может обернуться завтрашней победою и нежданным счастьем. Будущее скрыто от нас, однако идите к своей цели упорно и твердо, не падайте духом, встречая трудности, и мужественно преодолевайте препятствия, ибо недаром сказано: «Чтобы бог помог, будь и сам неплох».

Итак, я добросовестно пересказал вам повесть моего гостя и верю, что наградой мне будет цельный орех колы а не часть его ибо лишь цельность укрепляет нас в жизни. До новой встречи Друзья, которая, несомненно, вскорости состоится. А пока разрешите мне произнести три здравия – пусть они и завершат мой рассказ, – да будет наш мир по-настоящему нашим да возмужают черные народы в силе и мудрости своей, да не отстанут они больше никогда от других наций земли, – ура, ура, ура – и

Исправление

На обороте титула следует читать: дай мне бог не ошибиться, считая, что мой рассказ понравился вам.

Content

Даниэл Олорунфеми Фагунва, Воле Бабатунде Шойинка
Лес тысячи духов
Охотничья сага

К автору является Акара-огун

Первое путешествие Акары-огуна в Лес Тысячи Духов

Второе путешествие в Лес Тысячи Духов

Акара-огун и Ламорин

Поход в Лангбодо

Первый день с Ирагбейе в его Доме-о-семи-покоях

Второй день с Ирагбейе в его Доме-о-семи-покоях

Седьмой день с Ирагбейе в его Доме-о-семи-покоях и возвращение на родину

Исправление